Сахар на обветренных губах

Тата Кит

Пролог

Однажды одна девочка верила в то, что её полюбит самый настоящий Принц. Верила, что он спасёт её из темной затхлой башни и убьёт зелёного дракона, который всегда обижал её и не давал ей свободы. Верила, что станет для него особенной, самой лучшей. Верила, что достойна быть счастливой и любимой.

Однажды одна девочка верила…

Дура.

Глава 1

— Куда ты её спрятала, сука?!

— Боря, пожалуйста, успокойся. Уже поздно.

— Я спросил, где моя бутылка? Ту чё, сука, без меня всё выжрала?

— Боря, не кричи, пожалуйста, девочки уже легли спать.

— Да похуй мне на твоих девочек! — рявкнул гортанно отец. — Пусть просыпаются и идут мне за бутылкой. Старшенькой твоей продадут. Слышь, Алёнка!

Топот тяжелых шагов отца, и следом семенящих мамы, приблизился к закрытой двери в мою комнату. Очередь громоподобных ударов заставила меня сильнее прижаться к стене, спрятать голову в плечи и закрыть уши маленькой сестрёнке, которая тряслась в моих руках, беззвучно плача. Старая узкая кровать в полупустой комнате давно стала для нас островом спасения.

— Ты чё там, уснула, паскуда мелкая? Опять ты, сука, мою бутылку в раковину вылила? Мало я тебя воспитывал? Ещё хочешь?

— Боря, перестань, — безуспешно пыталась успокоить его мама. Судя по узкой полоске тени под дверью, она пыталась преградить ему путь. — Девочки уже спят. Им завтра на учёбу обеим. Ну, зачем ты их будишь?

— Тебя кто-то спрашивал? Пошла вон отсюда! Пожрать мне что-нибудь сделай… Вали, я сказал!

Звуки возни и зарождающейся драки вызвали новый приступ истерики у Кати. Закрывать ей глаза и уши было бесполезно. Она уже взрослая и сама давно понимает, что и к чему приводит. Знает, почему наутро после подобных сцен мама надевает бесформенную одежду, закрывающую почти всё её тело, мало говорит, не смотрит нам в глаза и накрашена уже в семь утра.

Она всё знает. И я всё знаю. Все всё знают. Даже соседи. Но, к сожалению, никто не знает, как это можно предотвратить или избежать. Или знают, но не хотят делиться секретом того, почему за дверями в их квартирах всегда тихо и пахнет выпечкой. Похоже, счастье в этой жизни дано в ограниченном количестве и далеко не всем, и никто не хочет им делиться даже если его много.

— Боря! — крикнула жалобно мама уже лёжа на полу. — Девочек только не трогай. Не трогай их, пожалуйста!

— Я научу тебя и твоих девочек жизни. Вы у меня запомните, как уважать мужика. Алёнка, открывай, сука! Сколько раз я говорил, не закрывать эту дверь?! Мало я её ломал? Ещё хочешь? Алёнка!

— Боря, пожалуйста, не надо, — последняя отчаянная мамина попытка заткнуть извергающийся зловонный вулкан рукой обернулась для нее тем, что отец переключил все свое внимание только на нее, избивая ее так, что, когда промахивался, попадал в дверь и стены так сильно, что сотрясалось всё вокруг.

— Мамочка! — рванула из моих рук Катя.

Сразу поймав ее, я снова запрятала ее под одеяло и попыталась отвлечь объятиями и укачиванием.

— Мрази, — подытожил отец, тяжело дыша, когда дошёл до какой-то грани, установленной им самим, после которой переставал бить. — Я вас, блядь, кормлю, пою, одеваю, а вы мне что? Нихуя!

Тяжесть его шагов растворилась в коридоре. Через несколько секунд на кухне с оглушительным грохотом начала биться посуда.

— Сюда, блядь, иди! — рявкнул с кухни отец. — Пожрать что-нибудь сделай! Сколько ещё раз надо сказать?!

Мама, тихо всхлипнув, зашевелилась под дверью. Заглушив стон боли, она медленно поднялась с пола и как послушная собачонка пошла к тому, кто ее снова побьёт. Потому что сейчас она приготовит то, что ему точно не понравится. Ни по цвету, ни по вкусу, ни по запаху. Он даже не попробует. Просто смахнёт со стола или бросит это в маму.

Наверняка, он даже не голоден. Ему просто нужен повод для того, чтобы продолжить начатое самоутверждение и унижение. Ему нравится, когда его боятся. Нравится, когда он чувствует свою безусловную власть и силу над тем, кто слабее его и зависим от него.

Едва мама дошла до кухни и что-то произнесла, как вновь загремела посуда.

— Алёна, — вцепилась в мою руку сестрёнка и заглянула в моё лицо заплаканными глазами. — Скажи ему, чтобы он больше не бил маму!

— Он не послушает. Ты же знаешь, котёнок. И будет только хуже, если мы вмешаемся, — горько, но сдержано ответила я, заправляя пряди ее волос за уши. Если еще и я поддамся эмоциям, то у сестры точно случится истерика. Я достала из-под подушки наушники, телефон и протянула Кате. — Помнишь, ты хотела досмотреть тот мультик?

— Угу, — всхлипнула Катя, утирая мокрый нос уголком одеяла.

— Я его скачала. Можешь немного посмотреть перед сном.

Надевая наушники, Катя вглядывалась в закрытую дверь с ужасом в голубых глазах. Но, к счастью, быстро отвлеклась на просмотр ярких, сменяющих друг друга кадров, а я же осталась прислушиваться к тому Аду, что разворачивался за закрытой дверью.

Так было не всегда.

Изначально всё было хорошо. Почти, как в сказке. У меня появился новый папа, который дарил мне и маме подарки, цветы, не забывал о праздниках и мелочах, был внимателен. Потом у меня появилась сестрёнка. Но в какой-то момент я поняла, что все мы — лягушки в постепенно закипающей воде. Как-то незаметно для нас солнечное «хорошо» превратилось в беспросветное «плохо». Мы потратили все силы на счастье, думая, что так будет всегда, и в итоге у всех нас не осталось сил для того, чтобы сопротивляться злу, которому мы когда-то готовы были целовать руки, а теперь не можем от них даже увернуться.

Глава 2

После ночного «шоу» я проснулась чуть раньше будильника и поспешила его выключить до того, как он начнёт трезвонить на всю квартиру.

Сестра ещё спала. Я не стала её будить, пока не узнаю, что происходит в квартире. В любом случае, у неё есть ещё полчаса на сон, а затем придёт пора собираться в школу.

Приподнявшись на локте так, чтобы не разбудить спящую в одной со мной кровати сестру, я прислушалась к тому, что происходило за дверью комнаты.

Были слышны шаги, шум чайника, его щелчок, бормотание тихих голосов, звук щеколды в туалете. Видимо, накричавшись вчера вдоволь, сегодня отец решил говорить потише. Хотя, ещё не вечер. Если он начал пить, то это примерно на неделю. Утро начинается благочестиво, он даже пытается шутить и бросать комментарии, вяло напоминающие просьбы о прощении. А вечером мы не знаем куда от него спрятаться.

Я выбралась из-под одеяла и укрыла им плечи сестры. Спешно собрала волосы на макушке резинкой. Оглядываясь на дверь, переоделась из домашнего в джинсы, топ и толстовку, надела носки, закинула в рюкзак сменное бельё, походную косметичку с самым необходимым, небольшое чистое полотенце и тетради с конспектами.

Приставив рюкзак у стены рядом с дверью, я, стараясь быть как можно тише, открыла замок и почти на цыпочках вышла из комнаты.

На кухне мама стояла у плиты и варила в небольшой кастрюле гречневую кашу с сосисками, покрошенными кружочками.

У нас не принято говорить друг другу «доброе утро» или что-то типа того. Потому что отец не любит, как он говорит, «бабский трёп» с утра пораньше. Если мы с мамой и говорим, то только шёпотом и тогда, когда отца рядом нет. Единственный после отца человек, которому позволено говорить на любой громкости, это Катя.

Обойдя маму по дуге, я встала рядом с ней, достала из верхнего ящика одну из пяти уцелевших после вчерашнего кружку. Поставила её на столешницу рядом с собой и, придвинув пакетик с растворимым кофе, потянулась за чайной ложечкой в ящик. Насыпав себе кофе и две ложки сахара из целлофанового пакета (сахарница разбита), я залила их кипятком, перемешала всё в той же тишине и молчании. Отложила ложечку, взяла кружку и пригубила кофе, искоса глянув на маму.

Она смотрела на кипящую кашу неотрывно, будто в ней была какая-то загадка. Например, будет ли её есть отец или назовёт жратвой для собак и смахнёт со стола?

Её явно рассеченная нижняя губа опухла, под левым глазом виднелся плохо замазанный тональником свежий синяк. На скуле царапина, на лбу коросты, будто её возили лицом по ковру. Она помешивала ложкой кашу, а на большом пальце её был пластырь, под которым выступила кровь.

Что было под объёмным черным свитером с высоким воротом — представить страшно. Он любит повалить на пол и бить ногами. Ему так удобнее и проще, ведь лёжа едва ли можно оказать хоть какое-то сопротивление его силе, которая, на самом деле, является абсолютной слабостью, но он этого, к сожалению, никогда не осознает.

— Почему мы не уйдём от него? — этот вопрос я задавала каждый раз. После каждого избиения мамы или меня я спрашивала одно и тоже и каждый раз получала примерно один и тот же ответ.

— И кому мы нужны? — тихо выронила мама, с опаской глянув на дверной проём, будто там мог стоять отчим. — Нас кто-то где-то ждёт? — фыркнула мама иронично, вновь вернув внимание каше. — Думай головой, прежде чем задавать такие вопросы.

— Ты работаешь, я работаю. Мы давно уже могли бы снять квартиру и уйти от него, мам, — произнесла я шёпотом, ровно с той же опаской поглядывая на дверной проём.

— Во-первых, он нас всё равно найдёт, и будет только хуже. А, во-вторых, кто будет платить за твою учёбу? Ты об этом подумала, Алён? — мама лишь на мгновение перевела на меня строгий озлобленный взгляд и вновь вернула внимание кастрюле с гречкой и сосисками. — Ничего ты не подумала. Повзрослей сначала. Была бы умнее, училась бы на бюджетном, и никому не пришлось бы ради тебя на заводе надрывать спину. Завтракать будешь?

Это она сейчас отца так выгородила? Мол, он на заводе спину гнёт, чтобы мою учёбу оплачивать?

— Не буду, — ответила я на её последний вопрос и выплеснула недопитый кофе в раковину. — Напоминать, по чьей вине я пропускала школу неделями, из-за чего плохо училась, я тоже не буду. В любом случае, он же у тебя самый лучший, — едкий смешок сорвался с моих губ, когда я помыла кружку и убрала её обратно в ящик. — А если я брошу универ, чтобы ему не пришлось ни за что платить, мы уйдём от него?

— Не неси чушь, Алёна, — мама поморщилась так, будто в дерьмо босой ногой вступила. — Учись, пока есть такая возможность. И скажи спасибо, что эта возможность у тебя, вообще, есть.

— Кому сказать? Ему? — кивнула я в сторону дверного проёма. Воздух застрял в лёгких, а в солнечном сплетении вновь начала разрастаться холодная черная дыра, в которую я поспешно пыталась спрятать эмоции.

— Покричи мне тут ещё! — мама строго посмотрела на меня, но тут же снова отвернулась к плите. Её руку с зажатой в ней ложкой мелко потряхивало. Злилась она сейчас или боялась, я не знала. — По пути с учёбы купи сахарницу и новый графин для кипяченой воды, — добавила она уже мягче.

— Он разбил, он пусть и покупает, — бросила я и широкими шагами вышла из кухни. Вернулась в комнату, где прихватила заготовленный заранее рюкзак, телефон и зарядку от него. Наклонилась к Кате и, чмокнув её в висок, тихо разбудила. — Катя, вставай. Уже утро.

— М? — Катя резко села в постели, сонно осмотрелась и потёрла вновь слипающиеся глаза кулачками. — А папа где?

— В туалете. Как обычно. Не бойся, он уже успокоился, — Катя молча зевнула и кивнула моим словам, словно принимая их к сведенью. Окинув комнату взглядом, чтобы ничего не забыть, я вновь вернулась к сестре, погладила её по волосам и чмокнула в макушку. — Ничего не бойся. Тебя он не тронет. А, если что, прячься в моей комнате. Ты же знаешь, как она закрывается?

— Ага, знаю.

— Вот и хорошо. Я ушла. Ты тоже постарайся не проспать школу.

Я вышла из комнаты, оставив за собой приоткрытой дверь, чтобы Катя не вырубилась снова и пошла завтракать. В прихожей я поставила рюкзак к ногам, чтобы надеть ботинки. Выпрямилась, надела куртку и в этот момент из туалета вышел отчим, а вместе с ним и вонь, состоящая из его дерьма, дыма сигарет и перегара.

— А ты куда так рано побежала, Алёнка? — спросил он, поправляя резинку застиранных треников.

— На пары, — выронила я, стараясь при этом не вдыхать ту вонь, что он с собой принёс.

— Ты представляешь, вчера совсем забыл, что бутылку в машине оставил. Чудик, мля, — отчим хохотнул так, будто я точно поддержу его в его веселье. Но лучшее, что я смогла сейчас сделать в ответ, это промолчать. — А Катюшка где? Проснулась?

— В моей комнате.

— Катюшка! Пора вставать, — отец специально для родной и любимой дочки включил игривый тон и пошёл в сторону моей комнаты.

— Ты зачем вчера маму бил? — услышала я через несколько секунд вопрос сестры, собираясь уже выйти из квартиры.

— Я не бил её, Катюшка. Ты чего придумала-то? Она сама, наверное, запнулась да упала. Ты же знаешь нашу маму. Она у нас как обычно… — хохотнул он в своей мерзкой манере.

«И ты у нас, как обычно, ни в чём никогда не виноват» — подумала я и покинула, наконец, квартиру.

Глава 3

Автобусом до универа.

Две сонные женщины сорока лет нехотя пропустили меня на проходной универа, по привычке, даже не вчитавшись в студенческий.

Наверное, потому что уже помнят на лицо. Здесь немного студентов, которые могут притащиться в такую рань.

Первым делом я иду не в аудиторию, в которой лишь через час должна начаться пара, а иду в здание, где находится бассейн и душевые кабины.

Преодолев внутренний двор с клумбами и декоративными фонарями, я оказалась в здании бассейна, которое, к моем счастью, открывают в семь утра.

В бассейне, в качестве обязаловки по физкультуре, я занималась только на первом курсе. Сейчас, на втором, такая необходимость отпала, поэтому сюда я прихожу только ради того, чтобы помыться в душе.

Дома мыться, когда там отчим, да ещё и пьяный — не вариант.

Обычно я стараюсь мыться тогда, когда его нет дома. Но из-за того, что после универа я работаю, возвращаюсь я домой, как правило, тогда, когда он уже дома. А в его присутствии я даже просто в туалет стараюсь ходить очень быстро.

Всё дело в его «приколе» — именно так он первое время называл то, что делает. С моих семнадцати лет он решил, что это забавно — выламывать дверь туалета, когда я моюсь в душе. Типа, «ха-ха, голая Алёнка!». Я с позором и презрением пыталась спрятаться хоть за что-то, желая скрыть свою наготу. Часто срывала шторку над ванной, потом начала ближе класть полотенце. Но даже за те короткие секунды, что я в спешке пряталась от его похотливого взгляда маленьких блестящих глаз, он успевал разглядеть всё, что хотел.

Мама, слушая мои жалобы, тоже считала это своеобразным приколом отчима и даже уроком для меня, чтобы я не занимала ванну подолгу. «Не одна же живёшь. Совесть имей», — говорила она.

Со временем, когда отчим понял, что его действия перестали всем казаться просто приколом, он придумал маскировать свои грязные делишки под острую диарею. И диарея на него накатывала именно тогда, когда я шла в душ. Он утверждал, что он стучал и просил меня ускориться, потому что не может больше терпеть, но я-то знала, что не было ни единого стука или просьбы с его стороны. Он просто распахивал дверь, вырывая очередную вставленную им же щеколду, дёргал целлофановую шторку и знал, куда нужно сразу смотреть, чтобы увидеть самое интересное, что я ещё не успела прикрыть полотенцем или той же шторкой.

Поэтому мне пришлось приспособиться. И это очень странно, когда доверия к безопасности и приватности общественного душа больше, чем к домашнему. Но даже его я надолго никогда не занимала. Выработалась привычка, наверное. Быстро мылась, брила ноги и подмышки, обтиралась маленьким полотенцем, которое специально с собой брала вместе с косметичкой с небольшим набором для душа, и, переодевшись в чистое бельё, вновь надевала верхнюю одежду и шла на пары.

Грязное бельё приходилось весь день носить с собой в пакетике на дне рюкзака, чтобы вечером постирать и оставить сушиться на батарее в своей комнате за шторой. На сушилке в зале или на веревке в ванной я своё бельё не сушу уже очень давно. С того дня, как отчим проявил к нему интерес, удивившись тому, что я начала носить кружево. Его это вообще волновать не должно было, но, какого-то хрена, он полез даже туда.

Он меня никогда не трогал и не касался в том тошнотворном плане, о котором можно подумать. Если он и касался меня, то исключительно в те моменты, когда бил, таскал за волосы или душил. Больше никаких, даже случайных прикосновений, он себе не позволял. Но, наверное, это до поры до времени, ибо его интерес к моей обнаженке нельзя назвать здоровым, хоть мама и пытается внушить мне обратное.

Пока я стояла у окна перед закрытой дверью в аудиторию, коридор постепенно заполнялся другими студентами. Ещё сонными и ленивыми в столь ранний час. Они уверенно разбавляли тишину разговорами и смехом. Один умник не поленился даже на губной гармошке сыграть. Красиво, но не тогда, когда болит голова от недосыпа и единственное, чего ты хочешь, — абсолютной тишины.

— О, привет, Алён, — рядом со мной у батареи встала хорошая знакомая. Мы вместе учимся, даже на всех парах сидим вместе. Наверное, потому что не смогли пока найти друзей среди других одногруппников. — А ты чего, опять проспала? — кивнула она на мои всё ещё влажные волосы, собранные в пучок на макушке.

— Ага. Пришлось наспех помыться, и сразу в универ.

— А я бы забила. На универ, — хохотнула Вика. — Нафиг надо с мокрой башкой тащиться сюда? Ещё воспаление какое-нибудь заработаю… Ты заболеешь, Алён. Февраль, блин, за окном!

— Да пофиг, — отмахнулась я с нарочитой лёгкостью.

— Так, будущие доставщики еды и работницы продуктовых касс, заходим в аудиторию стройным рядом и сидим тихо, ждём, когда я вернусь, — прокричал наш препод, наверное, на весь коридор.

Наверное, сейчас каждый второй преподаватель в любом универе любит отпускать шутки в подобном ключе. Даже нам престарелый Евгений Дамирович не стал исключением, но, наверное, даже хорошо, что он с такой лёгкостью относится даже к своему предмету, часто нас подтрунивая, что нужно знать хотя бы название его предмета, чтобы мы в конце получили диплом, который никому из нас не пригодится. А если и пригодится, то для нарезки колбасы. И то, если повезет и будет на что купить колбасу.

Позитивный дед, в общем.

В аудитории мы с Викой заняли парту примерно в середине аудитории. Едва мы устроились на стульях, Вика сразу начала рассказывать о том, как она вчера вечером погуляла с парнем, который учился на год старше нас в другом университете, а я периодически кивала ей, думая, где мне погулять сегодняшним вечером, чтобы вернуться домой тогда, когда отчим уже пьяный будет спать. Желательно, после полуночи.

— Ты бы, кстати, тоже парня завела, — Вика слегка толкнула меня плечом и игриво пошевелила бровями. — Прикольно будет.

Мои брови невольно поползли наверх. Иногда меня удивляет, с какой лёгкостью люди иногда относятся к отношениям и чувствам.

— Он хомяк, что ли, чтобы его ради прикола заводить? — поинтересовалась я, так как Вика ждала от меня какого-нибудь ответа.

— Не хомяк, конечно, — фыркнула она. — Хомяка хоть в банку можно посадить и от всяких шлюхомячек, много берущих за щеку, спрятать. А с настоящим парнем так не сработает.

— Какое упущение природы, — с лёгкой улыбкой я закатила глаза и вынула из рюкзака тетрадь для конспектов и ручку с простым карандашом.

— Несовершенство природы. Приходится терпеть, — вздохнула Вика почти философски. И тоже достала из сумочки тетрадь и пенал в розовых стразах.

В аудиторию вошёл наш престарелый преподаватель, мгновенно заглушив все шепотки. Небрежно бросил кожаную сумку для ноутбука, в которой носил бумаги, на свой стол и, громко хлопнув в ладони, начал лекцию.

Мне бы хоть половину той энергии, что была у этого седобородого деда.

Примерно к третьей паре в университетских коридорах начали мелькать старшекурсники. Я их не ждала и я им не рада. Просто само их присутствие в университете, словно превращает его в какой-то притон.

Они ржут, громко разговаривают даже во время пар, прогуливаясь по коридору. Не считают нужным хоть немного отводить плечи в сторону, чтобы в людном коридоре не врезаться в них. Приходя в универ, как в кафе, позволяя себе пить энергетики или просто устраивать пикники на подоконниках в коридоре или в ботаническом холле, где полно цветов и есть стеклянный стол. После них цветочные горшки заполнены фантиками и упаковками из-под фастфуда.

Я не говорю обо всех старшекурсниках. Я говорю только о тех, кто водится в компашке Колесникова Вадима. Этот парень плевал на авторитеты, высмеивая даже преподавателей. Плевал на правила, плевал на требования, плевал на то, что о нём подумают. Он не считался ни с чьим мнением и просто игнорировал всех им недовольных.

Легко быть королём мира, когда знаешь, что папочка купит любого, на кого покажет твой палец. Именно так и живёт Колесников Вадим, периодически попадая в новостные паблики соцсетей, как заядлый гонщик и участник подпольных боёв.

До тошноты банальный мажор. Почти карикатурный. Но девочки в универе пускают слюни при виде него и восхищаются любой дичью, совершенной им. На его стороне смазливая мордашка, крутая тачка и куча денег.

Этот парень имеет абсолютный карт-бланш в этой жизни и не ценит ничего, а я мечтаю иметь хоть каплю той беззаботности, которой у него цистерны.

Я вышла из аудитории вслед за Викой, которая рассказывала мне историю о какой-то своей родственнице, сломавшей ногу на выходе из автобуса.

Клянусь, у Вики миллион родственников и с каждым из них обязательно случалось нечто подобное. Странно, что у Вики до сих пор всё целое и невредимое.

О себе и, тем более, о своих родственниках я никогда ничего никому не рассказывала. Потому что нечего и, главным образом, стыдно. Что я могу рассказать людям? Пьющие родители, бьющий отчим? Это не та тема, с которой можно будет соскочить в легкую ненавязчивую болтовню. В школе о том, что происходило за стенами в нашей квартире, знали только учителя и комиссии, которые они собирали, чтобы проводить проверки у нас дома. Но даже в те дни мама и отчим пытались строить идеальную семью. Квартира оказывалась чистой, холодильник полным, а на плите еда. Будто учителя идиоты, которые не видят синяков на матери и не ощущают запах перегара, который не перебивала даже вонь от жареного лука.

У Вики, судя по всему, таких проблем никогда не было.

В коридоре мы оказались в потоке других студентов. Судя по смеху, при котором никто не старался быть хоть сколько-нибудь тише, компашка Колесникова была где-то рядом.

Один из парней, идущих прямо передо мной, резко развернулся ко мне лицом и продолжил идти спиной вперед, крикнув куда-то за меня:

— Вадя, ты идёшь, не?

— Пять сек, — крикнул, судя по голосу, Колесников. — Закинь в аудиторию.

— Ага, — сказал парень и поднял руки, очевидно, приготовившись что-то поймать.

Я рефлекторно втянула голову в шею, надеясь, что это «что-то» не прилетит мне в голову.

Но это «что-то» прилетело мне точно в спину. И достаточно ощутимо.

Парень впереди меня заржал. По коридору тоже разнеслись смешки.

Резко обернувшись, я опустила взгляд в ноги и поняла, что мне в спину угодил рюкзак засранца-Колесникова.

— Сорян, — сказал он, подняв ладони.

По его широкой белозубой улыбке я поняла, что он нисколько не сожалеет о содеянном. И до того, как я повернулась, сам от души ржал над тем, что произошло.

— Придурок, — шепнула я себе под нос и пошла дальше вместе с Викой, проигнорировав рюкзак парня, оставшийся на полу.

— Эй! Ты, что, обиделась? — донеслось мне в спину.

Но даже сейчас в голосе Колесникова я не услышала ни капли сожаления. Скорее, он играл на публику, внимание которой привлек к себе и, к сожалению, ко мне. А оказавшись на сцене, он просто продолжал отыгрывать начатое, чтобы люди продолжали улыбаться и скалиться тому, какой он для них классный.

Я не стала даже оборачиваться. Просто шла дальше до лестничных пролётов, чтобы подняться на этаж выше, где будет проходить следующая и последняя на сегодня пара.

— Зачем ты его проигнорила? — шипела Вика, поднимаясь вместе со мной по ступенькам. — Он же классный!

— Классный, как кто? Как клоун? — повела я скептически бровью.

— Эй, зелёная толстовка, — я снова услышала голос Колесникова в этот раз на пролёт ниже.

Пришлось остановиться, перегнуться через перила и посмотреть на парня сверху вниз.

Он всё ещё широко улыбался. Его публика была рядом и тоже скалилась, довольная своим вожаком.

Парень он, разумеется, симпатичный. Черные волосы на голове в вечном хаосе, но ему идёт. На лице с четко очерченными скулами и щетиной часто видны следы от синяков или ссадины, полученные во время боёв. Огрубевшие костяшки пальцев из-за многочисленных драк. А ещё я очень часто вижу, как он прикусывает нижнюю губу и почти жуёт её, когда кого-то слушает или о чем-то думает. Это действо без слов говорит о его импульсивности.

— Хочешь, я прокачу тебя сегодня вечером в качестве компенсации? — спросила Колесников.

Конечно, я знала, на чём он собирается меня прокатить. У этого идиота для каждой девушки была единственная шутка о том, что он прокатит её на своих больших яйцах.

— У меня аллергия на яйца, — бросила я в ответ, и его компашка прыснула.

Сам парень нисколько не смутился.

— А если на машине, а не на яйцах — прокатишься?

— Мне мама не разрешает, — ответила я нервно, так как этот разговор и повышенное внимание к нему уже начали утомлять.

Оттолкнувшись от перил, я продолжила подъём в аудиторию.

— А я бы прокатилась, — шепнула Вика игриво.

— На чем? — усмехнулась я. — На его яйцах или на машине?

— Да хоть на чём, — заржала Вика. — Люблю кататься.

— Фу, блин! — поморщилась я, заходя в последнюю на сегодня аудиторию.

К сожалению, последняя на сегодня пара была у Одинцова Константина Михайловича. Если у любого другого препода можно было расслабиться и путём многочисленных аккуратных вопросов увести его от лекции в сторону отстраненной темы, то с Одинцовым такой фокус не прокатывал. Наверное, по причине того, что он сам не так давно закончил университет и в курсе всех студенческих уловок.

Хотя, ему уже лет тридцать. Мог бы приличия ради что-нибудь подзабыть или на что-нибудь подзабить.

У любого другого препода мы могли спокойно слоняться по универу во время перемены. Кто-то успевал сбегать покурить, а кто-то даже поесть в местном буфете. Если пара у Одинцова, то вся группа сидела в аудитории и ждала его появления. Опоздать на его пару — равно не попасть на его пару вообще. Что чревато недопуском на экзамен или зачёт.

Он слишком помешан на дисциплине. Слишком придирчив ко всем и, наверное, даже к себе. Девчонки боятся его, но считают смертельно красивым. А я склонна считать, что у него имеются психически заболевания и комната для пыток в подвале дома.

Ровно со звонком он вошёл в аудиторию. Молча положил бумаги на центр стола и, оперевшись кулаками о его темную лакированную поверхность, окинул аудиторию холодным взглядом голубых глаз.

За секунду до того, как его режущий взгляд прошёлся бы и по мне, я сосредоточила внимание на его руках. Неприятно встречаться с ним глазами. Он смотрит так, будто читает тебя, как открытую книгу, в которой всё написано крупным шрифтом. Отвратительное чувство. Отвратительное для человека, который не хочет, чтобы хоть одна душа знала, что на самом деле происходит у меня в жизни. А я не хочу, чтобы хоть кто-то знал о том, что у меня внутри.

Я смотрела на его руки и узор вен, видневшийся из-под закатанных рукавов черной рубашки до тех пор, пока он не сел на стул. Проследила за тем, как он привычно взял принесенную с собой шариковую ручку, щелкнул ею и разгладил широкой ладонью страницы открытого блокнота.

— Начнём, — его спокойный глубокий голос заполнил тихую аудиторию.

Теперь, когда он начал лекцию, можно, не опасаясь, смотреть на его лицо и лишь иногда отводить взгляд в сторону в моменты, когда есть риск с ним пересечься.

Отработав после пар смену на кассе в супермаркете, я вернулась домой. С пакетами продуктов в руках, купленной сахарницей и новым графином для кипяченой воды.

Да, я купила то, о чем меня просила мама, и то, что вчера разбил отчим. Сахарницу купила пластиковую, но знаю точно, что он найдёт способ разбить и её, если очень захочет.

Очень хотелось верить, что он уже спит пьяный вусмерть.

Но едва я поднялась по последним ступенькам лестницы, как услышала крики и детский плач. Даже гадать не нужно, за дверью какой из квартир это всё происходило.

Бросив пакеты на лестничной площадке, я рванула к двери и спешно открыла её, рискуя сломать ключ.

Мама и отчим дрались на полу перед входом в кухню. Катя плакала и просила их остановиться. Вмешивалась в драку, рискую в любую секунду получить удар.

— Папа, хватит! Папа, не бей маму! — кричала она, поднося трясущиеся ручки к лицу, залитому слезами.

— Катя! — рванула я к ней. Сгребла в объятия и унесла в свою комнату. Усадила на кровать и убрала пряди светлых волос, прилипшие к её мокрому от слёз лицу. — Сейчас всё закончится, котёнок. Посиди здесь немного, я сейчас приду, — шептала я ей успокаивающе, хотя саму меня уже трясло ничуть не меньше.

Выбежав из своей комнаты, в которую сразу закрыла дверь, чтобы Катя не вышла, я сразу метнулась к родителям. По тому, что мама сопротивлялась и била отчима в ответ я поняла, что она тоже пьяна. Трезвая она никогда даже не пытается дать ему отпор. Просто терпит и ждёт, когда он закончит.

На кухонном столе стояли две стопки и пустые бутылки водки под ним.

— Шлюха ебаная! — едва ворочал отчим языком, нанося маме вялые удары кулаком. Они оба были пьяны настолько, что было непонятно, откуда у них взялись силы на эту драку.

— Хватит! — рыкнула я и пнула отчима ботинком в бок. Он отлетел в стену, упал на пол и пьяным взглядом остановился на мне. — Вы что творите, а?! — рычала я на обоих, не желая переходить на крик, чтобы не напугать Катю ещё сильнее. — Идите спать!

— Ты чё, сука малолетняя? Охуела? — вопросил отчим, неуклюже поднимаясь с пола.

Мама тоже уже встала, но сделала это молча. Она держалась за стену, волосы клочьями торчали во все стороны на её голове. Цветастый дешевый халат был порван, обнажив грудь, не прикрытую бельём. Из повторно рассеченной губы текла кровь по подбородку.

— Мама, иди в комнату, — бросила я ей тихо, пока отчим в новом порыве кухонного боксера, поправлял резинку синих трико на пузе.

— Покомандуй мне ещё, — выплюнула она ядовито и попыталась разгладить взлохмаченные клочки волос на голове той же ладонью, которой только что стёрла кровь со своего подбородка.

— Ты как с матерью разговариваешь, а? — включился поборник морали в лице отчима.

— И ты тоже иди спать, — бросила я ему устало. Смысла качать права, бороться и что-то доказывать сейчас не было. Передо мной стояли просто две пьяные свиньи без намёка на критическое мышление в абсолютно замутненных алкоголем глазах.

На секунду мне показалось, что на этом мы и разойдёмся, но у отчима откуда-то взялись силы и скорость, с которыми он вцепился пальцами в моё горло и, ударив головой о стену, начал душить.

Я цеплялась за его кисть, царапала руку и пыталась выдавить глаза, чтобы он отстал от меня.

Пользуясь моментом, мама напала на него и начала бить кулаками по плечу, хаотично царапать его лицо, затылок и шею.

Он отвлёкся на неё, между ними снова завязалась драка, которую я не стала разнимать.

Единственное, о чём я сейчас думала — как начать дышать и постараться не сдохнуть?

Утерев выступившие от удушья слёзы, я ушла в кухню, где, уперевшись одной ладонью в грязный стол, другой растирала горло и грудную клетку.

Драка за спиной довольно быстро закончилась взаимными оскорблениями едва шевелящимися языками. Глянув через плечо, я увидела только то, как отчим поплёлся в комнату, а через несколько минут мама смогла подняться с пола. Посмотрела на меня пустыми глазами и властно спросила:

— Сахарницу купила?

— Купила, — ответила я сухо.

— Молодец, — выронила она вяло и тоже, держась за стену, поплелась в комнату, в которой уже храпел на всю квартиру отчим.

Они уснули.

Придя в себя, я вышла из квартиры и занесла домой брошенные на лестничной площадке пакеты с продуктами. Занесла их в кухню, оставила у холодильника и только после этого пошла в свою комнату, где оставила Катю.

Сестра уже не плакала, но сидела с зареванным лицом. Красными глазами смотрела на меня, не мигая.

— Папа тебя тоже бил? — спросила она, отрывисто дыша после недавней истерики. — У тебя шея красная.

— Не бил, котёнок. Это мама так за шею мою держалась, пока я её поднимала с пола, — я с трудом натянула на губы улыбку. Присела перед сестрой на корточки, стянула яркую зеленую резинку с кончиков её волос и по новой заплела пучок на макушке. — Голодная?

— Я хотела покушать, но папа начал бить маму…

— Что приготовим? — отвлекла я её от разговора, вновь вызвавшего у неё слёзы.

— Бутерброды в микроволновке.

— Хорошо, — кивнула я. — Ты посиди пока здесь. Я уберусь на кухне, и мы с тобой приготовим бутерброды.

— Я с тобой хочу, — встала тут же Катя с постели и воинственно утёрла остатки соплей в носу тыльной стороной ладони.

— Хорошо, — согласилась я, понимая, что одной в комнате ей теперь будет страшно. — Вместе уберемся и вместе приготовим.

В прихожей я сняла ботинки и куртку. Заглянула в комнату родителей. Они спали и, судя по всему, проспят до утра в таком состоянии.

Закатав рукава толстовки, я зашла в кухню, где Катя уже начала уборку, скидывая грязную посуду в раковину.

— Кать, раскидай продукты из пакетов в холодильник и по ящикам. А я посуду уберу.

— Ладно, — сестра присела к пакетам и начала разбирать шуршащие упаковки, пока я убирала со стола остатки закусок в виде стрёмного сала, банки соленых огурцов, шпротов и черного хлеба.

Всё это беспощадно полетело в мусорное ведро, ибо доедать это было противно.

Пустые бутылки туда же. А вот недопитую в холодильник на дверцу.

Опыт со сломанной рукой в двенадцать лет теперь не позволяет мне выливать алкоголь в раковину или унитаз. Удивительная способность алкашей — даже в самом убитом состоянии помнить наутро, сколько у них осталось выпивки.

Я помыла посуду, протёрла полы на кухне и в коридоре до самой комнаты родителей, избавляя квартиру от кровавых следов. И вылила из кастрюли сваренный матерью в пьяном угаре суп с макаронами, которые разварились настолько, что превратили суп в кашу с луково-морковной зажаркой.

Катя в это время нарезала колбасу, сыр и помидоры кубиками, а я затем смешала всё это с майонезом и кетчупом, и, положив, на ломтики хлеба, отправила в микроволновку на несколько минут.

— Ты пришла со школы, они уже…? — спросила я тихо, имея в виду родителей, пока мы с Катей ужинали в моей комнате.

— Ага, — кивнула она. Доела свой последний бутерброд и посмотрела на оставшийся мой.

— Кушай-кушай, — придвинула я к ней тарелку. — Я на работе недавно перекусила. Не голодная. — Разумеется, на работе я ничего не ела. А после случившегося и есть-то не хотелось. — Ты уроки сделала?

— Математика только осталась. Я сама не смогла, а мама помочь не захотела.

Я мельком глянула на часы. Уже почти полночь.

— Давай, я тебе помогу, и будем спать.

— Можно я у тебя останусь, Алён?

— Конечно, можно. Доставай учебник, попробуем что-нибудь сообразить.

За двадцать минут мы с Катей справились с её домашним заданием. Проверили, что она готова к завтрашним урокам, и только после этого, приняв душ, Катя легла спать в моей комнате.

Подождав, когда она уснёт, я выбралась из кровати и села на пол рядом с ней с ноутбуком, который купила в прошлом году сама и теперь прятала от отчима, чтобы он его специально не сломал. Как предыдущий.

Я открыла объявления с предложениями съемных квартир, которые просматривала уже сотню раз. Они были недорогими, но мне нужно было ещё немного накопить денег, чтобы снять одну из них и заплатить хотя бы за два месяца вперед, чтобы за это время можно было заработать и накопить деньги ещё на один съёмный месяц. Ещё же жить нужно на что-то. Нам с Катей. Разумеется, я планирую забрать её с собой из всего этого дерьма. Надеюсь, уже в следующем месяце у меня это получится.

Плевать, что мне придётся бросить универ, чтобы зарабатывать на нас двоих. Главное, чтобы нас никто не трогал. Да и Катя уже достаточно взрослая для того, чтобы понять, что там, где нет мамы и папы, — безопаснее.

А потом, когда Катя закончит текущий учебный год, я надеюсь уехать вместе с ней в другой город. Осталось только придумать, как сделать так, чтобы получить опеку над сестрой без риска, что её могут забрать в детский дом.

Глава 4

— Наказание и проклятие сразу — это пары у Одинцова два дня подряд. Кто, вообще, составлял для нас расписание на эту неделю? Сатана?

Вся группа находилась в аудитории и ждала Константина Михайловича.

Вика прижалась щекой к парте и устало вздыхала, испытывая на себе самое тяжелое испытание в виде нежеланной пары у нежеланного препода. А я в это время думала о том, как бы не забыться и не оттянуть воротник кашемирового свитера, в котором было ужасно жарко во всех аудиториях, в которых мы сегодня были. Потому что, стоит мне хоть немного приоткрыть шею, как кто-нибудь сможет заметить синяки на моей коже после вчерашней стычки с отчимом.

Я очень надеялась на то, что покраснения на коже просто исчезнут, но они превратились в неприятные глазу синяки. По ощущениям тоже, кстати, не очень — будто кто-то до сих пор касается моего горла.

По этой же причине пришлось оставить волосы распущенными. Ненавижу, когда они мне мешают. А распущенные волосы мешают всегда. Они лезут в глаза, щекочут лицо и шею, мешают обзору.

А ещё меня очень удобно поймать за любую из распущенных прядей и избить.

«Спасибо» отчиму, из-за которого я уже много лет не держу волосы распущенными. За пучок на макушке меня поймать сложнее, чтобы побить.

— Кстати, мне нравится, что ты распустила волосы. Сразу такая женственная стала. Лёгкая. Уж не связанно ли это с Колесниковым и его вчерашним предложением? — Вика хитро улыбнулась и поиграла бровями.

Из моей груди вырвался снисходительный смешок.

— Нисколько не связано, — помотала я головой и сосредоточилась на листе тетради, в котором ручкой на полях вырисовывала хаотичные узоры. — Просто настроение такое.

— Ну, да, — иронично хохотнула Вика и подложила под свою щеку руки. — Просто настроение становится лучше, когда на тебя обращает внимание сам Колесников.

Я молча закатила глаза, сделав вид, что смутилась. Пусть думает, как ей удобно. В конце концов, то, что происходит там, где я живу, не должно никого касаться. Для всех я обычная беззаботная студентка, мечтающая о любви и цацках, а не о том, как начать нормальную жизнь, далёкую от домашнего насилия.

— Зелёная толстовка, — услышала я знакомый голос и резко вскинула взгляд. В дверном проеме стоял Колесников в белой толстовке с цветными узорами. Привычно лохматый, привычно улыбающийся и ни о чем не задумывающийся. — Не передумала? — спросил он, глядя мне в глаза через всю аудиторию, чем привлёк внимание всех одногруппников ко мне.

— По поводу? — спросила я, крепче сжав пальцами ручку. От постороннего внимания начало подташнивать. Машинально проверила воротник свитера, чтобы убедиться, что никто не увидит синяков на шее.

— По поводу того, чтобы прокатиться со мной, — плутовски улыбнулся нахал и, зайдя в аудиторию, сел на край преподавательского стола. Он явно получал удовольствие от всеобщего внимания, чего не скажешь обо мне. — Прокатимся вечером? Я машину, кстати, помыл.

Я невольно усмехнулась и опустила взгляд на тетрадь, на поля в которой машинально внесла пару штрихов.

Чего не отнять у Колесникова, так это его особая улыбочка. Он умеет улыбаться глазами так, что кажется очень милым. И я бы считала его милым, не знай я, какой он на самом деле засранец.

— Спасибо за внимание, но я с тобой ни на чём кататься не буду, — глянула я на парня. — Выбери другую «счастливицу».

Среди девчонок кто-то недовольно цокнул. Вика незаметно для всех пнула меня под партой.

— То есть ты весь вчерашний вечер думала обо мне и возможности прокатиться со мной? — самодовольно вопросил Колесников.

— Прости, конечно, но мне есть о чем, подумать, кроме тебя.

— Например, о моём прессе? — спросил он, задрав край футболки так, что девочки вокруг охнули, а парни молча вздохнули, закатив глаза. — Это же не весь я. Только часть, — подмигнул он мне.

Ну, да. На арене цирка клоун обыкновенный. В чем-то ярком и с нарисованной улыбкой.

Я молча повела бровью и снова уставилась в свою тетрадь, не зная, как отделаться от этого парня.

— Колесников, слез с моего стола, — холодный тон Одинцова, появившегося со звонком, беспощадно окутал прохладой всю веселость, принесенную Вадимом для моих одногруппников.

Колесников нехотя, с ленцой убрал зад с преподавательского стола. На освободившееся место Одинцов привычно положил небольшую стопку бумаг, папок и методичек.

— Я тут протёр вам, Константин Михайлович, — с пренебрежением бросил Вадим преподавателю.

— Иди протирай своей задницей в другом месте. Или хочешь остаться?

Они оба смотрели друг другу в глаза и ни у одного не дрогнул на лице мускул.

Наконец, Колесников, криво ухмыльнувшись, вновь повернулся ко мне и, подмигнув, произнес:

— После пар не убегай, зелёная толстовка.

Я чуть нахмурилась, но сделала вид, что понятия не имею, кому он и о чём говорит.

Я сегодня не в зеленом, а в застиранном розовом.

Колесников вальяжно покинул аудиторию, прикрыв за собой дверь. Одинцов за ним закрыл дверь наглухо, не оставив ни малюсенький щелочки. Он вновь вернулся к своему столу, привычно опёрся о него кулаками и начал сканировать аудиторию. Как обычно, я избежала встречи с ним взглядами.

К середине пары мне уже было некомфортно в этой жаре. Ещё и февральское солнце, готовящееся к весне, палило через окно так, что на подоконниках можно было жарить яичницу.

В какой-то момент, тайком глянув на Вику и убедившись, что она конспектирует, я на мгновение оттянула ворот свитера, чтобы впустить хоть немного воздуха под одежду, которая, казалось, уже плавится на мне. Но я не подумала о том, что помимо Вики и других одногруппников на меня может смотреть преподаватель.

Испуганно вскинув взгляд, я надеялась, что он смотрит в другую сторону или в свои бумаги, но он смотрел точно на меня, продолжая вести лекцию.

Его брови едва заметно сошлись на переносице. Взгляд встал суровее, а я поняла, что он смотрит не мне в глаза, а на воротник свитера, словно пытается вычислить что-то.

К щекам мгновенно прилил румянец, ладони вспотели и стало ужасно неловко.

А если он успел что-нибудь увидеть?

Конечно, он увидел! Вряд ли он сейчас заморачивается о том, что в таком прикиде мне жарко.

— Мельникова, — бросил Одинцов отрывисто. От собственной фамилии мне стало дурно. — Открой окно. Душно, — сухо потребовал мужчина.

— Хорошо, — кивнула я едва заметно и встала со стула. Открыла ближайшее к себе окно и облегченно выдохнула, ощутив на себе первый поток прохладного воздуха.

— О! Кайф! Свежий воздух! — пронеслось от кого-то из парней по аудитории, когда я села на своё место и продолжила писать то, что не дописала.

Закончив, я робко подняла взгляд на Одинцова и с облегчением обнаружила, что он, обойдя свой стол и присев на его край, скрестил руки на груди и продолжил объяснять тему, глядя на всех нас с присущим ему равнодушием в голубых глазах.

Пара закончилась с последними словами Одинцова о том, что сегодняшняя тема будет на экзамене.

К счастью, мне уже плевать. С началом весны меня здесь не будет. И пусть учиться мне интересно, но пора сделать выбор, и он не в пользу продолжения учёбы.

Прозвенел звонок, одногруппники закинули свои вещи в рюкзаки и сумки и поспешили слиться из аудитории, как можно скорее.

— Мельникова, задержись, — сухо припечатал Одинцов.

Моя рука, закидывающая тетрадь в рюкзак, дрогнула.

Я вскинула взгляд и наткнулась на испуганные глаза Вики и других выходящих одногруппников, которые успели услышать, что меня попросили остаться.

Вика жестом показала, что будет ждать меня в коридоре за дверью. Я едва заметно ей кивнула. Дождалась, когда из аудитории все выйдут и только потом настороженно спустилась к преподавательскому столу.

Константин Михайлович закрыл наглухо дверь за последним студентом, отрезав нас от суеты в коридоре. Я с опаской стиснула лямку рюкзака на плече одной рукой и другой обняла себя за талию.

Одинцов не спешил что-либо говорить. Неспешно приблизившись к своему столу, он сел на его край и сосредоточил на мне изучающий взгляд. Я рефлекторно уставилась на воротник его серой рубашки и молча ждала, когда он начнёт говорить.

— Расскажи мне, Алёна, как у тебя дела? — словно на допросе поинтересовался мужчина.

— Нормально, — ответила я тут же и, нахмурившись, повела бровью, пытаясь вспомнить, нет ли у меня хвостов по его предмету. Хотя, откуда им взяться, если он у нас первый год преподаёт?

— А если честно? — голос его стал жёстче.

В этот раз я не постеснялась поднять взгляд и заглянуть в его голубые глаза.

— Я не понимаю, о чём вы, Константин Михайлович.

Мужчина невесело усмехнулся, оттолкнулся от стола и подошёл ко мне настолько близко, что меня окутало цитрусовым запахом его парфюма.

Мы неотрывно смотрели друг другу в глаза, и, глядя на него снизу вверх, я не заметила, как его руки потянулись к моему горлу. Он кончиками пальцев оттянул ткань высокого воротника и коснулся синяков на тонкой коже шеи.

— Что это, Алёна? — не вопрос, а контрольный в голову. Такой же хладнокровный и точный.

— Ничего, — я резко отпрянула от мужчины и поправила трясущейся рукой воротник свитера. — Чокером вчера натёрла.

— Чокер с имитацией душащих пальцев? — скептически повёл густой бровью Одинцов и в один шаг сократил между нами расстояние. И снова он слишком близко ко мне. — Ещё раз спрашиваю, Алёна, что это?

— Следы от чокера, — ответила я твёрдо и даже набралась смелости, чтобы снова заглянуть мужчине в глаза, в которых яркой строкой горело, что он не поверил ни единому моему слову.

— Колесников? — спросил он вдруг.

— Колесников? — переспросила я, потеряв логическую нить этого разговора. Сложно соображать не в пользу выживания, когда такой мужчина с неясными помыслами и мутными вопросами нависает над тобой грозовой тучей.

Одинцов явно терял терпение на фоне моей тупости. И снова сделал шаг ко мне, второй, третий… и так до тех пор, пока я не уперлась задницей в подоконник.

Жесткие пальцы грубо обхватили мой подбородок, отвернули лицо в сторону, а пальцы второй руки вновь оттянули воротник.

— Это он с тобой сделал? Колесников? — голос мужчины опустился почти до шёпота, но в этом шёпоте было столько злости и презрения, от которых на языке стало горько.

Подушечки мужских пальцев едва касались самого большого синяка, мягко оглаживая его контур.

На секунду я зажмурила глаза, силясь унять подступившие слёзы обиды и отвращения и взять себя в руки. Шумно сглотнув, я нашла в себе силы и дёрнула головой, высвободив себя из грубого плена мужские рук.

— Это был чокер, — настояла я, обходя мужчину.

— Допустим, — он снова поймал мой взгляд и продолжил резать словом. — Но чья рука душила тебя поверх чокера?

Я сильнее сжала в кулаке лямку рюкзака, висящего на плече, и резко отрезала:

— Моя личная жизнь никак не относится к учёбе.

— Допустим, — как робот кивнул Одинцов. — Но я так и не услышал ответа на свой вопрос.

— Кто душил меня? — хохотнула я едко. — Люблю грубый секс, но не люблю распространяться о партнёрах. Это всё, что вы хотели от меня узнать, Константин Михайлович? Я могу идти? — как можно равнодушно спросила я, бесстрашно глядя в глаза мужчины, хотя внутри уже умирала от страха, что он может, как ребенка, поймать меня на лжи.

Одинцов несколько секунд смотрел в мои глаза, будто читал в них криминальную сводку, а затем едва заметно кивнул на дверь.

— Иди, — выронил он сухо.

Глава 5

Пара у Одинцова закончилась и уже прошла следующая, а я так и не смогла убрать шипы, выпущенные от злости, страха и, конечно, для защиты.

Какого черта он решил, что может интересоваться тем, что находится под моей одеждой? Его это, вообще, не касается. Я давно не в школе, где учителя беспардонно лезли, не стесняясь при всём классе проверять меня на наличие вшей или карманы, если что-то у кого-то вдруг пропадало. А уж сколько раз они приходили в квартиру с проверками и морщили напудренные носы — не сосчитать. К слову, ни ворованного, ни вшей у меня, ни грязи дома они так ни разу и не нашли. Потому что синяки отлично списывались на неуклюжесть, а чистота в доме была за счёт того, что учителя имели неосторожность предупреждать заранее о том, что скоро нагрянут с проверкой.

Наконец, пары закончились, и я смогла покинуть стены университета, в котором мне так филигранно взлохматил нервы всего один человек. Взрослый, казалось бы, человек.

Натянув шапку до бровей и, застегнув куртку до подбородка, я вышла на широкое каменное крыльцо и попыталась стать невидимкой, стоило мне увидеть Колесникова, восседающего на капоте своей машины в окружении трёх хихикающих девиц.

Не желая быть замеченной парнем, который просил не убегать после пар, я опустила взгляд в ноги и поспешила сбежать отсюда, рискуя оказаться сдутой холодным февральским ветром.

Я спрятала руки в карманы куртки и старалась шагать как можно скорее по накатанной ледяной дорожке, по которой все, в основном, прокатывались, предварительно разбежавшись.

— Зелёная толстовка, — послышалось где-то совсем рядом, и через секунду рядом со мной, скользя по льду, материализовался Колесников. Красная шапка на макушке черных волос, распахнутая черная куртка с красными вставками и неизменная улыбка на смазливом лице. — Мы же договаривались, что ты не будешь убегать от меня после пар.

— Лично я с тобой ни о чём не договаривалась, — бросила я, продолжая идти, куда шла.

— А ты, типа, такая… дерзкая?

— Слушай, — устало вздохнула и остановилась, чтобы парень перестал идти рядом со мной, неуклюже ловя равновесие, как корова на льду. Повернувшись к парню лицом, я поймала его взгляд и самодовольную улыбочку. — Просто не лезь ко мне. Ладно?

— Воу! — нарочито нахмурился Колесников. — Отшиваешь? Меня?! Детка, это лишь подстёгивает мой интерес к тебе.

Ясно. Снова на арене клоун. Иначе, он не стал бы так голосить на всю парковку.

На секунду закатив глаза, я посмотрела по сторонам и заметила повышенный интерес прохожих к нашему разговору. Всем было весело, и только девчонкам, оставшимся у машины Колесникова, было не до смеха. Они смотрели на меня так, будто прикидывали, какой инструмент для пыток лучше всего применить на мне.

— И чего ты хочешь? — не выдержала я, снова обратив внимание на парня.

— Прокатимся? — кивнул он в сторону машины.

— И ты от меня отстанешь?

— Ну, это смотря, как мы прокатимся, — ухмыльнулся он криво и, подойдя ещё на шаг ближе ко мне, подцепил тонкую прядь волос, намотав её на палец. С каким-то потайным огнём в глазах он снова заглянул мне в лицо, оставив локон в покое. — Ну, так что? Поедешь со мной?

— Хорошо, — выронила я и кивнула в сторону его машины. — Как только сможешь отлепить тех девчонок от своей тачки, я с тобой прокачусь. Но после этого ты сразу от меня отстанешь.

— Ого! Деловой подход? А это интересно, — улыбнулся он уголком губ.

— Но мы просто прокатимся, — понизила я голос до шёпота. — Твои зрители поставят себе галочку, что ты молодец и тебе снова не отказали, а потом ты отвезешь меня на работу. И на этом всё.

— У тебя тут шрам? — спросил Колесников, пропустив мимо ушей всё сказанное мной. Его пальцы потянулись к моему подбородку, и я тут же ударила по ним, не позволив прикоснуться к себе. Рефлекторно сжала кулак, приготовившись защищаться. — Тише-тише! — хохотнул Колесников, вскинув руки ладонями ко мне. — Я просто спросил. Ты чё такая нервная?

— Не надо меня трогать, — поцедила я сквозь стиснутые зубы, а затем взяла себя в руки, снова нацепив на лицо маску отрешенности. — Найди меня, когда очередь рассосётся, — кивнула я в сторону его машины и, спрятав руки в карманы куртки, наконец, смогла пойти дальше.

Глава 6

Небольшая передышка между парами и работой у меня, как обычно, проходила в автобусе.

Здесь я иногда перекусывала или даже умудрялась дремать. Но сегодня, после инцидента с Одинцовым и цирковым выступлением Колесникова, я никак не могла заставить себя успокоиться. Будто на иголках сидела. А успокоиться не мешало бы. Через час нужно вставать на кассу, а я совершенно не готова работать и улыбаться покупателям, предлагая пакет или карту магазина.

Телефон в кармане куртки проснулся протяжной вибрацией. Достав его, увидела, что звонит мне мама. Очень большое желание не брать трубку почти пересилило меня. Я знаю, что ничего хорошего она мне не скажет, но вместе с тем я боюсь, что она может звонить с информацией о том, что с Катей что-то случилось.

— Да? — ответила я на звонок.

— Быстро домой, Алён, — потребовала мама сразу.

В её голосе слышалась паника, но вместе с тем и желание показать, кто здесь главный.

— Я не могу, я еду на работу, — бросила я нарочито равнодушно.

Что у них там? Бутылку нужно купить? Сигареты? Сами справятся.

— Я сказала, быстро домой. Ты что, не поняла меня?

— Я сказала, что я еду на работу.

— А к нам едет проверка из школы. Катя взяла и рассказала всё своей училке. Теперь к нам едет комиссия. Теперь тебе понятно, почему надо ехать домой?

— Продукты пусть купит, — раздался на фоне голос отчима.

Трезвые? Ну, надо же! Или выпившие, но паника здорово отрезвляет.

— Слышала?

— Слышала, — процедила я.

— Вот и всё, — заключила мама. — Если не хочешь проблем для нашей семьи, быстро домой. Убраться ещё надо успеть.

— Ясно, — выронила я нервно.

Набрав номер знакомой, подменилась с ней на сегодняшний день, пообещав, что затем отработаю её смену.

В квартиру вернулась, разумеется, через магазин, накупив два пакета продуктов. Конечно, пришлось потратиться из тех денег, что я отложила на свой «грандиозный» побег вместе с Катей из этого дома.

Я не была готова к подобному форс-мажору, но ещё я не готова к тому, что прямо сейчас могут быть запущены процессы, в результате которых Катя может со стопроцентной вероятностью угодить в детдом.

— Наконец-то, блин! Я готовлю, а ты помой полы, — мама выбежала мне навстречу и забрал пакеты с продуктами, снова убежав в кухню.

Сняв ботинки и куртку, я пошла за ней и обнаружила плачущую сестру, которая опустив голову, тихо всхлипывала, стоя перед отцом, который смотрел на неё так, будто был готов вот-вот ударить.

— Ты в кого такая ебанутая у нас, а? — рычал он на Катю. — В сестру свою недоношенную или сама по себе такая?

— Я не специально, папочка, — едва мямлила сестрёнка из-за слёз. — Я просто сказала подружке…

— Бестолочь! — прикрикнула на неё мама, трясущимися руками разбирая пакеты. По запаху, витающему по квартире, я поняла, что они выпивали, но, видимо, их «праздник» был прерван Катиным возвращением из школы с неожиданным заявлением. — Думать надо, что говоришь! И нехер рассказывать о том, что у тебя дома происходит. Это, вообще, никого не касается.

— Хватит на неё кричать! — вспылила я и приобняла сестру за плечи, отчего та, резко повернулась ко мне и уткнулась лицом в живот, начав беззвучно плакать. — О чём ещё она может рассказывать подружкам, если она видит только то, как вы пьёте и дерётесь? Вы сами на себя-то посмотрите!

— А ты, вообще, рот закрой! — прорычал на меня отчим, резко встав со стула. Он замахнулся пятернёй с напряженными пальцами, чем вынудил меня рефлекторно вжать голову в плечи и спрятать Катину голову под руками, чтобы хоть ей не досталось. Секунда. И мне в голову прилетел болезненный тычок. Отчим не стал бить наотмашь, он просто с затяжкой ткнул костяшками пальцев мне в лоб. — Я за сигаретами. Чтобы здесь всё блестело. Позвоните, когда училки уйдут, — бросил он короткие команды. А затем посмотрел на Катя и снова замахнулся. — Как дал бы! — процедил он сквозь стиснутые зубы и вышел из кухни резкими дерганными шагами.

— Чё встали?! — прикрикнула на нас мама и резко дёрнула Катю за руку, практически вырвав из моих объятий. — Я тебе не папа, я тебя не пожалею и так отлуплю… — угрожала она тихо плачущей дочери и тыкала её пальцами в плечи.

— Не трогай её! — пришлось грубо оттолкнуть мать в сторону холодильника и встать между ней и Катей. — Ты совсем, что ли?! — рыкнула я матери в лицо и толкнула в плечи. Глядя в её бешенные глаза, под которыми были синяки от побоев, я не увидела в них ни капли того, что можно назвать материнством. — Иди и мужа своего толкай!

— Быстро убрались в квартире. Чтобы всё тут блестело. Не хватало мне ещё по всяким комиссиям потом из-за вас, бестолочей, бегать, — нервно дёрнулась мама, снова накинувшись на пакеты с продуктами.

— Ты тоже постарайся тут приготовить что-нибудь для людей, а не для свинарника, как ты делаешь обычно, — бросила я матери и, взяв Катю за руку, вывела из кухни в её комнату.

Кое-как, путём уговоров и обещаний, что однажды всё будет хорошо, я заставила Катю убраться в её комнате, а сама в это время в ускоренном темпе ушла убираться в остальной квартире, пряча бутылки и следы недавней драки, ещё оставшиеся в родительской комнате.

Едва я успела убрать пылесос за шкаф, как в дверь позвонили.

Мама с большими глазами, в которых чётко читалась паника, забежала в мою комнату и повелительным тоном озвучила свои планы:

— Я буду в шкафу в комнате. Вы тут с Катей сами разберётесь.

Я молча закатила глаза. Она уже не первый раз прячется в шкафу во время прихода подобного рода проверок. Иногда, как сегодня, прятаться её заставляют следы побоев на лице, но чаще всего это нежелание брать ответственность за то, что она действительно плохая мать.

Кому понравится, когда ему в глаза говорят (хоть и не прямым текстом), что она не только хреновый человек, но и как мать так себе? Вот и маме это тоже однажды не понравилось. Мне лет четырнадцать было, когда к нам впервые пришла проверка. Мама думала, что с ней будут интеллигентно разговаривать в ответ на её хамство с имитацией защиты детей и гнёздышка, но… В общем-то, с ней действительно разговаривали интеллигентно. Но потом она тем же вечером, находясь в пьяном угаре, материла их, на чём свет стоит.

И поэтому сейчас она прячется в шкафу вместо того, чтобы снова встретиться с людьми из проверки.

Я открыла дверь, подарила женщинам в шубах дежурную улыбку, получив в ответ лишь надменный оценивающий взгляд и холодный кивок.

— Здравствуйте! Проходите, — отойдя в сторону, я пропустила женщин. Одна из них была классным руководителем Кати, а другую я не узнала. Но, скорее всего, тоже кто-то из школы.

— Думаю, вы в курсе, по какому поводу мы здесь? — спросила незнакомая женщина, сканируя прихожую оценивающим взглядом.

— Догадываемся, — выдохнула я, надеясь, что они быстро пройдут по квартире и так же быстро свалят.

Неприятно смотреть на то, как на тебя и то место, где ты живёшь, смотрят как на дерьмо. В чем-то я с ними, конечно, согласна. Но это не значит, что мне нравится видеть их мнение на напудренных лицах. Будь у меня чуть больше пофигизма, так я бы сейчас сидела в шкафу вместе с мамой.

Никто из них даже не попытался снять грязную обувь. Они просто прошли в квартиру с каменными лицами. Катина класснуха лишь на мгновение позволила себе улыбку, увидев Катю.

В их руках были какие-то бумаги и ручки. Они придирчиво разглядывали каждый сантиметр квартиры, кривили накрашенные губы на несимпатичные им обои. Практически влезли носом в кастрюлю с горячим супом и тщательно осмотрели содержимое холодильника, параллельно записывая что-то в своих бумагах.

— А почему нет никого из ваших родителей? Катя должна была предупредить о том, что мы приедем.

— Они на работе, — ответила я коротко, пряча эмоции и раздражение за скрещенными на груди руками.

— Угу, — протянула незнакомая женщина, не рискуя касаться пальцами дверцы шкафа с крупами. Она, в принципе, касалась всего ручкой, но даже ею делала это крайне брезгливо.

Наверное, боялась поцарапать золотишко на пальцах.

— Жаль, что нет возможности сейчас поговорить с родителями, — Катина учительница разочаровано поджала губы, пока сама Катя жалась к моему бедру. — У Кати последнее время проблемы с успеваемостью. Прошлую четверть она закончила относительно сносно, но эта четверть идёт у неё не так, как хотелось бы. Девочка она умная, обидно если совсем скатится. Домашнее задание, опять же, не всегда выполняет. Или выполняет, но не все. Выборочно.

— Хорошо. Я поняла вас. Я передам родителям.

Под «передам родителям» я поставила себе галочку о том, что теперь каждый вечер буду тщательнее проверять выполнение Катей домашних заданий. Честно говоря, с Нового года я уделяла этому гораздо меньше внимания, чем обычно, в основном, из-за желания найти способ сбежать из дома вместе с Катей.

Они ещё несколько минут поблуждали по комнатам, заполнили кипу принесенных с собой бумаг, задали вопрос касаемо Катиного разговора с подружкой, на что мне пришлось прикинуться дурочкой, которая ничего не видела и не понимает о чём речь.

— Катя, наверное, что-то не так поняла, — произнесла я в ответ, а Катя подтвердила. Мы с детства обучены отлично врать о том, какие у нас классные родители. Это происходит уже на рефлексах.

Спросили что-то о родителях — ври, какие они хорошие. Ты же не хочешь позорить маму с папой? Что тогда о нас скажут люди? Что люди подумают о тебе? Нельзя так, Алёна. Нельзя. Ближе родителей у тебя никого нет и не будет… и т. д. и т. п.

Комиссия ушла ни с чем. Какие-то выводы они, разумеется, сделали, но необходимый минимум они увидели. Да, наша семья так и осталась у них на карандаше, но в следующий раз они ещё не скоро придут. До первого косяка с нашей стороны. Как обычно.

Единственный плюс от их визита — это то, что родители на некоторое время притихнут и завяжут с алкоголем.

Сидя в комнате на постели, я слушала, как отчим отчитывал Катю, которую поставил в угол, вместо того, чтобы отправить спать. В случившемся целиком и полностью только его вина, но он никогда не признает это и уж точно не накажет себя.

— Вали отсюда. Чтобы я тебя не видел! — рыкнул он напоследок, и я услышала Катины быстрые шаги. Она забежала в свою комнату и только там позволила себе расплакаться, потому что при отце плакать нельзя. Слёзы злят его ещё сильнее.

И я тоже дала волю своим слезам. От бессилия и усталости. Молясь о том, чтобы всё это дерьмо, что окружает нас с Катей, закончилось как можно скорее.

Но чем чаще я думаю о побеге, тем больше ловлю себя на мысли, что застряла обеими ногами в капкане. Барахтаюсь в нём, рву мышцы в мясо, ломаю кости. Впустую трачу силы на несбыточное.

Глава 7

За завтраком родители были злыми и раздраженными.

Наверное, дело в том, что после вчерашней проверки им некоторое время нельзя будет пить из-за страха, что проверяющие могут вновь нагрянуть по горячим следам.

Такого, к слову, ни разу не было, но страх в родителях, всё равно, вынуждает их сохранять некоторую осторожность.

И, если отчим задумчиво молчал или односложно отвечал, хмуро глядя в стол или на Катю, то мама не стеснялась ни в выражениях, ни в жестикуляции. Только за время завтрака она нашла кучу поводов, чтобы придраться к Кате.

Ей не нравилось, как она мешала чай в кружке. Видите ли, ей было громко. Затем ей не понравилось, что Катя медленно ест, а потом пришлось не по вкусу, как стучат её зубы во рту в процессе жевания.

— Хватит, — зыркнула я строго на маму, когда та бросила Кате очередное замечание. Сестра была готова расплакаться, не понимая, что делает не так, но сдержала огромные капли слёз в глазах.

— Ты мне ещё тут повыступай! — рявкнула на меня мама и швырнула вилку в тарелку. Скрестила руки на груди и уперлась локтями в стол, подавшись вперед. Буквально вонзившись взглядом в Катю, которая старалась успокоиться и смотреть только в тарелку, мама начала разговаривать с ней, как с мусором, омерзительно кривя разбитые губы. — Довольна? Опять опозорила нас! Дура…

— Не трогай её, — повысила я тон на мать. — Ещё скажи, что вы не виноваты в том, что ей кроме вашего пьянства и драк подружкам рассказать нечего.

Отчим решил, вообще, никак не участвовать в происходящем и просто вышел из-за стола, так же швырнув вилку в тарелку с завтраком, к которому не притронулся. Видимо, похмелье после того, как он вчера вечером вернулся откуда-то пьяный, не позволяло ему издавать какие-либо звуки, хотя бы утром.

— Рот закрой, я сказала! — процедила мама, не разжимая зубов. Вернее, того, что от них осталось. — Своих сначала роди, а потом учи меня, как я должна своих воспитывать.

— Катя, — обратилась я к сестре мягко и обхватила тоненькое запястье. — Ты поела? — Катя молча кивнула, не рискуя отрывать взгляд от тарелки. — Тогда пойдём. Пора выходить в школу.

Я первой вышла из-за стола и посмотрела на маму, тут же пожелав накинуть на её голову какой-нибудь мешок, чтобы она перестала прожигать Катю взглядом, полным ненависти.

Боясь того, что мама может ей что-нибудь сделать, Катя держалась поближе ко мне, крепко держась за задний карман моих джинсов. А затем вздрогнула и ускорилась, побежав вперед, когда мама попыталась достать её кухонным полотенцем, чтобы ударить напоследок.

— Катя, ты одевайся пока. Я телефон на кухне забыла, — произнесла, я оставив Катю одну в прихожей.

— Ага, — всхлипнула она тихо, отчего я сама была готова расплакаться.

Вернувшись в кухню, я резко вырвала из маминой руки полотенце и грубо швырнула ей его в лицо.

— Ты чё творишь?! — выпучила мама на меня глаза, но вопрос свой задала приглушенно. Страх к отчиму, даже у неё, ещё никто не отменял. Разве что убойная доза алкоголя, под которой она становилась бессмертной.

— Это ты чё творишь? — приблизала я своё лицо к её. — Хочешь на ком-то отыграться, иди в свою комнату и бей, сама знаешь кого.

— А что, только ему можно бить мою дочку, — кивнула она на меня обиженно. — Пусть видит, что и его тупая дочка тоже может получать в этом доме.

У меня внутри всё упало. В эту секунду я даже слов не могла подобрать, чтобы выразить всю степень шока и ужаса, которые я сейчас испытала.

— Типа, я — твоя дочь, а Катя — его?

— Не лезь, — фыркнула мама раздраженно и уставилась в сторону окна.

— Ты нормальная, вообще, нет? Ничего, что мы с Катей обе твои дочери?

— Много ты понимаешь…

— Очевидно, гораздо больше, чем ты, — бросила я, испытывая чувство непередаваемой брезгливости к собственной матери. Это происходит не впервые, но, чтобы так… Она только что превзошла саму себя. — После школы я заберу Катю с собой на работу.

Глава 8

Из-за того, что я проводила Катю до школы, в университетский душ пришлось появиться позже обычного.

Судя по тому, как плескалась вода, в бассейне уже кто-то был. К счастью, женская раздевалка и часть душевой оказалась пустой и свободной.

Я наспех приняла душ, боясь опоздать на пары. Надела бельё, собрала мокрые волосы в пучок на голове и надела одежду. Пришлось опять выбрать кофту с высоким воротником, так как за два дня синяки не растворились. Ещё неделю придётся так ходить и потеть в аудиториях, которые находятся на солнечной стороне универа.

Выйдя из душевой, я дёрнулась и рефлекторно прижала рюкзак к груди, испугавшись Одинцова, который в одних трусах и тапочках шёл от бассейна в сторону мужской раздевалки и душа.

— Здравствуйте, — бросила я ему едва слышно и боязливо опустила взгляд, пытаясь как можно скорее просочиться мимо него.

— Мельникова, — окликнул меня преподаватель в момент, когда я думала, что уже спаслась от его холодного взгляда.

— Да, Константин Михайлович? — стиснув зубы, я остановилась и обернулась. Мгновенно наткнулась на прямой мужской взгляд.

В отличие от него, я не смогла долго и открыто пялиться на мужчину в трусах. У него был достаточно спортивный торс и плечами пловца, но смотреть на него я не смогла. Из-за любви отчима ходить по дому без футболок и маек я теперь не могу смотреть ни на один мужской торс. Даже в фильмах игнорирую, если его показывают.

— Университет в курсе, что ты используешь душ в личных целях? — строго поинтересовался Одинцов, смахивая со лба мокрую челку.

— Я пользуюсь душем как и все в университете.

— Только все помимо душа пользуются ещё и бассейном.

— Сегодня у меня нет времени на бассейн. В следующий раз — обязательно.

— Ты пришла в бассейн, чтобы помыться в душе? Дома воду отключили? — мельком глянув на мужчину, я заметила, как он вскинул бровь, но при этом не перестал хмуриться и буквально сверлить меня прямым взглядом голубых глаз.

— Дома ремонт, — ответила я, как человек, который привык врать обо всем, что касается того, что происходит дома.

— Постарайся в следующий раз хотя бы для галочки воспользоваться бассейном, Мельникова, — бросил преподаватель и, напоследок оглядев меня с ног до головы, соизволил скрыться в мужской раздевалке.

С облегчением выдохнув, я, наконец, смогла покинуть здание бассейна и не опоздать на пару.

Хотя, нельзя сказать, что я грезила знаниями и мечтала получить от преподавателей как можно больше знаний. Скорее, я рисовала в воображении воздушные замки о том, где и как заработать денег и как можно скорее свалить от родителей, прихватив с собой Катю.

Мысль о том, чтобы бросить университет сейчас и сразу найти вторую работу, пришлось отмести. В прошлом году я пыталась провернуть подобное, и отчиму позвонили из университета уже через четыре дня моего отсутствия на парах. Оказалось, в деканате работает жена какого-то его друга, которая сообщает ему о любом моём прогуле.

В день, когда он узнал о том, что я прогуливала пары, он демонстративно избил мать, а потом и меня, когда я бросилась её прикрывать. В тот день я узнала, что обязана отрабатывать каждую копейку, вложенную им в меня. В том числе, обучение в университете, за которое он платит.

Поэтому вариант с тем, чтобы просто бросить универ сейчас и пойти зарабатывать на то, чтобы потом сбежать с сестрой, отметается сразу. Заработать на побег я должна незаметно.

Но, имея в запасе не так уж много свободного времени, сделать это достаточно сложно.

Будь я парнем, можно было бы пойти в какие-нибудь подпольные бои, гонки или что-то около того. Но я всего лишь девушка, у которой за душой ничего нет. Равно как и каких-либо способностей.

Единственное, что есть у меня из имеющего хоть какую-то ценность — это моя девственность. Я неоднократно читала статьи о том, что некоторые девушки продают свою девственность за бешенные деньги каким-то извращенцам-миллионерам. Их увозят в тёплые страны, трахают и возвращают с круглой суммой на счету обратно.

Но, либо у меня есть принципы, либо я не дошла до такой точки отчаяния, когда я стану торговать своим телом.

Поэтому мне остаётся только работа обслуживающим персоналом с относительно гибким графиком.

После пар я вышла из универа и сразу наткнулась на Колесникова, который широко улыбался мне, демонстративно открывая дверь своей спортивной машинки.

— Ты просила найти тебя, когда вся очередь рассосётся. Прокатимся? — кричал он с парковки мне, стоящей на крыльце.

Я устало вздохнула и закатила глаза, спускаясь к парню.

— Ты так быстро обслужил очередь из желающих тебя девиц? Похвально, — повела я невозмутимо бровью. — А теперь поражаешь публику новыми завоеваниями? — спросила я, кивнув в сторону ржущих дружков Колесникова.

— Да мне плевать, что они обо мне думают и говорят, — заявил Колесников самоуверенно, всё ещё ожидая, когда я сяду в его машину.

— Угу, — кивнула я с усмешкой. — Именно поэтому ты вопишь на всю улицу, чтобы тебя услышало и увидело как можно больше людей, на мнение которых тебе, конечно же, плевать?

— Это для того, чтобы ты перед публикой не дала заднюю. Кто из девчонок хочет, чтобы её называли недавакой? — понизил он голос до шёпота и подмигнул мне.

— Ну, да. «Давалка» же звучит гораздо престижнее, — повела я бровью. — Ладно. Подвези меня до школы, а потом можешь рассказать своим друзьям сказку о том, как я тебе дала. Только без акробатических этюдов. У меня спина больная.

— Ты подожди. Может, и фантазировать не придётся. Ты же, по-любому, в меня влюбишься, — Колесников ни на секунду не переставал улыбаться.

— Угу. Уже предвкушаю, — фыркнула я скептически, садясь в машину под улюлюканье его дружков.

Первые минуты мы ехали молча. Краем глаза я видела, как Колесников бросал в мою стороны самодовольные взгляды. Временами казалось, что от широты улыбки у него треснет лицо или лопнет башка от переполняющих его эмоций.

— А зачем тебе в школу? Любишь парней помладше? — показал он ровный ряд белых зубов.

— Сестру люблю. Её из школы нужно забрать, — ответила я коротко и отвернулась к лобовому. То, как пялиться на меня Колесников, лучше не видеть. Не очень понятно, что он пытается разглядеть под дутой курткой и мешковатыми штанами, но пусть пялиться. Лишь не болтал и никуда не врезался, пока смотрит на меня, а не на дорогу.

— Почему я раньше тебя не замечал?

— Отличные были времена, — вздохнула я нарочито мечтательно.

До слуха донесся короткий смешок. Повернув голову к парню, поймала на себе его взгляд. Но в этот раз он смотрел на меня как-то иначе. Как на друга, что ли. А не как на мишень похабника. Но продлилось это буквально секунды, потом он снова отвлекся на дорогу. Протянул руку к панели между нами, не глядя коснулся какой-то сенсорной кнопки. Загорелся небольшой экранчик типа планшета и салон машины мгновенно заполнила мелодия альтернативного рока. Колесников в такт застучал пальцами по рулю и начал подпевать на неплохом таком английском. Периодически поглядывал на меня и играл широкими черными бровями.

— Пой со мной! — призвал он меня.

— Я больше по «Бутырке», — пришлось повысить голос, чтобы меня было слышно.

Глядя на Колесникова и то, как он просто наслаждается жизнью, я испытала прилив зависти. Но не той, которая говорит: «почему ему всё, а мне ничего?!». А той, которая мечтательно вздыхает: «вот и мне бы так! хоть на денёк…».

Но, насколько мне известно, мечтать о несбыточном — вредно. Вредно для психики, для самооценки и для воздушных розовых замков, которые обязательно вспорет разбитым стеклом реальности, едва они посмеют объявить о себе.

Поэтому мечтать не приходится. А вот мыслить прагматично — каждую секунду.

— Ты чего такая молчаливая? Расскажи что-нибудь о себе. Интересно же, откуда ты такая взялась, — беззаботно улыбнулся парень.

— Ты врубил музыку, орёшь громче неё и предъявляешь мне за то, что я между твоими воплями молчу?

— Прости. Не подумал, — щёлкнул он во рту языком и выключил музыку. — Вот теперь рассказывай. Кто ты, как ты, откуда? Какие любимые цветы? Розы? По-любому розы. Все девчонки любят розы.

— Ага. Розы и тебя, очевидно?

— Ничего не могу с этим поделать. Такой я. Таков каков я есть.

— Боже, — фыркнула я и посмотрела на экран телефона, чтобы узнать время и понять, что не опаздываю к сестре. Как раз через десять минут у неё закончится последний урок. — Ну, а ты? — глянула я на парня, убрав телефон в карман куртки.

— Что я? Я уже где-то накосячил? — он будто реально растерялся, чем вызвал у меня неконтролируемую улыбку. — Ого! Снежная Королева умеет улыбаться? Я хочу фотку этого события на память.

Колесников потянулся к своему телефону в кармане джинсов и реально навел на меня его камеру.

— Обойдёшься, — я отвернулась к боковому стеклу.

— Ну, ладно, — разочарованно выдохнул парень и, кажется, убрал телефон обратно в карман. Но я не рискнула смотреть в его сторону, боясь, что это лишь уловка с его стороны. — Что ты про меня узнать хотела?

— Ничего, в общем-то, — повела я плечами, разглядывая весеннюю грязь на городских улицах. — Но, чтобы ты снова не начал петь, расскажи, например… какие тебе цветы нравятся?

— Мне? Реально?!

— Ну, да. Это же цветы. Они должны нравится всем.

— Блин! — хохотнул Колесников и, кажется, задумался. — Нифига ты спросила! Меня обычно спрашивают, сколько сантиметров, я показываю и вопросы как-то сами собой отпадают.

— Господи… — выдохнула я едва слышно, на секунду прикрыв глаза.

— Ну… пусть будут ромашки.

— Ромашки? — вскинула я удивленно брови. — Почему именно ромашки?

— Не знаю. Они, типа, чистые, непорочные, простые. О! Как ты, короче! Точняк! Буду называть тебя ромашкой. Имя-то своё ты мне так и не дала. Ты мне, вообще, получается, ничего не дала, но я везу тебя туда, куда ты попросила. А я так не делаю.

— Какие жертвы ради простой ромашки, — цокнула я. — А имя ты у меня, кстати, ни разу и не спросил. Зеленая толстовка, видимо, для тебя проще выговаривать, чем Алёна.

— Алёна? Алёнушка, значит, — он с такой нежностью протянул моё имя, что я невольно улыбнулась и посмотрела в его сторону.

И в этот момент увидела, как он меня сфотографировал.

— Попалась! — объявил он триумфально и поспешил убрать руку с телефоном подальше от меня, но застыл и удивленно заглянул мне в глаза. — Даже отбирать не будешь? Вдруг хреново получилась?

— Я на любой фотке хреново получаюсь. Так что какая разница, как я получилась на этой?

— Хватит меня удивлять, Алёнушка! Я ещё не отошёл от того, что ты поинтересовалась, какие цветы нравятся мне. И в ахуе от того, что мне нравятся ромашки!

— Не благодари. Останови здесь. Дальше проезд, всё равно, только по пропускам для учителей.

Колесников послушно притормозил, внимательным и молчаливым взглядом проследил за тем, как я покинула салон его машины. А затем громко, наверное, чтобы услышала вся школа, спросил:

— А ещё раз дашь… тебя прокатить?

— Не хотелось бы, — поморщилась я нарочито брезгливо. — Но своим дружкам теперь можешь с гордостью рассказать, как драл меня до визга… Или чем вы там между собой хвалитесь?… Короче, можешь рассказать, что ты снова круче всех, а у меня дела. Пока.

Я закрыла дверь машины и пошла по школьной тропинке.

— Я найду тебя в универе, Алёнушка! — услышала я в спину.

— Угу, я буду сидеть у пруда и плакать по козлу.

Глава 9

— Да! — я тихо порадовалась сама с собой, когда на телефон пришло сообщение о том, что в ближайший выходной у меня будет подработка.

Доставщик еды — тяжело и ответственно, но четыре тысячи за один рабочий день на дороге тоже не валяются. Большая удача, что мою заявку, вообще, заметили.

Город я знаю отлично, улыбаться людям, выдавая им продукты, я научилась ещё на кассе в супермаркете, так что лично для меня нет никаких препятствия к тому, чтобы брать эту работу хотя бы по выходным, которые у меня редко бывают заняты.

Лишь бы ничего не сорвалось. Тогда есть шанс заработать нужную сумму быстрее, чем я планировала.

Осталось только на время выходных как-то держать сестру подальше от родителей. Они, конечно, пока не пьют, напуганные недавней проверкой, но это не значит, что у них на ровном месте не сорвёт резьбу. По крайней мере, у мамы в отношении Кати точно может сорвать. Придумаем с Катей, что ей нужно прочитать какую-нибудь книгу за выходные. Боясь учителей и их вопросов, родители не станут дёргать Катю, и та сможет спокойно отсидеться в комнате под видом выполнения домашнего задания, пока меня не будет. Заодно почитает. Читать она, к счастью, любит.

— Алёнушка, ты кому там так широко улыбаешься? Я начинаю ревновать, — словно из ниоткуда материализовался Колесников. Он оперся задницей о подоконник рядом со мной и протянул мне стаканчик с кофе, на крышке которого лежал цветок ромашки. — Для тебя нёс.

— Насколько я помню, о любви к ромашкам что-то несвязное вчера лепетал ты, а не я.

Я смотрела на стаканчик, не зная, принимать его или нет. Во второй руке Колесникова был другой стаканчик. Без цветка, но тоже с кофе.

— Но ты же так и не сказала, какие цветы нравятся тебе. Поэтому я подумал и решил, что раз тебе нравлюсь я, то тебе должны нравятся те же цветы, что и мне.

— Ты мне не нравишься, Колесников, — я шумно выдохнуло и решила принять кофе, который парень упорно держал перед моим лицом. — Но спасибо за кофе. Ты же ничего в него не подсыпал?

— Я больной, что ли?! И обидно, вообще-то. Не нравлюсь, да ещё по фамилии. Я к тебе со всей душой вообще-то.

— Мог бы и задницей спокойно повернуться. У нас, вроде как, всё было. я сегодня в туалете слышала, что я была хороша на капоте.

Правда, меня назвали «мышью» и задались вопросом «что он в ней нашёл?», но, тем не менее, обсуждение было горячим.

— Это пацаны додумали, — чуть стушевался Колесников.

— Блин! На капоте?! Серьёзно?! В феврале в минус двадцать?! Ты больной? Про цистит что-нибудь слышал? — напала я на него.

— Говорю же, это пацаны. Я им ничего не говорил.

— Откуда они тогда взяли, что и как у нас было?

— Говорю же, додумали. Я только загадочно промолчал, когда вечером на хату приехал. Вот и всё.

— Отвали, короче, — отмахнулась я от него и опустила взгляд на стаканчик с кофе, что всё это время был в моей руке. Аккуратно взяв ромашку, я покрутила её перед лицом и даже понюхала. — Мог бы ромашку хотя бы со стебельком подарить. Не за огрызок же цветка я тебе на капоте в мороз давала?

Колесников рассмеялся так, что его услышал, наверное, весь университетский коридор.

Боже! Как же этот человек любит внимание.

— Слушай. Я серьёзно, вообще-то. Было и было. Галочку тебе друзья поставили, можешь больше около меня не крутиться. Выбирай новую. В сентябре свежих первокурсниц подвезли.

— А мне, может, ты понравилась. Реально понравилась, а не для того, чтобы трахнуть.

— Сейчас расплачусь, — театрально хныкнула я, глядя парню в ответ в глаза.

— Я тоже, вообще-то, серьёзно. Я думал, подвезу тебя и на этом разбег, но ты оказалась прикольной. Давно со мной не разговаривала девчонка, не капая при этом слюной.

— Если у меня сейчас потекут слюни, ты отстанешь? Тебе как лучше — чтобы они из уголка рта капали или посередине и по подбородку?

Колесников снова заржал.

Поведя бровью, я отвернулась в сторону коридора, не находя ничего веселого в том, что я только что сказала.

И стоило мне только сосредоточиться на людях в коридоре, как среди них, разрезая толпу словно ледокол, появился Одинцов.

С привычной хмуростью и сосредоточенными морщинами на лбу, он что-то печатал в телефоне. Опустил руку, поднял взгляд и посмотрел ровно на меня.

От неожиданности по спине пробежался холодок. Я отвела взгляд в сторону и уставилась в пол под своими ногами. Колесников рядом как раз перестал ржать, как конь в приступе истерики.

— Говорю же, что ты классная. Вайбовая такая…

— Что в стаканчиках? Мельникова? — подобно дыханию Арктики глубокий голос Одинцова заморозил не только разговор, но и, казалось, пространство вокруг.

— Кофе, — ответила я коротко, не рискуя смотреть выше его гладковыбритого подбородка.

— Константин Михайлович, большая перемена, имеем право пропустить по стаканчику… кофе, — Колесников нарочито отделил последнее слова и за каким-то хреном приобнял меня за плечи, прижав к своему боку.

Меня смутило ни сколько его действие, сколько то, что я испугалась реакции Одинцова. Из-за чего опрометчиво заглянула в его глаза и увидела, как он сверлит взглядом руку Колесникова, обнимающую меня.

— Дай-ка, — Одинцов забрал у меня из руки кофе и, нисколько не смущаясь, сделал большой глоток. Кадык дёрнулся на его шее, пропуская крепкий напиток. — С коньяком?

— С дорогим. Папиным, — дерзко с наглой ухмылочкой бросил Колесников и демонстративно отпил свой кофе. — Можем себе позволить, — расслаблено протянул парень. — А вы, Константин Михайлович?

Я ненавязчиво стряхнула руку парня со своего плеча и сделала полшага в сторону.

— И мы, — Одинцов салютовал Колесникову стаканчиком и, так и не вернув его мне, ушёл с ним дальше по коридору.

— Придурок, — едва слышно выронил парень, бросив небрежный взгляд в широкую спину в черной рубашке.

Глава 10

Родители уже несколько дней пребывали в депрессии. Главным образом по причине того, что жидкие антидепрессанты им лучше пока не пить. Но, думаю, ещё два-три дня и страх, что снова может нагрянуть проверка, иссякнет. А с первой порцией антидепрессантов к ним снова вернётся вера в себя в своё непоколебимое бессмертие.

К счастью, фокус с Катиным чтением прокатил. Я смогла заработать, а к сестре никто не лез с претензиями и попытками воспитать.

Хоть я и устала, как собака, и вернулась домой поздно, но нисколько не жалею о том, что подписалась на эту авантюру. С чаевыми вышло даже не четыре тысячи, как я ожидала, а почти шесть. Очень неплохой результат для человека, который усиленно копит.

Родители, к слову, даже не спрашивали, где я была весь день. По субботам в универе иногда бывают дополнительные задания, а потом уезжаю на работу, поэтому никто не задался вопросом, где я пропадала целый день.

Колесникова, кстати, тоже пришлось отшить с его идиотским предложением «потусить в выходные». Я промолчала о том, что за кофе с коньяком я мысленно свернула ему шею, но о том, что мои намерения игнорировать его подкаты всё ещё в силе, я не умолчала. И, кажется, он не понял ни слова. Для него мои отказы выглядят как «Конечно, я согласна, но я ещё немного поломаюсь».

Но о избалованном принце я не думала. Не до него. Я была в отличном настроении от осознания того, что меня пригласили в следующие выходные так же побегать по городу с доставкой. А это ещё, наверняка, шесть тысяч незапланированных рублей. Мечта о побеге впервые начала казаться всё более осуществимой.

По традиции — душ в универе до начала пар. Хоть я и приехала в ещё пока пустой универ, в бассейне кто-то уже плескался. Я не стала смотреть, кто. Судя по тому, что в женской раздевалке не было ни чьих женских вещей, в бассейне был кто-то из парней. Иногда случается, что в бассейне кто-то плавает с утра пораньше. Тот же Одинцов, препод по физкультуре или кто-нибудь из нашей сборной. Главное, что им из бассейна не видно, как я прохожу в раздевалки и обратно.

Привычно оставив свои вещи на скамье и крючках напротив душевых кабинок, я, наконец, позволила себе смыть грязь вчерашнего дня и даже почти минуту понежилась под горячими струями воды. Ещё немного и, клянусь, запела бы. Давно у меня не было такого хорошего настроения.

Закончив с гигиеническими процедурами, я выключила воду, обтерлась небольшим полотенцем, что специально носила с собой. Надела чистое бельё, а грязное засунула в целлофановый пакетик и запрятала его в карман косметички, чтобы постирать вечером дома.

Выйдя из душевой кабины, я ощутила, как настроение моментально упало в холодную темную яму. Ни на крючках, ни на лавке, не оказалось моих вещей. Ничего. Даже обуви не было.

Сжимая в руке влажное полотенце, я перетаптывалась с ноги на ногу, понимая, что не смогу выйти из душа в одних трусах и простом тряпочном бюстгальтере.

Стук бешено бьющегося сердца отражался от кафельных стен и, казалось, оглушал меня. Я впала в самую настоящую панику, лихорадочно бегая взглядом по небольшому помещению в поисках своих вещей.

Все душевые кабинки были пусты. Ни людей, ни вещей. Ничего. И только я босая и едва одетая балансировала на грани истерики.

Имея возможность прикрыться только небольшим полотенцем, я всеми силами старалась не давать волю эмоциям.

Злость и отчаяние распирали изнутри настолько, что стало тяжело дышать. Хотелось чисто по-детски упасть на пол и от души поплакать и покричать о несправедливости этого мира. Но, как обычно, эмоций я позволила себе не больше, чем столб линии электропередач.

Втянув едва успевшие выступить сопли обиды, я прикрыла грудь и даже немного трусы единственным, что у меня осталось, — мокрым полотенцем.

На цыпочках я подошла к двери, ведущей из душа в женскую раздевалку.

Прислушалась. Тишина.

В раздевалке никого не оказалось. Моих вещей тоже.

Я перерыла все полки, всё, что было открыто, но ничего не нашла.

Это чья-то идиотская шутка? Какого чёрта здесь происходит?!

Возможно, кто-то вынес вещи в коридор или на трибуны у бассейна. Я знаю, что иногда студенты разыгрывают подобным образом друг друга. Но кому пришло в голову разыграть меня? Кому я, вообще, нужна?

Боясь, что в коридоре, ведущем к бассейну, может кто-то оказаться, я аккуратно вышла из раздевалки и снова прислушалась. Со стороны мужской раздевалки и душевой затихла вода. Значит, кто-то из парней здесь точно есть. Видимо, шутка от какого-то идиота.

Коридор был пуст. На цыпочках, стараясь не издавать ни звука, я вышла к бассейну и внутри меня всё рухнуло, когда я увидела свои вещи, плавающими в бассейне.

Безжалостно. Всё, до последнего носка, плавало на поверхности воды. Содержимое рюкзака было вытряхнуто в воду и уже не подлежало восстановлению.

И в этот момент у меня не хватило сил сдержать слёзы. Отбросив полотенце на скамейку, я рванула к своим вещам, надеясь достать хотя бы одежду. Плохо видя из-за пелены слёз в глазах, я нашла какую-то длинную металлическую палку и, как сачком начала вылавливать то, что было далеко от края бассейна.

— Идиоты, — всхлипывала я тихо.

— Мельникова, — холодный голос Одинцова разрезал пространство и эхом отразился от кафельных стен пустого помещения. Я испуганно дернулась, вцепившись крепче руками в шест, и обернулась на препода, который в недоумении смотрел на меня и на то, как я вылавливаю вещи из бассейна. — Ты что здесь устроила?

— Я?! — мой возглас улетел в высокий потолок. — По-вашему, это я устроила? Я утопила всю свою одежду?

— Не кричи, — строго осадил меня Одинцов. Его равнодушный взгляд скользнул по моему полуобнаженному телу. Нисколько не изменившись в лице, он вновь вернул внимание моему лицу. Со скамейки, на которую я бросила полотенце, он взял наручные часы и, не глядя, начал застегивать на запястье левой руки. Его рубашка была расстегнута, а на босые ноги он ещё не успел надеть носки. — Кто это сделал?

— Это, по-вашему, смешно? Вы так решили научить меня пользоваться бассейном, а не только душем?

— Говори тише, если не хочешь, чтобы кто-то кроме меня видел тебя в трусах и этих бабкиных тряпках, — кивнул он на мой бюстгальтер. — Это, во-первых. Во-вторых, я давно вырос из детских приколов. Ну, и напоследок, информация для раздумий: подумай, какое к тебе повышенное внимание благодаря Колесникову. Как думаешь, сколько его поклонниц хотят в этом бассейне утопить не только твои вещи?

Я притихла, не зная, что ответить. Пристыженно опустила взгляд, продолжая всё сильнее зажимать в руках металлический шест.

Я подумала о чем угодно, но только не о том, что к этому хоть как-то может быть причастен Колесников.

— Запасные вещи с собой есть? — спросил Одинцов, так и не дождавшись от меня ответа. В его голосе я слышала лишь раздражение и усталость.

— Нет. Это всё, что было.

— Ясно, — вздохнул мужчина, явно утопленный моей тупостью. — Собирай остатки вещей и приходи в мужскую раздевалку.

— Зачем?

— У тебя есть выбор? — отрезал он хладнокровно.

— Нет, — буркнула я, едва сдерживая новый приступ истерики.

Одинцов ушёл, а я спешно выловила оставшиеся вещи из бассейна. Выжала, что смогла, и, прижав комок мокрых вещей к груди, пошла прямиком в мужскую раздевалку. Взглядом нашла препода, который в это время застегивал рубашку.

— Ботинки тоже плавали? — кивнул он на обувь, которую я держала за шнурки в руке.

— Да, — кивнула я, не рискуя более смотреть в его глаза.

Одинцов отошёл к шкафчику, вынул из него спортивную сумку и, подойдя ближе, поставил её передо мной на скамейку.

— Здесь мои вещи для спортзала. Кроссовки тоже есть.

— Я не возьму, — бросила я резко и, стиснув челюсти, уставилась в сторону.

— У тебя появился выбор, пока ты рыбачила свои вещи из бассейна? Или понравилась прогулка в трусах?

— Нет, — ответила я на оба вопроса.

— Тогда вот вещи и вот ключи от моей квартиры. Я живу неподалеку. Из универа уйдешь сейчас и через задний двор, пока никого нет, — мужчина положил связку ключей поверх спортивной сумки. — Телефон тоже утопили?

— Нет. Он был со мной. В косметичке.

— Тогда диктуй номер, отправлю адрес. Одевайся пока, — кивнул он на сумку. — Мокрые тряпки сложи в такой же мокрый рюкзак. Постираешь их у меня и высушишь.

Я диктовала свой номер телефона и параллельно одевалась в вещи, которые были мне большими. Но из-за того, что они были спортивными, сильно в глаза это бросаться не должно.

— Держи пальто, — Одинцов протянул мне своё черное пальто.

— А вы как потом домой пойдёте? Холодно же, — я была так шокирована, что заглянула в его голубые глаза. — Оставьте пальто себе. Я в вашей толстовке не замерзну.

— Надевай, сказал, — бросил он, строго хмуря брови. — Кроссовки не жмут? — зыркнул он на мои ноги, где я зашнуровала его огромного сорок пятого размера кроссовки.

Будет большой удачей, если я в них не убьюсь где-нибудь на улице.

— Как раз, — бросила я и услышала со стороны препода нечто, похожее на короткий смешок. Показалось, наверное.

— Тогда в темпе, и до моей квартиры.

На голову мне в ту же секунду оказалась надета шапка. Не моя.

— Это обязательно? — поинтересовалась я, сдвигая шапку повыше с глаз, чтобы препод оставался в поле видимости.

— У тебя волосы мокрые, Мельникова. Простынешь, — он задумчиво смотрел на меня сверху вниз, стоя настолько близко, что улавливала запах его геля для душа и мокрых волос. — Ну?

— Что? — растерялась я.

— Долго глаза будешь мне мозолить? Вали. Суши вещи и жди моего возвращения.

— Хорошо, — кивнула я и, прихватив мокрые вещи и ключи от квартиры, поспешила исчезнуть из мужской раздевалки.

Глава 11

Должно быть, в вещах Одинцова я выглядела как беспризорник с большой дороги. Того и гляди, брошусь к машинам и начну мыть окна за деньги или что-нибудь съестное.

Приходилось идти с низко опущенной головой и не смотреть по сторонам, опасаясь, что меня могут увидеть одногруппники или кто-нибудь из знакомых родителей.

Одинцов не обманул — он, и правда, живёт недалеко от универа. Я прошла всего пару улиц по прямой и оказалась у нужного дома, номер которого мне пришёл по смс.

Зашла в подъезд и поднялась на седьмой этаж на лифте. К счастью, одна.

Не знаю, зачем, но на всякий случай позвонила в звонок. Я не знаю, есть ли у Одинцова семья, жена или дети, поэтому будет нелишним перестраховаться прежде чем открывать дверь данным мне ключом. Не хотелось бы ставить препода в неловкое положение, учитывая, что сегодня он мне помог. Сделал он это, конечно, в своей циничной манере, но вряд ли нашёлся бы ещё один человек, который согласился бы сделать для меня хоть что-то.

На звонок никто не ответил. Испытывая неловкость, словно за мной кто-то наблюдал, я открыла дверь большим ключом и вошла в квартиру, объятую лучами рассвета.

Я ожидала с порога увидеть холодную атмосферу, напоминающую морг или заброшку, но попала в достаточно уютную квартиру. Светлые обои в прихожей, милые полочки со статуэтками пухлых ангелочков и кошечек, низкий стеллаж для обуви и встроенные шкаф для курток.

Аккуратно поставив мокрый рюкзак с вещами у ног, я вышла из кроссовок. Я бы сказала, что я их сняла, но они были мне настолько велики, что я из них действительно просто вышла. Ступив на серый коврик у двери, я перемялась с ноги на ногу и сняла пальто. В приоткрытой дверце шкафа увидела пустующую вешалку и оставила на ней пальто. Кроссовки поставила на полку в самом низу стеллажа.

Подтянув на талии спортивные штаны, чтобы не потерять их, я, прихватив рюкзак, пошла на поиски ванной комнаты.

Чистая ухоженная квартира. Ни комнат для пыток, ни крови и кишок по стенам. Будто здесь живёт очень милая и хозяйственная женщина, а не циничный препод с манией величия.

Ванная комната в серо-белый тонах. Декоративные цветки в горшках на полочках, аккуратно сложенные полотенца, нигде нет ни единого намёка на пыль… Либо он по гороскопу педантичная до мозга костей дева, либо в какой-то из комнат или шкафов в его квартире прячется женщина.

Я загрузила вещи в стирку, чтобы отстирать их от хлорки и других возможных загрязнений. Неизвестно кто и что делал с моими вещами, прежде чем швырнуть их в бассейн.

Для того, чтобы просушить ботинки, мне пришлось зайти в комнату Одинцова и по его рекомендации в самом нижнем ящике прикроватной тумбочки найти электрическую сушилку для обуви.

Его комната была чиста и даже немного аскетична. Постель заправлена, на рабочем столе порядок. Огромный компьютерный монитор чист и даже кактус рядом с ним выглядит опрятно. Точно дева по гороскопу.

Светлые серые обои без рисунка, черный шкаф, белое покрывало на постели. Единственные имеющиеся здесь яркие краски — это фотографии в рамочках на одной из стен. Хотела бы и я, чтобы и в моей комнате были фотографии семьи в рамочках, но родители соглашаются фотографироваться только в пьяном угаре. Поэтому у меня нет ни одной фоторамки со счастливой семьей. Только Катина фотография в чехле для телефона. Когда она была еще совсем маленькой.

На фоторамках на стене можно было отследить, как рос Одинцов. Из светловолосого мальчишки с яркими голубыми глазами он превратился в хмурого мужчину. Его волосы темно-русыми, а яркий теплые взгляд с годами превратился в леденящий. Да и улыбка с годами становилась всё более блёклой. Разве что во взрослом возрасте он позволил себе по-настоящему тепло улыбнуться только на одной фотографии — на ней обнимал за плечи миниатюрную хрупкую женщину, так похожую на него. У неё тоже были выразительные голубые глаза, русые волосы и тёплая улыбка.

Его мама — первое, что подумала я, видя их внешнее сходство.

Наверное, это она наполняет квартиру достаточно хладнокровного сына всякими безделушками в виде цветов и статуэточек пухлых ангелочков.

Хорошо, что она есть в жизни Одинцова. Возможно, без неё его квартира действительно напоминала бы морг.

Улыбнувшись своим выводам, я опустила взгляд и тут вздрогнула. Улыбку исчезла с лица, а я шокировано прижала ладонь к раскрытому рту.

На комоде в черной рамочке стояла фотография этой же женщины, но с черной лентой на углу.

— Господи, — выдохнула я тихо и, попятившись из комнаты, неосознанно произнесла, глядя на женщину на фото. — Простите.

На кухне, поставив свои ботинки на сушку, я села на стул и откинулась на спинку, ожидая, когда закончится стирка, которая автоматически зарядилась аж на два часа. Два часа ожидания в незнакомой квартире и ещё неизвестно сколько ждать, когда эти вещи высохнут.

В светлой и просторной кухне становилось жарко. Рассветное солнце через толщу пластикового окна, словно через лупу, било лучами прямо в меня. Немного подумав, я сняла толстовку и осталась лишь в серых спортивных штанах и черной мужской футболке, которая болталась на мне, как на вешалке.

Повесив толстовку на спинку соседнего стула, я составила на него босые ступни.

В кухне пахло кофе. Голодный желудок, который за завтраком не смог принять в себя пищу из-за нежелания пересекаться с родителями и скорее попасть в душ в универе, издал протяжный голодный стон.

Телефон, лежащий на обеденном столе, издал короткую вибрацию. Пришло новое смс-сообщение от незнакомого номера, которому я ещё не успела дать имя:

«Поешь что-нибудь. Кухня в твоём полном распоряжении.»

Я вновь посмотрела на то, что, оказывается, было в моём «полном распоряжении».

Помытая чашка стояла перевернутой на сушилке, там же была тарелка, небольшая сковорода, вилка и чайная ложка.

И, если я нарушу здесь порядок хоть чего-то, то, наверняка, мне не понравятся последствия. Едва ли хоть кто-то в своём уме станет тревожить мир, по миллиметру выстроенный педантом. Вот и я не стану. Да и лезть в чужой холодильник… Не в моём духе. К тому же, не есть днями мне не привыкать. А здесь всего-то нужно потерпеть пару-тройку часов.

За всё время, что стиральная машинка стирала, а сушильная сушила, я посещала только кухню и ванную комнату. Больше никуда не заглядывала и не совала нос не в своё дело. Мне разрешили только постирать и высушить вещи.

Когда весь цикл стирки и сушки был завершен, я вынула свои вещи и тут же чуть не уронила их на пол, услышав звонок в дверь.

Я перестала дышать, но сердце начало барабанить в груди, как бешенное.

Немигающим взглядом я смотрела в коридор, надеясь, что непрошенный гость уйдёт сразу, как поймёт, что после первого звонка в дверь ему никто не откроет. Но звонок повторился, а за ним раздался и знакомый голос.

— Мельникова, мои ключи у тебя.

— Блин… — я с облегчением выдохнула я опустила руки со своими вещами. Быстрым шагом вышла из ванной и промчалась по прихожей, чтобы открыть Одинцову дверь.

— На сколько баллов по десятибалльной шкале обделалась? — спросил он, войдя в квартиру.

