Цеховик. Книга 15. Надо — значит надо!

1. Крутой поворот

Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

1. Крутой поворот

И я хотел познать добро и зло

Чтоб отличить добро от зла

Мне повезло — я смог понять

Как труден шаг от слов к делам

И как глупо рубить с плеча

И как просто быть правым в речах

И как страшно бывает начать

Все с начала

Все с начала

Все с начала

Поют ребятки, стараются, тянут мелодию — соло, ритм, бас, барабаны. Я тоже стараюсь, слушаю, вслушиваюсь в каждое слово — а вдруг это неспроста, а вдруг в этом есть тайный или даже сакральный смысл. Прижимаюсь спиной к цоколю дома, подставляю лицо крупным снежным хлопьям и шевелю мозгами, напрягаюсь, аж волосы дыбом поднимаются.

— Ты чё придуриваешься? — наклоняется надо мной Трыня. — Придурок лагерный… В натуре…

Погоди, Андрейка, погоди, дай посоображать мальца, успеешь ещё каменюкой мне по темени тюкнуть. Тюк прямо в темя, и нету Кука… Я, как редактор монтажа, начинаю протягивать киноленту своих воспоминаний. Вперёд, назад, вперёд, назад и снова вперёд. Зажигается волшебный фонарь, оживляющий отдельные кадры и проецирующий события из памяти на большой белый экран перед моим мысленными взором.

Я закрываю лицо ладонями, чтобы не выпустить из головы ни одного лучика, ни одной искорки света. Вот Каховский по кличке Каха, а вот Джага. И Трыня тут же. Платоныч, мама, Наташка… Ещё девчонка совсем… Я перематываю события на повышенной скорости, но кое-где притормаживаю, опасаясь пропустить что-то важное, незаметное и незамеченное. То, чему я не придал значения. То, из-за чего я снова оказался здесь, в начальной точке.

Мне не хочется попадать в «год сурка», крутиться и перемалываться снова и снова в нагромождении событий и происшествий. Да и какой должен быть результат? Чего нужно добиться, чтобы выскочить на прежнюю траекторию, или даже на новый уровень?

Дядя Гена съел пургена, а вот Хаблюк на своём жёлтом «уазике»… Куренков, Де Ниро, Гурко. А это Галя Брежнева… И папа её тут же… Лимончик, Кухарчук, Марина… Здравствуйте, Юрий Владимирович… Рановато вы в секретари скакнули, не правда ли? Вам бы сразу на место Суслова, в идеологи, а тут общий отдел. Но ваш предшественник и из этой позиции претендовал на корону…

— Андрюха, — говорю я, не открывая глаз. — Вот тебе совет. Держись подальше от Кахи и от Джаги. Подведут они тебя под монастырь.

— Чи-и-и-в-о-о? — пренебрежительно тянет он. — Чё сказал, щегол?

Вот именно, чего? Чего искать-то? Брежнев, Аднропов, Черненко… Я мотаю воспоминания, начинаю с самого начала, останавливаюсь на отдельных моментах, а потом несусь вперёд доезжаю до самого конца и…

Так… Давайте, немного назад мотанём. Что это? Это крейсер «Аврора». Питер, м-да… Колыбель революции… Уголёк, спортсмены, Бекштейн, маленький, но не игрушечный… Питер-Питер-Питер-Питер… А что у нас в Питере? А? Как я рада, как я рада, что мы все из Ленинграда…

Ленту вперёд-назад, вперёд-назад… а это что у нас такое недоделанное? Вот тут стоило иначе сделать… И вот здесь! А всё-таки в целом неплохо, результат, можно сказать, впечатляющий, если бы не последние идеи вождя…

И вдруг меня будто по голове бьют! Свет, вспышка с фронта, вспышка справа, а также слева и с тыла. Прозрение и огненный шар! Ну, конечно! Вот, же она! Точка, из которой можно было проложить новое русло для реки истории. И вот, что надо было сделать! Ещё и сейчас было бы не поздно… Да, и сейчас можно было бы устроить отличную развилку или просто крутой поворот.

Значит, нужно снова дойти до этой точки! Я открываю глаза и стремительно поднимаюсь.

бедам не сдавайся

и не верь судьбе

чтобы все сказали

нихера себе!

В глазах немного темнеет, картинка плывёт и начинает кружиться голова. Когда резко выпрямляешься, такое иногда случается. Такое бывает, да… Бывает, но не так же сильно… Стойте-стойте! Что за ерунда! Остановите музыку! Вместо того, чтобы через пару секунд прийти в норму, окружающий меня мир с его зимней сказкой только набирает скорость, и мне уже кажется, будто я наблюдаю за ним из огромной, потерявшей связь с законами физики, юлы…

Снежинки оставляют длинные линии, как трассирующие пули. Они расчерчивают и вспарывают черноту белыми разрезами, рассекая и разделывая действительность на тёмные стекловидные ломти. И вдруг — новый беззвучный взрыв, ослепительная вспышка, причиняющая резкую боль глазам. Глаза наполняются битым льдом и слезами, а из белёсого огня выскакивает «рафик» и с огромной скоростью несётся на меня…

С шашечками… маршрутное такси, наверное. Я вижу искажённое решимостью и страхом лицо водителя. И до меня доходит крайне важная и весьма неприятная мысль. Дело совсем не в том, что он поздно нас заметил… Нет. Он нас поджидал. И в пол он вжимает не тормоз, а газ.

«Рафик» приближается. Как во сне, медленно, но совершенно неотвратимо. Время замедляется. Я тоже медленно выбрасываю вперёд руку, будто пытаюсь удержать летящую на меня груду металла.

Второй рукой, я толкаю Наташку, заслоняя собой и отбрасывая далеко назад. С линии удара. Сцена кажется невероятно затянутой. А я кажусь себе неповоротливым и чудовищно неторопливым. Как во сне, когда нужно бежать, сделать всего-то пару шагов, чтобы спастись, но ноги не подчиняются и делаются тяжёлыми и непослушными. Только это уже не сон.

Меня бесит, что со всем этим безобразием я не могу ничего поделать. Я пытаюсь отскочить, но делаю это значительно медленнее, чем сокращается расстояние между мной и надвигающимся микроавтобусом.

Вдруг, в кадр вплывает Алик. Он летит ко мне, как дельфин, вынырнувший из воды. Руки выставлены вперёд, лицо сосредоточенно, глаза горят, челюсти сжаты. Кажется, это никогда не кончится и будет длиться вечно… Но в согласии с надписью на кольце царя Соломона, это, разумеется, тоже пройдёт…

И действительно, руки Алика упираются мне в грудь и он выбивает меня с места, куда летит обезумевший «рафик». В тот же миг возвращается привычный ритм и скорость жизни. Воздух наполняется визгом и скрипом шин и обычными звуками улицы.

Мы с Наташкой отлетаем назад, а вот Алик не успевает уйти от удара, и его тело отскакивает дальше, за нас. Машина, сбившись с прямого курса, уходит в занос и с лязгом и грохотом врубается в фонарный столб. Водитель выносит головой лобовое стекло, но остаётся внутри. Он замирает без движения, навалившись на руль, и по всей округе разлетается тревожный и резкий сигнал клаксона.

Вскоре приезжают две неотложки и одна машина ГАИ. Алику прилетело по ногам. Правое бедро точно с переломом, но он держится молодцом, только отчаянно стискивает зубы. Я сжимаю ему руку, когда аккуратно уложенного на носилки, его грузят в машину скорой помощи.

— Олег, спасибо, — киваю я.

Он только подмигивает и чуть заметно улыбается. Водителя «рафика» увозят в бессознательном состоянии.

Мы садимся в машину.

— Напугалась, Наташ? — спрашиваю я.

— Не то слово, — кивает она и, обхватив за руку, пристраивает голову на моём плече. — А ты?

— У меня вся жизнь перед глазами пронеслась, — усмехаюсь я. — Слушай… у тебя есть планы?

— У меня? — удивляется она. — Сегодня? Нет, конечно. Я надеялась, что у тебя есть.

— У меня целый мешок отличного плана, — киваю я и целую её в висок. — Вить, а поехали в Шереметьево. Айгюль, у тебя паспорт с собой?

Виктор сидит за рулём, а на его обычном месте сейчас восседает Айгюль.

— С собой, — отвечает она.

— Куда мы? — поднимает голову Наташка.

— Я подумал, а не слетать ли нам в город на Неве?

— В Ленинград?

— Ну да, отпразднуем венчание в колыбели революции.

— А что, это по-настоящему революционное решение, — улыбается моя жена. — Нашлось бы ещё нужное количество билетов.

Билеты находятся и мы всей толпой зависаем в ресторане, дожидаясь своего рейса. За огромными панорамными окнами садятся и взлетают белокрылые лайнеры. Один за другим они устремляются ввысь увеличивая пассажиропоток.

В зале пахнет едой и царит дорожная атмосфера. Кругом видны чемоданы и сумки, доносятся пожелания счастливого пути, перебиваемые голосом диктора, сообщающего о начале посадки или регистрации. В общем, намёк на «Русскую дорогу»…

Айгюль пьёт шампанское, и мы с Наташкой тоже понемножку глотаем искрящуюся жидкость, а остальные довольствуются «Ситро» и бутербродами с балыком. Потом мы двигаем на посадку и летим в Питер.

Девушки засыпают, а я нет. Я не сплю. Думаю о том, что приключилось. О том, что чуть не завис в прошлом. Собственно, наверное, если бы не Алик, так бы и вышло. А это значит что? Это значит, что случись что, я знаю, где окажусь. Но, с другой стороны, если мне удастся сделать «крутой поворот» в точке, найденной в воспоминаниях, то всё может сработать уже совсем иначе.

Непонятно, откуда взялся этот «рафик» и что это было вообще — случайный отказ тормозов или попытка наезда. Ну, ничего, скоро узнаем. Скоро узнаем…

В Пулково нас встречает дон Вито Уголёк и Пашка Круглов. Уголёк в пижонском кожаном пиджаке, а Пашка в хорошо сидящем импортном костюме. Я звонил им обоим, так что встреча получается весьма торжественной, встречающие многочисленными, а кортеж длинным.

Из аэропорта мы мчим прямо в «Океан», где торжественную встречу готовит Илья. На своей плавучей точке общепита он полновластный хозяин. Поэтому, как потом выясняется, нескольким столикам приходится отменить бронь, чтобы разместить всю нашу команду в этой стекляшке. Давненько я здесь не был. Давненько.

В зале слышится знакомый гул, звяканье приборов и хрустальный перезвон бокалов. Снуют официанты, вальяжно прохаживаются важные посетители. В воздухе разносится аромат специй и предвкушение встречи с первоклассной едой. Дефицитных продуктов для Бекштейна не существует, поэтому банкет будет если и не мишленовским, то роскошным и по-советски богатым — абсолютно точно.

Нам, впрочем, никаких особых деликатесов и яств не нужно, мы к этому не особо привыкшие. Простой товарищеский ужин в спокойной обстановке — вот наша с Наташкой цель. Вместе с Пашкой приезжает и Рекс, а с нами Айгюль. В общем, компания получается весёлой, хотя сегодня я бы предпочёл посидеть спокойно с Платонычем и Трыней, но время терять нельзя. Особенно сейчас.

— Так, — разводит руками Айгюль. — Я вот не понимаю, Рекс, у вас вроде всё серьёзно, а чего вы никак определиться не можете? Чего мечетесь между Ташкентом и Ленинградом?

Айгюль во всём чёрном и это ей даже идёт, а мой Витя с неё глаз не сводит.

— Им в одном городе в профессиональном плане тесно будет, — усмехаюсь я. — Ты же знаешь, что Даша теперь служит замначем узбекского «Факела».

— Так ты её поставь замначем к Пашке в Питер. Они тут вдвоём таких дел наделают.

— Знаешь, чего они тут понаделают? — усмехаюсь я.

— Деток что ли? — делает круглые глаза Айгюль. — Так давно пора!

Все хохочут.

— Против деток я ничего не имею, — сквозь смех отвечаю я. — Но Паша у меня на Ташкент намечен. Сейчас с Питером покончит и туда поедет. Там и регион большой, республика целая, и проблемы посерьёзнее. А он у нас в погранвойсках служил, проблематику границ отлично знает. Там наркотрафик, контрабанда оружия и много чего ещё. А с детками не теряйтесь, начинайте организовывать.

— А на Питер кого? — прищуривается Уголёк.

— Найдём хорошего человека, — успокаиваю я. — У нас их много.

Улучив момент, когда девушки увлекаются беседой о своём, о девичьем, я отвожу в сторонку Пашку и Уголька.

— Дон Вито, расскажи-ка мне, как тут у вас с криминогенной обстановкой?

— Нормально! — немного заносчиво отвечает он. — Ке каццо! А в чём, собственно, проблема⁈ Кто-то на меня стуканул что ли? Ты поэтому примчался? Зачем такие вопросы, не можешь прямо спросить, что хочешь?

— Пипец, Уголёк! Ты почему всё воспринимаешь на свой счёт?

— Нет, ну а чё ты наезжаешь на меня? Цвет в курсе всех дел, а ты подковыриваешь! Как у вас с криминогенной обстановкой! Нормально! Лохов обуваем, общак собираем, ворьё в чёрном теле держим, спортсменам не даём быковать! Что тебя конкретно интересует?

— Пашка, как ты это выдерживаешь? — качаю я головой. — Это же жесть. Тихо, амико мио, молчи!

— Так мы не каждый же день видимся, — усмехается Пашка. — Только изредка. Да и спорить нам пока не о чем.

— Понятно, — киваю я, изображая скептическую гримасу. — Я приехал, потому что мне нужно, здесь кое-что замутить. Здесь — значит в Питере. Капито? И мне нужна ваша помощь.

— Ну, так бы и сказал сразу!

— Послушай, дон Вито, без обид, но ты гонор свой умерь, а то я тебе скажу куда, и ты пойдёшь. Отправлю тебя на Сахалин порядок наводить и будешь там куковать, пока не передумаю, ясно? Это так, в порядке общих рассуждений о культуре беседы. Улавливаешь мою мысль, брателло?

Тот затыкается. Вижу, что очень хочет возразить, но решает, что разумнее будет промолчать. А раз так, стоит отметить, что прогресс налицо.

— Короче, как тут тебя спортсмены ведут себя?

— Нормально, — пожимает он плечами. — С переменным успехом.

— Ты ведь им выделил территорию и направление деятельности, правильно?

— Да, — кивает он, — но они суки постоянно выползают за пределы разрешённого, понимаешь? Лезут, твари, куда не надо, отжать чужое пытаются, в кодлы сбиваются. Короче, дохера думают о себе. Задолбался я с ними рамсить, если честно. Но ты же сам велел стараться не шухарить, чтобы всё тихо мирно было…

— Отлично, — говорю я и хлопаю Уголька по плечу. — Обстановка творческая, то что мне и нужно!

— Чего хорошего-то? Надо им по рогам дать, а ты их нахваливаешь.

— Смотрите, друзья мои, мне нужен хороший резонансный шухер. То есть пришло время дать им по рогам. Да так дать, чтобы город вздрогнул, чтобы об этом шухере народ только и говорил. Разгромите что-нибудь, взорвите мост, утопите крейсер. Это я образно, если что. А ещё лучше, пусть это сделают наши враги. Но провернуть всё нужно максимально чётко и грамотно, чтобы ваши люди не пострадали. Сделать должен ты, дон Вито, а Паша тебя подстрахует. Поможет. План продумайте вдвоём и до мелочей. Тщательно, детально, дотошно. И максимально быстро. Относительное бездействие со стороны МВД и КГБ я постараюсь обеспечить. Вы меня понимаете, друзья? Вся страна на вас смотрит и я тоже. Идеи от вас я хочу получить уже утром. По пути в Пулково.

— Ты что, на один вечер прилетел что ли? — удивляется Уголёк. — Мы же программу тебе подготовили.

— Жизнь такая, брателло. Нужно вечно бежать вперёд. Бежать, бежать, бежать. Пойдёмте, съедим десерт, и я поеду в гостиницу, а вы — придумывать план шухера.

— Да чего там придумывать! — пожимает плечами дон Вито. — У меня уже есть несколько отличных вариантов, начиная с погрома на рынке, где их быть не должно, а они туда лезут, суки, до вызова на сходку с последующим окружением и полным уничтожением.

— А ты, я смотрю, настоящий Макиавелли. Но только море трупов нам не нужно. Лучше, как я раньше и говорил, самых толковых брать в «Факел», а самых отвязанных и асоциальных — сдавать ментам. Советую, тем не менее, обсудить все планы с Павлом. Он человек, прошедший через настоящую войну и изничтоживший кучу душманов. Стратег. Он, между прочим, искусство воевать в специализированном учебном заведении постигал и на поле боя.

Утром, первым рейсом наша делегация возвращается в столицу. По пути из Шереметьево я звоню Чурбанову.

— Ты, вообще, спишь когда-нибудь? — хмуро интересуется он.

— Как волк, Юрий Михайлович, три минутки прикорнул и снова бежать. Простите, если разбудил.

— Да какое там! Я уж давно на ногах.

— Тогда, чтобы не задерживать, хочу сразу обратиться к вам с просьбой.

— Ну, чего ещё?

— Остро нуждаюсь в тёплом и человечном разговоре с вашим тестем.

— Не ты один, — хмыкает он. — Я и сам нуждаюсь, да только к нему в последнее время не пробиться. Все как с ума посходили, накинулись на него, не дают ни одной свободной минутки. Представляешь, что значит разворошить пчелиный рой?

— Представляю, Юрий Михайлович.

— Ну вот, и у деда сейчас такая обстановка. Я ему, конечно, скажу о твоём желании, но обещать ничего не буду. Вернее, даже не сам скажу, а Галю попрошу. С ней он вроде разговаривает.

Мы возвращаемся домой, завтракаем и разбегаемся по своим делам. Когда прихожу в ГлавПУР, Скачков уже давно на месте.

— Как жизнь, Виталий Тимурович? — приветствую его я. — Что нового у нас?

— Нормально всё, — отвечает он, пожимая мою руку. — В Ташкент надо ехать. И в Тбилиси тоже. Выбирай, куда хочешь?

На работу мы ходим в форме, хотя я и не особо это дело уважаю. Он-то с двумя звёздами на погонах, хоть и не ахти какой чин по меркам нашего управления, но всё-таки и далеко не самый младший. А я вот в форме рядового только на стойку «смирно» могу рассчитывать. Поэтому, если нужно что-то решать, с кем-то встречаться, надеваю гражданку. Чисто психологический момент. Рядовому можно сказать: «Кругом! Шагом марш! Три наряда вне очереди!» и досвидос. В общем, отказать рядовому гораздо проще, чем штатскому.

— Ты чего поздно сегодня? — кивает он.

— Только что из Ленинграда прилетел.

— Ого! Молодец какой. Как там Пашка? Хотел ему звонить сегодня.

— Да, всё хорошо вроде. Я там операцию с Угольком хочу провернуть, попросил вот Павла подстраховать. Так что он сам, полагаю, позвонит и доложит. Я расскажу чуть позже, что там и к чему. Но есть у меня, Виталий Тимурович, вопрос посерьёзнее этого. Важный вопрос и, я бы сказал, деликатный.

— Ну, давай, задавай. Правда, деликатного ответа не обещаю.

— Да, хрен с ней, с деликатностью. Хочу, чтобы вы подобрали пару-тройку кандидатов на своё место. Требования высочайшие, степень доверия беспрецедентная, сами понимаете. Вас заменить хрен кто сможет, но человек такой нужен и довольно скоро. Давайте мы в ближайшее время определимся с кандидатами и начнём их натаскивать.

— Не понял, — хмуро и настороженно говорит Скачков.

— Я хочу, чтобы вы на другом участке поработали. Не факт ещё, что удастся вас перевести, но пытаться будем.

— Куда это? И, опять же, со мной разве не надо это дело обсудить?

— Вот я и обсуждаю. Сейчас, кофе налью и поговорим.

В обед звонит Галина.

— Егор, привет! Куда пропал? Сто лет тебя не видела!

— Галя! — радостно восклицаю я. — Привет! Я не пропал, просто лямку тяну. Военная служба она знаешь какая!

— Бедненький, — смеётся она. — Ну, ладно, сегодня буду тебя развлекать. Повезу на дачу, шашлыком накормлю, напою «Зубровкой». Как тебе такой план, солдатик? Нравится? Можем ещё и баньку затопить.

— Звучит обалденно, — усмехаюсь я. — Как описание крутейшей вечеринки. Кто ещё будет?

— Мама с папой и, возможно, муж, — веселится она.

— О! Это прямо здорово! Во сколько быть готовым?

— Ну, давай часиков в шесть. Подъезжай ко мне и вместе двинем. Наталью не забудь. Отец сам напомнил.

В знакомые места, особенно если над ними не властно время, возвращаться очень приятно. И сердце радостно постукивает и улыбка расплывается. Осень, золотые листья, запах дымка и уставшее солнце, от которого к вечеру остаётся лишь декоративный эффект, настраивают на романтический лад и на душевное тепло. Мы прибываем на дачу Ильича.

— Товарищ маршал Советского Союза! — бодро начинаю я, прикладывая руку к козырьку.

— Смотрите… — сияя, перебивает меня Леонид Ильич, — какой кхм… бравый… солдат! Вольно э-э-э… ря… довой! Орден… э-э-э… медаль… Всё на месте…

Он целует и меня и Наташку в губы, как родных или как лидеров братских стран. Ощущение странное, конечно, но в рамках сохранения традиционных ценностей пусть будет, чего уж там.

— Галина э-э-э… сказала кхм… ты соскучился?

Он чуть поднимает брови, как бы удивляясь или радуясь. Малоподвижные губы кривятся в усмешке. Но выглядит это всё очень по-доброму и по-домашнему.

— Так точно, Леонид Ильич, — улыбаюсь я. — Соскучился. У вас всегда тепло и душевно. Но, если быть до конца откровенным, я ещё и поговорить с вами хотел… Тет-а-тет…

— Да-а? — удивляется он. — О чём же?

— Ну-у-у, — улыбаюсь я, — о конфиденциальном…

Ох, зря я это невыговариваемое словцо вытянул.

— Тогда… кхм… — кивает он. — Пройдёмся…

На Ильиче мягкий и удобный спортивный костюм. Он делает знак и ему приносят куртку и вязаную шапочку. Мы выходим на крылечко, а Наталья с Галиной остаются в доме. Двое охранников помогают спуститься с крыльца. Вернее, я и один охранник. За мою руку Брежнев хватается железной хваткой, а с другой стороны его поддерживает бодигард.

Когда ступеньки оказываются позади генсек, делает знак, и его сопровождающие отстают, пропуская нас вперёд.

— Ну, э-э-э… говори, кхм… — предлагает генсек медленно переступая по дорожке.

Он держит меня под руку и мы начинаем медленную прогулку.

— Вы у Ванги были? — спрашиваю я, и он резко останавливается.

— Ну, был, — говорит он после длинной паузы.

— Ходят слухи, что разговор не получился.

— Кхм… может… и так. А тебе зачем?

— Да… понимаете, Леонид Ильич… Я, конечно, не Ванга, но тоже кое-что важное вижу…

— Это… кхм… как? — глядя насмешливо и недоверчиво спрашивает Брежнев.

— Ага, — киваю я. — Бывает у меня такое. Видения.

— Какие… кхм? — поднимает он брови и просвечивает меня мутными стариковскими глазами.

— Например, в конце января Суслов умрёт.

— Кхм…

— Ещё вы поедете в будущем году в Ташкент. На авиазаводе люди набьются на мостки у самолётов, потому что будут хотеть вас увидеть. Те и не выдержат, обрушатся и прямо на вас. Перелом ключицы и рёбер, ушибы внутренних органов…

— Так… э-э-э… я же на пенсию… ухожу… кхм. Я думал э-э-э… ты меня с этим поздравить хотел…

— Хотел бы, да вас пока никто не отпустит. Потому что Романов никого не устраивает. Во-первых, у него в Ленинграде не всё хорошо, а, во-вторых, Суслов будет против, потому что сам хочет занять ваше место. Андропов — потому что считает, что Романов для страны больше вреда принесёт, чем пользы. Горбачёв…

— Кхм… ты, я смотрю, под чью-то дудку решил попрыгать?

Взгляд Ильича делается неласковым.

— Да я вижу кое-что, Леонид Ильич. Вы ведь и сами размышляли о необходимости реформ. Хотели президентскую республику делать. Может, и нужно было, но не в этом суть. Если в срочном порядке не начать умные и точные реформы, через несколько лет от Союза…

— Ты… Егор, знаешь пословицу? Кхм… не по Сеньке шапка…

— Поэтому я вот так приватно, исключительно вам и никому другому… Не уходите, Леонид Ильич. Побудьте ещё немного у руля. Без вас корабль качаться начнёт!

— Это… кхм… Андропов э-э-э… тебя подослал?

— Да я с ним с момента избрания не виделся.

— А кто?

— Я от себя, Леонид Ильич. Просто я…

— Ванга?

— Не совсем…

— Вот что, Ванга, кхм… то, что ты моё доверие э-э-э… решил использовать для кхм… поли… тических кхм… игр…

Он говорит не глядя на меня и знаменитое мягкое «г» звучит в этот момент совсем не мягко.

— Это… очень… э-э-э… плохо… Ты парень… кхм… хороший, но либо я тебя не разглядел, либо кхм… кто-то обработал. Тех, кто меня остаться… кхм… просит, я наперечёт э-э-э… знаю. Так что…

— Это не так, Леонид Ильич, — начинаю я. — Я не в какие игры…

Но он уже не слушает. Махнув на меня рукой, отворачивается и делает знак подойти охранникам.

— Леонид Ильич, разрешите я всё объясню.

— Не дело кхм… солдату маршала э-э-э… поучать… Мал ещё… кхм… Займись солдатским э-э-э… делом… Дойди э-э-э… до самого верху э-э-э… а потом кхм…

Подбегают охранники, берут его под руки, а я остаюсь на дорожке.

— Леонид Ильич…

Я делаю несколько шагов вслед за Брежневым, но с другой стороны дома ко мне приближается ещё один охранник.

— Одну минуточку, Егор Андреевич. Пройдите со мной, пожалуйста…

2. Пасьянс

Честно говоря, я не думал, что будет прямо вот так. Вектор был понятен, но, чтобы вот так резко… «Пройдёмте со мной» и, говоря простым языком, пендаля под зад. Примерно минут через двадцать появляются Галя с Наташкой. У обеих глаза по полтиннику.

— Что случилось⁈

— Кажется, я Леонида Ильича сильно огорчил. Теперь, думаю, он не скоро захочет меня пригласить к себе на дачу. Не раньше чем, через четыре с половиной месяца.

Октябрь, ноябрь, декабрь, январь. И хвостик от сентября. И это при условии, что я ничего не перепутал и Суслов действительно преставится в конце января. И, опять же, если ввиду некоторых изменений в историческом процессе, он не проживёт больше, чем в прошлый раз.

Были в моём времени версии и о причастности Андропова к его кончине. Типа кагэбэшники таблетки Суслову подменили. Он проглотил пилюлю и — ку-ку. Ку-ку, мой мальчик… В принципе, сейчас он всё ещё мешает Андропову, но уже не так непоправимо. Ну, поживём — увидим…

Утром перед работой я еду в ЦК партии. Надеюсь моя опала не настолько сурова, чтобы не пускать меня на порог. Действительно, всё не так плохо — пропуск готов, комсомольский билет предъявлен, и вот я шагаю по широким и вовсе не мрачным коридорам здания, где вершатся судьбы не только Союза, но и, в каком-то смысле, всего мира.

— А, беспечный Икар! — невесело приветствует меня Гурко. — Ну что, испытал жар светила? Опалил крылышки?

— Здравствуйте, Марк Борисович, — широко и добродушно улыбаюсь я. — Непривычно видеть вас пребывающим в пессимизме. Как вам новый шеф?

— Нормально, — пожимает он плечами. — Сказал, чтобы я тебя к нему послал.

В кабинете Гурко сегодня неуютно, будто настроение хозяина напрямую связано с климатом в помещении. Сегодня здесь и бумаги лежат в большем беспорядке, и стулья за столом не выравнены по струночке и даже портрет генерального секретаря чуть-чуть скособочился.

— Ого! — удивляюсь я. — Наверное небо разверзнется, раз ваш босс соизволил меня лицезреть.

— Да, — машет Гурко рукой. — Особо не обольщайся. Наверняка распекать будет, за то что генерального против себя настроил.

— Это мы вынесем. Где наша не пропадала. Но перед этим я хотел бы обсудить с вами наши далеко идущие планы.

— Юность имеет легкомысленную склонность к оптимизму, — кивает он безо всяких эмоций. — Чего ты хоть генсеку-то задвинул, что он тебя одним махом с корабля истории смахнул?

— Ну, уж, — усмехаюсь я. — Не преувеличивайте. Мы ещё потопчемся на палубе этого вашего корабля. И вы, и я. Надо только мыслить позитивно и не видеть препятствий. Ведь нам, а если быть более точным, то вам, придётся проходить сквозь стены.

— Не крути, Егор. Сознавайся.

— Чего я такого сказал? Ладно. Но только между нами, да?

— Да.

— Сказал, что Романов негибкий дуболом и заведёт страну в каменный век. А ещё сказал, что самому Ильичу придётся ещё немного поработать, чтобы собрать нужную команду, а уж потом только идти на пенсию.

— Так прямо и сказал? — оживляется Гурко.

У него даже искорки в глазах зажигаются.

— Ну, вот, такой вы мне больше нравитесь. У вас ведь работы много ожидается, а в депрессивном состоянии вам с ней не справиться.

— Нет, прямо так и сказал? — настаивает он.

— Почти. Более изящно, конечно, но смысл именно такой. Про команду не успел, правда. Получил красную карточку и, как говорится, после непродолжительной гражданской панихиды тело Паниковского было предано земле.

— Интересно, Брагин, ты страха не имеешь или мозгов?

Он качает головой и смотрит на меня с большим интересом.

— Я всё имею, — усмехаюсь я и сажусь на стул, ближе подвигаясь к приставному конференц-столику. — Итак, Марк Борисович, начнём составлять план. Хотя, нет, стоп. Сначала подумайте и скажите, не замечали ли вы каких-либо признаков того, что Андропов вами недоволен и желает на ваше место взять кого-то другого?

— Нет, — растеряно пожимает плечами Гурко. — Не замечал.

— Вот и отлично, — подбадриваю его я. — Значит примерно через полгода, самое позднее, в апреле, вы должны стать заведующим собственным отделом и, соответственно, секретарём ЦК. Если вы не против, конечно.

— Боюсь, ты на это уже не сможешь влиять.

— Марк Борисович, — качаю я головой, — пожалуйста, не заблуждайтесь на мой счёт. Давайте займёмся планированием. Я обозначу схему, а потом подумаем, как её реализовать. Ну, тут, собственно, в основном, будут востребованы ваши аппаратные умения.

— Любопытно…

— Начну издалека, отдела науки. Кто у нас его возглавляет?

— Трапезников, — отвечает Гурко.

— А как мы можем его охарактеризовать? Можем мы, например, сказать, что он человек костный, негибкий и плохо понимающий нужды научного сообщества? К тому же немолодой.

— Зато он предан делу Ленина и партии.

— Весомо, да, но может ли человек, отрицающий дерзкие идеи современности возглавлять научный отдел? Разве в самом этом факте не кроется чудовищное несоответствие? Диссонанс.

— Пожалуй…

— Значит, первым пунктом мы должны отправить на заслуженный отдых товарища Трапезникова Сергея Павловича, а на его место рекомендовать, и не просто рекомендовать, а настоятельно рекомендовать и утвердить на этой должности Вадима Андреевича Медведева, ректора, между прочим, академии общественных наук при ЦК КПСС.

Гурко молчит, слушает внимательно, но никаких эмоций не выказывает.

— Едем дальше, — продолжаю я. — Реализовать этот пункт нам нужно как можно скорее. Ну не тянет Трапезников, учёные жалуются, технологическое отставание увеличивается. Надо же что-то делать, правильно?

— Возможно, — хмурится он. — Думаю, это не слишком сложно будет, тем более, он действительно человек невежественный, и его дважды прокатывали на выборах в член-коры Академии наук. Но генсек ему покровительствует. Говорят, в молодости Трапезников выпал из машины, за рулём которой сидел Леонид Ильич. Побился вроде сильно, вот генеральный и страдает чувством вины с тех пор.

— Главное, Марк Борисович, правильно это дело подать. По моим данным в феврале Суслов выйдет в отставку и Леонид Ильич тоже попытается в очередной раз соскочить с несущегося поезда.

— Чего-чего? Он же сейчас в отставку собирается.

— Никто не даст, кому сейчас нужен Романов в генсеках, посудите сами.

— Сейчас нет, а в феврале…

— А до февраля от Романова камня на камне не останется. Поверьте. Но здесь у нас будет два варианта. Смотрите, вариант первый. Брежнев уходит в отставку и Суслов тоже. Андропова вы делаете генеральным.

— Я⁈

— Да, с вашими умениями только вы и сможете. На место Суслова идёт Горбач, а вы становитесь заведующим общим отделом и секретарём. У вас большой аппаратный вес и эта должность станет вашей по праву. На место Горбача мы возьмём кого?

— Медунова.

— Согласен, — улыбаюсь я. — Давайте Медунова. Но это ещё не всё. Тут же под шумок выпинываем Кириленко.

— Ему Брежнев обещал, что его не выпнут, — качает головой Гурко.

— О чём вы говорите, в этом варианте Брежнев и сам уходит. Да и, в любом случае, вспомните, как Кириленко читал на съезде список кандидатов в президиум. Он же ни одной фамилии правильно не назвал. Люди со смеху падали. На покой ему пора, на покой. Как это возможно, что место, по сути третьего человека в ЦК занимает тот, у кого неутешительный диагноз налицо. Скажете ему спасибо и посадите на его место…

— Долгих?

— Нет-нет-нет, Долгих технарь, он отличный спец, но он и так секретарь и он вполне на своём месте. Мы с вами посадим Вадима Андреевича Медведева. Я бы его в идеологи сразу двинул, но это, наверное, будет сложно. Как вам план?

— А второй вариант? Ты сказал, что вариантов два.

— Во втором варианте Брежнев не уходит. В этом случае всё остаётся, почти как и в первом. Только Андропов идёт на идеологию, а Горбач остаётся там, где и сидит. И Медунов, соответственно, остаётся в Краснодаре.

— Медунов, вообще-то на тебя рассчитывает. Думает, ты ему поможешь.

— При таких раскладах он может стать секретарём только если вы не захотите, понимаете? Либо как я уже сказал.

— Да, ты прав, — задумчиво трёт лоб Гурко. — Но всё это очень и очень смело. И возможно только если генсеком не станет Романов. А при нём расклады будут уже совершенно другими.

— Романова не выберут, — улыбаюсь я, — можем пари заключить. Но смотрите, до февраля, я буду находиться в тени, отсвечивать не стану, планирую заниматься исключительно делами «Факела». А вы, кстати, Капитонова в оборот возьмите, он же кадрами ведает, хорошо бы, чтобы все эти элементы плана выходили наружу через него. Он шефа вашего побаивается, да и вообще, думаю, вы бы смогли им манипулировать.

— Да, с Капитоновым у меня нормально взаимоотношения развиваются.

— Одна просьба, Марк Борисович. Держите меня в курсе всего, пожалуйста. Я слишком часто здесь появляться не буду в ближайшее время, так что вы меня не забывайте.

Интересно, будет ли он метить на более высокую позицию? Пока промолчал и, вроде, предложенным местом остался доволен, и против Медведева не возражал, но кто знает, что будет дальше. Сейчас очень многое будет зависеть от Суслова. Вернее, от продолжительности его жизни.

— Ну что, я пойду к Андропову?

— Давай, — озадаченно отвечает Гурко, и я представляю, как он раскладывает пасьянс, но вместо игральных карт перед ним лежат фотографии членов и кандидатов в члены политбюро.

— Разрешите, Юрий Владимирович?

— Заходи, — кивает он.

Я иду по большому, внушающему уважение кабинету. Я тут уже бывал, ещё в бытность Черненко. Светлые деревянные панели, длинный стол, мягкий ковёр, графин с водой, лампа с зелёным абажуром, как у Ленина. Строгая советская роскошь, призванная вызывать дрожь у всякого, попавшего сюда.

Андропов показывает на стул у приставного стола, и я послушно присаживаюсь.

— Егор, ты с ума сошёл? Зачем поссорился с Леонидом Ильичом.

— Я в принципе не планировал, — пожимаю я плечами. — Под горячую руку попал.

— А что ты ему сказал?

— Сказал, что Романов приведёт нас в тупик и не сможет провести нужные нам реформы.

Андропов снимает очки и внимательно на меня смотрит.

— Ты что про НЭП говорил и про частную собственность? — спрашивает он после паузы.

— Нет, конечно. До этого не дошло. Да и… зачем…

Повисает тишина. Я рассматриваю белые присборенные, как в театре шторы.

— Я думаю, тебе надо не мелькать и отсидеться, не высовываясь.

— Я тоже так думаю, — киваю я. — Да, я и не против. У меня дел с «Факелом» столько, что в шапку не соберёшь. Помотаюсь по командировкам в ближайшие пять месяцев. Это организации на пользу пойдёт.

— Почему пять?

— Так в конце января, думаю, начнутся перемены. Вы же не передумали, Юрий Владимирович?

— Какие перемены? — хмурится он.

— Я полагаю, что сейчас Брежнев никуда не уйдёт, потому что с Романовым у него вряд ли получится.

— Почему? — по старой гэбэшной привычке прищуривает глаза Андропов.

— Я боюсь, в ближайшее время в Ленинграде произойдут серьёзные разборки криминала, как в Грузии были, помните? И помните, что руководителю республики за это сделали? А в Ленинграде у нас и диссидентов много. Боюсь, они тоже могут выкинуть какой-нибудь фортель, чтобы подмочить репутацию первому секретарю. Впрочем, с этим я ничего не могу поделать.

Андропов смотрит холодно и твёрдо. Он, безусловно, понимает, куда я клоню. Криминальную бучу я устрою довольно легко, а вот провокации диссидентов и «врагов народа» не по моей части, это ему самому придётся организовывать.

— А ещё ведь и голоса вражеские могут обо всей этой грязи на весь мир раструбить.

— Могут, — соглашается Андропов. — Но для репутации товарища Романова это было бы крайне скверно.

— Ещё бы. Эта история была бы похлеще празднования свадьбы в Эрмитаже. Надеюсь, ничего подобного не случится.

— Я тоже, — кивает Андропов.

И оба мы понимаем, что именно так всё и произойдёт — и провокации, и вражьи голоса.

— Так почему именно через пять месяцев начнутся перемены? — повторяет он вопрос.

— Боюсь, Михаил Андреевич Суслов в это время нас покинет. Нужно, конечно, быть настороже, держать под рукой бригаду скорой помощи, да вот только я точную дату не помню. Конец января и всё. И то могу ошибиться. Я же не готовился к переброске, так что все предсказания основываются на обычной эрудиции.

Мы снова молчим.

— Юрий Владимирович, — прерываю я паузу. — Вы простите меня за прямоту, просто время работает не на нас… Вы планируете проводить реформы?

— Пока рано об этом говорить, — строго заявляет он. — Ещё не сезон. Надо сначала стать тем, кто может проводить эти самые реформы. А до этого времени наши контакты будут сведены к минимуму. Полагаю, ты понимаешь смысл этой предосторожности.

— Ну, да. Я неожиданно стал токсичным, и вы не хотите рисковать положением, демонстрируя, что общаетесь со мной.

— Прямолинейно и не совсем точно, но близко, — немного недовольно отвечает он. — Суслов сейчас поймёт, что ты остался без защиты и начнёт тебя добивать.

— Но если и вы покажете, что не заинтересованы во мне, он, теоретически, может своего добиться, — усмехаюсь я. — Или вы меня хотите ему скормить?

— Не добьётся, — кивает Андропов, и мне приходит мысль, что, возможно, как раз этого он и хочет, потому что хрен его знает на самом-то деле, что у него на уме. — Если будет повышенную активность проявлять, мы его на этом его и срежем.

Может, все эти реформы ему и даром не нужны? Сольёт меня сейчас, отступится, а Суслов оттопчется на моих косточках по полной программе.

— Не добьётся, — повторяет Андропов. — Не высовывайся, занимайся своими делами и никуда не лезь.

— Я так и планировал, — киваю я. — Но мне финансирование нужно. Денег не хватает. Надо поработать в республиках. Можете поговорить с Рашидовым и Киселёвым, чтобы не скупились, выделяя ресурсы?

— Только с ними?

— Нет, конечно, нужно со всеми, но начать с них хочу. У них, насколько мне известно, нет большой дружбы с Сусловым. Рашидов, к тому же, вас боится.

— Почему это?

— Так вы же за Узбекистан капитально взялись в последнее время, прессовать начали. Сейчас можно намекнуть, что Злобин не будет особо усердствовать без вашей команды и всё, Рашидов сразу ваш.

— Что сказать, я сам решу, — хмурится Андропов. — А тебе на будущее… Политика — это не «Рассказы о животных» Сетона-Томпсона. Хотя… и напоминает порой…

— Понял, не лезу, — киваю я. — А кто будет председателем вместо вас? Злобин?

— Пока вопрос открыт. Не исключено, что я буду рекомендовать Злобина, но решение принимается коллегиально. Так что, какое-то время ему придётся побыть И. О.

Ну да, чем дольше он будет исполняющим обязанности, тем дольше ты будешь держать его на коротком поводке. Куда ему деваться? Аппаратчик из него никакой, политического веса не имеет, так что все надежды на Андропова. Только он сможет продавить кандидатуру, а пока вопрос открыт, придётся Де Ниро исполнять все пожелания и требования бывшего начальника.

— Поставьте к нему одним из замов Скачкова…

— Это что ещё за блажь? Каким боком твой Скачков вообще к КГБ отношение имеет?

— Пока никаким, но разве плохо иметь ни с кем не связанного, неангажированного и кристально честного человека в руководстве комитета? Я понимаю, у вас там свои проверенные люди имеются, но у них есть и собственные интересы. А у Скачкова нет. Он в «конторе» новичок. А вот что у него есть — это свежий и незамутнённый взгляд. Для контроля это очень неплохо. Злобин человек лояльный, не попрёт против вас. А контроль не повредит.

— Ты ему не доверяешь?

— Злобину? На текущий момент полностью доверяю.

— На текущий момент, — задумчиво повторяет Андропов. — Я понимаю, зачем тебе это, но на текущий момент, возможно, смысл есть. Я подумаю…

— Товарищ солдат, вы ужинать будете? — встречает меня улыбающаяся Наташка.

— Буду, конечно, — подмигиваю я. — С самого утра росинки маковой во рту не было.

— Бедный солдатик. Мой руки и шагом марш на кухню.

— Слушаюсь и повинуюсь, товарищ енерал! — усмехаюсь я, но выполнять команду не спешу.

Звонит телефон и я снимаю трубку.

— Алло.

— Егор! Ты чего там отчебучил?

Звонит Чурбанов.

— Да…

— Чего «да»?

— Рубанул правду-матку, Юрий Михайлович.

— Правдоруб что ли? — недовольно буркает он.

— Мы помиримся, я обещаю. Не пройдёт и полгода, как станем закадычными друзьями.

— Ну, Егор, ты меня расстроил. Я думал, ты взрослый человек, но ты повёл себя, как мальчишка. Ладно, затаись теперь, не высовывайся. Недельки через две я с дедом поговорю.

— Не надо, Юрий Михайлович, — возражаю я. — Только на себя гнев накликаете. Вообще меня не упоминайте. А месяца через четыре он сам обо мне спросит, вот тогда мы и воссоединимся.

— Ну-ну, не перемудри, смотри, а то весь твой вес в дым превратится.

Я опускаю трубку и уже двигаюсь в сторону кухни, но телефон не желает со мной расставаться.

— Брагина к аппарату! — требует трубка жёстким голосом.

— Слушаю внимательно, — спокойно отвечаю я. — Представьтесь, пожалуйста.

— Я тебе так представлюсь, на всю жизнь запомнишь! — взрывается мой собеседник. — В старости будет мой голос сниться! Это командир твоего взвода звонит! Где ты находишься⁈

— Собственно, там, товарищ командир взвода, куда вы и звоните. У себя дома.

— Ну, я тебе устрою дом! — орёт трубка. — Ты у меня под трибунал пойдёшь! Немедленно явиться в расположение части!

3. Пятьдесят первый

— Чё за шухер? — спрашиваю я дневального, заявляясь в расположение части.

— Какой шухер? — хмурится он, пытаясь припомнить моё лицо. — Ты в увольнении что ли был? Или командировочный?

Заметив орден и медаль на парадке, он внимательно их рассматривает.

— А-а-а, с Афгана, да? После ранения?

— А где комвзвода? — интересуюсь я.

— В канцелярии. Но это, я не советую. Он чё-то сегодня злой, как собака. Глотку тебе перегрызёт. Сука, на тумбочке стоять заставил…

— Ага, понял, — киваю я. — Спасибо за предостережение. А Зденек здесь?

— В каптёрке торчит, — отвечает дневальный.

— А Вован Борисов?

— Не знаю, — вмиг напрягается он. — А чё ты расспрашиваешь? Иди, да сам посмотри.

— Как это «не знаю»? — выныривает из двери белобрысый Вован. — Сучило, ты чё не знаешь, кто где находится? Щас комвзвода стукану.

Он ржёт и протягивает мне руку.

— Здорово, корефан!

— Здорово, Вован. Держи дачку с воли.

Я отдаю ему дипломат.

— Ты сам сучило, в натуре! — огрызается дневальный. — Я Стачилин, запомнить не можешь?

— Красава, Брагин, — оживляется Вован и, колыхнув дипломат, прислушивается к тонкому стекольному перезвону.

— Сучилин! — раздаётся грозный рык.

Из каптёрки выглядывает старший прапорщик Зданевич. Он же Зденек.

— Ты дневальный или хер с горы⁈ Сейчас ещё три наряда схлопочешь! Ну-ка, встал смирненько. Вот так, молодец. Так и стой. Брагин, иди сюда! Заходи в каптёрку!

На этот раз я прихватил пять посылторговских сотен. Но отдавать не тороплюсь, пока вручаю лишь бутылку вискаря. А дальше видно будет.

— Вернулся, значит, блудный сын? — усмехается он, принимая подношение, как нечто само собой разумеющееся.

— Не знаю пока, Василий Гаврилович. Командир взвода звонил. Орал, как потерпевший, но для чего меня вызывает не объяснил.

— Так его железным членом отымели, заорёшь тут. Причём чуть ли начальник погранвойск его выдрал. У него боец в части вообще не появляется, а он в х*й не дует. Это как называется? Он прибежал, жопа дымится, глаза, как у рака. Где, говорит, мать вашу, Брагин и кто это такой вообще? Я отвечаю, мол, есть у нас такой солдатик, но он по личному распоряжению товарища председателя на особом положении. А он на мне давай злобу вымещать. Говно, а не человек. Так что, давай, бери вазелин и иди, пока он нас всех уставом не за*бал.

— Я ему тоже бутылочку принёс. Как думаете, отдать?

— В жопу ему эту бутылку засунуть. Водку-то он с удовольствием жрёт, да вот только тут случай особый, так что не знаю, что тебе делать. Давай, переодевайся в хэбэ и иди уже.

— Не, я тогда прямо так, в парадке, — говорю я, показывая на награды. — Я ведь только прибыл, так что нормально.

— А, ну да, правильно. На орденоносца орать нельзя.

Я выхожу из каптёрки и двигаю в канцелярию. Тук-тук. Приоткрываю дверь.

— Разрешите войти?

Меня встречает пара выпученных круглых и красных, как у рака глаз.

— Товарищ капитан, рядовой Брагин по вашему приказанию прибыл!

Я незаметно осматриваюсь. Собственно, тут и осматривать нечего. Маленькая комнатёнка со стенами цвета хаки, покрашенными масляной краской. Сейф, стол, три стула. Как у участкового.

Капитан встаёт из-за стола и молча подходит ко мне. Он в брюках и рубашке, без кителя, жилистый, худой, брови задраны, глаза вытаращены, впалые щёки в бордовых пятнах. Под носом усики. Лицо тёмное, не то от загара, не то от пережитых потрясений. Росточка он невысокого и с говнистым, судя по всему, характером.

— Брагин, значит, — произносит он дрожащим голосом, едва сдерживаясь, чтобы не разораться. — Так вот ты какой, неизвестный солдат…

Я стою, вытянувшись по стойке смирно, не давая поводов, придраться к выправке.

— И где же ты пропадал, боец? Нет, мне просто интересно. Я ведь тебя даже в глаза не видел. А? Ответь, пожалуйста.

Всё это он произносит тихо и кротко, с лёгкой дрожью, но глаза его так и пылают, даже жутко делается. Тем не менее, я говорю спокойно и рассудительно:

— Выполнял личные распоряжения председателя комитета государственной безопасности СССР генерала армии Андропова.

— Что?!!! — лопаясь как чирей, ревёт капитан. — Я тебе, сука, устрою, генерала армии. Кто у нас сейчас председатель, не подскажешь?

— Исполняющий обязанности генерал-майор Злобин.

— А какого х*я ты всё ещё распоряжения Андропова исполняешь?

— Теперь исполняю распоряжения генерал-майора Злобина.

— Я, бл*дь, тебе устрою распоряжения! Ты, сука, у меня на гауптвахте гнить будешь, а если не сгниёшь, потом из нарядов не вылезешь! Я из-за тебя жопу свою подставлять не буду! Ты у меня, бл*дь такая…

Его пламенное выступление прерывается телефонным звонком. Он с недовольным видом палача, остановленного на самом интересном месте, возвращается к столу, и резко срывает трубку.

— Капитан Ирс! — гневно и злобно почти орёт он.

Услышав, что ему говорят, он тут же преображается, на глазах превращаясь в дисциплинированного, подтянутого и послушного воина.

— Так точно, товарищ генерал-майор! — чеканит он. — Есть! Есть! Так точно!

Опустив трубку, он долго молчит, а потом, повернувшись, ко мне говорит, как ни в чём не бывало:

— Бегом к Злобину!

— Так точно, бегом к Злобину! — отвечаю я, прикладывая к козырьку выпрямленную ладонь. — Товарищ капитан, тут подарок небольшой. Со знакомством, так сказать.

— Положи на стол, — спокойно отвечает он. — Давай, быстрее! Одна нога здесь, другая там.

— О! — улыбается Де Ниро своей фирменной лукавой улыбкой. — Военный. Ну, заходи.

— Здравствуйте, Леонид Юрьевич. Ничего, что не по уставу?

— Ничего, мой друг, ничего. Давай, присаживайся. Чай, кофе, мороженое?

— Спасибо, не нужно. Лучше поговорим.

— Ну давай, — соглашается он.

Улыбка остаётся прежней, а вот глаза делаются серьёзными.

— Вот какое дело… Мне сегодня целый день звонили насчёт тебя.

— Ого, — усмехаюсь я. — Популярность, однако. И кто же?

— Сейчас всё расскажу. Но сначала про позавчерашний инцидент.

— Водитель пришёл в себя? — хмурюсь я.

— Нет, — качает он головой. — И уже не придёт. Неудачно, похоже, ударился. Отёк мозга… Его ещё поддерживают, но сегодня отключат. Но вот что интересно… Документов у него не обнаружилось, причём, никаких. На автомобиль бумаги отсутствуют и личность до сих пор не установлена. Тормоза, кстати, исправны в машине.

— Интересно, — пожимаю я плечами, мол, мало ли что это такое, но на самом-то деле интересно.

Очень интересно. Вряд ли полное отсутствие документов — это случайность. И поэтому мне очень интересно знать, кто это устроил? Урки? Если да, то какие именно? А если не урки, то кто? Андропов? Ну, не Суслов же, у него таких ресурсов нет. Хотя… если через Щёлокова, то мог и он… Впрочем, это чересчур, конечно…

В принципе, Андропов всё из меня высосал. Почти всё. И теперь моя ценность резко упала, а вот проблем от меня может быть много. Возьму, да и достучусь до генсека, и что тогда? Или, ещё хуже, с Сусловом союз заключу… Паранойя, конечно, но полностью такой вариант исключать нельзя.

— Если это было покушение, — продолжает Злобин, — должен быть, как минимум, ещё один человек. Тот, что подал сигнал водителю «рафика». Сейчас занимаемся поисками, но, честно говоря, пока результата нет.

— Понятно, — киваю я.

— Кому-то ты всё покоя не даёшь. Кому?

— Не знаю, Леонид Юрьевич. Блатным, наверное. Нужно продолжать их утюжить, пока всех в асфальт не закатаем.

— Это, что касается инцидента, — рассеянно кивает он и улыбка окончательно превращается в гримасу, вызванную спазмом мышц. — А теперь про то, почему тебя вызвали в часть. Сегодня мне звонили от генсека. Его помощник. Передал просьбу отправить тебя в войска. Правда, уточнил, чтобы туда, где горячо не посылали.

— А чего так? — хмыкаю я. — Боится, что вдруг передумает, а я уже двухсотый?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — плюёт через плечо Де Ниро. — Не знаю, чего он боится, но после этого Матросов приходил. Знаешь кто он такой?

— Знаю, большая шишка, ваш зам, а заодно и начальник Главного управления пограничных войск — начальник пограничных войск КГБ СССР.

— Да, он.

— Почему, интересно, не командующий, а начальник?

— Не знаю, — пожимает плечами Злобин. — Ему тоже насчёт тебя от Брежнева звонили.

— Ему, видать, хвост накрутили, судя по тому, что он моего комвзвода до исступления довёл.

— Возможно. А потом звонил Андропов. Уже был в курсе. Просил такое место тебе подобрать, чтобы тебе было полегче, но чтобы тебя никто из врагов достать не смог.

— И из друзей тоже, да?

— Поэтому придётся тебе послужить, Егор, — вздыхает он, не обращая внимания на мою иронию.

— Ну, а что, надо значит надо, — улыбаюсь я, — послужим. Скачков, полагаю без меня справится. Денег на развитие он, конечно, не выбьет, но похерить начатое не даст. Цвет, опять же, тоже без моей опеки выдержит. Надеюсь, вы мне будете время от времени командировки и отпуска организовывать, а?

— Если это не будет нарушать твою безопасность, — подмигивает Де Ниро, снимает трубку и небрежно бросает. — С Ирсом, соедините, третий взвод обеспечения.

— И далеко ли вы меня определили, товарищ генерал?

— Ирс? Давай, ко мне!

— Каков пункт назначения? — повторяю я вопрос, когда он кладёт трубку.

— Пункт назначения? — с улыбкой переспрашивает он. — Тебе должно понравиться. Место тихое, нарушителей не бывает, если только корова какая-нибудь заблудится. Ни проверок, ни муштры, добрые, почти семейные отношения. Отличная застава.

— Застава, — киваю я. — Уже здорово.

— Да, застава. Кяхта. Вернее, рядом там.

— Чего? — у меня челюсть отвисает. — Кяхта? Это же шутка, да?

— Почему?

— Да потому что был я там неподалёку, в Наушках, это ж трындец, Леонид Юрьевич. Далеко, холодно, уныло. Давайте, в Брест какой-нибудь, что ли. Или на Чёрное море, в Сочи. Или в Ригу к дружку вашему. Почему в Кяхту-то?

— Ну, знаешь, не весь же год холодно. Летом говорят, там очень хорошо, микроклимат. Природа охрененная. Сам бы поехал, честное слово.

Я ржу. Вот же суки, законопатили в самую жопу мира.

— Давайте тогда в Термез лучше. Там ребята важным делом заняты, душманов бьют, а я коров буду считать в сорокаградусный мороз?

— Боюсь, уже поздно. Всё согласовано на высшем уровне.

— А разве вы — это не высший уровень?

— Не самый, — усмехается он.

— Понятно. Хотите сказать, что Брежнев лично Кяхту для меня выбрал?

Да, точно, это Андропов расстарался меня туда захреначить. Козёл. Типа, подальше положишь — поближе возьмёшь… Ну, ладно, ничего. Я ведь ожидал чего-то похожего, хотя и рассчитывал, на более благоприятные погодные условия.

Появляется капитан.

— Товарищ генерал-майор, капитан Ирс по вашему приказанию прибыл! Разрешите войти?

— Заходи, Ирс, — кивает Злобин. — садись.

Капитан проходит, чеканя шаг, и садится на стул напротив меня. Глаза по пятаку. Первый раз, наверное, живого председателя видит.

— Значит так, капитан, оформишь предписание Брагину, чтобы завтра он выехал в Кяхту в пятьдесят первый погранотряд.

— В командировку, товарищ генерал-майор?

— К месту несения службы.

— Так точно.

— Только не завтра, а послезавтра, — говорю я.

Ирс округляет и без того круглые глаза и смотрит на Злобина.

— И не послезавтра, а через два дня, — добавляю я. — И увольнительную мне до этого времени оформите, товарищ капитан.

— Давай до послезавтра, Егор, — хмурится Злобин.

— Леонид Юрьевич, мне два дня нужно, а лучше семь. Ещё распоряжений кучу оставить надо.

Этого, как раз никто и не хочет, наверное, потому и спешка.

— Ладно, капитан, через два дня, — кивает и.о. — И увольнительную.

— Я зайду, сегодня за увольнительной, — добавляю я. — Дождитесь меня, пожалуйста.

— Вопросы?

— Никак нет!

— Свободен, капитан.

Ирс выходит.

— Вот так, значит, Егор Андреич, — с улыбочкой говорит Де Ниро. — Но ничего, не беспокойся, пересидишь там, пока всё не уляжется…

— И пока все не улягутся, да? — подмигиваю я, намекая на Брежнева и Суслова. — Ладно, Леонид Юрьевич, пойду я. Если чего надумаете, знаете, где меня найти в ближайшие пару лет. Вам, конечно, не ближний свет мотаться, но если что, я и сам могу подъехать. Пишите, если что.

Я встаю и иду к двери.

— Погоди, — окликает меня он и поднимается из-за стола.

Подходит и протягивает руку. Я пожимаю. Он пристально смотрит мне в глаза, а потом, разжав кисть, обнимает меня.

— Не падайте духом, поручик Голицын, — говорит он. — Пробьёмся, Егор. У нас ещё вон дел впереди сколько. Всё это похоже на какую-то херню, но ничего, при первой же возможности я тебя выдерну. Сиди там тихонько, на рожон не лезь, будь хорошим солдатом. Не привлекай, в общем внимания. Понял? Ты ж сам, как я понимаю фортель выкинул, что Ильич взбеленился?

Сам, да. Всё сам.

— Леонид Юрьевич. У меня будет просьба. Я закажу проект капиталистических реформ.

— Что-что? — хмурится он и улыбка на мгновение исчезает с его лица.

— Проект, как нам построить капитализм, чтобы вы могли спокойно жить и тратить деньги в своей стране. Я хочу, чтобы вы прикрыли учёных. Чтобы их никто не дёргал.

— Зачем нужен проект, если всё само придёт к нужному результату?

— Чтобы вас не внесли в санкционный список, когда придёт время, — пожимаю я плечами. — Чтобы вы диктовали, а не вам. И чтобы вы и через двадцать лет оставались на ключевых ролях в государстве, а не сидели под чужим именем на Багамах, опасаясь «новичка».

— Какого новичка? — хмурится он.

— Это фигура речи, неважно. Опасаясь ледоруба, понимаете? В общем, пожалуйста, пусть работают спокойно, хорошо? Не понравится нам проект, не будем осуществлять, всего проблем-то. Это же чисто взгляд учёных и всё. Теоретическая работа на тему, «а что если». Договорились?

— Хорошо, — соглашается он. — Кому они должны будут его предоставить? Андропову?

— Нет, у Андропова, возможно, будет свой план, так что про наш с вами ему пока лучше не знать.

Я специально нажимаю на капитализм, чтобы Злобин не артачился. Ему очень хочется стать в обозримом будущем крутым олигархом, я уже понял. Ну, пусть потешит себя мечтами. Идеи Хааса подразумевают очень постепенную, ни в коем случае не шоковую трансформацию и отсутствие всех этих олигархов, сколотивших первоначальные деньги известно, как. В общем, Де Ниро обещает помочь.

Наташка чуть с ума не сходит, узнав о ближайшей перспективе.

— А почему так далеко-то? Он что, не мог поближе тебя направить?

— Ему приказали, Наташ. Дедуля приказал. Разгневался шибко.

— Зачем ты его злил-то?

— Ну, небольшая разведка боем, — усмехаюсь я.

— Отличная разведка, просто прекрасная, — сердится она. — Хорошо если на полгода, а если на все два? Что тогда?

— Тогда будем томиться в разлуке, а когда встретимся, сразу бросимся в койку, слепимся и несколько дней не будем вставать.

— Это и без двух лет ожидания можно устроить, — машет она рукой. — Бросаешь меня одну. Я что без тебя делать-то буду?

— Учиться, работать, как завещал великий Ленин, ждать меня будешь, письма писать каждый день. Дневник. Перед тем, как лечь спать, сядешь и напишешь, мол, так и так, сегодня я получила два шара по теории вероятности, потому что вместо того, чтобы учить и решать задачи я трогала себя и вспоминала тепло твоих рук. И не только рук.

— Ой, — говорит она подбоченившись, и топает ножкой. — Как смешно, обхохочешься.

— Ну, не злись, — беру я её за руку. — Я, надеюсь, в отпуск приеду через месяц-другой. Время быстро пролетит, не кручинься.

Притягиваю её к себе и обнимаю. Так и стоим с минуту, прижавшись друг к другу.

— Пошли лучше в постель, — говорю я. — Нам с тобой надо на полгода вперёд намиловаться.

Утром я еду к своему бухгалтеру Хаасу, преподающему в академии и нахожу его по расписанию. Вхожу в большой лекционный зал и устраиваюсь в первом ряду. На перерыве он подходит.

— Здравствуйте, Егор, — с нотками тревоги говорит он. — Что-то случилось?

— Здравствуйте Севастьян Францевич, — улыбаюсь я. — И да, и нет. Случилось, а, вернее, ещё только случится. Но ничего плохого, не беспокойтесь. Вы знакомы с Медведевым?

— С Вадимом Андреевичем?

— Да, с ним, с ректором Академии общественных наук.

— Конечно, знаком.

— Едем! Я прошу вас представить меня ему.

— Но я не могу просто так, без звонка, — разводит он руками. — К тому же у меня ещё лекция не закончена.

— Я вас подожду, не беспокойтесь. Лекция, надо сказать, чрезвычайно интересная, и я с удовольствием её дослушаю. А потом сразу уедем.

Перерыв заканчивается и Хаас продолжает выступление, а после пары я беру а под руку и увлекаю к выходу.

— Я посмотрел, у вас больше занятий сегодня нет. Почему, кстати?

— Ну… молодой человек…

— Выживают из академии и дают минимум часов? Или как это у вас называется?

— Я не хочу об этом говорить. Скажите лучше, зачем вам Медведев?

— Я хочу заказать вам и ему проект.

— Какой проект? — удивляется он.

— Проект? Как нам реформировать страну, чтобы преодолеть технологическое отставание, чтобы насытить рынок сельскохозяйственной продукцией, а также товарами пищевой и лёгкой промышленности. Как построить несырьевой экспорт, развить машиностроение, кибернетику и радиоэлектронику. Как начать строить персональные компьютеры и наладить выпуск современных автомобилей. Как не упустить авиацию и космос. А ещё, как внедрять идеи народовластия и сделать общество свободным, чтобы соблюдались все гарантированные конституцией права. Как провести административную реформу. Как постепенно и, возможно, не на всё ввести частную собственность и развить предпринимательскую инициативу. Как совмещать преимущества плановой и рыночной экономики. Как сохранить высокую социальную защищённость. И как не допустить поглощения и подчинения Западом. Всё то, о чём мы с вами беседовали Севастьян Францевич. Мне нужен всеобъемлющий проект. Афишировать работы не нужно, но привлечь самые яркие таланты в области экономики и обществознания необходимо. Хоть целый НИИ создайте, понимаете меня?

— Что значит, не афишировать? Это ведь опасное дело! Кто заказчик?

— Заказчик я, финансирование будет из частных фондов, вы меня понимаете? По сути, это шабашка, но в ЦК и в КГБ будут в курсе. С вами будет в контакте Злобин, вы его знаете. Можете к нему обращаться. Подробностями проекта его не грузите, отчитывайтесь только если будет требование и старайтесь в общих чертах, хорошо?

Я не знаю, что именно готовят по заказу для Андропова, но дожидаться не хочу. Пусть сырой и приблизительный, но мне нужен свой проект с которым можно дальше работать, настраивая по ходу дела.

Хаас знакомит меня с Медведевым, и я обрушиваю на него свою идею. Он производит очень хорошее впечатление. Толковый, серьёзный, сдержанный. Несмотря на то, что мы свалились на него, как снег на голову, он достаточно серьёзно относится к моим словам. А говорю я не только о проекте, но и о том, что возможно его пригласят на должность завотделом ЦК.

У него белые седые волосы, крупные дымчатые очки и доброе, умное лицо. Он чем-то похож на Гайдаевского Шурика, впрочем, ничего комичного в нём нет и в помине. Мы сидим в его просторном ректорском кабинете с белыми шторами и портретами отцов основателей и пьём чай. Хотя, я не пью, а, в основном, говорю.

Не знаю, достанет ли ему воли, чтобы осуществить задачи, которые он сейчас сам и распишет на годы вперёд, но попробовать стоит. В тени Горбача в том будущем, из которого я свалился, он не имел возможности сделать то, что требовалось. Попытаемся поменять их местами. Либо… либо вообще возьмём ему в помощники кого-то другого, а Михаила Сергеевича оставим на едине с зерном.

Впрочем, для начала нужно уговорить его заняться этой проблемой.

— Вадим Андреевич, — обращаюсь к нему я. — Вопрос серьёзный. Мы говорим о будущем нашей Родины. Нам всем нужно процветающее и сильное государство со счастливыми и обеспеченными гражданами. Поэтому постарайтесь, пожалуйста. Понимаю, это звучит довольно странно и, может быть, вы опасаетесь провокаций, но воспринимайте это по-другому. В этом проекте заинтересовано ЦК и КГБ. Я устрою вам встречу и вам подтвердят серьёзность моих слов. Финансирование проекта пойдёт через Севастьяна Францевича. Всё необходимое будет вам обеспечено.

— Но меня уже пригласили в подобный проект, — сообщает Медведев.

— Андропов?

— Да…

— Это ещё лучше, — киваю я. — Наверняка, там есть масса ограничений. Считайте, что делаете второй вариант того проекта. Более смелый и эффективный но с соблюдением основных точек, о которых мы только что говорили. Больше справедливости, больше закона, больше народовластия, больше подотчётности и противодействия коррупции. Вы можете приглашать в команду кого угодно, на ваше усмотрение. Используйте имеющийся опыт Китая и Югославии. В общем, сейчас я говорю немного сумбурно, но вот Севастьян Францевич точно знает, что мне нужно. И я бы хотел, чтобы через четыре месяца вы выдали ваши мысли в первом приближении. А ещё через пару месяцев проект должен быть готовым. Успеете?

— Трудно сказать, работы много. Но если разрешено привлекать большое количество специалистов, можно постараться уложиться.

— Не забывайте, пожалуйста, предупреждать ваших специалистов, чтобы они соблюдали секретность. Эта работа из категории государственной тайны. Будем оформлять допуски. И да привлекайте, сколько будет нужно.

После встречи с Медведевым я снова встречаюсь с Гурко, повергая его в шок своими ближайшими перспективами.

— Марк Борисович, всё происходящее, включая мой отъезд, так или иначе вписывается в мой план, детали которого я не могу вам раскрыть. Пока не могу. Но это неважно, главное — то, что мы с вами наметили необходимо претворить в жизнь, причём скорее, чем решения съезда. Наши с вами планы в приоритете. И, кстати, колоду можно ещё немного потасовать. Важно, чтобы вы и Медведев реализовались, а остальные уже не настолько важны. Ну, и Андропов тоже. И вот ещё, что Марк Борисович, просьба. Я, как вы понимаете, не успеваю немного. Мне нужно Большака поставить заместителем министра. Помогите, потом сочтёмся.

Потом я мчусь к Скачкову. Он обещает первым делом приехать ко мне, как только я устроюсь. Мы договариваемся проводить совещания раз в месяц и вообще обсуждать любые проблемы. Это, конечно, не так просто, что подтверждает неслучайный выбор места прохождения службы. Чтобы поговорить, он должен будет вызвать меня телеграммой на ближайший переговорный пункт, а меня должны ещё и отпустить из части. А если я в этот момент в наряде и бегу по холмам вдоль границы, это, конечно, будет проблематично. В общем, хрень.

После Скачкова я еду в «Москву» и поднимаюсь в казино. Народу почти нет, но Цвет здесь. Обрисовав картину и договорившись о том, чтобы время от времени связываться, я напоминаю ему о необходимости продолжать свою миссию, прощаюсь с Баксом и Лидой, даю им инструкции и ухожу.

Я ещё успеваю проведать Алика, закованного в гипс и он обещает, как только встанет на ноги примчаться ко мне. А вечером мы ужинаем дома с Платонычем и Трыней.

— Ну вот, друзья, еду в отпуск, — усмехаюсь я. — Нужно немного отдохнуть от дел. Так что вся нагрузка теперь на вас. А у меня впереди только свежий воздух, экологически чистые продукты, физические упражнения и потрясающая природа. Завидуете?

— Ага, — улыбается Трыня. — Я через пару лет тоже на такой курорт поеду, жалко, ты уже вернёшься к тому времени.

— Чего это жалко? — шутливо хмурится Наташка. — Совсем даже не жалко, пусть скорей возвращается. А вот что жалко и даже непонятно, так это почему это ты на отдых без жены отправляешься?

Мы смеёмся.

— Дядя Юра, ты уж приглядывай, за девочкой моей, а то как она тут одна будет…

— Ой… — качает она головой. — За меня-то что переживать? Я дома, с охраной, с водителем. У меня всё по полочкам. На работе порядок, по учёбе тоже.

— Не ойкай, — грожу я ей пальцем. — Не теряй бдительность. С Галей поменьше тусуйся. С Айгюль тоже поосторожней, поняла?

— Если что, малейшая проблемка, даже пустяк какой, сразу звони мне! — заявляет Большак. — Чтобы никаких стеснений, договорились? Ничего, мы тебя будем в гости звать почаще, да Андрей? Андрюша у нас кулинарией увлёкся, такие чудеса придумывает, вот познакомишься поближе с его стряпнёй.

— Я сегодня торт приготовил, который мы принесли, — серьёзно кивает Трыня. — «Прощание славянки» называется.

— Договорились, — улыбается Наташка и уходит на кухню за мантами.

Трыня убегает вслед за ней.

В приоткрытое окно гостиной влетает осенняя прохлада, воздух колышет тюлевую штору и навевает лёгкую тревогу. Вроде всё сделал, всех предупредил и, по идее, всё должно идти своим чередом, по накатанной колее. Должно, да только вот кто его знает…

Я скольжу взглядом по старинному серванту и комоду, по картинам Мартика, по проигрывателю и пластинкам, по книгам… Ловлю себя на мысли, что прощаюсь с привычными вещами надолго. Очень быстро это место стало моим домом… Впрочем…

Входят Наташка с Трыней. Он держит тяжёлую супницу над которой клубится пар.

…впрочем, кажется, мой дом там, где есть вот эта козочка…

— Что? — тихонько спрашивает Наташка, ловя мой взгляд.

— Ничего, — улыбаюсь я. — Любуюсь…

На следующий день я звоню родителям и сообщаю новость. Мама расстраивается, а отец, немало знающий о службе, сдержанно желает мне хорошо послужить. Потом я возвращаюсь в постель и весь день мы с Наташкой проводим там, не в силах отлепиться друг от друга.

А вечером я еду во Внуково и улетаю в Улан-Удэ. Неожиданно проводить меня приезжает Злобин. Пользуясь, как говорится случаем, я ещё раз прошу подстраховать Хааса и Медведева. Он обещает. Тепло обнимает, желает хорошей службы, обещает поддержку и всё такое прочее. Говорит, что как только внимание со стороны генерального станет поменьше, переведёт меня в хорошее место. Посмотрим, какие места у вас хорошие.

Со мной вместе летит Витя и Максим, заменивший Алика. Вылетаем в ночь, а прилетаем рано утром. Когда самолёт заходит на посадку, я смотрю в иллюминатор. Солнце уже встало, поднялось над горизонтом и красит нежным жёлто-оранжевым цветом песчаные и каменистые холмы и сопки, отбрасывающие длинные тёмные тени. Холмы и сопки. И больше ничего на долгие и долгие километры вокруг. Другая планета…

Из аэропорта мы едем на такси к автовокзалу и покупаем билеты до Кяхты. Двести пятьдесят километров, отделяющие нас от этого прекрасного городка автобус идёт почти пять часов. Желающего отвезти нас таксиста или частника не находится, поэтому, мы едем на автобусе.

Парни пытаются балагурить и армейскими анекдотами поддерживать мне настроение. Солнце освещает волнисто-холмистый окружающий мир и мне поначалу кажется, что мы оказались на другой планете. Но через какое-то время набегают тучи и очарование пейзажа улетучивается. Унылая и однообразная картина за окном, где сменяют друг друга, голые серо-коричневые холмы, лишает парней задора, и вскоре они засыпают. Я тоже пытаюсь вздремнуть, но не получается. Слишком много мыслей…

От автостанции идём пешком. Найти погранотряд несложно, где он находится знают все. Так что минут через пятнадцать мы стоим перед железными воротами с красными звёздами. Из будки КПП выходит младший сержант и ленивой походкой двигает к нам.

— Кто такие? — хмуро спрашивает он.

Я показываю документы, объясняю, чего мне здесь надо.

— Жди, — небрежно бросает он и уходит.

Минут через пять открывается калитка и из неё высовывается голова другого солдата, рядового.

— Брагин! — кричит он. — Заходи!

— Щас! — отвечаю я и жму руки своим парням. — Ну, давайте, ребятки. Пошёл я. Вы тут пока тусуйтесь, не уходите далеко.

— Конечно, Егор. Давай, удачи! Увидимся.

Прежде, чем пройти в калитку я поднимаюсь по ступенькам и захожу в КПП.

— Э, ты чё! — возмущается сержант. — Сюда нельзя!

— Слушай, братан, — начинаю я…

— Какой тебе братан, — перебивает он. — Ты ж фазан, в натуре, желторотый.

— Ладно, — киваю я и достаю из кармана пачку «Мальборо». — А так, больше на братана похоже?

Он берёт пачку, крутит в руках и усмехается.

— Ну, может, и не такой желторотый. Чё, прям правда «Мальборо»?

— Кури, земеля.

— Ладно, непутёвый младший брат, чего хочешь?

— Вон у тех двоих парней, — киваю я на Витю с Максом. — Есть ещё коньяк французский. Но это только для моего братана.

— И чего ты хочешь, братан? — ржёт он.

— Хочу, чтобы ты им сказал, куда меня отправят. На какую заставу или ОКПП. Куда определят, короче. То есть ты узнай, пожалуйста, и скажи им, а они тебе бутылку отдадут.

— Не вопрос, брат. Добро пожаловать в пятьдесят первый отряд. Желаю тебе остаться при штабе или на крайняк в резервной заставе.

Он подмигивает и кивает на территорию.

— Иди ровно по дороге и первый дом справа — это, как раз, штаб. Подойдёшь к дежурному, доложишь. Он тебя ждёт уже.

Так я и поступаю. Калитка за моей спиной захлопывается, обрывая связь с гражданкой, и я оказываюсь один на один с новой действительностью. Ну что же, послужим. Надо значит надо.

Я шагаю по длинной дороге с идеально белыми недавно покрашенными бордюрами и выхожу на плац. Слева в глубине стоит длинный одноэтажный барак, вероятно, казарма, а справа — двухэтажное, сложенное из железобетонных блоков здание штаба. За ним виднеется ещё множество строений, но с ними разберёмся позже.

Захожу внутрь и разыскиваю дежурного.

— Здорово, — киваю я бравому накаченному сержанту со скуластой лошадиной мордой и лошадиными же глазами. — Ты дежурный по штабу?

— Я не понял, рядовой! — зычно ревёт он. — Устав для кого написан⁈ Обратитесь, как положено!

Ах, ты ж, конь педальный. Ну, ладно, не переломлюсь, доложу. Или мне что, права с самого начала качать?

— Ты чё там орёшь, Токаев?

Из канцелярии появляется молодой лейтёха и изучающе на меня смотрит.

— Товарищ старший лейтенант! — звонко докладываю я, вытягиваясь во фрунт. — Рядовой Брагин прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Откуда ты такой взялся к октябрю месяцу? — хмыкает он. — Да ещё и вся грудь в орденах. Может, из космоса?

— Из Москвы, товарищ старший лейтенант!

— Ну-ка, дай-ка бумажонки свои.

Я подаю.

— Етить-колотить! Третий взвод специального обеспечения… Чё ж ты там за подвиг совершил? Ты прям на Лубянке что ли служил?

— Так точно.

— Блатное местечко. И за что тебя к нам сослали? Самоход? Пьянка? Девки?

— Никак нет! Сам попросился!

— Сам? Ну-ну, пи*деть не мешки ворочать, да?

Лейтёха начинает ржать, а сержант Токаев, бешено пучит глаза и раздувает ноздри. Кентавр, бляха. Ещё бы копытом бить начал. Похоже, хочет парочку приёмчиков изучить. Ну, это мы махом устроим.

— Отставить смеху*чки! — как удар бича выстреливает злой недовольный голос.

Лейтёха моментально делается собранным и серьёзным. В холл входит суровый и хмурый полкан с гладкой блестящей лысиной. Высокий, бляха, и крупный. Кулаки будь здоров. Если любит ими размахивать, хорошего мало. Глаза у него красные, а под крючковатым носом топорщатся густые, как сапожная щётка усы.

— Ты, и есть Брагин, которым меня третий день дерут⁈ — гневно сдвинув косматые брови и нависнув надо мной, спрашивает он.

— Так точно, товарищ полковник.

— За мной! — бросает он тоном, не предвещающим ничего хорошего.

4. На засыпку

Мы заходим в маленький стандартный кабинет с зелёными стенами, сейфом и рабочим столом. Останавливаемся посередине. Полковник достаёт из пачки «Космоса» сигарету и закуривает. Пристально и недовольно смотрит на медаль и на орден. Обходит меня вокруг, придирчиво оглядывая. На лице его застывает недовольная и немного пренебрежительная гримаса.

— И что мне с тобой делать, Брагин? — качает он головой. — У меня наверно своего геморроя мало, теперь вот тебя ещё пригнали. Мне, бл*дь, все мозги вы**али за три дня. Брагин, Брагин, Брагин! Из ЦК, сука звонили. Сам Матросов звонил! Начальник, сука, войск! Это чё за херня? Ещё для полного комплекта не хватает, чтобы Злобин позвонил. Да чё Злобин, пусть уж тогда сам Брежнев. Ты кто такой? Шах Ирана что ли? А может Луис, сука, Корвалан? Нахер ты сюда припёрся? Орденоносец, бля! Буду теперь с тобой, как с писаной торбой носиться. Х*ли ты молчишь?

— Да ничего особенного со мной делать не надо, — говорю я.

— Рот закрой! Ты думаешь, я с тобой нянькаться буду⁈ У меня разговор короткий — под арест и на губу! Ясно тебе?

Я молчу, хотя, мне, в принципе, всё предельно ясно. И, если честно, я этого полковника хорошо понимаю. Ему надо боевую задачу выполнять, а на него навесили не пойми кого и не пойми чего от него ждать. Если из-за каждой мелочи будут большие люди звонить и дёргать, то можно долбануться. А вдруг я буду жаловаться по каждому поводу и без повода? Ладно хлопоты, но можно и по шапке получить. Тут и так место не подарок, так законопатят в такую дырень, что и сгинешь там, и повышения хер дождёшься, да ещё и партбилета можно лишиться. С маменькиными сыночками всегда так.

