Цеховик. Книга 14. Воин света

1. Аттракцион

Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

1. Аттракцион

— Гони, Толян, гони! — ору я, перекрикивая ветер и поршневой двигатель самолёта.

Он нескладно подпрыгивает на кочках, пытаясь скорее подняться, как перебравший увалень на деревенской вечеринке. Ничего, мы этому увальню сейчас рёбра пересчитаем! И крылышки подрежем!

— Жми, твою дивизию! — подгоняю я. — Скорее, пока он не взлетел! Да давай ты!!!

Толян жмёт, расстояние сокращается. Но медленно сокращается, медленно!

— Взлетит, бл*дь! — злюсь я и втягиваюсь обратно в машину.

Я перегибаюсь через спинку к заднему сиденью, хватаю «калаш» со складным прикладом, вешаю на спину, беру «ТТ» и снова лезу в окно. Уходит пять секунд, не больше.

— Аккуратней и быстрей!

Толян матерится сквозь сжатые зубы, но пытается сделать, как я говорю. Я вылезаю полностью, ставя ноги на основание окна и держась левой рукой за дверную раму. Практически, сижу на корточках. Догоняем, сука, догоняем! Из самолёта выглядывает чёрная рожа с усами и бешеными глазами.

Правая у меня свободна, и я жму на спуск. Получи, фашист, гранату от советского солдата! Попадаю по борту, высекаю искры, но мордоворота не задеваю. Рожу свою он тут же убирает. Только бы не закрыли дверь, только бы не закрыли дверь!

Сука! Самолёт отрывается от земли! Неуверенно машет крыльями и летит низко над полем, будто не может преодолеть земное притяжение… Э-э-э!!! Вы так долбанётесь придурки!

А Толик почти догнал, красава! Я перебираюсь на крышу, понимая, что одна, даже маленькая и незначительная кочка может стоить мне жизни. Но ничего другого не остаётся.

Держаться здесь не за что, разве что за тонкий прут антенны. Встаю, широко расставив напружиненные ноги. Сука, пиджак! Надо было его снять, а так, как пижон, в парусом надутом пиджаке, с развивающимися волосами и с расставленными руками.

Ну! Нет… Ну! Бляха! Чуть не слетаю с крыши! Сраный «кукурузник»! Хер ли ты дёргаешься! Ну, же! Да! Сейчас! Сейчас или никогда! Он, наконец, резко поднимает нос, выбрасывая ещё одно облако чёрной гари, Толян наскакивает на кочку, с силой подбрасывая меня над крышей, и я, воспользовавшись этим, может быть единственным шансом, подпрыгиваю к открытой двери, пытаясь схватиться за порог.

И… нет! Твою дивизию! Пистолет падает. И я тоже падаю. Бляха-муха! Грохаюсь на крышу и едва не соскальзываю с несущейся машины на землю. Кое как восстановив равновесие, расставив руки, снова поднимаюсь, тянусь, тянусь… До порога уже не достать! Т-т-т-вою дивизию!

Самолёт снова дёргается, как пьяный, и прямо надо мной оказывается шасси, сраное колесо! Что тут думать, как говорится, прыгать надо! И я прыгаю, и схватившись за металлическую трубу, повисаю на ней. Словно дождавшись именно этого момента, самолётик резко взмывает вверх.

А-а-а!!! Полегче ты! Такое чувство, что у пилота сегодня первый полёт. Жаль, конечно, что я не Супермен и без посторонней помощи летать не умею, но ничего не попишешь. С трудом я подтягиваюсь, закидываю ногу и, опершись, залезаю на наклонную трубу, идущую к колесу.

Пипец, Бельмондо бы мной гордился, я думаю, да и Шон Коннери, или кто там у нас нынче изображает Джеймса Бонда… Ветер рвёт костюм и треплет волосы, надувает и делает похожим на человечка-Мишлена. Я выглядываю из-под крыла. Позиция неплохая, но надо двигаться дальше.

Закидываю ногу, ищу, за что зацепиться и, найдя, держась одной рукой за трубу, второй шарю по крылу сверху. Там перекладины, распорки и растяжки… Есть. А теперь… Рывок и… я на крыле.

Ух-ты! Я осторожно, держась за все эти палки и другие части конструкции, проползаю и поднимаюсь, прижимаясь к борту, заглядывая в кабину.

Пилот, увидев меня, отшатывается от окна, он явно перепуган. Я показываю ему большой палец, перевёрнутый вниз, мол, садись, сучий потрох, но он не подчиняется. Тогда, одной рукой обнимая тонкую растяжку, я перетягиваю автомат и луплю по стеклу так, чтоб ненароком не высадить мозги лётчику.

Стекло разлетается, но пролезть внутрь, всё равно невозможно из-за сложной и дурацкой, похожей на клетку рамы.

Ветер и двигатель грохочут так, что звуки выстрелов практически растворяются в этом грохоте. Струи воздуха пытаются отодрать меня от моей гравицапы. Оторвать, сбросить, скинуть, победить, но хер-то там, не за этим я сюда приполз. Боюсь даже думать, каково там Наташке.

Я врастаю в конструкцию крыла, моя левая становится частью рампы или лонжероном. А вот правая сжимает рукоять автомата, висящего на широком брезентовом ремне, перекинутом через плечо.

Черномордый опасливо выглядывает в дверь и я без раздумий жму на крючок, выплёвывая короткую очередь. Чувак подаётся вперёд, на мгновенье замирает в дверном проёме и тут же валится, как куль.

Ах, у ямы холм с кулями, выйду на холм куль поправлю…

В тот же миг у двери появляется Наташка в белом платье и сама белая, как мел. За ней стоит представитель этнической преступной группировки и упирает ей в голову пистолет.

— Бросай! — орёт он. — Бросай ствол!

Я скорее, догадываюсь, чем слышу. Меня натурально сдувает, с крыла.

— Чего⁈ — кричу я.

— Брось ствол!!! — изо всех сил пытается докричаться до меня он и, чтобы я перестал тупить и стал более сообразительным, чуть подталкивает Наташку к двери.

Она раскидывает руки и ноги и упирается в раму двери, как Жихарка. Бандос давит стволом, заставляя её перегибаться, высовываясь наружу. Выталкивает, козёл,

— Ладно-ладно!!! — ору я. — Оставь её в покое!!! Сейчас! Погоди!

Я медленно начинаю стягивать с себя автомат. Но этот гадёныш не такой тупой, как мне бы хотелось. Хитровыделанный козлина. Он прячется за Наташкой, так что стрелять в него я точно не буду. Из автомата, да ещё когда самолёт постоянно вздрагивает, переваливается с бока на бок и проваливается в воздушные выбоины. Нет. Невозможно.

Я держу автомат за ремень.

— Куда бросать⁈ Тебе⁈

— Бросай вниз! — командует он. — Вниз!!!

И, не дожидаясь, пока моё оружие понесётся к Земле, благо, стрельнуть сейчас я никак не могу при всём желании, он выпрастывает руку со своим «Макарычем», наводя ствол прямо на меня. Тварь неблагодарная.

Но, я-то знал заранее, что так оно и будет, так что теперь прижмусь к борту и рвану наверх, по разбитому фонарю, или как у летунов называется кабина, короче, вот по этому каркасу, как по лестнице. Заскочу наверх, а там посмотрим.

Но не успеваю я выполнить свой манёвр, как Наташка, моя суженная, резко, со скоростью света бьёт кулачком назад, за себя, делая движение, как японский кот, приносящий удачу. Манэки-Нэко. Бац! Точнёхонько по носу. Такого бычка подобным ударом не уработаешь, естественно, но здесь же важен эффект неожиданности.

Урод хватается за нос, ослабляя хватку, внимание и всё прочее лишь на мгновенье, но этого мгновенья как раз хватает для того, чтобы Наташка быстро подалась назад, прячась за борт и ударила своего похитителя в спину ногой. Вот тебе и фокус, фокусник!

Он рефлекторно хватается за края дверного проёма, роняя ствол. А мне этого мгновения оказывается достаточно, чтобы дёрнуть за ремень автомат и, поймав, перехватить, взяться за рукоятку и нажать на гашетку.

Гори, Бомбей, гори, Бомбей!

Моя девчонка пьёт коктейль!

А мне-мне-мне-мне всё равно

Я пью какое-то вино!

И потом…

Жми, парень, жми на гашетку

В этой войне ты лишь марионетка…

В общем, под эту юношескую матерную песнь я и жму, оставляя на белой рубашке этого мудилы тёмно-красный рисунок в виде ожерелья. Чистый гранат, волшебный огненный пироп.

Жизнь моментально покидает простреленное тело, и оно, как уже упомянутый куль, летит вниз, в живописнейшее ущелье и заставляет вспорхнуть тучу испуганных, да чего там испуганных, попросту оху*вших птиц.

Спасибо, милая, мы с тобой действительно одной крови. Одного поля ягоды и два сапога пара, что не может не радовать. Правда, выбор свадебных аттракционов оказывается весьма специфическим, ну, да что уж тут поделать…

Теперь неплохо было бы попасть в салон, но шагнуть с крыла в гостеприимно распахнутую дверь идея, прямо скажем, так себе. Расстояние здесь немаленькое. Можно, конечно, как бы разбежаться и прыгнуть или вскарабкаться на верхнее крыло, проползти по хребту этой птички и, спустив ноги, соскользнуть в дверь, да только ни один из этих вариантов не кажется легко осуществимым. То есть всё это фантастично и невыполнимо. Без тренировки, по крайней мере.

Поэтому я решаю попробовать высадить к херам раму. Оконную, в смысле. Хватаясь за «ниточки» растяжек, я бью ногой по остеклению рубки. Бью и бью, раз за разом. Больно, конечно, и туфлям трындец, но жизнь дороже, тем более, прожить её надо так, чтобы не было мучительно… и всё такое.

При каждом ударе самолёт чуть отскакивает вправо. Должно быть, пилот в испуге дёргает штурвал. В конце концов, при помощи ног и «калаша» мне удаётся разворотить фонарь и проникнуть в кабину самолёта.

Я сразу пробиваю пилоту в тыкву. Не сильно, для профилактики.

— Лети обратно, сука! — требую я.

Но оказывается, что он действительно новичок и взлететь-то взлетел, а вот садиться ему очень страшно. И топливо уже на исходе и в целом ситуация крайне нездоровая. А тут ещё и выстрелы, какие-то бандитские разборки и вообще, не пойми что, а он простой сельский авиатор, решивший срубить пару рубликов.

— Ты за эти пару рубликов теперь будешь знаешь сколько мыкаться, дурачок? Сажай давай, пока не стемнело! Почему дверь не закрыта, кстати?

А двери просто нет, вот и весь сказ.

Всё это время он летает по большому кругу вокруг того поля, откуда мы взлетели.

— Сажай, гад, пока керосин ещё есть! Ты слышишь⁈ Сажай, тебе говорю! Уже почти темно.

Но он так и кружит, пока из-за холма, совершенно в духе Копполы, со зловещей мрачностью не вылетают два вертолёта. Они зависают в лучах закатного солнца и демонстративно берут на прицел нашу крылатую птицу. И тут уж начинающий лётчик оказывается в положении, когда нужно выбирать из двух зол то, что не такое злое.

Посадка проходит более-менее благополучно. Мы с Наташкой смягчаем толчки и удары крепкими объятиями.

— Ну, ты просто огонь, — говорю я. — Вырубила матёрого бандоса. Бац, и нет его, нос ему снесла.

— Ох, Егорка, — жмётся она ко мне и никак не разжимает объятия. — Я так испугалась, просто ужас. Просто ужас!

— Я тоже, милая, — качаю я головой. — Но это ничего, главное, всё уже позади, правда?

Мы выходим из самолёта. К нам бегут вооружённые люди. И Толян бежит, и даже Злобин. Наташка поднимает глаза, окидывает меня взглядом и начинает смеяться.

— Что⁈ — удивлённо улыбаюсь я.

— Ой, — качает она головой и смеётся всё громче и сильнее. — О-хо-хо!

Звенит, журчит, как горный ручеёк и даже слёзы из глаз начинают капать. Слова сказать не может и только показывает на меня, на мою голову.

— Что не так? — не могу понять я. — Ты чего? Наташ, ты чего?

Злобин с Толиком тоже начинают улыбаться, потом — тихонечко смеяться а, в конце концов, хохотать, как сумасшедшие.

— А, — киваю я, — массовая истерика. Бывает.

От этих слов они ржут ещё громче.

— Да что с вами? Доктора, скорее доктора, тут люди с ума сошли внезапно.

Наконец, смех стихает.

— Причёска, — едва выговаривает Наташка. — Посмотри на свою причёску.

Я подхожу к машине, выворачиваю зеркало и… ну, да, симпатично, чего уж хохотать-то… Волосы стоят вертикально, исключительно дыбом. Ветром надуло.

— Ладно, — говорит Де Ниро. — Смех смехом, как известно, но могут быть и дети. Живым никого не взяли. Факир был пьян, и фокус не удался, конечно, но допросить нам некого. Только лётчика, но он, похоже, мало что знает. Вы, конечно, отлично сработали, слов нет, но прыгать на крыло взлетающего самолёта очень опрометчиво, практически безумно.

— Наташ, они не говорили, куда хотели лететь?

— В сторону Краснодара, в какую-то станицу. Название не говорили, просто станица и всё.

— А как тебя вывели? Почему ты пошла вообще? И как тебя выпустили?

— Подошёл человек Анатолия и попросил пройти на одну минутку, — качает головой Наташка.

— Зачем?

— Чтобы ознакомить с дополнительными правилами безопасности, что-то такое сказал. Я пошла в туалет, а когда возвращалась, он подошёл. Я, говорит, провожу. У нас тут всё безопасно, но режим… да, так и сказал, режим нужно соблюдать. Пойдёмте, говорит, я вас провожу. А потом подскочили циркачи и я даже опомниться не успела, как оказалась в ящике, а потом в машине и в самолёте…

— А кто это, ты его знаешь? — спрашивает Толян.

Злобин внимательно следит за разговором.

— Нет, как зовут не знаю, но видела его сегодня в течение дня несколько раз.

— Показать сможешь?

— Конечно.

— Надо проверить, — киваю я, — нет ли у нас таких, кто перевёлся из Москвы?

— Есть несколько человек, — подтверждает Толян. — А почему, думаешь, нужно на них внимание обратить?

— Да, боюсь, в Москве тоже была утечка некоторое время назад.

При Злобине делиться подозрениями о том, почему чекисты вычислили мой командный пункт в Дьяково мне не хочется, но совершенно очевидно, что когда бойцов много, вполне могут быть всевозможные эксцессы. За всеми не уследишь…

— Как бы у этого мистера Икс не оказалось соратников в ваших рядах, — говорит Злобин, — понимаете, о чём я говорю? А то все вроде спокойны и расслаблены, а может, среди них вражьи агенты рыскают.

Резон в этих словах, разумеется, есть. Поэтому решаем, что Толик проинструктирует своих «лейтенантов» из тех, кому неукоснительно доверяет.

— А этот гусь… — размышляю я. — Интересно, остался он на дежурстве? С одной стороны, зачем ему уходить и навлекать на себя подозрения, правда? Он же думает, что Наталью похитили, значит она его уже не выдаст, а из всех нас она единственная, кто может его опознать.

— Значит, — предлагает Толян, — нужно его взять врасплох. Пусть думает, что план сработал и спокойно завершает своё дежурство.

— А, с другой стороны, наверное, что-то может заподозрить, — хмурюсь я, — ведь странно же, жениха с невестой нет, а праздник не кончается, правда? Тем более, он, скорее всего уже знает, что мы отправились в погоню. Допросить его несомненно нужно. И чем раньше, тем лучше, да вот только не спугнуть бы…

Мы возвращаемся. Толян связывается с тем, кому доверяет и даёт распоряжения. Приезжаем мы тихонечко, без помпы. Выходим из машины и… сразу сталкиваемся с этим чуваком.

Он естественно моментально всё понимает и даже не пытается дёргаться. Его берут в кольцо и отводят в сторонку. Пакуют в тачку и увозят.

— Странный человек, — удивляется Злобин. — Не понимает, что ситуация могла измениться, вы могли догнать похитителей, могли договориться, в конце концов, да мало ли что ещё.

— Ничего, — кивает Толян, подозрительно осматривая остальных гвардейцев. — Разберёмся.

Проблема, тем не менее, обрисовывается во всей неприкрытой остроте. Вопрос надёжности нужно как-то решать. А как? Создавать аппарат из психологов? Но это глупость, мне кажется… В общем не знаю. Ладно, подумаем потом. Мы возвращаемся к гостям, чтобы продолжить веселье. Но пистолет на всякий случай за пояс я запихиваю.

Перед тем, как появиться на лужайке, мы заходим в туалет и пытаемся привести себя в порядок. Причесон у меня действительно огонь. Так что, глянув в зеркало я и сам начинаю ржать, как недавно мои друзья и близкие. Наташка с помощью воды и ладошек кое-как создаёт видимость нормальности и только после этого мы идём на праздник.

Гости уже в хорошей кондиции и наше прибытие замечают далеко не все.

— Знаешь, я неслабо так проголодался, — качаю я головой. — А шашлык мы, кажется, пропустили.

— Ну где вы были⁈ — набрасывается на нас Галина. — Вас больше часа не было.

Я думал, прошла целая вечность, а тут немного больше часа…

— Галя, прости, — пожимаю я плечами. — Работа настигает даже в такие дни. Пришлось немного повкалывать.

— По тебе видно, — качает она головой. — Выглядишь так, будто вагоны разгружал. Вот молодость, не могут ночи дождаться. Смотрите, никуда не исчезайте скоро фейерверк.

Наташка держится неплохо, пытается, по крайней мере.

— Я же знала, за кого выхожу, — шепчет она мне на ухо, когда мы танцуем под Антонова. — Ты ведь меня предупреждал, отговаривал. Даже игнорировать пытался.

— Ну, когда это было, — пожимаю я плечами.

— Зато нам нескучно, — кладёт она голову мне на плечо.

Её бьёт дрожь, отходняк. Я прижимаю её к себе и ласково глажу по открытой спине. Уже темно, над нами звёздное небо, звучит музыка, поют крутые певцы, мигают разноцветные огни, официанты носят еду.

— Как здорово, — шепчу я, — что ты согласилась.

— Ты тоже, — несколько раз кивает Наташка. — Спасибо тебе… муж…

Праздник идёт к своей вершине, к кульминации. Сейчас ещё парочка поздравлений, тостов, а потом фейерверк и можно будет ехать в гостиницу, в наш люкс. Для нас это уже спад, честно говоря. Такого катарсиса, какой мы пережили на борту авиалайнера уже не будет. Там ведь и фейерверк, и салют и акробатические номера были.

Я всё-таки добываю себе шашлык и остервенело раздираю его зубами. Мягкий, сочный, сумасшедше вкусный.

— Егор, Наташа, — подходят Мурашкины. — Спасибо огромное за приглашение, и за гостиницу, да вообще за всё. Потрясающий праздник. Это что-то невероятное. Вы такие замечательные и вообще, здесь столько интереснейших людей собралось. Сразу видно, что и вы люди необыкновенные.

— И вам большое спасибо, — улыбаюсь я. — Вы что, уже собираетесь?

— Ну, да, у нас же деточка, ей спать давно пора.

— Я взрослая! — строго говорит маленькая Наташка и разводит руками. — Мне не надо рано спать! Это дискриминация! Говорю вам, я не ребёнок!

Все смеются. Я тоже. Мне даже смешнее, чем остальным.

— Ха-ха-ха, как смешно! — злится она и показывает язык.

— Мы с вами в одной гостинице сегодня ночуем, — говорю я. — Завтра ещё повстречаемся. Мы утром уедем, но, может быть на завтраке увидимся.

— Да-да, обязательно! — соглашаются они. — И вообще, мы хотим сказать, что будем очень рады видеть вас у себя в гостях, в Минске. Обязательно приезжайте.

— Спасибо, — киваю я, — думаю выберемся как-нибудь. А ты, Наталья, думаю сегодня сказала далеко не всё, что нам хотелось бы услышать.

Кроме нас, никто, кажется, не понимает, что именно я имею в виду и не обращают на эти слова внимания. Действительно, почему не предупредила? Историю бы это не изменило, а мы не рисковали бы своими жизнями…

Придётся, действительно, как-нибудь завалиться в Минск и потребовать ответы на кое-какие возникшие вопросы, а то ишь ты, Масленица…

Толик выделяет машину, и Мурашкины убывают. А после фейерверка, очень красивого, конечно, но не сравнимого с тем, к чему привыкли мы, жители следующего тысячелетия, мы с Наташкой тоже уезжаем.

— Ох, как я устала! — выдыхает моя жена, как была падая на кровать.

— Ты что, как устала? — хмурюсь я. — Нам ещё всю ночь не спать!

— Что⁈ — восклицает она. — Прямо всю ночь? Я думала, ты после акробатических этюдов в воздухе пошевелиться не сможешь, а ты…

— Не знаю, о чём ты говоришь, — ухмыляюсь я, — но я имею в виду подарки. Ты видишь, сколько у нас подарков? Их же разобрать надо, посчитать. Так что до утра не управимся.

Она смеётся и хлопает по кровати рядом с собой.

— Иди сюда, муж, полежи рядом со своей жёнушкой. Надеюсь, больше нас сегодня уже никто не побеспокоит.

— Нет, это уже точно. Вокруг нас три периметра охраны. Мышь не проскочит, клопик не проползёт.

— Кто⁈ Клопик⁈

— Не бойся ты, говорю же, не проползёт. Ты вон в воздухе бандита обезвредила, а маленького клопика…

Я не успеваю договорить, потому что в этот момент раздаётся стук в дверь. Мы молча, как по команде поворачиваем головы друг к другу.

— Егор, Наташа, откройте! Я знаю, вы там просто валяетесь. Мне сказать надо. Это я, Наталья Николаевна…

Клопик, может, и не проскочит, а вот Мурашка — запросто…

2. Безобразие сплошное…

Наташка выглядит недоумённо. Что это за Наталья Николаевна? Да ещё и с детским голосом…

— Это Мурашкина, — говорю я. — Та, что с родителями. Из Минска.

— А-а-а, — удивлённо тянет она. — А что она хочет так поздно?

— Я не знаю, — пожимаю я плечами. — Сейчас выясним.

Поднимаюсь с кровати и подхожу к двери.

— Заходи, Наталья Николаевна. Родители тебя не потеряют?

— Не, они пошли в бар догоняться. Думают, что я сплю. Устала, вымоталась за день, а теперь вот сплю без задних ног.

Наташка смотрит на маленькую Наташку с нескрываемым интересом.

— Ну, давай, проходи, — усмехаюсь я, — чувствуй себя как дома.

— А ты разве не вымоталась и не устала за день? — интересуется моя законная супруга у юной гостьи.

— Устала, конечно. Я ведь ребёнок, растущий организм и всё такое. Так что да, вымоталась, но не настолько, чтобы быть не в состоянии подняться с постели и прийти в ваш номер-люкс.

Она обходит наши хоромы, с интересом всё осматривая.

— Классный балкон, я выйду, посмотрю?

— Ну, давай, — киваю я.

— О! — несётся восторженное восклицание. — Чудесно! Вид на море. А какой воздух! Какая ночь! Идите сюда. Успеете ещё намиловаться.

— Тебе точно восемь лет? — подозрительно спрашивает Наташка, когда мы выходим на террасу.

Ночь действительно прекрасна. Опьяняющий тёплый ветерок, напоен запахами моря и трав. Шорох птиц, мириады звёзд и яркая луна приводят мысли в лёгкое смятение, а разлитые в воздухе нега, упоение, счастье и томление заставляют сладко сжиматься сердце. Не проваливаться в бездну, как от крика «невесту украли», не вырываться из груди, как если бы ты сорвался с крыла самолёта, а тихо млеть и постанывать от наконец-то накатившего безмерного счастья.

— Нет, я вообще-то старушка в теле ребёнка, — смеётся Мурашкина. — Смотрите, какая лунная дорожка, вон там, в далеке!

— Ладно, — говорю я, пойдёмте внутрь, чтобы не кричать на всю округу.

Мы заходим в комнату. Я достаю из холодильника бутылку шампанского и снимаю фольгу.

— Будешь?

— Ты чего, Егор, — шикает на меня жена. — Она же совсем маленькая.

— Ну, вроде не совсем, — усмехаюсь я. — Маленькая, ты чего нас не предупредила заранее?

— Я бы с удовольствием, — грустно вздыхает Мурашка. — Но физический возраст со счетов сбрасывать не следует. Так что пейте сами, а я со стороны полюбуюсь. А икорка есть? Как мы любили, а?

— Рыбкина сдвигает брови и бросает недоумённые взгляды то на меня, то на нашу гостью.

— А как бы я предупредила? — пожимает Мурашкина плечиками.

— Скажи, что возможности не было, да?

— Возможность я бы нашла, но просто… Просто на моей памяти не было ничего такого. Никакого похищения, никакой погони и счастливого спасения. Ну, то есть всё было абсолютно ровно и спокойно.

Здрасте… Как это…

— Может… — хмурюсь я, — ты просто запамятовала? Годков-то тебе вона скока.

— Брагин, ну ты не смеши мои седины! Разве женщина может забыть день своей свадьбы? Даже если у неё их было несколько и то…

— Так! — восклицаю я. — Что значит несколько?

— А-а-а, — с нотками триумфа отвечает она. — Заволновался? Не бойся, это я так для примера, можно сказать, добавила. Для эффекта.

— Хороший эффект, нечего сказать, — киваю я. — Сознавайся, сколько у тебя свадеб было⁈

— Да ну тебя, тебе всё хиханьки да хаханьки, а ведь это же просто пипец!

— Так! — не выдерживает моя Наташка. — Говорите, что здесь происходит!

— Покажи ей, — киваю я Мурашке.

— Смотри, — кивает та, и показывает локоток с маленьким шрамиком, похожим на птичку.

Наташка обхватывает детскую ручонку и внимательно изучает.

— Совсем свежий, — задумчиво говорит она, а потом, чуть отстранившись внимательно рассматривает своего маленького доппельгангера или альтер эго… — Но ты на меня не похожа. Вы намекаете, что…

Наташка поворачивается ко мне и пытливо всматривается в моё лицо.

— Этот ребёнок, — говорю я, — не намекает, а говорит прямым текстом, что она это ты, переброшенная в детское тело из девяносточетырёхлетней бабули.

— Это не такой уж большой возраст, чтобы именоваться бабулей, к вашему сведению. Подробности я вам сообщать не буду, но имейте в виду.

— То есть ты там молодухой была что ли? — усмехаюсь я.

— Ну, типа.

— А кто там сейчас президент?

— Без комментариев, — качает она головой с хитрой улыбкой.

— Если без комментариев, — говорю я, — то нафига ты тогда пришла? Чтобы что?

— Егор, ну зачем ты так! — восклицает Рыбкина.

Мурашка надувается, прямо как маленькая девчонка, а моя Наташка ласково прижимает её к себе и гладит по головке.

— Не расстраивайся, он не серьёзно…

— Ой, а то я не знаю, что у него на уме.

Ещё скажи, что мол побольше твоего с ним прожила, внутренне ворчу я, хотя и понимаю, что зря.

— Пришла, потому что соскучилась по вам, дуракам молодым. По юности своей. Ты, между прочим, тоже ходил к себе маленькому, паровозики носил. И потом ещё, кстати… ой… Ну, неважно…

— Ну, а как ты забыла-то, что тебя со свадьбы украли?

— Да не смогла бы я забыть такое, ты шутишь что ли? Расскажите, кстати, что там было. Наташ, тебя это… как сказать, не обидели там?

— Наш герой меня спас, — смущённо мотает головой молодая жена. — Ты бы видела, я такого даже в кино не встречала. Он зацепился за колесо взлетающего самолёта…

— Самолёта⁈ — ахает Мурашка и таращит глазёнки.

— Да, меня запихали в «Кукурузник». Так вот, он вскочил, в воздухе уже перелез на крыло и всех перестрелял.

— Ну, одного ты сама вырубила, — добавляю я, — и выбросила из самолёта.

— Серьёзно? Молодец! Не прекращай занятия, кстати!

— Ладно…

— Ну… — задумчиво качает головой Мурашка, — вот это воспоминания, не такие, как у меня… Непонятно… Если так… Значит, можно предположить, что если ты будешь знать будущее и изменишь его, то в жизни… ой, нет, погоди…

Она смешно трясёт головой.

— То есть ты что-то сделал такое, чего не делал раньше, или не ты… ну, в общем, смотрите, вот жила я, жила, когда была Наташей Рыбкиной, то есть тобой, вышла замуж, роди… ну, то есть жила себе дальше, полезла потом шторы снимать и навернулась с лесенки. Давно надо было умные жалюзи заказать…

— А он? — кивает на меня Рыбкина.

— Не спрашивай. Короче. Жила-жила, прилетела обратно, превратилась в Наташу Мурашкину и вижу себя прежнюю. А у меня прежней происходят в жизни драматический эпизод, которого в моей собственной жизни не было и при этом я остаюсь неизменной, и ничего вокруг меня не меняется. Стало быть, либо эпизод этот не имеет существенного влияния на мою жизнь, либо… Либо все эти витки… Ну, то есть… Тогда, возможно, мы ходим не просто по спирали а создаём что-то вроде слоёв, независимых друг от друга. И тогда, если ты изменишь свои действия, я, однажды попав сюда, не исчезну в результате твоих поступков а останусь жить в рамках своей временной проекции или, можно сказать, на своём слое.

— А у меня, — говорю я, — появился новый слой воспоминаний, с изменениями относительно того, что я переживал, будучи Егором Добровым. Помню и то, и другое, но новое хуже.

Мурашка задумывается…

— Блин, — наконец, говорит она. — А ведь действительно, вроде проступают какие-то воспоминания сегодняшнего ЧП. Но очень смутно и… как будто вспомнить не можешь. Слушайте! Ну, давайте за этим понаблюдаем, может, даже аккуратненько поэкспериментируем. Приезжайте в Минск, правда. Давайте не терять друг друга из виду. Хотя…

— Что? — спрашивает Наташка.

— Вот скажи, Егор, ты Брагин или ты Добров?

— Хм… хороший вопрос.

— Не подумай, дело не в том, кем тебе больше хотелось бы быть. Просто кем ты себя ощущаешь?

— Брагиным, чего тут думать.

Моя жена облегчённо вздыхает.

— Вот именно! — подтверждает Мурашка. — Ты тот, кто есть прямо сейчас, в текущей действительности. И, скажу вам правду, я, совсем ещё ребёнок с кучей ограничений и несвобод, но чувствую себя Натальей Николаевной Мурашкиной, и мне это нравится, хотя признаюсь, я прожила прекрасную счастливую жизнь. Вчера, конечно, сердце защемило, когда отца увидела, так грустно стало, даже всплакнула втихаря, но вот эти салажата… мои новые родители… Я их тоже люблю… Вот ведь какая штука…

Она замолкает и мы погружаемся в размышления.

— Так, ладно, мне бежать надо, — говорит маленькая Наташка. — Родаки скоро придут.

— Интересно, — задумчиво говорит моя Наташка. — А что будет, если ты выйдешь замуж за Доброва?

— Что? Как это? А вдруг он противный?

— Да ладно, это же наш Егор.

— Ну так-то да… Но ведь мы все можем из-за этого исчезнуть…

— Я просто подумала, — произносит моя жена и, оглянувшись на меня, переходит на шёпот. — А ты сможешь полюбить кого-то другого?

— Егор, иди полюбуйся ночным небом, пожалуйста, — предлагает Мурашкина, оглядываясь точно с тем же выражением лица, что и у Рыбкиной. — А мы тут пошепчемся немножко…

— Муж… — шепчет моя законная супруга.

Я любуюсь её телом, кажущимся в темноте вырезанным из гладкого тёмного дерева. Ночь, лунные блики играют на линиях рук, на груди и бёдрах. Капельки пота — это смола. Берёзовый сок… Она лежит рядом со мной, нагая, утомлённая и, я очень надеюсь, счастливая.

Я тоже счастлив, сам себе я могу в этом признаться. Если бы кто-то спросил меня, какой жизни я хочу, при условии, что могу выбрать любую, я бы оставил всё как есть. Да, думаю, снова выбрал бы именно эту. Я чувствую энергию молодости, я чувствую любовь и мне кажется, что мне по плечу абсолютно всё в этом мире. В этом… А может, и в других тоже…

Я наклоняюсь и целую Наташку в губы. Она обвивает мою шею рукой, тонкой и сильной, прижимая со всей мочи. Гладит мои плечи и спину, бедро, прокрадывается к животу. Я чуть отстраняюсь, давая ей дорогу и она совершенно бесстыдно скользит дальше.

— Ненасытная, — с улыбкой шепчу я.

— Ненасытный, — констатирует она, истину, упираясь в неоспоримый факт.

— Хочешь с ним сам поговорить? — спрашивает меня Толян, когда утречком мы встречаемся в холле гостиницы.

— Не очень, если честно, — отвечаю я.

Наташка ещё спит, а я вот выбрался пообщаться с начальником местного «Факела» по поводу вчерашнего «инцидента».

— Удалось что-нибудь выяснить?

— Ну, — мнётся Толян. — Точно не хочешь сам с ним поговорить?

— Слушай, у меня сегодня типа второй день, сам понимаешь. А чего там такое, что ты не можешь сказать?

— Да не, так, ничего особенного, — неохотно бросает он с кривой улыбочкой. — Он, типа идейным оказался.

— И что за идея?

— Как бы справедливость…

— И в чём же она, справедливость? В похищении юной девушки?

— Да, блин, Егор, он дебил контуженный.

— А раньше это не проявлялось?

— Нет, не замечали.

Блин, нужно действительно штатные единицы психологов вводить. Правда, я лично им не верю. Психологам то есть… Но может, хотя бы выявлять будут проблемных чувачков.

— Ну, не тяни, Толик, рассказывай.

— Да чё, дурачок он, короче. Недовольный, типа, салага, салабон и всё такое, рулит крутыми вояками, а сам пороху не нюхал. Зато весь из себя король джунглей, в бабках утопает, девки, тачки, золотой, короче, мальчик.

— Это он про меня так?

— Ну… да… Он тебя вчера не видел, бляха, как ты пороху не нюхал. Сам бы он обосрался, в натуре, хер бы на самолёт прыгнул. Ты реально, Егор, крутой чувак. Без башки совсем, но прям крутой.

— Мерси-мерси, ты сам-то покруче будешь, но не суть, дальше-то что? Допустим, даже всё так и есть, как он живописует. А в чём прикол? Он хотел типа меня наказать или что? Проучить таким образом, показать, почём фунт лиха?

— Да нет, знаешь же, как бывает. Сидел где-то с парнями, задвигал свою теорию, а его подловили на слове, давай типа накажем мудилу… ну… то есть, пардон…

— Ты-то за что извиняешься? То есть чисто за идею?

— Ну, не совсем, штучку он срубил за свои делишки.

— Иудушка, в натуре. То есть он хотел насолить мне и поэтому решил отдать в руки зверей ни в чём неповинную девушку? Так что ли?

— Да га*дон он, — в сердцах высказывается Толян. — Чё с ним делать, к стенке? Или чё? Ну, уволить я его уже уволил. Он, сучка, жопой сразу закрутил, типа не увольняй, жена, все дела. Я говорю, у тебя значит жена, а у Егора… ну, короче…

Он машет рукой, как отрубает что-то гадкое.

— Понятно, — вздыхаю я. — Ладно, подержи его под арестом несколько деньков, я его в Москву отправлю, пусть с ним товарищи из органов беседы ведут. Сам, честно говоря, не желаю видеть его. Ладно бы он мне конкретно козу какую сотворил, раз личную неприязнь испытывает, но блин… Наташка ему чего сделала?

Я всё понимаю, разумеется, но бесят такие сучки́в тюбетейках.

— Кто нанял его сказал?

— Какой-то Шер-Хан. Где тот обитает, что делает не знает.

— Грузин?

— Азербайджанец, вроде.

— Не верю, что ничего не знает и что всё так, как говорит. Херня это.

— Ну… может, попытаться его разговорить?

— Не знаю пока… Шер-Хана этого надо поискать…

Кого только подпрячь на это дело? Мои парни те ещё сыщики. Кулаками махать да стрелять — это завсегда, пожалуйста, а вот вынюхивать и вся прочая специфика… Может, Гену? Он у нас сейчас по экономическим делам, но наверняка знает всех уже. А что, может, и будет толк…

Второй день не такой нервный, как первый, но не менее насыщенный. Гости к обеду уже все выползают из своих норок и хотят еды, питья и чтобы их слушали. И немного развлекали. Сегодня гуляем в «Геленджике».

Анатоль читает оду или панегирик, артисты организованные Галиной, поют песни, я, правда их не знаю, зато Наташка знает отлично. Всё хорошо, всё весело, по-домашнему. Медунов и Гурко не остались, но остальные почти все здесь. Впрочем, сегодняшняя программа весьма скромная.

Медунов, кстати, вчера ещё пообещал всяческую поддержку в поимке преступников. Ну, посмотрим, как это будет выглядеть. Посмотрим.

Сегодня у нас что-то вроде капустника под управлением Ширвиндта. Всё очень здорово, весело и непринуждённо. Когда обед подходит к концу, мы с Наташкой сердечно всех благодарим и убываем восвояси.

Должны были ехать на машине, с сопровождением, разумеется, но Медунов, с учётом вчерашнего происшествия, распорядился выделить вертолёт. Поэтому мы с Наташкой, Толян и ещё несколько человек самых надёжных гвардейцев летим на «вертушке», а остальная кавалерия отправляется на машинах. Вернее, кавалерия уже убыла, чтобы прилетев, мы не оставались без присмотра.

Впрочем, сейчас уже и не ясно, что лучше — быть одним или под охраной…

Слишком много вертолётов в последнее время. И вообще, авиации… Всю дорогу мы проводим, прилепившись к иллюминаторам. Внизу сумасшедшая красота — ущелья, горы, леса и море, разумеется. Впрочем, от моря мы уходим в сторону.

Пилот делает круг над озером Рица, чтобы мы могли насладиться невероятной красотой бирюзовой воды в окружении высоких гор.

Дача, построенная для Сталина, а потом расширенная и достроенная в бытность Хрущёва, стоит на участке в сотню гектаров.

— Надеюсь, америкашки не начнут ядерную войну в ближайшую неделю, — смеюсь я. Этот объект точно под прицелом.

— Может обоснуемся в лесу? — спрашивает со смехом Наташка. — Выроем земляночку и затаимся?

Может, и правда…

От вертолётной площадки мы подъезжаем к двум кислотно-зелёным, зелёным-презелёным, зданиям. Довольно простым, но симпатичным. Они соединены между собой переходом. Нас встречает комендант и горничные.

Кругом тишина, благодать, свежайший воздух и ощущение покоя, практически осязаемое. Нас помещают в хрущёвской части, более современной и удобной. Внутри всё довольно скромно, но приятно и умиротворяюще.

Никакой позолоты и завитушек. Все помещения отделаны ценными породами дерева и, да, выглядит неплохо.

— Тут туалетные комнаты для гостей, гостиная, а здесь… — горничная знакомит нас с хоромами, показывает, где мы будем вкушать кушанья абхазской кухни, объясняет, каков режим. Довольно свободный, можно делать всё, что мы захотим.

— Нравится? — спрашиваю я у Наташки, когда мы остаёмся одни.

— Первое впечатление ничего, — отвечает она. — А тебе?

— Да, — соглашаюсь я. — Ничего.

— Ну, раз в этом вопросе у нас наметилось единодушие, — смеётся она. — Чем займёмся в ближайшее время?

— Будем гулять, дышать целебным воздухом, кататься на лодочке, объедаться дармовой едой и делать любовь, позабыв обо всех войнах на свете.

— Нет, — смеётся она. — Не в течение недели, а в оставшееся до ужина время?

— Ого! — весело качаю я головой. — Кажется, барышня-с знают толк в удовольствиях.

— Ага, — хохочет Наташка.

Попредававшись всласть утехам, по имени которых первый месяц в жизни молодожёнов называется медовым, мы выходим наружу. Дом стоит прямо у озера и мы выходим на небольшой причал с ажурными металлическими перилами.

— Невероятно, да? — удивляется Наташка. — Посмотри, какая чистая вода! Хочу в ней поплавать.

— Она прохладная, — усмехаюсь я.

— Ничего, ради одного только цвета можно было бы рискнуть. Посмотри на эту лазурь…

Совершенно роскошное и прекрасное место. Спасибо, Леонид Ильич за приглашение. Мне здесь уже определённо нравится.

Побродив вдоль берега, мы сворачиваем на тропинку, ведущую в сторону от воды, к лесу и зелени. Наташка идёт впереди, а я за ней. Красота. Запахи не передать, здесь целая палитра, свежесть, сладость и жаркое лето. На ужин нам обещали дегустацию местных вин.

— Надегустируемся мы с тобой сегодня, — улыбаюсь я и чувствую странное и не сказать, чтобы приятное чувство, будто за спиной кто-то есть.

Здесь ведь абсолютно безопасно кругом охрана, здесь Сталина охраняли, здесь Брежнева охраняют. Невозможно! Ни по воде, ни по воздуху, ни по, а, вернее, под водой.

Возможно или нет, но я поворачиваюсь, как можно проворнее и, твою дивизию! Прямо за нами стоит чел с пистолетом в руке. На нём спортивные шорты, футболка и кроссовки. А пистолет с глушителем.

— Здравствуйте, товарищи, — усмехается он. — Будьте благоразумными, пожалуйста. Мы сейчас немного поговорим. Только отойдём вон туда, по той тропочке. Надеюсь, вам хватит…

Чего именно нам хватит, он не успевает сказать, потому что я делаю шаг навстречу и пытаюсь провести приём… Твою дивизию… Чувак оказывается подготовленным, те же учебники, что и я изучал, вероятно…

— Нет, — усмехается он. — Кажется, благоразумием здесь и не пахнет, Бро, верно? Давай, иди по тропиночке, а то у вас патрули один за другим ходят, поговорить нормально не дадут. Безобразие сплошное…

3. Возвращение к делам

— Девушку отпустим и тогда поговорим, — спокойно предлагаю я.

— Девушку отпустим? — усмехается человек с ружьём.

Вообще-то с пистолетом, но в переносном смысле можно и так сказать.

— Нет, так не пойдёт, — тут же выносит он решение. — Она шум поднимет закричит, запричитает, я что, по-твоему девушек не знаю? Пойдём все вместе. Не бойся, ничего ей не сделаю. И тебе тоже не сделаю. Просто пару слов скажу и всё, понимаешь?

Он говорит по-русски очень чисто, и кавказский акцент проскакивает лишь изредка. Но всё-таки проскакивает, аттестуя своего носителя как человека с местными корнями, но достаточно образованного, либо много говорившего по-русски.

Внешность у него довольно универсальная. То есть он в равной степени может быть выходцем из любой кавказской республики, а также… из Греции, Италии, Испании и Франции.

У него чёрные немного вьющиеся волосы, тёмные глаза и жёсткие, чётко очерченные губы.

— Ладно, Бро, — кивает он. — Не будем тратить время. Разговор у меня недолгий, но важный.

Ну, да, разговор короткий, знаем мы такие разговоры.

— Я, всё же, — говорит неожиданно Наташка, — предпочитаю не слушать мужских разговоров. Поэтому прямо сейчас медленно, спокойно, но неотвратимо пойду и встану вон там. Полюбуюсь озером. Буду любоваться целых пять минут и в течение этого времени не буду кричать, проявлять обеспокоенность и звать на помощь. Пять минут. Ствол у тебя, всё равно, один и обоих ты не завалишь.

— Мне достаточно завалить Егора, — хмурится наш гость.

Хмурится, потому что Наташка, сказав свои слова, тут же направляется туда, куда показывала. Этот парняга не смотрел, естественно, поскольку ему пришлось бы обернуться и выпустить меня из поля своего зрения. А я, вообще-то, этого как раз и ждал, мысленно посылая Наташке горячие похвалы.

Но наш посетитель на это дело не ведётся. Не покупается. А комбинация, разыгрываемая моей милой, хоть и рискованная, но с большим количеством шансов на успех. Если бы этот кент просто хотел нас завалить, он бы уже завалил. Пушка у него с глушаком, никто ничего бы не услышал.

Он мог просто выстрелить и уходить по тому же пути, по которому пришёл. Другой вопрос, как скоро были бы найдены наши тела и, соответственно — как далеко успел бы он убежать. А теперь он получил развилку. И, хотя для того чтобы выстрелить сначала в меня, а потом и в Наташку много времени не нужно, она успеет закричать, прежде чем упадёт на землю, а это очень серьёзно сокращает шансы на успешный побег для этого странного человека.

Если же он будет стрелять сначала в неё, мне хватит времени, чтобы скакнуть в его сторону и обрушиться со всей яростью праведного гнева.

Расклад вполне очевидный, поэтому в качестве мишени он выбирает меня. Держит на мушке, а сам косит глазом на Наталью.

— Стой я сказал. Эй, алё! Ты слышишь, остановись!

Наташка идёт мимо него, и он вынужден следить за ней. Поворачивает к ней голову и в тот же миг, не теряя и тысячной доли секунды на неуверенность, я дёргаю с места, безо всякого разгона превышая звуковой барьер.

Таинственный гость, замечая движение, оборачивается ко мне и тут уже не теряет времени Наташка. Она бьёт снизу по руке этому кенту и делает невозможным для пули попадание в меня.

Блестяще. И хотя, чувак успевает сгруппироваться, мне удаётся сбить его с ног и повалить на землю. Начинается нешуточная борьба за его пистоль. Я пытаюсь провести болевой, но он, сучонок, ловко уходит и тут же разжимает руку, выпуская рукоять своей пушки.

— Всё-всё, — тихонько говорит он. — Сдаюсь, ваша взяла. Не орите только.

Я моментально вскакиваю на ноги, подхватывая его волыну, а Наташка отпрыгивает в сторону. Наш курортник валяется на земле, а мы стоим над ним на небольшом отдалении, чтобы он не мог до нас дотянуться.

— Ладно, всё, — кивает он, поднимаясь и отряхивая свои шорты и рубашку.

— Руки! — резко бросаю я. — Спокойно стой. Одно резкое движение, и я стреляю. Одно моё слово и в ту же секунду здесь появятся…

— А это чё за нах! — прерывает меня возглас Толяна.

Он проходит с двумя парнями в чёрном.

— Это кто такой? — хмурится Толян.

— Ладно-ладно, пацаны, мне просто поговорить надо.

— Ты кто такой, я тебя спрашиваю? — нависает над ним Толик.

— Окей, окей, я Ламази Джон.

— Кто-кто? Американец что ли?

— Грузин я, из Тбилиси. Я типа с Антипом Тифлисским завязан.

— Как сюда попал?

— Пришёл, — пожимает он плечами и тут же пропускает жёсткий и очень быстрый удар в дыхалочку.

Блин, я бы тоже не успел отреагировать. Этот Ламази Джон сгибается в три погибели, выкатывает глаза и хватает воздух, как рыба на берегу.

— Так, — командует Толян, — берём этого гуся и…

— Погоди-погоди, — вступаю я. — Утилизовать всегда успеем, вон озеро рядом. Давай поговорим сначала. Вон туда в беседочку его давайте. Он ведь нас туда приглашал, вот и пошли. Поговорим немножко. Ты только выставь тут ребят вкруговую, но так, чтобы не привлекать внимания местных, хорошо? Аккуратненько, Толь. И дай парней Наталью проводить. Наташ, я не долго. Ты не против?

Парни обыскивают, достают из кармана снаряжённый магазин и затаскивают пришельца на веранду.

— Я один, — говорит он. — Никого больше нет.

— Серьёзно, Ламази Джон? — понимающе киваю я. — Хорошо, что я могу верить каждому твоему слову, правда же?

Он прикрывает глаза и слегка покачивает головой, демонстрируя… Хрен знает, что он тут мне демонстрирует.

— Ну, присаживайся. Давай, чего стоишь? Садись и рассказывай, кто, откуда и зачем? Если мне не понравится, что ты говоришь, отдам тебя Толяну. Он вывезет тебя с территории, бросит в подземелье и будет с утра до ночи избивать, пока ты не скажешь правду или не сдохнешь. Окей? Как тебе такой план, Ламази Джон? Ты типа с Антипой, да? Стало быть, ты типа Антипа.

— Я Тбилисский вор, — говорит он. — Ламази Джон.

— Поздравляю. Воров в Тбилиси больше, чем во всём союзе, да?

— Не знаю.

— Как ты сюда попал? Как ты узнал, что я буду здесь? Чего ты хочешь? Рассказывай сразу, чётко и ясно. Пугать тебя не хочу, но признаюсь, мне всё равно, что с тобой станет.

— Ну, пробрался. Когда дача пустая, охрана не так чётко всё сечёт. Мне знающие люди подсказали, где пройти, там ущелье такое маленькое или овраг длинный, вот по нему и проскочил.

— Вот так, в шортиках?

— Нет, я переоделся на подходе уже.

— Зачем?

— Ну, чтобы не выглядеть, как диверсант, типа, — говорит он.

— Странно, но ладно. И когда ты пробрался?

— Здесь когда шишек нет, охрана ослабевает. Мне показали место, где можно пройти, и я… — он. Задумавшись, замолкает.

— Так, когда это было? — хмурюсь я.

— Под утро ещё. Тут территория большая. Как приехал, сразу и пошёл.

— И как ты, вор, смог обойти охрану и пройти по лесам и всем этим буеракам? Ты же не десантник, не разведчик…

— Ну, я спортсмен типа.

— И что за спорт такой? Спортивное ориентирование?

— Не… — он усмехается. — Какое ориентирование… Бокс и карате. Ну… я бегаю тоже.

— Ну, надо же, — качаю я головой. — И на зоне бегаешь?

— Зачем на зоне, — пожимает он плечами. — На зоне качаться можно и драться тоже. Ну… нюансы есть, конечно.

— Значит, ты за здоровый образ жизни? — киваю я и гляжу на часы.

Время уже к вечеру…

— Не, спорт — это нездоровый образ жизни.

— Ладно, — говорю я, — похеру спорт. Как ты узнал, что я здесь буду? Информация закрытая, можно сказать.

На самом деле, на свадьбе многие знали, конечно. Но для того, чтобы подготовиться, выдвинуться с вечера, узнать маршрут, получить, не знаю, инструкции бывалых, нужно иметь какой-никакой запас времени…

— Ну, — улыбается он, — как узнал? Люди сказали…

— Ответ не принят, — говорю я. — Что за люди?

— Ты же знаешь уже, наверное, — он показывает рукой на Толяна. — В охране вот у него человечек есть, он недовольный типа. За деньги делится информацией.

— И сколько таких недовольных? — хмурюсь я.

— Ну, — отвечает Джон, — я одного знаю.

— Опять не принят ответ…

— Правда, про одного только говорили.

— Ага, считай, что поверил, — ухмыляюсь я и киваю Толяну. — Думаю, мы закончили.

— Погоди-погоди, почему закончили? Я правду говорю. Может, ещё кто-то есть, так-то недовольных у вас хватает. Чем больше людей в подчинении, тем больше недовольных. Человек любит деньги, это у него в крови. И когда эта любовь превышает ответственность, происходят вот такие прокольчики. Знаю, что одного вашего за жабры взяли. Ищут и других, но пока один только давал сведения. В смысле здесь, а в Москве ещё есть.

— Кто?

— Слушай, брат, я не знаю, честно говорю. Но я узнаю, скажу тебе, мне не трудно.

— То есть, — усмехаюсь я, — ты планируешь ещё со мной встречаться?

— Конечно, планирую, как иначе? Так вот, этот человек передал информацию, что ты собираешься сюда, на озеро приехать с молодой женой. Заранее передал, когда вы маршруты прорабатывали, схемы изучали. Он это всё слил ворам. Поэтому я как узнал, что невесту твою пытались украсть, тут же собрался и поехал. Я тут рядом был, в Сухуме, два часа всего на машине. Правда, ночью чуть дольше ехал.

— Ну, отлично. Вот мы и подошли к главному вопросу. Зачем? Зачем ты гнал, зачем лез через джунгли и всё такое прочее?

— Поговорить хотел.

— Интересный ты чувак. Ну, прилетел бы в Москву, пришёл ко мне, как твой Антип, в чём проблема? Что за клоунада? Тебя нормально так могли захерачить здесь в лесочке. И до сих пор ещё могут.

— Нет, — качает он головой. — Зачем другим знать? Здесь тихо, посторонних нет, только свои.

Он пристально смотрит на Толяна. Остальные люди в чёрном находятся от нас на некотором расстоянии.

— Поэтому ты на меня пушку наставил, да? — пристально всматриваюсь я в его глаза.

— Слушай, прости, Бро, просто, хотел, чтобы по-тихому всё было.

— Кто знает, что ты сюда попёрся, супермен?

— Никто.

— Давай, Толик, никто не знает, вали его, — говорю я.

— Эй-ей! Хорош юморить, короче. У меня дело есть. Если не понравится, тогда делай, как захочешь.

— Ну, попробуй, — киваю я, — раз такой отчаянный. Расскажи, что за дело.

— Во-первых, посмотри сам, волына пустая, без патронов. Говорю же, чисто, как аргумент взял, чтобы тихо.

— А во-вторых?

Он смотрит на Толяна.

— Говори-говори, — подбадриваю я. — У меня от него секретов нет.

— Короче, я хочу сотрудничество наладить. Взаимная выгода и светлое будущее. Я про тебя слышал, интересовался. Ты хоть и молодой, а перспективный, да?

— Да ты что? И зачем мне это сотрудничество, если я и без тебя светлое будущее могу устроить? Всю вашу свору в ближайшее время под нож пущу и все дела.

— Вот! Правильно говоришь. Всю свору под нож, да только потом что? Думаешь, сразу всё? Кругом станет тихо и спокойно, да? Исчезнет преступность мгновенно? Что? Знаешь ведь, что случится, придут беспредельщики, такое начнётся, что и не снилось. Хуже станет в сто раз. Кровь и ужас. А чтобы этого не произошло, я нужен. Вместе с тобой мы построим новый порядок, улавливаешь? Ты и я.

Он делает руками движения, будто лепит пирожок.

— Ты даёшь мне гарантии, я даю тебе бабки. Нельзя всё на самотёк оставлять, брат, сам посуди. Не получится без закона, да?

— Закон, вообще-то, уже имеется. Слыхал небось про кодекс уголовный?

— Какой кодекс, а? Кто по нему жить станет? Люди деньги делать хотят, даже те, кто закон твой исполняет, понимаешь, да? Хотят, чтобы красиво было, весело, как у людей. Сейчас там вон сколько разных воров, а мы их выбросим и…

— Мы?

— Конечно, мы. Я тебе помогу. Изнутри помогу. Никто не знает, что я здесь сейчас, понимаешь, да? У меня есть свои люди и мы можем всю республику взять. И другие места тоже. Подумай. Вот и всё.

— Ну что, — спрашивает Толян, — завалить его?

— Нет, — задумчиво качаю я головой. — Пока не надо…

Пока повременим, а там видно будет…

— Вот что, Джон… — говорю я, поразмыслив, — Ламази… Сейчас Толик пойдёт с тобой. Толь, возьми людей и пройди по маршруту, посмотри, как он проник, и нет ли там каких сюрпризов. Проводи и распорядись. Если что, гаси жёстко, без базара. А этот пускай едет пока. Пушка, кстати, действительно пустая у него, я по весу почувствовал…

— Ладно, — неохотно кивает Толян.

Не нравится ему этот Джон. Да и я пока не испытываю к нему нежных чувств.

— Что за имя такое, Джон? — спрашиваю я.

— Я вообще-то Джансуг, Джано, а это… ну, погоняло, чё? Джон. Ты вот Бро, а я Джон Ламази.

— Понятно. Ну, иди, раз такое дело. Меня не ищи. Я тебя сам найду.

Это я говорю с иронией, но он серьёзно кивает, изображая полную лояльность.

Время на озере пролетает быстро. Любовь, ласка, нега, расслабон… Всю жизнь бы так жил… Вообще-то нет, конечно. Несмотря на то, что мне очень хорошо и на то, что мне нравятся прогулки по лесу, и на то, что нравится ходить на катере по озеру и на то, что мы занимаемся любовью, как кролики на виагре, подобный стиль жизни непривычен. Бездействовать очень трудно.

На пару дней приезжает Галина с Борисом и кучей поэтов. Я, правда, из них только Евтушенко и Вознесенского знаю, но и этого больше, чем довольно. Они читают свои хлёсткие, яркие, невероятные вирши.

Все пьют, хохочут, пожирают глазами Наташку, называя музой и снова читают, словно стараются перещеголять друг друга, и посвящают ей мгновения своих озарений. Не забывая, впрочем, и о Галине.

Всё это талантливо и до ужаса красиво, пронзительно и немного дико. Потому что так изъясняться невозможно, они будто открывают дверь в потусторонне — демоническое, а это делать, всё-таки, не стоит.

Уезжают так же внезапно, как и приезжают, а мы остаёмся, доживая спокойные и размеренные деньки из своей сладко-медовой недели, полной любовного изнеможения и ненасытной жадности до тел друг друга.

Вернувшись в Москву, мы сразу оказываемся заключёнными в колёса повседневной гонки, попадая в жернова, ритмично перемалывающие время. Утром после прилёта Наташка идёт на работу, а я — к Андропову.

Кажется, какое-то время наши встречи будут ежедневными. Хорошо, что у него хватает дел помимо меня, потому что после этих сеансов я чувствую себя так, будто он выпил из меня все соки. До последней капли.

— Я думаю, что свободы, безусловно, нужны, — задумчиво говорит он, не глядя на меня. — Гражданские свободы, отсутствие репрессий и все эти пресловутые права человека. Без извращений, конечно, и вседозволенности. Но, совершенно несомненно, расширение этих свобод должно происходить в соответствии с ростом благосостояния.

— Полагаете, это должно быть связано с экономическим ростом?

— Да, с одной стороны сам этот экономический рост будет подталкивать расширение свобод, хотя не в этом суть. Суть в том, что бедное и отсталое общество, это я не про нас, а в принципе… размышляю… Так вот, бедное и голодающее, для примера, сразу станет несвободным. Потому что на волне вседозволенности придут те, кто будет морочить людям головы и закабалять их в настоящее рабство. Придут глашатаи свободы, несомненно связанные с Западом, и заставят служить золотому тельцу. И самим себе… Тут мне всё абсолютно очевидно и ясно и даже пытаться дискутировать не о чем. Твои рассказы это очень хорошо иллюстрируют…

Он погружается в раздумья.

— Ладно. Нужно сформировать задание для наших академиков более конкретно… Об этом подумаем. И о кадрах нужно подумать. О кадрах…

Сегодня встреча прошла без Де Ниро, и два часа мы были один на один с председателем.

— С Епишевым я переговорил, он готов принять твой «Факел» под своё крыло. Нужно от Леонида Ильича команду и всё закрутится. Но это я организую завтра-послезавтра. Служить будешь в погранвойсках, чтобы армейские тебя не сожрали, улавливаешь?

Улавливаю, конечно. Не хочет меня из своих рук выпускать, погранвойска — это КГБ… Ну, да ладно, я это ожидал.

— Но на границу я тебя посылать не стану, конечно. Будешь здесь в штабе «Факела». Соображения по структуре штаба и подразделений жду завтра в виде записки.

— Понял, Юрий Владимирович…

Попрощавшись с Андроповым, занимаюсь другими делами, а вечером еду за женой в «Союзнефтеэкспорт». С букетом, разумеется.

Оставляю розы в машине, а сам захожу в вестибюль. Наташка появляется минуты через три. Завидев меня, улыбается, просто расплывается в улыбке и устремляется ко мне, но тут… Ба! Знакомые всё лица… Следом за ней появляется Игорь Алексеевич Зевакин. Жив, курилка…

— Рыбкина! — недовольно окликает её он.

— Я Брагина, — отвечает она, не оборачиваясь.

— А мне хоть Флягина! — зло восклицает он. — Я тебя ещё не отпускал! Быстро вернулась! Отчёт…

В этот момент он замечает меня. На лице его всё ещё сохраняющем следы нашей последней встречи, отражается целая гамма чувств. Паника, гнев, ярость, злость и ужас — всё это проявляется в течение секунды.

Он замирает, глаза широко раскрываются, а рот остаётся открытым на слове «отчёт». Он обшаривает взглядом фойе и, остановившись, судя по всему, на вахтёре, делается решительным и мстительным.

— Задержать его! — с видом Зевса кричит Зевакин и указывает на меня перстом. — Перекрой выход и срочно вызывай милицию! Срочно!!!

4. Дело Молотова…

Вахтёр в первый момент не знает как реагировать. На вид я как бы простой юноша, но слухи, видимо, дошли и до его подразделения, так что взаимосвязь между следами на лице шефа и моими не особо грозными на вид кулаками он прослеживает.

Поэтому он снимает трубку внутреннего телефона и крутит диск.

— Алё… — хрипло и громогласно, будто пытаясь докричаться без телефона, начинает он. — Тут это… Милицию надо… Да, я же чё и объясняю! Как его, Зевакин, задержи говорит… парня… Ну, он избил его… Ну, да! Милицию, короче вызывай!

Выдав эту тираду, вахтёр устало выдыхает, словно совершил ужасно тяжёлую работу. Сотрудники, идущие с работы, бросают любопытные взгляды на меня и на Зевакина.

— Вы, уважаемый, о чём это? — смеюсь я. — Кто кого избил?

— Так это… тогда ещё… — вахтёр поднимает вверх кривой указательный палец. — Не сегодня то бишь.

— Я вас избил Игорь Алексеевич? — удивлённо и тоже громко, на весь вестибюль, спрашиваю я у Зевакина. — Вы такой немощный, что вчерашний школьник вас избить может?

Зевакин бросает злобный взгляд на недотёпу вахтёра. Я делаю пару быстрых и лёгких шагов, оказываясь рядом.

— Игорь Алексеевич, — говорю я на этот раз очень тихо, сквозь зубы и выгляжу, должно быть, зловеще, потому что продолжаю улыбаться. — Я вам не угрожаю, но очень и очень серьёзно предупреждаю. Если не оставите мою жену в покое, я вас размажу по асфальту и катком проеду по вашему недвижимому телу с предварительно отделёнными конечностями и всеми возможными отростками. И избитому, разумеется, до полной потери пульса. Ещё только раз вы мне на глаза попадётесь, до конца жизни будете плакать о бесцельно растраченной молодости. Вы меня понимаете? А если снова побежите жаловаться к папеньке, то и ему достанется по полной программе. Не на ту персону вы замахнулись. Поверьте, извинитесь и исправьтесь.

— Вы… вы… — надувает он щёки, — не знаете с кем связались! Это я вас размажу и посажу в тюрьму! Вы… вы у меня… Вас лично… судья мособлсуда… Угрожаете мне⁈

— Ну, ты и дурак, — качаю я головой. — Я же говорю, предупреждаю. Ещё раз глянешь в её сторону, пожалеешь. Идём, Наташ.

Мы двигаем к выходу, когда в двери появляется взмыленный старлей в сером мундире. Фуражка на затылке, галстук сдвинут, верхняя пуговица расстёгнута, на боку болтается кожаная сумка-планшет.

— Чего тут у вас⁈ — недовольно спрашивает он у вахтёра.

— Так вот, человека избили, — хрипит вахтёр, показывая на меня рукой.

— Кто вас избил? — спрашивает у меня мент.

— Меня? — удивляюсь я. — Никто. У товарища галлюцинация, перетрудился. От перенапряжения такое бывает. Отнеситесь с пониманием.

— Так это… — взывает вахтёр к Зевакину, но тот, плюнув в сердцах, разворачивается и быстро уходит, скрываясь в недрах своей фирмы.

Мы выходим наружу, оставляя лейтёху разбираться с дежурным.

— Ох, Егор, чувствую, сожрёт меня этот Зевакин, — вздыхает Наташка. — Может, что-нибудь другое подыскать? Я могу обзвонить разные организации…

— Наташ, ты шутишь что ли? Ты думаешь, мы уступим вот этому уродцу? Нет, конечно.

