Кит Тата

И только пепел внутри…

Пролог

Зима в этом году наступила слишком рано. На деревьях еще остались редкие пожелтевшие листья, как знак того, что осень могла бы задержаться подольше, и только липкий мокрый снег на худых сухих ветках старого тополя говорил о том, что в этом году зима оказалась сильнее.

Щурясь от яркого солнца, свет которого уже не согревал, мужчина сжимал в кулаке комок холодной черной земли. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он статуя, и только его редкое дыхание, клубящееся белым паром на морозном воздухе, выдавало, что он всё еще жив.

Физически.

Сжав последний раз комок сырой земли, он, наконец, бросил его на деревянную крышку гроба той, которая тринадцать лет была смыслом его жизни.

Смыслом, которого больше нет…

Она спит, она просто спит.

Вот только вместо его объятий её сон будет охранять бездушный массив дерева под толщей холодной земли.

Следуя его примеру, на крышку гроба бросили еще несколько горстей родственники и редкие друзья.

Смотреть на собравшихся, было невыносимо. Каждый из них пытался без слов, одним лишь взглядом донести, насколько сильно он скорбит по утрате.

Его утрате…

Но невыносимей всего было смотреть в глаза цвета летнего неба.

Дочь. Единственная соломинка, держащая его на поверхности и не позволяющая зарыться поглубже. Здесь, рядом с женой.

Впрочем, часть себя он, все же, похоронил, вложив в ту горсть земли своё сердце и душу, которые принадлежали только его жене.

Его чувства уходили всё глубже, погибая каждую секунду.

Хотя, нет…

Чувства не покидали его. Нет. Они рвали изнутри в клочья. Царапали и ломали ребра. Душили непролитыми слезами.

Оставаясь каменным изваянием внешне, он снова и снова умирал внутри.

Собравшиеся неспешным рядом подходили к нему, касаясь плеча, выражая немое сочувствие, и уходили прочь. У каждого из них жизнь продолжится. Они вернутся домой, в теплые квартиры, в объятия любимых. Слезы скорби на их глазах высохнут еще до ухода с кладбища.

Уже завтра о его потери столь же остро будет помнить только он.

– Прими мои соболезнования, Паша, – касаясь его плеча, вполголоса произнес один из друзей.

– Забери сегодня Катю к себе, – выдавил мужчина первые слова за последние три дня и тут же сжал губы в тонкую линию, чувствую, что слезы, душащие его эти дни, готовы вот-вот сорваться. – Я не могу…

– Понял, – оборвал его друг и сильнее сжал пальцы на каменном плече. – Только ты без глупостей… – заостренный на нем взгляд полный непролитых слез, заставил мужчину замолчать. – Звони, если что.

Последняя горсть земли была брошена в могильную яму, как знак того, что на этом ее путь окончен.

Павел остался один. Другие скорбящие уже давно покинули кладбище, а он все продолжал стоять на том же месте, глядя на маленькую черту между двумя датами.

У суки-судьбы больное чувство юмора.

В этой тонкой черте заключалась её жизнь, тесно переплетенная с его собственной.

Эта черта станет тем рубежом, перейдя который, ему предстоит найти себя или же окончательно потерять…

Глава 1. Павел

Год спустя…

– Доброе утро, Павел Романович, – вздохнула надменно бабка в проходной университета, одетая в форму с надписью «охрана». Осуждающий взгляд над оправой толстых очков не вызвал никакого отклика во мне. – Опять опаздываете?

Молча, не желая слушать нотаций от старухи, раскрыл перед её лицом пропуск. Услышав сигнал турникета, толкнул планку бедром и прошел в просторный холл. Свернул в один из коридоров, в котором висело расписание пар. Взглядом нашел свою фамилию, выписал номера аудиторий и время на клочок бумаги, который тут же убрал в карман, где занимала своё постоянное место небольшая фляжка с виски.

Добравшись до нужной аудитории, остановился перед ее дверью, сделал большой глоток горького пойла и вошел в помещение, где сидели скучающие студенты, встретившие меня без особого энтузиазма.

Взаимно, да и, вообще, плевать.

Моя задача – поставить галочку в сегодняшнем дне и постараться проснуться завтра. Меня давно не волнуют все эти сочувствующие взгляды коллег. Не трогают равнодушные или соблазняющие взгляды студенточек, которые знают, что я не прочь иногда насытиться их молодыми телами.

Редко, но я позволяю себе перейти черту, наступая на горло педагогической этике.

Почему? Да, потому что мне скучно. Меня нет. Я мертв. И не вижу ничего грязного в том, чтобы иногда согреть свою плоть в теплом женском теле, особенно, если оно столь провокационно само напрашивается на это.

Возможно, сегодня меня попробует согреть брюнетка, сидящая за первой партой, прямо напротив моего стола. Пуговицы её блузки едва сдерживают грудь, которая, я уверен, нежна и приятна на ощупь. Темные глаза смотрят с поволокой, но и с коровьей тупостью в тот же момент. То, что мне нужно. Такие девочки неплохо сосут за зачет и отлично дают за экзамен.

А у меня по плану в этой группе скорый зачет.

– Тема сегодняшнего занятия, – начал я громко, скидывая пальто на край стола и бросая тута же портфель. Отодвинул стул и устроился на нем, закинув одну ногу на соседний стул, который здесь для этого и стоял. Наконец, огласил тему занятия. – Виды юридической помощи, оказываемой адвокатами.

Шорох тетрадей, тихие вздохи отчаяния и я приступаю к монологу, длиной в полтора часа. Меня не волнует, насколько сильно они меня слушают. Не заботит, записывает ли за мной хоть кто-то.

Я – робот, который обязан выдать программу, получить за нее денежное вознаграждение и так по кругу.

Еще год назад я с упоением мог рассказывать всевозможные юридические тонкости и хитрости, которым когда-то сам научился на практике или те, о которых узнал от коллег по цеху.

Но сейчас… Искра иссякла, огонь погас. Я выдаю сухой материал, который каждый студент, в общем-то, может найти в интернете, архиве или старой вузовской библиотеке. Если бы мне не надо было кормить дочь, то я бы уже давно наплевал на эту работу и не тащился бы в этот, мать его, храм знаний, находящийся на другом конце города.

Эта пара, как и другие четыре, прошла незаметно. Как и вся моя жизнь последний год: незаметно, не запоминаясь, серой дымкой, растворяясь в воздухе.

Привычно спустился в архив, который находился на цокольном этаже университета. В этом пыльном месте я иногда проводил занятия с теми студентами, которые рискнули писать у меня курсовую или дипломную работу.

А еще, старый архив – отличное место для того, чтобы уединиться здесь для личных занятий со студентками.

Старая металлическая дверь открылась с тяжелым скрипом прожитых ей лет. Возможно, она столь же стара, как и само здание университета. В темном помещении, в которое никогда не попадали лучи солнечного света привычно пахло пылью и затхлостью.

Машинально включил небольшую вытяжку над одним из шкафов и настольную лампу на своем рабочем столе. Пальто и портфель заняли своё привычное место на стуле.

Прислонившись спиной к стене, достал из кармана брюк фляжку с виски и допил остатки. Глухо ударился затылком о стену и закрыл глаза, чувствуя как янтарная жидкость, в которой уже не ощущалось горечи, прокатывалась по внутренностям, словно обволакивая их и согревая до тех пор, пока не упала на дно желудка. Пустого желудка. Сегодня я точно ничего не ел и не помню, ел ли вчера.

За приоткрытой дверью в темном коридоре послышался неторопливый стук каблуков. Так ходят студентки, у которых основная валюта, служащая платой за обучение и развлечения, находится между ног, на которых эти каблуки держатся.

Звонкий стук каблуков о бетонный пол становился всё ближе и замер у самой двери.

Сиськи и прическу поправляет, знающе кивнул своим мыслям.

Дверь распахнулась и в архив вошла высокая стройная брюнетка, гордо неся перед собой еще одну занятную валюту в виде роскошной груди.

– Вызывали, Павел Романович? – томно спросила она и прикусила губу, как делали в плохих порно-фильмах моей юности.

– Зачетку клади на стол, – шумно выдохнул и опустил руки, чтобы расстегнуть ремень на джинсах.

Взгляд темных глаз девушки загорелся огнем заинтересованности. Да, это именно то, что она ждала, но не знала, наверняка, что зачет будет проходить именно так.

Синяя зачетка шлепнулась на кипу бумаг, девушка без лишних вопросов села передо мной на корточки и помогла расстегнуть ширинку, высвобождая полуэрегированный член. Уверенным движением ладони прошлась по всей длине, слегка сжимая его. Кончиком языка лизнула головку и обхватила слишком пухлыми губами, делая вид, что смакует.

В голове промелькнула мысль о возможном количестве зачетов и экзаменов, которые она, вероятно, успешно сдала, пользуясь таким же приемом.

Хотя, как разница…

Снова прислонился затылком к стене, глядя в потолок, достал из кармана пиджака мобильник набрал службу вызова такси. Сегодня, как и вчера, в планах бар. За пару кварталов от дома, чтобы в беспамятстве было недалеко идти.

Девчонка внизу начала набирать скорость. Стиснул челюсти, сильнее прижал затылок к стене и зажмурил глаза, приготовившись встретить момент освобождения. Момент мутной эйфории, чтобы снова стать опустошенным бревном с трухой, вместо чувств, внутри.

Вспышка физического наслаждения и пустота.

Девчонка старательно вобрала в себя всё до последней капли и выпрямилась грациозной кошкой, снова облизывая губы, как в плохом порно. Оправила обтягивающее платье на бедрах и отошла в сторону, чтобы раскрыть зачетку на нужной странице. Судя по всему, готовилась она основательно, потому что в следующую секунду ловко выудила из декольте ручку, которую протянула мне для подписи.

Хмыкнул, подтянул джинсы, неторопливо застегнул ремень и поправил мятую рубашку. Взял из её руки ручку, поставил размашистую подпись напротив своей фамилии и заветно слово «зачет» рядом с ней. Ослабил руку и позволил ручке выпасть из нее на листы зачетки.

– Свободна, – бросил ей не глядя и обошел стол.

За спиной послышался шорох, щелчок сумочки и удаляющийся стук каблуков, смешанный со скрипом двери.

Устало потер лицо ладонями. Взглянул на себя в блеклое отражение в мониторе старого компьютера и испытал отвращение, отдающее безразличием. Словно тот обросший бородой и сальными патлами мужик – посторонний мне человек, к судьбе которого я не испытываю ни малейшего интереса, даже если завтра его найдут мертвым под мостом.

Привычным жестом достал фляжку из кармана и обнаружил, что она пуста. Бросил ее в портфель и закрыл его, взял со стула пальто, надел его, не застегивая. Выключил свет настольной лампы и молча покинул архив, закрыв дверь на замок.

Опустив голову, рылся в голове в поисках хоть одной достойной мысли, но не нашел ни одной, кроме той, что звала напиться до беспамятства. Звук шахов глухим эхом отлетал от стен уже пустого университета. Уже поздний вечер и остались только редкие студенты-зубрилы, которые выжимают последние соки из других преподавателей, которые еще находят интерес в своей работе.

Идя с опущенной головой, не заметил, как мне навстречу из-за угла вышел Андрей, или, для студентов, Андрей Владимирович – декан факультета.

– Паша, – окликнул он меня.

Вздернул голову и встретился с сочувствующими серыми глазами. Опять, сука. Сколько можно? Он был и остается мне другом уже долгих двадцать лет, но последнее время он всё больше становится похож на грустного спаниеля с сочувствующим взглядом.

– Внимательно, – остановился и без особого интереса посмотрел в его лицо.

– Завтра пятница, у Гены юбилей, – начал он, подходя ближе. – Пойдёшь? Скидываемся по пять тысяч на подарок.

Гена – еще один мой друг, который вместо сочувствующего взгляда предпочел видеть меня как можно реже.

– Пять тысяч? – переспросил я вполголоса и потянулся в карман за бумажником. Достав красную купюру, вложил ее в ладонь Андрюхи и убрал бумажник обратно в карман. – Передай ему мои поздравления. Сколько ему, кстати?

– Тридцать пять, – нахмурился он и тряханул рукой с купюрой. – Ты скинешься и не пойдешь, что ли?

– Не в том настроении, – без интереса к беседе сделал шаг в сторону коридора, ведущего к проходной и к долгожданному выходу из университета.

– Паша, – донеслось мне в спину.

Остановился. Подавляя раздражения и не желая сорваться на друга, устало спросил:

– Что еще?

– Слушай, – начал он, делая неуверенные шаги ко мне, и мялся так, словно подбирал слова. – Ты наш друг и мы понимаем твоё горе, и сочувствуем как можем, но, может, уже хватит? Больше года прошло, пора снять траур и…

– И пуститься в пляс?– перебил его. В тишине коридора мой голос был похож на крик. – Улыбаться и радоваться всем вам, которые смотрят на меня, как на брошенного под дождь щенка? – тяжело дыша, изучал его лицо, метаясь от глаза к глазу. – Больше года прошло, и что? У горя истёк срок годности? Оно уже не такое свежее, как и моя жена, да?

– Паша! – вспылил Андрей и тут же виновато поджал губы. Поднял руку, словно пытался жестом меня остановить, но вместо этого ладонью размял затылок и шею. Глубоко вдохнул и уже спокойнее добавил. – Никто не просит тебя улыбаться и радоваться как клоун. Не отдаляйся от нас, только и всего.

– Может, я потому и отдаляюсь, что каждый из вас, клоунов, пытается сделать клоуном и меня? – процедил сквозь стиснутые зубы. – Хочешь, чтобы я сидел за общим столом, и вы делали вид, что всё как прежде? Но на самом деле это нихрена не так! И каждый из вас это понимает.

– Давай, хотя бы, встретимся чисто нашей компанией. Без семей. Втроём: я, ты и Гена, – отчаянно предложил Андрей.

– Передай Генке привет, – безэмоционально ответил я и продолжил свой путь к выходу.

– Я не смогу вечно прикрывать твой зад, Паша, – крикнул он мне в спину. – Возьми себя, наконец, в руки!

– Пошёл ты, – произнес вполголоса, не оборачиваясь.

Быстрым шагом, опустив голову, покинул университет, привычно проигнорировав осуждающий взгляд бабки на проходной.

Морозный воздух на парковке пробрался в горло колючей проволокой. Дыхание сперло и в горле запершило настолько, что навалился кашель.

Сколько сейчас на улице? Градусов двадцать? Двадцать пять?

Плевать.

Единственное, что я знаю точно, это то, что моему организму требуется минимум сорок градусов, чтобы ночь наступила как можно скорее и незаметнее.

Опустил взгляд от черного беззвездного неба и прошелся им по парковке в поисках своей машины.

Серебристый седан, слегка припорошенный снегом, ждал моего блеклого возвращения, чтобы продолжить своё столь блеклое существование на охраняемой парковке близ дома.

Но нет. Сегодня у нас другие планы. Мы едем в бар.

Отключив сигнализацию, устроился на водительском месте, привычно швырнув портфель на пассажирское. Двигатель отозвался тихим гулом на мои манипуляции с ключом. Его давно пора отправить на диагностику и, возможно, поменять масла, но опять не сегодня.

Ожидая, когда машина прогреется, опустил стекло и закурил сигарету. Горький дым проник в легкие, заполняя их до приятной тяжести в груди. Отравляя организм ровно в той степени, к которой я привык. Сизый сигаретный дым, смешанный с дыханием на морозном воздухе, не спеша покидал салон авто и растворялся за его пределами.

Когда сигарета была докурена, а окурок выброшен на асфальт парковки, тронулся с места и влился в городской поток.

Час-пик.

Все желают как можно скорее оказаться подальше от рабочих мест, вернуться в семью, провести вечер в приятной компании. Возможно, среди них есть и те, кто позже окажется в одном со мной баре с тем же желанием забыться, что и я.

Бар «Три гвоздя» был единственным максимально близко расположенным к моему дому. Всего пара улиц, которые я смогу преодолеть даже на «автопилоте».

Внутри заведения всегда царила некоторая отрешенность. Сюда приходили, чтобы попить в одиночестве и утопить все мысли и проблемы на дне граненного стакана.

Идеальное место для окончания рабочего дня.

– Как обычно? – спросил хмурый бармен, протирая бокал белоснежным полотенцем.

– Да, – кивнул в ответ и повесил пальто на спинку стула.

– Ты знаешь наш кодекс, – протянул бармен ладонь.

Вздохнув, выудил из кармана пальто ключи от машины и вложил в раскрытую ладонь, что настойчиво маячила перед моим лицом.

– Утром заберешь тачку.

– В курсе.

Стакан заполняется виски на три четверти и скользит ко мне по натертой до блеска барной стойке. Залпом осушил его, почти не поморщившись. Разминка. Отправил его обратно тем же путем бармену и через несколько секунд получаю ту же порцию. В этот раз настал черед потягивать янтарную жидкость, не спеша.

Никаких навязчивых собеседников, пустых разговоров или фальшивых улыбок. Только я и виски – то, что мне нужно.

Время близилось к полуночи, если верить часам над лысой огромной лысой башкой бармена. Координация подсказывала мне, что пора домой. Я почти дошел до той кондиции, значит, мне пора дойти до дома, прежде чем сознание погрузиться в бесчувственную спасительную тьму, которую в семь утра развеет уничтожающим звоном будильника.

Расплатился по счету, спрыгнул с барного стула и снял с него пальто. Едва найдя отверстия рукавов, с трудом удержал себя в вертикальном положении. Неуклюже обмотал старый шарф вокруг шеи и вышел в прохладу ночи. Поёжившись от контраста с теплым помещением бара, запахнул не застегнутое пальто. Безошибочно повернул направо и шаркающей походкой отправился в направлении дома, стараясь не касаться проходящих мимо людей.

Трясущейся рукой пытался попасть в замочную скважину, то и дело, царапая дверное полотно. Прекратил жалкие попытки открыть эту чертову дверь. Замер. Перевел дыхание в попытке побороть сон, который так и норовил обрушиться на меня в теплом подъезде.

Внутри квартиры защелкали замки. Дверь открылась и ударила меня в плечо.

Сделал шаг назад и поймал на себе обозленный взгляд дочери.

– Опять? – хмурилась она. В светлых глазах плескался гнев. Точно так же, как когда-то бушевала буря в глазах ее матери, если я задерживался на работе.

– Прости, Катюш, – выдохнул я и виновато опустил голову. – Впустишь?

– Проходи, – буркнула она и отошла в сторону, пропуская меня в квартиру.

– Спасибо, родная, – придерживаясь за дверной косяк, вошел внутрь и скинул ботинки у порога.

Пальто помогла снять дочь. Она ничего не говорила, но по её тяжелому дыханию можно было понять, что она зла на меня.

Пальто висит на крючке, я почти сплю, держась за стену.

– Голодный? – нервно спросила дочь, отчего я очнулся и немного пришел в сознание.

Тот же вопрос мне задавала Маша, даже когда злилась, даже когда понимала, что я на ногах едва могу стоять.

– Да, – просто ответил ей и без особого приглашения прошел на кухню.

Подошел к плите и открыл сковородку, в которой меня ждала жареная картошка и одна котлета.

– Садись. Я сама всё сделаю, – оттолкнула меня дочь и выдвинула ящик стола, чтобы достать из него подставку под сковородку.

Чтобы не мешаться у нее под ногами, сел за стол и сложил перед собой руки. Вперился бессмысленным взглядом в узор белой скатерти и смотрел до тех пор, пока передо мной не оказались сковородка, вилка и кружка чая.

Всё тёплое.

– Бабушка давно ушла? – спросил, подцепляя вилкой ломтик картошки.

– Давно, – отрывисто ответила Катя.

Закинул картошку в рот и, почти не прожевав, проглотил.

– Ты жарила?

– Картошку я, а бабушка пожарила мне две котлеты, но сказала, чтобы я тебе их не давала. Ты не заслужил.

– Тёщенька, – хмыкнул своим мыслям и отломил немного от котлеты. Отправил в рот кусок и медленно разжевал. Глядя дочери в глаза, честно признался. – Твоя картошка гораздо вкуснее бабушкиной котлеты. Тебе точно десять лет, Кать?

– Точно, – невесело ответила она и протопала к выходу из кухни. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, доча, – произнес в пустоту.

Уставился в сковородку с картошкой. Отложил вилку и с силой потёр лицо ладонями, чтобы хоть немного взбодриться и донести свое полудохлое туловище до постели.

Для начала убрал всё со стола. Залпом осушил кружку сладкого чая и неуклюже всполоснул её.

Находясь в ссоре с вестибулярным аппаратом, покинул кухню, привычным ударом по выключателю, погасив в ней свет. По памяти добрался до комнаты, в которой чуть больше года назад засыпал и просыпался с женой.

Сейчас же меня ждала пустота. Пустота во всем: в комнате, в постели, в ощущениях, в чувствах. Пустота в сознании, когда я, рухнув лицом на покрывало, погрузился в долгожданную, заветную тьму, в которой нет ни снов, ни воспоминаний.

Глава 2

Не хотелось просыпаться. Не хотелось снова повторять один и тот же день, которым я живу больше года. Не хотелось видеть тоску в глазах дочери и презрение в глазах тёщи, которая прямо сейчас, наверняка, ковыряет мне мозг дистанционно.

Не хотелось просыпаться и снова обнаружить себя в постели одиноким.

Не хотелось…

Ничего не хотелось, но отлаженный годами механизм требовал действий.

Перевернулся на спину и уставился в белый потолок комнаты. Ничего. Ни трещин, ни вздутий, ни ямок. Ничего. Просто ровный белый потолок с шестью круглыми лампами по периметру.

Где-то, со стороны кухни слышен тихий звон посуды, ложек, вилок. Где-то там, на кухне, орудует тёща, привычно матеря меня, на чем свет стоит. Это длится недолго и уже стало традицией: она приходит утром, готовит завтрак, собирает Катю в школу и уходит на работу. Еще один отлаженный механизм, который работает, питаясь собственным ядом.

Вдохнул. Чувствуя усталость и ломоту во всем теле, сел в постели и почесал колючее бородатое лицо. Судя по положению простыней, ночью замерз и искал, чем бы согреться. Еще совсем недавно меня укрывала дочь каким-нибудь пледом, а до этого…

Провёл ладонями по сальным волосам и сжал их в кулаках. Тиканье настенных часов отбойным молотком по чугунной голове напоминало о том, что пора поднимать зад, привести себя в порядок и выдвигаться в ненавистную обитель знаний. Протер глаза так, будто пытался вдавить их в черепную коробку, настолько глубоко, чтобы не было шанса их оттуда выковырять и видеть всё то, что ежедневно приходится видеть в лицах родни, коллег, прохожих.

Опираясь ладонями о колени, поднялся с постели и выпрямился рядом с ней. Чертово головокружение и сухость во рту звали хорошенько проблеваться. Сомневаюсь, что я хоть что-то ел последние дни, поэтому в унитаз полетит горькая желчь.

Вышел из комнаты и сощурился от яркого света в коридоре. Скребя ногами по паркету, добрался до двери туалета и схватился за дверную ручку.

– Проснулся, алкаш, – проворчала старуха за моей спиной.

Проигнорировал. Плевать.

Из туалета навстречу вышла дочка. Бросила сухой взгляд на моё лицо и быстро отвела его в сторону, прошмыгнув мимо меня.

– Доброе утро, – произнес ей вслед сиплым голосом.

– Угу, – услышал в ответ, прежде чем она скрылась на кухне в компании старой ведьмы.

– Угу, – повторил сам себе.

Зашел в ванную комнату и закрыл за собой дверь. Подошел к зеркалу, вцепился в края раковины и безучастно посмотрел в отражение. Круги под красными глазами стали почти одного цвета с бородой. Челка сальных волос висела сосульками на лбу и лезла в глаза. Выколола бы их, что ли…

Ударил по крану и подставил пригоршню под поток ледяной воды. Окунул лицо в холодную лужу и сжал челюсти от того, как свело затылок от внезапного контраста температуры тела с водой. Повторил.

Снова посмотрел на себя в отражении. Капли воды стекали по лицу ленивыми потоками, терялись в щетине, которую уже можно называть бородой, и падали в раковину, разбиваясь о гладкую белую поверхность.

Стянул с себя вещи, в которых вчера был на работе и позже в баре. Бросил их в переполненную корзину для белья и зашел в душевую кабинку. Прохладный поток воды, смешанный с похмельем, вызвал крупную дрожь во всем теле. Не глядя взял с полки бутылочку с чем-то мыльным. Нанес на волосы, вспенил и равномерно размазал по всему телу, просто потому что так принято делать в душе: нужно что-то вспенить и затем смыть.

Вырубил воду, вышел из кабинки и завернул бедра в большое полотенце, которое давно просилось в корзину с грязным бельем, но настойчиво мне служило. Потянулся к стаканчику с зубными щетками и замер, когда увидел зажатую между пальцами фиолетовую щетку жены. Она все еще здесь, ждет ее, словно та вот-вот выскачет из душа с тюрбаном на голове и, толкая меня подальше от раковины, начнет чистить зубы первая.

Не начнет.

И я не стану.

Вернул щетку обратно в стаканчик, вышел из ванной комнаты и направился в кухню, желая налить крепкий кофе, после чего отправиться в универ.

В кухне, протирая стол тряпкой, стояла теща. Увидев меня, женщина сжала губы в тонкую сморщенную нитку и продолжила натирать стол, словно желая протереть в нем дыру.

Напротив неё сидела дочка в школьной форме. Допивая чай, пристально наблюдала за манипуляциями бабки, успешно игнорируя моё присутствие.

– Кать, тебя подбросить до школы? – спросил, глядя на ее профиль.

– Сама доберусь, не маленькая, – ответила она, не взглянув на меня даже мельком.

Отодвинула стул, подошла к раковине и выплеснула в нее остатки чая. Всполоснула кружку и оставила ее на сушилке, после чего молча удалилась из кухни.

– Катюше нужны новые зимние сапоги, – проговорила тёща в поверхность стола, когда мы остались с ней одни.

– Понял, – коротко кивнул.

– Сходи с ней в выходные в торговый центр и купи, – повысила она тон, сверля выцветшим взглядом мой торс. – У меня нет времени еще и на это.

– Понял, – повторил снова и залил растворимый кофе кипятком из чайника.

– Ты, вообще, меня слушаешь? – вспылила она и рядом с моим плечом пролетела тряпка, которой она только что полировала стол.

– Нет, но про сапоги услышал, – ответил равнодушно и повернулся к ней. Отпил горячий, горький кофе, поморщился и облизал обожженную губу.

– Сукин сын, – прошипела старуха и потрясла сморщенными подбородками, словно подбирая слова для того, чтобы больнее меня уколоть.

– Ба, ну ты идешь? – донесся до нас голос Кати. – Я в школу опоздаю.

– Сегодня я последний раз помогаю ей добраться до школы, – процедила теща сквозь стиснутые зубные протезы. – Дальше сам. Я устала. Мне уже не двадцать лет, чтобы скакать каждое утро сюда через весь город и обслуживать вас.

– Помните, как закрывать за собой дверь?

– Урод, – буркнула старая ведьма и топотом коротких ног удалилась из кухни на голос внучки. – Иду, Катюша.

Вылил недопитый кофе в раковину. Без аппетита заглянул в кастрюлю с тещиным борщем и вышел из кухни.

В шкафу из чистых вещей остался только костюм для торжественных выходов в свет. Не имея альтернативы, решил надеть его. Сползающие брюки плотно перетянул ремнем. Заправил в них единственную белую и чистую рубашку.

На свадьбу, что ли, собрался, идиот?

Отмахнулся от своего же отражения, натянул на плечи пиджак, сверху пальто, ботинки и покинул квартиру.

В баре забрал ключи от машины и привычно наполнил серебристую фляжку виски до конца рабочего дня.

Проходная университета, аудитории, пары, скучающие студенты, кокетки-студентки, коллеги, избегающие контакта глаз… Заезженный до дыр день повторялся снова.

Снова за спиной стук каблука, вколачивающийся в затуманенный алкоголем больной мозг. Еще одна «умница», предпочитающая знаниям физику тел, следует за мной в пыльный бункер. Осуждаю ли я её? Стыдно ли мне за нее? За себя?

Индифферентно.

В темном коридоре цокольного этажа виден свет. Свет в конце тоннеля, мать его. У двери в архив кто-то стоит с телефоном у лица. Блики экрана отображаются в очках на маленьком лице, девичьем лице.

Сегодня две желающих сдать зачет на особых условиях?

Не получится. В любом случае, останется только одна и ею станет та, которая следует за мной. Её я, хотя бы, видел при свете. Что ждет меня за теми очками, мне неизвестно.

Услышав стук каблука о бетонный пол, девка в очках подняла взгляд и включила фонарик на телефоне, слепя всё живое в радиусе десяти метров.

– Здравствуйте, Павел Романович, – выдала она скучающе, пока я щурился от яркого света и пытался не сдохнуть от давления в висках.

– Выключи, – сказал сдавлено и вставил длинный ключ в замок увесистой металлической двери. – Или в глаза не свети.

– Мне нужен архив, Павел Романович, – очкастая проигнорировала мои слова и продолжила светить мне в голову до тех пор, пока я не включил свет внутри архива.

Когда глаза привыкли к освещению, присмотрелся к девчонке и узнал в ней одну из своих студенток. Второкурсница.

– Архив занят для дополнительного занятия, Жильцова, – намеренно сделал максимально строгий тон, которому нельзя возразить.

– Да? – выгнула она бровь, подняв ее над черной оправой. Оценивающе оглядела блондинку с красной помадой и снова повернулась ко мне. – Ну, так пусть ваша отличница подтянет трусы и придет в следующий раз. Я больше месяца жду, когда у вас будет перерыв между дополнительными занятиями.

При слове «дополнительными» девчонка изобразила в воздухе кавычки.

Ни для кого не секрет, как иногда проходят мои дополнительные занятия последние полгода. Но все предпочитали закрывать глаза на это или делать вид, что ничего не происходит.

– Жильцова, не наглей, – заглянул ей в глаза и подбородком указал на дверь, давая понять, что не намерен вступать в спор, в котором она, заведомо, проигравшая. – Всего доброго.

– Хреноброво! – огрызнулась очкастая и демонстративно уселась за соседний стол, положив на его поверхность рюкзак. Озлобленно посмотрела мне в глаза и без капли сомнения и страха произнесла. – Хотите трахаться? Пожалуйста! Вы мне не помешаете. Но если я завалю эту курсовую, то меня просто потрахаться с деканом не спасет.

– Жильцова! – прикрикнул я.

– Я вас не слышу и не вижу, – певуче ответила девушка и пошла бродить между стеллажами с книгами, касаясь их корешков.

Раздражение острыми иглами прошлось по затылку. Хотелось взять мелкую выскочку за шкирку и вышвырнуть не только из архива, но и из университета тоже.

– Я, наверное, позже зайду, Павел Романович, – томно произнесла блондинка и напоследок сверкнула грудью в широком вырезе блузки.

Коротко кивнул ей и по бетонному полу вновь послышался стук каблуков, в этот раз удаляющийся.

– Что-то вы быстро, Павел Романович, – хмыкнула очкастая, выйдя из лабиринта стеллажей. Сложила стопку книг на край стола и достала из рюкзака большую тетрадь и пенал с ручками. – О вас такие легенды ходят…

Проигнорировал плоские намеки. Выдвинул стул и без сил рухнул на него, закинув ноги на стол. Во внутреннем кармане пиджака призывно булькнуло содержимое серебристой фляжки.

Значит, пора обратить на нее внимание.

В несколько глотков осушил ее содержимое и швырнул на стол пустую тару. Потер лицо ладонями и закрыл глаза, намереваясь немного вздремнуть. Видимо, эта зубрилка тут надолго. Судя по тому, как она разложила арсенал ручек и огромную тетрадь, я здесь и до утра могу остаться.

Ощущение сухости и песка в глазах не позволяло расслабиться и забыться хоть на короткое время. Кончиками пальцев потер глаза и сложил руки на груди. Опустил взгляд и посмотрел на бескомпромиссную студентку, которая листала книгу с пожелтевшими листами в поисках нужной ей информации.

Брюнетка. Сегодня она брюнетка.

Первый раз, когда я ее видел на первом курсе во время университетского субботника, у нее были красные волосы и тот же уровень равнодушия к окружающим, как ко мне сейчас. Хотя нет… Тогда она была гораздо более болтливее и была единственной, кто с удовольствием возилась с моей дочерью, которую в тот день я взял с собой.

Намеренно долго и внимательно смотрел на ее лицо, ожидая, что она почувствует мой взгляд, посмотрит на меня и увидит, насколько я не рад ее присутствию здесь. Пристальное внимание должно же ощущаться, как навязчивая помойная муха?

Никакой реакции не последовало ни через минуту, ни через пять. Она была занята делом и не обращала на моё присутствие совершенно никакого внимания. Перелистывала страницы, что-то записывала в тетрадь и так по кругу.

В один из моментов её телефон издал короткую вибрацию. Девчонка провела пальцем по экрану мобильника, улыбнулась и набрала короткий ответ. Снова вибрация и в этот раз тихий смешок после прочтения.

Улыбаясь, покачала головой и заблокировала экран, оставив собеседника без ответа. Продолжила запись конспекта, постепенно вернув лицу серьёзность.

Неожиданно пришел к выводу, что весь ее негатив был направлен исключительно на меня и тут же забыл об этом, снова пытаясь немного вздремнуть.

Пульсация в висках от непроходящей головной боли раздражала. Потер виски, помотал головой из стороны в сторону и тяжело вздохнул, когда ни одна из этих манипуляций и на йоту не ослабила дискомфорт.

– Хоть весь воздух тут всосите и отравите перегаром, но я не уйду до тех пор, пока не выпишу всю ту информацию, что мне нужна, – не глядя на меня произнесла девчонка.

Снова посмотрел на ее профиль и снова увидел абсолютную отрешенность.

– Помнится, – решил достать ее разговором, чтобы она не смогла сосредоточиться на конспекте. – Мы в прошлом году перешли на «ты» во время субботника.

– Помнится, – начала она в тон мне, но не прекратила вести запись в тетради. – В прошлом году я перешла на «ты» с классным интересным мужиком. Он еще мне на том субботнике вместе со своей дочерью сухой листвы за воротник напихал. А кто вы такой, я в душе не ведаю.

– У тебя плохая память на лица или, в принципе, проблемы с памятью? – спросил я, снова злясь на ее холодную интонацию.

– У меня проблемы с жалком, – снова, не глядя на меня ответила она и продолжила записывать.

– С жалком? – нахмурился.

– Ага, с ним, – она лениво перелистнула страницы книги и что-то записала в тетрадь. – Относительно вас моё жалко сломано.

– Нормально можешь говорить? – в горле пересохло от раздражения.

– Нормально? – наконец, она посмотрела мне в лицо взглядом, которым смотрят на пустое место. – Мне вас нисколько не жалко. Теперь. Так вам нормально? Доходчиво?

Теперь? Что это за уточнение? И почему меня должно быть жалко?

– Если ты продолжишь так со мной разговаривать, я тебя вышвырну отсюда как мелкую псину, – стиснул зубы, задыхаясь от необъяснимого приступа ярости.

– Как ваша дочь? Катя, кажется? – неожиданно спросила она всё с той же отрешенностью.

– С ней всё нормально и это не твоё дело.

– Ну, да, – покачала она задумчиво головой и снова обратила своё внимание на конспект. Продолжила говорить и записывать так, словно меня здесь нет. – Что у нее может быть ненормального? Всего-то мама умерла. Подумаешь, на одного родителя меньше. Зачем их целых два на одного ребенка?

Убрал ноги со стола. Настолько резко встал, что опрокинул стул, на котором сидел секунду назад.

Упираясь ладонями в стол сверлил девчонку взглядом, когда она лениво повернула ко мне голову, обратив внимание на грохот упавшего стула.

– Не лезь, сука! – процедил сквозь сжатые зубы.

– Иначе что? – спросила она, выгнув бровь. – Опять напьётесь? Трахните кого-то? Меня? Потяните гроб своей жены за ниточку туда, где вас точно пожалеют?

– Ты что несешь, дура? – уже кричал я.

Быстрыми шагами подошел к ее столу и одним движением руки смахнул всё, что на нем было.

На лице девчонки не дрогнул ни один мускул. Карие глаза смотрели на меня снизу вверх с легкой насмешкой.

– Всё? Или еще что-нибудь покажете? Ой, смотрите, пенал не упал, – сказала она и кончиками пальцев, не сводя с меня взгляда, сама его столкнула. – Ну, как? Легче?

Стук ударяющихся об пол ручек был единственным в помещении архива.

Меня трясло от ярости и ненависти к тощей девчонке. Я был близок к тому, чтобы влепить ей пощечину.

Презрение в темных глазах за тонким стеклом резало нервы как листок бумаги кожу – со скрипом, цепко.

Чтобы не сорваться, сильнее сжал край стола. До боли в пальцах.

– Что ты можешь знать, тварь? – сдавленный голос царапал сухое горло. – Что ты можешь знать обо мне, о жизни?

– Ну, да, – продолжала она говорить с той же насмешкой в голосе и взгляде. – Что может знать девятнадцатилетняя сикля о жизни? Взрослый, воняющий потом и алкашкой дядя куда более осведомлен о всех ее тонкостях. Так?

Ударил столом о бетонный пол. Её ресницы дрогнули, но лицо не выдало никакой эмоции.

Она равнодушно смотрела мне в глаза и наблюдала за реакцией, безмолвно наполняя бешеной яростью всё моё сознание.

Не сдержался.

Замахнулся и ударил кулаком в стеллаж сбоку от нас.

На бетонный пол упали книги и крепления металлических полок.

Звон старых, как это здание, болтов и глухой стук книг еще старее были оглушающими в образовавшейся тишине.

Она молчала, наблюдая за мной, как за крысой в лаборатории, которой вкололи инъекцию, и осталось только дождаться реакции, с виду, живого организма.

Молчал и я. Тяжело дышал. Вцепившись в металлический каркас стеллажа пальцами обеих рук, смотрел в серый, пыльный пол под ногами. Внутри клокотал гнев, который требовал немедленного освобождения. Крушить, ломать, разрушать. Сделать всё, что угодно, лишь бы угодить тому монстру внутри меня, которого разбудила сука в очках.

Начал медленно раскачиваться. Амплитуда постепенно нарастала. Со стеллажа посыпались книги, обрушились полки, жалобно скрипя ржавыми креплениями. Так продолжалось до тех пор, пока стеллаж не упал на соседний, едва не запустив эффект костей домино, если бы тот не оказался прочнее прикреплен к полу тяжестью книг.

Запустил пальцы в волосы и с силой сжал. Глубокий вдох. Пульс отбивает бешенный ритм в висках.

Повернулся, наверняка зная, что напугал пигалицу, но лишь еще больше вышел из себя, когда увидел, что она со скучающим видом разглядывала плакаты и старую карту на стене.

Что за хрень?!

– И что ты хочешь мне сказать всем этим? – встал перед ней и оперся кулаками о стол, за которым она сидела. – Решила пожалеть меня? Хочешь помочь советом? Сказать мне, что все умирают и нужно суметь это принять? Это дерьмо я слышал миллионы раз. Не думай, что твои слова будут мне хоть сколько-нибудь интересны.

Уголок тонких губ приподнялся. Девчонка подалась вперед и сложила руки на парте. Примерная ученица, твою мать. Бесстрашно приблизилась к моему лицу и, глядя прямо в глаза, спокойно произнесла.

– Я, мне, меня, – перечислила она едва слышно и склонила голову набок. – Думаете, ниточка от того гроба только в ваших руках? Или тянуть за нее позволено только вам? А дочери достаточно того, что за двоих папочка страдает?

– Заткнись! – прорычал ей и стиснул зубы, когда снова не увидел ни малейшего изменения в ее лице.

– Думаете, мне вас жалко или я хочу чем-то помочь вам? – акцентировала она внимание на последнем слове. – Нисколечко.

Покачала головой и оба уголка губ поднялись в сардонической улыбке.

– Да, мне изначально было вас жалко, – продолжила девчонка. – Я вам сочувствовала. Не скажу, что я понимаю вашу утрату и очень надеюсь, что мне никогда не будет дано это понять. У нас с мужем даже игра-спор такая есть: я умру раньше, называется. Знаете почему?

Молча смотрел ей в глаза, не желая хоть сколько-нибудь содействовать. Достаточно того, что я слушаю весь тот бред, что она, зачем-то, несет.

– Конечно, знаете, – кивнула, и улыбка на её губах поблекла. – Никто из нас не хочет видеть смерть любимого. Никто. И мечты, и слова о том, что они жили долго и счастливо и умерли в один день – это не розовый бред пустоголовой девицы с растущей из задницы радугой. Это слова скрытого страха. Умрет один, и весело и счастливо для другого закончится навсегда. Навсегда. Поэтому, уж лучше вместе: от постели до погоста.

– И? Ты решила, что эта проповедь наставит меня на путь истинный?

– Опять вы только о себе, – усмехнулась она и покачала головой. – Повторюсь: мне вас не жалко. И это бесит, да?

Глядя мне прямо в глаза, она не ждала ответа. Словно знала наверняка, что этот вопрос – риторический.

– Жалеть и оплакивать утрату можно день, два, месяц, возможно, полгода, но потом на смену отчаянию приходит светлая грусть, когда вспоминаешь ушедшего человека не лежащим в гробу, а бегающим с тобой по квартире, играющим в прятки или в любую другую малозначимую тогда чушь, – говорила она сама с собой. – Если невозможно тысячу раз смеяться над одной и той же шуткой, как первый раз, то почему вы решили, что рыдать об утрате, спустя годы, можно ровно так же как в день похорон?

– Идиотка, – произнес на выдохе и выпрямился рядом со столом. Спрятал трясущиеся руки в карманы брюк.

– Я и не говорю о том, что я гений, – изогнула очкастая бровь. – Но я прекрасно вижу, что вы злитесь. Потому что раньше было внутренне кайфово, когда друзья и знакомые жалели вас, шли на поводу в угоду вашего душевного комфорта. Ведь вы таскаете с собой за ниточку гроб. Стоит кому-то поднять вонь о том, что Пашка испортился, как вы сразу дергаете за ту ниточку и показываете, что у вас, вообще-то, вавка и она бо-бо. Надо пожалеть бедолагу. Но сейчас вы видите, что друзьям уже не так прикольно угождать вам. Возможно, кто-то из них предпочел и вовсе с вами не встречаться, потому что их жалко стёрлось быстрее. И вот, вы дергаете ниточку, а эффект уже не тот. И это бесит, да? Вы ведёте себя как маленький ребенок, срываетесь на друзьях, родственниках, потому что они, скоты такие, ничего не понимают, у них же всегда всё было хорошо…

– Пошла вон! – рявкнул я и опрокинул стол, за которым она сидела. – Вон!

– Так вот, – произнесла она, как ни в чем не бывало. Сняла очки и сложила их, держа за заушники. – Мне не жалко вас. Уже не жалко. Потому что теперь мне еще больше жалко вашу дочь. Я знаю, наверняка, в каком говнище она живет сейчас и что испытывает к вам, в том числе.

– Мне насрать на всё, что ты мне хочешь сказать, – произнес, не глядя на нее. Подошел к столу, схватил пальто, желая одеться и как можно быстрее оказаться подальше от ненормальной девицы.

– Наши чувства взаимны, но я, всё же, кое-что вам расскажу. Можете не слушать, ведь мне тоже насрать. Ровно, так же как и вам насрать на чувства вашей дочери.

Сжал челюсти, тяжело вдохнул и наклонился к полу за портфелем.

– Когда мне было одиннадцать лет, у меня умер отец. Ну, вы знаете, такое с людьми случается – они умирают невовремя, незапланированно и тогда, когда этого меньше всего ждешь, – начала девчонка, глядя куда-то в пространство. – Мама сначала держалась. Дней десять. Потом начала пить. С самого утра и до вечера, до тех пор, пока просто не уснет за столом, не в состоянии дотащить себя до постели. Все ее жалели: друзья, родственники, коллеги по работе, соседи… Все, в общем. Все жалели её, не меня. Отчего-то все дружно, не сговариваясь, решили, что я еще мелкая и нифига не понимаю. Не знаю, может, думали, что у меня память как у рыбки, и я уже забыла, что у меня когда-то был самый лучший в мире отец, – невесело улыбнулась она и я замер у порога архива, слушая эту чокнутую.

– Возможно, – примерила она очки на свое колено. – Чтобы меня пожалели так же, как мою мать, мне нужно было в той же тональности, что и она, рыдать и кататься по полу, ненавидя всех и вся за то, что они счастливы в своих маленьких мирках. Но я ее жалела. Жалела так же как и все, потому что думала, что ей, действительно, сложнее, она же так горько плачет. Я взяла на себя почти все обязанности по дому, потому что мама тоже любила подергать за ниточку гроба, напоминая и мне тоже, что у нее болит… Я готовила, убирала, стирала и прочее. Плакать позволяла себе только ночью. В плюшевого зайца, которого мне когда-то подарил папа, пока мама не видит, чтобы не напоминать ей о том, что папа умер, иначе она опять рыдать начнет. А потом решила радовать ее. Она всегда светилась от счастья, как ребенок, когда папа дарил ей кольца. Золотые, разумеется. У нее была огромная шкатулка с этими кольцами. Их было, действительно очень много. Я решила тоже пойти папиным маршрутом и стала дарить ей кольца. Не золотые, разумеется. Обычная бижутерия из киосков с печатью. Я была уверена, что это ее порадует, она вновь почувствует себя счастливой, как в те моменты, когда папа дарил ей золото. Но, знаете, что она делала?

Вопрос был задан в пустоту. Жильцова, даже не подняла взгляд, чтобы проверить, здесь ли я и слушаю ли, вообще, ее. Но, всё же, я отрицательно покачал головой и оперся плечом о дверной косяк.

– Она выбрасывала каждый мой подарок, не открывая. Иногда била за то, что я занимаюсь ерундой, как она считала. Иногда просто выбрасывала на моих глазах и шла за новой порцией алкоголя, потому что я ей напомнила о той вавке, случайно задев ее любимую ниточку, которой она так успешно манипулировала другими людьми, как марионетками. Так, продолжалось, примерно год. Я выполняла всю работу по дому, напоминала ей о счетах за коммуналку. Уже не так охотно утешала её и без энтузиазма встречала дома поздно ночью, после очередной утешительной «терапии», с которой она возвращалась, едва стоя на ногах. Потом и вовсе начала её игнорировать. Надоело. Она не замечала меня, я решила не замечать её. И вот однажды, прогуливая уроки в одном из дворов города, я наткнулась на компанию плохих ребят. Очень плохих. Пиво, сигареты, мелкие грабежи, грабежи потяжелее, и то же самое с наркотиками. Я тоже нашла себе утешение, которое мне так и не дала мать. Она, кстати, так и продолжила пить, менять мужиков одного за другим. Все друзья и родственники окончательно от нас отвернулись. Потому что их жалко тоже стерлось до самого основания и им стало до жопы, что там у нас происходит и чем оно закончится. Она катилась в пропасть, и я вместе с ней, сама того не подозревая, пока однажды меня за руку не поймал мой муж. Я хотела украсть у него кошелек прямо из кармана, а он поймал меня за руку и украл сердце. Как бы пафосно это не звучало.

Она улыбнулась неожиданно тепло и искренне и, наконец, подняла на меня взгляд.

– И вот, я вижу вас, – заглянула она мне в самую душу темными глазами. – С виду, привлекательный мужик, но с такими старыми ранами на душе и сердце, что они покрылись воняющими, сочащимися гнойниками. Ваши раны пытаются затянуться, а вы их ковыряете грязными руками, чтобы народ вокруг не сбавлял градус жалости и спускал вам многое, потому что вам, вроде как, тяжело. Но это мерзко. Вы мне омерзительны, потому что я точно знаю, что сейчас происходит с вашей дочерью. Её рана растет и ширится с каждым днём, но она заклеивает её заплаткой равнодушия, потому что другие к ней тоже равнодушны. Вы перетянули всё внимание на себя вот этим бесконечным ковырянием ран. За своими слезами вы не замечаете её слез, потому что картинка-то размыта, и не разглядеть, что там происходит у нее. А если сразу разглядеть не вышло, то и приглядываться не имеет смысла. Зачем, правда? Она бы сама сказала, если бы у нее что-то болело, как было всегда, когда она маленькая прибегала с каким-нибудь незначительным ушибом или порезом, чтобы ее пожалели родители. А тут – не бежит. Значит, ничего не болит, ну, или само пройдет. Так?

Словно в оцепенении отрицательно покачал головой.

– Так, – кивнула она утвердительно. – Повторюсь: мне вас уже не жалко, но теперь я еще сильнее сочувствую вашей дочери, которую вы предпочли не замечать.

Сказав это, она поднялась со стула и собрала свои ручки в пенал. Из вороха раскрытых и разбросанных по полу книг достала большую тетрадь и убрала её вслед за пеналом в кожаный рюкзак.

Поняв, что больше никаких речей от нее не последует, не выдержал и с насмешкой поинтересовался:

– И ты думаешь, что после твоей душещипательной истории я вернусь домой и заживу по-новому? Для девочки, которую, если верить тебе, воспитала улица, ты слишком наивна. Я бы даже сказал – туповата.

– Это вы туповат, если думаете, что я от вас чего-то жду, – усмехнулась она и застегнула рюкзак, забросив одну лямку на плечо. Подошла ко мне вплотную и вполголоса, глядя в глаза, произнесла. – Я хочу, чтобы вы убили себя.

От этого внезапного признания сжало ребра и кольнуло в солнечном сплетении. Нахмурился, не понимая, насколько она сейчас серьёзна и в своем ли она уме. Её лицо снова не выражало абсолютно никаких эмоций.

– Я не хочу, чтобы прямо сейчас вы возвращались домой и начали, якобы, новую жизнь. Это будет враньё с вашей стороны. Короткое, дешевое враньё, – продолжила она. – Я хочу, чтобы вы убили то бородатое, вонючее чмо, которое все наблюдают уже год. Я хочу, чтобы сегодня вы набухались до такого состояния, когда сопли смешиваются со слюнями и стекают по подбородку. Уверена, вы так умеете. Я хочу, чтобы сегодня умер этот жалкий человечишка, что таскает за собой за нитку гроб жены и демонстрирует всем, как ему плохо. Я хочу, чтобы вся эта срань сегодня в вас умерла, а утром вы выблевали ее черные гнилые остатки раз и навсегда. А завтра страдали только из-за похмелья и были благодарны каждой своей клеточкой дочери, в которой еще остались капли жалости к вам. Кланялись ей в ноги и соглашались на всё, что она предложит. Будь то клизма, удар тока или щеночек. Очнись, Паша, ты явно увлекся жалостью к себе.

Сказав это, она обошла меня стороной и пошла по темному коридору цокольного этажа, глухо стуча ботинками о бетонный пол.

Остался стоять на месте, стеклянным взглядом глядя туда, где она стояла секундой ранее. В тяжелой голове образовался вакуум, как бывает, когда ищешь нужную мысль, но ничего не можешь найти. Пустота. И в этой пустоте, к которой я всегда стремился, напиваясь, не было спасения. В ней был холодный, цепкий страх и горячее чувство ненависти к девчонке, которая, отчего-то решила, что знает меня и мою дочь лучше, чем я сам.

Хлопнул металлической дверью архива, что было силы. Широким шагом последовал в том направлении, в котором исчезла девчонка, чтобы сказать ей всё, что не сообразил сказать сразу: что я о ней думаю и что у нее не было никакого морального права лезть мне в душу.

На проходной никого не было, кроме скучающей вахтерши. На улице близ университета её тоже не оказалось. Она просто исчезла, как чертово видение, словно была лишь выдумкой моего пропитанного алкоголем и усталостью мозга.

Глава 3. София

– О, стахановцы еще здесь! – раздался со стороны входа веселый голос Марка Антоновича.

Отвлеклась от цветов и машинально вскинула взгляд на нарушителя тишины. У порога стоял охранник торгового центра, в котором я несколько лет арендую помещение под цветочный магазин.

– Ага, Марк Антонович, заработалась немного, – улыбнулась мужчине и вновь вернула внимание розам, которые до завтра, скорее всего, уже не доживут. Чтобы не заставлять охранника скучать у порога в тяжелом молчании, между делом, добавила. – А я и не заметила, что рабочий день уже подошел к концу. Давно все разошлись?

– Да, уж часа полтора назад, – взглянул он на наручные часы. – Осталась только ты и мыльно-рыльный. Моя смена уж через полчаса заканчивается, а вы, видимо, решили сегодня меня переработать.

Мыльно-рыльный, в понимании Марка Антоновича, – это магазин косметики. Потому что в нём есть мыло, которым, совершенно точно, можно помыть рыло.

Логика проста и весьма очевидна.

Ходульный – обувной.

Обдиралочный – ювелирный.

Диарейная полянка – фуд-корт.

Срамной, бесстыжий, в наше время такого не было – секс-шоп.

– Ох, тогда и мне пора бы уже начать собираться, – спохватилась и смела в мусорную корзину с рабочего стола обрезки цветов и лепестки с них опавшие. – Сёмка, наверное, заждался уже.

– Слушай, Сонь, – замялся мужчина и смущенно большим пальцем правой руки почесал седую бровь. – Раз ты еще здесь, можешь собрать мне букет? Небольшой. Тысячи на две. Совсем забыл, что у меня с моей бабкой сегодня годовщина свадьбы. Сорок пять лет из моих нервов ковры вяжет, – рассмеялся мужчина, отчего его взгляд потеплел и словно погрузился в далекие воспоминания. – А если я без цветов приду, то спать придется в лотке у кошки.

– Ну, – улыбнулась я Марку Антоновичу и подошла к холодильнику. – В таком случае, я просто обязана спасти вашу жену и кошку.

– Женщины, – покачал он головой.

Точно помнила о том, что его жена предпочитает пионы. По крайней мере, именно их он чаще всего брал. Собрала букет из сорока пяти розовых пионов – именно их он и выбирал всегда. Оформила в крафт бумагу (его жене не нравилось, когда цветы завернуты в искусственную обертку – полиэтилен), перевязала лентой и передала увесистый букет мужчине в руки.

– Ты куда мне столько дала?! – глаза мужчины расширились так сильно, что морщинки вокруг них разгладились. – Я же не рассчитаюсь за всё это! Мне тысячи на две надо-то, только и всего.

– Берите, Марк Антонович, – настойчиво всучила ему букет. – И с годовщиной вас и вашу жену.

– Спасибо, Соня, – смущенно улыбнулся мужчина. – Ты скажи, сколько с меня, я в каптёрку свою за кошельком сбегаю, а то у меня в кармане только две с половиной тысячи. А тут тысяч пять надо, не меньше.

– Ничего не надо, – поймала его растерянный взгляд. – С годовщиной вас и будьте счастливы. Раисе Михайловне привет от нас с Сёмкой передайте.

– Да, это-то само собой, – смотрел он во все глаза на букет в своих руках. Сунул руку в карман и достал из него сложенные купюры. – Вот, возьми, хотя бы, это.

– Не возьму, – вскинула руки и покачала головой, отступив от него на шаг.

– Соня, это очень дорогой подарок. Я не могу его принять, – настаивал Марк Антонович, продолжая протягивать мне деньги.

– Я обижусь.

– Вот вы, бизнес-бабы, упёртые, – проворчал мужчина и нехотя вернул купюры в карман униформы. – Спасибо тебе огромное. Если что-то понадобится, ты всегда зови меня. Помогу, чем смогу. И бабку свою привлеку, если нужно будет.

– Вот это другое дело, – улыбнулась мужчине и развязала пояс фартука за спиной. – Ладно, буду и я собираться, раз торговый давно закрыт.

– И я пойду последний обход сделаю, да тоже домой собираться начну. Да завтра, Соня.

– До завтра, Марк Антонович. С годовщиной еще раз.

– Спасибо, дочка, – тепло улыбнулся он и вышел из цветочного, бережно неся перед собой букет.

Собрала в мусорный пакет остатки и обрезки цветов, в очередной раз проверила температуру внутри холодильника и убедилась в том, что к утру я не обнаружу жухлые цветы, как было однажды, когда я случайно задела панель управления и не заметила. Опустила рольставни на огромных панорамных окнах бутика. Машинально, возможно уже в сотый раз, протерла влажной тряпкой прилавок и освободившиеся от ваз столики. Завтра будет привоз свежих цветов, нужно не забыть попросить Марка Антоновича помочь мне с их транспортировкой до холодильника. Хотя, он всегда знает о привозе раньше, чем я. Его и просить не нужно, он просто молча помогает, если не занят.

Опустила последние рольставни. Убедилась в том, что всё достаточно плотно закрыто и, наконец, позволила себе покинуть торговый центр, попрощавшись с еще парой охранников, которые здесь работают совсем недавно. Студенты, скорее всего, и, вероятно, надолго они не задержатся. Месяца два-три – максимум. Марк Антонович у нас самый опытный человек из охраны и единственный, кого знает абсолютно весь торговый центр.

Подходя к автобусной остановке, достала со дна сумочки телефон. Обычно Сёмка присылает голосовые сообщения с бабушкиного телефона, если хочет, чтобы я по пути с работы купила чего-нибудь вкусненького. Сегодня, как ни странно, пожеланий не было. На главном экране не было ни одного пропущенного смс или звонка от сына. Значит, мама успешно выполнила все его капризы и, возможно, сейчас его комната полна киндерами и роботами на батарейках.

К остановке подъехал автобус под номером шестнадцать. Мой. Переминаясь с ноги на ногу на ноябрьском морозе, ждала, когда в него войдут особо спешащие пассажиры. Возможно, имей я как все порядочные бизнес-бабы (как говорит Марк Антонович) свой личный автомобиль, то мне не пришлось бы мерзнуть, мокнуть или потеть на остановке. Но к тридцати годам я так и не научилась водить машину. Страх и паника парализуют меня каждый раз, стоит мне оказаться на проезжей части и увидеть встречную машину. В этот момент я перестаю быть хозяйкой самой себе и своей жизни. Либо мои руки сами выруливают на обочину в опасном маневре, либо я закрываю лицо руками и начинаю молиться о том, чтобы встречная машина проехала как можно быстрее и дальше от меня, особенно если это большегруз груженный лесом.

Автобус, как и всегда в это время, был забит под завязку. О сидячем место можно было бы и не мечтать. Встав в проходе и держась рукой за поручень, а зубами за воздух, пыталась удерживать себя в вертикальном положении на каждом крутом повороте, совершаемом автобусом.

На самом деле повороты не были уж настолько крутыми, просто каждый порядочный водитель автобуса считал своим святым долгом – устроить тест-драйв каждого пассажира. Таким образом перевозка людей из пункта А в пункт Б превращалась в транспортировку дров в пуховиках с выяснением их болевых порогов.

Такое вот принудительное рабоче-трудовое БДСМ.

Телефон в руке издал протяжную вибрацию. Звонок от мамы, который я сразу приняла, как обычно, боясь, что с Сёмкой что-то приключилось:

– Да, мам? Что случилось? – прижала телефон крепче к уху, чтобы не пропустить ни слова.

– Ничего не случилось, – привычно чуть нервно ответила мама. – Молоко купи. Сёмка сегодня в ударе, весь литр уже выдул.

– Хорошо, поняла. Больше ничего не нужно?

– Сём, – обратилась мама к сыну. – Еще что-нибудь хочешь?

– Щеночка! – восторженно крикнул тот.

– Слышала? – обратилась мама, смеясь.

– Молоко, так молоко, – произнесла я и чуть покачнулась на небольшой ямке, или даже кочке городского асфальта. – Скоро буду.

Услышав от мамы неразборчивое «угу», снова сжала телефон в руке и крепче вцепилась в поручень, потому что точно помнила, что сейчас начнется кольцевая, а это значит, все пассажиры пройдут легкое испытание центрифугой.

Чтобы купить молоко, мне предстояло выйти на остановку раньше. И это хорошо. Потому что еще одну остановку везти на своей ноге ту даму в теле, у которой шапка напоминает парик, что лезет всем в лицо, я точно не смогу.

Морозный ноябрьский воздух после духоты и ароматов «воняли» автобусного салона казался чистейшим нектаром для всех рецепторов.

Гипермаркет, который работал допоздна, был недалеко от остановки. Поэтому покупка молока не стоила мне больших временных затрат.

Путь домой лежал через несколько баров и кафе. Но, к счастью, все они не отличались бурной публикой, поэтому проходить мимо них можно было не боясь, что кто-то в состоянии смертельного опьянения попытается затащить тебя в свою алко-компанию.

Проходя мимо кафе, услышала сдавленный писк. Замерла. Прислушалась. Странный звук повторился. Словно кто-то пытался докричаться через толщу ткани. Напряглась, пытаясь понять точно, откуда идет звук.

Писк повторился со стороны мусорных баков у боковой стены кафе.

Напряглась. Совсем недавно в нашем районе нашли младенца в мусорном баке. И это в ноябре при минус пятнадцати градусов, когда даже взрослый человек мерзнет в теплой одежде.

Не раздумывая, ринулась к бакам и открыла один из них. Снова прислушалась. Писк повторился, только теперь он напомнил, скорее, щенячий скулеж, нежели жалобный писк ребенка.

Хотя, откуда мне знать, сколько часов в одном из этих баков находится ребенок, и как сильно он замерз, что не в силах громко плакать. Возможно, тот писк, что мне удалось услышать, – было последнее усилие.

Открыла соседний бак и снова услышала тот самый звук.

– Чёрт! Ничего не видно! – пробурчала сама себе и стараясь не думать о том, как здесь воняет, достала телефон из кармана пальто, включила фонарик и посветила в бак.

В дальнем углу лежал сверток, перевязанный веревкой. Шевелящийся свёрток. Сердце сжалось в тиски. По венам прошла ледяная лавина.

Зажала телефон зубами и, не заботясь о том, что вымажу пальто, повисла на баке и схватила сверток, который продолжал жалобно пищать.

Сразу же освободила его от веревок и швырнула их в сторону. Развернула ткань и увидела щенка. И еще одного. Кто-то выбросил щенят на улицу. И не просто выбросил, а завернул в кусок ткани и перевязал его веревкой, чтобы они не могли выбраться.

С одной стороны наступило облегчение, оттого, что это был не ребенок, но с другой стороны на глаза навернулись слёзы от осознания того, насколько люди могут быть жестокими к своим ближним.

Пригляделась к щенкам, которые уже изучали мои руки: принюхивались, лизали. Скорее всего, искали еду. На шеях обоих были куски веревок. Снова ужаснулась человеческой жестокости, поняв, что их сначала пытались придушить, но, видимо, не вышло, и именно поэтому они оказались в мусорном баке кафе.

– И что мне с вами делать? – спросила у щенят, поглаживая обоих по крохотным головам. Огляделась и приметила близ мусорного бака небольшую коробку, в которой можно будет спокойно донести щенят домой и уже там решать их будущее.

Утро вечера мудренее, как любит говорить моя мама.

Без какой-либо брезгливости взяла коробку и вытряхнула из нее какие-то обрезки бумаги и салфеток.

Я только что в мусорке копошилась, так что вытряхнуть какую-то коробку для меня уже не проблема.

Поставила коробку на крышку мусорного бака и усадила в нее трясущихся щенят. Недолго думая, сняла с шеи шарф и укрыла им замерзающих животных.

– Сегодня переночуете у меня, а завтра найдем вам хороших хозяев, – оповестила я щенят о наших планах и вышла из подворотни под свет уличных фонарей.

Щенята в коробке не скулили. Казалось, они вовсе уснули, согревшись в моем шарфе.

Немного ускорила шаг, понимая, что им просто необходимо как можно скорее оказаться в тепле и что-нибудь поесть.

Вот и молоко не зря купила.

Ох, чёрт! Сёма совершенно точно захочет оставить себе одного из них, а отказать уже не получится. Я только «за», чтобы у моего сына был питомец, но так как я большую часть дня провожу на работе, то и забота о щенке упадет на мамины плечи.

А может, она и сама не прочь завести собаку?

Скоро узнаю.

Из бара, мимо которого я проходила, практически вывалился мужчина. Он был пьян в стельку. Едва стоял на ногах, но был явно слабее гравитации, которая тянула его ближе к заснеженной земле.

Ухоженный. Относительно. В костюме, пальто, белой рубашке. Вот только очень лохматый и бородатый.

Мужчина сделал еще одну попытку ступить на тротуар, по которому я шла, боясь, что он в меня врежется. Качнулся и его повело прямо на меня. Настройки его автопилота явно полетели к чертям.

Еще шаг и он коснулся меня плечом, почти уронив на плитку тротуара.

– Осторожнее! – буркнула я и отошла в сторону, не в силах терпеть запах алкогольных паров.

Хотя сама я сейчас пахла, наверняка, не лучше. После мусорных баков-то…

– Прости, – произнес мужчина, на удивление сдержано и даже без капли хамства.

На секунду мне даже стало совестно, что я на него наехала.

Он стоял, покачивался, словно собираясь с мыслями перед предстоящей дорогой.

Опасливо обошла его стороной и продолжила свой путь к дому, до которого оставалось всего метров семьсот.

За спиной, совсем рядом, послышались шаги. Словно кто-то преследовал меня.

Прижала коробку с щенятами ближе к телу и бросила быстрый взгляд через плечо.

Тот мужчина в пальто следовал за мной по пятам.

– Прикинь? – донеслось мне в спину. – Она сказала, чтобы я сегодня сдох. Дура малолетняя. Будто я живой, блять.

– Это вы мне? – на всякий случай спросила, но шаг не убавила.

– Какая разница, – бесцветно ответил мужчина и шаги за спиной затихли.

Внутренний червяк, которому до всех есть дело, начал точить меня всеми силами.