Откуда он знает?!

— Одиннадцать, — ответила я, стараясь казаться такой же холодной, как он.

— Значит, я вовремя, — хмыкнул Одинцов и поставил передо мной два пакета с продуктами. — Ничего не ела.

Прозвучало действительно не как вопрос, а уверенное утверждение.

— Я не голодная.

— Ты когда врёшь, начинаешь жевать губы, Мельникова, — бросил мне Одинцов. Поставил туфли на стеллаж рядом с кроссовками и выпрямился, посмотрев на меня с высоты своего роста. — И, судя по тому, что губы у тебя регулярно пожеваны и обветрены, врёшь ты постоянно и даже в мелочах.

— Я не вру, — буркнула я и в этот момент сама себя поймала на том, что была готова зажевать нижнюю губу.

Тут же с опаской вскинула взгляд на препода, который лишь тихо хмыкнул, поняв, что я хотела только что сделать.

Наклонившись, он взял пакеты с продуктами и обошёл меня по дуге.

— Готовить-то умеешь? — задал он свой вопрос уже из кухни.

— Нет, — крикнула я в ответ и от души пожевала верхнюю и нижнюю губу, пока он не видит.

Обнимая свои теплые будто чуть влажные вещи, подошла к кухне и остановилась на пороге, молча наблюдая за тем, как Одинцов разбирал пакеты, раскладывая продукты по полкам холодильника и шкафчиков.

— Опять наврала, — произнес он, мельком глянув на меня.

— С чего вы взяли? — я гордо вскинула подбородок.

— Губы в слюнях, Мельникова, — вздохнул он, а я машинально отерла губы тыльной стороной ладони. — Оставь вещи на сушилке. Она в моей комнате за шкафом. И приходи на кухню, обед будешь готовить. Я не добрая фея, так что тебе придётся отработать то, что сегодня я тебя выручил.

Глава 12

Как же неловко и неприятно.

Неловко что-либо делать на чужой кухне и, в принципе, в чужой квартире. И крайне неприятно в это время ощущать на себе пристальный взгляд преподавателя.

В какой-то момент в голове промелькнула мысль, что он специально заманивает таких доверчивых студенток-дурочек, как я, в свою квартиру и затем заставляет спать с ним за зачёт или экзамен.

— Я тебя не трону, — произнес вдруг Одинцов, словно мог прочитать мои мысли.

— В смысле? — я посмотрела в сторону кухонного окна, где, подпирая задницей подоконник, стоял мужчина и наблюдал за мной всё время, что я готовила для него обед.

— Ты о чем-то подумала, нож сильнее сжала, — кивнул он на руку, в которой я держала нож. — Боишься, что я заманил тебя в свою квартиру, чтобы трахнуть?

— Необязательно, — я нарочито равнодушно повела плечами, но сама нисколько не расслабилась. — Может, хотите заставить меня смахнуть пыль с тех пухлых ангелочков на полках. Ну, или просто заманили сюда ради расчленёнки. В любом случае, подозрения о том, что вы могли специально скинуть мои вещи в бассейн, с вас не сняты.

— Ангелочки мамины, и их лучше не трогать. Даже из чувства благодарности или страха. А насчёт расчленёнки… — оборвавшись на полуслове, Одинцов плавно оттолкнулся от подоконника и, подойдя ко мне, встал за спиной в такой опасной близости, что я не смогла сделать ни вдох, ни выдох. Так и застыла, глядя прямо перед собой в белую стену в желтый мелкий цветочек, пока не почувствовала, как мужчина обхватил мою руку с ножом. Остриём он ткнул в кусок курицы на разделочной доске. Над ухом раздался его голос, опущенный до леденящего душу шёпота. — Я предпочитаю куски мяса побольше. Не превращай его в фарш.

— Поняла, — выдавила я, едва-едва вернув себе возможность говорить.

— И расслабься, Мельникова, — выронил он уже своим обычным голосом, резко отойдя от меня. — Не того боишься, — бросил он, выходя из кухни. — Я пойду переоденусь. Не подглядывай.

Только когда его шаги исчезли в одной из комнат, я смогла плавно вдохнуть и выдохнуть.

Он точно псих.

Тряхнув головой, я вновь взяла себя в руки и продолжила приготовление обеда. К счастью, этот псих не пожелал никаких изысков. Попросил лишь приготовить ему гречка с курицей. Это я умею.

Оставшееся мясо, как он захотел, я нарезала покрупнее, обжарила в сковороде, добавила лука, а затем подсыпала немного гречки. Примерно прикинула, чтобы ему хватило поесть и на добавку. Залила всё водой, посолила, накрыла крышкой и отошла к подоконнику.

Вроде ещё февраль, а по ощущениям на улице кажется, что завтра уже май. Солнце слепило и пригревало через толщу пластикового окна. Лицо начало пылать, но было приятно пригреться под жаркими лучами. Прикрыв глаза, я позволила себе на секунду расслабиться и пофантазировать о том, что я нахожусь на пляже, а всю грязь моей жизни смыло волнами океана и разъело его солью.

Если бы всё было настолько же легко, как в мечтах…

Помечтали и хватит.

— Ноги не замёрзли? — неожиданный вопрос, раздавшийся сзади, заставил меня подпрыгнуть на месте. Прижав ладонь к груди, чувствуя бешеное сердцебиение, я обернулась и увидела Одинцова в его простой домашней одежде. В обычной растянутой белой футболке и черных шортах, он не выглядел как Дьявол из универа, которого все опасались. Обычный домашний мужчина. Немного уставший и голодный.

— Не замёрзли.

— Если замёрзнут, носки в комоде.

— Спасибо, — ответила я машинально.

— Вкусно пахнет, — Одинцов подошёл к плите и снял крышку со сковородки, направив запах на себя. — Класс! — улыбнулся он уголками губ и, вновь накрыв сковороду крышкой, отошёл к чайнику. Наполнил его водой и достал две кружки из верхнего ящика. — Чай, кофе? — обратился он, посмотрев на меня.

— Я ничего не буду. И вещи уже высохли, наверное. Да и мне уже пора.

— Перекусишь. Никуда твои планы не денутся, — в Одинцове вновь включился суровый препод. — По расписанию у тебя сейчас ещё полторы пары. Вряд ли на это время ты планировала ещё что-то помимо них. Как раз успеешь поесть. Заодно поиграем в пытки. А затем вали на все четыре стороны.

— В пытки?

— Да, — уверено кивнул мужчина, закидывая в кружки чайные пакетики. — Ты наврала мне насчёт того, откуда на твоей шее синяки. Поэтому я вынужден буду тебя пытать, пока не доберусь до истины. Хобби у меня такое — правду знать.

— И что вам эта правда даст? — вопросила я и тут же поспешила добавить. — Я имею в виду, если представить, что я вам наврала. Что даст вам другая информация по поводу причины появления на мне синяков?

— Исходя из причины и будем решать.

Одинцов залил чайные пакетики кипятком и поставил кружки на стол напротив друг друга. Вернулся к плите и выключил конфорку. Достал из верхнего ящика две тарелки и наполнил их гречкой с мясом. Один край на обеих тарелках оставил свободным, а затем наполнил его маленькими круглыми помидорками.

— Садись, — кивнул он на пустующий стул. — Поешь, пока горячее.

Нехотя, я села на стул, прижав колено левой ноги к груди. Одинцов положил рядом с моей тарелкой вилку, поставил рядом сахарницу с чайной ложечкой и сел с противоположной стороны стола, мазнув по мне взглядом.

— Ешь, — бросил он коротко и первым начал уминать гречку, щедро откусывая от куска черного хлеба.

Испытывая неловкость, я тоже попыталась немного поесть. Но, помня о том, что мне были обещаны пытки, кусок в горло не лез.

— Уже почти не видно, — произнес вдруг Одинцов.

— Что? — я перевела взгляд с тарелки на мужчину и, сведя брови над переносицей, непонимающе заглянула в его светлые глаза.

— Синяков на шее, — кивнул он в мою сторону. — Уже почти не заметны. Получается, трахаться жёстко ты любишь не часто. Да и начала недавно, судя по всему.

— Господи… — выдохнула я едва слышно и опустила взгляд в тарелку. Чувствуя, как кожа лица и шеи начала гореть и, наверняка, краснеть, я предпочла перекатывать вилкой помидор. В любом случае, лучше заняться этим, чем поддерживать странный разговор.

— Рассказывай. Откуда синяки? Мои уши всё стерпят.

— Я вам уже всё сказала. Не вижу смысла в том, чтобы вновь поднимать эту тему, — процедила я, понимая, что про анонсированные недавно пытки он нисколечко не шутил.

Как можно с таким хладнокровием вести разговоры не просто о сексе, а о «трахе»?

— То есть… дай подумать, — Одинцов на несколько секунд замер, а затем ткнул вилкой в мою сторону. — Тебе неудобно говорить на тему секса в грубой его форме, но ты продолжаешь настаивать на этой версии. Теперь мне вдвойне интересно, что произошло с тобой на самом деле, что для тебя удобнее списать всё на нелепый жесткий секс, чем рассказать о том, что произошло на самом деле?

— Моя личная жизнь никак не касается образовательного процесса.

— Почему ты моешься в университетском душе, а не в домашнем? — словно пропустив мимо ушей мои слова, мужчина продолжал изощрённый допрос.

— И об этом я вам тоже уже говорила, — процедила я.

— Ты живёшь с родителями или в общаге?

— Какая разница?

— Большая. Хочу знать точно, бьют тебя дома или кто-то из подружек Колесникова устроил «тёмную» в общаге. Или он сам…

— Почему вы настаиваете на том, что эти синяки как-то связаны с Колесниковым? — в этот раз я набралась смелости, чтобы заглянуть Константину Михайловичу в глаза. — Он вам лично что-то сделал или у вас просто взаимная неприязнь?

— Ты пытаешься его защитить? — мужчина насмешливо повёл бровью.

— Я пытаюсь понять причины вашего нездорового любопытства. Раньше мои синяки вас…

Я резко заткнулась, поняв, что в порыве закипающего гнева, едва не сказала лишнего.

— Почему замолчала? Договаривай. Раньше твои синяки, что?… — он поймал мой взгляд в холодный плен своих глаз и держал настолько крепко, что я осталась сидеть недвижимо. — Если бы я увидел их раньше, то и с вопросами пришёл бы к тебе раньше. Но, как ты помнишь, в университете я человек новый. И, раз уж ты самостоятельно подняла эту тему, рассказывай о том, что было до этих синяков на шее.

— Ничего не было, — буркнула я вышла из-за стола. — Спасибо за… всё. Мне пора.

Едва не теряя штаны, что были мне большие, я вылетела из кухни в сторону комнаты Константина Михайловича, где на сушилке оставила свои вещи. Встав напротив них, стянула через голову футболку и швырнула её на заправленную постель, чтобы у этого педанта от увиденного случилась паническая атака.

Едва я успела вывернуть водолазку на правильную сторону, как в комнату, без стука и какого-либо предупреждения вошёл Одинцов.

Я рефлекторно прикрыла грудь скомканной водолазкой и с ужасом уставилась на мужчину, который абсолютно расслабленно закрыл дверь, отрезав нас от внешнего мира. Закинув руки за голову, он подцепил воротник белой футболки и, сняв её с себя, швырнул к той футболке, что я оставила на постели.

— Что вы делаете? — выронила я в панике, глядя во все глаза на полураздетого мужчину, который приближался ко мне, разглядывая с хладнокровием хищника.

— Забыл сказать, что я тоже предпочитаю жесткий секс. И раз уж так совпало, что и ты тоже… Почему бы нам не попробовать вместе? — вопросил он и сократил последний разделяющий нас шаг.

Сердце раненной птицей забилось в груди, из последних сил спасаясь от неминуемой гибели.

Окутанная запахом мужского парфюма, я смотрела прямо перед собой на его ключицы и поняла, что от страха не могу даже пошевелиться.

Его руки пошевелились и в следующую секунду я почувствовала едва ощутимое, почти невесомое касание теплых пальцев к талии.

Попыталась отпрянуть, но лишь уперлась спиной и задницей в высокий комод. Рамочка с фотографией на нём опрокинулась.

— Я буду кричать, — выронила я приглушенно, когда мужские пальцы начал выводить странные узоры по коже, лишь наращивая волну ужаса внутри меня.

— Всё как я люблю, — в тихом шёпоте послышалась усмешка.

В следующую секунду в Одинцове словно что-то переключилось. Он грубо обхватил мои ягодицы ладонями и одним уверенным рывком усадил на комод так, что наши лица оказались на одном уровне.

Я не смогла выдавить ни слова, когда он вырвал из моих рук водолазку и швырнул её в сторону, а затем варварски стянул бретельку бюстгальтера с плеча.

Я лишь успела ладонью прикрыть едва оголившуюся грудь.

— Настолько грубо ты любишь, Алёна? Или пожестче? — оскалился он как гиена, глядя на меня глазами, заволоченными черной похотью и грязью. — Хочешь, я могу тебя придушить. Тебе ведь так нравится?

Его пальцы легли на горло и обманчиво нежно огладили кожу. Он словно пытался пристроить руку по следам синяков. Через секунду захват на шее стал жестче. Вдохнуть уже было невозможно.

Его взгляд потерял какую-либо человечность.

И в этот момент внутри меня что-то переключилось.

Мне стало плевать на то, что он может увидеть мою обнаженную грудь или, вообще, убьёт меня после всего, что я сделаю.

Плохо видя из-за завесы слёз, я начала хлестать его по щекам ладонями.

Звонкие шлепки отлетали от стен комнаты и ударяли по барабанным перепонкам.

Но я продолжала замахиваться и бить, уже не различая, кого и за что я бью. В одну секунду я видела перед собой Одинцова, в другую — отчима, в следующую — маму. Я била и не понимала, почему меня не останавливают, почему не бьют в ответ? Почему он просто терпит? Ему действительно нравится ЭТО?

Но затем что-то поменялось. Жесткие пальцы зафиксировались на запястьях моих рук и завели их за спину. Словно наручниками, мужчина сковал запястья одной своей рукой и свободной совершенно неожиданно… обнял меня.

Просто обнял, уткнув носом в своё плечо. А я, вместо того, чтобы взбрыкнуть и сбежать, дала волю слезам и эмоциям, даже не пытаясь более ему сопротивляться.

— Кто это с тобой сделал, Алёна? — мягкий мужской голос прорвался между всхлипами. Он тяжело дышал, но при этом всё равно казался спокойным. Его пальцы путались в моих волосах, словно пытались их распутать.

— Отпустите меня, — выронила я, с трудом взяв себя в руки.

— Если ты не озвучишь проблему, ничего не изменится, — его голос снова стал жёстче, но он ненавязчиво отстранился от меня, пока я стыдливо возвращала бретельки бюстгальтера на плечи. — И в следующий раз не ври про секс. У тебя на лбу написано, что о сексе ты знаешь только из картинок.

— Это не ваше дело, — рыкнула я и спрыгнула с комода, грубо оттолкнув мужчину подальше от себя.

Не стыдясь своего внешнего вида в белье, я сняла ещё и спортивные штаны, не глядя швырнув их на пол. Наспех оделась в свои едва высохшие вещи, ноги засунула в ещё мокрые, но теплые ботинки и поспешила свалить из этой чёртовой квартиры.

— Алёна, — догнал меня голос Одинцова у входной двери, пока я пыталась разобраться с тем, как она открывается.

— Не подходите ко мне! — рявкнула я, снова начиная плакать. — Больной извращенец!

— Когда станет совсем плохо, у тебя есть мой номер и адрес.

— Ненормальный! — всхлипнула я и, наконец, смогла открыть этот грёбаный замок и покинуть квартиру.

Глава 13

— Я долго ждать буду? Жрать давай, — повелительно бросил отчим, пока мама гоношила у плиты.

Я нарезала в сторонке хлеб и старалась отключиться от мыслей о том, что вчера в обед меня лапал препод в своей квартире.

Странный, ненормальный и абсолютно чокнутый способ оказания помощи с его стороны оставил меня сегодня без сна. Потому что, стоило мне хоть на несколько минут провалиться в забытье, как я тут же снова оказывалась на комоде. Я не видела мужского лица. Он словно был абсолютно безликим. Но я чувствовала болезненное касание мужских рук, которые в каждом приступе сна оказывались грязными. Будто в глине. Словно человек без лица пытался из меня что-то слепить, и каждая его попытка заканчивалась провалом, потому что я просыпалась.

— Алёнка, мать твою! Уснула там, что ли?! Хлеб, говорю, дай! — рявкнул отчим, из-за чего я неожиданно для самой себя вздрогнула так сильно, что едва не воткнула нож себе в подбородок.

Быстро сложив кусочки хлеба в хлебницу, я поставила её на стол перед отчимом и тут же напоролась на укоризненный взгляд матери, явно говорящий о том, что из-за того, что я торможу с утра пораньше, огребут все.

— Ты на весь подъезд, что ли, хлеба решила нарезать? — обратился с новой претензией отчим.

— Задумалась, — ответила я, смахивая крошки с разделочной доски в мусорное ведро под раковиной.

— Задумалась она… — буркнул себе под нос отчим. — А ты какого хрена задумалась тут, кстати? Ты в это время уже в университет должна ехать. Я за что плачу-то? За то, что думаешь дома, а не на учёбе?

— Мне ко второй паре, — ответила я, стараясь не смотреть в его сторону и, чтобы он не воспринял мои ответы за дерзость.

— Ко второй? А если я позвоню и спрошу?

— Позвони и спроси.

Я стиснула зубы и с опаской ждала ответной реакции.

— Ладно, — снисходительно бросил отчим через несколько секунд. — Раз мне сами не звонят, значит всё, пока, нормально.

Стараясь, чтобы меня никто не услышал, я облегченно выдохнула.

К счастью, мне сегодня действительно ко второй паре и я успею помыться в домашнем душе, потому что отчим сразу после завтрака уедет на работу. Но теперь мне придётся вновь что-нибудь придумывать для собственной гигиены, потому что университетский душ тоже уходит в мой личный черный список.

Стараясь более никак не соприкасаться и не контактировать с отчимом, я дождалась, когда он уедет, приобняла Катю перед школой и даже выпроводила на работу маму. И только после этого позволила себе принять душ. Дома это, конечно, комфортнее, особенно тогда, когда никого нет в квартире, но, всё равно, душ я по привычке приняла в ускоренном темпе, прислушиваясь к каждому шороху и боясь, что может вернуться отчим, который вдруг поймёт, что что-нибудь забыл.

К счастью, помылась без эксцессов. Даже волосы феном высушить успела.

Но самое сложное испытание оказалось только впереди. В стенах университета, что с каждым днём всё больше и больше напоминал мне кость, застрявшую в горле.

Двигаясь по его коридорам, я слышала смешки девичьих компашек. И, если до вчерашнего дня я не обращала на них никакого внимания, то сегодня я слышала в них насмешки над собой. И пусть многие из них даже не смотрели в мою сторону, но я была уверена, что весь университет причастен к тому, что вчера мои вещи плавали в бассейне.

Глядя себе под ноги, я шла к аудитории, пытаясь снова научиться игнорировать все эти идиотские смешки, и не поняла, как умудрилась в кого-то врезаться.

— Извини, — бросила я на автомате, даже не поднимая взгляда.

И за секунду до того, как мне ответил отстраненный мужской голос, я ощутила запах, от которого все мои внутренности мгновенно сковало льдом.

— Ничего, — бросил мне Одинцов и, не уделив более ни секунды своего внимания, пошёл дальше по своим делам.

Будто это вовсе не он лапал меня вчера в своей квартире.

— Алёнушка! — раздался с другого конца коридора вопль.

С трудом, но я нашла в себе силы не закатить глаза, глядя на то, как ко мне спешил Колесников.

Парень лавировал между другими студентами, всё увереннее приближаясь ко мне.

— Привет, — выдохнул он, оказавшись рядом. Взгляд его темных глаз впервые не был прикован к моему лицу и не излучал натужный секс.

— Привет, — бросила я нехотя и неосознанно сделала от Колесникова шаг назад. Уж очень вероломно он ворвался в моё личное пространство.

— Слушай, Алён, тут это… — было странно видеть Колесникова, которому было неловко. — Ты прости за вчерашнее, ладно?

— А что было вчера?

— Ну, твои шмотки… Короче, я думал, что мы нормально разбежались, а она…

— Кто «она»?

Вот сейчас стало действительно очень интересно, потому что я до сих пор уверена, что фокус с моими вещами в бассейне — проделка Одинцова.

— Милка… Милана, — уточнил парень. — Это она вчера твои вещи бросила в бассейн. Я сам об этом только вчера в обед узнал, когда не нашёл тебя в универе. В общем, сорян, Алён. Мой косяк, короче, — виновато бросил Колесников и поймал мои запястья, мягко сжав их пальцами, как наручниками.

Я рефлекторно опустила взгляд и ощутила, как по спине пробежался холодок. Отчего-то я была уверена, что после вчерашней извращенной игры Одинцова, на коже останутся синяки — настолько сильно ин сжимал мои запястья. Но сегодня я увидела лишь чистую кожу без единого намека на гематомы.

— Ничего не могу поделать с тем, что девчонки не могут устоять перед моей сексуальностью, — добавил Колесников, пока я молчала. Это выглядело странно, но за его шутками и внешней уверенностью я сейчас видела, что ему действительно было неловко и неудобно передо мной из-за случившегося вчера. — Но я готов загладить свою вину. Сегодня. Часов в восемь вечера. Согласна?

— Чтобы кто-нибудь из твоих поклонниц перешёл к следующему этапу мести и плеснул мне в лицо кислоту? — хмыкнула я и высвободила запястья, скрестив руки на груди. — Думаю, плавающих в бассейне моих вещей было достаточно. И, если твоя бывшая подружка повелась на то, что у нас что-то было, то ты можешь перестать доказывать окружающим свою крутость. Она неоспорима. Можешь успокоиться.

— Без ножа режешь, Алёнушка.

— Достаточно гуманно с моей стороны, — повела я плечом и попятилась к аудитории.

— Восемь вечера в силе?

У него память как у рыбки?

— Я не соглашалась, Колесников.

— Я заеду без пяти.

Я молча качнула головой и зашла в аудиторию, чтобы закончить этот нелепый подкат со стороны Колесникова. Может, начал он искренно, но закончил так, чтобы вновь стать замеченным всеми.

— Что-то Колесников зачастил к тебе, — Вика многозначительно поиграла бровями, когда я заняла место рядом с ней.

— Придурок просто, — выронила я устало и плюхнулась на соседний с одногруппницей стул.

— Да, ну. Классный. Смотри как глазками виновато смотрит.

Вика кивнула в сторону открытой двери в аудиторию, где я увидела Вадима, улыбающегося мне уголками губ и глаз. Поймав мой взгляд, он жестом показал, что позвонит мне.

Ну, да. На тапочек. Не припомню, чтобы я обменивалась с ним номерами.

К сожалению, сегодня вечером мне не нужно было на смену в магазин. Поэтому мы с Катей засели в моей комнате, где я помогла ей сделать уроки, а потом мы просто болтали, пока родители у себя громко смотрели телевизор.

Загорелся экран лежащего на столе телефона.

— Какой-то номер, — задумчиво хмуро произнесла Катя, вложив мобильник в мою протянутую ладонь.

— С работы, наверное. Сейчас, — подмигнула я сестре и, ответив на звонок, приложила телефон к уху, — Да?

— Алёнушка, скинь свои волосы, — услышала я голос Колесникова в трубке. — Я у твоего подъезда.

Холодный пот мелким бисером рассыпался по телу.

Он издевается?!

Ненормальный!

— Это из другой сказки, придурок, — рыкнула я в трубку и подбежала к окну. Сдвинув в сторону шторку, прижалась лбом к холодному стеклу и увидела внизу у подъезда машину Колесникова, на капоте которой сидел он сам.

— Это ты к окну прильнула, Алёнушка? Ждала?

— Как ты, вообще, нашёл меня? — меня уже начало трясти от понимания, что этот чокнутый не останется сидеть на одном месте и точно пойдёт дальше. То есть поднимется в квартиру.

— Сердце подсказало, — с нарочитым придыханием бросил парень. — А ты?

— Что я?

— Впустишь меня в своё сердце?

— Делать мне больше нечего, — фыркнула я нервно. — Оставайся на месте, я сейчас спущусь.

— Жду, — бросил он таинственным шепотком за мгновение до того, как я бросила трубку.

Запрятав телефон в карман домашних штанов, я в панике отпрянула от окна и осмотрелась вокруг, будто где-то рядом, буквально в ногах, валялось решение сложившейся проблемы. А ведь это действительно проблема.

Пальцами запуталась в волосах и почесала зудящую кожу головы.

Как я смогу выйти из квартиры? Отчим с меня три шкуры сдерёт.

— Алёна, ты кого-то испугалась? — вопросила сестрёнка, с опаской меня разглядывающая.

Представляю, какие у меня сейчас бешенные глаза.

— Не испугалась, Катюш. Просто… просто задумалась.

— А-а. А кто звонил?

— Да так, никто. По работе.

— М, — Катя качнула головой и вернула внимание телефону, удовлетворившись ответом.

Я зажевала верхнюю губу и с опаской посмотрела на закрытую дверь своей комнаты. Сейчас мне нужно будет найти причину, по которой я смогу выйти из дома и не вызвать никаких вопросов и подозрений у отчима.

Надев толстовку и носки, я собрала волосы в пучок.

— Катя, я спущусь в магазин. Мне нужно кое-что купить.

— О! Купи мне шоколадный батончик, пожалуйста. Два! Один мне, а второй тебе.

— Хорошо, Катюш. Куплю.

Стиснув в руке телефон, чтобы хоть как-то контролировать свои эмоции, я пошла в комнату родителей, где они смотрели телевизор.

— Мам… пап, — кое-как выдавила я из себя последнее. Отчим молча перевёл на меня хмурый взгляд и едва заметно вопросительно повёл бровью. — Я в магазин. Вам что-нибудь купить?

Мама посмотрела на отчима, отчим посмотрел на часы, а затем на меня.

— Восемь вечера. Что ты забыла в магазине?

— Я… Мне… В общем, мне нужно кое-что купить. По женской части, — выронила я, старательно делая вид, что мне очень неловко.

— Затычки, что ли? — брезгливо поморщился отчим.

— Да! — я едва не подпрыгнула, вспомнив, как сильно он не любит эту тему и насколько отвратными считает женщин, которые смеют кровоточить, хотя их даже не пырнули ножом. — Я в этом месяце не предусмотрела и поэтому…

— Иди! — отчим нервно дёрнул головой и состроил гримасу, полную отвращения. — Нахуй ты мне это рассказываешь? Надо — иди. Сигареты мне заодно купи. Две пачки.

— Хорошо.

В этот момент я испытала облегчение. Мама незаметно кивнула в сторону двери, намекая, чтобы я быстрее исчезла, пока он не передумал.

Надев ботинки и куртку уже почти на бегу, я спустилась вниз и выскочила из подъезда.

— Ты нормальный, не? — накинулась я на Колесникова, толкнув того ладонями в грудь. — Какого хрена ты здесь забыл?!

— Так, к тебе приехал, — растерянно хохотнул Колесников. — А ты чё такая нервная? Я же просто приехал. Поговорить. В универе ты меня не любишь, вот я подумал и решил, что, может, вне стен универа у меня есть шанс на твою любовь.

— Пока ты ведешь себя как сталкер, приезжая без разрешения ко мне домой, у тебя нет шансов ни на что.

Я накинула капюшон на голову, боясь, что сверху меня могут увидеть родители.

— Понял. Обещаю больше не приезжать без звонка, — согласно кивнул Колесников.

— И пока ты ведешь себя как клоун, вокруг которого всегда есть зрители, у тебя не будет шансов даже на простое общение со мной.

— Не много ли требований для просто пообщаться? — парень, наконец-то, выдал хоть какие-то эмоции кроме самолюбования. Кажется, через сверкающие стразы начало проявляться что-то настоящее.

— Не много, — ответила я категорично. — Вполне нормальные требования от человека, который хочет просто общаться с другим человеком, а не чувствовать себя клоуном на арене цирка. И, если ты не можешь общаться со мной без поддержки и внимания публики, то лучше не начинай. Потому что я явно не твой зритель и уж точно не мечтаю оказаться у всех на виду.

Остатки улыбки слетели с губ Колесникова. Черты его лица резко изменились и стали жестче. Передо мной словно материализовался совсем другой человек. С клоуна слетела маска и то, что оказалось под ней, выглядело пугающе.

Парень оттолкнулся от машины и подошёл ко мне настолько близко, что я оказалась вынуждена задрать подбородок, чтобы продолжать смотреть в его глаза и видеть меняющихся в них эмоции.

— И что ты предлагаешь? — произнес Колесников настолько тихо, что слышать могла его только я и только с такого мизерного расстояния.

— Я тебя с самого начала просила оставить меня в покое.

Неосознанно, но я тоже старалась говорить тише. Окутанная облаком взрывного цитрусового аромата, я не потеряла способность здраво мыслить и уж точно не начала его бояться. По крайней мере, не так сильно, как отчима.

— А если ты мне понравилась? М? Как, по-твоему, я должен добиваться твоего внимания? — чуть сощурился он, глядя мне в глаза.

— «Моего» внимания, Вадим. Моего, понимаешь? Но каждый раз ты добиваешься внимания всего универа. Ты будто специально играешь на публику. Лично я вижу, что тебе важно их одобрение.

Он стиснул зубы, краем глаза я увидела, как шевельнулись желваки, но снова сосредоточилась на его глазах, в темноте которых виднелось что-то схожее с обидой и непониманием того, о чём я говорю.

— Универ — единственная площадка, на которой мы с тобой пересекаемся. Я не виноват, что вокруг постоянно полно людей.

— Конечно, не виноват, — усмехнулась я невесело, выпустив в февральский холодный вечер облако пара изо рта. — Всё выглядит так, будто ты только рад этому.

— Мне насрать на это. На них всех, — достаточно серьёзно и убедительно произнес Колесников. — И насрать на то, что кто-то видел, что ты мне отказала. Подвёз я тебя до школы только потому, что хотел оказаться с тобой наедине. Потому что вижу, что при других ты замыкаешься и убегаешь. И по этой же причине я сейчас приехал к тебе — чтобы побыть с тобой наедине и кайфануть от общения с тобой настоящей и незакрытой. Можешь проверить, в машине никого нет. За машиной, как видишь, автобус со зрителями не стоит.

Я виновато отвела взгляд в сторону, поняв, что, наверное, действительно перегнула в своём желании сделать из Колесникова клоуна и абсолютно не заметила эти, казалось бы, мелочи.

— И извинился я перед тобой за шмотки в бассейне тоже без свидетелей. Потому что знал, что тебе будет некомфортно. Прости! — резко вскинул он руки, разведя их в стороны, словно демонстрируя себя. — Вот такой я — сраный клоун! — вспылил он и, хлопнув себя по бедрам опущенными руками, сделал шаг назад, к машине. И затравлено, уже не глядя на меня, произнес. — Ладно, короче. Я тебя услышал. Больше к тебе не подойду.

Укол совести оказался не болезненным, но достаточно ощутимым для того, чтобы я начала испытывать чувство вины, перед парнем, который сейчас вполне серьёзно садился в машину, чтобы уехать.

— Вадим, — позвала я его, и парень застыл с одной ногой в салоне машины. Поднял на меня хмурый взгляд и молча ждал, когда я продолжу. — Я не хотела тебя обидеть. Просто… — я зажевала нижнюю губу, стараясь, чтобы новая формулировка не казалась обидной. — Просто я пыталась до тебя донести, что мне не нравится повышенное внимание ко мне. Но ты это и сам, оказывается, понял. И не нужно вот так приезжать ко мне, хорошо? Это пугает. Правда.

— Вас, девчонок, хрен поймёшь, — выдохнул он с усталым смешком и оперся локтем о крышу своей низкой машины. — То вам нравится вся эта внезапность с воем под луной, то, теперь оказывается, не нравится. Вы уж определитесь.

— Если ты ещё и выть тут начнёшь, то это уже точно перебор, — усмехнулась я, стараясь сгладить неловкость. — Правда, давай лучше без этих внезапностей, хорошо?

— Не мой почерк, конечно, — вздохнул он разочаровано, но я увидела, что его глаза начали улыбаться. И смотрел он на меня уже гораздо теплее, чем минутой ранее. — Но… чего только не сделаешь ради классной девчонки. А у тебя, типа, родаки строгие? — вопросил он, кивнув на многоэтажку за моей спиной.

— Типа, да, — повела я плечами, пряча руки поглубже в карманы куртки.

— А моим, вообще, пофиг, где я.

— С моими, к сожалению, такое не прокатывает.

— Теперь и к моему сожалению, — поджал он губы и вновь заглянул мне в глаза. — Тогда я поехал? Классная свиданка, походу, только что пошла по одному месту.

— Походу, — кивнула я. — А я тогда в магазин.

— Так давай подвезу. Зря приехал, что ли?

— Да тут через дорогу перейти.

— Алён, — Колесников почти умоляюще выдохнул моё имя в морозный вечер. — Замёрзнешь, заболеешь… На кого мне теперь в универе смотреть, если ты с соплями сляжешь?

— Ну, не знаю. На своё отражение — как обычно, — хохотнула я, а вместе со мной и Вадим.

— Ну, реально. Садись, подвезу. Хоть пару минут поболтаем. У нас же классно получается. Разве нет?

— Да, — дёрнула я плечами. — Вроде неплохо.

— Подвезу? — улыбался он уголками губ.

— Ладно, — согласилась я и вздрогнула от неожиданности, когда Колесников перепрыгнул через капот, чтобы по-джентльменски открыть для меня пассажирскую дверь.

— Тепло?

— Что? — я непонимающе повернулась лицом к Вадиму.

— Не замерзла? — кивнул он на панель перед нами. — Я без печки до тебя ехал. Включить?

— Нет. Мне нормально. Тепло, — я снова запрятала руки в карманы куртки и вжалась в мягкую спинку сиденья.

— Ну, тогда погнали.

Колесников завёл двигатель и, конечно же, не упустил возможность лишний раз покрасоваться его рёвом на весь район.

Глядя на его широкую улыбку только что нашкодившего пацана, я не стала ничего комментировать. Лишь молча закатила глаза и с прорывающейся наружу усмешкой отвернулась к боковому стеклу.

Вадим вырулил с парковки и неожиданно свернул в противоположную магазину сторону.

— Нам по прямой, вообще-то, — обернулась я к нему, чувствуя подступающий к горлу страх.

— Там пробка. Сейчас мы её объедем. Я знаю короткий путь.

— Короче, чем по прямой?

— Алёнушка, ты опять мешаешь мне тебя клеить.

— Ох, простите великодушно, сударь! — вздохнула я театрально и, всё же, не нашла в себе сил, чтобы не улыбнуться в ответ.

— Уже лучше.

Довольный собой, Вадим кружил по парковке у дома, не поленился проехать вокруг многоэтажки, а затем, наконец, припарковался у магазинчика.

— Спасибо, — я рванула ручку двери и поняла, что Колесников начал выходить из машины вместе со мной. — А ты куда? — спросила я уже, посмотрев на него над крышей машины.

— С тобой, — дёрнул он по-простецки плечами и, поставив свою плоскодонку на сигнализацию, вперед меня уверенной походкой пошёл к магазину. Открыл для меня дверь и подождал, когда я войду.

— Только потом не плачь, что я травмировала твою психику своими покупками, — бросила я ему через плечо.

— А что там? Набор мясника?

— Ну… почти.

— Я, блин, в предвкушении! Что же покупает Алёнушка после заката солнца?

— Зрелище не для слабонервных, — протянула я таинственно-зловеще и завернула в отдел женских гигиенических принадлежностей.

— Твою мать! — поморщился Колесников. — Так жестко на первом свидании меня ещё никто не обламывал.

— Всё в этой жизни когда-то случается впервые.

Я взяла упаковку прокладок и тампонов. Это моё алиби перед отчимом.

— Жесть! — шокировано выдохнул Колесников, будто перед ним стояли ряды уже с б/у прокладками.

— Тебе тут ничего не нужно? — поинтересовалась я, пряча улыбку.

Так забавно видеть абсолютно растерянного Колесникова. Кажется, крутой парень не был готов к подобного рода повороту событий, когда планировал крутой подкат к моему дому и ко мне.

— Ха-ха, — выронил он иронично. — Что-то типа таблички «выход» здесь есть?

— И как ты такой нежный до своих лет дожил?

— Как-то без прокладок обошлось, — бурчал он где-то позади, пока я шла к полкам с шоколадками и батончиками.

Взяв два батончика, как просила Катя, я обернулась и наткнулась на Колесникова, который сгребал с полки все шоколадки «Алёнка».

— Что? — захлопал он невинно длинными ресницами под густыми бровями. — Я слышал, что вы в эти дни поглощаете сладкое тоннами.

— Где слышал?

— В… тик-токе, — заявил он с таким видом, будто почерпнул сию информацию из научного источника.

— М-м, — протянула я многозначительно. — Только мне вполне хватит и этого, — показала я два маленьких батончика в своей руке.

— Да, конечно, — фыркнул Вадим самоуверенно. — Из тебя ведро крови будет неделю вытекать, а ты хочешь сказать, что тебе для этого фонтана хватит пары батончиков? Ты мне-то не рассказывай.

«Алёнки» в магазине не осталось вообще.

На кассе Колесников вывалил всё это богатство перед кассиршей и не поленился подмигнуть даже ей.

— И две пачки сигарет, — добавила я к своей покупке.

— Ты куришь? — разочарованно посмотрел на меня Вадим.

— Это для отца. Мне пришлось ему соврать, что иду в магазин, а не на свидание, как выяснилось.

— Ну, тогда ладно, — облегченно выдохнул Колесников и продолжил свои легкие приплясывания. Будто у него в голове была открыта вкладка с музыкой, под которую он единолично зажигал, пока все пребывали в своём унылом сером мире.

Кассирша озвучила мне сумму и, получив от меня информацию о том, что я по безналу, ввела сумму в терминал. Вперед моей, над экранчиком появилась карта Колесникова.

— Зачем? — возмутилась я.

— Просто, — отмахнулся он и обратился к кассирше. — И пакет. Вон тот, с цветами.

Он расплатился, закинул все шоколадки в подарочный пакетик и пошёл следом за мной из магазина.

— Я переведу тебе по номеру, — произнесла я, подходя к машине.

— Я обижусь, Алён, — серьёзно изрёк Вадим.

— Думаю, я смогу это пережить.

— Алён, — с нажимом произнес мое имя парень, преградив путь. — Я не шучу.

Он несколько секунд смотрел мне в глаза, а затем его взгляд внезапно упал на мои губы.

Машинально и я поджала их и тут же отпустила, чтобы он не понял, насколько я смущена.

— Если не шутишь, то ладно. Но больше так не делай. Это странно.

— Странно, что парень ухаживает за девчонкой, которая ему нравится? — вскинул Колесников брови. — Надо тебя почаще на свиданки выводить, Алёнушка. Этим я и займусь, кстати.

— Звучит как угроза.

— Для тебя ещё и свиданки звучат как угроза? Тяжелый случай, Алёнушка. Тяжелый…

Глава 14

Сегодня, чтобы помыться в душе, мне пришлось проснуться раньше всех.

Помывшись в ускоренном темпе, с постоянной оглядкой на ручку двери, я практически выбежала из ванной комнаты. Наспех обтерлась полотенцем и оделась в темноте настолько быстро, что не удивлюсь, если бельё окажется надето наизнанку.

Только я успела надеть свободную футболку, как в коридоре послышались шаги. Судя по их тяжести, шёл отчим. Под дверью появилась тонкая полоска света. Значит, он включил свет в ванной.

Стараясь издавать как можно меньше шума, я накинула влажное полотенце на спинку стула и легла под одеяло так, будто до сих пор спала.

Кто-то ткнулся в дверь, которую я по привычке закрыла изнутри.

— Алёнка, это ты хернёй страдаешь ходишь? — раздался за дверью чуть приглушенный голос отчима.

Я превратилась в камень. Не моргая, уставилась в темное занавешенное окно и внутренне молилась о том, чтобы, не получив ответа, он просто ушёл, списав всё на сон.

— Я же вижу, что в туалете зеркало запотело, Алёнка. Мне вынести дверь, чтобы добраться до ответа? — угрожающие нотки в его голосе колючей проволокой обвились вокруг моей шеи. С каждой молчаливой секундой я словно кожей ощущала, насколько сейчас отчим зол и нетерпелив.

— Очень живот болит, пап, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал одномоментно болезненно и сонно.

— Понос или чё? — теперь его голос звучал брезгливо, но озлобленные нотки никуда не делись.

— И понос, и рвота…

…И кишки наружу, и я вся в дерьме. Лучше ко мне не подходить ни сейчас, ни когда-либо потом.

— Ладно, — выронил отчим небрежно, и я услышала, как он отпустил ручку двери. — Разбуди мать, попроси у неё что-нибудь от поноса.

— Я немного посплю до будильника, если не станет легче, то выпью таблеток.

— Смотри сама, — выдохнул отчим, и в полоске света под дверью я увидела, как он ушёл.

Затем исчезла и полоска света.

Тяжелые удаляющиеся шаги оборвались маминым нервным шёпотом:

— Ты куда ходил, Борь?

— Поссать я ходил! Нельзя?! — громкий шёпот отскочил от стен.

— А разговаривал с кем?

— Алёнка твоя дрищет. Лекарство ей дай хоть, что ли.

Через несколько секунд по короткому коридору квартиры слышались уже мамины шаги. Под дверью вновь появилась полоска света, но в этот раз, судя по её тусклости, источник был на кухне.

И снова ручка двери в мою комнату шевельнулась.

— Алён, — тихим голосом позвала мама. — Я тебе лекарство принесла. Совсем плохо?

Устало закатив глаза, я выбралась из-под одеяла и, картинно сложившись пополам с ладонью на животе, открыла маме дверь.

— Уже получше.

— Держи, — мама передала мне стакан, полный воды, и блистер с таблетками.

— Точно нормально? Температуры нет? — прохладная ладонь прижалась к моему лбу. — Будто что-то немного есть. Ладно, выпей таблетки и поспи ещё немного. Еще почти два часа до будильника. Если лучше не станет, останешься сегодня дома. Я договорюсь с отцом.

— Всё нормально, мам. Спасибо, — произнесла я с натужной улыбкой и при ней приняла лекарство. Нужно подтвердить алиби. — Посплю и станет легче.

— Ну, смотри, — качнула она осуждающе головой и пошла обратно на кухню.

Я вновь закрыла дверь, увидела, как исчезла полоска света, и по маминым шагам поняла, что она вернулась в комнату.

— Чё там? — вопросил отчим.

— Ну, чё-чё?! Бледная, тошнит… температура, кажется.

— Твою мать! — буркнул отчим. — Ещё Катьку мне заразит какой-нибудь хуйнёй!

Я с облегчением выдохнула.

Поверил.

Оставив стакан и таблетки на столе, я вернулась в постель и в этот раз смогла расслабиться. Но ненадолго.

Сегодня я придумала, что сказать. А завтра? А потом?

Понос, который длится месяцами?

Да, я могу принимать душ дома, когда мне не нужно к первой паре или даже ко второй. И-то нет никакой гарантии, что в этот день отчим уйдёт на работу. Он частенько придумывает поводы для того, чтобы остаться дома. Правда, обычно это бывает в дни сильнейшего похмелья. Но, кто знает…

Я, в любом случае, не чувствую себя в безопасности, даже просто переодеваясь в своей комнате, даже тогда, когда отчима нет дома.

Университетский душ теперь тоже небезопасное для меня место.

Можно попробовать посещать душ в городской сауне, но за него нужно платить деньги, которых у меня нет. То же самое с абонементом в зал для фитнеса.

Опять что-то придумывать…

Глава 15

— Ты сегодня какая-то… — Вика просканировала меня оценивающим взглядом слегка прищуренных глазах.

Первым делом я начала волноваться о синяках на шее, от которых пока ещё оставались бледно-зеленые следы, которые мне приходилось прятать под воротником очередной водолазки.

— Какая? — пришлось поинтересоваться, ибо интрига, повисшая в воздухе, начала раздражать.

— Две пары на тебя смотрю… Волосы завила, что ли? Глазки как-то ярче обычного горят… Колесников?

— Поверь, Вик, для того, чтобы уснуть в своей комнате сразу после душа с мокрыми волосами, никакой Колесников не нужен.

Да, сегодня после полуторачасового сна, мои волосы завились легкими волнами. Увидев себя в зеркале, я решила, что это красиво и, слегка причесав их, так и оставила распущенными. Заодно, дополнительная ширма для шеи, если я опять буду иметь неосторожность оттянуть высокий воротник водолазки в аудитории Одинцова. К сожалению, сегодня по расписанию у нас с ним пара.

— Ладно… допустим, с волосами разобрались, — загадочно протянула Вика. — А с глазами что? Почему так блестят?

— Помыла хорошо.

— Алён, — цокнула одногруппница возмущенно. — Я серьёзно, вообще-то.

— Так и я тоже. Ну, разве что с утра вместо яичницы съела шоколадку. Может, из-за неё блестят.

— Только если шоколадка с коньяком была, — хохотнула Вика.

— Обычная «Алёнка».

— Не думала, что блеск в глазах придаёт совершенный с утра пораньше акт каннибализма. Алёнка съела «Алёнку»! Капец!

Я улыбнулась уголками губ, но никак не стала развивать эту тему.

Скрестив руки на груди, перемялась с ноги на ногу и без интереса посмотрела на закрытую дверь аудитории, в которой вот-вот должна начаться пара у Одинцова.

Было очень большое желание прогулять её, но я не позволила себе пойти на поводу у страха и неприятных воспоминаний.

Пусть Одинцов чувствует себя неловко, вспоминая, как позволил себе лапать свою же студентку.

Кстати, а его за это разве не должны уволить?

Может, и должны, но едва ли я пойду жаловаться. Потому что вся эта грязь дойдёт до отчима и далеко не факт, что сильнее всего в этой ситуации достанется именно Одинцову.

— Ну, и, короче… — я услышала голос Колесникова, который весьма ярко и эмоционально кому-то что-то рассказывал.

«Образцовый» студент — заявился на пары ближе к их завершению.

Глядя на него, боковым зрением, по движению его рук поняла, что он рассказывает что-то про игру на приставке.

Везёт кому-то. До сих пор могут позволить себе детство…

— … Я затащил как надо, ваще!.. — чем ближе он подходил, тем лучше его было слышно и понятно. — До трёх ночи, правда, не спал. Но, блин, это было круто!

Наши взгляды пересеклись. Я морально приготовилась к воплю «Алёнушка!» на весь коридор, но Колесников лишь едва заметно, но очень тепло, улыбнулся мне уголками губ и прошёл мимо.

Похоже, вчерашняя моя тирада возымела эффект. Неожиданно. Но вместе с тем даже будто немного обидно, что он не вопит на весь коридор, как я, если честно, уже привыкла.

Что-то новенькое…

К двери в аудиторию подошёл привычно сосредоточенный на своих мыслях Одинцов. Он открыл дверь ключом, распахнул её пошире и, удерживая, коротким кивком головы указал нам войти.

Стройным рядом наша группа потянулась в аудиторию.

Проходя мимо преподавателя в числе последних, я не позволила себе стушеваться и отвести взгляд в сторону.

Он проигнорировал всех вошедших, но именно на мне, отчего-то, его холодный взгляд предпочел остановиться.

Я тоже смотрела ему в глаза. Безэмоционально и отстраненно. Наверное, даже несколько высокомерно.

Пусть знает, что я не собираюсь его бояться. В моей жизни для этого достаточно одного ублюдка.

Мужские грубы дрогнули в ухмылке. Это было настолько неуловимо, что, наверное, заметила только я.

Мы расселись по своим местам и затихли. Старясь не издавать много шороха, достали тетради для лекций и ручки.

Я приготовилась, как обычно, слушать и записывать, а ещё умирать от жары в водолазке, потому что солнце опять решило спалить меня через окно, которое служило ему лупой, под которой я — беспомощный муравей.

Когда уже пройдут эти чертовы синяки на шее? Я хочу надеть майку или свободную футболку. Да что угодно, лишь бы не потеть в этом кашемире!

Началась лекция. Я успела записать лишь пару предложений, а затем ручка решила, что дальше она со мной не идёт. Чернила закончились. В сумке запасной ручки не оказалось. У Вики тоже. У сидящих за нами парней не было ручек даже для себя.

Зашибись!

Мало того, что меня к концу пары зажарит солнце, так я ещё и лекцию не запишу.

Взъерошив распущенные волосы, я перекинула их на одну сторону. С неким наслаждением пропустила мягкие локоны между пальцами и поймала на себе мимолетный взгляд Одинцова. Будто пойманный с поличным, он предпочел сосредоточиться на своих записях. Прочистил горло и продолжил рассказывать материал.

Через несколько секунд он привычно встал и обошёл стол, чтобы, вероятно, как обычно присесть на его край и продолжить читать лекцию так.

Но пошёл дальше. В мою сторону.

Моя внутренняя уверенность начала гаснуть с каждым его шагом. Но при этом где-то глубоко внутри я ощущала себя несчастным зверьком, который забился в угол, но отчаянно продолжал отбиваться.

Одинцов, словно между делом, положил на край моего стола ручку, которую крутил с начала пары между пальцев. Повернулся к окну и, продолжая говорить, приоткрыл его, впустив спасительный для меня прохладный воздух.

А затем вновь вернулся к себе.

— Константин Михайлович, — окликнула я его. — Вы ручку забыли.

— Она твоя, Мельникова, — бросил он небрежно и прокрутил между пальцами уже другую ручку. — Моя при мне, — ограничился он коротким ответом и возобновил свой рассказ.

Пребывая в некой растерянности, я не знала, как понять его жест.

Он одолжил мне ручку? Или это очередная ловушка, как его попытка полапать меня?

— Бери! — шикнула на меня Вика и зыркнула на ручку. — Тебе же нечем писать!

Переступив через себя, я взяла эту чёртову ручку, но сделала это так, чтобы отвращение было написано на моём лице и его обязательно заметил Одинцов.

Мне показалось или он снова едва заметно улыбнулся, глянув на меня?

Извращенец!

Я с пассивной агрессией конспектировала его ручкой лекцию. Странное чувство — писать ручкой и давать ей понять, что ненавидишь её за это.

Телефон в кармане джинсов издал короткую вибрацию.

Аккуратно под столом, чтобы не заметил Одинцов, я разблокировала экран и увидела новое сообщение и предложение дружбы от Колесникова Вадима.

«Не думай, что я не заметил, какая ты сегодня красивая» — писал он.

Я невольно улыбнулась.

«А ты заметила, какая я сегодня тишинка?»

От этого странного слова стало смешно.

«Так это ты был? Прости, не узнала тебя некричащего» — набрала я ему быстро ответ.

— Мельникова, что у тебя там такого смешного под столом? — неожиданно ворвавшийся в мысли голос Одинцова, заставил слегка вздрогнуть.

Я резко вскинула подбородок и напоролась на пронизывающий до костей ледяной взгляд мужчины.

— Ничего, — ответила я, спешно пряча телефон в карман. — Просто друг написал. Нужно было ответить.

А это было сказано мной намеренно. Пусть думает, что в следующий раз за меня будет кому постоять.

— Останешься после пар, — строго отрезал препод, продолжая буквально уничтожать меня суровым взглядом. — Вместе посмеёмся над тем, что там тебе написал друг. Ты потратила моё время, я — потрачу твоё.

По скорости, с которой одногруппники покидали аудиторию, несложно было догадаться, как они были рады, что Одинцов оставил не их.

Вика, выходившая последней, с жалостью посмотрела на меня и с неким подобием злости на препода. Но ему от этого было ни горячо, ни холодно.

Дождавшись, когда все выйдут, Одинцов подошёл к двери и проверил, насколько плотно она закрыта.

Внутренне я испугалась, что он может закрыть нас изнутри, но этого не произошло. Он просто вернулся к столу, за который сел и начал что-то записывать в черном блокноте.

Продолжая оставаться на своём месте, где просидела всю пару, я смотрела на мужчину и ждала, когда он уже начнёт свои карательные речи или действия. Но ничего не происходило. Одинцов словно, вообще, забыл о том, что оставил меня после пары.

Судя по всему, показательная порка заключалась только в том, чтобы оставить меня на пару минут после окончания пары.

Поэтому я просто убрала тетрадь в рюкзак, зажала между пальцами ручку, которую одолжил мне Одинцов, и спустилась к его столу.

Размышляя о том, воткнуть ему ручку в глаз или просто положить на бумаги, я смотрела на русую челку, занавесившую ему лоб и ждала, когда он уже хоть как-то на меня отреагирует.

— Не советую, — выронил он, ни на мгновение не оторвавшись от блокнота, продолжая что-то записывать ровным почерком.

— Что? — не поняла я.

— Втыкать эту ручку мне в глаз не советую. Понимаю, желание велико, но, Мельникова, но… — покачал он головой каким-то неозвученным мыслям и, наконец, соизволил поднять на меня взгляд светлых глаз. Медленно просканировал меня от глаз до пояса джинсов и обратно.

— Говорите уже, — не выдержала я.

Господи, как мне сейчас хотелось убежать отсюда. Лучше бы он и дальше смотрел в свои бумажки, чем на меня.

— Что говорить?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Ради чего-то же вы меня оставили?

— Трачу твоё время, — бросил он легко и непринужденно. Может, идея воткнуть ручку ему в глаз не так уж и плоха? — Ещё пары есть? — вопросил он, откинувшись на спинку стула.

— Да.

— Оставь ручку себе. Пригодится.

— Спасибо, но я у друга возьму.

Пусть не забывает о нём. Конечно, за помощью к Колесникову я не побегу, но в качестве временного прикрытия хотя бы на словах его персона вполне подойдёт.

Одинцов лишь лениво усмехнулся. Не совсем понятно, с издевкой или это ему так весело?

Он подкинул ручку, что была в его руке, и тут же её поймал.

— Колесников в курсе, что ты его кандидатуру выставила на дуэль со мной? — произнес он, испытывая к ручке в своей руке явно куда больший интерес, чем ко мне и к нашему диалогу.

— Как минимум, Колесников удивиться, что преподаватель хочет с ним стреляться из-за ручки.

— Из-за ручки ли? — Одинцов вновь обратил на меня своё внимание. Яркими голубыми глазами вгляделся в моё лицо, а затем едва заметно кивнул чуть ниже. — Синяки прошли?

— Не ваше дело, — огрызнулась я, почувствовав мгновенно выступившие на коже шипы.

Я — наивная роза, которая верит, что крошечные шипы помогут ей защититься от неминуемой участи.

— Значит, ещё не прошли, — плавно кивнул Одинцов. Вновь подался к столу и оперся о его поверхность локтями. Сосредоточил внимание на моём лице и в мгновение стал серьёзен. — Ремонт дома закончился?

— Ремонт?… Закончился.

А вот теперь стало не по себе. Из-за неспособности запомнить собственную ложь.

— Значит, пользоваться душевой в бассейне больше нет нужды?

— Простите, что лишила вас отличной заманухи для того, чтобы полапать студентку у себя в квартире.

— Да- … — вздохнул мужчина нарочито громко. — Жаль, конечно. Такая уловка пропала…

— Вы издеваетесь?! — воззрилась я на него со всей злостью и абсолютным непониманием происходящего.

— Я? — повел он насмешливо бровью. — По-моему, над тобой издеваются ты и тот, кто оставил эти синяки. Но ты с завидной самоотдачей защищаешь их обоих. Удивительно, Мельникова. Тебе нравится быть жертвой?

— Это никому не нравится.

— Тогда почему не сдала меня? Почему не сообщила руководству о том, что произошло у меня в квартире?

— Вы хотите огласки? — я бесстрашно заглянула в его глаза.

— Мне плевать, — повёл Одинцов равнодушно плечами. — Хочешь, вместе пойдём на меня жаловаться? — он даже вышел из-за стола и направился в сторону двери. — Идём. Не стой.

— Вы больной. Вам уже говорили?

— Что-то припоминаю, да, — чуть сощурился он. — Кажется, это была ты. И, если не ошибаюсь, там было ещё слово «извращенец». Получается, говорили, — заключил Одинцов с деловым видом. — Ну, так что, Мельникова? Идём на меня жаловаться, нет?

— Я никуда с вами не пойду.

— И часто ты никуда не ходишь после того, как тебе сделают больно?

— К чему вы клоните?

— К тому, что у меня дома ты была готова терпеть. И, поверь мне, любой другой на моём месте воспользовался бы этим.

— Вы о чём, вообще?

— Ни о чём, — дёрнул он плечами. — Просто информация тебе для размышления. Хотя бы раз позволь себе не молчать, Алёна. Папе дома тоже не жалуешься? Он не мог не заметить синяки на шее родной дочери.

— У меня отчим…

— Отчим? — быстро, как пулю, поймал он это слово. тонкие губы изломились в странной хищной полуулыбке. Но в следующую секунду в его голове вдруг запустился какой-то мыслительный процесс, заставивший его взгляд стать суровее и холоднее уже привычного. — Это сделал он?

Его рука потянулась к вороту моей водолазки, но я рефлекторно ударила по ней.

— Не трогайте меня! — рявкнула я, глотая непонятно откуда взявшиеся слёзы. — И не смейте лезть в мою жизнь, ясно?! Сама разберусь!

— Пока ты молчишь и боишься, Алёна, у тебя ничего не получится, — произнес он тихо, продолжая смотреть мне в глаза с некой жалостью. — Ни у кого не получится тебя спасти, пока ты сама не покажешь, где и из-за кого у тебя болит.

— Просто отстаньте от меня, — процедила я, чувствуя себя натянутой, как струна.

— Я к тебе и не приставал, Алёна. Но хочу обозначить, что теперь ко мне ты сможешь прийти только тогда, когда решишь для себя, что заднюю не дашь ни при каких обстоятельствах.

— Зачем мне к вам приходить? Что вы о себе возомнили, вообще?

— Не знаю. Это ты решишь сама. Свободна, Мельникова.

Глава 16

Поздний вечер. В квартире уже давно погас свет, в комнатах наступила долгожданная тишина.

Я тихо выползла из-под одеяла и взобралась на подоконник. Сев на него, вытянула перед собой ноги и лбом прильнула к прохладному стеклу. Казалось, от мыслей, что роились в моей голове, она нагрелась и вот-вот взорвётся.

Я не знаю, зачем я это делала весь день, но я всё время мысленно возвращалась к разговору с Одинцовым в аудитории.

Так бездарно себя выдать…

Конечно, он всё срастил. Для полноты картины ему не хватало одного единственного пазла и им было слово, которое я имела неосторожность сегодня взболтнуть.

Отчим.

Просто отчим…

И, мне кажется, я услышала щелчок, с которым в голове препода этот пазл лёг в картину. Будто в компьютерной игре открылся новый уровень.

Но больше всего меня раздражали его слова. Да, он говорил вполне нормальные вещи, которые будут крутиться в голове любого адекватного человека, даже чуть-чуть углубившегося в мою жизненную ситуацию. Но неужели он думает, что решение проблемы настолько простое? А я просто дура, которая не может понять очевидное?

Если бы не Катя, я бы сбежала из этого дома, города и даже области в день своего совершеннолетия. В следующую секунду, как только календарь в телефоне показал бы новую дату, меня бы здесь уже не было.

Но я здесь, и вынуждена быть здесь, потому что о Кате никто кроме меня не позаботиться. Мама считает её инструментом, с помощью которого можно надавить на отчима. Она может позволить себе толкнуть её, вместо того, чтобы просто попросить отойти в сторону. Она срывается на Катю по пустякам и считает это нормальным. Она и на меня срывается, в общем-то. Характер такой.

Отчим… Я не понимаю его отношения к Кате. Он, вроде, за неё горой, так как она родная, но иногда он ведет себя с ней хуже, чем мама. Он редко применяет к ней силу, по крайней мере, в десятки раз реже мамы, но то, как он порой уничтожает мою сестру словом, доводит до слёз даже меня.

И в итоге, если не вмешиваться, Катя превращается в подобие шарика для пинг-понга, которым родители перекидываются в агрессивной манере, пытаясь выяснить, в кого она такая тупая, заторможенная, плаксивая… и дальше по списку, в зависимости от ситуации и зерна конфликта.

«Пока ты молчишь и боишься, Алёна, у тебя ничего не получится. Ни у кого не получится тебя спасти, пока ты сама не покажешь, где и из-за кого у тебя болит», — сказал мне Одинцов.

Можно подумать, я не пыталась всё это показать ещё в детстве? Пыталась. Но любая моя попытка оказывалась провальной. Меня выставляли дурочкой, ненормальной, избалованной… Да какой угодно, но точно не той, которую нужно спасать. Перед любой комиссией и проверкой родители могли вывернуться так, что в итоге крайней оставалась я — мелкий корень зла, не дающий нормальным родителям вырастить хорошую дочь. И вторую. Такую же.

В ход так же шли упрёки о том, что за свою семью нужно стоять горой, ей нужно защищать, потому что других мамы и папы у тебя никогда не будет.

«Попадёшь в детский дом, и будут тебя там бить просто так. Кормить не будут, а бить будут. Привяжут к кровати и не отпустят даже в туалет, под себя будешь ходить», — вот, что я слышала годами от родителей.

«Давай, мы тебя сами в детдом сдадим? Смотрю, тебе не нравится с нами жить. Вот и поживи в детдоме, может, тогда поймёшь, как на самом деле бывает плохо», — говорил мне отчим.

И с годами я научилась не просто молчать о том, что происходит у нас дома, но даже стала защищать и маму, и отчима. С такой же верностью, с которой я их защищаю, маленькие дети волокут своих пьяных вусмерть родителей домой. Плачут, спотыкаются, мёрзнут, голодают, но продолжают считать эти пьяные чудовища самыми лучшими и любимыми людьми на земле.

Так и я.

Не скажу, что я считаю их лучшими из людей, но защищать, наверное, не перестану никогда. Потому что привыкла. Да и страшно, что станет только хуже. Детдом мне, конечно, уже не грозит, но крепко засевшее внутри предчувствие того, что может произойти что-то, что будет хуже любых избиений и унижений, всегда со мной.

И только у Одинцова всё просто. А просто здесь только говорить и рассуждать со стороны о том, как оно должно быть правильно.

И почему я должна пойти именно к нему? Почему он так настойчиво мне это внушает? Или предлагает? Странный человек. Даже если в один из дней с Катей или со мной случится что-то по-настоящему страшное, то любой из преподов будет последним человеком, к которому я обращусь.

Экран телефона, лежащего на подушке, загорелся и привлек моё внимание. Не стала никак реагировать. Утром посмотрю, что там.

Отвернулась к окну и прислонилась лбом к стеклу, в отражении которого увидела, что телефон опять «ожил».

Пришлось сползать с подоконника, чтобы выяснить, кому я пригодилось в первом часу ночи.

Колесников.

Кажется, я нисколько не удивлена.

Взяв телефон с собой, я вновь забралась на подоконник с ногами и открыла сообщения, пришедшие от него.

«Привет»

«Спишь?»

Я смотрела на две одинокие строки и не понимала, что ему нужно. Зачем? Да ещё в такой час…

И нужно ли это мне?

Заблокировав экран телефона с так и оставшейся открытой перепиской, я откинулась на внутренний откос окна и посмотрела на закрытую дверь своей комнаты. Темно, тихо и… холодно, что ли.

Повернула лицо к окну, прижала уголок телефона к губам и беглым взглядом пробежалась по окнам соседней многоэтажки. В большинстве из них не горел свет. Люди уже спали. Но были и те окна, в которых ещё кипела жизнь. Возможно, кто-то из них дочитывал книгу, в миллионный раз обещая себе, что эта глава будет точно последней; наверняка, кто-то насмотрелся ужастиков и теперь боялся спать без света; или… взгляд зацепился за один из балконов, с которого так и не сняли гирлянду, хотя уже подходил к концу февраль. На нём стояла девушка и выдыхала в холодную ночь облако тёплого дыхания — отчаянная попытка отогреть природу раньше календарной весны.

Мне был виден лишь её одинокий черный силуэт в синем свечении крошечных лампочек.

Наверное, мы с ней в чем-то похожи. Только мне недоступен балкон. Поэтому моя площадка для внутренних размышлений мала в разы. Лишь узкий подоконник, на котором и ноги не выпрямишь.

Я не знаю, куда она смотрела, но почти уверена, что её влекло небо, луна, загадка, таящаяся по ту сторону ярких звёзд. К чему они пришиты? Что будет, если однажды упадёт последняя?

Эта девушка напоминала мне меня, когда я ещё смотрела ввысь и могла себе позволить помечтать, пофантазировать…

Теперь я всё реже смотрю на небо. Больше под ноги. С мыслями о том, как не пасть ниже, как не дать себя зарыть.

Но, глядя на незнакомую мне девушку, я словно смотрела на мир её глазами с того дальнего балкона с яркими лампочками. Она видит звёзды, луну… Наверняка всё ещё может позволить себе веру в чудо.

Лёгкая улыбка коснулась моих губ.

Счастливица…

Внезапно она обернулась. Словно кто-то окликнул её.

На балконе появился ещё чей-то силуэт. Крупнее и выше. Он что-то нёс в руках, а затем укрыл этим плечи девушки. Сгрёб её в кольцо рук, а я поняла, что это её парень. Или муж. Или просто мужчина, рядом с которым она может чувствовать себя в безопасности.

А я…

С этого ракурса стало понятно, насколько велико между нами расстояние. Мне никогда не дотянуться до неё, а ей, я надеюсь, никогда не упасть в яму со мной.

Слитые воедино силуэты начали плавно покачиваться. Им было хорошо и тепло даже холодной февральской ночью

А мне…

Я отняла телефон от губ, вспомнив, что чат с Колесниковым был всё ещё открыт. Не уверена, что он до сих пор ждёт ответа, но будет невежливо прочитать и не ответить хоть что-то.

Разблокировав телефон, я снова пробежалась по двум последним строчкам:

«Привет»

«Спишь?»

Палец завис над тускло горящим в темноте экраном. Я не пыталась строить в голове фразы, чтобы казаться остроумнее, чем я есть.

С секунду подумав, я просто написала короткое «нет» и отправила в переписку.

Галочка. Вторая. Он прочитал. В углу побежали крошечные точки.

«Обо мне думаешь?»

Непроизвольно усмехнулась, шумно выдохнув носом.

Мои пальцы вновь забегали по клавиатуре:

«И ты не спишь. Тоже о себе думаешь?»

В ответ мне прилетел смеющийся смайлик, а следом сообщение:

«Хочешь, я приеду? Покатаемся по городу))»

«Не хочу», — набрала я, не думая.

К: «Ты в курсе, что нельзя так жестоко разбивать сердца парней об их же яйца?»

Улыбка снова коснулась моих губ. Этот странный диалог начал затягивать и словно отключать от всего внешнего.

Я: «Такое нежное сердце? Или такие каменные яйца?»

К: «да»

Я: «Что «да»?»

К: «Всё «да»»

Я: «А ещё ты ромашки любишь, мистер нежное сердце»

К: «Про мои каменные яйца тоже не забывай (серьёзный смайлик)»

Я: «Не хочу даже мысль о них впускать в свою голову. Тем более перед сном»

Колесников прочитал, но подпрыгивающие точки, говорящие о том, что он печатает ответ, не появились. Заблокировав телефон, я сжала его в руке и вновь посмотрела в сторону соседнего дома. Балкон был уже пуст, но синие лампочки так и остались ярким цветным пятном передо мной. Как свет в конце тоннеля.

Оптимистично, однако…

Телефон в руке тихо дрогнул.

Проведя пальцем по экрану, увидела присланный мне Колесниковым вопрос:

«Почему не спишь? Поздно уже»

Я: «Не знаю. Просто. Не спится. А ты?»

К: «Я редко засыпаю раньше двух часов ночи. Привычка))»

Я: «Плохая»

К: «Ты плохая девчонка? Продолжай, мне нравится…»

Дёрнув бровями, я покачала головой. В этом весь Колесников: кажется, что он серьёзен, но в следующую секунду он напоминает, кто он есть.

Желание продолжать переписку начало стремительно угасать. Я даже телефон отложила на подоконник. Но, начинающий тухнуть экран, вновь загорелся.

К: «Прости…. Просто ты пишешь без смайликов и даже без скобок. Чувствую себя вальсирующим на минном поле с завязанными глазами»

Прикусив нижнюю губу, ответила в его манере:

«Продолжай, мне нравится…»

Запрыгали точки.

Что-то внутри меня замерло в предвкушении. Куда на этот раз он сделает шаг?

К: «В чём ты сейчас, Алёнушка?»

Разочарованно поджав губы, я тут же набрала ответ из так необходимых Колесникову смайликов:

«(взрыв)(R.I.P.)»

Вышла из чата, заблокировала экран мобильника, спрыгнула с подоконника и, засунув телефон под подушку, легла в постель, отвернувшись к стене, желая, наконец, поймать сон за хвост.

Глава 17

Помыться в душе мне сегодня не светило. По крайней мере, с утра. Радовало только то, что пар у меня сегодня немного, значит, я успею вернуться домой до начала работы и помоюсь, пока дома не будет вообще никого. Разве что Катя к тому времени вернётся со школы.

После ночных раздумий голова с утра казалось тяжёлой. И не совсем понятно, спала я или пролежала остаток ночи с закрытыми глазами с белом шумом вместо мыслей.

Одногруппники выглядели бодро. Привычно разбились на компашки, и каждая обсуждала что-то своё.

Я тоже оказалась втянута в компанию девчонок, но только из-за Вики, которая считала святым долгом всюду таскать меня с собой в пределах универа.

В общем-то, разговор девчонок о погоде и о том, что они ждут скорейшего наступления весны, был мне близок. Постоянный ветер вкупе с гололёдом и раздражающим мелким снегом, вечно попадающим в глаза, уже надоели. Хотелось лёгкости и хоть какого-то тепла. Да, солнце светило ярко в те дни, когда ему удавалось отбиться от туч, но всё портил ледяной порывистый ветер. Из окна выглянешь — кажется, что на улице тепло. Выйдешь на улицу — понимаешь, как сильно не хватает второго пуховика.

Телефон в руке едва ощутимо дрогнул от короткой вибрации.

Повернув экран к себе, увидела смс-ку от незнакомого номера:

«Зайди ко мне»

Из шторки было непонятно, кто возомнил себя моим повелителем, но, открыв чат полностью, выше я увидела ранее сброшенный мне этим же номером адрес.

Одинцов.

Неприятная тяжесть придавила плечи.

И что ему нужно на этот раз?

Не пойду.

Ему надо, пусть сам ко мне и подходит.

Но с этой секунды я не смогла сосредоточиться на том, о чём говорили девчонки. Я даже улыбалась не потому, что находила разговор веселым, а потому что рефлекторно реагировала улыбкой на их смех.

Что ему нужно? Зачет ещё нескоро.

Может, я забыла что-то у него дома? Вряд ли. Либо он, либо я, обнаружили бы это раньше.

Что тогда?

И, всё-таки. Что-то упорно тянуло узнать, ради чего меня зовут. Будто кто-то набросил лассо на талию и тянет назад, но я не вижу, куда.

— Я сейчас, — бросила я Вике и показала телефон, мол собралась кому-то позвонить.

— Ага, — кивнула одногруппница с улыбкой. — Я прикрою, если что.

— Спасибо.

Сжав в руке телефон, чувствуя холод, что разгонялся под кожей, я шла к аудитории Одинцова.

Я смотрела себе под ноги и старательно пыталась внушить, что в пределах универа он мне точно ничего не сделает. Побоится за репутацию. Да и эта работа, думаю, у него не лишняя.

Вроде, бояться нечего, а всё равно страшно.

Кто-то толкнул меня в плечо. Ощутимо и больно. Меня развернуло на сто восемьдесят градусов, лямка рюкзака слетела с плеча.

Вскинув возмущенный взгляд, я увидела напротив себя высокую девушку в коротком платье-пиджаке чёрного цвета.

— Какого хрена?! — выронила я раздраженно, пытаясь растереть ладонью ушибленное плечо, чтобы хоть немного унять вспыхнувшую боль.

— У меня к тебе тот же вопрос, — высокомерно выплюнула брюнетка, перекинув копну черных локонов за плечо. — Какого хрена ты ходишь там, где хожу я?

— Ты не заметила, что коридор достаточно широкий для того, чтобы в нём можно было разойтись даже с твоим трамвайным заносом? — вскинула я иронично бровь.

По движению за спиной брюнетки поняла, что она была не одна, а в компании двух таких же модниц, как и она. Только вперед вышла солистка, а за ней осталась подтанцовка.

— Кстати, всё хочу спросить, как тебе бассейн? — пухлые губы брюнетки изогнулись в хищной улыбке. — Вещички отстирались от бедности? Можешь не отвечать. Вижу, что нет, — причмокнула она нарочито расстроенно.

— Милана, — протянула я с улыбкой, поняв, наконец, кто передо мной стоит.

— Хорошо, что ты сразу поняла. Не придётся объяснять дважды.

— Дважды? — состроила я дурочку. — По-моему, ты мне ещё ни разу ничего не объяснила… А-а! — протянула я, сделав вид, что меня внезапно осенило. — Или то, что ты в крысу полощешь чужие шмотки в бассейне, это и было какое-то объяснение? Ну, теперь понятно. Обязательно обращусь к тебе, когда в следующий раз нужно будет простирнуть мои вещи. Спасибо, что уточнила.

— Слушай, ты!.. — Милана грубо скомкала ткань толстовки на моей груди и приблизила своё перекошенное от гнева лицо.

Вообще плевать.

Меня бьёт отчим, я дерусь с матерью, ежедневно борюсь за жизнь.

Поэтому все эти гибриды Барби с пони нисколько не трогают мои внутренние струны. У меня даже рука не дрогнула от желания её ударить.

— Ты совсем дура или только притворяешься? — процедила солистка. Подтанцовка за ней явно напряглась. Возможно, следующий выход за ними.

— Зато в тебе ни капли притворства, — произнесла я полушёпотом с лёгкой улыбкой.

— Мил… — зашипела подтанцовка. — Мил, хватит…

— Мельникова, что здесь происходит? — за спиной, очень близко ко мне послышался голос Одинцова.

Милана тут же выпустила мою толстовку из кулака, не забыв при этом грубо толкнуть в грудь.

Одинцов мягко придержал меня за спину и тут же убрал руку, когда я от него дёрнулась.

— Ничего, Константин Михайлович, — слащаво пропела солистка. И, кажется, построила преподу глазки. — Просто Мельникова попросила совета по поводу её прыщей. Вы же видите, что у меня кожа идеальная. Я в этом разбираюсь…

— И? — холодно оборвал её мужчина.

— Безнадёжный случай, — вздохнула горестно Милана. — Ей ничего не поможет.

— Как жаль, — состроила я иронично-печальную рожицу.

— Угу, — кивнула Милана, сверкнув в мою сторону недобрым взглядом. — Ну, ладно. До свидания, Константин Михайлович. Не прощаемся… Мельникова, — выплюнула она брезгливо.

Я оправила толстовку, закинула рюкзак на плечо и заглянула в лицо Одинцову, который хмуро смотрел на меня всё это время сверху вниз.

— Что? — не выдержала я его молчания.

— В аудиторию, — отрезал он коротко и первым пошёл в озвученном направлении.

Следом за преподом я вошла в аудиторию. Право выбора оставить дверь открытой или закрыть он, похоже, оставил мне.

Обхватив пальцами потёртую серебристую ручку, я засомневалась, стоит ли её закрывать наглухо. С одной стороны, следует оставить дверь открытой, чтобы любой проходящий мимо мог услышать и увидеть наш разговор. Да и Одинцов будет вести себя гораздо сдержаннее, если мы останемся открытыми. Но, с другой стороны, в том-то и проблема, что наш разговор может услышать кто угодно. Одинцов не стесняется в выражениях, не кривит, говорит прямо и порой это звучит грязно, а я не хочу, чтобы догадки Одинцова стали поводом для слухов тех, кто может понять что-то не так.

Поэтому дверь я закрыла наглухо. Обернулась на месте и увидела мужчину, уже сидящего за преподавательским столом.

— Подойди, — бросил он коротко, при этом не посмотрев в мою сторону.

С хмурым выражением лица он разглядывал ручку, которую крутил между пальцами.

Стиснув челюсти и прикусив язык, желающий послать его куда подальше, я всё же сделала несколько шагов к его столу и встала напротив. Скрестила руки на груди и выжидающе уставилась на светлую челку, что частично завесила его глаза.

Мужчина не спешил говорить. Казалось, он вообще забыл, что в аудитории не один. А ещё именно сейчас он напомнил мне отчима, который любил в детстве ставить меня перед собой и давить психологическим молчанием, придумывая мне очередное наказание.

— Твой отчим… он… — ему будто с трудом давались эти слова.

— Ясно, — выдохнула я и, не желая слушать дальше, направилась к выходу из аудитории.

— Алёна.

Тихим мужским голосом, как маленьким камешком, собственное имя ударило в затылок. Мужские пальцы сомкнулись выше локтя и требовательно остановили мой побег.

Я дёрнулась, чтобы освободиться, но лишь сильнее застряла в капкане мужского парфюма, внезапно окутавшего пространство вокруг.

— Что вы от меня хотите? — выдохнула я, безнадёжно сосредоточив внимание на черном отглаженном воротнике его рубашке.

— Я понимаю, что ты видишь во мне врага. Не только во мне. Во всех, — тихий мужской голос звучал недалеко от уха. Отголоски его дыхания с запахом кофе слегка касались моей щеки. — Я тоже когда-то был таким же. Даже хуже.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— У меня тоже был отчим. И синяков из-за него на моём теле было достаточно. Но, Алёна, — Одинцов переступил с ноги на ногу и словно стал ближе. — Я был пацаном. Меня просто били и забрасывали в комнату, чтобы не мозолил глаза. А ты девочка, а он… Он тебе что-то делает?

Внутренние механизмы застыли. Сейчас я была бы рада, чтобы между нами упала Великая Китайская стена, и плевать, что я рискую остаться без руки.

Я резко вскинула подбородок и заглянула в голубые глаза, которые, оказывается, всё это время были сосредоточенны на мне. Выглядел Одинцов странно: помятым и будто неряшливым. Что ему совершенно несвойственно.

— Вы хотите узнать, не насилует ли меня отчим? — задала я вопрос в лоб. Мой голос граничил с шёпотом, но был достаточно твёрдым. — Не насилует. Собирается ли? Об этом можете спросить у него. Заодно расскажете ему в подробностях, как меня лучше всего усаживать на комод в одном белье, раздвигать ноги и за какие места лучше всего лапать.

Я грубо выдернула локоть из захвата мужских пальцев и, пошатнувшись, отступила на шаг.

— Я уже сказал, что не сделал бы тебе ничего из того, что ты не хотела бы. У меня была только одна цель — вывести тебя на эмоции. И только. При простом разговоре ты слишком легко уходишь от ответа. Как выяснилось, и при непростом ты тоже отлично держишься. Давно?

Я не собиралась отвечать на его вопросы. Но и воинственно смотреть в его глаза дальше тоже не смогла. Снова опустила взгляд на черный воротник.

Молчание между нами затянулось, воздух становился холоднее.

Одинцов запустил руку в карман брюк и вынул из него небольшое металлическое кольцо, на котором повисло два ключа.

— Ключи от моей квартиры. Подозреваю, что для мытья в университетском душе есть куда более весомые причины, чем ремонт. Можешь приходить в любое время. Понимаю, что тебе будет комфортнее, когда меня не будет дома, поэтому отдаю тебе дубликат ключей.

— А что же вы сразу не на коне, да не в доспехах ко мне, от дракона спасать, мечом сверкать?

Одинцов невесело усмехнулся.

— Потому что моя мама тоже когда-то была такой принцессой. Я её спасал. Сотни раз спасал. Вызывал полицию по её же просьбе и мольбам о помощи. А когда приезжали возможные спасители, мама брала свои жалобы обратно. Отрицала всё. В итоге, я оказывался крайним. Побитым крайним, запертым в своей комнате. Поэтому я знаю, что пока принцесса сама для себя твёрдо не решит, что пришло время спасаться и рвать любые связи, ни у одного принца не будет шанса её спасти. Ни у одного. Потому что принцесса всегда найдёт причину, чтобы оправдать дракона. Кем бы этот дракон для неё не был. Возьми ключи. Я буду присылать тебе смс-ки со временем, когда меня не будет дома. Можешь приходить в эти часы и принимать душ.

— Почему вы так настойчиво хотите мне помочь?

— Ты девушка, я мужчина.

— И?

— И этого достаточно. Держи, — рука с ключами стала ближе. — Предлагаю первый и последний раз.

Я смотрела на эти ключи и понимала, что маленькая девочка глубоко внутри меня устала настолько, что, истерично плача, тянулась за этими ключами, как за единственную возможность выжить.

Но если бы проблема заключалась только в том, что мне негде мыться…

Только прозвучавший звонок смог вырвать меня из черного омута мыслей.

Я вновь заглянула в голубые глаза и стойко произнесла:

— Спасибо за предложение, Константин Михайлович, но вынуждена отказаться. Простите, мне пора на пару.

Глава 18

Из универа я вышла так, будто долгое время пробыла под водой и, наконец, получила возможность глотнуть свежего воздуха.

Прикрыв глаза, я подставила лицо пасмурному февральскому небу. Холодный ветер подхватил пряди волос и, словно пропустил их между пальцами, оставил в покое.

— Красиво, — услышала я рядом знакомый голос.

Открыла глаза, опустила голову и увидела стоящего у крыльца Колесникова. Он держал телефон так, будто только что меня сфотографировал.

— Блин… — выдохнула я едва слышно.

Сегодня в перерывах между парами я уже достаточно насмотрелась на Милану и её подтанцовку, на Одинцова, а теперь в качестве «десерта» вынуждена смотреть ещё и на Колесникова.

— Согласен. Перегнул, — произнес Колесников вместо стандартного приветствия. И, подобно джентльмену, мягко обхватил мои холодные пальцы своими теплыми, пока я спускалась по ступенькам.

— И что дальше?

Я остановилась напротив парня, спрятала руки в карманы дутой куртки и заглянула Вадиму в глаза.

— Постараюсь стать для тебя хорошим мальчиком. Не обещаю, что сразу получится, но и ты, Алёнушка, тоже давай мне послабления. И себе, — он окинул меня беглым оценивающим взглядом. — Нельзя быть такой серьёзной в нашем возрасте. Когда ещё, если не сейчас, творить всякую дичь.

— Не знаю, — повела я плечами, лишь на секунду сделав вид, что задумалась. — Например, никогда?

— Алён, — лицо Вадима сделалось серьёзным. А сам он подошёл чуть ближе, нарушая личное пространство. Они с Одинцовым сговорились, что ли, сегодня? — Это всего лишь переписка. Не нужно воспринимать её буквально. Воспринимай её как инструмент для обоюдного поднятия настроения. Прикольно же начиналось.

Если быть честной с самой собой, то начало нашей ночной переписки действительно вышло неплохим. По крайней мере, отвлекающим. Если не воспринимать Колесникова как клоуна и забыть о маске, которую он демонстрирует в универе, то, в некотором роде, парень он неплохой.

— Ладно, — кивнула я согласно. — Начало было неплохим, но…

— Да, блин! — выдохнул Колесников сокрушенно и поднял взгляд в небо, кажется, для того, чтобы выяснить за что ему всё это.

— Но… — акцентировала я. — Ко мне сегодня подходила твоя подружка.

— Какая? — нахмурился парень.

— Которая вещи мои в бассейне стирала.

Я не собиралась утаивать сей факт и выгораживать какую-либо из сторон. Зачем мне молча проглатывать чужие необоснованные претензии, которые, кстати, разумнее было бы направить не мне, а бровастому яблоку раздора в красной куртке, что стоял напротив.

— Твою мать! — тихо выругался Вадим и черты его лица стали жёстче. Острый взгляд впился в моё лицо, чтобы считать эмоции. — И что она хотела?

— Это же очевидно — тебя, — фыркнула я, поведя бровью. — Надеюсь, ты не при ней выяснял сегодня ночью, в чём я?

— Я не кручу с несколькими девчонками сразу. У меня есть принципы и плохая память на имена… Маша, — деланно возмутился Вадим и тут же рассмеялся, получив от меня тычок по рёбрам. — Шучу. Насчёт имени, а не насчёт муток. У меня с ней с прошлого года ничего нет.

— Так, может, ты ей об этом скажешь? В моих планах на этот год чужая ревность не значится.

— Ты её испугалась?

— Похоже, чтобы мне сейчас страшно?

— Честно говоря, от твоего настроя немного страшно мне.

— Расслабься, максимум, что я могу с тобой сделать — оттаскать за брови.

— А вот сейчас обидно, — Вадим состроил комично грустную рожицу и, сделав из пальцев «козу», уверенным движением пригладил сразу обе брови, которыми затем поиграл для меня.

Нас обходили другие студенты, а Колесников, не стесняясь, строил мне глазки.

— Ладно, короче. Мне пора, — улыбнулась я парню. Улыбаться ему с каждым разом казалось всё легче. Возможно, всё дело в запасе шоколадных плиток в моем шкафу.

— Алён, — Колесников поймал меня за локоть. Снова дежавю. И снова я будто почуяла запах скошенной травы, коей пах Одинцов. — Спишемся вечером? Прокатимся? — кивнул он в сторону своей машины.

— Боюсь, на сегодняшний вечер у тебя другие планы, Колесников, — теперь уже кивнула я, но в сторону крыльца, на которое вышла Милана и компания. Кутаясь в стёганное пальто и пронизывающего ветра, она буквально пронзила нас стервозно-острым взглядом с верхней ступеньки крыльца.

— Я разберусь. Рано не засыпай, Алёнушка. Я напишу, — едва заметно подмигнул он мне, а затем обратил будто специально заготовленный злой взгляд на Милану. — Подойди, — рыкнул он ей будто совершенно не своим голосом, когда я направилась в сторону автобусной остановки.

Глава 19

В квартире оказалось подозрительно тихо. Но желания выяснять причину у меня не было.

Тишина — верный признак того, что не стоит её нарушать, копаясь в истоках.

Я тихо сняла верхнюю одежду, разулась, подцепила кончиками пальцев лямку рюкзака и зашла в свою комнату.

— О, привет, — улыбнулась мне Катя, сидящая на моей постели с учебником литературы в руках.

— Привет, — ответила я тихо и повесила рюкзак на спинку стула. — А ты чего у меня?

— Просто, — хмыкнула Катя. У шкафа я сняла водолазку, от которой уже невыносимо чесалась шея. Надела вместо неё свободную футболку, джинсы быстро сменила на домашние штаны — старые спортивные.

— А где все?

Я плюхнулась рядом с сестрой на постель, подперла ладонью тяжёлую голову и заглянула в учебник. Катя читала большой детский стих.

— На чей-то день рождения ушли. Поругались сначала из-за чего-то, а потом ушли.

Ясно из-за чего они поругались. Мама в гостях и при гостях не пьёт. Играет роль приличной дамы, которая в жизни и капли в рот не брала.

Будто люди не знают, как она иногда по-черному пьёт.

— Тебе этот стих выучить нужно? — кивнула я на страницы учебника.

— Ага. Но я уже почти выучила его. Проверишь?

— Конечно. Давай.

Я взяла учебник, откинулась с ним на спину, а Катя села напротив, поджав ноги под себя. Несколько секунд задумчиво глядела в потолок, а затем начала рассказывать стих. Иногда запиналась, но тут же исправлялась, стоило мне нарочито шокированным её ошибкой взглядом с опаской выглянуть из-за учебника.

Сестрёнка хихикала, улыбалась, возвращала своему лицу серьёзность, но рассказала стих до конца.

— Я ещё вот тут подучу, — забрала она у меня учебник.

— Подучи. Завтра точно пятёрку поставят.

Я отдала сестре учебник, а она, закрыв, прижала его к груди и легла ко мне под бок. Положила голову на плечо и тяжело и громко вздохнула. Я неосознанно повторила за ней.

Глядя в потолок, нащупала одну из тонких косичек сестры и стала задумчиво крутить её между пальцами.

— Ты не кушала, — произнесла тихо Катя.

— Не хочется.

— Мама там макароны с тушёнкой сварила.

— Вкусно?

— Мне не понравилось.

— М-м-м, — протянула я в ответ.

— Может, пиццу постряпаем? Только для нас. Мама с папой сегодня будут вкусные салатики есть. Давай, и мы с тобой что-нибудь только для себя приготовим. Я там, кстати, колбасу и сыр в холодильнике спрятала.

Я тихо хохотнула.

— И где ты их спрятала в холодильнике?

— Положила в пакетики и убрала в ящик под морковку.

— Да ты крутая, — хмыкнула я удивленно. — А я бы никогда не догадалась туда спрятать.

— Ага, а-то если не спрятать, папа всё сожрёт! — цокнула Катя возмущенно. — Сколько раз уже просила оставить мне колбасу для бутербродов, а он всегда съедал её. Пойдём готовить?

— Сейчас, Кать. Ещё пять минуточек полежу. Ноги устали. Потом быстренько схожу в душ, а после сделаем нам пиццу.

— Ладно. Полежим, — Катя приобняла меня рукой и закинула свою ногу на мои. Я прикрыла глаза, расслабляясь. Несколько секунд тишины оборвались очередным протяжным вздохом сестры. Я невольно улыбнулась тому, как она умеет по-философски вздыхать. Столько мыслей и глубины в этом звуке. — Когда мы уже отсюда уедем? — спросила она вдруг.

Я открыла глаза и снова увидела над собой белый потолок.

Отличный вопрос. Хотела бы и я знать на него ответ. Хотя бы примерно.

Конечно, можно рассказать Кате о планах. Рассказать о том, что я как раз собираю деньги на наш побег и подыскиваю вариант подходящей квартиры и даже города.

Иногда бывает непреодолимое желание поделиться с сестрой всем этим, но каждый раз я заставляю себя держать язык за зубами. У меня нет каких-то глобальных секретов от сестры. Но если я расскажу ей о плане побега, то она может рассказать его родителям. Не специально. Случайно. В порыве гнева или хвастовства. Прямым текстом или намёком, из которого будет легко догадаться, о чём именно речь. Едва ли девочка девяти лет способна умолчать о планах, тем более о таких.

— Подрастёшь, Кать, и уедешь, — ответила я, наконец, на вопрос сестры.

— Ага, — буркнула она недоверчиво. — Ты вот выросла. И что? Никуда же не уехала.

— Жду, когда ты вырастешь. Вдвоем уезжать отсюда будет веселее. А ты хочешь, чтобы я уехала?

— Нет, — тут же коротко отрезала Катя и будто сильнее обняла меня тонкой рукой. — Без тебя здесь будет в сто тысяч раз страшнее. И если ты уедешь, то я побегу за тобой. Сбегу из дома. Может, сейчас сбежим? Пока мамы и папы нету… Они же приедут, опять пьяные. Ругаться будут, драться… Мама будет меня бить, папа — тебя.

— А если мы сбежим, думаешь, нам будет лучше?

— А разве может быть хуже там, где нас никто не будет бить и обижать?

— Думаешь, нас больше никто не обидит? — усмехнулась я невесело.

— Конечно. Там же не будет мамы с папой. А кроме них нас с тобой никто не обижает.

Глава 20

Катя уже уснула. В моей комнате.

Пиццу мы постряпали и съели всю до последней крошки, чтобы не оставить улики против себя.

Я давно уже приняла душ и теперь оставалась спокойна хотя бы из-за этого.

Катя спала, прижимая к груди угол одеяла.

Сидя на подоконнике, я периодически на неё поглядывала.

Её слова о том, что она тоже хочет отсюда сбежать, лишь добавили мне уверенности в том, что я всё правильно делаю. Ещё немного, и реализация нашей мечты будет зависеть только от того, насколько быстро мы соберем самые необходимые вещи и доберемся до автовокзала, чтобы уехать отсюда. Осталось только подкопить денег.

Я водила подушечкой указательного пальца по стеклу. Иногда поглядывала на пустующий сегодня балкон с синей гирляндой и снова возвращалась к словам Одинцова.

У него тоже был отчим.

«Был».

Интересно, что случилось, что теперь его нет?

Одинцов когда-то смог сбежать и начал жизнь заново?

Его тоже били…

Боюсь даже представить себе, как ему доставалось, учитывая, что он был мальчиком или парнем. Мне тоже достаётся, но даже у меня есть ощущение, что отчим был бы рад ударить посильнее, но сдерживает себя только из-за того, что я девчонка и, по сути, ещё ребёнок. Была когда-то ребёнком. По крайней мере, он должен помнить, что знал меня ещё ребёнком.

Я этого не хочу, но теперь понимаю, что после недавнего откровения Одинцова, стану смотреть на него иначе. Хотя бы с позиции «рыбак рыбака». Видимо, после случайно оброненного мной слово «отчим», преподаватель смотрит на меня с той же позиции и отлично понимает, как мотивы молчания, так и нежелание того, чтобы кто-то вмешивался.

Кто бы мог подумать, что между нами есть что-то общее? Лично я никогда бы даже близко такого не предположила.

Но, с другой стороны, теперь каждый раз при виде него мне будет не по себе оттого, что он в курсе, что я скрываю за внешним пофигизмом.

Моя личная, пусть и крошечная, зона комфорта расшатана.

Катя что-то буркнула во сне, чем снова привлекла моё внимание к себе. Перевернулась с бока на бок и оказалась ко мне спиной.

Ровно в эту секунду в дверях квартиры послышалась возня.

Можно даже не строить дурочку. И так понятно, кого там принесло.

Мельком глянув на телефон, увидела на часах полночь.

Вот и превратилась наша с Катей временная тихая и уютная сказка в тыкву. Вонючую и матерящуюся.

В прихожей начала происходить какая-то возня. Включился свет, хлопнула дверь.

— Да стой ты! — услышала я мамин чуть натужный голос. Похоже она приволокла отчима на себе. — Куртку дай снять.

— Девки где? — гортанно потребовал отчим.

— Спят девочки. И ты иди спи, Борь.

Судя по тому, что мама пыталась говорить с ним культурно и тихо, она точно была трезвой. Будь иначе, скорее всего, она бы уже первой начала драку.

— Какого хуя они спят? Папка пришёл! Голодный! — почти кричал он.

— Ты нажрался, Борь, во всех смыслах. Куда ты…?

— Пошла нахуй!

Звуки шагов, приближающиеся к двери моей комнаты.

Каты проснулась и села в постели, вжавшись в стену. Огромными напуганными глазами смотрела то на меня, то на дверь.

— Не бойся, — шепнула я сестре и слезла с подоконника. В несколько быстрых шагов дошла до постели и села на её край. Притянула Катю к себе и обняла за плечи. — Он постучит, поймёт, что мы спим и уйдёт. Не трясись так. Всё будет хорошо.

— Открывай, сучка! — отчим барабанил в дверь.

Сам мудак.

— Боря, ты сейчас весь дом разбудишь, — ещё одна пустая попытка со стороны мамы.

— Весь не весь, но эта сучка спать не будет. Какого хрена в квартире темно и нечего жрать? Она встречать нас должна, а не дрыхнуть! — кричал отчим и снова барабанил в дверь. Кажется, уже ногами.

Я насмешливо вскинула брови.

Явились, барин.

Встречайте его.

А наказание отсутствием сна для меня уже не новинка. Случались ночи, которые я проводила, стоя на кухне. Спать было запрещено, как и садиться.

Он приходил и проверял.

Бывало, подобным образом он наказывал за проступок с моей стороны, который имел место быть, а бывало и за просто так. Просто настроение у него такое было — на ком-нибудь оторваться. А я всегда служила для этого идеальной мишенью. С Катей он подобное никогда не практиковал. Максимум — пару часов в углу.

— Катька где? Твоя шваль опять её у себя нянчит? — отчим, тем временем, лишь распалялся.

— Они сёстры, Борь. Если хотят спать в одной комнате, пусть спят. И ты иди спать.

— Я сказал, пошла отсюда! — стук в дверь прекратился, но мамин глухой болезненный стон дал понять, что использовать кулаки отчим не перестал. И сейчас всю силу их ударов испытывала на себе мама.

— Алёна! — вскрикнула Катя, глядя на дверь, и вцепилась в свободную футболку на мне. — Скажи ему, чтобы перестал! Маме больно!

— Катька! Ну-ка открыла, пока я твою мамашку не прибил вместе с сестрой!

— Катя, сиди, — поймала я сестру и усадила обратно.

— Я открою, и он перестанет! Он же сказал! — теперь уже кричала сестра. По её щекам текли огромные реки слёз.

Когда она уже перестанет верить его словам? Он ведь ни разу ещё не сдержал подобного обещания. Стоит открыть дверь, и под раздачу попадают все.

— Он не перестанет, Катя. Он обманывает, — шептала я, пытаясь её успокоить.

— Катька! — угрожающе бросил отчим, точно зная, на кого и как нужно давить. — Не откроешь, хуже будет. Мамка-то на полу уже лежит и плачет.

— Хватит! — закричала Катя в моих руках. Мышцы её худого тельца были настолько напряжены в этот момент, что казалось, стали деревянными.

И, всё-таки, Катя вырвалась из моих рук, быстро открыла дверь и выбежала из комнаты. Всхлипывая и плача, припала к маме и начала помогать её подняться с пола.

— А ты что села? — вперился в меня отчим совершенно безумным взглядом красных бычьих глаз на свином рыле. — Быстро встала и приготовила мне пожрать! — он вошёл в комнату и, как щенка, вышвырнул меня из комнаты, вцепившись в волосы.

Больно, но не до слез.

А вот из-за обиды слёзы лить очень хотелось. Но я предпочла сохранить на лице полное отсутствие эмоций. Как обычно.

Наспех поправив волосы, я пошла в кухню, слыша за спиной тяжелые шаги и тихие шепотки напуганных мамы и сестры.

Включив свет на кухне, я вынула из холодильника пару яиц, поставила на плиту сковороду, налила в неё масло и включила конфорку на максимум.

Боковым зрением я видела, как отчим с самым властным видом стоял в дверном проёме и контролировал каждое моё движением.

Моя задача не покормить его повкуснее, а просто поскорее приготовить то, что он смахнёт со стола и, довольный тем, какой он господин, пойдёт уже спать.

Я достала большой нож из нижнего ящика, чтобы разбить им яйца, а затем нарезать хлеб.

Яйца зашкварчали в сковороде, я их присолила и выключила плиту, чтобы они дожарились от температуры разогретой сковороды.

Взяв разделочную доску и булку хлеба, всё под тем же неустанным контролем вдрызг пьяного барина, я повернулась к обеденному столу и начала резать хлеб.

— Я тебе собака, что ли? — рявкнул отчим и в секунду оказался рядом со мной. Настолько близко, что его пузо тёрлось о мой бок. Это чё за куски?! — вопросил он. Взял кусок хлеба и с силой швырнул его мне в лицо. — Тоньше режь! Тоньше, блядь! Сколько тебя можно учить?!

И снова мне в лицо прилетел очередной кусок хлеба. И толстые пальцы ткнули до боли скулу.

Внутри меня поднялась буря из злости и желания мести. Рука с ножом, словно по своей воле, взметнулась вверх, острием в сторону глотки отчима, скрытой двумя подбородками.

— Дохуя смелая? — усмехнулся он цинично. — Ну, давай. Режь!

Он с силой обхватил мою руку с зажатым в ней ножом и прижал лезвие к жирному горлу.

— Режь, сука! Что смотришь? Ссышь? — едко выплюнул он своей раскрасневшейся от гнева рожей. А я до боли стискивала зубы, борясь не только с его рукой, но и со своей, которая не желала отступать. — Ну, давай! Ты же хочешь! Хочешь?

Ты даже не представляешь себе, насколько, ублюдок.

— Алёна, не надо! — и только внезапно раздавшийся крик сестры заставил меня вернуться в реальность, в которой я не желаю становиться убийцей.

Несколько раз моргнув, я избавилась от грязного морока и попыталась отнять руку с ножом от горла.

Но отчима это не удовлетворило.

— Нихуя не умеешь, шваль! Отойди! — выронил он нервно. Выхватил из моей руки нож, размашисто полоснул им в воздухе в районе моего живота и оттолкнул меня в сторону, приступив к нарезке хлеба самостоятельно.

Я не сразу поняла, в чём дело, когда услышала новый Катин вскрик, в котором не было ни единого слова. Только неподдельный ужас читался в детских глазах, которыми она смотрела куда-то в район моего живота.

Опустив взгляд, я увидела красное, будто разрастающееся пятно на светлой футболке по правому боку. А по руке моей вниз ползли две тонкие красные змейки, срывающиеся с кончиков пальцев и каплями разбивающиеся о пол.

Я пошатнулась. К горлу подступила тошнота. По спине прокатилась холодная волна пота.

Восприятие окружающей действительности атрофировалось. Ни звуков, ни запахов.

Ничего.

Только я и капли крови на полу у правой ноги. И полное непонимание, почему я не чувствую боли.

Я, вообще, ничего не чувствую.

Всё замерли и смотрят на меня, ожидая чего-то, пока я сама не понимала, что произошло.

— Не бойся, Кать, — произнесла я, скорее, на автомате сестре, которая тряслась от ужаса и вжималась в прибежавшую на её крик маму.

— Алёнка… Ты чё? Ты это… Ты перестань… — мямлил что-то отчим, которого в секунду, стоило ему увидеть кровь, откинуло спиной в стену. Он мгновенно выронил нож. Тот глухо ударился об пол и остался лежать недвижимо.

С его острия я перевела взгляд на окровавленные пальцы своей правой руки. Поднялась выше к локтю, чуть подняла руку и повернула её так, будто собралась сдать кровь из вены. Разглядела порез, из которого медленно вытекала кровь. Он не выглядел глубоким, а вот длинным — вполне.

Футболка целая, но в крови. Скорее всего, кровь с руки угодила и на неё, так как ткань свободно болтается и задевает руки.

Похоже, взмах ножом отчимом не прошёл для меня бесследно.

Хотя, я же ещё не видела, что у меня под футболкой. Но смотреть при всех сейчас я не стану. Особенно при Кате.

— Убил! — завопила вдруг мама, заставив меня крупно вздрогнуть. Способность слышать и воспринимать реальность мгновенно вернулась ко мне. — Убил мою дочку! — продолжала она кричать, чем лишь раздражала.

Какой смысл кричать, но при этом даже не сдвинуться с места?

Сестра от её воплей начала лишь громче плакать и ещё сильнее цепляться в мамино платье и прятать в нём лицо, чтобы не видеть весь этот ужас.

— Уведи её отсюда, — процедила я сквозь стиснутые зубы, глядя матери в глаза. — Уведи, твою мать!

Непонятно тряхнув головой, мама обхватила Катины плечи и повела её в мою комнату.

Я перевела взгляд на отчима, который всё это время изображал привидение, вросшее в угол кухни. В его немигающих глазах отчетливо читался ужас. А ещё он, похоже, только что мгновенно протрезвел.

— Алёнка, ты это… Ты чё?… Ты, давай, перестань…

— Перестать? — повела я бровью. — Так, может, добьёшь меня, чтобы я перестала? — оскалилась я, наверное, как психически больная. Сделала шаг в сторону отчима, отчего он, кажется, сильнее вжался в стену с блеклыми обоями цвета жирных пятен. Наклонилась и подобрала нож. Абсолютно спокойно выпрямилась и протянула его отчиму. Для его удобства — к нему рукояткой. — Давай. Добей. Ты же хотел! Делай!

— Алёнка… — попытался он изобразить угрозу, но тут же стушевался, когда я сделала ещё шаг к нему. — Я не хотел, Алёнка. И в мыслях не было… Я же хлеб просто нарезать хотел… — мямлил он.

— А меня? За компанию зарезал?

— Алёнка… — дрожал его голос вместе с бледными губами.

По стеночке, не сводя с меня взгляда, он подобрался к выходу их кухни и пулей вылетел из неё, спрятавшись в их с мамой комнате.

Я устало выдохнула. Окровавленная рука с ножом ослабла и повисла вдоль тела. Плечи опустились, напряжение покинуло тело, и тошнота стала ещё более ощутимой.

Зажав рот чистой ладонью левой руки, я метнулась в туалет, где, едва успев включить свет, упала перед унитазом на колени и вывернула в него недавно съеденную пиццу.

По телу мгновенно прокатилась дрожь, которая начала лишь только возрастать в геометрической прогрессии.

Я отвалилась, приземлилась на задницу и чуть развернувшись, привалилась спиной к ванне. Обессиленно вытянула перед собой ноги. Положила поверх руки. Посмотрела на них и поняла, что они трясутся с такой силой, что даже пальцы на них сосчитать невозможно.

От частого поверхностного дыхания уже начала кружиться голова. Стало понятно, что сама я с пола уже не встану. По крайней мере, не в ближайшее время. Едва ли ноги способны удержать меня в таком состоянии.

— Алёна! — новый мамин истерический вопль пронесся по квартире.

Но в ответ я не смогла ни возмущенно закатить глаза, ни даже крикнуть, что я в туалете.

К счастью, через несколько секунд мама сама сообразила, где я, и ввалилась в туалет, припав рядом со мной на колени вместе с подобием аптечки.

