Цеховик. Книга 12. Восходящая Аврора

1. Я себе не верю, а тебе верю

Внимание! Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней, являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

1. Я себе не верю, а тебе верю

Я стою на причале, опершись о поручни. Тёплый морской воздух треплет волосы, надувает ветровку и, смешиваясь с ароматом цветов, делает весь мир сладко-солёным. Майское солнце уже совсем низко, и от этого всё вокруг окрашивается в янтарно-медовые тона.

Белый теплоход отшвартовывается и медленно, переваливаясь с борта на борт, отходит от пристани, отправляясь на ночёвку. В детстве я катался на таком же с мамой. В Анапе. И иногда видел дельфинов. Они выпрыгивали из воды дурачились, будто радуясь очередному летнему вечеру. Я всматриваюсь в воду, пытаясь увидеть серые, блестящие спинки и острые плавники. Нет. Никаких дельфинов…

— Ну, чё ты молчишь, Бро? — нетерпеливо торопит меня Сеня Кабарда. — Я торчу здесь с тобой, в натуре, как дуб в чистом поле! Запалит кто-нибудь. Нахера вообще на пирсе встречаться было? Лучше бы в тачке посидели.

— А что тебе сказать? Я тебя услышал.

— И чё? — хмурится он.

— Спасибо, чё… Мне теперь подумать надо, как всё устроить… Это точно Джемал?

— Да, при мне же было, сказал, — растопыривает он пальцы. — Чё мне делать-то теперь?

— Ничего нового, — пожимаю я плечами. — Пока, что делал, то и делай. Не кипишуй, Арсенчик. Будем на связи. И вот что… новая жизнь не за горами. Ты меня понял? Благодаря тебе, в том числе.

— Ну ладно, — кивает он и, сплюнув через поручни в воду, уходит с причала.

А я остаюсь и не отрываясь слежу за теплоходом, покидающим бухту.

Ах, белый теплоход, бегущая вода,

Уносишь ты меня, скажи, куда?

Жалко, что песенка эта ещё не написана.

— Поехали, Алик, — наконец, говорю я. — Витя, пошли.

Мы сходим на берег и забираемся в машину. Алик заводит двигатель, а я сижу, глядя в одну точку перед собой. Парни терпеливо ждут. Выйдя через некоторое время из задумчивости, я оглядываю их и командую:

— Едем к Цвету.

Солнце прячется и сразу же становится темно. Зажигаются фонари. Наша белая «Волга» катится по узкой улице между частных домов. Мы подруливаем к особняку из красного кирпича и останавливаемся перед железными воротами. Я протягиваю руку и дважды коротко жму на клаксон.

В цельнометаллической калитке открывается окошко и в него выглядывает рожа часового. Как в тюремной камере. Внимательно рассмотрев нас, он закрывает свою форточку и идёт открывать ворота. Мы заезжаем во двор, и ворота за нами тут же закрываются.

По двору ходят вооружённые часовые, как-никак военное положение. Всех посетителей здесь обыскивают, ко мне, правда, и ребятам моим это не относится. Горит фонарь, пахнет дымком, в беседке жарят шашлык. Без солнца становится прохладно.

— Здорово, орлы! — приветствую я честную компанию и поднимаюсь по ступеням крыльца.

Дверь не заперта, и мы заходим внутрь.

— Паша! — кричу я с порога. — Ты дома?

— Дома-дома, — отвечает Цвет, выглядывая из комнаты. — А, это ты… Здорово! Хавать будешь? У меня шашлык сегодня высший вообще.

Я прохожу.

— Нет, спасибо. Мы с парнями поужинали недавно.

— Да давай, чё ты. Садись к столу.

Я присаживаюсь:

— Ну, что решил?

— Да чего решать-то! — вмиг делается раздражённым Цвет. — И так всё ясно. Завтра поедем и поставим раком этих уродов.

— Ты сам что ли поедешь? — спрашиваю я, не сдерживая недовольства.

— Ну, а х*ли! Ты же своих морпехов не даёшь! Придётся самому порядок в доме наводить.

— Тьфу! — я поднимаюсь. — Сдались тебе эти несколько дурачков! Хотят Игле платить, а не тебе? Твою дивизию! Нахер они тебе нужны? Рынок этот вообще? Что с тобой случилось? Ты чего так закусил-то? Ты не этих дурачков себе должен подчинить, а Иглу.

— Иглу-на? Подчинить⁈ Я его завалю к херам.

— Это да, — соглашаюсь я. — Иглу нужно охладить. До температуры трупа. Правда, у тебя пока не получилось, или что?

— Да, не получилось, — зло отвечает Цвет. — Ну, сам попробуй! А то приехал начальник, б*я, только метлой мести и можешь!

— Я тебе не начальник, но кто-то должен же тебе правду говорить. Ты зациклился на мелочах. Тебе весь край надо осваивать, а ты тут с фарцовщиками с рынка сражаешься. Сам-то себя послушай.

— На мелочах? Всё с мелочей и начинается! Если такую херню на тормозах спускать, никакого уважения не будет!

— Да ёлки-палки, вот эта хрень не твоего уровня вообще. Пошли шныря какого-нибудь, пусть разберётся. Что ты носишься с этим рынком? Поставь человека на сборы и дай ему небольшую бригаду.

— Небольшую! Большую надо! Сезон начинается, тут сейчас знаешь сколько точек будет! Шашлыки, квас, пиво, сувениры… На одном этом целое состояние можно сделать!

— С этим поаккуратнее, как раз. Это тема Беллы, нам её не нужно из друзей в статус врагов переводить. Это я с ней обсужу, но блин, Цвет! Ты должен не торговцев подчинять, а воров. На тебя должны воры работать! Как у тебя в Красноярске, Новосибе, в других местах? Тебе с авторитетами нужно…

— Поучи меня ещё, баклан, в натуре! — взрывается он.

— Я тебя не учу, я от тебя требую, чтобы ты мозги включил! — завожусь и я. — Чё за херня! Давай решим, какие условия местным…

— Чё ты делаешь⁈ Требуешь-на⁈ Ты чё, Бро, качать приехал?

В общем, дискуссия становится жаркой, стремительно переходя в разряд «сам дурак», и мы орём, как два идиота.

Алик с озабоченным лицом время от времени заглядывает, в комнату, но ничего не предпринимает, естественно.

— Ну давай, — щерится Цвет, расставив руки в стороны и выпятив пузо. — Может, ты ещё ударишь меня⁈ Давай, ударь, чё, ты ж начальник, да?

Повисает пауза…

— Ладно, — наконец, говорю я, — давай свой шашлык уже.

Он немного подвисает, перестраиваясь на другую тему, но справляется быстро.

— Присаживайся, чё… — показывает он на стул. — Я те сразу сказал, пожрать надо, а то вон злой как собака.

Цвет качает головой, наклоняется и ерошит мне волосы, а потом подходит к окну, открывает и кричит:

— Эй, Удав, чё там, есть ещё шашлык? Давай сюда!

Утром с группой парней и с Толяном мы едем на рынок. Поспеваем как раз вовремя. Цвет вершит расправу. Его пацанчики лупят какого-то прощелыгу и тупо забирают товар — джинсы вроде и какое-то ещё шмотьё.

Он стоит рядом и гневно втирает потерпевшему свою ахинею. Мы с Толяном переглядываемся и качаем головами. Капец, кукуха того, отлетела, кажется.

Понаблюдав за развлечениями Цвета, отправляюсь в трест ресторанов. Сегодня суббота, и посетителей нет. На вахте меня ждут, так что прохожу я прямо в кабинет. Обычное казённое помещение с пожелтевшим от времени портретом Ленина. Не удивлюсь, если его здесь ещё в семнадцатом году повесили.

— Егор, привет, — приветствует меня Белла. — Проходи. Спасибо, что пришёл. Я тут с Сергеем Фёдоровичем разговаривала…

Это она про Медунова.

— Я с ним, как раз, хочу встретиться в ближайшее время, — киваю я. — Не собирается он приезжать, не слышала?

— Приедет на днях, Шалаева привезёт. Это новый председатель ВЦСПС. Я ему сказала, что увижу тебя сегодня, привет тебе передаёт.

— Спасибо за привет, — улыбаюсь я. — Эх… с Шалаевым этим у него времени на встречу не найдётся, наверное.

— Не знаю… Он спрашивал как обстановка, как дела у тебя… ну, в смысле здесь, в Геленджике.

— Ага, — киваю я.

— А я и не знала, что ответить, — всплёскивает она руками и встревоженно на меня смотрит.

— Белла, ему ничего не надо отвечать. Он же к нашим с тобой делам отношения не имеет, правда? А тебе я скажу, что к сезону мы подходим уверенно и твёрдо. Наладим сотрудничество не в плане «ты — мне, я — тебе», а в плане совместного получения и приумножения прибыли. Поверь, будет здорово.

— Егор… — мнётся она, не зная, как сказать. — Меня беспокоит, что твои ребята хулиганят…

— Что именно? — хмурюсь я.

— Ну, по мелочи, конечно, и дело-то не в деньгах… Хотя… в них тоже… но должен быть порядок какой-то… Понимаешь? Нельзя, чтобы каждый крепкий парень приходил в кафе и требовал денег за охрану. Какую охрану? О чём речь, вообще?

— Какое кафе?

— Да было бы что серьёзное, а то «Морячка», небольшая шашлычная… Ерунда какая-то… Просто если не обращать внимания на мелочи, можно и больших вещей лишиться, самых главных, понимаешь? Поэтому я не могу это так оставить. Поверь, у меня есть возможности решить проблему быстро и бесповоротно, но я не хочу… портить наши отношения…

— А кто именно наехал?

— Откуда мне знать? Там их несколько было, сказали, что от Цвета.

— Ладно, Белла, не беспокойся, я этот вопрос решу. Цвет — это не я, у него своя епархия, но я решу, обещаю.

Мы обсуждаем ещё некоторые вопросы и я уезжаю. Еду в дом дяди Гены там у меня трудятся строители. Бригада из русинов. Приехали из Закарпатья строить наш коттеджный посёлок в Голубой бухте, а заодно в родительских владениях кое-что подшаманить.

Спасибо Белле, это она нашла. Во-первых, руки у ребят золотые, а, во-вторых, материалы качественные и импортные. Плитка, обои, сантехника. Всё решаю через них, безо всякой головной боли.

Скударнов в Москве познакомил меня с доктором Перкелем из ВНИИ ВОДГЕО, и тот с коллегами в качестве шабашки взялся разработать систему индивидуальной канализации и биоочистки. Дом родителей подключён к городской канализации, а вот у Гены обычная выгребная яма со «скворечником». Ну, и у меня там, на краю города ничего такого в помине нет, и ещё даже с водой вопрос не до конца решён. Временно приходится завозить цистерну.

Пока никто из наших не переехал, нужно сделать ремонт, чтобы всё по последнему слову техники, ну и удобства тоже. Геннадию, может быть, это дело до фонаря, а вот молодой спутнице жизни хочется красоты и удобств.

Вспомнив о спутнице жизни, я вздыхаю.

Перкель, как раз, приехал на монтажные работы и сейчас руководит заливкой бетона.

— Всеволод Арнольдович, здравствуйте, — приветствую его я. — Как тут дела?

— Отлично, отлично, Егор! — радостно улыбается он и смотрит на меня большими, по-коровьему добрыми глазами из-за толстых линз очков. — Идём с опережением графика и качеством работ я очень доволен. Я вот только спросить хотел…

Он понижает голос и оборачивается в сторону соседнего дома.

— Тут сосед приходил, спрашивал, можно ли и ему такую штуку устроить. Тут к городской-то трубе просто так не подключиться. Мы в дом-то его не пускали, но про сооружение я, признаюсь, рассказал. Так что вы думаете, можно ему тоже сделать такой септик? Я, разумеется, с вами поделюсь, как с главным вкладчиком в наш проект.

— Сделайте, Всеволод Арнольдович. И не забудьте всё запатентовать, или как там у вас это называется, рацпредложение оформить?

— Вы думаете?

— Конечно. А с соседом договоритесь, что будете вести наблюдения за объектом. Думаю это пригодится для подготовки оборудования к серийному производству. Когда-нибудь мы с вами откроем предприятие по выпуску таких вот штуковин.

— А вы шутник и мечтатель, — смеётся Перкель.

В доме, купленном под штаб моей армии тоже идут кое-какие конструктивные изменения внутри металлического гаража. Работы по оборудованию «смотровой ямы». Как обычно секретные и то, что строительная бригада не из местных большой плюс. К тому же строители ни с кем не пересекаются, живут уединённо, водку не пьют, отправляют свой культ, никого не трогают.

Я сейчас проживаю как раз в штабе. Бойцы стройкой особо не интересуются, да их там и не так много бывает. Толян, естественно, в курсе происходящего. У него в штабе есть свой кабинет, хотя кабинет у него и в ДОСААФ имеется, официальный.

После стройки еду в казино к Джемо. Он тоже сейчас в Геленджике. Всё оборудование пришло, хотя и с задержкой, но ничего, запуститься нам недолго. Через пару дней подъедет Бакс и будет здесь работу ставить, а Лида останется одна на трёх московских точках.

В ближайшие планы входит поездка в Питер. Вот уж где точно нужно обустраивать свои базы. «Факел» там уже разворачивается, но пока только в легальном статусе.

Джемо на месте не оказывается, зато я встречаю Цвета. Он в приподнятом настроении, выглядит довольным.

— Здорово, Бро, — усмехается он. — Чего ты смотался-то? Там самое веселье началось. Троих чмошников отметелили. А мент… Капец, вообще…

Он прерывается и начинает ржать.

— Он короче сначала возбудился, наряд вызвал, а потом, как я ему лавэ на карман дал и мешок джинсы палёной он сразу такой, типа, совсем распоясались фарцовщики, но от народного гнева вам не уйти. Спасибо товарищи за помощь. Их, короче, скрутили и повезли в отделение. Б*я, дебилы, в натуре. Чё не смеёшься? Не смешно что ли?

— Ага, — киваю я. — Смешно. Обхохочешься. А Джемал где?

— Не знаю, — качает головой Цвет. — Поехали мидий поедим с белым вином.

— Эстет, бляха, — удивляюсь я.

— Да, а чё? Поехали?

— Ну, давай. Всё равно надо с тобой перетереть тему одну.

— Ой, только давай ты мне мозг клевать не будешь, — делает он кислую мину.

— Ну, посмотрим.

— Слушай, — говорю я, когда мы садимся в машину, — этот регион можно назвать Клондайком. Здесь бабло, считай, прямо на дороге валяется.

— Ну, — прищуривается Цвет.

— Желающих потратить капец сколько, так?

— Так, — хмурится он, догадываясь, куда я клоню.

— Но ведь тут и желающих поживиться немало.

— Ты чего со мной, как с умственно отсталым говоришь? — недовольно заявляет он. — Я же сказал, без мозгоклюйства!

— Ладно, говорю просто и открыто. У нас планируется общий бизнес с Беллой.

— У вас? — морщится он. — А я причём?

— Притом, что ты тоже в доле, — отвечаю я. — И по сбыту и по производству.

— Ну, отлично, значит нужно назвать чётко эту долю.

— Обсудим всё, не волнуйся. Но если Белла наш партнёр, какого хера ты её людей на уши ставишь?

— Чё?

— Шашлычная «Морячка»!

— А, ну, мы туда и едем сейчас. Будет нашей точкой.

— Нет, — качаю я головой. — Наши точки казино, а это точка Беллы. Вообще весь общепит, все лоточники, продавцы кваса, пива и вообще вся пищёвка. Компренде? Это всё её. Или ты хочешь, чтобы она на нас мусоров натравила? Лучше бы не нужно, потому что Чурбанов тебе здесь не особо поможет. Здесь отдельное царство. И нервов мы потратим, и бабла столько, что никакие «Морячки» не отобьют. Втыкаешь?

— Ты сам не втыкаешь, если не мы, то Игла придёт и наложит лапу.

— Значит защити её от Иглы, — пожимаю я плечами. — Почему ты его не вальнул ещё, я не понял?

— Вальнул… ну, попробуй, — злится он. — Хитрый он сучонок. Залёг на дно, не могу выковырять.

— Сам только не подставляйся. Ходишь по рынкам, хернёй страдаешь. Усиль охрану. Хочешь, дам тебе крутых пацанов?

Он задумывается.

— Ладно. С фарцой прикололся, конечно. Но это, чтобы у Иглы жопа горела. Чтоб он чувствовал, что здесь везде я. Хочу, чтоб он куда ни ступил, везде огонь вспыхивал. Понимаешь?

Воя сиреной, нас обгоняет красный пожарный «зилок».

— О, видишь! — хмыкает Цвет. — Уже горит.

— Слушай, да хрен с ними. Фарца, конечно, важная статья расходов, но поставь человека на них и всё. Тем более, сейчас они бояться будут.

— Ну, видишь, польза есть от сегодняшней экзекуции.

— У нас же два цеха запускается под ширпотреб. Алкашка пойдёт. Джемо обещал в Абхазии заводик спиртовой пробить. У меня там есть кое-какие пацанчики в Гаграх. Казино, опять же. И надо Сочи развивать. Там у нас такой поддержки нет, значит аккуратно заходить надо, всё побережье охватывать, на Крым двигаться. Людей привлекать, чтобы они видели, что под Цветом тепло, сытно и стабильно. Ты им отцом родным стань. Дел невпроворот, а ты прикалываешься.

— Б*я, да задрал ты уже, Бро! Смени пластинку.

— Я думаю, надо с Женей Старым потолковать, согласен? Надо всё под него затачивать, а остальные пусть или с ним договариваются, или идут лесом. Ты как?

— Тоже об этом думаю, — кивает Цвет. — Да только это моё дело, а не твоё.

— Ну да, твоё, а что, мы по-братски не можем что ли посовещаться?

— Брат, ты же мне в сынки годишься, — подначивает он.

— Похер, — пожимаю я плечами, — главное, по-семейному.

— Ну, ладно-ладно, — смеётся он, — пусть по-братски. О… чё такое…

Оказывается, что пожарная машина ехала туда же, куда и мы. У «Морячки» толпятся люди, пожарные разматывают шланги, а сама шашлычка пылает огнём. Твою дивизию.

Мы выходим из машины и подходим ближе.

— Егор!

Я оборачиваюсь. Передо мной стоит Белла, мрачная, как туча.

— Тебе не кажется, что ты слишком уж радикально разобрался с проблемами?

Твою дивизию…

— Белла, смотри, вот это тот самый Цвет.

Она сверкает глазами, посылая в него очередь из молний.

— Он, — продолжаю я, — этого не делал. Это совершенно точно. Мы с ним всё обсудили, и он согласился, что подход к «Морячке» был несколько… поспешный, что ли. На этом вопрос закрыт. Более того, если такие наезды произойдут от кого бы то ни было в будущем, он поможет урегулировать. Никто, никакая Игла или ещё кто-нибудь, на твой бизнес даже не посмотрят. Но шашлычку он точно не трогал. Впрочем, мы догадываемся, кто это мог быть. И мы его накажем.

— Что толку, кто деньги вернёт?

— Белла… — смотрю я на неё так, сладко и мило, как может только Леонардо Ди Каприо в фильме «Великий Гэтсби». — Деньги на реконструкцию выделит государство.

— Какое государство! — машет она рукой. — Сезон потерян… Ладно. Я поняла, всё, мне нужно бежать…

— Поехали в «Геленджик» тогда, — предлагает Цвет. — Сука Игла, так обломал. Нормальная шашлычка была. Прям вообще как в Ницце, холодное вино, ракушки…

— Ты прям буржуа, — усмехаюсь я. — Ладно, поехали. Я тебе так скажу, если хочешь, чтоб, как в Ницце, преврати побережье в Лазурный берег. Сделай лучше, чем у них.

— Запросто, — подмигивает он. — Поимеем лягушатников.

От администратора в «Геленджике» я набираю номер Медунова. Хочу спросить, сможет ли он со мной встретиться, когда будет в Гелике. Нет… никто не отвечает. Ну, это ожидаемо, попозже ещё брякну. Как бы выбить себе телефон в тачку, без него, как без рук, блин. Хоть бы кто уже сотовую связь изобрёл… Надо будет Перкеля озадачить, когда с септиками закончит…

Иду в зал и сажусь за стол к Цвету.

— Смотри, эти, б*я, вообще отсюда не вылезают, походу.

Я поворачиваю голову. Вся компания, за исключением скрывающегося от правосудия Иглы сидит за тем же столом, где я их видел в последний раз.

Вырубленный из гранита Лазарь сочинский, наглый Ваха Шторм, Женя Старый и Джемо Бакинский. Шестёрки Рубик и Кеш трутся рядом. Кроме этих, уже известных мне персонажей за столом сидят два смурных кента лет пятидесяти от роду.

Когда я поворачиваю к ним голову, мой взгляд перехватывает Ваха. Он подмигивает и, сложив из пальцев пистолетик, шутливо в меня стреляет. Лазарь растягивает на лице каменную улыбку, а стальные проявляют сдержанность, но явно говорят о нас с Цветом.

— Может, пойдём, поздороваемся? — предлагаю я.

— Ага, щас. Пусть сами сюда ползут, причём на коленях.

Цвет демонстративно скользит по ним взглядом, как по пустому месту и отворачивается.

— Суки… я до вас доберусь…

— Сначала нужно с Иглой разрулить, иначе мы с тобой в посмешище превратимся.

— Разрулить⁈ — повышает он голос. — Нихера ты гуманный. Он нас вальнуть хотел, тут ответ один может быть. Один единственный.

Пока мы обмениваемся мнениями, к нам подходит Джемо.

— Здорово, кенты, — улыбается он и опускается на стул.

— Здорово, коли не шутишь, — прищуривается Цвет.

— Слушайте, я тут с этими побазарил, — кивает Джемал в сторону воровского стола. — Есть маза, короче. Женя Старый предлагает встретиться и трубку мира забить. Типа обсудить, порешать, урегулировать. Братва надеется Иглу припереть, чтобы можно было чисто по понятиям порешать и всё. Но можно и без него.

— Что решать? — хмуро спрашивает Цвет. — Сначала Иголку сломаю, а потом и побазарить можно.

— Просто… — пожимает плечами Джемо. — Как сказать-то… все типа мира хотят, сезон начинается, а тут войнушка, в натуре.

— Какая войнушка? Он в меня стрелял, петушара. И в Бро тоже. Разговор один. Точка.

— Стрелял, не стрелял, ну и хер с ним. Давай без него встретимся с ними и перетрём. Чё. Они с ним сами разберутся, а ты уже по своему разумению можешь и замочить его наглухо. Просто смотри, ты фарцу шуганул, они «Морячку» спалили.

— Пидоры! — вставляет Цвет.

— А ещё и окна в цеху перебили. Детский сад, в натуре.

— Когда перебили⁈ — восклицаю я.

— Сегодня, когда. Дверь подожгли и окна раскокали. Нахера это всё надо? Лучше спокойно договориться и делать дело, а не носиться с палками, как малолетки. Думайте, короче. Я — за. Встретимся, всё перетрём, без Иглы. А с ним ты, как хочешь, так и решай потом. Главное чтоб лавэ капало, да?

— Суки, — качаю я головой. — Надо срочно стёкла вставлять, а то если дождь, оборудование может накрыться… Давай, Паша, решай. Я тоже — за. А без Иглы даже лучше, можно будет нормально всё обсудить и порешать. Что скажешь?

— Стрёмно, — говорит Цвет. — Заманят нас и порешат. Я им вообще не верю.

— Старый и я, — говорит Джемо, — мы гарантируем сохранность, понимаешь? Безопасность. То есть под его и под мою ответственность. Вы мне-то верите или нет?

— Я себе не верю, — хмыкаю я. — А тебе я верю…

— Ну, всё значит, — кивает Джемо. — Встретимся в хинкальной в Дивноморском.

— Откуда там хинкальная? — прищуриваюсь я.

— Да есть там чуть в сторонке. О ней мало, кто знает. Всё порешаем и разъедемся.

— И как мы её найдём? — спрашиваю я. — Хинкальную.

— Ну, я покажу, — отвечает Джемо. — Вместе поедем. Чё вы боитесь? Возьмёте бойцов своих и все дела.

— Не нравится мне это, — мотает головой Цвет.

— Ну, сам тогда скажи, как поступить, — едва заметно раздражается Джемо, стараясь не показать виду.

Мы долго и нудно гоняем этот разговор по кругу и, наконец, уговариваем Цвета согласиться.

— Ладно, пойду скажу кентам, что добазарились на завтра, — начинает вставать он из-за стола.

— Стой-ка, — хватаю я его за руку. — Мне тут сказали, что ты анашу долбишь и кокос.

— Чего⁈ — тянет он, выдёргивая руку. — Тебе-то что за дело, даже если бы это так и было.

— Я, конечно, понимаю, у тебя девушка этими товарами промышляет, но ты сам-то подумай…

— Ладно всё, — хлопает Цвет ладонью по столу. — Про это потом побазарим!

На следующий день выезжаем целым кортежем. Мы с Цветом на одной машине и ещё на двух тачках его и мои ребята. Встречаемся с Джемо и подхватываем его к себе. Он садится на переднее сиденье и показывает дорогу.

— Ну чё, как делишки? — смеётся он. — Подгузники сделали? Марлю подложили? Чё такие перепуганные?

— Шутник ты! — хлопает его по макушке Цвет. — Чё такой весёлый?

— Обдолбался, — качаю я головой. — Наркодилеры, б*я…

— Да что ты цепляешься ко мне? — чуть поворачивается Джемал с блаженной улыбкой. — Вот есть же люди, которым плохо, когда другим хорошо.

— А с чего тебе так хорошо-то? Разговор не простой предстоит.

— Да нормально всё будет. Заживём после этого, как в сказке.

Ну, ещё бы. С новеньким оборудованием в двух катранах, с пошивочным цехом и прямыми поставками афганской наркоты. Размечтался ты, Джемал.

То, что это ловушка, мы с Цветом знаем. Ему рассказал я, а мне — Сеня Кабарда. Не зря же он вокруг Иглы в последнее время пребывает. Но вот будет ли там сам Игла неизвестно. Интрига сохраняется. Он, конечно, ссыкло, но статус победителя Цвета манит и сводит с ума. Ладно, посмотрим… У нас, вроде, всё просчитано…

Я открываю окно и в машину врывается свежий сладкий воздух, молодая весенняя зелень и обилие цветов радует глаз. Вот живи да живи, казалось бы, себе в удовольствие, так нет же, вечный бой, вечная нервотрёпка.

Прибываем на место. Хинкальная — это жилой дом, куда приезжают воры. Не то, чтобы притон или малина, а такой типа домашний ресторан для своих. Дорожка к нему ведёт через узкое поросшее кустарником ущелье. Ну, правильнее сказать, не ущелье, а просто узкое место. Если мы вырвемся и будем уходить, здесь нас добьют.

Мы входим в дом всей толпой, оставляя в машинах водителей. Виктор и Алик идут со мной. Здесь уже ждут участники встречи. Смотри-ка, раньше приехали, причём все, как один. Ну-ну, стратеги хреновы.

Их пацанчики шмонают нас, а мои парни шмонают их. Вроде всё честно. Оружие складывается в два ящика, которые закрываются на замки. Затейники, блин. Дальше участники совещания проходят по коридору в большую столовую с каменными стенами и полом. Здесь стоит круглый стол с тарелками и бокалами. Победителей ждёт ужин.

Сопровождение остаётся в первой комнате. Вроде, всё чётко и прозрачно. Но хохма в том, что через некоторое время всех угостят компотом из сухофруктов или чаем и охрана отрубится. Только наша, естественно. А того кто не отрубится или подрежут, или застрелят, но это если глушитель найдут.

Ну, и всё. Дальше пацанчики войдут в гостиную буквально по команде «Федя, дичь!» и займутся мной и Цветом. Зная, что мы просто так не сдадимся, они сразу применят оружие. Всё. Дело сделано. Гениальный, твою дивизию, план. Но у нас, правда, имеется свой собственный взгляд на этот сценарий.

Поэтому мы заходим, в общем-то, практически без опаски. Ну… как без опаски, расслабляться нельзя, да организм и не позволит. Я не завтракал и кроме адреналинчика, вызывающего студенческий мандраж, во мне ничего нет. Так что, потряхивает, конечно, не без этого.

Понятно, что сначала мы посудачим, иначе не успеет произойти намеченное с компотом. Впрочем, затягивать эту часть тоже нельзя, вдруг мы психанём и решим уйти, а там ещё не готово. Ну и для контроля пара стрелков в кустах над «узким местом».

В общем, мы заходим в комнату для переговоров. Она небольшая, здесь окно с распахнутыми створками, деревянный потолок, каменные стены без штукатурки, старинный стол и два деревенских буфета с керамической посудой. Красиво, что сказать. За окном зеленеет сад, поют птицы, пахнет весной и счастьем. Но это для тех, кто его может ощутить. Счастье то есть.

Ворьё заходит первым и начинает рассаживаться. Мы тоже подходим к столу, но сесть не успеваем, потому что вдруг из маленькой двери за шкафом вылетает худая фигура в чёрном и в один миг оказывается перед нами.

Близко, но не достаточно для того, чтобы дотянуться до него. В вытянутых руках он держит по пистолету. Лара Крофт, расхитительница гробниц. Нет, это разумеется не она. Это Сева Пятигорский, он же Игла. Нервничает, урод, щурится, глаза мечутся, перепрыгивая с меня на Цвета и снова на меня.

Стволы его «Макаровых» смотрят чёрными дырами отверстий прямо в лоб. Мне и Цвету.

— Ну что, ссуки! — дрожащими губами шепчет Игла.

Получается зловеще. Но мне почему-то совсем не страшно, хоть я и не обкуривался для храбрости, как Джемал. Сучонок. Иудушка. Я чуть поворачиваюсь к Цвету и вижу как он прямо и спокойно смотрит на Иглу. Только желваки ходят на скулах.

Я отворачиваюсь и смотрю внимательным взглядом на холодную, ничего не выражающую рожу Лазаря, на бегающие глаза Кахи, на обескураженного и раздосадованного лесовичка Женю Старого и на смеющегося Джемала.

— Э, Сева, чё за дела! — восклицает Женя. — Ты чё творишь? Мы же забились!

— Заткнись! — хрипит Игла. — Сюда смотри, Бро. Я хочу чтобы ты видел свою смерть. Заигрались вы голубки. Не туда сунулись. Не по зубам вам Сева Пятигорский! Сюда смотри, я сказал!

Я смотрю на него, но перед глазами встаёт картина, которую я вижу постоянно и которая не выходит у меня из головы. Тёмный подземный ход Новоспасского монастыря…

— Брось пушку, — холодно произносит Марина и отводит фонарь в сторону. — Брось, сука, пушку.

И теперь, когда свет не бьёт в глаза, я вижу Наташку, стоящую на коленях и приставленный к её голове пистолет. По спине скатывается ледяная капля, а волосы на голове становятся дыбом.

— Се человек, — говорит Марина, как бы вверяя Наташкину судьбу в мои руки.

— Марин, ты не выстрелишь, — говорю я, тяжело сглатывая ставшую густой и солёной слюну.

Накатывает удушливая волна, будто принося запах из её квартиры, металлический и сладкий.

Ствол моего пистолета смотрит ей прямо в лоб.

— Ты не выстрелишь, — повторяю я. — Зачем всё усложнять? Ты же умная и поэтому не будешь стрелять.

— Правда? — хладнокровно усмехается она. — Хочешь проверить? Думаешь, я шучу?

И в этот самый момент раздаётся невероятно громкий выстрел…

Я делаю маленький шаг и приваливаюсь спиной к стене. Твою дивизию… Твою дивизию…

2. Бонни и Клайд

— Ну, и чё скажете теперь, как добазариваться будете? — скалится Сева Пятигорский по кличке Игла, держа нас на мушке. — Кажись, вы своё отбазарили уже. Поучительный, сука, пример, как не надо делать. Ну чё, последние желания имеются? Хочу, чтоб вы прочувствовали момент. На века прощаемся, в натуре.

Рожа его искривляется в самодовольной гримасе.

— Не торопись, — хмыкаю я, спокойно глядя в лицо Игле. — Там ещё наши бойцы не уснули. Ты нашумишь, а они ворвутся и порвут тебя, как тузик грелку. Зачем так рано выскочил-то? Не утерпел?

— Чё-ё-ё? — морщится он, вытягивая шею и прищуриваясь.

— Давай чуть в сторонку встанем, а то дует, — киваю я и переступаю на два шага правее.

Цвет двигается следом за мной.

— Э, вы чё, не въезжаете⁈ — изумляется Игла, передвигаясь за нами и оказываясь прямо в створе окна. — Молитесь-на. Время пришло. И старуха с косой тоже.

— Хорош, Сева, дуру гнать! — раздражённо бросает Женя Старый и в тот же миг раздаётся дребезжащий хлопок.

«Бэмс», «вж-ж-ж» и «чмок» сливаются в один звук, а лицо Иглы замирает, сопровождая вступление в вечность изумлённым выражением. Глаза стекленеют, а тело, начинает заваливаться. Сначала медленно, а потом быстро. Утратив жизненные внутренние силы, оно не может больше сопротивляться внешним гравитационным силам и с грохотом падает на пол. Из затылка тёмной струйкой льётся густая чёрная жидкость.

Участники совещания вскакивают со своих мест и крутят головами, ничего не понимая, а я разглядываю маленькое отверстие, появившееся в стекле и бойца со снайперской винтовкой, выходящего из кустов в саду за окном. В комнату заглядывает Толян.

— У нас чисто, — говорит он. — Как у вас?

— Нормас, — киваю я и поворачиваюсь к Цвету. — Давай, Паш, покажи, кто в доме хозяин.

Тот молча наклоняется и вынимает из руки Иглы «макарыча». Сдвигает затвор, проверяя не пусто ли в патроннике и, удовлетворённо хмыкнув, молча, без самолюбования и обличительных речей по два раза стреляет в Лазаря и в Ваху.

Их лица искажаются болью, ужасом и гневом. «Макаров» выплёвывает огонь и громыхает, будто в него вселился мстительный Зевс и с помощью Цвета сводит счёты со своими должниками. Огонь, запах пороха и крови слишком часто появляются в моей жизни, но я так и не могу привыкнуть к этому…

— Э, ты чё, Цвет, ты чё делаешь!!! — ужасается Джемо. — Тебя же за это…

Он не успевает договорить и получает две своих пули. В грудь и лоб. Джемо откидывает пробитую обезображенную голову, и падает, как подкошенный. Мне его жаль, сердце сжимается, но тут дело такое… политика. Предательство не спускают, а он уж больно хитро-выделанным оказался. И если бы не Кабарда, возможно, сейчас на полу лежали бы я и Цвет…

Перед глазами стоит его весёлое радостное, полное жизни и такое молодое лицо, совсем непохожее на то, что с ним только что случилось. Твою дивизию… Хорошую жизнь я выбрал…

Вообще, вся эта расправа, праведный гнев и отмщение не вызывает никакого воодушевления, только сожаление и желание поскорее от этого устраниться. Происходит всё быстро и как-то даже обыденно.

Кажется и Цвет, более меня расположенный к воздаянию должного и актам возмездия, тяготится своей миссией. Но тут ничего не поделать — власть в волчьей стае добывается кровью и отсутствием сожалений.

— Я скулить бесплатно не стану, — сипит от волнения старающийся держаться достойно лесовичок. — Я тебе в лоб скажу, что об этом мероприятии не знал. Рогом пошевелил, думаю, лады, реально всё перетрём, порешаем и законно состыкуем… А тут вот… Сказал, короче… Дальше сам решай…

— Я в курсе, — подмигивает ему Цвет, опуская руку. — Будешь теперь со мной упираться.

— Осину что ли гнуть?

— Я сказал не на меня впахивать, а со мной дела делать. Но если не желаешь, давить не стану. Думай сам. Если согласен, бери весь берег от Сочи до Новороссийска. Завтра до обеда жду решения.

— Согласен я, — кивает Старый.

— Ну и… молоток, чё… Сеню Кабарду знаешь? Правильный пацанчик, стремага. К себе возьмёшь.

Цвет поворачивается к двери и громко восклицает:

— Э, Кабарда, где ты-на?

Тот заходит в комнату и останавливается, переминаясь с ноги на ногу.

— Вот, будешь со Старым теперь. А ты, Женёк, собирай воров на сход, побазарим, болт к носу прикинем. А завтра вечером ко мне подтягивайся. Всё на этом. Ну, и здесь распорядись, жиганов оставшихся можешь припахать. Определи куда-то, сам, короче, с ними порешай.

— С Сочами так просто не будет, — качает головой Лесовичок.

— Обсудим-обсудим, — кивает недовольно Цвет и уверенной походкой выходит за дверь.

На следующий день я еду к десяти утра в горком партии на аудиенцию к Медунову. Прохожу в приёмную первого секретаря и представляюсь.

— Мне назначено к Сергею Фёдоровичу.

— К Николаю Фёдоровичу, — строго поправляет меня секретарша.

— Нет-нет, не к Погодину, а к Медунову, — поясняю я.

Она прищуривается, но, видимо, вспомнив о чём идёт речь, кивает.

— Да, присаживайтесь. Нужно подождать. Сергей Фёдорович совещание проводит, как закончит, вас пригласят.

Я присаживаюсь и снова уношусь мыслями в Новоспасский монастырь. Наверное, теперь всю жизнь, вспоминая то мгновенье, буду чувствовать стылое дыхание вечности. Затхлый воздух подземелья, запах земли, холодные шершавые стены и абсолютную тьму.

Я будто оказался в могиле. Вполне могло быть, что пуля попала и в меня — в тот миг я ничего не чувствовал. Тело онемело. Единственное, что я мог ощущать — это ужас, заполнивший всю вселенную. Ужас и боль. От того, что случилось непоправимое…

— Егор Андреевич, — доносится до меня издалека. — Егор Андреевич…

Я поднимаю глаза. Секретарша Погодина стоит, склонившись надо мной.

— Да-да, простите.

— Пойдёмте, я провожу вас в зал совещаний. Сергей Фёдорович сейчас подойдёт.

Мы выходим из приёмной и идём по коридору.

— Вот здесь. Располагайтесь, пожалуйста.

Я отодвигаю стул и устраиваюсь ближе к концу стола. Через пару минут появляется Медунов. Он выглядит деловым и энергичным.

— Привет подрастающему поколению партийных руководителей, — мягко говорит он и улыбается.

Я поднимаюсь, иду ему навстречу и жму руку.

— Ну, давай, садись, у меня всего пара минуточек, не взыщи. Рассказывай, какие проблемы, чем помочь.

— Да я не с просьбой, — улыбаюсь я. — Вернее, не с такой просьбой.

— Так-так, — чуть хмурится он. — Ну, давай, говори, что у тебя на сердце.

— Я постараюсь быстро, не растекаясь мыслью по древу. Смотрите, все мы понимаем, что глубокоуважаемый и любимый Леонид Ильич не вечный…

— Так! — прерывает меня Медунов и легко хлопает обеими ладонями по столу.

Я поднимаюсь, достаю из кармана глушилку, а затем выворачиваю все карманы. Пиджак, брюки… Пиджак вообще снимаю, складываю и сжимаю рукой, проходя по всей длине.

— Я чист, — пожимаю я плечами. — Хотите, можем в бане продолжить…

— Не надо, не надо, — качает он головой. — Я не в этом смысле. Это что за аппарат?

— Глушилка. Видите, включена? Специально, чтобы избегать эксцессы. Она неразборная, ни кассеты, ни катушки.

— Это не передатчик?

— Нет. Ну давайте в безопасное место перейдём. Просто тут… мало ли что может быть.

— Ладно, заканчивай мысль. У меня такая же примерно включена.

— Хорошо, — киваю я и сажусь на место. — Мысль простая. Пока живы Андропов и Черненко, вы генеральным не станете. А они года четыре ещё продержатся.

— Что так мало? — хмыкает он.

— Ну, предчувствие… Дело не в этом. Смотрите, Андропов поддерживает молодого и прогрессивного Горбачёва. Тот, я полагаю, настроен на серьёзные экономические и политические реформы. Но он фантазёр, а вы практик. У вас, по сути, здесь в крае уже идут реформы. Курортная зона развивается динамично и неуклонно. Пускай, многие вопросы решаются вне правового поля…

Он прищуривается.

— Но модель развития, работоспособная, — пожимаю я плечами. — Если частному сектору не ставить палки в колёса он, так называемый, малый и средний бизнес станет локомотивом экономики. Нам это ещё Ленин завещал.

— К чему ты клонишь? — проводит по волосам Медунов.

— К реформам, которые назрели и которые вы смогли бы провести, придя к власти, — прямо отвечаю я.

— Хм… Ты хочешь, чтобы я сказал, что хочу занять место генсека что ли?

— Нет, Сергей Фёдорович, я хочу чтобы вы узнали о большой угрозе. Андропов начинает активно присматриваться к вашему краю и даже действовать начинает. Вам и самому известно, наверное. А если он почувствовал кровь, то обязательно схватит свою жертву за глотку. Мёрзлого из Сочинского горкома уже крутят-вертят и Шахиню, жёнушку его…

— Я-то при чём? — трёт он виски. — И откуда ты знаешь, что он копает?

— Вы ни при чём. Уверен, на вас он накопать ничего не сможет, но репутация будет испорчена напрочь, и карьера тихо и бесславно завершится. Нет, не завершится, конечно, но могла бы, если б вы не предприняли мер.

— Каких мер? — немного сердится он.

— Вы простите, что я лезу. Со стороны может показаться, что заносчивый мальчишка пытается поучать серьёзного и опытного партийного и государственного деятеля. Но нет. Просто я что-то где-то слышал и делюсь с вами соображениями. Не думайте, что…

— Продолжай, продолжай, — кивает он, — что делать с тем что ты скажешь я потом подумаю.

— Попробуйте сблизиться с Андроповым, — продолжаю я. — Убедите его, что ни на что не претендуете, но хотите и дальше управлять всесоюзной житницей. Или назовите другую цель, лишь бы он уверился, что вы не имеете амбиций на престол и не угрожаете ему самому и его протеже. Это я про Михал Сергеевича.

— Хм… Он что, потребует письменных подтверждений?

— Да ну, вряд ли, — мотаю я головой. — Сомневаюсь. Обманите и всё.

— Что? — удивляется моему совету Медунов.

— Хороший политик вообще не говорит правды, — смеюсь я. — Не сомневаюсь, что у вас информации не в пример больше, чем у меня, да и советники имеются квалифицированные и грамотные…

— Давай, мыслью по древу не будем, — качает он головой и усмехается. — Толкуй дальше.

— Так, собственно, это и всё. Уйдите из-под удара и отведите опасность от талантливых предпринимателей вашего края. Но и от Черненко не стоит отстраняться. Это просто мои мысли, вот и всё.

Я улыбаюсь, а он довольно долго на меня смотрит, размышляя о чём-то своём.

— Ладно, мне пора, — говорит он, бросая взгляд на часы. — Спасибо, что поделился соображениями. Кое-что в них есть, но надо хорошенько подумать. Не забывай, если что-то будет нужно, звони.

— Спасибо большое!

— Да… иди-иди. У меня тут ещё один разговор.

Я встаю и иду к двери, открываю и уже переношу ногу через порог, когда он меня окликает.

— Егор, от кого это послание? От Леонид Ильича?

Я улыбаюсь и выхожу из зала.

В аэропорту встречаю Перкеля.

— Егор! — радостно машет он, — вы тоже летите?

— Да, Всеволод Арнольдович, и вы? Значит вместе полетим. Закончили монтаж?

— Да-да, всё закончили и испытали, не беспокойтесь, будет работать, как часики. Мы изучили французский и английский опыт и внесли изменения, которые позволят вам практически без обслуживания жить долгие годы. Но я вот что хотел обсудить.

— Соседа?

— Нет-нет, мы с ним обо всём договорились. Это касается тех домов, что сейчас строятся в Голубой бухте. Там же с водопроводом проблема, но рядом неподалёку есть хороший ручей, подходящий. Мы можем его использовать для водоснабжения. Был у нас такой замечательный русский инженер, Дмитрий Иванович Трембовельский, не слыхали?

— Нет.

— Он занимался, в числе прочего, конструкциями гидравлических таранов для водоснабжения. У нас условия как раз подходящие. Если вы захотите, мы можем на основе его разработок организовать подачу воды и вообще сделать автономную систему водозабора и водоподготовки. Ну, и разведём по домам, естественно. Я сегодня местность осматривал, всё просто отлично можно сделать. Главное, там и обслуживания никакого не надо по большому счёту, только смолы ионообменные менять и механические фильтры. Что скажете?

— Звучит неплохо, — киваю я. — Давайте подумаем. Подготовьте, пожалуйста, информацию, сколько будет стоить проект под ключ со всеми изысканиями, производство или покупка оборудования и монтаж, или что там…

— Хорошо, — воодушевляется он и начинает светиться от радости. — Как с вами приятно иметь дело! В течение недели мы с товарищами всё подготовим.

— Отлично, — киваю я, — значит договорились.

Честно говоря, все эти проекты мне сейчас до фонаря. Мысли мои летят впереди самолёта и снова оказываются в тайном подземном ходе, ведущем из Новоспасского монастыря.

Я снова и снова прокручиваю в голове произошедшее. Вот идёт кругломордый. Вот он чуть притормаживает и я бью его по темени. Он летит вперёд бросая чемодан, пистолет и толкая Наталью. Она падает, задевая Марину. Вся эта суета и неразбериха длится совсем недолго.

Марина оборачивается, обнаруживает меня, и я вижу Наташку, стоящую на коленях с приставленным ко лбу стволом. Сердце обрывается, раздаётся выстрел и гаснет свет.

Проходит целая вечность. Или секунда. Как выяснится потом, я не стану седым, как Хома Брут, но на тот день это самый страшный момент в моей жизни.

— Егор, — слышу я шёпот и не отвечаю, не желая облегчать наведение по голосу.

А потом мне приходит мысль, что это, может быть, Наташка и ей нужна помощь. Я опускаюсь на четвереньки и шарю в поисках фонаря. Где ты, твою дивизию, сраный фонарь…

— Егор… — снова раздаётся голос и теперь мне кажется, что это Наташка. — Егор… Это я…

Твою дивизию! Кровь бьёт в голову. Это она!

— Ты в порядке⁈ — почти кричу я, и в тот же миг раздаётся новый выстрел, оглушительный, как взрыв бомбы.

Пуля обжигает ухо, но в свете вспышки, за долю секунды, что она длится я успеваю всё разглядеть. Справа впереди по-прежнему на коленях стоит Наташка, а Марина с пистолетом в вытянутой руке лежит на каменном полу. Я не знаю, какого хрена это значит и не размышляю, почему она там. Я сжимаюсь, как пружина, превращаясь в Человека-паука.

Сжимаюсь и тут же разжимаюсь, делая два прыжка, чтобы не лететь по прямой и не облегчать Марине задачу. Но выстрелы больше не раздаются. Я прыгаю на неё и бью, не разбирая куда, вроде по голове. Она дёргается и хрипит, а я нахожу её руку и прижимаю коленом, чтобы она даже и не пыталась стрелять.

— Брагин… — хрипит Марина. — Брагин… Всё… перестань, Брагин… Ната меня… убила…

Она обмякает и в этот момент становится светло. Относительно светло. Это Наташка находит на полу фонарь и включает его. Марина лежит в луже крови, а моя суженая на коленях с фонарём в одной и пистолетом в другой руке в ужасе смотри на меня.

— Ты цела? — спрашиваю я и бросаюсь к ней.

Сначала забираю пистолет у Марины, а потом бросаюсь к Наташке.

— Да, всё хорошо, — часто кивает она и по её щекам текут горячие ручейки.

Я прижимаю её к себе и шепчу:

— Матушка спасибо…

Потом мы выползаем, Марину увозят в госпиталь, хотя шансов очень мало. Кругломордый успевает очухаться и свалить по проходу ведущему, как выясняется, в бомбоубежище между жилым домом и ЦИТО имени Пирогова. Тот чел, «третий», которого я замолотил дверью, оказывается в руках Де Ниро.

— Как ты это сделала? — хватается он за голову.

— Ну… — вздыхает Наташка, — когда этот… мужчина меня толкнул, я полетела вперёд, сама толкнула Мариш… Марину и упала на пол, ударившись коленом обо что-то выпирающее. Посмотрела, это пистолет. Наверное, Марина или тот человек уронили… Ну, а потом… она на меня не смотрела, всё её внимание было к Егорке приковано, но ствол-то к моей голове приставила… Я поняла, что сейчас может произойти что-то… ну… непоправимое… Вот и… подняла, в общем, руку и нажала на спуск… А потом уже Егор всё доделал…

— Да, — стирает со лба испарину Злобин, — вы, бляха, два сапога пара… Прирождённые убийцы, Бонни и Клайд, Тарзан и Джейн, твою мать…

Он часто кивает переводя взгляд с меня на Наташку и улыбается или просто строит рожи… Ну вылитый Де Ниро…

— Наташ, — начинаю я, когда мы возвращаемся домой…

— Только не вздумай сказать, — перебивает она, — что это твоя вина и тебе нельзя было приближать меня к себе, потому что рядом с тобой я всегда буду в опасности. Ты понял меня⁈ Не вздумай! Я серьёзно!

Твою дивизию…

— Но это правда, — качаю я головой. — Никогда себе не прощу, что… что не оборвал всё ещё тогда. Ты что, не понимаешь? Ты правда не понимаешь? Ты же умная, твою дивизию! Ты видишь, пацаны погибли, ты на волоске была! Как бы я жил потом⁈

— Так ты о себе или обо мне печёшься, я не пойму⁈ — сдвигает она брови.

— Твою мать! Какого хера! Ты же всё понимаешь. Тебе нельзя со мной!

— Но это не тебе решать, а мне! И я уже всё давно решила! Мы оба решили! Ты что хочешь меня прогнать? Ты совсем что ли⁈ Или это только повод, чтобы воссоединиться со своей Новицкой⁈

— Да прекрати ты херню нести! — повышаю я голос.

— Не ори на меня… — говорит она дрожащим голосом, и из её глаз начинают капать слёзы.

Твою дивизию!

Я встаю и выхожу на кухню. Хорошо, что я не пьющий, а то бы сейчас надрался вхлам… Достаю из шкафа бутылку коньяка и наливаю полстакана. Хорошо, что не пьющий, твою долбанную дивизию…

Самолёт прибывает точно по расписанию. Из аэропорта мы с парнями едем домой. Движение без пробок — это большое благо. Вот бы сегодняшнего градоначальника из будущего привезти сюда на экскурсию… Думаю о всякой ерунде, потому что на сердце неспокойно. Потому что думать о том, как нам с Наташкой быть дальше до тошноты муторно.

То что произошло… да, это действительно моя вина, но кто гарантирует, что если бы я сразу показал жучок, то не случилось бы чего-то подобного? Рядом со мной всегда опасность. Я как на вулкане. Каждый долбанный день…

Наташкиной машины нет. Где она, интересно, я ведь говорил, когда вернусь. Поднимаюсь домой, открываю дверь и захожу. На сердце кошки скребут. Блин! Почему её нет! Я надеялся, вернее, даже не сомневался, что она дома… Прохожу в гостиную и замечаю на столе лист бумаги. Записка.

Подойти не успеваю, потому что звонит телефон. Звонки частые, межгород, похоже. Возвращаюсь в прихожую и снимаю трубку.

— Алло…

— Егор… это я…

— Привет, Наташ, ты где?

— А я тебе записку оставила, — отвечает она.

— Я только в дверь вошёл, не успел ещё прочитать, — объясняю я.

— Понятно…

Молчим.

— Я к отцу улетела, — вздыхает она.

— Чего⁈

— Ты же сам этого хотел…

Ну да… хотел… Я сам не знаю, чего я хотел…

— Егор, — тихонько говорит Наташка.

Я молчу.

— Егор… я тебя очень прошу… не прогоняй меня, пожалуйста…

Твою дивизию…

3. Один такой на целом свете

Один раз уже не прогнал, и вон оно что вышло…

— Как там Гена? — чуть помолчав, спрашиваю я.

Наташка тоже молчит, но потом отвечает:

— Да нормально… Спрашивает, когда перевод придёт…

— Скажи, что приказ у Чурбанова на столе лежит. Как только ремонт в доме доделают, сразу подпишет.

— А с твоими как?

— И с моими примерно так же. Отца ждут уже на работе, ну и маму тоже. На самом деле, им только не говори, там были проблемы… э-э-э… Ну, по типу, как с Мариной, только масштабом поменьше… В общем, надо было решить.

— Настолько серьёзно? — замирает она.

— Нет… По типу, но намного проще. Всё удачно решилось, так что Толик и Павлик наводят порядок, каждый по-своему. Но ехать уже скоро можно будет. Прямо вот-вот. Скажи Ларисе, что туалет и ванную сделали прямо в доме, сантехника и плитка импортные, всё по последнему писку моды.

Наташка щёлкает языком.

— Можно подумать, она всю жизнь во дворцах до этого жила. У нас здесь-то ты сам видел, какое убожество. Ничего, с милым рай в шалаше.

— Ты чего, поругалась с ней?

— Я⁈ — вмиг вскипает она, но тут же заставляет себя остыть. — Нет. Чего мне с ней ругаться? Нормально всё.

— Слушай, ну тебя же не заставляют к ней, как к матери относиться. Просто подруга отца.

— Подруга, ага. Они жениться собрались. Спрашивала, одолжу ли я ей своё свадебное платье.

Блин, Лариса! Просили тебя с этими разговорами лезть. Тут про свадьбу ещё вообще ничего неизвестно…

— Ясно…

— Слушай, Егор. Я не хочу здесь торчать. Чего я здесь делаю вообще? Отец с утра до вечера на работе, а я с Ларой дома сижу. У меня вообще-то сессия на носу да и вроде на работу выходить надо… Или ты всё отменил?

Блин… я думаю об этом…

— Нет, пока ничего не отменял.

— Пока? Ну ты что, правда что ли? Ну, Егор! Зачем ты лишние проблемы создаёшь? Нет, честно, ты сам посмотри, как это выглядит. Детский сад! Мы ведь уже всё сказали друг другу, обо всём договорились и поклялись… Я ведь люблю тебя! Я и венчаться готова, завтра креститься поеду в Кировский. И ты ведь меня любишь! Ну что ты делаешь, а? Хочешь, чтобы мы всю жизнь несчастными были?

Несчастными… Найдёшь ты своё счастье, какие твои годы…

«Всего один лишь только раз цветут сады в душе у нас, — несётся из кухни сладкий голос Анны Герман. — Один лишь раз, всего лишь раз»…

— Гена пьёт? — неуклюже меняю я тему.

— Блин, Егор, твою дивизию! Пьёт! Что ему делать ещё? Ладно, ясно всё с тобой, я тоже пойду с ним напьюсь. В стельку. До свидания.

Она вешает трубку.

А звезды тихо падали

Когда цвели сады

О будущем загадывал

О свадьбе думал ты

И я уже не прятала

Своих счастливых глаз

Украдкой мама плакала

От радости за нас…

Я захожу на кухню и вырубаю радио. Не надо, Аня, не сыпь мне соль на перец… Блин! Чё так погано-то?

Я переодеваюсь и сбегаю вниз.

— Погнали, братья, разомнёмся.

— На базу? — спрашивает Алик.

— На неё родимую. Намну я кому-то бока сегодня. Что скажете?

— Если Витьку только, — усмехается он. — Пока у него рука ещё не до конца фурычит.

— Ага, — фыркает Виктор. — Я одной левой вас обоих уделаю.

— Чего? Помолчал бы, инвалид…

Да, правильно, нужно, чтобы каждая минута, каждый миг, каждая секундочка были заняты делом. Чтобы никакого безделья и бесцельного прокручивания глупых мыслей. Нужно работать, идти вперёд, шагать семимильными шагами.

У меня есть задачи, глобальные, блин, задачи, а всё остальное — буллшит и шелуха! Не для того я сюда прилетел, чтобы растрачивать жизнь на праздность и удовольствия. Я ведь не просто юноша. Я хрононавт, ёпрст. Хроник, блин… Как, Гена, только в другом плане… Мысли перескакивают с Гены на Наташку, возвращая к теме, которая и так не выходит из головы…

Я работаю на ковре, как одержимый, бьюсь будто это мой последний и решительный бой. Отдаю все силы и выкладываюсь по полной, но тренер недоволен.

— Ты зачем жилы рвёшь? Это что, последняя тренировка в твоей жизни? Зачем силы не бережёшь? Тебя через десять минут любой доходяга сделает.

Правильно говорит, разумно, да только хотел бы я посмотреть на доходягу, который решит меня сделать. Что от него останется?

— Ты, Егор, приезжай почаще, — продолжает он. — Регулярность занятий — это залог успеха. В смысле, что нужно постоянство, понимаешь? Так что давай, приходи по расписанию. Ты у меня чемпионом станешь, у тебя, между прочим, настоящий талант.

Утром появляюсь на работе без опоздания, даже чуть раньше.

— Ну надо же, вы только посмотрите! — иронизирует Ирина. — Его величество решили нас почтить своим визитом. Пойдём, товарищи уже все на местах, прикажу им падать ниц. Пока ты там нежился на морях они к шухеру готовились. Давай теперь ноги в руки и входи в курс дела, через час совещание. Анатолий за тебя уже всю работу сделал, пока ты там в Геленджике своём из пустого в порожнее переливал. Вообще не понимаю, зачем ты мне такой нужен? Выгоню я тебя, наверное.

— Ох, и я рад тебя видеть, — пытаюсь я выдать лучезарную улыбку. — Очень рад. И что это за шухер такой? Что за совещание?

— А то, что ты херово работаешь! Неэффективно. Уже квартал прошёл, а результата ноль.

— Как это ноль? — возмущаюсь я. — Мы ведь уже в стольких…

— Тихо-тихо! Грамотный какой. Вот и объяснишь товарищам из ЦК партии и нашему первому секретарю, а я-то и сама всё знаю. Иди, готовься.

— О! — радуются коллеги. — Егор! Сто лет, сто зим.

— Каких сто, — отбиваюсь я. — Несколько дней всего отсутствовал. Что это вы так соскучились?

— Просто по голове никому получать неохота, — усмехается Яна Авдеева. — А ты тут как раз вовремя появился. Будешь мальчиком для бития.

— Так, — прищуриваюсь я. — Выкладывайте, всё что знаете.

— Да особо и выкладывать нечего, — говорит Анатоль. — Старым товарищам, ой простите, старшим товарищам, со Старой площади кажется, что мы очень медленно раскачиваемся и недостаточно эффективно выполняем заветы съезда и конкретно Леонида Ильича. Такими темпами, говорят они, мы будем создавать организацию ещё пять лет, и то не факт, что создадим. Вот они и собирают совещание для того, чтобы придумать план, как переломить ситуацию.

— Вот оно что, — качаю я головой. — Ситуацию они хотят переломить…

— А на самом деле, — понижает голос Толик, — это всё белыми нитками шито. На совещании будет полковник Толстиков, он замзав молодёжного отдела ГлавПУР. А начальник отдела погранец, сечёшь? И Толстиков, кстати, тоже погранец.

— И? — хмурюсь я.

— И… — передразнивает меня он. — Погранвойска это что? КГБ. А нас кто взял под крылышко и даже лично сюда приходил? И с тобой, кстати, разговаривал. Ну?

Понятно… Суслов. И что мы должны по результатом совещания получить? То, что товарищ Суслов херово работает. Несмертельный косяк, но, как ни крути, косяк. Рановато вам, товарищ Суслов о месте генсека думать. Сначала в ведомстве своём идеологическом порядок наведите.

— Анатоль, — качаю я головой. — Ты откуда это всё знаешь, а?

— Во-первых, — шутливо-назидательно отвечает он. — Я работник ЦК ВЛКСМ, значит должен интересоваться политикой. Априори. А, во-вторых, я у папы поспрашивал. Он вообще всех знает. По работе со многими пересекается.

— Политикой или подковерными интригами? — с усмешкой уточняю я.

— Напрасно ты, Егор, подтруниваешь. Пренебрегать анализом информации в наше время не стоит. Это политическая близорукость. Вот мы с тобой оценили, откуда ветер дует и можем попытаться предугадать последствия, правильно? Правильно. Для того, чтобы нанести ощутимый удар по оппоненту, нас надо с землёй сровнять и доказать, что этот самый оппонент допустил ошибку. Как-то так. Я ожидаю предложений по реорганизации, переподчинении или передачи функций кому-то другому.

— А ты Ирине о своих соображениях сообщил? — спрашиваю я.

— Конечно, сообщил, — отвечает он. — Она готовит встречные предложения.

— Товарищи, — начинает обаятельный Пастухов с лохматыми бровями. — Давайте начинать. Рассаживайтесь, пожалуйста.

Первый секретарь ЦК похож на заматеревшего плейбоя с фигурой немного более плотной, чем нужно и со сладким взглядом. С таким взглядом хорошо было бы кексы рекламировать или тортики.

Мы находимся в просторном зале заседаний со столами расставленными большой буквой «п». Проходит пара минут, прежде чем все успокаиваются и замолкают. Перед каждым участником блокноты и ручки. Все внимательно смотрят на первого, готовые ловить каждое слово и тут же увековечивать его на бумаге.

— Так… — просматривает Пастухов свои бумаги. Хорошо… Сегодня будем говорить о Всесоюзном молодёжном патриотическом объединении «Факел». У нас здесь собрались все завотделами со своими замами… А так же…

Он заглядывает в бумаги и ищет глазами записи.

— Мда… Глава соответствующего отдела ДОСААФ товарищ Скачков, заместитель начальника молодёжного отдела Главного Политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота СССР полковник Толстиков Вилен Артемьевич и заместитель общего отдела ЦК КПСС товарищ Гурко. Никого не забыл, товарищи? Тогда начнём. Ирина Викторовна, выходите к трибуне. Приглашаю руководителя нашего нового, в каком-то роде экспериментального, отдела или управления, занимающегося созданием и руководством ВМПО «Факел», товарища Новицкую. Пожалуйста.

— Товарищи, с начала нашей работы прошло около четырёх месяцев, — с уверенностью и подобающим задором начинает она. — Четыре месяца интенсивной и непрекращающейся работы. Хочу сразу поблагодарить товарища Скачкова, начальника отдела по созданию и руководству ВМПО «Факел» центрального комитета ДОСААФ.