— У меня и должность-то такая, что никто и раздумывать не будет, одним щелчком направят в сторону мусорной корзины…

— Радость моя, должность невысокая, но ты же ещё студентка, а сюда вообще-то берут только спецов. Так что ты уж потерпи, пройди весь путь, так сказать, с самых низов, и будешь генералом со временем.

— Да я ж не про то, что у меня должность маленькая, а про то, что никто и разбираться не будет, что этот Зевакин моральный урод.

— А он к тебе сегодня не это, как говорят вахтёры в вашей конторе?

Наташка прыскает и получает букет.

— Ой, какой красивый! Спасибочки.

Она нежно чмокает меня в губы и забирается в машину.

— Не «это»… смотрел на меня весь день с ненавистью и злобой. И украдкой щупал битое лицо. Но он-то ладно, а вот главный босс ведь меня вызывал ещё до свадьбы.

— Ах да, точно, я ведь даже и не спросил что там было. Расскажи.

— Он говорил о скромности, как главном украшении девушки.

— То есть, он что, на тебя хотел стрелки перевести? Так что ли?

— Ну, типа, — кивает Наташка. — Прямо не говорил, но нахваливал Зевакина, рассказывал о его безупречной репутации и о том, что я студентка, для меня это вообще временная подработка, практически. То есть, если это не намёк на то, что мне пора искать другую подработку, то я не знаю, что это такое.

— Понятно. Ну, Лиходед… Как его зовут, я запамятовал?

— Семён Станиславович.

— Ну, Семён Станиславович, покровитель харрасмента, мы с тобой тоже вопрос решим… Хочешь возглавить ваше внешнеторговое объединение?

Она смеётся, и я тоже смеюсь. Шутка, конечно же.

Ужинаем мы сегодня с Платонычем, втроём. Трыня уехал в лагерь в Анапу.

— Вроде доволен, — кивает Большак, — я позвонил в лагерь, так мне такой выговор там устроили и нагоняй, что о-го-го. У них особенных детей нет, и звонки никакие не предусматриваются режимом, так что мне надо успокоиться и не занимать своими глупостями телефон, который поставлен не для праздных и досужих разговоров, а исключительно для решения действительно важных вопросов. Вот, такие дела. Надеюсь, ему там не достанется из-за моей чрезмерной заботы.

— Что за блажь, — смеюсь я, — по телефону разговаривать, этак, знаете ли, можно и до…

Я задумываюсь, не в состоянии придумать до какой ещё большей наглости можно дойти, начав звонить по телефону.

— Ибо… — наконец, многозначительно провозглашаю я, как Остап Бендер, и все начинают смеяться.

— Вот именно, — соглашается со смехом Платоныч.

Поскольку приехали мы только вчера вечером, ни покупки сделать, ни приготовить ничего не успели, поэтому сидим в «Узбекистане». В виду усложнившейся международной обстановки, вернее, конечно, не международной, а внутренней криминальной, охрана у нас усилена, и я настаиваю на том, что дядя Юра тоже должен получить штатного телохранителя.

Он до последнего отнекивается, но всё-таки в итоге соглашается.

— Некстати, конечно. Не нужны сейчас мне лишние разговоры, а они будут, как ты понимаешь. Если наши люди за хлебом на такси не ездят, то уж с телохранителями и подавно не ходят.

— А что сейчас такое, почему именно сейчас некстати? — спрашиваю я, закидывая в рот плов.

Ах, какой плов прекрасный, ароматный, вкусный, ещё и с перепелиными яйцами. Взрыв мозга, короче.

— Сейчас некстати, — поясняет Платоныч, — потому что именно сегодня я получил предложение, от которого бы не хотелось отказываться.

— Да-а-а? — заинтересованно тяну я. — И что же это за предложение такое? Это то, о чём я думаю?

— Не знаю, — лукаво улыбается он.

— Дядя Юра, не тяните, — качает головой Наташка, перешедшая в последнее время с Юрия Платоновича, на дядю Юру.

Дурной пример заразителен.

— Сегодня вызывал министр и сказал… — Платоныч делает театральную паузу.

— Ну?

— Ладно-ладно. Короче, предложил мне должность зама. Но с условием, что академию я закончу экстерном ещё в этом году.

— Вау! — восклицаю я. — Ну, это же круто! И почему мы ещё не пьяные в стельку?

Я подзываю официанта и делаю ему специальный заказ. Он кивает и через некоторое время приносит нам графинчик с янтарной жидкостью.

— Виски? — поднимает брови Платоныч, вытащив стеклянную пробку и осторожно понюхав содержимое.

— Точно! — киваю я. — И знаешь какой?

— Да неужели? — удивляется он.

— Именно!

Это значит, что виски здесь контрафактный, но очень достойный, сделанный в Сибири на нашей собственной винокурне.

— Хо-хо! — смеётся Платоныч. — Ну, ладно, тогда вздрогнем. Конечно, рановато мы празднуем, но…

— Мы не празднуем, — говорю я. — Мы просто отмечаем получение предложения, причём, заметь, никто ещё и не спрашивал, каково будет твоё решение. Торопиться не следует, нужно всё хорошенько взвесить.

Мы дружно смеёмся.

Вечер длится недолго, но зато сидим мы душевно. Рассказываем в красках про отдых на Брежневской даче, про поэтов и про Джансуга-Джано-Джона.

— Надо с ним поосторожней, — качает головой Большак. — Прямо какой-то зелёный берет, в одиночку пробрался сквозь джунгли, чтобы встретиться. Не знаю, не знаю…

— Согласен, история непростая, подумаем ещё, как с ним поступить…

Поужинав, мы разъезжаемся по домам.

— Вот, что я хочу сказать, — качает головой Андропов.

Утро начинается с очередного совещания или мозгового штурма с ним и со Злобиным.

— Это выводы, которые я делаю из рассказанного тобой, — говорит председатель. — Другой информации у меня нет, так что остаётся верить тому что ты ничего не путаешь и, тем более, не меняешь сознательно. Впрочем, эта задача была бы непростой, да?

Он пристально смотрит мне в глаза, а я лишь плечами пожимаю. Что тут скажешь…

— Когда бригада Ельцина возьмёт власть в свои руки, это будет выглядеть как стандартная элитная революция, — кивает председатель. — Надо признать, что сейчас в нашей изрядно закостеневшей системе управления, социальных лифтов практически не осталось. Может, я и утрирую, но в целом можно так сказать. И оказывается, что менее, чем через десять лет вся наша номенклатура, привыкшая к привилегиям, придёт к внутреннему соглашению — превратить свою власть в материальную собственность. В богатство. Правильно?

Я задумываюсь. Красиво излагает, ёлки-палки. В уме ему не откажешь…

— Пожалуй…

— То есть суть революции девяностых заключается в том, что «старые дяди» отдадут свои привилегии и полномочия новому поколению, предоставив этим условно молодым людям возможность социального продвижения, так?

— Не слишком это узкая трактовка?

— Если отбросить шелуху, то это и останется в итоге. И новоявленные певцы свободного рынка заявят, что их не интересуют экономические результаты приватизации. Их будет волновать лишь одна вещь: создание ситуации, в которой «проклятый социализм» никогда не сможет вернуться. Именно такую задачу будет решать команда Ельцина. Хоть и с огромными издержками и потерями, буквально разгромив, уничтожив страну, с этой задачей он справится. Я верно понял суть?

— Думаю, да, это верно.

— Но у команды Ельцина будет одна большая проблема: они унаследуют от предыдущей команды, то есть от нас, правителей сегодняшнего дня, неспособность к качественному, правильному, разумному управлению. Вернее, не так, пойдёт катастрофическая деградация. Наша сегодняшняя система управления требует серьёзного реформирования. Но даже она на порядки выше того, что сложится при Горбачёве. А при Ельцине даже по сравнению с горбачевским периодом, управленческие качества номенклатуры станут катастрофически низкими. И, в дополнение к этой управленческой катастрофе, воровская каста быстро срастётся с командой Ельцина, и дальше уже просто снежный ком. Трагедия и падение.

Он прикрывает глаза и подпирает голову руками.

— Команда Ельцина, — говорю я, — будет неуклюжей, как слон в посудной лавке и эффективно управлять страной, особенно в условиях необходимости развития, им окажется не по плечу. После дефолта на короткое время придёт команда настоящих профессионалов, но их быстро сожрут. Они могли бы пересмотреть итоги приватизации, а это было бы слишком опасно. Власть перейдёт к представителям оргпреступности. Криминал разрулит проблему своим способом — ограбив и захватив все, что было приватизировано в девяностые.

— Будем резать, — говорит Андропов.

— Не дожидаясь перитонита, — добавляю я.

— Под корень, — кивает он. — Что скажешь, Леонид Юрьевич?

— Я согласен, только замечу, что это ни от чего нас в будущем не защитит. Потому что, как я понимаю к власти будут рваться бандиты новых поколений, а не эти вот наши с вами блатные урки.

— Они тоже, — хмыкаю я. — Мне кажется, резать однозначно нужно, но это не самое сложное. Самое сложное создать в обществе неприятие всей этой уголовной субкультуры. И, опять же, если всё продумать и сделать, как надо, история будет уже совершенно другой. Без всей этой дикости девяностых. Направленная исключительно на развитие и позитив.

— Ну, что же, — резюмирует председатель. — Будем готовиться к этой важной… э-э-э…

— Жатве, — подсказываю я.

— Да… И в конце следующего года ударим по всем фронтам, а за это время нужно всё хорошенько подготовить. И это касается не только борьбы с преступностью, но и всего остального. Брагин, ты принёс служебную записку по структуре «Факела»?

Я подаю.

— Хорошо, ознакомлюсь сегодня.

— Чем дольше размышляю, — качает головой Злобин, когда мы выходим от Андропова, — тем меньше понимаю, зачем ты всё ему рассказал?

— В смысле?

— Что знают двое, то знает свинья, как говорят наши французские друзья.

— Нас с вами, как раз, двое, но ресурсов бы нам не хватило, Леонид Юрьевич.

— Нашли бы ресурсы, — немного сердится он, — потихонечку бы всё обтяпали. Стригли бы купоны до самого конца, да и потом тоже, а так… Не пойми что. Я не уверен, что шеф как раз тот человек, который может всё сделать, как надо. Как бы ещё больше проблем ни навертел. Ещё цирк будет, если тебя от твоего же «Факела» отстранят. А это, я тебе скажу, вполне может произойти. Не сейчас, так в близком будущем. Думаю, нашлась бы целая куча, огромная куча тех, кто захотел бы превратить твои знания в твёрдую иностранную валюту со всеми выводами, понимаешь, да?

— Такие ребята всегда существуют, что тут сказать.

— Нечего, конечно. Но тебе нужно было мне всё рассказать, а не ему.

— А вы бы поверили? Я много раз хотел, но опасался, что это могло бы разрушить наши отношения. Если бы вы решили, что у меня кукуха поехала. Он, кстати, меня проверял на полиграфе и у психиатра, как вам известно. И, к тому же я ведь не просто так пошёл и всё рассказал. Он конкретно меня прижал, у меня выхода другого не было.

— Выход всегда есть. Ты же мент, должен понимать, когда носитель информации отдаёт самую важную её часть и становится ненужным, что с ним происходит. А если бы я даже и не поверил тебе, это не беда, время расставило бы всё на свои места, предоставив неопровержимые доказательства твоей правоты.

— Леонид Юрьевич, но мы бы не смогли реформировать Союз до того, как он развалится.

— Ладно, — машет он рукой, — проехали, чего теперь-то кулаками махать… Будем приспосабливаться к тому, что имеем. Не убивать же самого председателя, правда?

В глазах Де Ниро мелькает что-то такое, чего я никогда не замечал и, скорее всего, никогда бы и не увидел, не заведи он этот разговор… Немного странный, честно говоря, разговор…

После «конторы» я решаю заехать в казино. Перекушу прямо там, проглочу какой-нибудь сэндвич и посмотрю, как поживают мои джентльмены удачи. А потом у меня уже намечена встреча с Новицкой и Скачковым. Нужно всё обговорить перед завтрашней встречей с Епишевым, начальником ГлавПУРа.

Пора с ним уже познакомиться лично, Леонид Ильич ему уже дал ценные указания. Но ещё надо, чтобы Андропов одобрил предложенную мной структуру. Хотя, думаю одобрит, там вроде всё просто и понятно, единственное, если успеет посмотреть, а то, похоже, сейчас у него все мысли уходят на осмысление будущего…

Подъезжаю к гостинице «Москва». У меня в кортеже две «Волги». Безопасность на первом месте. Мы заезжаем на парковку и выходим из машин. Бодро и деловито хлопают дверки и я в сопровождении пятерёх охранников энергично двигаю к отелю.

— Егор Андреевич! — окликают меня.

Я оборачиваюсь, не сбавляя хода и замечаю младшего советника юстиции Катюшина.

— На пару слов можно вас?

Твою дивизию, ну чего так не вовремя-то⁈

— Боюсь, уважаемый Иван Трофимович, — бросаю я на ходу, — сегодня я с вами поговорить не смогу. Времени нет, ни одной минутки.

— А я ненадолго, — с серьёзным видом кивает он, давая понять, что отбояриться от общения не удастся.

— Давайте завтра, пожалуйста, — киваю я в ответ, и в этот момент раздаётся тревожный и даже отчаянный крик.

— Бро, сзади!!!

Я моментально схожу с траектории в сторону и резко оборачиваюсь. В человеке, который меня предупредил, я узнаю Ламази Джона. Он очень взволнован и показывает назад, в сторону откуда ко мне летит бутылка с подожжённым концом тряпки, вставленным в горлышко. Это, твою дивизию, коктейль Молотова. Мы не заказывали, но он очень и очень быстро приближается…

5. Простые формальности

— В сторону! — командует Виктор и все бросаются врассыпную.

Так могло бы показаться на первый взгляд. На самом деле всё происходит довольно чётко, как по нотам. Двое ближайших бойцов оттесняют меня, закрывая собой, Алик бросается к террористу-бомбисту, а Витёк остаётся на месте, поджидая подлетающий привет.

Он, как сачком для ла кросса, подцепляет своей рукой бутылку и переправляет её в сторону, подальше от машин и людей. Иван Трофимович Катюшин стоит и хлопает глазами.

Бутылка хлопается оземь, отзываясь россыпью звуков и вспыхивает. Но вспыхивает как-то вяло, непрофессионально и практически стыдливо. Непрофессиональные террористы намешали, судя по всему, какой-то ерунды.

В общем, покушение, если, конечно, это было оно заканчивается пшиком. Но Джону, как его там, Ламази, всё равно стоит сказать спасибо. Потому что даже если бы просто бутылкой по башке прилетело, это было бы малоприятно, а ведь могло ещё и обжечь хорошенько.

Догнать бомбометателя Алик не успевает, потому что злоумышленник успевает прыгнуть в припаркованный неподалёку «Москвичонок», водитель которого моментально бьёт по газам и, оглашаю округу скрипом колёс, уметается восвояси.

— Иван Трофимович, — качаю я головой, подходя к обалдевшему Катюшину. — Вот видите, вы меня какому риску подвергаете!

— Что-что? Брагин, это как понимать вообще?

— Да, чего понимать-то, тут на лицо месть со стороны осуждённого. Хотел причинить вам вред. Вы и меня под угрозу поставили. Токсичный вы человек, судя по всему.

Я сокрушённо качаю головой, пока Катюшин хлопает глазами.

— Вызывайте милицию, видите, явное нарушение закона, а вы бездействуете. Разве так можно? А я сегодня занят, давайте завтра-послезавтра встретимся.

Не давая ему опомниться, я прохожу мимо.

— Брагин! — кричит он мне вслед.

— В милицию! В милицию! Если нужно будет засвидетельствовать, всегда пожалуйста. Обращайтесь.

Не сомневаюсь, обратится. Вот же прицепился как банный лист, честное слово!

— Жду вас сегодня у себя! — кричит он мне вслед. — Не заставляйте силу применять, не ухудшайте положение своё!

Я не останавливаюсь и шагаю дальше. Джон устремляется за мной.

— И как ты оказался в нужное время в нужном месте? — спрашиваю я, когда мы поднимаемся в лифте.

— Расскажу, — ухмыляется он, поглядывая на парней. — Чуть позже.

В казино мы проходим к дальнему столику вдали от посторонних взглядов.

— Что будешь пить? — спрашиваю я.

— Кофе, — отвечает он, и я киваю бармену, ожидающему заказа.

— Сейчас, минуточку погоди, — бросаю я, и отхожу от стола, заметив Лиду.

— Привет, Лидия Фёдоровна. Как жизнь молодая?

— Ой, Егор, привет. Нормально. Поздравляю тебя со свадьбой!

Она расплывается в улыбке.

— Спасибочки.

— Наталье передавай от меня самые наилучшие пожелания.

Лида на свадьбу не ездила, иначе стоило бы пригласить и рыжеволосую медсестру Таню Пронькину, чтобы уж все девушки побывавшие в моих объятиях, прошли перед строгим взором молодой жены.

— Будет сделано, спасибо. Где Бакс?

— Он по точкам сегодня мотается.

— Понятно. А господа боссы?

— Цвет звонил, придёт скоро.

— Хорошо, — киваю я. — Прекрасно. Прекрасно выглядишь.

Она улыбается.

— Ты тоже. Солидно. Сразу видно, человек серьёзный, семейный.

Я усмехаюсь. В это время появляется Цвет.

— О, муж, объелся груш, — подмигивает он.

— Здорово.

— Ну, здорово, коли не шутишь.

— Да, какие уж тут шутки.

— Там на стоянке ментов целое море, — кивает Цвет. — Твоих рук дело?

— Не совсем. Но я знаю, почему они там.

— Да? — бросает внимательный взгляд Цвет. — Ладно, расскажешь. Я сейчас звякну в одно место и подойду.

Он идёт звонить, а я возвращаюсь к Джону.

— Ну, и что это за хрень с бутылкой? Рассказывай, Джон-Джано-Джансуг.

— Короче, — начинает он. — Тут тема такая. Это хитрая комбинация придумана для того, чтобы я вошёл к тебе в доверие.

— Серьёзно? — поднимаю я брови. — Очень интересно. Давай, объясняй свою комбинацию.

— А это не моя идея, это Антип и Мишико придумали.

— Что за Мишико? — интересуюсь я.

— Ну, — разводит руками Джон, — Мишико Большой, человек авторитетный во всех смыслах. Большой человек. Он решения принимает, а остальные исполняют.

— И? Что придумал этот большой человек?

— Он послал меня и того, что бутылку кинул…

— Так-так, — подбадриваю я своего собеседника. — Не останавливайся, продолжай.

— Ну, на этом всё. Он кидает, а я тебя предупреждаю, то есть спасаю от лютой смерти. Ты понимаешь, что я на твоей стороне и проникаешься ко мне доверием. План такой. Как тебе?

— Неплохо, — киваю я. — Неплохо.

Подходит Цвет, и я представляю их с Джоном друг другу.

— А эти твои Антип и Мишико знают, что мы с тобой уже встречались?

— Зачем спрашиваешь? Не знают, конечно.

— О чём толкуете? — интересуется Цвет.

— Да, вот…

Я их знакомлю.

— И какой дальше план? — спрашиваю я. — Вот ты вошёл ко мне в доверие, и? Что, мочишь меня или что?

— Нет, решили, что сразу мочить не будем.

— Почему?

— Надо внедриться, как следует изучить структуру и попытаться её потом использовать для себя.

— Ничё так, планы у вас, — качает прищёлкивает языком Цвет. — А мы чё, типа недоумки или что? Почему мы сразу тебе все карты раскрыть должны? То есть мы типа не догоним, что с бутылкой подстава могла быть? Тем более, как я понял она и вспыхнула-то не по-настоящему, а так, чисто для проформы.

— О чём спор?

Подходит Ферик.

— Здравствуйте, Фархад Шарафович, — улыбается Джон.

— А-а… — тянет он. — Красавчик? Здравствуй, если серьёзно.

Ему приходится всё объяснять с самого начала.

— А чтобы вы были более доверчивыми, — говорит Красавчик Джон, — они хотят купить у вас несколько партий дурман-травы.

— Так мы же не по этой части, — отвечаю я, пристально на него глядя.

— Ну, как… — немного тушуется Джон. — Слава Фархада Шарафовича, как говорится, впереди вас шагает.

Ферику становится неуютно, и он ёжится под моим холодным взглядом.

— Так тут же ничего такого, — разводит руками Джон и улыбается. — Чисто транзит, никто из наших невинных граждан не пострадает. Дети не пострадают. Вообще никто. Вы привозите от своего поставщика в Афганистане, отдаёте нам… Ну, то есть, мне, как человеку Мишико. Не прямо мне, конечно, тут будет небольшая бригада. Ну, и вот, мы уже дальше отправляем по своим собственным каналам в Европу.

— Это что за каналы такие? — хмурюсь я.

Не хватало ещё, чтобы они кого-то из Куренковских людей для этого использовали.

— Не, тут я пока ничего не могу сказать. Сам ещё не знаю.

— А какова страна назначения?

— Неизвестно пока. В смысле, мне. Потом скажут, если вы подтвердите интерес.

— То есть, у вас есть подвязки на таможне? Или с экспортёрами работаете? Или и то, и другое?

— Говорю же, не знаю.

— Нет, — качаю я головой. — Придумайте что-то другое, чтобы мы тебе типа поверили. И бригада ваша, если сюда приедет, здесь навеки и останется. Понимаешь меня?

Повисает пауза.

— Ну… — наконец, подаёт он голос. — Ради победы и достижения цели можно ведь и… ну, как бы тактическое отступление допустить.

— Зачем нам это, Джон? Мы и так получим то, что хотим, без вот этих выкрутасов. Нет.

— А какого размера партия? — осторожно интересуется Ферик.

— Пятьдесят кило гашиша, — отвечает Джон. — И пятьдесят героина.

Героин делают в Пакистане, в Афгане для него только сырьё производят, поэтому не так всё просто. Лицо Ферика делается каменным и непроницаемым, он прикрывает глаза. Пытается закупориться, чтобы невозможно было понять, что у него на уме. Но я его насквозь вижу.

— Нет, Джон, — повторяю я. — Ни гашиша, ни герыча, ни кокоса и ничего другого. Нет и точка. Каждый, кто приедет сюда от ваших, будет уничтожен. Завалим наглухо. По вашим правилам никаких игр не будет. Если хочешь после всего работать с нами, будешь делать, что я скажу уже сейчас. Не хочешь — досвидос. Никто не держит. Капито?

— Всё-всё, чего ты горячишься? — поднимает руки Джон. — Понял я, понял. Нет значит нет. Хотя зря, вариант беспро…

— Я же сказал, по-моему! — перебиваю я.

— Да, да, всё понятно. Чего ты кипешуешь, Бро? Я же говорю, я тебя понял.

— Да, — соглашаюсь я, — ты так говоришь. Но ты не выглядишь, как человек, который действительно всё понял.

— Бро, я понял, — подтверждает свои слова Джон. — Мне всё ясно. Ты не хочешь иметь ничего общего с наркотой. И с нашими людьми — тоже.

— С бойцами я может и познакомлюсь, — соглашаюсь я. — Но вряд ли им это понравится. Так что, давай обойдёмся безо всей этой херни.

Ферик не произносит ни слова, Цвет тоже, но он, хотя бы, не превращается в мраморную статую с застывшим взором, а, напротив, наблюдает за происходящим с большим интересом.

Если честно, я пока не знаю, нужен он мне или не так уж, чтобы очень. Надо понаблюдать, присмотреться, подержать рядом, но не открывать карты, не давать никакой инфы и бл*дь, я сказал, никакой наркоты!

Примерно такое заключительное слово я произношу, когда Красавчик Джон, как его назвал Ферик, уходит.

— Фархад Шарафович, мы друг друга поняли?

— Сколько можно, Егор! Я же сказал!

— Вообще-то нет, вы ничего не сказали. Если вам не даёт покоя слава Эскобара и других колумбийских наркобарыг, я вас держать не стану. Идите и делайте, что хотите. Но, поверьте, продлится ваша карьера не очень долго. Не из-за меня, разумеется, я-то не угрожаю, просто предвижу. Понимаете?

Он досадливо машет на меня рукой и на этом дискуссия о запрещённых веществах завершается.

— Не нравится мне этот Джон, — говорит Цвет. — Не пойму, в чём дело, но не нравится. Есть в нём что-то гнилое. Больно хитрожопый. Да и вся ситуация в целом странная. Посылают кента, чтобы втёрся в доверие. Ладно, хорошо. Но вообще-то, что им от нас надо? Чтобы мы сдохли, по большому счёту… Зачем тогда втираться? Что? Я имею в виду в чём смысл всего этого для Антипа и Мишико? Но ладно, раз ты говоришь, присмотримся, понаблюдаем.

— Решать тебе, в конце концов, — говорю я Цвету. — Тебе с человеком работать, когда мы территорию подчистим.

— Посмотрим, — качает головой он. — Посмотрим.

После казино я еду в ЦК на встречу с Новицкой и Скачковым, но перед этим успеваю пересечься с Анжелой Степановной.

— Анжел, ты чего светишься вся? У тебя не день рождения, случайно?

— Нет, — загадочно улыбается она.

— А чего тогда красивая такая? Точно коржик не хочешь?

— Нет, ну если ты на мне экономишь, то ладно, купи коржик. Но если не слишком стеснён в средствах, лучше всё-таки эклеры.

— Разорение с тобой, — шуточно ворчу я и беру целых пять штук.

— В общем, гражданин Брагин…

— Эй-ей, чего это гражданин-то? — грожу я ей пальцем. — Что за манера общения? У тебя, Анже́лика, профессиональная деформация возникла, судя по всему. Надо тебя к психотерапевту командировать, на реабилитацию.

Она заливисто смеётся.

— Хохотушка. Хи-хи поймала?

— Ой, до чего же ты смешной, честное слово, Егор Брагин.

— Здрасте-пожалста. Ещё и смешным обозвала. Ну, рассказывай уже, не томи.

— Пока рано рассказывать, но могу сказать, что всё хорошо.

— Нет, Анжелка, ты меня не зли, пожалуйста, — сержусь я. — Не забывай, кто твой наниматель. А то дам тебе по одному месту, будешь знать.

— В общем, меня вызывал, — она понижает голос и оглядывается по сторонам, — Чурбанов. И дал задание. Ну, до суда, разумеется мы дело не доведём, тема скользкая, сам знаешь, но, как я понимаю, главное, оказать моральное давление, да?

— Да. Как ты продвигаешься, отчитайся, пожалуйста!

— Хорошо пошло. Я встретилась уже с некоторыми девушками, которые ушли с предприятия из-за домогательств Зевакина. Они на удивление активно сотрудничают и дают информацию. И с ныне работающими начинаю взаимодействие. Так что будет у тебя куча показаний, можешь радоваться.

— Молодец. Я тебе ящик эклеров куплю… Хотя нет, ты тогда растолстеешь…

— Егор! — сразу делается она серьёзной.

— Ну, а что ты думаешь? — пожимаю я плечами. — Злоупотреблять нельзя, а то и ойкнуть не успеешь, как превратишься в пышечку. Поэтому я тебе выплачу обалденную премию.

— Сколько? — прищуривается она.

— А сколько хочешь?

— Прямо премию?

— Ну…

— Рублей пятьдесят хотя бы… а то мне надо купить кое-что.

— Будет, — обещаю я с усмешкой. — Поверь мне, больше будет, ты довольна останешься.

Впрочем, она и так довольна, замминистра лично принимал и задание давал. Я оставляю её в кафетерии и несусь дальше.

Новый кабинет Ирины Викторовны явно попросторнее предыдущего.

— Ну что, Ириш, как дела? — чмокаю я её в щёку. — Жизнь прекрасна, да? Согласна? А то ли ещё будет…

— Ага, — кивает она. — Если честно, как тебя встретила, всё закрутилось с невероятной силой. Наверное, ты мой талисман. Или волшебная палочка… Как там Аманда Лир поёт помнишь?

— Помню, конечно. Я энигма, тайна и тот единственный, кто может всё? Ты, кстати, похожа на Аманду Лир.

— Фу, — хмурится Ирина. — Говорят она на самом деле мужик.

— Врут. И она действительно почти такая же красотка, как и ты.

— Ладно, леший с ней, давай тогда делом займёмся.

— А Скачков?

— Придёт сейчас. Садись…

Вскоре действительно приходит Скачков и мы часа два совещаемся, готовясь к встрече с начальником ГлавПУРа. Прерывает нас звонок Гурко. Поговорив с ним, Ирина недовольно качает головой:

— Почему-то я не удивлена, — говорит она.

— Что?

— Догадайся с первого раза! Гурко просит, чтобы ты подъехал прямо сейчас.

— Что там за надобность такая?

— Не отчитывается передо мной твой дружок.

— Мой дружок? — качаю я головой. — А кто с ним на свадьбе отплясывал? Не припоминаешь?

— Я припоминаю, — усмехается Виталий Тимурович.

— Так, будьте джентльменами, товарищи, — грозит она пальцем. — Не злоупотребляйте воспоминаниями.

— Слушай, Егор, — говорит Гурко. — Горбачёв меня замучил уже. Во-первых, он хочет с тобой дружить. Сейчас многие этого хотят, но он всё-таки секретарь ЦК, а это не тяп-ляп, не правда ли?

— Серьёзно? — удивляюсь я. — Это странно.

— Чего странного? Ты вон от Андропова не вылезаешь и к генеральному ездишь. Сам-то он раз или два один на один с генсеком встречался. А ты и от него не вылезаешь, можно сказать.

— Ясно. А что во-вторых? Есть ещё и во-вторых, я правильно понимаю?

— Есть, да. Он страшно разозлился или обиделся, не знаю чего больше, что ты его на свадьбу не позвал. Так что ты подумай, как безболезненно для его самолюбия этот вопрос осветить.

— Новицкая сказала, что вопрос срочный. Неужели действительно?

— Нет, не прямо срочный, просто мне сейчас уходить нужно, и я решил тебе поскорее сказать, чтобы ты не затягивал с решением. Зачем тебе враги? Лучше иметь друзей. Ты уж поверь, это я тебе с полным знанием дела говорю. Друзья лучше врагов. Правда, есть деталь. Враги тебя не предадут, понимаешь, да, что я имею в виду?

— Понимаю.

— Ну, и забеги к нему, чай не переломишься. Так что давай, а мне пора уже.

Я забегаю, но на месте его не застаю, поэтому переношу объяснения на другое время. Решаю съездить в прокуратуру. Лучше, пожалуй, не доводить отношения до обострения. Поэтому сажусь в машину и отправляюсь на Новокузнецкую 27.

Кроме заявления потерпевшего, собственно говоря, ничего у следствия на меня нет. А у меня всё-таки имеется алиби. Так что еду я со спокойным сердцем.

Мне приходится долго ждать, пока удаётся разыскать Катюшина. Находиться в этом казённом доме не так уж и приятно, честно говоря, и я уже собираюсь уходить, но он появляется.

Спускается и выглядит ужасно удивлённым.

— Смотри-ка, — качает он головой. — Сам пришёл. Неужели совесть пробудилась? Ну, что же пойдём.

Мы проходим в его кабинет, в котором стоит три рабочих стола, но других сотрудников не видно.

— Присаживайся.

Я сажусь на стул, приставленный к его столу.

— Ну что, Егор Андреевич, — вздыхает Катюшин. — По решению прокурора Москвы дело ваше мы из милиции забираем. Забрали уже, собственно.

Он достаёт из ящика стола картонную папку и раскрывает, пролистывая бумажки.

— И что за статью, вы мне шьёте, начальник? — улыбаюсь я.

— Отлично-отлично, жаргон бывалого человека, — кивает он. — Статья сто восьмая УК РСФСР. Умышленное тяжкое телесное повреждение, опасное для жизни или повлёкшее за собой потерю зрения, слуха или какого-либо органа либо утрату органом его функций, душевную болезнь или иное расстройство здоровья, соединённое со стойкой утратой трудоспособности не менее чем на одну треть, или повлёкшее прерывание беременности, либо выразившееся в неизгладимом обезображении лица. Наказывается лишением свободы на срок до восьми лет.

— Погодите, неужели у Зевакина беременность прервалась? — удивляюсь я.

— Не то, чтобы беременность, но ужасающих последствий для здоровья очень и очень много. Вот здесь заключения врачей. Хирург… терапевт… психиатр…

— Подождите, но ведь этот гражданин, называемый Зевакиным уже на работу вышел. Как это он с неизгладимо подорванным здоровьем и на треть обезображенным лицом? Не клеится что-то.

— Да бросьте, у нас, как раз, всё клеится очень и очень хорошо. Вон сколько справок. А то, что человек самоотверженно трудится на благо Родины, характеризует его с очень и очень положительной стороны. Но не суть. Смотрите, Егор Андреевич, я вам крайне признателен, что вы добровольно явились. Более того, хочу сказать, что очень даже вовремя. У нас всё готово. Сейчас поучаствуем с вами в опознании. И свидетели здесь и другие актёры, вы понимаете?

— Актёры?

— Ну, кто-то же должен выступать в роли подозреваемого, правда? — отвечает он, не глядя на меня и снимая телефонную трубку. — Мы процедуру знаем и проведём всё безукоризненно с точки зрения закона.

Он долго ждёт, пока на той стороне провода ему ответят. И там отвечают.

— Давай, Пересторонин, — командует Иван Трофимович. — Веди всех ко мне, сейчас быстренько опознаем.

Он вешает трубку и улыбается мне. Ну, что же, кажется, всё действительно идёт по плану, да?

Через пару минут дверь открывается, и на пороге появляется Пересторонин, должно быть. Решительный и неотвратимый, как воин света, он входит в кабинет, а за ним гуськом идут ещё несколько человек в штатском. Это я удачно заехал.

— Проходите, гражданин, — обращается ко мне Пересторонин. — Вот сюда, у стеночки вставайте. Да не боитесь вы. Это простая формальность. Самая простая…

6. Брожение

Пропасть я не пропаду, естественно, и если уж совсем припрут к стенке и придётся прибегнуть к тяжёлой артиллерии, мало никому не покажется. Камня на камне не оставлю ни от предпенсионера Ивана Трофимовича, ни от семейки Зевакиных, ни даже вот от этого, ни в чём неповинного Пересторонина. У нас в детском саду, кстати, был мальчик с такой фамилией.

Каких только фамилий не встретишь на просторах союза ССР, но самые затейливые собраны в Москве, словно из кунсткамеры сбежали…

В общем, бояться мне нечего, но вся эта мышиная возня очень раздражает, а стрелять из пушки по воробьям тоже не хочется. Да и стрёмно, честно говоря просить «больших дяденек» заступиться. Сам с ними разберусь…

Меня и других статистов расставляют вдоль этой самой стенки, к которой меня не следует припирать. «Актёры» на меня не похожи, от слова «совсем».

— Спасибо, хоть все мужчины, — подмигиваю я Катюшину.

— Что-что? — строго хмурится он.

— Я говорю, спасибо, что всё согласно УПК РСФСР вершите.

— Ну да, — как бы не понимает он.

И действительно, о чём я говорю-то? Один узбек, один матрос, и ещё один дядя лет сорока, пропитый, прокуренный и разваливающийся от кашля. Все ребята хороши, выбирай на вкус.

Заводят бармена. Я его тотчас узнаю. Он был за стойкой в ночь возмездия, когда Зевакин младший раздавал, можно сказать, долги чести. Бармен меня тоже узнаёт. Узнаёт и непроизвольно косится на Пересторонина и тут же на Катюшина. А потом опасливо смотрит на меня. Встретившись со мной взглядом, он сразу переводит его на матроса.

Матрос щерится и выглядит довольно опасно.

— Посмотрите внимательно, гражданин Кутепов, вы узнаёте кого-нибудь из этих людей? Смотрите-смотрите, не тушуйтесь. Рассматривайте, это ваша обязанность. Непосредственная и почётная! Ну что?

Гражданин Кутепов снова поднимает на меня глаза и, вспомнив, наверное, что случилось с Зевакиным, опять быстро их опускает. Но перед тем, как потупить взор, он замечает маленькую злую вспышечку в моих честных и наивных очах. А ещё, я надеюсь, что он человек наблюдательный и поэтому видит лёгкое, ни к чему не обязывающее перекатывание желваков на моих скулах.

— Ну? — напористо произносит Пересторонин. — Узнаёте кого-нибудь?

Пересторонин в штатском, и хрен знает, что у него за чин.

— Нет… я не уверен…

— Смотрите! Смотрите!

— Ну… вот этот, вроде похож…

Сердце ухает вниз и тут же взмывает, потому что показывает бармен Кутепов не на меня, а на моего соседа матроса.

— Чё⁈ — вскипает гроза морей. — Ты чё сказал⁈ Ты, сучка драная! Да я тебя на рею вздёрну, крыса сухопутная! Я тебе полную глотку напихаю… якорей, сука! Ты чё в натуре, я тебя…

— Молчать! — прикрикивает Пересторонин на моментально разбушлатившегося морячка Папайа. — А вы смотрите внимательно и не обращайте внимания, если они пытаются вас сбить с толку или угрожать.

— Ага, — подтверждает туберкулёзник. —

Они воткнутся в лёгкие

От никотина черные

По рукоятки лёгкие

Трёхцветные наборные…

— А ну-ка прекратить!

Любитель Высоцкого затыкается.

— Нет, — мотает головой бармен и, ещё раз встретившись со мной взглядом, отворачивается. — Нет, извините, но я никого из этих людей опознать не могу. Не в состоянии. Передо мной каждый вечер знаете сколько лиц мелькает? Всех не запомнить. Никак не запомнить, вы уж извините.

— Уводи, — кивает Катюшин.

— Вот вы, Иван Трофимович, — говорю я, когда бармен уходит, — человек опытный, а делаете непростительные ошибки. Это же бармен из «Интуриста»…

— Так точно, — становится очень внимательным Катюшин.

— А я там бываю нередко. Я его узнал. И он мог меня припомнить, да только не то, что я там бываю, а мог бы под вашим давлением указать на меня, поскольку моё лицо могло ему показаться знакомым. Это вам на заметочку. Век живи, как говорится, век учись. Ну что, я могу идти?

— Погоди, не торопись. Ещё есть свидетели.

— Иеговы?

— Твоих деяний.

— Кстати, вы напрасно называете при нас фамилию того, кто опознаёт. Мы же можем попытаться отомстить за наветы. Вам это в голову не приходило?

— В натуре, я сёдня в его бар пойду! — заявляет морячок.

Ну, это вряд ли, конечно. Мы — и я, и Катюшин — это понимаем.

— Пересторонин! — кричит в сторону двери мой гонитель. — Заводи следующего!

О, на этот раз заходит один из приятелей Зевакина, тот что был с ним в ту памятную ночь. Был и не вступился. Был и не попытался помочь. Посмотрим, узнает или нет…

Он чувствует себя крайне неуютно. Ведь нужно смотреть прямо в лица, встречаться взглядами, показывать пальцем и говорить что-то вроде «это он!» Нет ни зеркала, за которым можно спрятаться, ни видеокамеры. Короче, всё просто и конкретно.

— Посмотрите, знаете ли вы кого-нибудь из этих людей?

Кент долго и пугливо елозит по мне взглядом, изучает моих собратьев по «актёрскому мастерству». Затем начинает всё сначала.

— Ну, давай ты шустрее, дядя, — сипит морячок.

Справедливости ради стоит сказать, что морячком-то он был лет надцать назад, но привязанность к некоторым элементам форменной одежды сохранил до наших времён.

Времена… Время-времечко…

— Ну, что? — не выдерживает уже и Катюшин. — Узнаёте кого-нибудь?

— Нет, — виновато улыбается свидетель Иеговы. — Вот этот…

Он останавливается передо мной и, осмелев, рассматривает, будто я древнегреческая статуя. В Греческом зале, в Греческом зале, как вам не стыдно!.. Кто Аполлон?.. Я Аполлон? Он Аполлон? Ну и нехай себе Аполлон…

— Вот этот отдалённо напоминает… — мямлит он, осматривая меня взглядом стеснительного ценителя. — Но я совсем не уверен, что такой щупленький смог бы отделать Гарика. Да, и лицо не то… Этот тоже мог бы, но он явно болен… Вон как кашляет.

Парень, ты ж кривой был, как турецкая сабля. Как ты вообще помнишь, хоть что-нибудь? Ладно.

— Присмотритесь к тому, который напоминает! — нажимает Пересторонин.

Скотина.

— Нет, простите, молодой человек, но это не вы.

Как есть не я.

На этом и заканчиваем.

— На сегодня хватит, — глядя на часы, объявляет Катюшин. — Пересторонин, давай, кого по камерам, а кого на выход.

Ответственный момент, однако… Нет, сажать меня в камеру он пока не собирается. Ну, что же, повод был, а теперь возможность нескоро представится. Морячка, планировавшего сегодня завалиться в бар «Интуриста» уводит конвой. Бармен может спать спокойно. И работать тоже.

— Злобин несколько раз звонил, — говорит Витёк, когда я возвращаюсь в машину. — Чёт ты долго.

— Боишься, чтоб я не перетрудился? — улыбаюсь я.

— Не, я не к тому, ты не подумай чего, просто мы с Аликом уже волноваться начали. Контора-то не такая безобидная. Тут «бобик» за «бобиком» подъезжает. Короче, хорошо, что всё путём.

— Ну, пока путём, да. Набери, пожалуйста, номер.

Я диктую, и Виктор набирает.

— Куда едем? — спрашивает Алик.

— А, сейчас поговорю и решим.

Де Ниро отвечает.

— Ты где пропал? Шифруешься что ли?

— В городской прокуратуре развлекался, — усмехаюсь я. — Тут такая клёвая шоу-программа, огонь просто.

— Не понял, объяснишь потом. Слушай, я уже миллион лет хочу с тобой потолковать, и всё мы не можем, никак не выходит. Тет-а-тет. У меня сегодня время есть, а у тебя?

— Для вас, Леонид Юрьевич, у меня всегда время есть, вы же знаете.

Он довольно хмыкает.

— Ну, тогда чего, сегодня что ли?

— С огромным удовольствием, — соглашаюсь я, глядя на часы. — Может, тогда поужинаем? Приходите к нам домой. Никого посторонних не будет, только мы.

— А Наталья?

— Ну, Наталья, разумеется, будет. Но это пусть вас не беспокоит. После ужина уединимся в библиотеке, вы будете пить виски или коньяк, а может даже и ром. Я буду пить «ситро». Должен же хоть кто-то сохранять трезвость. Поговорим свободно обо всём. Врубим глушилки и сможем нести любую дичь.

— Звучит неплохо, — соглашается он. — Тогда часиков после семи нарисуюсь у вас.

По такому случаю я еду в «Берёзку» на Сиреневый, в ту, что продуктовая. Беру свежую курицу, колбаску, сыр, торт, «токайское», оливки, копчёную горбушу, свежие помидоры и арбуз. Парни тоже себе берут, кому что нужно. С чеками проблем нет, так что коммунизм уже наступил, но, как оно чаще всего и бывает, пока не для всех.

Наташку, стало быть, сегодня встречать не поеду. Я звоню ей и предупреждаю, что у нас сегодня званый ужин. Приехав домой, сразу отправляюсь на кухню. Включаю духовку, чтобы она прогрелась и принимаюсь за дело.

Помыв курицу, натираю её специями. Чищу карошку, разрезаю на поперечные ломти и укладываю их на дно жаровни, а сверху возлагаю синюю птицу. Ну, а потом уже дело техники. Закрываю всё это дело толстой крышкой и благополучно на целый час отправляю в духовку, а сам перехожу к салату.

— Ничего себе, Егор, — нахваливает и немножечко посмеивается надо мной Злобин. — Кто бы мог подумать! Ты ещё и кулинар!

Ага, причём, совершенно точно, не как Хоботов, впрочем, этот фильм ещё не вышел.

После ужина, согласно плану, мы с Де Ниро уходим в библиотэку, бросая Наташку в одиночестве.

— Ну что, — начинает он разговор, разливая по пузатеньким бокалам на низкой ножке коньяк.

— Коньяк «Наполеон», — говорю я. — Почувствуй себя утром разбитым, как француз под Смоленском.

— Реклама из будущего? — посмеивается Злобин.

Посмеивается, но ему не смешно. Я вижу. И за ужином он был напряжённым, и до сих пор не расслабился. Возможно, переход от вина к коньяку поможет ему преодолеть внутреннюю скованность.

— Что вас беспокоит, Леонид Юрьевич? Почему вы напряжены?

— А ты глушилку-то включил на всякую пакость?

— Точно-точно, не включил, минуточку.

Я достаю коробочку, некогда любезно предоставленную самим же Злобиными, и включаю.

— Ну, вот, теперь-то скованность и пройдёт, — усмехается он и делает хороший глоток из своего кубка.

Я с улыбкой наблюдаю за своим гостем. Он глубоко вздыхает и поднимает на меня глаза.

— Беспокоит меня один вопрос, Егор, — покачивает он головой. — Как мы дальше жить будем? Всё ведь так хорошо было, смысл имело, логику… А ты взял и разрушил всё, буквально растоптал своим грубым синтетическим сапогом путешественника во времени.

— А вы поэт.

— Да-да, поэт. Поэт в России больше, чем поэт. Знаешь, кто сказал?

— Знаю, я с ним на брежневской даче бухал.

— Бухал? — смеётся он. — Так и вижу, как ты бухаешь. Давай, бухни и со мной, в таком случае. Или ты только с поэтами?

Я делаю маленький глоточек.

— Вкусно.

— То-то. Меня беспокоит завтрашний день. Я смотрю ты горишь желанием спасти наш развитой социализм?

— Завтрашний день, в смысле грядущее?

— Ну, да…

— Нет, дело не в социализме совсем, более того, я совсем не уверен, что это возможно. Может быть, существуют какие-то комбинированные модели. Социальное государство с частной собственностью. Не знаю. Главная проблема планового устройства мира, на мой взгляд, в отсутствии азарта, поэтому…

— О! — перебивает он, поднимая палец. — Молодец! Азарт! Мне это нравится. Я его чувствую! Да, азарт, и я сейчас говорю не про казино. Я говорю про азарт предпринимателя, получившего информацию о конкурентах.

— Инсайд. Инсайдерскую информацию.

— Видишь ли, мне тут пришло в голову, что… как бы тебе сказать… поделикатнее… Ну на**уя ты всё это вывалил Андропову? Ну почему не мне-то?

Он снова вздыхает и делает большой глоток.

— Просто… если взять то, что ты знаешь о будущем и помножить на наши сегодняшние возможности… То нахера нам вообще что-то менять в этом будущем? Поменять надо только одно — Абрамовичей, Березовских, Гусинских… ну, вот этих, которых ты называл… Поменять их всех на нас с тобой. На Брагина и Злобина. Врубаешься, мой старо-юный друг? Мы же можем прибрать к рукам всё. Ну, вот просто всё! И даже золото партии! Вообще всё!

Глаза его разгораются, от былой скованности не остаётся и следа. Чувствуется, человек смотрит в будущее. Молодец.

— А зачем нам всё, Леонид Юрьевич? Это неподъёмный груз, поверьте. Мне, например, всего совсем не нужно. И я вам так скажу, Андропову я открылся потому, что сам, даже с вашей помощью, не способен буду сделать всё, как надо, понимаете?

— Да тебе и делать ничего не надо, услышь меня уже! Ничего не надо делать, пусть всё течёт, как и должно, нельзя менять историю. Кто тебе сказал, что ты имеешь право делать это? Зато мы можем воспользоваться твоими знаниями и имеющимся ресурсом, чтобы встретить это самое неотвратимое будущее, находясь в наилучшей позиции.

— Не понял, а с Андроповым вы что хотите сделать? — хмурюсь я.

— Ну что за прямолинейность? Ему, как я понял, и так не слишком долго осталось, да?

— Погодите, Леонид Юрьевич. Вы меня неправильно поняли, мне кажется. Я держусь не за социализм и, тем более, не за то, что мы знаем, как «развитой социализм». Я хочу страну сохранить. А это очень и очень непросто. Процессы уже идут, как внутренние, так и внешние. Нам предстоит напряжённейшая работа, причём, коллективная. Творческая и… в общем, азарт для этой работы понадобится. Нам нужно преодолеть технологическое отставание и вырваться вперёд, причём на этом этапе, ручной труд зеков нам не особо поможет, понимаете? И без научного и технического развития, как мне кажется, нам это сделать не удастся. И мы вдвоём с вами это не потянем. Поэтому нам и нужны силы всего государства, учёные мужи, мудрые администраторы и правители.

— Блин, ну что за детский сад, честное слово, Егор! Россия всегда была технологически-отсталой. Всегда! И ничего, это ей никогда не мешало сохраняться и даже увеличиваться. И врага бить, между прочим. Не тем у тебя мысли заняты. Если даже Союз и не сохранится, хрен бы с ним. Значит так ему и предначертано. Кто мы такие, чтобы спорить с историей? Вон, реки уже поворачивали. Главное, мы с тобой сохранимся и будем не просто сказочно богаты, мы будем обладать властью. А получив власть, делай что хочешь. Хочешь, забавляйся с технологическим лидерством, хочешь ядерную бомбу нового типа разрабатывай. Вообще никаких ограничений, сечёшь? Хоть Африку к СССР присоединяй. Ты, бляха, мелко мыслишь, масштаба тебе не хватает.

— Ну, да, — усмехаюсь я. — До вашего масштаба не дотягиваю пока.

— Ты пойми, я думал, мне на старости лет придётся драпать с Родины на чужбину, чтобы иметь возможность пользоваться своими деньгами, а теперь-то выходит, что никуда и ехать не надо. Теперь чужбина идёт к нам! Нужно только организовать всё по уму. Но это-то мы сможем с тобой! Ты уже, конечно, дохера натрепал языком, поэтому замолкай, теперь с этой минуты нужно очень внимательно взвешивать каждое слово. Надо думать, какую информацию выдавать, понимаешь? Главное, ничего не напортить.

— Андропов догадается, — улыбаюсь я…

— Как? Он что, в будущее мотался?

— Видно будет, что я не договариваю.

— Офшорные компании наши не сдавай ни в коем случае, — качает он головой. — Помнишь, ты рассказывал про «Сеабеко», созданную для различных схем и для заработка её владельцев.

— Она ещё не зарегистрирована, я думаю, — киваю я.

— Ну, и хер с ней. Надо одну из наших фирм подставить под это дело, врубаешься?

— Врубаюсь, конечно. Хотите перехватить финансовые потоки.

— Да, верно, хочу. Хочу, чтобы мы с тобой в ближайшие десять лет поработали так, чтобы потом всю оставшуюся жизнь можно было бы в потолок плевать. Пле-вать! Ты меня слышишь? Главное, как можно больше заработать сейчас, чтобы потом эти деньги можно было вложить в предприятия и другую собственность. Сколотить капитал и получить настоящую и почти неограниченную власть. Вот так-то.

— Вы так и наркотиками не побрезгуете.

— Ради достойной цели можно многое выдержать и со многим смириться. Наркотики невозможно остановить и заставить людей одуматься. Поэтому можно и наркотики. Главное, что бы мы ни делали, мы должны быть несомненными лидерами. Столбить надо это положение уже сейчас. А с Андроповым нужно сворачивать сотрудничество.

— Как? — удивляюсь я. — Даже если бы я вдруг с вами согласился… Как в данной ситуации это возможно? Думаете, он меня из своих объятий выпустит? Нет, точно нет. Я надеюсь, что его интересы простираются не только в аппаратно-управленческой области, но и в реальной экономике, политике и идеологии. И все эти базовые предметы нужно хорошенько переосмыслить с привлечением компетентных специалистов.

— Нет таких специалистов у нас. Они все по политэкономии, а тебе другое нужно.

— Так что, — продолжаю я, не давая себя сбить, — во-первых, не вижу смысла прекращать с Андроповым взаимодействие. А, во-вторых, это уже и невозможно.

— Ну, — пожимает плечами Де Ниро и опрокидывает в себя бокал коньяку, — всё возможно. Нужно только не бояться решительных шагов.

Он возвращает бокал на стол и не мигая смотрит мне в глаза.

— Не понял… Вы его… устранить что ли хотите?

Злобин долго не отвечает, продолжая меня гипнотизировать и сверлить взглядом.

— Желаешь знать, что я предлагаю? Ну, слушай тогда…

7. Не плачь, девчонка

— Погодите, Леонид Юрьевич, не говорите того, что мне не нужно знать, ладно?

— А чего тебе не нужно знать? — улыбается он своей гангстерско-денировской улыбочкой.

— Того, — говорю я, — о чём вы можете пожалеть в будущем. Ну, в смысле, пожалеть, что сказали мне.

Он молчит, взвешивает, должно быть, свои невысказанные слова. Рассматривает их под этим углом.

— Раз уж, — подливаю я коньяку и ему, и себе, — раз уж пошёл такой откровенный разговор, придётся и мне с вами пригубить, да? Я лично, предпочитаю, чтобы разговоры между партнёрами всегда были максимально прямыми, открытыми и доверительными.

— Похвально, — усмехается он. — Только… Только есть небольшая нестыковочка. Ты умолчал об одной очень важной детали. Важной, прежде всего, для нашего бизнеса, но ещё более важной для поддержания доверия и дружеских отношений.

— Леонид Юрьевич, но как бы я мог сказать? Я не хотел, чтобы вы на меня, как на полоумного смотрели. Не решался.

— Понятно, — кивает он и улыбается. — Шефу моему нашёл, как доказать, а мне не решался. Это о многом говорит, между прочим.

— Но вы-то сейчас разговор не о доверии завели, а о возможностях…

— Да, о возможностях. А в голове держу ещё и другие вопросы, в том числе, вопросы безопасности и не только… Наш багамский траст, между прочим, зарегистрирован исключительно на тебя. Это ведь серьёзное доверие с моей стороны, ты так не считаешь? Я тебе полностью доверился и даже намёков на сомнение не позволял. Да у меня и не было раньше никаких сомнений. А теперь, к сожалению, сомнения имеются. Появились, бл*дь, сомнения.

Он делает глоток и растягивает губы в улыбке. Глаза его лучатся добротой и теплом. Ну, вот как теперь?..

— Этот вопрос мы вполне можем решить, — пожимаю я плечами. — Сделаем доверенность, передадим инструкции и половина компании будет перерегистрирована на вас. Просто это может иметь последствия, если информация о бенефициарах случайно где-то всплывёт. Такие утечки происходили на моей памяти. Приятного мало. Панамский кейс был для многих сокрушительным. Это дело устроили спецслужбы, но в будущем и помимо них будет много желающих вскрыть чужие тайны. Вики ликс, какой-нибудь или ещё кто…

— Даже если не опасаться утечек, передачу акций организовать не так уж и просто, — усмехается Злобин.

— Это решаемо, не сомневаюсь, — уверенно говорю я, хотя, на самом деле, уверен далеко не на сто процентов, да и не собираюсь пока это делать. — Поговорим с Евой, посоветуемся и…

— Доверенность из Москвы от твоего карманного нотариуса вряд ли поможет, а сам ты дальновидно решил сдаться родной армии… Так что ближайшая поездка возможна только через два года. А, кстати, что происходит с акциями в случае кончины их держателя?

— Передаются наследникам, — пожимаю я плечами. — Послушайте, Леонид Юрьевич, я понимаю, что вы разочарованы, тем, что я поступил не так, как сделали бы на моём месте вы. Хотя, это совсем не факт.

Я многозначительно поднимаю указательный палец. Фак, это не факт!

— Я не знаю, как бы я сделал. Но точно, рассказал бы обо всём не Андропову, а своему партнёру. При условии, что я бы ему доверял.

— Я вам безоговорочно доверяю! — твёрдо говорю я.

Правда, сейчас уместнее сказать это в прошедшем времени, доверял… И то, с оговорками, понимая, что цели накопления материальных ресурсов у нас были совершенно различными с самого начала.

— Безоговорочно, — продолжаю я. — И ничего в моём отношении к вам после Андропова не поменялось. Я изначально всё это затевал не для личной выгоды, а для того, чтобы не дать стране провалиться в анус девяностых годов. В общем-то, я вам даже говорил неоднократно, что все заработанные средства планирую вернуть в Россию.

— Да, что-то такое припоминаю…

— Вы со своими капиталами будете делать, что пожелаете, а я… вы знаете, в общем. Поймите, вдвоём с вами нам страну не поднять, не отстоять. Тем более, начинать нужно уже прямо сейчас, а не через десять лет.

И, на самом-то деле, в чём уникальность нового пути, если мы просто решили бы приватизировать Русь-матушку, воспользовавшись инсайдерской информацией? Именно такие дяденьки и придут в начале девяностых. Ну, то есть, я надеюсь, что теперь не придут, конечно.

Злобин наливает ещё. Мы молча пьём. Беззаботное опьянение первого этапа нашего бизнеса безвозвратно ушло, как и первые впечатления о коньяке. Так всегда бывает. Сначала легко и кайфово, а дальше… Ну, собственно, это и так ясно, мне ж не восемнадцать лет… Но хохма в том, что мы оба понимаем, в ближайшее время друг без друга нам не обойтись. Кажется, прямо сейчас мы становимся заклятыми друзьями.

Но как только кто-то почувствует уверенность в собственных силах и поймёт, что партнёр уже не нужен, он нанесёт удар. Жалко, честно говоря, но по-другому, наверное, и быть не могло…

И уже совсем не будет важно, на кого записаны акции, фирмы и что-нибудь ещё. При исчезновении одного из партнёров, второй будет продолжать вершить дела его именем.

И ещё одна неприятность. Скорее всего, теперь Злобин будет собирать на меня досье. Впрочем, высока вероятность, что это досье существует с нашей первой встречи или даже появилось ещё раньше…

А вот у меня на него досье нет… Мне бы сейчас ой, как пригодился какой-нибудь прыткий хорёк типа Поварёнка, да только где он сейчас… Иных уж нет, а те далече…

— Леонид Юрьевич, — прерываю я тишину. — А какая судьба ждёт нашего общего дружка Кухарчука?

— Незавидная, — улыбается он. — Незавидная. В любом случае, в «конторе» он больше работать не будет.

— Хех. Работать в «конторе»? Шутите? Я имел в виду, в расход его не пустят?

— Нет. Я даже не уверен, что суд будет. Хотя, это зависит от интересов других игроков. Сейчас в нём никто не заинтересован. Так что, шансов, вообще-то мало у него. Судить, наверное, будут… А чего? Жалеешь его или, наоборот, крови его желаешь?

— Да, леший с ним, — качаю я головой. — Просто спросил. Я вот, что сказать хочу. Я ведь вас, как родственника люблю, как старшего брата или дядюшку.

Как ни странно, в этом есть доля истины…

— Хорошо, что не дедушку, — расплывается он в улыбке.

— Нет, правда. Я не знаю, почему вы так расстроились. Ну, не сказал я вам, так я объяснил уже. А то, что Андропов в курсе, это ничуть нам не мешает. Я отказываться ни от чего в данный момент не планирую. В смысле, ни от каких наших с вами дел. Как там оно получится в итоге неизвестно, изменит он что-нибудь или нет… Так что резервный фонд не повредит.

— И для чего он мне будет здесь нужен? — пожимает плечами Злобин. — Твой резерв. Если наш развитой социализм рухнет, как ты говорил, то мы получаем шанс построить нормальную жизнь, как во всём развитом мире. И бабки тогда пригодятся. А если с твоей помощью Андропов его реформирует, то на кой хер мне здесь будут нужны все эти деньжищи, если их использовать нельзя будет? Придётся рвать за кордон. А я бы не хотел. Лучше бы дома остаться. Понимаешь ты меня? Нахер социализм! Туфта и обман.

— Если с реформами всё пойдёт, как надо, то никуда рвать ненужно будет. Тут будет рай на земле. И без частной собственности мы не обойдёмся. Помогите мне построить прекрасную Россию будущего, а не ускорить её падение. Если вы конечно не агент Бжезинского.

— Тьфу на вас, — щерится он. — Бжезинского приплетать не нужно. Но прояснить кое-что стоит. Как это ты строишь прекрасную Россию будущего, если на сегодняшний день тыришь столько, что бывалые и умудрённые опытом хапуги диву даются?

— Ну… — говорю я и отпиваю коньяк. — Изначально план был такой. Сначала заработать баблища. Разумеется, криминальным способом, поскольку других не имеется в принципе. Тут сделаю оговорку. Когда я говорю, что свою долю награбленного собираюсь вернуть в экономику, это не значит, что я презрительно отношусь к вашим планам, какими бы они ни были. Это ваш личный выбор и он не повлияет на моё к вам отношение.

Вообще-то, повлияет, но говорить об этом сейчас совершенно ни к чему.

— Вот, — продолжаю я, пока Де Ниро внимательно рассматривает янтарную жидкость в своём бокале, — заработать как можно больше. Причём, частная армия мне нужна не столько для охраны бизнеса, сколько для борьбы с блатными. Эта ветвь власти должна исчезнуть, от неё надо избавляться. Тут двух мнений быть не может. Ну и… да, вернувшись в это время, я знал, как будут развиваться события, но изначально не предполагал, что буду иметь возможность изменить их. Поэтому планировал после наступления момента, когда с помощью денег можно будет влиять на политику государства, влиять на политику государства. С миллиардами и с собственной армией. Видите, рассказываю, как на духу, ничего не скрываю. Андропову, кстати, это знать не нужно.

Де Ниро кивает, но ничего не отвечает.

— Вот, — продолжаю я. — Если не успею предотвратить распад, то, хотя бы, Россию не дам разворовать. Стану, например, советником президента и покажу всем кузькину мать. Я сейчас говорю с известной долей условности, разумеется, просто обозначаю суть идеи. Понимаю, выглядит она наивно, может быть даже глупо, но ничего лучшего на тот момент мне в голову не пришло. А вот теперь ситуация значительно изменилась. Мы с вами уже добились впечатляющих финансовых успехов. Да ещё и Андропов возник на блюдечке с голубой каёмочкой. Так что, по-вашему, мне нужно было плюнуть на этот шанс? Разумеется, нет. Но, самое важное, к чему, собственно, я всё это веду, вам-то, лично вам этот новый поворот не несёт никаких угроз. Вы по-прежнему идёте по пути к серьёзному личному богатству и повышению влияния. А если всё получится удачно, сможете претендовать на ключевые позиции в государстве и возможность инвестировать свои несметные накопления с последующим получением баснословной прибыли. И что, скажите мне, в этом плохого?

— Плохого ничего, но и понятного тоже мало. Уверенности нет. И, опять же, зачем довольствоваться малым, если мы можем получить всё? Вообще всё! Твою мать, всю страну, империю, бляха-муха, одну шестую часть суши!

— Ну, что вы говорите, как? Таких, как мы будет много. А вдруг есть ещё те, кто знает будущее?

— А есть такие? — хмурится он и улыбка превращается в подозрительную и недоверчивую гримасу.

— Если произошло однажды, кто может гарантировать, что не случится снова?

Он ничего не отвечает. Сообщать ему о Мурашке я желанием не горю. Новая жизнь у ребёнка всё ж таки, жить да жить ещё…

Вечер заканчивается так же, как и начался — томлением и мыслями, не способными вылиться во что-то реальное и осязаемое. Можно считать, супруги после тридцати лет совместно прожитой жизни немного поплескали друг на друга из болота неудовольствия, но ничего не решили и всё оставили, как есть, ибо, как говорил великий комбинатор, ибо…

Ибо вдвоём душно, а порознь слишком уж хлопотно и, блин, нахрен эта суета нужна, вообще… Это, как я и Катя, моя жёнушка, в не слишком отдалённом будущем. Вот, теперь её место занял Злобин. Хорошо, что у меня есть кое-кто помоложе и попривлекательней…

Де Ниро уходит в ночь и зияющую неопределённость близкого будущего, так и не предложив низложить, убить и растерзать председателя КГБ. К счастью для нас обоих. Может, он и не хотел этого. Но, если бы сказал, это бы изменило и испортило наше будущее, если, можно так сказать. Наши отношения — однозначно.

Он убывает, а я, имея такую эксклюзивную возможность, плюю на всё и заваливаюсь в постель со своей милой козочкой, стройной и звонкой, податливой и послушной, трепетной и отзывчивой, инициативной и изобретательной и охочей до лимбических наслаждений не менее моего.