Комок ваты, старый серый бинт, пузырёк зелёнки и лейкопластырь с грязными краями. Сухие трясущиеся материнские руки и абсолютная растерянность в её глазах при взгляде на меня.

— Ну, как? — спросила я тихо с горькой усмешкой. — Он всё ещё для тебя хороший?

Мама предпочла отмолчаться. Лишь опустила взгляд, неопределенно дёрнула головой и трясущимися пальцами подцепила край моей футболки. Задрала его, пригляделась к правому боку и, облегченно выдохнув, отпустила край.

— Ты тоже хороша, — буркнула она раздраженно. Непослушными руками начала разматывать старый серый бинт, нити которого давно переплелись между собой и запутались. — Ещё неизвестно, кто из вас первый начал.

У меня тупо не нашлось слов.

Какой-то безнадёжный вздох, смешанный с совершенно безэмоциональным смешком, покинул мои лёгкие.

Откинувшись затылком на край ванны, я уставилась в потолок с грязными жёлтыми разводами от нескольких соседских потопов.

Как удобно прикидываться слепой и глухой в самый подходящий момент. Мне бы этому научится у мамы.

— Знаешь же, что лучше молча приготовить и уйти, но всё равно каждый раз показываешь ему свой характер, — ворчала всё это время мама, заполняя монотонным голосом узкое пространство туалета. — Просто царапина на руке. Нехер драматизировать. Дай руку.

Она зажала между пальцами вату, которая выглядела так, будто её вынули из старого советского матраса. Даже зеленка, медленно расползающаяся по краям, выглядела старой и блёклой.

— Не трогай меня. Сама всё сделаю, — я закинула невредимую руку на край ванны и, опираясь о него, смогла встать на ноги и подойти к раковине. — Иди успокаивай своего любимчика. А-то он испугался бедненький.

Я включила поток холодной воды.

— Что ты там сама сделаешь? Да ещё левой рукой… Дай помогу, — мама импульсивно схватила меня за порезанную руку и без предупреждения с силой прижала вату с зеленкой к ране. Защипало так сильно, что на глазах выступили слёзы. Я стиснула челюсти и отвернула в сторону от мамы лицо. — Когда ж ты у меня молчать-то научишься, а? — жалобно прошептала мама. — Получаешь за свой острый язык и всё равно его показываешь.

— А что нужно делать? Молчать, как ты? А дальше что? Ждать, когда он зарежет меня по-настоящему или начнёт трахать нас по очереди? Как тебе больше нравится, мама?

Щёку опалило жгучей пощёчиной.

— За языком следи, дура! Сколько раз тебе можно говорить?! — рыкнула мама. Грубо толкнула меня в плечо и швырнула зелено-красную вату в раковину. Заглянув в её глаза, я увидела лишь неприкрытый гнев и отвращение ко мне. — Он тебе как отец, идиотка!

— Хорош папочка, — усмехнулась я горько. — Думаю, он не будет против, если я с этим ножевым обращусь в полицию?

— Твоё ножевое не больше царапины. Хочешь нас опозорить? Иди! Отец сядет, Катю заберут в детдом, а я руки на себя наложу. Зато ты у нас будешь умница. Дрянь неблагодарная… — мама подобно вихрю вылетела из туалета и хлопнула дверью так сильно, что волной холодного воздуха колыхнуло мои волосы.

С секунду постояв, я почувствовала, что мои ноги ослабли. Там, где стояла, я осела на пол и запустила пальцы в волосы. С силой сжала их в кулаках.

— Как я устала, — выдохнула я тихо, чувствуя по щекам горячие слёзы. — Господи…

Зависнув в пограничном с истерикой состоянии, я в сердцах пнула ванну несколько раз. До боли в ноге. Руками поколотила всё, до чего смогла дотянуться, но понимала, что этого мне недостаточно. От желания вцепиться ногтями в чью-нибудь рожу буквально выворачивало наизнанку. Дикое желание, бежать прямо сейчас одной и безо всего, затопило разум. Слёзы прекратились, уступив место решительности. Я лихорадочно стала бегать глазами по пространству туалета, мысленно прикидывая, где могу переночевать, если убегу прямо сейчас.

— Алёна, — тихий заплаканный голос сестры за закрытой дверью подобно щелчку гипнотизера вернул меня в реальность, далёкую от мечты о побеге. — Алёна, скажи хоть что-нибудь. Тебе больно?

Слёзы мгновенно хлынули из глаз. Тело безвольно обмякло у стены под старой раковиной.

— Немного, Кать, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не был таким убитым.

— Хочешь, я тебе помогу?

— Хочу, — выронила я. — Принеси, пожалуйста, мне чистую футболку. В шкафу.

— Хорошо, — по звукам поняла, что Катя спешно утёрла сопли и слёзы. Её голос стал бодрее. — А ещё что-нибудь надо? Может, таблетки какие-нибудь?

— Принеси мои полотенца, Кать, шампунь и гель для душа. Помыться хочу.

И плевать. Уже так сильно плевать, что он может вновь ворваться в туалет и увидеть меня голой. Пусть уж делает, что хочет. Всем давно плевать.

— Ага. Я сейчас.

Быстрый топот ног исчез в стороне моей комнаты. Меньше, чем через минуту, Катя вновь постучала в дверь и аккуратно её приоткрыла.

— Заходи, не бойся, — улыбнулась я ей уголком губ. В детских глазах вновь застыл ужас при виде крови на мне. — Я просто руку порезала. Вот, видишь? — я продемонстрировала ей руку. — Почти даже не больно. И кровь уже почти не течет.

— Давай, я тебе перебинтую.

— Хорошо, Кать. Только я сначала помоюсь, ладно?

— Я подожду тебя в твоей комнате.

— Хорошо. Я быстро.

Катя вышла, оставив мне всё, что я просила принести. А я вновь взяла себя в руки. Встала с пола и закрылась в туалете изнутри. Медленно разделась, боясь увидеть бок. Но, к счастью, там не оказалось даже царапины. Как я и думала, из руки кровь так хлестала из-за адреналина.

Вены, вроде, не задеты. Да и само кровотечение успокаивалось по мере того, как успокаивалась я.

Помывшись и завернувшись в полотенца, я специально оставила окровавленную футболку на стиральной машинке. Пусть служит напоминанием для отчима и матери.

В комнате Катя уже достала мою аптечку, в которой всё было новое и чистое.

— Садись, — сестра усадила меня на постель, придвинула мой стол, кряхтя от его тяжести, и аккуратно уложила на него мою раненную руку. Открыла перекись и полила ею рану. — Тихо-тихо. Уже не больно, — шепнула она и начала дуть на пенящуюся жидкость.

Я подняла взгляд на её зареванное личико и поняла, насколько она сейчас кажется мне взрослой.

В горле застрял шершавый болезненный ком невыпакланных слёз.

— Прости, — произнесла я тихо.

Извинялась я, наверное, за то, что моей сестре приходилось переживать день ото дня, но я всё никак не могу вырвать её из этого чёртового круга.

— Ничего страшного. Поплачь, если сильно больно, — ответила Катя, как взрослая. — Ты не виновата. Это папа козёл.

По моим губам растеклась тёплая улыбка.

Я уже не замечала боли в ране, которую обрабатывала Катя. Я смотрела на сестру, полностью доверяя всему, что она делает.

Закончив с раной и перебинтовав мне руку, Катя молча дождалась, когда я переоденусь. Сходила на кухню и принесла мне оттуда кружку горячего сладкого чая. Её ручки всё ещё тряслись, но она отчаянно храбрилась. Наверное, ради меня. Я делала то же самое.

— Попей чай и ложись спать, — сказала она, как строгая мамочка.

— Спасибо, — такими же трясущимися руками я обхватила горячую кружку и сделал несколько глотков. Чай вышел очень сладким. Видимо, Катя хотела поднять мне настроение. — Очень вкусно, Кать.

— Ну, всё. Теперь ложись спать. У тебя постельный режим.

— Хорошо.

Катя забрала у меня кружку с чаем, поставила её на стол. Укрыла меня одеялом, закрыла дверь комнаты на замок изнутри и легла рядом со мной, неуклюже поглаживая по влажным волосам.

— Я буду охранять тебя от папы, — боевой голосок прорезал темноту комнаты.

— Необязательно. Он наверняка уже уснул.

— Я всё равно буду тебя охранять.

Я приобняла сестру и прикрыла глаза.

Под подушкой раздалась короткая вибрация телефона.

Плевать, кто там пишет. Я сплю.

Глава 21

Проснулась с первым сигналом будильника. По старой привычке вынула из-под подушки телефон и почти не глядя выключила будильник. Снова расслабилась в постели и приобняла свою спящую охранницу, которая, как обычно, заняла большую часть постели.

Ужасно хотелось поспать ещё немного, но я понимала, что нужно взять себя в руки и начать давно отработанный день сурка.

— Катюх, — позвала я тихо сестру и слабо потрясла её за плечико. — Катюх, просыпаться пора. Школу проспишь.

— М! — Катя раздраженно нахмурила во сне брови и уткнулась лицом мне ниже ключиц.

— Надо, Кать. Надо. И мне тоже пора вставать.

— Ещё пять минуточек, — взмолилась сестра.

— Ладно. Ещё пять можно. Но только пять.

Катя почти мгновенно вырубилась, а я, чтобы тоже не уснуть, разблокировала экран телефона. Потому что если я усну, то вероятность того, что дверь моей комнаты вынесут с ноги, резко возрастет.

Не залезая пока ни в какие соцсети, я открыла «шторку» и просмотрела сообщения, которые пришли ночью от Колесникова:

«Спишь?»

«Или просто игноришь?»

И через пятнадцать минут:

«Ладно… Придётся самому фантазировать, как бы ты меня снова отшила. А как бы ты меня сейчас отшила, кстати?»

«Блестяще», — написала я в чат и сразу из него вышла. Заблокировала телефон и снова засунула его под подушку.

Задумавшись, начала аккуратно, чтобы не разбудить, перебирать Катины волосы.

Сестра тихо сопела, а я прислушалась к звукам внутри квартиры.

Было слышно, что на кухне происходит какая-то движуха. Мама, наверняка, готовит слегка съедобный завтрак, а отчим… Скорее всего, занял туалет, из которого уже начал вонять на всю квартиру.

Но шум чайника оборвался его коротким щелчком, и я смогла расслышать шепотки родителей. Они явно о чем-то спорили. Ругались. И, судя по тому, кто больше говорит, лидировала пока мама.

Пять минут прошли. Я вновь разбудила Катю, и в этот раз она проснулась и села в постели без дополнительных уговоров.

— Давай, я тебе завтрак в комнату принесу? — предложила она, когда закончила зевать.

— Зачем сюда? — улыбнулась я, удивившись данному предложению.

— Чтобы папа тебя опять не обижал.

— Не волнуйся, Кать. Сегодня он меня не тронет. Да и прятаться в комнате я не хочу.

— Ну, ладно, — сестрёнка обиженно поджала губы.

— Пойдём завтракать?

— Пойдём. Только, чур, я первая.

Катя ловко перелезла через меня и открыла дверь. С осторожностью выглянула в коридор и только после этого молча кивнула в сторону выхода.

Судя по всему, горизонт чист.

Я тоже выбралась из постели. Конечно, не так ловко, как сестра, но послушно последовала за ней в кухню, откуда слышались родительские голоса.

Стоило им нас увидеть, как они оба замолчали. Мама предпочла с серьёзным видом тут же уставиться в сковороду, где жарила яичницу, а отчим, сидящий на табуретке, как-то растерянно оглядел меня с ног до головы. Сосредоточил внимание на руке, где я демонстративно поправила бинт, и опустил взгляд в пол под расставленными ногами.

— Больше, чтобы Алёну не обижал. Понял, папа? — Катя пригрозила ему тонким пальчиком. В ответ он лишь неопределенно кивнул и попытался изобразить щекотку, на которую Катя лишь одёрнулась от отца и вновь вернулась ко мне.

Интересно, как много и что именно помнит отчим о том, что произошло ночью?

— А ты чё сел, Борь? — вдруг напала мама на него. — Тебе особое приглашение надо? Или хочешь, чтобы Алёнка надрывалась? Хлеба нарежь, чай налей… Мы всё делать должны? А ты, Алёнка, сядь. Тебе лучше пока не напрягаться, — мама что-то странное отыграла мимикой. Я поняла лишь то, что сейчас мне лучше ей подыгрывать.

Поэтому я просто села на одну из свободных табуреток, и, что странно, отчим начал молча и послушно делать всё то, что велела мама.

Нисколько не пререкаясь, он нарезал хлеб, поставил его в хлебнице на стол и начал разливать по кружкам горячий чай.

Выглядел отчим загружено. Не скажу, что видела в его глазах стыд. Скорее, больше страх, вызванный нежеланием брать на себя ответственность за то, что было ночью. А что-то, судя по всему, из произошедшего ночью он помнил хорошо.

Когда чай был расставлен, а мама водрузила на центр стола старую поцарапанную сковороду с яичницей, отчим, сидящий напротив, вдруг обратился ко мне.

— Ты, это, Алёнка… В универ пока не ходи, — сказал он, ни разу не посмотрев в мою сторону. Только в сковородку между нами.

— Почему? — ощетинилась я. — Чтобы ты потом мог мне с чистой совестью напомнить, за что ты платишь?

— Посидишь с недельку дома. Ничего страшного, — бросил он нервно. — Заживёт всё… — кивнул он на перебинтованную руку и неуверенно коснулся своего бока. — … потом пойдёшь. Никуда твоя учёба не денется. Я предупрежу в деканате. Поешь и иди дальше спи. Хоть до вечера.

— Я пойду на учёбу. И сегодня, и завтра, и всю неделю. В универе, хотя бы, безопаснее, чем здесь, — бросила я со стальной интонацией и вышла из-за стола. — Спасибо за завтрак. Мне пора собираться.

Едва я успела войти в свою комнату и открыть шкаф, чтобы переодеться, как следом за мной пришла мама. Она плотно закрыла дверь, повернулась ко мне и уперла кулаки в бока. Некогда красивое лицо сейчас больше напоминало череп, обтянутый тонкой серой кожей с синяками в разных стадиях заживления.

— Ты опять свой поганый язык за зубами не держишь? — мама говорила негромко. Наверное, для того, чтобы её могла слышать только я. Хотя, на её перекошенном от гнева лице и без слов всё было понятно написано. — Видишь же, что он пытается загладить вину, старается, как лучше…

— Старается?! — злая усмешка сорвалась с моих губ. — Задницу свою он прикрыть старается. Хочет закрыть меня дома, чтобы никто не увидел или я не растрепала о том, что он вчера сделал.

Я вытянула с полки свободные джинсы, футболку и толстовку. Не обращая внимание на маму, переоделась из домашнего в выбранную одежду. А потом вспомнила про шею и ещё не прошедшие синяки на ней, и вместо футболки снова влезла в раздражающую водолазку. Тугой белый воротник буквально душил, но я уже привыкла терпеть.

Черная толстовка поверх водолазки, пучок резинкой-пружинкой на макушке. Руку начало саднить. Скорее всего, я сдвинула повязку узким рукавом водолазки. Пофиг. Поправлю позже. В подъезде или в туалете универа. Сейчас у меня не было никакого желания задерживаться в квартире хоть на минуту.

Снова проигнорировав маму, я обошла её стороной и зашла в наш туалет, чтобы почистить зубы и умыть лицо. На всё это я потратила не больше минуты.

Вернулась в комнату и обнаружила маму, стоящей на том же месте, где я её оставила. Она уже не упирала кулаки в бока, но не менее угрожающе стояла со скрещенными на груди руками. Пристальным взглядом следила за тем, как я закинула в рюкзак тетради и ручки. Нарочито поморщилась от запаха туалетной воды, пару пшиков которой я нанесла на себя.

— И потом ты ещё будешь обижаться, что он что-то тебе запрещает? — вопросила мама.

— Я уже давно ни на кого не обижаюсь. Обида ещё ни разу ничего мне не дала. А вот злость… — накинув лямку рюкзака на плечо, я подошла ближе к маме и заглянула в её глаза. — А злость, мама, которую ты и он щедро вскармливаете во мне каждый день, помогает хоть сколько-нибудь выживать рядом с вами.

— Так взяла бы и свалила! Дверь открыта. Собирай манатки и вали! — взмахнула мама руками, словно говоря «выметайся!».

— А ты думаешь, я здесь живу из-за любви к тебе или отчиму? — усмехнулась я с нескрываемой ненавистью. — Мне плевать на вас обоих. Если бы не Катя и знание того, во что вы её без меня превратите, то я вычеркнула бы всех вас из своей жизни ещё в тот день, когда он ударил меня первый раз, — указала я на дверь за её спиной, говоря об отчиме. — И ты, мамочка… — выплюнула я ядовито это некогда самое лучшее и дорогое в мире слово. — …вместо того, чтобы пожалеть свою дочь, ударила её по другой щеке. Так что не строй тут из себя святую. Перед учителями можешь строить из себя мать года, но для меня ты умерла в тот же день, когда умер папа. Так что я не знаю, кто ты такая и не смей мне говорить, что я могу делать, а что нет. А теперь уйди с дороги. Я опаздываю.

В маминых глазах что-то изменилось. На мгновение мне показалось, что я увидела застывшие в них слёзы, но затем она резко вскинула подбородок и с гордым видом сделала шаг в сторону.

— Хлеб к ужину купи, — бросила она повелительно мне вслед.

— Как скажете… женщина.

Глава 22

Солнце через стеклопакет припекало затылок.

Ещё не жарко, но, чем ближе обед, тем большую ненависть я начинала испытывать к толстовке и водолазке, что была на мне.

Можно было бы снять хотя бы толстовку, но тогда через тонкую ткань узких рукавов рубашки будет виден угадываться силуэт бинта. У людей могут возникнуть вопросы, подозрения, сомнения…

Вика точно докопается. Поэтому ещё одну пару мне придётся делать вид, что мне совсем не жарко.

А ещё бинт на руке вполне может разглядеть Одинцов и снова вызовет меня на допрос в свою аудиторию. Поэтому пусть лучше останется в приятном неведении и на расстоянии от меня.

Например, как сейчас.

Мы стоим в коридоре и ждём препода. Не его. Но он здесь тоже есть. Метрах в десяти от окна, у которого стою я.

Одинцов сосредоточенно слушал свою коллегу. Ей около сорока лет, но выглядит она для своего возраста отлично. Я слышала, что она недавно развелась и, собственно, этот развод послужил для неё поводом для начала лучшей жизни. Раньше она была обычной серой женщиной со скучающим лицом, но последние полгода, как раз после развода, она словно начала цвести. Серая одежда с катышками сменилась на яркую и ухоженную. У неё даже походка изменилась. Возможно, всё дело в том, что она начала носить каблуки.

В любом случае, она стала другим человеком и сейчас очень даже мило улыбалась Одинцову, касалась его бицепса через ткань рубашки, а он кивал её словам, отвечал и даже изображал подобие улыбки на своём лице.

Интересно, а он её потом заманит в свою квартиру, чтобы в трусах усадить на комод?

Или с нравившимися ему женщинами он ведет себя иначе, нежели со мной?

И почему я, вообще, об этом думаю?

Меня слегка передёрнуло.

Словно почувствовав, что я гоняю в голове мысли о нём и не испытываю при этом ничего хорошего, Одинцов посмотрел в мою сторону и поймал мой взгляд.

Едва заметно кивнул.

Поздоровался?

Рефлекторно кивнула в ответ и отвела взгляд в сторону. Сосредоточилась на профкомовском плакате, на который никто в здравом уме не обращал внимание.

— Он такой котик… — долетели до моего слуха слова неизвестных девчонок, стоящих у соседнего окна. — По-любому, под рубашкой у него всё идеально… Он, кстати, холостой… Девушка, по-любому, есть…. Эх, везёт кому-то — упираться пятками в его зад…

Думая, что речь, как обычно, о Колесникове, я неосознанно проследила за их «текущими» взглядами и поняла, что они говорят об Одинцове.

Серьёзно? Котик? Он?

Я даже не сразу сообразила, в какую сторону лучше всего закатить глаза.

Его котиком язык не повернется назвать, даже если я узнаю, что в трусах у него пушистый хвост.

Котик…

Я невольно усмехнулась и снова, будто специально, Одинцов перехватил мой взгляд.

Господи…

Он может говорить с коллегой и не пялиться по сторонам. Это, вроде, невежливо, не?

Пришлось снова отвернуться к профкомовскому плакату… и не увидеть его.

Весь обзор мне закрыла физиономия Колесникова и его вечно улыбающиеся темные глаза.

— Ну, привет, игнорщица.

— Ну, привет, смсописец, — ухмыльнулась и поправила на плече лямку рюкзака. — Какими судьбами на этот раз?

— Да так… — пожал он плечами и прижался к подоконнику задницей рядом со мной, при этом потеснив Вику. Но ей на это было, походу, плевать. Она с кем-то активно переписывалась, не замечая ничего вокруг. — Иду, смотрю, ты скучаешь.

— Я просто жду препода, чтобы подарить ему очередные полтора часа моей жизни. А ты на пары не торопишься? Скоро звонок.

— Подождут, — легкомысленно отмахнулся Колесников.

— Кстати, а ты не хочешь потратить сегодня вечером и на меня пару часов жизни?

И как он умеет так мило и почти обезоруживающе улыбаться? Годами, наверное, репетировал, пока в трусах главенствовала поллюция.

Странно, но перед ответом на его вопрос я задумалась. Дома, наверняка, будет пара дней затишья. Гонимый чувством намертво сжатого сфинктера отчим вряд ли эти дни рискнет отойти дальше комнаты с телевизором. Смены в магазине у меня сегодня тоже нет, да и уже по-человечески жалко Колесникова, который лично мне ничего плохого не сделал и является почти единственным человеком, помимо сестры, который хорошо ко мне относится. Да и сам он уже говорил, что не настаивает на том, чтобы я была его девушкой или подстилкой. Ему просто интересно со мной общаться.

В раздумьях я покусывала нижнюю губу и посмотрела на Колесникова, который тоже закусил нижнюю губу, повторив за мной.

Коротко усмехнувшись и немного смутившись, отвела взгляд в сторону и снова попала на, похоже, спонсора сегодняшних ночных кошмаров — Одинцова. И в этот раз он смотрел не только на меня, но и на Колесникова.

Если до этого момента я ловила его взгляд, в котором особо не читалось никаких эмоций, то сейчас я отчетливо читала что-то схожее со злостью и нетерпением в его холодных голубых глазах.

— Ну, так, что? М? — Колесников мягко толкнул меня своим плечом в плечо.

Я слегка пошатнулась, снова заглянула парню в глаза и небрежно дёрнула плечами:

— Ладно. Сегодня вечером я свободна.

Казалось, Колесников подзавис, глядя на меня.

— Ты сейчас согласилась или, как обещала, блестяще меня отшиваешь?

— Пока что — согласилась, — кивнула я плавно и прикусила нижнюю губу, чтобы широко не улыбаться, глядя на всё ещё слегка растерянного парня.

— Я за тобой заеду. В семь. Нет, лучше в пять. До семи ты можешь передумать.

— У меня последняя пара, — кивнула я на закрытую дверь аудитории.

— Согласен. Ты и до пяти можешь передумать. После пары у крыльца? — щёлкнул он пальцами, ткнув в мою сторону указательным.

— Давай, — повела я плечами. — А ты не боишься гнева бывших поклонниц? Твои вещи тоже могут попасть в бассейн.

— Вообще пофиг, — фыркнул самоуверенно Колесников. — А ты как? — заглянул он в мои глаза, чуть сощурившись.

— А что я?

— Ну… — он как-то неопределенно дёрнул головой и чуть склонился ко мне, чтобы говорить тише, будто мы в фильме про шпионов. — Не боишься, что могут начаться тёрки из-за меня?

— Под тёрками ты подразумеваешь драку с Миланой?

— Возможно.

— Можешь не волноваться. Бабские драки — это не так уж страшно. Больше визга, чем урона. Да и воло́с у меня, как раз, на одну драку осталось. Так что, если что… я готова.

— Ты реально готова махаться за меня? — тёмные глаза парня загорелись каким-то детским восторгом. Глядя на него, и мне самой становилось как-то легче улыбаться. Наверное, потому что его улыбка естественна и легка. А ещё заразительна.

— Надеюсь, до этого не дойдёт. Да и драться, если это всё же случится, я буду не за тебя, а за себя. А вот они будут драться, как раз, за тебя. Так что можешь начать готовить плакат с именем той, на которую сделал бы ставку.

— «Алёна» через «А» пишется?

— Ага, — хохотнула я, и взгляд сам собой упал на Одинцова, который проходил мимо.

Наши взгляды, как холодные лезвия, пересеклись всего на долю секунды, но улыбка на моих губах стремительно погасла. В затылке засвербило непонимание того, почему этот человек позволяет себе бросать в мою сторону какие-либо взгляды. И почему именно сейчас я вижу во льду его глаз чёрные вкрапления злости? Да, его взгляд никогда не казался мне добрым или милым, но, по крайней мере, злость в нём я точно никогда раньше не улавливала.

— Тогда пересечемся после пары. Подгоню тачку к крыльцу.

Колесников напомнил о себе. Выдернул из тяжелых мыслей об Одинцове в свою лёгкую реальность и заставил вновь сосредоточиться на нём.

— Только это не свидание, — ткнула я в его сторону указательным пальцем. — Мы просто пообщаемся.

— Конечно, — тихо обронил Колесников и многозначительно подмигнул мне. И в следующую же секунду отвлёкся на какого-то парня, идущего мимо нас по коридору. — Эй, Чупик? На пару?

— Типа, да, — расслабленно ответил ему такой же мажор.

— Погнали тогда.

Колесников ловко отлепился от подоконника и поравнялся с парнем, который его дожидался.

— Мне показалось или ты только что согласилась на свиданку с Колесниковым? — материализовалась рядом Вика, которая всё это время была сосредоточенна на переписке с кем-то так сильно, что я была уверена, что она уже минут десять не слышала ничего, что происходило вокруг.

— Ты, если подслушиваешь, то подслушивай всё. Это не свидание.

— Ага, конечно, — цокнула Вика, показательно закатив глаза. — Вы просто прокатитесь в его дорогущей тесной тачке и поговорите о погоде. Ага. И он совсем не хочет натянуть тебя в этой тачке на свой член, как на его кресла натянута кожа.

— Фу! — поморщилась я.

— Что естественно, то Колесников наверняка хочет испробовать на тебе. И не делай вид, что ты этого не понимаешь. Никогда не поверю в твою наивность.

— Может, я верю в то, что Колесников понимает слово «нет»? — даже для меня самой мои слова показались неубедительными.

— Он поимел всех девчонок в универе, — Вика окинула девчонок у соседнего подоконника мимолетным взглядом. — Думаешь, он хоть от одной услышал «нет», чтобы понять смысл этого слова? Судя по тому, что у него есть, он даже от родителей никогда не слышал «нет».

— Значит, придётся познакомить его с этим словом.

— Звучит как план на несколько свиданий, — хитро поиграла бровями Вика.

— Отвали, — отмахнулась я от неё, плохо скрывая улыбку. — У нас не будет с ним свиданий.

— Ага, я помню. Только тесная тачка и разговоры о погоде. Кстати, заметила, какая высокая влажность последние дни?

Глава 23

За полтора часа, что длилась пара, небо затянулось тучами. Солнце спряталось за свинцовую завесу, поднялся ветер, да и всё вокруг говорило о том, что вот-вот начнётся снег.

Сразу после окончания пары Вика решила, что меня нужно задержать. Чтобы я не бежала к Колесникову сразу после звонка, а набивала себе цену опозданием, как «приличная девушка».

В общем-то, бежать я и не собиралась, но и для того, чтобы остаться в универе, у меня поводов не было. Для меня мои действия выглядели, как логическая цепочка, в которой после окончания занятий, я покидаю универ, но выяснилось, что я должна была учесть нюанс в виде Колесникова и его ожидания меня.

Вика похвасталась мне своим новым парнем. Симпатичный, с обаятельной улыбкой и настолько сладкий на фотках, что у меня буквально свело зубы. Раньше я об этом не задумывалась, но теперь понимала, что мне нравятся парни с немного грубой красотой. Холодной и чуть резкой.

Колесников, кстати, балансировал на границе между излишней слащавостью и мужественностью. По крайней мере, по нему было видно, что он не пользуется блеском или помадой для губ и уж точно не выщипывает брови. Да и щетина у него имеется в отличии от парня на фотографиях, которые мне гордо показывала Вика.

— Классный, да? — с щенячьим восторгом в глазах вопросила Вика.

— Угу, — кое-как смогла я выдавить, стараясь долго не смотреть на сладкого парня, который демонстративно прикусил нижнюю губу для более «сексуального» кадра.

— Ну, ладно. Можешь теперь идти к своему Колесникову. Он достаточно помучился, ожидая тебя.

— Спасибо, госпожа, — хохотнула я иронично.

Надела на голову шапку, застегнула куртку и поправила на плече лямку рюкзака.

Вышла из универа, напоследок мазнув взглядом на своё отражение в зеркале у двери. Колесников сидел на капоте своей машины, активно разговаривая с парнем, которого ранее назвал Чупиком.

Увидев меня, он быстро отделался от одногруппника, хлестко пожав его руку, а затем спрыгнул с капота и подошёл ко мне.

— А я уж начал думать, что ты сбежала, — произнес он, по-джентльменски взяв мой рюкзак и закинув на своё плечо.

— Я только что узнала, что парень должен томиться в ожидании дамы своего сердца. Ну, и как? Ты достаточно утомлен ожиданием?

— Насчёт «утомлён» — не знаю, но на очко присел. Ты ж можешь запросто и нахер меня послать.

— Есть такое, — согласно кивнула я.

— Покатаемся? — Колесников открыл пассажирскую дверь своей машины, словно давая мне возможность ещё раз подумать о том, насколько эта поездка нужна мне и хочу ли я вообще менять хоть что-то в привычках своих дней.

Честно признаться, я давно устала от того, что происходит дома и совсем не тороплюсь туда вернуться. Просто хочу отвлечься. Хоть на пару часов забыть о том, что живу в кратере вулкана, а не в уютном семейном гнёздышке как все нормальные люди.

— Недолго, — согласно кивнула я и села в машину.

Колесников тут же закрыл дверь с моей стороны и открыл заднюю пассажирскую. Закинул мой рюкзак на сиденье и, снова хлопнув дверью, обежал машину, чтобы сесть за руль.

Все эти короткие секунды я видела через лобовое Одинцова, который, спускаясь с крыльца к своей машине, точно видел, как я села к Колесникову.

Мужчина смотрел хладнокровно и будто разочаровано, а затем и вовсе отвернулся, потеряв всякий интерес.

Где-то глубоко внутри себя я почувствовала внезапный укол совести. Будто что-то делаю неправильно. Делаю то, чего делать не стоит.

— Куда поедем? — Колесников отвлек меня от созерцания того, как Одинцов садился в свою машину.

Я перевела рассеянный взгляд на парня и неопределенно пожала плечами:

— Куда хочешь. Мне всё равно.

— Тогда сначала пожрём в какой-нибудь кафехе. Я, капец, голодный.

Вадим ловко вырулил с парковки универа и с гордостью продемонстрировал мне способности своего автомобиля. Выжимая из него максимум.

Будет удача, если при такой скорости и методах вхождения в повороты до кафе мы доедем не в пакетах для трупов.

Глава 24

Мы остановились в кафе. Дорогом.

В сторону дешевых кафешек с самым обычным кофе навынос, которые выбрала бы я, Колесников даже не смотрел. Их просто не существовало на карте того города, в котором живёт он.

Если я старательно избегала всего, что подороже, то Колесников абсолютно не замечал то, что попроще.

Для нас сразу нашёлся столик, стоило Вадиму блеснуть улыбкой перед хостес в обтягивающем каждый изгиб стройной фигуры платье. Я не видела взгляд Вадима на неё, но уверена, он успел её оценить не хуже, чем это сделала я.

Мы устроились за столиком. Колесников удивил тем, что выдвинул для меня стул и помог сесть. Я была уверена, что его джентльменство закончится на открывании двери машины. Но нет. Этот парень явно умеет ухаживать.

Хостес оставила нам меню и ушла прочь, не забыв весьма соблазнительно покачать бёдрами. Специально. Сомневаюсь, что намерено можно так выворачивать бёдра при ходьбе.

Я сняла дутую куртку, шапку запихала в рукав и оставила верхнюю одежду на спинке стула. Вадим тут же сделал то же самое и снова принялся за изучение меню.

Пока он разглядывал фотографии блюд, я бледнела от ценников. Здесь хоть что-нибудь стоит дешевле семисот рублей?!

— Не смотри на цену. Я плачу́, - произнёс Вадим.

Убрав меню от лица, поймала его взгляд.

— Угу, конечно, — буркнула я иронично и снова уставилась в меню. — Напомню тебе, что у нас не свидание, а просто дружеская болтовня. Так что каждый платит сам за себя. Я буду салат и… чай.

Я закрыла меню и отложила его в сторону. В принципе, семьсот пятьдесят рублей можно сегодня потратить, но потом нужно будет в чем-то себе отказать или найти подработку на вечер.

— Уже выбрали что-нибудь из нашего меню? — к столику подплыла миловидная официантка. И, конечно, моё присутствие здесь оказалось проигнорировано. Её улыбка, как и поворот туловища, были обращены только Вадиму.

Колесников едва уловимым мимолётным взглядом посмотрел на неё с ног до головы и продолжил вчитываться в меню. Похоже, визуальное оценивание девушек для него такая же необходимая привычка, как дыхание. Не уверена, что он успел понять, что только что сделал. Его глаза будто пару секунд пожили своей жизнью.

— Я буду это, это и вот это. А на десерт это мороженное.

— Отличный выбор, — кивнула официантка и, записывая, не глядя, спросила у меня. — А вы выбрали, что хотите? — её голос сквозил показательным пренебрежением.

Это она перед Колесниковым старается? Напрасно. Достаточно показать ему длину юбки, которая сейчас на официантке, и он сам за ней пойдёт, как осёл за морковкой.

— А я… — начала было я, но Колесников меня перебил.

— А моя девушка будет то же самое, что я. Только вместо мороженого принеси ей пирожное. Не хочу, чтобы моя принцесса заболела, — подмигнул он, поймав мой взгляд.

Я захлопнула рот и деланно закатила глаза. Чтобы спрятать смущение и дурацкую улыбку от игривого взгляда Колесникова, отвернулась к окну, подперев кулаком щеку. Может, хоть так румянец будет не слишком виден.

И какого черта я, вообще, смутилась?! Наверняка он таким образом клеит каждую первую. Дура, блин!

Но ничего со своими эмоциям прямо сейчас я сделать не смогла.

Потому что я девушка, и, чёрт возьми, мне приятно его внимание. Но вместе с тем я прекрасно понимаю, что далеко всё это не зайдёт. Либо я окажусь для него одноразовой девушкой, как многие другие до меня и после. Либо я сама не впущу его глубоко в свою душу, так как не смогу и не хочу открывать ему то, что годами прячу от всех под мешковатой одеждой и за внешней простотой и беспечностью.

Оба варианта стопроцентны.

Официантка приняла заказ и, надеюсь, облезла от непонимания того, как такой явно обеспеченный красавчик, как Колесников, смог клюнуть на такую мышь в толстовке, как я.

— Алёнушка, — обратился ко мне Вадим. Его голос был полон веселья и даже какого-то детского восторга, будто его наконец-то привели в луна-парк, о котором он давно мечтал.

— Что? — я повернулась к нему и заглянула в темные озорные глаза.

Всё-таки, это стоит признать — улыбается глазами он просто обезоруживающе. Передо мной будто сидит милый плюшевый медвежонок, а не беспощадный и циничный разбиватель девичьих сердец. Сколько их? Сотни? Он же буквально ежедневно пляшет по их осколкам и даже не замечает этого. Только по взглядам, что бросают на него некоторые девчонки, можно понять, что им до сих пор больно, хоть внешне они и видятся равнодушными.

— Всё хотел спросить, как тебе удалось так долго от меня прятаться?

— Это несложно, Колесников, учитывая, что ты замечаешь только красоток.

— А ты разве не красотка?

— Не смеши, — фыркнула я и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Не закрывайся, — глянул на мои руки. — Но тебе не убежать от факта — ты красотка. Уверен, там под толстовкой зачётная фигурка.

— Нет. Да и о том, что под моей толстовкой, ты вряд ли когда-либо узнаешь.

— Понял, — кивнул он коротко. — Не хочешь рассказывать о себе, тогда поговорим о том, какой я офигенный. Моя любимая тема, кстати. Я в ней шарю лучше всех.

— Боже… — я шумно вздохнула и откинула голову назад, глянув на потолок. Снова опустила взгляд на парня, который продолжал широко улыбаться, глядя на меня. — Надеюсь, в твоём заказе были бананы или хотя бы компот? Хочу заткнуть себе чем-нибудь уши.

Нам принесли заказ: два стейка, две пасты с морепродуктами и два салата, политых каким-то густым соусом. И целый чайник с горячим чаем на травах специально для нас.

— Приятного аппетита, — бросила дежурно официантка и ушла, оставив нас одних.

— Налетай, — Колесников с предвкушением потёр руки и начал со стейка. Ел он очень аппетитно. Причмокивал, постанывал и даже успевал подплясывать между делом какой-то песни из открытой только в его голове вкладке. — Кушай-кушай. Сытая женщина — добрая женщина.

Я коротко усмехнулась.

— Я сейчас поем, а потом ты скажешь «добрая женщина, дайте, пожалуйста»?

— Что «дайте»? — не понял Колесников.

— Потрахаться, — цокнула я. Данное слово было немного неловко говорить в относительно людном месте, но оно очень напрашивалось.

— И я столько лет терял такой подкат?! — нарочито возмутился Вадим и придвинул ко мне тарелку со стейком. — Ешь. Серьёзно. Ты капец какая худая. Я думал, погулять с тобой после кафехи, так что если ты нормально не поешь, то замёрзнешь в парке у какого-нибудь дерева.

— Почему у дерева и в парке? Ты планировал мне читать стихи среди берез и тополей?

Пустой желудок, до которого уже дошли все запахи, что поднимались от блюд, уже напоминал скомканный лист бумаги и просил вкинуть в него уже хоть что-нибудь.

И я сдалась. Приступила к стейку. Орудуя вилкой и ножом, отрезала себе небольшой кусок, положила его в рот и, начав жевать, испытала гастрономическое удовольствие.

— Кайф, да? — вопросил Вадим. — Мясо у них вообще пушка!

— Угу.

Сейчас я была с ним солидарна. Очень вкусно.

— Я, кстати, думал, ты из этих, которые мясо не едят.

Наивный. Мясо не едят те, у кого есть средства на то, чтобы выпендриваться. В моем же случае, если в доме есть еда, то выбирать не приходится. Ты ешь то, что есть. Если ничего нет, то ты не голодный.

— Я из тех, кто ест всё, но мало.

— Почему?

— В меня много не влезет. Ты же видишь, — указала я на себя, стараясь при этом как можно больше насладиться вкусом пищи. Дома я такое приготовить точно не смогу, даже при всем желании.

— Экономная, — похвально хмыкнул Колесников, запихивая себе в рот салат.

Я на него смотрела и видела маленькую Катьку ещё до того, как она познакомилась с миром ложек и вилок. Только если моя сестренка после обеда была вся в пятнах и разводах, то Колесников каким-то образом умудрялся оставаться чистым.

— Всё хочу спросить: а почему ты не хочешь отношений? — поинтересовался Колесников. — В этом возрасте девчонкам, вроде, положено мечтать о большой и чистой любви, и всё такое…

Я снисходительно улыбнулась.

Я тоже мечтаю о большой и чистой. Но только о большой и чистой свободе, а не о любви. Чтобы в моём доме не воняло перегаром и куревом. Чтобы в нём не было двух пьяных дерущихся тел, и сестра забыла о том, что такое — жить в страхе и постоянных слезах.

— Видимо, у меня есть другие мечты и стремления, — я неопределенное повела плечами. — А любовь… — вилка в моей руке застыла над куском мяса. Я подняла взгляд на Вадима и прямо посмотрела в его глаза. — А что такое любовь? Ты знаешь?

— Нихрена у тебя вопросики! — поперхнулся парень и отпил немного чая из кружки. Свёл густые брови над переносицей и начал смотреть по сторонам, словно где-то рядом с нами пытался найти ответ на мой вопрос. — Типа… не знаю. Как в фильмах, наверное.

— Порнографического содержания?

— И как в таких тоже, — ухмыльнулся парень. — До этого, конечно, подержаться за ручки, поесть, — указал он на нас и столик между нами. — Поцеловаться… — произнес он томно и отправил мне несколько воздушных поцелуйчиков. — Ты, кстати, в курсе, что у меня очень чувственные губы?

— Откуда? — поморщилась я, пряча улыбку. Но взгляд на его губы всё же опустила.

— Сегодня вечером узнаешь, — подмигнул он мне самоуверенно.

— Закатай.

— Что?

— Свои чувственные губы, Вадечка.

Парень по-доброму и от души рассмеялся. В его глазах я увидела приятное, греющее душу тепло. Сейчас я не видела в нём того клоуна с напускной крутостью. Хоть и было понятно, что он, как и я, не спешит полностью открываться.

— Я же говорил, что ты кайфовая.

— Эти твои изысканные комплименты… Тебе точно кто-то раньше давал?

В ответ Колесников снова рассмеялся, но затем подался вперед и тихо, только между нами, произнёс:

— В туалете этого кафе.

— Спасибо за испорченный аппетит, — поморщившись, я деланно отложила вилку.

— Дважды, — добил он, поиграв бровями.

— Где официантка? — я забегала глазами по залу.

— Я позову. Счёт или ещё что-нибудь заказать хочешь?

— Угу. Пакет для рвоты. Дважды.

Глава 25

После очень сытного обеда я нашла в себе силы только для того, чтобы тут же за столиком отвалиться на спинку стула и с наслаждением выдохнуть. Соблазн расстегнуть пуговицу на джинсах был очень велик.

Не помню, когда в последний раз я наедалась досыта и при этом никуда не спешила. Чаще всего моей задачей было просто наполнить чем-то желудок, чтобы посреди пары он не начинал выть и привлекать к себе внимание не только одногруппников, но и студентов.

— Это было очень вкусно. Спасибо, — честно призналась я Вадиму, который с довольной улыбочкой, зажимал между зубами зубочистку.

— Да не за что, — отмахнулся он с легкостью. — Может, ещё десертик хочешь? Пирожное ты ловко втоптала.

— Потому что там ничего, кроме крема не было, в твоём пирожном. Но всё равно очень вкусно.

— Ну, что? Сгоняем на каток?

Я вопросительным взглядом застыла на лице парня.

— Вообще-то, ты что-то про парк до этого говорил, а не про каток.

— Да я тут вспомнил, что первого марта каток закрывают на какие-то там работы. По сути, осталось два дня, чтобы покататься на ровном льду. Погнали со мной.

— Я никогда не ездила на коньках.

— Рили?! — удивленно выпучил Вадим темные глаза. — Даже в детстве не пробовала?

— Не приходилось, — качнула я головой и отпила немного воды из высокого стакана.

— Ну, тогда тем более погнали. Я тебя научу.

— Я не хочу разбить голову об лёд, — поморщилась я, понимая, что не представляю себя даже просто надевающей коньки. Это максимально далёкое от меня развлечение. — Да и после сытного обеда высока вероятность, что лёд подо мной просто треснет.

— Да ну, — скептически фыркнул Колесников. — В тебе веса не больше, чем в мешке с цементом. Мы с батей осенью дорожки вокруг дома заливали, так что пятьдесят килограмм для меня — вполне подъёмный вес. Погнали, — Вадим махнул рукой, жестом показал официантке нас рассчитать и первым вышел из-за стола. Надел куртку и вынул из-под её ворота капюшон толстовки. Подоспевшая с терминалом официантка с дежурной улыбкой дождалась, когда Вадим расплатиться за всё, что мы съели, и ушла. Вадим, неожиданно для меня, помог мне надеть куртку, галантно её придержав. Дождался, когда я надену шапку и только тогда повёл меня к выходу из кафе.

Хостес проводила нас широкой улыбкой и настойчиво пыталась втюхать Вадиму визитку заведения.

— Мы вас и так найдём, — отмахнулся Колесников, не глядя. Открыл передо мной дверь кафе и первой выпустил из заведения.

— А по тебе не скажешь, что ты такой джентльмен, — хмыкнула я, когда он сел за руль после того, как усадил меня на пассажирское.

— Матушка с батей приучили. Мама у меня никогда сама двери не открывает. Никуда, вообще. Ну, если только межкомнатные. А так, либо я, либо батя, либо кто-то из охраны. Типа, она женщина, маникюр и всё такое… — покачал он головой. — Короче, это уже привычка. Я даже не задумываюсь, просто открываю дверь.

— Прикольно, — хмыкнула я.

Отчим так никогда для мамы не делал. Более того, он даже не пытался придержать двери, когда видел меня или маму, возвращающихся домой с пакетами. Он прекрасно видел, что ты идёшь, что тебе тяжело, но просто шёл домой. Дверь закрывалась и приходилось ставить пакеты на землю, искать в сумке или рюкзаке ключ, открывать дверь, брать пакеты и подниматься в квартиру, где нужно было проделать всё то же самое, а потом получить словесного нагоняя от отчима за то, что долго идешь, он голодный и нужно накрывать ему на стол.

Может, отправить его на перевоспитание к отцу Колесникова?

Мы доехали до катка. Колесников оставил машину на парковке и повёл меня внутрь здания. Ориентировался он здесь очень хорошо. Сразу подошёл к прокату, взял для себя коньки сорок третьего размера, а для меня тридцать восьмого, конечно, предварительно поинтересовавшись размером.

— Туго не затягивай. Некоторые думают, что так надёжнее, но по факту у тебя только нога затечет. Ноге должно быть по кайфу, но не свободно, чтобы не подвернуть.

— Вроде… по кайфу, — оценила я скептически свою шнуровку.

— Ну, тогда гоу? — Вадим протянул мне руку открытой ладонью, явно ожидая, когда я вложу в неё свою кисть и мы поедем весело кататься по периметру катка, как это сейчас делали другие парочки. Но я понимала, что на тех лезвиях, что сейчас прибиты к моим стопам, я не смогу даже стоять без опоры.

— Может, ты покатаешься, а я пока посмотрю что да как? Технику изучу… — робко предложила я.

— Алёнушка, — с улыбкой протянул Колесников моё имя. — Лучше, чем на практике, ты не научишься. Погнали.

— Господи! — тихо взмолилась я. Всё ещё сидя сняла куртку и оставила её поверх куртки Вадима. Сомневаясь, посмотрела на раскрытую ладонь парня и, прикусив нижнюю губу, всё же вложила в неё свою кисть. — Если я что-нибудь себе сломаю, виноват будешь только ты.

— Можешь мне доверять, — в этот раз его слова прозвучали без тени шутки.

Глядя в его темные глаза, я плавно встала и тут же пошатнулась. Вадим ловко поймал меня за талию и зафиксировал вертикально, пока я цеплялась за его плечи.

Мы долго смотрели друг другу в глаза. Я с колотящимся в груди сердцем из-за того, что только что чуть не упала носом на соседнюю лавку, а Вадим очень спокойно и сдержанно.

Его ладонь аккуратно покоилась на моей талии и не позволяла себе лишних движений.

— У тебя тут… что-то, — показала я на себе, что у него под нижней губой небольшое белое пятнышко, вероятно, от мороженого.

— Всё? — спросил Вадим, ловко убрав кончиком языка белый островочек под губой.

— Угу.

— Всё хотел сказать, что у тебя вокруг губ крем от пирожного. Дай уберу, — парень слегка потянулся ко мне и нарочито вытянул язык, болтая им, как пёс после пробежки.

— Дурак! — хохотнула я, шутливо ударив парня в плечо. — Пошли кататься.

— Так бы сразу, — ухмыльнулся Вадим довольно и взял меня за обе руки, а сам спиной вперед выехал первым на лёд.

Я с ужасом смотрела на серо-белое полотно сразу за резиновым ковриком, с которого я не решалась пока шагнуть.

Люди бесстрашно выходили на лёд. Они даже не смотрели себе под ноги, абсолютно доверяя, наверное, каким-то высшим силам, которые не позволяли им разбить голову о твердую воду.

— Это правда, что удар головой об лёд равносилен удару об бетон? — спросила я у Вадима, всё ещё не рискую ступать на лёд. Но всё ещё продолжала держать его за руки для большей надёжности и уверенности.

— Не знаю, — повёл Колесников плечами. — В любом случае, биться башкой о что-либо твёрдое не самая приятная хрень.

— Может, не будем тогда рисковать?

Я знаю, что я сейчас была похожа на брошенного на морозе котёнка. Хотя я очень старалась, чтобы моя паника не проявлялась внешне, но, мне кажется, Вадим отлично всё понял по моим широко распахнутым глазам.

— Алёнушка, — нежно произнес он моё имя в своей излюбленной форме. — Я не дам тебе упасть.

— Ага. Так я и поверила, — фыркнула я и кивнула в сторону стройной красотки, которая была в розовой мини-юбке, белых колготках и гетрах. В короткой плюшевой курточке молочного цвета она привлекала внимание всех, кто был на катке. Её пшеничные волосы красивыми волнами свисали почти до самого копчика. И она знала, что она красотка и совершенно не стеснялась чужих взглядов. — Вот на неё ты по-любому отвлечёшься, а я разобью себе в это время нос.

Колесников глянул через своё плечо, чтобы увидеть и понять, о ком я говорю.

— Ты про этот выкидыш Барби?! — поморщил он нос, вновь вернув ко мне внимание. — Вообще, пофиг! Я с тобой пришёл. Погнали.

— Доверяю тебе себя первый и последний раз, — отчеканила я строго.

— Уверен, после первого раза ты захочешь ещё.

— Надеюсь, мы всё ещё говорим про доверие?

— А мы про доверие говорили? — прикинулся он дурачком. — Ну, да. ну, да. Всё, Алёнушка. Лёд растает раньше, чем ты поставишь на него ножку. Давай. Правой…

Я отбросила все страхи. Дала себе установку не бояться ничего, и лезвием правого конька аккуратно коснулась льда.

— Умница, — тихо говорил Вадим, глядя при этом на мои ноги. — А теперь левой. Давай.

Я аккуратно, крепко держась за руки Вадима, перенесла вес на правую ногу и поставила рядом на лёд левую. Стояла я, конечно, как Щелкунчик, но стояла.

— Малышка моя, — на губах Вадима растеклась гордая улыбка. Его взгляд из наставнического снова превратился в мягкий, озорной и мальчишеский.

— Дальше-то что делать?

— Не торопись. Постой, привыкни.

— Мне кажется, что мы мешаем другим кататься, — произнесла я тихо, испытывая неловкость перед людьми.

И правда, было ощущение, что все косо смотрят на меня или недовольно хмурятся, так как вынуждены нас объезжать.

Чувствую себя белой вороной.

— Да и пошли они в жопу, — небрежно выронил Колесников. — Здесь отдельные дорожки не бронируются, так что, где хотим — ездим, где хотим — стоим. А ты стой и привыкай. Привыкла?

— Так быстро?! — мой голос поднялся до фальцета. Фальцета в панике.

— Это как прыжок с обрыва — чем больше думаешь, тем меньше вероятность, что прыгнешь. Так что погнали. Давай, на меня. Ноги переставляй так, будто идёшь. Не заморачивайся о технике.

— Легко говорить… — буркнула я себе под нос. Снова опустив взгляд на свои ноги, я крепче сжала пальцы Вадима и почувствовала, как он начал отступать от меня. Он словно совершенно не двигал ногами, но при этом куда-то ехал. — Да подожди ты, блин!

— Давай, малышка. За мной, — вкрадчивый голос Вадима прокрался в мысли.

И я пошла за ним. Малюсенькими шагами, готовая каждую секунду сорваться на высокочастотный писк, я следовала за парнем, следя за его и своими ногами.

— Если ты отпустишь мои руки, я тебя убью, — процедила я строго сквозь зубы. — Порежу коньками. Понял?

— Обычно убийством мне угрожают после того, как я не перезвонил. Первый раз мне угрожают задолго до этого.

— Привыкай. Со мной, вообще, опасно связываться.

— Давай, здесь остановимся, — Вадим чуть повернул свои ноги и встал, как вкопанный. Я тоже остановилась, но только за счёт того, что руки парня держали меня, как в жесткой сцепке. — Посмотри по сторонам.

С молитвой где-то глубоко внутри себя, я подняла взгляд, не ожидая увидеть ничего хорошего.

И была права.

Мы стояли в центре катка, вокруг нас ловко катались люди, а внутри меня закручивалась пружина паники, готовая сорваться в любую секунду.

И тут же по рукам Вадима я ладонями подобралась к его плечам и крепко обхватила торс парня, прижавшись к нему так сильно, что меня теперь и трактором не оторвёшь от него.

— О! А мне нравится, — довольный собой хмыкнул Вадим в мою макушку. Мягко приобнял меня за талию обеими руками и начал плавно покачиваться вместе со мной, будто у нас тут дискотека во время медляка, а не место повышенной опасности. — Знал бы, раньше бы тебя сюда привёз.

— Иди в задницу. И не шевелись. Дай привыкнуть, — ворчала я, крепко сжимая в кулаках ткань его толстовки.

Несколько минут мы с Колесниковым стояли в обнимку. И если я была крайне напряжена и насторожена, то Вадим явно чувствовал себя расслабленно и даже испытывал нескрываемое удовольствие от того, что мог так свободно обнимать меня, пока из динамиков над нами лилась попса с приторно романтическим флёром.

— Ты сильно-то не увлекайся, — осекла я движения его рук на моей талии, ибо в какой-то момент мне начало казаться, что его ладони начали опускаться на мой зад.

— Я тебя не лапать собрался, а отпустить.

— Зачем? — я вскинула подбородок и, продолжая крепко держаться за ткань толстовки на спине парня, заглянула ему в глаза.

Губы Колесникова изогнулись в загадочной полуулыбке. Он смотрел на меня сверху вниз и явно что-то затевал. Возможно, со стороны мы напоминали типичную парочку влюбленных, которые вот-вот поцелуются в центре катка, но только мы двое знали, что я сейчас цеплялась за жизнь. В прямом и переносном смысле.

— Хотел отъехать от тебя к дальнему борту.

— Зачем?

Меня определенно заклинило.

Вадим хохотнул, обнажив верхний ряд ровных белых зубов.

— Просто… — повёл он плечами. — Хотел, чтобы ты доехала до меня сама. Технику же ты примерно поняла?

— Знаешь, на что это похоже?

— На хороший урок?

— Ага, — фыркнула я саркастично. — Такой же хороший, как бросить не умеющего плавать ребенка в озеро и ждать, когда он поплывёт.

— Меня так батя научил плавать. Только в бассейн бросал вместо озера.

— И как тебе тогда было? Понравилось?

— Ну… приятного, конечно, ноль, но зато плавать научился.

— Ты научился плавать только потому, что жить хотел, а не потому, что батя молодец, — зло отчеканила я, потому что ровно так же меня учил плавать отчим. Он просто отобрал у меня надувной спасательный жилет, когда мне было десять, и уплыл с ним, сказав, что, если я хочу сладкой ваты, которая будет ждать меня на берегу, то я доплыву и без жилета.

Сложно сказать, чем я тогда захлёбывалась больше — слезами или жёлто-зеленой водой…

С тех пор я ненавижу сладкую вату и отчима.

Научилась ли я плавать? Едва ли те движения, которые я совершаю в воде, пытаясь не утонуть, можно назвать плаваньем.

— С этого ракурса я ситуацию не рассматривал, — Вадим нахмурился и на несколько секунд явно о чем-то задумался, сосредоточив внимание на моём плече. Но затем, словно стряхнув темный морок со своих мыслей, вновь сосредоточился на мне и со свойственной ему лёгкостью спросил. — Будем тогда кататься, держась за руки?

— Как мило, — поморщилась я нарочито брезгливо.

— Знал, что ты будешь в восторге, — подмигнул мне Вадим. — Погнали?

— Ой, божечки…

— Давай. Отпусти меня, малышка, — ласково и тихо произнес Вадим. Завёл руки за свою спину, где я крепко держалась за его толстовку, мягко обхватил пальцами мои запястья, из-за чего я разжала кулаки и отпустила ткань. — Вот так. А теперь я буду придерживать тебя за руку, а ты ехать за мной. Всё просто.

— Угу. Просто.

Ворчала я, как старая бабка. Но с Вадимом, всё же, пришлось перестать так тесно контактировать, видя в нём отличную опору.

Колесников немного отъехал от меня, протянул руку и подставил свою ладонь под локоть правой руки.

— Делай шаг, или я поехал за той Барби, — кивнул он в сторону выпендрёжницы в розовой юбке.

— А я потом устрою тебе тёмную в универе.

— Давай, Алёнушка. Время идёт.

Я вновь мысленно прокляла тот момент, когда согласилась поехать с Колесниковым на каток. Но прямо сейчас я нашла в себе силы, чтобы сделать шаг… и начать падать.

Одна нога поехала туда, куда я её направила, а вот другая решила, что сейчас самое время отступить.

Вадим подхватил меня под локоть. И в эту секунду я не знала, от чего мне было больнее: от того, что я, не умея, почти села на шпагат или от того, что Колесников своими жесткими пальцами явно вскрыл порез, полученный мной сегодня ночью.

— Подожди! — я резко вырвала руку из жесткого захвата его пальцев и тут же села на лёд.

Сейчас мне было плевать, что вокруг полно людей, которые могут наехать на меня или запнуться об меня сидящую.

Стиснув зубы и спрятав зажмуренные глаза за ладонями, я ждала, когда пройдёт приступ острой боли в порезе.

Только бы не разревется…

— Ты чего? — прозвучал совсем рядом обеспокоенный голос Вадима. — Алёнушка…

Его пальцы аккуратно коснулись моего плеча.

Я взяла себя в руки и отняла ладони от лица, чтобы заглянуть в глаза парню, который, оказывается, присел рядом со мной на корточки и сейчас очень беспокойно смотрел на меня, не понимая вообще, что произошло.

— Ногу подвернула? Покажи, где болит, — он начал мягко касаться моих ног через ткань джинсов.

— Кажется, подвернула, — я старалась, чтобы голос звучал ровно. Уж слишком очевидная растерянность и чувство вины плескалось в глазах Вадима.

Пока он ощупывал ноги, которые уже меня не беспокоили, я незаметно осмотрела правый рукав толстовки на наличие кровавых пятен.

Вроде, пока чисто. Но не факт, что через несколько минут с меня на закапает на светлый лёд.

— На сегодня, наверное, хватит, — заключила я и попыталась встать.

— Подожди. Я помогу, — Вадим встал и склонился надо мной. Аккуратно обхватил меня за талию и начал медленно поднимать. — Обними меня за шею. Так удобнее должно быть.

Левой рукой я обхватила его шею и не сопротивлялась тому, как он, прижимая меня к своему боку, медленно ехал к выходу с катка.

— Расслабься, — произнесла я с лёгкой улыбкой, желая хоть как-то отвлечь явно напряженного парня. — Меня же не сосулькой проткнуло. Просто ногу немного подвернула. Ничего страшного.

— Ага, — бросил он нервно. — Не пытайся… Я в курсе, что я придурок.

— Ну, я бы не была так уверена. Что-то хорошее в тебе, похоже, есть.

— Например? — глянул он на меня сверху вниз заинтересованно.

Кто-то явно любит, когда его хвалят.

— Не бросил же меня, как бракованную. Видишь? Провожаешь с катка, хотя мог бы бросить и пойти кататься с той Барби.

— Блин! — чертыхнулся он недовольно. — Я хотел тебя просто подальше от катка оттащить, чтобы ты не мешала мне с Барби, но теперь, походу, придётся отвезти тебя домой, чтобы ты не переставала думать о том, что во мне есть что-то хорошее.

— Бедненький, — всхлипнула я притворно, при этом стараясь запомнить, что хромать мне нужно на правую ногу.

Мы сошли со льда и подошли к лавкам. Вадим аккуратно усадил меня рядом с нашими куртками и, присев на корточки напротив меня, начал расшнуровывать коньки.

— Я нормально, Вадим. Дай, я сама…

— Не лезь, — отрезал он неожиданно строго. С осторожностью снял с моей правой ноги ботинок и носок. Теплыми пальцами мягко прощупал щиколотку. — Болит?

— Немного, — ответила я с легкой улыбкой, стараясь не отвлекаться на нашествие мурашек, поднявшихся от щиколотки, которой всё ещё касался Вадим. — Уже почти отпустило.

Я быстро надела куртку, чтобы спрятать за как можно большим количеством ткани возможную потерю крови.

Рану всё ещё саднило и неизвестно, что там сейчас происходило.

Вадим обратно надел носок на мою ногу, а затем подставил под неё ботинок.

— Я сама, — остановила я его, внаглую отобрав свой ботинок, чтобы как можно скорее надеть его на ногу, которая уже не испытывала никакого дискомфорта. — Не загоняйся так, — улыбнулась я Вадиму и даже позволила себе коснуться его плеча. — Я уже нормально. Отвези меня домой.

— Прозвучало как «ты классный, иди в жопу», — в его голосе были слышны нотки обид, хоть глаза и излучали тепло и спокойствие.

— Ну… — повела я плечами. — Ты классный.

— Понял, — вдохнул Вадим и резко выпрямился во весь рост, возвысившись надо мной. Нырнул головой под мою левую руку и, приобняв за талию, помог встать.

— Это я могла бы и сама сделать.

— Это забота. Заткнись.

— Поняла, — хохотнула я коротко и, изображая хромоножку, позволила Колесникову вывести меня из ледового дворца на парковку, где он усадил меня в машину и быстро сел за руль.

До многоэтажки, в которой я жила, Вадим домчал достаточно быстро. Всё это время я следила за состояние своей руки и косилась на манжет, надеясь, что, если с порезом всё печально, кровь не выступит к запястью.

Обошлось.

Вадим припарковался недалеко от подъезда, обежал машину и помог мне выбраться из неё. Придерживая за руку, которую я ему доверила, довёл меня до подъездной двери. Выглядел он загруженным.

— Не парься. Я сама виновата, что слишком в себя поверила.

— Стрёмно получилось. Я думал, что мы нормально пососёмся у твоего подъезда, а теперь хз, за что тебя потрогать можно.

— Меня, желательно, вообще не трогать, Колесников. Я добро на распускание твоих лап не давала.

— Я спас тебя! — изрёк он нарочито возмущенно.

— Ты же меня и покалечил.

— Ну, ты хоть рано не засыпай. Я напишу.

— Посмотрим, может быть, я тебе даже отвечу.

— Я знал, что ты на меня запала, крошка, — подмигнул он мне игриво и коснулся кончика носа подушечкой пальцев, и тут же аккуратно поддел подбородок. — Давай, доведу тебя до квартиры.

— Хитрый какой. Дальше я сама.

— Как хочешь… Рано не засыпай, Алёнушка.

До квартиры я дошла спокойно. Только заходить в неё пока не спешила. Прижавшись спиной к стене рядом с металлической дверью, несколько минут просто вслушивалась в тишину.

А в квартире сейчас реально было тихо.

Не знаю, хороший это или плохой знак, но то, что мне придётся в неё зайти хотя бы ради Кати — это точно.

По времени — ещё не глубокий вечер, но родители уже должны были вернуться с работы.

Достав из кармана куртки ключ, я открыла дверь и вошла в квартиру.

Алкоголем не воняло. Это обстоятельство позволило мне с облегчением выдохнуть.

Сняв ботинки, я стянула с плеч рюкзак, а затем куртку.

Из комнаты вышла мама и хмуро осмотрела меня с ног до головы.

— Ты где была? — строго спросила она, выглядя при этом так ровно, будто лом проглотила.

— Гуляла, — ответила я, не глядя на неё.

Опустила правую руку и красная змейка крови, будто ждавшая этого момента, скользнула к ладони и по пальцам.

— Твою мать! Алёнка! — вовремя вышел из комнаты отчим. Со злостью и страхом он смотрел на то, как в моей ладони собирается алая лужица. — Я же говорил тебе, никуда сегодня не ходить. Какого хрена ты попёрлась в этот свой сраный универ?! Сидела бы дома! Иди смывай всё это! хули вы застыли?! Аптечку неси, блядь! — рявкнул отчим, толкнув маму в плечо. А сам ушёл обратно в комнату, где прибавил погромче телевизор.

Молодец какой…

Команды раздал.

— С тобой одни проблемы, — вздохнула мама укоризненно и пошла в сторону кухни.

Катя показалась из своей комнаты и аккуратно махнула мне ручкой.

С ней всё хорошо и ладно.

Для начала я зашла в свою комнату, взяла всё необходимое для душа и только после этого закрылась в ванной.

Толстовку, всё же, заляпала кровью. Всё вещи с себя пришлось закинуть в стирку.

Сняв с раны окровавленный и съехавший на сторону бинт, я увидела, что края пореза, которые ещё утром казались мне сросшимися, разошлись. Кровь сочилась, конечно, не так сильно, как было накануне ночью, но, видимо, из-за того, что уже прошло достаточно много времени после катка, бинт и вата успели пропитаться кровью насквозь.

В комнате после душа меня уже ждала мама. Скрестив руки на груди, она всем своим видом выказывала недовольство.

— Доставай свою аптечку. Обработаю. Нашей же ты брезгуешь, — сыронизировала она, скривив рожицу.

— Плохая пародия, мам.

— Мам?! — выплюнула она злобно.

— Я же утром для тебя была просто женщиной. Забыла?

— Ты ею и осталась. Просто удобная кличка — «мам». Коротко, да и ты уже привыкла на неё откликаться. Да, женщина? — заглянула я ей насмешливо в глаза. — Вот видишь, не реагируешь. А если бы я добавила «мам», то ты нашла бы что мне ответить. Не надо мне ничего обрабатывать. Я сама.

Отвернувшись к шкафу, я открыла створку и достала комплект домашней одежды. Бросила вещи на кровать поверх покрывала и без каких-либо эмоций мазнула по маме взглядом.

Шумно вздохнув, она с топотом вышла из комнаты, демонстративно широко распахнув дверь.

Как раз то, что мне нужно, чтобы переодеться.

— Катька! — услышала я мамин крик уже откуда-то из кухни. — Иди помоги сестре бинты поменять!

— А мне можно из комнаты выйти? — спросила робко Катя.

Зашибись, они её ещё и наказали за что-то…

— Тебе русским языком сказали! — рявкнула мама. — Иди и помоги!

Топот Катиных ног быстро домчал до моей комнаты. Закрыв за собой дверь на замок, Катя повернулась ко мне и робко улыбнулась, глянув на рану, к которой я прижимала ватный диск.

Я внимательно посмотрела в её глаза. Заплаканными они не выглядели. Это уже хорошо. Значит, её просто отправили в комнату, чтобы она не мешалась под ногами, очевидно, всё ещё напуганным вчерашним инцидентом родителей.

— Сильно ругали? — спросила я, кивнув в сторону двери.

— Нет. Мама просто сказала, чтобы я сидела в своей комнате, делала уроки и не мешала.

— Понятно, — выдохнула я с облегчением.

— Садись. Я всё сделаю, — Катя усадила меня на кровать, достала мою аптечку и, уже зная, что и к чему, обработала мне рану. Ассистировала я ей только в перебинтовке, и то только потому, что Катя норовило привязать в моей руке и свою, попадающую под бинт. — Не больно? Расслабить узел или сильнее завязать?

— В самый раз. Спасибо, Катюш, — я чмокнула сестру в макушку. Хотела тут же отвалиться на постель и расслабиться, но для начала оделась. Ходить в одном полотенце в квартире, где прямо сейчас есть отчим — очень опрометчиво. Мало ли какие у него новые «шутки» на этот счёт имеются.

— Принести тебе покушать? Мама пирог сегодня мясной испекла. Вкусный.

Я невольно усмехнулась.

Пирог в честь того, что ночью чуть не зарезали одного кабанчика?

Конечно, такой вопрос вслух я задавать не стала. Катя может вспомнить и поймать панику. Рано ей ещё знакомиться с сарказмом.

— Поспи. Так быстрее заживёт, — ласково произнесла Катя, укрывая меня одеялом. — А я посижу рядом, чтобы папа тебя не обижал.

Так странно слышать, что младшая сестра успокаивает тебя ровно теми же словами, что ты её когда-то.

И, вроде, точно знаешь, что эти слова — чистой воды обман, потому что говорила их только для того, чтобы успокоить маленького плачущего ребенка, но всё равно безоговорочно веришь им и доверяешь.

Наверное, потому что для неё самой эти слова никогда не казались чем-то лживым.

Сон вышел каким-то быстрым, поверхностным и рваным. Словно что-то не давало мне окончательно провалиться в темную пропасть забвения. Что-то оставляло меня здесь на страже.

Я приоткрывала глаза, видела сидящую рядом со мной Катю и снова засыпала. И так раза четыре.

Затем мама повелительно бросила через дверь, чтобы мы с Катей разошлись по своим комнатам.

— Но я хочу с Алёной! — настойчиво потребовала Катя через дверь.

— Ты забыла, что у тебя своя комната есть? — мама попыталась открыть дверь, но та оказалась закрыта изнутри. — Вы чё опять закрылись-то?!

— Открой, — произнесла я тихо для сестры.

Нехотя, но сестра сделала, как я попросила. Открыла дверь и тут же отошла подальше от неё, но поближе ко мне, когда в комнату влетела обозлённая и очень нервная мама. Она смотрела на Катю злобными немигающими глазами, будто видела в ней мерзкий комок ползущей в её сторону слизи, а не собственную дочь.

— Ты специально хочешь отца разозлить?! — цедила мама каждое слово. Тихо, едко и будто специально, не разжимая губ. — Ты на часы смотрела? Уже двенадцатый час! Ты десятый сон должна уже видеть!

— А нормально ты ей это сказать не могла? — вклинилась я, устало садясь в постели. — Или она твои мысли должна уметь читать?

— А ты куда смотришь? — набросила мама и на меня. Видимо, за компанию. — Могла бы тоже своей башкой подумать, что Катьке завтра в школу рано вставать. Что за полуночные посиделки? Разошлись по комнатам, я сказала!

Мама попыталась будто ненавязчиво вытолкать Катю из моей комнаты, но сестра проявила небывалую стойкость и не поддалась на резкие движения маминых рук. Лишь, не глядя, отступила ко мне.

По её абсолютно ровной спине, которой она меня будто прикрывала, было понятно, что на самом деле сестра очень боится, но храбрится, думая, что для меня есть какая-то угроза.

— Кать, — я аккуратно встала рядом с сестрой и приобняла её за плечи. — Всё нормально, — я подмигнула, когда Катя перевела на меня взгляд. — Давай, правда, спать. Сегодня по своим комнатам.

— А если… — начала было Катя, но я её остановила.

— Я сразу тебя позову. Не бойся. Родители сегодня не пили, так что ничего не произойдёт. Я надеюсь.

Последнюю фразу, пропитанную щедрой порцией яда, я адресовала мама. Её лицо стало ещё более озлобленным, а губы и вовсе превратились в сухую белую нитку от усилия, с которым она их сжимала, чтобы не болтнуть лишнего.

— Ну, ладно, — обронила Катя недовольно после нескольких секунд нелегких раздумий. Как-то неуклюже приобняла меня за талию и пошла к выходу из комнаты. «Приятно», что мама как раз вытянутой рукой показывала в её сторону. — Спокойной ночи, — буркнула Катя и махнула мне напоследок рукой.

Мама вышла вслед за ней и не поленилась, глядя мне в глаза, тяжело вздохнуть и покачать головой.

«Чё?!» — спросила я у неё безмолвно, резко вскинув брови.

Но ответа не последовало. Видимо, я по каким-то микроколебаниям должна была догадаться, что здесь не так и почему.

Дверь закрылась. Я подошла к ней, чтобы закрыть на замок, но одёрнула руку, решив не замыкать дверь на ночь. Вдруг Катя среди ночи решит прибежать ко мне. Мало ли что её может напугать.

Открывающуюся дверь я, в любом случае, услышу. Да и отчим тихо ходить не умеет.

В квартире довольно быстро погас свет. Последняя его полоска потухла под моей дверью уже минут двадцать назад. Но я продолжала бездумно туда смотреть. Наверное, ждала монстра, который выползет из той темной полосы и, наконец, утянет меня за собой.

Сон пока не шёл. Видимо, недавняя странная дремота всё же смогла меня взбодрить.

В комнате и, скорее всего, во всей квартире воняло жареным луком. Иногда мне кажется, что этим запахом уже пропитались не только обои, но ещё и стены. Про одежду молчу…

Запах моего дома — это жареный лук и вечно вонючая тряпка, которой протирают обеденный стол.

«Уют» в каждой нотке.

Вынув из-под подушки телефон, я встала с кровати. Неслышно подошла к окну и села на подоконник, прижав колени к груди.

Не скажу, что я ждала смс от Колесникова, но после того приятного общения с ним днём, мне хотелось бы немного пообщаться с ним и сейчас. На любую тему. Даже на пошлую, в его духе.

В глубине квартиры послышались какие-то шорохи, скрип старого дивана в комнате родителей, а затем ритмичные мерзкие шлёпки.

Вот ради чего мама поскорее укладывала всех спать.

Чувство отвращения подкатило к горлу. Сорвавшись с подоконника, я подхватила с пола рюкзак. Стараясь не воспринимать окружающие меня звуки, порылась в нём и вынула наушники. Быстро подцепила гарнитуру к телефону, вставила динамики в уши и включила первую попавшуюся песню. Погромче.

Облегченно выдохнула, вернулась к окну, снова взобралась на подоконник и приоткрыла окно на верхнее положение.

Свежий прохладный воздух коснулся лица и заполнил лёгкие, вытесняя луковую вонь.

Город наверняка сейчас шумел, как небольшая, но бурная река — так шумят шины по асфальту. Где-то вдалеке обязательно должна выть сигнализация, кто-то кому-то наверняка прямо сейчас сигналит, лает собака или орут коты.

И я бы всё это с удовольствием послушала, но пока приходится спасаться в музыке.

Телефон в руке коснулся ладони легкой короткой вибрацией.

Колесников.

Уголок моих губ невольно приподнялся в улыбке.

«Ради меня не спишь?

Как нога?»

«Ради хорошей музыки. Нога норм», — ответила я.

И почти сразу забегали встречные точки:

«Ладно… попозже познакомлю тебя с лучшим поводом для бессонницы»

Я слегка закатила глаза, примерно понимая, о чем он.

К: «Что слушаешь?»

Я: «То, что тебе наверняка не понравится»

К: «Да брось… в плане музыки я всеядный»

Я: «По тому, что играло сегодня в твоей машине, так не скажешь. А я не слушаю то, от чего из ушей может пойти кровь, поэтому у меня ничего с твоими любимыми басами нет»

К: «Скинь любой любимый трек. Заценю, послушаю»

Прикусив ноготь большого пальца, задумавшись, я посмотрела в окно на балкон с синей гирляндой.

Махнув на всё рукой, отправила Колесникову трек, который как раз только начал играть в моих наушниках. Один из моих любимых.

«И только попробуй сказать, что с ним что-то не так. Я оторву тебе уши.», — отправила я короткое предупреждение следом за этой песней.

Колесников прочитал сообщение, но ничего не ответил. Ни через минуту, ни через две.

Неужели реально слушает? Или просто выжидает минуты, которые длится эта песня?

«Круто. Не ожидал», — наконец, ответил Колесников.

Я: «Не ожидал, что понравится?»

К: «Не ожидал, что девчонки сейчас слушают что-то действительно годное и непопулярное. Удивила»

«Скинь ещё что-нибудь. Хочу послушать. Этот трек уже на репите»

Я беззвучно хмыкнула. Пальцы быстро забегали по плоскому экрану.

Я: «Ты уверен, что тебе нужна эта депрессия?»

К: «Она уже началась. Ты не поцеловала меня у подъезда. «Больно мне, больно…»», — последним предложением он процитировал строку из песни, что я ему скинула.

Похоже, действительно слушал.

Улыбка, кажется, не покидала мои губы последние несколько минут.

Немного подумав, я порылась в своём плейлисте и отправила Колесникову ещё один трек. Если ему действительно зашёл предыдущий, то и этот должен понравиться.

Он прочитал сообщение. Молчит. Значит, слушает.

Чтобы не смотреть в молчащий чат, я зашла на страницу парня, на которой ни разу до этого момента не была.

Куча фотографий себя любимого. И машин. Разных.

Не удивительно.

На одной из фотографий с ним была какая-то женщина. Красивая, высокая, стройная. Отмечена на фотографии как Марьяна Колесникова.

Сестра? Или…?

Конечно, я перешла на её страницу. И там по фотографиям сразу стало ясно, что Марьяна Колесникова — мама Вадима.

Очень красивая и эффектная женщина.

Ровесница моей мамы. Но она и моя мама, если их поставить рядом… земля и небо.

Побитая земля в трещинах и лужах и чистейшее светлое небо.

Страницу этой женщины можно со стопроцентной уверенностью считать второй страницей Вадима. Потому что на каждой фотке есть он. Его мама гордится каждым его шагом, каждым достижением, да и просто каждой его улыбкой и тому, какой он у неё красавчик.

С этой точки отлично видно, что и мы с Вадимом те же земля и небо. Разные. Абсолютно.

Он залюблен до кончика каждого своего волоса. Знает это сам и, уверена, ежедневно находит этому подтверждение.

Поэтому он такой яркий, лёгкий и свободный во всём, что делает. Он знает, что его любят, знает, что защитят. Ему не страшно.

А я… спасибо, что жива, получается…

Я не завидую ему. Я искренно рада тому, что на свете существуют такие мамы, как у него. Мне о такой остается только мечтать, но при этом ни на что не надеяться. Себе дороже. Мои внутренние ожидания всегда приводили только к порезам осколками от остатков розовых очков.

Я уже давно ничего не жду.

Только свободу.

«Кажется, я подсел не только на тебя, но теперь и на то, что ты слушаешь. Хочу ещё», — потребовал Колесников.

Прикусив нижнюю губу, я широко улыбнулась и неожиданно для самой себя свободно выдохнула.

Снова посмотрела на балкон с синей гирляндой и вернулась к чату.

Я: «Пожалею тебя. Сегодня. Эта песня будет долбить в колонках твоей машины, как ты любишь»

Прикрепив трек, я отправила сообщение, заблокировала экран и прислонилась затылком к стене за собой, чтобы вместе с Вадимом прослушать то, что ему отправила.

Глава 26

Лёгкая улыбка отпечаталась на моих губах со вчерашнего вечера. Или сегодняшней ночи.

В общем, после полуночной переписки с Колесниковым ощущение лёгкости не покидало меня.

Кто ж знал, что мне может понравится общение с этим парнем? И пусть ночью мы только обменивались песнями, слушали их и обсуждали, я совсем не жалею о случившемся сегодня недосыпе. Хотя бы потому, что в моих наушниках играет новая музыка, которая ночью запала мне в мозг и зазвучала в голове едва я проснулась.

Возможно, в роке нулевых, что мне скидывал Колесников, нет ничего невероятного, но я соглашусь с ним, что старый рок звучит лучше нового. Linkin Park, Papa Roach, Nickelback, Three Days Grace и многие узнаваемы и понятны. По крайней мере, в их манере пения я могу свободно уловить слова и примерно понять, что хочет сказать мне исполнитель. «Примерно» — потому что английским я владею на троечку. Иногда на четыре с минусом. Колесников его знает в совершенстве. Я не проверяла, но он был убедителен.

Ночью он довольно опрометчиво пообещал, что ради меня приедет сегодня на пары пораньше. Прям к первой.

Смешно.

Он ради себя-то любимого к первой паре приехать не может, а уж ради меня и подавно не поднимет ни голову от подушки, ни зад от матраса.

И снова я улыбнулась себе, как дурочка, вспомнив его голосовое, в котором он почти даже нежно сказал: «Спокойной ночи, Алёнушка».

Казалось бы, ничего особенного, но его тихий чуть хриплый голос в моих наушниках оказался приятным. Задел чувственные струны, стряхнул с них пыль и пробудил импульс, разнесший внутри грудной клетки приятное тепло. Как если бы мы сидели с ним в темноте плечом к плечу и шептались о чем-то сокровенном.

Как-то сегодня незаметно быстро для самой себя я дошла от автобусной остановки до дорожки к универу. Вчерашний мокрый снег взялся скользкой коркой и норовил уронить меня на лопатки за любой необдуманный шаг. Приходилось идти неспеша и смотреть себе под ноги, чтобы не навернуться.

Но уронил меня в итоге не лёд. А чьи-то грязные лапы.

Всего секунда.

Резкий толчок между лопаток, чей-то ботинок, бьющий по ноге.

Я успела сориентироваться только для того, чтобы быстро вынуть руки из карманов куртки и выставить их перед собой, дабы не удариться лицом о грязный лёд.

Левую коленку прострелило резкой болью. Зубы сами собой крепко стиснулись, чтобы я не издала ни одного вопля или стона боли. Привычка молчать и не ныть не подвела даже сейчас Ладони горели на холодном льду от того с какой силой проскользила ими по шершавой поверхности.

Я позволила себе на секунду зажмурить глаза, чтобы прийти в себя и не дать слезам пролиться.

Из-за этого я точно не стану ныть. По крайней мере, не сейчас. Не при обидчиках, сапоги на высоких каблуках которых я видела периферийным зрением.

Не давая мне до конца опомниться, кто-то сорвал шапку с моей головы и в следующее мгновение до боли схватил за волосы на затылке. Резко оттянул их назад. Пришлось поднять взгляд, но не разомкнуть зубы.

— Смотри сюда, сука. Узнаёшь? — голос Миланы не был для меня сюрпризом. Я уже по каблукам поняла, кто столь «вежливо» меня притормозил недалеко от входа на территорию универа.

Единственное, чего я не ожидала, — увидеть на телефоне стервы, которым она практически ткнула мне в нос, фотографию, где мы с Колесниковым обнимаемся посреди катка и смотрим друг другу в глаза так, будто влюблены и вот-вот поцелуемся.

— А неплохо мы здесь с Вадиком получились, да? — хмыкнула я самодовольно. — Скинешь мне? На заставку телефона поставлю.

— Ты чё, сука?! — кулак с моими волосами сильнее сжался на затылке. Да и саму мою голову уже оттянули назад до предела. Дышать в таком положении тяжело. — Думаешь, я поиграть с тобой хочу? Забыла, с кем разговариваешь?

— Я-то прекрасно тебя помню, полоскун-потаскун. А вот если ты ещё раз дёрнешь мою башку за волосы, я заставлю тебя запомнить меня. По-хорошему прошу. Убери. Свои. Руки.

— И что ты сделаешь, крыса? — едко выплюнула Милана. — Скулить начнёшь, чтобы я запомнила? Так начинай. Контент мне подгонишь. Лесь, снимай, — бросила она команду одной из своих куриц.

И та в ту же секунду вышла перед нами, подняла руку с телефоном и, очевидно, начала запись.

Вокруг нас уже начали собираться зрители. Думаю, такого бодрящего утра они не ждали.

— А теперь целуй мне сапоги и проси прощения, — Милана снова дёрнула меня за волосы и выставила вперед длинную ногу, колено которой скрывалось под тонким черным капроном.

Я её предупреждала.

— У тебя тут какая-то хрень. Тебе самой-то не стрёмно показывать такое людям? Фу, блин! Она хоть не заразная? — поморщилась я брезгливо, глядя на её колено.

— Какая ещё хрень? — бросила та раздраженно и наклонилась, чтобы рассмотреть, что у неё там на колене.

Локон её длинных волос выпал вперед, и это было именно то, чего я ждала.

Не мешкая, я вцепилась в этот локон и со всей силы, что у меня была, вырвала его к чертям собачьим.

Чувство эйфории прокатилось по мышцам, когда этот локон остался висеть в моем кулаке отдельно от башки стервы, которая даже не сразу осознала, что случилось. Её вопль разнесся на всю улицу, зато мои волосы остались в покое, пока она ощупывала свою тупую башку и трясла руками.

— Ты!.. Ты!.. — ни то задыхалась она, ни то всхлипывала, пока я отталкивала оставшуюся рядом со мной девчонку и вставала с колен. — Я убью тебя, сука!

Глаза стервы налились кровью. Она бросилась на меня с каким-то глубинным звериным воплям. И снова намеревалась схватить меня за волосы.

Я махнула рюкзаком, поднятым с грязной земли, и попала ей по рукам и лицу. И намеревалась следом врезать кулаком ей прямо в нос, но не учла, что та девчонка, которую я оттолкнула, вцепиться в капюшон моей куртки и повалит назад.

На скользкой поверхности льда ногам не за что было зацепиться. Я упала на задницу, больно ударившись копчиком.

Милана успела запустить пальцы в мои волосы и сжать их в кулаках. И ударила бы коленкой в нос, если бы я вовремя не выставила руку.

Пока стерва соображала, что ещё такого со мной сотворить, я не собиралась давать ей время на раздумья. Поэтому просто пнула её ниже колена, отчего её нога подкосилась, а сама она поскользнулась и упала рядом со мной, кажется, ударившись башкой о лёд.

Хотя вряд ли она ударилась головой. Пустого звона, вроде, слышно не было.

Снимающая всё ещё продолжала снимать. Публика улюлюкала, а девчонка, повалившая меня за капюшон, начала наносить какие-то вялые удары ладонью мне по лицу со спины.

Детский сад.

Пробудившийся в Милане зверь напал снова. Её жесткие длинные пальцы обхватили мою шею. Я придушила её в ответ.

Клубком двух конченных змей мы повалилась на землю, по которой начали кататься. И, если Милана только душила меня и вопила на всю улицу что-то нечленораздельное, то я пыталась нанести по её искаженному яростью лицу отрезвляющие удары, чтобы хоть как-то привести её в чувства.

В её глазах не было ни капли адекватности. Она выглядела просто как одержимая, которая хочет кого-то убить.

Наверное, раньше ей не приходилось драться по-настоящему. Или это я спустя сотни драк с мамой и отчимом научилась не терять адекватность и привыкла оценивать обстановку, а не просто бездумно бить?

Оказывается, и такой опыт может быть полезным.

— Разошлись! — услышала я громоподобный голос где-то совсем рядом. — Разошлись, я сказал!

Толпа начала рассасываться, разочарованно цокая.

Милана продолжала ничего не видеть и не слышать, кроме своей ненависти ко мне.

— Какого…?! — ещё один смутно знакомый голос прорвался через её вопли.

Чьи-то сильные и уверенные руки обхватили мою талию кольцом и потянули назад.

Я видела, как Колесников, так же за талию, схватил Милану и потащил в свою сторону.

— Я убью тебя, сука! Убью! Тварь! — то кричала, то визжала Милана, пытаясь хотя бы пнуть меня напоследок, пока её пытался усмирить Вадим.

Я же не пыталась сопротивляться тому, кто держал меня. Эта драка для меня уже закончилась. Пресная и предсказуемая, как любая женская драка.

Этот кто-то поставил меня рядом с собой. Через толщу куртки я чувствовала, как сильно бьётся его сердце и насколько он напряжен.

Я убрала мокрые слипшиеся от снега и грязи пряди волос от лица и шеи.

— Концерт окончен, — услышала я голос держащего меня мужчины, который обратился к кучке оставшихся студентов, и только по его хладнокровию поняла, что находилась в капкане рук Одинцова.

— Мышь вонючая! Крыса! — кричала Милана.

Она билась в руках Колесникова, как рыба, выброшенная на лёд. Я же стояла и спокойно смотрела на неё. С улыбкой. Не скаля зубы, а просто мило улыбаясь психопатке губами, и, кажется, это распаляло её только сильнее.

Вадим же выглядел совершенно потерянным. Он смотрел, то на меня, то на Одинцова, то на сумасшедшую в своих руках.

— Успокойся, твою мать! — рявкнул он, наконец, и эти слова мгновенно подействовали на Милану.

Как по щелчку пальцев гипнолога она заткнулась и перестала биться в руках парня. А затем ей понадобилось меньше секунды, чтобы выражение её лица с яростного сменилось на жалобно-плачущее, и по щекам её потекли реки слёз.

Обмякнув в руках Вадима, она как ласковая кошка начала к нему жаться. Вадим позволил ей извернуться и обнять себя. Но при этом с недоумением продолжал смотреть на меня, пытаясь понять, какого хрена здесь только что произошло.

Ревность, Вадик. Обыкновенная бабская ревность. Истеричная и иррациональная.

Я повернула лицо, чтобы посмотреть в глаза держащему меня Одинцову, и увидела лишь спокойствие и уверенность в нём. Сразу видно, кто здесь взрослый и кому не нужно ничего объяснять. Он всё сам прекрасно понял и теперь просто ждёт, когда эта хрень закончится.

— Эта тварь… — начала вдруг громко всхлипывать Милана, явно имея в виду меня. — …вырвала мне клок волос!

— Может, расскажешь, кто это начал? — предложила я, вместе с тем ощутив, как рука на моей талии вновь напряглась. Не волнуйтесь, Константин Михайлович, я не кусаюсь. — Или видео посмотрим? Показывай, — поманила к себе рукой снимающую драку подружку Миланы.

Подружка растерялась, не зная, что ей делать.

— Телефон, — потребовал Колесников, вытянув одну руку, пока второй ни то обнимал, ни то придерживал Милану.

Сомневаясь, делать или нет, подружка отдала ему телефон. Его тут же перехватила Милана и начала быстро бегать по экрану наманикюренными пальчиками, к которым прилипла грязь.

Одинцов за моей спиной ощутимо хмыкнул. Короткое движение его груди я почувствовала, как своё собственное. Вновь посмотрела на него и проследила за тем, куда он кивнул, поймав мой взгляд.

На углу универа висела камера, направленная ровно на нас. Улыбка снова коснулась моих губ.

Ни то, чтобы я боялась чьих-то слов. За себя я знаю, что я всего лишь защищалась. Просто не хочется потом копаться в тонне дерьма, чтобы найти в нём зерно правды, на которое, конечно же, щедро навалят. Уже по тому, как она ноет на плече Колесникова, понятно, что виноватой она себя не считает. Наоборот, она старательно выставляет себя жертвой.

— Идём, — Одинцов мягко потянул меня за собой, теперь аккуратно придерживая за талию. Наклонился, поднял мой рюкзак со смеси грязи и снега, и повёл в сторону преподавательской парковки. Поняв, что я хромаю на левую ногу, отпустил мою талию и подставил локоть, за который я, с секунду подумав, взялась. — Что-то кроме ноги болит? — спросил он, словно между делом.

— Пока ничего не болит.

— Понял. Адреналин, — доведя меня до своей машины, он открыл её. Бросил мой рюкзак на заднее сиденье и открыл для меня переднюю пассажирскую. — Садись и жди меня.

— Я не сяду, — воспротивилась я, качнув головой.

— Алёна, — устало вздохнул мужчина в сером пальто и голубой рубашке.

— Я грязная, — опередила я его возможные речи о моей скромности или страхе перед ним.

Я действительно сейчас была грязная. В мокром снегу меня просто изговняли со всех сторон.

— Сними куртку и садись.

— Не буду.

— Значит, садись так. И жди меня, — он вложил мне в ладонь ключи от машины. — Дам своим задание и вернусь.

Я не успела даже возразить ничего. Только иступлено открыла рот и наблюдала за тем, как Одинцов быстрыми широкими шагами уже поднимался по крыльцу универа.

Покрутила в грязной руке со следами крови ключ. С секунду подумав, всё же сняла с себя грязную куртку, грязь с которой, казалось, уже капала на темно-серый асфальт. Завернула её так, чтобы чистая внутренняя сторона оказалась снаружи, и аккуратно села в машину на переднее пассажирское, положив свернутую куртку на колени.

Морщась от легкой пощипывающей боли, осмотрела свои руки. Небольшие царапины и ссадины. Не совсем понятно, сделаны они острым льдом или меня поцарапала стерва. Но кожу шеи она мне точно повредила.

— Чёрт! — выругалась я, глянув на себя в зеркало в козырьке машины. — Только всё проходить начало…

Ещё неделя водолазок. Минимум.

Порез на правой руке тоже о себе напомнил. Второй день ему на дают нормально зарубцеваться.

Любая другая, возможно, на моём месте уже плакала бы и захлебывалась слезами, но мне всё это уже казалось какой-то рутиной. Обработаю и дальше пойду. Всё это отлично заживает за неделю.

А, может, нужно давать волю эмоциям? Хоть иногда. Поплакать, немного поистерить… Быть такой же свободной в этом плане, как Милана.

Через лобовое я видела, как она стояла перед Колесниковым с опущенной головой. Её плечи содрогались от частых всхлипов, а сама она периодически кивала тому, что ей говорил Вадим. Иногда она тянула к нему руки, снова пытаясь повиснуть на его шее, но каждый раз он пресекал её попытки и выглядел при этом очень злым.

Подружки её предпочли отойти подальше и ждали на верхней ступеньке крыльца универа.

Что-то сказав ей напоследок, явно не самое доброе, он поймал мой взгляд через лобовое и подошёл к машине. Открыл дверцу, закинул лямки своего рюкзака на оба плеча и присел рядом с машиной на корточки.

На меня он смотрел без злости и даже не пытался отчитать. Открыл бардачок машины Одинцова, как свой, и начал в нём рыться.

— Ты что делаешь? — испугалась я и с опаской посмотрела на крыльцо, боясь, что препод может увидеть.

— Аптечку ищу. У тебя кровь, — сосредоточенно произнес Вадим.

— У Миланы тоже, — хмыкнула я. — Иди ей помоги.

Вадим проигнорировал мои слова и нервно хлопнул крышкой бардачка, не найдя аптечки. Заглянул в мои глаза и его лицо сделалось виноватым.

— Прости, Алён. Я думал, мы с ней всё решили… Хрень какая-то получилась.

— Ты думал… — повторила я его слова, невесело хохотнув. Покачала головой, а затем вновь посмотрела в его темные глаза. — Слушай, Вадим, мне и своих проблем хватает. Связываться ещё и с этим… — кивнула я на Милану, которая побитой собакой шла к своим подругам. — …я не хочу.

— Я понимаю, Алён. Дай мне время, и я всё решу.

— И пока решаешь, держись от меня подальше. Хорошо? Я тебе говорила, что воло́с у меня осталось только на одну драку? Так вот, она только что случилась. Больше я в это не полезу.

Колесников смотрел мне в глаза, будто собирался сказать ещё что-то. Но открылась водительская дверь, машина просела под тяжестью тела Одинцова, который сел за руль. Он спокойно посмотрел на меня, а затем вопросительно на Колесникова.

Борьба их взглядов подзатянулась.

— Колесников, тебе на пары не пора? — первым нарушил молчание препод.

Вадим выпрямился, прочистил горло и, снова заглянув мне в глаза, произнёс:

— Я напишу тебе вечером. Или приеду.

— Не надо. Ни того, ни другого. И закрой, пожалуйста, дверь. Мне холодно.

С секунду зависнув, Вадим, наконец, отошёл и закрыл дверь машины. Одинцов взял ключи от своей машины, которые я оставила на панели, и завёл двигатель. Выехал с парковки и влился в городской поток.

— И куда вы меня везёте?

— К себе, — бросил он сухо, не посмотрев в мою сторону.

Глава 27

До дома, в котором находилась квартира Одинцова, мы доехали очень быстро.

Наверное, быстрее было бы дойти пешком, чем кружить по улицам, где разрешено автомобильное движение.

Константин Михайлович припарковал машину, заглушил двигатель и первым вышел из машины. Сначала забрал с заднего сиденья мой рюкзак, а затем открыл дверь для меня. Подал руку, которую я проигнорировала.

— Не надо. Я сама, — выронила я тихо и аккуратно вышла из машины. Очевидно разбитое левое колено саднило и ныло тупой болью. Ужасно хотелось почесать рану, но приходилось терпеть, стиснув зубы.

Одинцов открыл передо мной подъездную дверь, подождал, когда я войду, а затем быстрее меня поднялся в квартиру. Оставил дверь приоткрытой. Когда я вошла в его квартиру и закрыла за собой дверь, он вышел мне навстречу из кухни уже без верхней одежды. С задумчивым видом он закатывал рукава голубой рубашки и ждал, когда я, улитка, уже дойду до него.

— Надеюсь, сегодня обойдётся без комода? — вопросила я саркастично, стягивая грязные ботинки на краю маленького коврика в прихожей.

— Без. Если тебя не понравился комод, у меня полно других горизонтальных поверхностей, — ответил он тут же. Я насторожилась. — Шучу. Раздевайся, я обработаю тебе раны, как умею, и мне пора на работу.

— Можете хоть сейчас ехать. С ранами я справлюсь сама.

— Не хочу ничего пропустить. Так что в темпе, Мельникова. Жду тебя на кухне.

Сказав это, он забрал у меня куртку и унёс её в ванную комнату. Почти сразу послышался звук запускаемой стиральной машинки.

Так быстро?

Ну, спасибо.

Одинцов вышел из ванной и, не глядя в мою сторону, прошёл в кухню, где начал чем-то шелестеть.

Уже знакомый запах чистоты заполнил лёгкие. Все эти светлые стены, ангелочки с кошками на полках, цветы… Обманчиво уютно.

Обманчиво — потому что воспоминания о комоде никуда не исчезли. Но почему-то сегодня я вновь доверилась этому человеку, даже после всего, что он со мной сотворил. Похоже, Милана всё же успела отбить мне часть мозга, отвечающую за рациональность и чувство самосохранения.

— Я руки и лицо помою, — сказала я Одинцову, который ждал меня в кухне у стола, на котором уже стояла раскрытая аптечка.

Закрывшись в ванной, я сразу включила воду, подставила руки под теплый поток и посмотрела в зеркало, в котором не узнала себя.

Неопрятная, лохматая, волосы грязными сосульками повисли вдоль лица. Совершенно бешеный неадекватный взгляд на лице со штрихами крови и грязи. Я будто дралась не с местной фифой, а со стаей собак на вокзале за чебурек из их же сородичей.

Собственные глаза казались просто огромными. Из-за расширившихся зрачков цвет их стал неразличим.

— Что с тобой? — спросила я шепотом сама у себя, но ответа не было. Ясно лишь только то, что я буквально десять минут назад пережила ворох эмоций. И ни одной положительной. И совершенно неизвестно, что меня будет ждать дальше.

Господи… Мало мне проблем дома? Теперь ещё и это.

Ополоснув лицо и руки, я ударила по крану, остановив поток воды, и вышла из ванной. Полотенцем пользоваться не стала. Она белое, а на моём лице и руках есть кровоточащие раны. Марать ещё что-то своей кровью, да ещё в квартире Одинцова, мне не хотелось.

Сведя темные брови, Одинцов молча ждал, когда я соизволю сесть на стул, который он, похоже, выдвинул специально для меня.

— Джинсы сними, — сказал он, едва я прижала зад.

— Очень смешно.

— Я серьёзно. Сними. У тебя явно какая-то нездоровая хрень с ногой. Хочу осмотреть и понять, что делать. Либо мы едем в травмпункт, где с тебя снимут побои, и заведут против тех курочек дело. Запись с камеры к нему приложим.

Я отвела взгляд на стену с маленькими желтыми цветочками за спиной мужчины и прикусила внутреннюю сторону щеки. В голове прокрутился неутешительный сценарий: я заявляю на Милану, её отмазывают явно состоятельные родители, а мои родители устраивают для меня новый виток Ада за то, на кого я замахнулась и до чего всё это дошло.

— Я не буду сидеть перед вами в трусах, — произнесла я, тупо глядя на пряжку ремня на его брюках.

— Можешь без них, — короткая усмешка, которая вынудила меня вскинуть взгляд на лицо Одинцова. — О, разморозилась, — подмигнул он мне и тут же вышел из кухни. В одной из комнат что-то тихо хлопнуло, а затем Одинцов вернулся с какой-то серой тканью в руке. — Вот мои шорты. Иди переоденься.

— Сюр какой-то, — выдохнула я, но предложенные мне шорты взяла. Закрылась в ванной комнате, четыре раза проверила замок и только после этого очень быстро сняла джинсы, тут же сменив их на шорты. Пришлось завязывать шнурок на талии, чтобы не потерять их. Грязные джинсы оставила на полу у стиральной машинки.

При взгляде на собственную коленку почувствовала приступ тошноты. Неизвестно, осталась ли там цела коленная чашечка. Выглядело всё это пока как кровавое месиво, претендующее на ампутацию.

— Твою мать! — выругалась я.

Странное дело, если до этого коленка просто тихо поднывала, то сейчас, когда я увидела, что с ней, она разболелась так, что хотелось свернуться на полу калачиком и поскулить. Но пришлось выйти из ванной и вернуться на кухню, где Одинцов открывал новую упаковку бинта.

Мужчина перевел взгляд на меня, затем обратил внимание на коленку и тихо присвистнул.

— Мощно, — выронил он и кивнул на стул. — Садись.

Я молча села, задрала край шортов и подставила колено для обработки.

— Сильно болит? — участливо спросил Одинцов и встал передо мной на одной колено. Всё его внимание было сосредоточено на ране, из которой выступала кровь.

— Нормально, — пришлось ответить обтекаемо, иначе я тупо начну ныть.

— А если честно?

— Делайте уже, — бросила я нервно.

— Станет совсем больно, хватай меня за волосы. Разрешаю первый и последний раз.

— Обязательно, — буркнула я и демонстративно вцепилась в стул под собой. Как на приёме у стоматолога.

Мужчина сосредоточился на моей ране. Аккуратно промыл её, убрал пинцетом какие-то нитки и что-то похожее на камни. Снова промыл и, только убедившись в том, что всё убрал, нанёс какую-то приятно холодящую кожу мазь и начал бинтовать.

Взгляд его при этом нехитром деле скользнул к моему лицу.

— За что дралась-то хоть?

— За себя, — ответила я, стараясь не смотреть на него. Всё внимание намеренно увела в то, что он делал своими руками.

— А они за что?

— За свою фантазию.

— В смысле?

— В смысле, видят то, чего нет.

— Тебя и Колесникова? — кривая усмешка коснулась его губ.

— Какая разница? Мне до этого нет никакого дела.

— Боишься их?

— Мне всё равно.

— Сейчас ты напоминаешь мне меня, только пятнадцатилетнего. Я тоже никого не боялся, даже сам первый в драки лез.

— Почему?

— Потому что страшнее, чем дома, не было ни в одной драке. Давай лицо, — он резко перевел разговор на другое, а у меня в груди что-то начало щемить от его слов.

Наверное, так чётко словами и вслух я даже сама себе не формулировала, что испытываю от всего этого.

Одинцов завязал аккуратный бантик из бинта на моём колене, поднялся с пола, взял чистый ватный диск и аккуратно поддел мой подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза.

Несколько секунд он придирчиво изучал крошечные царапины на моём лице, затем смочил ватный диск перекисью и начал их обрабатывать.

— Не больно? — спросил он тихо.

Брови его сошлись над переносицей, он разглядывал моё лицо, стараясь уловить эмоции. Но я умело держала всё в себе, а затем и вовсе отвела взгляд в сторону.

Резко дёрнулась назад, когда подушечка его пальца слегка коснулась моих губ.

— Какого…?! — вспылила я.

— Проверил, кровь или короста. Кровь, — ответил он спокойно, меняя ватный диск. — Не трясись, Мельникова. Целоваться больше не полезу. Следующий поцелуй за тобой и только по большому желанию.

— В руководстве универа в курсе, что у них среди преподов есть извращенец-фантазёр?

— Тоже думаю, что Евгений Дамирович тот ещё мутный тип. Руки, — коротко скомандовал Одинцов и обработал царапины ещё и на руках. — Ещё что-нибудь болит? Спина? Рёбра? Живот?

Возможно, кровит рана на руке, но тебе об этом знать необязательно.

— Больше ничего. Я и это всё могла сама обработать.

— Можешь не благодарить, — мужчина закинул грязную вату и диски в мусорное ведро под раковиной. — Аптечку оставлю здесь. Если что-нибудь закровит вновь, то обработаешь сама. Я в универ, работы полно, — говорил он буднично, раскатывая рукава. Будто мы муж и жена, что встретились на кухне за завтраком. — Сегодня четыре пары, плюс текучка. В общем, если постираешь вещи и они высохнут до моего прихода, будешь уходить — просто захлопни дверь. Квартира в твоём распоряжении. Если что-то не найдёшь, номер мой у тебя есть.

Я немного опешила и сама не поняла, как оказалась рядом с ним уже в прихожей.

Я серьёзно решила его проводить? Может, ещё поцелую напоследок для совсем идеальной картинки?

Дура, блин!

Заведя руки за спину, я переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда он уже уйдёт.

— Хорошо. Я поняла, — ответила я дежурно, потому что замерший у двери Одинцов уже в пальто и туфлях явно ждал, когда я скажу уже хоть что-нибудь.

— И, кстати, Мельникова, я соврал, — на его губах появилась полуулыбка, вынудившая моё сердце сбиться с ритма и мгновенно ускориться. Так и знала, что не будет ничего гладко. — Ты не жуёшь губы, когда врёшь. Ты жуёшь их постоянно. Завязывала бы, красивые же, — сказав это, он покинул квартиру, оставив меня одну.