Остановилась, обернулась к мужчине, который стоял поодаль и раскачивался на месте. Словно спал или забыл, что куда-то шел.

– У вас всё нормально? – спросила я, аккуратно приближаясь к нему.

Не похож он на матёрого пьянчугу, который будет клянчить деньги на бутылку. Внешний вид и лицо выдают в нем какого-то интеллигента, что ли.

– А что такое «нормально»? – неожиданно философски спросил он. – Что это за критерий такой для оценки человеческого состояния? Нормально для чего? Чтобы сдохнуть прямо сейчас? Или прожить еще какое-то время? Нормально, чтобы хотелось спрыгнуть с высотки? Или нормально для того, чтобы хлебать яд не торопясь?

– Я просто спросила. Если не хотите разговаривать так и скажите. Я не навязываюсь вам в друзья. Это вы за мной увязались.

Он молча, глядя куда-то мне в ноги, провел ладонью по лицу. Теплое дыхание вырвалось белым облаком из его груди и растворилось в холодном вечере. На безымянном пальце стала заметна тонкая полоска обручального кольца.

Женат.

Значит, дома ждут.

– Что у тебя в коробке? – указал он подбородком на мою шевелящуюся ношу.

– Щенята. Вам нужен щенок, кстати?

– Нахрен они мне нужны? – фыркнул он и попытался меня обойти, но поскользнулся на плитке и упал почти у самых моих ног.

Решив, что наш разговор окончен, а встать он и сам сможет, продолжила свой путь домой, даже не планируя оглянуться и убедиться в том, что он смог подняться.

Большой мальчик – сам справится.

Снова червяк внутри меня начал биться в истерике. И назойливый голосок в голове приговаривал только одно: «Он бы так не поступил. Он бы так не поступил».

Вновь остановилась. Выдохнула и обернулась туда, где оставила лежать мужчину в распахнутом пальто. Только теперь он не лежал, а сидел на тротуаре, запустив пальцы в волосы так, словно пытался их вырвать.

Теперь мне стало действительно страшно. Может, он психически неуравновешенный? Его настроение за минуту поменялось, по меньшей мере, сотню раз. Или это алкоголь действует на него каким-то особым способом, что адекватность улетучивается вместе с выдохом перед каждой новой рюмкой?

Я, конечно, понимаю, вечер пятницы: все устали и хотят расслабиться, но и у расслабления должен быть хоть какой-то предел. Хотя бы такой, при котором можно на ногах держаться.

Ладно. Если нам по пути, то я попробую его проводить, если нет, то попрошу помощи у персонала того бара, из которого он выпал.

– Простите? – боязливо приблизилась к нему и, на всякий случай, отвела коробку с щенками чуть в сторону.

В ответ не последовало ничего. Абсолютно ничего. Ни один палец в волосах не дрогнул. Словно он мысленно меня отключил и я теперь для него невидимка.

– Я… – осеклась, подбирая нужные слова. – Мне страшно.

Густая черная шевелюра дрогнула. Руки исчезли из волос и мне в глаза заглянули две черные, совершенно холодные пустые бездны.

– Что? – спросил он глухо и немного нахмурился.

– Мне страшно идти домой одной, – Пояснила я, собирая зыбкие аргументы на ходу. – Проводите меня, если вам по пути, конечно?

Теперь он посмотрел на меня еще страннее, чем несколько секунд назад. Складывалось впечатление, что теперь он задумался о моей адекватности. Ну, его можно понять: вполне себя приличная с виду женщина с щенками в коробке просит незнакомого, почти убитого в хлам мужчину, проводить ее домой.

Наверное, эти щенята – пополнение к тем сорока котам, которые уже есть в моем доме. Когда настолько отчаялась, что решила завести еще и собак и начала клеиться к пьяному, женатому мужику.

– Рябикова, – бросил он и предпринял попытку встать.

– Что?

– На Рябикова я живу, – разжевал он мне, как идиотке и его попытка встать закончилась провалом.

На Рябикова? Уже хорошо – на одной улице живём.

– Я помогу вам, – протянула ему ладонь, на которую он бросил пустой взгляд.

Замер. Задумался.

Может, засмотрелся на обручальное кольцо? И теперь пазл под названием «Я» стал еще сложнее?

– Поможешь? – невеселая насмешка. – Попробуй.

Схватился за мою руку и едва не уронил нас всех. Хорошо, что я успела выставить ноги и… воткнуть каблук ему в ботинок.

– Упс! – выдавила сдавленно и потянула мужчину на себя, стараясь не просыпать щенков из коробки.

– Пошли, – сказал мой внезапный Сусанин и брезгливо выдернул руку из моей руки.

Шатаясь, пошёл впереди меня, даже не заботясь о том, иду ли я за ним или он сам себя провожает.

Джентльмен чёртов!

Молча следовала за ним. В сумке булькает молоко. В коробке в руках тихо скулят щенки. А передо мной идёт совершенно неизвестный мне мужчина, для которого я делаю вид, что он меня провожает.

Не так я планировала закончить вечер пятницы. Совершенно не так.

Чем ближе мы подходили к нашей улице, тем менее уверено мой провожатый держался на ногах. Вероятно, перед выходом из бара он принял какую-то контрольную дозу пойла, чей эффект догнал его только сейчас.

Он пошатнулся в одну сторону, в другую. Маятник в пальто.

В момент, когда он почти упал, едва не свалившись на проезжую часть, нырнула ему под руку и приобняла за талию.

Щенки в коробке боязливо дрогнули.

Рука на плече напряглась. Посмотрела чуть вверх и по спине пробежал холод, оттого с каким презрением на меня смотрели два черных колодца.

– Я же говорила, что помогу вам, – пояснила я мужчине и сама боязливо дрогнула, когда почувствовала, что он сжал мои пальцы.

Я и не заметила, что переплела наши пальцы, когда закидывала его руку на свое плечо.

Он так крепко сжал мою ладонь, что я почувствовала легкий скрежет наших обручальных колец друг о друга.

– Это вряд ли, – наконец, произнес он безэмоционально и повел нас в сторону дороги, с которой начиналась наша улица.

Мужчина не проявлял ни малейшего интереса ко мне или, хотя бы, к щенкам. Он просто шёл куда-то, используя меня в качестве опоры, и не заморачивался о том, что я сама не очень-то хорошо держусь на ногах на скользком тротуаре и на высоких каблуках. Еще и коробка с щенками в руке.

Про мужика на моих плечах весом килограммов восемьдесят, не меньше, пожалуй, промолчу.

– Какой дом? – спросила я, когда мы прошли уже два дома на Рябикова.

– Седьмой, – ответил он, заплетающимся языком.

Не хило его сморило.

– Квартира? – спросил на всякий случай, пока он еще шёл на контакт.

– Тридцать семь.

Едва различила координаты.

Так. Я живу в одиннадцатом доме, значит, придется сначала его закинуть в его дом.

Хотела спросить еще про ключ и посоветовать позвонить жене, чтобы встретила, но поняла, что он меня уже не воспринимает.

Мужчина просто смотрит себе под ноги и едва держит голову, которую так и клонит в сон, на плечах.

Доставлю его до двери квартиры, позвоню в звонок и пусть его кто-нибудь из родных забирает с лестничной площадки.

Из подъезда седьмого дома вышла какая-то женщина. Внутренне помолилась о том, чтобы это была не его жена, иначе ему потом придется долго объясняться, кто я такая и какого черта иду с ним под ручку.

Либо мне прямо сейчас могут выцарапать глаза ключом.

Никакой реакции от женщины не последовало. Даже банального человеческого любопытства. Она молча придержала для нас дверь подъезда открытой и пошла дальше, даже не отреагировав на моё «спасибо».

– Этаж какой? – спросила у мужчины, когда мы подошли к лифту.

– Четв… – прохрипел он сонно. – Четыре.

Нажала нужную кнопку и прислонила вялое туловище к стене лифта.

Заглянула в коробку к щенкам, которые с любопытством обнюхивали окружающую обстановку, но трястись так и не перестали.

Намерзлись они, всё-таки, неслабо.

Подняла взгляд на мужчину и в груди похолодело. До шевеления волос на затылке стало жутко.

Снова эти темные глаза, которые были карими, как оказалось при нормальном освещении, смотрели на меня так… мёртво. В его взгляде не было совершенно ничего. Ни эмоций, ни интереса, ни хоть сколько-нибудь любопытства, хотя бы, к щенкам в моих руках.

Так смотрят старые забытые игрушки, которых никто не хочет брать в новую жизнь. Так же холодно, отчаянно и бездушно.

Он, словно пуст изнутри и нет ничего, что могло бы его наполнить.

Лифт издал сигнал о прибытии.

Протянула мужчине ладонь, на которую он медленно перевел взгляд, отвлекшись от моего лица.

Проигнорировал и попытался своими силами выйти из лифта.

Упал.

Вобрав в грудь побольше воздуха, чтобы успокоиться и не сорваться на нем, помогла ему встать, то и дело, останавливая закрытие створок лифта.

Я бы, конечно, покаталась в нем, но не с такой компанией.

Тридцать седьмая квартира оказалась справа от лифта. Волоча на себе почти спящего мужчину, подошла к двери и позвонила в замок, надеясь на то, что в десятом часу в этом доме еще никто не спит.

Снова начала мысленно молиться о том, чтобы его жена не убила меня сразу и позволила хоть немного объясниться.

Заскрежетал замок, дверь медленно открылась и у порога нас встретила девочка лет десяти. Её светлые глаза смотрели почти так же тухло, что и глаза того мужчины, что я держала в вертикальном состоянии.

– Вы кто? – бросила она мне со злостью в голосе.

– Я… – постаралась улыбаться девочке. – Я никто. Ты его знаешь? Просто он сказал, что живет здесь.

– Это мой папа, – хмуро отозвалась девочка.

– Катюш, – промямлил мужчина и подался вперед, вваливаясь в квартиру.

Потянул меня на себя, но в самый последний момент, перед тем, как мне упасть вместе с мужчиной, я успела выставить вперед ногу и удержаться от падения.

Вот только щенки выпали из коробки и жалобно заскулили.

– Ой-ой, мои хорошие! – спохватилась я и села на корточки, чтобы аккуратно вернуть их в коробку и тысячу раз извиниться. – Простите меня, простите!

Пока я бережно укладывала в коробку одного щенка, другого подхватила девочка.

– Это ваши? – её тон заметно потеплел. В глазах появился радостный огонёк.

Она бережно держала щенка в ладонях и даже потерлась об его нос своим немного вздернутым носиком.

– Я их только что на улице нашла, – ответила ей честно и выпрямилась рядом с ней. – Хочу пристроить в добрые руки. Может, кому-нибудь будут нужны. Может, одного себе оставлю.

– А можно мне одного взять? – с надеждой заглянула она мне в глаза.

– Ну-у… – протянула я. – Если твои родители не будут против, то, конечно, можно.

– Мама умерла, а папе всё равно, – произнесла девочка буднично и прижала щенка к щеке.

«Мама умерла…»

Внутри меня что-то оборвалось. Словно упало в пропасть и провалилось под толстый лёд.

Горло перехватило огромным острым комком сдерживаемых эмоций.

Бросила взгляд на мужчину, который, держась за стены прихожей, уходил прочь. Вероятно, в свою комнату, а, может, и в ванную – проблеваться.

«Мама умерла…»

Поэтому он напился? Поэтому на его лице нет никаких эмоций?

А кольцо?

Перевела взгляд на свою руку и поняла его.

– Можно? – напомнила о себе девочка.

Её голубые глаза горели счастьем. На губах играла самая настоящая улыбка.

– Конечно, можно, – улыбнулась ей в ответ, стараясь не позволить слезе пролиться.

– А как вы их назвали? – спросила она и заглянула в коробку ко второму щенку. – А у этого ушки черные, а у моего – белые.

– Фантик и Мультик, – выдала ей одну из версий их имен, которые придумала, пока несла на себе ее отца.

– Смешно, – хихикнула она. – А кто из них Мультик?

– Тот, у которого белые ушки.

– Можно я тоже буду называть своего щеночка Мультиком?

– Конечно, можно, – кивнула одобрительно. – Это же теперь твой щеночек.

– Спасибо! – почти подпрыгнула на месте девочка и крепче прижала к себе своего нового друга. – Мультик.

– А у меня останется Фантик, значит, – резюмировала я и погладила щенка по мягкой шерстке. – Только он грязный. Ты его помой и покорми молоком. Я со своим то же само сделаю.

– Хорошо. Обязательно, – не сводила взгляд со своего щенка девочка. Я ей уже была неинтересна.

– Ну, пока, – махнула ей рукой и стала медленно отступать к лифту.

– До свидания, – крикнула она мне в ответ, но дверь закрывать не спешила, словно давала братьям возможность попрощаться друг с другом.

Остановилась у лифта, чувствуя в груди невероятную тяжесть. Хотелось расплакаться. Лечь на пол прямо здесь в подъезде и рыдать. Отдать ей второго щенка и продолжить рыдать.

– Меня, Соня зовут, – произнесла, улыбнувшись.

– А меня Катя, – тут же поддержала девочка. – А с ним надо гулять?

– Наверное, да, – пожала я неопределенно плечами. – Чтобы приучился делать свои дела на улице, а не в квартире.

– А у меня поводка нет. И намордника тоже, – расстроилась Катя, понимая, что совсем была не готова к встречи с новым другом.

– У меня тоже ничего нет, – призналась ей честно. – Хочешь, завтра принесу?

– А можно? – ее глазки снова засияли.

– Конечно, – створки лифта разошлись в стороны. – Мы завтра утром придем. Я тут рядом живу.

– До завтра, – попрощалась со мной девочка и закрыла дверь квартиры, что-то при этом наговаривая Мультику.

Зашла в лифт и прижалась к стене. Ударилась затылком о стену и закрыла глаза, позволив слезам скатиться по щекам.

Если у каждого человека есть свой ангел-хранитель, то почему он позволяет, чтобы в жизни случалось нечто такое? Какой в них, вообще, толк, если ребенок – чистейшее, безгрешное создание – становится в один момент сиротой? Какова их высшая цель, если человек в столь юном возрасте познаёт горе?

У ангелов есть какой-то тайный контракт с преисподней? Они работают на два фронта? Или это какая-то больная гармония мира, в которой человек обязан пострадать ровно так же, как и был счастлив? Но разве можно сравнивать такие два понятия как «горе» и «радость»? У них есть какая-то балльная система оценки? Типа: «Ты недавно радовалась на все десять баллов. На тебе – смерть мамы. Теперь погорюй на десяточку».

Не уверена, что кто-то когда-либо стал бы мечтать о такой гармонии мира.

Глава 4. Павел

Дыхание рвало горло болезненным сухим хрипом. Еще вчера я выпил целое море алкоголя, но сегодня ощущал безжизненную пустыню внутри себя.

Лежа на животе у самого края кровати, не чувствовал руку, которая свисала безвольной плетью. Еще даже не открыл глаза, не пошевелил ни одной из конечностей, но уже чувствовал адское головокружение и понимание того, что до унитаза я, скорее всего, добежать не успею. Но блевать себе под лицо или прямо в комнате не хотелось. Необходимо сделать одно маленькое усилие и попытаться донести желудочный сок до фаянсового компаньона.

Вдохнул. Открыл глаза и почувствовал шевеление волосков по всему телу.

Рядом с кроватью стоял пацан. Лет пяти, не больше. Удерживая в руке маленького белого робота, молча наблюдал за попытками моего пробуждения.

Давно он здесь? И откуда он, вообще, здесь?

– Ты кто? – спросил хриплым голосом.

– А ты кто? – не остался пацан в долгу.

– Я первый спросил, – медленно сел на кровати и сжал челюсти, борясь с головокружением и тошнотой.

Приложил пальцы к вискам и поморщился от захлестывающих волн головной боли.

– Первое слово съела корова, – отозвался незнакомый мне философ.

Исподлобья оглядел пространство вокруг себя. Комната моя, а вот пацан – не мой.

Откуда он здесь взялся?

Я так вчера напился, что похитил чужого ребенка? Или, вообще, усыновил?

– Что ты здесь делаешь? – задал аккуратно вопрос, пока пацан пялился на меня во все глаза.

– Гуляю, – просто ответил он.

Гуляет? По моей квартире? Кто еще гуляет по моей квартире, пока я тут в отключке?

– А Катя где?

Мысль о том, что дочери прямо сейчас может сто-то угрожать, действовала весьма отрезвляюще.

– Катя с мамой на кухне готовят завтрак. Мультик и Фантик написала тебе в ботинки.

Мама? Мультик и Фантик?

Что здесь происходит, чёрт возьми?!

Вскочил на ноги и ухватился за воздух. Гравитация неминуемо потащила меня в свои объятия, пока рука не зацепилась за дверцу шкафа недалеко от кровати.

– Ты чё, пьяный, что ли? – спросил пацан, глядя на меня с презрением.

Проигнорировал его и неуклюже направился к выходу из комнаты. Зацепил плечом дверной косяк, стиснул зубы от прилива острой боли, но не остановился.

С кухни доносились голоса и тихий смех. Пахло чем-то жареным и, возможно, показалось бы мне аппетитным, если бы не тошнота на грани рвоты.

Ввалился в кухню и застыл на месте.

У плиты, ко мне спиной стояла незнакомка и что-то увлеченно объясняла моей дочери, держа в руке нож.

Нож?! Твою мать!

Забыв о похмелье, головокружении, тошноте и неспособности быстро двигаться, ринулся к дочери и закрыл ее своей спиной. Схватил за запястье руку с ножом и с силой сжал.

– Катя, закройся в своей комнате и сиди тихо! – процедил сквозь стиснутые зубы, глядя в глаза цвета охры незнакомки с ножом.

– Папа, ты дурак?! – удар маленьким кулаком дочери между лопатками оказался для меня полной неожиданностью.

Черные брови над глазами цвета охры медленно поползли вверх. Пухлые губы, поддетые бордовой помадой, дрогнули в легкой улыбке.

– Ты ее знаешь? – спросил у Кати, боясь спустить глаз с незнакомки с ножом.

– Ты же вчера сам с ней пришел, – пропыхтела дочка.

– Эй! Не трогай мою маму! – в пах последовал жесткий удар игрушечным роботом.

К горлу подступила желчь, которая нашла свое освобождение, едва я склонился над раковиной. Горечь во рту и не меньшая горечь на лице от пульсирующей боли в паху отравляла.

Ударил по крану и обтер лицо холодной водой. Прополоскал рот, пытаясь избавиться от остатков вчерашней закуски в бороде. Старался не держаться за мошонку под пристальным, осуждающим взглядом дочери и воинственной ненавистью пацана.

– Тише, Сёма, – погладила эта дамочка своего защитника по голове и прижала к себе. – Дядя просто еще не до конца проснулся. Сейчас он умоется, мы позавтракаем и поедем с тобой на работу.

– И Фантик тоже с нами поедет? – загорелся энтузиазмом малый.

– Конечно, – улыбнулась ему незнакомка и потрепала по черным волосам. И чуть громче, обращаясь к детям, добавила. – Ребята, можете пока ошейники на Мультика с Фантиком надеть? Позавтракаем, и сразу гулять их поведем, хорошо?

– Хорошо, – почти хором ответили Катя и Сёма, и наперегонки выбежали из кухни, выбирая на ходу, кому какой достанется ошейник.

– Ты кто такая? – прошипел я ей, когда дети скрылись в комнате дочери.

– София, – проговорила она спокойно и протянула руку для пожатия.

Бросил хмурый взгляд на миниатюрную ладонь и снова вернул внимание ее лицу.

– Ты, что здесь делаешь, София? – наступал на нее, прижимая спиной к столешнице гарнитура. – Если мы вчера с тобой случайно потрахались, это не значит, что нужно сегодня переезжать ко мне вместе со своим пацаном!

Щеку опалило жгучей болью. На секунду дезориентировало.

Она залепила мне пощечину?!

Снова захотелось блевать, но сдержался.

Глядя на меня снизу вверх, незнакомка приблизила свое лицо к моему и с отвращением в тихом, но спокойном голосе сказала:

– Ты себя давно в зеркале трезвыми глазами видел? С тобой в одном поле срать не сядут, а ты решил, что я с тобой в одну постель легла? – её рука, которой она влепила мне пощёчину, дрожала. Приложила она меня от души, и сама едва сдерживала боль. – Вчера я помогла тебе добраться до дома, так как ты валялся на тротуаре в луже своих соплей. А сегодня я здесь лишь за тем, чтобы объяснить твоей дочери, как ухаживать за щенком, которого я ей вчера подарила.

– Зачем ей щенок? – до боли свел брови.

– Видимо, для того, чтобы видеть хоть одну вменяемую морду в этом доме, – дернулась и попыталась меня обойти. – Выпусти меня. Ты воняешь, – выплюнула она мне в лицо и толкнула рукой в плечо.

На безымянном пальце ее правой руки блеснуло обручальное кольцо, которое я сразу не приметил.

Она замужем.

Какого тогда черта она подбирает мужиков у баров? И раздает щенков? И является в квартиры ни свет, ни заря?

– И часто ты готовишь завтраки малознакомым людям? – встал за ее спиной и проговорил в самую макушку. – Или это такая форма прошения милостыни? Ждёшь, что за внезапную доброту тебя покормят и обогреют? Еще и сынка приволокла. Для большей жалости?

Женское тело в десяти сантиметрах от меня застыло. Напряглось. Нож лёг на разделочную доску и черная макушка пришла в движение.

Незнакомка повернулась ко мне лицом. В карих глазах не читалось никаких эмоций, кроме холодного презрения.

Звук новой пощечины выстрелом прозвучал в создавшейся тишине.

В этот раз огнем боли опалило другую щеку.

Стиснув зубы, сжал кулаки и вгляделся в темнеющие глаза незнакомки. Её трясло. Она едва сдерживала себя от того, чтобы не ударить меня еще раз, но, всё же, нашла в себе силы и, изображая статую, смотрела мне в глаза с пылающей на дне темных колодцев ненавистью.

Краем глаза уловил, как ее рука вновь дернулась. Рефлекторно схватил незнакомку за запястья и завел их ей за спину, скрестив.

Теплое бунтующее тело безмолвно билось в моих руках, пытаясь высвободиться из грубого захвата.

Острый нос коснулся моей шеи, и девушка отвела лицо в сторону, тяжело дыша.

– Мне больно, – тихо проговорила она и слабо дернула руками за спиной.

Шумно вдохнул рядом с ее ухом и уловил тонкий аромат волос. Что-то внутри шевельнулось. Раздулось подобно шару. И оглушительно лопнуло.

Пальцы сами разомкнулись, высвобождая тонкие запястья.

Мы продолжали стоять друг напротив друга. Каждый смотрел в свою невидимую точку. Каждый, находясь рядом, прятался в собственном вакууме мыслей и чувств.

Я слышал, как она дышит, ощущал тепло женского тела рядом с собой, а внутри разверзалась бездна. Холодная и нелюдимая, в которую, если кинуть камень, придется долго ждать, когда он достигнет дна.

– Катя переварила макароны, – тихо начала говорить девушка. – Я помогла ей сделать из них запеканку. И за это совершенно необязательно платить мне милостыню, – она шумно сглотнула слюну и втянула воздух носом. – Достаточно заметить и похвалить дочь.

Чуть повернул к ней голову. Она смотрела вниз, на свои запястья, которые растирала пальцами, разгоняя кровь, чтобы не осталось следов. Посмотрел на ее лицо, но она предпочла не замечать, что я стою очень близко и разглядываю ее с некоторой отстраненностью. Как вид за стеклом во время поездки в машине.

Длинные черные ресницы мелко дрожали. Она прикусывала губы так, словно пыталась сдержать слёзы.

Болезненный укол совести, который я не ощущал уже очень давно, не позволял молчать.

– Я… – произнес растеряно и умолк в жалкой попытке подобрать слова. – Я не помню тебя.

Она слегка подняла голову. Остановила взгляд на моем плече, но в глаза так и не посмотрела.

– Это необязательно, – наконец, ответила она и вскинула на меня темные глаза. – У тебя есть те, о ком нужно помнить.

Смысл странных слов коснулся глубин сознания и остался на самом его дне. Сделал полшага назад и неуверенно представился.

– Павел, – протянул ей ладонь так же, как это ранее сделала она.

Девушка скептически посмотрела на меня, а затем на протянутую мной руку.

– София, – длинные пальцы легли в мою ладонь и слабо ее сжали.

– София, – повторил вполголоса и потер шею освободившейся от пожатия ладонью.

– Угу, – кивнула девушка и повернулась к духовке, из которой достала форму для запекания с чем-то, что наполнило кухню аппетитным ароматом.

Желудок резануло тупой болью. Я не ел больше суток и организм эгоистично требовал, чтобы в него вложили хоть что-то, кроме виски и лимонных долек.

– Я не соврала про то, что ты воняешь, – сказала София, не оборачиваясь. В руке снова блеснул нож и лопаточка, которой она выкладывала порции запеканки в тарелки. – Хотя бы почисти зубы, перед тем как сесть за стол. Не порти детям аппетит.

– Я не голоден, – соврал ей в спину и оперся бедром у столешницу гарнитура.

– Дети тебя, всё равно, позовут. Сёмка – точно. Не вынуждай свою дочь краснеть за тебя, – бросила она взгляд через плечо и подала мне тарелку с куском запеканки.

– И что мне с этим делать? – спросил, даже не планируя прикасаться к тому, что она мне протягивала.

– На стол поставь, – выдохнула София устало. Подняла взгляд и выжидающе посмотрела мне в глаза. Чуть приподняла наполненную тарелку и слегка выгнула бровь. – Я не нанималась. Можешь и помочь.

Секундная заминка. Взгляд на тарелку и я, всё же, принял ее из руки Софии. Поставил с одной из сторон стола, чуть отошел в сторону и наткнулся на протянутую руку с другой тарелкой. В этот раз девушка даже не смотрела на меня, словно зная, что я повинуюсь её воле беспрекословно.

И оказалась права. Не потому что я прогнулся и пошел на попятную, а потому что во мне едва находились силы для того, чтобы стоять. На то, чтобы вступать в новый спор, у меня не было никаких морально-волевых. Я выдохся еще в тот момент, когда отпустил её руки.

Снова поставил тарелку у другого края стола. Без слов, на автомате, принял следующую тарелку, и последнюю.

– Сходи в душ, – толкнула меня София бедром, прогоняя от стола. – Я пока заварю чай и нарежу хлеб.

Ничего ей не ответив, и не взглянув, покинул кухню. Идя по узкому коридору до ванной комнаты, слышал из комнаты дочери голоса детей. Они смеялись. Просто, весело, беззаботно, словно знали друг друга долгое время. Этому умению, быстро налаживать контакты с людьми, можно было бы только позавидовать.

Можно было бы…

Если бы не было всё равно.

Под тёплыми струями воды тело пробивала крупная дрожь. Такого похмелья мой организм не знал никогда. Каждый мускул непроизвольно сокращался раз за разом, замирал и снова сокращался.

Гель для душа был кое-как размазан по телу и смыт. Вода вместе с островками пены исчезала в сливе, пока я, упираясь ладонями в стеклянную стенку душевой кабинки, пытался дышать глубже и размеренней.

– Пап, ты скоро? – донесся голос Кати из-за двери ванной комнаты.

Выпрямился и подставил лицо под хлещущий поток. Зажмурился, не дышал и, наконец, выключил воду.

– Иду, – крикнул в закрытую дверь и услышал в ответ удаляющийся топот.

– Мама, он сказал, что идёт! – донеслись отголоски голоса пацана.

«Мама».

Твою мать!

Откуда она, вообще, взялась в моей квартире и успела обосноваться в ней так, что хозяйничала на кухне без малейшего сомнения, зная, что, где лежит.

Провел ладонью по затуманенному зеркалу и вгляделся в размытое отражение. С той стороны на меня нечетким взором смотрели черные безжизненные глаза. В каждом из них не было ни малейшего интереса ко мне. В каждом из них таилась пустота и тьма, прятавшая боль.

«Почисти зубы» – новый голос в моей голове отдал приказ.

Кто она такая, черт возьми? Почему именно ее голос въелся в мозг и транслируется тогда, когда я меньше всего хочу о ком-то думать?

Не глядя схватил зубную щетку из стаканчика, смочил горячей струёй воды из-под крана и нанес трехцветную полоску на край белой щетины.

Механические, бездумные движения по зубам и деснам. Бездумный взгляд в гладкую поверхность раковины и голос в голове утих.

Из ванной комнаты, завернутый в полотенце, сразу прошел в комнату, где взял из шкафа старую растянутую футболку и такие же спортивные штаны. Вроде, чистые вещи. По крайней мере, не воняют.

Щеки зудились от влаги, задержавшейся в бороде. Несколько капель упало на грудь, окрасив светлую футболку темными разводами.

Высохнут.

Проходя мимо зеркала в коридоре, провел ладонь по волосам, убирая влажную челку с глаз.

– Ему не понравились помидоры, – гнусавил пацан, свисая со стула, под которым сидел один из щенков.

– Я же говорила, что он их не будет есть, – поучительно ответила ему Катя и коснулась кончиками пальцев щенка, который был под ее столом.

Твою мать! Мне только этого ту не хватало.

– Пап, садись, – заметила меня дочка и указала рукой на стул рядом с собой.

Меня уже ждала порция запеканки и горячий дымящийся чай.

К горлу подступила тошнота. Организм еще не был готов к приему пищи и всячески против этого бастовал.

– Катя старалась, – глядя мне в глаза, произнесла Соня, когда пауза моего раздумья затянулась.

Вгляделся в черты девушки и чуть нахмурился в момент, когда она слегка повела бровью и бросила едва заметный взгляд на пустующий стул.

– Пап, остынет! – с нажимом сказала дочка, и это послужило отличным поводом для того, чтобы прервать зрительный контакт с человеком, которого я не знаю.

Отодвинул стул и сел на него, придвинув чуть ближе к столу. Неуверенно положил ладони по сторонам от тарелки и шумно сглотнул, подавляя спазм.

– На! – бойкий голос пацана вывел меня из ступора. Прямо перед моим лицом мелькнула вилка, которая грозила попасть мне в глаз, если я не приму ее прямо сейчас. – Держи!

Взял из его руки прибор и сжал между пальцами.

– Ма, он чё, вилкой пользоваться не умеет? – громким шепотом поинтересовался пацан у Софии.

– Просто ему достался самый красивый кусочек запеканки, и он не знает, с чего начать, – ласковым тоном ответила девушка и чуть громче обратилась ко мне. – Да, Паша?

Нервно вскинул подбородок, и увидел как пристально и холодно она смотрит на меня. Всего на долю секунды ее взгляд стрельнул в сторону Кати. Нехотя перевел внимание к дочери и увидел, что она выжидающе смотрит на то, когда я начну есть и попробую то, что они вместе с её новой подружкой приготовили.

Подавляя тошноту, воткнул зубья вилки в мягкий кусок запеканки. Небольшой кусок отправил в рот и внутренне напрягся, когда организм, не готовый к употреблению пищи, потребовал избавиться от непрошенной порции еды.

Прожевал, проглотил.

Вдохнул побольше воздуха и чуть хриплым голосом изрёк:

– Вкусно, Кать.

– Правда? – спросила она не доверительно.

– Правда, – кивнул я и даже улыбнулся, чтобы вселить побольше уверенности в светлые глаза дочери. – Очень вкусно.

Я не врал. Запеканка, и правда, была вкусной и желудок принял ее с благодарностью, пусть даже через полчаса она вылетит из меня в унитаз.

– И сыра много, да? – вклинился пацан, восторженно вылупив глаза – Я люблю, когда много сыра.

– Я знаю, Сём, – рассмеялась София и потрепала своего сына по голове. – Добавки кто-нибудь будет или пойдем выгуливать щенков?

– О, пойдемте гулять! – пацан спрыгнул со стула и подхватил одного из щенков на руки. – А-то Фантик еще не какал.

Шумно сглотнул подавляя рвоту и мысленно поблагодарил Фантика за то, что он не стал гадить в моей квартире.

– Мультик тоже еще не какал, – спохватилась Катя и тоже встала из-за стола, – Наверное, надо быстрее на улицу идти, пока они не обкакались?

– Если все поели, – встала следом за ним София. – И покормили своих щенков, то нужно скорее пойти с ними погулять, иначе они, правда, сделают кое-что такое, что твоему папе придется убирать.

Мне? Вскинул на нее хмурый взгляд, но в ответ получил лишь веселую насмешку.

Еще дерьма собачьего мне не хватало убирать в собственной квартире.

– Пап, ты с нами пойдешь? – коснулась моего плеча Катя.

– Я… – растерялся, ощутив ее внезапное прикосновение. Мы с дочкой последнее время почти не разговаривали и старались избегать зрительных контактов, не говоря уже о том, чтобы касаться друг друга или обнимать как раньше. – Я… пойду.

– Только в твои ботинки написали Мультик с Фантиком, – предупредила меня дочка.

– Я ему уже сказал, – рассмеялся Сёма.

– Я в кроссовках пойду, – ответил дочери и вышел из-за стола.

– Сёма, одевайся скорее, – подтолкнула своего сына девушка и повела в сторону прихожей. – Нам еще на работу с тобой нужно успеть.

– Точно! – выпучил он глаза и побежал, тряся в руках щенка.

– Папа, можешь не идти с нами, если не хочешь, – чуть обиженно сказала Катя, обнимая своего нового друга.

– Почему же? Хочу, – добавил немного энтузиазма в голос и за это дочка одарила меня благодарным взглядом светлых глаз.

– Тогда возьми пакетик, чтобы какашки Мультика собрать.

Класс! Утро начинается не так, как хотелось бы…

Два идиота по кличке Мультик и Фантик избегали всю площадку между домами. Они жрали снег, втаптывали головы друг друга в лужи с пискляво лаяли на прохожих, че только их смешили. Смеялись и дети, с упоением следя за каждым шагом своих питомцев, которые ежесекундно вытворяли то, что не поддавалась логике моего всё еще спящего сознания.

– Наверное, мне нужно было бы догадаться, что ты меня не вспомнишь утром, – проговорила София, встав ко мне плечом к плечу. – Чтобы не было недоразумений.

– Теперь-то уж всё равно, – ответил, не глядя на нее.

– И часто ты так напиваешься, – неуверенно спросила она.

Повернул голову и посмотрел на нее сверху вниз. Она снова не смотрела на меня, а была занята тем, что наблюдала за детьми, скрестив руки у груди.

– Мне Катя рассказала про твою жену, – начала тихо. – И я…

– Не лезешь туда, о чем даже не представляешь, – резко оборвал ее и бросил многозначительный взгляд на золотую полоску кольца на ее безымянно пальце.

– Ну, да, – усмехнулась она невесело и коснулась кольца большим пальцем, немного его прокрутив. – Откуда мне знать?…

Повисло молчание, во время которого я физически ощущал волны осуждения и жалости с ее стороны.

Бесит!

Как же они все меня бесят!

– Я знаю, что всем есть дело до того, как я живу и как справляюсь со всем тем дерьмом, из которого теперь состоит моя жизнь. Это несложно заметить. Особенно учитывая то обстоятельство, что ёршик людского мнения очень тщательно и глубоко входит в мой зад, – проговорил, чувствуя, как тело трясет от холода и похмелья. – Каждый из них уверен, что делает меня чище, копошась в каждом изгибе кишки, но на деле, они лишь вызывают дикий зуд и желание хорошенько просраться на каждого из них. Уверена, что хочешь быть в их числе?

– Не очень-то благопристойно срать на руку, которая пытается тебе помочь, – заглянула она мне в глаза, чуть поморщившись от солнца.

– Когда кто-то без просьбы суёт руку помощи туда, куда его даже смотреть не просили, пусть будет готов к тому, что эту руку ему могут обосрать.

– Не обязательно быть мудаком в отношении того, кто пытается сделать лучше для тебя и не испытывает отвращение от того, что ему ради этого приходится коснуться не самых приятных частей тебя. И я говорю не только о физических прикосновениях, – ответила София без намека на грубость.

– Просто, не лезь, – бросил ей, вдохнув морозный воздух.

– Я и не пыталась, – ответила она безразлично.

Глава 5

Стиснув зубы, стараясь дышать без вдохов, соскабливал собачье дерьмо с коврика в прихожей. Дерьмо цепко прилипло к ворсу и без принудительного застирывания не сдастся.

Сам создатель «мины», шерстяной минёр, кусок засранца по кличке Мультик, сидел рядом со мной, со спокойствием столетнего мудреца наблюдая за тем, как я пытаюсь сдержать всё внутри: мат, вчерашний ужин и остатки достоинства, оттирая его дерьмо.

Поспать не вышло. Всё та же шерстяная морда то и дело лизала мою. Куда бы я ни повернулся, он был везде. Вездесущая, вонючая, слюнявая пасть, которая, вообще, не замыкалась.

Сотню раз порывался вышвырнуть его в подъезд. Примерно столько же – в окно. Но каждый раз останавливал себя и оставлял его на коврике, который он под утро и обосрал.

– Пап? – послышался за спиной немного осипший ото сна голос дочери. – Мультик покакал, что ли?

Мягко сказано…

– Я уже почти убрал, Кать, – выпрямился рядом с ней и увидел как забавно дочка морщит носик, глядя на собачье дерьмо в одной моей руке.

Хорошо хоть перчатки резиновые сообразил надеть.

– А что ты с ним не погулял? – подхватывает она пса на руки и позволяет ему облизать её щеку.

Черт! Погулять, твою мать…

– Я забыл, что у него есть такая функция.

– Ну, ты чего, папа? – слегка улыбнулась Катя и обтерла мокрую после Мультика щеку тыльной стороной ладони. – Соня же вчера говорила, что с Мультиком нужно гулять почаще.

Соня говорила…

Мало ли, что говорила заводчица собак, которую я знать не знаю.

– Хорошо, я сейчас погуляю с ним, – произнес смиренно и обошел Катю, чтобы, наконец, избавиться от дерьма в руке.

– Я сама погуляю, – поставила она шерстяного болвана рядом с ногами. – А ты еще коврик не отмыл.

Вот спасибо!

Утро воскресенья. Я должен лежать в кровати с похмельем, а не застирывать коврик от собачьего дерьма.

Но, все же, спорить с дочкой не стал. Позволил им двоим поноситься по площадке близ дома, не отвлекаясь на пасмурного меня. Дерьмо лучше всего отмывать без свидетелей.

Когда с ковриком было покончено, а полпачки сигарет выкурено, домой вернулась Катя с Мультиком и ошарашено на меня посмотрела:

– Пап, а мы никуда не поедем, что ли?

– А куда мы должны были поехать?

Затушил недокуренную сигарету в стеклянной пепельнице и убрал ее на холодильник.

– Ботинки мне зимние покупать. Мне мои совсем маленькие уже, – в светлых глазах пробежала тень разочарования.

– Поехали, – сказал я попросту. – Заодно купим что-нибудь поесть.

– Бургер можно?

– Если ты знаешь, где его можно купить, то можно два.

– Три, – уточнила она. – Мультику еще.

Опустил взгляд на шерстяную морду близ ноги дочери. Светлые глаза почти того же оттенка, что и у Кати смотрели на меня с борзостью бойцового пса.

Кто в этом доме хозяин, теперь решаю не я…

До торгового центра добрались под аккомпанемент пса, который решил, что его скулеж круче всякой магнитолы.

Оставив машину на парковке близ торгового центра, молча дождались с Катей, когда блохастый идиот все обнюхает и пометит несколько объектов, особо ему приглянувшихся.

Вошли в ТЦ и тут же были остановлены блюстителем местного порядка, который весьма многозначительно указал взглядом на таблички, что с собакой, мороженым и на роликах к ним нельзя. Из всех пунктов мы нарушили только собачий.

– Пап, а куда его деть? – спросила дочка, не собираясь расставаться с псом.

– Да вы не пугайтесь, – махнул рукой мужчина с сединой в густых усах. – У нас уже один почти такой же есть. Ждет своих хозяев, так что им двоим будет не скучно, а вы пока походите, закупитесь всем, чем планировали. Я присмотрю.

Катя с легким колебанием в жестах отдала поводок, к одному из концов которого был прикреплен Мультик.

– А такой же, это какой? – полюбопытствовала дочка у охранника.

– Мелкий, голубоглазый и срущий на все, что видит.

Точно такой же. Один в один!

– Вы только не потеряйте его, – дала Катя наставление, медленно отдаляясь от своего нового друга и держателя его поводка. – Мультик, мы быстро.

Развернулась на пятках и пошла чуть впереди меня, вертя головой по пестрым витринам.

Суеты воскресного дня в стенах торгового центра немного напрягала. Даже яркое освещение не давало возможности перестать хоть на мгновение хмуриться. Такое ощущение, что меня вытащили из темного склепа и сразу закинули в гущу людского движения.

Разговоры, запахи духов и еды, бесконечный калейдоскоп действий и картинок настолько колющий мозг, что всё смешалось в одно и не отличалось друг от друга.

– Пап, сюда, – окликнула меня Катя.

Повернул голову, взглянул через плечо и увидел, что она ждет меня у входа в обувной магазин.

Смиренно последовал за ней.

У первого же стеллажа с обувью нас встретила миловидная блондинка с профессионально натянутой улыбкой.

– Добро пожаловать! Чем могу вам помочь? – смотрела она мне прямо в глаза, жадно ожидая ответа.

– Мне – ничем, – холодно произнес я. – Моей дочке нужны зимние сапоги.

– Хорошо, – кивнула она бойко и указала рукой в направлении дальних стеллажей. – Пройдемте за мной. У нас буквально вчера было пополнение ассортимента, думаю, вы найдёте что-нибудь для своей дочери и себя. Какой размер вам нужен?

– Кать, какой у тебя размер?

– Тридцать… – дочка села на небольшой фиолетовый пуфик и взглянула на подошву своих ботинок. – Тридцать третий, но они мне уже маленькие.

– Хорошо, я поищу для вас тридцать четвертый, – идиотская улыбка на лице консультанта почти разрезала ее голову надвое.

Так как она не торопилась двигаться с места и взглядом буравила меня, пришлось кивком головы придать ей стимула к движению. Тонкий каблук застучал по белой плитке и затерялся среди стеллажей, чтобы вернуться снова через пару минут с несколькими коробками обуви.

– Вот, – сложила она их ровной стопкой рядом с пуфиком, на котором сидела Катя. – Самые лучшие варианты. Удобные, для подвижных деток. С ортопедической подошвой.

– Угу, – кивнул ей и стал наблюдать за тем, как Катя раскрывает первую коробку.

– Розовые? – поморщилась она. – Мне же не пять лет!

– Тогда эти, – засуетила консультант, распаковывая следующую коробку. – Они черные, но сбоку вышиты бабочки.

Вскинул брови, но постарался, чтобы лицо не выдало никаких эмоций. У дочки же так не вышло. Ее маленькое личико в полной мере выражало, что она всеми силами пытается понять, в своем ли уме барби с искусственной улыбкой.

– Мне не нравится, – строго произнесла дочка и сама отложила обувь в коробку, закрыв ее вместе с пальцами несостоявшейся помощницы. – Пап, пойдем в другой магазин, – хмуро отозвалась Катя и, не дожидаясь моего ответа, прошла мимо меня в сторону выхода из магазина.

– Может, вы что-нибудь себе присмотрите? – с надеждой вопросила девушка.

– Нет необходимости, – ответил ей и, оттолкнувшись плечом от стеллажа, пошел следом за дочерью. – Точно ничего не понравилось? – спросил у Кати, видя, как она поникла.

– Что она со мной как с маленькой? – обижено буркнула дочка, махнув хвостом длинных волос на голове.

– Все девочки любят розовое. Ты же девочка?

– И что? – вскинула она меня взгляд полный возмущения. – Может, мне еще в платье феи ходить?

– Все девочки любят платья, – повел я плечом, улыбнувшись уголками губ. – Разве нет?

– Нет, – фыркнула Катя в ответ и чуть ускорила шаг, чтобы между нами было некоторое расстояние.

Ленивой поступью, глядя себе в ноги, двигался туда, куда вела меня дочка. Мы побывали только в одном магазине этого торгового центра, но по ощущениям прошли его весь.

– Стой, паразит глазастый! – смеющийся голос, который был смутно знаком, заставил меня вскинуть взгляд и немного осмотреться.

Прямо навстречу мне, неся перед собой в вытянутой руке цветок, бежал пацан, от которого я еще вчера получил роботом по яйцам.

– Привет, Катя! – кричал он на ходу и всучил моей дочери цветок.

– Ах! Так вот к кому он так спешил, – запыхавшийся женский голос раздался чуть поодаль. – Привет, Катя.

– Привет, Соня, – немного смущенно отозвалась дочка, прислонив цветок к носу.

Поднял взгляд на девушку с глазами цвета охры и поймал ее легкую усмешку:

– Здравствуйте, Павел, – коротко кивнула она и огладила серый передник, пряча в его карман рабочие перчатки.

– Здравствуйте, – отозвался сухо и убрал руки в карманы куртки.

– А чё вы здесь делаете? – поинтересовался пацан.

– Сём, ну, они, наверное, по магазинам пришли походить. Купить что-нибудь хотят, – пояснила ему Соня.

– А чё купить? – не унимался мелкий.

– Мне нужны зимние сапоги, – вклинилась Катя. – Мы были в одном магазине, но там какие-то дурацкие предлагают.

– О! – спохватилась Соня, развязывая передник. – Я тоже себе хотела устроить шоппинг: прикупить сапоги и перчатки. Сходим вместе, Катя?

Сказав это, она всучила мне в руки передник, отряхнула перед бордового платья от несуществующих крошек и повлекла мою дочь за собой.

– Мам, – первым опомнился пацан. – А нам, что делать?

– Покажи Паше игровую комнату, – бросила она через плечо, не остановившись.

– Эй! – начал было я.

– Спасибо за помощь, Паша, – хитро улыбнулась мне Соня уголками губ и скрылась вместе с Катей в одном из магазинчиков.

– Ну, ты идешь, нет? – воззрился на меня снизу вверх пацан.

Смотрел так, будто это я его сейчас поведу на свои лекции скучать, а не он поведет меня в какую-то игровую комнату.

– Куда идти-то? – спросил я хмуро, пряча свернутый передник в карман куртки.

– Пойдем, я тебе покажу, – потопал он в сторону противоположную от той, в которую ушли девчонки. – Только иди рядом, а то потеряешься еще, – добавил он строго.

Навигатор мелкий, блин…

Ступая за ним, невольно наблюдал за тем, как пацан чувствует себя в этом торговом центре как в своей тарелке. Машет людям, которых узнает, и которые узнают его. Ведет меня какими-то окольными путями, о наличии которых в этом торговом центре я и не знал.

– Тебе сколько лет? – полюбопытствовал я, когда мы поднимались в лифте.

– Пять, – ответил он коротко, держа руки в карманах джинсов. – А тебе?

– Тридцать семь, – в тон ему ответил я и заметил, что тоже держу руки в карманах своих джинсов.

– Ты уже старый, – философски изрек малец.

– А ты еще мелкий.

– Ну, так мне всего пять лет.

– Логично, – дернул я головой.

– Угу, – кивнул пацан.

Двери лифта разъехались в стороны, и малой уверенным шагом пошел в неизвестном мне направлении.

Едва поспевая за ним, обнаружил его в так называемой игровой комнате. Я планировал увидеть свору орущих детей, канатную дорогу, бассейн с цветными шариками и прочие атрибуты детской вакханалии. Но вместо этого пацан привел меня в просторное помещение, в котором было полно игровых автоматов – симуляторов: мотоциклы, машины, беговые дорожки с подсветкой перед огромными экранами.

– Ты не ошибся игровой комнатой? – спросил у него, пока малой седлал мотоцикл.

– Та, что на первом этаже – для маленьких, – фыркнул он.

– Но тебе всего пять лет.

– И чё? – выпучил он глаза. – Плати давай, я кататься хочу.

– Сёмка, опять от мамки убежал? – вырос рядом с нами какой-то мужик.

Надо запомнить, что пацана зовут Сёмой.

– Она мне разрешила, – как-то не очень добро ответил мой мелкий компаньон и зло смерил взглядом этого мужика.

– А если я расскажу, – подтрунивал мужик.

– Тогда Паша тебя побьёт, – нашелся Сёма с ответом, отчего мои брови исчезли со лба.

– Паша? Это кто такой? – чуть подался вперед мужик.

– Это я, – пришлось немного оттеснить его рукой, так как его пузо вот-вот грозило раздавить пацана, которого мне еще потом нужно вернуть в том виде, в котором я его забирал. – Павел, – подал ему руку для пожатия, на что в ответ он смерил меня оценивающим немного брезгливым взглядом, и, нехотя, пожал мне руку.

– Паша, значит. Угу, – задумчиво протянул он и потер толстыми пальцами свой гладкий подбородок.

Еще раз посмотрел на меня и на Сёму, и предпочел уйти в направлении мне неинтересном.

– Это твой друг? – спросил я у пацана.

– Нет, это гоблин, – пробубнил, совершенно теряя настроение.

– Почему «гоблин»?

– Его мама так называет, – совсем раскис пацан. – Он к ней всегда пристает. Я когда вырасту, побью его.

– Думаешь, получится? – спросил, между делом, доставая купюры из кошелька, чтобы оплатить ему этот автомат. – Видел, какой он здоровый?

– А я его сильно буду бить. Ногами. И палку еще возьму у Лёшки – соседа, – оживлялся он по мере того, как автомат съедал мои деньги.

– А, ну, если палкой, то тогда ладно, – многозначительно закивал. – А как он к твоей маме пристает?

– Трогает ее, а ей это не нравится. Она один раз, даже ножницы ему в руку воткнула, но сказала, что это случайно, а мне кажется, что специально, – говорил он, всё больше затягиваясь в игру, когда на экране загорелись цифры обратного отсчета.

Проследил взглядом направление, в котором ушел тот мужик, лапатель чужих жен и не увидел ничего. Даже удивительно, что он смог так быстро ретироваться.

Сёма решил испробовать все автоматы, которые были в этом зале. Я устал стоять рядом с каждым из них и страховать пацана, который в пылу игры не контролировал самого себя, прискакивая на месте, как ужаленный. Все мои возмущения по поводу того, что нужно быть тише и прижимать зад к стулу крепче, были благополучно пропущены его лохматой головой. Пацан был на кураже и класть хотел на моё неудобство.

Всеми силами молился о том, чтобы Катя скорее купила всё, что хотела и мы со спокойной душой вернулись домой, чтобы я мог лечь в своей комнате и ни о чем не думать. Даже о том, что одного шерстяного говнюка надо будет выгуливать.

В кармане ожил телефон. С облегчением увидел, что звонила дочка. Значит, путь к свободе близок, и пацан скоро спрыгнет с моей шеи.

– Пап, – голос дочери был на удивление бодрым. – Ты голодный? А Сёма?

А Сёма выпил с утра цистерну энергетиков, судя по всему…

– Немного голодный. Едем домой? Ты всё купила?

– Мы с Соней купили сапоги и мне еще пуховик, новую шапку и перчатки, – восхищенно вещала Катя. – Представляешь?

– Представляю, – выдохнул я безрадостно, представляя, во сколько мне всё это обойдется.

– Так ты голодный или нет? – повторила свой вопрос Катя.

– Конечно, они голодные, – послышался голос разорительницы моего кошелька и Катиной подруги – Сони. – Скажи Сёме, чтобы шел к коровке, он знает, где это.

– Пап, скажи Сёме, чтобы шел к коровке. Мы тут вас ждем.

– Понял, – выдохнул я. – Сейчас придем.

Сбросил вызов, убрал телефон в карман куртки и почувствовал, как похолодело в груди, когда я не обнаружил пацана у игрового автомата.

Твою-то мать! Только этого мне не хватало.

Взглядом окинул зал, но не увидел ни одной мелкой кучерявой головы. Четыре этажа торгового центра, в котором затерялся один маленький прыщ.

Его мать сегодня воткнет ножницы в меня.

У подобия ресепшна стоял тот толстый мужик и незаметно для него к нему подкрадывался малой.

С палкой, чтоб его!

Быстрым шагом сокращал расстояние, но что-то подсказывало мне, что я не успею добраться раньше, чем этот малолетний диверсант атакует.

– Сёма! – строго окликнул пацана, отчего тот поспешил выпрямиться по струнке и спрятать палку за спину.

Мужик посмотрел на меня исподлобья, бросил ровно такой же хмурый взгляд на пацана и продолжил что-то высматривать в своем ноутбуке.

– Твоя мама сказала идти к какой-то коровке, – аккуратно отобрал из его руки палку и прижал к своей ноге, чтобы она никому не бросалась в глаза. – Пошли, вояка.

– Ты мне помешал, – ворчал малец, выдергивая своё плечо из захвата моей руки.

– Ты собирался сначала вырасти, а потом его побить, – напомнил пацану его же план. – И где ты палку взял?

– Из цветка выдернул, – продолжал бубнить Сёма, обижено скрестив руки на груди.

Огляделся вокруг и увидел у одного из цветков в кадке разбросанную землю и еще парочку таких же палок, чтобы сохранять цветок в вертикальном положении. Вернул на место орудие возможного убийства и подтолкнул пацана к эскалатору, движущемуся вниз.

– В следующий раз скажи своему папе, чтобы настучал тому мужику по башке, если он сильно маму обижает, – произнес я поучительно, и Сёма, судя по выпученным глазам, этому рад не был.

– Ты чё? У меня нету папы, – фыркнул он. – Мы с мамой вдвоем живем.

Нахмурился, пытаясь сопоставить картинку.

Нет папы? А кольцо на пальце Сони – это что? Отпугивающая золотая полоска? Гостевой брак? Брак на расстоянии? Или…

Машинально нащупал подушечкой большого пальца свое обручальное кольцо. От вороха мыслей, крутящихся в голове, брови готовы были срастись.

Нет. Не похожа она на безутешную вдову. Совсем не похожа. Слишком много улыбается и сует свой острый нос не в свои дела.

Спрашивать у пацана о подробностях – глупо. Мало ли, что происходит в чужой семье. Меня это не касается никаким боком.

– Ты точно знаешь, где эта коровка? – спросил у Сёмы, чтобы расшевелить его настроение.

– Точно, – мне кажется, я услышал, как он закатил глаза. – Сейчас вон те магазины пройдем, и там будет коровка, – указал он мелким пальцем прямо перед нами.

И оказался прав. Буквально парочка стеклянных витрин и мы оказались на одном из фуд-кортов, где нас ждали Катя и Соня. Девушка что-то рассказывала моей дочери, при этом активно жестикулируя.

Катя слушала ее, почти не моргая. Не знаю, какую информацию можно слушать с таким вниманием и интересом.

– О! Мальчики наигрались, – заметила нас первой Соня. – Сильно проголодались? Мы вам уже все заказали.

Придвинула она к месту, где сел Сёма поднос с едой.

– Я тебе тоже заказала, папа, – придвинула и ко мне Катя поднос с тем, что заказала для меня. – Солянка и пюре с курицей. И кофе.

– Спасибо, Катюш, – произнес я, снимая куртку и устраивая ее на спинке стула, на который затем и сел.

Сёма с хмурым видом ковырял своё пюре, не поднимая ни на кого взгляд.

– Сёма, что случилось? – аккуратно спросила его Соня.

– Там был гоблин, – произнес он нехотя, куда-то себе под нос.

– Гоблин? – стрельнула в меня карими глазами Соня. – Вы ходили к игровым автоматам?

– Он сказал, что там игровая комната, – ответил, вскинув бровь. – Сёма здесь лучше ориентируется, чем я. Так что я ему доверился.

– Я же говорила тебе, туда не ходить, – подняла она его голову за подбородок, и я невольно обратил внимание на полоску золотого кольца на пальце.

Так не выглядят кольца, которые носят ради красоты. На нем нет ни камней, ни узоров. И носит она его на безымянном пальце правой руки, но папы у пацана нет.

– Пап, представляешь, Соня работает здесь в цветочном магазине, – обратила на себя внимание Катя.

– М, – протянул я задумчиво и отпил немного кофе из стаканчика с крышкой. – Я так и понял.

Судя по тому, как её сын ориентируется внутри торгового центра, не сложно догадаться, что он здесь частый гость.

– И тот второй щенок, с которым мы оставили Мультика, – это Фантик.

– Да, – выдохнула Соня устало и потерла висок кончиками пальцев. – Сегодня не с кем было его оставить и пришлось брать с собой в торговый. Хорошо, Марк Антонович согласился с ним повозиться сегодня.

– Он сейчас за ними двумя не успевает, наверное, – коротко усмехнулась Катя, вероятно вспомнив, что тот охранник на входе был уже дедом. А с двумя шерстяными идиотами он рискует поседеть еще больше.

– Мы ему потом шоколадку подарим, чтобы ему обидно не было, – подмигнула девушка моей дочери. – Он любит шоколадки.

– Я тоже! – ожил Семён, забыв, что был без настроения из-за сорванного нападения.

– Ну, ты-то, конечно! – рассмеялась Соня и потрепала его по кучерявой голове.

– Сколько вы потратили на одежду? – спросил у девушки, когда дети доели свои обеды и уже тихо спорили между собой.

– Я позже разберусь с чеками и отдам тебе те, по которым мы покупали Кате вещи. Хорошо? – ответила она вполголоса. – Не сейчас.

– Хорошо, – кивнул я коротко и слегка сжал Катино плечо, призывая обратить на меня внимание. – Нам домой пора, Кать. Тебе еще уроки делать.

– Ой, точно! – всполошилась дочка. – У меня завтра контрольная по математике. Надо готовиться.

– Надень завтра то платье, что ты выбрала. На удачу, – сжала кулачки Соня.

– Точно! Так и сделаю, – закивала активно дочка и всучила мне в руки пакет за пакетом. И так шесть штук.

Надеюсь, моей зарплаты хватит, чтобы за всё это рассчитаться с новой Катиной подругой.

Позже дома, когда все пакеты были разобраны, а Катя еще на раз перемерила все купленные вещи, мы разошлись по своим комнатам. Я – созерцать потолок, ожидая, когда белье в машинке постирается, а Катя – готовиться к контрольной по математике.

С Мультиком пришлось гулять мне, так как ни мне, ни ему не хотелось отвлекать ребенка от ее дел.

В итоге, мне же его пришлось и мыть, когда он откопал где-то лужу и увяз в ней по уши, запачкав еще и меня до кучи.

Только поздно вечером, когда весь дом затих, лежа в своей кровати, глядя в потолок, я понял, что все выходные провел, в каком-то странном нескончаемом движении. Даже ноги гудели так, словно в них пустили ток.

Устал как собака. Собака, которая меня и загоняла.

Тихие шаги за открытой дверью вывели меня из раздумий. У порога комнаты остановилась дочь и неуверенно переступила через порог, чего не делала уже год.

– Можно мы с Мультиком у тебя немного побудем? – спросила она робко.

– Конечно, – отодвинулся к дальнему краю постели. Одернул одеяло и дождался, когда дочка ляжет на постель, чтобы укрыть ее и пыхтящего балбеса в ее руках.

– Мультику не спится, – сказала Катя, поглаживая того по бестолковой голове.

– Мне тоже, – ответил я, понимая, что она имеет в виду совсем не пса.

Повисло молчание, во время которого каждый думал о своем и не спешил говорить.

Катя молчаливо разглядывала комнату, останавливая взгляд на фотографиях, которые висели на одной из стен. На них были изображены мы – счастливая семья, не подозревающая о том, что в один момент всё может оборваться и перестать существовать.

Беззаботные улыбки, дурачество в парке и копка картошки на даче у тещи. Жизнь была наполнена мимолетными радостями, украшающими каждую секунду.

А теперь не осталось ничего, кроме воспоминаний, на которых теперь лежит тень могильной плиты.

– Пап?

– М?

– А почему бабушка говорит, что мама смотрит на меня с неба? Как она может смотреть на меня с неба, если ее в землю закопали?

Вопрос, который может вогнать в ступор кого угодно.

– Не знаю, – ответил честно.

– Соня сказала, что мама смотрит на меня из моего сердца, – произнесла дочка в потолок. – Когда я думаю о ней и чувствую, как в груди что-то щекочет, это значит, что мама смотрит мои мысли и радуется, если они хорошие.

Повернул к ней голову и увидел, как дочка ладонями водит по грудной клетке. Ее взгляд, устремленный в потолок, потеплел. На губах появилась легкая улыбка.

– Щекочет, – сказала она едва слышно.

К горлу подкатил ком. Нахмурился и проглотил его. Набрался смелости и спросил:

– О чем ты подумала?

– О том дне, когда мы ходили в парк аттракционов с тобой и с мамой.

– Когда ты переела сладкой ваты?

– Угу, – ответила она тихо, продолжая смотреть в потолок. – Щекочет? – положила она свою маленькую ладонь на мою грудь.

– Щекочет, – прошептал и накрыл ее руку своей, чувствуя, как изнутри разрывает на части.

Глава 6

– Отвали! – оттолкнул от себя вонючую пасть, которая норовила цапнуть меня за нос.

Спина болела и ныли мышцы от спартанского сна на полу на тонком покрывале.

Дочка уснула на моей постели. Будить её так и не решился.

Если она смогла не просто войти в комнату, спустя год после… того дня, но еще и уснула на том месте, где когда-то спала Маша, то я не имею никаких моральных оснований на то, чтобы беспокоить ее сон и тем самым отталкивать от воспоминаний, которых она перестала сторониться.

В отличие от меня.

Трудно осознавать, что десятилетняя девочка оказалась обладательницей куда более крепких яиц, чем ее отец.

На часах… еще нет и шести утра, а у псины уже проснулся зов природы.

Стараясь не наступить на идиота, который так и подлезал под ногу в неуёмном желании на что-нибудь помочиться и где-нибудь навалить, надел кроссовки, накинул старую спортивную куртку. Убедился в том, что в ее карманах есть сигареты и зажигалка, чтобы мне тоже было чем заняться, пока Мульт будет носиться по площадке без малейшего намерения вернуться в квартиру.

На улице ранняя зима или поздняя осень. Хрен знает, как определяется текущее время года. По месяцу или по погоде?

По месяцу – ноябрь. Вроде, еще осень.

По погоде – дерьмо. Ледяным воздухом обжигает легкие и хочется откашляться. Морозом щиплет лицо, ветер задувает под куртку.

Невольно съежился, вжал голову в шею и поднял хлипкий воротник. Под подошвой кроссовок прохрустела тонкая корка льда в перемерзшей луже.

Спустил Мульта с поводка. Пока он лихорадочно обнюхивал место под поссать-посрать, достал из кармана пачку сигарет, выловил одну и зажал ее губами. Прикрыл ладонью слабый огонек зажигалки и глубоко затянулся, чувствуя легкую горечь во рту и небольшое головокружение от курения натощак.

Пнул носком кроссовка жухлый листок, который тут же подхватило ветром, унося подальше.

Пёс пытался что-то откопать в замерзшей земле, но выходило паршиво. Только поцарапал холодную почву и замарал лапы, которые мне теперь точно надо будет мыть. Неожиданно замер, повел в стороны висячие уши, прислушиваясь, и, виляя хвостом, побежал куда-то мне за спину.

Выпустив струю сизого дыма в морозный воздух, нехотя развернулся проследить за ним взглядом. И пожалел.

В ста метрах от того места, на котором я стоял, укутавшись в объемную куртку и километровый шарф, топталась новая подружка моей дочери – Соня. Девушка смотрела себе под ноги и иногда бросала сосредоточенный взгляд на своего пса, который теперь объединился с псом Кати.

Уголки губ Сони были, как и все те разы, что я ее видел, немного приподняты.

Это раздражало.

Странная мания улыбаться тогда, когда поводов для улыбок нет. Вокруг не происходит ровным счетом ничего, но она ведет себя так, словно прямо сейчас вокруг нее творится нечто грандиозное.

Например, два шерстяных идиота грызут друг другу уши.

То еще событие.

Отвернулся. Банальное нежелание вступать в диалог с кем-либо в шесть утра. К тому же, давить из себя слова и вымученную улыбку я не стал бы и в любое другое время суток.

Новая затяжка и дыхание вновь окрашивает воздух сизым дымом. Опустив голову, смотрю себе в ноги и не нахожу ни одной мысли, кроме навязчивого желания заглянуть через плечо. Отчего-то складывается ощущения, что в спину мне упёрся взгляд девушки с приподнятыми уголками губ. Должно быть, ждёт момента, когда я посмотрю в ответ, чтобы иметь возможность начать со мной диалог.

Ненужный мне диалог.

Я понимаю, что являюсь социальным существом и с социумом нужно взаимодействовать, хочешь ты того или нет, но последние месяцы отлично показали мне, что если перестать обмениваться с кем-либо парой ничего не значащих фраз о погоде, здоровье, быте… то ничего, в сущности, не меняется. Всем друг на друга всё так же плевать, просто я снял с себя обязанность скрывать этот факт за навязанной вежливостью.

И, как ни странно, не перестал быть социальным существом. Просто теперь игра с социумом для меня выглядит иначе: пока команда бегает с мячом, я курю под трибунами. Я не играю, ни за кого не болею, но нахожусь там же, где и все.

Вдох-выдох и сигарета растворяется в воздухе. То, что нельзя вдохнуть падает на землю и растирается подошвой кроссовка.

Прячу руки в карманы куртки. Замёрз. Надеясь на то, что шерстяной балбес сделал все свои дела, медленно разворачиваюсь на пятках, выстраивая внутренние барьеры, за которыми пережду акт вежливости.

Но Сони и её пса на площадке уже нет. Лишь Мультик с остервенением пытается сдвинуть с места оторванную сухую ветку. Вцепившись в нее зубами, глухо рычит.

Идиот.

– Домой пошли, – присел на корточки и подцепил к поводку, подбежавшего щенка.