— У меня и клуб укомплектован и писарей больше, чем надо. Мне что, прикажешь, кого-то выкинуть, чтобы тебя назначить? Вон у свинопасов есть места свободные. Хочешь в свинопасы?

— Никак нет!

— Сука! Говно месить никто не хочет! Всем клуб подавай, чтобы киноленту в аппарат заправлять, да в чипок каждый день бегать. Так что ли?

— Никак нет!

— Бл*дь! Попугай х*ев! Ты хоть умеешь что-нибудь, кроме как обеспечение пи**дить? С рацией можешь обращаться?

— Обращаться могу, так точно, но устройство поверхностно знаю.

— Ясен хер, поверхностно. А ордена за что нынче дают? За подвиги в спецобеспечении? Ведро икры с риском для жизни доставил?

— Никак нет, это ещё на гражданке получено. За поимку преступников.

— Во, бля! За преступников… Ещё и мент.

Я усмехаюсь.

— Чё ты лыбишься⁈ — уже не так грозно и не так зло бросает он. — Что ты умеешь?

— Стреляю неплохо, товарищ полковник. Немного самбо знаю. Бегать могу. Машину вожу. Больше, по большому счёту, ничего.

— Уже кое-что.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться?

— Ну…

— Не нужно мне специальных условий. Отправьте на заставу или где людей не хватает. Только не в свинопасы, конечно. Я трудностей не избегаю, но думаю при решении боевых задач от меня больше толку будет.

— Боевые ещё заслужить надо задачи. Чем до службы занимался?

— Учился заочно, работал на швейной фабрики комсоргом, потом в ЦК комсомола, в Москве. Вообще я из Сибири…

— Твою мать! Активист, бляха! Боевую задачу ему.

— У меня отец Анголу прошёл, награды имеет, я с военным делом с детства знаком. Да и в ЦК занимался организацией «Факела», может слышали.

— Клуб что ли футбольный? — морщит он лоб.

— Никак нет. Молодёжное патриотическое объединение. Совместно с ДОСААФом и армией. Я во взводе обеспечения только числился, а так в ГлавПУРе работал, «Факелом» занимался.

— А-а-а… — тянет он. — Это которые офицеров списанных пристраивают?

— Так точно.

— Ну, дело хорошее, — смягчается он. — А за что же тебя сослали в таком случае?

— Чересчур рьяно за дело радел. Совет начальнику дал, а ему не понравилось.

— Пс-с-с, — усмехается он. — За дело радел. Радетель, бляха и советчик! У нас и так вся страна советов. У меня такой номер не пройдёт, понял? Родители кто?

— Отец вышел в отставку по здоровью. Майор запаса. У него ранения серьёзные были. Преподавал в военном училище. Сейчас в ГО работает в Геленджике. Мать всю жизнь в проектном институте.

— Женат?

— Так точно.

— Смотри-ка, молодой да ранний. Дети?

— Никак нет.

— Ладно, — вздыхает он. — Пойдёшь на заставу. Может, ты и нормальный парень, там узнаем, но если будешь мне делать проблемы, переведу в свинопасы. Там контингент специфический. Из кишлаков приехали, по-русски двух слов связать не могут. Вот, будешь воспитательной работой заниматься. Не ГлавПУР, конечно, но, как говорится, тоже важное дело. Ты меня понял?

— Так точно, понял.

— Ну, вот. Раз понял, молодец.

Он подходит к столу и снимает трубку.

— «Засыпку» дай мне, начальника заставы, — бросает полковник и замолкает.

Он ждёт, пока его соединят и исподлобья посматривает на меня.

— Василий Тарасыч, — оживает он. — Это Гуревич… И тебе не хворать. Пополнение принимай. Рядовой Брагин, отправляю тебе. Загадочный кадр, так что будешь разгадывать… Всем некогда, но кому-то надо. Давай, присылай машину. А, ну если сам приедешь, зайди ко мне, разговор есть.

Он вешает трубку и кивает:

— Будешь служить на заставе «Засыпка». Рядом с Наушками. Начальник заставы майор Белоконь. Через час-полтора приедет. Как выйдешь из штаба, справа клуб. Жди там, в библиотеке. За клубом чипок. Зайти можешь, но чтобы Белоконь тебя не искал. Ясно?

— Так точно.

— Документы потом получишь. Всё. Свободен.

Я выхожу от Гуревича и подхожу к дежурному.

— Токаев, можно на КПП позвонить?

— Можно козу на возу, фазан!

— Зашибись, — киваю я. — Позвонить дай.

— Ты чё такой борзый, а? Ты как со старшим по званию разговариваешь?

— Охренеть! Может, ты мне и наряд выпишешь?

Я усмехаюсь. Служака, блин.

— Я тебе сейчас в грудину выпишу, салабон! — рычит он.

— Ну, попытайся, — спокойно отвечаю я. — Рискни здоровьем.

— Э, ты чё сказал⁈

Я с сожалением смотрю на него и выхожу из штаба. Блин, ладно. Не беда, послужим отчизне, невзирая на всех этих Токаевых. Может, он ещё и неплохим чуваком окажется.

Выйдя из штаба, я поворачиваю не направо, а налево и двигаю на КПП.

— Чё, наслужился уже? — ухмыляется младший сержант. — Хватит?

— Да не, надо парням сказать, куда меня определили.

— И куда же? — интересуется он.

— В Наушки к Белоконю.

— «Засыпка»? Ну всё, зёма, вешайся. Белоконь — это песец. Задрочит. Не бухнуть, не отдохнуть. С утра до ночи пахать будешь. Или наряд, или строевая, или политическая, или боевая. А чуть что не так, он сразу без базара в бубен бьёт. Там все пацаны воем воют. А чё не позвонил из штаба? Тебе сюда нельзя вообще-то.

— Да, блин, там Токаев, мудила. Не дал позвонить.

— А, ну да, Токаев действительно мудила, — соглашается младший сержант. — Тебя как зовут-то?

— Егор.

— А меня Игорь. Похоже, кстати. Игорь Макаров. Пацаны Гариком кличут.

— Ну что, Гарик, выпустишь меня к братьям?

— Давай только мухой, а то и тебе, и мне навешают. С «губы» службу хреновато начинать. Ты вон туда, налево зайди, за угол, чтоб от ворот не видать было. Пузырь-то где?

— Так за ним и иду, как спрячешь только?

— Не ссы, это уж моё дело.

— Ну, лады.

Дорога от КПП хорошо просматривается и в ту, и в другую сторону, так что я спокойно выныриваю и, подав знак Виктору, иду за угол, как посоветовал Игорь. Парни подходят.

— Ну всё, ребят, идите. Меня определили на «Засыпку» в Наушки. Застава так называется. Думаю, сегодня можете туда не ехать, там гостиницы нет. Переночуйте здесь, в Кяхте, а завтра утром приезжайте, снимите халабуду какую-нибудь и подскочите на заставу. Сейчас сразу на почту зайдите и позвоните Наташке и Скачкову. Я осмотрюсь, соображу, что к чему и будем уже дальше решения принимать. Дайте бутылку одну, я тут обещал, пацанёнку.

Макс достаёт из рюкзака упакованную в ткань и пластиковый мешок бутылку, и я наскоро попрощавшись возвращаюсь на территорию части.

— Держи, Игорёк, — подмигиваю я.

— А ты деловой, фазанище, — прищёлкивает он языком, разматывая ткань. — Братан, в натуре. Офигеть.

— Ну дык, — усмехаюсь я. — Будешь в наших краях, заходи.

— Ладно, давай, иди уже, а то мне прилетит. Да и тебе тоже. Только прибыл и уже самоход. Хотя, с другой стороны, с заставы даже уйти некуда будет.

— А Наушки?

— Ну, там несколько километров шлёпать, а потом, в Наушках-то чего делать? Зимой особенно. Там девок нет, коньяками не торгуют. Увидишь, короче. Ладно, давай.

— Я в клубе буду Белоконя ждать, — говорю я, выскакивая из КПП. — Если сменишься заходи.

— Не скоро сменюсь ещё.

Выйдя из КПП, возвращаюсь в часть по дороге с белоснежными бордюрами. На полпути встречаюсь с капитаном. Перехожу на строевой, прикладываю руку к козырьку.

— Стоять, боец! Кто такой?

Останавливаюсь и докладываю.

— А откуда идёшь?

— К воротам подходил, товарищ капитан. Крикнул провожающим, чтоб уезжали.

— Провожающим?

— Так точно!

— Ну, смотри у меня. Свободен.

Перед тем, как идти в клуб, захожу в чипок. На заставе, полагаю, такой роскоши не будет.

— Здравствуйте.

Полная, весёлая и довольно молодая женщина за прилавком пристально меня рассматривает.

— Здорово, коли не шутишь. Ты кто такой, салабон что ли? Новенький?

— Ну, типа, — улыбаюсь я.

— Звать как? — допрашивает она. — Типа…

— Егор. Брагин. Только прибыл с предыдущего места службы.

— Откуда это?

— Из Москвы.

— Вы гляньте, какая птица. Ещё и с орденом.

— Ага. Начальство велело прицепить. Раз, говорит, имеется орден, обязан носить.

— А за что ж тебя к нам сослали из Москвы-то?

— Не могу сказать, тайна это. Государственная.

Продавщица начинает смеяться.

— Ну надо же, ты прям тайный агент.

— А вас как зовут?

— Олеся Павловна.

— Редкое имя, — киваю я. — Красивое. Из Белорусии?

— Смотрите-ка, какой прыткий, — усмехается она. — Да, из Белорусии. Из Бреста.

Лицо у неё доброе и улыбчивое. Ей лет тридцать пять, наверное, может, тридцать семь. Помпушка, но симпатичная.

— Здорово, бывал в ваших краях, — улыбаюсь я. — Чем торгуете? Дефицит есть? Что у вас тут спросом пользуется?

— Конфетки-бараночки, — усмехается она. — Батончики возьми. Печенье свежее, кстати, позавчера завезли. Ты у нас служить будешь?

— Нет, на заставе.

— Ну, тогда сигареты возьми бойцов подогреть. Если деньжата водятся.

— Нет, сигарет не надо, а кило печенья и кило батончиков возьму.

В момент совершения сделки в помещение заходит полковник Гуревич.

— Олеся! — с порога начинает он, но увидев меня замолкает.

Я перехожу в агрегатное состояние «смирно».

— Да расслабься, — машет он на меня рукой. — Запасаешься что ли?

— Запасаюсь, товарищ полковник. Говорят, на заставе чипка не будет.

— Правильно говорят. Но ты сильно-то не налегай, а то бегать не сможешь.

— Понял, не буду, — усмехаюсь я.

— Олесь, сегодня Лысов придёт.

— Блин, Вань, товарищ полковник то есть… А раньше не мог сказать?

— А какая разница? Ты ж всё равно на работе!

— Это тебе нет разницы, — расстроенно говорит она, — я бы в обед сбегала…

— Олеся Павловна, до свидания, приятно было познакомиться, — вклиниваюсь я. — Товарищ полковник, я в клубе буду ждать начальника заставы, как вы приказывали.

Гуревич внимательно на меня смотрит, дожидаясь, когда я уйду и ничего не отвечает. Окей. Ухожу. Захожу в клуб и двигаю в библиотеку. Если честно, книги меня сейчас вообще не занимают. Поэтому я сажусь на диванчик и просто жду, когда приедет мой белый конь.

— Вы чего хотели, книжку взять? — появляется из задней комнаты молодая библиотекарша, девчонка ещё. Чем-то на Таньку похожа, на медсестру, тоже рыженькая. Скромнее только и в очках.

— Я просто посидеть хотел, — улыбаюсь я. — Не выгоните?

— Не выгоню, — хмурится она. — Хотя странно как-то.

Я объясняю, что только прибыл, а начальник отряда велел здесь ждать Белоконя.

— Ну, ладно, сидите, раз начальник велел. За книжкой, как раз, и скоротали бы время. Вы вообще не читаете?

— Читаю, конечно, — усмехаюсь я. — Умею и люблю, правда времени на это у меня маловато.

— Нехватка времени — это всего лишь самооправдание, — строго говорит она. — Что вы любите читать?

— В последнее время Брежнева Леонида Ильича перечитывал, — стараюсь не засмеяться я. — Есть у вас, кстати?

— Что? — поднимает она брови. — Есть, конечно, у нас собрание сочинений…

Я не выдерживаю и смеюсь.

— Почему вы смеётесь?

— Простите, я пошутил. Нет, я его не читаю, мне не очень понравилось, я пробовал. Его выступления гораздо интереснее.

— Какие выступления?

— На съезде.

— А вы не боитесь, что я замполиту про ваши шутки расскажу?

— Да, — делаю я серьёзное лицо. — Не подумал. А вы жена замполита?

Она вспыхивает.

— Нет.

— Простите. Меня, кстати, Егором зовут. А вас как?

— Татьяна, — помолчав, отвечает она.

Ну надо же, и имя такое же.

— Александровна.

— Очень приятно, Татьяна Александровна. Если без шуток, то мне классики нравятся, Салтыков-Щедрин, Лесков, Достоевский, Толстой. Правда у них есть существенный недостаток.

— Какой же?

— Они уже ничего больше не напишут.

— Хм… — поджимает она губки. — Это верно подмечено. Могу дать вам «Современную идиллию».

— Я на заставе служу, не смогу вовремя сдать.

— Ничего, у нас это не проблема. Или вы читали эту книжку?

— Читал, конечно. Особенно смешно там про выделку кашинских вин, не находите?

— Какие начитанные солдаты пошли.

Договорить мы не успеваем. В библиотеку заглядывает сурового вида майор. Ему хорошо за сорок, волосы чёрные с проседью на висках. Сухопарый, невысокий, глаза тёмные, прищуренные, строгие, щёки гладко выбриты и кажутся чёрно-синими, на подбородке старый шрам.

Я встаю с дивана.

— Брагин? — спрашивает он.

— Так точно.

Он кивает в сторону двери.

— Татьяна Александровна, — говорит майор, — книгу забыл привезти, неожиданно выехал.

— Ничего страшного, Василий Тарасович, потом привезёте. Или вот Брагину дайте почитать. Ему должно понравиться.

Василий Тарасович бросает на меня хмурый взгляд и, ничего не отвечая, выходит из библиотеки.

Он быстрыми широкими шагами идёт из клуба и молча двигает в сторону штаба. Подойдя к автостоянке, останавливается у «буханки» и, обернувшись ко мне, коротко спрашивает:

— Водишь?

— Так точно. Права есть.

— За руль.

Я забираюсь на водительское место, а он садится рядом.

— Вперёд.

Я сдаю назад, разворачиваюсь и двигаю в сторону КПП. Младший сержант Макаров подходит, заглядывает внутрь, подмигивает мне и даёт рядовому команду открыть ворота. Мы выезжаем.

— Направо и всё время прямо.

Майор раскрывает планшет, вытаскивает блокнот и начинает что-то записывать.

— Здесь прямо? — уточняю я, подъезжая к перекрёстку.

— Я скажу, когда свернуть, — отвечает он, не поднимая головы.

Мы выезжаем из Кяхты, оставляя за собой покосившиеся домики и оказываемся на такой же точно дороге, по которой ехали из Улан-Удэ. Солнце прячется за тучи, и от всех этих марсианских пейзажей начинает веять холодом и безнадёгой.

— Здесь налево, — не поднимая головы командует майор Белоконь.

Покончив с записями, он убирает планшет и говорит, не глядя на меня:

— Слушай сюда, Брагин. Мне пох*ую, кто ты такой, кто за тебя просит и откуда звонит. Ясно? Хоть Брежнев, хоть Пушкин. И загадки твои я разгадывать не собираюсь. Солдат? Всё! Значит делай солдатскую работу, как требуется. Два года вынь да положь. Тем более, мы здесь не в хер дуем, а границу стережём. Какие у тебя заслуги, ордена и наградные сабли мне до одного места. Выполняешь воинский долг на отлично — почёт тебе и слава. Не выполняешь — получаешь взыскание. Точка. Награды у человека за прошлое, а мне твоё прошлое неинтересно. Доходчиво объясняю?

С таким прямым подходом и таким вот жизненным кредо понятно почему ты всё ещё майор на маленькой заставе.

— Так точно, товарищ майор, — отвечаю я. — Вполне доходчиво.

— Хорошо, — кивает он.

— Разрешите вопрос?

— Разрешаю, — без эмоций отвечает он.

Он носит на груди два ряда орденских планок. Понятно, там и медали тоже, я всего и не знаю. Но вот орден «Красной звезды» и «За службу Родине в вооружённых силах СССР» узнаю.

— Можно спросить, где вы «Красную звезду» получили?

— Нельзя, — отвечает он. — Прошлое в прошлом, думай о настоящем. И ещё. На заставе должна быть неукоснительная дисциплина. Никаких расстёгнутых воротничков, никаких дембельских складок, ничего такого. Понятно? Если найду алкоголь — сразу в торец. На гауптвахту не пошлю, но сам поучу. Ясно?

— Да я непьющий.

— Меня не волнует, пьющий, не пьющий. Спиртное — сразу в торец. Никаких драк и склок на заставе. Никакой дедовщины. Ясно?

Можно подумать я, молодой солдат, приеду и дедовщину разведу.

— Так точно, ясно.

Дальше едем молча. Контакт так себе, честно говоря.

— У меня отец майор, — через некоторое время говорю я, прощупывая своего командира. — В запасе сейчас после ранения.

— Надеюсь, ты своей службой отца не опозоришь.

Не, непробиваемый, всё похрену ему. Конь белый.

— Я тоже надеюсь, — киваю я и меняю тему. — А что у вас за книга, про которую библиотекарша говорила?

— Не библиотекарша, а Татьяна Александровна. И на девиц не засматривайся, ты сюда не шуры-муры крутить приехал. А книга… Брежнев, «Малая земля». Но тебе читать некогда будет, я гарантирую.

А библиотекарша-то юмористка.

Впереди появляется высокая вышка на тонких ножках и металлические ворота. Они открываются заблаговременно, так что мы въезжаем на территорию заставы, даже не затормозив. Часовой, или кто он тут, с интересом провожает нас взглядом.

— Вон туда, — показывает пальцем майор.

Я подъезжаю к бараку с небольшим плацем.

— Выходи.

Подбегает дежурный по заставе, докладывает. Происшествий не случилось. Хорошо. Я выхожу и осматриваюсь. Через плац, напротив этого барака располагается здание побольше. Там вольеры для собак, а рядом, судя по всему, конюшня и складские помещения.

Подальше в сторонке здание с большой верандой и пристройками. Думаю, кухня. Ещё дальше виднеется бетонное строение. Наверное, жилое, для офицеров и их семей. Ну, что же, жить можно. Наверное. Хотя, то, что нет ни дерева, ни кустика, как-то стрёмно…

Из барака выходят немолодой прапорщик и старлей. Старлей, как раз, молодой. Он тоже что-то докладывает, но я стою у машины. Жду команды.

— Так, Брагин, — подзывает меня майор. — Пойдёшь за старшиной.

— Товарищ старший прапорщик, нужно выдать новому бойцу обмундирование. А вы, товарищ старший лейтенант, определите место и службу.

— Когда обмундирование получишь, зайдёшь в канцелярию, — кивает мне лейтёха.

Я козыряю и двигаю за старшиной. Всё оказывается в одном флаконе — и казарма, и оружейка, и канцелярия, и ленинская комната. В общем, всё располагается в одном бараке.

Спокойный, с седыми усами и натруженными руками, старшина заводит меня в каптёрку. Он чуть прищуривается, прикидывая мои размеры, и по лицу его расползаются морщины. Видать, давно службу тянет.

— Так, значит. Так-с… хэбэ, сапоги, портянки-то умеешь мотать?

— Умею.

— Эх, жалко на тебя хэбэшку переводить, через пару дней уже в пэша переодеваться надо, а у меня нету ещё, со склада снабжения не привезли пока. Так бы выдал сразу зимнее и всё. Откуда ты свалился такой?

— Из Москвы, товарищ старший прапорщик.

— Из Москвы. А награды за что? За штабную работу?

— Да как говорит наш начальник заставы, то что в прошлом уже неважно, — улыбаюсь я.

— Тоже верно, — кивает он. — Размер обуви какой? Сорок второй?

И всё в таком духе. Я сажусь на табуретку и начинаю подшиваться, благо, инструментарий имеется — из дома привёз. Переодеваюсь и оставляю парадку в шкафчике с номером пятьдесят. Надо же, свой шкафчик, круто. Никогда такого не видел.

— Вообще-то, — говорит старшина. — Подшиваться в бытовке надо. Но на первый раз, ладно, сиди. Твой номер пятьдесят, кстати. И это не только на шкафчике. Распорядок составляется ежедневно, имена не указываются, только номера. Понял? Не забудь.

— Понял, не забуду.

— А это что у тебя? — показывает он грубым кривым пальцем на мою ключицу.

— Поцарапался, — усмехаюсь я.

Он проходит вокруг меня.

— Пулевое что ли? Где это тебя так?

— Бандитов ловил.

— Смотри-ка, а я думал нынче за красивые глазки висюльки на грудь вешают.

— Нынче всяко бывает, товарищ старший прапорщик, — пожимаю я плечами. — Кому как повезёт.

— Ну-ну, — хмыкает он.

Закончив со старшиной, иду к заместителю начальника заставы. Он ждёт в канцелярии. Молодой ещё, совсем зелёный старлей выясняет, что я могу и как до жизни такой докатился. У него открытый детский взгляд, пшеничные брови, такие же волосы и ямочка на подбородке.

Разговор напоминает тот, что был с начальником отряда. Не по тону, конечно, а по содержанию. Он всё выспрашивает и делает отметки в блокноте.

— О! — восклицает плотный капитан с круглым лицом и заплывшими глазками. — Отлично! Если служил в ГлавПУРе, значит будешь политинформации готовить. Рома, ты смотри, перед средами его в наряды не ставь, чтобы он не открутился у меня. Будешь, ты Брагин агитатором. Понял?

— Понял, товарищ капитан, — улыбаюсь я. — Я правда агитировать не приученный, всё больше командовать и исполнять команды. Но если надо — значит надо.

— Надо, раз говорю, — раздражённо кивает замполит. — Но смотри, если херово будешь агитировать, я быстро напишу, куда следует. Понял?

— Так точно, товарищ капитан.

— Ладно, собаку мы тебе не доверим и коня тоже, — хлопает ладонью по столу лейтёха. — И что тебе остаётся?

— Сапоги-скороходы, — киваю я.

— Так точно. Определяю тебя в стрелковое отделение ефрейтора Мамедова. Придётся тебе побегать по нашим горкам. Но это ничего. Это только на пользу — и тебе, и нашей необъятной.

— Так точно, — киваю я.

— Куришь?

— Нет. А вы?

— И я нет. Выпиваешь?

— Практически нет.

— А фактически?

— Могу шампунь пригубить.

— Как моя жена прям, — хмыкает он.

— У меня и своя такая же.

— О, как! — удивляется старлей. — Поди и дитё имеется, раз женился так рано?

— Нет, детьми не обзавелись ещё.

— Ну, это успеете. Сами ещё, как дети.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, не могу согласиться. Детям границу не доверяют.

— Так тебе тоже ещё никто не доверял, — подмигивает он. — Сначала мы тебя на хозяйственных работах проверим и на нормативах. Завтра выйдем на стрельбище. Побегаешь, опять же. Бокс, борьба или ещё что есть в активе?

— Ну, так. Самбо немножко занимался.

— Правда? — удивляется он. — Ну, вот, уже кое-что. Утречком тебя проверю. Так, всё, свободен. Иди, найди Мамедова, пусть тебе койку покажет и по заставе проведёт, объяснит, что к чему.

— А где его искать?

— Мамедова искать надо на кухне, потому как он сегодня в наряде.

Я иду на кухню. Захожу в зал со столами. Никого. Зал просторный, столы, как в кафе, на четырёх человек, надо же. Линия выдачи готовых блюд, как в пельменной на Лубянке. Выглядит неплохо, правда милых официанток ждать не приходится. Как и поварих. Я обхожу линию выдачи и через открытую дверь попадаю на кухню.

У большого котла колдует узбек в некогда белом фартуке и в колпаке. В руках у него здоровенный алюминиевый половник. Над котлом клубится пар, а на столах из нержавейки лежат ножи и разделочные доски разных калибров.

— Здорово, братан, — киваю я. — Мне Мамедов нужен.

Повар окидывает меня взглядом, молча кивает на дверь позади себя, отворачивается к котлу и начинает мешать половником своё варево.

— Ага, — говорю я, шагая по коричневому кафельному полу. — Пахнет вкусно. Не плов, случаем, варганишь?

За дверью открывается небольшой зал, судя по всему помывочный. Из него ведёт коридор. Я прохожу дальше и оказываюсь в небольшой каморке. В ней стоит обычная эмалированная ванна, вдоль стен идут трубы, а посерёдке сидит троица солдат. Они без ремней, с закатанными рукавами. Сидят на табуретках, перед каждым оцинкованный тазик, какие бывают в бане, а в центре стоит мешок картошки.

— Здорово, бойцы, — говорю я.

Они молча меня осматривают, но приветствовать не торопятся. Ребятки все, как на подбор, крепкие и ладные. Один шатен, один рыжий и один брюнет. Брюнет, скорее всего, туркмен и, вероятно, и есть Мамедов.

— Ты Мамедов? — спрашиваю я.

— А на мне чё написано? — с вызовом отвечает он.

Говорит он с приличным таким акцентом.

— Нет, брат, не написано, просто я наблюдательный.

— Какой ты мне брат, а? Ты кто такой?

— Егор Брагин, определён в твоё отделение. Старлей сказал, чтоб ты мне всё показал на заставе. Где спать там… и всё остальное.

— Ты фазан что ли? Ты сколько служишь уже?

— Первые полгода идут, — не вдаваясь в подробности, отвечаю я.

— Щегол ты зелёный, — беззлобно смеётся рыжий и подмигивает, — а не Егор Брагин.

Мамедов бросает нож в оцинкованную шайку с очистками.

— Всё пацаны, — ухмыляется он. — ДМБ подкрался незаметно. Ваш папа теперь отдыхать будет. Ему салабона начальник подарил.

Все ржут.

— А чё только ты? — ухмыляется рыжий. — Тут осталось-то, всего ничего. Он один за всех доделает.

— Давай, чё стоишь, смотришь? — неприветливо кивает он мне. — Нож взял! И начинай чистить, а дедушки отдохнут пока.

— Это вряд ли, — усмехаюсь я.

— Чё ты там прокукарекал? — угрожающе прищуривается Мамедов. — Повтори, чмошник!

Он встаёт с табуретки, демонстрируя свою здоровенную спортивную тушу и, угрожающе сверкая глазами, делает шаг в мою сторону.

— Иди сюда, — тянет он, выпячивая нижнюю челюсть.

При этом он многозначительно хлопает ладонью по верхней части кулака так, будто выбивает пробку из бутылки…

5. Судьба пограничника

Дедовщину не потерпите, значит, да, товарищ майор? Ну-ну.

— Слушай, Мамедов, — максимально миролюбиво говорю я. — Если надо помочь, то я помогу, какой базар, чувак? Я для друзей всё сделаю. Надо — значит надо. Но если ты думаешь, что будешь лежать под пальмой и план курить, а я за тебя въ**ывать на кухне, ты ошибаешься. Со мной такое не прокатит. Ничего личного, брателло.

— А-ха-ха! — ржёт шатен. — Как он тебя, Мамедыч! Под пальмой будешь лежать, как папуас, в натуре. А я всегда знал, что ты папуас загримированный.

— Чё ты сказал, дух⁈ — надвигается на меня Мамедов. — Ты чё, козёл? Ты ох**л? Ты на кого пасть открыл? Скажу говно жрать, и ты будешь! Понял? Ты видишь лычки на погонах?

Он хлопает себя по ефрейторским лычкам.

— Это вряд ли, братан, — качаю я головой. — К тому же, сам знаешь, ефрейтору гордиться особо нечем.

— Ну, ты и борзый, чушкан! — тоже смеётся рыжий. — Будешь жрать!

Вообще, в армию легко попадают слова и интонации из далёкой уголовной среды. И в армию, и в школу, да, вообще повсюду. Сплошной АУЕ по всей стране. Но ничего, с этим делом мы поборемся, выжжем калёным железом. Не сразу, конечно, но, думаю, справимся. Если будем действовать согласно плану.

— Да, Мамед, фазан нынче борзый пошёл, учить его не переучить, — замечает шатен и обращается ко мне — Ты чё, фраер. Наше отделение в наряде по кухне. Давай, приступай. Мы тут весь день впахивали, пока ты прохлаждался. Ты по штабам тихарился, жопу отсиживал, баб наших е*ал, а мы службу тянули. Давай, в натуре, хватай скрябку в руки и дочищай.

— Не, пацаны, научить я и сам кого хочешь могу. Например товарищескому общению. Помочь мне не впадлу, но ездить на мне не будете. По-любому. Тем более, мы ж тут одна семья, я слышал.

— Чё ты проныл, лупень? Какая семья, нах? Иди сюда, я сказал!

Ну, а как иначе? Дедовщина, не дедовщина, какая разница. Если приходишь в новый коллектив, будь готов к тому, что нужно себя поставить так, чтобы уважение было, и чтобы сомнений у товарищей не возникало в твоём месте в пищевой цепочке. Все трое, встав с табуреток, надвигаются на меня.

Не калечить, не ломать, не причинять серьёзного вреда.

— Давайте знакомиться, — улыбаюсь я. — Как меня зовут вы знаете. А вот тебя, рыжий, как?

— Меня не зовут, я сам прихожу, — недовольно отвечает он и выбрасывает вперёд руку, желая пробить мне грудину.

Я блокирую и отбиваю.

— На джеб не тянет.

— Ты, чё, типа боксёр что ли? — восклицает шатен, пробивая мне в голову. — Вернее, пытаясь пробить.

Я просто ухожу от удара, но в ответ ничего не предпринимаю, давая ему проскочить, следуя по инерции за своим кулаком.

— Ребят, хорош, — говорю я. — Чё вы хернёй-то страдаете?

Парни они крепкие, развитые, настоящие атлеты. На турнике, наверное, чудеса творят. Но рукопашники из них никакие, честно говоря.

Мамедов резко бьёт ногой. Просто снизу вверх, безыскусно, по-колхозному. Пинает, как в уличной драке. Правда, делает это стремительно. Но я успеваю. Мгновенно подаюсь вперёд и выставляю перекрещенные в запястьях руки, блокируя удар в нижней части голени. Тут же из этого положения хватаю его за лодыжку и резко рванув, заставляю перекрутиться, переворачиваю спиной к себе, молниеносно дёргаю, сгибая его ногу в колене, и направляю в ванну с почищенной картошкой.

В этот момент меня хватают сзади, обхватывают за грудь, приподнимают и пытаются бросить на пол. Я цепляюсь ногой за край ванны и не даю осуществить этот план. Но держат крепко.

— Поверни его сюда, — раздаётся голос и меня поворачивают.

Передо мной оказывается шатен, значит держит рыжий. Шатен бросается вперёд и уже замахивается, чтобы врубить по незащищённому животу, но я его опережаю, толкаюсь ногой от пола и прописываю ему в грудь неслабый пендель.

Тут же локтем херачу рыжему по печени, а возвращающейся пяткой по голени. Левой рукой захватываю рукав в районе локтя, правую закидываю ему за спину, хватая край гимнастёрки, наклоняюсь вперёд и перебрасываю через себя.

Раздаётся грохот и одновременно с ним недовольный голос:

— Это что здесь такое? Ну-ка, смирно!

На пороге стоит Белоконь. Бойцы вскакивают, как ужаленные и вытягиваются по стойке «смирно». Я, следуя их примеру, делаю то же самое.

— Мамедов, что здесь происходит?

Мамедов мычит и не может слова сказать.

— Жигулин, Игнатьев?

Шатен с рыжим тоже молчат.

— Брагин, это что было? — играя желваками, спрашивает майор.

— Просто пару приёмов показал. Товарищи попросили. Но ничего опасного для…

— То есть ты приёмы знаешь, да? — как бы восхищённо спрашивает майор и подходит ко мне вплотную.

Ого… Он уже накатить успел. Амбре такое, что с ног сбивает.

— А ты слышал когда-нибудь, что знание «приёмов» приравнивается к владению оружием?

— Так это не боевые приёмы, товарищ майор. Спортивные.

— Спортивные, — понимающе кивает Белоконь. — Ну, пошли, я тебе тоже парочку приёмчиков покажу. Вдруг ты такие ещё не знаешь…

— Песец фазанёнку, — едва слышно шепчет рыжий, и мне даже кажется, что я улавливаю в этом шёпоте нотки сочувствия.

— Кто сказал? — жёстко чеканит начальник заставы.

— Виноват, товарищ майор, — с обречённым видом произносит рыжий и тут же получает удар в грудь, от которого отлетает на пару метров.

Он морщится, ничего не говорит и трёт ушибленное место.

— Смирно, я сказал! — выплёвывает Белоконь и рыжий вытягивает руки по швам.

В этот момент Белоконь похож на разъярённого быка. Не хотел бы я оказаться на месте нарушителя границы, пойманного майором.

— Брагин, за мной.

Окинув взглядом троицу, я двигаю за командиром. Мы проходим по плацу, пересекаем вытоптанный пятачок курилки и оказываемся на газоне с давно выгоревшей жёлтой травой. Картофельные чистильщики на почтительном расстоянии следуют за нами. Из казармы выходит ещё несколько бойцов. Кажется, всем интересно поглазеть, как нпогз будет фазану делать выговор с занесением в грудную клетку, а может даже и в «торец».

— Стоять! — командует Белоконь и ставит меня лицом к себе.

Не давая опомниться, он выбрасывает кулак, но я-то жду чего-то подобного, поэтому отбиваю его удар и отвожу руку, переходя в стремительную контратаку. Захватываю руку и умудряюсь провести бросок, отправляя майора на пожелтевшую траву.

От наблюдателей не доносится ни звука. Майор тут же вскакивает и больше уже не даёт поймать себя врасплох. Сыграл фактор неожиданности, когда он явно меня недооценил, ну, и он под алкоголем к тому же. Больше он таких оплошностей не допускает.

Схватка переходит в плоскость самбо и он меня явно побеждает, проведя несколько крутых бросков. Но настучать мне в бубен и пробить грудину я ему не даю. По уровню и по массе в противники ему подошёл бы Скачков, а не я, но, тем не менее, слишком простым соперником он меня не считает.

— Ладно, — говорит он, отправив меня на землю. — Поднимайся. Ты у кого занимался?

— У Скачкова в «Факеле», — отвечаю я вставая и отряхиваясь.

— Не знаю такого.

— Я вас познакомлю, — обещаю я.

— Значит так, — он поворачивается к зевакам, которых скопилось немало, и делает старлею знак подойти. — Козловский, ко мне!

Тот подходит.

— Завтра поборешься с Брагиным, присмотришься и, если сочтёшь нужным, будешь его привлекать к занятиям с личным составом. У него примерно твой уровень.

— Так точно, — кивает старлей.

— А ты… — сверлит меня взглядом майор. — Если ещё раз применишь к безоружным, уже по-другому решать буду. Поверь, я с тобой на раз-два справлюсь. Понял меня?

— Виноват, товарищ майор, — негромко, чтобы не было слышно на плацу, говорю я. — То что справитесь, не сомневаюсь, понял, что вы сейчас не в полную силу работали. Но настаиваю, что с товарищами по службе допустимых пределов не превышал. Я конфликты не начинаю, но…

— Отставить, — перебивает он и внимательно смотрит мне в глаза. — Я тебя понял, Брагин, но конфликтов в личном составе не потерплю, начинал ты или не начинал. Заруби на носу. Коллектив у нас сплочённый и со своими порядками к нам соваться не нужно. И ещё. Мне тут самородки, лауреаты и прочие звёзды кинематографа нахер не нужны. Все бойцы одинаково лямку тянут. Кто как может, так и выкладывается. На полную катушку! Тебе ясно?

Я киваю.

— То-то. Свободен. Иди помоги товарищам на кухне.

— Есть, — коротко отвечаю я и, повернувшись, печатаю несколько строевых шагов.

— Так, что стоим? — несётся мне вслед голос лейтёхи. — Заняться нечем? Сейчас всем занятие найдётся.

Я подхожу к Мамедову, Жигулину и Игнатьеву.

— Ну что, пошли чистить? Сколько её надо ещё?

— Иван, — протягивает руку рыжий.

— Эдик, — представляется шатен, а это, кивает он на Мамеда, — Нурик.

— А я Егор.

Койка мне достаётся на втором ярусе. Немного непривычно, что у бойцов индивидуальное расписание и отбой у всех в разное время. Я в расписание ещё не включён, поэтому отбиваюсь в общечеловеческие двадцать три часа вместе с Мамедом и его соратниками.

— Курите, пацаны?

— Курим, — отвечает Эдик, но у нас не продают, нужно заказывать тому, кто в отряд едет. Если тебе надо, я займу, а завтра Новоженов техника в пого повезёт, можно ему заказать. Ещё автолавка приезжает, но это редко бывает.

— Нурик, ты тоже что ли куришь? — спрашиваю я.

— Ну, курю, а чё? — хмурится Мамед.

— Да нет, ничего, просто так. Думал, может, ты мусульманин.

— В армии можно, — пожимает он плечами.

Я засовываю руку в вещмешок, чтобы достать сигареты.

— Блин, я же затарился в отряде в чипке и забыл совсем. Будете?

Достаю печенье и конфеты.

— Надо было в столовой наверное всех угостить?

— Пофиг, — машет рукой рыжий Иван. — Давай, я на тумбочки положу да и всё. Ну-ка, дай сначала сам пробу сниму.

Он загребает целую горсть батончиков.

— Ничё ты пробу снимаешь, — усмехаюсь я. — Полкило туда, полкило сюда, да? Держи вот ещё. Подгончик.

— Чё такое? О, нифига себе! В натуре что ли? Охренеть!

Он крутит в руках пачку «Мальборо».

— А ты ничё так, нормальный фазан! Зырьте, пацаны!

— Да для них тоже найдётся.

Я выдаю им тоже по пачке. Подтягиваются ещё бойцы.

— Держите.

— Ты это, Бате тоже дай.

— Майору что ли? Да вы чё, он не возьмёт у меня.

— Не, от сигарет не откажется. Он, так-то, редко курит, но хороший табачок уважает.

— Завтра пацаны принесут ещё, подгоню и Бате. Разбирайте, кому надо.

— Какие ещё пацаны?

— Да, гражданские. Со мной друзья приехали, типа просто, посмотреть, куда меня судьба забросила.

— Нифига себе, ближний свет сюда монтыхляться. А ты чё правда в штабе служил в Москве?

— В Москве, но не в штабе, — говорю я, снимая хэбэ. — Про «Факел» не слыхали? Есть такое военно-патриотическое объединение. После службы можете примкнуть. Погранцов у нас любят, потому что войска элитные.

— Эй, ты что ли с Батей махался? — спрашивает невысокий, но резкий чувак, подходя ко мне вплотную.

— Нет, я не махался. Поборолись слегонца.

— А ты чё борец? Может, со мной поборешься?

— А ты тоже что ли борец? — оглядываю его я, укладывая гимнастёрку на табурет.

— Нихера себе. А это чё у тебя такое?

— Особая примета.

— Нет, правда, чё за херня?

Все подходят ближе и пялятся на шрам.

— Хорош, пацаны, я вам чё картина Репина что ли? Шрамов не видели? Просто шрам.

— Да покажи, чё ты ломаешься! Это от пули что ли?

— Нет, бля, сигаретой прожёг. Хорош, говорю. Ничего в нём нет интересного.

— Э, бакланы, заманали орать! — доносится из дальнего угла. — Поспать не дадут.

— Всё, отбой-на, я блин считай сутки не спал уже. Глаза слипаются.

Они разочарованно расходятся, а я забираюсь наверх, опускаю голову на жёсткую солдатскую подушку и мгновенно вырубаюсь.

Утро начинается с вручения личного оружия. Без помпы и торжественных слов старлей показывает мой «калаш» в оружейке и заставляет разобрать и собрать. С третьего раза я укладываюсь в норматив.

— Потянет, — кивает он и ведёт гонять по всем дисциплинам. Начинает со следового городка. Это что-то типа небольшого огородика, только вместо грядок — пять дорожек следов, проложенных инструктором розыскной собаки. Наряд перед выходом их внимательно изучает и по специальным карточкам делает отметки о направлении движения, количестве нарушителей, давности и характере ухищрения следа. Упражнение такое. Я с интересом наблюдаю. Собираюсь стать следопытом.

Потом идут огневая подготовка, бег, полоса препятствий, подтягивания и самбо.

— Вы меня специально вымотали, — усмехаюсь я, — чтобы я вас не поборол, да?

— Салага, кого ты там поборешь?

Старлей тоже усмехается, перетаптываясь вокруг меня и готовясь к атаке. Схватываемся мы с ним жёстко. Способности у нас примерно одинаковые, но он тяжелее. Зато немного невнимательный. За счёт этого я его несколько раз подлавливаю на болевой.

— Ром, — заявляю я, когда занятие заканчивается, — у тебя физика лучше, чем у меня и техника, я откровенно говорю, но ты, блин, ворон считаешь. Был бы чуть повнимательней, ты б меня на раз два сделал.

— Брагин! Какой тебе Рома?

— Ой…

Занесло малость…

— Виноват, товарищ старший лейтенант. Извините, не обижайтесь, ничего такого не хотел…

— Ладно, но за языком следи.

— Так точно, больше не повторится.

Он протягивает руку для пожатия:

— Ты молодец, действительно подловил меня. Но ничего, будем с тобой тренироваться и бойцов тренировать.

— Лады.

— Ну, ты Брагин, действительно фазан. Я, вообще-то, не спрашивал. Это типа приказ.

— Так точно, — с улыбкой киваю я. — Понял.

— Так, бойцы! — объявляет лейтёха собравшимся зевакам. — Желающие в рамках физподготовки заниматься самбо могут записаться. Список положу в ленинской комнате. Занятия будем вести я и Брагин. А теперь быстро по своим местам!

Все расходятся, а я иду в ленинскую комнату учить таблицу тревог. Вооружённое вторжение противника — красная ракета. Прорыв в сторону границы — зелёная ракета. Ёлки, сколько их всего… раз, два, три, четыре… Двенадцать, блин… И не перепутать. Ну спасибо, деда Лёня, когда бы я таким вещам полезным научился…

Вскоре за мной приходит часовой. У меня посещение. Это Витя с Максом. Они докладывают обстановку и приносят остатки «сувенирной продукции», утрамбованной в вещмешок. За ворота меня выпускают без проблем. Здесь с этим делом свободно, если никуда не уходить. Вите я даю приказ отбыть в Москву. Во-первых, двое мне здесь вряд ли понадобятся, ну и дела сердечные, опять же. Похоже, запал парень на Айгюль. Надеюсь, ей это на пользу пойдёт.

А вот Максу придётся пожить в Наушках. Буду его использовать для связи с внешним миром. Работёнка непыльная, конечно, но однообразная и скучная. Ежедневно прибывать сюда и получать распоряжения, либо ничего не получать и возвращаться в комнату, снятую неподалёку от вокзала. Делать ему там нечего, можно и затосковать. Но ничего, будем менять бойцов. Месяц на расслабоне — это почти что отпуск.

Я беру вещмешок и пру в казарму.

— Так, Брагин, чего несёшь? — останавливает меня старшина.

— Добычу, товарищ старший прапорщик.

— Какую ещё добычу? Тебе промышлять не положено, ты на государевой службе, а значит на всём готовом.

— Ну, так я для руководящего состава стараюсь.

— Чего у тебя там? Показывай.

— Взятка. Можно в каптёрку занести?

Он смотрит с сомнением, но кивает в сторону казармы.

— Давай взятку свою, — начинает он, когда мы заходим и показывает на стол.

Я выставляю пять бутылок.

— Ох… мать моя, женщина… Тебя ж начальник в землю зароет.

— С чего бы? — хмыкаю я. — Али он не любит огненную воду? Как-никак, Франция, не тяп-ляп.

— Воду огненную любит, а чтобы ему солдаты подносили не терпит.

— Ну, так я вам оставлю, а вы уж сами распределите между своими, что и кому надо. Нпогзу не говорите, что от меня.

— Как же ему не скажешь-то? Где бы я это добро взял?

— Клад нашли, — смеюсь я. — Андрей Владимирович, если я одну бутылочку для пацанов придержу, как думаете, беды не будет?

— Коньяка? — хмурится он. — Наглеешь, боец.

— Ну, как бы вы сыну своему сказали или племяннику? — улыбаюсь я.

— Беды не будет, только если не спалитесь и боевые задачи не сорвёте. Но это вы гарантировать не можете. А если майор засечёт, тогда именно беда и случится. Так что не стоит оно того. Да ещё и меня подставишь…

— Не подставлю, — мотаю я головой. — Могила. Давайте я у вас оставлю бутылку, а потом возьму. На День пограничника, например, или на Новый год. Если случай, конечно, представится.

— На кухню бы тебя за такие разговорчики, или толчок драить. Но ладно, оставляй. Я, может ещё и не отдам тебе. Видно будет. На дембель будешь уходить, тогда верну. Не вздумай только сказать кому, что меня в подельники взял.

— Да что вы, нет, конечно.

— Смотри у меня, — хмурится старшина, — племянник, твою мать.

— Сигареты ещё, — вытаскиваю я блок «Мальборо».

— Я такие не курю.

— Говорят, Белоконь курит. Ему отдайте. Если чего надо из дефицита, скажите. Раз в месяц могу доставлять.

— И как же это? — удивляется он.

— Приезжать ко мне будут.

— Каждый месяц что ли?

— Так точно.

— Ну, ты и кадр. Давай, рассказывай, за что награды имеешь, контрабандист.

— По секрету?

— По секрету всему свету. Не боись, кому знать не положено, не узнает.

Вечером происходит развод. Странно, конечно, но «утреннее» построение начинается в семь вечера. Это потому, что пограничные сутки стартуют не в ноль часов, а в двадцать. Меня ставят в тревожную группу. А это значит, как поясняют пацаны, помощь тем, кто назначен на хозработы, поскольку нарушения границы на нашем участке довольно редко случаются. Да и то, в основном, ложные срабатывания. Кому здесь шастать? Кругом степь, горы и топи на том участке, где река протекает.

Но, как говорится, новичкам обычно везёт. Так что не проходит и часа после развода, как поступает команда «В ружьё!»

— Ты чё стоишь, фазан! — кричит чувак, что хотел вчера со мной побороться. — Давай, мухой!

Я подрываюсь и несусь за ним. Хватаю автомат и бегу к «буханке». Старший группы — лейтёха, он садится на переднее пассажирское сиденье. Всего нас пятеро. Один чувак с собакой, один с рацией, один водитель. Вот и вся группа.

Мы срываемся с места и летим на прорыв границы.

— Сработала система на пятом участке, — сосредоточенно говорит старлей.

Водитель выжимает газ и мы срываемся с места и мчим по грунтовой дороге.

— Вон там граница, — кивает на окно вчерашний парняга. — Вдоль едем, а вон там…

— Сиротко! — прерывает его лейтенант. — Пойдёшь вместе с Брагиным, подстрахуешь, ясно?

— Так точно.

— А вы здесь уже задерживали нарушителей когда-нибудь? — спрашиваю я.

— Бывало, — кивает старлей. — В последнее время через Монголию наркотики гнать начали. Вот и учащаются случаи. Наркодельцы наглеть начинают, идут вооружённые, часто небольшими группами. Наш сектор разнообразный по рельефу. Река в трёх местах пересекает, там труднодоступные участки. Так что у нас для дозоров и моторные лодки используются, и лошади, и автотранспорт. А здесь, где срабатывание — гористая местность. В нескольких километрах располагается населённый пункт. Так, бойцы, всем быть предельно внимательными. Нарушителей брать живыми. В случае сопротивления… ну, вы сами знаете. Всё, орлы, бегом марш! Брагин, за Сиротко!

Блин… пацаны другое говорили, а его послушать, так здесь прям нарушение за нарушением…

Машина останавливается, мы выскакиваем и бежим вдоль КСП к месту срабатывания. Я несусь за Сироткой. А он, надо отметить, шпарит, как Сайгак. Участок находится в ложбинке и просматривается не очень хорошо из-за холмов и кустарников, на удивление ещё не сбросивших в этом месте листву. Резко начинаются каменные гряды, мелкие скалы, можно сказать и полоса заканчивается.

Лейтёха командует нам остановиться, а сам с инструктором и собакой подбегает к месту срабатывания. Собака берёт след и, натянув длиннющий поводок, уносится вглубь территории СССР.

— Погнали! — бросает Сиротко и срывается с места.

Я, естественно, бегу за ним. По ходу мы рассосредоточиваемся и развернувшись небольшой цепью бежим за почуявшей врага собакой. Слетаем с горки и оказываемся в овражке, заросшем кустарником. Мчим дальше и вдруг останавливаемся, потому что останавливается собака и начинает рычать. Здесь низкорослая но широкая рощица.

Я оглядываюсь, мы оказываемся здесь вдвоём с инструктором, остальные отстали и ещё только приближаются. Собака же, залаяв, рвёт с места и залетает в заросли. И инструктор, и я реагируем одновременно, следуя за ней и заскакивая в эти маленькие джунгли. Капец, как здесь найти кого-то…

Мы продираемся по чаще и сами представляем скорее хорошие цели, чем угрозу нарушителям. Шумно дышим, втягивая влажный воздух, насыщенный запахом прелой листвы. Вдруг собака замолкает. Раз и всё…

— Тс-с-с… — шепчет инструктор, и показывает, что нужно идти очень беззвучно.

Это, конечно, здорово, но старые ветки предательски хрустят под ногами. Мы крадёмся на расстоянии друг от друга. Пригнувшись и стараясь не издать ни одного лишнего звука. Но сердце, ещё не успокоившееся от погони, бешено стучит в груди, а лёгкие требуют глубоких вдохов. Рука сжимает рукоять «калаша», а по спине скатывается струйка пота.

Левой рукой я отодвигаю ветку, делаю шаг и наступаю на старую ветку. Она предательски и очень громко хрустит, и тут же я замечаю два глаза, глядящих прямо на меня… В упор. Твою же дивизию…

6. В грудину и точка

Нарушитель смотрит на меня, а я смотрю на него. Наконец, он дёргается, отскакивает в сторону и мотает головой. Пёс, неодобрительно гавкнув, тоже отскакивает, но в противоположную сторону. А нарушитель, не обращая на него внимания, низко опускает голову и щиплет сухую траву, лениво шлёпая по боку хвостом.

Телёнок, ёлки-палки.

— Ну что, Брагин, поймал нарушителя? — усмехается собаковод.

— А ты? — киваю я.

— Этот у нас злостный. Кличка Дурень. Всё его к монголам тянет. Думает, что заграничные тёлочки лучше наших.

Пробежав сквозь заросли мы оказываемся на противоположной стороне этого лесочка.

— Что же, твой Джульбарс не мог сказать, что обойти можно? — усмехаюсь я.

— А мы с Рексом не ищем лёгких путей. Это Рекс, кстати. Рекс, познакомься с фазанчиком.

Подтягиваются остальные участники группы. Они, в отличие от нас, сквозь заросли не ломятся, а спокойно обходят вокруг. Все ржут.

— Ну вот, Брагин. Теперь ты настоящий пограничник, — смеётся старлей. — Поймал своего первого нарушителя.

— А нельзя ему свободу ограничить, раз он рецидивист? — спрашиваю я.

— Ну, давай отведи в деревню. Тут всего-то километров шесть-семь.

Вскоре после этого случая я иду в свой первый дозор.

— Приказываю выступить на охрану Государственной Границы Союза Советских Социалистических Республик! — чеканит Белоконь. — Вид наряда Дозор по проверке основного рубежа участков с пятого по седьмой. Задача: не допустить нарушения Государственной границы СССР!

Маршрут, фланги, порядок и время движения, связь, места вероятного нарушения, сигналы оповещения и всё в таком духе.

— В случае обнаружения признаков нарушения, доложить Дежурному по пограничной заставе и принять все меры для преследования и задержания нарушителя Государственной границы СССР! Вопросы!

— Вопросов нет, приказ ясен! Есть выступить на охрану Государственной Границы Союза Советских Социалистический Республик!

В группах по три и по пять человек я несу службу и охраняю рубежи нашей необъятной Родины. Бегаю, плаваю на лодке и даже начинаю понемногу осваивать верховую езду. Несколько раз оказываюсь на ОКПП «Наушки», там, где проверяют пассажирские и товарные поезда таможенники и наш брат погранец. Правда, я там бываю не в рамках службы.

Как-то старлей берёт меня на рыбалку в мой выходной и спасает от хозработ, потому что выходной на нашей заставе означает всего лишь смену вида деятельности. Лучший отдых, по словам старшины. Мы едем на служебной машине в сторону станции «Дозорный» и там неподалёку, в одном из притоков Селенги ловим рыбу.

По обещаниям лейтёхи тут отлично берёт щука, но нам достаётся лишь пара хилых окуней. Впрочем, главное-то не это. Главное — смогу ли я достать фирменные джинсы ко дню рождения его законной супруги и если смогу, то какие именно. Я, разумеется, много чего могу и, конечно, обещаю. Да ещё и по госцене. Я бы и вообще денег с него не брал, да он, боюсь не согласится.

Вот после этой рыбалки я и оказываюсь на таможне в Наушках. Мы едем за его женой, которая, как выяснилось, работает именно там. Устроилась уже после приезда на заставу. Каждый день мотается в Наушки. Ну, собственно, расстояние небольшое, машины на заставе имеются, водителей хватает, и выезды то в отряд, то в Наушки происходят почти каждый день. Так что проблем нет. Правда иногда не бывает оказии, и тогда старлею приходится просить машину у Белоконя и ехать за женой самому или отправлять кого-то из свободных бойцов.

Хорошенькая, кстати, девчушка, жена лейтёхина. Светленькая, с милым личиком, стройная и с весьма впечатляющими выпуклостями. Зовут её Слава, вернее, Станислава, и имя это не сходит с уст личного состава погранзаставы. Что там Афродита, вот Слава Козловская — настоящая богиня красоты. И любви наверняка тоже.

И при этой своей популярности у обделённого женским вниманием служилого люда она оказывается напрочь лишённой стервозности и высокомерия. Добрая, отзывчивая барышня с открытой улыбкой и большими серыми глазами. Более того, она немного наивна и простодушна, за что ей постоянно достаются подколки и как бы шуточки со стороны сослуживцев-таможенников.

Правда об этом я узнаю только через какое-то время, когда старлей отправляет меня одного за своей супружницей. Мне эти поручения нравятся, поскольку дают некоторую свободу. В Наушках есть магазин и почта с переговорным пунктом. Особенно радует почта, так как с неё можно звонить Наташке. Правда, пока только один раз с ней поговорил, когда Слава была не против подождать.

А что касается «приколов» коллег, особенно изгаляется инспектор таможенной службы третьего ранга Борис Коряков, по прозвищу Анус. Прозвище удивительно хорошо подходит к его круглой одутловатой роже и небольшому круглому же ротовому отверстию. Он носит петлицы с большими, похожими на майорские, звёздочками и имеет скверный характер.

У Славы, в отличие от него, лишь по одной маленькой звёздочке на петлицах и контролёром таможенной службы третьего ранга, что соответствует, насколько я понимаю, званию младшего лейтенанта. И, соответственно, она находится в подчинении у Ануса. В общем, ей не позавидуешь.

Оба раза, что я приезжал за ней один, мне приходилось ждать, пока она закончит оформление бумаг. Оба раза она, добрая душа, усаживала меня пить чай, и оба раза приходил Анус.

— Так! — заявил он, войдя в кабинет и ухмыляясь, когда я приехал в первый раз, — Вот он я. Твоя первая мечта исполнилась. Остальные исполню без свидетелей…

Это он ей сказал, а потом заметил меня. Просканировал своими поросячьими глазками и чуть вытянул губы. Пипец, красавчик.

— А это кто такой? Ты агроном что ли?

— Нет, вы ошиблись, — ответил я.

— Ну а чё ты на чужие дыни смотришь тогда? Урожай не тебе снимать.

Ему показалось это смешным и он осклабился.

— Это за мной, — смущаясь пояснила Слава.

— За тобой? Ты сначала скажи своим дыням, чтоб мне в глаза не смотрели.

— Ну, Борис Игнатович! Опять вы с шуточками…

— И вот что, ты знаешь, что полную хрень в отчёте написала? Слыхала выражение, что начальник отодрал? Так, я тебя, наверное, тоже драть начну за каждую халтуру! Только не розгами, а кожаной дубинкой. Внутренний массаж называется!

— Какую халтуру?

— Иди, солдат, внизу подожди я пока с тётенькой позанимаюсь. Тебе на такое смотреть нельзя. Перевозбудишься.

И всё вот в таком духе. Мудак натуральный.

— Слава, — сказал я ей, когда мы возвращались на заставу. — Вы меня, конечно простите, что не в своё дело лезу, но почему бы вам не рассказать мужу о своём начальнике и о том, что он позволяет себе при вас говорить?

— Что ты, Егор! Рома же его прибьёт! И сам пострадает. Зачем мне это? Ещё какой-нибудь выговор ему дадут.

— Выговор? Серьёзно?

— Да, запросто влепят. Тем более, начальник мой человек безобидный. Он только на первый взгляд неприятный, а так, вполне себе обычный весельчак.

— Ну, давайте, я ему всё объясню, если не хотите Романа Ильича посвящать в эти дела.

— Прекрати! — сердито ответила она…

Я прекратил, но осадочек остался, конечно…

В общем, служба идёт гладко за исключением небольшого напряжения с Белоконем.

— Брагин, стоять! — командует он, замечая меня перед казармой. — Это что за человек перед воротами?

— Родственник, товарищ майор.

— Родственник? — чуть наклоняет он голову. — Кто он тебе?

— Брат двоюродный, — пожимаю я плечами.

— А почему он каждый день сюда приходит?

— Он уедет уже скоро. Ну, приносит какие-то вещи необходимые. Недавно вот нитки закончились, так он в тот же день принёс.

— Какие нитки! Ты чё мне мозги канифолишь? Коньяк он притащил?

Блин, начинаются неудобные вопросы.

— Не сметь пи**еть!

— Так точно, — неохотно признаю я.

Врать внаглую не слишком хорошая идея. Майор прожигает меня взглядом.

— Ну не для личного же состава, — говорю я. — И не ради каких-то поблажек. Чисто от сердца. Что плохого? Коньяк отличный, между прочим. А что он от меня, никто и не знает. На состоянии боевой готовности это никак не отражается. Офицеры в любом случае найдут, где купить. А тут…

— Больше чтобы ничего подобного не было! Ясно?

Блин, как ясно-то? Я уже заказ получил и отправил распоряжения в Москву. И старшина, и старлей, и старший техник — все заказали. И на Белоконя тоже три бутылки велено посчитано.

— Я спрашиваю, ясно тебе⁈ — рычит начальник заставы.

От ответа меня избавляет подбегающий часовой.

— Товарищ майор, разрешите обратиться!

— Чего тебе, Дубинин?

— Там фельдфебель.

— Кто-кто? — щурится Белоконь. — Какой ещё фельдфебель? Ты с вышки что ли упал?

— Говорит, у него отправление. Ну… типа, как пакет… Предписание.

— Фельдъегерь что ли?

— Так точно, да, — подтверждает Дубинин.

— Ну, так пропусти! Документы проверь.

— Проверили уже, товарищ майор.

— Ну, давай, мухой. Сплошные чудеса. В общем, Брагин, заканчивай со своими подарками, ты понял? Нечего мне тут дисциплину разлагать. Я тебя спрашиваю, ты меня понял? В следующий раз разговор будет не таким приятным. В грудину и точка.

— Да разговор и сейчас не сказать чтобы очень…

— Товарищ майор, старший лейтенант внутренней службы Косягин прибыл для передачи отправления лично в руки.

Начальник заставы осматривает молодого фельдъегеря с ног до головы.

— Ну давай, Косягин, передавай, раз прибыл. Откуда отправление твоё?

— Виноват, товарищ майор, отправление лично в руки.

— И что мне сделать? — злится Белоконь. — Станцевать что ли?

— Виноват, отправление для рядового Брагина.

— Чего?

— Для рядового Брагина Е. А.

Лицо майора вытягивается. Он выражает крайнюю степень недоумения. Медленно поворачивает голову и как-то даже набок её наклонят. И внимательно так, изучающе, на меня смотрит.

— Это я, товарищ старший лейтенант.

Я достаю из кармана военный билет и протягиваю фельдъегерю.

Он сверяет данные, просит расписаться и убывает. А Белоконь всё смотрит и смотрит.

— Брагин, — наконец говорит он. — Может, ты выживший внук царя Николашки? Ты кто такой, что тебе лично фельдъегеря пакеты доставляют?

— Да, у меня жена на практике в какой-то конторе солидной, вот и прикалывается… Ну, шутит, то есть.

— В конторе? — кивает несколько раз начальник заставы. — Правда? Тут написано ЦК КПСС, общий отдел, лично в руки и совершенно секретно.

— Так все бумажки через них проходят, — пожимаю я плечами.

— Ну, бл*дь мне на заставе только Штирлицев не хватало, — качает он головой. — И комиссаров.

— Товарищ майор, а можно вы его сейчас возьмёте и у себя подержите, а я потом прочитаю, чуть позже? Ну, чтобы шумихи излишней не было. Зачем, чтобы…

— Хер там, боец, — резко отвечает он. — Свой навоз сам разгребай.

Он поворачивается и уходит. Я собственно, тоже ухожу. Иду за казарму и, вскрыв конверт из толстой бумаги, извлекаю несколько листов с отпечатанным на машинке текстом. На первой странице стоит красный штампик «Совершенно секретно». Начинаю читать.

'СУСЛОВ М. А. Ещё раз обращаю ваше внимание, товарищи, на вопиющий факт всплеска бандитизма в Ленинграде. В колыбели Великой Октябрьской социалистической революции происходят события, подобные тем, что мы не так давно уже обсуждали. Тогда Тбилиси, сегодня Ленинград. А что завтра? Москва и все остальные города Советского Союза? Мне кажется, в первую очередь это говорит об уровне руководства областью и Министерством внутренних дел. Не тот ли это рубеж, за которым встаёт тень анархии, пытающейся подорвать наши устои, наши традиции и коммунистические идеалы?

БРЕЖНЕВ Л. И. Вы, Михаил Андреевич, не сгущайте. Нужно хорошо во всём разобраться. Прежде всего разобраться, я подчёркиваю, товарищи. Нет ли здесь провокации. Нет, я не говорю, что обязательно было. Если товарищи считают, то я не защищаю, я присоединюсь. Но, повторяю, нужно очень внимательно изучить вопрос, прежде чем выносить.

СУСЛОВ М. А. Конечно, Леонид Ильич, мы ведь этого и хотим. Пожалуйста, Юрий Владимирович.

АНДРОПОВ Ю. В. У меня здесь, товарищи, докладная записка исполняющего обязанности председателя КГБ товарища Злобина на имя политбюро. В ней говорится, что митинг в поддержку польской «Солидарности», прошедший в Ленинграде, носит черты спланированной провокации с целью скомпрометировать и очернить Советский Союз в глазах всего мира. Об этом факте говорит то, что корреспонденты иностранных компаний оказались в нужное время и в нужном месте. К чести комитета госбезопасности стоит сказать, что им удалось вовремя среагировать и не допустить проведения митинга. Его организаторы были оперативно доставлены в соответствующие органы, но волна в так называемой свободной прессе, разумеется, поднялась. Всё это вызывает тревогу и заставляет задуматься. Как произошло, что Ленинград стал оплотом для антисоветских элементов? Почему именно в этом городе уже не в первый раз происходят события, которые отбрасывают…'

Дальше идут подобные выступления и речи. Я просматриваю наискосок все эти реплики и возгласы, полные негодования и проявления справедливого гнева. Так… так… так… Ага, вот…

« СУСЛОВ М. А. Есть предложение, учитывая выдающиеся заслуги товарища Романова, на первый раз ограничиться предупреждением, но обязать его провести тщательнейшую проверку и принять неотложные меры. Нас по-прежнему волнуют вопросы, как такое стало возможным и почему партийные органы буквально встали перед фактом проявления высших форм антисоветских действий. Также предлагается потребовать от министра внутренних дел товарища Щёлокова провести максимально детальное расследование. Самому же товарищу Щёлокову объявить строгий выговор и вынести рассмотрение его личного дела на ближайшее…»

Отстоять своего любимчика Романова деда Лёня отстоял, но ни о каком выдвижении уже речи быть не может. Ну, я и не сомневался, что опытные партийцы и аппаратчики сделают всё чётко и точно. Надо попытаться позвонить Пашке, узнать, как там всё прошло. Белоконь меня на переговорный пункт не отпустит, тут и к бабке не ходи… Значит, нужно съездить за Славой и уболтать её заехать на почту.

На обратной стороне последнего листа от руки написано: «По прочтении сжечь». Рядом с надписью стоит красный штампик «Совершенно секретно», такой же, как на первой странице. И есть ещё одна надпись, сделанная карандашом: «Завтра будем утверждать нового зав. отд. по науке». Против М. никто не возражает.

Я иду в курилку, прошу спички и сжигаю письмо и конверт. Парни смотрят с любопытством.

— От жены, — поясняю я. — Всегда письма сжигаю.

— А чё?

— Привычка подпольщика.

— Она на машинке что ли пишет?

— И с печатями, — усмехаюсь я. — Начальница.

— Подкаблучник, — ржут пацаны.

Перед разводом меня вызывает замполит.

— Брагин, что за письмо?

— Какое письмо, товарищ капитан?

— Ты из меня дурака-то не делай! Ясно тебе?

На вопрос про дурака лучше не отвечать.

— Где, я тебя спрашиваю!

— Сжёг, товарищ капитан.

— Да я тебя! Как ты посмел-то! Это же… От кого письмо? Отвечай!

— Это из ЦК, касательно моей работы в «Факеле». Вам единственному сообщаю, потому что вы коллега по политической работе. Прошу больше ни с кем этот вопрос не обсуждать!

— Что-о-о⁈ — пытается немножко быковать он.

— Товарищ капитан, вам известна формулировка «по прочтении сжечь»?

Он осекается и хлопает глазами.

— Я являюсь комсоргом крупной военизированной организации. Вы же знаете, что это значит?

— Ну…

— Спасибо за понимание, товарищ капитан. Могу я рассчитывать на поддержку с вашей стороны?

— Э-э-э, — тянет он.

— Отлично, спасибо большое. Но, как бы то ни было, я остаюсь в полном вашем распоряжении и к среде готовлю политинформацию.

— А вот это правильно! — обретает он почву под ногами. — Молодец!

— Разрешите идти?

— Иди…

— Товарищ капитан, не распространяйтесь, пожалуйста, насчёт пакета. К тому же у нас здесь охрана рубежей Родины на первом месте, а всё остальное подождёт.

Он молча кивает.

Через пару дней на построении я готовлюсь получить приказ выдвигаться в дозор. Но ежевечерний ритуал вдруг прерывается. К майору подбегает дежурный и сообщает, что того требует к телефону начальник погранотряда. Белоконь недовольно приказывает нам ждать, а сам уходит в пункт связи.

Лейтёха уехал в Наушки и не успел к семи, поэтому мы просто остаёмся стоять на плацу. Майор отсутствует довольно долго. Наконец приходит злой, как собака, в руках держит план-график на сутки.

— Мансуров! — выкрикивает он.

— Я!

— Идёшь в дозор вместо Брагина!

— Так я же завтра должен, товарищ майор… А сегодня у меня…

— Отставить разговоры! — зло обрубает Белоконь. — Брагин завтра вместо тебя пойдёт.

— Но у меня тогда не сойдётся…

— Отставить, я сказал! Всё у тебя сойдётся! Я не слышу!

— Есть сегодня в дозор, — недовольно подчиняется Мансуров и бросает на меня не самый добрый взгляд.

Но я-то ни сном, ни духом. Я только руками развожу. На территорию въезжает «уазик». Из него выходит старлей и Слава в таможенной шинели. По строю пробегает шепоток.

— Старший лейтенант Козловский, ко мне! — командует Белоконь.

Лейтёха подбегает, чеканит шаг, строевик, блин.

— Товарищ майор, старший лейтенант Козловский по вашему приказанию прибыл!

— Заступай за меня. Я в отряд поехал. Брагин, за мной!

Мы подходим к «буханке», на которой приехал старлей.

— Садись за руль, — бросает майор.

Я забираюсь за «баранку» и завожу мотор. Мы выезжаем из ворот и едем по укатанной грунтовой дороге. Скоро пойдут дожди и дороги развезёт, наверное. Тогда каждый выезд будет, как приключение…

— Останавливай, — командует Белоконь.

Я останавливаю машину.

— Выходи.

— Зачем, товарищ майор?

— Выходи, я сказал!

Я выхожу.

— Смирно! — командует он и отводит правое плечо назад, сжимая кулак.

— Товарищ майор!

— Смирно, я сказал! — рычит он и рука со сжатым кулаком выстреливает, как пружина…

7. Новый год шагает по планете

Пружина, конечно, выстреливает, но цели этот выстрел не достигает. Ну, то есть метит он не в меня, я вижу и поэтому не дёргаюсь. Кулак проходит мимо головы и втыкается в кузов. Майор по инерции подаётся вперёд, налетая на меня корпусом.

Зубы сжаты, брови насуплены, из глаз искры летят.

— В чём ваша проблема, товарищ майор? Мажоров не любите?

— Кого? — хрипит он.

— Так я же вроде от службы не отлыниваю, всё делаю, как образцовый солдат. Чего вы беситесь?

Он поднимает согнутую в локте руку и, чуть толкнув, прижимает меня спиной к борту машины. Я не сопротивляюсь, пусть уж скажет что-нибудь. Но сказать ему, кажется, и нечего. Помолчав, он убирает руку и отстраняется.

— Садись за руль.

— Нет уж, Василий Тарасович, раз пошла такая пьянка, давайте поговорим.

— О чём с тобой говорить? И так всё ясно. Сынок чей-то.

— Все мы чьи-то сынки.

— Все, да не все! — зло отрезает он. — Одним лямку тянуть, а другим всё дозволено. Самое справедливое, бл*дь, в мире. Садись, сказал! А то за тебя ещё от начальника отряда огребать!

— Я не думаю, что вы за меня огребали хоть раз.

— Все вы одинаковые, всё легко даётся, хи-хи да ха-ха, сигаретки да барахлишко, коньячки да балычки, смехуёчки да пиздихаханьки. А как до дела доходит, куда вы деваетесь? На амбразуру за вас кто лезть должен? Рядовой Мансуров да майор Белоконь?

— Ну, во-первых, в отряд я себя не сам вызвал…

— А у таких, как ты, всегда «не сам» и всегда «не я»! Я — не я, и лошадь не моя. Оно само, да? Папа позвонил или дядя приехал с дедушкой и бабушкой. И похеру, что наряд, похеру боевая задача, для работы найдутся другие, те кто попроще. Мансуровы. И насрать, что у него недосып по графику. Потом выспится. Я таких как ты повидал. Знаю породу вашу гнилую. Садись за руль, а то прямо на гауптвахту за неисполнение поедешь!

Видать, действительно, повидал Белоконь породу такую, раз так крепко удила закусил. Но сейчас, похоже, объяснять что-то бессмысленно. Крутит в голове то ли обиду, то ли не знаю что, только ничего больше не говорит. Едем в тишине. Он насуплено молчит, желваками играет.

Минут через сорок прибываем в отряд. Проезжаем через ворота, подкатываем к парковке, останавливаемся.

— Здесь ожидай, — бросает мне Белоконь, когда мы заходим в штаб.

Я останавливаюсь, а он идёт дальше.

— Гости пожаловали, — раздаётся позади меня женский голос.

Я оборачиваюсь и вижу рыжую библиотекаршу.

— Ужель та самая Татьяна?

— Александровна, — кивает она.

— Александровна, — с улыбкой соглашаюсь я. — Здравствуйте.

— Здравствуйте-здравствуйте, — улыбается она в ответ. — Ну что, прочитали книжку?

— Нет, не даёт товарищ майор, говорит, что и самому мало, — отвечаю я и понижаю голос. — Полагаю, там вложен формуляр, написанный вашей рукой. Так что этот артефакт он, вероятно, бережно хранит и никому не отдаст.

Она неожиданно вспыхивает, и тут же раздаётся жёсткий голос майора:

— Брагин!

Упс…

— Простите, сударыня, вынужден вас покинуть.

— Ко мне!

— Есть! — отвечаю я.

— Здравствуйте, Татьяна Александровна, — как-то неловко, словно через силу, произносит Белоконь.

— Добрый вечер, Василий Тарасович.

Повисает пауза. Я смотрю на них обоих, то на одного, то на другого. Такое ощущение, будто оба соображают, что бы сказать.

— Вы… надолго? — нарушает, наконец, тишину библиотекарша. — Я ещё час-полтора в клубе буду. Зайдите, когда закончите…

— Хорошо, — казённым тоном отвечает мой командир и, кивнув мне, шагает по коридору.

Майор открывает дверь и вталкивает меня в кабинет начальника отряда. А вот и сюрприз. На столе у него стоит початая бутылка знакомого мне французского коньяка с армяно-сибирскими корнями. Рядом на салфетке разложены незамысловатые закуски, включая, лимончик и упомянутый майором балычок. Ну, а смехуёчки и всё остальное витают в воздухе.

Впрочем, сюрприз, конечно же, не в этом. Сюрприз в том, кто это всё привёз.

— Товарищ полковник, — чеканю я. — Рядовой Брагин по вашему приказанию прибыл!

А полковников здесь двое, между прочим. Один — начальник погранотряда Гуревич, а второй — свежеиспечённый полковник Скачков. Виталий Тимурович, собственной персоной.

— Проходи, Брагин, — командует Гуревич. — Знакомьтесь, пожалуйста. Это Василий Тарасович Белоконь, начальник заставы, где служит Егор. А это Виталий Тимурович Скачков, наставник Брагина.

Они жмут руки, а потом Тимурыч и со мной здоровается — и руку жмёт, и даже обнимает.

— Ну как Егор служит? — спрашивает он у Белоконя.

— Нормально служит, — кивает тот. — Как все. У нас на заставе поблажек никому не делают.

— У нас тоже, — улыбается Скачков.

— Ну что, давайте за знакомство? — предлагает Гуревич. — Сейчас пойдём в столовую, я вас таким пловом угощу. Пальчики оближите.

Он разливает по маленьким гранёным рюмочкам ароматную янтарную жидкость.

— Тебе, Егор, не наливаю.

— Так я же непьющий, товарищ полковник. Мне надо в форме быть. У нас на заставе физической подготовке большое внимание уделяется.

— Это правильно, — кивает Гуревич. — Застава у майора образцовая. Там нет ни дедовщины, ни чего-то ещё такого. Всё по уставу. Служба идеально поставлена. Мышь не проскочит.

— Да, дедовщина Егору не страшна, я думаю, — усмехается Скачков. — Он с людьми ладить умеет.

Белоконь ничего не говорит но желваки на скулах говорят красноречивее слов. Недоволен майор.

Атмосфера царит в общем-то дружеская, расслабленная, но на плов я с ними не иду.

— Товарищ полковник, виноват, — качаю я головой, — я уже ужинал. Я в клубе подожду, потом только поговорю с Виталием Тимуровичем и всё.

Скачков хмурится, Гуревич с облегчением разрешает не идти на ужин, а что там у Белоконя в голове я не знаю. В общем, они следуют в столовую, а я в библиотеку. Понимаю, Скачкову этот ужин вообще никуда не упёрся, но отказаться он не может.

— Можно у вас посидеть, Татьяна Александровна? — заглядываю я в библиотеку.

Библиотека небольшая. Один зал с несколькими шкафами, стол библиотекаря и старый жёсткий диван с ободранным по углам дерматином. Есть ещё задняя комната, но что в ней неизвестно. Наверное, редкие издания хранятся.

— Посиди пока, только я пойду скоро. У меня день рабочий уже закончился давно.

— Так вы же, всё равно, Василия Тарасовича ждёте.

— Я его не жду, — снова краснеет она. — Просто мне кое-что доделать нужно было, вот я и сказала.

— Я понял. Но я-то как раз его жду.

— Ну, жди пока.

— Вы не против, если я книги посмотрю? может, выберу чего… Макиавелли какого-нибудь.

— Чего?

— Или Джойса. Не держите такого?

— Шутник, — усмехается она.

— Ну, тогда «Карлсона» что ли взять?

— Фурманова, Бондарева возьми или Гранина.

— Давно прочитаны. Эх, как приятно от книг пахнет. А вот представляете, Татьяна Александровна, лет через сорок бумажные книги почти перестанут читать. Будут у всех маленькие компьютеры, как дощечки, вот такие брусочки. И все будут пялиться в их экраны. А там и книги, и фильмы, и видеотелефоны.

— Ну, во-первых, книги сколько тысяч лет существуют, так что за сорок никуда не исчезнут, не верю. Во-вторых, сорок лет, это ты замахнулся. Когда ещё наступит это время. Это всё равно, что сказать, через миллион лет.

Эх, Таня-Таня, много ты понимаешь во временах…

— А в-третьих, — продолжает она, — фантастика у нас вон в том шкафу стоит. Позади тебя.

— Есть ещё и в-четвёртых, — усмехаюсь я, снимая с полки бравого солдата Швейка.

— И что же это?

— Гашек, оформите меня, пожалуйста, — говорю я, подходя к её столу, и кладу книгу.

— Нет, что в-четвёртых?

— В-четвёртых, если вам нравится Белоконь, то не ждите, когда он действовать начнёт, вы же видите, он в вашем присутствии дар речи теряет. Он и так-то практически только команды умеет, а когда вы на горизонте появляетесь, то и двух слов связать не может.

— Брагин! — сурово одёргивает меня она.

— Ладно простите. Это был случайный взгляд со стороны, только и всего. Не берите в голову.

— Что он тут вытворяет? — раздаётся от порога.

Быстро с пловом разделался. Так в библиотеку хотел успеть до закрытия.

— Да… — чуть теряется Таня.

— Мнениями обмениваемся об одном кинематографическом герое, — усмехаюсь я. — Из «Здравствуйте, я ваша тётя». Был там такой полковник Френсис Чесней. Тот, который, «я старый солдат и не знаю слов любви»…

— Отставить разговоры, Брагин. Иди тебя полковник ждёт. Скачков. Смотри, времени тебе даю один час.

— Так точно, — усмехаюсь я и подмигиваю снова покрасневшей Татьяне Александровне.

— Чего с нами не пошёл? — спрашивает Скачков. — Плов неплохой был. Зачётный, как ты говоришь.

Мы сидим «офицерском клубе», комнатушке со столом, стульями и электрическим самоваром. Чайная комната, типа. Она небольшая, человек на десять максимум. Гуревич организовал. Они здесь заливают тяготы службы, я так понимаю.

— Да ну его, плов этот, — усмехаюсь я. — Белоконь видели какой замороченный? Принципиальный и кристально чистый. Ему все эти проявления панибратства с солдатом, как серпом по… шарикам. Солдат должен службу нести, а если он с офицерами тусуется, значит поблажки себе зарабатывает. Стало быть его надо поленом по хребту.

— Ну, так-то правильно, — смеётся Тимурыч.

— А мне с ним ещё хрен знает сколько служить. Так что леший с ним, с пловом. Я за свою жизнь его столько съел, что могу вполне и обойтись разок.

— Слушай, я поговорил с Гуревичем, он тебя переведёт на следующей неделе сюда в клуб. Помощником библиотекаря. Или писарем.

Я смеюсь.

— Нет, не надо в клуб. Буду на заставе служить. Я уже прижился. Отбой дайте. Я ж каждый вдох на благо родины, так что не надо.

— Точно?

— Абсолютно. Дело принципа.

— Из-за Белоконя что ли?