Не сразу, но я отмерла.

Вернулась в кухню, где обработала порез на руке, из которого совсем немного выступила кровь. Но лишним поменять повязку не будет.

Сидя на кухне полтора часа, что стиралась куртка, я, наконец, вынула её из машинки и вместо неё закинула джинсы.

В сушилку куртку нельзя. Она превратится в убогое мятое нечто. Учитывая, что она дешевая, ей точно придёт конец.

Поэтому я расправила её на сушилке, которую придвинула ближе к батарее.

Пока стирались джинсы, я ходила по узкому коридору прихожей, разглядывала полки с ангелочками и кошечками. В комнате, в которой Одинцов усаживал меня на комод, сушилась куртка. Но здесь была ещё одна комната, дверь в которую оказалась приоткрытой.

Внутри царил такой же порядок, но немного другой. Более хулиганский, что ли.

С потолка на цепи свисала черная боксерская груша, на ней боксерские перчатки. В углу у комода лежала штанга, а рядом с ней блины.

Карта мира на стене с пластиковыми флажками в ней, кровать с покрывалом глубокого синего цвета, две подушки. Узкий шкаф с зеркалом, навороченное кресло, компьютерный стол с компьютером, колонками и наушниками. Книги, бумаги, журналы…

Комната большого подростка.

Я села на край узкой постели и, немного подумав, просто завалилась на бок. Расслабиться в комнате, где препод лапал меня на комоде, на котором стоит фотография его умершей мамы, у меня вряд ли получится. А здесь вышло очень даже хорошо.

Я перекатилась на спину и открыла глаза.

Освещение в комнате поменялось. Будто стало темнее.

Опустив взгляд, обнаружила на себе одеяло, под головой подушку.

Откуда они здесь?

— Чёрт! — выдохнула я и накрыла лицо ладонями.

Всё-таки, вырубилась. А ведь не собиралась. Хотела просто полежать с закрытыми глазами, чтобы голова отдохнула.

Ладно. Возможно, подушку я сама себе притянула под голову, но одеяло? Синее покрывало подо мной так и лежало. Вряд ли я начала лунатить, да ещё в чужой квартире.

— Блин! — зажмурила глаза и повернулась к приоткрытой двери в комнату. Полоска теплого света закатного солнца застыла на светлой стене и дала понять, что пора пойти на её свет.

Мало того, что пропустила пары, так ещё проспала почти весь день. Бесполезно потраченное время.

Скинув с ног одеяло, опустила ступни на пол, убрала волосы от лица и аккуратно пошла к выходу из комнаты. Обхватила пальцами ручку двери и замерла, прислушиваясь к звукам в квартире.

Стиральная машинка, конечно, давно уже справилась со своей задачей и молчала. Во всей квартире была тишина, которую иногда нарушила звуки, будто кто-то печатает на клавиатуре ноутбука.

Нервно закусив нижнюю губу, я вышла из комнаты и почувствовала запах свежесваренного кофе. Мелкими шажками пошла в направление кухни, понимая, что Одинцов уже вернулся. И именно он укрыл меня одеялом.

Я мысленно подбирала слова и выражения, понимая, что сейчас Одинцов однозначно начнёт шутить и язвить на тему того, в каком положение нашёл меня в своей квартире.

Но, зайдя в кухню, я увидела, что мужчина был занят работой. Он был погружен в неё с головой, хмуро смотрел в экран ноутбука, во что-то вчитывался, печатал, записывал в блокнот.

Ковыряя под ногтями, я ждала, что он сам обратит на меня внимание. Но нет. Он не замечал пространство вокруг, полностью погрузившись в работу.

— Кхм, — кашлянула я тихо и сама же вздрогнула от этого звука.

Одинцов резко вскинул суровый взгляд в мою сторону, и выражение его лица тут же смягчилось, когда он заглянул мне в глаза и признал.

— Выспалась? — улыбнулся он уголком губ. Отложил ручку и, взяв кружку, отпил черный кофе.

— Я не планировала спать. Случайно вырубилась, — выглядела я сейчас, наверное, жалко. Мятое недоразумение. — А вы давно вернулись?

— Часа три назад. Ужинать будешь?

Одинцов кивнул на плиту, на которой стояла сковорода, накрытая крышкой. Что там внутри, я не увидела, но на кухне пахло чем-то вкусным.

— Мне домой пора.

— Твои вещи в комнате.

— Кстати, о комнатах… Ничего, что я уснула в комнате вашего… брата?

— Брата? — повёл он насмешливо бровью. — То была моя комната.

— Ваша? — мои глаза удивленно округлились. — Я думала… — указала я себе за спину.

— Та, с комодом, мамина комната. Или ты думаешь, я настолько себя люблю, что завесил целую стену своими фотографиями?

— Я бы не удивилась, — дёрнула я плечами.

На мой взгляд, ему больше подходила та комната с комодом, в которой всё было минималистично. Та же комната, в которой я имела неосторожность уснуть, служила явным контрастом с тем Одинцовым, которым он показывает себя в универе, да и при личном общения.

В комнате с боксёрской грушей должен жить типичный плохиш, за которым бегают табуны девчонок, но не циничный холодный препод.

Хотя, о чём я? Моя комната обо мне не расскажет вообще ничего. Пустая и будто ничья. Просто место, где я ночую и храню вещи.

— Твои вещи в маминой комнате. Уже высохли, наверное, — Одинцов поставил кружку с кофе на стол и закрыл ноутбук. Поставил локти на стол и, оперевшись на них, чуть подался вперед.

— Спасибо, — выронила я на автомате и пошла в комнату. Куртку моя висела на плечиках и действительно уже высохла. Джинсы тоже были сухими. Я быстро сняла мужские шорты и надела свои джинсы. Сняла с плечиков куртку и прижала её к животу одной рукой. Рюкзак ждал меня в прихожей.

Теперь можно валить домой.

Но молча уйти — странно. Я будто сбегаю. Он же ничего плохого мне не сделал. Сегодня.

Я вернулась в кухню, где Одинцов сидел в том же положении, в котором я его оставила.

— Я поеду. Домой пора. Уже поздно.

— Тебя отвезти?

— Я сама. Спасибо, — я зажевала нижнюю губу, не зная, что ещё сказать. Одинцов смотрел на меня с завидным спокойствием и с легкой улыбкой, таящейся в его глазах. Он явно чего-то ждал. — И спасибо, что помогли мне сегодня.

— Не за что.

Снова повисла пауза, в которой мне стало неловко.

Почему он так спокоен? Почему смотрит так, будто я его старая подруга, которая переночевала у него уже в сотый раз? Неужели не будет никаких воспитательных речей о том, что драка — это плохо, а насилие — не выход?

— Ну, до свидания? — поинтересовалась я аккуратно.

— Ну, до свидания, — повёл он буднично плечами.

— Угу, — подарив ему нервную улыбку, я рванула в прихожую, где быстро надела верхнюю одежду. Проверила телефон в боковом кармане рюкзака и сразу покинула квартиру, хлопнув дверью.

Сбежала на пролёт ниже и застыла, задрав голову и прислушиваясь, не последует ли этот маньяк за мной.

Ничего. Полная тишина.

Он просто отпустил меня, как сделал бы любой нормальный человек.

И всё-таки он странный.

Глава 28

Сон без телефона под рукой начал аукаться уже в автобусе по пути домой.

Пропущенные звонки от мамы и от отчима. Смс-ки от Вики с вопросами о том, куда я пропала сразу после драки. И почему я, вообще, полезла в эту драку без неё?

Будто меня кто-то спрашивал о том, когда мне удобнее всего драться.

Несколько сообщений от Колесникова с вопросами о том, всё ли у меня хорошо.

Пока я не попала домой, у меня всё просто отлично.

Перезванивать родителям не стала. И дураку понятно, что ничего хорошего от них я не услышу.

Если мама может звонить по так пустякам, как сказать, что купить на ужин, то отчим звонит только в крайний случаях: либо, когда пьян и хочет, чтобы я купила добавки, либо, чтобы купила сигарет, и самый нежелательный повод для его звонков — команда «быстро домой». Значит она, что через звонок бить меня ему неудобно.

Мысленно молюсь о том, что родители снова начали пить и звонили, чтобы я купила добавки. Но интуиция моя подсказывала мне, что слухи о драке дошли до них.

Всё-таки, не зря отчим козырял знакомыми в деканате. Наверняка, ему уже позвонили и обо всём рассказали в самых ярких красках.

Теперь и мне придётся рассказать, как всё было на самом деле.

Я открыла дверь своим ключом, вошла в квартиру, где помимо уже въевшегося во все стены запаха жаренного лука, почувствовала, насколько наэлектризована атмосфера.

— Алёнка… — успела только обронить мама, дрогнувшим голосом.

Последнее, что я успела разглядеть в её глазах — страх и жалость.

— Пришла?! — отчим церемониться не стал. Широкими шагами, словно вбивая свои ступни в пол, он шёл из комнаты точно на меня. Я не успела даже наклониться к ботинкам, чтобы расшнуровать их, как отчим схватил меня за грудки. Он крепко сжал ткань куртки в кулаках и тряхнул меня так сильно, что рюкзак свалился с моего плеча, а сама я даже толком не успела среагировать. — Ты что творишь, сука?! — в лицо ударило вонючее облако дерьма и сигарет. — Ты знаешь, сколько я сегодня дерьма наслушался? Знаешь?! Знаешь, кто мне звонил? — он снова встряхнул меня. Капли его слюней летели точно мне в лицо. — Ты хоть соображаешь, чья она дочка? Да её папаша может всех нас с кишками купить и чучела из нас сделать!

— Папа, не надо! — из своей комнаты вылетела заплаканная Катька и попыталась оттащить от меня отца. — Папа, она так больше не будет!

— Не лезь, Кать! — мама прикрикнула на Катю и, подхватив ту на руки, унесла обратно в комнату.

— Чё ты молчишь, тварина?! — ещё немного, и у меня точно будет сотрясение от тряски, что он мне сейчас устроил.

— Она первая начала, — процедила я, глядя ему прямо в болотистые глаза. — Я просто шла в универ и никого не трогала.

— Не трогала она, — выплюнул отчим и брезгливо оттолкнул меня от себя. Не успев вовремя среагировать, я пошатнулась и едва успела ухватиться за висящие рядом куртки. Твёрдо встав на ноги, встала прямо, смотрела на отчима и просто ждала, что он сделает дальше. — Как дал бы! — сдавленно бросил отчим и замахнулся пятерней с широко расставленными пальцами. Я машинально втянула голову в плечи и зажмурила глаза, но удара не последовало. Отчим начал расхаживать из стороны в сторону и оправлять растянутую, застиранную футболку на выпирающем пузе. — Завтра же пойдёшь и извинишься перед этой девкой. Поняла?

— Нет, — с каменным лицом я смотрела на его краснеющую морду и давала понять, что моё решение — окончательное.

Отчим замер на месте, перестав мерить прихожую шагами. Несколько секунд он взглядом сверлил в моём лицо дыру, а затем подошёл ближе, чтобы снова обдать меня вонью из своего рта.

— Я сказал, пойдёшь и извинишься, — его голос опустился до тихих угрожающих ноток. — Поняла?

— Я не буду. Перед ней. Извиняться, — процедила я, желая каждое сказанное мной слово вдолбить молотком прямо ему в лоб.

Хлёсткая пощёчина на мгновение ослепила и дезориентировала. Он снова схватил меня за куртку, но теперь поволок за собой в мою комнату. Открыл дверь и закинул меня в темное пространство.

Я вновь ободрала ладони. Левое колено, уже повидавшее сегодня мало приятного, прострелило острой болью.

Отчим церемониться и ждать, когда я встану, не стал. Пнул меня в задницу, из-за чего я, с трудом удержавшись на руках, едва не угодила лбом в пол.

— Мало я тебя воспитываю?! — кричал он, разбрасывая что-то по моей комнате. Старая пластинка, которую я слышала миллионы раз. — Я столько бабла в тебя вложил, тварь неблагодарная! Все эти шмотки…

Именно их он сейчас разбрасывал по комнате. Даже свет не поленился включить, чтобы видеть, что лучше всего ломать.

Пока он разрушал мою комнату, я отползла к шкафу и села, оперевшись о него спиной. Вздрагивала каждый раз, когда что-то пролетало рядом со мной. На всякий случай прикрывала лицо руками, чтобы в него не прилетали осколки.

— Борь… Боря! Хватит, — мама пыталась докричаться до отчима. Он затих и, тяжело дыша, обернулся. — Может, Алёнка правда не виновата. Мало ли что той избалованной девке не понравилось…

— А меня не ебет! — его крик, наверное, слышала вся многоэтажка. — Меня сегодня как пацана отчитали! Я извинялся, хрен знает, за что! А эта сука… — швырнул он в меня подушку. — …весь день где-то проебалась, ни на звонки не ответила, ни в универе не появилась! Ещё и извиняться не хочет. Я, блядь, извинился, а эта сука выёбывается!

— Борь, ну, ты же её даже не выслушал.

— Я сказал, что она завтра извинится, значит она пойдёт и завтра же извинится перед этой девкой. А если та попросит, то и ботинки ей целовать будет. Поняла?! — гаркнул на меня отчим и навис надо мной, ожидая ответа.

— А ты много извиняешься, когда нас ни за что бьёшь? — спросила я, поймав взгляд отчима.

Его лицо перекосилось от ярости.

— Закрой рот, сука!

Удар, от которого я успела спрятаться, прикрыв голову руками, угодил почти в ухо. Второй в плечо.

Он бил ладонями, поэтому было не так больно, как если бы кулаками.

Вместо того, чтобы плакать, я начала улыбаться. Потому что я права. И он это знает. Но признать это — для него равносильно поражению. А он никогда не согласиться с тем, что может быть в чем-то не прав.

— Боря! Боря, хватит! Ты же убьёшь её, Боря! — мама вцепилась в футболку отчима, хватала его за плечи и пыталась оттащить от меня.

А отчим, видя мою улыбку, лишь распалялся ещё сильнее.

В конце концов, я просто начала истерично смеяться, и, кажется, это ввело отчима в тупик. Он перестал меня бить и возить по полу. Смотрел на меня сверху вниз как на прокаженную, а потом молчаливо пришёл к выводу, что лучше меня не трогать.

Плюнув напоследок в мою сторону, вышел из комнаты. А затем, когда я подобралась и села спиной к шкафу, он заглянул, чтобы вынести приговор:

— Никаких сегодня срать и жрать! Только попробуй выйти из своей комнаты, отпизжу так, что мать не узнает.

Дверь хлопнула, меня обдало поток воздуха от неё.

Вытянув перед собой ноги, я обессиленно уронила руки на пол по сторонам от себя и просто пыталась привести дыхание в норму.

Отчим что-то ещё хлопал и топал в квартире. Кричал на маму и Катю, внушая им, чтобы те не подходили к моей комнате и не открывали дверь ни под каким предлогом. А во мне всё кипела и кипела злость. Я бы тоже сломала что-нибудь в своей комнате, да больше нечего. Отчим хорошо постарался.

Телефон в кармане куртки ударил короткой вибрацией. Не глядя, я расстегнула молнию и вынула его.

Вновь сообщение от Колесникова:

«Обиделась?»

Я смотрела на экран и не понимала, чего хочу больше. Послать его или…

«Хочу увидеть тебя. Сейчас», — отправила я ему ответ.

В строке состояния начали прыгать три призрачные точки.

Долго.

Исчезли и через несколько секунд вновь появились.

Я уж было начала думать, что он там поэму пишет.

«Через десять минут подъеду», — коротко ответил Колесников.

«К подъезду», — конкретизировала я.

Не дожидаясь ответа, заблокировала телефон. Сидя у шкафа, подтянула колени к груди и сложила на них руки. Глухо ударилась затылком о дверцу и прикрыла глаза.

Всего десять минут. Нужно подождать десять минут. И плевать, что будет дальше. Я настолько устала, что мне уже всё равно, где быть. Лишь бы не дома. Хотя бы сегодня.

Отчим кричал на маму. Моё имя или нелестные прозвища пролетали через слово.

Из моей груди вырвался сардонический смешок.

Это даже забавно.

Как же сильно его задело то, что нашёлся некто, способный одним словом превратить его в плаксивого щенка.

Я даже прониклась уважением к отцу Миланы.

Интересно, у него нет желания собрать пару своих друзей и приехать к моему отчиму для воспитательной беседы? Я бы на это посмотрела. Хочется узнать, станет ли отчим целовать ботинки отцу Миланы? Или вылежит их без прелюдий?

Время шло. Отчим топал по квартире, наверняка, с самым суровым из имеющихся у него лицом. Хлопал дверью холодильника, рычал на маму за то, что нечего жрать. Она попрекала его тем, что не на что купить продуктов. Отчим напомнил ей о кошельке в моём лице и о том, что я не должна «жрать на халяву».

«Я у подъезда», — смс от Колесникова.

«Пять минут», — мой ему ответ.

Заблокировала телефон, убрала его в карман куртки и застегнула карман. Шнурки ботинок спрятала в ботинки, чтобы они не развязались в самый ответственный момент.

Придерживаясь за пол и шкаф, встала на ноги, оправила одежду и поняла, что рюкзак мой остался в прихожей.

— У меня кровь! — крикнула я так, чтобы меня могли услышать даже в соседних квартирах. — Дайте мне мой рюкзак! В нём специальные пластыри! Пожалуйста!

Я замолчала и прислушалась к тому, что происходило в квартире.

— Куда?! — рявкнул отчим.

— Алёна же попросила, — робкий Катин голос вынудил моё сердце дрогнуть.

— А больше ей ничё не надо? Потерпит, — цинично выплюнул отчим, руша мой план.

— Уже вся толстовка мокрая. В крови! — кричала я, прислонившись ладонями к дверному полотну. — Просто дайте мне рюкзак. Я сама всё сделаю. Хоть на неделю меня здесь закрывайте потом.

— Борь, ну, пусть хоть кровь остановит, — потребовала мама. — А если там что-то серьёзное? Ей и от девки той досталось, и от тебя ещё. А как порезал её, забыл уже?

Длинная заминка, при которой я не дышала, боясь пропустить хоть слово.

— Делайте, что хотите, но из комнаты её не выпускать. Жрать и пить пусть тоже не просит, — постановил отчим, а затем я услышала хлопок двери. Кажется, он зашёл в туалет.

По быстрым легким шагам поняла, что к моей двери приблизилась Катя.

Мы одновременно открыли дверь. Сестрёнка вбежала в мою комнату, за ней следом мама, которая на ходу расстегивала рюкзак.

На её лице читались страх и паника. Она лихорадочно рассматривала меня и при этом пыталась сдержать, выступившие из-за чего-то слёзы.

— Где у тебя тут что?! — психанула она, не зная, в какой карман рюкзака заглянуть.

— Дай, — бросила я спокойно и протянула руку, в которую мама не сразу, но вложила лямку рюкзака. Я застегнула карманы склонилась к уху сестры, которая смотрела на меня заплаканными глазами, и тихо произнесла. — Ничего не бойся. Я вернусь.

Выпрямившись, я улыбнулась Кате уголками губ и мягко ущипнула её за щёку. Последний раз посмотрела на маму.

Пока мама не пришла в себя, я со всех ног выбежала из комнаты. В узкую прихожую и к двери. Пара поворотов, два щелчка замка, и я вылетела из квартиры. Даже дверь за собой закрывать не стала.

Перепрыгивая через несколько ступенек, едва не подворачивая ноги, я бежала от самого страшного кошмара — своей жизни.

Выскочила из подъезда, едва не выломав тяжелую металлическую дверь. Взглядом сразу нашла приметную машину Колесникова. Сам парень тоже меня увидел и уже выходил из машины, чтобы открыть мне дверь. Но я его опередила, уже плюхнувшись на пассажирское.

— Поехали! — выдохнула я шумно. Тяжело дыша, как преступница смотрела на подъездную дверь, ожидая, что из неё вот-вот выскочит отчим и вновь утянет меня в Ад.

— У тебя всё нормально? — хмуро спросил Колесников, вместе со мной поглядывая на дверь.

— Не спрашивай. Просто поехали.

Вадим явно хотел сказать что-то ещё. Его лицо с каждой секундой становилось всё серьёзнее и вдумчивее.

Но, наконец, он завёл двигатель и резко сорвался с места, унося меня с собой.

Я ещё долго смотрела в зеркало заднего вида. Чувство, что за мной гонятся, крепко вцепилось в затылок и тянуло за волосы назад.

Зачем я это сделала? Дура!

Откуда такие рвения к бегству?

Сейчас он поставит Катю в угол, отыграется на маме, а потом, когда я вернусь домой (а я вернусь), достанется и мне. И гораздо сильнее, чем было минут двадцать назад.

Зачем я убежала? Что мне это даст? Очередную порцию проблем — вот, что даст мне этот поступок.

Можно было бы просто потерпеть. Пересидеть в своей комнате.

Как обычно.

Но я устала. Я просто по-человечески устала. И совершенный мной побег яркое тому подтверждение.

И, если подумать, возвращаться домой не так уж и страшно. Что он сделает? Побьёт? Он уже столько раз бил меня, наказывал всеми возможными способами от бессонницы до голодовки, что мне уже тупо плевать.

Страшно только за Катю. Да и за маму тоже.

Хотя, есть надежда, что Катю он трогать не станет. Её он не бьёт. Никогда. Максимум — грубо схватит за руку, чтобы закинуть в комнату или поставить в угол. А вот мама…

Ей, пожалуй, достанется. Но, с другой стороны, ей не привыкать. Да и она сама его выбрала и выбирает снова и снова после каждого удара. А я больше не могу его выбирать. У меня не осталось никаких сил, ни моральных, ни физических.

Зажмурив глаза, с силой ударилась затылком о подголовник и испустила долгий выдох. Немного пришла в себя. Опустила голову, открыла глаза и поймала на себе задумчивый взгляд Колесникова.

— Ты нормально? — поинтересовался он, сжимая руль одной рукой.

— Нормально. А что?

— Просто… — он как-то неопределенно повёл плечом и отвернулся к лобовому. — Ты так влетела в тачку, будто за тобой кто-то гнался.

— К тебе спешила. Боялась, что кто-то угонит тебя у меня из-под носа. Зря я, что ли, с твоей бывшей сегодня дралась? — я хохотнула, и Вадим подхватил мой смешок.

Скрывать боль за улыбкой — это то, что я умею лучше всего. Очень выручает, когда не хочешь, чтобы кто-то копался в том, что болит.

— Кстати, извини за это.

— Ты уже извинялся сегодня.

— И всё равно не могу отделаться от чувства, что всё вышло так стрёмно. Мы с ней в разбеге. Я думал, нормального разговора будет достаточно, но, походу, её жёстко перекрыло.

— Конечно, — фыркнула я, не пытаясь скрыть сарказма. — Такого красавчика из-под носа уводят! Самого Вадимку Колесникова!

— Эй! — возмутился парень наигранно и подарил мне легкую улыбку, мимолётно глянув на меня. — Могла бы хоть сделать вид, что я и для тебя тоже красавчик.

— Ну, если только вид…

Я отвернулась к боковому стеклу и сосредоточилась на проплывающем мимо городе. Солнце скрылось за горизонтом, на зданиях начала загораться иллюминация. Яркие вывески, фонари, свет фар становился всё более ярким по пере того, как темнело небо.

И я только сейчас заметила, что в салоне машины не играла музыка. Похоже, Вадим тоже не так уж расслаблен внутри, каким кажется снаружи. Обычно, музыка у него не замолкает.

— Ты поговорил с ней? — я перевела взгляд с вечернего города на его профиль.

— С кем? — спросил Вадим, но по вновь собравшимся над переносицей бровям и тому, как он сжал руль, стало понятно, что он понял, о ком я.

— Со своей бабушкой. Вадим, не тупи.

— Поговорил.

— Думаешь, в этот раз она послушает тебя?

— Я приехал к тебе от её бати, — сказал Вадим, и я поняла, что он напряжен. По движению желваков было понятно, что поездка вышла так себе.

— Ты жаловался на свою бывшую её отцу? — мои брови сейчас подпрыгнули очень высоко.

Вадим не спешил смотреть в мою сторону. Его внимание всё сильнее утопало в дороге, которую он видел перед собой.

— В этот раз она перегнула, Алён. Ладно… — он нервно дёрнулся в сиденье, словно не зная, какие слова подобрать. — Хрен с ним, шмотки в бассейн закинуть! Но бить толпой одну девчонку и снимать всё это на телефон… Короче, я этой херни не понял.

— Её папа сегодня звонил моему отчиму и заставлял извиниться. А завтра я должна извиниться перед Миланой.

— Угораешь?! — теперь очередь бровей Вадима подлетать к взъерошенной чёлке. — Больше ты ничё ей не должна?

— Не знаю. По обстоятельствам пойму. Завтра.

— Не вздумай. Я поговорил с её батей. Он ровный тип. Хотя, он не поверил, что его принцесса может кого-то валить толпой. Пришлось показать видос.

— Видос? Какой, блин, видос?

— С камер. Оказалось, одна камера на универе как раз бьёт в то место, где вы закусились.

— А какого хрена ты, вообще, решил с этим видео припереться к её отцу?

— Потому что понял, что меня она не понимает, а вот батю своего она жёстко боится. Короче, считай, что я решил действовать через главного босса.

— А если бы она раньше тебя ему что-нибудь наплела? Если бы он тебя слушать не стал?

— Ну, закусился раз. Потом послушал.

— Закусился? — я всем корпусом повернулась к Вадиму. — Он тебя ударил?

— Да так… — Вадим легкомысленно повёл плечом. — По касательной прошёл. Херня.

— Покажи.

— Алён, — нервно дёрнул он головой. — Говорю же, херня.

— Покажи, сказала, — авторитетно потребовала я.

— Мы на скорости, Алёнушка. Тормознём и покажу. Наверное. Кстати, где тормознём? Куда хочешь? Кафе, рестик, клуб?

— Не хочу в публичное место. Хочу тишины и, чтобы вокруг не было людей. Вообще никого. Знаешь такое?

Вадим задумался, постучал пальцами по рулю и зажевал нижнюю губу. Мыслительный процесс затянулся.

— Моя квартира, — сказал он, наконец. — Поедешь?

Он заглянул мне в глаза. Его взгляд оказался нечитаемым. Будто он всеми силами пытался показать равнодушие относительно озвученного предложения.

Его квартира. Мы вдвоём. Что может случиться? Да всё, что угодно! Но, отчего-то, Колесников не вызывал у меня опасений. Возможно, минимальные, но не так, как это делал Одинцов.

— Поеду, — выдохнула я уверено.

Глава 29

Конечно, квартира Колесникова находилась в крутом районе новостроек. Здесь даже въезд только через шлагбаум и спецпропуск. Своё место на парковке, за которое нужно платить и чистый подъезд. Ни тебе окурков, ни консервных банок для них. Ни потрескавшейся краски на стенах, ни надписей со скверным содержанием на них же. И даже нет стрёмного типа, который обязательно забирается в подъезд, чтобы поспать под лестницей и обоссаться.

Лифт блестит и сияет, и даже не воняет мочой.

Я будто попала в параллельную Вселенную.

— У меня тут, короче, бардак, — Вадиму явно было неловко заводить меня в квартиру. Он быстро снял кроссовки, оставив их валяться как попало в прихожей. Пошёл куда-то дальше, на ходу снимая куртку. Включил везде свет и вернулся ко мне. — А ты чего не раздеваешься? Снимай куртку, проходи.

Он надел свою куртку на плечики, засунул её в огромный шкаф-купе с зеркальными дверцами. Взлохматил челку и закусил нижнюю губу. Бегло осмотрел меня с ног до головы.

— Ты волнуешься? — спросила я скептически.

— Пытаюсь вспомнить, не сдохло ли у меня ничего в квартире?

— Ну, ты пройдись посмотри, а я пока в ванную схожу, если ты не против.

— Ага. Вот здесь, — Вадим указал на дверь, которая была совсем рядом, а сам снова меня покинул. Снимая верхнюю одежду, я видела, как иногда пролетали вещи. Видимо, про бардак он не соврал и теперь в ускоренном темпе пытался его ликвидировать.

В ванной комнате всё оказалось сенсорным. Кнопку на унитазе я не нашла. Как и сам бачок. Поэтому унитазом пользоваться не стала. По кружочку на зеркале сообразила, что его нужно коснуться, и будет свет.

Теперь стало ярче, лицо моё стало видно чётче.

Видок — так себе. Красные глаза, потрёпанный вид, всклокоченные волосы. Ссадины на лице, оставленные утром Миланой, подзатянулись, но выглядеть лучше не стали. Теперь лицо было в коростах, будто у меня какое-то кожное заболевание. Возможно, заразное.

Помыв руки, я вышла из ванной, оставила рюкзак у ботинок в прихожей и прошла в ту часть квартиры, где было светлее всего.

Футуристичная кухня-гостиная с причудливыми элементами декора, у каждого из которых имелась своя подвеска. Огромный плазменный телевизор, столик, похожий на нефтяной пятно и большой черный диван. По джойстикам стало ясно, что «плойка» здесь работает круглыми сутками.

Мальчишеский рай.

Вадим смял упаковки из-под чипсов и утрамбовал их в переполненное мусорное ведро под раковиной.

— Ты это… может, есть хочешь? У меня тут… — он открыл холодильник. Пауза затянулась. — … нихрена нет, — заключил он неутешительно и захлопнул дверцу. — Доставку?

— Я не голодная. И уверена, что у тебя найдётся что-нибудь, из чего можно будет потом приготовить ужин. Поздний ужин.

— Моя кухня, конечно, будет в ахере с того, что её будут использовать по назначению.

— А как ты её обычно используешь? — хмыкнула я и прижалась плечом к большому холодильнику.

— Руки помыть, мусор выбросить… Плита здесь, короче, ещё ни разу не включалась. Может она, кстати, вообще бутафорская.

— Понятно, — хмыкнула я. — Ты здесь только шпилишься в плойку и сам.

— Ну, в общих чертах, — замялся он. Бегло осмотрел он пространство вокруг себя и вновь сосредоточил внимание на мне. — Шпилиться ты, походу, не будешь, так что…

— Почему же? — повела я плечами. — Давай.

— Да? — его брови стремительно подлетели вверх. — Угораешь?

— Я серьёзна как никогда. В плойку, — кивнула я в сторону здоровенной плазмы.

— А-а… — выдохнул Колесников.

— Научишь? — скрестив руки на груди, прошла к дивану и плюхнулась на него, мгновенно насладившись тем, какой он мягкий.

Колесников с размаху присел рядом. Взял джойстики и один из них протянул мне.

— Если только ради разнообразия, — усмехнулся Колесников. — Научу.

Из предложенных в меню стрелялок, драк и непонятных стратегий, я выбрала гонки. Просто и понятно. А на таком экране и с отличной акустикой ощущаешь полное погружение.

Несколько минут Колесников обучал меня премудростям управления машиной через джойстик. И столько же потом смеялся при моём первом тестовом заезде. Я собрала все обочины, сбила всех пешеходов, оцарапала машины конкурентов и, в итоге, уехала в противоположном гонке направлении.

— Заткнись, — я шутливо ткнула Вадима в плечо. Парень не стеснялся не просто смеяться, а ржать, схватившись за живот. Наверное, его давно ничто так не забавляло, как мои способности в виртуальном вождении. — Можно подумать, ты первый раз лучше сыграл?

— Ну, я хотя бы к финишу приехал. А ты где?

— А я иду к успеху. Видишь? Я уже почти минуту ни во что не врезалась.

— Потому что едешь со скоростью двадцать км по прямой, — усмехнулся Вадим. Чуть привстал, чтобы сменить положение и сесть на подогнутую ногу. Но вышло так, что каким-то образом он оказался ближе ко мне.

— Даже не думай, — произнесла я предупреждающе, продолжая смотреть на экран, где машина немного набрала скорость.

— А что я сделал?

— Не прикидывайся дураком. Тебе не идёт. Ты отлично знаешь, что ты сейчас сделал и к чему всё это по твоему сценарию должно привести. Поэтому даже не думай, Вадим. Не прокатит.

— И что там дальше по моему сценарию должно быть? Просто любопытно.

Я не видела его лица, потому что старалась сосредоточиться на игре, но по интонациям в его голосе понимала, что он его даже забавляет всё происходящее.

— А дальше… — я на секунду прикусила нижнюю губу, входя в поворот. — А дальше ты придвинешься ещё ближе ко мне. Возможно, зевнёшь или просто потянешься… Короче, сделаешь что-то такое, чтобы поднять руку и положить её уже не на то место, с которого поднял, а уже мне на плечи… или талию. По ситуации, короче. Потом сделаешь наш телесный контакт ещё более тесным с помощью всяких ужимок. А затем… — я вновь прикусила нижнюю губу и даже немного привстала, входя в очередной поворот уже на более высокой скорости. — А затем я обнаружу, что ты своим языком уже теребишь мой нёбный язычок.

— Какой язычок?

— Нёбный. Висюлька во рту наверху у горла.

— Фу, бля! — чертыхнулся Вадим, что вызвало у меня смешок. — У меня аж что-то в глотке зачесалось.

— Какие мы нежные, — я не смогла утаить злодейской усмешки.

— А ты прям суровая. Я серьёзно, кстати. Ты после сегодняшний драки стояла, как Терминатор. Я думал, ты и меня за компанию порвёшь.

— Как Терминатор? — я удивленно хмыкнула. — Ну, я бы не сказала. Я просто стояла и смотрела на то, какой Милка спектакль развернула на твоём плече. Это было впечатляюще. До этого я не знала, что люди умеют так быстро расплакаться.

— Это её прикол такой. Она так у своего отца побрякушки клянчит. Слезу пустит, скажет, какой папочка хороший, а папочка каждый раз ведётся и покупает ей всё, что она хочет.

— Я думала, так все детки богатеньких делают. Ты на эту квартиру, наверное, долго плакал.

— Слышь?! — Вадим мягко толкнул меня в плечо. — Недолго, — сказал он после короткой паузы, из-за чего мы оба прыснули. — А, вообще, это батя решил купить мне квартиру, чтобы я свалил из дома и не мозолил ему глаза?

— А так можно было?! Не подскажешь, каким местом надо мозолить родителям глаза, чтобы они меня тоже поселили отдельно?

— Вообще-то, это грустная история. Девчонки на этом месте, обычно, говорят, какой я бедненький, и начинают активно меня утешать.

— Серьёзно?! — хохотнула я и даже отложила джойстик на столик, поставив игру на паузу. — Просто скажи, что тебе дают за любую фигню. Моргнул, чихнул, под себя не сходил…

— Не за любую. Я вот сегодня ради тебя приехал в универ к первой паре, уже вечер, а ты мне до сих пор не дала.

Я рассмеялась. Это было реально смешно. Именно потому, что сам Вадим не считал своё утверждение чем-то серьёзным.

— Я, короче, голодный. Надо было доставку заказать, всё-таки. Сейчас бы уже приехала.

Такой простой. Знал бы, какой это гемор, начиная от тяжести на плечах из-за рюкзака и сумок, и, заканчивая тем, что нужно проделать, чтобы как можно быстрее добраться до нужно адреса, так легкомысленно об этом не говорил бы.

— Поживи-ка сегодняшний вечер, как простой смертный.

— Это как? — нахмурил он густые брови.

— Пойдём, приготовим что-нибудь, — я встала с дивана, обошла его и остановилась на кухне у холодильника.

— Охренеть! Я думал, ты угораешь насчёт готовки. Ты реально умеешь?

— Вот и проверим. Если к концу вечера начнём драться за унитаз, то не умею.

— Алёнушка, давай лучше доставку закажем. Меньше рисков. Да и выбрать можно, что похавать.

Колесникову идея приготовить что-то самостоятельно явно была не по душе. На его лице не прослеживалось ни капли энтузиазма, только бесконечный скептицизм и даже немного отвращения.

Он настолько не верит в мои кулинарные способности?

— Нытик, — хмыкнула я и широко открыла холодильник. — Не густо. Но зато есть сыр, яйца… А это что?

— Дай, посмотрю, — Колесников встал за моей спиной и, слегка к ней прислонившись, потянулся к пластиковой подложке, вызвавшей у меня вопросы. Поднёс её к носу и резко отпрянул. — Походу, брокколи сдохли.

Он быстро понесся к мусорному ведру, в котором уже не было места, и положил воняющее зеленое нечто поверх остального мусора.

— Ты ешь брокколи? — я даже удивилась.

— Матушка иногда завозит всякую здоровую хрень, чтобы я не питался только жаренным.

— И это, видимо, тоже она привозила? — двумя пальцами я аккуратно вынула пучок зелени, а за ним второй. Один выглядел хуже второго. — Кажется, это была петрушка.

— Ты сейчас один в один, как моя матушка инспектируешь холодос. Давай, уже придумывай, что будем готовить. В мусорке больше места нет.

О том, что здесь лежит и тухнет ещё какая-то зелено-оранжевая штука в контейнере, я решила не говорить. Пусть, действительно, его мама с этим разбирается.

— Ну, что придумала?

— Макароны есть? Спагетти?

— Что-то было. Сейчас.

Вадим начал открывать верхние ящики и искать то, что я попросила. У него было полно коробок с кашами быстрого приготовления. Наверное, тоже его мама постаралась, и, скорее всего, он ни одну из этих каш не попробовал. Если он так быстро и легко подкидывается на доставку, то для него это уже привычный способ питания.

— О! — Вадим вынул из ящика пакетик со спиральками, которые ещё никто не открывал. — Сойдёт?

— Вполне, — согласно кивнула я. — А теперь дай мне небольшую кастрюлю. Я пока с плитой разберусь.

Пока я вникала, как включить эту плиту и какую конфорку выбрать, Вадим достал кастрюлю, открыл макароны и собрался высыпать их в кастрюльку.

— Стоп- стоп! — я ладонью закрыла дырку в пакете, а другой рукой забрала кастрюлю. — Сначала нужно вскипятить немного воды, а потом уже бросать в неё макароны.

— Ты реально в этом шаришь?

Его скептик собирается терять сознание от моей офигенности или нет?

— Я реально в этом шарю. А ты пока загугли рецепт пасты с беконом. Там, вроде, просто готовится.

Я налила воды в кастрюлю, поставила на уже раскаленную конфорку и методом проб и ошибок нашла соль, которой подсолила воду. Вадим всё это время что-то вдумчиво читал в телефоне.

— Не получится у нас нифига, — пришёл он к неутешительному выводу.

— Почему?

— Ну, типа, у нас с тобой какие-то стрёмные макароны, а по рецепту нужны нормальные спагетти.

— Спагетти — это те же макароны, только вытянутые. Дальше что там по рецепту?

— Так… «сварить спагетти»… «обжарить в оливковом масле бекон и чеснок»…

— Давай сковороду. Бекон я нарежу. Чеснок есть?

— Хрен его знает, — Вадим метнулся к холодильнику. Пока я резала бекон, он старательно искал чеснок. — Чеснока нет. Вот оливковое масло.

— Ну, и ладно. Без чеснока сделаем. Вонять на кухне будет меньше.

Я закончила с беконом, закинула его в сковороду, налила масла, но пока не стала включать. Через несколько минут, пока Вадим вновь пытался уговорить меня на доставку, в кипящую воду я закинула макароны.

Вадим смотрел на всё, что я делаю, как на диво дивное.

— Что? Ждёшь, когда я накосячу? — хмыкнула я.

— Ты по-любому накосячишь.

— Ну-ну… Натри пока сыр.

— Капец… — Вадим сморщил лицо так, будто кто-то заставил его отмыть дерьмо от рельефной подошвы чьих-то ботинок. Хотя всего лишь неуклюже натирал сыр на крупной тёрке.

— Белоручка, — макароны сварились я слила воду, обжарила бекон и закинула в сковороду готовые макароны. — Что там дальше по рецепту?

— Ща, — Вадим отложил кусочек сыра, нащупал в кармане телефон, быстро пролистал вниз. — «Добавить в сковороду с пастой два яйца».

— Угу.

— «Посыпать тёртым пармезаном и хорошо перемешать»… У нас же не пармезан!

— Какая разница? — хохотнула я, глянув на взъерошенного Вадима. — Сыр, как сыр. Тоже вкусный. Три быстрее.

— У нас точно херня получится, — ворчал Вадим, конечно, очень правдоподобно. Мне даже показалось, что он начал злиться. Но, к счастью, продолжал делать всё, о чём я его просила. — Готово. Что с ним делать?

— Высыпай в сковороду.

— Здесь места нет.

— Прямо на макароны высыпай. Живее, пока яйца пригорать не начали.

— У меня уже пригорают, — буркнул Колесников себе под нос, чем рассмешил меня.

Ведет себя как маленький ребенок, чей каприз не был выполнен сиюминутно.

— Я уйду, потом можешь заказать себе доставку.

— Угу. Или «скорую» сразу.

Бука.

— Помой сразу тёрку, пока сыр не присох к ней, — попросила я Вадима и получила в ответ уничтожающий взгляд. Он так и замер с тёркой в руках, глядя на меня, как на психически поехавшую.

— Угораешь?

— Нисколько. Помой, — кивнула я в сторону раковину. — Или тебе золотая ложка в одном месте мешает мыть посуду? — вопросила я ехидно.

— Не мешает. Для этого есть уборщица, которая приходит раз в три дня. Придёт и помоет, — с этими словами Вадим решительно забросил тёрку в раковину, помыл руки и самой важной походкой ушёл к дивану и плюхнулся на него.

Я разочарованно вскинула брови, перемешала ещё раз содержимое сковороды и сдвинула её на соседнюю конфорку. Подошла к раковине, включила воду и демонстративно начала мыть тёрку.

— Ладно. Сама всё помою. Руки правда немного болят и раны пощипывает, но… раз больше некому мыть…

Кажется, я услышала тяжёлый вздох со стороны дивана. Капнув немного моющего на губку, вздрогнула, не ожидав, что Вадим так быстро появится рядом и потеснит меня в сторону.

— Как это делается? — буркнул он недовольно.

— С улыбкой и энтузиазмом. Просто берёшь и моешь.

Очень неумело, подставляя тёрку под струи воды, которые зеркалили в него, Вадим помыл тёрку, вытер руки и повернулся ко мне, чтобы посмотреть на меня так, будто я только что угнала его любимую машину.

— Садись за стол. Молодец, — улыбнулась я ему уголками губ, стараясь не смеяться. Какой же он ребенок. Избалованный, залюбленный и несамостоятельный.

Разложив по тарелкам то, что получилось, поставила их на стол. Рядом положила вилки и села напротив Колесникова.

Он не спешил есть. Скрестив руки на груди, наблюдал за мной всё с тем же недовольным выражением лица.

— Попробовать не хочешь?

— Ты первая. Если ты в этом уверена и не траванёшься, то я тоже попробую.

Хохотнув, я с лёгкостью наколола на вилку несколько макаронин в сыре и кусочек бекона. Отправила всё это в рот и с демонстративным наслаждением прожевала и проглотила.

— Твоя очередь, — кивнула я на его тарелку.

— Я ещё пару минут подожду. Вдруг ты от своей стряпни не сразу умираешь.

— Угу. И так каждый день.

Вадим ещё несколько минут наблюдал за тем, как я специально для него с аппетитом ела. Получилось действительно вкусно. Но чеснока, и правда, немного не хватало.

Затем Колесников, продолжая поглядывать на меня, соизволил взять вилку. Покрутил её в руках, ещё немного вгляделся в выражение моего лица и подцепил две макаронины и кусочек бекона. Несколько секунд с нахмуренным бровями разглядывал, что он там взял, а затем, явно задержав дыхание, отправил всё это в рот. Жевать начал только через несколько минут, и с каждым движением челюсти его лицо менялось. Отвращение улетучилось и уступило место удивлению.

— А ничё так! — кивнул он одобрительно и подцепил ещё макарон на вилку. — Прикольно, слушай! Даже, типа, вкусно.

Я достала свой телефон, демонстративно посмотрела на время.

— Угу, две минуты, — шепнула я так, чтобы Вадим расслышал.

— Что «две минуты»? — насторожился он.

— Тебе осталось две минуты. Это мой организм привык к тому, что я готовлю, а вот твой… — я оставила в воздухе многозначительную паузу. — Приятно было познакомиться, Колесников Вадим.

Несколько секунд парень, не моргая, смотрел на меня. Похоже, он реально испугался. Не выдержав, я прыснула и, схватившись за живот откинулась на спинку стула, смеясь.

— Видел бы ты сейчас своё лицо.

Открыв и закрыв рот, Вадим, похоже, перезагрузился.

— Вот ты сучка! — обронил он с широкой улыбкой и начал обходить стол.

Взвизгнув, я похромала от него подальше.

— У меня болит нога! И кожа! — я обежала диван, насколько это позволило ноющее колено. Попыталась отбиться диванной подушкой. Вяло и неправдоподобно. — Меня сегодня уже били, не забывай!

— А кто тебе сказал, что я тебя тоже бить собрался? Иди сюда, любить буду, — Вадим в два шага догнал меня, обхватил руками талию и вместе со мной упал на диван так, что я оказалась сверху. Завалилась на него спиной, смеясь, смотрела в яркий чистый потолок и вся сжималась, чувствуя щекотку. Я её не боюсь, это не смешно, но иногда есть ощущение, что кто-то касается моих оголенных нервов.

— Я тяжелая, — извиваясь червем, я буквально стекла с Вадима, но осталась лежать рядом, так как капкан его рук на моей талии никуда не пропал.

Перед собой я видела телевизор, на котором на паузе стояла игра, а затылком ощущала дыхание Вадима, которое путалось в пучке моих волос.

— Удобно, — хмыкнул он довольным котиком и одной рукой подтянул диванную подушку под свою голову. Через мгновение положил на меня ногу.

— Ну, ты не наглей, — я шлёпнула его по колену.

Вадим лишь тихо рассмеялся и убрал с меня ногу. Некоторое время мы лежали в тишине, в которой с каждой секундой становилось всё более неловко. А уж когда его пальцы начали аккуратно поглаживать меня через ткань толстовки, а дыхание в моих волосах поменяло характер, мне захотелось немедленно убежать из этой квартиры.

— Давай, поедим. А-то остынет, — выронила я и быстро выпуталась из его объятий. Встала на пол, быстро прошла в кухню и села за стол перед своей тарелкой.

Чуть разомлевший Вадим последовал за мной не сразу. Было видно, что он остался разочарован моим побегом, хоть и пытался не акцентировать на этом внимание.

Я понимаю, что для него, обычно, всё просто и понятно. Уверена, с любой другой девушкой, ровно так же повалившись на диван, он бы уже целовался и запускал руки ей под одежду. Но я так не могу. Не умею. И не хочу.

Личное пространство и неприкосновенность — это достаточно болезненные для меня вещи. Я хочу в своей жизни контролировать хотя бы это и не подпускать кого-либо сразу, не поняв, что этот человек для меня значит. Достоин ли он, вообще, того, чтобы быть ко мне кожей к коже.

Честно признаться, я боюсь. Я просто боюсь того, что появится ещё один человек, к которому я начну испытывать положительные чувства, а он затем начнёт делать мне больно, но сделать с этим я уже ничего не смогу. Потому что привяжусь. Потому что, как мама, начну искать ему оправдания. Потому что черта между тем, что правильно и неправильно, для меня станет такой же размытой, как у мамы.

Я боюсь, что моё подсознание может считать, что то, как сейчас у мамы, — правильно. Я не хочу, убежав из такой семьи, заводить себе подобную, и даже не осознать этого. Как мама. Уж лучше одной до конца дней, чем так.

Из-за воспоминаний о доме я начала себя грузить. И чем больше думала, тем отчетливее понимала, что пора возвращаться. Передышка затянулась. Я не знаю, что сейчас происходит дома. Никто мне не звонит и не пишет. Это молчание угнетает.

— Я поеду домой. Уже поздно.

Я отложила вилка на пустую тарелку.

— Время ещё детское. Да и оставайся у меня, Алёнушка. Есть пустая комната. Я всё равно на диване постоянно вырубаюсь.

— Спасибо, конечно, — хохотнула я совсем не весело. — Но мне реально пора домой. Я обещала сестре вернуться сегодня.

Вадим опустил взгляд на вилку, которую крутил в своей руке. Что-то взвесив в своей голове, он, наконец, посмотрел на меня.

— Ладно, поехали. Добавки потом похаваю.

— Я могу на автобусе. А ты поешь, пока ещё теплое.

— Ага, конечно, — фыркнул возмущенно. — А если мою девчонку какой-нибудь чел угонит? Кто меня ещё, кроме матушки, домашним покормит?

— Например, любая другая умеющая готовить девушка.

— Что-то до тебя я ни одной такой не встречал. Во время поиска второй такой, чую, сдохну от голода. Поехали, — он кивнул в сторону прихожей и сам пошёл туда первым. Я за ним.

В прихожей мы довольно быстро оделись, Вадим накинул на своё плечо мой рюкзак. Уже привычно открыл передо мной все двери и помог сесть в его машину. Рюкзак, по моей просьбе, положил мне на колени.

До моей многоэтажки мы доехали довольно быстро. Всю дорогу я кусала губы, волнуясь о том, что меня моет ждать в конечной точке маршрута. Прямо сейчас я понимала, что те два часа, что я была в бегах, совершенно не стоили того, что я могу увидеть в квартире. И уж точно не стоили того, что сейчас достанется мне. Отчим это просто так точно не проглотит. Да и мама тоже. Наверняка, после него она добавит мне от себя. Главное, чтобы не отыгралась на Кате.

— Приехали. Может, еще разок по району прокатимся?

— Нет, Вадим. Уже поздно, — я подняла взгляд на окно своей комнаты и не увидела там света. Хороший ли это знак? В любом случае, ответ я узнаю только тогда, когда окажусь в квартире. Под пяткой отчима. — Ладно, мне, правда, уже пора.

— Я провожу.

— Не смеши.

Но Вадим не слышал, он уже вышел из машины, обошёл её и открыл для меня дверцу. Подал руку, помог выйти и, не отпуская моей руки, довёл до подъезда.

— Ну… дальше я сама, — я попыталась изобразить милую улыбку и не выдать желание скорее сбежать домой. На тот случай, если отчим увидел нас в окно и сейчас мчит вниз по лестнице, чтобы свернуть мне шею. — Спасибо, что проводил. И спокойной ночи.

Я рванула к двери, но Вадим не выпустил мою руку. Он сжал её крепче и резко потянул на себя, из-за чего мне пришлось выставить вперед ладонь свободной руки, чтобы не разить нос о его грудь.

— Почему ты постоянно от меня убегаешь? — спросил он тихо, когда я подняла на него взгляд и осознала, что между нашими лицами осталось совсем небольшое расстояние.

— Наверное, потому что ты бегаешь за мной. Рефлексы, — повела я плечами, чувствуя, как ускорялось моё сердцебиение. Но не от близости, от страха, что закрытая подъездная дверь вот-вот откроется, и из неё выскочит палач.

— Да? — повёл Вадим насмешливо бровью, поднял руку и аккуратно, кончиками теплых пальцев, заправил прядь моих за ухо. — То есть я сам виноват?

— Получается, что сам.

Его пальцы не исчезли с моей кожи. Они проделали себе мягкую дорожку к подбородку и слегка подцепили его, чтобы их хозяину было удобнее сделать следующее.

— Не надо, — я отвернула лицо в сторону за мгновение до касания его губ к моим.

— Я тебе не нравлюсь? — спросил Вадим тихо.

В его голосе была слышна сталь. Его губы были всё ещё близко к моим. Отступать он, очевидно, не собирался.

— Я не знаю, — выдохнула я честно и прикрыла глаза. — Не знаю. Правда. Но мне с тобой приятно. И я не хочу пока торопиться. Понимаешь?

Вадим молчал. Его молчание иголками лезло мне под ногти. Какая же это пытка! Или это только кажется, потому что я привыкла, что на меня только орут?

— Понимаю, — тихо обронил Вадим. Его пальцы исчезли с моего подбородка, руки он спрятал в карманы яркой куртки. — В лоб-то чмокнуть можно? Или тоже красная зона? — он старался улыбаться мне, но по глазам было видно, что я задела его своими словами.

— Ну, да, — фыркнула я. — Чтобы твои губы незаметно соскользнули со лба и попали мне в рот?

— Ты рубишь все мои четкие планы, ты в курсе?

— Я в этом мастер. А теперь мне, правда, пора. До завтра, Колесников.

— Спокойной ночи, Алёнушка. Рано не засыпай, напишу.

— Я тебе за вечер ещё не надоела?

— Я тебя бы и на всю ночь себе оставил. Ты же знаешь, — он так тепло мне улыбнулся, что у меня перехватило дыхание.

— Ладно. Давай свои лобные поцелуи, — я подставила ему лоб. — Но если сейчас накосячишь, то больше ко мне никогда не подходи.

Вадим усмехнулся, пока я терпеливо ждала целомудренного поцелуя в лоб и смотрела на замок его куртки.

Он поднял руку и аккуратно убрал с моего лба прядь.

— Первый раз я, конечно, сосусь так у подъезда, — усмехнулся он и мягко чмокнул меня в лоб. Отстранился и снова спрятал руки в карманы. Даже шаг от меня сделал, словно перестраховался сам от себя. — Так?

— Молодец, — кивнула я деловито. — А теперь езжай домой. Ну, и напиши мне, что живой, когда доедешь.

— Ну, ты даёшь, Алёнушка, — хохотнул он, качнув головой.

— Не дождёшься.

Улыбнувшись парню напоследок, я вошла в подъезд. Дверь за мной закрылась, и улыбка мгновенно слетела с лица. А всё хорошее настроение улетучилось трусливым призраком.

Сейчас мне будет не до веселья.

Я поднялась в квартиру, тихо открыла дверь своим ключом, прекрасно понимая, что внутри ещё никто не спит.

Во всей квартире было темно. Только в кухне горел свет, а из комнаты родителей были видны блики от телевизора, который что-то тихо бормотал.

Я поставила рюкзак у порога. Сняла ботинки и куртку, понимая, что снова сегодня куда-либо я бежать не стану. Приму все удары, что отчим для меня приготовил.

— Я долго ждать тебя буду? — рявкнул отчим из кухни. — Сюда иди!

Пульс в секунду разогнался и оглушил так, будто я стояла у рельсов перед несущейся на всей скорости электричкой.

Меня мгновенно бросило в жар, по спине холодной чуть липкой змеей скользнул животный страх.

Нужно идти.

Сейчас.

Чем больше он ждёт, тем злее становится.

Словно выверяя каждый шаг, я шла в сторону кухни, где горел свет.

Комната Кати была закрыта. Дверь в комнату родителей распахнута. Мама сидела на разложенном диване с пультом в руке и, осуждающе качнув головой, проводила меня взглядом.

Ещё не войдя в кухню, я увидела отчима, который сидел за столом, сложив на него руки. В одном кулаке его был зажат телефон, кулак второй руки был просто зажат.

Я машинально сжала и своим кулаки, но быстро поняла, что броню в виде лишних пятидесяти килограммов жира я точно не пробью.

Отчим молча наблюдал за тем, как я вошла в кухню. Его лицо не выражало ничего. Он выглядел уставшим, не более. Но в его глазах, которыми он обманчиво медленно моргал, я видела злость.

Мне нужно успеть себя хоть немного защитить, потому что в любую секунду отчим может выкинуть вперед руку, поймать за одежду или волосы, а затем повалить на пол, чтобы пинать по местам, которые никто не увидит, потому что они будут скрыты одеждой.

— Встань здесь, — повелительно бросил отчим, кивнув на квадрат потёртого коричневого линолеума у моих ног.

Я сделала, как он сказал, но тут же взяла большой нож для мяса, который лежал на сушилке у раковины.

— Ты меня не тронешь, — процедила я сквозь стиснутые зубы. Рукоять ножа сжала до побелевших пальцев и не сводила взгляда с отчима, чтобы поймать каждое его движение.

— Да кому ты, на хуй, нужна? — фыркнул он пренебрежительно и даже изобразил на своём лице некое подобие улыбки. — А я тебя похвалить хотел, а ты с ножом на папку. Нельзя так, Алёнка. Нельзя.

— Похвалить?

Что он несёт?!

— За то, что ты сбежала, я сначала хотел тебе голову оторвать. По-настоящему. А потом я понял, почему ты убежала… За папку заступилась? Правильно, — он одобряюще кивнул и вальяжно откинулся на спинку стула, пока я искала хоть какую-то логическую нить в его словах. — Пусть эти, при бабках которые, знают, что нас так просто не нагнёшь. Молодец, Алёнка. Правильно всё сделала.

— Что я сделала? — я хмуро смотрела в его глаза, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Звонил мне опять после того, как ты убежала, батя девки, с которой ты подралась. Извинялся, денег предлагал.

— И ты взял?

Конечно, он взял. Что за глупый вопрос? Чтобы он, да отказался от денег, которые на него с неба внезапно упали? Никогда в это не поверю.

— Пусть он свои деньги себе в жопу засунет. Мы не продаёмся. А если надо будет, то и ему ебальник начистим. Хрен откупится. Да, Алёнка? — улыбнулся он, блеснув золотой коронкой.

От удивления у меня даже рука с ножом опустилась.

— Ты серьёзно ничего не взял у него?

— Ты оглохла, когда из дома без шапки бежала? — с легкой насмешкой спросил отчим. — Не взял. Ни копейки.

— В чём подвох?

— Какой подвох, Алёнка? Ты этого хрена нагнула, а я поимел. Всё чётко. Молодец. Хорошо воспитал.

Обращаю похвалу мне, себя он явно хвалил больше.

Пока я, всё ещё пытаясь собрать пазлы, смотрела на отчима, он вышел из-за стола. Рука с ножом снова поднялась. Я отбросила все мысли и приготовилась защищаться.

Но отчим лишь с усмешкой прошёл мимо меня. Как барин с большим пузом он выплыл из кухни и небрежно бросил через плечо:

— Можешь пожрать что-нибудь. Заслужила. Но если ещё раз так же убежишь и нихрена не объяснишь… ты меня знаешь.

— Угу, — машинально выдохнула я, точно зная, что он не даст оставить свои слова без какого-либо ответа.

Ещё несколько минут я стояла на кухне, прокручивая в голове недавний разговор.

Во всём я видела только заслугу Колесникова. Честно сказать, я не поверила в то, что он реально разговаривал с отцом Миланы и, тем более, получил от него по лицу. Я думала, это не более, чем фарс с его стороны, чтобы выглядеть лучше в моих глазах. Но оказывается…

Отчим в этой цепочке — бесполезное звено. Куда более взрослыми и значимы людьми себя показали Вадим и отец Миланы.

Вадим — потому что реально решился на весь этот разговор и не побоялся ответной реакции, наверняка хорошо зная отца своей бывшей девушки.

А отец Миланы заслуживает уважение хотя бы потому, что смог не только признать свою ошибку, но ещё и самодостаточен настолько, чтобы извиниться за неё даже перед таким быдло, как мой отчим. Факт, что он предлагал деньги, конечно, портит положительный эффект, но, видимо, с его стороны это была попытка принести извинения не только на словах.

Убрав нож на то место, с которого взяла, я направилась в свою комнату.

Боковым зрением уловила, как отчим, стоя у дивана, снимал штаны, готовясь спать. Быстро проскочила мимо и неслышно прокралась в комнату сестры.

— Кать, это я, — я подкралась к кровати, где под одеялом началось движение. Голова сестры с взлохмаченными волосами показалась сразу, как она услышала мой голос.

— Алёнка! — шепнула она радостно и потянулась ко мне, чтобы обнять.

Я присела на край кровати и приобняла сестру.

— Тихо-тихо, — выдохнула я облегченно. — Всё хорошо. Я дома. У тебя тут всё было нормально? Не обижали?

— Нет. Когда ты убежала, папа сразу отправил меня в комнату, чтобы я сидела и читала.

— А мама что?

— А он накричал на неё и заставил убираться дома.

«Всем дело нашёл», — мысленно усмехнулась я.

— Начиталась?

— Да, я прочитала все задания, которые устно задавали. А потом папа сказал спать.

— Ты не испугалась, когда я убежала?

— Нет… Ну, может, немного. Я испугалась, что папа за тобой побежит.

— Не бойся за меня. Я за себя смогу подраться, если что, — я чмокнула сестру в макушку и помогла ей устроиться в постели. Укутала поплотнее одеялом, убрала тонкие прядки от лица. — Спокойной ночи, мелочь.

— Сама ты мелочь, — деланно возмутилась Катя. — Спокойной ночи.

Я положила ей мягкую игрушку, ещё раз поправила волосы и тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Взяв в прихожей рюкзак, я, наконец, зашла в свою комнату. Здесь, ожидаемо, был бардак. Всё то, что щедро сломал и разбросал отчим, валялось на полу. Убрать всё это никто даже не подумал. Либо отчим запретил. В любом случае, теперь всё это придётся делать мне.

Собрав волосы в пучок понадежнее, я переоделась в домашнюю свободную одежду и начала наводить в своей комнате порядок. Многое пришлось выбросить. Но всё это были, по большому счёту, ненужные сувениры и побрякушки. Главное, что до ноутбука он не добрался и не нашёл его.

Я помыла полы, поменяла постельное и, выключив свет, забралась с ногами на подоконник. Включила в наушниках тихую музыку и попыталась за секунду переварить весь сегодняшний день и выплюнуть его из памяти.

Разве что воспоминания, связанные с Вадимом, хотелось оставить при себе. Вечер, проведенный с ним, определенно, можно считать лучшим, что случилось сегодня. Да, и, вообще, за последнее время со мной.

Он реально видит во мне девушку. Просто девушку, которая ему симпатична. Забавно, что он даже не пытается скрывать это или хоть сколько-нибудь замаскировать. Наверное, таким нужно родиться, чтобы уметь так открыто выражать свои чувства. Либо нужны такие родители, из-за которых не вырабатывается привычка гасить настоящие чувства и эмоции, уничтожая первую же искру, у которой нет и никогда не будет права выбраться из заточения.

Моё внимание снова привлёк балкон с синей гирляндой. На него вышла девушка, неся в руках чашку с каким-то, очевидно, горячим напитком. Нити гирлянды колыхнулись за её спиной, заполняя пространство, которое она нарушила.

Девушка оперлась локтями о перила и отпила немного напитка. Как обычно подняв мечтательный взгляд к темному небу, она зависла на нём. Её пальцы обхватили кружку как единственный источник тепла на холодном балконе. Она расслаблена, ей явно нечего бояться. Она даже не обернулась и не вздрогнула, когда к ней на балкон вышел её парень и укрыл хрупкие плечи мягким объёмным пледом. Обнял, обхватив руками и, кажется, поцеловал в висок.

В этот момент я отчего-то вспомнила про Одинцова. Наверное, потому что он единственный мужчина в моей жизни, который укрыл меня, чтобы я не мёрзла. Плевать, что в этот момент я спала, но я же знаю, что это сделал именно он. И это странно. Ведь он не должен, не обязан. У нас с ним нет ни то, что романтических, у нас нет даже хоть каких-то положительных человеческих отношений.

Он препод, я студентка.

Он строгий, я опасливая.

Он мужчина, я девушка…

Подумав о последнем, сама с собой хохотнула. Смешно. Говорю его же словами.

Я вновь посмотрела на парочку на балконе.

Интересно, почему девушка не кутает в плед парня. Он ведь тоже вышел в одной футболке, чтобы позаботиться о ней. Могла бы и его тоже погреть. Так было бы справедливо. По крайней мере, я бы на её месте точно поделилась пледом, чтобы мой парень не мёрз, стоя рядом. Пусть даже он меня обнимает, всё равно ему ведь холодно на ветру.

На мгновение музыка в наушниках стала чуть тише, в ладонь ударила короткая вибрация.

Колесников: «Шарюсь по кулинарным сайтам. думаю о тебе… курицу ты тоже умеешь запекать?»

«Макароны я, кстати, сожрал»

«Видела бы ты, как я вылизывал тарелку…»

— Дурак, — хохотнула я тихо, улыбаясь яркому экрану.

Глава 30

Утро выдалось на удивление спокойным. После вчерашнего отчим задрал нос настолько высоко, что предпочёл нас, простых смертных, не замечать. Оно и к лучшему. Хоть немного отдохну от него и его вмешательства в частную жизнь.

Колесников: «Я сегодня к первой паре приеду»

Данное сообщение я прочитала незаметно под столом и сразу убрала телефон в карман толстовки. Сделала вид, что наелась. Залпом допила остатки растворимого кофе и вышла из-за стола.

— Если кто-то опять лезть будет, звони сразу мне. Приеду и лично разберусь со всеми швалями, — властно объявил отчим, едва прожевав полкуска хлеба. — Поняла?

— Поняла, — лучше ему ответить сразу. Даже на подобного рода бред. — Мне пора в универ. Пока.

— Пока, — ответила мне только Катя.

Взяв в комнате рюкзак, я быстро оделась в прихожей. Спускаясь вниз по лестнице надела наушники и открыла чат с Колесниковым.

Я: «Звучит как угроза»

Колесников: «Я сам себя боюсь. Особенно в семь утра. Видела бы ты сейчас мой хлебач»

Я: «Если твоя угроза приехать к первой паре правдива, то скоро увижу», — отправила смс и на несколько секунд зависла. Следом набрала ещё одно. — «Если ты из-за меня и Миланы к первой паре хочешь приехать, то не надо. Я умею за себя постоять».

Колесников: «Я в курсе. Это для моего спокойствия»

Глупо, конечно, задавать вопрос, волнуется ли он за меня. Будет выглядеть по-детски. Понятно, что ему не нужны конфликты между бывшей девушкой и мной — недонынешней. Да и, откровенно говоря, что приятного в женских драках, особенно учитывая тот факт, что одна из девушек явно заделалась в его личные сталкеры?

Думаю, Колесникову такие проблемы не нужны, тем более дело дошло уже до вмешательства родителей. Хотя, казалось бы, все мы уже не дети и способны сами решить все свои конфликты. Но, видимо, так думаю только я.

До остановки близ универа я доехала на автобусе. В этот раз наушники убрала подальше, чтобы ничего не пропустить.

Шла медленно, сосредоточенно. Внимательно смотрела не только под ноги, но и по сторонам. И, разумеется, я сжимала кулаки, была напряжена, как камень, потому что готовилась к тому, что в любой момент на меня могут напасть и снова со спины.

К счастью, ничего подобного не произошло. Разве что некоторые парни и девчонки провожали меня любопытными или насмешливыми взглядами. Очевидно, вчерашняя драка была основной темой всех чатов в эти сутки.

— Маякни, когда будешь свободна, — не постеснялся сказать мне какой-то улыбчивый парень на входе в универ.

В ответ я лишь улыбнулась уголками губ и предпочла поскорее скрыться в здании. Лишь отголоски веселого гогота долетели до меня, когда за спиной закрылась тяжелая дверь.

Я оставила куртку в гардеробе и поднялась на этаж, где скоро должна начаться первая пара.

От чужих взглядов и шепотков уже было не по себе. Хотелось сжаться до размеров какой-нибудь мелкой пушинки и, желательно, чтобы меня выдуло в ближайшую открытую форточку.

— Алёна! — вскрикнул на весь длинный коридор девичий голос. Взглядом нашла бегущую ко мне Вику. Она с разбегу повисла на моей шеи, резко отстранилась и начала лихорадочно разглядывать меня и щупать. — Это эта сука тебя так поцарапала? — одногруппница показалась мне очень злой. — Ты почему на смс-ки не отвечаешь? Трубки не берешь? Эта овца больше ничего тебе не сделала? Там под толстовкой ничего не сломано?

— Успокойся, Вик, — я хоть и старалась оставаться спокойной, но глаза выпучила, чтобы нажать на одногруппницу хотя бы так. Из-за её воплей на нас пялился весь коридор. — Со мной всё нормально. Она просто меня поцарапала немного.

— Немного?! — раздраженно выпалила Вика. — Да эта овца с тебя, походу, кожу снять хотела! Ты почему меня не позвала на эту драку?

— Потому что меня никто не предупредил, что она будет. Не кричи, пожалуйста, — я подхватила Вику за локоть и повела за собой к свободному подоконнику.

— Это из-за Колесникова? Он свою суку на поводке не мог подержать или в наморднике?!

— Вика, блин! — гаркнула я на неё. — Всё нормально. Успокойся ты уже.

— Я этой овце её же когти в задницу запихаю, — Вика резко скрестила руки на груди и сжала челюсти. Очевидно, чтобы снова не начать ворчать на весь коридор.

Всё же, нужно было замаскировать часть царапин тональником. Может, моё лицо сейчас не выглядело бы так будоражаще для Вики.

— О! Идёт, — озлобленно фыркнула Вика, посмотрев мимо меня.

Проследив за её взглядом, я ожидала увидеть Милану с её компашкой, но увидела Вадима.

Странно, что Вика злиться на него ровно так же, как на Милану. Он ведь не может нести ответственность за её поступки даже после расставания.

Вадим поймал мой взгляд. Лицо его реально выглядело помятым. Будто его только что разбудили. И он явно шёл ко мне, судя по тому, что продолжил удерживать мой взгляд.

Но вдруг его кто-то толкнул в плечо. Я успела увидеть только тонкую женскую руку, по которой взглядом прошлась до плеча и в зареванном девичьем, очень помятом лице, узнала Милану.

Она остановила Вадима и начала истерику, не стесняясь кричать на весь коридор, как кошка, которой прижали хвост дверью.

— Ты хоть понял, что ты вчера сделал, урод?! — кричала Милана и достаточно хлёстко толкала Вадима в плечо. — Ты хоть знаешь, что со мной папа сделал из-за тебя и твоей суки?!

— Я сейчас её голову об батарею сломаю, — Вика рядом со мной была готова рвать и метать. А я смотрела на Милану и не понимала, жалко мне её или нет. Выглядела она, мягко говоря, не очень. Ни укладки, ни макияжа. Даже одежда на ней как-то странно висела и напрашивалась на то, чтобы по ней прошлись утюгом раз-другой. А ещё с ней не было подтанцовки. Выяснять отношения с Вадимом она пришла одна. Правда, методы выбрала, мягко говоря, не очень.

— Из-за тебя он забрал у меня машину и приставил охрану!

А не, не жалко её. Если бы моими самыми страшными наказаниями было всё то, что она только что перечислила, я была бы только рада.

— Ты реально вчера переборщила, Мил. Считай, что легко отделалась, — Вадим оставался поразительно спокойным. Он будто не замечал, с какой силой его бьёт бывшая, которая даже не пытается унять себя, а только лишь распаляется.

— Ты издеваешься?! — взревела Милана. — Для тебя всё это прикол? Как обычно? От меня папа вчера отказался из-за твоей суки! Сказал, что у него нет такой дочки. Меня нет! Ты понял? Меня! — она ударила себя в грудь, но сразу поняла, что бить Вадима куда более интереснее. Снова толкнула его в плечо. Вадим пошатнулся, но остался стоять на месте.

Я видела, как он стиснул челюсти. Видела, что он едва себя сдерживает, сжимая кулак. А эта истеричка продолжает кричать и толкаться. Продолжает винить во всём кого угодно, но только не себя. Она белая и пушистая, а мир вокруг жесток и несправедлив к ней. Она ведь просто хотела побить одну девчонку компанией из трёх человек. Сама невинность.

Люди смотрели не только на Вадима с Миланой, но и на меня. Всем было понятно, кого она имеет в виду, называя «этой сукой».

Стоять в стороне уже невозможно. Я разрывалась между желанием уйти и встать между Миланой и Вадимом, чтобы она перестала унижать его на глазах у всех. Он не заслужил такого отношения к себе, не заслужил такую психопатку, как его бывшая. По крайней мере, за те дни, что мы знакомы, я не увидела в нём чего-то кардинально отрицательного. Да, он избалован родителями, особенно мамой. Избалован женским вниманием и знает об этом. Но он не циничен, не высокомерен и не кичиться тем, что у него есть.

Пока я думала, подойти мне к нему или уйти, к ним подошёл Одинцов. С присущим ему хладнокровием он посмотрел на обоих и спросил:

— Что здесь происходит?

— То, что вас не касается! Уйдите! — крикнула Милана, которая заплаканными глазами видела перед собой только Вадима, которому сейчас за неё было неловко. — Ты так и будешь молчать? Ничего не хочешь мне сказать?

— Что ещё я тебе должен сказать? — процедил Вадим. — Мы расстались, Мил. Расстались. Всё! Я больше не хочу выяснять отношения ни с тобой, ни с твоим папашей. Отвали от меня и даже близко не подходи к моей девушке. Поняла?

На последней его фразе я поймала на себе прямой взгляд Одинцова. Лёд в его глазах будто стал темнее. Мне стало неловко. По коже рук пробежали холодные мурашки.

Когда я успела стать чьей-то девушкой? После вечера с макаронами? А меня он спросил?

Я начала злиться. Что-то внутри меня раздосадованно закипало. Я на такое не подписывалась.

Колесников не дождался ответа от Милы. Он перехватил мой взгляд и удерживал его несколько секунд. Затем я перевала взгляд на Милу и поняла, что она прослеживает незримую нить между мной и Вадимом. Её подбородок и нижняя губа начали трястись от плохо сдерживаемых слёз.

Сейчас её было жалко. Потому что стало понятно, что она до сих пор любит Колесникова. Да, эта любовь странная, она больная, но она есть. И Милана старательно несёт её в себе, скорее всего, уже не первый год, пока Колесников позволяет себе отношения и флирт с другими.

Вадим понял, что Мила больше ничего не скажет ему, и переключившись от неё, пошёл ко мне. С лёгкой улыбкой на невыспавшемся лице.

Я смотрела то на него, то на оставшуюся на месте Милану и Одинцова. Она смотрела в спину Колесникова. Одинцов, почему-то смотрел на меня взглядом, в котором невозможно было угадать его мысли.

Я вернула внимание Колесникову и поняла, что он уже очень близко. Правая его рука поднялась, а в следующую секунду я почувствовала, как широкая ладонь легла мне на затылок. Он притянул меня к себе, мягко приобнял за талию свободной рукой, а затем его губы жестко накрыли мои.

Я опешила.

Я не была к такому готова и не предполагала, что нечто подобное может со мной случиться.

Всё, что я успела сделать — возмущенно вздохнуть, а затем замереть.

Я оказалась обезоружена и совершенно растеряна. Звуки и голоса вокруг резко исчезли. Меня будто выкинуло в вакуум, где нет ни воздуха, ни возможности пошевелиться.

Первое касание губ парня вышло грубым, навязчивым. Я почувствовала легкий укол щетины. Но затем, словно что-то поняв в моём поведении, Вадим стал нежнее, его губы мягче.

Я поддалась, прикрыла глаза и расслабила губы.

Вадим ласково захватил своими губами мою нижнюю, слегка провёл по ней кончиком языка и отпустил. То же самое повторил с верхней, а затем отстранился.

Вкус мятной жвачки задел мои рецепторы. Поджав губы, я открыла глаза и тут же наткнулся на разомлевший взгляд Вадима, который продолжал удерживать меня в своих руках.

Люди вокруг улюлюкали, хихикали, шептались, кто-то даже потребовал добавки до «18+».

— Скажи мне что-то из-за чего я не отдавлю тебе яйца прямо сейчас, — шепнула я. При этом я аккуратно отталкивала от себя Вадима, чтобы он понял, что с близостью он уже переборщил.

— Я хотел показать одной дуре, что у меня всё серьёзно, — с нарочитой улыбкой ответил Вадим, но в его глазах отчетливо читалась всё ещё никуда не ушедшая злость.

— Которой дуре? — усмехнулась я и окончательно убрала от себя руки Колесникова.

Парень хохотнул. В этот раз его улыбка была настоящей.

— Тебя я дурой не считаю.

— Охотно верю, — я оперлась задницей о подоконник и скрестила руки на груди. Мельком посмотрела туда, где минутой ранее стояли Одинцов и Милана, но увидела лишь Милану.

По её раскрасневшимся щекам текли крупные слёзы. Будто она увидела не поцелуй, а казнь котёнка. Она так сильно сжимала ремешки сумочки, что у неё побелели пальцы. Её трясло, губы дрожали, а затем она сорвалась с места и, издав громкий всхлип, разлетевшийся на весь коридор, убежала по лестнице вниз к гардеробу.

Я почувствовала себя свиньёй. Аморальным животным без стыда и совести. Чувство вины грязной липкой субстанцией растекалось по коже и дарило ощущение, что от этого я не отмоюсь.

Весело было только толпе зевак, которые наблюдали за развернувшейся сценой, как за незатейливым сериалом без смысловой нагрузки.

— Сходим куда-нибудь после пар? — спросил Колесников.

Он реально не замечает, как на нас все пялятся или только делает вид?

Пока я чувствую себя лягушкой, которую препарирует толпа, он ведет совершенно будничные разговоры.

— Я работаю, — ответила я тут же. И, стараясь скрыть раздражение, с неким подобием улыбки добавила. — Давай, это обсудим позже. Не сейчас.

— Понял, — вздохнул Вадим и, подмигнув мне, как Казанова, от которого у меня должны течь не только слюни, пошёл дальше по коридору, получая одобрительные хлопки по спине и плечам от парней.

Я вырву ему кадык. Позже. Не при зрителях.

— Ладно. Признаю́, - мечтательно выдохнула стоящая всё это время рядом со мной Вика. — После того, что он только что сделал, даже я готова ему всё простить.

— Перестань, — я раздраженно повела плечами и, наконец, смогла позволить себе расслабиться, когда толпа зрителей начала расходиться.

— Не, серьёзно! — не унималась Вика. — Как он красиво тебя поцеловал. А как нежно… М-м-м… А как обнимал! Будто ты куколка хрустальная… — мечтательно зажмурилась она.

Может, я почувствовала бы этот поцелуй именно так, как он выглядел для других, не знай, что я нахожусь в центре всеобщего внимания.

Свой первый поцелуй я представляла совершенно иначе, и он точно не должен был служить показательным выступлением для кого-то.

Все пары я просидела, как пришибленная. Я прокручивала в голове каждую секунду того, что произошло до поцелуя, во время и после. И злилась. Весь день в учебных коридорах я была главной звездой. Вокруг меня шептались, хихикали, неизвестные парни вдруг тоже решили обратить на меня внимание, в шутливой форме приглашая на свидания.

Теперь прятаться, как раньше, не получится. Меня увидели и запомнили. Из-за Колесникова я — новость номер один на сегодня и, наверное, ещё на несколько ближайших дней.

В конце пар мне пришло смс от Колесникова. Я даже не стала его открывать и читать. Снесла строчку, не глядя. Мне нужно успокоиться и всё переварить без него.

Выйдя на крыльцо универа, я полной грудью вдохнула последнего дня февраля. Так-то лучше…

Краем уха услышала, как кто-то назвал имя и отчество Одинцова. Опустила взгляд и увидела препода у его машины. С закатанными рукавами светлой рубашки, под холодным ветром без куртки, он менял колесо своей машины. Я не знаю, откручивал он или уже прикручивал колесо, но, когда он выпрямился, чтобы посмотреть на результат своей работы, на его рубашке в районе живота я увидела небольшие красные следы. Будто кровь.

Внутри меня что-то остановилось, похолодело и будто упало.

Я смотрела на него и не знала, как подойти, чтобы поинтересоваться, что с ним, и предложить свою помощь. У Одинцова это всё выходило легко и ненавязчиво, а я, стоя от него на расстоянии в сто метров, уже чувствую себя так, будто навязываюсь. Хотя я просто смотрю.

Я же могу просто подойти и чисто по-человечески поинтересоваться, что у него произошло? Могу ведь? В этом нет ничего такое. Тогда почему мне так сложно?

Я спустилась с крыльца, периодически поглядывая на Одинцова, который уже закончил с колесом, проверил, хорошо ли затянуты все болты, и понёс, похоже, сдутое колесо в багажник.

Всё ещё поглядывая на него, я прошла мимо. Прошла ещё две машины, стоящие на парковке, и остановилась. Обернулась, увидела, как Одинцов складывал в багажник какие-то инструменты, небольшие ящики. Я снова отвернулась, почесала лоб кончиками пальцев, снова взвешивая все «за» и «против», а затем, шумно вздохнув и досадливо топнув ногой, решительно пошла к Одинцову.

— Здравствуйте, — сказала я твердо и, кажется, напугала мужчину, который слега вздрогнул, а затем выпрямился и вопросительно посмотрел на меня, закрывая крышку своего багажника.

— Виделись, Мельникова, — выронил он хмуро и начал оттирать руки какой-то грязной тряпкой. Я же осталась безмолвно смотреть на красные пятна на его рубашке. — Чего тебе? — спросил мужчина раздраженно и замер. Взгляд его голубых глаз острыми иглами впился в моё лицо.

— У вас… — соберись, тряпка. — У вас на рубашке кровь? — я взглядом указала на его торс. Одинцов проследил за тем, куда я смотрю, и, увидев, отмахнулся. — Кровь. Рука с ключа сорвалась, об асфальт поцарапал. Бывает.

— А рубашка здесь при чем?

— При том, что поцарапанной рукой случайно задел. Тебе что надо, Мельникова?

Он снова посмотрел на меня своим этим иди_в_задницу взглядом.

Ага, побежала. Я столько решалась, чтобы подойти, и теперь так просто уйду.

Я опустила взгляд на его руки и увидела, что костяшки мизинца и безымянного правой руки действительно оказалась содраны. Нехило он по асфальту ими прошёлся. Больное, наверное, до сих пор. А он, вместо того, чтобы обработать раны, вытирает их грязной тряпкой. И после этого он на меня, как на дуру смотреть будет?

— У вас руки грязные, — сказала я и сняла с плеч рюкзак, в котором у меня была упаковка влажных салфеток и некое подобие аптечки.

— Это техническая грязь. Она не заразная.

Одинцов обошёл меня так, будто меня здесь и не было. Закинул тряпку в стоящую неподалеку урну и вернулся к машине, чтобы сесть за руль.

— Подождите, Константин Михайлович, я вам обработаю, — я неуклюже доставала из рюкзака салфетки и перекись с ватными дисками.

— Я замёрз, Мельникова.

— Садитесь в машину. Я с вами. Как раз нам обоим будет удобно…

— Мне не будет удобно, Алёна, — холодный и резкий тон Одинцова остудил мою суету и заставил застыть у пассажирской двери, глядя на мужчину во все глаза. — В мою машину после пар садиться студентка. Как думаешь, насколько быстро меня после этого уволят?

— Но… я же уже садилась к вам. Вы даже увозили меня.

— То был форс-мажор. Это можно было объяснить. После драки вас нужно было развести по разным углам. Сегодня… сейчас в этом необходимости нет.

— Я просто хотела вам помочь. Вы же мне помогали с моими царапинами.

— А со своими я справлюсь сам. Отойди от машины, мне пора ехать.

Чувство обиды сдавило грудную клетку. Отчего-то вспомнился непрошенный поцелуй Колесникова и то, что сразу после него Одинцов исчез.

— Вы за что-то злитесь на меня?

Мужчина в ответ лишь невесело усмехнулся. Качнул головой, посмотрел на асфальт под ногами и вновь на меня:

— Ты — просто моя студентка, Мельникова. У нас не такие тесные отношения, чтобы я таил на тебя обидки.

— А вы всем своим просто-студенткам предлагаете помощь у себя дома на комоде?

Я реально сейчас злюсь на него?

Ехидная ухмылка коснулась мужских губ. Он оперся рукой о крышу своей машины и, заглянув мне в глаза, произнес:

— Если вижу, что моей студентке нужна помощь, то я не имею права оставаться в стороне. Как любой преподаватель или школьный учитель. А тебе уже нужна моя помощь?

— Угу. Как моя вам, — выронила я саркастично, запихивая обратно в рюкзак салфетки, перекись и ватные диски. Закрыла рюкзак, закинула одну его лямку на плечо и отошла от машины на тротуар. Обернулась напоследок на Одинцова и коротко, без тени улыбки, бросила. — Не мёрзните. До свидания.

Глава 31

После спорного заявления Вадима о том, что я его девушка, и того поцелуя, что он решил при всех мне подарить, наше общение не клеилось.

Два дня я отвечала на его смс достаточно односложно и поверхностно. Внутри будто включился какой-то блок, не позволяющий этому парню подобраться ко мне ближе.

К счастью, эти два дня я работала в доставке и поэтому сослаться на занятость и усталость не составило никакого труда. Из плюсов только заработанные мной деньги. Ещё немного, и побег мой станет осуществим.

Но сегодня снова нужно в универ. Придется опять встретиться лицом к лицу со всеми действующими лицами конфликта, начавшегося на прошлой неделе и постараться не вляпаться в новый.

В квартире с утра суета — вот-вот должна приехать мама отчима. Оно и к лучшему, я хоть смогу помыться спокойно, пока она будет здесь терроризировать мою маму «ценными» советами.

Сам отчим с утра пораньше играет в образцового сыночка. Уже надел новую футболку и джинсы, чтобы мамочка оценила и похвалила, пока у его жены задница в мыле от того, что она с пяти утра вымыла квартиру и приготовила любимую шарлотку для свекрови.

Я в этом всём не участвовала. Для галочки изображала бурную деятельность, будто убираюсь в своей комнате. Катя делала примерно то же самое.

Наконец, когда мама уже вся извелась и была готова выть от занудства отчима о пыли на шкафу и грязной обуви в прихожей, явилась свекровь. Людмила Петровна. Каждый раз я надеюсь на то, что её огромная задница не пролезет в дверной проем и она не сможет попасть в квартиру, но каждый раз эта бабка умудряется проскользнуть к нам боком.

Её сальное жирное лицо, в которое провалились глаза, не вызывает у меня ничего, кроме раздражения. Мы сразу друг друга невзлюбили. Хотя, я думаю, её неприязнь ко мне в разы превышает мою к ней, потому что даже отчим смотрит на меня с большим уважением, чем его горячо любимая мамочка.

— Неужели — открыли, — буркнула эта ведьма, когда дверь ей открыли только после второго звонка. И плевать, что второй последовал без паузы сразу за первым, но сам факт, что их было целых два уже стал поводом для того, чтобы начать сворачивать кровь мне и маме уже с порога.

— Здравствуйте, — выдавила я кое-как из себя приветствие.

Злобная бабка окинула меня придирчивым взглядом и брезгливо поморщилась. Казалось, даже кучерявый чубчик на её макушке, колышущийся в такт её движениям, изобразил ко мне отвращение.

— Девочки должны носить платья, а не эту рванину.

Я не стала отвечать на её выпад. Себе дороже. Молча отошла в сторону, чтобы её образцовый сынок смог взять у неё большую спортивную сумку с продуктами.

— Я тут напекла пирогов и сварила тебе нормального борща, Борюсик. Твоя-то нихрена не умеет, — вещала эта ведьма, на что мама, стоящая передо мной, шумно вздохнула, но тоже промолчала. — Катюша, солнце, подойди, обними бабушку, — вот для кого эта ведьма становилась нежной и ласковой. Я и мама всегда воспринимались ею только в качестве прислуги, которая обязана обхаживать её сыночка.

Моя мама — потому что должна быть благодарна за то, что её золотой сынок принял её с подкидышем. А я — очевидно, примерно по той же причине, только из чувства благодарности, что он воспитывает меня, как родную.

Знала бы она, как он меня воспитывает… Хотя, думаю, она бы возмутилась, что он слишком мягок.

— Привет, бабуля, — Катя обрадовалась ей натянуто, приобняла для галочки и тут же отошла в сторону, встав рядом со мной.

— И что вы все встали тут? Музей вам, что ли? — возмущенно потрясла щеками старуха. — Чай я сама себе наливать буду?

— Да, мама, проходите к столу, — мама с нажимом произнесла слово «мама». Она всегда акцентировала на нём внимание, чтобы старуха не цеплялась за неуважительные интонации в её адрес.

— Исхудал, — ворчала ведьма, выкладывая на стол из сумки вонючие продукты в газетах и пакетиках, пока я, глядя на жирное пузо отчима, пыталась понять, в каком именно месте он исхудал. — Совсем тебя не кормят? Эта… — кивнула она в мою сторону. — …вон какая кобыла, уже сама могла бы обеспечивать семью, а не сидеть у тебя на шее, Борюсик. Ты же зашиваешься на работе! Каждый день!

Отличительная особенность этой ведьмы говорить о ком-то в его же присутствии так, будто этого человека рядом нет.

— Мама, ну, ты же понимаешь, что я всё для семьи? Себя не жалею. Так уж ты меня воспитала.

— Конечно, понимаю, Борюсик.

Очень сложно слушать весь этот бред и не заржать, поэтому я предпочла аккуратно проскользнуть в свою комнату, чтобы взять полотенце и гигиенические принадлежности, чтобы по-быстрому помыться, пока мать дьявола песочит мою мать.

На всё у меня ушло минут десять. Когда я вышла из душа, старуха ворчала на маму за то, что шарлотка вышла сухая и пресная. Ничего нового. Она всегда цепляется к одному и тому же.

В своей комнате я быстро переоделась. На завтрак сегодня даже не стала надеяться. Пока эта ведьма здесь, мне в горло кусок не полезет. Я уж молчу о том, что она посчитает каждый кусок, а потом предъявит мне, что я много жру. А такое уже бывало и неоднократно.

Из комнаты я сразу прошла в прихожую, чтобы быстро одеться и уйти.

— Я что пришла-то… — услышала я громкий голос старухи. — У меня в выходные юбилей. Не забыли?

— Ты что, мама?! Конечно, мы помним, — какая потрясающая актерская игра у отчима. Такого отвратного хорошего мальчика ещё надо суметь изобразить. Но самое ужасное, что это он не старается. Он действительно боготворит свою мать, считая её едва ли не святой женщиной.

— Так вот… — продолжила тем временем старуха, уже что-то жуя. — В квартире моей надо убраться. Генеральную провести хорошую. Гости приедут. Не пылью же им дышать, в самом деле?

— Мама, можешь не переживать. Девчонки всё уберут, — заверил её отчим.

— А я и не переживаю. Я хочу напомнить о том, что всё должно блестеть.

— Я не смогу, — тут же крикнула я из прихожей. — У меня учёба и работа всю неделю.

— Эта кобыла, вообще, хоть что-нибудь по дому делает? Или только жрёт и срёт? Раз в год попросила её по-хорошему помочь мне… — старуха негодовала.

— Алёнка останется со мной, мам. Дома уберется. У нас тоже надо прибраться, — успокоил её отчим.

— Я вижу, — высокомерно выплюнула старуха. — Как в свинарник зашла…

Я предпочла не слушать, что ещё она может сказать, и поскорее сбежала из квартиры, заглушив мысли громкой музыкой в наушниках.

Хоть и настали первые дни весны, но потеплением на улице пока не пахло. Снег стал грязным и серым. Говорят, что так он быстрее растает. Скорее бы уже. Хочется тепла хотя бы на улице.

У крыльца универа я встретила Милану, которая с понурым видом выходила из машины. Дверь ей открывал, похоже, водитель, существование которого она профессионально игнорировала. Её ждали две подружки, успевшие окинуть меня брезгливыми взглядами. Ведь это я виновата в бедах их королевы, которой теперь вместо того, чтобы ездить за рулем своей машины, приходится ездить на пассажирском с водителем. Бедная девочка.

В коридорах универа с утра нет никакой суеты. Народ ещё не до конца проснулся, хоть и пытается изображать деятельность. Вяло текущий поток людей разбредался по кабинетам или лип к подоконникам и батареям.

У подоконника остановилась и я. Ленивым взмахом руки поздоровалась с одногруппниками, которые ответили мне примерно тем же. Пока из них не проснулся никто. Некоторые парни оказались расслабленными настолько, что просто стекли по стене и села на полу, подтянув колени к груди. Хорошо, что коридор, в котором мы сегодня ждали препода для пары, оказался достаточно широким, чтобы в нем можно было столь вальяжно сидеть.

Одним ухом я слушала музыку в наушнике, а другое оставила открытым, чтобы слушать и контролировать происходящее вокруг.

Вадим мне сегодня с утра не писал и не обещал появится к первой паре, поэтому его я особо не ждала. Мне кажется, с его ночными катками ранний подъём для него равен пытке.

Скрестив руки на груди, я стояла у окна и иногда поднимала голову только для того, чтобы поздороваться со спешащими куда-то преподавателями. Вот те единственные люди в универе, которые с утра бывают бодры, а кто-то даже весел.

— Константин Михайлович, ну, как же вас так угораздило?! — сокрушался смутно знакомый женский голос, а я, какого-то чёрта, рефлекторно подняла голову на звук знакомого имени и тут же об этом пожалела.

По коридору, совершенно никуда не спеша, шёл Одинцов, а на его покалеченной в пятницу руке висела та самая преподавательница, которая явно неровно к нему дышала. Наманикюренными длинными пальцами она робко держала его кисть, поглаживала заклеенные пластырем костяшки и с неподдельной тревогой заглядывала в океанические глаза.

— Всё хорошо, Светлана Валерьевна. Просто рука сорвалась с ключа, когда менял колесо, — не скажу точно, но голос мне его показался раздраженным. Либо он, как нормальный человек, не рад раннему подъёму, либо его выбивает из равновесия чрезмерное внимание к его персоне от коллеги.

Я тоже не сдержалась и посмотрела на его руку. Видно было, что пластырь на основаниях мизинца и безымянного пальцев был новый и чистый. Стало быть, наклеил сегодня утром.

«Аккуратист, блин», — хмыкнула я мысленно. Подняла глаза и тут же наткнулась на взгляд Одинцова, который в ответ на мою легкую растерянность и страх, что он может читать мысли, коротко приветственно кивнул. И сам взглядом пробежался по всей мне, заострив внимание на лице, на котором уже почти прошли Миланины царапки.

Честно говоря, я ждала, что они загниют от её токсичности, но этого не произошло.

А ещё я, наконец-то, смогла позволить себе не прятать шею, потому что синяки на неё почти прошли. Остались совсем бледные следы, но они отлично маскируются тональником.

— Выглядит, наверное, ужасно, — нарочито поморщилась преподавательница, всё ещё не собираясь отпускать руку Одинцова, когда они проходили мимо.

— Обычное человеческое мясо. Сырое. Почти свежее, — меланхолично ответил Одинцов.

Его слова вызвали у меня улыбку, которую я тут же подавила. Преподша шокировано воздохнула на столь, наверное, циничные для неё слова. Оранжерейный цветочек.

— Прямо до мяса и костей?! — даже не глядя на неё, я точно знала, что она прямо сейчас театрально прижала ладонь к груди и выпучила глаза.

Интересно, Одинцов понимает, что к нему клеится? Или, может, между ними давно что-то есть, но он в силу своей холодности умеет держать себя в руках на работе, а она нет?

И какого хрена я, вообще, задаюсь этими вопросами? Мне-то какое до них дело?

Все пары сегодня прошли на удивление хорошо. В основном, конечно, я имею в виду перерывы между ними, во время которых меня никто не пытался ни побить, ни унизить. Милана со своей подтанцовкой пару раз попалась в коридорах, но обошлась лишь презрительным взглядом в мою сторону.

С занятиями на сегодня было покончено, поэтому я со спокойной душой шла к гардеробу, чтобы забрать куртку и поехать на работу в магазин, где смена начнётся через полтора часа. Стало быть, у меня ещё осталось время на какой-нибудь перекус.

— Знаешь, что я заметил?

Я вздрогнула от того, насколько близко прозвучал этот вопрос и как чья-то руку поднырнула под мою. Только повернув голову и узнав возмутителя своего спокойствия по профилю, я облегченно выдохнула.

— Напугал, блин! И что ты заметил?

— Заметил, что с тобой я стал какой-то слишком косячный, — ответил Колесников. Немного пройдя, он отпустил мой локоть, а затем завел мою руку так, что за его локоть теперь держалась я. И выглядели мы, как самая ванильная парочка всего универа.

— Косячный — это как?

— А это я сам ещё не понял, — Вадим взял у меня номерок и вместо меня отдал его гардеробщице. Сам же принял мою куртку и помог мне её надеть. — Всё у нас как-то не так, Алёнушка.

— Неужели заметил? — хмыкнула я саркастично. — А я думала тот факт, что мы друг другу не подходим никому незаметен.

— Я не об этом, — Вадим нервно свёл брови. — Я о том, что ты ведешь себя не так, как я привык. Это и бесит, и злит, и бросает мне вызов. А я же самец, хищник… Ну, ты и сама это видишь, — улыбнулся он обольстительно и подмигнул мне так, будто снова начал клеить.

— Что-то такое мелькало в тебе, ага. Но я думала, это катаракта, — я окинула его нарочито оценивающим взглядом и первой пошла по лестнице, ведущей с цокольного этажа, где находился гардероб, к выходу из универа.

Колесников следовал за мной, периодически здороваясь со всеми, кого встречал. Всё-таки, он слишком заметен в пределах нашего университета, да и за его границами, думаю, тоже.

Я вышла на крыльцо, порыв холодного ветра подхватил и швырнул мне в лицо мои же волосы. Колесников снова нарисовался рядом и в этот раз предпочел сохранить между нами дистанцию, очевидно, поняв, что при всей своей напускной улыбчивости и шуточках, я всё ещё на него злилась.

Мы спустились с крыльца, Вадим подошёл к своей машине и с легкой улыбкой кивком головы предложил проехаться с ним.

— Мне нужно успеть на работу и пообедать, — под сказанным я давала понять, что с ним мои планы станут мало осуществимыми.

— Организуем, — пафосно заявил Вадим и открыл для меня пассажирскую дверцу. — Прыгай, принцесса.

Тихо хохотнув, я на мгновение закатила глаза, но к его машине пошла. Колесников придержал для меня дверцу, но сесть не дал. Почти зажал меня между собой и машиной, оперся ладонями о крышу по сторонам от меня и поймал мой возмущенный взгляд.

— Ты же помнишь, что я не боюсь драться? — вопросила я, глядя в его темные глаза без капли смущения.

— Помню, — кивнул парень плавно. — И, кстати, не делай вид, что тот поцелуй тебе не понравился. Ты не сопротивлялась, Алёнушка, и даже охотно ответила. За мной косяк только за не в тему брошенные слова про то, что ты моя девушка, но и за них я могу ответить.

— И как? — повела я бровью, а у самой что-то внутри плавилось от этой его решительности и одновременно мягкости, с которой он ко мне обращался.

— Сделаю тебя своей девушкой.

— То есть моё мнение опять учитываться не будет?

— Ладно, перефразирую, — вздохнул Вадим. В своих мыслях он явно назвал меня душнилой. — Ты сама захочешь стать моей девушкой.

— Угу, — кивнула я и отвела взгляд в сторону, будто начала размышлять о чем-то. Мимо проходили люди, которые бросали на нас косые взгляды и будто ухмылялись. — То есть по голове меня бить собираешься?

— С чего ты взяла?

— Просто я не знаю других способов, при которых я добровольно захочу стать твоей девушкой. Только если я буду на голову отбитая.

Вадим с легкой улыбкой изучал моё лицо несколько секунд. Аккуратно убрал от лица пряди волос, заправив их за уши. А затем совершенно неожиданно клацнул перед носом зубами.

— Так и съел бы, — рыкнул он низко.

— Дурак, — рассмеялась я смущенно.

Как бы то ни было, но с Колесниковым я могла чувствовать себя свободно и спокойно, но только тогда, когда мы оставались вдвоём и когда у него нет необходимости играть на публику крутого парня.

Он и так крутой. Крутой в своей легкости. Крутой в свойственной ему открытости и крутой в честности, которую в себе несёт. Честен он хотя в том, что не пытается быть для всех хорошим, он просто кайфует от жизни и от того, что она ему даёт. И, что удивительно, его эгоизм не кажется раздражающим или отталкивающим. Лично мне рядом с ним комфортно, хоть я сама же этому чувству сопротивляюсь. Думаю, не будь на моих плеча всего того багажа, что я вынуждена ежедневно нести на себе, мы бы уже давно друг друга заметили и стали парой. Хорошей парой. Легкой.

Вадим завёз меня в какое-то пафосное кафе, в котором его, естественно узнали. И снова он заказал кучу всего, чем можно было бы накормить компанию из пяти-шести человек, но ели мы всё это вдвоем.

— Как в тебя так много помещается? — я смотрела на то, с каким аппетитом Вадим поглощает теплый салат и просто кайфует от вкуса и чувства насыщения.

— Я ж спортсмен.

— Разве? Я думала, ты обычный задрот, который не отлипает от приставки до двух ночи.

— И это тоже, — усмехнулся парень. — Но я ещё играю в волейбол за областную команду. Капитан, кстати. Можешь гордиться своим парнем, — поиграл он густыми бровями. — А ещё я иногда играю в футбол. Но волейбол прикольнее.

— Потому что там меньше бегать?

— А ты меня хорошо знаешь, Алёнушка. Ну, в принципе, ты же готовишься быть моей девушкой, — заявил он самоуверенно.

— Отвали, — я качнула головой, но застенчивая улыбка сама растеклась по лицу.

Всё-таки, какой он тёплый. Об него прям хочется греться, и плевать, какую чушь он иногда может нести.

После обеда Вадим отвёз меня в супермаркет на работу, где я заняла свое место на кассе. Он недолго был рядом со мной, а потом уехал.

К вечеру, когда я уже смирилась с тем, что сегодня его больше не увижу (разве что в ночной переписке), он снова появился на пороге магазина и, кажется, довёл одного из наших охранников до нервного срыва.

Колесников копировал его позы и даже суровое выражение лица. А ещё он достал некоторых посетителей тем, что ходил за ними и следил, что они набирают в корзины. И, стоя рядом со мной у кассы, настойчиво навязывал карты магазина и фирменные пакеты, в то время как я предлагала всё это для галочки, ибо уже привыкла, что от всего этого отказывается девяносто девять процентов посетителей магазина.

— А тебе домой не пора? Там приставка, поди, уже паутиной покрылась, — спросила я, пока моя касса была свободна, а Колесников просил покататься на ленте вместо продуктов.

— Вместе поедем. Когда у тебя, кстати, смена кончается?

— Через сорок минут.

— Кайф. Схожу пока на пост охраны.

— Отстань от Анатолия Сергеевича, — цокнула я.

— Жалко его. Стоит, скучает…

Я молча закатила глаза и проводила взглядом Вадима, который реально пошёл к охраннику. И я даже с расстояния услышала, как тяжело вздохнул Анатолий Сергеевич, увидев Вадима. Бедный дядька, он сегодня даже покурить ещё не выходил. После Вадима, наверное, сразу пачку вдохнёт, чтобы успокоиться.

— Это твой? — громкий игривым шепотом привлекла меня соседка по кассе.

— Мой кто?

— Ой. Алёнка! Будто я молодая не была. Видно же, что шуры-муры у вас, — Светлана одобрительно и оценивающе посмотрела в сторону Вадима. Улыбнулась чему-то ещё шире, а затем вновь посмотрела на меня, мечтательно вздохнув. — Эх, мне бы ваши годы. Ух, я бы тогда ему так дала!

— Света! — поморщилась я возмущенно и даже немного приревновала.

Дала бы она ему. Ага, сейчас!

После смены Вадим в машине дождался, когда я закрою кассу и сдам смену.

— И так каждый день? — он хмуро заглянул мне в глаза и кивнул в сторону магазина, но при этом, очевидно, говорил не только о нём, а обо всём распорядке моего дня.

— Не каждый, но почти, — повела я плечами и расслабленно откинулась на мягкую спинку сиденья, позволив, наконец, себе расслабиться. Прикрыла глаза и шумно выдохнула. Как же хорошо, что хотя бы сегодня до дома не нужно будет тащиться на автобусе.

— Капец, — буркнул Вадим. Кожаное сиденье под ним скрипнуло, из-за чего я открыла глаза и посмотрела в сторону парня, который показался мне раздраженным. — Слушай, Алён. Если тебе нужны деньги, ты скажи, и я тебе их дам. Нахрена тебе всё это? Тебе двадцать-то есть?

— Почти.

— Реально?! Тебе даже двадцати нет, а ты уже как тётка на кассе сидишь.

Он злился, а меня это забавляло, но ещё немного обижало.

— Ты меня стыдишься? — спросила я и поймала его взгляд.

— Нет, — ответил он сразу. Кажется, не соврал. — Просто в твоём возрасте надо кайфовать от жизни, а не впахивать с утра сначала в универе, а потом на работе. Но зато теперь понятно, почему ты меня отшиваешь. Если бы каждый мой день проходил так же, я бы тоже слал всех лесом.

— А где ты собираешься брать деньги, чтобы мне давать?

— У меня на карте всегда есть бабки.

— Но они же не сами собой там появляются, правильно? Тебе их дают родители, которые, я уверена, работают примерно в таком же темпе, если не хуже. Так что кайфуй, Вадим, от этой жизни, пока у тебя есть возможность. А мне чужие деньги не нужны. Сама заработаю.

— Это я уже понял, — вздохнул он. — Может, есть хочешь?

— Не хочу. Я устала и просто хочу спать.

— Ладно. Поехали.

В дороге мы даже музыку не слушали. Судя по сведенным над переносицей бровям, Вадим крепко о чем-то задумался. Я не стала тревожить его мысли, тем более у самой в голове гулял ветер. Едва ли я способна прямо сейчас сгенерировать тему для разговора. Обычно этим занимается Вадим, который сейчас предпочёл молчать.