А я и сам ещё ничего, не дряхлый старикашка, а поджарый, полный сил и жизненной мудрости жеребчик. Впрочем, про мудрость ни к месту… В общем, ради чего живём, любил спрашивать мой неблизкий приятель из будущего, очень удачно присосавшийся к потокам идущим из одного из ЛВЗ. Никогда не знал, что ему отвечать… Ради вот этих моментов короткого счастья?

Мы живём, чтобы жить. И только некоторые из нас имеют истинную цель и с каждым своим шагом приближаются к ней ближе и ближе. Скоро мы с таким человеком познакомимся, а сегодня… а сегодня мы чуть лучше узнаем друг друга с моей женой…

Утром я еду в ГлавПУР и знакомлюсь с его начальником, генералом Епишевым Алексеем Алексеевичем, фанатиком и в каком-то смысле Аракчеевым своего дела.

С ним лично говорил генеральный секретарь и он проникся небывалым энтузиазмом, понимая дело формирования патриотических чувств у молодёжи исключительно, как подготовку допризывников к успешному несению воинской повинности. Да, и ладно, пусть думает, что хочет. Не может же он, в самом деле, полагать, что главная цель — формирование моих «отрядов самообороны».

После короткой встречи проходит совещание. К нему всё готово, все бумаги и согласования. По сути, штаб ВМПО «Факел» становится отделом Главного политического управления. Руководителем отдела назначается полковник Скачков Виталий Тимурович.

— Ну что, Виталий Тимурович, снова в армию и флот?

— Отставить разговорчики, рядовой! — усмехается он.

И да, теперь я рядовой, но не армии и не флота. Я рядовой пограничных войск КГБ СССР. Вот так, теперь я чекист, а не мент. А ещё прямо с этой минуты я избранный руководством, проголосовавшим единогласно, секретарь комсомольской организации всего огромного, разрастающегося на глазах, «Факела».

— Оформим всё завтра, прямо у нас, — кивает мне довольный Андропов под пристальным взглядом недовольного Суслова.

Выпорхнула птичка, прямо из разинутой пасти выпорхнула, ну куда это годится, товарищи? Черненко здесь не присутствует, но тоже, я уверен, будет крайне недовольным и, в этом я тоже уверен, постарается отомстить, если доберётся когда-нибудь до власти.

Собственно, у нас меняется только структура управления, делаясь по-военному более жёсткой и добавляется материально-техническое обеспечение со стороны армии, а всё остальное, включая вовлечение сторонних организаций, остаётся на прежнем уровне.

А я, как не единожды поминаемый Труффальдино из Бергамо, теперь буду служить непосредственно Скачкову и, в неменьшей степени, Новицкой. Она наш куратор со стороны ЦК ВЛКСМ. Ну, а от партии — Епишев, тут всё чётко. Хорошо, что Ирка штатская, а то она бы мне устроила. Сто процентов.

— Чётко разыграно, — тихо и холодно, как и положено настоящим рептилоидам, говорит шеф КГБ, и теперь мой тоже. — А ты стратег, Брагин. Смотри только, не переоценивай своей значимости, пожалуйста. Это в порядке наказа, понимаешь?

— Понимаю, Юрий Владимирович. Вы меня только не переводите служить куда-нибудь в Арктику или на Курилы, ладно?

— Посмотрим, усмехается он. Как командование решит, так и будет. Ясно?

— Так точно! — киваю я.

— Ну, значит, завтра продолжаем разговор. Я с Епишевым договорюсь, а ты предупреди своего Скачкова, что будешь по утрам нести службу в сердце материнской организации.

— Думаю, с Епишевым не нужно. Зачем его баловать? У меня есть непосредственный начальник, пусть он и решает куда и когда мне убывать.

— Ну, смотри, как знаешь.

Черненко здесь нет, но его заместитель присутствует, и после окончания я еду с этим заместителем в ЦК.

— А я смотрю, — говорит он мне по дороге, — ты с Андроповым прямо-таки сдружился. Не прекращаешь меня удивлять.

— Думаю, Марк Борисович, — отвечаю я, даже и не лукавя, — у него ко мне чисто профессиональный интерес. Ведь наша организация быстро разрастается и очень многие дальновидные деятели современности правильно оценивают открывающиеся возможности.

— Ну-ну, вот, — усмехается он, — и секретарь ЦК по сельскому хозяйству интерес проявляет, тоже, видимо, профессиональный, да?

— Я вчера его не застал, кстати.

— Ну, сейчас застанешь. Он сидит, ожидает. Все хотят дружить с человеком, имеющим доступ к сильным мира сего. Хотя мой шеф, скажу тебе по секрету, тебя недолюбливает. Он считает тебя обнаглевшим идеологическим неприятелем, проникшим в высшие эшелоны власти приспособленцем, желающим в будущем получить эту самую власть. Таких, как ты, утверждает он, надо показательно наказывать, чтобы другим было неповадно. Тебя спасает только покровительство Брежнева и Андропова. Суслов теперь на тебя тоже злой почему-то. Не из-за «Факела» же, а?

— Ох, и не знаю, что сказать. Я во всех этих аппаратных играх совершенно теряюсь.

Он ржёт.

— Смотри, — говорит Гурко, отсмеявшись. — Взаимное уравновешивание сил никто не отменял, так что на пути к Андропову, ты можешь оказаться чьей-нибудь жертвой.

— Самое страшное, что мне могут сделать — отправят на погранзаставу, — усмехаюсь я.

— Ну, здравствуй, Егор, — мягко говорит Горби и смотрит телячьим ласковым взглядом.

Нет, не ласковым, а грустным и обиженным.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, очень рад вас видеть. Как поживаете?

— Неплохо, — кивает он. — А ты как? Говорят, женился недавно?

— Так точно, женился, — улыбаюсь я.

— Молодец, это правильно, настоящий руководитель должен показывать пример во всём, и в личной жизни тоже. Нужно быть искренним, честным и верным. Крепкая семья — это основа общества. Ячейка. Смотри только, не давай жене верх брать. В семье муж голова.

Как бы не заржать, простите Михал Сергеич.

— Вы правы, — серьёзно соглашаюсь я.

— Как прошла свадьба? В Геленджике расписывались?

— Да, точно. У нас недавно родители туда переехали.

— Ну, а меня почему не позвал? — с лёгкой добродушной укоризной спрашивает он.

Не хотел, чтобы Медунов в пылу торжества вам по башке дал.

— Не решился, — виновато опускаю я буйну головушку.

— Чего так?

— Ну, как… Вы человек занятой, на ответственном посту… Правда, если бы у меня был хоть малый шанс, что вы согласитесь, я бы пригласил, а так боялся показаться наглым и дерзким.

Он качает головой с видом, ах, молодёжь-молодёжь, всему-то вас учить надо, всё разжёвывать.

— В другой раз не стесняйся, — заключает он.

— Что же теперь буду жалеть всю жизнь.

— Жалеть не о чем, у нас ещё множество свершений, побед и торжеств впереди, успеем ещё по рюмке выпить за здоровье друг друга. Говорят, ты провёл реорганизацию своего движения?

— Да… ну, это не я, конечно, надо мной начальников много, — усмехаюсь я. — Но я принимал участие.

— Молодец, что скромный, мне это нравится. Но, кое-что тебе стоит знать. Ты человек, не успевший поднатореть в подковёрных делах. Черненко почему-то злится на тебя. Он ничего не рискнёт предпринять, естественно. Непосредственно против тебя. Но окружение может попасть под удар. Знаешь, как это бывает, удар по окружению больно отражается на том, чьё это окружение.

Ну, да, знаю, конечно, как не знать… И когда он бьёт по мне, цель естественно не я. Это было бы слишком самонадеянно считать себя такой шишкой, что сам Черненко будет под меня копать. Андропов, ясное дело.

А Горбач везде многозначительно намекает, что является выдвиженцем Андропова. Правда, незаметно, что между ними есть крепкая связь. Может, конечно, они в конспиративном порядке общаются. Не знаю. Да вот только, стал бы он так меня облизывать…

— Спасибо, Михаил Сергеевич, за науку. Я в этих вопросах действительно уязвим, так что благодарю за ваши слова.

Он довольно улыбается.

— Хочу пригласить тебя с супругой в гости. На небольшой дружеский ужин. Ты как к этому относишься?

— О! — проникновенно восклицаю я. — Это огромная честь.

— Перестань, я это не люблю, надо быть более демократичными.

Понятное дело, надо. Нáчать ещё и углýбить.

— Я посмотрю, — продолжает он, — когда у меня будет свободный вечерок, сам понимаешь, с этим дело обстоит непросто…

— Конечно, понимаю, — соглашаюсь я. — Я бы тоже хотел вас пригласить к себе домой. Это было бы здорово.

— Ну, может, когда-нибудь… — кивает он. — В общем, я тебе сообщу день, а ты посмотришь, сможешь или нет.

После ЦК партии еду в ЦК комсомола, размышляя о Горби. Серьёзно он меня в оборот взял. Чего хочет, интересно? Не смущается, что на меня объявлены гонения со стороны Черненко. Да и Суслов в стороне не останется, даже наоборот… Хм… чего ему надо? Чтобы я нашёптывал Брежневу и Андропову, какой он хороший? Нет, ерунда, тут что-то другое. Другое, совсем другое…

День проходит в суматохе. Перевожу документы, выслушиваю ц/у от Ирины, прощаюсь с ребятами. Толик получил отдел, стал большим человеком, продолжит заниматься нашими делами, а вот Яну Авдееву я забираю в ГлавПУР. Лена Иванова остаётся, естественно с Новицкой.

— Эх Яна-Яна, — с грустью говорит Анатоль. — На кого же ты нас покидаешь…

Да уж, есть от чего загрустить, такие работники на дороге не валяются.

— Ничего, я ещё и тебя перетащу, — усмехаюсь я. — Поехали, покажу, не место, а сказка. А Яночке там лучше будет. Там одни парни, практически, все в мундирах, серьёзные, подтянутые и бравые. Будут вокруг неё стаями виться. Настоящие гусары.

Яна улыбается и немного краснеет, что в наши времена, да ещё и в ЦК комсомола просто небывалая редкость.

— А где у тебя штаб теперь? — интересуется Толик. — Помещения выделили уже?

— Выделили, настоящие хоромы, прямо в управлении. Большой Знаменский переулок, дом восемь. Только вот что скажи, а ты в армии-то служил уже?

Он усмехается…

Заехать за Наташкой на работу я не успеваю и приезжаю сразу домой. Она уже здесь, из кухни доносятся звуки расставляемой посуды, волнующие запахи жарящихся котлет и жизнерадостный голос Хиля.

«У солдата выходной, — поёт он, — пуговицы в ряд»…

Я иду на все эти раздражители — звуки и запахи, и на тепло, разумеется, душевное и телесное. Ну, и подпеваю Хилю, конечно же. Человек я теперь служивый, так что песенка в тему.

Не плачь, девчонка, пройдут дожди

Солдат вернётся, ты только жди…

Наташка оборачивается на эту мою арию московского гостя и улыбается. Да только улыбка у неё на удивление грустная, а в глазах действительно… Нет, слёз нет, но я вижу, что она плакала. Совсем недавно. Вот прямо сейчас, только что…

— Что случилось? — сразу делаюсь я серьёзным.

— Ничего, — вздыхает она.

— Наташ, я же вижу! Что случилось?

Я подхожу к радио и убираю громкость.

— Ничего, правда, ничего такого уж страшного. Всё это ерунда… Давай, мой руки, у меня всё уже готово.

— Нет-нет, — качаю я головой, — так не пойдёт. Иди-ка сюда…

Она бросает на меня грустный взгляд, кивает и подходит ближе, обнимает и кладёт голову мне на грудь. Я тоже её обнимаю и глажу по спине.

— Что такое, опять Зевакин?

Она мотает головой и вздыхает:

— Пустяки, на самом деле, но, всё равно, неприятно…

8. Дела военные

— В общем, я понимаю, конечно, что это всё неправда, но всё равно очень обидно… — грустно говорит Наташка.

— Всё-таки, на работе проблема?

Она кивает и её каштановые волосы, получив встряску, касаются моего лица, попадают в нос и в рот. Я фыркаю, отстраняюсь и, не сдержавшись, чихаю…

— Что?

Я притягиваю её к себе и целую.

— Не грусти раньше времени. Рассказывай, что там такое. Если это связано с работой и это не Зевакин, то я просто теряюсь в догадках.

— Уши Зевакина, разумеется, торчат, но непосредственно он как бы и не виноват.

— И кто же в таком случае виноват?

— А виноват, — вздыхает она, — вернее, виновата… Я, конечно, кто же ещё? Я ведь пока ещё ничего из себя не представляю, студентка без опыта и каких-то особых навыков. Марки ведь кто угодно может клеить, правильно? Поэтому мне стоило бы быть поскромнее, делать, что говорят и не создавать вокруг своей малозначимой персоны всевозможные скандалы, не разводить сплетни и, попросту говоря, не генерировать нездоровую обстановку. И, опять же, моральный облик современной комсомолки не подразумевает неприкрытого флирта на рабочем месте, провоцирования непосредственного начальника и создания для всего трудового коллектива дурной репутации, противоречащей духу созидательного труда на благо советского народа. Так что, если я не хочу, чтобы всё это было отражено в характеристике с места работы или, чтобы скандалы сопровождали меня в течение всей трудовой деятельности, а я, без сомнений, нахожусь в самом начале трудового пути, имеет смысл крепко обо всём подумать, сделать правильные выводы и написать заявление об уходе. Причём, написать немедленно…

— Написала?

Она снова кивает, и её волосы опять касаются моего лица, осыпая волшебными искорками желания и окутывая тонким ароматом эфирных масел, подобранных французскими парфюмерами.

— Понял, на ком ты женился, Егор? На порочной штучке с дурной репутацией.

— Да уж, неприятная характеристика, но мы-то знаем, что ты не такая, а начальники, особенно вооружённые социалистической риторикой, к сожалению, склонны жрать мозги и занижать самооценку неугодных подчинённых. Впрочем, милицейско-полицейские начальники делают это гораздо эффективнее и прямолинейнее, независимо от строя и экономического уклада. Но это к делу не относится. Как я понимаю, это краткое содержание выступление Лиходеда, да?

— Угу, — выдыхает Наталья и поднимает ко мне лицо.

— Ну, погоди-погоди, ты чего? Почему глаза опять на мокром месте? Не нужно, было бы из-за чего… Дай-ка… Да не крутись, говорю тебе…

Я вытираю две огромные бриллиантовые капли. Она всхлипывает, жалобно, как ребёнок. Как Мурашка могла бы.

— Сейчас звоночек сделаю, — говорю я. — Постараюсь узнать, что там к чему.

— Поешь сначала, — вздыхает она. — Остынет всё…

— Я быстро. Позвоню, а потом с чувством, с толком поем. А так буду торопиться и не смогу насладиться твоими котлетами.

Иду к телефону и набираю Платоныча.

— Привет, дядя Юра, как дела?

— Ну, так, — говорит он. — В рабочем порядке. По-разному.

Так-так-так…

— А почему по-разному? То есть не только хорошо, если быть точным? У Андрюхи как?

— У Андрея, надеюсь, очень хорошо. Он на море, балдеет со сверстниками, купается, загорает, ест фрукты…

— А у тебя что?

— Да тоже нормально, грех жаловаться…

— Блин, ну, говори уже, пожалуйста, чего ты крутишь!

Он чуть крякает…

— Помнишь, я тебе сказал, что мне предложили должность замминистра?

— Конечно, помню, — настороженно отвечаю я.

— Ну… Отбой, короче.

— Как это отбой? Что это значит?

— Значит, что предложение больше не действительно, — говорит он спокойно.

— А… почему?

— Поставили другого претендента. Позвонили из ЦК и попросили внимательно рассмотреть другую кандидатуру. Министр согласился, сам понимаешь. Сказал, что при первой же возможности возьмёт меня, но пока такой возможности нет… и всё такое прочее.

Ага, всё такое прочее.

— Твою дивизию… — задумчиво говорю я… — А кто позвонил?

— Ну… наш друг считает, что это его начальник.

— Вот сука мстительная…

Козёл. Одно дело, если просто сказал, назначь вот этого, а мог ведь дать директиву, мол, Большака никуда не назначать. Это было бы пипец, как плохо.

— За что бы ему мне мстить? Думаю, просто надо было пристроить своего человека… Или… Или ты думаешь, что это тебе привет?

— Думаю, мне и дальше по вертикали.

— Ну, что тут поделаешь. Лучшее решение, на мой взгляд, продолжать работать, как ни в чём не бывало. Работы, к тому же много и, может быть, сейчас даже лучше сидеть на своём месте, не отвлекаясь на посторонние дела. У заместителя, сам понимаешь, повестка намного более широкая.

— Ага, понимаю. Как не понять, понимаю, конечно… Ну, прости, дядя Юра, за подставу. Не парься, главное, как-нибудь порешаем.

— Да, я и не парюсь. Как у тебя дела? Ты просто позвонил или хотел чего?

— Хотел, честно говоря. Тут Лиходед твой Наташку мою прессует, увольняться заставляет, хотел тебя попросить, чтобы ты ему заглянул в затылок, попросил одуматься.

— Хорошо, попрошу, — отвечает Платоныч. — Завтра заеду. Это он из-за Зевакина что ли? Вот же сучий потрох.

— Да, из-за него, — зло усмехаюсь я. — Мелкая месть, называется.

— Постараюсь помочь. Я Лиходеду приказывать не могу, но поговорю, объясню расклады и он, думаю, поймёт что к чему, так-то он парень очень даже неглупый.

— Нет-нет, теперь не надо, — говорю я. — Не нужно подставляться. Ты, пожалуйста, будь сейчас предельно осторожным и аккуратным. Тише воды, ниже травы, короче. Я серьёзно.

Может, они это всё и замутили специально, чтобы его прихлопнуть. И мне досадить. Ну Черненко хренов, надо с тобой что-то делать…

Я возвращаюсь на кухню.

— Наташ, а ты заявление написала уже, да?

— Написала, — кивает она и ставит передо мной тарелку с котлетами и… ого запечённым баклажаном.

— Красота какая… Ты где взяла это чудо?

— На рынок заезжала. Попробуй сначала, а то, может и не понравится ещё.

Я пробую.

— М-м-м… обалдеть!

Она улыбается.

— Вкусно, Наташ, обалденно!

— Ну, ешь, на здоровье.

— Ага, — жую я. — Слушай, а две недели ты будешь отрабатывать или тебя попросили не выходить больше?

— Буду. Придётся ходить две недели. Пытка. Все будут смотреть, знать и типа сочувствовать. Противно.

— Наплюй и размажь. Поверь ещё придёт день, когда ты возглавишь эту контору.

— Да не очень-то и надо, — хмурится она и мило морщит носик. — Завтра Мурашке своей позвоню.

— Выведать хочешь будущее своё? Как у гадалки?

— Ну, она же не чужая, — пожимает Наташка плечами.

— Ты думаешь? — поворачиваюсь я к ней. — А по-моему, скорее чужая, чем не чужая.

— Как это? — не понимает она.

— Ну, если следовать твоей логике, я что, должен пропадать днями и ночами в семье Добровых? Рассказывать всё юному мне, предостерегать и жить его жизнью, заодно меняя её и обходя трудности и проблемы… Так?

Наташка молчит.

— Я вообще-то сейчас больше Брагин, чем Добров…

— Думаешь, и она так же?

— Не знаю…

— Слушай, — говорит она после паузы, — а что насчёт венчания? Ты же хотел…

— Я и сейчас хочу, — улыбаюсь я. — А ты? Хочешь?

— Ну… да…

— Значит, так тому и быть. Ещё покреститься надо…

А вот с этим делом вопрос интересный… Но ладно, потом обдумаем.

Проходит неделя, во время которой не происходит никаких тектонических сдвигов, никаких потрясений и непредвиденных ситуаций. Куча мелких хлопот и затишье, возможно, перед бурей, а может и просто затишье. Такое, наверное, тоже бывает.

Я сдаю паспорт, получаю военник, х/б и парадку, кирзовые сапоги и вроде кожаные ботинки, зелёные погоны с гордыми и независимыми буквами «ПВ», фуражку с изумрудной тульёй, красной выпушкой по окружности и тёмно-тёмно-синим околышем. Материалы грубые и фасончик явно не от Юдашкина, чё сказать, но в целом норм.

Подшиваюсь, натягиваю х/б, ремень затягиваю не слишком, позволяя ему чуточку провиснуть, закладываю аккуратную складочку на пояснице, пилоточка, пуговицы. Бравый зольдат. Хэбэшка, конечно, необмятая, новая, слоновья, но выправку никуда не денешь.

— Ты чёт не по чину шик навёл! — смотрит на меня красномордый прапор. — Ну-ка складку убрал. Чтобы по уставу всё было ясно? Гляди у меня!

Это старший прапорщик Зданевич, здоровый, как Гулливер в стране лилипутов, мужичина со свирепым лицом и узко посаженными глазами. Он начальник склада нашего третьего взвода обеспечения.

У него есть каптёрка, а у меня в ней каморка со шкафчиком и деревянным топчаном, практически шконкой. Если вдруг под ружьё, если завтра в поход, ищите меня здесь, короче. Среди незаконных канистр с ГСМ, солдатских мундиров и свёртков с непонятным добром.

Вообще-то у меня есть нормальная панцирная кроватка в комнате, называемой на морской манер кубриком. Почти все везунчики, служащие здесь, как на подбор, имеют основательную комплекцию, приобретённую на солдатчине дородность и осуществляют, в основном, вспомогательные работы на кухне, а так же транспортные перевозки не самых больших шишек.

— О! — лениво приветствуют они меня. — Салабон! Откуда ты такой взялся?

Благоприятные условия службы даже неуставные отношения окрашивают цветами ленивой необязательности. В кубрике находится пятеро бойцов.

— Ну, здорово, братья, коли не шутите, — усмехаюсь я. — Как служба?

— Узнаешь! — ухмыляется мордатый узбек. — Сегодня за меня дневальным будешь. Прописка, в натуре, фазан.

Интересно, они тут все по блату оказались либо призывная машина гребёт всех подряд? Вряд ли. В десант, например, по определённым критериям набирают, в некоторые другие рода войск тоже. Так что сюда, думаю, можно попасть только имея правильное происхождение.

— Кутак баши тебе, братишка! — добродушно, со смешком отвечаю я.

Он подскакивает, как ужаленный.

— Чё⁈ Чё ты сказал⁈ Сенга амчектык келди!

— Да ладно, я на твоём не говорю. Не парьтесь, пацаны. Смотрите, я же не с пустыми руками. Пришёл познакомиться с вами. Так-то я буду в другом месте кружиться. Не знаю, если пару раз за всю службу придётся здесь приземлиться.

Я кладу на тумбочку у своей кровати дипломат и откидываю скобы замочков.

— Знаю, вы здесь все чуваки кручёные, вас так-то не удивишь ничем, но я вот грев организовал, может, пригодится. Чисто от сердца. Ну, и так, если чего будет надо, говорите. Для своих-то пацанов я в лепёшку расшибусь. Я Егор, короче. Брагин.

Открываю дипломат и презентую дары. Блок «Кэмела», три бутылки нашего фирменного «французского коньяка», сервелат, импортные конфеты, консервы кое-какие, печенье. Это из «Берёзушки».

— Опа-опа-опа! — подскакивает ко мне резкий подвижный блондин с лычками сержанта. — Всем стоять! Всем бояться, нах! Нормальный подгон, братишка!

Он протягивает руку. Я пожимаю.

— Я Вован Борисов, — представляется он. — Если будут неприятности, говори, что со мной, если что. Так-то у нас всё спокойно. На Темирчика не обращай внимания.

— Э! — возмущается узбек. — Я щас сам на тебя обращу кое-чё, ты понял, Вован?

— Иди на хер, Темирчик, — незлобиво и по-свойски отмахивается мой новый покровитель. — Так, чё это тут?.. Нормально! Французский что ли?

— Ага, нормальный, кстати, — говорит ещё один чувак, подходя ближе. — Я такой пил.

— Да где ты пил-то, Косуля?

— Не, базара нет, — встревает Темирчик. — Если уже пил, значит всё, Косуле больше не наливать.

Все начинают ржать.

— Смир-р-но! — раздаётся громоподобный голос из коридора. — Товарищ старший прапорщик…

— Убирай! — кипишует Вован. — Убирай скорей! Зденек припёрся! Под кровать!!!

— Кто? — удивляюсь я, но потом догадываюсь, что Зденек это, должно быть Зданевич.

— Пустяки, на самом деле, но, всё равно, неприятно, если отберёт. Встали все быстро!

На пороге появляется Зданевич.

— Так, я не понял, бойцы! — ревёт он. — Почему в казарме находимся⁈ У вас дел нет? Арсланбеков!

— Товарищ старший прапорщик, я в наряде сегодня.

— А чё сидишь здесь? Иди толчок драй! Ты меня знаешь, до утра будешь х*ячить если грязь найду. Быстро, пошёл! Брагин, ко мне! Борисов, ты тоже! Давай-давай. Значит так, берёшь своего нового товарища и показываешь ему, где и что, понял? Санчасть, гараж, пункт питания. Понятно?

— Так точно!

— Хорошо, — он поднимает левую руку и внимательно смотрит на свои часы. Брагин, всё посмотришь, запомнишь и через тридцать пять минут явишься ко мне в каптёрку. Ясно?

— Так точно, товарищ старший Прапорщик.

— Всё время пошло!

Мы выходим.

— Тебя чё, перевели откуда-то? — интересуется Вован, когда мы выходим на небольшой плац, окружённый со всех сторон строениями.

— Не, меня только призвали, — отвечаю я. — Вчера присягу принёс.

— Нифига се, чёт ты как-то задержался, братан.

— Ну, вот, — пожимаю я плечами.

— Ясно. Короче, смотри. У нас тут маленький взвод. Служба не бей лежачего. Работа есть, конечно, но без мозго**ства, сечёшь? Короче, я не знаю, кто твои родаки, но фарт ты конкретный поймал. Не жизнь, а малина. Во, гляди, всё, это и есть наша маленькая территория. Ты не смотри, что это типа, как тюряга, мы же каждый день выходим в город, мотаемся туда-сюда. Здесь едим только да спим.

Я киваю.

— А чё, ты серьёзно не будешь в казарме ночевать? В каптёрке что ли? Тебя туда пристроили?

— Нет, я на постоянку прикомандирован к ГлавПУРу.

— А это чё ещё за зверь?

— Главное политическое управление. Туда каждый день буду ходить.

— О, ништяк! А жить-то где будешь?

— Там тоже есть каптёрки, — усмехаюсь я.

— Жалко, — кивает он. — Ну, к нам тоже захаживай. Особенно, если снова с дипломатом.

— Ладно, — усмехаюсь я. — Если чего надо будет, обращайся, я серьёзно.

— Так тебя не будет если…

— Ну, через Зденека, он знает, как меня найти.

— Ага, ты прям голова. Я скажу ему типа, товарищ прапорщик, передайте Брагину, пусть ещё коньяку припрёт. Так что ли?

— Ну, придумаем код, — смеюсь я. — Как у шпионов.

В назначенное время я прибываю в каптёрку.

— Ну, — кивает Зденек на табуретку. — Садись. И что ты за фрукт такой, рядовой Брагин?

Подполковник, так-то.

— Полезный, — усмехаюсь я. — С большим количеством витаминов. Настроенный на дружбу и на пользу родной стране. И товарищам по оружию.

— Польза товарищам по оружию — это правильно, — кивает он. — Это хорошо. Ты, значит, будешь неизвестно где пропадать целыми днями. Так что ли?

— Точно так.

— Хм, — качает он головой. — Первый раз такое вижу. Ну ладно, начальству, стало быть виднее. А что ты можешь-то? Какую пользу?

— Разное могу, говорите, что надо…

— Не знаю пока.

— Ну вот тогда, — киваю я и достаю из кармана «внешпосылторговские» чеки на двести рублей. — За знакомство, так сказать.

Он берёт, внимательно рассматривает бумажки и, удовлетворённо кивнув, убирает в карман.

— Ладно, говорит он. Для начала пойдёт. Я так понимаю, тебе придётся каждый день увольнительную выписывать. Так что ли?

— Пока так, — киваю я. — А потом решение найдётся.

— Найдётся, конечно, — хмыкает он. — Но я, вообще-то к тому, что на двести-то рублей особо не разгуляешься, усёк?

Ах, ты ж проходимец…

— Усёк, товарищ старший прапорщик.

— Ну, и молодец. Значит, подружимся. Смотри только, бумажки пока ещё не до конца оформлены. Так что сегодня тебе увольнения не будет. С завтрашнего дня начнём. Можешь здесь заночевать.

— Нет, Василий Гаврилович, — смеюсь я. — Вы что? У меня жена ревнивая, не поверит, что я в расположении части остался. Я же в гражданке, кто там меня проверит. На машине, к тому же. Так что, отпускайте.

— Ну, смотри, как знаешь. Из комендатуры тебя вызволять не буду, понял? Отсидишь своё на губе.

Отсижу, щас прям. Я звоню от прапора парням и, выйдя через КПП, оказываюсь в своей машине. У-ф-ф…

— Ну, Егор, — смеётся Витёк. — Как тебе в армии? Похоже, ты пока изменений не чувствуешь, да?

— Чувствую, не беспокойтесь, — качаю я головой. — Полдня сегодня в хэбэшке проходил и кирзачах.

— Полдня — это серьёзно, — объявляет Алик. — А нам звонила Шелюхова Анжела Степановна. Хочет срочно увидеться.

— Ну-ка, набери, диктую я номер.

Поговорив с ней, еду к той кафешке, где мы встречались не так давно.

— Рассказывай, есть ли результат? — спрашиваю я, когда пообнимавшись мы усаживаемся за стол.

— Есть, — расплывается она в улыбке. — У меня девять разных эпизодов. Осталось совсем чуть-чуть.

— Молодец, — хвалю её я и достаю из кармана конверт. — Смотри, нужно как можно скорее всё зафиналить, ясно? И написать записку с описанием всего нарытого. Понятно тебе? Вот, держи премию от пограничных войск. Я обещал, я сделал. Будешь мои…

— Ты что! — удивляется она. — Каким это боком к тебе моя премия попала? Или это не премия, а взятка?

— Какая разница? — пожимаю я плечами. — Главное, в этом конверте находится кругленькая сумма, в десять раз превышающая ту, на которую ты рассчитывала. И, если ты закончишь оформление своей работы и подашь мне полностью все выводы в художественной форме уже завтра, получишь ещё один точно такой же конверт. Но сделать это нужно буквально за ночь.

Она, осознавая, щедрость судьбы, внезапно повернувшейся к ней лицом, быстро и глубоко кивает. Мы прощаемся, и я отправляюсь дальше.

По пути я звоню Новицкой, договариваясь завтра встретиться. Подъезжаем к Наташкиной конторе, и я захожу в знакомый вестибюль.

— Так, молодой человек! — останавливает меня вахтёр — Паспорт пожалуйста.

В этот момент на проходной появляется Зевакин. Он бросает на меня быстрый взгляд и, по всей видимости, не желая оказаться втянутым в очередную разборку и создавать «эксцессы между нами», врубает телеграф на заднюю… Исчезает с горизонта, не успев выйти.

— Какой паспорт, уважаемый, — усмехаюсь я. — Я же не прохожу, здесь остаюсь, жену ожидаю. Ну, вы же в курсе. Это ведь не первый раз.

Вахтёр не настаивает, а тем временем выбегает Наташка, бросается ко мне и повисает на шее. А что теперь стесняться, раз речь идёт об увольнении?

— Как дела? — спрашиваю я, выводя её из здания.

Замечаю боковым зрением, что Зевакин идёт за нами чуть поодаль. Я оборачиваюсь к нему, чтобы…

— Брагин Егор Андреевич? — раздаётся прямо передо мной.

Ух-ты, мент… И не один, а несколько

— Вы не явились по повестке в городскую прокуратуру.

— Послезавтра явлюсь, — пожимаю я плечами. — Если захочу. Я лицо несущее в данный момент службу. Государственную, понимаете?

— Вам придётся пройти с нами, — говорит мент.

— Да, куда? — пожимаю я плечами и достаю из кармина военный билет. — Я на службе, а здесь выполняю инструкции вышестоящего начальства.

И в этот момент я случайно перехватываю довольный взгляд Зевакина. Я оборачиваюсь и замечаю атмейского Капитана с двумя крепкими солдатиками, бегущими в нашу сторону. Ну, что это за хрень.

— Так! — на ходу кричит капитан. — Ну-ка, рядовой, сюда военный билет!

Ага, щас, твою дивизию…

9. Удар по всему Комсомолу

— Нет, товарищ капитан, — мотаю я головой. — Военный билет я вам не отдам. Он мне как память дорог.

— Отставить, разговорчики! — гневно выдаёт он, переводя дух после бега. — Кто такой? Почему в гражданке? Военный билет сюда!

Вот сука Зевакин, ну блин, зла не хватает. Вроде бы просто назойливая муха, но заставляет выхватить «Кольт» и палить в себя, пока не поляжет половина салуна.

— Игорь Алексеич, — весело восклицаю я, подмигиваю, прищёлкиваю языком и весело провожу большим пальцем по горлу.

А он, стоя на приличном расстоянии, кивает и, вытянув руку, жестом Ульянова-Ленина показывает на патруль, мол, ты разберись сначала со своими проблемами, отсиди на «губе», получи дюлей по месту службы, а потом и рыпайся, сынок.

Очень хорошо понимаю смысл, вложенный им в этот революционный жест. А вот он, похоже, нихрена не понимает. Заигрался совсем. Но ничего, мы ведь плоть от плоти народа своего, а это значит что? Медленно запрягаем, да потом несёмся быстро. Ты, Зевакин, ещё панночке позавидуешь, на которой Хома Брут скакал…

— Так, военный билет сюда! — раздражённо требует кэп.

— А с чего вы вообще взяли, что он у меня должен быть? — пожимаю я плечами. — Может, я человек сугубо гражданский?

— Тогда паспорт давай! — требует мент.

— Нет с собой, — усмехаюсь я.

— Тогда пройдём для выяснения, — не сдаётся он.

— Ну ладно, вижу, от вас вообще не отделаться, да? Держите, не порвите только.

Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза красную книжицу с гербом и красивой золотистой надписью, сложенной исключительно из заглавных букв. На ней написано «КГБ СССР».

Уломал-таки товарища председателя выдать мне охранную грамоту. Получается, что обрёл свободу в обмен на независимость. Свободу вот от этих держиморд, в обмен на зависимость от руководство чеки. Но, как говорится, из двух плохих решений нужно выбирать, что придётся.

Я протягиваю капитану удостоверение, он пялится в него, несколько раз сверяет фото, крутит корки в руках, снова читает, что там написано и снова смотрит на меня. Когнитивный диссонанс? Понимаю, такое без бутылки не осмыслить.

На первой странице наклеена моя фоточка в гражданке. На уголок фотографии заходит синяя круглая печать. Рядом щит, герб и крупная красная надпись «КГБ СССР». Срок действия до августа восемьдесят третьего, два года, то есть.

На соседней странице надпись расшифрована. Ну, если капитан не сообразит. Комитет государственной безопасности СССР. Удостоверение номер…

Далее следует прописью: рядовой Брагин Егор Андреевич.

Рядовой, Карл, рядовой!

Ниже напечатано: состоит в должности. Поле заполнено красивым каллиграфическим почерком: действующем резерве КГБ СССР.

Ниже типографским методом напечатано: Владельцу удостоверения разрешается хранение и ношение огнестрельного оружия. Ну, это стандартно для всех удостоверений, как я понимаю. На самом деле, ствол мне никто выделять не собирается. Стволы, впрочем, и свои найдутся, только происхождение будет сложно объяснить.

В общем, дайте мне окончательную бумажку, потребовал профессор Преображенский, и кардинал Ришелье выдал практически индульгенцию: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства»…

Оба силовых офицера пытаются оценить ситуацию, с которой, надо полагать, в жизни своей ещё не сталкивались ни разу. Неприкасаемый рядовой с пистолетом. Ну, это, конечно, Юрий Владимирович пошутил, а говорят, у него чувства юмора нет. Есть, и ещё какое. Впрочем, он наверное и не предполагал, что в первый же день практически мне эти корочки пригодятся. А увольнительная, я смотрю и не нужна даже.

В общем, мент берёт под козырёк и моментально потеряв ко мне интерес, уходит дальше. Армейский какое-то время ещё пытается бороться с собой, но борьбу проигрывает вчистую и, вернув документ, отступает назад.

— А военный билет-то где?

— При себе, товарищ капитан. Но это мой документ, так что вам я его передать никак не могу. Так и запишите. А ещё пометьте, что чинили препятствия работе сотруднику госбезопасности.

— В резерве, — бросает он.

Вот же настырный.

— Это значит, я работаю под прикрытием, а вы прямо сейчас пытаетесь меня рассекретить. Глядите, офицер, сами на «губу» пойдёте, чтобы не сказать чего серьёзнее.

В итоге он решает со мной не связываться и убирается восвояси в сопровождении солдат срочной службы. Зевакин, видя, что труды его не увенчались успехом успевает ретироваться, прежде, чем я оказываюсь настолько свободным, чтобы заняться им.

Чем это может для него закончиться, он уже знает. Знает, но в этот раз ошибается. Поскольку я теперь человек высоко сознательный и дисциплинированный, просто открываю перед Наташкой дверь, а сам обхожу машину.

Мне, конечно, интересно узнать, как именно он пронюхал о моей военной жизни, хотя, честно говоря, тут и пронюхивать не нужно, это уже знают все… В общем, ладно, кончать будем с этими мерзавцами.

Ужинать к Горбачёвым мы едем на дачу. У них хорошо. Свежий воздух, лес, где-то там за деревьями речка или озеро. Спокойно и ненапряжно. Птички поют, дымком тянет. Одним словом, умиротворение. Впрочем, особо умиротворяться мне не стоит, поскольку позвали нас сюда далеко не только для того, чтобы кормить шашлыком и арбузом.

Здесь скромно, но со вкусом. Супруга у Горби чопорная, похожая на британскую королеву из приключенческих книжек. Наверное, ей самой эта роль очень нравится. Впрочем, особенно это не напрягает. А на контрасте с моей собственной королевой, вся её чопорность превращается в безвкусную и нелепую игру.

Ужин, тем не менее, проходит во вполне непринуждённой обстановке. Мы сидим на веранде, янтарные лучи заходящего солнца пробиваются сквозь прогалы в лесу.

— Ну, и как тебе служба? — мягко спрашивает Горби.

— Уже усвоил, что нужно держаться подальше от начальства и поближе к кухне, — усмехаюсь я.

Михал Сергеевич смеётся, будто перед ним Аркадий Райкин. Тарапунька и Штепсель просто.

— Да, и так ещё целых два года.

— А как у тебя складываются отношения с Юрием Владимировичем? — пытает меня он, и глаза его делаются похожими на буравчики, пытающиеся просверлить мне черепушку.

— Очень хорошо, — киваю я. — Даже не ожидал, что Юрий Владимирович такой тёплый человек. Очень мудрый, глубокий и преданный делу коммунистической партии.

Горби расплывается в улыбке, чуть прикрывает глаза и подаётся немного назад, — показывая, что его интересует не эта официально-парадная оценка, а моё истинное мнение. Впрочем, он не настаивает и возвращает разговор к «Факелу», интересуясь, повлияют ли изменения в моём положении на работу объединения.

— Ну, справедливости ради, нужно заметить, что для меня мало что изменилось, — говорю я. — Только непосредственное подчинение по службе добавилось. Что же касается дел «Факела», там всё примерно, как и раньше. Надо мной Новицкая и Скачков. А мне добавились ещё и комсомольские дела. Мы раньше эту работу не выделяли в отдельное направление и зря, честно говоря. Запустили немного, но сейчас активно занимаемся. Реорганизуем первички, учёт на новый уровень выводим, принимаем непринятых и всё такое. Много организационной работы. Сейчас быстро, аврально всё это сделаем и тогда основной упор пойдёт на идеологию.

— Молодец, всё чётко у тебя и грамотно. Приятно посмотреть. Вот бы по всем направлениям работы в стране такие энтузиасты были. Мы бы больших дел наделали.

— А вы и наделаете, Михаил Сергеевич, — улыбаюсь я. — У вас, мне кажется идей и энергии больше, чем у всего моего «Факела».

— «Факел», — вступает Раиса Максимовна, демонстрируя неплохую осведомлённость, — это очень хорошая, структура с новыми подходами. Она позволяет почувствовать непосредственное соприкосновение с молодёжью, ведь так? И держать на контроле, соответственно.

— Совершенно верно. У нас правда, с молодёжью, в основном, сама молодёжь соприкасается.

Наташка чуть задевает мою ногу под столом, потому что фразочка выходит немного двусмысленной. Про взаимное соприкосновение молодёжи с молодёжью.

— Ну, да, ну, да — кивает круглой головой Горбач. — Но это нам даёт представление о том, чего хотят современные молодые люди.

— Да-да, — подхватывает Раиса. — И нам с Михалом Сергеевичем хочется попросить, чтобы идеологическая работа строилась так, чтобы не отвращать ребят, а наоборот, привлекать.

— Ну, что вы, какое отвращение. Там у нас все в бой готовы хоть сегодня за Русь-матушку. А что хорошего происходит в сельском хозяйстве? Успевает рост производства за ростом потребления? А то, признаюсь, бывает, в магазинах не все необходимые продукты имеются. Даже с базовыми случаются перебои. Пшеница, опять же, есть ли планы роста производства? Ведь это замечательный и востребованный в мире экспортный ресурс.

— Верно, — качает головой Горби и улыбается, а Раиса поджимает губы. — Правильно говоришь, а я тебе скажу по секрету, что мы зерно не только покупаем, но и продаём элитные сорта. Недостаточно пока, но, тенденция на рост, обозначенная партией, имеется. Ещё скажу, по секрету же, что от Рокфеллера постоянно приезжают, хотят наше покупать, хотят. Только мы сами должны наладить у себя, правильно я говорю?

Я представляю воображаемый клуб красноречия под управлением Горби. Дискуссионная платформа будущего. Туда надо ещё Черномырдина и Кличко. И Псаки можно для гендерного равновесия. Думаю, это бы здорово было.

— Знаешь Рокфеллера?

— Давида? — уточняю я. — Кто же его не знает.

— Молодец, за международной повесткой тоже нужно следить постоянно.

— Они и продают и покупают у вас? — спрашиваю я.

— Да, — делается серьёзным Горбачёв. — Только я буду рекомендовать профильным структурам расширить число фирм-трейдеров, с которыми мы ведём дела.

— Для чего?

— Для того, чтобы не плодить нечистоплотность и взятки. Все эти Рокфеллеры, знаешь ли, предлагают за поблажки к себе мзду нашим сотрудникам. И есть уже случаи, когда некоторые несознательные граждане, падкие на заморские посулы, не могут устоять против соблазнов.

Он внимательно смотрит мне в глаза, как бы пытаясь удостовериться, дошёл ли до меня смысл сказанного. Думаю, дошёл. Думаю, не нравится Михаилу Сергеевичу, что решения по принятию мзды и по количеству этой самой мзды принимают министерства, внешнеторговые объединения и даже руководители регионов, а не секретарь ЦК КПСС, ответственный за сельское хозяйство.

Это и есть, судя по всему, истинная причина нашей встречи. Щуп-щуп, прощупывает, можно ли использовать мои каналы. Сука, он что уже знает о наших схемах с Платонычем?

Нет, исключено, знать не может, а вот кое о чём догадаться — это прожжённому аппаратчику по силам, без вопросов.

— У меня есть прекрасная знакомая, немка, между прочим, — понимающе киваю я. — она, как раз, занимается, в том числе, и сельскохозяйственной продукцией. В плане международной торговли.

— Ну, знаешь, — кивает Горби, — таких немок в мире очень много. Мы же не можем с каждой встречной немкой подписывать контракты. Надо же, чтобы человек был надёжный и проверенный, чтобы опыт имел, выходы на покупателей и продавцов, чтобы всё без сучка и задоринки.

Дальше мы эту тему не обсуждаем, возвращаясь к молодёжной политике. В дискуссию снова возвращается Раиса Максимовна и объясняет, что именно нужно делать с молодёжью. Совершенно очевидно, тема профессиональных интересов её мужа заботит её лишь как составная часть большой и глобальной заботы о мире во всём мире. Ну, не век же, честное слово, сельским хозяйством вертеть туда и сюда.

Хозяева вечера начинают расспрашивать, как дела у Натальи и чем она занимается. Узнав, что она увольняется из «Союзнефтеэкспорта», Горбачёв кивает головой, мол, знаем-знаем такую организацию. И тех, кто в ней активно работает, тоже знаем.

— Между прочим, — улыбается он с видом умудрённого опытом аппаратчика. — Там у вас работает такой Зевакин, а его отец председатель Мособлсуда. Так вот, этот самый судья во время войны вместе с Константином Устиновичем работал в Красноярском крайкоме, а потом вместе с ним же учился в высшей партийной школе при ЦК.

Упс… Как интересно жить на свете. Какая там Византия! Василевсы нервно курят в сторонке, когда свои подковёрные войска двигает ЦК КПСС и все остальные органы выстроенные в чёткой иерархии.

— А знаешь, что Черненко сразу после войны должны были в ЦК перевести, но передумали?

— Нет, — качаю я головой. — Не знаю.

— Резолюция: падок до женщин!

Горби смеётся.

— Михаил Сергеевич! — одёргивает его супруга, и он тут же становится серьёзным.

Завершив трапезу, мы с Горби идём прогуляться по лесным тропкам, покормить комариков, так сказать, а Наташка остаётся с хозяйкой дома.

— Егор, хочу спросить откровенно, — мягко начинает Михал Сергеич. — Можем мы говорить откровенно?

— Конечно, — искренне соглашаюсь я.

Как же ещё? Разумеется, только откровенность, прямота и принципиальность. Нам комсомольцам и партийцам иначе и нельзя.

— Я знаю, что у тебя некоторое время назад находились на хранении персональные документы… некоторых ответственных работников. Ты… можешь мне сказать… на меня было что-то?

Я останавливаюсь, и он тоже останавливается. Мы стоим друг напротив друга.

— Я не должен говорить об этом, — отвечаю я серьёзно. — Я же слово давал.

— Кому? Вот этому охотнику до женщин?

— Ну, про женщин, я думаю, уже не особо актуально, — говорю я, и Горби расплывается в улыбке. — Да, есть и ваша папочка там.

Улыбка с его лица исчезает.

— И что в ней? Ты смотрел?

Конечно, смотрел, когда думал, как тебя на крючок посадить.

— Смотрел, Михаил Сергеевич, — говорю я твёрдо. — Но, честно говоря, вам беспокоиться не о чём. По крайней мере, в этом источнике на вас ничего нет. Там какой-то донос о срывах посевной и пропаже нескольких тонн минеральных удобрений. Выглядит всё совершенно ненатурально и не вызывает ни малейшего доверия. Глупость, высосанная из пальца. Есть ещё обвинения в получении довольно крупных взяток, но голословно и бездоказательно. Абсолютная чушь.

— Хорошо, — снова улыбается он. — Взяток точно не было. Спасибо. Я благодарен за откровенность. Можешь на меня тоже рассчитывать, в случае чего.

— Спасибо, думаю обязательно обращусь к вам. А пока вот тоже хочу вам вопрос задать. Теоретический. Если бы избирали генерального секретаря, но Брежнев с Андроповым не претендовали бы на пост, если бы их не было уже, тьфу-тьфу-тьфу, конечно, как думаете, кого бы выбрали, вас или Черненко?

Он ошарашенно хлопает глазами и не находит, что ответить.

— А эти времена не за горами, Михаил Сергеевич. Нужно ко всему быть готовым.

Специально ему жука в голову сажаю. Он в этих играх мастак, пусть активнее думает, как Черненко по рукам и ногам спутать.

На следующий день я успеваю встретиться с Хаасом, нашим бухгалтером. Он даёт мне отчёт и показывает, на какие показатели стоит обратить внимание. Обороты растут, доходы увеличиваются, но и расходы не отстают.

— Надо производство в Китай переносить, — смеюсь я, — там производительность труда низкая.

— Пока рано, — отвечает он серьёзно. — Там ещё нет таких условий, но не сомневаюсь, что в обозримом будущем так и сложится. Производства будут размещать в развивающихся странах, подобных КНР.

— Что вы думаете о будущем России?

— Советского Союза, вы хотите спросить? Этот вопрос слишком объёмный, чтобы мы могли его рассмотреть за несколько минут. Много чего думаю, но это большой разговор. Тут и плановая экономика, и АСПР, знаете что это?

— Компьютерная система для Госплана.

— ЭВМ, Автоматизированная Система Плановых Расчётов. И хозрасчёт, и возможность вывода средств производства на свободный рынок. Если интересуетесь моим мнением, можем выбрать для этого несколько вечеров.

— Очень интересуюсь, и возможность послушать ваши лекции на этот счёт дорогого стоит.

— Ну, я не футурист, честно говоря, — пожимает плечами Хаас.

— Севастьян Францевич, а вы не могли бы мне составить аналитическую записку? Мне важно знать, что бы вы предприняли, если бы получили полную экономическую и политическую свободу действий.

— Насчёт чего? — уточняет он.

— Насчёт нашей страны. Что нужно сделать, чтобы преодолеть все проблемы и перейти к процветанию Родины и всех людей, её населяющих.

Он смеётся:

— Тут и думать не надо. Такая записка будет очень короткой. Надо построить коммунизм.

— А если отвлечься от всех коммунизмов, развитых социализмов и капитализмов.

— Ну, без этого никак невозможно, — качает он головой. — Но я вам так скажу, чтобы преодолеть отставание и сделать качественный рывок в развитии, социалистическую доктрину придётся немного потеснить.

— Хорошо, соглашаюсь я, тесните. Напишите, по возможности, коротко и тезисно. Что нужно делать со страной. На ваш взгляд, естественно.

— Это не для КГБ записка случайно? — щурится он. — Я вроде и так у вас на крючке, зачем ещё?

— Ха, точно, — улыбаюсь я. — Для КГБ. Как вы догадались?

— Лучше, знаете, я ничего писать не буду, на словах вам расскажу, ладно? Вы человек молодой, наверняка запомните.

После работы я встречаюсь с Анжелой. Она вся светится от радости. Надо же, горит человек на работе.

— Вот, — говорит она и кладёт передо мной папку с документами. — Это копии. Все оригиналы хранятся в отделе, а отчёт я отправила Чурбанову.

— Какая ты молодец, — хвалю я её и вручаю конверт с премиальными. — Коржик или эклер?

— Сегодня я тебя угощу, хорошо? — улыбается она. — С гонорара.

— Ну, идёт, — соглашаюсь я. — Давай, проставляйся.

Я остаюсь за столом, просматривая материалы, а она отходит к прилавку. Молодец, Анжелика, отличную работу провела. Нужно её для подобных дел иметь в виду. Чётко, красиво, комар носа не подточит. Интересно, что Чурбанов скажет, будет передавать дело? Хм… ай да Анжела, ай да ищейка. Это ж надо было к каждой девушке подход найти. Работа большая очень, я рад.

— Ну, вот, — раздаётся надо мной голос Анжелы. — Угощайся. Кофе и… коржик. Ты же хотел…

Ну, теперь нужно как следует использовать эти материальчики. Я договариваюсь о встрече с Чурбановым и с Новицкой. Сначала переговариваю с ней, а потом еду к замминистра. Вернее, не еду, а едем с Наташкой, поскольку получаем приглашение от Галины. Прямо светская жизнь какая-то, сплошные приёмы.

Проходит ещё пара дней и наступает день расплаты. Не скажу, что чувствую радость от мести, от самого акта возмездия. Мне было бы проще его по-тихому сбросить, подключить все связи и просто ещё разик дать по башке. Но в ответе, который выбрал я, мне нравится, что одним выстрелом я убиваю несколько зайцев, а именно трёх, вернее даже четырёх.

Отстреливаю практически насмерть обоих Зевакиных, выпускаю заряд соли в задницу Черненко и даю понять всей тусовке, что со мной лучше не шутить, лучше быть внимательным и вежливым, особенно когда речь идёт о моей супруге.

А, есть ещё один маленький зайчик, пятый. Я даю ещё и предупреждение о неотвратимости физической расправы над обидчиком при полной безнаказанности. Моей безнаказанности, естественно.

В день «Икс», я заезжаю перед работой в «Союзпечать» и покупаю целых две пачки «Комсомолки». Удостоверение из ГлавПУРа, рассеивает подозрения продавца. Удостоверений у меня уже целая куча, скоро терять начну, наверное…

После этого еду в Наташкину контору. Она меня уже ждёт с готовым пропуском. Я поднимаюсь к ней. Работники ещё не все, но большинство уже здесь.

— Здравствуйте, товарищи! — громко здороваюсь я и начинаю раскладывать газету на каждый стол.

— А это ещё что у нас такое⁉ — раздаётся гневный окрик и в зале появляется разъярённый Игорь Алексеевич Зевакин. — Брагин, ты хочешь, чтобы я милицию вызвал или комендатуру?

— Очень хочу, — отвечаю я. — Потому что пришло время вам ответить за свои деяния.

Я бросаю ему в лицо газету и он автоматически ловит её.

— Да ты! — восклицает он. — Хулиган! Вызовите охра…

Он не договаривает, потому что замечает на первой полосе «Комсомолки» свой парадный портрет.

— Рука руку моет! — зачитываю я вслух заголовок. — Потерянный моральный облик руководителя — тяжёлый удар по всему Комсомолу! В то время, когда страна занята выполнением решений двадцать шестого Съезда КПСС, когда Комсомол ведёт ударные стройки, когда каждый гражданин вносит посильный вклад в строительство светлого будущего, основанного на ленинских принципах справедливости, отдельные представители ВЛКСМ теряют моральный облик, превращаясь в отвратительные пародии на помещиков прошлых эпох. Секретарь первичной комсомольской организации внешнеторгового объединения «Союзнефтеэкспорт» Игорь Зевакин… ну, и так далее. Стыдно читать даже. Сам прочитаешь, Игорь Алексеевич. А, вот ещё выдержка одна. Слушай. Чем, как не полной потерей совести можно объяснить, что отец этого аморального ловеласа, пользуясь поддержкой в партийных органах устраивал травлю всех, кто смел сказать хоть слово правды в адрес его распоясавшегося отпрыска. Любопытно, что и высокие покровители этого, с позволения сказать, судьи, когда-то имели партийные взыскания из-за домогательств к женщинам…

Ну, а что, отличная статья получилась. По залу идёт гул. Зевакин белый, как полотно, поворачивается и молча выходит в коридор. Замять скандал уже невозможно, хорошо ещё если одним лишь комсомольским билетом отделается.

На работу я прихожу в приподнятом настроении. Знаю, это ещё не конец, пара-тройка финальных аккордов несомненно прозвучит. Но, тем не менее, дело сделано и назад пути точно не будет. Особенно, у Зевакиных.

На волне триумфа я набираю номер Катюшина.

— Иван Трофимович, здравствуйте, это Брагин.

— Да читал я, читал уже! — в сердцах выпаливает он.

— Хорошо, не сомневаюсь. Такую статью все прочитают. Но я что, собственно, хочу сказать. Вы время не теряйте, придумывайте что-нибудь. Сами понимаете, на кого будут пытаться стрелки перевести. На вас, Иван Трофимович, на вас.

— У меня всё согласно УПК, — недовольно говорит он, хотя уверенности в голосе значительно меньше, чем раньше.

— Ну, ладно, — усмехаюсь я. — Хорошо. Против вас лично ничего не имею. А вот остальным кирдык.

Он молчит.

— Ну, будьте здоровы.

Я опускаю трубку. Скачков отрывается от газеты.

— Вот из-за этой статьи весь сыр-бор? — спрашивает он.

— Так точно, товарищ полковник.

— Новицкая звонила, — крякает он. — Злая, как тигрица. Думал из трубки выпрыгнет. Сказала, что лично тебе яйца оторвёт. Ты чего натворил-то?

— Да ничего особенного, Виталий Тимурович. Текст немного подкорректировал. Но это же пользы ради. Глядите, какой общественный резонанс получился.

Новицкая дала команду главреду «Комсомолки» публиковать. Я повёз материалы, но текст отдал не тот, что был согласован с Гурко, а немного более хлёсткий и яркий. По-журналистски боевой. Так в первоначальном варианте о бабниках-покровителях ничего не было, но я решил, что всем нам это пойдёт на пользу. И, думаю, не ошибся. Точно не ошибся.

На столе у Тимурыча звонит телефон.

— Полковник Скачков, — снимает он трубку.

— Где, мать вашу, Брагин⁈ — несётся оттуда так громко, что я всё отчётливо слышу, находясь в нескольких метрах от стола.

— Здесь, товарищ гене… — вытягивается по струнке Скачков, но договорить не успевает.

— Немедленно! Слышишь⁈ Немедленно в ЦК!!! Его Черненко вызывает!!!

10. Ну, Брагин, погоди!

— Ну, Брагин, — встречает меня Гурко, — Ну, Брагин, погоди!

По нему и не поймёшь, что у него на сердце. Глаза, как у рака варёного, круглые и красные, на губах то появляется, то исчезает ехидная улыбочка.

— Ты зачем так подставляешь товарищей? Смотри, не вздумай меня сдать! Если шеф узнает, что я участвовал в твоей афере, он на мне всё выместит, ты понял? Это не шутки. Мне тогда полный конец. И не мне одному, кстати.

— Марк Борисович, ну, что вы такое говорите!

Правильнее было бы сказать, что вы такое несёте, Марк Борисович! Боязливую ересь и паническую пургу. Отставить паниковать, вот и весь сказ.

— Что я говорю⁈ — не успокаивается он, чувствуя под зашатавшимся и растрескавшимся полом ледяное дыхание вечности.

Или наоборот, слишком горячее.

— Я, — тычет он в меня указательным пальцем и продолжает довольно сердито, — Я говорю, что ты устроил очень классную и весёлую шутку, но рискуешь не только своей шкурой или даже не столько своей шкурой, сколько шкурами товарищей, которые ни сном, ни духом. Так не делается, товарищ Брагин.

— Марк Борисович, вы находитесь в полной и абсолютной безопасности. Даже если мне ногти будут вырывать, я вас не выдам. Если, конечно, вы сейчас палку не перегнёте.

— Что? — вспыхивает он, но тут же выдыхает и заставляет себя успокоиться. — Ладно, Егор, ты же у нас феномен, к тебе с нормальными мерками не сунешься. Ладно. Что сделано, то сделано. Не могу не признать, что оформлено всё очень дерзко и одновременно эффектно. По нашему цековскому ковру с раннего утра гуляет не просто шторм, настоящее цунами. При этом главреду «Комсомольской правды», а так же Мишину и Новицкой не позавидуешь, честно говоря. Ну, ладно. Ладно…

Четыре раза повторил слово «ладно». Видать на душе у него совсем неладно…

— Идём, шеф тебя ждёт и не могу сказать, что пребывает он в благодушном настроении.

Идём. Марк Борисович, положа руку на сердце, тот ещё кадр. Человек нетолстый и даже практически худощавый, он умудряется сидеть своим маленьким задом на добром десятке стульев, не сторонясь временных и долгосрочных союзов, даже, как в нынешней ситуации, выступая против своего непосредственного и весьма грозного начальника.

Благодаря этому он имеет репутацию человека, способного добиваться больших успехов в области разыгрывания сложных комбинаций, до которых даже Анатолию Карпову и пресловутому Фишеру, вместе взятым, как до луны пешком или до Израиля в позе известного членистоногого.

Входим в кабинет. Здесь я уже как-то был. В отличие от прошлого раза, белый, как лунь Черненко не сидит за столом, а стоит у окна. Он поворачивается на звук открывающейся двери и сразу, безо всяких политесов обрушивает на мою голову ярость и мощь своего кумулятивного взгляда.

…Сталин по небу летит-летит, а хули мне

Пулемёты мои с атомными пулями…

Я встречаю бронебойные трассирующие очереди из его глаз непробиваемым щитом бескомпромиссной веры в идеалы светлого коммунистического будущего и представляю, будто сам Ленин выходит из мавзолея, чтобы схватить разбушевавшегося Черненку за ухо и выволочь как того упыря на яркий свет. За ушко да на солнышко.

— Константин Устинович, привёл Брагина, — докладывает Гурко.

— Здравствуйте, — сухо и по-деловому киваю я.

— Здравствуйте? — возмущённо переспрашивает Устиныч, словно удивляется неуместному матерному выражению. — Здравствуйте?!!! Делов наворотил, а теперь вот так раз и… здравствуйте⁈ Ты, мать твою за ногу, какого хера творишь, Брагин? Это что за самоуправство, что за вредительство и действия порочащие строй? Тебе, может, социализм не по душе? Конечно, не по душе, раз ты перенимаешь практики продажной западной прессы! Но если так, делать нечего. У нас с такими разговор короткий — комсомольский билет на стол и шагом марш в Кушку или куда подальше, куда и Макар гусей не гонял! На Колыму! Да только не сторожить, а отбывать!

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чёрной планетой…

Машины не ходят туда

Оттуда спасения нету…

Залповый огонь, мощный, но недолгий. Я не сдаюсь, не прогибаюсь и даже в лице не меняюсь. Молча и спокойно слушаю всю эту хрень, играющую роль психической атаки.

— Как ты посмел поклёп возвести на честных тружеников, обличённых доверием руководства партии?

— Если вы о статье в «Комсомольской Правде», то никакого поклёпа нет. Каждый факт подтверждён документально.

Каждый «факт» подтверждён соответствующими показаниями, а не доказательствами, но в моей оборонительной риторике это не играет большой роли. Эмоции — всё, а реальные факты никому не нужны.

— Что?!! — практически ревёт Черненко.

— Статья выпущена исключительно на основании проверенных фактов, собранных следователем…

— Что⁈

— Под присмотром заместителя министра внутренних дел. Товарищ Чурбанов держит это дело на личном контроле.

— Чурбанов⁈ — Черненко превращается в Зевса, мечущего и громы, и молнии, и всё что под руку попадётся.

— Так точно, Юрий Михайлович Чурбанов. Генерал-лейтенант.

Теперь, если Черненко всё-таки станет когда-нибудь генсеком, по крайней мере, будет понятно, за что именно он законопатит Чурбанова в лагерь по явно притянутым за уши обвинениям.

— Каждый факт проверен и одобрен группой ответственных партийных работников, — блефую я.

— Что⁈ Какой группой!!! Кто велел⁈

Гурко непроизвольно поджимает губы.

— Статья одобрена товарищами, чьё мнение безусловно очень и очень ценно. И, честно говоря, я не могу понять, в чём именно проблема с этой статьёй. Вы же сами, выступая на последнем пленуме, говорили о непримиримой борьбе с явлениями, чуждыми духу социали…

— Закрой рот! — обрывает он меня. — Закрой свой рот!!! Кто был в этой группе⁈ Ты знаешь?

Он поворачивается к Гурко, и тот недоумённо мотает головой. Нет, будто говорит он, подозрительно, чтобы никто не известил нас… Как-то это не вяжется с нашим положением.

— Кто эти люди, якобы давшие добро на публикацию⁈

— Я вам не скажу, — спокойно выдерживаю я его взгляд. — Прошу прощения, но нет, я не играю в аппаратные игры, а просто делаю своё дело.

В этот момент я вру напропалую, но это неважно. Если между двумя толстыми ломтями правды намазать немножечко кривды, она будет проглочена как так и надо. Надеюсь, что будет.

— Делаешь своё дело? Думаешь, я не знаю, что ты схлестнулся с младшим Зевакиным из-за какой-то бабы⁈

— Ну, если вы так хотите поставить вопр…

— Поставлю, как захочу! И вопрос и тебя вместе с твоим вопросом и всю группу ваших товарищей!

Я едва заметно улыбаюсь, подавая ему сигнал, что, мол, зубы не сломай об эту группу.