— Неважно, Виталий Тимурович. Пусть будет, как есть. Давайте, о делах. Я вас поздравляю со звёздочкой. Понимаю так, что Андропов вас к себе вызывал, да?

— Вызывал.

— Предложил?

— Место Злобинского зама? Да, предложил.

— Поздравляю. Вы же согласились?

— Согласился, — морщится он. — Но сказал, что надо замену подобрать.

— Кого рекомендуете вместо себя?

— Не знаю, честно говоря… Думаю пока. Проблема. Парней надёжных много, но на сто процентов я не уверен, что потянут.

— Толян?

— Тактик, скорее, не стратег. Хороший парень, но молодой больно. Горячий.

— Давайте, не затягивайте с заменой. Нужен человек надёжный на сто процентов и умный. Когда выберете, пришлите сюда. Я должен с ним пообщаться. Взаимопонимание, сами понимаете.

— Да, понимаю, конечно. Постараюсь кого-то, кого ты знаешь…

— Как Злобин воспринял, что вас к нему в замы прочат? Вы с ним встречались?

— Ну… как сказать… немного напряжённо. Встречался, да.

— Сходите к нему ещё раз и привет от меня передайте. Скажите прямо, он оценит, я думаю, что со временем, когда он уйдёт в ЦК, нам нужен будет свой человек в «конторе». Скажите, что никакой своей игры вы вести не планируете. Ещё скажите, что вы на сто процентов его человек. Пусть не дёргается и не волнуется.

— Это так и есть на самом деле?

— Нет, Виталий Тимурович. Вы только мой человек. А я ваш. Вот и вся теория заговора. Понимаете? Я верю вам и Большаку. На сто процентов. Больше никому. Парням своим тоже верю, но это другое.

— От Большака привет тебе, кстати. И от супруги.

— Давайте, — усмехаюсь я.

— Приветы? Отдам, не переживай.

Мы пьём чай, ведём беседу, а через час, минута в минуту, заглядывает Белоконь.

— Товарищ полковник, разрешите войти.

— Давайте, Василий Тарасович, без чинов. Сейчас я не на службе. Заходите. Что, пора ехать уже?

— Так точно, — кивает мой начальник.

— Хорошо. Мы уже закончили практически.

Прощаемся стоя у машины. Скачков передаёт мне целый чемодан с гостинцами. Я закидываю его в машину. Белоконь забирается на пассажирское сиденье, а я ещё раз коротко говорю, Тимурычу, как построить разговор со Злобиным и что нужно делать. Передаю приветы Наташке и Платонычу. Ну, вот вроде и всё. Кажется, ничего не забыли. Если что, дежурный торчит в Наушках. Все срочные сообщения можно передавать через него.

Потом мы пожимаем друг другу руки, обнимаемся.

— Думаю, в феврале приеду. Так что держитесь там. Не забывайте о региональной работе. Не мне вас учить, но сейчас в этом плане нужно предпринимать активные действия.

— Предпринимаем, Егор. Я договорился с Гуревичем, он будет тебя отпускать в командировки, если что-то экстренное случится.

— Не случится, — хлопаю я его по плечу. — Всё будет хорошо. Парням привет. Ладно, я пошёл. Мне ещё ехать почти час.

— Давай, — кивает он. — Удачи.

Я сажусь за руль и мы выезжаем. Белоконь долго молчит. Я тоже его не дёргаю. Наконец, он сам нарушает тишину.

— Кто ты такой, Брагин, а?

— В каком смысле, товарищ майор?

— Целый, бля, полковник стоит и выслушивает твои распоряжения. Это как, вообще? Только под козырёк не берёт.

— Да, какие распоряжения, что вы. Мы же практически родственники.

— Нет, такие вещи я вижу.

— Товарищ майор, — хмыкаю я. — Я службу нормально тяну? Особых условий не требую? Приказы ваши чётко исполняю?

Он молчит.

— Ну а что вам ещё надо? У каждого своя задача и круг сведений, которые ему положено знать, согласны? Вы же сами на этом настаивали, как я понимаю.

Белоконь едва заметно пожимает плечами.

— Ну, а что вам покоя не даёт? Всё, как вы хотели. Я рядовой, вы майор. Отношения прозрачны и максимально понятны. Думаю, нам с вами этого должно хватить. У вас, насколько я понимаю, есть своя история взлётов и падений, у меня своя. Хотите, чтобы я рассказал? Но тогда и вам придётся мне рассказать, почему вы до сих пор майор и начальник заставы. Правда, в этом случае наши с вами отношения основательно выйдут за рамки устава.

Он ничего не отвечает. Может, переваривает, а может, спит.

После этой поездки он оставляет меня в покое. Не возражает против гостинцев, регулярно доставляемых моими людьми и против добрых отношений, которые складываются у меня с лейтёхой и старшиной. Хотя по взгляду его я вижу порой, что его от этого коробит. Не нравится, что я коррумпирую офицеров и прапорщиков. Что ты вообще о коррупции знаешь, друг мой…

В общем, дни летят, за рассветом закат. Туда-сюда, и я сам не замечаю, как появляются белые мухи, а потом и новый год подкрадывается. В Наушках вроде бы снег, а на охраняемых просторах белая позёмка и тёмные замёрзшие песчаные и каменистые холмы, скалы и лёд. Мороз трещит, а снега почти нет. Кайфа в этом мало, но что делать, граница должна быть на замке.

Наряды, стрельбы, тренировки. Я стал здоровеньким, выносливым и вообще крутым чуваком, образцовым пограничником. Наташка приезжала, Скачков, Платоныч. Гурко звонил и Злобин, правда, как частные лица, с вызовом на переговорный пункт и эзоповым языком. У Белоконя время от времени подгорает, но он держится, не лезет.

Перед новым годом у старшины скапливается неслабый запас деликатесов. Солдат Новый год любит, значит надо его порадовать. Вечеринка будет что надо, грандиозной. Правда, безалкогольной. Я бы мог пацанов подогреть, и они неоднократно просили, но обострять с начальником заставы не хочу. Так что обойдёмся компотом и чаем, а желающие могут разжиться насваем, коего у повара просто завались.

За день до Нового года у меня выпадает выходной, а в новогоднюю ночь дозор. Дозор будет усиленный, враги не дремлют, надеются, что мы бухать будем. Ну, в общем, такие вот дела. Я нахожусь в казарме, сижу в бытовке, украшенной бумажными снежинками и блестящими гирляндами. Даже ёлочка имеется. Заходят Белоконь с Козловским.

— Товарищ майор, разрешите в Наушки съездить, — просит старлей.

— Нет, — категорично отказывает майор. — Меня Гуревич вызывает. Там сабантуй будет для офицеров. Так что ты остаёшься за меня. Я бы не поехал, да нельзя никак, он и так на меня бочку катит. Пошли кого-нибудь. Вон, смотри, Брагин от безделья мается. Книжку читает.

— Егор, — окликает меня старлей.

— Я!

— Можешь за Славкой сгонять?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — отвечаю я.

— Вы когда вернётесь, товарищ майор? — спрашивает он.

— Завтра теперь уже, там же, сам понимаешь, гудёж будет основательный. Я сам за рулём поеду.

— Понятно. Ну, Егор, давай тогда, смотайся. Пойдём, я тебя провожу.

Я надеваю бушлат, шапку и иду к «буханке». Он — за мной. За Славкой смотаться я всегда пожалуйста. Сегодня уже Наташке не позвоню, конечно, почта скоро закроется, но проветрюсь немножко. С красоткой прокачусь. В общем, я получаю наставления и выезжаю.

Сегодня метёт снег, поэтому мороз отступает и настроение становится предпраздничным, хоть и без мандаринов. Пока без мандаринов. В каптёрке-то у нас припасено. От снега делается светло, хотя и непонятно, куда ехать. Лучи фар подпрыгивают, пробивая метущуюся, прыгающую и кружащую канитель крупных и частых снежинок. Я еду спокойно, не тороплюсь. У таможни сегодня корпоратив, но по словам старлея, он уже должен закончиться. В случае чего подожду с полчасика. Без бэ, как говорится.

Подъезжаю к зданию таможни. Дежурные меня знают уже и всегда пропускают. А сегодня и подавно. Новый год шагает по планете. Все добрые и бухие.

— Петрович, я пройду? — спрашиваю я.

— Давай, — машет он широким жестом.

В фойе на полу коричневая каша нанесённого и почти растаявшего снега. Дверь полностью не закрывается, поддерживая холодок, не дающий этой каше превратиться в чёрную лужу. На полу стоит пустая бутылка из-под советского шампанского, на двери переливаются косо прицепленные «дождики».

— А где? Не закончилось ещё?

— Закончилось, по кабинетам разошлись уже, — кивает дежурный, и я прохожу в дверь и поднимаюсь по лестнице.

Музыку слышу уже тут.

Прощай, со всех вокзалов поезда уходят в дальние края…

Актуально. Вот разошлись, разгулялись ребятки. Подхожу к отделу и заглядываю внутрь. Картина, честно говоря так себе. Музыка орёт, в комнате всего четверо — Слава и трое её коллег. Двое по бокам, один перед ней. Анус, конечно. Он наступает и пытается влить ей в рот шампанское.

— Давай-давай-давай! — пьяно, азартно и громко приговаривает он. — Нельзя не уважить коллег!

— Здравствуйте, товарищи! — громко и чётко говорю я и, подойдя к магнитофону, выключаю музыку. — С Новым годом! Станислава Сергеевна, собирайтесь, нужно ехать погода портится.

— Э! — недовольно оборачивается её начальник.

Ну и рожа у него. До чего же противная.

— Включи! — присоединяется тоже неприятного вида мужик. — Чё за дела, солдатик! Тебя кто вообще пустил сюда?

— Отойдите, пожалуйста, товарищи, — командую я.

— Меня муж ждёт, — пытается вырваться Славка.

— Какой, нахер, муж? — ухмыляется её начальник. — Сегодня мы трое и есть твой муж.

Он пьяно ржёт и коллеги его поддерживают дружным смехом.

— В такую погоду мы её не отпустим, — заявляет третий кент.

— Дядя, ты дурак что ли? — говорю я. — Тебя муж её на куски порвёт.

— А ну-ка, — вдруг багровеет Анус, — пошёл на*уй щенок, а то я и тебя на шпиль насажу. Никуда она не поедет! Тебе не ясно? Её начальник не отпускает. Непогода, бл*дь! И Новый год, сука! А это значит, что мечты сбываются, на*уй! Мои, бля, мечты! Завтра приедет. Заночует в служебном помещении. Снег закончится и приедет, чё непонятно?

— Пацана нельзя отпускать, — машет головой третий чувак и второй с ним соглашается.

— Никак нельзя.

— Ну не отпускайте! — кивает Анус и кладёт жирную лапу Славке на грудь.

Она вскрикивает, дёргается, но второй, с быдлячей рожей хватает её за руку. Она снова начинает вырываться и Анус обхватывает её руками, прижимая к себе.

— Вы чё, совсем поехали, дебилы⁈

Бля… гнев. Это порок, я знаю, ну а что делать в этой ситуации? Уговаривать? Типа, пожалуйста, прекратите? Или что, кричать, мол, вы не имеете права?

Третий кент, тот что, похоже, соображает лучше остальных, который сказал, что меня нельзя отпускать, хватает бутылку и бросается на меня. Серьёзные, бляха, чуваки! Идут ва-банк. Дебилы тупорылые.

Я делаю шаг навстречу и основанием ладони вбиваю нос ему в башку. Раз, и всё. Он останавливается, и громко хрюкнув, тут же валится на пол. Как мешок с картошкой. Анус с налитыми кровью глазами поворачивается ко мне и, вытянув губы трубочкой, делает шаг. Бляха, здоровый жиробас. Хряк на полтора центнера. Такой раздавит и не заметит. Он расставляет руки и кидается на меня.

Херак в кадык. Херак в нос. Херак по бубенчикам.

— Ну что, сука толстомордая, дошло до тебя? — спрашиваю я.

Получается, вроде как, даже добродушно. Пока эта башня из жира и фекалий оплывает и рушится на пол я поворачиваюсь к третьему, но его уже след простыл. Слава, с огромными глазами, полными ужаса, показывает на дверь. Ушёл сучонок! Ну, ладно, хер с ним, догонять не будем. Потом отловим. Думаю, старлей захочет и сам с ними поработать. Лично.

— Быстро пошли, — командую я. — Уходим.

Славка, надо отдать ей должное, не истерит, хватает шубку и идёт за мной. Мы в темпе спускаемся по лестнице и проходим через вестибюль. Дежурного нет, дверь открыта настежь.

Он, мудак, может за своими побежать, типа наших бьют, а может и комендатуру вызвать. Вот тогда навоза не оберёшься. Так что лучше нам сейчас уехать, а потом спокойно на свежую голову закончить начатое.

Я открываю дверь, помогая Славе заскочить внутрь.

— Ничего, — говорю, — всё нормально. Не бойся.

— Ага, — успевает кивнуть она.

Я захлопываю её дверцу, обегаю машину, тяну ручку двери, открываю и…

— Рядовой! Стоять! Патруль комендатуры!

Сука, рядом были. Бляха! Да сколько их тут!

— Славка, ты хоть немного водить умеешь? — спрашиваю я.

— Плохо, — собранно отвечает она.

— Значит сможешь! Садись за руль и дёргай на вокзал. Вот он, по прямой сто метров. Быстро, давай, пока меня не увезли. Оттуда звони на заставу или в отряд. Поняла?

Она молча кивает и перелезает через движок на место водителя.

— Руки поднял! Отходи от машины! И женщина пусть вылазит! Давай, не доводи до греха!

— Сейчас! — кричу я. — Минуточку!

Минуточку, ребятки, минуточку…

8. Дан приказ ему на Запад

Мотор горячий, заводится с пол-оборота. Вж-ж-ж! «Буханка» дёргается и глохнет, но тут же заводится снова и, рывком срывается вперёд. А я отскакиваю и бегу в сторону, чтобы солдатики из патруля за мной кинулись, а не к Славке под колёса. Они клюют на живца, несутся за целью из плоти и крови, а Славка, как ракета «Союз» с рёвом и летящими из-под колёс комьями, на первой космической скорости прёт к зданию станции.

Скоро придёт иркутский поезд. Значит, там оживлённо и менты имеются. Так что патрулю её не отдадут. Блин, можно было вместе с ней попробовать оторваться. Хотя нет, бросились бы наперерез, а давить их я бы не стал, разумеется. Ну, так что теперь придётся провести некоторое время в казематах.

— Стой, стрелять буду! — раздаётся сзади.

Навстречу вываливает возбуждённая толпа таможенников. Тьфу. Я останавливаюсь и, повернувшись на сто восемьдесят градусов иду навстречу своим преследователям.

— Свои, ребятушки! — восклицаю я. — А чего же сразу не сказали, я уж думал, бандиты таможенные убивать пришли. Вон они, смотрите, какие. Они тут совсем с ума посходили. Рядовой Брагин. Нахожусь при исполнении приказа заместителя начальника заставы.

Меня окружают патрульные, а таможенники останавливаются в сторонке. Капитан с красным замёрзшим носом, что заметно даже в свете фонаря, смотрит подозрительно и недоверчиво.

— Военный билет и увольнительную. Почему побежали? Кто в машине?

— Побежал, потому что думал, что это сотрудники таможни. Они напились, как свиньи и напали. Вон они, гляньте только.

— Документы.

— Я не нахожусь в увольнении, — объясняю я, подавая военный билет.

Он включает плоский фонарик и светит на мой военник, с трудом раскрывая его, не снимая перчаток.

— Самовольная отлучка и угон автомобиля? Дезертир?

— Да вы что такое говорите! Я же объясняю, выполняю приказ заместителя начальника заставы.

— Какой?

— Не могу сообщить.

— Где командировочное предписание?

— Не выдаётся у нас, товарищ капитан. Я по нескольку раз в день…

— Кто в машине? — обрывает он меня.

— Там баба была, товарищ капитан, — говорит один из патрульных.

— Вы что, на служебном транспорте бл*дей возите?

— Никак нет, товарищ капитан.

— Да мы все видели! — заявляет ещё один козёл.

— За мной, рядовой!

Комендатура тут рядом. Тут, собственно, всё рядом — ОКПП, танкисты, строители, да и другие части. Ну, и гарнизонная губа — всё в одном кусте, так сказать. Так что меня пристраивают не отходя от кассы. В общем, капитан меня забирает и доставляет прямиком на «гауптическую», по его словам, вахту. Барак старый, в камере полумрак и холод. Мне даже бушлат оставляют и шапку.

— С Новым годом, — ухмыляется краснопогонный конвоир. — Ты его здесь встретишь, потому что начальство гуляет. Новогоднего ужина не обещаю, но с голоду подохнуть не успеешь. Что-нибудь принесут, наверно. Если протрезвеют. Толчок три раза в день. Добро пожаловать на курорт, короче. Не сахар, но лучше дисбата. Говорят тебе светит пара годиков.

Зашибись.

— Одеяло принеси, братан, — подмигиваю я. — А лучше два.

— Ага, принесу и перину пуховую, — ржёт он. — Подожди только пару деньков. В будущем году обязательно принесу. Кстати, до отбоя на койку садиться не советую. Начальник караула если засечёт, отмудохает. Он сегодня на стакане в честь праздника, так что палку и перегнуть может. Покалечит нахер. Ну, давай, братан, отдыхай.

Он уходит. Весёлый. Ладно, будем осваиваться. Ненадолго, думаю, но всё-таки. Полагаю, Белоконь меня вскоре выдернет. Правда он сегодня в отряде празднует, так что ночку здесь по-любому провести придётся. Блин… холодина. Ну, посмотрим, что мы имеем.

Одна железная койка с тонким матрасом без белья, колючая «шуба» на стенах, чуть тёплая батарея, зарешеченное окно с треснутым и частично выбитым стеклом. Дырка в окне небольшая, но при такой температуре в помещении, каждая щёлка высасывает остатки тепла. Вот, собственно, и весь актив. Ещё тусклый светильник на потолке. Потолок высокий. Постройка, судя по всему, старинная.

Если сяду или лягу, сразу замёрзну. Поэтому я начинаю ходить. Камера у меня узкая, но в длину составляет примерно четыре метра. Ходить, стало быть, можно. Вот я и хожу. Шагаю. Как маятник. К этому делу я привычный, в дозоре вон сколько наматываю. Интересно, смогу я без остановки сутки прошагать?

Пить надо меньше, надо меньше пить. Женя Лукашин ещё и подпрыгивал. Я всё-таки в лучшем положении, чем он, у меня тут ветра нет, хоть из окна и сквозит. Время идёт не слишком быстро, и хожу я с не самой большой скоростью, поскольку план шагов у меня рекордный.

Часа через два с половиной раздаются звуки открывающейся двери и приглушённые голоса. Я останавливаюсь.

— Товарищ майор, — тихонько говорит конвоир. — Только недолго, максимум десять минут.

На пороге появляется Белоконь. Он делает шаг и дверь позади него с металлическим лязгом закрывается.

— Ну, — кивает он. — Как дела?

— Всяко было, но чтоб так хорошо ещё ни разу, — усмехаюсь я.

Майор сосредоточенно кивает, и по его виду, да и по словам, сказанным конвоиром у меня складывается впечатление, что ещё далеко не всё закончилось. Похоже, вытащить меня не получается. Ладно, послушаем, что скажет…

— Понятно, — рассеянно говорит он. — Диспозиция такая. Во-первых, Козловский тебе передаёт спасибо. Большое спасибо.

— Добралась жена?

— Он за ней на вокзал сам приехал. Нормально с ней. Бл*дь, баба-дура, ей сто раз говорили уходить оттуда, от урода этого.

— Она не виновата и поводов не давала. Это Анус двуликий, сука.

— Ладно, — рубит он воздух. — Чё про это говорить. У неё муж есть, пусть и решает с ней. Тут вот какое дело. Начальник комендатуры ни в какую не идёт навстречу. Гуревич закусился с начальником гарнизона, но вопрос не решается. Нет, то есть не решён. Решается, но не решён ещё. Таможенники на дыбах стоят. Начальник таможенного пункта орёт, как резанный из-за своего этого. Ну, которому ты кадык того. Я, бл*дь, тебе говорил, что приёмы — это оружие?

— Так я, товарищ майор, оружие и применял. Я не знаю, что там Станислава Сергеевна сообщила, но вопрос серьёзно стоял. Для неё, в лучшем случае, это бы кончилось групповым изнасилованием, а в худшем, когда очухались бы, вполне могли следы начать заметать. На меня они с бутылкой напали. Чем бы там обернулось, не знаю. Я их призвал несколько раз к порядку в устной форме, а потом просто защищался. Самооборона. То есть это не так, что я вошёл, мне крышу сорвало и я на них набросился. Спросите у Козловской жены.

— Да, чё там у неё спрашивать, она на нервах вся. Короче, правильно ты всё сделал. Молодец, Брагин, не подвёл. Один за всех, в общем.

Он мотает головой.

— Проблема в том, Егор, что начальники все упёрлись, хотят делу ход давать, понимаешь?

— Конечно, понимаю, сейчас либо они, либо я.

— Козлы они! — резко восклицает Белоконь. — Главное, знали, чья жена и полезли. Я бы лично им яйца отстрелил. Если б я там был, этим бы и кончилось.

— Ну, одному самому активному я их отбил хорошенечко, — усмехаюсь я.

Майор проходит и садится на кровать.

— Уроды, бл*дь! — в сердцах говорит он и замолкает.

Я подхожу и сажусь рядом. Пару минут мы ничего не говорим. Белоконь только головой качает.

— Вот, — тихонько произносит он, — Оксанку мою…

Он снова замолкает, сглатывает и сжимает челюсти. Желваки так и ходят.

— Так и угробили… — выдыхает он. — Двое их было. Думаешь сели? Нет. Доказательств недостаточно оказалось. Один, сынок большого начальника быстренько в армию ушёл. А второй… Второго я сам наказал. Да. Только он-то не делал… ну… Он держал, короче… А этот… Сука… Я приехал в часть к нему, а он там, как сыр бл*дь в масле. В наряды не ходит, нихера не делает. Зато у командира роты… Батя там ему и деньги и жратву за сынка своего. Рог изобилия, короче… Ай, да хер с ними…

Но, помолчав, он добавляет:

— Я говорю, мол, он преступник, а капитан этот, командир роты… Сука! Ладно, ты понял, в общем…

Он в сердцах машет рукой.

— Понял, Василий Тарасович. Соболезную вам. Вы с тем уродом разобрались?

— Да не о нём сейчас. Это уж пятнадцать лет прошло, больше даже. Как тебя-то вытащить, вот что важно. Они же трибунал хотят. Ну, и начальник гарнизона, чтобы Гуревича уделать, тоже настаивает. Там снаружи такой кипиш сейчас. Сука! Ну как так-то⁈ Из-за своих, бл*дь, обидок он человеку жизнь испортить готов.

— Так это обычное дело, товарищ майор. Но вы если мне помочь хотите, сделайте, пожалуйста, несколько телефонных звонков в Москву. Но только ещё сегодня. А именно, три. Записывайте. Первый. Куренков Роман Александрович. Записывайте номер.

Я диктую, а он, достав блокнот конспектирует.

— Второй. Скачков Виталий Тимурович. Третий. Злобин Леонид Юрьевич.

— Кто? Злобин? Тебя что, по голове ударили? Или это другой Злобин?

— Я всё объясню, слушайте внимательно. Куренкову надо звонить немедленно, пока он ещё на работе. Впрочем, на всякий случай, домашний тоже запишите. Когда позвоните, трубку снимет секретарь. Сразу говорите, что звонит Егор Брагин. Вас тут же соединят. Ну, а там уже представьтесь собственным именем и расскажите, что у нас тут произошло. Сообщите ему имена таможенников и название таможенного пункта.

Он всё записывает.

— Потом позвоните Скачкову. Это его прямой телефон. И запишите ещё в машине номер. А последний в списке Злобин. Этот номер записывать не надо. Его можно только в голове держать.

Белоконь смотрит немного ошалело.

— Да, Злобин тот самый, но, знаете что, ему пока не звоните… Мы вот как сделаем. Если завтра до вечера меня не выпустят, вот тогда вы и сделаете звонок. Первого числа. А пока не надо. Да, точно, так будет намного лучше. Сейчас только Куренкову и Скачкову.

— Это мне в отряд надо ехать, — кивает он.

Дверь приоткрывается и просовывается голова конвойного.

— Товарищ майор…

— Идите, Василий Тарасович. Всё нормально будет, не переживайте. Мы им ещё покажем Кузькину мать.

— Ладно, покажем. Ты держись здесь. Мы своих не бросаем.

Он уходит, а я снова принимаюсь шагать взад и вперёд по своей темнице. Так или иначе, но с этой ситуацией мы справимся. Заодно и проверим, кто чего стоит. Например, начальник таможни Куренков. Злобину я не очень хочу звонить, потому что он всё ещё исполняющий обязанности, а значит, напрямую зависит от Андропова. А ещё это значит, что что-то не так, раз его до сих пор не утвердили. Значит, он будет осторожничать.

А что в голове у Юрия Владимировича, хрен его знает. Например, я не исключаю такой ситуации, когда он посчитает более выгодным для себя держать меня далеко ото всех, но близко к себе. И осуждение военным трибуналом — неплохой вариант, как это устроить. Поэтому лучше разрешить проблему без лишней шумихи.

Куренков, на самом деле, в свою очередь зависит от Злобина. Но тут дело касается непосредственно его вотчины, так что разрешить ситуацию он может и самостоятельно. В общем, увидим. Если дело застопорится, будем доставать козырь за козырем, не исключая самого последнего, войсковой операции «Факела» по моему освобождению. От этой шутки я даже улыбаться начинаю, представляю, как все обалдеют увидев мою ЧВК в действии.

Вот такие дела. Я шагаю и шагаю и уже, честно говоря, чувствую, что хочу спать. Ужин никто не несёт, хотя времени уже дофига. Похоже, с едой сегодня пролетаю. Да и похрену, честно говоря. Сомневаюсь, что здесь могут что-то приличное предложить. Проходит ещё пара часов. То есть, сейчас около часа ночи.

В коридоре раздаются шаги и дверь снова открывается.

— Пошли, — кивает мне тот же чувак.

— Далеко?

— К начальнику караула.

— Чё хочет?

— Это ты у него сам спросишь, — усмехается он.

— Давай сначала в туалет зайдём, — предлагаю я.

— Потом. Он ждать не любит.

Ну, ладно. Думаю, решиться ещё ничего не успело. Значит, заскучал начальник, развлечься хочет.

— А много пассажиров-то у вас? — спрашиваю.

— Не. Мало. Несколько человек всего. А вот после Нового года появятся. Покуролесят как следуют и сразу к нам. Кто в самоход, кто подерётся. Всякое, короче.

— А ты почему не сменяешься? — интересуюсь я.

— Сменяюсь-сменяюсь. Так, давай помалкивай. Начальника не зли лучше, а то он тебе пропишет по первое число.

Надо сказать, всё происходит довольно неформально. Понятно, что куда я с подводной лодки денусь, но всё равно, по-домашнему даже как-то. Расслабились солдатики, видать и начальник такой.

Заходим в служебное помещение. Оно небольшое. На рабочем столе — телефон, связка ключей, стакан и полупустая бутылка водки. И развёрнутого бумажного свёртка торчит кусок сала и чёрный хлеб.

— Вот это и есть тот самый Брагин что ли? — спрашивает усталый лысеющий капитан.

Он стоит напротив двери и рассматривает меня. Ворот рубашки расстёгнут, галстук висит на заколке. Китель на спинке стула, рукава рубашки закатаны. Устав караульной службы рядом не ночевал.

— Ты Брагин? — кивает он.

— Так точно, товарищ капитан.

Щёки немного обвисшие, под глазами мешки, костяшки пальцев ороговевшие. Молотобоец, блин.

— И чё, как ты троих вырубил мне интересно? Анус там здоровый же боров. Да и чё на тебя нашло? Зачем отлупил дядек?

— Не так было, товарищ капитан.

— Да ты чё? — хмыкает он. — А как? Они сами себя вырубили?

— Я просто защищался. Они напали, а я защищался.

— Ага, затащили на таможню и напали, — ржёт капитан.

Он делает пару шагов и останавливается очень близко ко мне, глубоко вторгаясь в моё личное пространство. Стоит он, чуть покачиваясь на носках, и судя по запаху, этому покачиванию есть логичное объяснение.

Капитан несколько раз наклоняет голову то вправо, то влево разминая шею, как борец перед боем. Хочет выглядеть опасным. Впрочем, он, судя по всему, действительно довольно опасный чувак. Гроза местных сидельцев. Он внимательно меня рассматривает, чуть приоткрыв рот и шаря языком между зубами и нижней губой.

— Снимай бушлат, — говорит он. — У меня жарко.

— Да я так в камере замёрз, товарищ капитан, что мне не жарко, — спокойно отвечаю я.

— Да? Замёрз? А чё, хочешь сказать, у нас условия неподходящие? Или чё ты сказать хочешь? Не пойму что-то.

— От нервов, наверное, — пожимаю я плечами. — Условия нормальные.

— Понравились, значит, условия? — ухмыляется он и делает знак конвоиру, чтобы тот вышел за дверь.

— Не особо, — говорю я.

Блин, мне ещё драки с начальником караула не хватало…

— Значит, они на тебя полезли, а ты оказал сопротивление? — переспрашивает он. — Да ты не ссы, мне можно сказать, я никому. Выпить хочешь?

— Не пью, спасибо.

— Брезгуешь что ли? — щурится он.

— Не пьющий просто. Доктора не велят.

— Больной? — удивляется он. — А как в погранцы попал?

— По собственному желанию.

— Ясно, — говорит он и цыкает зубом, вытягивая застрявшие частички еды.

Отвлекает, сука. Сейчас всечёт. И точно. Р-р-раз! И кулак летит мне в солнечное сплетение. Но тут у него шансов мало, конечно. Я сейчас на пике формы. Никогда не был таким собранным и чутким. Вот что регулярные тренировки значат. Я просто отбиваю его руку и отступаю назад.

— А неплохо, — качает он головой. — Смотрите, какой молодец.

Он делает резкий выпад, предпринимая ещё попытку нанести удар. Я отмахиваюсь, как от мухи.

— Ну надо же, — хмыкает он и, подойдя к столу, выдвигает ящик. — Смотри, что у меня есть. Немецкая. Друг из ГДР привёз. Он в ГСВГ служил. Тоже в комендатуре. Ну, как? Нравится?

В руке у него появляется резиновая дубинка.

— Демократизатор? — киваю я.

— Как-как? — лыбится он и подходит ближе. — Демократизатор? А ты интересный кент, Брагин. Юморной. И знающий, я смотрю. Так чё, ты за демократию или за империализм? За луну или за солнце?

— Я за советскую страну, товарищ капитан.

— А точно? Или, может быть, ты шпиён вражий? Чем докажешь?

Он резко взмахивает рукой и бьёт дубинкой, норовя попасть по ключице. А что такого. Пусть потом доказывают, что эта травма не в драке с Анусом получена. Но до травмы, естественно не доходит. Я перехватываю руку, резко дёргаю вниз, закручиваю и заламываю ему за спину.

— Алле-гоп, товарищ капитан. Я на вас пожалуй жалобу напишу.

— Ты руку-то отпусти, — шипит он. — А то за нападение на начальника караула по полной получишь, это тебе не Ануса разъ**ать.

— Есть, товарищ капитан, отпускаю.

Я освобождаю его руку, а он, сучонок, с разворота снова пытается ударить дубинкой. Ну что за люди. Приходится снова его заломить. В этот момент заглядывает конвойный.

— Товарищ капитан, — говорит он, ошалело оглядывая нашу акробатическую фигуру. — Там начальник комендатуры пришёл.

— Ты чё несёшь! Он бухает с танкистами!

— Никак нет! Здесь! Злой!

— Ну всё, Брагин, — хрипит капитан. — Пи**дец тебе!

— А по-моему, не мне, — усмехаюсь я, — а тому, кто не успеет бутылку со стола убрать.

Я отталкиваю капитана, и он коршуном планирует на бутылку, хватает, буквально вкидывает её в тумбу стола и в ту же секунду на пороге появляется злющий майор.

— Капралов, какого хера у тебя здесь творится⁈

— Виноват, товарищ майор, — вытягивается по струнке капитан. — Веду опрос.

— Какой ещё опрос! Ты из ума выжил? Это кто такой?

— Рядовой Брагин! — докладываю я.

В этот момент в кабинет заходит дядька в мундире таможенника.

— Вот, Лев Константинович, ваш Брагин, — недовольно бросает таможеннику комендант. — Живой и здоровый. Никто, как видите, его и пальцем не тронул. Но мы его не можем просто так отпустить. У нас есть определённая процедура…

— Что вы, что вы! — взволнованно восклицает таможенник. — Это исключительно наша вина! Фёдор Сергеевич, его никак нельзя, пожалуйста, родненький. Тут ведь страшное недоразумение. Там мои архаровцы устроили, а он…

— Да понял я, понял! — сердито отвечает комендант.

— Я вам за это дело по гроб…

— Да прекратите вы уже!

— Егор Андреевич, пожалуйста, — сгибается крючком таможенник, оживляя в памяти персонажей Чехова, Гоголя и Островского. — Извините, это чудовищное недоразумение!

Так и хочется сказать, помилуйте, сударь, какое же это недоразумение, если у вас душегубы работают?

— Все виновные будут наказаны. Корякова мы уже уволили и его подельников тоже. Проведём работу с личным составом. По заявлению гражданки Козловской уже работает милиция. Но мы ещё и в коллективе профилактику проведём. Пожалуйста, огромная просьба, сообщите Роману Александровичу, что мы самым своевременным образом приняли меры и для пресечения, и чтобы больше такое никогда не могло…

— Цирк, — качает головой комендант.

— Товарищ майор, — говорю я и поворачиваюсь к капитану.

Тот выпучивает глаза, и качает головой, мол, Шурик, может, не надо? Сейчас и не буду, а то тормознут ещё и не выпустят. Но потом нужно будет написать рапорт. Чтобы других солдатиков не кошмарил своим демократизатором.

— Разрешите идти?

Майор ничего не отвечает, только головой кивает.

У ворот меня ждёт лейтёха на «буханке».

— Егор Андреевич, я могу на вас рассчитывать? — с сахарной улыбкой на устах спрашивает таможенник.

Он буквально стелется. Видать Куренков ему очень чётко обрисовал ближайшие перспективы.

— Лев Константинович, я рад, что вы разобрались в ситуации. Сейчас я очень устал. Думаю, вы меня понимаете. Приезжайте завтра на заставу, там всё и обсудим. С руководством поговорим, со Станиславой Сергеевной тоже. Вы понимаете, какую ей моральную травму нанесли эти отморозки?

— Какое правильное слово вы подобрали! Настоящие отморозки! Я обязательно приеду завтра. Всего вам доброго и ещё раз извините, пожалуйста.

Когда таможенник отваливает, лейтёха крепко меня обнимает. А потом мы едем домой. На заставу.

— Егор, я твой должник, — серьёзно говорит он.

— Да бросьте, товарищ старший лейтенант, — усмехаюсь я. — Можно подумать, вы поступили бы иначе на моём месте. Это само собой разумеющееся действие.

В дозор в новогоднюю ночь я не иду. Не потому что там что-то, просто, по словам старшины, нельзя же после такого стресса. Ну, и на какое-то время я становлюсь героем заставы. А ещё и праздничный ужин с мандаринами, копчёной колбасой, икрой и прочими «балыками». В общем праздник получается, что надо и Журавлёв, отправляющийся вместо меня встречать Новый год под луной совсем не в претензии.

Славка меня благодарит со слезами на глазах. Натерпелась. Она по результатам переговоров с начальником таможенного пункта получила вторую звёздочку и должность, освободившуюся после увольнения Ануса. Но через неделю всю таможню перетряхнули вверх дном. Куренков прислал кучу проверяющих и бедолагу Льва Константиновича всё-таки выпнули коленом под зад, потому что у него по работе обнаружилась куча косяков.

Ну, а потом вся эта суета отошла на второй план и стала забываться, а жизнь вошла в привычное русло.

— Товарищ майор, разрешите? — спрашиваю я, заглядывая в канцелярию.

— Заходи, — кивает он, не глядя на меня.

Белоконь сидит за столом, склонившись над газетой.

— Суслов умер, — говорит он. — Некролог читаю. Крупный, говорят, теоретик партии. Комиссию по похоронам возглавил Юрий Владимирович Андропов.

Он поднимает голову.

— Чего расстроенный? Это не Суслов тебе пакеты слал?

— Один всего был пакет, — усмехаюсь я. — И нет, не от Суслова. Его бы воля, я б с губы живым не вышел.

— Чего?

— Не любил меня Михал Андреич, — пожимаю я плечами.

— Я пошутил вообще-то, — говорит майор.

— А я нет. Вот какое дело, Василий Тарасович. Я думаю, что недели через две меня отзовут.

— Что значит отзовут?

— Ну, думаю, придёт приказ в Москву возвращаться. Как в песне. Дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону…

Он прищуривает глаза.

— Жаль, если так. Нормальным ты бойцом оказался. Добросовестным и с понятиями человеческими.

— Вы тоже ничего, — улыбаюсь я.

— Ничего — это пустое место.

— Нет, о вас так не скажешь. Строгий, как говорится, но справедливый.

— Что есть, то есть. Так ты точно знаешь, что тебя дёрнут? Если честно, я к тебе привык уже. Да и графики придётся переделывать, а это знаешь какая головная боль?

Я смеюсь.

— Не на сто процентов, но вероятность велика.

— Ну, что же. Большому кораблю большое плаванье. Козловскому сказал уже?

— Нет, конечно, — мотаю я головой. — Это же не точно ещё. Просто вам говорю, потому что не хочу, чтоб это сюрпризом стало. Заранее предупреждаю.

— Понятно, — кивает он. — Предупреждён, значит вооружён. Старлей расстроится. И Слава его.

— Да я и сам, честно говоря, будто часть себя оставляю. И даже говорю себе, что если не дёрнут обратно, то это, может, и к лучшему.

— А на самом деле?

— А на самом деле, — развожу я руками, — работы у меня там много, причём критически важной. Не для меня, важной, а для страны.

Он хмыкает.

— Василий Тарасович, я хочу вам предложить кое-что.

— Предложить?

— Да. Необычное, но очень серьёзное и…

На столе звонит телефон.

— Погоди, — машет он рукой. — Майор Белоконь. Здравия желаю, товарищ полковник. Брагин? Так точно. Так точно. Да, вот он прямо передо мной находится. Так точно. Понял. Что? Шутите что ли… Виноват… Виноват… Так точно!

Он вскакивает и вытягивается по стойке смирно.

— Майор Белоконь слушает! — чётко и звонко рапортует он, а глаза его делаются огромными, как блюдца.

9. Домой!

— Здравия желаю, товарищ маршал Советского Союза, — чеканит Белоконь. — Так точно! Начальник заставы. Майор… Так точно… Так точно… Я бы не стал. Никак нет. Служит отлично. Рельеф? Разнообразный. Холмистый, пустынный и скалистый. Да, наша застава. Ещё и река пересекает в трёх местах, не считая узких рукавов.

Майор, довольно быстро справившись с удивлением и волнением, отвечает чётко, не мандражирует и не подобостраствует.

— Нет. Нареканий по службе не имеет. Образцовый солдат. Товарищи? Уважают. И старослужащие тоже. Замполит? Замполит без него, как без рук. Так точно. Нет. Никак нет. Нет такого. У меня поблажек не бывает… Майор Белоконь. Так точно.

Он замолкает и слушает, что ему там говорят, несколько раз кивает и вдруг улыбается. Капец! По-моему, первый раз за всё время вижу его улыбающимся. Потом он подбирается и снова вытягивается, будто на том конце провода его могут увидеть.

— Служу Советскому Союзу! Так точно, передаю.

Он протягивает мне трубку и теперь уже мне приходит пора вытягиваться и принимать положение в пространстве, настоятельно рекомендованное уставом.

— Рядовой Брагин слушает, — говорю я.

— Кхм… — раздаётся в трубке. — Ну… здравствуй э-э-э… Егор…

— Здравия желаю, товарищ маршал Советского Союза, — повторяю я формулу, опробованную майором.

— Ну, кхм… как ты?

— Всё отлично! А… вы?

В канцелярию заходит старлей, и Белоконь прижимает палец к губам, чтобы тот не вздумал ничего говорить. Сам он выходит из-за стола и выводит его в коридор, оставляя меня один на один с генсеком.

— Кхм… обижаешься… на меня? — спрашивает «дедушка» и вздыхает.

— Нет, конечно, Леонид Ильич, — отвечаю я. — Отчизне служить везде почётно.

— Молодец… Скучал?

— Конечно, да, Леонид Ильич.

Я улыбаюсь.

— Кхм… э-э-э… кхм…

— Ждал вот звонка вашего… Как там Галина Леонидовна поживает?

— Ты кхм… когда э-э-э… приедешь? — спрашивает он.

— Это же, Леонид Ильич, не мне решать.

— Ладно… э-э-э… приезжай… кхм…

— Хорошо, при первой же возможности приеду.

— Я… э-э-э… распоряжусь…

Разговор получается коротким, но информативным. Я кладу трубку и приоткрыв дверь, выглядываю наружу. Белоконь, заметив, что я закончил, заводит в кабинет старлея.

— Нормально объясни, Роман, — говорит он. — Что там сказали тебе?

— Сказали, что состава преступления нет. А это значит…

— Я знаю, что это значит, — кивает майор. — Это значит, что этот жопорожий ублюдок вернётся на работу и снова займётся своим непотребством.

— В таможню он вернуться не сможет, — качаю я головой.

— В таможню не сможет, но девушки у нас не только в таможне встречаются, — хмурится майор.

— Смотрите, — говорю я. — У меня есть очень серьёзный человек в МВД, и я могу его попросить пресануть Ануса по полной программе. Его и дружков.

— Точно есть такой человек? — прищуривается лейтёха. — Здесь или в другом месте.

— Не сомневайся, — кивает Белоконь. — У Брагин все козыри на руках.

Я хмыкаю и продолжаю:

— На федеральном уровне.

— Как-как?

— На всесоюзном то есть. Но тут есть один момент… Со стороны этих подонков было только покушение. Это доказать сложно, по моему разумению. Но даже если их закошмарят и всё докажут, сроки… сами понимаете. Может, вообще условные получат. Я в этом не спец, но просто логически рассуждаю.

— И что ты предлагаешь? — спрашивает Козловский.

— Я пока ничего не предлагаю. Просто пытаюсь анализировать. А вообще… у меня и другие козыри имеются.

— Какие же?

— Не бьющиеся, — пожимаю я плечами. — Можно провести кастрацию или операцию по полному прекращению жизнедеятельности. Запустить под лёд, например. Думай. Те. Думайте, Роман Ильич. Такие специалисты тоже есть.

Он хлопает глазами, глядя на меня. Кажется, такой подход он пока не рассматривал.

— Товарищи офицеры, — говорю я, — хочу сообщить, что скоро от вас уеду.

— Куда это? — не понимает старлей.

— В Москву, — поясняет Белоконь. — Я так понимаю, звонок был с этим связан?

— Так точно, товарищ майор.

— Ну что, готов признать, что не все эти, — кивает он, — как ты говоришь, мажоры?

— Мажоры, — усмехаюсь я.

— Так вот, готов признать, что не все мажоры одинаковые.

— Просто я-то не мажор, товарищ майор.

— Я не понял сейчас, — качает головой Козловский.

— Чего не понял-то? Забирают у нас Брагина. Проверили его здесь на вшивость, судя по всему, и обратно забирают. Звонили сейчас, расспрашивали, как он служит. Сверху звонили. Вот если бы он тут права качал и строил из себя звезду полей, тогда бы здесь оставили.

— Так надо было сказать, что он плохо служит, — подмигивает мне старлей.

— Не совсем, товарищ майор, — улыбаюсь я. — Всё равно бы забрали. Тут дело не в этом. Меня же не на перевоспитание присылали. А то, что я старался нормально служить, это ни на что не влияет, просто как иначе-то? Как говорится, назвался груздём, полезай в кузов.

— Теперь я не понял, — хмурится Белоконь, — но это и не моё дело. Когда уезжаешь-то?

— А как он уедет? Приказ будет или что? Перевод что ли?

— Будет, наверное, — пожимаю я плечами. — Я даже и не знаю, как это всё оформят. Забегают сейчас. Возможно несколько дней займёт.

— Ещё бы не забегать, — хмыкает майор.

Старлей недоумённо смотрит то на него, то на меня, а потом начинает собираться.

— Ладно, — говорит он, — разрешите идти, товарищ майор?

— Иди.

— Так вот, не договорили, — киваю я, когда лейтёха уходит. — Нужен человек. Кадровый офицер, с боевым опытом, с умением руководить, желательно такой, который не любит уголовников и всё с ними связанное. Такой, чтобы требовал неукоснительное соблюдение приказов и чтобы сам исполнял и рука чтоб не дрогнула, в случае чего. Мразь разную устранять ни один раз придётся. Работа руководящая, в Москве. Задачи будут стоять такие. Формировать боевые подразделения спецназа из ветеранов, как правило, списанных. Штурмовые бригады. И делать это надо во всех частях Союза. Заниматься боевой подготовкой, воспитательной работой, вопросами обеспечения… Да вообще всем. Короче, нужен командующий армией, которой вроде бы не существует, но которая, на самом деле, является грозной силой.

— Это ты про «Факел» свой?

— Про него.

— Странные задачи какие-то.

— Нормальные задачи, товарищ майор, — пожимаю я плечами.

— А Скачков?

— Он в другое место уходит, поэтому я ищу надёжного и грамотного человека. Подполковника сразу дадут, дальше, правда, не знаю, как пойдёт. Но хорошую квартиру и служебную машину получите моментально. Если вдруг жена будет, дети, с жильём, с пропиской никаких проблем не возникнет. Зарплата, опять же, будет хорошей. Вы, кстати, где воевали?

— Да подожди ты, — хмурится он. — То есть ты что, предложение мне делаешь? Или что?

— Делаю. А вы Татьяне Александровне сделайте, наконец. Сколько можно человека за нос водить?

— Брагин! Не лезь, куда не просят!

— Ладно. Смотрите, если интерес есть, я вам всё подробно расскажу. Но придётся смириться, что без моего одобрения ни одно важное решение приниматься не будет.

— Больно ты шустрый, как я погляжу…

— Подумайте, пожалуйста, только недолго. Можете отпуск взять, приедете, посмотрите своими глазами. Или я вам командировку попробую организовать… Да, думаю, это возможно.

— А что же ты себе не организовал, если такие широкие возможности имеешь?

— Не хотелось бы проводить никаких аналогий, но только так и можно…

На следующее утро мы с лейтёхой везём Славу на работу, а потом едем в Кяхту, поскольку меня вызывает полковник Гуревич, начальник отряда. Так что, соединяем необходимое и полезное. Подъезжаем к таможне. Жена лейтенанта выпрыгивает из машины и бежит к крыльцу здания, а мы провожаем её взглядом.

— Егор, — тихонько говорит заместитель начальника заставы. — Каждый раз, как подъезжаю, вспоминаю. Я тебе не говорил. В общем, я твой должник. Ты понял?

— Ром, да харэ, — киваю я. — Было и прошло. Слава Богу, всё благополучно закончилось. Для всех.

Я разворачиваюсь, выезжаю с пяточка перед таможней и молчу, что Рома должен был заранее и в профилактических целях если и не начистить Анусу рожу, то обозначить высокий уровень личной ответственности за его молодую и аппетитную жёнушку.

— Вот именно, — угрюмо качает он головой. — Слава Богу! А вот если бы…

Договорить он не успевает. Навстречу машине шагает человек, буквально бросается под колёса и хлопает здоровенной ручищей по стеклу. Бля… лёгок на помине.

— Анус, — говорю я и, открыв дверцу, выскакиваю из машины. — Привет, Борик. Ты как? Мы как раз о тебе говорили.

Он немного схуднул, но рожа, всё равно, одутловатая и по-прежнему вызывает ассоциации с тем словом, коим назвали его остроумные коллеги по работе.

— С-сука, — хрипит он.

— Что с голосом? — как бы удивляюсь я. — Простудился? Хрипишь, как будто.

— С-сука…

Подходит лейтёха.

— Подождите, товарищ старший лейтенант, не стреляйте пока, — говорю я. — Послушаем, что он скажет.

— Из-за тебя, — скрежещет Анус, — я лишился голоса. Здоровья.

— Из-за меня? — демонстрируя высшую степень удивления, переспрашиваю я. — Ты ничего не перепутал, сердечный? По-моему, всё что ты имеешь, обусловлено твоим собственным интеллектом и дальновидностью. И, кажется, ты урок не извлёк. Товарищ старший лейтенант, он, походу, не понял ничего.

— Это ты, щенок, не понял, — кривится он и прижимает рукой горло. — Из-за тебя, я потерял всё, что у меня было. Я потерял здоровье, положение, репутацию, перспективы, работу, зарплату…

— Ну, мог бы ещё и свободу потерять или даже самое дорогое, что у тебя есть. Жизнь свою никчёмную.

— Из-за тебя, — хрипит он. — Сучёнок!

Лейтёха моментально разъяряется и хватает Ануса за шкирку.

— Ты, бл*дь, боров, сука!

— Товарищ старший лейтенант, погодите, он же сказать хочет что-то. Давай, жопа, толстомордая, говори, чего тебе надо.

Лейтёха притормаживает, но не выпускает козлину.

— Я лишнего не прошу, но за понесённые потери нужна компенсация.

— Да ты чё? То что семенники тебе не оборвали и не посадили недостаточно? Даже ведь голову не проломили. Ты помнишь, что ты сделать пытался, чудище поганое?

— Это только с твоих, сука, слов! — шипит он.

— Да ты подзабыл как всё было, червь? Напомнить тебе? Может, для закрепления отрезать лишнее? Шарики ведь тебе покоя не дают, правда?

— Я узнавал, — косит он в мою сторону. — Я могу на тебя написать заявление. Нападение, причинение телесных, всё такое. У меня свидетели. Не открутишься. Но я, в отличие от тебя, не мудак, я ведь с пониманием. Если так сделаю, всю жизнь тебе переломаю. Суд, зона, петушатник, сломленный и потерянный человек. Въезжаешь? Поэтому десять тысяч в качестве возмещения и всё, мы в расчёте.

— Десять тысяч? — присвистываю я. — А ты довольно наглый чувак. Где же солдат-срочник найдёт такую сумму по-твоему?

— Да мне пое*ать, где ты найдёшь, — щерится он. — Попроси у начальника таможни, он же твой корешь, впрягся за тебя, ну, пусть и колыбашки даст. Или девка спасённая. Мне-то посрать, въезжаешь? Вопрос довольно простой. Или деньга или поедешь ты в места неблизкие. Дисбат и зона. Вон у старлея займи. Его девки это тоже касается. Я ведь с ней не закончил ещё.

Старлей на эти довольно неприятные и дерзкие слова реагирует интенсивным встряхиванием Ануса и ужасно-агрессивным выражением лица.

— Да чё ты пыжишься? — усмехается Анус. — Вместе с Брагиным сесть хочешь? Сядешь. Надолго сядешь.

Вот же наглец, как его назвать ещё. Понимает, что физическое преимущество на нашей стороне, но, тем не менее, произносит все эти слова, которые могут обернуться для него весьма печальными последствиями.

— Вон стоят свидетели, — вибрирующим от тряски голосом говорит он.

Лейтёха поворачивает голову и чуть ослабляет хватку. У стены здания действительно стоят свидетели. Те же самые уродцы, что участвовали в предновогодних событиях.

— Послушай, жопомордый человечек, — спокойно и даже с улыбкой отвечаю я. — Житейской мудрости тебе не занимать, да?

Впрочем, думаю, улыбка моя выглядит довольно зловещей, потому что в груди у меня сейчас разом взрываются Везувий, Этна и тот исландский вулкан с непроизносимым названием.

— Послушай меня. Ты, кажется, не понял ещё, что происходит. Не научила тебя жизнь, урок впустую прошёл. Мало тебе показалось, да? Но вот ведь какая штука, как только ты дёрнешься, сразу здравствуй, Владимирский централ, ветер северный. Вкуриваешь, что я говорю?

Он самодовольно усмехается. Ну, ладно. Некоторым даже аксиомы нужно доказывать и буквально вдалбливать в голову, причём по нескольку раз.

— Рома, — говорю я. — Пригласи сюда, ребят. Надо всё обсудить. Десять тысяч немаленькая сумма.

— Если денег нет, — усмехается Анус, — ладно, отправлю тебя на зону. Моральное удовлетворение тоже дорогого стоит.

Лейтёха выпускает этого мудилу и соображает, что делать.

— Пригласи товарищей, — повторяю я и киваю на подельничков этого урода.

Они чувствуют себя крайне неуютно, понимая всю шаткость своего положения. А до старлея доходит, что я имею в виду и он рвёт из кобуры ствол. Бросается к стоящим у стены подельникам-свидетелям и резко вырубает одного из них. А второму приставляет пистолет снизу к челюсти, как в американском боевике. Молодец лейтёха.

А я, тем временем, с размаху въезжаю лбом в нос Анусу. Раздаётся хруст и всхлип. Пока Анус всасывает воздух вытянутыми в трубочку губами, я хватаю его за ворот и тащу к задним дверям «буханки». Он начинает упираться и тут же получает по уху.

Через минуту все трое оказываются загруженными в машину. Главное действовать быстро, пока не появились какие-нибудь прохожие.

— Ну что, товарищ старший лейтенант, будем с преступниками делать? — усмехаюсь я. — Думаю, нужно их десантировать на контрольно-следовую полосу и вызвать дозор.

— Неплохая идея, — кивает Козловский. — И при попытке пересечь государственную границу всех нарушителей порешить.

— Точно, так и поступим, — смеюсь я.

— Стой-стой, — хрипит Анус и оба его подельника. — Стойте! Тут какая-то ошибка! Недоразумение! Вы меня неправильно поняли.

Вот же чмо…

— Да нет, всё нормально, — отвечает вошедший во вкус лейтёха. — Никаких недоразумений. Если бы в тот раз я приехал, вы бы уже были ликвидированы.

Он сидит в салоне и, когда пленники пытаются поднимать голову, аккуратно бьёт рукоятью пистолета по темени.

Я выезжаю в сторону границы и останавливаюсь так, чтобы вероятность встречи с дозором была минимальной. Мы со старлеем входим из машины и вытаскиваем шантажистов-насильников. В последние несколько дней были снегопады, так что жёлтые пески и камни сейчас оказываются спрятанными под толстым слоем пушистого снега.

— Погодите! — кричат соратники Ануса. — Погодите! Мы ничего не сделали! У нас нет никаких претензий!

— Слыхал, Ром? У них претензий нет. Они хотели причинить вред твоей девочке, но теперь у них нет претензий. Это хорошо, конечно. Просто здорово. Ты как думаешь?

— Ага, — немного растерянно соглашается он.

— Дай-ка, — протягиваю руку. — Всего три патрона, никто и не заметит, что ты стрелял. Давай.

Он, как загипнотизированный кролик, вытаскивает ствол, и я быстро, пока он не передумал, беру его в руку.

— Э! — испуганно восклицают «свидетели» Ануса. — Чё за дела! Хорош! Пошутили и хватит!

— Пошутили? — усмехаюсь я. — У меня, например, чувство юмора напрочь отбито, а у вас товарищ старший лейтенант?

— Ага, — хмуро соглашается он. — И у меня.

Я порывисто поворачиваюсь к Анусу и стреляю ему в голову. Ну, не прямо в голову, но очень близко. Так, чтобы пуля прошла на минимальном расстоянии от уха, чтобы он почувствовал шевеление раскалённого от трения воздуха и навсегда запомнил этот звук. Он становится бледным, как полотно, а я, не долго думая, херачу его рукоятью по чайнику.

— Ну что, — поворачиваюсь я к двоим перепуганным до недержания свидетелям культа Ануса, — поделитесь, что вы видели?

— Мы? — блеют они. — Мы ничего… Мы ничего не видели… Мы ничего не знаем…

— Может, закопаем их здесь? — неожиданно импровизирует лейтёха.

— Можно, — усмехаюсь я. — Лопаты есть? Пусть только сами яму копают.

Они с такими штучками ещё не знакомы. Практики из девяностых, естественно, ещё не утвердились в массовом сознании, как нечто обыденное и неизбежное, поэтому даже упоминание подобной возможности производит неплохой эффект. Впрочем, лопат и лома в машине не находится, и мы просто бросаем неудачливую ОПГ вдали от дорог и населённых пунктов. Дураков учат, как говорили в народе ещё задолго до отмены крепостного права.

— Анус, — киваю я на прощание. — Дважды ты чудом избежал смерти, противостояв мне. На третий раз уже не повезёт, поверь.

Мы уезжаем и очень торопимся, поскольку полковник Гуревич наверняка уже теряет терпение, не понимая, почему я так долго не появляюсь.

Приехав в отряд, я получаю приказ о переводе в третью роту обеспечения. На Лубянку, друзья. На Лубянку. Старшина выдаёт мне парадку и шинель и буквально на следующий день я убываю. Прощальный ужин запоминается всем не столько яствами, сколько тёплой атмосферой и чувством, что из сердца вырывают большой кусок. У меня, по крайней мере. Славка даже пускает скупую слезу, пристойную для суровой таможенницы и жены пограничного старлея.

Утром я прощаюсь с пацанами, со старшиной и Ромой Козловским. Я оставляю всем координаты и приглашения в Москву, а после этого убываю в Наушки к пассажирскому поезду.

На станцию меня везут Славка и Белоконь. Старлей остаётся на заставе, и я прощаюсь с ним здесь. А на вокзале меня ждут Виктор и Алик.

— Вот это сюрприз! — обнимаю я Алика. — Плясать можешь?

— Могу, — усмехается он. — Хоть вальс, хоть брейк-данс.

— Вот, Василий Тарасович, — говорю я. — Моя гвардия. Наше будущее в их руках. И, если захотите, будет и в ваших. Приедете?

— Ну, — пожимает плечами Белоконь и улыбается. — Если устроишь командировку, приеду. Посмотрю, чем вы там занимаетесь.

— Замётано, — радостно говорю я. — Татьяну Александровну берите.

— Так! — напрягается он. — Рядовой Брагин!

— Виноват! — смеюсь я и прикладываю руку к шапке.

Сидя на полке в купе, я смотрю в окно запоминая эту степь и холмы, снежную позёмку и белое безмолвие, раскинувшееся на многие километры. Как там в «Брате», я узнал, что у меня есть огромная семья…

Во Внуково меня встречает Наташка, Платоныч и Трыня.

— Защитник Родины приехал! — восклицает Большак, первым заметив меня в толпе пассажиров.

Мы обнимаемся.

— Как же я скучал, — шепчу я на ухо Наташке.

— Все едем к нам! — заявляет она.

— Так мне же в часть надо, — смеюсь я.

— Нет, никаких частей! В часть завтра пойдёшь, а сейчас домой! Возражения не принимаются! Там стол, там твои близкие, там…

— Постель, — шепчу я.

— Да! — восклицает она. — Да!

Разумеется, домой, другие варианты и не рассматриваются! Домой! Домой! Сердце стучит, предвкушает большую, неописуемую радость. За окном мелькают заснеженные московские улицы. Я снова чувствую пульс города и ритм страны. Я не позволял себе думать об этом, но теперь понимаю, что истосковался и по этой девчонке, и по друзьям, и по этому городу! Лучшему, на всём белом свете. А свет, кстати, сегодня особенно белый из-за мелкого снега, кружащего и ликующего по поводу моего возвращения. Мы подъезжаем к дому и сердце начинает выпрыгивать наружу.

Я открываю дверь и выскакиваю наружу. В несуразной солдатской шинели я чувствую себя пришельцем из другого мира, бесконечно далёкого и теперь вдруг кажущегося сказочным и фантастическим. Точно, я будто из сказки вернулся, из эпического фэнтези. Вернулся, но в мыслях долго ещё буду возвращаться к эльфам, гномам и драконам тех скахочных земель…

Я поправляю шапку и подаю руку Наташке и помогаю выбраться из машины. Парни, ехавшие в другой тачке, подбегают ближе, занимают места, смотрят по сторонам. Это кажется странным, смешным и нелепым. Почти полгода я прекрасно обходился безо всех этих норм безопасности и чувствовал себя…

Пык…

Я не успеваю додумать мысль, потому что в этот момент что-то резко меняется. Серая солдатскя шапка вдруг слетает с моей головы.

— Ложись! — орёт Алик, но я и так уже лечу вниз, увлекая за собой Наташку…

10. Гадалка гадала

Естественно, начинается шухер. Лечь, встать, застава, в ружьё! Поскольку я не президент, а простой пограничник срочной службы, квартал по случаю моего приезда не оцеплен, и посылать на штурм, да хотя бы просто на проверку возможных точек, откуда могли вести огонь, нам некого. И стрелявший, вероятно, это понимает.

Ясно дело, лежать в своём логове он долго не будет, но ещё минимально один выстрел сделать успеет. Где он может находиться? В райсовете и в Институте прикладной математики. И там, и там. Вот они через дорогу. Оба рядом. Институт немного подальше… Двое парней уже бегут туда, пока из дежурки выбегает подмога.

Ну, собственно, на этом всё и заканчивается. Крики, суета, беготня — всё это есть, но только выяснить что-то вряд ли получится. Под прикрытием живого щита мы забегаем в арку проезда, ведущего во двор, там заходим через чёрный вход и поднимаемся домой. И, хотя вся эта возня у подъезда несколько омрачает радость от возвращения, атмосфера дома вытесняет неприятные эмоции.

Я прохожу по комнатам, заглядываю на кухню, в ванную.

— Ну, что, узнаёшь? — улыбается Наташка. — Не позабыл ещё?

— Дом, милый дом, — подмигиваю я. — А не поесть ли нам вкусной домашней еды?

— Поедим, — кивает она. — Давайте, мойте руки и к столу. Андрюш, поможешь мне?

Трыня убегает на кухню, а мы с Платонычем идём в гостиную и садимся за стол.

— Догадываешься кто? — с тревогой в голосе спрашивает он.

— Мой таинственный недоброжелатель? Нет, не знаю. Можно было бы предположить, что это урки. Но как они так быстро сработали? Я ведь никому не говорил, когда возвращаюсь. Цвет не знал, Лида не знала, Уголёк не знал, Айгюль тоже не знала.

Большак хмурится.

— О времени моего возвращения, — продолжаю я, — знало только несколько человек. И все они, за исключением самых близких и стоящих вне подозрения, военные и конторские. Ну и ЦК, соответственно.

— И МВД, наверное, — добавляет дядя Юра.

— Возможно, — соглашаюсь я.

— И, таким образом, дохрена, кто знал, правильно?

— Но подробности знало очень мало людей. Например, туда я летел через Улан-Удэ, а обратно вернулся из Иркутска. Об этом я информировал вас с Натальей и своих парней. Злобин, Скачков и Гурко об этом не знали. Стало быть…

Я не успеваю договорить, как раздаётся телефонный звонок. Блин, уже все знают, что я здесь… Я встаю из-за стола, но к телефону успевает подбежать Наташка.

— Алло… Да… Ну, да… конечно…

Она кладёт трубку и поворачивается к комнате.

— Айгюль пришла, ребята снизу звонили.

— А ты ей говорила, что я сегодня приезжаю? — уточняю я.

— Нет, я никому не говорила, только Юрию Платоновичу.

— Понятно… Интересно, как она-то узнала? Вряд ли это совпадение, мне кажется.

— Сейчас поднимется и спросим у неё, — кивает Наташка.

— Нет-нет, погоди, ничего не спрашивай, ладно?

— Ну… ладно, как скажешь…

Заходит Айгюль.

— Какие люди! — громко и радостно восклицает она. — Я хотела позвонить, но потом решила, что лучше сюрприз устрою!

Хм, сюрприз устрою?

— Сюрприз удался, — улыбаюсь я. — Просто что надо сюрприз!

— Ну-ка, ну-ка, дай посмотрю на тебя, — смеётся она. — Ох, какой стал! Гусар! Ещё усики отрастить и будешь вылитый. Ты будто в плечах раздался что ли? Наташ, ты заметила, что муж подкачался?

— Есть немного, — улыбается Наташка. — Проходи. Давай к столу прямо, мы как раз обедать собираемся.

— Видите, как я вовремя, — радуется Айгюль. — Вообще, удачно всё. Мне Витя сказал что вы прилетаете сегодня, вот я и примчалась сразу. Его правда не увидела, но, говорят он придёт скоро.

А, ну вот, Айгюль, значит, тоже знала. Стало быть, знать мог кто угодно. И попытаться в сжатые сроки организовать сегодняшнюю акцию. Сразу, пык и готово… Вскоре появляется и Виктор. Он звонит в дверь и просит меня на пару слов. Мы проходим на кухню.

— Егор, стреляли с чердака райсовета, — он показывает в окно. — Это вот, сразу через дорогу. Пройти можно без труда. Посторонним на крышу вход запрещён, но никто меня не остановил. Никто вообще внимания не обратил. Вход на чердак под замком, но замок был открыт. В общем из слухового окна идеально всё просматривается. Расстояние небольшое.

— Уверен, что оттуда стреляли? — спрашиваю я.

— Вот, — он протягивает мне гильзу.

— Ух ты… Карабин?

— Нет, американская винтовка с оптикой. Вот такущий телескопище.

— Бросили там?

— Ага.

— Ты не трогал?

Он мотает головой.

— Ладно. Тогда надо позвонить, куда следует, правильно?

Виктор кивает. Я иду к телефону и набираю Злобина.

— Леонид Юрьевич…

— А-а-а, приехал бродяга забайкальский? — весело отзывается Де Ниро. — Привет.

— Здравия желаю.

— Ну, а где ты? Почему не у меня?

— Да вот, домой заскочил, отобедаю и появлюсь. Только у меня просьба будет.

— Ну?

— Чердак райсовета, что напротив моего дома. Там американская снайперская винтовка. Предположительно, именно из неё пятнадцать минут назад произведён выстрел по моей шапке. В момент выхода из автомобиля.

Злобин сразу становится собранным и серьёзным.

— Так, ну-ка, давай мне все подробности.

Я рассказываю, что произошло и он высылает бригаду. Обещает разобраться и требует, чтобы я как можно скорее явился к нему. Я обещаю, но как только кладу трубку снова раздаётся звонок.

— Алло.

— Егор Андреевич? — звучит вкрадчивый голос.

— Да.

— Самсонов, Игорь Сергеевич, личный помощник генерального секретаря.

— Слушаю вас, Игорь Сергеевич, — отвечаю я.

Интересно, раньше он мне не звонил ни разу. Может такое быть, что это никакой не Самсонов?

— Вы давно приехали? — спрашивает он.

— Нет, только что. Буквально несколько минут назад.

— Очень хорошо. Вы бы могли подъехать к Леониду Ильичу?

— Конечно. А когда?

— Да, прямо сейчас. Я пришлю за вами машину.

— Благодарю, транспорт у меня есть.

— Вы уверены?

— Конечно, — подтверждаю я. — Абсолютно.

— В таком случае, когда вы сможете прибыть? — уточняет помощник.

— Выеду через пятнадцать минут.

— Прекрасно. Будем вас ждать. Вы уже бывали на даче Леонида Ильича? Знаете, куда ехать?

— Знаю, Игорь Сергеевич, знаю.

Поговорив с Самсоновым, я звоню Гурко.

— Марк Борисович, я вас категорически приветствую.

— О! — восклицает он. — Какие люди! Ты что, вернулся из опалы?

— Ну, типа того.

Из комнаты выглядывает Наташка.

— Егор, — шепчет она и поднимает брови. — Остывает…

Я киваю и показываю, что, мол, одну буквально минуточку или даже секундочку.

— Когда появишься? Думаю, найдётся о чём поговорить. Много всего интересного тут произошло, пока ты там на границе ноусэров отстреливал.

— Кого-кого?

— Анекдот такой. Я смотрю, ты вообще отстал от жизни. Расскажу при встрече.

— Есть что-то прям такое, что нужно знать? Мне сейчас Самсонов звонил, просит приехать…

— О-о-о… Когда приехать?

— Сейчас.

— Ну, лучше было бы, конечно, сначала со мной встретиться, а потом уже на самый Эверест забираться, но ладно. Всё самое главное ты знаешь. Послезавтра политбюро, кстати.

По крайней мере, судя по реакции Гурко, Самсонов в действительности существует.

— Лады, Марк Борисович. Тогда предварительно на завтра встречу наметим, да?

— Хорошо. Буду тебя ждать.

— Его-ор, — в дверях снова появляется Наташка.

Я опускаю трубку на рычаг.

— Пошли, — говорит она и, подойдя ко мне вплотную обнимает.

Я тоже её обнимаю и целую в шею.

— Я за тебя очень волнуюсь, — шепчет она. — Тебе нужно куда-то уехать.

— Обратно в Наушки? — усмехаюсь я.

— Да хоть и в Наушки. Там, мне кажется, гораздо безопаснее, чем в центре Москвы.

— Не беспокойся, мы этот вопрос решим. Быстро решим.

Она вздыхает.

— Как можно не беспокоиться, если мы даже не знаем, кто это делает. Или ты знаешь?

Я прижимаю её к себе.

— Ого, — шепчет она. — Я что-то почувствовала. Что-то твёрдое… Не могу дождаться, когда все разбегутся и мы останемся вдвоём.

— Я тоже, — смеюсь я. — Но, к сожалению, это не прямо сейчас. Брежнев вызывает.

Мы заходим в гостиную и садимся за стол.

— Друзья, мне прямо сейчас придётся уехать. Начальники покоя не дают.

— У солдата начальников много, — кивает Платоныч.

— Так ты не рассказал ещё ничего! — восклицает Трыня. — И уже убегаешь!

— Это точно, — усмехаюсь я. — Виктор… пойдём, я тебя провожу.

— Дай ему поесть! — восклицает Айгюль.

— Минутку, — киваю я. — Он распорядится и вернётся.

Мы выходим в прихожую.

— Слушай, скомандуй, пожалуйста, что с этого дня мы будем контролировать все чердаки в доме.

— Так мы же и так, — отвечает он.

— Ну, не раз в час, а специальный наряд будет. И посадка-высадка будут проходить во дворе. Двор должен быть полностью взят под контроль.

— Понял, — кивает он. — Сделаем.

— И мы сейчас выезжаем. Через пять минут на двух машинах.

Виктор уходит, а я быстро, по-солдатски, закидываю в себя Наташкины фирменные голубцы. Она в это время снаряжает судки для парней. Пока будут меня ждать, перекусят. Поговорить не удаётся, но ничего не поделать. Обнимаю всех и уношусь к Ильичу.

Едем мы на двух машинах. Чуть не доезжая КПП, парни передают оружие во вторую тачку. Она остаётся снаружи, а мы въезжаем на охраняемую территорию.

— Здравствуйте, я Самсонов, — двигает мне навстречу подтянутый парень лет сорока, когда я захожу в дом.

— Здравствуйте, — киваю я. — Рад знакомству, я Брагин.

— Конечно-конечно, проходите.

Охранники внимательно за мной следят. Досмотр я уже прошёл, так что им остаётся просто наблюдать. Ну, и, конечно, наблюдают они с интересом, поскольку, хотя военные мундиры часто появляются в этом доме, форма рядового — это редкость.

Самсонов ведёт меня по коридору и останавливается у двери.

— Подождите, пожалуйста, — говорит он и заходит в кабинет.

Он тут же выходит обратно и, приглашает меня внутрь. Я переступаю через порог и оказываюсь в кабинете Брежнева. Он поднимается с кресла и держась рукой за стол, делает шаг ко мне навстречу.

— Э-э-э… кхм… иди… сюда… — скрежещет генсек, и я подхожу ближе.

Он оглядывает меня с головы до ног, словно любуется новым автомобилем или скакуном.

— Хорош! — наконец выдаёт он. — Ну… кхм… обними… дедушку…

Он крепко стискивает меня в объятиях и лобызает в сахарные уста.

— Давай кхм… садись… Игорь… скажи э-э-э… чтобы чай нам… кхм…

Ильич усаживает меня у своего стола и возвращается на хозяйское место. Кабинет не слишком большой и ничего здесь особенного нет. Массивный рабочий стол с кучей телефонов, книжные шкафы, портрет Ленина, театральные портьеры.

Он начинает расспрашивать меня о службе, о том, как живут военные на дальних рубежах, довольны ли солдаты, всё ли хорошо и нет ли серьёзных проблем. Я подробно рассказываю, как устроена жизнь на современной заставе, отвечаю на все вопросы. И пью чай с печеньем и конфетами.

— «Зубровку»… кхм… хочешь? — спрашивает Брежнев.

— Я же не пью, Леонид Ильич, — улыбаюсь я.

— «Зубровка» для кхм… здоровья! — тоже улыбается он. — Ну, ладно э-э-э… значит… ты будущее… кхм… предсказываешь? Или кхм… узнал, что Мишу э-э-э… устранить хотят? Кто? Знаешь?

— Обладаю, Леонид Ильич, силой прозорливости, — подтверждаю я. — Вижу, глядя на некоторых деятелей, когда они отойдут, так сказать, в мир иной. Но только в относительно близкой перспективе. Причина смерти мне неизвестна. Думаю, с сердцем, наверное плохо стало или давление.

— Кхм… понятно… — хмурится он. — А когда… Андропов?

— Его горизонта не вижу. А вот Константин Устинович, например, через три года. Вернее так, я вижу несколько вариантов развития событий. Например, если бы сейчас Черненко не ушёл, а вы бы поехали в Ташкент, всё было бы очень скверно. Даже не хочу вам рассказывать.

— Хм… кхм… расскажи!

— Нет, не просите, зачем буду расстраивать, если всё уже иначе начало складываться.

— Хм… а-а-а… я?

— Вам я уже говорил, Леонид Ильич. Нужно во что бы то ни стало избежать травмы в Ташкенте. На авиазаводе.

— Кхм… подробнее…

— Не хочу пугать, но если вы всё-таки поедете в Ташкент и пойдёте на встречу с рабочими, они набьются на мостки, чтобы вас увидеть, а те не выдержат и обрушатся. И это будет очень плохо. Переломы ключицы и рёбер, боли, травмы внутренних органов. В общем от этого всего будет очень трудно оправиться, понимаете?

— А как ты это видишь? — хмурит он свои косматые брови.

— Не знаю, как объяснить… Вижу и всё. Как кино, с одной стороны, но в глубину, что ли…

В общем, дурю деду голову, как могу.

— А как кхм… для страны лучше? Такое ты видишь?

— Опять в Наушки отправите или куда подальше?

Он долго молчит, смотрит.

— Не отправлю… кхм… не бойся…

Надеюсь и к стенке меня не поставит.

— Для страны, Леонид Ильич, нужны перемены. Вы и сами знаете. Начинаем отставать. Нужны реформы. Косыгинские не дотянули, не додумали и похерили, в конечном итоге, а время идёт конкуренция не ослабевает. На этом этапе Запад вперёд вырывается. Но лет через сорок Китай рванёт. А мы?

— Кто будет кхм… генеральным… секретарём?

— Это во многом вы можете определить. На сегодняшнем этапе нужен Андропов. Но его надо окружить теми, кто поддержит, а не палки в колёса вставлять будет. Я дам несколько раскладов, ладно?

— Кхм… давай, гадалка, раскладывай… — качает он головой.

— Вариант первый, катастрофичный. Романов, Гришин, Щербицкий.

— Кхм…

— Закручивание гаек, попытки догнать Запад старыми методами, кайлом против экскаватора. Отставание, обнищание, социальный взрыв, распад Союза.

— Ты давай… кхм… без этого…

— Вы сами попросили, Леонид Ильич. Без этого не получится. Вы же визионер, поэтому я и говорю.

— Что это кхм… такое?

— Ну, значит, вы смело смотрите в будущее и выбираете верную дорогу.

— Кхм… э-э-э… да, — соглашается он, и я едва сдерживаю улыбку.

Все мы визионеры.

— Вариант второй. Тоже катастрофический. Ещё более быстрый финал. После вас приходит Горбачёв. Хочет быстро и эффективно реформировать страну и вывести в мировые лидеры, но, простите, мозгов не хватает, начинает такую дурь творить, что все летит в тартарары. Взлёт преступности, обнищание народа, деиндустриализация — это он создаст предпосылки, а его последователь доведёт до максимума. Горбачёв введёт президентское правление, станет президентом, а сил удержать то, что разбалансировал не хватит. Прибалтика выйдет из Союза. Горбачёва арестуют те, кто не согласен с его политикой но Ельцин поднимет народный бунт.

— Какой кхм… из Свердловска?

— Он самый. Дальше он становится президентом РСФСР и подписывает с главами республик договор, о прекращении существования Союза. Вот и сказочке конец. Налетают западные консультанты и… В общем сами понимаете. Была страна и нету… Была КПСС и нету. Был Варшавский договор — и нету. Союзники становятся врагами. А кто ещё не стал, тех мы сами превратим во врагов. Везде влияние Америки, Россия в нищете. Дикий капитализм.

— Кхм… не верю… — качает он головой. — Народ э-э-э… не допустит…

— Могу подробно рассказать, шаг за шагом. Я бы такое не смог придумать.

— Нет, кхм… не хочу. Хороший э-э-э… вариант имеется?

— Имеется. Вы не едете в Ташкент оставляете после себя Андропова и выходите на пенсию, сохраняя заметное влияние на политбюро. Андропов начинает осторожные и постепенные реформы, ведущие к оздоровлению экономики.

— Что за кхм… реформы?

— Научное сообщество должно приготовить проект с учётом ленинских тезисов и опыта быстро развивающихся стран — Китая и Югославии.

— НЭП опять?

— Это пусть политэкономы и политологи скажут, главное, чтобы реформы шли под управлением КПСС, разумеется. Вот. Первый этап самый трудный сможет осуществить Андропов. Он человек проверенный, имеющий аппаратный вес и достаточно жёсткий. Пусть решит вопросы с преступностью, проведёт административную реформу и всё остальное. А когда первый этап закончится, нужно будет менять его на Медведева. Я вижу при нём расцвет и прогресс. Главное не допустить ослабление контрразведывательной деятельности. Значит спецы в этом направлении должны получить руководящие должности в КГБ.

— Андропов кхм… Злобина своего э-э-э… предлагает… Так он как раз по этой части…

Де Ниро, вообще-то внутренним контуром занимался, но ничего. Надеюсь, Андропов сможет его протолкнуть.

— Думаю, — говорю я, — Андропов понимает, что на этом направлении будет очень серьёзное противоборство. Вот и предлагает. Нам нужны государственники, Леонид Ильич, а не формалисты.

— Это кхм… кто формалист?

— Пример государственника — это вы, пример формалиста — Михаил Андреевич. Про мёртвых только хорошее, знаю, но объективно если посмотреть…

— Ладно… кхм… ладно… — недовольно прерывает меня генсек. — Не заносись!

Мы разговариваем часа два, и я вижу, что деду уже становится тяжело.

— Леонид Ильич, устали?

— Какая кхм… разница! Я вот думаю… кхм… что твои речи не похожи э-э-э… на гадания… Слишком… кхм… конкретные…

— Не похожи, — соглашаюсь я. — Но что поделать. Этот феномен я объяснить не могу, но вы же понимаете, что сам бы я всё это не смог придумать.

— Сам бы… не смог, — соглашается он. — Но совместно с кем-то, кхм… кто заинтересован… Андропов, кхм… например…

— Понимаю, — киваю я. — Слишком фантастично, чтобы поверить. Но Ванге вы верили?

— Нет, кхм… и Джуне… не… верю.

Но я вижу, что слова мои глубоко его поражают. Не про Вангу, а про возможные варианты развития событий. И он глубоко задумывается о том, что делать.