Машина остановилась у подъезда, я шумно вздохнула. Пора возвращаться в свой маленький ужасный мирок, сказка закончилась. Я отстегнула ремень безопасности и вышла из машины, в уже открытую для меня Вадимом дверь.

— Спасибо, что подвёз. И за обед спасибо, — я поправляла лямки рюкзака на плечах, не зная, что делать дальше и куда смотреть, пока Вадим неотрывно и почти не моргая смотрел на меня сверху вниз.

— Не буду тебе сегодня писать, — сказал он вдруг и мягко притянул меня к себе, приобняв за талию.

— Разочаровался? — я старалась удерживать дистанцию между нашими лицами, но Вадим, кажется, желал обратного.

— Хочу, чтобы ты отдохнула и выспалась. Я сегодня, походу, даже в приставку вечером играть не буду. Устал, кажется, больше тебя.

— Добро пожаловать в реальную жизнь, золотой мальчик, — хмыкнула я.

— Ничего. Когда-нибудь я тебя из неё украду.

— Из жизни?

— Из этой жизни, — кивнул он на многоэтажку.

— Посмотрим. А пока, прекрасный принц, ты не украл меня, мне пора показаться родителям. Поздно уже.

— Да неужели вспомнила? — от голоса отчима, раздавшегося за спиной, у меня буквально волосы встали дыбом на затылке. Я отпрянула от Вадима и отошла от него на пару шагов, повернувшись к отчиму, который шёл откуда-то, дымя сигаретой. — Ты на часы смотрела? А это что за хрен?

Отчим явно пытался отыгрывать какого-то мафиози или авторитетного типа, но выходило карикатурно. У Колесникова не дрогнул ни один мускул на лице, пока он без особых эмоций осматривал моего отчима с ног до головы. А в конце я увидела отвращение к своему ненастоящему родителю.

— Алёнин друг. А вы её отец? — спросил Вадим достаточно дипломатично и даже протянул руку, чтобы поздороваться с отчимом. Но тот лишь глянул на протянутую в его сторону ладонь и мерзко сплюнул в сторону, оставив на асфальте у кроссовка Вадима вспененную белую лужицу.

— Отчим, — бросил он лаконично и, посмотрев на меня, кивнул в сторону подъездной двери. — Быстро домой. Расскажешь мне, какого хрена себе за сигаретами я должен ходить сам?

— А ты не опух, дядя?! — взорвался вдруг Вадим и поймал меня за руку, когда я пошла к подъезду, чтобы скорее увести за собой отчима и закончить эту отвратительную стычку. Колесников завел меня за свою спину и, чуть приобняв рукой, без слов заставил остаться там. И сейчас, глядя на отчима, я понимала, что место за его спиной — самое безопасно место из всех сейчас возможных. — Девчонка с утра в универе, вечером на работе. Подними свой пердак и сам сгоняй за сигаретами. Тебе даже полезно будет подвигаться.

— Вадим, не надо, — взмолилась я тихо, чётко понимая, что ничем хорошим это не закончится.

— Надо. Кто он такой? Он тебе даже не папа. Пусть мечты о личной Золушке запихает себе в задницу.

— Вадим…

— А тебя кто, гондон, спрашивал? — отчим отщелкнул остаток сигареты в сторону и вплотную подошёл к Вадиму, стукнувшись о его лоб своим. — Сел в свою машинку, петушок, и уехал отсюда, пока ноги целы, чтобы педальки нажимать.

— Иначе что? — Вадим тоже толкнул его своим лбом. — Что ты мне сделаешь?

Отчим не нашёлся с ответом. Скорее всего, его ввела в ступор та прыть, с которой Вадим встал на мою защиту и не собирался отступать.

Поэтому он не придумал ничего умнее, кроме как направить весь гнев на меня. Ведь так ему было привычнее и безопаснее, потому что от меня сопротивление было минимальным. Да и что я могу против его ста с лишним килограмм?

— Алёнка! Быстро домой! Иначе от твоего защитника мокрого места не останется, — отчим грубо поймал меня за руку и дёрнул так сильно, что у меня на куртке надорвался рукав.

— Лапы убрал от неё! — Вадим толкнул отчима, из-за чего тот пошатнулся и опешил. Сам он привык бросать угрозы, которые никогда не воплощались в жизни и, похоже, не ожидал, что от кого-то угрозы могут быть вполне реальными и осуществимыми.

— Вадим, не надо, — я испугалась за Колесникова и, поправив рукав куртки, бросила отчиму. — Пошли домой.

— Пошла! — отчим не постеснялся с силой толкнуть меня в спину, когда я повернулась к подъездной двери.

— Слышь, боров… — окликнул его Вадим.

Я тоже повернулась и в этот момент увидела, как четко Вадим попал отчиму кулаком точно в лицо. Кажется, что-то хрустнуло.

Первое, что я испытала мгновенно, глядя на то, как отчим упал на колени, схватившись за нос, — абсолютный восторг. Чистейшее счастье от того, что он, наконец, получил по заслугам. Меня буквально распирало изнутри от счастья и понимания, что кто-то за меня заступается. Впервые! Кто-то, не жалея себя, готов драться за меня и наказать обидчика.

Но затем, когда Вадим потянул меня за себя, чтобы вновь спрятать за своей спиной, пока отчим корчился от боли и что-то невнятно мямлил, я поняла, что у всего этого будут последствия. Плохие последствия. И только для меня.

— Ты что наделал, говнюк?! — отчим отнял от лица ладони, которые оказались окрашены кровью. — Ты кто, блядь, такой?!

Неуклюже отчим поднялся с асфальта, опираясь на окровавленные ладони. Рукавом куртки стёр кровь и сопли с подбородка и губ. Ошалелым взглядом смотрел на Вадима, который стоял, закрывая меня собой.

— Вадим, не надо. Он всё понял, — бросила я глухо, глядя на отчима.

Я не испытывала к нему жалость. Ни капли. Это не было проявлением стокгольмского синдрома, поэтому о каком-либо сострадании к человеку, от которого я годами терплю физическое насилие, речи не шло. Просто прямо сейчас я думала о последствиях, которые будут ждать меня дома. И, скорее всего, не только меня. Отчим не поленится отыграться на всех.

— Тебе добавки? Или ты уже домой торопишься? — нарочито спокойно вопросил Колесников.

— Я тебя запомнил, — закивал отчим, двигаясь в сторону подъезда. — И машину твою, ушлёпок.

— Запоминай лучше, потому что теперь ты будешь видеть меня чаще, — Вадим молча проследил за тем, как отчим скрылся за тяжелой подъездной дверью, бросив мне напоследок «чтобы через пять минут была дома!».

— Зачем ты это сделал? — спросила я, обессиленно опустив руки вдоль туловища. — Ты же даже примерно не понимаешь, что будет, когда я… Господи! — выдохнула я, едва сдерживая слёзы.

Спрятала лицо в ладонях, чтобы дать себе секунду для того, чтобы взять себя в руки. Провела ладонями в сторону волос и сжала их в кулаках, с ужасом взглянув на подъездную дверь.

— Зато я отлично понимаю, как некоторые отцы ведут себя с настоящими детьми, и как с теми, кто им не родной, — у Колесникова играли желваки. Он спрятал руки в карманы куртки, но в его глазах всё ещё горела ярость. Наверное, он с радостью нанёс бы ещё несколько ударов по жирному лицу моего отчима. И мне не за что его осуждать.

— Откуда тебе знать, как некоторые отцы ведут себя с неродными детьми? У тебя разве неродной отец?

— Родной, — уверенно кивнул парень. — Но он… Короче, знаю, — осекся Вадим и отвёл взгляд в сторону. Несколько секунд собирался с мыслями, а затем снова посмотрел на меня. — Поехали ко мне. Переночуешь сегодня у меня. Поспишь в моей комнате, а я в гостиной.

— Я не поеду, — тут же ответила я и взяла себя в руки.

— Какого…?! — возмущенно поморщился Вадим. — Ты реально сейчас собралась возвращаться домой?

— У меня там младшая сестра и мама, — указала я наверх на окна квартиры, едва не перейдя на крик. — Или их тоже можно взять с собой и пожить у тебя?

Вадим замялся, неопределенно дернул головой, будто размял шею и, чему-то кивнув, произнес:

— Я тебя провожу.

— Не надо. Ты уже достаточно сделал.

Теперь, когда эйфория от удара схлынула, меня начала душить злость. Захотелось возвести между мной и Вадимом высокую кирпичную стену и, желательно, перед этим стереть ему память с помощью вспышки из «Люди в черном».

— Я провожу, — Вадим настойчиво пошёл за мной в подъезд, поднялся на мой этаж и ждал, когда я открою дверь ключом.

— Всё, иди, — бросила я ему, когда открыла дверь и не увидела на пороше отчима с ремнем или палкой от старой стиральной машинки.

— Сначала я посмотрю, что ты нормально зайдёшь в квартиру, — Вадим был несвойственно ему серьёзным. Это и восхищало, и раздражало.

Услышав, что дверь квартиры открылась, из своей комнаты вышел отчим с опухшим лицом и явным намерением навалять мне. Но ему пришлось застыть на месте, так как вместе со мной в квартиру, какого-то чёрта, вошёл Вадим.

— Завтра утром я приеду за Алёной и заберу её на пары. Если на ней будет хоть одна царапина, которой я ещё не видел, я сломаю тебе нос ещё раз. И не только нос. Твою рожу и номер квартиры я запомнил, — отчеканил Колесников словно не своим голосом. — Понял меня?

Отчим молчал, сверля Вадима взглядом.

— Не слышу! — рявкнул Вадим.

Он явно перебарщивал с гонором, но, похоже, это было именно то, что сейчас нужно было для устрашения моего отчима.

— Понял, — буркнул отчим едва слышно.

— Тогда до завтра, папаша, — с едкой насмешкой бросил Вадим и чмокнул меня напоследок в висок.

Дверь за парнем закрылась, а мы с отчимом так и остались стоять друг напротив друга, будто в перестрелке на Диком Западе.

Но вот я неспешно сняла ботинки и куртку, накинула рюкзак на плечо, а отчим рванул ко мне.

Абсолютно молча, не издавая ни малейшего звука, он схватил меня за волосы и поволок в сторону моей комнаты. Открыл дверь и швырнул меня на пол, как грязную тряпку.

Я успела выставить руки, чтобы не упасть в пол лицом и сразу отползла к кровати. Выставила вперед ногу и накрыла голову руками, приготовившись защищаться. Но услышала лишь сильный хлопок двери и громкое ворчание отчима:

— Защитничка она, блядь, нашла!.. Чтобы до утра носа не показывала! Убью, нахуй!

Глава 32

Можно ли продолжать бояться, но при этом внезапно стать счастливой?

Можно.

Сегодня утром я проснулась примерно в таком состоянии. Мне было ужасно страшно из-за того, что произошло вчера, но именно из-за того, что это произошло, я чувствовала себя абсолютно счастливой.

Я знаю, что нельзя никому желать зла, но ничего хорошего отчиму я пожелать не могу. Мне хочется, чтобы он тоже мучился, как я, сестра и мама. Даже сильнее. Но при этом я понимаю, что даже если соберу все имеющиеся у меня силы в кулак и ударю ему в нос, у меня не получится это так же сильно, как вчера вышло у Вадима.

Он просто его уничтожил. Одним ударом.

А я впервые уснула с улыбкой на губах. Меня нисколько не опечалил даже тот факт, что я наказана и ещё неизвестно, что будет утром.

А утром была тишина. Или даже затишье.

Ещё один вид наказания — посещение туалета, в котором только что был отчим. Тут главное, пока чистишь зубы, не дышать, чтобы не вдохнуть вонь дерьма и дыма сигарет, что он после себя оставляет.

Завтракать я не стала. Главным образом потому, что понимала, что отчим может не разрешить и таким образом отыграется за вчерашнее.

Мама, увидев меня утром в коридоре, лишь осуждающе вздохнула и покачала головой. Кажется, ей пришлось не по вкусу, что её мужу разбил нос парень её дочери. Но мне было плевать на то, что она думает. Сегодня мне, вообще, было пофиг на чьё-либо мнение.

Сам отчим с обиженной харей и синяками, расплывшимися под красными глазами, предпочел вообще меня не замечать. Он только громко пыхтел, проходя мимо, и строил оскорбленное лицо, наверное, чтобы я почувствовала чувство вины.

Наивный.

Вадим писал мне вчера вечером, чтобы убедиться в том, что всё в порядке, и сегодня утром. Кстати, он должен приехать с минуты на минуту.

О ситуация не знала только Катя, которая непонимающе смотрела на молчаливых родителей и сияющую меня. Но вопросы она задавать не стала. Наверное, чувствовала, что сейчас любое неверное слово подобно огню пламени у фитиля от взрывчатки.

— Отойди, нахуй, — отчим грубо толкнул меня в прихожей, когда я стояла на одной ноге, застегивая ботинок на другой.

Меня откинуло в висящие куртки, где, к счастью, было мягко.

По скорости, с которой отчим надевал кроссовки, я поняла, что он желает поскорее свалить из квартиры, чтобы не пересекаться с Вадимом. Он всегда убегает, когда знает, что в чем-то виноват и его ждут последствия. Так он всю жизнь и бегает от проверок из школы и от любой другой ответственности, где нужно быть взрослым и суметь признать свою вину.

Но пока выходит, если его не нашли, то он не виноват.

Но в дверь позвонили. По вздоху отчима, надевавшего куртку, я поняла, что он взбешен тем фактом, что не успел унести ноги.

Накинув куртку и рюкзак на плечо, я открыла дверь и сразу наткнулась на неожиданно суровое лицо Вадима. Но он сразу улыбнулся, когда понял, что дверь ему открыла я.

— Привет, принцесса, — обнажил он ровный ряд белых зубов. — Всё нормально?

— Привет, — смущенно улыбнулась я. — Всё хорошо. Спасибо, что приехал.

На самом деле, я ещё никогда не чувствовала себя такой всесильной, как сейчас, когда Вадим был рядом.

Сохраняя на лице улыбку, он скользнул взглядом за мою спину, и я буквально нутром почувствовала ту злость, с которой он пронзил отчима.

— С дороги, нах… — выронил рвано отчим, слегка толкнув меня, когда выходил из квартиры.

Он широкими шагами, без оглядки, буквально сбежал вниз по лестнице. Выглядело всё это жалко.

Даже Вадим понял, что всё это значит, судя по короткой усмешке, с которой он проводил отчима.

— Доброе утро, папаша! — крикнул он ему вслед, а затем предложил мне свою ладонь, в которую я охотно вложила свои пальцы. — Поехали, принцесса.

— Поехали, — кивнула я согласно. Обернулась только для того, чтобы помахать слегка обескураженной Кате рукой и мельком глянуть на маму, которая с осуждением смотрела на нас с Вадимом. Ни капли гордости, счастья или хотя бы облегчения в её глазах не было. Только брезгливость, что ли. И немного злости.

— Точно всё нормально? — поинтересовался Вадим в машине, но уже не с такой лёгкостью в голосе, как было у двери квартиры.

— Точно, — я старалась, чтобы мой голос звучал максимально беззаботно. Пристегнула ремень безопасности, поправила волосы и посмотрела на парня за рулём. — Ты не думай… Он только орёт, но ничего не делает. Я уже привыкла. Ты же видел, что он убежал сразу, как тебя увидел?

Я хоть и была благодарна Вадиму, но рассказывать ему о том, что отчим бьёт всех, кроме моей младшей сестры, не хотела. Было видно, что ко всей ситуации он относится слишком серьёзно, и погружать его полностью в особенности своего быта я не хотела.

Во-первых, стыдно. На фоне его нормальной или даже идеальной семьи моя выглядела, как скопище фриков.

А, во-вторых, после вчерашнего мне захотелось, чтобы Вадим смотрел на меня не с жалостью, а как на девушку, которая ему нравится.

И там дальше, кто знает, может, мне больше не придется скрывать побои и унижения, потому что теперь отчим начнёт бояться того, что в любой момент может прийти Вадим и сломать ему нос.

— Чем сегодня займёмся? — поинтересовался Вадим, выруливая с моего двора.

— Вообще-то, у нас с тобой сейчас по плану должен быть универ.

— Скука, — протянул он и брезгливо поморщился. — Прогуляем пары? — Вадим посмотрел на меня заговорщицки, как шкодливый мальчишка.

— Ты хочешь довести моего отчима до инфаркта? — хмыкнула я. — Ему же позвонят и расскажут, что я прогуливаю.

— Не волнуйся, Алёнушка. Я с ним договорюсь, если что.

Возможно, оно и так. Но я пока была не готова испытывать грани терпения отчима. Если вчера он стерпел и ничего мне или маме не сделал, то не факт, что сегодня будет так же. В конце концов, не за горами тот день, когда страх перед школьной комиссией сойдёт на нет, и он снова возьмётся за бутылку.

— Я уже поняла, что ты можешь договориться с кем угодно, но, давай, прогуляем пары завтра. Там, говорят, погода хорошая будет.

— Так мы можем прогуливать пары у меня на хате. Или в рестике, в кафе, в кино… Под любой крышей, короче. Ты только скажи.

— Хорошо, — кивнула я с улыбкой. Во мне проснулась кокетливая девчонка, которая только что нарисовала в своей голове картину идеального свидания. — Но только завтра. Сходим в кино?

— Как скажешь, Алёнушка, — Вадим бегло глянул на меня и подмигнул. — Слушай, я не завтракал. Может, заедем куда-нибудь, пожрём перед парами, правильная девчонка?

— Можно, — кивнула я плавно. — В наш буфет.

— Буфет?! — Вадим возмущенно вскинул брови. — В универе?! Реально?!

— Очень даже реально. Между прочим, там с утра очень вкусная и свежая выпечка. Ещё даже горячая.

— Чёт стрёмно жрать в нашем универе, — скептик в кресле из дорогущей кожи оказался явно очень далёк от жизни простых смертных.

— Я угощаю, — хохотнула я. — Сосиской в тесте и кофе «три в одном» я могу тебя угостить.

— Всё равно стрёмно.

Так Колесников и доехал со мной до университета со слегка сморщенным носом, будто ему под него всю дорогу пихали ложку с рыбьим жиром. Традиционно наплевав на то, что парковка у крыльца универа предназначена только преподавателям, Вадим припарковал свою машину и галантно помог выйти из неё мне.

В момент, когда я хотела убрать свою руку из его ладони, он не дал мне этого сделать, переплетя наши пальцы. По коже от места соприкосновения побежали щекочущую импульсы.

Несколько секунд я в ступоре смотрела на наши руки, не зная, правильно ли всё то, что сейчас происходит. Не быстро ли? Не торопим ли события?

Подняв голову, поймала теплый взгляд Вадима, который едва заметно подмигнул мне и повёл в университет.

Каждый раз, когда в коридорах заведения нам попадались друзья Колесникова, с которыми он здоровался и перебрасывался парой фраз, мне хотелось высвободить свою руку и отойти в сторону.

Я чувствовала себя лишней в его мире и пока ещё не понимала, как мне вести себя, особенно когда ловила на себе оценивающие взгляды абсолютно каждого, кому Вадим представлял меня.

Понятное дело, что во мне видели дворняжку и не воспринимали всерьёз рядом с Вадимом. Даже я о себе была примерно такого мнения.

Всё это — сказка. Но сказка так реальна, что я пока не готова от неё отказаться.

В буфет Вадима пришлось буквально затягивать. Сложилось впечатление, что он врос ногами в пол за его порогом и, как вампир, отказывался входить в новое для себя помещение без приглашения.

Он со скепсисом разглядывал полки и внутреннее убранство. А затем не понял, почему мы встали в конец очереди.

— Зачем мы стоим? Давай, сядем за столик, к нам подойдут.

— Надеюсь, ты шутишь, — усмехнулась я. — Здесь самообслуживание, вообще-то.

Я указала на длинную горизонтальную табличку, написанную когда-то кем-то от руки о том, что здесь самообслуживание с момента покупки чего-то съестного до сдачи грязной посуды в окно для грязной посуды.

— Капец, — выдохнул Вадим раздраженно себе под нос. Стоять в очереди и ждать чего-то, явно для него в новинку.

— Ты реально здесь ни разу не был? — глянула я на него снизу вверх и сделал небольшой шаг вперед, когда очередь слегка продвинулась. Вадим за мной.

— Раньше мне как-то больше везло.

— Но хоть скажи, что пахнет здесь вкусно, — я с трудом сдерживала веселье, глядя на парня, который чувствовал себя не в своей тарелке.

Что ж, я в дорогом кафе тоже чувствовала себя не очень.

— Если абстрагироваться от того, что от кого-то несёт потниками, то, в целом, запах норм. Пахнет реально свежей выпечкой. Они прям здесь пекут?

— Нет. На соседней улице есть пекарня и прямо из неё по утрам привозят свежую ещё горячую выпечку. Это правда вкусно, Вадим. Расслабься, — я игриво подёргала его за молнию на ярко красном бомбере и улыбнулась, заглянув в глаза.

Вадим сокрушено выдохнул, из-за чего его напряженные плечи опустились, и, кажется, сдался.

— Ладно, — согласился он, наконец. — Если ты до сих пор живая, питаясь здесь, то и я постараюсь не сдохнуть. Наверное.

— Чё, Колесников, деньги кончились? — подтрунил над ним какой-то проходящий мимо парень, который уже купил себе маленькую пиццу.

— Отвали, — бросил ему Вадим и, кажется, вновь напрягся.

Подошла наша очередь. Я купила две сосиски в тесте и два кофе «три в одном». Вадим, держа в руках ещё горячие сосиски, завернутые в обычные дешевые бумажные салфетки, стоял в стороне и с ужасом в темных глаза наблюдал за тем, как я разбавила этот кофе горячей водой из огромной металлической штуки.

— У бати на даче такой же бойлер стоит.

— Это титан. В нём кипяток для кофе и чая. В общем-то, тот же бойлер, — коротко просветила я, неся в руках два одноразовых стаканчика с кофе. — Надо быстрее найти свободный столик, пока я руки не обожгла.

— Сдриснули отсюда, — повелительно бросил Вадим каким-то двум парням, занимающим столик, и те, без единого слова возражения, прихватили свои скромные завтраки и рюкзаки, и просто ушли.

— Так нельзя делать, — возмутилась я тихо, но кофе на столик поставила.

— Если работает, то можно.

Вадим переложил две булочки с тестом в одну руку. Снял с плеча рюкзак, оставил его на спинке стула и сел. Я села напротив, придвинула к нему стаканчик с кофе и забрала свою сосиску.

— Пробуй, — кивнула я на выпечку в его руке.

Вадим посмотрел сначала на неё, потом на меня, потом опять на неё.

— Давай, ты первая.

— Какие мы нежные, — фыркнула я щедро откусила мягко тесто и кусок сосиски. — Вкуснотища! Свеженькая. Пробуй-пробуй.

Борясь, наверное, с подступающей рвотой, Вадим поглубже вдохнул и тоже откусил от своей сдобы. Не сразу, но начал жевать, и одобрительно закивал.

— Ладно. Это реально вкусно, — согласился он, наконец.

— А теперь запей кофе. Хотя бы к последнему курсу попробуй жизнь простого студента на вкус.

Последовав моему примеру, Вадим тоже отпил кофе, но тут же поморщился. Да так сильно, что его аж всего передёрнуло.

— А вот это точно параша, — он даже отодвинул кофе от себя подальше и протёр рот салфеткой. — Фу, бля!

— Не фубля, а пища богов, — рассмеялась я.

Наверное, так же, как Вадим сейчас, я морщилась только тогда, когда ела холодец, приготовленный матерью отчима, в котором вместе с огромными кусками лука плавали куски коровьей кожи с шерстью.

— Что там дальше по сценарию у обычных студентов? Гастрит? А потом? — Вадим немного ехидничал. Оно и понятно, простые радости, когда тебе доступно всё, не считаются чем-то весомым.

— А после обычные студенты вместе с гастритом идут на пары. Собственно, ради этого в универ все и приходят. Или ты не ради этого? — я заглянула Вадиму в глаза и увидела вспышки хитрых искорок в темных глаз.

— По-всякому бывает, — ответил он с загадочной ухмылкой и смял в кулаке салфетку, оставшуюся от выпечки. — В месте, где самообслуживание, куда мусор надо сунуть?

— В урну. Вон там, у окна для грязной посуды, — кивнула в нужном направлении.

Колесников, конечно, не стал заморачиваться с тем, чтобы дойти до урны. Он просто скомкал салфетку сильнее в более плотный шарик и, подобно баскетбольному мячу, закинул его в урну. Попал.

— Давай свою, — протянул он ладонь.

— Не, я сама. Всё-равно надо стаканчики ещё выкинуть. Ты же не будешь бросать их через весь зал?

— Могу попробовать, — фыркнула Вадим самоуверенно.

— Не сомневаюсь. Но я, наверное, снизойду до того, чтобы подойти к урне.

Кофе, который не выпил Вадим, я выплеснула в ведро для отходов и его стаканчик вместе со своим оставила в урне.

Повернулась на смех Колесникова, резко заполнивший буфет, и в момент, когда увидела его в компании друзей, окруживших его, поняла, что своим рюкзаком кого-то задела.

— Да чтоб тебя! — услышала я шумный раздраженный вздох и мысленно захотела провалиться сквозь землю.

Стоя прямо за мной, Одинцов поспешно стирал кофейную лужу бумажной салфеткой с белоснежной рубашки.

Он не ругался на меня. Его гнев был направлен будто бы не вовсе. Он злился на пятно и практически пустой стакан в своей руке.

— Простите, — проблеяла я. Ну, точно тупая овца. — Кофе хоть не горячий был?

— Уже нет, — хмуро бросил Одинцов, даже не глянув на меня. Он закинул стаканчик в урну, а вместе с ним и уже мокрую скомканную салфетку.

— Вам чем-нибудь помочь? — я спросила, скорее, для галочки, нежели от желания действительно ему помочь. Это странно, но тот факт, что сейчас он испытывает дискомфорт, мне садистки нравился.

— Что случилось? Что за кипиш? — рядом материализовался Колесников и по-хозяйски приобнял меня за шею. Тяжесть его руки неприятно потянула мышцы на шее и плечах, из-за чего пришлось слегка сместить его руку.

— Я случайно задела Константина Михайловича рюкзаком, и он облился кофе, — дала я краткое пояснение.

— Не обжёгся, Константин Михайлович? — едко и даже высокомерно вопросил Вадим.

— Держи, — Одинцов вытянул из кармана своих брюк ключи от машины и протянул мне. — Там, в салоне…

— Поняла, — перебила я его.

И я ведь реально поняла, о чем он.

— Я у себя, — бросил Одинцов и первым пошёл к выходу из буфета.

— Подождёшь меня? — обратилась я к Вадиму. — Я быстро.

— Без проблем, — расслабленно улыбнулся Вадим и убрал свою руку с моих плеч.

Сжимая в руке ключи от машины Одинцова, я вышла из универа и добежала до парковки. Чисто интуитивно сообразила, как пользоваться сигнализацией, сразу открыл дверцу со стороны задних сидений и достала его спортивную сумку. Насколько я помнила после ситуации в бассейне, в ней он носил сменную одежду.

Снова заблокировала машину и бегом вернулась в универ, поднялась в аудиторию Одинцова, дверь в которую была закрыта не на замок, но внутрь никто не заходил.

— Туда нельзя! — сказала мне какая-то девчонка, когда я схватилась за ручку.

И всё-таки, как сильно Одинцов застращал всех, что без его особого приглашения в аудиторию не входит никто.

— Мне можно, — бросила я сухо и вошла.

Одинцов стоял у своего стола с обнаженным торсом, убрав руки в карманы брюк. Он с холодной отстраненностью смотрел на Вадима, который тоже был здесь и подпирал задом подоконник, чему-то ухмыляясь.

Оба поняли, что уже не одни и обратили внимание на меня.

— Ваши вещи. Ключи, — сказала я тихо, поставив на стол перед Одинцовым его спортивную сумку и сверху положив ключи.

Я старалась не смотреть на его торс, но белые полоски шрамов слишком сильно выделялись на его коже в ярком рассветном солнце. Я уже видела его без футболки, но я не помню, чтобы я видела столько крошечный шрамов на рёбрах. Кажется, эти короткие отрезки уходили и на спину. Но дальше пялиться было бы уже неприлично. Особенно тогда, когда на меня смотрит Вадим.

— А где ваша рубашка? Её нужно застирать, чтобы кофе не въелся в ткань, — спросила я, чтобы молчание, повисшее в аудитории, не давила грузом тяжелее руки Вадима на плечи.

— Костя я… — в аудиторию, тряся волнами идеально уложенных волос, влетела Светлана Валерьевна. Она слегка опешила, но непонятно из-за чего именно: из-за торса Одинцова, на который пялилась, краснея, или из-за того, что в аудитории оказались студенты, явно мешающие более интимной обстановке между этими двумя. В любом случае, ей пришлось взять себя в руки и сделать более официальное выражение лица. — Константин Михайлович, я застирала вашу рубашку. Если что, она сушится на кафедре.

— Спасибо, Светлана Валерьевна, — с легкой улыбкой ответил Одинцов и, вынув из сумки белую футболку, быстро надел её. Тонкая облегающая ткань тут же обтянула каждую мышцу его торса.

Даже на расстоянии я услышала, как очарованно вздохнула Светлана Валерьевна, а повернувшись к ней, я увидела, как приоткрылись её губы.

И разве можно при студентах так похабно пялиться на своего коллегу?

— Ладно, принцесса. Мы всех спасли, пойдём, — Вадим снова приобнял меня за шею и снова мне пришлось слегка сместить его руку на плечи.

— Извините ещё раз, — тихо произнесла я напоследок Одинцову.

— Иди, Мельникова, — снисходительно бросил мужчина, убирая сумку под стол.

Проходя мимо Светланы Валерьевны, я с трудом сдержала желание щелкнуть ей по подбородку, чтобы она, наконец, закрыла рот.

Глава 33

Сегодня у меня не было смены в магазине, поэтому сразу после пар у меня была только одна дорога — домой. Во-первых, очень хотелось принять душ, пока отчим на работе. Да и с Катей тоже пообщаться хотелось. Последнее время отчим слишком часто начал разгонять нас по разным комнатам, не оставляя возможности нормально коммуницировать.

— У тебя точно больше нет пар? — спросила я, садясь в машину Вадима, пока он держал для меня дверь.

— Что-то есть… пофиг, — отмахнулся он с лёгкостью. Дождался, когда я устроюсь в кресле и только после этого закрыл дверь. Обошёл машину, сел за руль и сразу запустил двигатель. — Ты сейчас куда? На работу?

Вадим остановился на моём лице взглядом и будто почесал ровным рядом верхних зубов свою нижнюю губу.

— Нет, я сегодня выходная.

— Поедем ко мне? Приготовим что-нибудь…

— Нет, Вадим, давай не сегодня. Я давно не виделась с сестрой, хочу сегодня побыть с ней.

— Ясно, — разочарованно вздохнул парень и отвернулся от меня к рулю, положив на него руки.

— Не обижайся, — произнесла я мягко и положила свою ладонь поверх его руки. — Я уже пообещала тебе, что завтра мы вместе прогуляем пары.

— Это аж до завтра ждать, — буркнул он, как обиженный ребенок. — А я сегодня хочу.

— А ты, я смотрю, капризный, — усмехнулась я, глядя на то, как Вадим забавно обиженно надул губы. — Но сегодня, я правда, не могу.

Чувство вины неприятно давило на плечи, но Вадим никак не попытался сгладить ситуацию. Он всё с тем же обиженным лицом выехал с парковки и влился в городской поток. Я сидела рядом и чувствовала себя, как не в своей тарелке. Некомфортно, неуютно и хочется пересесть в автобус.

— Ты обиделся?

— Нет, — Вадим ответил не сразу. — Думаю, чем завтра займёмся.

— То есть в кино уже не хочешь?

— Кино — это часа на два. А мы же до вечера пары прогуливать будем?

— Ну, типа того.

— Вот я и думаю.

— Понятно.

До подъезда дома, в котором я живу, мы доехали довольно быстро.

Я уже немного привыкла к тому, что нужно сидеть и ждать, когда Вадим сам откроет для меня дверь машины.

До подъездной двери он тоже пошёл вместе со мной.

— Подожди, — остановила я его. — Отчим сейчас на работе. Его ещё часа три не будет. Так что тебе не обязательно сегодня подниматься со мной.

— А, может, я хочу, — с ощутимым напором бросил Вадим. — Хочу проводить свою девушку до квартиры. Мало ли какие ещё отморозки, помимо твоего отчима, живут в этом клоповнике, — он задрал голову и с отвращением посмотрел на окна.

— Поверь, мой отчим здесь такой один.

— И всё же, Алёнушка, я тебя провожу, — настоял Вадим.

— Ну, ладно.

Мы поднялись до квартиры, где Вадим, убрав руки в карманы свободных джинсов, молча ждал, когда я открою дверь ключом.

Едва дверное полотно отъехало в сторону, как из кухни вышла мама в цветастом халате с вафельным полотенцем в масляных пятнах на плече.

— Что-то рано сегодня, — сказала она укоризненно и хмуро.

— Пар мало, — бросила я и повернулась к Вадиму.

— Здрасьте, — выронил он и слегка кивнул, глядя на мою маму.

— Здрасьте-здрасьте, — мама, скорее, поздоровалась для галочки. Уперлась кулаками в бока и пробежалась по Вадиму оценивающим взглядом, в котором не читалось ни капли одобрения.

— Ну… — замялась я, испытывая неловкость. — Спасибо, что проводил. Опять…

— До завтра, принцесса. Не забывай о наших планах.

В момент, когда я подумала, что на этом всё, и Вадим сейчас уйдёт, он вдруг переступил порог квартиры, обхватил меня за талию одной рукой и притянул к себе.

Я смогла лишь издать шокированный вздох, и его губы накрыли мои, оставив легкий поцелуй.

Так же быстро, как обняв и поцеловав, Вадим выпустил меня и вышел за порог.

— До завтра… мама. Папе передай, что утром заеду, — махнул он моей маме и подмигнул мне, заставив покраснеть. С трудом я удержалась от того, чтобы не коснуться своих губ подушечками пальцев, чтобы зафиксировать на них ощущения всё ещё осязаемого поцелуя.

Обаятельный нахал.

Я закрыла за ним дверь и постаралась не улыбаться, как дурочка. Сняла верхнюю одежду и ботинки, подняла с пола рюкзак и закинула на плечо.

— А где Катя? — спросила я у мамы, которая всё ещё оставалась стоять на месте с кулаками, упёртыми в бока.

— Я уроки делаю, — крикнула мне Катя из своей комнаты.

— Тебе помочь?

— Нет. Я уже почти всё.

— Ну, тогда я в душ.

Игнорируя мамин пристальный испепеляющий взгляд, я прошла в свою комнату и закинула рюкзак поверх покрывала на постель.

За спиной почти сразу послышались шаги. Мама. Дверь закрылась.

— Это что за шнур к нам зачастил? — зашипела мама злобно. Она всё так же упирала кулаки в бока, но теперь в кулаке правой руки оказалось зажато сальное полотенце.

— Вадим. Мой… парень, — произнесла я неуверенно даже для самой себя. — И выкинь ты эти старые полотенца. Я же тебе новые недавно купила.

— Ты мне ещё поуказывай, что я на своей кухне делать должна, — рявкнула на меня мама и, замахнувшись, ударила полотенцем по плечу. Не больно. Скорее, обидно. — Парня она себе нашла! Ни образования, нихрена нету. Живёт за счёт других, а всё туда же — лишь бы из трусов скорее выпрыгнуть.

— Мама, не ругайся на Алёну, — Катя заглянула в комнату, состроив строгое личико.

— А ты иди уроки делай и не лезь, когда взрослые разговаривают! Нос ещё не дорос.

— Всё нормально, Кать. Мама, походу, не выспалась, — я подмигнула Кате, и та, расслабившись, ушла в свою комнату.

— В чём претензия, мам? Коротко, — произнесла я устало, собирая полотенца и гигиенические принадлежности для душа. Нужно успеть помыться, пока отчим на работе.

— Чтобы я больше этого попугая в красной куртке здесь не видела! Поняла? — мама, наверное, выпила что-то для храбрости или просто давно не выплескивала негатив на кого-то. Обычно с этим справляться ей помогал алкоголь.

— И что он сделал не так? Лично тебе.

Я встала ровно перед мамой. Скрестила руки на груди и осталась смотреть ей в глаза, чтобы выслушать ответ.

— А тебе мало того, что он нос отцу сломал?

— Он мне не отец. И на месте Вадима я бы ему голову сломала, а не только нос.

— Думай, что говоришь! — мама вновь ударила меня сальным полотенцем. В этот раз по предплечью.

Я не выдержала и перехватила его, вырвав из её руки.

— Ещё раз меня ударишь, и я тебя этим полотенцем придушу… мамочка.

Мне было неприятно это говорить, но она сама напросилась. И, кажется, смелость Вадима начала передаваться и мне.

— Ну, ты и сука, — покачала мама головой, оставшись безоружной. — Из-за тебя и твоих похождений мой мужик сегодня отказался ночевать дома. И где он? Ты знаешь?

Мне было плевать, где он. Внутри я прыгала от счастья и надеялась на то, что он не только ночевать с нами в одной квартире не будет, но и свалит отсюда навсегда.

— Мне насрать, где он, — произнесла я, не скрывая улыбки. — У своей мамочки под большой юбкой, наверное. Жалуется на то, что его обидел парень в два раза младше него.

Господи, до чего же приятно осознавать его поражение. Надеюсь, далеко не последнее.

Когда отчима нет дома, у нас с Катей полная свобода передвижений по квартире. Мы можем спокойно ходить друг к другу в комнаты и не бояться, что за подобные миграции нас может кто-то наказать. Даже мама позволила себе более вальяжно развалиться на диване в комнате и включить обычный сериал не про ментов и бандитов, которые отчим готов смотреть круглыми сутками.

Я проверила у Кати уроки, дневник и помогла ей приготовить одежду для завтрашнего похода в школу. А потом мы завалились на кровать в моей комнате, чтобы посмотреть легкую романтическую комедию.

На моменте, когда парень, который, конечно, главная звезда американской школы, признался понравившейся ему девушке, конечно же, главной скромнице, в любви, Катя мечтательно вздохнула и посмотрела на меня.

— Что? — глянула я на неё.

— А у тебя с этим Вадимом тоже любовь? Настоящая?

— Хм, — я тихо усмехнулась, шумно выпустив воздух носом. Поставила фильм на паузу и задумчиво зажевала нижнюю губу. — Насчёт любви — не знаю, но он мне нравится.

— А он тебя любит?

— Кать, мы с ним мало знакомы и, мне кажется, ещё рано говорить о том, что мы друг друга любим…

— Какая ты скучная, — перебила меня сестренка, театральна закатив глаза. — Ну, вы же целуетесь?

— Ну… немного. Чуть-чуть совсем.

— А вот как у неё… — Катя показала на замерший кадр с главной героиней. — …у тебя мурашки бывают? Вы же целуетесь…

— Ну… наверное.

Допрос от девятилетки? Серьёзно?! Не рано ли ей быть специалистом в делах, в которых я, похоже, абсолютный чайник?

— Вот видишь? Значит, у вас любовь. Настоящая, — заключила Катя.

— Получается так, — я неуверенно повела плечами и сразу убрала фильм с паузы.

Как-то я оказалась не готова к подобного рода серьёзным разговорам. Лучше бы мультики включила.

После фильма и ужина Катя решила завалиться спать в моей комнате. Мы долго разговаривали в темноте, обсуждая Катины школьные будни. Стыдно признаваться в этом даже самой себе, но у Кати жизнь куда более интереснее, чем у меня. У неё есть аж две подружки на всю жизнь и её не могут поделить два мальчика: один красивый, а с другим ей весело. И ещё эти два мальчика завтра будут ради из-за неё драться.

Жизнь бьёт ключом у девятилетней девчонки. К счастью, не гаечным.

Когда Катя уснула, я перебралась на подоконник и надела наушники, чтобы послушать музыку. Парочка на балконе с синей гирляндой уже была на своём месте. И, как всегда, девушка не задумалась о том, что нужно одеться теплее. Хоть март уже наступил, теплее ночами не стало. Наверное, всё дело в том, что она уверена в своём парне, который никогда не даст ей замёрзнуть, укрыв пледом. Вот и сейчас он снова её укутал, обнял и начал вместе с ней покачиваться. Вот у кого, действительно, жизнь проходит, как в фильме: и мурашки, и куча поцелуев. У нас с Вадимом пока всё в робкой демо-версии. Мы только пробуем друг друга. По чуть-чуть. А я ещё и с большой опаской.

Песня в наушниках сменилась, я опустила взгляд на свои колени, подтянутые к груди. Маленькие белесые шрамы виднелись в лунном свете. Мгновенно перед глазами всплыла картина с торсом Одинцова в ярком солнечном свете. Интересно, откуда у него все эти шрамы? Неужели отчим был с ним настолько жесток? Очень хочется верить, что все эти шрамы не результат ножевых ранений. Даже представить страшно, что за псих был его отчим.

Крошечные шрамы на моих коленях — это результат многочисленных падений. Не из-за моей неуклюжести, а из-за того, что отчим любить толкать и ронять на пол, а только потом бить. Лежачего ему, видимо, легче дается бить. Даже ребенка. А из-за того, что на полу вечно какие-то крошки или осколки во время пьянок, колени мои часто оказываются травмированными. Как и мамины.

Но из всех шрамов мне был дорог только один и самый большой, потому что он был получен в день, когда я упала с велосипеда. Папа тогда учил меня кататься, мне лет семь было. Тепло, солнечно, черемуха в белом цвету, весь воздух пропитан её ароматом. У меня новый велосипед и ноль умения на нём кататься. Но я заверила папу, что смогу держать руль прямо и ничего не боюсь. И в итоге почти сразу с визгом свернула в ближайшие кусты, из которых велосипед выехал уже без меня. А потом…

До сих пор вспоминаю это с улыбкой, хотя тогда мне было совсем не до смеха.

А потом папа загадочным голосом, наверное, чтобы быстрее меня успокоить, поведал мне о тайном способе быстро излечить любые раны. Якобы, в детстве он всё лечил только этим. А затем он сорвал обычный подорожник, поцарапал его поверхность короткими ногтями и плюнул, тут же приложив всё это месиво к моей содранной коленке. И я, с воплем «фу!», начала блевать. Хорошо, что в сторону, а не на папу. Больше я таким способом никогда и ничего не лечила, но сейчас отдала бы всё, чтобы рядом был папа и плюнул на подорожник побольше, чтобы излечить всю мою жизнь. Да и мамину тоже. Без него она совсем сломалась. И жизнь, и мама.

Глава 34

Разумеется, мама сегодня проснулась без какого-либо настроения. Её ворчание и импульсивные стуки дверьми кухонных шкафчиков я услышала раньше, чем у меня сработал будильник.

Идти к ней не хотелось, но и слушать эту молчаливую историку тоже удовольствия не доставляло. Ещё и Катя может проснуться.

Поэтому, аккуратно выбравшись из-под одеяла, я, прихватив телефон, пошла на кухню, где мама в данный момент злилась на гречку. Молчаливо поведя бровью и не спеша комментировать увиденное, я прошла к чайнику, наполнила его и включила. Отошла к окну и, скрести руки на груди, оперлась бедрами о выступающий подоконник.

— И что ты встала в такую рань? — рыкнула мама, не посмотрев в мою сторону. Она всыпала гречку в кастрюле. Вышло гораздо больше, чем нужно на трёх человек, двое из которых не очень-то любят эту крупу.

— А ты что гремишь в такую рань? Катю разбудишь.

— Ей всё равно скоро вставать. Ничего страшного, если проснётся на десять минут раньше.

Маму буквально всю трясло от гнева, что, похоже, копился в ней всю ночь из-за отсутствия отчима в квартире. Каждое её движение было резким, рваным и небрежным. Она не старалась быть тише, наоборот.

Телефон в моей руке издал короткую вибрацию, экран загорелся, и мама обратила на него внимание, мгновенно застыв. Она увидела заставку. Ночью я поставила папину фотографию. Просто мне так захотелось. Я скучаю, и это мой способ сделать так, чтобы он был рядом.

— Зачем? — тихо выронила мама и перевела немигающий хмурый взгляд с телефона на меня.

— Что «зачем»?

— Зачем ты поставила его фотографию? Хочешь окончательно меня довести? — мама резко отвернулась, упёрлась ладонями в столешницу гарнитура и начала с громким сопением дышать через нос.

— Довести до чего, мам? Ты уже завела себя в такую задницу, что глубже не придумаешь. И меня с Катей в неё же тянешь.

— Убери его. Видеть его не могу.

— Ну, да, — я едко усмехнулась и повернула экран телефона к себе, чтобы прочитать новое сообщение, пришедшее в чат с одногруппниками. Один из парней спрашивал о количестве пар на сегодня. — Зато ты можешь выть о нём под раковиной в туалете, когда пьяная. Или сравнивать отчима с ним, а потом снова выть под раковиной, потому знаешь, кто проигрывает.

— Заткнись, — обронила она, будто сдалась. — И сделай какой-нибудь… салат.

— Из ничего? Считай, что уже готов.

Чайник выключился, я налила себе чай и снова отошла к окну. Мама симулировала некую бурную деятельность на кухне, но по факту просто переставляла предметы с места на место.

— Могла бы купить каких-нибудь продуктов, а не только жрать в этом доме.

— На какие деньги? Я же, по твоим же словам, живу только за чужой счёт, сама ничего не делаю, не зарабатываю.

Мама шумно вздохнула, её плечи поникли, а пучок на голове нервно дёрнулся.

— Придёт отец, посмотрим, как ты запоёшь. Лучше по-хорошему купи продукты к ужину. Он наверняка вечером вернется злой. Себе хуже не делай.

— Можно подумать, когда он злой, ему нужен повод для того, чтобы на нас отыграться.

После завтрака, к которому мама не притронулась и ушла на работу, я отправила Катю в школу, а сама застыла напротив своего шкафа, желая выбрать что-то особенное для того, чтобы прогулять сегодняшние пары.

Вадим уже написал, что немного проспал, но скоро за мной приедет. Времени на сборы у меня осталось не так много, поэтому, закрыв дверь квартиры на ключ изнутри, я быстро приняла душ и, стоя в белье перед шкафом, не знала, на чём остановиться.

Вещей у меня немного. Очень немного. Но это, в основном, джинсы, футболки и толстовки. Гардероб, максимально не предназначенный для свиданий в кино.

— Блин! — выдохнула я сокрушенно, и взгляд мой зацепился за черную ткань в белый горошек.

Это платье с белым воротником я надевала всего один раз в прошлом году. На день рождения мамаши отчима. Тогда она настояла на том, чтобы я и Катя пришли в платьях, чтобы было понятно, что мы девочки, а не «хрен пойми что с дороги».

Нехотя я вытянула это платье из шифоновой ткани с черной подкладкой и расправила в руках. В принципе, если надеть его с черными плотными колготками, то сойдёт. А длинные рукава с белыми, как воротник, манжетами скроют ещё незажившую царапину от ножа на руке.

Я уложила волосы волнами, накрасила ресницы тушью и акцентировала губы бледно-розовым блеском. Румянец, к счастью, получился естественным, стоило мне на секунду представить возможную реакцию Вадима.

Колесников: «Я поднимаюсь»

Сердце ускорилось, кровь зашумела в ушах, ладони вспотели. Я ужасно волнуюсь.

Последний раз посмотрев на себя в отражении зеркала, я надела ботинки и накинула пальто, которому уже года два, но, к счастью, оно мне всё ещё как раз.

Раздался звонок в дверь, набрав побольше воздуха в грудь, я открыла её и сразу наткнулась на темный взгляд Вадима. Его явно заспанные глаза, будто он только что проснулся, тут же расширились, а лестничную площадку заполнил его тихий протяжный свист.

— Вау! — выронил он, сосредоточившись на моих ногах, обтянутыми черными колготками. — Вау! — снова сказал он, подняв взгляд к лицу. — Охренеть! — вышло сипло, поэтому Вадим поспешил прочистить горло и перемялся с ноги на ногу. — Я даже забыл, зачем приехал.

— Чтобы прогулять со мной пары, кажется.

— Точно. Кхм. Погнали, принцесса?

— Только помни, что в восемь вечера карета превратиться в тыкву.

— В смысле?

— Мне нужно вернуться домой к восьми.

— Постараюсь успеть всё до восьми.

— Хватит, — я смущенно опустила глаза и оттянула подол платья ниже к коленям. — Не смотри на меня так.

— А как я должен смотреть на свою девушку? — Вадим с игривой ухмылкой мазнул по мне взглядом и вновь отвлекся на дорогу.

Смутиться? Нет. Сегодня я в не менее игривом настроении, чем Вадим. Впервые мне хочется забыть обо всем, что было до начала нашего свидания и совершенно не хочется думать о том, чё будет вечером, когда я вернусь домой.

— Твою девушку? — прикинулась я дурочкой и обернулась на задний ряд сидений. — С нами ещё кто-то едет?

— Алёнушка, — цокнул Вадим нарочито угрожающе. — Не балуйся так.

— Да какое тут баловство? Просто не припомню, когда я согласилась быть твоей девушкой.

— Как это «когда»? С первого нашего разговора.

— Это тогда, когда ты меня рюкзаком своим чуть не прибил? Тогда мне нужно на МРТ, а не свидание.

— Кстати, куда после кино хочешь?

— Не знаю. Я даже не думала об этом.

— Поедем ко мне?

Вадим снова мазнул по мне взглядом, в котором я разглядела скрытый огонь.

— К тебе? — ладони вновь вспотели, в желудок упал холодный камень и даже немного скрутило живот.

— Ну, да. Приготовим что-нибудь. Вкусно пожрём, да и просто покайфуем, — его слова прозвучали убедительно легко. По крайней мере, в них я не уловила тот смысл, который показался мне изначально.

— Ну… можно, — повела я неуверенно плечами.

— Кайф, — Вадим широко улыбнулся и начал расслабленно кивать в такт музыке, тихо играющей в динамиках.

Мы, наконец, въехали на парковку самого крупного в городе ТЦ и остановились на практически пустой парковке.

— Кстати, на какой фильм мы идём? — я вышла из машины, которую для меня открыл Вадим и посмотрела на большую афишу на фасаде торгового центра с той стороны, где располагался кинотеатр. Комедия, боевик, мультик, ужастик.

— Я, короче, сначала хотел на мультик, — Вадим смущенно улыбнулся. Порыв холодного утреннего ветра взлохматил его волосы, из-за чего он стал выглядеть совсем как мальчишка. — Просто я сам этот мультик давно хочу посмотреть, а потом купил нам билеты на комедию. Она типа романтическая, и всё такое. Короче, для свидания норм. Да и по времени подходит.

— Хороший выбор. Но я бы тоже, если честно, не отказалась от мультика.

Вадим шокировано приоткрыл рот, только что осознав, что упустил классную возможность посмотреть мультик на большом экране.

— Идём? — я первая пошла в сторону ТЦ. Вадим поставил машину на сигнализацию и быстро меня нагнал. Приобнял за плечи так, будто я уже давно его полноценная девушка, и окутал запахом своего парфюма. Чистым и свежим. Будто только что вышел из душа.

— Кстати, ты не замечала, что нигде так сильно не хочется поп-корн, как в кинотеатре? В обычной жизни он нафиг не нужен.

Можно подумать, я часто бывала в кино… Последний раз это было в классе седьмом, когда нас всем классом повезли смотреть мультик. И разочарование тогда началось ещё до захода в зал, по причине, что нам не дали цветные очки. Но поп-корн был, да.

— Наверное, — пришлось ответить. Вадим ждал.

Мы взяли большое ведро поп-корна с соленой карамелью и по среднему стакану колы.

— Мы же это не съедим, — заметила я.

— Ну и что? Выбросим, — легкомысленно отмахнулся Вадим, заходя в кинозал.

Я вспомнила, как неоправданно много это стоит и поняла, что сама бы никогда в жизни не стала ничего здесь покупать. Скорее всего, я пришла бы со своим бутербродом и термосом. Но так как угощал сегодня Вадим, мне не оставалась ничего, кроме того, чтобы расслабиться и просто получать удовольствие от процесса.

Никогда раньше об этом не задумывалась, но, оказывается, это очень приятно, когда рядом с тобой есть человек, который с легкостью может решить всё и ни о чем не заморачивается. Но, с другой стороны, наверное, это прикольно только сейчас, пока мы молоды. В старости я своим скупердяйством сведу его с ума.

— Места для поцелуев? Серьёзно? — я скептически посмотрела на Вадима, пока он с самым невинным выражением лица занимал места.

— Вообще-то, отсюда лучше всего видно всю картинку. В первых рядах стрёмно, там перед тобой здоровенный телек, который ты полностью не видишь. Так что я молодец, Алёнушка.

— Ну-ну…

Я села по левую руку от Вадима и разве что не сложила ладони на колени, как учили в садике.

Свет в зале погас, бледный экран становился всё ярче, а затем пошла реклама. От громкости звука буквально дрожали кости в теле. Я уж молчу о волнении, которое опутывало меня в полумраке плечом к плечу к Вадиму.

И только Колесников чувствовал себя расслабленно. Он снял куртку, бросил её на свободное сиденье рядом с собой, откинулся на спинку мягкого кресла и поставил ведро с поп-корном на одно своё колено. У него всё было зашибись. Никакой неловкости, ни смущения, ни волнения. За всё это сейчас отвечала только я.

Фильм шёл уже около получаса. В целом, всё банально: они друг друга ненавидят с первой встречи, но обстоятельства вынуждают их видится всё чаще и, в итоге, любовь близко.

— Прям как у нас, — хмыкнул Вадим.

— В смысле?

Наши руки часто соприкасались в ведерке с поп-корном, из-за чего по коже бежали мурашки, а меня бросало в жар. Небольшое наблюдение показало, что Вадим специально задерживается рукой у ведерка, чтобы затем прикоснуться ко мне.

Вот же хитрец! Сразу видно, что девчонок клеить он умеет.

— Ну, ты тоже меня не переваривала сначала, а теперь, смотри, мы с тобой в кино, ты в платье, а я, как всегда, секси, — подмигнул он мне.

Я тихо рассмеялась, едва не подавившись поп-корном. А на экране тем временем главный герой решил заткнуть тираду героини поцелуем. Просто на середине фразы впился в её губы поцелуем, обхватил лицо ладонями, и она поддалась. А я почувствовала, как на мои плечи рука, по телу пробежалась паника, но вместе с тем и дрожь предвкушения.

Умею ли я целоваться по-взрослому? Нисколько.

Обнимая меня одной рукой, другой Вадим коснулся моей шеи, огладил подбородок подушечкой большой пальца и слегка зацепил контур нижней губы.

— Покажем мастер-класс? — шепнул он почти у самых моих губ.

Я не нашлась, что ответить. Не придумала, как пошутить, поэтому незаметно уронила телефон на пол.

— Ой, — встрепенулась я и, наклонившись за телефоном, выбралась из объятий.

— Понял, — разочаровано вздохнул Вадим и закинул в рот побольше поп-корна, уставившись в экран.

После кино, едва начались титры, мы покинули кинозал. Как я и думала, поп-корн остался нами недоеден. Нисколько не жалея, Вадим закинул его в урну на выходе и, надев куртку, повёл меня за собой на парковку.

До его дома, где находилась его квартира, мы доехали довольно быстро. Похоже, Вадим специально выбрал кинотеатр поближе, чтобы мы не тратили время на поездку по городу.

— И что мы будем у тебя делать? — спросила я робко, пока мы ехали в лифте на его этаж.

Вадим, листающий что-то в телефоне, не отрывая глаз от экрана, повёл плечами.

— Приготовим, пожрём, порубимся в плойку. Тебе, вроде, в прошлый раз понравилось, — на последней фразе он поднял на меня взгляд, не глядя больше на телефон, заблокировал его экран и убрал в карман куртки. — Гонка или шутер?

— Давай, в этот раз попробуем шутер. Может, стрелять у меня лучше получится.

— Забились, — широко улыбнувшись, Вадим обнял меня за плечи и притянул к своему боку. Вместе со мной вышел из лифта и ловко, не выпуская меня из объятий, открыл дверь ключом.

— Кстати, а из чего мы будем готовить? — спросила я, снимая в прихожей ботинки. — Может, нужно было заехать в магазин и что-нибудь купить?

— У меня всё схвачено, — самоуверенно заявил Вадим и первый прошёл вглубь квартиры.

Я сняла пальто, поправила волны волос, глядя на своё отражение в большом зеркале, и только после этого последовала за парнем, которого нашла в кухонной зоне.

В этот раз в его квартире было чисто, хоть кое-где и были разбросаны его вещи. Видимо, у него привычка такая — где снял, там и бросил. Судя по тому, как он бросил на спинку кресла только что снятую с себя толстовку, так оно и есть.

— Я смотрю, ты прибрался к моему приходу, — хмыкнула я одобрительно.

— А, это?… — Вадим небрежно отмахнулся и повернулся к холодильнику. — Домработница вчера приходила, — он открыл холодильник, в котором все полки оказались заполнены продуктами. — Работа над ошибками, — констатировал Вадим, повернувшись ко мне с улыбкой.

— Ого! — мои брови стремительно подлетели. — А ты быстро учишься.

— Ага. Пришлось попросить матушку, чтобы она составила список продуктов. И вот… не знаю, правда, что со всем этим делать, но, в принципе, здесь почти всё можно хавать сырым.

Словно в доказательство этого он вынул пакетик с морковными дольками, разорвал его и начал хрустеть в своё удовольствие.

— И ты уже, наверное, придумал, что мы будем готовить? — криво ухмыльнувшись я подошла к кухонному островку и села на стул. Оперлась локтем о стол и положила подбородок на ладонь, глядя на Вадима.

— Не мы, а я. Я, короче, загуглил рецепт с креветками в медово-чесночном соусе. Я такой в рестике недавно ел. Оказывается, эта хрень легко готовится.

— С макарон сразу к креветкам? — повела я бровью. — Не слишком ли большой скачок? Может, хоть картошку отварим? Пюре, всё такое…

— Не. Я уже всё приготовил для креветок.

Вадим поставил передо мной большую тарелку с уже чищенными креветками, а рядом лайм, чеснок, сливочное масло, мёд и какую-то зелень.

По крайней мере продукты на стол он выставлял достаточно уверенно, а потом застопорился и посмотрел на меня с легкой паникой в темных глазах.

— На меня даже не надейся, — я сразу сделала самоотвод. — Я их готовить не умею вообще.

Если честно, умею. И даже готовила несколько раз для себя и Кати. Но однажды мы с Катей решили побыть щедрыми и оставили родителям на ужин пасту с креветками, чтобы они тоже вкусно поели. В общем, не стоит говорить, насколько мне обидно было смотреть на то, как отчим с неприкрытым отвращением и словами «фу, параша» смыл наши с Катей старания в унитаз. Больше мы креветки не готовили и даже не покупали.

Постоянно поглядывая в телефон, видимо, на рецепт, Вадим начал готовить. Судя по тому, как сильно он был сосредоточен на том, что делал, он действительно старался. Кажется, через шелест масла в сковороде я несколько раз слышала, как он пыхтел. Похоже, процесс готовки для него реально настолько напряженное занятие.

Понимая, что он не успевает следить за креветками, открывая баночку с мёдом, я быстро обошла островок и начала помешивать их в сковороде вместо него.

Открыв мёд. Вадим рванул к плите, но обнаружил там меня. Паника в темных глазах схлынула. Он благодарно выдохнул и снова вчитался в рецепт в телефоне.

— Теперь нужно вынуть креветки в отдельную тарелку, а в сковороде замутить сладкий соус, — прочитал он.

— Угу, — я взяла подготовленную Вадимом тарелку, быстро выложила в неё креветки и отошла от плиты.

— Огонь на минимум, — тихо проговорил себе под нос Колесников и закинул в масло мёд, сок лайма. Посолил, поперчил.

Выглядело, кстати, неплохо. Пахло тоже очень вкусно.

— Мы точно обосрёмся, — сказал Вадим между делом, закидывая креветки обратно в сковороду к соусу.

— Звучит романтично, — хохотнула я. — Будет что вспомнить.

— Угу. Худшее в жизни свидание.

— Перестань. Всё классно. Мне нравится.

— Да? — удивленно вскинув брови, Вадим посмотрел на меня. — Тебя заводит потенциальная диарея?

— Мне нравится смотреть на то, как ты стараешься. Это… мило.

— Как-то не брутально звучит, — поморщился Вадим и сосредоточил внимание на креветках, которых обволакивал соус. — Я думал, ты будешь смотреть на меня, как на крутого шеф-повара, а не как на милашку.

— Любишь ты, конечно, обижаться на всякую фигню.

— Ну, а чё ты?

— Действительно, — фыркнула я, с умильной улыбкой глядя на нарочито обиженный профиль парня. — А сейчас на что обиделся?

— Я не обиделся. Я пытаюсь понять: они ещё готовятся или уже горят?

— Они… — я подошла поближе и пригляделась к креветкам. — Кажется, уже готовы. Им же, в принципе, минуты-двух достаточно, чтобы приготовиться.

— Ну, тогда снимаю.

Вадим неуклюже, рискую уронить всё на пол, вынул креветки из масла на чистое красивое блюдо. Не желая избегать собственной крутости, оторвал пару листиков от петрушки и положил сверху на гору креветок, пока я выключала плиту, чтобы раскаленное масло не сожгло всю кухню.

— Готово, принцесса. Можешь дегустировать.

— В прошлый раз ты отказался первым пробовать то, что я приготовила. Так что сегодня своё первым пробуй сам.

— Да? — выдохнул он неуверенно и с надеждой посмотрел на меня.

— Ага, — скрестив руки на груди, я подошла к Вадиму и даже достала для него вилку, чтобы он точно попробовал.

— Ну… — он с большим сомнением перебрал вилкой несколько креветок с краю. — В принципе, выглядит как в рестике.

— Тогда пробуй. Бояться нечего.

Вадим подцепил на вилку одну креветку, покрутил её на свету и, вдохнув поглубже, закинул в рот. Зажмурился и начал жевать, вызывая у меня веселье.

— М! — резко распахнул он глаза, очевидно, удивленный результатом. — Вообще, четко!

— Вкусно?

— Нереально. Пробуй.

Вадим не стал ждать, когда я возьму другую вилку. Подцепил креветку и поднес к моим губам. Молча, общаясь со мной только взглядом и бровями, предложил съесть его подношение.

Неуверенно я разомкнула губы и языка коснулась сладость мёда, а за ней легко прочувствовалась кислинка лайма и пикантность чеснока. Нежное мясо креветки буквально растаяло во рту.

— Ну, как? — Вадим большими почти не моргающими глазами изучал моё лицо, пытаясь понять реакцию.

— И правда, вкусно, — кивнула я одобрительно.

— Ну теперь-то шеф-повар Вадик заслуживает поцелуя? В щечку, — он подставил гладкую щеку, застыв в несколько сантиметрах от моего лица.

Усмехнувшись и закатив глаза, я проглотила остатки креветки и аккуратно потянулась губами к его щеке. Но в последний момент Вадим решил поменять правила игры и подставил свои губы, не позволив мне даже сориентироваться, когда наши губы соприкоснулись.

— Так и знала, что в этом есть какой-то подвох, — выдохнула я ему в рот.

— А с тобой иначе никак, — хрипло выронил Вадим и накрыл мои губы своими.

Веки сомкнулись сами собой.

Я почувствовала широкую ладонь на спине, рядом звякнула вилка, которую Вадим бросил на стол, а затем его вторая ладонь легла на мою спину.

Я робко и неумело отвечала на поцелуй, надеясь только на то, что всё делаю правильно. Пальцы Вадима обхватили мою талию, с силой сжали, и я поняла, что уже оторвана от пола, а под моей задницей твердая столешница.

— Надеюсь, ты не посадил меня в креветки, — произнесла я шепотом.

— Нет, — едва слышно ответил Вадим, а затем отвлекся от моих губ и заглянул за плечо. — Нет, — повторил он.

— Эй! — я нарочито шлёпнула его по плечу, но тут же в него вцепилась, когда его губы снова приникли к моим.

В этот раз в ход пошёл язык. Волнение новым приступом прокатилось по всему моему телу, живот скрутило. Вадим протиснулся между моих коленей, впился пальцами в бедра и прокатил меня к самому краю столешницы, с силой вжав в пах, в котором угадывалась весьма однозначная твердость.

К такому я точно не готова. Не сегодня.

— Вадим… — выдохнула я, качнув головой, когда его губы опустились на шею, а ладони забрались под платье. — Нет.

— Какая ты сладкая, — выронил он и снова вернулся поцелуями к губам. Он буквально пожирал меня, как сумасшедший. Его желание не было напускным, он действительно хотел меня прямо здесь и сейчас.

Его пальцы поднялись под платьем выше и коснулись обнаженной кожи выше резинки колгот.

Я крупно вздрогнула, распахнула глаза и уперлась ладонями в его плечи, желая оттолкнуть.

— Вадим, — зов в пустоту.

— Чем тут у тебя воняет? — услышала я недовольный мужской голос, вынудивший Вадима отпрянуть от меня и едва не встать по стойке смирно.

В эту же секунду я спрыгнула со стола, оправила платье и прочесала волосы пальцами. Повернулась в сторону прихожей и увидела в дверном проеме мужчину лет пятидесяти, в темных глазах которого читались только злость и отвращение к нам обоим.

— Пап, привет, — сипло произнес Вадим, поспешив прочистить горло.

В ответ на приветствие сына мужчина лишь сильнее нахмурился и сжал челюсти.

— Здравствуйте, — обронила я робко и заправила прядь волос за ухо. Даже попыталась изобразить подобие улыбки.

Мужчина и моё приветствие оставил без ответа. Лишь мазнул по мне раздраженным взглядом, будто я назойливый комар.

— Ты где сейчас должен быть? — строгий тон папы Вадима заполнил большое пространство кухни-гостиной. Но даже мне стало понятно, что этот человек очень сильно сдерживает себя. очевидно, если бы не моё присутствие, он бы в выражениях не стеснялся. — Я за что плачу в университете?

О, знакомые нотки…

— Пап, я…

— Что ты мямлишь? — лицо мужчины скривилось. Показался ряд верхних зубов, что напомнило мне оскал. — Двадцать два года уже, а до сих пор соплежуй.

— У меня сегодня нет пар, — с уверенностью произнес Вадим. Но даже я, стоя за его спиной, поняла, насколько эта уверенность напускная.

— А если позвоню в университет и узнаю? — мне всё больше начинало казаться, что этот мужчина не моргает, глядя на своего сына.

Выглядит жутко.

— Звони, — Вадим небрежно фыркнул. — Мама знает.

— Как раз-таки мама и просила проверить, что ты задумал, — мужчина прошёл к холодильнику, оттеснив нас с Вадима на другую сторону кухонного островка.

— В смысле?

— В смысле, нахрена тебе столько продуктов? В ресторанах перестали кормить? — открыв холодильник он буквально просканировал каждую полку.

— Мы с девушкой решили начать готовить себе сами, — с некой гордостью ответил Вадим.

— Ты и что-то решил без мамы? — мужчина с пренебрежением и ухмылкой смерил Вадима взглядом и закрыл холодильник. Повернулся к островку, в центре которого стояло блюдо с креветками. Подцепил его пальцем и подкатил к себе поближе. Несколько секунд придирчиво разглядывал его содержимое, а затем взял верхнюю из креветок. Целиком закинул в рот, начал жевать и недовольно поморщился. Но не выплюнул. Выбрал ещё одну. — Диплом тебе написали. Завтра съездишь и заберешь. Адрес я тебе скину. Сам прочитаешь и сам защитишь, чтобы не совсем как дебил был.

— Понял, — кивнул Вадим. — Вкусно?

— Сносно, — мужчина закинул в рот следующую креветку. — Как дела у брата?

Вадим резко и шумно втянул носом воздух. Взглянув на его профиль, я заметила, как сильно сжались его челюсти и все его лицо будто начало багроветь от злости.

— Не знаю. Нормально, — бросил Вадим, будто для галочки, потому что отец смотрел на него и ждал ответа.

— Скажи ему, чтобы трубки брал, когда я звоню.

— Скажу.

— Ладно, сынок, — мужчина всполоснул руки под краном и отер их о полотенце. — Я поехал. Твой дед ждёт. И насчёт этого… — кивнул он в мою сторону, будто я вещь какая-то. — …больше, чтобы девок я здесь не видел. Тискайся с ними, где хочешь, но пока не защитишь диплом… В общем, ты меня понял.

— Алёна — моя девушка, пап, — Вадим напустил на себя строгости и в подтверждение своих слов взял меня за руку свой похолодевшей ладонью.

— Твоя девушка — Милана, а это… — мужчина снова смерил меня взглядом, полным пренебрежения. — … докатка. Не забывай, что у нас с Милкиным отцом большие планы. И включи уже мозги. Если твой брат и дальше будет отказываться вести дела, то за них придётся взяться тебе. Но об этом мы с тобой ещё поговорим.

— Хорошо, — безрадостно бросил Вадим и последовал за отцом, который пошёл в сторону прихожей.

Я, легко и ненавязчиво облитая помоями, осталась на кухне одна. Из прихожей доносилось бормотание голосов, а затем щелчок закрываемой двери.

Через несколько секунд в дверном проеме появился темный, как туча, Вадим. Немигающим взглядом, в котором легко угадывалась злость, он молча смотрел куда-то в пол и сжимал челюсти.

— Это твой родной папа или отчим? — поинтересовалась я, не спеша пока подходить к Вадиму ближе.

Парень вскинул на меня немного затуманенный злобой взгляд. Пару раз моргнул и, кажется, вспомнил, что в квартире не один.

— Родной, конечно, — Вадим оттолкнулся от дверного проема и прошёл к холодильнику, из которого достал жестяную банку газировки.

— Странно…

Щелчок банки заполнил пространство. Вадим сделал несколько больших гладко и шумно выдохнул подошёл к островку и оперся ладонями о столешницу, поставив между ними банку.

— Что странного?

— Просто со мной отчим таким же тоном разговаривает.

— Просто папа ждёт, когда я начну вести семейный бизнес.

— А ты не хочешь?

— Я… хочу. Но пока не знаю, как, с чего начать… Это сложная тема, Алён. Хотя бы ты не парь мне мозги по этому поводу, — Вадим нервно прочесал волосы пальцами и снова присосался к банке с газировкой. Допил её содержимое и смял, так и оставив в сжатом кулаке.

— Не знала, что у тебя есть брат. Старший? — хмыкнула я и попыталась улыбнуться, желая сменить тему с бизнеса на более простую.

— Он мне не брат, — как-то уж слишком резко ответил Вадим, резанув меня раздраженным взглядом. — Папа хочет, чтобы мы вели себя, как братья. Но мне это нахрен не надо.

— Понятно. А ему?

— Кому? — снова нахмурился Вадим, посмотрев на меня.

— Твоему… не брату. У него же тоже есть какое-то мнение касаемо всего этого.

— Ему тем более это всё не надо. У нас только батя печется о никому ненужных родственных связях.

— Ясно, — выдохнула я, начиная чувствовать себя катастрофически не в своей тарелке. подошла к кухонному островку и тоже оперлась о него ладонями. Несколько секунд смотрела на Вадима, гуляющего в своих мыслях. — Может, поиграем в «плойку»?

— Давай, — кивнул Вадим без какой-либо инициативы.

Прежде чем расположиться на диване перед плазмой и приставкой, я сходила в прихожую, где взяла из кармана своего пальто телефон.

Когда вернулась в гостиную, Вадим уже что-то переключал джойстиком, вальяжно откинувшись на спинку дивана.

— Звонил кто? — Вадим заметил, как я всматривалась в экран мобильника.

— Да вот, хочу загуглить, что такое «докатка». А-то не совсем понятно, насколько сильно я должна была оскорбиться.

Я сказала это словно между делом, но, на самом деле, мне было немного обидно. Я примерно представляю, что такое докатка, но мне непонятно, какого черта меня назвал этим словом человек, который увидел меня впервые в жизни.

— Забей, принцесса. Папа только маме говорит комплименты.

— Я запасное колесо?! Причем, какое-то стрёмное! Надеюсь, хоть твой папа просрётся от твоих креветок. Колдую ему понос, — буркнула я обиженно и села плюхнулась на другой край дивана подальше от Вадима. Демонстративно скрестила руки на груди и уставилась в угол.

— Алёнушка, — нежно прошелестел Вадим и отложил джойстик на журнальный столик. Рядом со мной прогнулся диван, а в следующую секунду на коленях уже лежала виновато улыбающаяся голова Колесникова. — Ну, правда, забей. Он просто тебя не знает.

— Вот именно! — возмутилась я. — Он меня не знает, но «докаткой» назвать не постеснялся.

— Алёнушка, — Вадим подцепил прядь моих волос, пропустил между пальцами и шепнул. — Красивая, когда злишься.

— Отвали! — рыкнула я и забрала локон из его пальцев. Отвернулась в сторону, а сама начала краснеть от того, насколько интимным мне показался его шепот.

— Я серьёзно. Помнишь утро, когда ты подралась с Милкой? Ты была огонь, Алёнушка. Я такой стояк словил…

— Чей?

— Что?

— Стояк чей словил? Больно было? — я старалась быть серьёзной, но смех пробивался наружу.

— Алёнушка, — протянул Вадим угрожающе, а у самого черти в глазах заплясали. — Не шути так.

— Да какие уж тут шутки? Да ещё со стояком, — я кусала губы, чтобы не рассмеяться, но веселье оказалось сильнее. А затем пальцы Вадима пробежались по рёбрам, начав щекотку. Я рефлекторно напряглась и шлепнула парня ладонью по лбу. Офигел он, растерялась я. — Прости. Это просто рефлекс. Ненавижу, когда меня щекочут.

— Теперь понял, — усмехнулся Вадим. Убрал свои пальцы с моего торса, уперся ладонью по другую сторону от моей коленей о диван и подтянулся на руке. Его лицо оказалось на одном уровне с моим. Теплые пальцы коснулись шеи и нырнули к затылку, запутавшись в волосах. — Не обижайся, Алёнушка.

— Ну, я даже не знаю…

Вадим не позволил доиграть спектакль бездарной актрисе. Накрыл мои губы своими, почти сразу проник языком в рот и начал дразнить мой язык. Я успевала только жадно хватать ртом воздух и сжимать в кулаках футболку парня на широких плечах.

Вадим как-то поменял положение своего тела, и я поняла, что он навалился на меня, и уже раздвигает коленом бёдра.

— Вадим, — позвала я, убрав губы в сторону, но это не мешало ему продолжить целовать меня уже в шею. — Вадим, ты торопишься.

— Я могу растягивать удовольствие, сколько ты захочешь, Алёнушка, — шепнул он и снова вернулся к моим губам.

— Я не хочу, — я с силой уперлась ладонями в его плечи, и Вадим не стал сопротивляться, позволив себя оттолкнуть.

В затуманенном желанием темном взгляде читалась растерянность и непонимание.

— Что не так, Алёнушка?

— Ты… торопишься, — я с трудом подобрала нужно слово, которое его не обидит. — Мне нужно время. Хорошо? Не так быстро. Я хочу к тебе привыкнуть.

Вадим нахмурился. Игривость и расслабленность покинули его взгляд.

— Мы с тобой не первый раз видимся. Я думал, ты уже достаточно привыкла ко мне, — произнес он обиженно и, резко оттолкнувшись от спинки дивана, сел рядом со мной бок о бок. — Лично мне дополнительного времени для привыкания к тебе уже не нужно. Я уже влип.

— Это признание?

— Думай, как хочешь, — Вадим отодвинулся от меня к столику, с которого взял джойстик и снова начал что-то переключать на плазме. — Просто, я думал, что я не сделал тебе ничего стрёмного, чтобы ко мне нужно было, блин, привыкать. Я, наоборот, к тебе со всей душой…

Какое же я чудовище.

Я тяжело вздохнула я прикрыла глаза, желая собраться с мыслями. Обижать единственного светлого человека в своей жизни (после сестры) мне совсем не хотелось. И его я тоже могу понять — он уже несколько недель танцует у холодной неприступной стены с моим лицом. Это любому, даже самого хорошему парню, рано или поздно надоест.

— Вадим, — позвала я тихо парня и взглянула на его серьёзный профиль, сосредоточенный на плазме. — Не обижайся, правда. Просто… ты… До тебя у меня не было отношений. Никаких. Вообще. И я не знаю, как себя нужно вести. И я боюсь, что накосячу. Понимаешь?

Я несколько секунд выжидающе смотрела на профиль парня и, наконец, дождалась реакции.

Вадим опустил взгляд, отложил планшет обратно на столик и повернулся ко мне. В темных глазах вместе с серьёзностью соседствовала задумчивость.

— То есть, я у тебя первый? — спросил он, чуть сощурившись.

— А ты догадливый, — моя короткая усмешка была скорее защитой, чем реальным намеком на веселье.

— Сразу почему не сказала?

— Наверное, потому что об этом не принято кричать на каждом углу, — слегка огрызнулась я.

Вадим тоже тихо усмехнулся, опустив взгляд на мои руки, в которых я сжимала телефон. Затем вновь посмотрел на меня, рванул вперед и сгреб меня в свои объятия, усадив на себя. Уткнулся носом в сгиб шеи и шумно вдохнул.

— Только ты недолго ко мне привыкай, ладно?

— А ты куда-то торопишься?

— Ну, я себе уже всякое нафантазировал с тобой в главной роли, — игриво протянул Вадим.

— Извращенец, — я с улыбкой закатила глаза.

Зажатый в моей руке телефон издал короткую вибрацию.

Я мельком глянула на экран и увидела смс от номера, которому так и не дала имя:

«Тебя нет сегодня на парах. Всё нормально?»

А тебе-то какое дело? — подумала я.

— Кто там? — Вадим отстранился от моей шеи.

— Да так… — поспешила я отмахнуться и быстро набрала ответ. Но так, чтобы Вадим не мог видеть, что я пишу. — Девчонки из группы спрашивают, где я сегодня.

— Напиши, что со мной. Пусть завидуют.

— Уже, — хмыкнула я и нажала на самолётик, отправив смс:

«Всё нормально. Я с Вадимом».

Глава 35

Есть некое садистское удовольствие в том, что ты ходишь по заброшенному миру, пережившему зомби-апокалипсис, и стреляешь этих самых зомби из всех доступных тебе орудий. Расслабляет.

— Быстро учишься, принцесса, — Вадим одобряюще хмыкнул и откинулся на спинку дивана, оставив свой джойстик на столике. Его пальцы словно ненавязчиво коснулись моей спины и стали вырисовывать абстрактный узор, не позволяющий мне полностью сосредоточиться на происходящем на экране.

Я ещё несколько минут побегала по заброшенному городу одна, но поняла, что затея это бесполезная. Да и странно это — прийти, вроде как, на свидание и уткнуться в игру.

— Наигралась? — спросил Вадим, когда я тоже отложила джойстик. Ему очень плохо удалось скрыть радость от того, что теперь все мое внимание будет принадлежать ему. С широкой улыбкой он закинул ноги на диван и положил голову мне на бёдра. Всё с той же довольной мордашкой начал млеть, когда я, не зная, куда деть руки, начала пропускать его волосы между пальцами. — Кстати, а ты специально только русских исполнителей слушаешь?

— В смысле? — моя рука замерла в его волосах, пока я пыталась догнать смысл сказанных им слов.

— Ты мне скидывала песни, и в наушниках у тебя несколько раз слышал музыку. И только русскую. Иностранное из принципа не слушаешь или не нравится?

Вадим внимательно смотрел на меня снизу вверх, застыв взглядом темных глаз на лице.

— Я люблю, когда есть смысл, и когда я его сразу понимаю. Без необходимости искать перевод. Да и перевод тоже, знаешь, не спасение, — усмехнулась я. — Слушаешь иностранную песню, думаешь, как красиво. О любви, наверное. О прекрасном. А потом находишь перевод и понимаешь, что ты многократно по три минуты слушала и томно вздыхала на песню, в которой поётся о такой несусветной грязи, что хочется стереть память и не слышать эту песню никогда. Поэтому, да, я предпочитаю только песни на русском языке. Далеко не все, но со смыслом.

— Только смысл во всех песнях, которые ты выбираешь, грустный. Ничего прикольного.

— Какая жизнь, такой и репертуар, — повела я плечами, продолжая лохматить Вадиму волосы. — Зато ты любишь, чтобы басы были погромче и слова как можно менее понятны.

— Музыка не должна напрягать и мне не нужен в ней смысл. Главное — чтобы было по кайфу.

— Кайфарик, блин, — с легкой улыбкой я закатила глаза и подалась к Вадиму, который в этот момент уже сам тянулся к моим губам.

Нежный почти невесомый поцелуй оборвался вибрацией моего телефона, лежащего почти под Вадимом.

— Не отвечай, — шепнул парень, когда я нащупала под ним мобильник. Снова приник к моим губам, будто в попытке украсть моё внимание в своё единоличное пользование.

— Мне нужно хотя бы посмотреть, кто там, — я резко отстранилась от Вадима и встала с дивана, оставив Колесникова лежать и раздраженно вздыхать.

Красным сигналом тревоги в голове горела лампочка о том, что отчим уже в курсе моего прогула и что-то натворил дома.

Но на экране я увидела номер своей коллеги по работе.

— Да? — ответила я, прочесывая пальцами взлохмаченный волосы.

— Алёнка, выручай! — торопливый запыхавшийся голос Светы паникой прокатился по черепной коробке. — У мужа аппендицит. Я сейчас еду в больницу, на смену не успею. Выйди за меня, пожалуйста! Я отработаю, ты знаешь.

Я прикрыла глаза и шумно вздохнула. Глянула на часы на микроволновке в кухонной зоне. До начала смены осталось чуть больше сорока минут. А у меня тут, вообще-то, свидание! Вадим точно обидится.

— Ладно, — выдохнула я сокрушенно. — Я выйду. Не переживай только.

— Спасибо, моя хорошая! Спасибо! — едва не всхлипнула Света. — Я отработаю.

— Не думай сейчас об этом. Здоровья мужу.

— Спасибо, Алёнка. Спасибо!

— Угу, — буркнула я напоследок и сбросила звонок. Поджав губы, повернулась в сторону Вадима и увидела его уже залипающем в телефоне. Кажется, сегодня было, есть и будет самое тухлое свидание в его жизни. — Вадим, — обратилась я к нему и подошла к дивану. — Мне тут позвонили… Короче, нужно выйти на смену. Сейчас.

— Ты угораешь?! — фыркнул он возмущенно, положив телефон на живот. — Мы ж до восьми договаривались.

— Прости. Обстоятельства. У Светы мужа сейчас в больницу везут. Операция, вроде. И вот… Мне нужно её подменить. Она тоже меня часто выручает. Прости, — я виновато поморщилась, видя, что Вадим уже начал процесс раздувания вселенской обиды.

— Ладно, — выронил он небрежно и сел, зажав телефон в руке. — Отвезу тебя.

— Спасибо, — я улыбнулась уголками губ, но из-за тяжелой атмосферы, повисшей между нами, весело мне не было.

Свидание сорвано, Вадим обиделся и даже не хочет смотреть в мою сторону. Игнорирует то, что я сама беру его за руку и даже щекой прижимаюсь к плечу, пока мы спускаемся в лифте.

— Ты в курсе, что твоя обида взращивает во мне чувство вины, из-за которой мне хочется отдать тебе всё? — спросила я, когда мы сели в машину. — У меня так сестра делала, когда поменьше была.

— Пристегнись, — буркнул Вадим.

— Какие мы суровые, — веселилась я.

До супермаркета мы доехали почти молча. Вадим припарковался, открыл для меня дверь и подождал, когда я выйду из машины.

— Всё ещё дуешься на меня? — спросила, я не спеша пока уходить.

Колесников глянул на небо с белыми облаками, а затем неожиданно обхватил мой затылок пятерней, притянул меня к себе и горячо поцеловал, отчего по украм побежали мурашки.

— Не дуюсь, но злюсь. Завтра вечером у меня дома вечеринка. Соберу всех своих, с тобой познакомлю.

— Завтра вечером у меня, скорее всего, моя смена. Вряд ли Света завтра сможет выйти.

Вадим нервно дернул головой и стиснул челюсти.

— Я за тобой заеду после смены. Напиши, — сказал он и, обойдя машину, сел в неё и уехал, резко сорвавшись с места.

В магазине я переоделась в униформу и, не выходя и каморки, позвонила маме, чтобы сказать, что вернусь домой после восьми, так как вышла на смену.

— Продуктов купи, — стояла мама на своём. — Отец сегодня дома, — едва ли не с гордостью заявила она.

— Пусть сам и купит продукты. Он же нас всех обеспечивает, вот пусть и обеспечивает. У меня денег нет.

Деньги у меня, конечно, были. Немного. Но каждую копейку я старалась откладывать и беречь. Да, и в конце концов, работают дома все совершеннолетние, но покупка продуктов, почему-то, лежит чаще всего на мне. Хотя у меня меньше всех зарплата.

Смена шла стандартно и уже подходила к концу. Ещё час, и я могу быть свободна. Заодно помирюсь с Вадимом.

Купить ему что-нибудь сладкое, чтобы не обижался, что ли? Киндер, например.

Веселясь от своих же мыслей, я увидела, как на ленту кто-то водрузил ящик вина. У кого-то намечается веселый вечер, похоже.

Я рефлекторно выпрямила спину и нацепила на губы фирменную дежурную улыбку.

— Здравст… — подняв взгляд, я увидела отчима, который к ящику вина ставил ещё стяжку пива и какие-то мясные закуски.

— Что застыла? Пробивай, — повелительно бросил отчим.

— Пакет нужен? — задала я стандартный вопрос.

— Свой есть, — он демонстративно вытянул из кармана куртки старые помятые пакеты.

Я пробивала пойло и понимала, что «веселый» вечер теперь гарантирован мне, Кате и маме. Кажется, завязка в пару недель сегодня официально завершена.

Что вино, что пиво он взял одни из самых дорогих. Мясо на закуску тоже дешевым не назовёшь. Я знала ценники всех этих продуктов и не понимала, когда отчим успел так разбогатеть.

— С вас двадцать одна тысяча семьсот. Картой или наличными?

Стиснув челюсти, я смотрела на его самодовольную жирную морду и ждала, когда он поскорее заплатит и свалит.

— Плати, — он повелительно кивнул на терминал.

У меня внутри всё упало и загорелось от злости.

— У меня нет столько денег.

В ответ отчим лишь оскалился, покачнулся в мою сторону и обманчиво спокойно прошелестел.

— Либо плати за это, либо я сейчас разнесу весь твой сраный магазин, но штраф за меня платить будешь ты. Из своего кармана. Двадцать одна? Или… сколько? Сто? Двести?

Несколько секунд глядя в его глаза, я пыталась понять, насколько он серьёзен в том, что говорит.

На все сто.

Ненавидя себя за слабость и невозможность дать отпор. Ненавидя его за его же существование, я вынула из кармана телефон, открыла приложение и приложила к терминалу.

Оплата прошла, деньги списались. Меня ещё на месяц откинуло от мечты о побеге. Месяц аренды квартиры, даже больше.

— Денег у неё нет, — надменно фыркнул отчим, забирая свои пакеты. — Пиздоболка.

Хочется плакать. Убежать куда-нибудь, забиться в темный тихий угол и прореветь час-другой.

Но я, как обычно, глотая эмоции, душу их в себе и делаю вид, что всё у меня относительно нормально.

Когда-нибудь я всё равно уеду из этого ада. Когда-нибудь я научусь давать отпор, даже если отчим внезапно появится в моей жизни спустя сколько-нибудь лет. Когда-нибудь я стану по-настоящему сильной. Но, похоже, не сейчас. Каждый раз, когда рядом отчим, главенствующую роль во мне занимает не взрослая Алёна девятнадцати лет, а забитая девочка Алёна лет десяти-двенадцати, которая до смерти боится отчима и не умеет ему перечить. Она вжимается в угол, трясётся от страха, выставляет руки вперед и умоляет отчима не бить её. А потом…

А потом ненавидит его, но слушается. Потому что всё ещё страшно, как в детстве. Потому что я всё ещё знаю, что он может сделать очень больно и ничего ему за это не будет. Никогда и ничего ему не было за ту боль, которую он причиняет нам годами.

Смена закончилась, я переоделась в свою одежду, в которой сегодня, по идее, весь день должна была провести на счастливом и беззаботном свидании. Но вышло, как вышло. Мои мечты, вообще, никогда ещё не сбывались. Раньше я мечтала гораздо чаще, но ни одна из тех фантазий не сбылась. Обычно, всё становится только хуже.

Я не стала писать Вадиму, хоть он и просил сообщить об окончании смены. Я хочу плакать и подпитывать свою ненависть, но никак не уходить в романтику. В любом случае, я всё только порчу своей закрытостью и неспособностью расслабиться и просто наслаждаться моментом.

Супермаркет я покинула через дверь для персонала, обошла здание и направилась к автобусной остановке, опустив голову.

В принципе, можно поплакать сейчас, пока иду до остановки.

Руки в карманах пальто, в одной из них зажат телефон. Голова опущена, волосы частично скрыли лицо. Даже ветра нет. Мартовский вечер действительно начал пахнуть весной. Отличная погодка, чтобы удариться в истерику, которая, правда, будет разворачиваться внутри грудной клетки и вряд ли покинет мои легкие.

Едва на моих глазах выступила влага, как боковое зрение уловила остановившуюся рядом со мной красную спортивную машину.

— Блин! — выдохнула и поспешила быстро-быстро отереть уголки глаз.

— Принцесса, ты почему не ждёшь меня и не пишешь? — из машины вышел Вадим, обошёл её и встал передо мной на тротуаре.

— Ты же, вроде, обиделся на меня, — напомнила я, стараясь натянуть на обветренные губы подобие улыбки.

— Я же просил тебя написать мне. И ты уже могла бы запомнить, что я обижаюсь на пару минут.

— Да? — повела я бровью и позволила Вадиму обнять меня за талию и притянуть к себе. — Получается, у тебя память, как у рыбки?

— Просто я отходчивый, — обнимая, Вадим чмокнул меня в кончик носа и вдруг нахмурился, сосредоточившись взглядом на моём лице. — У тебя всё нормально? Ты дрожишь.

Он распахнул свою объемную куртку и завернул меня вместе с собой в неё.

— Просто устала и замерзла, — выдохнула, уткнувшись носом в его толстовку. — Отвези меня домой.

— Может, ко мне? Обещаю, что в полночь верну тебя домой.

Предложение, на которое очень хочется ответить согласием. Но я видела, сколько алкоголя набрал отчим, и не могу в этом всём прямо сейчас оставить сестру. Кто знает, что происходит дома прямо сейчас…

— Мне нужно домой, Вадим. Я, правда, очень устала. И прости за сегодняшнее испорченное свидание. Ладно?

— Не парься, — с легкость отмахнулся Вадим. — Не последнее же.

— Надеюсь.

— Пошли в машину, Алёнушка. Что-то ты капец как дрожишь.

— Это потому что я в капронках, — усмехнулась я с напускной веселостью, когда Вадим открывал для меня дверь машины. Он не упустил маленькой возможности чмокнуть меня в губы за секунду до того, как я села на пассажирское.

— Грейся, — Вадим включил все системы обогрева в машине, приглушил музыку и сорвался с места. Несколько раз он поворачивался ко мне и смотрел в лицо. И каждый раз, когда поворачивался, я пыталась изобразить подобие легкости и непринужденности. — Ты не заболела? Какая-то… зеленая.

— Не знаю. Но чувствую себя паршиво, — выронила я.

— Ты это… хочешь я матушке напишу? Она врач. Посмотрит тебя.

— Не надо, спасибо. Я просто устала. Посплю и пройдёт.

Лет пять посплю. Может, действительно потом всё и пройдёт.

— Ну, если что, мой номер у тебя есть.

Вадим довёз меня до подъезда и уже привычно проводил до двери квартиры.

Я сопротивлялась. Потому что знала, что сейчас в квартире может происходить полнейший бедлам, в котором отчим уже добивает маму, лежащую на полу.

А потом какая-то часть моего знания вдруг захотела, чтобы Вадим всё это увидел. Увидел и забрал меня и сестру. А потом, пользуясь связями своего отца, уничтожил отчима. Наверняка его папа способен на многое.

Но, как и всегда, моя мечта осталась без внимания. Я открыла дверь квартиры, а дом оказалось тихо, чисто и даже пахло чем-то вкусным и съедобным.

— Привет, папаша, — ехидно улыбнулся Вадим и подмигнул вышедшему из кухни отчиму, который нёс в руке кружку с каким-то горячим напитком.

— Прощайся со своим и иди ужинай, пока горячее, — строго отчеканил отчим, просканировал мои ноги в колготках нечитаемым взглядом и скрылся в их с мамой комнате.

Я даже опешила.

— Привет, — смущенно улыбаясь Вадиму, из своей комнаты вышла Катя и подперла спиной стену в прихожей.

— Привет, малая, — подмигнул ей Вадим. — Привёз твою сестрёнку. Смотри, чтобы тот боров её не обижал. Она сегодня устала.

— Хорошо, я посмотрю за ней, — вполне серьёзно заверила Катя.

Потому что для Вадима его слова были подобием шутки, а для Кати они послужили вполне серьёзным предостережением.

— Ладно, принцесса. До завтра, — Вадим чмокнул меня в губы, ещё раз подмигнул Кате и вышел за дверь.

Я сняла верхнюю одежду и в растерянности дошла до кухни, где мама гремела посудой.

В чем подвох? Где алкоголь?

Почему на столе и в холодильнике только продуктовая часть того, что отчим купил на мои деньги?

— А где алкашка? — спросила я у мамы тихо.

— Какая алкашка? — нахмурилась мама, накладывая в тарелку макароны с мясом. — Ты же только продукты с папой отправила.

— А ящик вина? Стяжка пива?

— Какое ещё пиво и вино?! Ты видишь, чтобы мы пили?

— Ясно, — я повела бровями и пошла к выходу их кухни.

— Куда пошла-то? Сядь поешь, — одернула меня мама.

— Не хочу.

Глава 36

— Алёна, заплети мне косички. Мама не хочет.

— Давай.

Я уступила место перед зеркалом в прихожей сестре. Взяла из её руки две черные резинки и надела на запястье. Своей расческой прочесала густые волосы сестры и разделила на две части пробором посередине.

Мама и отчим лениво бродили из кухни в комнату и обратно, попивая на ходу чай. Параллельно смотрели новости и собирались на работу.

— Борь, тебе твоя мама вчера деньги на вино давала. Ты купил? — услышала я мамин вопрос из кухни и застыла с недоплетенной косой в руках.

— Купил, — севшим и хриплым ото сна голосом ответил отчим из комнаты.

— А где оно? Ты уже увёз?

— В машине. Вас завтра, всё равно, к маме везти надо будет. Завтра и увезу.

Мудак.

Мало того, что сам ни копейки не потратил, так ещё и заработал. Интересно, сколько раз за жизнь он проворачивал подобное?

— Девки, быстрее собирайтесь. Время идёт. К тебе, вообще, скоро жених приедет. Быстрее давай, — мама мимоходом, проходя в туалет, раздала нам с Катей напутствия.

Мы никак не отреагировали. Никто не ускорился.

Я спокойно заплела сестру, по её скромной просьбе дала ей воспользоваться моими духами.

В дверь позвонили. Отчим, сменив маму, скрылся в туалете.

Разумеется, пришёл Вадим. Помятый и едва моргающий, будто только что проснулся.

— Поспал бы подольше. Я бы и на маршрутке спокойно добралась до универа, — я первой потянулась к его губам и легко поцеловала, почти сразу отстранившись, так как за нами очень внимательно наблюдала Катя.

— Привет, малая, — Вадим подмигнул моей сестре и обратился ко мне. — Я буду за тобой заезжать. Это не обсуждается.

Я не стала ничего на это отвечать. Надела верхнюю одежду, прихватила рюкзак и… сестру.

— А можно я с вами? — Катя состроила самую милую на свете мордашку.

— Можно? — я тоже попыталась быть милой, обращаясь к Вадиму.

— Без проблем. Школа, вроде, по пути. Поехали.

Катя быстро собралась и первой выскочила из квартиры. Уронив челюсть перед красной машиной Колесникова, забралась на задний пассажирский ряд и всю дорогу до школы не замолчала ни на секунду, восхваляя машину Вадима.

А он, похоже, был этому только рад.

— А младшая сестра — это прикольно, — хмыкнул Вадим, когда мы подвезли Катю и отъехали от школы.

Я не стала уточнять, что в моём случае от «прикольно» там только процентов пять. Всё остальное — ответственность. Очень большая ответственность, будто её родитель я, а не те двое, что её сделали.

Вадим, как обычно, оставил машину на преподавательской парковке у главного крыльца. На моё предложение позавтракать в местном буфете ответил категорическим отказом.

— Нафиг. Не хочу. Будто окно выдачи горячего супа для бомжей, — поморщился он брезгливо и приобнял меня за плечи, уводя подальше от толпы, собравшейся у дверей буфета.

Рёбра изнутри поцарапало лёгкой обидой. Я думала, он оценил местную свежую выпечку. Но нет.

Я не планировала проявлять чувства в общем коридоре, где полно посторонних взглядов, но Вадим, похоже, привык находится в центре внимания, поэтому без малейшего стеснения поцеловал меня в губы так, будто этой ночью у нас всё было, и мы только-только выбрались из постели.

— Всё понятно! — улюлюкали рядом его друзья, пока я пыталась сохранить дистанцию. — Кажется, на сегодняшнюю вечеринку одна комнату уже забронирована.

Громкий смех прокатился по коридору. Я возмущенно повела бровями и посмотрела на Вадима, ожидая услышать от него хоть какое-то опровержение, но тот лишь загадочно улыбался своим пацанам, пожимая им руки.

Две пары после этого мы не виделись. Внутри я всё ещё была возмущена тем, что сегодня весь универ обсуждает, что вечером меня будут трахать на вечеринке в квартире Колесникова.

Даже пара у Одинцова прошла как-то мимо меня. После моего вчерашнего ответа, что я с Вадимом, он больше ничего мне не писал. А сегодня позволил себе лишь беглый взгляд на меня. Не знаю, что он планировал увидеть через свободные джинсы и толстовку. Но, очевидно, увиденное его удовлетворило, раз он больше не лез с вопросами и не попросил остаться после пары.

— Алёнушка, — Вадим поймал меня в коридоре, когда я выходила из аудитории Одинцова. Не давая возможности опомниться, приник к моим губам своими. Я едва успела поймать ртом воздух, в то время как девчонки вокруг томно вздыхали и хихикали.

— Не делай так больше, — попросила я шепотом, когда Вадим позволил мне выбраться из его объятий. Заправила прядь волос за ухо и с неким раздражением посмотрела по сторонам, понимая, что Вадим снова собрал вокруг нас толпу зрителей.

Даже Милана откуда-то выплыла и, скрестив руки на груди, смотрела на нас как на два слипшихся куска дерьма.

— Все уже в курсе, что ты моя девушка. Нахрена мне это скрывать? — всё так же улыбаясь, Вадим говорил, кажется, для всех собравшихся.

— Хотя бы затем, чтобы не сосаться на глазах у всех, — я нервно закинула лямку рюкзака на плечо.

Вадим приобнял меня за плечи и отвел в сторону окна.

— Кстати, ты же сегодня придёшь ко мне? Народ, смотрю, подтягивается.

— Только не обижайся, — я начала наматывать шнур от его толстовки на палец. — У меня сегодня смена. И подмениться не с кем. У Светы муж всё ещё в больнице, а у неё дети…

— Понятно, — Вадим недовольно поджал губы, снял с моего пальца шнурок и пошёл в сторону лестницы.

— Ну, Вадим, — я поймала его ща локоть. Заставила остановиться и посмотреть на меня. — Я… Я постараюсь приехать после смены. Твоя вечеринка ведь не до «Спокойно ночи, малыши» будет? Я просто приеду чуть позже. Хорошо? Не обижаешься?

Вадим шумно вздохнул, а затем черты его лица начали смягчаться. Где-то глубоко внутри себя я облегченно выдохнула.

— Ладно, — согласился, наконец, Вадим и поддел пальцами мой подбородок. В этот раз я позволила ему поцеловать себя. К счастью, он то сделал не так похабно, как перед своими дружками. — Но, принцесса, я не смогу за тобой сегодня заехать сам. Сама понимаешь, что без бухла не обойдётся, поэтому позвони мне, когда закончишь, я пришлю за тобой такси.

— Хорошо.

Что я ещё могу сказать? Я недавно вычитала, что в отношениях нужно идти на компромисс. Вадим тоже старается. Один тот факт, что он ради меня просыпается рано утром и едет забирать прямо из квартиры, не забывая запугивать отчима, заслуживает того, чтобы я тоже шла на уступки.

После пар Вадим отвёз меня на работу и сразу уехал домой, где уже начали собираться его друзья. Я в очередной раз пообещала, что позвоню, когда освобожусь.

К счастью, сегодня отчим не явился с угрозами и попытками потратить мои деньги. Но весь вечер у меня на языке крутились отборные ругательства в его адрес. Случай с вином до сих пор выбивал меня из равновесия, стоило мне об этом вспомнить.

Сразу после смены я не стала звонить Вадиму. Я провоняла гнилыми продуктами и копченостями после сегодняшней уборки в супермаркете. Поэтому я решила для начала заехать домой, чтобы хотя бы переодеться. О том, чтобы помыться, я не мечтала. Но, возможно, сполосну волосы, которые воняли так, будто в них заворачивали колбасу. Да и на вечеринку, во время которой Вадим хотел познакомить меня с друзьями, хотелось прийти в хоть немного соответствующем наряде, а не в потертых джинсах и заношенной толстовке.

Едва я зашла в квартиру, как в нос ударил запах алкоголя. Воняло на всю квартиру так, что к горлу подступила тошнота.

Первая мысль в голове: где Катя и что с ней?

Я сразу, не снимая обуви и верхнюю одежду, рванула в её комнату, открыла дверь, но обнаружила лишь пустоту и заправленную ещё с утра постель.

Из кухни вышел покачивающийся отчим. В его руке я увидела банку пива. Того самого, которое он купил на мои деньги.

— А что так поздно? — включил он воспитателя.

— Я на работе была, — ответила я сухо, понимая, что игнорировать его вопросы, когда он в таком состоянии, себе дороже.

— Молодец, — пробасил он сквозь пивную отрыжку.

По осоловевшему взгляду было видно, что он уже крепок пьян. Возможно, ещё пару банок и он вырубится.

За его плечом я увидела кухонный стол, на котором помимо пивных банок стояли ещё две бутылки водки, а за столом сидел какой-то мужик. Кажется, я уже видела его в роли собутыльника отчима.

— Здравствуйте, — бросила я дежурно, поймав на себе такой же пьяный, как у отчима, взгляд того мужика. — Где Катя и мама? — спросила я, переведя взгляд на алкаша, которого знала дольше и лучше.

— К моей маме поехали.

— Зачем? Завтра же собирались.

— Ты тупая? — вскрикнул вдруг отчим. — Убираться поехали. С ночевкой. Завтра гости приезжают. Хата должна блестеть.

— Ясно, — я развернулась на месте и пошла в свою комнату.

— Это Алёнка так выросла, что ли? — услышала за спиной присвистывание того второго. — Какая задница…

— А ты чё думал? — надменно фыркнул отчим. — Она уже ебётся во всю. У нас её ёбарь каждый день…

Дальше я не услышала, так как зашла в комнату и сразу закрылась изнутри. Быстро подошла к шкафу, открыла его и не сильно думая, что именно надеть — главное, чтобы вещи были чистые — взяла футболку оверсайз повеселее, другие джинсы и закинула всё это в рюкзак с пониманием того, что переодеваться я сейчас буду либо в подъезде, либо в такси. Но точно не здесь.

Окинула комнату взглядом и поняла, что больше мне ничего не нужно. От запаха в волосах придётся избавляться с помощью духов. В остальном — хорошо, что получилось хотя бы взять сменную одежду.

Проверив телефон в заднем кармане джинсов, я вышла из комнаты с намерением сразу покинуть квартиру. К счастью, я не сняла ни куртку, ни обувь. А необходимости, чтобы сейчас общаться с отчимом, у меня нет. Сейчас я могу вести себя с ним как угодно. Утром он всё равно этого не вспомнит.

Выйдя из комнаты, я сразу наткнулась на дружка отчима. Его сальная улыбка вызвала приступ тошноты.

— Отойди, — сказала я ему, пытаясь протиснуться в сторону двери на выход.

— А ты, чё, Алёнка. Не помнишь меня? Дядя Миша, — за каким-то хреном представился он, пытаясь обнять меня за талию.

— Не трогай меня! — я рефлекторно оттолкнула его, но этот мужик лишь шире оскалился, будто я с ним заигрываю.

— Алёнка, ну, ты чё? Все же свои, — он снова потянулся ко мне. В этот раз более настойчиво.

— Не трогай, я сказала! — я чувствовала вонь, которая доносилась из его рта. Он вонял потом и грязными носками.