Едва успел ухватиться за этот самый поводок, когда пёс рванул к двери подъезда, будто понял, о чем я ему только что сказал.

Бесшумно вошли в квартиру. Почти бесшумно, потому что Мульт решил, что раз он уже хорошенько просрался, то можно и поесть. Для этого лишь нужно поскрести пустой миской по кафельному полу кухни.

– Тише ты! – шикнул на него и чисто интуитивно нашел в нижнем ящике гарнитура собачий корм. – Жри.

Поставил перед ним наполненную миску и отправился в ванную комнату, желая принять душ и хоть немного снять скованность с мышц спины.

Спартанский сон на полу на тонкой подстилке уже не подходит моему возрасту. Моему возрасту и физическому состоянию всё больше начинает подходить спартанская пропасть, в которую меня скинули бы как самого хилого и недостойного.

После душа и горького кофе решил сразу одеться для скорого выхода на работу. Постиранная еще вчера вечером одежда висела на сушилке. Сдернул с нее серую рубашку и простые черные джинсы.

Хмурым взором окинул рубашку, которую не мешало бы погладить. Плевать. Всё равно помнется уже в машине, пока буду ехать до университета.

Носки, джинсы, рубашка – всё одинаково уныло, а значит, по-деловому.

Почти на цыпочках вошел в свою комнату, чтобы разбудить Катю, но мохнатый меня опередил.

С тихим смехом дочка пряталась от Мульта под одеялом, пока он пытался её оттуда «выкопать», виляя хвостом так, что рисковал свихнуть себе позвоночник.

– Катя, – произнес я севшим после долгого молчания голосом. – Скоро выезжать. Собирайся.

– А с Мультиком ты погулял? – спросила она, присаживаясь в постели и забавно сморщила носик, когда пёс приступил к облизыванию ее лица.

– Погулял. И покормил его.

– И он останется дома один?

– А куда мы его денем? Посидит один. Ничего с ним не случится. Корма побольше насыплем, туалет я ему устроил.

– Ладно, – шепнула Катя немного разочарованно и с жалостью посмотрела на пса. – Я тебе игрушки оставлю, чтобы не скучал.

Не хватало мне проблем, так еще и пёс упал на шею, чтобы камнем придавить мне к реальности ежедневного существования, в котором теперь нужно больше места уделять заботам не только о дочери, но теперь еще и о нем.

– А бабушка за мной не приедет? – спросила Катя, доплетая косу перед зеркалом в прихожей.

– Бабушка? – нахмурился я, ища на полках комода хоть какие-то туфли или ботинки, потому что мои зимние обоссали псы.

Бабушка, черт! Прошло всего два дня выходных, которые длились как год и я совсем забыл, её слова о том, что она не нанималась носиться с нами или что-то около того…

– У бабушки полно дел, – ответил расплывчато и вынул из обувной коробки туфли, которые надевал только для примерки еще года два назад. Они летние, но искать и выбирать что-то другое, уже нет времени. Либо в них, либо в изрядно истасканных кроссовках.

Вряд ли я замерзну во время перебежек от машины в универ и обратно.

– А как я в школу попаду? – насупилась дочка и внезапно расцвела. – Сама? Пап, можно я сама до школы дойду? Тут же совсем близко.

– Если ты уверена в том, что справишься сама, то можешь попробовать, – расшнуровал туфли и втиснулся в один из них. Вроде, неплохо. С ноги не сваливается. – Только позвони мне или напиши, как доберешься. И когда со школы домой вернешься, тоже напиши или позвони.

– И со школы самой можно? – с восторгом в тонком голосе вопросила Катя.

– Можно, – кивнул и надел второй туфель, зашнуровав как придется. – Я всё равно не успею забрать тебя со школы, так что придется тебе проявить самостоятельность. Справишься?

– Я же раньше ходила одна. Мама разрешала.

Раньше… Мама…

К горлу подкатила горечь воспоминаний, которые отразились и в светлых глазах дочери. Момент молчания между нами был похож на вечность. Мы помнили о ней круглосуточно, просто вслух не позволяли себе этого произносить. Слишком горько и непонятно, как после болезненного упоминания строить диалог, в какую сторону его можно увести.

– Мы опаздываем, – прочистил горло и внутренний тумблер в нас обоих переключился на действительность.

Проще – не переводить разговор в другое русло, а сделать вид, что его не было вовсе.

– Доброе утро, Павел Романович, – не отрывая взгляд от газеты, бросила мне тётка на проходной университета.

– Доброе, – буркнул ей, толкнул бедром турникет и запрятал пропуск в карман пальто.

Глядя себе под ноги прошел до расписания. Привычно выписал номера аудиторий и время пар в блокнот. В стороне слышались тихие смешки студенток, вероятно, обсуждающих мои особые условия сдачи зачетов и экзаменов.

Сомневаюсь, что сегодня у них что-то выйдет.

Во мне нет алкоголя уже больше двух дней, а без затуманенного мозга я вряд ли смогу помнить о том, что у них вообще нет никакого, даже затуманенного.

– Паша… Павел Романович, – окликнул меня Андрей, декан. – Можно вас на минуточку?

Вздохнув, подошел к некогда другу. Без интереса взглянул на бумаги в его руках и медленно поднял взгляд к его лицу, чтобы он уже начал говорить, а не только укоризненно смотреть.

– Слушаю вас, Андрей Владимирович, – выдавил из себя грамм официоза, раз уж мы решили в него поиграть. – Что-то случилось?

– Приведите в порядок свои ведомости, Павел Романович, – пихнул мне в грудь тонкую стопку бумаг. – И…, – осёкся, нахмурился, пригляделся к моему лицу и вполголоса добавил. – Ты трезвый, что ли?

– Еще не вечер, – бросил ему сухо и, не желая продолжать этот, как сказали бы мои студенты, «гнилой базар», направился в аудиторию, в которой через десять минут должно начаться первое занятие.

Разложил бумаги на столе, пальто закинул на соседний стул и сосредоточился на ведомостях, что мне подсунул Андрей. Да, наворотил я тут, и правда, не мало. Вечер в архиве на переделку всего этого мне обеспечен.

«Ты трезвый, что ли?» – этот вопрос острым осколком застрял в голове и резал все другие мысли еще на подходе. Есть что-то удивительное в том, что я трезвый? Это какая-то редкость, которая мне была недоступна? Тот факт, что я еще не выпил, кроется в том, что я водил у самого утра щенка посрать, потом готовил ему туалет, чтобы к нашему с Катей возвращению домой, он не обосрал всю квартиру. В остальном от того, чтобы сделать глоток алкоголя меня сдерживает только то, что из-за всех этих хлопот со щенком я не наполнил фляжку. Но опять же – еще не вечер…

Когда все пары были отведены, а по коридорам сновали лишь единицы студентов, спустился в архив. Работу с ведомостями никто не отменял. Раньше начну – раньше закончу.

Дверь архива, как и всегда, поддалась со скрипом старых ржавых петель. Сжав зубы, чтобы от звука не лопнули барабанные перепонки, вошел в помещение и понял, что оно уже занято.

Жильцова зависла с карандашом в руке над книгами, без малейшего проявления эмоций оглядела меня с ног до головы и продолжила корпеть над конспектом, или тем, ради чего она сюда ходит.

Оно и к лучшему. Второй такой сеанс ее болтовни я не перенесу. До сих пор хочется схватить ее за шкирку и выкинуть в темный коридор за дверью архива.

Сдержанно положил пальто и портфель на край стола. Включил настольную лампу, положил перед собой бумаги, что были мной испорчены и подготовил новые, чтобы хотя бы в них не напортачить.

Занес ручку над листом и не смог сдержать желания посмотреть на Жильцову.

Сидит, что-то пишет. Вообще не обращает на моё присутствия никакого внимания, будто меня тут и нет. Что-то царапает в тетради, смотрит в книгу и снова царапает.

Пусть. Лишь бы молчала.

Приступаю к своей работе, сверяюсь с учебными планами, подбиваю их под расписание и в какой-то момент прихожу к неожиданному пониманию того, что молчание этой девчонки после всего того, что она наговорила мне в пятницу, бесит еще больше.

– Что? – произнес чуть хриплым голосом, но откашливаться не стал. Пусть так. – Ничего не скажешь? Удивительно.

– Что, простите? – подняла она взгляд и поправила очки на переносице.

– В прошлый раз ты была куда болтливее, чем сегодня, – сказал я с укоризной. – Исчерпала словарный запас? Закончились житейские мудрости?

– А вам нужна какая-то терапия? – сузила она глаза и тонкие губы поползли вверх в надменной улыбке. – Или вы все выходные не спали и придумывали достойные для меня ответы? Чего вы от меня ждёте, Павел Романович?

– Ничего, Жильцова, – ответил сухо. – Запомните свое сегодняшнее молчание и повторяйте его почаще. Вам к лицу закрытый рот.

Она хмыкнула, отчего воздух с шумом покинул острый нос, опустила взгляд в свои бумаги и продолжила что-то писать.

И опять взбесила!

И всё! Так просто заткнулась? В прошлый наш разговор я был близок к тому, чтобы ударить ее, чтобы она, наконец, замолчала. А сегодня она решила закрыть рот после первой же просьбы. Может, она под какими-то веществами? Или просто идиотка, как я подумал изначально?

– Я не стану вас хвалить, – произнесла она.

Рывком поднял взгляд и увидел, что она даже не подняла головы, чтобы мне это сказать.

– Я просил тебя молчать, а не хвалить меня, – отрезал резко.

– Ну да, – протянула она насмешливо и перелистнула тетрадь, в которой писала. – То-то я вижу, что вам всё равно, что я о вас думаю.

– Ты же умеешь держать рот закрытым? Или, хотя бы, к его работе подключать мозг?

– А вы? – посмотрела она мне прямо в глаза.

– Жильцова, – произнес предупреждающе сквозь стиснутые зубы.

– Что, Павел Романович? – Спросила она, почти невинно моргая. – Тот факт, что вы сегодня не воняете, а даже пахнете, не говорит ни о чем, кроме того, что вы не пили вчера и сегодня, но ведь еще не вечер. Да?

– Отвали, – сделал вид, что потерял к ней интерес и уткнулся в бумаги.

– Я ведь и обидеться могу, – со скрытым весельем произнесла Жильцова. – И останетесь вы без злой крестной феи. А добрая вам уже давно не помощница. Она сдалась и подливает вам коньячок, вискарик и прочее. Да, Павел Романович?

– Рот, Жильцова, рот не открывай.

– Вы первый решили со мной поболтать, – фыркнула она. – А я девчонка компанейская: любую болтовню поддержать могу. Но, если вам не понравился наш прошлый разговор, то я могу, вообще, вас игнорировать. Особенно такого не воняющего.

– Сделай одолжение.

Повисла тишина. Минут двадцать гнетущего молчания, когда каждая клеточка тела чесалась от желания посмотреть в ее сторону или снова бросить неосторожную фразу, которая затем выльется в поток философии от этой зазнайки.

Внезапно, дверь архива медленно поползла в сторону, отчего я немного вздрогнул, когда звук металлического скрежета порвал тишину в клочья.

Дверь открылась пошире и в помещение вошел Мультик, лихорадочно все обнюхивая. Следом за ним вошла Катя, удерживая тонкий поводок.

– Привет, Катя! – улыбнулась ей Жильцова и вышла из-за стола, чтобы присесть на корточки и почесать за ушами щенка. – Какой красавчик!

– Его Мультик зовут, – смущенно улыбнулась Катя и перевела на меня немного виноватый взгляд.

– Ты что здесь делаешь? – спросил её ошарашенно.

– Мы с Мультиком гуляли и решили к тебе зайти.

– Через весь город ко мне зайти?

– Это хаски, да? – вклинился «не в кассу» Жильцова. – С таким охранником не страшно и по лесу гулять. Да, Мультик?

Вот только «Мультик» было произнесено так, словно вместо него она хотела назвать моё имя.

Я когда-нибудь прибью её!

– Катя, – вдохнул полной грудью, чтобы голос не казался нервным. – Ты, наверное, голодная?

– Да, мы с Мультиком еще не ели.

– Сейчас я соберу бумаги, унесем их на кафедру и поедем домой. Я тоже голодный.

Собрал в ровную стопку исписанные листы, игнорируя смех девчонок, что склонились над псом.

– А папе не нравится, когда Мультик ему лицо лижет, – произнесла вполголоса Катя.

– Просто у папы в бороде все собачьи слюни застревают, – тем же шепотом ответила Жильцова. – Ты побрей его и ему тоже понравится, как целует Мультик. У нас бород нет, поэтому нам с тобой и нравится.

– Катя, нам пора, – открыл дверь из архива шире и пропустил дочку с псом вперед. Повернулся к Жильцовой и бросил ей ключи, которые она без проблем поймала. – Закроешь. Надеюсь, лучше, чем свой рот.

На мою колкость она лишь улыбнулась, тряся ключами в тощей руке.

Глава 7

Что-то настойчиво лезло мне в лицо и сквозь сон казалось, что немного жужжало или вибрировало.

И, вполне может статься, что это что-то может навалить, если не отреагировать на его манипуляции как можно оперативнее.

Лениво махнул рукой, желая хоть на короткую секунду избавиться от назойливой шерстяной морды. Но неожиданно рука коснулась не того, что я ожидал почувствовать.

С громким жужжанием что-то проехалось по моему подбородку, и в этот же момент над головой послышалось приглушенное «ой!».

Распахнул глаза и увидел испуганную Катю с глазами в пол лица. В её руке вибрировал триммер, которым я уже давно не пользовался и даже забыл о его наличии.

– Ты что сделала? – спросил осипшим голосом и провел ладонью по лицу. Плешь на подбородке оказалась весьма ощутимой. – Катя?

– Я хотела чуть-чуть. С краю, – попыталась она оправдаться и выключили триммер, пряча его за спину. – Прости.

– Ты решила послушаться Жильцову? – опустил ноги с постели. Подавляя злобу, потер лицо шершавыми ладонями и снова взглянул на Катю. – Спустя неделю?

– Я только попробовала, – опустила дочка виновато взгляд.

Рядом с ней сидел пёс, который хоть взгляд и не опустил, но тоже выглядел виноватым.

– И что мне теперь делать? – ткнул пальцем в лысеющий островок на подбородке. В отражении шкафа-купе увидел, что ничего, кроме как полной ликвидации бороды тут не сделаешь.

– На, – Катя протянула мне бритву, при этом боясь заглянуть в глаза.

Успокаивающе вдохнул и шумно выдохнул. Начинать день со скандала не хотелось, хотя возникшее в комнате напряжение очень напрашивалось на то, чтобы сорваться и накричать на дочь, а заодно и щенка.

– Больше так не делай, – бросил ей сухо и забрал из руки триммер, который тут же швырнул на комод в прихожей, выйдя из комнаты.

Сначала нужно успокоиться. Виски нещадно давило после бессонной ночи. Очередной бессонной ночи. И какой черт меня дернул начать разбираться в бумагах, которые я наворотил за один только этот учебный год?

Глубоко вдохнул горький дым, чувствуя, как заполняются легкие и на мгновение опустошается голова. На ощупь взял с холодильника старую стеклянную пепельницу и поставил ее на подоконник, приоткрыв верхнее деление окна.

Судя по тому, что голые ветки деревьев затянуло инеем, на улице приморозило. А я всё еще хожу в осенних туфлях, даже и не пытаясь найти свободное время для покупки тех, что будут по сезону.

На часах восьмой час. Скоро на работу, Кате в школу, а псу скучать до вечера. Хотя, я бы на его месте… остался бы на его месте. Сидеть дома, оторванным от социума – нельзя назвать наказанием. Это даже приятно.

Опёрся локтями о подоконник и зажал сигарет уголком губ, снова пройдясь пальцами по подбородку.

Твою-то мать! Плешь в пол бороды.

Запустил пальцы в волосы и помассировал затылок, который тоже начинало ломить. То ли от табачного дыма, то ли от свежего воздуха, ворвавшегося в кухню из приоткрытого окна.

Выдохнул сизый столб и ленивым взглядом обвел площадку близ дома. На секунду подумал, что нужно спросить у Кати, гуляла ли она с псом, но опыт прошлых дней показал, что она ходила с ним гулять без напоминаний. От меня требовалось только покупать корм, когда мне будет сказано, что он подходит к концу.

Взгляд зацепился за яркую красную шапку. Она выступала сочным контрастом с серой землей, объятой морозным инеем. Я знаю, кто в ней ходит. И от этого знания мне стало легче, потому что встречаться с Катиной подругой мне всё еще не хотелось. Разговоры у нас не клеились, а деньги за одежду и обувь, которую они напокупали для Кати, я отдал.

Она держала щенка на длинном поводке, позволяя тому отходить на почтительное расстояние, но оставаться в зоне видимости. Я же отпускал Мульта с поводка, надеясь на то, что он однажды сбежит, и мне не придется поутру обнаруживать кучу дерьма под ногами.

У меня не было цели смотреть или каким-то образом разглядывать эту девушку, но глаз сам собой задержался на ней, словно на ярком поплавке во время рыбалки. И, так же как и во время рыбалки, в голове не было ни одной мысли. Просто вакуум.

Вакуум, который внезапно разорвал женский крик.

Я не сразу сообразил, что это кричит обладательница красной шапки. Быстро проморгавшись и сконцентрировав на ней взгляд, понял, что она стоит, подняв своего пса над головой, в окружении стаи бродячих разъяренных собак.

– Кто-нибудь! – кричала она, отбрыкиваясь от тех собак, что были особенно настойчивы.

– Блять! – выругался и смазано затушил сигарету в пепельнице.

В два шага оказался в прихожей, где, не шнуруя, надел кроссовки и схватил с вешалки куртку.

Не взвешивая собственных решений и не имея плана действий, перепрыгивал через ступеньки, рискую подвернуть ноги. На ходу засунул руки в рукава черной куртки и с силой навалился на подъездную дверь, которая ударилась о стену, вызывая в ушах шум.

Новый крик и сердце ощутимо ударяет о грудную клетку.

Взглядом ищу красную шапку и бегу туда, где слышен лай и сдавленный, молящий крик.

– Пошли вон! – прорычал и громко хлопнул в ладоши. Замахнулся ногой и попал по ребрам одной из самых борзых, что вот-вот достала бы в прыжке до головы девушки.

Самые трусливые из собак разбежались сразу. Остались двое, которым наличие мелкого пса не давало покоя.

Вплотную подбежал к девушке, на ходу шлепнул по морде оскалившуюся псину, которая заскулив, поспешила последовать примеру тех своих сородичей, которые уже убежали.

Остался один пёс: самый борзый, самый злой и самый нетерпеливый. Он рычал и брызгал вспененной слюной из зубастой пасти. Рвал когтями землю. Затаился и приготовился к прыжку.

Дело шло на доли секунды, во время которых я успел схватить девушку за талию и отгородить от пса спиной. Выставил руку, надеясь, что попаду псу по носу и тот, так же как его собрат, убежит прочь, визжа от боли.

Но пёс оказался проворней и успел впиться зубами в кисть, посылая импульсы боли в мою больную голову.

– Сука! – рыкнул я и резко пнул пса куда придется, с облегчением заметив, что тот разжал пасть и выпустил мою руку.

В этот раз язык ударов он понял сполна и убежал в том же направлении, что другие собаки.

Сжал зубы и тряхнул раненной рукой, из следов укуса которой капала кровь, окрашивая иней алым.

Не сразу осознал, что до сих пор удерживаю за талию девушку, хрупкое тельце которой било крупной дрожью. До уха донеслись рваные всхлипы.

Твою мать!

Бросил хмурый взгляд в не менее хмурое небо. Не хотя, опустил голову и попытался заглянуть в ее глаза. Но девушка лишь продолжала трястись в моих руках, прижимая к груди не менее напуганного пса.

– Эй, – позвал её сорванным голосом и шевельнул рукой на талии. – Соня.

– Я… – она попыталась что-то сказать, но вышло паршиво. Речь оборвалась на вдохе.

– Они ушли, – слабо похлопал по узкой спине скрытой бесформенной спортивной курткой.

Эффекта это никакого не возымело: она как рыдала мне в ключицу так и продолжала рыдать.

С раненной руки, которая плетью висела вдоль тела, капала теплая кровь. Место укуса пульсировало тупой болью в такт бешено бьющемуся сердцу. Во мне всё еще кипел адреналин, позволяющий не чувствовать всю боль сполна. Но это дело времени. Совсем скоро, когда шум крови в ушах стихнет и пульс придет в норму, я почувствую весь её спектр.

Опустил голову еще немного и случайно коснулся носом её виска. Уловил запах волос, который, как выяснилось, носил в голове с нашей первой странной встречи на моей кухне. Легкий, почти невесомый, но такой цепкий, что не отделаться.

Мягко погладил её в том месте, где еще минуту назад хлопал. Надеясь на то, что поглаживания окажут гораздо более успокоительное действие на ее трясущееся тело, смотрел туда, где её тонкая шея пряталась в объёмном шарфе.

– Тише, – шепнул в ухо, скрытое шапкой.

Её плечи замерли, всхлипы прекратились, дыхание судорожно вырвалось из груди, словно это был последний отголосок страха, что, наконец, её покинул.

Голова в красной шапке медленно поползла вверх. Острая скула коснулась плешивой бороды. Пришлось отклониться, чтобы хоть немного соблюсти границы приличия. Личные границы, прежде всего.

– Паша, – выдохнула она и утерла нос рукой. Щеки блестели от потоков слёз. Глаза цвета охры казались такими огромными, что напоминали горящие планеты. – Спасибо.

– Не за что, – нахмурился, напустив на себя суровый вид.

Плавно расслабил руку на ее талии и выпустил из объятий теплое хрупкое тельце, чувствуя, что начинаю мерзнуть.

Всё-таки, куртка не застегнута…

Раненную руку пронзило нахлынувшей волной боли. С шипением тряхнул ею и повертел перед глазами, насчитав четыре рваные дыры с обеих сторон ладони.

– Тебя укусили! – всполошилась Соня и мягко обвила прохладными пальцами моё запястье. – Нужно срочно обработать и сделать укол от столбняка или от бешенства. Или от чего там колят?

– Не знаю, – высвободил руку и опустил вниз. – Чем-нибудь обработаю.

Отступил на шаг и повернулся, чтобы уйти и вернуться домой – докурить сигарету.

– Ты куда? – донеслось мне в спину и в следующий момент Соня встала на моем пути. – Пойдем ко мне, я обработаю рану.

– Не нужно. Я и сам могу бинт намотать.

– Паша! – выплюнула она моё имя. Затем глубоко вдохнула, медленно моргнула и почти умоляюще добавила. – Пожалуйста. Дай тебе помочь.

Просьба прозвучала так, словно речь шла совсем не об укусе. Словно в этих словах было сокрыто что-то еще, над чем мне еще предстоит подумать и разглядеть те подводные камни, которые в них таятся.

Либо это моё больное сознание вдруг решило отыскать в этих словах потаенный смысл?

Как обещание скорого секса во фразе «Пригласишь меня на чашечку кофе?».

– Хорошо, – нехотя кивнул и снова развернулся на сто восемьдесят градусов.

Рядом слышались неторопливые шаги. Боковым зрением уловил, что она всё еще держит своего пса на руках, не рискую того отпускать. Оно и понятно – отголоски лая той стаи всё еще доносились до нас.

Соня прибавила шаг, приложила магнитный ключ к замку и открыла для меня дверь, боясь, что я могу что-то задеть или перетрудить раненную руку.

На второй этаж поднялись без лифта и всё в том же странном молчании. Внутри квартиры под номером восемь было тихо. Пахло какой-то выпечкой и кофе.

Сомневаясь, замер у порога, наблюдая краем глаза за тем, как Соня торопливо скинула куртку, ботинки и лихорадочно всё это запрятала в шкаф в прихожей.

– Проходи в кухню, – махнула рукой, указав нужное направление. – Я Фантику лапы помою и приду.

Стянул один кроссовок, другой. Понял, что без носков. Негоже, наверное, в таком виде являться в гости. Хотя… я и не планировал куда-то идти и с кем-то попивать чай за пустой болтовнёй о погоде и политике.

Стянул с плеч куртку и повесил её на одинокий гвоздь, торчащий из стены. Не знаю, каково было его истинное предназначение, но несколько минут он послужит вешалкой моей куртке. Дольше я здесь задерживаться не собираюсь.

Прошел в кухню. Здесь светло, пахнет аппетитно. Чисто. Всё, что я могу выделить.

Выдвинул стул. Увидел, что с пальца раненной руки вот-вот сорвется капля крови прямо на светлую плитку. Вложил покалеченную ладонь в целую и подошел к раковине. Ударил по крану и промыл рану в прохладной воде, глубоко дыша от боли, в момент шевеления пальцами.

Прервал поток воды. Огляделся в поисках того, чем можно было бы вытереть руки. Рядом с раковиной висели два светлых полотенца, которые не хотелось бы измазать собственной кровью.

На угловой полке обнаружился рулон бумажных полотенец. Оторвал парочку, промокнул руки и прижал к кровоточащим точкам. Наконец, сел на ранее выдвинутый стул.

Как раз вовремя, потому что Соня быстрыми, едва слышными шагами ворвалась в кухню с увесистой аптечкой в руках.

– Сёма еще спит, – зачем-то сказала она мне и распахнула целительный ларь, выложив из него бинты, перекись, какие-то странные губки, вату и ножницы. – Показывай.

– Ерунда, – буркнул я, но всё же убрал с раны уже покрасневшее от крови бумажное полотенце.

– Нужно промыть, – бойко заложила пряди за уши и подозвала меня к раковине. – Иди сюда.

– Я только что промыл под краном.

– Нужно перекисью, – вскинула тонкие брови, махнула рукой, чтобы к ней подошел.

Было бы идеально – не шевелить ничем. Но пришлось встать и стиснуть зубы, когда кровь вновь запульсировала в ране.

Завис с покусанной рукой над раковиной, ожидая, когда она начнет шаманские танцы, морщась от вида крови.

Но, на удивление, она вела себя уверено и сдержано. Даже немного нагло. Обхватила запястье раненной руки, встала между мной и раковиной и притянула к себе. Еще буквально пара сантиметров и мой пах упрется ей в зад.

Но её это совершенно не заботило. Девушка ловко открыла бутылочку с перекисью и швырнула колпачок в сторону.

– Будет немного жечь, – предупредила вполголоса.

В голове промелькнула мысль о том, что перекись не щиплет, но уже в следующую секунду пришлось стиснуть зубы и сделать глубокий резкий вдох, чтобы не сматериться в голос.

Снова запах её волос заполнил сознание.

Сколько можно?

Вскинул подбородок, чтобы не упираться носом ей в макушку, чтобы не чувствовать этот запах, который, словно призрак преследует меня.

– Всё, – произнесла она тихо и развернулась на месте.

Опустил взгляд и увидел, что на мгновение весь ее боевой настрой был сбит близостью наших тел, которую она заметила, только повернувшись ко мне, и упершись взглядом в подбородок.

– Что у тебя с бородой? – прохладные пальцы коснулись плешивого места.

Рефлекторно дернул головой, не желая чувствовать её прикосновений.

Кисти, покусанной собакой, было вполне достаточно.

– Давай я тебе наложу кровоостанавливающую губку, – прочистила она горло и обошла меня по большой дуге. – Сядь за стол.

Дождался, когда капля вспененной крови упадёт в раковину и присел на край стула, предоставив Соне возможность наложить какую-то желтую губку мне на раны.

Вновь пришлось стиснуть зубы, потому что все эти манипуляции отзывались болезненной пульсацией. Сосредоточенно наблюдал за ее действиями. За тем, как собирает остатки крови ватными дисками. За тем, как она прикладывает губки и жестом показывает мне их придержать. За тем, как распаковывает бинт и обматывает им мою ладонь. Туго, но приятно. Словно душит боль. То, что нужно.

Но за каждым жестом ее руки я наблюдал, ловя себя на том, что заинтересован не тем, как она мастерски меня спасает от кровопотери, а тем, что на безымянном пальце золотиться кольцо.

Её сын сказал, что папы нет, но откуда тогда кольцо? Она прячется за ним от нежелательных знакомств? Или это простое кольцо, которое не налезло ни на один другой палец, кроме этого?

Вряд ли…

Это кольцо – обручальное. Мало кто станет носить его в качестве украшения.

За тонкой пленкой странных мыслей заметил, что она всё еще дрожит. Её действия хоть и казались уверенными, но дрожь в руках всё еще осталась при ней.

– Может, хочешь чай? – спросила она, собирая медикаменты.

Поднял на нее взгляд.

Заплаканные огромные глаза, красный нос и натянутая улыбка на изящных губах.

Да, её губы были красивы. Это сложно отрицать. Небольшие, но пухлые. Подходящие к ее лицу.

– Нет, – выронил сухо и встал из-за стола. Вернул стул на место и тихой поступью вышел из кухни в прихожую.

– Ты босой, – указала она взглядом на мои ноги и нахмурилась, словно делая какие-то выводы.

– Знаю.

Снова спрятался внутри себя за бетонные стены, через которые всего несколько минут назад, зачем-то перемахнул, желая спасти ту, на которую мне плевать. Даже носки не надел.

Так же, не шнуруя, надел кроссовки. Боясь активно шевелить кистью, вставил руки в рукава куртки, но застегивать не стал. Повернулся к двери и дернул ручку, с облегчением заметив, что она легко поддалась и открылась.

– Спасибо, Паша, – услышал я прежде, чем закрыть дверь.

Глава 8

И без того бледное лицо бледнело еще больше при жужжании триммера. Плешь на подбородке была весьма занимательна и, наверняка, имела очертания какого-нибудь острова или страны. Но появляться в таком виде в стенах университета, не казалось мне разумным. Можно было бы сослаться на то, что я не заметил дырки в бороде или вовсе ее прокурил совершенно случайно, но каждая придуманная мной отговорка выглядела еще более нелепее, чем сама проблема. Поэтому не осталось иного выхода, кроме как сбрить всё до состояния этой самой проблемы.

Видимо, расширять проблемы – моё призвание.

За год я брился несколько раз и все эти несколько раз были по-пьяни. Когда я вдруг решался начать новую жизнь. Сбривал бороду, менял трусы, а поутру меня отпускало. Я просто забывал о том, о чем клялся сам себе еще прошлым вечером, едва удерживая вертикальное состояние.

Но сейчас, стоя перед зеркалом в состоянии абсолютного «стекла», я понимал, что не готов встретить того Пашу, которого видел в этом же отражении больше года назад. Теперь в гладко выбритую щеку не поцелует жена, не покажет мне плохо пробритое место и не исправит его сама, потому что я не вижу, где оно. Вернее, делаю вид, что не вижу. Ведь не было ничего прекраснее, чем довериться ей и наблюдать за тем, как она старательно хмурила тонкие светлые бровки и высовывала кончик языка между зубами или же прикусывала нижнюю губу – так сильно хотела довести меня до совершенства и искренне гордилась собой, когда это получалось.

Всегда получалось.

Теперь же я должен попытаться довести себя до совершенства сам. И это стоит мне колоссальных усилий прежде всего над собой. Кажется, легко поднять руку с триммером и пройтись им несколько десятков раз по отросшей бороде, но на деле это не так-то и просто.

То, что раньше казалось обыденным, теперь стало почти невыполнимым.

– Папа, можно я в школу сама уже пойду, а то ты долго? – меланхолично заявила дочь за дверным полотном.

– Я сейчас закончу и подвезу тебя, – ответил ей и, опустив взгляд от зеркала, начал водить бритвой по подбородку.

Это было похоже на погружение в холодную воду. Я дышать не мог, глядя на то, как черные волосы падали в раковину. Чувствовал, как облегчалась борода, и боялся взглянуть на себя в отражении.

Когда не осталось ничего, за что мог бы зацепиться триммер, выключил, стряхнул щеточкой остатки волос и отложил его в сторону. Собрал черную поросль из раковины, выкинул в мусорное ведро, а остатки смыл, вертя краном.

Всё. Не осталось ни следа.

Уронил лицо в прохладную воду, набранную в ладони. Обтёрся полотенцем и, так и не взглянув на отражение, покинул ванную комнату.

– Ты собралась? – обратился к Кате, которая нежилась с щенком в прихожей.

– Да, – ответила она коротко и подняла взгляд на моё лицо. Легкая улыбка слетела с губ. – Пап…

И без того тихий голос сорвался до неслышного. Голубые глаза блеснули непрошенными слезами.

– Что с тобой? – растерялся, не понимая причину её слёз. – Что случилось?

Присел рядом с дочерью на корточки и крепко сжал маленькие плечики. Она рвано всхлипнула, быстро отерла рукавом белой блузки слёзы, бегущие по щекам, и снова заглянула мне в глаза.

– Ты такой красивый, пап, – произнесла она неожиданно и бросилась мне на шею, почти опрокинув на спину.

– Катюш, – мягко похлопал её по спине. Прислушался к сдавленным всхлипам и, наконец, решился обнять покрепче, слегка покачиваясь с плачущей дочерью в руках. – Если ты не перестанешь плакать прямо сейчас, то я больше никогда не буду бриться.

– Я всё! – Катя в одно мгновение взяла себя в руки, высвободилась из моих объятий и обтерла лицо ладонями, уничтожая последние доказательства своего внезапного эмоционального срыва. – Поехали?

– Поехали, – кивнул ей.

Помог дочери надеть куртку и рюкзак. Строго глянув на Мульта, надел туфли. Зимние ботинки я так и не купил. Лень не позволяла найти время для похода в обувной. И, конечно же, я поскользнулся на подходе к машине, жестко приземлившись на бедро.

– Твою мать! – выругался, стиснув зубы, чтобы Катя не услышала.

– Купи уже ботинки, – поучительно заявила дочка, выглядывая из приоткрытой двери машины. – И поехали. У меня уроки через двадцать минут начинаются.

– Сейчас, – буркнул себе под нос.

Неуклюже поднялся с застывшей в холоде земли и отряхнул брюки и пальто от налипшего грязного снега.

За пять минут доставил Катю до школы и еще за полчаса – себя до университета.

Едва не сел на шпагат у главного крыльца, чудом успев схватиться за ограждение, но раненной сегодня утром рукой.

– Сука! – тряхнул кистью, надеясь таким образом скинуть боль.

На бинте проступила кровь.

Да и хрен с ней. Вся не вытечет.

Спрятал руку в карман пальто и вошел в университет.

– Доброе утро, – завела свою унылую шарманку скучающая бабка на проходной. Подняла взгляд, чтобы заглянуть в пропуск, и приоткрыла рот, увидев моё лицо. – Павел Романович?

– Не похож? – вопросительно выгнул бровь и заглянул в удостоверение, на фотографии в котором был гладко выбрит. – По-моему, одно лицо. Или мне ехать домой?

– Проходите, Павел Романович.

Турникет показал зеленую стрелку и я, стараясь не смотреть на проходящих мимо студентов и коллег, дошёл до кафедры. Положил исправленные и заполненные по новой бумаги на край стола секретаря, и поспешил самоустраниться раньше, чем она распахнет рот, чтобы что-то мне сказать.

– Павел Романович! – пробасил знакомый голос из открытой двери кабинета декана.

– Андрей Владимирович, – коротко кивнул в его сторону, не намереваясь сбавлять темп.

– Паша, зайди ко мне, – отбросил Андрей официоз.

– У меня пара.

– Опоздаешь, – отрезал он и дёрнул головой в сторону своего кабинета.

Под пристальным немигающим взглядом секретарши прошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Андрей широкой поступью обошёл стол и сел в его главе, указав мне рукой на стул с одной из сторон.

– Чем обязан? – не спешил я садиться.

– Сесть не хочешь?

– Нет времени.

– Паша, – начал декан и сложил руки перед собой на стол, вертя между пальцами дорогую ручку. – Я, да и другие, заметили, что ты взял себя в руки и это радует…

– И? Радуйтесь молча. Хороший мальчик не просит гладить его по головке, – крутанулся на пятках и направился к выходу из кабинета декана.

– Я хотел позвонить в опеку… – словно удар в спину.

– Что? – остановился, едва коснувшись ручки двери, и снова повернулся к Андрею. – Что ты сказал?

– На юбилее у Гены мы обсуждали твою… – пытался он подобрать слова. – …Ситуацию, и решили, что звонок в опеку будет приемлемым вариантом для того, чтобы вытащить хотя бы Катю из всего этого, – глухо пояснил он, продолжая разглядывать ручку в своих руках. – Но ты в понедельник пришел абсолютно трезвым и даже взялся за бумаги…

– Ты хотел позвонить в опеку, чтобы у меня забрали дочь? – цедил я сквозь стиснутые зубы. Оперся ладонями о стол с противоположной стороны от Андрея, ожидая, когда он соизволит поднять взгляд и сказать мне всё это в глаза.

– А что нам оставалось делать? – отбросил он ручку в сторону и, наконец, поднял на меня взгляд. – Ты год бухал, Паша. Год! Любой другой позвонил бы в опеку уже через месяца три-четыре. Ты хоть осознаешь, что подвергаешь свою дочь опасности?

– И вы решили спасти ее, отправив в детский дом? Это благородство с твоей стороны? Со стороны всех тех, кто считает меня своим другом? – гремел гневно на весь кабинет. – Тогда не забудьте сразу после опеки позвонить в полицию. Потому что, уверяю, если хоть один из вас посмеет коснуться моей семьи, я не побоюсь сесть за чьё-нибудь убийство.

– Ты бы сделал то же самое, если бы с одним из нас случилось что-то подобное! – повысил Андрей голос и тоже встал, оперевшись ладонями о стол. – У меня два сына. Два! И если бы я бухал так же, как это делаешь ты, то ты бы первый позвонил в опеку, чтобы их у меня забрали! Так что не строй из себя обиженку. Сколько раз мы пытались с тобой поговорить, обсудить случившееся, чем-то помочь? Дохрена, Паша! Дохрена раз. И каждый из них мы были посланы тобой в далёкое пешее.

Кровь шумела в ушах. Неконтролируемо трясло от желания что-нибудь разбить. Например, лицо человека, стоящего с противоположной стороны стола. Этого человека я считал другом около двадцати лет. И ни в один из дней не мог предположить, что однажды дружба закончится именно вот так – грязным поступком за моей спиной.

Опустил взгляд на пульсирующую болью руку. На следы проступившей крови на еще утром белом бинте.

– Помнишь? – начал я тихо, продолжая смотреть на окровавленный бинт. – На третьем курсе университета тебя бросила девчонка?

– Ну? – выплюнул он, тяжело дыша.

– Ты тогда закрылся в комнате почти на месяц, бухал и горланил песни на всю общагу. Никого к себе не подпускал. Слал всех, кто посмеет хотя бы постучать в дверь. Тебя едва не выгнали из общежития и университета за подобные выходки. А потом я на веревке спустился с четвертого этажа на твой третий и выбил кулаком окно, чтобы попасть к тебе и распить с тобой бутылку армянского коньяка.

– Помню, как мы потом стеклили это окно трясущимися от похмелья руками, – покачал он головой и улыбнулся.

– Так вот, Андрей. Ты когда-то тоже не хотел никого видеть и подпускать к себе. Ради того, чтобы тебя вытянуть из той ямы, я спустился на старой веревке с четвертого на третий и выбил окно. Теперь, что сделал ты… Два раза позвонил в дверной звонок моей квартиры. И всё. Всё, Андрюха. Это были все твои «дохрена» раз. А теперь ты хочешь совершить третий звонок, но уже в опеку?

Он опустил взгляд в стол. Кожа лица и шеи покрылась багрянцем. Сжал челюсти так, что зашевелились уши.

– Если бы у тебя случилось что-то, что заставило бы тебя снова замкнуться, – продолжил я, не дождавшись ответа. – Я бы снова спустился к тебе по той дохлой веревке, не боясь того, что ты опять можешь выбить мне зуб.

Он молчал. Шевеля ноздрями от глубоких вдохов и выдохов, гипнотизировал поверхность стола рядом с моей забинтованной рукой.

– А ты звони, друг, звони, – бросил я ему напоследок и оттолкнулся от стола.

Беспрепятственно вышел из кабинета. Тяжелыми шагами прошел в коридор, уговаривая себя от того, чтобы пустится во все тяжкие. В груди зудило от желания выпить и закурить. Но я понимал, что с моей стороны этот поступок будет расцениваться, как попытка обратить на себя внимание или же попросту, как подростковый бунт. Хоть подростки повально и не напивается до невменяемого состояния, но и такой мой поступок взрослым уже не назовешь. Особенно вкупе с тем, что я собираюсь сбежать с пар, ради того, чтобы всё это сделать.

Бухать в начале рабочего дня – плохая идея, но покурить – можно себе позволить, пусть даже с опозданием на пару. Всё равно студенты не являются на нее вовремя.

Внутренний двор университета подходил для этого идеально. Просто потому что, если я выйду из университета через главные двери, то уже ничто не удержит меня от того, чтобы сесть в машину и уехать, куда глаза глядят.

Нужно попытаться удержать себя в рамках, удерживая себя в рамках учебного заведения.

Зайдя под козырёк здания, в котором находились мастерские художников и репетиционные залы для танцоров, прижался спиной к стене. Глухо ударился затылком о кирпичную кладку и прикрыл на мгновение глаза, вдыхая и выдыхая морозный ноябрьский воздух.

Нащупал в кармане пальто пачку сигарет и зажигалку. Из мятой картонки достал сигарету, подкурил её о трясущееся на ветру пламя. Спрятал руки в карманы пальто и, зажимаю сигаретный фильтр уголком губ, выпустил облако горького дыма.

– Сука! – покачал головой и невесело сам себе усмехнулся.

«Я хотел позвонить в опеку» – эти слова, сказанные человеком, которого я считал другом, ржавым гвоздём царапали грудную клетку изнутри и снаружи. Импульсивно хотелось вернуться обратно, подняться в кабинет и дать ему по роже, но какое-то странное чувство и раздражительно спокойный голос в голове, говорили о том, что это ничего мне не даст.

Твою мать! Я познал дзен после собачьего укуса? Может, укол от бешенства – не такая уж и плохая идея? Хотя, с бешенством я, наверное, наоборот должен действовать куда более безумнее, чем просто курить, подпирая спиной стену.

Но, отчего-то, мне захотелось спрятаться в бронированном коконе. Вернуться домой, закрыться в квартире и никого не видеть и не слышать несколько месяцев.

Они обсуждали мою ситуацию…

Иными словами: они обсуждали смерть моей жены, сидя за праздничным столом в обнимку со своими живыми и вполне здравствующими женами.

Видимо, обсуждали так, словно хоть на йоту имеют представление о том, каково мне, что я чувствую и как со всем этим живу.

– О чём пыхтите? – внезапно раздавшийся в стороне голос, заставил вздрогнуть.

Опустил взгляд от свинцового неба и встретился с глазами, скрытыми за очками.

– Жильцова, – выдохнул её фамилию вместе с дымом. – Вали на пары. Опоздаешь.

– Пятнадцать минут – не опоздание, – ответила она в свойственной ей равнодушной манере и прислонилась спиной к стене рядом со мной.

Стоя почти плечом к плечу, молча выпускали дым, окрашивая воздух сизым.

– Катя постаралась? – спросила девушка.

Повернул к ней голову и вопросительно посмотрел в глаза.

– Борода, – указала она подбородком. – Судя по руке, вы сопротивлялись. А судя по лицу, Катя оказалась сильнее.

– Собака укусила.

– Вряд ли ваш мелкий пёс мог кого-то покусать до такой степени.

– Это не он.

– Вы изменили ему с другим псом?

– Жильцова, – зажмурил глаза и устало выдохнул. – Что тебе от меня нужно?

– От вас? – почти смеялась она. – Ничего. Просто озвучиваю вслух тот вопрос, который будет написан на лицах всех, кто увидит ваше гладкое лицо и окровавленный бинт на руке. Только и всего. Ну, так и? За что вас покусали?

– За то, что спас одну девушку от стаи бездомных собак. Всё? Вопросов больше нет? – раздраженно затянулся так, что грозил обжечь пальцы.

– Достойно, – проговорила Жильцова, глядя прямо перед собой.

– Чего достойно?

Молча пожала плечами, дернула головой и затянулась сигаретой. Выдохнула тонкую струйку дыма и, наконец, сказала:

– А хрен его знает. Но чего-то же достоин ваш поступок? Настоящего мужчины, например, или отчаявшегося идиота. Смотря, с какой стороны посмотреть.

Повисло молчание. Закинул в урну тлеющий фильтр и снова убрал руки в карманы пальто. В стенах университета раздался звонок, оповещающий о начале занятий. Бросил взгляд на Жильцову, которая продолжала курить, блуждая равнодушным взглядом по окнам.

– Я сегодня понял, что у меня никогда не было друзей, – неожиданно сорвалось с губ, пока я разглядывал её профиль. – На эту ситуацию тоже можно посмотреть с двух сторон?

– Странно, что вы поняли это только сегодня, – произнесла она, не изменившись в лице. – Дружба – это иллюзия, созданная людьми от одиночества. Не зря же детки порой создают себе выдуманного друга. С ним не так страшно и одиноко, чем без него. Просто ваш выдуманный друг, вернее тот, человек, которому вы придумали титул «друг», просуществовал с вами чуть дольше, чем у остальных. Только и всего… Я верю в любовь и ненависть, а дружба – это что-то среднее, промежуточное, подвешенное и совершенно нестабильное. А если отбросить мой каменный реализм и попытаться оценить ситуацию с двух сторон, то и друга вашего тоже можно понять: вы больше года отталкивали от себя всех. Так почему же вы не радуетесь тому, что у вас это, наконец, получилось? – повернулась она ко мне. – Простите, конечно, но и вы нихрена не душка.

– Тогда какого черта ты цедишь свою философию и стоишь тут со мной?

– Я стою тут, но я не с вами. Я просто курю, как и вы. Но, если хотите, то можете придумать, что мы дружим, – уголок ее тонких губ вяло дернулся, и она отвернулась от меня. Сделала еще одну затяжку и швырнула тлеющую сигарету в урну. Убрала пачку сигарет в объёмный рюкзак и снова повернулась ко мне, поправив криво сидящую шапку. – А если не хотите страдать херней, то сходите в ТЦ и купите себе зимние ботинки. Ваш балет у крыльца универа был увлекателен, но сомневаюсь, что он безопасен. Вряд ли, Катя мечтала убирать дерьмо из-под отца, который сломает себе что-нибудь важное, – изрекла она надменно и так быстро натянула на лицо маску веселости, что я не поверил в то, что это всё ещё она. – Ну, что, дружище? Покеда?

Подняла руку, ожидая, что я ей шлепну по раскрытой ладони.

– Иди уже, Жильцова, – вздохнул снисходительно и снова уперся затылком в стену.

– Вот такая вот она – иллюзия дружбы, Паша. Пыф – и нету.

Глава 9

На выходе из университета, всё-таки, поскользнулся у крыльца. Балет в моём неумелом исполнении оказался доступен нескольким студенткам, которые не нашли лучшей реакции, чем хихикнуть.

Идиотки.

Ушибленное бедро заныло так, что отнялась нога. Чувствительность к ней вернулась лишь тогда, когда я, наконец, дохромал до машины и рухнул на водительское сиденье, вцепившись руками в руль, чтобы затащить эту ногу в салон.

Чертовы туфли!

Видимо, придется купить новые подходящие по сезону.

Выбирать место покупки не было желания, да и ехать куда-либо специально для того, чтобы купить зимние ботинки, которые отходят один сезон, было бы глупо и равно потраченному впустую времени. Я хоть никуда и не тороплюсь, но бродить по магазинам, никогда не входило в мои планы. Зашел, взял то, что первое попалось на глаза и подошло по размеру, и вышел.

И для этого вполне подойдет местный торговый центр, до которого ехать недалеко.

Припарковавшись близ главного входа в ТЦ, глубоко вдохнул несколько раз в машине, прежде чем покинуть ее салон. Всё-таки бедро ныло. На перелом не похоже, но на растяжение и ушиб – вполне.

Стиснув зубы, стараясь не хромать и игнорируя боль, дошел до эскалатора и неумолимо медленно поднялся на нем на нужный этаж, где располагался известный мне магазин обуви.

По этажу идти пришлось не торопясь, потому что стоило хоть немного ускорить шаг, как ногу простреливало ноющей болью до самого затылка.

Ноющая боль в ноге, пульсирующая – в руке. День сегодня удался. Еще и лицо горело раздражением после утреннего бритья.

Телефон в кармане издал короткий сигнал о входящем смс.

«Я дома. Купи Мультику корм» – писала дочка.

Проглотил острый булыжник, вставший поперек горла. Память неконтролируемо подкидывала воспоминания о том, что ровно так же любила писать ее мама. «Я дома…», после чего всегда следовало, что я должен купить к ужину или просто пара слов о том, что она устала и хочет на ручки.

Ко мне на ручки…

Когда дочка засыпала, и мы с Машей оставались наедине, она любила забраться мне на колени, пока я сидел в кресле. Подтягивала ноги к груди, прятала неизменно прохладный нос в изгибе моей шеи и просто глубоко дышала, закрыв глаза.

Она называла это «терапия мужем». Не знаю, почему, но она была уверена в том, что запах моей кожи и тепло рук вселяли ей вселенское спокойствие. Всего-то и нужно было забраться на колени, спрятать нос, закрыть глаза и довериться моему внутреннему спокойствию, слушая размеренное сердцебиение.

Она всегда говорила, что спокойствием и величием я ей напоминаю кита. Тогда я считал это смешным и немного нелепым, но сейчас бы отдал всё за то, чтобы снова почувствовать ее холодный нос в изгибе шеи.

«Понял. Скоро приеду» – набрал в ответ и спрятал телефон в кармане пальто.

Медленно шагая мимо множества цветных витрин, неосознанно поднял взгляд на одну из них.

За толстым стеклом в окружении цветов стояла София. Не одна. Компанию ей составлял тот мужик, которого её сын, довольно-таки, сочно назвал гоблином. Девушка была увлечена обрезкой цветов и не поднимала взгляд на мужчину, который что-то ей наговаривал, тряся при этом жирными пальцами практически у самого ее лица.

«Видел бы это Сёмка, уже бежал бы с палкой» – промелькнула в голове мысль.

Поняв, что смотреть на эту парочку нет никакого интереса, решил повернуть в крыло, в котором был нужный мне обувной магазин. Но взгляд вновь сам вернулся туда, где за толщей стекла стояла парочка, только в этот раз ситуация мало напоминала дружескую болтовню.

Гоблин явно позволял себе больше, чем ему было позволено. Нарушая личные границы девушки, почти вмял ее своим пузом в стойку и попытался жирной пятерней, то ли коснуться ее шеи, то ли запустить пальцы во вьющиеся волосы.

Девушке это категорически не понравилось, судя по тому, как она шлепнула его по руке и строго посмотрела в лицо, сжав губы в тонкую белую нитку.

Пришлось замедлить шаг и насторожено наблюдать за ситуацией. Не знаю, почему, но что-то внутри сдерживало меня от того, чтобы равнодушно пройти мимо. Казалось, даже ноги отказывались идти дальше, пока я… что? Пока не досмотрю до конца?

Вот только, что здесь интересного? Смотреть на то, как толстяк подкатывает свои яйца к девушке и получает по ним же?

Похоже, мозг к концу дня уже плохо обрабатывает информацию, не разбираясь в том, на чем стоит заострять внимание, а мимо чего можно пройти, не обернувшись.

Удар по руке гоблином был воспринят как быком красная тряпка: обе его руки скрылись за стойкой, на которой стояли цветы. Судя по тому, как София дернулась, убрал он их не в карманы своих штанов, а ей на зад, при том не совсем благочестиво.

Секатор в ее руке вжался в несчетное количество подбородков толстяка. И без того красная рожа стала почти багровой от ярости, закипающей в нем.

Не до конца осознавая цель своего поступка, вошел в цветочный магазин, разрушив их «идиллию» звоном китайского колокольчика, висящего на двери.

Гоблин отпрянул от Софии, проведя толстыми пальцами по подбородкам, словно проверяя, не проступила ли кровь, или жир (в его случае), после тесного контакта с секатором.

– Позже договорим, – бросил он ей сердито и прошел мимо меня, толкнув плечом.

Специально. Лишь чудом мне хватило выдержки для того, чтобы не вступить с ним в конфликт. Будь во мне хоть немного алкоголя, я бы уже разбивал его рылом витрину.

София не поднимала на меня взгляд. Тяжело дыша, положила на стойку секатор и поправила передник, разгладив его с излишней тщательностью. Еще раз вобрала побольше воздуха в легкие и, наконец, подняла на меня взгляд полный отрешенности.

– Привет, – натянутая улыбка исказила ее губы. – Букет или несколько одиночек?

На короткое мгновение завис, вспоминая, что оказался в цветочном магазинчике.

– Одиночек, – бросил первое, что пришло в голову, так как пауза явно затянулась.

Подошел ближе к стойке и оперся о нее локтями, глядя на то, как Соня надевала рабочие перчатки.

– Какие цветы предпочитает твоя дама? – задала она, явно, дежурный вопрос. Только в этот раз в глаза смотреть не стала, предпочитая вместо этого бегло оглядывать цветы вокруг себя, словно сама здесь оказалась впервые.

– Ирисы, – произнес название цветов, которые когда-то часто покупал.

– Необычно, – хмыкнула она и зашла за стеклянную дверцу холодильника.

Опустил взгляд на руку, пульсирующую болью. На бинте, который еще утром был белоснежным, выступила кровь. Я совсем забыл о том, что его нужно было поменять хотя бы один раз за день. Теперь вместо бинта, мою руку обматывало подобие грязной тряпки, которой, возможно, еще сегодня мыли полы.

– Ты не менял повязку? – шокировано спросила София, положив рядом со мной цветы. – У тебя где-то есть запасная рука?

Интонация училки задела что-то внутри. Захотелось по-пацански начать выпендриваться, но вместо этого тактично промолчал, сжав и разжав кулак раненной кисти.

Девушка сняла рабочие перчатки и бросила их на стойку рядом со мной, зашла мне за спину и включила кран, чтобы помыть руки. Некоторое время в помещении царил только шум воды, поток которой прервался так же быстро как и был начат. После секундной заминки, София вернулась за стойку, которая служила барьером между нами. Выдвинула ящик снизу и достала из него косметичку.

– У меня здесь с медикаментами не густо, только зеленка, обезболивающее и бинт с пластырем. Но могу сходить в аптеку, тут рядом.

– Не нужно, – мотнул головой и попытался убрать раненную руку со стойки, но девушка резко поймала меня за пальцы и потянула на себя.

Со свистом втянул воздух через нос, стиснул зубы и со злобой заглянул ей в лицо. В этот раз она не стала отводить взгляд и смотрела не меня столь же злобно в ответ.

– Не веди себя как маленький. Я быстро перебинтую и можешь идти, куда хочешь, – выплюнула она нервно.

Обалдело посмотрел на нее, но кисть убирать не стал. Кто знает, какими еще она владеет фокусами с применением в них секатора?

Заметив, что я больше не собираюсь оказывать сопротивление, София выдохнула с некоторым облегчением и приступила к развязыванию, завязанным ей же утром бинта. Тонкие длинные пальцы дрожали. Сомневаюсь, что она боялась вида крови, скорее, дело в недавней стычке с гоблином, о котором мы оба, не сговариваясь, решили молчать.

На узких запястьях ее рук было множество браслетов, на левом из них красовались часы с неоправданно широким ремешком. Такой можно вместо ремня для поддержки брюк использовать, а не тратить лоскуток на наручные часы.

– Придется прижечь зеленкой, – диагностировала она тихо, мягко обхватив мою раненную кисть прохладными пальцами. – Потерпишь?

– Обрабатывай, – произнес безразлично.

Маленькое облако белой ваты в одно мгновение впитало темно-зеленую жидкость. Теплые карие глаза внимательно заглянули в мои.

– Вдохни поглубже, – полушепотом сорвалось с ее губ, и я неосознанно выполнил команду.

Одну из ран зажгло острой болью, затем еще одну и еще.

Чтобы отвлечься от места внезапной пытки, бросил взгляд на букет. Не желая заострять внимание на том, что обработка ран зеленкой пошла по второму кругу, пересчитал ирисы, которых оказалось десять. Десять? Почему она решила собрать мне букет из четного числа цветов?

– Видимо, спрашивать про прививки от столбняка и бешенства, смысла нет? – спросила София, мягко, но туго бинтуя кисть.

– Почему ты дала мне четное количество цветов?

– Разве ты не для… неё? – бросила она быстрый взгляд на обручальное кольцо на моем пальце.

В груди защемило. Захотелось надавить на нее кулаком, чтобы снять скованность и позволить себе дышать.

В одно мгновение из головы вылетели все мысли, оставив вместо себя белый шум.

– Прости! – всполошилась София, и тонкие руки начали какой-то хаотичный танец в воздухе. – Я опять лезу не в свое дело. Давай, я тебе добавлю до нечетного количества.

– Не нужно, – остановил ее севшим голосом. Продолжая смотреть на букет, снова и снова пересчитывал в нем цветы. Потянулся к внутреннему карману пальто. – Сколько с меня?

– Нисколько, – ответила девушка, не задумываясь. Нахмурив брови, с трудом поднял на нее взгляд, видя ее лицо, словно через мутную пленку. Убрав руки за спину, она отрицательно качнула головой. – Я не возьму.

Руки безвольно повисли по швам. Взгляд вернулся к букету фиолетовых цветов и расфокусировался, превратив его в неразличимое пятно на стойке. Белый шум всё больше заглушал сознание, не позволяя добраться до собственных мыслей.

Что я хочу сделать? О чем я, вообще, думаю, глядя на любимые цветы жены? Наверное, о том, что их нужно подарить ей…

С трудом оторвал взгляд от букета, зажмурился, прогоняя неясность зрения, и посмотрела прямо в лицо девушки, которая за всё это время так и не изменила своего положения, по-прежнему пряча руки за спиной.

Неуверенно потянулся к букету и взял его со стойки. Аккуратно прижал к груди, снова пересчитав цветы.

Десять. Их всё еще десять.

Вновь взглянул на Софию и коротко ей кивнул. Губы отказывались подчиняться, зубы словно срослись, дергая желваки.

Развернулся на пятках и уверенно покинул цветочный магазинчик, а затем и весь торговый центр. На парковке сел в машину, положил букет на пассажирское сиденье и снова завис, гипнотизируя взглядом руль.

Я, правда, на это решился?

Еще один взгляд на цветы, чтобы убедиться в своих намерениях, и я без малейшего сомнения выехал с парковки торгового центра, а затем и загород к месту, к которому никто не ездит просто так. Для визита в это место существует всегда один повод – смерть. Твоих близких или твоя собственная.

Старые покосившиеся кладбищенские ворота опутывал иссохший плющ. Когда-то голубая краска на ржавом металле давно облетела и была унесена ветром. Маленькая калитка, которая, казалось, когда-то служила ограждением в детском саду, судя по жизнерадостному солнышку в центре, скрипела петлями из-за дразнящего ее ветра.

Заглушил двигатель, выключил свет фар. Позволив себе еще секунду сомнений, схватил с сиденья букет и вышел из машины, хлопнув дверью. Звук оказался слишком внезапным для местных обитателей, и уже в следующую секунду в небо взмыло черное облако ворон, не стесняющихся в надломленных возмущениях.

Подняв воротник пальто от холодного ветра, вошел в распахнутую калитку. Еще одна особенность подобных мест – здесь всегда ветрено. Всегда. Вне зависимости от времени года и погодных условий. Здесь всегда встречает и провожает холодный ветер, который словно норовит забраться под кожу, надеясь, что его заберут с собой и согреют. Но, к его сожалению, он обречен вечно скитаться между могильными плитами, без надежды на покой.

Из сторожевого домика показалась седая голова смотрителя, а затем и он весь.

– Через двадцать минут стемнеет, – сказал высокий и худой старик. – Тебе хватит или дать фонарь?

– Не нужно, – бросил ему, проходя мимо.

Я боялся останавливаться. Не потому что кладбище имело свойство нагонять жути на человека, а потому что боялся передумать. Казалось, маленькая заминка может стоить мне взявшейся из ниоткуда решительности приехать сюда.

Я не помнил точного расположения места ее могилы, но я четко помнил старый ветвистый тополь рядом с ней, под которым провел ночь после похорон.

Ступая всё дальше по многочисленным узким тропам, словно на свет маяка шел к этому дереву. Цветы, стебли которых я сжимал излишне сильно, тяжелили руку. Под подошвой туфель хрустел снег, смешанный с мелким гравием, а ветер продолжал неустанно хлестать в лицо, словно наказывая меня за то, что давно здесь не появлялся.

Чем ближе подходил к тополю, тем настойчивее чувствовал, что каждый новый шаг к ее могиле дается с трудом. Словно ноги сковывает бетонными плитами, врастающими в сырую холодную землю.

Шаг, другой, третий…

Я не знал точного расположения могилы. Не будь здесь тополя, то я бы не нашел ее никогда. За последний год кладбище разрослось. Слишком. В день похорон её могила была крайней, а дальше только пустырь, который теперь был заполнен памятниками и крестами.

Я помнил лишь о том, что на ее могила был установлен крест с фотографией. Теперь же на его месте стоял черный гранитный камень, но с той же фотографией.

В одно мгновение из легких вышибло дыхание. Грудную клетку сковало холодными цепями, ломающими кости.

Маша смотрела на меня с черного памятника своей могилы и улыбалась. Весело и легко. Ровно как в тот день, когда я делал эту фотографию.

Первое родительское собрание нашей дочери. Мы освободились пораньше с работы, чтобы подготовиться к нему. Вернее, себе мы внушили, что это подготовка к собранию, когда объедались спелой черемухи в городском парке. Маша съела больше, забрасывая в рот сразу по несколько ягод. Потом мы поняли, что наши губы и языки стали фиолетовыми.

Жвачка помогла отбелить зубы, а вот с губами было проще – у Маши. Красная помада великолепно замаскировала след детства на любимых губах. И именно этими губами она улыбалась мне, демонстрируя на камеру телефона фиолетовый язык. Этот кадр был единственным, где она просто улыбалась.

Могли ли мы предположить в тот день, что эта фотография станет той самой для памятника над годами жизни? Никогда. Вряд ли кто-то задумывается об этом.

– Привет, – произнес я одними губами.

Маша всё так же улыбалась мне с фотографии.

Онемевшие пальцы с трудом открыли кованную оградку. Ступая мелкими шажками, словно боясь нарушить ее покой, подошел ближе к памятнику и замер. Эта короткая черточка обозначающая продолжительность ее жизни, словно резала по горлу.

Дышать снова стало невыносимо трудно. Сжал кулаки и почувствовал в одном из них букет, который привез специально для нее.

– Твои любимые, – сказал зачем-то и аккуратно положил у памятника, сев рядом с ним на корточки.

И снова эта короткая черточка полоснула по горлу, оставляя на нем новый рубец, который никогда не заживет. Черточка, по сторонам от которой были две даты. Один и тот же день, один и тот же месяц. Разница только в годах – ровно тридцать три.

– Больше года прошло…

Не знаю, зачем, но казалось, что говорить нужно вслух. И пусть голос не принадлежал мне, а горло душило колючей проволокой невысказанных чувств, молчать не хотелось.

– Прости, что не приходил раньше. Я не верил… До сих пор не верю…

Очертания фотографии размылись. Судорожно вдохнул и потёр лицо руками, надавив кончиками пальцев на закрытые глаза.

– Сделай так, чтобы это был всего лишь плохой сон, Маша, – шептал, боясь открыть глаза. – Или одна из твоих шуток, когда ты будто уходила на работу, а сама пряталась в шкафу в прихожей, чтобы напугать меня… Не дай мне поверить в то, что я вижу, родная.

Бескомпромиссный порыв холодного ветра ударил в спину. Не удержав равновесия на корточках, рухнул на колени, почти коснувшись лбом черного гранита. Словно кто-то настойчиво ткнул меня носом в факт того, что я вижу то, что вижу.

Могилу собственной жены.

Упрямо покачал головой. Увидел пыль на фотографии, не думая, сорвал с руки бинт, разорвав тугой узел непослушными пальцами. Протер фотографию и прислонился к ней лбом.

– Я виноват. Виноват, – шептал, закрыв глаза. – Виноват…

Холод гранита иглами впивался в кожу. Ветер становился всё более агрессивным: трепал одежду, волосы, заставлял дрожать.

– Ты злишься? Конечно, ты злишься. Помнишь, как ты сравнивала моё спокойствие с величественностью кита? Только китом я был рядом с тобой, а без тебя я всего лишь трусливая крыса, которую выкинули в канаву… Что-то барахтаюсь, пытаюсь сдохнуть, но не выходит… – злая усмешка скривила пересохшие губы. – Видишь? Я даже сдохнуть без тебя нормально не могу, а ты хочешь, чтобы я жил. Зачем?

Ветер становился все яростнее. Сухие ветки тополя трещали над головой. Тело пробило крупной дрожью.

Кладбище утонуло в сумерках и через несколько минут вовсе погрузиться во тьму.

– Прогоняешь меня? – оторвался от памятника, поцеловал фотографию и прислонился к ней лбом, снова прикрыв глаза. – Хорошо, я уйду. Только скажи, что мне делать там? Ведь тебя там нет?

Ветер резко стих. Вокруг не осталось ни звука. Мир погрузился в абсолютную тишину, словно давая мне возможность услышать то, о чем я так прошу.

Но ни звука. Ничего…

Только пустота, бьющая по сознанию.

– Я еще приду, – произнес одними губами. – Обещаю, Маша.

Поднялся с колен. Еще раз взглянул на фотографию и, спрятав руки в карманы пальто, вышел за оградку, закрыв за собой калитку.