— Извините! — с места восклицает хмурый, краснолицый и немного надменный полковник пограничных войск, по всей видимости, Толстиков. — Я не понял, у вас два одинаковых отдела в разных структурах одним и тем же делом занимаются?

У него жёсткие непослушные коротко подстриженные волосы, мучнистое лицо и цепкие глаза. Под носом топорщатся такие же непослушные усы.

— Да, именно так, — не теряя уверенности отвечает Ирина. — Такая структура была рекомендована на совещании в ЦК КПСС, на котором присутствовал лично генеральный секретарь. Товарищи, я хотела бы попросить все вопросы задавать в конце моего выступления. Итак, раз уж вы коснулись параллельных структур, сразу скажу, что с товарищем Скачковым у нас возникла крепкая рабочая спайка, и скоординированное взаимодействие, позволившее в кратчайшие сроки добиться серьёзного движения вперёд.

Дальше идёт перечисление мест на нашей карте продвижения по регионам и республикам, отчёты о проведённых мероприятиях, о привлечении молодёжи и так далее, и так далее. Надо же, оказывается, мы действительно дохрена чего сделали за это время.

И это ведь не все достижения. В Иркином докладе не фигурирует отчёт о поставках оружия, оборудовании оружейных комнат, отборе спецов, их тренировках и реальных успехах в Геленджике, например. Вот бы народ охренел, если бы услышал, какие в нашем движении дела творятся.

— В заключении хотела бы остановиться на перспективах роста и выполнении задач, поставленных двадцать шестым съездом КПСС. Проведя анализ первых месяцев для более эффективной работы, считаю необходимым отдельное внимание уделить слаженности соответствующих секторов следующих отделов ЦК ВЛКСМ: отдела пропаганды и агитации, отдела спортивной и оборонно-массовой работы, отдела рабочей молодёжи, отдела школьной молодёжи и отдела студенческой молодёжи.

Она останавливается и отпивает из стакана воды, а потом продолжает:

— Для этой цели на базе ЦК ВЛКСМ, а точнее, на базе нашего отдела предлагаю создать единый штаб ВМПО «Факел», в который войдут представители ДОСААФ, в лице товарища Скачкова и его заместителей, а также представители отделов Народного образования и представители Главного Политического Управления.

Она ещё минут пять перечисляет меры, необходимые для улучшения работы. Честно говоря, от всего этого многословия меня начинает клонить в сон. Наконец она останавливается и говорит, что готова ответить на все вопросы.

Поднимается Толстиков.

— Товарищи, вы конечно молодцы. И вы лично, Ирина Викторовна, и весь коллектив. Но посчитайте. Сколько за четыре месяца вы успели создать областных и республиканских объединений? У нас в стране 15 союзных республик, 20 автономных республик, 8 автономных областей, 10 автономных округов, 6 краёв и 114 административных областей. Сколько вам потребуется времени? Считали? Это совершенно неприемлемо, товарищи. Поэтому, мы в ГлавПУРе считаем, что этот штаб, как вы сказали, должны создать мы. Тем более, что участники объединения — это солдаты и офицеры. Наш контингент.

— А как же учащиеся и студенты? — спрашивает Ирина.

— Я вас не перебивал! — резко и громко, как на плацу восклицает, восклицает Толстиков. — Вы войдёте в штаб, не бойтесь. Но руководящая роль здесь должна быть у армии и флота. Ветераны-афганцы — это хорошо, но есть и другие увольняющиеся в запас военнослужащие. А по оперативности, поверьте, вам за нами не угнаться. У нас тысячи политруков! За четыре месяца восемь областных организаций? Этак вы два года будете телепаться. Непрофессионально, безответственно и, простите за правду, вообще, спустя рукава. Да и, в любом случае, подготовка молодых бойцов должна проходить под руководством наших специалистов. Я полагаю это совершенно ясно каждому присутствующему.

Твою дивизию! Чувствую, как моё детище, превратившись из эмбриона в чудесного здорового малыша, начинает привлекать стаи хищников-педофилов. Это мне совершенно не нравится и терять контроль над организацией совсем не хочется.

— Товарищ полковник, — поднимаюсь я. — Разрешите? Егор Брагин, заместитель Ирины Викторовны.

— Чего ещё? — хмурится Толстиков.

Блин, служить под его началом не сахар, похоже.

— Первое, что я хочу доложить, что в настоящее время нашим отделом совместно с товарищем Скачковым подготовлено проведение всесоюзного совещания для комсомольских и военных специалистов, а так же сотрудников ДОСААФ и органов народного образования. На этом совещании будет дана отработанная и выверенная за четыре месяца методика и последовательность шагов по организации республиканских, краевых, областных и городских объединений. Одним ударом мы решаем все накопленные вопросы и планируем завершить первичное построение огромного всесоюзного объединения за полгода с начала нашей деятельности. Данный подход одобрен лично генеральным секретарём ЦК КПСС товарищем Леонидом Ильичом Брежневым. А он, человек мудрый и прозорливый.

Толстиков сжимает челюсти и смотрит на меня волком.

— И, раз уж у нас сложился принципиальный разговор, — продолжаю я, замечая, как его и без того красное лицо становится похожим на перезрелый помидор, — позвольте заявить, что вы, товарищ полковник, демонстрируете однобокий и негибкий подход, не отвечающий требованиям времени. Да, наше объединение занимается подготовкой допризывников к службе в рядах вооружённых сил, но это далеко не единственная составляющая патриотизма. История, преемственность, наставничество, особенно со стороны ветеранов ВОВ, боевой опыт современных участников битв, военизированные виды спорта — это огромный комплекс воспитательных мероприятий, который вы, как мы видим, хотите свести к курсу молодого бойца. Вам так проще, но мы, в отличие от вас, ищем не лёгкий путь, а путь ведущий к подлинным успехам нашей великой Родины.

Твою дивизию, срываю аплодисменты. Остапа понесло, как говорится. Ирка хлопает глазами, удивляясь и радуясь моей импровизации. Ни о каком всесоюзном совещании у нас и речи не было, идея только что пришла в голову. Но главное, Толстиков, красный, как кубинский лобстер, садится на своё место и сверлит меня глазами. Что, съел? Получишь сегодня по башке сковородкой, за то, что профукал наше объединение.

Участники галдят и шушукаются, а первый секретарь с удивлением смотрит то на меня, то на Ирину. Я, конечно, совсем не хочу становиться костью в горле у Андропова, но и отдавать своё детище не собираюсь. Зачем мне такие осложнения? Не нужны они мне.

— Вы позволите, товарищи? — поднимается Гурко. — Я к этом у объединению почти не имею отношения, но видел, как оно зарождалось и, с оглядкой на свой опыт организаторской работы, хочу сказать, что товарищи Новицкая и Скачков добились внушительных успехов. Сделано немало, а планы подготовлены конкретные и очень понятные. Поэтому, мне кажется, нужно им не мешать, а помогать. И уж точно передавать управление процессом в новые руки ещё не время, товарищи.

Ну и всё. Триумф однако.

— Брагин, паразит, — ласково таскает меня за чуб Ирина, когда мы возвращаемся к себе. — Ты ведь один такой на целом свете, да? Тот ещё гусь! Чтоб я без тебя делала? Молодец! Ну, теперь ночей не спи, готовь совещание.

— Ты что, у тебя вон народу сколько и у Тимурыча столько же. Не наглейте! А то чуть что, сразу Брагин.

Она хватает меня сильнее.

— Ай! — дурашливо кричу я. — Спасите-помогите!

Заходит Скачков.

— Лихо ты этого полкана уделал, — ухмыляется он. — Прирождённый аппаратчик.

После работы я еду в казино. Из Ташкента прилетел Ферик, и я договорился с ним встретиться.

— Лида, привет, как дела?

— О, Егор! Давно не заходил. Нормально всё. Мишка в Геленджик уехал, вот приходится и те две точки посещать время от времени.

— Да, понимаю, но ты учи администраторов, должны уже и сами справляться. А ты будешь только внезапные проверки устраивать.

— Ладно, — смеётся она.

— Ферика нет что ли ещё?

— Нет пока, — мотает она головой. — Тебя вон тот человек дожидается.

— Кто такой?

— Сказал, знакомый Ферика.

Я рассматриваю очень невысокого крепенького кента лет сорока. У него кавказская или даже греческая внешность, нос, правда, прямой, кожа смуглая, чёрные волосы уложены плотным слоем, и набриолинены, как у киношного персонажа. На скулах небольшие бачки, ворот рубашки расстёгнут и отложен на лацканы пиджака. На шее цепь, на пальцах печатки. Красавец-мужчина, символ бессмертия мафии.

Почувствовав, что я на него смотрю, он впивается в меня взглядом чёрных живых и подвижных глаз и вдруг срывается с места и летит в мою сторону.

— Чё ты пялишься! — зло искривляя губы, резко восклицает он. — Чё ты зыришь гляделками своими? Ты кто такой-на?

— Э, э, полегче, братишка.

— Чё ты экаешь? — взрывается он, — Чё ты экаешь, я тебя спрашиваю! Я тебе щас уе*у, ты понял?

Прямо воплощение чистой злобы. Энергия злости.

— Ты успокойся, приятель, — качаю я головой, — а то охрана…

— Да я твою охрану на х*ю вертел, ты понял меня? Чё ты⁈ Э, чё ты пялишься, сынок⁈

Его будто демоны разрывают, он выхватывает из кармана остро заточенный простой карандаш и крепко зажимает в кулаке. А сам прямо липнет ко мне, наступает, лезет.

— Ну чё, левый или правый?

— Че-е-го-о? — поднимаю я одну бровь.

— Левый или правый, выбирай-на.

— Ну, ты чудило, — усмехаюсь я. — В жизни таких не видел.

— Да ну? — кивает он и расплывается в улыбке. — Потому что я такой один на целом свете, в натуре…

4. Надо что-то придумать

— О, познакомились уже? — хлопает меня по плечу Ферик. — Привет.

— Нет, — усмехаюсь я, — пока только присматриваемся.

— А ты не промах, — подмигивает человечек с карандашом. — Не обоссался. Не бойся, я же просто приколол тебя.

— Это Уголёк, а это Бро, — представляет нас Ферик.

— Егор, — протягиваю я руку.

Он на мгновение стопорится, смотрит на руку, потом на Ферика, потом на меня и снова на руку. Но в итоге всё же протягивает свою небольшую жёсткую ладонь, переложив карандаш из правой руки в левую.

— Вито, — говорит он.

— Корлеоне? — улыбаюсь я.

Он на самом деле очень невысокий, ниже меня ровно на голову.

— Нет, не Корлеоне, — чуть подаётся он вперёд и медленно напоказ моргает. — А ты остряк, походу?

— Я просто сначала подумал что ты грек, а ты вон итальянец, судя по всему.

— А тебя чё, колышет? — снова становится агрессивным он. — Нет, ты скажи, ты чё дое**лся до меня, а? Корлеоне, твою мать. Нет, не Корлеоне. Греко. Вито Греко.

— Блин, так всё-таки грек что ли?

— Ферик, я щас ему въе*у, — сердито поворачивается он к Фархаду Шарафовичу. Чё он дое**лся-то до меня?

Ферик улыбается и, втягивая голову в плечи, разводит руки. Уголёк тут же начинает смеяться и, спрятав карандаш, вытаскивает из внутреннего кармана сигару.

— Ладно, не ссы, Егор. Это всё шуточки да прихватки. Вижу, ты парень спокойный, значит, подружимся, да?

— Присядем? — предлагаю я и показываю рукой. — Вон туда, к окну. Это у нас лучший столик. Лидочка, пришли к нам бармена, пожалуйста.

Проходящая мимо Лида кивает в ответ и уносится дальше. Мы садимся к столу.

— Что привело тебя ко мне, Вито Греко? — спрашиваю я опираясь локтем о стол и поворачиваясь к нему.

— Слушай, ну прости, — подмигивает он. — Не обижайся. Нужно же мне было посмотреть, что ты за крендель такой, правда? Поставил тебя в неловкую ситуацию, а сам смотрю, да смекаю, как ты себя поведёшь.

Я начинаю утомляться от этого разговора.

— Уголёк у нас действительно итальянец, — кивает Ферик. — Вито Мариович по паспорту.

— Знаешь, почему меня Угольком назвали? — подмигивает он мне. — Потому что я с виду маленький, но горячий, капец, как раскалённый уголь. Сечёшь?

— Секу, Вито Мариович. Ты из какой части Италии?

— Я не из Италии, я из города на Неве, а вот батя мой, Марио Греко, приехал из Италии. Коммунист, между прочим. Приехал и остался. Мамку мою встретил и не смог не полюбить, а она его. Ну, он-то потом уехал организовывать революцию в Штатах. Холодно говорит, да и великая цель зовёт, а я вот в память о папе в мафию работать пошёл.

Он смеётся, а сам внимательно следит за моей реакцией — буду ли я ржать, как баран или отнесусь к этой чувствительной теме деликатно. Ну, что же, отнесусь деликатно, хотя есть в этом Угольке что-то неприятное, от чего хочется поскорее отделаться.

— Интересно, — говорю я как можно нейтральнее.

— А что такого интересного? — ухватывается Вито. — Что такого, что тебе стало интересно, а?

Я чуть качаю головой.

— Нет, ну ты объясни, ответь, чего тебе интересно?

— Прям-таки ответить? — хмыкаю я. — Ну ладно. Во-первых, «интересно» — это фигура речи, довольно нейтральное выражение заинтересованности в продолжении диалога, а заодно и проявление эмпатии. А ещё это и подтверждение того, что мой собеседник, человек судя по всему, неординарный и вызывает определённый интерес, как личность. Пойдёт такой ответ?

— А вообще, — добавляю я, складывая три пальца в щепоть, будто креститься собрался и трясу этой щепотью перед собой, — ке каццо? Ваффанкуло!

Услышав ругательства на языке отца, Уголёк вскакивает и выпучивает глаза.

— Ты чё сказал! Не, Ферик, ты слыхал, куда он меня послал? Ваффанкуло! Ты откуда знаешь⁈

Он снова начинает смеяться. А смеётся он весьма примечательно, лицо морщится, глаза превращаются в щёлочки, а из прикрытого рта вырывается мелкий сипящий хохоток. Отсмеявшись и покраснев, он снова садится за стол.

— Что ты ему сказал? — спрашивает меня Ферик со смехом. — Его чуть кондратий не хватил.

— Извините, Фархад Шарафович, — качаю я головой. — По этическим соображениям я не могу вам ответить.

— Он сказал, — поясняет Вито, — «какого хера» и послал меня в жопу.

Ну… можно и так перевести.

— Так ты по-итальянски умеешь? — удивлённо спрашивает Уголёк.

— Ну, несколько главных слов знаю, — пожимаю я плечами.

Бывал я в твоей Италии, два раза целых.

Бармен приносит мне кофе, а Ферику и Угольку узбекский коньяк, разлитый в бутылки с французскими этикетками. Коньячок пользуется популярностью, между прочим.

— Ну, ладно, — чуть хлопает по столу Ферик. — Посмеялись и будет, теперь перейдём к нашим баранам.

— Вот узбеки, — прищурившись, качает головой Уголёк. — Все вопросы через баранов решают. Ну, ладно, к баранам, так к баранам. Короче, вот какое дело, Бро. Я хочу такое же казино, как у вас в Питере открыть. У нас там есть точки, но надо, как у вас, вот так, чтобы с шиком и чтоб перед иностранцами стыдно не было. Понимаешь? Давай, забабшим охеренную игровую площадку для взрослых. Девок ещё запустим. Что скажешь?

— Пока не понимаю, чего именно ты хочешь, — спокойно говорю я. — Что у тебя на уме? Хочешь меня нанять или предложить долю? Но название я уже придумал. «Неаполь».

— Ладно, давай без подъ**ов. Название дело последнее. Я вам с Фериком долю предлагаю.

— Нас трое, ты в курсе, да? — уточняю я.

— Ты про Цвета что ли? В курсе, в курсе. Он, правда, разошёлся не на шутку, воров истребляет.

— Омерта, тебе ли не знать? Он не воров истребляет а вырезает смердящую гниль. Как хирург. Ему спасибо сказать надо, между прочим.

— Да мне пох. Пусть ему Брежнев «спасибо» скажет или Щёлоков. Так что казино? У меня отличное место есть на примете, «Океан». Это ресторан на барже. Там, правда, фраерок один мельтешит, но мы ему рога поотшибаем.

— Ну, место должно быть надёжным, крыша нужна железная. А если будут споры, значит лишнее внимание со стороны властей.

— Нормально всё будет, — говорит он так, будто я задеваю его лично. — Я зарешаю, говорю же. У меня в Питере всё схвачено, сынок. Не кипешуй. Я Ферику уже рассказал что к чему. Так что вы посовещайтесь тут, покумекайте. Но жалеть никто не будет. Обещаю. У нас фирмачи потоком идут, а тут такая экзотика, подпольное казино. В натуре, рагацци. И место ох**нное.

Он жестикулирует сдержанно, но по-итальянски. Забавно.

— Чё ты лыбу давишь? Я что-то смешное говорю?

— Слушай, дон Вито, хорош подвох выискивать, — не выдерживаю я. — Зачем ты в бутылку-то лезешь всё время? Я просто хочу быть дружелюбным, вот и улыбаюсь. Это дружелюбие, фрателло.

— Я тебе баба что ли, впечатление производить?

— Ладно, всё. Забей.

— Ладно значит ладно. Короче, приедете в Питер, я всё покажу, устрою вам такой приём, Юлий Цезарь позавидует. Лучшие биксы, ласточки, девочки девяносто шестой пробы, всё для вас. Увидите, как Уголёк дружбанов принимает. Ну чё? Всё? Тогда жду ваших решений.

Он залпом допивает свой коньяк и идёт к рулетке.

— Что-то дёрганый он какой-то, нет? — спрашиваю я Ферика.

— Почему нет? Дёрганый конечно. Но я его давно знаю. Парень он толковый, дерзкий и привыкший добиваться своего. Качества хорошие.

— С дерзостью рисков больше, сами понимаете. Зачем нам скандалы? А вокруг этого шутника, наверняка вечный кипеш. Зачем он карандаш с собой носит.

— Это его оружие. Говорят он урку какого-то карандашом убил, не то в глаз, не то в ухо загнал. Не знаю, правда или нет. Зато знаю, что он корешей не продавал, и вообще не подводил. Что скажет, то и сделает. А ты в Ленинград давно уже хочешь наведаться. Да тебя и приглашал там кто-то уже.

— Я много куда хочу, — пожимаю я плечами. — В Свердловск или в Ташкент вот, например. Да только Фархад Шарафович не зовёт почему-то. Езжай, говорит, лучше в Питер.

— Зову-зову, как не зову? Зачем так говоришь? Сам знаешь, там кое-какие проблемы были, но теперь можно и туда. Не знаю только, зачем нам казино в Ташкенте…

— Казино — это не единственное, что можно делать, — пожимаю я плечами. — Джемала-то вы впустили, в конце концов.

— Впустил, — качает он головой. — Это Айгюль впустила, а не я… Эх, ладно, расскажи лучше, как в Геленджике всё прошло, а то подробностей я так и не знаю.

— Да, чего рассказывать. Как по маслу. Чик-чик, и мальчик.

— Ну-ну, давай, не увиливай, — хмурится он.

Я рассказываю, а он слушает и кивает.

— А когда Цвет приедет? — спрашивает Ферик, когда я заканчиваю.

— Не знаю… По поводу Питера… Давайте съездим, конечно, но вы объясните своему другу, что это ещё не означает «да». Приедем, осмотримся, примем решение. Тут вопрос с прикрытием, понимаете? Нужно, чтобы и менты и чекисты свои были. Это же не так, что замминистра позвонит и скажет, ты типа не трогай там казино, оно моё.

— Да зачем ты мне это говоришь, Егор? Я всё это очень хорошо понимаю.

— Тем более там обстановка в криминальном смысле не самая благоприятная. Спортсмены, блатные, коммерсы. Этот замес как-то урегулировать надо. То есть дело-то большое, с кондачка не решается.

— Ну, подумаем, значит, хорошенько.

— Давайте подумаем…

Я прощаюсь с Фериком и собираюсь на встречу с Де Ниро.

Ах, если б знали вы, что за деликатесы

Мне подавали в «Метрополе» две принцессы…

До «Метрополя» два шага пешком, но надо ехать — жизнь подчинена строгим правилам. Я направляюсь к двери и сталкиваюсь… быть этого не может, с Поварёнком. Он заходит, как ни в чём не бывало и тут же останавливается, увидев меня.

— Брагин, — качает он головой. — А я по твою душу.

— Ты подумай, — усмехаюсь я. — Встреча за встречей. Не казино, а кабачок «Тринадцать стульев». Как вы сюда пробрались, Пётр Николаевич? Я же велел вас не пускать. А-а-а… понятно, служебное удостоверение показали, да? Ну ладно, развлекитесь, что вам остаётся. Может, хоть деньжат подзаработаете.

— Напрасно ёрничаешь, — кусает он губу. — Разговор есть. Мы ведь с тобой ещё не закончили.

— Да что вы говорите… — всплёскиваю я руками. — Не закончили, значит? Но я-то с вами закончил. Ну, то есть, нахожусь ещё в процессе заканчивания, составляю ходатайство о вашем переводе в территориальное управление. Хотите под началом Михал Михалыча Радько послужить? Хотя лично я, будь моя воля, конечно, распорядился бы об отделении вашей головы от тела. Для надёжности.

Я его троллю, разумеется, и он это понимает, но терпит. Никаких ходатайств я писать не уполномочен, но знаю, что Злобин продавливает его перевод в какую-то дыру. Суслов-то нашему Поварёнку едва ли теперь будет помогать.

— Вот скоро заговорит ваш агент, — подмигиваю я, — и придётся вам за всё ответить, включая убийства ветеранов-афганцев.

— Не молоти ерунду, Брагин. Отдай мне чемодан, и я отстану, разойдёмся, как в море корабли.

— А брошь не надо? — удивляюсь я. — Только чемодан? Вы же раньше ещё какую-то брошь требовали. Вот вы какой плохой майор, коррумпированный и использующий служебное положение в личных целях. Нет у меня никакого чемодана и я вообще не понимаю, о чём это вы тут говорите.

— Ну, что ты хочешь за него? — срывается он, не в силах держаться выбранной линии.

— Оживите моих ребят и извинитесь. И… слушайте, не ходите вы сюда, пожалуйста. Людей же распугиваете своим видом.

— Брагин! — восклицает он, и мне слышится в его голосе отчаянье. — Ты мне выбора не оставляешь!

— Под поезд что ли броситься решили? Подумайте хорошенько, тело так изуродует, что просто в фарш превратитесь. Так что не торопитесь, выбор всегда есть. Ну ладно, я пошёл, меня ждут, вообще-то.

Я действительно уже опаздываю.

— Чего так долго? — спрашивает Злобин.

— Да Кухарь припёрся, не как не мог от него отделаться, — отвечаю я.

— Чего хотел? Чемодан что ли?

— Вы прямо мысли читаете, — усмехаюсь я. — Да, выхода, говорит мне не оставляешь.

— Смотри какой, — качает головой Злобин. — Его бы энергию, да в мирных целях использовать. Я тут пытаюсь на его место Радько твоего протащить, но об этом рано пока… Не спрашивай, пока ничего не скажу. Давай рассказывай лучше, как дела.

Я рассказываю о разборках в Геленджике. Он слушает внимательно, тщательно пережёвывая свой антрекот.

— С Медуновым встретился? — спрашивает он, когда я заканчиваю про стрельбу.

— Угу, — киваю я, запихивая в рот кусок остывшего мяса.

— Ну, и как он отреагировал?

— Призадумался, мне кажется, — жую я. — Но…

— Чего?

— Да, блин, Леонид Юрьевич… как-то это будет не очень… правдоподобно что ли… Ну скажет он там и сям, что не претендует на престол, даже, возможно, лично пробьётся на приём к Андропову, в чём я вообще-то сомневаюсь, но сможет ли обмануть. Горбач, говорят, на него зуб точит.

— Это кто говорит?

— Не знаю, слышал где-то… Тут вон кругом волки какие. К тому же у вас этот Мёрзлый из Сочинского горкома уже в разработке, вы сами говорили. А это серьёзный удар по Медунову. Не захочет вас шеф его дотоптать, раз уж начал? Да все ставропольские против него и Горбачёв тоже, естественно. И Черненко, возможно, на их стороне. На стороне зла…

— Да, ты прав, но что-то я пока не знаю, как его из-под удара выводить. Надо было раньше начинать.

Надо было, это я прошляпил момент…

— Надо в другом месте кризис создать, — говорю я.

— И в каком же? — хмурится он.

— Давайте в Свердловске!

Отличная мысль, между прочим!

— А кто там у нас?

— Ельцин. Надо на него внимание переключить.

— Да как ты переключишь? — с удивлением восклицает он.

— Не знаю, придумайте. Может, заговор, может хищения. Это, конечно, край не курортный, но расхищают везде хорошо.

— И что, — разводит он руками, — просто взять нормального мужика и сфабриковать против него дело?

— Ельцин — это законная цель, поверьте.

— Да почему, ты толком объясни!

Блин… как тут объяснить-то без девяносто первого года?

— Слушайте… Ёлки…

— Чего? Говори давай! Тише только, не кричи.

— Там в восьмидесятых годах, — я тру виски, стараясь хоть что-нибудь припомнить или придумать, — я помню на железной дороге хищения были… Да, точно! Охрененные просто!

— В восьмидесятых годах? — прищуривается Злобин. — Ты помнишь, да? Сейчас вообще-то восемьдесят первый ещё только. Или ты про прошлый век? Брагин, аллё, ты чего несёшь? Ты переволновался что ли или выпил, может быть? Да и хищения это к Щёлокову, а не к нам.

— Я думаю, Леонид Юрьевич, думаю! — отвечаю я. — Мучительный мыслительный процесс…

— Слушай, Ельцин твой… Ну кто его, как серьёзную угрозу и конкурента будет воспринимать? Ну, сидит мужик в Свердловске своём, работает спокойно. Он же молодой ещё, какой из него генсек к херам?

— Горбачёв тоже молодой, а шеф ваш его конкретно в боевом резерве держит.

— Земляки, как никак…

— Надо придумать что-то… — говорю я, не желая расставаться с идей расправиться одним ударом с двумя, да какое там с двумя, с целой стаей зайцев. — Потому что если Медунов полетит, мы тоже позиции можем потерять и хорошо, если только позиции. Придёт какой-нибудь Разумовский и весь бизнес нам испортит.

— А может, через генсека зайдёшь? — щурится Де Ниро. — Ну, я понимаю, вопрос не простой, но можешь же напроситься с Галей на дачу… А там капнешь, так мол и так, любимчика вашего обложили со всех сторон.

— Во-первых, становиться личным врагом Андропова у меня желания нет. А во-вторых, сколько Брежневу осталось-то? Помрёт он скоро!

— Тише! Ты чего кричишь! С ума что ли сошёл?

— Да, простите…

— Озадачил ты меня, Егор… — качает головой Злобин. — Давай-ка мы пока это дело отложим и подумаем хорошенько. Я запрошу информацию о твоём Ельцине и посмотрю, можно ли что-нибудь сделать. Но почему он-то обязательно?

— Ну а кто ещё? Сами же видите. Подальше от Сочи, там у нас, тем более, пока ничего нет.

— Ну, у нас много где ничего нет. В Ленинграде, например.

— А нас приглашают, кстати, — говорю я. — В город на Неве.

Я рассказываю ему про сегодняшнего Уголька дона Вито и про ребят спортсменов, с которыми встретился в Риге.

— Так может, нам на Романова лучше стрелки перевести? — предлагает он.

— Коррупция или политика? Лучше политические мотивы.

— Мотивы политические, а доставать-то будут через коррупцию. В Ленинграде дел много, там и минвнешторговцы с финнами крутят и иностранцы, и свои Мёрзлые и Бородкины имеются. Нарыть можно быстро и эффективно.

— Ну и как нам самим не попасть под раздачу, если туда удар направлять?

— Можно и переждать немножко, пока страсти улягутся. Потом туда зайдём, как ты говоришь.

— А у него дочь вышла замуж уже?

— У Романова? Вышла, — кивает Злобин. — Ты про эту туфту, что они в Таврическом дворце гуляли и на сервизах из «Эрмитажа» ели? Это ж хрень.

— Партконтролю это хренью не покажется, возможно… Если распоряжения сверху будут, естественно.

В общем, не приняв решения, мы заканчиваем ужин и разъезжаемся по домам… Кассета в машине выдаёт глухой и не очень качественный звук, но тембр Розенбаума узнать можно.

Заходите к нам на огонёк

Пела скрипка ласково и так нежно

В этот вечер я так одинок

Я так промок, налей, сынок

Дома ждёт холодная постель

Пьяная соседка, а в глазах похоть…

Похотливая соседка, к счастью, с горизонта исчезла, но в остальном в точку, Наташка дома меня точно не ждёт… Мы останавливаемся у подъезда. Уже поздно. Сначала выходит Виктор и осматривается, потом Алик. Он подходит к моей двери и тогда только из машины выбираюсь я. Вечер тёплый. Возможно первый такой тёплый, почти летний. Скоро июнь… Свадьба…

Я вдыхаю воздух напоённый ароматом цветов. Что это, сирень что ли? Захлопываю дверцу и в этот момент из темноты появляется фигура человека, с ног до головы укутанного в чёрное. Я не успеваю его рассмотреть, как он начинает стрелять.

Пистолет или даже пистолеты у него с глушителями, потому что огня не видно и звук выстрелов очень тихий, щёлкающий и лязгающий механизмом конструкции. Но машина, крупно вздрагивает, принимая на себя град пуль.

По стеклу, по бортам, по капоту…

Твою дивизию! Рука Алика мгновенно ложится мне на затылок и с силой пригибает к земле. Да я и сам уже падаю вниз, успевая крикнуть короткое:

— За машину!

Мы опускаемся, прижимаясь спинами к прохладному борту «Волги». Парни достают оружие, когда раздаётся голос киллера:

— Брагин! Выходи, сука!

5. Пес пожирает пса

— Как же я выйду, если ты шмаляешь? — кричу я.

— Выходи, говорю!

По машине тут же прилетает ещё два выстрела. Бэмс, бэмс — два хлёстких железных щелчка, как в тире.

— Хорош машину портить, и так как решето уже! — выкрикиваю я и, понизив голос, обращаюсь к парням. — Не стреляйте, ясно? Ни при каких обстоятельствах!

— Егор, ты чего! — шепчет Алик.

— У меня патроны кончились, выходи! — снова раздаётся голос стрелка.

— Не, — отвечаю я. — Не верю.

— Сам проверь! Держи!

Слышатся два тяжёлых удара — что-то попадает в машину.

— Это мои пушки, — кричит стрелок. — Я лучше тебя голыми руками уделаю! Выходи.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Но если выстрелишь, зачуханкой будешь!

— Не буду! Выползай уже.

— Ребят, не вмешивайтесь, ладно?

Я встаю, выхожу из-за машины и, скорее чувствую, чем вижу, как на меня несётся чёрная фигура. Хотя правильнее было бы сказать, пантера, молния или даже лавина. Я не успеваю приготовиться и тут же оказываюсь сбитым с ног. На бока и голову начинают сыпаться удары. Я сначала просто прикрываюсь, а потом пытаюсь их блокировать, прижимая руки нападающего, вернее, нападающей.

— Тише-тише, — шепчу я. — Перестань, ну, ладно, милая, не нужно…

Не знаю, оттого ли, что почти не сопротивляюсь, или оттого, что проявляю сочувствие, её напор делается чуть меньше и я, воспользовавшись заминкой, выхожу из партера и подминаю её под себя. Она стихает и, в конце концов, выдохшись или просто, спустив пар, прекращает трепыхаться и начинает тихо выть, обливаясь горючими слезами.

Твою дивизию… У меня самого и ком в горле, и огонь в желудке, и целый вихрь чувств.

— Ну, всё-всё, Гуля, всё, милая…

Я опираюсь на локоть и глажу её по волосам, стягивая капюшон.

— Пойдём, пойдём, а то нас с тобой в ментовку загребут. Сейчас соседи наряд вызовут.

— Ты скотина, Бро… — шепчет она. — Ненавижу тебя… Пусть бы лучше он тебя убил… Всех вас перестрелял и порезал на куски… Суки…

Кое как мы поднимаемся и идём в сторону подъезда. Наверняка, хоть и не слишком громкая, войнушка, привлекла внимание моих соседей-композиторов. Заходим домой, захлопываем дверь и она сползает по этой двери, усаживаясь на полу и обхватывая колени.

— Айгюль…

Вместо ответа она утыкается в колени лицом и мотает головой… Я иду на кухню и включаю чайник. Заварю мяту. Или ромашку? Ладно, и то, и другое. Достаю Наташкины травы и насыпаю из жестянок прямо в белый фарфоровый чайничек.

— Айгуль, иди ко мне, я на кухне, — кричу я. — Чай!

Свистит чайник и я заливаю травы кипятком. Сразу распространяется аромат. Выхожу в коридор и иду в прихожую. Она так и сидит у двери.

— Пошли, я тебя чаем напою.

Не отвечает. Подождав немного, я наливаю в большую кружку чаю и несу в прихожую.

— Держи. Попей… Осторожно только, он горячий.

Она протягивает обе руки и молча берёт чашку, но тут же опускает на пол. Горячо.

— Послушай… — начинаю я, не представляя, что вообще можно сказать в такой жуткой ситуации.

Я убил её возлюбленного… Пусть не сам на спусковой крючок жал, но участвовал и более того, всё спланировал. Дерьмо… Мне это совсем не нравится…

— Пойдём на кухню… там мёд, печенье, сушки…

Она молча качает головой.

— Послушай… — предпринимаю я вторую попытку и сажусь на пол напротив. — Для меня это такое же горе… Ну, не такое же, конечно, но тоже горе. Я к Джемо…

— Не произноси его имени! — свирепо восклицает она.

— Да, хорошо… Я к… нему очень хорошо относился, по-братски…

— Заткнись, Бро… — говорит она уже без агрессии, и на щеках её снова появляются слёзы.

— Но ничего нельзя было сделать… Понимаешь? Ничего… Он… он заманил нас в ловушку. Сам, не кто-то другой, а он. Заманил, чтобы расстрелять…

— Жалко, что не расстрелял, — порывисто не то вздыхает, не то всхлипывает Айгюль.

Мы сидим и молчим… Она маленькими глотками пьёт чай. Выпив всё, она поднимается и протягивает мне пустую чашку.

— Где туалет?

Я её провожаю, а сам иду на кухню. Через пару минут приходит и она. Садится за стол. Я наливаю ей ещё чая и ставлю вазочку с сушками и печеньем.

— Где Наталья? — спрашивает Айгюль.

— К отцу уехала, — отвечаю я.

Она кивает.

— Подлая жизнь у нас. Дикая и подлая. В ней нельзя любить, можно только ненавидеть и страдать. Вот тебе мой пример, Бро…

Она замолкает и качает головой, но помолчав продолжает:

— Мы как дикие звери. Наверное, поэтому ворам нельзя семью заводить? Хуже волков, да? Ты не из них, но и тебе не надо. Отправил Наташку к отцу, пусть там и остаётся, чтобы не выть, как я сейчас. У нас вообще-то не так было, как у тебя, о свадьбе и не думали и то… хоть в петлю лезь, веришь?..

Блин… Верю! Мне и самому сейчас хреново. Было нормально более-менее, но ты мне разбередила душу.

— Видишь как… — вздыхает Айгюль и отпивает чай. — Пёс пожирает пса… Если бы не я сейчас по земле каталась, то Наташка твоя… Сегодня ей повезло, но надолго ли это везенье? Я сейчас, она потом. Умри ты сегодня, а я завтра… Это ведь дело времени, понимаешь? Дура я, надо было его бросить. Или ему — меня… Давно уже. Расставаться надо без причины и на полном благополучии, сразу, как начинаешь привязываться, запомни. В любом случае, это лучше, чем потом выть у гроба и носить гвоздички на могилку. Привязываться нельзя…

Она закрывает глаза.

— Айгюль… — говорю я и прикасаюсь к её руке.

Она мотает головой и одёргивает руку.

— Не надо, Егор, всё я понимаю, да только от этого не легче.

— Как там Рекс? — пытаюсь отвлечь её я.

— Нормально. В Ташкенте уже… Ладно, пошла я…

— Я скажу парням, чтоб тебя отвезли.

— На чём? — хмыкает она. — На оленях? Машину я тебе раскурочила, а если и нет, то первый же гаишник её остановит.

— Да парни уж подменную получили, наверное, — возражаю я. — Сейчас узнаю.

— Не надо, я хочу пешком пройтись.

— Ну, ладно, я тогда с тобой пройдусь. Провожу.

— Нет, я сказала. Одна пойду. Может, убью кого-нибудь по пути, и мне полегчает…

Она встаёт и не оглядываясь идёт к двери.

Мне везёт. Первый ряд оказывается пустым и юная хорошенькая стюардесса разрешает нам с парнями пересесть.

Здравствуй, здравствуй, здравствуй, стюардесса,

Мой небесный друг…

Вчера позвонил Платоныч и сказал, что нужно срочно прибыть в институт, иначе отчислят, а этого совсем бы не хотелось. Учиться без посещения занятий очень удобно, вряд ли я ещё где-то так красиво пристроюсь. Дядя Юра сам постоянно учит что-то для своей академии, да и я, как бы, не против учёбы, но времени нет совсем.

Новицкая ругалась, конечно, но всё честно, всё по КЗоТу. Пришлось ей меня отпускать на сессию. В сердцах надавала мне кучу мелких заданий. Надо будет сразу в горком заскочить, Куренковой папку передать, да и с товарищем Ефимом заодно поболтать.

А ещё бы съездить посмотреть на Егора Доброва. По родителям соскучился. Бросить бы всё вот это, все заморочки, грандиозные планы и сердечные раны. Сдаться к херам, упасть на лопатки и задёргать ручками и ножками…

Бросить и вернуться к самому началу, превратиться в себя восьмилетнего… Хотя… не знаю, вообще-то… Снова становиться ребёнком, пожалуй, не очень хочется. Нет, в класс девятый ещё куда ни шло, но всю школу от начала до конца… Наверное, нет…

И, опять же… если сейчас начать менять жизнь Егора Доброва, он ведь может не кинуться под маршрутку и что тогда случится со мной? Через сорок три года я рассеюсь, как облачко?

Я вытаскиваю из сумки папку с бумагами, жёлто-оранжевую ручку «Bic» с синим колпачком и лист бумаги. Ух-ты, заявление вступающего в ВЛКСМ. Ну, ладно, сгодится. Кладу лист на папку и начинаю набрасывать схему.

Вот жил-был маленький Егор Добров и с какого-то хрена встретил в своём дворе Егора Брагина. Это точка А1. И Егор Брагин защитил его от хулигана и вбил в голову ребёнка желание стать ментом. В этой точке одному семь, другому семнадцать, разница десять лет…

Через сорок три года приходим в точку В1. Мент Егор Добров погибает под колёсами транспортного средства. И жизнь была не фонтан и смерть глупая… Что происходит дальше? Жизнь обрывается, но разум и бессмертная душа переходят в точку А2… в которой обрывается жизнь Егора Брагина… В некотором смысле. Тело его сохраняется, а дух отлетает. Зато дух Доброва тут же вселяется в свободное тело…

Почему, интересно, разница между точками составляет сорок три года? А что было у Доброва в сорок три? Да, вроде, ничего необычного… Вроде даже и не отмечал, и не вспомню сейчас… Дочке исполнилось семнадцать…

Да, это я хорошо помню… Она, как раз, свою днюху отмечала. Зависла с друзьями и подружками в кафешке. Они там выпили на радостях, а потом кто-то припёр травы и они ещё и обкурились. К ним прицепились взрослые мужики, хотя, кто к кому прицепился уже не выяснить. Мальчишек отделали, а девчонок уже начали грузить по тачкам, когда я подъехал. Как такое забудешь… Отлично повеселились. На всю жизнь запомнил. Но и мужики эти тоже запомнили, это я точно знаю.

Но это Дашка… а со мной, что со мной-то было в сорок три? Я делаю отметку на схеме. Сорок три года… Добавляю пунктирную линию на этой отметке. Не знаю… Ничего… А, вроде с Жанкой познакомился, но это неточно… Капец, это я с ней семь лет уже что ли? А теперь и вообще восемь было бы. Хорошая она баба… Надо было от Катьки к ней уходить, зачем только мучил? Козёл… Катька меня мучила, а я Жанку…

Пойду, найду маленького Егора Доброва и скажу, чтоб уходил к Жанке. Или вообще ещё в юности её нашёл… Но тогда бы Дашка не родилась… Блин, что тут исправишь, если даже прожив кучу лет не знаешь, как лучше…

Интересно, что будет с Брагиным в точке В2, в пятьдесят семь, когда Добров попадёт под колёса? Варианты имеются… Например, можно оказаться в теле семилетнего Доброва и всё начать с нуля. Вдруг я навсегда попал в этот круг и буду по очереди проживать то одну, то другую жизнь?

Стюардессы начинают разносить еду. Курица и рис. Классика. Нам ставят столики и подают подносы с прямоугольными мисочками. Оказывается, я голодный. С жадностью впиваюсь в куриную ножку. Жую, но думаю всё о том же. А вдруг время — это не линия и не цикл? Вдруг, я вообще оказался в параллельной… э-э-э… в чём-то параллельном, короче? Типа квантовая множественность миров и всё такое.

Тогда можно пойти и дать маме… той, Елене Добровой, кучу денег, поддерживать её и всю семью, помогать в течение жизни, отправить Егора учиться… На кого, кстати отправить его учиться? М-м-м, на математика и программиста? Нет, не потянет…

После еды кровь от головы отливает и я какое-то время ещё гоняю все эти множественные миры по закоулкам разума, но закоулки быстро заполняются серым туманом, и я засыпаю.

Нас, разумеется встречают. С Витей и Аликом мы садимся в двадцать четвёртую «Волгу», а следом за нами едет «буханка», и в ней находятся ещё четверо бойцов при оружии. Вижу, к безопасности здесь относятся, как надо.

Первым делом, пока все ещё не разошлись, мы несёмся в горком. Звоню из машины, но секретарша не соединяет, говорит, совещание. Я оставляю номер и прошу, чтобы Валя мне перезвонила, но когда вхожу в приёмную, оказывается, что она уже ушла, и я оставляю документы у секретарши. Блин, по-моему эту каргу надо поменять на кого-то более вменяемого. Из-за неё придётся завтра время на Куренкову тратить.

Выхожу из приёмной и сталкиваюсь с Леной Ивановой.

— Лена, душа моя! Я будто и не уезжал. Всё своё, всё родное. Где ваш первый секретарь?

— Егор! — кричит она. — Ура! С приездом! А Валентина Романовна ушла уже, минут десять как. Разминулись вы. Ты надолго к нам?

— К вам? — смеюсь я. — Ты же в Москве уже должна быть! Ты знаешь, кстати, кто тебе место выбил?

— Неужели ты?

— А ты думала Новицкая? Я конечно. Вернее, я ей на мозги капал каждый день, а технические вопросы с начальством уже она решала.

Лена виснет у меня на шее.

— Я так рада, — щебечет она, — что буду с тобой и Ириной снова работать.

— Мы тоже рады. Не задуши, а то радость быстро закончится.

— Слушай, — понижает она голос до шёпота, — а правда, что ты свою невесту сюда отослал? Вы что, того?

— Чего? — удивлённо поднимаю я брови и отстраняюсь.

— Ну, что она у отца сейчас своего… — с невинным личиком продолжает Иванова.

— Лена! Ты находка для шпиона! Я как-то резко засомневался, не зря ли съел мозг Новицкой из-за твоего перевода.

— Да ладно, Егор, мы же родные, практически.

— Что значит отослал? Она отца приехала проведать.

— Ну, хорошо-хорошо, я же ничего не говорю. Просто уточнить хотела.

— Блин, Иванова, ты-то откуда знаешь? Пипец, вообще…

— Как-как? — смеётся она. — Как ты сказал? Пипец? Надо запомнить.

— Ты меня пугаешь, — качаю я головой. — Реально. Ладно, я пошёл к Захарьину.

Захарьин оказывается на месте.

— Какие люди! — по-табаковски расплываясь в улыбке, встаёт он из-за стола.

— Ефим Прохорович, как же я счастлив вас видеть.

— Проходи-проходи, Егор. Я тоже очень рад. Ну, как ты? Когда прилетел? Надолго ли?

— Только что, прямо из аэропорта — к вам, — смеюсь я.

— Ты подумай, вот что значит отчий дом, да? Здесь же твоя жизнь комсомольская на большую орбиту вышла. А всё кто? Захарьин разглядел. Потенциал ещё и разглядеть надо, это не каждый, я тебе скажу сможет. Это ведь тоже талант надо иметь, чтобы потенциал разглядеть. Ну что? Рассказывай, как дела в столице.

Дел у меня к нему нет и поэтому мы просто болтаем какое-то время.

— Я вот недавно был в Свердловске, — рассказывает он, — на партконференции, да… Вот это размах, я тебе скажу, вот это мощь и энергия. Всем участникам часы подарили от какого-то там предприятия, но это же сила! Правда?

— Всё, с меня вам часы и не простые, а золотые, — усмехаюсь я.

— Да ну тебя, Егор! Разве ж я к этому? А, впрочем, спасибо. Спасибо, что не забываешь нас скромных тружеников, несмотря на то, что сам высоко взлетел.

Я аккуратно расспрашиваю, есть ли у него какие-то знакомые в Екате и оказывается его родственник работает на высокой позиции.

— Тоже Захарьин, между прочим, и большой человек, я тебе скажу. Зам начальника Свердловской железной дороги. Вот, так-то.

Скорее всего, рыльце в пушку, учитывая, что ж/д — один из главных коррупционных источников, а так же Захарьинскую генетику. Ну, ладно, про это мы потом со Злобиным подумаем.

Закончив с Ефимом, я еду к Карпу, молчаливому, полному и толстогубому вору, наместнику Цвета. Хочу с ним переговорить, провести профориентацию, так сказать, или, говоря проще, прочистить мозги, а то времена меняются, а он тут как-то заиндевел и никакого движа. Нужно ещё с начальником «Факела» встретиться, но это уже, наверное, завтра. Сейчас переговорю с Карпом и домой.

Маршрут у меня, конечно, нелепый получается, потому что сейчас приходится возвращаться в сторону аэропорта. Но что поделать, нужно было застать Куренкову. И если бы не её тупая секретарша, всё наверняка получилось бы…

Мы подъезжаем к «Кавказской кухне». Иду внутрь с Аликом и Витей.

— Э, куда вы такие резкие? — спрашивает громила у входа.

— Тебя разговаривать не учили что ли? — отвечает Виктор.

— Не понял, — напрягается он.

— Это, кажется, имеет объяснение, — пожимаю я плечами. — Я Бро, иду к Карпу, он меня ждёт.

— Ты и есть Бро что ли? — недоверчиво спрашивает охранник.

— Ну давай, — начинаю злиться я. — Постоим поболтаем, начинай лить из пустого в порожнее, мне же делать нехер, как только с тобой трещать, да, братишка? Отходи давай!

Мы заходим в зал. Обычных посетителей здесь нет. Да и вообще людей мало. За столом сидит Карп со здоровым боровом и ещё семь человек за другими столиками. Причём Карповских тут явно четверо, и ещё трое похожи на азербайджанцев. Интересно, что за публика. И этот жирный что за хрен? Я ведь Карпу позвонил из машины, а он не готов.

— Здорово, ребята, — говорю я. — Вечер в хату.

Карп поднимается и с улыбкой идёт мне навстречу.

— Здорово, Бро! Сто лет тебя не видал.

Мы обнимаемся.

— Ну, как дела, братишка? — хлопаю я его по спине.

— Да, нормалёк, всё путём! Как сам? Надолго к нам?

— Карп, да я всегда здесь, — усмехаюсь я. — Ты что в повседневной жизни не чувствуешь моего незримого присутствия?

— Чувствуют знаешь что? — ржёт он.

— Ладно, — качаю я головой, — шутить потом будем. Пошли в машине что ли перетрём, раз ты не подготовился к моему приезду. Времени мало просто.

— Слушай, — немного мнётся он. — У нас тут гости уважаемые. Вот Кутеп из Баку услышал, что ты придёшь, захотел познакомиться.

— Познакомиться? — прищурившись спрашиваю я.

— Да-да, хотел, — подтверждает Кутеп, вставая из-за стола. — Как услышал, что сейчас Бро придёт, так аж сердце забилось. Хочу, честно говорю, очень познакомиться хочу, аж терпеть не могу, понимаешь меня?

Его люди начинают ржать. Сам он крупный и заплывший жиром. Рубашка поло от «Лакост», надетая под ветровку, перетягивает тело, делая его похожим на чайную колбасу. У Кутепа большой рыхлый нос, губы, как у сома и толстые щёки, по которым струится пот.

— А ты не очень-то воспитанный, да, Кутеп? — хмурюсь я. — Мы друг друга не знаем, а ты тут смехуёчки какие-то устраиваешь. Ты в гости приехал? Ну так имей уважение.

— Да… ладно-ладно, Бро, — вступает Карп. — Он пошутил просто.

— Да, — насмешливо говорит Кутеп. — Пошутил. Ты пошутил и я пошутил. Чё такого, сынок? А уважение я имею, не сомневайся. Могу тебя уважить. Раз пять или скока захочешь.

Его кренделя опять смеются. Он — тоже, а глаза остаются серьёзными. Глаза у него злые, недобрые.

— Ну, пошутил, значит пошутил, — киваю я. — Молодец, папаша. Пошли, Карп, перетрём, а потом вернёшься к своему клоуну, будешь дальше шутки слушать.

Смех обрывается.

— А ты в натуре дерзкий, — меняется в лице боров. — Слушай сюда, детка. Я Гасан Бакинский, для друзей Кутеп. Ты брата моего знаешь. Джемала. Джемо Бакинского. Знаешь?

— Знал, — спокойно отвечаю я.

— Знал, — повторяет он за мной. — Знал. А где он сейчас?

— Понятия не имею, — пожимаю я плечами. — Но среди живых его точно нет.

— Среди живых его нет, — опять повторяет он. — И кто его мочканул? Ты?

— Нет.

— Цвет?

— Сам у него спроси, — хмыкаю я.

— Спрошу, — соглашается Кутеп. — Спрошу, когда доберусь. А сейчас я с тебя спрашиваю.

— Э, э, Гасан, это чё за базар пошёл? — вступает Карп, сообразив, к чему дело идёт.

Его пацаны тоже встают с мест. Повисает напряжение.

— Базар, какой надо пошёл, — отвечает толстяк, — не суетись, Карп. Ты вор правильный, сам видишь, что беспредельщики творят. Не бойся, тебе ничего не предъявят, ты по понятиям живёшь.

При этих словах Кутеп вытаскивает из-за пояса волыну и направляет на меня.

— Ты думал, можешь делать, что хочешь? Думал можешь воров стрелять? Что ты думал вообще, а? Мне пох*ю, что ты думал. Потому что больше уже ничего думать не будешь.

Пот на его щеках выделяется обильнее, он выпрямляет и напрягает руку, а толстый волосатый палец ложится на спусковой крючок.

6. Время косячить и время отвечать

Палец ложится на спуск и не просто ложится, а давит, заставляя крючок, сдвинуться. И он, разумеется, сдвигается, приводя в движение спусковую тягу и запуская в действие весь ударно-спусковой механизм. Происходит молниеносная череда взаимодействий мелких деталей, в результате чего ударник бьёт по капсюлю, заставляя воспламениться порох, забитый в гильзу патрона.

Бах! И пуля, закрутившись в стволе, вылетает на волю. Впрочем, физические законы она преодолеть не в состоянии и поэтому летит не туда, куда ей заблагорассудится, а туда, куда её пошлёт стрелок, с поправкой на ветер и прочие негативные факторы.

В этот раз всё происходит точно так же. Кутеп своим волосатым пальцем-колбаской жмёт на спуск, и из ствола вылетает пуля, правда, летит она не в мой лоб, а в потолок «Кавказской кухни».

Происходит это потому, что Алик совершенно не зря получает свою высокую зарплату и Виктор тоже не зря. Они действуют быстро, в любом случае, быстрее этого Гасана Абдурахмана ибн Хоттаба. Впрочем, никакой этот Гасан не Хоттабыч, а обычный блатной мститель.

Алик, срываясь с места, подскакивает к этой туше и бьёт по руке снизу вверх, а Виктор — ребром ладони по кадыку. Я же просто уклоняюсь, уходя с обозначенной линии огня.

Бах! И пуля в потолке, а стрелок в нокауте.

В маленьком зале этого затрапезного ресторана выстрел звучит, как взрыв бомбы. Надеюсь, работники такое уже слышали и не испугаются, побросав на пол тарелки.

— Кутеп, ты чё творишь! — кричит опомнившийся Карп. — Ты, в натуре, берега попутал!

Но почему-то мне кажется, что если бы верх одержал этот названный брат Джемала, то Карп сейчас высказывал бы что-то неодобрительное не в его, а в мой адрес.

Впрочем здесь есть кому выступить с порицанием. Трое солдат Гасана возмущаются «неуважительными» действиями по отношению к своему боссу и начинают голосить беспорядочно выкрикивая что-то вроде «Э-э-э! Я твой мама рот…» и всё в таком же духе. Они подскакивают с воинственным видом к нам, но реальных действий пока не совершают, демонстрируя агрессивную готовность приступить к немедленному возмездию.

— Назад, псы! — приказываю я. — Вы здесь никто!

Кутеп хрипит от боли, злости и обиды. Он ведь уже чувствовал себя победителем, а тут вдруг такие чудеса. Смириться невозможно, поэтому, он издаёт медвежий рык и начинает высвобождать руку, чтобы довести начатое до конца.

— Э, ты чё сказал, а? — как бы наезжает самый крупный из троицы и тут же получает локтем от Виктора.

Прямо в нос. Надо отметить, что парень оказывается воинственным не только на словах, потому что он не отступает, а, напротив, выхватывает нож и бросается в атаку, несмотря на свёрнутый шнобель и текущую из него кровь.

Карп и его люди никак не реагируют. Вернее, реагируют, конечно, но как зрители в кино. Просто смотрят, открыв рты. Нет, может быть, всё разворачивается так быстро, что они просто не успевают сообразить, что делать, но выглядит их бездействие, прямо скажем, не очень.

Ножи появляются и у двух других солдат Кутепа, присоединяющихся к атаке смельчака с разбитым носом.

— Алё, бойцы! — бросаю я Карповским браткам. — Чё стоим?

Алик, пытается вырвать оружие из руки Гасана, но тот не сдаётся, пытаясь привести задуманное в исполнение. У них завязывается борьба, в которую невозможно вклиниться. Кутеп начинает кружиться, пытаясь вывернуться из хватки и, повернувшись спиной к Виктору получает жёсткий прямой по почкам. Бах! Мгновенно следует выстрел и тело Гасана, вздрогнув, падает на пол.

В этот момент дверь распахивается и в зал вбегают мои парни с калашом и бесшумными.

— Давайте! — командует своим Карп, понимая, чья берёт и на чьей стороне правда.

Его пацанчики нападают на троих солдат Кутепа, но те яростно сопротивляются, размахивая ножами и тогда Карп берёт инициативу в свои руки. Оказывается, у него тоже есть пушка. Он выхватывает из-за пояса ПМ, но я его останавливаю. Беру у своего бойца ПБ с пристёгнутым глушаком и протягиваю Карпу.

Тот принимает пушку, с интересом на неё смотрит, прицеливается и… Щёлк! Щёлк! Щёлк! Не попал… ещё раз… Щёлк! Теперь порядок.

Дверь в кафе снова распахивается и в зал вбегает Пашка. Командир «Факела», стреляный воробей и просто классный парень. Мой бывший телохранитель Пашка, схлопотавший пулю.

— Егор! — восклицает он.

— Здравствуйте, товарищ главнокомандующий! — улыбаюсь я.

Бойцы подбираются — субординация. Мы крепко обнимаемся.

— Что у вас тут за херня творится? — спрашивает Пашка. — Пацаны позвонили, сказали, стрельба.

— Да вот, Карп для нас развлекательную программу приготовил, — усмехаюсь я. — Да, Карп? Шоу Бенни Хила.

— Так я чё? — пожимает Карп плечами. — Я-то не в курсах был вообще.

— Ну, понял, ладно, — киваю я. — Не в курсах, так не в курсах. Пошли поговорим. Есть тут где уединиться?

— Ну… на кухне можно, — пожимает он плечами.

— Пошли на кухню тогда. Заодно успокоишь их, небось переполошились из-за пальбы. Паша, пошли с нами. А вы, давайте, не теряйтесь, трупаки тащите, сейчас повара их на фарш пустят.

Это я кентам Карпа говорю. Они, на удивление, понимают, что я их прикалываю. Надо же…

Мы заходим в тесную подсобку с полками, забитыми мешками с рисом, большими банками с томатной пастой и ещё какой-то хренью.

— Карп, — развожу я руками. — Чё за херня? Какие нахер Гасаны? Серьёзно? Чего он хотел вообще?

— Ну, теперь, понятно, чего он хотел, — отвечает он. — А так, сказал, типа привет от братвы привёз. Задвигал, что нужно объединяться, потому что типа вместе мы сила. Говорил, что если суки подберут под себя воровское движение, всему амбец придёт.

— Смотри-ка, зашевелились. Откуда привет? Из Азербайджана?

— Ну да, — кивает Карп. — Не, ну а чё, у нас с ними никаких тёрок нет. Шашлыком его угостили, хороший, говорит, почти как в Баку.

— Насмешил, — качаю я головой. — Карп, я тебе тоже привет привёз. От Цвета, знаешь такого? Есть у нас такой корефан.

— Да ладно, чё ты прикалываешься…

— Так вот он тебе передаёт, Карп, информацию. Секретную, учти. Наступают новые времена, въезжаешь? Теперь Цвет будет царём горы, а все эти Кутепы со своими приветами пусть сосут, ты втыкаешь? Ты здесь не дежурный, Карп, ты тут хозяин, и у тебя есть только один шеф, Цвет. А вот это Паша, ты его знаешь, это мой человек, я ему как себе доверяю, понимаешь? И у него реальная сила в городе и во всей области. И он даже тебе иногда сможет помогать, но только если я добро дам.

— Да ладно, Бро, чё ты начинаешь…

Карп чувствует себя неуютно и, честно говоря, я думаю, что не по зубам ему задача.

— Б*я, у тебя на глазах меня чуть не завалили, а ты меня спрашиваешь, что я начинаю? Х*ли ты стоял там, е**лом щёлкал? Ждал, кто победит?

— Не… ну, мы же разобрались…

— Мы? Ну… да, разобрались, но не должны были. А вот ты должен был. И понимать должен был, если Джемо Бакинского Цвет убрал, значит никакие его братья, ни настоящие, ни названные, здесь не то что стволами размахивать, вообще появиться не могут. И вообще, чего ты сидишь в этой дыре? Почему не в казино? «Кавказская кухня» всё, Карп, она для тех, кто под тобой, а ты теперь птица высокого полёта. Ты должен вкалывать с утра до вечера, не покладая рук, как Карл Великий, знаешь такого? Гнуть и мочить. Тебе всех местных нужно выстраивать и под себя подгибать, вопросы надо решать. Руководить надо, тебя же начальником поставили, чтобы выполнять решения Цвета и бабло грести. Цивилизованно и красиво. Понимаешь ты меня?

— Да чё ты расширяешься, Бро? — начинает он контратаку. — Ты вообще не из наших…

— Это ты походу не из наших, Карп, — перебиваю я его. — Пора действовать. Давай, поимей всех! Ты босс, в натуре. Не смотри куда чаша весов качнётся, а сам качай, куда надо тебе и всем нам. Прекрасное будущее обещано лишь тем, кто потрудится сегодня.

— Что-то я в него не особо верю, — качает головой Пашка, когда мы выходим.

— Я тоже. Но попробовать нужно было. Пусть Цвет с ним решает.

— Пусть, конечно, решает, лишь бы, пока он решает, этот не запустил кого не того в область.

— Ладно, хер с ним, — машу я рукой. — Ты сам как? С квартирой Тимурыч помог?

— Да, нормально всё, — кивает он. — Здоровье в порядке, спасибо зарядке. Хата хорошая, неподалёку от родителей. Слушай, пойдём, посидим где-нибудь, поужинаем? Я тебя угостить хочу.

— Не, Паш, извини, я ещё как прилетел, сам у родителей не был. Поеду. А завтра будем с тобой тусоваться, лады? Ты Дарью, кстати не видел после выписки?

— Видел, — усмехается он. — Мы же на Алтае в санатории вместе отдыхали.

— Да, это я знаю, — тоже усмехаюсь я. — Надеюсь, хорошо отдохнули? И подлечились заодно, да?

— Ну, типа, — кивает он, улыбаясь.

— Молоток. Скоро в Ташкент будем заходить. Ты мне, конечно, здесь нужен, в колыбели революции, так сказать, но если захочешь, можно и про Узбекистан подумать.

— Блин… я там не знаю никого… Да и не время ещё.

— Не сезон, — усмехаюсь я, вспоминая присказку Андропова.

— А я уж думала, ты не приедешь сегодня, — обнимает меня мама. — Хоть бы позвонил, а то мы с отцом, как на иголках. Самолёт прилетел, а тебя нет.

Радж смотрит настороженно, вроде что-то знакомое, но уже превратившееся в призрак. Узнаёт, но той взаимной связи, что была у нас раньше, теперь нет. Это напоминает мне нашу первую встречу, когда меня только выписали из больницы.

— Ну, простите, пожалуйста. Мне столько поручений надавали, что вот пришлось носиться, как савраске. Покормите?

— А вот не знаем, — смеётся мама. — Заставил нас нервничать, а мы тебя голодом за это морить будем. Давай, беги мыть руки. Мы тоже голодные, между прочим, ждём тебя, сидим выглядываем.

Я присаживаюсь на корточки.

— Ну, Раджик, иди сюда.

Он глухо буркает.

— Ну, иди… Иди сюда.

Пёс опускает голову и, сделав несколько шагов, останавливается с понуро опущенным хвостом.

— Радж.

Отворачивается.

— Ну, Раджа… иди…

— Да погоди, дай ему времени немного, — говорит отец.

— Ра-а-дж! Иди, дружище!