Я снова и снова стряхивала его руки, пробиваясь к двери.

— Мишаня, какого хуя?! — лишь возглас отчима, вышедшего из туалета, вынудил этого мужика убрать руки и вскинуть их так, будто на него наставили ружьё.

— Да чё ты, Борька. Она же тебе даже не родная. И ты сам сказал, что она уже во всю трахается.

В это время я поворачивала замок двери. Какого хрена он закрыт до упора? Я его вообще не закрывала.

— А ты куда, Алёнка? Посиди с нами. У нас вино есть, — этот мужик опять попытался приобнять меня за талию, и снова я его толкнула. В этот раз гораздо сильнее. Так, что он впечатался спиной в стену, но, кажется, вообще это не заметил.

— А ты куда собралась-то? — теперь уже отчим резко потянул меня за куртку назад. Едва не упав, я успела зацепиться руками за висящие на вешалке куртки и только благодаря этому смогла устоять на ногах, едва не подвернув ноги о разбросанную обувь. — Я тебя отпускал? Пошла в свою комнату и сиди там.

— Помогу Кате и маме убраться, — ляпнула я первое, что из безопасного пришло мне в голову.

— Рот закрыла и в комнату ушла! Они и без тебя справятся, — повелительно крикнул отчим и начал стягивать с меня куртку.

Рюкзак упал на пол, но на него мне было уже плевать.

Как загнанный в угол зверь, поняв, что в моём раздевании участвует уже не только отчим, я ударила сначала его по лицу ладонью. Пнула второго в живот и в эту же секунду потеряла ориентир в пространстве.

Хлёсткая пощечина от отчима выбила меня из равновесия. В глазах на секунду потемнело. Выступили слёзы. Но я пыталась прорваться к двери.

— Хули ты с ней церемонишься?! Сам же сказал, что всё можно! — рявкнул тот мужик и рванул на мне толстовку. Треск старой дешевой ткани заполнил узкое пространство прихожей.

Я хотела кричать, звать на помощь, но голос меня не слушался. Всё, что я могла — это только тянуться к ручке двери. Нужно просто её повернуть и попытаться хотя бы выползти отсюда. А дальше только бежать.

Но на моей шее сомкнулись чьи-то пальцы, лишая меня способности сделать хоть малейший вдох.

— Я говорил, что научу тебя быть послушной? Говорил?!

Только после этих слов я поняла, что душил меня отчим. Он то сильнее сжимал пальцы на моей шее, то ослаблял их хватку, позволяя сделать небольшой вдох.

Я не знаю, какие механизмы работали в моей голове, но, по факту, находясь на грани жизни и смерти от рук отчима, отпор я могла давать только тому второму мужику, который с маниакальной настойчивостью пытался расстегнуть на мне джинсы.

Его я пинала и беспощадно царапала. А за руки отчима могла только цепляться и с ужасом смотреть в его глаза.

Похоже, меня блокировал годами въевшийся под кожу страх давать ему отпор. Ведь я помню, что на каждое моё действие он даёт ещё больше жестокости.

Не знаю, чего я ждала и на что надеялась. Наверное, того, что он вспомнит, что когда-то я была маленькой девочкой, которую он сам решил называть своей дочерью. Или того, что он внезапно сжалиться, поняв, что прямо сейчас перегибает.

Но его пьяный абсолютно неадекватный взгляд говорил только о том, что в нём не осталось ничего человеческого.

Это смердящее существо в человеческое плоти. Ничего человеческого в нём уже давно нет и, скорее всего, никогда не было.

— Нет! — крикнула я, насколько могла громко, не имея возможности заполнить легкие воздухом.

Я выгрызу каждому из них кадык, но не дам сотворить с собой всё то, что они вознамерились сделать.

Ногтем и пальцем я влезла отчиму в глаз и надавали так сильно и беспощадно, насколько только смогла.

Лошадиная доза алкоголя в его крови притупляла реакцию, но через несколько секунд он резко отпрянул от меня, накрыв лицо ладонями.

— Сука! — кричал он. — Блядина!

Я рванула к двери. Наконец, дотянулась до ручки, повернула её и даже открыла дверь. Но тот второй поймал меня за волосы, затянул в квартиру и захлопнул дверь обратно.

Я влетела в куртки, на которых начали рваться петельки, и одежда стала падать на пол.

— Сейчас ты узнаешь, кто такой дядя Миша, — в этот раз он начал расстёгивать уже свои джинсы. — Боря, съебись пока на кухню. Я здесь первый.

Пока он был занят ширинкой и тем, что спускал джинсы вместе с трусами, я нащупала на комоде рядом с собой статуэтку и, что было сил, полоснула её по лицу пьяного мудака.

Рассекла ему скулу и губу, сломала статуэтку. Осколками порезала свою ладонь и вновь рванула к двери, путаясь ногами в разбросанных куртках.

— Стоять, мразь! — в этот раз меня поймали за капюшон куртки.

— Не трогай меня! Помогите! — наконец-то у меня прорезался голос.

Но смысл? Никто не слышит? А если даже и слышит, то не придёт. Все заперты в своих квартирах, заняты собой. Какое им дело до маргиналов, у которых в квартире очередная пьяная бойня?

Я видела перед собой на полу большие ножницы и понимала, что следующий мой поступок будет самым отчаянным из возможных.

— С хуя ли ты первый?! — воскликнул отчим, чья глазная боль, очевидно, отступила.

— Я так сказал, — едва ворочая пьяным языком ответил второй, пока я пинала его ботинками, пытаясь удержать равновесие у вешалки с куртками и при этом не терять из виду ножницы.

— Ты охуел, Мишаня? Я здесь первый. Она моя, вообще-то! Ты знаешь, сколько бабок она мне должна отработать? — отчим резко дернул на себя собутыльника и попытался неуклюже ударить его кулаком по лицу.

Между этими двумя завязалось пьяная потасовка, и только это позволило мне открыть дверь и сбежать по лестнице подъезда вниз. Выбежать на улицу и, не помня себя, просто бежать.

Бежать без оглядки.

Бежать, не чувствуя ног.

Бежать, не чувствуя холод и ветер.

Просто бежать, как можно дальше.

Единственное, что я могла — это поддерживать одной рукой джинсы, которые тот второй, всё-таки, смог расстегнуть.

Я пугала прохожих своим видом. Могу поклясться, что выглядела я, как сбежавшая из психушки. Не знаю, была ли на моём лице кровь, но люди от меня шарахались.

Мои силы оказались не бесконечными. У одного из кафе в центре у меня уже не осталось внутренних ресурсов на то, чтобы бежать. Всё, что я смогла, это зайти за угол здания, привалиться спиной к стене и часто дышать, с опаской выглядывая из-за угла. Хоть рациональной частью мозга я понимала, что эти двое пьяны настолько, что вряд ли смогут бежать, я всё равно боялась, что они могут меня догнать и найти.

Меня трясло, но не от холода. Я думала, самое страшное в моей жизни уже происходило, но, оказалось, хуже, чем сейчас, ещё не было.

В заднем кармане джинсов я нащупала телефон и с облегчением выдохнула, поняв, что не потеряла его.

Открыла журнал звонков. Руки тряслись, перед глазами плыла картинка. Я нашла мамин номер и застопорилась.

Что она сейчас сможет сделать? Что она, в принципе, хоть раз могла сделать?

Ни-че-го.

Единственный, кто смог хоть что-то сделать для меня и действительно защитить — Вадим.

Его номер я набрала без колебаний. Приложила телефон к уху. Трясясь и всё продолжая выглядывать из-за угла, слушала бездушные гудки. Вадим не ответил.

Слёзы вновь выступили на глазах. И я опять набрала его номер, надеясь в этот раз услышать его голос.

Ничего.

Он просто не слышит.

Точно!

Сегодня у него вечеринка. Скорее всего, из-за музыки он не слышит звонка.

Отерев сопли и слёзы ладонями, я попыталась взять себя в руки. Накинула на голову капюшон, обняла себя за плечи и с опущенной головой быстрыми шагами вышла из-за угла кафе.

До дома Вадима недалеко. Нет смысла заказывать такси или ждать маршрутку. Быстрее и, наверное, безопаснее просто дойти до него.

Он поможет. Он точно мне поможет.

Я же его девушка, а он мой парень. Он сам об этом неоднократно говорил и не только мне, но и всему универу.

До новостроек, где находилась квартира Вадима, я добралась неожиданно быстро даже для самой себя.

На парковке я увидела не только его машину, но узнала еще несколько, принадлежащих его друзьям.

Чтобы попасть в подъезд, мне пришлось дождаться, когда из него кто-нибудь выйдет.

Продрогшая от холодного мартовского вечера, я поднялась в лифте до квартиры Вадима. Уже на лестничной площадке долбила музыка. Дверь оказалась приоткрытой, и я с большим облегчением выдохнула, осознав, что мне осталось только найди Вадима в толпе людей, которых я частенько видела в универе, но не знала их имён.

Даже то обстоятельство, что я скрывала голову под капюшоном, не помешало веселящейся толпе из парней и девчонок, узнать меня и рассматривать со смешками и шепотками за спиной.

Плевать, что они думают и говорят обо мне. Мне нужен Вадим.

Его я нашла на кухне у холодильника в компании двух парней, с которыми я чаще всего видела его в универе.

— Вадим! — всхлипнув, я бросилась к нему и крепко-крепок обняла за шею.

И, наверное, только сейчас, чувствуя, как он обнял меня в ответ, я позволила себе окончательно осознать, что произошло со мной в квартире. Чего я только что смогла избежать.

— Воу-воу, принцесса! — усмехнулся он так, чтобы слышали все. Слегка отстранился от меня, но не разжал объятий. — Ты так сильно скучала по мне?

Я проигнорировала запах алкоголя, которым от него несло. По крайней мере, от него пахло не так противно, как от отчима и его дружка.

Хмельной взгляд парня скользнул по моему лицу. Заметив мои слёзы, он нахмурился и стал серьёзнее.

— Всё нормально? — спросил он уже так, чтобы слышала только я.

— Поговорим… одни, — произнесла я, стараясь подавить всхлип. Безуспешно.

Вадим молча кивнул. Отстранился и взял меня за руку. Завёл в свою комнату и закрыл за нами дверь. Музыка здесь была не так слышна, как в гостиной и кухне.

Обнимая себя за плечи, я крутила в голове слова и признание, не зная, с чего начать.

— Слушай, принцесса, — с некоторой пьяной ленцой начал Вадим, пряча руки в карманы джинсов. — Если ты расстроилась из-за Милки, то не надо. Она с Пашкой пришла. Я сам был не в курсе, что она тоже припрётся. Можешь её выгнать. Я разрешаю.

— Мне пофиг на неё, — отрезала я сухо. — Я… Можно я у тебя переночую сегодня?

Глядя ему в ноги, я ждала ответа.

— Ночуй, конечно, — в его голосе послышалась игривая улыбка. Вадим поднял руку и скинул с моей головы капюшон. — Только у меня есть правило, Алёнушка.

— Какое? — всё так же, глядя в его ноги, спросила я.

— Ночевать можно только в одной постели со мной.

Я резко вскинула на него взгляд, чтобы он смог рассмотреть мои слёзы и лицо получше.

Секунда непонимания в темных глазах, и Вадим нахмурился.

— И, всё-таки, что ты плачешь? Что с губой?

По моим щекам полился новый поток горячих слёз. Я вновь опустила голову и в этот раз, сделав шаг вперед, уткнулась лбом Вадиму в ключицу.

— Помоги мне, пожалуйста, — шептала я. — Меня… я убежала из дома. Там… отчим… и его друг… Они… Они раздевали меня… душили…

— В смысле?! — Вадим резко отстранился от меня. Схватил за плечи и слегка встряхнул, вынуждая посмотреть ему в глаза.

— Они пытались изнасиловать меня, Вадим, — прошептала я едва слышно. — Но я убежала.

Абсолютная растерянность и непонимание в темных глазах, острым лезвием резали моё сердце на тонкие лоскуты.

— Нихрена не понимаю! — чертыхнулся Вадим и отошёл от меня, взъерошивая густую черную шевелюру пятерней. Он смерил комнату широкими шагами и остановился на расстоянии от меня, прижавшись спиной к стене. — От меня-то ты что хочешь? — посмотрел сурово в мою сторону.

— Можно я сегодня переночую у тебя? А завтра заберу сестру. Можно? У меня есть немного денег. Я могу заплатить за аренду комнаты, если хочешь. Помоги мне, Вадим, — я плакала, уже не прячась. Рванула к парню и вцепилась в ткань его футболки, ловя взгляд. Надеясь, что он услышит меня и поймёт. Я цеплялась за него, как за последнюю надежду. Как утопленник за соломинку. Потому что, по сути, именно так оно и есть. — Пожалуйста, Вадим. Мне больше не к кому идти. Пожалуйста, помоги.

Вадим шумно выдохнул, отвёл взгляд в сторону и, сведя густые брови над переносицей, с силой отцепил мои пальцы от своей футболки. Отошёл в сторону и вновь начал мерить комнату шагами, пока я обнимала себя за плечи, снова начиная трястись.

— Ты меня, конечно, прости, — начал Вадим с какой-то саркастично-усталой насмешки. — Но мне всё это надоело. Реально. Я и так нанялся твоим личным водителем. Бегаю за тобой, как дебил. Решаю твои проблемы, какого-то хрена вписался ещё в твои телохранители. Но в ответ не получаю нихрена. Ты даже сосаться нормально не можешь. Ты, вообще, в курсе, что ты тоже должна давать мне что-то взамен? Любая другая на твоём месте давно бы уже текла и раком благодарила… — каждое его слово было подобно пощёчине. Я даже плакать перестала, глядя на это совершенно новое незнакомое мне циничное лицо. — И знаешь что?!

— Что? — спросила я тут же будто мертвым и совершенно не своим голосом.

— Ты сама выбрала жизнь в том вонючем клоповнике, из которого я тебя забираю по утрам и делаю вид, что не чувствую вони.

— Да? — усмехнулся я горько и тут же прикусила нижнюю губу, желая заглушить тупую боль в груди и прервать новый поток слёз.

— Да! — рявкнул вдруг Вадим, отчего я неосознанно вздрогнула. — Да! Ты совершеннолетняя, работаешь. Твою мать!.. Могла бы уже давно снять хату и жить отдельно. Но живёшь там. Значит, тебе по кайфу. И не надо мне тут слёзы лить и жертву строить, — закончил он небрежно и дёрнул рукой так, будто я назойливая муха.

С большим трудом и болью я проглотила ком, застрявший в горле. Я буквально заставила себя не плакать.

Первый человек в моей жизни, от которого я не прятала слёзы, рассказала всё, как есть… И он вытер об меня ноги.

Что ж, ещё один жизненный урок в мою уже переполненные копилку.

— Как ты уже заметил, я работаю, — начала я глухо, поймав его раздраженный взгляд. — Работаю, а не сижу на шее у папочки и мамочки. Я знаю цену деньгам и знаю, как тяжело они могут даваться. А ты? Что ты знаешь о жизни? М? Только как подлизать маме с папой, чтобы денежки на счёт упали, да перед дружками потом выпендриваться, какой ты классный, хотя сам для этого не сделал абсолютно нихрена? — я плавно перешла на крик. Отчаяние душило и накрывало с головой. — Ты не стоишь ничего без своих родителей. Пустое место. И тебе не приходило в голову, что я бы уже давно свалила не просто из той квартиры, а из этого города и области, если бы не младшая сестра, которую кроме меня никто не защитит? Не думал об этом? Хотя, кого я спрашиваю? — выплюнула я едко, и на губах моих появилась слабая вымученная ухмылка. — Ты ни о ком, кроме себя, думать не способен.

Я ещё несколько секунд смотрела в его глаза, надеясь увидеть в них хоть что-то. Но там была лишь пустота. Пьяная, эгоистичная пустота.

Молча качнув головой, я развернулась на месте и пошла к двери. Открыла её и в спину мне прилетел злобный словесный плевок:

— Давай! Вали! Сразу к братишке моему вали! Думаешь, я не вижу ваши переглядки? Только перед ним ноги точно придётся раздвинуть. Он не такой терпеливый, как я!

Понятия не имея о каком братишке он говорит и какие могли быть переглядки между мной и человеком, которого я никогда не видела, я ушла из квартиры, слыша смешки. Очевидно, слова Вадима, брошенные мне, расслышали все. Но больше всего им была рада Милана, которая не упустила возможности толкнуть меня в плечо, проходя мимо.

Но все они, эти смеющиеся мамкины сынки, и даже близко не представляли, насколько мне сейчас было на них плевать.

Плевать, потому что впереди меня ждала только неизвестность в холодной мартовской ночи и абсолютное непонимание, куда двигаться дальше.

Не знаю, как долго я блуждала по улицам, замерзая под холодным ветром.

В момент отчаяния, когда у меня не осталось сил на то, чтобы переставлять ноги, я прислонилась спиной к первому попавшемуся бетонному дому. Опустив пустой взгляд на темный асфальт под ногами, я, честно, в какой-то момент просто начала мечтать о том, чтобы из-за угла вышел какой-нибудь отморозок и добил меня.

Я устала настолько, что уже ничего не хочу.

Один хрен, у меня никогда ничего и не получалось.

К чему, вообще, моё существование? Для чего я нужна? Чтобы что? Стать таким же пустым и ненужным элементом общества, как мать или отчим? Какой смысл в этом всём?

Я отчаянно выдохнула и присела на корточки, обнимая себя за живот. Слёзы вновь покатились по моим щекам. От этой влаги уже болели глаза, но прекратить её так просто невозможно. По крайней мере, не тогда, когда кровоточит и умирает душа.

Катя….

Вот мой смысл.

Завтра она с мамой вернется домой, а там… это.

Если сегодня у него настолько сорвало башню, что он позволил себе то, что никогда в жизни не позволит ни один нормальный человек, то теперь я уже не могу быть настолько уверена, что он и его собутыльник-извращенец не тронут Катю.

А если они решат сделать с ней нечто подобное? Похоже, рамки, по какой-то причине сдерживающие их раньше, окончательно размыло алкоголем.

А Катя ведь совсем крошка. Она не сможет никак им противостоять.

Это её уничтожит и убьёт. Они её уничтожат и убьют.

— Так! — я решительно встала, утёрла слёзы со щек и посмотрела по сторонам, пытаясь сориентироваться и понять, в каком районе я сейчас нахожусь.

Мне не к кому идти. Мама сейчас ничем не сможет помочь. Будет только куча вопросов, а затем… Не факт, что она встанет на мою сторону. Мало ли, что может наплести отчим и чем оправдаться на этот раз.

«…Ко мне ты сможешь прийти только тогда, когда решишь для себя, что заднюю не дашь ни при каких обстоятельствах…» — слова, пришедшие мне на ум.

Кажется, так он тогда мне сказал?

Что ж, возвращаться в квартиру, где есть отчим, я не стану ни при каких обстоятельствах. Только если ради того, чтобы забрать Катю. Но и её я могу подловить у дома. Да хотя бы завтра утром, когда они с мамой будут возвращаться домой.

Единственное, что мне сейчас нужно — это деньги. Желательно сразу неплохую сумму. А завтра утром можно забрать Катю и просто вместе с ней уехать туда, где нас никто не достанет. Где мы, наконец, начнём жить, а не выживать.

Вадим только что дал мне понять, что за всё в этой жизни нужно платить. Даже за достойные мужские поступки, оказывается, мужчинам тоже нужно платить.

Если всё в этом мире работает так, то один выход у меня точно есть.

На такси я добралась до уже знакомого дома. Около получаса стояла у подъезда, не веря в то, что я действительно на это решилась.

Всего-то нужно немного потерпеть. Терпеть я научена годами. Здесь терпение, хотя бы, даст какой-то результат.

Насрать!

Нужно просто выключить голову, сделать это и забыть. Ближайшие годы мне будет чем занять мысли. Об этом я даже не вспомню.

В конце концов, сегодняшний вечер показал мне, что все, кто имеет член, хотят именно этого.

Спасибо собачникам, выгуливающих своих собак и собакам, которым приспичило.

Если бы не они, я бы, наверное, так и не попала в подъезд. Сама звонить ему и просить открыть мне, я бы не стала. Скорее всего, что-то внутри меня надеялось на то, что двери попросту не откроются, и я не смогу дойти осуществить задуманное.

Поднявшись на нужный этаж, я застыла напротив черной металлической двери и несколько минут молча смотрела на глазок. Казалось, он тоже смотрит на меня и при этом источает к моей персоне презрение всего мира.

Я поправила на плечах толстовку, чтобы не было видно порванного на плече шва. Капюшон с головы снимать не стала. Я до сих не видела своё отражение, но точно помню, что отчим бил меня по лицу.

Пока не передумала, пока страх перед тем, что я собираюсь сделать, не сковал меня, я нажала кнопку звонка и сделал шаг от двери.

Не сразу, но в квартире послышались шаги. Несколько раз щелкнули замки, и дверное полотно отъехало в сторону.

В серых спортивных штанах, черной растянутой футболке за порогом стоял Одинцов.

Узнав меня, он лишь на мгновение удивился, а затем резко нахмурился, вглядываясь в моё лицо.

— Мельникова? Что с тобой? — он протянул ко мне руку, желая поддеть подбородок, но я отпрянула и всеми силами постаралась сохранить на лице серьёзность и невозмутимость.

Будто то, что я сейчас предложу ему — для меня норма.

— Вы сказали, чтобы я пришла к вам только тогда, когда точно не дам заднюю, — выронила я сухо, стараясь смотреть в голубые, сосредоточенные на мне глаза. — Так вот… мне нужны деньги. Сто тысяч.

Услышав сумму, Одинцов слегка дёрнул сурово сведенными бровями.

— Сто тысяч? — переспросил он.

— Сто, — кивнула я решительно. — Взамен я готова предложить вам единственное, что у меня есть — девственность. Вы не задаёте вопросов, а утром отдаёте мне деньги.

— То есть ты ещё и ночевать у меня собралась? — повёл он бровью.

— Одну ночь.

— Получается, за сто тысяч и ночлег ты отдаёшь мне свою девственность? — Одинцов придирчиво оглядел меня с ног до головы. На его лицо легла нечитаемая тень. Но, кажется, это была злость.

— Да.

— Мельникова, ты пьяная или под чем-то?

— Нет. Я предлагаю вам сделку. Некоторые девственность за миллионы продают, я предлагаю за сто тысяч. Но вы не задаёте вопросов. И мы с вами вообще не разговариваем. Ни в процессе, ни после.

Одинцов несколько секунд разглядывал меня, хмурясь всё сильнее, а затем, будто не своим, совершенно ледяным тоном, сказал:

— Идёт. Проходи.

Он отошёл от двери в сторону кухни, где горел свет.

Я неуверенно переступила порог и осталась стоять, не зная, куда себя деть и с чего начать.

Одинцов, застывший у входа в кухню, тоже не давал мне никаких подсказок. Запрятав руки в карманы спортивных штанов, он смотрел на меня так, будто ждал, когда я объявлю, что это просто прикол с моей стороны или признаюсь в том, что я реально под чем-то.

— Ну? — вопросила я так, будто мы были на деловых переговорах. — Может, вы уже начнёте, или мы так и будем смотреть друг на друга?

— Сначала иди в душ, — вновь окинул он меня холодным взглядом. — А потом жди в комнате.

Он кивнул на закрытую дверь комнаты с комодом.

Внутренности сковало ледяной волной паники, но я пришла сюда со словами, что заднюю не дам.

— Хорошо, — ответила я, но пока не решилась сдвинуться с места.

— Мне нужно ещё немного поработать, — сказав это, он зашёл в кухню, оставив меня одну у ещё пока не закрытой двери.

Выход есть. Но в какую сторону?

Я не оставила себе шанса пойти на попятную. Закрыла дверь, повернула замок и сняла ботинки.

Решительно, будто точно зная, что Одинцов не сделает ничего лишнего, пошла в сторону ванной комнаты. Остановившись на мгновение у её двери, посмотрела в сторону кухни, где за столом с телефоном в руке, записывая что-то в блокнот, сидел Одинцов.

Сейчас он был сосредоточен на работе и не обратил никакого внимания на передвижения постороннего человека внутри его квартиры.

Завидная беспечность.

Я включила в ванной свет, вошла внутрь и закрылась. Оперлась ладонями о раковину и опустила голову. Прикрыв глаза, дала себе несколько минут на то, чтобы перевести дыхание и не дать сомнениям проникнуть в голову.

Я всё равно сделаю то, ради чего сюда пришла. В конце концов, это длится совсем недолго. Можно и потерпеть. Я годами терплю побои и унижение, несколько минут потерплю и это.

Оттолкнувшись от раковины, включила воду в душе. Поток воды настроила погорячее, но так, чтобы терпела рука.

Мне нужно попытаться расслабиться и согреть замерзшие под мартовским ветром мышцы.

Стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале с яркой подсветкой, я быстро скинула всю одежду. Не спрашивая, можно ли, закинула всё до последней нитки в барабан стиральной машинки и запустила стирку.

Телефон оставила на полке рядом с чистыми полотенцами.

Войдя в душевую кабинку, сдвинула стеклянные створки и подставила лицо под горячие струи. Затем опустила голову и, прикрыв глаза, несколько минут просто обтекала. Закоченевшие от холода руки и ноги, наконец, начали согреваться. Дрожь, сковывающая тело, словно утекала в слив вместе с чувством стыда. Осталась только усталость, плавно накрывшая плечи.

Я настолько устала, что не хотела шевелить даже пальцем. Но нужно помыться. Он сказал, чтобы я пошла в душ. Разумеется, ему нужно чистое тело. За что тысяч и мне следует немного постараться.

Я взяла с полки пластиковую бутылочку с надписью «гель для душа». Налила часть её содержимого себе на ладонь и, выйдя из-под потока воды, стала размазывать средство по телу. Кабинку заполнило мятным и травяным запахом. Кожу будто защипало легкой прохладой.

И только теперь решила обратить внимание на себя. По торсу были болезненные ощущения. Я даже не помню боли, которая оставила на мне эти синяки. Разного размера.

На линии талии были видны красные линии. Очевидно их оставил пояс джинсов, которые пытались с меня ни то сорвать, ни то с силой расстегнуть.

Ноги и руки тоже не остались без синяков. Свежие. Я знаю, как выглядят свежие синяки. Но я не могу себе объяснить, почему я помню только удар по лицу и совершенно не помню, моё тело тоже истязали.

Видимо, в той возне в куртках и на полу, сопротивляясь сразу двоим, я абсолютно не акцентировала внимание на физической боли. Паника и желание сбежать настолько заняли мой мозг, что на всё остальное было тупо плевать.

Смыв гель, помыла голову шампунем. Пахло тоже чем-то приятным, чистым и уютным. Но с гигиеническими процедурами пора заканчивать. Раньше начну — раньше… Раньше закончится вся эта хрень, и я, наконец, смогу освободиться от всего кошмара, что выпал мне на этот вечер и предстоящую ночь.

Выключив воду, я обернулась полотенцем. Собрала с волос влагу и, отерев ладонью зеркало, посмотрела на своё искаженное отражение. Нижняя губа слева опухла, под левым глазом назревало что-то типа гематомы. Красные глаза были практически неузнаваемы. В них было настолько пусто, что даже мне в какой-то момент стало жутко видеть себя такой.

К счастью, в комнате, в которую я прошла, даже не глянув в сторону кухни, где, точно знаю, сидел Одинцов, было темно.

Пусть так и остаётся. Ему необязательно видеть меня полностью, чтобы попасть в одно конкретное место.

Наощупь я нашла край постели, присела на него и, обняв себя талию, просто начала ждать.

Он сказал, что ему нужно поработать. Потом, наверное, ему тоже нужно будет принять душ.

Я подожду. Все равно мне некуда деться до самого утра.

И я ждала. Долго. Наверное, даже слишком долго.

Усталость давала о себе знать. Я отползла к подушкам, легла на одну из них головой и осталась лежать, глядя на тонкую полоску света под дверью.

Я слышала, как он стучит пальцами по клавиатуре. Слышала, как стучат кнопки. Немного вздрагивала, когда он слегка прочищал горло или щелкал ручкой.

А потом я просто выключилась. Это нельзя назвать сном. Сложилось впечатление, что в какой-то момент Одинцов, щелкая ручкой на кухне, щелкнул что-то и во мне. Наступила тьма, из которой я резко вынырнула только рано утром.

За окном едва забрезжил рассвет. Я была в том же положении, в котором смотрела на полоску света под дверью. Только теперь оказалась укрыта одеялом. Похоже, во сне я накинула его край на себя.

Либо это Одинцов пришёл за тем, что ему было обещано, но, увидев меня — никчемную, просто накрыл одеялом.

По крайней мере, приоткрытая дверь свидетельствовала о том, что в комнату он точно заходил.

Снова завернувшись в полотенце, которое сползло с меня во сне, я, чувствуя ноющую боль в каждой мышце своего тела, вышла из комнаты и пошла на запах кофе, исходящий из кухни.

Часы на микроволновке показывали шесть с небольшим утра.

Я застыла на пороге кухни, встретилась взглядом с голубыми холодными глазами, которые выглядели так, будто не спали всю эту ночь.

Одинцов держал в руке кружку с черным кофе. В центре пустого стола лежала пачка денег.

— Сядь, — сухо бросил мужчина, кивнув на стул напротив себя.

Тон, с которым было сказано это короткое слово не сулил для меня ничего хорошего.

Страх тонким ледяным покрывалом накрыл мои плечи, а всё ещё сосредоточенный на мне взгляд голубых глаз вынудил подчиниться.

Сделав пару шагов в кухню, я выдвинула стул. Скрип металлических ножек по полу заполнил тихое молчаливое пространство.

Я села, но постаралась держаться подальше.

Пачка денег на столе вызывала кучу вопросов и плохое предчувствие.

— Рассказывай, — так же сухо потребовал Одинцов.

Я вскинула на него взгляд и нахмурилась. На лицо сама собой, уже по привычке, упала маска отрешенности и равнодушия.

— Что рассказывать?

— Всё рассказывай.

— Что именно? — не знаю, сколько я смогу прикидываться дурочкой.

— Не хочешь по-хорошему? — повел мужчина бровью.

— А вы можете по-плохому? Мне пройти к комоду?

— Что вчера случилось? — проигнорировал он мои вопросы.

— Четверг, — повела я плечами.

— Алёна, — Одинцов устало выдохнул моё имя. Прикрыл глаза и сжал кончиками пальцев переносицу. Вновь посмотрел на меня и, поставив на стол кружку с недопитым кофе, отодвинул её в сторону. — Ты пришла ко мне и потребовала трахнуть тебя за деньги…

— Не потребовала, — перебила я тут же. — Предложила сделку. Вы, кстати, согласились. Но, почему-то, ничего не сделали. Оставили на утро? — спросила я, бросив взгляд на пачку денег в центре стола.

— Что вчера случилось?

— Мы с вами только что это обсудили, — я смотрела на него, стараясь сохранить абсолютно непроницаемое лицо, чтобы не смог прочитать эмоции и понять, насколько мне сейчас больно и тошно от самой себя.

Лучше бы он просто пришёл ночью, сделал это, дал денег, и всё. Может, сегодня утром мне не пришлось бы смотреть ему в глаза. Гонимая стыдом, я просто ушла бы раньше, чем он проснулся.

— Я звонил Вадиму, — если бы словами можно было бить, то я бы уже лежала на полу.

Оглушенная его заявлением, я смотрела в глаза напротив и понимала, что моя внешняя броня начала давать первые трещины.

— И? — голос мой звучал надломлено. — Что он сказал?

— И ничего, — равнодушно повёл он плечами. — Просто хотел убедиться в том, что ты реально дошла до края, Алёна. Мало того, что дошла, но ещё и решила с него прыгнуть. Эти деньги… — он придвинул ближе ко мне ровную пачку. — …они действительно помогут тебе решить все проблемы?

Я опустила взгляд, уставилась в пятитысячные купюры и не смогла ответить на поставленный вопрос даже в своих мыслях.

— Я надеюсь, — выдохнула я едва слышно. — Мне просто нужно уехать.

— У тебя свежие синяки. На шее, руках, ногах. Разбита губа, гематома на лице… Это я не беру во внимание старые, но ещё видимые, синяки и шрамы.

Я машинально обняла себя за плечи, будто так могу защититься. Одинцов успел разглядеть шрам ещё красную царапину от лезвия ножа на моей правой руке.

— Повторяю ещё раз: эти деньги действительно способны решить все твои проблемы раз и навсегда? — и хоть его голос казался ровным и спокойным, я слышала в нём стальные нотки.

— Да, — в этом ответе даже я не услышала ни капли уверенности.

— Отчим?

— Да.

— Хочешь забрать сестру и уехать?

Он словно клещами тянул из меня информацию, но, самое ужасное, у него это получалось. И хоть я теперь не могла смотреть ему в глаза из-за стыда и страха, я осталась сидеть и отвечать на его вопросы.

— Да.

— Мать в курсе того, что ты собираешься провернуть? У тебя есть какие-то документы на сестру? Доверенность?

— Нет.

— Угу, — выдохнул Одинцов шумно. — То есть ты планируешь выкрасть чужого ребенка, а затем сесть в тюрьму. Цена вопроса всего сто тысяч…

— Катя не чужой ребенок, а моя сестра! — едва не крикнула я, испугавшись своего голоса.

Одинцов же даже не поменялся в лице, продолжая смотреть на меня так же холодно и отстраненно.

— Юридически она чужой ребенок. Заявит отец или мать, и тебя закроют. Как ты, вообще, себе представляешь всё это? Как ты заберешь документы из школы? Как ты устроишь её в новую школу? Как вы будете прятаться от матери и отчима? А сестра точно этого хочет? Ты её спросила?…

Он всё сыпал и сыпал вопросами, буквально кувалдой разрушая мою броню.

Я не выдержала этого давления. Резко встала, уперлась ладонями в стол и, приблизив своё лицо к лицу Одинцова, через стиснутые зубы, не сводя взгляда с его глаз, произнесла:

— Меня вчера пытались изнасиловать двое. Отчим и его друг, — в ярких голубых глазах отчетливо показался шок. Я услышала, как он перестал дышать и начал смотреть на меня совершенно по-другому. — Как вы думаете, я оставлю там сестру? Или, может, вы думаете, мне есть дело до того, будет на меня кто-то заявлять или нет? Мне насрать! Ясно?! Я просто заберу сестру и уеду. Пусть делают, что хотят, но меня они больше не достанут.

Одинцов смотрел на меня, не мигая. Он вглядывался в мои черты, в глаза. Морщинка между его бровями становилась всё глубже.

— Что вы так на меня смотрите? Вы же звонили Вадиму! — передразнила я его пафосную интонацию.

— Он не сказал о том, что тебя хотели изнасиловать, — как-то отрешенно бросила мужчина, теперь разглядывая синяки на моём теле совершенно иначе. — И ты хочешь просто убежать? Не заявишь в полицию о случившемся?

— А толку? — фыркнула я и села обратно на стул, спешно утирая выступившие слёзы. — Ему никогда ничего не было, даже когда приезжала полиция. Заберут на ночь и отпустят.

— Кто-то уже писал на него заявление?

— Мама. Несколько раз. Но утром она всегда его забирала. А отчима выпускали.

— И ты не рассматривала вариант с тем, чтобы не забирать заявление?

— Вы думаете, всё так просто? — усмехнулась я невесело. — Он всё равно заставит его забрать. Или мама.

— Почему?

— Потому что будет хуже.

— Почему? — как попугая повторил Одинцов.

— Потому что он разозлится.

— И вы с мамой молчите годами? Терпите его побои, лишь бы не злился? — в его словах звучала ирония и даже издевка.

— Вам этого не понять.

— Да нет. Я, как раз, прекрасно всё понимаю. И знаю, что это ваше молчание вас и убивает. Вы самоубийцы, — заключил он безжалостно. Я не придумала, что ему на это ответить. Потому что, если отбросить потрепанную гордость, так оно, по большому счёте, и есть. — Значит так, — шумно выдохнул мужчина, и я боковым зрением уловила, как он сел ровнее. — У тебя есть два варианта, Алёна. Первый — твой. Ты забираешь эти деньги, проворачиваешь свой план с похищением сестры и, с большой долей вероятности, едешь не в светлое новое будущее, а в тюрьму. Сестра возвращается в семью, где всё так же остается безнаказанный отчим и делает всё, что ему придёт в голову, но уже с твоей сестрой. И, ты говорила, там ещё есть какой-то друг, да? Но ты уже не сможешь её защитить или спасти, потому что тебе будет неудобно делать это через решетку. Либо ты пользуешься вторым вариантом, если действительно хочешь спасти сестру и себя, но сделать это раз и навсегда.

— Что за вариант? — спросила я глухо.

— Мы едем в полицию, — слова, окутывающие ужасом. — Снимаем побои, ты пишешь заявление и, в целом, идёшь до конца. Именно это я имел в виду, Алёна, когда говорил, что помогу тебе только в том случае, когда мы оба будем уверены, что ты не дашь заднюю. И, как видишь, в обоих вариантах трахаться с кем-либо тебе необязательно. Но при втором варианте у тебя есть вполне реальный шанс засадить отчима на несколько лет в тюрьму, а там дальше, кто знает, возможно, ты даже сможешь оформить опеку над сестрой и забрать её, куда тебе угодно, но уже на вполне законных основаниях, — он говорил со мной так, будто я уже беседую с судьёй или прокурором. Не меньше. — Вот деньги, — он придвинул их к краю моего стола. — Ты можешь забрать их сейчас, но больше никогда не рассчитывать на мою помощь. Либо выбираешь вариант, в котором все виновные понесут должное наказание. И в этом случае, клянусь, я буду с тобой до конца. И сделаю всё, что от меня потребуется. Просто хоть раз позволь себе не молчать.

— Ну, да, — хохотнула я, чувствуя горечь на языке. — Так я и поверила, что вам это нужно и вы пойдёте до конца. Никому никогда не было нужно, а тут появились вы, и вам срочно приспичило меня спасти. Угу.

— Да, приспичило, — с легкостью согласился мужчина. — Я не смог спасти маму, потому что она предпочла молчать до последнего. Она находила отчиму миллион оправданий, и, в конце концов, это её и погубило. Повторюсь, пока ты сама этого действительно не захочешь, тебя не спасёт никто. Даже ты сама. Твой отчим заслуживает наказание? Настоящее. По закону.

— А если не получится? — мой голос дрогнул. — Опять…

— Ты хоть раз пробовала дойти до конца? Стоять на своём?

Я отрицательно покачала головой.

— Я боюсь, — выронила я едва слышно, снова начав плакать. Дрожь охватила всё тело. Мне не холодно. Мне действительно страшно, даже от мысли, что я хотя бы одной ногой могу встать на путь сопротивления, который всю жизнь обходила стороной. Потому что эта дорога вела в темный лес, в котором скрывалась пугающая неизвестность и ещё больший страх, чем страх просто быть в очередной раз избитой и униженной. — Мне страшно, — вырвался из лёгких всхлип.

В тишине кухни скрипнул стул. Боковым зрением я уловила, как Одинцов вышел из-за стола и присел рядом со мной на корточках. Он не касался меня, не пытался утешить поглаживаниями или любым другим телесным контактом, он просто поймал мой взгляд.

— Если ты пойдёшь до конца, он тебя больше никогда не тронет. Я сделаю для этого всё от меня зависящее.

До побелевших пальцев я сжимала край полотенца, что было на мне.

Бросала косой взгляд на деньги у края стола, слышала дыхание Одинцова, который всё ещё сидел рядом со мной.

Я не знаю, что мне делать. Не знаю.

Я боюсь настолько, что даже не представляю себе следующую встречу с отчимом. Мне кажется, один только его взгляд вновь заставит меня молчать и терпеть.

Проще всего сбежать. Взять сестру и сбежать.

Но Одинцов прав, я даже близко не думала о том, что за это может последовать наказание. И в таком случае я уже никак не смогу защитить сестру, потому что в самые страшные дни меня попросту не будет рядом.

Роняя слёзы на руки, запутавшись и просто мечтая закрыть глаза так, чтобы это прекратилось, я решительно, но с чувством нарастающего страха, выдохнула:

— Хорошо. Я пойду до конца. Я больше не буду молчать.

Глава 37

Странное чувство.

Я пришла заявить о преступлении, но все смотрят на меня так, будто преступница здесь я.

В глазах людей в форме ни капли жалости или сострадания. Для них мой искалеченный вид — ежедневная рутина.

Тяжело вздыхая, они фиксируют синяки, фотографируют их, заставляют раздеться и снова фотографируют каждый участок тела.

Одинцов ходит за мной от кабинета к кабинету, но внутрь не заходит. Ждёт рядом. И, наверное, только знание того, что в коридорах этого серого неприветливого здания есть человек, который меня поддерживает, заставляет меня идти до конца. Я, не кривя душой и ничего не приукрашивая, отвечаю на все вопросы. Подробно. Даже на самые неудобные.

Рассказываю весь вчерашний вечер буквально поминутно. Стараюсь не смотреть на человека в форме, заполняющего протокол, потому что он смотрит на меня так, будто пытается в чем-то обвинить меня. Да и его вопросы, в принципе, об этом и говорят.

Поэтому я просто смотрю на свои руки и говорю обо всем открыто и честно. Даже если за это в дальнейшем последует какое-то наказание для меня, то я хотя бы буду знать, что была честна и не соврала ни единого слова.

Они попросили номер и адрес Колесникова.

Мой адрес, номер и все данные они потребовали в самом начале.

С нескрываемым осуждением слушали, как я рассказывала о том, что я и сестра терпели годами. Правда, я так и не поняла, кого именно они молчаливо осуждали.

Оставляли сидеть меня одну в кабинете. Уходили, приходили. Находясь рядом со мной, обсуждали какие-то свои внутренние темы и снова вспоминали обо мне.

А в конце попросили подождать в коридоре.

Людей в участке стало заметно больше. Начался рабочий день.

Одинцов стоял у стены напротив двери кабинета, из которого я вышла.

Он что-то смотрел в своём телефоне и, услышав, как открылась дверь, вскинул голову. Встретился со мной взглядом, между бровями образовалась глубокая морщинка, пока он бегло осматривал меня.

— Как ты? — спросил он тихо, когда я встала рядом с ним плечом к плечу, тоже подперев собой стену.

— Не знаю, — ответила я честно. — Они так смотрят и спрашивают, будто во всём виновата я.

— Тебе так только кажется. Ну, либо у них профдеформация — все преступники, пока в суде не будет доказано обратное. Голодная?

— Нет.

— Одинцов?! — к нам подходил какой-то мужчина. На вид ровесник Константина Михайловича. — Костян! А я думаю, что за знакомая белобрысая палка! — мужчина громко и гортанно рассмеялся. Одинцов широко ему улыбался. Они обнялись и похлопали друг друга по спинам. — А я думал, ты сразу свалил из города. Ну, после того, как твоя мама… — на этой фразе мужчине заметно стало неловко.

— Собирался. Но меня попросили доработать до конца учебного года, — ответил Одинцов.

— Ну, и хорошо. Тоже дело. Новый адрес-то потом черкани. В гости приеду. А ты, кстати, чего здесь? Твоя? — кивнул мужчина на меня.

— Студентка, — сухо отрезал Одинцов, а мужчина в это время пристальнее всмотрелся в меня и веселое расположение духа постепенно начало улетучиваться.

— Заявление составили?

— Да. Только что вышла. Отчим. Её, — коротко пояснил преподаватель.

— Ясно, — даже голос у мужчины стал суровее. — Ждите тут. Сейчас решим.

Сказав это, мужчина зашёл в кабинет, из которого я совсем недавно вышла.

— Ваш друг?

— Угу. В одном дворе жили. В юности. Много дрались, а потом почему-то подружились.

— М-м, — протянула я, делая вид, что пытаюсь поддержать диалог.

— … возьмем его, пока тепленький… — услышала я отрывок фразу от друга Одинцова, выходящего из кабинета вместе с теми двумя офицерами в форме, что брали у меня показания. — Давай с нами, — бросил он мне повелительно.

Я растерялась и вопросительно посмотрела на Одинцова. Кивком головы он указал мне следовать за всеми этими людьми, а сам пошёл следом за мной.

До дома, из которого я сбежала ещё вчера вечером, меня привезли в полицейской машине.

Ещё один повод почувствовать себя преступницей.

Одинцов приехал следом на своей машине.

— Ключи от квартиры с собой?

— Нет. Я вчера убежала безо всего.

— Ясно.

Несколько минут полицейские стучали и звонили в дверь. Никто не открыл. Либо он так крепко спал, либо его уже не было дома. Хотя вряд ли после вчерашней пьянки сегодня утром он смог бы пойти на работу. Вариант с тем, что он попросту спит без чувств, более вероятный.

Один из полицейских начал звонить в соседние квартиры. Открыла соседка напротив.

— Убежал он. Буквально перед вами. Минут десять назад.

— Убежал? — уточнил один из сотрудников.

— Ну, да. Я мусор выносила. Поднималась к себе, а Борька как раз дверью хлопнул, да меня чуть со ступенек не столкнул, пока бежал. Проспал работу, наверное. Вчера тут и пьянка, и драка была… Чего только не было. У них это часто…

— Если он просто хлопнул дверью, то она открыта, — произнесла я робко. — Но, если его нет дома, то, наверное, всё бессмысленно.

Один из сотрудников обхватил ручку двери и нажал. Дверь открылась. В ворохе разбросанных ещё вчера курток и обуви я увидела лежащего на полу в неестественной позе человека.

Тот самый друг отчима.

Лужа крови.

Ножницы.

Там же, где стояла, я превратилась в недвижимый камень, способный лишь смотреть на лужу крови, что затекла под куртки.

Розовая осенняя курточка Кати впитала в себя, наверное, большую часть крови, что на полу казалась практически черной.

Полицейские оказались не такими впечатлительными, как я. Один из них, который был другом Константина Михайловича, вошёл в квартиру. Переступая через вещи, добрался до лежащего на полу друга отчима и приложил пальцы к его шее. Несколько секунд тишины оборвались неутешительной фразой:

— Холодный уже. Вызывай бригаду.

— Господи! — воскликнула соседка, которая, оказывается, всё это время была рядом.

А я так и не смогла оторвать взгляда от лужи крови и розовой курточки в ней.

— Алёна…

Тихий шёпот, уверенное касание рук к моим плечам. Знакомый запах свежести и трав, свидетельствующий о том, что меня уткнули носом в теплый джемпер. Тяжелая ладонь между лопатками и сильное сердцебиение совсем рядом.

А перед глазами, которыми я забыла, как моргать, всё ещё стояла ужасающая картинка.

— А дело приняло интересный поворот, — резюмировал друг Одинцова. — Жмур. Уже холодный. Видать, давно лежит. Явно не десять минут прошло. Вези свою студентку обратно в участок. С неё подписка о невыезде и пальчики.

— Вы чего?! — возмутилась вдруг соседка. — Она здесь вообще ни при чем! Она вчера звала на помощь, я смотрела в глазок. Смотрю, у них дверь в квартире дёргается. Будто открыть не могут или закрыть. Непонятно…

— Почему сразу не сообщили в полицию, если слышали подозрительные крики? — хладнокровно спросил один из полицейских.

— Так сколько уж вызывала в своё время. А толку? — фыркнула соседка. — Ваши, в такой же форме, приедут, поспрашивают. Эти… — она кивнула в квартиру. — …что-то наплетут, а потом я остаюсь крайней и дурой. Больше не звоню. У них почти каждые выходные такие фестивали. Но вы на девчонку покойника не вешайте. Она здесь точно не виновата. Я своими глазами, когда подошла к глазку, увидела, как она выбежала из квартиры. Зареванная, рукав кофты на нитках болтался… А потом её папаша вот с этим… — теперь она кивнула на пол, где лежал друг отчима без признаков жизни. — …вывалились на площадку. Дрались. Кричали… А вы у соседа спросите, — указала она рукой в сторону соседней двери. — Они несколько раз ударили в его дверь. Он ещё им замечание сделал. Спросите-спросите. Он на них гаркнул, а эти два ссыкуна… Не знаю, как этот, а Борька, тот точно ссыкливый… зашли в квартиру. Ещё что-то потолкались там внутри. Потому что ещё несколько минут что-то гремело и будто в стену ударялось. А потом всё резко стихло. Ну, я подумала, что они сели мириться за бутылкой, а тут вот что, оказывается… — заключила соседка неутешительно, глядя на лужу крови так, будто она смотрела на спокойное синее море.

— Вези её в участок, — обратился к Одинцову её друг. — Я позвоню, её примут.

— В смысле «примут»? — это слово Одинцов воспринял в штыки. Я тоже. Только я даже губами не смогла пошевелить, продолжая сжимать в кулаках его джемпер.

— Подписка и пальчики, Кость. Не волнуйся, никто твою студентку без следствия не закроет, — мужчина перевел на меня недобрый суровый взгляд. — Увези её уже. Белая, как стена. Нахрена ей эти кошмары? Опросим соседей, установим время смерти и дальше решим, что с ней делать.

— Что с ней делать?

— Тут два варианта, Кость: свидетель или главная подозреваемая, — безразлично повел плечами мужчина.

— Пошли, — Одинцов мягко, но настойчиво оторвал мои руки от своего джемпера и помог спуститься вниз. Вывел из подъезда и усадил в свою машину.

Я не понимала, где я, что я и как я оказалась во всём этом.

Одинцов завел двигатель машины, и только тогда я отмерла.

— Я не убивала его, — произнесла я, еле шевеля губами. — Клянусь. Я не убивала его.

— Я знаю, Алён. Успокойся. Ты ни в чем не виновата.

— Я видела эти ножницы на полу, но я не убивала его.

— Ты трогала эти ножницы?

— Нет… Не помню… Не трогала. Я хотела только в крайнем случае… Не трогала.

Как психически больная я обнимала себя за плечи, чувствуя озноб. Бегала глазами по мелькающим за лобовым стеклом зданиям и начала осознавать в полной мере, во что я вляпалась.

— Маме своей звонила? — голос Константина Михайловича вырвал меня из болота собственных мыслей.

Стало понятно, что он уже не в первый раз спрашивает.

— Не звонила. Мы же в полиции были, а потом это… Я не успела.

— Дай мне телефон.

— Зачем? — спросила я, уже вкладывая свой телефон в его руку.

— Отправлю номер твоей матери Женьке.

— Женьке? Кто это?

— Полицейский. Пароль, — потребовал он.

Я назвала четыре цифры — день и месяц рождения Кати.

— Пусть работают и с ней, — сурово заключил Одинцов, вернув мне телефон. — Ты пока не звони ей. Не сообщай ей ни о чём. Не факт, что она будет на твоей стороне. Судя по тому, что ты успела рассказать утром, на твоей стороне она ещё ни разу не была.

Внутри себя я верила в то, что это не тот случай, ведь отчим перешел все мыслимые и немыслимые границы.

Какая же я дура…

Глава 38

И снова полицейский участок. Снова хладнокровие и равнодушие в незнакомых лицах.

Я подписывала какие-то бумаги, но делала это только после того, как Константин Михайлович их прочитает и одобрительно кивнёт.

Меня водили из кабинета в кабинет. Я снова рассказала то, что уже рассказывала ранее. Это было то единственное, что далось мне легче всего. Потому что я не врала ни в первый раз, ни в этот.

Оказывается, правда — это легко.

Жаль только, что я узнала об этом при трагических обстоятельствах.

— Поехали, — Константин Михайлович открыл для меня дверь, выпустив из полицейского участка.

Мы дошли до его машины, и только тогда я поняла, что мы на свободе, а на улице уже не пасмурное утро, а яркий весенний день.

— Куда мы поедем? — скрестив руки на груди, я смотрела на машину перед собой. Опустила взгляд на порванную толстовку и вспомнила слова полицейских о том, что зря я всё это постирала.

Кто же знал, что всё так обернётся? Да и, закидывая вещи в машинку, я даже близко не думала о том, что сегодня с раннего утра окажусь в полицейском участке.

— Ко мне, — Одинцов открыл для меня дверцу машины и долго ждал, когда я начну соображать и шевелиться. — В подписке ты указала мой адрес. Поживешь у меня, пока идёт следствие и суд. А дальше посмотрим.

— У вас? — я посмотрела на мужчину и будто впервые за сегодняшний день увидела его.

Темные круги под глазами. Щетина, которой раньше я у него не видела. Уставший и измученный вид. Ни идеально выглаженной рубашки, ни аккуратно убранных от лица волос.

— У меня. Я пообещал, дойти с тобой до конца. Как видишь, заднюю я не дал. Надеюсь и ты останешься при своём мнении. Для тебя есть отдельная комната. Позже съездим за твоими вещами, если хочешь. А сейчас нам нужно отдохнуть. Особенно тебе. И поесть. Я с утра слушаю пение твоего желудка. Садись, Алён. Сегодня ты сделала всё, что должна была. Остальное — не твоя работа.

Я прижала ладонь к желудку. А я ведь даже не заметила, что голодная. Не до этого было с шести утра.

Я молча села в машину, Константин Михайлович закрыл дверцу, обошёл капот и сел за руль. Без лишних слов и требований пристегнуться, завёл двигатель и тронулся с места. Всю дорогу до его дома я сидела, опустив голову и глядя на руки.

Хоть я и помыла руки в участке после того, как у меня взяли отпечатки пальцев, мне всё равно хотелось помыть их вновь.

Перед глазами стояла наша прихожая, а в ней мертвый человек в луже собственной крови. Хоть я и не причастна к его убийству, но ощущение липкой крови на руках преследовало меня с момента, как я его увидела. А ещё этот запах. Алкоголь и кровь. Мне казалось, что я пропахла всем этим смрадом насквозь.

— Можно я приму душ? — спросила я, когда мы вошли в квартиру Одинцова.

— Конечно. Я пока что-нибудь приготовлю нам. Есть какие-нибудь пожелания по еде?

— Нет.

— Ладно. Я оставлю в комнате на кровати что-нибудь из своих вещей. Наденешь, если захочешь.

— Угу.

Я сразу прошла в ванную комнату. Разделась, вещи оставила на стиральной машинке, аккуратно сложив. Забралась в душ и несколько минут стояла просто под струями теплой воды.

Константин Михайлович гремел на кухне посудой, зашумел чайник. А я вновь воспользовалась его гелем и шампунем.

После душа завернулась в полотенце и сразу прошла в комнату с комодом, чувствуя запах чего-то съестного, доносящегося из кухни.

На постели, как и обещал, лежали вещи Одинцова. Футболка и спортивные штаны. Я переоделась в то, что было мне предложено, даже не думая сопротивляться.

Я устала. Ужасно устала. Будто и не спала этой ночью. Будто весь этот кошмар происходит со мной без перерыва уже почти сутки.

Перед тем, как пойти в кухню, я вернулась в ванную комнату, где забрала свой телефон. Впервые за весь день взглянула на его экран. Увидела пропущенные звонки от Вадима и от мамы. Даже мать отчима за каким-то чертом звонила мне.

— …Нет, Свет. Не нужно приезжать. Мне уже лучше… Небольшое недомогание… Да, сезон простуд… — натянуто хохотнул Константин Михайлович. Он прижимал телефон плечом к уху и параллельно наливал чай в две кружки. — Да, в понедельник буду… Угу… Пока, — он резко отложил телефон на холодильник, поставил чайник и, взяв обе кружки, повернулся с ними к обеденному столу. Слегка вздрогнул, увидев меня в проходе. — На скорую руку придумал только горячие бутерброды. Будешь?

— Не знаю. Попробую, — я села за стол. Одинцов вынул из микроволновки тарелку с бутербродами и поплывшим сыром, запах которого мгновенно заполнил кухню.

Желудок охватило болезненным спазмом.

Я действительно голодная.

Сладкий чай, горячий бутерброд — самое вкусное, что я ела за последнее время. А сразу после мне ужасно захотелось спать. Казалось, я готова задремать за столом прямо сейчас.

— Иди отдыхай, — устало произнес Одинцов. — Да я тоже сейчас вырублюсь.

— Угу, — я всполоснула кружку, оставила её на сушилке и увидела, что мне звонит мама.

Я планировала перезвонить ей после сна, когда мозг хоть немного перезагрузится, но, в принципе, можно поговорить и сейчас. Заодно узнаю, как там Катя и не прибегал ли к ним отчим, чтобы спрятаться под жирным крылом своей мамочки.

— Да? — ответила я на звонок. Константин Михайлович вперил в меня взгляд, который за секунду стал похож на ястребиный.

— Я убью тебя, сука! — кричала мама в трубку. Шанса на то, чтобы вставить хоть слово, у меня не было. — Ты чё, сука, натворила?! Он тебя защищал, человека из-за тебя убил, а ты заявление на него?! Сейчас же пошла в ментовку и забрала заявление! Не дай Бог, его вечером не отпустят домой! Я сама тебя порешу этими же ножницами. Поняла?! Ты услышала меня, кобыла неблагодарная?!

А я слышала её. Слышала её прекрасно. Но воспринимала её, как другую реальность. Параллельную, не пересекающуюся с моей.

Слушая её, я смотрела на Константина Михайловича, который смотрел на меня. По мере того, как громко она кричала, он приближался ко мне. Аккуратно забрал телефон из моей руки и легко и просто выключил новый поток маминых воплей на полуслове.

— Его арестовали, — произнес он спокойно. — В принципе, дальше можно не слушать. А теперь давай спать. Ты устала.

Он положил мой телефон рядом со своим на холодильник. Помыл за собой кружку, а остатки бутербродов убрал в холодильник.

И только вслед за ним я вышла из кухни. В коридоре мы разошлись по разным комнатам.

Я сразу упала на кровать и свернулась под одеялом, укрывшись им до самого носа. Закрыла глаза и протяжно облегченно выдохнула.

Его арестовали. Арестовали! По-настоящему! Поверить не могу, что это случилось.

Внутри что-то успокоилось и затихло.

Его нет рядом с Катей — это для меня сейчас самое главное.

В этот раз сон был похож на сон. И пусть я проснулась с легкой головной болью, чувствовала я себя всё равно гораздо лучше, чем утром.

За окном уже было темно. Я хотела нащупать телефон рядом с собой, чтобы узнать, который сейчас час и не звонил ли мне кто, но почти сразу вспомнила о том, что телефон остался на холодильнике.

Перекатившись на спину, долго смотрела в потолок и прислушивалась к звукам внутри квартиры. Хоть было и тихо, но иногда до слуха доносились щелчки компьютерной мыши.

Значит, Константин Михайлович уже проснулся и снова работает.

Учитывая, что сегодня из-за меня он пропустил целый рабочий день, за что его точно не похвалят, мне стало неловко. А ведь помимо прочего он ещё взял на себя и моё проживание в его квартире.

Понятно, что он поступил, как мужчина и как преподаватель, который не смог бросить студентку в трудной ситуации, но сейчас, когда основная волна страха и паники схлынула, я понимаю, что сама того не осознавая, свалила на него кучу ответственности за то, за что он отвечать в принципе не должен.

Да и я уже не ребенок, чтобы позволить себе просто так жить у человека, который оказался добрым ко мне.

Я тихо выбралась из-под одеяла. Поправила на себе одежду Одинцова, что была мне большой и, видя под дверью полоску света, вышла из комнаты.

Константин Михайлович, сосредоточенно глядя в экран ноутбука, сидел на кухне в компании большой кружки с кофе. Рядом толстый черный блокнот, какие-то бумаги папки.

Мужчина вскинул голову и встретился со мной взглядом в тот момент, когда я вошла в кухню.

Пару раз моргнув, он будто сбросил с глаз пелену, касающеюся работы, в которой, очевидно, сидел уже несколько часов.

— Здравствуйте, — произнесла я, чувствуя неловкость в образовавшейся тишине, в которой мы друг на друга глазели.

— Если голодная, поешь суп. Я там какой-то сварил. Не скажу, что хорошо получилось, но есть можно.

— Потом, — ответила я тихо и покосилась на небольшую кастрюльку, что стояла на плите. А затем подняла взгляд на холодильник, на котором всё ещё лежал мой телефон.

Он-то мне сейчас и нужен.

Подойдя к холодильнику под уставшим взглядом Одинцова, я взяла свой телефон и увидела два пропущенных от мамы. Она звонила сразу после того, как Константин Михайлович сбросил трубку и убрал телефон на холодильник. Видимо, не договорила и ярко горела желанием внушить мне свою точку зрения.

Восемь часов вечера. В принципе, у меня ещё есть время на то, чтобы увидеть Катю и узнать, как у неё дела.

— Константин Михайлович, — обратилась я робко к преподавателю, прижимая телефон к груди. не то, чтобы я собиралась у него отпрашиваться, но, наверное, будет правильно поставить его в известность, раз я теперь буду некоторое время жить у него, что я планирую ненадолго отлучиться. — Я хочу съездить и посмотреть, как там сестра.

— Когда? — чуть нахмурился он.

— Сейчас.

— Я свожу тебя, — сказал он и начал собирать бумаги в ровную стопку. Закрыл ноутбук и вышел из-за стола.

— Я могу на маршрутке. Здесь недалеко.

— Я должен быть уверен, что с тобой всё будет в порядке, — он смотрел на меня так же сурово, будто мы на паре, и я, стоя у его стола, пытаюсь ответить на вопросы по теме.

— Со мной всё будет хорошо, Константин Михайлович. Вы сами слышали, что мама подтвердила, что отчима арестовали. А если что, с мамой я справится смогу.

— То есть вероятность того, что она может тебе что-то сделать, существует?

— Я справлюсь, — заверила я, пытаясь отзеркалить серьёзность, которая отражалась на его лице.

— Ты ещё сутки назад была готова совершить большую глупость, Алён. А сейчас снова планируешь на те же грабли.

— Поверьте, это совершенно разные грабли, — усмехнулась я без капли веселья.

Аналогия с граблями отлично отражала суть наших с мамой отношений — я тянусь к ней, каждый раз верю, что вот сейчас точно всё у нас наладиться, но хлестко получаю в нос. С другой стороны, из этих ударов и состоят наши с мамой отношения. Потому что за себя я тоже не могу сказать, что бываю к ней добра.

Константин Михайлович шумно выдохнул в тишине кухни. Перевернул свой телефон, лежащий на столе, экраном вверх и посмотрела на время:

— Девятый час. Пока ты доедешь, там дальше неизвестно что и как долго… Я отвезу тебя и подожду в машине. Мне так будет спокойнее, Алён, — добавил он сразу, заметив по лицу, что я начала раздражаться.

В чем-то он, конечно, прав. Я вчера убежала с места, где убили человека. Наверное, он имеет право волноваться и подозревать всё моё окружение в вероятности того, что подобное может повториться.

— Ладно, — выдохнула я, давая понять, что не в восторге от того, что он будет где-то поблизости. — Но вы реально будете сидеть в машине и не будете доставать меня.

— По ситуации, — ответил Одинцов тут же и, прихватив бумаги, ушёл в свою комнату, тем самым поставив точку в еще не начавшемся споре.

Перед тем, как поехать на встречу к сестре, я пришила рукав толстовки и боковой шов, попросив у преподавателя нитки.

Теперь, когда я выглядела почти не как побитая собака, можно было показаться и сестре. Так как своей куртки у меня не было (она всё ещё была дома), Константин Михайлович одолжил мне своё пальто. Выглядела я странно, но, в целом, сносно.

Константин Михайлович сказал, что ехать в квартиру, где мы все жили, бессмысленно. Скорее всего она опечатана на время следствия. Поэтому, стиснув покрепче зубы, понимая, что встреча с мамашей отчима неизбежна, я назвала её адрес.

Уже на подходе к квартире почувствовала, как свело все внутренности. И очень пожалела о том, что Одинцов остался ждать в машине. Даже его молчаливое присутствие за спиной добавляло какой-то уверенности. И сейчас очень не хватало, учитывая, что мне придется встретиться один на один с со своей мамой и с мамой отчима. И настроение обеих уже выразила моя мама в звонке, что был в обед.

Я нажала на звонок, отошла на пару шагов от двери и, замерев подобно статуи, смотрела в глазок и ждала, когда мне откроют.

Послышались чьи-то быстро приближающиеся шаги, а через пару секунд дверь открылась. За порогом с босыми ногами и в домашнем костюме стояла Катя. Слегка зареванная, что заставило меня мгновенно разозлиться на всех присутствующих в квартире, но тут же широко улыбнувшаяся мне.

— Привет! — практически взвизгнула она и бросилась в мои распахнутые объятия.

Уткнувшись в её плечо, я выдохнула с большим облегчением, даже не замечая того, что Катюшка буквально повисла на мне, как обезьянка, обняв руками и ногами.

— Привет, — я покачивалась вместе с ней из стороны в сторону и чувствовала, как успокаивается моё сердце, как с него падает тяжесть. — Ты почему плакала?

— Да… мама просто на меня накричала из-за того, что я у неё бутылку забрать хотела, — Катя отмахнулась так, будто это было что-то незначительное.

— А где сейчас мама?

— На кухне.

— А бабушка?

— А ей плохо. Она у себя в комнате спит.

— Ты кушала? — спросила я, ставя Катю на коврик в прихожей внутри квартиры.

— Ага. Там в холодильнике большой торт. Бабушка сказала, что я весь могу съесть. Гости же не приедут. А правда, что папа в тюрьме?

Резкий скачок с темы на тему ввел меня в лёгкий ступор.

— Это тебе мама с бабушкой сказали?

— Ага. Они сказали, что это всё из-за тебя. Но я им не верю.

— Правда? — чуть улыбнулась я. — А ты думаешь, из-за кого?

— Из-за себя, — тут же ответила сестра, нисколько не сомневаясь в собственной правоте.

Я тихо усмехнулась и согласно кивнула.

— Катька! Ты с кем там? я же сказала, в глазок просто посмотреть! — крик матери и её приближающийся топот донеслись со стороны кухни.

Вместе с ней запахи затхлости, алкоголя и лекарств, которыми была насыщена квартира, стали ощущаться острее.

— Алёна пришла, — крикнула Катя, глянув себе за плечо. Отошла чуть в сторону и пригласила меня. — Заходи. Торт покушаем. Я тебе большую розочку оставила.

— Не поняла, — уже по первым ноткам в мамином голосе стало понятно, что спокойного разговора у нас не получится. Хоть Катя и сказала, что она пила, в её глазах я не увидела, что она была пьяной. — А ты что здесь забыла, тварь?

— И тебе привет, мама, — повела я бровью.

Мама, не сбавляя скорости, босыми ногами вышла ко мне на лестничную площадку, вцепилась пальцами в ворот пальто и встряхнула.

— Вали в ментовку и забирай заявление! — цедила она сквозь стиснутые зубы, глядя на меня абсолютно безумными глазами. От ней пахло алкоголем и будто какими-то лекарствами. Видимо, одолжила у бабки что-то сердечное. — Думаешь, я с тобой шутки шутить буду? Пошла и забрала заявление!

— Я не буду забирать заявление. Более того, я сделаю всё, чтобы он сидел как можно дольше. Ясно?

— Ты посмотри на неё! — фыркнула мама и толкнула меня в грудь. Я удержала равновесие, но осталась стоять на месте, пока мама, играя убитую горем жену, запускала в свои потрепанные волосы руки.

— Мама, не трогай Алёну! — Катя попыталась казаться строгой и внушительной. Но маме было не до неё.

— Рот закрыла и ушла в комнату! — рявкнула мама.

Катя заметно стушевалась и посмотрела на меня.

— Кать, подожди пока в комнате. Хорошо? Мы с мамой поговорим.

Катя бросила последний злобный взгляд на маму и нехотя ушла в сторону кухни, где почти сразу зашумел чайник.

Наверное, будет ждать, что мы вместе попьём чай, но, похоже, сегодня это вряд ли случится.

— Он это заслужил, — произнесла я спокойно, поймав мамин взгляд. — И очень давно.

— А ты у нас кто? Судья? Бог? Ты какого хрена решила, что можешь решать, кто и что заслужил, а? — давила на меня мама.

— Он бил нас годами, мам. Годами! Тебе самой не кажется, что это ненормально? Ненормально то, что мы считали это нормальным.

— Тебя за твой поганый язык, вообще, убить мало, — выплюнула мама ядовито.

Я качнула головой и молча проглотила эту грязь.

— И что он тебе наплёл? Насчёт дяди Миши, — уточнила я.

— Правду. Сказал, что это всё из-за тебя. Это ты пришла и задницей крутила перед ними. А Боря пытался тебя защитить. А если бы этот Мишка его ножницами, а? Ты об этом своим куриным мозгом подумала?

— Угу, — кивнула я, поджав губы. — То есть он тебе не рассказал, как они оба пытались меня раздеть и даже почти раздели, а потом начали драться, так как на словах не могли решить, кто из них первым будет меня насиловать? Насиловать, мам. Я ни перед кем задницей не крутила. Я пришла с работы, чтобы взять вещи и уехать к Вадиму, когда узнала, что тебя и Кати не будет до утра.

— Конечно! — фыркнула мама саркастично. — Ты, поди, только и ждала момента, когда меня не будет, чтобы лечь под него. Мало тебе того, что он за учёбу твою платит, так тебе больше его денег понадобилось? Наверное, долго ждала, когда меня рядом не будет и можно будет ноги перед ним раздвинуть? Ещё этого попугая в красной куртке домой начала водить, чтобы ревность вызвать. Боря мне всё рассказал. Да я и сама всё прекрасно видела.

— Ты дура? — собственный голос казался мне чужим. — Он хотел меня изнасиловать. Изнасиловать, мам! Видишь эти синяки? Видишь? — я оттянула ворот толстовки, показывая следу удушения. Подняла край толстовки, показывая синяки, которые возникли в результате моего сопротивления. — Или тебе напомнить, как часто он специально подлавливал меня голой, выламывая двери в туалете? А как трусы мои нюхал, рассказать?

— Заткнись! Заткнись, тварь! — она снова начала кричать и в этот раз, что было сил, ударила меня по лицу ладонью. Больно стало не из-за удара, а из-за того, что она отрицает очевидное и не верит собственной дочери, которую, казалось бы, должна защищать во что бы то ни стало. — Сука! Ненавижу тебя! Всю жизнь ты мне испортила. Всю!

— Я испортила? Тебе? — я улыбалась сквозь слёзы. Проглотила колючий комок из боли и обиды, вставший поперек горла и постаралась нацепить на лицо маску безразличия. — А что ты сделала хорошего? Для меня, для Кати? Что? Хоть одну вещь назови. Хотя бы одну.

— Пошла вон отсюда, — выплюнула она в ответ. В её глазах тоже появились слёзы, но их природа мне была неясна. Но хотелось верить, что эти слезы — свидетельство того, что она только что поняла, что ничего хорошего ни для меня, ни для Кати не сделала. — Чтобы я больше тебя не видела.

Резко повернувшись на месте, она широкими шагами зашла в квартиру и захлопнула дверь.

Оглушенная, я осталась стоять на месте и смотреть перед собой на черное металлическое полотно.

Внутри что-то безвозвратно умерло. Будто отвалилась какая-то часть меня и превратилась в пепел.

Я повернулась к лестнице, чтобы спуститься вниз, но дверь приоткрылась. Аккуратно выглянула Катя и босыми ногами подбежала ко мне.

— Ты же не уйдёшь? Я не хочу оставаться с мамой и бабушкой. Они только пьют и кричат друг на друга и на меня.

Я очень хотела её забрать с собой прямо сейчас. Но слова Одинцова о том, что за это мне может грозить реальный срок, значительно охлаждали мой пыл. Особенно учитывая тот факт, что мама только что мне наговорила, я не могу пойти на такой риск. Наверняка, она сразу вцепиться за это и побежит в полицию писать заявление о том, что я похитила её дочь. Поэтому пока мне нужно быть умнее и не рисковать так сильно.

— Я сейчас уйду, Кать. Но завтра, часов в одиннадцать, я буду ждать тебя внизу на детской площадке. Приходи. Хорошо? Только маме и бабушке не говори, что я приду.

— Ладно, — едва сдерживая слёзы, ответила сестра, понуро опустив голову.

— Не расстраивайся, ладно? И не воспринимай крики мамы и бабушки всерьёз. Они просто пьяные. Не бьют?

— Нет. Просто кричат. Достали уже, — надула она губки.

— Завтра мы с тобой погуляем. А сегодня просто сиди в комнате, и пусть они друг на друга кричат. Договорились?

— Ладно.

Обняв сестру напоследок, я проследила за тем, как она вошла в квартиру и закрылась изнутри. Спускаясь на улицу к машине Одинцова, я с трудом проглотила все слёзы, что просились наружу.

В глубине души я надеялась хоть раз получить материнскую защиту, понимание и поддержку, но лишь окончательно убедилась в том, что ничего этого могу больше не ждать.

Теперь вопрос о том, чтобы забрать у неё Катю, будет для меня самым принципиальным.

— Как всё прошло? — спросил Одинцов, едва я села в машину.

— Нормально, — ответила я глухо. Пристегнула ремень и отвернулась к боковому стеклу, чтобы избежать зрительного контакта с ним.

Я едва держала себя в руках. Просто молча ждала, когда он увезет меня к себе, где я, закрывшись в темной комнате, смогу полноценно разревется и хорошо всё обдумать.

— Не хочешь рассказать? — аккуратно спросил он, выдержав небольшую паузу.

— Не хочу.

Двигатель автомобиля загудел. Мы выехали со двора и через несколько минут по полупустым городским дорогам припарковались у многоэтажки, в которой была квартиры Одинцова.

Константин Михайлович больше не пытался со мной заговорить. Несколько раз я поймала на себе его задумчивый взгляд. Он смотрел так, будто пытался разгадать мои мысли. И была ему благодарна за то, что он не пытался забраться ко мне в голову вопросами и рассуждениями о том, что правильно, а что нет.

В квартире я, сняв верхнюю одежду и обувь, сразу прошла в комнату и плотно закрыла дверь. Не включая свет, легла на кровать, уткнулась лицом в подушку и расплакалась. Тихо, без театральных всплесков.

Мне просто нужно было выплеснуть всю ту боль, что я принесла в себе в эту квартиру. Мне хотелось хоть как-то избавиться от той грязи, которой меня только что окатила родная мать.

Рвать на себе волосы и искать причину в себе я не стану. Я не виновата. И я это пониманию. В том, что произошло, нет моей вины.

Я согласна с тем, что мой язык — не подарок. Я могу быть резкой, сказать что-то, что не понравится, но это всегда правда. Не знаю, откуда у меня это — от папы, наверное — но я не могу промолчать. Даже понимая, что за сказанное последует наказание, я не могу просто закрыть рот и сделать вид, что меня всё устраивает.

Сегодня я ещё могу позволить себе поплакать, пожалеть себя, подумать о том, какие все плохие. Но уже завтра мне нужно взять себя в руки и снова выйти на эту тропу, к которой сегодня меня подвёл Одинцов и подсказал, в каком направлении я должна идти.

Я никогда ещё не ходила путём правда.

Я столько лет врала и покрывала маму и отчима, внушая многочисленным учителям и комиссиями, что у нас всё хорошо, что теперь, мне кажется, я хочу врать уже на рефлексах и до последнего доказывать, что всё не так плохо, как кажется.

Но ведь всё реально плохо. Очень плохо.

А идти путём правды страшно. Неизвестно, что меня ждёт там — в конце маршрута.

Когда врёшь, точно знаешь, что в итоге люди отстанут, а у тебя будет отсрочка для того, чтобы придумать новую ложь.

А теперь? Что там в конце? К чему приводит правда? Кто-нибудь уже бывал в конце этого маршрута?

После того, как закончились слёзы, я долго лежала в темноте, глядя на потолок и стены. Просто думала. Обо всем и ни о чем сразу.

В квартире было тихо. Под дверью не было полоски света. Стало быть, Константин Михайлович уже в своей комнате и спит.

Телефон, лежащий рядом, пустил короткую вибрацию по поверхности постели. Нащупав его, я нажал кнопки блокировки и увидела на экране сообщение от Вадима:

«Спишь?»

Серьёзно?

Молча поведя бровью, я отложила телефон. Села в постели и несколько минут смотрела на шторы, за которыми скрывалось окно.

Привычка смотреть на ночной город перед сном — это то маленькое, что я могу себе позволить, и при этом никто не вмешается.

Тихо, боясь, что могут скрипнуть половицы незнакомой мне комнаты, я подошла к окну, аккуратно сдвинула штору в сторону и внутри себя тихо порадовалась, увидев, что здесь было не просто окно, а выход на застекленный балкон, в котором были открыты окна.

Всегда мечтала о том, чтобы у меня был личный балкон, чтобы я не была ограничена только узким подоконником, на котором едва-едва помещалась моя костлявая задница.

Я обернулась на закрытую дверь, прислушалась к звукам внутри квартиры и, убедившись в том, что всё тихо, повернула ручку балконной двери. Потянула на себя и впустила в комнату холодную весеннюю ночь, отдаленный шелест шин по асфальту и какую-то свободу, что ли. Свободу, которая раньше мне была недоступна.

Выйдя на балкон и прикрыв за собой стеклянную дверь, полной грудью вдохнула холодный воздух ночи и прикрыла глаза. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Передо мной только крыши домов, что были ниже, купола церкви и мост через реку, подсвеченный вереницей ярких желтых фонарей.

За спиной послышался шорох, резко открылась дверь, и на балконе рядом со мной оказался Одинцов. Огромными, будто напуганными глазами, он смотрел то на меня, то куда-то за пределы балкона.

— Ты чего здесь? — спросил он хриплым после долгого молчание голосом.

— Ничего. А вы? — я опустила взгляд на его обнаженный торс. Увидела россыпь крупных мурашек от холода на его коже и тут же вернула внимание к его глазам.

— Ты только без глупостей. Ладно?

Не сразу, но я сообразила, о каких глупостях он говорит.

— И в мыслях не было. Я просто удивилась тому, что здесь есть балкон, и вышла на него подышать. Люблю перед сном смотреть на ночной город. Нельзя?

— Смотреть — можно, — он выдохнул. Напряженные до этого момента плечи опустились, а из взгляда ярких голубых глаз улетучилась паника. — Но осторожно, Мельникова. И недолго. Здесь холодно.

— Угу, — кивнула я.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, а затем я отвернулась. Обняв себя, нашла взглядом мост и уставилась на него, видя, как лениво по нему ехали машины неспящих полуночников.

По шагам за спиной поняла, что Одинцов ушёл.

Теперь уже я облегченно выдохнула, вновь позволив себе упасть в собственные мысли.

Много случилось за последние сутки. Мне кажется, я даже не всё успела осознать.

Зябко поёжившись от порыва ветра, я обернулась на балконную дверь, мысленно прикидывая, можно ли мне взять с кровати покрывало, завернуться в него и снова выйти на балкон? Если не замараю, можно ведь?

Ответ материализовался сам собой, когда шторка с той стороны отъехала в сторону, а я увидела Константина Михайловича. Он уже надел толстовку и нёс в руке то самое покрывало с кровати, о котором я думала.

— Тут холодно. Держи, — подал он мне покрывало, в которое я благодарно завернулась, стараясь при этом, чтобы его края не задевали пола.

— А вы? Вам же тоже холодно.

— А я здесь ненадолго, — ответил мужчина и отошёл к углу балкона, где запустил руку за полку, на которой стояли книги и статуэтки котов и гномов.

Он будто что-то там искал, будто скрёб по стене, а затем я вздрогнула, когда темный балкон, освещенный лишь лунным светом, окрасился светом разноцветной гирлянды.

— Вау! — тихо выдохнула я, чувствуя, как к глазам вновь подступили слёзы.

— Обычно всем этим мама руководит. Она говорит, когда развернуть все новогодние украшения, и когда убрать их. В этот Новый год она успела сказать только, когда, где и что украсить… — повисла пауза, в которой я спешно отерла уголки глаз покрывалом. — Короче, руки до балкона всё никак не доходят, чтобы снять эту гирлянду. Если что, можешь выключить.

— Нет. Пусть будет, — голос вышел сдавленным.

Константин Михайлович чуть нахмурился, посмотрев на меня.

— Постоять с тобой?

— Нет. Я ещё немного побуду здесь и пойду спать, — заверила я его.

Со скепсисом в глазах он всё же согласно кивнул и зашёл в комнату. Затем вновь обернулся и поймал мой взгляд:

— Просто помни, что здесь тепло, светло и яркие лампочки, а там внизу холодный грязный асфальт.

— Учту, — чуть улыбнулась я уголками губ.

— Яркие лампочки, грязный асфальт, — словно для закрепа произнес Константин Михайлович.

— Я поняла, — я даже закатила глаза, чтобы дать ему понять, что я ещё не совсем тронулась умом.

— Спокойной ночи, Мельникова.

— Спокойной, Константин Михайлович, — а он всё стоял на месте и смотрел на меня. — Вы, видимо, не уснёте, пока я не вернусь в квартиру?

— Разумеется! — ответил он мгновенно и с легкой паникой в голосе.

Я тихо усмехнулась.

— Ещё минут десять, и я вернусь в комнату. Обещаю.

— Гирлянду можешь не гасить, если нравится. Если не нравится — можешь снять. На твоё усмотрение, в общем.

— Спасибо, — кивнула я, и он, наконец, оставил меня одну.

Глава 39

Это странно — жить со своим преподавателем, как соседи по коммунальной квартире.

Но ко всему можно привыкнуть. Тем более, этот вариант не самый худший. Да, неудобно и неловко, но и плохого за эти дни я ничего не заметила.

Большую часть субботы Константин Михайлович провёл на работе. Я в это время гуляла с сестрой. Позвонила её классной руководительнице и без особых подробностей объяснила ситуацию, сказав, что предстоящую неделю Катя не сможет ходить в школу, так как не имеет доступ к вещам из-за того, что квартира опечатана. В этот момент, мне кажется, я услышала, как она мысленно созвала комиссию для очередной проверки. Будто до этого, приходя к нам, они не замечали, насколько наша семья неблагополучная.

Мама все выходные пила, мать отчима забрали в больницу с сердечным приступом ещё в субботу утром.

Достойный сын сделал ей достойный подарок.

Звучит цинично и жестоко, но сказать, что мне кого-то из них жаль, я не могу.

Утро понедельника выдалось задумчивым. Константин Михайлович не отличался разговорчивостью, но за эти дни я успела понять, что по утрам он, в принципе, не особо склонен к каким-либо диалогам.

Он молча варит кофе, стоя у плиты. Смотрит в окно и просто пытается проснуться. Чем-то напоминает мне Катю, которой ранние пробуждения тоже даются с трудом.

Сегодня я решила взять инициативу в свои руки и приготовила нам завтрак. Ни что-то очень шикарное, просто блинчики. Проснулась рано, без будильника, и пошла на кухню.

В субботу я немного потратилась, чтобы не быть нахлебницей в чужом доме. Купила кое-что из одежды и продуктов, поэтому сегодняшним утром вполне комфортно чувствовала себя на чужой кухне.

— Я бы приготовил что-нибудь, — сонно пробормотал Константин Михайлович, вошедший на кухню в момент, когда я как раз заливала тесто для последнего блина в сковороду.

— Мне не сложно. Если хотите, я могу взять на себя готовку. Денег за проживание вы с меня, видимо, не возьмёте. Давайте, я хотя бы буду готовить.

— Мельникова, — выдохнул он устало. Одной рукой протирал глаза, а другой достал с верхней полки турку. — В задницу иди со своими попытками оплаты и благодарностями.

Это не было грубо или злобно с его стороны. Это было даже мило, учитывая, что с утра он похож на помятого домовёнка.

Я и без его этих слов поняла, что уже достала его своими предложениями о том, как я могу отплатить за его доброту. Видимо, он понял, что его слов «просто живи, ничего мне не надо», мне недостаточно.

Не хочет прямых благодарностей, будут косвенные.

Зато моей совести будет комфортно от того, что я тоже могу что-то дать взамен.

Когда блины были готова, а Константин Михайлович сварил кофе для нас двоих и разлил по чашкам, мы сели за стол друг напротив друга.

Одинцов сразу придвинул к себе стопку ещё горячих блинов, наклонился к ним и втянул полной грудью запах.

— Сто лет не ел свежих домашних блинов. Сквозь сон почувствовал запах, подумал, что снится.

Я хотела было спросить, разве ему не готовила мама, но вовремя прикусила язык, сообразив, что не знаю ничего о том, какая она была. По чистоте и по тому, как в квартире всё аккуратно и наполнено уютом, можно предположить, что она была хозяйственной женщиной. Но, учитывая, что она недавно умерла, воспоминания о ней могут быть пока болезненными для Константина Михайловича.

Я знаю, что в комнате, в которой я живу, раньше жила она. В шкафу до сих хранятся её вещи, в комоде — лекарства. Очевидно, что он всем этим дорожит. Поэтому, если захочет, расскажет сам.

— Какие на сегодня планы? — спросил Одинцов, щедро окуная блин в пиалу со сгущенкой.

— Для начала в универ. Заберу документы. Потом нужно зайти в полицию, попросили уточнить показания. Ну, и на работу вечером. Может, Катю с собой заберу на смену.

— Ты хочешь забрать документы из университета? — Константин Михайлович поймал мой взгляд. Утренняя расслабленность и лень улетучились из его взгляда, уступив место холодному расчету. — Ты хорошо подумала?

— Более чем, — кивнула я уверенно. — Платить за учебу мне нечем. Да я и не хочу. Мне нужно быть готовой к тому, что рано или поздно я смогу забрать Катю. А для этого мне нужен хороший доход, постоянная работа. И своё жильё. Хотя бы съемное. Я ночью почитала кое-что в интернете… В общем, у меня есть хорошие шансы на то, что Катя останется со мной.

— Для всего этого списка, высшее образование тоже будет не лишним. Мне кажется, ты зря так радикально рубишь с плеча. Возьми пока академ. На год. Как раз этого времени тебе хватит, чтобы встать на ноги. А потом можешь просто перевестись на заочку. Заочка, кстати, даже дешевле. Не захочешь вернуться в этот вуз, просто заберешь документы и переведешься в другой. Это будет проще, чем восстанавливаться с нуля. Высшее образование, в любом случае, ценится работодателями. Подумай ещё, Алён. Не горячись.

Я слушала его и немного раздражалась. Главным образом, потому что он прав. Я снова хочу действовать здесь и сейчас, не обдумав все варианты. И снова я хочу, как лучше, а получается так, что одна из сторон моей жизни страдает.

— Ладно. Я подумаю ещё.

— Если хочешь, я могу поговорить с другими преподавателями. Они закроют тебе сетку сейчас. Ты закончишь этот курс раньше и можешь спокойно взять академ, и пойти работать.

— А так можно?

— Если я попрошу, то можно. Просто вопрос в том, хочешь ли этого ты? Или ты окончательно решила всё бросить?

— Я не хочу всё бросать. Я понимаю, что образование играет большую роль. Но и думать о том, как лучше будет только мне, я тоже не могу. Вы же понимаете.

— Понимаю, — Константин Михайлович задумчиво кивнул. — В общем так, сегодня я уточню этот вопрос на кафедре, расскажу тебе варианты, а ты потом уже решишь, как тебе лучше. Договорились? Если не хочешь, чтобы бегал я, то, в принципе, можешь сама зайти в деканат и всё это обсудить с деканом. По голове тебе за это никто не ударит, да и декан у нас, в общем-то, понимающий мужик. Думаю, пойдёт тебе навстречу.

— Если можно, то я попробую сама, — хоть мне внутри и было ужасно страшно пойти и как настоящая взрослая решить возникшие у меня проблемы, я понимала, что теперь я всё должна решать исключительно сама.

Следствие по делу отчима не будет длится вечно. Подписка скоро потеряет своё действие, а дальше меня ждёт полностью самостоятельная жизнь, в которой я планирую нести ответственность не только за себя, но и за сестру.

Поэтому все свои страхи придётся оставлять за порогами важных кабинетов, решать и действовать.

От одной только мысли об этом участился пульс и взмокли ладони.

Глава 40

До университета мы с Одинцовым добирались разным транспортом. Он на своей машине, а я, как и положено студентке, на маршрутке.

Я не хотела порождать волну слухов и преподавателе и создавать ему проблем, хоть он и пытался убедить меня, что ему всё равно.

Первым делом я пошла на этаж, где находился кабинет декана. Пришлось немного подождать за дверью, пока он беседовал с другим студентом.

От волнения скрутило живот. Глядя на дверь важного сейчас для меня кабинета, я примерно старалась прикинуть, успею ли я сбегать в женский туалет этажом ниже.

Ужасно страшно. Ещё этот чертов воротник водолазки давил, как удавка.

Ладони были настолько потными, что я периодически отирала их о задние карманы джинсов. Одна из миловидных секретарш периодически на меня поглядывала и слегка улыбалась. Наверное, моё волнение было большими красными буквами написано на лице, и она пыталась хоть как-то меня подбодрить.

Декан вёл у нас пары в прошлом году. Не скажу, что он самый добрый из всех преподов, но и суровым его назвать я тоже не могу. Он… нормальный.

Чуть выше меня ростом, примерно за пятьдесят. Худой и очень увлеченный своим предметом.

Заикаясь, запинаясь и теряя слова, я рассказала ему о цели своего визита. Опуская некоторые подробности, коротко рассказала о том, что произошло и что ближайшее время я не смогу оплачивать учёбу, но от высшего образования отказываться не намерена.

Чем внимательнее он меня слушал, тем сильнее улетучивалось доброе расположение его духа. Я уж молчу о том, что располагающая улыбка почти сразу исчезла с его лица, стоило мне начать говорить.

В итоге, когда я уже было подумала о том, что он пошлёт меня куда подальше с моими проблемами, он распечатал и положил передо мной пустую форму с заявлением о предоставлении академического отпуска на имя ректора.

— Я читала о том, что я могу заранее сдать экзамены и зачеты за этот курс. Это правда? — я не стала называть имя Одинцова, как своего главного советчика.

— Правда, — тяжело вздохнул декан. Он устало потёр лоб и прикрыл глаза. Я явно его утомила и убила хорошее настроение, с которым он меня встретил. — Подойди к преподавателям, узнай. Думаю, все они пойдут тебе навстречу. Возьми у них задания и делай. Второй курс… — задумался он, нахмурившись. Вгляделся в гладкую поверхность своего темного стола и побарабанил по нему кончиками пальцев. — В принципе, пары недель тебе должно хватить на всё. Заявление, соответственно, пиши на ту дату, когда всё закончишь.

— И всё? — вскинула я удивленно брови.

Так просто?!

— Всё, — уверенно кивнул декан. — Можешь идти. После пары зайди на кафедру, забери ведомость. Я подпишу.

— Хорошо. Спасибо.

Страх отпустил, стоило выйти из кабинета декана. Заявление при нём я заполнять не стала. Заполнила на подоконнике в коридоре. Как он и сказал, оставила себе несколько недель в запасе на то, чтобы сдать экзамены и зачеты.

Договариваться с преподавателями мне казалось проще, чем с самим деканом. Перед ректором я бы, наверное, вообще потеряла сознание уже у двери в его кабинет.

— Алён…

Моя рука дрогнула как раз в тот момент, когда я ставила подпись в заявлении.

Медленно вдохнув и стиснув зубы, я повернулась в сторону знакомого голоса и выпрямилась.

Рядом со мной стоял Колесников. Явно испытывая неловкость, он жевал нижнюю губу и смотрел, то на меня, то на заявление, которое я тут же поспешила прижать к груди, пряча текст.

— Привет, — очень сложно смотреть на человека и изображать равнодушие, помня о том, чем закончилась наша последняя встреча.

— Это из-за меня? — глянул на заявление в моих руках.

Всё-таки, успел прочитать.

Я молчаливо повела бровью, едва сдерживая едкий смешок.

— Если ты не помнишь, то у меня полно проблем, не касающихся тебя.

— Алён, я… Я, короче, бухой был и… Почему ты не отвечала на мои смс?…

— Вадим, — остановила я его несвязный поток. — Ты ничем мне не обязан. У меня было время подумать, и, знаешь… — теперь я и превратилась в мямлю в попытке подобрать нужные слова, выискивая их взглядом где-то на потолке. — … У нас изначально всё шло не так, как должно было. Мы не оправдали ожидания друг друга. Вернее, я ждала от тебя необоснованно много. Наверное, не стоило. Будем считать, что у нас не получилось.

— Я бы, один хрен, не смог ничего сделать, — как-то зажато, но в то же время нервно произнес Колесников. Он закинул правую руку за голову и поскреб пальцами затылок. — Да и как я бате об этом скажу? — вспылил он в итоге.

— Не надо никому ничего говорить. Я сама справлюсь.

Я смотрела в его темные глаза и ждала, когда он поймёт, что последние дни он не занимает моих мыслей. Может, пару раз после его смс я думала о нём на балконе квартиры Одинцова. Но мысли о нём не занимали больше минуты. У меня сейчас гораздо сложнее проблемы, чем желание выяснять отношения с парнем, который вытер о меня ноги, вместо того, чтобы хотя бы по-человечески утешить. В тот вечер ему было бы достаточно просто обнять меня и пообещать, что всё будет хорошо, пусть даже если он не планировал принимать в этом участие. Но он не сделал даже этого.

Ну, а я просто сделала выводы. И, что странно даже для меня самой, не испытывала к нему злости, о которой думала изначально. Лишь желание дистанцироваться и больше не пересекаться.

Глава 41

Шестнадцать ударов.

Шестнадцать колото-резанных ран.

Он шестнадцать раз воткнул в человека ножницы, а потом просто ушёл спать. Он даже не понял, что натворил.

Эта информация, озвученная сегодня следователем, до сих пор эхом звучала в голове.

Не раз, не два. Шестнадцать. Прозвучало так, что лично я подумала, что это доставляло ему удовольствие. Он будто шёл именно к этому, десятилетиями, избивая исключительно женщин и детей.

Это ужасно.

Меня до сих пор передергивало. Я уж молчу о том, что мне часто снится лужа крови и Катина куртка в ней.

Укутавшись плотнее в покрывало, я вновь вышла на балкон. На часах уже почти полночь. За спиной плавно переливаются яркие цвета, передо мной, как на ладони, засыпающий город.

Наконец-то, начало пахнуть весной. Будто даже теплее стало. А у меня у самой появилось ощущение, что началась какая-то новая жизнь. Не могу пока сказать, что я мечтала именно о такой, но я очень рада, что начало хоть что-то меняться. Я ещё не чувствую свободу на все сто процентов, но что-то внутри меня понимает, что она совсем близко.

За спиной послышались шорохи, зашелестели нити гирлянды, и на балконе появился Константин Михайлович. Он неуклюже пытался выпутать голову из гирлянды и шторы, неся в руках по кружке кофе.

— Замрите, — попросила я. Высвободила руку из-под покрывала и сняла с уха Одинцова прозрачную нить гирлянды.

— Держи, полуночница, — почуяв свободу, он протянул мне одну из кружек. Кофе оказался горячим.

— Спасибо, — я обхватила кружку обеими руками, придерживая локтями на себе покрывало и вновь повернулась к городу.

— Думал, только себе сварить, но услышал, что ты опять вышла на балкон. В чем прикол?

— Просто, — повела я плечами. Боковым зрением наблюдала за тем, как мужчина встал рядом и слегка наклонился, чтобы опереться локтями об узкое подобие подоконника. Не уверена, что на такой можно поставить цветочный горшок. Скорее всего, он упадёт на чью-нибудь голову.

— Ноги не мерзнут?

— Немного, — кивнула я. — Когда совсем замерзают, я захожу в квартиру. Не думайте, я тут стою не во вред себе.

Константин Михайлович шумно и протяжно вдохнул прохладного весеннего воздуха, глядя вместе со мной на мост через реку вдалеке. Отпил немного кофе, я повторила за ним и только сейчас заметила, что мой кофе он разбавил молоком. Сам же пил, как обычно, черный.

— Разбавил тебе немного. Ты за последние дни почти сжевала свои губы, решил не добивать их кипятком.

— Спасибо, — хмыкнула я. — Просто много думаю и даже не замечаю, что жую их. Привычка.

— Я заметил, — лениво кивнул мужчина. Снова отпил кофе и опустил взгляд в черную жидкость, отражающую лунный месяц. — Ты так и не рассказала, что сегодня было в полиции. Давили на тебя?

— Нет, — ответила я сразу, тряхнув головой. — Нисколько. Просто… Представляете, он шестнадцать раз воткнул ножницы в человека. А потом просто ушёл спать.

— Женька говорил, — согласно кивнул Одинцов. — А что с отпечатками?

— Насколько я поняла, на ножницах были только отпечатки отчима, которые он даже попытался стереть, когда проснулся утром, но у него это плохо получилось. Там ещё были и мамины отпечатки, потому что она этими ножницами пользовалась чаще всех, но у неё, вроде как, алиби.

— Твоих пальцев нет?

— Нет. Я их не трогала. Отчим, конечно, попытался свалить всё на меня. Типа, это я убила его друга. Потом он передумал, сказал, что защищал меня и поэтому сделал то, что сделал. В общем, следователь сказал, что он сам себя закапывает. И с каждым допросом всё глубже.

— Подписку с тебя не сняли?

— Нет. Сказали, что ещё не все свидетели опрошены.

— То есть, ты ещё померзнешь на этом балконе? — усмехнулся Константин Михайлович, глянув на меня.

— Я здесь не мёрзну. Мне здесь хорошо, — улыбнулась я, смущенно опустив взгляд.

Хотелось сказать, что о таком балконе я долго мечтала, но в свете последних событий как-то странно озвучивать, что моя мечта сбывается, пока в жизни, по большому счёту, разворачиваются события, которые приведут к совершенно непредсказуемому итогу.

— Как сестра?

— Сегодня весь день просидела дома. У бабушки. Сама бабушка ещё в больнице, а мама сегодня даже на работу вышла.

— Обычно не ходит?

— Ходит. Просто ещё вчера она заливала глотку, а сегодня вдруг взяла себя в руки и вышла на работу. Неправдоподобно как-то.

— Может, действительно взялась за ум? — предположил Константин Михайлович, глянув на меня.

— Не знаю, — чуть нахмурилась я. Отчего-то разговоры о маме вызывали у меня раздражение. — Главное, что у Кати всё хорошо. Не считая того, что она пока не может ходить в школу, из-за того, что квартира с ее вещами опечатана.

— А она знает… Ну… что с её отцом? Где он? Я так понимаю, он её биологический отец?

— Конечно знает, — усмехнулась я невесело. — Мама и бабушка позаботились о том, чтобы рассказать ей обо всем во всех подробностях. Ну, то есть тот вариант, в котором во всём виновата я.

— Она не верит?

— Чему?

— Что виновата ты.

— Говорит, что не верит. Наверное, так и есть.

Некоторое время мы просто молча пили кофе, глядя на ночной город.

Внизу по двору несколько раз проехала машина с грохочущей из колонок музыкой. Слышался девичий звонкий смех и цокот каблуков.

Приятно знать, что у кого-то наступила настоящая весна. Кто-то видит не только серый грязный снег и показывающееся из него дерьмо, но, главным образом, замечает, как возрождается жизнь.

Обнадёживает.

— Со всеми преподами договорилась? — спросил вдруг Одинцов.

Я находилась в своих мыслях, поэтому несколько секунд просто задумчиво смотрела на его ладони, которыми он обхватил свою кружку.

— Сегодня только с двумя. Взяла у них задания. Вроде, несложно.

— А ко мне чего не подошла?

— Самый сложных преподов решила оставить напоследок, — усмехнулась я. Вскользь глянула на его профиль и поймала легкую улыбку в уголке губ.

— Всегда было любопытно, что думают обо мне студенты. Есть какие-нибудь инсайды?

— Про студентов не знаю, а вот студентки считают вас… — я нарочито поморщилась, готовясь произнести это слово, будто оно вызывало у меня отвращение. — …котиком.

Константин Михайлович посмотрел на меня, удивленно вскинув брови.

Я тут же отвернулась к городу и отпила немного кофе, чтобы спрятать улыбку.

— Я — котик?! — переспросил он, явно не веря моим словам. А затем вместе со мной отвернулся к городу. — Надо что-то с этим делать. Я планировал получить репутацию самого лютого препода всего универа. Котик… — фыркнул он, повторив это слово.

— Не знаю, утешит вас это или нет, но в этот момент, когда девчонки назвали вас котиком, они оценивали не ваши профессиональные качества, а ваш торс и задницу.

— Что?! — не своим голосом, слегка переходящим в фальцет, переспросил Одинцов. Он даже кофе поперхнулся. — Задницу?!

— Ну, если честно, некоторые ваши брюки… они… Господи! — выдохнула я в ночь. Было и смешно, и стыдно об этом говорить. — Некоторые ваши брюки очень сильно… — одной рукой я показала окружность в воздухе. — …обтягивают вашу… задницу.

— А?! — лицо Одинцова забавно скривилось. Чувствуя румянец на собственных щеках и, не веря, что действительно только что ему об этом сказала, я сложилась пополам, смеясь от его реакции. Похоже, он действительно даже близко не думал о том, что девчонки могут оценивать его в физическом плане.

— Извините, — я взяла себя в руки, но улыбаться не перестала.

— И ты тоже пялилась на мою задницу?

— Чаще всего я вижу только ваши глаза. Задницей вы ко мне не поворачиваетесь.

Хотела добавить «во всех смыслах», но промолчала, не желая портить то хорошее настроение, которое образовалось на маленьком островке балкона.

— Котик, — шепнул себе под нос Одинцов. Качнул головой и пригубился к кружке, допив её содержимое залпом.

Я аккуратно разглядывала его, пока он смотрел на город.

Одинцов — преподаватель и Одинцов — сосед по квартире, казались мне двумя совершенно разными людьми.

Первый был всегда собран и суров. На его лице будто не существовало места для улыбок.

Тот Одинцов, что стоял рядом на балконе и делил со мной кофе, оказался простым и уютным. В нём не было той строгости и холодности, с которой я его ассоциировала почти весь учебный год. В толстовке, с потрепанными волосами и залегшими под глазами тенями от усталости, он не казался мне таким далеким и циничным, как в стенах универа. Простой, понятный и, как выяснилось, очень болтливый.

Понятно, что он специально увёл меня в более отвлеченную и безопасную тему, но это было именно тем, в чём я нуждалась хотя бы в конце дня.

— Ладно, Мельникова, пойдём домой. Не мёрзни. Лично у меня уже замерзли ноги. Надо какие-то тапочки нам с тобой намутить.

— Угу, — согласилась я и тоже допила кофе залпом.

Константин Михайлович первой пропустил меня в квартиру и закрыл за нами балконную дверь. Прошёл к двери комнаты и, обхватив ладонью ручку, посмотрел на меня, слегка сощурившись.

— Пойду разработаю план, как снова зашугать весь универ… Или поприседаю. Не знаю, — нарочито возмущенно вздохнул он и открыл дверь, бормоча себе под нос. — Котик…

Глава 42

Я, наконец, начала понимать, что живу, хоть и чувствовала себя белкой в колесе, в котором, казалось, бег не прекращался даже ночью. Прошло всего две недели с вечера, когда моя жизнь полностью перевернулась с ног на голову, встряхнулась и развернулась, но зато теперь я четко для себя понимаю, куда мне нужно двигаться и что делать.

В понедельник будет первое судебное заседание по делу отчима. Моё заявление, показания и побои тоже вплелись в этот процесс, и теперь мне придётся явится перед судом и — что самое для меня страшное — перед отчимом. Ведь он тоже там будет. Хоть и за решеткой, но от этого я не ощущаю себя в безопасности.

Наверное, полноценно я смогу выдохнуть и расслабиться только тогда, когда услышу окончательный и справедливый приговор по тем деяниям, что он совершил.

Евгений, друг Константина Михайловича, сказал, что отчим активно давит на жалость. Прикидывается невинной овечкой, пытается продавить свою линию о том, что пытался меня защитить. И, вообще, у него маленькая дочь и — теперь уже — больная мама, которую только на днях, насколько мне известно от Кати, выписали из больницы.

С Катей всё хорошо. Что странно.

Странно — потому что мама вдруг решила взять себя в руки, исправно ходит на работу и отпускает Катю, куда та захочет.

Честно говоря, я жду и боюсь момента, когда вся её напускная стабильность сломается. А я знаю, что она точно сломается. Мама чисто морально не вывезет того напряжения, с которым она старается быть хорошей. А для неё быть хорошей — это именно напряженная работа. Но, видимо, пока ей нужно постараться, ведь она до сих пор надеется на то, что отчима оправдают по всем статьям и отпустят домой уже в ближайший понедельник. По крайней мере, именно об этом она говорит Кате.

Сегодня в университете я отдала выполненные задания двум преподавателям. Придирчиво изучив их выполнение, они задали несколько вопросов — видимо, для того, чтобы убедиться, что я всё сделала сама, а не скачала с интернета — и поставили мне зачеты. Таким образом, мне осталось ещё два преподавателя, которые так же ждут выполненных заданий. Учитывая, что это самые жесткие преподаватели, я очень переживаю, что на последних ступеньках к завершению второго курса и взятию академического отпуска могу провалиться. Но, надеюсь, всё не так страшно, как мне видится. Договариваться же со всеми ними оказалось не так ужасно, как я себе представляла.

В универе не обошлось без встречи с Вадимом.