— Ну, что вам сказать в таком случае… Главное, под падающие мостки не попадите, а остальное сами решайте. Кстати, в чемпионате по хоккею первым будут ЦСКА, вторыми «Спартак», потом «Динамо» и «Торпедо»… А в мировом чемпионате — СССР, Чехословакия, Канада… А в фигурном катании… Э-э-э… Бестемьянова и Букин серебро возьмут. И бронза тоже наша будет… Такое Андропов вряд ли придумал бы…

Когда я выхожу из кабинета в гостиной меня поджидает Чурбанов.

— Какие люди! — восклицает он. — Ну, как командировка? Закончилась?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Ответ на этот вопрос только Леонид Ильич знает. Как вы поживаете? Как у Галины дела?

— Всё как всегда, — улыбается он. — Ты когда приехал?

— Можно сказать, только что, ещё даже переодеться не успел.

— С корабля на бал, значит.

— Да, так точно. Я вот хочу вас с Галиной пригласить в гости. Мы так долго не виделись, что уже страшно соскучились с Натальей.

— Ну, что же. Думаю Галя обрадуется.

— Юрий Михайлович, — подходит к нам Самсонов. — Вас Леонид Ильич приглашает.

— Да-да, уже иду, — кивает тот. — Ладно, Егор, давай созвонимся, сегодня-завтра.

Чурбанов идёт к Брежневу, а я иду к машине. Не знаю, что из этого всего будет. Может, не надо было ничего подталкивать, пусть бы шло до определённого момента, как шло… Но только вот не было уверенности, что Андропов всё сделает, как надо. И в Медведеве уверенности нет… Вообще её нет, уверенности этой.

После Брежнева, я еду на Лубянку. Шеф заждался уже. Но ничего не поделать. Генсек главнее. Получаю пропуск и иду к главному кабинету этого замка. Надо, наверное, ещё и в часть зайти, бумаги отдать. Но это уже после Злобина. Иду в сопровождении дежурного.

Мы проходим по длинному коридору до лифта. Он занят, поэтому, чтобы не ждать, идём пешком по лестнице. Один этаж — это не проблема. Когда практически доходим до конца пролёта внизу останавливается лифт и открывается дверь.

Я бросаю беглый взгляд на человека, выходящего из лифта и останавливаюсь. Фигура мне кажется смутно знакомой, но я не могу понять, кто это. Кто это такой. Человек, не глядя по сторонам, быстро выходит и скрывается в коридоре. Я его и рассмотреть-то толком не успеваю.

Ну прошёл кто-то и ладно, казалось бы, но я начинаю напряжённо соображать, на кого же он похож… Блин… Сейчас пока не пойму или не вспомню, не успокоюсь…

Сопровождающий доводит меня до кабинета Злобина и пропускает в приёмную. Здесь пусто, и секретарь, выслушав мой доклад, снимает трубку и сообщает о моём прибытии. Он указывает на дверь и я шагаю дальше.

— Разрешите, Леонид Юрьевич? — спрашиваю я.

— О! — радостно восклицает Злобин и дарит мне одну из самых благожелательных и добрых улыбок в мире — улыбку Де Ниро.

Я тоже расплываюсь в улыбке. Сто лет его не видел, даже забывать начал. Я подхожу ближе, вглядываясь в улыбающееся лицо и вдруг меня словно по голове бьёт. Блин! Точно! Я вспоминаю, на кого был похож тот человек, выскочивший из лифта. Вспоминаю и моя улыбка застывает.

— Леонид Юрьевич, давно спросить хочу и всё забываю. А где у нас Поварёнок?

11. Живой и здоровый

— Поварёнок? — удивлённо смотрит на меня Злобин. — Как он, однако, внедрился в твою голову. С чего это ты о нём вдруг вспомнил?

— Ага, сам себе удивляюсь, — усмехаюсь я. — Но всё-таки, Леонид Юрьевич. Как-то мы о нём забыли. Незаслуженно, надо сказать.

— Я не забывал, — усмехается он. — Находится он в Лефортово, как ему и положено. Работаем по нему.

— А чего там работать? С ним же всё ясно было, вроде.

— Ну, это по твоим делам с ним всё ясно, а кроме этого там оказалось столько всего интересного, даже и представить не можешь. Рассказывать об этом нельзя, но можешь мне и так поверить, личность совершенно неординарная и высшая мера для него благо. Занимаемся, в общем и ещё нескоро закончим. У него сеть агентурная, похлеще, чем у ЦРУ и Моссада вместе взятых, что там твоя Марина. Он же за должностными лицами следил, с криминальным миром дела делал. Там так всё переплетено, настоящий спрут.

— Хм… — качаю я головой. — Комиссара Каттани на него нет…

— А это ещё кто такой?

— Это? Известный борец со спрутом, то есть с сицилийской мафией.

— Итальянец?

— Так точно… Выходит, Леонид Юрьевич, до приговора ещё далеко?

— Далеко, — кивает он.

— А можно его посетить в Лефортово?

— Зачем? — настороженно хмурится Злобин. — Соскучился что ли?

— Хочу посмотреть на его страдания.

— Ты что-то узнать хочешь у него? Это ведь нужно со следователем согласовывать, дело секретное, это не так просто.

— Ну, если не вы, то кто ещё может это организовать? Хочу сказать ему пару ласковых, насладиться его поражением, понимаете? Убедиться, что он там не радуется жизни, а сокрушается о содеянном.

— Экий ты злорадный, оказывается, — хмыкает Де Ниро. — Удивил. Ну, ладно, причина веская и уважительная. Организую тебе посещение. Но, только не сегодня.

— Хорошо, спасибо, — киваю я.

— Пожалуйста, — подмигивает он. — Давай теперь уж и делами займёмся, ладно? А то в тебя стреляют в упор, практически, а ты Поварёнком интересуешься вместо того, чтобы самым важным на сегодня озаботиться.

— И то верно, — киваю я.

— Ладно, давай по порядку. Как время провёл?

— Отлично, — хмыкаю я. — Солдат должен стойко переносить тяготы и лишения воинской службы.

— Ну, что я мог сделать? — сердито отвечает он, воспринимая мои слова, как упрёк. — Ты же понимаешь, пока меня не утвердили на должности, должен плясать под дудку Андропова. Он единственный, кто мою кандидатуру поддерживает.

Хех, сердится, значит испытывает чувство вины, дискомфорт. А это с одной стороны даже неплохо. А, может, и плохо. Посмотрим.

— Да ладно, я же не в качестве претензии вам высказываю, — миролюбиво улыбаюсь я. — Думаете, не понимаю ситуацию? И, кстати, неплохая прокачка, между прочим. Забот нет, хлопот нет, на всём готовом, знай совершенствуй физические кондиции. Даже уезжать не хотел.

— Ну, об этом лучше никому не рассказывай. О том, что не хотел уезжать.

— Не буду. А что, Юрий Владимирович хотел, чтобы я был как можно дальше отправлен?

— Не в этом дело. Он в том смысле говорил, что раз сам генсек распорядился, лезть нельзя и вообще лучше никак в этом деле не проявляться. Потому что это, скорее всего, проверка. Но у меня, если честно, сложилось впечатление, что он просто хотел тебя держать в изоляции, чтобы ты никому лишнего не сболтнул.

— Я вроде не из болтливых.

— Да, кто его знает, что у него на уме. В общем, чтобы тебе не вредить, я сидел тихо.

— Понятно. У меня тоже такие мысли были. А не думаете, кстати…

Я замолкаю, не договорив.

— Что? Что это он послал спеца?

Я молчу и пристально смотрю ему в глаза. Кто им мешает вместе с Андроповым обтяпать это дельце? Злобину я пока нужен, конечно, для связи с Багамами. Хоть это и не стопроцентная защита, но всё-таки. Да и зачем ему меня устранять? Я ещё много пользы принесу. А вот для Андропова от меня пользы больше никакой. Отработанный материал.

— Да ладно, брось, — качает головой Де Ниро. — Ты же несерьёзно…

— Конечно, — соглашаюсь я и широко улыбаюсь. — Несерьёзно. А насчёт того, что только Андропов вас поддерживает, это, кстати, не совсем верно. Сегодня в разговоре с Леонидом Ильичом мы касались этого вопроса. Вскользь, конечно, но тем не менее. Мне кажется, он тоже готов вас поддержать.

— А что он сказал? — мгновенно настораживается Злобин.

— Сказал, что у вас есть опыт работы в контрразведке.

— А это причём?

— А это положительный момент, поскольку в ближайшие годы ожидается натиск со стороны геополитических соперников.

Он хмурится, отчего улыбка превращается в гримасу недовольства.

— Что он ещё говорил? — спрашивает Злобин.

— О вас больше ничего. О будущем, в основном. Думаю, месяца через три он уйдёт на покой.

— Через три? Он так сказал?

— Нет, не говорил. Об отставке даже не упоминал и не отреагировал, когда упомянул я. Это моё предположение. Но готов с вами пари заключить, что именно так и будет.

— То есть, ты так думаешь, да?

— Да, — подтверждаю я. — Всё подготовит и уйдёт. Будет на кабанов охотиться да по морям разъезжать.

— По морям, — кивает Злобин, — это хорошо. Думаю, нам с тобой тоже надо будет на море смотаться.

— Серьёзно? — делаю я удивлённое лицо. — Не сезон же вроде.

— Сезон-сезон. Позже об этом поговорим.

Он снимает телефонную трубку.

— Ижбердеева ко мне.

Положив трубку на место, Злобин кивает:

— Сейчас расскажет, что к чему.

— А мне к Ирсу нужно идти?

— А кто это? — хмурится он.

— Командир взвода. Здесь. Третий взвод обеспечения.

— А-а-а… Понял. Ну, зайди завтра. Доложи, что прибыл. Пусть командировочное оформит.

— А он в курсе? А то начнёт орать опять, как в прошлый раз.

Злобин снова снимает трубку.

— Третий взвод обеспечения.

Пауза затягивается. Раздаётся стук в дверь и в кабинет входит бравый подтянутый черноволосый человек в штатском с кожаной папкой подмышкой.

— Разрешите?

Злобин кивает.

— А где его носит? — бросает он в трубку. — Понятно. Позвони ему утром и скажи, чтобы командировочное выписал на имя рядового Брагина. В ГлавПУР. Да! Скажи, чтобы следил и каждый месяц новое оформлял. Ты во сколько завтра придёшь?

Это он уже у меня спрашивает.

— Часов в девять.

— Чтобы к девяти часам было готово. Всё.

Он бросает трубку.

— Максим Булатович, проходи. Присаживайся. Знакомьтесь. Это Брагин, а это Ижбердеев. Он занимается твоим стрелком.

Мы пожимаем руки.

— И, пока я не забыл, оформи, пожалуйста, пропуск в Лефортово на имя Брагина. Ему надо с Кухарчуком повидаться.

— Так нельзя же, Леонид Юрьевич… — недоумённо отвечает тот.

— Он в твоём присутствии. Понял, Егор?

— Спасибо, Леонид Юрьевич.

— Пожалуйста. Давай, Максим, рассказывай.

— Найденная снайперская винтовка М-40 произведена в США. Скорее всего, попала из Узбекистана, со склада трофейного оружия. Либо, что тоже вероятно, привезена из Афганистана в частном порядке военнослужащими, принимавшими участие в операции советской группы войск. К сожалению, в последнее время участились случаи появления оружия, в том числе американского производства.

Ну, да, понятно. А кто стрелял-то?

— Винтовка немаленькая, — замечаю я. — Внести в здание райсовета не так и просто. Учитывая, что покушение совершено в первый день, сразу после моего приезда, стрелок кажется человеком, имеющим доступ к информации.

— Так точно, мы на это тоже обратили внимание. Но, к сожалению, по следу информации пройти довольно сложно. Утечка могла произойти на любом этапе. Учитывая, острое желание расквитаться с вами, уголовники могли отслеживать ваши перемещения и даже следить за местом службы.

— Так мне ещё служить почти полтора года. Думаете, стали бы они организовывать наблюдение за местом несения службы?

— Этого я пока сказать не могу. Сейчас мы оперативно составляем список тех, кто имел доступ к информации о вашем маршруте. Это мы отдельно с вами обсудим, чтобы не отвлекать Леонида Юрьевича. Одновременно мы начали работу с информаторами в уголовной среде.

— Вы полагаете, что в этом деле есть уголовный след?

— Пока я ничего не могу утверждать, а предполагать должен многое, и разное, вы же понимаете.

— Понимаю, — киваю я.

— Сейчас нам уже известно, что в криминальной среде в последние два дня разыскивался Левак, он же Левша, или Константин Левашов, имеющий судимость за разбой. В преступном мире у него сложилась слава наёмного убийцы. Подтвердить или опровергнуть его причастность к каким-либо убийствам мы не можем, поскольку он ни разу не проходил по подобным делам. Знаем, что искали его представители азербайджанской диаспоры. Нашли или нет и кто именно пока не знаю. Сейчас отрабатываем это направление.

— А кроме уголовной есть другие версии? — спрашиваю я.

— Возможно, в скором времени появятся, — отвечает он. — Но пока нет. Проверяем всех. Сейчас в Кяхте и Иркутске наши сотрудники работают. Устанавливаем, кто имел доступ к информации.

В Кяхте ночь уже, не дают поспать народу.

— Как этот Левак Левашов выглядит? — спрашиваю я. — Есть у вас фото или описание хотя бы?

— Есть да, — кивает он и вытаскивает из папки фотографию.

Качество не очень и неизвестно когда сделана. Худой, как скелет, мужик, подстриженный под полубокс. Кадыкастый, со скорбно поджатыми губами.

— Не видел такого, — качаю я головой. — Фото старое?

— Семилетнее, — отвечает Ижбердеев.

— Могу себе оставить? Парням своим покажу, чтобы настороже были.

— Пожалуйста, — кивает он.

Я убираю фотокарточку во внутренний карман кителя.

— Значит, азербайджанцы… Если честно, немного странно. Я с горизонта исчез, никак не отсвечивал несколько месяцев, делами не занимался и их никто не трогал. Зачем такая спешка, чтобы прямо в первый же день? Я не жду нападения, на расслабоне, так сказать. Можно было нормально подготовиться, не рисковать, не мчаться в государственное учреждение с такой дурой. Винтовку же надо пронести как-то. В тубус чертёжный её не засунешь. В футляре от гитары? Или в чём? Но такое запомнилось бы. Вы опросили работников?

— Опросили. Действительно, был человек с гитарой, но не этот, не Левак. С гитарой был старик. Мы думаем, он мог её поставить где-то, а уже непосредственно исполнитель её подхватил и поднялся наверх. Фотографию подозреваемого мы всем показали, его никто не видел. Фоторобот старика с футляром для гитары составляем. Его несколько человек видело.

— Что-нибудь ещё есть у вас? — спрашивает Злобин.

— Пока нет, — отвечает Ижбердеев. — Завтра будет больше информации.

— Хорошо, Максим Булатович, — кивает Де Ниро. — Идите, работайте. Брагин завтра к вам заглянет. Если у вас будут вопросы, зададите ему.

— Да, понятно, — отвечает Ижбердеев и поднимается.

— Я в половине девятого заеду, вы не возражаете? — уточняю у него.

— Конечно, буду вас ждать.

Он объясняет, как его найти и уходит.

— Не знаю, — пожимаю я плечами, когда сыщик уходит. — Странно это всё. Слишком оперативно для урок. Если только кто-то им помогает…

— Кто, интересно? — хмурится Злобин.

— Кто-то из чекистов или ментов…

— Своих проверяем. Ижбердеев очень толковый парень. Он всё раскопает, не беспокойся.

Я киваю. Не беспокоюсь, с чего бы мне беспокоиться… Подумаешь, Левша с американской снайперской винтовкой и точными данными о времени моего приезда. Блин… Неужели Андропян? Сука…

— Ладно, едем дальше, — говорит Де Ниро и снова поднимает трубку.

— Чаю, пожалуйста, нам принесите. И бутерброды.

Чаю сегодня на год вперёд напьюсь, наверное. Не беспокоюсь… На самом деле, тревога есть, конечно. Но не от того, что кто-то на меня охотится. Это уже бывало. Надеюсь, с этим мы разберёмся в ближайшее время. Заодно и повод ударить по бакинским уркаганам будет. Хороший повод, надо сказать. Но беспокойство я чувствую не от опасности. Оно другое. Будто что-то недосказанное, недоделанное, незавершённое. Скребёт где-то на окраине души, в самом дальнем закоулочке. Как мышонок.

Глупый маленький мышонок

Отвечает ей спросонок

Нет, твой голос нехорош

Слишком громко ты поешь…

И зовут этого мышонка, нарушающего мой покой Кухарчуком. Того человека у лифта я, конечно, только со спины видел и буквально несколько секунд. Но мысль, от которой жаром обдало, не исчезла, не испарилась. Похож был. Хотя, глупо, разумеется. Два человека мне сказали, что он в Лефортово. Надо завтра же попросить этого Ижбердеева свозить меня к нему…

— Егор, — задушевно говорит Де Ниро. — Про море. Надо нам кое-что организовать.

— Что именно? — с усмешкой спрашиваю я. — Мы ведь этим как раз и занимаемся. Организовываем с вами всякие штуковины.

— Точно, — смеётся он. — Точно. Нам нужен банк.

— Ого! Банк? Выходим на новый уровень?

— Да-да. Пришло время. Во-первых, дела у твоей внешнеторговой импортно-экспортной фирмы идут очень неплохо. Думаю, таких фирм должно стать несколько, чтобы не…

В дверь стучат. Появляется секретарь с бутербродами и чаем. Мы замолкаем, а он расставляет всё на столе и удаляется.

— Вот, на чём там я… А, ну да. Несколько. Думаю, нужно их по профилям разделить… И банк. Мы его будем использовать для финансирования некоторых структур, это дополнительный заработок.

— Так для этого есть уже банки за рубежом.

— Всё-то ты знаешь! — хмурится он. — Понятно, почему тебя Андропов побаивается.

— Информация давно рассекречена, — улыбаюсь я.

— Имеющиеся банки мы от этих забот освободим. Неважно, не об этом сейчас разговор. Я думаю, нужно вернуться к твоей идее по обслуживанию частных лиц.

— Цеховиков хотите обнулить? А как? Мы что, филиал в Москве откроем и будем незаконными валютными операциями заниматься?

— Да, есть идейки. Мы с тобой ещё обсудим. Но, для начала нужно это дело организовать, понимаешь? Так что готовься, поедем скоро.

— Всегда готов. Я бы жену хотел взять.

— На задание?

— Нет, на пляжный отдых.

— Ох, Брагин-Брагин! Ты мне лучше вот что скажи. Я тут недавно с нашим Хаасом говорил по поводу твоего поручения.

— План реформ? Ну что, готово у них?

— В первом приближении да, но какого хрена? У них этот комплекс мер на двадцать лет рассчитан. Мне в семьдесят лет уже похеру будет и коммунизм, и капитализм, понимаешь? Мне общество больших возможностей уже завтра нужно. Нахер такой план! Лучше оставь всё, как было. Пусть будет Горбач и Ельцин. Понимаешь, о чём я говорю? К этому времени у тебя будет огромное состояние и ты сможешь провести реформы в уже новой стране!

Да, отлично. Изначально я так и хотел. Да только сейчас можно попытаться всё изменить безболезненно и без распада империи. Не Ельцин её строил сотни лет и не Шушкевич с Кравчуком кровь свою лили, чтобы её создать. Так что не им мудакам её и рушить. И не вам Леонид Юрьевич. Я это вслух не говорю, разумеется.

— Я с ними поговорю, — киваю я. — Это только черновой вариант. Посмотрим, что там к чему. У вас, кстати Феликс покосился. Эдмундович. Вон, на стене.

Я показываю пальцем на портрет, висящий над головой Злобина, но он только отмахивается.

— Вот именно, поговори. Нам долгосрочные проекты ни к чему. И вот ещё, какой момент есть интересный. Не знаю, сообщал ли тебе Скачков, но Андропов ему предлагает место моего зама.

— Говорил, но неконкретно. Это уж давно тянется, так что непонятно, актуально или нет.

— Актуально, да. Но раньше того, как меня утвердят, его не переведут.

— И как вам эта идея?

— Да, слушай, в принципе нормальная идея, но есть соображения. Во-первых, в наших делах он полный ноль.

— Андропов тоже был нолём, когда его ставили, но справился же.

— Справился, — кивает он, — но у него были замы, а этот сам будет замом. Но, главное в другом. Я вот подумал, пусть он вместе с «Факелом» ко мне переходит. Так и остаётся начальником «Факела», только под крышей «конторы». По-моему отличный ход. Что думаешь?

— Хм… — хмурюсь я. — Идея интересная… Но вот, какой момент, первое, что сразу приходит в голову. А что если вы из этого кресла в ЦК перейдёте или, что там будет к тому времени, в администрацию президента или в Думу, а может в совет министров? И тогда окажется, что такой серьёзный ресурс как «Факел», останется под чьим-то чужим контролем. В чужих руках. Сейчас в ГлавПУРе он относительно независим и со временем его надо сделать полностью независимым. А под новым председателем комитета остаться независимым будет сложно. Сюда травоядных не ставят, все хищники, простите за сравнение. Давайте ещё подумаем немного.

Он недовольно хмурится, но влёт возражения не находит. Думаю, ему бы хотелось всё иметь под собой. Но рановато, Леонид Юрьевич. Вес не тот.

На этом обсуждения заканчиваются. Время уже позднее, нужно домой ехать. Мы ещё немного говорим, но уже отвлечённо, и я начинаю собираться.

— Леонид Юрьевич, поеду я. Рад вас видеть, мне вас не хватало все эти месяцы. Это я без намёка.

— Язва, — улыбается он. — Ладно. Я по тебе тоже скучал. Ты-то там отдыхал, как на курорте, а я отдувался за тебя.

Это он шутит так, и я смеюсь, разумеется. Почему бы и не посмеяться с приятным человеком. Я ухожу, но груз на сердце остаётся. Покушение это дурацкое. Надо Наташке тоже охрану усилить. И версия с азербайджанскими ворами особенно убедительной не кажется. Надеюсь, конечно, что это не Андропов.

Но блин, не могли урки так оперативно сработать. Я ещё в воздухе был, а этот Левша или кто он там, уже в райсовете был и ждал. Ладно. Не буду думать об этом сегодня, а подумаю завтра. На свежую голову. Надо домой скорее ехать. Уже ночь на дворе, а молодая жена волнуется.

Я выхожу и сажусь в машину.

— Наталья звонила, — говорит Алик.

— Ага, — киваю я. — Наберите её, пожалуйста.

Виктор протягивает руку, но телефон начинает звонить, будто ждал, когда Витина рука приблизится.

— Алло, — отвечает Виктор. — Так точно, Юрий Владимирович. Передаю.

Блин. Вот как так? Я только сел и он звонит. Это что за чутьё такое? Или он следит?

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — бодро восклицаю я.

— Здравствуй, Егор. Рад тебя слышать. Живого и здорового…

Ёлки… Хорошо, если правда рад…

— Я тоже очень рад.

— Хорошо. В таком случае приезжай.

— Сейчас? — удивляюсь я.

— Да, прямо сейчас.

— Ладно… Хорошо. На Старую площадь?

— Нет, приезжай домой. На Кутузовский, двадцать шесть.

12. Два слова

Мы заезжаем во двор и утыкаемся в железобетонные блоки. Выходим и подходим к КПП.

— Брагин. К Андропову.

Охранник кивает. Парни остаются за периметром а мне предстоит пройти пару десятков метров совершенно без защиты. Не думаю, конечно, что какой-то Левак-Левша лежит сейчас на чердаке, рассматривая в оптический прицел, но чувствую себя немного неуютно.

Даже… повторюсь, даже, даже, если вдруг, что разумеется, совершенно нереально и неправдоподобно, но всякое бывает, даже если за покушением стоит Андропов, то у себя дома он не будет меня ликвидировать. Тем более, своими руками. В крайнем случае он пригласил бы меня в другое место, где свидетелей поменьше.

Впрочем, он же не какой-то банальный мафиози, чтобы приглашать, типа, на ужин и вышибать мозги. Думаю, в его руках вся Злобинская мощь. И даже, если сам Злобин не стал бы ничего предпринимать против меня, то у Юрия Владимировича нашлось бы море людей, кому он мог это дело поручить.

Охранник доставляет меня на четвёртый этаж, и дверь открывает сам Андропов. Собственноручно. Он кивает и пропускает меня внутрь, а охранник отчаливает.

— Бравый солдат Брагин, — усмехается хозяин дома. — Проходи. Сюда, в кабинет.

Квартира отличная, можно сказать, по нынешним временам просто шикарная, но не более шикарная, чем у меня. Для государственного мужа такого уровня вполне даже скромная. Обстановка совершенно обычная, ничем не похожая на музей.

Единственная роскошь, замеченная мной — это две колонны в классическом греческом стиле, поддерживающие балку перекрытия в коридоре.

В кабинете одну стену занимает книжный шкаф под потолок с застеклёнными полками. У окна, занавешенного жёлтой шторой стоит простой двухтумбовый рабочий стол. Как у школьника. Рядом на этажерке белый телефон. Два кресла и журнальный стол. Вот и вся обстановка. Ну и неизменные деревянные панели, которыми до середины обшиты белые стены. Пахнет библиотекой.

— Хорошо у вас, — говорю я, оглядываясь. — Строго и функционально. Мой стиль.

— Садись, — с улыбкой показывает хозяин кабинета на кресло.

На столике стоит чайник, накрытый толстым полотенцем и две чашки.

— Чай?

— Спасибо большое, — киваю я. — С удовольствием.

Он наливает. Чая много не бывает.

— Ну что, как послужил? — спрашивает он отпивая.

— Добросовестно, Юрий Владимирович, — усмехаюсь я. — Отцы командиры остались довольны.

— Да, это точно. Я наводил справки. Молодец. Тебя хоть в космос отправь, и там пользу принесёшь, да?

— По крайней мере, буду стараться. Но, надеюсь, это лишь фигура речи, и вы не планируете из меня делать космонавта.

— Ну, — посмеивается он, — ты человек молодой, так что из тебя кого угодно ещё можно сделать. Кого угодно. Хоть космонавта, хоть разведчика. Ты чем бы хотел заниматься?

— Тем, чем и занимаюсь, честно говоря. Строить будущее. Родине служить.

— Все служат. И учителя, и пожарные и военные и фрезеровщики. Каждый на своём месте. А ты куда пойдёшь после армии?

— Такое чувство, что вы меня сейчас обратно отправите, в Наушки, — улыбаюсь я.

— Я тебя не отправлял, — строго поправляет меня он. — Это Леонид Ильич лично распорядился. Ты его здорово разозлил, похоже.

— Да, это точно. Он не любит, кажется, когда в его дела лезут, а я пытался изображать из себя Нострадамуса. Напророчил смерть Суслова.

— Ну, тут ты не ошибся, — качает головой Андропов.

— Хотя мог, — пожимаю я плечами. — Ведь ситуация поменялась и он вполне мог протянуть дольше, чем в известном мне будущем.

— Да, понимаю. Но есть такая штука, называется эдипов эффект. Не эдипов комплекс, а именно эффект. Влияние предсказания на свершение предсказанного явления.

— Это что-то вроде программирования? Например, если бы я сказал Суслову что он умрёт такого-то числа а он, поверив мне, взял бы и действительно умер. Даже не имея для этого каких-то причин.

— Вот-вот. Но в данном случае ты сказал об этом мне и Брежневу.

— Да, — киваю я. — Поэтому, вероятно Брежнев не отказывается от мысли, что это было не предсказание, а заговор, о котором я его предупредил.

— Правда? — хмурится Андропов. — Он так думает? Это он сегодня так сказал?

— Он так не говорил, это всего лишь моё предположение. Даже не предположение, а допущение. А какого точно числа скончался Михаил Андреевич? Двадцать третьего?

— Да. А там? У тебя?

— Не помню, конец января и точка. Наверное так же. Помню только, давление что ли подскачило, он выпил таблетку и всё.

— Да-да, ты рассказывал…

Рассказывал, да. А вот того, что структуру, возглавляемую Андроповым подозревали в том, что ему подмешали в таблетки яд, не рассказывал. И сейчас не буду. Хотя это хорошо ложится на идею об эдиповом эффекте. Узнал, что Суслов должен умереть и подмешал ему яда в таблетки.

— О чём вы говорили, можешь мне рассказать? — спрашивает хозяин дома.

— О службе на границе говорили и о необходимости реформ. Ещё о том, что ретроградов Романова, Щербицкого и Гришина не надо в преемники. И безудержного Горбачёва тоже не надо. А надо вас.

— Зря так сказал, теперь он будет подозревать, что это я тебя подучил.

— Мне кажется, не должен.

— Кажется, — хмыкает он. — А после меня ты кого хочешь продвинуть, если не Горбачёва? Медведева?

— Да, его. Но для этого вам надо его в деле испытать.

— Если будешь ещё с Брежневым говорить, этих тем избегай. Давления он не любит и теперь к тебе относится, как к человеку, обманувшему его доверие. Думает, что ты втёрся в его ближний круг только для того, чтобы продвигать свои политические идеи. И про реформы ему не говори. Вообще ничего не говори. Понял меня?

Понял, как не понять. Я ничего не буду говорить, а ты сделаешь, как посчитаешь нужным, да? Кому таблетки, кому пулю. Всё на благо страны.

— Что говорит Злобин, кто в тебя стрелял?

Разумеется, он знает. Это в любом случае, причастен он к этим выстрелам или нет…

— Пока ничего не говорит, предполагает, что за этим делом могут стоять азербайджанские криминальные структуры.

— Хм… Непохоже, честно говоря.

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Он выделил толкового сыскаря, думаю, разберётся, откуда ноги растут. Уголовники мне давно войну объявили, так что всё возможно. Если не они, то не знаю на кого и думать тогда.

Не хочу рассказывать о своих подозрениях и о том, что для уголовников операция прошла слишком хорошо и быстро.

— Ну, да, — кивает Андропов и погружается в раздумья.

Я делаю глоток чая. Остыл уже.

— Китайский?

— Что? — не понимает он.

— Чай вкусный. Китайский?

— А, ну да, китайский.

— Считаете, что я всё ещё токсичен для вас? — спрашиваю я, отхлёбывая холодный чай.

— Считаю, что тебе нужно пока не высовываться и не привлекать внимания. Посиди спокойно, никому ничего не рассказывай, не играй ни в Нострадамуса, ни в Тиресия, ни в Вангу. Это точно ни к чему хорошему не приведёт, если ты не желаешь открыть частную практику. Не исключаю, что вся эта стрельба лишь предупреждение, чтобы осадить и заставить притухнуть.

Я киваю, хотя, думаю, вряд ли, потому что рисковать и стрелять по шапке, даже с небольшого расстояния и с хорошей оптикой, весьма опасно.

— Я вас понял, Юрий Владимирович. Займусь своими непосредственными обязанностями.

— Да, — соглашается он. — Это лучше всего. Брежнев тебя вряд ли будет к себе приглашать в ближайшее время, так что работай спокойно. Кстати, что со Скачковым?

— Скачков ждёт вашей команды.

— Решился он?

— Да, — уверенно говорю я.

— Хорошо. Я обдумал твои слова и пришёл к выводу, что такой человек в комитете мне пригодится. Пусть завтра приедет на Старую площадь. Я хочу с ним поговорить. У него есть, кого оставить вместо себя?

— Есть, Юрий Владимирович.

— Хорошо, — снова говорит он и поднимается с кресла.

Я тоже встаю.

— Езжай, отдохни, — кивает он. — А то только приехал и всё опять закрутилось. Пойдём, я тебя провожу.

Мы выходим в прихожую.

— Когда понадобишься, я тебя вызову, занимайся спокойно своим «Факелом».

— Я понял, Юрий Владимирович.

Он открывает дверь, выпуская меня из квартиры. Мы прощаемся и я выхожу.

— Егор, — окликает он меня.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Я рад, что ты вернулся, — говорит он и закрывает дверь.

Я тоже. Рад. Кажется…

Я спускаюсь по лестнице, выхожу из подъезда и двигаю к машине. Надеюсь, сегодня уже никто меня не дёрнет.

Мы едем домой, заезжаем во двор и я выхожу из машины по новому протоколу, проходя в дом через чёрный ход.

— Ох, я уж думала, мне привиделось, что ты сегодня прилетел, — улыбается Наташка. — Ты живой?

— Ну, да, чего мне сделается, — усмехаюсь я.

— Голодный?

— Уже и не знаю.

— Ну давай, умывайся и беги на кухню. Я сейчас всё подогрею.

Я захожу в ванную и сбрасываю с себя форму, всё казённое. Поносил, хватит. Забираюсь под душ и врубаю горячую воду. Струи бьют по спине и по груди, от них поднимается пар. Кайф. Кайф…

— Ты где? — заглядывает Наташка. — О, да у тебя тут турецкая баня.

— Ага, — тихонько подтверждаю я. — Баня, да…

Минут через пятнадцать я сажусь за стол и ем только чтобы не обижать жену. Если честно, хочу только спать. Съедаю немного и меня развозит, как от стакана вина.

— Да ты на ходу засыпаешь! — качает Наталья головой. — Пошли, я тебя доведу.

Я встаю, обнимаю её и даю себя увести и уложить. Какое же удовольствие снова оказаться в своей постели. Мягкая, свежая, душистая. По лицу расплывается улыбка.

— Рад? — тихонько спрашивает Наташка.

— Ага, — едва слышно отвечаю я. — Не то слово.

Она выключает верхний свет и садится рядом со мной на краешек кровати. Проводит рукой по моей щеке, запускает пальцы в волосы…

— М-р-р… — говорю я.

Глаза слипаются, руки и ноги становятся тяжёлыми. Настолько, что я не могу пошевелиться.

— Спокойной ночи, — шепчет она, но я не отвечаю.

Я уже сплю.

Утром просыпаюсь чуть свет. Разница во времени ещё долго будет давать о себе знать. За окном ещё темно. Наташка посапывает под боком. Красота. Я аккуратно поворачиваюсь, и она сразу открывает глаза.

— Проснулся? — тихонько спрашивает она.

— Нет ещё, — шёпотом отвечаю я. — Спи.

— Иди сюда, — подмигивает она и улыбается. — А то опять убежишь на целый день…

Голос со сна низкий, сиплый, волнующий. Тело реагирует мгновенно. Я за последние месяцы этот момент представлял много раз. Наклоняюсь, нависаю над ней и замираю.

— Ну! — недовольно торопит меня она, и я её целую.

А она меня. Целует и обнимает, обхватывает руками, прижимает к себе. Тёплая, живая, желанная. Как от неё пахнет…

— Ты скучал? — шепчет она, но я не отвечаю…

Некогда мне отвечать, да и к чему все эти разговоры. Я целую шею, ключицу, сжимаю дрожащую грудь, гладкую, упругую, твердеющую в моей руке. И она, забыв, о чём только что спрашивала, с силой втягивает воздух. Ласка, истома, счастье, стоны. Больше, кажется, ничего в мире и не существует…

Когда мы отрываемся друг от друга через окно спальни заглядывает солнце. Небо голубое, с дымкой. День морозный будет. Ну, ничего, не такой, как в Наушках, это уж точно. Я встаю и ловлю себя на мысли, что чувствую себя так, будто никуда и не уезжал. Всё привычно, всё на своих местах, всё по графику. Душ, завтрак, выезд.

Сначала заезжаю на Лубянку. Захожу к Ижбердееву.

— Здравствуйте, Максим Булатович.

— А, Брагин, здравствуйте, проходите. Присаживайтесь.

Он достаёт бумаги и начинает спрашивать, кто знал, да кто не знал, крутит и вертит меня минут тридцать. При том, что реальных результатов у него нет. Хотя, кое-что есть. Фоторобот старика с гитарным футляром. Правда нарисован так, что никогда реального человека по нему не определишь. А ещё есть футляр. Нашли в здании райсовета. Ну, зашибись.

— А по этому Леваку есть какая-нибудь инфа? — спрашиваю я.

— Информация? Нет, пока нет ничего. Ну, разве что, на винтовке его отпечатки. Сегодня продолжим работать с нашими информаторами. Как что-то выясним, я вам позвоню.

— Хорошо, — киваю я, понимая, что ждать особенно нечего. — То есть мы точно знаем, что стрелял он?

— У вас есть люди в азербайджанских преступных группировках? — игнорирует он мой вопрос. — Если азербайджанцы наняли Левака, то истоки там нужно искать.

— Поищем, — говорит он таким тоном, мол, указывать нам не надо, сами знаем, где, когда и что именно искать.

Ну, ладно. Зашибись, чё. Стрелять-то не по вам будут, скорее всего.

— Ясно, — говорю я. — Когда сможем к Кухарчуку наведаться?

— Ой, Брагин, давайте только не сегодня. У меня помимо вашего дела, куча забот, причём, как вы понимаете, там характер дел немного иной.

— Ладно. Тогда договоримся на завтра?

— Да, давайте на завтра или на послезавтра. Я вам позвоню, хорошо? У меня все ваши телефоны имеются. И в автомобиле, и на работе, и дома.

— Отлично, — пожимаю я плечами. — Это хорошо, что имеются. Буду ждать звонка.

— Да, — кивает он. — Если будет информация по вашему делу, дам вам знать.

Попрощавшись, я иду в свой взвод. Дневальный отсутствует. Из кубрика доносятся звуки телевизора. Наверное, там службу тянет. Я подхожу к канцелярии и, постучав, открываю дверь.

— Товарищ капитан, разрешите?

Он удивлённо окидывает меня взглядом. То, что я не в форме, должно быть, немного его сбивает с волны.

— А ты как здесь оказался? — хмурится он, напряжённо соображая.

— Я за командировочным пришёл. Рядовой Брагин.

— Что⁈ — моментально врубает он форсаж. — Почему в гражданке⁈ Под арест захотел? Совсем ох*ели! Ну-ка, смирно! Смирно, я сказал! Доложить, как положено!

Я поднимаю руку и смотрю на часы. Блин, сейчас с этим идиотом бодаться! Хотел ведь ещё к Чурбанову заскочить.

— Военный билет, сюда! — истерично требует капитан.

Я достаю военник и, подойдя, протягиваю ему. Он выхватывает его из рук и начинает орать, будто его убивают. Мат-перемат, какие только кары небесные не обрушивает он на мою голову.

— Слушай, капитан, хорош орать, — говорю я, устав слушать его вопли. — Ты мне командировочное выписал?

— Что⁈ Молчать!!!

Кажется, его, удар сейчас хватит.

— Пять суток ареста!!!

— Да ты задолбал, Ирс! — я тоже невольно повышаю голос и выпускаю из глаз парочку молний, что твой Зевс. — Заткни пасть! Тебе звонок организовать? С кем ты говорить будешь? Кто тебя должен выдрать железным членом, чтоб у тебя мозги на место встали? Матросов? Злобин? Может, ты ждёшь, когда Брежнев тебя лично по хребту протянет? Тебе приказ был командировочное выписать?

— Какое командировочное? — открывает он рот, опешив от моего натиска.

— Немазанное, бл*дь и сухое! Распустились!

Я подхожу к телефону, снимаю трубку и звоню в приёмную Злобину.

— Брагин! — вместо приветствия чеканю я. — Вы Ирсу приказ довели?

— Какой? — не понимает Злобинский помощник.

— Командировочное в ГлавПУР выписать.

— Нет ещё, — быстро соображает он, о чём речь. — Его не было на месте.

— Вот он, появился, — недовольно отвечаю я и передаю трубку Ирсу.

— Капитан Ирс…

Он выслушивает, что ему говорят и молча садится за стол. Быстро заполнив бланк, передаёт мне.

— Через месяц, чтобы было новое. И без напоминаний!

— Хорошо, — кивает он.

Я выхожу и закрываю дверь. Из каптёрки мне машет Зденек.

— Иди сюда.

— Здравия желаю, — усмехаюсь я.

— Вернулся что ли? — улыбается он, хлопая меня по плечу. — Я смотрю ты поднаторел на границе в разговорах с начальством.

— Есть такое, — киваю я. — Извините, товарищ старший прапорщик, сорвался.

— Ничего, — лукаво улыбается он. — Ему давно по мозгам дать надо было. Слушай, я спросить хотел. Помнишь, ты доставал чеки в «Берёзку». Можешь ещё достать? Не просто так, ясно, а продать. Ну, если только по нормальному курсу, конечно.

— Сколько надо? — спрашиваю я.

— Рубликов пятьсот. Ну, зависит, от коэффициента.

— Достану, — киваю я. — Один к одному.

— О! Отлично! Тогда тыщу.

— В следующий раз принесу. Правда, это через месяц будет.

— Через месяц?.. — щурится он.

— Если надо раньше, запишите мой телефон. В ГлавПУР подскочите, я отдам. Я там в ближайшее время постоянно буду.

Мы пару минут ещё болтаем, и я ухожу. Позвонив из машины и договорившись на короткую встречу с Чурбановым, я еду в МВД.

— Привет, — встречает меня замминистра, выходя из-за стола. — Ну вот, нормальный вид. Рад тебя видеть.

— Я тоже, Юрий Михайлович. Извините, что я так нахрапом, без предварительной договорённости.

— Ничего страшного, — улыбается он. — У меня ещё есть немного времени перед совещанием.

— Отлично. И спасибо большое. Мы вас ждём с Натальей. Когда придёте?

— Ну, Галина хоть сейчас, — смеётся он. — Но у меня сам понимаешь. Давай в субботу, что ли…

— Всё, — смеюсь я. — Ловлю на слове. В субботу у нас.

— Лады.

— Но я не только ради этого пришёл. У меня ещё просьба будет. Деликатная.

— Какая? — немного напрягается он, подозревая, должно быть, что касается она его тестя.

— Мне нужно агентурные данные из Баку. У вас же там наверняка свои люди имеются. У меня тут небольшая заварушка случилась сразу по возвращении. Говорят, какие-то азербайджанцы мной очень сильно интересуются. Прям так сильно, что настоящую секретную операцию разработали.

Я рассказываю о вчерашнем происшествии. Он хмурится, кивает головой и слушает очень внимательно.

— Погоди, — говорит он. — Сейчас я приглашу одного человека, и он точно сможет что-то сказать на эту тему.

Он вытаскивает из внутреннего кармана небольшую записную книжку в кожаном переплёте, отыскивает нужную страничку, снимает трубку и набирает номер, заглядывая в книжку.

— Олег Дмитриевич, — деловым тоном говорит он. — Приветствую. Как дела? Молодец. Отлично. Слушай, мне надо, чтобы ты помог хорошему моему товарищу. По Азербайджану есть вопросы. Да. Можешь подойти? А… понятно. Нет-нет, иди, как намечено. Он сам придёт тогда. Во сколько? В два? Егор, сможешь в два часа подскочить?

Он поворачивается ко мне.

— Конечно, — говорю я. — Без проблем.

— Олег, он в два часа будет у тебя. Брагин Егор, молодой парень. Друг семьи, да. Помоги, пожалуйста. Да, скажи, чтоб пропуск выписали. Всё, добро. Привет супруге.

Он кладёт трубку.

— Запоминай. Олег Дмитриевич Лямин. Он заместитель начальника ГУУРа.

— Уголовный розыск? — уточняю я.

— Да. У него особая группа, занимается республиками. Он объяснит. Пойдёшь к нему и он тебе поможет.

— Спасибо большущее, — киваю я.

— Да ладно, какие благодарности, — машет рукой Чурбанов. — Он человек серьёзный, очень компетентный. Лучше, чем он, никто на твои вопросы не ответит. Можешь ему всё, что касается этого дела смело рассказать.

— Хотелось бы, чтобы всё было конфиденциально.

— Можешь не переживать. Я его ещё попрошу.

На этом мы и расстаёмся. Я ухожу и еду на работу.

— Скачков звонил, — говорит Виктор. — Перезвонить?

— Давай. Хотя через пятнадцать минут уже на месте будем.

Подъезжаем быстро. Я выхожу с Витей. Из второй машины выскакивают ещё двое парней. Капец, с таким сопровождением даже генсек не ходит, по-моему. Здесь полно вооружённых людей и устроить засаду совершенно невозможно. Так что можно особенно не шухарить. Я засовываю руку в карман и, достав пропуск, двигаю к подъезду.

Сегодня морозец. Вслед за нами и навстречу шагают военные с красными ушами и с красными носами. Политработники. Идейные, матёрые, политически грамотные. Выдувают пар, торопятся. Остаётся сделать уже несколько шагов, как вдруг слева боковым зрением я замечаю тень. Виктор резко разворачивается, а другой мой телохранитель, чуть толкает меня вперёд, закрывая собой.

— Эй, Бро! — раздаётся слева голос с кавказским акцентом. — Да мне сказать только. Э! Бро! Два слова…

13. Дружба народов

Я оборачиваюсь и вижу парня в дублёнке и норковой шапке с опущенными ушами. Похож на азербайджанца. Молодой и вроде даже не особо наглый. Смуглый, замёрзший, нос красный. Руки подняты или, скорее, чуть расставлены в стороны. Рядом никого нет. Похоже, один.

— Стой-стой, — бросаю я парням. — Погодите. Проверьте и пусть говорит, чего хочет.

Один из парней, из второй машины подскакивает к нему и обхлопывает бока, рукава, штанины.

— Чисто! — докладывает он.

Я молча смотрю, жду, чего скажет пришелец.

— Бро! — повторяет он. — Два слова!

— Ну, ты уже три сказал, — киваю я. — Кто такой, чего хочешь?

— Я никто, — шире разводит он руки, оставляя на виду раскрытые ладони. — Посланник.

Я молча жду послания от посланника.

— Юсик Бакинский хочет поговорить.

— Я такого не знаю, — пожимаю я плечами.

— Юсик большой человек, — отвечает посланник. — Он весь Азербайджан держит, его вся Москва знает, все зоны. Большой авторитет у человека.

— И о чём такой большой человек говорить желает?

— Есть вопросы. Не для чужих ушей.

Я молчу.

— Приглашает тебя на ужин.

Я молчу.

— В Баку.

— В Баку, серьёзно? А что не в Лос-Анджелес?

— Нет, брат, почему в Лос-Анджелес? В ресторан «Баку».

— И зачем мне это? — спрашиваю я.

— Это всем надо, Юсик просит, по-человечески. Можешь уважить? Взрослый дядя, авторитетный. Неправильно отказываться. Он специально из Баку прилетит.

— Из Баку в «Баку», — киваю я. — Ладно, давай встретимся. Когда?

— В субботу, можешь?

— В субботу только днём могу. Подходит твоему Юсику?

— Подходит, — кивает посыльный. — Спасибо, Егор бей. Приходи в два часа, пожалуйста.

— Нет, — качаю я головой. — Будет не так. Хочет говорить, пусть сам ко мне приходит. Один, без оружия, без охраны. Встретимся в казино в «Москве». Детали пусть с Цветом обсудит.

— Понял тебя, — кивает гонец.

Он резко опускает руки, поворачивается и быстрым шагом уходит прочь. Юсик Бакинский. Сколько их ещё, всех этих Юсиков и прочих уважаемых по всему Союзу сидельцев?

Вот бы справить мне костюм себе из Сталина

Из мистического тела, твёрже стали — на!

Сапоги и галифе, хоть и без кителя

Вашу конченую свору истребить всю, бля…

Спасибо Мише Елизарову за бесценные строки… Я киваю парням и двигаю к подъезду. Для остального, как говорится, был Мастер-кард. Был да сплыл, туда и дорога.

— Какие люди! — приветствует меня Скачков.

— Здравия желаю, Виталий Тимурович! — улыбаюсь я.

Я захожу и осматриваюсь. Ничего не изменилось. Полгода слишком маленький срок для тектонических сдвигов, влекущих за собой покраску, смену мебели или офисного оборудования.

Так что в кабинете Скачкова всё как и раньше. На столе бронзовый бюстик Ленина, и воспоминания Жукова. Карта СССР за спиной занимает почти всю стену. А напротив неё на другой стене — экономическая карта мира. Это отличительные черты. Остальное — стол, стулья, телефон, белые стены и портреты вождей — такие же, как во всех других кабинетах страны советов. Всё в лучших традициях.

— Наконец-то, пожаловал, — слегка журит меня он. — Я уж думал не придёшь.

— Очень большие начальники сильно по мне соскучились, вот и дёргали туда-сюда, — улыбаюсь я. — То один, то другой.

— Ну-ну, понятно. Остановилась машина государственная без тебя, да?

— Ага, похоже на то. Ну, что, как у нас дела-то?

— Дела идут, — кивает Скачков. — Контора пишет. Поедем с тобой в Эстонию скоро, а то наши эстонские друзья, ссылаясь на традиционную неспешность, спускают на тормозах наши распоряжения, просьбы и требования.

— Саботируют?

— Саботируют, паразиты, — усмехается он. — Так что, надо будет перед поездкой подёргать ниточки, раз уж ты с большими начальниками на дружеской ноге. Понимаешь? Нужно процессу придать ускорение.

— В виде пендаля?

— Да, хоть бы и так.

— Виталий Тимурович, — меняю я направление региональной политики. — А что у нас с Азербайджаном? Мне очень хочется провести там маленькую триумфально-победоносную операцию типа грузинской и питерской. Как вы к этому относитесь?

— Я, конечно, всегда за победоносную и, тем более, за триумфальную операцию. Всегда за. Да вот только в ближайшее время вряд ли мы сможем рассчитывать на триумф.

— Почему?

— Да потому, что товарищ Алиев не слишком торопится нам помогать.

— Это уже тенденция, однако, — качаю я головой. — И что же делать? Как нам убедить товарища Алиева в необходимости плодотворного сотрудничества?

— А хер его знает, товарищ майор, — пожимает плечами Скачков. — Да только я тебе скажу, что в Эстонии у нас успехов и то больше, чем в Азербайджане. Алиев человек осторожный и предусмотрительный, судя по всему. Не желает, чтобы на его территории возникали силы, ему неподконтрольные. Поэтому, пока не надавишь на него, ничего и не поедет.

— То есть у нас в республике вообще ничего?

— Можно и так сказать. ДОСААФ наготове, они всё выделили, всё исполнили, но комсомольцы республиканские тормозят, ссылаются на партийные органы. То одного решения нет, то другого. А те пока не дадут команду, не будет выделено ни место, ни средства. Округу это тоже не надо. Зачем лишние движения? Если руководству республики не нужно, то им — тем более.

— Ясно, — качаю я головой, соображая, что дедуля мне нынче не помощник.

Вот, не ходил бы ва-банк, и шло бы всё, как шло, куда как с добром. Но правда шло бы по накатанной колее, а я хочу всё это дело, реформы и ускорение поскорее запустить. Не в горбачёвском смысле, конечно…

— Попробую с Андроповым это дело проработать. Если захочет, поможет.

— Если подтолкнёт, тогда другое дело. Как известно, не подмажешь, не поедешь. Это правило не только в войсках работает. Ладно, смотри, я тут попросил подготовить для тебя информацию, чтобы ты поскорее в курс дел вошёл. Тебе, наверное ещё и комсомольскими своими делами надо заняться.

— Надо, это точно. Как тут Новицкая поживает? Хочу к ней подъехать в ближайшее время, в том числе и по Азербайджану поговорить.

— Вроде нормально, но я с ней давно не виделся.

— Понятно. Ещё вопрос, Виталий Тимурович. Я надеюсь, вы скоро уйдёте в «контору». Кто останется вместо вас?

— Проблема, — вздыхает он. — Я поэтому ещё хочу в Эстонию тебя свозить, чтобы познакомить с товарищем своим. Думаю, могу его рекомендовать.

— Так можно не ждать, а его сюда пригласить? Возможно, так было бы быстрее. Он знает, что вы рассматриваете его кандидатуру?

— В том-то и дело, что пока не знает.

— Понятно… У меня, кстати, тоже есть кандидат. Надеюсь показать его вам в ближайшее время.

— И кто он?

— Начальник погранзаставы. Две красных звезды у него, ещё куча всего. Правда, возможно, он излишне бескомпромиссный, но будем страховать.

— Так ты решил уже? — уточняет Скачков.

— Нет, конечно, просто рассказываю про него. Без вас я принимать решение не буду, естественно.

— Ну, добро, — кивает он. — Когда приедет?

— Надеюсь, в течение недели смогу организовать.

— Давай пораньше, а то если поедем в Эстонию, чтобы накладок не было, понимаешь?

Понимаю, конечно, как не понять. Мы занимаемся делами. Мне приходится вникать во все подробности, учитывая, что тот, кто вскоре, надеюсь, придёт на место Скачкова, не будет ничего знать о делах.

Ближе к двум часам я начинаю собираться.

— На обед? — спрашивает Тимурыч.

— Нет, сегодня не до обеда. Поеду в уголовный розыск.

— Не устаю удивляться разносторонности твоих интересов, — усмехается он.

— Ага, есть такое дело, — подтверждаю я и отправляюсь в ГУУР.

На входе возникает небольшой затык из-за военного билета вместо паспорта. Поскольку я в гражданке, молодой лейтёха не может сообразить, что ему делать. Но посоветовавшись со старшими товарищами, в конце концов, пропускает.

Олег Дмитриевич Лямин оказывается худощавым подполковником лет сорока. У него полностью седые волосы, седые брови и густые усы тоже седые. Как Хома Брут. Повидал, похоже, на своём веку человек. Всякого. Похлеще Вия, возможно.

— Присаживайся, — показывает он на стул, внимательно меня разглядывая. — Юрий Михайлович сказал, у тебя к Азербайджану есть интерес.

Я окидываю быстрым взглядом кабинет. Маленький, обычный, по-казённому скучный.

— Так точно, есть. Я бы хотел спросить, не было ли в последнее время информации о том, что кто-то в Баку подыскивает исполнителя для устранения человека. Киллера, короче говоря.

— А устранение где должно быть, в Баку или в Москве? — спрашивает Лямин.

— В Москве. Исполнителя они в Москве искали.

— Искали? Нашли или нет, знаешь?

— Нашли, — усмехаюсь я и рассказываю, что собственно произошло.

— Ого, парень, — качает головой подполковник. — А ты интересный пассажир. Кто ведёт дело?

— Дело… никто…

— Как это? — хмурится он. — Это что значит?

— «Контора». КГБ, собственными силами и в режиме секретности. Поэтому я очень надеюсь на понимание с вашей стороны. Мне бы очень хотелось сохранить наш разговор в секрете ото всех.

— Постараемся, — кивает он, снимает телефонную трубку и набирает номер. — Василий Михайлович зайди ко мне, пожалуйста.

— Сейчас, — объясняет он, положив трубку на место. — Спец по Азербайджану придёт. У него спросим.

Заходит тоже седой человек в штатском. Ему лет явно побольше и седина выглядит естественней, хотя и наводит на мысли о вредной работе всей группы. Я рассказываю ему, что меня интересует.

— А почему именно Азербайджан?

— Следственная группа располагает данными, что именно из Азербайджана интересовались исполнителем, который и произвёл выстрел. Отпечатки на винтовке его, по крайней мере. Вот… Ну, а поскольку расследователи этого дела являются вашими конкурентами, то сами обратиться за помощью не могут. А я сомневаюсь, что у них имеются такие хорошие уши в криминальной среде, как у вас.

— Не хотят, скорее, — хмыкает Лямин. — Не не могут, а не хотят.

— Ну, да, — соглашаюсь я. — Скорее всего.

— Интересно, конечно, — качает головой дед в штатском, внимательно меня рассматривая. — С чего бы им за пацаном охотиться? Чтобы на кого-то надавить? Ладно… Не моё дело. Надо поспрашивать у ребят. Это время займёт, естественно. А есть какая-то информация об исполнителе? Раз пальчики его известны, значит ясно, кто такой. И кто?

— Левак, Левша, Левашов Константин. Вот, у меня есть фотокарточка.

Я достаю фотографию из внутреннего кармана и протягиваю деду. Он берёт её и, бросив мимолётный рассеянный взгляд, кладёт на стол.

— А его нашли сегодня, — многозначительно кивает он. — Левшу этого.

— По другому делу? — хмурюсь я, пытаясь сообразить, что именно значат его слова.

— Да не знаю, теперь не взялся бы утверждать, что по другому. Скорее всего, именно по этому.

— А можно с ним поговорить? — загораюсь я.

— Нет, — мотает головой спец по этнической преступности. — Никак нельзя.

— В вашем присутствии и строго по заранее обговорённым вопросам.

— Нет, — остаётся он непреклонным.

Я поворачиваюсь к его начальнику.

— Даже и не смотри, — усмехается старик. — Товарищ подполковник тебе тоже не поможет. Зажмурился твой Левша. Нашли с тремя дырками. Колотые. Так что, неживой он и сказать ничего не сможет. А вот нам зато становится ясно в каком направлении нужно рыть. В направлении Баку. Постараемся что-нибудь разузнать. В последних сводках ничего на эту тему не приходило, мы такое сразу на заметку берём.

Вот это поворот, как говорится. Второго шанса, похоже, ребята не дают. Задание не выполнил, и всё, досвидос, чувак.

— Непонятно, — качаю я головой и забираю фотографию. — Если его разыскивали, да ещё и не один день, а теперь вот грохнули за проваленное задание, кто будет новую попытку осуществлять? Теперь ведь надо подыскать нового исполнителя. Или у них куча ассасинов? Так нет же, говорят искали конкретно вот этого…

— Разберёмся, — пожимает плечами спец. — Если что-то появится сообщим.

Из Министерства внутренних дел я направляюсь на встречу с человеком, который, наверняка и сам находится в фокусе какого-нибудь Лямина. А именно — к Цвету. Еду в казино. Давненько не брал я в руки шашек, как говорится.

По пути звоню Ижбердееву и спрашиваю, есть ли новости.

— Если что-то будет, я сообщу, — сухо отвечает он, что хоть и в вежливой форме, но означает «отвали».

— Понятно, — говорю я. — Но у меня для вас новость есть. Тело Левши нашли с тремя ножевыми.

— Ну, это уже не новость, — говорит он и в голосе явно слышится недовольство. — Я очень настоятельно вам советую не заниматься самостоятельными поисками и не играть в Пинкертона и комиссара Мегрэ. Мы делаем всё необходимое, чтобы найти злоумышленников и ваше вмешательство может очень сильно повредить делу. Всего доброго.

Ага, и вам всего. Только не нравится мне, как вы этих самых злоумышленников ищете. Надо попросить Чурбанова, чтобы начали параллельно работать.

— Лидия!

— О! — восклицает она и бросается мне на шею. — Егор!

— Точно, радость моя, — усмехаюсь я. — Узнала, значит. А я переживал, узнаешь или нет. Как поживаешь? Как твой Баксик?

— Все живы, — смеётся она. — Живём не тужим. Очень рада, что ты вернулся. Я уже слышала, что приехал. Вот ждала, когда же появишься.

— Цветик-семицветик здесь?

— Здесь, — усмехается Лида. — Там, за штабным столом.

На звуки наших радостных приветствий и речей появляется Цвет.

— Здорово, служивый, — усмехается он. — Явился не запылился. Ну, пошли.

Мы усаживаемся за дальний, невидимый из-за стойки стол. Лида приносит кофе.

— Ну, как дела? — спрашиваю я.

— Нормально, — кивает он. — Деньгу печатаем ударными темпами. А ты как? Отслужил? Всё, брат, теперь тебе законником не стать.

— Да ты что, горе-то какое, — смеюсь я. — Просто беда.

— А то, беда конечно. Рассказывай, как жить будем.

— Даже и не знаю. Мир блатной, походу, истосковался по мне. Только я на порог, уже тут как тут.

Я рассказываю о происшествиях вчерашнего и сегодняшнего дня.

— Кто такой этот Юсик, ты знаешь?

— Ну, так-то известная личность, — кивает Цвет. — Легендарная даже. Щипач-аристократ и фокусник. Валет червовый.

— Аферист, значит.

— Начинал, как карманник, стал мошенником высокого полёта.

— Надо подготовиться к встрече, — говорю я. — Посмотрим, как пойдёт. Прямо здесь поговорим, я думаю. Надо будет санитарный час объявить.

— Да ладно, хочешь в субботу игру остановить?

— Ну, да, — подтверждаю я. — Хочу.

— В кабак пошли, — предлагает Цвет. — Здесь, в гостинице.

— Пишут всё, — с сомнением отвечаю я.

— У тебя глушилка есть. Присядем чинно, спокойно, всё обсудим. Без стволов, без бузотёрства, в общественном месте. Я думаю, нормальная идея. Поставим охрану. Всех проверим. Такое моё предложение.

— Нет, — не соглашаюсь я. — По результатам переговоров может, и сходишь с ним на обед, а у меня дела будут. Тут дело такое, его мы проверим. И людей его проверим. Но всех посетителей ресторана ты проверять не будешь. Ты помнишь, как в «Волне» было? Ты вышел в туалет, а вернулся с пушкой. В ресторане таких фортелей сколько угодно можно устроить. Поэтому вот здесь, под полным нашим контролем, после тщательного досмотра сядем и поговорим.

— При -сядем, — наставительно замечает Цвет.

— Ладно, присядем, — киваю я. — Но только здесь.

— Идёт. Замётано.

Так всё и происходит. В субботу, морозным февральским днём я отправляюсь в казино. Мороз и солнце, как говорится, день чудесный. Правда, солнце-солнцем, но серая дымка, приглушает яркость и делает картину мира не самой жизнерадостной. Холод видно невооружённым глазом.

Машин на дорогах мало. Они катят торопливо, словно спасаясь от мороза, а позади них выхлопные газы клубятся бело-серыми трепещущими тучками. Прохожие кутаются в шарфы и меховые воротники. Идут быстро, не глядя по сторонам, выдыхая белые дымы, как заядлые курильщики. Мороз щиплет за лица и делает румяными, что твои яблоки.

Мы подъезжаем к «Москве» на трёх «Волгах» и выходим чёрной стаей. Участники конференции по вопросам интернациональной дружбы. Внутри тоже хватает моих парней. Для встречи какого-то мошенника Юсика жирновато, конечно, может впасть в гордыню, ну да ладно. Протокол безопасности нужно соблюдать.

Казино закрыто на санитарный час, почти весь персонал выдворен, остаются только те, без кого нельзя обойтись. Все столы, санузлы и другие места, где можно спрятать оружие, досмотрены, опечатаны и подписаны.

Делегаты из солнечного Азербайджана появляются точно в назначенное время. Они безропотно проходят досмотр и не выражают и тени неудовольствия.

Мы подходим к большому круглому столу — я с Цветом и лысеющий грузный мужик в белой сорочке и чёрном костюме. Он обливается потом и безостановочно работает носовым платком, прикладывая его ко лбу и к шее. Глаза у него крупные, выпуклые и печальные. Подбородок покрыт чёрной щетиной. Это и есть Юсик Бакинский.

Рядом с ним худосочный спутник с крючковатым вороньим носом и впалыми, как колодцы, глазами с чёрными кругами. Это его консильери Давид Гусейнович или Грач. Похож, кстати, на грача.

Я указываю на стулья и все рассаживаются.

— Я бы хотел поблагодарить вас, дорогие друзья, что согласились на эту встречу.

Мы молчим. Слушаем. Обращение необычное, но посмотрим, что тут к чему.

— Мы давно следим за вашими успехами, — практически без акцента продолжает Юсик. — И это производит впечатление и вызывает настоящее уважение.

Бармен открывает перед каждым из нас по бутылке «Боржоми» и разливает по стаканам.

Юсик сидит, положив локти на стол и расплывается, как ждун.

— К сожалению, между вами и некоторыми из моих соотечественников в разное время возникали определённые… э-э-э… трудности, — говорит он. Но я со всей ответственностью от имени старейших и авторитетнейших м-м-м…. представителей нашего сообщества заявляю, что мы не переносим отдельные и, тем более, индивидуальные разногласия и инциденты на всю республику.

Юсик вздыхает и делает несколько больших глотков из стакана. Его спутник, чуть наклонив голову вперёд, внимательно нас разглядывает.

— Вот… — продолжает оратор. — М-м-м… В общем, не хочу ходить вокруг да около. Мы собрались с самыми уважаемыми людьми республики и хорошо поговорили. И все, как один, пришли к мнению, что Джемал Бакинский, Игла, Сева, Лазарь… Все они не поняли ситуацию, не рассмотрели возможностей и повели себя неправильно. Мы же считаем, что обо всём всегда можно договориться.

Он снова прерывается и допивает минералку. Ставит стакан и наливает из бутылки ещё.

— М-да… — кивает Юсик. — Признаюсь, нас очень впечатлило ваше умение решать вопросы и добиваться своих целей. Мы видели это и в Тбилиси, и в Ленинграде. И мы совсем не хотим за каких-то дурачков повторять их судьбу. Я говорю, может быть, не очень красиво и совсем недипломатично, вы уж простите, но зато прямо и без лукавства. Как думаю, так и говорю. Хочу, чтобы всё было предельно понятно и не осталось никаких недомолвок.

Мы с Цветом молчим. Когда молчишь и смотришь на собеседника он обязательно скажет что-нибудь ещё. Вот, он и говорит.

— Мы знаем, что в ближайшее время у вашего «Факела» есть планы развернуться в Азербайджане. Мы это горячо приветствуем. У нас в республике много героев и ветеранов из горячих точек. Они с достоинством продолжат служить народу. Поэтому можем со стороны наших уважаемых людей обратиться и к первому секретарю, с просьбой помочь хорошему и нужному начинанию.

Во даёт, просто соловей, заслушаться можно. Сразу видно, человек чувствует пульс времени, вдыхает полной грудью дурман девяностых, открывает двери настежь впуская будущее уже сегодня. Ну-ну…

— Выражая глубокое уважение вашей силе, мы также отмечаем и уверенный рост ваших экономических показателей. Это вселяет в нас уверенность, что мы могли бы наладить взаимовыгодное сотрудничество и начать полноценную интеграцию или, как принято говорить, запустить всеобъемлющую программу разделения труда. Со своей стороны мы гарантируем, что сможем держать под контролем всё… воровское… сообщество.

Говоря «воровское», он морщится, как от зубной боли, показывая, насколько грубая реальность противна его, устремлённому в светлое будущее, духу.

— Мы и так держим, — продолжает он. — А это значит, что сейчас станем только сильнее и благодаря вашей помощи сможем полностью искоренить беспредел и бесчеловечные, взывающие к отмщению крови, преступления. Отныне экономика становится нашей главной задачей.

— Экономика должна быть экономной, — внезапно произносит его советник и кривит губы в улыбке, обнажая крупные зубы.

— Да-да, — кивает Юсик, бросая на него быстрый взгляд. — Должна, это точно. В общем, чтобы не сотрясать воздух долгими речами в духе Леонида Ильича, подведу итог. Мы переходим под вас. То есть под Цвета. Обговариваем все условия и ваши экономические интересы. А вы, Егор Андреевич, за это предоставляете нам защиту и помогаете отбивать накаты и наезды со стороны «воров» старой формации силовыми методами, там где уважаемый Цвет будет упираться в необходимость применения решительных мер. Мы в разы снизим уровень тяжёлой преступности. Убийства, грабежи, изнасилования, постараемся и с квартирными кражами поработать. Это приведёт к положительному отношению со стороны властей и со стороны населения. Все усилия мы будем прилагать к развитию бизнеса. Для взаимной выгоды.

Мы молчим, но и он замолкает и внимательно смотрит то на меня, то на Цвета.

— Ах, да, ещё, — добавляет Юсик. — Я слышал о неприятном инциденте, случившемся несколько дней назад. И слышал, будто азербайджанские воры наняли Левшу, чтобы устранить вас. У него не вышло и его самого устранили. Авторитетно заявляю, что мы этого не делали. Никаких заказов и связей с Левшой. Нами просто прикрываются. Это не в наших интересах, потому что мы видим перспективу там, где она действительно имеется. Мы уже ищем людей, кто мог бы стоять за этим инцидентом. Ищем и обязательно найдём. А после этого передадим прямо вам.

— Ну что, сказать, уважаемый Юсиф Алимович, — говорю я. — Я впечатлён вашей речью. Впечатлён тем, насколько ясно и точно вы видите ближайшее будущее. Это вселяет в меня определённую уверенность в то, что мы сможем работать вместе к обоюдному удовлетворению и на благо нашей великой Родины.

Он кивает.

— Однако мы должны обсудить ваше предложение с коллегами, — я многозначительно киваю наверх, чтобы он даже и не думал, будто мы работаем без страховки. — Поэтому предлагаю снова встретиться в понедельник и наметить детальный и точный план работы на ближайшее время.

Он всё понимает и тут же поднимается из-за стола.

— Благодарю за ваше время и приглашаю вас в понедельник на азербайджанский ужин.

— Это очень любезно, — улыбаюсь я, тоже вставая. — Но сейчас вы у нас в гостях, поэтому приглашаем мы.

И всё в таком духе. Мы жмём руки, провожаем гостей и даём команду завершать санитарный час, а сами удаляемся за штабной столик и обсуждаем план действий. Обсуждать, собственно особо нечего. Слава наша идёт впереди нас, и прагматичные, трезвомыслящие люди сами принимают верные решения. Не все, но думаю, таких будет становиться всё больше.

Единственный неприятный момент в этом заключается в отсутствии моих войск на территории Азербайджана. А это значит, нужно срочно заниматься этой проблемой. Ставить на уши всех, кого только можно и продавливать срочное укоренение «Факела» в Баку. Эх, без Скачкова это будет непросто. Но, что поделать, где наша не пропадала…

Закончив с Цветом, я в сопровождении усиленной охраны выхожу из гостиницы. Машины стоят напротив входа, пройти нужно всего несколько метров, но парни выстраивают настоящий коридор, блокируя тротуар и вызывая недоумение у редких прохожих.

Ладно, я спускаюсь с крылечка, делаю пару шагов и в этот момент слева раздаётся шум. Ко мне подскакивают мои ребята и буквально поднося к машине, вталкивают в салон. Алик тут же выжимает газ, но я его останавливаю.

— Погоди-погоди, Алик!

Я смотрю в окно. Нападавших трое. Все они с ножами в руках. Бред какой-то. Они бросились на меня через толпу телохранителей. Это вообще бессмысленно. Двое уже лежат на мёрзлом асфальте без движения, а третий убегает.

Поняв, что шансов нет, он просто развернулся и дал дёру. Естественно, за ним побежало несколько парней. Они тут же догнали бегуна и, пнув по ногам, отправили в полёт. Он грохнулся оземь выпустив из руки здоровенный тесак. Прямо «Танец с саблями».

Его тут же подняли и потащили к машине. Пока шла гонка, двоих вырубленных сковали наручниками и распихали по машинам.

— Вить, — говорю я. — Давай, этого ко мне. Проверь только, чтоб у него ничего больше не было.

Виктор выскакивает, а через минуту рядом со мной оказывается перепуганный бичара с бешеными глазами, заросшей мордой и браслетами на руках.

— Не надо! — тревожно восклицает он, двигаясь от меня и глядя, как на лохнесское чудовище. — Не надо!

— Чего не надо? — спрашиваю я.

— Правда, не надо! — трясёт он головой. — Я сам скажу. Сам скажу!

— Ну, ладно, — спокойно, разрешаю я. — Говори, сердечный. Тебя кто послал?

14. Сумятица

— Куда мы едем? — волнуется наш новый пассажир.

— Здесь недалеко, на Лубянку, — киваю я. — Знаешь, что это такое?

Он отрицательно мотает головой.

— Серьёзно? — удивляюсь я. — Не знаешь, что такое Лубянка? Приезжий что ли?

Он снова головой мотает.

— А про кегебе слыхал?

В этот раз он кивает утвердительно.

— Ну, хоть что-то слыхал, — вздыхаю я. — Стало быть знаешь, что у них есть молоточки, иголочки, щипчики, ножечки, струнки и бритвочки. А ещё электроды, подключённые к высокомощным источникам и смертельные инъекции. Хочешь что-нибудь из этого испытать на себе?

Глаза убивца наполняются ужасом и осознанием того, что жизнь загублена напрасно.

— Ладно, давай поговорим предметно. Сколько тебе заплатили или пообещали заплатить?

— Сто рублей, — помолчав, выдаёт пленник.

— За что? — спрашиваю я.

— За это… — пожимает он плечами.

— За это… — повторяю я. — Ты кто такой вообще?

— Прут, — отвечает он.

— Оригинально. Ну, и чем ты занимаешься, Прут? Кто ты по жизни, говоря по-простому?

— Да чё ты докопался? — вдруг начинает нервничать пассажир. — Тебя колышет, кто я? Подошёл кент, сказал так и так, надо сделать то и то.

— Куда подошёл?

— Ну, там мы на хате одной, ну… короче… кто, говорит, хочет бабок заработать? Вот и всё. Чё ещё сказать?

— Где хата, говори.

— Не, это не, — идёт он в отказ. — Так в натуре не пойдёт.

— То есть, ты на меня с ножом рванул и будешь мне рассказывать что пойдёт, а что не пойдёт? Алик, поехали на реку, ну где шлюз, там их под лёд запустим да и всё к херам, а то я устал от пустых разговоров.

— Э, начальник, ты чё творишь! Какой лёд! Я же ничё и не сделал даже, я вообще передумал и в другую сторону…

— А мне похеру, — пожимаю я плечами. — Если от тебя пользы нет, какой смысл тебе жизнь оставлять? Вить, передай парням, что меняем маршрут.

— Понял, — говорит Виктор и берёт рацию. — Внимание всем бортам, говорит первый. Смена маршрута, едем…

— К Строгинской пойме, — подсказываю я, припоминая, где в будущем будут делать проруби на Крещение.

— К Строгинской пойме, — повторяет Виктор.

— Второй принял изменение маршрута…

— Третий принял. Едем на Строгинскую пойму.

— Э! — начинает волноваться ассасин. — В какую пойму! Вы чего мужики!

— Мужики на зоне рукавицы шьют, — говорю я и отворачиваюсь.

Наступает тишина. В головной машине у нас москвичи, местные парни, коренные, куда ехать знают. Минут через пять пассажир начинает проявлять беспокойство.

— Начальник, не надо в прорубь, — просит он. — Расскажу я, как было. Мы бухали у Томки сиворылой, на Рижской. У неё там ушкуйка известная.

— Что ещё за ушкуйка?

— Да все так называют, ну… малина типа…

— Притон, значит.

— Ну, да… Короче, нарисовался фраер.

— Блатной?

— Наверно, не знаю я. Ну так выглядит представительно… Ну, и всё.

— Расскажи про фраера.

— А чё рассказывать. Звать Али. Из Баку. Нет, с Еревана… Хотя… не, из Баку… Или… Чё там у нас ещё есть? Короче, дал по полтиннику. После дела, сказал, ещё стока даст. Привёз и всё. Мы ждали, сидели в машине. Как ты вышел, значит, он показал, ну мы и погнали.

— Погоди. А он в это время где был?

— Ну, там, в машине своей…

— Какая машина?

— Серая… Старая такая…

— С оленем?

— Чё?

Ну, и всё в таком духе. Разговор вроде движится, да только реальной информации у меня не прибывает.

— А ты значит за сто рублей готов человека убить? — спрашиваю я.

— Не, ну чё сразу убить? Я вообще в другую сторону дунул. И кенты тоже. Хотели бабки дёрнуть и в метро забежать.

— И почему не забежали?

— Так это… я-то чё? Я в метро и бежал… Давай без прорубей, а?

— Ладно, — соглашаюсь я. — Вить, отбой прорубь. На Лубянку едем. Набери мне Злобина, пожалуйста.

Он набирает.

— Леонид Юрьевич, здравствуйте, извините, что в субботу. Но тут дело образовалось внезапно.

— У тебя иначе и не бывает, — усмехается он. — Чего случилось опять?

— Да напали три клоуна с мясорезами. Им парни дали по тыквам сразу, но чего делать-то с ними? Надо бы их к делу приобщить.

— Опять напали? — напрягается Злобин. — Как-то ты больно легко говоришь об этом. Втроём?

— Втроём, да. Мы никого вызывать не стали, забросили в машину и едем в вашу сторону.

— Это правильно. Я сейчас Ижбердееву дам команду, чтоб он примчался и оприходовал твоих злодеев. Подвозите пока и постойте у ворот. С той стороны знаешь, где взвод. А вообще… я сам подъеду. Ждите, в общем.

Мы едем и ждём. Приезжают и Злобин, и Ижбердеев. Следак сразу вызывает конвой и моих душегубцев уводят в казематы.

— Начальник! Ну нахера так делать было! Я ж тебе всё рассказал, как на духу!

— Ещё раз расскажешь, — напутствую его я.

Мы проходим в кабинет Злобина, где я подробно рассказываю, как всё было и что мне сообщил этот дурачок.

— Именно, что дурачок, — качает головой Ижбердеев. — Не вяжется как-то… С одной стороны бросают М-40, недешёвую, прямо скажем, штуку, устраняют стрелка, а с другой… клоунаду устраивают с алкашами.

— Возможно, отвлекают от чего-то более важного, — говорит Де Ниро со своей фирменной улыбкой. — И мне это не нравится. С каждым днём всё больше и больше не нравится.

Наступает тишина.

— Совсем не нравится, — помолчав, добавляет он. — Совсем. Ижбердеев, иди занимайся. Допроси остальных, и попытайся найти этого Али бея.

— Так точно, — кивает он и уходит.

— Вот, что я думаю, — задумчиво начинает Злобин. — Надо тебе, Егор, уехать.

— Куда, Леонид Юрьевич? — удивляюсь я. — В Наушки?

— Да хоть и в Наушки, — сердито отвечает он. — Наушки ему не нравятся. А голову под пули подставлять нравится? В Наушки тебе никто и не предлагает, между прочим. Поезжай в Геленджик, возьми жену, поживите там в своё удовольствие.

— Так она же работает, — развожу я руками. — И так отпрашивалась сто раз из-за сессии.

— Ну, можно подумать это проблема. Что Большак не сможет договориться, чтобы её отпустили? Давай! Я тебе выпишу командировку и поедешь массу давить. Имеешь право, полгода вон по дозорам бегал.

— Думаете, там не достанут, раз уж взялись основательно?

— Во-первых, никому не надо говорить, что ты в Геленджике.

— Узнают…

— А во-вторых, мы же здесь не будем сидеть сложа руки. Будем искать злоумышленников. Я не сомневаюсь, что это твои любимые блатные.

— Почему это любимые?

— Ну, как, ты же всё носишься с ними. Эти хорошие, эти плохие. По мне они все одинаковые.

— Да ладно вам, Леонид Юрьевич, раньше вы так не думали.

— Раньше…

— Продавливайте закон, чтобы можно было за признание себя вором в законе в тюрьму сажать, раз так их не любите.

— Продавим, когда время придёт.

— А можно просьбу?

— Ну… — бросает на меня подозрительный взгляд Де Ниро.

— Раз уж заговорили о командировках. Устройте, пожалуйста, моему командиру заставы командировку в Москву.

— Зачем это?

— Я ему обещал. Хороший мужик, пусть приедет, Москву посмотрит, а то сидит там на заставе своей. Наградная поездка. Сделаете, Леонид Юрьевич?

— Ну… ладно. Почему бы и нет… На неделю что ли?

— Давайте на три.

— На три? — поднимает он брови. — Зачем?

— Ну, просто, чтобы запас был. Надоест, так уедет раньше.

— Ладно, сделаю, — качает он головой и, подойдя к столу записывает себе напоминание. — А тебе выписывать? А то, может, вам обоим, в Геленджик?

— Майор Белоконь.

— Да знаю я, что Белоконь. Думаешь, не интересовался тобой? Нельзя было особо демонстрировать, но следить за твоими делами я следил.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Я чувствовал вашу дружескую поддержку.

Особенно, когда на губе сидел. Надо, кстати ещё с Куренковым повидаться. Спасибо сказать.

— Ладно, думай. Я тебе серьёзно говорю. Прямо настаиваю, чтобы ты уехал, пока здесь такие странные дела.

— Знаете, вот этот сегодняшний несерьёзный наезд… Такое чувство, будто меня специально решили просто немного попугать.

— Зачем ещё? — хмуро спрашивает Злобин.

— Да кто его знает… Может, как раз, чтобы я уехал? А кому я здесь мешаю? Не могу понять, честно говоря.

— Ну, не знаю… С сегодняшними мы ещё будем разбираться, но вот, со стрельбой из снайперской винтовки совсем непохоже на попытку запугать. Тем более, стрелка порешили после этого.