Он, наконец, приближается и долго обнюхивает моё лицо, а потом, вильнув хвостом, утыкается носом в подмышку.

— Ну, привет… привет… — приговариваю я, обнимая его за шею, и он тихонько помахивает хвостом.

— Давайте, к столу, — зовёт мама. — Егорка, иди руки мой.

— Ага, сейчас, Рыбкиным только звякну.

Я захожу в комнату. Здесь всё заставлено коробками и большими полиэтиленовыми мешками с вещами.

— Кому?

— Да Наташке позвонить хочу, а то я сорвался, даже не предупредил её, что прилетаю.

— А-а-а, — тянет мама. — То-то и есть, что не предупредил. Она с отцом своим вчера в Новосибирск уехала.

— Зачем? — изумляюсь я.

— Так у Гены сестра там, вот решили повидаться перед переездом, вроде как попрощаться. А ты что, не знал что ли?

— Про сестру знал, а что поехали нет, — качаю я головой.

— Хм, — пожимает плечами мама. — Ну, давайте, ужинать. Андрей, давай бутылочку достань по случаю.

— Сейчас, — говорю я, — ещё одну минуточку.

Я звоню Пашке и он подтверждает, что Наташка с Геной и двумя охранниками уехала в Новосиб. Машину дал он, Пашка. Тэк-с…

Мы садимся за стол.

— Егорка, а там в Геленджике-то всё нормально? — спрашивает папа. — А то приедем с вещами, а никто и не ждёт. Я так понимаю, там с рабочим местом проблема какая-то, раз так затянули? Мы ж тут и машину уже продали и на работе проставились. Месяц назад практически…

— Нет, пап, всё нормально там, ждут вас. И тебя и маму.

— Конечно, после проектного института в трест ресторанов… — качает головой мама.

— Мам, не переживай, я же директора треста знаю хорошо, всё нормально будет. Будешь заниматься анализом проектов.

— Боюсь я, сынок, я же конкретно со строительством никогда не была связана.

— Ну, посмотришь, не понравится, найдём что-нибудь другое. А задержка… Там просто ремонт затянулся, поэтому всё сдвинулось. Бригада закарпатская, я же говорил, русины строят, пока приехали, пока материалы подвезли, всё затянулось, простои, сами знаете, как это бывает. Но в принципе ничего не меняется, всё у нас по плану. Отделка закончена, мебель куплена.

— А нашу куда? — удивляется мама.

— Здесь оставьте, — пожимаю я плечами. — Тут же будет… как её зовут, Маша?

— Да, Маша… Она в мед будет поступать.

— Ну а как ей без мебели жить?

Мама машет рукой:

— Ой, да поживёт на раскладушке. Чего ей, студентке нужно? Стол, да кровать. И так рада, что бесплатно пускают. Только, всё равно же квартиру заберут, раз мы в частный дом вселяемся…

— Посмотрим, может, проскочим, — говорю я. — У Гены однозначно отберут хату, она ведомственная, у них с этим делом всё чётко. А Машу прописать надо обязательно. Она же родственница?

— Прописали уже, она приезжала недавно из Новокузнецка своего. Валя, мать её, звонила вчера, так уж благодарила, так благодарила. Андрей, кто она тебе?

— Троюродная вроде сестра, точно не знаю, — отвечает отец. — Дочь двоюродной сестры моего отца.

— Егор! — вдруг произносит мама очень серьёзно. — Деньги за машину мы приготовили уже. Возьми и отнеси завтра же на фабрику.

— На какую? — не врубаюсь я.

— На швейную, у тебя же там кредит.

— Мам, да я его погасил давно. Мне в ЦК премии выдавали. За орден ещё.

— Не ври, — кивает отец. — За орден ничего тебе не давали.

— Сынок, — говорит мама трагическим шёпотом и качает головой. — Откуда всё это? Мы с папой ничего не понимаем. При посторонних, когда в Москву приезжали, не стали расспрашивать, чтобы праздник тебе не портить, но сейчас мы одни, в семейном кругу, поэтому скажи нам, в чём дело? Как объяснить всё это богатство? Ты что… с преступниками связался?

— Мам, ну ты что, с какими преступниками? Ты же видела моих знакомых на новоселье. Я, между прочим, два раза… нет, три раза с Брежневым встречался. Не с Жорой, а с его папой, Леонидом Ильичом. Один раз на совещании и дважды у него на даче. Кино вместе смотрели.

— И что, — хмыкает отец, — он тебе чемодан денег выдал? Такая квартира в Москве о-го-го…

— Про квартиру я ведь рассказывал. Это Галина помогла. Хозяин выезжал на ПМЖ в Израиль, вот она и подсуетилась, переоформила на меня.

— Подсуетилась… — печально повторяет мама. — Слово-то какое… Не из нашего лексикона. Мы с отцом так не привыкли. Мы всегда вкалывали от зари до зари, как все, а он так и вообще, ты сам знаешь. И ни о какой суетливости и жульничестве мы никогда даже не думали. И что, разве плохо жили? Нет, скажи, плохое детство у тебя было?

Я открываю рот, чтобы ответить, но ответ ей не нужен.

— Да, — продолжает мама, — есть люди и побогаче, но мы зато живём на свои честно заработанные. И тебя воспитывали так, что нужно честно трудиться. И воспитали, не хуже других, между прочим. Да только сейчас не узнаём тебя. Понимаешь? И очень беспокоимся. Богатство и блага… — это может и приятно, да только совсем не главное в жизни. Порядочность, вот что важно, чтобы никто не мог за спиной слова плохого сказать. Чтобы от стыда не гореть. Людям в глаза открыто, чтобы смотреть. Вот что главное.

Блин… К такому разговору я не готов… Не подумал, что придётся на такую тему объясняться.

— Мам, да богатство совсем ни при чём. Я не ради богатства вкалываю. Это лишь побочный продукт. Но не отказываться же, раз такое дело. Я вообще-то ради будущего России стараюсь, а не ради мошны и машины.

— Не знаю, — вздыхает она. — Дома эти. Это же какие деньжищи!

— Мам, — киваю я. — Я тебе полный отчёт предоставлю, не волнуйся.

— Отчёт тебе… Вот и предоставь. С полным объяснением. И про Наталью ещё. Нет, мы-то с отцом, честно тебе скажу, в шоке были, что ты так рано жениться решил. Чего скрывать, да, удивились очень. Но она же не игрушка, а живой человек. Так же нельзя, поиграл и бросил. Как надоела, отослал к отцу обратно. Она ведь страдает!

— Опять это «отослал»! С чего ты взяла, мам? И… ты с кем-то обсуждала это?

— С кем мне обсуждать-то⁈

Мне в голову приходит догадка:

— Только… только не с нашей дворовой сплетницей! С тётей… Клавой или как там её?

— Ты мне голову не морочь, — строго продолжает мама. — Говори, как есть!

— Чего говорить-то? — возмущаюсь я. — Приехала Гену навестить, с тёткой вон повидаться перед долгой разлукой.

— Эх, ты… Ты думаешь, я не вижу? А почему же ты не знал, что она у тётки? Да и по ней сразу всё видно. Она, как открытая книга. Давай, рассказывай, что там у вас такое, что ты даже не в курсе её поездок.

— Я в последние дни занят был, вот и не звонил. Чего такого? Зачем ты драматизируешь?

— Материнское сердце не обманешь! — с лёгким трагизмом заявляет мама. — Я вас насквозь вижу.

Понятно…

— А когда они вернутся-то? — уточняю я.

— Дня через три вроде, — отвечает отец, — спроси у Ларисы, она здесь.

Весь следующий день я занимаюсь делами. Отношу деньги за сессию и получаю зачёты и экзамены. Закончив с учёбой, встречаюсь с разными важными людьми — с Куренковой, с Радько, с Печёнкиным, с Барановым, с Ашировым, это преемник Большака, с Галей Алёшиной и всем руководством фабрики и, конечно же, с Пашкой.

Сделав все дела, следующим утром собираюсь улетать. Труба зовёт и Новицкая перед всесоюзным совещанием дёргается и злится. Вечером снова сижу за столом с родителями, но в этот раз острых тем мы не касаемся. Обсуждаем грузчиков, контейнер, путь в Геленджик и остановку в Москве. Технические вопросы, одним словом.

Звонит телефон. Межгород.

— Иди сам, — кивает отец, — наверняка, тебя.

Он оказывается прав. Звонит Чурбанов.

— О, Юрий Михайлович, как вы меня нашли? — смеюсь я.

— В милицию за помощью обратился, — отвечает он. — Слушай, Егор, вот какой вопрос. Ты там надолго застрял? Когда в Москву возвращаешься?

— Завтра утром буду.

— Да? Отлично! Значит завтра и увидимся. Ничего на вечер не планируй. У нас на даче очередной кинопросмотр намечен, и кинозритель номер один требует твоего обязательного присутствия. Улавливаешь?

— Прямо требует? — удивляюсь я.

— Ну, сказал, чтобы я тебя привёл.

— Это… чтобы кино посмотреть или ещё есть что-то?

— Не знаю.

— Понятно, — говорю я. — Во сколько выезд? Мы, кстати, вместе поедем или мне самому надо будет?

— Вместе, — отвечает Чурбанов. — Я за тобой приеду. Ты в ЦК будешь?

— Да, думаю, да, но если что-то изменится, я обязательно позвоню.

Вылетаю я утром и из-за разницы во времени прибываю в Москву тоже утром. Удобно. Прямо из аэропорта мчусь на работу и самоотверженно вкалываю под неустанным оком Ирины Викторовны. А потом получаю звонок от замминистра и выбегаю на улицу.

— Ты чего с сумкой? — хмыкает Чурбанов. — Решил поселиться на даче?

— Так я же утром только прилетел, — объясняю я. — Дома не был ещё, сразу в ЦК. Ну, и подарок для Леонида Ильича.

— Горишь на работе? Молодец.

— Какое кино сегодня? — интересуюсь я. — А то вдруг я уже видел, тогда не поеду.

— Не знаю, — не реагирует он на шутку. — Это не я фильм выбирал.

— Ладно… Почему вы такой напряжённый?

— Нет, тебе кажется. Нормально всё.

Мы приезжаем на дачу. Навстречу выходит Галина.

— Привет, ребята, — улыбается она. — Егор, как дела?

Мы улыбаемся, обмениваемся приветствиями и, собственно, ждём, когда появится кинозритель номер один, гадая, какое кино будем смотреть сегодня.

— Егор Андреевич, — подходит вдруг ко мне начальник охраны. — Пойдёмте со мной, пожалуйста. Леонид Ильич хочет с вами поговорить в кабинете.

Ого, это что-то новенькое. Интересно. Сердце тревожно ёкает, но, вроде, слишком больших косяков у меня нет…

Брежнев сидит за рабочим столом. На нём спортивный костюм, очки. На меня не смотрит, углублён в свои мысли. В руке… сигарета… Ничего себе, ему же нельзя, наверное.

— Разрешите, Леонид Ильич, — бодро спрашиваю я.

Он переводит задумчивый взгляд на меня и делает затяжку.

— Э-э-м… мнучок… — скрипит он и делает глубокую затяжку. — Куришь?

— Нет, — отвечаю я удивлённо.

— Вот, э-э-э… молодец… Тогда, э-э-э, скажи, что ты творишь⁈

Голос его скрежещет.

— Не понял, Леонид Ильич…

— Ты что вытворяешь, э-э-э… я тебя спрашиваю! Ты думал э-э-э… я не узнаю, что ли? Да как ты посмел вообще?

Совершенно неожиданно голос его набирает силу и некоторую уверенность, правда впечатление этот разговор производит не самое благоприятное. Тем более, я даже не представляю, о чём именно идёт речь.

— Вот что… э-э-э… я тебе скажу… Это э-э-э… тебе просто так с рук не сойдёт, да. Это э-э-э… без шуток…

Твою дивизию, что ещё…

7. Партия сказала: надо, комсомол ответил: есть!

— Мальчишка, — скрежещет Леонид Ильич. — Я же э-э-м… тебя пре-ду-преж-дал! Кхм… Один раз пошутил и хватит!

Блин, ситуация немного нервная… Главное, что именно он имеет в виду?

— Леонид Ильич… — начинаю я.

— Не… не перебивай, — немного обиженным голосом останавливает меня он и машет сигаретой. — Так знаешь, куда зайти можно… если каждый… э-э-м… кто знаком с гене… ральным э-э-м… секретарём… будет на него ссылаться?

Фрикативная «г» звучит мягко и ласково и, несмотря на сигарету и грозный вид генсека, по-домашнему смягчает сцену. Ну и, судя по всему, речь идёт о меньшем из возможных проступков.

— Я могу объяснить, Леонид Ильич. Я, конечно…

— Кхм… Объяснить э-э-м… каждый может! А вот не допустить… не каждый… Садись… объясняй…

Я опускаюсь на стул и уточняю:

— Мы сейчас про недавнее совещание говорим?

— А ты ещё где-то… кхм?..

— Нет, я нет, но мало ли какую информацию вам… может фейки… ой, то есть дезинформацию…

Он внимательно смотрит на меня, ожидая объяснений, отставив руку с сигаретой подальше.

— Ладно… — говорю я, обречённо кивая, — врать не буду… вас, всё равно, не обманешь…

Он удовлетворённо крякает.

— Как вы вообще с этой сворой управляетесь? Нет, вы-то понятно, а вот как на низовых уровнях? Каждый только о себе думает, а не о деле, тянет одеяло на себя. Я подумал, что смогу вам объяснить, что вы поймёте, поэтому и использовал снова ваше имя. Как говорится, не корысти ради, а исключительно ради пользы дела. Мы же четыре месяца работаем, как Стаханов, делаем большое дело, а они хотят на готовое прийти. И ладно бы, если бы так, а то ведь из-за своей толкотни подковерной. Им дело-то наше неважно, им надо показать, кто главнее…

— Кто они? — хмурится Ильич.

— Ну… мы же вроде как под Суслова подпадаем, кто там с ним размерами меряется…

— Какими э-э-м… размерами? — делает удивлённые глаза Брежнев.

— А?

Он смотрит вопросительно.

— Простите, — смущаюсь я. — Сорвалось… Извините. Я имел в виду, кто с ним соревнуется за ваше внимание… тот и устраивает эти игры.

— Это, конечно э-э-м… ты по-детски кхм… рассуждаешь, но чем там они меряются? Давай, признавайся…

— Ну…

— Говори! — требует он.

Вот же прицепился…

— Ну, это не очень прилично, мне неловко, честно говоря, но есть такое выражение, что типа мериться членами… ну, вроде как выяснять, кто важнее…

Он поджимает губы, чуть наклоняет голову и, нахмурившись, упирается взглядом в стол. Переваривает.

— Кхм… понятно… — наконец произносит Ильич. — Рассказывай… дальше…

— Знаете, Леонид Ильич… посудите сами, зачем Армии наше движение? Допризывников готовить? Но при таком подходе оно не будет массовым. У нас, вообще-то, уже есть ДОСААФ, где будущие призывники могут овладевать военно-учётными специальностями. Мы ставим гораздо более широкие цели. И мы не против привлечения армии, мы же тесно сотрудничаем с военными, и хотим ещё расширять это сотрудничество. Но нам важно не палками загонять пацанов, а сделать так, чтобы они сами хотели вступить. И задачи у нас очень амбициозные. Воспитание, причём, не такое, как в школе, где придёт директор на классный час и расскажет что Запад с помощью джинсов пытается растлить нашу молодёжь.

— А что такое э-э-м… бывает?

— У нас в школе было, — пожимаю я плечами. — Но, что бы в таком ключе не говорилось, это только противодействие будет рождать. Психология.

— А ты кхм… что хочешь делать?

— Рассказывать настоящую историю в увлекательном ключе, говорить о вызовах сегодняшнего дня и задачах стоящих перед страной. Хотим также привлекать дополнительными активностями. Мы уже с министерством высшего и среднего специального образования работаем по составлению методики, привлекаем учёных, народных учителей, литераторов, педагогов из «Артека» и «Орлёнка», международников из АПН приглашаем. Даже обратились к модельерам, хотим конкурс среди молодёжи провести на лучшую униформу. Текстильщики и хлопкоробы согласны принять участие в создании образа современного молодого человека. В ближайшее время готовим совместное всесоюзное совещание. Работа кипит, Леонид Ильич. И тут приходит такой полковник Толстиков и говорит, что типа вы ничего не понимаете и не умеете. Причём, он же выслушал полный отчёт о проделанном.

— А ты, значит, к решениям старших э-э-м… товарищей критически относишься? А как же партийная дисциплина?

— Партия сказала: надо, комсомол ответил: есть…– пожимаю я плечами.

— Вот, правильно, — усмехается он.

— Но хотелось бы принимать участие в принятии решений. Нам ведь есть, что сказать.

— Нет, — качает головой генсек и, заметив, что сигарета превратилась в столбик пепла, торопливо тушит окурок в пепельнице. — Сам нашкодил, и меня же кхм… отчитывает!

Вроде уже не такой сердитый.

— Значит так, э-э-м… Егор, делаю тебе последнее китайское кхм… предупреждение, — говорит он отеческим тоном. — Ещё раз так сделаешь, будем с тобой по всей строгости кхм… поступать. Ты понял? То, что за дело стоишь, молодец, но против принятых решений э-э-м… нельзя идти. И мной прикрываться. Никак нельзя…

— Тебя Новицкая вызывала, — говорит Яна, когда я захожу в кабинет.

Парней ещё нет, она сидит одна.

— Ещё рабочий день не начался, а она уже вызывала? — удивляюсь я.

— Да, помощница её приходила, новенькая. Иванова.

— Понятно. Уже приступила?

— Выходит так, — пожимает Яна плечами.

— Ладно, — киваю я, — пойду, раз вызывала.

— Ох, я бы не советовала, — качает она головой.

— А что такое?

— Похоже ей с самого утра Пастухов прописал… касторки.

— В смысле? — хмурюсь я.

— Да… — неопределённо машет она рукой. — Вроде как разгонять нас будут…

— Чего⁈

Яна только бровями в ответ играет. Инерционность работы аппарата. Репрессии запустили, отбой давать не торопятся…

Иду к Ирине.

— О, вот он, — приветствует меня чёрная, как туча, Новицкая. — Надо же, сам Брагин и практически вовремя.

— Не практически, а вовремя, — уточняю я, — даже чуть раньше положенного.

— Вовремя была я. И Пастухов. Он меня с утра пораньше так пропесочил, что тебе и не снилось.

— За что это? — спрашиваю я.

— За что? Попробуй догадаться. За то, что без его ведома и без соответствующего решения готовим всесоюзное совещание. Теперь, конечно, отменять поздно, но это полное безобразие и за такие дела обычно простыми дисциплинарными взысканиями не отделываются.

— Да ладно, победителей не судят. Ты же хочешь быть победителем?

— Победителем? — угрюмо переспрашивает она. — Хочу, но примеряю маску проигравшего. Пока ты там прохлаждался на сессии, Толстиков в меня, как бульдог вцепился. Пастухов велел предоставить ему все материалы по всесоюзному совещанию. А ещё сказал, что Брежнев никаких распоряжений не давал и вообще не в курсе наших дел, так что меня ещё и во лжи обвинили. Вот такие пироги. Поэтому «Факел» всё-таки забирают у ЦК, хотят делать совет и сейчас решают, вводить ли в него меня или достаточно специалистов из различных отделов.

— Во блин…

Хорошего в этом вообще ничего. Контроль за официальными базами мы потеряем, бойцы останутся трудоустроены в «Факеле», а к нам будут приходить по остаточному принципу. Блин…

— Вот именно, — утвердительно кивает Новицкая. — Блин. Ещё какой блин.

— Слушай…

— Нет, — качает она головой. — Не хочу я больше тебя слушать. Пора и собственной головой подумать. А ты ищи себе работу. Думаю, правда, по комсомольской линии уже не получится. Вот такие новости. Но пока тебя не уволили, будь добр, иди и займись делом. И смотри, своим не говори ничего раньше времени.

— Да, они уже и так знают. Думаю, тут по всему аппарату звон идёт.

Она кивает.

— А Иванова где? Она вышла уже что ли?

— Вышла, да. Первый день сегодня. Побежала в кадры. Скажу ей, чтобы к тебе заглянула.

Я возвращаюсь в свой кабинет. Блин, Ильич, ну чего ты не дал команду заворачивать этого Толстикова обратно в ГлавПУР? Что теперь делать-то? М-м-м… Что делать? Вопрос стоит давно, вечно, практически, а вот ответ в голову всё не приходит.

Снимаю трубку и звоню Гурко.

— Марк Борисович, здравствуйте. Это Брагин.

— Здравствуй Егор, чем могу быть полезен?

— У меня к вам большая просьба, — начинаю я.

— Какая же? Ой, извини, я перезвоню.

В трубке раздаются короткие гудки. Ёлки… что бы это значило… Действительно, не может говорить или не хочет? Возможно, что-то уже разнюхал и теперь не хочет светить наши взаимоотношения.

Ну ладно, попробую ещё чуть позже. Занимаюсь работой а потом звоню Гурко ещё раз. Но нет, похоже, хочет переждать сгустившуюся надо мной тучу и отсидеться где-нибудь по-тихому. Наконец, когда все уже расходятся по домам, раздаётся звонок.

— Егор, мы не договорили. Слушаю тебя.

— Марк Борисович, — лечу я с места в карьер, не дожидаясь, когда он снова повесит трубку. — У меня просьба. Вы бы не могли помочь встретиться с Сусловым?

— Ничего себе! — удивляется он. — А звезду с неба тебе не нужно достать? Боюсь, что я такую встречу не смогу устроить. А чего тебе от него надо?

— Да… — не хочу говорить я. — У меня очень серьёзный личный вопрос.

— Настолько серьёзный?

Я не отвечаю. Конечно серьёзный. Потеря армии никак не входит в мои планы. Совершенно не входит…

— Ладно, — соглашается он. — посмотрим, что можно будет сделать.

Вечером звонит Цвет.

— Здорово, — приветствую его я. — Приехал?

— Приехал, да. Уж пару дней как.

— Всё нормально?

— Да, путём, — отвечает он. — Нормально. Слушай, тут этот чудак, Уголёк, предлагает поужинать, хочет обсудить дела кое-какие. Ты как, можешь?

— Да что обсуждать? — хмыкаю я. — Пока рано. Надо съездить, поговорить там с человеком, который уже очень хорошо работает на месте, посмотреть точки соприкосновения, оглядеться, по твоим каналам всё проверить, а потом уже конкретные дела планировать. А так очень похоже на шкуру неубитого медведя.

— Так-то оно так, но послушать-то можно. Я и тебя тоже послушать хочу. Расскажешь, как там с Карпом встреча прошла. Я так понимаю были рамсы внеплановые.

— Я бы это по-другому назвал, — отвечаю я.

— Ну вот, давай, встретимся и обсудим всё, а потом и с этим перетрём, что он там хочет.

Я соглашаюсь. В принципе, встречаться с Угольком мне не хочется, но получается, что просит меня об этом Цвет. То есть, он мог бы сам встретиться с этим парнем, но обращается ко мне. И это довольно важный момент, в плане его и моего статуса. Я для него, как партия, без руководящей и направляющей роли которой никуда нельзя. Соглашаюсь только, чтобы закрепить это положение.

Встречаемся мы в казино, но не в «Москве». В бывшем катране. Вернее, не так уж и бывшем. Публика здесь собирается традиционно блатная. И хотя мы сюда тоже поставили классное оборудование, атмосфера, милая сердцу завсегдатаев, поменялась мало. Правда, порядка стало значительно больше, чем раньше.

— Здорово, Бро, — обнимает меня Цвет. — Давай, присаживайся. У нас же здесь шашлычник козырный. Умар. У него мясо, просто атас. Сейчас сам убедишься.

— Мясо атас? Из кого он шашлык делает?

— Не из людей, не бойся. Барашек, свежайший, халяль, всё, как надо, даже ещё лучше. Ну давай, рассказывай, а то, этот кент скоро прибежит, своё перетереть не успеем.

Я рассказываю, всё что произошло в «Кавказской кухне» на встрече с Карпом.

— Карп не тянет, я тебе, как есть говорю. Он чел нормальный, я помню, и за меня вкупался когда-то, но реально не по зубам ему задача. Туда надо человека целеустремлённого и энергичного. И чтобы чувствовал себя хозяином.

— Наверно, надо забрать его в Геленджик, — хмуро размышляет Цвет. — Если его просто понизить и поставить под кого-то, он обиду затаит. А это плохо, сам понимаешь… Не знаю… Ладно, я подумаю ещё, что с ним сделать. При себе тоже вечно держать не будешь. Если к Старому приставить, тот недоволен будет…

— Да, надо его к кому-то приставить, не на самостоятельную работу. Исполнитель он вроде неплохой, можно, наверное, и к Старому. А можно и в Красноярск или Новосиб. У тебя земель много, куда хочешь, туда и посылай.

— Нужно иметь в виду, — качает головой Цвет, — сейчас в любом месте могут быть наезды и попытки прессануть. Кутеп этот не просто так появился. Сейчас среди воров недовольство зреет. Кутеп — это только цветочки, а ягодки ещё даже и не обозначились. Война может конкретная начаться.

— Моих людей по согласованию со мной можно использовать. Регионы, в которых мы есть, не прогнутся, так? Надо расширять географию и подминать под себя остальные. Сейчас если с Питером всё выгорит, мы капитально усилимся. Опять же такой момент. Если твои люди будут хорошо организованы и гражданских трогать не будут, или хотя бы для начала умерят аппетиты, понимаешь меня? Можно будет и на поддержку местных жителей рассчитывать.

— А как они поддержат? Это ж овцы. Волкам их поддержка похеру.

— Хорошо поддержат, я тебе точно говорю. Даже менты поддержат, у которых преступность понижаться начнёт. Всех беспредельщиков, всех залётных гастролёров, всех несистемных — бритвой по горлу и в колодец. Улучшай личный состав, и тогда мы многого добьёмся. Всех воров под контроль. Всё по команде, никакой несанкционированной ерунды.

— Ну, ты хватанул, конечно, — смеётся Цвет. — Воровской коммунизм хочешь построить?

— Ну, типа… Царство. А царём-то ты будешь.

— Буду-буду, — хлопает он меня по плечу. — Цвет Первый, он же Великий. Так что ли?

— Посмотри, где ты был год назад, или чуть больше года, и где ты сейчас. Думаю, ты и сам об этом уже думал, да? Широко шагаем однако.

Цвет не отвечает.

— Слушай, — меняю я тему. — А Уголёк этот… он реальный чел или балабол? Просто он такой слишком… экспрессивный, что ли…

— Да, есть такое дело, — соглашается Цвет. — Но при этом, как ты говоришь, реальный чел, не ботало. Авторитет имеет, дела делает. В Питере он важная фигура.

Я киваю.

— Здорово, кенты! — раздаётся голос Уголька.

— Моё почтенье, дон Вито, — усмехаюсь я. — Присаживайся.

— А чё за подъ**ки? — сразу щетинится он. — Я не понял.

— Присаживайся, дорогой, — киваю я. — Здесь ты среди друзей, так что расслабься, пожалуйста, и не искри.

— Ты хочешь сказать, что от меня напряжённость идёт? — хмурится Уголёк.

— Он хочет сказать, — вступает Цвет, — что сейчас шашлык принесут. Давай, садись.

— А, — улыбается Уголёк, — заказали уже? Ну, ладно, хорошо.

Шашлык приносит сутулый и угрюмый дядька в чёрном. Официант и рабочий кухни. Девушек мы здесь не держим. Единственная, кто здесь бывает по служебным делам — это Лида.

— Ага! — восклицает Вито, потирая руки. — Попробуем, что вы тут в своей Москве едите. М-м-м, нормально. Я думал дрянь будет, если честно, но ничего, есть можно.

— Только Умару так не скажи, — хмыкает Цвет. — Станешь на всю жизнь его кровным врагом.

— Да мне похеру ваш Умар. Я всегда говорю, что хочу. А лучший шашлык делают в Питере, без пи**ы. Говорю правду и ничего, кроме правды.

Он поднимает руку, подтверждая свою клятву.

— Ты чё мне не веришь⁈ — с наездом и на полном серьёзе, будто речь идёт не о шашлыке, а о жизни и смерти, спрашивает он.

Цвет в ответ только морщится.

Пока едим, он не замолкает, удивительным образом, успевая прожёвывать куски свежайшей баранины и выдавая потоки информации. Человек-метеор, честное слово.

— Я вам не форточник какой-нибудь! — жестикулируя по-итальянски, несколько раз за вечер говорит он, чем наводит на мысль о том, что имеет в этом деле немалый опыт.

Он рассказывает, как у него круто всё схвачено, какие под ним жирные и богатые цеховики, как он контролирует таксистов, пивников и проституток, а так же планирует организовать бои без правил и взять под контроль подпольную секцию каратэ.

Или секция каратэ возьмёт под контроль тебя, про себя усмехаюсь я. Закончив шашлык и, заодно, бутылку водки на двоих — на Цвета и Уголька — мы приходим к точке безмятежной расслабленности и даже гиперактивный итальяха немного успокаивается и прекращает так рьяно биться за своё место под солнцем, каждым словом доказывая свою нужность и непревзойдённую исключительность.

— Ну что, Бро, — кивает Цвет. — Когда поедем белые ночи смотреть?

— Сейчас сориентируюсь по оргмоментам и решим в течение нескольких дней. Ехать надо, дон Вито рисует пленительную картину ожидающего нас счастья. Разве можем мы пренебречь дружескими жестами этого уважаемого синьора?

— Ты давай, без этого, ты понял? — по инерции ерепенится он и протягивает руку, чтобы легонько, по-итальянски, потрепать меня по щеке.

Но такой радости я ему предоставить не могу. Я негрубо, но твёрдо перехватываю руку и кладу на стол, несколько раз цокая языком и качая головой.

— Да понял-понял, Бро, — недовольно бросает он. — Всё, я понял. Ладно, рагацци, пошли испытаем удачу в «очко». Спорим, сейчас я ваше казино, б*я, опущу на кучу бабок?

— Попробуй, — усмехается Цвет.

— Смелость города берёт, — подмигиваю я.

— Чё? — снова взвивается он. — Думаешь я пишусь что ли? Думаешь зассу? Где тут ваши фишки?

Подходит Умар. Грузный детина с заросшим щетиной лицом и доверчивыми детскими глазами.

— Ну как, вам понравилось? — спрашивает он.

— Восхитительно, Умар, — киваю я. — Шашлык просто бесподобный.

— Да, сегодня ты превзошёл себя, Умар, — подтверждает Цвет.

Уголёк отворачивается и смотрит на зал, где идёт игра.

— А вам, уважаемый? — обращается к нему повар.

Но наш друг его просто игнорирует.

— Простите, уважаемый, — повторяет Умар и Уголёк взрывается.

— Чё тебе надо⁈ Чё ты докопался до меня⁈

Тот от неожиданности отступает назад и смутившись поворачивается, чтобы уходить.

— Умар, — окликает его Цвет. — Всё хорошо, не волнуйся. Шашлык отличный.

Уголёк покупает фишки и мы идём вместе с ним к столу, смотреть, как он будет «опускать нас на деньги».

— Э, подвинься! — сразу наезжает он на матёрого и немелкого чувака с лицом бывалого рецидивиста.

— Это чё за цирк лилипутов, я не понял? — пьяно реагирует тот. — Чё за клоун, в натуре!

Это, без сомнения, самые неудачные слова, которые можно было бы сказать Угольку. Но что сказано, то сказано. Глаза ленинградца вспыхивают неумолимой яростью, а на лбу вздувается вена. Этому способствует ещё и взрыв смеха, вызванный фразой здоровяка.

— Я тебя сейчас урою, горилла, — шипит Уголёк, чем вызывает новый раскат хохота.

— Горилла! — смеются игроки. — Уроет! А-ха-ха. Лилипут!

Цвет во время вмешивается и наклонив к себе голову гориллы что-то долго шепчет на ухо. Тот делает крайне недовольное лицо, нехотя кивает и, повернувшись к Угольку, говорит сквозь зубы:

— Извини брат, я погорячился. Перебрал. Давай вставай, играй на здоровье, места всем хватит.

Кое как обуздав гнев, дон Вито встаёт к столу и начинает играть. К счастью, фортуна ему благоволит и он собирает целую кучу фишек. Выигрыш, как целебный бальзам врачует его душевные раны и, сдав фишки, он получает внушительную стопку купюр.

— Ну, кто тут мне не верил? — красуясь спрашивает он.

Мы выходим из катрана и попадаем сразу на тёмный пустырь, используемый под парковку. Машин немного, но желающих ждут три свободные такси.

Воздух прохладный и свежий и после душного и дымного помещения действует освежающе и бодряще.

— Ну что, — говорит Цвет. — Ты куда, Уголёк? Могу тебя подвезти.

Мы останавливаемся. Мои парни стоят рядом со мной. Цвет бравирует и охраной не пользуется. Ну и, питерский мафиози, естественно, тоже.

— Ну подвези, если так, — кивает он. — Бро, а ты чё всегда с охраной? Нахера, тут же все свои?

— Когда не все свои, то и охраны гораздо больше, — усмехаюсь я.

— Ну ты деловой в натуре.

Сзади хлопает дверь и из заведения выходят несколько человек.

— Я сейчас, не уезжай без меня, — бросает Уголёк, оглянувшись, и идёт к вышедшим из казино.

— Уголёк, — восклицает Цвет. — Да хорош ты. Б*я… Вито, иди сюда!

Но тот не слушает. Он быстро подходит к группе отстрелявшихся игроков. Молниеносно выхватывает что-то из кармана и набрасывается на здорового мужика. Это тот самый кент, который имел неосторожность назвать Вито лилипутом.

Мы подбегаем ближе и видим, как Уголёк бьёт рецидивиста карандашом по глазам. Один раз, другой, третий. Тот пытается отбиваться, но оскорблённый итальянец вбивает карандаш на всю длину и грузное тело обидчика валится в земляную пыль пустыря. Твою дивизию. Спутники жертвы оторопело хлопают глазами, не успевая понять, что к чему. Но дело уже сделано.

— Ты чё наделал⁈ — восклицает Цвет. — У тебя в натуре крыша поехала, братан!

На этом разговор резко прерывается, потому что на пустырь врываются две милицейских машины — «бобик» и «буханка». С сиреной и цветомузыкой. Полный ахтунг! Твою дивизию! Из них выскакиваю менты с автоматами и бросаются прямо ко мне.

— Э, э! — отступаю я. — Вам чего⁈

Но им, судя по всему, нужен только я.

— Алик, отставить! — командую я. — Вам чего надо? Документы, постановление, представиться, давайте!

Но на слова они не реагируют, хватают под руки и тащат к машине. Двое тащат, а остальные прикрывают, щетинясь стволами калашей.

— Брагин! — слышу я знакомый голос. — Соскучился?

Твою же дивизию!

8. Водные процедуры

— Алик, план «А», — успеваю крикнуть я и оказываюсь в «буханке».

— Давай-давай, Брагин. У нас планов много целая «АБВГДейка», давай, заходи, добро пожаловать на борт.

— Пётр Николаевич, — усмехаюсь я. — Какая неожиданная встреча. Надо нам с вами что-то решать, а то так же невозможно. Постоянно какие-то каверзы.

— Сейчас поедем и будем решать, — усмехается Кухарчук.

Меня обыскивают и запихивают в салон. Кроме бумажника и ключей ничего интересного у меня нет. Я осматриваюсь. Тачка без «собачатника», так что поедем дружной компанией на лавках вдоль бортов.

— Товарищ майор, — докладывает мент. — Там завалили кого-то, судя по всему.

— О, Брагин, твоя работа? — спрашивает Поварёнок с усмешечкой.

Он смеётся, пытается выглядеть спокойным и уверенным, да только в глазах у него испуг, граничащий с паникой.

— Не сомневаюсь, чья же ещё? — сам себе отвечает он. — Но ничего, ты нам сегодня всё расскажешь, да?

— Конечно, — соглашаюсь я. — Я вам всегда всё рассказываю. Без проблем. Кстати, вам форма так идёт, почему вы редко её носите? Куда, кстати, едем?

— «Куда» плохое слово, — посмеивается он. — Нельзя так спрашивать.

Машины выезжают с пустыря, а навстречу попадается ещё одна «буханка».

— О, у вас целая флотилия ментовских тачек. Налёт совершили? Так далеко ли мы путь держим? В Лефортово?

— Нет, оттуда тебя слишком быстро вытащат. Мы поедем совсем в другое место, секретное. О нём будем знать только мы с тобой. Сможем всё обсудить без спешки и ненужной суеты. Там я тебя познакомлю с одним человеком, очень интересным, между прочим.

— Что за человек? — спокойно спрашиваю я, хотя в сердце вонзается острый ледяной шип.

Нет, Наташку он притащить бы не сумел… Хотя… чего там уметь-то, постановление в зубы, раз и на самолёт. Нет, нет, Гена бы мне позвонил.

— О, это такой человек, человечище просто, — излишне громко смеётся хорёк, маскируя своё беспокойство. — Тебе понравится. Мастер такой, что твой Радько по сравнению с ним дитя неразумное.

Ах, вот в чём дело. Хочет из меня клещами вытягивать информацию.

— А вас не смущает, что все видели, как вы меня паковали?

— Нет, шакалы блатные меня не смущают, это уж точно. А твоих ребятишек мы с собой прихватили. Аликов твоих с планами «А» и всеми остальными буквами. Так что, чего смущаться?

— Вы, значит, ва-банк пошли? Или пан или пропал? Вы же знаете, что Леонид Юрьевич контрразведку теперь будет курировать. Так что права на ошибку у вас нет, а вы её уже совершили, и не одну.

— Это хорошо, что ты понимаешь, что если мы не договоримся, мне тебя оставлять среди живых не имеет смысла.

— Скоро Марина ваша заговорит, — подмигиваю я. — Обидно, да, что к ней никак не подобраться? Хочется? Скажите, хочется подойти и кислород перекрыть?

— Конечно, хочется, — соглашается он, — тебе хочется кислород перекрыть. Этим мы вскоре и займёмся. А Марину никакую я знать не знаю, если что.

Окон в машине нет — только лобовик и задние двери, а борта цельнометаллические. Поэтому следить за дорогой получается не слишком хорошо. Тем более, уже темно. Вижу только, что мы выезжаем за город и несёмся кортежем из трёх машин.

Руки у меня не связаны, но слева и справа сидят бойцы с автоматами. Они и без калашей, вероятно, кое-что из себя представляют. Напротив меня Поварёнок. Его я и голыми руками по косточкам разберу, но с двух сторон от него тоже сидят боевые единицы. Очень хочется свернуть ему голову, ну просто очень. Улыбаюсь. Широко и дружелюбно. Боюсь, глаза меня выдают, как и его самого.

— Ох, Пётр Николаевич, ввязались вы в такое дело рискованное. Что будете делать, если я не скажу ничего?

— В твоих же интересах сказать, — пожимает он плечами.

— Интересно, а вы бы мне сказали? Я ведь хотел вас снова с Михал Михалычем свести, но не пришлось, вы и сами лопухнулись. Похлеще Плейшнера.

Лицо его дёргается, словно от короткого электрического удара. Попал в нерв, похоже. Я ему подмигиваю:

— Ампула с ядом с собой? На случай… ну, сами знаете…

Он прикрывает глаза и работает над гневом. Эффективно работает, не взрывается. Делает несколько глубоких вдохов и расплывается в улыбке.

— Между прочим, — не сдаюсь я, — весьма опрометчиво было для человека на вашей должности-то. Мягко говоря.

Машина подъезжает к железным воротам со звёздами. Ух-ты. Белая ртутная «кобра» освещает их белёсым цветом. Подбегает сержантик в шапке и ПШ. Вэвэшник. Водитель показывает какую-то бумагу, сержант даёт отмашку и через некоторое время ворота начинают раскрываться.

— Вы прям во все тяжкие ударились, — хмыкаю я. — Отдались конкурентам с потрохами. Это не очень хорошо для продолжения карьеры.

— Отстань, Брагин, чего ты хочешь, чтобы я взорвался что ли? — зло отвечает он. — Зачем? Ничего хорошего от этого тебе не обломится. Готовься давай к разговору.

— Я, как пионэр, товарищ майор. Всегда готов.

Проехав по территории части, мы останавливаемся у приземистого барака.

— Ну вот, гауптическая вахта, — хохмит Кухарчук. — На выход, пассажиры.

Меня выводят. Алика и Виктора тоже. Встретившись с ними взглядами, я подмигиваю. Они выглядят встревоженно. Ну, ещё бы. У двери в барак стоит толстопузый майор с красной рожей и выпученными красными глазами да ещё и в гротескно огромной фуражке.

— Заговор майоров? — подмигиваю я, проходя мимо.

— Чего⁈ — ревёт он. — Ну-ка стоять, бл*дь! Ты больно шустрый и хитро вые***ный, я смотрю? Через пять минут будешь у меня кровью харкать! Истекать, бл*дь, из всех щелей.

В доказательство сказанному, он бьёт меня здоровенным, как арбуз, кулаком по уху. Вернее, пытается. Я отворачиваюсь и чуть уклоняюсь, так что его снаряд касается меня лишь вскользь.

Он разражается десятиэтажной матерной конструкцией. Виртуоз.

— Да погоди ты, Саня, мне же не просто его отмудохать надо, — одёргивает его Кухарь.

— Ну и мудохай сам тогда, — обиженно говорит его собрат-майор.

Да, попадос, походу…

Два киргиза с краповыми погонами провожают по длинному тёмному коридору, показывая дорогу и открывая тяжёлые металлические двери единообразно выкрашенные тёмно-серой эмалью. Размещение оказывается индивидуальным, одноместным. Ощущение так себе. На стенах острыми шипами топорщится неровно набросанная «шуба» из штукатурки.

Гауптвахта старинная, в камере пахнет отвратно — тошнотворная затхлость и душное зловоние. Зато освещение яркое. Железная койка с переплетёнными металлическими пластинами вместо матраса. Из мебели всё. Окно под потолком небольшое, но не зарешёченное. Стекло разбито. Холодно, зато хоть какой-то свежий воздух. Дверь совершенно тюремная. Ну ладно. Нужно готовиться к утоплению. Не сомневаюсь, что начнём мы с этого.

Ладно. Растяжка, медитация и небольшая разминочка для дыхалки. Пригодится, сто процентов.

Через несколько минут открывается дверь и в камеру заходят три солдатика и два майора — Кухарчук и красномордый. Один из солдатиков тащит канистру с водой и тряпку. Ну, понятно.

— Давайте! — командует вэвэшник. — Пристёгивайте. Отбой, заключённый!

Я стою, делаю вид, что не понимаю.

— Вы всё взвесили, товарищ майор? — спрашиваю я Кухаря и тут же получаю мощный тычок в грудь.

— Лежать, сука! — орёт красномордый.

Отлетаю на шконку.

— Пи**еть будешь, когда спросят! — ревёт он. — Давайте, пристёгивайте его, на**й!

Мне вытягивают руки по швам и пристёгивают наручниками к ложу, а ноги припутывают каким-то жгутом.

— Подставляйте кирпичи! — командует местный мясник.

Выясняется, что кирпичей нет.

— Вы, бл*дь, чурки еб**ые! — свирепеет майор. — Я, бл*дь, кому объяснял⁈ Быстро, нах! Бегом, я сказал! Х**путалы косорылые!

Крайне неприятный тип. Ненавижу, таких свиней. Надеюсь, он когда-нибудь познакомится с Михал Михалычем. И встретится в тёмном переулочке вот с этими парнишками, когда они дембельнутся. Почему-то мне кажется, они не будут такими же тихими, как сейчас и слишком гуманными тоже не будут, проясняя своё отношение к национальной политике.

Появляются кирпичи. Их кладут под ножки у меня в ногах.

— Не привинчены что ли? — удивляюсь я.

— Готовились к твоему приезду, — поясняет Кухарь.

— Ну чё, мальчонка, — добреет вдруг краснорожий. — Давай, порадуй нас.

На моё лицо кладут мокрую вонючую тряпку и её край запихивают мне в рот. Американские фашисты.

— Ну-ка, — слышу я голос местного палача. — Ты, рыло, дай сюда канистру. Понеслась, короче. Держите ему жбан. Как следует, я сказал! Смотри, б*я, чтоб он тряпку не выплюнул, а то сам следующим будешь.

Я набираю полную грудь воздуха. Буду держаться до последнего. Суть экзекуции в том, что льющаяся через тряпку вода заполняет нос и глотку. Поскольку тело лежит под небольшим углом — голова внизу, а ноги вверху — в носоглотке создаётся гидрозатвор, не позволяющий воздуху пройти в дыхательные пути. Но, при этом, вода в лёгкие не попадает.

Создаётся полное ощущение утопления без, собственно, утопления. Но я пока ещё пользуюсь набранным в лёгкие воздухом, так что эти знания всё ещё теоретические. Несколько разных чуваков в штатах, оравших, что это не пытка или, во всяком случае, лёгкая пытка вызывались пройти через это дело и доказать на своём опыте, что ничего страшного в этой хрени нет и…

— Он чё дыхание задержал что ли? — разочарованно спрашивает красномордый, отвлекая меня от размышлений.

И в тот же миг я получаю удар в солнечное сплетение, обжигающий горячей молнией всё тело. Я дёргаюсь, но пошевелиться не могу — голова прижата к металлу, руки прикованы, а ноги примотаны. Наручники впиваются в запястья, я хриплю выплёвывая воду из гортани и тут же, совершенно непроизвольно и неконтролируемо делаю резкий вдох и… начинаю тонуть, инстинктивно тянуться наверх, к поверхности, но остаюсь скованным и неподвижным.

В глазах темнеет, лёгкие разрываются а носоглотку разрывает острая боль. Накатывает отчаянье и паника. Время останавливается и этот кошмар оказывается бесконечным… Начинаю терять сознание, и в этот момент тряпка исчезает и руки отпускают мою голову. Я откашливаюсь и отплёвываюсь, пытаясь продышаться…

Блин… капец… Честно говоря, я тоже считал, что эта пытка не такая уж и страшная, как и те американские активисты. Никто из них не продержался больше двадцати секунд. Слабаки. Они признали, что это дело очень херовое и самая что ни на есть пытка. Вынужден с ними согласиться. Подтверждаю, короче…

— Ну вот, — говорит Кухарчук склоняясь надо мной и глядя скорее участливо, чем злорадно. — Теперь можем попробовать поговорить. Хорошо?

— Да, — киваю я. — Сразу хочу сказать, вдруг потом не смогу или забуду, кислородное голодание вещь опасная, сами понимаете, так вот, я сожалею, что заставил вас пройти через это, Пётр Николаевич. Вас, конечно, убить мало, что я рано или поздно и сделаю, но это жесть просто. Хотя, вас под дых не били, но, в любом случае, кайфа мало.

— Рад, что ты так думаешь, — усмехается Кухарь, — но это не поможет избежать продолжения испытания, если мы не достигнем взаимопонимания по нескольким пунктам.

— Лилию забирайте, — сразу отвечаю я. — Могу сказать, где она лежит. Дома у меня. А вот чемодана у меня нет. Я его в глаза не видел. Не я его изымал, и не моего уровня это дело.

— Не твоего, рад, что ты это осознаёшь, — холодно усмехается Поварёнок. — Но по моим данным, он оказался, как раз, у тебя.

— Откуда данные такие? — не сдаюсь я. — Враньё, Пётр Николаевич.

— А мне он очень и очень нужен, — не обращая на мои слова внимания, продолжает он. — Больше жизни, практически. Так что у нас обоих, можно сказать, последний шанс. У меня получить то, что принадлежит мне, а у тебя остаться в живых.

— То есть… — я не успеваю договорить и на моё лицо снова ложится мокрая тряпка.

Твою дивизию!!! Я снова тону, захлёбываюсь и теряю рассудок. Снова жуткая паника, острая боль в лёгких, в глотке, в запястьях и затухающий огонёк жизни, оставляющий меня наедине с безмолвной тьмой.

А потом я снова отфыркиваюсь, откашливаюсь, отплёвываюсь, делаю глубокие вдохи, насыщая кровь кислородом. Глотка разрывается от боли. Руки тоже, я, наверное, их почти отрезал острыми браслетами.

— Всё это можно прекратить, — улыбается Кухарь.

— С хера ли! — ржёт краснорожий. — Мне нравится. А я, балбес, не хотел пробовать новую забаву. Молодец ты, Петруха, б*я. Отличную мыслю подкинул.

На лицо снова падает мерзкая тряпка. Твою дивизию… Дайте подышать-то! Я готовлюсь опять погрузиться в пучину ужаса, но в этот момент открываясь скрипит дверь.

— Товарищ майор… — раздаётся испуганный голос. — Разрешите обратиться…

— Какого х*я, Раждайкин⁈ Я сказал не отвлекать! Только если атомная бомба взорвётся! Ты на гауптвахту присесть захотел что ли? Присядешь, значит. Видишь, у нас тут веселуха какая?

— Там дежурного офицера вызывают… — неуверенно отвечает мой спаситель.

— Кто это там такой охеревший? — недовольно спрашивает майор.

— Полковник Кардович…

— Мать твою за ногу! Какого хера он припёрся⁇

— Не знаю…

— Бл*дь! Принесла нелёгкая! Сука, как моё дежурство, так проверка! За***ли! Ладно. Все выходим! Быстро на выход! Потом продолжим. Он щас поорёт минут пятнадцать и отвалит. Так что перерыв.

— Идите-идите, — говорит Кухарчук и снимает тряпку с моего лица. — А мы тут пообщаемся немного. Рядовой, стул мне принеси. И ключ дай от наручников.

— Нахер тебе ключ⁈ — бычится красномордый.

— Давай-давай, — отвечает Поварёнок и подмигивает. — Может, мы договоримся о чём-нибудь.

Ну-ну, хитрован, блин… Все выходят, а мы остаёмся.

— А-а-а… — стенаю я.

— Что, худо тебе? — сочувствует Кухарчук. — Знаю, что это ткое. Но ты, по большому счёту, сам виноват. Так ведь?

— А-а-а… — единственное, что могу ответить я.

Приходит солдатик и ставит стул. Перед тем, как уйти, он бросает на меня взгляд, говорящий, типа, прости брат, я не по своей воле. Впрочем, сейчас сочувствие мне будет мерещиться даже в Кухарчуке и в его стуле.

— Я дверь закрою на ключ, — говорит боец. — Товарищ майор приказал. Вам если надо выйти будет, постучите просто, и мы вас выпустим.

Кухарь кивает. Он садится на стул и скрещивает руки на груди.

— Послушай, Егор, — играет он роль хорошего копа. — Совершенно не обязательно страдать и уж тем более жизнь отдавать. Ради чего? Тебе всё равно этот чемодан ничем не поможет, тебя никто не будет всерьёз воспринимать. Зачем он тебе, что с ним делать? Отдай и пойдёшь к своей милой и очаровательной невесте. И её спасёшь. Ведь она тоже в опасности из-за твоего упрямства.

Сука! Знает, как ударить по больному.

— Хорошо подумай, Егор.

— А-а-а, — продолжаю я испускать дух. — Пётр Николаевич… пожалуйста… развяжите жгут… Я ног не чувствую… А-а-а… говорить не могу, как больно. Я же всё равно пристёгнут… Куда мне деться?

Он нерешительно поднимается и подходит к моим ногам.

— Ампутируют из-за вас… Развяжите… А-а-а…

— Ладно, — соглашается он. — Но смотри, давай так. Я пошёл тебе на уступку и ты мне тоже пойди.

— А-а-а… — всё громче страдаю я.

— Ну, хорошо-хорошо. Помни мою доброту.

Такое не забывается, будь спокоен.

Он наклоняется и, поколебавшись, развязывает мои путы.

— Уфф, — выдыхаю я, пытаясь пошевелить стопами.

Поняв, что ноги слушаются и их больше ничего не держит, я делаю резкий мах левой и боковой стороной ноги, херачу по роже Кухаря. Он охает, но не успевает отреагировать, потому что его голова оказывается зажатой моими ногами.

Как тебе такой финт ушами?

Я не просто держу его в капкане, но потихоньку усиливаю хватку.

— Брагин! — хрипит он, становясь пурпурным и пытается молотить руками по моим клещам из ног.

— Ключ он наручников! — требую я.

Он думает сопротивляться, хватается за мои ноги руками, но я так сжимаю хват, что он даже двинуться не может.

— Очень и очень аккуратно, — командую я. — Чуть малейшая оплошность, и всё. Ты меня понял? Смерть твоя будет мгновенной.

Рожа его превращается в огромную разваренную свёклу. Кухарчук, медленно тянет руку к карману.

— Только дёрнись! — повторяю я. — Только выкинь какую-нибудь глупость, сразу башку сверну.

Держать его так очень трудно. Ноги уже не выдерживают напряжения, но какие ещё варианты? Он запихивает руку в карман кителя и, пошарив, вытаскивает ключик.

— Вложи мне в руку! — приказываю я. — Тихонько, тихонько…

Он хрипит.

— Быстро, но аккуратно, ты уже сдохнешь через минуту. Не вздумай уронить. Тогда тебе конец.

Кухарь послушно тычет в мою пристёгнутую руку ключик. Есть! Теперь самому бы не уронить… Я выкручиваю руку, стараясь попасть в скважину. Щёлк… щёлк… Блин! Ещё раз! Щёлк… и браслет раскрывается.

А Кухарчук начинает заваливаться на шконку. Я быстро расстёгиваю браслет на второй руке и выпускаю Кухаря. На волю… не совсем, конечно.

Он действительно уже при смерти. Ничего, оклемается. Я вскакиваю с койки и на всякий случай бью его по кадыку. Голова его запрокидывается и он падает мордой на металлические полосы металла. Я быстро вынимаю из его кобуры «ПМ» и, засунув себе в карман, начинаю паковать своего заложника. Он мне ещё живым нужен. Сейчас, пока красномордый ублажает своего начальника, нужно вытащить Алика с Витькой и втроём пробиваться на выход.

Я защёлкиваю наручники на его руках сзади за спиной. Обматываю шею жгутом и прикручиваю конец к браслетам, повыше заломив руки. Теперь ему придётся беспокоиться и о том, чтобы самому себя не задушить.

Кухарь начинает приходить в себя и шевелиться. Я резко ставлю его на ноги. Он мне ещё может пригодиться.

— Как ты уйдёшь, дурак? — хрипит Кухарчук. — Здесь солдаты, охрана, колючка… Отдай чемодан, баран.

— Баран? — переспрашиваю я и врубаю ему по почкам.

Он тут же становится шёлковым…

— Прости, да, — шепчет он. — Но тебе отсюда не выйти… Лучше сдайся, и мы сделаем вид, что ничего не было.

Я ставлю его, как щит напротив двери, а сам прячусь за ним. Боюсь, придётся и пострелять. Солдатиков только трогать не хотелось бы… А вот красномордому одно место отстрелить не помешало бы.

— Делай, что я скажу и останешься жив, — говорю я и в этот момент в дверном замке поворачивается ключ.

Звук кажется громким, как гром. Как гром среди ясного неба.

— Без глупостей! — напоминаю я. — Слышишь? Без глупостей!

Я дёргаю его за жгут, а он в ответ только хрипит.

Моё тело напрягается, готовясь к любым поворотам. Пистолет я направляю на дверь и… И она с тихим скрежетом распахивается…

9. Она же не бандероль

— Егор! Свои!

На пороге стоит Алик, а за ним Виктор и согнутый в три погибели солдатик с заломленной рукой.

— Погнали! — машет головой Алик. — Брось ты этого козла.

— Не, — машу я головой. — Козла бросить никак не могу. Я его только в руки правосудия могу сдать или кладбищенским работникам. Точно. Хорошая идея. Закопаю тебя вместе с чемоданом. Охраняй. Ладно, ребятки, погнали.

— Слышь, земляк, — говорит солдатик. — Вы как с губы выйдете, к воротам не ходите, заметут вас. Если хозяин бухой приехал, там щас полный атас. Лучше поверните направо за угол и бегите к складу ГСМ. Поймёте, там бочки и цистерна. Короче, заходите за гараж и идёте вдоль забора. Там будет щит железный, ржавый такой. Отодвинете, а за ним дыра большая. Только задвиньте обратно потом. А меня в камере закройте.

— Меня тоже в камере закройте, — просит Поварёнок.

— Нет, Пётр Николаевич, — отвечаю я. — Ты мой законный трофей. Я из тебя чучело сделаю. Или щит, если стрелять начнут. Вить, не держи ты бойца. Спасибо, братан. А портянки нет? Кляп нужно сделать.

— Да не буду я орать, не надо кляп… — беспокоится Кухарь.

— Конечно, не будешь с портянкой-то в глотке.

Сделав кляп, идём на выход. Впереди Алик, за ним скрюченный Поварёнок, потом я, замыкает Виктор. Мы проносимся по коридору и подбегаем к двери. На посту никого — все по камерам. Тишина. И только из коморки дежурного доносится негромкий голос диктора:

— Начинаем концерт по заявкам радиослушателей…

— Алик, глянь! — командую я.

— М…! — мычит Кухарь. — Ммм…

— Тяжело, понимаю, но надо потерпеть, — хлопаю я его по плечу. — Недолго осталось. Мучиться…

Алик поднимается по трём ступенькам и аккуратно приоткрывает дверь. Но она в тот же миг распахивается резким рывком и на пороге оказывается красномордый майор. Твою дивизию! При виде нас челюсть у него отваливается, а глаза лезут из орбит.

Не давая опомниться, Алик дёргает его за портупею и тот, не успев подготовиться к такому финту, летит по этим трём ступеням вниз, как поддатый отец семейства в аквапарке. Виктор вскакивает на него верхом, бьёт по голове и вытаскивает из кобуры пушку.

Тем временем дверь снова открывается и на пороге показывается худощавый полкан. Он говорит, обернувшись назад, к своему спутнику.

— Вот здесь, товарищ генерал-полко… — начинает он фразу и, повернувшись, замолкает на полуслове.

Ещё бы, картина маслом, как говорится. Полный завал в службе. За такое полетишь, в лучшем случае в какую-нибудь Кушку или Мары и навсегда станешь майором, если не капитаном.

Отодвигая, превратившегося в соляной столп «хозяина», в дверном проёме появляется вальяжная фигура заместителя министра МВД Чурбанова.

— Ну-ка, товарищ полковник, отойдите в сторонку.

За ним я вижу и Злобина в штатском. Ну вот, трогательная дружба заместителей конкурирующих силовых структур. Мы меняем будущее уже сегодня. Я невольно улыбаюсь. По лестнице сбегают спецназовцы. Менты или чекисты? Вроде менты.

Они поднимают майора и ставят на ноги. Витя отдаёт его пистолет.

— Брагин, кто это такой? — спрашивает Чурбанов.

— Имени не знаю, судя по всему дежурный офицер. Вступил в преступный сговор с нашим фигурантом. Практикует пытки и хамское отношение к подчинённым. Нацист, Юрий Михайлович. Недобиток.

— Бандеровец? — спрашивает Чурбанов и пристально смотрит на красномордого.

— Никак нет! — пучится тот.

— Следующая песня, — доносится из дежурки, — звучит по просьбе нашего слушателя из Калининграда. Музыка Давида Тухманова, слова Татьяны Сашко. «Эти глаза напротив». Поёт Валерий Ободзинский.

— Позволите? — прошу я, чуть двигая замминистра в сторонку.

Начинает звучать кружевная, сладко-щемящая мелодия вальса, и я, будто подхваченный колокольчиками фей, подхожу вплотную к своему палачу.

— Красивая мелодия, — замечаю я.

— А? — хлопает глазами красномордый.

— Не хватает темы бубенцов, не находите, товарищ майор? — подмигиваю я и, чуть наклонив голову, прикасаюсь к уху указательным пальцем, вроде как прислушиваюсь.

— А? — тупо повторяет он.

Ну, о чём с таким разговаривать? Я резко выбрасываю колено вверх и вбиваю ему между ног, вкладывая в удар всю страсть, силу и личную неприязнь. Его выпуклые рыбьи глаза увеличиваются, как у героев мультфильмов. Из розовых они становятся бордовыми, а бесцветная радужка делается тёмно-коричневой. Ободзинский, вступает прочувствованным и ласковым тенором:

Эти глаза напротив калейдоскоп огней.

Эти глаза напротив ярче и все теплей.

Эти глаза напротив чайного цвета.

Эти глаза напротив что это, что это?

Пусть я впадаю, пусть

В сентиментальность и грусть.

Воли моей супротив эти глаза напротив…

— А это что за морской конёк? — спрашивает Чурбанов, кивая на Кухаря. — Это ты его так?

— Он от рождения такой, — улыбаюсь я. — И он не морской, он конёк горбунок.

Прям легче становится, отпускает.

— Этим я займусь, — как кинозвезда улыбается Де Ниро. — Этот мой.

— Благодарствуй, брателло, — обнимаю я Цвета. — Век не забуду. Рассказывай.

— Да чё, — говорит он с самодовольной улыбочкой. — Как договаривались, так и сделал.

У меня разработано несколько протоколов для внештатных ситуаций. В данном случае Цвету пришлось использовать план «Г».

— Рассказывай-рассказывай, — хлопает его по плечу Ферик. — Пошли туда, вглубь за стойку. Лидочка, пришли нам бармена.

Мы садимся за свой штабной столик. Бармен сразу приносит мне кофе и спрашивает остальных, кому что. Ферик выбирает коньяк, а Цвет тоже просит кофе.

— Когда тебя замели, я метнулся за вами, — пожимает плечами Цвет. Телефона в тачке нет, поэтому позвонил не сразу. Я своего шофёра посадил на твою тачку, а в свою за руль сел. Короче, остановился у автомата, а вторая машина поехала за этими. А я набрал твоего Большака, рассказал ему, что случилось и в каком направлении вы едете. Вторая машина потом вернулась минут через сорок, наверно… И я тогда перезвонил уже точное место сообщил.

Ну, что сказать, молодец, Цветик. Большак позвонил Злобину, и тот сразу связался с Чурбановым. Красномордый майор, как дальний родственник Поварёнка был уже включён в список лиц, которые могут участвовать в его операциях. Поэтому направление движения и милицейское прикрытие сразу обозначило один из предполагаемых пунктов назначения.

Ну, а потом это подтвердилось новым звонком от Цвета. К тому времени все участники акции возмездия уже двигались в воинскую часть. Два охрененно высоких начальника и два спецназа. Менты зашли на территорию, чекисты стояли у ворот.