— Речь, во-первых, идёт о моей законной супруге, а не о какой-то бабе. Для Зевакина все существа в юбках — это какие-то бабы, но не для нас же с вами…

— Что⁈

— Для нас институт брака является одной из важнейших гарантий морального состояния общества. Поэтому мы не можем прощать аморального поведения никому, невзирая на должности и заслуги…

— Ах, ты…

— Тем более, заслуг у него никаких и нет, по большому счёту.

— Что это за грязные намёки на покровителей и их разнузданное поведение? Это тоже Чурбанов раскопал?

— Это записано со слов главного героя статьи. Это он заявлял глядя мне в глаза, что ему нечего бояться, что у его папы есть друг, который полностью разделяет его порочную страсть.

Вру, он мне ничего такого не говорил. Да только с ним уже разбираться никто не будет. Не до подобных мелочей уже.

— То есть, есть ли в действительности такие покровители и кто они ты не знаешь⁈ Но, тем не менее, голословно, клеветническим образом вставляешь эту информацию в передовицу⁈

— Не хотел лезть, куда не надо, — пожимаю я плечами. — Но если вас этот вопрос интересует, сегодня же информация будет у вас!

— Не сметь! — приказывает он. — Не сметь больше лезть в это дело! Ты уже и так всё, что возможно изгадил своими грязными руками!

— Понял, Константин Устинович. Тем не менее, несмотря на вашу негативную реакцию, считаю, что тема затронута очень важная и актуальная. Сегодня подобные отвратительные и порочащие наш строй явления расцветают в атмосфере вседозволенности. Лично товарищ Брежнев высказал однозначное мнение о подобных деяниях и высказался за немедленное и решительное наказания конкретного этого человека. А вы прикрываете глаза на подобное, а все эти Зевакины…

— Пошёл вон! — заявляет Черненко тихим голосом. — И чтобы я тебя никогда больше не видел.

Я, конечно, с генсеком об этом деле не разговаривал, зато его зять кое-что сказал в общих чертах и получил суждение тестя. Не одобрение конкретной публикации, но вполне чёткое отношение к истории, затронувшей хорошего парня Егора Брагина и наказ разобраться и принять меры.

А Константин Устинович, похоже, теряет хватку. Увлёкся чрезмерно преследованием загнанной лани, да вот только лань оказалась не травоядной жертвой, а хищником.

— Вероятно, в Завидово мы, всё-таки увидимся, — говорю я. — Я уже не могу отказаться от приглашения Леонида Ильича на охоту.

Черненко, окончательно взявший себя в руки, просто показывает пальцем на дверь и идёт к своему рабочему столу.

— Марк Борисович, задержись ещё, — кивает он Гурко, а на меня больше не смотрит.

— Ну, Брагин, — хмыкает Гурко, заводя меня в свой кабинет. — Пошли. Я, конечно, рискую, что тащу тебя сюда. Наверняка уже полетели телефонограммы наверх, мол, Гурко Брагина к себе завёл. Но ладно, отобьёмся, правда? Если уж ты от неминуемой погибели отбился, то тут и говорить не о чем.

А ты, Марк Борисович, не иначе, как этой моей погибели и ждал, да? Ты ведь тот ещё друг, товарищ и брат.

Он подходит к столу, снимает трубку и крутит диск.

— Ирина Викторовна, добрый день… Брагин? Да, здесь он. Погоди-погоди. Позвони своему главному редактору и скажи, что товарищ Черненко выражает ему благодарность за принципиальную и бескомпромиссную позицию и будет рекомендовать на политбюро поощрить его за подобные действия.

Я не сдерживаюсь и разрешаю улыбке расплыться от уха до уха.

— Да, — продолжает он. — Первому секретарю можешь доложить, что он проводит правильную кадровую политику… Брагин? Да, скажу ему, хорошо. Всех благ. Всех благ.

Он вешает трубку.

— Новицкая очень просит, чтобы ты к ней заехал. И, хочу заметить, что на моей памяти с шефом никто так не разговаривал. Будто ты его начальник, а не наоборот.

— Ну, не преувеличивайте, Марк Борисович. Я ничего лишнего не позволил.

— Ну, да, если не брать в расчёт уверенность и тон, которым ты с ним говорил.

— И как это он так быстро поменял мнение?

— Ну, а что остаётся? Позвонил Суслову, а тот уже переговорил с Андроповым. Андропов, ясное дело, поддержал статью. Ты не думай, не из-за того, чтобы помочь тебе. У него свои резоны имеются.

— Я и не думаю, — киваю я. — Тут для меня секретов нет.

— Горбачёв тоже поддержал, — объясняет Гурко, — потому что Андропов «за», тут заранее всё ясно. Громыко в данном вопросе нейтрален. Но изюминка в том, что генсек тоже за тебя.

Ну, да, за меня. Только он, наверное, сам пока не знает насколько он за меня. Я как бы сказал всё, как есть, насчёт него и не соврал даже… Практически…

— Это ты ловко провернул, очень ловко, — продолжает восхищаться Гурко. — Всех обманул, каждому недоговорил, и все сказали, что Брагин большой молодец. Даже мой, в итоге.

— Он прямо в воздухе переобулся, — усмехаюсь я.

— Как-как? Что это значит?

— Значит, что очень ловко поменял мнение на диаметрально противоположное. Ещё и благодарность главреду передал.

— Ну, а как? Ему теперь больше других надо показать, что он возмущён и потрясён такими ужасными делами. Будет активность демонстрировать.

— А правда, что его после войны не взяли в ЦК из-за того, что он бабник?

— Правда-правда, — хмурится Гурко. — Только не болтай об этом.

— Так все же знают, — усмехаюсь я.

— Все, да не все. Из-за этого-то он и взбеленился больше всего. Из-за покровителей, у которых рыльце в пушку. Ну, в статье твоей…

Я киваю. Расчёт на это и был. Теперь он сам своими же руками будет топить Зевакина. В тюрьму не посадит, а вот партбилета лишит, наверное. За его унижение и позор кто-то должен ответить.

На столе звонит телефон. Гурко отвечает.

— Да, Михаил Сергеевич, у меня… Понял… Понял… Сейчас передам. Хорошо. Всего доброго.

Он кладёт трубку.

— Ну, Егор, у тебя бенефис сегодня. Горбачёв звонил. У него там Андропов сейчас, просит тебя зайти.

— Андропов?

— Да, он. Иди.

Секретарь кивает на дверь, и я захожу.

— Товарищ генерал армии, рядовой Брагин по вашему приказанию прибыл! — чеканю я каждое слово.

— Брагин, — морщится Андропов. — Ну что за страсть к балагану! И так всё политбюро со смеху катается. Надо тебя для дальнейшего прохождения службы на проспект Вернадского отправить. В цирк. Будешь там клоунам репризы сочинять.

Горбачёв мягко, как бы немножко свысока, но, в тот же момент демократично и капельку подобострастно улыбается. Такая улыбка достигается многолетними тренировками и демонстрирует высокое мастерство своего хозяина.

— Балаган, помноженный на подковёрные интриги высокого уровня, — качает головой мой шеф.

— Это не подковёрные интриги, Юрий Владимирович. Это политтехнологии.

— Как-как? — переспрашивает Горби.

— Политтехнологии, — повторяю я с улыбкой. — Вот посмотрите, в будущем именно так это всё и назовут.

— Надо готовиться к будущему уже сегодня, — мягко округляя звуки, говорит он.

Проглотив сегодняшний удар, Черненко, возможно, уже и не оправится. Так что расклады немного меняются. Совсем чуть-чуть, но всё-таки. Я обращаюсь к своим воспоминаниям, но ничего нового пока не нахожу. Ну, что же, значит, едем дальше.

Выспросив о моей сегодняшней встрече с Черненко, меня отпускают, и я направляюсь в комсомольское ЦК.

Там на меня набрасывается Новицкая и больно бьёт кулаками по плечу.

— Больно, Ир! — отбиваюсь я. — Помогите! Помогите! Убивают!

На мои крики прибегает Лена Иванова.

— Не кричи, — смеётся она. — Бейте, Ирина Викторовна, я на атасе постою.

С Наташкой мы встречаемся уже дома.

— Ну что, как день прошёл? — спрашиваю я.

— Зевакин утром посовещался с Лиходедом и воспрял духом. Ходил, как ни в чём не бывало и руководил. О газете обмолвился только раз, сказав, что в статье нет ни слова правды. А кому он это сказал? Тем, кто, по сути, эту статью и написали. Он, кажется до конца не верил, что было проведено серьёзное расследование и что ему может что-то угрожать.

— Это говорит о том, что человек он явно недалёкий. Уже ведь и реально прилетало по башке. Нет, не понимает. Уже общественность и власть его обличили, нет, не верит. Это от воспитания, я думаю. Поверил человек в свою исключительность. Интересно на родителя его посмотреть. Если он и приговоры так же легко выносит, поганой метлой гнать надо.

— Ага, — кивает Наташка. — Он подкараулил, когда я останусь одна в кабинете, зашёл и сказал, что этой статьёй мы с тобой подписали себе приговор.

— Идиот, — качаю я головой. — Надо же быть таким идиотом. Статья-то не в какой-то ведомственной малотиражке. Это же всесоюзная газета.

— А после обеда был звонок, — продолжает Наташка, — как сказали знающие люди, из ЦК. После этого всё резко изменилось. Зевакин заперся в кабинете и долго не выходил, а потом вжик, и всё. Секретарша Лиходеда сказала, что написал заявление. Но ещё не известно, разрешат ли ему по собственному желанию уйти, либо будут по статье увольнять.

— Ну что, как отметим триумф справедливости? — игриво спрашиваю я.

— Поужинаем и завалимся спать? — усмехается Наташка. — Завтра вставать рано, надо бы и выспаться хоть разик, а?

— Нет, как говорится, какой там борщ, устал как собака, скорее в койку.

— Не знаю, где такое говорится, — пожимает она плечами, — а борщ получился, что надо.

Договорить мы не успеваем, потому что звонит телефон.

— Здесь Айгюль, — докладывает дежурный. — Пропускать?

— Пропускай, — вздыхаю я.

— Кто там? — спрашивает Наташка.

— Айгюль…

Айгюль, кажется, немного навеселе. Она с удовольствием и большим аппетитом рубает борщ.

— Эх, давно я домашней еды не ела, — говорит она, быстро орудуя ложкой.

— Ещё будешь? — улыбается Наташка.

— Конечно, такой вкусный, просто отпад! Ты что, правда сама сварила?

— Ну, да. А кто же ещё? Егор не умеет пока.

— Что значит «пока»? — смеюсь я. — Я просто не умею, безо всяких пока и намёков на овладевание подобными навыками в будущем.

— Ой, да ладно, я тебя научу. Я отца, между прочим научила, а тебя и подавно научу!

Мы много смеёмся, много едим и чувствуем себя отлично. У меня вообще такое чувство, что я огромное количество энергии не потратил, а наоборот, получил.

— Ну что, — спрашивает Наташка, — когда в следующий раз придёшь?

— Не скоро, наверное, — с лёгкой грустью в голосе говорит Айгюль.

— Чего так? — подмигиваю ей я. — Приходи в любое время.

— Я бы с удовольствием, но труба зовёт. Завтра вылетаю в Ташкент.

Она разговаривает нормально вроде, правда выглядит немного странно. Глаза красные, говорливость повышенная и…

— И что это за труба? — чуть настораживаюсь я.

— Ну, труба, да труба, как обычно, ничего нового.

— И надолго ты? Пытаюсь я оценить истинные цели её поездки.

— Не знаю, — смеётся она. — Риск дело такое, полностью просчитать нельзя, тем более, сейчас нужно будет брать действительно большую партию.

— Насколько большую? — хмурюсь я.

— Ну, полцентнера одного и ещё попробовать раздобыть полцентнера другого.

Твою дивизию! Сердце ухает. Вот ведь ненасытный Ферик.

— Это для кого такой объёмчик?

— Для дяди, ой…

Она прикрывает рот ладонью и виновато смеётся:

— Не для дяди Ферика. Для другого дяди. Слушайте, а расскажите про дачу Брежнева на море.

— Для какого другого дяди, Айгюль? Давай-ка колись! Всё равно уже проболталась…

11. Куда приводят мечты

— Ну, нет, — мотает головой Айгюль. — Нет, не скажу больше ни-че-го! Вы лучше расскажите. Про озеро там и всё такое. А ещё намного интереснее — про похищение и воздушный бой.

— Тебе же самой хочется, — говорю я, пристально вглядываясь в её глаза. — Ну, так давай, поведай миру, открой тайну, я всё равно уже понял.

— Нет, — крутит она головой. — Ты ничегошеньки не понял, Бро.

Давненько меня так не называли. Бро.

— Итак, где ты будешь герыч искать?

— Чего? — поднимает она брови.

— Some strange music draws me in. Makes me come on like some heroin. Патти Смит, два года песне. Не слыхала?

Она чуть прикрывает глаза и улыбается.

— А давайте музыку послушаем? Есть у тебя эта песня?

— «Танцуя босиком» называется. И нет, этой песни у меня нет. Песня, которая у меня есть тебе хорошо известна. Я тебе её уже исполнил, и называется она «Сообщи мне подробности сделки».

— Нет, — улыбается она и мотает, мотает головой. — Эту песню пусть тебе дядя Ферик споёт. А мы будем тан-це-вать, в конце концов? Это композиторский дом или нет? Давай, что там у тебя? «Дым над водой», «АББА», «Бони М»? Поставь уже хоть что-нибудь.

Айгюль вскакивает с места и убегает, судя по всему, в гостиную.

— Такое чувство, — шёпотом говорит Наташка, — что она немного подшофе.

— А-а-га, — киваю я. — Подшофе. Практически. Только не от алкоголя.

— Ты… ты думаешь, что она… — Наташка таращит глаза.

— А ты что, не слышала про такие вещи, как наркотики? Хорошо если лёгкие, а то ведь может статься, что угодно.

Из гостиной доносится музыка. Довольно громкая, надо сказать. Мы идём туда, как крысы на звуки волшебной флейты. Айгюль отжигает, демонстрируя пластичность и гибкость фигуры, а также завидное чувство ритма и хореографическую изобретательность.

Голые руки и ноги, смуглые плечи, едва прикрываемые тканью лёгкого тонкого платья, мелькают как на сцене. Кордебалет телевидения ГДР отдыхает.

Багэма, багэма мэма, ансамбля нет на свете лучше Бони эма.

— Я каждую ноту отдельно чувствую, — восхищённо сообщает она, и, судя по всему, это у неё совсем не в первый раз.

Айгюль часто подпрыгивает, а вслед за ней подпрыгивает и игла на пластинке, заставляя проигрыватель подстраиваться под ритм её танца.

Я падаю на диван, и Наташка устраивается возле меня.

— Давайте! — призывно машет руками и бёдрами Айгюль. — Потанцуем!

— Иди, Наташ, — киваю я на «танцпол», но Наташка только фыркает и рассыпает пригоршню искринок, срывающихся с её шевельнувшихся волос.

Айгюль переходит к вариациям на тему танца живота и опускается перед нами на пол, затейливо колыхаясь в области груди рвущейся из-под слабой защиты шёлка.

— Ну, что приуныли? — ухмыляется она. — Это же так классно!

Тонарм доезжает до конца последней дорожки, с шорохом уходит к центру и автоматически поднимается. Щёлк. Проигрыватель отключается. Срабатывает автоматика. Япона мама, «Техникс», крутейший звук и солидный вид.

— Итак, — говорю я, когда обессилившая Айгюль садится на диван справа от Натальи. — Какой у тебя план приобретения?

— Ёлки, какой план? — смеётся она. — У меня целый мешок отличного плана!

Она поворачивается на заднице, закидывает ноги на подлокотник, ложится и кладёт голову Наташке на колени.

— И вообще, я спать хочу. И борща ещё немного. План до идиотизма прост. Приеду в Ташкент, надену хаки, возьму отряд, машину и поеду в Афган. Ты знаешь, как это бывает. Буду ехать-ехать-ехать-ехать, точно так же, как мы с тобой ездили в тот раз. По пути заеду к… Нет, к Нематулле не заеду. У дяди Ферика теперь новый друг, Саид. Переночуем у него и выедем к границе. Забашляем погранцам, там у меня дружок сердечный службу тянет, симпатяга и прохвост, круче Остапа Бендера. Он всё устроит. Поторчу там несколько дней и поеду на сделку.

— Неизвестно к кому?

— Ну, иногда бывает известно к кому, а иногда, как в тот раз. Но я же не одна буду а с бандой головорезов. Тогда, конечно, была исключительная история, когда придурок притащил бензопилу. Ну, бомба два раза в одну воронку не падает. Сделаю дело и отправлю всё в Питер, а лаврушники заплатят нам три цены, а то и больше. Это уже дядя Ферик будет с ними рамсить. Что тебе не нравиться? Вся дурь за кордон пойдёт, буржуев травить. Сделка будет в Питере, прям на судне. Чик-чик, вот вам деньги, а вот вам стулья. Народу будет, можешь сам представить, куча. Целая армия. Приедут джигиты, басмачи, может, твоих парней дядька припряжёт. Всё чисто, сделка века, будем в бабках купаться, жрать бабки будем. Только надо съездить и купить. Но это я умею. Сто раз уж покупала.

Она вздыхает и прикрывает глаза.

— Пятьдесят кило — это серьёзный груз, — замечаю я.

— Ну, и я ведь девушка серьёзная. Но, если хочешь, можешь поехать со мной и убить всех плохих… душ… манов, если что…

Язык у неё начинает заплетаться.

— А герыч? В Афгане же его нет, вроде…

— Слушай, Егор, отстань ты! — устало говорит она. — Если беспокоишься, поезжай и помоги.

Наташка слушает это с широко раскрытыми глазами, типа, охренеть, ты ещё и с душманами успел тудэм-сюдэм и наркотой барыжил?

— Беспокоюсь, конечно, — отвечаю я. — Потому и спрашиваю. Не хочу, чтобы ты ехала и рисковала жизнью.

— Жизнью, — начинает смеяться Айгюль.

— Ну, да, естественно… Твой план выглядит каким-то очень беспечным.

Мои слова будто подливают масла в огонь и она смеётся громче. Громче и громче. А потом резко замолкает.

— Это всего лишь бизнес, — медленно говорит она и зарывает глаза. — И жизнь бизнес, и наоборот, бизнес — это жизнь. Можно я тут у вас полежу немножечко? А то что-то ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, будто в камень превратилась… Дядьке не вздумай сказать, что я проболталась, что он с грузинами бабки делает. Ты не велишь, а он делает. И я делаю, а как жить-то? Жить-то надо.

— Блин, да сколько ему бабала нужно, дядьке твоему? Про золотую рыбку пусть почитает, а то подзабыл жизненную мудрость. Там хорошо показано, куда приводят мечты.

Айгуль не отвечает.

— Уснула… — удивлённо шепчет Наташка.

Она аккуратно поднимается, чтобы не слишком побеспокоить гостью, выходит из комнаты и вскоре возвращается с подушкой и одеялом.

— Вот так, — говорит Наталья, устраивая отрубившуюся танцовщицу поудобнее. — Слушай… как она не боится…

Думаю, боится. Ещё как боится…

Ближе к вечеру следующего дня мы с Чурбановым едем на дачу к Леониду Ильичу.

— Ну… муж… как жизнь э-э-э… семейная? — радостно скрежещет генсек, приветствуя меня.

— Жизнь прекрасна, Леонид Ильич. Честно сказать, в нашей стране вообще грех жаловаться на жизнь.

— Молодец, — улыбается он.

Мы выходим из дому и идём к беседке. Ильич опирается на руку зятя и на мою тоже, вернее сказать, крепко держит меня за руку. На нём синий спортивный костюм с надписью «СССР» на спине и небольшим гербом на груди, большие солнечные очки, как у черепахи из мультика и белая шляпа.

День сегодня для конца августа жаркий, но в беседке хорошо, приятно. Приносят тарелки, ставят на стол, приборы, раскладывают салфетки.

— У нас… э-э-э… шашлык, — жуёт губы Леонид Ильич, словно тренирует и разминает их перед схваткой. — Ты не забыл, э-э-э… что едешь со… мной э-э-э… на охоту, когда сезон… э-э-э… наступит?..

Звуки языка округлые, с детства вошедшие в сердце, но голос скрипучий…

— Конечно, помню, Леонид Ильич, уже ружьё присматриваю. Подал заявление в общество рыболовов и охотников.

— Ай, — машет он рукой, — ничего э-э-э… не надо… Главно… е… смотри, чтобы э-э-э… тебя Черненко не… подстрелил…

Сказав это, он начинает смеяться. Рот у него широко не открывается и выглядит это всё довольно странно, но хохочет он явно от души.

— Да за что же ему в меня стрелять? — удивляюсь я, тоже улыбаясь.

— За… что? — кудахчет генсек. — За правду… э-э-э… комсомольскую…

Чурбанов тоже ржёт. Один я делаю вид, что не понимаю, в чём тут дело и деликатно улыбаюсь, как юный дурачок.

— Он теперь… Только о тебе… э-э-э… и думает, покровитель э-э-э… бабников… Его… только это секрет… в ЦК не взяли после войны за аморальное э-э-э… поведение. А тут ты ему…

— Ну, я же этого не знал, — улыбаюсь я, оценивая как бы случайную иронию судьбы. — Этот Зевакин сказал, что у него есть покровители в партийных органах, которые сами такое дело любят. Безобразие же, Леонид Ильич. Вы понимаете, он же до Натальи моей домогался. Если бы не это, так никто и не узнал бы. Он ведь всех девушек в страхе держал. А как узнал, что я не намерен это дело на тормозах спускать, сразу отца подключил, тот — прокурора, меня обвинять начали в том, что я не совершал.

— А вот э-э-э… надо было… совершить, — сжимает Брежнев кулак. — Это ж надо… ответственный работник, твою мать… Молодец, Егор!

— Ну, тут без Юрия Михайловича я бы не справился. Это ведь он нашёл грамотного следователя, девушку, между прочим, и она это дело быстренько размотала. На раз-два, буквально.

— Знаю, — кивает генсек. — Юра мне уже… доложил… подробно. Молодец… Но впредь э-э-э… нельзя такие э-э-э… материалы без согласования с э-э-э… политбюро. Костя мне всю э-э-э… душу вытре… пал… Прилетел вчера…

— Ну, так его же это совсем никак не затрагивает, — удивляюсь я, но Брежнев ничего мне не отвечает, а лукаво улыбается и грозит пальцем. Знает, что я знаю, но держу мину. И мина у меня, и игра неплохие, чего уж там. Даже мой нынешний шеф оценил.

Мы едим шашлык, мягкий и сочный. Пьём «Зубровку». Над нами носятся мухи, над мухами — птицы, а над птицами — только небо, синее, ясное, немного грустное. Скоро лету конец, скоро деду Лёне конец, стране конец, нам всем… Хочется продлить последние дни покоя. Продлить, насладиться, упиться ими всласть, досыта, до изжоги, чтобы не хотелось больше.

Да только так не бывает и будем мы, неважно, получится или не получится переломить ход истории, будем печалиться и грустно улыбаться вспоминая деньки золотой юности, когда, полные сил и надежд, слушали мягкую и, одновременно, скрипучую речь дорогого генсека, ели сочный шашлык и отмахивались от мух. А, главное верили и в будущее, и, неосознанно, в то что жизнь земная бесконечна, по крайней мере, наша…

— Бесконечна жизнь в Царствии Небесном, а здесь, на земле, только родился человек и сразу к смерти идёт. Плоть наша испорчена, смертны мы. Знаешь чем испорчена?

Сухонький старый священник весь в чёрном, с косматой неухоженной бородой и мутными глазами сидит на длинной тёмной лавке в храме Илии пророка в Обыденском переулке.

Я захожу сюда на следующий день, после работы. Здесь тихо, пахнет ладаном, свет свечных огоньков отражается в золотых окладах, стёклах, прикрывающих образа и канделябрах. Людей нет, только вот этот старичок, да сосредоточенная женщина в платочке, перебирающая свечи. Инвентаризацию товара проводит.

— Первородным грехом, отче, — киваю я. — Отпали мы от Бога своего.

— Отпали, — грустно кивает он. — Отпали…

Сказав, крепко задумывается, а когда через минуту обращает на меня взгляд, сразу и не понимает, кто я, и чего мне надо.

— Ах, да… — кивает он. — Креститься и венчаться. Хм… Про грех первородный слышал, а креститься не сподобился?

— Да, батюшка, можно и так сказать…

Он глядит на меня испытующе и ничего не говорит.

— Свидетельство о браке нужно показывать? — спрашиваю я.

— Покажи, коли имеешь, — кивает он. — А родители крещёные?

— Не знаю, они сорок первого года… может, и не крестились…

— А ты, значит, сам решил? Чего раньше не пришёл?

— Да как сказать… Подскажте мне, беспокоит меня вопрос один…

— Сядь, — кивает он, и я опускаюсь на лавку рядом с ним. — Рассказывай.

— Мы же не допускаем переселения душ, — говорю я. — А если человек… умер, а душа его не туда, куда надо отошла, а перескочила в оболочку другого человека…

— Куда? — хмурится священник.

— Ну… я даже и не знаю, как объяснить… в тело другого человека.

— Ну-ка, крест поцелуй, — протягивает он мне серебряный крест висящий на груди.

Я прикладываюсь.

— Надо же, — качает он головой и запускает руку в бороду. — И иконы святые целовал… Может ты того?

Он хмурится и делает неопределённое движение головой.

— Вроде нет.

Священник погружается в раздумья, покусывая усы.

— Я тебе так скажу… — отвечает он, хорошенько поразмыслив. — Как звать тебя?

— Егор…

— Егорий, значить, Георгий то бишь… Так вот, Георгий, Господь всё может. Всё. Человек умишкой-то своим и объять не в состоянии. Как Он решит, так и будет. Если есть на тебя виды у Него, будь добрый, делай, что потребно. Вот и весь сказ. Отрекаешься сатаны?

— Отрекаюсь.

— Молодец. Значит покрестим и обвенчаем тебя, Георгий…

— А если душа-то… ну в том… другом… Эх…

— Ничего, ещё раз покрестим. На службу приходи. Комсомолец?

— Конечно.

— И это ничего. Вы же там по другой части, про дела земные думаете, а мы — про духовные. А из ваших многие веруют. Многие… Да и как не веровать? С ума же сойдёшь… Страшно жить без веры-то…

После храма я еду в казино.

— Здравствуйте, Фархад Шарафович, — киваю я. — А где Айгюль? Не могу дозвониться. Уже в Ташкент уехала?

— А? Что?

Он внимательно смотрит, пытаясь проникнуть в мою голову и понять, знаю или не знаю. Я ещё не решил, как с ним лучше поступить. Поэтому пусть пока думает, что не знаю.

— Да-да, — несколько раз кивает он. — Уехала. Там кое-какие делишки у неё. Так, ничего особенного. Скоро вернётся. А ты чего хотел?

— В гости хотел пригласить, — развожу я руками. — Но что ж теперь. А когда вернётся?

— Скоро, — улыбается сладкой узбекской улыбкой Ферик Ферганский. — Скоро приедет.

Честно говоря, не понимаю, как он её отправляет на такие операции. Раньше он всё на неё валил, что вроде как она сама принимает решения, и он не имеет на неё влияния. Но, честно говоря, очень слабо я в это верю. Раньше слабо верил, а теперь и подавно…

Вскоре появляется Ламази Джон.

— Он сюда каждый день ходит? — тихонько спрашиваю я у Ферика, пока грузинский друг идёт в нашу сторону, широко улыбается и машет рукой.

— Нет, не каждый, — отрицательно мотает головой Ферик. — Второй раз, мне кажется, с того дня, когда ты тут был.

Ну-ну, всё равно правду не скажешь, надо будет у Лиды потом уточнить.

— Привет, Джано, — протягиваю я ему руку. Как дела? Решил заглянуть к нам на огонёк?

— Здравствуйте, — улыбается он и отвечает на наши рукопожатия.

Ни о чём серьёзном не говорим, просто лёгкий трёп, когда каждый присматривается к каждому, и ничего не предпринимает.

Когда я начинаю собираться домой, Джон увязывается за мной, чтобы сказать что-то секретное, предназначенное только для моих ушей.

— Слушай, Бро… — говорит он и оглядывается по сторонам, бросая красноречивые взгляды на моих парней.

— Что?

— Тут дело такое…

— Ну, а что ты молчал, раз дело? — хмурюсь я.

— Так там неудобно было, не хотел, чтобы Ферик видел, что мы шушукаемся…

Неприятный ты, тип, Ламази Джон. С Фериком уже обо всём договорился, а теперь комедию ломаешь…

— Ну, хорошо, — принимаю я решение. — Можем в машине поговорить.

— Договорились, — кивает он. — Нормально.

Мы спускаемся и идём к машинам. Парни остаются снаружи, наблюдая за всеми хотя бы маломальски подозрительными явлениями. К счастью, сегодня всё нормально.

— Слушай, Бро, дорогой, — начинает он заговорщицки. — У тебя есть прямо отличная возможность.

— Серьёзно? И какая же?

— Сегодня приехал Зураб Гагринский. Знаешь зачем?

— Скажи, — пожимаю я плечами.

— За тобой, он примчался. За тобой.

— Поясни, — киваю я.

— Да чего пояснить. Он приехал в качестве того, кто может нанести серьёзный ущерб, — пожимает плечами Джон и проводит ребром ладони по шее. — Человек он очень дальновидный и авторитетный. Уважаемый. В годах уже. Но здесь он не один, а с охраной. С ним четыре человека из десантников. Это параллельный план. Сейчас таких будет неисчислимое множество. Понимаешь?

— И что ты предлагаешь?

— Надо его либо сделать своим, либо устранить. Вот, что я предлагаю.

— Радикально, — качаю я головой. — И неожиданно. Кто устранять будет? Ты?

— Так у тебя же армия есть, — пожимает он плечами.

Все хотят моей армией воспользоваться.

— Ну, ладно, давай попробуем подумать на эту тему. Если мы его грохнем, — размышляю я, получится очень серьёзный конфликт, вроде как я ни с того ни с сего накинулся и умертвил. Безо всякой причины. Да?

— Будет, будет причина, — активно жестикулирует Джон. — Только потом может поздно быть. Тем более, ты, если я помню, пригрозил всех, кто прибывает без твоего согласия гасить. Поехали, короче, я тебе покажу его.

— Нет, сегодня никак, — отрицательно мотаю я головой. — Не получится. Давай на завтра тогда договоримся.

Он разочарованно вздыхает:

— Ну, ладно. Значит завтра в это же время.

Следующим утром, приехав на работу, я пытаюсь первым делом разыскать отставного майора Игоря Рашидовича Динмухаметова. Он спец по блатным, хочу, чтобы он меня перенаправил к тому, кто знаком с сиюминутной ситуацией в Грузии и Азербайджане. Дозваниваюсь с первого раза.

— А, Егор Брагин, — усмехается он, вспоминая меня. — Какими судьбами?

— Помощь нужна, Игорь Рашидович, — сознаюсь я.

Узких спецов по нужным регионам он не знает, но сам кое-что полезное рассказывает. Впрочем, одного столичного спеца он всё же советует. Ну, посмотрим, уточним у Чурбанова.

Вечером я встречаюсь с Джоном у казино и еду куда он показывает. Это оказывается совсем рядом. Мы подъезжаем на Тверскую площадь и останавливаемся так, чтобы было видно ресторан «Арагви».

— Сейчас, — говорит Джон, поглядывая на часы. — С минуты на минуту будет.

И действительно, вскоре подъезжает чёрный «Мерседес»

— Приехал, смотри, приехал! — показывает на «мерс» мой сопровождающий.

Из машины выскакивают трое крепких и довольно основательных ребят и старик грузин.

— О, видишь! Это он.

— Точно? — хмурюсь я. — Это и есть Зураб Гагринский?

— А! Зачем спрашиваешь, я же сказал уже! Да, это он и сесть! Сейчас поедем, я покажу, где он живёт. Я у него в квартире засаду бы и сделал. Он приходит и тут мы его накрываем! Как идея?

Он звонко хлопает по одной ладони тыльной стороной другой.

— Отличная идея, говорю я, — открывая дверцу. — Просто огонь.

— Э-э! — удивляется мой собеседник. — Ты куда⁈

— Погоди минутку, — бросаю я и, выскочив из тачки бегу в сторону этого Зураба.

— Зураб Ревазович! — окликаю я грузинского авторитета. — Одну минуточку!

Его охранники хватаются за оружие, но они слишком медленные. Слишком…

12. Конспирация, товарищи!

Зураб Ревазович останавливается и хмуро смотрит на меня, а его молодцы-мордовороты резко подаются в мою сторону. А мои собственные молодцы, взбодрённые моим неожиданным броском, тем временем, подбегают и тоже оказываются рядом, на линии досягаемости или, говоря попросту, на расстоянии вытянутой руки.

Чтобы не выглядеть излишне агрессивным, я делаю им знак и они остаются позади меня.

— Я прошу прощения, что вот так, останавливаю вас на улице, понимаю, это выглядит несколько экстравагантно, — усмехаюсь я. — Но я бы хотел с вами побеседовать, не обязательно сейчас, можно в любой другой удобный для вас день. Я Егор Брагин, ещё меня называют Бро.

Его брови чуть дёргаются и сдвигаются к переносице. Седой, лицо узкое, черты тонкие, вылитый Мимино. И нос орлиный, и взгляд. Слушай, Зураб Ревазович, я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся, да? У вас в Грузии не умеют готовить долма…

Стою, спокойно и открыто смотрю ему в глаза. Он внимательно осматривает меня и моих парней, потом бросает взгляд на две мои тачки с «правительственными» антеннами и, наконец мельком смотрит на собственных людей. Какое-то время молчит.

— Можем сейчас, — наконец, пожимает он плечами. — Приглашаю на ужин, Егор Брагин, которого ещё называют Бро.

Он говорит негромко и флегматично, с ярким акцентом, как мог бы говорить кинематографический Марлон Брандо, возжелай он изображать товарища Сталина.

— Отлично, почему бы и нет, — усмехаюсь я.

Мы заходим. Швейцар при виде Зураба течёт, как карамель в печи. Тает, румянится и сияет. Мы проходим в довольно простой и просторный зал и усаживаемся за стол. Разумеется, вдвоём, только я и он. Тет-а-тет. Бедный Джон, оказывается мной покинутым и забытым.

И его план с засадой и последующим умерщвлением хитрого и опасного ворога Зураба, прибывшего в столицу, чтобы добыть мою голову, летит в тартарары. По крайней мере, откладывается.

Зураб-Мимино-Брандо-Сталин с интересом меня рассматривает, а я, признаюсь, с интересом рассматриваю меню. И, читая эти названия, я сам того не желая, запускаю активные процессы слюноотделения.

Бляха, не хочется, чтобы выглядело, будто я нахаляву, набираю прорву жратвы. А почему я сюда ещё ни разу не ходил? Всё плов да плов, вот и всё влияние гастрономической культуры братских народов. Ну, ещё селёдка в молоке, так это когда было, в Юрмале ещё…

В общем, сациви, рулетики из баклажанов бадриджани, хачапури по-мегрельски и люля из телятины. Люля из теля… Блин, у них ещё и хинкали имеются.

Зураб уважительно кивает. Сразу видно, человек серьёзный и достойный. Это я про себя, разумеется. Впрочем, всё это ещё и съесть нужно. Сам он заказывает только бадриджани и шашлык. Вероятно хочет продемонстрировать свои острые зубы.

Ещё он заказывает вино. В грузинском я не разбираюсь. Бесит, что оно либо сладкое, либо ужасное. Впрочем, видимо, нужно ходить в грузинские рестораны исключительно в сопровождении Зураба Ревазовича, поскольку нам приносят не бутылку, а кувшин, и вино оказывается ого-го, очень даже неплохим.

Таннины, правда, немного зашкаливают, как если на слабых колонках ввалить громкости и перегрузить басами. Впрочем, лишь самую малость, в целом вино неплохо сбалансировано, особенно для домашнего из кувшина. Я одобрительно киваю. Впрочем, пить я не пью, только пробую. Три глоточка за вечер — я свою норму знаю.

— Когда виноград давят, — поясняет мой визави, — его бросают вместе с гребнем, не отделяют ягоды. И оставляют на несколько часов. Поэтому такой терпкий вкус.

— Ярко и дерзко, — улыбаюсь я. — Свободолюбивый вкус.

Он хмыкает.

— Значит, ты и есть Бро…

— Можно просто Егор, — киваю я.

— Егор — это Георгий, да?

— Ну… да… — пожимаю я плечами.

— И что ты от меня хочешь, Егор?

— Хочу узнать, что у вас на сердце, да и в голове какие мысли. Очень мне это интересно, в свете обострения классовой борьбы последнего времени.

— Думаешь, я вот так возьму и начну тебе исповедоваться, что ли? Или как?

— Зачем исповедоваться? — пожимаю я плечами. — Ваши грехи меня не интересуют, а вот взгляд на ближайшее будущее знать хотелось бы. Насколько мне удалось узнать, Мишико Большой недоволен мной. Он много хочет и громко кричит об этом. Объявляет войну, делает разные неприятные вещи.

— Ну, а чего же ты хочешь, если сам его отовсюду выдавил? Расстраивается человек. Хочет вернуть своё и обидчика наказать. А как его наказать? Отобрать, то что у него есть и присвоить себе. Думаю подобная цепочка причин и последствий отыгрывается у человеческих существ не один десяток тысячелетий.

— Возможно, — соглашаюсь я и закидываю в рот скрученный трубочкой ломтик баклажана, начинённый перемолотыми орехами и чем-то ещё неимоверно вкусным. — М-м-м… люблю грузинскую кухню, честное слово.

Он делает жест рукой, типа э-э-эй или даже вах-вах-вах:

— Это не грузинская кухня, это московский взгляд на грузинскую кухню. Приезжай в Грузию, раз любишь. И сравнишь потом как здесь и как там.

— Приеду, конечно, причём скоро. Выведет меня этот Мишико. Придётся приехать и разобраться с ним раз и навсегда. И с остальными тоже.

— Не советую, придётся со всей Грузией бороться. А это, знаешь, совсем непросто.

— Вы думаете? — удивляюсь я. — Думаете, вся Грузия будет сражаться за эту зажравшуюся жабу, обложившую всех поборами? За Мишико? Не верю. Что, хотите меня убедить, что Грузия — это нация воров?

— Зачем так говоришь?

— Говорю, потому что сам так не считаю. Более того, думаю, что люди с облегчением вздохнут, когда все эти Мишики, и большие, и маленькие, пойдут в пень, грубо говоря, разъедутся по зонам, а некоторые и к бревенчатым стенам, причём, не русских изб, а расстрельных барьеров.

— Не знаю, — пожимает плечами Зураб. — У нас всё работает, всё налажено, все вовлечены, все участвуют, и большие, и маленькие. Как ты это прекратишь, если система так устроена?

— Но вы-то этой системой не очень довольны, насколько мне известно?

— Глупости. Ещё не знаю ни одного примера, чтобы человек восстал против системы и не поплатился за это.

— А Ленин со товарищи?

— Ха, ну, и где твой Ленин теперь? — чуть кривит он губы в усмешке и отпивает вино. — Где его заветы и необычные идеи? Всё пошло туда, откуда пришло. В Грузии у нас уже никакого социализма не осталось практически. А через несколько лет по всему Союзу так же будет. Нет, я глубоко убеждён, один человек, даже такой наглый, как ты, не сможет изменить систему.

— Посмотрим, — говорю я. — Правда, я приду не один, я приду с карательными отрядами, с ментами, с чекистами, с асфальтоукладчиками, со всеми, кого найду. Приду и всех этих Мишико и Антипов раскатаю по асфальту. Места мокрого не оставлю. Не верите? Зря, так ведь оно и будет. И простые люди сразу перестанут хотеть быть ворами в законе, потому что ни одному вору в законе не удастся сохранить свою никчёмную жизнь. Мишикам и Антипам в первую очередь.

— Да как ты это сделаешь-то? — качает он головой, будто говорит с несмышлёным ребёнком.

— Как? Огнём и мечом.

— Шеварнадзе сколько людей посадил? И что, изменилось что-нибудь?

— Он боролся с последствиями, с побегами а я ударю по причине, по самому корню.

— Ну, ударяй, — пожимает он плечами, не желая дальше спорить.

— А тут, как раз возникает вопрос к вам, Зураб Ревазович. Вам система не нравится, я справки навёл. И Мишико не нравится, и даже Шеварнадзе, по-моему. Вы не хотите, чтобы Грузия была страной воров. Да, вы вор, но у вас есть кодекс чести и уважение к трудовому народу.

Ерунда. Не может быть у вора никакого уважения к овцам. Он волк и может охранять своих овец, может беречь их и даже разводить, но жрать их он не перестанет. Таков закон природы, и никаких романтических кодексов чести не существует там, где процветает бесчестие.

Я это хорошо понимаю. Как понимаю и то, что искоренить преступность полностью невозможно. В Сингапуре если только. Поэтому надо лишить преступность сил, истребить большую часть всех этих отморозков, а тех, кто уцелеет, нужно использовать, чтобы контролировать и держать в узде остальных.

— И к чему ты это мне говоришь? — хмурится он и откладывает вилку.

— К тому, что я предлагаю сотрудничество на благо вашей республики. Ну, и вы лично тоже получите благо. Станете заслуженным или даже народным вором Грузинской ССР. Вам, может быть, кажется, что всё это похоже на бред, что пришёл какой-то мальчишка и бредит, выдавая фантазии за действительность. Только всё это очень серьёзно. Поинтересуйтесь, куда делись все ваши надменные, полные уверенности и «профсоюзной» поддержки крутые ребята в Питере и в Москве. Куда они испарились, вызвав страх и гнев Мишико. Все его тщетные попытки не в силах ничего изменить. Потому что сила за мной, сила, с которой вам не справиться.

— Я не понял, ты предлагаешь, чтобы я сдал своих что ли?

— Они вам не свои. Вы ненавидите Мишико Большого, а он ненавидит вас. Вы с ним грызётесь, но он вас вытесняет, потому что вы человек старой закалки, а он с пассионарностью крысы прогрызается вперёд, к овощехранилищу, к зерну, к сыру. Для него нет чести, есть только ненасытный голод. Он срастается с государством, а вас от этого корёжит, он готов вступить в партию и стать секретарём, парторгом и даже ментом, а вы имеете представление о воровской этике. Ну и оставайтесь в рамках своих понятий, держите свою братию в узде и делайте, что делали всегда. А вот этих Мишиков мы уберём вместе. Хотя, мы и без вас справимся. Меня больше интересует, что будет потом. Вы готовы возглавить то, что останется и жить по своему кодексу, отстреливая беспредельщиков и тех, кто с этим не согласится? Сможете вы удерживать ситуацию в рамках разумного?

Он погружается в раздумья, а я погружаюсь в тарелку с остывающим люля. Вкус восхитительный. Нежное и сочное рубленное мясо, запечённое на шампуре. Просто чудесно. Надо обязательно с Наташкой сюда прийти. Да, точно, пока я с этими мразями не закончу, буду только сюда ходить, чтобы они с ума сходили.

Зураб возвращается к шашлыку, продолжая обдумывать мои слова, а я быстро заканчиваю и записываю на салфетке свой номер телефона.

— Очень вкусно, — киваю я. — Буду сюда часто ходить теперь. Спасибо, Зураб Ревазович, что выслушали. Думайте спокойно, я вас не тороплю. Мне кажется, пока нам по пути, мы можем быть друг другу полезными, а дальше будет видно. Впрочем, решать вам. Вот мой телефон, звоните, если что-нибудь надумаете. А нет… ну, на нэт и суда нэт, вэрно, товарищ Бэрия?

Ну, троллю немного, а то сидит, будто оглоблю проглотил.

— Спасибо за знакомство с чудесным рестораном, — киваю я и поднимаюсь. — И за ваше время тоже спасибо. Вынужден откланяться. Всех вам благ и правильных решений.

Выходя из зала, я подзываю официанта и закрываю счёт. И чаевые даю хорошие. Уже на улице вспоминаю, что забыл спросить, что это было за вино, как его заказать, когда приду без Зураба. Ну, да ладно, разберёмся как-нибудь.

Возвращаюсь в машину. Джон, разумеется, ушёл, не стал сидеть и ждать, пока я набью живот.

— Злой был? — спрашиваю.

— Как собака…

— Понятно, ну-ка, набери казино.

Трубку снимает Лида.

— Лид, привет. Слушай, там грузин этот не вернулся? Джон, который.

— Да здесь.

— Позови.

Он подходит к телефону.

— Алло…

— Чего убежал? — спрашиваю я.

— А что, надо было ждать, пока ты ужинать будешь?

— Я быстро, парой фраз перекинулся и всё. Давай выходи. Я подъеду сейчас.

— Зачем? — настороженно спрашивает он.

— Как зачем? Мы же не договорили вроде. Выходи, я тебя в «Интурист» свожу. Ты там был?

— Нет ещё.

— Ну вот, потусуешься, как белый человек. Давай быстрее, я в пути уже.

— Так я прямо туда подойду, чего ты крутиться будешь…

Ссышь, когда страшно?

— Ну, ладно, соглашаюсь я. И то верно.

Когда я подъезжаю к «Интуристу», он уже стоит у входа. Ждёт. Увидев машину, идёт мне навстречу независимой и гордой походочкой. Но я замечаю, что он немного нервничает. Ну, ещё бы. Говорил что Зураб меня грохнуть хочет, а я с ним пообщался спокойно и, скорее всего, эту явную несостыковычку или, лучше сказать, прокол, заметил. Поэтому не захотел, чтобы я за ним заехал, сам прибежал. Ну-ну.

— Пошли, — киваю я на вход и кошусь на массивный козырёк нависающий над тротуаром.

Неуютно мне под ним, что-то вроде клаустрофобии. Да и вообще, здание довольно депрессивное, не зря его снесут в недалёком будущем.

Швейцар меня сразу узнаёт и делается кислым, памятуя по прошлому разу, чего от меня можно ждать.

— Всё будет хорошо, — усмехаюсь я, вкладывая ему в руку сложенную втрое купюру.

— Добро пожаловать, — фальшиво улыбается он, оглядываю всю нашу честную компанию.

Парни смотрят угрюмо и конкретно. Мы подходим к лифту, заходим внутрь и улетаем наверх, не на небеса пока что, но в бар, манящий советского человека алкогольным разнообразием и обманчивой близостью сладкой заграничной жизни.

Садимся за свободный столик напротив стойки. Я осматриваюсь. Мой дружбан здесь.

— Кутепов! — бросаю я и делаю приглашающий жест.

Несколько человек недоумённо оглядываются. Бармен меня замечает и тоже делается кислым, даже ещё более кислым, чем швейцар. Вот я себе репутацию заработал. Московский озорной гуляка, в натуре, по всему Тверскому околотку.

Кутепов опасливо подходит.

— Здорово, — киваю я. — Как сам?

Он тоже кивает, но ничего не говорит.

— Присядь.

— А… нет… спасибо, мне не положено…

— Присядь, — повторяю я.

Он вздыхает, но садится.

— У тебя граппа есть?

— Есть, — удивлённо отвечает он.

— Отлично, нам целую бутылку. И закусить что-нибудь. И… вот что, спасибо.

— Что? — напряжённо переспрашивает он.

— Спасибо, Кутепов. На вот, тебе маленькую премию.

Я вкладываю ему в руку несколько купюр. Хороших, купюр, достойных.

— Да не надо, вы что… — бормочет он.

— За заказ отдельно рассчитаюсь. Тебя как зовут?

— Саня…

— Спасибо тебе, Саня, что не сдал.

Это я про опознание в прокуратуре.

Он уходит, и через мгновенье у нас на столе появляется бутылка, бутерброды, оливки, хлебные палочки.

— Это что? — спрашивает Джон.

— Это граппа. То же самое, что и чача. Ты грузин?

— Грузин, — отвечает он.

— Ну, вот и отлично. Значит пей.

Я разливаю по рюмкам прозрачную, самую простую граппу.

— Давай, за сбычу мечт!

— Чё? — не понимает он. — Какую сбычу?

— Сбыча, это когда мечта сбывается. Не догоняешь что ли? Ты ж нормально вроде по-русски шпрехаешь.

— Так в русском языке нет такого слова, — хмурится он.

— Будет, — заверяю его я и поднимаю свою рюмку. — Давай!

Он опрокидывает содержимое в себя и трясёт головой. Я лишь касаюсь губами.

— Ну, как? — интересуюсь я впечатлениями.

— А-а-а! — крякает он. — Отличная. Не чача, конечно, но тоже ничего.

— Чача-чача, то же самое, только виноград другой. Давай, ещё по одной.

— Так ты не пьёшь.

— А кто грузин, ты или я? Закусывай, главное, закусывай. Ты тосты знаешь? Скажи что-нибудь. Хочешь, я тебе рог раздобуду.

— Что ты говоришь! — вскидывает он руки. — Какой рог? Кино насмотрелся?

Вижу, что его потихоньку отпускает, чувство опасности притупляется, хочется всех любить и говорить много всякой хрени. Ну, а раз хочется, как устоять? Он и говорит. Правда, пока всякую чушь. В итоге я хорошенько накачиваю красавчика Смита, то есть Джона граппой и выслушиваю дофигища бесполезной ерунды.

— Не похоже, — говорю я, — чтобы твой Зураб хотел меня пришпилить. Чё-то ты не то мне сказал, а? А если б я повёлся и мочканул его по твоему совету?

— Я тебе клянусь, он хитрый лис. У него поручение от Мишико.

— Ну, хорош, Джонни, ты гонишь. Он с твоим Мишико на ножах, причём в прямом смысле. Что за подстава?

— Я тебе точно говорю! — нетрезво упирается мой товарищ. — У них там такие дела… Думаешь, он бы первым делом начал тебе во всём признаваться? С чего бы?

— А что надо сделать, чтобы человек начал признаваться, а?

— Серьёзно? Много чего можно, я без шуток. Нужно… нужно… его заставить!

Да вы нарезались, ваше благородие. Я подливаю ещё.

— Слушай, а ты хорошо знаешь Зураба?

— Нет, — смеётся он. — Не очень. Я звонил типа своим в Тбилиси и мне там сказали, что он задумал.

— А тебя не могли специально использовать? — поддавливаю я. — Вслепую. Подкинули, например, какую-то дезу, чтобы столкнуть меня с Зурабом.

— Не, ты взаправду не понимаешь, он хочет и московского главаря подвинуть, тебя то есть, и в Грузии большие дела крутить… И ещё наркотой… ой… нет, этого я не знаю.

Не добившись, ничего кроме белого бесполезного шума, я вывожу своего собутыльника на воздух. Придётся действовать по плану «Б».

Загружаю его во вторую машину и, наклонившись к водителю, даю команду везти в Дьяково. Сам звоню из машины дежурным и распоряжаюсь бросить Джона в темницу. Придётся его посильнее прессануть. Ну, это уже завтра. Или послезавтра. Когда время появится…

— Ты чего не позвонил? — встречает меня Наташка довольно хмуро. — Я жду, волнуюсь…

— Прости, там так закрутилось внезапно, не успел, а при посторонних не хотел.

— Отец звонил, вздыхает она, — хотел с тобой переговорить. Просил перезвонить.

— Думаешь, ещё не поздно? — хмурюсь я.

— Сказал, в любое время, что-то срочное. Ты ужинать будешь?

— Нет, я поужинал, — отвечаю я и подхожу к телефону. — А чего случилось-то, что аж в любое время?

Набираю восьмёрку. Раздаётся гудок. Теперь код Геленджика…

— Не знаю, не сказал мне… Мог бы и предупредить, вообще-то, что ужинать не будешь, я бы не готовила.

— Наташ, я утром съем. Честно, не было возможности.

— Я волновалась…

— Ну, прости…

— Алло! — раздаётся голос Гены.

— Здорово, отец, — приветствую его я.

— А-а-а… ты…

— Как жизнь? Не спишь?

— Жду, когда позвонишь. Не сплю…

— Понятно, — говорю я. — Что-то ты тревожный какой-то. Чего случилось-то?

— Да это, как сказать-то… — он понижает голос. — Короче, завтра у нас тут шухерок по танковым войскам намечается…

— Какой? — настораживаюсь я. — Что за шухерок?

— Операция одна интересная. Совместно с генпрокуратурой. Будем самогонщиков брать с поличным…

— Стоп! Тихо! Я тебя не слышу! Кино «Самогонщики»?

Твою дивизию, Гена. Я же предупреждал, что по домашнему телефону нельзя рабочие вопросы обсуждать!

— Поезжай куда я тебе говорил, ты помнишь? — командую я. — Алло, ты меня слышишь? Гена!

В трубке тихо, ни звука. Будто связи нет. А её и нет…

— Гена, твою дивизию! Конспиратор хренов!

13. Лелик, все пропало!

Пробую набрать номер Гены ещё раз, но в трубке раздаются короткие гудки. Ещё и ещё. Результат всё тот же. Похоже, товарищ майор на АТС принял превентивные меры в отношении чувствительной информации.

Самогонщики — это, разумеется не Трус, Бывалый и Балбес, это подпольные производители алкоголя, а именно, «французского» коньяка. Виски слишком затратно, его мы так и делаем на одной небольшой винокурне, на территории которой пал новосибирский несгибаемый авторитет Корней.

Так что, собственно, самогонщики — это я, Платоныч и Железная Белла. Именно она сейчас рулит на производстве. Рискованно, конечно, но я был уверен, что угрозу от неё мы отвели. А тут опять генпрокуратура нарисовалась. Товарищ Калиниченко продолжает раскопки?

Что, к чему и почему? Явно тут не Андропова рука, как было в моём будущем. А чья? Щёлоков? Нет, конечно. Он с Медуновым дружбу водит, а здесь, любое крупное хищение — удар по хозяину края. И кто тогда? Мой друг Пиши-Читай? Тот, который Черненко?

А как бы он мог? Хотя… смог же он сфабриковать дело против Чурбанова… Правда, когда уже стал генсеком. Генеральный прокурор Рекунков лично зятя бывшего генсека арестовывал… ну, или что-то такое, похожее там было. Точно уж и не помню. Но задействован был, сто процентов.

М-да… больше ничего в голову не идёт, разве только, что всё это фальстарт и ложная тревога по причине алкогольной интоксикации Геннадия Рыбкина. Это было бы очень и очень неплохо… Ну, что же, придётся побегать…

— Наташ, — говорю я. — Мне надо уйти.

— А чего там у отца случилось? — настороженно спрашивает она и сдвигает брови.

— У него-то, как раз, ничего плохого, надеюсь. Похоже там готовится какая-то провокация против меня или против Беллы. Или Платоныча. А может, против поддельного коньяка. Он договорить не успел, связь прервалась. Похоже, с телефоном что-то.

— Попробуй перезвонить.

— Я уже, Наташ, я уже. Но прервали наглухо. Либо что-то с линией, либо «товарищ майор» своё дело хорошо знает и дозвониться до тяти твоего не даёт. Ладно, в общем, я сейчас смотаюсь на переговорный пункт и попытаюсь выяснить, что к чему.

Я выскакиваю из дома и еду с парнями к Главпочтамту. Из междугороднего таксофона звоню Белле и прошу явиться на конспиративную хату. Вернее, не так прямо прошу, а справляюсь, нельзя ли у неё заказать торт на день рождения.

Она, как и предусмотрено протоколом, гневно отвечает, что я ошибся номером, а для правдоподобия ещё и заворачивает несколько забористых фразочек в том смысле, мол, ты на часы-то смотрел, милейший, прежде чем подобный звонок делать?

Снова звоню Гене и опять безрезультатно. Тогда набираю номер Толяна. Полагаю, он у нас без прослушки, поскольку как бы человек посторонний, живёт в доме, купленном на имя безвестного бича.

Но, раз уж пошла такая пьянка, ему тоже ничего не говорю открытым текстом, а выдаю требование прекратить шуметь, иначе вызову милицию. Снова звоню Гене, уже не надеясь на результат и убеждаюсь в собственном даре предвидения. Линия занята.

Ладно. Прыгаю в машину и несусь на «блатхату» на ВДНХ. У меня снято несколько квартир, но для подобных случаев в этом месяце предназначена именно эта. Приезжаю и поднимаюсь на третий этаж. Обычная хрущёвка с чистым подъездом и тусклым светом. Кто-то из соседей готовит бигус на ночь глядя. Запах по всему дому.

Захожу в пустую, давно не знавшую ремонта квартиру и сразу набираю номер. По коду. Трубку тут же снимает Толян.

— Здорово, Толик, Белла уже там?

— Да, — коротко отвечает он. — И Геннадий Аркадьевич тоже здесь.

— О! Ай, да Гена, сообразил-таки. Давай его сначала.

— Это я, Гена! — восклицает Рыбкин и тут же замолкает.

Почти, как Папанов: «Это я, Лёлик. Я говорю Лёлик!»

Представляю, как он окидывает подозрительным взглядом Беллу и Толика.

— Не волнуйся, говори при них, — командую я.

— Ага… Лады… Короче, дело такое. Винокурню вашу накрыть хотят. Скорее всего, прямо в ближайшее время. Может, завтра, или в течение нескольких дней. С поличным, с группой захвата и со всем эффектом.

— И кто же всем этим руководит?

— Я подробностей-то не знаю. Вообще только шеф в курсе и ещё пара человек. Я так понял, все детали появятся прямо перед операцией. Будет что-то типа подъёма по тревоге. Чтобы никто не растрепал, короче. Секретность.

— То есть, по чьему приказу не знаешь?

— Не… Знаю только, что мы это совместно с генпрокуратурой проводим. Ну, как совместно… для прокуратуры, короче.

— И как узнал? — уточняю я.

— Ну, как… Узнал. У меня свои источники и составные части коммунизма…

— Ты поаккуратнее со стоп-словами. Кстати, выговор тебе. Ты нахера из дома такие разговоры ведёшь? Что с телефоном? Отрубили? Слушали тебя?

— Ну, как… — мычит он. — Может, это тебя слушали…

— А разница в чём?

— Ну… — снова тянет он и не может сказать ничего более вразумительного.

— Что, ну? И на старуху бывает порнуха? Так что ли тебя понимать?

— Да ладно, тебе, — виновато виляет хвостом Гена. — Чё теперь делать-то?

— Не знаю, за тобой и хвост мог быть. Выходи не сразу с остальными. Белла и Толян сначала, а ты через полчасика.

— Лучше наоборот тогда. Сначала я… ну, чтобы их не светить, если их не видели. Я ж последним пришёл.

— Вот, соображаешь ведь, когда захочешь. Ладно, давай мне Беллу.

— Привет, Егор, — бодро вступает она.

— Привет, Белла Наумовна. Слышала?

— Да, сейчас срочно займусь эвакуацией склада.

— Нет! — категорически возражаю я. — Если они прослушивали Гену, то, скорее всего, и за складом уже следят. Нужно всё бросать, как есть, а людям посылать команду не выходить на предприятие. Чтобы ни одного человека не было.

— Ты обалдел что ли, Егор⁈ — вскидывается она. — Ты знаешь, на какую сумму там продукции? Мы ещё затраты не окупили, а теперь получим ужасные убытки, потому что нужно будет заказчикам деньги возвращать или товар.

— Это мы разрулим, — бросаю я.

— Мы⁈ — возмущённо повторяет она. — Кто это «мы»? Ты что ли будешь с заказчиками объясняться? Мне придётся. И на ножи, в случае чего, меня поставят, а не тебя.

— Ага, — соглашаюсь я. — А так всех нас не на ножи, а меж жерновов правосудия поместят. Думаешь, первый секретарь захочет ради нас голову в духовку пихать? Да, даже если и захотел бы, что он против генпрокуратуры сделает? Генсек из-за него подставляться и просить не станет, особенно если доказательства преступления будут железными. Никто не придёт на помощь. Подумай трезво и здраво, Белла Наумовна. Никто! Поэтому бросай всё, что там есть. Все остатки и всё оборудование не дороже денег, понимаешь? Или ты хочешь стать одной из немногих женщин развитого социализма, которой пустили пулю в затылок?

В моём будущем так и случилось, между прочим. Хотелось бы этого избежать… По поводу того, что никто не придёт на помощь я, возможно, несколько преувеличиваю, ведь у неё, у Беллы, в моём времени ситуация немного другой была, но рисковать бы не хотелось.

— Тьфу на тебя! — зло отвечает она.

— Вот, то-то и оно! — ставлю я финальную точку, будто вжимаю перстень с родовой печатью в застывающую кляксу сургуча. — Никаких спасений материальных ценностей! Людям команду бежать врассыпную и опускаться на дно жизни. Будем выжидать.

— Ладно, — неохотно соглашается она. — Ладно, ты прав…

— Хорошо, давай мне Анатолия.

Толику я даю команду усилить охрану Беллы, моих родителей и Гены с его молодой и беременной жёной. Причём, родители и Гена должны охраняться буквально тайно. В случае с родителями — чтобы они сами ничего не заметили и не почувствовали. А в случае с Геной и Дружкиной — чтобы не заметили окружающие.

Задачи, конечно, непростые, но что делать-то. Делать нечего… Какие времена, такие и задачи. От прокуратуры эта защита, ясное дело, не поможет, а вот от грузинских бандосов — вполне. Ситуация сейчас такова, что они-то тоже могут быть причастны к этому делу. А если нет, всё равно могут оказаться поблизости, чтобы нанести удары по моим слабым местам.

Утром, только я появляюсь в своём кабинете, мне в ГлавПУР звонит Гурко и просит подъехать.

— Марк Борисович, мне нужно быть у шефа через полтора часа. Думаете, успею?

— От тебя зависит, — хмыкает он. — Мне много времени не потребуется. Десять минут, не больше.

— Окей, тогда скоро подъеду, — соглашаюсь я.

— Что за американизмы? — ворчит он. — Ты же патриотическое движение создаёшь, а сам вот это всё.

— Сорри, — усмехаюсь я. — Больше не буду.

Он молчит какое-то время и решает не вестись на мои подначки.

— Жду, — наконец, нарушает он молчание. — Вейтинг фор ю, пал.

— Ну, что? — кивает он, приветствуя меня, когда я появляюсь в его кабинете. — Хау ар ю?

— Я уже понял, — улыбаюсь я, — что английский у вас очень натуральный, нэйтив, можно сказать.

— Молодец, — отвечает он. — Юный полиглот. Но давай, не вызывая лишних и ненужных вопросов, поговорим по-русски.

— Давайте, Борис Маркович, — соглашаюсь я. — Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин.

— Ох, Брагин, паяц ты, а не серьёзная фигура политического небосвода.

— А я и не претендую на такое звание. На фигуру то есть.

— Ладно, вот какое дело. Звонил Медунов из Краснодара, сказал, что летит сюда. Что-то там случилось у него. Хочет с разными ответственными товарищами встречаться, в том числе с моим непосредственным начальником.

— Это он зря, — пожимаю я плечами и усаживаюсь на стул за приставным столом.

— Почему? — хмурится Гурко, а я поднимаю голову и внимательно разглядываю висящий на стене, портрет генсека.

Он смотрит на меня непроницаемым, но, скорее добрым, чем недобрым взглядом. Серьёзно смотрит, без улыбки, хотя пошутить, как известно, совсем не дурак.

— Почему? — повторяет Гурко.

— Так не любит он его. В смысле, Черненко не любит Медунова. Я думаю, Константина Устиновича Горбачёв подзуживает, сколачивает группировку Ставропольскую. Боится, что тот обойдёт его на повороте. В борьбе за генсечье место.

— Тьфу, что за слово такое…

— Ну, простите, я старый солдат и не знаю слов любви, а вы ведь всё поняли. Ваш шеф метит в цари после ухода Леонида Ильича.

— Ты-то откуда знаешь?

— Я? От Брежнева, разумеется. Вот, делюсь с вами ценнейшей информацией.

Я улыбаюсь, а Гурко хмурится, но ничего не отвечает. Переваривает степень правдивости моих высказываний и степень откровенности моих бесед с вождём прогрессивного человечества.

— В общем, Егор, Медунов предлагает ещё сегодня часиков после трёх. Ты как, найдёшь немного времени?