— Это да, — соглашаюсь я. — Тут не поспоришь…

Хотя, если честно, поспорить можно. С такого расстояния, с которого стрелял этот Левак, да ещё и с серьёзной оптикой я удивляюсь, что он мне мозги не вышиб. Шапку сбить труднее, чем в голову попасть. Так что этот момент тоже не до конца ясен, но, чтобы не злить Де Ниро эту мысль я не высказываю.

— В общем, серьёзно подумай. Ладно, поехали по домам. А то у меня первый выходной сегодня за всё время, завтра опять работаю. Так хоть поспать немного. Нужно ещё к понедельнику подготовиться. Будут на политбюро представлять, как кандидата на место председателя комитета.

— Наконец-то, Леонид Юрьевич, — улыбаюсь я. — Долго это дело тянулось. Ну, теперь новая жизнь начнётся!

— Да погоди ты, ещё рано говорить. Вот пройдёт заседание, тогда обсудим.

— Ладно, молчу, — киваю я.

Мы разъезжаемся.

— Егор! — шепчет Наташка и делает огромные глаза, выбегая в прихожую. — Гости пришли уже!

— Я ловлю её и чмокаю, не разбирая, куда придётся.

— Перестань, — злится она и тянет меня в гостиную.

— Простите, гости дорогие, — церемонно кланяюсь я в пояс.

Они смеются.

— Ну-ка, дай на тебя посмотреть-то! — восклицает Галя. — Сто лет, сто зим, воин. Так что ли правильно говорить?

— Привет-привет! — смеюсь я в ответ. — Я скучал, между прочим. Вы тут тусили, вели социально раскрепощённую жизнь, а я бегал по степям, скалам и болотам.

— Ну, так должен же кто-то охранять наш покой, правда⁈ — разводит руками Галина. — Такова жизнь. Одни веселятся, а другие работают. Можно подумать, ты этого не знал.

Мы все смеёмся.

— Ну, давайте за стол! — предлагает Наташка. — А то уже всё остыло из-за того, что некоторые вместо того, чтобы помогать, неизвестно где шастают.

— Такова жизнь, — повторяю я Галины слова. — Одни веселятся, а другие работают. Можно подумать, ты этого не знала.

— Что⁈

Смех веселье, радость встречи. За окном мороз, красный февральский закат, а в квартире тепло, радостно и уютно от дружеских улыбок.

— Так! — громко говорит Галя. — У кого-то недавно был день рождения, да?

— Ну, как недавно, — улыбаюсь я. — Уже прошло некоторое время. Так что можно уже и не вспоминать.

— Здравствуйте, не вспоминать! Юра давай, вручай подарок!

Чурбанов встаёт и выходит в прихожую.

— Держи! — говорит он и протягивает коробку, обёрнутую красной бумагой. — Ты человек солидный и уважаемый, так что надо и выглядеть солидно. С днём рождения!

— Интересно-интересно, — подыгрываю я. — Смотреть можно?

— Смотри, конечно! — смеётся Галина. — Мы не уйдём, пока ты не посмотришь, так и знай.

— А, ну значит пока не буду, — шучу я. — А то вдруг вы сразу убежите.

— Ладно, не тяни!

Я уже знаю, что там. Часы. Честно говоря, мне мой «Полёт», подаренный Платонычем очень нравится, и менять его я не собирался. Хотя, почему менять? На разные случаи жизни разные часики. Тик-так, тик-так… Наверняка, «Ролекс». Буду, как рэпер, носить золотой «Ролекс» и пить «Кристаль». Надо ещё толстую цепь на шею со знаком рубля и бейсболку.

Я срываю бумагу и, нет… На коробке написано «Тудор». Ладно, тот же «Ролекс», но название поскромнее.

— Ого! — восклицаю я. — Вот это да! Тик-так, тик-так!

— Я же говорила, — Галя толкает мужа локтем. — Он не может не знать такую марку.

— Знаю конечно. Знаю и восхищаюсь!

Я открываю кожаную коробку и достаю солидные и к счастью не золотые часы. Немеркнущая классика. На браслете. С аристократически-глубоким зелёным цветом циферблата.

— Ну, друзья, всё. Не забывайте каждые три минуты спрашивать у меня, который час.

Я снимаю свой «Полёт» и примеряю обновку.

— Нужно убрать пару звеньев, — говорю я.

— Я знаю отличного часовщика, — замечает Галина.

— Да, зачем, я и сам смогу, — улыбаюсь я. — Сейчас поедим и уберу.

— Смотри, Юра, человек всё может сам сделать.

— Так он солдат, — возражает Чурбанов, — а я генерал. Замечаешь разницу? То-то и оно!

— У меня тоже есть подарок, — говорит Наталья, но я его подарю потом, после отбивных, ладно? А то действительно всё остывает.

Мы садимся за стол и налетаем на еду. Я страшно проголодался, так что ем прям-таки по-солдатски. Быстро и с завидным аппетитом. Салат «Столичный», дрожащий холодец, винегрет, котлеты из лосося. Бедная, когда она всё это успела наделать? Хорошо хоть буженину, копчёную колбасу и красную икру готовить было не нужно.

В общем, сидим мы хорошо. Галя с Юрой быстро приходят в ещё более весёлую кондицию, а мы с Наташкой поддерживаем их разговорами. Когда дело доходит до перерыва, я увлекаю Чурбанова в библиотеку под предлогом того, что нужно подогнать браслет. Сажусь за стол и действительно начинаю заниматься браслетом. А заодно рассказываю о сегодняшнем происшествии.

— Знаешь, — качает он головой, делаясь серьёзным, — это весьма странно. Кто может на тебя охотиться? Азербайджанцы?

— Азербайджанцы, вообще-то, мне прислали предложение о мире и сотрудничестве. Но, может, это ход такой? В понедельник снова хочу сходить к вашему Лямину, поинтересоваться, какие там группировки существуют и кто с кем связан, кто на кого зуб точит.

— Сходи, конечно, только даже если и есть там разногласия, у меня складывается впечатление, что первое и второе покушение совершили разные люди.

— Ой, Юрий Михайлович, — говорю я, надевая часы и любуясь тем, как они сидят. — Какая красота. Спасибо огромное. Такие часы на всю жизнь приобретают да ещё и по наследству передают.

— Да ладно, — машет он рукой.

— А у вас какие?

— У меня обычные, а ты молодой, кому пижонить, как не молодёжи?

— Официальные лица тоже имеют такую возможность. Министры, например.

— Ну, так то ж министры, — усмехается он.

— А вы разве не планируете стать министром, Юрий Михайлович?

Повисает пауза. Мы молча смотрим друг на друга, пытаясь проникнуть друг другу в головы.

— Надо с этим вопросом торопиться, а то неизвестно, что будет, когда Леонид Ильич на покой пойдёт.

— На какой покой? — хмурится Чурбанов.

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Он всё чаще на эту тему разговоры заводит. Разве вы не замечали?

Мы снова замолкаем, причём на этот раз мой гость немного мрачнеет.

— Отлично сели, — говорит он, кивая на часы. — Красивые.

— Да, очень красивые. В понедельник будет заседание политбюро. Я думаю, там определятся кое-какие расклады, и…

— Мужчины, пойдёмте, — заглядывает Галя. — Вы чего нас бросили? Там уже торт на столе. Лимонный. Наталья сама испекла. Ох, и повезло же тебе с женой, Егорка!

Весь следующий день мы не вылезаем из постели. Только изредка выползаем на кухню, чтобы пополнить силы. Спим и занимаемся любовью. А вот вечером едем к Платонычу. К нему приходит Скударнов и Жора Брежнев. Вся мафия оказывается в сборе. Поэтому никаких разговоров о делах мы не ведём.

Зато постоянно возникает армейская тема. Скударнов рассказывает много интересных и весёлых историй. Я тоже подбрасываю что-то из недавних воспоминаний, впрочем, не так много, поскольку забываясь, начинаю извлекать из памяти истории, которые совсем никак не могли произойти со мной в этом году.

Домой мы возвращаемся в хорошем настроении. К вечеру мороз отступил и повалил снег. Так что наш обратный путь пролегает через настоящую зимнюю сказку.

— Как жалко, что завтра уже понедельник, — вздыхает Наташка, приваливаясь ко мне и опуская голову мне на плечо.

— Ничего, Наташ, — подбадриваю её я. — Вот выйдем на пенсию, тогда каждый день будет воскресеньем.

Я, в отличие от своей жены, понедельник жду с нетерпением. Политбюро должно выстроить на шахматной доске фигуры так, чтобы можно было шагать прямиком в светлое будущее. Мы придём, как говорится, к победе коммунистического труда… Или капиталистического. Но только с человеческим лицом, чтоб даже шведы обзавидовались.

В понедельник я с самого утра еду в ГлавПУР. Никаких сообщений от Ижбердеева пока нет, а сам я его не трогаю. Зато трогаю Новицкую и Куренкова. Созваниваюсь с ними по разным поводам, но с обоими разговариваю довольно долго и с обоими договариваюсь встретиться в самое ближайшее время.

Ждать я не очень люблю, но за работой время бежит довольно быстро, так что информация о завершении заседания приходит практически неожиданно.

— Ну что, здравствуй, Егор, — приветствует меня Гурко. — Вот, только пришёл, сразу тебе звоню.

— Как всё прошло? — интересуюсь я.

— Прошло, — вздыхает он. — Всё прошло, пройдёт и это.

— Надеюсь, это был вздох облегчения после качественно выполненной работы.

— Ну, как сказать… В общем, буду краток, поскольку меня ждёт Юрий Владимирович.

— О, закрутилось что-то, да?

— Закрутилось. В общем, Андропов представил Злобина, и тот проскочил на ура. Никто ничего против не имел. Так что поздравь своего шефа. Теперь приставку «и. о.» можно забыть.

— Отлично, — реагирую я.

— Да… наверное. А вот вторая часть прошла немного не так, как мы с тобой планировали…

Голос Гурко звучит несколько отрешённо.

— Как «не так»? — задаю я самый дурацкий вопрос из всех возможных.

Гурко хмыкает.

— Так, что Кириленко оставили на месте и, соответственно, твой Медведев остался заведующим отделом науки. Это дело, конечно, поправимое, но время оказалось потерянным.

— Согласен, — отвечаю я. — Ну, а вы? Как с вами-то?

— Подожди, я тебе рассказываю всё по порядку. У нас появился новый секретарь по сельскому хозяйству.

— И кто? — удивляюсь я.

— Медунов.

— Медунов? Добился человек своего, это прекрасно. Но… что-то у меня не сходится ответ к задачке. А куда Горбачёва двинули в таком случае?

— Неужели даже предположений нет? — усмехается Гурко.

— Есть, конечно, но очень смелое предположение и я, честно говоря… Его что, погнали из секретарей?

— Кого, Горбачёва? — поражается мой собеседник смелости моей мысли.

— Ну…

— Нет, Егор. Горбачёв теперь секретарь по идеологии вместо безвременно почившего Михал Андреевича Суслова.

— Вы, шутите? — восклицаю я. — Прикалываетесь надо мной?

— Я не знаю, что это значит, но точно никаких шуток.

— То есть…

— Да, — подтверждает он. — Горбачёв обошёл на повороте моего шефа.

— Значит и вы, и Юрий Владимирович остались на своих местах, да?

— Верно.

— И… и как это стало возможным? — удивляюсь я, пытаясь срочно понять, как это можно исправить.

— Я думаю… мне ещё нужно проверить, но сейчас я полагаю, что именно Злобин провёл корректировку наших недавних предложений. С Устиновым совершенно точно он поработал. Ну, и Горбачёв тоже пахал не покладая рук. И вот результат.

— Охренеть… Простите за бедность речи. Но ситуация не слишком приятная.

— Согласен, не слишком, — снова вздыхает мой собеседник. — Ладно, подробности и последние сплетни мы с тобой обсудим потом, попозже, а сейчас пошёл я. Ждёт меня мой начальник с объяснениями, как такая ахинея могла случиться. Так что не сносить мне головушки, судя по всему… Ты пока ничего не предпринимай, пожалуйста. Надо сначала разобраться. Хотя, мне и так ясно, что за этим всем стоит Злобин.

Мы прощаемся и я некоторое время, перевариваю всё только что услышанное, а потом снимаю трубку и набираю Злобина.

— Алло, — небрежно отвечает он.

Сразу видно, не какой-нибудь «ИО», а полновластный начальник.

— Леонид Юрьевич, здравствуйте, — радостно приветствую его я.

— А, Егор! Ну, привет! Знаешь уже?

— Знаю, поэтому и звоню! Поздравляю. Теперь заживём, да?

— Посмотрим, — не менее радостно отвечает он.

— Поздравляю с назначением! Думаю, при личной встрече смогу поздравить ещё раз и именно так, как того заслуживает момент.

— Хорошо, соглашается он.

— Но сейчас мне нужно задать вопрос.

— Давай, — чуть напрягается Де Ниро.

— Зачем и для какой цели вы Горбача в секретари по идеологи продвинули? Можете ответить?

— Да тут всё просто. Конечно, могу…

15. Все не так, как надо

Может, конечно. Теперь Де Ниро очень многое может. Надо сказать, операцию он провёл идеально. Никто даже и пикнуть не успел. И никто ничего не ожидал. По крайней мере Андропов уже готовился взойти на предпоследнюю ступеньку номенклатурной пирамиды, а тут такой облом. М-да…

И, что самое любопытное, автор и режиссёр всех этих перестановок Марк Борисович Гурко тоже, похоже, ни сном, ни духом. Можно было бы предположить, что он вступил в заговор со Злобиным, тем более, что всегда считался его союзником, но какой в этом всём смысл лично для Гурко?

Я понимаю, если бы его передвинули на освободившееся место Горбача, но туда неожиданно взошёл Медунов. А на его место в Краснодаре, должно быть, теперь впрыгнет Горбачёвский агент Разумовский. Или Воротников?

И кто ему помог в политбюро? Громыко? А, может, сам Ильич? Негативит он Андропова или нет? Интересное кино получается. Но смотреть-то каждый может, а вот поучаствовать — это другое. Сценарист из меня пока что начинающий, как можно понять. Есть люди поопытнее и повесомее.

Тот же Де Ниро, который сидит якобы без аппаратной поддержки, переиграл меня вчистую. Вот же хитрожопый дядя. Всё боялся лишнее движение сделать, чтобы Андропов его не вышвырнул. А сам взял и практически вышвырнул Андропова.

— Есть соображения, — повторяет Злобин. — но это, конечно, лучше бы при личной встрече обсуждать.

— Понял вас, Леонид Юрьевич. Подскочу?

Он замолкает, вероятно, соображает, когда сможет меня принять. И, главное, захочет ли.

— Ну… у меня сейчас такой напряг будет… Сам понимаешь. Если постараешься сейчас подскочить, вот прямо в течение минут пятнадцати, тогда минут пятнадцать у нас с тобой будет.

— Уже бегу!

И я действительно бегу. Ещё как бегу, только шуба заворачивается.

— Чай-кофе не предлагаю, — говорит Де Ниро. — Времени на чаепития пока нет, к сожалению. Ты уж извини.

— Да что вы, Леонид Юрьевич, ничего не нужно.

— Хорошо. Садись. Давай, говори, слушаю тебя.

— Ну, собственно… я хотел поинтересоваться вашим видением ситуации. Узнать, почему вы Горбачёву зелёный свет зажгли.

— А ты, значит, уверен, что это я ему дорогу дал? И как же, по-твоему?

— А это тоже интересный вопрос, — улыбаюсь я. — Очень и очень интересный.

Де Ниро тоже улыбается. Он буквально лучится и светится от радости, от того, какой он крутой, и от того, что всех обвёл вокруг пальца. Прокрутил комбинацию и — пожалуйста. Не зря, ох не зря его на КГБ ставят, больших способностей человек. Он сейчас таких дел наделает, что через пару лет мы вообще страну не узнаем. В общем, по интенсивности свечения глаз и по улыбке видно, что его ЧСВ на всех этих делах получило обильную подпитку.

— Ладно, тебе, как человеку близкому и пользующемуся моим безграничным доверием, скажу.

Если бы действительно пользовался безграничным доверием, то знал бы об операции задолго до её реализации. Впрочем, я его в свои шашни с Гурко тоже не посвящал. А вот Гурко мог. Кстати… Мог…

— Всё опирается исключительно на здравый смысл, — нравоучительно заявляет новый председатель КГБ. — Ты же разумный человек, Егор, правда? Ну, вот и смотри сам. Андропову осталось два года. Что он успеет? Человек больной и физически слабый. Чем дальше, тем больше времени на своё здоровье будет тратить. Я не фантазирую, это же факт, ты сам его и обнародовал. Даже если он сможет, основываясь на твоих советах, протянуть ещё годик, ну, даже пусть два, что от этого изменится? Ровным счётом ничего. Полумеры, болезненный дурман и бесконечное повторение старых марксистских заклинаний. Так? Так.

Он прерывается и внимательно смотрит, будто ждёт ответа с моей стороны. Но я ничего не говорю. Тоже жду, когда он закончит мысль.

— Ну, а раз так, — снова включается он, — зачем мы будем тянуть кота за одно место, называемое хвостом? Прав я или нет? Не отвечай, знаю, что прав. Это первая причина. Основополагающая, но не единственная. Есть и другие.

— Можно узнать?

— Да, у меня секретов нет, слушайте мальчишки, — декламирует Де Ниро и смеётся. — Вторая причина — это сам Горбачёв. Он молодой, энергичный и полный веры в себя. Он не сомневается, что как только окажется у руля, сразу изменит жизнь страны к лучшему.

Ага, к лучшему. К самому прекрасному…

— Ну и, наконец, в последние три месяца мы очень тесно с ним общались. Во-первых, по зерну. А, во-вторых, и чисто по-человечески. У нас даже что-то типа приятельских отношений получилось. Вот такие дела. Ну, и касательно вопроса «как?». Просто поговорил с кем мог. Он тоже поговорил со своими союзниками. Всё просто.

Ну, да, всё просто, а подробностей, при всём «безграничном доверии» ко мне, судя по всему, не будет.

— И потом, Егор, положа руку на сердце… Я ведь тебе несколько раз говорил, что меня интересует быстрый результат. Вся эта Андроповская возня ни туда и ни сюда меня не устраивает. Так что, я думаю, вскоре начнётся настоящее ускорение и перестройка. Так что можешь сказать Медведеву, если он претендует на какие-то руководящие позиции, должен переделать свой план из столетнего в сиюминутный. Нам раскачиваться некогда!

— Некогда, Леонид Юрьевич. Только вот как быть с нежелательными побочными эффектами, вызванными личными качествами Горби и поспешностью его решений?

— А мы это подкорректируем. У тебя же есть понимание будущего, вот ты и подкорректируешь. Ясно тебе?

— Ещё как ясно.

Мне предельно ясно то, что в вопросах ближайшего будущего Де Ниро больше не считает обязательным советоваться со мной. Черта пройдена.

— Вот так, Егор, — кивает он и, подняв руку, смотрит на часы. — Давай мы с тобой поговорим об этом как-нибудь в другой раз, потому что мне сейчас нужно проводить совещание. И вот ещё что. Скачкова я в замы беру. Человек он надёжный, безотказный и принципиальный. Это хорошо. Но будем работать над тем, чтобы переход этот был вместе со всей структурой «Факела». И тебе под крышей КГБ будет легче работать. Ну всё, теперь беги.

Я встаю.

— Да, кстати, — добавляет Злобин. — По командировке для твоего Белоконя. Всё нормально, я команду дал, так что скоро приедет. Единственное, я решил всё же ограничиться двумя неделями. Нехорошо боевого командира надолго от дел отрывать. Ну, всё. Теперь беги.

Дают — бери, бьют — беги.

После Де Ниро я бегу к Гурко.

— В ставке разброд и шатания! — сходу заявляет он. — Шеф злой, на тебя тоже, между прочим.

— На меня-то за что? — удивляюсь я.

— Точно не знаю, но у тебя сейчас будет шанс всё выяснить самостоятельно. Иди к нему, он ждёт.

— Ждёт и мечет громы?

— Да, — кивает Гурко. — И громы, и молнии. Но если ты не явишься как можно скорее, будет только хуже.

— Понятно, — вздыхаю я. — Явлюсь, конечно же. Как не явиться? Пошёл, в общем.

— Давай.

— Разрешите, Юрий Владимирович?

Он молча кивает. Губы поджаты, брови насуплены, в глазах лёд. Прям портрет на первую полосу «Правды».

— Доволен? — спрашивает он подождав, пока я усядусь на стул.

— Нет, — спокойно отвечаю я. — Чем мне быть довольным? Как я отношусь к стилю руководства Михаила Сергеевича вы знаете.

— Знаю? — поднимает он брови. — А как я могу знать? Признаю, я это от тебя слышал, да. Но соответствуют ли твои слова действительности я понятия не имею. Вполне возможно, всё что ты говорил — это хладнокровно спланированная операция Злобина. Не такой уж он и простачок, как мы теперь видим.

— Ну, Юрий Владимирович, это мне впору удивляться, не вам.

— То есть? — произносит он грозно.

— Вы-то его точно простаком не считали, раз поставили вместо себя. Другое дело, вы считали его лояльным, а он вон какую прыть проявил.

— И как я могу тебе верить после всего, что произошло? Я совершенно не исключаю, что его комбинация включала твой последний разговор с Брежневым. Кто знает, что ты ему наговорил.

— В чём-то вы, может, и правы, — задумчиво отвечаю я.

— В чём-то? Интересно. И в чём же?

— Брежнев на меня злится, что я лезу не в свои дела. Он думает, что я к нему втёрся в доверие, чтобы оказывать влияние.

Андропов хмыкает:

— Насмешил. Можно подумать, он ошибается.

— Ошибается, конечно, хотя, можно события и так представить, как вы только что сказали и опровергнуть это будет крайне тяжело. Но не суть. Смотрите, какое дело. Ко мне он в последнее время относится настороженно, но мои предсказания, данные перед ссылкой сбылись. В частности, кончина Суслова. Так?

Андропов не отвечает. Слушает молча.

— Так, — отвечаю я сам себе. — Он возвращает меня к себе и я ему начинаю петь, какой хороший кандидат в преемники Юрий Владимирович Андропов.

— Мне неизвестно, что именно ты ему пел, — качает головой он.

— Ну, допустите, что всё именно так, как я говорю.

— Продолжай.

— Вот, я говорю Брежневу, что, мол, оставляйте всё не на Романова, Гришина и, тем более, Щербицкого, а только на Андропова. При этом, он пока не принял окончательного решения о выходе в отставку. Правильно?

— Допустим.

— Хорошо. А тут происходит напророченная мной кончина Суслова. Прямо двадцать пятого числа, в день моего рождения.

— Двадцать третьего, — поправляет меня Андропов.

— Да, — соглашаюсь я и замолкаю, будто громом поражённый.

Точно! Как я мог забыть! Это же случилось прямо в день моего рождения! Михал Андреич съел таблетку и рухнул бездыханный. Таблетка ему не помогла. Или, наоборот, помогла. Это как посмотреть. Была ведь версия, что Андропов подменил лекарство. Не сам, но его агенты. А теперь-то он двадцать третьего помер, а не двадцать пятого.

Почему так случилось? Не могло это произойти из-за того, что я не назвал точную дату смерти Суслова, а просто сказал, что что он умрёт в конце января? И тогда, не полагаясь на исторический процесс и опасаясь, что из-за определённых изменений, которые уже произошли, Суслов может проскочить роковую дату, Андропов взял и подложил ему отравленную таблетку.

Могло быть такое? А вот хрен его знает, товарищ майор. В нашем деле всё что угодно могло быть…

— Ну, чего ты замолчал? — одёргивает меня он.

— Так вот, Брежнев мог подумать, что я вступил с вами в преступный сговор, с целью продвинуть именно вас в его преемники. То есть, что по факту произошло? Я сказал, что Суслов умрёт. Он разозлился и отправил меня с глаз. А вы Михал Андреичу обеспечили своевременную кончину. И тут я возвращаюсь и говорю, мол, я же говорил, а вы не верили. Теперь будете меня слушать. Даю установку, надо ставить Андропова. Он единственная надежда нации.

Я внимательно слежу за Юрием Владимировичем, но на его лице не дёргается ни один мускул.

— Я про это уже думал, — говорит он. — И если это действительно так, то наше положение незавидное. И твоё, и моё. Я ладно, могу, в конце концов и на пенсию пойти, мой век недолог. А вот каково тебе следить, как мир в очередной раз сползает в катастрофу? Только ещё быстрее, чем раньше…

— А я думаю, что он не уверен в нашем с вами сговоре, поэтому допустил Горбача на высокую позицию только в порядке противовеса. И по результатам поездки в Ташкент, а это уже через полтора месяца, а также по результатам некоторых международных и всесоюзных соревнований будет приниматься окончательное решение в отношении меня. И всего остального тоже. Так что я думаю, в апреле вы станете генсеком.

— То есть, ты предлагаешь полтора месяца просто ждать?

— Как бы да, но и нет, — пожимаю я плечами. — Поработаем с накоплением информации. Посмотрим, что можно сделать.

— А каковы мотивы Злобина? — спрашивает Андропов. — Что он хочет?

— Всё и сразу, вероятно, — пожимаю я плечами. — Зная с моих слов, как работает Горби, он его продвигает. Возможно хочет ручного генсека, чтобы быть серым кардиналом. А может, чего другого. Не знаю, Юрий Владимирович. Понаблюдаем.

Я-то знаю, чего он хочет, но откровенничать не собираюсь.

— Юрий Владимирович, у меня есть просьба.

— Какая? — недовольно спрашивает он.

— Помощь ваша нужна. Вы же с Алиевым в неплохих отношениях?

— Почему спрашиваешь?

— Да, не пускает он «Факел» в республику. Не даёт развернуться. Вы бы не могли с ним поговорить? Ведь это же и в его интересах тоже. Сможет отчитаться, а потом, реальная же польза. Преступность снизится.

— За счёт чего?

— Уважают нас воры и боятся.

Он качает головой. Знает же, что за операциями в Тбилиси и Питере стоит «Факел». Но знать — это одно, а обсуждать с виновником этого безобразия — совсем другое.

— Хорошо, — кивает он. — Поговорю.

От Андропова я еду к Большаку. Он выходит из здания министерства и садится ко мне в машину. Мы постоянно проверяем тачки на наличие жучков, но перед разговором я на всякий случай врубаю глушилку.

Врубаю и рассказываю Платонычу все последние новости.

— Не сомневаюсь, — говорит он, — что Андропов уже ведёт усиленное наблюдение за Злобиным, и не просто наблюдение, а кропотливую работу.

— Да, — соглашаюсь я, — несомненно ведёт, хотя возможностей в этом плане у него поубавилось. Теперь его людям приходится копать на своего начальника, а это требует определённой смелости. Он мог бы обратиться к нашей организации, которая ни под кем по сути не находится, но подобного рода специалистов у нас нет.

— А вот, стоит задуматься, чтобы обзавестись, — кивает Большак.

— Возможно, — пожимаю я плечами. — Возможно…

— Слушай, я вот думаю, что сейчас надо от Злобина держаться подальше, поскольку Андропов будет на него активно рыть компромат.

— У него наверняка кое-что уже и раньше было, а теперь, дядя Юра, ты совершенно прав, он все силы на это бросит. Не думаю, что Андропов будет его немедленно валить, но всем, кто окажется рядом, может прилететь за компанию.

— Ну, — хмурится Большак, — по зерну, Злобин всё делает практически единолично. Сам и с Горбачёвым встречается, и с Евой.

— А по остальным делам?

— Тоже активизировался в последнее время. Запрашивает полные отчёты по всем контрактам и сверяет с отчётами Хааса. Думаю, он и от Евы отчёты требует. Так что всё он знает и за всем следит. Вот только, если его брать придут, хотелось бы, чтобы эти отчёты не были найдены и приобщены к делу о том, как он Родину разворовывает.

— Это для него в каком-то смысле страховка от нас. Вздумай мы его убрать, наверняка все расклады с нашими именами и ролями окажутся, у кого надо. Сука! Как он всё подгрёб аккуратненько. Пай мальчик с вечной улыбочкой Де Ниро.

— А с кем из бонз он в альянс вступил?

— Гурко разбирается уже. Он-то обделался конкретно. Прошляпил вражью операцию. Думаю, Андропович ему такой пистон вогнал, что тот ещё долго будет находиться в режиме «спасибо, я пешком постою».

— Шутишь всё, — хмыкает Большак.

— Ну, а чего нам делать. Главное, скучать не приходится, правда?

— Ты смотри сейчас со Злобиным поаккуратнее, чтобы он не захотел тебя прикнокнуть.

— Ага. Все эти покушения ему на руку, кстати. Он мне уже предлагал залечь на дно в Геленджике.

— Может, действительно послушать его? — кивает мне Большак. — Переждать все эти бури.

— Да ну, какой Геленджик, дядя Юра. А прикнокнуть меня он не может, поскольку все заморские юридические лица записаны на моё настоящее имя. Он, конечно, может любые доки выправить, но зачем рисковать? Рисковать ему незачем… Да, и куда спешить, честное слово… Ладно. Поеду я к его доверенному лицу.

— Это к кому? — спрашивает Платоныч.

— К Ижбердееву. Попытаю, как там дела с моими убивцами.

— С ним тоже осторожней, лишнего не говори. Наверняка, всё льёт шефу.

— Наверняка, — соглашаюсь я. — Наверняка.

Ижбердеев особой радости при моём появлении не испытывает. Уныло кивает и утыкается глазами в бумаги.

— Максим Булатович, что там эти ниндзи субботние?

— Ничего нового, — скучным голосом отвечает он. — Всё та же история, которую один из них сразу рассказал.

— То есть, вы ни на миллиметр не продвинулись, хотите сказать?

— Работаем, делаем всё, что необходимо. Когда появится новая информация, я вам сообщу.

— А про Левака? Там что-то движется?

— Всё точно так же, — отвечает Ижбердеев. — Как что-то прояснится, я дам знать.

— Понятно, — киваю я. — Ну поехали тогда.

— Куда это? — удивляется он.

— Как куда? В Лефортово. Мы договаривались сегодня туда поехать. К Кухарчуку. У меня к нему имеются очень серьёзные вопросы.

— Мы ни о чём не договаривались, — артачится он.

— Верно, — соглашаюсь я, — договорённостью это назвать довольно трудно. Вы мне просто пообещали, а я принял ваше обещание.

— Ничего я не обещал! — повышает он голос.

— Обещали, — не отступаю я. — И мне, и Злобину. Позвоните и уточните. Злобин прекрасно это запомнил. И я запомнил.

Ижбердеев, не долго думая, действительно снимает трубку и набирает номер. Вероятно, номер председателя. Впрочем, попытка оказывается безрезультатной. Он ещё несколько раз пытается дозвониться, а потом с нескрываемой досадой опускает трубку на рычаг.

— Хорошо, — соглашается он. — Едем. Но на разговор у вас будет не более получаса. Даже минут двадцать.

— Ну, что же, — киваю я. — Мне, думаю, для начала будет достаточно.

Мы выходим, садимся ко мне в машину и выезжаем. Ижбердеев молчит, да и я тоже молчу. На самом деле, в изменившихся обстоятельствах Поварёнка можно попытаться использовать. У него большой опыт по сбору и хранению компромата. Наверняка, он что-то знает и про Злобина.

А что ему можно пообещать? Интересно, ему вышка светит или нет? Если да, можно попробовать его из-под расстрела вывести. Если не светит, скостить срок. Или…

— Максим Булатович, — поворачиваюсь я к Ижбердееву. — Вы на какой приговор по Кухарчуку рассчитываете?

— Ни на какой, — хмуро отвечает он. — Следствие ещё ведётся. И пока неизвестно, сколько всего добавится и убавится.

— Ну, а если представить на текущий момент? Что бы ему грозило по вашему мнению, если бы суд был по тем фактам, которые известны на сегодняшний день?

— Я не суд, — отвечает он. — И не гадалка, чтобы выдавать нелепые предположения и сотрясать воздух.

Вот же сучонок! Козёл.

— Но вы же знакомы с делом! — начинаю злиться и я. — Что вы голову морочите? Вы что не знаете за что хотите его судить? Вы вообще работаете с подозреваемым или нет?

Он отворачивается и не отвечает. Вот мудак! Ладно, сука, я до тебя доберусь со временем. Взбесил прямо. Я выдыхаю и тоже отворачиваюсь к окну.

Подъезжаем к Лефортово. Всплывают воспоминания. В прошлый раз я, кстати, оказался здесь из-за Поварёнка. А теперь вот я посещаю его, а он сидит в камере. Превратности судьбы.

В машине у меня лежит бумажный пакет с апельсинами. Парни смотались и купили по моему поручению. Для начала побуду хорошим полицейским. Выражу сочувствие его горемычной судьбе. Попробую разговорить, а там посмотрим.

Мы проходим по мягким коврам, устилающим длинные казённые коридоры. Воздух спёртый. Холодно и душно. Душа мечется, неуютно ей. Ещё бы, в таких местах уютно бывает только определённому типу людей, и неважно, заключённые они или стражники…

Коридоры, решётки, звон ключей, холодные взгляды, безучастные голоса…

— Вот сюда, — говорит конвоир и открывает дверь. — Комната для допросов.

Я захожу и осматриваюсь. Убогое помещение, серые крашеные масляной краской стены, стул, стол, стул. Тоска и безнадёга… Ижбердеев заходит следом за мной.

— Куда? — хмурюсь я. — На выход. Вы присутствовать не будете.

— Это с какой такой радости? — возмущается он.

— С такой радости, — чеканю я слова, — что я так сказал. Недовольство Злобину выскажете. Ясно?

В глазах его вспыхивает злой огонёк, но по какой-то причине он решает не обострять и выходит вслед за сержантом, приведшим нас сюда. Размечтался, что будет уши греть. Хрен ему.

Я сажусь за стол и достаю из пакета один апельсин. Оранжевый, большой, толстокорый. Перебрасываю несколько раз из руки в руку. Прохладный, шершавый… Подношу его к носу и вдыхаю запах. Так пахнет жизнь. А здесь, в этой крепости запахи совсем другие. Здесь стоит запах смерти, медленной и неотвратимой…

Дверь открывается. Сердце ёкает. Сейчас мне придётся хорошенько постараться, чтобы извлечь из этой встречи…

— Проходим! — как щелчок кнута раздаётся голос конвоира. — К столу! Кухарчук, к столу я сказал!

Тот безропотно подчиняется, не поднимая глаз, подходит к столу и опускается на стул.

Мать твою за ногу! Да как так-то! Да, что же это такое! Я вскакиваю из-за стола и подбегаю к уже закрытой двери. Подбегаю и начинаю изо всех сил колотить по толстому холодному металлу. Дверь гудит под моими ударами, как большой неповоротливый колокол, посылая тревожные гулкие волны по всему Лефортовскому замку.

— Сержант! — кричу я. — Ко мне! Мы закончили!

16. Фортели судьбы

Мы закончили. Или только начали. Не знаю.

— Ты кто такой? — спрашиваю я у худого немолодого человека с потухшим взором.

Он ничего не говорит.

— Ты меня слышишь? — подхожу я к нему. — Кто ты?

— Кухарчук, Пётр Николаевич, — очень тихо отвечает он.

— Понятно, — пожимаю я плечами и кладу перед ним апельсин. — Держи.

— Спасибо, гражданин начальник, — отзывается он, не поднимая головы.

— Как ты здесь оказался? Мне можешь сказать. Я попробую тебя вытащить.

— Кухарчук, Пётр Николаевич, — повторяет он и, секунду помолчав, добавляет. — Спасибо, гражданин начальник.

— Ты в одиночке сидишь? — спрашиваю я.

— Да, гражданин начальник.

— Забирай все апельсины. Сейчас придёт конвойный. Единственный шанс для тебя, если ты мне скажешь сейчас своё настоящее имя.

— Кухарчук, Пётр Николаевич, — шепчет он, и из глаза падает крупная слеза. — Спасибо, гражданин начальник…

Дверь открывается и входит тот же конвойный, что привёл сюда этого бедолагу.

— Погоди ещё, пять минут, — киваю я и тот, состроив недовольную рожу, выходит.

Но расколоть этого чувака мне не удаётся. Понурый, с воспалёнными глазами и обветренными губами, он практически не реагирует ни на меня, ни на апельсины. Вообще ни на что.

— Максим Булатович, — обращаюсь я к Ижбердееву, когда мы возвращаемся на Лубянку. — А вы с Кухарчуком были знакомы, когда он ещё работал?

— Нет, — неохотно отвечает он. — Меня недавно из Молдавии перевели.

— Из Молдавии, — повторяю я задумчиво. — Виктор, набери, пожалуйста, Злобина.

Витя набирает и передаёт мне трубку.

— Алло, — раздаётся голос Злобина.

— Леонид Юрьевич, Брагин беспокоит.

— Я занят сейчас.

— Ясно. Мы с Ижбердеевым возвращаемся из Лефортово. И скажу вам только три слова. Поварёнка там нет.

Повисает пауза.

— Ты в шарады со мной решил играть? — сердито восклицает Де Ниро.

— Под именем Кухарчука там содержат другого человека.

— Ты чё дуру гонишь! — уже рычит Злобин. — Какого другого человека⁈ Ты совсем заигрался уже⁈

— Не знаю какого, он утверждает, что он и есть Кухарчук Пётр Николаевич. Возможно ваш Ижбердеев что-нибудь знает. Но информацией со мной он не делится. Поэтому, я вам докладываю о выявленной проблеме.

— А ты как там оказался⁈ Что за детский сад!

— Я там оказался, потому что вы приказали своему подчинённому меня туда отвести. Он отвёл, хоть и сопротивлялся, не хотел. А на месте выяснилось, что в камере у вас совсем другой человек содержится.

— Где Ижбердеев?

— Вот рядом сидит.

— Дай-ка его!

Я протягиваю трубку.

— Слушаю, — говорит он, поднося её к уху. — Я не знаю, что он несёт. Понятия не имею. Конечно, Кухарчук. А кому там ещё быть? Нелепая фантазия. Понял вас. Да. Так точно. Есть.

Он отдаёт трубку и снова отворачивается к окну.

— Леонид Юрьевич…

— Я проверю сегодня! — зло бросает он. — Вот мне делать нехер, как по камерам бегать, задержанных инспектировать. Ну, смотри, если это твои хохмы, я тебе хорошенько всыплю!

Он отключается. М-да. Если после визита в Лефортово он тоже скажет, что это Кухарь… Охренеть. Охренеть.

— Максим Булатович, а вы в личное дело Кухарчука заглядывали? — спокойно без наезда спрашиваю я.

— По-моему, — сухо отвечает он, — вы ещё слишком молоды и звание имеете слишком низкое, чтобы разговаривать со мной таким тоном.

Как же он меня бесит!

— А вы, к сожалению, имеете слишком низкую квалификацию, чтобы занимать своё место. Это моё частное мнение.

Он выходит, хорошенько саданув дверкой и идёт в свои сумрачные чертоги. Я, конечно, зря сорвался, тем более, что о реальной его квалификации не имею ни малейшего представления, но то, что человек он не слишком приятный, для меня очевидно.

— Парни, — говорю я. — А поехали в пельменную? Поедим!

— О! — оживляется Алик. — Должны же хоть какие-то приятные моменты в жизни присутствовать! Поехали, точно!

В пельменной, той самой, где мы раньше встречались со Злобиным, мы набираем по две, а кто и по три порции. Уксус, горчица, сметана, перец, соль. Снова оказываюсь в атмосфере солдатской столовой и боевого братства.

Плотные упругие колбаски в шкурках из тонкого серого теста, как колдовские гоголевские галушки, залетают в рот почти что сами. Мы улыбаемся, шутим, подкалываем друг друга и пьянеем от неожиданной и чрезмерной сытости.

А потом лениво выходим на улицу и, хотя парни проявляют дисциплину и относятся к своему делу внимательно, нас сейчас можно брать голыми руками. Мы сытые, добрые и неагрессивные.

Как только я захожу в свой офис, раздаётся телефонный звонок.

— Брагин, — отвечаю я, поднося трубку к уху и выслушиваю в ответ длинную, изощрённую и убийственно недобрую тираду.

Это Злобин изрыгает все известные ему матерные слова, комбинируя их в затейливые сочетания и переплетения.

— Я так понимаю, — вставляю я, когда он на мгновенье стихает, — Вы в Лефортово побывали.

В трубке снова раздаётся мат-перемат.

— Да, — наконец, переходит на человеческий язык Де Ниро. — Побывал.

— Я слышу, что впечатления от посещения у вас весьма яркие.

— Ярче не бывает.

— Не выяснили, кто такой этот зицпредседатель Фунт?

— Нет ещё. Я создал специальную группу во главе с Ижбердеевым, будут искать Поварёнка, ну и с остальными моментами разбираться.

— Ох…

— Что такое⁈ — спрашивает он.

— Вам виднее, конечно, но ваш Ижбердеев хрен знает сколько времени потратил на работу по Кухарчуку и даже не знал, что это не он. Думаете, ему можно доверять?

— Можно, ещё как можно. Мировой мужик, между прочим. Ты мнение о нём, похоже не самое лучшее сложил. И зря, повторяю тебе. Он человек ответственный, грамотный и дотошный. А то, что он прошляпил Поварёнка… так в личном деле у него вклеена фотография того, кто в камере сидит.

— Так у вас там преступные группы орудуют, — говорю я. — Кто-то же это сделал для Кухаря.

— То-то и оно. Будем разбираться. А тебе благодарность. Ты будто шестой точкой почувствовал, ведите меня и точка.

— Чуйка, Леонид Юрьевич. Чуйка.

О том, что я видел Кухарчука выходящим из лифта в штаб-квартире КГБ, под самым носом у Злобина, я решаю не говорить. Есть какое-то смутное чувство, будто не надо этого делать. Я же говорю, чуйка…

Проходит пара дней, в течение которых ничего особенного не происходит. Никто на меня не нападает, не стреляет и не режет. Я успеваю встретиться и пообедать с Куренковым и с Ириной Новицкой.

А ещё снова навещаю Лямина в Главном управлении уголовного розыска и прошу его разыскать дело об убийстве Ксении или Оксаны Белоконь.

— Бля, ну ты даже не знаешь имени жертвы, не говоря уже когда и где это произошло. Я тебе что, внеземной разум, что ли?

— Я, Олег Дмитриевич, — говорю я вытаскивая из портфеля четыре бутылки коньяка, — буду вам очень благодарен, даже если вы ничего не найдёте. А если найдёте, то благодарен буду вдвойне и даже втройне.

— Ты хочешь, чтобы мы впали в алкогольное безумие что ли? Вон туда убери, чтобы тут не стояли.

Я убираю бутылки на пол за сейф.

— Фамилия не самая распространённая, — замечаю я. — Может, удастся что-то раскопать. Ну, а если нет… На нет, как известно, и суда нет. Хотя очень хочется это дело найти.

Вообще, если не получится найти, я могу попробовать разузнать подробности, имена и даты у майора, когда он приедет, но желательно не бередить его раны и выяснить всё до его приезда.

На третий день после обнаружения пропажи Поварёнка прилетает Белоконь. Прилетает один, без библиотекарши. Ну, ладно, его дело, в конце-то концов.

— Товарищ майор! — окликаю его я из толпы встречающих.

— О, рядовой Брагин, — улыбается он, что само по себе уже можно назвать знаменательным событием. — А ты чего в штатском? Обалдел что ли? А если патруль?

— Патруль? — смеюсь я. — Да он ко мне близко подойти не сможет. Да и мысли такой у него не возникнет, мне кажется. Ну, а если всё-таки докопается с какого-нибудь перепугу, у меня есть ксива очень серьёзная, с красными корочками. Так что всё у меня схвачено, Василий Тарасович. Комар носа не подточит. Ну что, идём? Багажа нет у вас, только ручная кладь?

— Только ручная, — подтверждает он.

Мы идём к машине.

— Ничего себе, — удивляется начальник заставы. — Это что за люди? Тебя охраняют, как короля. Или как главаря мафии.

— Да, приходится соблюдать меры безопасности. Это не всегда так. Просто тут были кое-какие неприятные моментики, так что бдим. Потом вам расскажу.

— Вообще, понимаю, — кивает он. — Видел, как ты умеешь находить приключения на пятую точку.

— Вот, — смеюсь я. — Приятно поговорить с понимающим человеком. Ну что, поедем в гостиницу, а потом завтракать, идёт? Устали в дороге?

— Нет, не устал, наоборот, отдохнул. Спал всю дорогу.

— Ну и отлично.

Мы едем в «Москву», берём номер, а потом отправляемся в ГлавПУР.

— Потерпите? Ресторан закрыт ещё, у нас здесь утро.

— Да, вижу что утро. Потерплю, я не голодный. В самолёте хорошо кормили.

— Хорошо. Потом всё компенсирую. Тогда поехали.

— Поехали, — соглашается он. — Только ты мне сначала объясни, что всё это вообще-то значит. Что это за командировка? Нет, я понимаю, что ты сам её организовал, но для чего? Чтобы показать Москву или для чего-то другого?

— Для другого. Сейчас приедем и я всё покажу и расскажу, а сейчас пока вы рассказывайте.

— Чего тебе рассказывать?

— Здрасьте! Рассказывайте, как застава, как старшина, как Козловские, как пацаны и даже, как там Гуревич живёт. И про Татьяну Александровну не забудьте рассказать. Давайте, про всех отчёт делайте.

Он крякает, и чуть дёргает головой.

— Отчёт тебе. Ну держи. Все шлют тебе приветы. Как узнали, что я еду, опять служба побоку и один Брагин на уме. Никакой ответственности за выполнение боевой задачи.

Алик с Витей смеются.

— Вот, товарищ майор, знакомьтесь, пожалуйста, с Виктором и Олегом. Оба с ранениями после Афгана, списаны подчистую. А они герои, между прочим. Знаете, сколько духов положили!

— Да ладно тебе, Егор, — чуть поёживается Витёк. — Какие мы герои, там все такие…

— А у Василия Тарасовича, — говорю я, — между прочим, тоже две «Красных звезды» имеются, как и у вас. Он правда не распространяется, где и за что получил. Но вон планки-то на груди, сами посмотрите.

Вскоре мы приезжаем в ГлавПУР и проходим сразу в кабинет к Скачкову.

— Виталий Тимурович, доброе утро, — приветствую его я.

— О, приехали уже, давайте, заходите!

— Товарищ полковник, майор Белоконь прибыл для выполнения задания по командировке.

— Проходите-проходите и давайте без чинов, — машет рукой Скачков.

Они жмут руки, как старые знакомые.

— Так, вы же без завтрака, — утверждает Тимурыч. — Давайте, чайку с дорожки, заодно и поговорим.

Начинает шуметь электросамовар, установленный на столе в сторонке, за шкафом. Появляются батон, колбаса и пряники. А ещё бутылочка коньяка и стопочки.

— О, знакомый коньяк, — усмехается Белоконь. — Знаете, товарищи, если такое дело у вас каждый день, то я уже согласен на все предложения. Шучу! Шутка.

— В каждой шутке, есть доля шутки, — подмигиваю я и разливаю по «напёрсткам» коньяк для господ офицеров.

Они выпивают.

— Так, что тут у нас происходит! — раздаётся вдруг от дверей зычный командный голос. — Где этот Белоконь прячется⁈ А ну!

В кабинет вваливается полковник Толстиков, тот самый погранец с красным надменным лицом, который когда-то на совещании в ЦК требовал перевода «Факела» под управление ГлавПУРа. Короткие волосы на голове по-бунтарски топорщатся, усы под носом тоже, а злые глаза бегают из стороны в сторону.

— Белоконь, твою мать! — трубит он, упирая руки в бока! — Это ты или это не ты⁈

— Вилен! — удивлённо восклицает майор. — Толстиков! А ты откуда взялся?!!

Они бросаются друг к другу и крепко обнимаются.

— А ко мне приходит этот ваш Брагин вчера! — громыхает полковник Толстиков. — Притаскивает ящик коньяка. Ну, я думаю, какую-то пакость затеял. Взяткой хочет мне, стало быть, рот заткнуть. Да, Брагин⁈

Он поворачивается ко мне и грозит мне пальцем.

— Никак нет, — улыбаюсь я. — Подарок — это не пакость. Подарок — это всегда хорошо, особенно когда от души.

— Ладно, тебе, знаю я, — качает головой громогласный полковник и снова поворачивается к майору. Ты с ним поосторожней, он, говорят, внук внебрачный…

Толстиков поднимает палец и тычет им в потолок.

— Врут, — парирую я.

— Вот, короче, приходит ко мне этот «внук» и говорит, так и так, товарищ полковник, у нас будут изменения в ближайшее время, Скачков уходит замом к Злобину, а на его место приходит боевой командир, прекрасный человек, офицер с большой буквы и всё вот это. Ну, ты понимаешь. Я говорит, прошу чтобы от имени Управления вы поддержали нашу кандидатуру. Я спрашиваю, мол, кто такой. А он отвечает, так мол и так, майор Белоконь. Нихера себе, думаю! Какой такой Белоконь? Не Вася ли? А он мне говорит, так точно, Вася, ну, то есть Василий, говорит, Тарасович! Я и обалдел! Да где ж ты его нашёл, говорю, милый Брагин. А он докладывает, мол, служил под его началом, имел, значит, честь! Ну, и всё! Когда, спрашиваю, прибывает твой Белоконь. Завтра! Это сколько ж мы с тобой не виделись, а Вась?

— Даже и не сосчитать, — улыбается Белоконь. — Столько и не живут, наверное.

— Да, точно. Ну ничего, теперь значит будем часто видеться. Я же начинал у него замполитом. Мы с ним вот так вместе были!

Полковник сцепляет руки в замок и трясёт перед нами, демонстрируя крепость их былых уз с майором.

— Ну, тогда за встречу! — говорю я и снова разливаю коньячок.

Господа офицеры накатываю ещё по маленькой, закусывают и продолжают восхищаться невероятными фортелями, которые частенько выкидывает судьба. Потом Толстиков уходит к себе, предварительно договорившись, что Белоконь придёт к нему домой на ужин и познакомится с детьми, а жену Толстиковскую он и так знает, она с тех пор ещё с ним.

Когда полковник убывает, мы, посчитав майора морально готовым, вываливаем на него всё, что касается обязанностей начальника «Факела».

— Ребят, — качает он головой. — Я не потяну, правда. Тут столько бюрократии. И с теми, и с теми надо. И комсомол, и ДОСААФ и региональные власти, и войска. Я обычный офицер, мне это всё чуждо.

— А если, товарищ майор, Родина даёт вам приказ? — наезжаю на него я. — Вы что перед лицом мелких проблем и Родине откажете?

— Да что за разговор такой? Это шантаж.

— Да, это шантаж.

— Слушай, Василий, — говорит Скачков. — Я тоже, когда пришёл был майором, причём, в отставке и никогда административной работой не занимался. Если за такую не считать преподавание в училище. Но ничего, справился. А мы ведь с Егором всё с нуля поднимали. На себе тащили. Да что мы. Вообще-то это полностью его детище. От задумки до первых шагов и вот до сего дня. Мы в области начинали, не в Москве. И связей ещё не было никаких. И вот смотри, почти за два года сколько всего сделано. Так что ты тоже сможешь, тем более, что Егор никуда не уходит, он с тобой будет. Ирина Новицкая, секретарь ЦК комсомола, мировая баба, между прочим. Всё знает, всё понимает. Она тоже поможет. Так что давай, не ломайся и соглашайся.

— Ну, допустим, я соглашусь, — отвечает Белоконь. — Только я понять не могу, почему я? Я в вашем деле полный ноль. А у вас тут народу вон сколько, немеряно. И все толковые и смелые. Не проще вам взять того, кто уже в деле?

— Тут Вася, — говорит Тимурыч, — такое дело. Это как в разведку идти. Нужен человек, которому Егор, как себе может доверять. Тот, кого он в деле видел. И чтобы не просрал всё. Командир нужен, а не просто хороший человек. И тренер по самбо заодно.

Тимурыч улыбается.

— Так ты меня в деле-то не видел! — поворачивается ко мне Белоконь.

— Всё, что надо, я видел. Да у меня ведь чуйка, Василий Тарасович. Вон, хоть у Виталия Тимуровича спросите. Ладно. У нас есть две недели. Вы с дороги, только прилетели, не ели ещё толком. Давайте так. Сегодня отдыхаете. Но не просто так отдыхаете, а думаете над нашим предложением. Сейчас мы едем обедать, а потом я оставляю вас в покое. Но только до завтра. А завтра вы говорите о своём решении. Мы надеемся, что оно будет положительным. И тогда начинаем вас натаскивать и готовить.

— А если нет? — спрашивает он.

— Ну, заставить мы не можем, да и не хотим, — пожимаю я плечами. — Если не захотите, просто посмотрите Москву, погуляете. Я вам программу организую. Об этом не беспокойтесь. Поехали. Виталий Тимурович, поедете?

— Ну, давай, поеду.

Мы возвращаемся в «Москву» и заваливаемся в ресторан. Садимся, заказываем разносолы, коньячок опять же. Белоконь не теряется. Я понимаю, что в ресторанах таких он не часто бывает, да и вообще в ресторанах, не только таких. В общем держится достойно.

Официант ставит перед нами салаты и мы приступаем. Вернее, собираемся приступить. Я уже беру в руку вилку, но тут подбегает Витя.

— Егор, на пару слов.

— Извините, товарищи, я на минуту, — говорю я, вставая из-за стола.

Мы отходим в сторонку.

— Слушай, там звонит Чурбанов. Говорит, очень срочный вопрос. Нужно срочно переговорить. Прямо немедленно. Он уже сюда едет, и просит, чтобы ты спустился.

— А где он хочет говорить, в машине?

— Да.

— Понял. Идём. Сейчас скажу только, что отойду.

Я ловлю официанта и даю ему денег с запасом, поскольку опасаюсь, что могу задержаться с Чурбановым.

— Товарищи офицеры, — говорю я Скачкову и Белоконю. — Я прошу прощения. Срочный разговор. Я на некоторое время вас оставлю. Заказывайте всё, что хотите и сколько хотите. Виталий Тимурович, проследите, чтобы Василий Тарасович не стеснялся. А я, как освобожусь, сразу прибегу.

Я выхожу из зала ресторана и в сопровождении парней спускаюсь вниз. Чурбановская «Чайка» уже стоит рядом с гостиницей. Я беру глушилку из своей тачки и сажусь к Чурбанову.

— Ничего себе охраны у тебя, — кивает он. — Привет.

— Здравствуйте, Юрий Михайлович, — отвечаю я и врубаю глушилку.

— А, правильно. Молодец. Слушай. Не знаю даже, как и сказать…

— Случилось что-то? — хмурюсь я. — С Галиной всё в порядке?

— Да что с ней сделается, — недовольно машет он рукой. — Тут вот какое дело. Не знаешь даже, кому и сказать-то, бл*дь… чтобы не навредить… Щёлоков…

Я молчу, не перебивая и давая ему собраться с мыслями.

— В общем, он сделал левую экспертизу. Сфабриковал… Понимаешь?

Я киваю. Эка невидаль и что тут не понять-то…

— И по результатам экспертизы выходит, что Суслов… — он замолкает и смотрит мне в глаза. — В общем, в теле найден сильнодействующий яд. И типа точно такой же яд найден в таблетках, которые он употреблял от давления… Понимаешь меня?

— Понимаю, — киваю я. — Очень хорошо понимаю. Остаётся разобраться, против кого он хочет использовать эти данные. Знаете?

— Знаю, — кивает Чурбанов. — И что знаю, и как.

— Скажете?

Он вздыхает и, взяв из моей руки глушилку, крутит её в руках.

— Хорошо, — кивает он. — Скажу. Самое поразительное во всей этой истории, что только тебе я и могу сказать…

17. Против лома нет приема

Чурбанов ещё раз вздыхает:

— Он хочет выбить Андропова.

— А вам это не кажется странным, Юрий Михайлович? Зачем ему сейчас топить Андропова? От него никакой реальной угрозы уже не исходит. Да и он уже не был руководителем «конторы», когда с Сусловым случилось… то, что случилось, в общем.

— Личная неприязнь, — невесело усмехается он. — Хочет, пока есть возможность, разделаться раз и навсегда. Считает, что нельзя упускать возможность.

— А как он разделается? Я не совсем понимаю… Ну, есть у него на руках результаты экспертизы, ну и что? Что дальше? Он с генеральным прокурором в заговор вступил?

— Да, — кивает Чурбанов, — с генеральным. Только не с прокурором. Тебе объяснять что ли нужно? Он показал Ильичу и расписал живописно. Расцветил яркими мазками, добавил настроения и укрупнил мелкие детали. Ильич дал добро. Так и сказал, даю добро. А прокурор тем более даст.

Я хмурюсь, соображая, что сделать.

— Будет брать без шума. Во дворе дома начали срочно водопроводные трубы раскапывать. Авария. Представляешь, какое совпадение?

— Во дворе хотят брать? Андропов же на даче живёт почти всё время.

— Это предусмотрено. Дома будет. На даче тоже какие-то проблемы. Завтра утром, при выезде на работу. Цоб цобе!

— А зачем так мудрёно?

— Ну, шеф опасается, что связи остались и он может КГБ призвать на помощь.

— А вы как думаете?

— Я? — усмехается Чурбанов. — Я что-то сомневаюсь, что Злобин помчится ему на помощь. Ему, на самом деле и Андропов, и Щёлоков поперёк горла стоят. Оба. Щёлоковская операция, конечно, на всю «контору» тень бросает. Но… учитывая недавние решения политбюро, думаю… Думаю, он поможет Щёлокову утопить Андропова. Тем более, что сам он человек новый, в должность официально вступил уже после кончины Суслова. Не знаю, мне так кажется. А тебе?

— Мне, вообще-то не кажется.

Я уверен, что Злобин охотно включится в травлю Андропова. Выбросит его и будет управлять Горбачёвым, как марионеткой. Попытается, во всяком случае. Его, конечно, можно попробовать натравить на Щёлокова, объяснив, что тот наносит удар не только по Андропову, но и по Злобину, как его ставленнику.

Да только такой примитивный развод может и не сработать. Тут пятьдесят на пятьдесят. И если Де Ниро заключит союз с Щёлоковым, игра станет очень и очень непростой с учётом того, что опереться мне, по большому счёту будет не на кого…

— Ну, и что тебе не кажется? — проявляет нетерпение Чурбанов.

— Мне не кажется, — повторяю я. — Я абсолютно уверен, что для того, чтобы занять место министра лучше момента и не найти. Брежнев знает, что вы в курсе? Откуда у вас информация?

— От Щёлокова.

— Хорошо. Ну, тогда решайтесь. Другого случая может и не быть. А я через Андропова подтяну контрольную комиссию. У них накоплены отличные и просто убойные материалы на вашего шефа.

Чурбанов отворачивается и, прикрыв глаза, откидывает голову на подголовник. Он массирует пальцами виски и молчит. Прикидывает.

— Юрий Михайлович, — вырываю я его из пугающей неопределённости. — У вас есть надёжные люди? Нужно вскрыть махинацию, арестовать тех спецов, кто подтасовал данные и слепил липовые бумаги. Арестовать и быстро расколоть. Тихо, абсолютно бесшумно. А потом накрыть и Щёлокова. Накрыть и немедленно доложить в ЦК. Поставить в известность всех членов политбюро, прокуратуру и потом уже Злобина.

А заодно бы каким-то образом и Горбача макнуть в это дело. Да только это вряд ли. Горбача, собаку, сюда не приплетёшь.

— Охрану Андропову я дам. Захват министра осуществить помогу. Лучше его в дороге взять, чтобы сразу изолировать от своих людей. Вот, что я об этом думаю. По-моему, ситуация идеальная. И если бы Николай Анисимович Щёлоков её не сконструировал, нам бы самим стоило это сделать.

— А ты почему так критично к нему настроен?

— К Щёлокову? Критично? Потому что, думаю, подобные методы работы крайне деструктивны и, рано или поздно, могут привести к очень плохим последствиям не только для конкретных деятелей, а для государства в целом. Понимаете меня?

А вообще-то, мне Щёлоков, по большому счёту, безразличен. Особой любви к нему у меня нет, ненависти, впрочем, тоже. У него ко мне? Не знаю. Когда-то была, но, возможно, он уже всё это позабыл. В этой истории меня больше волнует положение Андропова, которое неожиданно оказалось не слишком-то прочным.

Его ставленник обошёл его на повороте и больше в нём не нуждается. И это объяснимо. Огромного и мощного ресурса в виде «конторы» у Андропова больше нет. А те, кто от него зависел, занимают сейчас выжидательную позицию демонстративного нейтралитета.

Я поднимаю руку и смотрю на часы. Половина третьего.

— Ну, Юрий Михайлович, вы со мной или против меня? — улыбаюсь, поворачиваясь на сиденьи и глядя в упор. — Решайтесь. Наше дело правое. Мы должны невиновного человека защитить. Это ваша работа, вообще-то.

— Вообще-то? Вообще-то невиновных на этом уровне не бывает. Должен бы уже и понять кое-что.

— Ясное дело, нет невиновных, — соглашаюсь я. — Кроме вас и меня. А остальные…

— Хорошо! — резко отрубает он. — Сметём Щёлокова.

— Вы, Юрий Михайлович, у меня самые добрые чувства вызываете, — ободряющим тоном говорю я. — Потому что вы человек умный, хваткий, но порядочный. А это в наше время большая редкость.

— Это ты к чему? — хмурится он.

— К тому, чтобы вы, приняв правильное решение, даже не думали в нём сомневаться. Министерское кресло — это ерунда. Я знаю, что вы служите не ради постов и наград. Вы за дело радеете. Это нас с вами объединяет. И значит, мы с вами вместе добьёмся огромных результатов. Не для себя лично, а для страны.

Он смотрит с недоверием.

— Напрасно вы сомневаетесь в моих словах. Я ведь от души говорю. Как думаю, так и говорю. Ладно, не будем терять ни одной секунды. У нас обоих дел выше крыши. Вечером встретимся. Я подъеду. Поговорим в машине. Дайте руку.

Он протягивает, и я молча её пожимаю. Крепко и весомо. Наши взгляды пересекаются. Чурбанов смотрит твёрдо и уверенно. Вот и хорошо. Лишь бы не передумал в самый неподходящий момент…

Я поднимаюсь в ресторан и ставлю глушилку на стол.

— Небыстро ты, — качает головой Скачков. — Мы уже всё. Кофе ждём.

— Это что? — кивает Белоконь.

— Глушилка. Создаёт помехи для электроники. Чтобы не подслушали и не записали. Тут же иностранцев много, вот специальные службы и не дремлют. Пишут двадцать четыре на семь.

— Чего пишут?

— Все разговоры. Ладно. Василий Тарасович, отдых на сегодня отменяется. У нас утром серьёзная операция.

— Какая ещё? — хмурится и подбирается Скачков.

— Сейчас расскажу. Смотрите, я сейчас майора забираю и везу в ЦК, а вы поезжайте на Кутузовский двадцать шесть и посмотрите, ведут ли там ремонтные работы. Оцените обстановку. У нас будет задача завтра рано утром, время уточню позже, подъехать колонной и сопроводить ответственное лицо к месту его работы, не допустив вмешательства и предотвратив попытки задержать, помешать, имитировать арест. Группа злоумышленников под видом работников МВД попытается провести захват важного лица. Это первая часть. Вторая часть. Перехват другого лица, выезжающего с этого же адреса и сопровождение в следственные органы.

— Нихера у вас задачи, — напрягается Белоконь.

— После ЦК, — продолжаю я. — Привезу майора и всё пройдём по пунктам. Главное, распорядитесь, чтобы личный состав был в полной боевой.

— Так точно, — кивает Тимурыч.

Белоконь, молчит, не истерит, лишних вопросов не задаёт. Спокойно встаёт и идёт следом за мной.

Мы приезжаем на старую площадь и, хотя я по пути позвонил Гурко, пропуска ещё не готовы. Приходится ждать минут пятнадцать. Наконец, формальности оказываются улаженными и мы поднимаемся наверх.

— Что-то ты к нам зачастил, — просвечивает Гурко рентгеном своих глаз Белоконя.

— Вот, хочу представить Юрию Владимировичу кандидата на место Скачкова. Майор Белоконь Василий Тарасович.

— Это не обязательно было делать в таком пожарном режиме, — слегка журит меня Гурко.

— Марк Борисович, майор находится в Москве в командировке, большим количеством времени не располагает, поэтому…

— Шефу только так не скажи, — перебивает меня он. — Он не слишком оценит, если ты скажешь, чтобы он подстроился под график Василия Тарасовича.

— Понял вас. У меня просьба, можно пойти к нему немедленно? Цейтнот, катастрофа, системный кризис. Это всё происходит со мной прямо сейчас, буквально на ваших глазах.

— Ладно, попробуем, — кивает Гурко и звонит Андропову.

Тот великодушно позволяет нам прийти. Мы идём в его кабинет, но захожу я один, оставляя Белоконя в приёмной.

— Ну, и где твой претендент? — хмурится Андропов, после обмена приветствиями.

— Он в приёмной, Юрий Владимирович. Прежде, чем перейдём к его кандидатуре, я хочу рассказать вам что-то очень важное.

— Важное? — вздыхает он. — Давай только постараемся закончить с важным побыстрее. Видишь сколько у меня тоже очень важного, между прочим?

Он показывает на кучу бумаг, лежащих на столе.

— Вижу. Но моё важнее.

— Ну-ну, — кивает он, и я излагаю то, что мне известно, относительно операции, планируемой Щёлоковым.

Андропов снимает очки и трёт лицо руками.

— И что, Брежнев дал санкцию?

— Да, — киваю я. — Но Щёлоков его обманул. То есть одобрение генсека он получил обманным путём.

— Не знаю, — качает головой Андропов. — Я не исключаю, что это их общая идея. Совместный труд.

Надо сказать, хладнокровия ему не занимать. Ведёт он себя спокойно, сдержанно и в истерику не впадает.

— Во-первых, Чурбанов знает ситуацию только со слов Щёлокова. А что творится за занавесом ему неизвестно. Либо, его могут разыгрывать в тёмную. И, наконец, он может осознанно вводить нас в заблуждение.

— Мне кажется, Чурбанов не темнит, — отвечаю я.

— Почему?

— Чуйка, Юрий Владимирович.

— Чуйка? Чуйка — это хорошо. Прям-таки очень хорошо. Только в папку её не вложишь и к делу не подошьёшь.

— У вас во дворе экскаватор яму роет, там с водопроводом беда какая-то. Блоки железобетонные убрать пришлось. Так что проезд свободный теперь, шлагбаум и объехать можно.

— Ему не удастся приплести меня к этому делу.

— Что? — спрашиваю я, не веря своим ушам. — Не удастся? Ой простите.

Не в силах сдержаться, я усмехаюсь.

— Я что-то смешное сказал?

— Извините, но да. Приплести можно кого угодно к чему угодно. Рекунков, например, очень удачно приплёл Чурбанова к узбекским делам и взяткам в одном из вариантов нашего с вами будущего. А самого Щёлокова приплели к стяжательству. Черненко приплёл. Впрочем, у Щёлокова рыльце-то в пуху, если честно. И это нам кстати на руку. В КПК, вероятно, имеются какие-то заметки на этот счёт. А если не имеются, их легко можно «приплести». На самом деле, примеров, кого к чему приплели можно привести много. В бывшем вашем ведомстве такое приплетали все последние шестьдесят лет, что даже и говорить не о чем. Вам ли не знать? И в МВД тоже опыт имеется. И в прокуратуре. Или вы думаете, что если Брежнев позвонит Рекункову, тот будет правду матку рубить и настаивать на вашей невиновности? И свидетели найдутся и документы, и отпечатки пальцев с проглоченной таблетки снимут после эксгумации тела потерпевшего. Поэтому, ваша фраза показалась мне… немного юмористической. Простите.

— И что ты предлагаешь? — злится он.

— Предлагаю брать ситуацию в свои руки.

— Ну, давай, излагай свой план.

— Я думаю, было бы хорошо, нанести контрудар…

Я рассказываю о своих соображениях и Андропов погружается в размышления.

— А можно, Юрий Владимирович, пока вы думаете я вам всё-таки покажу человека, которого хотел бы видеть во главе «Факела» вместо Скачкова?

— Не до него сейчас.

— Завтра его заодно в деле проверим, — пожимаю я плечами. — Крещение боем. Хотя он в боях бывал, конечно.

— Пять минут.

Знакомство проходит нормально. Сдержано, но содержательно. Белоконь на все вопросы отвечает прямо и чётко. Андропов остаётся доволен.

— Надеюсь, у нас ещё будет возможность поговорить более продолжительно, — кивает он, намекая на конец аудиенции и подняв трубку, набирает номер. — Марк Борисович, зайдите ко мне.

Мы намёк понимаем и уходим.

— Вообще-то, — говорит Белоконь, когда мы выходим от Андропова, — я ещё не давал согласия.

— Да? — пожимаю я плечами. — Ну, это ничего. Я надеюсь, что дадите рано или поздно. Просто к Андропову не так просто попасть, а раз уж выдался случай, так мы его и использовали на все сто процентов. Это вас ни к чему не обязывает.

На самом деле, обязывает, конечно. Ну, вот такие хитрости с моей стороны…

— А ты что, правда внук Брежнева? — спрашивает майор.

— Нет, неправда. Но некоторым нравится так думать. Ну, и пусть себе думают. Мне это не мешает.

— Ну, ещё бы, — хмыкает Белоконь.

— Мы, Василий Тарасович, не за ордена и звания здесь рвём рвущиеся части своих организмов.

— А за что тогда? — прищуривается он. — За деньги?

— За идею. Как вы на границе, так и мы здесь. За идею. Мы ведь рыцари света. Единственные рыцари, и без нас очень быстро наступит тьма.

Со старой площади мы двигаем в ГлавПУР. У Скачкова на столе лежит план двора с указанием подъездов и точек, где ведутся ремонтные работы. Вокруг стола стоят несколько человек в чёрном. Наши ребята. Командиры подразделений.

— А, вот и вы, — кивает нам Тимурыч. — Давайте, присоединяйтесь. Мы только начали. Знакомьтесь, товарищи. Это майор Белоконь. Возможно, будет у нас постоянно работать. А пока прислан к нам в командировку с монгольской границы. Гляди, Василий Тарасович, я тебя ставлю вот сюда. Поедешь вместе с Беловым. Будешь старшим группы.

Белоконь тихонько крякает, но не возражает. Легко мог бы сказать, мол, идите вы, друзья, на все четыре стороны, но не говорит. Значит, интерес есть. Ну, пусть посмотрит, что к чему.

В разгар планёрки раздаётся телефонный звонок. Скачков поднимает трубку.

— Да, Леонид Юрьевич, здесь находится… Текущими вопросами занимаемся, совещание небольшое проводим… Понятно… Конечно, передаю. Егор, тебя.

Я протягиваю руку и принимаю трубку.

— Добрый вечер, Леонид Юрьевич.

— Привет. Как дела?

— Хорошо всё. А у вас? Есть по Поварёнку подвижки?

— Кто про что, а Брагин только про Поварёнка. Нет, подвижек пока нет. Ищем.

— А по той группе? С ножами?

— Слушай, — начинает сердиться он. — Я тебе что, нянька? Или ты думаешь, мне больше делать нечего, как каждые пять минуть Ижбердеева дёргать? Когда время придёт, он сообщит, что к чему. Ясно?

— Да, Леонид Юрьевич. Всё ясно.

— Приехал твой Белоконь?

— Приехал. Ещё утром приехал. Я его встретил, разместил. Спасибо вам большое за содействие.

— Пожалуйста, — бросает он. — Ладно, раз ты занят работой, не буду отвлекать. Ты сегодня ко мне не планировал приезжать?

— Нет, сегодня не планировал, но завтра хотел бы обсудить один вопросик.

— Хорошо, что один только. Ладно. Позвонишь заранее.

— Обязательно.

— У меня тоже вопросик имеется.

— Срочный?

— Нет, до завтра точно подождёт. Пока.

— До свидания…

Интересный звоночек… Хм… Зачем он звонил? Разговор ни о чём. Это не в его правилах… Не нравится мне это дело… Пробивает? Он что, тоже вовлечён в эту заварушку? Блин, блин, блин, мне нужны глаза и уши. Поскольку со Злобиным могут обостряться некоторые противоречия и расходиться мнения по определённым вопросам, мне потребуются информаторы…

Надо было раньше этим делом озаботиться, а теперь вот придётся выпрашивать данные у Андропова.

Белоконя в гостиницу завозит Белов, его завтрашний помощник и напарник. А я, сев в машину, сразу звоню Андропову. Напрямую ему не дозвониться, конечно… Приходится звонить через Гурко. Сейчас мне это делать не хочется, потому что тот будет выпытывать, что за шухер происходит. А ещё и пенять начнёт, что я его не поставил в известность.

Скрепя сердце звоню, но он без вопросов обещает помочь. Я жду несколько минут и после щелчка переключаюсь на Андропова.

— Юрий Владимирович, есть пара вопросов.

— У меня тоже. Давай подъезжай… Хотя нет, не надо. Неправильно будет, если ты в это время придёшь. Подъезжай, но поговорим в машине.

Он поясняет, куда мне лучше подъехать, чтобы не маячить перед ЦК.

— Не прямо сейчас. Приеду через полтора часа. Мне ещё надо с нашим другом поговорить и всё обсудить.

Под «нашим другом» я имею в виду Чурбанова.

— Понял тебя, — соглашается Андропов. — Тогда больше не созваниваемся, а сразу встречаемся.

— Хорошо.

С Чурбановым я снова встречаюсь в машине. Во дворе Платоныча. Вот такая сплошная конспирация, ёлки-палки. Обсудив все детали, возвращаюсь к Скачкову. Вносим корректировки в наш план, и только после этого я еду на встречу с Андроповым. Я сажусь к нему в «Чайку» и врубаю глушилку. Охранник и водитель выходят.

— Что хотел спросить? — кивает он.

— Хотел узнать оперативную информацию из «конторы». Злобин в курсе происходящего или нет? И, если в курсе, что он планирует?

— Вообще-то, это у тебя надо узнавать. Ты же с ним не разлей вода.

— Нет, Юрий Владимирович. В отношении того, что касается вас, он мне ничего не расскажет. Это точно. Потому что я хочу вас на царствие.

— А он не хочет?

— Я не уверен.

— Ладно, не об этом разговор. Естественно, он что-то знает. Круги по воде идут, хоть и слабенькие, едва заметные, но он, наверняка уже имеет какую-то информацию. А вот какую точно и в каком объёме я не знаю. Будем исходить из того, что он имеет достаточно полное представление о том, что происходит.

Я киваю.

— И если это так, — продолжает Андропов, — что он предпримет?

— Я не думаю, что он решит принимать участие. Мне кажется, не зная всех раскладов, он не станет рисковать.

— Не захочет принять участие в моей ликвидации?

— Ему за это медаль не дадут. Думаю, не захочет. Тем более, если бы что-то намечалось, ваш человек знал бы. Правильно?

Он ничего не отвечает, только кивает.

— А у вас что за вопросы? — спрашиваю я.

— Ну, а как ты думаешь? Вопросы по завтрашнему дню. Давай точный план.

— Даю. Всё начинается рано утром. Это ведь хорошо, правда? Чтобы день не разбивать.

— Рассказывай уже, остряк.

Я рассказываю.

А план у нас простой и прямолинейный, как удар ломом. Против лома, как известно нет приёма. Акромя другого лома… М-да…

Мы собираемся на Кутузовском. Время раннее, предутреннее. Ещё темень кругом. Снег, падавший пару дней назад, отяжелел и почернел. Морозы отступили и теперь в воздухе чувствуется холодная влага недалёкой весны. Сыро, знобко. Сейчас бы спать да спать…

— Внимание всем группам! — оживает рация. — Доложите готовность!

Первый, второй, третий… Все готовы. Голоса обрываются и снова наступает тишина.

— Внимание, — раздаётся искажённый эфиром голос Скачкова. — Начинаем операцию! Поехали!

Тёмное, сырое и холодное утро вдруг расцвечивается огнями фар. Ревут моторы «шишиг» и «Кубаней», «уазиков» и «Волг». Мы влетаем во двор. Первым делом нужно нейтрализовать усиленную охрану и патрульную машину, стоящую неподалёку от въезда.

Из «Кубани» выскакивают чёрные хорошо экипированные фигуры и, рассосредоточившись, по заранее уточнённым участкам быстро нейтрализуют не ожидающих такого шухера ментов из девятого управления.

Одновременно с этим к патрульной «Волге» подлетают две «Кубани». Одна притирается со стороны водителя практически вплотную, чтобы нельзя было открыть двери. Из второй выскакивают бойцы и открыв дверку со стороны пассажира вырубают рацию, блокируя ментов. После этого запирают милицейскую «Волжанку» и с другой стороны.

Теперь патрульная машина не имеет связи, не может уехать и не может выпустить сидящих внутри милиционеров.

«Шишиги» в это время въезжают во двор, из них выскакивают «вежливые люди» и распределяются по всей территории, беря её под полный контроль. Главное, без шума. Чётко и точно. Как мы любим.

Я, Витя и ещё отряд из двенадцати человек, поднимаемся по лестнице, ступая неслышно и мягко. Тук, тук-тук, тук. Я тихонечко стучу в дверь. Она тут же распахивается и из неё выходит Андропов в чёрном пальто и чёрной шапке. Всё должно быть чёрным, как крыло ворона.

Его окружают парни с автоматами и выводят по лестнице во двор. Машины стоят здесь. Двигатели выключены, чтобы не будить жильцов. Наверняка, кто-нибудь, например, сам Щёлоков, уже что-то засёк, но и похеру, мы уже уходим.

Мы распределяемся по машинам, и я беру рацию. Подношу к лицу и нажимаю тангенту.

— Внимание всем группам! Команда «прилив»!

Всё снова оживает. Ревут двигатели, бойцы занимают места в транспорте, оставляя территорию в строгом соответствии с планом.

— Ну, поехали, — говорю я, подбадривая Андропова.

— С Богом, — тихонько отвечает он.

Мы в установленном порядке выезжаем из двора и, выскочив на Кутузовский, жмём по газам. Скорость, конечно у нас не космическая, но инерция хорошая. У нас масса. Впереди летит «буханка» с мигалкой, за ней «КРАЗ» и два ГАЗ-66, потом три «Волги», по бокам «Кубани», а сзади три «буханки». Идём клином. И хрен ты нас остановишь.

А остановить нас пытаются. Вот они, тут как тут. Впереди появляется целая стая ментовских «Волжанок» с остервенело мигающими маячками. От их обилия в небе начинается полярное сияние. Правда исключительно синего цвета.

— Перейди на милицейскую, — командую я Виктору.

Он меняет диапозон и эфир взрывается ментовскими переговорами.

— Убрать технику! — раздаётся требовательный голос Скачкова. — Вы мешаете проведению правительственной операции. Внимание! Немедленно убрать технику! Убрать технику! Внимание всем группам! Крупнокалиберные пулемёты к бою!

— Какие пулемёты! — шепчет Андропов. — Этого ещё не хватало!

— Пугаем просто, — пожимаю я плечами.

— Приказ генерального секретаря! — жжёт Скачков. — Убрать технику! Убрать технику! Иду на таран!

Расстояние, между тем, довольно быстро сокращается. И как бы не пришлось действительно таранить перекрывшие дорогу милицейские тачки. Но нет, здравый смысл берёт верх. И поступает приказ убрать машины. Приказ от ментов. «Волги» в один момент расступаются, а мы проносимся сквозь них, как через решето. Но, пропустив нас, они пристраиваются сзади и увязываются за нами. Пускаются в погоню.

— Этого следовало ожидать, — качает головой Андропов.

Следовало, конечно. Вот мы и ожидали. Поэтому, долетев до развязки, наша колонна разделяется. «Волги» в сопровождении «уазиков» с замыкающей «Кубанью» уходят направо в сторону проспекта Багратиона, а вся тяжёлая техника прёт дальше по Кутузовскому.