Где-то внутри себя я надеялась на то, что мне удастся его избегать до самого завершения. Но нет. он слишком яркий и заметный в серых стенах учебного заведения, чтобы его можно было просто проигнорировать.

Я выходила из аудитории, чуть не кланяясь преподавателю, который согласился пойти мне навстречу и дать несколько заданий, которые я должна буду сдать не позже понедельника. Вадим стоял в коридоре у окна недалеко от аудитории, из которой выходила я. Даже не глядя в его сторону, можно было без труда, по одному только нескромному смеху, узнать всю его галдящую компашку.

И, если бы мне не нужно было идти к выходу, то я бы в жизни не прошла мимо них.

Прижимая скоросшиватель к груди, делая вид, что очень увлечена разглядыванием половиц под ногами, я планировала быстро проскользнуть мимо, но оказалась остановлена поймана жесткой ладонью за локоть и остановлена.

— А ты, чего, Алёнушка, даже не здороваешься? — вопросил парень, который поймал меня. Это был один из лучших друзей Вадима. По крайней мере, с ним я видела его чаще всего. — Зазналась?

— Дел полно, — бросила я сдержано и вырвала локоть из неприятного захвата жестких пальцев. Будто меня опять хватает отчим. Мерзкое ощущение. Гордо вскинула подбородок и переложила папку из руки в руку, чтобы скрыть нарастающую нервозность, стоило мне встретиться взглядом с Вадимом.

Хоть внешне он казался всё тем же расслабленным королем положения, по его глазам я видела, что он напряжен и, наверное, не очень-то рад меня видеть. Этого стоило ожидать, учитывая, что недавно он побывал в полиции в сопровождении своего адвоката.

Могу представить, что ему на всё это сказал его отец.

Но, стоит отдать Вадиму должное, он не соврал. В своих показаниях он четко дал понять, что я действительно приходила к нему за помощью, но из-за того, что он был пьян, он не воспринял всерьёз всё, что было мной сказана. По его скромной версии мы поругались, и я ушла.

— Привет, — холодно буркнул Вадим, кивнув мне.

Я в ответ сделала то же самое.

— А тебя разве ещё не выгнали из универа? — высокомерно повела тонкой бровью Милана, висящая на плече Вадима, как его рюкзак с другой стороны.

— Я беру академ. Это разные вещи, — припечатала я.

— А ещё говорят, что с преподами спать нельзя, — нарочито громко поведала всем девушка и сама же засмеялась. Очевидно, подсказывая всем, как нужно реагировать на её слова.

По компашке прошелся неуверенный смех. Кажется, не все оценили шутку, либо не все поняли, о чем она.

— Отвали от неё, — Вадим резко скинул ладони Миланы с плеча и мельком глянул на меня, давая понять, что я здесь лишняя.

— Пока, — я специально посмотрела на парня, который посчитал меня зазнавшейся. Если ему принципиально моё внимание, то мне не жалко.

— Вадик, ну не обижайся, — как-то по-детски захныкала за спиной Милана, когда я развернулась, чтобы, наконец, уйти от них подальше.

— Я сказал тебе, молчать об этом, — рыкнул на неё Колесников.

— Ну, прости. Не сдержалась. Я не виновата, что она меня бесит, — пропищала девушка.

Чёрт! Если слухи о том, что я живу у Одинцова, дойдут до руководства университета, то ему не светит доработать даже до конца этого учебного года. А если слухи дойдут очень быстро, то не факт, что оставшиеся экзамен и два зачета и сдам так же быстро и легко, как предыдущие.

А ведь я была уверена, что мы с Константином Михайловичем ничем не выдаем нашу странную дружбу.

Вечером, сидя напротив Одинцова на кухне, я иногда искоса поглядывала на него и нервно покусывала губы, не зная, как бы узнать у него, говорят ли что-нибудь о нас в универе.

Может, до него тоже долетели слухи? Может, у него уже проблему, но он пока молчит об этом?

Но Константин Михайлович никак не выдавал лицом хоть какое-то беспокойство. Он был сосредоточен на работе. Иногда потягивал воду из высокого стакана и временами с усмешкой хмыкал, вчитываясь в экран своего ноутбука.

У меня, кстати, тоже есть ноутбук. Старый, но рабочий. Константин Михайлович одолжил свой, чтобы я не пропадала за компом в библиотеке универа вечерами. Правда, это шайтан-машина шумит при включении так, будто я запускаю боинг, но со своими функциями справляется.

— Говори уже, — вздохнул вдруг Константин Михайлович и закрыл свой ноут, сосредоточив на мне взгляд ярких голубых глаз.

— О чем? — мои глаза расширились, по щекам разлился румянец. Меня будто поймали с поличным за неприличным подглядыванием.

Я опустила взгляд, но легче не стало.

Когда он перестал носить при мне футболки по вечерам?

— Ты на моем лбу уже мозоль натёрла, Мельникова, — он сложил руки на край стола и чуть подался вперед. — Рассказывай.

Я шумно вздохнула и закатила глаза. Хотела было тоже закрыть ноутбук, но вспомнила, что эту шайтан-машину потом снова придётся запускать и ждать загрузки. Поэтому тоже сложила руки на край стола, как прилежная ученица, и, стараясь не заикаться, спросила, заглянув мужчине в глаза:

— У вас точно не будет проблем из-за того, что я у вас живу?

— А какие у меня могут быть проблемы? — слегка нахмурился Одинцов. — Не знаю, как тебя, а лично мне всё нравится.

— Просто… А если вдруг поползут какие-нибудь слухи?

— А не насрать ли? — хмыкнул мужчина и, откинувшись на спинку стула, довольный собой отпил воды из стакана. — Если ты переживаешь за моё место в качестве препода, то я за него не держусь. Остальное… — протянул он, чуть разведя руками. — … никого не должно волновать с кем и чем я занимаюсь у себя дома в свободное от работы время.

— В принципе, аргумент, — согласилась я, поджав губы.

Это странно, но его слова действительно меня успокоили.

— Может, пожрём? — неожиданное предложение. В десятом-то часу вечера. Я даже удивленно вскинула брови, глянув на мужчину. — Ну, а что? Спать, смотрю, мы не скоро разойдёмся. Давай хоть пикник устроим на балконе. Давно туда не выбирались. Перекусим, да дальше за работу.

А мы ведь и правда давно на балкон не выходили. Обычно Константин Михайлович приходил на балкон тогда, когда на него выходила я, но последние недели полторы я настолько была загружена работой и желанием сдать все экзамены и зачеты как можно лучше и раньше, что на то, чтобы просто постоять на балконе не хватало ни сил, ни времени. После позднего душа я просто вырубалась, даже не посмотрев в сторону окна. А утром всё повторялось сначала.

— Ну… в принципе, можно. А что будем готовить?

— У нас, кажется, лаваш невостребованный уже пару дней лежит, — Константин Михайлович подошёл к холодильнику, взял с него тот самый лаваш в пакетике и открыл холодильник. — Колбаса, сыр, помидоры…

— Рулетики сделаем? — я встала рядом с ним, тоже прикидывая, что можно приготовить.

— Ага. И в микроволновку.

— А давайте лучше в яйце, типа, в кляре. Сытнее будет.

— Точно, — сразу согласился мужчина и всучил мне палку колбасы.

Мы занялись готовкой.

Я подсказывала, что и как нужно делать, а Константин Михайлович воровал у меня с разделочной доски кубики колбасы между делом. А мои угрозы, что я могу случайно отрезать ему пальцы, лишь раззадоривали его снова и снова стаскивать у меня кусочки колбасы. Он побрасывал их в воздух и ловил ртом, каждый раз весело ухмыляясь.

Позёр.

Разок я не выдержала и поймала летящий в его рот кубик колбасы.

Ещё никогда Одинцов Константин Михайлович не смотрел на меня так, будто он ребенок, у которого я отобрала конфетку.

Пришлось в качестве компенсации отрезать ему целый колбасный кружочек, а затем увидеть довольную мужскую мордашку, как у сытого котика.

Даже я не смогла сдержать улыбки.

Когда рулетики были закручены и порезаны на порционные, я занялась их обжаркой. Одинцов, суетившийся всё время рядом, заварил свежий чай и помыл грязную посуду, оставшуюся после готовки.

Внезапно в дверь позвонили. Мы с Константином Михайловичем синхронно замерили и посмотрели друг на друга. Стало понятно, что никто из нас не ждёт гостей, тем более в такой час.

— Я открою, — Одинцов вытер руки кухонным полотенцем и, аккуратно обойдя меня, вышел из кухни.

Через несколько секунд я услышала, как открылась дверь, а затем женский голос:

— Привет, Кость. Вкусно пахнет.

Я насторожилась. Убрала сковороду с готовыми рулетами с конфорки и выключила плиту. Я буквально вся обратилась вслух, медленно перекладывая рулетики со сковороды на тарелку.

— Ты почему здесь? Что-то случилось? — сдержанный тон Константина Михайловича звучал так, будто мы в универе. В домашних условиях он звучит гораздо мягче.

— Просто… — женский голос неуверенно дрогнул. Я поняла, что он кажется мне знакомым, но кому он принадлежит, я распознать пока не смогла. — … Ты давно мне не звонил. И я подумала, что у тебя что-то случилось. Ты стал каким-то отстраненным на работе…

— Света, — выдохнул Одинцов устало. А я едва не выронила вилку, поняв, что к нему пришла Светлана Валерьевна. — Я ясно дал понять, что мне не нужны отношения на работе.

— Ну, мы же не на работе, — пространство заполнил нервный женский смешок.

Сжимая в кулаке вилку, я думала, проткнуть ею незваную гостью, которая, отчего-то, раздражает меня даже в универе. Или…

Я специально уронила вилку. Уверена, звук её падения отлично был слышен в образовавшейся тишине квартиры.

И только когда звон стих, я виновато зажмурилась, поняв, что только что влезла не в своё дело. Константин Михайлович должен сам решать, как ему поступить со своей гостьей.

Стало стыдно и неловко.

— Ты не один? — напряжением в женском голосе можно было питать целый город.

— Не один.

Мне показалось, или Константин Михайлович сказал это с неким облегчением?

Блин, она же сейчас, наверняка, увидит мои ботинки в прихожей. Вряд ли она узнает меня по обуви, но, думаю, это будет сильным ударом по её сердцу. Здесь не нужно быть гением, чтобы понять, что она влюблена в Одинцова.

— Ясно, — а вот теперь в голосе Светланы Валерьевны была четко слышна обида. — Не буду вам мешать. Спокойной ночи. Или неспокойной, — отчеканила она, явно стараясь сохранить лицо.

— Пока, — сухо бросил Константин Михайлович, а затем дверь закрылась, замок щелкнул.

Виновато сморщившись, я заглянула в глаза зашедшему в кухню Одинцову. На его лице не было никаких эмоций. Разве что немного усталости.

— Извините, — пропищала я виновато.

— За что? — вскинул он удивленно брови.

— За вилку. Если что, я могу уйти на пару часов. У вас здесь недалеко кинотеатр. Я могу…

— Какой кинотеатр? У нас тут рулетики, Мельникова. Окстись! — произнес он с усмешкой и начал разливать чай по кружкам. — Если хочешь в кино, можем вместе пойти. Я там как раз сто лет не был.

В кино с Одинцовым?

У меня даже ладони вспотели.

Это будто что-то из параллельной вселенной.

Хотя, жизнь с преподом в одной квартире тоже что-то не из этой реальности. Как и то обстоятельство, что я хожу в его футболке, как в своей. Но это только потому, что она ему мала. Правда, мала.

Константин Михайлович взял в руки кружки с чаем, я — тарелку с рулетиками. Едва мы вышли из кухни в сторону комнаты, чтобы устроить пикник на балконе, как в дверь снова позвонили.

— Я, правда, могу уйти в кино на пару часов, — тут же шепнула я, чтобы нас не услышали.

— В кино ты без меня в такой час не пойдёшь, — с нажимом, но тоже шепотом припечатал Одинцов. — А сейчас иди на балкон. Я быстро.

Деланно закатив глаза, я пошла в комнату, забрав у мужчины свою кружку с чаем. Но едва я успела переступить порог, как в дверь последовала просто барабанная очередь ударов.

— Открывай, братишка!

И снова знакомый голос. Только в этот раз я сразу узнала в нём Вадима.

Братишка? И какого черта он забыл здесь, да ещё в такое время?

Плечи Одинцова заметно напряглись. Он обернулся, заглянул мне в глаза и подошёл к двери, которую неспешно открыл.

Едва дверное полотно отъехало в сторону, как в квартиру ввалился пьяный в дым Колесников. Он буквально едва стоял на ногах. Если бы Константин Михайлович не поймал его за куртку и не прижал спиной к стене прихожей, то тот просто упал бы лицом на пол.

— А ты, чё, братишка, Светку-то выгнал? Идёт такая, грустная… — он едва ворочал языком. Я стояла и смотрела на него, как дура, совершенно не понимая, что мне делать. И вот его пьяный взгляд постепенно переместился с Одинцова на меня. Оценивающе скользнул по мне. Циничная ухмылка скривила его губы. — Понятно. Девятнадцатилетку приятнее мять, чем сорокалетнюю курагу. Да, братишка?

Константин Михайлович с силой тряхнул Колесникова.

— Рот закрыл. Снял кроссовки и быстро в ванную, — мужчина строго давал команды. Я ждала, что Вадим обидится и гордо тряхнет челкой, но, как ни странно, он послушно снял кроссовки, а затем Константин Михайлович поволок его в ванную мимо меня.

— Алён, подожди меня в комнате, пожалуйста, — мягко попросил Одинцов, затолкнув Вадима в туалет.

Несколько секунд я простояла в ступоре, тупо пялясь на закрытую дверь, за которой шумела вода, а Колесников что-то невнятно мямлил. Даже умудрялся смеяться между делом.

Запах алкоголя быстро распространялся по всей квартире. Казалось, я уже не чувствую запаха внезапного ужина. Нос заполняли алкогольные пары, вызывая внутри меня злость и раздражение.

Этот запах будет преследовать меня всю жизнь?

Придя в себя, я, наконец, развернулась на пятках и вошла в комнату. На время оставила тарелку и кружку с чаем на письменном столе, чтобы разложить маленький столик для стихийного пикника на балконе.

Поставила на центр столика тарелку с рулетиками и кружку. Застопорилась, пытаясь вспомнить, где вторая. Она была в руке у Константина Михайловича, а потом пришёл Вадим.

Я тихо вышла в прихожую. В ванной уже не шумела вода. Я слышала только голоса: злой — Одинцова и сонный — Колесникова.

— Что пил? — достаточно сурово спросил Константин Михайлович.

— Всё, — прозвучало так, будто он этим даже немного гордится.

— Таблетки? Ещё что-нибудь было? Не спи, твою мать! — последовал звук, похожий на легкую пощечину.

— Нет. Только бухло, — вяло протянул Вадим.

— Хоть на что-то мозгов хватило. Придурок. Стой ровно. Тошнит?

Хоть Одинцов и был зол, но в его тоне явно проскальзывало участие в пьяному Колесникову.

— Отвали, — пьяная бравада. Язык едва шевелится, но гонора в нём, хоть толпе раздай. — Почему она у тебя живёт? — я надеюсь, он там не начал плакать.

— А это не твоего ума дело. Встал. Ровно. А теперь пошёл в комнату, и чтобы я до утра тебя не слышал. Вякнешь — пойдёшь в подъезд на ступеньки.

Дверь открылась, я бегло осмотрела прихожую и заметила кружку Константина Михайловича на полке с пухлым ангелочком. Быстро взяла её пулей метнулась в комнату к балкону.

— Только бате не говори, что я у тебя, — мямлил проходящий мимо Вадим.

Через приоткрытую дверь я увидела, что он уже без куртки. Его куртку и, кажется, толстовку сжимал в руке Константин Михайлович. На груди на светлой футболке парня виднелись потеки воды, да и вся его голова казалась мокрой.

— Куда, блин! — рыкнул Одинцов, когда Колесников зарулил в комнату, где в полумраке стояла я. — Туда.

Задав правильное направление, мужчина завёл парня в свою комнату. Возня и тихие разговоры, в которых Одинцов, в основном, с помощью мата укладывал Вадима спать, закончились через несколько минут абсолютной тишиной.

Я вышла на балкон, разложила ещё и стулья, с которыми мужчины в фильмах ходят на рыбалку. Включила гирлянду и, облокотившись о перилла балкона посмотрела вниз. Там на всю улицу грохотал музыка из поставленной поперек дороги машины.

— Придурок, — выругался появившийся словно из ниоткуда Константин Михайлович, резко натягивающий на голову толстовку. — Он реально в таком состоянии сам за рулём приехал.

В ответ я лишь качнула головой, не зная, как словами выразить солидарность с мужчиной.

— Я спущусь, переставлю её. Не боишься остаться с ним в одной квартире? — чуть обеспокоенный взгляд голубых глазах сосредоточился на моём лице. — Он вырубился. Но мало ли… Пойдём вместе.

— Я на вас с балкона посмотрю. Не хочу на улицу.

— Ну, смотри, — бросил мужчина. Приоткрыл рот, словно хотел сказать ещё что-то, но осёкся.

— Закроюсь в комнате, если что.

— Я быстро, — сказал он.

Я осталась стоять и смотреть вниз с балкона.

Константин Михайлович довольно быстро спустился на парковку, сел в машину Вадиму, выключил музыку и припарковал её, как положено.

Выйдя из машины, вскинул голову, явно для того, чтобы увидеть меня. Машинально я улыбнулась ему уголками губ, будто он мог видеть меня в ночи с расстояния в несколько этажей.

Широкими шагами, почти бегом, Одинцов скрылся в подъезде.

Я зашла в комнату и прислушалась, забыв дышать. Только убедившись, что в квартире тихо, а Вадим не пошёл устраивать себе личную экскурсию, я выдохнула с облегчением и вернулась на балкон, чтобы не чувствовать едкий запах перегара, которым, казалось, уже была отравлена вся квартира.

Константин Михайлович зашёл на балкон, прикрыл за собой дверь и тоже выдохнул с неким облегчением. Плюхнулся на стул напротив и вытянул ноги, слегка задев ими несколько нитей гирлянды.

— Не просыпался? — спросил он, взяв кружку с чаем и немного отпив.

— Вроде нет, — повела я плечами и тоже взяла кружку. Сделала несколько глотков и разочарованно нахмурилась. — Остыло уже всё.

— Так даже вкуснее, — сказал он, закинув в рот кусочек рулетика. — Мы здесь, похоже, надолго. В любом случае, всё остынет.

Обнимая кружку, я грела ладони.

Вместе с Константином Михайловичем периодически поглядывала в сторону окна, но в темном стекле не видела ничего, кроме отражения света гирлянды и наших силуэтов. Судя по тишине в квартире, Вадим спал.

— Почему он назвал вас братишкой? Вы братья? — наконец, осмелилась я задать вопрос, не дающий мне покоя.

Вопрос подпитывался ещё тем, что я помнила, как Вадим прогонял меня из своей квартиры со словами «вали к моему братишке». И вот сегодня он приходит в квартиру нашего преподавателя и называет его братишкой. Сам Константин Михайлович нисколько этому не сопротивляется.

Услышав мой вопрос, Одинцов невесело усмехнулся и качнул головой.

— Это влажная фантазия его отца. Мы друг другу никто.

Так как далее не последовало никаких уточнений и подробностей я не стала задавать более никаких вопросов.

— М, — лишь протянула я в ответ, пока Одинцов с задумчивым видом смотрел себе в ноги.

— Его отец был моим отчимом. Лет с пяти, — вдруг совершенно спокойно произнес он. Чуть прочистил горло и покрутил в руках кружку. Я замерла и просто превратилась в слух, не желая вмешиваться в поток его мыслей и откровений. Он волен рассказать мне ровно столько, сколько хочет. — С пяти до семнадцати лет. Самые дерьмовые годы в моей жизни. Я получал за всё. За любую херню. И ни за что тоже.

Я понимала, что сейчас рядом с ним нет ни одного человека, кто понимал бы его так же хорошо, как я.

— Шрамы на вашем теле… Это он?

— Ремни, линейки, лыжные палки, вешалки… Короче, всё, что попадалось ему под руку, — Константин Михайлович смотрел куда-то в пустоту. Он явно ушёл в свои воспоминания, которыми, возможно, не так часто делился. — Он считал, что я хреново получился и меня нужно переделать. Слепить заново. Лепил, как умел.

— А ваша мама? Она не пыталась вмешаться? — спросила я аккуратно. — Спрашиваю только потому что, судя по фотографиям, ваша мама не была пьющей. По моей маме сразу видно, что она пьёт и ей становится пофиг на всё, что делает со мной отчим.

— Иногда были попытки вмешаться, но чаще всего она отходила в сторону. Уходила в другую комнату, делала вид, что ничего не происходит. Всё, что со мной делал отчим, он называл мужским воспитанием. И матери, как ты понимаешь, в этом процессе делать было нечего. Она только потом ночью, когда отчим засыпал или уезжал к себе, приходила в мою комнату, чтобы обработать раны или тихо поплакать у кровати, пока я делаю вид, что сплю.

К горлу подкатил ком. Я втянула носом воздух вместе с соплями.

— Почему она не выгнала его? Сама не ушла?

Константин Михайлович молча повел губами и поджал губы.

— Такая любовь, — выронил он, наконец. С грустной улыбкой мельком глянул на меня и, тяжело вздохнув, вновь опустил взгляд в кружку в своих руках. — Этим вопросом я тоже задавался каждый день. Спрашивал у мамы. Но ответа так и не услышал. Ну, кроме тех, в которых значилось, что вырасту и всё пойму. Я вырос, но так нихрена и не понял. Он ведь и её бил тоже. Очень сильно. Сколько раз она лежала в больнице по его вине… Это ведь всё не прошло бесследно. У неё из нормально функционирующих органов остался, наверное, только аппендицит. Остальное всё отбито, убито, что-то удалено… Последние годы она почти не выбиралась из больниц.

— За что он так с ней?

— Ревность. Банальная идиотская ревность. Вместе с ним в машине она никогда не поднимала глаза на дорогу. Знаешь почему? — я отрицательно мотнула головой. — Потому что там мог быть мужчина, на которого она могла случайно посмотреть. Просто, как на фонарный столб, например. Мимоходом. Не акцентируя. Отчим воспринимал это как флирт с её стороны, и… Дальше ты и сама догадываешься.

— Кошмар! — выдохнула я шокировано, прижав пальцы к губам. — Но, получается, он сам изменял? У вас с Вадимом ведь разница… сколько? Лет десять?

— Девять. Мать Вадима была очередной его любовницей, но отчим немного промахнулся, когда с ним приехал знакомиться её отец. По слухам, он какой-то крутой чувак родом ещё из девяностых, а его дочка залетела и нажаловалась. В общем, разговор её отца с отчимом закончился тем, что отчима прикопали в лесу, оставив на улице только голову, чтобы лучше думалось. Потом он, конечно, развелся с моей мамой, женился на матери Вадима…

— Но вы сказали, что он до семнадцати лет был вашим отчимом.

— Он вбил себе в голову, что я всё ещё недоделан. А он, как порядочный гражданин… — едкая усмешка коснулась губ мужчины. — … не мог просто так бросить недоделыша. Тестю внушил, что я реально его сын, от которого он не может отказаться и… В общем, регулярно приезжал, чтобы меня воспитывать. Ходил на родительские собрания вместо мамы, подпитывался там информацией, а вечером проводил воспитательные… беседы. Заодно маму контролировал. Он ведь до последнего считал её своей собственностью. Да и сейчас наверняка считает. А ещё приводил ко мне Вадимку, внушал нам обоим, что мы братья, должны держаться вместе и всё в этом духе. Вадимка малой был. Вёлся на всё это. А потом отчим, когда Вадимка пошёл в первый класс, придумал «классную» схему по его воспитанию. За все его косяки он бил меня. Самого Вадимку бить нельзя было, как и его мать. Там же есть авторитетный дед, да и отчима теперь от той золотой кормушки, к которой его приставили, не оттащишь. В общем, Вадим косячил, а получал я. С шестнадцати лет, почти полтора года я огребал за двоих. Вадим по началу пытался сочувствовать, плакал, даже пару раз защитить меня пытался, а потом выкупил прикол — он же может делать всё, что захочет, но ему за это ничего не будет. Так я и огребал почти до окончания одиннадцатого класса. А потом, видимо, потому что я физически окреп и поднатаскался во всяких уличных драках, я избил отчима. Наконец, смог дать ему отпор. Я об этом не жалею. Нисколько. Даже, наверное, повторил бы ещё раз. Единственное, в чем я себя виню, спустя столько лет, это в том, что всё это видел Вадимка. Он тогда жестко испугался. Наверное, подумал, что после отчима я побью ещё и его. Честно говоря, я сам себя тогда испугался. Но я просто выкинул их из квартиры. Больше отчим при мне порог не переступал.

— И он так просто спустил вам то, что вы его избили? — я слушала и не верила, что такое действительно бывает в жизни.

— Он записал это в свои заслуги. Ну, то, что я его избил и выкинул, — усмехнулся Одинцов. — Типа, наконец-то он воспитал мужчину.

— Больной.

— Потом я закончил школу, уехал в другую область и поступил там в универ с уверенностью, что больше отчим не сунется в нашу квартиру. Но через два месяца позвонила соседка и сказала, что он опять приехал, избил маму и её увезли в больницу. Оказалось, что это не первый раз. Просто до этого мама молчала о том, что он приходит. Хоть я и спрашивал у неё. В общем, пришлось возвращаться, переводиться на заочку в наш универ и присматривать за мамой. И лекарь, и охранник… Как бы сильно я на неё не злился и ненавидел за то, что она каждый раз открывает ему двери, пока меня нет, я не смог перестать её защищать.

— Просто вы хороший сын и человек.

— Хороший сын и человек увёз бы её отсюда за собой, — холодно припечатал Константин Михайлович, поставив кружку с чаем, к которому так и не притронулся, на столик между нами. — А я не смог найти доводов и уговорить её на этот переезд. Так она здесь и умерла.

— Ужас, — выдохнула я едва слышно и шумно сглотнула, чтобы погасить выступающие слёзы. — На вашем фоне моя жизнь не так уж и плоха, — я попыталась изобразить подобие улыбки на своих губах, но горечь при взгляде в голубые глаза напротив не позволила мне поднять даже одного уголка губ.

— Ну, а ты, Мельникова?

— Что я?

— Теперь твоя очередь. Рассказывай, как докатилась до жизни такой, — с легкой улыбкой Константин Михайлович вновь откинулся на спинку стула и, слегка склонив голову, начал молча смотреть на меня.

От его взгляда, ожидающего историю, стало неловко.

Я тоже хотела поставить кружку на столик, но остановила себя, поняв, что она нужна мне хотя бы для того, чтобы смотреть в неё и не видеть, какими глазами будет смотреть на меня Константин Михайлович, слушая мой нисколько не радужный рассказ.

— Вы, наверное, и так всё поняли. В общих чертах.

— Расскажи всё сначала. Ты кому-нибудь раньше рассказывала обо всём? Вот прям, чтобы ничего не утаить?

— Нет, — выронила я едва слышно. — Некому. Да и я привыкла делать вид, что у меня всё хорошо.

— Вот и выскажись. Сейчас. Это полезно. Для души. Правда, я высказывался о наболевшем всегда пьяный и пацанам, но мне и от этого становилось легче. Хочешь, налью? У меня целый мини-бар коньячных взяток от заочников, — усмехнулся мужчина.

— Ненавижу алкоголь, — поморщилась я брезгливо и даже слегка раздраженно. Запах перегара снова стал слишком осязаемым.

— Ты помнишь своего папу? Настоящего. Я своего не помню вообще. Даже фотографий не осталось.

— Помню, конечно. Вот, — я вынула из кармана домашних штанов телефон и показала фотографию папы, которая сейчас стояла у меня на заставке.

— Ты на него похожа.

— Угу. Все так говорят, — я тоже посмотрела на фотографию, прежде чем убрать телефон обратно в карман. Будто давно не видела серые глаза, похожие на мои, и добрую улыбку в уголках губ. — Хотя, наверное, уже не очень хорошо помню. Самое яркое воспоминание о нём, это так, как мы ремонтировали нашу машину. Постоянно. Не знаю, то ли она всегда была сломана, то ли папа пытался довести её до какого-то совершенства, но он постоянно ковырялся в ней. Придёт с работы, поужинает, и потом мы спускались во двор, где я была на подхвате и подавала ключи. А поздно вечером светила ему фонарём, пока мама ругала нас, выглядывая из окна. А потом он умер. Несчастный случай. Мне толком никто ничего не объяснял, но из разговоров взрослых я поняла, что его сбил какой-то большегруз, который сдавал назад. Вот… кхм, — я поймала отражение луны в черном чае и сосредоточила внимание только на нём, чтобы отбросить все эмоции и остаться в роли безучастного рассказчика. — А потом появился отчим. Очень быстро. Мне кажется, даже двух месяцев не прошло со дня похорон папы. Мама просто однажды ночью пьяная привела его. И всё. И он остался. Сначала я приняла его в штыки, конечно. Но он старался быть хорошим, дарил подарки мне и маме. Мама плакала и просила его принять. Я согласилась. Лишь бы она не плакала. Думала, ей правда тяжело. Они поженились, он начал требовать, чтобы я называла его папа. Этому я сопротивлялась, наверное, даже сильнее тому, что он теперь живёт с нами всегда. И он начал меня бить. Сначала несильно, аккуратно и пока не видит мама. Просил, не рассказывать ей. А потом ударил меня при ней. Ну, и, видимо, понял, что ему за это ничего не будет, потому что мама никак на это не отреагировала, и начал бить уже на постоянной основе. И меня, и маму. Он её даже беременную бил. Потом появилась Катя, он немного отвлёкся на неё, начал играть в хорошего папу, но надолго его не хватило. Они пили, за Катей смотреть оставалась я. Иногда пропадали на неделю или приводили компанию к нам в квартиру. А мне лет двенадцать, Кате год… Короче, это был ад. Пьянки, постоянные драки, у меня на руках Катя, а я ещё бегаю защищать маму, чтобы он её не бил. Тогда я её ещё жалела. Я её и сейчас жалею, в общем-то, но иногда я и сама слышу, как она напрашивается. Но мне, всё равно, прилетало чаще и больше. Меня тоже пытались воспитать, — усмехнулась я невесело и мельком глянула на мужчину, который слушал меня настолько внимательно, что, казалось, за всё это время даже не шевельнулся ни разу. — Так что шрамов у меня тоже достаточно, но они, в основном, на ногах, на коленях. Со временем я поняла, что ему важно довести меня не просто до слёз, а до истерики. Он бил меня до тех пор, пока в меня… не знаю… не вселиться какой-то демон, из-за которого я начинала истошно кричать и пытаться с ним драться. Он всегда с этого веселился, находил забавным. Дразнил. Поняв это, я просто перестала плакать при нём. Совсем. Научилась сдерживать слёзы, даже тогда, когда было очень больно. А потом смеялась уже я, когда он начинал злиться ещё сильнее, видя вместо слёз улыбку. Я, наверное, мазохистка, но эта злость в его поросячьих глазах на красном лице реально доставляла мне удовольствие. Я понимала, что я его сделала. Не физически, так морально — точно. Наверное, с тех пор я и разучилась плакать на людях. Плачу только когда одна: в туалете или в комнате ночью, но, чтобы под одеялом.

— Кусаешь губы и терпишь? Оттуда эта привычка?

— Губы? — я машинально поджала их прошлась кончиком влажного языка. — Я недавно думала об этом. После ваших слов о том, что я жую губы, когда вру, — напомнила я с улыбкой. — Это осталось от папы. Чтобы нас не ругала мама и не загоняла домой, мы в киоске недалеко от дома покупали свежий хлеб и масло в ванночке. Я не помню, как оно называлось. Помню только, что там на крышке была нарисована коровка, и оно било очень вкусным. Самым вкусным и мягким. И у папы в машине, в бардачке, была маленькая стеклянная банка с сахаром. Так вот, чтобы мама нас не загоняла домой, мы делали бутерброды с маслом, посыпали их сахаром и ели, сидя на капоте. Много разговаривали. Обо всем. Папа всегда меня слушал. Я знала, что ему действительно важно и интересно всё, о чем я говорю. А потом бутерброды заканчивались, и мы с папой снова брались за бесконечный ремонт нашей машины. А на губах, в уголках или по контуру, всегда оставались сладкие кристаллики сахара. И, вроде, уже давно поели, уже снова проголодались, а всё равно сладость тех бутербродов ещё осталась. Не знаю… — повела я плечами. — …может, я снова пытаюсь найти этот сахар, каждый раз закусывая или облизывая губы. Но ничего не нахожу. Ну, кроме того, что они постоянно обветренные, болят и чешутся. А чтобы не плакать, я просто сжимаю челюсти. И думаю не о том, как мне больно или обидно, а о том, как ненавижу. Для отчима у меня ненависть, а для всех других, наверное, юмор. Проще отшутиться, чем рассказать слёзную историю своей жизни. Ненавижу, когда кто-то видит мои слёзы.

Даже сейчас, закончив черный, как ночь, рассказ о себе, я улыбнулась.

Посмотрела на Константина Михайловича, который, шумно вздохнув, подался вперед. Уперся локтями в свои колени и поймал мой взгляд.

— Раз уж этой ночью мы максимально друг перед другом разделись, предлагаю перейти на «ты». Разумеется, только вне стен универа.

— Вы хотите перейти на «ты» после того, как мы увидели, насколько мы внутри уродливы? — повела я бровью, грустно улыбнувшись.

— Мы не уродливы, Алён. Мы покалечены. Это разные вещи. Уродливы те, кто с нами это сделал.

Я опустила взгляд и молчаливо повела плечами.

Он прав, но согласиться полностью с его словами я не могу. Я знаю, что я далеко не белая и пушистая. Моя грубость тоже делает меня уродливой, хоть и проявляется она в те моменты, когда я пытаюсь защитить себя или сестру. Наверняка существуют другие методы самозащиты, не включающие в себя повышенные тона и драки, но им меня никто не учил. Я умею разговаривать только на языке обидчика. К сожалению.

— Ноги не замерзли? — кивнул Одинцов вниз под столик.

— Нет. Сегодня тепло, кстати.

— Весна, наконец-то, вспомнила, на что она должна быть похожа, — лениво усмехнулся мужчина. Потянулся к тарелке и взял рулетик. — Ты чего не ешь? Я испортил аппетит своими откровениями?

Приподняв уголки губ, я медленно качнула головой и тоже взяла себе рулетик. Есть, на самом деле, уже не хотелось. В мой организм только что поступила убойная доза информации. Мне бы её как-нибудь переварить.

Но, чтобы не смущать Константина Михайловича, который пытался разрядить обстановку, я тоже съела кусочек рулетики. А за ним ещё один.

Аппетит приходит во время еды.

— И часто он так к вам заваливается? — поинтересовалась я, кивнув в сторону окна, за которым внутри квартиры тихо спал Вадим.

— Бывает. Когда нужно поиграть с отцом в прятки. Раньше он был аккуратнее. Как-то узнавал, что моя мама в больнице и заваливался. Сейчас стал понаглее. Утром просто молча сваливает.

— Просто знает, что вы его не выдадите.

— Да кому он, нафиг, нужен?! — фыркнул Одинцов и ловко закинул в рот последний рулетик. Отряхнул руки от крошек и встал со стула, выпрямившись во весь рост. — Ладно, Алён. Давай спать. Поздно уже.

— Угу, — придерживая на плечах одной рукой покрывало, я тоже встала. Не так ловко и быстро, как Одинцов, но тоже постаралась сделать вид, что у меня не затекли ноги от сидения на неудобном тканевом стульчике, в который провалилась задница.

Константин Михайлович взял свою кружку, мы оба схватились за тарелку и пару мгновений поперетягивали её каждый на себя.

— Я первый её взял, — с наигранной настойчивостью заявил мужчина.

— Подержались маленько и хватит, — усмехнулась я, выхватив аккуратным рывком тарелку из его пальцев.

Из-за того, что обе руки оказались заняты, я не смогла удержать покрывало, которое стремительно свалилось с моих плеч. Константин Михайлович успел поймать ткань до ее полного падения на пол. Казалось, нисколько не раздумывая о правильности своих действий, тут же укутал меня обратно. Да так крепко, что не в покрывале у меня остались только слегка выпученные от шока глаза.

— Подержалась и хватит, — хмыкнул он, забрав из моих рук и тарелку, и кружку. Лавируя между нитями гирлянды и шторами, вошёл в квартиру и растворился в темноте комнаты.

Несколько секунд я обалдело смотрела ему вслед, а затем, стянув с головы часть покрывала, тоже вошла в квартиру. Закрыла окно, но, учуяв запах перегара, поняла, что погорячилась. Оставила створку окна приоткрытой. Прошла в кухню, где уже горел свет, а Константин Михайлович ловко мыл посуда после нашего спонтанного позднего ужина. Краем глаза увидела Вадима, который абсолютно расслабленно, как у себя дома, спал на постели Одинцова, как на своей.

— А вы где будете спать? — спросила я шепотом, наблюдая за тем, как мужчина расставлял посуду на сушилке.

— У себя. Надую матрас и скину на него малого.

— Может, вы у меня в комнате ляжете? В смысле… — я мгновенно покраснела, когда мужчина взглянул на меня, слегка поведя бровью. — … я на матрасе, а вы на постели. Вам же, наверное, неудобно с ним?

— Тут дело не в моём удобстве, Алён. А в том, что малой может захлебнуться во сне своей рвотой. Лучше я побуду рядом с ним. Мне жмур в квартире не нужен.

— Ну, тогда ладно, — поджала я губы. — Спокойной ночи, Константин Михайлович.

— Мы же на «ты» перешли. Забыла?

— Помню. Но… привычка, — поморщилась я виновато.

— С завтрашнего утра, пока не услышу в свой адрес «ты», я глух и нем, — хитро ухмыльнулся мужчина.

— Это нечестно, — деланно возмутилась я, вскинув брови.

— Зато должно быть эффективно, — деловито изрек он. — Спокойной ночи, Алён.

— Угу.

Я поплелась в комнату, закрыла плотно дверь и забралась под одеяло, оставив покрывало в ногах.

Одинцов ещё несколько минут возился на кухне.

Глядя на то, как медленно сменяли друг друга цвета гирлянды, я слышала, как он надувал матрас, как тихо, даже немного по-стариковски, ворчал, очевидно, перекладывая Вадима на этот самый матрас.

Несколько раз за ночь я просыпалась, слыша, как Константин Михайлович в спешном порядке вёл Вадима в туалет, внушая тому держать рвоту во рту или глотать обратно.

— Только попробуй мне тут брызнуть, — бурчал он тихо на своего ненастоящего брата. — Всю квартиру утром будешь отмывать.

А утром, когда пришёл рассвет, и я проснулась от шума чайника, на кухне я нашла двух молчаливых и невыспавшихся братьев. Один из них варил кофе в турке и, как обычно, поглядывал в окно, спрятав руки в карманы брюк, а второй, помятый и пахнущий перегаром, сидел за столом, в который пристально смотрел.

Но, стоило мне войти в кухню, а им обоим понять, что теперь они здесь не одни, как оба сосредоточили на мне внимание.

Только, если Константин Михайлович изобразил подобие сонной улыбки при взгляде на меня, Вадим предпочел не скрывать раздражение и злость, вспыхнувшие в его глазах, когда его взгляд скользнул по футболке Одинцова, в которой я спала.

Испытывая чувство неловкости от взглядов, направленных на меня, я на мгновение сжала край футболки в кулаке, а затем резко отпустила.

— Доброе утро, — сказала я, вроде, обоим, но смотрела при этом только на Одинцова. Он, хотя бы, пытался улыбнуться мне.

— Доброе, — кивнул мужчина. Голос его вышел таким же хриплым и тихим, как у меня. — Кофе?

— Угу, — я прошла глубже в кухню, обошла Одинцова и влезла в холодильник. Нужно чем-то себя занять и не думать о том, что Колесников всё ещё пялится на меня, прожигая затылок.

Его, вообще, не должно касаться, где я сплю и в чьей футболке. Но чувство вины, которое он пытается навязать мне за это одним только обиженным взглядом темных глаз, выводит из равновесия.

— У тебя сегодня, вроде, выходной, Алён. Поспала бы ещё, — произнес Одинцов, стырив с разделочной доски кружочек колбасы, которую я резала на бутерброды. — С завтраком мы бы сами заморочились. Малой всё равно не ест простую смертную еду.

Остаток колбасы я завернула в пищевую плёнку, положила на доску сыр и скользнула по обнаженному торсу в белесых шрамах взглядом. Чуть вскинула подбородок и наткнулась на яркие голубые глаза. Расслабленный, домашний.

— Вам кашу сварить? — не знаю, почему и зачем, но я вела себя так, будто Вадима здесь нет. Честно говоря, после рассказа Константина Михайловича о том, что ему пришлось перенести из-за, как он сам его называет, малого, я злилась на Вадима. Злилась на то, что, по факту, сейчас он пользуется добротой своего ненастоящего брата и, похоже, не чувствует никаких угрызений совести по этому поводу.

Ночью, слушая, как Одинцов водил его в туалет и, скорее всего, умывал лицо, я задавалась вопросом: а Вадим удосужился извинится перед Константином Михайлович за то, что из-за него ему доставалось в юности?

Но затем я одёргивала себя, понимая, что малой не может нести ответственность за поступки своего отца.

Но, всё равно, желание защитить и оградить Константина Михайловича от Колесникова крепко засело в моей голове ещё ночью. Даже сейчас я стояла рядом с Одинцовым так, будто хочу немного прикрыть его от Вадима.

— «Вам» — это кому? — слегка повел Константин Михайлович бровью. В уголках его губ притаилась хитрая полуулыбка.

— «Вам» — это вам, — я сделала вид, что ничего не понимаю и не помню о вчерашнем переходе на «ты».

На «ты» надо было начать переходить в темноте. Так проще — когда он не видит, как я бледнею и краснею от смущения, пытаясь понять, правильно ли я всё сказала.

— Ой, всё, — бросил мужчина нарочито обиженно и отвернулся к плите, с которой снял турку и начал разливать кофе по двум кружкам. В мою и свою. — С этого момента я глух и нем. Меня нет.

Я деланно закатила глаза, будто имею дело с ребенком, чьи капризы очень милы, но можно было бы и поменьше.

Глянув на сыр и колбасу, я старалась прикинуть, смогут ли наестся только бутербродами два вполне себе здоровых человека.

Вряд ли. Или да?

Сокрушенно вздохнув, я сосредоточила внимание на обнаженном мужском плече. Собрала остатки храбрости, которой осталось всего ничего, и, теперь уже стараясь смотреть на потолок и стены, произнесла:

— Ко…

— Тик? — тут же с лукавой улыбочкой повернулся ко мне Одинцов.

Я мгновенно залилась краской. Вспотели ладони, живот скрутило, и я пожалела о том, что вообще сегодня вышла из комнаты.

— Нет! — воскликнула я возмущенно. — Костя! — и снова отвернулась, чтобы смотреть только на колбасные кружочки. С ними жизнь как-то безопаснее. — Тебе сварить кашу… Костя? — произнесла я с нажимом.

— Ячневую?

— Угу.

— Тогда да, — довольный, аж бесит. — А ты, малой, будешь кашу? — обратился он к брату, глянув на него через плечо.

— Нет, — буркнул тот.

— Ну, тогда наливай себе чай. У нас тут не ресторан. Официанты не придут, — достаточно сурово заключил Одинцов. Протянул мне кружку с кофе, в которую, оказывается, уже добавил и сахар, и молоко, как мне нравится.

— Спасибо, — кивнула я и, отпив немного кофе, достала маленькую кастрюльку, в которой начала готовить кашу.

Рядом, будто делая огромное всем одолжение, Вадим наливал себе чай, елозя чайным пакетикам туда-обратно. Константин Михайлович отошёл со своим кофе к окну и подпер задницей подоконник. Смотрел то в окно, то на кого-то из нас с Вадимом.

Чтобы занять руки и не обращать внимание на то, как Вадим периодически косился на меня, я стянула с запястья резинку и стала собирать волосы в пучок на макушке, сосредоточенно глядя в кастрюлю с закипающей кашей.

— Пропустила, — вдруг тихо произнес Одинцов, кончиками пальцев подцепив прядку волос, которую я не захватила в пучок.

Не глядя, будто мы всегда так делаем, я подхватила эту прядку и просто обмотала её вокруг основания пучка.

Подойдя ближе к плите, взяла ложку и перемешала кашу, добавив немного соли и сахара.

— Это точно людям можно есть? — брезгливо морщившись, Вадим смотрел в кастрюлю.

— Не нравится, можешь присосаться к унитазу. Может, твои креветки ещё недалеко уплыли, — тут же холодно осадил его Одинцов.

— Алён, поговорим? — игнорируя хозяина квартиры, настоял Вадим.

— Говори, — повела я нарочито равнодушно плечами, делая вид, что меня вообще не напрягает его желание пошушукаться где-то в стороне.

— Без лишних ушей, — с большим намёком произнес Колесников.

— Здесь нет лишних ушей. Говори, — и снова я вытащила какой-то внутренний щит. Как раз в этот раз Одинцов действительно стоял за моей спиной у окна.

Наверное, у меня уже просто привычка кого-то защищать. Кати рядом нет, поэтому, судя по всему, моё подсознание выбрало себе другого любимчика.

Вадиму явно не понравилось то, что он услышал.

Он стиснул челюсти, стрельнул взглядом над моей головой, очевидно, посмотрев на Константина Михайловича, и снова вернул внимание к моей скромной персоне, снимающей кашу с плиты.

— У меня накопилось немного денег, — начал Вадим неуверенно. — Я могу снять тебе квартиру.

Неконтролируемый смешок вырвался из моей груди. Одинцов подозрительно молчал позади меня.

— Во-первых, я по подписке обязана жить здесь. Потому что мы указали этот адрес. Во-вторых, что скажет на это Милана? Твой папа? М? — вопросительно дёрнув бровями, я ждала ответа.

Вадим нахмурился, черты его лица стали жестче. Где-то у меня в ногах он искал ответ на заданные ему вопросы.

— Я не обязан перед ними отчитываться, — заявил он твёрдо.

— Ну, да, — бросила я скептически и достала тарелки для каши. — Спасибо за предложение, Вадим, но мне и здесь хорошо. Кашу будешь, нет?

— Нет. Мне, короче, пора ехать, — выплюнул он раздраженно и вышел из кухни, громко топая в тишине квартиры.

Нетронутый им чай так и остался стоять рядом с плитой.

В прихожей шуршала одежда, гремел его брелок с ключами от машины, а затем хлопнула дверь. Громко, выразительно и подчеркивающе очередную его обиду.

Я обернулась и заглянула в глаза Одинцову, ожидая увидеть на его лице такое же возмущение, как на своём, но увидела лишь довольного и расслабленного мужчину, попивающего кофе в своё удовольствие.

Он смотрел на меня с улыбкой, залпом допил остатки кофе и подошёл ближе к плите, заглянув в кастрюлю.

— Я голодный, как бродячий пёс. Пожрём?

Глава 43

Зал суда.

Здесь холодно, пахнет деревом и старой мебелью.

Вдоль одной из стен стоит клетка, в которой, не поднимая головы сидит, отчим.

Он похудел, осунулся. Стал серым и безликим. Мало говорит, когда его спрашивает суд. Даже не говорит. Мямлит. Пытается внушить не только все собравшимся, но, кажется, и самому себе, что он ни в чем не виноват.

Он ведь никогда ни в чем не виноват…

Мама сидит в другом от меня ряду. Её лицо не выражает никаких эмоций. Она лишь изредка смотрит на отчима и плотно сжимает губы. Наверное, чтобы не расплакаться.

И только мать отчима полна решимости. Сжимая в руке трость, она словно готова напасть на каждого свидетеля или судью за любое неверное слово в адрес её сына.

Прошлое заседание её выгнали из зала суда, так как она не давала высказаться свидетелям. К слову, каждый из них рассказывал почти одно и то же. И про драку, и про то, как часто слышали, что в квартире происходит насилие.

Единственная, кто, кажется, не до конца верит в происходящее, — жена убитого. По её лицу можно понять, что она до сих пор в шоке. Убита горем и каждое заседание едва держится, чтобы не сорваться не в истерику.

Когда допрашивали меня и просили подробно рассказать о том, что было в тот злополучный ветер, я не скрыли ничего. Рассказала обо всем, потому пообещала самой себе говорить только правду и, в принципе, начать говорить.

В те минуты, когда я говорила о том, что отчим и его друг пытались меня раздеть, а затем завязалась драка, в которой они пытались выяснить, кто первый меня изнасилует, я видела, насколько больно вдове было слышать всё это.

Это уже третье заседание. Мне начинает казаться, что приговора так никогда и не будет. Мы так и будем собираться здесь и слушать практически одно и то же.

Мать отчима будет кричать о том, что я испортила жизнь её сыну. Моя мама будет едва слышно доказывать, что я всё неправильно поняла. Улики и показания свидетелей будут уверенно говорить о том, что всё именно так, как оно было.

Ладони ужасно потеют каждое заседание. Коленки трясутся, голос не слушается, я часто заикаюсь. Иногда меня охватывает ужас, что ситуацию в итоге может повернуться так, что виновной назначат меня. Я понимаю, что паранойя, но мозг постоянно крутит самые разнообразные сценарии в моей голове.

Господи, поскорее бы всё это закончилось. Ещё немного, и у меня попросту начнут сдавать нервы. Я и так почти перестала спать и есть. Часто ухожу в свои мысли и закрываюсь в себе. Я думала, будет проще. Видимо, забыла, что ничего простого в моей жизни не бывает.

Отчиму дали последнее слово. Ничего нового он не сказал.

«Я не виноват. Я защищался. Защищал. Он первый начал.»

— Прошу всех встать. Суд удаляется в совещательную комнату для принятия решения, — прокатился по залу строгий женский голос.

Я встала и, не до конца поняв, что именно будет дальше, обернулась и встретилась взглядом с Костей. Все заседания он был рядом. Сидел за мной и дарил чувство опоры. В любой момент я могла откинуться на спинку стула и почувствовать его руку на своём плече. Всего несколько секунд. Но этого было достаточно, чтобы я могла вернуть равновесие и самообладание.

Увидев замешательство в моих глазах, Костя тихо произнес:

— Сейчас всё решится. Не бойся.

Я думала, мне было страшного до этого. Но ещё страшнее оказалось сейчас, меня будто подвели к краю пропасти, и осталось только дождаться, столкнут меня с края или утянут в безопасное место.

Томительные минуты ожидания в узком коридоре.

Костя спокоен, подпирает спиной стену, спрятав руки в карманы брюк. Я знаю, что его спокойствие и расслабленность напускные. Он следит за тем, чтобы ни моя мама, ни мать отчима не приближались ко мне.

Каждая из них стоит в своём углу и смотрит на меня с неприкрытой ненавистью и осуждением. Их не устроила моя правда. Они ждали другого.

Только вдова смотрит в пол и никого не замечает вокруг.

Я не могу стоять на месте. Топчусь из стороны в сторону, поглядываю на закрытую дверь, ожидая, когда нас вызовут.

Наконец, открывается дверь, и нас просят вернуться на свои места.

Мы долго слушаем статьи, по которым отчиму были предъявлены обвинения. Помимо статей уголовного кодекса, касающихся убийства, озвучена статья, касающаяся и меня. Изначально я не думала, что суд будет рассматривать в одном процессе и тот факт, что меня избил отчим, нанеся умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести. Я думала, это будет рассматриваться отдельно.

Я слушаю номера статей, пунктов к ним. Стараюсь примерно спрогнозировать, чем в итоге закончится речь судьи. Но вариантов нет. Всего одно предложение перевернет мою жизнь вновь — как признание отчима виновным, так и признание его невиновным. В любом случае, поменяется многое.

Если не всё.

— … признать виновным… назначить ему наказание сроком два года… признать виновным… назначить ему наказание сроком двенадцать лет… окончательно назначить тринадцать лет лишения свободы…

По залу пролетают вздохи. Отчим и его мать кричат на судью. Маска прилежного мальчика срывается вмиг.

Вдова и моя мама сохраняют каменные лица, отстраненно глядя на всё происходящее в клетке и рядом с ней.

Я чувствую себя оглушенной, не понимая, что только произошло.

Судья удаляется, все собравшиеся начинают расходится. Отчима уводит конвой, от которого ударами трости его пытается освободить мать.

Костя находит мою руку и крепко сжимает. Выводит меня из зала, отводит подальше в тихий коридор и ставит у стены.

Несколько секунд изучает моё лицо, а потом дарит лёгкую улыбку, видимо, поняв, что со мной происходит.

— Ты не поняла, что только что случилось? — я отрицательно трясу головой, поглядывая на проходящих мимо людей. — У тебя получилось Алён. Тринадцать лет.

Ещё несколько секунд я тупо смотрю в светлые глаза напротив.

Получилось? У меня?

— Что? — выдыхаю я, не веря тому, что только услышала. — Тринадцать лет? Правда?

— Он больше тебя не тронет, — уверенно кивает Костя.

— Господи! — срывается с моих губ. Я накрываю рот и нос ладонями, не веря в то, что это действительно произошло.

— За тебя он получил два года. Тоже срок, — говорит Костя, пока по моим щекам льются слёзы.

Меня всю трясёт. Эмоции переполняют.

Я не думала, что этот день когда-нибудь настанет. Не думала, что для таких людей, как мой отчим, существует такое понятие как «справедливость».

Ему впервые что-то не сошло с рук.

Я не верю тому, что всё это происходит не в моём сне.

Не сдерживая слёзы, поддаюсь порыву и обнимаю Костю, практически повиснув у него на шее.

Тихо усмехнувшись, он аккуратно кладёт ладони мне на спину и мягко приобнимает.

— Спасибо! — шепчу я.

— Я ничего не сделал, Алён. Это твоя заслуга.

— Спасибо, — всё равно настаиваю я, пряча лицо в его плече, пока мимо идут люди.

Глава 44

До сих пор не могу поверить в то, что сегодня произошло то, о чём я долгие годы боялась даже мечтать.

Казалось, мечта о том, что однажды отчим поплатиться за всё, куда более несбыточная, чем единорог, скачущий ко мне по розовы облакам.

В голове снова и снова звучат слова судьи, удар молотка и отчаянный вопль отчима, который понимает, что на этом всё. Его судьба решена.

Я не желаю ему смерти, но надеюсь, что из тюрьмы он так и не вернётся. Знаю, что подобное желание не красит меня, как человека, но я хочу и после тринадцатилетнего срока продолжать чувствовать себя в безопасности.

Мягкий порыв ветра ударил в лицо.

Я прикрыла глаза и вдохнула полной грудью, понимая, что завтра мне нужно будет уйти из этой квартиры и искать свой путь самостоятельно.

Подписка о невыезде была отменена ещё на первом судебном заседании, но Костя настоял на том, чтобы я пожила у него до тех пор, пока судом не будет вынесено окончательное решение по делу.

Сегодня это случилось, а завтра я хочу начать новую жизнь. Настолько новую, что в ней не останется места ни слезам, ни боли, ни разочарованиям, как было много лет до этого дня.

Я понимаю, что выстраивать всё с нуля очень сложно и непредсказуемо. Но мне так хочется попробовать. Так хочется очистить поле своей жизни от разбросанных сейчас по нему руин и выстроить, наконец, то, что станет для меня вечным, надежным, настоящим.

За спиной послышался тихий шорох гирлянды. Рядом со мной плечом к плечу встал Костя, как и оперся локтями об узкий балконный подоконник и тоже втянул носом приятную прохладу ночной улицы.

— Мечтаешь о том, как завтра от меня съедешь? — произнес он тихо и с легкой улыбкой посмотрел на меня.

— Типа того, — смутилась я и опустила взгляд во двор, где стояли машины.

— Эх… — нарочито громко вздохнул он и вместе со мной стал разглядывать улицу. — А я к тебе уже привык за эти полтора месяца.

— Полтора?! — вскинула я удивленно брови и посмотрела на него. — Как время пролетело. Я даже и не заметила. Будто всего неделя прошла, не больше.

— Полтора месяца. А завтра я опять буду сидеть вечером на кухне. Один. Как дебил.

— Ну, я бы так не сказала, — усмехнулась я. — За ноутом ты сидишь с очень даже умным видом.

— Это только вид. В моей голове в это время обезьянка бьёт в тарелки. Если бы не морда кирпичом, то я бы себя давно выдал. Вот… — Костя протянул мне пакет, который я не заметила в его руке, когда он подошёл ко мне.

— Что там?

Я насторожено приняла пакет и заглянула внутрь. Не сдержавшись, хихикнула.

— Я всё откладывал эту покупку на потом. И в итоге… Ну, хоть последний вечер ими воспользуешься. Подольше постоишь на балконе, как тебе нравится.

Радуясь, как ребенок, я вынула из пакета мягкие плюшевые тапочки в форме зеленых лап динозавра

— Какие классные! — взвизгнула я и сразу надела их на ноги. Мгновенный комфорт и тепло. Я хотела было его обнять, но одёрнула себя, понимая, что, наверное, на сегодня ему уже было достаточно от меня объятий в суде. — Спасибо! У меня, вообще-то, для тебя кое-что есть. Правда, я купила их ещё две недели назад, но не знала, как и когда их лучше всего подарить тебе. Я сейчас.

Я быстро зашла в квартиру. Закатав рукава толстовки, присела на корточки рядом с кроватью и достала из-под неё пакет с приготовленным для Кости подарком. Прижимая его к груди, снова вышла на балкон и, чувствуя учащенное сердцебиение, отдала пакет.

— Если что, я старалась, когда их выбирала.

С предвкушающей улыбкой Костя приоткрыл пакет и тихо хохотнул.

— Так и знал, — он вынул из пакета плюшевые тапочки в виде котиков. Несколько секунд разглядывал их в свете гирлянды.

— Размер я подсмотрела на твоих кроссовках, — произнесла я, глядя на то, как Костя надевал эти тапочки, а затем забавно пошевелил в них пальцами.

— Я тоже — на твоих кроссовках. Ну… спасибо, — ухмыльнулся он, глядя на свои тапочки. — Теперь я главная модница подъезда.

— А почему динозавры? Я то ещё ископаемое?

— Ты такая же… мощная, — закончил он как-то неуверенно. — Вообще, я просто себе такие хотел, но детский магазин не в курсе существования принцесс с сорок пятым размером ноги.

— Грусть-печаль, — прыснула я.

— Ладно, — вздохнул Костя. Смял мой и свой пакеты в кулак и прочесал светлые волосы свободной рукой. — Предлагаю устроить наш последний ужин на балконе. Заодно расскажешь мне о своих планах.

— Хорошо.

— Тогда ставь стол, стулья. А я всё принесу. У меня уже всё готово.

— Ого! А что там?

— Сюрприз, — протянул Костя, будто смутившись. — Ну, или фигня получилась. По твоей реакции пойму, короче.

Пока Костя гремел посудой на кухне, я разложила столик, наши маленькие стулья и осталась ждать на балконе.

Вновь посмотрев на ночной город, с грустью осознала, что действительно вижу его таким последний раз.

Завтра меня ждёт неизвестность, в которой у меня имеются только призрачные пометки о том, как всё должно быть.

Костя тихо вышел на балкон, неся в руках тарелки. Одна из них оказалась накрыта салфеткой, и увидеть, что там, не было возможности. Зато на другой тарелке я четко увидела кружочки вареной колбасы, которые Костя обжарил.

— Чтобы ты не сразу забыла о жизни голодного студента, — пояснил Костя, ставя передо мной тарелку с колбасой. — Пища богов.

— А там что? — указала я аккуратно на тарелку, покрытую салфеткой.

— А это сюрприз. На десерт. Раньше времени не открывай. Я за чаем.

Костя снова исчез внутри квартиры, а я, закусив нижнюю губу, смотрела на салфетку, желая хотя бы подглядеть, что там под ней. Любопытство было сильным, но не сильнее меня. Поэтому к салфетке я так и не притронулась, а затем и вовсе сделала вид, что не замечаю тарелку с таинственным содержимым.

Ну, разве что глубоко внутри себя надеялась на то, салфетку сдует ветром, заглянувшим к нам на балкон.

Костя принёс чай, и мы сели за стол. Подцепили вилками по кружочку колбасы и с наслаждением умяли их со свежим хлебом.

— Ну, как? — поинтересовался Костя.

— Очень вкусно! — ответила я с набитым ртом. — Мы будто в походе. Ещё эти стульчики под нами… — усмехнулась, коснувшись складного стульчика подо мной.

— Была когда-нибудь в походе?

— Маленькая. С папой. Помню только, что обожгла рот и руки печеной картошкой из костра. Даже фотография где-то у мамы есть, где я вся чумазая, будто в уголь упала.

— А я только студентом в походы ходил. Но, в принципе, после печеной картошки выглядел так же.

— Но, правда, странная штука — внутри сырая, снаружи уже уголь. А взрослым нравится.

— Романтика, — повёл Костя плечами. Запил бутерброд сладким чаем и посмотрел прямо на меня. В его светлых глазах читалась, как серьёзность, так и расслабленность. — Рассказывай, какие планы? Что придумала?

— Хм, — с моих губ сорвалась усмешка. Я тоже отпила немного чая и обтерла руки салфеткой, которую затем начала мять в своих руках. — Честно говоря, даже не верится, что я могу строить планы. Хотя, я раньше даже близко не могла предположить, что буду обращаться к тебе на «ты» и просто по имени. Думала, буду краснеть и заикаться каждый раз. А потом забиваться в угол стыда и позора.

— И это говорит мне девушка, которая по утрам уже по-хозяйски двигает меня с место на место.

— Всего два раза-то было! — возмутилась я нарочито. Главное, не вспоминать, как после этого горели ладони.

Те два раза вышли как-то сами собой. Костя, как обычно утром, стоял у плиты сонной амёбой и варил нам кофе. А мне нужно было добраться до сковороды — первый раз, и второй — до тарелок. Вместо того, чтобы пританцовывать вокруг него и ждать, когда он отойдёт сам, я просто пару раз сдвинула его чуть в сторону, обхватив ладонями обнаженные плечи.

Правда, я была уверена, что он оба раза ничего не понял, так как смотрел на меня всё так же сонно и лениво моргая.

— Но было же. Чувствуешь себя, как дома. Кстати, что придумала с новым жильём? Или вернёшься в квартиру к сестре и маме?

— Они, кстати, только сегодня вернулись в эту квартиру. Печать с неё сняли ещё до первого суда, но мать отчима настояла на том, что за ней нужно ухаживать, пока её сынка не оправдают. А сегодня после приговора она выгнала из своей квартиры и маму, и Катю. Катя мне в девять вечера звонила с маминого телефона, говорила, что у них там генеральная уборка. А я… — я снова и снова складывала салфетку пополам. — Я думала о том, чтобы вернуться в свою комнату и жить в квартире так, будто мы в коммуналке. Но понимаю, что теперь находится рядом с мамой не смогу. Её слова, показания в суде… Я не хочу находится рядом с таким человеком. Меня буквально передёргивает от мысли, что мы будем сталкиваться в одной кухне, в коридоре, делить холодильник… Не хочу. Так что я присмотрела для себя маленькую квартирку-студию. Завтра созвонюсь с хозяйкой и поеду смотреть. Если понравится, сразу въеду. Недалеко от работы и Катиной школы. И вторую работу я тоже присмотрела, кстати. По утрам я же теперь свободная, в универ ходить не нужно ближайший год. Так что теперь у меня две работы и своя маленькая жилплощадь. Хоть и съёмная, но своя.

— Взрослая жизнь, получается, — как-то невесело усмехнулся Костя, а в глазах его отразилось что-то, напоминающую тоску или даже разочарование. — На новоселье-то пригласишь?

— Конечно. Тебя я не могу не пригласить. Ты всего за месяц сделал для меня столько, сколько для меня за всю жизнь не сделал никто. Поэтому на маленький тортик в свою маленькую квартиру я приглашу тебя первым.

— Если бы не твоё желание и решимость бороться за себя по-настоящему, то я бы не сделал ничего. Да и, по сути, я ничего и не сделал. Ты со всем справилась сама. Стоило только перестать молчать, и дело сдвинулось с мертвой точки. Только и всего.

— Говорить не так-то просто, как кажется. Особенно непросто говорить о том, что годами считала постыдным и грязным. В любом случае, без твоей поддержки я бы не вывезла этого всего.

— Кстати, я и моя поддержка круглосуточно здесь. Можешь остаться в комнате. Делим кухню и холодильник мы отменно.

— Нет, — хохотнула я и положила сложенную многократно салфетку на стол. Уперлась локтем в коленку и подперла щеку ладонью, посмотрев на Костю. — Я хочу попробовать сама. Ну, знаешь, как настоящая взрослая.

— Серьёзное заявление, — с уважением закивал Костя. Подался вперед и придвинул ко мне тарелку, накрытую салфеткой. — По такому случаю был бы уместнее тортик, но я старый дурак.

— Можно? — кивнула я на тарелку.

— Конечно. Открывай.

Я подцепила пальцами край салфетки и резко потянула вверх. Планировала пошутить, но слова застряли комом в горле.

— Вау, — только и смогла я тихо выдохнуть, глядя на бутерброды с маслом, посыпанные кристалликами сахара.

— Масло фермерское. Сказали, самое вкусное. По крайней мере, я надеюсь, что не зря ездил с утра загород.

— Спасибо, — выронила я едва слышно.

Кое-как сдержала слёзы, оставив на губах лишь улыбку. Взяла один из бутербродов и щедро откусила.

Вкус, яркой вспышкой ударивший по рецепторам, мгновенно отбросил в беззаботное детство, где у меня всё хорошо, а в мечтах должно было быть ещё лучше.

Я снова сижу с папой на багажнике машины и болтаю ногами, зная, что завтра у меня всё будет так же хорошо и вкусно.

Глава 45

Утро началось с будоражащего кровь предвкушения.

Сегодня начинается моя новая жизнь. По-настоящему.

Жизнь, в которой я больше не буду ни от кого зависеть. Не буду опираться ни на чьё мнение.

Жизнь, в которой я сама буду нести ответственность за совершенные мной ошибки.

Мной! Ни кем-то. Ни с чьей-то подачи. А именно мной.

Руки трясутся, ладони потеют. Мне кажется, я чувствую каждый стук своего сердца, которое сегодня с самого утра бьётся учащенно.

За утро я уже успела позвонить хозяйке квартиры, которую хочу снять. И даже собрала некоторые свои вещи. Их немного. Поместились в один большой пакет.

Костя всё это время готовил нам завтрак и варил и кофе.

Шумно вздыхал и поджимал губы, видя, как я забираю из ванной свою зубную щетку, гель для душа и шампунь.

Я его понимаю — две зубные щетки смотрелись в стаканчике не так одиноко, как одна.

— Собралась? — спросил Костя, предварительно прочистив горло, чтобы его голос не казался слишком хриплым после сна.

— Угу. Спасибо, — я салютовала ему кружкой с кофе, который он для меня налил.

— С утра бегаешь. Я бы уже устал.

Он плюхнулся на стул напротив меня и отвалился на спинку. Тоже отпил немного кофе из своей кружки.

— Это я ещё ночью не спала.

— Почему?

— Не знаю… — повела я плечами и смущенно опустила взгляд в кофе. — Фантазировала всю ночь. О новой жизни. О том, как всё будет. Какие мелочи и куплю в новую квартиру. Как буду в ней готовить, отдыхать…

О том, что наконец-то начну мыться в душе, никого не боясь, я промолчала. Хоть Костиной вины в моих страхах нет, но даже в его ванной комнате я мылась быстро и всегда прислушивалась к звукам и шагам за дверью. Это уже привычка на уровне рефлексов, которую легко не вытравить.

— Перестань, — усмехнулся Костя. — Я уже тебе завидую. Возьмёшь меня с собой?

— Ну-у… — протянула я загадочно. — …в гости точно приглашу. На новоселье. Когда заработаю на него, разумеется, — рассмеялась я.

— Кстати, поехать с тобой? Посмотрю, что там и как…

— Нет. Я хочу сама. Да и тебе в универ в другую сторону ехать. Поэтому я сама. Хозяйка назначила встречу на девять утра. Хочет перед работой успеть показать мне квартиру.

— Если что, сразу звони мне.

— А что «если что»?

— Мало ли? Вдруг тебе покажется мутным договор аренды или сама хозяйка. Приеду и посмотрю, что там да как.

— Ладно, — хмыкнула я. — Это, типа, у меня теперь есть связи?

— Ага, — усмехнулся Костя, едва не поперхнувшись кофе. — Незначительные, ни на что не влияющие связи.

— Ну, это уже нюансы. Незначительные.

Вместе с Костей мы хохотнули и тут же затихли, услышав звонок в дверь.

В тишине квартиры молча переглянулись.

По взглядам стало понятно, что никто из нас не ждёт гостей.

Костя отставил кружку на центр стола и вышел из кухни. Зашел в свою комнату и вышел из неё, уже натягивая футболку на обнаженный торс.

Прочесав волосы пальцами, открыл дверь.

— Эликсир бессмертия с утра принял? — совершенно ледяным тоном спросил Костя у того, кого я не видела из-за его спины.

Стоя на пороге кухни, я лишь частично выглядывая в прихожую, я могла лишь строить догадки о том, кто мог прийти с утра пораньше.

— А тебе трудно ответить на звонок? Какого хрена ты блокируешь мои номера? — грубо бросил в ответ мужской голос.

— Какого хрена ты решил, что можешь мне звонить? — парировал Костя.

— Я хочу, чтобы ты вёл мой бизнес, Костя. Твоему брату я не могу доверить даже работу секретаря. Он… — мужчина явно пытался подобрать более удачное слово. — … дебил.

Безуспешный подбор слов.

— Тебе нос дверью сломать или об лестницу? — всё тем же абсолютно отстраненным и ледяным тоном вещал Костя.

— Костя! — вспылил мужской голос, который теперь я узнала точно. — Ты хоть представляешь, какие это деньги?! Ты уже через месяц сможешь купить себе нормальную машину, а через два — загородный дом. Ты же умный парень. Подумай! Прими дело и живи нормально. Мать хоть не позорь…

— Ты мне будешь что-то говорить о матери, мудак?!

Уже по началу предложения я поняла, что дальше ничего хорошего не будет.

Я рванула к Косте, но было уже поздно.

Как был — босой, он вышел из квартиры, вцепившись отчиму в грудки.

Я слышала, как треснула ткань его, без сомнения, дорого пиджака. Я видела, как раскраснелось старое лицо со злыми глазами, сверлящими Костю, который прямо сейчас, казалось, был готов убить чудовище, уничтожившего его детство и убившего его маму.

— Костя! — с тревогой в голосе и на сердце и пыталась обратить внимание Кости на себя. Цеплялась за его плечи, тянула на себя и всячески пыталась успокоить. — Костя, не надо. Костя, посмотри на меня. Он того не стоит, Костя. Не надо!

Неподдельная ярость в голубых глазах пугала меня, но я продолжала тянуть Костю на себя.

Хотя сама бы с радостью встряхнула этого старого урода так, чтобы у него отлетела голова. Но этот урод ещё ухмылялся, глядя в глаза человеку, которого едва не погубил.

Я буквально втиснулась между Костей и этим уродом. Обняла Костю, но это не помогло. Казалось, он не видел ничего и никого, кроме ухмыляющейся рожи напротив. Он словно превратился в камень. В статую, олицетворяющую ярость.

— Костя, пожалуйста! — звала я его. Обхватила его лицо ладонями и почти силой заставила посмотреть на меня. — Не надо. Не будь, как он. Ты — лучше. Слышишь? Пойдём домой. Пожалуйста!

Наверное, он увидел страх в моих глазах. Только в моих глазах был страх не за себя, не за то, что и мне может перепасть в этой драке.

Я испугалась за Костю.

Понимая, что отчим задел болезненную для Кости тему, я испугалась, что сильный триггер подтолкнёт его к большой ошибке.

— Пойдём. Пойдём-пойдём, — шептала я, обнимая и, буквально вталкивая Костю в квартиру.

Только тогда, когда мы оказались за линией порога, внутри квартиры, я ослабила напор и осталась просто обнимать всё ещё каменного Костю, который смотрел на своего отчима поверх моей макушки.

— Ты подумай, Костя. Последний раз пред… — сказал отчим, в момент, когда я захлопнула перед его носом дверь.

— Он ушёл. Всё, — шептала я, обнимая и поглаживая Костю.

Несла что-то про светлое будущее, про то, что он его больше никогда не увидит, и почувствовала, как напряжение начало постепенно отпускать Костю. Как он перестал казаться каменным изваянием и начал дышать.

Хоть сердце его колотилось в груди так же бешено, как и моё, он, наконец, смог взять себя в руки. Обнял в ответ, сложив всю тяжесть своих рук на мои плечи. Уткнулся носом в мою макушку, шумно вдохнул и протяжно выдохнул.

Несколько минут мы стояли в тишине, в которой я слушала только его дыхание и пульс, приходящий в норму.

— Прости, если напугал тебя, — тихо сказал Костя.

— Ничего, — бросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более беззаботно.

— Просто… когда я слышу из его рта что-то про маму…

— Тш-ш-ш, — оборвала я его тут же, почувствовав, как он вновь начал становиться каменным. — Он ушёл. Ушёл, — я вновь начала ускоренно гладить его ладонями по спине и укачивать. Уткнулась лбом в щетинистый подбородок и прикрыла глаза, безнадёжно выдохнув. — Пожалуйста, хватит. Я не хочу видеть тебя таким. Мне страшно.

Дыхание Кости вновь поменялось. Я понимала, что он пытается взять себя в руки и успокоиться.

И мы снова застыли в тишине, которую нарушил Костя:

— Ещё никогда меня не успокаивали обнимашками.

— И как ощущения? — поинтересовалась я аккуратно, не спеша открывать глаза.

— Необычно.

— Ну, ты сильно не привыкай. Я сегодня планирую съехать.

— И бросишь меня в этой хтони?

— Классная у тебя квартира. Что ты начинаешь?! Нормально же общались! — деланно возмутилась я, аккуратно разомкнув объятия. — Будет совсем туго, приезжай ко мне. Мои обнимашки всегда свободны.

С Костей мы разъехались сразу после завтрака. Вместе вышли из подъезда и разошлись в разные стороны.

Он — к своей машине, а я на автобусную остановку.

Чувствуя его взгляд спиной, не могла отделаться от мысли, что бросаю его. Будто вывезла его куда-то загород, завела в густой лес и ушла. Предварительно наврала, что вернусь, но, на самом деле, мы оба понимаем, что уже не вернусь.

Странное чувство.

Будто из спины тянуться нити, крепко связанные с Костей.

Не могу сказать, что чувствует он. Но, надеюсь, ему легче, чем мне. По крайней мере, я не тот человек, который может запомнится надолго.

До многоэтажки, в которой я планирую снимать квартиру, я доехала довольно быстро.

Сразу в глаза бросился чистый, ухоженный двор с детской площадкой в центре. Внутренний ребёнок поставил себе галочку о том, что обязательно покачается на качелях. Хотя бы вечером после работы, когда никого на площадке не будет.

Хозяйка квартиры написала, что уже ждёт меня. Я написала в ответ, что уже стою у подъезда, поэтому она сразу открыла мне дверь из квартиры.

Чистый светлый подъезд. Мочой не воняет. И даже работает лифт. Плитка на лестничных клетках красивее, чем плитка в туалете квартиры, в которой я провела почти всю свою жизнь.

Выйдя из лифта, взглядом нашла номер квартиры. Позвонила в звонок и дверь почти сразу открылась.

По лёгкому нетерпению хозяйки поняла, что она торопится. Видимо, ей действительно нужно на работу.

На вид ей было около пятидесяти. Красивая, ухоженная женщина. С маникюром, в красивом платье, прямой осанкой.

Рядом с ней я почувствовала себя замарашкой, но, кажется, она нормально относится к тому, что современная молодежь одевается, мягко говоря, небрежно. Наверное, пытается оправдать меня тем, что это не я такая, а мода.

— Ну, что могу сказать? — начала женщина, разглядывая квартиру вместе со мной, будто тоже пытается её визуально оценить. — Квартиру эту покупал ещё для дочки. В ипотеку. Обставляли всё сами. Тщательно выбирали мебель, обои. Я лично покупала и подбирала всё до самой маленькой чайной ложки. В общем, в эту квартиру много вложено сил и денег, — со вздохом заключила хозяйка.

— А почему ваша дочка не живёт здесь? — спросила я, но тут же себя одёрнула, заметив, как женщина поджала губы. — Простите, если спрашиваю лишнее.

— Да нет. Всё нормально. Просто у дочки на эту жизнь оказались свои планы, которые не пересеклись с родительским. В общем, она вышла замуж за иностранца, а эта квартира оказалась ей не нужна. Вот мы с мужем и решили начать её сдавать, чтобы, так сказать, отбить хоть часть денег, вложенных сюда. Понимаем, что квартирка маленькая, находится далековато от центра и его благ, поэтому больших денег за аренду не просим. Главное, чтобы всё оплачивалось вовремя.

— Здесь очень красиво, — выдохнула я, восхищаясь буквально каждым предметом. Каждой мелочью.

Квартира в светло-серых тонах. Изюминкой здесь, конечно, выступают яркие подушечки разной формы на небольшом диванчике. Кухонная зона маленькая, но в ней есть всё необходимое. Даже посудомоечная машину, которую до этого дня я видела только в рекламе.

Большая кровать будто поставлена на подиум и отделена от основного пространства стеллажом с цветами и книгами.

А ещё здесь есть балкончик. Маленький, но такой уютный, с пушистым ковриком на полу.

Вроде такое маленькое пространство, но в нем уместилось всё самое нужное.

Если хозяйка решит не сдавать мне эту квартиру, то я хотя бы буду знать, к какой красоте мне можно будет стремиться.

— Соседи здесь тихие, все семейные… — рассказывала мне о доме хозяйка, пока я заглядывала в ванную комнату.

Даже здесь всё идеально.

— А ты чего квартиру-то решила снять? Студентка?

— Студентка, но взяла на год академ. По личным обстоятельствам, — сказала я сразу, увидев любопытство в женских глазах.

— Ну, ясно. А сейчас чем планируешь заниматься?

— Работать. Планирую найти вторую работу, так что в квартире, по большому счёту, я буду только ночевать.

— М-м, — протянула хозяйка задумчиво. Кажется, это прозвучало с неким уважением с ее стороны. — То есть пьяных студенческих компаний здесь не будет?

— Нет, — мотнула я головой, хохотнув. — Я всегда была максимально далека от любых компаний. Всё, чем я занимаюсь — это учеба и работа. Ближайший год будет только работа.

— Ну, что ещё я могу сказать? — хозяйка вновь осмотрелась. — Курить здесь нельзя. На шумную компанию мне сразу пожалуются соседи. Животных здесь заводить я не разрешаю. По крайней мере, собаку точно нельзя. Если захочешь завести ещё кого-то, то будете жить здесь до первого же замечания. Если найду чьё-то дерьмо или в квартире будет вонять, то, собственно, ваше проживание заканчивается в тот же день. В общем-то, всё это прописано в договоре. Оплата сегодня же в полном объёме за месяц. В дальнейшем, каждый месяц этого же числа я буду приходить, проверять квартиру на чистоту и целостность и, соответственно, брать плату ещё за месяц вперед. Можешь заплатить и за несколько месяцев сразу, но всё равно в этот же день я буду приходить с проверкой. Без обед. В эту квартиру много вложено. Сама понимаешь…

— Да, конечно, — кивнула я с улыбкой, вчитываясь в договор аренды. В принципе, всё, что она мне только что озвучило, было в нём прописано. Сумма аренды для моего нынешнего бюджета, конечно, грабительская, но я понимаю, что с голоду не умру, хотя бы потому что могу в любой день взять любую подработку. Да хоть полы помыть. Вообще без проблем. Тем более, эта квартира того стоит. — Хорошо. Меня устраивают условия.

Я подписала документ и копию.

Хозяйка сделала то же самое. Сразу после перевода денег не её счёт, она отдала мне дубликат ключей и, с грустью вздохнув и оглядев напоследок квартиру, ушла.

Едва за ней захлопнулась дверь, я начала приплясывать по квартире. Меня буквально всю распирало изнутри от восторга. Хотелось пищать, кричать и радоваться в голос.

Я обняла диванную подушку, ещё раз осмотрела всю квартиру, но уже одна и в своё удовольствие. Сфотографировала всё самое красивое и отправила фотографии Косте, чтобы он не волновался. Хоть и понимала, что сейчас у него пара и в телефон он вряд ли посмотрит, но, всё равно, захотелось поделиться своим счастьем именно с ним и именно сейчас.

Плюхнувшись на мягкую кровать, я мечтательно, с самой дурацкой улыбкой на свете, смотрела в потолок и на встроенные в него маленькие круглые светильнички.

Телефон в кармане джинсов издал короткую вибрацию.

Смс от Кости:

«Покажи договор»

Я делано закатила глаза. Ну, что за зануда. Нет бы, порадоваться со мной, подушечки и цветочки оценить…

С тяжелым вздохом я сползла с постели и подошла к кухонному столу, на котором лежал договор. Сфотографировала все его страницы и отправила Косте.

Села на маленький диванчик между кухонной зоной и спальной, и утонула в мимишных подушках.

«Мне нравится», — написал Костя в ответ на фотографии договора.

«А квартира? Или ты больше по документам тащишься?» — напечатала я быстро.

К.: «Если тебе в этой квартире будет хорошо и ты не будешь ради её аренды работать в ущерб себе, то я согласен тащиться по этой квартире так же сильно, как и ты. Когда новоселье?»

Я: «Да хоть сегодня вечером. Правда, не обещаю, что из угощений будет что-то кроме горячей воды и чайных пакетиков)) Просто хочу, чтобы ты тоже посмотрел квартиру. Просто больше некому похвастаться)) Придёшь?»

К.: «Конечно, приду. Во сколько?

Я: «Часов в восемь»

К.: «Хорошо, я буду»

Я: «А адрес тебе не нужен?»

К.: «Я его в договоре вижу».

Я: «Скучный взрослый))»

До вечера ещё полно времени. На смену в магазин мне сегодня не нужно. Получился маленький выходной, во время которого я запланировала решить кучу важных проблем.

Основная проблема, связанная с жильём, разрешилась довольно быстро и легко. Хотя, по ощущениям, я готовилась к аренде, как к самому сложному экзамену.

Теперь мне нужно было решить ещё одну проблему — забрать хотя бы часть своих вещей из квартиры, в которую я больше не планирую возвращаться.

Всё моё нутро сопротивляется этому визиту, но мне нужны мои вещи. Хотя бы ноутбук. Что-то новое я себе позволить пока не могу. Я уже потратилась на квартиру.

Первым делом, помня о том, что Катя и мама возвращаются домой после обеда со школы и работы, я прогулялась по двору, в котором теперь буду жить. Яркое солнце согревало неприкрытую макушку, на деревьях уже появились почки, кое-где проклевывалась первая трава.

Поверить не могу, что уже середина апреля! Утром холодно, а днём почти по-летнему жарко.

Изучила ближайшие магазинчики, купила кое-что к чаю, кое-что из моющих и для себя средства для гигиены.

Вроде, ничего не забыла.

Вернулась в квартиру, разложила всё по полочкам. В очередной раз порадовалась окружающей обстановке и, кажется, только сейчас в полной мере осознала, что это всё теперь действительно моё. Хоть и всего на месяц (пока что). Никто не придёт, не отберёт, не ворвётся и не нарушит моё личное пространство.

То место, где я в безопасности.

После обеда настал самый сложный момент — я поехала на квартиру к Кате и маме.

Уже на улице у подъезда я словила гнетущее чувство. За рёбра снова зашевелился страх, который был со мной годами. Хоть я и понимала, что отчима здесь нет и не будет, его уже увезли куда-то на север, страх, что взращивался во мне с детства, мгновенно никуда не ушёл.

Вонючий темный подъезд, в который меня впустила соседка с первого этажа, не сразу меня признавшая. Лестница в трещинах, окурки, вдавленные в перила, плевки на бетонных ступеньках, и знакомая дверь, за которой, я знаю, пламя Ада не гаснет никогда.

Ключа с собой у меня не было, как не было в квартире и меня с того дня, как я убежала от двух извращенцев.

Вдавив палец в кнопку старого звонка, я отошла на пару шагов от двери и спрятала руки в карманы куртки.

— Посмотри, кто там! — услышала я грубый мамин голос внутри квартиры.

Рефлекторно нахмурилась и приготовилась обороняться.

Быстрые шаги притопали к двери.

— Кто там? — чуть настороженно спросила Катя.

— Алёна, — сказала я с улыбкой.

Сразу защелкал замок, дверь открылась, и Катя бросилась ко мне, крепко обхватив талию руками и спрятав лицо в груди.

— Ты чего босая? Пошли внутрь, — произнесла я тихо и, обнимая сестру, аккуратно зашла с ней в квартиру.

— Какая ты красивая! — выдохнула Катя с восхищением и отстранилась, чтобы разглядеть меня лучше.

Мы не виделись всего два дня, но даже мне показалось, что не виделись больше. Сестра растёт, меняется. Если будем видеться с ней ещё реже, то я рискую в один из дней попросту её не узнать.

В квартире я сразу почувствовала себя чужой. Что-то внутри требовало вырваться отсюда и убежать. Даже запах внутри квартиры гнал меня как можно дальше отсюда.

— О! — мама вышла из кухни с вафельным полотенцем, которым вытирала руки. Ни капли хорошего в её лице я не увидела. — А ты что здесь забыла? Забирай манатки и вали! — она повелительно кивнула в сторону двери в мою комнату и сразу ушла обратно на кухню.

В ответ я лишь тихо усмехнулась. Опустила взгляд на стоявшую рядом Катю и увидела слёзы, собравшиеся в её глазах.

— Ты чего? — наклонилась я к ней, обхватив ладонями мягкие щёки.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сдавленным голосом сказала Катя. Она старалась не плакать, но эмоции были сильнее неё.

— Я тоже соскучилась, сестрёнка, — обняв её, я долго прижимала её к себе, пока она не успокоилась.

— Можно я с тобой уйду? — попросилась она.

— Я тебе, блядь, уйду! — рявкнула мама, тут же с топотом вышедшая из кухни. В её глазах сверкали молнии, направленные точно на меня. — Ты у меня мужика уже забрала! Теперь за дочку взялась?! Вали отсюда! Собирай шмотки и вали!

Наверное, мама была бы рада ударить меня грязным вафельным полотенцем, что было у неё в руках, но она понимала, что я уже выросла настолько, что вполне могу ввязаться в равную с ней драку. Поэтому ей не осталось ничего, кроме размахивания руками в стороне.

— Пойдём, Кать. Поможешь мне собрать вещи.

Не разуваюсь, я повела вновь расплакавшуюся сестру за собой в комнату.

На том месте, где лежал труп, сейчас лежал коврик из моей комнаты. Очевидно, не смогли отмыть кровь. Это место я обошла по дуге, до сих пор четко видя перед глазами картинку того, как здесь лежал мертвый человек.

В моей комнате всё осталось нетронутым. Я усадила Катю на кровать, взяла рюкзак, закинула в него ноут с зарядкой и сразу набросала в него самых необходимых вещей. Немного подумав, взяла ещё и пакет, чтобы сложить в него весеннюю обувь.

Неизвестно, когда я смогу позволить себе обновки.

Присев напротив Кати, я обхватила её прохладные ручки и заставила посмотреть на меня.

— Слушай внимательно, Катюш, — начала я шёпотом, слыша, как мама на кухне гремела посудой. Катя сразу собралась и подалась ко мне. — Сейчас я не смогу забрать тебя, потому что мама сразу всё поймёт. Но завтра после школы я заберу тебя, и мы побудем у меня в новой квартире. Хорошо? Только маме ни слова, ладно?

— Ладно, — кивнула Катя. Её настроение заметно улучшилось. Она сама быстро-быстро утёрла слёзы со щек и, резко подавшись ко мне, обняла за шею. — Я люблю тебя. Никогда больше не бросай меня, — шептала она в плечо.

Маленькая, худенькая, почти невесомая.

— Я тебя никогда не брошу. Ты же знаешь. И я люблю тебя сильнее. Не плачь, хорошо? — теперь уже я была готова реветь. Хотелось вот так же, как обнимаю, унести Катю с собой и никогда больше не возвращать сюда, где нам обеим было плохо. Но я понимала, что сейчас мама находится в той ненависти ко мне, при которой в лёгкую напишет на меня заявление в полицию, обвинив в том, что я похитила её ребёнка.

Мне нужно ещё немного времени. Нужно подумать, как повернуть всё так, чтобы Катя осталась со мной, и за это не было никакого преследования.

Я уже читала про доверенность на ребёнка, но она возможна только с согласия матери. А мама на это точно не согласится. Если только со временем, когда её злость за отчима осядет.

Пока я чувствую себя так, будто оказалась в тупике.

— Мама тебя не обижает? Не бьёт?

— Она только говорит, чтобы я сидела в комнате и не мешала ей.

— И ты целыми днями сидишь в комнате?

— Ну, да, — повела Катя плечиками. — Просто у меня ещё уроков много. Я же долго в школу не ходила, пока мы у бабушки жили.

— Она хоть кормит тебя? — мысленно я уже душила маму полотенцем.

— Когда приготовит, зовёт покушать, а потом я опять ухожу в комнату. Даже телевизор мне не разрешает посмотреть.

Я стиснула челюсти, сделала очищающий вдох и выдох, чтобы прийти в себя.

Хотелось прямо сейчас пойти к матери и хорошенько приложить её головой об стену, чтобы её высохшие мозги встали на место, но я понимала, что за любое моё слово она отыграется на Кате, когда я уйду.

По крайней мере, за косяки отчима она всегда пыталась отыграться именно на ней.

— В общем, Катюш. Ты сиди пока в комнате, раз это безопаснее, и мама тебя там не трогает. Делай уроки, а завтра я приду за тобой в школу. Будешь проводить время у меня, пока мама на работе. Только маме ни слова. Договорились?

— Угу, — Катя взяла себя в руки, у неё даже появился боевой настрой. — Я, вообще, ей ничего рассказывать не буду. Пусть сидит там на кухне со своей водкой.

— А она пьёт? — ощетинилась я.

— Каждый вечер перед сном. Маленькую бутылочку. Потом плачет, а потом спать идёт.

Смотри-ка, наша «малышка» без бутылочки теперь не засыпает.

— В общем, сиди в комнате, маме пока ни слова. Завтра после уроков жди меня на крыльце школы. Сколько у тебя, кстати, завтра уроков?

— Пять.

— Всё, после пятого урока я буду у школы. Хорошо?

— Угу.

— Люблю тебя, — вновь порывисто обняла я сестрёнку. — Больше не плачь. До завтра.

После визита к Кате моё настроение уже не было таким приподнятым, каким было ещё утром.

Я не могла перестать думать о том, что Катя прямо сейчас, как заключенная, сидит в своей комнате, зубрит уроки, а в ответ на желание получить ласки и любви от матери получает только лай, тычки и угрозы.

Хотелось вновь вернуться в квартиру и просто забрать Катю с собой, наплевав на угрозы матери и на то, что у меня могут быть настоящие проблемы с законом.

Но Костя научил меня быть аккуратнее и просчитывать все варианты решения проблемы. Честно говоря, без его помощи или хотя бы маленькой подсказки я вообще не вижу ни одного варианта, при котором эта проблема будет решена.

Снова просить Костю о помощи? Снова взвалить на его плечи свои проблемы? Он и так слишком много для меня сделал. Я не могу решать свои проблемы за его счёт. Наверняка, у него проблем не меньше. Один только его отчим чего стоит.

Надо просто подумать. Возможно, когда эмоции улягутся, я смогу трезво оценить всю ситуацию. В конце концов, может со временем получится уговорить маму отдать мне Катю. И идиоту понятно, что она ей мешает. Всегда мешала.

Я сняла суп с плиты. Костя прислал смс о том, что подходит к подъезду. Открыв дверь, включила чайник и, глядя на себя в зеркало, попыталась нацепить на лицо маску радости и восторга. У меня же новоселье! Радоваться надо!

А внутри выть хочется.

Поправила волосы, распущенные волнами, обмахнула ладонями одежду от несуществующих крошек и широко улыбнулась, видя, как приоткрылась дверь, и как несмело Костя вошёл в мою маленькую прихожую с двумя пакетами в одной руке.

Такой… домашний.

В джинсах, кроссовках, в толстовке.

Уже и не помню, как он выглядит в рубашке и брюках.

— Можно, хозяйка? — скромно приподнятые уголки его губ вызвали умиление. Взгляд голубых глаз сразу оглядел окружающую обстановку.

— Конечно, можно. А что в пакетах?

— Думал, что подарить тебе на новоселье. Не придумал. Купил продуктов. Знаю, что сама ты будешь питаться, как Дюймовочка, поэтому закупил тебе побольше всего.

— Зачем? — цокнула я, пытаясь принять пакеты, но Костя мне их не дал. Без рук снял кроссовки и прошёл в кухню, где составил эти пакеты на стулья. — Я же столько не съем, всё равно. Испортится, — шла я за ним, ворча как старая бабка.

— Ну, — взмахнул Костя нарочито раздосадовано руками. — Значит, мне придётся заглядывать к тебе почаще и есть. Ну, давай экскурсию.

— Ну, собственно… вот, — хохотнула я, обведя рукой всё пространство. — Вот и вся экскурсия. Всю квартиру можно разглядеть с любой точки.

— Слушай, а в жизни лучше, чем на фото.

Костя закатал рукава толстовки и неспешно обошёл квартиру. Деланно позакатывал глаза, покрутив в руках цветные подушки. Пошутил над диванчиком, назвав его детским (под ним он и правда показался детским), но зато кровати выразил свой молчаливый респект, сказав, что прикольно придумано, что она спрятана за стеллажом.

— У меня больше, — сказал он деловито, выглянув на мой маленький балкончик. — И гирлянда есть, — теперь уже подразнил он меня.

— Я тоже куплю себе сюда гирлянду. Только маленькую, как балкон.

— А её негде здесь подключать. Провод дверью передавишь. А у меня уже всё готово, предусмотрено, ярко горит вечерами…

— Ой, всё, — я демонстративно закатила глаза и, крутанувшись на пятках, пошла в кухню, где начала разбирать пакеты.

— Ладно. Мне нравится, — пришёл Костя следом за мной. — На тебя похожа.

— Кто? — застыла я с куриной грудкой в руке.

— Квартира.

— Она, вроде, не такая серая и блёклая. Наоборот.

— А кто тебе сказал, что ты серая и блёклая? — повел Костя бровью и, обойдя меня, пошёл инспектировать кастрюлю. Открыл крышку, наклонился к содержимому кастрюли и, блаженно прикрыв глаза, вдохнул запах.

— Зеркало, например, — фыркнула я. Смяла пакет и положила его в специальную корзину для пакетов.

— Плохого ты о себе мнения, Алёнка, — как у себя дома, Костя уже достал для нас две тарелки, нашёл поварёшку и начал разливать суп. — Сто лет твой суп не ел.

— Я только сегодня утром съехала, — цокнула я.

— Могла бы тоже сделать вид, что соскучилась, — осуждающе вздохнул Костя и поставил на стол тарелки.

Пока он нарезал хлеб, я положила к тарелкам ложки и достала из холодильника небольшой салатник с салатом.

Села за стол, дождалась Костю, который выбрасывал крошки в мусорный пакет, и снова изобразила на лице улыбку, увидев Костю напротив.

— Небогато, — намекнула я на содержимого стола. — Но я теперь снимаю квартиру, так что…

— Шикарный ужин! — не растерялся Костя. — Правда за этим столиком я себя чувствую так, будто уселся в кукольный домик. Это точно квартира для взрослых?

— Хватит оскорблять мою маленькую квартирку! — хохотнула я.

— Да я шучу, — Костя подмигнул мне и подмял колени под столик, который на его фоне действительно казался детским. — На самом деле, я горжусь тобой. Ты большая молодец, Алён.

От солнечного сплетения разлилось тепло. Кончики пальцев, держащих ложку, начали подёргиваться, а глаза защипало от навернувшихся слёз.

Далеко не каждый день и даже не каждое десятилетие мне говорят о том, что мной гордятся.

Да и вообще, ещё никто не давал положительную оценку тому, что я делаю. Обычно, на меня смотрели как на дуру, которая, наконец-то, догадалась сделать хоть что-то.

— Спасибо, — выронила сипло. Сразу прочистила горло и тут же приступила к активному поеданию супа, лишь бы не смотреть Косте в глаза.

Настроение он мне, конечно, не испортил. Оно и так было паршивым после визита к Кате и маме. Но… Не знаю, как объяснить.

Наверное, сегодня с утра я села на особо стремительные эмоциональные качели: стычка Кости с отчимом с самого утра, съём квартиры, волнение и страх за сестру, и сейчас, похоже, простая похвала окончательно добьёт меня.

Будто я упала с качелей, не в силах удержаться, и получила ими же по лбу.

Слишком много событий за последние пару месяцев. Мне кажется, далеко не все из них я успела переварить или осмыслить. Жизнь слишком стремительно меняется изо дня в день. Порой, я просто не успеваю за событиями.

Оказывается, даже к исполнению самой желанной мечты нужно быть готовой, чтобы в один из дней просто не слететь с катушек.

— Какие на завтра планы? — поинтересовался Костя, к счастью, не заметив, что я на грани легкой истерики.

Или не легкой…

— Я… кхм… — голос предательски дрогнул. Даже мне самой показалось, что я всхлипнула. Буквально чувствуя тяжесть Костиного взгляда, я резко вышла из-за стола, повернулась к кухонному гарнитуру, чтобы спрятаться лицо, и начала изображать активную деятельность с наливанием чая. Одна из кружек, что я достала из верхнего ящика, какого-то черта легла на бок, вместо того, чтобы нормально встать. Чайные пакетики запутались в самый неудачный момент, пришлось их разорвать. Незаметно и быстро стёрла с щёк всё-таки выступившие слёзы. Не успев донести сахар до кружки, рассыпала его рядом. — Я пока не думала о планах. — собственный голос казался мышиным писком. — Наверное, проверю те объявления о работе, что смотрела, позвоню и узнаю, когда можно прийти на собеседование. И можно ли вообще… С-с-с! — порывисто выдохнула через стиснутые зубы, тронув чайник, который, я и так знала, был горячим.

По привычке сжав обожженными пальцами мочку уха, застыла, глядя перед собой на белую дверцу шкафчика. Проглатывая вместе со слезами желание смахнуть к чёртовой матери всё, что стояло передо мной, слышала, как Костя вышел из-за стола. Подошёл и застыл за спиной так близко, что я почувствовала его тепло.

Пришлось зажмурить глаза и стиснуть челюсти, чтобы не дать волю эмоциям.

Я не знаю, что он со мной делает, и почему рядом с ним мне хочется превратиться в размазню, которая готова, как ребенок, нажаловаться на всех и расплакаться, просто уткнувшись в него лбом.

Господи…

И это я собиралась начать новую самостоятельную жизнь?!

— Алён… — Костин шепот над макушкой мгновенно заставил ком в моем горле разрастись до невыносимых размеров. — Что с тобой? Расскажи.

Тихо втянуть сопли не получилось.

В общем-то, Костя и так всё прекрасно понял.

— Ничего, — выдавила я кое-как. Обняла себя одной рукой за талию, а кулак другой прижала к губам. — Устала просто, — обронила быстро, пока не прорвало дамбу.

Тепло за спиной манило сделать крошечный шажочек назад. Всего-то и нужно переставить одну ногу и утонуть в ощущении надежности, которое я всегда испытываю рядом с Костей.

Но я по привычке держусь на расстоянии. Запуганная, забитая девочка внутри меня боится довериться.

Тем более, мужчине…

Я упорно игнорирую, что нити, которые я ощущала в спине ещё сегодня утром, уходя от Костя, сейчас превратились в канаты, что тянули меня назад. К нему.

— Я могу обнять тебя? — тихо спросил Костя.

Я зажмурилась ещё сильнее, понимая, что стена бесчувственности, за которой я успешно пряталась много лет, начала трещать по швам и распадаться на крупные обломки.

И хоть головой я мотала «нет», дрожащий голос, словно из глубин сознания, обронил короткое «угу».

Аккуратно, будто я хрустальная, Костя обнял меня, всё так же оставаясь позади.

Его руки нежно обхватили плечи, а моя оборона окончательно рассыпалась, когда я прижалась к нему спиной.

Всё так же, стараясь унять слёзы, я вцепилась в руки, обнимающие меня, пальцами спрятала нос в сгибе его локтя.

Мне нужно несколько секунд, чтобы успокоиться. Сейчас всё пройдёт, слёзы отступят, и я налью этот чёртов чай.

— Маленькая, — выдохнул Костя над ухом, и я почувствовала, как его подбородок прижался к моим волосам.

Всего одно слово не просто переключило внутренний тумблер самоконтроля, а сломало в щепки.

Вцепившись сильнее в Костину руку, я беззвучно расплакалась, теперь уже спрятав лицо полностью в сгибе его локтя.

Похоже, после этого водопада рукав его толстовки нужно будет выжимать.

— Я понимаю, что ты боишься довериться кому-либо после всего, что с тобой произошло, но… — Костя затих, чтобы подобрать слова. — …но ты не обязана быть сильной всегда. Это сложно. Даже самые крепкие рано или поздно ломаются. Мне больно видеть тебя такой сломленной. Доверься мне. Хоть немного, Алён.

— Я боюсь, — выронила я едва различимо.

— Я знаю. Знаю… А ещё я знаю, что ты справишься и с этим. Ты уже столько всего сделала, Алён. Ты выстояла. Знаю, что выстоишь и дальше. Но позволь мне хоть иногда быть твоей опорой. Да, знаю, по утрам я очень тупая, сонная и неповоротливая опора, которую ты уже профессионально двигаешь с места на место… — сказал Костя, тихо хохотнув. Вместе с ним, усмехнулась и я в сгиб его локтя. — …но остальной день я, в целом, неплохо функционирую. Говорят, даже умный. Даже котик…

Я несмело выглянула из его локтя, но нос оставила спрятанным. Глядя на просыпанный между кружками сахар, тихо спросила:

— Ну, и зачем тебе такая проблемная?

— Влюбился, — так легко произнес он. — Оказывается, и с тридцатилетними дядьками такое бывает.

Влюбился?!

Мне послышалось?

Мне точно послышалось.

Должно быть, я так сильно пыталась сдержать слёзы, что от образовавшегося внутричерепного давления у меня повредились барабанные перепонки или сразу мозг.

С другой стороны, если Костя пытался успокоить меня этим словом, то у него отлично получилось — слёз как не было.

Зато паники теперь хоть отбавляй.

Я мгновенно собралась, приосанилась и даже без сопротивления со стороны смогла выпутаться из объятий.

— Я тут просыпала… — промямлила я себе под нос, понимая, что ближайшее время не смогу поднять на Костю взгляд.

Ладонью смахнула со столешницы сахар в другую ладонь и закинула крупинки в мусорный пакет. Сполоснула руки под краном с холодной водой и налила нам двоим чай.

Всё это время Костя стоял на месте и не сдвинулся ни на сантиметр.

Я чувствовала на себе его взгляд и понимала, что сейчас, взяв в руки кружки, не смогу повернуться, чтобы поставить их на стол. А обходить его по дуге — будет выглядеть слишком демонстративно и красноречиво.

Куда более воспитанно с моей стороны будет выставить его за дверь, чем показывать всем своим видом, как сильно сейчас я пытаюсь избежать любого контакта между нами.

— Ты же слышала, что я сказал? — в его голосе явно проскальзывала улыбка.

Конечно, он всё понял и сейчас с высоты своего роста и опыта наблюдает за тем, как напуганный суслик мечется по норе.

— Да… кхм… — сказала я, стараясь звучать как можно более беззаботно. Кружки пришлось поставить обратно на столешницу кухонного гарнитура и опереться о её край ладонями. — Ты что-то говорил про тридцатилетнего дядьку.

— О себе.

— Ты не дядька, — отрезала я тут же. — Нормальный… пацан.

С финалом фразы вышел полный провал.

Это я поняла по короткому смешку за спиной, услышав который зажмурила глаза, желая провалиться под землю от такого позора.

— Прям нормальный пацан? Ровный? — Костю явно забавляла сложившая ситуацию.

Я снова почувствовала спиной его близкое присутствие. А затем его теплые ладони легли поверх моих — холодных, а сам Костя по-хозяйски положил свой подбородок на моё плечо. Мягко и аккуратно. Стараясь сильно не давить.

Я ощущала, как он нежно, почти едва касаясь, гладит подушечками больших пальцев тыльные стороны моих ладоней.

— Кажется, я напугал тебя, — произнес он тихо и задумчиво.

— Нет. Просто… — в мыслях я пыталась подобрать нужные слова, но ничего, кроме белого шума там не было. — Не знаю, — сдалась я, сокрушенно выдохнув. — Я не знаю, Костя. Просто не знаю.