Опустив голову, в полутьме добрался до ворот, которые оказались распахнутыми настежь.

– Ветер что-то сегодня лютует. Тебя выгоняет, видимо. Вот и ворота открыл, – крикнул из приоткрытого окна смотритель.

Не стал ему ничего отвечать. Молча вышел через открытые ворота и сел в машину, хлопнув дверью.

Затылком уперся в подголовник и с силой зажмурил глаза. Глубоко вдохнул, пытаясь выровнять дыхание и успокоить бьющийся в висках пульс.

Открыл глаза и огляделся. За окном стало совсем темно. Вытащил руки из карманов пальто и понял, что до сих пор сжимаю в одной из них сорванный бинт. Неосознанно перебрал его пальцами и услышал, как что-то упал на пол машины. Включил свет в салоне и посмотрел себе в ноги, с удивлением заметив там белый цветок ромашки. Живой цветок со слегка помятыми лепестками.

Откуда он в моем кармане? На могиле Маши не было живых цветов, кроме тех, что я только что принес. Откуда он мог взяться в моем кармане?

Взглянул через стекло туда, где в свете луны стоял старый тополь, шевеля сухими ветками на слабом ветру.

Говорят, что с кладбища нельзя ничего уносить с собой, но отчего-то казалось правильным, что этот цветок останется со мной.

Глава 10. София

Идиотка!

Зачем я только открыла рот?

Ну, решил он купить цветы, так продала бы их молча с обычной дежурной улыбкой, а не лезла бы в темные глубины его мертвой души. Возможно, в его планы на сегодня не входило посещение кладбища. Возможно, он, вообще, его не посещает, потому что даже для такого, казалось бы, простого действия, нужно иметь настоящее мужество.

К сожалению, я знаю, о чем говорю… И именно по этой причине хочется отрезать свой язык секатором.

Шумно втянула носом воздух, закрыла глаза и несильно ударилась лбом о стойку, снова и снова сокрушалась из-за собственной глупости.

Сама себе пообещала не поднимать эту тему и сама же первая вскрыла рану, которая, возможно, только-только перестала кровоточить и монотонно ныть непроходимой болью.

Идиотка!

Еще раз стукнулась о столешницу.

Сотню раз внушала себе, что разговоры между мной и Пашей не будут касаться ничего, кроме того, чей щенок больше, а чей тупее. Даже рану на его руке после укуса бродячей собакой можно обработать молча. Как было сегодня.

Но нет. Всё испортил мой некстати открывшийся рот.

Еще один глухой удар лбом о стойку.

– Да брось, – донесся до уха женский почти всегда флегматичный голос. – Я опоздала всего на десять минут. Это не повод разбивать голову. Либо логичнее было бы разбить мою.

Медленно выпрямилась и уперлась ладонями в стойку с нескрываемым раздражением глядя на свою ассистентку, которую наняла еще полгода назад. Она являла собой колючую, ядовитую язву, которую следовало уволить еще в первый день, а еще лучше – вообще не нанимать, но что-то в ней привлекло меня настолько, что я добровольно подписалась не только на ее профессиональные навыки, но и на всё то, что она говорит. Порой это бывают не самые приятные слова и высказывания, но каждое из них – правда чистой воды.

– Ты опоздала, – включила строгую начальницу. Тем более, что здесь я и есть начальница.

– Я тебе только что об этом сказала, – тонкая бровь изящно показалась над оправой очков. – Ты выходила, что ли?

– Тася! – хотела я сказать громко и строго, но вышло так, что гаркнула как ворона из-за пересохшего от нервного напряжения горла.

– Я надеваю фартук или нахрен иду? – спросила она равнодушно, выжидающе глядя на меня.

– Как ты мне надоела, – вздохнула я обреченно и рухнула на небольшой стул в углу стойки. Оперлась локтями о колени и спрятала лицо в ладонях, продолжая себя ругать за длинный язык, но уже без битья головой и твердую поверхность.

При свидетелях это уже походит на диагноз.

– Обидно, вообще-то, – ответила девушка насмешливо. – Я к тебе опаздываю изо всех сил, а ты так просто бросаешь в лицо, что я тебе надоела. Я ведь могу и вовремя начать приходить.

Рядом послышались приближающиеся шаги. Наступила пауза, во время которой несносная ассистентка решила немного помолчать, видимо, для того, чтобы перевести дыхание и начать свой, как я люблю его называть, приступ внезапной философии на ровном месте и из ничего.

В общем-то, часто именно это бывает мне и нужно.

На колени легли ладони, что и заставило меня открыть лицо и приглядеться к девушке, дабы узнать, что она задумала.

Тася неспешно присела на корточки рядом со мной и заглянула в глаза снизу вверх с неподдельным участием.

– Сонь, что у тебя случилось? Опять гоблин приходил? Давай я ему уже сделаю фееричную кастрацию? И себе сделаю приятное, и людям. Нельзя позволить, чтобы такое гуано имело хоть один малюсенький шанс на размножение.

– Он тоже приходил, но не нужно ему ничего делать, – отвела взгляд от ее глаз, от которых ничего не спрячешь, и начала молча перебирать браслеты на запястьях, чтобы отвлечь себя от тяжелых мыслей.

– Тоже? – донеслось снизу возмущенное. – Кто-то еще приходил трепать тебе нервы? Нам нужно больше секаторов?

– Приходил. Но нервы, скорее всего, потрепала я.

– Ты? Блин! Знала бы, что здесь может произойти нечто подобное, то пришла бы пораньше.

– Тась, не смешно, – буркнула ей. Браслет, который сплел для меня Сема, шуршал перламутровыми бусинами и отвлекал внимание. – Есть один мужчина…

– Мне уже нравится. Продолжай, – одобрительно хмыкнула Тася. Подняла на нее строгий взгляд, но ни один мускул на ее красивом лице не дрогнул. Она всё так же смотрела мне прямо в глаза и нетерпеливо подтолкнула. – Ну! Есть один мужчина. Дальше.

– Иногда я тебя просто ненавижу, – покачала головой и вновь уставилась на браслеты на своих запястьях.

– Чаще всего ненависть гораздо более искренне чувство, чем любовь, – ответила она тут же, не задумываясь. – Ну, так что тот мужчина? Он всё ещё есть или я пошла работать?

– Да, есть один мужчина. Мы живем с ним на одной улице. У него есть дочь и такой же щенок, как у меня и…

– И? – Тася перестала сидеть на корточках и просто уселась на пол. Сложив свои руки мне на колени, оперлась о них острым подбородком. – Рассказывай. Вижу же, что хочешь рассказать. И ты знаешь, что из меня никто не вытянет всё то, что ты мне говоришь. Так что давай, выговаривайся, Сонь.

– И у него умерла жена, – произнесла я вполголоса и прикусила губу, ожидая вердикта от девушки, которая никогда не отличалась особой щепетильностью в отношениях с кем-либо.

Иногда мне кажется, что она испытывает особое садистское удовольствие, говоря людям всё, что о них думает

– У вас много общего, – произнесла она просто. Как констатацию факта.

– И всё? – уставилась в её темные глаза. – Больше ничего не скажешь?

– А что еще я могу сказать, если я не знаю, что между вами случилось? Пока я вижу лишь то, что вас связывает достаточно общих факторов. Но вряд ли это повод для волнения. Ведь так?

– Не совсем, – снова опустила взгляд на браслеты. – Он сегодня приходил покупать цветы. И я ему их продала.

– Я думала, в этом и заключается специфика твоего магазина – продавать цветы всем, кто за ними пришел. Я ошибалась всё это время?

– Я тебя сейчас по голове чем-нибудь огрею, – пригрозила ей, пытаясь напустить на лицо суровости, но насмешливый взгляд за линзами очков уничтожал весь мой воинственный настрой еще в зародыше.

– Так ты рассказывай без этих драматических пауз, и я перестану выдвигать свои предположения.

– Ты в курсе, что из нас двоих я на десять лет старше?

– Да? А ты знаешь, что возраст – не признак ума? – ехидно заявила девушка. – Так что тот мужчина? Вся соль истории в том, что он хотел купить цветы и ты ему их продала?

– Нет. Он, по-моему, вообще, не хотел их покупать. Либо не планировал их брать в том количестве, в котором я ему их навязала.

– Навязала? Это как? – тонкие брови свелись над переносицей.

– Я решила, что он берет цветы для покойной жены, чтобы… – шумно вдохнула перед тем, как решится произнести это слово вслух. – …Чтобы унести их на кладбище и дала ему четное количество. Ирисы. Он попросил ирисы.

– И? Он был недоволен? Конфликтовал? Или ты как-то еще потрепала ему нервы?

– Нет. Он взял эти цветы, я обновила ему повязку на руке, и он ушел.

– Угу, – задумчиво кивнула Тася и сняла очки, чтобы сжать кончиками пальцев тонкую переносицу. Зажмурилась, вобрала в легкие побольше воздуха и поинтересовалась. – А как зовут этого мужчину с дочерью, щенком и раненной рукой?

– Паша, – выдохнула его имя и насторожилась, увидев легкую, несколько лукавую улыбку на губах девушки. – Чего ты улыбаешься? Я ничего смешного не сказала.

– Ну, так и я не смеюсь.

– Но ты улыбнулась.

– Возможно, – дернула она бровью и вновь вернула очки на переносицу. – Так и в чем проблема-то? Ты продала цветы – он ушел. Обычная купля-продажа.

– Нет, – качнула головой. – Он явно не хотел покупать четное количество цветов. Возможно, он вообще собирался ехать на свидание к какой-нибудь девушке, а тут я надавила ему на совесть, бескомпромиссно решив за него, что цветы он может покупать только для покойной жены.

– Ты когда отсчитывала ему цветы, так и говорила?

– Тася! – возмутилась я и резко встала. Обошла девушку по дуге и вышла из-за стойки, начиная мерить быстрыми шагами бутик. – Просто я понимаю, что я царапнула своими действиями рану, которая, возможно, только-только начала у него заживать. Понимаешь?

– Понимаю, – выдохнула она, так и не показавшись из-за стойки. – А тебе не пришло в голову, что, скорее всего, ты задела его рану с той стороны, с которой ее, как раз-таки, и нужно было задеть? Ну, знаешь, чтобы отковырять старую сухую коросту и показать ему же самому, что рана под ней уже начала затягиваться и больше не кровоточит? И это только он боится ее коснуться, думая, что там всё так же болит и кровит. Раз уж мы решили общаться аллегориями…

– Как разница, даже если это и так?! – в пылу эмоций взмахнула руками. – Он же не лезет ничего у меня ковырять.

– А он хоть в курсе, что у тебя есть что поковырять? – последовал тут же вопрос из-за стойки.

Остановилась. Замерла на месте как вкопанная и поднесла к лицу руку с кольцом на безымянном пальце.

– Я ему ничего не рассказывала, – произнесла вполголоса.

– Напомни мне, кто из нас старше на десять лет? – вырвалось из-за стойки.

– Отвали.

– Ты с кем тут? – голос гоблина, раздавшийся за спиной, разогнал пульс в висках до уровня отличной слышимости.

Отпрянула от тучного мужчины и зашла за стойку, из-за которой уже выглянула Тася, оскалившись в улыбке, прикрываясь которой она обычно плещет куболитры яда на собеседника.

– О! Какие люди! Сам гоблин к нам пожаловал! – хлопнула она в ладоши и подперла щеки кулачками, с любопытством глядя на мужчину. – Что? Опять чисто случайно под складками жира нащупал свои яйца и решил их сразу к Соне подкатить, пока они снова не потерялись?

– Тася! – шикнула на ассистентку, но она это успешно проигнорировала.

Как всегда, впрочем…

– Тебя еще не уволили? – отскочил от стен магазина гулкий бас гоблина.

– Я еще не все секаторы в тебя воткнула, – повела плечами Тася и достала новенький из них, который был еще в упаковке. – Опробуем? А то я погляжу, задница у тебя уже зажила, раз ты снова решил поискать на нее приключения.

– Уволь её, – прорычал недовольно мужчина, и мясистая его рожа стала приобретать пунцовый оттенок.

– Напомни мне день, когда твое мнение в моем магазине что-то значило? – рядом с Тасей и я становилась дерзкой девчонкой, не думающей о последствиях сказанных слов. Но, все же внутри себя не забывала трястись от страха, накручивая возможные последствия каждого сказанного из них.

– Ты должна мне деньги! – надавил он на последнее и единственное, на что мог надавить.

– И завтра я отдам тебе оставшуюся сумму. Как и договаривались, – отчеканила я холодно. Обошла стойку и приблизилась к нему почти вплотную, чтобы выплюнуть каждое слово в мерзкую рожу. – А сейчас пошел вон из моего магазина.

Тонкие губы сжались в белую нитку на сальном лице. На секунду мне показалось, что я увидела, как трясутся его щеки от плохо сдерживаемого гнева.

Где-то за спиной с характерным скрежетом металла клацнули лезвия секатора. Весьма красноречиво, судя по испуганному взгляду гоблина.

– Пока-пока, – пропела ему вслед Тася, когда он, топая, покинул мой маленький, но очень гордый магазинчик. – Может нам по сиське отрезать?

– Это еще зачем? – вернулась за стойку и рухнула на стул, всё ещё чувствуя напряжение во всем теле.

– Станем амазонками. Будем пускать стрелы во всяких… гоблинов, например. Тут даже не промажешь. Ты видела это туловище? Даже слепая амазонка не промахнется.

– Не хватало еще из-за всяких гоблинов отрезать грудь, – прикрыла глаза и потерла кончиками пальцев виски, пытаясь хоть как-то избавиться от напряжения.

– Иди-ка домой, начальница, – на плечи легли теплые ладони и несильно их сжали.

Подняла голову и заглянула в темные глаза за толщей стекол очков. Не шутит. На самом деле волнуется.

– Ну, да, – хмыкнула я нарочито недоверчиво. – Тебя одну оставлять опасно. Ты, либо откроешь охоту на гоблина, либо сожжешь мой магазин.

– Насчет охоты – отличая идея, – хитро улыбнулась она. – А вот по поводу поджога магазина – обидно. Можно подумать, что я стану мелочиться и подожгу только его. Не, Соня, полыхать будет весь ТЦ.

– Ну, – хлопнула себя ладонями по бедрам. – Раз ты обещаешь быть хорошей девочкой, то я, пожалуй, и правда, поеду сегодня домой пораньше. Голова раскалывается. Может, посплю немного перед Сёмкиным возвращением от бабушки с дедушкой.

– Езжай уже, – заворчала Тася. – Мне этот отчет о твоих планах не нужен. Можешь хоть того мужика с собачкой терроризировать до утра. Это не мое дело.

– Думаю, мужику с собачкой меня сегодня было достаточно, – сказала я скорее сама себе, развязывая фартук и поправляя волосы, которые немного взлохматились от излишнего нервного напряжения за короткий вечер. – Закроешь тут всё…

– Ты еще здесь? – воззрились на меня два возмущенных глаза.

– Гоблина не трогай, – строго указала пальцем в ее сторону и накинула пальто.

– Ну, мам, – притворно захныкала девушка.

– Я всё сказала, – подыграла ей и, выходя из магазинчика, бросила последний взгляд на ассистентку, которой могла безоговорочно доверять.

Тася подмигнула мне на прощание и приступила к работе, надевая перчатки.

Как ни странно, но, вернувшись домой, я быстро уснула на диване в гостиной. Даже поток тяжелых мыслей не смог стать серьёзным препятствием моей измотанности. Мозг словно выключился и, отказался помогать мне и дальше есть саму себя.

За окном уже темно, а это отличный повод для безмерной материнской паники, так как Сёму должны были привезти мои родители еще засветло. Но в квартире нет ни сына, ни родителей.

Поднялась с дивана и быстрыми шагами, практически забежала в прихожую. Фантик верно последовал за мной, путаясь в ногах. Почти на самом дне сумки нашла телефон, который, почему-то, оказался в беззвучном режиме.

Два пропущенных. Один от мамы, другой – от папы.

Точно что-то случилось.

Ткнула в строку с именем «Мама».

Гудок, второй, третий, а кровь уже шумела в ушах, пока сердце оглушало их сумасшедшим ритмом.

– Да, Сонь? – ответила, наконец, мама.

– Что случилось? Где Сёма? Почему вы еще не приехали?

– Ты всё? – скучающе поинтересовалась мама, будто намеревалась бросить трубку прямо сейчас, не ответив ни на один мой вопрос.

– Мама! – начала я злиться.

– Сёма захотел остаться у нас с ночевой. Мы тебе звонили, вообще-то. Ты где была?

– Я… я не слышала, – пульс стал приходить в норму, но чувство расползающегося страха всё еще блуждало по напряженным мышцам. – С ночевой? Он же на прошлой неделе уже оставался.

– Ну, и что? – цокнула мама. – На этой-то недели еще не оставался.

– Вы там сговорились, да?

– Наш партизанский отряд ничего тебе не расскажет, – шутливо заявила мама.

– Да, знаю я вас, партизан, – прошла в кухню и, не включая свет, подошла к окну, опершись бедром о подоконник. – Сладкого ему много не давайте. И телевизор допоздна смотреть тоже.

– Не учи ученого, – фыркнула мама в ответ. – Я троих вырастила, уж с одним как-нибудь управлюсь.

– Ладно. Уговорила.

– Завтра вечером привезем Сёмку. Сегодня отдыхай и мы тоже пойдем укладываться. Поздно уже.

– А сколько сейчас времени?

– Половина одиннадцатого уже.

– Тогда спокойной ночи, мам. Поцелуй от меня Сёмку и папу.

– Папу – не обещаю, – кокетливо заявила мама. – А вот Сёмку – без проблем. Ладно, Сонь, до завтра.

– До завтра, – ответила я уже оборвавшемуся соединению.

Отложила телефон на подоконник и пригляделась к площадке, надеясь там увидеть то, чего сама не знала. Просто захотелось смотреть вниз и поймать взглядом какой-нибудь объект для слежения, чтобы можно было на него бездумно смотреть некоторое время.

Но взгляд, не имеющий конкретной цели, точно знал, на чем ему следует остановиться. Внизу, почти в самом центре двора, на старом металлическом заборчике сидел Паша.

Не просто сидел, а пил.

Молодец, Соня. Довела мужика.

Он же столько дней держался и вот опять – срыв.

Покачала головой и опустила глаза. Внизу у ног сидел Фантик и тихо скулил.

– Гулять? – спросила я полушепотом, и щенок в ту же секунду радостно запрыгал на месте и завилял хвостом так, что мог бы стать отличным мотором для любой лодки.

Бросила еще одни взгляд под окна, где Паша наблюдал за тем, как Мультик бегает по тропинке с палкой в пасти, а его хозяин в это время потягивает пойло из стеклянной бутылки.

– Пойдем-ка, Фантик, погуляем и мы, – решительно застегнула домашний кардиган и схватила из ящика кухонного гарнитура аптечку.

План созрел сам собой. Сейчас я поменяю ему повязку, попрошу помочь мне придерживать бинт, а сама в этот момент аккуратно опрокину ногой бутылку, которую он, точно, поставит на землю, пока я занимаюсь его перевязкой.

Выйдя из подъезда, отпустила Фантика с поводка. Объяснять ему ничего не нужно было. Он точно знал, что нужно делать на улице, а уж если рядом оказывался его брат, то он вовсе забывал о моем существовании, пока они дурили.

Без заминок и сомнений направилась к Паше, который, либо не замечал моего приближения, либо умело игнорировал. Скорее – второе. Он, вообще, любит меня игнорировать или отворачиваться, когда мы оказываемся на одной площадке.

Что ж, его можно понять. Вряд ли на данном жизненном этапе ему нужна болтовня ни о чем с дамой с собачкой из одного из соседних домов.

По мере моего к нему приближения всё очевиднее становилось, что в руках у него не алкоголь, а обычная кола.

Сразу стало легче дышать. Словно кто-то сорвал с ребер туго намотанную колючую проволоку.

– Не помешаю? – спросила я аккуратно.

Безразличный взгляд медленно скользнул по мне, поднимаясь к лицу. Рука с зажатой в ней стеклянной бутылкой, сделала неопределенный жест в воздухе:

– Всё равно, – изрек мужчина и отвел взгляд в сторону резвящихся щенков.

– Я хочу перевязать тебе руку, – произнесла я аккуратно и присела рядом с ним на низкий заборчик. – Не против?

Постучала кончиками пальцев по кейсу с медикаментами и выжидающе уставилась на мужественный профиль. Без той лохматой бороды он гораздо привлекательнее. Во времена бурной молодости я бы могла даже влюбиться в него.

– Всё равно, – повторил он, словно машинально. Взгляд всё еще был сосредоточен на щенках, но смотрел он куда-то, явно, сквозь них.

Пнула себя мысленно несколько раз за то, что сейчас Паша, скорее всего, погружен в водоворот не самых приятных мыслей, связанных, наверняка с его женой.

А всё чертовы цветы, которые послужили отправной точкой для этих самых мыслей. И, как минимум, два человека на этой планете не находят себе места весь сегодняшний вечер.

– Дай, пожалуйста, руку, – попросила я робко.

Паша даже не взглянул в мою сторону, прежде чем протянуть раненую руку, бинт на которой уже был грязноват, но, к счастью, не в крови.

Аккуратно разрезала его и сняла с ран, которые уже начали затягиваться.

– Думаю, что с завтрашнего дня тебе можно начать ходить без бинта, – сказала я, словно в пустоту. Мужчина никак не отреагировал на мои слова, продолжая смотреть прямо перед собой.

Ладно, сегодня он имеет на это право.

В молчании обработала раны от укусов и перебинтовала руку новым белоснежным бинтом. Снова бросила робкий взгляд на мужской профиль, не выдающий никаких эмоций. Он, наверное, вообще забыл о моем здесь присутствии, глядя перед собой в свете яркой луны.

– Паша… – начала я неуверенно и услышала тяжелый вздох.

Он меня слышит, хоть и не рад этому, – уже хорошо.

– … Я бы хотела извиниться за сегодняшний инцидент с цветами. Ты, возможно, не планировал покупать их для того, для чего я тебе практически навязала.

– Не думай об этом, – произнес он сухо, но так и не соизволил взглянуть мне в глаза.

– Я не могу не думать об этом, потому что знаю и понимаю, насколько это может быть тяжело…

Тихая, но очень едкая усмешка остановила поток моих извинений.

– Что смешного я сказала?

Внутри колыхнулся океан дремлющих эмоций. Волны злости набирали высоту в геометрической прогрессии, грозясь вот-вот смести целый мегаполис чужого мнения, вставшего у них на пути.

– Понимаешь? – наконец, повернулся он ко мне и заглянул в глаза. Две черные бездны смотрели на меня брезгливо и высокомерно. – Думаешь, посмотрела со стороны и всё поняла? Понимаешь, каково это – хотеть сдохнуть каждый день, но продолжать влачиться кожаным мешком по ранее составленному маршруту дом-работа? Ты это понимаешь?

Каждое его слово было подобно плевку дерьмом прямо мне в лицо.

– Хочешь сдохнуть, говоришь? – моя очередь плеваться ядом, глядя ему в глаза. Расстегнула широкий ремешок наручных часов на левой руке и поднесла запястье к его лицу, заставив Пашу взглянуть на него. – Настолько сильно ты хотел сдохнуть?

Взгляд темных глаз сосредоточился на моем запястье. Мне не нужно было смотреть туда же, ибо я знала, что там начерчены три рваные полоски шрамов, которые имеют бледный цвет в любое время года, в любое время дня и ночи.

И каждую секунду служат мне напоминанием крайней степени отчаяния, вкус которого я познала сполна.

– Хотел?! – повторила я свой вопрос, почти сорвавшись на крик.

Внимание двух черных колодцев вернулось к моему лицу, но Паша продолжал молчать.

И это злило еще больше. Лучше бы послал меня куда подальше, чем смотрел так… жалостливо? Что это за эмоция, вообще? О чем он думает? Почему молчит?

– Не думай, что разрушиться в одну секунду могла только твоя жизнь, а у всех вокруг всё как в сказке. Потому что это нихрена не так, Паша, – пелена слез уже не позволяла видеть его лицо четко. – Все. Абсолютно все в этой жизни хлебают дерьмо большой ложкой, но не кичатся этим. И да! Я тебя понимаю. Я понимаю, что это такое – терять любимого человека. Хотеть сдохнуть каждый гребаный день этой сраной жизни. И я, так же как и ты, для себя понимаю, что снять кольцо – значит, предать. Я всё это понимаю. И живу с этим каждый день, не тыча в нос другим, не обвиняя их в том, что они счастливы рядом со мной. Я понимаю, Паша. Понимаю, – последнее слово сорвалось шепотом вместе со слезами, которые уже было невозможно сдерживать.

Крупная дрожь сотрясала тело после выплеска эмоций, которые я сдерживала внутри себя… Сколько? Три года? Да, именно так.

Но Паша так и продолжил сидеть напротив с нечитаемыми для меня эмоциями на нахмуренном лице.

– Ясно, – усмехнулась я безэмоционально. Утерла слезы рукавом куртки. Выпрямилась у заборчика и подхватила на руки Фантика, который как раз пробегал мимо ног.

Развернулась на пятках в сторону своего подъезда и, не желая находиться в этом месте еще хоть одну секунду, быстрыми шагами поспешила домой, упрямо игнорируя взгляд темных глаз на своей спине.

Думаю, с этого момента наше общение можно смело свести к нулю. Тем более что этого Паша хотел с первого дня нашего знакомства.

Глава 11. Павел

Понимаю…

Слово, бьющее набатом в голове.

Её обессиленный шепот был равен крику отчаяния в момент, когда она произнесла это короткое, но весьма ёмкое слово.

Понимаю…

Один я нихрена не понимаю.

Не понимаю, зачем она вышла из дома поздним вечером с аптечкой наперевес? Не понимаю, для чего столько возни с рукой, в которой всего четыре дырки от укуса, и те уже зарастают? Не понимаю, почему раньше не догадался о том, что отсутствие мужа, но наличие кольца на её пальце может быть обусловлено теми же причинами, что и кольцо и отсутствие жены у меня?

Не понимаю…

Да, всё я понимаю!

Нет мне ни до кого дела. Вот только до её откровения я был уверен, что равнодушие – моё спасение, но оказалось, что оно лишь шоры, которыми я огораживался от других, старательно игнорируя тот факт, что дерьмо плавает не только у моего берега жизни.

Так и недопитую колу швырнул в урну, стоящую неподалёку. Хотел купить еще и виски, но ограничился приторной шипучкой, от которой приходилось морщиться ничуть не меньше, чем от неразбавленного ею алкоголя.

– Пошли домой, идиот, – отобрал у Мульта палку, на которой не осталось живого места после его мелких зубов, и медленно положил ее себе за спину, чтобы этот придурок не решил, что я с ним играю.

На брошенный вниз взгляд попалась оставленная Софией аптечка. Небольшой белый пластиковый кейс, слегка поцарапанный временем, был попросту забыт в спешке, когда она убегала.

Подцепил его пальцами и положил на колени. Побарабанил ногтями по крышке, поняв, что даже не заметил, как на руке появился новый, чистый бинт, туго, но терпимо стягивающий ладонь.

Примерно так же – туго, но терпимо – стянуло грудную клетку жесткими ремнями… чего? Вины?

Возможно.

Посмотрел в сторону черной двери подъезда, за которой несколько минут назад скрылась тонкая фигурка девушки.

Вдова.

Твою-то мать!

Только таких подружек мне и не хватало.

Снова полоснул взглядом металлическую дверь. Наверное, нужно подняться к ней и извиниться? Хотя, кому нахрен нужны мои извинения? Да и за что мне извиняться? За то, что я не знал и не догадывался?

Или догадывался, но старательно игнорировал.

В любом случае, вряд ли сейчас ей нужен диалог со мной и вообще с кем-либо. Единственное, что меня может ждать после вмешательства на ее территорию – ненависть.

А её у меня и к самому себе более чем достаточно.

***

Пламя спички оставило красный тлеющий след на кончике сигареты.

Пачка за ночь – не предел.

Сколько бы ни пытался уснуть, но выбросить образ трёх бледных полосок на тонком запястье женской руки так и не вышло. Оно как чертово приведение следовало за мной из комнаты в кухню, курило вместе со мной и возвращалось в постель.

Сколько бы ни пытался убедить самого себя в том, что мне не интересно и меня не касаются подробности, как личной жизни другого человека, так и его трагедии, но так и не смог выкинуть ее из головы.

Её образ: глаза цвета теплой карамели с солью слёз и едва заметная улыбка в уголках выразительных губ были словно вдавлены в мой мозг. Даже сейчас.

Шесть утра. Снег за ночь успел укрыть землю небольшим слоем, а на его фоне, подобно тревожной кнопке, горела красная шапка Софии, в которой она обычно выгуливала своего пса. И если до этого дня она делала это долго, с играми и плясками вокруг щенка, то сегодня всё произошло быстро. Пёс, так и не спущенный с поводка, сделал свои дела и почти сразу оказался уволоченным домой.

Если это была попытка избежать встречи со мной, то она удалась.

Аптечка так и осталась лежать на моем подоконнике, красным крестом захлопнутой крышки.

– Ты же вчера хотел купить зимние ботинки, – напомнила мне дочка, наблюдая за тем, как я неуклюже пытался удержать равновесие на скользком льду замерзшей за ночь лужи.

– Хотел. Но не вышло.

– А аптечку ты с собой взял, чтобы, когда упадешь, сразу лечиться? – ехидно вопросила Катя, сдержанно веселясь над неравной борьбой между мной и коркой льда под подошвой скользких туфель.

– Это аптечка Софии. Она вчера вечером перевязала мне руку и случайно оставила её.

– Аа, – протянула дочка, слегка нахмурившись. – Ты в школу-то успеешь меня увезти?

– Успею, – вырвалось из груди за секунду до падения и жесткого удара о холодную землю.

Аптечка повисла на вытянутой руке, но осталась невредимой.

– Купи уже себе ботинки, пап, – нависла надо мной Катя, выхватив из рук спасительный чемоданчик. – А-то как маленький.

– После работы куплю, – пообещал ей, глядя в пасмурное небо, грозившееся взорваться новым приступом снегопада.

Как и обещал, после работы заехал в торговый центр. Попытка купить зимние ботинки под номером… надеюсь, последняя.

За секунду до выхода из машины, подхватил аптечку и не спеша направился ко входу в торговый центр. Крупные хлопья снега уже вполне по-зимнему покрывали землю. Долго смотреть прямо перед собой оказалось весьма проблематично из-за порывов холодного ветра, что грубыми оплеухами бил по лицу и забирался под одежду ледяными щупальцами.

Снова вечерняя суета. Стеклянные офисы взорвались и выпустили на улицы слишком много людей, которых не удержали в стенах зданий или коконах машин даже погодные условия.

Итак, зимние ботинки и аптечка. Сначала аптечка. Меньше всего мне хочется таскаться с ней по всему ТЦ, словно в ожидании смельчака, который сможет оказать мне помощь. Она нужна мне меньше всего.

Цветочный магазинчик, за витриной которого почти ничего не видно из-за обилия цветов, был еще открыт. Оно и к лучшему: не придется вылавливать Софию у подъезда или на площадке у дома, чтобы отдать ей этот чертов кейс, который уже оттянул мне руку и сжег кончики пальцев своим существованием. Хожу с ним весь день как с писаной торбой.

Тихий звон колокольчиков над входной дверью оповестил о новом посетителе. Запах цветов наполнил нос и вязкой субстанцией прилип к языку, то ли горечью, то ли приторностью.

Обвёл взглядом букеты, не задерживаясь ни на одном из них, пока не встретился с глазами цвета охры, что смотрели на меня несколько равнодушно и отстраненно.

– Ты вчера оставила, – разбавил я затянувшееся молчание и прошел к прилавку, положив на него аптечку.

– Спасибо, – сухо ответила София и спрятала его вниз. Снова подцепила кончиками пальцев тонкий стебель какого-то цветка и пристально вгляделась в его соцветие.

Что ж, всё прошло даже лучше, чем я себе придумал. Никаких вопросов, никаких разговоров и рыхлых извинений. Коротко и по делу.

– О! – донесся возглас со стороны холодильника, заставивший вздрогнуть меня и руку с тонким стеблем в ней. – Добрых вечеров, Павел Романович!

– Жильцова?! – нахмурился я, не веря своим глазам, наблюдая за тем, как в поле зрения появилась тощая фигурка девушки. – А здесь ты что забыла?

– Работаю, – тонкая бровь появилась на мгновение над черной оправой очков. – Не видите – на мне фартук и даже перчатки?

– Работаешь?

– Работаю, – кивнула она. – Ваша очередь.

– Очередь?

– Ага. Спросить, работаю ли я здесь.

– Тася! – обрубила её София.

– Что? – выпучила девчонка глаза. – Мы играем. Да, Павел Романович?

– Вы знакомы? – спросила нас обоих София и вышла из-за стойки, оставив на ней цветок.

– Так вышло, что он иногда подрабатывает моим преподавателем, – пояснила Жильцова.

– Иногда? – София непонимающе посмотрела на нас обоих.

– По расписанию занятий, составленных кафедрой. Так что, да, иногда.

– Ребус ты очкастый, – вздохнула София рядом и обратилась ко мне. – Почему ты назвал её Жильцовой? Она же Иноземцева.

Твою-то мать!

Не смог сдержать неконтролируемой усмешки. Эта фамилия ей подходила куда больше, но откуда она ее взяла?

– Просто Павел Романович, как мой истинный фанат, предан моей девичьей фамилии, – делано заявила девчонка.

– Ты замужем? – нахмурился в ответ.

– Видишь, Сонь? Он отрицает даже сам факт моего замужества. Даже наличие кольца на безымянном пальце не является для него достаточным аргументом. Хотя, – вздохнула она и обвела нас взглядом. – Я не очень вписываюсь в символику обручальных колец в нашем трио. Я бы даже сказала, что я в меньшинстве.

Повисло неловкое молчание.

Стиснул зубы, машинально коснувшись подушечкой пальца кольца. София опустила взгляд в пол и едва заметно сделала то же самое. Лишь Жильцова, или, как выяснилось теперь, Иноземцева слегка поджала губы, глядя на нас с любопытством.

– Павел Романович, – обратилась ко мне студентка. – Раз уж вы здесь, то не могли бы вы подвезти Соню домой? Вы же соседи? А погода на улице не располагает к прогулкам до остановки. Стоять там… Мёрзнуть…

– Тася! – рыкнула на неё София и бросила виноватый взгляд на меня. – Она шутит. Я сама прекрасно доберусь домой.

– Не балуйся, – вздохнула Жильцова. – Ты в тонком пальто, а на улице мокрый снег, аппокалипсис и ветер. И вам, вроде как, по пути.

– Тася, – она практически прорычала ее имя, опустив голос на несколько октав.

– Павел Романович, вы же не позволите, чтобы женщина мерзла на автобусной остановке в тонком пальто? – игнорируя Софию, обратилась ко мне Жильцова.

Черт! Нужно привыкать к тому, что она Иноземцева.

– Я подвезу, – ответил коротко, пытаясь всеми силами подавить тяжелый вздох усталости от столь навязчивой помощи.

– Совсем необязательно… – начала было София, но хлопок в ладоши моей студентки прервал её речь.

– Раз всё так удачно сложилось, то пока, – улыбнулась она так широко, что даже очки подались немного вверх. – А я всё тут закрою.

– Тася…

– Пока, – махнула нам девушка и вручила в руки Софии пальто и сумку. – Вечер поздний и вы мне уже мешаете. До завтра. Идите.

Еще немного и она бы начала нас выталкивать.

Открыл перед Софией дверь и дождался, когда она выйдет из магазинчика, безмолвно пообещав Иноземцевой скорой расправы. Впрочем, сомневаюсь, что эта девчонка боится хоть кого-то или хоть кого-то считает авторитетом.

– Тася иногда бывает слишком… Слишком собой, – проговорила София, расправляя пальто и надевая его на тонкие плечи, скрытые черной водолазкой.

– Уволь её, – произнёс я просто и пропустил девушку вперед на эскалатор, ведущий вниз.

– Я боюсь, – прыснула она и заглянула мне в глаза с неподдельной улыбкой. – Если она сейчас, в добром расположении, не подбирает слова, то страшно представить, что будет, если ее разозлить.

– То же самое, – ответил, прекрасно помня наш с ней разговор в архиве. – Та же маленькая стерва.

– Да нет, – повела она беспечно плечом и сложила руки под грудью. – Тася не стерва. Она прямолинейна, а это никому не нравится. Ну, или почти никому. Парочка мазохистов, всё же, нашлось.

– В общем-то, да, – согласился с ней и сошел с эскалатора, широкой поступью направляясь к выходу из торгового центра.

– Паша, – окликнула меня София. Я даже и не заметил, что она отстала. – Мне нужно зайти в супермаркет за продуктами. Ты не против? Если против, то можешь не ждать, я и на автобусе без проблем могу спокойно доехать. Мне не сложно.

Качнулся с пяток на носки и обратно и, глубоко вдохнув, отрывисто кивнул.

– Пойдём. У меня кофе кончился.

Это не было ложью, сегодня под утро я заливал кипяток прямо в стеклянную банку с остатками кофе в ней.

– Корзину? – предложила София на входе, протягивая мне красный пластиковый контейнер с черными ручками.

– Да, – машинально взял из её рук так называемую корзину, чтобы скорее миновать узкий вход в супермаркет, где мне в спину уже толкались другие посетители, не отличающиеся терпением.

– Кофе есть здесь, – указала девушка и направилась между рядами. – Там же и чай. У меня как раз закончился.

Бездумно последовал за ней, бросил в корзину первую попавшуюся под руку банку кофе и снова последовал за девушкой. Она шла медленно, разглядывая полки. Иногда касалась ценников пальцами, задумчиво хмыкала, клала пакеты с крупами и макаронами в корзину и шла дальше. Периодически оглядывалась на меня, словно проверяя, увлечен ли я покупками так же, как она. Я не был заинтересован в прогулке между рядами магазина, но отчего-то безотчетно следовал за ней безмолвным наблюдателем.

Отдел выпечки скрутил мой желудок тугим узлом. Кофейная гуща на его дне злорадно и громко поглумилась над тем, что со вчерашнего утра существует и царствует в нем одна.

– Возьми пирожки и мясной пирог, – это не было предложением со стороны Софии, так как она уже складывала всё перечисленное мне в корзину. – Приедешь домой и сразу перекусишь. Что?

Повела она бровью, вопросительно глядя мне в глаза снизу вверх. Серьёзная, немного уставшая, но какая-то… лёгкая, что ли. Не похожая на тех женщин, что проходили мимо нас, созерцая полки потухшими взглядами.

– Ничего, – качнул головой и прочистил горло. Меланхолично перевел взгляд на узкое плечо, где к бежевой ткани пальто прицепилась черная нитка. Кончики пальцев зазудило от желания убрать её, но для этого мне нужно будет коснуться и самой девушки.

– У тебя здесь что-то… – проговорила неожиданно София и сделалась на полшага ближе. Едва прохладные пальцы коснулись моей шеи в вороте расстегнутой рубашки, желудок ухнул в пропасть, позвоночник прошибло импульсом тока и закололо между ребрами щемящей болью давно забытых ощущений. – Нитка, – показал она мне маленькую черную нить между пальцами.

Прочистил горло, старательно пытаясь раздробить булыжник, застрявший в нем.

– У тебя тоже, – касаться её не стал. Просто указал взглядом на плечо, ожидая, когда она смахнёт и эту нить.

– Точно. С шарфа, наверное, вылезла, – зачем-то объяснила она и, вместо того, чтобы сбросить нить, аккуратно отцепила ее от ткани и прокрутила между пальцами с той, что сняла с меня. Две тонкие черные нити переплелись в одну и оказались спрятанными в кармане её пальто. – Пойдём дальше?

– Пойдём.

Еще один продуктовый ряд и в кармане брюк завибрировал телефон. Переложил корзину из руки в руку и достал телефон, на экране которого светилось имя дочери.

– Да, Кать, – отошел в сторону, чтобы не мешать даме с тележкой проехать мимо.

– Пап, ты где? – спросила дочка с нотками волнения в голосе.

– Я в супермаркете. Скоро буду дома. Что-то случилось?

На этом вопросе София обеспокоено посмотрела мне в лицо, отвлекшись от разглядывания полок.

– Ничего. Просто Мультик скоро захочет в туалет, а я боюсь идти с ним одна на улицу. Там снег, холодно… И еще ветер этот…

– Хорошо. Минут через двадцать приеду и схожу с ним на улицу.

– Ты всё ещё в супермаркете?

– Да.

– А купи мне мороженое.

Прикрыл на мгновение глаза и, сдержано выдохнув, спросил:

– Какое?

– Большое, – нашлась Катя с ответом. – Ты же тоже захочешь.

– Ладно, куплю. Еще что-нибудь купить?

– Нет. Лучше приезжай быстрее, пока Мультик не обкакался.

– Хорошо. Скоро буду, – ответил ей и сбросил вызов.

Вернул телефон в карман брюк и, подняв взгляд, встретился с глазами цвета теплой карамели.

– Что-то случилось? – спросила София с ноткой волнения в тихом голосе.

Дернул плечом и поднял руку, прочесав несуществующую бороду.

– Мне нужно купить мороженое и ехать домой, пока не обосрался пёс.

– О, – только и смогла выдавить из себя девушка, прежде чем её глаз коснулась лёгкая улыбка. – Ну, это мы быстро. Мороженое, говоришь?

– Угу, – ответил ей, ища глазами что-то похожее на холодильник.

– Идём, – сказала София и неожиданно вложила свою руку мне в ладонь. Мягко сжала пальцы и потянула меня между рядами.

Поворот за поворот мы оказались у морозильных ларей, наполненных всевозможными сортами мороженого в цветных упаковках и контейнерах.

– Выбирай, – предложила она, разглядывая мороженое через стекло.

Замер, в необъяснимом оцепенении глядя на её профиль. Теплая рука, которой она продолжала держать мои пальцы, слегка переплетя их, не просто грела, а жгла кожу. Но София, не замечая непрошенного телесного контакта, продолжала созерцать цветные упаковки, иногда, словно неосознанно, сильнее сжимая мои пальцы.

Что-то внутри грудной клетки, дремлющее под гнетом холодного пепла, едва заметно шевельнулось. Легкое движение, ударившее по рёбрам, парализовало.

– Выбирай, – повторила она и подняла на меня взгляд широко распахнутых глаз.

Многозначительно посмотрел на наши руки и почувствовал, как что-то внутри оборвалось, когда она высвободила свои пальцы и спрятала их в кармане пальто.

– Прости, я просто… – начала она дрожащим голосом. – Просто я привыкла так ходить по магазину с Сёмой, чтобы не потерять его. Я не специально тебя…

– Забей, – отмахнулся от неё и наклонился к ларю, из которого наугад взял четыре пачки мороженого и забросил их в корзину.

Кассы искать не пришлось: достаточно было идти на звук монотонно пищащего механизма и стараться это делать так, чтобы не было похоже, что я пытаюсь убежать.

Желание покурить и побыть одному жгло глотку. Усилием воли подавил их обоих, так как бросить Софию, не довезя до дома, было бы странно. У кассы пропустил её вперед, дождался, когда она расплатиться и наполнит пакеты, чтобы самому сделать то же самое.

У выхода из супермаркета подцепил пальцами пакеты, которые она несла, оттягивая руки.

– Мне не тяжело, – попыталась она отобрать их у меня обратно.

– Я вижу, – бросил сдержано и вышел из торгового центра через автоматические двери.

Поток теперь уже не просто холодного, а ледяного ветра швырнул в лицо мокрый, липкий снег и растрепал полы пальто.

В веренице припаркованных машин отыскал свою. Пакеты составил в багажник и устроился за рулем, краем глаза, терпеливо наблюдая за тем, как София непослушными пальцами пристегивала ремень безопасности.

Выехал с парковки и влился в неторопливый поток машин.

Час-пик. Дороги переполнены. Все торопятся попасть домой, но скорость движения автоколонны от этого не растет. Наоборот, она лишь замедляется, пока не встает в мертвой пробке, начало которой не видно из-за впередистоящих автобусов.

Устало вздохнув, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Тишина вокруг разбавлялась лишь приглушенным гудением двигателей машин и звоном в ушах от оглушающей тишины внутри.

Тихий шорох совсем близко заставил открыть глаза и почувствовать лёгкий укол вины. Я совсем забыл, что в машине не один – настолько тихо сидела София.

Глядя прямо перед собой, поочередно сжимала тонкие пальцы рук, пытаясь их согреть, но не подавал виду. Просто, как и я ждала окончания этой поездки, чтобы можно было спокойно выдохнуть и расслабиться в стенах квартиры.

Потянулся рукой к панели и повернул рычаг обогрева салона на максимум. Печка зашумела, набирая обороты, и стала заполнять салон горячим воздухом.

– Спасибо, – прошелестел женский голос без капли иронии. Во мраке салона блеснули глаза, на мгновение заглянувшие мне в лицо. Бледные руки прижались к решетке, из которой выходил горячий поток.

Прислонился затылком к сиденью и снова прикрыл глаза, сжав кончиками пальцев переносицу. Сладковатый запах женских духов, оживленный теплом, стремительно заполнил салон авто, пробрался в сознание и шевельнул что-то в уставшем мозгу.

Так пахнут её волосы. Отчего-то этот запах въелся мне в подкорку еще в тот день, когда я впервые увидел её в своей кухне и пытался прогнать. Так пахли е волосы, когда она промывала перекисью места укусов и теперь так пахнет весь салон моей машины и, вероятно, я сам.

Шорох одежды и тихий скрежет сиденья мерцал у края сознания.

– Паша, – позвала она меня едва слышно.

На секунду подумал, что мне показалось, но всё же решил проверить, открыв глаза и повернув к ней голову.

– Что? – вопросил устало, с трудом выдерживая её прямой взгляд.

– Насчет того, что было вчера вечером… – нахмурилась она, вернув внимание своим рукам.

– Что было вчера вечером?

– Я не должна была тебе всего этого говорить. Ты ничего не знал и…

– Забудь.

– А ты забыл? – вновь заглянула мне в глаза.

Вопрос, который не относился ко вчерашнему вечеру, не относился к прожитому дню. Не относился к данному моменту.

Вновь что-то шевельнулось под слоем остывшего пепла. Подняло пыль воспоминаний, заставив её кружиться едва различимой дымкой в подсознании; наполнило горечью внезапно пересохшее горло.

– Не забыл.

– И не забудешь. Ни спустя год, ни спустя три. Никогда, – опустила она взгляд на свои пальцы. Поджала губы и едва различимо добавила. – А знаешь, как иногда хочется?…

– Знаю.

Глава 12

Чайник щелкнул в тишине квартиры, оповещая о том, что справился с возложенной на него задачей. Прозрачный, бурлящий кипяток упал на дно белой кружки и растворил сухой черный кофе. Темная жидкость вспенилась и затихла, когда чайник вернулся на своё место.

Взяв кружку, подошел к кухонному окну, подул на поднимающийся пар и пригляделся к происходящему во дворе. Но из-за того, что свет в кухне был включен, ничего не было видно. Разве что блики одиноких фонарей бледно освещали небольшой круг близ своих бетонных ног.

Ударил по выключателю и покинул кухню, чтобы снова вернуться в комнату и продолжить работу над кипой бумаг, конца которой ещё не было видно из-за сухого песка в глазах, в том числе. Пять-шесть часов работы в неправильной позе и плохом освещении наложили свой отпечаток на боль в спине и шее, и рези в глазах.

Дверь в комнату дочери была приоткрыта. Тусклый свет, вероятно, настольной лампы отбрасывал тень её силуэта на деревянное полотно. Костяшкой указательного пальца тихо постучал по косяку и приоткрыл дверь. Катя, сидевшая за своим рабочим столом, плавно обернулась и встретила меня ленивой улыбкой.

– Тоже работы накопилось? – просунул голову в комнату и слабо улыбнулся.

– Уроков много на выходные задали, – выдохнула дочка и снова подперла ладонью подбородок, уронив взгляд в тетрадь.

– Помочь?

– Да, – перелистнула страницу назад. – Как пишется: «двадцать семь помидор» или «помидоров»?

– Помидоров.

– Спасибо, – ручкой вывела слово и захлопнула тетрадь, положив её на край стола.

– Голодная?

– Давай пиццу закажем? – вопросительно заглянула в глаза.

– Пиццу? А я макароны сварил.

– А они отлипнут от кастрюли? – подавила Катя хитрую улыбку.

Да, мои кулинарные способности оставляют желать лучшего.

– Ну, если у нас получится выдернуть из них ложку, то можно попробовать поесть макароны как чупа-чупс. От ложки они тоже вряд ли отлипнут.

– Фу! – поморщилась Катя.

– Ладно. Макароны оставим Мультику. Где он, кстати?

– Вот, – дочка отъехала на компьютерном стуле немного назад и указала подбородком под стол. – Я на него ноги складываю, а он всё равно не уходит. Спит и иногда тявкает, когда что-то снится.

– Мульт! – позвал я и голова пса лениво поднялась. Туманным взглядом оглядел мои руки и, не заметив в них поводка или намёка на что-то съестное, потерял интерес, снова уснув.

– Ладно, тогда я заказываю пиццу. Тебе какую?

– В которой много сыра.

– Я заказываю, а ты пока заканчивай с уроками. Впереди два выходных, ещё успеешь сделать.

– Хорошо, – согласилась Катя и склонилась, чтобы погладить пса, который поспешил подставить ей пузо.

Звонок в дверь ударил по затылку глухой тревогой. Бросил взгляд на часы. Семь вечера.

– Ты кого-то ждешь? – спросил у Кати и направился к выходу из комнаты.

– Если только пиццу, но ты её ещё не заказал.

– Странно, – нахмурился и вышел в коридор. Кружку с горячим кофе оставил на комоде и подошел к входной двери, несмело её открыв.

– Привет, Паша, – робко улыбнулся Гена.

– Привет, – вторил ему Андрей, стоящий немного в стороне.

– Привет, – повел бровью и открыл дверь шире. Молча уставился на мужиков, ожидая объяснения их внезапного появления на пороге моей квартиры.

– Мы… это… – вздохнул Генка и вскинул руку, прочесав пятерней колючий затылок. – Мудаки, короче.

Поднял теперь оби брови, но помогать им с дальнейшим построением объяснений не стал. Хорошо, в общем-то, начали.

– Да, Паш, – подошел немного ближе Андрей. Переложил шуршащий пакет из руки в руку и, бегая взглядом от дверного звонка к моему лицу, несмело добавил. – Мы вели себя, как мудаки. Весь год мы поступали не так как друзья, а как…

Повисла пауза, во время которой Андрей поджал губы, силясь подобрать нужный эпитет.

Понимая, что ждать долго, подпёр плечом дверной косяк и скрестил руки на груди. Вопросительно посмотрел на обоих.

– Ссыкуны, – выдавил, наконец, Генка. – Мы зассали! Спрятались в свои ракушки и… – тяжело вздохнул, нервно провел широкой ладонью по лицу. – В общем, Паш! Давай, мы скажем тебе всё, как есть, а потом можешь нас хоть с лестницы спустить. Заслужили.

– Слушаю, – дернул я плечом и склонил голову набок, поочередно глядя на обоих.

– Давай, я всё скажу, потому что наш профессор, пока разомнет свои интеллигентные яйца – день кончится, – Генка привычно подколол Андрея и сделал шаг ко мне. Гримаса слетела с его лица и уступила место редкой для него абсолютной серьёзности. – Когда умерла Маша, я впал в ступор. Такого даже врагу не пожелаешь, а уж когда у лучшего друга умирает жена, то сфинктер схлопывается так, что аж парализует. И меня парализовало. Я не представляю, Паша, как ты всё это пережил и как держишься до сих пор. Но я испугался. Ты прости нас и, конкретно, меня, но я боялся… Каким-то своим задним сраным мозгом я боялся, что это может быть заразным. Что я так же могу потерять свою жену и, вообще, тронусь головой… – серые глаза друга заполнились непрошеной влагой. Кадык нервно дернулся, прокатился по жилистой шее и вернулся на место вместе с рваным вдохом. – Ты имел право бухать, злиться на нас и ненавидеть. Это мы не имели права избегать тебя, как прокаженного, и оставлять наедине со своим горем. Маша тоже была нам дорога, мы любили её, как подругу, друга, как младшую сестру… – стиснул зубы проглатывая очередной колючий ком. – Но, какого-то хрена, вместе с ней мы похоронили и тебя. Просто потому что не знали, как теперь с тобой общаться и каких тем стоит касаться в твоём присутствии, чтобы не ранить тебя снова, не задеть болезненные воспоминания и, чтобы ты не чувствовал себя уязвимым. Говорят, друг познается в беде. Так вот, Паша, мы провалили эту проверку по всем фронтам. Твои друзья – мудаки, но мудаки, осознавшие, что они мудаки.

Опустив голову, Гена резким движением руки смахнул сорвавшуюся слезу тыльной стороной ладони. Шумно впустил воздух в легкие через нос и поднял на меня взгляд покрасневших глаз.

– По морде дай хоть, – добавил он сипло.

Челюсти ныли, зубы готовы были раскрошиться от того, как сильно я их стиснул, чтобы сохранять каменное выражение лица. Но предательская слеза, выкатившаяся из уголка глаза, пустила трещину в напускном равнодушии.

– Проходите, – сказал я, с трудом разомкнув губы, и отошёл в сторону, чтобы пропустить мужиков в квартиру.

Но вместо того, чтобы пройти мимо, они сгребли меня в медвежьи объятия, вжав в дверь.

– Прости…

– Друг…

Три взрослых мужика, у которых за плечами имелся колоссальный жизненный опыт и тонна прожитых проблем, сдержанно плакали у порога распахнутой настежь квартиры.

Горло царапало острым камнем, грудную клетку сдавило не только объятиями друзей, но тугой веревкой, многочисленные узлы которой едва заметно распутывались и ослабляли давление, позволяя вдохнуть чуть свободнее. Каждый вдох всё ещё давался с трудом, но уже не с такой болью как ранее.

– Вы чё делаете? – оборвала наш спонтанный «девичник» Катя.

– Ого! – первым опомнился Генка, быстро обтерев рукавом пальто мокрые глаза. – Вот это ты выросла, Катюха! А это кто? Какой злой.

– Здравствуйте, дядя Гена, – произнесла дочка смущенно и прижала нескладно рычащего щенка к груди. – Это Мультик.

– Привет, Катюш, – поздоровался с ней Андрей, параллельно снимая пальто.

– Здравствуйте, дядя Андрей, – улыбнулась она слегка недоверчиво и бросила на меня вопросительный взгляд.

– Как дела, Катюхин? – подошел к ней Гена, который первым снял верхнюю одежду. – Женихи уже есть или Мультик всех разогнал?

– Мне ещё рано женихов заводить, – смутилась Катя и спрятала нос в макушке пса. – Мне папа не разрешает.

– Ну, и правильно, – согласился Генка и погладил смирившегося с его присутствием щенка. – Пусть Мультик подрастет, потом тебя с ним и на свиданки отправлять не страшно. Блин, Катюхин! – переключился он на макушку моей дочери. – Ты скоро меня перерастешь!

– А вы чего приехали-то?

В нашем доме так давно не было гостей, что Катя от них, судя по всему, отвыкла. Да, и я, в общем-то, тоже.

– В гости. Соскучились, – ответил Андрей и аккуратно щелкнул ее по носу, погладив затем и пса.

– А ещё я киндер привёз, – деловито заявил гена и достал из кармана какое-то девчачье яйцо.

– Мне же не пять лет, – фыркнула Катя.

– Что ж, – не отчаялся друг. – Сам съем и в игрушку поиграю, раз ты не хочешь.

– Ладно, – закатила дочка глаза, старательно подавляя улыбку. Подошла к Генке и протянула руку, в которую он вложил яйцо с сюрпризом. – Только вы Мультику в следующий раз тоже какую-нибудь игрушку принесите.

– Без проблем. Ему тоже киндер?

– Нет, – хохотнула Катя. – Ему можно игрушечную косточку, а то свою старую он почти сгрыз. И папины ботинки он тоже сгрыз.

– Опасный, однако, зверь, – хмыкнул Андрей. – Может, мы свои ботинки повыше уберем?

– Закиньте их в тумбочку, – указал подбородком. – Её он открывать еще не научился.

Убрав обувь, мужики неуверенно топтались в прихожей, не зная, можно ли пройти дальше и в какую из комнат можно идти.

– В кухню, – помог им с выбором и указал рукой в нужном направлении. Прошёл вслед за ними. – Только кормить мне вас нечем. К чаю есть только слипшиеся макароны…

– И конфеты, – добавила Катя и достала из верхнего ящика тарелку со сладостями.

– А! Так мы не с пустыми руками! – спохватился Генка и вышел в прихожую, откуда вернулся с пакетом, который и принёс. – Мы, короче, набрали всё съестное, что видели в магазине. И… – нарочито эпичная пауза. – Каркаде. Помните, как в общаге только им и питались одно время? Кислятина редкостная, но дешевая.

– Ты тогда ещё зеленый был, – наполнил чайник и поставил его кипятиться. – Только-только от мамкиной юбки оторвался и в общагу попал.

– Ага, – согласился со мной Андрей, вместе с тем, помогая Кате собирать игрушку из уже открытого киндера. – Это мы уже учились на предпоследнем курсе и не чувствовали, что он кислый. Морщился у нас только ты.

– Пап, а пиццу уже не будешь заказывать?

– Да, сейчас… – вспомнил о наших недавних планах и вернулся в свою комнату за телефоном, чтобы набрать службу доставки.

Заказ пиццы занял меньше минуты. Чайник до сих пор не закипел, а Андрей и Гена сидели немного растерянными в присутствии Кати, при которой начинать разговор на любую из тем казалось ещё сложнее, чем со мной.

– А где ты такого блохастика взяла? – осмелился Гена, обращаясь к Кате.

У него было трое детей, так что ему можно было считать самым опытным из нас по части общения с ними.

– Это мне Соня принесла. У неё такой же, только его Фантиком зовут и ушки у него черные.

– Соня – это твоя подружка? – ненавязчиво вклинился в разговор Андрей.

– Нет, это папина подружка.

Рука с каркаде, который я высыпал в чайничек, дрогнула. Глянул через плечо и поймал на себе ошалелые взгляды мужиков. Оставил их очевидное любопытство без ответа и залил крутым кипятком листья.

– Подружка… – протянул Генка, но больше ничего говорить не стал.

И на том спасибо. Правда, я тоже не припомню момента, когда Соня мне стала «подружкой».

– Кстати, папа, – обратилась ко мне дочь. – А можно я к Соне с Сёмой в гости схожу?

– Катюш, – вздохнул и прочесал пятерней волосы на затылке. – Уже поздно, темно и, наверное, нужно было предупредить и Соню, и Сёму о том, что ты придёшь.

– Всего восьмой час, пап, – насупилась она. – И я вчера была у них в гостях, и Соня разрешила приходить, когда захочу, только, чтобы ты против не был.

– Почему ты была у них в гостях? – нахмурился, не помня о том, что она отпрашивалась вчера куда-то.

– Потому что ты был долго на работе, а мне стало скучно. Мы пошли с Мультиком гулять, а там Соня с Сёмой были. Сёма позвал меня к себе в гости, а Соня разрешила.

– Ясно.

– Ну, так можно? – выжидающе заглянула мне в лицо.

– А пицца? – последняя попытка её отговорить.

– Так вы всю не съедайте. Оставьте мне и Мультику по кусочку.

Посмотрел в стену над её головой, взвесил все «за» и «против». Вряд ли ей будет очень интересно в компании трёх взрослых мужиков, попивающих каркаде.

– Хорошо, – кивнул, смирившись, и снова заглянул ей в глаза. – Я тебя провожу.

– Пап, я не маленькая, – выдала она возмущенно и едва не топнула ножкой. – До противоположного дома я и сама могу дойти.

– На улице темно.

– Там есть фонари. Смотри за нами из окна. Мы с Мультиком быстро пробежим и так же быстро вернемся.

– Нет, обратно будет еще темнее и совсем поздно. Я сам за вами схожу.

– Ладно, – согласилась она нехотя. – Можно идти?

– Иди. Я смотрю в окно.

– Хорошо, – улыбнулась Катя и резво крутанулась на пятках к выходу из кухни.

Пока она одевалась и застегивала многочисленные замочки на куртке, Мультик кружил у её ног с поводком в зубах, предвкушая скорую прогулку.

– Всё, пап, мы ушли. Через час можешь нас забирать.

Проследил за тем, как закрылась входная дверь, прислушался к тому, как по лестничной площадке простучали детские шаги и вернулся в кухню, чтобы выглянуть в окно и убедиться в том, что дочь дойдёт до соседнего дома в целостности и сохранности. Не дошла – добежала. Мультик нёс её за собой так резво, что она едва успевала переставлять ноги.

– Совсем взрослая стала, – произнес Андрей, чем привлек к себе внимание.

Повернулся к мужикам, о которых благополучно забыл, пока они сидели молча.

– Десять лет, – сказал, просто для того, чтобы заполнить тишину.

Они ведь пришли, чтобы пообщаться. Пока я способен выдать только такое общение, не богатое красочными эпитетами.

Достал из верхнего ящика три высоких кружки, разлил по ним красную жидкость и поочередно поставил перед мужиками. Подхватил за керамическое ушко кружку и для себя и опустился на стул напротив друзей. Поставил каракаде перед собой. Не планирую первым начинать диалог, смахнул несуществующую пыль с колена. Прочистил горло и поднял взгляд, безмолвно ожидая, кто первым осмелиться заговорить.

– Как ты? – спросил Генка и пододвинул к себе кружку с кипятком. – Раз мы ещё у порога договорились быть честными, то, думаю, не стоит прерывать начинание за кухонным столом.

– Нормально, – безразлично повел плечом и тоже придвинул кружку ближе к себе. Прокрутил её на месте, засмотревшись на поднимающийся пар над бордовой жидкостью. – Сносно.

– А Катя?

– Вроде, тоже.

Снова повисла пауза. Но в этот раз она не казалась неловкой или тяжелой. Просто пауза для подумать, переварить в голове хаотично мечущиеся мысли, что внезапно взметнулись ввысь, как перья подгоняемые ветром.

– Ты больше не пьёшь? – спросил Генка и получил нервный тычок кулаком в плечо от Андрюхи. – Что? – выпучил он глаза на друга. – Договаривались же быть честными.

– Напился, – ответил я обтекаемо и поднёс кружку к губам.

Андрей и Гена повторили мой жест. Все трое отпили жидкость, сохраняя каменное выражение лица, но, всё же, Гена не выдержал.

– Мля! Как вы пьёте и не морщитесь? – скуксился он, брезгливо заглянув в свою кружку. – Что в общаге была кислятина, что сейчас. Сахар есть?

Переглянусь с Андрюхой. Таким фокусом мы любили разводить Генку еще в студенчестве. Он мог пить всё, что угодно, не морщась, но только не каркаде.

– В верхнем ящике, – указал подбородком, улыбнувшись уголками губ. Отпил еще немного напитка и вернул кружку на стол.

– Буэ! – продолжал плеваться Гена. – Аж слюней полный рот натекло. Вам насыпать сахар?

Отрицательно качнули головами.

– Лет шестнадцать эту дрянь в рот не брал, – продолжал ворчать Генка, возвращая зад на стул.

– А зачем тогда купил? – усмехнулся Андрюха.

– Увидел и захотелось. Молодость в одном месте засвербила.

– У тебя постоянно что-то свербит в одном месте. Сходи-ка к врачу. Может, глисты общажные еще не вывелись, – веселился Андрей, отпивая мелкими глотками бордовый напиток.

– Так они сейчас и эвакуируются после вашего пойла.

– Ты их сахаром прикормил. Никуда они не денутся.

– Давайте, в следующую пятницу сходим в спорт-бар? – внезапно предложил Гена.

Мои брови взметнулись вверх. Андрюха скептически посмотрел, то на меня, то на друга.

– Что? – развел тот руками. – Ты меня, конечно, прости, Андрюха, но когда мы идём с тобой в бар вдвоем, на нас смотрят как на голубков, которые вышли из дома, чтобы дать жопам отдохнуть.

Не сдержался. Тихо хохотнул, увидев, как у Андрея округлились глаза, а во рту застрял не проглоченный каркаде.

– Он еще свои эти рубашечки профессорские напялит… – проговорил мне Генка, гримасничая так, словно мы были одни и обсуждали нашего друга у него за спиной. – А я с ним, как шлюшка-хохотушка в цветных футболках. Так, что, Пашка, разбавляй наш дуэт. Мне пора вернуть репутацию нормального мужика. У меня, всё-таки, трое детей.

– Кстати, поздравляю с рождением сына, – поднял я кружку, словно толкая тост. – Прости, что раньше не…

– Да, ничего… – отмахнулся друг. – Мы, кстати, его Пашкой назвали. На животик переворачиваться начал. Загляни как-нибудь. С тёзкой познакомишься.

– Спасибо, – кивнул я.

И выдохнул. Словно из глубин: протяжно, долго, шумно. И стало так неожиданно легко, словно выбрался из-под толстого одеяла, под которым уже нечем было дышать. Вдохнул чистый свежий воздух, не отравленный исключительно моим душным присутствием. Теперь стало ясно, что веревка, стягивающая грудь, не просто ослабляла свои узлы, а слетала с рёбер, словно кто-то срезал узел за узлом, потому что просто развязать их уже не выйдет. Слишком туго и долго я их затягивал, прячась под толщей одеяла.

Звонок в дверь, разбавил неспешный разговор, основным инициатором которого был, как всегда, Пашка.

– Пицца, наверное, – произнес я и вышел из-за стола. В прихожей достал из пальто кошелек и выудил несколько купюр за пиццу и на чаевые доставщику.