Ментовские машины бросаются за нашими «Волжанками». Но это ничего. Водители у нас хорошие, гонщики. Потягаться, кто кого мы готовы, да вот только потягаться мы не успеваем. Дорогу перекрывают два бронетранспортёра. А менты закупоривают все возможные пути отступления.

— Твою дивизию! — восклицаю я. — Как так-то?

— Это КГБ, — выдыхает Андропов…

18. Победа не бывает окончательной

И кто, интересно, у нас знал все детали маршрута? На совещании у Скачкова было пятеро. Не так уж и много. Но потом они поехали к своим войскам, и там уже известная им информация моментально стала доступной гораздо большему количеству людей.

Это крайне неприятный момент, с которым придётся серьёзно разбираться. Но это потом, если сейчас всё пройдёт, как надо. А оно, я надеюсь, пройдёт. Обязано пройти, как надо, иначе… даже и не знаю, что буду делать в противном случае.

— Всё, — говорит Андропов, вытягивая шею к окну. — Больше не видно. Этого стоило ждать, памятуя слова Мюллера о сохранности информации.

Он задёргивает плотную занавеску на окне и откидывается на спинку кресла. Всё дело в том, что в «Волгах» нет никого, кроме водителей. И оружия нет, и вообще ничего противозаконного. Машины стоят на балансе «Факела», у водителей на руках оформленные без нарушений, путевые листы.

А мы с Андроповым едем в «Кубани» защитного цвета. Впрочем, успокаиваться и блаженно закрывать глаза ещё не время, потому что раз уж в дело вмешалась контора, ожидать можно чего угодно. Хоть вертолётов.

Именно поэтому наш автобус съезжает с проспекта и уходит на боковую улицу. Об этом на совещании не говорилось, поэтому шанс на успех у нас остаётся. Шанс на неуспех — тоже, но мы, естественно, рассчитываем на хорошее.

«Кубань» останавливается и мы выскакиваем наружу. Алик, Витя, Юрик и я. Юрик, это тот, который Владимирович. Выскакиваем и забираемся в двадцать первую «Волгу» Сергея Сергеевича.

Витя садится на место переднего пассажира, а мы — на задний диван, усаживая Андропова за водителем. Он в шапке, в дымчатых очках, шарф намотан, как у человека-невидимки. Родная мать не опознает. Конспирация, товарищи.

Сергей Сергеевич выезжает на Кутузовский и идёт в сторону центра. Он сейчас немного попетляет и выскочит за город. Придётся сделать хороший такой крюк, чтобы подъехать к пункту назначения не со стороны Москвы, поскольку дорога может контролироваться. Вероятность, на мой взгляд, не самая высокая, но лучше перестраховаться.

Хотелось бы узнать, что там на Кутузовском, двадцать шесть делается, как проходит задержание товарища Щёлокова. И, собственно, проходит ли вообще, а то мало ли что. В жизни всякое бывает. Но средствами связи мы не располагаем, так что нам остаётся верить в священную силу плана и уповать на его чёткую реализацию.

Я смотрю на часы. Именно сейчас во двор знаменитого дома, во дворе которого сегодня произошли довольно нетипичные события, должны въехать несколько автомобилей, на этот раз милицейских. И один борт с «вежливыми людьми» из «Факела».

Чурбанов должен лично подняться в квартиру министра в сопровождении нескольких вооружённых людей.

На это Щёлоков, по моим предположениям, должен сказать что-то глумливое, типа «схватился поп за яйца» или что-нибудь такое же посконно-пошляцкое, намекая, что всё самое главное в дворовой жизни на ближайшую пятилетку уже состоялось.

А Чурбанов, выслушав все эти едкие замечания, сообщит, что пришёл задержать самого министра за подделку документов и попытку чего-то там. Думаю, перед арестом подготовлен уже целый букет из различных злоупотреблений, позволяющий это самое задержание провести уверенно и неотвратимо.

Ну, собственно, вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец. Надеюсь чуть позже ознакомиться с подробным репортажем непосредственного участника событий, Юрия Михайловича Чурбанова. Ну, а сейчас мы несёмся и петляем по улицам ждущей весны столицы.

Пока царит вся эта сумятица нам нужно преодолеть кордоны и оказаться в самом безопасном на сегодняшний день месте. Там, откуда Андропова никто не сможет выковырнуть, пока не успокоится бушующая вода в стакане. И место это дача генсека.

И дело тут не только в безопасности. Дело тут в том, кто первый предоставит информацию. Кто первый и в каком виде. Ясно, что сам министр в ближайшее время ничего предоставить не сможет, но у него, помимо Чурбанова, есть и другие замы. А есть ещё и Злобин с прямым телефоном на столе.

Он знает, что я спасаю Андропова и знает о наших усложнившихся отношениях с Брежневым. Судя по всему, он парень не такой уж простой, так что вполне может сделать звонок, как Штирлиц Борману. И даже, наверное, сделает. Но он не знает, что над Щёлоковым, устроившим эту бурю, уже разверзлись небеса и сверху летят молнии. Разряд за разрядом, один болезненнее другого.

И есть ведь за что. Ввёл в соблазн генсека, сделал практически соучастником подлога, оговорил верного ленинца, безо всяких санкций привлёк КГБ. Да это полноценный заговор. Оставь это всё без наказания, следующим его шагом что станет? Смещение главы государства и узурпация власти? И это при помощи Злобина. А значит, обоих поганой метлой, а то и в лагерь. Куда-нибудь в сторону Кяхты, чтобы жизнь мёдом не казалась.

Не исключаю, что такой вариант предоставления информации Злобин вполне имеет в виду. Поэтому, он может и не проявлять особой прыти, а занять выжидательную позицию, чтобы поддержать победителя. Ему, как новичку, лучше резких движений в мутных водах не делать.

А про броневики может сказать, что, мол, как узнал о происходящих безобразиях, сразу выслал технику, чтобы сопроводить Андропова в безопасное место. Да, так, я думаю, он и поступит. А значит, никто до приезда Юрия Владимировича не сможет на него настучать.

Андропов поворачивается ко мне и пытается посылать телепатические сигналы, но это не удаётся, поэтому мы просто молча смотрим друг на друга, обмениваясь красноречивыми взглядами. И я думаю, в этот момент мысли наши сходятся.

Мы подъезжаем к даче генсека, и, выйдя из старенькой «двадцать первой», он шагает к воротам. Он идёт один, никто его не сопровождает. Высокая, немного несуразная и слегка сутулая фигура в пальто и меховой шапке. Некогда грозный, а теперь гонимый…

Я остаюсь в машине. Мне особо светиться в этом деле и ставить под удар всю структуру не резон. Найдутся, конечно, доброхоты, которые передадут картину эвакуации Андропова, раскрасив в яркие и невообразимые цвета своей буйной фантазией. Но что поделать, такие люди всегда были, есть и будут. Думаю, отобьёмся. Впрочем, других вариантов и не существует.

Я возвращаюсь в Москву и начинаю ждать. Еду в гостиницу, захожу за Белоконем и веду его на поздний завтрак. Он только что прибыл после задания — был вместе с Беловым, и вдвоём они обеспечивали контроль над периметром.

— Не ели ещё?

— Нет, — качает он головой.

Мы садимся за стол и заказываем далеко не круассаны и не капучино. Я беру тарелку солянки и бефстроганов. Перед заварухой никогда не ем. Формально, конечно, ничего ещё не закончилось, но мы своё дело сделали. Так что остаётся только ждать. С нами за стол садится и Витя.

Алик дежурит в машине, на случай, если будут звонки. Виктор заказывает еду с собой на себя и на напарника и сразу уходит, когда ему приносят котлеты, салат и всякую всячину — балык, хлеб, что-то там ещё.

— Ну что, товарищ майор, как операция прошла? Я имею в виду то, что было в зоне вашей ответственности.

Он чуть поводит головой.

— Военные у вас тут серьёзные, — говорит он. — С такими можно и в бой, если что. Шишек партийных прикрывать — задача для них мелковатая.

— Возможно, — киваю я. — Да только задач у нас много разных бывает. — С криминалом несколько раз разбирались. Дважды в Ленинграде, один раз в Тбилиси. Не исключаю, что и в Баку придётся наведаться. Там было жёстко и конкретно.

— Но это не для армии задача.

— А мы и не обычная армия, — пожимаю я плечами.

— А кто мы? Наёмники?

«Мы»? Хо-хо…

— Мы кувалда, которая поможет нашей с вами Родине выстоять в борьбе со злом. Как вам такой ответ?

— Как бы самим не стать злом, — с сомнением говорит он.

— Ну, поэтому я вас и приглашаю подключиться. Вы же злом не станете?

— Не знаю. Как понять, доброе мы сегодня дело творили или нет?

— Придётся ориентироваться в обстановке, держать нос по ветру. У меня можно спросить, в конце концов.

— У тебя-то можно спросить, — хмыкает он. — Да только это что, твоя личная армия, получается?

Получается, что так. Или почти так. Ну, я её и создаю, собственно, на свои, в основном средства. Впрочем, средства эти, в каком-то смысле можно и народными назвать. Так и «Факел» — народная армия. Такой вот круговорот воды в природе.

— Не личная, конечно, но я на неё надеюсь в решении важных задач, нацеленных на светлое будущее. Так что, вы надумали? Нужно вас представить ещё нескольким важным шишкам.

— Неплохая солянка, — говорит он и отправляет в рот ложку за ложкой.

— Вы ешьте-ешьте, Василий Тарасович, но мне ответ нужен до окончания этого завтрака.

— У меня уж ужин скоро, — кивает он. — Успеем.

В этот момент прибегает Виктор.

— Чурбанов, — тихонько говорит он, наклонившись ко мне. — Ждёт на проводе.

— Я сейчас, товарищ майор. Вы ешьте и думайте пока.

Мы быстро-быстро спускаемся к машине.

— Юрий Михайлович, — говорю я, снимая трубку.

— Брагин! — восклицает он и замолкает.

Ну, японский городовой! Я тоже молчу. Мы оба молчим.

— Я смотрю, у тебя нервы, как канаты, — довольно говорит он, первым нарушая тишину.

Кошка сдохла, хвост облез. Кто промолвит, тот и съест.

— Ваше чувство юмора достойно самой высокой оценки, — сердито отвечаю я, и он начинает смеяться.

— Наша взяла, Егор! — говорит он.

Понял уже.

— Окончательно? — спрашиваю я.

— Окончательно. Хотя, победа никогда не бывает окончательной! Но у нас всё хорошо. Только что говорил с Леонидом Ильичом. Просит подъехать и подвезти все материалы. Полностью меня поддержал и даже похвалил. И Андропов ещё у него был. Сейчас за ним приедет машина. Не знаю… надо ли его подстраховать…

— Надо, Юрий Михайлович, ещё как надо. Но если это сделаю я, выглядеть будет крайне плохо, понимаете меня? Мне и так неизвестно, удастся ли выпутаться из этого дела. Поэтому отправьте, пожалуйста, ваше ведомственное сопровождение.

— Думаешь, не побоится?

— Андропов? Он не из пугливых.

— Ну, да. Дед меня отругал, что я его не поставил в известность.

— Вы же ему не сказали, что знали про получение Щёлоковым одобрения?

— Нет, ничего не сказал.

— А как там Щёлоков? В ах*е?

— В чём-чём? — переспрашивает Чурбанов.

— В прострации?

— Точно! Хорошо придумал. В ах*е, причём, в полнейшем. Мечется, как тигр в клетке.

— А не надо было на приличного человека напраслину возводить. Что с ним делать будете?

— Думаю, это всё придётся замять. Все обвинения, понял?

— Раскручивать преступления нет политической воли, правильно я понимаю? — уточняю я.

— Да, точно, — подтверждает он. Думаю, скорее всего, его шуганут по партийной линии. Просто на пенсию и до свидания.

— Ну, хорошо, ясно. Мы ведь с вами не кровожадные. Пусть выращивают пионы на пару с Черненко. Ко мне есть просьбы или пожелания?

— Нет, — отвечает Чурбанов. Пока ничего. Думаю, тебе нужно немного притаиться, пока шум не уляжется.

— Понял вас.

Я возвращаюсь наверх и заказываю пирожные.

— Вроде всё благополучно, — подмигиваю я Белоконю. — На самом высоком верху наши действия получили положительную оценку. Знаете, что такое положительная оценка?

— Это когда не орут и погоны не сдирают, а делают вид, что всё прошло, как и должно было?

— Вот, приятно иметь с вами дело. У нас взаимопонимание. Страшно вам?

— В каком смысле? — напрягается он.

— Ну, ответственность такую принимать страшно?

— Можно и так сказать, — помолчав, отвечает он. — Не за себя только.

— Понимаю. Всем страшно. На самом деле, хотел сказать, мол, а что вы теряете, сидите там в глуши на небольшой заставе, а потом подумал, что давно заслуженное ускорение по службе я вам смогу организовать вне зависимости от вашего решения. Так что, если не захотите остаться здесь, я, в любом случае, постараюсь помочь.

— Причём здесь это! — сердится Белоконь.

— Ни при чём. Просто к слову пришлось.

— Ну, вот, то-то же. К слову. Ладно. Согласен я.

— А я и не сомневался, — улыбаюсь я. — Поэтому и Андропову вас показал. А он по моим прикидкам скоро генсеком станет. Вот так-то, Василий Тарасович. Будете внукам рассказывать, что самого генсека спасали, находясь в командировке. Всё, поехали знакомиться.

— С кем? С личным составом?

— Нет, с составом вы уже начали знакомиться сегодня поутру. Познакомлю вас с молодой женщиной. Красивой, но строгой.

— Егор! — восклицает Лена Иванова, перехватывая нас на подступах к кабинету Новицкой. — Ах, какой же ты стал в этой своей армии! Ну, просто Ален Делон! И зачем ты женился так рано? Паразит просто!

Она виснет у меня на шее, а потом с интересом смотрит на Белоконя.

— А вот, Лен, познакомься, это мой начальник. Боевой командир. Под его началом я и служил.

— Так это вы из него человека сделали? — восхищённо распахивает она глаза. — Очень приятно познакомиться! Лена…

Она протягивает руку.

— Василий… — неловко отвечает он и отвечает на рукопожатие.

— Ай! — вскрикивает Иванова. — Вот это силища!

— Ой, простите…

— Василий Тарасович, она вас разыгрывает.

— Ты что, Егор! Какой розыгрыш. Твой командир мне руку сломал! Все косточки раздробил.

— Лен, ну ладно тебе.

— Простите, пожалуйста… — смущённо произносит Белоконь.

— Ладно. Прощаю. Вы к Ирине Викторовне?

— От тебя ничего не скроешь, да? — смеюсь я.

— Ну, пойдёмте, я вас без очереди проведу, а то у неё народу сегодня воз и маленькая тележка.

В приёмной действительно оказывается много людей, но Иванова проходит к секретарю, наклоняется, шепчет пару слов и идёт к двери.

— Нас ожидают, — ни к кому не обращаясь произносит она. — Проходите.

— Ну что это, товарищи… — тихо возмущаются посетители, но бунта не происходит.

— Я же сказала… — резко говорит Ирина, поднимая голову и замолкает на полуслове. — А, Брагин… Ну, проходите, раз пришли.

Она с любопытством разглядывает майора.

— Вот, Ирина Викторовна, привёл Василия Тарасовича. Хочу, чтобы вы познакомились. Буду рекомендовать его на место Скачкова.

— Здрасьте, — удивляется она. — А Скачков куда подевался? Я вчера с ним разговаривала, так он ни одним словечком не обмолвился.

— Никуда он пока не подевался, но скоро перейдёт в замы к Злобину, а на своё место предлагает майора Белоконя, боевого офицера. Видишь, сколько у него наград?

— Награды — это хорошо. Значит, вы молодец. Давайте знакомиться. Меня зовут Ирина Викторовна. Если вас назначат, мы с вами будем в постоянном взаимодействии, потому что «Факел» — это моя непосредственная задача. Сразу хочу сказать, комсорг у вас ненадёжный какой-то. По полгода где-то пропадает.

— Ну, где я пропадал, — усмехаюсь я, — лучше, чем Василий Тарасович никто тебе не расскажет.

— А что, Василий Тарасович, — щурится Новицкая, — вам Егор уже объяснил, чем нужно будет заниматься?

— В общих чертах, — усмехается он. — И даже уже показал кое-что. Немного, но представление составить помогает.

— Ну, что же рада с вами познакомиться. Я вас совсем не знаю пока, но Егору доверяю. И если он предлагает вашу кандидатуру, то я, разумеется, выскажусь за вас. Верю, что у нас с вами сложатся добрые рабочие отношения и возникнет взаимопонимание.

Раздаётся телефонный звонок. Ирина снимает трубку и недовольно бросает:

— Я же просила ни с кем… Понятно… Ладно, давайте… Здравствуйте, Леонид Юрьевич. Да, неплохо, надо сказать. Задачи свои выполняем, а это и есть показатель того, как мы живём. А как вы живёте? Хочу поздравить вас с утверждением в должности. Работа у вас трудная и ответственная, так что я вам желаю много сил, энергии, здоровья и толковых помощников.

Она замолкает и с улыбкой слушает, что ей говорит Злобин.

— Это точно, — выслушав его, соглашается она. — Всё верно вы говорите. В самое яблочко буквально. Да уж… Брагин?

Она вопросительно смотрит на меня, и я киваю. Чего уж. Если вычислил меня, лучше не врать.

— Да, мы тут обсуждаем ближайшие планы. Что? Нет, эти направления мы до лета оставим, а пока сосредоточимся на тёплых краях. Куба? Ну, со временем, может, и замахнёмся. У нас ещё и Африка не охвачена… Да, это точно… Передаю, конечно. Егор, возьми трубку, пожалуйста.

Я подхожу.

— Леонид Юрьевич, приветствую вас, — говорю я.

— Привет. Ты чего там, работаешь что ли?

— Я всегда работаю. И днём, и ночью.

— Это правильно. Молодец, что работаешь. Ты почему меня не предупредил, про заваруху Чурбанскую?

— Так не хотел подставлять, Леонид Юрьевич. Я так понял, что там внутриведомственные разборки. Вам бы могло прилететь не по-детски.

— Ну, и зачем ты сам тогда в эти разборки вступил?

— Э-э-э… Не могу сейчас сказать.

— Понимаю, — вздыхает он. — Ладно, приезжай ко мне, поговорим.

— Когда?

— Прямо сейчас, — безапелляционно заявляет Злобин.

— Прямо сейчас я, боюсь, не смогу. Меня Леонид Ильич уже пригласил.

— Да ты что, — удивляется Де Ниро. — Ну, думаю, если ты на полчасика ко мне заскочишь, то вполне успеешь на своё мероприятие. Не ломайся, Егор. Быстро обменяемся мнениями и поедешь дальше.

— Хм… ну я тогда позвоню и попробую перенести время нашей встречи.

— Попробуй, дорогой. Попробуй. В общем, я тебя жду. Давай.

Он отключается.

Блин! Я тут же набираю номер Гурко.

— Марк Борисович, здравствуйте, это Брагин. Мне с Юрием Владимировичем надо срочно поговорить.

— Привет. А его нет ещё, он у Брежнева на даче. Я его машину послал уже, но пока они в пути где-то.

— А позвонить можете?

— Могу, — соглашается он. — Но вот только что, минуту назад я звонил и дозвониться не смог. Очевидно, не в зоне досягаемости… Минут через десять ещё попробую.

— Понятно, — киваю я. — Понятно… Я тогда вас наберу из машины минут через десять, ладно? Может, ответит до того времени.

Я прощаюсь с Гурко и начинаю прощаться и с Новицкой.

— Надо ехать…

Признаюсь, ехать к нему сегодня мне не хочется. Не понятно совсем, попал он под раздачу или нет. А может, сам хочет раздать тумаки. В любом случае, сначала нужно переговорить с Андроповым.

Мы выходим из здания ЦК и в сопровождении Виктора и Алика идём к машине. Подходим и я даже уже открываю дверь, но в этот момент к нам подлетают три чёрные «Волги». Из них моментально выскакивают очень похожие друг на друга люди в чёрном. Настоящие мистеры Смиты.

— Егор Андреевич, — говорит один из них, вытаскивая красные корочки. — Нас генерал-майор Злобин прислал.

— Зачем? — интересуюсь я.

— За вами. Нам нужно сопроводить вас к товарищу председателю. Пройдёмте с нами, пожалуйста…

19. Дружеские отношения

Я осматриваю гэбэшников, а они осматривают моих ребят. Нас-то тоже немало и мы тоже все в чёрном. Кроме Белоконя. Он в форме. Хотите здесь небольшую, но яркую схватку устроить?

— Я и так к нему еду, — пожимаю я плечами. — Чего меня сопровождать-то?

— Ну, раз едете и так, давайте поедем вместе.

— Да пожалуйста, езжайте, — говорю я. — Дорога широкая, места всем хватит.

— Вы не поняли, — голос кагэбэшника становится ледяным. — Пройдите в мою машину, пожалуйста.

— Это вы не поняли, — улыбаюсь я. — Пройдите вы сами, куда хотите. Что мне ваше удостоверение? У меня и самого такое есть, даже лучше.

Парняга напрягается и оглядывается на своих бойцов.

— Вы понимаете, что это неподчинение?

Витя и Алик подходят ближе и оттесняют меня назад.

— Дяденька чекист, — усмехаюсь я. — Не морочь голову, пока мы вас всех не связали крепкой верёвкой и не отправили Злобину ценной бандеролью. Я еду на собственном транспорте. Хочешь — поезжай за мной. Не хочешь — мне по барабану.

— Так, гражданин Брагин а ну-ка прекратить разговоры! Быстро в машину, я сказал!

— Да иди ты в задницу, — пожимаю я плечами и поворачиваюсь к своей тачке.

— Мы применим оружие! — пыхтит комитетчик.

— Мы тоже, — отвечаю я и сажусь в машину.

Нет, я, конечно, мог бы и с ним проехать. В теории. Да вот только я его первый раз вижу. Тут заваруха ещё не закончилась, так что садиться в машину к незнакомому человеку я желанием совсем не горю. Может, это вообще, люди Поварёнка. Кто его знает, сейчас чего угодно ожидать можно. Времена неспокойные.

Чекисты дёргаются, типа хотят меня как моллюска из раковины выковырнуть, да только кто им даст такую возможность? Белоконь смотрит на это всё хмуро. Ему эта движуха не нравится. Понять можно, но сделать ничего нельзя. Не будем мы неизвестно кому подчиняться. Нет и точка.

Мы садимся по машинам и выезжаем. По пути звоню Гурко.

— Да, всё нормально, — отвечает он. — Дозвонился. Андропов поговорить с тобой хочет.

— Я тоже с ним хочу, но в данный момент меня вызывает Злобин. Насколько я у него задержусь, не знаю. Так что вы имейте в виду. Подробности разговора с генсеком есть какие-нибудь?

— Нет, но могу сказать, имя Злобина не упоминалось, насколько я мог понять. А поговорить давай завтра, шеф весь день на месте будет.

— Понял. Я позвоню в первой половине дня. И вы похлопочите, пожалуйста, пусть ваш шеф мне прямой номер даст, а то когда надо, его хрен найдёшь.

— Постараюсь, — неохотно отвечает Гурко.

— Ты чего дебоширишь? — усмехается Де Ниро.

От глаз разбегаются морщинки-лучики, а в глазах светятся лукавые огоньки.

— Я не понял, честно говоря, это что было? — удивлённо спрашиваю я. — Зачем вы за мной бригаду выслали?

— Охрана против Поварёнка, — продолжает он улыбаться.

— Охрана у меня своя имеется, — хмурюсь я.

— Да шучу я, шучу, расслабься. Просто я не знал, где ты, вот и послал ребят по разным местам. А они исполнительные, рвение проявляют.

— Так вы же знаете, как меня найти. У телефона всегда есть дежурный.

— Ну, да, ну да. Забудь, в общем.

Интересное кино. Хрень какая-то. А если бы я сел к ним в тачку, куда бы они меня повезли? Любопытно даже. Я, конечно, виду не подаю, но исподтишка внимательно наблюдаю. Чего он испугался? Или в зависимости от какого-то фактора должно было приниматься определённое решение? Какое? Или он боялся, что я куда-то не туда поеду? Куда? Хотел раньше Андропова со мной поговорить? Почему? Или просто хотел намекнуть, что не нужно дёргаться и пытаться выскочить из-под колпака? Не нравится мне это.

— Ну, что ты знаешь, о происшествии? — весело, будто речь о последней французской кинокомедии спрашивает Де Ниро.

— О происшествии знаю, что Щёлоков хотел подставить Андропова.

— А ты не дал, да?

— Чурбанов не дал, — пожимаю я плечами. — А я помог. Он же мой дружбан, типа.

— Кто?

— Чурбанов, конечно.

— Понятно, — улыбается Де Ниро. — А чего мне не сообщил? Я бы тоже мог помочь.

— Леонид Юрьевич, я подумал, что вас лучше в это дело не втягивать.

— Серьёзно? — ещё шире улыбается он. — Ты подумал? Значит, ты теперь думать за меня будешь? Как там в том мультике, так вы и есть за меня будете? Здорово. Мне теперь вообще можно ни о чём не беспокоиться, да же? Теперь за меня всё Брагин сделает. Я правильно понял?

— Нет, Леонид Юрьевич, неправильно.

— А как же тогда?

— Просто тут вообще-то заговор, а у вас положение ещё довольно шаткое, только получили должность и сразу в заговор вступать? Это ведь мятеж.

— Ну, что ты говоришь, Егор, — мягко упрекает меня он. — Наоборот, я ведь не к мятежникам бы примкнул, а к закону и порядку. Накрыл бы этого Щёлокова, глядишь, и медальку бы какую дали. А так получается, что ты меня лишил государственной награды и улучшения репутации. Даже и не знаю, чем ты думал. Или ты боялся, что я Щёлокова поддержу? С чего бы мне его поддерживать? Он нам столько раз на хвост наступал, что я только рад буду, если его скорее выгонят. А с Чурбановым у меня отношения замечательные. Ему бы я с удовольствием помог.

— Не сомневаюсь, Леонид Юрьевич, — отвечаю я.

Не сомневаюсь, что ты обязательно бы воспользовался случаем утопить Андропова.

— Ну, а что ж ты?

— Простите, перестраховался…

— Понятно… Прощу, конечно, как с тобой быть ещё. Но ты, пожалуйста, больше так не делай. Хорошо?

— Конечно. Не хотел, чтобы ваше имя хоть как-то можно было задеть в этой истории. Но я вас понял. В другой раз не повторится.

— Знаешь, Егор. Ты сейчас, как перед школьным учителем оправдываешься. А у нас, мне всегда казалось, отношения совсем другого порядка. Ты, вроде, и сам так думал раньше. А что случилось? Разве у нас не одни и те же цели? Разве, мы не единомышленники? Разве мы, в конце концов, не друзья?

Ах ты ж хитрожопый какой, Леонид Юрьевич. Мягко, очень мягко стелешь. И чего же ты хочешь, интересно…

— Леонид Юрьевич, я, вообще-то именно так всегда к вам и относился. Странно, что вы считаете необходимым сделать подобное уточнение. Будто что-то поменялось. Я, разумеется, понимаю, у вас сейчас новый уровень ответственности, высокое положение из которого невооружённым взглядом космос видно. В хорошем смысле. Вот я и берегу вас, лишний раз не дёргаю. Берегу, но знаю, что у нас с вами крепкая дружба, у нас с вами не один фунт соли, съеденный на двоих. У нас с вами, что тоже немаловажно, и бизнес общий.

— Вот, молодец, что напомнил, — лучезарно улыбается он. — Ладно, про Щёлокова забыли. Помог Чурбанову и молодец. Я не про это, вообще-то, хотел поговорить. Готовься, на следующей неделе полетишь со мной в Гавану.

— Вы не шутили, значит. Наталью-то можно взять?

— Наталью? — задумывается он. — Нет, не стоит. Я тебе потом отдельную поездку организую. Можно и поближе, куда, чтоб такую даль не лететь, в Болгарию, например.

Я хмыкаю.

— Чего? Если хочешь, можно и на Кубу.

— А на Сейшелы можно? Там ведь тоже дружественный режим.

— Точно? Надо проверить, но ты мне зубы-то не заговаривай. Мы с тобой поедем на Кубу и там проскочим ещё в парочку мест.

— Водным транспортом?

— Не совсем, — усмехается он. — Не совсем. Я тебе всё расскажу потом. Просто сейчас хочу, чтобы ты спланировал свои дела так, чтоб в среду или четверг вылететь.

— Какая цель?

— Тоже потом, ладно? У меня есть идея, и мы обязательно её обсудим. Но позже.

— Понял, договорились. Тогда, чисто по-дружески, в приёмной майор Белоконь, на которого я пропуск просил.

— А… — кивает Де Ниро. — Точно. Зачем он здесь, напомни.

— Можно его пригласить?

— Погоди-погоди, зачем, скажи.

— Хочу вам его на место Скачкова рекомендовать.

— На место Скачкова? — хмурится он.

— Ну, да, мы уже говорили вроде.

— Я хочу тебе порекомендовать надёжного и проверенного человека.

— Кого? — хмурюсь теперь и я.

— Ижбердеева.

— Нет, — сразу и максимально категорично отвечаю я.

— Что так? — недовольно спрашивает Де Ниро.

— Нет, Леонид Юрьевич. Может, он и прекрасный сотрудник, но со мной у него отношения не складываются. Мне, простите, нахера такой начальник, которого надо постоянно через колено ломать?

— Да нормальный он мужик, не надо его ломать.

— Слушайте, я понимаю, вам нужен человек лояльный. Но этот точно нет. Я с ним работать не буду. Он даже как следует разговаривать не может. Нет, точно, нет. Посмотрите Белоконя. Вам понравится. Мировой мужик, вояка, опытный, разумный. Всё при нём.

— Да смотрел я его дело уже. Зал*пастый он мужик, поэтому и сидит в жопе до сих пор. Да ещё и выпить не дурак. Ты ему дашь команду, а он тебя на три буквы пошлёт. Зачем такое надо?

— Не пошлёт. Субординацию он чётко соблюдает. Тем более, вы его верховный начальник. Чего ещё нужно-то? И у меня с ним нормальное взаимопонимание. Он не шкура, понимаете? За дело и голову положить может, не за славу и не за почёт, а за дело. Мне такой и нужен.

— А мне — сомневаюсь. Давай так. Сейчас у меня времени уже нет. Я не отказываю, просто переношу на другое время.

Японский же ты городовой, а заодно и дивизионный начальник! Вот же козёл.

— Как скажете, конечно. Подъедем в другое время. Когда? Давайте сразу договоримся.

— Нет, сейчас не могу, потому что график на завтра не понятен ещё. Ты утром мне звякни и договоримся.

— Леонид Юрьевич, не подведите. Я вас по-дружески прошу.

Я выделяю голосом «по-дружески».

— Хорошо, — недовольно гримасничает он. — Только вопрос этот, я для информации твоей уточняю, не дружеский, а рабочий.

— Я утром позвоню, да?

— Да, — кивает он. — Позвони.

Я выхожу в приёмную и киваю Белоконю:

— Скорее всего, завтра примет.

— Понял, — спокойно говорит майор.

Вопросов не задаёт. Ситуацию, кажется, сечёт. Но ладно, это мы так не оставим.

С Лубянки мы едем в «Москву».

— Всё, по домам? — спрашивает Белоконь.

— Нет. Ещё кое-что покажу.

Мы поднимаемся в казино.

— Наше тайное место встречи, — улыбаюсь я. — Храм необузданных желаний и сибаритских вожделений.

— Не понял, — сдвигает он брови.

— Нет, ничего такого. Простое советское казино. Подпольное, кстати.

Мы проходим в зал мимо смурного фейсконтрольщика, который ни в коем случае бы Белоконя не впустил, будь тот без меня. Да, в мундирах к нам лучше не приходить.

— Ого, — присвистывает майор, когда мы попадаем внутрь. — Охренеть. Только сейчас начинаю понимать насколько далеко от Москвы находятся Наушки.

Я смеюсь:

— Ага, есть такое.

— Егор! — подбегает Лида. — Как дела?

— Отлично, а у тебя?

— Нормально. Нам сегодня новые фишки привезли.

— Оу, отлично! Класс. Знакомься, это Василий, мой боевой товарищ и наставник.

— Здравствуйте, — улыбается Лида. — Я Лидия. Я тут администратор. Если вам что-то понадобится, просто скажите мне.

— Лид, распорядись, пожалуйста, чтобы Василия беспрепятственно пропускали даже в мундире.

— Поняла, — кивает она, чуть замешкавшись. — Да, хорошо. Всё сделаю. Что вы будете пить, Василий?

— Да… не знаю. А что тут у вас пьют?

— Практически всё, что угодно, — улыбается она.

— Давай ему виски.

— Со льдом?

— Нет-нет, просто виски, — отвечает Белоконь.

— Господин офицер знает толк в удовольствиях, — усмехается она. — Присаживайтесь, сейчас бармен всё принесёт. Тебе кофе, Егор?

— Да, Лидочка, спасибо. Бакс здесь?

— Нет, он на другой… На другом объекте.

— Ясно. А Цвет?

— Здесь я, здесь.

Я оборачиваюсь на голос. Подходит Цвет. Кивает мне, приветствуя и недоверчиво оглядывает майора.

— Мой командир, — поясняю я. — Василий Тарасович. А это Павел.

— Викторович, — с каким-то мрачным сарказмом добавляет Цвет. — Бро, на пару слов.

Он кивает в сторону нашего штабного столика.

— Присаживайтесь пока, Василий Тарасович, — говорю я. — Я на минутку.

— Это чё за артист? — интересуется Цвет. — Хорошо хоть не мент.

— Будет работать с нами. Вместо Скачкова.

Цвет молча пожимает плечами, вроде как, это не его дело.

— Нормальный дядька. Боевой.

— Увидим, — отвечает он. — Тут такое дело… Короче, Юсик нарисовался.

— Чего хочет? — спрашиваю я.

— Да, так, ничего не хочет пока. Сказал что типа засветился какой-то ловчила, азер вроде. Ищет исполнителя на серьёзный заказ.

— Ага? Думаешь, наш клиент?

— Не знаю пока. Ну, я сказал, чтобы он его брал, а мы уже потолкуем и посмотрим, что это за птица такая.

— Хорошо. Я только не знаю, сможет он его взять, чтобы не спугнуть?

— Я вот тоже об этом думаю. Чё сказать тогда? Чтобы дал нам наводку, а мы уже сами его накроем? Или чё?

— Надо с ним совместный план разработать.

— Ну, давай, разработай.

— Нет, мне сейчас некогда, — отрицательно мотаю я головой. — Давай ты с ним сам позанимайся, лады?

Цвет недовольно хмыкает, но соглашается. Заходит Витя.

— Егор, там тебе Лямин звонил из ГУУРа.

— Ничё так у тебя дружки, — хмыкает Цвет. — Мусорята.

— Главное, люди хорошие, — хлопаю я его по плечу и иду к телефону.

Снимаю трубку и звоню Лямину.

— Олег Дмитриевич, здравствуйте. Брагин.

— А, Брагин. Ну всё вези коньяк. Раскопали дело твоё.

— Ого! Серьёзно?

— Серьёзней не бывает. Сколько ты там двенадцать бутылок обещал?

Он смеётся.

— Да не вопрос, привезу сейчас. Если в течение часа подъеду нормально будет?

— В течение часа? — переспрашивает он, вероятно, прикидывая что к чему. — Ну давай. Только не позднее, хорошо?

— Да, всё понял, буду как штык. Меня там на посту не тормознут с бутылками?

— Не тормознут, я предупредю, то есть жу. Предупрежу. Ладно, время пошло.

— Лида! — машу я рукой. — Дай Вите двенадцать бутылок коньяка и икры паюсной пару банок.

— Ой… а я не знаю будет у нас столько или нет… Коньяка, в смысле.

— Если не будет, виски поставь вместо коньяка.

— Ладно, сейчас сделаю.

— Вить, кинешь в машину, пожалуйста? Там две коробки будет. Ты одну возьми, а я вторую сам принесу.

— Не вопрос, — кивает он.

— Поиграть хотите? — подхожу я к майору.

— Нет, Егор, я не азартный. Не игрок, в общем.

— Ну, ладно, тогда поехали. Вам много ещё нужно всего посмотреть, разобраться, познакомиться.

— Да, что-то не знаю я. Злобин, я так понимаю, не желает меня назначать. Так есть ли смысл разбираться?

— Ну, назначает не он, и окончательное решение не он будет принимать, а коллектив товарищей. Он только подпишет перевод в ГлавПУР. Мы же под ними формально. Хотя Злобин хочет под себя перетянуть структуру нашу. Но зачем в одних руках две военизированные организации держать, правда ведь?

— А ГлавПУР на вас не посягает? — интересуется Белоконь.

— Нет, им генсек чётко полномочия обозначил. Ладно, сейчас заскочим в уголовку и поедем ко мне домой.

— Зачем? — удивляется он.

— В главке уголовном у меня дело на пять минут. А домой просто в гости. С женой познакомлю.

При упоминании жены майор чуть мрачнеет.

— Скачков придёт, — добавляю я. — Платоныч с сынком своим. Пацан военным хочет быть, кстати.

— А родители твои?

— Они в Геленджике. Хотел смотаться на следующей неделе, заодно бы нашу базу вам показал, но не судьба. Еду в командировку со Злобиным. А вы останетесь на попечении Скачкова.

— Слушай, да зачем огород городить? Если Злобин против моей кандидатуры, то не нужно настаивать. Как потом сотрудничать будем, если отношения с самого начала кривые?

— Василий Тарасович. Всё хорошо со Злобиным будет. Вы уж мне поверьте. Так, приехали. Вы сидите здесь, а я мигом. Вить, пошли.

Мы выходим, берём коробки и заходим в здание. Остальные парни прикрывают. Я, блин, как американский президент. Надеюсь, рано или поздно напряг закончится и можно будет ослабить охрану.

— Олег Дмитриевич, разрешите? — заглядываю я в кабинет к Лямину.

— О, Брагин. Заходи. Ого! Прям действительно двенадцать бутылок коньяка что ли? Я ж думал, это хохма. Мне и те четыре не обязательно было. Я ж потому что Чурбанов помочь попросил.

— Нет уж, как так-то? — смеюсь я. — Брагин слов на ветер не бросает. Сказал, как отрезал. Там только коньяка сего восемь бутылок, больше не оказалось. Вы меня извините.

— Да ладно, какая проблема? Я же говорю, и так бы… о, а это что, икра что ли?

— Да, икорки вам решил подкинуть. Смотрите, мы вместо недостающего коньяка виски поставили.

— Ну ты даёшь, Брагин, — качает он головой. — Будет призовой фонд, значит. Отличившимся сотрудникам в качестве премии буду вручать. Спасибо.

— Это вам спасибо, — улыбаюсь я.

— На вот, держи материалы. Это копии основных документов. Дело старое, нераскрытое. Там были подозреваемые, их опознали, улики железные, свидетельские показания и чистосердечные. Но потом свидетели отказались от своих, а обвиняемые от своих показаний. И даже улики пропали. Короче, никто не сел. Хотя преступление жестокое. Изнасилование и убийство. Убивать не хотели, но так получилось, по неосторожности. Зачем тебе?

— Да, хочу проверить одну версию. Я ведь в юридический поступать собираюсь. Потом обязательно расскажу.

— Ты там смотри только, аккуратнее проверяй, понял?

— Конечно, понял. Спасибо вам большое. Я все бумаги верну.

— Да, не забудь вернуть.

— Завтра же или послезавтра.

Я забираю папку и ухожу. Сейчас смотреть не буду, завтра утром гляну.

Вечер проходит в приятной домашней обстановке. Приходит Платоныч с Трыней и Скачков. Позже забегает Айгюль. Она без приглашения, просто, как говорится, шла мимо. Ну, это в её стиле.

Наташка угощает своими кулинарными шедеврами. Я подаю джентльменам виски, а сам с Андрюхой и с дамами налегаю на «Байкал». Трыня, освоившись, засыпает Скачкова с Белоконем вопросами относительно обучения в военном училище.

После моих рассказов о службе, он горит желанием пойти в пограничники. Времена, конечно, сейчас непростые, в плане Афгана, но отговаривать его я не буду. Может, кстати, удастся пораньше войска вывести.

В общем, вечер получается очень тёплым и по-домашнему уютным. Платоныча увозит его водитель, а Белоконя с Айгюль везут Алик с Витей. На этом их работа на сегодня заканчивается, так что не удивлюсь, если ночь Витя проведёт в квартире Айгюль на Патриках.

Утром, впрочем, он выглядит как всегда свежим и подтянутым. Молодец. Я делаю несколько звонков, выхожу из дома через чёрный ход и чуть задерживаюсь на ступеньках. Ночью пришла оттепель. С крыши летят крупные капли, чирикают воробьи, наполняя двор суетой, но главное не это. Главное — влажный, ещё холодный, свежий, но пахнущий весной воздух. Я набираю полную грудь. Воздух, как бабушка говорила, хоть ложкой ешь… Весна…

— В гостиницу! — командую я, забираясь в машину.

Белоконь уже ждёт в фойе.

— Василий Тарасович, — говорю я. — Давайте вот здесь в кресло присядем.

— Зачем это? — удивляется он.

— Сказать вам кое-что хочу.

Мы садимся.

— Вещь эта непростая… Тяжёлая и… не знаю, как выразить… В общем здесь и боль и исцеление от боли.

— Что за загадки, Брагин?

— Помните, вы ко мне на «губу» пришли в Наушках?

— Ну…

— И рассказали… рассказали про Оксану…

Челюсти его плотно сжимаются, взгляд делается жёстким, волчьим, а на скулах шевелятся желваки.

— Я говорю, вопрос тяжёлый, поэтому прошу у вас прощения, что тревожу старую рану.

Он молчит.

— Вы сказали тогда, что одного из тех подонков нашли и вроде как наказали его. А второй, тот, кто всё и совершил, ушёл от ответа.

— Он в армию пошёл, — хмуро говорит Белоконь. — Но меня к нему не подпустили. А потом, когда он демобилизовался, сменил фамилию, уехал в экспедицию или в другой институт поступил, переехал в другой город… Короче, следы потерялись. Да меня и самого перебросили туда, где об этом думать некогда было. Почему ты спрашиваешь?

— Я его нашёл. Мы можем прямо сейчас поехать к месту его работы и убедиться в том, что это действительно он.

Кадык у Белоконя резко подпрыгивает и через мгновенье возвращается на место.

— Можем не сейчас, — говорю я, — а можем и вообще никогда…

— Поехали, — едва слышно шепчет.

— Хорошо.

Мы выходим из гостиницы и садимся в машину. Я называю адрес и мы несёмся по утренним улицам и пдъезжаем к серому некрасивому зданию.

— Что это такое? — спрашивает майор.

— Институт повышения квалификации работников образования.

— И… он здесь? Работает или учится?

— Работает, — киваю я. — Недавно сюда перешёл. Раньше в другом месте работал. А, вон он, глядите.

Я показываю пальцем на человека, идущего с толпой в сторону входа. Лицо его выражает скуку и презрение. Он не смотрит по сторонам, а обречённо и понуро, будто каторжник, двигается вместе со всеми…

— Это точно он? — недоверчиво спрашивает Белоконь.

— Точно. Я, как выяснилось, его тоже знаю…

20. На Гавану!

Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково… Так что ли в «Служебном романе» у Рязанова? От остановки к крыльцу с несколькими деревянными дверьми спешат сотрудники. А может, это и не сотрудники, а может быть, это слушатели курсов повышения квалификации. В Москве всего много, даже вот слушателей и то толпа.

Они взбивают бурую кашицу на асфальте, приближая весеннее очищение от надоевшего за зиму снега. Лица у них выражают радость и оптимизм, словно шары и голубое первомайское небо уже маячат на воображаемом горизонте. Мы встречаем Первомай с красными шарами…

Оптимизм — это здорово, конечно, но для некоторых людей эта жизнерадостная советская суета кажется тягостной и депрессивной. Возможно, им не нравится их социальное положение. Возможно, они считают, что явно достойны большего.

Один из этих обозлённых на злодейку-судьбу людей сейчас проходит в нескольких метрах от машины. Действительно, судьба обошлась с ним несправедливо. Причём, какой раз уже. Работал же в крутой экспортной фирме, ездил в загранкомандировки, имел замечательные карьерные перспективы.

Но всё пошло прахом или, как будут говорить в не таком уж далёком будущем, по одному месту. И всё как раз из-за этого «одного места» смазливой практиканточки, которая не пожелала дать по-хорошему. Можно подумать, переломилась бы она, если бы он её отжарил пару раз. И кто бы мог подумать, что так нелепо всё закончится.

В юности вон какая хрень с рук сошла. Девчонка вообще умерла и то ничего не случилось. Отслужил в армии, батя, бывший тогда не самым последним человеком на Дальнем Востоке, подстраховал, благо, что с законом на ты и за руку. А когда он дембельнулся, уже и дело прикрыли.

Девка та, собственно, сама виновата, вырвалась, в окно полезла, дура, да не удержалась, упала. Но это же не он убил. Несчастный случай просто. А ему что, всю жизнь из-за этой идиотки ломать? А потом отца перевели в Москву, и здесь начался новый период, новые впечатления, новые удовольствия.

Девушки раскованные, контактные. Правда, тоже кое-какие недотроги встречались, но их он обламывать хорошо научился, особенно тех, кто от него по службе зависел. С ними-то, как раз, самый интерес. А тут… Раздули огонь на ровном месте. И даже отец не смог замять это дело.

— Это он… — тихо и недобро говорит Белоконь.

Знаю, что он. Зевакин Игорь Алексеевич. Ишь, козья морда, не доволен местом работы, походу. Ну, ещё бы, здесь загранкомандировка хрен когда обломится. А вот что действительно может обломиться, так это неожиданный привет из прошлого в лице беспощадного, безжалостного и неумолимого майора пограничных войск.

— Выпусти меня! — хрипит майор.

— Тише-тише-тише, — охлаждаю я его воинственный настрой. — Во-первых, вы в форме, сразу бросаетесь в глаза. Во-вторых, зачем всё портить? Нужно сначала придумать хороший план. Предлагаю его разработать и осуществить. А этот… куда он денется с подводной лодки? Я вам собственноручно помогу.

Белоконь словами моими не доволен, но разумом понимает, что я прав. Поэтому стискивает зубы и кивает.

— Хорошо. Но теперь он от меня не уйдёт.

— Не уйдёт, это точно…

Проводив Зевакина недобрыми взглядами, мы летим на Старую площадь и первым делом заходим к Гурко.

— Всё нормально, — кивает тот. — Юрий Владимирович тебя ожидает.

— Отлично. Как вообще обстановочка?

— Напряжённая, но рабочая. В общем, благоприятная.

— Марк Борисович, мне надо с Горбачёвым переговорить. Как думаете, реально к нему попасть?

— Крамольные слова произносишь, — хмыкает он. — Опасные даже, не побоюсь этого слова.

— А как там ваш друг товарищ Медунов поживает? Что-то не слыхать его и не видать после назначения. Он счастлив должен быть?

— Счастлив, наверное. Но, судя по всему, немного опасается сейчас проводить какие-либо встречи вне рамок своей повестки. Его рекомендовал лично Леонид Ильич, а Горбачёв пытался козни строить. А Андропов ты сам знаешь, землю рыл, клады искал по всему Краснодарскому краю. Так что сидит Медунов тихо и не высовывается.

— Понятно, свою нишу ищет, — киваю я.

— Вот-вот, это ты точно подметил. Нишу. Ну, иди, ждёт тебя шеф мой.

Белоконя я оставляю у Гурко, пусть притираются понемногу. А сам иду к Андропову. Он принимает меня довольно тепло и благодарит за быструю реакцию и оперативность. Я сообщаю, что мой кандидат Белоконь участвовал в операции самым активным образом и тот даёт согласие на выдвижение.

Теперь бы, как после победы на выборах, начать почивать на лаврах, но до этого, разумеется ещё очень и очень далеко.

— Щёлоков теперь, надо полагать пойдёт на пенсию? — завуалированно интересуюсь я министерским креслом.

— То что пойдёт, даже сомнений нет, а вот на пенсию или в казённый дом, надо ещё подумать. Леонид Ильич попросил своего старого приятеля по возможности не терроризировать, но это вопрос времени. Причём, достаточно скорого времени.

Понятно. Как только Брежнев уступит место Андропову, сразу начнётся добивание Щёлокова. И, опять же, если уступит.

— Как там Злобин поживает? — интересуется Юрий Владимирович.

— Да вроде неплохо. Всем доволен. Расправляет крылья.

— Удивительно, что он не присоединился к мятежникам. Если те броневики не брать во внимание.

— Не был уверен, во что всё выльется, вот и решил переждать. Это моя версия.

— Ну, да — кивает Андропов. — Если бы выиграл, то не слишком много, а если проиграл бы, то всё. Смотри, держи с ним ухо востро, человек он непростой. Это он тебе место службы определял, кстати сказать. Брежнев не настаивал, чтобы тебя в такую дыру законопатить.

— Правда? — усмехаюсь я. — А он сказал, что это ваших рук дело.

— Правда, — серьёзно отвечает Андропов, глядя исподлобья. — Я говорю тебе, непростой он.

Да уж, и сами знаем, что непростой, можно подумать, ты простой. Все вы здесь простые да хорошие, когда зубами к стенке…

Поговорив со мной ещё немного, он меня отпускает и я возвращаюсь к Гурко, а от него бегу к Горбачу, выделившему на меня десять минут.

— Марк Борисович, вы просто гений аппарата! — восхищённо восклицаю я, чтобы сделать ему приятно.

Беру Белоконя и иду ко второму лицу государства. Секретарь докладывает и мы заходим в бывший Сусловский кабинет, облицованный деревянными панелями, как в старинном европейском замке. Не иначе, как рыцарская романтика, иначе чем объяснить такое повальное увлечение этим декоративным приёмом?

— Михаил Сергеевич, разрешите?

— А, Брагин, — улыбается он. — Давай, заходи. Вернулся со службы?

Выглядит приветливо и даже идёт мне навстречу, поднимаясь из-за стола, но взгляд его уже совсем не такой мягкий и даже рукопожатие делается твёрже и крепче. Он как бы говорит своим видом, не ошибайтесь на мой счёт, я вас всех ещё в бараний рог сверну. Этот может, плавали, знаем.

И ещё я чувствую некоторую неловкость момента. Он словно ждёт, как я себя поведу на новом этапе отношений. Раньше он рассматривал меня, как один из многочисленных вариантов влияния на Брежнева, поэтому хотел со мной дружить. А сейчас он достиг высокого положения и мне стоит показать, что я это понимаю.

— У меня только десять минуток, — мягко говорит он, но смотрит жёстко. — Рассказывай, что у тебя за проблема.

Он бросает взгляд на майора, не понимая, зачем он здесь, но пока не спрашивает. Да, я сам расскажу.

— Никаких проблем нет, — широко улыбаюсь я. — Всё в полном ажуре. Просто хотел вас поздравить с ответственной должностью и пожелать всяческих успехов и достижений на благо нашей великой и могучей Родины.

— Серьёзно? Ну, спасибо. Приятно. Я тебя тоже поздравляю с возвращением.

— Благодарю вас, Михаил Сергеевич, — говорю я. — А это майор Белоконь Василий Тарасович. Я хотел его вам представить. Он кандидат на должность начальника «Факела».

— А старый начальник где?

— Старый переходит замом к Леониду Юрьевичу.

— Ну, что же, отлично. Только я, вроде, к вашим делам отношения не имею.

— Как же, Михаил Сергеевич, — киваю я с улыбкой. — Мне кажется, вы теперь ко всему имеете отношение. Без вашего ведома я бы не стал никаких важных решений принимать. Ни в какой из областей.

Откровенная лесть часто неплохо работает. Разумеется, нужно знать к кому её применять, если так можно выразиться, но тут вариант беспроигрышный. Горбач старается не подавать виду, но то что я не веду себя с панибратством старого знакомого, а безоговорочно признаю его право на верховенство над миром, добавляет мне очков, а ему уверенности. И простой человеческой радости.

— Майор Белоконь кадровый офицер, имеет боевые награды и ранения. Коммунист и, разумеется, патриот. Хорошо знает военную жизнь и психологию. Знает не понаслышке как работать с молодыми людьми. Я это могу безоговорочно подтвердить, поскольку сам служил под его началом на пограничной заставе.

— Вот видишь, — смеётся Горбач и его пухленькие щёчки разъезжаются в стороны. — Стало быть, ты не зря время провёл, не впустую. Как он служил, товарищ майор?

— Брагин? — отвечает Белоконь. — Хороший солдат. У нас, Михаил Сергеевич, задача реальная, боевая. Каждый воин глубоко осознаёт свою личную ответственность и тяготы и лишения службы принимает с гордостью. А у Егора Андреевича повышенное чувство ответственности, ну и уважение, авторитет. Все ребята очень расстроились, когда его отозвали. И офицеры с прапорщиками тоже.

— Очень приятно слышать такую характеристику, — кивает Горбачёв. — Мы Егора Андреевича тоже ценим. Ну, что же, товарищи, правильно сделали, что зашли и показались. Я рад, что у «Факела» будет боевой командир. Можете рассчитывать на помощь партии.

— Большое спасибо. Передавайте большой привет Раисе Максимовне.

— Да, — качает головой Белоконь, когда мы выходим. — Если постоянно надо будет так ублажать начальство, я пожалуй своё согласие не дам.

— Вы уже дали.

— Ну, я пока присматриваюсь, — пожимает он плечами. — Мне вот эти все чиновничьи штучки совсем не нравятся. Будто на должность столоначальника претендую. Гоголь и Салтыков-Щедрин, вместе взятые.

— Ладно, не беспокойтесь, это был нестандартный шаг в рамках политических мероприятий. Вам такое делать не придётся. Да и мне, надеюсь, нечасто.

Мне сейчас с Горбачом ссориться незачем. Мои условные союзники — Андропов и, с некоторой натяжкой, Чурбанов. Не такие уж они сильные сейчас. А со Злобиным вообще вопрос открытый. Хочет меня держать под рукой, но подальше ото всех. Типа, как в Наушках. Так что пусть Горби думает, что я человек лояльный и даже немного преданный. Видимость, что всё прекрасно, и у нас тут царит большая и чистая любовь, разрушать не надо.

Мы идём по длинному коридору с паркетным полом и ковровой дорожкой.

— Представляете, — говорю я, — в Лефортово тоже коридоры коврами устланы.

— Это ты к чему? — удивляется Белоконь. — Странные ассоциации.

— Да, это так, ни к чему. Просто вспомнилось вдруг.

Я останавливаюсь.

— Погодите немного, — киваю я. — Постоим, поговорим пару минуток.

— Чего?

— Про Зевакина хочу рассказать кое-что.

Белоконь хмурится, а я подробно рассказываю всю историю, произошедшую у нас с этим типом. И про Наташку, и про публикацию, и про увольнение. Когда описываю, как его отметелил, в глазах майора вспыхивает что-то вроде торжества.

— Но как он после такого убойного материала выкрутился? — скрежещет он зубами.

— У бати связи остались. Самого его турнули с должности, но сынка отмазать сумел в очередной раз. Я за ним не следил, думал, конец ему, а он пристроился в женский коллектив. И опять начальником. Хоть и небольшим, но начальником.

— Ган*он, — качает головой Белоконь. — И что ты предлагаешь?

— Предлагаю вам хорошенько всё взвесить. Поймите, чего вы хотите. В вопросе «закон или справедливость» я, с определёнными оговорками, выбрал закон. Так что перед законом, судя по всему, этот козёл чист. Ну, а что выберете вы, решать только вам. Я поддержу любое ваше решение. И помогу. Можете на меня рассчитывать. Если решите его… того… лучше сделать это, когда вас здесь не будет.

— Я подумаю, — кивает он.

— Хорошо. Я послезавтра уеду на несколько дней, так что вернёмся к этому вопросу после моего возвращения. А вы пока со Скачковым побудете. Поприсматривайтесь, что к чему. Если что-то будет непонятно, обязательно спрашивайте. В общем, начинайте входить в курс дела. Сейчас мы с вами заедем перекусим, а потом я вас в ГлавПУР отвезу.

В день вылета Злобин заезжает за мной сам, в сопровождении гэбэшной охраны. Парни усаживают меня в «Чайку» и остаются у подъезда. В этом есть, конечно, элемент неопределённости, но настаивать в этой ситуации на собственной охране смысла не вижу. Даже если они доедут со мной до аэродрома, дальше я, в любом случае, останусь один на один с Де Ниро.

Мы едем в Раменское. Злобин даёт мне мой загранпаспорт, сданный после возвращения из предыдущей поездки. Мы проходим проверку документов и двигаем на борт. О-па! Вот на ТУ-114 мне ни разу летать не доводилось. Живая легенда. Огромный, длинный, на высоких изящных ногах, с четырьмя винтами. Рекордсмен по надёжности, скорости, грузоподъёмности и чему-то там ещё.

На нём даже «Японские авиалинии» летали в своё время. Правда, сто лет назад, конечно. Теперь это уже ископаемый динозавр. Не удивлюсь, если последний из рода. Обычный белый, с синей полосой по борту и красным прямоугольником флага на хвосте. Конкретно этот борт числится за Министерством обороны.

Поднимаемся по трапу. За нами идёт ещё один человек в гражданке. Стюардессы нет, зато есть лётчики в военных комбезах и пятеро офицеров. Среди них один летун, пожилой генерал-майор, остальные все сухопутные. Ещё один генерал, и три полкана. Серьёзная делегация.

— Здравствуйте, товарищи, — приветствует присутствующих Злобин.

— Товарищи офицеры! — командует лётный генерал, и все встают и вытягиваются.

Звание у Де Ниро такое же и, более того, он в обычном гражданском костюме, однако должность требует проявить уважение.

— Давайте по-дружески, по-товарищески, — улыбается он своей самой располагающей улыбкой. — Где нам разместиться?

— Пожалуйста, выбирайте, Леонид Юрьевич.

Он оглядывается, осматривая салон. Начиная от десятого ряда и до самого хвоста проход заставлен деревянными ящиками, закреплёнными с помощью тросов. Какое-то оборудование, оружие — вряд ли.

— Ну вот здесь, — показывает Злобин на свободные места в первом ряду. — Если не занято.

Разумеется, не занято. Специально для него ряд оставили.

— Давайте знакомиться.

Мы знакомимся. Меня представляют, как помощника и переводчика с английского. Зачем Злобину переводчик с английского никто не спрашивает. А вот дядю со скучным лицом и большими залысинами, того, что поднялся по трапу следом за нами, Злобин представляет, как Николая Карловича Немчинова, ещё одного помощника. Такого я не знаю, не видел никогда. Ну, значит, познакомимся. Немчинов садится рядом со Злобиным, а я прохожу на пару рядов назад и пробираюсь к окну. С прицелом на то, чтобы вытянуться на три места и спокойно поспать.

Вскоре запускаются двигатели, заставляющие задрожать салон крупной дрожью. Шум от моторов идёт приличный. Но, тем не менее, самолёт классный. Всегда было интересно на нём пролететь. Хлопает дверь. К нам выходит один из членов экипажа.

— Ну что, товарищи, готовы?

— Готовы, сынок, — кивает генерал-летун.

— Тогда я пару слов скажу о маршруте. В пути у нас будет одна остановка. Примерно через два с половиной часа мы совершим посадку в Оленегорске, Мурманской области и дозаправимся. А оттуда уже напрямую полетим в Гавану. Время в пути от Оленегорска составит примерно одиннадцать часов. Может быть небольшая корректировка в зависимости от ветра. Пока, по нашим сведениям, ветер дует попутный, так что, может ещё и раньше прилетим. Ну что, разрешите взлетать?

Все смотрят на Злобина.

— Он сказал, поехали, — улыбается тот, и лётчик уходит.

Самолёт трогается с места, двигатели начинают реветь ещё сильнее, вибрации тоже усиливаются и мы переходим к разгону. Необычно, про ремни безопасности никто не сказал.

Самолёт взлетает, оставляя внизу быстро уменьшающиеся коробчёнки машин и зданий. Мощно. Офицеры оживлённо болтают.

А в поезде мелькали две колоды и нож,

Шмат сала, водка, голое колено…

Ножи и колоды, разумеется, не мелькают, а вот коньяк и, вполне возможно, сало появляются сразу после взлёта, вызывая ещё большее оживление. Мне никто ничего не предлагает, но я, собственно, и не претендую. Укладываюсь на трёх свободных местах. Края сидений немного врезаются в бока, но в принципе ничего. Жить можно. Я закрываю глаза и отрубаюсь.

В Оленегорске мы все остаёмся в салоне. Нам быстро доливают керосина, и самолёт снова взмывает ввысь. Члены экипажа раздают бумажные пакеты с сухим пайком. Раздаётся громкое шуршание и начинает пахнуть копчёной колбасой. Хороший паёк, надо посмотреть, чего там положили военным интуристам.

После еды разговоры и веселье стихают, и все медленно погружаются в анабиоз. Некоторые следуют моему примеру, располагаясь на свободных рядах, а прочие стойко и практически несгибаемо продолжают сидеть в своих креслах. Я опять засыпаю.

Когда я просыпаюсь в салоне звучит громкий храп, который в соединении с гулом моторов превращается в грозное оружие. Я сажусь и разминаю затёкшую шею.

— Выспался? — раздаётся рядом голос Де Ниро.

— Вроде, — киваю я. — А вы?

— Ну, так… Вздремнул немного.

Он присаживается рядом со мной, в кресло у прохода.

— Как настроение?

— В принципе ничего, — пожимаю я плечами. — За исключением одной маленькой детали.

— И какой же? — щурится он. — А, я знаю, можешь не говорить. Тебя интересует цель поездки?

— Именно так. Мне кажется немного странным, что вы ещё не поделились со мной этой информацией.

— Поделюсь, — кивает он. — Это не специально так вышло, не думай.

— Не сомневаюсь, — киваю я.

— Вот и хорошо. Сейчас не буду говорить, но как только прилетим, сразу всё объясню.

— А что это за Немчинов? — интересуюсь я.

— Помощник, — пожимает плечами Де Ниро. — Мне ведь надо будет ещё с кубинскими коллегами пообщаться. По официальным вопросам.

Он улыбается и подмигивает.

— Понятно…

В этот момент к нам подходит член экипажа и наклоняется к Злобину.

— Товарищ генерал-майор, у нас небольшое осложнение.

— Что такое? — хмурится Злобин.

— Ветер. Встречный поток и довольно сильный.

— И что? Значит прилетим позднее, чем надо?

— Ну… да, если топлива хватит…

— Что значит, «если хватит»? — очень серьёзно спрашивает Де Ниро.

— У нас сейчас расход увеличен из-за встречного ветра. Если бы он стих или, ещё лучше, изменил направление, тогда точно хватило бы. Но сейчас может не хватить. А если ветер усилится, тогда точно не хватит. Без вариантов…

— И что в таком случае делать? У вас же есть план?

— В таком случае можно дозаправиться в Нассау.

— Так это же… Там ведь американская база…

— Так точно. У них есть аэродром.

— Нам, офицерам ты предлагаешь приземлиться на территории американской базы?

— Они нас заправляют в подобных случаях. Это не проблема.

— Серьёзно? — злится Де Ниро. — А моя персона на территории американской базы — это тоже по-твоему не проблема⁈

— Но других вариантов нет, товарищ генерал-майор…

— Есть другие варианты! Сбавляйте скорость, снижайте расход горючего и двигайте на Гавану. Никаких Нассау.

— Но это может быть единственным выходом, — качает головой лётчик.

— Отставить! Идём на Гавану!

21. Горсть земли родной на память

Лётчик мрачнеет, но больше ничего не говорит и уходит в кабину.

— Леонид Юрьевич немного странная ситуация, — чуть помолчав, замечаю я.

— В чём странность? — недовольно спрашивает он.

— Ну… даже и не знаю, как точнее описать… В том, например, что этот авиалайнер не приспособлен к посадке на воду. Да и, если ветер сильный, может быть волнение на поверхности.

— Нам это и не нужно, — отмахивается Злобин. — Знаю я эти штучки. Повадились в последнее время постоянно на дозаправку заходить.

— Так если объективные причины…

— Какие? Весь путь пролетели, а на пятьсот последних километров керосина не хватит?

— Так… практика дозаправок же не на пустом месте возникла, — пожимаю я плечами. — Не хотелось бы испытания проводить.

— Думаешь, я не знаю? Они тут помимо дозаправки торговлю мутят. Получают зелень наличными и «керосинят». Джинсы всякие, да прочее барахло.

— Слушайте, по мне так лучше пусть пилот в джинсах ходит, чем не долетев пары километров рухнуть в прибрежные воды. У вас же чувство самосохранения отлично работало всегда. Просто… если вы окажетесь правы и мы долетим, это не докажет автоматически, что лётчик врёт, поскольку на сто процентов никто не уверен. Но вот если мы ухнемся в океан, то… То всем будет безразлично, что вы оказались неправы. Давайте сядем и дозаправимся.

Странная упёртость, честно говоря, и причину её я не понимаю. Самолёт чуть снижается и скорость ощутимо падает.

— Леонид Юрьевич, на поверхности барашки. Приводнение простым не будет. Гляньте.

Я киваю в окно.

— Я уже приказ дал, — пожимает он плечами. — Зачем обсуждать? Ты сомнению подвергаешь мои способности принимать решения?

Твою мамочку. Охренеть… Это типа, чтобы себя большим начальником показать что ли?

— Как я могу подвергать сомнению то, что много раз видел причём в ситуациях совершенно критических?

Блин, если он выделывается, то не передо мной же…

— Леонид Юрьевич, прошу прощения, — подходит к нам генерал лётчик. — Извините, что отвлекаю, вы не могли бы со мной пройти на одну минуту буквально?

— Что такое? — улыбается Де Ниро улыбкой, которую я бы назвал злой.

— Я вам… в общем, показать хочу…

Председатель неохотно встаёт и уходит вслед за генералом и скрывается в кабине пилотов. Через несколько минут возвращается. Недовольный. И довольный, одновременно.

— Уговорили, — хмуро щурясь сообщает он и демократично садится рядом со мной. — Будем делать дозаправку. Не могли раньше рассчитать скорость с поправкой на ветер. Идиотизм! Еле до Багам дотянули! Как так, пятьсот жалких километров не могли долететь!

— А самолёт-то пиндосы шмонать не будут?

— Какие пиндосы ещё?

— Ну, америкосы, если так больше нравится. Шмонать будут?

— Говорят, не должны, — хмурится он. — А то будет хохма, председателя КГБ арестуют, да?

— Мы не скажем им, кто вы, — усмехаюсь я, а потом говорю, понижая голос. — Леонид Юрьевич, а вы планируете в ЦК войти?

— Что? — улыбается он и пристально меня разглядывает, просто буравит взглядом. — Что за вопрос? Насколько я понимаю, этого органа вообще не будет скоро.

Это, как пойдёт, дорогой Леонид Юрьевич. Но, кажется, пришло время составлять новые планы с товарищем Гурко. После всего, что я вижу и слышу в последнее время, мне очень не хочется, давать вам слишком много власти.

Самолёт снижается, заходит на посадку и вскоре мы уже кружим над островом, окружённым прозрачными бирюзовыми водами. Пальмы и расслабленная курортная жизнь. Беспрестанный кайф. Раздаётся несильный глухой удар, передающийся по корпусу.

— Шасси, — говорит кто-то.

Вскоре пальмы, здания, машины и даже люди становятся ближе и все мы прилипаем к иллюминаторам. Проходит несколько минут и наш «летучий корабль» бьёт колёсами по бетонной полосе на базе вероятного противника. Мы оказываемся на военном аэродроме неподалёку от Нассау.

— А мы с вами не сюда летим? — шепчу я в самое ухо Злобину. — А то, может, выйдем?

— Отставить, — хмурится он.

Мы останавливаемся, и к нам оперативно подкатывают трап. Дверь открывается и по трапу поднимается упитанный чернокожий военнослужащий. Командир корабля подходит и коротко переговаривается с ним через дверь. На трапе стоят ещё двое представителей американской военщины.

Американец улыбается, сверкая белозубой улыбкой и кивает. Он берёт у нашего деньги и, пересчитав, протягивает бумаги на подпись. Подписываются они в двух экземплярах. Негр опускает на пол небольшой свёрток, отдаёт несколько листов и спускается с трапа. Всё очень просто, без проволочек и бюрократии.

— Ну, что я тебе говорил, — качает головой Злобин. — Свёрток передал!

Он встаёт, чтобы это всё лучше рассмотреть.

— Леонид Юрьевич, оставьте, не трогайте.

— Так, между прочим, — шепчет он, — и вербуют людей. Ну ничего, я это так просто не оставлю.

— Вполне возможно, там ничего криминального. Самолёт регулярные полёты не совершает, так что заранее договориться было бы весьма проблематично.

— Разберёмся.

Он уходит в кабину и вскоре возвращается, но ко мне не подходит, а садится на свой первый ряд.

Когда, наконец, прилетаем в Гавану, уже смеркается. Но воздух… какое удовольствие вдохнуть этот горячий, насыщенный страстью, солью и пряными цветами, густой и сладкий воздух. Мы спускаемся по трапу и рассаживаемся по машинам.

Злобин садится в чёрную «Волгу», а я со всеми остальными участниками экспедиции — в раскалённый за день автобус. Окна открыты настежь, едем в посольство. Ветер треплет волосы, а за окном горят огни, гуляют люди, коптят небо старинные американские машины.

Совершенно другой мир, альтернативная вселенная, застывшее время. Странный заповедник, в котором яркое кубинское барокко, местами со следами распада, соседствует с архитектурными уродами современности. Город-комикс, в котором легко можно встретить супергероя, сражающегося с доктором Зло.

От доктора Зло мысль перескакивает к Злобину. Я представляю нашу схватку с ним, где-нибудь среди белых изысканных памятников и склепов кладбища Кристофора Колумба или на куполе Капитолия. Я в плаще и цветастой балаклаве, а он в капсуле с непробиваемым защитным полем.

Странно, что он так и не сообщил о цели нашей поездки. Либо снова будет забрасывать на Багамы, либо… Либо, не знаю. Может, на Кубе мутки какие придумал…

Мы приезжаем прямо на приём в наше посольство. С корабля на бал. Из-за вынужденной посадки на Багамах опаздываем к началу. В посольстве уже собрались представители командования Революционных вооружённых сил Кубы, накрыты столы, снуёт персонал.

Сегодняшний раут организован в форме буфета. Буфет неплохой, кстати, и с традиционными русскими блюдами предлагаются лобстеры и большие креветки. И хотя посольские приёмы — это всегда довольно скучная и казённая еда, после сухпайка и длительного перелёта заходит всё это на ура.

Неплохо. В зале ярко горит свет. Здесь прохладно, ходят важные офицеры в парадной форме а в уголочке троица исполнителей в русских народных костюмах наяривает «Катюшу» и «Команданте Че Гевара».

Де Ниро с важным видом беседует с послом и кубинскими товарищами. Помощник из самолёта переводит. Надеть бы на него смокинг, на Де Ниро, не на помощника, и было бы впечатление, будто он празднует вручение «Золотого глобуса».

После вечеринки мы со Злобиным уезжаем на «Волге», а остальные идут к автобусу. Наверное, он хочет со мной поговорить. Или не хочет. Он молча смотрит в окно на чёрную массу воды и на золотые чешуйки бликов, отражающих огромную жёлтую луну.

— Что было в пакете? — спрашиваю я, нарушая молчание.

— В каком? — не понимает Злобин.

— В самолёте, в том пакете, который оставил чёрный американец.

— А-а-а… Ты был прав, ничего особенного. Копии сертификатов на топливо, несколько брошюр для тех, кто хочет сбежать на запад и журналы. В том числе, «Плейбой» и «Вог». Ещё там какие-то. Пропаганда, короче.

— Изъяли «Плейбой»? — спрашиваю я, но он только хмыкает.

— Мы сейчас едем в ведомственный дом отдыха на берегу, — говорит Злобин. — Недалеко от Варадеро. Я завтра буду участвовать в совещании военачальников, а ты загорать, курить сигары и пить ром. А послезавтра рано утром мы с тобой выйдем на рыбалку. Два дня на лодке. Только мы и океан.

— Старик и море, — усмехаюсь я. — Кого ловить будем?

— Марлина, — отвечает Злобин.

— Хорошо, что не Мерлина.

— Пожалуй…

Здание с колоннами и тёмно-зелёными жалюзи выглядит вполне респектабельно. Комната оказывается небольшой, но уютной. Каменный пол, старинная мебель, окно без стекла, затянутое москитной сеткой и близкий шум прибоя. Приятно. Но самое приятное — это лечь в мягкую постель. Правда, перед тем, как это сделать, я захожу в номер к Де Ниро.

— Леонид Юрьевич. Вопросик.

— Ну, давай, — кивает он. — Цель поездки, да?

— Вы, конечно, сказали, что это рыбалка, но я подозреваю, что это не всё.

— Подозреваешь, — усмехается он и прикладывает палец к губам.

Сомневаюсь, конечно, что здесь нас пишут, но ладно.

— Главное — это завтрашнее совещание, — говорит он. — А вот сделаем дело, тогда и на рыбалку можно. Пойдём, пройдёмся к океану.

— Давайте, я и сам хотел пройтись. Только там москиты наверное свирепствуют.

— Нет, — машет он рукой. — После одиннадцати вечера их почти не бывает.

Мы спускаемся по мраморной лестнице, проходим мимо ресепшн и оказываемся в саду с пальмами. Пахнет морем и цветами. Идём по дорожке и выходим на длинную песчаную полосу пляжа. В небольшом отдалении справа чернеет длинная линия узкого причала, уходящая в море. Луна становится меньше и белее. Света от неё уже не так много.

— Красота, — кивает Злобин. — Даже завидую, что ты весь день завтра тут проведёшь, пока я буду сгорать от жары и тоски на официальных совещаниях.

— А послезавтра?

Он оглядывается, вертит головой, смотрит по сторонам и потом только добавляет:

— А послезавтра рано утром всё так, как я и сказал. На рыбалку на пару дней.

Он снова оборачивается и пристально смотрит назад, туда, откуда мы пришли. Я тоже оборачиваюсь. Сейчас бриз дует в сторону воды и наши негромкие слова улетают в океан. От здания нас отделяют пальмовые насаждения и декоративные бетонные валуны, так что даже с узконаправленным дальнобойным микрофоном нас очень трудно услышать.

— Не стоит здесь… ну… — он играет бровями.

В свете луны со своей гримасой Де Ниро становится похож на позолоченного самурая.

— Потерпи денёк, расслабься, отдохни. Здесь местные работают, эти, как их, мучачи что ли. В общем, развлекись, как посчитаешь нужным. Питание включено.

Мне категорически не нравится, что он темнит. Не нашёл возможности со мной обсудить поездку за всё время? Ну-ну… Интересненько.

— Ну… ладно, — пожимаю я плечами. — Зачем было идти на пляж, чтобы это сказать?

— Красотой полюбоваться…

— Понятно. А позвонить отсюда можно?

— Куда? — настороженно спрашивает он.

— Жене родной. Надо же как-то доложить, что мы благополучно добрались.

— Это лучше из посольства делать…

— Перед самым вылетом? Ну… отлично. Кстати, а не стоило бы мне с вами на совещание поехать? А то странно, летел с группой, а потом раз и исчез.

— Ничего странного. Я им намекнул, что у тебя особое поручение. Так что теперь появиться там как раз и было бы странным.

Ладно, окей. Весь следующий день я провожу на пляже. Сначала я осматриваю территорию, но, поняв, что здесь типа «кругом пятьсот» и деться мне с подводной лодки особо некуда, иду на пляж и честно выполняю рекомендацию старшего товарища.

В общем, лежу в тени пальм, да хожу плавать. Вода прекрасная — прозрачная, бирюзовая, тёплая. На удивление, пляж почти пустой. Да и весь этот «дом отдыха» тоже стоит без жильцов.

Злобин возвращается с совещания в Варадеро уже под вечер, а в четыре утра мы выходим из здания пансионата и двигаем к пляжу. До рассвета ещё далеко, но ночь уже не такая тёмная и густая. На нас парусиновые брюки и льняные рубашки. И бейсболки. У меня — с надписью «ЮБиЭс», а у Де Ниро — «Бостон Ред Сокс». Это он мне выдал. Больше бы подошли шорты и футболки, да только неизвестно, сколько придётся находиться на солнце

Дойдя практически до конца, мы перебираемся на борт катера. Он относительно небольшой. Ступив на корму, мы проходим внутрь и оказываемся в маленькой кают-компании, совмещённой с рубкой и спуском в каюту, расположенную в носовой части яхты.

Двое спят в каюте, один на диване в рубке. Можно и под открытым небом на корме разместиться. Там установлены крепкие короткие удилища с большими катушками. Порыбачим, значит.

Кэп нас приветствует. А мы его. Говорит он с нами на плохом английском. Местный. Интересно…

Отчаливаем.

— Пойдём на корму, — кивает Злобин.

На корму… Надеюсь, возжелай он избавиться от меня, способ был бы куда менее экзотическим.

— Не знал, что вы рыбак, — говорю я, ухватываясь за поручень. — А как вас, вообще, отпустили без сопровождения да ещё и с местным амиго?

— Кубинцам сказал, что рыбалка организована посольством, так что и они и наши думают, что я устраиваю операцию, — отвечает Злобин, вставая рядом. — Лодку, кстати, наш резидент подобрал, так что всё шито-крыто. И военный крейсер стоит на рейде неподалёку, прикрывает. Должность позволяет разные штуки прокручивать. Вот только порыбачить мы с тобой не сможем, наверное.

Становится светло, небо озаряется золотистым светом, делая окружающее невероятно красивым. Движок шумит, выбрасывая брызги. Мелкая взвесь летит во все стороны, попадая на лицо и приятно освежая. Пахнет морской водой и отработанным дизелем.

— Надо будет заскочить в пару мест, — продолжает Де Ниро. — Нас будет ждать самолёт… Гидросамолёт. Полетим в Доминиканскую Республику, паспорта оформим.

— Паспорта?

— Да. Мы с тобой, как потомки освобождённых американских рабов, привезённых в Доминикану в девятнадцатом веке, являемся желанными гражданами.

— То есть… там какая-то программа или мы по натурализации гражданство получаем?

— Да, есть программа.

— Хм… А не проще было…

— Нет. Фальшивые документы не слишком надёжны. А тут на всю оставшуюся жизнь. Всё совершенно законно. Ты Перис Ли, а я Абрахам Фриман.

— Ирония, однако, — усмехаюсь я. — Кто-то вашему рабу-предку дал фамилию, означающую, «свободный человек». А ничего, что мы на американских рабов по цвету не очень похожи? Я хоть вчера позагорал, а вы просто, как цыплёнок синий.

— Ничего, перемешались уже сто раз.

— Абрахам Фриман, доминиканец, — усмехаюсь я. — Неплохо. Можно и в Израиле корни поискать. А в Доминиканскую Республику мы по русским паспортам влетим?

— На, держи, — протягивает он мне синий паспорт с полуобнажёнными дядькой и тётькой на гербе.

Ямайка.

— О, как… Настоящий?

— Для проверки сойдёт, если такая состоится. Но этот паспорт лучше нигде не светить. Я его заберу после дела.

— А вы рисковый игрок, Леонид Юрьевич. И ради чего это всё?

— Не хочу, чтобы оставались следы, которые могут привести к тебе, а через тебя и ко мне. Ни сейчас, ни в будущем. А в будущем, я боюсь очень многие захотят проследить бенефициаров нашего траста. Два простых доминиканца.

— Выходцы из Ямайки.

— Ну, да. Там такие были когда-то. Но только записи о них… Есть лишь записи о рождении.

— Да на Лубянке ещё несколько записей, да?

— Это, как раз, мы изымем.

Ага, если Поварёнок какой-нибудь не успеет вперёд вас.