— Найду, конечно, — киваю я. — Он вас попросил все встречи организовать?

Гурко щурится и ничего не отвечает. Ещё бы, за спиной шефа такие штучки проворачивать явно небезопасное занятие.

— Молчу-молчу, — поднимаю я руки. — И не в свои дела не лезу.

К Андропову меня не пускают. Сегодня он занят.

— Иди в расположение части, — холодно кивает Кири-Кири. — Побудь немного по месту службы. Когда Юрий Владимирович освободится, тебе сообщат.

— Хорошо, — недовольно отвечаю я. — А когда это примерно может быть? А то у меня несколько важных деловых встреч запланировано.

— Отставить разговоры, рядовой! — недовольно прикрикивает он. — Сейчас твой Бог и царь председатель КГБ, ясно? Что скажет, то и будешь делать. А встречи твои никого, кроме тебя не трогают! Есть вопросы?

— Один. А если у меня встреча с генсеком?

— А у меня с шахом Ирана. Давай, кругом, шагом марш! Когда понадобишься, тебя позовут.

Ну, что вот за человек такой… Мало ему по темени настучали, придётся ещё как-нибудь повторить. Кажется, он читает что-то такое в моём взгляде, отчего мрачнеет и поджимает губы.

— Есть, товарищ подполковник! — чеканю я и, чётко исполнив команду «кругом», выхожу из кабинета.

Правда, иду я не в казарму, а к Злобину. Мне приходится немного подождать, пока он закончит совещание, а когда все расходятся, захожу в кабинет. После взаимных приветствий с видом, будто никаких задушевных разговоров никогда не было, я рассказываю ему о ситуации в Геленджике.

— Мать твою за ногу! — восклицает он. — Генпрокуратура? Какого хрена! А ты почему сразу не сообщил?

— Так ночью только узнал, не успел. Решил не будить, по себе знаю, насколько это неприятно.

— Знаешь, — качает он головой и, махнув рукой, продолжает. — Ладно. Попробую разузнать.

Он делает несколько звонков, расспрашивая собеседников о событиях на побережье Чёрного моря. Наконец, закончив переговоры, констатирует, что никто ничего толком не знает. Твою дивизию! Но это ничего! Ничего, он обязательно разберётся.

Ага, прямо с генпрокурором. Ну-ну, давай… На самом деле, мы ведь и более важных птиц объезжали, так что, в конце концов, почему бы и нет? Де Ниро вызывает светловолосого человека лет сорока и приказывает ему собрать максимально полную информацию по этому вопросу. Конфиденциально и доложить лично, причём, как можно скорее.

После его ухода мы ещё некоторое время беседуем, пока нас не прерывает телефонный звонок.

— Да, у меня, — сообщает Злобин и протягивает мне трубку. — Постов.

— Слушаю, Кирилл Кириллович, — говорю я.

— Какой тебе Кирилл Кириллович! — злится он. — Товарищ подполковник для тебя. Ты, рядовой, похоже, вообще нюх потерял! По нарядам полетать желаешь?

— Никак нет, товарищ подполковник, — хмыкаю я.

— Похмыкай ещё! Я тебе куда приказал идти? Почему я должен по всему комитету твою жопу разыскивать?

— Старший по званию отменил ваш приказ, — отвечаю я.

— Кто-кто отменил мой приказ⁈ — возмущённо переспрашивает он.

— Генерал-майор Злобин Леонид Юрьевич. Так что, я дико извиняюсь, но наряды мне никак не светят в ближайшее время. Если только лично Юрий Владимирович меня туда не пошлёт.

— Пошлёт! Ещё и не туда пошлёт. В общем, это залёт, Брагин. А Юрий Владимирович тебе передаёт приказ явиться к семнадцати часам. Всё ясно?

— Ясно, — подтверждаю я.

— Что⁈ Я не понял.

— Да ясно-ясно, — отвечаю я. — Спасибо, что сообщили.

Не дожидаясь новых вспышек гнева, я вешаю трубку. Заколебал уже Постов этот.

— Ладно, Леонид Юрьевич, я поеду. С Андроповым встреча будет в пять. Поэтому пойду поработаю. Если ваши спецы нароют что-нибудь, дайте знать, пожалуйста.

— Хорошо, — кивает он.

Выйдя из «конторы», я отправляюсь не в ГлавПУР, а к Хаасу, к своему бухгалтеру. Он обрушивает на меня целую гору информации о том, как по его мнению стоит менять Русь-матушку. В основном это касается экономической стороны, но затрагивает и политические аспекты.

— Ох, Севастьян Францевич, — качаю я головой. — Крамольные вы вещи говорите. Ну, да ладно, была не была, попробую пристроить вас в комитет по планированию реформ.

— Это похоже на шутку, — усмехается он. — Моё участие в подобном комитете возможно только если его откроют в шарашке или в дурдоме. Ни туда, ни туда мне попадать не хочется. Так что думаю, мне придётся отказаться от всех прозвучавших слов.

Он диктует мне фамилии нескольких человек, по его мнению, достойных войти в такой комитет, и я ухожу. Еду встречаться с Медуновым.

Встреча происходит в квартире с обратной стороны гостиницы «Украина», там, где мы однажды уже встречались.

— Копают, Егор, копают! — нервно повторяет он, вышагивая по своему маленькому кабинетику. — Хотят свалить! Крови моей попить хотят! Они инфернальные твари! Жаждут моего падения! Но ничего, я им устрою вместо падения возвышение!

Это, как раз, вряд ли, но, чтобы не расстраивать раньше времени, я благополучно молчу о известной мне истории.

— Белла пострадала за меня, несомненно! — сообщает он мне. — И я знаю, кто это всё делает! Горбач с Черненко. Хотят меня опорочить, придумывают свои козни и ловушки. Но ничего, ничего… Я сегодня к самому Брежневу пойду, поставлю вопрос остро, расскажу всё как на духу! Буду очень признателен, если ты, Егор, сможешь что-нибудь выяснить по этому вопросу и как-то посодействуешь, понимаешь? С Леонидом Ильичом поговоришь, например. Эта проблема ведь и тебя может коснуться. Так что держи ушки на макушке.

— А что значит «Белла пострадала»? — хмурюсь я.

— На допросе она уже полдня. Но я знаю, что её не выпустят.

Твою дивизию! Твою дивизию!

Поговорив с ним, я снова направляюсь в КГБ, вновь примеряя модель жизни, называемую «как белка в колесе», какие они энергичные, эти белки.

Раздаётся звонок от Толяна.

— Егор, слушай, «птичка» уже полдня у ментов сидит. С самого утра приехали и до сих пор пацаны ждут, несколько часов уже. Что делать-то?

— Ждите до ночи и снимайтесь, — отвечаю я.

Твою дивизию…

После него звонит Наташка.

— Привет, Егор!

— Привет, Наташ. У тебя всё нормально?

— Да, абсолютно, — радостно подтверждает она. — Мне звонили и сообщили, что приказ о моём увольнении отменён.

— Ну, вот, видишь! — вместе с ней радуюсь я. — А ты переживала.

— Да, переживала, конечно, — подтверждает она. — Но, звоню я, честно говоря, по другому вопросу. Сегодня у нас будут Мурашкины ужинать.

— Серьёзно? — удивляюсь я. — У нас дома⁈ Откуда они взялись-то? Разлетались как-то, путешественники. Они звонили что ли?

— Звонили. Вернее, звонила Наташка. Сказала, что хочет сообщить что-то очень важное. Невероятно важное, как она выразилась. Поэтому-то она и организовала всю эту встречу с чрезвычайно серьёзными последствиями. Но ты тоже должен будешь присутствовать, поэтому постарайся прибыть к ужину.

— Какие последствия? — удивляюсь и, признаться, немного нервничаю я.

— Не знаю. Сказала, что всё объяснит…

Блин… что за загадки…

Вернувшись в «контору», я сразу направляюсь к самому главному боссу.

— А, — говорит он, глядя на часы. — Брагин… Хорошо…

Я усаживаюсь на своё обычное место, но он меня останавливает.

— Погоди, не торопись, — кивает Андропов и, нажав кнопку селектора приказывает. — Постова ко мне.

— Да, Юрий Владимирович, — отзывается голос секретаря. — Сейчас сделаем.

— Не торопись, — повторяет он, глядя на меня. — Тут к тебе посетитель пришёл.

— Ко мне? — удивляюсь я.

— Да, вроде к тебе, — подтверждает он. — Интересный посетитель, надо заметить.

— Кто?

— Кто? Следователь генпрокуратуры по особо важным делам. Калиниченко. Слыхал о таком?

Слыхал, как не слыхать. Немало слыхал…

— Да, у него резонансных дел хватало…

— Ну, что же, настроен он серьёзно. И вопросы к тебе, судя по всему, тоже серьёзными будут.

14. Скучные разговоры

— Я как-то не горю желанием говорить с товарищем Калиниченко, — пожимаю я плечами. — Вы же понимаете, откуда тут ветер дует.

— И откуда же? — поднимает брови Андропов.

— От корифеев ЦК, обожающих подкопы и мечты о будущих скипетрах и державах.

— Когда смотрюсь я в зеркала, то вижу, кажется, Эзопа? Так что ли? Давай-ка объясни без эзопова языка, прямо и недвусмысленно.

— Ну, я полагаю, что Черненко и Суслов считают, что именно они должны встать во главе партии после ухода Леонида Ильича.

— Они же не знают, кто когда уйдёт. И вообще, причём здесь это?

— Не знают, но веруют, что победа будет за ними. А в данном конкретном случае я вижу здесь руку Черненко. Формально он копает под меня, но решает массу задач одновременно. Он мстит мне за недавнее своё довольно позорное поражение и напоминание об аморальном прошлом. А заодно он бросает тень и на вас, поскольку вы меня приблизили, так что, можете быть со мной заодно. Ну, это если повезёт. А если не заодно, то значит вы близорукий и безответственный руководитель, раз не заметили врага у себя под носом, прошу прощения. Ну, и по Медунову ещё раз ударить, тоже неплохо. Белла Бородкина — его доверенное лицо. В общем, беспроигрышный вариант.

— Так-так, — хмыкает Андропов. — Ты просто, как государственный муж мыслишь, да?

— Ну, если только в рамках византийского государства прошлого. В будущее на такой политике не пролезешь. А Медунов, кстати, запускает в своём крае извращённую модель рыночных отношений. У него другого выхода нет в рамках византийской парадигмы. Фонды на выгуливание гостей не дают, а гости едут и едут, едут и едут. Да всё сановитые и желающие быть привеченными по высшему разряду.

— Хм, — прищуривается Андропов.

— Вот Медунов и провёл по сути реформу малого бизнеса и выстроил подобие НЭПа. Не сам выстроил, а не стал мешать. А Ставропольские его ненавидят, потому что Леонид Ильич его, как раз, полюбил. Как бы не назначил вместо себя.

— Ну, не назначил же…

Раздаётся стук и в кабинет входит Кири-Кири.

— Разрешите, Юрий Владимирович…

— А… да… Кирилл Кириллович, подождите в приёмной, пожалуйста пару минут. Мы тут с товарищем Брагиным не закончили ещё…

— Понял вас. Подожду в приёмной.

Постов исчезает.

— Нет, конечно, — продолжаю я. — Он про Щербицкого да про Романова думает. Но это путь углубления кризиса. В никуда. А кому это нужно? По сути, народ, ради которого, якобы всё затевалось, не особо-то доволен, тем, к чему пришло.

— Якобы? Якобинец.

— А Черненко-то став генсеком разгуляется. Медунова он раньше уберёт по результатам ваших, кстати, проверок, проведённых, в том числе и руками Калиниченко. Я читал протоколы пленума или заседания политбюро, не помню, когда Медунова вышвыривали. Черненко был жёсткий и непримиримый. Просто Марат, если говорить об упомянутых вами якобинцах. Потом он ещё и Чурбанова под монастырь подвёл, дельце сфабриковал и послал на зону на несколько лет. Это в рамках борьбы с брежневской коррупцией. Тот ещё гусь. Ближайший друг Леонида Ильича. В общем, мне он не нравится. Калиниченко человек принципиальный и правильный, ничего не скажу. Но сейчас он выступает просто, как орудие вашего недруга.

— Хочешь, значит, чтобы я тебя оградил от прокуратуры.

— Да, хочу.

— Так ты же крутишь тёмные делишки.

— А вы их скоро легализуете. Так что, ничего страшного.

— Серьёзно? — хмыкает председатель.

— Конечно. Раз уж мы этого коснулись, можно я пару слов скажу о том, как вижу будущее? Не своё, а будущее страны.

— Ну, попробуй…

— Попробую. О грядущих реформах… Мнение обычного мента. В прошлом, конечно. Теперь-то я чекист.

Шеф поджимает губы и молча ждёт, чего я скажу.

— Во-первых, — начинаю я, — опора в проведении реформ должна быть сделана на КПСС, никакое гражданское общество, народные массы или советы не должны играть роли в данном вопросе. Это ни к чему хорошему не приведёт. Будет разброд и шатания. У партии есть жёсткая вертикаль. Вот она и нужна. Никак иначе! Горби, кстати, поставил на советы и прокололся.

— Допустим, — кивает Андропов.

— Реформатор должен на период реформ стать практически диктатором, чтобы не допустить забалтывания и разворовывания всего, что только можно. Впрочем, он не должен забывать и того, что старого больного Пиночета задёргали по судам из-за его преступлений на посту диктатора. Это так, к слову… Ну, а вам нужны долгие годы и, может быть, международный консилиум. А ещё толковый последователь. Не дурень и не идеалист.

— И где такого взять? — спрашивает он, пропуская слова о консилиуме.

— Сначала, — говорю я, пожимая плечами, — нужно провести административную реформу. Разделить весь Союз на административные округи и области, несовпадающие с границами республик. Зачем нам национальные республики, если мы единый советский народ? Республиканские органы распустить, оставить республики только в качестве историко-культурных памятников, полностью лишённых государственных признаков. Вы же хотели вроде что-то подобное устроить, говорят этот пункт входил в план ваших реформ…

Андропов прищуривается, но ничего не отвечает и лишь кивает, мол, продолжай.

— Нужно избежать национальных движений и других центробежных сил, нарушающих наше единство. Пока мы едины, мы непобедимы.

— Дальше…

— Дальше… «Пятьсот дней». Была такая программа, предложенная Горбачёву группой, возглавляемой Явлинским и Шаталиным. В общих словах она включала приватизацию государственной собственности, децентрализацию управления экономикой, переход к свободному ценообразованию, предоставление благоприятных условий для развития частного предпринимательства.

— Так, — кивает он.

— Каждый из этих этапов должен был длиться от трёх до пяти месяцев и всё вместе это стало бы шоковой терапией. Встряхнуть и оздоровить. Сломать об колено и получить быстрый и благоприятный результат. План не примут и де юре не будут осуществлять. Явлинский создаст свою партию и все последующие провалы России будет объяснять тем, что его программа не была осуществлена.

— А на самом деле?

— Я лично не верю, что его программа привела бы к другим результатам. В итоге мы получили бы те же потрясения. Его предложения о быстрой приватизации, освобождении цен и сокращении роли государства в экономике привели бы к аналогичным последствиям. Гайдар, я о нём рассказывал, не имея собственной программы, де факто следовал плану «Пятьсот дней». Однако он применял его не в теории, как Явлинский, а на деле. Он, как Ленин который переосмыслил идеи Маркса, создавая ленинизм, столкнулся с необходимостью адаптировать теорию к реальности, поскольку марксистские идеалы не работали на практике. Так что, у Ленина и у Гайдара получилось то единственное, что и могло получиться при таком упрощённом подходе. Уж простите меня за эти слова.

— Что значит при упрощённом подходе?

— То, что столкнувшись с вызовами реальности, теория оказалась не такой уж верной. Учение Маркса всесильно, потому что оно верно! Это даже не религиозный лозунг, если подумать хорошенько. Вот и пришлось строить то, что получится.

— А тебя точно не из ЦРУ забросили? — сдвигает брови Андропов.

— Не сомневаюсь, вы и сами думали об этом неоднократно. Так вот, я уверен, переход к рынку нужно осуществлять постепенно, с фокусом на отдельные сектора экономики. Думаю, что начинать следует с перевода розничной торговли и услуг в рыночную среду. С постепенной передачей в коллективные, а потом уж и в частные руки. Как долго это будет продолжаться? Не знаю. Процесс должен идти до тех пор, пока не будет достигнуто необходимое состояние. Пятьсот дней или тысяча пятьсот? Покажет время. Главное, чтобы без потрясений и шоков. С постоянным улучшением жизни граждан.

— А потом?

— Китай последовал примерно такому пути в своих реформах, — лечу я на гребне своей волны. — Поэтому нужно обязательно присматриваться к китайскому опыту, но делать поправку на специфику нашего государства. На мой взгляд, в наших реалиях не следует вести разговоры о какой-то детальной программе перехода к рынку. Нужно наметить цели и учредить оперативный центральный штаб, который в режиме реального времени будет регулировать процесс перехода всех участников к рыночной системе. Потому что в реальности, в моём будущем, экономические реформы в России не привели к ожидаемому результату и никакой шоковой терапии не вышло. Был шок, но без последующей терапии. И если бы страной руководил Явлинский, ситуация вряд ли изменилась к лучшему.

— Знакомая фамилия. Кто он такой твой Явлинский?

— Работник какого-то НИИ, если я не путаю, — пожимаю я плечами. — Я думаю, и его, и Шаталина просто необходимо привлечь к разработке дорожной карты, по которой мы поедем дальше. А ещё, думаю, товарища Медведева Вадима Андреевича. Я наводил справки, он сейчас работает ректором в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Толковый мужик, между прочим, приглядитесь к нему. Был помощником Горби в моём времени.

— А откуда взялось это «Горби»? На американский манер звучит.

— Ага, ласковая кличка Горбачёва в странах Запада. В России её с некоторой насмешкой произносят.

— Хм… — хмурится Андропов. — Понятно. Социальные гарантии являются конституционным правом граждан. И ты предлагаешь всё это бросить в топку капитализма? То есть капитализм и точка?

— На самом деле, я не уверен, что идеи социализма себя исчерпали, но чтобы построить истинный социализм, нужно пройти этап капитализма, а мы его не прошли, это уж точно. НЭП ведь был задуман Лениным надолго. И с первых дней начал приносить плоды. Я, например, думаю, что некоторые стратегически важные отрасли должны остаться в руках государства. Недра, ВПК, не знаю что ещё… А всё остальное надо отдать в частную собственность. Не сразу, постепенно, но отдать. Но об этом пусть академики думают. Правда, у нас тут одни политэкономы, а надо и спецов по буржуйской экономике привлечь. Я ведь не экономист, но с одним компетентным человеком имел недавно разговор и вот кое-что из его мыслей.

— С кем это? — хмурится Андропов.

— Ну, не могу сказать, обещал. Но он полагает, что для начала нужна постепенная приватизация, новый НЭП, создание мелкого бизнеса, продажа земли, перевод жилья на кооперативные рельсы, возможно, с сохранением государственного социального сектора. Возможность приватизировать свои квартиры. У граждан сегодня находятся огромные запасы денег на счетах и в кубышках. И эти деньги не работают. Надо их запустить в экономику. Нужно разрешить свободно продавать и покупать средства производства, нужно создать программу государственной поддержки развития технологий. Технологическая независимость — один из краеугольных камней суверенитета.

— А что у нас с технологической независимостью? — удивляется Андропов. — В космос летаем, заводы строим, автомобили, самолёты…

— А вы не слышали шутку про калькуляторы?

— Нет, — хмурится он.

— Да здравствуют советские микрокалькуляторы, самые большие в мире…

Он поджимает губы. Не смеётся.

— Мы тратим деньги не на то, чтобы улучшить технологию, а на то, чтобы приспособить старую к новым вызовам. Образно говоря, на Западе пытаются сверлить дыры лазером, а мы деньги не в разработку лазера вбухиваем, а в то, чтобы кувалду сделать тяжелее и пробойник крепче. И получается, что они идут в опережающие технологии, а мы топчемся на месте и увеличиваем отставание. А нам надо провести техническую переоснастку всей промышленности! Надо получить большие кредиты у Запада. СССР пока ещё надёжный заёмщик и нам с удовольствием дадут очень большие деньги под очень маленькие проценты и на большие сроки. А лет через тридцать взлетят цены на энергоносители и мы со всеми расплатимся на раз-два. А пока надо насытить рынок товарами. Частично импортными, но большей частью собственными. Цеховики и сейчас этим занимаются, но этого недостаточно. Если мелкий бизнес станет легальным, расцветёт производство ширпотреба. От иностранцев нужны не только кредиты, но и инвестиции. И да, импортные товары. Мир движется к глобализму. Из этого нужно извлечь выгоду, но и постараться не попасть в ловушку, как Китай через сорок лет. Пусть иностранцы приходят и строят заводы, создают технологии, рабочие места. Но здесь, как раз, у китайцев нужно поучиться. Они не просто распродали собственность, но смогли из этих инвестиций извлечь огромную прибыль для себя и оставили всё себе, в конце концов. От плановой системы тоже не стоит отказываться полностью. У нас же в Госплане есть уникальные наработки, в том числе автоматизация планирования на базе новейших ЭВМ. Это же невероятный и совершенно уникальный прорыв. Пусть государственные, неприватизированные предприятия соединяют рыночный и плановый подход. Опять же разрядка, снижение международной напряжённости и…

— Погоди-погоди, ты как-то скачешь с одного на другое.

— Да, — усмехаюсь я. — Простите. Я не экономист и не политик. Я не руководил странами и народами. Я лишь очевидец того, к чему приводят авантюры, нарушающие исторические процессы. Но вот здесь всё структурировано и изложено более-менее системно, в меру моих возможностей и с учётом некоторых мыслей одного экономиста-теоретика.

Я подаю Андропову пачку исписанных листов.

— Это моя аналитическая записка. Извините, что от руки. Напечатать не успел, да и из соображений секретности не отнёс в машбюро. Добавлю только, если вы переломите ситуацию с товарным дефицитом, народ пойдёт за вами в любую экономическую и идеологическую доктрину. И партия тоже. Она привыкла идти за вождём. А противники резких движений типа Суслова и Черненко окажутся в абсолютном меньшинстве.

Он принимает бумаги.

— Хорошо, — кивает Андропов. — Я создаю экспертный комитет из экономистов, марксистов, китаистов и американистов. Будем рассматривать возможности реформ. Твои свидетельства очевидца пропишем в техническом задании. Так что посмотрим, что наши теоретики выдадут. А Явлинский твой… мне кажется, он уже успел отличиться с идеями реформ. С ним, если я не ошибаюсь, работают наши специалисты, пытаясь выбить дурь западную. Не знаю, согласится ли он после этого выдать новые смелые идеи, но посмотрим, посмотрим…

— Честно говоря, он порядочный муд… — я обрываю себя на полуслове. — Простите… Я хотел сказать, что мне он никогда не нравился.

Андропов хмыкает.

— Если не согласится, то и леший с ним. Думаю, хватит и Шаталина, он дядька башковитый, а этот на себя одеяло тянуть будет. И… вот, хотел ещё добавить. Борьба с преступностью крайне важна и необходима. Люди в переходный период не должны чувствовать себя брошенными государством, понимаете? Надо нанести удар по блатной романтике и по самим блатным как можно сильнее и как можно скорее.

Мы некоторое время молчим.

— И вот ещё, что я хотел бы сказать. Этого в записке нет, и слова это не мои, а профессора, пожелавшего сохранить инкогнито. По Марксу социализм — это функция от производительности труда. И только. У нас она в разы ниже западной. А энергозатратность производства в разы выше. Этому, кстати, и вал способствует, как уж мы с ним не боремся. У нас производственникам выгодно увеличивать затраты. Это ж вообще никуда не годится. И повышением трудовой дисциплины делу тут не поможешь.

На трудовой дисциплине он слегка крякает.

— А вот когда, через наш новейший НЭП, производительность взлетит, — гну своё я, — тогда и социализм начнёт крепнуть и шириться. Швецию, например, многие в будущем называют социалистическим государством, хотя средства производства у них остались в частной собственности, но социальные гарантии для населения очень высокие. Думаю, если бы в Егора Брагина вселился Маркс или лучше уж Ленин, он бы первым от вас потребовал этих самых реформ.

Снова повисает пауза.

— Так что с Калиниченко? — спрашиваю я, через минуту. — Хотите, чтобы я шёл на допрос?

— Нет, — хмуро говорит председатель. — Попрошу оставить тебя в покое. Но это временное решение. Так что ты давай, подчисть за собой хвосты. Я же не царь-батюшка, чтобы следствие по щелчку пальцев прикрыть. Улавливаешь?

На самом деле, ему может даже и выгодно, чтобы меня законопатили на приличный срок. Всегда буду под рукой и никуда не денусь…

— Улавливаю, — киваю я. — Плохо живёте. Вот в моём будущем такое стало возможным. Именно по щелчку. Надеюсь, благодаря вашим реформам, этого не произойдёт, но, тем не менее, хочу попросить освободить из-под стражи Берту Бородкину. Из Геленджика.

— Посмотрим, — качает головой Андропов. — Я запросил её дело и всю информацию. Так что увидим, что можно и нужно будет сделать. Обещать не буду. Если задержание имеет под собой почву, ничего сделать не смогу. Закон есть закон.

В Дьяково красота. Воздух свежий, зелень, покой и тишина. А что, может, бросить всё, поселиться в таком вот доме и жить-поживать, добра наживать? Строгать детишек и наслаждаться дольче витой… Наверное, было бы неплохо…

Я спускаюсь в подвал, в бетонный бункер со всеми удобствами. В руках у меня бутылка с налитым в неё домашним вином, лаваш, головка домашнего сулугуни и металлический судок с цыплёнком табака.

— Ну, что, одноногий Сильвер Джон? — усмехаюсь я. — Где спрятан клад капитана Флинта?

Ставлю на прикрученный к полу стол гостинцы и сажусь на одну из двух металлических кроватей без белья. Условия, конечно, спартанские, но что тут поделать…

Ламази Джон, нахохленный, как воробей, с всклокоченными волосами и диким горящим взглядом, сидит на кровати напротив. Ну, на шконке.

— Чего молчишь? Будешь молчать, отправишься к червям на съедение. У нас разговор короткий. На таких, обожравшихся человечиной червей, кстати, сом отлично идёт.

Взгляд меняется. Немного, но я замечаю. Страшно, конечно, дважды быть съеденным — сначала червями, а потом уже и сомами.

— Ты что делаешь, а? — тихо хрипит мой пленник.

— Ты читал «Кавказского пленника»? — спрашиваю я.

— Я всё читал, понял, да? Что ты творишь, скажи.

— Да вот, — пожимаю я плечами. — Хочу спросить у тебя кое-что. Только, чур, ты правду отвечай, иначе я тебя отсюда не выпущу. Ну, живым то есть. Сечёшь?

— Что? Что спросить? Ты меня зачем в тюрьму бросил, а?

— Ну, а что с тобой делать? Застрелить что ли? Это мы всегда успеем…

— За что застрелить? — вскакивает Джон. — За что застрелить⁈ За то, что я к тебе с открытым сердцем пришёл? Зураб тебя убить хочет, ты ему руку жмёшь, братом называешь. А я тебя защитить хочу, я и есть тебе брат родной, а ты меня в тюрьму бросил? Зачем тебе Зураб? Он в Грузии никто вообще! А я тебе обеспечу братские отношения. Всю Грузию тебе предлагаю, чтобы каждый тебе братом был. Что с тобой? Ты друга от врага отличить не можешь?

— Да, знаешь, подозрительно как-то, — улыбаюсь я. — Больно гладко у тебя всё получается. Не верю я тебе. Сдай кого-нибудь из своих…

— Каких своих? Я тебе и так всё о них рассказываю и рассказал уже. Каких своих? Я хочу, чтобы ты своим стал, а ты что? В тюрьму меня бросаешь? Что с тобой, Бро?

— Да и я к тебе по-братски, — смеюсь я. — Вино принёс, хлеб, сыр, цыплёнка даже. Мало что ли? Но ты должен понять, доверие заслужить надо. Не просто бла-бла-бла, доказать надо, что тебе верить можно. В общем, ты думай тогда, а я пошёл. Поешь, поспи, подумай. Как надумаешь, скажешь моим парням, они мне передадут.

— Э-э-э! Брат! Зачем так делаешь, а?

— Но, — подмигиваю я, — не затягивай со своими думами. А то на помещение очередь, понимаешь?

Я ухожу. Пусть повертится. Я практически уверен, что он ведёт игру, выдавая себя за моего друга. Я показываю, что сомневаюсь в нём после моей встречи с Зурабом. Ну пусть, в таком случае, «докажет» свою верность. И если я поверю в эти доказательства, а я конечно же «поверю», после прохождения этого этапа он уже будет на сто процентов уверен в том, что я ему доверяю. А значит, он расслабится, будет менее осторожным. В общем, перевес окажется на моей стороне. Ну, а дальше видно будет.

— Эй, брат! — кричит он мне вслед, но я не останавливаюсь.

— Бутылку у него заберите, она стеклянная, — даю я распоряжение своим парням. — Но вино пусть выпьет сначала. Расслабится, обдумает всё спокойно.

На ужин Наташка подаёт окрошку с говяжьим языком, внезапно перепавшим от нашего мясника, котлеты и шарлотку. Когда только успела всё это соорудить.

— Ох, как вкусно! — восхищаются Мурашкины.

— Вот, горчицу берите, — угощает моя хозяйка. — С горчицей ещё лучше. Это меня Егор научил.

— Ф-у-у… язык… — делает брезгливую рожицу мелкая Наташка. — Я не буду язык! А котлеты тоже из языка?

— Почему ты язык-то не хочешь? — удивляется моя жена, едва удерживаясь, судя по всему, чтобы не заявить, что, мол, ты же его раньше ела…

— Ф-у-у… Нет! Я лучше шарлотку поем!

— Да, Наталья, от такого деликатеса отказываешься! — качает головой Николай Мурашкин, отец капризного ребёнка. — Но ничего, нам больше достанется.

Все смеются.

— Ну, и как вы в Москве оказались? — интересуюсь я.

— Коля здесь в командировке, — улыбается его жена. — Вернее, на специализации. Целый месяц будет. Неожиданно так вышло. Мы думали, что ему откажут, а внезапно взяли и подтвердили. Если б заранее знать, мы бы иначе свои планы на лето построили… Ну и… Наталья вот насела на нас, поехали, говорит, к Егору и точка. Ну, мы подумали, и решили, а почему нет. У меня ещё последние дни отпуска перед началом учебного года, так что решили ещё раз прокатиться. С гостиницей договорились, доплата невысокая получилась… Ну… кое-что пришлось сверху накинуть… Десятку Коля администратору дал.

— Ничего себе, — ужасается моя жена.

— Ну, а как, это же столица.

— А чего нам не сказали? — спрашиваю я. — У нас вон места сколько, мы бы вас разместили без проблем.

— Да вы что, неудобно же. Да и место бы пропало в гостинице. Коле же месяц здесь жить, а мы с Натальей через несколько дней уедем. Сходим с ней в зоопарк, по музеям погуляем и домой.

— Ну, и зря, — качает головой моя Наталья. — У нас бы вам удобнее было. И десять рублей бы сохранились.

— Да ладно, чего уж там…

— А я предлагала, — нравоучительным тоном заявляет мелкая Наташка. — А они меня не послушали. Ну давайте, спрашивайте уже. Ладно, я сама спрошу. Они у меня такие стеснительные, ужас просто. Егор, Наташа, можно я у вас завтра вечером побуду, пока родители в театр сходят?

— Можно, конечно, — улыбается моя супруга. — Можешь у нас переночевать даже. Спектакль же поздно закончится наверное.

— Да что вы, ребята! — качает головой Лена Мурашкина. — Это неудобно!

— Очень даже удобно! — заверяю её я. — Вообще никаких проблем!

— Ой, ну спасибо вам… Напросились на вашу голову.

— Нам будет приятно, честное слово.

Атмосфера за столом царит добрая и дружеская. Вкусная еда, приятные сердечные люди, не связанные с моими делами… Окна раскрыты, за ними конец лета, август, сумерки и прохлада… Хорошо, честное слово, вот только на сердце как-то неспокойно. И это томление не связано ни с Джоном, ни с Андроповым, ни со Злобиным или Черненко. Оно связано с тем «невероятно важным», что должна сообщить Мурашка и с серьёзными последствиями… Блин… Почему-то мне кажется, что ничего хорошего в этом сообщении не будет…

Наташка, та, которая Мурашка, встаёт из-за стола и подхватывает тарелку с окрошкой.

— Я унесу, — заявляет она.

— Погоди! — восклицаю я. — Так прольётся, давай я помогу.

— Нет, я сама! — настаивает она.

— Смотрите, какая самостоятельная, — качаю я головой. — Ну ладно, пошли, дверь тебе придержу, а то платье своё шикарное заляпаешь.

Она уверенно двигает в сторону кухни, а я слежу, как трогательно подпрыгивает подол её белого, с небесно-голубыми цветами, платья. И как-то нехорошо мне становится. Тревожно и грустно… Интуиция, что ли…

— Что ты хотела сказать? — спрашиваю я, когда мы оказываемся на кухне.

— Что? — удивлённо смотрит она на меня.

— Ну, ты же что-то хотела сказать, — пожимаю я плечами.

— Я? Ну, да… Хотела…

Она кивает, и вдруг лицо её из по-детски безмятежного делается совершенно серьёзным и сосредоточенным.

— Хотела, — кивает она и сдувает, упавшую на глаза, светлую прядку мягких волос…

15. Неподвижный, как камень

— Я хочу проверить, — прищуривается маленькая Наташка, — один закон времени. Или не закон, а просто свойство или функцию… В общем, есть разговорчик, но сейчас не сподручно. Во-первых, надо, чтобы и Наталья была, а, во-вторых, чтобы родителей не было.

— И? — хмурюсь я.

— И… значит завтра. Меня приведут к вам, чтобы вы за мной присмотрели, и у нас будет достаточно времени поговорить и обсудить.

— А есть, что обсуждать? — спрашиваю я.

— Пожалуй… — задумывается она, — нет… Обсуждать особо нечего…

В окно влетает жирная муха и начинает на огромной скорости носиться по кухне.

— Ого! — поражённо восклицает Мурашка. — Вот это бомбовозка!

Она быстро подхватывает кухонное полотенце и подаёт мне.

— Давай! Выгони её или расплющь!

— Для неё время течёт иначе, чем для людей, — прищуриваюсь я. — Мы кажемся ей медлительными, как каменный гость… Даже ещё более медленными…

— Медлительный или нет, но дон Жуана он подловил, ты же помнишь…

— Угу, медлительный, но неотвратимый, — киваю я и замираю посреди кухни, прислушиваясь к реактивным моторам этой гадины.

В-ж-ж-ж… Звук обрывается.

— Где она? — шепчу я, словно опасаюсь, что муха меня услышит и примет вопрос на свой счёт.

— Ползёт по столу, — тоже шепчет маленькая Наташка. — Там сахар просыпан. Это ты просыпал? Я бы вряд ли так его оставила…

— Угу, — машинально отвечаю я, все мысли направляя на муху.

Стой, замри, окаменей… Я делаю рывок и… Бац!!! Припечатываю полотенце к поверхности стола. Как микроскопические бриллианты разлетаются кристаллики сахара, блеснув в лучах лампы. На мгновение наступает тишина и… в-ж-ж-ж… Сука!

— Мазила! — заливисто смеётся Мурашка. — Не попал.

Муха снова начинает носиться по кухне. Наташка бросается к двери и закрывает её, чтобы не дать этой гадине уйти, а я пытаюсь попасть по ней в полёте.

— Вы чего здесь делаете? — раздаётся подозрительный голос Наташки большой, заглядывающей в дверь. — Секретничаете без меня?

— Муху ловим, — смеётся Наташка маленькая.

— Чего?

В-ж-ж-их! Полотенце разрезает воздух, как самурайский меч и… Да! Бинго, твою дивизию! Неприятное жужжание обрывается и тут же за ним следует короткий глухой стук или, скорее, шлепок. Муха бьётся об стену и падает на пол.

— Ого какая! — восхищённо восклицает Мурашка. — Огромная!

Наташка большая заходит на кухню и, схватив салфетку, немедленно утилизирует подбитый вражеский бомбардировщик.

— Вот бы всё в жизни было так просто, — вздыхает Наташка маленькая.

— Поверь, — отвечаю я с улыбкой, — это было совсем, совсем непросто!

— Просто, — грустно настаивает она и бросает короткий взгляд из-под растрепавшейся светленькой чёлки. — Поверь, это было очень, очень просто…

Сказав это, она вылетает из кухни и бежит в гостиную.

— Мама, папа! — кричит она. — Егор вот такую огромную муху убил! Вот такущую!

— Она что-то тебе сказала? — настороженно спрашивает моя Наташка.

— Сказала, что поговорим завтра, когда Мурашкины пойдут в театр…

Утром я еду к Чурбанову и по пути звоню Горбачёву. Нет… Не получается, нет его на месте. Набираю Гурко. А вот он всегда, как штык, вовремя и известно, где.

— Марк Борисович, здравствуйте, это Брагин.

— Привет, Егор, — бесцветно отвечает он.

— Просьба. Можно ли мне с Михал Сергеичем встретиться?

— Так ты же напрямую с ним можешь договориться.

— Без вас никак не получается, — объясняю я. — Только у вас есть волшебное умение связывать людей.

— Да, точно, — соглашается он. — У меня и любой секретарши.

— Ну, что вы такое говорите, кому бы в голову могло прийти подобное сравне…

— Ладно, — перебивает он. — Попробую что-то сделать. Перезвони через часик.

С Чурбановым я договорился ещё вечером, так что он оказывается на месте, когда я появляюсь на пороге его приёмной.

— Привет, — кивает он, отрываясь от бумаг. — Присаживайся.

Я подхожу и он протягивает руку для пожатия.

— Чего там у тебя стряслось? — спрашивает он и смотрит на часы, чуть подтягивая рукав кителя.

Сегодня он в генеральском мундире, весь с иголочки.

— Есть один интересный момент, Юрий Михайлович, — качаю я головой. — У вас с Рекунковым хорошие отношения?

— С генеральным прокурором? — вздёргивает он брови. — Виделись несколько раз, знакомы, но особо тесных связей не имеется. Рабочие отношения нормальные. А что у тебя за интерес к нему?

— Да, понимаете, у нас в Геленджике бригада прокурорская завелась. Под управлением Калиниченко.

— Вот с ним я неплохо знаком, — говорит Чурбанов.

— Ну, он там наших людей кошмарит.

— Чего делает⁈ — широко распахивает он глаза.

— Кошмарит, Юрий Михайлович, — усмехаюсь я.

Он смеётся.

— Кошмарит? Это что значит? Делает жизнь кошмарной?

— Ну, да, типа того, — киваю я. — Вот, хотел узнать, нельзя ли как-то выяснить, откуда ветер дует? Только аккуратно выяснить, чтобы самому не подставиться, а то у этого Рекункова, насколько мне известно, главные жизненные принципы и представления о порядочности связаны непосредственно с рекомендациями ЦК.

— Это у многих такое, — усмехается Чурбанов. — Вместо совести решение парторганизации.

— Наверное, — соглашаюсь я. — Только он уже коньячный цех накрыл, а скоро и в игровую зону придёт. В наш вива Лас-Вегас, так сказать…

— Так ты хочешь прикрыть это дело? Ну, то есть убрать бригаду, да?

— В идеале, да, но хотя бы выяснить, кто за этим стоит. Откуда, так сказать, ноги растут. Довольно большая вероятность, что это Черненко. Но нужно подтверждение.

— Задача минимум, да?

— Так точно.

— Ладно, попробую разузнать…

— Спасибо большое. Калиниченко, кстати, сейчас в Москве. Вернее… вчера точно был, хотел со мной поговорить, но меня шеф отмазал пока что.

— Понятно… — чуть мрачнеет Чурбанов. — Шеф, значит… Ну, и как тебе там служится, в КГБ?

— Пока что нормально, — пожимаю я плечами. — Шеф, кстати, к вам лично очень хорошо и уважительно относится. А вот Рекунков и Черненко — не очень хорошо. Это, конечно, всего лишь агентурные данные, а не проверенная информация, но вы, на всякий случай, будьте настороже.

— Да, жизнь такая, — философски замечает он, — что настороже нужно быть постоянно. Постоянно…

— И по возможности, капнете, пожалуйста тестю на Черненко, а то он нам устроит весёлую жизнь. Если будет чувствовать свою безнаказанность. Он мне, честно говоря, кажется человеком неискренним…

Из машины я снова набираю номер Гурко.

— Можешь подъезжать, — сразу говорит он. — Горбачёв будет здесь ещё часа полтора-два.

— Спасибо большое, Марк Борисович.

Пока едем, я погружаюсь в размышления и мысли перескакивают на Мурашку. Делается немного тревожно, появляется противное чувство, будто что-то забыл или не сделал. Что-то важное и необходимое.

С Мурашки мысль улетает в прошлое, в детские воспоминания и вдруг…

— Твою дивизию! — восклицаю я.

— Чего? — спрашивает Алик, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Да… забыл кое-что, — говорю я. — Всё нормально…Всё нормально….

Как ни смешно, действительно забыл. Можно так сказать. В моей новой, нанесённой, наслоённой памяти снова появляется Черненко в качестве генсека, сменяющего Андропова. Причём, царствует он довольно долго. Воспоминания, как всегда, туманные и отрывочные, но суть я ухватываю отчётливо. Блин! Блин! Блин! Почему всё постоянно меняется!

— А почему ты не позвонил сам? — Удивляется Горбач. — Через Гурко удобнее?

— Не столько удобнее, — улыбаюсь я, — сколько надёжнее. Я напрямую не смог дозвониться, вот и попросил его. Для него нет неразрешимых задач.

— Ну да, ну да, — мягко улыбается мишка гамми и смотрит своим фирменным ласковым, чуть растерянным взглядом. — Хочешь чай или кофе?

— Спасибо, Михаил Сергеевич, я не планирую отнимать у вас много времени. Просто хотел кое-что сказать.

— Слушаю тебя, — кивает он.

— Кое-что о будущем, о не слишком далёком будущем. К моему великому сожалению.

— Так-так…

— Все мы относимся с огромным уважением и огромной любовью к Леониду Ильичу.

— Правильно, — подтверждает Горби. — Это правда.

— Но против природы не устоять, и все мы смертны. Человек с первых мгновений своего существования, сразу после рождения, ещё и крикнуть не успев, уже начинает необратимое движение к смерти.

Он чуть хмурится и ничего не говорит.

— Ну, вы понимаете. Придёт когда-то горький час, когда мы вынуждены будем выбирать нового лидера и вождя. Не мы, а вы, разумеется.

Горбачёв становится заметно более напряжённым, твердеет и каменеет, будто неожиданная кончина внезапно прервала жизнь его собственного пышущего здоровьем тела.

— Так вот, — продолжаю я. — Хочу вам ответственно заявить, Медунова среди претендентов нет.

Он молча хлопает глазами. Жив, курилка.

— То есть вы можете его не опасаться.

— А с чего ты взял… — выдавливает он, растягивая губы в бесформенной улыбке.

— А с чего вы Ставропольские его жмёте и давите? Я, например, ничуть не сомневаюсь, что следующим генсеком будет Андропов.

Горбачёв невольно и нелепо озирается. Вот что имя суровое и свирепое с людьми делает.

— Михал Сергеевич, я говорю с вами откровенно и рассчитываю на ваше понимание и полную конфиденциальность. Пожалуйста, не передавайте мои слова Константину Устиновичу, да и другим товарищам тоже. Только Раисе Максимовне. А то они подумают, что вы их провоцируете. Возможно, вы и обо мне сейчас то же самое думаете.

Он продолжает смотреть на меня, плохо скрывая «охренение».

— Я здесь совершенно ни при чём, — наконец выдаёт он. — Я слышал, что у Медунова сейчас возникли проблемы… Прокуратура роет… А почему ты им интересуешься?

— У меня есть с ним некоторые общие точки пересечения. От вас скрывать не хочу. Но они никоим образом не касаются политических планов. Вот причина моего интереса и даже озабоченности ситуацией.

— Так это Черненко, — разводит руками Горби и улыбается. — Тут и думать незачем и не о чем. И Ставрополь здесь совершенно ни при чём. Личная месть и неприязнь. Вот и всё. Но я думаю, с твоими-то связями ты сможешь устранить это небольшое недоразумение.

Сучонок.

— Смогу, конечно, Михал Сергеич. Просто хотелось бы с миром и добром ко всем, понимаете меня? Не хочется никому больно делать.

— Да, — кивает он и поднимает указательный палец вверх. — Я это понимаю. И мне это очень нравится. С миром и добром. Думаю, ты многого сможешь своими руками и, откровенно говоря, в этой жизни.

Кличко на тебя нет…

— Хотелось бы, — соглашаюсь я. — Хотелось бы, Михаил Сергеевич.

— Мне нравится, что ты надёжный, прямой и открытый. И держишь слово. И на тебя можно положиться.

А это ты откуда взял? У меня что, на лбу написано? Не написано. Значит ты чего-то от меня хочешь. Я даже догадываюсь, чего. Ну-ну, послушаем…

— С тобой хорошо иметь дело, — продолжает он. — Я рад, что ты заглянул. И, как говорится, пользуясь случаем, хочу вернуться к тому, что мы уже обсуждали. К немке со связями. Помнишь, кстати, как хорошо мы в ГДР съездили?

— Конечно, помню. Историческая поездка была.

— Историческая, — подтверждает он. — Послушай, дело государственное и очень важное. Я считаю, что мы не должны сидеть на крючке у миллиардеров, у Рокфеллера этого. Нам нужна свобода, возможность принимать независимые решения и иметь полный контроль над ситуацией. Не чтобы контролировали нас, а чтобы контролировали мы. Ты меня понимаешь?

Конечно, понимаю, чего тут не понять, я в своей жизни не единожды подобные схемы расследовал. Тем более, здесь всё до примитива просто. И, ясен пень, мы должны контролировать размер своей маржи.

Ставим прокладку в виде неизвестной и, главное, офшорной фирмёшки и — погнали. Только успевай отфильтровывать разницу на багамский счёт.

Потоки будут двухсторонними — и продажа, и покупка — всё через эту корпорацию. Тому же Рокфеллеру или каким-то известным трейдерам, но через фильтр буквально.

Ну, а разве не этого мы хотели? Разве не пора вскочить на броневик и закричать голосом, полным ликования, немного при этом картавя: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась»?

Ура, товарищи!

Когда плоды сами падают тебе в руки, даже и радость не успеваешь испытать, какое уж тут наслаждение победой. Я вздыхаю.

— Вы совершенно правы. Эта немка уже приобретает стратегические товары в СССР. Она имеет опыт, связи на родине и держит под контролем важнейшие каналы поставок, работая в крупном финансовом центре Франкфурта.

— Каналы поставок! — кивает Горби.

Вот именно.

— И финансовые потоки, — уверенно заявляю я.

— И финансовые потоки! — повторяет он. — Ну, а как же?

В детальное обсуждение предстоящих экономических моментов мы не вступаем, оставляя их до будущего приезда Евы. Горби решается на личную встречу с ней. Ну, а что. Пусть так и будет. Деньги не пропадут, умножатся и вернутся обратно. А я прослежу, если жив буду…

Тем более, в свете последних воспоминаний, я уже не исключаю, что придётся возвращаться к первоначальному плану…

Когда я прихожу домой, обе Наташки уже здесь. Суетятся на кухне и накрывают на стол. За работой всегда приятно наблюдать, чего уж там. Если б я был султан, как говорится, то имел трёх жён.

— О, Егор, привет! — восклицает Наташка большая и, обняв, чмокает меня в щёку.

Наташка маленькая обхватывает меня за талию и прижимается, улыбаясь.

— Здравствуйте, Натальи, — весело говорю я. — Смотрите, что я приволок. Специально заезжал в «Прагу».

Ставлю на стол картонную коробку.

— Тортик? — спрашивают Наташки почти хором.

Смешно.

— Точно. Сегодня встречался с Горбачёвым. Тебе привет.

— Кому конкретно? — усмехается Наташка маленькая.

— Э-э-э… вам обеим.

— А у нас сегодня макароны по-флотски, — всплёскивает руками Наташка большая.

— Да? Ну что же… почему бы и нет, здорово.

— Это я захотела, — поясняет Наташка маленькая, — Когда ещё удастся такое поесть… Детство вспомнить.

— Родители не одобряют макарошки с фаршем? — улыбаюсь я.

— Да не в этом дело, — сдувает она локоны, опустившиеся на глаза, и тут же меняет тему. — Мухи больше не прилетали?

— Такие здоровые не попадались, — отвечает Наташка большая.

Мы усаживаемся ужинать тут же, прямо на кухне.

— Не пойдём в гостиную, — просит Наташка маленькая. — Посидим здесь, по-домашнему…

Ну, лады. Посидим.

— Куда родители пошли? — спрашиваю я.

— В «Сатиру». На «Проснись и пой» с Менглетом.

— Я в детстве тоже ходил с родителями, — говорю я. — У нас родственник осветителем работал… И сейчас, наверное, работает ещё. Тогда там Пельтцер играла.

Проснись и пой, проснись и пой, попробуй в жизни хоть раз не выпускать улыбку из открытых глаз…

— Вкусные макароны, — кивает невесело Наташка маленькая.

— Ты чего киснешь? — спрашивает у неё Наташка большая.

— Да нет… ничего такого…

Разговор не клеится.

— Слушай, Егор, — говорит Мурашка, когда мы переходим к чаю. — Всё-таки, ты кем себя чувствуешь, Добровым или Брагиным?

— Знаешь… — задумываюсь я. — Ты ж уже спрашивала вроде… Брагиным. А ты?

— И так, и так… — качает она головой. — Не знаю. Наверное, больше Мурашкиной. Когда это всё со мной случилось… ну, вот это всё… В общем, я сначала расстроилась. Думаю, блин, что за глупости, я, взрослая девушка и вдруг лялька неразумная…

— Конечно, взрослая девушка, — улыбаюсь я, — в девяносто четыре года.

Мурашка поджимает губы, бросает на меня взгляд и кивает:

— Ну, да… Я сначала расстроилась, а потом, когда осмотрелась, поняла, что могу ведь…

Она вздыхает.

— Чего, Наташ? — гладит её по головке моя Наташка.

— Что могу заново всю жизнь прожить. Честно говоря, от этого мне стало грустно. Зачем мне эта новая жизнь, если мне ещё и старая не надоела? Доброву надоела старая жизнь?

— Ну, в каком-то смысле да, — киваю я.

— А Наталье Брагиной не надоела, — вздыхает она.

— Ну… возраст-то, всё-таки, почётный, как ни крути, дело к закату, — развожу я руками. Или там у вас уже победили проблему старения?

— Не знаю, — отвечает она. — Мне это неизвестно. Короче, подумала я что могу заново жизнь прожить и вас дурачков молодых увидеть. И обнять даже. Меня когда Егор в квартиру пустил, у меня сердце чуть не выпрыгнуло… Я потом всю ночь не спала, всё думала, ну почему всё так несправедливо в этой жизни? Раз, и всё, и ничего уже не вернуть.

— Ну как не вернуть? — мягко говорю я. — Вот видишь же, новый шанс, новая жизнь. Разве это не чудо?

— Наверное, чудо, — соглашается Мурашка. — Чудо, да… Только… Я вот думаю, что это не просто какое-то бесцельное и случайное чудо. Мне кажется, что у этого чуда есть смысл, и нам оно даётся для чего-то определённого, понимаете?

— И для чего же? — хмурится Наташка большая.

— Для того, чтобы каждый мог совершить свой… подвиг… Вот скажи, Егор, когда ты доживёшь до момента, когда Доброву стукнет пятьдесят… или сколько там ему было, когда его маршрутка сбила? Неважно. Вот ты доживёшь до этого момента и что дальше? Ты уже думал? Ты пойдёшь и спасёшь его или нет? Если спасёшь, то он не умрёт там и ты не перенесёшься сюда и не станешь Брагиным. А если не спасёшь… А если не спасёшь, спокойно допустишь его смерть, получается? Это вопрос из области этики…

— Не думал, честно говоря, — качаю я головой. — И… совсем не факт, что это именно так работает. То есть, я, например, не исключаю, что если там его спасу, то и здесь вполне могу остаться. То есть, если мы не замкнуты в одну циклическую линию, то, возможно все вариации миров могут существовать одномоментно, как бы в параллельных временных слоях…

— Сомневаюсь… — строит скептическую рожицу Наташка маленькая.

Я и сам сомневаюсь, учитывая регулярно всплывающие воспоминания, зависящие от изменений, происходящих в этом мире…

— А почему ты об этом говоришь? — спрашивает Наташка большая, и я замечаю, что она страшно волнуется. — Ты можешь объяснить?

— Просто… — Мурашка набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает. — Просто… мне не девяносто четыре года…

— А сколько⁈ — в один голос спрашиваем мы с моей Наташкой.

— Восемнадцать, Наташ, — грустно отвечает она. — Столько же, сколько и тебе…

Сердце срывается в глубокую пропасть, а на кухне исчезает весь воздух. Абсолютно весь…

— И когда? — очень тихо, пытаясь не задохнуться, спрашиваю я. — Когда это произойдёт? Скоро?

«Неподвижный, как камень, — стучит в моей голове. — Неподвижный, как камень»…

16. Вразнос

— Что произойдёт? — так же тихо спрашивает моя Наташка.

Нет, она не тупит, она уже всё поняла, просто боится признаться в этом.

— Меня, судя по всему, убьют в перестрелке… Ну, то есть не меня… а тебя…

— И ты решила меня предупредить, учитывая, что…

Учитывая, что можешь исчезнуть, поскольку переноситься будет некому. Наташка это не произносит, но тут и так всем всё понятно.

— Ну да, — грустно улыбается Мурашка. — Ты бы сделала то же самое… Ты ведь и есть я, слишком мало времени прошло и всё, что думаешь и чувствуешь ты… в общем, у меня всё то же самое. Почти…

— И ты… ты никакая не бабка, а так же влюблена в Егора как и я? Только без возможности и без надежды оказаться с ним вместе? Бедная моя…

Наташка притягивает к себе Мурашку и нежно обнимает.

— Ну, у меня, всё-таки, гормональный фон другой, — улыбается та. — Детский. Так что… не так всё и ужасно. Куколки да домики на уме. И в этом даже есть определённый кайф…

— Когда? — спрашиваю я.

— Первого сентября, — отвечает маленькая Наташка.

— Где?

— Здесь, рядом с домом.

— А кто?

— Этого я не знаю. Мы подъедем к дому, выйдем. У соседнего подъезда будет стоять грузовая машина, аварийная. С утра отключат горячую воду и они будут что-то ремонтировать. Когда мы выйдем из машины, они выскочат из кузова с оружием и начнут стрелять.

— А Егор? — спрашивает большая Наташка.

— Не знаю, — мотает белокурой головкой Наташка маленькая.

— Нужно что-то придумать! — восклицает Наташка большая.

— Да что тут придумаешь, — усмехается маленькая. — Либо дать себя убить, либо убить их. Что ещё? Умирать не страшно. Не бойтесь никогда. Просто… жалко немного… Но, с другой стороны, если посмотреть правде в глаза, кто я такая? Твоя копия, вернее, даже не копия, а не пойми что…

— Совсем не факт, — говорю я, — что ты вдруг исчезнешь, если Наталья останется живой.

— Ты и сам не веришь, — фыркает Мурашка и машет на меня рукой. — Я же говорю, у всех этих переселений есть цель. Моя цель — предупредить вас и исчезнуть.

— Но ты бы могла не предупреждать, — говорит моя Наташка. — Подождала бы десять лет и…

— Не надо, не продолжай, — смеётся Мурашка. — Ты ведь так никогда бы не сделала, правда? А значит, я тоже. Слушайте, я вот вам всё рассказала, и у меня на сердце так легко стало, правда. Можно мне ещё чая? Такой торт вкусный, обалдеть просто.

— «Птичье молоко», — машинально говорю я. — Вкусный, да. Ешь…

Мы едим торт и болтаем на посторонние темы. Вернее, пытаемся болтать…

— Слушайте, — не выдерживает Мурашка, — прекратите уже, ладно? Как будто я уже того… Сами же говорите, что не факт, а, кроме того, я же не успела занять в вашей жизни какое-то огромное и невосполнимое место, правда? Ну и всё, перестаньте ныть.

— Мы не ноем, — хмуро говорю я.

— Ноете. Я, пожалуй, ещё кусочек слопаю. Обалденно вкусно.

Приходят Мурашкины.

— Такой спектакль чудесный! — заявляет с порога Лена Мурашкина. — Артисты просто прелесть. Такая удача, что мы попали. Ну что, не замучила вас наша Наталья?

— Нет, — машу я головой. — Наоборот.

— А чего вы такие печальные? Случилось чего?

— Нет, конечно, — делает над собой усилие моя жена и улыбается. — Проходите, Егор торт принёс, «Птичье молоко». Легендарный, из «Праги».

Мы снова пьём чай и пытаемся выглядеть непринуждёнными, но получается откровенно плохо. Хреново получается. Выезжаем на оптимизме и энтузиазме Мурашкиных, всех трёх.

— Когда вы уезжаете? — спрашиваю я у Лены.

— Через пару дней, — отвечает она.

— А чего так скоро?

— Так Наташе в школу, — говорит она. — Да и мне. Я вон и так уж на работу должна была выйти давно.

— Ну, ещё же несколько дней, — возражаю я.

— Да чего, — беззаботно машет рукой маленькая Наташка, — чего оттягивать, привязываться друг к другу. Потом скучать ещё станем. И вы тоже. Не стоит.

— Вот маленькая, — качает головой её мама, — а рассуждает, как старушка. Я даже думаю иногда, а может в неё вселился кто-нибудь?

— Баба Яга, — смеётся Мурашка, и мы все начинаем смеяться вслед за ней, кто весело, а кто и не очень.

Прощание представляет собой особое испытание психики, когда с весёлым и беззаботным лицом приходится прощаться, возможно, навсегда.

— Зайдёте до отъезда? — спрашивает с надеждой Наташка.

— Вряд ли, — отвечает Мурашка. — У нас ещё столько планов. Хочу побывать там, где ты тоже не бывала. Всё, что с нами происходит… Так и должно быть. Не печальтесь и не грустите. И мы не будем. Когда-нибудь встретимся, я даже не сомневаюсь. Пересечёмся где-нибудь на краю времён…

Сказав это, она обнимает меня и мою жену. Сначала её, а потом меня. Крепко, со всех своих детских силёнок сжимает тонкие ручонки… Твою дивизию! Твою, бляха, дивизию…

Когда дверь закрывается, Наташка виснет у меня на шее и начинает реветь.

— Я её уже полюбила, — заикаясь, шепчет она мне в ухо.

Уху становится горячо и мокро… Ну, что тут скажешь… Кабзда вам, лаврушники. Только это и приходит в голову… Сука…

Утром я встаю рано и, не позавтракав выхожу из дома.

— Едем в Дьяково! — командую я. — Погнали пацаны. Как ветер!

Мы летим по городу, словно выполняем ответственную миссию. Да, так и есть, по большому-то счёту.

— Спишь, Сильвер Джон⁈ — врываюсь я в камеру своего пленника. — Подъём! Вставай! Смертушка твоя пришла!

— Эй, эй, ты чего⁈ — таращится Ламази Джон, вскакивая со своего железного ложа.

Немытые волосы топорщатся, в глазах испуг, рот перекошен.

— Ссышь, когда страшно⁈ — щурюсь я. — Так вытаскивайте его во двор и пристрелите там. Глушаки не забудьте пристегнуть. А потом в сортир нахер.

— Э! Ты чего, брат⁈ — зеленеет Джон. — Ты что творишь⁈ Что случилось⁈

— Что случилось? Так ты же мне пи*дишь внаглую! В лицо мне плюёшь и спрашиваешь, что случилось? Ты меня поиметь хочешь, джонджоли сраный! А я такие вещи не терплю! Давайте-давайте, чего встали⁈ Вытаскиваем и вышибаем мозги! Бегом, я сказал!

В камеру вбегают мои ошалевшие гвардейцы. Они к таким делам не привыкли, естественно, но ориентируются быстро и, отогнав замешательство, хватают узника под белы рученьки в волокут из камеры.

— Эй! — орёт он благим матом. — Подожди! Подожди, Бро! Я всё скажу! Всё скажу!!!

— Поздно, братан, мне теперь похеру, что ты скажешь! Не обессудь, ничего личного. Это бизнес. Чисто бизнес.

Вообще-то, здесь очень много личного, практически всё личное, но тебе, баран кучерявый об этом знать необязательно.

— Что ты хочешь⁈ Я скажу всё!!!

— Погодите, — командую я своим. — Сколько здесь сейчас ваших?

— Они не «наши»! Мне они никто!

— Тащите! — машу я рукой.

— Стойте! Стойте! Трое! Мамука, Георгий и ещё Давид!

— Допустим. Что они здесь делают?

— Я точно не знаю, Бро!

Я вытаскиваю ствол из-за пояса у одного из парней и грубо пропихиваю в пасть Джона.

— У-у-у! — воет он.

— Вывел, сука! Конец тебе! Последний шанс! Что они делают здесь⁈

Вытаскиваю ствол у него изо рта и склоняюсь над охреневшим Джоном. Уверен, я сейчас выгляжу, как Гнев Господень. По глазам его вижу. В них страх и трепет.

— Тогда сказал Царь слугам, — тихо и зловеще произношу я слова Евангелия, — связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю! Там будет плач и скрежет зубов! Ибо много званых, а мало избранных!

После этих моих слов его страх становится настоящим ужасом, диким, непреодолимым и разрывающим внутренности.

— Они замышляют что-то! — благим матом орёт Джон. — Я пока не знаю что, хотят подставу тебе устроить! Но я не знаю, какую! Мамой клянусь! Но я узнаю! Я обязательно узнаю. Послезавтра приедет ещё несколько человек! Я всё! Я всё тебе скажу, клянусь, Бро! Я клянусь, Бро! Клянусь!

Послезавтра, значит… Хорошо.

— Говори имена!

— Я не знаю! Но я узнаю! Мамой клянусь, я всё узнаю!!!

Я задумываюсь, пристально разглядывая эту дрянь. Что с ним делать — пустить в расход или поиграть, как кошка с мышкой? В принципе, уделать его я всегда успею, а пользу извлечь не помешает. Чувствую страшную злость, бешенство и беспомощность, понимая, что ничего сделать нельзя и Мурашка всё…

Есть, конечно, небольшая надежда, что она сохранится, но верю я в это дело слабо. Потому и вымещаю сейчас всю свою злобу на этом сраном шпиёне.

— Почему раньше не сказал? — спрашиваю я почти спокойно.

— Я хотел сказать, когда всё выясню, — трясётся Джон.

— Ладно, — говорю я. — Поднимите его.

Его ставят на ноги, но он едва может стоять, поджилки трясутся и губы трясутся, и вообще, спасибо, что он хотя бы не наделал под себя.

— Ладно, брат, прости, — сухо, почти по-деловому говорю я и, притянув его к себе, обнимаю и хлопаю по спине. — Прости меня, дорогой, нельзя иначе было, понимаешь? На войне, как на войне. Мы же тут не в игрушки играем. А я ведь тебе верить должен, да? Без доверия в нашем деле никак нельзя. Ну, всё-всё, да ладно, не хнычь, в натуре. Всё, всё уже позади. Давай говори, как найти твоих Мамуку, Георгия и Давида и поедем домой, да? Да всё, всё. Очнись ты, всё позади уже.

— Нет… ты скажи, — мямлит он, — ты меня реально шлёпнуть хотел?

— Нет, конечно. Но если бы не поверил, тогда да. Лично бы глотку перерезал. Но я же поверил. Я всегда вижу, когда человек врёт, а когда правду говорит. Ну, в смысле в экстремальных условиях, понимаешь? Когда между зубов ствол торчит мало кто будет жопой крутить, да? Ну, всё, всё, не плачь только. Давай, говори, где они тусуются и поедем домой. Да успокойся ты, верю я тебе, видишь? К сердцу прижимаю…

— Леонид Юрьевич, в нашем чемоданчике ведь есть какая-то мелочёвка на генерального прокурора Рекункова? — спрашиваю я, присаживаясь за приставной стол в кабинете Злобина.