Открыл дверь и слегка опешил.

За порогом стояла София. В красной шапке, дутой куртке, заснеженных ботинках и с неуверенной улыбкой на лице.

– Привет, – опомнилась она первой и нервно прикусила нижнюю губу.

– Привет, – повторил за ней рефлекторно.

– У тебя всё… нормально? – спросила она неловко и поспешила добавить, заметив, как я скептически повел бровью. – Просто Катя пришла в гости, сказала, что ты её отпустил… Ну, и я решила спросить, отпускал ли ты её?

– Отпускал, – кивнул я недоверчиво.

Девушка поджала губы и кивнула каким-то своим мыслям.

– У тебя точно всё нормально? – в карамельных глазах таилась тревога.

– Нормально.

– Ты не один? – заглянула она через плечо.

– Друзья заехали, – ответил неопределенно и посмотрел туда же, куда смотрела она.

– Друзья? – тонкие брови свелись над переносицей.

– Угу, – коротко кивнул.

Молчание натянулось между нами тонкой паутинкой, которая слишком быстро порвалась.

– Знаю, что веду себя как курица-наседка, но я должна была проверить, что у тебя всё в порядке, – протараторила она быстро, при этом активно жестикулируя и звеня многочисленными браслетами на тонких запястьях. – Просто, мне Катя тоже сказал, что к тебе пришли друзья и я решила…

– Проверить, не бухаю ли я, – закончил за неё фразу.

– Ну, да, – виновато поджала пухлые губы и потупила взгляд, сосредоточив его на моей шее. – Прости.

– Добрый вечер, – протянул Генка за моей спиной, чем привлек к себе наше внимание.

Колючая голова друга с любопытной улыбкой торчала из кухни.

– Здравствуйте, – неуверенно поздоровалась с ним Соня и завела руки за спину. Вопросительно посмотрела на меня, затем снова на мужчину.

– Это Гена, – вздохнул я, представляя друга. – А это София.

– А вы подружка… Катина? – быстро дополнил он, когда поймал мой суровый взгляд.

– Типа того, – улыбнулась она уголками губ, но всё еще поглядывала на меня, словно спрашивая, можно ли ему доверять.

– Подружка? – послышался любопытствующий вопрос и из кухни выглянула вторая голова – Андрюхина. – Здравствуйте.

– Здравствуйте, – кивнула ему девушка.

– Разделите с нами каркаде? – поднял Гена кружку. – Сахар прилагается.

– Нет, спасибо, – качнула она головой и отступила на шаг, словно боясь, что мы её затащим в наше логово. – У меня там дети одни. Катя помогает Сёме собрать робота. Щенки дерутся из-за резиновой курицы и ещё пицца в духовке. Дети сами готовили.

Дала она краткий отчет и в этот раз улыбнулась гораздо теплее.

– Может, нужно чем-то помочь? – спросил, не понимая, как она со всем этим справляется одна.

– Нет, – посмотрела мне в глаза, и бледные щеки покрыло легким румянцем. – Мне Катя хорошо помогает, а у тебя друзья, – вполоборота повернулась в сторону лифта и, махнув рукой, добавила. – Ну, я пойду, пожалуй. Мы потом перед сном пойдём выгуливать Фантика и проводим Катю до подъезда.

– Я её встречу, – зачем-то сказал, наблюдая за тем, как она подходила к лифту.

– Да, хорошо, – согласно кивнула и вызвала грохочущую кабинку.

– Всего доброго, София, – выглянул над моим плечом Гена.

– До свидания, – улыбнулась ему мимолетно девушка и снова вернула внимание моему лицу.

Проследил за тем, как она зашла в лифт, повернулась ко мне лицом и робко улыбнулась напоследок. Металлические створки плавно съехались, обрубая наши обоюдные взгляды.

– Красивая, – ухмыльнулся за моей спиной Гена, едва лифт загрохотал, опускаясь. – Замужем?

– Вдова.

– Нихрена себе… – тихо присвистнул друг и отошел, предоставляя мне место для закрытия входной двери. Поскрёб пальцами затылок, мыслями уходя глубоко в себя. Переглянулся с Андреем, качнул головой, скинул с себя секундное оцепенение и, невесело усмехнувшись, произнёс. – А я от какого-то каркаде морщусь и сахар прошу…

Глава 13

Замерзшие до костей пальцы сжал в кулаки, обдал теплым дыханием и спрятал в карманы осенней куртки.

Конец ноября.

Зима становилась всё более ощутимей, согреть руки, просто дыхнув на них, уже не получалось. От пританцовывания на месте теплее тоже не становилось. Но Мультику было плевать и на мороз, и на поздний час, и на то, что вся его шерсть покрыта снегом, который мне после возвращения домой еще предстоит отмыть. Он хотел посрать и побегать, этим он усиленно и занимался.

Чертов хаски! Почему из всех пород мне досталась самая дурная, не сидящая на месте и пытающаяся выть днями и ночами?

– Мульт! – рявкнул, заметив, как он начал жевать какую-то дрянь, вырытую из припорошенной снегом земли. – Выплюнь, идиот!

Словно поняв, что от него требуется, раскрыл пасть шире, позволяя куску чего-то грязного выпасть. Попятился и, мотнув бестолковой головой, снова начал кружить по периметру площадки.

Чтобы уследить за ним приходилось крутиться на месте, сжимая в руке поводок, которым еще ни разу не приходилось пользоваться. Этот идиот, всё равно, далеко от меня не отходил. Даже если мы уходили гулять в соседний двор, и я мог пойти домой, не позвав его с собой. Его хвост колечком всегда маячил где-то рядом. Торчал из лужи или колючего куста.

– Домой! – огласил своё решение, так как мелкая дрожь перерастала в крупную, и зуб на зуб переставал попадать.

Уже почти полночь. Катя давно спит, и только я и Мультик шляемся по двору, ожидая, когда один из нас от души просрётся.

Решительно направился к подъезду, зная, что пёс меня услышал и, заметив мои телодвижения, ринется за мной.

И точно. Шерстяное колечко промелькнуло над кучей опавших листьев и почти сшибло меня с ног на подходе к двери подъезда.

– Дядя Паша! – внезапный детский вопль за спиной заставил мою руку зависнуть над дверной ручкой. – Дядя Паша! – повторился крик и Мульт неумело залаял.

Обернулся на хруст свежевыпавшего снега под подошвами чьих-то ботинок и увидел бегущего ко мне Сёму, сына Софии.

Мальчик был в распахнутой куртке, в ботинках, которые не были застегнуты, и в пижаме.

Уже почти полночь? Что он делает на улице, да ещё и один?

– Дядя Паша! – продолжал он бежать, едва не падая на скользком снегу.

– Что случилось? Ты почему на улице один?

– Там мама… – задыхался и жестикулировал мальчишка, указывая в сторону своего дома. – Там в туалете… Она в воде… Сломалась… и утонула.

– Что?!

Меня словно в ванную со льдом бросили. Острые грани оцарапали кожу и проскребли по костям, но боли не вызвали. Нет.

Оцепенение, ступор и оглушительный хлопок в мыслях, после которого не слышно ничего. Даже того, что продолжал наговаривать мальчишка, всё так ж активно тряся руками.

– Мама там в воде! – пытался докричаться до меня Сёма.

Сгрёб в охапку пацана и пса. Вместе с ними добежал до двери подъезда соседнего дома, из которого выбежал Сёма.

– Ключ с собой? – остановился, когда осознал, что массивная металлическая дверь закрыта на магнитный замок.

– Да, – мелко дернулся в моей руке Сёма и приложил «таблетку» к замку.

Истеричный писк о том, что дверь можно открыть стал для меня подобен выстрелу стартового пистолета. Рукой, которой прижимал к себе пса, потянул на себя дверное полотно и вбежал в подъезд.

Второй этаж, восьмая квартира, которая оказалась не заперта. Приоткрытая дверь так и зазывала заглянуть внутрь и вместе с тем вызывала неподдельное чувство страха, сосущее под ложечкой.

Внутри квартиры меня может ждать трагедия, если я не успею. А что, если я уже опоздал?

Отбросил эти мысли вместе с мальчишкой и псом у самого порога. Дальше им идти не обязательно. Сёме не нужно видеть ещё раз то, что вынудило его бежать в пижаме в морозную ночь.

Широкими шагами надвигался туда, откуда доносился шум воды.

Что же ты наделала, дура?

Распахнул дверь и замер, не в силах даже моргнуть.

Одежда Софии промокла насквозь, с темных волос стекала вода, ударяясь о кафельную плитку пола. Красивое лицо с широко распахнутыми глазами смотрело на меня в немом оцепенении.

Она не тонула, но была близка к этому.

– Паша? – скинула она с себя морок и быстро заморгала.

– Мама, я позвал на помощь! – крикнул за моей спиной мальчишка.

– Ты выходил на улицу? Один?! – злилась девушка, удерживая в руках ведро, которым ловила воду с, очевидно, сорванного крана раковины. – Сёма?!

– Я только за дядей Пашей сходил, – чуть затравлено ответил пацан и предпочел ретироваться с места, к которому его пригвоздили материнские глаза цвета охры.

Наконец, и у меня прошёл столбняк. Скинул ботинки и куртку прямо на пол за порогом ванной комнаты. В один шаг приблизился к Софии и бегло оценил масштаб «трагедии». Нужно перекрыть поток воды, попросту повернув главный вентиль. Только где он?

Упал на колени, чувствуя, что тоже начинаю промокать от брызгов, щедро разбрасываемых краном и рикошетом отлетающих от всех поверхностей в помещении.

Только под ванной нашёл нужный мне рычаг и шум воды, что бил остервенелым потоком в пластиковое ведро в руках девушки, прекратился.

– Чёрт! – выдохнула София шумно, пока я выбирался из-под ванной. – Первый раз такое. Хорошо, что холодная, а то я бы уже сварилась.

Выпрямился рядом с ней, чувствуя, как мокрая футболка прилипла к торсу, а спортивные штаны впитали влагу, что была на полу, и готовы были свалиться.

Девушка пыталась отдышаться. Её трясло, то ли от того, что она промокла до нитки, то ли от того, что только что выплеснула огромную порцию адреналина.

Крупные капли воды стекали по её лбу, застревали в тонких бровях и падали с длинных ресниц.

– Тебе, наверное, нужно полотенце? – торопливо опустила взгляд и излишне суетливыми движениями достала несколько махровых полотен из ящика за своей спиной. – Вот, держи.

– Тебе нужнее, – расправил одно из полотенец и закинул ей на плечи и голову.

Во-первых, для того, чтобы она уже согрелась и перестала трястись. А во-вторых, для того, чтобы мне больше не было видно, что её белая майка стала абсолютно прозрачной и не скрывала ни очертания груди, ни торчащих сосков, ни даже цвета ареолы.

– А ты как здесь оказался? – спросила София, не решаясь поднять на меня взгляд.

– Я… кхм, – тряхнул головой, заставляя себя не пялиться. Меня тоже трясло, но не от холода, а от пережитого… чего? Страха? Наверное. Её сын буквально выстрелил мне в лоб парой фраз, подобранных в шокирующем ключе. – Я гулял с псом, уже почти зашёл в подъезд и услышал, как меня позвал Сёма.

Отступил к ванной, стянул с себя футболку и приступил к её выжиманию.

– Я сказала, что нужно вызвать спасателей и попросила его принести мне телефон, а он вместо этого куда-то убежал, – тихо хохотнула девушка за моей спиной. – Не думала, что он приступит лично к поиску спасателей.

– Хорошо, что успел, – ответил я, понимая, что нужно как-то поддерживать разговор. В узком помещении неловко обоим и не будет лишним разбавить это подвешенное состояние малозначимой болтовней. – Если есть инструменты, то я могу временно подлатать кран, но завтра, всё равно, нужно будет вызвать сантехника.

Положил футболку на край ванны и обтер мокрые руки о штаны.

– Да, спасибо. Я завтра утром кого-нибудь вызову, – протараторила София. Мне на плечи легла мягкая ткань, сопровождаемая теплом ладоней. – Вот, держи. Ты тоже промок.

– Не страшно. Высохну, – плавно повернулся на месте, и покрылся мурашками, ощутив соприкосновения наших тел в комнате, что становилась всё меньше. Казалось, что стены надвигались на нас, будто заставляя прижиматься друг к другу.

– У тебя здесь… – подняла София руку, смахивая что-то с моей брови. – … капля.

Коснулась кончиками пальцев брови, вынуждая меня на мгновение прикрыть глаза. Разгладила жесткие волосы, собирая влагу и неторопливо отняла руку от моего лица.

Открыл глаза и встретился с золотом глаз, в которых ширилась тьма. Её зрачки плавно расширялись, подобно тому, как черная туча наползает на пшеничное поле. Длинные ресницы мелко подрагивали, но моргать она не собиралась.

– Ты дрожишь, – произнес я чуть сипло и стянул со своих плеч полотенце, которым она меня укрыла. Взял его обеими руками и завёл ей за спину так, словно вот-вот обниму её узкие плечи и притяну к себе.

– Вода холодная, – зачем-то сказала она очевидное, но так и продолжила смотреть мне в глаза.

Расправил полотенце за её спиной и неуверенными движениями промокнул плечи и острые ключицы, собирая с них крупные капли воды.

София не шевелилась. Словно застыла. Казалось, что я обтираю мраморную статую, а не живого, дышащего человека, чьё тепло кожи било в ладони даже через толщу ткани.

Но вот она шевельнулась и будто стала чуть ближе.

Намеренно избегал контакта взглядами. Не нужно было смотреть ей в глаза, чтобы понимать, что она неотрывно разглядывает моё лицо.

Что она в нём пытается найти кроме щетины и морщин?

Еще одно едва уловимое движение и она оказалась почти прижата ко мне. Тонкие руки пришли в движение, приближаясь к моему лицу. Теплые пальчики коснулись скул, невесомо пробежались по щетине и очертили контур сомкнутых губ.

– София… – едва я успел произнести имя, как её губы накрыли мои. Дрожащее тело вжалось мне в грудь. Необъяснимое щемящее чувство ударило по ребрам, не позволяя даже вдохнуть.

Мы застыли, будто ждали, что вот-вот что-то взорвётся, мир перевернётся с ног на голову или погаснет солнце, а вместе с ним и луна, что освещала чистый непорочный снег под окнами многоэтажек, которому уже завтра суждено превратиться в грязную кашу под колесами и ногами прохожих.

Дрожь льнущего ко мне тела стала более ощутимой. Грудь прижата к груди. Сердца бьются на перебой и нет никаких других звуков, кроме тех, что крошат наши рёбра изнутри.

Девушка усиленно тянулась ко мне. Разомкнула губы, даруя робкий поцелуй. Обвила руками шею и почти повисла на мне, не намереваясь прекращать начатое. Словно её выкинуло на берег океана, она почти мертва и ей нужно оказать помощь. Один маленький вдох. Её необходимо откачать, пока она ещё хоть как-то цепляется за этот мир тонкими руками.

Меня тоже нужно откачать. Уже очень давно. Мне тоже требуется глоток свежего воздуха, который, казалось, сокрыт в её губах и на кончике языка. Достаточно лишь открыть не только рот, но и объятия, чтобы впустить её в свой затхлый мир, в который она сможет внести свой нежный цветочный запах, а, возможно, найдёт то, чего не хватает её миру, что тоже лежал руинами под остывшим пеплом.

Полотенце выпало, руки плавно опустились ей на спину и, не выдержав, конвульсивно прижали её к торсу.

Я словно наблюдал со стороны за тем, чего мне раньше не доводилось ни видеть, ни ощущать. Мне хотелось быть вовлеченным в этот процесс, но я продолжал оставаться трусливым свидетелем действа, исход которого был непредсказуем.

Влажное тело с трепетом вжалось в моё. Ладони скользнула по спине, задрали майку и коснулись горячей кожи, обжигающей ладони. Углубил поцелуй, приподнял её над полом и усадил на выступ в стене: полка или стиральная машинка… неважно.

Девушка мягко царапнула мою шею, запуталась пальцами в мокрых волосах и сжала их в кулак, притягивая меня теснее к себе. Едва я успел прижаться к ней, устроившись между разведенных в стороны бедер, она отпрянула от меня, но только для того, чтобы стянуть через голову майку и не глядя откинуть её в сторону. Ища, утраченный на мгновение воздух, снова припала к моим губам, ладонями скользнула вниз по груди к прессу и зацепилась за завязанный шнурок спортивных штанов.

– Это помогает? – спросила она, будто говорила сама с собой или вопрос был брошен куда-то в сторону.

– Что? – нехотя отстранился, оглушенный собственным пульсом.

– Это помогает забыться?

В её золотистых глаза плескалось то, что можно было бы выдать за безотчетное желание, но не сейчас. Я знал, как выглядит отчаяние, так как сам видел его тысячи раз у своего отражения, и то же самое я видел сейчас, но теперь не у себя, а у девушки, что пыталась быть сильной, но маленькая трещина в броне сделала её полностью уязвимой.

– На короткий миг, – ответил я честно. – А потом тебя захлестнет жалостью и ненавистью к себе. Ты утонешь в чувстве вины. Неравноценная жертва за вспышку мнимого счастья. Уверена, что готова захлебнуться после короткого вдоха?

Её руки, держащие меня за шнурок штанов, безвольно упали ей на колени. Взгляд немигующих глаз потух, как перегорают лампочки. Две крупные слезы покатились по впалым щекам и сорвались в пропасть, что вновь пролегла между нами.

– Как вырваться из этого чёртового круга? Это даже не круг, а могильная оградка… – шептала она едва различимо, спрятав лицо в ладонях. Узкие плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Лбом уткнулась вне в грудь. – Я так больше не могу. Я устала.

Шумно вдохнул и с усилием проглотил царапающий горло булыжник. Опустил голову и уткнулся носом в её макушку, не решаясь обнять.

– Если бы я знал…

Несколько долгих минут мы просто молчали, уткнувшись друг в друга. Её плач становился всё менее выразительным. Она не издавала никаких звуков, не рвала на себе и мне волосы, а просто рассылала волны мелкой дрожи по мне. И со временем её амплитуда становилась менее ощутимой, а затем вовсе исчезла, как круги на воде.

– Прости, – отстранилась она, так и не решившись поднять взгляд. Обняла себя за плечи, пряча обнаженную грудь. – Я не должна была тебе всего этого рассказывать. Ты и без меня всё это прекрасно знаешь.

– Я могу знать обо всем только со своей стороны. В чужой боли я по-прежнему не разбираюсь, хотя и должен знать, что это такое.

– Ну… – повела она тонкими плечами и сползла со стиральной машинки, вынудив меня отступить. – Ты хотя бы имеешь представление, что это такое. Все мои друзья и родные считают, что я излишне драматизирую. Больше трёх лет… Столько даже сама любовь не живёт, а я до сих пор скорблю по её утрате.

Повернулась спиной ко мне, потянулась к полке с полотенцами, и взяла одно из них, обмотав вокруг туловища.

Отвел взгляд и подцепил пальцами футболку, лежащую на краю ванной. Расправил в руках и понял, что сейчас она являет собой не больше, чем мокрую тряпку, которую не наденешь. Забросил её на плечо, спрятал руки в карманы штанов и сжал в кулаки, глядя чуть исподлобья на худую фигуру рядом.

– Я пойду, пожалуй, – выдавил, ощущая тяжесть вязкого молчания, повисшего между нами.

И лучше пойти побыстрее. Мокрые штаны не создавали настроения для долгой лирической прогулки.

– Подожди, – тихой голос словно пером коснулся голой спины, едва я подошёл к порогу. – Куда ты в мокром? Побудь немного со мной. То есть… у нас. Чтобы вещи подсохли.

Медленно моргнул, взвешивая обстоятельства. Несколько долгих секунд смотрел в темноту прихожей, силясь принять хоть какое-то решение, кроме прослушивания течения пустых мыслей в голове.

– Прости, – снова мягкость пера коснулась спины и прокатилась по позвонкам. – Не подумала… Катя, наверное, одна дома.

– Она спит, – ответил, так и не обернувшись. – Был тяжелый день. Полно занятий. Она рано уснула.

– Ясно, – вздох и шорох шагов за спиной. – Я могу подсушить твою одежду утюгом немного. Чтобы ты не шёл в мокрой через двор.

– Необязательно, – качнул головой и взглянул на Софию через плечо. – Я могу немного побыть здесь, чтобы штаны чуть подсохли. Если ты не против, конечно.

– Оставайся, – ответила она коротко и трясущейся рукой заправила прядь мокрых волос за ухо. Кивком головы указала на пространство между мной и дверным косяком. – Можно… мне пройти? А то холодно…

– Да, конечно, – вышел из ванной и отошел в сторону, поправив сползшую с плеча футболку.

Подождал, когда София просочится мимо, слегка мазнув взглядом по её опущенной голове. В несколько мелких, но быстрых шажков она преодолела расстояние от ванной до какой-то комнаты, за дверью которой скрылась буквально на минуту, чтобы затем выйти в красных клетчатых штанах и черной майке.

– Секунду, – вскинула указательный палец, проходя мимо, и заглянула в соседнюю комнату, из которой вышла еще быстрее. – Сёмка уснул. Тоже сегодня был день, полный впечатлений. Фантик с Мультиком тоже с ним спят. На коврике рядом с кроватью устроились.

– Хорошо. Пусть спят. Хоть немного отдохну от лохматого придурка.

– Тоже иногда с ума сходит? – хохотнула натянуто София, подойдя к шкафу-купе в прихожей.

– Он еще ни разу не ступал на путь ума, чтобы с него сходить.

– Ну, он еще молод. Научится, – взглянула она на меня бегло и сдвинула зеркальную дверцу шкафа в сторону. Заглянула внутрь и застыла, словно увидела призрак. – У меня остались вещи мужа. Есть совсем новые, с бирками.

– Не нужно, – сказал и подошёл ближе к ней, чтобы понять, что она такого увидела в собственном шкафу, что голос стал каким-то механическим.

Заглянул вглубь шкафа и увидел три черных спортивных сумки, стоящие ровным рядом на дне.

– Уже два года не могу увезти его вещи в какой-нибудь приют или что-то типа того. После года собрала всё в сумки. Еще через год донесла сумки до этого шкафа, а дальше так и не решилась, – говорила София, глядя на сумки в темноте шкафа. – Прочитала, что избавиться от вещей – один из способов отпустить человека. Якобы, твое подсознание перестаёт ждать, что сейчас он вернется домой с работы, наденет домашние штаны и футболку, помоет руки и сядет за стол ужинать… Мне кажется я до сих пор жду…

Рвано выдохнула и плавно закрыла шкаф. Осталось лишь зеркало, в полумраке которого отразились мы с глазами полными пустых надежд и ничтожной веры.

Я тоже ждал…

Но я еще даже не дошёл до стадии сбора вещей, хотя тёща настаивала на том, что их нужно куда-то сдать, еще полгода назад. Тогда я почувствовал себя предателем, который готов так скоро уничтожить всё то, что напоминало бы мне о жене.

Предателем чувствует себя и София. И за это я не мог её корить или считать слабой. Нельзя судить кого-то, когда сам болен той же болезнью.

– Как это произошло? – спросил, глядя прямо в глаза её отражения, но сразу одернул себя, когда по красивому лицу пробежала рябь мрачных эмоций. – Хотя, можешь не говорить. Я всё понимаю.

– Почему же? – опустила она голову и начала завязывать и развязывать черный шнурок своих штанов. – Я могу об этом говорить, – узкие плечи нервно дёрнулись. – Не с легкостью, конечно, но и не с истерикой, как бывало первый год. Только пройдём в кухню, хорошо?

– Ты здесь хозяйка.

– Пойдём, – кивком головы указала направление. Молча последовал за ней в кухню, которая была освещена только лунным светом, бьющим из не зашторенного окна. – Ты не против, если мы не будем включать свет?

– Не против.

В темноте комфортнее всего обнажать не только тело, но и уродливую душу, покрытую шрамами.

– Сядем? – предложила София.

Её тонкий силуэт, виднеющийся в рассеянном свете луны, выдвинул стул из-за стола и мягко на него опустился.

Повторил за ней, предварительно повесив мокрую футболку на металлическую спинку стула. Сел напротив и сложил руки на столе, переплетя пальцы. София сделала то же самое.

Со всей той внезапной решимостью, с которой сюда пришли, – мы молчали.

Разглядывая внутренние раны, я прикидывал, какую из них можно будет показать первой, а какую, вообще, лучше никогда не показывать.

– Я никогда об этом ни с кем не обсуждала и, в принципе, старалась не касаться этой темы, – первой молчание прервала София. Перебирая браслеты на запястье правой руки, она сосредоточила всё внимание на них. Я стал тенью, сидящей напротив, которая была готова выслушать каждое её слово. – Ни с родителями, ни с сестрой, хотя она настаивала на том, чтобы я высказалась. Якобы, так легче. Когда проговариваешь проблему вслух, приходит её решение, но… – услышал, как она сглотнула сгусток слов, который больно произнести. – … Но разве может быть решение у проблемы, когда она связана со смертью дорогого тебе человека?

Вопрос, не требующий ответа.

– Я просто научилась носить маску перед людьми. Не так уж и сложно делать вид, что ты сильная. Для этого достаточно не поднимать болезненную тему, потому что лицо может исказить гримасой боли и маска, которая и так держится на клее из твоих же соплей, отваливается к чертям собачьим. А так… – повела она острыми плечами и слегка дернула головой. – Моё лицо не выражает скорби, и другие не лезут с вопросами о моем подлинном состоянии. Ты тоже не лез, пока меня случайно не бомбануло.

– Прости за это.

– Не извиняйся. Ты не обязан был знать. Никто не обязан знать, что происходит за закрытой дверью чужой квартиры.

– Если бы, – хмыкнул я. – Люди по своей природе – вуайристы. Есть некоторое извращенное удовольствие в подглядывании в замочную скважину чужой двери. И неважно, что там происходит: трахаются, умирают, рожают…

– Чего не знаешь, туда и тянет, – согласно кивнула она. – Но даже если бы ты и подглядел в мою замочную скважину, то ничего бы в ней не увидел. Там, всё равно, постоянно темно. Перегорела.

– Лампочка?

– И она тоже, – ответила София и издала рваный горький смешок. – Достаточно иронично получается, учитывая, что мой муж был электриком. И погиб от своей же стихии.

– Как это произошло?

– Неожиданно, – откинулась она на спинку стула. – Хотя и ожидаемо.

Нахмурился, не до конца понимая оксюморон.

– Мой муж… – продолжила тем временем София, всё так же перебирая на руке браслеты. – Всегда был очень отзывчивым человеком. Мне иногда казалось, что ему просто жизненно необходимо кому-то помочь. Если кому-то вдруг не будет оказана его помощь, то и день прожит зря. Я могла спокойно пройти мимо человека, лежащего на земле, по умолчанию решив, что он просто пьяница, не достойный моего внимания. Так делают многие, так что я не видела в этом ничего зазорного. А муж считал иначе. Он не отойдёт от этого человека, пока не убедится в том, что он действительно пьян, а не мучается от сердечного приступа, инсульта или ещё чего… Да даже если он пьян, то нужно помочь ему добраться домой, позвонить его близким или просто оставить отсыпаться в безопасном месте, а не под кустом. Возможно, это правильно и люди должны помогать друг другу, живя в социуме, но иногда меня это сильно раздражало. Потому что помощь другим забирала его у меня. Забрала и в тот раз, – шумно и глубоко вдохнув, она взлохматила волосы и вновь сложила руки на столе. – Ночью на «линии» произошла авария. Часть города обесточило, а дежурная бригада отмечала чей-то день рождения, поэтому в их помощи смысла не было никакого. Мой муж в это время находился в отпуске, но, когда ему позвонили с просьбой приехать, посмотреть, что там, – он не отказался. Как обычно, в общем. Я была против, ворчала, пока он собирался, но терпеливо приняла и это. Всё-таки, люди остались без электричества, в той части города находилась больница, поэтому я просто затолкала своё недовольство поглубже и отпустила его. А через четыре часа мне позвонили и сказали, что он в больнице с ожогами и повреждением внутренних органов. Думаю, ты представляешь, что такое высоковольтная линия и какие травмы могут быть с ней связаны. Каким-то чудом страховочный трос не оборвался, и мой муж остался на нём висеть. Если бы не трос, то он точно погиб бы от удара о землю, упав с большой высоты. Но трос его спас. Ненадолго. Полгода комы, – начала она поглаживать линии на своей ладони. – Я никогда не верила ни в Бога, ни в чёрта, но с того дня я начала молиться. Даже в церковь ходила – ставила свечи за здравие, а потом врачи сказали, что нужно ставить за упокой. Показатели начали падать, врачи сказали, что организм мужа перестал бороться и ему осталось не так уж и много. Может, сутки. И то, в лучшем случае. Сказали, что нужно успеть попрощаться, пока он ещё в сознании и может что-то слышать, – тихий всхлип прервал её речь, рванный вздох вырвался из лёгких, тихий голос дрогнул. – Я пришла в палату последняя. После родителей, сына, друзей и остальных родственников. И сказала, что он слабак. Не о любви, не о том, что буду помнить его всю жизнь и хранить в сердце… Я сказала, что он слабак, который не может чуть-чуть напрячься и прийти в себя, если не ради меня, то, хотя бы, ради нашего сына. Я разозлилась. Не знаю, почему, но в тот момент я его возненавидела. Кричала, пыталась его растолкать, заставить встать и больше не прикидываться умирающим. По-моему, в тот момент я сама себе не принадлежала. У меня даже нет определения этому состоянию…

– Отчаяние, – бросил я едва слышно.

– Больное отчаяние, наверное, – уточнила София. – Меня от него оттащили врач и санитарка, выставили из палаты, а через десять минут он умер, так и не услышав от меня, что я его, всё-таки, люблю.

Дрожащие плечи, громкий всхлип в темноте.

– У тебя хотя бы была возможность сказать хоть что-то. У меня не было даже этого.

– Расскажи, – выдохнула она и обтерла лицо ладонями.

Шумно выпустил воздух из носа и откинулся на спинку стула, рефлекторно выставляя барьеры из молчания и отстраненности.

– Твоё молчание нечестно, – отозвалась София укоризненно.

– Черт! – рванул руку вверх и нервно прочесал затылок. – Я тоже об этом ни с кем не говорил, и не думал, что когда-нибудь придётся.

– И всё же.

Обратил внимание на её лицо, но не видя глаз, сложно было сказать с каким чувством она ждёт от мня ответных откровений.

– Она погибла в свой день рождения, – начал я и вернул руки на стол, сосредоточенно ковыряя под ногтями. – Она всю жизнь мечтала о полёте с парашютом. Я, естественно, был против, потому что не доверял этой штуке из простыней, но потом пришёл к решению, что не могу стоять на пути к её мечте и придумал альтернативу: вместо парашюта, решил подарить ей полёт на параплане. Эти штуки показались мне гораздо безопаснее, летают они не очень высоко, и она могла бы рулить им самостоятельно, не пользуясь помощью инструктора. Опробовал эту штуку сам и купил ей день полётов как раз в её день рождения. Думал, всё будет красиво. Представлял, как она обрадуется, как будут гореть её глаза… – неожиданно оторвал заусенец и стиснул зубы от мелкой острой боли.

– Она упала с высоты? – мягко подтолкнула меня София.

– Да, – кивнул я, продолжая смотреть на свои руки. – Но даже не доехала до места полётов. В ночь перед этим днём неожиданно выпал снег. Был гололёд. Она ехала на машине по мосту, как раз к месту полётов, а какой-то… – с трудом проглотил комок боли. – … урод не справился с управлением на летней резине и на скорости влетел в неё. От столкновения машина перевернулась и слетела с моста в старый, давно пересохший ручей. Её нашли в груде металла уже мёртвой. Врачи говорили, что она умерла мгновенно – без боли и мучений, но мне казалось, что я слышал, как она звала на помощь, как кричала… а я не услышал.

Размазал по пальцу выступившую от оторванного заусенца кровь и прислонил к губам, буквально зализывая эту ничтожную ранку.

– Ты не виноват, Паша.

Дёрнулся и замер. В спину словно выстрелили иглами, в лицо плеснули ледяной водой и с силой ударили о землю.

Всего на мгновение мне показалось, что я услышал голос жены. Всего одно маленькое мгновение, колыхнувшее пепел внутри и заставившее его взметнуться в воздух.

– Что? – спросил я, глядя на размытый силуэт сидящий напротив.

– Ты не виноват, – повторила она, и в этот раз я услышал Софию, а не голос внезапно явившегося ко мне призрака. – Это просто стечение обстоятельств. Мы не властны над обстоятельствами, к сожалению. А вот они над нами…

– Ты, видимо, попыталась взять над ними верх, – намекнул на её запястье с полосками шрамов.

– Дура потому что, – отозвалась она простодушно. – Знаешь, как говорит моя мама? Чужую беду пальцем разведу. Я тоже раньше думала, что если умирает один из родителей, то второй просто обязан жить ради ребенка. Это так и есть на самом деле, потому что твой ребенок – это полностью твоя ответственность и ты обязан делать для него всё, чтобы он ни в чем не нуждался. И когда лет семь назад у женщины из соседнего подъезда умер муж, а она отправилась вслед за ним, я посчитала её эгоистичной слабачкой, неспособной взять себя в руки и продолжить жить ради своего ребенка. Но это взгляд со стороны. Все мы знаем, как жить эту жизнь правильно. Но только в теории. Мы учим других, как им нужно жить, давая советы, о которых нас не просили, и которым мы сами не следуем. Эдакие мудрецы, учащие слепого различать цвета. Слепому можно рассказать о цветах, которые его окружают. Сказать, на что каждый из них похож по ощущениям: красный – горячий, синий – холодный… Вроде всё просто и понятно, но на деле оказывается, что у синего и красного имеются сотни оттенков, которые нужно прочувствовать лично, чтобы понять, что красный может быть не только горячим, но ещё и приятно обжигающим, а холодный может дарить освежающую прохладу. Вся жизнь состоит их этих нюансов-оттенков, которые видит и может прочувствовать в полной мере лишь тот, кто испытал их влияние на себе. Многим кажется непонятным, как можно утонуть. Есть руки, ноги – так греби! Но стоит оказаться в этой западне самому, и ты понимаешь, что по необъяснимым причинам судорогой сводит ноги. Паника и отчаяние парализуют всё рациональное, когда рукам не за что зацепиться. Со стороны виднее? Нет. Со стороны не видно оттенков. А мы с тобой познали все оттенки черного, Паша.

– И что нам дало это знание?

– Пустоту, отчаяние, одиночество, злобу.

– Ничего нужного.

– Ничего.

Глава 14

Начало декабря пахнуло хвоей. Город украсили праздничной иллюминацией, а по дворам начали стрелять бомбочки, которыми вооружилась вся местная шпана.

Шесть утра. На кухонном столе стояла какая-то Снежная королева из пенопласта и всего блестящего, что только можно было найти в этом мире. Катя строго настрого запретила к ней приближаться, объяснив это тем, что мои «толстые кривые пальцы обязательно что-нибудь сломают». Поэтому мне оставалось только курить рано утром и поздно вечером в компании детского творчества, у которого ещё даже не появилось своей головы.

Зажал между зубами фильтр и поднёс к кончику сигареты огонь зажигалки. На секунду осветил кухню, чтобы затем снова погрузить её в рассветный полумрак. Вложил зажигалку в пустую пепельницу и отодвинул в сторону, чтобы беспрепятственно открыть окно и выставить в него тяжёлую голову. Снова ночь над бумагами и докладами студентов, скаченных из интернета. Даже рекламные ссылки между строками не потрудились убрать, засранцы…

Мульт, как обычно, сонно опустив голову, пришёл вслед за мной и улёгся у ног, ожидая, когда я докурю, чтобы снова вернуться в комнату к Кате. Похоже, пёс решил взять на себя миссию моего компаньона или просто следил за тем, чтобы я в один момент не вывалился из окна, если вдруг пепел на сигарете меня перевесит.

Опустил взгляд на заснеженный двор. На свежем снеге, который выпал ночью, не было ни единого следа прохожих. Мало кому в такую рань придёт в голову прогуляться. Да и холодно уже. Ноябрь ещё был ласков к нам, декабрь же не церемонится.

Неторопливо и глубоко втянул первую порцию горького дыма до чувства внутренней наполненности, распирающей легкие изнутри. Опустив руку с тлеющей сигаретой, окрасил морозный воздух сизым. Неспешное и бездумное созерцания двора закончилось ровно в тот момент, когда из подъезда соседнего дома показалась яркая красная шапка.

София – ранняя пташка. Почти каждый день она выходит со своим псом тогда, когда я только разминаюсь у подоконника, начиная утра с отравления организма никотином.

Фантик резко рванул в сторону припорошенных снегом клумб и так же резко остановился, когда поводок, его удерживающий, натянулся до предела.

Белое облако, как свидетельство того, что София ему что-то сказала, поднялось над её головой и неторопливо растворилось в холодном воздухе.

Несколько дней прошло с момента того разговора, после которого мы ни разу не пересеклись. Каждый продолжил жизнь в своём склепе, подпитывая мысли о том, что однажды что-то изменится. Само…

Но, какую бы сильную броню я не держал внутри себя от внешнего мира, тот наш разговор в темноте не остался для меня бесследным. Такой разговор, в принципе невозможно оставить в прошлом только потому, что он уже закончился и оба участника больше не пересекаются. После обоюдного выворачивания душ в темной комнате посмотреть собеседнику в глаза при свете дня не так уж просто.

Я попробовал собрать Машины вещи.

Только попробовал.

Проснулся ночью. Много курил. Сидел на полу напротив шкафа всё в той же темноте и уговаривал себя хотя бы открыть его. К утру получилось. Но дальше дело не пошло. Казалось, я пытался заняться чем-то, что страшнее измены, предательства и самой смерти. Словно я выгоняю её. А ведь это не так. Я хотел освободить место в шкафу. Но для чего? Для кого? Мне вполне хватает тех полок, что были мне отведены.

Отпустить её? Отпустить, выставив с вещами за дверь? Это даже в мыслях звучит по-идиотски.

Докурил сигарету, неосознанно наблюдая за красной точкой на белом снегу. Вот она прошла по двору по диагонали, подождала, когда пёс покопается в снегу и, посмотрев несколько раз по сторонам, наконец, спустила его с поводка. Сама привалилась бедром к металлическому забору, припорошенному снегом.

Мульт рядом начал кружить, дергать хвостом и нерешительно тянуть меня зубами за штанину домашних штанов.

– Пошли, идиот, – затушил сигарету в пепельнице, закрыл окно и вышел с псом в прихожую.

Почти бесшумно, чтобы не слышала Катя, вышли из квартиры. Поводок в этот раз брать не стал. Всё равно я им еще ни разу не воспользовался. Мульт хоть и идиот с клочком шерсти вместо мозга, но даже ему хватает ума понять, что отходить от меня далеко не следует, а на команды лучше реагировать сразу.

Выйдя из подъезда, придержал массивную металлическую дверь, чтобы та своим хлопком не распугала местных ворон и Софию, которая сосредоточенно смотрела себе под ноги, крепко о чем-то задумавшись.

Мульт сразу нашёл своего брата и забыл о том, что просился срать, прежде чем начать валяться в снегу.

Возня щенков привлекла внимание Софии, которая сфокусировала на них внимание и после секундного осознания поняла, что в такую рань там, где есть Мульт, должен быть и его хозяин. Вскинула взгляд и сразу наткнулась на меня, стоящего неподалёку. Руки спрятаны в карманах, голова без шапки – под капюшоном.

Взгляд цвета охры, который казался стеклянным стал обретать осмысленность и узнавание.

– Привет, – произнесла она первая. На красивых губах вспыхнула робкая улыбка и сразу погасла.

– Привет, – ответил ей, продолжая стоять на месте.

– Присядешь?

София указала взглядом на забор, на котором сидела сама. Рукой в варежке стряхнула снег рядом с собой и снова посмотрела в глаза, ожидая, когда я тоже сяду.

Скептически дёрнув бровями, всё же, подошёл и сел рядом. Бездумно уставился на псов, которые, похоже, были единственными, кто радовался любому проявлению погоды. Для них не имели значения ни осадки, ни температура, ни грязь, в которой к концу прогулки они оказывались по кончики ушей.

– Как… как дела? – спросила София, прочистив горло, но не подняла на меня взгляд.

– Как-то так, – ответил неопределенно и тоже уставился на белый снег под ногами.

Молчание повисло меду нами вибрирующей плёнкой. В какой-то момент поймал себя на мысли, что хочу о чем-нибудь с ней поговорить, но в голове не нашлось ни одной темы для разговора. Даже для того, чтобы просто заговорить о погоде не хватило моральных потуг.

– Слушай, Паша… – начала София и оборвала саму себя, шумно вдохнув и сжав пальцы в красных варежках в кулаки.

– Говори.

– Это так… так глупо, наверное, – возвела она взгляд к пасмурному светлеющему небу.

– Что именно?

– Не смотреть друг другу в глаза после последнего разговора. Будто мы видели друг друга голыми, а теперь стыдимся того, что видели и того, что сами показали.

– Ну… – повёл плечом и выпустил светлый пар из лёгких. – … я видел твою грудь.

– Я ни о том, – сдержано хохотнула она. – Хотя и за это тоже стыдно. Я о том, что есть некоторая незавершенность.

– То есть?

– Только не смейся и ты имеешь полное право отказаться, – затараторила София, повернувшись ко мне. Поймала мой непонимающий взгляд и продолжила. – Есть такое упражнение – «пустой стул». Мне его когда-то давно советовала подруга. Тебе оно сейчас тоже покажется бредовым, но тогда в кухне я поняла, что мне оно нужно. Нам оно нужно, Паша.

– В чём его суть?

– Это такая терапия, – начала она сбивчиво объяснять. – Ты ставишь два стула напротив друг друга, занимаешь один из них, а второй оставляешь для человека, которого ты хотел бы там видеть. Человека, которому тебе есть что сказать, потому что когда-то ты не успел или не имел возможности сказать ему о самом главном: попросить прощения, простить самому, рассказать о любви… отпустить, в конце концов… Детально представляешь его образ и начинаешь разговор, будто он, и в самом деле, сидит напротив и слушает тебя. Можно выражать любые эмоции: плакать, говорить, кричать, если есть о чем кричать… Я несколько раз пыталась так поговорить с мужем, но дальше молчаливого проливания слёз перед пустым стулом дело не пошло. Я просто не могу себя заставить с ним заговорить. А тогда в кухне, когда мы сидели в темноте, я ловила себя на мысли, что вижу в твоем силуэте его. Звучит, конечно, крипово, – активно жестикулировала она, пряча лицо в ладонях. – И мне, наверное, вообще не стоило об этом рассказывать. Но, может, у тебя что-нибудь получится. Может, ты сможешь поговорить таким образом со своей женой… Скажешь ей то, что давно живёт в твоей голове и ищет освобождения… Думаю, ты не хуже меня знаешь, как сильно может давить груз невысказанных когда-то слов.

– А если у меня тоже не получится? Если так же дело не зайдёт дальше проливания слёз перед пустым стулом?

– Сначала попробуй. Может, у тебя с фантазией получше, чем у меня.

– А ты?

– А я… – опустила она взгляд на свои колени. – А если у тебя не получится, то я предлагаю вернуться нам с тобой в темную кухню и заполнить стулья силуэтами. Безымянными силуэтами, образы которых мы сами себе дорисуем.

Нахмурившись, смотрел на неё, силясь понять, насколько разумна эта идея.

– Забей. Это я так… в порядке бреда, – отмахнулась София и резко отвернулась от меня, сосредоточив внимание на бегающих псах.

Продолжил смотреть на её профиль. Чем дольше смотрел и взвешивал внутренние разногласия, тем больше приходил к мысли, что не такая уж и бредовая её идея. Хотя идиотизмом она, всё же, попахивала.

– Я попробую, – произнес недостаточно уверенно, даже для самого себя.

– Это необязательно, если ты не хочешь. Я понимаю, как это звучит…

– Выглядит, должно быть, ещё хуже? – отвёл от неё взгляд, тоже уставившись на псов, носящихся по двору.

– Странно и инородно, наверное. Непонятно, глупо и пугающе. Но это только со стороны. Но кто нас увидит?

– Кому мы нужны?

– Если всё удачно сложится, то стулу напротив…

Глава 15

Пустой стул.

Много пустых стульев.

Теперь их стало слишком много в моей повседневности. Если раньше я не придавал их существованию никакого значения, то после монолога Софии стал замечать в каждом стуле потенциального «собеседника». Абсолютно везде: дома в кухне, когда я привычно завтракал дымом от сигарет и горьким кофе; в аудиториях во время пар; в коридорах университета начали попадаться одинокие стулья, наверняка, забытые студентами, но, казалось, что были они подброшены специально для меня.

Я не думал и не планировал начинать диалог с каким-либо стулом. Глупая, наивная и совершенно пустая затея. Но боль уязвленного подсознания вела свои закулисные игры, вынуждая обращать внимание на такую, ранее незначительную для меня деталь, как стул.

Утро выходного дня.

Выгулянный и обожравшийся корма Мульт растекся бесформенной жижей под кухонной батареей. Рядом с ним у окна я привычно дымлю в открытую форточку. У стола стоит чуть выдвинутый стул, на который я неосознанно кошусь и одергиваю себя каждый раз, поймав с поличным.

В своей комнате Катя собирала вещи, чтобы отправится на ночёвку к бабушке. Еще в начале недели они договорились, что займутся в эти выходные пошивом маскарадного костюма для школьной ёлки. На моё предложение, купить уже готовый костюм и не заморачиваться, дочка ответила категорическим отказом, почти оскорбившись оттого, что, во-первых, это такое домашнее задание, а, во-вторых, она лучше знает, какой костюм ей нужен, чтобы победить в конкурсе костюмов, и бабушка, которая швея, лучший ей в этом помощник.

Благоразумно отступил в сторону, уступив место кутюрье, выращенной на дому.

Звонок в дверь разорвал тонкую паутины тишины внутри квартиры. Мульт резко поднял голову и, изображая, что-то схожее с рычанием сторожевого пса, двинулся в прихожую вслед за своей хозяйкой.

– Я открою! – пробежалась по прихожке Катя. – Это бабушка пришла.

Давненько в моей квартире не было тёщи. Помнится, во время нашего последнего разговора она сказала мне, что больше её ноги здесь не будет. И вот, она уже здесь двумя ногами на коврике в прихожей.

Пора начать верить в чудеса, не иначе.

– Ба, привет! – донеслось из узкого прохода.

Мульт встретил новую гостью лаем, но быстро умолк под давлением не самого радушного приветствия.

– Да, замолчи ты! Чего разорался? – заворчал женский голос, в котором, впрочем, не было слышно однозначной агрессии в адрес пса. – Привет, Катюш, – почти сразу отвлеклась она на внучку, когда Мульт быстро заткнулся. Сторож хренов! Мог бы и укусить раз-другой. – Ты всё собрала?

– Подожди минут пять, ладно? – снова протопала Катя и уже из комнаты крикнула. – Мне тут нужно ещё кое-что собрать для костюма.

– Жду, – отозвалась бабка.

Тишину в квартире нарушало только шуршание внутри Катиной комнаты. К батарее вернулся пёс, который быстро потерял интерес к старой гостье, предпочтя ей тепло системы отопления.

За спиной послышались шаги. Неторопливые, неуверенные. Каждый шаг казался крохотным и выражал огромное сомнение в его правильности. Словно, кому-то и хочется и колется, но, всё же, нужно. От этого в каждом новом столкновении подошвы с полом слышалось как кто-то наступал себе на старое сухое горло.

– Доброе утро, Паша, – донесся со спины тихий, но достаточно отстраненный голос.

– Доброе, – кивнул я, бросив быстрый взгляд за плечо на тёщу. Ещё одна последняя затяжка, облако дыма, выпущенное из легких в открытую форточку, и пламя сигареты оказалось затушено в пепельнице.

– Не буду ходить вокруг да около, – продолжила тем временем тёща. Или начала. Возможно, это только начало ее монолога. Хотя, не припомню, чтобы она когда-то со мной разговаривала дольше минуты. – В общем, мы с отцом долго об этом думали и решение нам это тоже тяжело далось, но, мы считаем, что нужно собрать Машины вещи и отдать их в кризисный центр помощи женщинам, – едва слышно, вероятно, чтобы не слышала Катя, выронила женщина за моей спиной. – Слишком много напоминаний о нашей девочке… – голос её дрогнул.

Грудь изнутри обожгло приливом гнева. Словно языком пламени лизнуло ребра. Повернулся к теще, открыл было рот, чтобы упрекнуть ее в том, что она слишком торопится избавиться от напоминаний о своей дочери и моей жене, но осёкся, увидев скопившуюся влагу в женских глазах.

– И как… – в горле словно взорвался комок сухой ваты. – … как это происходит? Как это сделать? И куда мы торопимся?

– Скоро Новый год, – узкие плечи резко поднялись и опустились, словно она сказала, что-то будничное и вполне приемлемое. – Не думаешь, что нужно попробовать начать жизнь с чистого листа? На этом уже не осталось места…

– Не думаю, – качнул я головой. Прислонился задом к подоконнику, скрестил ноги в лодыжках, а руки на груди. – Вам-то какая разница? Не вы ли перед похоронами говорили о том, что сдохнуть должен был я?

– Я – мать, которая потеряла ребенка. Чего ты от меня ждал? Анекдот? – выпалила она и выгнула бровь, позволяя мне снова узнать в ней старую, «добрую» тёщу, что всем своим существом всегда выражала, насколько сильно я не достоин её дочери.

Стиснул зубы, оберегая нас обоих от моего возможного бестактного ответа.

– Вижу, ты перестал пить, завёл пса… – бросила она слегка брезгливый взгляд на псину у моих ног и снова вернула внимание к моему лицу. – …Катюшей занимаешься. Ну, или, во всяком случае пытаешься. По крайней мере, она перестала умалчивать о том, что тут у вас происходит. Иногда рассказывает про какую-то Соню и ее сына Сёму… – словно вскользь упомянула она имена наших новых знакомых и выжидающе посмотрела на меня, вероятно, ожидая, когда я разовью начатую ею тему и утолю её любопытство. Почти даже поверил, что ей неинтересно знать подробностей нашей случайной дружбы.

– Сегодня не пью – завтра выпью, – склонил голову к плечу и в упор посмотрел в ее глаза цвета потускневшего неба. – Дело одной откупоренной бутылки.

– Ты уже не станешь этим заниматься, – уверенно, словно зная наверняка, произнесла она. – Свою порцию ты выпил.

– Не уверен.

– Возвращаясь к вещам… – свернула на начатую тему тёща, глубоко вдохнув. – Мы с отцом собрали то, что оставалось у нас дома. Не всё, конечно. Сам понимаешь…

Молчаливо сглотнул вязкую слюну и опустила взгляд на ремни женской сумки, зажатой в руке.

– Будет неплохо, если и ты, возможно, с Катей, тоже соберешь часть вещей, оставшихся после Маши. Думаю, Маша этого хотела бы: принести еще немного смысла и пользы в чьи-нибудь жизни, пусть самой её уже нет с нами.

Невесело усмехнулся и покачал головой. Улыбка стала шире, пришлось опустить взгляд в ноги, чтобы старуха не сочла меня за идиота.

– Что смешного я сказала?

– Помнится, когда мы с Машей только начали встречаться, вы мне наедине тоже шепнули, что думали… – акцентировал внимание на этом её слове. – …что Маше будет только лучше, если она не свяжется с таким огрызком, коим был я. Денег у меня маловато было для вашей мажористой семьи. Вы всё ещё думаете, что знаете желания своей дочери лучше?

– Нет, не думаю, – на спокойном лице не дрогнул ни один мускул. – Но знаю, что она не хотела бы, чтобы ты похоронил себя под её давно остывшим прахом. Ты еще молод, Паша. И хоть ты мне никогда не нравился из-за своего поганого языка, заносчивости, горячей головы и прямолинейности, но… – глубокий вдох, быстрый взгляд в потолок, и снова на меня смотрят выцветшие глаза, наполненные влагой. – …но я благодарна тебе за то, как ты её любил и любишь до сих пор. Так, наверное, не смог бы ни один другой мужчина. И я рада, что моей дочери довелось испытать в своей жизни такую любовь. Твою любовь, Паша.

Застыл столбом, несколько ошарашено глядя в её лицо, больше походившее на гримасу из-за натиска слёз, что она всеми силами сдерживала. Вдох-выдох, но в голове продолжал разрастаться вакуум, лишенный мыслей, за которые можно было бы зацепиться.

Глядя ей в глаза, в которых ничего кроме слёз уже не разглядеть, выдавил по слову:

– Я не знаю, как это сделать.

– Я не знаю, как это сделать правильно и менее болезненно. Если такое, конечно, вообще, возможно, – усмехнулась тёща горько. – Но я восприняла это как отклеивание лейкопластыря: отклеивать по чуть-чуть и часто останавливаться на передышки между подходами – только увеличивает и растягивает боль; но если рвать одним резким движением, то… – снова возвела взгляд к потолку, шумно выдохнула и поджала губы. – … тоже больно. Очень больно, Паша. Но так кажется проще.

– Может, не стоит касаться этого пластыря, если не известен способ оторвать его безболезненно?

– Нужно, Паша. Нужно, – выражение лица напротив приобрело привычную холодную собранность. Белый платок, которым она торопливо утерла слезы в уголках глаз, быстро исчез в кожаной сумке. – Нам всем давно пора её отпустить. Мы уже достаточно долго её держим и надеемся на то, чего не случится уже никогда.

– Это больше напоминает выселение, нежели отпущение.

Опустив голову, словно вымеряя между нашими ногами расстояние, тёща сделала два мелких шажочках и остановилась в считанных миллиметрах от моих босых ног.

– Машу невозможно будет выселить, и ты это знаешь, Паша. Она навсегда останется у тебя и у всех, кто её любил и любит, здесь, – ткнула она в мой лоб кончиком пальца. – И здесь, – теплая, почти горячая ладонь легла мне на грудь слева и почти сразу исчезла, словно она докоснулась до прокаженного.

– И давно вы такая просветленная?

– Пришлось обратиться к специалисту. Потому что сама я бы с этим не справилась. Спасибо подругам – подсказали и почти силой притащили в то кресло. Ты не представляешь, как простой разговор может изменять картину жизни. Могу дать и тебе адрес и номер своего психолога, – женская рука нырнула в сумку.

– Я не хочу, чтобы моей картины кто-то касался. Пусть останется музейным экспонатом провинциального, никому неинтересного музея.

– Как знаешь, – тёща перестала копошиться в закромах своей кожаной сумки и вернула руки на её ремни. – Катя сегодня останется у нас с ночёвкой до завтрашнего вечера. В твоем распоряжении почти сутки на то, чтобы хотя бы попробовать собрать Машины вещи для доброго дела. В двадцатых числах декабря мы хотим увезти их в центр помощи.

– Ба, я всё! – в кухню заскочила Катя с рюкзаком на узком плече. С разбегу упала на колени перед Мультом и, подхватив его на руки, поднесла к лицу. – Мультик, я вернусь завтра вечером, а ты охраняй папу, – затем отпустила его, выпрямилась и подняла на меня неожиданно строгий взгляд. – А ты, папа, корми его нормально. И сам тоже ешь.

– Посмотрим, – ответил я расплывчато и услышал вздох снисхождения.

– Ладно, ба, пошли.

– Куртку-то с сапогами надень, – бросила тёща ей в спину и снова заострила внимание на мне, чтобы вкрадчиво сказать напоследок. – Так надо, Паша.

– Посмотрим, – ответил и ей, тем самым избавляя себя от размазывания её соплей по тонкому хрупкому стеклу, из которого состояло моё терпение прямо сейчас.

Входная дверь захлопнулась. В квартире остались только я и пёс, который, казалось, решил отоспаться за всю эту ночь, во время которой с тихим рычанием и повизгиванием мучил свою резиновую курицу у порога комнаты, в которой я пытался уснуть.

Нет. Нас осталось трое. Осознание этого внезапно открывшегося факта ударило в лоб ровно в то место, в которое несколько минут назад ткнула тёща. На ближайшие сутки в квартире остались Мульт я и шкаф, полный Машиных вещей.

Глава 16

Мыслить нужно шире.

Но не стоит забывать о том, что существует риск потеряться в масштабах.

Диалог с пустым стулом каким-то образом превратился для меня в молчание со шкафом, полным вещей. Машиных вещей.

Я снова сижу на полу, рядом пепельница, переполненная пеплом и окурками, а напротив – шкаф. Закрытые зеркальные дверцы безмолвствуют, отражая мою пустоту. Им нечего мне сказать. Мы виделись в этой комнате на этом самом месте тысячи раз. Но между нами есть нечто общее – то, что хранится внутри. Закрыто, запрятано от посторонних глаз и к этому никто не имеет доступа. Мы храним воспоминания о ней. О моей жене. Когда-то она выбрала меня, как человека, который всю жизнь будет хранить её в своём сердце, а потом она выбрала этот шкаф, как место, в котором будут хранится её вещи. И запах.

Смородина.

Сладкая, словно слегка перченая. С прохладой, но искрится. Даже сидя на расстоянии от закрытого шкафа, окруженный облаком сигаретного дыма, я слышу её.

По комнате, окутанной полумраком, взгляд скользит от шкафа к туалетному столику, где всё осталось ровно так, как когда-то оставила она. Едва различимый силуэт стеклянного флакона с духами заставляет остановить на нём внимание. Я помню, как мне не нравился этот запах. Как казался резким, навязчивым и слишком сладким, даже приторным.

– Ты просто их не прочувствовал, – смеялась она, демонстративно нанося их на свою тонкую шею и запястья. – Потерпи немного, и ты поймёшь, и почувствуешь, какой незабываемый шлейф они оставляют после себя.

Незабываемый…

Что в таких случаях принято говорить? Как в воду глядела?

Пожалуй.

Снова возвращаю внимание шкафу и его зеркальным дверцам. Сидя на полу, упираюсь затылком в стену и прикрываю глаза.

«Это всего лишь вещи» – пытаюсь убедить себя в их незначимости, но выходит паршиво. Когда-то я мог сказать, что «тряпками забит весь шкаф», но сейчас язык не повернётся, чтобы близко выдать нечто подобное.

Это её вещи. И пусть её уже нет и никогда не будет. Пусть она уже никогда не пробежится пальцами по вешалкам, перебирая платья, чтобы выбрать то, в котором хочет пойти на работу или праздник, но это всё ещё её вещи.

Шумно выпускаю из лёгких последнее облако дыма и тушу окурок в стеклянной пепельнице.

Прикрыв глаза, откидываю голову назад и глухо ударяюсь о холодную стену. Очередная попытка вышвырнуть из головы гудящие мысли заканчивается провалом. Слова тёщи занимают главенствующие позиции и давят на нерв: «нужно собрать Машины вещи», «в двадцатых числах декабря», «с чистого листа»… Ещё и ещё, снова и снова эти навязчивые фразы, подобно заедающей в голове песне, включались, в самые неподходящие моменты.

Отрываю затылок от стены и снова смотрю на шкаф. Нужно лишь подойти, открыть, достать из него пару сумок и сложить в них вещи. Действия, которые можно с лёгкостью пересчитать по пальцам одной руки, были подобны покорению какой-нибудь отдаленной планеты.

В безысходности снова прислоняю затылок к стене, закрываю глаза. Вдох-выдох и я резко, боясь передумать, встаю и иду к шкафу. Проснувшийся Мульт идёт за мной, не понимая, что за новое развлечение я придумал для нас двоих ночью в пустой квартире.

Открываю шкаф и вздрагиваю, чувствуя, как по ребрам ударили мурашки и побежали выше к рукам до кончиков пальцев. Запах смородины усилился в разы и окутал обнаженные плечи, напоминая тепло её рук.

Я помню эти ощущения, когда Маша подходила ко мне сзади, пока я работал над бумагами, клала руки на плечи, плавно склонялась и обнимала за шею. Утыкалась носом в пространство между ухом и плечом и звала меня в постель, переживая за то, что мой геморрой от сидячей работы станет больше моей любви к ней. Я каждый раз смеялся, забрасывал бумаги, перетягивал её к себе на колени и целовал.

Целовал до онемения губ, до её тихих стонов и несвязной мольбы о том, что нужно дойти, хотя бы, до постели или коврика рядом с ней.

Тогда это казалось обычным, почти обыденным, потому что я был уверен в том, что так будет всегда: она подойдёт, обнимет, поцелует, позовёт за собой, и я послушно пойду за ней.

Но, оказывается, ничто не вечно под луной. У всего есть начало и ровно так же имеется свой конец. Сколько веревочке не виться… Вот и я держался за эту веревочку, порой небрежно и так, будто она всегда будет в моих руках. Но она закончилась. Оборвалась. Резко и необратимо, оставив пустоту, за которую я пытаюсь зацепиться, но пальцы проходят сквозь режущий воздух.

Несмело поднимаю руку, касаюсь одной из вешалок с голубым платьем. Оно шло её глазам, подчеркивало легкость, гибкость и некоторую игривость, скрытую в ней – то качество, которое она открывала только мне под покровом ночи.

Моя «девочка-шампанское» – как любила она сама себя называть. «Яркая, веселящая, но и по башке могу дать»…

Рука плавно опускается, оглаживая холодную ткань кончиками пальцев и безвольно виснет вдоль тела. Собираюсь с силами, чтобы достать сумку с верхней полки, но не могу поднять даже голову, продолжая пялиться куда-то себе в ноги, где в темноте различается лишь блеск глаз-бусинок Мульта.

– А дальше что? – спрашиваю у него надтреснутым голосом и шумно сглатываю, когда он смотрит на меня в ответ, не издав ни звука. С секунду подумав, зевает, а затем входит в шкаф, топчется на месте, сделав несколько оборотов вокруг своей оси, и просто ложится на пол, свернувшись калачиком.

Поднимаю взгляд на вешалки, с сомнением пробегаюсь по ним и снова возвращаю внимание псу, который уже уснул и, кажется, забыл, куда он залез. Его даже не волновало можно ли ему это сделать или нет. Он просто завалился там, где ему показалось удобно, и уснул.

Поднимаю руки и несмело отодвигаю в стороны платья. Вход в Нарнию ищу, чтоб её… Мульт дёргает головой и снова смотрит на меня своими черными блестящими в темноте бусинами, пытаясь понять серьёзность моих намерений.

– Двигайся, – бросаю ему тихо, словно боясь кого-то разбудить, и опускаюсь на пол рядом с ним.

Задница касается дна шкафа, ноги согнуты и расставлены в стороны, локти упираются в колени, а сам я забываю, как дышать. Грудную клетку распирает изнутри от накопившегося напряжения, когда лёгкие сдавливает из-за нехватки кислорода. В попытке расслабиться делаю первый несмелый вдох и захлебываюсь от ощущения сильного удара в солнечного сплетения, когда запах сладкой смородины наполняет меня от кончиков пальцев ног до самой макушки.

Головокружение захлёстывает, забирает в свой водоворот, на мгновение уносит в иное измерение, оторванное от этого места, и с размаху ударяет о суровую реальность, в которой я сижу в шкафу среди вещей погибшей больше года назад жены.

Хватаюсь за голову, пальцы запутываются в волосах и до боли сжимают их в кулаках. Зажмуриваю глаза до цветных разводов и старательно игнорирую выступившую из них влагу. Внутри воет вьюга, поднимает остывший пепел и кружит его в черной холодной пустоте.

Как мазохист делаю ещё один вдох, ещё и ещё, словно в попытке надышаться перед смертью. Желание наполниться её запахом и впитать каждой клеткой застилает здравый смысл. Кажется, что нет ничего важнее глубоких вдохов до боли в легких, до хруста рёбер.

Хочется выть. Даже если утром кто-то поинтересуется тем, кто выл ночью, можно будет свалить всё на пса, который прямо сейчас создает какое-то движение у моих ног.

Несмело отрываю руки от головы и тут же мне в лицо утыкается мокрый нос пса. Настойчиво и требовательно. Отмахиваюсь от него, но он лишь усиливает напор и упирается лапами мне в грудь, тихо скуля.

– Что? – роняю сипло, на что пёс отвечает вялым подергиванием хвоста.

Снова тычется мне в лицо и даже пытается лизнуть.

– Придурок.

Губ невольно касается улыбка. Приходится выпрямить ноги, взять пса на руки и прижать к груди. Как ни странно, он поддается. Хотя, обычно, пытается вывернуться или даже укусить, пусть и не по-настоящему.

Чувствую, как под пальцами бешено колотится его маленькое сердце. Мульт глубоко вдыхает и роняет голову мне на ключицы. Уткнувшись лбом в шею, затихает.

Повторяю за ним: прислонившись затылком к задней стенке шкафа, закрываю глаза и медленно вдыхаю.

Сладкий запах щекочет нос, забирается под кожу, впитывается каждой клеточкой и окутывает изнутри, напоминая мне о том, что хоть её нет рядом и тепло её ладоней больше не коснётся моей щеки и плеч, но я всё ещё люблю её каждым осколком разбитого и стёртого в пыль сердца.

Глава 17

– Жри, прорва.

Насыпав Мульту в чашку корм, убрал пакет в ящик, закрыл дверцу и вернулся на стул, который специально поставил у окна. Оказалось, что курить сидя прямо перед открытым окном, сложив ноги на подоконник, очень даже удобно. Не нужно мяться с ноги на ногу, подыскивая позу, в которой конечности затекают меньше всего.

Облако дыма покинуло лёгкие, закружилось над головой и улетучилось, когда прохладный ветер из окна поймал его с поличным за порчей окружающей среды.