Собственно, вот и сказочке конец. На Кухарчука уже было собрано значительное количество материалов, а тут он просто сам себе могилу вырыл. Вот и поехал на внутреннее расследование. Много ему, наверное, не впаяют, но и этого будет достаточно. Он уже не игрок.

Ну, а красномордый майор идёт на разборки по своему ведомству. В общем, можно ставить точку в истории. Одной занозой в заднице меньше. Смайлик.

— Ладно, граждане воры, — говорю я, доставая часы из кармана. — Пора, а то начальница прибьёт.

— Ну-ка покажи.

— Чего смотреть? Это ж обычный «Полёт», а не «Ролекс». Ну, держи…

— Не часы, руки покажи, — хмурится Цвет. — Нехило тебя там прессанули. Подвешивали что ли?

— Ах, это… — хмыкаю я, опуская рукав пониже. — Расскажу когда-нибудь. Ладно, побежал я. Не пропадайте.

— Егор! — встречает меня Лена Иванова, усевшаяся на моё место. — Ты куда делся? Мы тебя ищем, с ног сбились. Тебя же срочно в ЦК вызывают.

— Ну вот я, пришёл прямо в ЦК, — усмехаюсь я. — Теперь остаётся понять, кто именно меня вызывает.

— Да нет! Тебя в ЦК КПСС требуют!

— Лен, ты чего такая эмоциональная? — качаю я головой. — Толком расскажи.

— Сказали, тебя пропуск будет ждать.

— Блин! Иванова! Кто сказал-то?

— Гурко, — объясняет она. — Новицкой позвонили от него и передали…

— Понятно, — вздыхаю я. — Когда, сейчас что ли?

— Ну да, почти час назад звонили.

— Ну, пошёл тогда. Скажешь Ирине Викторовне, что я пошёл?

— Иди, скажу, конечно.

— Чего ты от него хочешь? — спрашивает Гурко, когда я встаю перед ним, как лист перед травой.

— Хочу… — развожу я руками. — Есть у меня проблемка одна… Детище моё отнять пытаются. Переподчинить военным.

— Знаю, — кивает он. — А тебе какая разница? Ты же там фактически верховодить так и будешь.

— Во-первых, они поменяют саму идею. Сузят её и выбросят воспитательный элемент.

— А ты так воспитывать желаешь? — хмурится он.

— Вот сейчас скажу что-то, но вы, пожалуйста, серьёзно к этому отнеситесь, — говорю я.

— Ну?

— Для молодёжи важна осознанность действий. Не катать квадратное и не носить круглое, чем армия наша славится. Нужно понимать, ради чего всё. От штампов отходить в воспитании и попадать прямо в сердце. Когда человек чувствует, что именно от него многое зависит, он горы свернёт и будет хозяином своей страны.

Гурко смотрит на меня, как на умалишённого.

— А во-вторых? — спрашивает он.

— Во-вторых, я не хочу чтобы меня и Новицкую оттёрли от реализации проекта. Мы его придумали и нам осуществлять.

— Ну, это же не личный ваш… проект, как ты говоришь, — пожимает он плечами. — Родите с ней детей, и никто их у вас не отнимет, если вы правильно будете жить. А тут дело государственное. Другого уровня… проект. Понимаешь? Ладно иди, может зажжёшь Михал Андреича своим юношеским максимализмом. Поаккуратнее только, не ляпни чего не надо.

Он объясняет куда идти, и я иду. Мандражирую. Знал бы, что аудиенция состоится сегодня, не завтракал бы…

Оказавшись в его кабинете, подхожу к столу. Паркет, ковёр, деревянные панели, стол, портреты. Хозяин этого величия смотрит молча. Сидит, сложив руки, как примерный ученик. Небрежная седая взъерошенность престарелого плейбоя помноженная на убогость Корейко, сыгранного Евстигнеевым.

Это, разумеется чисто внешне, лишь то, как он выглядит. Костистый, мосластый, с широкими скулами, напоминает немного нашего завуча по воспитательной Крикунова. Кстати, как он там? Не пора ли его дёрнуть, куда повыше?

На носу пластмассовые очочки, как у ботана-задрота… Непознаваемый и непотопляемый. Очень странно смотреть на человека, говорить с ним и даже зависеть от него, понимая, что чуть больше, чем через полгода его не станет.

— Здравствуйте, Михаил Андреевич. Брагин Егор, аппарат ЦК ВЛКСМ, по поводу ВМПО «Факел».

Он молча показывает на стул и я сажусь. Он снова складывает руки и продолжает молча меня разглядывать.

Я откашливаюсь. Блин… Чего делать-то? Ладно…

— Михаил Андреевич, мы задумывали молодёжное патриотическое движение «Факел», как комплексное решение по воспитанию подрастающего поколения. Оно, безусловно, играет большую роль в подготовке будущих солдат вооружённых сил, но главная задача нашего начинания совсем не в этом. Она лежит в политической и идеологической плоскости. Мы хотим воспитывать людей с активной жизненной позицией, ценящих и любящих родину не по указке старших, а по велению сердца.

Дальше я повторяю всё то, что говорил Брежневу и Гурко.

— Мы считаем, патриот не тот умеет портянки заматывать, это тоже, конечно, но главное, он видит цель, знает и понимает нужды страны и готов защищать её идеалы с оружием в руках.

Говорю я с пафосом и страстью, чётко проговаривая слова. Минут пятнадцать вещаю, не меньше. Суслов за всё это время не произносит ни одного слова и вообще не двигается. Я в какой-то момент даже заподазриваю, не скончался ли он раньше времени.

— Поэтому, — резюмирую я, — считаю, что передача управления «Факелом» Главному Политическому Управлению или армейским структурам в корне неверна и прошу помочь отстоять наше детище и оставить под вашим…

Я задумываюсь. Под чем блин «вашим»…

— Под вашим шефством и крылом…

Крылом? Серьёзно? Капец… смазал концовку.

Интрига здесь лежит на поверхности. Идеологическое направление курирует Суслов, а наш проект оказался неожиданно весомым из-за его упоминания на Съезде в качестве перспективного и важного. Его сам генсек одобрил и запустил в плавание. Да что генсек, его весь съезд поддержал, а это высший орган КПСС.

Баланс сил немного изменился. Совсем чуть-чуть, но изменился. И с грядущим развитием «Факела» может измениться ещё сильнее. Вон уже всесоюзные совещания идут, да и первые секретари обкомов и республиканских ЦК начинают шевелиться.

А кто у нас не хочет усиления Суслова? Правильно, его постоянный спарринг-партнёр Андропов. Отсюда и инициатива погранцов, и её поддержка, судя по всему, начальником ГлавПУРа и отдельными членами президиума. Аргументы придумать нетрудно хоть в ту, хоть в другую сторону. Главное не аргументы, а интересы участников процесса.

А я сейчас, фактически, себе в ногу стреляю, поддерживая соперника Андропова, зная, что этому сопернику в ближайшей перспективе ничего не светит.

Костью в горле будущего генсека мне быть совсем не хочется, но приходится идти на такой вот рискованный манёвр, чтобы сохранить «Факел» за собой…

— Ещё, раз уж мне довелось с вами увидеться, хочу отметить очень активную и мощную помощь первого секретаря Свердловского обкома КПСС товарища Ельцина Бориса Николаевича. Очень хотелось бы выразить ему благодарность. И если бы у вас была возможность его как-то отметить, похвалить, это бы придало новый импульс первыми секретарям других регионов. Может быть даже направить к нему для перенимания опыта…

— Материалы у тебя? — прерывает меня и своё молчание Суслов.

Твою дивизию… Материалы! В этот момент я вижу только его глаза, на весь экран буквально. Серые, как сталь, холодные и разящие, посильнее клинка…

— Чемодан этого человека, — уточняет он.

— Да, — чуть помолчав отвечаю я.

Блин… вот это жар пошёл…

— Я скажу, кому и когда передать, — твёрдо говорит Суслов.

Твою дивизию… По спине пот течёт…

— Боюсь, это моя единственная гарантия на сегодняшний день. Нет, Михаил Андреевич, не смогу.

Стараюсь смотреть твёрдо и выдерживать его взгляд.

— Гарантия не слишком надёжная, — усмехается он, — если принять во внимание, что случилось с… этим человеком.

— Я смогу быть лучшим хранителем, чем этот человек.

Суслов долго не отвечает, прожигая меня холодным огнём своих глаз. Смотрю ему прямо в переносицу.

— Смог бы, — наконец, произносит он, — наглости у тебя хватает. Да только у того человека была за спиной целая система, а что у тебя? Факел? Гореть всегда, гореть везде, гореть и никаких гвоздей?

Юморист, блин…

— Система была не за него, а против, — не сдаюсь я. — А я сделаю, чтобы стала «за». И года не пройдёт.

— Да, наглости тебе не занимать, — кивает он. — Иди, я подумаю, как поступить. А про «Факел» твой… Леонид Ильич уже со всеми переговорил, армии передавать не будут. Он сказал… что незачем… членами мериться, итак ясно у кого он длиннее.

Что⁈ У меня глаза на лоб лезут.

— Но структуру управления, — заканчивает Суслов. — Пересмотреть придётся. Но об этом я буду с твоей Новицкой разговаривать, с Пастуховым и с Покрышкиным. А выражение это… я, кажется, догадываюсь, откуда оно взялось…

После этого разговора чувствую себя так, будто через мясорубку прошёл. Бляха-муха… Снова захожу к Гурко.

— Можно, Марк Борисович?

— Заходи, — кивает он. — Со щитом или на щите?

— Это вскрытие покажет, — качаю я головой.

Он усмехается.

— «Факел» армии не будут передавать, — докладываю я.

Гурко кивает:

— Молодец, Брагин. Далеко пойдёшь, что сказать, воюй дальше.

— У меня ещё вопросик имеется.

— Какой? — поднимает он брови.

— Я тут не так давно имел короткую беседу с товарищем Медуновым….

— М… да, — кивает Гурко. — Я слышал об этом…

— А… ну вот и отлично… Я сейчас Ельцина перед Сусловым хвалил… Это первый секретарь из Свердловска.

— Я знаю, кто это, — хмурится он.

— Вы не могли бы его в Москву вызвать да организовать ему несколько встреч с разными людьми, чтобы всё загудело? Мол Ельцин что-то задумал, команду единомышленников сколачивает, дружбу с нужными людьми заводит.

Гурко вопросительно смотрит.

— Можно бы и разговоры такие запустить…

— Зачем? — удивлённо спрашивает он.

— Внимание отвлечь. Пусть громоотводом поработает. Это для того, чтобы Сергея Фёдоровича в покое оставили и работать не мешали.

Марк Борисович погружается в раздумья.

— Неплохо, для мальчишки, — наконец говорит он.

— Неважно, что мальчишка, — усмехаюсь я. — Мы, большевики, отрицаем формальный подход и всегда содержание ставим выше формы. Так что это классический пример.

Он качает головой и смеётся:

— Да, содержание у тебя, пожалуй, получше формы будет, это уж точно…

— Чего тебя дёргали? — спрашивает Ирина, когда я возвращаюсь.

— Слушай, ты не поверишь, я с Сусловым говорил. Он сказал, что воякам нас передавать не будут, оставят под его крылом. Но структурные изменения он хочет провести.

— А почему это он тебя вызвал? — подозрительно хмурится Новицкая.

— Нет, Ириш, он меня не вызывал, это я просил Гурко, организовать встречу. У меня личный вопрос. Просто разговор так сложился. Он сказал, что структурные вопросы будет с тобой и Пастуховым обсуждать. Не со мной же…

— А что за личный вопрос? — прищуривается она.

Дверь кабинета открывается и заглядывает Иванова.

— Ирина Викторовна, у нас всё готово уже. Только вас ждём с Егором.

— Чего готово? — удивляюсь я.

— Да я сегодня проставляюсь, — весело поясняет Лена. — В честь начала работы на новом месте.

— Сейчас придём, — отвечает ей Новицкая и снова обращается ко мне. — Ну, заканчивай.

— Так я закончил, — пожимаю я плечами. — Всё сказал, вроде. Надо подготовить предложения по структуре, чтобы всё прошло в наших интересах. Пошли праздновать. Есть что, правда?

Всего нас в отделе девять человек вместе с Новицкой. Иванова наделала бутербродов, купила торт и принесла ещё какой-то снеди, несколько бутылок вина и водочку для желающих. Настроение резко скачет вверх, поскольку дамоклов меч над нами исчез, поэтому угощение заходит на ура, и я даже на радостях и для снятия стресса, а так же душевной и физической боли, накатываю два стакана токайского.

Ух… мысли разлетаются, а конечности начинают путаться, как, впрочем, и язык.

— Брагин, — кивает мне Ирина, — отойдём-ка в сторонку.

На ногах она стоит не слишком твёрдо. Думаю, последние дни для неё были очень непростыми, хотя держалась она идеально и не подавала виду. Но, чего уж греха таить, если бы всё пошло по армейскому пути, ей бы, скорее всего, дали пинка под зад и её положение в ЦК резко бы ухудшилось.

— Брагин, — шепчет она чуть ли не прижимая меня грудью к стене. — Это про твой личный вопрос…

Блин, Ирина Викторовна, подчинённые же смотрят и с любопытством, между прочим.

— Брагин, — повторяет она не слишком твёрдым шёпотом, — а ты, значит, Наталью свою к отцу отослал?

Ну, ёлки. Я бросаю взгляд, полный любви на Иванову. Ну Ленка, получишь ты у меня!

— Как отослал? — пожимаю я плечами. — Она же не бандероль. Просто поехала отца навестить.

— Ну, Брагин, — весело мотает головой Ирка. — Не бандероль, говоришь? Хорошо, что я решила не иметь с тобой дел. А то бы я тебе показала… бандероль…

Мне кажется, что произносит она это с лёгким сожалением. И не слишком убедительно…

После сабантуя я выхожу с идущей кругом головой, и единственная мысль, которая крутится вместе с ней — это «она же не бандероль».

Она же не бандероль, летит по закоулкам моего сознания, отражаясь и множась, как эхо. Она же не бандероль. Она же не бандероль…

— Едем в казино, — командую я парням.

Домой не хочу, там пусто и как-то депрессивно. И… она же не бандероль…

Проехав не так много, мы останавливаемся на светофоре. Я смотрю в окно и… ба! Какие люди! Открываю окно и кричу:

— Анжела Степановна! Анжелика!

Анжелика и король, блин!

Анжела Шелюхова испуганно крутит головой, не понимая откуда её окликают.

— Анжела, блин! Я здесь!

Наконец, она меня замечает и узнаёт.

— Запрыгивай! — предлагаю я и открываю дверь. — О, как ты шикарно выглядишь! Поехали со мной!

— Куда? — смущается она.

Блин, да как мило, как очаровательно она смущается… Прелесть просто. Точно! Да! Нужно клин выбить клином. Как я раньше-то не догадался! Всё же так просто! Надо закрутить с Анжеликой, перебить боль и все эти мысли. Вот и всё. Гениально!

— А что нам делать в казино? — удивляется она.

— Как что! Будем пить шампанское с крабами или икрой, а может даже с устрицами. Посмотрим, что там сегодня в меню. Поехали, давай! Весело будет! Кутить!!!

Она смущённо смеётся, прижимая ладошки к щёчкам. Ну, давай, соглашайся, Анжела Степановна. Соглашайся.

Сзади раздаётся клаксон.

— Зелёный, Егор, — замечает Алик.

— Скорее! Мы не можем стоять, Анжелика. Скажи скорее «да»!

— Ну ладно, — кивает она и забирается на заднее сиденье, тесно прижимаясь ко мне.

Она же не бандероль…

10. О, спорт, ты мир

Мы поднимаемся на последний этаж и выходим из лифта.

— Тут очередь, — немного разочарованно замечает Анжела.

Действительно, перед входом в наше гнездо разврата толпятся люди, желающие приобщиться к прелестям морального разложения западного образца. Желающих с каждым днём становится всё больше и это может создавать определённые проблемы.

Модные девушки и юноши, упакованные в фирмý и жухлые джентльмены, напоминающие дельцов, барыг и государственных служащих, ожидают своего часа, чтобы войти и отдохнуть, как белые люди — выпить заморского зелья искусить судьбу на рулетке, выиграть или проиграться в пух и прах.

Тянутся люди к «прекрасному», что сказать…

— Ничего, — усмехаюсь я. — У нас бронь.

— Куда без очереди! — окликает меня резкий парень спортивного вида.

— По брони! — чеканит охранник и распахивает передо мной дверь.

— На, держи, — не унимается спортсмен. — Я тоже забронировать хочу.

— Бронь доступна только для вип-клиентов.

— Для кого⁈ Чё за вип? Может, выпь? Выпить я могу, если что…

Мы заваливаемся в казино. Анжела чувствует себя не в своей тарелке, должно быть улавливая недоумённые взгляды окружающих — от моих охранников до бармена. Но мне пофигу, токайское играет в крови, делает безрассудным и отчаянно целеустремлённым. Впрочем, конечно, глупо было тащить её сюда. Следовало мотануть в кабак, в ресторацию, где до меня никому совершенно нет никакого дела.

Однако вскоре всё налаживается. Шампань бьёт моей спутнице в голову, на щеках появляются красные пятна, глазки подёргиваются поволокой неги и беззаботности, и моя Анжелика уже не особенно замечает агрессивную насторожённость окружающей среды. Попалась птичка в клетку.

Она щебечет, рассказывает какие-то нелепости, подробности притеснений со стороны матёрых следаков и оперов и хвастается своими первыми профессиональными победами. Всплывают подробности из детства и мы становимся чуть ближе. Теперь я знаю о ней намного больше, чем раньше, а она по-прежнему не знает обо мне совершенно ничего.

— Ой, Егор, — шепчет она, наклоняясь ко мне через стол. — а разве у нас разрешены такие заведения?

— Нет, — качаю я головой. — Это нелегально. Я притащил тебя в криминальный вертеп, детка.

— Правда? — широко раскрывает она глаза. — Это что… все эти люди… они преступники?

— Конечно, — заговорщицки подмигиваю я. — Главное, мы-то с тобой теперь тоже преступники, понимаешь? Я втянул тебя в грязное дело…

Она смеётся и весело запихивает в ротик кусочек батона, щедро намазанный маслом и красной икрой. Красные губки смыкаются, замуровывая икринки, и шевелятся в такт движению челюстей. Всё красное — и губы, и икра, и лак на ноготках.

— Это ещё надо посмотреть, кто попался, — смеётся Анжела, дожёвывая бутерброд. — Ты мне ещё тогда приглянулся.

При этом одна икринка вылетает у неё изо рта и летит ко мне, словно просит защиты. Мы хохочем.

Для поддержания градуса веселья нужно повысить градус алкоголя, вернее его концентрацию в крови. Но пить мне больше не хочется. Я жалею, что эти-то два бокала выпил. Сейчас пелена весёлой беззаботности понемногу спадает, в голове заводится муторный шум, а в желудке жадная пустота.

Кожа у неё гладкая, юная. Маленький носик, пухлые губки и едва различимые тонкие, светлые, практически прозрачные волосинки над верхней губой. И несколько бисеринок пота. Хороша голубка, хоть и глупышка совсем.

Приходит осознание того, как это всё выглядит и чем является. Подкрадывается гаденькое чувство, и я почему-то начинаю злиться на ни в чём не повинную Анжелу Степановну. Представляю, как завожу её в гостиничный номер, грубо толкаю на кровать, ставлю на четвереньки, задираю юбку и остервенело трахаю.

Она оборачивается, рот приоткрыт, а огромные, как в комиксах глаза влажны от слёз. Тьфу… Точно! Как в комиксах! В японских. Порнографических. Грудь у неё крупная и, наверное, мягкая. Сама худая, а буфера о-го-го. Блин, она действительно напоминает японскую анимэшку. Да, точно.

Делается противно. И от этих мыслей, и от ситуации в целом. И теперь уже не она, а я чувствую себя не в своей тарелке. Появляется Цвет, но не подходит, а строит рожу, вытягивая лицо, типа «о, нифига себе»… Я отворачиваюсь. Весёлость отступает, но Анжела этого не замечает и продолжает парить на волне эйфории.

— Егор, — журчит она. — А ты играл в рулетку? Это увлекательно?

Надо как-то её спровадить. Вежливо и необидно…

— Да, — киваю я. — Если хочешь можем поиграть. Хочешь?

Представляю, если бы всю эту возню видела Наташка… Блин… Придурок… А у меня такое ощущение, будто она это действительно видит. На самом деле, всё выглядит довольно безобидно, но я-то знаю…

— Конечно, хочу! — воодушевляется Анжела. — И тут что, можно настоящие деньги выиграть?

— Давай попробуем. Заодно и узнаем.

Я встаю, захожу за стойку и подойдя к шкафчику, беру стопочку недорогих фишек.

— Пойдём к столу.

Объясняю ей правила, и она делает свою первую ставку. По негласному договору с Фортуной ей должно повезти. И ей везёт.

— Я что, выиграла? — не может она поверить. — С самой первой ставки?

— Видишь, какая ты счастливая, — киваю я, поглядывая по сторонам.

У стола толпятся игроки. Несколько иностранцев и несколько наших, судя по внешности, из цеховиков или ответственных работников.

— А можно ещё, да?

— Конечно, можно. Ставь.

— На что мне поставить, Егор, подскажи.

— Нет, не могу, тогда это будет уже не твоя ставка и ты можешь больше не выиграть.

— Как это, надо обязательно выиграть… — отвечает она стреляя глазами по столу. — Может… Может, на ноль? Как думаешь?

— Я не могу сказать, как я думаю, — отвечаю я.

— Эх… ну ладно… я сама тогда… Ставлю на зеро.

Ко мне подходит Алик и наклоняясь говорит в ухо:

— Егор, там парни звонили…

— Какие?

— Которые с Натальей. Глеб и Артём.

— Так… — хмурюсь я, и сердце тревожно ёкает…

— Они утром прилетают.

Фу-у-у… всё нормально, значит.

— Понял, — киваю я. — Спасибо.

На сердце мгновенно делается легко и… и тут же снова тяжело, потому что нужно что-то решать и Анжела совсем не вариант. Нет, она милая, весёлая и всё такое, но дело-то не в ней, а в том, что мне делать с Наташкой…

— Бона сера, Бро! — раздаётся за мной.

Я поворачиваюсь. Уголёк.

— Сальве, мастер карандаша. Ты ещё в Москве что ли?

— Ну, а где мне быть-то? — пожимает он плечами.

— Я думал, ты шкеришься где-нибудь после… ну, после, скажем так, урока рисования…

— Да ну, чё, — красуется он. — «Мольберт» прибрали да дальше рисуем.

— Ну, ты матёрый, — качаю я головой. — В наши дни-то «мольберты» каждый день на дороге не валяются.

— Да, забудь. Я же за тобой приехал. Так что здесь я. Жду, когда ты соберёшься со мной. А про «мольберт» потом расскажу, уржёшься.

— Алик, ты как, на счёт в Питер смотаться? — киваю я.

— Я-то всегда готов, — отвечает Алик не задумываясь.

— Егор! — восклицает Анжела. — Смотри! Смотри, сколько я выиграла.

— Я в тебя верю, не сомневайся, ставь ещё. Ставь, я отойду на минуточку.

Поворачиваюсь и быстрым шагом иду к Цвету. Дон Вито Уголёк идёт за мной.

— Твоя? — спрашивает он.

— Что? — не понимаю я.

— Девушка твоя?

— Здесь все мои.

— Нормальная такая. Я бы вдул.

Я резко останавливаюсь.

— Ты чё, Челентано? Обалдел что ли?

— Да ладно, чё ты… Просто… Ну, такое ощущение, что… — он складывает вместе два указательных пальца и трёт их друг о дружку, — что как бы нет. Не твоя, походу. Она вон течёт уже, а тебе ноль повдоль. До пи**ы.

— Ты ещё и психолог, как я погляжу? Забудь и не смотри даже в её сторону, хорошо?

— Да всё-всё, я понял. Хотя, говорю тебе, я б ей вдул.

— Бл*дь.

— Но, если это не твоя цыпа, в чём проблема, Бро? Какого хера ты, в таком случае, говоришь мне, что делать, а что нет? Ты мне не отец!

Я не отвечаю и иду дальше.

— Здорово, Цвет.

— Здорово, — хмыкает он. — Виделись уже.

— Погнали в Питер, дон Вито больно настойчиво приглашает.

— А если откажусь он меня типа карандашами затыкает? — чуть откидывает голову ухмыляется Цвет.

— Так, чё за приколы? — начинает поддавать газку Уголёк.

— Когда? — спрашивает Цвет, не обращая на него внимания.

— Да, прямо сейчас, а что? В тачку прыгнем и помчимся. Как бродяги. Утром уже там будем. По городу послоняемся, погуляем, осмотримся. Чего тянуть-то? А то дождёмся, пока там подрастающее поколение все дела на себя перетянет. Поехали, говорю тебе.

Он слегка морщится. Как-то он говорил что типа в Питере можно увязнуть по самые уши, что типа там всё такое разношёрстное… Ресурса, в общем много надо.

— Ферик же тоже хотел, — неохотно отвечает он.

— Ну, если захочет, прилетит завтра. Давай, бродяга ты или нет?

— Давай утром, сейчас ещё дела есть. И лучше, на самолёте. В машине не хочу всю ночь трястись.

А я, как раз, хочу.

— Ну, прилетайте с Фериком, если хотите. Я сейчас поеду. В гостинице «Ленинград» остановлюсь. Найдёте меня.

— Что-то ты какой-то сам не свой, — качает головой Цвет. — Нахера тебе с клоуном этим ехать?

Блин, этот Карандаш уже трётся вокруг Анжелики. Она поглядывает на него с удивлением и рассеянно ищет взглядом меня. Я делаю знак Лиде и возвращаюсь к столу.

— Смотри сколько у меня! — восхищённо показывает мне кучу фишек Анжела.

— Молодец, поздравляю, — киваю я. — Но больше не играй. Такой удачи уже не будет. Лида, будь добра, нужно Анжелу доставить домой, организуй, пожалуйста. Она тут рядом живёт. И возьми фишки у неё, помоги обменять, пошли кого-нибудь. Анжела, вот этого гражданина остерегайся так же, как и рулетки.

— Э, в чём дело? — протестует гражданин. — Это, чё за подстава, Бро!

Я беру её под руку и отвожу в сторону. Собственно, всё становится на свои места, вся нелепость моей затеи с ней проявляется со всей выпуклостью и чёткостью. Ладно, по крайней мере, я попробовал и знаю, что в ближайшее время повторять не следует.

— Друг мой, Анжела Степановна, — говорю я. — Обстоятельства непреодолимой силы складываются так, что мне нужно срочно уехать. Срочные дела.

— Какие дела? — удивляется она. — Уже вечер.

— Да, — соглашаюсь я. — Но у меня возникли срочные вечерние дела.

— Ну, ладно, — кивает она и улыбается. — А почему больше нельзя играть? Мне же везёт.

— Потому что Фортуна просто тебя заманивает, чтобы вернуть своё и прихватить твоё. Хочет раздеть и обобрать до нитки.

— А я уж боялась, — прыскает она. — Что это ты меня хочешь раздеть… Ой… что я говорю…

Ага, боялась ты. Я и сам боялся.

— Анжела! — усмехаюсь я. — В общем, я рад, что мы с тобой сегодня провели эту дружескую тусовку. Прости, что не могу проводить, но Лида всё организует, а мне, уже действительно пора.

Она протягивает мне руку, и я её легонько сжимаю.

— Идём, — киваю я Угольку.

— Мы что, на двух машинах поедем? — спрашивает Уголёк

— Ну, да, — киваю я. — Можешь ко мне в тачку сесть, а можешь в персональную.

Я беру две «Волги», шесть парней и шесть стволов, разложенных в специально оборудованных тайниках. Представительно и относительно безопасно. Надеюсь, со спортсменами биться не придётся.

— С тобой поеду, — хоть побазарим, чтобы не скучно было, да?

Я ничего не говорю, киваю и сажусь на заднее сиденье. Выезжаем.

— Телефон в тачке — это дело, — кивает Уголёк. — А в Ленинграде будет фурычить?

— Не, — качаю я головой. — У меня же номер московский. Роуминга нет.

— Чего нет? — удивляется он.

— Поддержки в других регионах.

— А-а-а, понятно, — кивает Уголёк и, чуть помолчав, добавляет. — Чё, девку мне зажал?

— Деловой контакт, не по назначению использовать нельзя.

— Чё ты гонишь, какой деловой, в натуре?

— Самый настоящий. Алик, останови у таксофона, пожалуйста. Позвонить надо.

Он останавливается, и я бегу в автомат, чтобы переговорить с Де Ниро. Вернувшись, забираюсь в машину и, уткнувшись лбом в стекло, смотрю на Москву.

Мы мчим по полупустым улицам вечернего города, проносимся мимо его монументальных строений. Мы двигаемся к цели. Торжественно. Неотвратимо. Как правительственная делегация или как Саша Белый, а может, как призрачные солдаты грядущего, терминаторы, которым не дано чувствовать, и нужно только действовать.

Из динамиков доносятся тревожные, будоражащие, воодушевляющие и парадные звуки. Словно волшебная птица-тройка идёт на взлёт или начинает свой разбег конь, на котором я несусь с копьём наперевес навстречу дракону. Или убегаю… Убегаю от самого себя и призраков в собственном сердце.

Звени, отваги колокол!

В дороге все, кто молоды.

Нам карта побед вручена.

Отчизне в дар останутся

Рабочей славы станции.

Запомните их имена:

Любовь, Комсомол и Весна.

Дорога, вдаль идущая, —

Наш первый шаг в грядущее.

И звёзд, и земли целина…

Мечты края безбрежные,

Твоя улыбка нежная…

В душе, что отвагой полна, —

Любовь, Комсомол и Весна.

— Убери ты эту шнягу, — бросает Алику Уголёк.

— Не трогай! — отрезаю я. — Не перебивай удачу. Вещая песнь…

— Краснопёрый, — бурчит итальяшка. — В натуре.

Некоторое время мы едем молча. Но потом, словно очнувшись, дон Вито начинает рассказывать о своих приключениях с трупом обидчика. Он рассказывает, как вызванивал своего землячка, как вместе с ним заворачивал тело в кусок брезента и как копал яму в лесу. Как перетрухал, когда подъехали менты к катрану, а потом другие менты проверяли права, остановив их машину.

Признаюсь, я слушаю вполуха, размышляя от том, как так случилось, что половину своей жизни вынужден проводить вот с такими одичавшими и ожесточившимися людьми, для которых убить себе подобного ровным счётом ничего не значит.

А потом я засыпаю и просыпаюсь уже в Ленинграде.

— Как я рад, как я рад, что приехал в Ленинград, да? Дон Вито, спишь, что ли?

— Бр-р-р… — трясёт он головой. — Поехали кофе выпьем.

— В отель поедем, там и выпьем. В «Ленинград». Давай, дорогу показывай.

— Там мест нет никогда. Я тебя сейчас получше расквартирую.

— Ты гонишь, дружище, мне нужен только этот отель. Я хочу просыпаться и смотреть из панорамного окна на крейсер «Аврора», на символ Революции, понимаешь? Или там, или нигде. Вот я тебя в Москве в любой гостинице могу поселить, только скажи. А ты: «Мест нет»… Ну что это за подход? Ненаучный.

— Мест нет, — прохладным тоном объявляет белобрысая дежурная за стойкой регистрации.

Она крупная, румяная, похожая на финскую крестьянку. Кровь с молоком.

— Милая, — улыбаюсь я и протягиваю паспорта. — Мне нужно-то всего четыре номера.

— Эй, слышь, красавица… — начинает махать руками Уголёк.

— Дядя Вито, не надо, — прерываю его я. — Пожалуйста, у нас тут чувства, а вы влезаете. Присядьте на диван, пожалуйста. Вон там. Присядьте-присядьте.

Он недовольно отходит.

— У меня бронь на имя Брагин.

— От какой организации? — недовольно спрашивает она.

— Да посмотрите сами, я не знаю.

— Что значит, вы не знаете? — хмурится девушка.

— Посмотрите-посмотрите…

— Что вы мне голову… — начинает она перебирать стопку бумаг, — морочите… Да, есть. От Союза писателей… Вы что писатель?

— Да, — скромно отвечаю я, усмехаюсь Злобинскому приколу.

— Не слышала такого.

— А я под псевдонимом работаю.

— И эти товарищи, — кивает она на моих бойцов, — тоже писатели?

— У нас творческое объединение, — подтверждаю я.

— Заполняйте, — протягивает она бланки.

Я беру бланки, киваю парням и мы идём заполнять.

— Ты чё четыре номера получил?

— Да, Уголёк, — усмехаюсь я. — Сказал же, с видом на «Аврору» и точка.

Получив ключи, я собираю гвардейцев.

— Так, план такой. Завтрак, потом до обеда отдыхаем. Можно поспать. Я сейчас мотанусь в «Гостиный Двор» с Аликом и Витьком. Прикупим себе бельишко ну и так, кому чего надо, а то мы вообще без вещей уехали. Уголёк, давай с нами. Покажешь дорогу.

— Да, тут просто, — щерится он.

Не нравится, когда тобой командуют? Привыкай. Или не привыкай, а просто терпи.

— Чё, завести вас на «Галёру»? — пытается перехватить он инициативу.

— Само собой, мистер, — киваю я. — Хочу посмотреть, как тут у вас фарца поживает.

Мы едем на Невский. Питер, конечно, тот ещё феномен. Настоящий плавильный котёл, культура, бескультурье, архитектура, Запад, Восток — всё здесь. Что захочешь, то и почувствуешь. Загрузили в один котёл, перемешали и разлили по формочкам — каждая на другую не похожая. Нет ни одного такого же города. Абсолютный уникум.

По галереям «Гостиного Двора», обращённым к Невскому, снуют мутные типы. Со свёртками с бельём, безопасными бритвами и зубными щётками, выходим на галерею. Попадается приличная финская рубашка, как раз моего размера. Беру. Костюм, конечно, весь измятый, но, может, в гостинице погладят… А вот джинсы… сделаю-ка я контрольную закупку.

Наглый улыбчивый парняга с быстрым взглядом стреляющих по сторонам глаз, достаёт из сумки целлофановый пакет.

— «Левис», — многозначительно произносит он волшебное слово. — Коттон высший. Какой размер у тебя?

— Сорок шесть — сорок восемь. Денег сколько?

Он окидывает меня критическим взглядом.

— Тридцать второй подойдёт. Двести двадцать давай, как раз твой размер есть.

— Двести. Футболка есть какая-нибудь?

— Нет, футболки нет. А ты откуда?

— Из Сибири, а ты?

— В смысле? Отсюда я. Давай двести десять. Чего приехал? Поступать?

— Двести, — настаиваю я. — Ты Уголька знаешь? В гости к нему пожаловал.

— Ладно, сибиряк… Тридцать второй, значит, да?

— Наверное, — киваю я.

Подходят парни.

— Что, что? — напрягается продавец.

— Да, это со мной, — протягиваю я деньги. — Держи.

Он берёт две купюры и, внимательно рассмотрев, убирает в карман. Вдруг, его взгляд делается напряженным.

— Так, ребят, вы не стойте кучей. Там вон дружинники пошли. Тихо-тихо, резко не дёргайтесь, спокойненько. Чё там у вас в свёртках? Держи, убирай сразу, чтобы не светить.

Он подаёт мне пакет, свёрнутый вдвое.

— Прикройте, я в ту сторону, — машет он головой. Нет-нет, вы в другую идите.

— Тебя как зовут? — спрашиваю его.

— Что? — крутит он головой. — Тебе зачем?

— Просто, если там одна брючина будет, я тебе кругляшки отстрелю, понял?

— Всё-всё, расходимся, — как бы не понимает он. — Быстро…

Понятно. Дружинники с красными повязками, конечно идут, но я уже не сомневаюсь, практически, что это кидок.

— Эй, дружина, — киваю я двум бугаям, идущим быстрым шагом по направлению к Адмиралтейству, вслед за нашим продавцом.

— В чём дело? — хмуро спрашивает один из них.

— Документы покажите! — требую я.

— На каком основании? Повязку не видишь? Давай-ка ты покажи, пока мы в пункт ДНД тебя не отвели.

— Миша, брось его, уйдёт спекулянт, не догоним, — тревожно говорит второй дружинник первому и тянет за рукав. — Некогда, товарищ.

— Вернуть? — спрашивает Виктор, когда они уходят.

— Не надо, — мотаю я головой. — Ещё не сезон. А с тем увидимся ещё, сто процентов.

Я разворачиваю пакет. Точно, одна брючина, да ещё и не того размера.

— Смотрите, — подходит Уголёк с датским баночным пивом. Дорогое, сука. Хотите?

— Это ты смотри, чем у тебя тут торгуют, — усмехаюсь я. — Интересно, если бы я на «Галёру» вашу с Фекой пришёл, мне бы такую же хрень продали?

— Так Фека срок мотает, — пожимает плечами Уголёк.

— И я о том же.

Номер у меня двухместный, с кроватями стоящими у противоположных стен, но живу я здесь один. Широкое, во всю стену окно с видом, стол, телевизор. Всё современное. Неплохо, в общем.

Вернувшись с шоппинга я звоню по номеру, переданному мне в Риге двумя спортсменами. Бекштейн, желавший встретиться, не сразу врубается, о чём идёт речь.

— Ой, а что же ты не позвонил заранее? У меня сегодня весь день расписан по минуткам. Можем завтра встретиться?

— Без проблем, у меня здесь и другие дела имеются. Завтра даже лучше.

Мы договариваемся. А потом я падаю в постель и отрубаюсь. Просыпаюсь от телефонного звонка. Это человек Злобина. Он приезжает в отель и мы с ним обедаем в ресторане в большой круглой шайбе с видом на «Аврору». Уголёк с обедом обламывается, а я знакомлюсь с кагэбэшником, с которым, видимо, буду в обозримом будущем тесно сотрудничать.

Мы ничего конкретного не обсуждаем, просто знакомимся, да и вести деловые разговоры в гостинице с иностранцами не самая лучшая идея. Тут же все всех пасут…

После обеда объявляется Ферик. Селится и тут же уезжает на встречу с Борей Жидом, тем что держит Питер, а я сегодня собираюсь посмотреть на подрастающую силу, то есть на спортсменов.

К вечеру появляется Цвет и подъезжает сердитый Уголёк.

— С вами договариваться, в натуре, себя не уважать, — брюзжит он. — Поехали в «Казбек».

— Почему в «Казбек»? — настораживаюсь я, поскольку именно там завтра днём встречаюсь с Бекштейном.

— Нормальное место, заодно один из вариантов для нашего казино.

— Погоди, — качаю я головой. — Там же директор комбината питания сидит. Это же его место, как я понимаю.

— Ничего, — уверенно заявляет Уголёк. — Подвинется. Буду я фуфлыжника какого-то спрашивать.

— Ты нас, как стенобитное орудие хочешь использовать? — хмурюсь я. — Давай, знаешь что, мы сегодня в «Розу ветров» сходим. А в «Казбек» завтра, лады? Очень эту «Розу» посмотреть хочется.

— Да чё там смотреть-то?

— Поехали, — кивает Цвет. — Я тоже в «Розу» хочу заглянуть. Слышал кое-что.

В общем, едем на Московский двести четыре. Над входом в кафе висит металлическая восьмиконечная звезда внушительных размеров. Точно с пиратской карты. За окнами цветные огни, силуэты людей. А у дверей бугай.

— Там ещё с Гастелло есть вход, — сообщает Уголёк.

Я подхожу к двери.

— Нет мест, — говорит бугай, оглядывая нашу компанию.

Хороший такой бугай, тяжеловес. Его нос много повидал, судя по всему. Мимо нас проходит ещё один бугай, поменьше.

— Здорово, Саня, — бросает он и скрывается за дверью.

— А мне кажется, — говорю я, — семь мест для нас найдётся. Давай так сделаем, я зайду и посмотрю. Если мест нет, без проблем, развернёмся и уйдём. Ну, а если ты ошибаешься, останемся.

Проходят ещё два парня.

— Эй, дружина! — окликаю я их, — поймали?

Это те самые «дружинники», что на «Галёре» выхаживали.

— Вы чё, на фарцу горбатитесь? Вы же спортсмены.

Они бросают на меня удивлённые взгляды и проскальзывают в кафе. А из двери выходит ещё один бычок.

— В чём проблема, граждане? — спрашивает он, разминая шею.

— У нас проблем нет, — пожимаю я плечами.

— Это у вас сейчас будут, ты понял меня? — не выдержав, вступает Цвет.

— Паша, погоди, не заводись. Мы сейчас всё уладим.

— Мы всё уладим, только если вы повернётесь и свалите отсюда, — спокойно говорит вышибала. — Давайте, ребята. Сегодня мест нет.

Представляю, как обижаются люди на такой подход. Там впереди музыка, разноцветные огни, коктейли и девочки, а какая-то горилла говорит, что не впустит.

— Да вы чё, нах! — вспыхивает Уголёк, — вы на кого пасть раскрыли⁈ В натуре фраера!

В руке у него появляется чешский остро заточенный «Кохинор», а из кафе выходят ещё двое крепких парней.

— Давайте мы отсюда отойдём, — предлагает самый первый воротник, тот кто, собственно, и не захотел изначально нас пускать. — Я вижу, вы ребята серьёзные, всё понимаете. Вон через дорогу перейдём и я всё объясню. И вы всё сможете высказать. А то прямо у заведения неудобно.

И они начинают нас оттеснять.

— Вот сюда-сюда.

На улице ещё светло, хотя время уже вечернее. Заметив кипиш, из наших машин выходят ещё два человека — Алик и Серёга. А из подъехавшей «жиги» выскакивает ещё четыре добрых молодца. Да, все они, как на подбор, крепкие, физически развитые.

Мы оказываемся в некотором меньшинстве. Спортсмены оттесняют нас в сквер. Здесь сейчас пустынно и места для битвы хватает. Дело тут такое, я уже не могу отступиться. Не могу сдаться, потому что об этом событии точно будут говорить. Ни я, ни Цвет не можем потерять марку, потому что после этого никто нас здесь всерьёз воспринимать не будет.

Но и шансов на успех у нас далеко не сто. Есть стволы, но не будем же мы посреди города местных валить…

— Давай так, — говорит тяжеловес. — Народу много, зачем побоище устраивать. Сделаем, как Пересвет и Челубей. Ты и я. Разберёмся между собой по-пацански. Чё, не зассышь?

Он говорит серьёзно, но его шобла начинает посмеиваться, оценивая мои шансы.

— Ты Саня, да? — киваю я. — Мысль неплохая, конечно. Только у тебя какой вес?

— А это не ты чемпион города по боксу? — встревает Уголёк.

— Какая разница, — усмехается Саня. — Мы не на ринге вроде, и здесь нам никто медали вручать не будет. Гарантирую.

Он делает ко мне шаг и в тот же миг раздаётся громкий щелчок и в асфальт у ног чемпиона врезается пуля, высекающая искру и улетающая с яростным жужжанием.

— Э, э! Чё такое! — восклицает он.

— Харэ! — кричит кто-то. — Без стволов давай!

Среди спортсменов возникает лёгкое волнение.

— Не надо, Витя, не стреляй пока, — говорю я. — Если беспредельничать начнут, тогда уройте всех.

Парни достают пушки.

— Чё за дела, пацаны! — раздаются возгласы боксёров.

— Ну а чё, — усмехаюсь я. — Вы чемпионы на ринге, а мы чемпионы в тире. Я так понимаю, вы же своими умениями пользуетесь. Ну а нам почему нельзя?

— Э, не гони! — гомонят они.

— Да вы чё? Не нравится такая логика? Ладно, давай, Саня, проведём поединок. Один на один. На кулачках или на пистолетах?

— Каких, нахер, пистолетах?

— Ладно, не ссы, на кулачках. Только ты объяснишь, почему нас не впустил.

— Идёт, — выдыхает он. — Но сначала силушкой померимся. Один на один. Кто победит, победа всей армии засчитывается.

Ну, что же, пан или пропал. Ставлю на кон не всё, конечно, но многое.

— Егор, ты что делаешь! — качает предостерегает меня Виктор. — Посмотри он бычара какой.

— Харэ, Бро! — поддерживает его Цвет. — Завалим их нахер и все дела. Вали быков, пацаны!

— Тише-тише, парни, — говорю я. — Тише.

Тише, я, кажись, кураж поймал. Гусарская рулетка, твою дивизию… Ладно, мысли в сторону. Надо расслабиться, почувствовать тело и…

— Ну чё, начали? — спрашивает Саня, подстёгиваемый азартом, и, не дожидаясь ответа, делает выпад выбрасывая вперёд кулак, похожий на пудовую гирю…

Без предупреждения. Козёл…

11. Решения нет…

Ах ты ж скотина! Без предупреждения! И где же твой спортивный дух, чемпион? Я успеваю увернуться. Он явно тяжеловес. А значит, подставляться под удар точно нельзя. Если попадёт, сразу нокаут, а то и инвалидность. А, помимо этого, невосполнимая потеря авторитета и явное сокращение возможностей для экспансии.

Зато… Зато. Зато, если я хотя бы устою перед этим Кинг-Конгом, это будет высоко оценено этой братией, уважающей грубую силу. Они, вот эти «благородные» спортсмены, в ближайшие десять лет полностью подомнут под себя весь Питер с далеко идущими последствиями. Набрасывать хомут на них нужно сегодня, а вообще-то надо было ещё раньше. Уже и сегодня, возможно, слишком поздно.

Ладно, сейчас не об этом… думать надо.

Его кулак пролетает мимо, и Саня переносит центр тяжести вслед за своей гирей, а я отвешиваю ему звонкую оплеуху и отскакиваю. Я юркий, а он мощный. Затрещина его должна разозлить и злит, я думаю, но виду он пока не подаёт.

Он бык, а я бандерильеро, дразнящий быка. Но потом, надеюсь, ещё превращусь и в тореро, обрезающего быку уши… Как повезёт, короче.

Даже если он и чемпион, то, сейчас, возможно, подбухивает с пацанами. Работа по барам да ресторанам то ещё испытание. Впрочем, не факт… ух-ты… Твою дивизию, чуть не подловил. Я едва ухожу от мощного бокового правой, но оказываюсь практически за его спиной и пробиваю в печень.

Такую тушу не прошибёшь, конечно, мой удар ему, как слону дробинка, но зато обидно. Он ведь ещё ни разу не попал. Тьфу-тьфу-тьфу… Твою мать!!! Не теряя времени он бьёт левой снизу, с разворота. Я резко дёргаюсь в сторону, но он попадает мне по плечу, и я лечу на спину. Хорошо, что не асфальт, а газон… Но пиджаку кабздец.

Он бросается ко мне добивать, а я, перекрутившись, будто исполняю нижний брейк, херачу каблуком ему по лодыжке. Болевой порог у него, похоже высокий, но он не сдерживается и испускает короткий вопль. Всё, он разъярён и теперь уже ни о чём не думает. В его глазах теперь только желание разорвать и растоптать.

Теперь-то начинается самое интересное. Он бросается на меня, как бык, а я уворачиваюсь и причиняю боль. По почкам, по затылку, по лодыжке, ещё раз по лодыжке. Получи, фашист, гранату. По позвоночнику, мама дорогая! Но его точно не пробьёшь. Его не вырубишь. По бубенчикам не буду. Неспортивно, могут засчитать техническое поражение.

Он размахивает своими кувалдами, а я прохожу под и между, потихоньку жаля и жаля раз за разом. Впрочем, силищи у него ещё предостаточно, так что вымотать его будет совсем непросто. Саечка!

Он щёлкает зубами, снова бросается вперёд, а я кидаюсь в ноги и он, перелетев через меня, с грохотом летит на землю. Тут же этот бык начинает подниматься, но я пинаю ему по роже. Бои без правил, кто выжил, тот и победил.

— Не вставай! — говорю я. — И всё закончится.

Но нет, есть ещё порох в пороховницах и ягода в ягодицах. Он корячится, закрывается рукой от моих жёстких ботинок и поднимается. Ну, что с тобой поделать… Получи пока по затылку. И опять всё повторяется заново.

Он снова промахивается и получает острым носком ботинка по почкам. Ревёт, корёжится и опять бросается на меня, промахивается, подставляется и получает ребром ладони по основанию носа. Наконец-то! Я этого ждал.

Бык Саня падает на колени, трясёт головой, но тут же начинает подниматься.

— Да ты терминатор, в натуре!

— Э, пацаны! — раздаётся крик. — Вы чего тут делаете⁈ Это же Бро, я же сам его приглашал. Чего творите!

Расталкивая своих дружков появляется рыжий парняга, и я узнаю в нём Дениса Старовойтова, одного из двух боксёров, с которыми я встречался в Риге. Тогда их послал Бекштейн.

— Здорово, Ден, — киваю я, вытирая пот с лица.

— Нихера себе, ты чё против Сани вышел? Ну ты камикадзе, братан.

— Саня, — говорю я. — Предлагаю тебе ничью. Не хочу сдохнуть от твоего удара.

— Ладно, — кивает он и встаёт на ноги, размазывая по лицу кровушку. — Ничья.

На этом поединок заканчивается. Все понимают, что ничья, на самом деле, означает мою победу. И подчёркивает благородство, я ведь не только не стал добивать врага, когда тот поплыл от удара в нос, но и предложил ничью, хотя победа была уже близка. Все эти спортивные драчуны хорошо это видели, я не сомневаюсь.

После этого мы, разумеется, все идём в «Розу Ветров». Я пью чай, кто-то берёт коктейли, но, в основном, все они непьющие. А Саня, кстати, замахивает коньячку.

— Ну, ты фрукт, Бро, — хлопают меня по плечу. — Что это было вообще?

— Это могло бы быть самбо, — улыбаюсь я. — Но весовые категории очень разные, поэтому ни о каких бросках речи вообще не шло.

— Красава.

— Не, вы же понимаете, — пожимаю я плечами. — Если бы Саня меня по тыкве задел, я бы уже не встал.

— Прикольно, да. Ден, тебе надо с Бро схлестнуться, ты же с ним одного веса примерно. Интересно посмотреть, кто будет круче, боксёр или самбист.

— Да у наст тут парни все самбисты, — киваю я в сторону своих бойцов. — Если хотите, можно будет и у вас в Питере тренировки устроить. Мы тут клуб патриотический организуем, «Факел», называется. Так там все желающие могут заниматься. Вы тут великовозрастные, конечно, но что-нибудь придумаем.

— А как у вас пушки, вообще?

— А как у вас… не знаю… ножи или кастеты?

— Нож — это оружие раба! — вставляет кто-то. — У нас их нет!

Пока нет, но и то хорошо…

— Мы, последние Робин Гуды планеты, — говорю я. — Нам оружие не для того, чтобы грабить, а для того, чтобы защищать.

— Кого защищать-то?

— Да простой люд.

— От гопников?

— Потом расскажу.

В общем, можно сказать, первый контакт прошёл нормально. Результат положительный. Посмотрим, как теперь это использовать. Ребятки-то уже вкусили, если и не кровушки, то прелестей жизни. Распробовали удовольствия, которые можно добывать не трудом, а кулаком, и все эти идеи, о добре и защите простых людей, что им вбивали в спортивных секциях, уже практически полностью испарились из их голов. Испарились и заместились практическими мыслями о крышевании напёрсточников, бомбёжками фарцовщиков и прочими креативными придумками.

Перед тем, как лечь спать, я звоню Наташке.

— Привет, — говорю я.

— Привет… — тихо отвечает она. — Два раза с тобой разминулись… Невезуха, да? Как дела в Ленинграде?

— Нормально… Как узнала, что я здесь?

— Платонычу позвонила, а потом ребята сообщили, что ты умчался.

— Ну да… появились срочные дела… Я даже домой не заезжал прямо с работы уехал. Извини, записку не написал.

— Когда возвращаешься? — спрашивает Наташка.

— Да денька через два, думаю. Плюс-минус.

— Хорошо… Я соскучилась. Сообщи, когда поедешь, ладно?

Блин… я… я тоже соскучился… Словно заклятие какое-то, и как его разрушить, не знаю. Как кота за хвост, честное слово. Надо же просто… вжик, и одним ударом всё разрубить, как Македонский Александр…

— Ладно… — соглашаюсь я. — Сообщу.

Но я явно не он, не Македонский…

Утром мне приносят пакет, и в нём я нахожу джинсы, футболку, ветровку и кроссовки «Адидас». Костюм видать найти не сумели. В кармане штанов лежат двести рублей. Ну вот. Авторитет растёт. Заставили фарцовщика компенсировать.

Что же, всё ещё нужен план. Самых крутых спортивных авторитетов вчера не было, а им все эти россказни о лучшей жизни будут по барабану, я думаю.

После завтрака мы выходим на прогулку, прохаживаемся по набережной Большой Невки и разговариваем.

— Бро, нахера, я не понял, весь этот цирк был вчера? — недовольно спрашивает Цвет. — Тот хрен мог тебя запросто угробить.

— Действительно, что за юношеское безрассудство? — вторит ему Ферик.

Я не тороплюсь отвечать. Останавливаюсь и любуюсь прекрасным видом. «Аврора», за ней красивое здание с небольшим шпилем. А вон там уже Нева, широкая сильная. И набережные, Дворцовая, Кутузова… Давненько я в Питере не бывал. Красота, сила…

— Посмотрите, красиво как, — говорю я. — Видите?

— Видим, — недовольно отвечает Цвет.

— Нихрена вы не видите. Фархад Шарафович, как там ваш Боря Жид поживает? Уже чувствует закат?

— С чего бы ему чувствовать? — удивляется Ферик.

— А с того, что вот эти спортсмены, чемпионы и призёры очень скоро перегрызут ему горло и сами, без блатных будут править бал. Они дерзкие, сплочённые… относительно… и нацеленные на победу. И их блатные понты не интересуют. Они машины, механизмы, понимаете? Так что думайте, господа воры, как их можно интегрировать в наше движение.

— Если будут зарываться, взять всех и перебить, — скрещивает на груди руки Цвет.

Я смеюсь.

— Фархад Шарафович, смотрите, он как Пётр Первый, стоит, любуется плодами рук своих.

— Похож, — усмехается Ферик.

— Но это ещё не твой город, — хлопаю я Цвета по плечу. — Его ещё надо добыть и не оказаться в этой битве Карлом Двенадцатым.

На встречу с Ильёй Лазаревичем Бекштейном я приезжаю один. С бойцами, но без партнёров. Сначала обхожу со всех сторон это непримечательное двухэтажное строение. Типовая стекляшка на Бухарестской улице. Торговый центр. Хм… На первом этаже расположен стол заказов с небольшой очередью, химчистка и кулинария. На втором этаже ресторан Казбек и парикмахерская.

Заходим в ресторан. Для обеда ещё рано да и вообще, как понимаю, ресторан ещё не работает. Уборщица в синем платье моет пол. Стулья перевёрнуты и стоят на столах ножками кверху. Обстановка совершенно обыкновенная без особого колорита. Простая мебель, на окнах тюлевые шторы, не самые свежие, надо сказать.

Я подхожу к столу администратора и в этот момент из недр выходит невероятно деловая дама. Она двигает ко мне энергичной походкой, громко цокая каблуками, и на ходу спрашивает:

— Что вам?

— Мне Илью Лазаревича.

— Нет его, — категорично отрезает она. — И не будет сегодня. Зачем он тебе?

— Просил прийти меня в это самое время и сегодня. Если вы, мадам, что-то путаете, то лучше уточните.

— Что? — вздымаются её брови.

— Пойдите, говорю, и проверьте, на месте ли шеф, иначе нагоняй получите.

— У неё челюсть отваливается.

— Мальчик, ты чего?

— Скажите, что Брагин пришёл.

— Брагин? — переспрашивает она. — Ты что ли Брагин?

— Я, милая. Я.

Она делает лицо типа «ну надо же» и, повернувшись, шурует обратно. Минут через пять в зале появляется шустрый, быстрый и невысокий молодой человек в костюме и галстуке. Немного похож на шоумена. Аккуратная причёска, немного детские черты лица, умные глаза и действительно невысокий рост.

Я читал о нём, вернее слышал на семинаре по восьмидесятым, но фотографий никогда не видел, по крайней мере, лица его не помню.

— Брагин? — спрашивает он.

Я киваю и, чуть улыбнувшись, тоже спрашиваю:

— Бекштейн?

— Точно, — кивает он и, обернувшись к деловой даме, добавляет: — Нина, принеси нам…

Он делает вращательные движения указательным пальцем и Нина тут же преданно кивает:

— Всё сделаю Илья Лазаревич. Одну минуту.

— Эти с тобой? — спрашивает Бекштейн, указывая на бойцов.

— Да.

— Он хмурится, пытаясь, видимо, понять их статус.

— Сопровождение, — подсказываю я.

— О, — уважительно кивает он. — Ну пойдём сядем за столик, вон там, где стулья уже перевернули. Не против на «ты»?

— Совсем не против.

— Отлично.

Мы усаживаемся, и тут же появляется Нина с подносом. На нём чёрная икра, балык, сервелат, хлеб, масло, коньяк, лимон, шоколад и «Боржоми».

— Угощайся, — протягивает он мне открытую пачку «Салема».

— Спасибо, — усмехаюсь я. — Спорт.

— Спорт — это хорошо.

Он закуривает и глубоко затягивается.

— Давно хотел с тобой познакомиться. Думаю, деловые люди, добившиеся успеха, должны сотрудничать, а не конкурировать. Как тебе такая мысль?

— Полностью её разделяю, — киваю я.

— Попробуй икру, свежайшая. Между прочим, всё это — и сигареты, и икра, да вообще всё — свободно продаётся через наш стол заказов.

— Что же, — можно признать, что Комбинат общественного питания Главленинградстроя-2 — это территория победившего… капитализма.

— Что? — он начинает смеяться. — Точно! Но знаешь, хочу тебе сказать, это как раз тот случай, когда не место красит человека, а человек место.

— Не сомневаюсь. Так что мы можем друг для друга сделать?

— Ну… что тебе нужно в Ленинграде?

— Всё, — сознаюсь я. — Я давно здесь не был и теперь вот жалею, что не приехал раньше. Хорошо живёт колыбель революции. И деньги куёт.

— Это да, люди здесь встречаются талантливые, куют хорошо.

Он смеётся.

— Ладно, смотри, Егор. Вот какая тема. У меня есть возможность завозить игровые автоматы через Финляндию. Надо? Ты же казино занимаешься. Я могу продавать тебе эти штуки с доставкой в любую точку союза.

— Надо, но зависит от цены и спецификации. Мы сейчас как раз прорабатываем это направление. В принципе, да, удобно, не заморачиваться и сразу получать оборудование здесь. У меня встречный вопрос, а ты не хочешь заняться игровым бизнесом? Я ищу партнёра в Питере. Я не один, само собой, нас группа, но это неважно, все доли обговариваются заранее.

— Я думал, но пока не решил. Катраны здесь есть.

— Подумай конкретнее. Я всё равно открывать буду. Три катрана, где играют блатные? Три маленьких квартиры? Это ерунда. Приезжай в Москву и посмотри, как там дела идут.

— Да, приеду скоро, давно собирался.

— Хочешь, полетели вместе. Я завтра-послезавтра собираюсь возвращаться.

— Нет, сейчас не могу. У меня отгрузка в Узбекистан, а клиент… ну, в общем проблемы там у него.

— Что за отгрузка? Я могу помочь с Узбекистаном.

— Сигареты, консервы, фрукты консервированные. Полный ассортимент. У меня будет десять вагонов.

— Десять вагонов? — удивляюсь я. — Масштаб мне нравится.

— Ешь, ты почему не ешь?

— Да, спасибо. Слушай, покупателя я тебе, думаю, найду. Причём, деньги здесь можно отдавать.

— Это очень хорошо, но вопрос нужно решить срочно в течение максимум двух дней.

— Хорошо.

— Ещё мне нужна будет таможня в Прибалтике, — говорит он, — желательно в Риге, там порт удобно использовать. Я пока подробности не могу обсуждать, но принципиально, такую возможность ищу.

— Принципиальная возможность есть и очень хорошая. Нужно только обсудить подробности.

— Понял, значит, к этому ещё вернёмся. Я думаю, нам надо сначала попробовать что-то сделать вместе. Поработать, притереться и тогда уже двигаться дальше.

— Верно, — соглашаюсь я. — Но у меня есть пара нескромных, но важных для меня вопросов. Имеешь ли ты надёжную крышу и как ты живёшь с блатными?

— Блатные меня не трогают, а я их. А прикрытие наверху, если ты об этом, да, имеется. Но если ты хочешь, чтобы я этот зонтик подержал и над тобой… имей в виду, это будет дорого стоить.

— Не сомневаюсь. Про блатных… Если на тебя наедут, например придут и скажут, что здесь в «Казбеке» хотим открыть катран или стриптиз, я не знаю, что угодно. Ты сможешь отбиться?

Он задумывается.

— Ты что, что-то слышал об этом?

— Ничего конкретного… — пожимаю я плечами.

— А как у тебя с блатными? — хмурится он.

— С кем-то сотрудничаю, с кем-то воюю, — усмехаюсь я. — У меня есть армия, а у них нет.

Он становится задумчивым.

— Хочу предостеречь, — говорю я. — Спортсмены, которых ты используешь на воротах и для решения личных проблем… они… Они не твоя армия и думают о том, как самим урвать деньжищи и стать круче всех, а не служить за копейки, даже за очень хорошие копейки. Они уже умеют добывать свой кусок.

Бекштейн уходит к себе в офис и приносит мне предложение по игровым автоматам и спецификацию груза, подготовленного для отправки в Узбекистан. На этом мы прощаемся. Я обещаю дать знать в самое ближайшее время.

Не могу сказать, что он мне прямо понравился, не знаю, но деловая хватка у него безусловно имеется. Коммерческие предложения составлены точно и грамотно. К таблицам приложены рекламные буклеты автоматов, а к продуктам этикетки по всем позициям.

Ферик сразу ухватывается за предложение по продуктам и дело закручивается.

— Надо замыкать его на себя, — говорю я. — На постоянной основе.

— Согласен, — кивает Ферик. — Это очень интересная тема.

— Так почему её не замутить и в Узбекистане? Это же не контрабанда.

— Слушай, а почему ты доверяешь этому Бекштейну? — прищуривается Ферик.