В последнее время его знаменитая улыбка выглядит немного полинялой и потерявшей блеск и лоск, но Де Ниро он по-прежнему напоминает.

— Есть? — улыбается он. — Не знаю, это ты скажи. Ты же был смотрителем чемодана.

— Ну, я же и говорю, есть кое-что. Есть. Только не помню, что именно.

— Вот ты со мной поступаешь, как с посторонним, а я о тебе забочусь, между прочим, — качает он головой.

— Леонид Юрьевич, ну с каким посторонним? Вы мне, как отец родной! Я же говорил уже, всё из любви к вам делаю.

— Так сказать каждый может, но мы привыкли по делам судить, Егор, по делам.

— Ну так и нет ни одного дела, которое было бы направлено против ваших интересов. С моей стороны то есть.

— Ладно-ладно, — отмахивается он, — что мы, беспамятные маразматики, чтобы одно и то же по кругу сотни раз гонять? Поговорили и будет. Ты меня услышал, я тебя. Разве этого недостаточно, чтобы понять точку зрения друг друга?

— Хотелось бы не только понять, но и убедить в своей правоте, а то возникает ощущение, будто вы в чём-то мне не верите.

— Да ладно-ладно, верю. Ты мне, я тебе. Знаешь советскую формулу успеха? Это она и есть.

Блин, постоянно будет мне теперь нервы трепать со своим доверием-недоверием и дружбой-недружбой…

— Так что, Леонид Юрьевич, посмо́трите, чем прокурора прижать генерального? Черненко этот разошёлся в конец. Только что его нахлобучили с судьёй и сынком-домогателем, да и с собственными грешками юности. Партийный ловелас, бабник из ЦК, понимаешь ли… Но он не уймётся никак. Что за человек такой? Но, помимо вреда, что он нам приносит, здесь ещё и общественно-политический аспект присутствует. Люди же смотрят, как мы себя поведём. Если свои позиции сохраним и ещё дадим Устинычу по шапке, будем королями и пупами земли, а если уступим и прогнёмся, придётся идти нахрен и заниматься мелкими, практически бесплатными делишками и мышиной вознёй. Согласны?

— Идти нахрен? — со смешком уточняет Злобин и тут же начинает мотать головой. — Нет, идти нахрен я не согласен, ни при каком раскладе и ни при какой власти — ни при коммунистах, ни при буржуях.

— Вот, и хорошо, — констатирую я.

— Ну, — усмехается Злобин, — раз хорошо, пойдём тогда к шефу.

— Пойдёмте, но вы покрутите этого мощного старика и отца русской демократии. Хорошо бы на него хоть парочку каких-нибудь собак повесить…

Мы выходим из Злобинского кабинета и двигаем к главному кагэбэшнику всея Руси.

— Юрий Владимирович, у меня есть очень конкретное предложение, — говорю я. — Пока законодательная база будет корректироваться, ждать видимо долго придётся. И вы только в конце следующего года сможете заняться этим делом на практике. Разработка проекта, экспертиза спецов, комментарии научного сообщества и действующих юристов, отзывы верховного совета и совета министров — всё это дело очень небыстрое.

— Верно понимаешь, — кивает Андропов с непроницаемым лицом.

— Небыстрое и совершенно неконфиденциальное. То есть, за это время о готовящихся изменениях будут знать абсолютно все — от космонавта до дворника.

— А ты что же, такие серьёзные изменения предлагаешь наскоро принять и без публичного обсуждения?

— Я честно говоря, не припоминаю, когда это у нас бывали публичные обсуждения законов?

— Так, ты давай, на советскую власть поклёпы не наводи, понятно?

— Да, я и не навожу, я же всем сердцем, всей душой. Лучшие годы жизни при ней, но дело сейчас не в этом. Давайте, пока законодательная база не готова, устроим специальную операцию. Для начала в Грузии и Азербайджане. Заодно и опробуем эффективность и порядок того, что включим в закон. Отработаем на практике и получим неоценимый опыт, который ляжет в основу закона. Так дадим им по шапке, быстро и сильно, что они вообще ничего не успеют ни хорошего, ни плохого. Как вам идея? По-моему просто великолепная. Я, как боец кагэбэшной гвардии тоже хочу участвовать в этой спецоперации. Зачистка под корень, выведение и вытравливание всех этих законников. Тут бы, конечно, неплохо было подключить и общественность, агитационно-пропагандистскую машину, только реализовывать агитацию надо тонко, с умом, не топорно, как у нас любят.

— Как-как? — строго на меня смотрит председатель.

— Да, как слон в посудной лавке, будто колом по башке. А человеку надо понимать свою важность и гордиться тем, что инициатива от него самого идёт, а не спускается по разнарядке сверху. Нужна, в общем, не обязаловка, а душевный порыв. Тогда и результат будет огонь, бомба и пушка, как говорит молодёжь в достаточно далёком двадцать первом веке.

— Что скажешь, Леонид Юрьевич? — мрачно спрашивает Андропов.

Злобин чуть пожимает плечами, внимательно смотрит на шефа, потом так же внимательно смотрит на меня и говорит, что в целом идея ему нравится.

— Думаю, Юрий Владимирович, Брагин прав. Проведём разведку боем. Можно составить приказ о спецрежиме и откатать на двух республиках всё то, что потом будем в масштабе Союза проводить.

— Так точно, подтверждаю я. Провести эксперимент, а его результаты масштабировать на территорию всей страны и под знаменем закона. Закон против воров в законе. Они же не могут по своим понятиям воровским, отрицать, что являются законниками, это же позор, смываемый только кровью. А мы этим и воспользуемся. Кто сознается, тех сразу в каталажку.

Конечно, не всё так просто, знаю я все их выкрутасы и прочее. Типа, ты скажи, что значит «вор в законе», а там я уже тебе отвечу я это или нет. Да и просто соврут дорого не возьмут. Но, тем не менее, зачистим мы их капитально. Пройдём с огнём и мечом.

— Я подумаю, — обещает Андропов.

Ну, давай, думай, только по возможности недолго, а то тут прямо в центре Москвы охреневшие урки будут первого сентября, в день знаний, честных и ни в чём не повинных граждан мочить…

А день знаний, кстати, праздником вроде при Черненко стал, не помню точно. Надо будет подкинуть идею Андропову, чтоб опередил этого гада.

После двух часов, проведённых в КГБ, я еду в ГлавПУР и тружусь в поте лица своего, над расширением и укреплением организации, которая сохранит Россию-матушку да и весь Союз. Несколько раз созваниваюсь с Наташкой, а после работы заезжаю за ней в её контору.

Она выходит вся в растрёпанных чувствах с припухшими веками.

— На работе всё нормально? — на всякий случай уточняю я, прижимая её к себе.

— Нормально, — грустно кивает она.

— Может, тогда поужинаем где-то в кабачке, я не знаю? Куда хочешь?

— Давай дома, пожалуйста, — просит Наташка. — Идти куда-то совсем нет настроения.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Давай дома, так даже лучше…

Мы приезжаем домой и тихо, по-семейному, как и вчера, ужинаем на кухне, а потом садимся на диван и в кои-то веке врубаем телек. Сегодня по программе нет ничего хорошего, просто ничегошеньки. Но это, вроде, и неважно. Мы сидим прижавшись друг к другу, Наташка кладёт мне на плечо голову, сидим и делаем вид, что смотрим телевизор.

Такие простые действия вызывают ощущение, что всё у нас хорошо, всё как у всех и всё совершенно обычно. Идёт программа «Время», а мы думаем каждый о своём, а может быть и об одном и том же… Со стороны, наверное, это выглядит, как медитация.

Да так и есть. Мы медитируем минут пятнадцать, но резко выходим из этого транса, когда раздаётся звонок телефона. Наташка вздрагивает. Я мягко высвобождаюсь из её объятий и поднимаюсь с дивана.

— Я послушаю, — говорю я ей. — Хм… на межгород похоже.

Действительно, звонки идут чаще, чем у обычного городского звонка, чаще и напористее. Эх, лучше бы сейчас никто не звонил и мы просидели до самой ночи в полном покое под монотонный бубнёж ящика. Но нет… Покой нам только снится. Это наш девиз…

— Слушаю, — говорю я, подойдя к телефону.

— Егор! — раздаётся взволнованный женский голос.

— Да, отвечаю я, соображая, кто это…

А, так это Лариса Дружкина, Наташкина мачеха.

— Привет, Лариса, как там у вас делишки?

— Егор! — повторяет Лариса и начинает рыдать.

— Что, что случилось? Скажи толком! С Геной что-то?

— Гену арестовали!!! — кое-как различаю я через её всхлипывания. — Гену арестовали…

Да когда же это кончится-то! В разнос пошёл Черненко!

— Так! — твёрдо и как могу властно говорю я. — Мы всё решим, не беспокойся. Возьми себя в руки и рассказывай всё по порядку.

17. Парочка простых и молодых ребят

Сказать «мы всё решим» довольно просто. Быстрее, чем посчитать вслух количество слогов в этой короткой фразе. Раз, два, три, четыре… Да вот только реально решить что-то довольно трудно. И вообще непонятно, за что тут хвататься…

Сказать «Возьми себя в руки и рассказывай всё по порядку» немного дольше, но тоже, в принципе, чрезвычайно легко, а вот успокоиться Ларисе Дружкиной, кажется, практически невозможно. Или она просто не старается. Да, точно, она не старается, не желает сделать ни малейшей попытки успокоиться…

Ф-у-у-ух… Я делаю вдох и выдох, потом снова глубокий вдох и выдох.

— Лариса, кто арестовал, ты можешь сказать?

— Я не знаю, — ревёт она.

— Ну, всё-всё, не плачь, пожалуйста. Не плачь. Гена твой точно ни в чём не виноват, значит, его скоро отпустят. Слышишь?

— Да-а-а… — неуверенно тянет она.

— Это хорошо, не беспокойся, пожалуйста. Ладно? Всё, давай, сделаем так. Я сейчас позвоню, кому надо и всё разузнаю. А ты… А ты пойдёшь, выпьешь валерьянки, потом горячего чаю с мёдом или молока, ещё немножко поплачешь и ляжешь спать, хорошо? Сегодня его точно не отпустят, так что ждать особо нечего. Страдать тоже не надо, условия мы создадим, как в номере «Люкс», да? Да.

Она всхлипывает.

— Ну, вот, видишь. Ничего непоправимого не произошло. Я, к твоему сведению, за последние полтора года раз пять в каталажке оказывался и ничего, как видишь, не помер и не пострадал.

Дружкина снова всхлипывает, в этот раз потише.

— Я тебе говорю, всё будет хо-ро-шо. Обещаю, поняла меня?

— Да, — плаксиво отвечает она.

— Ну, и молодец, вот так-то. Всё, ложись в постель, а если будет что сообщить, я тебе сразу сообщу, не переживай. Да тебе и нельзя вроде переживать, в положении-то…

— Что там такое⁈ — с тревогой и страхом спрашивает Наташка, подходя ко мне.

— Тятю твоего кто-то арестовал, — задумчиво качаю я головой.

— Как… как «кто-то»? Она что, не знает кто это был?

— Не знает, — пожимаю я плечами и начинаю крутить диск телефона. — Юрий Михайлович, здравствуйте, ещё раз. Это Егор. Я к вам с огромной просьбой. Нельзя ли выяснить…

И всё такое. Всё такое прочее. Обещает узнать.

— Ничего-ничего, — тихонько говорю я, обнимая Наташку за плечи. — Его и взять-то не за что. Это ошибка какая-то. Разберёмся. Сейчас Чурбанов…

Я не успеваю договорить, потому что раздаётся звонок. Это дежурный.

— Егор, тут Галина Леонидовна со спутником.

— Твою дивизию! — зло бросаю я. — Да почему сейчас-то!

— Не пускать? — спрашивает он.

— Что там случилось? — белеет от ужаса Наташка.

— Да, Галя, блин, припёрлась со спутником каким-то. Пропускай! Пусть проходит.

Гали мне сейчас только не хватало. Человек-праздник нам здесь сейчас не нужен. Я иду ко входной двери, а из-за неё несётся: «Ур-р-р-а-а-а!!!» Блин, на кочерге уже!

Открываю дверь и под громогласное «Ура» в квартиру вваливается Галя, а за ней Боря Буряце. Давненько я его не видел.

— Привет! — кричит радостная и возбуждённая Галя. — Привет, славяне! Б-о-о-оря, давай!

Борис улыбается и протягивает мне коробку с бутылками и бумажными свёртками. Еда, надо полагать.

— О, Боря, — киваю я. — Давно не виделись.

— Так он в тюрьме был! — хохочет Галя. — А сегодня его выпустили! Не смогли пришить, так что ли говорится, не смогли, в общем доказать, что он причастен к делу Толстой! Помните, у неё лилию французскую украли?

Блин! Я же хотел его предупредить, что ему кирдык готовят. Не прямо сейчас, но всё-таки. Совсем я про Борю забыл. Напрочь! Я правда на него злой был из-за того чувачка, которого он мне посоветовал, но мстить не собирался.

— Поздравляю, — снова киваю я. — Поздравляю…

Наташка тоже поздравляет.

— Вы чего такие кислые⁈ — грозно спрашивает Галя. — Поругались что ли?

— Нет, — улыбается через силу Наталья. — У меня с папой проблема. Его там арестовал кто-то, непонятная ситуация какая-то. Юрию Михайловичу Егор позвонил уже, он обещал помочь, разобраться.

— Ну, и всё! — уверенно ставит точку на этом деле Галя. — Если Юра взялся, значит он поможет! Можете не волноваться! Давай бокалы. Борь, наливай, сегодня пьём за твоё освобождение и за Натальиного отца! Геннадий же он у тебя? Я его помню со свадьбы. Ох! Шикарный мужик!

Смеётся. Эх, не всё так просто, Галя. К сожалению, не всё так просто.

Звонит телефон.

— Алло…

— Егор, слушай… Там прокуратура, в общем. Его по делу Бородкиной свидетелем на допрос взяли, но приехал Калиниченко и быстренько всё переквалифицировал. Вроде бы. В общем, пока трудно что-то определённое сказать. Вечер уже. Завтра утром всё решим. Но сегодня он останется там. Что-то больно уж рьяно взялись за эту Бородкину.

Какая там, нахрен, Бородкина. Это же шоу для одного зрителя — для меня. Всё для меня — спектакли, цирковые выступления и оперы про зайчика. Пиф-паф, ой-ой-ой… Только для меня. Сука, чего ему надо, Черненке этому…

Меня, конечно, вовлечь во всю эту театральную чехарду не так просто, поскольку я не просто гражданин, а пограничник, практически нахожусь при отдаче долга Родине, но, всё равно, приятного мало. Показывает мне, козёл, что будет громить меня и пойдёт до самого конца. Козья морда! Ну, ладно, это мы ещё посмотрим, кто кого разгромит, в конце концов.

Веселье не клеится. Галя хочет праздника, да только праздник к нам никак не приходит. Мы что-то едим, пытаемся поддерживать разговор и делаем вид, что пьём, хотя Галя вид не делает, а пьёт действительно и бескомпромиссно.

Она в модном брючном костюме, волосы распущены, как у рок-певицы, глаза сияют. Счастье у человека, друг сердечный вышел из застенков. Друг же после испытаний последних месяцев остался без лоска и выглядит немного побитым жизнью и бывшим в употреблении…

А у меня сердце не на месте. Мурашка, Рыбкин… Капец, кто следующий? Хочется кому-нибудь оторвать башку. Пойти грохнуть Устиныча? Эх, если бы это было так легко…

— Боря, — говорю я, когда девушки уходят на кухню заваривать чай. — Уходить тебе надо в следующем году. Тебя за спекуляцию упекут и типа за взятки.

— Чего? — ошалело смотрит он.

— Что там дублёнки у тебя нашли, брюллики, да? Ну… то есть могут найти. Не храни дома никаких ценностей, Борис. И Андропов и Чурбанов тебя загнобят. Так что у тебя буквально пара месяцев есть, пока они не взялись за тебя по новой. Делай документы и, как говорится, готовь отступление.

— Ты что! — хмурится он и вмиг делается сосредоточенным. — Точно? Откуда знаешь? Да, с чего бы вообще?

— Слышал разговоры. Я теперь с Андроповым каждый день встречаюсь. Работаю у него. Вот, предупреждаю тебя. Он хочет показательный процесс устроить. Парень ты нормальный, всегда с добром был. И я хочу тебе добром отплатить. Сечёшь?

Он кивает, а я чуть понижаю голос.

— Ну, а то, что Чурбанов тебя не особо жалует, сам должен понимаь. Так что, такие дела, Боря. У тебя всё там выгребли при обыске?

Он неопределённо крутит рукой.

— Как будет дело подходящее, а оно будет, ты уж поверь, будут на тебя вешать.

— Какое это подходящее?

— Драгоценности прежде всего. Ограбление, убийство, понимаешь? Смотри, услышишь что-нибудь подобное, лучше затаись.

— Понял тебя, Егор, — хмуро говорит он. — Спасибо, что сказал.

Появляются барышни с чаем.

— Галя, уходить надо, — бросает Буряце, и я ловлю себя на мысли, что его хорошо бы сыграл молодой Джигарханян…

— Что такое? — хмурится Галина. — Не поделили что ли чего?

— Нет, всё нормально у нас с Егором, очень хорошо даже. Просто дела появились. Да и чего сидеть, видишь же, у них неприятности, не до нас.

— Какие дела? — недоверчиво улыбается Галя. — Шутишь что ли? Сегодня ночью никаких дел!

— Не шучу, Галчонок, не шучу.

— Ну, чай-то попьём? Смотри, «Птичье молоко».

— Хорошо, — соглашается он. — Чай попьём и пойдём.

— Ты чего? Плачешь?

Наташка лежит на боку спиной ко мне и едва заметно подрагивает. Нет, я этого не вижу, но чувствую лёгкую дрожь. Уже ночь, настенные часы тикают утомлённо и медленно. Тик… Так… Тик… Так… На кухне падает капля из крана.

Других звуков нет. За окном темно, шторы не впускают свет фонарей и фар заплутавших авто. Встрепенувшись, начинает гудеть холодильник. Тик… Так… Тик… Так… Где-то едет машина.

…Красавицы уже лишились своих чар

Машины в парк, и все гангстеры спят

Остались только мы на растерзание-е

Парочка простых и молодых ребят…

— Наташ, — тихонько говорю я и кладу руку на её плечо.

Оно прохладное и гладкое, как шёлк. Она застывает.

— Всё хорошо будет, — шепчу я, наклоняясь над её ухом. — Мы со всем разберёмся, а потом как заживём…

Она кивает. Я легко давлю на плечо, переворачивая её на спину. На мгновенье лицо оказывается в тусклом луче уличного фонаря, нашедшем щёлку в шторе. И в этот короткий миг я замечаю блеск. Мимолётный. Это её глаза. А в глазах слёзы.

— Иди сюда… — шепчет она и кладёт руку мне на шею. — Иди…

Она притягивает меня к себе и жадно целует. А я целую её в ответ. Как ненасытные изголодавшиеся животные мы сосём плоть друг друга, прижимаемся, приклеиваемся друг к другу, слипаемся, обхватываем руками, душим и…

— Погоди, — шепчет она. — Погоди…

Одной рукой отбрасывает одеяло, а потом, извернувшись, подо мной стаскивает пижамные шорты, обхватывает меня ногами и с нова целует. Целует так, будто это последний день. Последний день Помпеи и всего мира…

Мы любим друг друга неистово, сосредоточенно, молча. Только стоны и хрипы слышатся этой ночью и ещё тиканье часов. Время… Время… Тик… Так… Тик… Так…

— Что… — хрипит моя милая, — что бы я делала, если бы у меня не было тебя…

Я и сам не знаю. Как я только жил первые пятьдесят лет? Ты спрашивала кто я — Добров или Брагин… Вот, что я тебе скажу, нет больше никакого Доброва… Никакого мента Доброва. Да и не знаю, был ли он когда-нибудь…

Вообще-то был. И даже если бы я вдруг захотел забыть о существовании себя прежнего, председатель КГБ Андропов мне ни за что бы не позволил.

Каждое утро мы посвящаем тому, что выуживаем из этого самого Доброва всю информацию, накопленную им за последние пятьдесят лет. Персоны, события, происшествия… И сплошные «Интриги, скандалы, расследования»…

— Думаю, нужно будет поработать с гипнозом, — задумчиво говорит Андропов.

Думает он…

— Надеюсь, он не выжжет мне мозги, — мотаю я головой.

— Не должен, — успокаивает председатель. — Не должен…

— Юрий Владимирович, а вы с Ельциным решили что-нибудь?

— Решаем пока. Думаешь, это так просто? Захотел и убрал, как с полки в магазине, да? Он же на хорошем счету. Молодой, энергичный руководитель области. Успехи у него есть. Ты, к тому же, связи ему расширил…

— Да какие там связи…

Это он про тот момент, когда я через Гурко устроил Ельцину кучу встреч, осваивая византийские приёмчики.

— Шучу, — серьёзно говорит шеф. — Про связи шучу, а про то, что руководителя убрать не так просто не шучу. Работаем. Распространяться не хочу, скажу, что дел в области по хищениям хватает, будет за что зацепиться. Ну, и готовим ему место в Госстрое или каком-нибудь министерстве строительном. Успеем, не беспокойся, пристроим его к хорошему делу, чтобы пользу обществу приносил.

— А по вчерашнему вопросу?

Сегодня мы вдвоём, тет-а-тет. Де Ниро занимается Геной и Беллой.

— Это по какому? — хмурится председатель.

— По зачистке Грузии и Азербайджана от бандосов.

Он хмыкает.

— От бандосов, — пробует слово на вкус. — От бандосов решили избавляться строго по закону.

— Ну и зря, — разочарованно отвечаю я. — Время уходит, они крепнут, прорастают во все слои общества.

— Ничего, успеем. Пойдём методично и всё сделаем. А сейчас ещё не сезон.

У тебя вечно не сезон. Блин… Придётся всё самим разруливать. Так глубоко не зачистим без органов, сука.

— А почему не хотите отработать материалы для закона?

— Всё, Егор, вопрос закрыт, — становится он жёстким и отстранённым. — Не будем.

— Понял. Ладно. У меня есть ещё один вопрос.

— Слушаю.

— Сто кэгэ наркотиков. Трафик из Афганистана в Европу. Через Питер. Весьма скоро. Хотите накрыть или мне самому и с этими барыгами разбираться?

— Ну-ка, ну-ка, давай поподробней. Злобин в курсе?

— В общих чертах.

— Кто такие, кто покупатель, кто продавец?

— Грузинская мафия. Они уже на международный уровень выходят…

— Рассказывай.

За ужином я рассказываю Наташке, что удалось выяснить в течение дня. Удалось, честно говоря, не так уж много. Рекункова-то, генерального то есть прокурора, я в свою криминально-коррупционную орбиту не втянул. Во-первых, его вот буквально недавно назначили, а, во-вторых… ну, не знаю, с прокуратурой я не пересекался вообще никак. Не выпала нужная карта, короче.

Поэтому, кроме как просьба генсека, не знаю даже, что может на него подействовать, если он уже выполняет заказ секретаря ЦК КПСС. И даже дискредитировав Черненко, не удастся всё быстро прикрыть. Дело же идёт официально, бляха. Поэтому… А что поэтому? Да, вот, хрен его знает, что поэтому…

— Поэтому, Наташ, — пытаюсь я говорить рассудительно и уверенно, — нужно запастись терпением и…

— То есть, — мотает она головой, — придётся бодаться с секретарём ЦК? И чем это может закончиться?

Чем-чем… победой, конечно. Мы придём к победе социалистического труда. Рано или поздно.

— Закончится это тем, что в самом плохом, слышишь?.. В самом плохом случае мы пойдём к дедушке Лёне и накапаем на этого мудака.

— А нельзя прямо сейчас отправиться к дедушке Лёне?

— Лучше бы нам самим справиться, без него. Он, вообще-то, не Божий одуванчик, может и взгреть хорошенько. Почти что царь, как-никак.

Она вздыхает.

— Знаешь, Наташ, — говорю я чуть помолчав. — Я же тебе рассказывал про свои «новые» воспоминания, которые у меня в последнее время стали появляться.

— Угу, — кивает она.

— Так вот… Они, конечно, нечёткие и обрывочные, будто я хорошенько подзабыл те события…

— И что там? Что в них такого, в этих воспоминаниях?

— Да знаешь… Сначала Черненко не было, а теперь он опять становится генсеком, причём, на значительно более долгое время…

— И… и что это значит?

— Он вообще-то Чурбанова в тюрьму засадит, прикинь. Причём, из политических соображений. Вроде мы столько всего сделали. Я столько всего Андропову рассказал, а результат… Остаётся ещё только Горби с Ельциным «вспомнить» на своих местах…

— То есть… ты хочешь сказать…

— Да, именно это я и хочу сказать, — мрачно киваю я. — А что если то, что предначертано, произойдёт в любом случае?

— Нет, не может такого быть, — трясёт она копной каштановых волос.

— Боюсь, мы находимся в таком положении, что не можем достоверно знать, что может быть, а чего быть не может.

— Нет, я верю, что ты можешь принести изменения, причём к лучшему.

— Хорошо бы, — киваю я. — Хорошо бы. Когда Мурашкины уезжают?

— Сегодня уехали, — грустно говорит Наташка и снова вздыхает. — Лена звонила попрощаться…

— А Наталья?

Наташка молча мотает головой. В груди разливается тепло и томление. Нужно что-то сделать, да вот только что? Что, твою дивизию сделать? Что за долбанная ситуация! Фак, как говорит наш идеологический соперник…

Я быстро встаю и подхожу к телефону. Звоню в казино. Трубку снимает Лида.

— Лид, привет, это Егор. Есть там грузин этот, Джон?

— Да, здесь трётся.

— А Цвет?

— Тоже здесь.

— Позови и того, и другого. Поговорить хочу. По одному только.

— Кого первого?

— Джона.

Она уходит и через минуту я слышу в трубке немного встревоженный голос:

— Да…

— Здорово, Джон Бон Джови.

— А?

— Привет, говорю. Здравствуй.

— Здорово, Бро.

— Давай, собирайся. Поедем смотреть твоих людей.

— Каких? — не врубается он.

— Как каких? Ты же мне сказал, что здесь трое ваших ошиваются. Сказал?

— А-а-а, ну, да, есть такие.

— Ну, я хочу на них посмотреть. Где они тусуются? Знаешь?

— Ну… не особо, конечно…

— Не понял, — мой голос становится холодным и неприветливым.

— Да, знаю я, знаю. Примерно. В ресторане они тут в одном.

— И что, их действительно трое?

— Да…

— Хорошо, Цвета позови к телефону. Он с нами поедет.

Поговорив, я вешаю трубку.

— Ты надолго? — спрашивает Наташка. — Мне тебя ждать или ложиться?

— Ложись и жди, — усмехаюсь я. — Нет не долго. Часок, я думаю, максимум полтора. Хочу к грузчикам прицениться.

— К каким? — не понимает она.

— Да, так. Потом объясню.

Джон стоит у гостиницы, а Цвета приходится ещё ждать минут пять. Я злюсь. Нет, не на Цвета. Просто бешусь, от того какая складывается ситуация. Хочу разрубить узел. Раз и готово! Одним ударом… А вместо этого мне приходится ждать и строить комбинации. Задолбало! Задолбало всё к хренам!

Когда всё закончится, нужно будет съездить отдохнуть. За кордон шеф меня не отпустит, но хотя бы здесь где-нибудь, пока бархатный сезон не кончился.

— Блин, я же недавно отдыхал, — говорю я вслух. — Надо же, забыл уже, будто и не было этого.

— Чего? — удивляется Джон.

— Ничего, мой друг, ничего.

Появляется Цвет.

— Здорово, Бро.

— Здорово. Погнали. Давай, прыгай к нам.

— Не, у вас тесно больно, я на своей тачке поеду.

Мы выезжаем на трёх машинах. Банда, блин. Едем смотреть трёх грузчиков. Я так думаю. Думаю, что они будут участвовать в засаде и убьют Наташку. Суки. Едем молча. Я не произношу ни слова, сжимаю кулаки, сжимаю зубы, в груди клокочет ярость. Ничего, ничего…

Едем долго, я даже не смотрю куда, глаза в пол, кулаки сжаты. Пар сбросить не удастся, но это ничего. Ничего. Ничего, бл*дь! Я на них просто гляну и запомню рожи. Вот и всё. Запомню и сразу узнаю, когда увижу в следующий раз. И Цвет пусть запомнит.

— Давайте здесь встанем, — предлагает Джон. — чтобы в глаза не бросаться, а то три «Волги» подозрительно выглядят.

— Останови, — говорю я Алику. — Чё это за херня? Это и есть твой ресторан?

Перед нами дешёвая забегаловка в первом этаже жилого дома. Огромного панельного дома. Ночь, спальный район, человейник. Судя по публике, кружащей рядом, категория не самая высшая.

— Да, это и есть, — подтверждает Джон. — Там поваром наш грузин работает из Тбилиси тоже.

— Понятно, — недовольно говорю я. — Ну, и где они?

Открываю дверь и выхожу в прохладу ночи. Из соседней машины выбирается Цвет. Джон высовывает голову в окно, оставаясь в тачке.

— Нахера они тебе сдались? — спрашивает Цвет.

— Рожи хочу запомнить, чтобы не лохануться в случае чего, понял? Ты тоже запомни, чтобы не подставиться.

Из дверей ресторана выходят трое кучерявых кавказцев. Внимания на нас не обращают, перебрасываются словами, ржут. С ними выходят ещё двое парней, но они сразу идут дальше, а эти остаются.

— Они? — спрашиваю я у Джона.

— Да, — кивает он. — Не надо, чтоб они нас видели.

— Мне похеру.

Я смотрю на них, молодых здоровых жеребцов, стоящих и гогочущих под фонарным столбом, и пламя, бушующее в груди, начинает вырываться наружу. Они мне ничего ещё не сделали… Но сделают. И Джон сделает. Да и в Цвете я не на сто процентов уверен. В этот момент я уверен только в китайском «ТТ» за поясом у Витька и в своих кулаках, зубах и ногтях.

Мимо них проходит девушка. Идёт торопливо, явно чувствуя себя неуютно рядом с этими гостями столицы.

— Эй, красавица! — окликает её один из троицы. — Слышь, да стой ты, стой тебе сказал!

Девушка шарахается в сторону, но он хватает её за руку. Она что-то говорит, пытается вырваться, но Дато её не выпускает. Её слов я не могу разобрать.

— Дато беленьких любит! — ржёт второй жеребец.

Сука.

Лица отсюда видны не слишком хорошо, но мне они кажутся совершенно отвратительными и мерзкими.

— Э, чё ты дёргаешься! — вступает третий. — Стой смирно! Не бойся, не сдохнешь, ещё повторить просить будешь. Чё⁈ Чё сказала?

У него чудовищный акцент. Звучит колоритно и пугающе. Девчонка, судя по всему, как раз, испугана. Попала ты, милая…

Третий несильно хлопает девушку по щеке. Она не сдаётся, огрызается и тут же получает затрещину, значительно сильнее. Звонкую и основательную.

— Ты рот закрой, сучка. Ещё пикнешь, я тебя…

Проезжающая машина заглушает его угрозу.

— Дато, где наша тачка? Давай приглашай свою новую подружку, — ржёт второй. — Поедем покатаемся. Тебя зовут как? Зовут как, я спросил.

Я поворачиваюсь к Джону и он, встретившись со мной взглядом, отшатывается, скрываясь в салоне машины.

— Хорош, хорош, Егор, — хватает меня за плечо Цвет. — Ты чё, это ж…

Я не слушаю, сбрасываю руку. Твою дивизию.

— Егор, бля! — рычит Цвет.

Да идите вы все! Я срываюсь с места и бегу в сторону этих троих уродов.

— Вы чё тут, трудовые мигранты, делаете? — тихонько спрашиваю я, чуть прищурившись. — Приплыли вы, твари, я вам точно говорю.

— Э-э! — мгновенно реагирует тот, который третий с жутким акцентом. — Ты ох**л, сучонок?

Не давая ему опомниться, я буквально взмываю в воздух и мой кулак вбивает его кадык прямо куда-то вовнутрь.

В этот же самый момент воздух разрезает острый короткий звук сирены, и темнота окрашивается синими сполохами.

18. Макар, кастет и три клинка

— Приплыл ты, борзый, — хмуро заявляет второй жеребец.

— Иди, милая, — поворачиваюсь я к девушке. — Ступай и ничего не бойся.

— Ты кто такой? — пытается ухватить её за руку тот же чувак.

— Смерть твоя, — серьёзно отвечаю я.

— Так, девушка! — раздаётся голос мента, спешащего к нам от сияющего синими проблесками «бобика». — Не уходим никуда! Стойте-стойте, я вам говорю!

— Да я просто мимо шла… — испуганно отзывается барышня.

К нам подбегает молодой лейтёха с двумя сержантами. Выглядит он явно не максимально мужественно. Ещё бы, тут три мента и толпа здоровых мужиков, это не считая меня, конечно… Витёк, Алик, ещё двое моих парней, Цвет с двумя уркаганами и трое лаврушников. Один из них, правда, выбыл из игры, ползает по асфальту, хрипит, кашляет бедолага.

— Что происходит⁈ — строго и твёрдо спрашивает лейтёха.

Выглядит он немного растерянно, но говорит чётко и, в целом, виду не подаёт.

— Представься, лейтенант! — восклицаю я.

— Так, документы! — игнорирует он мои требования. — И повежливее давайте. Быстро достаём и показываем документы. Полищук, ну-ка…

Полищук — это один из сержантов. Он подходит к грузинам и начинает обхлопывать карманы. Я вытаскиваю корочки с надписью «КГБ ССР» и, раскрыв, демонстрирую опешившему лейтенанту.

— Проводим операцию, — поясняю я, а он стреляет глазами то на фотку в удостоверении, то на меня, то на фотку, то на меня…

— Связана с государственными секретами. Так что лейтенант, бери своих людей и ступай.

Он хлопает глазами и, приняв наконец верное решение, молча кивает. Отступает на шаг назад и делает знак Полищуку, чтобы тот отошёл.

— И вот что, — говорю я понижая голос, чтобы звучать хоть немного задушевно. — Ты в рапорте лучше не отражай. Я тебя потом затаскаю, замучаешься отчёты писать и допуски подписывать, понимаешь? Ты парень, вроде, толковый, так я тебе от чистого сердца не советую.

Работает моя охранная грамота!

— Удостоверение покажи только!

Он послушно предъявляет. Я фотографирую взглядом и тут же отдаю обратно.

— Майор, — киваю я Виктору. — Пакуй клиентов в две наши машины!

Мои парни стоят почти полным кольцом вокруг места происшествия. Лейтёха автоматически подносит руку к козырьку и, повернувшись, медленно идёт обратно к своему «бобику».

— Запиши данные свидетельницы, — киваю я Алику.

Мент останавливается, оборачивается, но, встретившись со мной взглядом, отводит глаза и уже не задерживаясь шарашит напрямую к машине. Чего он тут делал-то? Будто специально ждал, когда произойдёт что-нибудь.

«Бобик» уезжает, девчонка, сломя голову несётся прочь, отказываясь от возможности подвезти. Мы, стоя у машин, дожидаемся, пока все участники этого мини-шоу разъедутся, и начинаем грузить «задержанных».

Машины стоят под деревьями с густой листвой. Свет фонарей сюда почти не доходит. Поэтому мы тут прячемся в темноте, и от ресторана, да и от дороги нас практически невидно.

— По багажникам! — командую я.

— А чё я приезжал-то? — недовольно бросает Цвет, отводя меня в сторонку. — По ночной Москве прокатиться, да на петушков вот этих посмотреть?

— Да, я думал, мы просто посмотрим, — усмехаюсь я. — Приглядимся, понимаешь? Донжон этот втирает, что это люди Мишико Тифлисского. Того, что нам типа войну объявил. Я знаю, что он готовит нападение лично на меня. Может, и на вас с Фериком тоже, я не в курсе пока. Вот, хотел, чтобы мы врага рассмотрели получше.

— Нормально рассмотрели, да? Дон Джон этот мутный кент, кстати, имей в виду.

— Имею, Паш, имею.

— Ну, молодец, что имеешь. Ладно, чё, можешь ко мне тоже в багажник закинуть одного. Ты чего с ними делать-то будешь?

— Как чего? В таз, зальём цементом и в Гудзон.

— Ну-ну, в Гудзон здесь самое интересное, — говорит он и сплёвывает сквозь зубы.

— Ладно, шучу. Поезжай себе с миром. Утрамбуем двоих в один багажник.

— Точно?

— Точнее не бывает, — киваю я.

Везти Цвета в Дьяково в мои планы не входит. Для каждого — свой объём информации и свой кусок пирога.

— Ну, чё… Лады. Мерси за прогулку и за карате тоже мерси. Мы тогда погнали?

— Давайте, Паш, в добрый час. Только этого гаврика с собой возьми. Доу Джонса нашего.

— Ладно…

Он засовывает руки в карманы и не торопясь идёт к своей тачке.

— Грузите, грузите! — бросаю я своим орлам.

— А как двоих-то? — недоумевает Виктор. — Одного в салон что ли брать?

— Витёк, — подкалывает его Алик. — Тебе товарищ рядовой внеочередное воинское звание присвоил, а ты сообразить не можешь. А ещё майор, тоже мне.

Все ржут. Все кроме наших трофеев.

— Вот этого инвалида, — показываю я рукой на чувака, которому рубанул по кадыку, — отдельно, в рамках курортно-санаторного обслуживания. А этих двоих запихивайте, трамбуйте и запрессовывайте. Лишь бы крышка закрылась. Доедут. Нам их сохранность, в принципе, похрену. Всё равно недолго им осталось.

— Э-э-э! — расширяется тот, который Давид. — Ты чё несёшь, мент⁈

Виктор тут же переключает его внимание совсем на другие проблемы, вгоняя напряжённую, сжатую ладонь прямо в солнечное сплетенье и заставляя задыхаться от боли и ужаса.

— Вам конец, в натуре! — расширяется Давид. — Вы знаете, на кого…

— Знаем, — усмехаюсь я, не давая ему договорить. — Мы-то всё знаем, даже то, о чём ты и догадаться не в состоянии. Попали вы, петрушки, по самые помидоры.

— Чё?

— Не слыхал такое выражение? Ну, ещё бы. Полезай, давай!

Витёк с парнями запихивают упырей и кое-как закрывают багажник.

— Пушка у них была, — говорит Мартын из второй тачки, из усиления моей охраны. — «Макар». Кастет и три клинка. Куда это?

А в поезде мелькали две колоды и нож,

Шмат сала, водка, голое колено…

— Пока с собой берём, а там посмотрим. Утилизируем.

Нам стволы с историей точно не нужны. Дефицита оружия мы не испытываем.

Мы едем в Дьяково. Без Джона и без Цвета. Дежурные уже ожидают нашего приезда. Выволакиваем бандосов из багажников и ведём по камерам. У нас их как раз три.

Сегодня никаких разговоров я не планирую. Размещаем пассажиров по каютам, всех по одному и отчаливаем. На душе прямо как-то легче становится. Разрядился, подрался немножко, выпустил стрессняк наружу, типа, как раньше кровь пускали. И пиявок накормил, и сам оздоровился. Вот и славно, трам-пам-пам…

Утро красит нежным светом стены древнего Кремля. Просыпается при этом вся советская земля…

У кого-то утро начинается с нежного света, а у кого-то с совсем не нежного Андропова. Мы обсуждаем, то что уже много раз обсуждали, но иногда всплывает что-то новое.

— Значит, Доренко — это пародия на свободу слова, ты считаешь? — задумчиво спрашивает он, просматривая свои заметки.

— А у нас всё пародия на свободу слова. Работа по оплаченными целям — это, на мой взгляд, заказ, а не свобода.

— Но он же мог о них говорить всё что угодно, правильно?

— В рамках поливания грязью да, всё что угодно. Я, кстати, за свободу слова, просто тогда был переходный момент, и аморальные личности, захватившие власть, не видели ничего предосудительного именно в такой трактовке «свободы». По большому счёту, это вопрос этики, культуры и больших денег. Со временем такие практики ушли или трансформировались в более удобоваримые формы. Но этот период всеобщего растления и пробивающегося наружу подземного жара хотелось бы, по возможности, избежать. Революция всегда ужасна, мне кажется.

Они бросает на меня такой взгляд… истинный тираннозавр Рекс. Блин, зря я так про революцию. Нет у революции начала, нет у революции конца… Они же без неё жить не могут, революционеры хреновы…

Злобин присутствует при этом разговоре, но мысли его заняты чем-то другим. Если и будущим, то явно не тем, о котором я говорю. Да он всё это уже слышал тысячу раз.

— Ладно, — говорит председатель и кладёт на стол ручку.

«Монблан», между прочим, буржуйская.

— На сегодня хватит. Продолжим завтра. Поговорим о Березовском и об… э-э-э… Абрамовиче. А послезавтра о Ходорковском.

Он сверяется со своими записками и кивает, подтверждая только что сказанное.

— Вот что, Егор, — хмурится Андропов. — Хочу вернуться к твоей битве с уголовным элементом. Понимаю, как человек переживший бандитизм девяностых, ты хочешь подрубить гидру на корню. Я тебе скажу, тоже знаю, что такое бандитизм. В послевоенные годы, знаешь ли, сладко не было. Жизнь не такая была, как сейчас, совсем не такая. Мы оттуда, из тёмных послевоенных времён, когда о достатке никто и не помышлял, смогли сделать огромный шаг, настоящий прыжок, для того, чтобы оказаться вот здесь, в сегодняшней точке процветания и благоденствия, и я бы даже не побоялся сказать, всенародного счастья. Всем было нелегко, но мы, сплотившись вокруг коммунистической идеи, смогли преодолеть невероятные трудности. И сейчас преодолеем. Мы не будем поклоняться золотому тельцу, не позволим диктовать всё исключительно наживе. Снова сплотимся вокруг партии и построим развитое, образованное, свободное и счастливое общество завтрашнего дня. И с преступностью покончим всем миром, опираясь на советские законы. Революцию надо делать с чистыми руками, а преобразования к лучшему — тем более.

Ну ладно, давайте, пробуйте, даже интересно, что получится. Если что, ещё жизнь дадут, как в игре. А может, и не дадут, но попав единожды в этот реинкарнационный хоровод, начинаешь допускаеть, что слова «безвозвратно» не существует и невольно поглядываешь на происходящее, как на игру. Совсем немного, но как на игру.

Я, к счастью, никогда игроком не был, в смысле во все эти компьютерные бродилки и стрелялки не рубился, хотя на работе попадались такие странные индивиды. Но, даже если это всё и игра, начинать с нуля и снова проходить первые уровни мне как-то не очень хочется. Так себе перспектива. Лучше уж жизнь вечная, чем вечный день сурка…

— Ну что, Егор, — говорит Злобин…

Выглядит он пасмурно, похоже, не клеится какое-то дело, не складывается пасьянс.

— Не знаю я, продолжает он, как к генеральному прокурору подкатывать. Не знаю… Боюсь, нужно привлекать дедулю твоего названного…

— Блин…

— Чего?

— Дедуле-то надо придумать, что сказать. Надо легенду какую-то. Он же если будет с Рекунковым обсуждать это дело, тот ведь начнёт фактами сыпать…

— Сказать можно, что дедулин старый дружок с глузду съехал, поплыл разумом. Копает со страшной силой под Медунова, боится, что тот начнёт на престол претендовать. Вернее, не просто претендовать, а собственно, возьмёт да и оттеснит Устиныча. А тому больше жизни хочется на троне посидеть и шапку примерить. Мономаха. Медунов подтвердит, что тот измышляет всякие подлянки.

— Подставы, — киваю я.

— Подставы и составы, — разводит руками Де Ниро. — Составы преступлений.

— Да, можно попробовать.

— Да тут не пробовать надо, а срочно предпринимать действия. А то твой тесть и подруга твоя лишатся на казённом обеспечении здоровья, сил и юношеского задора.

— Согласен, — киваю я, представляя, как Гена томится в переполненной тюремной камере вместе с блатными.

Б-р-р-р…

— Ну, а раз согласен, у меня имеется ещё кое-что, тоже ожидающее твоего согласия. Скоро Ева приедет. По зерну будем с ней решать?

— Будем, клиент созрел.

— То есть, будем сводить её с Горби?

— Думаю, нужно сводить.

— Хорошо, — сосредоточенно улыбается он. — Я тоже так думаю. Получится у тебя и ли не получится, доподлинно неизвестно. Это я про твои реформы. А тут будут средства на дальнейшую борьбу.

— Или на беззаботную пенсию где-нибудь в Аргентине, — легонько подкалываю его я.

Аргентина — это довольно обидно, конечно, учитывая, что там ещё со времён войны окопалась куча разных Мюллеров и прочих негодяев.

— Знаешь что! — вздёргивается он, но тут же берёт себя в руки.

С самообладанием у него всё в порядке, судя по всему.

— Я думаю, — говорит Де Ниро, — нужно нам зарегистрировать фирму типа «Сеабеко». Помнишь, ты рассказывал?

Да, помню, рассказывал. Я и Андропову про неё говорил.

— Так вот, нужно её, то есть нашу фирму подставить Андропову вместо сеабеки. Он тебя наслушался, настрой к сеабеке негативный. Для нас это плюс, поскольку поток будет немаленький. Это ясно. Надо ведь братские компартии накачивать деньгой, закупать разные запрещённые виды товаров, подкупать чиновников и всё такое прочее, противоречащее званию ленинца, комсомольца и просто советского человека. И, что самое любопытное, реально проконтролировать сколько средств пошло на целевые нужды, а сколько потрачено на преодоление всевозможных бюрократических и политических барьеров, неизвестно, поскольку финансовая документация на подобные расходы не предусмотрена, как таковая.

— Вот только незадача. Как объяснить происхождение этой компании? Откуда она возьмётся?

— Ну, это не самое тяжёлое. Я придумаю легенду какую-никакую.

— Можно проколоться, Леонид Юрьевич. Стыда потом не оберёмся.

— Не проколемся, — уверенно заявляет он. — Не проколемся.

— Ну, как тут наши зеки себя ведут? — спрашиваю я, заявляясь на базу в Дьяково.

— Спокойно, — отвечает дежурный. — Один, правда, врача просит всё время.

— Тот, что с горлом?

— Да, он.

— Ну, пошли сразу к нему.

Захожу в камеру. Чувак лежит на шконке. Услышав, что кто-то пришёл, садится, опускает ноги и, страшно морщась, трёт горло.

— Мамука или Георгий? — спрашиваю я.

— Мамука, — хрипит он, бросая на меня злобный взгляд.

— Что, болит глотка? Скажи спасибо, что жив ещё. Ты зачем приехал? Девок насиловать? Чё тебе надо?

— Где я, скажи? — скрипит он. — Это не ментовка, я вижу.

— Скажу, когда захочу. А не захочу, сразу тебя спишу в расход. Знаешь, что это такое?

Я провожу рукой по горлу.

— За что в расход? Кто ты такой вообще?

Он говорит медленно. Хрип накладывается на акцент и получается довольно жуткий акустический перформанс. Голосовой Франкенштейн.

— Ты не понял про вопросы, да? Ну, сиди тогда, а я пойду с другими побазарю.

— Нет, нет, не нужно. Со мной говори.

— Кто вы такие?

— Как, кто такие? Просто мы. Я Мамука.

— Ну, и чего вы в Москву приехали?

— Ну, как сказать? Почему не приехать? Здесь возможности есть.

— Откуда?

— Грузия… Из Грузии.

— Знаю, что из Грузии, откуда конкретно?

— Конкретно? Мы из Батуми.

— Из Батуми? Море, да? И что вам не сиделось дома-то?

— Что делать? — пожимает он плечами и опускает голову.

Худой, курчавые волосы коротко подстрижены, лицо покрыто щетиной, на шее чёрные завитки. Выглядит он жалко, даже безнадёжно как-то.

— Кто прислал? — спрашиваю я.

— Зачем прислал? — поднимает он голову.

— Давай так. Говорим конкретно, без «не знаю» и без «зачем». Ясно? Либо говорим и ты мне рассказываешь, всё что знаешь, либо заканчиваем базар и потом червячкам будешь рассказывать всё что захочешь. Ясно?

Он молчит сначала, немного обалдев смотрит на меня, но потом кивает.

— Ясно, что ты не мент…

— Говори, кто прислал.

— Никто, жизнью клянусь. Никто не прислал.

— Хочешь сказать, что Мишико Тифлисский тебя не присылал?

— Нет, Мишико не присылал, — медленно крутит он головой. — Я с ним вообще лично не знаком. Но скажу тебе, он человек нехороший.

— Почему это? — хмурюсь я.

— Без обид. В нём гордости нет.

— Серьёзно? А в ком есть? В тебе что ли?

Он пожимает плечами.

— Ладно, кого ты знаешь? Ламази Джона знаешь?

— Он с тобой был вчера, в машине сидел. Он, как раз, под Мишико ходит, шестёрка его.

— Шестёрка? А разве он не вор?

— Плохие они люди.

— Плохие люди? Интересно как. А Зураб Гагринский?

— Нормальный вор. Но они его замочат скоро. Мишико хочет всех под себя подмять, очень плохой.

— А ты сам вор? — уточняю я.

— Нет пока. Но буду.

— Давно приехали в Москву?

— Месяц…

— Месяц? — повторяю я.

— Да.

— Чем занимаетесь?

— В карты играем в ресторане.

— А мента вчерашнего знаешь?

— Да, — неохотно подтверждает он.

— Платишь ему за крышу, так?

— Платим ему, да. Чтобы играть давал.

— Зачем приехали?

— Бро ищем.

Интересное кино…

— Чего искать-то? Все знают, где он есть. Зачем он вам?

— Тебе что? Хотим к нему… как сказать…

— Работать что ли? — подсказываю я.

— Какой работать! Дела хотим делать!

— Дела хотите? А вы крутые, я смотрю. И какие же это дела?

— Разные, — неохотно отвечает он. — Почему ищем долго? Потому что к нему просто так не подойдёшь, понимаешь? Нужно причину иметь, да?

— То есть, вы причину ищете что ли?

— Да, — соглашается он. — Теперь ты скажи. Ты кто? Я вижу, не мент ты, но нашего мента отшил вчера. Молодой, а дерзкий очень. Зачем нас к себе забрал? Что дальше делать будешь?

— Не решил ещё, что с вами делать. Вы же как шакалы, после вас только смрад и боль остаются. Зачем девчонку обидели? Вы приехали в чужой город, чё из себя хозяев жизни строите? Ты кто такой, чтобы к местной девке приставать? Я приеду в Батуми и буду сестёр твоих за руки хватать. Грязные слова буду говорить. Понравится тебе? Вы же всю Грузию позорите. Были у меня братья на войне, грузины. Таких людей поищи, не найдёшь. Настоящие герои. Погибли оба. В бою! Видели бы они вас подонков, что бы сказали, как думаешь?

Во мне снова гнев закипает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не дать ему по башке.

— Ты афганец что ли? Молодой больно, — хрипит Мамука и, помолчав, добавляет. — Мне бы врача…

— Петлю тебе на шею, а не врача. С Ламази Джоном хорошо знаком?

— Ну, так… Он хотел, чтобы мы сделали одну вещь для него.

— Какую вещь?

— Серьёзную, — кивает он. — Я тебе скажу. Только и ты мне скажи, да? Ты Бро?

— Может, да, а может, нет. Зачем мне тебе говорить?

— Затем, что Бро убить хотят, а я знаю, когда и где. Так ты и есть Бро?

— Допустим, — неохотно отвечаю я.

Отвечаю, потому что хочу разобраться, что здесь происходит. Странно это. Очень странно. Слишком много совпадений и несоответствий. Ерунда какая-то… Зачем Джон меня вывел на эту троицу? Не понимал, что они его могут сдать? Нет, здесь что-то другое. Что-то другое… Какая-то подстава…

— Да, я Бро, — зло чеканю я. — Рассказывай.

— Я так и подумал, — несколько раз кивает он. — Хорошо, расскажу. Но мне бы врача надо…

19. Души прекрасные порывы

— Будет тебе врач, — прищурившись, обещаю я. — Будет, если нормально поговорим. Отправлю тебя в санчасть. Но если поговорим не очень нормально, приведу в исполнение первоначальный план.

— Это какой? — морщится Мамука.

— А такой, что мне для высшей меры нужен не приговор суда, а собственное решение.

Я стучу пару раз указательным пальцем себя по лбу, демонстрируя, где именно принимаются подобные решения.

— Улавливаешь?

— Уловил, да, — кивает он.

— Ну, тогда рассказывай.

— Гия Таси, — многозначительно начинает он и замолкает.

— И? Что за Гия Таси?Кто такой? Или такая…

— Такой-такой. Есть в Москве такой человек. Гия чаша, или Таси.

— И что с ним? — хмурюсь я.

— Набирает людей в дело.

— Кто такой, этот Гия Таси? Ты его знаешь?

— Его все знают, — пожимает плечами Мамука.

— Почему?

— Известный человек. Блатной, большие дела делает. Странно, что ты не слышал.

— Ну, ничего странного, я не вор и всех воров мне знать не требуется. — Итак, есть такой чувак. А дальше-то что? Что с этим Таси?

— Он команду набирает…

— Банк грабить?

— Нет… одного человека… устранить…

— А ты, — удивляюсь я, — прямо такой спец по устранению людей?

— Я не спец, но мне стрелять не надо.

— А что надо?

— Ну… там на шухере стоять, смотреть, если заблокировать кого-то…. Ну, типа, на атасе. Если чё, помочь загасить и закинуть в тачку.

— Давай по порядку, — говорю я. — Кто такой этот Гия Мина? Он где, в Москве? Кто, что, зачем и почему? Рассказывай, что знаешь.

— Да, в Москве, — хрипит Мамука. — Он местный, родители грузины.

Я молчу и внимательно вглядываюсь в лицо своего собеседника.

— Всю жизнь здесь живёт. Типа, сам по себе, но мне говорили, что он точно с Мишико подвязан. И он с Джоном дела крутит. Гарантирую.

— А что за дела тут крутит Джон?

— Да он тут… — он ладонью, как плавником изображает волнистую линию, — всякие тёмные дела, понимаешь? Ненормальные.

— Нет, не понимаю, — качаю я головой. — Ты, по-моему, тоже тёмные дела крутишь, на бабки людей кидаешь. Это, типа, нормально? А Джон что делает, что это значит «ненормальные»? Наркотой барыжит?

— Он тут плетёт с большими людьми интригу, воров подставляет и наркотой тоже торгует. Но это я точно не знаю, слышал, что анашу продаёт. Не на улице… много продаёт. И покупает.

— Ты, значит, д’Артаньян, а он чмо. Правильно понимаю?

— Я не д’Артаньян, а он чмо, — ты правильно понимаешь.

Слово «чмо» у Мамуки получается очень сочно и энергично, и становится сразу понятно, те кто чмо, люди презренные и конченные.

— Ладно, не понял, но ладно, неважно пока. Едем дальше. Джо — это чмо, правильно?

— Правильно, — соглашается мой пленник. — Нормальный человек с ним не будет дела делать. Он кидает всех, знаешь… Без уважения человек.

— Ну, он, хотя бы к девушкам беззащитным на улице не цепляется и в машину к себе не заталкивает.

— Эй, слушай, что такого, познакомиться хотел?

— Втроём с одной, да? Причём, она не хотела. Но это так, к слову, чтобы злость не терять. Рассказывай. Ты пока только сопли жуёшь, ничего не говоришь толком. Я уже задолбался слушать.

Мамука качает головой.

— Я же говорю, мне в Батуми дали телефон его, типа он поможет. Он нашим помогает. Ну, позвонил, договорились, встретились.

— Ты за старшего в вашей троице?

— Нэт у нас старшего, — делает он презрительную гримасу.

— Понятно. Продолжай.

— Встретились, значит, разговариваем, можешь помочь там, все дела, приехали только, устроиться надо.

— Ты ему сказал, что меня ищешь?

— Нет, сразу не стал говорить. Я его не знаю, да? У тебя с Мишико рамсы намечаются, зачем лишнее болтать?

— Разумно.

— Ну, он дал адресок один, чтоб там зависнуть, да? В частном доме… Плохой очень дом, грязный… Могила, но дорогая. Мы, короче там обустроились…

— Где дом? — спрашиваю я.

— В Одинцово. В общем туда-сюда, приходит один кент, говорит, Гия прислал, хотите лавэ поднять? Мы захотели, денег мало на кармане. Скок нарисовался. Фармазон там один лягать начал, плёсом бить, несколько пацанов заложил. На сходке решили за него, короче, ну, мы подвязались, типа у него лавэ много, рыжья, камней… Пошли, но бабок не было почти, зато мокрый грант нарисовался. Прокинули нас и бороду пришили. Ладно, чё, мы здесь новенькие.

— То есть, вы фармазона вальнули, да?

— Не мы, но мы же тоже там были.

— Дальше, — киваю я. — Мне про ваши дела криминальные не слишком интересно. Ближе к делу давай.

— Он приходит…

— Кто, Гия?

— Да, Гия приходит, говорит, типа, вы пацаны нормальные, с фармазоном не вышло, но есть для нас другое дело. Надо за одним кентом присмотреть, типа. Куда ходит, где бывает…Машину, говорит дам, будете ездить… «Жигу» убитую дал. Мы начали смотреть за Зурабом Гагринским.

— Правда что ли? Ну, скажи, когда я с ним встречался?

— Не знаю. Мы не постоянно. Я знаю, он с Мишико на ножах. Думаю, подойду, скажу всё, так и так, Гия Таси следит за вами. Ну и потом попрошу, чтобы он Бро нас представил, понимаешь?

— Попросил?

— Нет. Случая не было. А потом он мне говорит…

— Кто? — перебиваю я. — Зураб?

— Нет. Гия. Говорит, мол, я справки навёл, ты кент нормальный, если хочешь хорошие бабки, надо с нами на дело идти. Но дело серьёзное, надо наказать козла одного малолетнего, типа дох*я берёт на себя. Я отвечаю, что мы не по этой части. А он типа по куску получите, а делать ничего не надо, чисто на стрёме. Пять минут и три куска ваши.

— Ну, и что значит «наказать»? — пожимаю я плечами. — Не факт, что мочить будут, да и кого не понятно.

— Потом он подробнее рассказал, и я уж догнал, что наглухо убирать будут. Но для вида согласился, думаю, будет с чем к Бро прийти.

— Ну, и чё не пришёл?

— Не успел.

— Когда дело это назначено? Когда и где?

— Скоро, но точную дату не сказали ещё.

— А где? — уточняю я.

— В «Узбекистане». Ресторан такой.

— Серьёзно? И как я там окажусь, интересно?

— Не знаю, — машет головой Мамука.

Выглядит он не очень. Бледный, говорит хреново, за горло держится. Я встаю и подхожу к двери. Стучу, и она немедленно открывается.

— Готовьте этого, в санчасть повезём, — бросаю я и выхожу из камеры.

Поднимаюсь наверх и делаю соответствующие распоряжения. Хорошо, у нас на базе имеется небольшая санчасть, так что сор из избы не выходит. Или, по крайней мере, выходит не слишком быстро.

— Когда Андрюха-то возвращается?

— Завтра, — говорит Платоныч, наливая мне свой фирменный кофе. — Какая-то странная история. Вообще не вяжется ничего. С какого рожна этот Гия будет на ответственное дело брать совершенно незнакомых людей? Не верю я в эту историю.

— Верю, не верю, — киваю я. — Прав ты, дядя Юра, хрень какая-то. Нет, ну, как бы легенда вроде сидит, типа этих троих моих фанатов — Мамуку, Георгия и Давида макнули в кровушку и повязали. Теперь можно использовать дальше.

— Если макнули, на самом деле, а то наплести-то чего угодно можно. Тем более, как я понимаю, особого доверия эта троица не вызывает.

— Не вызывает, — соглашаюсь я. — Вообще не вызывает. Я, правда, проверил, Торшина попросил, он пробил. Действительно, несколько дней назад, грохнули скупщика краденного. Он на ювелирке специализировался.

— Только это ничего не доказывает, — пожимает плечами Большак.

— Не доказывает, конечно. Они могли услышать об этом случае и наврать мне спокойно. Проверить у меня возможности нет, ещё следствие не закончено. Опять же Джондон этот, Джон, который Ламази… Зачем он мне их показал? Он, конечно, хитровыделанный и ведёт даже не двойную, а тройную или даже того больше какую игру. По приказу Мишико он внедряется ко мне с легендой, что он против Мишико, но якобы делает перед тем вид, что остаётся лояльным. Ну, то есть к Мишико. Сохраняет лояльность и продолжает на него работать… А, на самом деле, как я думаю, он действительно продолжает работать на Мишико. Зачем тогда показывать мне Мамуку, который говорит открытым текстом, что за местным Гией стоит Джон, а за Джоном, соответственно, стоит Мишико. Бр-р-р…

— Мамука думает, что за Гией Таси стоит Джон или Мишико?

— По его словам, это одно и то же.

— Ты ему веришь? — спрашивает Платоныч.

— Как можно верить человеку, который девушку хотел похитить с целью сексуального насилия?

— Ну, не факт ещё, что похитил бы. Хотя, всё возможно…

— Возможно… Именно, что возможно всё! Разумеется, я не верю ни ему, ни Джону. Не удивлюсь ничему, вплоть до того, что эта девчонка могла играть роль, чтобы я, как Робин Гуд или Тимур и его команда ринулся в бой и навалял Квакину. Навалял и выслушал сказочку рассказанную бедным грузином с разбитой гортанью. А заодно проверили, как я на низовом уровне решаю с ментами и так далее, и так далее. Понимаешь, вариантов превеликое множество, исключая лишь, пожалуй, руку Черненко.

— О! — кивает Большак, подливая мне кофе. — Это, как раз, я бы исключать не стал. Он ведь редкостный… э-э-э… редиска, в общем.

Мы сидим в гостиной у него дома. Я поднимаюсь с кресла и подхожу к комоду, на котором стоит проигрыватель «Микро Сейки».

— Дядя Юра, можно?

— Валяй, племяш, — усмехается он.

Я включаю усилок, беру бежевый конверт «Дайр Стрейтс» и аккуратно вытаскиваю пластинку. Переворачиваю на вторую сторону и кладу на проигрыватель. «Салтанс оф Свингс». Обалдеть конечно, я и в двадцать втором году, по сути, через сорок четыре года после выпуска, всё ещё кайфовал от этой песни.

— Нравится? — усмехается Платоныч.

— Нравится, дядя Юра, очень нравится… Виртуоз…

— И мне нравится.

Я возвращаюсь к столику, падаю в кресло и тянусь за чашкой.

— Чего ты начал про этого хрыча говорить?

— Про Черненко что ли? — уточняет он. — Да чего про него говорить, достал он уже, вот чего…

— Чем достал? Рассказывай.

— Роет, роет, роет, стахановец хренов. Уволили моего зама, спрашиваю у министра как так. Плечами пожимает, говорит сверху приказали. Сверху это откуда? Из совета министров звонок был. А секретаршу, говорю, тоже совет министров распорядился поменять? Тоже, говорит. Чистота кадров нашего министерства — это особая забота руководства.

— Капец, — качаю я головой. — Сто процентов, стукачей тебе подсадили.

— Естественно, тут каждому понятно. Ладно бы стукачей, так хоть толковые бы были, а этот зам… ужас, он вообще тупой, как пробка. Всё самому приходится делать.

— Ну, потерпи немного, мы с этим сучком разделаемся, обязательно разделаемся.

— Да чего там, терплю конечно. Это не такая прямо чтобы пытка, просто неприятна возня. Две загранкомандировки намечались до конца года — в Финляндию и в Африку, там целое турне планировалось. Зарубили. Нет острой необходимости, можно и по телефону вопросы решить, не обязательно ехать. Можно подумать, я туда на экскурсию собирался. Просто вопросы рабочие остаются, а решать их становится труднее.