Прикрыл глаза, в которых был засыпан сухой скрипучий песок. Ночь я снова провёл не один – с бессонницей. Моя верная спутница, пользуясь изощренными инструментами, вскрывала мне черепную коробку и закидывала в неё мысли, которые я старательно выбрасывал весь прожитый год. Я посчитал их мусором, а она решила открыть в моей башке завод по переработке вторсырья. Вот только, как всё валялось кучей, так оно и валяется. И, если и попадало на «переработку», то застревало в жерновах разума, а затем системой защиты выплевывалось обратно в кучу.

Стул, шкаф, вещи… Всё объединилось в один нарастающий ком и настойчиво долбило в запертые на засов двери моего сознания. Я знал, понимал и, возможно, подсознательно готовился к тому, что однажды буду вынужден заняться всем этим, но я не ожидал, что дедлайн наступит так скоро.

Новый год и новый календарь, в котором пора начать обводить прожитые дни новым фломастером цвета неизвестности. Можно подумать, что если ты перешагнешь тонкую границу между старым и новым годом, полирнув её шампанским, то там, за рубежом, тебя будет ждать новая жизнь только потому, что год-то новый и – о, чудо! – ты сам стал новее и глаза твои раскрылись вместе с хлопком пробки бутылки.

Возможно, эта схема работает, когда перед тобой есть четкая цель, мечты устремления, НО… одно дело хотеть что-то изменить в своей жизни, начать по-новому, найти иной путь движения по линии своей судьбы, и совсем другое дело, когда ты пуст внутри. И очередная новогодняя ночь, которых в твоей жизни было уже десятки, – это ровно такая же ночь, что была вчера, будет сегодня и будет завтра: в лучшем случае тебе удастся поспать; в худшем – ты будешь сидеть на кухне, пуская в открытое окно дым, а рядом будет чавкать, уминая свой корм, пёс.

Стало быть, дело не в какой-то волшебной ночи, которая, отчего-то, бывает только раз в году, а дело в самом человеке, во мне? Если я не готов, я не хочу, я избегаю всеми силами окончательного прощания с женой, то, может, не стоит примерять на меня всесильность единственной волшебной ночи в году? Может, я буду готов в другой день. В свой личный волшебный день. Должен же у человека быть свой личный волшебный день? Вторник, например. Почему бы и нет? Почему я должен подгонять свои желания, страхи и решения под день, которым удачным счёл кто-то другой, а не я?

Устало выдохнул, силясь избавиться от давления изнутри. Снова разболелась голова от скорости мыслей, которые я разогнал в своей голове как в чертовой центрифуге. Стряхнул пепел с кончика сигареты, зажал фильтр уголком губ и бросил пустой взгляд на часы. Извилины ослепила лампочка короткого воспоминания – Катя уже должна была вернуться домой. Скоро закат, тёща обещала ее привезти, но пока на пороге никого нет.

Лежащий рядом с плитой телефон рассыпал по столешнице вибрацию. Потянулся за девайсом и с некоторым облегчением увидел, что звонила мне дочь.

– Да, – ответил коротко.

– Папа, тут это… – замялась она, явно подбирая слова. – Можно я у бабушки еще на одну ночь останусь? – вздохнул. – Просто мы не всё успели пришить к костюму… – затараторила Катя, спеша оправдаться.

– Завтра в школу, – напомнил я, вынул сигарету изо рта и прокатил фильтр между пальцами.

– Я знаю, папа. Но мне завтра к десяти, так что я успею приехать домой и даже переодеться.

– А уроки?

– Я всё сделала. И, вообще, нам их почти не задают из-за Нового года. Все в школе готовятся к празднику, – казалось, даже на расстоянии в несколько десятков километров я слышал, как дочка закатывала глаза и недовольно пыхтела, объясняя мне очевидные для нее вещи. – Так, можно?

– Бабушка в курсе?

– Бабушка…

– Дай я поговорю с твоим папой… – голос ворчливой бабки ворвался в наш с дочерью диалог и завладел трубкой. – Завтра утром я Катюшу привезу на такси домой. Переоденется в форму и на такси довезу её до школы. Договорились?

Это не было похоже на договоренность. Больше походило на то, что меня поставили перед фактом и попросили не вякать без дела.

– Хорошо, – ответил я, понимая, что Кате может быть интереснее в обществе своей бабки и деда, а не с моей постной рожей.

Шорох в трубке, хлопки дверей, словно она куда-то шла, и шумное дыхание, которое, казалось, закрадывалось мне в ухо и оставляло конденсат на ушной раковине.

– Ты не пьян? – прокурорский тон дорогой тёщи граблями прочесал нервы.

– Нет. Но, знал бы, что вы позвоните, обязательно бы выпил.

– Смешно, – бесцветный голос заставил беззвучно хмыкнуть. Я знаю, как выглядит её лицо в такие моменты – словно его лишили всех мышц. – Что насчёт Машиных вещей? Пришёл к решению?

Пришёл к решению… Блять! Да я ещё даже на путь этот не встал. Лежу рядом, ковыряю пальцем край гребаной дорожки, которая и должна привести меня к этому решению.

– Думаю, – ответил обтекаемо.

– Хорошо. Этого тоже достаточно. Это уже начало, Паш. Хорошее начало.

Безмолвно повел бровью и поджал губы, не зная, что тут можно ответить. Ничего – пожалуй, самый лучший ответ, который можно от меня услышать.

– В общем, завтра я завезу Катю домой. Можешь не волноваться. У тебя ещё есть время, – отчеканила тёща и сразу сбросила вызов.

Мой ответ ей и не был нужен.

«У тебя ещё есть время» – когда-то так думала и Маша, когда ехала на сюрприз, подготовленный мной специально для неё. Оказалось, что это время легко забирает случай. Несчастный, разумеется.

Снова зажал остатки тлеющей сигареты между губами. Вдохнул остатки её дымчатой души и загасил последний огонёк её жизни, чтобы затем выпустить облако, обработанной лёгкими горькой души, гулять под руку с холодным ветром.

Покрутил в руках телефон и откинул его на подоконник. На сегодня звонки окончены. Бездумно осмотрел потолок кухни и спустился ниже, поймав взглядом стул. Пустой, конечно же. Мой новый фетиш – ловить взглядом пустые стулья и задерживать на них внимание дольше, чем оно им нужно. Стулья с людьми не привлекали столько моего внимания, как те, в которых должен был бы кто-то сидеть.

И вот он очередной пустой стул, стоящий в моей квартире. Я сидел на нём ещё утром. Завтракал гречкой с сосиской и слишком далеко отодвинул от стола, когда вставал, чтобы убрать тарелку в раковину. Теперь же он стоял ко мне полубоком. Воображение, которое давно рисовало своими красками в моей голове на черном фоне, сразу подбросило образ сидящей на нём Маши. Как она утром полусонно пила кофе и смотрела в окно такими же яркими глазами, что небо за стёклами. Светлый халат облегал её бедра, был насильно закинут подолом на колени и плавно соскальзывал с каждым движением её ноги, когда она, задумавшись о чем-то своём, неспешно шевелила пальчиками, словно разминая их для того, чтобы ступить на путь очередного нового дня с огромным пластом мыслей и идей.

– А может, прогуляем работу? – авантюрно спрашивала она, слегка сощурив глаза. – Я могу взять у мамы записку о том, что у меня, якобы, болел живот. Хочешь, и тебе что-нибудь нарисуем?

Надо было соглашаться тогда. Прогуливать, провожать день в обнимку в кровати и просто болтать с ней. Обо всем и ни о чем сразу.

Надо было бы…

Бы – пожалуй, это всё, что у меня осталось.

В неконтролируемом порыве стянул с подоконника ноги и потянул одну к стулу. Подцепил его большим пальцем за металлическую ножку и развернул к себе так, чтобы, если бы в нем был собеседник, я мог смотреть ему прямо в лицо.

И застыл. На этом моя решимость вылетела из окна вслед за дымом и ветром.

А дальше-то что?

Говорить?

Но что говорить? Привет, как дела?

Бред.

Притянул ноги к груди, пятками уперся в стул, локтями в колени. С силой растёр ладонями лицо, пытаясь собраться с мыслями, которые слишком резко вылетели из башки, оставив вакуум, в котором я пытался хоть за что-то зацепиться.

– Бред, – сказал уже вслух и, отчего-то, испуганно посмотрел на стул напротив.

Словно там, и правда, сидела она. Сидела и слушала, глядя на меня огромными бездонными океанами, тонуть в которых было одним удовольствием.

Вернул ступни на пол и скрестил руки на груди.

Будто не к разговору готовился, а ломку переживал. Идиот!

Поджал губы, нервно подёргал коленом и сам себя остановил. Поднял взгляд на стул, затем чуть выше – ровно туда, где могли бы находиться глаза моей гипотетической собеседницы.

Мотнул головой, описав ею круг и снова уставился на то же место.

– Твою мать! – ругнулся себе под нос и по ноге снова прокатилась нервная дрожь. – Я… – осёкся, стиснул челюсти, прочистил горло и попытался снова. – Я… я так и не купил новые зимние ботинки, – сказал я стулу и почувствовал себя полным идиотом. – Пиздец, какая важная информация, Паша. Она же только ради этого и спустится с небес на этот стул.

Иронично усмехнулся и рывком встал на ноги, чтобы просто уйти отсюда подальше и не испытывать еще большей неловкости, чем кипела во мне сейчас.

Дошёл до комнаты и рухнул на свою половину постели. Следом пришёл Мульт, которого я снова разбудил своими передвижениями по квартире, и улёгся рядом с кроватью, недовольно фыркнув напоследок.

Прикрыл глаза, надеясь немного поспать.

Ночью со сном у меня как-то не заладилось.

С каждой минутой голова становилась всё легче, а тело невесомей. Я стал походить на воздушный шарик, который усталость тянула за собой за нитку в царство сна, где мне, наконец, будет позволено забыться.

Не знаю, как долго я поспал. Может, не больше часа. Но настойчивый звонок в дверь резко вырвал из сна и закинул в реальность на краю кровати.

Мульт тоже проснулся и с писклявым лаем побежал к двери.

Я же решил переждать незваных гостей и просто сделать вид, что меня нет дома. Позвонят, постучат и уйдут. Кому я нужен срочно прямо здесь и сейчас – позвонят на мобильник. На который я, разумеется, тоже не отвечу.

Не хочу. Не тот настроение.

Звонок в дверь повторился. В этот раз более протяжный, и Мульт отозвался ему таким же долгим лаем, отдающим болью в ушах.

– Эй! Пашка! – послышался стук в дверь. – Открывай!

– Твою мать, – выругался я, накрыв лицо ладонью.

– Пошли в спорт-бар, Пашка! – продолжал стучать и звать меня Гена. – Мне сегодня вольную выписали. Не подводи, друг!

– Паша, открывай! – вторил ему Андрюха. – Мы не уйдём. Этот пингвин меня тоже против моей воли вытащил из дома.

Потёр лицо ладонью и, не имея причин и хоть сколько-нибудь достойных поводов для отказа, поднялся с постели и прошёл к двери, которую с достоинством пытался охранять Мульт.

– Иду, – произнес я относительно громко и стук в дверь вместе с лаем пса прекратились.

– Идёт, – довольное подхихикивание Генки. – Я же говорил, что он не откажет.

– Тебе, пожалуй, откажешь, – недовольно буркнул Андрюха. – Ты же как глист – будешь свербить, пока на тебя внимание не обратят.

– Привет, – открыл я дверь и сразу отошёл назад, впуская мужиков в квартиру.

– Ты спал, что ли? – спросил Андрей.

– Да, – махнул я неопределенно в сторону комнаты. – Задремал немного.

– Ну, раз проснулся, то собирайся. Идём в спорт-бар, – вещал Генка, уже сидящий на корточках и гладящий пса, который забыл, что он здесь для того, чтобы охранять жилье от чужаков, а не падать перед ними пузом кверху.

– Я, вообще-то… – начал я, но был перебит неумной Генкой.

– Ничего не знаю! – встал он резко и поочередно ткнул пальцем в нас с Андреем. – Я хрен знает сколько ждал этого дня. Прошлое воскресенье провел весь день с малым, пока жена ходила в свои спа-сра. Я зря, что ли, дерьмо малого из-под своих ногтей вымывал?! Я специально ради нас выслуживал сегодняшнюю вылазку в спорт-бар, чтобы расслабиться хотя бы в конце года и получить от жены обещание, что она не будет меня пилить, если я ввалюсь домой поздно вечером и бухой. Столик уже зарезервирован, моя печень готова принять ударную волну пива. Не отказывайте мне, парни! Вы обещали!

– Ровно так же он плакал на пороге моей квартиры, – безнадежно выдохнул Андрей. – Так что собирайся, Паша. Порадуем нашего маленького.

Сонно прочесал затылок. На языке вертелся однозначный отказ.

– Я после этого целый год вас доставать не буду. Пожалуйста, мужики! – взмолился Гена, глядя в мои глаза не моргая.

– Ладно, – кивнул я нехотя. – Сейчас оденусь и псу клеенку постелю, чтобы не навалил в квартире.

– А Катюха где? – спросил Гена.

– У бабки. С ночевой.

– Сам Бог велел тебе сегодня накидаться! – разве что не пританцовывал друг. – Собирайся. Мы ждём. Печень дрожит в счастливом предвкушении. Фунтик, ты сегодня за главного.

– Он Мультик, – поправил я Генку и прошёл в комнату, где из шкафа достал белый свитер и обычные синие джинсы.

Новая упаковка носков была открыта с шуршанием упаковки под тихую болтовню мужиков, которые все еще стояли у порога и наглаживали Мульта, готового, кажется умереть в экстазе от подобного количества внимания ему одному.

Оделся, прошёл в прихожую. Бросил взгляд на своё отражение, прочесал ладонью отросшую темную щетину и сразу отбросил мысль о бритье. Ни к чему. Я иду пиво пить, а не в универ на работу.

– Ты что, в осенних туфлях ходишь? – поинтересовался Андрей, глядя на то, как я надевал обувь.

– Да, – отмахнулся я. – Хочу купить зимние, но всё никак не получается. Время на покупку выкрасть не могу.

– Тогда мы тебя подстрахуем, – бойко заявил Гена. – Чтобы ты не расшиб башку раньше, чем мы доберемся до бара.

– Вы на своих машинах? – спросил я.

– Нет. На такси. Какая машина? Мы же в сопли будем, – почти мечтательно проговорил Гена. – Так что, на одном такси в бар, на трех такси потом по домам.

– Я могу не пить, – предложил я, надевая пальто.

– Не можешь, – отрезал Андрей. – По бокалу, всё равно, пропустить надо.

– Хорошо, – кивнул согласно. Взял с комода ключи и телефон. Бегло осмотрел квартиру на предмет выключенных электроприборов и закрыл приоткрытое окно в кухне, где всё так же стояли стулья друг напротив друга. Не стал их убирать. Потом. Насыпал Мульту корма и налил воды. – Идём.

– Погнали! – теперь уже Генка не пытался сдержать танец довольной цыганки, потряхивая плечами в лифте, пока мы ехали вниз.

– Не трясись ты! – пытался усмирить его танец Андрей. – Застрянем нахрен и будем смотреть игру сидя в тесной коробке.

– Не бойся, милый. Я с тобой, – подкалывал его Генка, прекрасно помня о том, что Андрей боится тесноты и высоты. А в лифте встретились оба его страха. – Если тебе будет страшно, я буду держать тебя за руку. А захочешь пить – я нассу тебе в длань.

– Иди нахрен, долбоёб! – рыкнул Андрей и слабо ткнул нашего общего друга в плечо кулаком.

– Поссыкивает профессор, – ехидно подметил Генка, повернувшись ко мне. – Ученые коконьки сжались до размера икры речной рыбки.

Тихо хохотнул в ответ и качнул головой.

Внутрь прокралось чувство того, что, скорее всего, этого мне не хватало – простого общения, не отягощенного бытом и проблемами, как внутренними, так и внешними.

– Приехали, листок дрожащий, – резюмировал Гена и подтолкнул Андрея из распахнутого лифта. – Выгружайся.

– Чтоб я еще хоть раз с тобой на лифте… – бухтел Андрей себе под нос, покидая жестяную коробку первым.

Следом шёл смеющийся Генка, а за ними и я.

Декабрьская прохлада скрутила уши, едва я вышел из подъезда. Стоящая неподалеку машина такси коптила воздух выхлопными газами, ожидая, когда мы погрузимся в нее и отплатим водителю по счетчику.

– Фигуриста нашего держи, – скомандовал Андрей Генке, открывая, похоже, специально для меня заднюю дверь машины.

– Точно, – спохватился Гена и подбежал ко мне, закинув мою руку себе на плечо. – Держу, дружище. Могу, конечно, просто взять тебя за ручку, но мне хватает слухов в баре о том, что я уже спидарасился с профессором в цветных рубашонках.

– Пошёл нахрен! – чертыхнулся Андрей.

– Я мог бы и сам дойти до машины, – приобнял я друга. – Мелкими шажками уже привык добираться до своей тачки.

– Там ты один. А сейчас ты с друзьями, – рассудительно ответил Генка. – Не отказывайся от нашей помощи.

Моих губ коснулась непроизвольная улыбка.

Так я сказал им обоим «спасибо!».

Бар гудел.

Кажется, я отвык от подобного рода движения вокруг. Волна звуков накрыла с головой и смыла рой мыслей, вынудив его осесть в безопасном месте и сложить крылья.

– Вот наш столик! – вёл нас за собой Генка, к счастью для меня, в относительно тихий угол кафе, над которым висел большой плазменный телек. – Я специально выбил нам самое козырное место. Не часто же выскребаемся, так что можно и шикануть. Красавица! – позвал он одну из официанток, разгуливающих по бару в коротких топах и таких же коротких спортивных юбках, как у американских болельщиц. – Нам три больших пиварика и побольше сосисок на гриле на закуску.

Стянули пальто и оставили их висеть на вешалке неподалеку от нашего столика.

Я и Гена сели на один диванчик, а Андрей на диванчик напротив.

– Сегодня, милый, я не с тобой, – подмигнул ему Гена и приобнял меня за плечи, притянув к себе. – Сегодня у буду окучивать для себя новую любовь. Да, сладкий? – обратился он ко мне и потряс языком у самого уха.

– Ебать! – чуть отстранился я смеясь. Демонстративно потер ладонью щеку и ухо. – Слюни-то попридержи.

– Сорян, – заржал Генка. – Рано начал смазывать.

– И не там, – вклинился Андрей.

– Не ревнуй, Рубашкин. У меня сегодня Свитерочкин, – подмигнул ему Генка и снова притянул меня к себе. – Смотри, как бесится.

– Пошёл ты! – бросил в него салфеткой Андрей и отвернулся к телевизору, в котором комментаторы кричали о забитом голе.

– Ваш заказ, мальчики, – пришла к нам официантка с большим подносом.

Расставила перед каждым из нас по большой кружки темного пива, а в центр стола большое блюдо с горячими сосисками, поджаренными на гриле.

– Спасибо, красивая, – довольный выполненным заказом, кивнул ей Гена.

– Что-нибудь ещё?

– Мы позовём, – уверил её Андрей.

Кивнув, официантка отошла от нашего столика, оставив нашу компанию.

– Наконец-то, мужики! – блаженно нюхал Гена горячую сосиску. – Так должен пахнуть мой личный рай! Я хочу вонючку в машину с запахом подгоревшей сосиски.

– Эту себе на шею повесь и ходи, – хохотнул Андрюха, первым взявший кружку с пивом. – Ну, за нас, мужики. Наконец-то выбрались. Хоть и через не хочу.

– Да, спасибо мне, – поддержал его Гена и тоже взял кружку. – За нас, мужики!

– За нас, – вполголоса произнес я и стукнулся с друзьями кружкой.

Глоток янтарного пива приятной горечью коснулся языка, прокатился по пищеводу и упал в пустой желудок, распространив по ребрам тепло.

– Кайф! – выдохнул Генка блаженно, выпив половину содержимого свое кружки и откинувшись на спинку кресла. – Слаще борща, ей-богу!

– Так мы твоей жене и скажем, – подколол его Андрей.

– Эй! Я же пиво глотнул, а не сыворотку бессмертия.

– Тебя бы и сыворотка не спасла. Я видел набор сковородок, который она недавно купила.

– Это да, – вздохнул Генка. – Там есть какая-то каменная сковородень, чтобы я даже обосраться не успел, если она меня ею лупанёт.

– Так тебе и надо, – кивнул Андрей и тоже откинулся на спинку дивана вместе с кружкой пива в руке. – Какие плана на Новый год, парни?

– Сидеть дома, смотреть «Иронию». Может, в Рождество сгонять на песочек какого-нибудь теплого пляжа. Моя пока выбирает путевки.

– А у тебя, Паш?

– Не знаю, – повел я плечом и прокрутил в руках полную кружку. – Не думал ещё.

– Давай, со мной на дачу, – предложил Андрей. – Шашлыки, да малым горку состроим, пока наш пузогрей в отъезде.

– Эй! Я тоже хочу туда, где шашлыки, – возмутился Гена. – И на горку. Короче, отправлю своих на пляж с тёщей, а сам к вам на дачу.

– Ты забыл, что у твоей есть каменная сковородка? – напомнил я другу и получил в ответ тихий смешок, а затем досадливое закатывание глаз.

– Точно. Придётся загорать. Хотя! – спохватился он. – Вы же на новогодние собираетесь? На новогодние-то я с вами могу. Всё равно, на Рождество намечена поездка. Соберемся, как обычно – семьями…

На последней фразе что-то кольнуло и поскребло в груди. Словно металл потёрся о металл на старом заброшенном корабле и издал жалобный скрип.

Похоже, скрип оказался достаточно громким, потому что лица друзей изменились. Улыбка сползла с их губ, а в глазах появилась тень жалости и вины.

– То есть… я хотел сказать… – попытался вырулить Генка.

– Всё нормально, – улыбнулся я, возможно, недостаточно добродушно, но насколько хватило сил. – Катя будет рада, если мы соберемся все вместе. Как обычно. Семьями.

– Договорились, – поднял Генка кружку. – Значит, Новый год отмечаем все вместе.

– Договорились, – подтвердили мы с Андреем и ударились кружками.

Дальше разговор пошёл своим привычным курсом, как это бывало всегда после небольшого разговорного допинга в виде пива и хорошей закуски.

Работы, заботы, быт… В жернова нашего разговора попадало всё. Парни иногда сглаживали острые углы шутками и переключались с темы на тему.

Ко второй кружке пива я не чувствовал себя лишним. Каменная стена, которой я огораживался всё это время, постепенно рушилась, делая меня ближе к парням и более открытыми с ними. Да и сами они уже не испытывали столько неловкости в компании со мной. Их шутки вернулись в старое доброе русло, словно и не было перерыва в общении между нами, длительностью больше года.

Когда с пивом было покончено и оно уже попросту не лезло в нас, единогласно пришли к решению вызвать такси и разъехаться по домам. Мужикам уже стали названивать жёны, спрашивая, когда те вернуться домой.

Мне никто не звонил и не позвонит, но домой тоже хотелось вернуться. Хотя бы ради того, чтобы упасть в постель и в этот раз уж точно поспать.

– Мужики, – обнял нас за шеи Генка, который был самым пьяным. – Спасибо, что не отказали. Вы пиздатые друзья.

– Задушишь, пиздатый друг, – смеялся Андрюха, пытаясь ослабить захват на своей шее.

– Классно посидели. Почаще бы так, мужики, – пыхтел Генка. – Душевно. Спасибо.

– Тебе спасибо, – отозвался я, приобняв друга в ответ. – Спасибо, что вытащил.

– Пашка-а! – протянул Генка и теперь полностью повис на мне, неуклюже обнимая. – Ты у меня самый лучший друг. Прости меня за всё. Может, я сам как друг – говно. Но ты – точно хороший друг.

– Перестань, – похлопал его по спине. – Я всё понимаю.

– Спасибо, Паш. Спасибо.

Еще немного и начались бы мужские слёзы. К счастью, подъехавшие три машины такси, лишили меня этой сцены.

– Мужики! – крикнул Генка, высунув голову из окна машины, в которую мы с трудом его усадили. – Спасибо! Спасибо!

– Тебе спасибо! – отозвались мы с Андреем почти синхронно. Обменялись рукопожатиями, объятиями и расселись каждый в своё такси, заставив наших водителей побибикать друг другу.

Моё такси доставило меня прямо до подъезда дома, что минимизировало риск падения на сколькой обуви, да еще под алкоголем.

Поднялся в квартиру, открыл дверь и ввалился внутрь.

– Это я, Мульт, – сказал я тихо, лающему псу и тот сразу затих.

Присел на полу в прихожей, стянул туфли и взял себе на руки ластящегося пса.

– Мульт, кажется, я нажрался, – поставил в известность пса. – До утра срать и жрать не проси. Будь человеком – дай проспаться.

Еще раз прижав к себе пса и, даже поцеловав его куда-то между ушей, поставил его рядом, а сам по стеночке поднялся с пола. Снял пальто, оставил его на вешалке. Проходя мимо кухни, решил попить воды, чувствуя, что соленая закуска требовала свою порцию влаги.

Повернул в кухню и застыл в дверном проёме, забыв, для чего вообще сюда шёл.

В лунном свете у окна стоял стул. Стоял и ждал меня. Слишком очевидно и слишком долго ждал.

– Привет, – выдохнул я устало. Прошёл дальше и без сомнений сел на тот стул, что был напротив. Локтями уперся в колени, стыдливо свесил голову и тихо проговорил. – Прости, я напился…

В кухне, освещенной луной, повисло молчание, которое перебивалось лишь моим шумным дыханием. Натирая шею ладонью, стыдился поднять взгляд. Словно, стоит посмотреть наверх, и ясное небо её глаз прожжёт меня метко брошенной молнией.

– Прости, – с трудом проглотил тяжелый комок, сковавший горло. – Я не должен был… Я обещал тебе, что не буду напиваться до такого состояния. Но так вышло… Не переживай, Катя у твоей мамы, она не увидит, а завтра не узнает…

Упираясь локтями в колени, ослабил кисти рук, позволив им безвольно висеть. Скупо шевелил пальцами, словно таким методом можно было нащупать слова, которые не покажутся пустыми и идиотскими.

Ведь у нас так мало времени…

Безрадостно усмехнулся, когда в поле зрения попала ножка её стула.

– Наша последняя встреча, а я пришёл на неё пьяный. Дебил, – зажмурил глаза и с силой растер пальцами, чтобы вспыхнувшие в них звезды полопались к чертовой матери и, упав искрами на затуманенный алкоголем мозг, разожгли в нём пламя сознательности.

Хотелось сказать многое. Всё. Даже то, что уже было сказано мной неоднократно и останется между нами навсегда. Но в ворохе мыслей, что кружились подобно торнадо в голове, оказалось невозможным поймать нужные из них и обличить в слова.

– Прости, – выдохнул рвано, продолжая прятать лицо в ладонях. Непрошенная влага выступила из глаз и затопила остров ничтожной черствости в глубине скупого на эмоции сознания. – Прости, родная. Я виноват. Только я виноват. Я должен был стоять на своём и не позволять тебе тот полёт… Нужно было тогда самому ехать за тобой… – сквозь пелену болезненных ощущений, со скрежетом ржавого металла разрывающих грудную клетку, расслышал, как за окном загудел ветер.

Отлепил ладони от лица и посмотрел в окно.

Облако снега, подхваченное бушующим ветром, кружилось по двору, путалось в голых кронах деревьев, ломало сухие ветки и, словно специально, швыряло их в моё окно.

– Я виноват! – настоял на своём, продолжая смотреть в окно. – Ты должна меня ненавидеть, как я ненавижу себя!

Вздрогнул, когда порыв ветра агрессивно ударился в стекло, грозясь разбить его и осколками обрушиться в квартиру. Снова и снова ветер ломился, силясь проломить прозрачную преграду между нами.

– Это ты делаешь? – бросил взгляд на стул напротив. – Точно ты.

Не веря своим глазам и домыслам, встал и потянулся к окну. Повернул ручку и не смог удержать створку, когда ветер толкнул её и ударил об окосячку. Ворвавшись в квартиру, холодный ураган взметнул шторы, со свистом пронёсся по квартире, забрался под свитер и иголками впился в кожу, отрезвляя, но приводя мысли в ещё больший хаос.

– Почему так? – спросил я, обняв себя за живот и рёбра, словно так можно было обнять её. Мою жену. Словно это она забралась ко мне под свитер и вцепилась холодными пальцами в кожу. – Останься здесь. Останься со мной.

Яркая картинка. Вспышка на черной стене в комнате, в которой я оставил все свои воспоминания, связанные с ней, и погасив свет, запер дверь.

Но ветру плевать на такую ничтожную условность.

«– Я бы хотела родиться ветром, – её нежный профиль в лучах рассветного летнего солнца ласкал взгляд.

– Зачем? Он же невидим, пустой. Почти призрак, – смеялся я, глядя вместе с ней ввысь на шуршащие кроны деревьев.

Неужели мы провели целую ночь у берега этого озера? Как-то незаметно прощание с солнцем перетекло во встречу с ним же. Её мать точно оторвёт мне голову, когда я верну её домой.

– Напрасно ты недооцениваешь то, чего не видно. Закрой глаза, – шепнула она. скептически выгнул брови. – Закрой, – настояла на своём.

Недовольно фыркнув, всё-таки, сделал, как она просила.

– Чувствуешь? – прошелестел вопрос совсем рядом.

– Чувствую, что нас скоро сожрут муравьи, если мы не встанем с земли.

– Не это, Паш, – в тихом голосе слышалась улыбка. – Чувствуешь запах? Лес, вода, цветы, солнце… А это? Слышишь?

– Что? – нахмурился, не открывая глаз. Нюхом утонул в запахах, что она только что перечислила.

– Птицы поют. Где-то рядом звенит ручей, деревья шуршат молодыми листьями. Слышишь?

– Слышу, конечно. И что?

– Это всё несёт в себе ветер. Ты его не видишь, но в нём столько всего содержится. Он может сделать и дать тебе всё, что захочет.

– Вообще всё? – спросил я игриво и нащупал её тонкие прохладные пальчики, чтобы спрятать в своей ладони и привычно согреть.

– Вообще всё, – почувствовал, как лежа ко мне плечом к плечу, она повернулась на бок, закинула обнаженную ножку на мои ноги и пальцами свободной руки прочесала мои волосы. – Захочет, запутается в волосах харизматичного красавчика. Захочет… – пальчики опустились к скулам, пробежались по короткой щетине. – … подразнит мягким касанием любимого красавчика. – шелк её губ коснулся моих губ нежнее, чем это смог бы сделать ветер. – А захочет… – шаловливые пальчики опустились ниже, забрались под футболку и пробежали по мышцам живота и рёбрам. Острые ноготочки впились в кожу и заставили сложиться пополам, смеясь от щекотки. – Вопьётся тебе в душу холодной вьюгой и скажет «ну, какой же ты у меня дурак, Пашка».

Высвободил её пальчики из ладони, оттолкнулся от земли и перекатился, подмяв под себя звонко смеющуюся лесную фею.

– Ещё что-нибудь мой ветер хочет?

– Да, – в широко распахнутых голубых глазах отразилось яркое небо. – Твой ветер хочет окружить тебя всем своим видимым и невидимым существом, – тонкие руки обхватили мою шею, стройные ноги окружили талию и притянули меня ближе к теплому трепетному телу. – Вот так врасти бы в тебя и навсегда остаться с тобой. Сердцем к сердцу. Чувствуешь?

– Чтобы и смерть не смогла нас разлучить? – спросил я с долей иронии. Забавная она у меня. Смешная. Уткнулся носом в горячую шею и пропал, увязнув в сладком запахе и мягкости кожи.

– Да что там смерть? – хохотнула она, и смех её ярким цветным бисером рассыпался по всему моему телу. – Чтобы даже моя мама не смогла нас разлучить.

– Если мой ветер будет хоть иногда цепляться за меня так же крепко, то ни одна сила не сможет его от меня оторвать.

– Это плохо? – обхватила она моё лицо и заставила посмотреть в ее ясные глаза.

– Что плохо?

– Быть настолько от тебя зависимой.

– Ты даже представить себе не можешь, насколько от тебя зависим я, – опустился ниже и мягко прихватил губами её нижнюю губу.

– Вот видишь? – оставила она мне нежный поцелуй. Ласково огладила щеки подушечками больших пальцев и бесконечно долго и глубоко заглянула в глаза. – Теперь ветер больше не кажется тебе таким пустым и призрачным?

– Не тогда, когда мой ветер – ты…»

Ослабшие ноги подкосились. Дрожащие мышцы не принимали сигналов, исходящих от мозга. Объятый ветром, осел на полу у её стула и покорно положил на него голову.

– Ты со мной, – дорожки слёз холодили лицо. Шептал словно в бреду, продолжая себя обнимать, чтобы не упустить свой ветер, который всё ещё блуждал под свитером, касаясь заживающих ран. – Ты всегда со мной. Здесь. Сердцем к сердцу.

Глава 18

Скользкая вонь проникала в нос и отзывалась тошнотой в горле.

Мокрое лицо рядом с воняющей пастью значило только одно – этот идиот лизал меня, пытаясь разбудить.

– Отвали, – вяло махнул рукой, отгоняя Мульта.

Перекатился на бок, свесил руку с кровати и с трудом разлепил глаза.

Добавлять в пиво водку было плохой идеей. Сегодня этот «ёрш» совсем некстати будет очищать мой организм весь день.

Мульт подлез под руку.

– Сейчас пойдем.

Собрал остатки воли в кулак и сел в постели, опустив ступни на холодный пол. Локтями уперся в колени, с силой растер заросшее щетиной лицо ладонями, чтобы хоть как-то пробудить большую часть все еще спящего мозга.

Судя по суете у моих ног, терпелка пса подходила к концу. Если он навалит на пол, меня точно вывернет рядом с его кучей.

Плавно встал и обнял себя за плечи, чувствуя холод. Тот самый холод, который бывает только с бодуна. И такая же специфическая дрожь.

Нашел в шкафу старую толстовку и спрятался в ней от озноба.

В квартире ещё не было достаточно светло. Передвигаться приходилось практически на ощупь, поднимая при этом ноги повыше, чтобы не наступить на пса, который вот-вот лопнет от нетерпения.

– Сейчас, – бросил ему сухо.

Наклонился и сдвинул пса в сторону, чтобы поднять пальто, которое, почему-то, свалилось с вешалки. Осталось только молиться о том, чтобы Мульт не обоссал его, пока я спал.

Ощупал плотную ткань. С облегчением выдохнул, поняв, что она абсолютно сухая.

Вернул пальто на вешалку и заметил под ногами небольшую тряпку грязного белого цвета. Ею оказался старый бинт, из которого выпал цветок ромашки. Странно, что он до сих пор не завял, хотя уже столько дней живет в моем кармане. Наверное, уже больше месяца. Выходит, он искусственный, либо я хреново разбираюсь в цветах, что недалеко от правды.

Прокручивая в руках цветок, вошёл в кухню. Окно было закрыто. Честно говоря, совсем не помнил, когда его закрыл и закрывал ли вообще.

Стулья стояли всё на тех же местах – друг напротив друга.

Оставил цветок на подоконнике рядом с пепельницей. Стулья поочередно вернул на их места у стола.

Побарабанил пальцами по спинке.

Вот так лучше.

Мульт уже скулил у двери.

– Иду, – вспомнил о нем и, прихватив из холодильника первый попавшийся сок, который, наверное, для себя оставляла Катя, оделся и вышел из квартиры, едва поспевая за псом.

Едва успел открыть дверь подъезда, как Мульт выскочил на улицу и сиганул под ближайший куст.

Застегнул куртку и отошёл к припорошенной снегом скамейке. Смахнул с нее снег, открутил крышку картонной коробки и, пригубив, ощутил кисло-сладкий вкус яблочного сока.

То, что нужно.

Сел на скамейку, попивая сок, проследил за тем, как Мульт прикопал следы своего бесчинства и, сломя голову, понесся по двору, будто в зад ему воткнулись бешеные пчелы.

Рассвет уже тронул небо, подсветив его край. В окнах домов постепенно загорался свет – люди начинали новый день и, скорее всего, не по причине того, что их псу приспичило посрать. Но, вполне может быть, что у кого-то из них тоже было похмелье. Утро понедельника мало кому дается легко. Разве что тем, кто давно ждал «того самого» понедельника для начала жизни.

Был ли этот понедельник «тем самым» моим днем, об этом я узнаю позже или не узнаю вовсе.

Главное сейчас – допить сок и понадеяться на то, что он не вылетит обратно через несколько минут.

Домой Мульта затащил, когда замерз до костей.

Принял душ, побрился. Возможно, не особо тщательно, но, по крайней мере, постарался привести себя в относительно приличный вид. Только перегар, пробивающийся даже через двойную чистку зубов, и мятая рожа – выдавали во мне вчерашнего выпивоху.

Перед выходом из дома заглянул в холодильник в надежде на перекус, чтобы желудок не скрутило на одной из пар. Но стоило потянуться к вареной колбасе, как желудок пустил лавину к горлу, которую удалось удержать только вертикально выпрямившись и прижав кулак к губам.

Человек-гейзер, твою мать!

Плохая идея.

Захлопнул холодильник, убедился, что Кате будет чем перекусить после возвращения из школы, и, что у Мульта есть еда, вода и пеленка.

В университете пары тянулись так, словно все увязли в гудроне и лениво тянулись к выходу. Последняя пара оказалась самой тяжелой: шестая пара за сегодня и на ней присутствовала Жильцова. Это не ее группа, не ее профильный предмет, но какого-то хрена она сидела здесь и смотрела мне в самую душу с последнего ряда.

Её-то мне, блять, сегодня не хватало!

– Все свободны, – бросил я, едва прозвенел звонок.

Студенты лениво вытекли из аудитории, пока я сжимал пальцами переносицу, борясь с сухостью не только в глотке, но и в глазах.

К столу приближались шаги.

– Жильцова, – выдохнул устало, так и не соизволив открыть глаза. – Я сказал, все свободны.

– Никто в этом мире ни от чего не свободен, – выронила она в своей небрежно философской манере. – Не мни себя Богом. Никого ты не освободил. Разве что, от своего нудного общества и лютого перегара. На, попей.

Началось… Если бы я еще вчера помнил о том, что, придя в универ, наткнусь на нее и ее незакрывающийся рот, то хрен бы кто в меня влил даже рюмку.

Оторвал руку от переносицы, открыл глаза и увидел прямо перед собой поллитровку воды. Жильцова выжидающе держала ее на весу.

Хотел категорически отказаться, но сушняк настоял на том, чтобы я не строил из себя целку.

– Спасибо, – выронил сухо и забрал из её руки воду. – А теперь иди.

Открыл бутылку и в несколько глотков выпил половину содержимого. Холодная, почти ледяная. Будто в морозильной камере хранилась.

– Вообще-то… – начала она.

– Нет, Жильцова. Нет, – оборвал её. – Просто вали. Я не в том настроении и не в той консистенции, чтобы слушать, как ты меня будешь отчитывать как пацана. Моя личная жизнь – не твоё дело. Никого не должно ебать, чем препод занимается помимо пар.

– Боже, заткнись! – вздохнула она и встала ровно напротив меня. – Кому ты обосрался такой скучный?

– Ты издеваешься? – посмотрел на нее снизу вверх. – Или это новый уровень твоей проникновенности, причем мне прямо в зад?

– Мне, конечно, льстит, что, даже источая алкогольные пары, ты мечтаешь обо мне, но сейчас я к тебе пришла не за этим.

– Не за этим? – отпил еще немного воды. Жажда отступила. – Что-то с трудом верится, что ты оставишь меня невытраханным морально, поймав с бодуна.

– В этот раз ты уйдешь от меня морально невытраханным, потому что вразумляющая палка у меня на тебя не стоит.

– И почему, интересно знать? – оперся локтями о стол и приложил холодную бутылку ко лбу.

– Потому что в этот раз тебе стыдно за твое состояние, – склонила она голову чуть набок и изучающе всмотрелась в мое потрепанное жизнью и похмельем лицо. – Ты с утра умылся, побрился и даже попытался скрыть перегар за какой-то ядерной жвачкой. А тот Паша, на которого стояла моя карающая палка, мог с легкостью прийти в универ не просто с перегаром, а даже стал бы опохмеляться во время пар из фляжки. От него воняло бы, как от помойной кучи, и он уже, наверняка, трахал бы кого-нибудь на цокольном этаже, если бы раньше не свалил домой.

Приступ тошноты вновь подкатил к горлу. Поводов для него хоть отбавляй, но самый главный тот, что Жильцова опять права. Во всем. В каждом доводе и выводе.

– Тогда какого хрена тебе надо? – спросил я устало.

– Я скоро уезжаю.

– Все уезжают. Пары закончились.

– Как можно быть таким умным и таким тупым одновременно?

– Отвали, – откинулся на спинку стула. – Не видишь, у меня похмелье.

– Я скоро уезжаю. Насовсем, – уточнила Жильцова.

Поднял взгляд на ее лицо, пытаясь понять, шутит она или говорит серьёзно.

Её лицо почти всегда выражает крайнюю степень равнодушия и скуки. Сложно понять, где она несет полную чужь, а где говорит адекватные вещи.

– Кажется, мой день только что стал чуточку лучше, – произнес я саркастично.

– Ха-ха, – выронила она безэмоционально. Скинула с плеча рюкзак, расстегнула его молнию и, покопавшись в его глубинах, вытащила небольшую коробочку из темного дерева. – Вот, – поставила ее передо мной на стол.

– Что это? – нахмурился.

На коробочке было выгравировано золотыми буквами: «Забыть = предать».

– А на всё остальное, Паша, ты имеешь полное право, – сказала Жильцова спокойно.

– И что мне с этим делать?

– Я уверена, ты найдешь этой коробочке достойное применение, – придвинула она ее ко мне ближе. – Не забывай быть счастливым.

Опустил взгляд. Золотые буквы привлекали к себе внимание. Снова и снова перечитывал слова, смысл которых доходил до дремавшего сознания по одной букве.

«Забыть = предать», «а на всё остальное, Паша, ты имеешь право».

– Спасибо, – сказал я сдержано, но коробочки так и не коснулся. Пока что. Поднял взгляд на девчонку, улыбающуюся мне уголками губ. – И куда ты собралась?

– Мужу предложили отличную работу. Еду за ним, перевожусь в другой универ, – коротко и по делу.

– Сюда больше не вернешься?

– Не надо так сильно радоваться, – хохотнула девушка.

– Это сложно, – вздохнул я, неожиданно для самого себя, с некоторой горечью.

Несколько долгих секунд мы просто смотрели друг другу в глаза. Молча. Улыбки постепенно меркли.

– Ну, пока, – выпрямилась Жильцова, решительно оттолкнувшись от стола. – Обниматься не будем. Не хочу, чтобы от меня пахло чужим мужиком и его перегаром.

– Ну, пока, – отозвался эхом.

Девушка направилась к двери. Обернулась, словно что-то еще хотела сказать, но лишь улыбнулась уголками губ. Коснулась ручки двери и…

– Подожди, – остановил я ее внезапно.

Встал со стула, вышел из-за стола и, не зная точно, нужно ли мне это или нет, подошёл к ней.

– Медленно ухожу? Хочешь придать мне ускорения? – иронизировала язва.

– Спасибо, – произнес я, наверное, наивно и по-простецки.

– Я ничего не сделала.

– Кроме того, что выковыряла мне мозг чайной ложкой, пережевала и выплюнула обратно в черепную коробку.

– Какой же мерзостью я иногда занимаюсь, – поморщилась Жильцова притворно. – Кажется, обнимашки неизбежны. Я обещала себе, что не стану, но… Куда ты, нафиг, денешься? Иди сюда.

Подойдя ко мне, она смело обхватила мою шею руками и рывком притянула к себе.

С трудом удержав равновесие, несмело положил руки ей на спину в районе лопаток. Синхронно с ней глубоко вдохнул. Глаза сами собой закрылись.

– Пообещай мне, что будешь счастлив, – шепнула, шумно сглотнув. – Ты знаешь, каково это. Просто вспомни.

Ком сдавил горло. Последний раз стиснул девушку покрепче и отпустил.

– Пообещай, что никогда не вернешься. Второго твоего пришествия я не переживу, – попытался я отшутиться.

Лиц обоих коснулись улыбки.

– Если ты не выполнишь своего обещания, то я не выполню своего, – кажется, не шутила.

– Похоже, мне придется приложить максимум усилий.

– У тебя получится. Я верю, – посмотрела Жильцова последний раз мне в глаза. – Пока.

– Пока, – шепнул закрывшейся за ней двери.

Глава 19

Вошёл в квартиру после пар и сразу почувствовал запах чего-то жареного.

Значит, Катя уже дома. Тот факт, что Мульт не сходит с ума в ожидании прогулки – еще одно тому доказательство.

Хлопнул дверью. Услышав, дочка сразу выглянула из кухни и улыбнулась уголками губ.

– Привет, – произнесла она достаточно бодро.

– Привет, – натянул на губы подобие улыбки. Снял пальто, туфли, на которых едва удержался на скользком тротуаре близ подъезда. Портфель оставил на комоде в прихожей.

– Мой руки. Я уже всё разогрела.

– Разогрела? – слегка нахмурившись вошёл в кухню и увидел пищевые контейнеры. – Бабушкины подгоны?

– Ага, – ответила Катя, помешивая деревянной лопаточкой картошку в сковороде. – Там в холодильнике еще штук пять таких стоит.

– И как ты со всем этим поднялась до квартиры? – намыливал я руки над кухонной раковиной.

– Бабушка помогла. А еще она дала нам четыре сумки под мамины вещи. Сказала, что нужно собрать всё сегодня, а завтра она заберет и увезет их в какой-то центр… как его там?… кризисный, по-моему.

Руки, покрытые белой пеной, замерли. Собрать вещи? Сегодня? Такой скорости принятия решения за меня от тещи я не ожидал. Когда она давала мне время на подумать, я, всё-таки, подсознательно надеялся на то, что у меня его будет полно.

Но нет.

Решение принято. Да и сам я где-то глубоко внутри понимал, что так надо, так правильно. Но одно дело договориться об этом с самим собой и совсем другое – действовать согласно принятому решению.

– Пап! – окликнула меня Катя неожиданно громко.

– М? – отмер и смыл пену с рук.

– Я спросила: тебе чай или кофе налить? Может, молоко?

– То же, что и себе.

– Тогда чай.

Звон столовых приборов, шум чайника, скрип стульев – все эти звуки внезапно сменились абсолютным вакуумом, когда мы с дочерью оказались за столом друг напротив друга. Прокручивая в руках кружку с горячим крепким чаем, несмело поднял взгляд на Катю. Она несколько меланхолично ковыряла вилкой котлету в своей тарелке. Задумчиво посмотрела на пустой стул между нами, а затем на меня.

– Так надо, пап. Бабушка сказала, что в том центре живут женщины и даже дети, которых обижали и били их мужья, поэтому теперь им некуда идти и нечего надеть. Если бы мама была жива и узнала о них, то она бы всем им обязательно помогла.

Бы…

– Я знаю, – ответил тихо, опустил глаза на свою котлету, к которой так и не притронулся.

– Я ещё свои вещи положу, которые мне маленькие. Можно?

– Можно, Катя. Можно.

Тёща постаралась. Видимо, сеансы у психолога были отлично ею впитаны, а затем те же приемы были применены и на моей дочери. Иначе, мне кажется, Катя сейчас ровно с таким же тяжелым сердцем шла к тому, чтобы собрать вещи своей матери и просто отдать их незнакомым тётям.

Наверное, то, как Катя воспринимает ситуацию сейчас – хорошо. Я так не смог и не смогу.

Всё-таки, быть ребенком – значит, видеть мир шире, акцентируя внимание на очень многом; и иметь способность переключаться с одного события, которое уже потеряло свою актуальность, на другое. Мой же мир, и мир таких же потертых жизнью людей, со временем, травмами, опытом и жизненными обстоятельствами потерял способность быстро переключаться. Мы зацикливаемся, мы трём одну и ту же пластинку сотню раз, надеясь услышать что-то новое, надеемся, что в первый раз расслышали неверно, но снова и снова слышим ту же самую унылую мелодию, у которой есть один единственный смысл – тот, который мы поняли сразу, хоть и продолжаем делать вид, что это совершенно не так.

Катина тарелка быстро опустела. Слишком быстро. Я же не хотел, чтобы наш ужин заканчивался, потому что после него нужно будет идти в комнату открывать шкаф и…

Чёрт! Нужно просто это сделать. Это вещи. Всего лишь тряпки, в которых уже нет и не будет ее души. Нужно просто отдать их. Отпустить.

– Пап, ты долго ещё будешь? – спросила Катя, разглаживая в руках фантик от шоколадной конфеты.

Поднял на дочь взгляд и проследил за тем, куда она смотрела – в мою тарелку. Понял, что не съел даже треть из того, что было мне предложено.

– Я… в университетской столовой перекусил, – соврал.

– Давай, тогда Мульту отдадим? Он любит котлеты. Да, шерстяной? – обратилась она уже к нему и пропала под столом, чтобы, вероятно, погладить пса, который радостно заговорил на своём, на собачьем.

Пока дочь не видит, отодвинул от себя тарелку, поставил локти на стол и с силой растер лицо ладонями. Нужно собраться. Это просто тряпки, которые кому-то могут быть полезными.

– Идём, Катюш, – сказал я и резко вышел из-за стола, словно боясь передумать.

– Держи, Мульт, – послышалось за спиной, когда дочка отдала псу мою пайку. Сзади послышались шаги. – Сейчас я сумки из своей комнаты принесу, – бросила Катя и свернула в противоположную от моей комнаты сторону.

Открыв дверь, сразу включил в комнате свет и увидел шкаф, который отражал абсолютно потерянного меня в высоком зеркале.

– Вот, – вошла следом Катя и сложила рядом со шкафом четыре темно-синие сумки. – Начнём? – обернулась она.

Молча кивнул. В горле пересохло.

Двинулся к шкафу и, неосознанно задержав дыхание, распахнул зеркальные дверцы. В нос сразу ударил сладкий запах смородины. Голова закружилась, веки неконтролируемо опустились.

– Мм, – протянула дочка почти мечтательно, и только звук ее голоса помог мне прийти в себя. – Мамой пахнет.

– Да, доча. Мамой.

Разглядывая вешалки, прочистил горло. Катя тем временем пробежалась пальчиками по тканям.

– С чего начнём? – спросила она, глянув на меня снизу вверх.

«Со стакана водки» – мелькнула в голове мысль и сразу погасла, когда Катя бережно взяла вешалку с голубым платьем.

– Помнишь, как мама съехала в этом платье с новой горки в соседнем дворе, когда мы шли от дяди Гены?

– Помню.

– Она еще не заметила, что там внизу лужа и прямо в нее съехала, – улыбалась дочка воспоминаниям.

Кажется, даже я нашёл в себе силы, чтобы улыбнуться, вспомнив, как Маша потом стянула с меня кофту и повязала ее рукавами на пояс так, чтобы прикрыть грязное пятно на платье. И идти ей пришлось враскоряку, чтобы мокрая грязная ткань как можно меньше касалась пятой точки и ног.

– Помню, – кивнул дочери.

– Кладём в сумку? – посмотрела она на меня и этим огорошила.

Почему бы просто не остановиться на воспоминаниях?

– Да.

Короткое слово на выдохе – всё, на что меня хватило.

– Ой! – спохватилась Катя и потянулась за бледно-сиреневым брючным костюмом. – А в этом костюме мама выступала перед школьным собранием. Красивая такая была.

Была…

Снова болезненный ком сковал горло. Шумно и резко вобрал носом воздух и вскинул голову, чтобы, наконец, взять себя в руки.

– Я так по ней скучаю, – голос дочери сорвался и упал до шепота.

Опустил взгляд и увидел, как она уткнулась лицом в ткань в своих руках. Узкие плечи дрожали.

– Я тоже, доча, – преодолел разделяющий нас шаг и прижал дочь к себе. Склонившись, уткнулся носом в светлую макушку. – Я тоже.

Похоже, мы оба не умеем переключаться. Просто дочь умеет лучше это маскировать.

– А давай… – осёкся, силясь усмирить и проглотить боль. – …Давай потом в мамину любимую пиццерию сходим. Помнишь, как она после работы иногда приносила пару коробок пиццы?

Голова в моих объятиях кивнула:

– Помню. Это она, чтобы не готовить, когда после работы устала, – глухо всхлипнула Катя и мягко отстранилась от меня, стирая тыльной стороной ладони слёзы с щёк. – Это были самые вкусные ужины. Особенно, когда с соком.

– Сходим? – поймал я её взгляд.

– Давай. Я, всё равно, почти ничего не ела за ужином.

– Но, у тебя же пустая тарелка была.

– Я Мультику незаметно отдавала, – пристыжено опустила Катя взгляд.

– А я и не заметил.

– Зато Мульт заметил, – улыбнулась дочь сквозь слёзы и кивнула в сторону кровати, рядом с которой лежал пёс с настолько круглым животом, будто проглотил мяч.

– Значит, на него пиццу не берём.

– Не берём.

Повисла тишина. Мы с доверью оба держали бледно-сиреневую ткань и бережно поглаживали её кончиками пальцев.

– Мы точно правильно всё делаем? – спросила Катя так, будто я был тем единственным, кто знал верный ответ на этот вопрос.

– Я не знаю, – шепнул я честно. – Но мне кажется, что мама этого хотела бы. Она ведь добрая… была. Всегда всем хотела помочь…

– А теперь мы помогаем ей помогать другим?

– Да, Кать. Именно так мы и делаем.

– Получается, всё правильно?

– Получается.

Глава 20

Первое утро, когда я проснулся раньше Мульта.

Первое утро, когда меня разбудило сверлящее внутри чувство того, что что-то должно произойти, что-то не сделано, что-то гложет меня изнутри и не даёт расслабиться.

Сел в постели, взъерошил прижатые к голове волосы. Поднял взгляд и наткнулся на четыре темно-синие сумки у стены, которые были полны не только вещами, но и воспоминаниями.

На днях нужно будет их увезти. Тёща сказала, что сделает это сама, от нас с Катей требуется только подготовить сумки к её приезду. Но вчера, пока мы вечером с дочерью и псом гуляли до пиццерии, в мозг надежно вросла мысль о том, что я должен сделать это сам.

Глупо и трусливо было бы собрать вещи в сумки и просто закрыть глаза и переждать момент, когда тёща их заберёт. Я понял, что должен лично убедиться в том, что вещи моей жены, в которых мне дорога каждая нитка, попадут в действительно достойные руки и достанутся тем, кто в этом нуждается. Я хочу видеть и знать, что с вещами будут обходиться бережно, а не выбросят на помойку или превратят в половые тряпки.

Шесть утра. Мульт, похоже, где-то спит раз не подает признаков жизни и дикого желания нагадить под какой-нибудь куст.

Скинул с ног одеяло и побрёл в кухню. Стакан воды после вчерашней газировки и пиццы так и просился в глотку.

Заглянул в комнату к дочери – спит. Как и в раннем детстве, рука, сжатая в вялый кулачок, подпирает подбородок.

Прикрыл дверь и ещё тише направился в кухню, где рядом со своей миской спал Мульт, который не повёл даже ухом, когда я подошёл ближе. Похоже, первая в его жизни вылазка далеко за пределы привычного ему двора, а затем обжираловка допоздна, его основательно утомили и выжали последние намеки на энергию.

Руки зачесались от внезапного порыва отомстить этому куску шерстяного идиота, за все те дни, что он будил меня раньше будильника и здравого смысла. Особенно за те утра, когда я умирал от похмелья и головной боли.

Когда еще выпадет такой шанс?

Неслышно присел рядом с псом на корточки. Убедился в том, что глаза его всё ещё закрыты, и резко положил ладони на его живот и шею:

– Срать! Пора срать! Ты хочешь срать! – начал его трясти и шептать словно в приступе паники.

Испугавшись, Мульт даже изобразил некое подобие лая и рыка, но когда узнал во мне своего хозяина, мгновенно завилял хвостом и стал издавать звуки, больше походившее на ворчание старого деда.

– Не нравится, да? Не нравится? – трепал его и периодически смыкал мелкие челюсти, отчего ворчание его выходило ещё более забавным. – А мне каково было?

Небывало «разговорившийся» пёс в какой-то момент его трепания мной решил, что мы уже достаточно побратались и можно начать лизать мне лицо.

– Ну, нет, псина, – мягко оттолкнул его и встал с пола. – Я видел, какое дерьмо ты этим ртом хватаешь на улице. Обойдёмся.

Отошёл от Мульта, взял со стола две пустые коробки от пиццы и, отдав псу последний недоеденный еще вчера кусок, смял коробки и отправил их в мусорный пакет, который оказался полон.

– Гулять? – спросил я тихо у Мульта, который как-то странно на меня смотрел. Как на идиота, что ли. Но услышав любимое слово, тут же побежал в прихожую к входной двери и потянулся зубами за своим поводком, лежащим на пуфике.

– Фальстарт, – оповестил я кипишного. – Подожди минуту – оденусь.

Накинул старый свитер на голый торс, натянул толстые серые спортивки, носки. А сверху куртку, шапку, кроссовки. Прихватил пакет с мусором, поводок и пса к этому поводку.

Проходя мимо зеркала, мысленно поставил себе галочку на том, чтобы, вернувшись с прогулки, побриться. Снова отросла приличная щетина, превращающая меня в неприличного пьяницу.

На улице уже была настоящая зима. Декабрь полностью вошёл в роль одного из самых холодных месяцев. Воздух казался настолько морозным, что, кажется, хрустел в легких и с узором вырывался на выдохе.

Мульт с оглядкой, но попёрся привычно обнюхивать всё, что только попадалось его практически воткнутому в землю носу. Я же, за скоростью спуска пса с лестницы забыл закинуть мусорный пакет в мусоропровод, поэтому вынужден был дойти до мусорок и скинуть пакет там. Спрятав руки в карманы куртки вышел из-за дома к нашему двору, где увидел знакомую красную шапку, что ярко выделялась среди белых деревьев и тусклых цветов умершей на сезон природы и вечно безжизненных многоэтажек.

Два пса уже валяли друг друга в мягком снегу, что нападал за ночь.

Услышав скрип снега под моим ногами, София резко повернула голову. На серьёзном лице, которое, похоже, буквально только что было оторвано от подушки, тут же мелькнула легкая улыбка уголками губ.

– Привет, – улыбнулась она чуть шире и спрятала руки, на которых были красные, как шапка, варежки, в карманы куртки.

– Привет, – улыбнулся ей и уже, кажется, привычно встал плечом к плечу, чтобы мы снова могли наблюдать за псами. Чего, кстати, я только сейчас понял, давно не было.

– Я уж подумала, что Мультик сегодня гуляет самостоятельно, – произнесла София, слегка прочистив горло.

– Я мусор уносил.

– Я думала, у вас в подъезде тоже есть мусоропровод.

– Есть. Просто пёс со своим подгорающим… реактором не дал мне в него попасть. Пришлось прогуляться.

– Это, наверное, сумасшедшая сила слова «гулять»? – хохотнула девушка.

– Да, – кивнул я, глядя на псов, которые сплелись в один шерстяной клубок и хвостов и рычания. – Имел неосторожность болтнуть.

– Ты сегодня какой-то…

– Какой? – повернулся к Софии и поймал на себе сосредоточенный взгляд глаз цвета охры, в которых, как ни странно, всегда читалось спокойствие.

– Не знаю, – повела она узкими плечами и скользнула взглядом по моему лицу вниз к щетине. – Другой.

– Хм… – выдохнул и на секунду задумался. – Возможно, дело в том, что сегодня я впервые проснулся раньше пса.

– Быть такого не может! – нарочито восхищенно, но всё с той же теплой улыбкой София округлила глаза.

– Сам не поверил. Пришлось идти, будить его и убеждать в том, что он хочет срать…

Внезапно девушка заливисто рассмеялась, что привлекло моё к ней внимание. На аккуратном лицо, чуть задетом румянцем от холода, было видно настоящее веселье.

– Представляю, как это выглядело со стороны, – произнесла она и коснулась уголка глаз рукой в варежке, словно собирая с него слёзы. Вряд ли ей было настолько смешно, просто даже я чувствовал, как на морозе немного слезятся глаза. – Бедный Мультик.

– Да пофиг ему, – отмахнулся я и посмотрел на шерстяных братьев, носящихся по двору. – Он что до этого бегал, что сейчас бегает как идиот.

– Мне кажется, что теперь он будет с опаской приходить к тебе по утрам.

– Посмотрим, – дернул я плечами и снова взглянул на Софию.

С легкой улыбкой, которая была, казалось, даже в уголках ее глаз, она наблюдала за псами.

– У тебя здесь… – сказал я несколько неуверенно, на середине фразе поняв, что ни так уж это и важно.

– Что? – спросила София и взгляд её стал растерянным. – Что-то на лице?

– На ресницах. Нитка или шерсть какая-то. От варежки, видимо. Мешает?

– Ты сказал, и я её почувствовала. Так что теперь кажется, что мешает, – сняв с руки варежку, она прочесала кончиками пальцев ресницы. – Убрала?

– Нет, – пригляделся я. – Вот здесь, – вынул из кармана руку и мизинцем указал ей на уголок глаза.

– Не получается, – нахмурилась София после очередной попытки. – Кажется, я только в глаз ее себе загоняю. Можешь убрать?

– Давай, попробую, – повернулся к ней.

София подошла чуть ближе и, мельком заглянув мне в глаза, стала смотреть на пасмурное небо с робким рассветом на нем.

– Не бойся, – шепнула она, когда я коснулся уголка ее глаз кончиками пальцев и сразу остановился, едва она начала часто моргать. – Это только веки в легкой панике. Сама я абсолютно спокойна и доверяю тебе. Доставай. Но только не глаз.

– Так доверяешь или нет? – усмехнулся я и снова потянулся к шерстинке в ее глазу.

– Доверяю, но так как глаз – одно из самых уязвимых мест на лице, то организм находится в небольшом диссонансе с моей сознательной частью.

– Скажи ему, что я не смогу вытащить глаз незаметно, так что ему не за что переживать, – протянул я сосредоточенно и смог подцепить белый волосок. София заморгала еще чаще. – И прости, что дышу на тебя. Зубы я еще не чистил.

– Я тоже, – чуть смутилась девушка. – Помолчим, пока ты вытягиваешь из меня лишнее?

– Если хочешь, чтобы я на тебя не дышал, то могу помолчать, – вытянул я, наконец, этот белый волосок из ее глаза и показал его. – Вот.

– С Фантика шерсть. Видимо, на варежке осталась.

– Видимо, – согласно кивнул и выкинул шерсть. Пристально посмотрел в ее глаза. – Вроде, больше ничего нет.

– Ну, и хорошо, – улыбнулась София, разглядывая в ответ меня так, словно в моих глазах тоже что-то могло застрять. – Спасибо.

– Ерунда.

– Ты, правда, какой-то другой, – в глазах цвета теплой охры снова плеснулось спокойствие и каким-то странным образом потянуло меня за собой. – Расскажешь, что произошло?

– Ничего. Просто… – нахмурился и отвел взгляд, сосредоточившись на её подбородке.

– Что?

– Я… Мы. Мы с Катей вчера собрали Машины вещи в сумки, – сказал я тихо-тихо.

– Это… Вы молодцы, – на плечо мне легла легкая ладонь в красной варежке.

– Не знаю, – снова заглянул ей в глаза. – Как ты сказала? Диссонанс?

– Угу.

– Так вот, я чувствую диссонанс. Знаешь, с одной стороны мне кажется, что я молодец. Дочери и тещи почти удалось убедить меня в этом. Но с другой стороны… Я ведь предатель, да?

– Я не знаю, Паш, – улыбка в ее глазах померкла. Спокойствие сменилось безысходностью. – Нет. Не предатель. Ты не предатель. Я не предатель. Люди вокруг нас это понимают, мы оба это понимаем где-то глубоко внутри себя. Но… сложнее всего ведь договориться с самим собой? Поверить себе, да?

– По-моему, это невозможно.

– Может быть, со временем.

– И сколько надо того времени?

– Похоже, побольше, – вздохнула София и неожиданно улыбнулась. В глазах её что-то вспыхнуло. – Видимо, не просто так у нас появились помощники, из-за или благодаря которым мы просыпаемся раньше всех на нашей улице.

– Хочешь сказать, что Вселенная через их ежеутреннее желание обосрать наш двор посылает нам побольше времени на принятие неизбежного и договоренность с самими собой? – выгнул я скептически брови.

– Ты только что испохабил мою почти философскую мысль, – тихий смешок покинул её лёгкие. – Но так вышло даже красочнее и, кажется, достовернее.

Глава 21

– Пап! – крикнула дочка откуда-то из глубин квартиры.

– М? – только и смог я сказать из-за того, что лицо было в пене для бритья.

– Пап! – уже громче. Послышались приближающиеся шаги. – Ты чего там?… А, – остановилась Катя на пороге ванной комнаты.

– Угу- у, – протянул я, проходясь бритвой по скуле.

– Пап, – заискивающий тон дочери заставил мельком на неё взглянуть. – А можно мне Новый год встретить у Арины? Её родители разрешили, – перешла она сразу в наступление.

А глаза округлила и бровки светлые домиком подняла для скорейшего достижения исключительно положительного ответа.

Глубоко и многозначительно вздохнул, продолжая бритье. Дочка хоть и не торопила в открытую с ответом, но очень его ждала.

Освободил губы от пены, сполоснул лезвия бритвы под потоком горячей воды.

– Что за Арина? – нарочито строгим тоном поинтересовался я.

– Пап, ну ты что?! – возмущенно округлились голубые глаза. – Это моя подружка, которая живёт на первом этаже в том же доме, где бабушка. Забыл?