— Я кроме вас, Фархад Шарафович, никому не доверяю, но про этого паренька слышал, что он большими деньгами ворочает. Он талантливый аферист, ой простите, предприниматель. Если бы нам его заполучить в партнёры, думаю, успехи наши стали бы куда заметнее.

Вечером мы идём ужинать в «Океан», один из самых модных ресторанов на берегу Большой Невки, относящийся к комбинату питания Ильи Бекштейна. Поплавок, расположенный на барже. На воротах стоят мои рижские и частично уже питерские знакомцы Денис Старовойтов и Пахан Коскинен. Мы, естественно, проходим без вопросов. Парни обещают подойти в течение вечера и организовывают нам лучший столик у окна.

Зал находится как бы на втором «этаже», над кухней. По сути, это такая же стекляшка, как «Казбек», только на воде.

— Всё, вагоны можно отправлять, — говорит мне Ферик, когда мы усаживаемся за стол. — Мы готовы. Вот примерный расчёт. В худшем случае только нам упадёт тридцатка.

— Отлично, — хвалю я. — Надо Илье сообщить, пока он не отдал, кому-нибудь другому. Товарищи акционеры, у меня вопрос по Угольку, пока он не пришёл. Нахера он нам нужен?

— Мне его друзья рекомендовали, — пожимает плечами Ферик.

— Слишком много от него шума, — качаю я головой. — И вы сами видите, от него здесь толку мало. Он даже с фарцой не мог разрулить, когда мне одну штанину продали.

— А ты чё, — хмыкает Цвет, — не прочухал, что тебя разводят?

— Прочухал, как раз, да хотел проверить, что «наш человек в Питере» предпримет. Ничего он не предпринял. И, вообще-то, он предлагает устроить казино прямо здесь, в «Океане» или в «Казбеке».

— Я скажу, чтобы искал другое место, — кивает Ферик. — От нас не убудет, вдруг действительно найдёт. А нет, так невелика потеря. Боря Жид нам палки в колёса пихать не будет. Так что можем работать, подыщем что-нибудь.

— Может, сделать ставку только на автоматы? — вслух размышляю я.

В это время в зале появляется Уголёк и Бекштейн. Оба невысокие, они идут навстречу друг другу, не глядя друг на друга. Дон Вито ищет глазами нас, а Илья неизвестно кого ищет, но тоже смотрит не вперёд, а в сторону. И, конечно, они сталкиваются, причём так, что Бекштейн падает на пол.

Он разумеется, тут же вскакивает на ноги и обрушивается на Уголька с бранью. Учитывая взрывной характер итальянца, он начинает махать руками, хорошо ещё без зажатого в кулаке карандаша. Что именно они говорят друг другу, не слышно, но отдельные слова, долетающие до нас свидетельствуют о высокой степени взаимной неприязни.

Впрочем, быстро вспыхнув, конфликт тут же угасает и Бекштейн уходит. Но не успевает Уголёк дойти до нашего стола, как к нему подбегают вышибалы Денис и Пахан и взяв под руки вытаскивают из зала. В зал возвращается Илья. Он подходит к окну и мы тоже поворачиваем головы. Нижнюю палубу отсюда не видно, зато видно тело, вылетающее на пару метров и падающее в воду.

— Твою дивизию! — говорю я и закрываю лицо ладонью. — Испанский стыд! Кажется, с партнёрами в Питере нам определённо везёт.

Нам приходится вылавливать Уголька из воды и отправлять домой на такси. А ещё и решать с Бекштейном вопросы по отправке вагонов. В общем… кринжово, братцы…

А на следующий день мы улетаем. Со мной летят Алик и Виктор, а остальные парни гонят машины. Ферик летит с помощником, а Цвет один. В аэропорт за нами приезжает Наташкина «Жига».

Поднимаясь домой, я не знаю, что буду говорить. Решения нет… Открываю дверь и захожу. Фу… табачным дымом пахнет.

— Егор, ты? — доносится голос из гостиной.

— Ага, — отвечаю я и, сбросив кроссовки захожу в комнату.

— Привет.

— Привет, — кивает Наташка и, повернувшись ко мне, улыбается.

Мягко и нежно. Улыбается, но со стула не встаёт, на шею не бросается. Лбом о незримую стену не бьётся. Стену-то не она выстроила, а я…

— Ты чего, куришь что ли? — обалдело спрашиваю я.

— А? Да нет… так, балуюсь просто… Не буду больше, извини.

Она тут же гасит сигарету в большой, розового цвета, хрустальной пепельнице «Мозер», оставшейся после Мартика.

— Ты есть хочешь?

— Да… можно, — киваю я.

— Садись, я сейчас принесу, у меня всё готово.

Я подхожу и сажусь за стол. Всё накрыто. Тарелка, на ней стоит глубокая тарелка для супа, нож, вилка, ложка.

— А кто такой, Добров? — спрашивает вдруг Наташка.

Я аж подскакиваю.

— Какой ещё Добров?

— Не знаю, — пожимает она плечами. — Вот, ты же сам написал, Добров. Вот тут Брагин, а здесь Добров. Это на столе лежало. Я думала записка от тебя, а оказалась шифровка.

Она показывает мне мой листок, где я начертил схему со своими перемещениями во времени.

— А… это… — небрежно машу я рукой. — Так… глупости, ерунда всякая… Криминальная схема.

— М-м-м… — поднимает она брови, мол не хочешь, не говори. — Ну ладно. Мой руки, а я принесу тебе поесть. Я борщ сварила, как ты любишь, такого насыщенного красного у меня ещё никогда не получалось. Тебе понравится. Я надеюсь.

Она уходит на кухню, а я поднимаюсь из-за стола, иду к окну и открываю его настежь, чтобы табачный дым скорей выветрился. Потом подхожу к дивану и, постояв немного, сажусь на него. Как-то я устал. Да, устал… Подумав, я ложусь, поворачиваюсь к комнате спиной и закрываю глаза. Да. Покой.

Через минуту заходит Наташка.

— Вот те раз, — удивляется она.

Ставит борщ на стол и подходит ко мне. Она присаживается на краешек дивана и кладёт на плечо свою руку, и мне становится так хорошо, что и высказать нельзя.

— Ты не заболел? — спрашивает она.

— Нет, всё хорошо, — отвечаю я. — Сейчас пойду есть борщ.

Она встаёт но тут же снова садится… нет, она ложится. Да, она ложится рядом и прижимается ко мне. Прижимается и обнимает.

— Устал, мой миленький, — говорит она низким, внезапно осипшим голосом, — да?

— Есть немного, — вздыхаю я.

— Ну ничего, сейчас отдохнёшь…

Она говорит и нежно поглаживает меня по плечу.

— Егорка… Егорушка мой… Егорушка…

Рука её перескакивает на мои волосы и она запускает в них пальцы.

Хорошо. Как хорошо становится.

— Слушай, — тихонько шепчет она. — Так ты Добров что ли?

12. «Куда» — плохое слово

— Ага, — соглашаюсь я.

— Правда? — спрашивает Наташка и её пальцы в моих волосах замирают.

— Нет, — говорю я.

— То есть, ты врёшь? — мурлычет она и пальчики её сжимаются, захватывая мои волосы в кулак.

— Нет-нет, — отвечаю я поспешно.

— Значит, всё-таки, правда?

— Ага.

— Так ты Добров?

— Нет.

— Врёшь!

— Да.

— Ты меня запутал…

— Да, я и сам запутался, — хмыкаю я.

От неё пахнет… так тонко и сладко… розой и ландышем…

— Ну тогда… есть лишь один способ разобраться, — шепчет Наташка и, прильнув, целует меня в шею. — И этот способ…

Твою дивизию… Ну что ты делаешь… Способ тебе… Знаю я этот способ! У меня мурашки по коже бегут и сердце останавливается, как у зомби. И вообще всё останавливается — и дыхание, и мысли, и пульс соответственно.

Она замирает и я замираю, прислушиваюсь.

— Ты догадался?

Хрен ли тут догадываться, даже если бы не догадался сам, тело уже обо всём догадалось за меня.

— Наташ… — говорю я и, набрав полную грудь воздуха, начинаю поворачиваться к ней лицом.

Это не так-то и просто, учитывая, что лежим мы на узком диване, и я оказываюсь зажатым между ней и спинкой этого самого дивана. Тем не менее, я, разумеется, пытаюсь.

— Что… что ты делаешь? — спрашивает она. — Погоди. Да погоди ты….

Она отлипает от меня и поднимается с дивана. Что я делаю? Это что ты делаешь?

— Давай, правильно. Я думала, ты не догадаешься. Этот способ хорошо известен, нужно поесть борща. Давай, скорее иди к столу. Он уже остыл практически. Ты только посмотри какой красивый. Надеюсь, и вкусный тоже.

Блин, серьёзно? Я едва сдерживаю улыбку и… тоже надеюсь, что борщ вкусный. Подловила ты меня. Фыркаю, чтобы не заржать.

— Что?

— Да, — киваю я. — Всё правильно, нужно борща поесть. Точно. Твой борщ я уже знаю, он целебный.

— Молодец. Садись, я себе тоже принесу. Поедим вдвоём, как в старые добрые времена.

Она действительно уходит на кухню, а я сажусь за стол.

— Решила оставить Маринин сервиз? — удивляюсь я, когда Наташка возвращается с полной тарелкой.

— Ага. Плохо только, что там супницы нет, с тарелкой с кухни не очень удобно идти, чуть не пролила. Ну как, попробовал уже? Сметану-то чего не положил? Вот же она. Хлеб бери. Ну, а чего не оставить, симпатичный сервиз, по-моему.

Она хмыкает.

— Чего? — спрашиваю я.

— Да, как подумала про Марину, вспомнила сразу, что надо бы на тренировку сходить, а то… Кстати, там у вас есть такой дядька крутой, прапорщик какой-то. Он ведёт занятия по драке с ножами. Надо туда записаться. Он очень меня впечатлил своими умениями.

Я беру стеклянную баночку сметаны и аккуратно нажимаю на крышечку из фольги. Она плотнее, чем на бутылках с кефиром и молоком, потому что у сметаны более широкое горлышко. Надо нажать так, чтобы освободить завальцованные края, но не слишком продавить крышечку, иначе она потом не сядет на место…

— Ну-ка, покажи… — Хмурится Наташка, проворно подскакивает ко мне и берёт за руку. — Это в Питере твоём так развлекаются?

— Нет, — качаю я головой. — В Москве…

Она берёт мою руку, подносит к губам и целует рубец от наручников.

— И на второй так? Давай, я поцелую и всё пройдёт.

Я как дурачок протягиваю. Она целует и возвращается за стол.

— Не остыл ещё?

— Нет, в самый раз, — киваю я. — Очень вкусно. Борщ шикарный.

— У нас сегодня инглиш, ты не забыл? — кивает Наташка и заносит в рот ложку. — А правда, ничего получился. Я старалась. О, смотри!

Она, откладывает ложку, расстёгивает блузку на груди и вытягивает маленький алюминиевый крестик на толстой нити.

— Поздравляй.

— Серьёзно? — удивляюсь я. — Поздравляю.

— Я кстати почитала кое-что и да… Это ты здорово придумал… Будешь ещё? Там, правда, отбивные тебя ждут.

— Буду, — киваю я. — Просто обалденный. Я могу сам принести.

— Нет-нет, сиди. Я принесу.

После борща жизнь налаживается. Блин… правда, хорошо становится и начинает клонить в дрёму… Наташка приносит ещё тарелку.

— Кто же такой этот Добров? — вздыхает она, глядя на листок со схемой, лежащий рядом с тарелкой.

— Возможно, вымышленный персонаж, — пожимаю я плечами.

— А ты можешь с ним разговаривать? — мягко спрашивает она.

— Что? — поднося ложку ко рту, я снова фыркаю, отчего разлетаются брызги. — Ой.

— Ну, а что… — пожимает она плечами. — Здорово же с кем-нибудь переброситься парой фраз…

— То есть, ты намекаешь, что от удара по темени, у меня личность раздвоилась?

— Да нет, конечно, — успокаивающим тоном говорит она. — Но такое же бывает…

— Ну-ка, приведи пример.

— Если обратиться к фантастическому произведению Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», то…

— Серьёзно? — усмехаюсь я. — А что, я тебя пугаю, когда, по-твоему, превращаюсь в Доброва-Хайда?

— Нет, — улыбается она. — Ты меня не пугаешь, но вот некоторые твои идеи пугают. Кстати был такой доктор, Эуген Блейлер, швейцарец, он занимался проблемами целостности «Я»…

— Ты ещё Билли Миллигана вспомни.

— А я такого не знаю, — смущается она.

— Ему поставили диагноз «множественное расщепление личности». В нём уживались двадцать четыре человека, представляешь? Менялись по очереди. Например, один улетел из Америки в Англию, а другой проснулся утром в этой самой Англии и ни сном, ни духом, как там оказался.

— Ого… У тебя же не так? Ты же не очнулся в Ленинграде, прикованный наручниками, не зная, как там очутился?

— Нет, — смеюсь я. — У меня такого не было пока.

— Тогда, — пожимает она плечами, — остаётся предположить, что ты каким-то чудом прилетел из… не знаю откуда точно, но на твоей схеме показано, что ты прилетел из будущего. Посуди сам, Егор Брагин был тихим мальчиком, не умел драться, не любил конфликты, никогда не чмокал меня в щёчку…

— А тебе этого хотелось? — перебиваю я.

— Возможно, — улыбается она.

— Но почему тогда ты так отреагировала, когда я тебя впервые чмокнул? Будто я тебе сразу в трусики залез.

— Так! — смеётся она. — Перестань про трусики. От неожиданности отреагировала. Неважно, сейчас не обо мне речь!

— А о ком, о товарище Доброве?

— Пожалуй, — кивает Наташка. — Итак, тихий интеллигентный мальчик превращается после травмы в свою полную противоположность. В драчливого, удачливого, нагловатого героя-любовника…

— Что ещё за определение? Почему герой-любовник? Почему не просто супермен?

— Ну, не перебивай! В чём причина такого перерождения? Удар кирпичом по голове? Ну, ударьте меня, пожалуйста, я тоже хочу измениться?

— Зачем? — удивляюсь я.

— Хочу на языках говорить и сквозь стены просачиваться, а ещё читать мысли и уметь становиться невидимой.

— Но у меня таких способностей не обнаружено после травмы.

— Во-первых, кто тебя знает, а, во-вторых, вдруг у всех по-разному происходит? Но, если серьёзно, всё-таки, как с тобой произошли такие резкие перемены?

— Странно, раньше тебя эти перемены не беспокоили…

— Всегда беспокоили, но сейчас я посмотрела на твою схему и…

— А тебе я какой больше нравился, до или после травмы?

— Учитывая, что, как и сколько раз ты со мной сделал… — с серьёзным видом задумывается она, но потом не выдерживает и прыскает, — пожалуй после. Но вдруг, это уже не ты?

— И что тогда? А кто, кстати?

— Не знаю, — пожимает она плечами. — Сам расскажи…

Расскажи тебе… А что сказать про настоящего Брагина? Что он того, похоронен через сорок три года не в своей могиле? А если не похоронен, то влачит жалкое существование в пятидесятилетнем теле? Пипец, ужас… Об этом лучше и не думать. Впрочем, честно говоря, вряд ли можно выжить при встрече с маршруткой, летящей на такой скорости… И как ты это всё воспримешь?

— Поехали на английский, а? — говорю я. — Столько уже пропускать можно…

Она прикусывает губу, но не возражает. Кивает и встаёт из-за стола. Я тоже встаю и начинаю собирать грязную посуду.

— Надо купить видик, — говорю я.

— Это что?

— Видеомагнитофон. Будем смотреть фильмы на английском и совершенствоваться в языке. Начнём с «Чужого».

— А это что?

— Ну… это космический ужасник. Как космонавт внутри себя проносит инопланетянина.

— Поняла намёк, — подмигивает Наташка. — Я посуду помою, не беспокойся.

После занятий мы возвращаемся домой, потому что я договорился со Злобиным, что он придёт обсудить результаты моей поездки, ну, и вообще поболтать.

— Ой, а чем его угощать, у меня же нет ничего… — волнуется Наташка.

— Борщ прекрасно подойдёт. И отбивные вроде, ты говорила.

— Ой… не знаю, для него борщ слишком примитивно, мне кажется.

— Да ладно, мы с ним сто раз в пельменной ели и ничего. А твой борщ, надо сказать — это настоящий кандидат на «Мишлен». Как так получается, что ни капуста, ни свёкла у тебя хрусткость не теряют?

— Я крышкой кастрюлю не закрываю, — пожимает она плечами, — чтобы овощи не распаривались.

— Гениально! — хвалю я.

— Гениально! — хвалит Злобин и опрокидывает в себя рюмку ледяной тягучей «Посольской». — Кстати, когда свадьба? Надо попробовать успеть отбить твою невесту.

Не сыпь мне соль на сахар, товарищ… Товарищ генерал-майор, вообще-то.

— На чужой каравай, — киваю я, — сами знаете. Лучше скажите, когда будем большие, непомещающиеся в рюмку звёзды обмывать?

— Да шучу-шучу, Егор, — подмигивает он.

— Будете ещё, Леонид Юрьевич? — спрашивает Наташка, игнорируя шутку, связанную с упоминанием свадьбы.

— С удовольствием, — соглашается он. — Такого борща отродясь не ел. Егор, подливай беленькую. Жалко, что ты компанию составить не можешь. А звёзды будем обмывать в ближайшее время.

— Как там наш друг Поварёнок поживает? — интересуюсь я.

— Пребывает в пессимизме, — усмехается Де Ниро. — И есть, отчего.

— Дел он наворотил, — качаю я головой. — Жаль, их все ему вменить нельзя. Там бы на вышечку сразу набралось и не одну…

— Ничего, мы не такие уж и простаки, Егор, сделаем ему козу, не переживай.

После ужина мы со Злобиным идём в «библиотеку» — комнату с диваном и двумя красивыми книжными шкафами, правда почти без книг. Я ещё не успел обзавестись, а Мартик свою библиотеку распродал перед отъездом.

— Этот Бекштейн, — говорю я после подробного рассказа о поездке, — тот ещё фрукт. С одной стороны, от успехов у него, по всей видимости, головокружение разыгралось, как сказал бы товарищ Сталин, а с другой — он, похоже, весьма талантливый сукин сын.

Насколько я помню, в середине восьмидесятых его грохнут при невыясненных обстоятельствах. Я думаю, он довыпендривался, довыпендривается то есть.

— Надо за ним понаблюдать, конечно, — продолжаю я, — но, считаю, нужно его активнее привлекать к сотрудничеству. Да и за его собственными деяниями контроль установить.

— Давай его обложим, — размышляет Де Ниро. — Прижмём по линии ОБХСС и по нашей тоже. А ты потом придёшь и решишь все проблемы, но за это… придумаем потом, что за это…

— У него, скорее всего, крыша хорошая, не может же он просто так на шару, что называется, такие дела крутить… Может буча подняться.

— Надо выяснить, кто его защищает и использовать волшебный чемодан Поварёнка.

— Если товарищ Су прознает о манипуляциях с чемоданом в личных целях, боюсь нам тогда ноги повыдёргивают.

— Это ещё не факт, — пожимает он плечами и отпивает из бокала виски, настоящее, не нашего производства.

— Там ещё есть такой персонаж, как Уголёк. Боюсь, как бы он не замочил Илюшу нашего.

Я рассказываю, что там приключилось, и что за гусь этот дон Вито.

— А зачем тебе этот Карандаш? Тем более, если от него угроза делу исходит. Он задиристый, неуравновешенный, как я понимаю. Никто и не удивится, что он всплывёт где-нибудь в Финском заливе…

— Вы мне предлагаете его просто устранить что ли?

Он пожимает плечами.

— Ладно, Егор, неплохо съездил, есть, о чём поразмыслить. Ты прав, деньги там большие крутятся, нужно накладывать свою руку. Давай всё взвесим, обдумаем и заберём себе этот чудесный город.

— Давайте, — хмыкаю я, — заберём. Чур мне Эрмитаж.

— Бери, — разрешает он отпивая виски. — Я тебе тоже хочу кое-что рассказать. Похоже, Гурко внял твоей просьбе и начал кое-что делать.

— Пиарить и прокачивать тему ЕБН?

— Пиарить — это что?

— Пиар, буржуйский термин, паблик рилейшнз, в узком смысле, значит раскручивать и продвигать.

— Значит, пиарить, да и… прокачивать тему ЕБН. Ха, ЕБН, да, молодец. А я тем временем попросил подготовить сводки по Свердловской области. В прошлом году двукратное увеличение хищений. Как тебе? Железная дорога, лес. Отправки в Узбекистан, а он у шефа уже в зоне особого внимания. Улавливаешь? Уже неплохо, да?

— Согласен, неплохо.

— А на днях Ельцин, он же там у себя царь и бог, так вот, буквально пару дней назад он встречался со студентами и преподавателями вузов и пять часов отвечал на вопросы. Спрашивали, скажу тебе, без страха и оглядки, вопросы были максимально острые и злободневные. Партийная дисциплина, воровство, коррупция, снабжение, перебои с продуктами питания, талоны, престарелые правители, социальные проблемы, молодые семьи. Да, много чего. И ответы были тоже подстать, дерзкие и не слишком… э-э-э…

— Политкорректные, — подсказываю я.

— Да, хорошее слово. И он в таком ключе говорил, что, когда, мол, придёт наше время, мы это всё изменим и всё такое. До основанья, а затем… Понятно, это можно повернуть по-разному, но с учётом того, что Рябов, это его покровитель в ЦК, тоже свердловский, уже несколько раз попадал на карандаш с едкими высказываниями по поводу возраста Брежнева и других товарищей, атмосфера складывается, я бы сказал, с привкусом скандала. Так что… так что у меня ребята готовят докладную на имя шефа.

— А Медунов никак не проявлялся?

— Нет, сидит тихо.

Заглядывает Наталья.

— Прошу прощения, — говорит она. — Егор, тебя к телефону просят.

— Наташ, — развожу я руками.

— Да, — кивает она, — но сказали, что вопрос срочный, это твой Миша Бакс. Там ЧП какое-то…

Ёлки, этого ещё не хватало…

— Простите, Леонид Юрьевич, я на минутку.

— Да-да, без проблем, — улыбается Де Ниро. — Мы уже, в принципе, всё обсудили с тобой.

Я иду в гостиную.

— Что там, Миша? Привет…

— Привет, Егор. Слушай, тут такая ситуация… Короче, клиент… напал на другого уважаемого клиента. Тут товарищ из ЦУМа, а он на него набросился… оскорбил, по зубам влепил.

— Миш, я не понимаю, это первый раз что ли? Ты же лучше меня знаешь, что в этом случае делать… Это где, в «Москве»?

— Да, в «Москве», но этот… м-м-м… хулиган, да мы его оттащили, убрали, естественно, но он тебя требует, говорит, что твой партнёр, орёт на всех, уволить грозит.

— Блин, нет… Только не…

— Уголёк…

— Ну твою дивизию! Уголёк… Он где, у ребят в клетке?

— Да, но он благим матом на всю гостиницу орёт… Чего с ним делать-то? Гасить?

— Позвони Ферику или Цвету.

— Я звонил уже, не могу дозвониться, нет нигде. Тем более, он тебя конкретно требует.

— Блин… скажи, что я уже еду. Только не выпускай из клетки до моего приезда. Скажи, мне доложили об инциденте и я еду.

— Мне кажется, он клетку зубами перегрызёт.

— Из клетки выпусти, ладно… но пусть сидит в дежурке. Усиль ребятами. И дай ему выпить, что ли… Успокой, короче. Угости чем-то. Я скоро.

— Бляха-муха, Егор, как его успокоить-то? Он же бешеный… Он мне глотку перегрызёт…

— Давай, Миша, выкручивайся, ты матёрый. Ты крутой переговорщик, я в тебя верю. Справляйся.

Я кладу трубку и задумчиво массирую шею.

— Уголёк опять объявился? — спрашивает Злобин.

— Да, бучу устроил, его там в кандейку утащили, но надо разруливать как-то. Чего он припёрся-то? Без предупреждения. Без объявления войны.

— Ну вот и возможность, — пожимает плечами Де Ниро. — Без шума и пыли. По-моему, упускать такую нельзя. Возьми ребят и всё.

— Отличный совет. Во-первых, мне же и предъявят, а, во-вторых…

— Не предъявят. Сделай по-умному. Замири, пусть все видят. Умиротвори, короче. А так, он же настоящая заноза и всегда на взводе. Он успокоится и уйдёт. С тебя и взятки гладки, да кто на тебя подумает-то? С кем он там ещё схлестнулся и почему, тебя не касается. Ты что сторож ему?

Блин, это уже слишком, товарищ генерал-майор… Но решать-то надо… В любом случае, надо… Или он мне весь бизнес загубит. В Питере. Да и здесь вон тоже… Твою дивизию! Дон Вито хренов!

Я беру парней и выезжаю. Де Ниро едет домой, садится за руль и мчит всем спиртам назло. Он домой, а я в казино.

Моя машина ещё не вернулась, поэтому еду опять на Наташкиной. Алик и Витёк со мной, ещё четверо парней подъедут к гостинице. Вот же мудила, честное слово.

— Суки, я вас на перо поставлю! — доносится из-за закрытой двери. — На ремни порежу! Твари! Волки позорные!..

Когда мы заходим в дежурку, Уголёк едва держится. Глаза горят, на губах пена, по полу разбросаны бутерброды, осколки бокалов, стул валяется.

Охранники стоят, готовые отразить удар и, судя по всему, уже несколько раз отражали. Блин…

— Вито, — спокойно говорю я и киваю. — Вито, замолчи.

На удивление, увидев меня, он замолкает.

— Пошли, — показываю я головой на дверь и выхожу в коридор.

Он выходит за мной но, увидев мою бригаду, останавливается, как вкопанный.

— Куда? — спрашивает он, чуть бледнея.

— «Куда» — плохое слово, — отвечаю я и захожу в лифт. — Пошли, сказал.

13. Говори, Егор!

— Ты чего снова приехал? — спрашиваю я.

— Так ты свалил, а мы ничё не решили, — пожимает плечами Уголёк.

— А как решить, если ты ничего не предлагаешь? Чего ты решать-то хочешь? На чужой территории казино открывать?

— Я этого додика завалю! — гневно прищуривает он пылающие глаза.

— Нет, не завалишь, — качаю я головой. — Ты где остановился?

— Нигде. Ты же сказал, что в любой гостинице меня устроишь.

— Устрою, но не сегодня, — говорю я и смотрю на часы. — Сегодня только в «Красной стреле».

Мы выходим из лифта.

— Какой стреле, нах?

— По пути поговорим. В ресторан уже не успеем, но в поезде классно кормят.

— Ты чё, решил меня коленом под зад? — напрягается он.

— Это ты сказал. Я тебя просто провожаю. Поговорим, ладно?

— Ну давай… Чё бы и не потрещать…

Мы садимся в машину.

— А чё за подгон молчишь? — хмыкает он. — Не понравилось что ли?

— Какой подгон? — удивляюсь я.

— От фарцы, какой ещё. Джинсари, корки, майка, чё?

— Это от тебя что ли было?

— Нет, нах, тебе дедушка Ленин принёс. Из Смольного, бля. Ты так, наверно подумал, да?

— Серьёзно? Нихера себе, а я-то думал, это спортсмены подсуетились.

— Щас, ага, подсуетятся они. Они сами тебя и развели.

— Они ж не фарцуют, западло типа.

— Но спекулей гоняют, стригут с них время от времени.

— А ты почему не стрижёшь? — интересуюсь я.

— Стригу. Подгон же организовал тебе.

Он вальяжно и с самодовольным видом откидывается на спинку и поглядывает на меня.

— Благодарю, фрателло, — хлопаю я его по руке. — Если бы не ты, ходил бы я, как чмошник. Ладно. Скажи мне, чего ты хочешь?

— Казино хочу, я тебе говорил уже.

— Ты слишком горячий. Я понимаю, ты требуешь уважения, но как ты жив ещё с таким характером?

— Чё тебе не нравится? — напрягается он и подаётся ко мне.

— Мне не нравится, что ты не ценишь жизнь. Ни свою, ни чужую. Что ты взрываешься-то постоянно? Зачем поддерживаешь это тление, чтобы оправдать погоняло что ли?

— А я чё-то не понял, ты меня поучать что ли решил? Ты сявка, в натуре.

Я вздыхаю и качаю головой.

— Слушай, дон Вито, ты мне нравишься…

— Ты чё, девку нашёл, чтобы тебе нравиться?

— Блин, — вздыхаю я и улыбаюсь. — Зачем ты постоянно в бутылку-то лезешь? Короче, этого мудилу из «Океана» не трогай. Как брата прошу, ты понял? А за подгон благодарю.

— Да чё там, от души — внезапно улыбается он в ответ.

Блин, доброе слово и кошке приятно, да?

— А этого босяка ссученного я порешу, точно тебе говорю, — мгновенно меняется он в лице и скалится, как собака.

— Ми скузи, дон Вито, — складываю я пальцы в щепоть, — при всём уважении, но не сейчас.

При слове «уважение» он приободряется.

— Потом, — продолжаю я, — когда станет ненужным. Что ещё сказать, хочешь с нами работать, займись чем-то конкретным. Подбери под себя, «Галёру», стань круче Феки.

— Фека лошара. Он сейчас чир тянет.

— Но учти, — оставляю я без реакции это замечание, — что туда уже спортсмены лезут, отбирают шмот у спекулей, правда пока бессистемно. Обложи фарцу данью и дай защиту. А это вообще ой, какая непростая задача. Привлеки ментов значит. Плати им регулярно и больше, чем они сейчас имеют. Но за это пусть не только глаза закрывают, но и боксёров гоняют. Втыкаешь, Уголёк? Никого не убивай, этим делу не поможешь.

Он молчит, щурится, строит гримасы делового и страшного человека.

— Но с этими вопросами тебе к Цвету, — гну я своё. — Ферик за тебя слово замолвил, дальше давай сам. Я в тебя верю. В тебе энергии столько, что на целый Питер хватит. У тебя люди есть?

— Найдутся, — неохотно отвечает он.

— Вот и хорошо. Заставь со своими людьми фарцу подчиниться. Только без фанатизма, учитывай психологию. И экономику. Если слишком надавишь, они уйдут в другое место или будут искать другого защитника. Не переусердствуй. Когда ты подомнёшь под себя всё это кубло, с ментами добазаришься, Цвет тебя возьмёт в команду. Сто про.

— А он тут каким боком? Я с тобой, вообще-то говорю.

— Я не блатной и в ваши базары не полезу, могу только советы давать. А тебе по-любому с ним нужно тереть. А чем он тебе не угодил? Вор авторитетный, большие территории контролирует.

Он не отвечает, и отворачивается к окну.

— Но смотри, — завершаю я своё воззвание, — береги ресурс, то есть конкретно спекулей. А найдёшь помещение под казино — отлично. Но там должно быть всё схвачено, чтоб ни один мент или чекист не докопался. И ещё, у меня в казино нельзя устраивать скандалы.

— То есть этому бл*дскому борову можно было, а мне нет? Ты чё несёшь, Бро⁈

Нет, вразумить его не удастся, как ни пытайся. Значит, нужно использовать уникальные характеристики продукта. Может, эта страсть, в итоге, поможет ему подмять галереи «Гостиного Двора». Или, взорвавшись, как бомба, он унесёт с собой начинающих чувствовать силушку и входящих во вкус спортсменов.

— Слушай, Уголёк, я тебя несколько дней всего знаю, но вижу, ты нормальный чел. Скажи, как тебя искать, если что?

Он диктует телефон.

— А пи**ра этого я урою.

— Да погоди ты, искупай также да и всё. Он мне нужен живым и здоровым. Не вздумай карандашами своими тыкать.

— Не, а ты чё против карандаша имеешь? Ты сам попробуй, а я посмотрю, как у тебя получится.

— Нет, я сказал.

— А ты кто такой, говорить мне? — усмехается он и на этот раз безо всякой злобы. — Ты ж вообще левый фраерок.

— Но ты, я смотрю, полюбил меня, — усмехаюсь я в ответ.

— Чё? — опять напрягается он.

— По-братски, чё, — пихаю я его локтем.

— Не, фрателло, Бро, в натуре, ты того тяжеловеса чётко уделал, — подмигивает он. — Тебе бы ещё карандашик в руку.

— Карандашик? — начинаю смеяться я, и мой смех переходит в хохот. — Карандашик? А-ха-ха! Да ты прикалываешься, Вито, в натуре, прикалываешься.

— Ты чё гонишь, Бро! — мрачнеет он и снова злится, но уже меньше, чем через минуту тоже начинает смеяться, сначала сдерживаясь, а потом гогоча во всю силу.

Тот ещё гусь. Но, при всей его неукротимой дури я испытываю к нему нечто вроде симпатии. Он мне чем-то напоминает Хаблюка, дружбана дяди Гены. Тот из-за чрезвычайно серьёзного отношения к себе и неуёмного ЧСВ тоже всегда готов встать на защиту своего достоинства, не боясь показаться комичным и глупым.

Я выкупаю купе в СВ, переплатив кассирше чирик, и подвожу Карандаша к вагону.

— Скоро увидимся, мой друг, — киваю я, и мы обнимаемся на итальянский манер, дважды имитируя прикосновение щеками.

— А ты откуда знаешь столько слов итальянских? — спрашивает он. — И вот… прощаться умеешь.

— Интересуюсь, — пожимаю я плечами. — Читаю, кино смотрю.

— А-а-а, понятно. Я вот когда лаве заработаю, свалю на Сицилию.

— Там тебе делать нечего, ты же не будешь мандарины выращивать или рыбу ловить, — пожимаю я плечами. — Поезжай в Рим или Милан. Там движ.

— Кто там?

— Пассажиры, проходим, не задерживаемся, — прерывает нас проводница.

— Ну ладно, Бро, — щурится он. — Смотри у меня, понял?

Я сажусь в машину и возвращаюсь в казино. Блин, Тони Монтана по сравнению с этим Вито просто дитя… И то, что он так легко дал посадить себя на поезд не должно меня обманывать. Надо подумать, как уберечь Бекштейна и удовлетворить жажду мести этого парня с раздутым эго… И как его самого использовать.

— О, пожаловал на ночь глядя, — хмуро приветствует меня Ферик.

— Да я-то уже успел дракона победить, — усмехаюсь я, — это вы только появились.

— Ты чего с ним сделал? — встревоженно спрашивает он.

— Купил билет и отправил в город на Неве, Фархад Шарафович.

— Ну и всё, — машет он рукой. — Не трогай его, я корешу своему обещал присмотреть за ним.

— Так, что же вы, — удивлённо развожу я руками, — не присматриваете? Мне приходится на ночь глядя из дома ехать и всё здесь разруливать, а оказывается вы за него перед корешем в ответе. Вы об этом не сообщали, кстати. А вообще-то его с такими повадками грохнет кто-нибудь и привет. Как он жив-то ещё с карандашами своими? Надо нашего питерского махинатора как-то прикрыть от вашего подопечного.

— Пи**рас он, махинатор твой, — сочно выстреливает словами Ферик. — Извини, нет другого слова у меня.

— И чем он заслужил? — хмурюсь я.

— Отказался нам отдавать товар.

— Так мы же заплатили уже, — недоумённо восклицаю я.

— А то я не знаю, что заплатили, — машет головой он. — Пошли, отойдём.

Мы идём за наш штабной стол и Ферик делает знак бармену налить коньяк.

— Позвонил и сказал, что ничего не получится. Ты представляешь? Ни извините, ни насрать. Просто ничего не получится и всё. Я говорю, э, как это не получится, дорогой? А он отвечает, что первоначальный покупатель решил свои проблемы и всё, вроде как вернулся к сделке. Я говорю, алё, ты уже деньги взял.

Подходит бармен и ставит передо мной кофе, а перед Фериком коньяк и блюдце с тонко нарезанным лимоном. Ферик выпивает залпом и бросает жёлтый ломтик в рот.

— А он-то что? — спрашиваю я.

— Говорит, мол, деньги можете забрать. И такой наглый, сука, поц, жид пархатый, таким тоном со мной говорит, вроде как я ему надоедаю, уговариваю там о чём-то. Ты понимаешь? Сучёнок! Разозлил меня. Я сам ему своими руками глотку перережу! Вызывай своих волков и поехали обратно в Ленинград. Так мы это оставить не можем

— Это когда было?

— Да вот, полчаса назад.

Я смотрю на часы, уже половина первого. Блин… Чурбанову звонить поздно…

— А когда отгрузка? — спрашиваю я.

— Да хер его знает, этого мудилу! Я так понял, что он отгрузил уже. Нет, я человека с бабками отправляю, рву волосы на жопе, чтобы быстро и чётко всё сделать, а он такой финдибобер мне рисует.

На самом деле, Ферику пришлось основательно напрячься, чтобы организовать доставку денег ещё сегодня. Мы хотели показать, что с нами удобно иметь дело. Утром он ездил вагоны проверять, а днём бабки уже были заплачены. Ферик был рад проявить активность, чтобы показать свою нужность для общего дела, но вышло не очень…

— А кто получатель, не знаете? — уточняю я.

— Откуда я могу знать? — резким движением разводит он руки

Я подхожу к телефону и звоню Злобину.

— Леонид Юрьевич, спите?

— Ты чего, Егор, сплю, конечно, — недовольным и хриплым со сна голосом возмущается он. — Посмотри на время.

— Блин, мне нужна консультация.

— Какая к херам консультация! Прочитай «Как нам реорганизовать рабкрин», там есть ответы на все вопросы. Изучи пока первоисточники, а остальное всё завтра, лады? К тому же надо говорить лично, глядя друг другу в глаза, а не выплёскивать душу бездушным проводам, понимаешь?

Твою дивизию… понимаю… Мне ли не понимать, как легко эти провода подключить к записывающему устройству.

— А вы можете…

И в этот момент в зал вваливается… Чурбанов! Ух-ты, удача, кажется, всё-таки на моей стороне.

— Ладно, понял, Леонид Юрьевич. Извините. Завтра тогда позвоню.

Чурбанов замечает меня и широко улыбается, а я понимаю, что удача надо мной зло посмеялась. Он косой, как турецкая сабля и лыка не вяжет. Обсуждать с таким что бы то ни было, идея так себе.

— Егор! — ухмыляется он и шутливо грозит пальцем. — Вот он! Посмотрите только! Иди сюда.

Чурбанов приходит не один, а в компании с таким же нетрезвым джентльменом.

— Юрий Михайлович, радость-то какая, — киваю я. — А мы вас ждём как раз. Проходите. Вы во сколько завтра встаёте?

— Каждый день в шесть утра! — глубоко кивает он. — Независимо! Понял? Независимо! Смотри Сергей Все… во… ло…

— Все-во-ло-до-вич, — с первого раза произносит его товарищ.

— Да, — соглашается Чурбанов. — Это Брагин. Егор, иди-ка сюда. — Вот. Это Сергей Все… во… ло…

— Здравствуйте, Сергей Всеволодович, — киваю я. — Я Егор, очень приятно с вами познакомиться. Проходите, товарищи, присаживайтесь. Хотите чаю, может быть? Закусите? Лидочка, поухаживай за мужчинами.

Лида уже бежит на всех парах. Випов она принимает лично.

— Лидочка! — улыбается Всеволодович…

Я отхожу. Разговор явно будет не слишком конструктивный.

— Придётся утром разруливать с Бекштейном, — говорю я Ферику, возвращаясь к нему. — Сегодня уже никак. Да, в принципе, сколько состав до Ташкента идёт, неделю?

— Не знаю, — качает он головой. — Как разруливать-то? Надо это чмо прижать, тема-то больно хорошая. Не хочется упускать. Это сейчас мы за всё про всё тридцатку получаем, потому что в спешке всё, понимаешь? А при нормальном подходе лавэ вдвое больше будет.

— Завтра днём полетим, Фархад Шарафович. Всё мы решим, не волнуйтесь. Разберёмся с этой выдрой…

Домой прихожу поздно. Наташка уже спит. Я захожу тихонечко, стараясь не звенеть ключами и не топать по полу. Впрочем, сон у неё довольно крепкий, проснуться не должна. Тем не менее, на кухню я иду на цыпочках и не зажигая свет в коридоре.

Наливаю чай, сажусь за стол и замираю, глядя на стакан, размышляя о том, какая скотина этот Бекштейн и как его заставить работать с нами, как выдрессировать и научить уму-разуму. Похоже у парня «Головокружение от успехов»… Вот вам и Питер. Никаких результатов… От Ильи Бекштейна мысли перескакивают на Наташку.

Сегодня всё было так обыденно, как всегда, словно ничего и не происходило. Нет, не совсем, конечно, небольшое напряжение, всё-таки, было. Но, всё равно, будто ничего не произошло. И от этого так хорошо стало…

Хотя, она и смотрит на меня, будто я ку-ку. Не из-за схемы с Добровым, а из-за того, что не может понять, чего я хочу. Ещё бы, как ей-то понять, если я сам не могу.

Тут всё просто, только как этого добиться… Я хочу сделать её жизнь безопасной, но, кажется, не могу отпустить от себя. Хочу, не хочу, хочу, не хочу. Ромашка, блин…

Я сижу, не притрагиваясь к чаю и подперев голову руками. Сижу, сижу, сижу и засыпаю прямо на стуле.

— Егор, ты чего? — раздаётся вдруг голос Наташки.

Я дёргаюсь, выныривая из сна и резко поворачиваюсь, разливая чай на стол.

Она в тонкой ночной сорочке, расстёгнутой на груди, заспанная, помятая. Стоит и по-детски, тыльной стороной ладони, трёт глаза.

— Я вот чай решил попить, — говорю я. — Разбудил тебя?

— Это, кажется, я тебя разбудила, — качает она головой.

Я хмыкаю.

— Хотел попить, а не пьёшь, — сонным голосом продолжает она. — Медитируешь что ли? Хатка Йога? Только не говори, что пытаешься в будущее улететь. Смотри у меня… И давай, не сиди до петухов.

Она разворачивается и уходит, шлёпая босыми ногами по полу. А я остаюсь, но ещё немного посидев перед кружкой, встаю и иду умываться. Потом я прокрадываюсь в спальню и ложусь на свой край кровати. И накрываюсь своим краем одеяла. Блин… У меня свой край, у тебя свой…

Наташкина нога касается под одеялом моей, и я аккуратно отодвигаю свою ногу.

— Ты чего вздыхаешь? — шепчет она.

— Спать хочу… — тоже шёпотом отвечаю я и поворачиваюсь к ней спиной, аккуратно, чтобы не задеть.

Лежу и стараюсь дышать равномерно… По стене и потолку скользят светлые прямоугольники. Это на улице проехала машина… Закрываю глаза… Нужно спать… Нужно спать…

— Егор, спишь?

Я не отвечаю…

Утром будильник звонит в половине шестого. Нужно собираться. С самого утра поеду к Чурбанову, а потом, вероятно снова в Питер. Нет, ещё и к Злобину. Нужно взять вещи с собой, чтобы не бегать по «Гостиным Дворам» в поисках трусов.

Бойцы уже предупреждены. Неудобно с машинами, но ладно, там возьмём такси за сотку на целый день. Оружие, надеюсь, не понадобится.

Я выхожу из спальни и, прежде чем пойти в душ, делаю растяжку. Тянитесь, фасции, тянитесь. Хорошо. Ой, как хорошо… Нельзя, всё-таки это дело пропускать… Вдруг появляется Наташка.

— Ты чего так рано проснулась? — спрашиваю я.

— На экзамен нужно ехать. А ты?

— А я, наверное, опять в Ленинград сегодня улечу, — отвечаю я.

— Опять? — разочарованно вздыхает она.

— Да, — киваю я.

— А назад когда?

— Денька через два.

— Понятно…

— С утра ещё кучу дел нужно сделать будет, — добавляю я.

Она поджимает губы и, подойдя к стулу, опускается на него.

— Егор, — качнув головой, говорит она. — Я так не могу. Ты сейчас уедешь, а я снова останусь в этой неизвестности. Послушай, так же нельзя, я же живой человек. Мы должны поговорить. Давай прямо сейчас. Чего ты мучаешь-то меня?

— Наташ, — мягко отвечаю я. — Сейчас не получится. Мне через несколько минут убегать надо.

— Значит, говори быстро, пока у тебя есть эти несколько минут. Когда-то же мы должны всё решить? Ты уже год меня мурыжишь. То не смотришь на меня, то любишь, то отталкиваешь, то замуж зовёшь, теперь вот опять. Я понимаю… нет не перебивай…

Я встаю с пола.

— Не перебивай. Я понимаю, ты хочешь меня защитить, но это не защита, а прям пытка какая-то.

— Наташ, я вернусь через пару дней и мы всё с тобой обсудим. Я обещаю.

— Да чего там обсуждать, просто скажи и всё! Всё равно же будет, как ты скажешь, хоть обсуждай, хоть не обсуждай! Можно подумать, тебе какие-то мои доводы что-то там докажут. Давай, говори! Я к экзаменам не могу готовиться из-за тебя, из-за этой неизвестности. Говори! Я не шучу! Ты не можешь просто встать и уйти. Ай, завтра, ай, послезавтра. У меня сейчас каждая минута, как год! Говори давай!

— Наталья!

— Говори, Егор!

14. Что тебе снится, крейсер «Аврора»?

— Ладно, — как бы соглашаюсь я. — Слушай и не говори, что не слышала…

Она вся подбирается и делается похожей на партизанку, готовую ко всему на свете. Твою дивизию. Время замедляется, и часы на стене начинают тикать, как на застрявшей магнитной плёнке. Т-и-и-и-к, т-и-и-и-к, т-а-а-а-а-а-к…

А за окном весна, солнце и запах озона, перемешанный с ароматом цветов, пыльцой, пылью и выхлопными газами. Пора расставить все точки над «и», но правда в том, что я ещё не готов вынести приговор. И, чем дольше тянется пауза, тем менее опасным кажутся приключения с Мариной, острота сглаживается, как бутылочные осколки на линии прибоя, и воспоминания превращаются в матовые цветные камушки с округлыми краями.

С чувствами так, но разум-то, разум не должен ведь буксовать? Не должен. Помнить должен, но я не помню, сказал Женя Лукашин, а мы все много раз повторили…

— Короче, Наташ, не морочь голову, — нарушаю я тиканье часов. — Нам нужно будет обсудить несколько аспектов, поговорить хорошенько, всё взвесить. Обоим, понимаешь? Мне надо тебе кое-что рассказать. И не надо из меня монстра делать. Сдавай спокойно свои экзамены. Я тебе так скажу, как ты сама решишь, так и будет.

Ой, не переборщил ли с обещаниями?

— Практически, — успеваю я чуть отыграть назад.

— Я уже решила, — безо всякой паузы и совершенно серьёзно говорит она.

— Ты ещё не всё обо мне знаешь…

— Считай, я тебя простила!

— Что⁈ Блин… да не в этом смысле. Короче, сделай мне кофе что ли, пока я в душе буду. Или… или тебе некогда?

— Есть когда, мне ещё к двенадцати только идти, — отвечает она, вставая со стула и вздыхает. — Ты иногда такой нудный бываешь… Ладно…

Это я-то⁈

— Омлет будешь? Я сделаю.

— Буду, — соглашаюсь я.

— С сыром?

— Конечно…

Летим мы хорошо, в первом ряду. Все шесть кресел наши, благодаря всесилию органов. Да, органы у нас могучие, чего уж там… Все мы крепкие, молодые, в меру суровые. Тёртые калачи. Группа захвата. Парни предпочитают чёрный цвет. Чёрные костюмы, галстуки и чёрные рубашки — мен ин блек.

Заказывал, между прочим, из Риги, через Марту в качестве одного из вариантов парадной формы для своих гвардейцев. Красавцы! Хоть сейчас — в психическую атаку. Штык при-и-имкнуть! У каждого на груди наградные колодки. Девки рты открывают, смотрят вслед моим элегантным орлам.

У меня, правда, все рубашки белые. Разве может работник ЦК ВЛКСМ намекать на сочувствие черносотенцам или, тьфу-тьфу-тьфу, чернорубашечникам? И костюм у меня тоже не чёрный, а тёмно-тёмно-синий.

Нарядились, как на парад и летим решать вопросы с заметно в наших глазах поблёкшим и растерявшим репутацию Ильёй Бекштейном. Полагаю, что такая многочисленная делегация необязательна, но пусть будет. Почему бы и нет? Случай, как известно, разный бывает.

По прибытии мы сразу фрахтуем две тачки и едем прямиком в «Казбек». Наши две машины с нелегальным содержимым тайников придут вечером. Решил их привлечь, поскольку… хрен его знает, на всякий случай.

А вообще, нужно срочно здесь разворачивать свою базу, потому что, во-первых, так не наездишься, а, во-вторых, давно пора вступить в царство товарища Романова официально и быть здесь в своём праве. В своей юрисдикции.

Я захожу только с Аликом и Витей, чтобы не пугать Илью Юзефовича. Впрочем, испугать его, в любом случае, не удалось бы, поскольку на месте его не оказывается. Всё та же деловая дама Нина смотрит на меня, будто видит впервые и утверждает, что её шефа нет на месте, и сегодня он, скорее всего, появится не раньше, чем после обеда.

Один боец остаётся наблюдать за объектом, а я с остальными еду в гостиницу «Ленинград». Получаю номер с видом на «Аврору» и мрачную панораму Питера. Мрачную, потому что сегодня пасмурно. Стою у окна и любуюсь видом.

Дремлет притихший северный город,

Низкое небо над головой,

Что тебе снится, крейсер «Аврора»

В час, когда утро встаёт над Невой?

Я эту песню на баяне играл. В той, Добровской ещё жизни, когда ходил в музыкальную школу…

От воспоминаний меня отвлекает телефонный звонок. Гостиничная дежурная соединяет с моим дежурным, оставленным у «Казбека». Объект на месте. Таксисты, которым обещана премия по окончанию трудовой смены, добросовестно ожидают в фойе гостиницы.

Снова едем на Бухарестскую улицу.

Тачки останавливаются на дороге перед торговым центром. С асфальта мы ступаем на тротуар, вымощенный квадратными бетонными плитами. Наш выход получается эффектным, но немного похожим на китайский боевик. Я, в костюме и белой рубашке, элегантный как рояль, а за мной люди в чёрном, будто из триады. Единственные цветные пятнышки — это орденские планки.

Я бросаю взгляд на телефонные будки, стоящие у стены под крупной надписью «ПАРИКМАХЕРСКАЯ ХИМИЧЕСКАЯ ЧИСТКА» и замечаю шестого нашего бойца. Он двигается в нам навстречу. Мы останавливаемся, поджидая его и глаз цепляется за двенадцать мачт-флагштоков, два ряда по шесть штук в каждом. Они торчат из бетонного подиума чуть левее таксофонов.

Неба утреннего стяг

В жизни важен первый шаг…

Правда, никаких флагов и стягов на них нет, зато есть три больших красных плаката, закреплённых в нижней части и представляющих триптих. На первом — серп и молот, на втором — огромный знак качества, а на третьем — снова серп и молот.

— Он пока там, не выходил, — сообщает мой дозорный. — С ним трое охранников из боксёров.

— Хорошо, — киваю я. — Тогда мы тоже пойдём втроём, а трое останутся в фойе.

Слышишь, реют над страною

Ветры яростных атак!

Поднимаемся и снова заходим в ресторан. Сейчас здесь атмосфера другая. Пахнет столовской едой, за столами сидят посетители и обедают, потребляют комплексные обеды. Бизнес-ланч, по-нашему. Позвякивают приборы. Загрузка далеко не полная, но вечером, думаю, всё будет совершенно иначе — и публика, и деликатесы.

— Я же сказала, после обеда, — по-руководительски сердито чеканит деловая администраторша и бросает уничижительный взгляд, подразумевающий, должно быть, что я сейчас засмущаюсь.

Всё-таки, начальники младшего звена — это нечто. Суровые и непреклонные.

— Нина, — говорю я, не проявляя ожидаемого смущения, — я уже пообедал. Не заставляйте меня переедать, ведите к своему шефу, чтобы не было мучительно больно за лишние килокалории и пустые разговоры.

— Его ещё нет, — нагло врёт она.

— А если найду? — подмигиваю я и улыбаюсь не менее нагло.

Она обводит нас взглядом, цепляясь за наградные ленточки на груди.

— Такой милой даме не стоит лгать, — не останавливаюсь я. — Идите-идите и приведите его сюда. Смелее, моя красавица!

И вновь продолжается бой

И сердцу тревожно в груди…

Поколебавшись немного, она всё-таки отправляется в недра своего хозяйства, а уже через минуту появляется снова. Торопится, цокая каблуками, наращивает скорость.

— Пойдёмте, — одновременно покорно и недовольно цедит она.

Сквозь зубы.

— Но только один.

— Нет, милая, мы неразлучны с рождения, — продолжаю я оставаться любезным. — Как волнистые попугайчики. Ведите, моя дорогая.

Она дёргается, поджимает губы, но не противится и ведёт. То есть поворачивается и снова, грациозно покачивая кормой, направляется туда, откуда пришла. Цок-цок, цок-цок.

Веди, Будёный, нас смелее в бой…

Как-то меня сегодня на революционную лирику пробило. Вот что значит колыбель революции. Хочешь, не хочешь, поверишь в магию переворота. А может, мне монархию восстановить? Вот дело будет. Надо только Рюриковичей найти, а не Гольштейн-Готторпских.

Мы заходим в коридор, со стенами, выкрашенными зелёной масляной краской. Классика. Нина проводит нас мимо нескольких дверей и останавливается у входа в начальственный чертог. Стучит.

У двери с независимым видом мнутся три детины. Это спортсмены.

— О, Бро! — удивлённо говорит один из них. — Здорово!

— Денис! — восклицаю я. — Смотри, как часто видеться стали.

Это тот рыжий боксёр из Риги.

— А я слышал, ты в Москву улетел, — улыбается он.

— Ну, видишь же, вот он я. Во плоти и прямо перед тобой. Как там Саня?

— Да, чего ему сделается? — фыркает он. — Ты ему затрещин надавал, так он теперь тренируется усиленно. К реваншу готовится.

— Какой ещё реванш? — удивляюсь я. — У нас же ничья была.

— Ну, он, кажется, так не считает.

— Раздавить меня хочет?

— Не знаю, — пожимает он плечами. — Похоже на то. Так что смотри, один по городу не ходи.

Я изображаю, как достаю воображаемый пистолет и, сложив пальцы соответствующим образом произвожу, опять же, воображаемый выстрел. Сдуваю дымок и возвращаю пушку в кобуру. Подмигиваю Денису:

— Против лома нет приёма.

Нина снова стучит в дверь. Несмело и робко.

— Да! — раздаётся резкий не то сопрано, не то тенор.

— Пожалуйста, — раскрывает она передо мной дверь.

Я захожу в кабинет. Он небольшой. Шкаф, стол у стены, сейф, засиженный мухами Брежнев. Стол завален бумагами. Бекштейн сидит, склонившись над калькулятором, не обращая на меня внимания.

— Привет, Илья, — говорю я и получаю в ответ… тишину.

Нет, не тишину, а щёлканье кнопок. Ладно. Окей. Я подхожу к столу и сажусь на приставленный сбоку стул. Здоровенная стопка бумаг мешает положить локоть на стол. Поэтому я безо всяких церемоний её сдвигаю. Просто отпихиваю локтем. Бумаг много, и часть из них съезжает с вершины покосившейся стопы, падая на калькулятор.

— Ты что творишь! — взвивается Бекштейн.

— Привет, Илья, — повторяю я и открыто улыбаюсь.

— Ты с ума сошёл⁈ — чуть не кричит он. — Ты знаешь, что это за документы⁈ Да каждая из этих бумажек стоит больше, чем твоя голова.

— Серьёзно? — округляю я глаза, беру сверху несколько листков и бросаю под потолок.

Бумаги красиво разлетаются, а я тянусь к следующей порции.

— Стоп! — резко взяв себя в руки, говорит он. — Я тебя слушаю.

Я вальяжно откидываюсь на спинку стула. Блин, для таких случаев нужно носить с собой сигару. Сейчас бы не спеша обрезал, раскурил и пустил в потолок густую ароматную струю дыма.

— Нет, Илья, это я тебя слушаю, — приглашающе киваю я. — Рассказывай, что у тебя случилось, что за форс-мажор.

— Что? — хмурится он.

— Рассказывай, говорю, что у тебя случилось, — повторяю я. — Чего не ясно-то?

— Случилось? — поднимает он брови. — Всё отлично. А у тебя что случилось? Ты ведёшь себя неприлично.

— Да? По-моему, минимально, что у нас случилось — это недопонимание. Ты помнишь, я тебе нашёл покупателя на маршрут? На эшелон твой.

— А-а-а, тянет он, вон в чём дело. Так я уже всё уладил с твоим человеком. Или это ты его человек, не знаю как там у вас устроено.

— Уладил? — удивляюсь я — Серьёзно? И как же ты уладил?

— Придёшь вечером отдам я ваши деньги, не бойся. Они не пригодились.

— Поясни, пожалуйста, что значит «не пригодились»?

— Что-о-о⁈ — высокомерно тянет он и поднимает брови.

— Я прошу, чтобы ты объяснил, что значит «не пригодились».

Он нетерпеливо хлопает себя по бедру.

— Что объяснять? Всё отменяется, деньги я отдам вечером. Первоначальный покупатель всё решил и мы вернулись к нашим договорённостям.

— А мы, значит, были страховкой, я правильно понимаю?

— Понимай, как хочешь. Я вижу, сотрудничество у нас как-то не ладится.

— Серьёзно?

— Мне работать надо, всё на этом. После шести жду тебя в «Океане». Я тебе столик забронирую, заодно и поешь нормально.

— Илюха, — качаю я головой. — Ты очень сильно ошибаешься и не догоняешь, что произошло. Большой человек напрягался, выручал тебя, пристраивал твой сраный груз, а ты говоришь, что больше в его услугах не нуждаешься. Это очень неправильно. Совершенно неправильно.

— Что⁈ — снова пылит он. — Большой⁈ Большой человек⁈ Он, значит, большой, а я маленький⁈

Он подскакивает ко мне и тычет пальцем в лицо:

— Я маленький, но не игрушечный! Ты понял? Заруби на носу! Маленький, но не игрушечный!

Повторив своё заклинание, Бекштейн бросается к двери, распахивает её но, оценив рекогносцировку, тут же снова закрывает и резко успокаивается.

Это всё, конечно, потешно, но надо уже ближе к телу, как говорил незабвенный Мопассан.

— Больше мне добавить нечего, — говорит он, на удивление спокойно. — Деньги отдам вечером.

— Хорошо, — киваю я, вставая. — Но только два конца. И это ещё очень щедро с моей стороны. Двести процентов. Двойную сумму. Сегодня после шести. И извинения. И ужинать у тебя я не буду.

Он набирает в лёгкие воздух, чтобы ответить, но в этот момент у него на столе звонит телефон.

— Минутку, — говорит он мне и снимает трубку. — Слушаю… Да… Да… Что⁈ Да вы что там⁈ Вы с ума сошли? Что значит состав, арестовали? Там же всё строго по накладным…

Он замолкает и некоторое время слушает, что говорят на том конце провода.

— Кто это, ОБХСС? Я сейчас Кардовичу позвоню… Что? Из Москвы? Причём здесь Главное Управление? Причём здесь оно?.. А где это случилось? Что это такое, это ещё Ленинградская область?

Он прижимает трубку к груди и опускается на стул. Некоторое время сидит, глядя в одну точку, а потом начинает торопливо набирать номер телефона.

— Майора Кардовича, пожалуйста, — говорит он. — Что? Бекштейн.

Наступает пауза.

— Да-да, — оживает он через некоторое время. — А когда он будет? Как это вы не знаете? Ну, примерно же можно понять? Он ведь регулярно туда… Что, простите? Да, конечно, мне срочно! Очень срочно!

— Ладно, — киваю я. — Вечером увидимся.

Он не обращает на меня никакого внимания. Я подхожу к двери и покидаю кабинет.

— Чего он там голосит? — усмехается рыжий боксёр Денис Старовойтов.

— Экспрессивный стиль общения, — пожимаю я плечами и киваю своим. — Пойдёмте, ребят.

Мы выходим из Бекштейновской стекляшки и садимся по машинам. Возвращаемся в отель и идём наконец-то обедать. Собственно, обедают парни, а я только кофе пью. Не то чтобы это прямо операция, да и от завтрака я сегодня не отказался, но небольшой мандраж имеется. Как перед экзаменом.

После ресторана я подхожу к междугородним таксофонам и звоню Злобину. Бросаю пятнадцатикопеечную монетку и набираю номер.

— Здравствуйте, Леонид Юрьевич. Это я.

— Привет, — отвечает он. — Как дела?

— Всё по плану. Поеду сегодня к шести в «Океан».

— Ясно.

— У вас как?

— У нас тоже будет всё хорошо, не беспокойся. Как говорится, будем работать без шума и пыли.

— Ну и отлично. Я и не сомневаюсь, просто уточняю.

Особо не поговоришь, в отеле полно иностранцев. Наверняка, вернее точно, всё пишется, так что достаточно и такого разговора. Значит всё хорошо.

Потом звоню домой, узнать, сдала ли Наташка. Сдала. Куда ей деваться, надо значит надо. Так, ладно. Где машины-то застряли? Давно уже должны были приехать… Как бы с транспортом, в принципе, всё решено, таксисты здесь, ждут, но куда пацаны делись, непонятно. Ну и, опять-таки, лишние глаза и уши мне ни к чему… Ладно подождём ещё.

Время потихонечку подходит. Перед отъездом подхожу на ресепшн и оставляю для парней записку. Когда приедут, будут регистрироваться, им отдадут…

Всё. Погнали. Пора…

Прыгаем по тачкам и едем в «Океан».

Останавливаемся и идём от машин к барже, на которой, собственно, и оборудован ресторан. Эта часть набережной заросшая и относительно безлюдная. Я подхожу ко входу, но дорогу мне заступает рыжий Денис с напарником.

— Что такое? — удивляюсь я.

— Закрыто, — усмехается Ден. — Санитарный день.

— Серьёзно? Ну ладно. А хозяин-то здесь?

— Чего? — вдруг бычится он. — У меня хозяина нет.

— У тебя нет, — пожимаю я плечами, — а у баржи есть. Илюха здесь?

— Не знаю, — холодно отвечает он.