— С доминиканскими паспортами, — продолжает Злобин, — мы перелетим в Нассау и переоформим траст на нас с тобой. На двоих и на новые имена.

— А если когда-нибудь нам встретятся родственники или знакомые настоящих Перси и Абрахама и скажут, типа царь-то ненастоящий?

— Ну, это совершенно невероятно.

— Ладно. Для этих целей вы велели кучу баксов с собой взять?

— Естественно. Нужно ещё заплатить за яхту и за самолёт. Но это в Гаване уже.

— У меня сразу ещё несколько вопросов, — говорю я.

— Естественно, — качает он головой. — Ну, какие? Зачем нам надо переоформлять траст с тебя на нас двоих?

— Нет, тут никаких возражений нет. Первый вопрос. А если Лански в отъезде или по другой причине не сможет нас принять?

— Ева должна была с ним договориться.

Зашибись. Знают Злобин, Ева и Лански. Почему-то только я узнаю в последний момент. Ну, собственно, понятно, почему. Чтобы не заартачился и не сломал всю операцию.

Кстати, перевод долей автоматически означает то, что к покушениям Злобин вряд ли причастен. А значит… а значит, Поварёнок, скорее всего, работает не в связке с ним. Но тогда он очень и очень наглый чувак, если решился появиться на Лубянке, когда все думают, что он сидит в Лефортово…

— Второй вопрос. А гидроплан сядет на такую волну? Смотрите, как лодка наша скачет.

В этот момент, подпрыгнув, катер обрушивается в яму, вздымая целую стену брызг.

— Сядет, — уверенно говорит Злобин. — Мы идём к рифовой гряде, а за ней всегда идеальный штиль. Так что и сядет, и взлетит.

— Хорошо.

— И заодно дадим команду и подпишем, что там нужно, чтобы начать оформлять банк.

— Банк? — переспрашиваю я.

— Да. Будем его использовать для финансирования коммунистического движения в мире. Деньги там немалые ежегодно, так что удобнее будет контролировать всё от начала до конца. И, опять же, твоя идея с обслуживанием цеховиков.

— Хотите изъять у них средства, и чтобы они их добровольно принесли?

— Молодец! — хлопает он меня по плечу. — Соображаешь.

Примерно через полтора часа мы подходим к длинной каменистой гряде, расположившейся в виде вытянутой подковы. Ярко-красный самолётик на поплавках уже покачивается на лазурной воде этого чуда природы.

Наш капитан входит в бухту и глушит мотор. Мы дрейфуем в сторону самолёта, потом долго маневрируем и, наконец, мягко пришвартовываемся, слабо тыкаясь упругим резиновым пузырём, вывешенным на носу лодки в борт самолёта. Перескакиваем в салон и приветствуем загорелого улыбчивого пилота.

— Ола! — восклицаю я.

Он отвечает по-английски. Мы жмём руки и рассаживаемся по местам. Тут же начинает работать двигатель и через минуту мы взмываем ввысь и летим навстречу солнцу. Лодка быстро уменьшается и остаётся позади, и вокруг нас на многие километры можно разглядеть только тёмную, кажущуюся похожей на желе, массу океана.

Примерно через шесть часов шума и болтанки мы садимся на воду у красивого, как на Кубе берега. Пограничные процедуры оказываются чистой формальностью. Нам оказывается достаточным лишь показать наши ямайские паспорта.

Нас встречает с табличкой немолодой человек в льняном костюме и в шляпе. Мы садимся к нему в машину, такой же как и он, немолодой «Форд» и около часа едем в Сантьяго. Это адвокат. Ну, да, понятно.

Он выглядит немного напряжённым и всю дорогу разглагольствует о прекрасных экономических перспективах Доминиканы и о том, что наши новые паспорта являются совершенно законными, поскольку мы получаем гражданство абсолютно легально, так как наши предки были завезены сюда в качестве рабов, что подтверждается документально. Когда закончится срок их действия, можно будет получить новые в любом посольстве, либо приехать домой и сделать это дома. То есть здесь, в Доминикане.

Мы приезжаем в Сантьяго. Город особого впечатления не производит. Зелени довольно много, но архитектура и общая атмосфера немного беспорядочные. Мы идём в муниципалитет и в каком-то маленьком душном офисе приносим присягу, с ошибками читая по бумажке испанские слова. Там же из рук грузной смуглой чиновницы получаем красивые бумаги с тиснением, на которых написано «Акт натурализации», расписываемся и забираем чёрные книжечки с надписью «Пасапорто. Република Доминикана». Помимо этого нам вручают и удостоверения личности.

Прекрасно. Доминикана-матушка. Землицы надо в карман насыпать, а то когда ещё приеду на родину. Адвокат завозит нас к себе в офис, и я вручаю ему тридцать тысяч долларов наличными. И ещё столько я, кстати, поручал перевести Лански по просьбе Злобина. Это уже давно, было. По нынешним временам совсем немаленькие деньги.

Он сразу делается гораздо более раскованным и предлагает пообедать, поскольку до нашего самолёта ещё почти три часа. Мы едем в ресторан, представляющий из себя большую крытую террасу с барной стойкой в глубине. Под потолком крутятся медленные вентиляторы, перемешивая густой тропический воздух.

Мы заказываем рыбу в креольском соусе, а на десерт по настоянию адвоката берём мусс из маракуйи. Джентльмены пьют виски. Надо сказать, что этот мусс — просто бомба. Пока они разливают янтарную жидкость по стаканам, я встаю и подхожу к барной стойке.

— Мне нужно позвонить в Нассау, — говорю я приветливому и улыбчивому бармену и кладу на полированную поверхность пятьдесят баксов. — Столько хватит?

Он кивает и ставит передо мной телефонный аппарат. Я снимаю трубку и набираю номер Лански. Он отвечает сам.

— Моисей Исакович, здравствуйте, это Егор.

— О, здравствуйте, Егор, — радостно и немного удивлённо восклицает он. — Вы прибываете сегодня?

— Да, скоро вылетаем уже.

— Отлично, я очень рад. Значит, скоро увидимся.

— Я тоже рад, — говорю я. — Вы знаете, что именно мы будем хотеть?

— Переоформить траст и основать финансовую организацию. И вы хотите передать половину своей доли другому человеку. Э-э-э… вернее, полностью передать траст двум другим господам. Я правильно понимаю?

— Да, всё верно. Но у меня в связи с этим есть просьба. Мне нужно, чтобы после нашего отъезда, уже после оформления выяснилось, что мы не подписали какой-то документ, а передача моей доли оказывается недействительной. Потом это поправим, но пока оставим, как есть.

— Хм… — он задумывается. — То есть… вы хотите, чтобы передача траста была недействительной? Но мы можем просто вписать задним числом, что траст невозможно передать в другие руки.

— Нет-нет, не нужно. Надо не подавая виду всё оформить, но потом аннулировать. Потом. Не сразу, чтобы сейчас никто ничего не заподозрил.

— Ладно, — недовольно говорит он. — Я подумаю, как это сделать. Подумаю.

— Прекрасно, Моисей Исакович, большое спасибо. В таком случае, до завтра.

— До завтра, — отвечает он, и в этот момент на моё плечо ложится рука.

— Решил позвонить?

Я поворачиваю голову и натыкаюсь на колючий и холодный взгляд Де Ниро. В этот момент его улыбка выглядит, как злобный оскал…

22. Закон или справедливость?

Ну, ёлки! Какой бдительный этот Злобин. Я опускаю телефонную трубку на рычаг. Слышал он мои слова или нет? По идее, не должен был. Надеюсь, что не слышал, иначе… А что, собственно, «иначе»? Действительно… Ну… например, то, что напряжённость, в последнее время появившаяся в наших отношениях перерастёт в прямую конфронтацию.

Он подумает, что я не хочу отдавать его половину, а дело совсем не в этом. Дело в том, что я не хочу дать ему возможность постепенно вывести меня за рамки игры. Я, конечно, далёк от мысли, что он желает меня устранить ради денег. На самом деле, кое-какая польза от меня ещё возможна. Но некоторая напряжённость уже существует.

А когда у нас возникла эта напряжённость? Звоночки, конечно, и раньше были, но явно его недовольство стало проявляться, когда он возглавил «контору». А почему? Потому что понял, что у нас разные задачи? Нет, потому что понял, что может и без меня двигаться вперёд. И даже ещё продуктивнее. Навстречу своим, а не моим целям. Так что в данный момент я не помогаю, а мешаю. Тем более, то будущее, что было известно мне, уже существенно изменилось, и толку от меня, как от свидетеля эпохи становится всё меньше.

— Да, позвонил, — киваю я. — Решил воспользоваться плодами прогресса.

— Зачем? — подозрительно спрашивает Де Ниро, старательно пряча злость во взгляде.

Так слышал или нет? Я дружелюбно улыбаюсь. Блин, хреново. Как понять-то? А то он может делать вид, что не слышал, а сам начнёт строить козни…

— Ну, вы же слышали, — беззаботно пожимаю я плечами.

Да, и о чём заботиться, невинный разговор и всё такое.

— Я не всё слышал, — щурится он.

— Хотел узнать, ждёт нас адвокат или не ждёт.

Де Ниро тоже ждёт. Ждёт, когда я отвечу.

— Нельзя быть таким тревожным, Леонид Юрьевич, — пожимаю я плечами. — Кому придёт в голову прослушивать телефон где-то на краю света в обычном ресторане в обычном городе? Нестоличном даже.

— Я же тебе сказал, что Ева договорилась, — сверлит он меня взглядом. — Это раз. И не стоит недооценивать работу иностранных спецслужб. Это два. Мы вообще-то в полутора тысячах километров от Штатов находимся.

— Во-первых, вы сказали, что должна была договориться. Должна была и договорилась — это большая разница, согласитесь. А, во-вторых, когда мы прилетим, рабочий день уже закончится, а как у них там банки работают, хрен его знает.

— Причём здесь это?

— Я попросил Лански подготовить немного нала.

— Наличных?

— Да, кэш.

— Зачем? Мы это не обсуждали.

— Ну, такие мелочи обсуждать не обязательно, мне кажется. Я подумал, что во время нашей поездки ещё может возникнуть потребность в деньгах. А если не возникнет, домой увезём. Пусть будут, в любой момент могут пригодиться. Или что, побежим к барыгам менять?

— Ну да, ну да… — кивает Де Ниро и явным усилием воли превращает гримасу в улыбку. — Молодец, соображаешь. Но старайся, пожалуйста, действовать, не нарушая конспирацию, хорошо?

— Хорошо. А вы мне расскажете про нашего Штирлица на Ямайке? Как он провернул всю эту штуковину? Меня немного беспокоит, насколько хорошо продумана наша легенда.

Злобин ничего не отвечает и, покачав головой, вроде как разочарованно, шагает к столику.

Вскоре мы выходим из ресторана и, сев в машину, отправляемся в аэропорт. За окном мелькают пальмы, старинные барочные здания, уродливые современные коробки и подъёмные краны, вызывая ощущение лёгкой необустроенности. Аэровокзал представляет собой маленькое здание с вентиляторами, продуваемое ветрами. Больше похоже на автобусную станцию.

Мы прощаемся с адвокатом и идём на регистрацию.

— Веди себя расслаблено, — говорит мне белый как снег потомок чернокожих рабов с новеньким, ни разу не использованным паспортом местного жителя. — Не привлекай внимания.

— Надо было на кварц походить недельку перед вылетом, — немного троллю его я, — мой бледнолицый вождь.

Он бросает недовольный взгляд и смело прёт к стойке. На самом деле, он немного успел потемнеть за время, проведённое в пути, но до цвета местных жителей ещё очень далеко. Тем не менее, проходит всё легко. Пару заинтересованных взглядов мы конечно ловим, но все местные на расслабоне. Так что, вопросов не задают и мы идём в не очень новый «Боинг» компании «Американ айрлайнс»

— Пожалуйста, — говорит Злобин, когда мы усаживаемся в кресла, — от меня ни на шаг, ладно? Никаких звонков, никаких эксцессов.

Боится за свою шкурку. Ещё бы, «Пойманный шпион-нелегал оказался главой КГБ!». Таких газетных заголовков не выдержит ни одна даже самая железобетонная карьера. Впрочем, случись такой казус, думаю, никто не станет делать сенсационных публикаций. Просто вербанут так, что не дёрнется, и вся недолга.

— Конечно, мой генерал, — отвечаю я по-английски. — Слушаю и повинуюсь.

Мы выходим в Нассау, а самолёт летит дальше в Майами. В аэропорту нас встречает Ева. Никто никаких каверзных вопросов не задаёт, тем более, мы свои в доску, карибские аборигены. Здесь таких мутных чуваков, как мы, наверное, половина. Едем в гостиницу, селимся и двигаем на ужин. Багама, багама мама… Тепло, пряно, шикарно.

— Друзья, хотели бы вы здесь встретить старость? — спрашиваю я. — Это просто идеальное место для выхода на пенсию. Впрочем, надеюсь, ко времени этой самой пенсии у нас и у самих будут такие же райские места. Пусть не круглогодично жаркие, но всё равно приятные. Развитые и популярные.

— Почему бы и нет, — улыбается Ева. — Здесь очень даже неплохо.

Де Ниро не отвечает и по его напряжённому взгляду я догадываюсь, что ему наверное больше понравилось бы встречать старость, находясь в Кремле. В шапке, отороченной соболем, с золотым шаром в одной руке и с золотым же жезлом в другой.

Ресторан Ева выбрала дорогущий, так что мне приходится раскошелиться. Ужинаем, как буржуи, с шампанским, моллюсками, омарами и белоснежными скатертями. Никаких попыток выйти из-под присмотра Злобина я не предпринимаю. Из номера никуда не звоню.

Утром согласно плану двигаем к Лански.

— Моисей Исакович, — подмигиваю я незаметно для остальных. — Вы не забыли мою просьбу о наличных?

Он сначала делает удивлённое лицо, а потом врубается.

— Нет-нет, не забыл. Сколько вы там хотели, двадцать тысяч?

— Пятьдесят, — как бы напоминаю я.

— Ах, да-да. Не беспокойтесь, всё готово.

Мы усаживаемся за большой стол и начинаем подписывать гору бумаг. Их приходится внимательно изучать, и на это уходит куча времени.

Лански советует нам оформлять не просто продажу акций, а организовать целую череду покупок и продаж, чтобы, по возможности, удлинить путь от первого владельца до последнего. Но Де Ниро не желает ждать несколько месяцев для осуществления такой длительной последовательности. Думаю, он просто беспокоится, что компания может не дойти до конечного покупателя и пропасть где-нибудь по дороге.

Помимо переоформления мы даём команду на организацию банка.

— А вот, кстати, мой сын, — знакомит нас адвокат со своим отпрыском. — Давид.

— Очень приятно, Давид Моисеевич, — киваю я.

Он похож на отца, только ощутимо моложе.

— Давид прекрасный юрист, но недавно защитил докторскую и в области управления финансами. Сейчас он заканчивает обустройство офиса в Цюрихе. Так что если вы захотите чтобы ваш банк был представлен в Швейцарии, он сможет вам помочь.

— Разумеется, — говорю я, бросая взгляд на Злобина. — Мы уже этого хотим. Но мы готовы сделать и ещё более серьёзное предложение, да Леонид Юрьевич?

— Да, — кивает он.

— Мы хотим, чтобы Дэйвид возглавил московский офис банка. Как вы понимаете, работа будет весьма интересная в плане обогащения… новым опытом.

В общем, мы всё подписываем, совместно обедаем, забираем кэш и улетаем обратно в Доминикану, а оттуда летим на гидросамолёте и пересаживаемся в лодку. Отдых тот ещё, прямо скажем. Двое суток в пути почти безо всяких остановок.

— Зато кучу дел переделали, правда же? — радуется заметно расслабившийся и повеселевший Де Ниро. — Завтра денёк поваляемся на пляже, отдохнём, восстановимся и отправимся в обратную дорогу. На Москву.

— Ага, — соглашаюсь я. — Поздравляю вас, товарищ Абрам, с успешным завершением операции

— И я вас, товарищ Перец, — усмехается он.

— Теперь мы оба, крутые перцы. Да вот только не проще было Лански в Москву вызвать? А то риск неоправданный, на мой взгляд.

— Ничего, — кивает Абрам Де Ниро. — Нужно было самому всё увидеть.

Думаю, ему просто очень хотелось окунуться во всю эту буржуазную роскошь и, заодно, понять, где, с кем и как иметь дело, в случае моей нечаянной кончины. Жизнь она такая, что угодно может случиться. Это я понимаю.

Не успеваю я переступить порог своего дома и как следует прижать к себе Наташку, раздаётся звонок.

— О, ты дома уже? — спрашивает Цвет.

— Есть такое дело, — усмехаюсь я. — Только что зашёл.

— Понял, нормально. Короче. С приездом и есть разговор. Я приду минут через десять. Кофеёк свари пока.

— Кто это? — хмурится Наташка, когда я задумавшись опускаю трубку.

— Ага, Цветик хочет заглянуть…

Это что-то новенькое, он был у меня раз или два всего, а тут вдруг только я на порог и он уже спешит.

— Наташ, а ты, может, смотаешься в «Берёзку»? — подмигиваю я с улыбочкой. — Купишь там деликатесов каких-нибудь, чтоб мы могли с тобой придаться порокам, не исключая чревоугодия.

— Понятно, — поджимает она губы. — Сплавить хочешь? Когда он придёт?

— Минут через десять.

— Вообще-то все деликатесы уже припасены, но так и быть, оставлю вас наедине с Цветиком. Пошепчитесь. Но ненадолго. Даю вам максимум полчаса, понял?

Дело тут не в секретности, на самом-то деле, просто какие-то такие неправильные времена начались, что не знаешь, кому можно верить, а кому нет. Так что пусть уж лучше Наташки дома не будет.

Она уходит, а я прошу своих парней быть на чеку и хорошенько проверить гостя.

— Что за кипишь? — спрашивает Цвет, заходя ко мне домой. — Твои пацаны меня обшманали всего, только палец в одно место не засунули.

— Слушай, извини. У них протокол изменился, а я и забыл про это дело, — как бы неловко оправдываюсь я.

— Протокол, — качает он головой. — Зачем им слова ментовские, а? По-другому нельзя сказать? А то ишь, протокол. Ладно слушай…

— Проходи в комнату, присаживайся…

— Да ладно, — машет он рукой. — Пошли на кухню, ближе к холодильнику.

— Ну… хорошо… Пошли. Извини, у нас не прибрано только.

Войдя на кухню, я задёргиваю шторы.

— Чтобы записывать труднее было, — пожимаю я плечами, усмехнувшись.

— Ну, блин, у тебя кругом протокол, — качает головой Цвет. — Ладно, короче, мы тут малость поприкалывались пока тебя не было, Телеку рекламу сделали, типа он спец серьёзный, врубаешься? Ну, что снайпером в Афгане был и всё такое.

— Для чего? — уточняю я.

— Ну, ты чё! Для того! Не въезжаешь что ли? Или забыл там среди горячих Кубинок, что тут азеры стрелка ищут. Ну, вот мы его и выставили стрелком. И сегодня заявочка пришла, приглашают его на беседу. Сработала реклама.

— Трудоустроить хотят?

— Во-во, трудоустроить, — ухмыляется Цвет. — Товарищи из Баку, походу, подъехали. У них там кадров, видать, не хватает.

— Помню, не забыл.

— Короче, Юсик поможет его… ну…

— Успокоить бдительность, что ли?

— Во-во. Хорошо излагаешь, комсомол. В общем, на завтра у нас запланировано мероприятие, усёк? Юсик подстрахует, а мы этого чувачка накроем.

— Ну… хорошо, только надо всё предельно аккуратно сделать, чтобы он не заподозрил неладное. Если это вдруг Поварёнок, его довольно трудно перехитрить. Он отлично осведомлён, что мы с тобой работаем в паре, сечёшь? Если хоть намёк будет на то, что Телек твой человек, сразу уйдёт. Уйдёт и на дно заляжет, догадавшись, что я за ним охочусь.

— Да ясно мне всё. Поэтому и приехал, чтобы перетереть. Ты сам-то не хочешь поучаствовать?

— Да не хотелось бы палиться, понимаешь?

— Резонно, — кивает он.

— Но людей я пошлю. Сообщи заранее, где и во сколько будет встреча.

— Тогда уж и людей не стоит, — хмыкает Цвет. — Если клиент такой подозрительный, может стремануться, сечёшь?

— Секу. Ты пей-пей, кофе-то. Пирожными угощайся. Рому хочешь?

— Какие пирожные! — смеётся он — Кубинку мне привёз?

— Сам съездишь как-нибудь. Они там все ждут тебя, как принца на белом коне. А где и когда будет встреча мне сообщи всё-таки. Не забудь.

— Ладно, — усмехается он. — Сообщу. Предварительно на завтра забились.

Цвет уходит, Наташка приходит. Приходит и кормит меня борщом.

— Всё-таки, — заявляю я отодвигая пустую тарелку, — с борщом никакие лобстеры и устрицы не сравнятся. Это уж точно! Особенно с твоим!

— Ну, ладно, — смеётся она. — Я рада. И тогда, я побежала, я ведь с работы отпросилась. Ты ложись, отдыхай, а вечерком расскажешь про райские места и… и про заморских красавиц.

— Договорились, соглашаюсь я.

Соглашаюсь, но, когда Наташка уходит, спать я не ложусь. Я принимаю душ и отправляюсь в ГлавПУР. Скачкова на месте не оказывается, зато Белоконь, уже вполне освоившийся, занимается оперативными вопросами.

— Василий Тарасович, здравия желаю.

— О! — восклицает он. — Куба либрэ! Привет. Давно приехал?

— Только что, можно сказать.

— С приездом.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Ну, как вы тут?

— Нормально, — пожимает он плечами. — Командировку мне продлили. Вхожу в курс дела.

— Но по голосу кажется, что вы не вполне довольны тем, что делаете.

— Так и есть, — как от зубной боли морщится он. — Так и есть, Егор. Вот все кругом говорят, что дело наше верное и нужное…

— А разве нет? — удивляюсь я.

— Да так-то оно так, — неохотно соглашается он. — Но вроде как… вроде как не вполне по закону, тебе не кажется?

— Не по закону? — переспрашиваю я.

— Да… Финансирование формирований идёт криво. Опять же операции по пресечению преступного элемента очень своеобразные были…

— Но зато всё по справедливости. Что важнее, закон или справедливость?

— Ты, наверное, хочешь пофилософствовать, — пожимает плечами Белоконь. — Да только это не ко мне. Я не мыслитель, не Вольтер. Для меня и справедливость, и закон — одно и то же. Без разницы.

Я ничего не говорю в ответ, только киваю. Решаю не давить. Пусть поварится в собственном соку и примет решение самостоятельно. Вскоре появляется Скачков и мы переключаемся на ближайшие задачи. Алиев пошёл навстречу и теперь в республике предстоит целая прорва дел. Мы обсуждаем план ближайших мероприятий, подключаем Новицкую и начинаем готовиться к экспансии в Азербайджан.

Между делом я звоню Виктору и прошу организовать то, о чём говорил раньше. Он сразу въезжает, о чём речь и обещает всё устроить.

Когда рабочий день заканчивается, я приглашаю коллег на ужин. Скачков отказывается, сославшись на запланированную ранее встречу, а Белоконю, деваться некуда, приходится согласиться.

— Вы очень голодный, Василий Тарасович? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он. — Вообще не голодный. Неудобно сказать было, но не хочу я ужинать.

Протест, однако…

— А чего хотите?

Он плечами пожимает. Вижу, как-то муторно ему, душа не на месте.

— Ладно, тогда съездим в одно место. На рыбалку. Не бойтесь, ненадолго. Туда и обратно. Лёд ещё хороший, посидим минут пятнадцать и назад. Глядишь, аппетит разгуляется, может, на ушицу даже сподобимся. По сто граммов, опять же.

Он ничего мне не отвечает, понимая, что дело тут нечисто, и рыбалка, по всей видимости, лишь прикрытие или какой-то пока непонятный символ. Да и на лёд-то в это время никто уже выйти не рискнёт.

— Поехали. Витя мне сказал, что всё готово, можем двигать.

Белоконь молча кивает и идёт на выход. Думаю, он догадывается куда мы едем. Думаю да…

Мы садимся в машину и отъезжаем. Смеркается. Я не спрашиваю, что это за место. Всё равно. Белоконь молчит, а Витя с Аликом разговаривают о том, как сыграли «Крылья Советов».

— Вон там, направо, — показывает Виктор и машина съезжает с шоссе на узкую дорожку.

Какое-то время мы едем по этому просёлку, а потом оставляем и его, сворачивая на почерневший от дыхания приближающейся весны, снег.

С асфальта мы попадаем на хрустящий и острый, подтаивающий днём и схватывающийся ночью ледок. Он хрустит под колёсами и, практически не слыша мотора, с хрустом и шуршанием мы выезжаем на отлогий и широкий берег.

— Да, лёд уже не тот, — киваю я в окно.

Обогнув кусты мы оказываемся прямо перед рекой ещё не освободившейся от оков. В темноте посеревший лёд поблёскивает прогалами и замерзающими лужами, в которых отражается луна.

— Дальше не проеду, — говорит Алик и останавливается рядом со стоящей здесь машиной.

Это наши. Охраняют рыбное место. Мы выходим.

— Вон туда, — машет рукой Виктор, и я иду в сторону, куда он показывает. — Там бетонный мол, проходите по нему. Осторожно только.

Белоконь хрустит подмёрзшими льдинками позади меня. Не отстаёт. Мы подходим к бетонной конструкции глубоко врезающейся в ледяной панцирь реки. На неё ведут три ступени. Тут же стоят двое моих бойцов. Они молча кивают.

— Идите в машину, ребята, — говорю я. — Замёрзли ведь.

— Ничего, — отвечают они.

— Идите-идите, дальше мы сами.

Я поднимаюсь по ступенькам и вхожу на эту не то дамбу, не то пирс. Ноги скользят по поверхности, так что приходится хвататься за арматурные поручни.

— Карьер что ли? — спрашивает Белоконь, скользя за мной.

— Да здесь чего только не встретишь, — отвечаю я. — И карьеры, и шлюзы, и даже Марианская впадина может найтись. Наша, московская.

— Постой, — говорит Белоконь.

Я останавливаюсь, а он делает несколько шагов и встаёт прямо напротив меня.

— Как так получается? — спрашивает майор, вглядываясь в мои глаза.

Он — в мои, я — в его. Мы стоим, освещённые ярким лунным светом и от этого кажется, будто каждое слово, произнесённое нами, обязательно должно быть правдой. Только правдой.

Я пожимаю плечами.

— Ведь по суду выходит, что он не виноват…

— Да, — соглашаюсь я. — Так и выходит.

— Ты не представляешь, что они сделали. Ударили. Один раз, потом ещё. Она вырвалась, а они схватили за волосы, притащили обратно. В материалах этого нет… Мне тот, второй рассказал… Избили. Подробно рассказал… Сильно избили, а потом… ну… Чувство безнаказанности, что ли… У зверей нет такого чувства, а у человека есть.

Он замолкает. Я тоже молчу. Понимаю, ему, наверное, нужно выговориться. Возможно, он этого вообще никому и ни разу не говорил. Но он больше не говорит ни слова, и лишь через минуту или две добавляет:

— Но мы-то не звери.

Я киваю и двигаю дальше. Поскальзываюсь, но иду.

— Клюёт? — спрашиваю я у тёмной неподвижной фигуры на самом краю мола.

Это Зевакин. Он смотрит, как затравленное животное, пятится к краю, но не может отойти, поскольку его рука прикована к поручню наручниками.

— Что тебе надо? — вдруг хриплым надломленным голосом восклицает он. — Чего ты хочешь? На нары? За такие дела знаешь, что бывает? Отец тебя раскатает, под расстрел подведёт! Всю вашу банду! У него связи такие остались, что…

— Узнаёшь? — киваю я в сторону майора. — Помнишь его?

Зевакин брезгливо морщится, лунный свет не способствует узнаванию, но вдруг лицо его застывает, будто в один миг все нервы, связанные с функционированием этого самого лица, лопнули и прервав никому невидимую связь и оставили его в полной неподвижности.

— Ладно, — заявляю я. — Вы тут пообщайтесь, а я пойду, пожалуй…

Я достаю из кармана маленький ключик с олимпийским брелоком и отдаю Белоконю. Это от наручников. Потом наклоняюсь через поручень и всматриваюсь в лёд, облизанный в этом месте языками жаждущей свободы воды.

Посмотрев, иду к берегу, придерживаясь за металлические поручни. У меня нет сочувствия к этой мрази, но на душе, всё равно, противно. Что за работа такая, постоянно приходится иметь дело с человеческой мерзостью. Вытравить бы её всю…

Позади раздаётся вскрик. Ветерок приносит звук полной гнева тирады. Кто-то зло орёт и это не Белоконь. Не останавливаясь, я иду на берег. А это что, здрасьте, пожалуйста, дождь что ли? Действительно, с неба начинают падать капли воды. Похоже, скоро всё покроется блестящей гладкой коркой…

Надо бы это дело не затягивать… Я оборачиваюсь назад и вижу, как тёмная несуразная фигура несётся по реке, по ещё, оказывается, крепкому льду. Вот уж, действительно, каждый сам выбирает свой путь.

Он бежит не останавливаясь, размашисто выкидывает руки, запинается, проваливается в полыньи, но уходит дальше и дальше, словно упорствуя в своём закостенелом зле, не желая раскаиваться и оглядываться назад, на сделанное раньше, и не в состоянии понять, к чему это ведёт.

И вдруг всё заканчивается. Раз и готово. Он просто уходит под лёд. Делает шаг и исчезает. Будто никогда и не было.

На обратном пути мы молчим. Алик ведёт машину напряжённо. Дождь не прекращается и постепенно превращает дорогу в каток. Белоконь смотрит прямо перед собой и никакие природные явления не в состоянии отвлечь его от этого внутреннего самосозерцания.

Когда мы останавливаемся у гостиницы, прежде чем выйти, он поворачивается ко мне и, кивнув, и нахмурив брови, говорит:

— Знаешь, я понял сейчас. Конечно же, справедливость выше закона. Наверное, это неправильно, но так и есть. В общем, работать буду.

Он крепко сжимает мою руку и выходит из машины.

— Домой? — спрашивает Алик.

— Домой, — соглашаюсь я.

Можно и отдохнуть немного. Но когда мы подъезжаем к дому, звонит Цвет.

— Бро, здорово.

— Здорово.

— Можешь подъехать? Мы сейчас на третьей точке, понял, да?

— Чего случилось-то? — уточняю я.

— Взяли мы азера того, что специалиста искал.

— Он у вас?

— Да, говорю же, подъезжай, — отвечает Цвет. — Только он это… Не азер он, в общем.

— А кто?

— Приезжай, сам посмотришь.

— Сейчас буду.

Сердце подпрыгивает. Неужели? Неужели Поварёнок? Нет, это было бы слишком просто… Хотя, вон он сколько раз попадался, Кухарь этот.

Мы подъезжаем к своему катрану, въезжаем во двор и едва не тараним бетонное здание. Асфальт скользкий, как зеркало. В самый последний момент Алик умудряется затормозить. Две другие машины тоже. В такую погоду ехать в кортеже то ещё удовольствие.

Я выскакиваю и скользя по льду бегу ко входу в здание. Охранник молча кивает на служебное помещение.

— Сюда, — машет рукой администратор. — Вот сюда.

Он ведёт меня по коридору, в котором толпятся ребятки Цвета, и открывает дверь. В небольшой и совершенно пустой комнате, в самом центре, под свисающей с потолка лампочкой сидит человек на стуле. Он сидит спиной ко входу и руки его связаны за спиной.

— Не заходите пока, — киваю я и делаю шаг в комнату. — Ну, добрый вечер, любезный друг…

23. Я и вижу, что ты не понимаешь

Я прохожу и, встав напротив него, внимательно всматриваюсь в лицо.

— Ну, и кто ты такой, добрый человек? — немного разочарованно спрашиваю я.

К сожалению это не Поварёнок.

— Гияс, — отвечает мужичок, сидящий на стуле.

— Гияс, — повторяю я, обходя его по кругу и внимательно рассматривая.

Он крепкий, рыжеволосый, лет сорока. Черты лица грубые и невыразительные, будто сляпанные торопливым скульптором. Нос крупный, подбородок скошенный. Хм…

— И откуда ты взялся, Гияс?

— Из Баку, — говорит он.

— Хм… Из Баку… Но ты не азербайджанец, да?

— Кто знает? — пожимает он плечами. — Родителей я не видел, но кликуха у меня Азер.

— Так-так, Азер, значит. Так это ты снайпера ищешь?

— Ищу, — соглашается он.

— Зачем?

— Ну, как сказать, — пожимает он плечами. — Это же секрет фирмы. О таких вещах не говорят, насколько я знаю.

Держится он спокойно и уверенно и разговаривает не как блатной…

— Понятно, — киваю я. — Но, бывают такие ситуации, когда говорят обо всём, не задумываясь ни на миг. Потому что каждый миг может стоить очень дорого.

— И что, сейчас как раз такой случай? — вполне спокойно и даже чуть насмешливо уточняет он. — С чего бы? Юсику я дорогу не переходил, никогда с ним не пересекался, и в чём дело тогда?

— А Цвету, получается, перешёл, — развожу я руками.

— С какой это радости? У меня свои дела, у него свои. Если есть, что предъявить, он знает, как такую каверзу разрулить.

— Он знает, а я нет, — усмехаюсь я и, подойдя к двери, коротко бросаю. — Стул мне принесите.

Меньше, чем через минуту мне приносят стул, и я сажусь напротив этого Гияса.

— Тут вот какое дело, — вздыхаю я. — Мне плевать, как надо и как принято. Мне нужен человек, для которого ты ищешь стрелка. Ты ищешь стрелка, а я ищу этого человека, и теперь у тебя просто нет возможности вернуться на свой путь. Точка невозврата пройдена и тебе остаётся либо сделать то, что нужно мне, либо исчезнуть безвозвратно.

— Надо же, какой ты крутой, — усмехается он.

— Да, — соглашаюсь я. — Круче варёного желтка. Но смешного для тебя мало. Я не знаю, ты возможно, надеешься убедить Юсика или Цвета в своей правоте, да только это ничего не меняет. Для тебя есть два выхода. Или в землю, или на свободу в обмен на твоего заказчика.

— Я таких речей в своей жизни много слышал, — усмехается Азер. — Посмотрим.

— Ясно. Не веришь, значит. Как хочешь.

Я встаю, чтобы выйти и вызвать машину, которая отвезёт чувака на базу. Нужно вызвать Михал Михалыча Радько, заплечных дел мастера и большого энтузиаста, но в этот момент заходит Цвет.

— Ну, чё тут? — бросает он.

— Э, Цвет, чё за дела, в натуре? — взывает к нему Гияс.

— Ты кто такой, фраер? — хмурится Паша и поворачивается ко мне — Сказали, азер, а он вообще не похож, да?

— Точно, — соглашаюсь я. — Не похож.

— Я Гияс, — ерошится наш пленник. — Азер. Спроси у Юсика.

— Да мне вообще похер, азер ты или ара, втыкаешь? — усмехается Цвет. — И ты, и Юсик твой тоже. Тебя я вообще знать не знаю, кто такой, откуда взялся, так что жив ты ещё только потому, что моему брату надо от тебя что-то.

— Я не понял, ты чё типа…

— Да завали ты хлебало, — Цвет машет на него рукой и поворачивается ко мне. — Короче, Бро, ты же сам займёшься, да? Помощь не нужна?

— Сам, всё сам, — усмехаюсь я.

— Ну ладно, бывай тогда. А, забыл сказать, ты с ним того, осторожней, он хитрый гад, Телека нашего вмиг выкупил, ну, что тот плавает в теме. Но мы-то успели, как видишь. Ладно, давайте, пацаны, не кашляйте.

Цвет уходит, и Гияс сразу сникает.

— В общем так, — принимаю я решение. — Сейчас мы отвезём тебя в одно секретное место и ты там несколько дней поживёшь. Недолго, не беспокойся. Там долго не живут. Варианта два — либо ты рассказываешь всё сам и мы проверяем тебя на полиграфе, либо колем тебя в жёстком варианте, по-чёрному буквально, и ты, всё равно, всё рассказываешь, но после этого от тебя ничего не остаётся.

Он сжимает зубы и ничего не говорит, а я выхожу из комнатёнки и иду звонить Радько.

— Ну, что, Егор, как дела? — подмигивает мне Гурко. — Чего не заглядываешь? Всё по заграницам мотаешься?

— Если б отдых, а то работа, — усмехаюсь я. — Заседание за заседанием, господа прозаседавшиеся.

— Ну-ну, — кивает он, — фейс у тебя гораздо правдивее речей. Загар сам за себя говорит. Заседания на пляже были, да?

— Вас не проведёшь, — развожу я руками, — был грешок, повалялся денёк на пляже, пока большие начальники большие дела решали.

— А тебя, значит, не пригласили, да?

— Так мал ещё, говорят.

— Понятно, — Гурко смеётся. — Мал, да удал. Ладно. Угадай, что это такое?

Он трясёт передо мной несколькими листами с напечатанным на машинке текстом.

— Манифест коммунистической партии? Призрак бродит по Европе? Неужели опять призрак коммунизма?

— Кощунник! — фальшиво сердится Гурко. — Ай-ай-ай, надо бы тебя проработать на комсомольском собрании. Впрочем, ладно, скажу. Это не манифест. Это докладная записка на имя гениального секретаря от не менее гениального просто секретаря Андропова.

— На Щёлокова клепаете? — бросаю я наугад, но Гурко тут же осекается.

— Говорили мне, что мол Брагин колдун, а я не верил, — щурится он.

— Врали, Марк Борисович, я пальцем в воздух буквально.

— Тем не менее, попал точно. Да, на Щёлокова. После того дельца ему и так конец, а тут ещё некоторые факты, плюс из партконтроля кое-какие подробности. Портрет получается, я тебе скажу, далёкий от идеалов верного ленинца. Всплыла неожиданно такая история про министерство и их служебные квартиры. Они были как маленькие отели, полные постельного белья, цветов и всего такого. Иногда эти квартиры передавались разным людям, включая родственников Щёлокова. Из-за этого расходы были просто астрономическими. Там, конечно, ребята из ХОЗУ приложили свою руку, потому что никто их не контролировал. Но тут и другие случаи, связанные с работой специального магазина для руководства МВД. Николай Анисимович очень любит свою семью и никогда ни в чём ей не отказывает. Тут много всего.

— Его же, считай, и так сняли. Чурбанов же И. О.

— Так не сняли пока, он там барахтается, пытается выгрести. Если не в министерское кресло вернуться, то хоть непосильным трудом нажитое, сохранить, включая награды и партбилет. А вот мой шеф категорически с этим не соглашается.

— Не хотел бы я вам на карандаш попасться, — усмехаюсь я.

— И правильно, — поднимает Гурко палец. — И правильно. Ладно, шутки шутками, но надо и работать. Ты хотел чего-то?

— Так, поздороваться заглянул. Я к Горбачу иду. Он приглашает меня на тет-а-тет. Думаю, будет удочки закидывать. Насчёт шефа вашего. Я так понимаю, личные отношения у них сугубо деловые.

— А ему что, дружеских хочется?

— Наверное, ему хочется, чтобы Андропов не пытался его сожрать. Вот он со всех источников и сосёт информацию. Как живительную влагу.

— Не исключено, — соглашается Гурко.

Не знаете, как там обстановка?

— Вроде нормальная, — подозрительно смотрит он на меня. — Ты знаешь что-то?

— Я? Нет, а вы?

— И я нет, — качает он головой. — Но как узнаешь, скажи.

— Обязательно, мы с вами последние тамплиеры, с кем ещё поговорить можно, как не друг с другом?

— Молодец.

Выйдя от Гурко, я иду в приёмную Горбача и встречаю там… Еву! Вот так сюрприз. Она тут уже, как дома у себя. Стоит, ногой притопывает, выслушивает помощника горбачёвского.

— О, Егор, привет! Ты тоже к Михаилу Сергеевичу?

— Привет, сто лет, сто зим.

— И не говори. Я только сегодня прилетела.

«С Багам?» — хочется мне спросить, но я этого не делаю.

— Знаю-знаю, — улыбаюсь я. — Вот, думаю, с Евой заодно повидаюсь.

Вообще-то, об её приезде я понятия не имею. Похоже, Злобин не захотел мне говорить, а Большак и сам не в курсе. Интересное кино получается. Ева тусит с Горбачём и с Де Ниро, естественно. Через Хааса информация по зерну не идёт и они просто отгружают хренову тучу, не давая никому отчёта.

Собственно, нет гарантии, что отгрузки проходят через наши офшорные компании. Компанию-то открыть можно любую. Правда есть нюанс, доверит ли Злобин регистрацию новой компании Еве? Сомнительно. Значит, пока всё идёт через меня, тем более, он думает, что его уже ввели в состав учредителей. Так что в отчётах по банковским счетам это обязательно будет отражено.

В тех выписках, что я проверил, пока мы были в Нассау, небольшой зерновой ручеёк имелся, но сейчас, сдаётся мне, участники процесса хотят его ощутимо расширить и сделать полноводным и бурлящим. А, поскольку со мной это не обсуждалось, моя роль в глазах Злобина должна быть подвергнута пересмотру.

— Госпожа Кох, — строго прерывает нас помощник Горбачёва. — Михаил Сергеевич просит вас подъехать к нему на дачу.

Вот как, открыто и не таясь. Понятно, уже чувствует себя царём-батюшкой.о

— У тебя есть машина? — интересуюсь я.

— Да-да, мне выделили.

— Леонид Юрьевич или Юрий Платонович?

— Злобин, — кивает она. — Ну, что поехали?

— Поехали, — соглашаюсь я. — Обязательно даже.

— Ты, судя по всему, тоже не знал, что Михаил Сергеевич на даче нас ждать будет?

— Ты права, — чистосердечно подтверждаю я. — Понятия не имел. Поехали со мной в машине. А твоя следом пойдёт.

Она соглашается и мы отправляемся к Горбачёву. Моё появление вызывает замешательство. Впрочем, совсем небольшое. Горби, скорее всего, даже и не поймёт, что мой приезд оказался совершенно случайным, а вот Злобин, разумеется всё понимает и смотрит раздражённо и вопросительно.

— Ева позвала, — пожимаю я плечами. — Мы с ней в приёмной Михал Сергеича столкнулись. Я думал, так надо, вот и приехал. Если помешал, прошу прощения, в другой раз подскочу.

Сказать мне в глаза, что моё присутствие нежелательно он пока не решается, да и при Горбаче демонстрировать отсутствие стабильности в команде не самая лучшая идея. Поэтому гримаса, въевшаяся в складки лица, снова превращается в улыбку.

— Очень хорошо, что ты здесь, я не успел тебе сообщить вовремя.

— Понял.

Появляется Горбач с Раисой и мы усаживаемся за стол. Чай, кофе, печенье.

— А это зачем? — хмурится Злобин, когда я достаю из кармана глушилку.

— На всякий случай, — киваю я. — У вас, Михаил Сергеевич, давно проверка была?

— Нет-нет, совсем недавно, Леонид Юрьевич, как раз организовывал. А что это за прибор?

Ну-ну, Леонид Юрьевич мог и жучков организовать и даже, наверное, так и сделал, если судить по недовольному выражению его лица.

— Греха не будет, — настаиваю я и нажимаю на кнопку. — Это генератор радио-электронных помех. Чтобы испортить запись, если кто-то попытается.

Я нажимаю на кнопку. Правда включает это нажатие не глушилку, а встроенный диктофон. Но этого, кроме меня, здесь никто не знает. А поэтому разговор завязывается совершенно дружеский и откровенный. И, как я и подозревал, сегодня Ева с Горби обсуждают гораздо более широкие поставки зерна. Уже не элитных сортов из СССР, а полномасштабный импорт в СССР.

Разговор ведётся в деловом ключе и очень осторожно, надо сказать. Понятно, конечно, о чём идёт речь, о каких комиссионных и о каких банках, но, тем не менее, прямо ничего не называется. Я уже думаю, что мне придётся самому сказать что-то прямым текстом, чтобы спровоцировать вразумительный ответ, но на помощь приходит супруга Горбача.

— Я не совсем поняла, — строго, как Маргарет Тэтчер, произносит она, — а каким образом Михаил Сергеевич будет получать вознаграждение?

— Раиса Максимовна! — с мягким упрёком произносит Горби и вытягивает в её сторону пухлую руку. — Разговор о другом. Зачем…

Он будто даже смущается. Действительно, людей много, речь об условиях поставок, а тут, как из-за печки…

— О! — восклицает Ева. — Любым удобным для вас способом. Мы можем организовать вклад, например, в швейцарском банке. Там, вы знаете, информация полностью закрывается, потому что швейцарцы, как никто, умеют хранить банковскую тайну.

Я едва удерживаюсь, чтобы не засмеяться. Да-да, банковская тайна для них свята.

— Либо, мы можем продолжать передавать вам наличные, — продолжает Ева. — Но лично я думаю, учитывая объём обсуждаемого контракта, удобнее всего вам будет принимать вознаграждение в золотых слитках. Это можно организовать в различных банках. Для лучшей диверсификации.

— Нет-нет, — поднимает прямую ладонь Горби. — Это вопрос очень деликатный и вот так без проработки не надо. Мы… знаете, как там у них. Поэтому с Леонидом Юрьевичем всё решим и вам доведём.

— Конечно, — кивает Ева, а супруга алчущая злата, едва заметно поджимает губы.

Беседа длится около получаса и, всё обсудив, мы собираемся уходить.

— Спасибо за конструктивное сотрудничество, товарищи, — довольно улыбается Горби. — А вы, фрау Кох, зайдите завтра к товарищу Медунову и он все ваши договора завизирует и спустит вниз. Егор, хорошо, что ты зашёл, давно не виделись. Я к тебе разговор имею, но не сейчас. Зайди, как-то на Старую площадь. Только, давай, не затягивать, я знаю, ты человек занятой, тем не менее. А вас, Леонид Юрьевич, я прошу ненадолго задержаться.

Штирлиц с Мюллером. Я улыбаюсь.

— Егор, — бросает Злобин, глядя исподлобья. — Завтра ко мне зайди. Разговор небольшой.

— Обязательно

Мы выходим за территорию и подходим к машинам.

— Легко на сердце от песни весёлой, — напеваю я. — Она скучать не даёт никогда!

— И любят песню деревни и сёла! — подхватывает Ева.

— И любят песню большие города.

— Да!

— У Моисея по бумагам есть вопросик, — говорит она.

— Вопросик?

— Точно. Чтобы все э-э-э… трансформации, которые вы проводили, начали осуществляться, потребуется ещё пару бумаг подписать.

— Серьёзно? — как бы удивляюсь я. — А что же сразу-то не подписали?

— Да вроде процедура такая…

На следующий день рано утром, с первыми лучами солнца меня будит Михал Михалыч Радько.

— Товарищ рядовой! — сурово начинает он, но я чувствую, что он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Раскололи что ли?

Ночь пройдёт, наступит утро ясное

Знаю, счастье нас с тобой ждёт

Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная

Солнце взойдёт

Солнце взойдёт

— Кто звонит, — усмехаюсь я, — Радько или Магомаев?

— Звонит бывший агент Азер, а ныне агент Дятел. Тук-тук, тук-тук-тук.

— Поздравляю, Михал Михалыч, и спасибо. Вы его без меня не отпускайте, я подъеду днём, побеседую.

— Какое там, ему же нужно немножко здоровье поправить. Так что пока лучше его не трогать.

— А думаете, не сорвётся с крючка?

— Егор! Гарантировано не сорвётся. Мы до таких глубин душевных докопались, ты не представляешь. Надо было мне психологом становиться. Ладно, я пойду вздремну немного, а потом приходи, я всё-всё тебе расскажу.

Ну, что же, будем надеяться, что так оно и будет. Посмотрим, в общем. Но пока мне нужно прибыть к Злобину. С вечера мне его адъютант названивал. Чего там случилось-то? Честно говоря, чувствую некоторую тягость, собираясь к председателю. В последнее время наши отношения меня не радуют. А ведь как жили раньше, душа в душу буквально… Может снова в прошлое откатиться?

Прихожу я точно в назначенное время, но в кабинет к боссу меня не пускают. Мурыжит. Ладно. Я спокойно сажусь и жду. Проходит минут пятнадцать. Никто в кабинет не заходит, никто не выходит. Ну, не страшно, большой человек, большие дела. Нам ли, так сказать, в калашный-то ряд лезть?

Наконец, на столе у секретаря звонит телефон.

— Так точно, — коротко отвечает он и кладёт трубку.

— Брагин, пройдите.

Я встаю и открываю дверь.

— Разрешите, товарищ генерал-майор?

— Заходи, — отвечает он, не глядя на меня.

Злобин стоит у окна и смотрит вдаль. Руки в карманах, чуть покачивается на носочках и задумчиво разглядывает что-то за окном. Понятно. Концертная, значит, программа. Интересно, к чему бы это? Или из-за чего, наоборот? Может, из-за того, что я вчера заявился к Горби? Не знаю, теряюсь в догадках.

Я спокойно стою посреди просторного кабинета, в котором бывал довольно часто. Смотрю в усталые глаза Железного Феликса и прикидываю, как пойдёт разговор. Наконец, отыграв вступление, Де Ниро поворачивается ко мне, показывая самую добрую и самую милую улыбку. На щеках ямочки, вокруг глаз лучики морщинок, в глазах тёплый свет.

— А ты, я смотрю, неплохо меня обложил, да? — по-приятельски кивает Злобин. — Как волка флажками.

— Не понимаю, — простодушно отвечаю я и пожимаю плечами.

— Ну, ещё бы, — усмехается он. — Где уж тебе, простачку такому понять, да?

Я непонимающе улыбаюсь, хотя уже догадываюсь, куда он клонит. Де Ниро подходит ко мне и останавливается, любуясь мной, как произведением искусства.

— Ну, вы уж поясните, Леонид Юрьевич.

— Так это лучше ты мне поясни, — хмыкает он, — как это так получается, что с кем бы я ни начал разговаривать, все мне горячо и даже настоятельно советуют ставить во главе «Факела» твоего Белоконя?

— А что, кандидатура, отличная. Человек хороший, опять же. Вы на него всегда сможете положиться. Как на самого себя.

Впрочем, полагаться на самого себя, ему как раз и не стоило бы. Но это соображение я опускаю.

— Скачков, понятно, он тебе в рот заглядывает. Правда, я теперь даже и не знаю, стоит ли его оставлять у себя с таким-то подобострастием. С одной стороны, хорошо, конечно, но, с другой, он же моим заместителем работать собирается, а не твоим. С ГлавПУРом тоже всё ясно, они там рядом, ты обработал. Но мне ведь даже Чурбанов намекает на твоего майора. И самый апофеоз — это Горбачёв! Мы его на зерно разводим, а он мне умные мысли выдаёт. Белоконь, говорит, отличный специалист. Ему-то, шляпе, откуда это знать? А вот, гляди ж ты, не знает, а лезет. Пользу хочет причинить. Обществу. Да?

— Лучше кандидатуры нет, — пожимаю я плечами.

— Как это нет? — прищуривается Де Ниро и тёплый дружеский огонёк в его глазах становится злым и сердитым. — Как это нет? А я разве не говорил, кого именно хочу поставить на место начальника «Факела»? Я разве не называл тебе Ижбердеева?

— У меня с ним контакта нет.

— Контакта нет, — понимающе кивает Злобин. — У меня, значит, должен быть с твоим Скачковым контакт, а тебе по херам всё. Так что ли?

Он повышает голос и лицо его уже не кажется улыбающимся. Кожа краснеет, брови сдвигаются, а в глазах начинает биться необузданное и дикое пламя.

— Я тебе никакого Белоконя не согласую, ты понял? — почти кричит он. — И Скачкова обратно выпну, да только уже не начальником, а замом. Я сказал, Ижбердеев будет, значит, он и будет. А то взял моду за моей спиной заговоры плести! Со всеми договорился и Злобин никуда не денется теперь? Так что ли?

— Нет, не так…

— Помолчи! — перебивает он. — Незаменимым себя почувствовал? А полгода на заставе отслужил и никто тебя не хватился почему-то? Почему же, если ты такой незаменимый? А, может, ты снова хочешь пойти родине послужить. Можем из холода, куда пожарче послать. Во всех смыслах, чтоб было ясно, что такое приказы командиров. Ты понял меня?

— Не совсем, Леонид Юрьевич. Боюсь, мне потребуются подробные разъяснения.

— Чего ты не понял ещё? Никакого Белоконя, вот и всё! Командиром «Факела» будет Ижбердеев.

Что за шлея ему под хвост попала!

— Я с ним работать не буду, — пожимаю я плечами. — И своих людей ему не отдам.

— Чего⁈ Каких ещё своих⁈

— Леонид Юрьевич, я не понимаю, что с вами происходит и почему мы вынуждены проходить через подобные разговоры…

— Я и вижу, что ты не понимаешь! — перебивает он.

— Но я и не должен, мне кажется. Просто если вы не дадите мне работать с теми людьми, с которыми мне нужно, я отвечу вам зеркально.

— Что⁈ — задыхается он от моей наглости.

— Например, вышвырну из ЦК Горбача.

— Что⁈

— И поставлю того, кого посчитаю нужным.

— Да ты! — начинает он и глаза его вспыхивают гневом.

24. Охота начинается

По Злобинскому соображению я, конечно, очень сильно перебарщиваю. И с этим спорить трудно. Я сейчас нахожусь полностью в его власти, начиная с того, что он может отдать мне прямой приказ и законопатить в этот раз, куда Макар гусей не гонял. Или телят. Ну, и потом, он командует очень серьёзной структурой, бросать вызов которой, выглядит довольно глупо.

Мы оба это понимаем, и от этого его гнев становится ещё неистовей. Его буквально на клочки рвёт от моей наглости. От осознания своей дикой силы и моей не менее дикой дерзости. Но ничего, смелость города берёт, главное не выказать слабину.

— Мне очень неприятно это говорить, Леонид Юрьевич, но в последнее время вы очень мало принимаете во внимание моё мнение.

— Да я тебя с твоим мнением могу в порошок стереть! — ревёт он.

Ну, давай, выбалтывай. Что у трезвого на уме, то у разгневанного на языке.

— Твоё мнение не единственное, из тех, что существуют. И это не мнение государственного деятеля. Куда ты вообще лезешь, подполковник ОБХСС⁈ Знаток, бл*дь, будущего! Ты сказал, тебя послушали разок, теперь ты сам послушай! Думаешь, построил мощную систему и это позволит тебе диктовать мне условия?

— Я ничего не диктую, как раз.

— Нет, именно это ты и пытаешься делать. Заговоры строишь! Против меня! Да ты кто такой, чтобы мне диктовать? Ты должен исполнять, чтоя́тебе скажу! У тебя в голове фантазии и наивность, а у меня ответственность за государство! Прикажу, и полетишь на границу афганскую. Вот там надо делом доказывать, а не разъезжать с кортежем да щёки надувать. Разважничался больно! Смотри, кто высоко заносится, низко падает! С Андроповым ты поскромнее был, почему интересно? Думал он генсеком станет⁈ Да только…

Злобин резко замолкает и сжимает челюсти. Он отворачивается и стоит молча какое-то время, а потом, когда снова поворачивается ко мне, выглядит уже совсем иначе. Вот воля у человека и выдержка.

Теперь он совершенно спокоен, в глазах нет и следа огня, только ровная нейтральная пустота. Ни намёка на гнев или неприязнь. Молодец, антикризисный центр работает.

— Ладно, — внешне спокойно говорит он. — Я погорячился. Извини. Но, и ты хорош, честно говоря. Зачем так обострять? Можно спокойно обо всём договариваться. Мы же соратники, а не соперники.

— Да, Леонид Юрьевич, — соглашаюсь я. — Вы совершенно правы. Вы тоже меня извините, пожалуйста.

— Хорошо, — кивает он и смотрит ровным спокойным взглядом. — Давай забудем эту небольшую размолвку.

Можно было бы воспринять эту вспышку гнева, как «постановочную», чтобы продемонстрировать определённые мысли, которые при обычном нормальном общении неудобно высказывать. А тут, сгоряча чего, мол, не наговоришь. Но нет, думаю, он действительно сорвался. А потом спохватился, поскольку что-то вспомнил. А что он мог вспомнить? Например, информацию от Евы о том, что документы на фирму не переоформлены и нужно подписывать ещё какие-то бумаги.

Он, конечно, мог бы все подписи и документы «оформить» самостоятельно, как ямайские паспорта. Да только, мне кажется, он желает, чтобы по трасту всё было оформлено без сучка и задоринки. В будущее смотрит. Не желает проблем.

— Ладно, — снова говорит он. — Давай так. Не будем пока форсировать этот вопрос. Пусть Белоконь ещё какое-то время побудет здесь в статусе командировочного. И сам присмотрится к делу, и мы на него лучше посмотрим. Ты с моим человеком попробуешь ещё контакт наладить, а окончательное решение позднее примем. Хорошо?

— Конечно, — отвечаю я, демонстрируя покладистость после взбучки.

Будем играть по правилам — и он, и я. Хотя, сейчас уже вряд ли кто-то кого-то может обмануть.

Придя на работу, я звоню Гурко и прошу организовать встречу с Андроповым. Он вскоре отзывается и приглашает приехать после часа. Сразу после него звонит Хаас и сообщает, что они с Медведевым хотели бы обсудить свой план.

— Готов-таки? — интересуюсь я.

— Ну, можно сказать, да. На самом деле, если так можно выразиться, готов план плана, поскольку, если на мгновенье вообразить, что он начнёт исполняться, то каждый пункт придётся дорабатывать находу, учитывая реальные показатели и реально происходящие события. Спрогнозировать всё до последней цифры совершенно не представляется возможным. Поэтому, это, скорее, такой манифест, что ли. Но, естественно, имеющий практические горизонты и могущий быть применённый на практике.

— Ну и туману вы напустили, Севастьян Францевич, — усмехаюсь я.

— Нет, — не соглашается он, — это не туман, просто нам в самом начале необходимо определить, что мы от проекта ожидаем и понять, что реальный результат может зависеть от множества факторов, учесть которые, находясь на берегу, просто невозможно. Мы, естественно, применяли методы математического моделирования, работали с Госплановской кибернетической системой, но всё это оставляет определённое пространство для бесконечного количества вариантов.

— Но мне не требуется прогноз с точностью до тысячи рублей. Мне нужна программа, вы же знаете. Есть она? Я ведь понимаю, совершенствовать систему можно до бесконечности.

— Да-да, не беспокойтесь, программа есть. И программа прекрасная. Вы сможете сегодня после работы заглянуть к Вадиму Андреевичу Медведеву?

— Да, смогу. И во время работы смогу. Назначайте время.

В двенадцать часов я начинаю собираться на Старую площадь.

— А ты не слишком прилежно трудишься, — качает головой Белоконь. — Постоянно убегаешь то туда, то сюда.

— Поэтому вы мне и нужны, Василий Тарасович. У меня задач больше, чем только «Факел». Так что тут всё на вас будет. И принятие решений, и оперативное управление.

— Раньше ты этого не говорил, — хмыкает он.

— Не хотел всё обрушивать в один момент на вашу голову, — усмехаюсь я. — С Новицкой нужно более тесную работу налаживать. Она по многим вопросам может хорошо помочь.

— Налаживаем, — недовольно отвечает он. — Но когда женщина начальник, скажу тебе, тот ещё аттракцион получается.

— Ничего, вы сработаетесь, я не сомневаюсь.

Приехав в ЦК, я иду сразу к Андропову.

— Здравствуй, Егор, — приветствует меня он деловым тоном. — Проходи, присаживайся.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович. Как поживаете?

— Нормально. А ты?

— Тоже нормально, спасибо.

— Сегодня по Чурбанову приказ подписан, не слышал ещё?

— Нет, не слышал. Хороший приказ?

— Министром назначили. Пока ещё и.о., но официально уже, так что месяца не пройдёт утвердят. Скоро генерала армии получит. Хороший мужик, не спился бы только.

— А у Щёлокова дела не очень, насколько я понимаю, да?

Андропов только слегка рукой машет, мол, что о нём говорить, был Щёлоков, да весь вышел.

— Как там твой Злобин? Разворачивает деятельность?

— Не знаю, честно говоря, — пожимаю я плечами. — В последнее время он не особо меня в свои планы посвящает.

— Что так?

— Вероятно, имеет свой собственный, отличающийся от моего, взгляд на то, как должны развиваться события.

— Имеет, конечно, — невесело усмехается Андропов. — Да и ты, говорят, тоже имеешь. План реформ готовишь?

Смотри-ка, ничего от вас не утаишь.

— Да, есть такое дело, Юрий Владимирович. Уже почти готово всё, скоро предоставлю вашему вниманию. Знаю, у вас уже есть план, и некоторые из спецов, которые его готовили, участвуют в создании и так называемого «моего» плана. Да только моего в нём ничего нет. Там учёные мужи работают самостоятельно.

— А я думал, ты со Злобиным сотрудничаешь.

— Нет, — отвечаю я. — Злобин, естественно узнал об этом, так что сейчас он в курсе. Не просто узнал, а ещё и поговорил с руководителями проекта. Остался недоволен постепенностью и тем, что результатов реформ, по его мнению, слишком долго ждать придётся.

— А на самом деле как?

— Так и есть. В техзадании я указал, как условие, отсутствие шоковых подходов. А ещё задал некоторые ограничивающие параметры, исходя из реального опыта. Условно говоря, если провести приватизацию так, то будет то-то, если единоразово ввести нерегулируемый рынок, то будет то-то. Ну, и в таком духе.

— А Злобин, значит, хочет быстрых результатов реформ, да?

— Да, — киваю я. — Быстрых и эффективных. Но я такое уже видел.

— А может он искать советников среди иностранных специалистов? — прищуривается Андропов.

— Может, разумеется. Возможности у него для этого прекрасные имеются. Лучшие во всём Союзе.

Я пожимаю плечами, в том смысле, что вам ли не знать. Вы-то это лучше других знаете и своих людей в «конторе» имеете, целую встроенную структуру. Правда, теперь она, структура эта, скорее всего переходит под Злобина. Если он был её частью и входил в круг доверенных лиц председателя.

Но у Злобина и своя структура в структуре имелась, хотя, наверное, не такая крепкая, как у Андропова. Достаточно вспомнить, что во всех местах, где я оказывался, у него были доверенные люди на руководящих позициях. Так что, Де Ниро игрок совершенно непростой и недооценивать его никак нельзя.

— Он собирает группу перспективных молодых экономистов для того, чтобы отправить в Йель на стажировку, — сообщает Андропов.

Я покашливаю:

— Почему-то мне кажется, я знаю, что это за молодые экономисты.

— В основном из Ленинграда, — кивает Андропов, подтверждая мою мысль.

Он же сам их и курировал, всех этих Чубайсов, Авенов и прочих. Пестовал, не зная, чем дело закончится. Должно быть, ошибся. Так же, как и в Злобине, поставив вместо себя и рассчитывая на личную преданность. А тут облом-с…

— Некоторые, если я не ошибаюсь, там уже бывали.

— Возможно, — соглашается он. — Важно, с кем и о чём они будут общаться и от кого ума-разума набираться. Думаю, тебе не нужно объяснять, к чему это может привести.

— Не нужно, Юрий Владимирович. Я вот думаю, простите, что не в своё дело лезу, но полагаю, было бы очень здорово, если бы вы оттеснили нового председателя и его партнёра Горби.

— В каком смысле партнёра?

— В деловом.

Я достаю их кармана компактный импортный диктофон и включаю кнопку.

«Я не совсем поняла, — строго произносит Раиса Максимовна, — а каким образом Михаил Сергеевич будет получать вознаграждение?»

— Что это? — хмурится Андропов.

«Раиса Максимовна! — с мягким упрёком произносит Горби — Разговор о другом. Зачем…»

— Это что, Горбачёв?

— Да, он самый, — киваю я. — И Злобин там тоже есть. Чуть дальше.

Лишнее с записи убрано и оставлены только самые яркие моменты.

— Боюсь, от реформ, которые эти люди устроят, будет мало пользы для государства.

— Надеюсь, — с расстановкой говорит Андропов, — ты понимаешь, что если дойдёт до расследования, им обоим лучше хранить молчание.

— К сожалению, понимаю, — я киваю.

— Погодите, пока Леонид Ильич не съездит в Ташкент, — говорю я.

Он тоже кивает.

— Ну, что, Михал Михалыч, — приветствую я улыбающегося Радько, — можно вас поздравить?

— Можно, — кивает он. — Поздравляй.

— Поздравляю с вербовкой. Расскажете, как вы его раскололи?

— Нет, — ухмыляется он. — Профессиональные секреты. Раскрывать не могу, передам по наследству своему сыну.

— Папа, — подмигиваю я, — узнаёшь своего блудного сына?

— Нет, сынок, не узнаю. Даже и не проси. Какая тебе разница? Боль, понимаешь ли, и кровь могут решить многие проблемы.

— Верю, конечно. Но немного опасаюсь, что как только клиент окажется на свободе, он может постараться исчезнуть из поля вашего зрения. А ещё хуже, предупредить Поварёнка, что вы снова хотите его увидеть.

— Поварёнок — это тот самый, которого в прошлый раз водичкой поливали?

— Чего вы только с ним не делали.

— Не опасайся, так и быть, скажу. Паренёк-то действительно из Баку. А у меня есть там кое-кто из коллег. А у этого Азера там есть кое-кто из близких. Улавливаешь связь?

— У таких людей редко бывают близкие и, тем более, привязанность к ним.

— А старушка-мать ни в счёт? — ухмыляется Радько. — А неодобрение подельников? Они ведь очень не любят, когда их приятели постукивают в чеку или ментовку. Если положить это на одну чашу весов, а Поварёнка твоего на другую, как думаешь, какая чаша перевесит?

— Даже и не знаю, — качаю я головой. — Что-то я совсем не уверен, что это надёжная гарантия…

— Послушай, юноша, когда между тобой и твоим… ну, скажем, собеседником, устанавливается живая, трепетная связь, ты всегда это чувствуешь. Боль объединяет, делает родными и по-настоящему близкими. Это невозможно не почувствовать, уверяю тебя. И когда вопросы жизни и смерти отступают на задний план, остаётся лишь чистая, выкристаллизовавшаяся боль, связывающая два сердца. Это прямая и нерушимая связь.

— Ну… со мной, похоже, связи у вас не возникло.

— Это точно, ты случай уникальный, да и потом, вспомни сам, наше общение было практически мимолётным, коротким и неосязаемым. Короче, Брагин, не е*и мне мозги, понял, да? Не сомневайся, можешь на своего Азера рассчитывать, как на безотказного раба.

Ну что же, поживём — увидим. Рисковать бы совершенно не хотелось, но что же тут поделать…

Время бежит быстро, а когда события входят в накатанную колею и начинает отсчитываться привычный для большинства людей ритм — тик-так, тик-так — часики тикают, съедая минуту за минутой и подтачивая монолитную целостность вечности.

В общем, у меня наступает затишье. Ничего экстраординарного не происходит, в течение нескольких дней никто не стреляет и не бросается на меня с ножом, Злобин не скандалит и со мной практически не пересекается, Андропов тоже. Ну, а Брежнев — и подавно.

Кстати, Брежневу вообще не до меня. Наступает его час и он, словно повинуясь крысолову и волшебным звукам его флейты, совершает все движения давно и прочно выбитые на скрижалях истории. И, пока генсек осуществляет инспекцию солнечного Узбекистана, политическая жизнь в стране ставится на паузу и практически замирает в ожидании его возвращения.

В один из таких наполненных ожиданиями дней раздаётся звонок.

— Поехали! — сообщает мне радостно возбуждённый голос Радько. — Есть сигнал, Азер сообщил, что сегодня у него встреча с заказчиком.

Он, как охотник, вышедший на след, чувствует радостный мандраж и жадно втягивает воздух.

— Отлично! Давайте подробности.

— Всё достаточно просто. Азер связан с Телеком, которому создана репутация прекрасного стрелка. Заказчик, предполагаемый Поварёнок, сообщит ему подробности операции и передаст аванс. Тебе же не надо инсценировку покушения делать, правда? Просто заграбастать Поварёнка?

— Да, мне нужно только его заполучить.

— Ну вот, тогда случай подходящий. Давай, подъезжай, я расскажу подробности, и можно будет планчик забабахать.

Переговорив с Радько, я забираю Белоконя и прошу подъехать Скачкова. Встречаемся мы на базе «Факела». Операция, по идее, несложная, хотя и с нюансами. Работать придётся в людном месте.

В кафе «Космос» на улице Горького всегда многолюдно. Вечером без того, чтобы дать на лапу швейцару и не войдёшь — перед дверьми всегда толпа модных молодых людей, желающих культурно отдохнуть. Но днём свободнее. Бывает, что и в обед не проникнешь, но, в основном, войти можно. Мороженое, коктейльчики, всё такое прочее, якобы из буржуазного мира запада, а на самом деле просто добротное, советское и культурно-весёлое.

Я подъезжаю на «рафике» со шторками на окнах. На сиденьях вежливые люди в чёрном и Михал Михалыч с красными корками. Впереди «Волга» с открытым капотом и ковыряющемся в моторе шофёре. Сзади «буханка» с надписью «Почта». В ней сидит Белоконь, командующий операцией. С обратной стороны дома, со двора — взятая в аренду машина «Мосгаза» и ещё одна «буханка». Везде бойцы, в общем, форменная засада.

Я выглядываю из-за шторки, стараясь быть совершенно незаметным для взоров Кухаря. Азер проходит внутрь, чуть замешкавшись на пороге. Он выглядит немного нервозно, но это ничего. Надеюсь, что ничего. Нам, собственно, нужно только, чтобы птичка влетела в клетку, а там останется только захлопнуть дверку и накрыть её.

Азер проскакивает в фойе, а я продолжаю ждать главного гостя сегодняшней развлекательного шоу. Ария московского гостя, ёлки-палки…

Проходит минута, другая, третья и ничего не происходит. Пятая, десятая, пятнадцатая. Нет… Ну, ёлки-палки! Неужели засёк? Чуйка, видать, сработала. Чем-то мы себя выдали, наверное, раз он испугался и не пришёл… А это значит, что в следующий раз вытянуть его будет гораздо сложнее. Неимоверно сложнее…

О-па! Отставить панику! Вот же он, собственной персоной! В английской твидовой кепке, с длинными волосами, в тёмных очках и короткой куртке, в джинсах и «козачках» на скошенных каблуках. Ковбой и джентльмен.

— Объект прибыл, — объявляю я по рации. — Всем внимание, объект прибыл! Кепка, очки, длинные волосы. Наш парняга!

Он уверенной походкой поднимается по ступенькам. Дверь открывается. Ну, ещё бы, такой стильный, прикинутый чувак! Не иначе, как фирмач.

Перед тем, как войти внутрь, он останавливается и внимательно осматривает прилегающую территорию. Скользит взглядом по прохожим и машинам, задерживается на моём «рафике», заставляя сердце ёкнуть. Впрочем, поверни он назад, далеко не уйдёт. Мои парни здесь повсюду, с рациями под куртками.

Постояв и не обнаружив ничего сверхъестественного, Поварёнок делает шаг внутрь. Я успеваю заметить взметнувшуюся руку, протягивающую что-то швейцару, а потом Кухарь растворяется в глубинах «Космоса».

— Всем приготовиться! — раздаётся команда Белоконя. — Заходим, согласно отработанному плану!

Двери открываются и мы, по возможности стараясь не бросаться в глаза, выскакиваем из машин.

Я влетаю в фойе с красными корочками, зажатыми в руке. Швейцар, устремившийся было ко мне, останавливается и даёт спокойно пройти. Мы влетаем вовнутрь. Лиходед кивает, чтобы на выходе осталась пара человек на случай возможного прокола.

Народу здесь немного. В гардеробе выдаёт плащ сухой, желчного вида гардеробщик. Молодая женщина берёт одежду в руки и, бросив на нас немного недоумённый взгляд, проходит навстречу.

За стеклянной перегородкой располагается зал, из которого ведёт лестница на второй этаж. В зале больше половины столов занята и Поварёнка тут нет. Я быстро осматриваю помещение и киваю на лестницу.

Когда поднимаюсь, замечаю, как из туалетной комнаты внизу выходит чуть сгорбленная женщина в длинной юбке, очках с толстыми линзами и с волосами, заколотыми на затылке. Поднимаюсь наверх, здесь людей больше.

К лестнице проходит весёлая парочка — парень и девушка, они бросают на нас рассеянный взгляд и начинают спускаться по лестнице.

Ну, Кухарь, где же ты? Давай выходи на свет, чтобы мы тебя могли получше рассмотреть. Я останавливаюсь и сканирую всё пространство. Вон сидит Азер, склонившись над вазочкой с мороженым. Но он за столиком один. Так… Так… Так… Нет Поварёнка, как сквозь землю… Куда он мог деться? Туалеты под контролем, кухня…

Твою мать! Вот же козёл хитрожопый! Обвёл-таки вокруг пальца!

25. Поваренок

Точно! Я сразу-то не понял, что было не так с той тёткой, вышедшей из туалета! Она же пошла в сторону служебных помещений! На кухню! Ах, ты, сучара!

— Ушёл! — резко бросаю я бегущему за мной Белоконю. — Бегом к служебному выходу! Ушёл, сука!

Перескакивая через несколько ступеней, я лечу вниз, вытаскивая на ходу рацию из-под куртки.

— Внимание! Остановить у служебного входа женщину в длинной юбке и с заколотыми на затылке волосами!

Мы несёмся насквозь к выходу. Парни выходят из служебных помещений, рапортуя, что там чисто. Местные ничего понять не могут, хлопают глазами, осторожно возмущаются, но дело делать не мешают.

— Женщина в длинной юбке, очках и с заколотыми волосами, — оживает рация, — вышла из служебного входа.

— Задержать! — командует Белоконь. — Немедленно задержать!

— Она села в автомобиль ВАЗ-2103 тёмно-синего цвета и уехала.

— Внимание всем группам! Немедленно задержать автомобиль ВАЗ-2103 тёмно-синего цвета со всеми пассажирами! Повторяю!

В этот момент начинается настоящая свистопляска. Кто-то бежит, кто-то, визжа покрышками срывается с места, а кто-то подъезжает, но это уже не наши, тут ведь своя жизнь идёт. Шла. Пока мы всё не перекрыли.

— Да что здесь творится⁈ — кричит мордатый мужик высовывая голову из водительского окошка. — Вы почему меня на работу не пропускаете? Безобразие!

За ним трубит серый «Москвич», желая проехать и пристраивается тёмно-зелёный «Опель».

— Немедленно задержать автомобиль ВАЗ-2103 тёмно-синего цвета со всеми пассажирами! — гнёт своё Белоконь и вдруг, ни с того, ни с сего сбивает меня с ног.

Он бьёт меня в плечо, скидывая с невысокого крылечка, и я лечу в лужу. Группируюсь, подбираюсь, кувыркаюсь, как циркач, и тут же вскакиваю на ноги. Твою дивизию!

— «Опель»!!! — ору я. — Заблокировать!

Хватаю рацию и ору:

— Заблокировать зелёный «Опель»!!!

Белоконь, держится за плечо, прислоняясь к обитой жестью двери, и между пальцев его струится кровь. «Опель» мгновенно подпирают сзади, но это уже неважно — водитель и пассажир, выскочив из машины, разбегаются в разные стороны.

Один бежит в сторону Тверской, что, разумеется, является огромной ошибкой, а второй — в сторону переулка, Георгиевский он или какой, не знаю, тот, что за Думой идёт. И этот второй — никто иной, как Пётр Николаевич Кухарчук. Без кос, без очков, без юбок. Обычный Поварёнок. С той стороны у нас тоже есть заслон, но теперь я не уверен, что парни оттуда не рассосредоточились и не разбежались на перехваты «троек» и «опелей». Поэтому, я срываюсь за ним.

— Быстро скорую! — успеваю крикнуть я. — Сообщите Скачкову! Трое за мной!

За мной подрываются четверо. Мы бежим, печатая шаг. Идём клином, как журавли. Правда, в нашем облике нет ничего романтического и по-журавлиному возвышенного. Мы несёмся, как войско смерти. Нет, не смерти, мы солдаты возмездия. Воздастся тебе по делам твоим. Лица сосредоточены, в глазах — гнев, в сердцах — огонь. Ноги бьют по асфальту с синхронным остервенением, будто кто-то командует: «Левой! Левой!»

Кухарь оглядывается, и лицо его искажается страхом и отчаянием. Ну, ещё бы, с деревянными солдатами Урфина Джуса попробуй-ка, справься. Мы прибавляем, и расстояние между нами начинает сокращаться. Он оглядывается снова. И ещё раз. И опять. Я вижу, что он пытается ускориться, но нет, шутишь, не уйдёшь!

Поняв, вероятно, что шансов уйти у него нет, Кухарь резко останавливается, выхватывает пистолет и, встав в стойку наводит на меня.

— Не стрелять! — кричу я своим ребятам, тут же берущим Поварёнка на мушку.

Он к моим приказам не прислушивается и поэтому успевает нажать на спуск. Правда, пуля уходит вверх, потому что чёрная «Волга» с парнями, страхующими это направление, успевает шибануть его в бочину. Не сильно, но достаточно, чтобы он отлетел на пару метров вперёд и, роняя пистолет, выстрелил в небо.

Кухарь падает к моим ногам, и лицо его искажается гримасой боли и страдания.

— А вы очень смелый и отважный человек, Пётр Николаевич, — говорю я и киваю ребятам. — В багажник!

Его обыскивают и запихивают в багажное отделение.

— На базу и в карцер, — приказываю я и, отвернувшись, быстро шагаю обратно в сторону «Космоса».

— Внимание! — говорю я, поднося ко рту рацию. — Это первый. Доложите обстановку. Что с раненым?

— Слышу вас, первый. Кондор впорядке. Вроде навылет.

— Дай, слышится голос Белоконя. Нормально всё, чиркнуло только.

Мы возвращаемся к кафе. Здесь всё уже идёт своим чередом. Все парни, кроме тех, что были на внешнем контуре, находятся во дворе дома. Радько своим удостоверением успокоил и привёл в чувство персонал и руководство заведения.

— Ну что? — спрашивает он.

— Клиент едет на базу, — говорю я, отводя его в сторонку. — Но как он догадался, что здесь дело нечисто? Пошёл и мгновенно изменил внешность! Юбка, близорукость, конский хвост, походка. Ну, артист! Он уже перевоплощался, трансгендер хренов.

— Кто-кто?

— Мужик, перешившийся в бабу, вот кто

Радько начинает ржать.

— Ну, ты придумщик, Брагин!

— И чуйка у него стопроцентная! — продолжаю я про Поварёнка. — Если это только…

Я замолкаю и внимательно смотрю в глаза Михал Михалыча.

— Если только, — продолжает он, — это не было планом. Но это мы узнаем. Азер-то здесь, у нас, и если он сработал по заданию Кухарчука, мы об этом обязательно узнаем.

Я киваю, но сдаётся мне, что он склонен переоценивать свои методы выявления чистой правды.

— Михал Михалыч, — доверительно говорю я. — Вы, пожалуйста, невзирая на все возможные нормы субординации и корпоративную этику, не предавайте огласке случившиеся здесь сегодня события. И, особенно важно, пожалуйста, не говорите никому, какую именно добычу мы поймали сегодня. Лады?

— О чём речь, Егор! Разумеется! Могила! Я же здесь, как частное лицо, начальство и не знает ничего. Я понял, молчок. Ладно, поеду, пообщаюсь с клиентом. С двумя даже. Пока физических методов устрашения применять не буду. Просто расскажу, что планирую с ними делать. Во всех подробностях. А вот завтра уже начнём. Причём, я поначалу ничего даже спрашивать у него не буду, пусть видит, что мне нравится сам процесс. И когда я начну его ломать, он будет рад сообщить всё что угодно, чтобы прекратить страдания.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Давайте попробуем.