— Какая-то мелкая несолидная суета, — качаю я головой.

— Вот именно, — подтверждает дядя Юра. — У меня же ещё и диплома академии нет, я ведь в процессе обучения нахожусь, а надо, чтобы диплом был. Министр уже намекал, что неплохо бы экстерном попытаться вопрос решить. Боюсь, если товарищи, активно интересующиеся моей судьбой, пронюхают, что я ещё не доучился, турнут меня оттуда к херам собачьим.

— Даже не знаю, чего ему надо от нас, — усмехаюсь я.

— С одной стороны, может, он за социалистическую собственность радеет, видит, что у нас всё схвачено, не подкопаться к нам, вот и бесится, хочет хищениям нашим конец положить, поскольку, по его мнению, не расхищать мы не можем. А, с другой стороны, может просто мстит за ту публикацию или ещё за что-нибудь, о чём мы можем даже и не догадываться.

— Я и не догадываюсь, — смеюсь я. — Хотя нет, догадываюсь. Мы излишне усиливаем позиции председателя КГБ, а это в мире хрупкого равновесия допустить нельзя. Сейчас удары по нам — это удары по нему. Вот и вся тайна. Ну, попадёшься ты мне, товарищ Черненко!

We are the Sultans We are the Sultans of Swing

Пару дней я топчусь на месте. Меня это страшно нервирует и выводит из равновесия. Ни к Гене, ни к Белле нет доступа. Информации ноль. Злобин только и делает, что лыбится, как киноактёр, проваливший пробы, но сделать с генпрокурором нихрена не может.

— Когда эта история закончится, — говорю я, — нужно будет его каким-то образом брать за жабры и насаживать на крюк, чтобы подобных эксцессов у нас больше не было.

— Займись, — кивает он, — займись. Если сможешь, мы все тебе только спасибо скажем.

— Большое комсомольское спасибо, — в качаю я головой.

Я злюсь ещё и от того, что не могу закончить и с грузино-азербайджанским делом. Все эти Джоны, Мамуки и Мишики вот у меня где уже. По горло я сыт ими всеми. Надо делами заниматься, а я тут ахинеей разной голову забиваю.

— Задолбало! — в сердцах восклицаю я.

— Согласен, — хмуро изображает улыбку Злобин. — Задолбало. Но на пенсию даже мне ещё рановато, чего уж о тебе говорить, в таком случае? Вот, послушай, что вражьи голоса передают.

В СССР и в Польше стали очень популярными два новых танца — «ярузелька» и «андрополька». Обучение им будет обязательным в детских садах, школах и вузах. Исполняя «ярузельку» — надо держать руки по швам, исполняя «андропольку» — держать руки за спиной.

Ну, анекдотов мне только не хватало…

Ознакомившись со Священным писанием, Андропов пришёл к выводу, что конец света можно устроить в одной, отдельно взятой стране.

Андропов выступает с очередной речью: '«Для того, чтобы выполнить нашу продовольственную программу, надо сажать, сажать и сажать круглый год, невзирая на погодные условия».

Почему Андропов держит у себя в кабинете портрет Пушкина? Потому что Пушкин первый сказал: '«Души прекрасные порывы!»

Правда ли, что Андропов представлен к Нобелевской премии по физике? Вполне возможно, ибо он открыл, что скорость стука превышает скорость звука.

— Ну как?

— Смешно, — хмуро говорю я.

— Заметно. Ладно, раз у тебя полностью отсутствует чувство юмора, пошли встречаться с Евой.

Собственно, это не просто встреча, а встреча, должная перерасти в совещание. Сначала к Горбачу приходим я, Платоныч и Злобин. Происходит это действо в здании ЦК на Старой площади, прямо в кабинете у Михал Сергеича.

Я представляю своих товарищей и они делают короткие доклады. Де Ниро даёт справку по фрау Еве Кох, рассказывая, кто она такая и чем занимается. Занимается она финансами и торговлей. В порочащих связях замечена не была, опыт предыдущей работы положительный. Относится к Советскому Союзу с теплом и уважением. По нашим данным, со спецслужбами других стран не связана.

Смешно про спецслужбы, будто это официальная информация, как имя и возраст. После Злобина докладывает дядя Юра. Он описывает опыт сотрудничества с Евой.

Потом в кабинет приглашают Еву, и она с чувством, с толком, с расстановкой делает короткий обзор международного рынка зерна и объясняет, какие перспективы нас ждут. И перспективы эти весьма хорошие.

После этих предварительных разговоров Ева остаётся с Горбачом, а мы выходим в приёмную, имитируя уважение к горбачовским тайнам. В приёмную заглядывает директор всесоюзного внешнеторгового объединения «Экспортхлеб». Дальнейшие разговоры они ведут уже без нас.

Мы не волнуемся, разве что самую малость. Но Ева, надо отдать ей должное, очень хорошо подготовилась и в нашем присутствии не нуждается. Сегодня, разумеется, никаких контрактов не будет. Просто стороны обозначили важные для них моменты в будущих отношениях. Но это очень круто и многообещающе.

Домой я прихожу в неплохом настроении — хотя бы что-то сдвигается с места и развивается в сторону позитива. Наташка готовит ужин, а я, как истинный домостроевец, врубаю телек и падаю на диван. Майки-алкоголички не хватает и газеты, чтобы прикрыть лицо от света и взглядов, мешающих вечерней дрёме.

Впрочем, впасть в расслабленный анабиоз я не успеваю, потому что звонит телефон.

— Алло, — неохотно и обречённо говорю я, снимая трубку.

— Здорово, Бро.

Это Цвет.

— Привет.

— Слушай, тут кое-какая проблемка возникла…

Ну, ещё бы. Просто позвонить и поговорить — нет. А вот чуть возникни проблема, кому же на мозги капать, как не мне…

— Что случилось?

— Да, блин, Ферика приняли.

Ну, твою же дивизию! Может, мы сами соберём свои манатки и явимся в прокуратору, мол, посадите нас в тюрьму, мы на всё согласные…

— Короче, Бро, –прерывает Цвет повисшую паузу. — Ты можешь его выдернуть?

20. Спираль закручивается

— Здравствуйте, Фархад Шарафович, — говорю я и, не дожидаясь приглашения, переступаю через порог. — Ну, как вы?

Он ждёт меня, поэтому открывает дверь квартиры сам, проявляя уважение. Впрочем, его крупный угрюмый охранник стоит рядом и пристально на меня смотрит.

— Сам знаешь, — кисло улыбается Ферик. — Хорошего в таких приключениях мало. Проходи, дорогой, проходи.

Мы идём в гостиную. Избыточность декора снова меня поражает. Даже интерьер от Версаче выглядел бы гораздо более сдержанно.

— Что ты будешь? Чай?

Не дожидаясь ответа он сигнализирует своему охраннику и, по совместительству, лакею. Если его нарядить во что-то азиатское, будет похож на Стивена Сигала в молодые годы.

Ферик показывает на диван, и я опускаюсь на мягкие подушки.

— Вы большой молодец, Фархад Шарафович, — говорю я. — Быстро выбрались из передряги. Пока мои люди только готовились взяться за ваше вызволение, вы сами высвободились.

— Что поделать, если менты идиоты. Они взяли не того узбека, вот и всё.

— За наркотики? — спрашиваю я как можно более невинно.

Вообще-то, я знаю, что за наркотики. Вернее, по подозрению. Точной информации пока нет. Но будет, я уверен, что будет.

Он набирает воздух и поднимает руки, глаза его загораются светом оскорблённой невинности, а рот готовится исторгнуть тираду в духе «господа, вы звери», но разум даёт отбой.

— Егор, — мягко и по-восточному сладко произносит он моё имя. — Я же говорю, это была ошибка, понимаешь? Совпадение фамилии. У меня она очень распространённая.

Серьёзно? Я бы так не сказал…

— Они подкинули наркотики, а потом, когда всё выяснилось, забрали их обратно. То есть никто мне никакого зла не сделал, и всё обошлось. Я тебе очень благодарен за заботу, но уже всё хорошо, спасибо. И, если возможно, отзови своих друзей.

— Я уже отозвал, Фархад Шарафович. Как только узнал, что вы покинули узилище, сразу отозвал.

— Вот и отлично. Сейчас мы с тобой чаю попьём со сладостями. Знаешь, какие у меня сладости? Закачаешься.

— Попьём, — хмыкаю я. — С удовольствием. А когда Айгюль приедет?

— Точно не знаю, но скоро. Скоро вернётся уже.

Входит громила с подносом. Ставит на низкий журнальный столик. Чайник с пиалушками, сушёные финики, инжир, какая-то выпечка, пропитанная мёдом. Ферик, как добрый хозяин, наливает чай.

— Угощайся, дорогой.

— Спасибо.

— Обязательно возьми финики. Самые чудесные из всех, что я пробовал.

Я киваю и отхлёбываю чай. Неплохо.

— Отличный чай, очень вкусный, — говорю я. — Мне радостно видеть вас дома, Фархад Шарафович. Дом и тюрьма — это явные противоположности и большинство людей очень много дадут, чтобы жить дома, а не в тюрьме. У нас говорят «от тюрьмы и от сумы не зарекайся»… В этом есть глубокий смысл, но мне кажется, сегодня мы с вами получаем всё больше и больше возможностей жить спокойно, не думая о лишении свободы. Согласны?

— Конечно, Егор, — глубоко кивает Ферик. — Как тут не согласиться? Всё видно невооружённым глазом. Возможностей всё больше, свободы всё больше, рисков всё меньше. Ты большой молодец. Мы живём, зарабатываем и успешно справляемся с бедами, когда такие появляются. Каждый день я благодарю всевышнего, что дал мне на пути тебя. Я говорю искренне, будто сам с собой.

Да-да, верю, конечно.

— Благодарю вас, дорогой учитель, за эти сердечные слова, — расплываюсь я в благоговейной улыбке. В вас много мудрости, и я благодарен, что вы всегда щедро делились ею со мной.

Улыбка на лице Ферика становится медово-елейной.

— Я хочу вас спросить. Можно?

Он почтительно кланяется.

— К чему вы стремитесь? Где цель, которой вы желаете достигнуть?

— Цель, — пожимает он плечами, — наверное, состоит в том, чтобы прожить жизнь без позора, полную достоинства и уважения к людям.

— А как увидеть границу? — пытаю его я. — Где та линия, за которой достаток и могущество переходят в пренебрежением к людям?

— Не беспокойся, — успокаивает он меня, — ты лично ни при каком достатке не потеряешь уважения.

А вы?

— Я всё чаще вспоминаю «Золотую рыбку» в последнее время, — качаю я головой. — Ненасытная старуха, помните? Ей всё мало было. Всё мало. И старик опротивел, хоть и всю жизнь вместе. А стал ненужным. И в жизни ведь так бывает, мне кажется. Рвёмся изо всех сил и думаем, что рвёмся к благу, а по сути, просто не ценим того, что имеем. И потребность эта не что иное, как гордыня и ненасытность. На тот свет деньги не заберём, туда попадём все нищими, как старуха, даже и без корыта. Так стоит ли перешагивать через принципы, если результат гонки известен заранее?

Он хлопает глазами, пытаясь расшифровать мой посыл. А посыл этот очень простой. Незачем хватать всё и жопой и ртом. Сказал же, отставить наркоту. Тебе что, бабла мало? Да ты не знаешь, куда его тратить, но нет, надо ещё, сто кэгэ — это не шутка, нельзя упустить.

Ты пытаешься провернуть сделку, но сам попадаешь в переплёт, оказываешься в ментовке и вдруг выходишь в тот же день на свободу. Ещё никто и ойкнуть не успел, а ты уже дома в парчовом халате, жрёшь финики и утверждаешь, что тебя прихватили по ошибке, спутав с кем-то ещё. Тебя? Не смешно, Фархад Шарафович. Не смешно. Ну, я не готов, конечно, многозначительно изрекать что-то вроде «сегодня кент, а завтра мент», но, всё равно, не смешно.

— Ну, что же, — я поднимаюсь с дивана. — Собственно, я просто хотел убедиться, что у вас всё в порядке. Так что теперь пойду домой. Или, как тот старик закину невод и попробую достать вам золотую рыбку.

— Я бы хотел ещё раз вернуться к операции «Торнадо», Юрий Владимирович, — говорю я, глядя председателю строго в переносицу.

Сегодня мы упражняемся вдвоём, без Злобина. Тот занят служебными делами большей важности.

— По сути, — продолжаю я. — В моём лице вы имеете уникальное и вполне материальное свидетельство эффективности коммунистического пути. Я видел, куда этот путь ведёт. И вы теперь тоже знаете, куда именно. То есть ваш образ мысли, в том числе, вы уж простите, и ваш личный тоже, ведут нас всех в не самое светлое будущее. И проблема тут не в кольце врагов, желающих уничтожить нашу отчизну…

Грозно сверкнув глазами, председатель чуть прикрывает веки. Как черепаха.

— Не только, — поправляюсь я, — не только в кольце врагов, не только в «большой игре», в геополитике, и непримиримом противостоянии цивилизации «суши» и цивилизации «моря». Элементарное отсутствие ширпотреба и продовольствия своим фактом подпитывает и укрепляет у народа представление о западной экономической модели, как о более правильной. А то, что мы на автомате, совершенно не задумываясь выкрикиваем правильные коммунистические лозунги в общественном поле и высмеиваем их же в неформальной обстановке, с приятелями и даже дальними знакомыми, говорит о том, что не всё правильно в нашем царстве. Две реальности для нас — естественное состояние. Успех Горбачёва в народе на первых порах, кстати во многом обусловлен тем, что он, пусть нелепо и нечленораздельно, но начал говорить именно об этом.

— Нечленораздельно?

— Ну, я упоминал его бесконечное многословие опутывающее простую суть пеленой плохо связанных между собой слов.

— Надо понаблюдать за ним.

— Юрий Владимирович, леший с ним, с Горбачёвым этим. Надо ударить по лаврушникам. Не хотите сразу в двух республиках, давайте определим экспериментальную территорию Грузинской ССР. Вдарим, шарахнем, пальнём, и вы увидите результат. Не стопроцентный, потому что такое дело надо сразу по всей стране проводить, но уверяю вас, результат будет сразу виден. А законодательство подтянется. Создадим опытную базу. Какая проблема?

— Какая проблема? — переспрашивает он. — Действительно, а какая у нас проблема? Может быть проблема в том, что некий вор в законе Мишико угрожает другому вору в законе по имени Цвет и там ещё имеется некий юный предприниматель по имени Бро, опережающий время со своим бизнесом? Не в этом ли причина для скорейшего прохождения разрушительного торнадо по территории Грузии?

— Даже если личные потребности любого участника процесса совпадают с необходимостью определённых шагов для всей страны, с жизненной, прошу заметить, необходимостью… разве это может служить причиной не делать то, что нужно стране?

— Это теоретический вопрос? — спрашивает Андропов и строит скептическую мину. — Неважно. Помимо этого имеются и другие соображения. Например, есть такой деятель Шеварнадзе, которого ты поминал неоднократно не самым добрым словом.

— Ну, он вроде был борцом с коррупцией.

— Да-да, был, но коррупция победила и он сейчас опутан такой мощной паутиной, что и говорить нечего. И стоит мне начать громить на его территории воров, поднимется такой хай и вой до небес, что ты даже и представить не можешь. Он сразу к генсеку побежит, будет биться в припадках изображая безвременную кончину всего коммунизма в его лице. А кто его поддержит, спросишь ты. Действительно, кто может поддержать эту заведомую антигосударственную постановку? Как ни странно, есть такие товарищи. Назвать имена? Или ты сам их знаешь? Один из них, кстати, твою медуновскую шайку… э-э-э… напомни…

— Кошмарит…

— Вот именно, кошмарит. Генпрокурора подключил. И какое же заключение обо всём этом выдаст генеральная прокуратура, как ты думаешь? А все прочие гирьки на весах политбюро, узрев наметившийся перевес, начнут что делать?

— Позвякивать, — вздыхаю я.

— Шептать они начнут, нашёптывать, сбиваясь к той чаше, в чью сторону качнулось равновесие.

— Ну, давайте попробуем получить санкцию Леонида Ильича…

— Серьёзно? Ты думаешь, сможешь на него влиять? Думаешь, он просто старичок, Божий одуванчик? Может, ты ему расскажешь то, что говорил мне? Объяснишь на пальцах к чему приведёт его любимый развитой социализм? Чтоб его хватил удар и генсеком быстренько стал Суслов? Он-то нас точно в светлое будущее приведёт. Послушай, даже если тебе удалось несколько раз проскочить буквально между Сциллой и Харибдой, это ещё не делает тебя непобедимым и непотопляемым аппаратчиком.

Нет в вас куражу, Юрий Владимирович…

— Я твоего тестя, — говорит он, — хоть сейчас бы выпустил, да не хочу козырь Черненко подкидывать. За ним нет ничего, как я понимаю, вытащим мы его, но чуть позже. Но, повторяю, мог бы и сейчас это сделать, договорился бы с Калиниченко. Он мужик правильный, смотрит в суть проблемы, не взяточник, честный боец. У нас, скажу тебе, таких ещё много, по сравнению с тем тёмным веком о котором ты рассказывал. Хотел бы я, чтобы ты приукрасил действительность, но ты был милиционером и видел всё без прикрас…

Я вздыхаю. Рептилоид хитрожопый, всё-то он про всех знает…

— Если… — продолжает Андропов снимая очки и доставая из кармана пиджака платок, — если не пытаешься манипулировать данными о будущем. Безусловно ты предсказал события, которые невозможно было бы срежиссировать. И говоришь искренне вроде, но кто тебя знает. Существует вероятность, что будущее совсем другое, а ты желаешь его поменять в угоду своим убеждениям, например. Может, ты злостный диссидент и придумал весь этот крах СССР для того, чтобы пустить меня по неправильному руслу.

— Такое придумать было бы очень трудно…

— Нет, — продолжает он, не слушая меня, — я не говорю, что это так и есть, но теоретически исключать нельзя. Может, у вас в будущем научились обходить полиграф и сыворотку правды. Да мало ли что там в вашем будущем могли придумать. Поэтому…

— Оно не моё, — тихо говорю я.

— Что? — вздёргивает он брови, не понимая, о чём я говорю.

— Будущее не моё, Юрий Владимирович. Оно наше с вами общее. Наше и всей страны. И от вас сегодня зависит, какой будет страна наша — развалится на куски или нет, станет ли научно-техническим лидером, или нет, станет ли привлекательной не только для африканских студентов, но и для всего мира или не станет…

— Да, Егор, — кивает он. — Всё ты верно говоришь. Но операции по зачистке не будет, пока я не подготовлю для неё основу. По сему нигде о ней не болтай.

— Не болтаю.

— И вообще, мне было бы проще всего посадить тебя под замок, чтобы ты не влип ни в какую историю, чтобы не вздумал кому-то ещё рассказать то, что говорил мне, чтобы не попытался сбежать и рассказать всё нашим врагам. Понимаешь? А вместо этого, что делаю я? Позволяю тебе творить всё что угодно, похлеще западных либералов.

Мамуку с его братанами я отпустил. Доктор осмотрел и сказал, что жить будет. Но недолго. Про «не долго» я добавил от себя. В общем вывезли их с завязанными глазами и вернули в биотоп, туда, откуда выловили. В то же самое болото.

В качестве напутственной речи я сказал, что лично их кастрирую, если они будут к девушкам приставать. Ну, а если появится ценная информация, пусть проявляются и сообщают. Если они действительно настроены на взаимодействие. Кажется, восприняли всерьёз.

На этом расстались, но я остался при мысли, что это расставание ненадолго. Так и вышло.

— Егор, тебя, Мамука, — говорит Витёк. — Будешь говорить?

— Давай, — соглашаюсь я и беру трубку. — Слушаю внимательно.

— Бро, это я, — скрежещет он.

Кажется акцент стал ещё сильнее, чем был.

— Говори, — дозволяю я.

— Есть информация…

— Тогда подожди, не говори.

Я смотрю на часы.

— Ты где сейчас?

— Я на главпочтамте.

— Да? Ну, ладно, молодец. С дружбанами своими?

— Нет, один…

— Хорошо. Выйди на обочину и я через пять минут проеду. Приторможу и ты запрыгнешь. Ясно?

— Ясно, — хрипит он.

Мы останавливаемся и он заскакивает, всё проходит нормально. Никто за нами не увязывается, не открывает огонь и не кидает гранаты.

— Где твои братаны? — спрашиваю я.

— Ну, — неопределённо отвечает он.

— Чего «ну»? В карты что ли играют?

— Да-а-а.

— А ты почему не играешь?

— Мне сказать тебе надо.

— Ну, погоди, скажешь. Прокатимся немного, ладно? Смотри, какая Москва красивая.

Он молча кивает. За окном мелькают машины, пешеходы, молодые мамы с детьми. Кто вышагивает с новым ранцем, кто с бумажным свёртком со школьной формой, а кто с сумкой, из которой торчат прозрачные пластиковые линейки.

В атмосфере отчётливо ощущается приближение осени. И, хотя Днём знаний первое сентября станет кажется только при Черненко, а если я постараюсь, то, может, и никогда не станет, рубежная, переломная значимость этой даты совершенно ясно чувствуется в дыхании города.

— Куда едем? — хрипит Мамука.

— Да, приехали почти.

Мы подъезжаем к Киевскому вокзалу. На площади как всегда толкотня, много машин и автобусов. Парни выходят, а мы с Мамукой остаёмся. Я хотел убедиться, что за нами не будет «хвоста». Глупо, наверное, было наводить такой шухер, но, как известно, иногда, подчёркиваю, иногда, когда есть время и когда мозги не клинит от гнева или ещё чего похуже, стоит перебдеть.

— Говори, — разрешаю я своему кавказскому гостю.

— Короче, — мнётся он. — Второго сентября. В «Узбекистане». Ресторан такой. Ты там будешь, я не знаю, кто позовёт. Второго сентября, понял?

— Понял-понял. Что там произойдёт второго сентября?

— Ну, точно не сказал. Говорит, большое дело будет. Мы будем стоять снаружи. Если что, задержим ментов или твоих людей. Он так не сказал, просто сказал посторонних. Но я понял, всё равно. Это ближе к вечеру будет.

— Кто это сказал? — спрашиваю я.

— Гия.

— А Джона ты видел?

— Нет.

— Точно, второго числа?

— Точно, да, — кивает он.

— Это всё?

— Да, больше ничего не говорил. Наверно ещё скажет.

— Ладно, понял тебя… Давай, беги. И вот ещё что, сегодня ты мне понадобишься и остолопы твои. Придёшь в гостиницу «Москва», понял? В семь вечера. Будешь ждать внизу в фойе. Когда станешь нужен, за тобой придёт Витёк. Ясно?

— Ясно, — кивает он. — Что делать?

— Будь готов ко всему. Как пионер.

Он остаётся, а я еду в штаб «Факела». Вечером у нас сходняк с Цветом и нашими авторитетами. Нужно будет помозговать сообща. А сейчас нужно перекинуться парой слов с Тимурычем. Времени у нас мало, так что нужно всё успевать, по-военному.

Мысли, правда вьются вокруг Мамуки и Джона. Думаю, Мамука используется втёмную. Кем? Полагаю, Джоном. Да, несомненно Джоном. Для чего? Для чего он меня вывел на эту троицу? А вот, судя по всему, именно для этого, чтобы я узнал о готовящемся покушении второго сентября.

Мамука, судя по всему, не скрывал симпатий и говорил, что ищет меня. Вот его под меня и подставили. Второго сентября будет покушение. Я захочу разобраться, возможно, буду использовать и Мамуку и его дружков. Буду думать об этой всей фигне и не буду особо внимателен первого сентября. И они разыграют свою партию, как по нотам.

По крайней мере, Наташку мою они загасили. Суки… Ну, то есть в будущем. Сейчас-то такой возможности я им не дам. Ну ладно, хотите поиграть, давайте поиграем. Только мышка, на которую вы охотитесь, скорее всего, превратится в огромную кошку…

Из размышлений меня выводит телефонный звонок.

— Да, здесь, — говорит Виктор и протягивает трубку. — Это Лида.

— Алло, — бросаю я.

— Егор, привет, слушай, тут дело такое. Не знаю… В общем, мне сейчас с точки звонили, с «Тройки».

— Так.

— Там Айгюль. То ли пьяная, то ли что…

— Она приехала что ли?

А Ферик, сучонок, ничего ведь мне не сказал. Совсем крыша у него потекла…

— Я не знаю, — продолжает Лида. — Наверное. В общем, она чудит. А ты знаешь, там контингент резкий. Охрана её взяла под опеку, мы ещё вызвали, но она их посылает конкретно и задирает игроков. Боюсь, это может плохо закончиться.

— Твою дивизию. Понял. Я подскачу туда сейчас. Заберу её.

— Ты поосторожней только…

Конечно, какой разговор, я ведь сама осторожность. Я отдаю команду и наша маленькая группа из двух тачек резко уходит в поворот.

К «Тройке» мы подкатываем практически вовремя. Практически. То есть почти. У старой белой «Тойоты» происходит движ. Два здоровых бугая, прям реально бугая, будто из американского рестлинга, прессуют охрану.

Цветовские пацанчики разлетаются, как кегли. А двое из ларца закидывают бесчувственное тело Айгюль на заднее сиденье. Нос у неё разбит блузка залита пивом и кровью. Охренеть. Бугаи заскакивают в тачку и бьют по газам.

21. Если не я, то кто же?

Разумеется, далеко уехать они не успевают. Алик проявляет водительское мастерство и резко выруливает прямо под «Тойоту», перекрывая выезд. Тачка резко тормозит и из неё выглядывают «двое из ларца». Тарзаны, бл*дь.

— Чё за дела! Убери своё у**ище! Э, ты не понял⁈

Катранчик у нас толковый. Блочное здание промышленного типа, похожее на котельную, бетонная стена, внутренняя парковка, всё путём. Жилых домов поблизости нет, только административные.

Публика здесь собирается бывалая. Помимо стандартных увеселений в виде непопулярной в этом месте рулетки и покера, мы разрешаем опытным картёжникам вести свою игру, отдавая при этом двадцать пять процентов заведению.

Жульничать запрещено. Но, с другой стороны, мало ли что запрещено в нашей прекрасной стране.

— Мы сами разберёмся, — говорит Виктор и я согласно киваю.

Они с Аликом выходят и берут из багажника два здоровенных гвоздодёра. Моя идея, куда лучше бейсбольных бит и реплик исторических мечей, я такое тоже видел. Главное подобрать такую модель, чтоб в руке хорошо лежала. Впрочем, выбор гвоздодёров у нас пока не слишком большой. Не слишком.

Ребята из второй машины делают то же самое. Молча они приближаются к «Тойоте».

— Э, строители, в натуре, я вам щас бошки поотрываю! — заявляет бугай-водила.

Парни не обращают на него никакого внимания. Ни на него, ни на его возгласы и, подняв свои орудия пролетариата, обрушивают их на заграничное авто.

— Э-э-э-э! Уроды! — орёт водитель и открыв дверцу, тут же получает от Алика по плечу закруглённой частью гвоздодёра.

Он моментально становится красным и начинает реветь, как разъярённый медведь.

Хрясь! Хрясь! Хрясь! Удары обрушиваются на машину. По крыше, по стеклу, по фарам. Конец тачке. Бригада работает споро, слаженно.

Бугай, надо отдать ему должное, силён! От такого удара мало кто оправился бы, а он, хоть и с перекошенным от боли лицом, но поднимается. Ревёт, но поднимается. Выскакивает и его «близнец». Тоже ревёт, хоть его никто ещё не трогал.

Он вытаскивает пистолет и наводит на Алика. Дурачок, оружие не игрушка. Витёк в тот же миг бьёт его по вытянутой руке своей железякой. Ну вот теперь можешь порычать, всё честно.

Он хватается за руку, и бросается вперёд головой на Витька. Тот, как опытный торреро отходит в сторону и обрушивает свою типа шпагу ему на спину.

Охранники нанятые Цветом и получившие от этих двоих на орехи, стоят открыв рты и получают военную науку. Я, не дожидаясь, пока дело будет завершено, выхожу из машины и направляюсь к тому, что осталось от «Тойоты».

Откуда такие? Номера Калининградские. Янтарных дел мастера, должно быть. Открываю дверь и делаю знак местным стражам. Они нехотя подходят и помогают мне вытащить Айгюль. Она в отключке.

Мы переносим её в мою машину. Звуки ударов стихают.

— Печальное зрелище, — констатирую я и присаживаюсь над одним из поверженных молодцев. — Ты кто, пещерный человек?

Он хрипит, пускает кровавые пузыри и зло вращает глазами.

— Не хочешь говорить, — киваю я. — Ладно. А ты кто?

Второй оказывается более словоохотливым.

— Вам конец, — грозит он, но получается не слишком уверенно.

— Ну, что вы за люди? Никакого уважения. Давайте, уматывайте отсюда, чтоб больше вас тут не видели, ясно? Устроили дикий Запад, понимаешь. Валите, говорю, пока мы ментов не вызвали. Наглухо сядете с пушкой своей. Или в землю ляжете. Обещаю. А в другой раз интересуйтесь, что можно, а что нельзя делать в приличном заведении.

Тут подбегают отмудоханные и весьма злые охранники объекта. Они начинают запинывать поверженных гигантов в их раздолбанную тачку.

— Не этого, вон того за руль, — корректирует их Витёк. — У него рука сломана.

— Не, не сломана, он ей бился…

Ну, в общем…

Я подзываю начальника смены.

— Кто они такие, знаешь?

— Нет, никто их не знает, залётные каки-то из Калинингада. Айгюль Фархадовна их послала подальше, вот они и взбеленились. Она им сказала там… типа унизила основательно… Вот и началось после этого…

Айгюль Фархадовна приходит в себя по дороге. Ну, как приходит, выпадает из сна, или в чём она там была, но остаётся в мире грёз.

— Айгюль, ты как? — спрашиваю я.

— Всяко, — кивает она. — Всяко лучше тебя, Бро. Бротишка…

— Когда ты приехала?

— Куда?

— В Москву.

— В Москву?

— Ну, да, в Москву ты когда приехала?

— Откуда?

— Так, всё понятно. У тебя ключи с собой от квартиры?

Она смотрит на меня очень внимательно. Пристально смотрит. Смотрит, смотрит, а потом выдаёт:

— Пошёл ты нахер, Бро, ясно тебе? Пошёл ты нахер! Нахер, я сказала! Куда мы едем⁈

Она вдруг замолкает и смотрит на Алика. Так смотрит, будто там инопланетянин или монстр. Кажется, от ужаса она не может оторвать от него взгляда.

— Айгюль, — пытаюсь я вывести её из оцепенения. — Айгюль.

Но нет, она превращается в камень.

Мы затаскиваем её домой. Ключи находятся в кармане джинсов.

— Куда! Куда ты меня прёшь, Бро! — вполне осознанно возмущается она. — Куда прёшь!

— Так, парни, идите, дальше я сам.

Я выпроваживаю пацанов и остаюсь с Айгюль наедине.

— Пойдём, — мягко говорю я, увлекая её в ванную. — Давай, умоемся, раздевайся, снимай ты эту футболку грязную. Сейчас умоешься, ляжешь в мягкую…

— Пошёл ты нахер, Бро! — вырывается она. — Пошёл ты нахер! Я тебя ненавижу! Ненавижу тебя!

— Хорошо, хорошо, — уговариваю я её, как ребёнка.

— Зачем ты вообще появился в моей жизни? Надо было сказать Нематулле, чтобы он тебя закопал, и всё было бы отлично. Отлично, ты слышишь⁈

— Айгюль, послушай…

Она вдруг становится похожей на разъярённую тигрицу. В один миг, в один момент превращаясь в дикое животное. Она набрасывается на меня и начинает колотить кулаками, беспорядочно, хаотично выбрасывая руки.

— Пропади, пропади ты пропадом, Бро!!! Завтра! Вместо ярмарки мука! Чтобы никто не подумал. Но мы вместе не будем!

— Что будет на ярмарке?

— Вместе не будем!

— Про какую ярмарку ты говоришь?

— Что? Что ты несёшь? Мы едем на мелькомбинат. Мелькомбинат!

Я пытаюсь её удержать, хватаю за руки, но она вырывается. Откуда у тебя силы-то столько? Наконец, мне удаётся схватить её и прижать к себе так, что дальше колотить меня она уже не может, и утихомиривается. Она ещё дёргается какое-то время, но вскоре затихает и вдруг начинает реветь, как маленькая девчонка.

— Почему… почему ты не женился на мне? Подлый… Подлый мальчишка… Как ты мог прйти мимо? Подлый… Подлец… Ненавижу…

Она уже не кричит, а причитает. Я ослабляю хватку и, поняв, что буйство не предвидится, разжимаю руки. Айгюль размазывает слёзы по лицу, перепачканому кровью. Я включаю воду и умываю её, как ребёнка, а потом помогаю стянуть футболку и джинсы.

Я отвожу её в спальню, укладываю в постель и укутываю одеялом.

— Завари мне чай, — просит она.

— Когда будет сделка? — спрашиваю у неё я. — Завтра?

— Да? — тихо удивляется Айгюль. — Завтра? Наверное.

— А где? Скажи мне, где, Айгюль.

— Знаешь, — тихонько говорит она. — Я тебя никогда не сдам. Всех сдам, а тебя нет. Ферика сдам. Джемо сдам… Кого угодно, сама себя даже, а тебя… нет.

Блин, ничего толкового от неё не добьёшься… Я иду на кухню, а когда через несколько минут возвращаюсь, нахожу её спящей и сладко посапывающей.

Наша небольшая сходка проходит в ресторанчике «Кооператор» на берегу Клязьмы в Тарасовке. Зачем нужно было тащиться так далеко, я не знаю, причуды Ферика. Впрочем, как далеко? Полчасика максимум. Трафик слабый, ехать одно удовольствие.

Самого Ферика, кстати, не наблюдается.

А место, как утверждают знатоки, просто крышесносное в плане того, что очень вкусно. На самом деле, рестораном его назвать сложно, небольшая шашлычная. Под навесом из мутного рифлёного пластика коричневого цвета помещается всего несколько столиков и примерно столько же — в небольшом зальчике.

Сегодня столы составлены вместе и над ними витают сумасшедшие ароматы шашлыка, цыплёнка табака и чебуреков.

Перед входом стоят «факельщики». Почётный караул для воров слишком жирно, конечно, но не все тут воры.

— А где Ферик? — тихонько спрашиваю я у Цвета.

— Хер его знает, — хмуро отвечает он — С самого утра не могу до него дозвониться. Лида сказала, что он звонил и велел передать, что не придёт.

— Может, опять менты дёрнули? — предполагаю я.

— Вот и я про то же думаю, — недовольно кивает он. — Стоит ли нам здесь оставаться и не нагрянет ли кто незваный.

— Не все собрались ещё, — возражаю я, — если начнём переезжать, до самого утра так и не поговорим. Если что, у меня же ксива имеется.

— Ну, у тебя имеется, а у меня не имеется.

— Отмажу, — усмехаюсь я.

В общем, мы остаёмся. Пока народ собирается, я звоню по очереди Ферику и Айгюль с одинаковым результатом. Нулевым.

Все участники подъезжают на машинах, приезжие на такси, вынужденно демонстрируя глубину своих кошельков. Местные — на своих.

— Бро! Здорово!

— Дон Вито, чао, амико! Сто лет тебя не видел.

Мы обнимаемся, как закадычные друзья. Выглядят все показательно радостными. Настоящая мафиозная семейка в сборе. Ну, не только мафиозная, если смотреть шире. Помимо Цвета, Уголька, Жени Старого, который лесовичок, парней из Новосиба и Иркутска присутствуют и «гражданские», в смысле не бандосы.

Тут у нас и Толян из Геленджика подтянулся, и Виталий Тимурович, опять же.

— Сколько у нас в Грузии солдат? — спрашиваю я у Скачкова, пока не началось «заседание».

Ситуация у нас там можно сказать переходная. Основные решения по «Факелу» приняты, но развёртывание ещё не завершено и, честно говоря, от республиканских властей помощь минимальная. Но ничего, лиха беда начало, как говорится.

— Человек тридцать наскребём.

— А арсенал?

— Ты уже пятый раз спрашиваешь. Арсенал первым делом организовали. Там у меня надёжный человек, не переживай. У него и в милиции связи есть и в ЦК.

— Ну, да. В Грузии, я думаю, нет человека без связей.

— Ну, в Тбилиси, по крайней мере, — усмехается Тимурыч.

Прибывает приглашённый гость Зураб Гагринский. Выглядит серьёзно, важно и настороженно. Не знает толком, чего ждать от такой разношерстной банды. Когда он заходит под навес, там, как раз стоит шеф и рассказывает, какое мясо сегодня пошло на шашлык.

Два грузина, разумеется, опознают друг друга и общаются немного на родном языке, и Зураб как-то смягчается.

— Ну, давайте, — громко восклицает Цвет, — будем начинать, господа разбойники. А то ведь нужно ещё и закусить. Не зря же мы за город вырвались.

Обсуждение длится недолго. Собственно всё, по большому счёту, уже решено и все эти люди нужны здесь лишь для придания легитимности. Хотя не только. Завтра-послезавтра они все полетят в Тбилиси, причём не одни, а с лучшими из своих людей. Операцией будет руководить Толян. Координировать с местными — Скачков. Не по всем вопросам, но по многим.

Шашлык оказывается просто фантастически вкусным. Просто сто баллов из ста. Все восхищённо причмокивают и нахваливают шефа. Главное, есть за что.

Когда все начинают разъезжаться, я подхожу к Зурабу.

— У меня есть три горячих парня, желающих быть нужными и делать важные дела. Молодые. Из Батуми. У вас там, я так понимаю, будет кадровый голод на первых порах, так что могу их к вам направить. Но вот проверять их возможности у меня нет. Это вы сами организуйте.

Ко мне подбегает Витёк.

— Егор, — шепчет он, — там этот, который с горлом звонит. Мамука. Говорит, что-то срочное…

Я подхожу к машине и беру трубку.

— Егор, — хрипит Мамука. — Завтра меня с братьями посылают груз получать.

— Так, стоп, ничего не говори. Замолкни, да? Через час встретимся там, где разговаривали в прошлый раз.

Он соглашается.

— Ты знаешь, что это за груз? — спрашиваю я, когда он ныряет ко мне в тачку у Киевского вокзала.

— Знаю, — подтверждает он. — Плохой груз и опасный. Прямо не говорили, но это наркотики.

— Кто тебя отправляет, Гия?

— Да.

— Джон при разговоре присутствовал?

— Нет.

— Понятно. И где это произойдёт?

— Мельница, — отвечает он, напрягая все свои языковые способности.

— Какая ещё мельница? — удивляюсь я.

— Нет, это завод такой номер четыре.

— Мелькомбинат?

— Правильно, — восклицает он. — Там река ещё рядом. Но мне надо приехать туда, где погрузка вагонов проходит. Нужен склад номер три. Там открыто будет и у ангара, короче встречаемся. Мы и продавцы. Посторонних не будет, охраны тоже не будет.

— Сколько всего людей участвует?

— Четыре или пять, точно ещё не знаю… Я еду с Давидом и Георгием, а ещё придёт продавец. Мы перекладываем товар, он в мешках с мукой будет, и отдаём деньги.

— А кто проверит качество товара? — удивляюсь я.

— Не знаю. Мне не сказали. У меня задача получить мешки и отдать «дипломат». Мешки бросить в багажник и уезжать.

— Во сколько?

Я вытягиваю из него всё, что он знает и отправляю. А сам тут же звоню Злобину. Через полчаса мы встречаемся, и я передаю ему наш разговор. Оказывается, он уже располагает этой информацией, чека не дремлет, короче.

— Как-то очень всё просто, — хмурюсь я. — Вам не кажется? Необстрелянный, непроверенный Мамука оказывается стержнем всей операции. Ерунда какая-то…

— Кажется? — пожимает он плечами. — Знаешь, что делают, когда кажется? Вот и делай потихоньку. Крестись. У меня есть приказ и обсуждать его намерений не имеется. Хотя ситуация действительно очень… необычная, скажем так, и причин, требующих обсуждения, прямо скажем, немало.

Поговорив с Де Ниро, я еду домой. Разговор не идёт из головы и калейдоскопный узор, который должен был собираться из волшебных стекляшек, получается несимметричным и некрасивым.

— Ты чего расстроенный? — спрашивает Наташка, когда я замираю перед телефоном.

— Я не расстроенный, я озадаченный. Пытаюсь решить логическую задачу, а она не решается.

— Помочь?

— Угу, — машинально соглашаюсь я и начинаю набирать номер Ферика.

Хочу предупредить, что ему нельзя приходить на сделку лично. Помимо того, что определённо рисуется подстава, там будет задействовано КГБ. Поэтому для Ферика сейчас единственный выход — это бежать стремглав и прятаться под чужим именем. Потому что вопрос «а кто же у нас поставщик» не имеет срока давности…

Может, там и сделки-то никакой не будет. Либо его хотят кинуть с деньгами… Нет, это не похоже, Мамука бы знал, наверное. Впрочем, чего бы он знал, он же просто пешка…

Айгюль в угаре упоминала мелькомбинат… Но никаких подробностей не сообщала. Я хочу предупредить их обоих, но не предупреждаю, потому что Ферик исчез с радаров и не выходит на связь. И Ферик, и Айгюль.

Ночь проходит беспокойно, я всё время просыпаюсь, поправляю одеяло на Наташке и подолгу ворочаюсь, пытаясь уснуть. Никаких нервов не хватит дождаться, когда это всё закончится.

День проходит по обычному плану. Правда сегодня он полон томления и ожидания. Больше всего меня тревожит пропажа продавца. И Ферик и Айгюль никак не проявляются. Хреновы конспираторы! Вот загремите на пятнашку, будет вам конспирация.

Около четырёх часов у меня в кабинете раздаётся звонок.

— Слушай внимательно, Бро, — скрипит голос с кавказским акцентом. — Айгюль и Ферик у нас. Если не хочешь, чтобы с ними случились ужасные неприятности, приходи через полчаса на третий склад Мелькомбината номер четыре, на Шмитовском проезде. И не вздумай никому об этом сообщить. Приходи один.

Я всё делаю не так, как требует голос. Первым делом я звоню Злобину.

— Нет, Егор! — категорически заявляет он. — Нет, ты слышишь? Ты туда не пойдёшь. Айгюль мы найдём и вытащим из этой передряги! Ты не смей даже думать об этом. Абсолютно исключено! Абсолютно! Подтверди, что понял меня!

— Нет, Леонид Юрьевич! Сделаем по-моему!

А второе нарушение — я еду не один, а с парнями.

Я командую сбор по тревоге и уже через пару минут сижу в головной тачке. Плевать, что от меня зависит будущее страны, всё что знал я уже рассказал, пусть выкручиваются сами. Плевать, что в моём-то положении я должен командовать из кабинета, а не мчаться, как Чапай на вороном коне. Плевать, что с моим-то опытом я должен мыслить трезво и не поддаваться эмоциям.

Плевать! Я всегда таким был, потому-то особых высот и не достиг в той жизни. Да и хрен с ними, с высотами. В пятьдесят с хвостиком уже поздно менять жизненные принципы, особенно те, которые считаешь самыми правильными.

Если не я, то кто же?

У мелькомбината здоровенная территория. Огромное серое здание элеватора мрачной махиной возвышается над округой. Главное найти место, куда надо ехать. Найти! Не заблудиться! От этого сейчас зависит очень и очень многое!

Мы проезжаем через железнодорожную колею и упираемся в металлические ворота с табличкой «Склад номер три». Витёк выскакивает из машины и тянет на себя одну створку. Она поддаётся. За ней и другая. Обе моих машины въезжают на территорию, нарушая все запреты.

Территория большая и пустынная, исчерченная железными колеями. На КПП никого нет… Да, хоть бы и был! Мы дерзко мчим напролом к большущему складскому зданию из тёмного кирпича. НРа нём большая цифра три и надпись краской на стене: «Ремонт».

Рядом стоит товарный вагон и раздолбанная тачка Мамуки, полученная в пользование от Гии.

Мы выбегаем из машины и… Собственно, кроме самого Мамуки с его дружбанами, здесь больше никого нет.

— Где Айгюль⁈ — спрашиваю я.

Все они ошалело на меня смотрят и пожимают плечами.

Твою дивизию!

— Она здесь была⁈

— Нет… Только вот он был…

Давид показывает рукой на тележку, дрезину, двигающуюся в нашу сторону.

— Сейчас подвезут, — кивает Мамука.

— Кто это⁈

— Здесь работает. Сказал, привезёт груз сейчас…

Это точно не может быть правдой! Твою дивизию! Кин-дза-дза какая-то! Мама, мама, что мы будем делать… Кинули тебя, умник, развели на пустом месте. Нет здесь никакого товара.

Подкатывает дрезина и упитанный немолодой дядя в просаленной робе кивает за спину:

— Забирайте.

Он выглядит совершенно спокойно и как-то отстранённо. Быстро пробегает по нам незаинтересованным взглядом и отворачивается. За его спиной в кузовке лежат четыре бумажных мешка.

Блин, а товар-то имеется. Я удивляюсь. Удивляюсь и по-прежнему мало, что понимаю.

Грузины хватают мешки и быстро перекидываю в багажник, а Мамука отдаёт дрезинщику жёсткиц пластмассовый дипломат.

— Это Кузьмичу? — уточняет он.

— А? — не понимает Мамука, и в этот момент раздаётся шум, двери склада распахиваются и оттуда вываливается группа хорошо вооружённых людей. Это спецназ. ЁПРСТ!

— Стоять! — раздаётся громогласный приказ. — Стоять! Поднять руки! Работает МВД!

22. Люди гибнут за металл

Чувствую себя так, будто оказался в сцене боевика. Лязг металлических ворот, топот и крики закручиваются в затягивающий водоворот, из которого невозможно вырваться. Кажется, будто нечем дышать, а сердце, как лодочный мотор, срывается с места и сразу набирает бешеные обороты.

Чувства обостряются и, в отличие от кино, я отчётливо различаю резкие порывы ветра и запах отработанного дизеля. Меня захлёстывает волнующее чувство опасности, а в ушах нарастает ритм адреналиновых ударов.

В общем, я, как конь вороной, едва не всхрапываю в предчувствии битвы. Не хватает пальбы, пламени пожарища и пепла, медленно попускающегося на головы. Ну, ещё воющее и улюлюкающее племя апачей на горизонте не помешало бы для усиления драматического эффекта.

А-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю!

Чёрные солдатики, вырываясь из кирпичного здания склада, бегут, торопятся, берут в окружение обалдевшего рулевого дрезины, охреневшего и раскрывшего рот Мамуку с его братишками и меня, естественно, всю нашу преступную группу.

— Руки! — орут грозные чёрные рыцари. — Поднять руки!!!

Они орут не только это– они же воюют на стороне добра. Им можно. Спецназовцы матерятся, стаскивают с дрезины ничего не понимающего чувака, роняют Мамуку, тянутся ко мне, но я успеваю кое-что сделать. Кое-что предпринять. Кое-что очень своевременное и важное.

Я беру рацию, болтающуюся на тонком ремешке, перекинутом через плечо, подношу к лицу, нажимаю тангенту и спокойно, будто всё это меня не особенно касается, говорю:

— Погнали, Леонид Юрьевич.

И, чтобы не осталось никаких недосказанностей, добавляю:

— Первый, начинайте!

У меня вырывают рацию, заламывают руки, роняют на землю, но это уже не имеет никакого значения, потому что я слышу низкий, неровный, вибрирующий звук и грохот мощных моторов, раскручивающих огромные лопасти винтов.

Надо же, целых три вертолёта. И ещё три ГАЗ-66. И… надо бы ещё три чего-нибудь для ровного счёта, каких-нибудь три орешка для Золушки но, нет, кажется, это всё. Спецназ на спецназ. У-р-а-а-а! За Родину! За Сталина! За Брагина! У-р-а-а-а!

Разумеется, никакого «ура» нет и в помине, это всё лишь игра разгорячённого воображения. Враг окружён, оглушён, обескуражен. Медленно и неотвратимо шагает генерал-майор Злобин в полевой форме. Это моя карающая длань.

Всё просто, сделку эту я отдал на блюдечке Андропову. Ну, может, и не совсем на блюдечке, конечно, но отдал. И, разумеется, без всего этого кордебалета обойтись было невозможно.

— Высечь бы тебя! — орёт мне на ухо Де Ниро, перекрикивая грохот вертолётов.

— А кто бы вам подал команду? — тоже кричу я.

Командир ментов получает приказ отправить своё войско куда подальше, а самому — остаться и следовать за генералом для выяснения обстоятельств и всё такое.

Подбегает двое чуваков в штатском. Передвижная лаборатория, экспресс-анализ. Товар, деньги — всё здесь. Они склоняются над мешками, лежащими в багажнике у Мамуки, немного колдуют и один из них подскакивает к Злобину.

— Это мука! — кричит он.

— Что⁈

— Обычная пшеничная мука!

— Твою мать! Какая к херам мука!!!

Злобин подходит к дипломату, лежащему на капоте «жиги», быстрым движением отщёлкивает замки и резко поднимает крышку. Ветер, будто поджидавший этого момента, налетает резким порывом и, подхватив тонкие нарезанные листки белой бумаги, поднимает, кружит их весёлым облаком гигантского конфетти и несёт в сторону вертолётов.

Ветер-ветер, ты могуч…

— Твою мать!!! — ревёт Злобин. — Это не деньги! Брагин, какого хрена!

Ну, собственно, такого, Леонид Юрьевич, хрена. Такого… Подстава, как вы понимаете. А сделка, скорее всего, проходит совсем в другом месте! Интересно, в каком…

— Чего молчишь?

— Думаю! Спросите мента, как они здесь оказались?

— Капитан, ко мне!

Капитан оказывается из Московского ГУВД, тут же находятся и оперативники. Выясняется, что дело на контроле лично у Щёлокова. В подтверждение важности на территорию въезжает куча милицейских машин с маячками и сиренами. Практически, Голливуд.

На контроле Щёлокова — это серьёзно. Причём, Чурбанов, скорее всего не знал, иначе он бы мне сообщил. Я так думаю… Значит, была повышенная секретность. Почему? Что-то мне кажется, будто ветер дует из одного из секретарских кабинетов ЦК.

А может, и не из одного. А может, просто кажется. А если не кажется, интересно, знал ли Гурко, что его шеф замутил? И вот ещё хороший и важный вопрос. А кто меня-то сюда «пригласил» — грузины или менты?

— Егор! — искрит и пускает молнии Де Ниро. — Чё за херня⁈ Наркотики где-то есть?

— Сто процентов. И покупатели есть.

— Где? Думай!

Да, я и так думаю! Последний раз, когда я видел Айгюль, она была под кайфом… Была под кайфом и обмолвилась про мелькомбинат. Да. Как она сказала? Мы едем на мелькомбинат. Мелькомбинат! Точно, да, она сказала именно так, но было что-то ещё… Только вот что?

Меня охватывает неприятное зудящее чувство от того, что не могу вспомнить что-то важное. Блин! Что она ещё говорила? Вообще-то она несла кучу всякой пурги… Но что-то было такое, что я хотел уточнить у неё… Да… Хотел уточнить но отвлёкся и забыл… Ёлки… Мы едем на мелькомбинат. Мелькомбинат… Мелькомбинат… Блин! Ярмарка! Точно!

«Пропади ты пропадом, завтра будет вместо ярмарки мука… Чтобы никто не подумал»… Вот оно! Ярмарка!

— Леонид Юрьевич, ярмарка! Они на ярмарке!

— Какой ещё ярмарке, что ты несёшь⁈ — зло кричит он.

— Ну, я лично знаю только одну ярмарку! В Лужниках! А вам что-то ещё приходит в голову?

— Я и её не знаю. — мотает он головой.

— В Лужниках! Там есть большое пустое пространство, и людей не бывает!

В этот момент что-то происходит. Оживление, какой-то новый, дополнительный шум. Мы поворачиваем головы и видим, как видавшая виды «копейка» Мамуки рвёт с места и несётся в сторону от ворот. Она подлетает на кочках и хлопает открытым багажником, но не останавливается и из последних сил мчится прочь.

Менты бросаются по машинам, но проблема в том, что их «Волги» и «Москвичи» находятся по эту сторону железнодорожного полотна, а Мамукина «жига» — по другую. И перескочить через это препятствие не представляется возможным, потому что полотно проложено по небольшой насыпи. Можно только объехать там, где насыпь сравнивается с землёй. Поняв это, милицейские тачки резко разворачиваются и едут в объезд, а Мамука тем временем скрывается за зданием склада.

Злобин поворачивается к одному из своих архаровцев и ткнув указательным пальцем в сторону «Шишиги», резко показывает по направлению скрывшихся из виду беглецов.

— Леонид Юрьевич, не надо! — кричу я ему прямо в ухо. — Он нам ещё пригодится! Пусть идёт!

Де Ниро машет рукой и даёт команду грузиться по вертолётам.

— Быстро, вашу мать! — орёт он и бежит к ближайшему к нам борту. — Брагин, не отставай!

Я бросаюсь за ним, а навстречу нам кидается спецназовский капитан.

— Товарищ генерал, это подозреваемый! — показывает он на меня. — Я должен его доставить…

— Дурак! — перебивает его Де Ниро. — Это мой агент! Пошёл вон!

Мы взмываем над мелькомбинатом. Я смотрю в окно. Тачка Мамуки стоит, уткнувшись в кучу песка. Двери открыты, багажник открыт и три быстрых, как сайгаки фигуры несутся прочь, отбрасывая длинные тени, хорошо заметные сверху.

— Куда⁈ — ору я, будто они могут меня слышать. — Там река! Балбесы!

А, нет, не такие уж и балбесы. Я замечаю, что в этот самый момент от разгрузочного терминала на берегу, отходит пустая баржа-зерновоз.

Та-да та-да та-да та-да та-да та-да

Та-да-да-дам!

Та-да та-да та-да та-да та-да та-да

Та-да-да-дам!

На земле весь род людской

Чтит один кумир священный

Он реальный царь вселенной

Тот кумир телец златой

Мы идём низко, звук моторов тоже низкий, вибрирующий, проскакивающий через такты, заставляющий содрогаться внутренности. И как чудо, пробиваясь сквозь густой, рассечённый винтами воздух, лязг и грохот моторов, до меня доходит завораживающий голос. Звучит бой литавр, воют скрипки, звенят тарелки, рассыпаются золотом арфы и стонут виолончели.

Люди гибнут за металл!

Люди гибнут за металл!

Смешиваясь с механической какофонией, музыка тянется за низко летящими, зловещими чёрными силуэтами вертолётов.

Баржа отходит от берега. Мамука прыгает на борт, проскакивая над увеличивающейся пропастью, а за ним и его дружки. Беглецы пробегают вперёд, подальше от терминала и падают на палубу, а над их головами проносятся пули преследователей, оставшихся на берегу.

Люди гибнут за металл!

Люди гибнут за металл!

Та-да та-да та-да та-да та-да та-да

Та-да-да-дам!

— Надевай! — приказывает Злобин и бросает мне бронежилет.

Низко над рекой, над дорогами, над парками, как три бескрылые птицы смерти, как три огромных обожравшихся дракона мы летим на поиски новой добычи, разыскивая глупых людишек, отдающих жизни за презренный металл. Пролетаем над стадионом и заходим над точкой.

— Смотри!!! — показывает Злобин пальцем.

Та-да та-да та-да та-да та-да та-да

Та-да-да-дам!

Таки и есть! Вот они! Пять машин. Несколько человек по кругу — периметр безопасности. Перетаскивают мешки из одной машины в другую.

— Вовремя!!! — орёт Злобин и глаза его горят страшнее, чем у Мефистофеля в исполнении Магомаева. — Грузят! Садимся! Быстро!!!

Мы появляемся, как гром среди ясного неба, как кара небесная. Впрочем, глядя на Злобина и на адский огонь в его глазах, понимаешь, что кара эта явно не с небес.

Та-да та-да та-да та-да та-да та-да

Та-да-да-дам!

Вертолёты приземляются максимально близко к месту обмена, едва не сбивая участников с ног потоками воздуха. Бойцы выскакивают, бегут, окружают. Раздаются выстрелы. Твою дивизию, бандосы всё-таки идиоты. Какого хера вы палите? Не видите кто против вас играет?

Несколько человек успевают сориентироваться и дают дёру, прежде чем выскакивает первый боец из ещё не приземлившегося вертолёта. Чует кошка, чьё мясо съела. Жареным запахло конкретно. Беги или убей себя.

И они бегут. Но что значит «бегут», когда речь идёт о почтенном джентльмене, не старике, конечно, но и не о юноше. Лишний вес и другие излишества, нервы, заболевания, удары судьбы, оставившие глубокие шрамы — всё это не слишком-то способствует быстрому бегу и ровному дыханию.

А один из бегунов оказывается очень похожим на Фархада Шарафовича Матчанова. Не смешно, Фархад Шарафович. Не смешно. Злобинские терминаторы бросаются в погоню и не оставляют ровно никаких шансов беглецам. Ни одного даже самого маленького шанса.

И вот, когда я уже не сомневаюсь, что песенка Ферика спета, так же, как и песенка тех, кто бежит перед ним, внезапно ситуация коренным образом меняется. Как из-под земли появляется белая «Волга» и резко тормозит.

Откуда? Откуда она взялась? Откуда взялась эта тачка? Визжат тормоза, машина останавливается прямо перед Фериком, и он, дёрнув на себя заднюю дверь, вваливается в авто. Группа товарищей, отбежавшая чуть дальше, быстро сообразив, что к чему бросается назад к машине и к приближающимся спецназовцам госбезопасности.

Если начнут разворачиваться, преследователи успеют добежать и тогда… Я не узнаю, что тогда, поскольку машина рвёт с места прямо, туда, где выезда нет. Это точно. Впрочем, это лишь обманный манёвр.

Терминаторы дёргаются за ней, но через несколько секунд останавливаются, поняв безнадёжность затеи. А тачка летит вперёд, забирая вправо по большой дуге, и через несколько мгновений останавливается перед бармалеями, пытающимися убежать от справедливого наказания.

Двое из них устремляются к машине. Один заскакивает на заднее сиденье к Ферику, а вот второй успевает только дёрнуть переднюю дверь, потеряв время, обегая машину с передней стороны.

Но ждать никто никого не собирается. Счёт идёт на мгновенья и каждый сам за себя. Тачка срывается с места а несостоявшийся пассажир падает на асфальт и выпускает спасительную ручку двери.

Теперь спасения нет. Да, и хрен с ним. Сейчас меня интересует только Ферик. Честно говоря, я знаю, что мы должны его поймать, знаю, что он связался с моими врагами, знаю, что предал и попросту кинул. Я знаю, что верить ему нельзя, знаю, что мы больше не друзья и не партнёры. Я знаю так же, что должен хотеть, чтобы его настигла справедливая кара, но мне хочется, чтобы он спокойно ушёл.

Впрочем, от меня уже мало что зависит. Я оборачиваюсь на усилившийся шум и вижу взлетающий вертолёт. Дверь не закрыта, в проёме боец-терминатор с пулемётом.

Летающая махина взмывает ввысь и в одно мгновенье обгоняет машину Ферика. Разворачивается боком и открывает огонь. Бьёт по асфальту перед убегающими флибустьерами.

Тачка тормозит, уходит в занос и, меняя курс, предпринимает ещё одну попытку, которая заканчивается тем же результатом. А в третий раз… в третий раз машина не останавливается, а летит вперёд, подстёгиваемая жаждой жизни, готовой на смертельный риск.

Твою дивизию! Твою дивизию!!! Очередь прошивает капот и крышу. «Волжанка», тем не менее, летит дальше, но уже через мгновенье становится ясно, что это всего лишь агония.

Та-да та-да та-да та-да та-да та-да

Та-да-да-дам!

Люди гибнут за металл…

Машина останавливается и к звукам боя, и к звукам моторов добавляется протяжный и отчаянный вой клаксона. Твою дивизию…

К машине я подбегаю первым, рву заднюю дверь и сразу вижу Ферика. Встречаюсь с ним взглядом. В его глазах нет ни страха, ни отчаяния, ни смущения, ни сожаления. Я читаю в них только усталость. Огромную неподъёмную усталость.

Рубашка и пиджак его пропитаны кровью. Он что-то говорит или только пытается сказать, но я не слышу. На чуть усмехающихся губах лопаются красные пузыри.

— Ничего, Фархад Шарафович, ничего, — говорю я, склоняясь над ним, — потерпи дорогой, скорая помощь уже в пути, продержись немного. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, мы тебя подлатаем…

Он усмехается и закрывает глаза. К машине подбегают люди, подбегает и Злобин.

— Там полная тачка наркотиков! — кричит он. — Попались голуби!

Кто-то вытаскивает водителя из машины и резкий протяжный звук смолкает. Рядом с Фериком сидит белый как стена Джон.

— Гамарджоба, генацвале, — киваю я, не глядя на него.

Я отвожу Злобина на шаг в сторону.

— Леонид Юрьевич, Ферика надо в Склиф везти на вертолёте. На машине не доедет, видели, в каком он состоянии?

— Хочешь его спасти?

— Хочу, — признаюсь я.

Ферика аккуратно вытаскивают из машины, накладывают повязку и укладывают на носилки. Его затаскивают в вертолёт, и я впрыгиваю чрево этого летающего зверя вслед за ним.

Он находит меня взглядом и чуть улыбается., приподнимает руку, и я вкладываю в неё свою ладонь. Он легко сжимает её.

— Когда-то, — хрипит он, — я приходил к тебе в больницу, а теперь ты…

— Всё будет хорошо, пытаюсь подбодрить его я.

— Позаботься… — говорит он и в грохоте и шуме я скорее догадываюсь, о чём он говорит. — Позаботься… об Айгюль…

— Да вы ещё сами о ней позаботитесь, — с фальшивым оптимизмом улыбаюсь я.

— Позаботься… — просит он.

— Не беспокойтесь, я позабочусь, — киваю я, но он отрубается и уже не слышит.

От вертолётной площадки Ферика везут в приёмный покой на каталке. Я не отстаю, бегу за ним.

— Егор… — бормочет Ферик, произнося моё имя. — Иди сюда. Иди сюда…

— Стойте, стойте! — строго останавливает меня медсестра. — Вам нельзя!

— Я родственник! — вру я, но это не помогает.

— Куда его везут? — спрашиваю я.

— В смотровую. Вы давайте-ка, не суетитесь, ждать придётся долго.

Я останавливаюсь, но когда санитары увозят Ферика и скрываются за дверями, ведущими в длинный коридор, я предпринимаю попытку пробраться туда вслед за Матчановым.

Открываю дверь и замечаю, куда его везут. Через несколько секунд каталку оставляют у стены и уходят. У стены… Значит времени катастрофически мало, похоже, сейчас его повезут дальше.

Воспользовавшись паузой, я влетаю в коридор, подхватываю с крючка на стене белый халат и лечу к Ферику. Он открывает глаза и узнаёт меня.

— Послушай, Егор… — говорит он. — Я тебе должен рассказать что-то очень и очень… важное. Да. Послушай… Когда меня взяли… помнишь… Послушай, когда меня взяли… не сейчас, а тогда… Я должен сказать, ты слышишь? Подтверди, что слышишь…

— Фархад Шарафович, — начинаю я…

И в ту же секунду появляются медбратья.

— Вам нельзя, — накидываются они на меня, но мне в этот момент совершенно плевать на все запреты и…

— Егор, послушай, наклонись, — еле говорит он. — Послушай внимательно и… Я хочу сказать. Ближе, наклонись ближе, чтобы вообще ни один человек не слышал… В общем… я скажу, как так получилось…

Он прикрывает глаза.

— Да, тихонько отвечаю я. — Я слушаю.

Но Ферик молчит. Меня оттесняют подальше и, подхватив тележку, быстро, Ферика дальше по коридору. Я не отстаю и бегу за ними.

— Егор, — хрипит Ферик, выныривая из безвременья. — Егор, подойди. Подойди, прошу… Есть… кое-что важное… Ты должен знать…

23. Поехали, твою дивизию!