Не сказать, чтобы я помнил…

– И что она? – спросил я, добривая половину лица.

– Зовёт к себе в гости. Первого января. Можно? – пытливый взгляд в упор.

– Я думал, мы первого числа будем Новый год встречать у дяди Гены на даче.

– Ты не говорил ничего об этом, – недовольно пыхтела Катя. – А я уже пообещала Арине.

– А мне что делать в Новый год?

– Ну, ты же сам сказал, что на дачу к дяде Гене поедешь.

– Но ты же об этом только что узнала, – подметил я, подавляя лукавую улыбку.

– Ну, пап! – разве что не топнула Катька ножкой. – Ну, можно? Ты же уже не пьёшь, а с друзьями тебе будет веселее, чем со мной. И что мы вдвоем будем, как дураки, дома отмечать Новый год и телевизор смотреть?

– Можем не как дураки, можем как умные.

Обтёр лицо полотенцем и оставил его на крючке. Дочка начала дуть губки из-за моей несговорчивости.

– А домой ты когда планируешь вернуться?

Решил плавно отпустить тормоз и дать Кате самостоятельно построить планы на эти новогодние каникулы. Прошлые её новогодние каникулы я не помнил вообще и даже не был уверен, что она провела их дома рядом со мной – пьяным и заблеванным.

– Я хотела числа пятого вернуться от бабушки, – в голубых глазах блеснул робкий огонек надежды. – Но, если ты собираешься к дяде Гене на дачу, то можешь забрать меня числа второго-третьего.

– А с Мультом что будем делать?

– Бабушка не разрешает его взять с собой, – огонек в светлых глазах начал тухнуть.

– Ну, значит, поедет со мной на дачу.

– Ты останешься с Мультиком? Правда?

– Останусь. Может, получится потерять его между чьими-нибудь дачами, – ехидно ухмыльнулся я.

– Ну, папа! – возмутился дочка. Шутка не была оценена.

– Да шучу я, – взял зубную щетку и нанес на нее пасту. – Этот шерстяной бумеранг потерять невозможно.

Взгляд зацепился за щетку жены.

– Это значит, что мне можно остаться у Арины?

– Можно. Если обещаешь хорошо себя вести.

– Спасибо, пап!

Внезапно тонкие руки обвили мой торс настолько крепко, что сбилось дыхание. От неожиданности на секунду опешил. Опустив взгляд, наткнулся на светлую макушку дочери, меня обнимающей.

Я уже забыл, когда последний раз мы были друг к другу настолько близки и открыты.

Зажав щетку зубами, обнял дочь в ответ и прижал крепче к себе. Не сговариваясь начали покачиваться, кажется, не торопясь прервать объятия, которые уже казались забытыми.

В неконтролируемом порыве подхватил дочку под подмышками и поднял так, будто ей снова три года. Весело и немного растерянно взвизгнув, Катя крепко обхватила мою шею ручками и прижалась ровно так же, как бывало в раннем детстве, когда она обнимала меня так, словно пыталась одномоментно передать всю любовь, считая, что чем сильнее обнимаешь, тем больше любишь.

Она любит. Очень сильно любит. Не знаю, мог ли я рассчитывать на такие же объятия, если бы начал утро с глотка коньяка.

Жильцова…

И, всё-таки, эта ненормальная была права. Во всём. И в том, что я почти упустил дочь, и в том, что гроб за ниточку таскаю за собой.

Не знаю, выпустил ли я ту ниточку до конца и навсегда ли, но обнимать дочь сейчас и думать только о том, что мне так хорошо и спокойно, – не мешает совершенно ничего.

– Пап, – тихо позвала меня Катя.

Уткнувшись носом в ее маленькое плечико, глубоко вдохнул:

– М?

– Мне собираться надо.

– Куда?

– В школе сегодня елка. Забыл?

– Ладно, – нехотя отстранился и поставил её на пол рядом с собой. Переложил зубную щетку за другую щеку, так как паста уже начинала жечь. – А родителям можно присутствовать на вашей елке?

– Нет, – смутилась Катя.

– Чего так?

– У нас закрытая вечеринка, – деловито заявила дочка и, тряхнув волосами, пошла в свою комнату. Не оборачиваясь, раскомандовалась. – Чисти зубы, одевайся и вези меня и костюм в школу.

– Будет сделано, – подыграл ей и приступил к чистке зубов.

Взгляд снова остановился на зубной щетке жены. Неосознанно улыбнулся ей и поставил в стаканчике ровнее.

***

– Это всё? – спросил у Кати, которая из-за сползающей на глаза шапки не видела ничего.

– Да, – резко оттянула она шапку назад и поправила висящей над задним сиденьем кофр со своим праздничным платьем. Пристегнулась ремнем безопасности. – Мультику я воды налила, поесть на весь день наложила, клеенку постелила на всякий случай.

– А новых хозяев ты ему не нашла? Ну, так, на всякий случай, – сыронизировал я, устраиваясь за рулём.

– Зачем ему новые хозяева, если у него уже есть мы?

Моя шутка, в которой была и доля правды, не была оценена.

– А вдруг ему в один момент надоест, что мы постоянно куда-то исчезаем, уезжаем, а он остается на весь день один.

– Не надоест. Он всё понимает, – уверено заявила Катя и отвернулась к боковому окну, словно давая этим понять, что разговор на данную тему окончен.

И снова это шерстяное чучело, которое с каждым днем становится всё больше и болтливее, остается со мной навсегда.

Припарковаться пришлось далеко от школьных ворот: вся парковка у главного входа была забита машинами других родителей, которые тоже привезли своих детей с костюмами и гримом.

– Я пошла, – дочка лихо выпрыгнула из машины и прихватила с собой кофр с платьем.

– Подожди, – вышел на декабрьский холод и я. – Я помогу тебе донести платье.

Закрыл дверь машины, взял у дочери протянутый ею наряд, сделал два шага и поскользнулся, едва успев поймать равновесие, схватившись за зеркало рядом стоящей машины.

– Папа, – укоризненно вздохнула Катя и отобрала у меня своё платье. – Ты же говорил, что купишь себе зимние ботинки.

– Некогда было. Сегодня точно куплю.

Мелкими шажками, не отрывая подошвы от скользкой корки льда, добрался до своей машины, снова открыл дверь и фактически на ней повис.

– Купи прямо сейчас. Перед работой.

– Тебя точно провожать до кабинета не нужно? – ненавязчиво поторопил дочь.

– Нафига? – нахмурила она светлые брови. – Чтобы ты точно ноги себе попереломал? Ну, уж нет, – фыркнула и пошла в сторону школьного крыльца. – До вечера, пап. Я тебе позвоню, чтобы ты меня забрал. И скинь мне фотку новых зимних ботинок. Как маленький, – цокнула и зыркнула Катя на меня через плечо так, будто только что отчитала дошкольника.

– Вообще-то, из нас двоих я старше и умнее.

– Вот вечером и проверим, – деловито заявила дочка и взобралась на крыльцо, где ее уже ждали подружки, встретившие мою дочь объятиями и восторженными похвастушками каждая о своем наряде.

Сел в машину, завел двигатель и почувствовал вибрацию в кармане пальто.

Откинулся на спинку, достал телефон и, увидев, имя тёщи на экране, обреченно выдохнул.

– Ну, и нахрена в такую рань? – посмотрела по сторонам, словно где-то там могли быть ответы, и, смирившись с неизбежным, принял звонок. – Да.

– Доброе утро, Паша, – поприветствовала меня тёща ровным дипломатичным тоном.

– Доброе, – бросил я ей в ответ.

– Ты сейчас дома?

– Уже нет. Катю только что до школы подбросил.

– Жаль, – шумный вздох, словно она хотела, чтобы я вместе с ней прочувствовал всю тяжесть бытия, и для этого вставила динамик в нос. – А я хотела сейчас заехать, чтобы взять Машины вещи и увезти их в центр. Вы ведь собрали их?

– Собрали.

Рука непроизвольно сжала телефон крепче, вторая рука начала хлопать по карманам в поиске сигарет.

– Тогда я заберу их и увезу, хорошо? Ключ от квартиры у меня есть, Катя оставила.

– Нет, – вышло гораздо резче и громче, чем я хотел, но… – Я сам их отвезу. Просто дайте мне адрес и к кому нужно обращаться.

– Ты уверен?

– Да. Просто дайте адрес.

– Но отдать нужно сейчас. Я уже договорилась. Люди ждут. У тебя точно получится?

Чем больше вопросов я слышал, тем раздражительнее становился.

– Немного опоздаю на пару. Студенты против не будут, – попытался сделать тон будничным, но вышло паршиво. Даже идиоту было понятно, что я зол. Вдохнул, размеренно выдохнул. – Просто дайте мне адрес и имена людей, которые ждут.

– Хорошо, Паша. Я сейчас сфотографирую визитку, чтобы точно не ошибиться с номерами строений и корпусов, и вышлю тебе фотографию. Там у главного входа стоит охранник, скажешь ему что тебе нужно к Анне Евгеньевне, он тебя проводит, а Анне Евгеньевне скажешь, что ты от меня – она поймёт.

– Хорошо, – кивнул я и отключил звонок.

Сжал телефон в кулаке, затылком впечатался в подголовник и прикрыл глаза.

Как же быстро…

Как быстро всё происходит. Если тёща может всё так легко воспринимать и быстро двигаться вперед, пользуясь помощью психолога, то мне, общающемуся только с дочерью и тупым псом, с трудом даётся любой шаг.

Но я сказал, что сделаю это сам. Меня никто не просил, не заставлял, решение пришло само и оно является верным.

Вернулся в квартиру. Перемещаясь мелкими шажками по двору, дошёл до машины. Открыл багажник и понял, что вещам жены здесь не место. Захлопнул крышку, семенящими шагами обошёл машину и устроил все четыре сумки на переднем пассажирском сидении.

Так-то лучше.

По фотографии визитки, сделанной тёщей, и с помощью навигатора нашёл нужное мне строение, корпус и даже охранника, который без лишних вопросов проводил меня и сумки до кабинета, в котором было три женщины и полно шмоток на столах: женских, детских, постельное белье и даже игрушки.

– Здравствуйте, – вышла ко мне седовласая высокая женщина. Протянула сухую костлявую руку для пожатия. – Я полагаю, вы от Лидии Сергеевны?

– Верно, – переложил сумки в одну руку, пожал её руку и сразу одёрнул свою.

– Что ж, – прочистила она горло, тем самым включив деловой тон на максимум. – Мы и весь наш центр признательны вам за помощь. Мы знаем и понимаем вашу ситуацию, и хотим сказать…

– Где оставить сумки? – оборвал её речь, достойную «Оскара». Не хватало только красной дорожки и, чтобы она говорила свои высокопарные слова, стоя на коленях.

Видит же и наверняка знает, чего мне стоил один приход сюда с вещами погибшей жены. К чему эти речи?

– Здесь, – указала она тут же на стол за моей спиной, который быстро освободила одна из её помощниц.

Отвернулся от женщины, подошёл к столу и поочередно поставил на него все четыре сумки. Поставил, но ручки отпустил с трудом. С еще большим трудом взял себя в руки и сжатыми их в кулаки спрятал в карманах пальто.

– Мы и наши подопечные будем бережно относиться к этим вещам. А вы можете забрать их сегодня до девяти вечера, если передумаете. Никто вас ни в чем не обвинит, – добавила седовласая женщина, ловя мой взгляд.

– До свидания, – смог лишь ответить я и, коснувшись напоследок одной из сумок, поставил ее ровнее к остальным.

Снова резко убрал руки в карманы и вышел прочь из здания.

За спиной слышался детский смех, женские голоса. Даже звон посуды и запах, как в столовке, донесся, когда я вышел на крыльцо, где охранник со скучающим лицом смотрел прямо перед собой.

Дошёл до своей машины и только рядом с ней вынул руки из карманов, оперевшись ладонями о холодный капот. Нужно отдышаться. Кровь шумела в ушах, кислорода словно не хватало. Желание вернуться и забрать сумки тянуло меня за волосы на затылке обратно в тот кабинет, где я оставил вещи.

Нет, Паша, так нельзя. Так не делается. Маша бы тебя не поняла и не приняла такое твое решение. Нельзя сначала подарить надежду, что-то безвозмездно отдав, а затем передумать и забрать всё обратно только потому, что ты чего-то там испугался или поменял свои планы.

Нельзя. Это низко, подло, некрасиво.

Нащупал в карманах пачку сигарет и зажигалку. Закурил. Глубоко затянулся – приятная горечь обволокла грудную клетку и, кажется, даже успокоила.

Сел за руль, последний раз посмотрел на здание и рванул с парковки. Тем больше думаю и взвешивая все за и против, тем больше начинаю сомневаться даже в своем имени.

Только тогда, когда кризисный центр остался далеко позади, а истлевшая до фильтра сигарета была выброшена в окно на одном из светофоров, я смог успокоиться и принять факт того, что я сделал всё правильно. И от одного этого признания самому себе в груди стало разлилось тепло, а дышать, наконец, стало намного легче и свободнее.

Все правильно. Маша бы этого хотела. Она бы первая и сама скидала все эти вещи в сумки, едва узнала бы о таком месте, в котором, судя по вещам на столах, оказывается живут не только побитые мужьями жёны, но ещё и их дети. Маша, наверное, собрала бы всё до последней ложки в доме и отдала тем, у кого сейчас, похоже, нет абсолютно ничего.

Глубоким вдохом собрал себя в кучу. На очередном светофоре увидел многочисленные цветные вывески на ТЦ. Раз уж я оказался к нему настолько близко и всё равно опаздываю на пару, то можно заехать и, наконец, купить себе эти зимние ботинки. Иначе весна наступит раньше, чем я доберусь до их покупки.

Припарковал машину недалеко от основного входа в ТЦ. В этот час, да еще в будний день, парковка была почти пуста. Лишь несколько легковушек и один грузовичек, из которого мужик в фирменной форме выгружал ящики с цветами и передавал девушке в распахнутом пуховике.

Чёрт! Это София!

Втянул голову в шею и спрятал часть лица за воротом пальто. Если она меня увидит, а потом узнает, что я до сих пор не купил себе зимние ботинки и хожу в осенних, то снова будет как маленького водить меня по обувным.

Это мне совершенно ни к чему.

Примерно прикинул, где может быть тот вход в ТЦ, который был бы подальше от нее и её сына – он, оказывается, тоже здесь. Он, похоже, всегда и везде рядом с ней. И, судя по остановившемуся на мне взгляду из-под шапки, он меня заметил и узнал.

Стоит, смотрит. До нижней губы шарф, до верхней – сопля.

Я же сделал вид, что не узнал их. Быстрее зашагал ко входу, рискуя сесть на шпагат на накатанной сотнями прохожих дорожке.

При очередном шаге, когда до дверей, что вот-вот должны были сами передо мной распахнуться, осталось совсем немного, нога, что, казалось, устойчиво ступила на ледяную корку, резко поехало вперед. Всплеснув руками, не смог удержать равновесия и упал на лёд.

Болью прострелило ногу и руку, на которую пришлось жесткое приземление. Тихо взвыв, перекатился на бок и притянул к груди колени. Непонятно, где было больнее всего, но одно понятно точно – сам я уже не встану.

– Дядя Паша! – бежал ко мне малой, которого я видел через пелену боли.

– Паша! – сразу же послышался голос Софии, которая бежала за своим малым, едва не теряя пуховик. – Как тебя угораздило так? – упала она рядом со мной на колени. Резкими движениями стянула со своей шеи шарф и подложила его под мою голову, которая уже начала костенеть от декабрьского холода.

– Хрен его знает, – корчился я от боли, не зная, за что хвататься. Голова кружилась, к горлу подступила тошнота.

– Сёма! – в панике голос Софии казался громким и высоким. – Сбегай до Марка Антоновича и скажи, чтобы позвал медиков к третьему входу. Скажи, что тут перелом. Быстрее, родной, быстрее.

– Да, мама. Я сейчас!

– Я нормально, – попытался я сохранить мужественность, но боль, простреливающая все конечности, всё больше и больше превращала меня в ноющую девчонку.

– Не двигайся, – приложила София к моему лбу горячую ладонь. – Ты весь бледный. Головой ударился?

– Не знаю. Не понял, – мотал я головой из стороны в сторону.

Ну, что же я за дебил такой?! Решил побегать, твою мать, в туфельках по гололёду? И от кого побегать? От девушки, что сейчас сидела рядом со мной на корке льда в распахнутом пуховике, открытая всем ветрам, и испугалась за меня, похоже, гораздо больше, чем это успел сделать я сам.

Глава 22

Идея врача о том, что мне нужно немного поспать, чтобы пропустить основную волну боли, только на словах оказалась отличной. По факту, вырубившись сразу после укола, я понял, что боль нисколько не стала меньше. Меня всё так же мутило, всё так же хотелось отрубить источник невыносимой боли – ногу.

Открыв глаза после короткого сна, уперся взглядом в выцветшую зеленую стену, краска на которой давно потрескалась. Первое же желание пошевелиться прострелило болью всё тело от ноги до макушки. Рука, которая, к счастью, не оказалась сломанной, а лишь имела сильный ушиб, тоже нестерпимо ныла.

Сухость во рту и подступающая к горлу тошнота велели найти источник воды. Повернув голову, поперхнулся воздухом, слюной и словами.

– Ты дурак, – сказал безапелляционно малой, о чьём присутствии рядом с собой я даже не догадывался.

– Сам дурак, – ответил я сипло, пытаясь откашляться.

Уж если и спорить с пятилеткой, то на его уровне.

– Нет, мама сказала, что ты дурак, – настаивал малой на своём.

– Мама? Тогда передай своей маме, что я сказал, что дурак – ты.

– Несчитово. Я первый сказал. А первое слово дороже второго.

– Не тарахти… пожалуйста, – шумно вздохнул я и скрыл глаза под сгибом локтя здоровой руки. Боль волнами гуляла по организму. Смотреть вниз, на ногу в гипсе, не хотелось. Казалось, если увидеть результат своего «балета» на льду, то станет ещё больнее.

– На, – лаконично сказал Сёма, не добавив более никаких пояснений к двум имеющимся буквам.

Отнял руку от лица и увидел, как малой протягивает мне небольшую бутылку с водой.

– Это мне?

– Да. Мама сказала, сказать, что ты дурак, за тобой надо смотреть и тебе надо дать эту бутылку, когда проснёшься.

– А она… молодец, – смягчил я многое, что хотелось бы сказать на самом деле.

Принял бутылку и с трудом открыл воду. Ушибленная рука плохо реагировала на напряжение, откликаясь тупой болью в плече. Выпил половину и снова отвалился на подушку, чтобы отдышаться.

– А мама-то твоя где?

– Она пошла за лекарствами. Врач сказал, что тебе нужны лекарства.

– Ясно. И давно она ушла?

– Давно. Я уже кушать хочу.

– Ну, у меня ничего для тебя нет.

– Я у тебя ничего и не просил, – гордо заявил малой и забрался на стул, стоящий рядом с моей кроватью.

Пока Сёма в полном молчании и тишине болтал ногами на высоком стуле, я смотрел в потолок и думал о том, как бы теперь добраться домой со сломанной ногой и что дальше со всем этим делать. Дочка и шерстяной придурок, которого никуда не денешь. Тёща уже придумала аллергию на собак, так что отдать ей идиота, который любит суетить под ногами, точно не получится. Можно на время зимних каникул отправить Катю к бабушке, чтобы она не пропустила праздники, нянчась со мной, одноногим. Если она, конечно, сама этого захочет.

И София… Её малой уже выклевал мне мозг всего парой фраз, переданных ею. Не уверен, что выдержу личную с ней встречу.

– …покой, массаж. Ну, а всё остальное можете найти в памятке или позвонить лично мне. Номер я вам оставил, – вещал мужской голос, когда дверь в палату открылась, и вошли мужик в белом халате, а следом за ним София, катящая перед собой инвалидное кресло. – Добрый вечер, больной, – склонился ко мне врач и кончиком ручки постучал по гипсу. В груди зажглось желание постучать кончиком здоровой ноги по его голове. Какого хрена он делает?! Видит же, что гипс! – Как самочувствие? Жалобы имеются?

– А по мне не видно, что я на танцы собрался? – спросил я иронично.

– Шутите? – одобрительно улыбнулся белый халат. – Это хорошо. Значит, уже идёте на поправку. Ну, что ж… – вздохнул врач и переложил папку из руки в руку. – Всё от нас зависящее мы сделали. Можете остаться в стационаре на несколько дней, но в этом нет необходимости. Ваша супруга сказала, что сможет за вами присмотреть.

– Мы не… – начала София.

– Не женаты, – закончил я за нас двоих.

– А? – указал врач ручкой на наши кольца. – Ай, ладно, – махнул он. – Дело современное – дело непонятное. Не женаты, так не женаты. Ну, так что? Больной домой едет или у нас остается?

– Едет, – строго ответила за меня София и сверкнула взглядом глаз цвета охры. Ровно так же она смотрела на меня в ту нашу первую встречу на моей кухни, впиваясь в меня взглядом опаснее любого острого ножа. – Только, можно ему перед отъездом поставить клизму литров на пять? Чтобы для бега по гололёду в летних сандаликах были веские причины.

– Боюсь, он теперь даже если очень захочет, то побежать уже не сможет. Лучше не рисковать. Да и гипс хоть и казенный, но, всё равно, жалко.

– Как скажете, доктор, – снисходительно улыбнулась София, но при взгляде на меня, сразу нацепила на лицо маску суровости.

– Всего доброго, – кивнул белый халат и вышел из палаты, оставив меня наедине с девушкой, чьё присутствие конкретно сейчас, будучи беззащитным, я начал побаиваться. – Сёма, подержи, пожалуйста, – обманчиво мило улыбнулась она и передала малому прозрачную «майку», в которой я разглядел медикаменты. – Сесть можешь? – обратилась она ко мне.

– Не знаю. Не пробовал.

– Давай пробовать, – поманила она пальчиками с острыми ногтями. – Помочь?

– Я сам, – вдохнул полной грудью.

И уже при попытке сесть я понял, что боль в ноге усиливается при любом движении. Даже ноющая боль в руке отступала перед той, что простреливала ногу и всё тело.

– Хватай ногу и ставь на пол, – скомандовала София.

И какого черта она такая злая? И почему я чувствую себя виноватым, стоит на неё посмотреть?

Обхватил загипсованную ногу и, стиснув зубы так, что те вот-вот раскрошатся, стянул её с края кровати, поставив пяткой на пол. Часто и шумно задышал, почувствовав боль, от которой выть хотелось. Но при малом, который смотрел на меня во все глаза, и Софии, которая смотрела на меня со строгостью училки, не хотелось казаться нытиком.

От боли снова начало мутить. Действие недавно поставленного в задницу обезболивающего слишком быстро закончилось.

– Сёма, дай пакет, – сухо потребовала София и вынула из протянутого ей пакета коробку с какими-то таблетками. Достала две и подала их мне в раскрытой ладони. Во второй руке – бутылка с водой. – Пей. Нам ещё часа полтора по вечерним пробкам ехать.

Молча сделал, как она сказала. Даже спрашивать не стал, чем меня пичкают, понимая, что пока она в таком состоянии, с ней лучше не спорить.

– Легче? – спросила она. В ярких глазах блеснуло беспокойство, которое довольно быстро улетучилось после моего короткого ответа.

– Нет.

– Так тебе и надо, – заключила она сурово. – Больше не будешь в конце декабря бегать по гололеду в сандаликах.

– Я был в туфлях.

– Хрен редьки не слаще. Как можно в здравом уме зимой ходить в летних туфлях? Да не просто ходить, а носиться как угорелый?! Ума не приложу. Неужели так сложно заехать в первый попавшийся обувной и купить зимнюю обувь?

– Ты закончила? – посмотрел на неё укоризненно снизу вверх. – Если да, то придвинь мне кресло, чтобы и пересел в него.

– Идиот, – вздохнула она устало и наклонилась ко мне. Не спросив, будто так и надо, закинула мою левую руку себе на шею и обхватила мой торс руками.

– Зачем это? – нахмурился я непонимающе.

– Помочь тебе хочу, – подняла на меня взгляд София и слегка отстранилась, коснувшись кончиком носа моей скулы. Всё так же строго посмотрела в глаза. – Думаешь, сам сможешь подняться с кровати на одной ноге?

– А почему нет?

– Ну, давай, – вынырнула она из-под моей руки и махнула ладонью в сторону кресла. – Дерзай, а мы посмотрим, – отойдя в сторону, София оперлась спиной о подоконник и, скрестив на груди руки, стала наблюдать за мной как чертов надзиратель.

– Отвернись, – сказал я ей, понимая, что с таким пристальным вниманием у меня, даже у будучи здорового, что-нибудь точно не получилось бы.

– Пф, – фыркнула она и, прихватив с подоконника куртку малого, подозвала его к себе. – Сёма, давай одеваться. Домой сейчас поедем.

– Наконец-то. А-то я уже есть очень-очень сильно хочу.

– Потерпи немного, сыночек, – застегивала она под его подбородком шапку-ушанку. Закончив, достала из кармана своего пальто шоколадку. – Кстати, вот батончик. Перекуси пока. Только куртку давай наденем.

– О, медвежонок! – обрадовался чему-то пацан, пока его мать застегивала на нем куртку, а я пытался найти силы и не думать о боли, чтобы подняться с постели хоть на сантиметр.

Безуспешно. Совершенно. Сломана была нога, а по ощущениям – позвоночник.

– Как успехи? – сарказмом в ее тоне можно было травить тараканов.

– Как видишь, – ответил я, не поднимая взгляда.

– Помочь?

Мотнул головой, надел единственную доступную мне туфлю, озлобленно посмотрел на инвалидное кресло, будто это оно виновато во всех моих бедах, и, всё же, сдался:

– Помоги. Пожалуйста.

– Так бы сразу, – оттолкнулась София от подоконника и, расправив полы пальто, подошла ко мне. Нырнула под руку, которую я заранее поднял, и обхватила мой торс.

– Готов? Раз…

– Два… – напрягся я.

– Три! – сказали мы вместе, и, опираясь на плечи Софии, я оказался плавно поднят на ноги.

На ногу.

Дыша через стиснутые зубы, дождался, когда малой подкатит поближе к нам кресло. Для того, чтобы сесть, тоже потребовались немалые усилия и терпение.

Стоило оказаться в вертикальном положении, как боль подобно цунами ударила по всему организму. И легче не стало даже тогда, когда я уселся в кресло и устроил ногу на подножке.

– Едем? – спросила София, встав позади меня.

– У тебя тут ещё какие-то дела? – спросил я саркастично. – Или мы таксовать будем?

– Откуда мне знать? Может, ты вторую ногу хочешь сломать для симметрии? Как раз на ней до сих пор сандалик.

– Нет, спасибо. Одной достаточно.

– Значит, едем, – коротко резюмировала София и толкнула кресло со мной к выходу из палаты.

– Мама, а я сказал дяде Паше, что он дурак, как ты просила, – вклинился малой, жующий шоколадку.

– Спасибо, Сёма, – в женском голосе была слышна улыбка. Кажется, издевательская. – Можешь ещё раз ему это сказать.

– Дядя Паша, ты дурак, – дразнился малой.

– Сам ты дурак, – буркнул я обиженно.

– Нет, ты дурак, – не сдавался мелкий, для которого это всё было не более чем забавой.

– Нет, ты.

– Всё, хватит! – не выдержала София. – Никто не дурак. Сёма, подержи мою сумочку и пакет. Я помогу дяде Паше надеть пальто.

– Я сам, – выхватил я из ее рук пальто и поморщился, когда боль в руке усилилась.

– Не смеши, – нахмурилась девушка и, обойдя кресло, склонилась надо мной, чтобы как маленькому надеть рукав пальто на больную руку. – Со второй помочь?

– Да, – ответил я, нарочито гордо отводя взгляд в сторону. Должен же я хоть как-то сохранить своё мужское достоинство. Если я не смогу даже зад себе подтереть, то это окончательно растопчет мою мужественность не только в глазах Софии, но и в моих тоже.

– Всё. Сейчас в такси, в аптеку за костылями, потому что в местной я их не нашла, и домой, – перечислила София «планы на день», выкатывая меня из больницы в морозный декабрьский вечер. – А ты можешь поразглядывать свой рентген, пока мы едем, – положила она на мои колени большую картонную папку. Склонилась ниже и в самое ухо шепнула. – Заодно узнаешь, кто в вашем споре на самом деле дурак.

***

Путешествие на такси не ограничилось одной лишь аптекой. Всем будто было плевать на то, что от боли меня мутило и зубы вот-вот были готовы раскрошится от усилия, с которым я сдерживала стоны, чтобы не напугать малого. Цвет костылей в таких обстоятельствах мне был совершенно не важен. Мне бы только добраться до квартиры, до кровати и попытаться уснуть, испытывая боль и дискомфорт.

Сразу после аптеки София решила заехать в обувной, где купила мне зимнюю обувь. Нахрена? Можно подумать, что ближайшие месяцы я куда-то выйду. Нога срастется не раньше весны, а до этого времени на балкон можно и в тапочках выходить. В тапочке.

Впрочем, зимние ботинки пригодились. Один. София отказалась заводить меня в подъезд, если я не надену ботинок на здоровую ногу. Сама поставила ультиматум, сама же ботинок мне и надела, так как при первой же попытке дотянуться до здоровой ноги болью прострелило абсолютно все тело. Я успел только рыкнуть и сматериться, как София выхватила ботинок и ловко заменила им туфлю.

– Держись за меня, – дышала она тяжело, зайдя со мной и сыном в лифт.

К счастью, до лифта нам помог добраться таксист, иначе подъем по ступенькам на первом этаже стал бы для нас непреодолимым препятствием.

– Тебе тяжело, – попытался я убрать руку с ее шеи. – Я могу опереться о стену.

– Нет. Врач сказал, что тебе нужен покой и минимум движений хотя бы первую неделю. Так что давай не будем создавать лишние манипуляции в первый же день. Стой и держись за меня. Тем более, ты не в полную силу на меня опираешься. Сейчас доведу тебя до квартиры, настроим с тобой высоту костылей, и потом тебе и твоей совести станет в разы легче.

– Мы будем делать дяде Паше костыли? – восхищенно выпучил глаза малой, для которого всё происходящее было лишь очередным приключением.

– Они уже сделаны, Сёма, – мягко ответила ему София. – Мы их только настроим по росту дяди Паши, если у него, конечно, есть инструменты.

– Есть, – выдохнул я, сморщившись от очередной волны боли.

– Катя дома?

– Чёрт! – выругался я, злясь на себя. – Она должна была мне позвонить, чтобы я забрал её из школы. Твою мать! – пошарил свободной рукой по карманам и нашёл в одном из них телефон.

Полно пропущенных. От Андрюхи, от Генки, даже от тёщи, и, конечно же, от Катя. Почти час назад был последний звонок.

– Не переживай. Сейчас я оставлю тебя дома с Сёмой, а затем съезжу на такси до школы и заберу Катю. Наверняка до сих пор ждёт. Позвони ей, предупреди.

Набрал номер дочери. Гудок и сразу ответ:

– Папа! Ну, ты куда пропал? Мне пришлось с платьем ехать на автобусе, чтобы на улице не замерзнуть!

– Катя… дочка… Я не мог приехать.

– Почему?! Ты же обещал!

– Я знаю, я виноват. Ты сейчас дома?

– Да, дома, – ответила дочка обиженно. Кажется, ближайшие дни она разговаривать со мной не будет или будет делать это через губу.

– Тогда открой, пожалуйста, дверь, Катюш.

– А сам не можешь? Я же сама всё сделала: и до дома доехала, и дверь открыла.

– Катя, пожалуйста, – взмолилась София, которая почти выволокла меня на себе из лифта.

– Это Соня? – в голосе дочери вспыхнуло удивление. – Ты из-за неё не смог меня забрать из школы?

– Нет, Катя. Нет. просто открой дверь и всё сама увидишь, – тяжело дышал я.

Мне нужно лечь. Срочно. Желательно, прямо здесь и сейчас.

– Ладно, – нехотя согласилась дочь.

Через несколько секунд замок двери, у которой мы стояли, щелкнул и дверь открылась. Гнев и презрение в глазах дочери сразу сменились на шок и даже страх.

– Папа! – вскрикнула она и зажала рот ладонью, глядя во все глаза на торчащий из разрезанной штанины гипс. – Ты что сделал?! Это как это?!

– Поскользнулся, упал и сломал, – ответил я. Держась одной рукой поочередно за дверной косяк и стену, а другой за Софию, вошёл в квартиру.

– Катюш, – обратилась к моей дочери София и протянула ей пакеты с покупками и костыли. – Подержи, пожалуйста.

– Да-да, конечно, – спохватилась дочь и сразу взяла пакеты, не прекращая смотреть на меня широко распахнутыми глазами.

– Всё нормально, – попытался я успокоить дочь и даже по голове её умудрился погладить, пока София уводила меня в сторону комнаты, на которую я ей показал.

– Катя, принеси диванные подушки, пожалуйста, – крикнула София, заведя меня в комнату. – Папе нужно что-то под ногу подложить.

– Сейчас-сейчас! – суетила Катя, шурша пакетами в прихожей.

Топот ног разнесся по квартире и усилился вдвое, когда не только моя дочь, но и Сёма вбежали в комнату с небольшими подушками в руках.

– Садись, – произнесла София, помогая мне сесть на край постели. – Давай, снимем пальто. Вот так, – оставив его на стуле, девушка упала на колено рядом со мной и быстро сняла со здоровой ноги ботинок. – А теперь попытайся лечь.

Стоило мне сделать маленькое движение в сторону своей подушки, как пришлось стиснуть зубы, чтобы не крикнуть на всю квартиры от волны боли, прокатившейся по сломанной ноге.

– Не могу, – выдохнул я едва слышно. – Не могу.

Единственное, что я мог делать, чтобы не было больно, – дышать и мотать головой.

– Ребята, – обратилась София к ошарашенным детям, которые, видя, что мне не по-детски больно, не знали, на какой козе ко мне подъехать, чтобы отдать уже эти цветные подушки. Даже псы спрятались за их ногами и близко не подходили. – Приготовьте пока что-нибудь поесть, ладно? Мы весь день сегодня в больнице, поэтому очень голодные. Да, Сёма?

– Да-да! – закивал малой головой. – Я такой голодный, что могу съесть слона больше этой комнаты.

– А что приготовить? – прагматично спросила моя дочь.

– Всё, что хотите, – улыбнулась София уголками губ. – Можете устроить пикник: сделайте бутербродов, сосисок пожарьте, если есть. И нужно придумать из чего-то поднос для папы, если его нет. А-то папа теперь несколько дней не сможет кушать за столом.

– Ладно, хорошо, – согласилась Катя, внемлющая каждому слову своей новой подруги.

– А подушки положите пока на край постели. Вот сюда, – показала София, а сама отошла в сторону, чтобы снять пальто и оставить его на спинке пустого стула. – Спасибо, ребятки. Вы нам здорово помогаете.

– Идём, Сём, – взяла Катя малого за руку и вывела из комнаты.

Следом за ними София закрыла дверь в комнату, отрезав нас от остальных обитателей квартиры.

– А теперь можешь материться, рычать и слать меня куда подальше, но только не очень громко. Давай, – подошла она ко мне и, взяв две диванные подушки, застыла в ожидании. – Тебе, всё равно, нужно лечь.

– Дай ещё обезболивающее. Иначе я сдохну, – тяжело дышал я.

– Много нельзя. На упаковке написано, не более четырех таблеток в сутки. Ты выпил сразу две еще в больнице. Лучше оставь порцию до ночи. А теперь ложись.

На ее лице не дрогнул ни один мускул, пока она всё это говорила. Ей бы смертные приговоры с таким лицом и интонациями оглашать, а не с больными обращаться.

– Сука! – рыкнул я сквозь стиснутые зубы.

Не на девушку, а на ногу, которая от одного маленького движения снова одарила меня незабываемой, мать ее, болью.

– Тварь! – не мог я сдержаться, но ногу, всё же, на постель поднимал.

Хоть и очень медленно, но дело сдвинулось с мертвой точки, а моя нога оторвалась от пола.

София молча кружила рядом, подкладывая подушки мне не только под ногу, но и под спину и голову, чтобы я остался в полулежащем положении.

Дети на кухне гремели посудой и что-то буйно обсуждали, советуясь, кажется, даже с двумя бестолковыми псами.

– Одеяло? – предложила София, взявшись за его край, чтобы меня укрыть.

– Нет, – качнул головой, тяжело дыша. – Я вспотел, пока эту гребанную ногу поднимал. Какое, нахрен, одеяло?

– Не ругайся, – сказала девушка мягко, но достаточно строго. – И не вздумай потом сорваться на детях или щенках. Тут, – указала она взглядом на гипс. – Только твой косяк. Терпи. Сожми зубы, но терпи.

– И долго мне терпеть?

– Врач сказал, что основная боль продлится дня два-три. Дальше – ты привыкнешь.

– Твою мать! – едва ли не всхлипнул я, спрятав глаза в сгибе локтя. – Твою-то, сука, мать! Я сдохну уже сегодня к ночи. Вколи мне что-нибудь или дай те таблетки.

– Не сдохнешь, – села она рядом и плавно стянула с уязвленной ноги носок. – Уж тебя я с того света выковыряю. Прямо за больную ногу, чтобы ты точно отреагировал.

– Я бы сказал, что ты добрая фея, но хрен там.

– Уж какая есть, – развела она руками, деловито хмыкнув. – Тебе ещё что-нибудь нужно?

– Воды. В глотке пересохло, пока ногу укладывали.

– Да, сейчас, – кинулась София куда-то вниз, наверное, к сумке. Пошуршав чем-то, достала из нее бутылку воды и поднесла ко мне, предварительно открыв. – Ещё что-нибудь? – спросила она, когда бутылка была мной окончательно высушена.

– Ружьё, – сказал устало. – Не хочешь давать таблетки – дай мне ружьё.

– Обезболивающее получишь на ночь, а ружьё не получишь вообще, потому что я не знаю, где его можно взять. Так что терпи.

– Издевательство, твою мать, – буркнул я и отвернул от нее лицо.

Стиснув зубы уже в миллионный раз за этот вечер, перетерпел очередную волну боли. Казалось, что нога начинает болеть даже если я просто моргну дольше обычного.

– Платочек дать? Всплакнёшь.

От наглости и тона исходящих от Софии я даже забыл о том, что у меня сломана нога.

– Тебе весело? – повернул голову и посмотрел на красивое женского лицо, в уголках губ которого застыла легкая усмешка.

– С чего ты взял, что мне весело? – выгнула девушка бровь. – Просто вижу, что ты излишне драматизируешь или просто злишься на самого себя, что тоже уже можно считать лишним, ибо, что сделано, то сделано. И, – остановила она меня взмахом руки, едва я успел раскрыть рот. – Опережая твои доводы и вопросы, сообщаю: да, я ломала в своей жизни, правда, не ногу, а руку. Так что тебя я понимаю.

– Ты ломала руку! – выпучился я на нее. – А я сломал ногу. Нога больше руки и нужнее. Если ты не заметила, я даже ходить сам теперь не могу. Лучше бы руку сломал, с ней хоть мобильности было бы больше.

– Мы сейчас мериться переломами будем? – прикусила София нижнюю губу, скрывая усмешку.

– Дай телефон!

Она меня выбесила.

– Зачем? Хочешь вызвать на меня полицию?

– Да. Сразу ОМОН на тебя натравлю. Но для начала отвечу на звонок. Вибрация из пальто идёт.

– А, сейчас, – в два шага София подошла к стулу, на котором было мое пальто и достала из одного из его карманов телефон, сразу протянув мне.

– Да, – ответил я сразу, видя, что звонит Андрюха. Нужно ему сообщить, что ближайший месяц меня в университете можно не ждать.

– Только не говори, что ты опять забухал, – друг был зол, отчего тяжело пыхтел в трубку.

– Лучше бы забухал, – ответил я, потерев лицо ладонью.

– Что случилось? – тон Андрея сразу сменился на обеспокоенный. – С Катей что-то? Алло, Пашка?! Алло!

– Что там? – послышался фоном Генкин голос. – Трезвый?

– Я ногу сломал сегодня утром. Только сейчас домой попал, – сказал я, опережая их догадки.

– Как сломал? Как тебя угораздило?!

– Скользко на улице, вот и угораздило, – вздохнул я тяжело.

Бродить по комнате, разговаривая по телефону, теперь было невозможно. Поэтому взгляд неосознанно зацепился за Софию, которая, выйдя из комнаты лишь на несколько секунд, вернулась с костылями и начала их распаковывать, шурша пакетиками с болтами и гайками.

В глазах цвета охры застыл вопрос: что со всем этим делать?

– Так, – оперативно собрался Андрей. – Тебе что-нибудь нужно? Лекарства? Уколы? Мы сейчас приедем. Может, там мебель нужно как-то сдвинуть, чтобы тебе с костылями было удобно передвигаться?

– Мне бы для начала костыли собрать.

– Ага, понял, – отчеканил Андрей. – Катя дома? Нам кто-нибудь сможет открыть дверь, чтобы ты не скакал?

– Дома.

– Жди. Минут через двадцать приедем.

– Ладно, – выдохнул я и откинул телефон в сторону. – Минут через двадцать приедут Андрей и Гена – ты их уже видела – помогут собрать костыли и мебель, возможно сдвинут, чтобы я проходил. Сам я сейчас и, скорее всего, до утра, ничего не смогу сообразить и, тем более, сделать.

– Хорошо, поняла, – кивнула София и поставила костыли к стене, пакетики с болтами положила на тумбочку рядом со мной. – Получается, мы с Сёмой можем пойти домой?

– Почему? – нахмурился я.

– Чтобы не смущать и не мешать друзьям, – как само собой разумеющееся произнесла она, пожав узкими плечами. – Думаю, в их коллективной мужской силе толка будет гораздо больше, чем в моих робких дамских потугах.

– София, – выдохнул я её имя и на несколько секунд застыл, выискивая в пустой башке хоть сколько-нибудь адекватные слова. – Останься. Ещё немного. Пожалуйста.

– Зачем? – тонкая бровь чуть насмешливо дернулась. – Боишься, что не на кого будет психовать, когда я уйду?

– И это тоже.

– Ладно. Потерплю тебя ещё часок, если тебе от этого станет легче.

– Спасибо.

– Спасибо скажешь, когда по площадке между домами пробежишься, – улыбнулась она и села на край постели.

– Я ещё лет пять после этого просто ходить буду бояться.

– Долго же мне благодарности ждать придётся.

– Увы, – поджал я губы.

Откинувшись на подушки, уставился в белый потолок. Очередной приступ боли, стоило мне чуть шевельнуться, вынудил меня задержать дыхание и снова стиснуть зубы. Если эта хрень будет со мной еще несколько дней, то эти несколько дней точно станут бессонными.

Пока ждали приезда Андрея и Гены, Катя и Сёма успели приготовить ужин. Горячие бутерброды, делать которые моя дочь – мастер. Какой-то салат с крупно порубленными овощами, которые, как выяснилось, резал сам Семен, за что получил нагоняй от своей же матери. А затем она его похвалила за смекалку. Кажется, я напрочь перестал что-либо понимать в женской природе.

Есть пришлось прямо в постели. Катя и София принесли журнальный столик из гостиной, малой принес всем стулья и в целом был очень активным, чем немного выводил из себя, особенно в те моменты, когда прыгал на месте или пританцовывал. Глядя на то, что он вытворяет на своих двоих, моя покалеченная нога, будто ломалась снова и снова, и по костям целой ноги пробегался зловещий холодок. И так каждый раз, когда мелкая пятка пацана ударялась об пол моей комнаты.

– Надо тебе где-нибудь найти поднос. Такой, на ножках, как в фильмах показывают, когда актер приносит актрисе завтрак, – рассуждала Катя пока я пытался неуклюже поесть и не пролить на себя горячий чай.

Есть не хотелось, но дети, вроде как, готовили – старались, а малой вовсе выклевал мозг, когда я сказал, что не голоден. Пришлось пихать в себя бутерброд и сладкий чай, в который малой насыпал сахара больше, чем налил кипятка.

– Да-да, – согласно закивала София и слегка прищурилась, когда из-за её дыхания поднялся горячий пар из кружки с чаем, которой она больше грела руки, нежели пила. – Я видела такой у нас в ТЦ. Завтра обязательно куплю.

– Не надо ничего покупать, – сказал я несколько ворчливо. Это кудахтанье вокруг меня и отношение как к недееспособному уже начинало раздражать. – Мне и так удобно есть. Со столика. Сейчас парни сделают мне костыли, и я вполне смогу сам передвигаться в кухню и обратно.

– Ну-ну, – хмыкнула София. – Посмотрим, как ты запоешь, когда поймешь, что нога под гипсом отекает. И не забывай ещё о том, что у тебя ушиблена рука. Так что первые дни, хочешь ты того или нет, но питаться тебе придётся в этой постели.

– Может, мне ещё и в туалет ходить в эту постель? – гневно посмотрел прямо в глаза цвета охры, над которым лишь слегка дернулись тонкие брови.

– Хозяин-барин, – развела она руками, наконец, отняв кружку с горячим чаем от подбородка.

Короткий контакт наших глаз не привел ни к чему. Я продолжал злиться и психовать, а София – сохраняла абсолютную непоколебимость и, словно забыв о коротком конфликте, общалась с детьми так, будто у них тут стихийный утренник.

– Мам? – подозрительно сладким голоском начал свой подкат малой. – А можно мы с Катей немного мультики посмотри? Одну серию!

– Только если Катя не против, – нарочито грозно ответила ему София, на что Сёмка мгновенно перевел молящий взгляд на мою дочь.

– Ты же не против, – не вопрос, а утверждение от малого.

– Не против, – цокнула Катя и, обтерев руки салфеткой, взяла мелкого, который уже стоял у выхода из комнаты, за протянутую руку и ушла вместе с ним в гостиную.

– Сёма бывает утомительным, – смущенно поджала София губы.

– Мягко сказано, – фыркнул я.

– Эй! – в лицо прилетела салфетка.

От неожиданности даже кружку до губ не донес. Так и застыл с вытянутыми.

– Не было бы у тебя гипса, я бы тебе двинула, – с долей иронии произнесла София. Встала со стула и ловко собрала все кружки и тарелки со столика. Салфеткой, которую забрала у меня обратно, стерла с столешницы крошки и вышла из комнаты.

Только тогда я отмер и, наконец, сообразил достойный взрослого мужика ответ, но слишком поздно и уже неактуально. Похоже, обезболивающие значительно тормозят мозговую деятельность.

В кухне зашумела вода, зазвенела посуда.

Все были заняты своими делами. Даже псы, тихо рыча, грызли друг друга где-то в районе прихожей. Один я, как кусок неприкаянного дерьма, полулежал в своей комнате и смотрел в стену напротив.

Даже опустевшую кружку никто не спешил у меня забрать.

Скорый звонок в дверь внес хоть какое-о разнообразие в моё существование и отвлек от боли.

В прихожей щелкнул замок, почти сразу послышались мужские голоса и один женский, им отвечающий, – София.

– Да симулирует он… – Генка слышался всё четче и громче.

– Надо проверить, – за шуршанием, похоже, пакетов послышался и голос Андрея, а затем последовали шаги к моей комнате.

Уже на пороге, едва меня увидел, Генка застыл как вкопанный и прикусил кулак, не моргая глядя на гипс во всю ногу.

– Йоо! – только и смог он выдохнуть, морщась так, будто это ему сейчас адски больно.

– А ты говоришь, симулирует, – хмыкнул Андрюха, показавшись из-за Генкиного плеча.

– Были сомнения? – спросил я и попытался поправить подушку, но лучше бы не двигался вовсе.

Кажется, некогда принятое обезболивающее начало значительно уступать своему антагонисту.

– Некоторые, – расплывчато ответил Гена и вошёл в комнату. С опаской приблизился к загипсованной ноге.

– А теперь?

– А теперь… – сказал Гена и осекся, когда мимо открытой комнаты прошла София. – …Я не смогу сформулировать без мата, – закончил он фразу, многозначительно намекая на присутствие рядом дамы.

– А пора бы уже научиться. Тебе давно за тридцать, – поучительно заявил Андрюха и осторожно коснулся торчащего из гипса большого пальца.

Отпустил, когда я резко втянул носом воздух.

– Мы сюда ехали, чтобы ты мне лекции читал, Рубашкин? Хорош, – возмущался тем временем Гена.

Стянул свитер и, бросив его на стул поверх моего пальто, приступил к сбору костылей.

***

– Надо примериться, Пашка. Мы с тобой почти одного роста, но одно дело рост, а другое – удобство передвижения на этих эмалированных штуках. Так что один хрен тебе придется встать.

Гена навис надо мной, придерживая в обеих руках собранные им костыли.

– Мне просто слегка поменять положение уже адски больно, а ты хочешь, чтобы я на этих штуках продефилировал.

– Тогда предлагаю скинуться и вместо эмалированных костылей купить эмалированный горшок или… – сделал вид, что крепко задумался Андрюха. – Какой у тебя вес, Паш?

– Нахрена тебе мой вес?

– Хочу знать, на сколько килограммов покупать подгузники.

– Да, – подхватил его плохую шутку Генка. – И ещё какие-то мази от пролежней нужно прикупить. Присыпку, опять же, к подгузникам, и крем пожирнее. Ну, соску и слюнявчик я тебе от своего младшего Пашки подгоню.

– Мрази, – шумно выдохнул и отвел взгляд в потолок под глумливые смешки друзей. – София ещё не вернулась с щенками с прогулки?

– Так она ж минут десять назад ушла только. Вряд ли те два скулящих комка так быстро справятся со своими делами.

– Ладно. Отведите меня в туалет. Ссать хочу.

– Ну, ежели барин просит, – подтрунивал Генка. – Вставай.

– Твою мать! – выругался я, когда сел. Стиснув зубы, стараясь игнорировать сочувствующие взгляды парней, стянул загипсованную ногу с постели и поставил ее аккуратно на пол. – Пиздец. Я не встану, мужики.

– Ну, так, а мы нахрена здесь? – хмыкнул Генка и нырнул мне под руку. – Андрюха, хватай второй костыль и вставай со второй стороны. Потом свою рубашечку красивую поправишь.

– Готов? – серьёзно спросил Андрей, заметив испарину на моем лице.

– Давайте, – выдохнул я шумно и задержал дыхание, когда парни синхронно меня подняли и замерли.

Так мы все трое и стояли. Андрей и Гена застыли, кажется, не дыша, ожидая от меня дальнейших команд, пока я вспоминал, есть ли в доме топор, чтобы отрубить ногу, к которой хлынула кровь и обострила боль.

– Мм! – протяжно застонал я, вцепившись в плечи парней. – Сука!

– Сейчас отпустит, – со знанием дела заметил Андрей. – Привыкнешь. Давай, примеряй костыли.

По одному парни вышли из-под моих рук, подставляя вместо себя костыли. Вцепился в них мертвой хваткой. Руки трясло, единственная здоровая нога, на которую был упор, не чувствовалась мной уверенно. Куда я, нахрен, уйду с таким супнабором.?!

– Генка тебя будет страховать, а я мебель и прочий бутор в стороны уберу. Договорились? Давай, Пашка. Тебе придется научиться.

– Да зачем? – простецки отмахнулся Генка. – Пусть под себя ссыт. София оценит.

– Пошли вы, – буркнул я беззлобно и, собравшись с мыслями, силами и морально-волевыми, сделал упор на костыли и выкинул здоровую ногу вперед. Недалеко, но ощутимо настолько, что едва не потерял равновесие.

– Не спеши. Улетишь, я поймать не успею, – сосредоточенно басил за спиной Генка.

Примерно поняв, как работает этот механизм, снова напрягся и выставил вперед костыли. Затем опять ногу. И так чередуя до самого туалета, пока Андрюха убирал с моего пути коврики, стулья, и даже сдвинул в сторону комод.

Дверь пришлось открыть костылем, так как Генка не смог бы меня обойти так, чтобы не свалить с ног. С ноги…

Добрался до унитаза и, глядя на его белое дно, задумался над дилеммой: как удержать себя и себе?

– Да чтоб тебя! – выругался я себе под нос. Неуклюже оперся подмышками о костыли и попытался отпустить руки так, чтобы не войти в унитаз головой.

– Тебе подержать? – спросил сзади Гена, который, я думал, остался за дверью туалета.

– Меня подержи. Себе я и сам могу подержать.

– Ладно. Делай дела. Я не смотрю, – сказал Генка и обхватил меня обеими руками за торс, что было не совсем обязательно, так как я неплохо опирался на костыли. Но так, все же, казалось гораздо надежнее. – Когда закончишь – скажи, – шепнул в самое ухо Генка и поцеловал под ним.

– Блять! – дернул я головой и едва не упал. – Я сейчас не постремаюсь за шиворот себе нассать, чтобы в тебя попало!

– Ну, весело же! – ржал сзади Генка, отчего трясло и меня вместе с ним. – А то ты мне даже не улыбнулся сегодня ни разу. А у нас такая тесная дружба всегда была.

– Дебил, – качнул я головой и, всё-таки, тоже рассмеялся.

Закончив, смыл. Снова вцепился за костыли и подошёл к раковине. В этот раз не дал Генке себя держать, надеясь научиться держаться вертикально самому. Кое-как помыл руки, то и дело теряя равновесие. Здоровая нога уже основательно устала. Но путь обратно до кровати прошёл значительно быстрее и проще.

Сел на постель, поставил рядом костыли, оперев их о тумбочку, затем затянул ногу на матрас больную ногу, положил её на подушки и только после всего этого смог расслабиться и отвалиться на спину.

– Целое путешествие с приключениями, – почесал Генка репу. – Ты попроще чего сломать не мог?

– Как-то не подумал, – спрятал я глаза за сгибом локтя. – София ещё не пришла?

– Нет ещё, – ответил Андрей. – Малые в Катиной комнате мультики смотрят.

– Мне надо снять штаны. Вернее, то, что от них осталось. И шорты надеть.

– Ясно. А шорты-то где? – Андрей подошёл к кафу и открыл его дверцы. – Тебя ограбили, что ли, Паш? Где все вещи?

– Я сегодня утром отвез Машины вещи в один центр помощи, – ответил я и отнял локоть от лица.

Мужики молча переглянулись между собой.

– Да-да, я молодец, – пришлось опередить их слова и снять эту молчаливую неловкость. – А теперь дайте мне, пожалуйста, шорты, которые за той левой дверцей, и помогите снять и выкинуть эти обрезки.

– Как тёща моя разговариваешь, когда я ее хлеб ем, – фыркнул Генка и достал с полки мои шорты.

Я расстегнул ремень и с трудом стянул штаны с зада, а затем и со здоровой ноги. Пока держал гипс, парни стянули с него вторую штанину.

Шорты надеть не успел – вернулась София и почти сразу влетела в комнату, в которой я едва успел прикрыться одеялом.

– Паша, я тут принесла из дома валики с гречихой и свою подушку, с которой спала, когда была беременная, – сказав это она заволокла в комнату огромную плюшевую колбасу. – Может, пригодится, когда на бок будешь перекладывать ногу.

– Спасибо, – кивнул я, не понимая, как, вообще, можно уместиться с этой штукой в одной постели и, самое главное, как она ее сюда приперла через весь двор.

– Ну, ладно, – улыбнулась София всем собравшимся. – Пойду ужин приготовлю, да скоро уже домой надо идти.

– А нам уже сейчас домой надо, – посмотрел Гена в телефон. – Поздно уже. Мои волнуются. Даже фотка Пашкиного гипса не помогла.

– Да, пора, – согласился с ним Андрюха и обратился ко мне. – Если что-то надо будет – сразу звони нам. Софию тяжести таскать на заставляй. Генка или я всегда сможем приехать.

– Да, – щелкнул пальцами Гена. – И от Нового года ты не отвертишься все равно. Так что зря только ногу ломал. Приедем, заберем тебя и Катьку и увезем с нами снеговиков лепить.

А я смотрел на них и думал только об одном: помогите мне сначала шорты надеть, упыри, а потом езжайте сами и везите меня куда хотите!

Но словно в насмешку, понимая по моему взгляду, чего я от них жду, ни один из них не спешил помогать мне с пикантной проблемой. Оба предпочли ретироваться из квартиры как можно быстрее, пообещав заехать завтра вечером.

– Что с тобой? – спросила София после того, как улыбкой проводила парней и попрощалась с ними.

– Ничего. А что?

– Просто у тебя лицо такое… В туалет хочешь?

– Нет, – дернул невозмутимо бровью. – Это моё обычное лицо.

– Ну, ладно, – хмыкнула девушка и сложила руки на груди, не спеша выходить из комнаты. Будто специально. – А чего сидишь? Лёжа уже неудобно?

– Просто сел. Спину разминаю.

– Ну, так разминай.

– Разминаю, – пришлось показательно покачать плечами.

Холодок пробежался по коже, когда София резко приблизилась к моей постели и потянулась к краю одеяла.

– Ты чего так напрягся? – спросила она и спрятала пальцы больной ноги под уголком одеяла.

– Ничего.

– У тебя точно всё нормально? – в этот раз девушка оказалась еще ближе и приложила ладонь к моему лбу. – Вроде, температуры нет. Голова болит? Тошнит? Скорую?

– Всё нормально. Сказал же, что просто сел размять спину.

– Как знаешь. Если что – зови. Я на кухне.

Почти не дыша, дождался, когда она уйдет и начнет шуметь на кухне. Примерно через минуту после шуршания пакетов из крана полилась вода. Значит, процесс готовки был официально запущен.

Довольно быстро надел на здоровую ногу шорты, а вот с больной оказалось все гораздо сложнее: из-за того, что коленный сустав был зафиксирован гипсом, согнуть ногу оказалось невозможным, а дотянуться до пальцев ног было практически невозможно из-за отсутствия у меня гимнастических навыков. Пришлось стягивать шорты со здоровой ноги и сначала надевать на сломанную.

В потугах, кряхтении и ненависти ко всему, что меня окружало, наконец, смог надеть шорты на больную ногу и дотянул их до колена, морщась от боли.

– Чтоб тебя! – выдохнул устало.

Уперся ладонями в матрас за спиной и запрокинул голову.

Еще ни разу в жизни мне не приходилось потеть так обильно, просто надевая шорты. А ведь я их еще не до конца надел.

– Паша… Ой! – резко повернул голову на звук женского голоса и увидел Софию, прячущую глаза за деревянной лопаточкой. – Прости. Надо было, наверное, постучать хоть по стене в коридоре? Не подумала.

– Ничего… – спешно накинул на ноги одеяло. Перевел дух и прочистил пересохшее горло. – Ты что-то хотела?

– Да… я… Я хотела спросить нет ли у тебя или у Кати аллергии на что-то? А то у меня там специи и… мало ли…

– Аллергии? Нет. Не было никогда.

– Хорошо, – бросила София торопливо и так же, пряча глаза за лопаточкой, исчезла из дверного проёма.

– София, – позвал я её надтреснутым голосом.

– Что? – снова появилась она в дверном проеме, все так же прячась за лопаточкой.

– Можешь смотреть. Я прикрылся, – произнес я достаточно мягко. И, когда она отняла лопаточку от лица, добавил. – Принеси, пожалуйста, графин или, может, есть бутылка воды. Или Катя пусть принесет. Пить хочу.

– Сейчас, – коротко кивнула девушка и снова скрылась. Через несколько минут вернулась с полуторалитровой бутылкой воды. – Я на всякий случай купила парочку бутылок. Вдруг, захочешь.

– Спасибо, – взял бутылку из протянутой руки. Открыл и жадно отпил четверть содержимого.

– Можно спросить? – робко поинтересовалась София.

– Угу, – только и смог я кивнуть, пытаясь отдышаться после быстрого глотания воды.

– А что ты делал, когда я зашла?

– А на что было похоже?

– Ни на что, – ответила она как-то слишком торопливо. – Просто непонятно…

– Яростно дрочил. Наверное, поэтому вспотел и теперь пить хочу.

– Дурак, – рассмеялась девушка и шутливо замахнулась на меня лопаточкой. – Хотя, я что-то такое в первые секунды и подумала. Но на всякий случай решила уточнить, чтобы потом, всё-таки, не забывать стучаться в стену рядом с дверным проемом.

– Я шорты пытался надеть. Джинсы мне порезали в больнице. Парни помогли мне их снять, а вот шорты надеть не успели.

– Мм, – протянула девушка задумчиво. – И что? Получилось?

– Что получилось?

– Шорты надеть?

– До колен.

Ответом мне послужил тихий смешок.

Обалдело поднял взгляд на девушку, которая в этот раз за лопаточкой прятала улыбку.

– Обхохочешься, – буркнул я обиженно и отвалился на подушки, чтобы невозмутимо пялиться в потолок.

– Прости, – собралась София. – Совершенно забыла, что я должна все время смотреть на тебя скорбно-сочувствующим взглядом. Прости. Больше никакого веселья рядом с тобой. Никогда.

– Хорош стебаться.

– С шортами-то тебе помочь? Или так и оставишь их на уровне коленей?

– Сам дальше надену.

– Ну-ну, – хмыкнула девушка и пошла к выходу из комнаты. – Минут через двадцать будет готов ужин. Если не справишься с шортами – зови. Обещаю быть грустной.

***

– Тук-тук, – голос Софии с затаившейся в нём улыбкой донесся со стороны дверного проёма.

– Если ты пришла опять постебаться, то можешь сюда не заходить, – буркнул я устало.

К счастью, шорты натянуть на зад я уже давно успел. Теперь из испытаний мне остался только запах чего-то вкусного. Есть хотелось страшно. Бутерброды, съеденные примерно часа полтора-два назад, уже давно были уничтожены желудком, который теперь был занят тем, что урчал, когда я снова и снова улавливал новые запахи.

– Я пришла с миром. И с ужином, – произнесла София, не спеша входить в комнату.

– Тогда заходи.

– А шорты?

– Я их с трудом надел. Снимать не буду.

– Ну, раз ты без угроз, то… – в комнату сначала вплыл поднос с ножками, и только затем вошла София, несущая этот поднос в руках.

– Ты, всё-таки, купила этот столик, – вздохнул я и, приложив немалые усилия, усадил себя в постели, оперевшись спиной об изголовье.

– Так тебе будет удобнее. К тому же, далеко ехать не пришлось. Этот поднос нашелся в нашем супермаркете через дорогу, – девушка аккуратно поставила поднос на ножки на уровне моих бедер. – Так удобно? До всего дотягиваешься? Или поближе? Подальше?

– Удобно, – ответил я, хотя сам перестал ее слушать ровно в тот момент, когда перед глазами возникли спагетти в каком-то густом красном соусе. Запах жаренных овощей и мяса вскружил голову и запустил производство слюны в масштабах, которыми можно было бы наполнить бассейн за несколько минут.

Какой-то салат дразнил яркими красками, от тарелки со спагетти поднимался ароматный пар. Пахло базиликом, перцем и ещё какими-то пряными специями, названия которых я, наверняка, не знал.

– Булочки? – взметнулись мои брови. – Ты успела за двадцать минут испечь булочки?

– Нет. Я успела их купить, – улыбнулась София и протянула мне вилку. – Кушай, пока горячо.

– А ты? А Катя и Сёма? – взял я вилку, но не спешил начинать есть, пока не станет ясно, откуда мне такие привилегии.

– Дети решили устроить пикник в гостиной перед телевизором. Обещали, что на ковер не накапают. Мультик и Фантик выгуляны, сыты и дремлют в гостиной рядом с детьми.

– А ты?

– А я что-то наелась, пока все пробовала во время готовки, – повела София плечами.

– Съешь хотя бы булочку, – придвинул к ней корзинку со сдобой и вазочку с вареньем.

– Хорошо. Только чай налью. А ты ешь пока, – сказав это, девушка вышла из комнаты и вернулась через несколько минут с кружкой чая, предварительно заглянув в гостиную к детям.

Придвинула стул к постели и села на него, поджав под себя ногу.

– Что? – спросила София, когда я посмотрел на нее, не спеша приступать к трапезе.

– Булочку.

– Ты без меня есть не станешь, я так понимаю? – усмехнулась она и все же взяла одну из двух булочек из корзинки. – Кушай, Паша. Кушай. Не отравлено.

– Хорошо, София. Постараюсь поверить на слово.

Перехватил вилку удобнее и накрутил на нее спагетти так, чтобы на них попало максимально много соуса.

– Соня, – сказала девушка. Перевел на нее взгляд и растерянно нахмурился. – Называй меня просто Соней. София – слишком официально.

– Ладно, – дернул я безразлично плечами. – Как скажешь.

Все тарелки были опустошены мной так быстро, будто я вновь попал на службу в армию, где на то, чтобы поесть могла быть выделена всего одна минута. Запил все сверху уже остывшим чаем и обтер губы салфеткой, с удовлетворением заметил, что на подносе не осталось ничего, что можно было бы съесть.

– Ты хотя бы жевал? – протянула София, и это обратило на нее мое внимание.

Девушка обалдело смотрела, то на меня, то на поднос. Недоеденная булочка была в одной ее руке, а недопитый чай – в другой.

– Жевал. Спасибо, – блаженно откинулся на подушки. Кажется, впервые за день боль не ощущалась так остро как на голодный желудок.

– На здоровье, – хмыкнула девушка и забрала у меня поднос. Без лишних слов унесла его в кухню, где почти сразу зашумела вода.

Начало клонить в сон. Время неумолимо подползало к девяти вечера. Прошёл всего день, но по ощущениям казалось, что я уже неделю прожил со сломанной ногой и полной недееспособностью наперевес. Как-то незаметно организм без моего ведома привык к такому состоянию, будто заранее к нему готовился. Похоже, я подсознательно понимал, что хождение в летних туфлях зимой может привести меня к подобному положению.