— Блин, чё вы за люди такие, а? Пусти, Денис, я ведь всё равно зайду, ты же понимаешь.

— Возможно, Бро, — качает он головой. — Но только не так, как ты думаешь. Извини, земляк.

Океан, океан, океан,

Под великою звёздною крышей…

Это из Барыкина… Старая песенка… Не очень, кстати, так, просто вспомнилась. К слову пришлось…

— Позови начальника, — говорю я.

Но боксёр Денис только головой качает. Дверь за ним открывается и из неё появляются ещё двое бычков.

Я усмехаюсь. Поворачиваюсь и вижу, как с двух сторон к нам приближаются ещё семеро чуваков, включая тяжеловеса Саню, мечтающего, как сегодня выяснилось, о реванше. Семь да четыре — одиннадцать. И нас шестеро. Одиннадцать спортивных, накаченных и подготовленных быков против пяти списанных ветеранов и меня с отсрочкой от армии.

— Ну, — подмигиваю я Дену. — Диспозиция понятна. А чего вы хотите-то? Вернее, чего наниматель ваш желает?

Я ещё раз оглядываю всех потенциальных участников вечеринки.

— Прежде всего, — ухмыляется Саня, снимая спортивную куртку, — он хочет сделать вам невыносимо больно.

— Понятно, — киваю я и начинаю насвистывать:

Дремлет притихший северный город,

Низкое небо над головой,

Что тебе снится, крейсер «Аврора»

В час, когда утро встаёт над Невой?

Зря, по ходу, завтракал сегодня…

15. Время, вперед!

Эх, была бы у меня здесь база, парни бы сейчас достали волшебные бесшумные пушки и навели порядок. Или наоборот, беспорядок, это смотря, как подойти к проблеме. Впрочем, что толку гадать, ребята с машинами и, соответственно, стволами где-то застряли и выкручиваться придётся с помощью подручных средств. Как говорится, крылья-крылья, главное — хвост!

Я пожимаю плечами:

— У перфоманса имеется цель или ваша задача просто покуражиться?

— Сейчас узнаем, — усмехается Денис Старовойтов.

Просто, конечно, не будет. Здесь проход неширокий, что-то вроде трапа, ведущего с берега на баржу, так что те, кто стоят за ним, не смогут одновременно оказаться в гуще событий. Мне придётся брать на себя Дена, а заодно и создать затор, препятствующий проходу остальных.

Я, честно говоря, не ждал такого подхода от Ильи, но ничего, в конечном итоге от этого не лучше и не хуже, если не считать возможных последствий схватки. О, а вот и он.

Из двери выходит Бекштейн:

— Дайте, дайте пройти, посторонитесь!

Он проходит вперёд, раздвигая свои живые ракеты — «Першинги» и «Томагавки». Раздвигает и встаёт прямо передо мной. Пижон. Решил покрасоваться? Он находится на ступеньку выше, поэтому мы оказываемся примерно одного роста. Я невольно примеряюсь к его носу. Мне будет удобно боднуть его и хорошенечко расквасить пятачок. Ладно, живи…

— Это ты сделал? — высокомерно спрашивает меня он.

— Смотря что, — даю я резонный ответ.

— Ты знаешь, — злится он.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но не факт.

— Ты знаешь! Вагоны… Их арестовали. Твоя работа?

— Нет, конечно, это работа ГУБХСС.

— Но настучал ты? — гневно уточняет он и ноздри его раздуваются.

— Настучал⁈ — смеюсь я. — Ты не понял, Илья. Я не стучу, я даю команды. Ты умный и хитрый предприниматель, гений, практически, а задаёшь такие грубые и даже тупые вопросы. Что же ты меня не просчитал? Не понял, что нужно не ссориться со мной, а дружить? Я ведь тебя могу защитить в случае чего, а твои «постоянные партнёры»… ну, попроси у них защиты. Или в обкоме попроси. Понимаешь меня? Можешь и у дружбана своего из питерского ОБХСС. Да вот у Дена с Саней попроси, пусть они тебя от ментов отмажут. Ладно, считай, что это лабораторная работа, практическое занятие. Урок. Ты мои бабосики принёс?

— Деньги⁈ — он задыхается от возмущения. — Деньги уходят в оплату товара. И ещё ты мне принесёшь два раза столько в качестве компенсации моих издержек.

— Вот же ты хитрец! — качаю я головой. — Чуть больше двух часов назад был мне должен два чемодана бабла, а теперь требуешь то же самое от меня, даже больше. Ну ты и хитрован, предупреждали ведь меня умные люди. Только смотри, в чём дело, безопасность груза — это твоя задача, нечего на других пенять, если не можешь элементарное дело до конца довести. А мне ты кое-что пообещал, но не выполнил. А бабосики-то загрёб. И, поскольку ты сорвал сделку, теперь мой партнёр очень сердится на тебя, буквально кинжал точит. Так что плати и делай выводы…

— Знаешь, как чемпионы могут выбивать денежки? Давайте!

В голове моей вдруг сталкиваются медные тарелки, а литавры рассыпаются напористым, ритмичным перестуком молоточков, молотов и кувалд. Это Свиридовское «Время, вперёд!» Ах, какой бы я снял видеоклип. Рабочие окраины, Ленинградские человейники, заводы, кующие, плавящие и корёжащие! По конвейеру едут снаряды, самолёты, и товары народного потребления.

И вдруг, решительные лица плохишей-боксёров. И чистые светлые лица афганцев-самбистов в чёрных костюмах. Частая смена планов. Драма! Нерв!

Там-там-там, та-дá-да! Взрыв! Магма! Расплавленный чугун!

Там-там-там, та-дá-да! Лица, искажённые решимостью.

Там-там-там, та-дá-да! Бело-красное крошево зубов! Брызги на стекле объектива.

Почему я не пошёл работать в кино? Всё ведь в жизни могло сложиться совсем иначе…

Тá-да, тá-да, тá-да, бьют молотки по рояльным струнам.

— Давайте! — командует Бекштейн и тут вступают фанфары, будто весь Ленинград одновременно включает программу «Время»…

Таааа, та, та, та, да, та-таааа….

Илья даёт отмашку и стаи конкурентов по соцсоревнованию сходятся в смертельной схватке. Я же хватаю его левой за грудки и, отступив на два шага, блокирую проход его боевикам, а правой легонько накидываю ему по мордасам. Действительно, легонько, только для острастки и в ритме литавр. Солдат, как говорится, ребёнка не обидит. На него у меня другие планы, но пусть немного понервничает.

Он крутит башкой, пытается вырваться и я чуть добавляю силушки, заставляя его взвыть. Денис прорывается вперёд, пытаясь вырвать из моих рук своего нанимателя.

— Незавидна судьба наёмника, — подначиваю я рыжего боксёра, — за деньги и на братушку руку поднимет. Да, Дениска?

Он не отвечает и, наконец, ему удаётся обойти Илью, оторвав от меня и запихнув себе за спину. Он резко выбрасывает левую руку вперёд, но расстояние между нами довольно большое, и я легко отклоняюсь. И, поскольку четверо на одного — это не очень спортивно и благородно, я принимая правила игры, применяю запрещённый приём, и бью ногой ниже пояса.

Сильно бью. Поэтому Денис скручивается в воющий клубок и валится на Бекштейна, сбивая его с ног. Стремясь скорее ввязаться в драку, двое спортсменов перескакивают через бортики и, переступая боком, двигаются ко мне по внешней стороне трапа.

Они в этот момент оказываются хорошими целями, чем я немедленно пользуюсь.

Там-там-там, та-дá-да!

Там-там-там, та-дá-да!

Одному в — кадык, другому — в ухо! Ах, ты уворачиваться? Ну, получай в затылок! Они падают в воду, как спелые груши с дерева, а я сбегаю по трапу на берег. Тут идёт заруба. Банда мясников пытается разделаться с фронтовиками. Ну, это, мягко говоря, не айс идея.

Калачи они, конечно, тёртые. Помимо соревнований, имеют опыт работы вышибалами в питерских пивнушках и ресторанах. Думаю эти кулаки знакомы с зубами немалого количества гопников. Так что биться ни на жизнь, а насмерть им уже доводилось.

Подбегаю сзади и хлопаю ладонями, сложенными лодочками по ушам. В аут! А этому по позвоночнику! Бляха, недостаточно… Он резко поворачивается и с разворота бьёт мне в дыхалку. Ах, ты ж ёжик… Я сгибаюсь и расшибаю ему пятак головой. Это не бокс детка!

Отскакиваю в сторону, чтобы продышаться и оказываюсь в руках Эдика Новожёнова.

— Чё так долго ехали? — хриплю я и хватаю палочку выручалочку, которую он мне протягивает.

— Потом расскажу, — кивает он.

Пистолет бесшумный с примкнутым глушителем. Впрочем и стрелять-то уже не в кого. Противник либо ползёт, либо лижет раны, либо лежит в своей крови. Чёрные рубашки рулят и разруливают, да ребятки?

Там-там-там, та-дá-да!

Там-там-там, та-дá-да!

И только боксёр Саня никак не уймётся, набрасываясь на свеженького Эдика, да с баржи бежит ещё не битый бычок, а за ним, прихрамывая — рыжий Денис.

— Хорош, пацаны! — командую я отбой с последними фанфарами, затихающими в моей голове. — Маловато вас пришло. Остановитесь, не убивать же вас. Заканчивайте, сказал!

Отоваренные не возражают, а вот бегущий с баржи, будто скипидару под хвост получил. Глаза горят, тестостерон, адреналин и весенние ароматы гонят его вперёд. Бычок летит на Виктора, сжимая угрожающего вида кулаки, и тому ничего не остаётся, как принять бой. Он бросается навстречу бегущему, подпрыгивает и с ноги вдупляет разъярённому наёмнику по тыкве.

Раздаётся звук, будто это действительно тыква, то есть овощ, фрукт или ягода, как считают некоторые матёрые ботаники. В общем, мы слышим звук трескающегося от спелости плода, а чувак, получая корректировку траектории, уходит в штопор и, двигаясь ещё какое-то время на бреющем, приземляется на асфальте.

Бой прекращается и даже Саня опускает руки, оставляя Эдика в покое.

— Получили, драчуны? — усмехаюсь я. — Теперь в городе новая власть и вам придётся с ней считаться. Илюха, тебя это тоже касается.

Я киваю Бекштейну, понявшему, что только что произошло. В сообразительности ему точно не откажешь. Теперь уже он оставляет Дениса за спиной, пробираясь на передний план. Он чуть приподнимает руки, будто собирается танцевать «Хава Нагила», и тоже предлагает прекратить побоище:

— Всё-всё! Хватит! На этом останавливаемся!

Знает кошка, чьё мясо съела.

Спортсмены начинают потихоньку чистить пёрышки и сбиваются в кучу, и только тяжеловес Саня, не получив сатисфакции, снова приходит в боевую готовность.

— Да за**али вы все! — вдруг восклицает он. — Чё за херня⁈ Это чё за пижоны такие? Как так-то?

Не в состоянии осознать и принять происходящее, он делает шаг, размахивается и бьёт в голову Эдика, который в этот момент осматривает ухо одного из наших бойцов и стоит к нему спиной.

Эдик, не проронив ни звука, как подкошенный, падает на землю.

Ах, ты урод! Гнев вскипает мгновенно. Захлёстывает, накрывает чёрной душной волной, рвёт грудь, не даёт дышать и, тем более, рассуждать, туманит разум. Всё происходит автоматически, само, никаких решений принимать не нужно, они принимаются не разумом, а телом и сердцем. Быстро и чётко.

Щёлк…

Рука поднята и спусковой крючок нажат. Щёлк и всё.

Пистолет выплёвывает маленькое смертоносное жало и на роже тяжеловеса навсегда застывает наивное детское недоумение.

— Теперь так, — на удивление спокойно говорю я, когда его тело падает к моим ногам.

Говорю негромко, но слышно меня очень хорошо, потому что в этот миг все смолкают. Все и всё. Даже ветер. Даже вода в реке. Замирают птицы, звери и насекомые.

— Теперь так, — тихо повторяю я и вижу, что мой голос проникает в сердце каждого. — Вы будете либо со мной, либо с ним.

Я показываю на неподвижное тело Сани длинным стволом. И этот ствол — мой скипетр и символ абсолютной власти.

— Решать вам. Сейчас забирайте свою падаль и быстро валите отсюда. А мне надо ещё с Ильёй потолковать.

Я знаю, это ещё не конец. Здесь лишь маленькая горстка, набирающих силу молодых жеребцов жадных до радостей жизни. И они уже научились брать эти радости просто так. При помощи силы. Скоро они начнут ломать всех — фарцовщиков, блатных, деловых, плохих и хороших. Ломать этот мир и перекраивать его по своему разумению. Поэтому Цвету тут не справиться. В этом городе порядок будем контролировать мы.

Эдика везут в больницу. Спортсмены забирают своих павших и пострадавших и сваливают. Машина с моими парнями стоит рядом. Те, кто не уехал, забираются внутрь и ждут, они знают что делать.

Я поворачиваюсь к Бекштейну. Он ничего хорошего не ожидает и наверняка прямо сейчас, в этот момент, прокручивает варианты, как со мной поквитаться, как приструнить и вернуть своё, честно нажитое, кого на меня натравить и кому на меня настучать. Вижу я тебя, Илюша, насквозь вижу.

— Мы не закончили, — киваю я. — Итак, ставки поднялись. Но я тут ни при чём, ты сам их задрал. Ты же это понимаешь?

— Но я не смогу расплатиться, — качает он головой. — Из-за тебя я не отправил груз постоянному покупателю… Меня теперь на куски порежут… Мы тут не в игрушки играем. Это очень жёсткий бизнес… И всё очень серьёзно. А тебе… тебе конец, я это очень хорошо вижу. Ты просто ещё очень юный, чтобы это понять.

— Надо было сообщить мне о своих опасениях и, поверь мне, мы бы разрулили вопрос с твоим постоянным покупателем. А ты решил меня поиметь. Подумал, что я буду менее опасен, чем бухарские басмачи?

Со стороны дороги доносится звук милицейских сирен.

— Ты сделал всё неправильно, — продолжаю я, не обращая внимания на приближающиеся завывания. — Вместо того, чтобы получить защиту и надёжного партнёра в моём лице…

— Какого партнёра! — восклицает он с лёгкими истерическими нотами. — Кто тебя знает, вообще? Что ты из себя строишь? Отлупил несколько спортсменов? Да тебя размажут и мокрого места не оставят. Ты не представляешь, какие за мной стоят люди.

— Кое-что представляю, — усмехаюсь я, наблюдая, как меняется лицо Бекштейна.

Я не оборачиваюсь, но слышу звуки подъезжающих автомобилей, хлопанье дверей и быстрые приближающиеся шаги.

— А что это за шаги такие на лестнице? — чуть нахмурившись спрашиваю я.

— На какой лестнице? — не понимает Илья.

— Гражданин Бекштейн? — раздаётся голос за моей спиной.

— Я депутат городского совета! — восклицает махинатор.

— Проходите внутрь! — требовательно говорит милиционер и кладёт мне руку на плечо. — Вы, гражданин, тоже проходите.

Мы подчиняемся и идём в кабинет директора. У нас забирают документы, а в кабинете начинают обыск. Баржу затопляет целое море обэхээсников.

— Что за произвол! — негодует Илья. — Я сейчас же позвоню вашему начальнику! Василь Олегович в курсе ваших гнусных дел?

— Товарищ Кардович в курсе ваших гнусных дел, гражданин Бекштейн. И это он отдал приказ о вашем задержании. К тому же делать телефонные звонки вы не можете. Сейчас одновременно проводятся обыски на всех ваших объектах. Так, это ваш «дипломат»?

— Это его, — не задумываясь ни на секунду говорит Илья и показывает на меня.

— Ваш? — спрашивает опер у меня.

— Смотря что в нём, — хмыкаю я. — Если обнаружатся денежные знаки, не откажусь.

Знаки обнаруживаются и в достаточно больших количествах. Полный чемоданчик. Следователь охреневает, но виду не подаёт.

Обыск длится долго.

— Товарищ капитан, а я-то тут причём? — протестую я. — У меня нет никаких отношений с этим расхитителем социалистической собственности. Можно я пойду уже?

— Не волнуйтесь, мы разберёмся. Если к вам не будет вопросов, поедете спокойно в свою Москву.

— А ко мне какие вопросы? — удивляется Илья.

— Железнодорожный состав с неучтённой дефицитной продукцией. Вам есть, что сказать?

— Первый раз об этом слышу! — твёрдо заявляет Бекштейн. — Бред какой-то! Я с этим делом ничем не связан. Ну вот просто ничем! Даже и не трудитесь искать, найти ничего не удастся.

Какая самоуверенность, ну надо же. Наверное, концы у него действительно хорошо запрятаны…

Время тянется медленно, но наконец, всё заканчивается и капитан кричит в коридор:

— Рябованов, проверь транспорт! Через пять минут выезжаем с задержанными!

— Куда вы нас везёте? Я депутат!

— В Главное управление внутренних дел Леноблгорисполкомов. Там будете рассказывать кто вы и как стали депутатом.

— То есть! — гневается Бекштейн. — Как вы смеете!

Нас запихивают в обычный горбатый «уазик» и везут по прекрасным улицам Ленинграда. Мы сидим напротив друг друга в тесном «собачатнике». Хорошо хоть без наручников. Илья отворачивается и не смотрит на меня. Он в смятении, он ещё отказывается верить тому, что встрял по полной.

По прибытии в главк нас разделяют. Я оказываюсь в пустом кабинете со столом и парой стульев. Падаю на стул, скрещиваю руки на груди и закрываю глаза. Закрываю, и тут же распахиваю, потому что сразу вижу удивлённое и немного обиженное лицо боксёра Сани. Твою мать! Тварь я дрожащая или право имею? Имею, конечно, и, по большому счёту, я правильно поступил, но мне делается тошно.

— К великой цели нельзя прийти с чистеньки руками, — говорю я вслух.

Точно, ага… Правда, ещё неизвестно, как к ней, к цели этой идти. И чего я добьюсь, тоже неизвестно. Да и что, вообще-то, есть моя цель… А таких вот наивных и удивлённых лиц придётся увидеть немало…

— Брагин!

Открывается дверь и в неё заглядывает молодой лейтёха.

— Пошли, — кивает он. — Вставай.

Я встаю и иду за ним. Он ведёт меня к начальнику УБЭП, то есть БХСС, товарищу Кардовичу Василю Олеговичу.

— Разрешите, товарищ подполковник? Брагина доставил.

— Пусть заходит, — слышу я и захожу в кабинет.

— Разрешите?

— Давай. Садись вот.

Кабинет у него не очень большой, зато стол для совещаний имеет изрядную длину.

Плотный круглолицый подпол с пшеничными волосами и густой щёткой усов показывает толстым коротким пальцем на стул у приставного столика.

— Брагин, значит, — кивает он — и внимательно меня оглядывает.

Глаза у него живые, подвижные, тёмные, маслянистые, довольные, будто он стопарик опрокинул.

— Да, — соглашаюсь я. — А вы, значит, Василь Олегович.

— Ну а кто же, — усмехается он, — если не я? На вот держи.

Он протягивает мне мой паспорт.

— Я тебя не таким представлял, — говорит Кардович. — Ты школу-то закончил хотя бы?

Я улыбаюсь.

— Вам Торшин Василий Альбертович привет передавал. Тёзка ваш.

Дольф Лундгрен работал вместе с Кардовичем в Белоруссии, дружил, и сейчас поддерживает отношения.

— Тёзка-тёзка, — кивает он. — Ну? Давай.

— Чего? Привет что ли?

— Соображаешь, — прищурившись кивает он. — Привет, конечно. Ладно шучу. Наделал ты мне хлопот, Брагин. С дружком Илюшкой поссорил. Ну кто так делает? Неправильно это. Надо дружить, а ты воюешь. Разве можно на новом месте с войны начинать?

— Это Илюшка ваш нашкодил. Но ничего, мы его воспитаем, и станет он ещё лучше, чем был.

— Ну-ну. Твой чемодан?

Он кивает на дипломат, лежащий на длинном столе.

— Не то чтобы мой, — отвечаю я, — но мне доверено его оберегать.

— Ну бери, оберегай, — снова усмехается он.

Я встаю и подхожу к дипломату. Открываю. Там, естественно бабосики.

Деньги советские ровными пачками

С полок глядели на нас…

Беру две пачки сотенных.

— Это привет, — говорю я. — Не от товарища вашего, а от меня. В честь знакомства. Я хороший и неглупый. Не пожалеете, что познакомились.

Он кивает и молча убирает деньги в ящик стола.

— Поживём — увидим, — пожимает он плечами.

В дверь стучат. Снова появляется лейтёха.

— Товарищ подполковник, там майор Гиреев.

Кардович молча кивает и в кабинет заходит мой знакомый, Злобинский протеже, местный кагэбэшник Николай Айнурович Гиреев. Я с ним недавно встречался и обедал в гостинице. Он подтянутый и сильный. Одет в штатское, но выправка выдаёт человека, живущего по уставу. Чёрные волосы причёсаны волосок к волоску. У него тонкие усики и проницательный усталый взгляд. Чисто адъютант его превосходительства.

— Товарищ подполковник, — сообщает он представившись. — Мы у вас дело Бекштейна забираем. И этого молодого человека тоже.

— Забирайте, — кивает с усмешкой Кардович. — Снимите груз с души.

Они несколько минут разговаривают и мы с Гиреевым уходим. Он довозит меня до гостиницы и получает свою премию.

— Бекштейна сегодня отправляем в Москву, — сообщает он. — Леонид Юрьевич с ним лично хочет позаниматься.

— Ну и отлично, — киваю я.

Пусть немного поторчит в Лефортово, поволнуется, ему на пользу пойдёт. Опять же на старости лет будет, что вспомнить. Надеюсь, он доживёт. Это в моём времени его уработали в середине восьмидесятых, а я ему новую жизнь даю. В общем, станет он у нас шёлковым. Поймёт, что теперь точно никуда не дёрнуться. Сдаст все схемы, всех участников, покровителей. Мы свой чемодан с папочками пополним заодно. Глядишь, к Романову ниточки нащупаем.

Состав с грузом накрыло ГУБХСС, затем дало распоряжение в Питер брать Бекштейна, и дело завертелось. Закрутилось. Но всё шло по официальному пути, и замять такое событие было бы крайне трудно. Поэтому инициативу перехватил КГБ и взял в разработку Илью Бекштейна. Всё секретно и тихо. Шито-крыто. По-моему красиво получилось.

Я так и говорю:

— Красиво получилось, Николай Айнурович.

— Ну, это Леонида Юрьевича нужно похвалить. Он у нас голова. У него все операции красивые.

Я улыбаюсь. Конечно, голова.

Прощаюсь с Гиреевым и поджидаю ребят, ехавших следом. Они сообщают, что Эдика перевели из реанимации. Черепно-мозговая, но ничего не угрожает. Сука этот тяжеловес Саня! Я падаю в постель, и он мне не снится.

А утром улетаю с парнями в Москву. Двое гонят тачки.

— Блин, Алик, а ты не спросил, чего они так долго ехали-то?

— В аварию попали, в них автобус въехал, одна в другую. Но там ничего серьёзного.

Понятно.

Наташки нет, наверное экзамены сдаёт. Я включаю чайник. Сейчас заварим чайку со смородиновым листом. Вот это аромат, вот это я понимаю. Пока жду, что чай заварится, прокручиваю всё, что у нас произошло. Что было и что будет. Товар должны перегрузить в новые вагоны и по новым же накладным отправить покупателю Ферика. Но этим будет Илья заниматься, когда освободится. Неделю-полторы вагоны постоят, ничего не случится…

Ладно… Надо ехать на работу… блин ещё это совещание всесоюзное на носу. Не вовремя, конечно. Сейчас все силы нужно бы на Питер бросить. Там без личного контроля ничего оставлять нельзя, а приходится вот этой ерундой…

Хлопает входная дверь.

— Егорка, ты приехал? — раздаётся голос Наташки, и она вбегает в кухню. — Поздравь! Я теорию вероятности сдала. Там препод пипец, такой въедливый, никто с первого раза не проскакивает, а я вот проскочила.

— Поздравляю, — улыбаюсь я тому, как она легко берёт все эти словечки из будущего.

Она подходит и обнимает меня за талию. Кладёт голову мне на грудь.

— Приехал… — тихонечко говорит она. — Хорошо. Ну что, поговорим?

Твою дивизию… Ну, ладно, давай поговорим…

— Давай, — соглашаюсь я, — поговорим. Начну с того… м-м-м… с того, что я не тот, за кого ты меня принимаешь…

16. Две звезды летели рядом

— Правда? — спрашивает Наташка. — И кто же ты? Космический авантюрист Язон дин Альт, прилетевший на нашу неукротимую планету?

— Нет, — усмехаюсь я. — Тебе чаю налить?

— Ага. Погоди, никуда не уходи я руки только помою.

Она выскальзывает из кухни, а я достаю чашку и наливаю чай с добавлением смородинового листа. Ставлю вазочку с конфетами и ещё одну с печеньем.

— М-м… какой вкусный, — хвалит вернувшаяся Наташка.

Мы сидим друг напротив друга на кухне. Пьём чай и едим сладости. Современная идиллия. Но это только кажущуюся благополучие — в сердце сейчас тревога и у неё, и у меня. Кошки скебутся. И мы оба не знаем, куда этот разговор нас приведёт.

Наталья встаёт, подходит к громкоговорителю и убирает громкость, обрывая Льва Лещенко за слишком мрачный взгляд на наше будущее:

…Прощай, и ничего не обещай,

И ничего не говори,

А чтоб понять мою печаль

В пустое небо посмотри.

Ты помнишь, плыли в вышине

И вдруг погасли две звезды.

Но лишь теперь понятно мне,

Что это были я и ты…

Воцаряется тишина. Наташка возвращается к столу и садится на свой стул. Какое-то время мы просто молча смотрим друг на друга.

— Кто я такой и чем, по-твоему, занимаюсь? — спрашиваю я. — Ты никогда не расспрашивала.

Это, с одной стороны, прекрасно, но… в общем, что ты обо мне думаешь?

— Ну… — прикусывает она краюшек нижней губы. — Слишком широкий вопрос… Чего я только о тебе не думаю…

— Начни с максимально отдалённых друг от друга суждений, — усмехаюсь я.

— Суждений… — повторяет она, неуверенно дёргая головой. — Это не суждения… М-м… я думаю… я думаю, что ты делаешь то, что… Смотри, где ты работаешь, я, разумеется, знаю. Знаю, чем ты занимаешься официально и неофициально тоже. В неофициальной части я, конечно, знаю не всё, но и того, что вижу с лихвой хватает, чтобы понять, что дело это незаконное. Опять же, все эти машины, дома, деньги… Всё ясно, как день…

Она берёт чашку с чаем и делает глоток.

— С другой стороны, мы, конечно, пользуемся всеми этими благами и ни в чём себе не отказываем, живём, как короли, но я вижу, что всё это… ну, как бы не это твоя цель. Какая она у тебя я не знаю, но я с тобой…

— А вдруг я хочу Родину продать? — хмурюсь я.

— Ты? — улыбается она и уверенно качает головой. — Хотел бы, умотал с Кубы, наверное, или через Ирландию, где там у тебя посадка была… Нет, это точно нет.

— А если я хочу социализм разрушить или партийных боссов поубивать? Некоторых, по крайней мере.

— Знаешь, с тобой хоть в рабство, хоть в капитализм. И, опять же… ты постоянно общаешься с непоследними людьми, с самим Леонидом Ильичом знаком. Встречался несколько раз. У тебя орден и медаль. Значит… значит всё не так уж и плохо. Может, ты агент КГБ, например…

— И МВД тоже, — киваю я. — А ещё таможенной службы.

— Ну, а почему нет? — пожимает она плечами. — И тогда вся эта мелкобуржуазная мишура только для отвода глаз. А может, ты боишься, что когда ты выполнишь задание и все эти блага придётся вернуть, я не смогу этого перенести?

— Сможешь? — прищуриваюсь я.

— Да. Даже не думай, для меня это не главное. Мне с милым и в шалаше рай.

— А вдруг всё это придётся отдать, да ещё и в тюрьму сесть надолго?

Она вздыхает:

— Я вот всё время думаю, Надежде Константиновне что важнее было — идеалы революции или конкретный Владимир Ильич? Если бы он оказался… ну, я не знаю… эсэром или вообще переметнулся бы к белым? Полюбил бы вдруг царя батюшку… Она бы что бросила его в интересах трудового народа? Он, кстати, Ленин то есть, тоже рисковал своей жизнью и жизнью Крупской, но ничего, отважился ведь, женился, не отгонял её от себя…

— Ленин, кстати, в шалаше проживал одно время. Как, интересно, Надя к этому относилась?

Наташка улыбается:

— Неважно, ты же понял.

— Хорошо, что Ты не Крупская.

— Это, как посмотреть…

— Нет-нет, тогда бы у нас было очень мало шансов, ну… — говорю я, делая жест руками, будто леплю воображаемый «снежок».

— А сейчас? — делается она серьёзной. — Как у нас с тобой с шансами? Я ведь хочу не только готовить тебе, стирать и рожать детей. Я хочу идти с тобой плечом к плечу, хочу быть твоим соратником, другом, солдатом и… любовницей, конечно…

Её щёки покрываются румянцем, и она отводит глаза в сторону.

— Всё-таки, как Крупская, значит, — хмыкаю я. — Знать бы ещё, чем эта борьба закончится.

— Если бы все ждали, когда прояснится будущее, то человечество давно бы вымерло из-за такой нерешительности.

Уела.

— А ты, выходит, решительная, да? И неважно за что мы будем бороться? А если меня завтра грохнут?

— Первое. А чем прогнать меня лучше, чем… ну, чем если тебя грохнут? Второе. Если с кем-то из нас что-то случится, значит мы продолжим жить в нашем ребёнке…

Она осекается, заметив, как вытягивается моё лицо.

— Что? — пожимает она плечами и, догадавшись, о чём я подумал, улыбается. — Нет, я не беременна. По крайней мере, никаких признаков нет. А ты испугался.

— Да я только и делаю, что пугаюсь за тебя, — выдыхаю я так, чтобы облегчение не выглядело слишком явным.

И даже не то, чтобы облегчение, просто я пока об этом даже не думал. В теории, конечно, думал, а вот в практической плоскости…

— Так-то ты не из пугливых вроде… — замечает она.

— У всех имеются болевые точки. Для меня — это мои близкие… Скажи, когда ты поняла, что без меня… ну, когда ты меня…

Я запинаюсь…

— Полюбила больше жизни? — усмехается она. — Не знаю… Недавно, наверное… Когда решила стать твоей женой.

— Вообще-то ты не слишком долго раздумывала.

— Ну, ты ведь мне всегда нравился. Ещё маленькие были, а взрослые шутили, мол, жених и невеста. Помнишь?

— Нет, — качаю я головой. — Не помню. То, что было до кирпича, не помню. А в детстве ты верховодила или я?

— Я, вообще-то, — кивает Наташка.

— Выходит, я сильно изменился, да?

— Да…

— И что, ты это не заметила что ли?

— Почему? Конечно заметила. Ты мне и раньше нравился, и то, что был таким спокойным тоже нравилось. Я иногда думала, что ну, типа, а вдруг, да? Вдруг, мы действительно когда-нибудь поженимся? Знаешь, у девочек всякое в голове бывает. Так вот, я думала, что это даже неплохо, что ты такой… спокойный. Так даже лучше… Ну, надёжнее, что ли.

— Что-то я тебя не понимаю…

— Так это же тогда было! Чего ты не понимаешь? А потом бац, и ты меня чмокнул… Это уже вот, после кирпича твоего. В щёчку, что называется. Тут, наверное, я в тебя и влюбилась-то по-настоящему. Смотри-ка, думаю… Егорка-то осмелел как…

— Ты ж меня чуть не съела за эту смелость, — смеюсь я.

— Ну, а ты как хотел, чтобы я сразу того-самого? Я же девочка порядочная, строгих правил. Отец каждый день политинформацию читал. Береги честь смолоду.

Ага. А форму с выдачи. Не слишком-то он преуспел, батя твой…

— Я тогда думала, а вдруг ты тоже того? Ну в меня втюрился, в общем. Поэтому стал хвост распушать, дерзить хулиганам и даже, чего уж раньше точно никогда не бывало, драться. Я разное думала. И плохая компания, и половое созревание, но надеялась, что это, всё-таки, из-за меня. А, на самом деле, это из-за кирпича, да? А может… может это потому, что отец в семью вернулся?

— Но потом-то ты как бы сама уже намекать начала, на более тесные контакты. Причём толсто намекать.

— Ну, а если ты, как балбес, сказал «а» и вдруг заикаться начал. То смотришь, то не замечаешь, а то и вообще с какими-то малолетками…

— Чего я с малолетками?

— Да кто тебя знает, чего ты там с ними делал? Там уже такая тема пошла, что все девки в школе на тебя зыркали.

— Да брось ты…

— Вот тебе и «брось». Конечно, потрепал ты мне нервы, всё сердце в шрамах.

— То есть, куда все, туда и ты? Решила девкам нос утереть?

— Дурак ты, Егор… Я ведь взаправду втрескалась. Ведь ты у меня на глазах из утёнка… не гадкого, конечно, но из ребёнка, которого я опекала и… любила, но по-детски, понимаешь? Короче из утёнка стал таким вот лебедем. Причём, так быстро, моментально, будто бомба взорвалась. И главное, возможно, только ради меня… Я сама не знаю, как это всё произошло и происходит. Это же дух, чувства, высшие материи, ясно? А ты хочешь, чтобы я тебе всё это объяснила простыми, грубыми человеческими словами. Ну просто… меня в тот период мотало из стороны в сторону и эта скорость… внутри меня так быстро всё изменялось…

Мы замолкаем и сидим какое-то время молча.

— И, главное, как качели, — мотнув головой, говорит Наташка, будто продолжая мысль, которую только что обдумывала. — То одно, то другое, то холодно, то жарко, то изыди, то приблизься. Ладно бы никаких надежд не подавал, сразу бы обрубил, а то… даже замуж позвал…

Она снова замолкает.

— Да как тебя обрубить-то было…

— Что прилипчивая такая? — грустно усмехается она.

— Нет, я не это имел в виду.

— Короче, Егор Брагин, — трясёт она головой, и по тяжёлым каштановым волосам пробегает волна. — У меня вопрос только один. Ты меня любишь или нет?

Я отпиваю остывший чай… Скажу «нет» и всё.

— А если я не Егор Брагин? — вместо этого говорю я.

А, вообще-то, кто я, если разобраться? Подполковник Егор Добров? Нет, за этот год я точно перестал им быть. И чего уж меньше всего хотел бы, так это вернуться сейчас в своё будущее и снова стать Добровым с шаурмой в руке в сквере рядом с домом… Вот это был бы облом… От такого было бы уже не оправиться… Но я, разумеется, и не Брагин, не тот тихоня Брагин, с которым нужно было заниматься по математике. На буксире тащить. Я уже ни тот и ни другой.

— А кто ты? — спрашивает Наташка, чуть прищуриваясь.

Пожалуй, всё-таки Брагин, помноженный на Доброва. Добрагин… Брагбров… Человек, чьё имя не называют. Тот кто знает будущее.

Я встаю и включаю чайник.

— Будведь, — отвечаю я.

— Ты будведь? — уточняет она, чуть наклоняя вперёд голову и глядя исподлобья.

— Ага. По аналогии с медведем, знающим, где мёд. А я знаю будущее. Я же из будущего прилетел. Ты спалила схему моего маршрута.

— А-а-а, ты Добров, да? — подмигивает Наташка.

— Ну, а если я скажу тебе, что-нибудь такое?

Она замолкает и испытующе смотрит, а я подхожу к радиорепродуктору.

— Зачем ты выключила, пусть бубнит, — ворчу я и немного выкручиваю ручку громкости. — Так что, поверишь?

Отвечает мне не Наташка, а радио. Милыми подростковыми голосами.

Я тебе, конечно, верю,

Разве могут быть сомненья?

Я и сам всё это видел —

Это наш с тобой секрет,

Наш с тобою секрет!

А во время звездопада

Я видала, как по небу

Две звезды летели рядом —

Ты мне веришь или нет?

Веришь мне или нет?

А Наташка, улыбнувшись, подтверждает:

— Я тебе, конечно, верю…

— А если я скажу, что всё, что теперь делаю, включая даже криминал, это для того, чтобы изменить будущее? Не своё будущее, а будущее всей страны, чтобы не дать е й рухнуть.

— Значит, всё-таки, как Ленин с Крупской? — прищуривается она. — Снова революция?

— А что, если в ближайшие пару десятков лет меня ждут только битвы, в которых всех моих близких могут убить? Или только меня. Или вообще всех.

— Я с тобой.

— Не торопись. Всё гораздо серьёзнее, чем кажется на словах. Слова не передают запах пороха и крови, вкус слёз, нестерпимую боль и ледяную пустоту в сердце.

— Я с тобой, — упрямо повторяет она.

— А если тебе не понравится то, что я задумал?

— Я, — говорит она чётко и раздельно, — с тобой. Но ты должен будешь рассказать мне к чему мы идём и где наша цель.

Я смотрю ей в глаза, и мне очень хочется взять её с собой. Хочется! Да и, в конце концов… И, в конце концов, я принимаю окончательное решение.

— Хорошо.

Очередное окончательное, бесповоротное, непоколебимое и нерушимое. В конце концов, то, что устроила Марина, произошло, в том числе, и по моей вине… А если бы я сразу всё объяснил Наталье, то ничего бы и не случилось. Наверное… В любом случае, больше я такого не допущу.

— Хорошо, — повторяю я. — И, кстати, да.

— Что «да»? — прищуривается она.

— Ну… ты спрашивала пару минут назад…

— Точно? — спрашивает Наташка и тоже встаёт со стула.

— Ага, — киваю я.

— Точно-преточно?

— Ну, вроде того.

— Вроде того, — повторяет она. — Как же это здорово! Вроде того! Это действительно значит «да»? Скажи мне. Ты, стало быть, всё ещё хочешь на мне жениться?

— Хочу, — киваю я. — Всегда хотел. Ещё до кирпича.

— Ты же не помнишь, — прищуривается она.

— Тут и помнить нечего. Но теперь у нас всё поменяется.

— Что поменяется? — настораживается она

— Будешь моей подругой по оружию и жрицей революции. Это дополнительно к имеющемуся уже статусу жрицы любви. Завтра начнём новую жизнь, а сейчас пойдём отпразднуем, сдачу экзамена.

— Куда пойдём? — удивляется она.

— В спальню, конечно, куда же ещё!

— Ладно, — улыбается Наташка и начинает расстёгивать блузку. — Пойдём, я и сама хотела предложить…

Раздаётся телефонный звонок.

— Я сама! — выпархивает она из кухни и несётся к телефону. — Алло… Здравствуйте, Ирина Викторовна… Егор?

Она делает предостерегающий жест и подносит палец к губам.

— Он недавно ушёл… Не знаю, ничего не сказал. А что передать, если вдруг скоро вернётся?.. Через тридцать минут у Пастухова?.. Поняла… Поняла…

Твою дивизию. У меня же доклад на сегодняшнем совещании. На совещании по подготовке к проведению совещания. Всесоюзного… Твою дивизию! Придётся импровизировать.

— Спальня переносится, — качаю я головой. — Вот, видишь, о чём я говорил? Это борьба, милая.

Выступаю я довольно бледно, поскольку на этот доклад благополучно наплевал. Перед выступлением успеваю бегло просмотреть кое-какие цифры и сориентироваться. Новицкая прожигает меня взглядом, а Пастухов кивает, думая о чём-то своём.

Ораторствую я уверенно и красноречиво, правда за конструкциями и нагромождениями фраз и красивых слов очень трудно разглядеть ключевую тему доклада. Получается в лучших традициях Горбачёвских выступлений.

Наконец, эта пытка заканчивается и до самого вечера я добросовестно, вместе со своими собратьями по движению, работаю над скорейшей подготовкой к мною же придуманному мероприятию.

— Ферик звонил, — сообщает Наташка, когда я возвращаюсь домой. — Что-то важное сообщить хочет.

Приходится перезванивать.

— Слушай, Егор, — говорит он немного встревоженно. — Что ты за задание Угольку дал?

— Какое задание? — не понимаю я.

— Так это я интересуюсь, какое задание. Он там «Гостиный Двор» на уши ставит, с ментами собачится. На каждом углу рассказывает, что это ты ему велел порядок на «Галёре» навести.

— Вот же паразит, — едва сдерживаюсь я. — Зачем же трепать на каждом углу?

— Погоди, — удивляется Ферик, — так это действительно, выходит, ты ему команду дал?

— Не совсем Фархад Шарафович. Я ему сказал делом заняться и тему подсказал.

— Ну вот, доподсказывался. Я его вызываю, короче, сам с ним решай, но только нам в Питере лишнее напряжение не нужно, как ты понимаешь. Туда ещё и Цвет не зашёл, а ты, выходит, уже своих людей ставишь, причём на важные места. А это все сложившиеся балансы меняет. Мне звонят, предъявляют. Люди недовольны. Надо бы поаккуратнее, Егор, такие дела делать. Мы там пока никто.

— Это, конечно, преувеличение, что мы никто, но вот про осторожность забывать нельзя, это вы правы. Вызывайте своего Уголька, пусть приезжает, разберёмся с ним. Но только завтра целый день меня не будет. Я на малую родину уезжаю.

— На один день?

— Да на один день.

— Хорошо, понял тебя…

Мы прощаемся.

— Слышала? — спрашиваю я у Наташки стоящей рядом. — Когда у тебя следующий экзамен?

— Через три дня, — отвечает она.

— Хорошо, бери учебник с собой и побежали, нам в аэропорт нужно.

— Я тоже с тобой еду? — спрашивает она. — Родители в Сочи улетели. Контейнеры-то загрузили уже. Мы где остановимся? У меня квартиры там уже нет.

— Ничего, мы утром прилетим, а вечером уже обратно двинем, так что квартира нам и не нужна.

— А что мы будем там делать? — интересуется она.

— Да, хочу проверить кое-что. Один маленький эксперимент. И для него мне нужна ты.

В город нашего детства мы прилетаем ранним утром, поэтому едем в гостиницу напротив своей школы. Места имеются и я снимаю два двухместных номера — для нас и для парней. Приходится накинуть сверху за размещение с «двоюродной сестрой», причём вопрос решается довольно тяжело, поскольку дежурная оказывается очень принципиальной и с гонором.

Но, вырвав своё, мы забираемся в постель и тут же отрубаемся. Проснувшись по местному времени ближе к обеду, идём в гостиничный ресторан перекусить, а потом на двух «уазиках» едем на Предзаводской.

— Что мы будем делать? — спрашивает Наталья. — Далеко ли едем? И что это у тебя за коробка?

То, что «куда» слово плохое она знает и по моей просьбе заменяет его чем-нибудь другим.

— Нет, недалеко. На Предзаводской.

— И что там? — интересуется она.

— Хочу тебя познакомить кое с кем.

— С кем?

— Скоро увидишь.

Мы подъезжаем к хорошо известному мне дому и идём во двор. Тут на удивление пустынно, хотя этот день я помню, он запечатлелся в моей памяти. Но ничего, подождём немного. Мы садимся на лавку у одного из подъездов и наблюдаем за двором. Парни стоят с двух сторон дома. Неподалёку.

Чирикают воробьи. Ещё сквозит мёрзлым холодом, но уже тепло, трава зеленеет, важно выхаживают голуби, выискивая червячков и букашек.

— Ходють-ходють, — качает головой шаркающая ногами бабка, идущая мимо нас. — Спасу нет. Тьфу, срамота одна… Не курите здесь!

Это она нам. Я улыбаюсь.

— Егор, — тихонько толкает меня в бок Наташка. — Скажи, чего ждать-то?

— Сейчас, погоди.

Из-за соседнего дома выбегает стайка ребятишек, и двор сразу наполняется звонкими голосами и смехом.

— Вот их мы и ждали, — объясняю я Наташке. — Видишь того мальчика?

Он по-хозяйски обнимает одной рукой мелкую девчушку и объясняет что-то мальчику постарше, активно жестикулируя. Девчонки с детства липли…

— Это Егор Добров, — говорю я.

17. Подумать надо

— Егор Добров? — удивлённо повторяет Наташка.

— Да, он, — киваю я. — Ему сегодня восемь лет стукнуло.

— Серьёзно? — у неё глаза становятся похожими на блюдца. — То есть, у вас разница в десять лет? Как на твоей схеме? Погоди… Что ты хочешь сказать?

— Что я хочу сказать? Возьми вот эту коробку. В ней игрушечная железная дорога. Очень клёвая, сам бы играл.

— А ты откуда его знаешь? — прищуривается Наталья.

— Он очень хотел, чтобы ему подарили железную дорогу, а родители купили велик. Вон гляди, пацан на нём едет. Это дружбан Егора.

— Откуда ты знаешь? — повторяет она.

— Да я его давно знаю. Сейчас, смотри-смотри, на друга смотри на велосипеде.

— Смотрю, и что с ним не так? Вроде парень, как…

В этот момент велосипед наскакивает на какую-то преграду и парнишка вылетает вперёд через руль. Наташка вскакивает.

— Не переживай, ничего с ним не будет. Там травка, земля мягкая. Вон, видела? А вот на колесе восьмёрка. Сто процентов.

Пацан… имени я его не помню… бодро вскакивает, отряхивает коленки и внимательно осматривает свои ладошки. Виталик вроде, а может Эдик… Забыл. Некоторые фрагменты того дня очень ярко всплывают в памяти. А некоторые… Но почему, в таком случае, я даже запах весны помню? Свежая зелень, клейкие листочки тополей, пыльный аромат земли. Впрочем… наверное, эти подробности примешались в более позднее время…

Интересно… а вдруг Брагин сейчас там, в этом парнишке? Нет, что я несу, он бы мне сказал при нашей первой встрече. Отдай, закричал бы, моё тело…

— Короче, Наташ, вот что надо делать. Возьми коробку и пойди к Егору. Подари ему. Поздравь с днём рождения.

— Это странно, что посторонний человек будет подарок дарить, разве нет?

— Неважно, ему восемь лет, наври что-нибудь, совет дружины, ЦК Октябрят, я не знаю, школа решила подарить. Но, главное не это. Главное, скажи что-нибудь запоминающееся. Такое, что он не забудет всю жизнь. Необычное что-нибудь. Или сделай.

— Что сделать? — хлопает она глазами.

— Что-то экстравагантное. Только не пугай. Можешь грудь показать.

— Егор! — возмущённо восклицает она. — Ну, ты совсем уже? Он же ребёнок!

— Иди-иди, милая, давай, пожалуйста. Я не смотрю. А парни смотрят, приглядывают.

— Тем более, парни смотрят! Объясни мне, что мы делаем, для чего это? И что это за мальчик?

— Я всё объясню потом, когда ты сделаешь, что я прошу. Мы ради этого сюда и приехали.

— Чепуха какая-то, — говорит она, неуверенно поднимаясь. — Ну, подскажи, хотя бы, что ему сказать.

— Ну, нет! — мотаю я головой. — Ты что, в этом-то и смысл, чтобы я не знал, что ты ему скажешь. Давай, Наташ, сообрази что-нибудь.

— Знаешь… с тобой не соскучишься…

— Ага, тебя предупреждали, между прочим…

— Ну ладно, всё…

Она уходит, а я остаюсь на некогда бирюзовой, а теперь изрядно поистёршейся лавочке. Отворачиваюсь, несмотря на то, что мне очень хочется увидеть, хотя бы краешком глаза. Возвращается шаркающая бабка и останавливается напротив меня.

— Что вам здесь, намазано? — воинственно спрашивает она, слегка покачивая головой, как китайская собачка на приборной доске.

— Баба Нюра, — всплывает её имя. — Мы не хулиганим, посидим немножко и пойдём.

Она хмурится, напрягая тусклые подслеповатые глаза и пытается как следует меня разглядеть.

— А ты чей будешь-то? — недоверчиво спрашивает она. — Что-то я тебя не припомню…

— Фёдоровский я, — называю я фамилию многодетной семьи.

Они жили, вернее, живут в трёшке, с четырьмя детьми и какими-то другими родственниками. Вечно у них кильдим, как говорила мама… первая, Добровская…

— Юрик, что ли? — безрезультатно пытается вспомнить меня баба Нюра.

— Славик, — улыбаюсь я.

— Как Славик? Ты же в армии…

— Так я другой, двоюродный. Поступать приехал.

— Поступать? — хмыкает старушка. — Ну, поступай, Славик. Смотри только, не кури здесь и семечки не щелкáй, а то я мамке твоей хвоста накручу!

Баба Нюра медленно шаркает к другому подъезду, а с площадки, где тусуется детвора, доносятся крики. Ёлки… Не выдерживаю и, поднявшись на ноги, поворачиваюсь на звуки. Виталик, тот что ехал на моём велике, несётся в сторону песочницы с чем-то в руке. Да это он локомотив схватил, подлец! А я… блин… а Егор Добров с криками его догоняет. Давай, Егорка, поднажми!

И вот, когда остаётся совсем чуть-чуть, и похититель оказывается практически пойманным, Егор запинается и летит вперёд, толкая воришку на землю… Кажется, будто вижу себя со стороны. Но, вообще-то, это совершенно новая история. В мой настоящий день рождения ничего такого не было… Твою дивизию… Твою дивизию! Твою дивизию!!! Я хватаюсь за голову и снова опускаюсь на лавку.

Было! Было это в мой день рождения! Вагончики… Такие красивые… Они же со мной… до конца школы прошли… Нет, одно дело всё понимать, но вот так чтобы на твоих глазах… Твою дивизию… Даже нехорошо как-то делается.

Память отрывочная, всплывают только отдельные куски, помню Виталька налетел на булыжник и слетел с велосипеда. Колесо погнул, потом отец мучился выправлял… Помню разочарование от подарка, хотя велик тоже был классный, но я хотел железную дорогу…

И вот стоим мы, рассматриваем восьмёрку на колесе, как вдруг появляется красивая девушка. С коробкой… Что-то говорит, вроде, хрен его знает, товарищ майор… Я срываю упаковку, а там… волшебство. Эти вагончики… они такие красивые, их прямо лизнуть хочется.

Паровозик с красными колёсами и два товарных вагончика. А ещё электровоз и два пассажирских. Целых два состава! И рельсы, разумеется… Ну, и провода. Такое забыть невозможно. Я и сейчас чувствую ликование. Я вижу всё ярко и отчётливо. Девушку тоже вижу. Она улыбается и что-то говорит. Но вот что…

А потом подскакивает Виталька паразит и, выхватив из моих рук паровозик, несётся прочь. Я кричу и бегу за ним. Теперь память показывает мне воспоминания как старую, потускневшую плёнку Шосткинского объединения «Свема». Плёнка с царапинами и плохо проявлена. Виталькина спина маячит передо мной. Я его догоняю, но падаю, толкая похитителя, и он тоже падает, а я больно бьюсь лбом об каблук его башмака.

А потом всё становится красным от крови, и эта же девушка наклоняется надо мной… Близко-близко… Теперь я вижу её, будто через широкоугольный объектив. Она растягивается, а нос становится длинным. Она говорит: «Бровь надо зашить». И я до сих пор ощущаю леденящий ужас от этих слов.

— Егор, во что ты меня втянул! — возвращается Наташка. — Посмотри, меня твой Добров кровью залил. Егор!

— Бровь надо зашить! — говорю я.

— Ну естественно надо. На ровном месте буквально, бух и всё. Там мама его увела уже.

— Нет, ты ему сказала: «Бровь надо зашить»!

— Ну, да, но я ещё кое-что говорила до этого. Что он точно запомнит.

— Я помню только про бровь, — качаю я головой.

— Что? — не понимает она. — Что ты гово…

Она прерывается на полуслове и становится бледной, будто приведение увидела.

— Откуда это? — едва слышно спрашивает Наташка.

Она протягивает руку и касается моего лба.

— У тебя шрам…

— Есть зеркальце?

Она мотает головой.

— Егор, что это значит? — шепчет она. — Мне не по себе…

— Пошли скорее к машине.

Я подбегаю к водительской двери и выворачиваю зеркало. Правую бровь рассекает маленький белый коридорчик, просека… А над бровью белеет небольшая шишечка, едва заметный рубец. Я трогаю его пальцем. Да, выступает. Но раньше его точно не было. У Брагина его раньше не было… И как я могу это помнить, если в новой реальности ношу это шрам с самого детства. Хотя нет, это не факт… совсем не факт…

Какого хрена? Что это может значить? Мы ведь два разных человека. Неважно, что там внутри, но тела совершенно разные. Разные! Но только у нас есть одинаковый след от пули в груди и на спине. У маленького Добрёнка, конечно, его пока нет, но будет и вот именно в том же месте, что и у меня.

А теперь ещё и шрам через бровь… Интересно девки пляшут… И как это всё разгадывать? И вообще, как мы оба находимся поблизости друг от друга и не аннигилируем? Нет, мы же разные — один Брагин, а другой Добров… но в каждом из них я…

— Но если ты… — говорит Наташка, когда мы поднимаемся к себе в номер.

За всю дорогу, пока мы сюда ехали, она не проронила ни слова, пытаясь понять, хоть что-нибудь.

— Если ты Добров, то где Брагин? Теперь понятно, почему до удара кирпичом ты ничего не помнишь.

Где Брагин, где Брагин… Откуда мне знать, где он. Может быть переселился в моё пятидесятилетнее тело. Тогда я ему не завидую, конечно. А, может быть, он улетел на небеса, угодив сразу под колёса маршрутки. А я, в таком случае, должен был затихнуть под «Колхидой». Спасибо физруку, что вытащил. Или, может быть, он переехал в третье тело… Типа, нас просто меняют местами… Возможно всё… Хотя и кажется полным безумием.

— Я не знаю, — пожимаю я плечами. — Со мной такое впервые.

— Получается… — качает головой Наташка, — что ты не Егор? Кошмар какой…

— Думаю, я уже не тот Егор, — соглашаюсь я. — Мне кажется, я наделил его новыми качествами. Только не его, а себя, понимаешь? Считай, что я побывал в будущем с помощью Егора Доброва, а потом перенёсся назад и вернулся в своё тело.

Я пытаюсь как-то смягчить и…

— Что-то не сходится… — качает она головой… — Что-то не сходится… Расскажи, всё что знаешь, пожалуйста.

— Да, я ничего не знаю, честно говоря…

— Значит ты… тебе, выходит, сейчас не восемнадцать, а двадцать восемь⁈

— Наоборот, только восемь, — качаю я головой. — Ты же видела.

— Нет! Тебе пятьдесят! Обалдеть…

Она прикрывает рот кончиками пальцев.

Ага, а Брагину в той точке должно было стукнуть шестьдесят.

— Когда-нибудь исполнится, надеюсь, но пока… вообще-то мне восемнадцать.

— Ладно, расскажи, как это произошло. Что ты помнишь?

Я коротко рассказываю. Она выглядит совершенно обалдевшей. Мы сидим на кроватях, поставленных к стенкам, друг напротив друга.

— А почему ты раньше не рассказал? — спрашивает она. — Ну, тогда ещё, до всего вот этого, что у нас случилось…

— Да я вообще не хотел рассказывать, — пожимаю я плечами, — но теперь мы подошли к такой точке, когда я понял, что ты должна знать всё. Хочу, чтобы твоё решение было максимально осознанным. Прежде, чем окончательно решиться и стать мужем и женой, нужно максимальное доверие, так ведь?

— А раньше, значит… — начинает она и тут же замолкает.

Мы молчим. Но у меня на душе легко. Будто камень свалился, честное слово. Даже не ожидал, что так будет.

— Ладно, — говорит через несколько минут Наталья. — Мне нужно всё обдумать… И ты больше никому не говорил обо всём этом?

— Только Платонычу…

— Хм… Ему сказал, а мне…

— С тобой сложнее, — говорю я. — С Платонычем только дружеские и деловые отношения, а с тобой чувства. И за тебя я, ну как сказать…

— Неважно, — говорит она. — Расскажи мне о будущем. Что там? Ядерной войны не будет?

Я рассказываю. Без подробностей, довольно схематично. Но на неё это не производит какого-то слишком большого впечатления. Вообще, такое чувство, будто она слушает вполуха и думает не о судьбе Руси-матушки, а только о нас с ней.

В дверь стучат.

— Егор, пора ехать, — доносится голос Алика.

— Да, сейчас выйдем, — отвечаю я.

Мы встаём, молча выходим и молчим всю дорогу. В самолёте Наташка ненадолго засыпает, а проснувшись, опять напряжённо размышляет.

Дома она на автомате готовит ужин, но сама за стол не садится.

— Егор, — наконец, говорит она. — Всё это чересчур… фантастично, и я, честно говоря, пока не понимаю… не знаю, что и думать… В общем, мне нужно всё это переварить, понимаешь?

— Ага, — спокойно говорю я. — Понимаю. Но поесть-то ты можешь?

— Не хочу, — мотает она головой. — Правда. Я пойду прилягу. Ты не против… если я сегодня на диване посплю?

Всесоюзное совещание проходит в Ленинграде. Кое-как мне удаётся продавить эту идею. В принципе, всё обосновано. Нам нужно, в первую очередь охватывать колыбель Революции, а то, как-то неудобно получается перед товарищами.

Майские праздники — демонстрации и парады — давно отгремели. Закончились сессии, выпускные экзамены, и начались рабочие будни.

Совещание проходит строго по плану. Мы приводим примеры успешных областей и республик, выступают командиры, наставники и даже несколько трудных в прошлом подростков.

На пленарное заседание прибывает Романов, но не один, а с целой свитой из больших начальников.

— Дело очень правильное, важное и просто необходимое! — говорит он с трибуны. — Мы с товарищами по партии, готовы всячески помогать и распространять это начинание.

Всё идёт отлично. Ирина довольна, Тимурович доволен, Пастухов доволен и даже грозный первый секретарь обкома КПСС товарищ Романов тоже доволен.

Наше совещание непростое, оно длится три дня с работой по секциям с отдельными курсами инструкций для работников ДОСААФ, для комсомольских работников, преподавателей, обществ ветеранов и военных. В общем, я думаю, результат не заставит себя ждать.

На совещание приезжает и Пашка Круглов. Мы со Скачковым решили поставить его на Питер.

— Ничего, Павлик, — хлопает его по плечу Тимурыч. — Не дрейфь. Ты парень надёжный, обстрелянный, задачи наши знаешь, уже поработал немного на этой должности. Всё то же самое, только размах немного больше. Справишься. Главное, тебе объяснять не надо, что любовь к Родине — это не только парадные заседания, но ещё и грязная работа по вычищению всякой мрази. Ты им здесь шансов не оставишь!

Это да, он знает. Причём, не понаслышке.

Вечером в первый день, после всех мероприятий, Ирина организовывает небольшой междусобойчик для избранных ею перспективных руководителей обкомов комсомола. Это дополнительная программа для двадцати человек. Ужин в модном ресторане «Океан». На воротах рыжий боксёр Денис и ещё товарищ. В зале нас приветствует лично Илья Бекштейн. Постоянство — это одна из опор нашей жизни.

Финансирование вечеринки я беру на себя, но сам не остаюсь. На мне ещё Уголёк висит. Поэтому, убедившись, что здесь всё хорошо, я уезжаю в другой ресторан, в «Адмиралтейский». Здесь на дверях тоже дежурят спортсмены, а внутри меня ждёт дон Вито.

— Привет, мафия, — подмигиваю я.

— Здорово, Бро, — улыбается он и поднимается с места, чтобы поприветствовать меня и обнять.

— Бона сера, амико мио, — хлопаю я его по плечу. — Коме стай?

— Туто бене, — усмехается он. — Садись давай, итальянец.

Он держится уверенно, даже немного вальяжно. Чувствуется, успехи у парня имеются. Он откидывается на спинку, положив руку на соседний стул. На нём кожаный пиджак, джинсы, ботинки на скошенном каблуке.

— Я тебе подарок принёс, — улыбаюсь я. — Держи.

Протягиваю ему «Крёстного отца» на итальянском. Мне Злобин достал.

— Что за херня? — удивляется Уголёк.

— Ну, читай, — пожимаю я плечами. — Итальянец ты или нет?

— По отцу, — автоматически отвечает он, рассматривая книгу.

Я осматриваюсь. В зале довольно темно. Все столики заняты. Через проход от нас за столом сидят три серьёзных джентльмена. Один из них похож на военного или милиционера, а вот два других, скорее, напоминают успешных цеховиков или даже воров высокого полёта.

Они тихонько переговариваются и бросают на нас с Угольком редкие безразличные взгляды. В принципе, ресторан, как ресторан, но в атмосфере есть что-то особенное. Будто разлита опасность.

Пахнет шашлыком и табаком. Музыканты лабают Розенбаума. Лица у посетителей серьёзные. В основном, хотя попадаются, похоже, и удачливые фарцовщики.

За дальним столиком сидят явно криминальные элементы.

— Не, это чё? — интересуется Вито.

— Книга про итальянскую мафию в Америке. Прочитай, и ты запомнишь её на всю жизнь, я тебе гарантирую. Считай, это твой учебник.

— Я так-то не очень читаю, но ладно, попробую. Интересно даже, что ты мне подогнал. Благодарю, Бро.

— Пожалуйста, всегда рад сделать что-нибудь приятное друзьям.

Он наклоняется вперёд и легонько похлопывает меня по руке.

— Я это ценю, амико мио, — кивает он, изображая крутого босса.

— Отлично. Слушай, я бы хотел с тобой поговорить, как дела вообще. Я так понимаю, ты резко взялся за «Галёру».

— Взялся, — кивает он. — Подобрал ребяток подходящих и… Тут главное знаешь что? Организация. Пока эти боксёрики клювами щёлкают, мы их по одному оттесняем.

— Ты смотри, ресурс береги, а то перебьёшь всю фарцу. Нет, менты тебе, конечно, спасибо скажут, но…

— Ага, скажут они, они сами кормятся с них.

— Ну, а ты почему с ними добазариться не можешь?

— Кто? Я? С ментами⁈ Да пошли они на х*й!

Серьёзный дядька за соседним столиком внимательно на нас смотрит, а потом встаёт и идёт к выходу.