— Если ты думаешь, что я жду встречных признаний, то ошибаешься. Я просто обозначил свои позиции. Теперь ты будешь знать, что у тебя на подхвате есть тридцатилетний влюбленный дурачок…

— Ты не дурачок, — похоже, привычку защищать всех тех, кто мне дорог, из меня не вытравить даже дихлофосом. Я готова их защищать даже от них самих.

Всё так же, не открывая глаз, я аккуратно высвободила свои руки из-под Костиных ладоней и с опущенной головой повернулась к нему. Я понимала, что не мешало бы ответить ему хоть чем-то, особенно учитывая тот факт, что сама я тоже испытываю к нему некие чувства. Но пока даже сама для себя не могу сказать, что именно. Знаю лишь только то, что не считаю его чужим и понимаю, что не хочу, чтобы он исчезал из моей жизни. Он даже может мне больше ни в чем и никогда не помогать. Я и сама отлично со всем справлюсь. Ну, может, не совсем отлично, но приложу все усилия, чтобы справиться. Я просто хочу, чтобы он был рядом. Смотрел на меня этими своими яркими голубыми глазами, в которых отражается целый океан мыслей. А ещё я хочу обратно на наш балкон с гирляндой, где рядом с ним даже самыми паршивыми вечерами жизнь не казалась такой невыносимой, как без него.

Не зная, как поступить дальше, я просто уткнулась лбом во впадину между ключицами. Шумно выдохнула и невольно улыбнулась, когда Костя, так же устало, как я секундой ранее, уткнулся щекой в мою макушку.

Так мы и простояли несколько минут, пока за нашими спинами остывали суп и чай.

— Ладно, уговорила, — вздохнул Костя. — Вижу, что ты реально устала. Давай, ты в ванную, а я тут всё приберу. Ты не против, если я суп доем? Вкусный ведь…

— И ты уйдёшь? — пробубнила я разочарованно, всё так же уткнувшись в него.

— А ты как хочешь? Я могу уйти, если что. Без проблем.

Я приоткрыла глаза, подняла руки и поймала толстые шнурки от капюшона его толстовки. Наматывая их на указательные пальцы, пыталась отыскать внутри себя последнюю на сегодняшний день каплю храбрости.

— Я не хочу, чтобы ты уходил.

Вышло тихо, неуверенно. В конце фразы голос дрогнул, звук пропал. Не уверена, что Костя смог расслышать, что я тут мямлю.

— Я останусь, — так же тихо произнес он.

В ванной я долго стояла перед зеркалом. Уже давно помылась, надела майку и шорты для сна, почистила зубы, но так и не смогла решиться на то, чтобы выйти.

Я боялась, стеснялась, сомневалась.

Глядя на своё отражение, пыталась найти в нём решительную девчонку, которой иногда себя считала. Особенно, последнее время. Но не нашла никого, кроме краснеющей кокетливой стесняшки.

Боже! Это точно я?

А там за дверью Костя…

Интересно, что он делает?

Наверняка исчерпал последние капли терпения и тихо ушёл.

Последний раз прочесала влажные волосы пальцами и быстро вышла из ванной, пока вновь не прилипла к зеркалу.

Костя уже прибрался на кухне, помыл посуду, а сам стоял на балконе, куда была приоткрыта дверь. Прохладный вечерний воздух прокрался в квартиру и охладил ступни.

Я выключила свет в кухонной зоне, оставила гореть только напольную лампу рядом с диванчиком в импровизированной гостиной.

Можно, конечно, прикинуться дурочкой, но я знала, для чего я глушу свет — боюсь встретиться с Костей взглядом.

Я не стала к нему подходить. Села на край постели и долго смотрела в широкую спину, что мелькала за прозрачной шторой, которую волновал ветер.

Но затем что-то внутри меня потребовало выйти к нему. В конце концов, на балконе сейчас тоже темно, да и Костя всегда оказывался рядом, когда я выходила на балкон.

На цыпочках, я подошла к балконной двери, приоткрыла её чуть шире, чтобы проскользнуть, и встала рядом с Костей плечом к плечу.

— Простынешь, — сказал он тихо, опустив на меня взгляд.

— Я ненадолго.

Костя оттолкнулся от металлических перил балконного ограждения и зашёл в квартиру, из которой я вышла специально к нему всего несколько секунд назад.

На мгновение стало обидно. Я к нему вышла, а он ушёл.

Не представляю, каково ему, в ответ на признание во влюбленности увидеть, что предмет его симпатии закрылся в туалете почти на сорок минут.

Дура…

С сожалением поджав губы, я опустила голову, приготовившись услышать, как прямо сейчас хлопнет входная дверь, а я останусь в квартире одна.

Здравствуй, взрослая жизнь и самостоятельность.

Всё, как ты и хотела, Алёнка…

Но я вздрогнула от внезапного прикосновения к своим плечам чего-то мягкого и почти невесомого. И почти сразу поняла, что Костя решил завернуть меня в плед, а сам слегка приобнял сзади и начал покачиваться вместе со мной.

— Подожди, — бросила я тихо. Повернулась к Косте, выпуталась из пледа и, встав на цыпочки, чтобы было удобнее, накинула плед на плечи совершенно обескураженного мужчины. Кажется, он этого не ожидал. Наверное, нужно объяснить. — Помнишь, я тебе рассказывала, как из окна своей комнаты видела балкон с гирляндой и скромно мечтала о таком же?

— Конечно, — всё ещё не понимая, к чему я клоню, Костя поймал углы пледа, что теперь полностью был на нём, и вопросительно заглянул мне в глаза.

— Так вот… Почти каждый вечер на этот балкон выходила девушка. Легко одетая, беззаботная. А следом за ней всегда выходил её парень с пледом в руках. Кутал её плечи, обнимал её поверх пледа… А мне всегда было его жалко. Он-то, получается, стоит мёрзнет. Мало того, что плед ей полностью отдал, ещё и тепло своё ей отдаёт. Всегда хотелось укутать и его тоже. Ну, или подсказать, чтобы два пледа выносил. Как-то так, — заключила и снова опустила взгляд, понимая, что слишком долго смотрю в голубые глаза напротив, взгляда которых планировала избежать ближайшие несколько лет.

— Понятно, — хохотнул Костя, а я развернулась обратно к перилам, вцепилась в их край, чтобы удержать себя вертикально и стала разглядывать ночной город, который с этого ракурса вижу впервые.

Здесь, в основном, новостройки, красивые неоновые вывески, светофоры, фонари под старину вдоль пешеходных дорожек. И детская площадка, которая действительно для детей, а не для распивающих в ночи алкоголь взрослых.

— Мне кажется, будет логичнее сделать так… — произнес Костя, и я почувствовала, как он вновь укрыл меня не просто пледом, а собой, завернутым в плед. Его руки обняли мои плечи, чуть щетинистый подбородок коснулся моей щеки, заставив чуть отклонить голову к плечу, чтобы Косте было удобнее. Под пледом я нащупала его руки и обхватила их так же, как почти час назад на кухне. Расслабилась, позволив себе откинуться на Костю и почувствовать, насколько надёжной опорой он сейчас для меня является. Откинулась затылком на широкое плечо и расслабленно прикрыла глаза. Костя ещё плотнее укутал меня в плед. Будто немного подумав, просто уткнулся носом в сгиб моей шеи. Глубоко вдохнул и протяжно выдохнул.

— Щекотно, — шепнула я с улыбкой и повела плечом, чувствуя, как тепло мужского дыхания прокралось под мягкую ткань и пустило мурашки по коже.

Почувствовав его улыбку, я полностью отдалась объятиям и ощущениям тепла и надёжности, пока он держит меня так крепко и долго.

Не знаю, сколько мы так простояли, но, когда Костя отстранился, я поняла, что хотелось бы подольше.

— Давай, я уложу тебя спать и поеду, — сказал Костя. — Чувствую, тебя рубит. Да и сам бы я не отказался вырубиться. День реально был тяжёлым.

Мгновенно стало тоскливо и одиноко. Но я привычно подавила свои истинные эмоции, нацепила на лицо маску легкости и беззаботности, и согласно кивнула.

Костя стянул с себя плед, укрыл меня им и первым вышел с балкона. Я пошла за ним, закрыла стеклянную дверь и остановилась в крошечной прихожей, где Костя, шлёпая ладонями по карманам, проверял, не забыл ли он чего.

Опираясь плечом о стену и поджимая губы, я наблюдала за тем, как он совершенно неспешно надевал кроссовки и завязывал шнурки.

На кончике языка застыла просьба «останься», но я понимала, что в жизни не смогу открыто так сказать о том, чего хочу.

Я не умею. Да и боюсь. Боюсь, что он откажет мне. Жизнь уже давно научила меня не выпрашивать и не ждать взаимности от кого-либо.

Но что-то внутри, спрятанное за солнечным сплетением, толкало меня не молчать.

— Может… — начала я робко и тут же пожелала провалиться сквозь землю, когда Костя, сидящий на маленьком мягком пуфике, вопросительно посмотрел на меня снизу вверх. — Может, останешься с ночевкой? Просто… — я сейчас просто умру со стыда. — Просто, ты сказал, что тебя рубит. Вдруг что-нибудь в дороге случится? Ты, всё-таки, за рулём… Я не хочу, чтобы ты рисковал жизнью из-за моего негостеприимства.

В конце я робко хохотнула, но очень старательно делала вид, что все сказанные только что слова дались мне с легкостью.

— В принципе… — Костя неуверенно пожал плечами и, задумавшись, посмотрел куда-то над моей головой. — Почему бы и нет?

— Вот и я думаю… Что такого, да? — подхватила я тут же, отыгрывая лёгкость и непринужденность. — Я у тебя вообще жила почти два месяца. И ничего. И всё нормально.

— Ага, нормально, — Костя улыбнулся и качнул головой. Упёрся локтями в колени и опустил взгляд на свои кроссовки. — В общем-то, можно и остаться. Хозяйка же не будет против?

— А кто ей скажет?

— Ну, да…

Два с виду взрослых человека с важным выражением на лицах делают вид, что совершенно детские аргументы являются весомыми.

В любом случае, это безопаснее, чем признаться в том, что мы пока не можем отпустить друг друга.

— Ну, диван так диван, — заключил Костя, резко встал. И гораздо быстрее, чем надевал, снял кроссовки, даже не пытаясь развязать на них шнурки.

Подавив глупый смешок, я прошла за Костей, который уже примерялся к диванчику в гостиной.

Он скептически смотрел на это мебельное великолепие, скрестив руки на груди.

— Что? — поинтересовалась я аккуратно, встав рядом с ним и тоже уставившись на диван.

— Да вот, думаю, на этом диване высплюсь я или только моя задница?

— Может, он раскладывается?

Костя наклонился, подцепил один край диванчика, другой. Встал перед ним на колени, посветил фонариком телефона по днищу, но, похоже, ничего не нашёл.

— Не раскладывается, — заключил он безрадостно. — Ну, ладно. Как-нибудь устроюсь. Всё равно уже поздно ехать домой.

Костя завёл руки за голову и стянул толстовку. Набросил её на спинку рядом стоящего стула, следом снял и футболку.

Когда он взялся за ремень джинсов, я поняла, что на этом пялиться на него достаточно.

Можно подумать, до этого дня я не видела его обнаженного торса.

— Спокойной ночи, — обронила я, убегая как трусиха за стеллаж, где меня ждала кровать. Но пришлось вернуться, чтобы отдать Косте плед, который всё это время грел мои плечи. — Возьми, — я протянула ему плед, стараясь при этом не смотреть в сторону Кости. Ремень уже брякнул, значит, джинсы вряд ли сейчас прикрывают его зад. — И, давай, я дам тебе постельное. Хотя бы простыню постелешь. И подушку тебе дам. У меня на кровати их все равно аж четыре штуки.

— У меня здесь больше, — насмешливо фыркнул Костя, намекая на миллион мелких разноцветных подушечек.

— Ну, смотри сам. Если что, я предложила, — протараторила я, наконец, смогла быстро уйти и спрятаться под одеялом на новой мягчайшей кровати, в которой утонула, как в облаке.

Глядя в потолок, ждала, когда Костя тоже ляжет и выключит свет напольной лампы.

Через минуту свет погас. Под тяжестью Костиного тела тихо скрипнул диванчик.

— Спокойной ночи, — произнес он тихо.

— Спокойной, — отозвалась я эхом и прикусила нижнюю губу, думая о том, как ему там наверняка неудобно. Этот диванчик хорош, но явно не для сна крепкого мужчины ростом выше метра восемьдесят.

Я перекатилась на бок, спиной к нему, и закрыла глаза, надеясь как можно скорее уснуть. Завтра сложный день. Наверное, сложнее, чем сегодняшний. Мне нужны силы и ясная голова.

Я старалась думать о завтрашнем дне, как его выстроить, но в итоге постоянно отвлекалась мыслями на Костю, который ворочался на маленьком диванчике и вздыхал, явно испытывая дискомфорт.

Я слышала, как он уронил на пол, наверное, все диванные подушечки. Как поскрипывал под ним диван на тонких деревянных ножках, и как сам он кряхтел, пытаясь устроиться поудобнее.

— Может, поменяемся? — предложила я, наверное, минут через двадцать этой пытки для нас обоих.

— Я — нормально, — отозвался тут же Костя.

И снова я слушала двадцать минут пыхтения и не меньше пыхтела из-за того, насколько его дискомфорт был осязаем.

Не выдержав, я скинула с себя одеяло и сползла с постели. Зашла за стеллаж и, не сдержавшись, усмехнулась, увидев Костю, одна нога которого лежала на полу, а вторая на спинке дивана.

Он лежал на спине, обнимал маленькую круглую подушечку и делал вид, что у него всё классно.

— Это, по-твоему, нормально? — повела я бровью.

— Я уже даже почти уснул, — сонно произнес Костя, повернувшись ко мне лицом.

— Уснул? Вот так? Слушай, давай поменяемся. Мне здесь точно будет нормально. По крайней мере, нормальнее твоего «нормально».

— А чем плохо моё «нормально»? — нарочито возмутился Костя и вновь отвернулся от меня, сделав вид, что засыпает. — Моё «нормально» самое нормальное «нормально», — сонно пробормотал он.

Закатив глаза, я подошла к Косте ближе и ещё раз оценила масштаб «трагедии».

— Ну, неудобно же тебе, — цокнула я возмущенно. Подхватила край пледа, лежащего на полу, и специально накинула его на невозмутимое Костино лицо. — Так тоже нормально? — спросила я насмешливо.

— Вы в курсе, что в вашей ночлежке плохо обращаются с постояльцами? — вопросил Костя, садясь и стягивая с головы плед.

— Я не виновата, что постоялец упирается и не хочет лечь на нормальную кровать, в которую влезет полностью. Давай меняться. Иди на кровать.

Я демонстративно скрестила руки на груди, показывая всем своим видом, что никуда не уйду, пока он не согласиться поменяться.

— Девушка, хватит звать меня в свою кровать. Я не такая, — кокетливо протянул Костя.

— Дурак, — хихикнула я и ткнула кончиками пальцев ему в лоб.

Всё так же обнимая подушку, Костя вдруг встал во весь рост рядом со мной.

От того насколько близко он оказался, на миг перехватило дыхание. Пульс участился, кровь зашумела в ушах. Дыхание вдруг сделалось частым и поверхностным.

— Да положи ты уже эту подушку и иди спать, — излишне напористо я пыталась вырвать из его рук подушечку, чтобы отвлечься.

Но Костя даже не шелохнулся. Его взгляд в темноте квартиры казался практически осязаемым.

Я смотрела на его шею и пыталась собраться с мыслями, чтобы просто заставить себя уйти или хотя бы ляпнуть ещё хоть что-нибудь.

Вновь дёрнула эту чертову подушку, которая сейчас, похоже, служила для нас обоих своеобразным щитом.

— Мы так и будем делать вид, что нас волнует эта подушка? — глубоким, словно не своим голосом произнес Костя.

Мне будто стало холодно.

— Меня волнует, что тебе неудобно, Кость, — выдохнула я, так и не осмелившись поднять взгляд от его шеи, на которой в полумраке виднелась пульсирующая венка.

Кажется, её пульс был слишком быстр.

— А меня волнует, как долго мы ещё сможем ходить друг перед другом на цыпочках и делать вид, что не думаем об одном и том же?

В ответ на его слова я скользнула взглядом по его губам, слегка приподняв подбородок. Вновь опустила взгляд и машинально прикусила нижнюю губу.

Мы всё ещё держались за одну подушку, и оба достаточно крепко.

Волнение внутри нарастало. Костя не спешил разбавлять образовавшееся напряжение разговорами. Я понимала, что всё это время он смотрел на меня, ждал моего взгляда и, возможно, того, что первой заговорю я. Но пока я не могла смотреть выше его губ, чтобы заглянуть в светлые глаза и показаться такой же решительной, как он.

— Костя… — выдохнула я устало, чувствуя, что капитулирую.

Прикрыла глаза и подалась вперёд, уткнувшись лбом в колючий подбородок. Приоткрыла рот, чтобы сделать глубокий вдох, и почувствовала, как Костя отпустил подушку.

Теперь «со щитом» осталась только я.

Сжимая в пальцах мягкую ткань, ощутила, как Костя невесомо коснулся губами лба.

Незаметно, я подняла лицо чуть выше, и теперь Костя оставил столь же невесомый поцелуй уже между моими бровями, на кончике носа…

Его поцелуи опускались всё ниже по мере того, как я поднимала голову.

Я была благодарна темноте, в которую мы были погружены, за то, что никто не увидит моего румянца. Не поймёт, как сильно я дрожу от столь безобидных, невинных поцелуев.

Я вскинула подбородок ещё чуть выше, понимая, что сейчас Костя коснется моих губ своими. И даже прикрыла глаза, предвкушая этот момент.

Но вместо поцелуя Костя лишь поддел кончиком своего носа мой нос и замер.

— Я не умею, — выронила я едва слышно, понимая, что последнего шага он ждёт от меня.

— Не умеешь что? — шепотом поинтересовался он. Поднял руки и, нежно подцепив кончиками пальцев пряди моих волос, закинул их за плечи, открыв мою шею прикосновениям.

Кажется, он стал ещё ближе, когда его пальцы запутались в моих волосах на затылке. А я не сразу поняла, что подушку между нами изо всех сил уже сжимаю я.

Большими пальцами Костя ласково поглаживал мои щёки и сводил с ума той нежностью, с которой он касался кончиком своего носа моего лица.

Каждый раз я думала, что он вот-вот поцелует, а он лишь дразнил. Как прилив океана, который, кажется, вот-вот тебя коснётся. Ты уже готова принять его, но он отступает.

Так же и Костя…

Вот его губы совсем близко. Я чувствую, как он разомкнул их. Его теплое дыхание на своих губах… Но он снова отступает.

Ещё немного, и вместо подушки я крепко сожму его шею.

И вдруг его губы едва ощутимо коснулись моих. Внизу живота вспыхнула искра, тепло от которой мгновенно разлетелось по всему телу. Меня будто бросило в жар.

Я не выдержала и резко подалась вперед, накрыв его губы своими.

С наслаждением почувствовала, как он крупно вздрогнул, резко втянул воздух и приник к моим губам ещё сильнее. Обхватил лицо ладонями, оставляя на губах нежные, но горячие поцелуи, от которых кружилась голова.

Весь мир и проблемы в нем просто исчезли.

Остались только мы двое, каким-то чудом нашедшие во тьме друг друга.

А я всё сжимала в руках подушку, понимая, что пока не готова полностью отпустить этот «щит».

Костя мягко отстранился. Чмокнул меня напоследок в кончик носа и, нарочито вздохнув и цокнув, произнес:

— Ладно… Умеешь ты уговаривать, Алёнка. Показывай, где там твоя кровать.

Я возмущенно вздохнула, скрывая идиотскую улыбочку, и несильно шлёпнула его подушкой по плечу.

На негнущихся, всё ещё дрожащих после поцелуя ногах, я прошла к кровати и, не зная, как совладать с эмоциями, которые распирали изнутри, швырнула в Костю подушкой.

Он поймал её и приложил к паху.

— Это мне пригодится, ага, — буркнул он скромно.

— О, господи! — я прикрыла глаза и как можно скорее забралась под одеяло, из-под которого теперь боялась показать нос.

— А я? — напомнил о себе скромник.

— А тебе особое приглашение нужно?

Глава 46

Нарастающая громкость будильника на телефоне резко вырвала меня из неожиданного крепкого сна.

Я машинально запустила руку под подушку, но телефона там не обнаружила.

Глаза ещё плохо открылись, я слабо соображала, где я нахожусь. Только по очертаниям полок стеллажа вспомнила, что провела первую ночь в съемной квартире.

Потянулась рукой на полку, где лежал телефон, а другой рукой опёрлась обо что-то… Об кого-то?!

Мгновенно и окончательно проснулась, поняв, что в качестве опоры использовала спину всё ещё крепкого спящего Кости.

— Ой! — выронила я неслышно и тут же одёрнула руку, будто обожглась.

Несколько секунд тупо пялилась на широкую спину спящего Кости. Судя по всему, чувствовал он себя в моей постели шикарно. Спит себе, руки под подушкой, лицо расслабленно… Никаких забот у человека.

Ещё бы вспомнить, а нафига, собственно, я ставила на сегодня будильник? Наверное, уже привычка, выработанная годами.

Выключив телефон, пребывающий всё это время в нарастающей истерике, я аккуратно сползла с постели, оставив на Косте как можно больше одеяла. На цыпочках прошла в ванную комнату и закрылась. Включив подсветку зеркала, несколько секунд смотрела на своё отражение и пыталась узнать в этой городской сумасшедшей себя.

Губы горели. Хоть поцелуй с Костей у нас был один, после которого мы просто легли спать, никак не контактируя в постели, мне казалось, я до сих пор ощущаю этот поцелуй.

От воспоминания запылали ещё и щеки.

— Господи! — пискнула я жалобно, но дурацкая улыбочка говорила сама за себя.

Мне понравилось.

Спрятав лицо в ладонях, я дала себе время на то, чтобы успокоиться и не смахивать на безумную фанатку.

Я умылась, причесалась и даже смогла изобразить абсолютную невозмутимость на заметно розовеющем лице, стоит мне только подумать о поцелуе.

Вышла из ванной и наткнулась взглядом на уже проснувшегося Костю, который стоял на кухне, скрестив руки на груди и сонно смотрел на чайник.

К счастью, он был хотя бы в джинсах.

— Доброе утро, — я подошла ближе и тоже посмотрела на чайник. — А ты чего здесь… делаешь? — протянула я аккуратно.

— Доброе, — хриплым ото сна голосом ответил Костя. Моргал он пока асинхронно, но очень старался проснуться окончательно. — Чай хочу налить. Чайник жду.

— А ты его включал?

Костя чуть задумался, протянул руку к чайнику и нажал кнопку.

— Да, — сказал он уверенно, когда чайник начал шипеть.

И снова улыбка влюбленной дурочки заиграла на моём лице.

Чтобы не пялиться на Костю, пока он гипнотизирует сонным взглядом чайник, я достала из холодильника яйца и сосиски.

Лучше займусь приготовлением завтрака.

Нарезала сосиски, закинула в сковородку. Костя в это время достал две кружки и налил нам чай.

Разбила в сковородку яйца, посолила. Пришлось сдвинуть Костю в сторону от раковины, чтобы помыть доску, нож и руки.

Я настолько увлекалась готовкой и уборкой между делом, что романтический флёр улетучился из моих мыслей. Я забыла про смущение и скромные ужимки.

Но, когда Костя внезапно обнял меня сзади за талию и, спрятав лицо в сгибе шеи, шумно вдохнул запах моей кожи, я с удвоенной силой и трепетом вспомнила вчерашний поцелуй.

Словно обнимая его в ответ плечом и головой, я выключила воду и отёрла руки новым кухонным полотенцем. Оперлась ладонями о края раковины и с лёгкой улыбкой наслаждалась нашей тихой молчаливой близостью.

А Костя всё обнимал меня и обнимал.

Хохотнув, я поинтересовалась:

— Ты пытаешься доспать таким хитрым способом, да?

— Ещё пять минуточек, — промямлил он сонно.

Я рассмеялась. Подняла руку и запустила пальцы в его взъерошенные сном волосы. Начала покачиваться вместе с ним, не забыв свободной рукой выключить плиту и убрать сковороду с яичницей в сторону.

— А зачем мы так рано проснулись? — Костя снова зашевелил губами по коже моего плеча, прикрытого лишь тонкой бретелькой майки.

— Я не знаю, зачем проснулась я, но тебе, кажется, нужно сегодня на работу.

— Точно, — вздохнул он. — Я и забыл, что я скучный взрослый.

— Это, вроде, называется «ответственный».

— Одна хурма, — Костя нехотя отстранился от меня, отошёл к кружкам с чаем и поставил их на обеденный стол. Повернулся к плите, начал бегать взглядом по кухне, и тут я поняла, что он ищет подставку под горячее.

— Вот, — я положила её на стол. Костя поставил на неё сковороду и пока выдвигал для нас стулья, я достала вилки и вчерашний салат из холодильника.

Мы сели завтракать.

Я старалась смотреть только в сковороду или в свою кружку. Но всё равно не могла удержаться от того, чтобы украдкой смотреть на Костю.

Иногда он ловил мой взгляд, тепло улыбался, а я смущенно опускала глаза.

— Сегодня уже лучше себя чувствуешь? — поинтересовался он.

Я сразу поняла, что он клонит к моей вчерашней тихой истерике, когда я призналась, что устала.

Хотя, по большому счёту, я утаила главное. Но и скрывать то, что я действительно устала от всего происходящего уже бессмысленно.

— Да, сегодня уже гораздо лучше. Видимо, мне просто нужно было выспаться.

— Ну, и пара поцелуев этому тоже поспособствовали, — нарочито скромно протянул Костя, ковыряя пальцем стол.

— Пара? — вскинула я насмешливо брови. — Вроде, всего один поцелуйчик был. Не?

— Поцелуйчик?! — выпучил Костя возмущенно глаза. — Я целовался как тигр! Тигр, у которого нет языка.

— О, Боже! — я отвернулась к холодильнику, чтобы спрятать краснеющее лицо и идиотскую улыбочку.

— Чем сегодня займёшься? Ну, кроме поиска второй работы.

Очевидно, чтобы унять моё смущения, Костя ловко перевел тему разговора.

— Хочу забрать сестру после школы к себе. Соскучилась по ней очень, — с грустью в голосе ответила я. Опустила голову и смахнула несуществующие крошки с коленей.

— Мать не будет против? — голос Кости стал серьёзнее. — Я к тому, что вы теперь в контрах…

— По идее, она и не должна узнать. Я заберу Катю только на то время, пока мама на работе. До этого времени постараюсь её вернуть, чтобы не возникло никаких подозрений.

— Кстати, как она? Катя, то есть. Всё нормально? Мать не отыгрывается на ней? Просто, ты как-то говорила, что такое бывало…

Иногда я жалею о том, что вовремя не могу прикусить язык. Зачем я об этом рассказала?

— Всё нормально.

Вру и не краснею. Даже в глаза смогла Косте посмотреть. Правда, не поняла, поверил он мне или нет.

После его вчерашнего признания мне хочется ещё сильнее спрятать от него все свои проблемы. Он и так их достаточно решил. Можно сказать, избавил от самой главной и гнойной.

И сейчас, глядя в его открытые и чистые глаза, я хочу, чтобы он оставался в неведении. Я хочу, чтобы он оставался светлым теплым островом, далеким от моих проблем, просто, чтобы рядом с ним было хорошо. И ему со мной было хорошо.

А всё чёрное лучше оставлять за линией горизонта и возвращаться к этому только в те моменты, когда Костя отвлекается на свои дела.

В конце концов, он совершенно не обязан на постоянной основе решать все мои проблемы, да и я ещё пока не научилась чуть что бежать и плакаться в чьё-то плечо. Хоть и очень хочется. Но сильнее всего мне хочется уберечь его от проблем.

— Ну, смотри, — Костя чуть свёл брови, вглядываясь в мои черты, но мгновенно отбросил хмурость в сторону, глянув на время в телефоне. — Блин, пора ехать. Нужно же ещё в рабочее переодеться.

— Езжай на пары так. Студенты оценят. Студентки — особенно сильно, — я лукаво улыбнулась и даже повела бровями. Надеюсь, вышло игриво.

— Я с недавних пор не интересуюсь ни одной студенткой. — с ухмылкой ответил Костя. Вышел из-за стола и закинул телефон в карман джинсов.

— Хм-м… То есть, была какая-то студентка, которой ты интересовался? — за ним встала и я.

— Была, — согласно кивнул. Прошёл к стулу, на спинке которого висели его футболка и толстовка. Начал одеваться. — А недавно она взяла академ, — Костя продолжил говорить, когда его голова выглянула из горловины футболки.

Короткое мгновение, пока он не видит, я разглядывала шрамы на его рёбрах. Подушечки пальцев стали зудеть от желания прикоснуться к этим тонким белым полоскам.

Наивно полагать, что я в силах заживить их, но очень хочется к ним прикоснуться. Хотя бы для того, чтобы разделить с ним эту боль.

— Тоже академ взяла? — хмыкнула я, быстро скрестив руки на груди и стараясь теперь смотреть только Косте в глаза. — Какое интересное совпадение. А она не рассказывала, что у неё дальше по планам? Может, мы с ней ещё в чём-то совпадаем?

— Точно не скажу, но… — Костя надел толстовку, расправил её край и подошёл ко мне. Ненавязчиво мягко приобнял за талию, сомкнув за спиной руки в замок. Словно боясь потерять равновесие, я положила ладони на его плечи и заглянула в яркие улыбающиеся глаза. — … хочу пригласить её сегодня куда-нибудь вечером. Что скажешь? Она не будет против?

— Откуда мне знать? — фыркнула я нарочито и опустила взгляд на толстовку, чтобы убрать ворсинки с плотной ткани. — Вот езжай к своей этой студентке и узнай у неё. Против она там или не против…

— Мы, кстати, с ней сегодня вместе ночевали, — шепнул он так, будто поведал мне какую-то тайну.

— Да? — вскинула я на него взгляд. — Не знала, что ты ночью куда-то бегал.

Прекрасно понимая, что речь идёт обо мне, где-то внутри себя и начала ревновать Костю к выдуманной студентке.

Мне бы, наверное, голову подлечить не мешало бы…

— Вместо свидания я бы, конечно, предложил ей пожить вместе, но она слишком крутая, чтобы зависеть от кого-то. Хотя, мы неплохо жили с ней под одной крышей почти два месяца. Я бы даже сказал, это было слишком хорошо. Лично мне теперь не хочется возвращаться туда, где её нет.

Его признание тронуло. Я мгновенно забыла про ревность к выдуманной студентке и смущенно опустила взгляд. Прикрыла глаза и уткнулась лбом в слегка щетинистый подбородок.

— Ты всегда можешь прийти туда, где она есть, — тихо обронила я, снова, как вчера вечером, наматывая на указательные пальцы шнурок от капюшона его толстовки.

— Я уж и не надеялся, что ты предложишь, — усмехнулся Костя. Чмокнул меня в лоб и прижал к себе так крепко, что я машинально обняла его в ответ, спрятав нос в сгибе его шеи.

Даже через толстую ткань я ощущала его согревающее окутывающее тепло. Он словно заворачивал мен в надежный кокон и убаюкивал.

И после этого нагружать его своими проблемами?

Я не стану.

— Ладно, Алён, — выдохнул Костя. Мы оба с трудом разомкнули объятия. — Мне пора, иначе опоздаю.

— Ладно, — согласно кивнула я и поплелась за ним в прихожую.

Костя быстро, гораздо быстрее, чем вчера, надел кроссовки.

Выпрямился во весь рост, взял с полки ключи от машины и остановил на мне улыбающийся взгляд голубых глаз.

— Что? — не выдержала я, тоже улыбнувшись ему в ответ.

— Просто.

Его взгляд в ту же секунду упал на мои губы.

Я рефлекторно прикусила нижнюю и сразу начала краснеть, понимая, что хочу того же, но во мне и близко нет столько смелости и решительности в этом вопросе, сколько есть в Косте.

Да и светло уже…

Костя улыбнулся шире, очевидно, поняв, чему я сейчас смущаюсь. Сократил разделяющий нас шаг и так быстро, что я едва успела опомниться, накрыл мой рот своим. Поцеловал верхнюю губу, а затем втянул в рот нижнюю, скользнув по ней кончиком языка. Сильными руками обнял меня и вжал в свой торс, едва не оторвав от пола.

По телу рассыпались мурашки. Чтобы не потерять опору в ногах, резко ставшими ватными, я вцепилась в его толстовку, сжав ткань в кулаках.

И так же быстро, как приник, отстранился и вернулся кроссовками на коврик под дверью.

— Кхм… — кашлянула и прочесала пальцами волосы. Стало неописуемо жарко. — Кажется у тигра только что прорезался язык.

— Только его кончик, — подмигнул Костя. Обхватил ручку двери, чтобы покинуть квартиру, но, словно не в силах удержаться, рванул ко мне и оставил на губах последний лёгкий поцелуй. А затем быстро вышел из квартиры, оставив меня посреди прихожей оглушенной и совершенно счастливой.

Глава 47

После того, как проводила Костю, я прибралась в квартире и собралась с мыслями для звонка по объявлению на интересующую меня вакансию.

Тезисно набросала на листочке волнующие меня моменты и только после этого осмелилась позвонить по оставленному под объявлением номеру.

Звучать в телефоне взрослой и не бросать через каждую фразу «блин», «типа», «это» — очень сложно. Но, кажется, я справилась неплохо. Попросили подъехать в офис к одиннадцати часам.

Как раз после собеседования будет время, чтобы добраться до школы и забрать Катю.

Но всё оказалось не так радужно, как я себе уже успела нафантазировать. Из всего, что у меня случилось в жизни в последнее время, съём квартиры был самым простым из испытаний. Вроде, хотела устроиться обычным продавцом в кафе-кондитерскую, но хозяйка заведения едва увидев меня, всем своим лицом выразила неприязнь, окинув меня оценивающим взглядом с головы до ног и обратно. Очевидно, она ждала девушку с более яркой внешностью, которая будет способна втюхать её пироженки любому покупателю. Но пришла я — серая и невзрачная. И если изначально она была довольна тем, что у меня есть опыт в торговле почти два года, хоть пока и нет законченного высшего образования, то при личной встрече её требования резко ужесточились.

Что ж, хоть график работы в этой кондитерской мне отлично подходил, придётся искать что-то другое.

После неудачного собеседования я прошлась по магазинам, купив Кате её любимое песочное печенье и, конечно же, палку «Докторской» и свежий белый хлеб. Больше сладкого моя сестра любит только вареную колбасу.

Удерживая на плече лямку от рюкзака, я уже ждала Катю у школьного крыльца. Внутри некогда знакомых и мне стен прозвенел звонок. Наверное, меньше, чем через минуту, из школы начали выбегать дети, едва успевшие застегнуть куртки и надеть шапки.

Понимаю их. Я тоже частенько пыталась убежать из школы сразу после звонка и как можно быстрее, чтобы мне в нагрузку не упало какое-нибудь новое задание от учителей.

Я смотрела на главную дверь, которая почти не закрывалась из-за потока учеников. Среди девочек выглядывала Катю.

И вот, она, наконец, показалась. И тоже в куртке, которую не застегнула. С шапкой в руке и широко распахнутыми глазами, полными надежды найти меня.

Я подняла руку и махнула, привлекая её внимание.

Даже с расстояние в пятьдесят метров и среди галдежа других детей мне показалось, что я услышала, как она облегченно выдохнула, увидев меня.

Махнув в ответ, сестренка сбежала по ступенькам вниз и врезалась меня на всей скорости, крепко обняв за талию.

— А я уже подумала, что ты не придёшь, — Катя с глазами на мокром месте заглянула мне в лицо.

Сердце болезненно сжалось. Она даже не представляет, насколько сильно я хочу забрать её себе.

— Как я могла не прийти? Я же обещала, — улыбнулась я сестренке и, взяв из её руки тонкую шапку, надела ей на голову, поправив тонкие косички. — Ну, что? Идём ко мне в гости?

— Конечно!

— У нас есть целых четыре часа.

— Ого! Круто! Я маме ничего не говорила, — тут же добавила Катя, когда я взяла её за руку и повела к автобусной остановке.

— А она что-нибудь говорила? — поинтересовалась я аккуратно.

— Нет. Она со мной не разговаривает. У неё по утрам сильно голова болит.

— Ясно, — вздохнула я, стараясь хотя бы пока я рядом с Катей потушить злость, вспыхивающую каждый раз в груди, стоит мне вспомнить мать. — Ну, рассказывай, Катюха, что нового в школе?

Я старалась поговорить с Катей обо всём, охватить все темы, касающиеся неё. И, если поначалу она отвечала расплывчато, будто ничего интересного нет, то уже на походе к дому, где я снимаю квартиру, она смогла расслабиться и разговорилась.

Меня радовало, что хоть в школе у неё всё стабильно хорошо. К слову, никто из одноклассников не тычет в неё пальцем за то, что её отец — убийца, севший недавно в тюрьму. Либо они ещё не знают, либо пока не понимают, как ту информацию повернуть в сторону оскорблений.

В любом случае, насчет школы я пока могут быть спокойной.

Катя с неподдельным восторгом разглядывала дом, в который мы вошли. Восхищенно вздыхала, войдя в подъезд, а затем в лифт. А когда мы вошли в квартиру, она и вовсе уронила челюсть на пол и, наверное, перестала моргать.

— Ого! — только и слышала я, вытаскивая из рюкзака недавние покупки, пока Катя осторожно ходила по квартире, боясь к чему-либо прикоснуться. — Это всё твоё?!

— Не совсем, — усмехнулась я. — Это моё только на ближайший месяц. Пока что. Так что со всем нужно обращаться аккуратно.

— Офигеть! — выдохнула Катя и аккуратно присела на край диванчика, где касалась цветных подушек кончиками пальцев. — Как всё красиво здесь! Как из кино!

— Ага, мне тоже нравится, — ответила я с улыбкой и достала из холодильника вчерашний суп, который поставила на плиту разогреться. — Можешь полежать, если устала. Или в туалет сходи. Короче, не стесняйся, сестрёнка.

— Круто! — Катя сразу отвалилась на мягкий подушки и раскинула руки в стороны. Подняла взгляд вверх и открыла рот в изумлении, увидев причудливой формы светильники над собой. — Вау!

Наверное, хозяйка видела примерно ту же реакцию от меня, когда я пришла смотреть её квартиру.

Пока Катя ходила по квартире, разглядывая все детали, я успела разогреть суп и сделать нарезку на небольшие блюдца из овощей, сыра и колбасы.

— Давай покушаем, — позвала я сестру, когда стол был готов.

— Как в ресторане, — сказала Катя, усевшись напротив меня. Зачерпнула полную ложку супа и отправила её содержимое в рот. — М-м-м! Наконец-то нормальный суп! Мама какую-то фигню варит. А позавчера у неё вообще пригорел суп. Как суп может пригореть, вообще?!

— Видимо, у мамы как-то получилось, — хмыкнула я. — Ты кушай-кушай. Если захочешь добавки, всё есть.

— У тебя тут так красиво! Можно я поживу у тебя? Вдруг мама разрешит.

— Вряд ли мама разрешит, — настроение моё резко покатилось в пропасть. — Ты же видишь, как мы с ней теперь общаемся. Пока она злится она меня, она может только запретить мне с тобой общаться. Поэтому предлагаю пока не говорить ей о наших планах, а потом я что-нибудь придумаю.

— Ладно, — выронила Катя с грустью в голосе.

Сестрёнка хорошо поела, а потом уже безо всякого стеснения завалилась с разбегу на кровать.

Я в это время убрала со стола, помыла посуду, а потом мы с ней включили телевизор и просто смотрели мультики, по которым Катя соскучилась.

Мать всё так же не разрешает ей выходить из комнаты и тем более не пускает к телевизору хоть на короткие двадцать минут, которые длится серия её мультика.

Между делом мы болтали обо всём. Я, наконец-то, смогла пообнимать сестру столько, сколько мне хотелось, не боясь, что кто-то ворвётся в комнату и прикажет нам разбежаться по разным углам.

— А если папу выпустят из тюрьмы прямо сейчас, или он сбежит? — спросила вдруг Катя. — Он же, наверное, злится на тебя? Вдруг, он найдёт тебя и опять изобьёт?

Она буквально озвучила вслух все мои потаенные страхи. Конечно, я не могла не думать о том, что однажды случится подобное. Иногда даже оглядывалась на улице, будто почуяв преследование. Но всё это не больше, чем паранойя и глубинный страх, который не ушёл мгновенно, стоило судье огласить приговор.

Разумеется, мне немного страшно. Но, наверное, каждая жертва в глубине души боится, что всё случившееся с ней однажды может повториться. А здесь мотивом будет служить уже не просто злость, а жажда мести — что в разы страшнее.

Пока сестра была увлечена сюжетом мультфильма, я, прижимаясь щекой к её макушке, строила в голове сюжет того, как однажды смогу её освободить от матери, при этом не втягивая младшую ни в какие войны и не причиняя ей боль.

Но пока ничего, кроме обычного разговора с матерью, я не смогла придумать. Диалог с ней необходим, в любом случае, но есть четкое понимание того, куда и насколько быстро я буду послана.

Четыре часа истекли очень быстро. Я буквально силой заставила себя напомнить Кате о времени и о том, что ей пора домой.

Веселость в детских глазах потухла мгновенно. Из розовощекой улыбающейся девочки моя сестру в секунду превратилась в серую копию самой себя.

— Я понимаю, Кать, — произнесла я и крепко обняла сестру, чувствуя, как она сжала в кулачки ткань моей футболки. — Я тоже не хочу, чтобы мы расставались. Я очень по тебе скучаю. Но мне нужно время, чтобы придумать, что сказать маме, чтобы она разрешила нам с тобой больше общаться. Хорошо?

— Я не хочу к ней, — всхлипнула Катя, порвав моё сердце на тысячи маленьких лоскутов. — Не хочу! — сквозь плачь прорвался протест. Сестра крепче вцепилась в меня, а я почувствовала себя ничтожеством, которое напрасно дразнит доверчивого ребенка. По сути, я показала ей, как хорошо теперь живу я, и теперь возвращаю её в теперь уже её персональный Ад.

— Надо, Катя, — я постаралась звучать жестко. Если ещё и я пущу слёзы, то рискую подставить Катю перед мамой. — Завтра увидимся ещё. Договорились? Сколько у тебя завтра уроков?

— Пять, — выронила сестра, утирая слезы. Кажется, мне удалось её хоть немного успокоить.

— Значит, я после пятого урока, как сегодня, буду ждать тебя у крыльца. Договорились? Только не плачь, ладно?

— Не буду, — буркнула сестра, надув губки.

— Не будешь что? Плакать? Или не плакать? — спросила я с улыбкой.

— Плакать не буду, — хохотнула сестрёнка, утирая остатки слёз со щёк.

***

Сегодня был по-настоящему сложный день.

Неудача с новой работой, время с Катей, до сих отзывающееся болью в сердце из-за того, что пришлось вновь её отпустить, а затем смена в магазине окончательно выжали из меня все силы. Закрывая кассу, я мечтала только о том, как бы поскорее добраться до дома и просто упасть в постель. Нужно, конечно, ещё что-нибудь поесть, но абсолютно не хочется готовить.

— Слушай, тот красавчик как-то странно поглядывает на тебя. Ты его знаешь? — аккуратно поинтересовалась подошедшая ко мне Света.

Я вскинула взгляд туда, куда смотрела Света, и на душе сразу стало теплее.

Изображая запоздалого посетителя, у стеллажа с кошачьим кормом и игрушками стоял Костя. Он взял перьевую кисточку для игр, и та громко зазвенела в тишине магазина. Костя тут же положил её обратно на полку и запрятал руки в карманы пальто. Изобразив самую невинную мордашку, поднял взгляд и сразу встретился со мной.

— Пять минут, — произнесла я одними губами и показала ему пять пальцев, чтобы точно было понятно, о чём я говорю.

Он с улыбкой кивнул. Показал на выход из магазина, где напротив входа стояла его машина.

Поняв, о чём он, я тоже кивнула в ответ.

— Твой? — тут же присела мне на уши Света. Не моргая, она провожала взглядом, уходящего Костю.

Я посмотрела на Костю, который вышел на улицу и начал делать вид, что осматривает свою машину на предмет спущенных колёс или чего-то подобного. При этом он чаще поглядывал на дверь магазина, нежели на машину.

— Мой, — сказала я тихо и тут же смущенно прикусила нижнюю губу, будто бы Костя мог меня услышать и посмотреть мне в глаза этим своим особым теплым взглядом, полным нежности.

— Ну, и правильно, — удовлетворенно вздохнув, вздохнула Света. — Лучше выбрать повзрослее, да понадежнее. Тот парниша, кстати, тоже был хорош, но там издалека видно, что ветер у него в голове ещё. А этот… — Света чуть склонила голову на бок, снова бесстыдно разглядывая Костю. — … Он у тебя юрист, что ли? — нахмурилась она. — Статный такой. В рубашечке, в пальто…

— Преподаватель.

— Значит, будущий профессор, — заключила Света уверенно. Запрятав руки в карманы фартука, испустила мечтающий вздох. — И где ты только их находишь? Один красивее другого… В молодости я бы дружила только с тобой, чтобы такие красавчики рядом тёрлись.

Я тихо усмехнулась и вновь посмотрела на Костю, который присел на капот машины и просто уставился в асфальт под ногами.

Даже издалека я поняла, что он уставший и поникший. Похоже, у него был не менее тяжелый день, чем у меня.

Переодевшись, я вышла к нему.

— А я не говорила, что у меня сегодня смена, — я подошла к нему, но сдержала порыв обнять первой.

Я всё ещё не научилась проявлять свои чувства. Наверное, я только с сестрой могу быть открытой в этом плане.

— Мы с тобой столько вместе жили, что я успел выучить твоё рабочее расписание. Просто первый раз решил приехать, раньше ты мне не разрешала.

Костя потянулся ко мне, поймал за талию и притянул меня к себе. А я, как завороженная смотрела на его губы, изломленные в легкой улыбке, и подставила лицо поцелуям, с которыми Костя медлить не стал.

Ласково коснулся моих губ своими, оставил несколько невесомых поцелуев. А затем так резко, что я едва успела опомниться, с силой притянул меня к себе, зарылся лицом в сгибе шеи и глубоко вдохнув, притих. На несколько секунд мне показалось, что он так уснул. Но, судя по тому, как его ладони слегка поглаживали меня через куртку, он пока был в сознании.

Я бережно обняла его за плечи, а потом пальцами запуталась в волосах на затылке.

— Кость? — тихо позвала я.

— М? — только и смог выдать он, даже не пытаясь оторваться от шеи, которую согревал теплом своего дыхания.

— Ты же не сильно обидишься, если я скажу, что я устала? Просто не хочу, чтобы ты на первом же нашем свидании видел мою постную морду.

Костя, явно прилагая к этому усилия, отлепился от моей шеи и, кажется, сонно заглянул в мои глаза.

— Во-первых, я готов видеть твоё прекрасное личико и днём и ночью, — сказав это, он обхватил мои щеки ладонями и чмокнул в губы. — А, во-вторых, я ничего особенного не успел придумать. Только прогулку по набережной и ресторан. Я только с универа, — указал он на себя. — Сразу к тебе, даже домой не заезжал ещё.

— Тогда, может, отложим на потом наше первое свидание?

— И чем сегодня займёмся?

Я стояла и млела от того, с какой нежностью он смотрел мне в глаза и поглаживал щеки подушечками больших пальцев. Даже голова болеть перестала.

— Предлагаю завалиться ко мне, поесть и выспаться. Сделаем вид, что сегодня у нас свидание, но просто по-стариковски.

— Я уже говорил, что ты идеальна? — Костя обезоруживающе улыбнулся.

— Какие-то намёки периодически летали в воздухе… — загадочно протянула я, а Костя тут же поцеловал меня в кончик носа.

— Тогда поедем? Ты, наверное, голодная? Точно голодная. Я знаю, что ты одна почти ничего не ешь.

— Поехали, — охотно согласилась я. Костя вместе со мной обошёл машину, открыл дверцу, а я застопорилась, увидев на сиденье букет цветов. — Это… Ты кому-то забыл подарить?

— А ты умеешь нарываться на комплименты, — хмыкнул Костя и взял с сиденья букет. Глянув на него, протянул мне. — Кто я такой, чтобы приходить к своей девушке на свидание без букета?

— Ну, зачем?! — пропищала я совершенно растерянно. Букет взяла, а как реагировать на него, не знаю. Вдохнула аромат цветов и подняла робкий взгляд на Костю, не в силах придумать, что сказать ему по этому поводу. — Следующий букет тебе дарю я.

Ничего умнее я просто не придумала.

Костя рассмеялся. Искренно и открыто.

И тут я поняла, что увязла в нём по уши.

— Тогда, получается, на следующую нашу встречу я приду в платье, — произнес Костя сквозь смех.

— Можно и без него, — сказала я тут же осеклась. — В смысле, не обязательно в платье… Приходи, как обычно… Поехали, короче.

До моего дома мы доехали довольно быстро. В лифте я прятала лицо в его пальто на груди, а в прихожей моей квартиры мы кое-как смогли отпустить руки друг друга, чтобы снять верхнюю одежду.

К счастью, в квартире была ваза, которая идеально подошла под букет. Поставив её на стол с букетом, я помыла руки и тут же заглянула в холодильник, стараясь лихорадочно придумать, что бы приготовить на ужин, чтобы было быстро.

— Сходи пока в душ отдохни, Алён. Я что-нибудь приготовлю. Ты же помнишь, что я мастер по готовке на скорую руку? Только сначала спущусь к машине, возьму сумку с одеждой для тренировки. Нужно во что-то переодеться.

— Ну… ладно, — согласилась я не очень охотно.

Готовить по-быстрому он действительно умеет. Просто как-то неудобно оставлять его одного на кухне, а самой идти чиллить под душем.

Но я сделала над собой небольшой усилие и пошла принимать душ.

По хлопкам двери понимала, что Костя уходил и пришёл.

К тому времени, когда я вышла из душа, из кухни доносились приятные запахи.

— Короче, я не стал сильно заморачиваться. Сварил макароны и к ним просто подливу с фаршем. Норм?

— Это ты так не заморочился? — вскинула я удивленно брови.

Пока Костя накрывал на стол, я свернула на макушке пучок из влажных волос.

Единственное, что я успела сделать, — это неотрывно смотреть на Костин обнаженный торс и низко сидящие спортивные штаны, пока он хозяйничал на моей кухне.

За ужином я узнала, что у Кости аврал на работе, он занят с какой-то документацией по причине того, что к ним нагрянула какая-то проверка из столицы.

Видя и понимая, что ему действительно тяжело, я пока решила промолчать и не рассказывать ему о том, как тяжело мне далось сегодняшнее расставание с Катей. Отделалась расплывчатыми фразами о том, что день у нас прошёл хорошо. К счастью, он был настолько уставшим, что не заметил подвоха ни в моих интонациях, ни на лице.

— Я приму у тебя душ? — спросил он аккуратно после ужина.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Ну… — повел он плечами. — …ты же здесь хозяйка.

Эта фраза заставила приосаниться.

Было чертовски приятно это услышать и, кажется, только сейчас в полной мере осознать, что впервые в своей жизни хозяйка чему-то — я. И никто больше. Хозяйка себе, в конце концов.

Костя тоже долго принимал душ. Видимо, как и я пытался познать дзен и найти спокойствие под горячими струями.

Я успела прибрать на кухне, погасить везде свет, кроме напольной лампы у диванчика, и лечь в постель, приобняв уголок одеяла.

Дверь в ванной открылась, Костя погасил в ней свет и тихо прошёл в студию.

— Я не сплю, — произнесла я, чтобы Костя не вышагивал на цыпочках мимо меня. Он реально прошёл мимо. К дивану, на который, кажется, сел. Я тоже села в своей постели, но очень возмущенно. — Ты со вчерашнего дня усох? — поинтересовалась.

— В смысле?

— Хочешь сказать, что сегодня ты на этот диванчик влезешь? — я смотрела на него через полки стеллажа.

— Ну-у… госпожа не велела ложиться к ней, — усмехнулся Костя, чем вызвал улыбку и у меня.

— Значит, велит, — изрекла я деловито. — Не занимайся фигнёй. Ты всё равно там не влезешь. Иди сюда.

Сказав это, я снова легла и обняла угол одеяла.

Костя через несколько секунд зашевелился, встал с дивана и выключил напольную лампу — единственный источник света в квартире.

Я услышала его тихие и неторопливые шаги. Постель за спиной прогнулась.

Я смотрела в темную стену перед собой и, кажется забыв дышать, ждала, когда он устроиться поудобнее.

Костя прилёг, но вместо того, чтобы укрыться одеялом самому, поправил одеяло на мне, прикрыв спину.

— Ложись под одеяло. Замёрзнешь, — шептать я не планировала, но голос сам по себе вышел настолько тихим.

— Я подумал, что тебе будет комфортнее если одеяло останется только у тебя.

— Плохо ты обо мне подумал. Как я буду спать, зная, что ты там мёрзнешь?

Матрас подо мной вновь прогнулся. Костя забрался под одеяло, но остался на расстоянии от меня.

Снова укрыл мою спину и плечо. Будто выстроил между нами одеяльный барьер.

А затем я почувствовала, как он ненавязчиво уткнулся носом в мою макушку, чмокнул её и тихо шепнул:

— Спокойной ночи, Алён.

Не знаю, сколько, но, наверное, очень долго я лежала в темноте в широко раскрытыми глазами, чтобы решиться на следующее.

Не глядя, я вынула руку из-под одеяла, завела её спину и нащупала руку Кости, которая лежала на его боку и никого не трогала.

Дыхание Кости в моих волосах заметно изменилось, но, к моему облегчению, он не стал задавать вопросов о том, сошла ли я с ума.

Поэтому я совершенно беспрепятственно положила свою ладонь поверх его и переплела наши пальцы. А затем быстро, пока сама же не успела испугаться своей решительности, не размыкая пальцев, перенесла его руку на свою талию. Поверх одеяла.

Кажется, Костя на несколько секунд подзавис.

А я перестала дышать, ожидая момента, когда он одёрнет руку.

Но вместо этого Костя обнял меня крепче и притянул к своему торсу так легко, будто я плюшевый медвежонок в его руках.

И пусть между нами всё ещё была преграда в виде одеяла, я смогла расслабиться, чувствуя его тепло и надежность.

Глава 48

Я боялась, что свидания должны быть наполнены пафосом, манерами и… фальшью. Будто мы куклы из дорогого набора.

Но мы с Костей довольно быстро пришли к выводу, что нам нравятся свидания по-стариковски.

Нет, мы не проводим вечера тупо дома, где кушаем и сразу ложимся спать. Мы просто стали выбираться на улицу, гулять, держась за руки, и посещать выставки, кино, театр.

Всего неделя вечерних свиданий, а я поняла, что открыла ненавистный ранее мне город с другой стороны. До этого я не знала о наличия такого числа милых местечек для таких же влюбленных парочек, как мы с Костей.

Очень круто.

Я уж молчу о том, сколько волшебных мест, оказывается, есть за чертой города. Я будто только с Костей смогла разглядеть место, в котором живу с рождения.

Со второй работой у меня, наконец, получилось. Не совсем то, о чём я мечтала, но для дополнительного дохода и ненапряженного графика работа пешим курьером выглядит вполне сносно. К тому же сейчас весна, впереди лето, и, кто знает, может, за этой время подвернётся что-то более достойное.

И, всё-таки, первое, о чем спрашивает работодатель, — наличие высшего образования. Любого.

Костя был прав, что не дал мне просто бросить университет. За год я накоплю силы и деньги, чтобы получить необходимое для трудоустройства образование.

Всю эту неделю мы с Катей так же встречались у меня в квартире. С зарплаты от подработки я хочу купить ей телефон, чтобы иметь с ней связь в любое время дня и ночи, и не волноваться о том, узнала ли о нас мама, каждый раз, когда я провожаю сестру домой.

Я не говорила Косте о своих переживаниях, но, кажется, он умеет читать по глазам, в которых только одному ему прекрасно видны все мои душевные метания. Так, будто между делом, он сказал, что у меня всегда должен быть в рукаве козырь против таких, как моя мама.

И честно говоря, кроме того, чтобы поговорить с ней лично и незаметно снять её хамство и жестокость на камеру, я не придумала больше ничего. Эта съёмка может стать предметом шантажа, который позволит мне забрать Катю, или весомый доказательством в судебном разбирательстве, если до этого вдруг дойдёт.

В любом случае, мне пора начать действовать так же решительно, как было с отчимом. Обратного пути, как и в случае с ним, у меня нет.

Поэтому послезавтра — в единственный мамин выходной, в воскресенье — я планирую поговорить с ней и попробовать убедить отдать Катю мне. Хотя бы на несколько дней в неделю. А потом, может, удастся забрать её насовсем.

Она всё так же не выпускает мою сестру из комнаты и всё так же пьёт. Прошла ещё неделя, но она так не смягчилась и не поменялась. Стала даже хуже.

Сегодня вечером Костя не забрал меня со смены в магазине. К хорошему привыкаешь быстро…

Я не обиделась, нет. Подумала, что у него снова аврал на работе, и он просто приедет сразу ко мне домой, но, когда я позвонила ему, чтобы узнать, во сколько его ждать, его номер оказался недоступен.

На Костю не похоже.

Да и, по большому счёту, он всегда предупреждает либо звонком или смс о том, что задержится.

Сегодня последняя смс от него была днем, когда я заступала на смену. В ней он твердо объявил о том, что за следующий месяц съема квартиры платит он, так как теперь фактически живет в ней вместе со мной.

А после этого больше ничего от него было.

Приехав в свою квартиру, я не нашла ни его самого, ни его машину на парковке.

Сердце тревожно забилось в груди. Что-то здесь не так.

Телефон его всё так же недоступен, а у меня не осталось живых нервных клеток.

Ловя себя на мысли, что, возможно, перегибаю с контролем, я поехала к нему.

Пока поднималась по лестнице, прокручивала в голове, как нелепо я, должно быть, выгляжу, если сорвалась поздно вечером к мужчине, который, скорее всего, просто уже задолбался видеть меня каждый вечер уже два месяца подряд.

Пофиг.

Если не откроет, позвоню его другу Жене, который работает в полиции. Номер его у меня есть.

Я вдавила пальцем кнопку звонка и отошла на пару шагов от двери. Чтобы не дергать нервно руками и не заламывать их, запрятала их в задние карманы свободных джинсов.

Не сразу, но дверь открылась. И первое, что я почувствовала, сильнейший запах перегара.

Мгновенно выпустила шипы.

Триггер, от которого не избавиться.

За порогом стоял Костя, который выглядел крайне измученным.

Или он так выглядит, когда пьян?

В любом случае, я почувствовала отторжение из-за запаха, который исходил либо от него, либо из квартиры.

— Алён, — кажется, он обрадовался, увидев меня. Шагнул на лестничную площадку и уже привычно для нас обоих, хотел поцеловать меня в губы, но я рефлекторно отвела лицо в сторону и задержала дыхание.

Не хочу это чувствовать. Не могу. Не хочу знать Костю таким.

Похоже, поняв, что со мной, Костя усмехнулся и подул мне в лицо.

Ничего, кроме запаха кофе я не почувствовала.

— У меня малой в квартире, — пояснил он, наконец. — Я заехал домой после работы, чтобы взять кое-какие вещи и поехать к тебе, а этот придурок спал под дверью. Зайдёшь?

— Почему он спал под дверью? — нахмурилась я непонимающе, но в квартиру вошла. Сразу у порога увидела яркие цветные кроссовки, несвойственные Косте, и такую же яркую куртку на вешалке среди строгих и сдержанных вещей Кости.

— Придурок потому что, — лаконично ответил Костя. Помог мне снять куртку и оставил ее на вешалке. — Он отказался от денег отца. Говорит, швырнул ему в лицо ключи от квартиры и машины, и пошёл в свободное плавание. Доплыл до ближайшего бара… А дальше, сама видишь.

Костя кивнул в свою комнату, куда заглянула и я, и чуть не сожгла волосы в носу от того перегара, что раздавал спящий на постели ненастоящего брата Вадим.

— Кошмар, — поморщилась я. Закрыла дверь, чтобы отрезать от себя этот запах, и прошла за Костей на кухню, где он, похоже, только что пил кофе. — А я уже надумала себе всякого, — я выдохнула с большим неподдельным облегчением. — Просто у тебя телефон недоступен, и ты не предупредил, что не приедешь сегодня…

— Телефон малой утопил в унитазе. Я как раз хотел тебе написать, а он, видимо, решил, что я сдаю его отцу. Короче, по-идиотски получилось.

— Ну, главное, что с тобой ничего не случилось, — теперь я сама подошла к Косте и, обняв его за талию, подставила лицо для поцелуев. Потянулась губами, а он в ответ лишь ухмыльнулся.

— Прям можно, да?

— Прям нужно.

Я почувствовала себя маньячкой, когда первая прильнула к его губам. Костя шумно втянул носом воздух, притянул меня к себе и обнял так крепко, что поднял над полом.

Оставшись без точек опоры, я повисла на его шее, как обезьянка, и обхватила ногами его твердый торс и нисколько не смутилась тому, как Костя подхватил меня под ягодицами.

— Я не перегибаю? — спросила я аккуратно, слегка отстранившись. — Ну, с тем, что приехала, и всё такое…

— Ты вовремя. Я как раз собрался выйти на балкон и повыть на луну, из-за того, что сегодня не попаду к тебе.

— Не попадёшь? — едва не всплакнув вопросила я.

— Ну, а как я его оставлю? — как-то безнадёжно выдохнул Костя.

— Понимаю, — я обняла его сильнее, позволив зарыться лицом в сгибе моей шеи, как он любит. — Значит, я останусь с тобой. Можно?

— Тебе, наверное, это будет неприятно. Даже я от этого запаха будто захмелел.

— А мы закроемся в комнате. Или на балконе. А он пусть тут воняет себе сколько хочет.

— В принципе, — Костя заглянул мне в глаза и аккуратно усадил на край столешницы кухонного гарнитура. — Звучит, как отличный план.

— Вы угораете?! — вопль, полный возмущения прокатился по квартире.

Мы синхронно повернули лицо ко входу в кухню и увидела там стоящего и опухшего Вадима.

Поза у нас с Костей, конечно, была не самая приличная, но, в конце концов, это не его дело.

— Ты не ори. Уже почти ночь, — холодно припечатал Костя, не спеша отпускать меня. А я отвернулась к окну, чтобы не видеть сцену между братьями и то, как Вадим косился на меня и на то, как я зажала Костю между своими ногами. — Выспался?

— Не твоё дело, — огрызнулся Вадим и зашёл в ванную комнату, где сразу включил воду.

— Не злись, — тихо произнесла, обхватив Костино лицо ладонями. — Он просто пьяный. Забей.

— Этого идиота во дворе чуть не сбила машины. А потом он нарвался на водилу и получил по морде, — цедил Костя нервно.

И тут я окончательно убедилась в том, что Костя переживает за Вадима ровно так же, как я переживаю за Катю.

Да, он не отзывается о своём ненастоящем родственнике так же нежно, как я о своей сестре, но видно, как сильно он о нём волнуется и переживает.

— Видимо, он достаточно сильно запутался в этой жизни. Может, поможешь ему? Ну, знаешь, так… по-братски, — выронила я с осторожностью.

— Сейчас я ему всё распутаю, — Костя решительно двинулся в ванную комнату, предварительно чмокнув меня в губы.

— Только не бей, — успела я бросить ему в спину.

Братья закрылись в туалете и, судя по голосам, которые периодически повышались, разговор был достаточно серьёзным.

Я некоторое время оставалась сидеть на столешнице и болтать ногами, а потом, посмотрев на плиту и, заглянув в холодильник, понял, что Костя, похоже, ничего сегодня не ел.

Прислушиваясь к разговору в ванной, чтобы не пропустить момента, когда начнётся драка, чтобы их разнять, я сделала для всех бутерброды и вскипятила чай.

Села за стол и стала ждать, глядя на вход в кухню и виднеющуюся дверь ванной комнаты.

Первым вышел Костя, за ним Вадим.

Оба были темнее тучи, но, когда оба сели за стол и начали пить чай, стало понятно, что их непростой разговор не прошёл зря. По крайней мере, Вадим перестал огрызаться. Даже сам встал за сахарницей и поставил её в центр стола для всех.

Я нашла руку Кости под столом и переплела наши пальцы, надеясь хоть так погасить его злобу. И, судя по тому, что он не оттолкнул меня и даже с нежностью посмотрел в глаза, у меня это получилось.

— Это, короче… — было видно, как Вадиму было неудобно начинать этот разговор. А я сделала вид, что чешу нос, чтобы не ощущать запаха перегара, которым мгновенно заполнилась вся кухня. — Я поживу у тебя немного? Пару дней, пока хату не сниму.

— А ты поживёшь у меня, — обратилась я сразу к Косте, почувствовав, как по его мышцам прокатилась волна возмущения. Идея Вадима ему явно не пришлась по душе. Да и сам Вадим, кажется, только что офигел, услышав, что у меня есть квартира, в которую я с легкостью приглашаю Костю пожить вместе.

— Чтобы он мою квартиру в притон превратил?! — Костя пытался казаться злым. Очень злым. Но таким он виделся только Вадиму, я же по его глазам поняла, что он просто нагоняет жути на названного братца.

— Клянусь, здесь всё будет чисто. В комнату твоей мамы я не захожу, я знаю правила, — впервые Вадим показался мне по-взрослому деловым и рассудительным. Кажется, он действительно дошёл до той черты, после которой не видел пути назад. — Пару дней, и я свалю. Хочешь, могу заплатить за проживание.

— Бутерброды жри, плательщик, — хмыкнул Костя. — Тебе теперь надо учиться экономить деньги, а не платить за любую хурму, которую видишь.

Глава 49

Мы оставили Вадима одного в квартире.

Костя дал подробный инструктаж, закрыл комнату мамы на ключ и демонстративно заострил на всём внимание, чтобы Вадим точно понял, что тот запоминает расположение каждой вещицы, каждого пухлого ангелочка на полках.

— Утром я заеду и всё проверю, — строго пробасил Костя напоследок.

Но, судя по подавленному и похмельному состоянию Вадима, единственное, чего он хотел, это просто лечь спать. В этот раз без пьяных рвотных приступов.

У меня в квартире Костя сегодня оказался на редкость скромным. Поставил сумку с вещами в прихожей, как бедный родственник выпросил пару вешалок для рубашек и место в шкафу.

— Перестань! — в какой-то момент я не выдержала. — Чувствуй себя, как дома. Делай, что хочешь. Разбросай носки, пёрдни, в конце концов… Веди себя, как мужик, короче.

В ответ Костя рассмеялся, едва не выронив рубашку, которую вешал в шкаф.

— А можно я не всё сразу сделаю? Порционно буду выдавать мужика. Ну, чтобы ты привыкла.

— Как тебе будет удобнее. Только не спрашивай у меня, когда и как можно это делать.

После ужина я осталась мыть посуду, так как была моя очередь, а Костя ушёл в душ. После душа, в одно полотенце на бёдрах, он сел на мой крошечный диванчик с ноутбуком, чтобы доделать что-то по работе.

Теперь в душ пошла я. И поймала себя на странном ощущении и понимании того, что этим вечером мы с Костей оба ведем себя несвойственно себе обычным. Будто что-то значительно изменилось между нами, начало трансформироваться во что-то более глубокое.

Мы уже неделю ночуем у меня. Дальше поцелуев дело не заходит. Главным образом обрубаю всё я, резко отворачиваясь и делая вид, что ужасно хочу спать.

Я хочу близости с ним, и понимаю, насколько сильно этого хочет он, так как чувствую его стояк каждый раз во время таких полуночных поцелуев. Но какой-то барьер внутри меня не даёт переступить эту красную линию, после которой уже не будет возврата.

Я не знаю, в чём причина. Я боюсь, я волнуюсь, но понимаю, что тоже этого хочу. По крайней мере, ощущения внизу живота точно говорят о том, что желание я имею ничуть не меньше, чем Костя. Только не знаю, как его проявить и стоит ли.

Выйдя из ванной комнаты, я обнаружила Костю уже в постели. Вместо полотенца на нём уже были боксеры, но он всё так же работал, глядя в ноут. Лишь на несколько секунд оторвал суровый сосредоточенный взгляд от светящегося экрана, улыбнулся мне глазами и вновь увлёкся работой.

И даже не обратил внимание на то, что я впервые вышла из ванной не в пижаме, а в одном полотенце.

Может, ему из-за ноутбука было невидно, в чём я?

Зажевав нижнюю губу, я прошла к диванчику и выключила свет настольной лампы. Слегка придерживая полотенце на груди, прошла в кухонную зону и выключила неоновую подсветку гарнитура.

Ещё бы Луну выключить, чей свет бил в окно, чтобы Костя точно не смог ничего разглядеть, иначе я просто сгорю со стыда.

— Намёк понял, заканчиваю, — произнес Костя. Его глаза забегали по экрану, что говорило о том, что что-то проверял напоследок и закрывал вкладки.

— Нет-нет, не торопись.

Боже, как неловко.

— Всё. Закончил, — заключил Костя и сошел с постели. — Только на зарядку его поставлю.

Проходя мимо меня, Костя вдруг застопорился. Будто не поверив своим глазам, осветил меня экраном ноутбука и, кажется, шумно сглотнул.

— Что? — я очень сильно старалась сделать вид, что не понимаю, что именно творю.

— Ты в полотенце, — он это будто для себя сказал, чтобы увиденное казалось более реалистичным.

— Ну, да, — я хихикнула. Совершенно неубедительно. А Костя всё стоял на месте и смотрел на меня, как примагниченный. — Ты, кажется, хотел поставить ноут на зарядку, — напомнила я невинным голоском.

Было бы неплохо, если бы у меня была смелость для того, чтобы прямо сейчас сдернуть с себя полотенце и окончательно свести с ума Костю.

Но такой смелости у меня нет и никогда не было. А вот желание, завернуться в одеяло потолще и как можно скорее, возрастает с каждой секундой, что мы с Костей молча пялимся друг на друга.

— А… да… сейчас, — кажется, ему пришлось приложить уйму усилий, чтобы сдвинуться с места и дойти до розетки, где уже был воткнут зарядник.

Пока он был занят, я подошла к постели и развернулась на пятках, чтобы сесть на её край, именно в тот момент, когда Костя оказался рядом.

От неожиданности я вздрогнула, дыхание перехватило и даже ощущение Костиного тепла, исходящего от тела, не смогло унять мелкую дрожь, что прокатилась по телу.

— Ты ведь что-то задумала? — его голос опустился до таких низких частот, что ещё пара фраз, и я потеряю сознание просто от экстаза слышать этот голос.

— Я?! — сама невинность. — Нет. Просто… Некрасиво?

Сердце бахнуло в груди, когда Костя поднял руки, запустил пальцы в мои влажные волосы и поцеловал так трепетно и страстно, что вмиг закружилась голова.

Не помня себя, я ответила Косте тем же. Подалась к нему, вжалась в горячий торс, понимая, что полотенце, начало сползать.

Затвердевшие соски коснулись горячей кожи. Волна мурашек по телу заставила меня содрогнуться и приглушить поцелуем непрошенный стон.

Я цеплялась за его шею, торс. Пробегалась ногтями по крепким мышцам, в то время, как наши языки сплетались в причудливом танце, ритм которого мне неизвестен. Но то, как в этом танце ведет меня Костя, позволяло не думать о следующем шаге.

Главное — не споткнуться. Но и в этом случае, я уверена, Костя не даст мне упасть.

Полотенце не свалилось с меня, оставшись зажатым между нашими телами.

Не прерывая поцелуя, Костя подхватил меня под бёдрами. Я рефлекторно обвила его торс ногами и почувствовала, как он вместе со мной на руках сел на постель.

Я старалась не думать о том, что я совершенно голая сижу на Косте и слишком явственно чувствую, насколько он возбужден. Ни его боксеры, ни полотенце между нами, нисколько не скрыли этого факта.

Костя касался руками только моей обнаженной спины. Он гладил её ладонями, иногда мягко впивался пальцами, но не переходил черту.

Кажется, коснись он моей груди, я бы прямо сейчас в ужасе спрыгнула с него и закрылась в ванной.

Я хочу привыкать ко всему постепенно.

Вдруг Костя потянул за полотенце, и я позволила вытянуть его из-под меня, слегка привстав.

И теперь, когда между нами осталась только тонкая преграда в виде его боксеров, стало по-настоящему волнительно.

— Поверить не могу, что я это делаю, — выдохнула я рвано в разгоряченные поцелуем губы.

— Поверить не могу, что ты это делаешь, — отзеркалил Костя. Поймал губами мою нижнюю губу, слегка прикусил и отпустил. — Ты уверена? — спросил он в темноте.

— Да.

— Не пожалеешь?

— Господи! — я шумно выдохнула и закатила глаза. Уткнулась лбом в широкое плечо и затихла на несколько секунд. — Просто неси эти свои штуки, если они у тебя есть, и сделаем это.

Мне было настолько не по себе, что я была готова провалиться сквозь землю. Я не умею говорить о таком. Да я даже думать о таком не умею.

— Какие штуки? Шашки? — кое-кто прикинулся дурачком.

— Ага, их, — выпрямилась, всё ещё восседая на Косте. — Самое время поиграть, пока я голая.

Он усмехнулся, обнял меня и встал вместе со мной.

— Ну, тогда пошли вместе.

Целуя, Костя донёс меня до прихожей, нащупал в шкафу что-то из своих вещей и вынул небольшую коробочку, которую почувствовала бедром, когда он снова подхватил меня обеими руками.

— А откуда они у тебя? Ты знал, что что-то будет? — шепнула я, когда Костя положил меня аккуратно на прохладную постель.

— Я оптимист, — хмыкнул он и, выпрямившись, стянул с себя боксеры.

С волнением, предвкушением и страхом, я бесстыже пялилась на его стояк, по которому он отточенными движениями надевал презерватив, сняв плёнку с коробочки и разорвав зубами упаковку.

Пока он не был близко, я отползла назад, к подушкам.

— Передумала? — спросил Костя, давая понять, что мой ответ его не обидит.

— Нет. Просто…. На подушках, наверное, будет удобнее.

— Возможно.

Костя забрался в постель, подполз ко мне, слегка навалился сверху и приник к губам чувственным поцелуем.

И я вновь растеклась сиропом в его руках, в этот раз наслаждением принимая его ласки.

Подставляла поцелуям шею, плечи, груди и даже живот. Но абсолютно оказалась не готова к тому, что его пальцы коснуться моей промежности.

Я машинально уперлась ладонями в его грудь, и Костя тут же одёрнул руку.

Тяжело дыша, я смотрела в его глаза, чей блеск был виден в свете Луны.

— Это было лишним? — поинтересовался он хрипло.

— Это было… неожиданно, — призналась я и с трудом сглотнула.

— А сейчас? — Костя аккуратно повел подушечками пальцев от солнечного сплетения ниже.

Даже напоминая застывшую восковую фигуру, я вновь начала плавиться в его руках, и в этот прикосновение пальцев к влажным складочкам не было таким неожиданным.

Круговые движения пальцев вкупе с его поцелуями и ласками довели меня до взрывоопасной черты, которую я с удовольствием перешагнула.

Фейерверк внизу живота, который ранее я никогда не испытывала, буквально опустошил меня. Вместе с возможностью соображать хоть сколько-нибудь я потеряла стыд и стеснение. Вцепилась в запястье мужской руки и без слов умоляла не останавливаться.

Но у Кости на этот счёт оказались свои планы.

Не давая мне возможность одуматься, он вдруг перекатился на спину, затянул меня на себя и сел.

Я успела только ухватиться за его плечи, чтобы в следующую секунд понять, что я уже сверху.

— Я не умею, — выдохнула я почти истерично в его губы, поняв, к чему он ведет.

— Я тоже, — не растерялся Костя.

— Так я и поверила.

— Приподнимись, — коротко скомандовал Костя, запустив руку под меня.

Я послушно последовала его словам.

Приподнялась и почувствовала, как член скользнул у входа. Дрожь и паника охватили тело.

— Я, правда, не умею, Костя. Я всё испорчу.

— Я хочу, чтобы процесс контролировала ты, Алён, — он бегло поцеловал меня в губы и горячо в ни выдохнул. — Давай.

Впившись в его рот словно последним поцелуем, я сделала то, отчего почти сразу испытала боль. Но не стала отступать или сдаваться.

Все говорят о том, что первый раз — больно. И я, очевидно, не исключение.

Костя был нежен и аккуратен. Ловил каждый мой стон и дышал со мной в унисон, чтобы я тоже не забывала дышать.

Тот факт, что процессом управляю я — лишь иллюзия. Красивая, идеальная и так мне необходимая. И я благодарна, что Костя создал её специально для меня.

Глава 50

Дорожка легких, почти невесомых поцелуев по линии плеча исчезла так же быстро, как началась.

Матрас за мной прогнулся, одеяла на мне вдруг стало больше. Сквозь сон я поняла, что Костя встал с постели.

Я перекатилась на спину, вытянула руки над головой и потянулась.

— Который час? — спросила я, зевая. Села в постели, придерживая одеяло на обнаженной груди, и мутным взглядом нашла Костю, который пил воду прямо из графина. Голая крепкая задница и никакого стыда.

— Ещё рано. Поспи. Воскресенье, всё-таки, — обронил Костя тихо. Поставил графин и огляделся в поиске трусов. Нашёл их у постели и надел, щёлкнув резинкой.

Чтобы не краснеть, глядя на то, какой он красивый, я плюхнулась обратно на подушки, перекатилась на бок и свернулась калачиком, довольно улыбаясь.

Прошло всего две ночи, как мы открылись друг другу в интимном плане, а Костя уже вполне спокойно может ходить передо мной с голым задом. Я же только ко вчерашнему вечеру осмелилась хоть ненадолго заглянуть ему в глаза.

Господи, как всё это неловко! Но до чего же приятно…

Костя снова залез ко мне под одеяло и притянул в объятия. Уткнулся носом в макушку и, глубоко вдохнув, кажется, начал засыпать. И я вместе с ним. Но, едва провалившись в сон, резко открыла и села в постели, вспомнив, о том, какие планы у меня на была на воскресенье.

— Ты куда? — Костя сел вместе со мной и наблюдал за тем, как я пыталась прикрыться ладонями, убегая в ванную комнату.

— У меня на сегодня запланировано дело, — бросила я через плечо. Собрала волосы в пучок на макушке, завернулась в полотенце, которое взяла с полки и наспех почистила зубы, и умылась.

— Какое дело? — поинтересовался Костя. Похоже, он тоже больше спать не собирается.

— Хочу поговорить с мамой насчёт Кати. И желательно с утра, пока она ещё трезвая.

Я достала из шкафа бельё, джинсы, топ и толстовку. Снова убежала в ванную, где переоделась. Когда вышла, увидела, что Костя тоже уже одет.

— А ты… чего?

— Отвезу тебя, да съезжу к малому. Посмотрю, не спалил ли он мне квартиру.

— Думаешь, он может?

— Ну, насчёт, спалить я, может, погорячился, но заблевать точно мог, если продолжил бухать.

Костя подвёз меня к дому, в котором прошла худшая часть моей жизни.

— Подняться с тобой? — предложил он, скептически разглядывая старый пошарпанный бетонный дом.

— Зачем?

— Мало ли…

— Я справлюсь. Если что, позвоню тебе.

— Ну, смотри, — было видно, что Костя не хотел меня отпускать и оставлять одну. Наверное, немалыми внутренними усилиями он убедил себя, что некоторые конфликты должна решать я сама.

— Ну, ладно. Я пойду, — я взялась за ручку двери, чтобы решительно выйти из машины.

— А что-то типа поцелуйчика на прощание будет? — протянул Костя словно между делом.

Хохотнув, я подалась к нему и с удовольствием поцеловала первая. На несколько секунд растеклась сладким сиропом, но снова взяла себя в руки, когда отстранилась.

— Звони и пиши, если что, — строго припечатал Костя. — На рожон не лезь.

— Я знаю, — чмокнув его по-быстрому в губы, я вышла из машины и пошла к подъезду, дверь в который мне открыла одна из соседок, узнавшая меня.

Запах кошачьей мочи и чьего-то завтрака заполнил нос, пока я поднималась на знакомый мне этаж. Окурки, жестяные банки, пенистые плевки на ступеньках… Всё такое знакомое и уже почти забытое мной.

Так как ключей у меня не было, я позвонила в дверь. Тут же включила запись видео на телефоне и скрестила руки на груди так, чтобы камера смотрела передо мной, а мама не поняла, что я её снимаю.

В квартире послышались шаги. Уже по их характеру можно было понять, что мама с самого утра не в духе.

Дверь открылась и мама, подперев плечом откос и скрестив руки на груди, окинула меня оценивающим взглядом.

— Чё пришла? — бросила она раздраженно-устало.

— Хочу поговорить с тобой насчёт Кати. Она спит?

Я заглянула за мамино плечо и увидела, как Катя аккуратно выглянула из своей комнаты и обрадовалась, увидев меня.

— Привет! — пискнула она робко.

— Рот закрыла и в комнате спряталась, чтобы я тебя не видела! — рявкнула на неё мама тут же, из-за чего Катя сразу исчезла за дверью.

Я перевела озлобленный взгляд на мать. Очень сложно не переходить черту и не злиться, когда очень хочется взять это существо в сальном халате за волосы и сбросить с лестницы.

— И долго ты так над ней издеваться будешь?

— А ты пришла поучить меня, как детей воспитывать? — хмыкнула мама. Чем больше слов вылетало из её частично беззубого рта, тем сильнее меня окутывало запахом перегара и сигарет. — Своих сначала роди, а потом я посмотрю, как ты запоёшь.

— Ты не выпускаешь её из комнаты неделю. Плохо кормишь и даже не разговариваешь с ней…

— Ну, посади теперь меня! — выплюнула мама с усмешкой. — Ты же умеешь. Ты же у нас специалист, — закончила она едко.

— Я хочу, чтобы отдала Катю мне. Пусть поживёт у меня, пока ты не придёшь в себя.

— А больше ты ничего не хочешь?

— Ты издеваешься над своей дочерью, — цедила я, уже теряя самообладание.

— Хочу и с окна её сброшу. Это моя дочь, ясно тебе? А ты вали, откуда пришла, — она потянулась к ручке, чтобы закрыть дверь, но вклинилась плечом, не давая ей это сделать.

— Я не уйду, пока мы не поговорим. Отпусти Катю пожить у меня. По-хорошему, мам. Я не хочу этот вопрос решать через суд.

— А я смотрю, тебе понравилось, — ехидно оскалилась мама. — Уже придумала, за что меня-то судить будешь?

— А ты хочешь сказать, что не за что? — я вошла в квартиру, потеснив мать. — Ты с детства над ней издеваешься. Пинаешь, бьёшь, толкаешь… Ты хоть раз с ней нормально говорила? Как мама с дочерью? Ты её, вообще, любишь? Она нужна тебе настолько, чтобы ты до последнего стала отстаивать свои права на неё в суде? Ты реально хочешь, чтобы я начала процесс лишения тебя родительских прав?

— Как вы меня заебали! — процедила мама сквозь стиснутые зубы. Её лицо серое лицо исказилось неподдельной яростью. Она подняла руки к лицу и сжала в кулаки сухие пальцы с грязными ногтями. — Всю жизнь вы мне испортили. Сначала одной что-то надо, жопу подтирай, корми. Потом вторая такая же, но ещё и тупая… — она резко пошла к Катиной комнате, открыла дверь. Катя резко встала с кровати и вжалась в угол за ней увидев, с какой яростью на неё наступает мать. Сестрёнка начала рефлекторно щуриться, втягивать голову в плечи и пытаться прикрыться руками. Но матери было плевать на её страх. Она, как какую-то вещь, взяла Катю за волосы и с силой швырнула в центр комнаты. — Забирай! — крикнула мама, брызжа слюной. — Забирай эту тварь! — Катя, больно ударившаяся коленками об пол, попыталась встать, но мама пнула её в спину и снова вцепилась в волосы. — Эта тупая даже стоять нормально не может! — она швырнула в меня сестру.

Тут не уже стало не до съёмки. Я уже достаточно сняла, чтобы воспользоваться этим материалом в суде.

Я поймала Катю, которая вцепилась в мою одежду мёртвой хваткой, и сразу спрятала за себя. снова направила на маму телефон, где пока не прекратила съёмку, и, теперь уже демонстративно стала её снимать.

— Всё, что ты только сделала, я сняла. Запись пойдёт основным доказательством в суд. Катю я забираю.

— Да пошли вы обе! — выплюнула мать. — Лучше бы я вас в детстве придушила! Особенно эту мелкую суку! — указала она на Катю.

Откуда столько ненависти к маленькому человеку?

Я остановила съёмку, убрала телефон в задний карман джинсов и поймала за халат маму, когда она снова потянулась к Кате.

Не испытывая ни капли жалости, я вышвырнула мать из комнаты и закрыла дверь. Присела перед Катей, погладила её по волосам, убрав их от маленького заплаканного личика и сказал одеваться и собирать вещи и учебники.

Утерев сопли тыльной стороной ладони, Катя быстро пришла в себя.

Пока мать била на кухне посуду я кричала о том, как её всё достало, мы с Катей собирали её тетради и учебники в портфель. Я нашла пакеты и собрала в них Катины вещи, обувь… Всё, что попалось под руку и влезло.

Катя всхлипывала, вздрагивала каждый раз, когда на кухне что-то с грохотом разлеталось об пол, но действовала так же быстро и отточено, как я.

— Не плачь, моя хорошая. Не плачь, — успокаивала я её между делом, стараясь приобнять или поцеловать в макушку каждую секунду. — Ты переезжаешь ко мне. Всё хорошо. Всё закончилось.

Мы покинули квартиру. Я не стала звонить Косте. Написала ему смс о том, что мы с Катей у меня. Он ответил, что скоро приедет и поинтересовался, как всё прошло.

«Расскажу вечером», — пообещала я в смс.

Весь день ушёл на то, чтобы отвлечь Катю от утренней сцены.

Я познакомила сестру и Костю. Оба они вели себя достаточно скромно и сдержанно. Мне нравилось наблюдать за тем, как они коммуницируют, как Костя пытается аккуратно шутить, а Катя постепенно к нему располагается.

Вечером, когда Катя уснула, выбрав диван с кучей подушек, на котором она отлично поместилась, я показала Косте видео. Чем дальше он смотрел, тем суровее становилось выражение его лица.

— Ну, тут только лишение родительских прав, — заключил он, отдав мне телефон.

— А если не получится?

— А ты думаешь, она будет оказывать сопротивление? — Костя многозначительно кивнул на телефон в моей руке.

— Если только назло.

— На твоей стороне правда и факты. А на её?

— Наверное, — выдохнула я устало. Вышла из стола и подошла к Косте. Забралась к нему на колени и уткнулась носом в шею, прикрыв глаза. Он обнял меня и прижался щекой ко лбу. — А у тебя как всё прошло? Малой не спалил квартиру?

— Почти, — тяжело вздохнул Костя. — Расплавил ручки всех сковородок, что были в духовке.

— Как так? — вскинула я голову и заглянула в глаза цвета спокойного океана.

— Хотел сварить пельмени.

— В духовке?

— Не знаю, — усмехнулся Костя. — Поставил на плиту кастрюлю с водой, а вместо конфорки включил духовку. Сам ушёл в комнату чиллиться и ждать, когда закипит вода. Вода не закипела, зато по всей квартире теперь воняет паленым пластиком.

— И как? — хохотнула я. — Сильно он получил от тебя?

— На маты я был щедр, как никогда, — улыбнулся Костя и беззлобно добавил. — Балбес он. Что с него взять?

Глава 51

Лишать маму родительских прав на Катю оказалось не так уж сложно. Она сама была рада отказаться от них, игнорируя повестки в суд и отказываясь общаться с органами опеки. Куда интереснее ей было бухать в компании сомнительного мужика, нежели хотя бы сделать вид, что ей дорога дочь.

Самым болезненным во всём этом процессе был факт того, что сразу после моего обращения в органы опеки Катю забрали сначала в больницу, а затем определили в приют.

Я думала, что умру. Она так кричала, умоляя не отдавать её никому…

С трудом, но тогда у меня получилось убедить её в том, что это всего лишь формальность, небольшая необходимая процедура, которая скоро закончиться, и мы снова будем вместе.

Больше двух месяцев мать и отчима лишали родительских прав. Больше двух месяцев я каждый день навещала Катю. К счастью, мне разрешили не просто топтаться в предбаннике учреждения, а обойти его полностью. Сестрёнка устраивала мне экскурсии, показывая, где находится комната девочек, в которой она тоже живёт. Комнату отдыха, игровую, компьютерный зал и даже тренажерный. Показывала новые вещи, подаренные спонсорами приюта и даже кухню, где девочки постарше помогали работникам готовить.

И каждое посещение приюта — это маленькое убийство меня.

Во-первых, очень тяжело, уходя, сдержать слёзы и не забрать Катю с собой. Во-вторых, я приходила к Кате, но каждый раз на нашу встречи приходили и другие дети, содержащиеся в приюте. В основном, они были младше Кати и скромно держались в стороне, надеясь, что немного моего внимания перепадёт и им. Я узнала имя каждого. И хоть со временем они стали смелее, подходя ближе, чтобы поздороваться со мной рукопожатием. Каждый из них понимал, что я пришла к Кате, но радовались так, будто и к ним тоже. И, обнимая напоследок сестру, мне хотелось обнять каждого ребенка, смотрящего на меня глазами, полными надежды на то, что однажды и к ним придёт кто-то, кого они очень ждут.

Мама…

Ведь каким бы чудовищем она ни была по общечеловеческим принципам, для них, для этих крошек, мама всё равно остаётся самым родным на свете человеком.

***

Костя видел меня в разных эмоциональных состояниях за эти два месяца: от абсолютной веры в то, что у меня всё получится, до совершенно сломленного состояния, когда что-то в процессе пошло не так, и я решила, что я проиграла.

В вечер, когда я почувствовала себя сломленной и убитой, я забралась в душ, пытаясь успокоиться под потоками воды. День с утра вышел паршивым, а когда я узнала, что отчим пытается обелить себя путём очернения меня, то день стал ещё хуже. А в конце, будто специально, в приюте, где содержится Катя, один из специалистов, словно между делом, сказал мне, что какая-то семья заинтересовалась ею и готова взять в семью, если у меня что-то не выйдет с установлением опеки.

Сказал он это из лучших побуждений, очевидно, для того, чтобы я не волновалась о том, что Катя попадёт к плохим людям.

Но его слова возымели для меня обратный эффект.

Это меня добило так сильно, что, едва приехав домой к Косте, я сразу пошла в душ, надеясь успокоить себя под потоком горячей воды, пока Костя не вернулся с работы.

Опираясь ладонями о стены душевой, я пыталась найти в себе ресурсы для того, чтобы погасить эту непонятную мне истерику. Подставляла лицо струям воды и мысленно ругала себя за слабость.

Мало ли кто и что сказал. По закону я обладаю преимущественным правом быть опекуном своей сестры. Я настолько изучила все эти законы, что уже могу давать консультации, но чужие слова, являющиеся не больше, чем слухами, надломили мою уверенность.

— Алён? — услышала я Костин голос за дверью ванной комнаты. Даже находясь под потоком воды, поспешила отереть щеки от слёз. — Ты там уже долго. Всё хорошо?

Выходит, я даже не услышала, когда он пришёл.

Я открыла рот, чтобы соврать о том, что у меня всё хорошо и я скоро выйду, но не смогла. Голос не слушался.

Кому ещё могу честно рассказать о том, что у меня болит, если не Косте? Кому ещё я могу показать свои слёзы, если не ему? В конце концов, с кем ещё могу быть до конца честное, если не с ним?

Я зажмурила глаза и, не дав себе возможности передумать, громко и открыто сказала:

— Нет.

— Я зайду? — тут же вопросил Костя. В его голосе слышалось беспокойство.

— Угу, — выдохнула я, кивнув.

Дверь в ванную я не закрыла. Думала, успею до прихода Кости оставить всю истерику здесь, в душевой.

Когда он зашёл, я не стала прятаться и прикрываться. Так и осталась упираться ладонями в стеклянную стену. Лишь повернула голову в сторону Кости, когда он сдвинул дверцу душевой в сторону.

— Что с тобой, Алён? — спросил он, и я коротко пересказала ему случившееся. — Это всё не больше, чем чья-то осторожность. Забей. И из-за этого ты так расстроилась?

— Получается, из-за этого, — повела я плечами. — А ещё я постоянно виню себя за то, что втянула тебя во всё это. Ты же ничего, кроме моих проблем не видел. Так не должно быть в отношениях. Не в их начале. Ещё и Катя будет жить с нами. Наверное, ты не о таких отношениях мечтал. Всё должно быть по-другому. Красивее, что ли. Легче…

Костя тихо усмехнулся, подняв уголки губ в легкой улыбке.

— Всё это время я видел рядом с собой, и вижу сейчас, милую, хрупкую девушку, которая до сих пор не догадывается, насколько она сильная и крутая. Если бы в мои девятнадцать лет у меня было столько же решительности и смелости, как у тебя, то я бы горы свернул и не заметил. Посылай всех в задницу. У тебя всё получится.

— Спасибо, — скромно улыбнулась я.

— А что касается Кати и того, о каких отношениях я мечтал, то могу сказать одно — я буду счастлив, если счастлива будешь ты. По-моему, всё просто. В общей сложности мы живём вместе уже больше четырёх месяцев, из них два — в отношениях. И не было ни дня, чтобы я о чем-то пожалел, находясь рядом с тобой. Правда, я за время наших отношений ещё ни разу не слышал от тебя, что чувствуешь ко мне ты… — с нарочитой скромностью Костя покрутил ручку двери душевой.

— Ты знаешь, — робко ответила я.

— Знаю, — кивнул он уверенно и тут же смущенно добавил. — Но помимо знаний хочется ещё и услышать это. Хоть разок.

— Я тебе говорила. Много раз. Правда, ты всегда спал в это время.

— А зачем ты говорила мне об этом, когда я сплю? — Костя непонимающе нахмурился.

— Ну… — я стыдливо опустила взгляд и машинально начала прикрываться, пряча обнаженную груди и иные неодетые подробности своего тела. — …Просто ты раньше меня засыпаешь, а я долго лежу и думаю обо всём. И в конце всех своих мыслей всегда прихожу к тому, что… К тому, что…

— Что? — словно дразнил меня Костя.

Я прикрыла глаза, собралась с духом.

— К тому, что я тебя люблю, — эти слова я произнесла быстро, почти скороговоркой, и робко подняла на Костю взгляд. Увидела, как он широко улыбается, глядя на меня.

— А потом? Просто говоришь мне спящему, что любишь меня, и засыпаешь?

— А потом я прижимаюсь к тебе спящему сильно-сильно, целую и засыпаю, — выпалила я, сгорая со стыда.

— А как обнимаешь? — будто дразнил меня Костя.

Я поняла, к чему он клонит.

Надеясь на то, что он испугается меня мокрую и побежит защищать свою идеальную наглаженную рубашку, я рванула к нему из душевой и накрыла его губы своими. Обхватила крепкую шею руками и взвизгнула, когда Костя, подхватив меня под бедрами, оторвал от пола и зашёл в душевую под поток воды вместе со мной.

— Вообще-то… — шепнул он, разорвав на миг поцелуй. — …я не всегда спал.

***

Мы с Костей прошли все возможные бюрократические круги ада, и мне не верится, что уже сегодня мы заберем Катю домой, и весь этот кошмар закончится.

Этой ночью я плохо спала. Всё думала о том, что что-то вдруг может сломаться и пойти не так. Вдруг я неправильно всё поняла, и Катю отпустят домой не завтра, а позже.

Я ещё раз проверила комнату, которую мы подготовили для Кати. Убедилась в том, что всё есть и всё лежит на своих местах и только после этой странной процедуры, смахивающей на ОКР, смогла уснуть.

Проснулась раньше будильника. В горло кусок не лез. Костя, кажется, волновался вместе со мной, но имел большее самообладание, чем я.

И вот настал момент, когда Катя вышла из приюта с рюкзачком своих вещей на плечах. Нашла нас взглядом и, широко улыбаясь, побежала в объятия, которые я для неё распахнула.

Наконец-то я плакала, чувствуя абсолютное счастье. И Катя тоже.

Мы прошли через многое, но не потеряли друг друга. Не потеряли веру в то, что однажды у нас всё получится. Однажды у нас будет всё.

Эпилог

Спустя год и пару месяцев…

Курсовые придумал сам Дьявол. А другой Дьявол с невероятными голубыми глазами настаивает на том, что я могу написать всё сама.

И поэтому сейчас я сижу на постели и мучаюсь от самостоятельности.

— Солнце, посвети мне, пожалуйста, — сказал Костя, сидящий за рабочим столом в нашей комнате.

Я убрала ноут с коленей, взяла телефон, на котором включила фонарик, и, оправив подол простого домашнего платья, подошла к Косте, пытаясь понять, куда я должна светить, да ещё средь белого дня.

— Куда светить-то? — спросила я, хмурясь.

— Мне, — улыбнулся Костя обольстительно.

Я цокнула, закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки.

— Очень смешно, — фыркнула я, выключая фонарик.

— А-то сидишь там сильно умная. Мне аж страшно стало.

— Какие мы пугливые, — я обошла стол, а Костя уже привычно отодвинулся на кресле, зная, что я хочу забраться к нему на колени.

Это то, что я делаю очень часто, позволяя себе свернуться на его коленях, как сытая кошка.

Костя обнял меня, придерживая так, чтобы я не свалилась, и нежно приник к моим губам. Я охотно ответила на поцелуй, от которого подогнулись пальчики на ногах.

— Костя! — услышали мы Катин вопль откуда-то из кухни и неохотно разорвали поцелуй. Катя ворвалась к нам в комнату, и по её лицу стало понятно, что сейчас она будет жаловаться. — Костя, скажи Вадиму, чтобы он не жрал мой торт! — потребовала сестрёнка, уперев кулачки в бока.

— Я не жрал! — донесся до нас крик Вадима, у которого явно был набит рот запретным угощением.

— Опять эти два сведёныша сошлись, — Костя устало вздохнул и обратился к Кате. — Дай ему в лоб.

— Я уже давала! — Катя эмоционально жестикулировала. — А он всё равно взял и весь крем сверху сожрал. А это самое вкусное, вообще-то!

— Ну, ты же сама позвала Вадима на свой день рождения.

— И я даже с подарком пришёл, — крикнул Вадим из кухни. Судя по шагам, он шёл к нам в комнату.

— Ага-ага, — загримасничала сестрёнка. К тому, что она овладела сарказмом, мне, пожалуй, ещё долго придется привыкать. — И где этот подарок? Что-то я не видела.

Вадим ухмыльнулся, нагоняя на себя важности. Потянулся рукой во внутренний карман бомбера и вынул коробку, по которой я сразу поняла, что это телефон.

Вадим поймал мой укоризненный взгляд и невинно повёл плечами, будто он здесь ни при чём. Хотя накануне в общем чате, когда он спросил, что подарить Кате, мы сразу обозначили, что ничего дорого не нужно.

Но Вадим решил сделать всё по-своему.

— Ну, как? Теперь мне можно есть любую часть торта? — лукаво вопросил Вадим.

— Офигеть! — Катя взяла коробочку с телефоном в руки и смотрела на неё во все глаза, потеряв способность моргать. — Спасибо! Спасибо! Спасибо! — заверещала она. Обняла Вадима и обратилась ко мне. — Можно его прям сейчас открыть? Я аккуратно.

— Конечно, можно, Кать. Это же твой подарок.

— Спасибо! — взвизгнула она снова и помчалась в свою комнату.

Вадим остался стоять перед нами, как перед начальством на ковре.

— Что?! — вскинул он брови в ответ на наши с Костей осуждающие взгляды. — Я у вас бываю раз в месяц. Дайте хоть мелкую побаловать. Это вам вечно ничего не надо.

— Как ты, вообще, к нам прицепился? — вздохнул Костя нарочито устало.

— Понял, что братишка без меня пропадёт, — Вадим самодовольно ухмыльнулся.

Почти сразу, как забрали Катю домой, мы решили переехать в другой город, оставив плохое позади. При всей красоте, которую мы для себя открыли в старом городе, он всё же больше был связан с тяжелыми воспоминаниями. Поэтому, не долго думая, и единогласно согласившись с тем, что так будет только лучше, мы собрали вещи и уехали. И ни о чём не жалеем.

Изначально мы боялись и переживали, что у Кати могут не заладиться отношения в новой школе, но всё сложилось хорошо. Она ни разу ни на что не пожаловалась, и сама с удовольствием каждый день ходит в школу, а сегодня в обед отгуляла свой день рождения в кафе неподалеку с новыми подружками.

А за нами увязался и Вадим. Не сразу, конечно. Месяца через два позвонил в дверь.

Мы с Костей этого не показываем, но нас до сих пор удивляет та твердость, с которой Вадим отказался от денег отца и деда. Он действительно делает себя сам. Единственный, у кого он иногда просит помощи или подсказки — это Костя.

— От тебя хрен отделаешься, — вздохнул Костя.

— Это… — Вадим начал что-то говорить, но вдруг замялся. Поскреб ногтями затылок и, кажется, даже засмущался. — …я приглашу вечером свою девушку на ужин? У нас, типа, всё серьёзно. Я подумал, познакомить её с вами. Просто, со своими она меня уже познакомила. Вот я и подумал, что…

— Мямля, — усмехнулся Костя и запустил в братца ручкой.

Вадим поймал её и хотел кинуть обратно.

— Только попробуй! — пригрозила я, так как всё ещё сидела на коленях у Кости.

— Ну, так что? Можно нет? — главным образом Вадим спрашивал у Кости.

— Хочешь, приглашай, — ответил тот. — Я тебе не мамка, чтобы что-то запрещать. Девчонка-то хоть нормальная? Не фифа дутая?

— Нормальная, — с гордой улыбкой протянул Вадим.

— А зовут-то как? — уточнила я.

— Вера.

— Ну, пусть приходит твоя Вера, — заключил Костя и обратился ко мне. — Мы же не против?

— Не против, конечно, — согласилась я. — Мы только «за». Может, Катю будешь меньше нервировать хотя бы за столом.

— Тогда я ей напишу. К семи?

— Угу, — кивнула я.

— Понял. И это… — Вадим вновь обратился к Косте. — Перетрём по поводу нашего дела?

— Намёк понят, — вздохнула я и встала с Костиных коленей. Чмокнула его в губы и пригладила взлохмаченные мной ранее волосы. — Перетирайте, бизнесмены. А я пока ужин начну готовить.

Парни закрылись в комнате и долго о чем-то разговаривали.

Я успела поставить в духовку курицу, почистить картошку и приготовить два салата. Катю к кухонным делам привлекать не стала. На правах именинницы она может сегодня ничего не делать.

Внезапно сильные теплые руки обняли меня сзади за талию. На мгновение я вздрогнула, но тут же расслабилась в Костиных руках и откинулась затылком на широкое плечо любимого.

— Как вкусно пахнет, — промурлыкал он довольно, покачиваясь вместе со мной.

— Курочка в чесночном соусе. Твоя любимая.

— Моя курочка в чесночном соусе. Любимая, — усмехнулся Костя, вдыхая полной грудью запах моей кожи на шее.

Я рассмеялась и подставила губы для поцелуя.

Хотела просто чмокнуть, но, кажется, у нас у обоих на мгновение снесло крышу. Очнулась я уже сидящей на столе, похабно прижимающейся к Косте. Пальцы, что я запустила под его футболку, нащупали шрамы, каждый из которых я знала наизусть.

Если бы не вопли спорящих Кати и Вадима из её комнаты, то неизвестно, как далеко мы зашли бы в своём маленьком сумасшествии.

— Младшенькие, — вздохнул Костя, прижимаясь к моему лбу своим.

— Может, куда-нибудь сплавим их на вечер? Обоих. Есть идеи?

— Я уже договорился с малым. Вечером он со своей Верой заберёт Катю в парк аттракционов, — Костя хитро поиграл бровями. — Устроим романтик на нашем балконе?

— С включенной гирляндой?

— Разумеется.

— Мой гений, — заговорщицки шепнула я, снова припав к его губам.

Конец

От автора

Если вы попали в трудную жизненную ситуацию, никогда не бойтесь обращаться за помощью в компетентные органы.

Не молчите. Не позволяйте обидчику почувствовать свою безнаказанность, даже если ваш обидчик кто-то из близких родственников. Никто не имеет права причинять вам боль.

Не стыдитесь. Не замыкайтесь в себе. Вы ничего плохого не совершили. Стыдно должно быть не вам, а тому, кто посмел сделать вам больно. Честно и открыто говорите о том, что произошло, чтобы вам смогли оказать всю необходимую помощь.

Не бойтесь. Ваша жизнь только в ваших руках. И только вы можете сделать всё для того, чтобы её уберечь, сохранить и сделать лучше.

С любовью и верой в то, что у вас всё получится,

Ваша Тата))

Content

Сахар на обветренных губах
Тата Кит

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Эпилог

От автора