В комнату, шурша одеждой тихо вошла София. Судя по внешнему виду, она собралась уходить.

– Тебе больше ничего не нужно, пока я не ушла? – спросила она, подперев плечом дверной проем.

На секунду задумался, оглядел комнату:

– Вроде, ничего. Уже уходишь?

– Да. Пора. Сёму и Фантика нужно помыть перед сном. Да и дома убраться ещё.

– Ясно, – вздохнул я, не зная, что еще тут можно сказать.

– Катя сказала, что ты сегодня увёз вещи, – произнесла девушка тихо и опустила взгляд, сосредоточив на несколько секунд внимание на шарфе в ее руках. – Это… Ты молодец, Паша. А я так и не могу решиться. Так и стоят сумки в шкафу.

– Я тоже, в общем-то, не решился. Просто делал быстрее, чем успевал думать.

– Неправда. Не смог бы ты это сделать, не подумав и не взвесив всё. Это, всё-таки, не чихнуть и вытереть. Это совсем другое.

В ответ смог лишь шумно выдохнуть. Лучше не вспоминать те мысли, что я успел прогнать в своей голове за всё то время, что вёз эти сумки в тот центр.

Повисло неловкое молчание, тишину которого нарушал лишь детский смех в глубине квартиры.

– Сейчас Сёма серию мультика досмотрит, и мы пойдём. Десять минут осталось, – уточнила София тихо.

– Я не тороплю.

– Ну, мало ли, – выгнула София саркастично бровь и ехидно улыбнулась, тут же прикусив нижнюю губы, чтобы улыбка не казалась слишком широкой. – Тебе, наверное, нужно ещё шорты перед сном снять.

– Так я и думал, – отвернул от нее лицо, но сам не смог сдержать предательской улыбки.

Эта яростная дрочка с шортами, похоже, еще долго будет теребить умы и мои нервы.

– Не обижайся, – подошла София ближе и села на оставленный ею ранее стул. – Я иногда шучу. Делаю это плохо, но стараюсь, чтобы было хорошо.

– Сделаю вид, что оценил твои старания, – заметил я столь же саркастично, что она шутит.

Снова повисло молчание, которое я не знал, чем заполнить. Сказать было нечего. Кажется, я уже привык к тому, что разговор всегда начинает София. Сам же я вряд ли мог бы сообразить начать диалог хотя бы о погоде.

– Ой, чуть не забыла, – спохватилась девушка и торопливо вышла из комнаты, чтобы так же быстро вернуться обратно с пакетом медикаментов. – Прими одну таблетку обезболивающего сейчас, а вторую ночью, если станет совсем больно.

В протянутую ладонь легли две таблетки, и обе я закинул в рот, открыл бутылку с водой и проглотил за пару глотков.

– Так я и думала, – поджала София губы. – Ладно, – снова пошуршала пакетом и оставила его ан моей прикроватной тумбочке. – Держи, изучай инструкции, но не злоупотребляй обезболивающими. Привыкнешь, и они перестанут действовать, вообще.

– По-моему, это страшилка для детей.

– Возможно, но звучит логично.

– Постараюсь.

– Ладно, – вздохнула София и помяла в руках свой шарф. – Пойду оттаскивать Сёмку от телевизора, а то у него, где одна серия, там и вторая обязательно за компанию.

– Ладно, – вздохнул солидарно с ней.

– Ну, пока. Заглядывать не буду. Вдруг шорты, – хитро улыбнулась она. – Выздоравливай.

– Пока, – усмехнулся я и покачал головой. – Соня, – позвал я её, когда она скрылась из виду.

– М? – в проеме показалась голова, и любопытные глаза цвета охры обеспокоенно пробежались по всему моему росту.

– Спасибо, – выдавил я.

Да, я был ей благодарен за весь сегодняшний день. За каждое мгновение, что она нянчилась со мной, зная, что дело это неблагодарное. Я был ей благодарен, но сказать об этом было очень сложно. Сложнее, чем терпеть перелом.

– Не за что, – ответила она просто. – Я оставила Кате свой номер. Звоните, если что-то понадобиться. Ну, или если захочешь на кого-нибудь поворчать.

– Хорошо.

– Спокойной ночи, Паш.

– Спокойной ночи.

***

С уходом Софии и Сёмы в квартире стало значительно тише. Во-первых, потому что они прихватили с собой своего пса, и игривая грызня между братьями осталась позади, а, во-вторых, тишина в доме наступила, когда в нем не стало малого. Его мелкие пятки, которыми он словно специально прыгал, топал и скакал везде, больше не вдавливались мне в мозг и не отдавались тупой болью в ноге. Кажется, мне впервые в жизни было больно, просто глядя на то, как кто-то прыгает и скачет рядом со мной.

Где-то в глубине квартиры Катя принимала душ, умывалась, а затем тихо звенела в кухне посудой. Как-то незаметно для самого себя с каждым днем открывал, что дочь становится все более взрослой и самостоятельной. Ей уже не нужно подсказывать, не нужно направлять. Она сама знает, что нужно сделать и каким должен быть конечный результат.

Вряд ли она была бы такой, если бы жива была Маша. Скорее всего, сейчас бы моя дочь бегала с подружками, играя в снежки под яркой гирляндой на главной городской площади, или испытывала муки первой влюбленности в мальчика, который больно дергает за косички. В любом случае, она бы не занималась уборкой, планами о том, что приготовить завтра, и как помочь идиоту-отцу, который без её мамы не в состоянии купить себе зимние ботинки.

И снова это «бы». «Бы» – как синоним несбыточной мечты. Мечты, над которой зависла тень смерти.

– Пап, – тихий голос дочери заставил меня повернуться лицом к дверному проему комнаты. В свете лампы, стоящей на моей тумбочке, хорошо была видна ее светлая пижама. – Разбудила?

– Я не спал.

– Можно я с тобой немножко посижу?

– Конечно, можно, Катя, – подобрался на подушках повыше и освободил дочери место рядом с собой. – Что-то случилось?

– Да. Мой папа сегодня сломал ногу, а еще я узнала, что я старше и умнее него.

Тихо усмехнулся и покачал головой:

– А я уже было поверил, что ты не вспомнишь наш утренний спор.

– Ну, я сначала забыла, когда увидела тебя в бинтах, как мумию, а потом вспомнила, когда мы с Соней ужин готовили.

– Вы меня обсуждали за готовкой?

– Да. Но Соня просила не рассказывать женские секреты.

– Как у вас всё серьёзно, – заметил я саркастично.

– Сильно болит? – спросил дочка, бросив взгляд на торчащую из-под одеяло загипсованную ногу.

– Нет, – ложь во благо.

– Можно потрогать?

– Только не сломай ещё раз.

– Я аккуратно, – кончиками пальцев дочка коснулась гипса в районе колена. Слегка нажала. – Твердый.

– Постучи. Он как камень и примерно так же тяжелый.

Маленький кулак робко постучал по поверхности гипса.

– Прикольно, – улыбнулась Катя.

– Ага. Тот ещё прикол.

– Соня, кстати, оставила твои новые зимние ботинки в тумбочке в прихожей.

– Мм, – протянул я, поджав губы.

– А Сёмка моего старого хомяка починил. Помнишь, который тебя передразнивает? Ты ему говоришь что-то и он сразу за тобой повторяет.

– Помню, конечно. А как он его починили?

– Не знаю. Сёмка взял этого хомяка с полка, я ему сказала, что он сломан, а он его потряс, достал из его кармашка какую-то белую маленькую коробочку и вернул обратно. Потом что-то сказал хомяку, а тот повторил.

– Молодец малой.

– Угу, – выдохнула дочка и опустила взгляд на моё плечо. Поджав губы, о чем-то крепко задумалась.

Я знаю это её поведение: она хочет что-то сказать, но не знает, какие слова подобрать.

– Говори, – произнес я мягко и ласково заправил прядь светлых волос дочери за ушко.

– Пап, а ты же не выгонишь Соню и Сёму? С ними хорошо, – неожиданный вопрос прилетел пушечным ядром под дых.

– Почему я должен их выгнать?

– Сёма сказал, что его мама сказала, что если он будет плохо себя вести, то ты их выгонишь.

Тихо хохотнул.

– Думаю, Сёма неверно оценил посыл, который вложила в свои слова его мама. Ну, либо понял их на свой более устрашающий лад. Скорее всего Соня сказала ему, чтобы он не прыгал хотя бы по мне. Ты же сама видела, как много он прыгает. Он, вообще, хоть иногда сидит?

– Только когда ест, – хохотнула Катя и взгляд ее растаял. Кажется, острота недавнего вопроса сошла на нет. – Тебе что-нибудь принести?

– Нет, Кать, спасибо. Всё есть. Завтра можно ноутбук мне принести, чтобы хоть какую-то работу делал, а не бревном лежал.

– Ладно. Завтра принесу.

– Спасибо.

– Ладно, пап. Пойду я спать. С Мультиком погуляла, – поднялась она с постели и устало поплелась к выходу из комнаты. – Покормила его…

– Умница.

– Спокойной ночи, пап, – махнула она вяло рукой и почти скрылась в темном коридоре.

– Кать, – окликнул её.

– Да, пап?

– Я тебя люблю.

Смущенная улыбка коснулась губ дочери.

– И я тебя, папа, – проговорила она тихо. – Очень.

Глава 23

– Эту мазь обязательно втирай рядом с местом перелома, – перед носом мелькнул очередной тюбик в руках тёщи и упал рядом со мной в кучу других принесенных ею лекарств.

– Там, где перелом, у меня находится гипс, – повторил ей уже в сотый раз.

– И что? – искреннее недоумение в светлых глазах. – Подбирайся пальцами под гипс максимально близко к перелому и мажь, чтобы не было отеков.

Не стал комментировать невозможность подобной процедуры. В какой-то момент, еще коробки четыре с таблетками назад, я понял, что спорить с тёщей бессмысленно. Она уже всё решила и ей глубоко наплевать на моё согласие или несогласия. Она вылечит меня во что бы то ни стало.

– Ну, а это просто обезболивающее, но ты сказал, что боли у тебя уже нет, так что это я оставлю себе. У меня голова частенько болит. Особенно, когда снег идет.

– Хорошо, – подтянул одеяло повыше к горлу. За четыре дня я отвык от того, что на мне из одежды есть еще что-то кроме трусов, шортов и гипса. Если, его, конечно, можно считать одеждой.

– Кать, ну ты скоро там? – крикнула тёща в потолок.

– Иду уже, ба. Иду, – недовольно пыхтела Катя. В коридоре послышались шаги, в комнате появилась дочка и поставила на пороге полный рюкзак своей одежды. – Папа, может я останусь с тобой? Тебе же скучно будет тут одному.

– Не надо, Катя. У меня есть телефон и ноутбук, указал на арсенал, который был сейчас завален лекарствами.

– И Мультик, – дополнила дочка список моих «развлечений» на ближайшую неделю.

– Ну, и Мультик тоже. Правда его уже завтра заберет к себе на дачу дядя Гена.

– Он же вернет мне его после каникул? – с надеждой в голосе вопросила дочка.

– Конечно, вернет. Кому еще этот чудик шерстяной кроме нас нужен? – фыркнул я.

– Ладно, Катюш, нам пора ехать, – вздыхала тёща, активно вытирая уголки глаз платком. – Эта аллергия на шерсть меня убьёт. А мне ещё праздничный ужин готовить.

Молчаливо, почти даже с любовью подумал о том, что тёщенька моя переживет, пожалуй, всех собравшихся в этой комнате. Для человека, для которого отдыхом считается вскопать огород, других прогнозов я бы не делал.

– Иди пока, ба, а я папу и Мультика обниму.

– Я жду в подъезде, – заткнула теща нос платком и выскочила из комнаты.

Катя дождалась, когда откроется дверь в подъезд и после этого нырнула в свой забитый до отказа рюкзак. Покопавшись, вынула из него небольшую серую коробочку, обвязанную голубой ленточкой.

– Вот, пап. Это тебе. С Новым годом, – вложила она мне коробочку в ладонь.

– Что это? – застыл, глядя на ленту, застрявшую между пальцами.

– Подарок, – горели нетерпением детские глаза.

– Катюш… Дочка… Но я тебе никакого подарка не приготовил.

– Потом подаришь. Самокат хочу.

– Зимой?

– Летом. Не тупи, пап. Открывай мой подарок.

– Ну… – присел удобнее в постели и потянул за один конец ленты, которую отложил на тумбочку. Открыл коробочку и обнаружил в ней черно-белый браслет, плетенный из бисера или бусин. – Это точно мне? – спросил я.

– Да. У меня такой же, – задрала дочка рукав толстовки. – Только у меня больше белых бусин, а у тебя черных.

– Красиво, – сказал я честно и достал узкий браслет. Примерил его к запястью. – А как он застегивается?

– Его нужно завязывать, – маленькие пальчики шустро завязали черную нить на моем запястье.

– Видишь, а у меня белая нитка.

– Ты сама их сделала?

– Да. Я же два вечера вместе с Мультиком ходила в гости к Соне… – проговорила Катя и резко умолкла, поняв, что проговорилась.

Голубые глаза смотрели на меня с неловкостью и стыдом.

– А мне говорила, что Мультик очень долго делает свои дела, – сощурился я, сделав вид, что подозреваю её ещё в каких-то грехах.

– Ну, я хотела, чтобы был сюрприз, – надула она мило губки.

– У тебя получилось, Кать. Мне нравится, – провел по браслету пальцем. – Хорошо. Будет тебе самокат к весне.

– Йес! – подпрыгнула дочка на месте. – Спасибо, папа!

– Еще пока не за что.

– Ну, пока, – выставила она руки вперед, намекая на объятия. Подался к дочери и зажмурился, когда тонкие руки обвили мою шеи и крепко обняли. Погладил дочь по узкой спине и вдохнул сладкий запах ее волос. – Ну, всё пап. Ты воняешь.

– А вот сейчас было обидно, – моя очередь дуть губы. – И чем воняю?

– Будто тебя кошечки описали, – отстранилась Катя, морща носик, и одернула край толстовки.

– Спасибо, дочка. Утешила. Просто, я боюсь и не знаю, как войти в эту гребанную душевую кабинку.

– Придумай что-нибудь. Ты же взрослый.

– По-моему, мы уже выяснили, кто из нас двоих самый умный и взрослый, – намекнул я на гипс на моей ноге и причины его там нахождения.

– Ну, ты же на неделю дома один остаешься, так что будешь за главного. А значит самым умным и взрослым.

– Язва, – бросила дочери шутя.

– Ладно, пап. Пойду я, а то там бабушка уже заждалась, – прихватив рюкзак, дочка выбежала из комнаты и через секунду вновь в нее заглянула. – Забыла сказать: вечером придет Соня, чтобы погулять с Мультиком. И завтра утром тоже придет.

– Но…

– Я ей дала свои ключи, так что тебе не нужно будет бегать к двери, чтобы открыть.

– И всё-то она продумала.

– Ну, я же взрослая, – заявила Катя деловито и махнула мне рукой. – Всё, пап. Пока.

– Пока-пока, – пробубнил я уже закрывшейся входной двери.

Прислушался, не вернется ли дочка, снова что-то забыв. Но нет. Либо она ничего не забыла, либо бабуля пообещала ей, что купит всё, что она захочет, только бы не возвращаться больше в квартиру, где у входной двери уже тоскливо выл пёс.

Покрутил на запястье браслет, думая, что делать дальше и чем себя занять ближайшую неделю. Тёща набила мне холодильник полуфабрикатами и забрала дочку к себе и подружкам-соседкам на всю новогоднюю неделю. Мне остался только пёс, но и того уже завтра тоже заберут, чтобы он познал все прелести и раздолье тайги.

Может, повезет, и он в ней потеряется.

Я воняю…

Поднял руку, вдохнул запах и резко опустил руку обратно. Воняю – слабо сказано. За четыре дня лежания в постели я, кажется, успел прокиснуть.

Нужно помыться. Хоть перед новогодней ночью нужно помыться, чтобы встретить Новый год хорошим мальчиком.

Ну, да. Компании из телефона и ноутбука очень важно, чтобы я был чистым.

Пришлось встать и на костылях дойти до ванной комнаты, чтобы в очередной раз оценить возможность принятия мной душа. Чисто теоретически я могу войти в кабинку, если закину в нее сначала здоровую ногу, а затем, приподнимаясь на костылях, как прыгун на шесте, закину и все остальное тело. Выйти должно быть гораздо проще.

Нужно только придумать что-то для гипса, чтобы его не намочило водой. Какой-то чехол для ноги.

Доковылял до кухни. Достал из ящика скотч и, прикинув, что одним скотчем ногу обматывать – не вариант и долго, взял ещё и мусорные пакеты.

Сложив скотч и ножницы в один из мусорных пакетов, зажал его в зубах и вернулся со всем этим набором в комнату, где соорудил нехитрую защиту для гипса. Почти из говна и палок, но только из мешка и скотча.

Пришлось немного полежать, чтобы дать здоровой ноге отдохнуть и набраться сил перед большим забегом на дистанцию метр на метр в пределах душевой кабинки.

Снова костыли, и снова я иду в ванную комнату, стараясь при это мне наступить на пса, которому из развлечений остался только я. Дверь закрывать не стал. Все равно дома один. Только убедился в том, что полотенце и гигиенические принадлежности находятся на расстоянии вытянутой руки.

Для начала решил просто умыться и почистить зубы. Опираясь подмышками о костыли, нанес на зубную щетку немного пасты и, закрывая тюбик, зажал щетку между зубами за щекой. Чистить пришлось быстро, чтобы не устала здоровая нога. Хоть и с упором на костыли, но удерживать вертикальное положение было все равно тяжело.

В качестве точки, на которую хотелось бы смотреть, взгляд выбрал щетку жены. Я то и дело возвращался к ней, гоняя мысли о том, что мы с Катей постоянно отталкиваем ее в сторону, чтобы взять каждый свою щетку.

Сплюнул, прополоскал рот, неуклюже умыл лицо одной рукой и помыл свою щетку. Вернул ее в стаканчик, для чего снова пришлось сдвинуть щетку жены. Наверное, это неправильно, и ее нужно убрать.

Выбросить.

Оперся ладонями о раковину. Задумался. И пока не передумал, взял щетку и замахнулся ею над мусорным ведром. Завис и опустил руку, не в силах это сделать. Но и в стаканчик ее теперь возвращать показалось неправильным.

Не нужна она ей.

Посмотрев на свое отражение, прямо в темные глаза, нашел решение. Щетка оказалась убрана в ящик за зеркалом. Осталось только отдышаться и принять факт того, что это верное решение. И плевать, что, возможно, к еще более верному решению я был близок на шаг. У меня сломана нога. Не до шагов мне. По крайней мере, не до таких сложных и тяжелых.

К слову, убрать Машину щетку для меня оказалось гораздо проще, чем собрать в сумки ее вещи.

Снова пришлось дать ноге время для того, чтобы отдохнуть. Унитаз с опущенной крышкой на время превратился в стул. Минут через десять переглядок со скучающим псом, наконец, собрался с силами и для начала стянул с себя трусы. Со здоровой ноги спустить их оказалось не проблемой, а вот со сломанной все вышло гораздо сложнее. Трусы отлично упали ниже колена, но вытащить из них ногу или смахнуть их с нее я не мог. Переломом трясти – равносильно смерти от болевого шока.

Можно попробовать снять их костылем, но для этого мне нужно как-то умудриться удержать сломанную ногу, которую утяжеляет гипс, на весу. Даже пытаться не стану.

– Эй, – позвал пса и в порядке бреда предложил ему сотрудничество. – Если стянешь с меня трусы, то я дам тебе тещиных котлет.

Пес не сразу понял, что от него требуется. Он вообще ничего не понял, продолжая смотреть на меня тупыми, но любопытными глазами.

Пришлось приманить его к ноге и, поддевая костылем трусы, дразнить ими пса, пока он, наконец, не догадался в них вцепиться зубами и потянуть на себя.

Дальше дело оставалось за малым – поднять ногу обеими руками, чтобы освободить ткань.

– Хоть какой-то от тебя толк, – усмехнулся я, когда пёс с моими трусами в зубах вышел в коридор.

Снова костыля, я и душевая кабинка. Идея с тем, чтобы закинуть туда здоровую ногу, а затем и все тело сразу провалилась, когда стало понятно, что такой маневр для меня был невыполнимым, даже будь я здоров.

Пришлось снова импровизировать. Не уходить же мне отсюда, имея в результате только обмотанную мусорным пакетом ногу, голую жопу и пожеванные псом трусы?

Сначала в кабинку вошли костыли. Десять раз убедился в том, что они никуда не соскользнут, и их резинки надежно сцепились с металлическим поддоном. Только после этого всей массой оперся на своих помощников и вошёл в кабинку. Настроил воду и выставил костыли за пределы кабинки.

Голова и тело. На то, чтобы помыться мне должно хватить пяти минут, а то и меньше.

Приходилось то и дело опираться спиной или руками о стенки кабинки. Каждый раз захватывало дух, стоило телу хоть на чуть-чуть отклониться в сторону. Держать равновесие на одной ноге очень сложно, особенно тогда, когда под этой ногой не самая надежная скользкая поверхность.

Закончил, выключил воду. Прижавшись спиной к стене, подождал, когда с меня хоть немного стечет вода. Для того, чтобы добраться до полотенца, пришлось вытянуть руку из кабинки и дотянуться до крючка, на котором оно висело.

И это стало моей фатальной ошибкой. Нога, которая уже основательно устала и тряслась, подкосилась на скользкой поверхности. Потерял равновесие, и тяжестью торса меня потянуло вниз. Несмотря на то, что руки выставить я успел, удар душевого поддона пришелся мне на ребра.

Сломанная нога, которую я перестал контролировать в процессе падения, извернулась в кабинке под неестественным углом.

– Сука! Блядь! А! – завопил я. Горячей лавиной боли затопило всё тело. Было неясно, где больнее всего: в ребрах или в сломанной ноге. Болело всё. Нестерпимо настолько, что из глаз брызнули неконтролируемые слёзы.

Где-то в коридоре залаял пёс.

Скользким червяком я выполз из поддона и завалился на спину. Словно в насмешку, стоящие у кабинки костыли упали в нескольких сантиметрах от меня.

– Паша? – тихий женский голос, прорвавшийся в моё сознание через бурлящую кровь, заполнил ванную комнату.

Поднял взгляд и увидел нависающую надо мной Софию в ярко-красной шапке, под которой были абсолютно недоумевающие глаза цвета охры. Возможно, она предположила, что я тут брился, порезался и потому кричу. Но вряд ли она ждала, что я окажусь здесь совершенно голым, мокрым и распростертым на кафельном полу.

– Твою мать! – простонал я и накрыл лицо сгибом локтя. О том, чтобы прятать яйца не было и мысли, как и смысла. София уже все прекрасно увидела.

– Только не говори, что ты упал и сломал себе что-то еще, – встала рядом со мной на колени девушка. Замешкалась и сдернула с крючка блядское полотенце, до которого я так и не дотянулся. Расправила его края и накрыла мои яйца сама. Похоже, момент её смущения и неловкости я в расчет не брал.

– Не упал. Быстро лёг, – иронизировал я совсем ни к месту.

– Встать сможешь? Или я вызову скорую? Головой ударялся? – спросила она и в эту же секунду подложила под мою голову свою шапку.

– Головой – нет, – отнял локоть от лица и положил руку ладонью на ребра с той стороны, на которую пришелся удар. – Только ребрами и, кажется, как-то заломил сломанную ногу.

– Боже, – выдохнула София сокрушенно. – Ты что тут делал? Танцевал? – еще немного и я решу, что меня пытаются отчитать.

– Ага. Брейк. Нижний.

Собрал волю в кулак и сел.

София тут же начала суетить рядом, зачем-то щупая мне лоб, лицо, спину и торс. Многочисленные браслеты звенели на тонких запястьях, пока ее пальцы порхали по моей коже.

– Дышать не больно? Глубокий вдох можешь сделать?

– Не больно. Могу.

– Значит, ребра должны быть целы. Но я, все-таки, вызову скорую. Не двигайся. Я сейчас, – рванув руку назад, она достала из заднего кармана джинсов мобильник, разблокировала экран и стала набирать номер скорой сильно трясущимися руками.

– Не надо скорую, – забрал у нее телефон и заблокировал экран. – Со мной все нормально. И ты успокойся.

– Как я могу успокоиться? Это ванная! А вдруг ты что-то и правда себе снова сломал? А если головой ударился и не помнишь? Тут же все близко расположено…

– Кто вы? – спросил я, перебив шквал её волнения.

София осеклась, всмотрелась в мои глаза и нахмурила тонкие брови.

– В смысле? – в этот раз вопрос был всего один и задан он был крайне спокойным тоном.

– Вы кто, девушка? – повторил я громче, будто она была глухая.

– Дурак, – толкнула София меня в плечо и улыбнулась.

– Ай! – зашипел я, схватившись за ушибленные ребра.

– Прости-прости! – тут же на плечо легла прохладная ладонь и мягко погладила. – Всё-таки, нужно вызвать скорую. Не должно быть так больно от легкого касания.

– Я пошутил.

– Ты может тут и не падал? – изогнулись ее темные брови скептически. – А просто лег и уснул настолько крепко, что не заметил, как Мультик с тебя трусы стянул?

– Я был бы рад уснуть так, чтобы не заметить, что с меня стягивают трусы. Но из-за этой гребанной ноги и гипса я уже четыре ночи не могу нормально спать. Часа полтора-два – максимум. А потом я просыпаюсь, потому что нужно менять положение из-за того, что все уже затекло. Это занимает еще часа полтора-два, а после этого мне и спать уже не хочется.

– Ну, да, – поджала София губы. – Не позавидуешь. Вставать будешь, или я пошла гулять с щенками?

– Иди пока. Я сам встану.

– Точно?

– Точно. Иди, – отдал ей обратно её телефон.

– Ничем помочь не нужно?

– Не знаю. Нет. Костыли здесь, – положил на них ладонь. – Справлюсь.

– И как с пола встанешь, да еще и на одной ноге?

– Как-нибудь. Тут полно всякой хрени, за которую можно ухватиться и встать.

– Хорошо, тогда я пойду погуляю с щенками, а ты постарайся за это время больше ничего себе не сломать. Всё-таки, новогодняя ночь сегодня. Не хочешь же ты ее встречать в больнице?

– Какая разница, где лежать и в какой потолок смотреть? На праздник я не нацеливался и не думал о нём.

– А как же оливье, шампанское или хотя бы бенгальский огонек?

– Для меня праздник уже сложится удачно, если Мульт не засрёт всю квартиру во время фейерверка.

– Ты один остаешься на эту ночь?

– На всю ближайшую неделю. Тёща забрала с собой тех, на кого у нее нет аллергии.

– Ясно, – улыбнулась девушка тепло. – Я тоже осталась сегодня одна. Правда, дня на три.

– Почему? – посмотрел на нее снизу вверх. – У кого-то тоже аллергия?

– Нет. Просто… – улыбка сползла с ее лица. Тяжело вздохнув, София прикусила нижнюю губу изнутри. Тонкие пальцы стали нервно перебирать браслеты на запястьях. – Просто там будет куча родственников, часть из которых начнет пихать мне женихов, а вторая часть будет убеждать в том, что траур мой затянулся, пора снять черный платок и прочее… Я не хочу проходить через это снова и портить людям праздник тоже не хочу. Так что в этом году отправила к родителям Сёмку, чтобы он там со своими двоюродными братьями и сестрами повеселился, а сама прикинулась больной.

– Сломала бы себе что-нибудь. Могу одолжить для этих целей свою ванную.

– Чтобы потом кто-нибудь вошёл в мою квартиру и увидел Фантика, жующего мои трусы, а меня саму обнаружил голой и мокрой на кафеле? – усмехнулась София. – Ну, уж нет. Я, пожалуй, воспользуюсь своими хреновыми актерскими способностями и просто изображу кашель.

– Как хочешь, – повел я плечами и стал накручивать полотенце на бедра.

София довольно быстро, как и появилась, исчезла вместе с псами. Я остался в ванной один. Поверх гипса потер сломанную ногу, которая ныла монотонной болью. Вряд ли поверх одного перелома я сделал себе второй, но то, что потревожил покой ноги, которая уже привыкла быть без движения, – факт.

Для того, чтобы встать, пришлось значительно напрячься. Хватаясь за все поверхности, до которых мог дотянуться из определенного положения, смог встать. Оперся на костыли, но здоровая нога дрожала.

Чёрт! Да я боюсь!

Первое же падение за четыре дня привело меня к тому, что теперь я вообще боюсь двигаться на единственной целой конечности.

Несмело выкинул вперед костыли. В этот раз далеко их отставлять не стал. Капли на полу довольно красноречиво намекали на то, что от второго падения меня разделяет всего одно неловкое движение. И тогда удара башкой обо что-нибудь кафельной мне точно не избежать.

Шаг за шагом вернулся в свою комнату. Неспешно сел на постель и только убедившись в том, что больше никуда не упаду, отвалился назад на подушки и прикрыл глаза.

Меня трясло так же, как несколько минут назад Софию. Испугался я ничуть не меньше, чем она, но осознание этого факта запоздало догнало меня. Оно и к лучшему: вряд ли я смог бы ее успокоить и убедить в том, что скорая мне не нужна, если бы трясся синхронно с ней.

Не знаю, сколько я так пролежал, но в какой-то момент стало понятно, что бусины браслета, руку с которым и приложил ко лбу, опечатались на коже. А затем пришло понимание того, что София еще вернется, чтобы отдать мне пса с прогулки, а я до сих пор без трусов.

Снова ковыляние на костылях до комода, чтобы неуклюже достать из него трусы и швырнуть на постель. Пока надевал трусы и поверх них шорты, вспотел так, что нужно было снова идти в душ. Второй раз за один день такое путешествие – невыполнимо. Лучше еще четыре дня вонять.

Пришлось добраться до косметического столика жены и взять с него свой дезодорант, швырнуть его на постель и, задумавшись, прихватить еще и футболку из шкафа, которая тоже полетела на постель. Еще немного и на моем одеяле будет собрана вся квартира.

От дезодоранта пришлось откашляться, пока его частицы не рассеялись в воздухе. Футболку надевать было проще всего. К приходу Софии и псов я уже приличным мальчиком сидел на постели.

– Мыть лапы, мыть лапы, – бормотала девушка, пробежав по коридору мимо моей комнаты. В душе зашумела вода. Пришлось приличия ради выйти в коридор, чтобы сказать хоть пару благодарственных слов, пока девушка не ушла к себе домой.

Псы один за другим выскочили из ванной и убежали в кухню, где между ними сразу завязалась возня.

Через несколько секунд вышла и София, отряхивая всё ещё влажные руки.

– Даже и не скажешь, что полчаса назад ты валялся голым на кафеле, – усмехнулась она.

– Кстати, а где мои трусы?

– Я их сейчас в корзину с грязным бельем кинула. Твоё полотенце на змеевике.

– Спасибо.

– Да не за что, – хмыкнула она и повела плечами. Из-под распахнутой куртки показался край вязаной белой кофты. Красная шапка забавно держалась на макушке. – Я тут тебе кое-что принесла… – сказала она и прошла мимо меня в кухню, из которой вышла с тарелкой салата в одной руке и бутылкой шампанского – в другой.

– Зачем? – свел я брови.

– Новый год же, – смущенно поджала София губы. – Хоть не самый важный, но праздник. Не будешь же ты просто смотреть в окно на салют, пока все веселятся. С шампанским и оливье должно быть повеселее. А, и вот ещё, – зажав бутылку подмышкой, она нырнула свободной рукой в карман куртки и достала из него две мандаринки. – Самый главный новогодний атрибут чуть не забыла.

– Спасибо, – улыбнулся ей уголком губ, чувствуя себя ущербным из-за того, что не могу принять все то, что она принесла, так как в первую очередь мне нужно было держать себя в вертикальном положении на костылях. – Мне тёща тоже принесла оливье. В холодильнике тазик стоит.

– А шампанское? – в глазах теплого карего оттенка блеснула мольба.

– А шампанское мне не оставили. Чтобы не спился, наверное.

– Тогда я оставлю. И мандаринки.

– Спасибо. А ты? – зачем-то спросил я.

– А что я? – спросила девушка и вернулась в кухню, оставила там шампанское, мандарины и салат, затем снова вышла в узкий коридор. – У меня дома есть еще одна бутылка шампанского, вторая половина салата и целое ведерко мандаринов. А еще я скачала какой-то новый новогодний фильм, но уже сейчас понимаю, что «Ирония» победит.

Отзеркалил ее улыбку. Между нами повисла неловкая пауза, которую заполняла редкая возня щенков.

– Можешь остаться у меня на эту ночь. В смысле, встретим Новый год вместе, – предложил я, понимая, что, наверное, будет глупо запереться каждый в своих квартирах и съесть по половине приготовленного Софией оливье.

– Эм… Ну… – кажется, я ввел девушку в замешательство, судя по тому, как она отвела взгляд и забегала им по стане за моей спиной. Нервно рванув руку из кармана, София почесала кончиком острого ногтя висок и поправила красную шапку на макушке. – Не хочу навязываться. Вдруг у тебя были планы, а тут я со своим шампанским и салатом. Будто напросилась.

– Какие могут быть планы у сломанного человека? Оставайся.

– Ну… хорошо, – решила она на выдохе. – Ладно, я останусь.

Для того, чтобы я смог сидеть в кухне, Соне пришлось принести сюда несколько диванных подушек, плед и валики. Только тогда, когда моя нога, наконец, заняла удобное ей положение на соседнем стуле, я смог откинуться на спинку своего стула и даже относительно расслабиться. Насколько это, в принципе, было возможно в моем состоянии.

Некоторое время молча наблюдал за Софией, которая засучив рукава свободного белого свитера, помыла руки, обтерла их бумажным полотенцем и осмотрелась.

– С чего начнем?

– Не знаю, – дернул плечом. – Могу сделать бутерброды с красной икрой для полноты ощущения праздника. Правда, чтобы я их сделал, тебе придется дать мне все необходимые ингредиенты, которые есть в холодильнике. Так что, наверное, тебе будет гораздо проще сделать их самой.

– Я могу заняться фруктами и овощной нарезкой. В принципе, никто объедаться же не собирается. Просто закуска к шампанскому.

– Давай так, – кивнул согласно.

София повернулась к холодильнику, открыла его и, кажется, присвистнула:

– А говорил, что у твоей тёщи на тебя аллергия. Мне даже родная мама столько не наготовит. Да, тут даже борщ есть! – брякнула крышка большой кастрюли.

– Это тёща специально, чтобы я подольше сидел здесь в квартире и поменьше мозолил ей глаза.

– Ты к ней несправедлив.

– У нас с ней это взаимно. Я бы даже сказал, что самые длинные и крепкие отношения в моей жизни у меня именно с тёщей.

– Звучит довольно мило, – хохотнула София и взяла с полок банку красной икры и сливочное масло. – А батон и хлеб есть?

– В хлебнице должно что-то быть, – кивком головы указал в сторону от нее. – На микроволновке.

– Угу, – протянула девушка и, открыв хлебницу, вынули из нее новый нарезной батон. Похоже, тёща учла всё до мелочей. – Держи, – на стол передо мной легли все необходимые ингредиенты для бутербродов. Рядом лег нож для масла. Софии приходилось ходить плавно и медленно, чтобы не наступить на снующих за ней псов. – А для них что-нибудь найдётся?

– Да, там в нижнем ящике есть корм.

– А ещё одной миски случайно нет?

– Честно говоря, не в курсе. Возьми простую тарелку, да насыпь.

Кусочки сухого корма зазвенели по пустой посуде, а псы едва не снесли Софию с ног, заслышав звук любимой еды. Щенками этих лбов уже не назовешь. Как-то незаметно они выросли до состояния, хоть и не взрослой собаки, но на подростков в собачьей иерархии точно походили.

– И по котлете им дай, – вспомнил я. – Там должны быть в каком-то из контейнеров в холодильнике. Я Мульту обещал.

– Прям обещал? – изогнулись тонкие брови. – И за что это?

– За то, что он стянет с моей ноги трусы, – пришлось признаться.

– Ясно, – усмехнулась девушка, но никак не стала комментировать ситуацию. Достала псам по котлете, снова помыла руки, а затем фрукты и овощи, которые сложила на бумажные полотенца на другой половине стола.

Открыла ящик над раковиной, взяла из него пару плоских тарелок и, прихватив нож, села на стул напротив.

Намазывая на куски батона масло и икру, периодически поглядывал на девушку, которая, похоже, чувствовала себя в моей компании достаточно комфортно и расслабленно. По крайней мере, не бледнела, не краснела и не пыталась заполнить тишину пустой болтовней.

Уголки ее губ были слегка приподняты в легкой улыбке. Волосы, скрученные мягким жгутом, лежали на одном плече. В руке ловко мелькал нож, нарезающий то овощи, то фрукты. В какой-то момент София неожиданно и тихо прыснула, но поспешила прикусить нижнюю губу, воровато на меня глянув.

– Что смешного? – спросил я, застыв с недоделанным бутербродом в руке.

– Ничего, – отмахнулась София, ехидно улыбнувшись. – Просто вспомнила, как Мультик жевал твои трусы в прихожке. И как мгновенно я накрутила себя, вспомнив все эти страшные сюжеты о том, что домашние животные питаются своими мертвыми хозяевами.

– А я всего лишь голый оказался.

– Ну, да, – прыснула она вновь. – И лежал такой, знаешь, будто так и хотел. Руки раскинул, в потолок смотрел…

– Загорал топлес под лампочкой в сортире, – хохотнул я, поняв в чему она клонит.

– Да-да! – закивала она активно. – Я ещё подумала, что тот удар головой у ТЦ не прошёл для тебя бесследно.

– Так надо было в дурку звонить, а не в скорую.

– Я добрая, я всегда на всякий случай даю шанс.

– Зря. Вдруг я и правда дурак.

– Даже если и так, – хмыкнула София. – Я смогу легко от тебя убежать. По лестнице, – хитро сощурила она глаза, блеснув теплым взглядом.

– Издевательство над инвалидами.

– Какой ты инвалид? Зарастет к весне.

– Наверное.

В моей комнате зазвонил телефон и заполнил своей трелью всю квартиру.

– Принести? – спросила София, кивнув в сторону звука.

– Да нет. Там наверняка очередное и далеко не последнее поздравление с Новым годом. Можно проигнорировать.

– Как знаешь.

Звонок почти сразу повторился.

– Всё-таки, я принесу тебе телефон, – сказала девушка, обтерла руки бумажным полотенцем и двинулась к выходу из кухни, на пороге спросив. – Он в комнате?

– Да. На тумбочке должен быть.

Молча кивнув, София быстрыми шагами ушла в комнату и так же быстро вернулась, протянув мне звонящий телефон.

Звонил Генка.

– Еще и видеозвонок, – вздохнул я обреченно.

Прочистил горло, нацепил на лицо подобие улыбки и ответил на звонок друга. Из динамика и с экрана на меня сразу накричала толпа. Рука с телефоном дрогнула так, что едва его не выронила.

– С Новым годом! С Новым годом, Пашка! Катька, с Новым годом! Счастья, благополучия, целых ног… и прочих торчащих частей тела! – кричали на меня Генка и Андрей со своими семьями.

– Да, да, – только и мог я кивать, не в силах перекричать этот многочисленный табор с бенгальскими огоньками в руках и красными колпаками на головах. – Спасибо, спасибо.

– Тебе тёща хоть шампунь какой оставила, чтобы год-то новый встретить? – спросил Генка смеясь.

– Меня им обеспечили. Не волнуйтесь. Новый год встречу не на сухую.

– Обеспечили? – заинтересованно спросила Генкина жена. – И кто? Катьку в магазин гонял с запиской?

Народ в экране рассмеялся. Я же посмотрел на Софию, которая отрицательно качала головой и смотрела на меня широко распахнутом глазами, будто моля меня не говорить о ней.

– Знакомая, – ответил я друзьям расплывчато.

Ещё больше заинтересованности брызнуло на меня с той стороны экрана.

– Знакомая? – протянул Генка лукаво. – А не та ли это знакомая, которую мы с Андрюхой видели в твоей квартире?

Молча закатил глаза и решил раз и навсегда развеять интригу и не создавать инфоповод для бесконечного и бессмысленного разговора, в котором из меня будут еще долго выпытывать подробности. Повернул камеру на Софию, которая в одно мгновение пригрозила мне ножом, а в другое – мило улыбнулась в экран.

– Всем привет! С Новым годом! – произнесла она вполне добродушно и даже махнула рукой.

– Привет! – донеслось ей нестройное в ответ, после чего я сразу отвернул от девушки экран и снова завладел вниманием всех собравшихся, женская часть которого уже шушукалась. – …Видели?… Красотка, да?… А ты говорила, что Пашка совсем спился…

– Ну, что ж, – кашлянул Генка так, чтобы все поняли, что пора бы заткнуться и обсудить меня и мою гостью, когда камера будет отключена. – Не будем вам мешать. Еще раз с Новым годом. Счастья там… вам. И еще раз привет. Завтра вечером приедем за вами и заберем на шашлыки. Не расходитесь!

– Ага, привет, – бросил я и отключил звонок. Швырнул телефон на стол и смял веки кончиками пальцев, тяжело вздохнув. – Идиоты.

– А мне показались очень даже милыми.

– Сколько там до курантов осталось? – спросила София.

Помыв разделочные доски и ножи, оставила их на сушилке подле раковины.

Глянул на свой телефон, лежащий на столе среди тарелок с простой новогодней закуской.

– Чуть больше двух часов.

– Как время летит, – произнесла девушка задумчиво и, выключив поток воды из крана, обтерла насухо руки полотенцем. Пробежалась пальцами по волосам, которые долго не держались собранными в жгуте, сколько бы она его не крутила, и, скрестив руки на груди, неспешно подошла к окну и улыбнулась. – Кто-то в городе не дотерпел и уже стреляет салютом.

– Наверное тот, у кого шампанское открылось раньше всех.

– Или что покрепче.

– Или так, – качнул головой и понял, что в доме стало подозрительно тихо. – А где псы?

– Спят в прихожке, – ответила София, не глядя в мою сторону. Вздохнув, подалась вперед и оперлась локтями о подоконник. – Ты здесь куришь?

Сначала нахмурился, не поняв, с чего вдруг такой вопрос, а затем вспомнил, что на подоконнике стоит пепельница.

– Сейчас стал гораздо реже. Не всегда хочется со сломанной ногой на костылях тащиться к кухонному окну.

– Видишь? – посмотрела на меня девушка смеясь. – Минздрав тебя предупреждал? Допрыгался? – многозначительным взглядом указала на мою ногу.

– Минздрав угрожал мне импотенцией. О поломанных ногах на пачках сигарет не было ни слова.

– Он начал издалека.

– Предупредительный в ногу? – усмехнулся я.

– Кокетничает, – состроила София комичную рожицу, а-ля роковуха. – А ромашка здесь, потому что в душе ты романтик? – показала она цветок, который выглядел подвядшим. – Давно лежит, похоже.

– Давненько.

Не стал уточнять, что ромашку эту я притащил с кладбища, с могилы жены и до сих пор не нашел ей применения и смысла, ровно так же, как не смог её выкинуть, хотя окно открыть проще простого.

Покрутив в руке цветок, София о чем-то крепко задумалась. Между тонкими бровями залегла морщинка, но плавно разгладилась, когда красивых губ коснулась легкая улыбка. Аккуратно вернув цветок обратно на подоконник, девушка коснулась своего запястья правой руки и расстегнула самый широкий из браслетов.

Внутренне напрягся. Не думал я, что вид безобидной ромашки подтолкнет к воспоминаниям, о которых у нее полно очевидных человеческому глазу шрамов.

– Смотри, – подошла она ко мне и показала запястье так, будто хотела показать часы. – Тоже ромашка. И тоже выглядит не очень.

– Ну, да, – выдохнул я расслабленно, разглядывая мелкую сине-зеленую ромашку на ее запястье. – Будто ты сидела.

Девушка в ответ лишь тихо рассмеялась. Вернулась к подоконнику и снова надела широкий браслет на запястье.

– Это был две тысячи седьмой. Мы выживала как могли, – подперев бедром подоконник, София мечтательно посмотрела прямо перед собой.

– Гот или эмо?

– А ты как думаешь?

– Эмо? – предположил я, и услышал, как девушка в ответ почти оскорбленно фыркнула.

– Поверхностно мыслишь. Я была готов. Самым робким готом из всех готов?

– Почему? Носила белое?

– Ни разу не была на кладбище. Не участвовала ни в одном (пальцы-кавычки) ритуале, потому что весь этот бред должен был происходить непременно в полночь и непременно на кладбище на какой-нибудь свежей или очень старой могиле. Жуть, в общем. Так что приходилось прикрываться тем, что у меня очень строгие родители, но «я мысленно с вами, ребята! Вот вам клок моих волос и кровь девственница!» – потрясла она кулаками в воздухе.

– И все равно продолжала быть готом, не участвуя в их главной развлекухе?

– Мне нравился образ. Типа, я вся такая в черном, загадка, ведьма и чуть-чуть не из этого мира. Мне казалось, что это круто.

– А как ромашка связана с готами? Разве там не пентаграмма какая-нибудь должна быть или что-то типа того?

– Должна быть, – потерла София браслет над тем место, где была тату ромашки. – Но я же загадка и не с этой планеты, – нарочито деловито произнесла она, стрельнув на меня хитрым взглядом. – Поэтому я придумала себе ужасно красивую и ужасно загадочную историю о том, что это не просто ромашка, а талисман, с которым даже после смерти я смогу еще целые сутки ходить по этой планете как живая. Лепестка-то у моей ромашки двадцать четыре, как и часов в сутках.

– Зачем тебе после смерти понадобились ещё сутки?

– Не знаю, – повела девушка узкими плечами, и улыбка ее стремительно померкла. – Наверное, я тогда подумала о том, что смерть придет внезапно, а я даже извиниться ни перед кем не успею, или сказать что-то. Вот и придумала себе такое оконце из того мира, как дополнительный шанс, чтобы обо мне плохо не думали, когда меня не станет.

– Зря только краску под кожу вогнала, – произнес я и заложил руки за голову, разминая шею.

– Почему?

– О мертвых либо хорошо, либо никак.

– Это правило я узнала гораздо позже, – поджала она губы и резко обняла себя за плечи, словно от чего-то обороняясь. – Тася, кстати, тоже самое, что и ты, сказала, когда я ей про смысл этой татуировки рассказала. «Либо хорошо, либо никак».

– Тася? – нахмурился я, но так и не понял о ком речь, хотя прозвучало так, будто я ее точно должен знать.

– Иноземцева. Твоя студентка, которая моя помощница. Правда, уже бывшая помощница. Нужно будет после праздников найти ей замену.

– Жильцова, – кивнул я, поняв о ком речь. – Эта девчонка умеет вывернуть мозг.

– Не мозг. Скорее душу, – задумчиво протянула София и, глядя прямо перед собой слегка размытым взглядом, руками показала у солнечного сплетения будто раскрывает свою грудную клетку. – Она как-то так ненавязчиво, будто ей вообще пофиг, влезает тебе в душу, переворачивает и показывает ее тебе в том ракурсе, в котором ты ее не видел. И доверяешь же ей, хоть и злишься, и ненавидишь ее в этот момент. И, самое интересное, никак не можешь перестать ее слушать, а ведь говорит-то она абсолютно очевидные вещи, о которых я и сама все прекрасно знаю и понимаю, но у нее как-то всё это в лоб и наотмашь.

Молча и согласно кивал. В принципе, даже называя Жильцовой в сердцах сукой, я испытывал рядом с ней ровно то же самое, что и София. Но, похоже, выводила она меня из себя, все же, гораздо мощнее, чем делала это с Софией.

– Сейчас. Секунду, – внезапно сорвалась девушка с места и вылетела в прихожку, где псы почти сразу издали неясные возмущенные звуки.

Неужели воспоминания о Жильцовой настолько затронули ее, что она сейчас убежит домой, чтобы запереться там и крепко о чем-нибудь подумать?

– Вот, смотри, – к моему облегчению София вернулась и принесла что-то в руках, похожее на коробок спичек. – Тася мне подарила перед тем, как уехать.

На стол передо мной легла коробка из светлого дерева, а на ней была выжженна уже знакомая мне надпись «Забыть = предать» и мелкий цветок ромашки над мягким знаком.

– Похоже, Жильцова решила не сильно заморачиваться с новогодними подарками, – хмыкнул я. – Мне она подарила почти такую же.

– Правда? – взметнулись брови девушки вверх. – Покажешь?

– Честно говоря, я не помню, где она. Либо в кармане пальто, либо в рабочем портфеле.

– Принести?

– А она прям сильно нам нужна? – поморщился я, но, посмотрев в глаза цвета охры, в которых застыла мольба, сдался, сокрушенно вздохнув. – Ладно. Принеси мне, пожалуйста, портфель. Скорее всего коробка там. Портфель должен быть в комнате, где-то на полу возле тумбочки.

– Сейчас.

Довольно скоро на колено моей больной ноги лег черный портфель, из которого я вынул ту самую маленькую деревянную коробочку с позолоченной надписью.

– Для тебя Тася сильнее заморочилась, – иронично подметила София, сравнив наши коробочки.

Моя – из темного дерева с золотыми буквами, а ее из светлого с выжженными буквами и цветком.

– Ромашку тебе она тут тоже не просто так сделала. Значит, и для тебя тоже заморочилась. Значит, какой-то индивидуальный подход тут все же есть.

– Возможно.

Глядя на коробочки, неосознанно провел подушечкой большого пальца по своему обручальному кольцу.

– Я тоже об этом постоянно думаю, с тех пор как Тася вручила мне эту коробку, – словно для большей убедительности София прокрутила на безымянном пальце правой руки свое золотое кольцо. – Но так страшно, – выдохнула она тихо-тихо. – Будто кожу с себя снять.

– Я об этом не думал вообще, но схожие ощущения имеются.

– Ты не думал, зато уже очень много сделал. Поговорил, собрал и увез вещи…

– …Убрал зубную щетку, – дополнил я список.

– Видишь? – грустная улыбка коснулась глаз девушки. – А я из всего смогла только вещи собрать, но все так же держу их в шкафу.

– А что насчет «стула»? Так и не поговорила?

– Нет, – поджала губы. – Не получается. Хотя, с каждым разом, вернее, с каждой попыткой кажется, что получается все лучше, даже с учетом того, что разговор так и не клеится.

– Мой силуэт в ночи – в силе, если тебе это нужно.

В уголке красивых губ застыла улыбка.

– Ты предлагаешь это только потому, что на сломанной ноге далеко не уйдешь?

– Просто, от души. Вдруг для тебя это важно.

– Об этом я тоже, кстати, очень много думала. Но ты знаешь, Паша… – задумавшись, София придвинула к себе свою коробочку, открыла ее как шкатулку и начала медленно вращать между пальцами. Повторил за ней, но лишь для того, чтобы убедиться в том, что и моя коробочка тоже пуста. – Я подумала, что это, наверное, ужасно – разговаривать с любимым мужем, отцом моего ребенка, пользуясь другим мужчиной. Сам подумай: я буду говорить о любви, плакать, говорить о том, как скучаю и всё это другому мужчине, но при этом обращаясь к своему мужу. Мне кажется, эта ситуацию неприемлема, постыдна и неудобна для любой из сторон. Но я обязательно наберусь смелости.

– Могу попросить тёщу, чтобы она дала тебе номер своего психолога. Я им не пользовался. Тёща у меня сама тот еще спец полоскать мне мозги, но, если верить ей, то психолог ей помог. Взять номер?

Узкое плечико неопределенно дернулось. Секунды тяжелой задумчивости, казалось, тянулись бесконечно долго.

– А, давай! – выдохнула София решительно и выпрямила спину. – Может, действительно, с помощью специалиста мне будет гораздо проще вырваться из этого омута и разобраться в себе? Может, мне действительно нужен мощный направляющий маяк? Все-таки, три года уже прошло, а ситуация не сильно меняется. Хотя, ты знаешь, с твоим и Катиным появлением в моей жизни и появлением в ней щенков, всё стало казаться как-то проще, ярче, что ли. Будто меня впервые за три года вывели из тесного шкафа на прогулку.

– Знаешь, – опустил я взгляд на свое обручальное кольцо и прогнал его по фаланге туда-обратно. Почти снял. Держалось оно очень свободно. – Я только сейчас понял, что этот год, который тянулся для меня бесконечно долго, на самом деле довольно быстро пролетел. Меня как в центрифуге прокрутило, выжало все и выкинуло нахер.

– И что ты чувствуешь теперь?

– Не знаю. Пустоту – точно, и, наверное… страх. Да. Пожалуй, мне страшно, – кивнул сам себе. – Но, знаешь, это такой страх… он, как предчувствие чего-то. Покалывает на кончиках пальцев.

– И хочется и колется?

– Да ни то, чтобы мне чего-то хотелось, – продолжал я крутить кольцо на пальце, на грани снять. Эта открытая коробочка действовала на меня как-то странно. – Я уже не пытаюсь и даже боюсь загадывать что-то далеко вперед. В данный период времени мне хочется, чтобы кость быстрее срослась, и у Катьки опять появился нормальный отец. Тем более, я ей крупно задолжал целый год. Даже чуть больше.

– Мне кажется, это отличный план на предстоящий год. Я бы даже сказала, что это немного смахивает на искреннее желание.

– Тогда, может, откроем шампанское за это новогоднее желание? – предложил я и взглянул на девушку, которая тоже на меня посмотрела.

– Ну-у… – вытянула она губы, задумавшись. – До курантов еще нужно подождать, но давай. Проводим старый год, а там и новый встретим. Только я выйду из кухни, пока ты будешь открывать шампанское?

– Почему? Зачем выходить? – не понял я. – Я же не собираюсь стрелять в тебя пробкой или обливать как на «Формуле».

– Не поверишь, – усмехнулась София и захлопнула свою коробочку, отодвинув ее в сторону. – Но каждый раз, кто бы и как бы не открывал рядом со мной шампанское, пробка всегда летит в мою сторону. Если не напрямую, то рикошетом она точно прилетает в меня.

– Быть такого не может, – нахмурился я скептически.

– Клянусь! – округлились глаза цвета охры. – Всегда так!

– И как ты, в таком случае, планировала открыть дома ту вторую бутылку шампанского? Если верить тому, что ты говоришь, то тебя же насмерть зашибет.

– Я всё продумала, – деловито заявила девушка и повернулась ко мне на стуле. – У меня есть здоровенное толстое одеяло. Я бы под него залезла, укрылась с головой, выставила бы из него только руки и открыла шампанское, а там, если пробка и прилетит в меня, отрикошетив от стены, то под толстым одеялом мне будет пофиг.

– Если бы у меня были такие отношения с алкоголем, то я не дожил бы и до двадцати лет.

– Ну, что? Я прячусь, а ты открываешь? – вышла София из-за стола и принесла мне закупоренную бутылку с шампанским.

– Ты, конечно, здорово придумала, София…

– Соня, – напомнила она недавнюю просьбу.

– Соня, – повторил попугаем. – Но вдруг я открою шампанское, и оно брызнет гейзером в потолок, зальет мне гипс и кухню, и мы останемся без «шипучки» в новогоднюю ночь? Нужно чтобы кто-то ловил пойло хоть одним бокалом.

– Об этом я не подумала, – сморщился ее лоб. – Ладно. Я… я спрячусь за твоей спиной с бокалами, ты откроешь шампанское и скажешь мне, когда ловить.

– Почему именно за спиной?

– Ну, не полетит же пробка по дуге тебе за спину? Только ты «стреляй» в сторону выхода из кухни, чтобы эта пробка точно улетела от меня подальше.

– Ладно. Прячься за мою широкую инвалидную спину, – пошутил я, видя, что страх в ее глазах перед этой пробкой был самым настоящим.

– А бокалы?

– Они в каком-то из верхних ящиков, – указал я на верхний ряд дверей гарнитура.

София нашла два бокала и с огромными испуганными глазами спряталась за моей спиной.

– Серьезно? – рассмеялся я, увидев, что она присела на моей спиной и накрыла голову руками, в которых были пустые бокалы. – Настолько страшно?

– Если ты никогда не прикладывал к синяку от удара пробкой замороженную котлету, пока все празднуют Новый год, то тебе меня не понять.

– Ладно. Готовься, сейчас открываю, – снял с горла фольгированную обертку и сложил ее на край стола. Следом убрал с пробки мюзле и крепко сжав в кулаке пробку, начала медленно ее тянуть. – Открываю.

– Держи крепко! – писк из-за спины.

Рассмеялся и, похоже, в этот момент ослабил хватку на пробке, но понял это только тогда, когда она с хлопком вылетела из бутылки и ударилась о дверном проем, отрикошетив точно мне над головой.

– Ай! – недовольный вскрик из-за спины. И сразу сокрушительное. – Видел?! Ты это видел? Они меня всегда находят! Всегда!

– Лови шампанское, – смеялся я, безуспешно пытаясь удержать вырвавшуюся из бутылки шипучую жидкость.

– Наверное натрясла, когда с щенками через двор с ней бежала, – сокрушенно вздыхала Соня и торопливо подставляла бокалы одним за другим.

– С наступающим? – протянул я наполненный бокал с искрящейся жидкостью девушке напротив.

– С наступающим, – согласно кивнула она, и в тишине квартиры раздался тихий звон старого хрусталя.

Отпил немного напитка и поморщился, отставив бокал на стол.

– Тоже не любишь эту шипучку? – заметила Соня.

– Странное пойло: я его в рот, а оно в нос лезет, – поморщился я и зажевал бутерброд с икрой.

– Есть такое, – согласно кивнула Соня и отставила недопитый бокал на стол. – Погасим ненадолго свет? Хочу в лучшем качестве увидеть, как чужие деньги взрываются в небе на мою радость.

– Тебе нравятся салюты?

– Иногда это бывает интересно.

– Тогда гаси свет. Посмотрим, как горят чужие деньги…

– …за считанные секунды, – закончила за меня Соня и, выйдя из-за стола, выключила свет и вернулась обратно на свой стул напротив, предварительно развернув его к окну. – Я заметила, – заговорила она тише. Видимо, тьма заставляла говорить тише. – Что между какими-то квартирами внутри нашего двора ежегодно идут соревнования, чей салют мощнее и дороже. Ну, то есть чья «шапка» окажется больше.

– Сколько радости их соседям, – усмехнулся я.

В полумраке кухни за ничего не значащими разговорами о соседях, дворе и новогодних традициях время текло приятной рекой. Никуда не хотелось спешить, открещиваться от каких-то тем или уводить разговор в иное русло. Впервые мне было просто приятно поговорить, тихо посмеяться и даже погладить за ухом сонного Мульта и его брата, которые, похоже, не понимали, почему их хозяева едят в темноте и с ними не делятся.

В один из моментов активность внутри всего дома и во дворе резко пошла на возрастание. Ночное небо окрасило вспышками ярких искр, за стеной и за входной дверью послышались громкие возгласы поздравляющих друг друга соседей.

– Как быстро время пролетело, – тонкие пальцы девушки подцепили наполненный мной бокал. – Уже другой год. Шутки про прошлогодние салаты оставить на потом?

– Лучше на потом. Я еще не выпил столько, чтобы они могли показаться мне смешными, – усмехнулся и тоже поднял свой бокал. – Ну, с Новым годом?

– С новым… счастьем? – робко спросила Соня, поднеся край своего бокала к моему.

– Думаешь?

– Ну, когда-то же должна сработать эта штука, в которой черная полоса в жизни – взлетная?

– Должна, – согласно кивнул. – Только для этого нужно пересесть на самолет, а не так как мы по этой полосе – на ишаках, ослах и улитках.

– С Новым годом, – улыбнулась Соня тепло.

– С Новым годом, – вторил я ей.

Звон бокалов заполнил кухню. Громче него был только салют за окном, освещающий небо ярче, чем могло бы это сделать солнце.

***

– Ладно, Паша, мы пойдём, – Соня нацепила на сонного пса поводок и, выпрямившись, поправила яркую красную шапку на макушке. – Поздно уже.

– Я бы даже сказал – рано, – глянул на часы, на которых было уже четыре утра. Дом и двор давно стихли, и только мы вдвоем еще находили какие-то темы для разговоров в этой бесконечной ночи.

– Ну, да, – улыбнулась девушка сонно. – Я завтра утром… то есть уже сегодня приду за Мультиком. Можешь не просыпаться и не встречать меня. Я открою дверь ключом, заберу щенка и верну тихо обратно.

– Вряд ли я так крепко усну. В любом случае услышу, так что можешь на цыпочках пса не забирать.

– Тогда встретимся часа через два-три.

– Угу. Я бы тебя проводил, но сама понимаешь, – многозначительно указал на костыли, опираясь на которые смог проводить девушку только до выхода из квартиры.

– Брось, – махнула Соня рукой. – Тут идти-то всего ничего. К тому же я с охраной.

– Если сможешь его разбудить, – посмотрели мы на пса, который чихать хотел на то, что на него надели поводок. Он просто завалился головой на ботинок своей хозяйки и дрых.

– Ну, пойдем мы.

– Не забудь, что завтра едем на природу.

– Неудобно как-то, – поморщила девушка носик.

– Это максимум на сутки. Не сидеть же тебе одной в квартире? Да и Фантику будет тоже полезно по тайге побегать с братцем. К тому же, после того, что сегодня ты обеспечила мне праздник, я просто обязан сделать что-то в ответ. Так что продолжение праздника на природе, где будет не только моя постная рожа, – отличный вариант.

– Я подумаю, – кивнула девушка и потянула на себя пса, открывая вместе с тем дверь. – Спокойной ночи, Паша, и еще раз с Новым годом.

– С Новым годом и спокойной ночи, Соня, – отзеркалил я и еще раз поймал сонную немного хмельную улыбку девушки до того, как закрылась дверь.

Постояв немного в прихожей в компании Мульта, который спал сидя у моей целой ноги, решил посмотреть в окно, выкурить перед сном сигарету и проследить за тем, чтобы Соня без приключений пересекла двор. Не смог проводить ее на ногах, так хотя бы провожу глазами.

У окна пришлось сесть на стул. Загипсованная нога не переносила долгого вертикального положения, поэтому для нее тоже пришлось придвинуть отдельный стул.

Облако дыма, выпущенное из легких, поднялось в полумраке кухни и вылетело через приоткрытое окно. До самого подъезда проследил за тем, как «красная шапка» неторопливо пересекла двор и скрылась за металлической дверью.

Проводил, получается.

Сигарета истлела довольно быстро, хотя и затяжек было немного. Потушив оставшийся уголек о дно пепельницы, бездумно прошелся взглядом по убранной кухне, взвешивая, насколько сильно я хочу спать. Нисколько. За дни бесцельного лежания в постели мой режим сбился напрочь и уже путал день с ночью. Так что сейчас я был относительно бодр, хоть и понимал, что это ненадолго и очень скоро мне все равно захочется спать. Поэтому решил, что нужно просто пойти в постель и попытаться уснуть, тем более что дел на день у меня больше и нет. Мульта выгуляют, а меня самого потом заберут на природу, где накормят и напоят.

Не жизнь, а какое-то состояние.

Неспешно, дабы не потерять равновесие на одной ноге, поднялся со стула и оперся на костыли, чтобы выйти из кухни. Проходя мимо обеденного стола, неосознанно застопорился, зацепившись взглядом за коробочку, подаренную Жильцовой. Золотистые буквы гравировки отражали лунный свет и словно напоминали о том, что нужно сделать то, на что подсознание решилось еще в начале этого вечера.

Подойдя к столу, взял с него деревянную коробочку и, убрав ее в карман шортов, снова вернулся к стулу у окна.

Костыли снова остались в стороне, когда я занял место на стуле и достал коробочку, поставив ее перед собой на подоконник.

Тихий холодный ветер из окна, открытого на проветривание, лениво играл с занавеской и обдавая приятной прохладой лицо, путался в волосах.

Опустил взгляд на руки и в сотый раз за эту ночь покрутил на безымянном пальце кольцо. Робкий страх снова кольнул в кончиках пальцев. В желудке словно мурашки пробежали, а солнечное сплетение сдавило пониманием того, что решение мною уже было принято, вот только решимости не хватало.

Поднял взгляд к звездному небу и подставил лицо ласкающему касанию ветра. Прикрыл глаза и глубоко вдохнул запах несвойственно теплой для января ночи. Всё так же, с закрытыми глазами, медленно стянул с безымянного пальца кольцо. Так казалось проще. Но дыхание все равно перехватило. Страх, который захлестнул лишь на секунду, так же быстро исчез, стоило мне открыть глаза и увидеть обручальное кольцо, зажатое между пальцами.

Тяжело сглотнул. Снова посмотрел на яркое звездное небо, надеясь, что там, в сиянии звезд, на меня смотрит она – та, кто навсегда останется моей женой, даже если помнить об этом буду только я.

– Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, – произнес я, точно зная, что она меня слышит.

Сжал кольцо в кулаке и поднес к губам.

Глубокий вдох, запах ветра, взметнувший в груди старый пепел и поддевший тлеющие угли негасимой любви.

И в этот раз решимости мне хватило сполна.

Открыл коробочку и аккуратно вложил в нее обручальное кольцо. Снова всмотрелся в блики звезд первой ночи нового года и плавно закрыл коробочку.

Кончиками пальцев прошелся по рельефной гравировке, впитывая одну простую и очень важную для себя истину:

«Забыть = предать»

Content

Кит Тата И только пепел внутри…

Пролог

Глава 1. Павел

Глава 2

Глава 3. София

Глава 4. Павел

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10. София

Глава 11. Павел

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23