— Молодой человек, дальше нельзя! — шагает навстречу строгая докторица и даже вытягивает руку, как бы отгораживаясь от меня и давая понять, что шутки закончились.

— Да… дайте нам поговорить… — хрипит Ферик. — Дайте… мне сказать.

— Дело государственной важности, — очень серьёзно заявляю я, вытаскивая из кармана удостоверение.

— Для меня делом государственной важности является жизнь пациента, — сердито отвечает она.

— Дай мне пять минут, дочка… — слабо шевелит рукой Ферик.

Она раздражённо дёргает головой, резко разворачивается и идёт прочь, бросая персоналу:

— Готовьте операционную, а этого чтобы здесь не было.

— Фархад Шарафович… — начинаю я, не зная что и говорить.

Тут, в общем-то сказать нечего, всё прозрачно и…

— Егор, ты прости меня, — тихо произносит он. — Не за то, что ослушался, за это тоже прости…

— И вы меня простите…

Твою дивизию… сентиментальный мент. Я ведь хотел, чтобы он на передачу не явился, хотел в последний момент предупредить, выдернуть его из схемы, хотел, помимо наказания лаврушников, чтобы и он урок вынес. Чтобы понял, что меня нахеривать нехорошо и безнаказанно это проходить не будет.

Я принял решение, что Ферика из всех дел вывожу. Но вот этого всего я не планировал. Стрелять, арестовывать, пускать кровь не собирался я. Планировал убрать его из схемы перед самой сделкой. И если бы он не затихарился в последние пару дней, ничего бы этого не случилось. Да только всё пошло совсем не так, не через то место пошло. Совсем не через то.

— Да… — вяло машет он рукой. — Ты вообще в праве был меня на крючьях подвесить. Гнилой я, Егор, ненадёжный. Всё за башлями гнался… Надо было слушать тебя, молодой ты, да мудрый. Не то что я, старый баран.

Он замолкает и переводит дух. Каждое слово даётся ему с большим трудом…

— На тот свет деньги с собой не возьмёшь, — чуть кивает он, облизывая пересохшие губы. — И у гроба карманов… нет…

Он закрывает глаза и некоторое время лежит, не подавая никаких признаков жизни. Каталка стоит в большом зале, ярко освещённом холодным светом флуоресцентных ламп. Лампы эти издают раздражающий и нервирующий звук, тонкий электрический звон, как зуд.

Снуют сёстры и врачи в халатах, привозят и увозят пациентов. Раздаются громкие реплики, быстрые шаги, хлопают двери. Будто само место пытается сказать, что на празднике жизни все мы временные гости. Тошнотворно пахнет лекарствами или дезинфекцией, а, может, тем и другим вместе…

Обстановка тревожная и тоскливая. Безысходная. Именно безысходность я читаю во взгляде Ферика, когда он поднимает глаза. Я беру его за руку. Она влажная и холодная. В груди неспокойно, я чувствую горячее жжение, будто это не его, а меня в очередной раз подстрелили.

— Вам страшно, Фархад Шарафович? — тихо спрашиваю я.

Он кривит чёрные от запёкшейся крови губы.

— Умирать всегда страшно, — чуть слышно шепчет он. — Я ведь не ангел, ты знаешь?

— Серьёзно? — делаю я удивлённые глаза и улыбаюсь. — Вы меня разыгрываете.

— Серьёзно, — подтверждает Ферик и тоже улыбается. — Видишь, как я тебя провёл. Ты думал, что я ангел, а я… нет… Я тебя предал, Егор. И когда с Мишико подписался за твоей спиной отравой торговать, и когда меня менты прихватили. Испугался, не выдержал. Они стращать-то умеют. А я оказался совсем нестойкий. И не оловянный, и не солдатик…

Он снова закрывает глаза. Подбегает молодая сестричка.

— Так, всё, в операционную! — командует она, — Кузьмин, давай сюда.

Ферик сжимает мою руку.

— Знаю… — сипит он, — знаю, что время вышло. Жалко…

Подходит медбрат и толкает каталку. Фархад Шарафович не отпускает мою руку, и я иду рядом с ним.

— Сломался я, — хрипит он. — Всё слил. Про наркоту слил, хоть и место указал неправильное. И про тебя много чего наплёл. Они спрашивали, а я отвечал. Их ведь не наркотики интересовали, а ты. Вот я и пел соловьём, не хотел на старости лет на зону. Не хотел.

Ну, тут удивляться нечему. Есть люди, заинтересованные в информации обо мне.

— Прости меня, Егор… Знаю, за такое прощения не просят, но я… прошу. Ментов на мелькомбинат я навёл… И сказал им, как тебя заманить. У тебя сердце доброе… я знал, что ты пойдёшь… если узнаешь, что Айгюль в опасности… Знаю я тебя… Ты романтик, таким как ты… нельзя в бандиты… И в менты нельзя… Такие, как ты… должны народ в будущее вести…

Чем дальше, тем более отрывистыми становятся его слова и тем больше в них хриплого свиста. Отчаянного хриплого свиста.

Каталка заезжает в лифт, стучит, грохает колёсами по металлу. Медсестра буднично нажимает кнопку, заглядывает в записи, ставит галочки. Для неё это рутина. И стоны, и вздохи, и испускание духа — всё рутина…

— А где она сейчас? — спрашиваю я про Айгюль. — Я не смог её найти.

— В Ташкенте… Я велел, чтобы отсиделась у подруги своей… У этой, ну… ты знаешь…

— Знаю, — киваю я.

— Они не сами, Егор… Менты… За ними стоит кто-то… Хочет тебя… распять…

Он замолкает и тяжело дышит.

— Отдыхайте, вам нельзя переутомляться! — участливо обращается к Ферику сестричка.

Надо же, хорошая девочка, не очерствела, не загрубела, глядя на чужую боль и смерть.

— Да, милая… — вымученно улыбается Ферик. — Мы сейчас… Закончим…

— Ладно, Фархад Шарафович, что было, то было. А теперь это уже в прошлом. Не думайте, я зла не держу. Выздоравливайте. Всё будет хорошо. Вас прооперируют, вы поправитесь и заживёте лучше прежнего, без забот и хлопот.

Улыбка его делается искусственной, вымученной, ненастоящей. Он закрывает глаза и стискивает зубы. Делает несколько тяжёлых вдохов, будто не может надышаться. Дышит и не может.

— Ты… простил? — с тревогой спрашивает он, словно от этого сейчас хоть что-то зависит.

— Конечно, простил. Но и вы меня простите пожалуйста.

— Тебе не за что… — через силу говорит он. — Поза… Поза… боться…

Дыхание сбивается и лицо искажается одновременно гримасой страдания и безразличия. Гиппократова печать, маска смерти. Я отчётливо понимаю это… Сердце ухает, обрывается, покрывается льдом…

— Об Айгюль я позабочусь, — обещаю я, хотя совсем не представляю, как к этому можно подступиться. — Не волнуйтесь. Ни о чём не волнуйтесь. Вам нечего стыдиться. Все мы порой ошибаемся, не мучайте себя. Я вас люблю как родного…

Из уголков его глаз появляются две слезинки. Я крепче сжимаю его ледяную руку, но он не отвечает, на это у него уже не остаётся сил…

— Страшно, Егор… — едва шепчет он, и я скорее догадываюсь, чем слышу его слова.

Лифт дёргается и останавливается. Раскрываются двери и медбрат Кузьмин, думая о чём-то своём, безразлично выкатывает каталку в пустой коридор. Я делаю несколько шагов, сжимая руку Ферика и выпускаю её. Его увозят. Распахивается широкая дверь, открывая длинный коридор. По нему практически бегут люди в белом. Они торопятся к Ферику.

— Подожду здесь! — кричу я вслед. — Не бойтесь! Всё будет хорошо!

Умирать не страшно, сказала Мурашка в последнюю нашу встречу. В конечном итоге, всё всегда заканчивается хорошо… Покоем и благодатью… Наверное…

— Фархад Шарафович, — слышу я удаляющийся голос сестрички. — Сейчас мы с вами быстро подготовимся к операции. Вы уснёте, а когда проснётесь…

А когда проснётесь, окажетесь в прекрасном сияющем мире, где нет боли и царит любовь. Зачем, зачем они везут его туда, в холод и мрак? Лучше бы дали умереть, сжимая мою руку. Ему было бы легче.

Я сажусь на обитый дерматином и видавший виды диванчик, наклоняюсь вперёд, упираюсь локтями в колени и обхватываю голову руками. Сижу неподвижно и, наверное долго, глядя в одну, неясную, воображаемую точку перед собой.

Вокруг меня тихо и пусто. Никого. Так может, это я умираю, а не Фархад Шарафович?

Время играет со мной, выкидывает разные штуки, троллит, дурачит, смеётся… Вот и сейчас я совершенно не понимаю сколько его утекло, сколько прошло.

Я выхожу из бездумного транса, когда рядом со мной кто-то садится. Поворачиваю голову и пытаюсь поначалу вспомнить, кто этот человек. Но нет, мы с ним никогда не виделись. Наконец, до меня доходит, что это врач.

— Вы хирург? — спрашиваю я.

Он угрюмо, глядя перед собой, кивает. Будто пародирует меня.

— Оперировали Матчанова?

Он опять кивает и спрашивает:

— Вы родственник?

Врач поворачивается и хмуро на меня смотрит.

— Практически, — отвечаю я.

— Эта пуля, — говорит он, прищуриваясь и морщась, как от зубной боли. — В общем, когда извлекли, открылось кровотечение… Аорта… Пришлось…

Я отворачиваюсь, а он продолжает рассказывать про аорту, про зажимы и стежки. Я не слушаю. Вернее, слушаю, но не слышу. Удивительно, будто отрезали кусок меня…

Хирург сокрушается, видать очень хотел спасти пациента. Он ещё что-то говорит, но я встаю и, кивнув, иду к лифту… Большой, рассчитанный на четыре каталки лифт, везёт одного меня, будто посланника потустороннего мира. Хотя… а кто я такой? Я и есть посланник…

В фойе меня ждут Виктор и Алик. Приехали, пока я тут торчал. Они молча смотрят, не задавая вопросов.

— Скончался, — говорю я и выхожу на крыльцо.

Листья ещё не пожелтели, но и от радостной, полной жизни летней зелени мало что осталось. Тёмные, почти бурые, они шелестят на ветру. В воздухе разлита прохладная влага. Я ёжусь и передёргиваю плечами. Никак не привыкну к этому круговороту в природе. Круговороту плоти.

Из машины звоню Злобину, докладываю, что Ферик всё…

— Мы взяли Гию, — говорит он. — Приедешь?

— Можно, пожалуйста, завтра? Я напишу отчёт и привезу утречком. Лады?

— Лады, — соглашается он.

— А то мне ещё жену на курорт отправлять…

— У тебя всегда всё в одно время.

— Всегда — это моё политическое кредо, — невесело шучу я.

Прощаемся.

— Вить, — говорю я, передавая ему трубку, — сейчас со всей этой хернёй разберёмся и надо будет в Ташкент ехать. Думаю, ты и Толян поедете. Завтра… нет, наверное, послезавтра.

— Так я как пионер, — пожимает он плечами. — Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть». В смысле, всегда готов. С тобой же, да?

— Нет, я с Аликом останусь, — качаю я головой, — а вы поедете за Айгюль. Надо будет её доставить сюда.

— А… — чуть подвисает он… — Ну ладно, почему нет. Привезём…

Наташка ждёт меня дома. Утром она летит в Юрмалу, под защиту друга Пуго и наших ребят. Латвия у нас под контролем, там, что называется, всё схвачено. Кагэбэшная дача, охрана и личные телохранители. От греха, лучше пусть всё переждёт на расстоянии.

Надо было, конечно, ещё вчера её отправить, да уже, честно говоря, на воду дую. Не хотелось, чтобы они имели возможность подготовиться, получив информацию заранее. Паранойя? Да. Паранойя чистой воды. Но есть из-за чего.

— Ферик умер, — говорю я.

Глаза у неё становятся большими и тёмными. Я привлекаю её к себе.

— Что случилось? — шепчет она.

— Сгорел на работе. Застрелили при попытке к бегству.

— И ты не смог… — начинает она, но я не даю ей договорить, разжимая руки и выпуская из объятий.

— Не смог, — отвечаю я чересчур резко и, помолчав, добавляю. — Извини… Просто этот вопрос я буду задавать себе до конца дней. Не смог. И это самая щадящая версия ответа. Есть и похуже.

— Будешь есть? — спрашивает она, чуть помолчав.

Есть…

— Знаешь, как ввести в ступор иностранца, плохо знающего русский?

— Как?

— Произнести при нём такой вот диалог. Есть есть? Пить есть, а есть нет…

— Что?.. — она улыбается. — Ты сам придумал?

— Нет, — вздыхаю я без тени улыбки. — Не я. Может быть, Задорнов, но не уверен. Пойдём есть, раз у нас есть, что поесть…

— Егор! Вставай! Проспали!

Я смотрю на часы.

— Не так уж сильно проспали. На пятнадцать минут всего.

— Ну, ладно я, — бегает босая Наташка, — но ты-то как умудрился? Ты же в жизни ни разу не просыпал!

— И на старуху бывает порнуха, — бормочу я откидывая одеяло. — Эх, проваляться бы весь день в постели, правда?

— Правда, правда, — соглашается безо всякого энтузиазма Наташка.

Мысли её сейчас заняты совсем другими вещами.

— Я там чайник поставила. Воду горячую отключили.

«Воду отключили» — это как Аннушка, уже пролившая масло. Сон сразу как рукой снимает. Я вскакиваю с постели и бегу в ванную. Верю, конечно, но хочу сам увидеть это чудо — отключение горячей воды прямо в день знаний. Типа авария где-то.

Если до этого момента всё было как-то… ну, типа вилами по воде писано — то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет — то теперь сомнений не остаётся. Отсчёт пошёл. Предсказание Мурашки сбывается.

Я выглядываю в окно. Аварийной машины нет. Ну, да, Мурашка говорила, машина будет стоять, когда мы приедем… Всё равно… всё равно не по себе. Мышь, гадкая тварь, забирается внутрь и начинает скрести. Скребёт, скребёт, скребёт, сучка…

Звоню парням. Всё тихо, всё в порядке, слесарь ковыряется в соседнем подъезде. Кто, интересно координирует операцию, если Джон и Гия закованы в кандалы и загибаются в лефортовском Алькатрасе? У гидры много голов, у Змея Горыныча тоже. И мы знаем не все. И как тогда их зачистить? Как выжечь калёным железом? Как спалить дотла?

Сначала я участвую в долгих и муторных разборах вчерашних полётов. Докладываю лично товарищу Андропову, сдаю отчёт, отвечаю по тысячи раз на одни и те же вопросы.

С задержанными ведётся работа. Я к ней допуска не имею, да и интерес мой ограничен. Меня интересует не дурь, не участники трафика, не покупатели за рубежом, если такие действительно имеются. Меня интересуют имена и явки в Тбилиси.

И то, как говорится, поздно пить «Боржоми», поскольку силы уже переброшены. Скачков там. Толян тоже там. Бойцы имеются. Боевой техникой занимается Тимурыч. Казалось бы, чего ещё надо, всё организовано, время есть, вернёмся спокойно к своим делам. Тем более, с причудами времени я знаком не понаслышке.

Нет же, как неразумный нетерпеливый ребёнок каждую секунду смотрю на часы. Соображая, когда уже пора… ну, когда уже пора…

Впрочем, насколько сегодняшний день окажется решающим, волнующим и приближающим великое и светлое будущее, мы узнаем чуть позже. А пока переходим к следующей передаче. Дорогие друзья, начинаем нашу программу «Ребятам о зверятах»…

Как и всегда сегодня я беседую с председателем КГБ о причинах и последствиях, и об остальных вещах тоже. Сегодня я немного нервозный, но это понять можно…

— Ну что, — начинает Андропов и поправляет очки. — Есть у тебя что-нибудь про народовластие?

— Есть, Юрий Владимирович, — киваю я ему. — Личные наблюдения и соображения.

— Ну, давай, посмотрим, чему тебя жизнь научила.

— Народовластие нам следует внедрять как можно скорее, практически, немедленно, а ещё лучше, вчера. Что именно? Начните с выборов в сельсоветы и горсоветы в маленьких городах и деревнях, где численность населения не превышает пять тысяч человек.

Андропов щурится, слушая меня, но пока не перебивает.

— Народ, то есть избиратели, должны получать опыт этой самой демократии. И вот это низовое народовластие поможет укрепить будущую демократию снизу, прямо из-под сохи. Важно, чтобы выборы были непартийными, и граждане могли сами предлагать и выбирать тех самых людей, которых знают лично и видят их работу.

— Хм… — неопределённо выдаёт председатель.

— Начав с небольших населённых пунктов, — гну я свою линию, мы сможем постепенно расширять эту практику, перекинув сначала на города с численностью населения до двадцати тысяч и даже до пятидесяти. Лет через десять можно будет внедрить альтернативные выборы и для городских советов, где проблемы касаются конкретных хозяйственных вопросов. Это поможет тренироваться в борьбе с коррупцией, ой, простите с хищениями, и в контроле жителями над муниципальными расходами, основанными на местных налогах.

Через десять лет? — хмурится он. — Не слишком-то быстро, да?

— Так мы же и не торопимся, — парирую я. — Главное, сохранить страну и не просто с наскока ввести демократию и полную свободу, ради того, чтобы заявить, будто у нас демократия. Важно научить людей, как школьников. У нас нет времени на столетний генезис, но выстраивая правильную политику, мы можем выработать программу, когда необходимые для существования государства институты возникнут без шока и станут востребованы обществом, станут его недотделимой частью. Для начала, отходя от нашей сложившейся практики, когда все голосуют за безальтернативных кандидатов, мы постепенно укрепим гражданское общество. Граждане станут хозяевами своей собственной жизни, и через десять лет научатся влиять на общегосударственные вопросы.

Выдав это я замолкаю, а Андропов, делает записи в блокноте.

— Звучит вроде правильно, — кивает он. — Но я совсем не уверен, что нужно настолько широкое вовлечение масс. Подотчётность нижестоящих органов перед высшими, жёсткий контроль и дисциплина, причём железная трудовая дисциплина, мне кажутся гораздо более важными… Я боюсь, учитывая то, что ты рассказал о девяностых, такое медленное вхождение в демократию не убережёт нас от детских волнений, сепаратизма регионов, создания удельных княжеств и прочих негативных явлений. Наша демократия должна нести черты национального уклада. Понимаешь? Быть хорошо скоординированной по вертикали.

Тьфу! Иногда у меня возникает такое чувство, что все мои действия напрасны. Что я ничего, просто ничегошеньки не смогу изменить. Сколь верёвочка не вейся, а совьёшься ты в петлю…

Ну что же… делу — время, потехе — час… Я смотрю на часы. Пора. В это время я обычно заезжаю за Наташкой на работу. Будем делать всё, как обычно… Как обычно, мда…

Я ещё раз бросаю взгляд на часы и звоню Алику с Виктором.

— Пора, — коротко сообщаю я.

— Все готовы, — тут же рапортует Витёк. — Ждём лишь твоей команды.

Ну, что же, вот, стало быть и команда.

— Поехали, ребята!

Поехали!

Я выхожу и сажусь в тачку.

— Ну что, «он сказал поехали»? — вопросительно смотрит Алик.

— Поехали! — повторяю я.

Машина заводится и выезжает с парковки.

— Сразу домой?

— Домой, — подтверждаю я.

Мы проезжаем по улицам быстро, но у меня всё рассчитано. Я надеюсь, что всё…

Как и всегда в последнее время, мы сворачиваем и направляемся к дому кортежем из трёх машин. Две моих и одна Наташкина. Мы сворачиваем с Горького и… сердце ёкает. Стоит! Стоит аварийная машина. Вон она…

Поехали, твою дивизию!

24. Тра-та-та-та! Та-та!

Я подношу к губам рацию и пару раз щёлкаю тангентой. Щёлк… Щёлк…

— Ну, что ребята, готовы? — бросаю я в эфир.

Я знаю, они готовы и ждут команды.

— Тогда давайте потанцуем! Танго!

Название предложил Скачков. Больше бы подошло что-то вроде «Сулико». Но танго, значит танго, почему бы и нет.

Та-та-та-та та-та-та-та-та-та-та та-та-та-та…

В качестве ответа, подтверждающего готовность, выступают три «Кубани» защитного цвета с военными номерами, подлетающие к дому.

Первая проносится во двор, вторая останавливается у моего подъезда, а третья встаёт поперёк дороги передо мной, блокируя выезд.

Из автобусов выскакивают хорошо вооружённые и экипированные ратники. Знакомьтесь, дорогие гости столицы, это мой личный спецназ. Патруль времени, можно сказать, с учётом того, как мы узнали о предстоящем покушении.

Помимо «Кубаней» подъезжает ещё два чёрных микроавтобуса «Фольксваген», и из них выбегает несколько человек в штатском. Это уже не мои, это Де Ниро организовал.

Называется это всё красиво. Отработка взаимодействия с подразделениями ВМПО «Факел». Милицию привлекать было немного рискованно, имея в виду, что там слишком уж много течений и самостоятельно руководящих товарищей, что показала операция на мелькомбинате.

Из «аварийной» выскакивают три человека и бегут по направлению к Тверской, ну, то есть, к улице Горького. Бегут, но недолго. Заметив цепь из вооружённых бойцов, медленно двигающуюся им на встречу, они тут же поворачивают назад, подлетают к своей машине и забираются в кузов, вернее в будку.

Так, трое есть. Часть бойцов остаётся здесь, а другая, бо́льшая, рассосредоточивается по подъездам, подвалам и чердакам. Наблюдение ведётся с вечера и сейчас всё известно, где, кто и сколько. Но на всякий случай бойцы проходят и досматривают все возможные места дислокации противника. Досматривают и сразу зачищают.

Всё происходит быстро и технично, все действия отработаны на специальных тренировках. Для безопасности жильцов подъезды заблокированы, прилегающие к дому территории освобождены от людей, особенно от детей.

Я смотрю на представление, на это головокружительное танго, не выходя из машины. Смотрю, как слаженно и чётко работают мои парни но, на самом деле, взгляд мой обращён не сюда. Перед моим мысленным взором проплывают виды вечернего Тбилиси.

Я вижу, как по улицам едут автомобили с вооружёнными людьми, как они приезжают по известным адресам, как врываются в дома и рестораны и забирают удивлённых, взбешённых или перепуганных мужчин. Брутальных, считающих себя исключительными и непобедимыми, настоящими королями жизни. Они запихивают их в автобусы и военные грузовики и увозят в неизвестном направлении.

Тех, кто остаётся, охватывает гнев и ужас. Многие из увезённых уже никогда не вернутся, потому что признают себя ворами, а многие отрекутся и, может быть, ценой позора купят себе свободу. Жестоко, жёстко, негуманно.

Что пялишься, дура, я ведь не голый!

Я не к тебе, я не бабник, не вор!

Я террорист! Я Иван Помидоров!

Хватит трепаться, наш козырь — террор!

Если до этого на мои руки попадала только кровь злодеев, причинивших вред лично мне или моим близким, то сейчас всё немного иначе… Если не считать вот это покушение на меня и мою жену. Покушение, которое не состоялось. Думаю, теперь найдётся не так уж много добровольцев поучаствовать в чём-то подобном.

Тра-та-та- та! Та-та!

Тра-та-та- та! Та-та!

А в Тбилиси прямо в этот момент, синхронно с нашим «Танго» происходят исторические события, которые либо сделают профессию вора презренной, либо возвысят до небес. Зураб Гагринский сейчас там, Давид, Георгий и Мамука, его новые псы — тоже. Даже Уголёк с Лесовичком и Цвет находятся в столице Грузинской ССР.

Они помогут Зурабу удержать ситуацию под контролем, проведут собрание акционеров, умиротворят или укротят несогласных из младшего состава. Но, как бы хорошо ни была продумана операция, чтобы понять, какие плоды она принесёт, нужно заглянуть в будущее. А этого пока никто из нас не умеет. Даже я.

Сможет ли Зураб усмирить тех, кто останется цел, я не знаю. Наверняка начнёт со временем тянуть одеяло на себя, перестанет подчиняться, если вообще будет. Ну, посмотрим, в конце концов, это царство Цвета, вот пусть Цвет и царствует, а будет царствовать плохо, пошлём его на пенсию и поставим другого царя. А там глядишь, и Андропов созреет с антикриминальным законодательством.

Впрочем, в один момент проблему не решить, нужно ввести негативное отношение к преступности в генетический код. А для этого потребуется время, а если власть не будет на стороне народа, ничего и не выйдет… В общем, поживём — увидим.

Из подъезда выводят двоих ассасинов в наручниках и запихивают в микроавтобус. Мне они не нужны, пусть «контора» разбирается. Ещё трое заперлись в будке и не желают выходить наружу. Что же, понять можно, ничего хорошего снаружи их не ждёт, но сочувствия с нашей стороны точно не будет.

В конце концов их выкуривают. Выбивают окно, закидывают туда что-то очень едкое, и бедолаги выползают сами, в слезах и соплях. На этом всё заканчивается.

Я иду домой и звоню Наташке. Она уже ждёт.

— Ну, как? — с тревогой в голосе спрашивает она.

— Всё закончили. Жертв и разрушений нет. А ты как?

— Нормально. Мурашкиным звонил?

— Нет, — отвечаю я немного помолчав. — Тебе сначала решил позвонить.

— Позвони им, а потом снова мне, ладно?

— Ладно, — соглашаюсь я и нажимаю ладонью на рычаг.

Блин… Ладно… Подношу палец к диску и долго держу трубку не решаясь набрать номер. Длинный гудок превращается в короткие и прерывистые. Снова жму на рычаг и решительно набираю восьмёрку, а потом и код с номером.

Никто не отвечает… Ну, и где они могут быть? Даже боюсь подумать. Пробую дозвониться ещё несколько раз, но результат не меняется. Как бы ничего не ясно, но, если бы там, у Мурашкиных ничего не изменилось в результате сегодняшней спецоперации, то маленькая Наташка, я полагаю, захотела бы выйти на связь…

Я перезваниваю своей Наталье и договариваюсь встретить её завтра в аэропорту, а потом заваливаюсь спать.

В течение двух дней я пытаюсь дозвониться до Мурашкиных с тем же самым результатом, наконец, обращаюсь к Злобину с просьбой их поискать. Надо было сразу…

— Кого ты там разыскиваешь? — спрашивает Скачков, заходя ко мне в кабинет.

— Да, знакомых в Минске. На свадьбе были с девочкой маленькой, помните?

— А-а, — кивает он, — вроде помню. Может быть…

Он прилетел из Тбилиси только сегодня, и мы толком ещё не поговорили. Да, особо и не поговорим, потому что я вместе с Кири-Кири должен ассистировать боссу завтра на политбюро. Высокая честь, однако. Ну, хоть дедулю, может увижу. В общем, мне нужно ехать в «контору», готовиться.

— Присаживайтесь, Виталий Тимурович, — предлагаю я. — Сделать кофейку?

— Не, — машет он головой, — нездоровое это дело. Искусственный стимулятор.

— Понятно, — хмыкаю я. — Так что там Грузия-то? Понравилось вам?

Результаты мне, естественно, известны, но подробности — не все.

— Нормально, — кивает он. — Люди хорошие, еда вкусная. Ворья только много… Было…

Мы усмехаемся.

— А теперь?

— Не знаю, это не по моей части, — пожимает он плечами. — Зачистили территорию толково, чётко и эффективно, а как уж новые разберутся, не знаю.

— Шухер сильный был?

— Был, конечно, — кивает он. — Паника. Лаврушники эти сначала ломиться начали, как тараканы, когда свет врубишь. Со всех щелей полезли. Многие разбежались из республики, значит будут возвращаться. И как там Цвет твой будет решать, не знаю. С Зурабом.

— Как вам Зураб?

— Да кто его знает? С виду они все солидные да мудрые. Узнаешь скоро. Узнаете их по делам их.

— Ага, — киваю я.

— Ну, а так, головку змея срезали подчистую. Ох, и много там этих «законников» было. Мы всех вожаков в один момент подкосили, вжик и нету. Это правильный ход был. А уж недопёсков разных Зураб под ружьё призвал. Были, конечно, кто против него бучу поднял, но в целом, народ понял, порядки теперь новые будут.

Звонит телефон.

— Извините, — говорю я и снимаю трубку. — Алло.

— Егор, это Гурко. Можем переговорить?

— Здравствуйте, Марк Борисович. Можем, конечно.

— Я подъехать хочу. Как раз в ГлавПУР собираюсь, заодно и к тебе бы заскочил.

— Отлично, просто супер. Только я через час у товарища председателя обязан быть. Я могу максимум минут на десять опоздать, но если хоть на минуту больше, будет расстрел.

— Понял тебя. Значит, сначала к тебе зайду. Буду минут через пятнадцать.

— Гурко, — поясняю я Скачкову, опуская трубку на рычаг.

— Я понял уже. Не дают спокойно поговорить.

— Всем от нас чего-то надо.

— Не от нас, — усмехается он. — От тебя. Тебе в партию не пора ещё вступать?

— Вступлю, Виталий Тимурович, — обещаю я. — Мне ещё срочную дослужить надо.

— Дослужишь, — поднимается он. — Не удивлюсь, если ты на дембель с генеральскими погонами поедешь.

Мы смеёмся.

Вскоре появляется Гурко.

— Здравствуй, Егор.

— Здравствуйте, Марк Борисович. Ничего не случилось?

— У нас всегда что-нибудь случается, — хмыкает он, — но пока ничего серьёзного. Просто хотел тебе сказать кое-что и не хотел, чтобы нас вместе видели. По крайней мере до завтрашнего политбюро, потому что случай, как известно, разный бывает. Знаешь анекдот?

— Знаю, — киваю я. — Присаживайтесь, пожалуйста. У меня тут условия спартанские, вы уж не обессудьте.

— Да прекрати ты, — машет он рукой, усаживаясь в кресло, где недавно сидел Скачков.

— Чем вас угостить? — интересуюсь я.

— Не надо ничего. В общем… даже не знаю, хорошо это для меня или нет…

Он хмурится и задумчиво трёт правую бровь.

— В общем, я сегодня случайно слышал разговор шефа с самим. Понимаешь?

Да-да, случайно, я не сомневаюсь, Марк Борисович.

— С генсеком? — вздёргиваю я брови. — Понимаю.

— Да, с ним. Они же вроде… э-э-э… если и не друзья, то хорошие приятели. Но сегодня это так не выглядело. Генеральный моего отчитал довольно сурово и велел, наверное тебе будет интересно, немедленно прекратить сфабрикованные дела против Геннадия Рыбкина и Берты Бородкиной.

— Да, — киваю я, — это очень интересно. Благодарю вас.

Он кивает, чуть прикрыв глаза.

— А ещё сказал, что не понимает, как же так, человек всего себя отдаёт интересам государства, занимается таким ответственным делом, а ещё успевает органам безопасности помогать, причём очень хорошо помогать, а его постоянно бьют по рукам.

Это он про меня, надо полагать.

— Это он про тебя, между прочим, — продолжает Гурко.

— Да, я понял. И каков прогноз на завтра, Марк Борисович?

— Да, вот не знаю. Мой сам не свой, Щёлокова приглашал, но с того взятки гладки, он против генерального не пойдёт. И Суслов не пойдёт. Остальные — не в счёт, сам понимаешь.

— Думаете, из-за этого может вылететь?

— Честно говоря, — качает он головой, — я думаю, не вылетит, слишком уж у них хорошие товарищеские отношения…

— Думаете не вылетит?

— Если честно, утверждать не возьмусь, Егор. Я бы сказал пятьдесят на пятьдесят.

— А кандидаты?

— Не знаю…

Он поднимает руки. Кандидатов он всех, разумеется, знает, но говорить не хочет. Потому что всё только что сказанное предназначено не для меня, а для моего босса. Понятно. Ну, ладно, я ожидал нечто подобное, но думал, честно говоря, что Черненко ничего не угрожает. Хм… Как интересно… Как интересно…

Гурко уходит, а я остаюсь сидеть за столом и размышляю над возможными раскладами. Как Штирлиц. В общем, у нас имеется два главных фаворита на роль преемника. Это Андропов и Черненко. Есть ещё и Суслов, но он, скорее всего, вскоре закончит свой земной путь.

Андропов займёт его секретарское место. Станет секретарём ЦК. Ну, в моей истории это было именно так. Но если сейчас в ЦК освободится секретарское место Черненко, то появляется возможность самых неожиданных комбинаций.

Если Андропов идёт на это очень хорошее и перспективное место, то кто займёт должность Суслова, когда тот прикажет долго жить? Секретарь по идеологии, по сути, является вторым секретарём, вторым человеком после генрального. Тот кто придёт вместо Суслова, теоретически, тоже сможет претендовать на должность преемника… И если это будет сильный игрок, он может вырваться в лидеры гонки.

А если Андропов сейчас не станет занимать это место и будет ждать, пока сковырнётся Суслов, рискует быть выбитым из гонки человеком, который придёт на место Черненко. Бр-р-р…

Свои соображения, разумеется, я шефу не выкладываю, он это всё понимает лучше моего. Но информацию, полученную от Гурко, довожу.

— Похоже, Юрий Владимирович, — говорю я, — вы уже меняете историю.

— Похоже, — отвечает он, недовольно, — что меняешь её ты, а мне приходится подстраиваться под эти изменения.

Это не совсем так, поскольку возможное отстранение Черненко — это результат личной встречи Андропова с Брежневым и докладной записки, переданной во время этой встречи.

Мы оба это понимаем, но пусть повредничает дедушка, так и быть…

— Слово для доклада предоставляется председателю КГБ СССР, члену политбюро ЦК КПСС товарищу Андропову Юрию Владимировичу.

В зале, где проводится внеочередное заседание политбюро я не нахожусь, но всё слышу и слушаю через открытую дверь. Кири-Кири с непроницаемым видом, прямой и подтянутый, сидит здесь же. На меня не смотрит. Его бесит моё присутствие. Его бы воля, он бы меня ух…

Андропов выступает в общепринятой многословно-абстрактной манере, хоть и затрагивает острые и злободневные проблемы.

— Таким образом, резкий скачок преступности в Грузинской ССР говорит о сложившейся благоприятной среде и недостаточной профилактической работе, о создании в республике обстановки, в которой преступность не сокращается, но активно растёт и множится, перекидываясь и на другие территории. Это можно назвать термином «бандитские войны». В стране, где ведётся непримиримая и по отчётам МВД успешная борьба с преступностью, имеется республика, где происходят бандитские войны. Это очень тревожный сигнал, товарищи.

Я выглядываю из двери. Щёлоков, приглашённый на заседание, сидит бледный, как приведение. Челюсти сжаты, желваки гуляют.

— Подобная ситуация, — продолжает Андропов, — создаёт опасный прецедент и затрагивает безопасность всего государства.

Он ещё минут десять накручивает словесную лапшу вокруг факта криминальных разборок, имевших место пару дней назад и о бездействии республиканских властей. А потом переходит к следующему пункту своего плана.

— Считаю также, — продолжает он, — что нелегальный оборот наркотических веществ, вызванный ростом криминала в Грузинской ССР, должен быть решительно остановлен. Эту угрозу нельзя недооценивать. За ней стоит повсеместный рост организованной преступности и…

И в таком духе ещё минут десять.

— В свете всего сказанного, считаю совершенно недопустимым вмешательство партийных руководителей, не связанных служебными обязанностями с правоохранительной системой и системой государственной безопасности, в работу МВД, КГБ и прокуратуры. В последнее время появились случаи, когда высокий пост и высокое доверие партии и народа, приводит некоторых наших товарищей к мыслям о вседозволенности и к желанию поиграть в доморощенных пинкертонов.

Не знаю, чьей поддержкой он заручился, наверное, Громыко, Устинова, Пельше и Суслова, который всегда держит нос по ветру. Вероятно, после этого и Леонид Ильич дал добро, проверив кулуарно какие настроения у товарищей. Но без предварительной подковёрной проработки он бы не стал сейчас такие резкие слова говорить.

— Так, буквально несколько дней назад подобное давление на генерального прокурора и на руководителя МВД едва не привело к срыву операции по поимке банды преступников, проводящих сделку с практически промышленной партией наркотиков. И это прямо в Москве, не на территории Афганистана, а вот здесь, товарищи, у нас в самом сердце. Считаю, мы должны принять немедленные, жёсткие и бескомпромиссные меры для изменения сложившейся ситуации, в том числе и законодательные.

— Ну что же, — вступает Суслов, когда Андропов заканчивает. — Товарищи, докладная записка председателя КГБ на имя генерального секретаря ЦК лежит перед вами.

Суслов сегодня ведёт заседание политбюро. Я снова выглядываю и вижу, как он холодно окидывает всех взглядом.

— Если вопросов к товарищу Андропову нет, — продолжает он. — Предлагаю перейти к вопросам к приглашённым на это внеочередное заседание товарищам Рекункову, Щёлокову и Шеварнадзе.

Имя Черненко он не называет. Но тут и так всё понятно. Тот сидит неподвижный, как каменный сфинкс. Спокойный и сосредоточенный. В прения не вступает и вообще ничего не говорит. И именно потому, что всем всё и так понятно, вопросов к Андропову, типа, кто же такие эти зловредные товарищи, не возникает.

В результате дискуссии министр внутренних дел Щёлоков и генпрокурор Рекунков получают взыскания, а Шеварнадзе вылетает из первых секретарей и из кандидатов в члены политбюро. А ещё выясняется, что к нему накопилось немало вопросов у товарища Пельше, председателя комиссии партийного контроля. Но эти вопросы решено оставить на потом.

Леонид Ильич почти ничего не говорит, только смотрит на всех со строгостью арбитра. Впрочем, Шеварнадзе он всё-таки говорит пару слов, отчего тот окончательно сникает.

В заключительной части заседания слово предоставляется секретарю ЦК КПСС, начальнику общего отдела товарищу Черненко Константину Устиновичу. И он коротко, сухо и без сантиментов просит пойти ему навстречу.

— Учитывая ухудшение состояния здоровья, прошу освободить меня от всех занимаемых должностей.

Точка. Товарищи навстречу идут и безо всяких проволочек тут же на месте голосуют за счастливую старость и персональную пенсию с сохранением льгот. Брежнев, мне кажется, смотрит с завистью, но ему этот путь не светит. Впрочем, если Юрий Владимирович быстро наберёт жирку, Ильича можно будет отпустить. Глядишь, и поживёт подольше. Я ему этого желаю.

Секретарём ЦК назначают моего шефа. Назначают, проголосовав единогласно, тем более, что товарищ Романов не смог приехать по причине «внезапных» и очень своевременных беспорядков, учинённых диссидентами, поддерживающими право Польши на выбор собственного пути. Товарищ Щербицкий не желает покидать Украину, товарища Медунова никто не звал на это заседание, а Гришин в этот раз даже и не брался во внимание.

После заседания мы с Кири-Кири подходим к Андропову. Бросаю взгляд на Черненко, но тот меня в упор не замечает. Андропов делает несколько распоряжений по текущим делам.

Кири-Кири выглядит немного растерянным, не понимая ближайших трудовых перспектив. Но я, вероятно, буду часто теперь бывать на Старой площади. Хотя это зависит от того, кто станет новым председателем КГБ и от того, захочет ли Андропов продолжать выслушивать мои «бунтарские» мысли. А то зашлёт куда-нибудь на дальнюю заставу, чтоб служба мёдом не казалась. Я усмехаюсь.

Брежнев, поймав мой взгляд, медленно поднимает руку и делает знак подойти.

— Везде… э-э-э… Брагин, — тихонько скрежещет он, отвечая на моё приветствие.

Лицо остаётся серьёзным, но в глазах проскакивают озорные огоньки.

— Мне э-э-э… Андро… пов сказал, что ты помогал с э-э-э…этим де… лом… Может э-э-э… тебя надо было на место Кости?

— Рано мне, я же ещё в армии служу, — улыбаюсь я.

— Шучу… Приезжай э-э-э… завтра. Юра э-э-э… кино привёз. Новый вестерн. Посмотрим…

Вечером дома я нахожу не только Наташку, но и её тятю.

— Привет, дядя Гена! — улыбаюсь я.

— Ты чего так долго меня вытащить не мог? — щурится он. — Силушку подрастерял? У меня там баба на сносях, а я в казематах сижу.

— Ну, теперь зато к тебе и близко никто не подойдёт, — отвечаю я с улыбкой. — Твоё имя сам Леонид Ильич знает. Слава земная нашла героя.

— Ну ладно тогда, — меняет гнев на милость Рыбкин. — Пусть меня тогда начальником ГУВД ставит.

— Поставит, — уверенно обещаю я. — Вот Щёлоков получит ещё пару выговоров и тебя на его место будем рекомендовать.

— Вот, то-то, — подмигивает Гена. — Это мы могём. Министр из меня, что надо. Только дорогой коньяк пить буду.

— Ну, давайте, к столу, — приглашает Наташка. — У меня всё готово, только тебя ждали.

— Ты не звонила? — спрашиваю я у неё.

Она легко мотает головой.

— Сейчас наберу и приду, вы садитесь, — киваю я.

Гена идёт на кухню, а Наташка остаётся рядом со мной. Я снимаю трубку и набираю номер. И снова слышу гудки. Долгие, равнодушные… Я уже собираюсь нажать на рычаг, как вдруг… сигнал обрывается и в трубке раздаются шорохи, а потом стук, будто её роняют из рук.

— Алло! — тревожно восклицаю я. — Алло! Наташа!

25. Воин света

— Алло! — раздаётся радостный детский голосок.

— Уф-ф-ф… — выдыхаю я. — Наташка, привет! Вы где были⁈ Мы несколько дней не могли дозвониться!

— В санатории… — растерянно отвечает она.

— Это Егор, ты что, не узнала?

На той стороне слышится неопределённое шуршание и приглушённые голоса.

— Алло? — настороженно отзывается трубка голосом Лены Мурашкиной, её мамы.

— Лен, привет, это Егор. Вы что, в санаторий уже успели смотаться?

— Да…

— А чего там с Наташкой, почему она разговаривать не стала?

— Э-э-э… Я прошу прощения, а какой Егор?

Твою дивизию! Сердце обрывается и несётся вниз, на дно самой глубокой и холодной впадины в мире…

— Брагин… — отвечаю я упавшим голосом…

Отвечаю по инерции, хотя понимаю, что это нифига не розыгрыш…

— Из Москвы… — зачем-то добавляю я. — А Николай дома?

— Нет, его нет сейчас… Я ничего не понимаю… А мы с вами знакомы? Вы Колин коллега, может быть?

— Коллега? — переспрашиваю я. — Да-да, правильно… Мы работали вместе. Ну ладно, извините, что побеспокоил. Передавайте Кольке привет.

— Спасибо… — с сомнением в голосе произносит Лена.

— Вы как вообще, у вас всё в порядке? — уточняю я.

— Да, спасибо, всё хорошо. Наташенька уже совсем поправилась… А вы точно…

— Ну и отлично, — не даю я задать новый вопрос. — Я перезвоню как-нибудь. До свидания…

Моя Наташка стоит бледная как мел и смотрит на меня широко распахнув глаза.

— Всё хорошо, — повторяю я. — Наташенька уже совсем поправилась…

Я делаю шаг и прижимаю её к себе.

— Закон сохранения, — шепчу я, — если где-то прибавится, то в другом месте убудет…

Она молча кивает. Да и что тут скажешь…

Вечер проходит тихо, и мы рано ложимся спать, правда долго не можем уснуть…

— Товарищ генерал-майор, рядовой Брагин по вашему приказанию прибыл! — докладываю я. — Разрешите войти⁈

Не часто можно увидеть Де Ниро в генеральском мундире. Он весь сияет — звёзды сияют, глаза сияют, и улыбка, старая добрая голливудская улыбка, складки от которой навсегда въелись в лицо Леонида Юрьевича Злобина, она тоже сияет.

— Разрешаю, — улыбается он, — заходи. А ты почему в штатском?

— Виноват, — невесело пожимаю я плечами, — мне можно.

— Можно козу на возу, — поучительно замечает он и…

— Так точно, и Машку за ляжку.

— Вот, военный человек, сразу видно, — усмехается он. — Не какой-нибудь жалкий штатский, всё знаешь.

— Ну что, — киваю я, — какой прогноз?

— Пока И. О., — сообщает он, а там посмотрим. — Нужно ликвидировать всех других претендентов, так что твоим парням работёнка.

— Понятно, — хмыкаю я.

— Присаживайся. Шучу, конечно. Но, ты когда в самый лучший кинотеатр мира поедешь?

Это он имеет в виду, что меня Брежнев приглашал.

— Должен был сегодня, но перенесли на будущую неделю. Чурбанов сказал, у дедушки дела.

— Интересно, что у него там за дела…

— Я намёк, конечно, понял, — киваю я. — Но как ему сказать-то? Типа, утвердите, пожалуйста, товарища Злобина председателем? А вы с Андроповым можете прямо поговорить?

— Пока не могу, — качает он головой. — Он занят, но переговорю, естественно. Надеюсь, ещё сегодня. Но время лучше не терять. Ты, возможно, сможешь его раньше меня увидеть…

— Нет, — качаю я головой. — Мне сказали, типа пока во мне не нуждаются.

— А ты думаешь, он действительно хочет глубокие преобразования провести? — спрашивает вдруг Злобин.

— Надеюсь. Иначе путь незавидный. Знаете, что сказал последний из тех, кто пришёл ему на смену? Кто не жалеет о распаде СССР, у того нет сердца. А у того, кто хочет его восстановления в прежнем виде, нет головы. Как-то так. Понимаете?

— А я вот сомневаюсь. Помнишь наш разговор? Ну… тот… У тебя дома.

— Да…

— Не хочу я, чтобы он тебя послушал-послушал, взял да и закрутил гайки. Хочу, чтобы зажили мы хорошо и счастливо, понимаешь? Может, ты думаешь, что я такой стяжатель, что только о мошне и думаю. Ну, думаю, возможно. Но не только, поверь.

Попытка реабилитироваться в моих глазах. Ну-ну…

— И жить я хочу здесь, — продолжает он, — на Руси-матушке, а не на Багамах или в Майами каком-нибудь. Но я хочу, чтобы здесь, у нас было лучше, чем в Майами и Нью-Йорке. Чтоб лучше всех мест на земле. Понимаешь?

— Примерно, — киваю я.

— Ничего-то ты не понимаешь, — машет он рукой. — У тебя вся жизнь впереди и, к тому же, уже не первая. А тут… Сколько мне осталось? А если он вдруг возьмёт и гайки начнёт закручивать…

— Не должен, говорят же… ну, у нас там, — я показываю на потолок, — что он всех этих младореформаторов своими руками создал… Значит понимает, что нужны перемены. Раньше не знал к чему они приведут, а теперь-то знает же. Предупреждён, значит вооружён.

— Говорят?

— Да, говорят, впрочем, много чего говорят. Люди любят придумывать всякое…

— Ладно, философ, слушай. Ты просил информацию по Мурашкиным собрать.

Я прищуриваюсь. Уже не особенно и нужно…

— Значит так… — он передаёт мне тоненькую папочку. — В общих словах. Молодая семья, Елена Андреевна Мурашкина, урождённая Тумилович, Николай Васильевич Мурашкин, дочь Наталья Мурашкина, восемь лет. У дочери хроническое заболевание верхних дыхательных путей. Чуть больше семи месяцев назад был приступ астмы, очень серьёзный. Девочка впала в кому. Была на искусственной вентиляции, прогноз врачей был крайне неблагоприятный. В общем мать от горя чуть с ума не сошла, почитаешь, там всё написано. А потом внезапно всё прошло. Раз и всё. Девочка очнулась и даже, вроде как, нет астмы уже. Это, конечно, под вопросом, но врачи с ней бегают, как с чудом света. Она состоит на учёте в крупнейшем пульмонологическом центре. Проходит реабилитационное лечение… или как там оно… Вчера приехали из санатория, в Крыму лечились. Вот такие дела. И кто это такие? Почему потребовалось поднимать на уши целое КГБ?

Блин… получается… получается, что вот эта девочка… То есть, когда Рыбкина в неё перенеслась, то куда делась она, настоящая Наташка-Мурашка? Судя по диагнозу… Ёлки… Выходит, из-за того, что моя Наташка не перенеслась в неё, она выжила и даже выздоровела? Может такое быть? Думаю, моей Наташке от этого стане полегче…

— Егор?

— Да-да, извините. Просто… м-м-м… я слышал об этой истории, раздобыл телефон и хотел поговорить с этими Мурашкиными, а дозвониться не смог. Я думаю, нам нужно особое внимание уделять детскому здравоохранению. Я хотел у них узнать, как со стороны пациентов проходили контакты с медучреждениями. Понимаете, здесь важно, чтобы э-э-э…

Я замолкаю. Он кивает несколько раз, ожидая продолжения, а потом выдаёт:

— Не хочешь, не говори. Потом всё равно узнаю…

Интересно, он помнит, что они были на свадьбе или их не было? Или это вымазано из его памяти?

— Ладно, потом расскажу. Извините…

Всё потом…

Храм небольшой. Здесь тихо, сумрачно и спокойно. Пахнет ладаном. Косые лучи света падают на лики святых, отражаются от серебряных окладов, от позолоты. Мы с Наташкой без гостей. Даже венцы над головами держать некому.

— Ничего, — машет рукой батюшка. — Я вам их на главы возложу. Сейчас минуточку обождите и будем вас крестить. И венчать.

Вернее, один гость всё-таки есть, гостья. Айгюль. Но она не крещённая, так что от неё пользы мало. Таскаем её повсюду за собой, не зная, куда пристроить. Она в последнее время тихая, травы свои не употребляет.

На неё Витя мой поглядывает. Вот пусть её охраняет и командует ей. Глядишь и получится чего…

— Батюшка, а ничего, что сразу после крещения? — беспокоится Наташка.

— Ничего, — отмахивается он. — Кто мы такие, чтобы диктовать Ему порядки и последовательности?

Он уходит, а я, вместо подготовки к таинству, прокручиваю в голове разговор с Гурко. Час назад я его спросил, назначат ли его начальником отдела, а он ответил, что не знает. И ещё сказал, что Брежнев хочет уходить и в этот раз настроен серьёзно. Хочет, как Черненко, освободиться.

Ну, что же, я об этом думал. И, надо сказать, решение правильное… Было бы… Если бы он не решил рекомендовать вместо себя товарища Романова Григория Васильевича. И не просто решил, а начал уже работать с политбюро. Интересно, Горби знает или нет? Почему не сказал, если знает? И Андропов. Наверное, им не говорят… Романов если сядет на трон, то надолго, Горбачёву тогда ловить нечего… А Андропову — и подавно.

Н-да… Рекомендовать Романова. Не Андропова, а Романова, консерватора, верного ленинца, промышленника и всё такое прочее. А это значит, что… Собственно, уже любому ясно, что это значит. Значит, что реформам Андропова хана.

Нет, Романова, конечно, тоже можно попытаться убедить, рассказать ему что было, что будет, чем сердце успокоится. Да только очень сомневаюсь, что он захочет резать священную корову коммунизма. Будет загонять нас в коммунистическое светлое будущее в отдельно взятой стране, тем настойчивее, чем более мрачную картину будущего я нарисую.

Не то чтобы у меня руки опускались, но, честное слово, как-то очень трудно и долго продавливается этот мир…

Возвращается священник.

— Так, Георгий, все мысли небожеские — в сторону. Забудь о делах. Понял меня?

— Понял, батюшка.

Он подходит к большой купели, кивает, открывает потрёпанную толстую книжку и начинает читать молитвы. И мысль моя, к удивлению, отвлекается от Брежнева и Гурко, от Романова и Андропова. И всё земное вдруг начинает казаться неважным, а всё горнее единственным, имеющим смысл.

— Крещается раб Божий Георгий во Имя Отца… — священник окунает мою голову в воду и тут же ослабляет давление, позволяя мне вынырнуть.

— Аминь, — говорит он и снова давит на затылок погружая в купель. — И Сына… Аминь.

— И Святаго Духа, — произносит он, опуская мою голову в купель в третий раз. — Аминь. Ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Я встаю напротив алтаря.

— Блажени, ихже оставишася беззакония, и ихже прикрышася греси. Блажен муж, емуже не вменит Господь греха, ниже есть во устех его лесть…

Когда таинство оказывается исполненным, священник обращается ко мне:

— Ну, что, Егорий, раб Божий чувствуешь ли, как семя веры начинает произрастать в сердце твоём? Это искра вечного сияния…

Я не знаю, что ему ответить. Да, кажется, что-то жжёт в груди, но…

— Не знаешь и не отвечай, — улыбается он. — Господь есть любовь и есть свет. Я вижу в тебе свет. Много света. Больше, чем в других. Я скажу, а ты послушай. Ты пытал, а я не знал, что сказать и думал потом. И вот…

Я слушаю внимательно, даже хмурюсь, стараясь уловить каждое слово, каждый звук…

— Если Господь на тебя рассчитывает, — говорит священник, — значит не щади себя и делай то, что тебе предначертано. Будь воином Божиим, Воином Света! Целуй икону.

Он подаёт мне изображение Архангела Михаила. Я прикладываюсь.

— Не каждому такое выпадает. Только тем, кто может, в ком есть сила и сияние божьей искры. Значит в тебе есть, я чувствую. На каждого из нас у Него свой план. Если видишь чудо, смири душу и исполняй Его волю. До конца. Ты был ли воином?

— Было когда-то… — смущаюсь я, не зная, как объяснить, что было-то было, да не сейчас, а когда-то в… будущем…

— Это видно. Ну а раз воин, не отступай и иди до конца, пока не выполнишь своё задание или как там у вас? Приказ что ли? Снова и снова. Снова и снова… До самого конца…

— А какое у меня задание? — хмурюсь я. — Как понять-то?

— Это, сынок, — улыбается батюшка, — только ты знать можешь. Только ты. Идите детки, обвенчаю вас. Молоденькие такие. Я вам так скажу. Оставит человек отца и матерь и прилепится к жене своей, и будета оба в плоть едину. Поняли? То-то. Живите в любви. Ты, Наталия, слушай Георгия, а ты Георгий, люби Наталию. Давайте, вставайте сюда. Да поближе, чего, мнётесь, да вот сюда прямо… Бестолковые, как телята… Да не крутитесь…

— Ну что, — смеётся батюшка, когда всё заканчивается. — Довольны? Теперь того, изменять нельзя, ясно? Ну, ладно, знаю, вы не такие. Свет в вас. Вы хорошие, славные. Ну, давайте, ступайте. У Егорки-то дел небось не счесть. Надо с тьмой воевать.

— Чудной, — улыбается Наташка, когда мы выходим из храма. — Но добрый, да?

— Да, — киваю я.

— Знаешь, я сейчас стояла и думала… Ведь было бы очень нечестно, если бы вторая я жила вместо той девочки, вместо настоящей Мурашки. Правда же?

Я не знаю, Наташа. Где правда, где неправда. Честно, не знаю. Мне всех жалко и настоящую, и ненастоящую. Вообще всех. А раз так, какой из меня воин? Какой ещё воин Света! Действительно, просто этот священник не кто иной, как чудаковатый старик, который несёт всякие глупости.

— Правда, Наташ, — говорю я, — я тоже так думаю. Но, на всякий случай буду тебя беречь, чтоб ты вдруг ещё куда-нибудь не решила перенестись. Ищи потом…

Она улыбается:

— Муж, наклонись ко мне, пожалуйста. Прилепись к своей жене…

— А, — усмехаюсь я. — Понравилось про «прилепись»?

Она кивает. Я наклоняюсь и она меня целует. Крепко целует, с большой любовью.

Мои парни стоят рядом. Машина — на другой стороне улочки. И там тоже стоят парни. Тут везде мои парни. Я передвигаюсь, как глава мафии. Повсюду меня сопровождают люди в чёрном. Потому наверное, что я рыцарь, ой, то есть как он там, воин света. Я скептически улыбаюсь.

Беру Наташку под руку и веду к машине. Тут идти-то, буквально два шага. Но мы не успеваем сделать и одного из них, как вдруг налетает порыв ветра и срывает платок с Наташкиной головы. Срывает и несёт ввысь.

Платок взмывает, и я инстинктивно бросаюсь за ним. Поднимаю голову и поражённый наблюдаю за ярким солнечным лучом, прорезающим тучу и медленно спускающийся к моему лицу. Я замираю, заворожённый этим видением, и мне кажется, что все тоже смотрят туда же, куда и я.

И в этот момент из-за поворота, из-за каменного забора вылетает машина. «Рафик». «Рафик» с шашечками, маршрутное такси, наверное. Водитель жмёт на тормоз, но слишком уж поздно он нас заметил. Я вижу его искажённое испугом лицо. Оно приближается. Мне кажется, оно приближается очень медленно, но я не могу сделать ни одного движения и, оцепенев, смотрю ему прямо в глаза. До самого момента, когда наступает внезапная темнота…

— Эй, парень, ты совсем что ли!

Чья-то крепкая рука дёргает меня за ворот и буквально срывает с дороги в тот самый момент, когда сигналя, скрипя и отдуваясь, там, где я только что стоял, тормозит старый грузовик, гружёный лесом. Раздаётся скрежет и шипение, несёт бензиновым перегаром и валят клубы пара и дыма.

Охренеть! Я даже поначалу не обращаю внимания на матерящегося водителя, глядя на лупатого зелёного монстра. Это ж «Колхида», чудо советского автопрома. Но чудо не в том, что эта машина каким-то образом появилась здесь, а в том, что я её уже видел.

— Тебе жить надоело, олень, мля⁈ Я те щас рога поотшибаю, нах! — орёт знакомый мне водитель, высунувшись в окно и выдавая многоэтажную матерную тираду.

Водила выглядит подстать своему агрегату. На нём фуфайка и солдатская шапка без кокарды. Морда у него красная, широкая и небритая.

— Проезжай давай, разорался тут! — кричит мой спаситель, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на его.

Передо мной стоит парень лет тридцати пяти, в кожаной лётной куртке и лыжной шапочке. В детстве такие носили. Тёмно-зелёный орнамент, маленький помпончик на макушке. Чехословацкая, что ли. Выглядит, парняга как пугало, если честно.

— Ты чего на дорогу-то выскочил? — беззлобно спрашивает он. — Совсем ума нет?

— Да, чёт тупанул, Глеб Алексеич, — хмурюсь я.

Это ведь наш физрук.

— Тупанул? — переспрашивает он, будто не узнаёт.

— Ага, затупил, даже не ёкнуло ничего. Спасибо тебе. Сейчас бы от этой «Колхиды» меня отскребали.

— Погоди, а ты… Ты откуда меня знаешь?

— Глеб, ты прикалываешься? Ты у меня физруком был. Мы у Скачкова тренировались. У нас в школьном спортзале. Скачков уехал, ты остался.

— Странный ты какой-то, пацан, — с сомнением смотрит на меня этот Глеб. — Ты в какой школе учишься?

— Хорош хохмить! В шестьдесят второй. Закончил уже. Ты откуда взялся?

Выглядит он, надо сказать ошарашенно, будто чудо чудное увидел.

— Из школы как раз иду… — удивлённо говорит он

Он ведёт себя очень натурально, и совсем не похоже, что юморит. Вот артист… Я вдруг замечаю, что сейчас зима. Оттепель, идёт снег, мы стоим на Весенней улице, а не рядом с храмом Илии Пророка… И вдруг, меня пронзает догадка.

— Извините, — говорю я, сдавая назад. — Обознался.

— Нет, подожди, — не сдаётся он. — Я просто подумал, если ты из шестьдесят второй, то…

— То что? — киваю я.

— Я просто физрук новый, буду там работать после каникул. Вот, подумал, что ты из наших, — увязывается он за мной.

— Из наших, да, — соглашаюсь я, осматриваясь по сторонам и пытаясь понять, что происходит.

Он внимательно смотрит, как я кручусь на месте пытаясь убедиться, что всё это сон. Снег, Весенька, физрук, «Колхида» и, наверняка, надпись «Секс Пиздолс» на булочной.

— У тебя точно всё нормально? — спрашивает он.

— Ага, — отвечаю я, — нормально! Охерительно, Глеб Алексеевич. Я ученик вашей школы, спортсмен и физкультурник. Просто я кое-кого потерял.

— Кого?

— Да, девочку одну. Одноклассницу. Но вы не обращайте внимания, она, наверное, домой пошла.

— А откуда меня знаешь?

— Долгая история, — говорю я. — Но я вам её обязательно расскажу. Потом только. Не сейчас.

Я поворачиваюсь и шагаю в сторону булочной. Да, надпись есть. Куда же ей деваться, надписи этой… На углу стоит Трыня. Он смотрит на меня не отрываясь. На нём драповое пальто с чужого плеча, а на голове куцая кроличья шапка.

— Ты заколёб, чушок, ждать тебя. Принёс? — зло выпаливает он, когда я подхожу ближе.

— Привет, Андрюха, — вздыхаю я, останавливаюсь и запихиваю руки в карманы.

Вдыхаю влажный новогодний воздух и осматриваюсь. В квартире на первом этаже приоткрыто окно, и из него доносится музыка.

— Я тебя спрашиваю, принёс? — настаивает Трыня.

— Не решил ещё, — качаю я головой и приваливаюсь к стене дома. — Дай подумать…

Приваливаюсь и сползаю вниз. Сверху падают крупные снежные хлопья. Красота… Не вынимая рук из карманов, усаживаюсь на корточки. Прижимаю голову к холодной стене, закрываю глаза и прислушиваюсь к музыке, льющейся в открытое окно.

— «Воскресение»… — говорю я. — Здорово…

Молодые парни, у которых ещё вся жизнь впереди старательно поют очень взрослую песню…

Я во что-то верил и чего-то ждал

В толчее бессмысленных дней

Только я устал, только я не стал

Не богаче, ни мудрей

Я менял любовь на любовь

Я искал добра от добра

Только вижу теперь —

Все напрасно

А когда-то был целым миром двор

Был полон тайн чердак

Семь тысяч дней прошло с тех пор

Я не заметил как

Видно что-то пора менять

Только что — не могу понять

Обещали мне — все впереди

Как знать, как знать

И мне казалось, без моих идей

Мир не сможет прожить и дня

Оказалось в мире полно людей

И все умней меня

Отчего же за столько лет

Так лениво меняется свет

И бредут мудрецы за дураками

След

В след

След

В след

И я хотел познать добро и зло

Чтоб отличить добро от зла

Мне повезло — я смог понять

Как труден шаг от слов к делам

И как глупо рубить с плеча

И как просто быть правым в речах

И как страшно бывает начать

Все с начала

Все с начала

Все с начала

ВСЁ С НАЧАЛА

* * *

Дорогие друзья. Я очень признателен вам за ваши комментарии и подсказки. Хочу особенно поблагодарить Анатолия Георгиева за бесценные исторические консультации и подбор классных мест, за невероятно интересные исторические, бытовые и географические подробности и детали.

Я так же искренне благодарю Игоря Сергеева за мысли, идеи и соображения, касающиеся реформ, которые предстоит осуществить Егору, и мироустройства в целом.

Посмотрим, как у него получится 😉

Приглашаю вас читать 15 книгу здесь: https://author.today/work/359637

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Цеховик. Книга 14. Воин света

Content

Цеховик. Книга 14. Воин света

1. Аттракцион

2. Безобразие сплошное…

3. Возвращение к делам

4. Дело Молотова…

5. Простые формальности

6. Брожение

7. Не плачь, девчонка

8. Дела военные

9. Удар по всему Комсомолу

10. Ну, Брагин, погоди!

11. Куда приводят мечты

12. Конспирация, товарищи!

13. Лелик, все пропало!

14. Скучные разговоры

15. Неподвижный, как камень

16. Вразнос

17. Парочка простых и молодых ребят

18. Макар, кастет и три клинка

19. Души прекрасные порывы

20. Спираль закручивается

21. Если не я, то кто же?

22. Люди гибнут за металл

23. Поехали, твою дивизию!

24. Тра-та-та-та! Та-та!

25. Воин света

Nota bene