— Да, с ментами, а как ты хотел? Они твоя защита и опора, иначе останешься один на один со всеми. Завтра я пойду к ним. Меня из-за тебя дёргают. Ты чё, не втыкаешь? Им спеки башляли, а тут ты нарисовался. Они тебя выпасут и упекут. И парнишки твои не помогут.

— Почему тебя-то?

— Почему? Ну ты напряги извилины. Потому что я за тебя вписался, попросил не трогать, сказал что ты всё урегулируешь. У тебя единственный шанс остаться при делах — это укрепиться сначала на этом участке, а потом расширять сферу влияния. А единственный шанс укрепиться — это завести чёткую систему откатов. Фарцовщики платят нерегулярно, от случая к случаю. Ты должен получать с них постоянно, как за электричество, врубаешься? Абонентскую плату. И заносить тоже должен чётко. Короче, у Цвета на тебя серьёзные виды, так ты соответствуй. Забирай всё что можешь. Но гражданских не трогай, только дельцов. За гражданских менты тебя на кичу пошлют… Гражданские в порядке, барыги под тобой, мусора сыты. Вот формула твоего успеха. Давай, готовь к завтрашнему дню бабки.

— Чё? — возмущённо восклицает он.

— Эй голубки, — бросает один из тех чуваков, что похожи на воров за соседним столиком. — Вы чё там щебечите? Клювы прихлопните, а то…

Уголёк моментально вскакивает и зажигается.

— Эй, ты чё сказал? Повтори!

— Я тебе сказал, — усмехается тот, чтоб ты хлебальник завалил, а то парашей воняет.

— Он тебя провоцирует, — предупреждаю я. — Специально.

— А за слова ответить придётся! — отвечает Вито, не слушая меня.

— Да ты чё, — ухмыляется вор. — Сынки, не кипишуйте, а то я вам бо-бо сделаю. Плакать будете. На шампур нанижу и жарить буду. На горячих угольках.

Сложив кулак он не сколько раз хлопает по нему прямой ладонью. Такого оскорбления Уголёк выдержать не может и вскочив со стула, подлетает к столу своего обидчика. Тут же к нему подлетают вышибалы и мои парни. Ну, то есть мои подлетают ко мне. Возникает ощутимое напряжение.

— Так, — принимает мгновенное решение вышибала, — вы двое и вы двое уходите.

Это он говорит мне с Угольком и Алику с Виктором.

— Серьёзно? — удивляюсь я.

— Быстро на выход.

— Э, ты знаешь, кто мы такие? — выпячивает нижнюю челюсть Вито.

— Да мне похер, — отвечает боксёр, — есть что выяснить, идите наружу. Я не шучу.

Наружу, так наружу. У меня там ещё пять человек в двух тачках.

Наглый вор или коммерс, широко улыбается:

— Давайте, ужальте там друг дружку. Пошли вон отсюда.

— Теперь, — вздыхаю я. — Ты с нами пойдёшь.

Уголёк подскакивает к нему и со всей дури херачит по носу. Вышибалы и сообразить не успевают. Потерпевший выскакивает из-за стола и ревёт, как медведь.

— Хорош голосить, — усмехаюсь я. — На выход давай.

Один из вышибал даёт такую затрещину Угольку, что тот в сторону отлетает. Я киваю и Алик пробивает ему по почкам.

Ситуация проходит точку невозврата. Боксёр рычит, хватает Уголька и тащит его к выходу.

— Так, все на выход! — подлетает ещё один вышибала.

— Пошли, любезный, — подмигиваю я наглецу размазывающему кровь по лицу.

Наглец принимает приглашение и идёт вместе со своим товарищем, мечтая о реванше. Мы все выходим и обнаруживаем, что снаружи весьма многолюдно. Здесь стоят две милицейские «буханки» и одна чёрная «Волга». Да ещё и две моих «Волги».

Численное превосходства опять не на нашей стороне. Да ещё и менты. Но, как известно, нужно воевать не числом, а умением.

В черной «Волге» открывается дверь и из неё выходит тот кент, что ушёл почти сразу после моего прихода. Он уверенно делает несколько шагов нам на встречу и останавливается.

— Брагин, — раздаётся его начальственный голос. — Я тебя искать хотел, а ты сам пожаловал. Подойди. Мне просто сказать нужно. Кое-что назидательное.

— Подумать надо, — хмыкаю я.

18. Заходите, гости дорогие

— Тут и думать нечего! — настаивает таинственный незнакомец. — Иди сюда, я сказал.

— Я подумал, — усмехаюсь я. — И… нет.

— В смысле⁈

— В прямом, — пожимаю я плечами. — Хочешь, сам подходи, не хочешь, оттуда кричи. Или не кричи. Как хочешь, в общем. Только вся эта цветомузыка лишняя. У нас и своя имеется.

— Я сказал сюда иди! — он кивает уркам, с которыми сидел за столом. — Ну-ка, подтащите его поближе.

Урки кивают боксёрам. А боксёры кивают мне. На самом деле, не кивают, а вроде как дёргаются в мою сторону, но понимают, что с моими ребятами им не справиться, поэтому подвисают на полпути.

Получается забавно.

— Ещё кто-нибудь хочет вести переговоры? — усмехаюсь я.

Мент в штатском делает несколько шагов в мою сторону, пройдя чуть меньше половины расстояния, и останавливается.

— Слушай сюда, Брагин! — громко, с выражением начальника, не привыкшего слышать возражения, заявляет он. — О тебе и твоих делах мне абсолютно всё известно. Абсолютно! И я в любой момент могу тебя просто прихлопнуть, как муху. Как сраную муху! Ты понял?

— Ой-вэй… — сокрушённо замечаю я. — Знать бы ещё, что ты за перец такой!

Нет, я, конечно, догадываюсь, что это какой-то крутой ментовский хрен, но кто именно?

— Ты вконец обнаглел что ли? — взрывается перец. — Да я тебя, как гниду раздавлю! Ты меня зря выводишь! Сгною, бл*дь, на параше! Ты допи***шься, прямо сейчас в Кресты у меня поедешь, сосунок!

Ой-ой! А в крестах-то я ведь и не бывал, ну, то есть в качестве клиента. Экскурсия, на которую я попал с дочкой, когда она в десятом классе училась, ни в счёт. Мы тогда на недельку в Питер ездили на зимних каникулах.

— Всё, батя, понял тебя, — на полном серьёзе говорю я. — Не кипятись, это ж вредно, нервные клетки вроде как не восстанавливаются.

— Ты чё, сука! Хохмить здесь собрался? А ну! Коновальчук! Коновальчук, твою мать, ко мне!

Подбегает офицер и, наклонившись, что-то тихонько говорит разъярённому начальнику. Тот внимательно слушает и, наконец, гневно отталкивает Коновальчука от себя!

— В общем, — зло резюмирует он, — я предупредил! Ещё раз тебя увижу, будешь остаток жизни кровью харкать! Чтобы ни тебя, ни твоих урок в городе не было! Я знаю каждый твой шаг. Каждый, сука! Всё теперь! Пшёл вон!

Прокричав это, он разворачивается и возвращается к машине. Садится и уезжает. Невероятно эффектно. Почти настолько же эффектно, насколько и тупо. Скорее всего, спектакль рассчитан вот на этих блатарей, что были с ним.

Должно быть, они кормят его с руки, а за это требуют какой-то отдачи. Только чем я-то им помешал? Наверное, дело в Угольке. В таком случае, надо признать, что ментовский перец действительно обладает какой-то информацией, поскольку сумел связать Вито со Мной и даже выяснить мою фамилию.

Всё это относительно нетрудно разузнать, если у тебя в руках мощные сыскные механизмы. Но, тем не менее, вопросики остаются.

Менты уезжают, поблёскивая синевой маячков.

— Эй ты, карапет, — проявляет активность урка с разбитым носом. — Иди сюда, нах… Цирк лилипутов, в натуре.

Даже в сумерках видно, как отливает кровь от лица Уголька. Рука тянется к нагрудному карману, где, как газыри, торчат несколько карандашей.

— А поди-ка ты сам сюда, пёс смердящий, помело-то у тебя поганое, сейчас мы тебе его подрежем, — прищуриваюсь я.

— Чё ты сказал, фраерок коцаный? — возмущается урка, хоть и понимает, что преимущество не на его стороне.

Он поворачивается к спортсменам и по-хозяйски бросает, показывая на меня рукой:

— Ну-ка, пацанчики, подтяните-ка мне этого пи**абола.

— Ты чё дядя, е**нулся? — крутит пальцем у виска вышибала. — Собачку что ли нашёл? Пошёл ты на х*й, долб**б приблатнённый.

Насколько мне известно, питерские спортсмены из тех, что «в деле», себя преступниками не считают и даже те из них, кому пришлось отсидеть, не вливаются в блатной мир, а возвращаются к дружкам и тренировкам.

— Ты чё сказал⁈ — взрывается урка.

Он понимает, конечно, что против спортсменов не попрёшь, и что против нас без спортсменов тоже не попрёшь, но слова прозвучавшие в его адрес требуют отмщения. Вышибала со своими товарищами спокойно поворачивается и идёт в сторону ресторана.

— Ты совсем рамсы попутал, пи*ор⁈ — повышает голос «потерпевший», решая покричать в широкую спину боксёра для сохранения лица. — Считай, ты покойник.

Неожиданно, боксёра эти слова задевают за живое, он останавливается и медленно оборачивается.

— Пи*ор? — удивлённо повторяет он. — Точно ведь у тебя помело поганое.

Он и сам не лучше, естественно, но несправедливость ярче всего чувствуется по отношению к своей собственной персоне. Поэтому, прочувствовав весь яд брошенного оскорбления, он рвёт с места и в два шага подлетев к обидчику, без предупреждения наносит жестокий нокаутирующий удар.

Говорливый урка падает, как подкошенный. Боксёр тут же переключается на его товарища, второго урку.

— Э, э… — пытается притормозить его тот. — Я вообще молчал, чё за дела?

— Чё за дела? — переспрашивает вышибала. — Пацаны, вы слыхали? Это чё за дела? Какие тебе дела? Не надо молчать было!

И второй кент тоже огребает по полной программе, отлетая как пушинка метра на три. Он падает на асфальт, а громила поворачивается ко мне.

— А вы лучше идите, — кивает он. — Обратно в ресторан я вас не пущу.

— Серьёзно? — пожимаю я плечами. — Ну давай останови нас, Илья Муромец.

Мне совсем уже и не хочется возвращаться, но после таких слов разве я могу сойти с выбранного пути? Нужно держать марку. Мои парни группируются. Товарищ этого громилы подходит и что-то тихонько ему говорит. Тот хмурится, недоверчиво смотрит на нас, потом на своего кореша.

— Точно? — переспрашивает он.

— Да, — пожимает плечами товарищ.

— Так бы и сказал сразу… Проходите, пацаны… Вопросов нет…

Во время обеденного перерыва я еду в главк к Кардовичу покупать индульгенцию для дона Вито. Он в силу своей горячности вступил в конфликт с парочкой оперов и это дело грозит вылиться в довольно серьёзный производственный конфликт. Мне пришлось пустить в ход всё моё красноречие, чтобы убедить его сделать весомое пожертвование в пользу представителей власти и пообещать продолжить жертвовать и впредь.

Мне предстоит нелицеприятный разговор с Василем Олеговичем, поскольку такие вопросы ему обсуждать несподручно. Как бы не его уровень, но поскольку ситуация зашла уже достаточно далеко, без команды сверху решить проблему уже не представляется возможным. Слишком глубокие обиды получила каждая из сторон, объявив свою неотвратимую победу делом чести.

Уверенности нет, но надеюсь мне удастся уговорить большое начальство в том, что хаотичный и взрывоопасный Уголёк, на самом деле, является предвестником и знаком наступающего большого ордунга, незыблемого и неминуемого порядка.

Я иду по коридору, по которому уже шёл однажды, и практически подхожу к двери начальника БХСС, как она открывается и из неё выходит мой давешний знакомец из ресторана «Адмиралтейский». Сегодня он в мундире с полковничьими звёздами.

Он выплывает в коридор довольный собой, с высоко задранным подбородком с выражением полного и абсолютного самоудовлетворения. Все мы черви, а он Зевс или, при наименьшем, д’Артаньян. Надо сказать, встречные и поперечные, все трое, раскланиваются и благоговейно приветствуют этого сиятельного мужа.

Я тоже приветствую, раз уж такое дело. Правда, в силу дурацкого своего характера, закалённого в боях за советскую власть и будущее благополучие нации, я не благоговею, а даже наоборот, насмешливо улыбаюсь и легкомысленно подмигиваю.

Что хочу сказать, думаю, это не только со мной происходит, и я уже много раз размышлял об этом… Э-э-э… Вот какое дело, в какой раз ловлю себя на мысли, что сознание, душа или разум, не знаю, что именно, я в этой духовной антропологии не так уж и силён, воспринимают себя, своё собственное «я» не как видавшего виды дядьку, но как юнца.

Я, будучи пятидесятилетним дубом и обретя известную дозу мудрости, продолжал ощущать себя молодым, если не сказать юным. И лишь безразличные взгляды встречных девиц возвращали меня к действительности.

Думаю такая фигня не только со мной происходит. Все мы молоды до самого конца, и лишь дряхлеющее тело и подступающая немощь заставляют нас приспосабливать мысль к осознанию неизбежного исхода, притворяясь мудрыми философами, прагматиками и просто серьёзными чуваками. А дай нам пороху в пороховницы и ягод, понятно куда, мы с радостью такого дурака сваляем, что мама не горюй.

Вот и сейчас я получаю кайф от своего практически детского дурачества и ярко чувствую радость, граничащую с восхищением от того, что, бляха-муха, я молод и у меня вся жизнь впереди.

Если верить и мечтать, если быть послушным,

То за лето можно стать шариком воздушным…

Моё почтение, ваше превосходительство. Приятно видеть, как его лицо меняется в мгновение ока. Из самодовольного и удовлетворённого оно превращается сначала в крайне удивлённое и немного обиженное, но тут же наливается красной краской гнева и воинственного огня.

Сознаю, важные и серьёзные цели, стоящие передо мной не допускают ребячества и даже малейшей несерьёзности. Но как же приятно просто побыть молодым пацаном. Все мы в душе дети, и надо хотя бы иногда вспоминать об этом. Или не надо. Не знаю.

Я прохожу мимо, прежде чем он успеет среагировать. Правда, в кабинет Кардовича я не вхожу, не желая подставлять его под гнев этого «хозяина города», указавшего вчера мне на выход. По просьбе каких-то блатарей, между прочим.

Я прохожу дальше по коридору и возвращаюсь, когда открывший варежку полкан, обретя способность шевелить поршнями, удаляется восвояси.

— А-а-а, это Крутицких, зам начальника управления, — говорит Кордович. — Тот ещё мудак, честно говоря. Лучше с ним не закусываться, он мужик невероятно злопамятный, говнистый и гнилой. Короче, держись от него подальше. Он с Романовым в хороших отношениях. Тот думает, что это настоящий борец с коррупцией, цепной пёс Фемиды и кристально чистый коммунист. Но, я тебе так скажу, всё с точностью наоборот. И как человек — полное дерьмо.

Крутицких. Хо-хо! Вот это удача. Как говорится, так вот ты какой, дедушка Ленин. В данном случае не Ленин, а полковник Крутицкий. Есть такая папочка в волшебном чемодане, спасибо доброму самаритянину Кухарчуку и его шпикам. А чего он взъелся на меня? Кажется, кому-то очень не нравится то, что я здесь делаю. Но ничего, это, как говорится, мы ещё и не начинали…

Вернувшись в Москву, сразу встречаюсь со Злобиным.

— Держи, — говорит он мне, протягивая толстый конверт, когда мы оказываемся в «Метрополе».

— О! — улыбаюсь я. — Вражеские газетки?

— Точно, то, что ты просил. «Уолл Стрит Джорнал».

— Отлично!

Я вытаскиваю несколько газет. Разворачиваю и пролистываю. Котировки акций. Ага, отлично. Ладно, сейчас голову ломать не буду, дома разберусь.

— Зачем тебе? — спрашивает Де Ниро.

— Хочу акций прикупить на будущее. Вы не против?

— Хм, — чуть качает он головой, но на вопрос не отвечает. — Вот что, ты же хотел с Евой встретиться?

— Хотел, –подтверждаю я. — Когда она приедет?

— Да опасается она приезжать после последних событий. Еле вырвалась из лап коллег, в том числе нашего друга Поварёнка, кстати.

— Так как быть? — хмурюсь я. — Канал связи очень нужен. А Поварёнок, вроде, ей уже не угрожает.

— Придумаем что-нибудь, — отвечает он. — У нас скоро будет что?

— Коммунизм? — предполагаю я.

— Это да, — хмыкает он, — но позже, а до коммунизма, буквально через пару недель, у нас будет международный молодёжный форум «Социализм — будущее мира». В ГДР. Ты едешь.

— Ой, — качаю я головой. — Прикольно, конечно, к немцам смотаться, но мне сейчас не до них.

— Зря отказываешься. Делегация приличная — это раз. Встретишься с Евой — это два. Ей нужно давать чёткие инструкции, и тогда её эффективность может повышаться даже в разы.

— Она приедет в ГДР?

— Возможно, — пожимает Злобин плечами. — Пока не до конца ясно. А, может быть, ты поедешь к ней.

Однако. Так я прям закоренелым нелегалом стану…

После Злобина я беру материалы и мчусь к Чурбанову. Как известно он большой спец по кадрам, вот пусть и решает.

Я кладу папку Крутицких на стол.

— Юрий Михайлович, вот этот человек очень сильно мешает нам с вами двигаться вперёд. Вы бы не могли пнуть его коленом под зад?

— Крутицких? — удивляется Чурбанов. — Нормальный мужик, преданный работе. У него и показатели отличные. Трудяга. Думаю, на первый раз с ним можно просто переговорить. Направить, сориентировать, сделать корректировку.

— Можно попробовать, конечно, — пожимаю я плечами, — но он связан с криминалом и будет всегда лить воду на чужую мельницу. Будет нас с вами тормозить, материалы собирать, он с Романовым вась-вась, капать начнёт, а тот Леониду Ильичу решит сигнализировать. Брежнев его уважает, сами знаете. Романова то есть.

Чурбанов задумчиво просматривает материалы.

— Да, — качает он головой. — Кто бы мог подумать на Крутицких… Это всё ещё проверить надо, но в принципе и без проверок всяких понятно, что с такими делами ему за счастье будет, если просто уволят и на зону не пошлют.

— Ну, это, как вам будет надобно. У меня никаких пожеланий не имеется. Нет, вру, имеются. Давайте Печёнкина поставим на его место. Пусть проявит себя, а там уж вы посмотрите и решите, что с ним дальше делать. Он, конечно, продажная шкура и ни о какой преданности речи быть не может, но он очень хочет в Москву вернуться и если его обнадёжить, будет рвать… свою плоть, не жалея сил. Правда, его нужно контролировать, а кого, с другой стороны, не нужно? Организатор он неплохой. А на этом этапе нам такие беспринципные нужны.

— На этом этапе? — хмурится Чурбанов.

— Ну, конечно, — подтверждаю я. — Пока так. А потом потребуются государственники, люди надёжные, честные и нацеленные на обустройство страны. И тогда Печёнкины пойдут куда подальше. В лучшем случае, в ночные сторожа, а в худшем — к стенке. Всех их заменим в одночасье.

— Хм… Когда это потом? Немного непонятно, что ты имеешь в виду.

— Юрий Михайлович, сейчас мы с вами просто готовимся к неизвестности, которая нас ожидает после ухода дорогого Леонида Ильича. Если встретим будущие турбулентности, кажущиеся неизбежными, во всеоружии, окажемся на высоте, недоступной ни для ветров, ни для лавин, ни для простых смертных. Я вам точно говорю.

— Ладно, давай посмотрим твоего Печёнкина.

— Я его привезу тогда, хорошо?

— Ну вези. Лучше тогда сразу в Ленинград, чтобы с начальником главка сразу познакомить.

На этом и расстаёмся. Прежде чем мчаться в аэропорт, я звоню в Геленджик.

— Дядя Гена, приветик.

— Не дядя Гена, — строго поправляет меня он, — а товарищ капитан. Скоро майором, кстати, стану. Покатило, да?

— Покатило, — подтверждаю я. — Как жизнь? Обустраиваешься потихоньку.

— Обустроился уже, — посмеивается он. — Лариска пашет, как не в себя. И по дому, и так, вообще. Хорошая баба!

— Понятно… А где Наталья?

Я спрашиваю как бы независимым тоном, но всем всё понятно и без дополнительных объяснений…

— Так это, — немного растерянно звучит голос в трубке. — Я ж на работе… Не знаю, что она там делать собиралась… На море пошла, наверное… Что, сказать, чтобы позвонила?

— Не надо, — вздыхаю я. — Захочет, сама позвонит…

— О, Егорка! — удивляется Печёнкин, когда я бодро захожу к нему в кабинет. — Ты какими судьбами в наших краях?

— За вами прилетел, — усмехаюсь я и рассказываю идею.

Он надолго задумывается.

— Погоди, — говорит он. — Формально — это понижение. Тут я в области самый главный мент, а ты мне предлагаешь пойти на ставку заместителя. Это что, Егор, за шуточки?

— Ну, вы сравнили, — мотаю я головой, — с Ленинградом. Там главк, к тому же, сразу хату дают, зарплата повыше, да и обязанностей побольше. Проявите себя, и следующим шагом будет перевод в Москву, причём на крутую позицию. Но только, чтобы попасть и в Питер-то, вам придётся присягнуть и поклясться в верности и преданности. Если где-то, кое-где у нас порой… Понимаете, да? Руку целовать, на коленях стоять, впредь обещать блюстись. В общем, собирайтесь, я вас отвезу и представлю тем, от кого зависит ваша новая жизнь.

— Да я и без тебя всех знаю! — качает он головой, а сам стреляет глазами, не в силах скрыть радость.

Летим в Питер. Встречи назначены на завтрашнее число, поэтому неожиданно у меня высвобождается пара свободных часов, и я звоню Угольку, но его нигде не нахожу, поэтому делаю звонок Бекштейну. Я его стараюсь не выпускать из поля зрения.

— Егор, ты здесь? — спрашивает он одновременно с облегчением и тревогой.

— Да, здесь, — отвечаю я. — Что-то случилось?

— Нет-нет, — поспешно говорит он, явно стараясь выглядеть непринуждённее, чем есть на самом деле. — А ты бы мог ко мне в комбинат подскочить? Тут есть разговор один очень важный.

— Не в ресторан?

— Нет, в комбинат. Помнишь где? Проходи сразу на склад в комнату кладовщика. Ты там был уже.

— Да помню я, скоро буду.

Вернее сказать, не буду, а будем. Я звоню Пашке, который уже начинает понемногу работать и входить в курс дела, и сообщаю, что еду к Бекштейну. А он обещает прислать туда бойцов.

Мы подъезжаем с Аликом и Виктором к зданию производственного комплекса чуть раньше. Спокойно проходим внутрь, не обнаруживая никаких следов шухера, как, собственно и охраны. Возможно, нужно не торопиться, а дождаться парней, но я этого не делаю и иду прямиком в комнату кладовщика, как поступал несколько раз в последнее время.

Здесь удобно разговаривать, никто не мешает, да и подальше от посторонних глаз. Бекштейну всё равно, а я хочу немного больше конспирации. Не нужно мне слишком часто светиться в его обществе, пока Крутицких кружит надо мной, как коршун.

Виктор и Алик идут следом. В принципе, у нас всё ровно и никаких сюрпризов не ожидается. Впрочем сюрпризы на то и сюрпризы, чтобы появляться неожиданно.

Я громко и уверенно стучу в дверь и, не дожидаясь предложения войти, толкаю её от себя. Она распахивается и… и я замираю на пороге. Посреди довольно просторного помещения сидит Бекштейн, примотанный к стулу верёвками.

На полу, спиной к спине примотанные друг к другу, сидят рыжий боксёр с товарищем, его персональные охранники.

— Что стоите? — раздаётся за нашими спинами слегка насмешливый голос с восточным акцентом.

Мы поворачиваемся и видим четверых узбеков, двое из которых вооружены пушками.

— Заходите, гости дорогие, чувствуйте себя, как дома, — усмехается один из них. — Веселиться будем. Не пожалеете.

19. Ешьте, пока есть возможность

— И кто же вы, гостеприимные хозяева не в своём доме? — спрашиваю я. — Ас-саляму алейкум, господа басмачи. Какими судьбами в наших краях?

— Ва-'аляйкуму с-саля̄м, — отвечает с усмешкой бородач со злым цепким взглядом, вылитый Чёрный Абдулла. — Какой образованный молодой человек. Главное, воспитанный и вежливый. Проходи, дорогой. Гостем будешь.

— Ну, и кто же вы такие? — интересуюсь я.

— Сейчас узнаем, — мягко отвечает он, но взгляд его остаётся очень и очень твёрдым. — Шагай-шагай.

Ну что тут поделать, против ствола с голыми руками не попрёшь, по крайней мере пока. Я вздыхаю и вхожу в комнату. Парни идут за мной. А следом заходят и басмачи.

Я оказываюсь в помещении с некогда белыми стенами и потемневшим дощатым деревянным полом. Пахнет дёгтем и пылью. Тусклая лампа под потолком делает обстановку почти что сказочной. У входа стоит большой сейф из толстого металла, а у дальней стены шкаф и письменный стол, заваленный бумагами.

— Илюха, — пеняю я Бекштейну, — что ж ты не намекнул даже. Не гуд это, совсем не гуд. О, да тебе фейс что ли начистили?

Под глазом у него наливается свежий бланш. Так что акция, судя по всему, не шуточная.

— Ты, значит и есть тот самый Бро? — спрашивает Чёрный Абдулла.

— Тот или не тот я не знаю, — пожимаю я плечами. — Но иногда меня так называют. А ты кто такой? Лисичка-сестричка или волк зубами щёлк?

— Остряк, да? — понимающе хмыкает басмач-бородач. — Молодец, смелый мальчик.

Двое басмачей подходят к Алику, а один держит его на мушке.

— А по какому случаю банкет? — уточняю я. — О чём речь? Илья, кто эти люди?

— Мы? — удивляется Абдулла. — Интересная, наверное, у тебя жизнь, если ты даже не догадываешься кто именно к тебе приехал. Наверно, много таких, как мы, да? Мы хозяева поезда.

— Хозяева поезда? — удивляюсь я. — У вас что, типа свой подпольный поезд? А Илюха, наверное, отказался билет купить? Я могу купить пару билетиков, если это поможет вам раскрутиться.

— Смешно, — улыбается Чёрный Абдулла, но его тёмные глаза мечут настоящие молнии.

Если бы Зевс был узбеком, должен был бы выглядеть, как этот чувак, сто про.

— Ты знаешь, сколько нам денег должен? Один миллион рублей.

— Ого! — восклицаю я. — Ты от имени всей республики что ли счёт выставляешь? Я тебе так скажу, дорогой, не знаю твоего имени, но столько рублей я даже за полёт на космическом корабле не готов отстегнуть, чего уж тут про поезд говорить. Извини. Попробуй договориться с ВЦСПС.

— Понятно, — усмехается он. — Мне всё понятно. Но я хочу, чтобы ты тоже кое-что понял. Ты отдашь нам деньги, которые мы потеряли из-за налёта ментов на поезд и последующей отгрузки другому получателю. И после этого все новые оправки будут проходить только в наш адрес, причём, теперь за две трети цены.

— Интересное предложение, — киваю я. — Крайне привлекательное. Один вопрос. А тебя не смущает, что если у меня хватило умения натравить на состав кучу ментов, то для того, чтобы справиться с тобой, потребуется, куда меньше сил?

— Нет, дорогой, меня ничего не смущает, — усмехается он. — Возможно, это связано с тем, что я знаю, где сейчас находится твоя мама, твой папа и твоя девушка, а также пара моих людей, ожидающих команду. И в любой из моментов нашего, надеюсь, очень долгого и плодотворного сотрудничества, с каждым из них может случиться что-то непоправимое.

Наверное, что-то в моём лице показывает, что угроза меня задела, потому что он удовлетворённо улыбается. В любом случае, совершенно напрасно он затронул эту довольно деликатную и весьма для меня чувствительную тему.

— И вот, какая штука, юный Бро, ты отсюда не выйдешь, пока деньги не будут у меня.

— Один лям налом? — уточняю я. — Ты ничего не перепутал, уважаемый? Как они здесь появятся, если все мы будем оставаться здесь?

— Что вы там возитесь⁈ — прикрикивает вдруг Абдулла на своих людей. — Вяжите скорее.

Это касается тех, кто пытается связать Алика.

— Давайте этих двоих, спинами, — командует чёрный бородач. — Так же, как и тех.

И тут он, конечно допускает серьёзную ошибку. Нас трое, а стволов у них только два и всех держать под прицелом невозможно. Поэтому, когда один из тех басмачей, что вяжут Алика подходит к Виктору, а ещё один, тот что со стволом, соответственно продолжает держать Витю на мушке, чуть сторонится, и я оказываюсь немного сбоку и сзади. И, естественно, спешу реализовать удобное положение.

Я сжимаю кулак и бью в ухо того, кто с пушкой, но не прямо в ухо, а в холмик, маленький костяной выступ, прячущийся за ушной раковиной. Больно, твою дивизию. Мне-то больно, а уж этому бедолаге… это даже и сравнить не с чем.

Он всхлипывает, но самое важное в этом всём вот что. Несмотря на кажущуюся неожиданность и внезапность моей атаки, Виктор реагирует так, будто знал, что я сделаю это. Вот что значит слаженность боевого расчёта. Он тут же с разворота пробивает чуваку рядом с собой по кадыку, а тому, что с пушкой, бьёт ногой по другому уху и выхватывает из ослабшей руки пистолет.

Алик тоже не остаётся безучастным, но он уже обмотан верёвкой и его движения не настолько свободны. Поэтому он бьёт ногой по руке, сжимающей пистолет. Рука отлетает в сторону, но чувак жмёт на спуск и тотчас раздаётся выстрел, громкость которого оказывается значительно усиленной в помещении.

Чёрный Абдулла оказывается парнем довольно резким и по-звериному отчаянным. Поняв, что дело принимает неожиданный и неблагоприятный оборот, он вытаскивает нож и хватает своего же чувака с разбитыми ушами, и закрывается им, как щитом.

Он отступает, прячась за несгораемый шкаф, стоящий в паре шагов от выхода. Видать, у грузчиков не было сил тащить этот сейф и его бросили сразу, как запёрли в помещение.

— Неумно, Бро, — усмехается Абдула. — Подумай о своих близких.

— А ты подумай, как собираешься выбираться отсюда.

Парни заканчивают со своими противниками, отправляя их в беспамятство. Я беру у Вити ТТ и несколько раз стреляю в стену и потолок над местом, где засел Абдула. Не отказываю в удовольствии шарахнуть и по сейфу, отправляя пулю по касательной. Она звонко бьёт по металлу и с воем уносится к двери. Психологическое воздействие.

— Абдулла, сдавайся!

Абдула выталкивает вперёд свой живой щит, а сам бросается к двери, но в этот момент в коридоре раздаются гулкие шаги. Несколько человек бегут по коридору, пытаясь, вероятно определить, где находится источник звука. Помогая им, я стреляю ещё раз. Дверь распахивается и Чёрный Абдула выскакивает как раз в объятия людей в чёрном. Прах к праху, чёрное к чёрному.

Мы закидываем пленников в большой холодильник. Это комната с толстой железной дверью и мощным запором. Там сейчас тепло, холодильная установка выключена. Просто выбраться им оттуда не удастся. Так что ближайшие несколько дней придётся провести здесь. А может и больше, кто знает будущее?

Я улыбаюсь. Хороший вопрос…

В паспорте у Абдуллы написано, что он Алишер Мирзаев. Жалко, что не Абдулла.

— Егор, ну что мне было делать? — всплёскивает руками Бекштейн. — Этот басмач приставил пистолет к моей голове…

— Не парься, Илья, я не в претензии.

— А я говорил, что их нельзя кидать! Это опасно! Такие дела с рук не сходят.

— Илья Лазаревич, что ты такое говоришь! Ты совершенно неправильный вывод сделал. Смысл в том, что мы можем делать всё, что захотим, а на нас наезжать нельзя. Вот единственный правильный вывод. Не заморачивайся, просто продолжай делать своё дело. В центре тобой очень довольны, ты молодец. И знаешь, вот что я тебе скажу. Не грусти, что в результате нашего сотрудничества, по сделкам, которые ты проводил раньше, твоя прибыль снизилась. За счёт того, что количество операций растёт, ты не только наверстаешь упущенное, но возьмёшь больше. Зато сейчас, ты защищён. Сегодняшний инцидент не является системным, но даже и сейчас угроза от тебя отведена.

— Да-да, Егор, я понимаю, — поджимает он губы, соображая, что слова мало что значат, а вот КГБ с его хваткой, держащий его за горло, значит очень даже много.

— Но мы не можем оставить его здесь надолго, — качает головой Бекштейн. — А это значит, когда мы его выпустим, он придёт мстить.

— Нет, Илья, не придёт. Мы поставим его в таз с цементом и десантируем на дно морское.

— Что? — ужасается Бекштейн.

— Сконцентрируйся, пожалуйста, на открытии цехов. Это сейчас твоя наипервейшая задача. Мы должны насыщать рынок, пока государство не справляется, улавливаешь? У нас есть благородная миссия. Так не подкачай же. Зарабатывай больше денег и история тебя не забудет.

— Кругом хватают цеховиков, — качает он головой. — Сейчас что-то несусветное творится.

— Нас не схватят, мой несмелый друг, — успокаиваю его я. — Не бойся, я тебя прикрываю. Лично, вот этими руками отвожу от тебя угрозы. Цени. И, к тому же, тебе вообще бояться нечего, ты теперь агент госбезопасности. Всё, работай, брат, работай.

Я отправляюсь в отель, из таксофона звоню Ферику в Ташкент и спрашиваю знаком ли ему Чёрный Абдулла.

— Что? Алишер Мирзаев? Правда? Он у тебя? Ни в коем случае не выпускай. Это огромная удача, Егор. Это же единственный сын нашего… оппонента. Понимаешь меня? А теперь и наш козырный туз.

— Хорошо, мы можем его содержать здесь сколь угодно долго.

— Егор, можешь мне прислать человек десять толковых парней? Мне очень нужно поговорить с папой твоего… гостя.

— С позиции уверенной силы?

— Именно, именно! Весь необходимый… инвентарь я им предоставлю.

— Я подумаю, Фархад Шарафович, как это лучше организовать. Думаю, может занять пару дней, так что наберитесь терпения, пожалуйста.

— У нас хороший шанс, Егор, изменить ситуацию так, чтобы… ну, чтобы скажем так, конкуренцию превратить в сотрудничество.

— Я бы хотел знать подробности, — говорю я. — Чтобы оценить ситуацию…

— Ну хорошо. Я тебе сообщу номер, на который можно позвонить и спокойно всё обсудить. Но Алишера… не отпускай ни в коем случае. Пусть погостит у тебя подольше, ты понимаешь?

— Конечно. Я создам ему все возможности, не беспокойтесь.

Поговорив с Фериком, я сразу звоню в Геленджик Толяну и прошу усилить охрану, а так же обратить внимание на всех узбеков, оказывающихся в поле зрения. И не только узбеков, поскольку ассасины могут быть кем угодно.

На этом переговоры не заканчиваются, и я снова звоню в Геленджик. На этот раз в дом дяди Гены. Он на работе, а трубку снимает Лариса.

— Ларчик, привет. Как жизнь курортная?

— Ну, — усмехается она. — Не столько курортная, сколько аграрная. Я тут участком занимаюсь. Подсадила кое-что, поливаю, пропалываю. Дел хватает, но зато и урожай, надеюсь, будет неплохой. Как у тебя дела? Ты когда приедешь уже?

— Не знаю пока. Не знаю. А Наталья дома?

— Я же тебе и говорю, — понижает голос Лариса до уровня доверительного и максимально дружеского, — тебе надо приехать, посмотреть, как мы тут устроились. Понимаешь меня?

— Так дома или нет?

— Да что дела? — игнорирует она мои слова. — Дела никогда не кончатся и все их не переделаешь, поверь мне, уж я-то старше тебя, я знаю, что говорю.

— То есть дома, да?

— Да.

— Она слышит, что ты со мной говоришь?

— Думаю, да, — подтверждает она.

— И почему ей не нужно знать, что я о ней спрашиваю?

— Ну… — подвисает она. — Как бы тебе объяснить…

— Ларис, это не тот случай, поверь. Она что, сказала, чтобы её не приглашали к телефону?

— Вроде того, — соглашается Лариса Дружкина.

— Понятно… Тогда передай ей, что я о ней спрашивал. Передай. Обязательно.

— Хорошо, передам. Её сейчас нет дома.

— Это она просила так сказать?

— Да, ты прав.

Я вздыхаю.

— Ладно. Скажи, я звонил и хотел с ней поговорить. Как она?

— Грустная, — шепчет она и тут же громко добавляет. — Отлично, в прекрасном настроении. У неё всё хорошо.

До чего бестолковая эта Дружкина.

— Ну, так не забудь передать.

Вечером вместе со всей делегацией я возвращаюсь в Москву. В самолёте я сажусь рядом с Новицкой и Пастуховым.

— Ирина Викторовна, — говорю я. — Я сегодня после закрытия совещания общался с представителями Узбекистана. Там вот какая ситуация. Нужно нам самим ехать. Ребята опасаются, что без нашего личного присутствия и толчка, местные руководители спустят всё на тормозах. А это значит, что показатели наши рухнут вниз, и товарищ Суслов, патронирующий наш проект, даст кому-то по голове.

— Это что ещё такое? — протестующе восклицает Пастухов, не желающий, по всей видимости, получать по голове. — Значит нужно ехать, раз существует такая угроза.

— Но отправляться нужно немедленно, — говорю я. — По горячим следам, пока участники совещания ещё горят энтузиазмом.

— Вот и отправляйтесь! — приказывает первый секретарь ЦК. — Сейчас вернёмся, день-два и давайте в Ташкент.

Ирина, сидящая между мной и Пастуховым, незаметно пихает меня локтем в бок.

— Конечно, Борис Николаевич, — улыбаюсь я. — Сразу и поедем.

— Кстати, Брагин, мы решили тебя в ГДР отправить, ты знаешь уже? К этому мероприятию тоже готовиться надо. Не забудь подать текст своего доклада, чтобы мы могли ознакомиться и подкорректировать, в случае необходимости.

Утром следующего дня меня вызывает Гурко.

— Опять в загранкомандировку собрался? — хмурится он. — Смотри, нос не задирай, а то везенье вещь непостоянная.

— Ну что вы, Марк Борисович, — щедро лью я елей на его загрубевшие рубцы на сердце. — Разве ж я не понимаю, кто мне помогает во всех делах?

Он крякает, но ничего похожего на «что-ты, Егор, я к этому отношения не имею» не произносит.

— Хорошо, — говорит он. — Это хорошо. Послушай. Ельцин твой… как бы это сказать… В общем он очень хорошо отреагировал на новую повестку, понимаешь меня?

— То есть заглотил наживку, правильно?

— Это очень грубо, но можно и так сказать, конечно. Он с энтузиазмом воспринял ободряющие высказывания старших товарищей и глубоко задумался над идеей нацелиться на командные позиции, ясно? Позитивно отреагировал на отношение к себе, как к выдающемуся руководителю… Активно обсуждал новые возможности. Загорелся в общем. Ну, а как? Всегда же приятно, когда на тебя внимание обращают, правильно?

— Правильно, Марк Борисович, не то слово. Очень правильно.

— Ну и хорошо. Теперь Сергей Фёдорович Медунов ожидает соответствующих последствий для себя.

— Надеюсь, они последуют, — пожимаю я плечами. — Мы с вами создаём условия и ставим шлюзы и дамбы, для того, чтобы река текла туда, куда нам нужно. И она течёт, а вот чтобы увидеть, что принесут её бурные воды, нужно набраться немного терпения. Думаю, скоро всё станет ясно. Скажу вам то, что вы и сами знаете. Коррупцию одинаково эффективно можно искоренять в любом из регионов нашей родины. Главное, чтобы были приняты соответствующие политические решения.

— Крамольник, — хмурится Гурко. — Нужно запомнить твои слова.

— Главное, не записывайте, — улыбаюсь я.

В Ташкент мы прилетаем днём и сразу едем селиться в отель. Вернее, все едут селиться, а я отрываюсь от коллектива и со своими ребятами направляюсь в гостевой дом Ферика, тот, где уже жил однажды… Сразу делаю несколько звонков, а потому уже заношу вещи к себе.

Алик и Виктор располагаются здесь же в отдельных комнатах. А вот остальная группа под командованием Толяна, специально прилетевшего по такому случаю из Геленджика, отправляется на склад.

Ферик сам проводит нас по комнатам и исполняет роль гостеприимного хозяина. Как известно, в родном доме и стены помогают. Поэтому здесь он держится и выглядит не как в Москве. Тут его можно принять за сиятельную особу. По меньшей мере, за принца крови.

— Клёво, — говорит Виктор. — Похоже на дворец падишаха.

— Ага, дворец для гостей падишаха, но собственный его дворец ещё круче выглядит, — улыбаюсь я. — С позолотой и красным деревом.

— Нечего чужую позолоту подсчитывать, — усмехается Ферик.

— Честно говоря, не знаю для чего одному человеку столько роскоши, — подмигиваю я ему, — ну, да ладно, у всех свои недостатки, как мы знаем из фильма «В джазе только девушки». Да, Фархад Шарафович?

— У нас такая культура, — с улыбкой пожимает он плечами. — Вам варварам этого не понять. Ладно, надо выезжать, к обсуждению моих интерьеров вернёмся чуть позже. Надеюсь.

Немного отдохнув мы грузимся в машину и едем все вместе — водитель, Ферик и мы втроём. Окна открыты, тёплый воздух треплет волосы, а дорога несётся навстречу, и у меня возникает чувство будто мы летим над ней на ковре-самолёте, а не едем в белом «Мерседесе».

— Машина шикарная, — говорит мне Алик. — Нам бы тоже такую можно было.

— А я давно говорил, — отзывается с переднего сиденья Фархад Шарафович.

— Во-первых, — хмыкаю я, — мы должны поддерживать отечественного производителя, а, во-вторых, зачем давать людям повод для лишних разговоров. Скромнее нужно быть, товарищи, проще, и тогда люди к нам потянутся.

— Потянутся-потянутся.

Едем мы больше часа и я любуюсь видом из окна, вспоминая былые приключения. Дом, обнесённый высоким глиняным забором я узнаю сразу, хоть он и не особенно отличается от подобных ему, мимо которых мы проезжаем. Это крепость Нематуллы, стоящая вдали от основной магистрали. Равнина, горы, розовое предзакатное небо…

У ворот дежурят двое автоматчиков. Мы выходим из машины, они нас тщательно обыскивают и запускают внутрь, приоткрыв ворота. Мы вчетвером заходим, а водитель остаётся в машине. Алику с Виктором велят остаться около постройки, а нас с Фериком ведут к достархану посреди двора под деревом.

Да, здесь ничего не изменилось. Вон там я спал, вон там туалет и место для мытья. А там, подальше яма, приютившая меня в самом начале. Про яму я, конечно, зря вспомнил. Ни к месту. «Стол» накрыт и за ним сидят трое важных упитанных баев и худощавый Нематулла. На нём сегодня чалма и халат.

Посередине стола стоит большое блюдо с пловом и множество мисок и тарелок с едой.

— Салам алейкум, — говорит Ферик и я за ним повторяю то же самое.

Присутствующие молча кивают. То есть нашему дому мира не желают. Понятно. Ну ладно, их понять можно, разговор нам предстоит не самый приятный, чего уж там.

— Садитесь, — сухо говорит Нематулла и показывает места на помосте справа от себя. — Поешьте вместе с нами.

Один из баев не сводит глаз с Ферика и, когда мы усаживаемся, сразу начинает:

— Не ожидал я, Фархад, что ты придёшь, — качает он головой и улыбается сладкой ненатуральной улыбкой, а губы его растягиваются, поблёскивая жиром. — Думал, ты умнее. Я же тебя предупреждал, что тебе в Ташкенте не место. А ты без предупреждения, внаглую, можно сказать, приехал. Это как понимать?

— Я, Джафар, по делам приехал, — говорит Ферик, — а не для того, чтобы поддерживать огонь вражды. Хочу договориться жить нормально и спокойно.

— Договориться ты хочешь? — поднимает брови Джафар. — Забудь. Вообще, всё забудь. Прошлое забудь, со всеми обидами. Ну, и будущее тоже не поминай. Боюсь, для тебя, оно может и не наступить. Но ты не унывай, раньше времени. Давайте, налетайте. Ешьте, пока есть возможность.

Я осматриваюсь и вижу у ворот ещё троих людей с автоматами. Да, Ферик, похоже развели тебя с этим советом в Филях…

20. Новые интересы

— Зачем, уважаемый Джафар Саидович продукт переводить? — усмехается сидящий одесную от него неприятный смуглый тип, словно с подведёнными глазами, похожий скорее на древнего египтянина, чем на узбека.

— Погоди, Полад, — отмахивается Джафар. — Пусть видят, что нами не злоба движет, а производственная необходимость. Ешьте, не обижайте хозяина стола. Пользуйтесь его гостеприимством.

Ничего личного, как говорится, только бизнес.

— Ты, Ферик, не по зубам себе сайгака ухватил, — продолжает разглагольствовать Джафар. — А с этим составом, что перетянул на себя, вообще приговор подписал. Ты разве не понимаешь, что никто твой товар не купит, каким бы прекрасным он ни был? Просто потому, что я сказал у тебя не покупать. О тебе даже и товарищ Рашидов говорит, что ты теперь фигура ненадёжная. Да ты ешь-ешь, не бойся, не буду я тебя убивать. Ты мне ещё убытки возместишь и поработаешь на меня. Но не здесь. В Узбекистане тебе места точно больше нет. Алишер к тебе придёт, он скажет, что нужно делать.

— Простите, учитель, — хмурюсь я, будто пытаюсь что-то сообразить и засовываю руку во внутренний карман. — Не этот ли Алишер?

Я вытягиваю наружу несколько фотокарточек.

— Разве тебя не учили, — вздёргивает брови Джафар, — что пока старшие разговаривают, нужно молчать и ждать, когда спросят?

Я только улыбаюсь и плечами пожимаю.

— Видишь, Фархад, — недовольно качает он головой, принимая от меня фотографии, — какие тебя люди окружают? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу…

Он не договаривает, потому что начинает просматривать карточки. Глаза его делаются огромными и чёрными от гнева, а капризные губы плотно сжимаются. Просмотрев несколько снимков, сделанных в холодильнике, где содержится Алишер со своими подчинёнными, он раздражённо бросает их на стол. Карточки разлетаются, попадая в плов и рассыпаясь по столу. Одна из них падает в тарелку Полада.

— Да как вы смеете! — тихо и злобно рычит Джафар. — Так ты отвечаешь на добро⁈ Фархад, я ведь хотел тебе жизнь сохранить!

— Это даже не обсуждается, — усмехаюсь я. — Ведь иначе и Алишерчику придётся буйну головушку сложить. Я понятно изъясняюсь? Вы меня понимаете?

Все сидящие за столом поворачивают головы к Джафару.

— К Алишеру меня ты приведёшь, щенок! — хрипит он.

— Тут вам, уважаемый, нужно кое в чём разобраться, — возражаю я. — Во-первых, в настоящий момент происходит задержание вашего покровителя майора КГБ Усонова Нияза Отабековича с дальнейшим этапированием в Москву. Кроме этого, ваш дом прямо сейчас штурмуют бойцы моего спецназа. Быстро, тихо, эффективно! Это наш девиз, между прочим. Неплохо, да? Все документы будут изъяты, мирные жители, надеюсь, не пострадают. Алишер уже у нас. Что ещё сказать? Все ваши партнёры будут в ближайшее время предупреждены, что вы больше не у дел. Это при условии, что удастся сохранить вам жизнь. А нет, так нет. Ну, в общем, вот такие дела, Джафар Саидович. И, кстати, за тот железнодорожный состав неустойку с вас придётся получить. Слишком много хлопот вы нам доставили. Сынок ваш запросил миллион. Вот столько и заплатите или придётся вас в долговую яму бросить. Может, даже прямо здесь, во дворе многоуважаемого Нематуллы.

Джафар задыхается от гнева и даже утрачивает способность говорить. Он, как Карабас Барабас, ошалело вращает выпученными глазами и по-рыбьи открывает рот, не произнося ни звука.

— А вы господа, — обращаюсь я к остальным присутствующим, — должны будете присягнуть на верность Фархаду Шарафовичу. Но это ещё не сейчас, через несколько дней, когда знакомиться с вами приедет всесоюзный авторитет Паша Цвет.

— Нематулла! — обретает дар речи Джафар — Кончай Фархада! А этого молокососа — в яму! Давай!!!

Он орёт так, что слышно, наверное, в Ташкенте. Никто и опомниться не успевает, как Джафар вскакивает и через весь стол тянет к Ферику скрюченные пальцы.

Жил на свете человек

Скрюченные ножки…

В данном конкретном случае, скрюченные ручки.

— Не поверил, — вздыхаю я и вложив пальцы в рот, свищу, как соловей-разбойник.

Нематулла тут же начинает голосить, как муэдзин и из низенького строения выскакивают четверо бойцов.

Джафар хватает лежащий на столе нож. Не нож, а настоящий кинжал. И этим кинжалом он пытается дотянуться до Ферика.

В ворота врываются люди Нематуллы и тут же огребают от Алика и Вити. Глупо было позволять им войти во двор. Так что теперь, завладев оружием, мои парни несутся навстречу четвёрке бойцов.

Осмотрев стол я подхватываю что-то вроде серебряной чарки и схватив Джафара за руку несколько раз бью острым краем по кисти. Он подаётся вперёд, воет от боли и разжимает пальцы. Кинжал падает в блюдо с пловом, а Ферик тут же хватает его и, ни секунды не размышляя, делает секущее движение, оставляя глубокий разрез на шее Джафара.

Тот хватается за шею и, заливая всё кровью, валится на блюда с едой. Нематулла вновь начинает голосить и мне приходится его заткнуть, вбив нос поглубже в голову. Остальные участники застолья выглядят испуганно и совершенно ошарашенно, но никаких действий не предпринимают.

Через забор один за одним перескакивают восемь человек с автоматами и сразу начинают гасить бегущих басмачей. Девятой появляется Рекс. Она идёт, как пантера, гибкая, грациозная, беспощадная с американской автоматической винтовкой. Бах! Бах!

Из ворот появляются ещё бандиты. Бах! Бах! Они тоже стреляют, но неэффективно. И вообще, паникуют, теряются и теряют жизни. Вот такая она, лихая жизнь.

Нематулла, извивается как червь, поднимается, встаёт на колени и склоняет голову перед Фериком:

— Не убивай! — хрипит он, хватая того за ногу — Не убивай…

Ферик молча отталкивает его ногой.

Через несколько минут шухер прекращается и всё стихает.

— Ну что, товарищи, вам всё понятно? — уточняю я. — И вам, товарищ Полад? Точно? Если что-то нужно разъяснить, вы мне обязательно дайте знать. Хорошо? Вот и договорились.

Полад трясёт головой и его египетские, словно подведённые тушью, глаза наполняются страхом. Вот так, на страхе, личной выгоде да покровительстве сильных мира сего будет держаться Ферик.

— Нематулла, — презрительно бросает Ферик. — Не ожидал я от тебя, что ты переметнёшься на сторону моего врага.

Старик, ни слова не говоря, расстилается в глубоком коленопреклонённом поклоне.

— Ты теперь мой раб, пока не вымолишь прощения, — бросает Матчанов Нематулле и, повернувшись ко мне, добавляет. — Надо бы уже собираться, Егор, а то мне ведь ещё к Рашидову сегодня ехать…

Прям падишах, а не Ферик. Ну да ладно, ему лучше знать, какую личину нужно надевать перед своими людьми.

— Даша, привет, — подхожу я к Рекс. — Как дела?

— Как видишь, — усмехается она. — Воюем потихоньку.

— У тебя это красиво получается.

— Что есть, то есть, — соглашается она. — В Ленинград вот съездить собираюсь, Пашу навестить. Заодно посмотреть, как он там устроился.

— Не хочешь перебраться? — спрашиваю я. — Работы там не меньше, чем здесь.

— Да надоела работа эта уже…

— Это точно, можно и в чём-то другом себя попробовать. Но, если что, я могу тебе крышу дать, трудоустроить в «Факеле». Только, там армейская дисциплина.

— Пока не надо, — кивает она, — а потом подумаем…

Выполнив свою миссию, мы уезжаем. Нужно скорее двигать, чтобы скорее получить информацию от Толяна. Дом Джафара, это не неприступная крепость, но там по данным разведки постоянно дежурит несколько человек.

Ферик у меня тоже просил для себя взвод охраны, но я отказал. Мои парни не для этого. Пусть нанимает из своих.

По возвращении в Ташкент, мы встречаемся с Толяном и все вместе идём на поздний ужин. У меня с самого утра маковой росинки во рту не было. Так что посещение дома Нематуллы с обильным меню, было своего рода вызовом. Ну, а сейчас можно расслабиться.

У Толика всё прошло, как по маслу. Ни одной жертвы с обеих сторон. Обезоруженных охранников дома он запер в подвале и передал ключи Ферику.

Ферик заранее откупил ресторан для всей нашей компании. Туда приходит и Рекс со своей бандой, и Толяновский отряд. Ну, и мы тоже. Огромный чан с пловом отдан в наше распоряжение. Интересно, при безлимитном потреблении, сколько нам понадобится времени, чтобы его сработать?..

Интерьер в национальном стиле, много яркой керамики. Вернее, не то чтобы яркой, а такой… в общем, её ни с чем не спутаешь. На тёмной основе красные, жёлтые, синие мазки глазури… На стене большое шёлковое панно, медное блюдо.

Простота и роскошь замысловато переплетаются в эстетической идее внутреннего убранства и приводят в лёгкое замешательство. Впрочем, после огня, боя и напряжёнки никому, кроме меня, похоже и дела нет до всех этих декоративных концепций. Главное, на столе великолепное угощение. От запахов сносит крышу, а у кого-то и от скромных улыбок молодых официанток в национальных платьях.

Примерно через час после начала банкета появляется Айгюль. Эффектная, яркая, с длинными сияющими волосами, на высоченных каблуках, в сумасшедших брюках и блузе с огромным вырезом. Просто звезда.

— Как жизнь, сестра? — спрашиваю я, заключая её в объятья.

После той стычки у меня перед домом мы больше не виделись. Надеюсь, ей полегчало. Да, кажется, действительно полегчало. Держится она вполне нормально и выглядит даже весело и беззаботно, время от времени отвешивая сочные шутки. Правда что-то в её поведении кажется мне немного странным.

— Гуля, — шепчу я ей на ухо, — что с тобой?

— Со мной? — улыбается она. — А с тобой?

— Ты что… под кайфом?

— А ты? — она смеётся — По-моему мы все должны быть под кайфом, иначе как можно выдержать тупую безысходность этого мира? Или ты вообще не отдыхаешь? Никогда?

Я отвожу в сторону Рекс.

— Даш, что делает Айгюль? Ну… в смысле она курит, нюхает? Что?

— Да ничего серьёзного, я надеюсь, — пожимает она плечами. — Колоться точно не колется.

— Так там от одного до другого полшага всего…

— Ну, поговори с ней, может, она хоть тебя послушает? Хотя, что-то мне подсказывает, что к твоим словам она точно не прислушается… Парень ей нужен серьёзный, вот тогда можно что-то изменить, а так…

Я подхожу к Ферику.

— Фархад Шарафович, можно на пару слов?

— Можно, дорогой, тебе всё можно, как я могу отказать? Говори, что тебя беспокоит.

— Айгюль, — честно признаюсь я. — Очень опасным она делом занимается.

— Знаю, но не могу её заставить отказаться от этого.

— Вы? — качаю я головой. — И не можете? Очень трудно в это поверить. Очень трудно…

— Послушай, Егор, она может быть совершенно… знаешь, совершенно неуправляемой.

Ага, особенно если уже плотно сидит на веществах. Надеюсь, что нет…

— Фархад Шарафович, а вы помните, я просил вас закончить с этим делом?

— С каким делом? — делает он вид, будто не понимает.

— С очень прибыльным, но не особо благородным. Кончайте, я серьёзно.

— Как ты себе это представляешь? — спрашивает он и улыбка сползает с лица. — Хочешь, чтобы со мной поступили, как с Джафаром? Во-первых, я не могу. Но есть ещё и во-вторых. Если я перестану это делать, будут делать другие. Ты что, не понимаешь? Этот бизнес уже не прекратится. Никогда не прекратится! И если не мы, то кто-то другой будет зарабатывать большие деньги.

— Вы и без этой гадости будете зарабатывать очень хорошо, поверьте, — хмыкаю я. — Заканчивайте, я не шучу. С нашей идеемы не можем совмещать наркоту. Даю вам полгода на выход, а потом придётся выбирать, со мной вы или против.

— Да ты… — злится он, но больше ничего не говорит, только набирает полную грудь воздуха и задерживает дыхание.

— Айгюль, солнышко, — возвращаюсь я к ней. — У меня к тебе огромная просьба, иди сюда.

— Какая просьба? — смеётся она. — Смотри, только без занудства.

— Ладно.

Я беру её за руку и подвожу к Толяну.

— Анатолий, познакомься, эту красавицу зовут Айгюль.

— Я знаю, — усмехается он. — Я же только на неё и смотрю весь вечер.

— Серьёзно? — хохочет она.

— Не обращай внимание, — подмигиваю я. — Гуля немного навеселе.

— Гуля подгуляла, — широко улыбается она.

— Да чего же плохого-то? — посмеивается Толян. — Отдыхаем. Надо же когда-то и отдохнуть, правда?

— О! — поднимает указательный палец Айгюль. — Наш человек. Какая просьба-то у тебя, Бро? Говори.

— Просьба простая. Засунь Толика за руль своего крутого красного «мерса» и покажи ему Ташкент, которого он ещё не видел. Только учти, он здесь не первый раз уже. Толик, хочешь?

— Блин, Егор, не хочу, а жажду, — серьёзно качает он головой, а в глазах пляшут весёлые огоньки.

— Во! Жаждет!

— Ну смотри… Толик, — Айгюль делается серьёзной и пристально смотрит ему в глаза. — Эта ночь может круто изменить твою жизнь…

Она прищуривается, но не выдерживает и тут же начинает смеяться, изливая из себя фейерверк смешинок. Толян подхватывает и ржёт вместе с ней.

Я провожу время в Ташкенте очень плодотворно. Ирина немного злится на меня за день приезда, когда я полностью отсутствовал, но зато все последующие рабочие вахты я несу с утра до поздней ночи, без отлучек и намёков на саботаж. Сам первый секретарь Рашидов обещает помощь и полное содействие. Всё закручивается и начинает оформляться.

Ну и встречают нас, надо сказать, просто на космическом уровне — и фольклор, и разговоры со знатными хлопкоробами, и беседы с героями войны, и сумасшедшие природные красоты. И всё это на фоне просто отпадных банкетов. А плов настолько прекрасен, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Поэтому мы возвращаемся в Москву с чувством выполненного долга и глубокого удовлетворения, которое, несмотря ни на что следует ещё больше углýбить, нáчать, и что там ещё любил сказать Михал Сергеевич…

В общем, я напрашиваюсь на встречу с Чурбановым.

— Юрий Михайлович, это вам подарок из солнечного Узбекистана. Лучший в мире коньяк. Наверняка, у вас в коллекции такой имеется, но хорошего может быть и побольше в нашей жизни, согласны? А это вот шёлковое платье для Галины Леонидовны.

— Ну, она сама сейчас придёт от Вики своей, тогда ей и вручишь. Спасибо. Да, коньяк этот я знаю, хороший. Чего там в Ташкенте, как съездил?

— Неплохо, — киваю я. — Да что там, можно сказать отлично. Был там такой отвратительный преступник Джафар Мирзаев.

— Был?

— Да, теперь нет. Пал смертью храбрых, защищая награбленные миллионы.

— Серьёзно? — делает удивлённое лицо Чурбанов. — И где эти миллионы сейчас?

— Об этом нужно будет с его наследником разговаривать, но суть пока не в миллионах, а в том что Узбекистан мы теперь можем объединять усилия значительно эффективнее, чем раньше. Поэтому, если что-то будет нужно, только намекните. Ну, и напоминаю, что ваш пай в общем деле обеспечивается билетами государственного банка СССР. Простите за прямолинейность, но очень хочется хоть изредка говорить, то что хочется.

— Так, ты меня билетами не искушай. Мы не ради них затеваем свои игры.

— Не только ради них, — уточняю я.

— Как ты думаешь, можно ли вообще всех этих воров вырубить под корень?

— Можно, Юрий Михайлович. Медленно, но верно вырубаем. Преступность искоренить невозможно, но истребить ареол романтики можно, так же как и истребить побольше всяких Джафаров и прочих.

— Хорошо. Ладно, говори теперь, чего ради пришёл? Не для того же, чтобы обсуждать будущее отечественной преступности?

— Верно. Мне нужен Михаил Сергеевич Горбачёв.

— Что-что⁈ — удивлённо восклицает Чурбанов.

— Ходят слухи, что вы проводили раскопки в Ставропольском крае на предмет явных злоупотреблений в период, предшествовавший работе секретарём ЦК.

— Ты, Егорка, слишком уж высоко метишь, тебе не кажется?

— Мы ведь можем кооперироваться и ещё больше сращиваться. Вы, наверное, знаете, что я получил в наследство некий чемоданчик.

— С кнопкой от атомной бомбы?

— В некоторых случаях может быть и посильнее, бомбы. Там много всего интересного. Можем при необходимости туда заглядывать и кооперироваться.

— Кооперироваться — это хорошо, — соглашается он. — Ладно, я подумаю, что можно будет сделать.

Мы ещё довольно долго сидим в его кабинете, но, так и не дождавшись Галю, я в конце концов уезжаю домой.

Ночь проходит хорошо и ни одно сновидение не нарушает мой покой.

Утром, стоит мне только появиться в ЦК, приходит экстренное сообщение, что меня ждёт Гурко.

— Егор, — качает головой Ирина. — Хороший ты парень, толковый, с идеями, свежим взглядом и ещё кое-с-чем, но разве же можно постоянно где-то пропадать? Надо же и работу делать. Тебя вечно нет на рабочем месте.