Я запрыгиваю в машину и звоню Чурбанову с просьбой забрать Белоконя в госпиталь МВД и чтобы никто об этом ничего не прознал. Он безо всяких вопросов соглашается и обещает предупредить о нашем приезде кого надо.

Белоконь бледный и недовольный сидит на заднем сиденьи и недовольно зыркает.

— Зачем меня в госпиталь забирать? — хмуро спрашивает он. — Ранение несерьёзное. Зелёнкой помазать и готово.

— Врачи скажут, Василий Тарасович, не беспокойтесь.

Я протягиваю руку и крепко сжимаю его ладонь.

— Спасибо.

Он подмигивает, мол говорить не о чем.

В этот момент звонит Злобин.

— Что там за шухер, Егор? Меня тут из-за тебя дёргают. Ты зачем предприятию общепита работать не даёшь?

— Мы их почти не побеспокоили, Леонид Юрьевич, — отвечаю я.

— Ничего себе, не побеспокоили. Стрельба — это уже не беспокойство? Я, конечно, замял это дело, мы ведь команда, но в тебе я уже не чувствую этого командного духа. Ничего не сказал, устроил разгром в центре Москвы.

— Леонид Юрьевич, никакого разгрома, мы быстро проскочили и вышли через чёрный ход. Посетители даже и не заметили. Понимаете, сигнал пришёл от агентуры, нужно было реагировать молниеносно.

— И кого ты ловил? — хмуро и настороженно интересуется он.

— Так, Поварёнка же. Он стрельбу и устроил.

— Поймал? — холодно спрашивает Злобин, и я чувствую, что он очень хочет услышать отрицательный ответ.

Ну, а почему не сделать человеку приятное?

— Он будто заговорённый, Поварёнок этот, — сокрушённо говорю я. — Нет, не поймал.

— А надо было ко мне обращаться, — с видимым облегчением заявляет Де Ниро. — Мы профессионалы, а твои ребятки из другой области. Им только в лобовую ходить.

— При всём уважении, — парирую я, — из Лефортово его именно ваши ребятки упустили.

— Так!

— Молчу-молчу, — смеюсь я, сводя всё к шутке.

— Там, говорят, в кровище всё. Твои выходит пострадали?

— У страха глаза велики. Чиркнуло по плечу одному герою. Ну, это Поварёнок расстарался.

— Ты за ним отправил людей? — забывая о раненых, переходит Злобин к тому, что его больше всего беспокоит.

— Оторвался он, ушёл переулками. Надо думать, как его выкуривать и брать в оборот, а то эта стрельба никогда не закончится. Я думаю, за покушениями на меня именно он стоит.

— Думаешь, он из чувства мести за тобой… — не заканчивает фразу Де Ниро.

— Не знаю, трудно сказать, что у него в голове. Он и раньше неравнодушен ко мне был. Марину свою внедрил.

— Да, да, это верно, — соглашается Злобин. — Ну, значит, нужно нам комплексный план разработать.

— Точно, — подтверждаю я, — было бы неплохо. Хотя он, скорее всего, сейчас на дно заляжет.

— Ничего, мы его подковырнем.

— По крайней мере, постараемся.

Мы прощаемся, я передаю трубку Виктору, но как только он кладёт её на рычаг, раздаётся новый звонок.

— Помощник генерального секретаря, — говорит он, прикрывая микрофон.

Я, разумеется, беру трубку.

— Брагин слушает.

— Сейчас с вами будет говорить генеральный секретарь ЦК КП…

Он не договаривает. Раздаётся шорох, а потом я слышу знакомое кряхтение и скрежетание.

— К-хм… кх… ну… Егор э-э-э… Андреич… к-хм… здравствуй.

— Здравствуйте, Леонид Ильич, — говорю я, и губы мои расплываются в улыбке.

— Что… э-э-э… ты смеёшься?

— Рад очень.

— Почему к-хм?

— Голос бодрый, значит всё благополучно.

— Так ведь… э-э-э… народ попадал к-хм… побился…

— Ну, там, я думаю, никаких серьёзных травм нет. Вы-то целы?

— Да… к-хм… Когда приеду э-э-э… сразу ко мне.

— Так ещё спортивные соревнования не закончились, о которых я говорил. Результатов нет пока.

— Ждать… к-хм… не будем.

Когда мы приезжаем в эмвэдэшный госпиталь, нас уже дожидаются. Подхватывают, тащат на осмотр, делают рентген, обрабатывают рану, накладывают повязку. Уговаривают остаться на ночь в отделении, но Белоконь оказывается совершенно недоговороспособным и, получив все необходимые процедуры, убывает в отель. Рана, к счастью, действительно незначительная. Так что ничего страшного нет. Но могло бы быть. Счастье, что всё закончилось вот так.

На следующий день, я еду на базу и разыскиваю Радько.

— Хочешь поучаствовать? — подмигивая, усмехается он.

— Не. Не очень.

— А то давай разделимся. Правда, нас с тобой двое, а клиентов трое. Азера тоже придётся поломать немножко.

— Ломай меня полностью?

— Ну, сами-то они не предлагают, наоборот, мечтают остаться неполоманными, да только как? Это уж никак невозможно. Никак.

— Ну, пойдём, посмотрим, на Поварёнка.

— Ты давай, иди к нему сам. Я его оставлю на десерт себе. Пойду сначала с его сообщником поговорю, с тем, что был за рулём.

Я прошу дежурного, и он отводит нас в дом тьмы. Не хуже, чем губа в Наушках. Казематы — казематы и есть, нигде в них радости не чувствуется.

— Здравствуйте, Пётр Николаевич, — говорю я, входя в камеру. — Ну, как вы тут устроились? Нет ли, случаем, каких жалоб? Не обижают ли? Достаточно ли еды?

— Егор! — восклицает он. — А я думал, придёшь или нет? Спасибо, что пришёл. Не забываешь старых друзей, это похвально. Это очень хороший поступок. Не возносишься, не гордишься, а приходишь к страждущему невзирая на смрад и отчаяние, царящие здесь. А, кстати, можно ко мне пустить адвоката?

— Адвоката? Серьёзно?

Я усмехаюсь.

— Ах, ну да, да. Здесь же законы не существуют, да?

— Пётр Николаевич, да будет вам комедию-то ломать. Где вы и где закон. Мы же оба знаем, что выйти на свободу вы сможете лишь полностью очистившись, облегчив душу и пройдя через суд и наказание.

— Эх… Там же вышка рисуется. Её невооружённым глазом видно.

— Присаживайтесь, — киваю я на нары, а сам опускаюсь на принесённую с собой табуретку. — Давайте, нужно ведь облегчить свою душу. А то знаете, за мной идёт тот, кто желает причинять боль. Вы с ним знакомы.

Он аккуратно садится на край постели, внимательно глядя на дверь. Боится схлопотать за то, что сидит днём на кровати.

— Э-хе-хе… — вздыхает Кухарь. — Знаком к моему ужасу. Он уже рассказал мне в подробностях, что меня ждёт в ближайшее время. Пожалуйста, не разрешайте ему меня мучить.

— Это легко можно устроить, хотя, Михал Михалыч, безусловно расстроится.

— Вот видите, ему просто нравится меня пытать. Ему это доставляет удовольствие.

— Ну, так вы сделайте, что можете, а там и поглядим, понимаете? Мы ведь тоже сделаем, что сможем.

— Так, — пожимает плечами Поварёнок, — это дело известное, паны бранятся, у холопов чубы трещат.

— Ну, так-то уж сильно не принижайте себя, — смеюсь я. — Холоп-то вы тот ещё.

— Нет, ну, а что, разве я мог отказаться? Это же вопрос жизни и смерти.

— Так и сейчас опять вопрос поднимается в той же самой плоскости. Правда, теперь к нему добавляется вопрос страданий.

— Егор, ну я же был полностью в его власти, и выпустил из клетки он меня исключительно для того, чтобы использовать, как жестокое орудие.

Я внимательно рассматриваю Поварёнка. За прошедшее время он основательно сдал. Осунулся, кожа покрылась морщинами, приобрела землистый оттенок.

— Ладно, — я бросаю взгляд на часы. — Просто болтать мне не слишком интересно. Существуют и другие возможности досуга. Если вам сказать нечего, то и не говорите. Я встаю с табуретки и подхожу к двери.

В это время до нас доносится дикий, полный отчаяния и боли крик.

— Нет-нет, не нужно, — выдыхает Поварёнок. — Ладно. Но чем, в таком случае, ты отличаешься от остальных?

— Мне, собственно, этот вопрос глубоко безразличен, — пожимаю я плечами. — Да и вам он без надобности. Давайте уже займёмся делом. До оставления Лефортово вы уже работали на Злобина?

— Нет, — качает он головой. — Нет, раньше со Злобиным я не имел дел. Никакого сотрудничества. Но тут он спросил, хочу ли я выйти на свободу, и в моём отчаявшемся и потерявшем надежду на спасение сердце забрезжил смутный огонёк.

— И что же нужно было сделать, для того, чтобы выйти на свободу?

— Ну! Он, знаешь ли, не такой простой. Он человек достаточно искушённый, чтобы просто сказать, что ему нужно. Он делает так, будто ты сам приходишь к какой-то важной мысли, а он лишь соглашается с твоими выводами. Очень полезное умение, надо отметить, очень полезное.

— Мы с вами находимся… — говорю я. — Сами посмотрите, где мы находимся, Пётр Николаевич. Взгляните на эту жуткую кровать, на яркую лампу под потолком, на подтёки масляной краски на стенах, на этот пол. Наверняка, тут довольно богатый животный мир. А ещё и тень Радько в резиновых перчатках до локтя блуждает по углам. Он причинит вам лютую боль. Вы же знаете, вы с этим уже сталкивались.

Снова доносится ужасающий крик.

— Да, моё положение незавидно, — соглашается Кухарь, с тревогой глядя на дверь.

— Ну, раз вы это понимаете, не будем больше заниматься цирком. Либо вы говорите, либо я ухожу. А если я ухожу, то вам уже никто не поможет. Вообще никто. Если вы хотите просто потянуть время, если вы хотите повалять дурака.

— Так я же и говорю, сотрудничаю, сообщаю ценную информацию. Зачем вы постоянно напоминаете о моём незавидном положении? Мне оно известно. Просто я хочу знать, что получу, сообщив всю интересующую вас информацию. Мне нужна свобода и новая личность.

— Чтобы продолжить чинить свои каверзы?

— Мне нужно выехать за рубеж. Получить средства к существованию и выехать в капстрану.

— Не хочу врать, — пожимаю я плечами. — Думаю, я догадываюсь о том, что вы можете сказать. Обо всём. Так что давать специальные и трудновыполнимые обещания не буду. В общем, либо говорите то что мне нужно, либо мы возвращаемся на исходные позиции. Понятно?

— Да, — угрюмо отвечает он.

— И ещё один момент. То, что вы находитесь у нас, не знает ни Злобин, ни кто бы то ни было.

Он поджимает губы.

— Ну, тогда поехали. Злобин вам приказал меня устранить?

— Нет, — мотает он головой. — Не так. Тут всё по-другому, гораздо интереснее. Смотрите…

26. Жила бы страна родная и нету других забот

— Тут ведь очень много различных интересов переплетается в одном клубке, — пожимает плечами Поварёнок. — Даже интересы иностранных разведок. По разным причинам очень многие игроки заинтересованы в вашем устранении.

— Понятно, — киваю я, поднимаясь с табуретки. — Спасибо, что рассказали. Я, как раз, на ЦРУ и грешил.

Поварёнок скромно улыбается.

— Значит, вы полагаете, что Злобин может вас отсюда вызволить, правильно я понимаю?

— Я не знаю, — разводит он руками. — Этого я знать не могу.

— Боюсь, после нашего разговора у меня не будет возможности предотвратить вашу встречу с Михал Михалычем.

— Нет-нет, погодите, — смиренно улыбается Кухарчук. — Злобин мне вовсе не друг, но он довольно опасный человек и сейчас находится на вершине своей мощи. Так что ссориться с ним не нужно ни мне, ни вам.

— Думаю, Пётр Николаевич, вам многое предстоит переосмыслить, если вы хотите обрести свободу. Радько, кстати, вам вопросов задавать не будет. Ему всё равно, знаете вы что-то или нет. Но я давал вам шанс, не правда ли?

— Слишком мало гарантий.

— К вопросу о гарантиях, я думаю, мы вернёмся чуть позже, если все из нас доживут.

Я подхожу к двери и стучу по гулкому толстому металлу кулаком.

На пару дней я решаю забыть о Кухаре, но мне не даёт сделать этого Злобин. Вызывает к себе и подробно расспрашивает об инциденте в «Космосе».

— Ты занимаешься поисками Поварёнка? — спрашивает он.

— У меня для этого инструментов маловато, — качаю я головой. — Как мне его искать? Я же не МВД и не КГБ.

— Но вышел же ты на его след с этим азербайджанцем.

— Тут, скорее, он сам спланировал комбинацию. Предполагал, что информация из криминальной среды станет мне доступной, подставил мне этого Азера и, когда я попытался его накрыть, сам меня атаковал.

— А где этот Азер сейчас?

— Ушёл, — отвечаю я. — Мы не стали его брать в оборот, надеясь, что он выведет нас на Поварёнка, поставили наблюдение своими силами, но он исчез. Матёрый гад, предполагаю, что он из ваших же, человек, в прошлом связанный с Кухарчуком.

— Попробуем выяснить, кто он такой. Большая ошибка, что ты не попросил помощи. Надо было его нам вести, тогда не потеряли бы.

— Возможно, — соглашаюсь я, не собираясь упорствовать, тем более, что Азер в настоящий момент находится на базе, ставшей в последнее время побратимом Гуантанамо, и проводит время в компании Радько. — В настоящее время, я могу только усиливать свою охрану. Но это большого смысла не имеет. Ведь по статистике даже самая мощная охрана способна предотвратить только семь процентов убийств своих подзащитных.

— Серьёзно? — хмурится Де Ниро.

— Серьёзно.

В общем, не знаю, верит ли он моей актёрской игре, но я стараюсь быть максимально убедительным.

Через два дня мне звонит Радько.

— Егор, — говорит он, — брат Митька помирает, ухи просит.

— Михал Михалыч, смотрите там, чтоб действительно не помер. Не переусердствуйте.

— Да я ему ничего и не сделал особенного. Симулянт он. Короче, поговорить хочет.

Я нахожу Поварёнка в «процедурной». Это то самое, выложенное кафелем, помещение рядом с кухней, где его поливали водой в прошлый раз.

Радько натащил сюда различного оборудования. Тут электрические приборы, дыбы, лебёдки и блоки. Чего только нет.

— Это прямо чертог маркиза де Сада, — качаю я головой.

— Да-да, — усмехается Радько и, повернувшись к подручному, прикрикивает. — Равномернее мешай, мне нужна воздушная масса.

Подручный усердно замешивает строительный раствор.

— Вот, — удовлетворённо кивает Михал Михалыч, — говорить отказывается.

— Я не отка… — начинает лепетать Поварёнок, но Радько резко подаётся к нему и тот замолкает, инстинктивно прикрываясь руками.

Он стоит в банном оцинкованном тазу и ждёт, судя по всему, когда его ноги будут залиты подготавливаемым раствором.

— Схватывается быстро, — поясняет Радько деловым тоном хорошего хозяйственника. — Сейчас зальём и в воду. Ни за что не всплывёт. А когда его найдут, там только ноги и останутся. Две кости, торчащие из таза. Остальное акулы сожрут. Метод идеальный. Давай, заливай уже!

Подручный подтягивает детскую ванну и начинает совком зачерпывать получившийся пышным и гладким раствор, и заполнять им тазик с ногами Поварёнка.

— Я не отказываюсь говорить, — потухшим голосом едва слышно говорит Поворёнок. — Просто мне нужны гарантии. Сто тысяч долларов и паспорт иностранного гражданина.

— Паспорт не получится, даже и фантазировать на эту тему не стоит, — качаю я головой. — Единственное, что я могу обещать — это деньги. За границу можете выехать, как турист, а там просите убежище сами. И вот что. Сто тысяч слишком много за информацию, которая, по большому счёту, и так практически известна. Несколько уточнений не стоят таких денег.

— Не шевели ногами! — резко орёт Радько и Кухарчук вздрагивает.

— Зачем этот цирк с тазом? — спрашивает он и глаза его тревожно бегают из стороны в сторону.

— Я не думаю, что слово «цирк» подходит для объяснения ситуации. Кажется, Михал Михалыч готовится вас утилизировать. Ну, не думаете же вы, что мы будем с вами возиться целую неделю?

— На пол не лей! — кричит Радько. — А ты не сучи ногами. Умри красиво. Жаль я не увижу твои выпученные от ужаса и боли глаза. У нас прямо скульптурная группа намечается. Три тополя на Плющихе. Хотя, нет, три статуи на дне Москва-реки.

Я рассматриваю измождённое и измученное лицо Поварёнка. Под круглыми глазами чёрные круги, сосуды в глазах полопались, губы искусаны в кровь, взгляд затравленный. Маленький измученный зверёк. Сурикат. Или даже, скорее, крыса.

— Давайте так, Пётр Николаевич, — предлагаю я. — Мы сейчас с вами поговорим. Наедине. Только вы и я. Поговорим и примем какое-то решение. И дальше уже вы либо продолжите общаться с Михаилом Михайловичем, либо познакомитесь с доктором, который поможет вам восстановиться.

— Какой ещё доктор! — радостно восклицает Радько. — Если только Менгеле! Раствор уже почти схватился. Бросим его рыбам и всё. Чего рассусоливать с придурком? Я голосую за прорубь.

— Давайте, поговорим — соглашается Кухарь.

— Ну, Михал Михалыч, — говорю я, — дайте нам пару минут, пожалуйста.

— Ладно, — недовольно отзывается тот и, махнув своему помощнику выходит из помещения.

Я подставляю Поварёнку табуретку и помогаю присесть, а сам сажусь напротив него.

— Ну что, если вы не против, начнём, — предлагаю я, взглянув на часы. — Времени у меня, к сожалению, буквально десять минут. Так что успевайте. Повторю. Мне, по большому счёту, уже не так важно, скажете вы что-то или нет. У меня за эти пару дней появились дополнительные источники информации. Поэтому предложение такое. Если вы скажете абсолютно всё, что знаете, я заплачу двадцать тысяч долларов и не буду препятствовать вашему отъезду. Остаться вам будет нельзя, вы должны будете уехать, иначе мы вас устраним. Но для того, чтобы получить деньги нужно будет ещё кое-что сделать.

— Что сделать? — хмурится Кухарь.

— Нужно будет провести операцию ликвидации одного человека. Мне ведь нужна гарантия того, что вы будете кровно заинтересованы в отъезде, правда?

— Какого человека? — испуганно спрашивает он.

— Да, какая разница, разве это важно? Лучше вам не знать. Слушайте, вы давно переступили черту, не думаю, что это имеет для вас хоть какое-то значение. В общем, часики тикают. Успейте меня заинтересовать.

— Хорошо, — кивает он. — Только… как я могу знать, что вы меня не убьёте сразу, как я вам всё скажу?

— Никак, — качаю я головой. — Придётся мне просто поверить и всё. Испытать судьбу.

— Тогда дайте хотя бы пятьдесят тысяч, я ведь должен как-то устраивать будущее.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Удвою сумму. Сорок. Большие деньги. Где-нибудь в Южной Америке сможете начать всё сначала. Давайте, рассказывайте уже.

— Да, собственно… — он оглядывается на дверь. — В общем, Злобин сказал, что если я сделаю, что он скажет, он меня отпустит. Даст денег и новые документы…

— Так. И что именно нужно было сделать?

— Нужно было создать вокруг вас обстановку покушения. Нервозность и напряжение.

— Зачем?

— Мне не говорили, — отвечает Кухарь. — Но я полагаю, чтобы спутать по рукам и ногам, лишить подвижности и возможности принимать правильные решения. Сделать зависимым от себя.

— А убивать меня, значит, не надо было?

— На первом этапе не надо.

Дверь открывается.

— Ну чё? — заглядывает Радько. — Говорит? А то мы тех двоих везти собираемся. Ждать этого или нет?

— Пока не уезжайте, — киваю я.

— Лады. Ждём. Но вы тут не затягивайте, а то баржа отходит скоро.

Михалыч, исчезает.

— На первом этапе убивать не надо, — повторяю я. — А когда надо будет?

— Отдельное распоряжение должно быть.

— А в шапку мне вы стреляли?

— Не сам, нашёл бывшего спортсмена, отличного стрелка.

— А если бы он промахнулся?

— Ну, не промахнулись же. Там расстояние вообще детское было. Потом были придурки с ножами. Это, наверное, не особо впечатлило. Хотя в общей череде эксцессов должно было создавать ощущение нервозности. Нужно было породить чувство тотальной опасности, чтобы непонятно было, откуда исходит угроза — от одного ли источника, или от различных. Был ещё исполнитель, но он сам пулю получил, не успел реализоваться. Но потом вводная изменилась. Пришла команда устранить объект.

Он говорит монотонно и смотрит в пол, опасаясь встречаться со мной взглядом.

— Меня? — уточняю я.

Кухарь молча кивает.

— Азер не уголовник, он чекист под прикрытием. Со мной работал. Водитель тоже из наших. Мы разработали операцию. Я знал, что вы за мной охотитесь и поэтому решил, что на встречу Азера с заказчиком придёте лично. У нас ведь эмоциональная связь с вами…

— Неплохо придумано было.

— Ну, вы же знаете, что я могу менять облик. Значит, поймёте, что близорукая тётка… ну, что это я.

— А если бы вас сразу перехватили? Если бы команда была хватать всех подряд?

— Ну… в гражданском заведении с большим количеством народу? Вы же так не сделали. Я бы, например, не сделал, на вашем месте, захотел бы всё провернуть молниеносно и тихо.

— А если бы мы вас перехватили на подходе?

— Это тоже сложно было бы. Я бы заметил неладное. Ваши машины я все считал и пошёл только потому что таким был план. Да, рискованный, да дерзкий, но план.

— План, конечно, остроумный или забавный, — пожимаю я плечами. — Не знаю, как точно его назвать, но не слишком эффективный. Результат явно неудачный, вам не кажется?

— Это точно, — вздыхает он. — Мы не ожидали, что вы так много людей кинете на мою поимку. Если бы людей было меньше, всё могло бы получиться. Меня ждала машина в переулке и я буквально десять метров не добежал.

— На Марину ещё больше людей бросали, — пожимаю я плечами.

— Но это были люди Злобина, а здесь Злобин точно бы не помог.

— МВД могло бы помочь.

— А может, мне хотелось, чтобы вы меня перехватили, — усмехается Поварёнок. — Может, я где-то глубоко внутри не хотел вашей смерти.

— Когда пришёл приказ на устранение? — игнорирую я его психологические выкрутасы.

Он называет дату нашего возвращения с Кубы. В принципе, понятно. Документы подписаны, трасту ничего не угрожает, при смерти одного акционера, доля усопшего переходит к нему. Не прямым наследникам, а именно другим акционерам.

Но потом Злобин узнал, что нужно подписывать ещё бумаги и изменения пока не вступили в силу. А приказ был отдан. Хм… почему он его не отозвал?

— С тех пор вы больше не связывались?

— Нет, — едва заметно мотает головой Кухарь.

— А как происходила связь?

— Я звонил из автомата по определённому номеру в определённые дни.

— А почему он не боялся, что вы уйдёте?

— Во-первых, деньги и документы. Это же возможность начать новую жизнь.

— А вы не думали, что он может и вас устранить вслед за мной?

— Думал, да. На этот случай у меня было кое-что подготовлено, и Злобин знал об этом. Страховочка в виде бумаг. Не зря же я отвечал за чемоданчик. У меня кое-что интересное сохранилось.

— Понятно. А что во-вторых?

— Во-вторых, со мной практически всегда находились его люди. Я буквально был под арестом и мог оставаться один только во время выполнения задания.

— То есть сейчас он думает, что вы сорвались с крючка?

— Наверное. На самом деле, я залёг на дно сразу, как получил приказ.

— А если бы приказ нужно было отменить?

— Ну, Азер на месте встречи передал бы.

— Хм… С Азером-то вы не встретились на месте встречи.

— Ну, не встретился, и что? — пожимает плечами Кухарь С чего бы он решил вдруг отменять приказ? Неважно, есть ещё в-третьих, почему я не ушёл бы.

— Что именно?

— Он считает, что желание убить вас стало неотъемлемой частью моей личности.

— Это действительно так?

— Да, — кивает Кухарь. — Было такое. Одно время я считал, что во всех моих неудачах следует винить именно вас.

— А теперь вы поменяли мнение? Почему?

— Потому что сидя в одиночке, я очень много думал. И понял, наконец, что дело совсем не в вас.

— А в ком?

— Во мне самом. Я просто очень плохо планировал свои шаги. Вот, и… Вот, и поплатился.

Он хмурится, сдвигает брови и становится очень похожим на неведомую зверушку. Как и животное, Кухарь не может раскаиваться. Он, конечно, жалеет, но не о чёрных мыслях и злых порывах своей души, а лишь о том, что плохо претворил в жизнь эти чёрные мысли.

— Значит, Пётр Николаевич, вы теперь меня не ненавидите? — усмехаюсь я.

— Нет. Мне кажется, я стал настоящим наёмным убийцей, который не должен испытывать никаких чувств. Скажите, кого надо убить, и я сделаю это, чтобы обрести свободу и уехать отсюда подальше.

— Отлично.

— Ну? К-хм… Как э-э-э… дела?

— Всяко было, Леонид Ильич, — улыбаюсь я, — но, чтоб так хорошо ещё ни разу.

— К-хм… почему это? — хмурит генсек лохматые брови.

Выглядит он серьёзно, не улыбается. Не даёт себя развести на мякине и эмпатии.

— Ну, как же, доверие ваше восстанавливаю потихоньку. А значит у нас прекрасные перспективы.

— У кого э-э-э… это у нас?

— У людей советских. Вы же видели, как вас любят, никто ж их на эти мостки не загонял, сами полезли.

— Э-э-это… к-хм… не показатель. Ну, а если так… тогда что… мне, не э-э-э… уходить к-хм… выходит?

— Если силы есть перемены начинать, не уходите. За вами и в снег и в ветер пойдут. Но если устали, уходите. Ибо здесь византийщина нескоро кончится, если вообще кончится когда-нибудь.

Мы сидим в рабочем кабинете на даче. За окном солнце, ручьи журчат, птички чирикают и даже пень, как говорится, в воскресный день мечтает снова стать берёзкой. Нескладно, зато по сути.

Ильич изображает из себя сурового мудреца. Может, он такой и есть, да только мне кажется почему-то, что он хотел бы меня обнять.

— Вот… к-хм… смотрю я на тебя, — скрежещет Ильич, чуть шевеля будто онемевшей верхней губой, — и… к-хм… не понимаю… что… к-хм… у тебя там.

Он несколько раз стукает согнутым указательным пальцем по груди.

— Забота, Леонид Ильич. Мечты, планы, надежды. Любовь, опять же. Так же, как и у вас, да, как и у всех людей.

— К-хм… и какая… к-хм… забота?

— Как в песне, была бы страна родная и нету других забот.

— А… м-м-м… для себя, что ты… хочешь?

— Для себя? Прямо личный вопрос задаёте?

— К-хм… — он кивает.

— Да как и все, Леонид Ильич. Хочу, чтобы дети страной гордились, хочу передать им в руки огромную цветущую и счастливую страну. Детей, правда, ещё нарожать надо, но это уж мы постараемся.

— А… работать где?

— Работать пока в «Факеле» хочу. Там ещё много дел. А потом видно будет. Куда пошлют, туда и пойду.

— Я, кстати… сказал к-хм… Рашидову… что ты приедешь… скоро, чтобы… к-хм… помогал тебе с «Факелом»…

— Спасибо, Леонид Ильич! Это большое дело. Республики не очень хорошо идут на сотрудничество. Ещё бы Азербайджан продавить и Эстонию с Литвой.

— А тебе к-хм… палец не клади… — улыбается он. — Давай… к-хм… загляни в будущее. Чего там? Андропова что ли ставить?

— Андропова, — киваю я. — А за ним Медведева. Горбачёв молодой, активный, но слишком доверчивый и романтичный, обведут его буржуи вокруг пальца. Он из Германии войска выведет под честное слово, без бумаг, а те НАТО своё к нашим границам придвинут.

— Ротозей, — хмурится Ильич.

— Так он же ещё и сухой закон введёт, лозу вековую всю под нож пустит.

— К-хм… и дурак! Я его… э-э-э… специально на идеологию… к-хм… поставил, чтоб Андропова… у… равно… весить… к-хм… В общем… ухожу… на пенсию.

— В гости-то будете звать, Леонид Ильич? А то сердитесь на меня в последнее время.

— Это э-э-э… я тебя… испытывал. Испытал, но ты к-хм… теперь… и не придёшь поди. Я же э-э-э… пенсионер… буду…

— С удовольствием приду, — улыбаюсь я. — Мне же не должность нужна была. Я, по сути, и не просил ничего. У нас просто взаимная симпатия возникла.

— Ну… смотри… к-хм…

— А вы мне подсказывать будете, как всех этих зубров вокруг пальца обводить?

Он хмыкает.

— Чтоб в воскресенье был. Юра кино… к-хм… новое привёз… Вестерн.

Выйдя из кабинета и проходя через гостиную, я сталкиваюсь с Андроповым.

— Вперёд всех пролез, — качает он головой, отводя меня в сторонку. — Ну, ты и жук. Чего там?

— Кажется, Леонид Ильич принял решение, — негромко говорю я. — По Горби только мне не совсем ясно…

— Юрий Владимирович, — приглашает Андропова помощник. — Проходите, пожалуйста.

— Езжай на Старую площадь и жди меня. Да скажи Гурко, чтобы тоже дождался.

Когда я выхожу, встречаюсь с Устиновым, Громыко, Чурбановым и Чазовым.

— Егор, — окликает меня Чурбанов. — На минутку.

Я подхожу.

— Здравствуйте, Юрий Михайлович. Поздравляю вас. Извините, не успел поздравить. Хотел лично, а не по телефону.

— Да чего там, — отмахивается он. — Но спасибо. Ты в воскресенье занят?

— Да, к сожалению, — развожу я руками.

— Эх! Дед хотел тебя позвать!

— Так Леонид Ильич и позвал, я поэтому и занят, — улыбаюсь я.

— А, ну тогда всё хорошо. Галя тоже приедет. Ты Наталью не забудь прихватить, он про неё спрашивал.

Появляется и Злобин. Он внимательно осматривает диспозицию.

— Здравствуйте, товарищи.

Пожимает всем руки.

— Ну, ладно, потом поговорим, — кивает мне Чурбанов. — Надо идти.

— Ты здесь уже? — бросает мне Де Ниро, провожая брежневского зятя своей фирменной улыбкой.

— Так точно, уже здесь.

— А что за шухер? — пристально вглядывается он в мои глаза.

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Со мной разговор был частный. Хотя помочь в Азербайджане и Узбекистане Леонид Ильич пообещал.

— В чём помочь? — хмурится Злобин.

— Помочь с развёртыванием «Факела», — поясняю я.

— А, ну, это хорошо, — кивает он. — Ты Поварёнка не нашёл?

— Нет, — мотаю я головой.

— Странно, вместе с ним ещё один человек исчез. Тот, что его выслеживал… Ладно, потом поговорим. Так что за шухер-то? Почему всех вызвали?

— Да не знаю, Леонид Юрьевич. Самому интересно, так что позвоню вам потом. Расскажете?

— Посмотрим, — хмыкает он и поднимается по ступенькам крылечка.

— Ну что, товарищи, — очень серьёзно говорит Андропов мне и Гурко. — Начинаются новые времена. И работать нам придётся за семерых. И вам, Марк Борисович, и вам, Егор Андреевич.

Ну, надо же, по имени отчеству…

— Но для начала нам нужно хорошенько постараться, чтобы завтрашний день прошёл идеально. Без сбоев, без осечек, без помарок, без промашек. Сегодня ещё Чурбанов должен заглянуть и Медведев, но ждать мы их не будем. Времени на подготовку у нас очень мало, так что, друзья, давайте преступим к планированию операции.

— Какое у операции кодовое название? — спрашивает Гурко.

— Думаю, — задумчиво отвечает Андропов, — так её и назовём, «Новые времена».

27. Надо — значит надо!

Я просыпаюсь, открываю глаза и поворачиваю голову к окну. Ещё рано. Наверное, половина шестого. За окном пока серо, но скоро уже начнёт светать и розоветь. Утро красит нежным светом…

Переворачиваюсь на правый бок и смотрю на Наташку. Она сразу открывает глаза. Хлоп-хлоп. Улыбается.

— Ты чего? — тихонько шепчет она. — Не спишь? Рано же ещё…

— А ты? — я тоже улыбаюсь.

— Я ещё сплю… Ты опять убежишь?

— Ага. И без завтрака, так что можешь поваляться подольше. Мы, кстати, в воскресенье к Ильичу приглашены. Говорю, пока не забыл.

— О… Хорошо… Давно не были… Слушай…

Она замолкает.

— Слушаю.

— Да, тут Айгюль несколько раз приходила, никак тебя застать не могла.

— Могла бы позвонить сначала, договориться.

— Ну, да, — прикрывает глаза Наташка. — Могла бы… Она хочет…

— Чего она хочет?

— Работать…

— Работать? Невероятно. И кем она работать хочет?

— Да, говорит, где скажет Егор, там и буду.

— Ничего себе, — хмыкаю я. — И где мне ей сказать? Что думаешь?

— Я? — Наташка открывает заспанные глаза. — Что я думаю?

— Ага, — подмигиваю я.

— Ну… она говорит, что не употребляет. К нам, по крайней мере, всегда приходит трезвая, как стёклышко. Выглядит хорошо. Непохоже, в общем, чтобы того…

— Ну, это проверить можно. Анализы сделать.

— Да ну… Как-то некрасиво будет… А так-то у неё же диплом есть, языки…

— И физическая подготовка хорошая, — усмехаюсь я. — В банк её пристрою. Будем иностранный банк запускать в Союз. Вот пусть она и поработает там. Её связи там пригодятся.

— А зачем в банке физическая подготовка? — удивляется Наташка.

— Деньги же охранять надо, — смеюсь я. — Но вообще, я про физподготовку безотносительно банка вспомнил. А ты что, тоже в банк хочешь?

— Нет, мне и в моей конторе нравится. Работа интересная.

— Везде интересная, когда плоды видно. А скоро, я надеюсь, их будет видно много и хороших. И по разным направлениям. Ладно… надо мне вставать понемногу. Сегодня сходка в политбюро. Я тоже там крутиться буду. С Гурко. Так что вот… Ты спи, ещё рано.

— Тебя дома вообще не бывает в последнее время, — вздыхает Наташка. — Как будто ты из своего Забайкалья не вернулся ещё.

— Ну, Натусь, ты чего это вдруг? — удивляюсь я, поскольку ни разу вроде таких разговоров не было ещё. — Работа ж…

— Нет, не правильно выразилась. Я понимаю, что работа. Просто мне сказать кое-что надо, а тебя нет и нет.

— Ну, сейчас скажи, — улыбаюсь я. — Вот он я.

— Блин, — смешно хмурится она и вздыхает. — Я не так хотела. Ну ладно. Ты ведь сам разговор завёл и дома не бываешь. Так что не возмущайся теперь.

— О чём я разговор завёл? Об Айгуль?

— Про то, что везде плодов много будет ты сказал или я?

— Я, вроде…

— Ну, и вот… — она загадочно прикрывает глаза.

— Чего вот-то? Не понимаю я сутра пораньше загадок твоих. Толком скажи.

— Ай! Бестолковый! Дай-ка свою руку.

Она переворачивается на спину и, взяв мою руку, кладёт себе на живот.

— Ну?

— Ну что? — усмехаюсь я и начинаю двигать руку вверх к её груди. — Соскучилась? Вот эти плоды? Но сейчас…

— Бестолочь… — шепчет она и возвращает руку на живот. — Какой же ты бестолковый.

Губы её расплываются в улыбке. И я вдруг осознаю, какой же, на самом деле, бестолковый. Какой я бестолковый! Сердце замирает, а потом начинает стучать сильнее.

— Наташка! — восклицаю я и сажусь на постели. — Правда что ли?

— Да, — отвечает она и на щеках её вспыхивает румянец.

— Когда ты узнала?

— Пару дней назад.

— Точно⁈ — нависаю я над ней. — Это точно? Ты у врача была?

Она молча и часто кивает.

— Ну, и дела! Ну, ты даёшь! Вот это чудеса!

— Ты рад? — тихонько и настороженно спрашивает она.

Я? Рад? Даже и не знаю… Да, пожалуй, рад… Только это какое-то… слабое слово… мало что выражающее…

— Очень, — тоже тихо отвечаю я и, наклонившись ниже, приникаю к её губам.

— О, какой, прям жених, — качает головой Гурко рассматривая меня с головы до ног. — И светишься, как блин масляный. Так что ли говорят?

— По-разному говорят, Марк Борисович. Доброе утро.

— Доброе, — соглашается он. — Ну, что, готовы твои наёмники?

— Они не наёмники, а патриоты.

— Хорошо. Готовы твои патриоты?

— Всегда готовы, знаете же. Я сегодня в роли вашего помощника?

— Да, официальная версия такая. Надеюсь, Злобин не лопнет от злобы раньше времени. Иди, забеги к Юрию Владимировичу. Он просил, чтобы ты к нему шёл, как можно скорее.

— А, понял, бегу уже.

Раз просил, значит, надо забежать, естественно.

Секретарь докладывает, и я вхожу в кабинет.

— Здравствуйте.

Андропов сидит за столом, а у приставного столика размещается Чазов.

— Здравствуй, Егор, проходи пожалуйста. Знакомьтесь товарищи. Это мой будущий помощник по делам молодёжи Егор Брагин. А это Евгений Иванович Чазов, ты его знаешь, конечно. Пока Евгений Иванович здесь, я решил, что он может тебе помочь вспомнить название заболевания, помнишь, мы с тобой обсуждали?

— Э-э-э… да-да, я помню. Рад познакомиться, Евгений Иванович.

Тот молча кивает, с любопытством меня разглядывая. Ну да, я как «невидана зверушка», юнец, а уже будущий помощник Андропова. Интересные дела, интересные. А мне и самому любопытно, что это за должность такая и насколько она способна отдалить меня от «Факела».

— Это не заболевание, а воспалительный процесс, — говорю я.

— Ты садись, садись.

Я устраиваюсь за приставным столиком напротив академика. Речь идёт о заразе, уложившей будущего генсека в гроб. Я ему неоднократно рассказывал об этом. Мы с ним вопрос обсуждали, естественно. Я помню, что на фоне заболевания почек развился какой-то воспалительный процесс, но как он называется, не знаю. То ли он на клеточном уровне, то ли… хрен его знает. Все говорили про почки, но умер он от этого заражения.

— Абсцесс? — спрашивает Чазов.

— Нет, — отрицательно машу я головой. — Например, можно сделать инъекцию плохо стерилизованным шприцом и внести инфекцию или микробов… И потом развивается воспаление, ведущее к…

— Сепсис?

— Не сепсис… Очаг расширяется и ткани отмирают.

— Гангрена?

— Гангрена? — переспрашиваю я. — Ну, возможно, результатом может стать и гангрена.

— А где вы это слово слышали, молодой человек?

— В научно-популярной статье об одной исторической персоне. Там говорилось то ли на клеточном уровне, то ли клетчатка, то ли жировые ткани… Что-то вертится в голове.

— Возможно, — задумавшись, говорит Чазов, — гнойное воспаление жировой клетчатки. Флегмона?

— Флегмона? Хм… Пожалуй, что флегмона, да.

— Ну, это по сути… м-м-м… да, острое разлитое гнойное воспаление клетчаточных пространств, которое в отличие от абсцесса не имеет чётких границ. Но это тип процесса, не какое-то конкретное заболевание. Вызывается, как правило, стафилококком и подобными микробами, как и предположил молодой человек. Может происходить в различных частях организма. Бывает подкожная, межмышечная, забрюшная… Разные варианты. Флегмона шеи — это особый случай. Но, если обобщить, возбудитель может проникнуть в клетчатку через рану, через повреждённую кожу, из фурункулов нередко происходит заражение. Нагноение и всё это.

— И как с ним бороться? — спрашивает Андропов.

— Ну, не допускать, лучше всего. Но если предотвратить не удалось, нужно вскрывать гнойный очаг, прочищать, обрабатывать антибиотиками.

— Так значит… случай был запущённый, — соображаю я, поворачиваясь к Андропову. — И как это могло произойти?

— Вы какой-то конкретный случай имеете в виду? — снова интересуется Чазов.

— Евгений Иванович, а к чему может привести эта штука, если вовремя не принять меры?

— Ну, ни к чему хорошему. К заражению крови и к смерти. К гангрене, как вы и предположили. Шутить с такими делами нельзя. Начнётся некроз тканей, операция может помочь, а может уже и не помочь.

— А через сколько времени с момента заражения может наступить ситуация, когда операция уже не поможет?

— Вообще до нескольких дней может развиваться, но это от многих условий зависит.

Мы ещё немного обсуждаем это дело, а потом Чазов уходит.

— И как, интересно, при постоянном врачебном контроле может случиться такая штука? — спрашиваю я.

— Ну, может, ты всё перепутал и проблема была в другом?

— Может быть, информации чёткой нет, Чазов тоже, насколько я помню, будет по-разному рассказывать в разное время. Так что, может, стоит поменять медиков и быть предельно осторожным, да и инъекции только одноразовыми шприцами проводить?

— Ладно, об этом мы потом подумаем, время ещё есть, не завтра же я на погост поеду. А сейчас пока давай займёмся сегодняшним днём. У тебя всё готово?

— Так точно. С Чурбановым переговорил, у него тоже всё в порядке.

— Ну, значит, за дело.

Заседание политбюро ведёт Андропов. Распечатанная повестка лежит у всех на столах. Первым слово берёт Брежнев.

— Дорогие… г-хм… товарищи, — с выражением начинает он читать записанный текст, — друзья! К-хм. Вот уже восемнадцать лет… к-хм… я с гордостью несу почётную обязанность возглавлять политбюро Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза. К-хм… За это время мы вместе с вами сделали немало к-хм… важных дел. Оценивая пройденный путь, можно твёрдо сказать, Партия оставалась движущей силой советского общества, определяла основные тенденции и направления общественного развития. Ленинская генеральная линия партии уверенно проводилась в жизнь. Семья советских народов становилась ещё сплочённее и дружнее.

У Горбача, да и не у него одного, глаза на лоб лезут. Но зубры, посвящённые в происходящее, сидят с невозмутимыми лицами.

— Все эти годы… к-хм… вы стояли плечом к плечу… к-хм… на передовой нашей общей… э-э-э… борьбы. Наша сила в сплочённости и коллективизме! Хочется к-хм… верить, что прошедшие восемнадцать лет… к-хм… прекрасно иллюстрируют этот… тезис…

Ильич прерывается и делает несколько глотков чая с лимоном. Никто в это время не производит ни малейшего звука.

— К-хм… м-да…

Неожиданно он начинает тереть глаз указательным пальцем. Подсовывает его под очки и трёт сначала правый, а потом левый.

— К-хм… к-хм… значит… к-хм… и ошибки тоже… м-да… были… Но мы всегда… к-хм… их вместе с вами…

Он вздыхает.

— И победы… к-хм… тоже на всех… одна на всех… м-да…

Повисает тишина. Она длится почти минуту, и никто не произносит ни слова. Брежнев отбрасывает бумажки с текстом и говорит дальше просто от себя.

— В общем, к-хм… дорогие друзья… успехи и победы… к-хм… нашей великой Родины… зависят от нас с вами… и я думаю… нас должны вести вперёд молодые… к-хм… и энергичные. Одним словом… нечего сидеть на стуле, когда уже лежишь с трудом.

Он смеётся и по залу пробегает лёгкая волна.

— Засиделся… я. Поэтому… к-хм… сегодня я складываю с себя полномочия генерального секретаря политбюро ЦК КПСС и прошу за это голосовать. Кто за то, чтобы освободить Леонида к-хм… Брежнева от должности поднимайте руки.

Без объяснений, что называется, без объявления войны. Хрясь и уже голосование. Даже опомниться некогда.

Поднимается гвалт, Горби вскакивает с места, раздаются возгласы, но мастодонты из старой гвардии молча и без эмоций поднимают свои руки. Консультации прошли в экстренном порядке. Кому надо, тем сказали, а остальным ничего другого не остаётся, как голосовать вслед за ними.

Устинов, Громыко, Гришин, Романов, Щербицкий, естественно Кириленко и Капитонов, Пельше, Киселёв, Медунов…

Глядя на это ничего другого не остаётся и Горбачёву. Делает он это крайне неохотно. Понимает, что будучи, по сути, вторым человеком в политбюро, но не зная, при этом, об уходе генсека заранее, он имеет очень слабые шансы на подъём на заветную высоту.

— Единогласно, — кивает Андропов.

Он встаёт и поворачивается к Брежневу.

— Дорогой Леонид Ильич, — говорит он. — Я уверен, что выражу общее мнение, сказав, что благодаря лично вам, вашему чуткому стилю руководства и ясному пониманию задач, стоящих перед нашей великой Родиной, мы достигли небывалых высот. Все мы были счастливы работать под вашим началом. Годы, выпавшие вам, не были простыми. Перед страной стояли неимоверно сложные задачи в области народного хозяйства и в международных делах. Мы справились, выстояли и добились огромных результатов. Спасибо вам и низкий поклон. Для всех нас вы являлись и продолжаете оставаться примером коммуниста, беззаветно преданного заветам Ленина, примером гражданина, глубоко любящего свою Отчизну и примером уважительного и справедливого руководителя. Мы надеемся, что даже отправившись на заслуженный отдых, вы сможете давать нам свои мудрые советы и останетесь в передовых рядах нашего общества.

Славословия длятся минут двадцать. После этого наступает следующий этап.

— Ну, что же, — говорит Андропов. — Теперь мы с вами должны будем избрать нового генерального секретаря. Я надеюсь, уважаемый Леонид Ильич примет участие в голосовании. Но перед этим мы должны рекомендовать Верховному Совету СССР вывести из членов президиума и снять полномочия председателя президиума с товарища Леонида Ильича Брежнева в связи с его личной просьбой. Прошу голосовать товарищи… Единогласно. Кто за то, чтобы рекомендовать Центральному Комитету вывести из состава ЦК товарища Леонида Ильича Брежнева в связи с его личной просьбой? Прошу голосовать…

Андропов обводит присутствующих взглядом.

— Единогласно. Пожалуйста, товарищи, следующий пункт. Есть ли какие-либо предложения по кандидатуре генерального секретаря ЦК КПСС?

Встаёт Капитонов.

— Есть мнение на должность генерального секретаря ЦК КПСС предложить кандидатуру…

В этот момент я наблюдаю за Горбачом. Он чуть из штанов не выпрыгивает, стараясь понять, прозвучит ли его имя. Напряжённый, очень напряжённый момент для него. Люди послабее в такие моменты нередко и инфаркты получают.

— Кандидатуру Юрия Владимировича Андропова, — заканчивает Капитонов.

Брежнев кивает.

На лице Михаила Сергеевича отражается огромный спектр чувств. Да, что там чувств — событий мирового масштаба. Как тени, по нему проносятся этапы перестройки. И ускорение, и гласность, и вывод советских войск из Европы, и сухой закон, и разбитое тело колосса, и продовольственные карточки, и унижение национальной гордости.

Слёзы народа, озлобление, отчуждение, кровь, нищета отражаются на нём. Здесь и глумление геополитических партнёров и сытая жизнь кучки воров. Отставание, национальный позор и пренебрежительное «По России мчится тройка — Мишка, Райка, Перестройка»…

— Благодарю вас товарищи за высокое доверие, — спокойным ровным голосом говорит Андропов. — Будут ли другие предложения?

Горбач беспомощно озирается, но, кажется, всем уже абсолютно всё ясно. Других предложений не последует.

— Если других предложений нет, прошу голосовать… Единогласно.

Михал Сергеевич тоже голосует поставленный перед выбором — сохранить ли видимость лояльности новому генсеку, или впасть в бессмысленную и отчаянную конфронтацию.

— Уважаемые товарищи, — заявляет Андропов. — Это высокая честь, налагающая на меня огромную ответственность…

Ну, и всё в таком духе. Я торжественно обещаю, я торжественно клянусь, идеалы Октября, знамя революции, дело Ленина и тому подобное. А так же трудовая дисциплина, технологический рывок, ускорение и — ого — развитие гражданского общества.

На Горбача смотреть больно. Но это ещё не всё. Чашу с ядом придётся испить до дна.

— Продолжим, товарищи, заниматься организационной повесткой, — кивает новый генсек. — У нас есть ещё несколько неотложных вопросов, мешающих нашему успешному движению вперёд. Слово предоставляется председателю Комитета партийного контроля товарищу Пельше.

Пельше встаёт, окидывает зал быстрым взглядом и опускает глаза на свои записи.

— А, погодите, — встрявает Гурко. — Надо же пригласить Злобина, он там дожидается.

Андропов кивает и Гурко идёт к двери, но кто-то из помощников предупредительно выбегает из зала заседаний раньше него, и он выжидающе останавливается.

На Горби смотреть страшно. Он, кажется, уже всё понимает и глаз своих больше не поднимает. Смотрит в стол. Сгорел в один миг. Вроде и не сделал ещё ничего, а вот так, буквально по щелчку пальцев, раз, и нет человека. Энергичного, целеустремлённого и многообещающего себе, стране и своей жене.

Дверь открывается и входит Де Ниро. Подтянутый, стройный, в генеральском мундире, с неизменной гримасой-улыбкой.

— Присаживайтесь, — холодно кивает Андропов и указывает на стул в самом отдалённом конце стола, рядом с дверью.

Просчитался Леонид Юрьевич, просчитался. Поставил на Горбача, да только зря. Нет больше ни Горби, ни его самого. Андропов измен не прощает. Мне, почему-то так кажется.

— Прошу вас, Арвид Янович, — кивает новый генсек. — Начинайте.

— Товарищи, — зачитывает Пельше, — мы с вами, и в целом ЦК, исходим из того, что каждый член Центрального Комитета должен делом оправдывать оказанное ему высокое доверие — Тот, кто порочит честь и достоинство коммуниста, не может находиться в составе высшего органа партии. Горбачёв в последнее время перед переходом на новую должность ослабил руководство вверенного ему сельскохозяйственного направления и встал на путь злоупотреблений в личном плане.

Пельше в полной тишине откашливается и продолжает дальше:

— У нас есть запись, предоставленная новым министром Внутренних дел товарищем Чурбановым, из которой становится понятно, что он променял партийную принципиальность на любовь к сладкой жизни и занимался хищениями в крупных масштабах. И делал он это под прикрытием Злобина, нового председателя КГБ СССР. На похищенные у народа средства Горбачёв построил дачи для себя и своих родственников. Взял в личное пользование три легковых автомобиля, подаренных министерству сельского хозяйства иностранными фирмами. Вёл себя неискренне, несамокритично. Его поведение отрицательно влияло на партийные кадры в Ставропольском крае ещё в бытность его там.

Горби только головой качает.

— Горбачёв, — шпарит дальше Пельше, — грубо нарушал партийную дисциплину. В крае получило распространение взяточничество среди руководящих работников. Располагая неопровержимыми фактами, он не принимал необходимых мер для пресечения этих явлений. Более того, с его ведома, со ссылкой на депутатский статус, не возбуждались дела о привлечении виновных к ответственности. Этим он скомпрометировал себя как руководитель и член ЦК КПСС.

— Вам есть, что сказать товарищам? — обращается к Горбачу Андропов.

Да что тут скажешь-то? Это наглая ложь? Это гнусные инсинуации? Запись имеется, её и прокрутить можно. А раз запись неопровержима, то можно любые обвинения бросать, отбиться от них невозможно.

— Товарищи… — это всё какое-то ужасное недоразумение. — Какие автомобили? Никакого личного пользования, мы один раз…

Стыдно, пошло, нелепо… Он сам это чувствует и замолкает. Ну что он будет оправдывать использование женой каких-то машин, когда тут дело о зерне одно только на вышку тянет. Он замолкает.

Подождав в полной тишине, Пельше продолжает.

— Раз внятных объяснений нет, предлагаю рекомендовать пленуму вывести М. С. Горбачёва из состава ЦК, как не оправдавшего высокого доверия.

Он так и произносит: «эм эс Горбачёва»…

Я смотрю на Де Ниро, а он смотрит на меня. На лице его сияет улыбка, а глаза источают смертельный огонь. Он всё понимает. И откуда запись, и вообще откуда ноги растут. Всё понимает, смотрит и улыбается. Ай, да Брагин, будто говорит он, ай, да сукин сын! Переиграл, шельмец, перехитрил! Но, ничего, я один тонуть не буду, я всю твою паутину за собой утяну. И тебя утяну, не будешь ты здесь жировать, когда я к стенке встану.

— А также, — заканчивает Пельше, — просить генерального прокурора провести расследование со всеми вытекающими последствиями.

Злобин и Горби выходят. Не вместе. Они не смотрят друг на друга. Просто идут, как тени и всё. Я тоже выхожу. То, что произойдёт на заседании сейчас, я уже знаю. Кого уберут, кого куда назначат, всё уже согласовано. Согласовано не только в рамках повестки сегодняшнего заседания, но и вширь, вглубь и на годы вперёд.

Хааса назначат ректором академии общественных наук при ЦК КПСС, на базе которой будет создан центр реформ. Питерских молодых экономистов-мечтателей будут привлекать по отдельным вопросам, но рулить ни за что не дадут.

Председателем КГБ станет Пуго. Скачков и Куренков — его замами. На первых порах так, а там видно будет. При надвигающейся «демократизации» работы у них прибавится. Слишком многие будут хотеть нас «научить» уму-разуму, а заодно и поживиться.

Медведев станет секретарём по идеологии, а Гурко возглавит общий отдел и станет секретарём ЦК. Новицкая пойдёт заведующей в отдел пропаганды и, очень надеюсь, у неё всё получится.

Кто станет секретарём по промышленности, пока не знаю, но умных и талантливых людей у нас хватает. Кого-нибудь подберём.

Дел будет много. Больших, интересных и важных. Таких дел, что мир перевернётся и неотрывно, открыв рты, будет следить за нами. Во все глаза будет. За самыми свободными, самыми открытыми, самыми богатыми и самыми развитыми. Я знаю, так и будет. Потенциал у нас такой, что на весь мир хватит!

Своими глазами я этого не видел. В том будущем, откуда я «прилетел», нам было ещё очень далеко до такого, но в этом, нашем новом и совершенно неотвратимом грядущем, мы несомненно этого достигнем. По крайней мере, очень и очень постараемся.

Я выбегаю вслед за Злобиным. Он не торопится. Кажется, поджидает меня.

— Леонид Юрьевич, — окликаю его я.

— Поговорим в машине, — отвечает он.

По идее я не должен садиться в его «Чайку». По плану не должен. Но я соглашаюсь. Последнее желание, практически. Да и как не попрощаться? Слишком многое нас связывает. Слишком много было между нами такого, что можно было бы назвать настоящей дружбой. Мы были соратниками и шли плечом к плечу.

Пусть цели у нас были разные, но общего опыта борьбы это не отменяет. Он ведь спасал мою жизнь. Неоднократно спасал. Но однажды решил её отнять…

Мы выходим из здания ЦК. Уже далеко за полдень. Солнце растопило весь лёд, весна нынче ранняя, уже и почки набухли. И воздух… такой сумасшедший запах! Скоро всё расцветёт, зазеленеет, по улицам будут ходить влюблённые парочки и толпы студентов. Они будут греться в лучах солнца и говорить о будущем. О чём им ещё говорить, как не о будущем? Да…

— Мне жаль, — киваю я, усаживаясь в роскошное велюровое кресло позади водителя. — Правда, жаль.

— Выйди, — бросает Злобин своему шофёру и телохранителю. — Вон туда машину поставь и выйди. Ты тоже.

Водитель разворачивается и переезжает к противоположной стороне улицы, чтобы не стоять прямо у крыльца. Переезжает и выходит вместе с телохранителем. Они встают у капота и ждут дальнейших распоряжений. А мы, сидя на заднем сиденьи чёрной «Чайки», смотрим друг другу в глаза.

— Твоя работа? — спрашивает Де Ниро.

Если бы не генеральский мундир, он был бы вылитый гангстер из голливудского фильма. Уверенный, лощёный, с холодными глазами и ледяной, не предвещающей ничего доброго улыбкой.

— Моя, — подтверждаю я.

— Почему?

— Я поймал Поварёнка, — пожимаю я плечами.

— Но он только имитировал покушения.

— Не только, Леонид Юрьевич.

— Не только, — соглашается он.

Мы молчим.

— Думаешь, сможешь выкрутиться? — спрашивает Злобин, и я замечаю гуляющие желваки на его скулах.

— Посмотрим, — пожимаю я плечами.

— Я просто так на дно не пойду, — качает он головой. — Всё сделаю, чтобы тебя за собой утянуть.

— Знаю, — говорю я. — Но мы с вами просто пылинки. Наши желания и страсти не имеют значения.

— Да? — зло спрашивает он. — А что же тогда имеет?

— Не хочу говорить излишне пафосно, но будущее нашей страны, например. Как вам такой вариант?

— Для того, чтобы построить то будущее, о котором ты мечтаешь, нужно будет очень сильно попотеть, — усмехается он. — Очень сильно. Боюсь, мне и при хорошем раскладе не дожить.

— Надо — значит надо, Леонид Юрьевич, попотеем. Я к этому готов. Мы, наверное, уже с вами не будем встречаться, поэтому я скажу. Мне правда очень жаль, что расстаёмся мы вот так. Вы мне всегда очень нравились, и я вас очень уважал. Правда.

Он хмыкает, и лицо его вдруг делается каменным. Потому что он замечает, как его водитель и телохранитель в этот самый момент, как подкошенные, падают на землю. К «Чайке» подскакивает тёмная фигура. Это человек, и в руке у него пистолет с глушителем.

Мы смотрим на него, а он — на нас. Смотрит и переводит ствол со Злобина на меня и снова на Злобина.

— А вот и наш дружок, — язвительно говорит Де Ниро и презрительно улыбается.

Раздаётся щелчок. Очень буднично и практически незаметно. Щёлк и всё. Будто ничего и не произошло. Да только улыбка застывает на его лице. Застывает навсегда…

Раз, и нету…

Был, да весь вышел…

Я поворачиваю голову и смотрю на убийцу. Это, разумеется, Поварёнок. Но сейчас он на себя не похож. Торжественный, серьёзный, спокойный. Нас разделяет тонкое, пробитое в одном месте стекло. Стоит звенящая тишина, и пахнет смертью. Есть только он и я. И пистолет в его руке. Пистолет, направленный мне в лоб.

Эпилог

Егор смотрел в глаза Поварёнку прямо и открыто, а у того во взгляде читалось смятение. Как мутант из «Острова доктора Моро», познавший вкус человеческой крови, он хотел бы продолжить своё кровавое пиршество. Но голос разума, вероятно, говорил, что если он убьёт Егора, то последний, пусть призрачный и эфемерный, но, всё-таки шанс на свободу умрёт вместе с ним.

Ему очень хотелось вырваться из этого порочного круга, взять деньги, раздобыть новый паспорт и исчезнуть. Забыть о пытках и застенках, забыть об угрозе суда и расстрела. Забыть обо всех бедах, таких жутких и неправдоподобных в этом чудесном и полном удовольствий мире.

Ведь это совершенно несправедливо, что кто-то шагает по весенней улице и вдыхает сладкий и тёплый воздух, а кто-то другой, достойный, может быть гораздо большего, ожидает судебного приговора или даже внесудебной, по сути, криминальной расправы.

Он, Пётр Кухарчук, отдавший лучшие годы служению «Конторе», компетентный и опытный сотрудник, идеологически подкованный и грамотный коммунист, не должен оказываться на дне жизни из-за того, что хотел немного большего, чем другие.

Разумеется, все его беды начались после встречи с Брагиным. Щенком, малолеткой, наглым выскочкой. Да, у него имелись очень серьёзные покровители. Но в этом-то и коренилась ужасная несправедливость.

Кто-то должен был пахать всю жизнь, рвать, по-армейски говоря, жопу, не спать ночей, пробивая себе путь в твёрдых породах советского общественного грунта, а кто-то наглый и смазливый и вообще непонятно за какие заслуги обласканный, судьбой, генсеком и прочей начальственной братией, въехал на всё готовое буквально в белом лимузине.

И когда он, Пётр Николаевич Кухарчук, позволил себе взять своё, законное, выстраданное и причитающееся по праву, этот выскочка подставил его и сделал виноватым во всех смертных грехах.

Поэтому разум и сердце Поварёнка разрывались. Ему очень хотелось нажать на спусковой крючок ещё раз и убить Егора, точно так же, как секунду назад он убил Злобина. Этого тупого и напыщенного, вечно ироничного, улыбающегося и плохо разбирающегося в нюансах службы придурка.

Ему хотелось увидеть, как остановится взгляд, как заострятся черты лица и станут мертвенно бледными, как из маленького кратера — отверстия с чуть уплотнёнными краями — засочится тёмная, густая и блестящая влага.

Он бы многое отдал, чтобы увидеть двух этих мерзавцев, неподвижно сидящими рядом друг с другом и неспособными сделать больше ни одного движения. А взгляд этого Брагина… он прямо провоцировал, заставлял позабыть разум и самого себя и, нажав на спуск, уже не останавливаться. Стрелять, стрелять и стрелять.

Но он также очень хотел остаться в живых и очень хорошо понимал, что выстрели он ещё раз и шансов выжить практически не останется. Они моментально снизятся до абсолютного нуля.

Егор очень хорошо понимал, что сейчас происходит в голове у Поварёнка. Сейчас далеко не всё подчинялось здравому рассудку, и чаша весов могла качнуться в любую сторону. По первоначальному плану он не должен был сейчас находиться в машине у Де Ниро, но он просто не смог уйти не попрощавшись.

Кто-то мог бы сказать, что это глупо, но для Брагина эта минута была весьма важной. Важной и тяжёлой. Да, Злобин решил избавиться от него и, может быть, всегда знал, что сделает это рано или поздно. Но это ничего не меняло. Они прошли немалый путь вместе и когда-то Егор относился к этому человеку с большим уважением. Злобин прикрывал его, вытаскивал из передряг. С тем же Поварёнком, к примеру…

Что с того, что они оказались на дороге, на которой цинизм и предательство идут рука об руку с клятвами и обещаниями вечной дружбы. Это придумал не Егор да и не Злобин. И даже в этом случае он должен был поступить так, как подсказывало ему сердце… В общем, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и всё такое. Он не знал, как это объяснить, но чувствовал, что должен был… проститься что ли…

И вот сейчас на него был наставлен ствол пистолета с глушителем. Дверь «Чайки» была уже приоткрыта. Егор предусмотрительно дёрнул за ручку, как только Кухарь встал рядом. Всё было готово и Егор подумал, что полагаться на реле в голове Поварёнка дело совсем ненадёжное.

Поэтому без замаха но со всей силы он пнул дверь и в тот же миг, как раскрывающаяся пружина отпрыгнул в противоположную сторону, вытягивая руки и толкая дверь со стороны улыбающегося Де Ниро.

Дверь ударила по глушителю, отбивая руку Кухарчука в сторону, и в то же мгновенье он нажал на спусковой крючок. Рефлекторно, механически, не задумываясь, иного и быть не могло. И тотчас воздух прорезали милицейские сирены, а по левому борту Злобинской «Чайки» отчаянно забарабанили пули. Целый дождь, настоящий метеоритный рой. Это стрелки, посланные Чурбановым, устраняли киллера.

Пули пробивали стёкла и металл, пули пробивали резину колёс, били по колёсным дискам и с воем отлетали в стороны. Пули разрывали и делали непригодным для жизни и белое тщедушное тело Поварёнка. Он уже ничего не понимал, не мог понимать, он ничего не чувствовал, он был мёртв. А пули всё рвали и рвали его ставшую неживой плоть…

— Твою дивизию! — выругался Брагин, выбираясь с другой стороны машины и закричал. — Отставить! Здесь свои!!! Прекратить огонь!!!

— Дядя Гена, — прерываю я эту чепуху. — Это что за Пушкинские чтения?

— А, Егорий! — встрепенувшись отвечает мой тесть. — Заходи. Мы как раз дочитывали.

Я вхожу в библиотеку. Вот они где все притаились. А я думаю, куда подевались-то? А они книжки читают.

— Ты что сам это написал? — удивляюсь я.

— Я? — смеётся он. — Нет конечно, где уж нам. Сашка твоя. Она же у нас писательница. Вот я и говорю, давай, мол, сделаем Егорке подарок на юбилей. Я суть рассказывал, а она уже форму придавала. Если где чего приврал, не серчай. Держи. Ей только не говори, что видел уже.

Он подаёт мне здоровенный и красочно оформленный фолиант.

— Издано в единственном экземпляре, — с гордостью сообщает Гена.

На обложке значится два автора. Александра Брагина и Геннадий Рыбкин. «Приключения сверхчеловека Егора Андреевича Брагина с иллюстрациями».

— Дед! Ну ты чего наделал⁈ Зачем раньше времени⁈ Весь сюрприз испортил!

Я оборачиваюсь. Сашка стоит вся в гневе. Глаза горят, щёки пылают, руки в бока упёрла. Говорят, на меня похожа, но характер точно в мать.

— Иди ко мне, — улыбаюсь я. — Не гневайся на дедушку. Дедушка старенький. Он и в молодости чудил, а теперь-то чего уж.

— Какой я тебе старенький! — возражает Гена. — У меня дети моложе внуков!

Все смеются. Я прижимаю Сашку к себе и гляжу на притаившуюся здесь банду. Отец, Большак, Чурбанов, Гурко. Патриархи. Мама с Наташкой собирают на стол. Мишка с подружкой будет чуть позже.

— Спасибо, родные. Вот я и стал легендой.

— Давно уже, — смеётся вставая и кряхтя Чурбанов. — Есть у тебя минутка? А то потом наедимся, напьёмся и мысли в другую сторону унесутся. Поближе к подушке. Пойдёмте товарищи. Короткое совещание. Я обещаю, очень короткое.

Мы идём в кабинет, книгу с комиксами я беру с собой.

— Саш, а рисовал кто? — обернувшись спрашиваю я. — Тут же секретная информация. Ты художника устранила?

— Нет, — машет она рукой, всё ещё досадуя на деда. — Мы с Мишкой рисовали, не бойся, из семьи ничего не выйдет.

— Ну хорошо, — смеюсь я. — Пойдёмте, Юрий Михайлович. Пойдёмте, товарищи.

Они уже в годах, но держатся молодцом. Мы заходим в кабинет — я, Чурбанов, Гурко и Большак.

— Присаживайтесь.

Мои советники садятся, и я разливаю всем узбекский коньяк. Покупаю отборный, марочный, сумасшедший. Сам практически не пью, но дорогих гостей угощаю.

— По вкусу, как французский, — усмехается Платоныч.

Мы смеёмся.

— Это не тот же, — говорю я.

— Но терруар ни с чем не перепутаешь.

— Гена твой, — кивает Чурбанов, — не написал, как Горбачёва увольняли.

— Ничего, мы же знаем, — усмехаюсь я.

— А потомки не будут знать. А это лично я, между прочим, с Андроповым договаривался, чтоб его по-тихому и без следствия убрали. Андропов хотел его раскатать в лепёшку, но мы уговорили.

— Да я с ним потом в Госплане встречался много раз, — киваю я.

— Ну, да-да, он там долгое время сидел, — подтверждает Юрий Михайлович.

— Юбилей будешь отмечать? — спрашивает Гурко, смакуя янтарную жидкость.

— Так сорокет же не отмечают, — пожимаю я плечами.

— Надо отмечать, — говорит он. — Обязательно надо.

— Ну, раз надо, давайте отметим, — соглашаюсь я. — Партия сказала надо, комсомол ответил есть.

Я уже знаю чего они от меня хотят. И я уже думал об этом, но решение ещё не принял.

— Ну что, Егор Андреевич, суперчеловек, или кто ты там? — кивает Чурбанов. — Нам как раз такой и нужен. Говори, надумал ты или нет?

— Егор, — хмурится Большак. — Чего тут думать? У нас лучшего кандидата нет. Хочешь или не хочешь, нужно идти.

— Дядя Юра, так возраст. Народ скажет, мальчишка желторотый.

— А ты хочешь, чтоб как за океаном? Там на носилках в Белый дом заносят. Хороший у тебя возраст. Деятельный, энергичный. Опыта тебе не занимать, ты вон с детства на высоких постах, считай, вся грудь в орденах. Двадцать лет назад возраст тебя не смущал. Если ты сейчас кандидатуру не выставишь, то через шесть лет у конкурентов тоже подрастут кандидаты, а учитывая их методы, в следующем цикле будет жарко.

— Юрий Платонович прав, — соглашается Гурко. — Тем более, ты сейчас на высоте. У тебя столько личных, практически, достижений, что против тебя просто некого ставить. Сейчас ты пройдёшь с гарантией. Ты и программу реформ курировал, и кибернетизацию систем управления, нейросети в планирование внедрял, национальную операционную систему, интерсеть, опять же, все эти телефончики модные. Молодёжь однозначно за тебя вся поголовно. Ты кумир. Дуров в интервью для «Жэньминь Жибао» вчера отметил твой вклад.

— Да, бросьте вы. Это знаете, всё очень такое повседневное.

— И прошлогодняя Багамского Инвестиционного банка тоже на твоём счету, — добавляет Большак. — За такие операции вообще героя соцтруда давать должны. Юрий Михайлович, вы бы с Володей поговорили. Там же триллионы в казну вернулись.

— Опять же, нужно с немцами решать, просят разрешить объединение.

— Ну, — усмехаюсь я, — немцу мы генерал-губернатором Трыню поставим, да Юрий Платоныч?

— Какого ещё Трыню? — изумляется Гурко.

— Это сын Юрия Платоновича, — объясняет Чурбанов. — Он же служит в ГСВГ.

— А, Андрей Юрьевич, да-да, знаю, очень положительный молодой человек. Хочу сказать, что и китайским товарищам было бы лучше, если бы Егор Андреевич выдвинул свою кандидатуру, потому что демсоюзовцы будут заградительные меры расширять. А если уж зашёл разговор о Германиях, то если мы только намекнём, что готовы начать рассматривать вопрос объединения, они сразу притухнут по долгосрочным газовым контрактам, и мы сможем это перед выборами себе в актив записать.

— Давай, Егор, скажи «да», — кивает Платоныч, — выпьем коньяку, скрепим нашу договорённость и пойдём к столу. Скоро уже речь президентская начнётся. А второго числа ты пойдёшь к руководству партии и начнёшь заниматься предвыборными делами. Ну а мы, в меру своих, сил будем тебе помогать. Может, ты думаешь, что от нас, как от пикейных жилетов, уже толку мало, но кое-чем мы ещё можем помочь. У Марка Борисовича вся нижняя и половина верхней палаты по кармашкам разложены, не говоря уже о партии. Да у него даже в Демсоюзе куча народу на крючочках. Так что мы тебя выдвинем на раз-два, с полной поддержкой всех фракций.

— Ну, в способностях и связях Марка Борисовича я убеждался много раз, так что знаю это дело не понаслышке, — усмехаюсь я, наливая себе на донышко коньяку. — И каждого из вас неоднократно видел в деле.

— Ну, а что же тебя останавливает? — пожимает плечами Гурко. — Профсоюзы тоже будут за тебя агитировать, или что там они делают в наше время. Твой Павел Викторович дело знает.

— Цвет дело знает, — усмехаюсь я, — да только меня связями с ним замордуют. Это ж для демсоюзовцев, как красная тряпка.

— Ничего у них не выйдет, — усмехается Платоныч. — Мы уже начали кампанию по улучшению репутации профсоюзов. Шутки шутками, вы меня простите за цинизм, говорю между нами, но держать настолько низким уровень преступности нам помогают и подобные структуры, будем откровенны. Не в обиду Юрию Михайловичу и Виталию Тимуровичу, конечно. Просто настоящий лидер должен уметь управлять всеми силами общества. И то, что надо, держать под контролем.

— Согласен, — кивает Чурбанов. — В МВД целое управление имеется по курированию Цвета и его людей. Ну, а то, как он создал свою курортную сеть на Дальнем Востоке, это уж пусть компетентные органы занимаются. К тебе, Егор, это точно никакого отношения не имеет.

— Знаю, что не имеет, просто взвешиваю все риски.

— А вот это молодец, — восклицает Гурко. — Это и отличает хорошего политика. И раз ты взвешиваешь риски, значит уже начал борьбу.

— Хорошо, друзья, — киваю я, — вот вам моя рука. Задача, конечно, непростая, но раз такое дело, ладно. Вы же с меня живого не слезете. Буду баллотироваться, раз нужно для дела.

— Мужчины, — заглядывает Наташка. — Пойдёмте к столу. Уже время.

Мы сидим в большой гостиной нашего загородного дома. Самая большая радость — то что рядом близкие, которые идут со мной плечом к плечу многие годы. На столе «оливье», холодец и всё остальное, так же, как и тридцать первого декабря семьдесят девятого, когда вопреки всем известным законам природы я тут появился. И приготовлены все эти блюда теми же руками — мамы и Наташки. Ну, ещё и Сашка помогала, но она та ещё повариха, где сядешь на неё, там и слезешь.

Пахнет ёлкой и мандаринами, потрескивает огонь в камине, настроение отличное. Я оглядываю своих близких и друзей. Хорошо.

— Наташа, а Галя звонила? — вдруг спохватывается Чурбанов.

— Звонила полчаса назад, — улыбается Наташка. — Всем привет передавала. В Баку тепло. Еда по-прежнему шикарная.

Она гостит у Алиевых. Там открыли какой-то сумасшедший курортный комплекс, вот Галя с дочкой и были приглашены на новый год.

Распахивается дверь и вбегает Мишка со своей девушкой.

— Ну, Миша! — качает головой Наташка. — Я уже думала, вы не успеете!

— Мам, ну нам же надо было Веркиных родителей поприветствовать, а потом пробка была сумасшедшая, неизвестно из-за чего. Но успели, не опоздали. Всем привет! Кто не знает, это моя невеста Вера.

— Здравствуйте, — улыбается тощая светловолосая девчонка.

Уже невеста, оказывается. Я, кстати, не знал.

— Ну, давайте, садитесь. Егор, наливай шампанское, сейчас уже куранты будут!

Сашке в наступающем году двадцать исполнится, а Мишке восемнадцать. А мне сорок. Когда только успел? Я так скажу, даже если у тебя вторая жизнь, да хоть третья или даже триста третья, радуйся каждому дню. Время бежит всегда, как в первый раз. И хоть ты тресни, бег его ускоряется с каждым днём.

Раздаётся звонок.

— Айгюль! — восклицает Наташка. — Привет! Ну как там, на Сейшелах? Жарко? Что? Снега нет? Понятно. Мы вас с Витей тоже поздравляем. С Новым Годом и с новым счастьем. Вы когда возвращаетесь? До Рождества? Ну отлично, на Рождество давайте к нам!

— Президент, президент! Наташа, президент!

На огромном экране «Рубина» появляется спокойный и уверенный человек с внимательным взглядом.

Уважаемые граждане Советского Союза, дорогие друзья! Мы провожаем 2002 год. Совсем скоро он станет частью истории, а нам предстоит идти вперёд, созидать будущее. В году уходящем мы напряженно трудились и многое сделали: гордились общими достижениями, радовались успехам и были тверды, отстаивая национальные интересы и наши ценности, которые были и остаются для нас нерушимой опорой.

Мы уверенно продолжали двигаться по пути научно-технического прогресса к процветанию нашей великой Родины. Мы строили космические корабли и самолёты, автомобили и станки, мы создавали не имеющие аналогов энергетические установки и сложнейшие транспортные системы.

Наши роботы, электронные приборы и медицинское оборудование работают по всему миру, делая его лучше и удобнее для жизни людей всей планеты. Мы продолжаем уверенный путь по дороге строительства общества, основанного на принципах равноправия, социальной справедливости и главенства закона.

Дорогие друзья!

Через несколько секунд наступит Новый год. И во многих семьях прозвучит традиционное «С Новым годом! С новым счастьем!». Эти простые слова мы произносим с особым чувством, потому что они передаются из поколения в поколение.

Искренне поздравляю вас! Главное пожелание всем, конечно же, — крепкого здоровья. А к нему, уверен, приложатся успехи в работе, в учёбе, в творчестве и любимом деле.

Пусть в каждом доме будет как можно больше радостных событий. Пусть появляются новые семьи, рождаются дети. Пусть они вырастут здоровыми и умными, честными и свободными.

Пусть любовь будет в каждом сердце и вдохновляет всех нас на достижение поставленных целей и покорение самых больших высот. Ради своих любимых и ради нашей единственной, великой Родины.

С Новым годом!

Бом! Бом! Бом! Бьют куранты. Мы поднимаем бокалы и звонко их сдвигаем. Лучшего и пожелать трудно. Всё хорошо… Всё будет хорошо…

Конец

Ура, дорогие товарищи! Ну, давайте, за наше с вами светлое будущее!

* * *

Дорогие друзья.

Книга закончилась, и весь цикл тоже. Даже и не знаю, как теперь быть ))) За время, пока я работал над этой историей, её герои проросли в меня и стали моей частью. Теперь буду носить их с собой)))

Знаю, многим из вас они тоже полюбились. Мне очень приятно это осознавать, и я очень вам благодарен. Благодарен за поддержку, за добрые слова, за подсказки, советы, материалы. Я благодарен вам за то, что вы с нетерпением ждали проды и делились своим мнением. Это невероятно сильно помогало, придавало сил и вдохновения.

Огромное вам спасибо!

Мне известно, что некоторые из вас будут недовольны решением закончить историю. Но тут вот какое дело. Главное уже сделано. Егор прошёл невероятный путь и приложил огромные усилия, чтобы прийти к тому месту, где закончилась последняя глава.

А дальше его ждали двадцать лет непрерывной, ежедневной и наверняка изнурительной работы. Работы, направленной на проведение реформ в составе большой и слаженной команды.

Неспроста книга-комикс, подаренная Егору Сашей и Геной, тоже заканчивается на том же самом месте. После этого идёт уже совсем другая история. Совсем другая жизнь. Спокойная и наполненная созидательным трудом, как в новогоднем послании президента.

Вот такие дела…

Ещё раз вам большое спасибо и приглашаю вас к новым приключениям,

ведь каждая законченная история означает начало новой!

«Фартовый»

А вот и она, новая история! Это книга, про человека, попавшего в 93 год. Время непростое, но мы мы с вами прошли его и помним не только плохое.

В общем, это история человека, который любит играть, но вот везёт ему далеко не всегда. Но зато, когда он оказывается перенесённым в лихие 90-е, везение полностью переходит на его сторону!

Приглашаю вас читать мою новую книгу «Фартовый» здесь: https://author.today/work/368092

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Цеховик. Книга 15. Надо – значит надо!

Content

Цеховик. Книга 15. Надо — значит надо!

1. Крутой поворот

2. Пасьянс

3. Пятьдесят первый

4. На засыпку

5. Судьба пограничника

6. В грудину и точка

7. Новый год шагает по планете

8. Дан приказ ему на Запад

9. Домой!

10. Гадалка гадала

11. Живой и здоровый

12. Два слова

13. Дружба народов

14. Сумятица

15. Все не так, как надо

16. Фортели судьбы

17. Против лома нет приема

18. Победа не бывает окончательной

19. Дружеские отношения

20. На Гавану!

21. Горсть земли родной на память

22. Закон или справедливость?

23. Я и вижу, что ты не понимаешь

24. Охота начинается

25. Поваренок

26. Жила бы страна родная и нету других забот

27. Надо — значит надо!

Эпилог

Nota bene