— Ириш, — развожу я руками. — Ну, не попру же я против Гурко? Приходится подчиняться. Сейчас вот пойду и поставлю вопрос ребром, ты на это намекаешь?

— Ладно, хорош языками чесать. Беги к своему Гурко и скорее возвращайся. Дел у нас невпроворот.

Разумеется, я так и поступаю. Интересно, всё-таки, что там стряслось у него… Приезжаю на старую площадь.

— Привет, — качает головой Гурко. — Я думал, ты сегодня уже не придёшь. Пошли, с тобой поговорить хотят.

Он встаёт из-за стола.

— А кто, Марк Борисович? — интересуюсь я. — Кто решил провести со мной время?

— Проведёт сейчас, — ворчит он. — Пошли, я тебя провожу. Главное, не углубляйся в ничего не значащие детали. Понял?

Понял, конечно, как не понять.

Мы подходим к двери с красивой табличкой, на которой красуется надпись: «Горбачёв Михаил Сергеевич». Заходим внутрь. Из-за стола поднимается молодой, красивый и даже какой-то задорный Михал Сергеевич. Правда немного пухленький, как детская кукла-пупс.

— Здравствуйте, товарищи, — приветствует он нас своим мягким южным голосом. — Проходите. Значит вы и есть Брагин?

— Да, Михаил Сергеевич, — киваю я прокручивая в голове, кто бы меня мог сдать…

— Хорошо, тогда давайте потолкуем. Вы, Марк Борисович, идите, а мы тут с товарищем Брагиным останемся…

21. Двигай, Штирлиц

— Проходите, давайте, — ласково улыбается мне Горбачёв и, чуть наклоняя голову набок, указывает на стул у конференц-стола. — Садись сюда.

Выговор у него мягкий, южный, улыбка мечтательная, глаза добрые, с грустинкой, будто он уже сейчас чувствует, к чему всё идёт. Этакий агроном-идеалист, получивший пророчество Ванги о надвигающемся десятилетии засухи.

Я, конечно, преувеличиваю. За этой кажущейся простоватостью скрывается совсем непростая натура питаемая волей Раисы Максимовны и желанием не останавливаться в движении по вертикали. В нём просматривается жёсткая целеустремлённость, за которую, впрочем, можно принять любовь к выпестованным в себе идеалам.

Сказка о неминуемой победе добра, кажется, уже сейчас будоражит его разум, укрепляя веру в идеалы демократических процедур. А костюм на нём сидит хорошо.

Горбачёв садится напротив меня и тут же встаёт, протягивая руку.

— Ну что, познакомимся? — по-отечески тепло говорит он.

— Егор Брагин, — представляюсь я, тоже приподнимаясь.

Он долго трясёт мою руку, заглядывая в глаза. Наконец, взаимные потряхивания прекращаются, и мы снова опускаемся на стулья. Я обвожу взглядом кабинет. Стандартный партийный шик. Деревянные панели, массивный стол, зелёная лампа Ильича. В приоткрытое окно прорывается лёгкий ветерок, играющий с тюлевой паутиной штор. Весна красна.

Признаюсь, становится грустно и на мгновенье даже руки опускаются. Вот смотрю я в его лицо и кажется, что все мои трепыхания напрасны и что он, всё равно, придёт и сделает не так, как надо. Но я мотаю головой, сбрасывая этот морок. Это мы ещё посмотрим. Ещё увидим, кто кого…

— А я думаю, что это за Брагин такой в нашей делегации? — улыбается Горби. — Мне список принесли, нужно же посмотреть, правда? Спрашиваю, а теперь все просто помешались на этом Брагине. А кто? Надо соответствовать, новейшим направлениям, так? Всё это нам в руки, а будущее уже не за горами. Ну, а где черпать импульс и заряжаться? Молодёжь — это завтрашний день, значит, надо уже сейчас посмотреть, что у неё за м ы шление. Согласен?

Он бурчит немного бессвязно, но зато мягко и умиротворяюще.

— Ну уж, Михаил Сергеевич, — усмехаюсь я. — Не преувеличивайте мою популярность. Пока самый молодой и сильный политик — это вы, как ни крути. И прогрессивный, и преданный идеалам, как мне кажется. В достаточной мере, да? Что же касается меня, то я политиком становиться не планирую. А вот приносить пользу обществу там, где могу, буду рад. Думаю, сегодня искренний, а не плакатный, основанный на лозунгах патриотизм нам не помешает. А откуда черпать, как вы сами говорите? Из знаний своей страны, подлинной истории, без прикрас и недомолвок. Как вы думаете?

Он молча меня рассматривает. А я рассматриваю его. Рассматриваю и вспоминаю, что он в моём времени говорил, когда дело было уже сделано и Союз приказал долго жить.

Люди без совести, люди без нравственности, люди замешанные на этих амбициях оказались у власти. Они единственно, удовлетворяли своё вожделение страстное обладать властью и рулить. Неважно куда рулить. Вот они и нарулили. Но только завтра их не будет у власти, и вы увидите, какая откроется картина. Это малина, а не политика…

Ну, и чего же ты тогда клювом щёлкал, если всё это видел? Сам-то ты будто с выбитыми глазами на капитанском мостике оказался…

— Интересно, — кивает Горбачёв. — Интересно. Чувствую, в Берлине нам будет о чём поговорить.

— Я, между прочим, имею дар ясновидения, — улыбаюсь я. — Много чего могу вам рассказать.

— Ну, к этой всякой мистике у нас отношение однозначное, — серьёзно кивает он. — А вот если основанное на знаниях и расчёте мнение, можно и прислушаться. У тебя уже готов доклад?

— Почти, — киваю я.

— Пришли мне его до отъезда, я хочу ознакомиться.

— Не вопрос.

— Искренний, а не плакатный, основанный на лозунгах патриотизм, — повторяет он. — Надо с тобой поближе познакомиться.

— Приходите в гости, — улыбаюсь я. — И Раису Максимовну приводите. Мы с невестой будем рады.

По лицу Горбачёва проскакивает едва заметная тень, и взгляд становится настороженным. Откуда это я про Раису знаю? Что я, у нас вся страна её знает, от мала до велика.

— Мне бы тоже хотелось узнать вас получше, — добавляю я. — Разведать, куда вы нас вести собираетесь.

В общем, разговор ни о чём, пробный шар.

— Чего он хотел? — спрашивает Гурко.

— По-моему, просто присмотреться. В поездке, наверное, будет пытаться понять, что у меня в голове. Может быть, если понравлюсь, решит сделать своим протеже, двигать вперёд, чтобы, если придёт к власти, было на кого опираться среди молодёжи. Не знаю.

— Ну, и как, — хмыкает Гурко, — понравился?

— Наверное, — пожимаю я плечами. — Я хоть и дерзкий, но масло-то в голове имеется, правда же?

— Насчёт дерзкого, это точно, — соглашается со мной он и еле заметно улыбается.

Смотри-ка, развеселился.

Приезжаю в свой офис. Блин, доклад ещё и не начат, если честно. Янку Авдееву напрягу, пусть мне напишет, надо только векторы задать. Открываю дверь и… Твою дивизию! А ты что тут делаешь⁈

На моём месте за столом, под плакатом с Николаем Островским и годами, которые надо прожить, чтобы не было мучительно больно, сидит тип, которого здесь можно было бы представить в последнюю очередь. Социально близкий элемент Дон Вито Уголёк.

— Чао, фрателло! — восклицает он, привлекая внимание, интерес и настороженные взгляды моих коллег.

— О, представители трудовых коллективов! — пытаюсь я спасти ситуацию и лицо. — Человека труда всегда радостно видеть. Странно, что вас вообще сюда впустили, но это мы ещё разберём с ответственными сотрудниками.

— Во-во, в натуре, — с усмешкой соглашается он.

Честно говоря, это уже чересчур.

— Пойдёмте, побеседуем у завотделом.

— Точно, Бро, пошли к заведующему!

— Слушай, ну ты, конечно, резкий, как одна штуковина. Ты нахрена на работу ко мне припёрся? Это, как бы сказать помягче, дискредитирует меня. Нельзя так делать, больше не приходи. Что случилось, что ты даже позвонить не мог?

— Бро, братишка, в натуре, нужна подмога. Я там зарубился со всем миром, въезжаешь?

— Так, тихо. Сейчас выйдем наружу и там поговорим.

— Слушай, — не замолкает он, пока мы идём к выходу. — Я книгу читаю, ну это просто кабздец! Улётная книжка, без п**ды говорю!

— Да тише ты, тут нельзя так выражаться.

— Да, ладно, чё я сказал-то? Мы же про литературу, а не про Ленина. Я ничего подобного в жизни своей не читал. Просто, будто жизнь чужую смотришь, так всё натурально! Жалко, не на русском языке, я бы уже закончил, гарантирую. Уже бы два раза прогнал. Короче, дон Корлеоне — это в натуре глыбища, а не человек. Согласен? Надо на русский перевести…

Мы выходим на улицу и идём в сторону к моей машине.

— Да, походу, конкретно тебе вштырило, — качаю я головой, когда мы выходим из здания. — Ты даже приехал специально, чтобы поделиться впечатлениями, да?

— Не, — смеётся он, — так-то проблема другая, а это просто к слову пришлось.

— И что за проблема, что ты даже сюда прилетел?

Мы идём к машине, а Алик с Витей идут рядом.

— Да есть там… сложности определённые, — отвечает он и останавливается рядом с моей тачкой.

— Давай вовнутрь, — начинаю догадываться я и киваю Алику, чтобы он открыл замок.

Забираемся на сиденье.

— Рассказывай, — говорю я.

— Да, чё рассказывать? Короче я сделал предложение от, которого нельзя отказаться. Вернее даже не одно, а несколько подобных. Блатным чисто, ну а Боря Жид, сука, не впрягся за меня, хотя ему же лучше было бы. Но он тупой, как таким города доверяют, я вообще не представляю. Короче, на меня одна гнида там наехала, а мне сейчас ответить нечем. Они двоих моих пацанчиков подрезали, и у меня теперь голяк с бойцами. Вот я и подумал, может, ты мне подкинешь людишек?

— То есть тебе вообще пришлось свалить? Я правильно понимаю?

— Ну… — мнётся он. — По телефону просто всего не объяснишь, я вот подумал, что личный разговор всегда лучше. Поэтому и подвалил.

— Слушай, дон Вито, ты чего там творишь-то? Тебе надо аккуратно действовать, расширяя свои сферы. Сейчас «Галёра», потом трасса. Шаг за шагом. А ты что? Войну устроил? Там и так Романов лютует, хочешь, чтобы он войсковую операцию объявил?

— Дон Корлеоне тоже Вито, ты в курсе, вообще-то? — расплывается он в довольной улыбке.

— Аллора, — качаю я головой. — Дон Корлеоне, подтягивай боксёров. Но только смотри, чтобы они сами тебя не подтянули, куда не надо. Соображаешь? Мои парни стороной конфликта не будут. Они могут только за меня биться, ты уж извини, говорю прямо, учитывая доверительный уровень наших отношений. Оке?

— Бро, ну ты чё в натуре⁈ Там сейчас такая ситуация, что просто…

— Боксёры, — перебиваю я. — Твоя задача ещё и в том, чтобы они свои банды там не сколотили. Раздербанить их надо по разным направлениям. Напёрстки на рынках им не отдавай. Особенно на Энергетиков, там где тачками торгуют. Они должны всегда быть разъединены и под контролем. Ты с Цветом говорил?

— Нет, — качает он головой.

— Ну, так почему? Решай с ним. Он босс боссов по вашей блатной теме, я над этим. Сейчас позвоним ему.

— Ну, а если ты не в теме, чего ты мне команды отдаёшь? — начинает злиться Уголёк.

— Потому что я на верху пирамиды, а ты в серёдке, — подмигиваю я. — Но я тебя от себя не гоню. Знаешь почему? Потому что у нас с тобой взаимная эмпатия.

— Это чё ещё за херня?

— Типа, зарождающаяся дружба. Давай вечерком сегодня подтягивайся в казино, я тебе выдам финансирование на наёмников. Лады?

— Ну, хотя бы что-то, — качает он головой…

— Здорово, Егорий! Как жизнь молодая?

— Здорово, дядя Гена, — отвечаю я. — Опять Егорий всплыл из глубин бессознательного? Ид зашевелился? Рассказывай, что тебя беспокоит?

Уже около двенадцати, и я выскочил из постели, чтобы услышать это его «Егорий».

— Я вот пришёл тока с работы, — крякает он. — Ну, подсуропил ты мне работёнку на старости лет. Вздохнуть некогда. С утра до ночи впахиваю.

— Понятно. Уходить, значит, будешь? На пенсию?

— Куда уходить! Мне ещё до восьмидесяти процентов пенсию догонять.

— Ну, давай тебе подыщем попроще что-нибудь.

— Да, не надо мне попроще! — прикрикивает он. — Что ты прицепился-то ко мне!

— О, — усмехаюсь я. — Начальственные нотки. Тут уж точно не до пенсии.

— Ты это, слышь, Егорка, я тебе про другое звоню. Минуты тикают, а ты мне про пенсию зубы заговариваешь. Мне тут предложили одну штуку, посоветоваться надо…

— Со мной посоветоваться? — удивляюсь я. — Это что-то новое.

— Ну, а с кем ещё? Ты ж один мужик в семье, после меня-то. Короче, зятёк…

— Зятёк? — усмехаюсь я. — Какой же я тебе зятёк, если ты дщерь свою от меня прячешь?

Он замолкает на мгновенье, пытаясь осмыслить услышанное.

— Да я ей уже всю плешь проел. Чего, говорю, сидишь тут, а Егорка там один…

— А она что? — спрашиваю я.

— Да ничего. Молчит и всё. Я говорю, он что обидел тебя? Нет, говорит. Изменил что ли? Смотрит на меня, смотрит и опять нет, говорит. Ну а чего тебе надо ещё? Хочу, говорит, разобраться в своих чувствах. Тьфу! Молодёжь, бляха-муха… Хер ли там разбираться! Это у вас всё от безделья! Короче, хотите разбираться, разбирайтесь, но ты мне вот что скажи. Мне тут плиты бетонные предложили на забор. А то у меня ж дощатый, как я не знаю что. Доски прогнили, нахрен, так что менять надо. А тут плиты, на века, понимаешь? Но денег стоят.

— Дядя Гена, зачем тебе плиты? Ты бункер на случай ядерной войны хочешь построить или воинскую часть у себя разместить? Купи доски и сделай красивый, приятный глазу забор.

— Доски? — замирает он и тут же вскидывается. — Доски будут в сто раз дороже, а через несколько лет опять менять! Я тебе сын миллионера что ли? А тут почти бесплатно, за монтаж только потом заплатить.

— Я проспонсирую, не бойся.

— Чё сделаешь? — не понимает Рыбкин.

— Денег дам, чего ещё-то? Про деньги, кстати, поговорить надо, но это при встрече.

— А что там? — настораживается он.

— Ну, я же говорю, при встрече.

— А-а-а…

— Наталья спит?

— Ну так время-то вон сколько уже. Спит, чего ей делать-то на отдыхе? Когда заберёшь её?

— Ты так кричишь, что уже никто не спит, я думаю, — хмыкаю я. — Заберу. Как сама захочет, так и заберу…

Если захочет вообще…

Я бессонницей не страдаю. Обычно засыпаю, пока голова ещё только опускается на подушку, но сейчас возвращаюсь в постель и ещё долго верчусь, хватаясь за каждую дурацкую мысль. Кручу, верчу, понять хочу… Тьфу. Наконец, в принудительном порядке начинаю глубоко дышать, подсчитывая вдохи и выдохи. Раз-два, три-четыре, пять-шесть…

Самолёт заходит на посадку. В делегации у нас двенадцать человек, включая меня, Горбачёва, Пастухова и Константина Германовича Урнова, жилистого и коренастого майора КГБ, с коротко подстриженными курчавыми волосами, приставленного приглядывать за членами делегации. У него усы подковой, как у немецкого водопроводчика из фильмов для взрослых. Сойдёт за своего, значит…

Он поднимается с кресла и внимательно осматривает два передних ряда нашего Ту-154. Все в сборе, все на месте. Его соседи, Пастухов с Горбачёвым, немного пригубили по ходу пьесы и чувствуют себя превосходно. Да чего там, мы все чувствуем себя превосходно. Летайте самолётами «Аэрофлота».

— Сядьте, пожалуйста, на своё место и пристегнитесь, — строго улыбается стюардесса.

Фигуристая, чёрные волосы собраны на затылке, глаза горят, явно предпочитает доминировать. Она встречается со мной взглядом и неожиданно подмигивает. Хорошая ты моя. Я улыбаюсь, а она проходит мимо, проверяя, все ли припутали себя ремнями.

— Уважаемые товарищи пассажиры, говорит старший бортпроводник экипажа. Наш самолёт приступил к снижению. Застегните, пожалуйста, привязные ремни, спинки кресел приведите в вертикальное положение…

Я поворачиваюсь к своим соседкам. Здесь опять Наташа Шубина, олимпийская чемпионка прошлого года по гимнастике, моя попутчица в поездке на Кубу, и метательница молота Таня Кудесникова. Она крупная и сильная с милым почти детским личиком, контрастирующим с хорошо развитым телом.

— Подлетаем, девчата, — улыбаюсь я им. — Куда вечером двинем?

— На стриптиз, — густым низким голосом отвечает Таня и всхохатывает. — На мужской.

Наташа хихикает.

— Не на стриптиз, а на политинформацию! — нависает над нами Урнов.

— Вы, Константин Германович, присядьте лучше, — весело отвечает метательница молота, — а то стюардесса вас высадит, не дожидаясь приземления.

Все смеются. Майор, о котором все уже знают, что он майор, беззлобно грозит пальцем и возвращается на своё место.

Вообще-то, вечер у меня уже занят. Я планирую скоротать его с Евой Кох, гуляя по Берлину. Причём, Западному. Поэтому кто будет проводить политинформацию, я не знаю, но точно не Урнов, поскольку он будет провожать меня на встречу со специалистом из Штази, впрочем, может и с кем-то из наших, это мне неизвестно. Меньше знаешь — меньше скажешь на допросе. Горби может провести, у него талант, пусть выступит, никто ничего не поймёт, но будут слушать, открыв рты.

— Значит, — подмигивает мне Таня, — после политинформации.

— Ты только больше не болей, — улыбается гимнастка Наташа.

Милая девушка. И Наташа, опять же…

В аэропорту нас встречает автобус, работник посольства и полицейская «БМВ». Мы грузимся и едем в великолепный, пару лет, как открытый «Паласт-отель». При ближайшем рассмотрении он оказывается похожим на бронированную крепость из постапокалиптического будущего, и в начале двухтысячных его просто снесут. Двадцать лет для такого здания — просто ничто, ну да ладно, это их буржуйское дело, а сегодня это роскошный дворец, нашпигованный агентами разведок.

Сюда селят только западников, ну и вот, нашу делегацию решили тоже приобщить. Правда, с учётом выданной валюты, особо здесь не забалуешь. Зато всего в нескольких минутах от Бранденбургских ворот и советского посольства. Но к воротам подойти нельзя — за ними начинается проклятый Запад.

Номер я делю с майором. Никакого личного пространства, но да что уж теперь, выделяться нельзя. В одноместных у нас только Горби и Пастухов живут, большие начальники.

Сегодня по плану у нас поздний обед или ранний ужин и… политинформация, Урнов не пошутил. Но у меня ещё и прогулка. По легенде, мне становится плохо. Живот, видать съел что-то. Майор скажет, что я остался в номере. Мы выйдем не через парадный выход, а через служебный. Во дворе будет ждать тачка. Ну, а дальше, как скажут.

Дело Урнова отвести меня к машине и обеспечить, чтобы никто не пытался меня вылечить. Мы идём по длинному коридору в сторону служебных помещений и…

— А куда это вы? — раздаётся удивлённый голос Михаил Сергеевича.

Твою дивизию! Как из одного места на лыжах! А потом ещё удивляется, почему это его люди не любят?

— Да мы это… — скрипит шестерёнками майор. — Медпункт ищем. Егор съел что-то не то.

— Когда, сейчас? — пугается Михал Сергеич. — На ужине?

— Нет-нет, не беспокойтесь, он в аэропорту поел перед вылетом.

— Понятно, — кивает Горбачёв. — Тогда не беспокоимся. Только там медпункта нет, пойдёмте, я покажу, он на моём этаже.

Ну, ёлки-палки! Откуда ты вообще здесь нарисовался, информированный такой?

Я бросаю взгляд на Урнова, мол, не послать ли нам товарища куда подальше? Но тот не реагирует.

— Да-да, — говорит он, — пойдёмте, покажете.

С первого этажа нам приходится подниматься на восьмой.

— Спасибо, Михаил Сергеевич, дальше мы сами.

Но нет, он очень отзывчивый, поэтому прётся вместе с нами и наплевав на медицинскую тайну, пытается войти к доктору вместе со мной.

Моего немецкого катастрофически недостаёт, чтобы выразить мысль, и молодая пышногрудая самка кентавра в белом халате переходит на английский. Я получаю несколько пилюль и выхожу из кабинета. Не сразу, естественно.

Сначала меня тискают, пальпируют и изучают язык, а потом только по-коммунистически щедро вручают таблетки. Торжество нашего образа жизни налицо. И лицо очень приветливое, надо сказать, молодое и улыбчивое.

— Нужен постельный режим, — докладываю я, ожидающим меня товарищам.

— Не засыпай только, — пытается хохмить Горби и, наконец, оставляет нас в покое.

Мы снова спускаемся вниз и вторгаемся в лабиринт служебных помещений. Грозный усатый дядька выскочивший сзади, начинает громко говорить по-немецки.

— Да бля… — сжимает кулаки Урнов, поворачивается и по-собачьи резко отбривает домогателя.

Мы идём дальше, мимо прядильной, мимо гладильной, мимо родильной… Горничные, кладовщики, рабочие сцены… — тут довольно оживлённо. Наконец, появляется дверь и мы выходим наружу.

— Ну, и где, бл*дь? — расставляет руки Урнов и нервно озирается.

Действительно, где? Никаких машин во дворе нет.

— Горбач этот, — сплёвывает Константин Германович. — Из-за него всё. Уехали, похоже, не дождались…

— Позвонить можно кому-нибудь? — спрашиваю я.

— Ага, — с сарказмом отвечает он. — В справочную службу ЦРУ. Куда звонить-то, это ж… сам понимаешь…

Мы ещё немного крутимся и идём назад. В производственных недрах отеля нам встречается хмурый дядька в сером костюме.

— Товарищ Урнов? — спрашивает он с акцентом.

— Да! — облегчённо выдыхает майор.

— Ну, а где ви ходите?

— Задержали нас.

— Задержали! — недовольно качает головой фриц. — Это совсем не шутки. Вы понимаете? Ладно! Кто едет?

— Он, — показывает на меня пальцем кагэбэшник и передаёт с рук на руки.

Капец, ни пароля, ни ответа. Мы снова идём к двери, правда теперь уже без Урнова. Выходим наружу и шарашим через внутренний двор. На улице нас ожидает грузовой фургон «Фольксваген». Меня грузят в пустой салон и закрывают дверь.

Зашибись. Машина трогается, и я опускаюсь на пол. Класс… А тому ли я дала, как говорится, обещания любви… Как-то мне это дело не нравится…

Минут двадцать мы едем по городу… Ну, то есть, я так думаю, поскольку нахожусь в железном ящике без окон. Едем, едем, едем и останавливаемся. Дверь открывается.

— Выходите, — кивает мне тот же чувак.

Выхожу. Мы стоим у бетонного здания, расположенного на огороженной бетонными же плитами территории. Сразу вспоминаю дядю Гену.

— Вот здес, — говорит немец и показывает на дверь здания. — Идём. Отдайте документы и деньги. Всё. Чтобы ничего не осталось.

Я отдаю, и мы заходим в здание.

— Так, здес… Осторожно. Вот тут супени.

Мы спускаемся в подвал и подходим к железной, как на подводной лодке двери с колесом. Он крутит колесо и открывает дверь. За ней открывается длинный проход. Бетонные стены, потолок и пол, зарешеченные, как на производстве светильники. Сектор Газа, блин… Пахнет сыростью, да здравствует клаустрофобия…

— Десять минут, — говорит немец и смотрит на часы и стучит пальцем по циферблату. — Лучше иди быстро-быстро. Опаздываем. Я-я… На том конце есть герр Майер, аптекарь. Он уже ждёт. Давай. А я буду ждать здес. Всё! Шнелле! Шнелле! Аллес гут.

Я вхожу в туннель и тяжёлая железная дверь со стоном и гулким уханьем закрывается. Блин… Как-то не по себе. Ладно… Аллес нормаллес… Пахнет плесенью… Я прикасаюсь к стене, провожу по ней рукой. Шершавая и прохладная… Ну, давай, Штирлиц, двигай поршнями…

В общем, я иду.

Свет тусклый, фонари установлены на большом расстоянии, но это ничего. Всё гораздо основательнее, чем в Новоспасском монастыре, сделано на века. Иду я максимально быстро, хоть дышать плотным и затхлым воздухом не очень кайфово. Дойдя до конца, смотрю на часы. Семь минут. Хорошо. Я киваю и тихонько толкаю дверь.

Она такая же, как и на нашей стороне, тяжёлая, покрашенная масляной краской. Единственная разница в том, что колесо находится изнутри. Я берусь за него и поворачиваю. Крутится оно тяжело, со скрипом. Вот вам и хвалёные немецкие технологии…

Дверь открывается и я упираюсь в деревянный щит. Да ёлки… Толкаю и он падает с глухим стуком. Я оказываюсь, судя по всему, в подвале здания. Ход ведёт в складское помещение. Кругом стеллажи и деревянные ящики. Никакого герра Майера не наблюдаю. Не дождался, наверное.

Выхожу из склада, оказывающегося незапертым, и оказываюсь у лестницы. Поднимаюсь на два пролёта. Ага… лестница заканчивается, других этажей не наблюдается и тут только одна дверь, ведущая, судя по всему, на улицу и есть небольшое, замазанное краской окошко.

Дверь закрыта. Ну, твою дивизию… Что за организация! Штази, твою за ногу! Больше похоже на квест-рум, чем на продуманную операцию. Дёргаю дверь и толкаю плечом. Найн! Швайне!

Можно, конечно, разбить окно, но хотелось бы обойтись без лишнего шума… Конструкция у него, как в американских ужасниках — рама поднимается наверх… В теории… Откидываю старую заскорузлую защёлку, берусь за облупившуюся деревянную фрамугу, или как тут она… и тяну. Ну… ну… давай, сучка… и…

Рама поддаётся и сдвигается наверх, открывая возможность выбраться наружу. Чуть больше форточки, блин… Уголёк бы пролез, как нефиг нафиг… Высовываю голову и осматриваюсь. Это задняя, дворовая сторона дома. Перед окном высокий кустарник, не позволяющий разглядеть, что там за ним. Вижу только задок стоящей за кустами машины с надписью. Судя по всему, машина аптечная. Людей нет. Хорошо.

Ладно, он сказал, поехали! Легко сказать, конечно… Окно расположено довольно высоко. Кое-как забираюсь на него с ногами, присаживаюсь и начинаю просовывать ноги наружу. Одна, другая. Хорошо. Держусь руками за раму и, выгибаясь, наконец-то выбираюсь, спрыгивая вниз. Лететь невысоко, но метра полтора здесь есть.

Я приземляюсь и едва сохраняю равновесие. Уфф… поворачиваюсь и…

— Гутен абент!

Твою дивизию! Вы чего творите! Разве можно так подкрадываться! Чуть сбоку от меня стоит полицейский. Он уважительно прикладывает руку к козырьку, но его стальной взгляд не сулит ничего хорошего.

— Аусвайс, битте! — требовательно произносит полицейский и рука от козырька перемещается к кобуре, висящей на правом боку.

22. Кто не с нами, тот против нас

— Я-а, я-а, — киваю я. — Гутен абент, офисер.

Поскольку я, всё равно, не имею ни малейшего шанса, говоря по-немецки, сойти за немца, акцент стараюсь изобразить английский.

— Айн момент, майн фройнд… Итс ол райт, кайнд оф мистейк, ю ноу… Амéрикан! Фройндшафт! Демократише унд либерале верте!

Он хмурится, а я по-американски широко улыбаюсь и тянусь во внутренний карман пиджака как бы за документами. Давай, расслабься, я друг, американский друг, добрый и надёжный. Да не смотри ты так на меня, выключи рентген, твою дивизию! Не запоминай, не нужно. По-хорошему прошу!

Блин, куда ни приеду, везде остаются мои фотороботы. Классный я шпион, охренеть просто. Ну ладно, главное улыбаться. Улыбаться! Нужно шагнуть, подходя ближе и, не прекращая добродушно скалиться, мгновенно вытащить «документ». Документа, разумеется, у меня нет, поэтому нужно вытащить прямую напряжённую ладонь и, не замедляясь, рубануть по горлу ребром, успев поставить ногу позади него.

Он упадёт и, может быть, даже вырубится, если хорошенько долбанётся затылком, а я закричу: «Руссише партизанен!» и дам дёру. И все добропорядочные бюргеры будут глядеть мне вслед, показывать пальцами и кричать: «Ату его! Ату!»

Отличный план, мистер Фикс, но нет ли какой-нибудь идеи получше? Блин… Сраный герр Майер, где ты⁈

— Мой дядя, — говорю я по-английски и, вытащив пустую руку, пожимаю плечами. — Здесь, в аптеке. Герр Майер. Это мой дядя.

— В аптеке? — хмурится полицай и показывает большим пальцем себе за спину. — Герр Майер?

— Я-а, я-а, — киваю я. — Герр Майер!

О, я, я, Кемска волость! Он кивает мне на угол дома, я понимаю это, как приглашение и иду, надеясь, что сразу отыщу аптеку. И да, обойдя здание, замечаю вывеску с надписью «Аптека». Я открываю дверь и захожу внутрь. Посетителей нет и только грузный совсем немолодой человек стоит за прилавком, листая толстую книгу, похожую на справочник.

— Дядя, — не давая опомниться начинаю тараторить я по-английски, хоть бы этот гусь знал английский! — Ты запер меня на складе и мне пришлось выходить через окно, а господин полицейский заметил и подумал, наверное, неизвестно что!

Мужик хлопает глазами.

— Герр Майер? — спрашивает полицай.

— Я-а, я-а, — растеряно отвечает аптекарь.

Мент ему что-то рассказывает, ну, собственно, ясно что, а тот хлопает глазами. Полицейский замолкает и Майер какое-то время просто переводит взгляд с него на меня и обратно. Наконец, в глазах его мелькает понимание и он хватается за голову.

— Я! Я! Старый болван! Тупой дебил! Как я мог забыть своего любимого племянника на складе медицинских веществ! Убить меня мало, тупицу!

Я, разумеется не понимаю слов, а догадываюсь о смысле по мимике и языку тела, делая для себя перевод голосом Гоблина.

Дядюшка выскакивает из-за прилавка и подбежав, обнимает меня.

— Прости, дорогой племянник, — восклицает он по-английски.

— Американец? — спрашивает полицай.

— Я, я, амéрикан, — широко улыбаюсь я. — Кока-кола!

На этом инцидент исчерпывается. Мент кивает и идёт на выход, бросая что-то через плечо.

— Боже мой! — по-русски восклицает Майер, когда дверь за блюстителем порядка закрывается. — Что вы творите, молодой человек!

— А что мне оставалось делать? — удивляюсь я. — Вас же на месте не было. Уходить обратно?

— Но вы не пришли в назначенное время. Я не мог сидеть на складе целый час. Мне пришлось отлучиться, а вы должны были ждать, и я пришёл бы снова.

Ага, когда книжку бы прочитал.

— Я же не на прогулке здесь, — пожимаю я плечами, — у меня важное дело. Это вам надо было подождать!

— Нет-нет, молодой человек!

— Хорошо, Герр Майер, вы можете меня подвезти? А то, боюсь, следующая встреча тоже может сорваться. И закройте окно на складе. А ещё, думаю, неплохо было бы поставить на него решётку.

— Я как раз уходить хотела, — качает головой Ева. — На меня уже поглядывать начали. Думала, ты провалился.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — мотаю я головой. — Ты что, как нерусская? Разве можно так каркать?

— Каркать? — морщит она лоб.

— Именно! Ни в коем случае! Больше так не говори, поняла?

— Не поняла, но не буду. Привет! Что, опять приключения?

— Привет! Небольшие. Ну что, куда?

Мы встречаемся в небольшом сквере с фонтанчиком. Тёплый вечер, поют птички, старички держат старушек за ручки и разводят по домам.

— Пойдём ко мне в номер, вон мой отель.

— Заметят, что ты привела молодого человека, — с некоторым сомненьем замечаю я. — И запомнят.

— И что? Кому какое дело?

— Ну, хорошо, — пожимаю я плечами. — Как-то всё слишком беспечно.

— Ты привык жить в своей империи страха, вот на воду и дуешь.

— Ева, — тихо, чтобы не привлекать внимание говорю я. — Что ты несёшь⁈ Честное слово…

— Я-то знаю, я ведь была в лапах КГБ, — со знанием дела кивает она. — У меня срывали брошь и ещё при мне убивали человека.

— И не единожды, кажется, — хмыкаю я.

— Нассау не считается.

— Как скажешь, — соглашаюсь я. — Пошли уже.

Мы встаём с лавки и идём в отель. В фойе на нас никто не обращает внимания. Мы проходим к лифту, поднимаемся и заходим в номер. Всё очень прилично, чисто и довольно респектабельно. Большая кровать, дорогое ковровое покрытие, мебель, правда, некрасивая, но тоже дорогая. И цвета… ну, резковатые немного. В восьмидесятых у немцев ещё мало вкуса… В Паласт-отеле, кстати, намного серее и лоска недостаёт…

— Ну, — подмигивает Ева, — наконец-то мы одни. Чем займёмся?

— В шахматы поиграем? — поднимаю я брови.

— Зануда, — усмехается она. — На всякий случай, говори потише, а то здесь слышимость.

— Включи телевизор, пожалуйста, — прошу я. — И сделай чуть погромче. А ещё дай мне бумагу и ручку.

Она даёт, и я сажусь к небольшому столу писать инструкции багамскому адвокату Моисею Исаковичу Лански.

— От Лански есть информация? — тихо спрашиваю я.

— Что? — переспрашивает Ева.

— Моисей передал что-нибудь?

— Да, — кивает она. — Сказал, что сможет выручить от четырёхсот тысяч. Минимально. Это же аукцион.

— Хорошо, — киваю я.

— Продаёшь мою брошь?

— Это не твоя, — качаю я головой, погружаясь в письмо. — Говори, пожалуйста, тише.

Сто тысяч и всё, что будет сверху, мы оставим на оперативные нужды, а на остальное приобретём акции. Блин… Но вот только я не брокер и не знаю, и не помню точно, что там выстрелит, это как лотерея, правда, беспроигрышная. Точно знаю, что Walmart и Exxon Mobil отлично взлетели… Но вот кто сильнее? Там сумасшедший рост в восьмидесятых, шесть-семь тысяч процентов…

Блин-блин-блин… Плюс ещё дивиденды… То есть если сейчас купить на триста тысяч, то к девяносто первому будет… будет… более двадцати лямов. Мелочь, конечно, но мы же будем подкупать, правда? Правда… Будем вкладывать выведенные баксы, чтобы можно было всё это вернуть, многократно увеличив. Ладно, пусть будет Walmart, я о нём читал в девяностых, прямо чудо света было…

— Значит так, Ева, — тихо говорю я, откладывая ручку и бумагу. — Когда ты в следующий раз прилетаешь?

— Говори чуть громче…

Я встаю, подсаживаюсь к ней на кровать и почти шёпотом повторяю вопрос.

— Пока существует КГБ, никогда, — подмигивает она и расстёгивает пуговицу на блузке.

Она чуть встряхивает головой и распространяет тонкое благоухание, смешанное из аромата дорогих духов и её природного запаха.

— Так, отставить секс на рабочем месте, — пристально глядя ей в глаза, качаю я головой.

— Если кровать, на которой мы сидим — это моё рабочее место, то кем же я работаю? — смеётся она.

— Ты работаешь директором инвестиционной компании с зарплатой в десять тысяч Евро.

— Чего-чего? — поднимает она брови.

— Долларов, то есть, чего же ещё. Это дополнительно к твоей текущей работе. Сколько ты, кстати, в «Коммерцбанке» своём получаешь?

— Семь тысяч дойчмарок, — делается она серьёзной и собранной.

— Это в баксах сколько, три с половиной? — уточняю я.

— Около трёх тысяч, сейчас чуть меньше.

— Большие деньги. Но как тебе моё предложение?

— Смотря что надо делать. Ездить в Москву?

— Это обязательно, тут даже обсуждать нечего, — киваю я. — И чаще, чем раньше.

— Но для меня это небезопасно, — качает она головой.

— Поверь, я меньше всех заинтересован, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Сейчас всё под контролем нашего друга. Поэтому тебе совершенно ничего не угрожает. Если мы будем постоянно держаться в рамках наших договорённостей, опасности не возникнет.

— Под контролем Злобина? — спрашивает она.

— Нашего друга, — повторяю я и оглядываюсь на дверь.

— Да-да, я поняла, прости.

— Первую зарплату ты получишь сразу, как адвокат выполнит мои инструкции. Учти, десять тысяч — это самый минимальный минимум. На самом деле, будет намного больше, сколотишь капитал, свой собственный. Здесь в этом письме я даю Моисею распоряжение от имени фонда основать две новых компании — инвестиционную и импортно-экспортную. Тебе придётся найти пару-тройку сотрудников и снять небольшой офис. Подумай, где лучше это сделать. В Швейцарии?

— Возможно, — кивает она. — А о чём речь? Чем мы будем торговать?

— Всем. Промышленными товарами, сырьём. Начнём с удобрений и другой химии. Возможно, будет металл, уголь, не исключаю и зерно. Со временем подключим и нефтехимию. Объёмы будут большие.

Торговая кампания — это, конечно, аналог «Сибеко», основанной неким Борисом Бирштейном. Как раз в этом или следующем году он её зарегистрирует в Канаде. Эту историю я помню, хотя полной информации о ней нет и никогда не было. Клубок из сплетен, обрывков документов, записей прослушки, показаний и домыслов.

Но то, что это наш конкурент, несомненно. Именно эту «Сибеко» чекисты внедрили во внешнеэкономическую деятельность ещё задолго до перестройки. Через неё, судя по всему, частично и помощь компартиям в страны Запада шла. А это Пономарёвское ведомство, он заведующий международным отделом.

Это, к сожалению, не Злобинская зона ответственности, он к международным делам отношения не имеет. Поэтому, должно быть, мои пересечки такие колхозные — без документов и должной проработки.

Ну, а раз зона ответственности не наша, будет жёсткая внутривидовая борьба. Блин, с одной стороны, занять место «Сибеко» было бы хорошо в плане широты финансовых потоков, а, с другой, не хотелось бы терять самостоятельность… Вечные вопросы, бляха…

— Если речь о больших объёмах, — хмурится Ева, — двумя-тремя сотрудниками мы не обойдёмся. Да и я не смогу ведь полностью уделять всё время фирме…

— Сейчас нам надо начать, — киваю я. — А дальше подстроимся под ситуацию. И народ наберём, и заместителей толковых подыщем. Ну что, ты согласна?

Она молча кивает. Молодец.

— О, — улыбается на завтраке Горбачёв. — Отмечаю, что тебе гораздо легче, но особо не налегай на еду после вчерашнего.

— Чувствую себя так, будто месяц ничего не ел, — подмигиваю я. — Как спалось, Михаил Сергеевич?

— Я скажу так, — чуть покачивает он головой и тепло так, совершенно по-дружески улыбается. — Неплохо. Сегодня вечером будет приём у нашего посла. Вся делегация приглашена, так что нужно быть в форме.

Мы едим, а потом едем на совершенно бестолковый форум, главной целью которого являются бессмысленные речи, фотографирование и наведение мостов дружбы. В перерывах между выступлениями все выходят в фойе, чтобы дружить, пить лимонад и есть бутерброды с сырокопчёной колбасой, прецлики и, разумеется, сосиски.

Я знакомлюсь со смешливыми красотками из Польши и Югославии, заслуживая неодобрительные взгляды от девочек из нашей делегации — Натальи и Татьяны. Горбачёв дрейфует по фойе в окружении функционеров братских партий. А социалистическая пресса, освещая международное мероприятие, щёлкает вспышками и таскает громоздкие телевизионные камеры.

Вечером мы едем на приём в величественное здание на Унтер ден Линден, рядом с Бранденбургскими воротами. Народу приезжает много. Горбач с нами не едет но, когда наша делегация прибывает на место, он оказывается уже здесь, в компании с послом Абрасимовым, двумя генералами и различными важными господами в штатском разнообразного, судя по всему, подданства. Имеются и дородные дамы в мехах, и молодые шустрые юноши, и желающие отужинать на халяву деятели неопределённого происхождения.

Горбачёв ласково улыбается, слушает, кивает, и сам, конечно, охотно высказывается. Кажется, он немного подшофе. В углу на небольшом подиуме наяривает трио балалаечников. Любопытно, они содержатся в штате, ежедневным творчеством смягчая тоску посольских по родине, либо выписаны специально на мероприятие?

Музыка смолкает, на подиум поднимается посол и коротко приветствует участников вечеринки. Потом выступает Михал Сергеич. Выступать ему нравится, поэтому он долго и путанно выводит какие-то скучные сентенции. Слушатели начинают разглядывать мраморные капители, гранитную отделку, хрустальные люстры, портьеры и опереточные французские шторы. И даже те, кто не голоден, всё чаще поглядывают в сторону дверей, закрывающих зал с угощениями.

— Искренний, а не плакатный, основанный на лозунгах патриотизм — вот подлинное веяние времени! — под бурные аплодисменты заканчивает свою речь Горби.

Большие двустворчатые двери распахиваются и народ, олицетворяя массы, штурмующие зимний, штурмует зал со столами, уставленными бесхитростными по ресторанному скучными блюдами.

Радостный гомон и возгласы удовлетворения окутывают нас акустической оболочкой. Вообще, слово «удовлетворение» почему-то очень любимо нашими социалистическими вождями. Ну, а раз так, то и нам не грех удовлетвориться.

— Егор, — хлопает меня по плечу Горбач, — ну как настроение?

— Чувствую глубокое удовлетворение, — киваю я.

— Это рано, ты ещё молодой, ты, наоборот, должен быть неудовлетворён, должен с молотом — в кузницу, с серпом — на жатву. Надо грезить новыми свершениями и жаждать перевернуть мир, делая его чище и лучше.

Вот оно что. Мир перевернуть хочешь…

— Михал Сергеич, — киваю я, — настоящее удовлетворение всегда есть куда углýбить.

— А вот это правильно! — улыбается он. — Это по-нашему. Хорошо сказано. Молодец. Ну-ка, вот шнапс… Давай. А вот скажи мне, как ты думаешь что надо изменить в нашей жизни?

— Провоцируете, — подмигиваю я.

— Что, почему? — делается он удивлённым.

Прям всё на лице, вот что значит алкоголь растормаживает.

— Нет, — качает он головой. — Назрела потребность узнать, как и почему. Вот, как юная смена, надо откровенно. Я так скажу, все недомолвки не надо! Понимаешь?

— Ладно, смотрите, — говорю я, замахивая стопарик, хрен с ним, переживу, я же молодой. — Вот есть проблема алкоголизма, ваше здоровье, кстати.

— Да, есть такая проблема. И твоё тоже.

— Низкая алкогольная культура, согласны?

— Никакой культуры! — хмурится он.

Блин, да он уже хороший. Говорят, он бухой к Брежневу ездил представляться, когда его на секретарскую должность в ЦК предлагали.

— Ну вот, — киваю я. Пьют горькую, значит. Так?

— Да! Надо решительно с этим злом! Производительность труда…

— Погоди, дядя Миша, ой…

Он хитро улыбается и грозит пальцем.

— Михал Сергеич, погодите. Вот у нас наработки, лоза тысячелетняя без филоксеры, традиции и так далее. А народ шмурдяк глушит. Самогон гонит…

— Сажать!

— Да подождите! Алкогольное изобилие будет только при коммунизме, по ходу, а в наших-то реалиях как вы хотите бороться…

Он открывает рот, но я не даю сказать.

— Погодите, говорю. Смотрите, даю вам два варианта развития сюжета, основанных на мировом опыте. Первый. Запрещаем пить, ограничиваем возможность покупать, как у чухонцев, вырубаем к херам виноградники, и макс один литр на месяц. Жёсткий лимит, самогонщиков под суд, трезвость — норма жизни. Или вообще вдохновляемся американским, идеологически чуждым сухим законом.

— Правильно! — нетрезво кивает он.

— Вариант два. Развиваем виноделие, развиваем винную культуру, образовываем людей.

— Ни в коем случае!

— Да погодите! Вино постоянный спутник, люди начинают разбираться в нюансах, знают как, где и сколько…

— Нет! Не верю!

Бл*дь!

— В первом случае, когда вы проводите жёсткие ограничения, расцветает подпольный и абсолютно криминальный бизнес…

— А Щёлоков на что?

— Не справляется, в подобном случае невозможно справиться, а народ травится бурдой, переплачивает и плодит разбойников-бутлегеров. А во втором варианте, довольно длительном, конечно, повышается культура, сокращается потребление крепкого алкоголя, баланс смещается в сторону вина, общий уровень алкоголизма…

— Нет!

Ну, о чём с таким дубом говорить.

— Нельзя, Михал Сергеич, хирургическими методами такие…

— Зло нужно вырубать под корень…

Во-во, и виноградники тоже, да?

— Да, блин, — качаю я головой, — это был бы удар по экономике и вас просто…

— Только радикальное решение проблемы. Это же наше будущее! Непримиримая борьба! Не померли ведь финны?

— Да вас же просто возненавидят, чего непонятного? — мотаю я головой. — А насчёт финнов крыть нечем, финны действительно ещё не все померли… А вы почему, кстати, без супруги?

— Так протокол мероприятия не позволяет…

— Ну, слушайте тогда анекдот.

Нагнал мужик самогона трёхлитровую банку. Сидит, думает, а вдруг участковый придёт, что делать? Надо спрятать. А если найдёт? Надо смоделировать ситуацию.

Берёт он банку, убирает под кровать и начинает моделировать. Стучит по столу и сам себе отвечает.

Тук-тук-тук.

— Кто там?

— Участковый. Говорят, вы самогон гоните.

— Нет, не гоню.

— А это что под кроватью?

— А, это… это сок берёзовый.

— Ну-ка, дайте мне попробовать.

Достаёт мужик банку, наливает полный стакан и выпивает. Нет, думает, плохо спрятал. Надо перепрятать. Убирает банку в тумбочку и опять моделирует ситуацию, стучит и сам отвечает.

Тук-тук-тук.

— Кто там?

— Участковый. Говорят, вы самогон гоните.

— Нет, не гоню.

— А это что в тумбочке?

— А, это… это сок берёзовый.

— Ну-ка, дайте мне попробовать.

Достаёт он банку, наливает полный стакан и снова выпивает. Ему вштыривает уже хорошенько, и он сидит расслабленный, банка на столе, всё хорошо. И тут по-настоящему в дверь стучат.

Тук-тук-тук.

— Кто там?

— Участковый.

Заходит настоящий участковый.

— Говорят, вы самогон гоните.

— Нет, не гоню.

— А это что на столе?

— А, это… это сок берёзовый.

— Ну-ка, дайте мне попробовать.

— Да пошёл ты нах*й, я тебе уже два раза наливал!

Горби по-детски недоумённо хлопает глазами и вдруг начинает пыхать, как закипающий котелок крышкой, но пыхнув пару раз, не может сдержаться и хохочет так, что аж слёзы из глаз выступают. Ну, посмейся. Я вздыхаю:

— Надо бы сначала смоделировать, Михал Сергеич, прежде чем с плеча рубить…

В самолёте, по пути домой я раскладываю мысленный пасьянс. Медунов, Щербицкий, Романов, Горбачёв, Ельцин, тьфу-тьфу-тьфу. Ельцина вообще гнать поганою метлой, выжигать лазером и рассеивать прах. Херово на сердце… Хоть самому в генсеки подавайся. Ну что за претенденты, ну ёлки-палки… Как-то даже руки опускаются. Один другого лучше… Твою дивизию, короче…

Девчонки щебечут, обсуждают покупки, джентльмены надувают щёки, поднимая стаканчики, а я просто закрываю глаза и вызываю детское воспоминание. Вот я маленький, в восьмой день рождения. Друзья, велосипед, двор и вдруг… фея, бляха, настоящая, волшебная и охрененно красивая.

Неземная, ласковая, благоуханная, восхитительная… Идея фикс, недостижимая мечта всей жизни. Куда там Катьке до неё… Паровозик, вагончики, давнее наваждение, но в мыслях только эта нежная, как цветок девица. Блин… похоже, я сам себя подсадил на этот наркотик… И, похоже, у меня начинается ломка…

В Шереметьево делегацию встречает автобус, но дополнительно ещё машина для Горбачёва и машина для меня.

— Тебя подвезти? — спрашивает Горби. — Ты где живёшь?

— Спасибо большое, но меня машина ждёт, — киваю я, когда мы выходим в отдельный зал для очень крутых чуваков.

— Ну что же, думаю, мы с тобой ещё увидимся по работе и не только, — улыбается он. — Надо будет разные ситуации смоделировать.

Он смеётся и ласково смотрит грустными глазами. Подумаем ещё, что с тобой делать…

Меня поджидают Алик и Виктор. Я прощаюсь с товарищами по поездке и ухожу с ребятами. Сажусь в тачку и еду домой. «Дома ждёт холодная постель», — звучит рефреном.

— Как вы тут, ребятки? — спрашиваю я. — Я вам кое-какие гостинцы привёз.

— Спасибо, — кивает Виктор. — Чего нам сделается-то? Баклуши несколько дней били, да на тренировки ходили. Практически, бездельничали, короче.

Молодцы, отдохнуть тоже надо…

— Сегодня Цвет несколько раз звонил, — говорит Алик. — Хотел с тобой поговорить.

— Ну, давайте наберём его.

— А он в Ленинграде. Мы сообщили ему, когда ты прилетишь, так что, думаю, он позвонит с минуты на минуту. Там похоже шухер какой-то, точно не знаем, он не объяснял, но нам так показалось.

Блин, что ещё за шухер… Походу, Уголёк наделал дел. Как приеду, надо будет позвонить Ферику, может, он в курсе…

Парни не ошиблись, действительно, звонит телефон и это, действительно, Цвет.

— Здорово, Бро! — растревожено говорит он.

— Здорово, коли не шутишь. Чего там у вас?

— Да, бл*дь, Уголёк, сука, Борю Жида уделал. Воткнул ему карандаш в глаз.

— Зашибись…

— Зашибись? Мало хорошего, вообще-то… Нах*й ты его вообще сюда послал? Расхлёбывать теперь. Приезжай, короче, тут воры бучу подняли.

— Пох*й, — спокойно говорю я. — Гаси их всех. Кто не с нами, тот против нас.

— Ты вообще что ли в Германии своей долбанулся? Они тут подтягиваются со всего союза, б*я. Беда в натуре, нихера не шутки. Давай приезжай, короче. Чем раньше, тем лучше. Тут пожарно решать надо.

— А где ты там? — спрашиваю я.

— Да, мля, на малине какой-то конченной! Этот дебил тут крепость устроил. Бородино, в натуре. Курская дуга… Грузины понаехали, сечёшь? Зураб Хоперия все волосы на жопе вырвал, а их у него дохера было.

— Люди у тебя есть?

— Мало, но есть. Завтра несколько человек из Геленджика подгребёт, ещё Новосиб, Красноярск.

— Менты уже в деле?

— Нет пока. Но чувствую, они это так не оставят, особенно если начнётся заруба. Короче, давай, лети сюда. Нужны люди и аммуниция.

Вешаю трубку.

— А что ребят, — задумчиво говорю я. — Давненько мы с вами в городе на Неве не были, да? Когда там у нас ближайший рейс?

23. Вперед, заре навстречу

Что-то зачастил я сюда. Зачастил. Я вхожу в знакомый номер и бросаю на кровать сумку, а сам, не раздеваясь ложусь на другую. Их здесь две. Сейчас полежу немножко, а потом придёт Пашка. А чуть позже и второй Пашка подтянется, тот, который Цвет. Закрываю глаза. Можно пока поваляться.

Но поваляться не удаётся, раздаётся стук в дверь.

— Егор, — доносится из-за двери голос Алика, — здесь Уголёк.

Вот же засранец, уже пронюхал. Я встаю и открываю дверь.

— Дон Вито, — подмигиваю я. — Привет. Не ждал тебя, честно говоря.

Он заходит с агрессивно-оборонительным видом, типа, «а чё я сделал»?

— Нет! — с порога начинает он. — А я что, должен был терпеть всю эту херню? Или чё ты думаешь? Нет, ты скажи!

— Во-первых, здравствуй. Во-вторых, я подробностей не знаю. В-третьих, я тебе ещё слова не сказал, а ты кипишь. Рассказывай. Садись, куда хочешь и рассказывай.

— Да чё рассказывать-то⁈ Порожняком звонить тока! Он чмырь, в натуре, непуть, муравей лажовый! Втирает мне, типа ты барыг на «Галёре» прогнул, а где лавэ? Я ему — какое, в натуре, лавэ? Ты кто вообще? Иди, типа, с Цветом решай. Вопрос, вообще не мой я, бляха, солдат революции и джентльмен удачи. Синьор Робинзон, в натуре. Есть же субординация какая-то, или чё? Нет, ты скажи, я чё, неправ?

Я невольно улыбаюсь, глядя на него. Он горячится, распаляется с каждым словом и жестикулирует. Вот уж, что в крови, то никакая среда обитания не изменит. Он то прикладывает руки к груди, то вскидывает, то растопыривает пальцы, то трясёт перевёрнутой вверх щепотью. Итальянцы говорят, что если итальянцу связать руки, он не сможет ни одной мысли высказать.

— Нет, а чё ты лыбу давишь? — ленинским жестом указывает он в мою сторону. — Я смешное что-то сказал? Ты где-то тут клоуна увидел?

— Так, Уголёк, хорош, — качаю я головой, — сбавь обороты. Дальше давай.

— А чё дальше-то? — поправляет он волосы. — Всё. Он там сказанул пару неприемлемых слов. А меня ещё батя учил, что оскорбления сносить нельзя. Большой человек, Гаргантюа там какой-нибудь, может себе это позволить, а человек нашей комплекции никому не должен спускать подобного. И он совершенно прав! Прям на миллион процентов!

Вито подносит руку к лицу, целует кончики пальцев и резким движением посылает воздушный поцелуй исчезнувшему в революционной борьбе батюшке.

— Ты меня знаешь, пусть он хоть генеральный секретарь, в натуре! — ритмично трясёт он щепотью перед своим сердцем, при этом чуть отставляя в сторону мизинец. — Я ему говорю, ке каццо, мой брат, ты погорячился. Спокойно так говорю, с уважением. Извинись, пока дело не зашло далеко. А он знаешь, что отвечает?

Уголёк выпучивает огромные глаза, прижимает обе руки к груди и тут же продолжает:

— Он отвечает, не то что без уважения, он посылает меня и называет там ещё… ну… короче, ты понял, да?

— Примерно, — киваю я.

— Ну и всё! — разводит он руками. — Я ещё говорю, типа, одумайся, ты же уважаемый человек, разве можно так себя вести, какой пример ты подаёшь окружающим? А он смеётся мне в лицо, мол, а что ты мне сделаешь, малыш? Ну, смеётся и смеётся, я даже рад, что он в хорошем настроении покинул наш бренный мир. Бро, но если ты скажешь, что я поступил неправильно, ты мне не брат.

Он замолкает.

— Присядь, брат мой, — усмехаюсь я. — Ты правильно поступил, я тобой горжусь. Клянусь честью.

Он на секунду подвисает, анализируя, насмехаюсь я либо говорю искренне.

— Ну а чё тогда Цвет наезжает⁈ — недовольно и с ноткой обиды восклицает Вито.

— Дело в том, что сама ситуация несколько преждевременная, понимаешь? Ты ведь ещё не накопил необходимое количество сил. Где твои войска? Где шеренги боксёров?

— Ну так а чё, надо стерпеть было?

— Да не голоси ты. Говорю же, правильно ты поступил, стерпеть оскорбление было нельзя, тем более, что это не только тебя унизили, но и всех нас — и Цвета, и Ферика и меня.

— Ну и всё тогда! — облегчённо резюмирует Уголёк.

— Другое дело, что ты должен просчитывать противника на несколько шагов вперёд и не допускать подобных обострений, пока не готов раздавить его, как жабу. А ты ещё не готов. Нужно быть Вито Корлеоне, а не горячиться, как его сын Сонни.

— Ну… — качает он головой и разводит руки в стороны. — Да…

Приходят Пашка Круглов и Цвет.

— И этот здесь… — недовольно качает Цвет головой.

Здесь, да. Сам пришёл.

Мы совещаемся. Решаем, как и что говорить на завтрашней всесоюзной конференции работников ножа и топора. Моделируем ситуацию.

— А где это всё будет? — спрашиваю я. — В каком конгресс-центре?

— На Весёлом, — отвечает Уголёк. — Там рынок недостроенный на Дыбенко, Зураб предложил.

— На каком Весёлом?

— Весёлый посёлок, — поясняет Пашка, — это район такой, в нём достраивают рынок на улице Дыбенко. Внутренняя часть практически доделана, я сегодня съездил посмотрел. Просторный квадратный зал, ну, ещё стройматериалы навалены, снаружи бардак, идёт отделка. Там такая довольно обширная площадь между жилыми домами, и на ней этот рынок недостроенный, и он огорожен забором из плит. А вообще, конец города. Место такое… опасное, можно сказать.

— Почему? — уточняю я.

— Сюрприз легко устроить. Есть подвальные помещения, оттуда могут выскочить духи какие-нибудь. Ну, и так, пошуметь можно, не особо привлекая внимание. И, к тому же, народу много нагнать не проблема. Зураб, как я понимаю, как раз, хочет много своих собрать для убедительности.

— У меня утром из Сочей прилетит несколько человек, — кивает Цвет. — Но если вкруговую посчитать чисто по головам, у них дохера народу. Одних грузин только вон сколько получается.

Мы довольно долго решаем, что и как и, наконец, обсудив все вопросы мои визитёры расходятся.

— Паш, я тут в Ташкенте был, — говорю я на прощание. — Дашу видел. Привет тебе передаёт.

— Да, — усмехается он, останавливаясь, — я знаю, мы разговаривали с ней недавно. Приедет скоро.

Ну, и отлично. Отлично…

Я ложусь спать, но просыпаюсь уже через три часа. Не спится. Торопиться некуда, всё, что нужно сегодня сделать до сходки — несколько звонков, но сейчас, в любом случае, ещё рано. Покрутившись минут пятнадцать и поняв, что уже не усну, я поднимаюсь. Встаю и подхожу к окну. Занимается заря. Аврора расцветает над миром… Белые ночи ещё не начались, но уже вот-вот, так что светает рано.

Зрелище открывается завораживающее. Длинная набережная на противоположном берегу, все эти кажущиеся отсюда игрушечными домики, их окна и крыши залиты нежным золотисто-розовым светом. Солнце мне не видно, оно где-то сзади и слева, поэтому кажется, что сам мир изменился и наполнился сиянием авроры, не нуждающемся в источнике.

Что-то произошло. Может быть, это я поменял ход истории и саму природу вещей, и теперь мы всегда будем жить в прекрасном сияющем утреннем свете. Он проникает всюду и делает мир восхитительно-чудесным, раскрашивая каждую его деталь, каждый шпиль, каждую машину, каждый кораблик, включая вот этот крейсер, названный именем утренней зари, возможно, в честь этого самого дня.

И теперь становится ясно, для чего я трепыхаюсь и бьюсь. Вот, ради этого нового, совершенного и прекрасного мира, из которого навсегда исчезли сумрак и тьма, грязь и прозябание, угодливость и посредственность, жестокость и безразличие, оставив нам лишь волшебное сияние и любовь.

Впрочем, едва ощутимый укол в сердце, намекает, что я переборщил со своими фантазиями, а набежавшая тень гасит волшебный свет и подтверждает сомнения здравого смысла. Я грустно улыбаюсь, а из глубин памяти всплывают тревожные и оптимистично-обречённые голоса хора:

Советская отчизна весь мир ведёт вперёд

И солнце коммунизма над Родиной встаёт!

Счастливым сделать шар земной

Клянёмся партии родной!

Мы молодая гвардия рабочих и крестьян…

Мы приезжаем на стрелку на нескольких машинах. Бойцы Цвета и люди Уголька, включая нанятых боксёров, уже ждут здесь, у рынка. Судя по несколько заброшенному виду стройки, тут давно уже возникли простои в работе и, возможно даже, бригады переведены на другие объекты.

Вперёд, заре навстречу, товарищи в борьбе… Идём, минуя кучи песка и ставшего непригодным цемента. Наши оппоненты, чудесным образом уже все находятся здесь. Небольшая, но, всё-таки подстава.

Здание рынка — гладиаторская арена, Уголёк — Спартак. Если посмотреть под этим углом, то архетипические шаблоны прошлого не выпускают человека из лабиринтов своих конструкций. Но я, скорее, вижу в сцене нашей встречи, а точнее сказать, стрелки, образ будущего, причём недалёкого, когда подобные «встречи» в Питере станут обыденной нормой. Да, и не только в Питере, чего уж там.

— Это кто? — спрашиваю я тихонько у Цвета.

— Зураб Хоперия.

— А чего он хочет? Чтобы мы свалили и оставили колыбель русской революции в его руках?

— Да, он чувствует себя наследником Сталина, наверное, — хмыкает Цвет.

Зураб выступает вперёд и начинает что-то нести о воровском законе, о беспределе и бесчестии, о том, что какой-то залётный баклан не платит в общак, но имеет наглость мочкануть уважаемого вора, назначенного большими людьми приглядывать за городом. И это вызывает обеспокоенность и гнев.

Народу много и численное преимущество явно на противоположной стороне. Причём, большую часть их банды составляют этнические грузины. Самая многочисленная, если память мне не врёт, мафия в Союзе.

Впереди стоит ораторствующий Зураб за ним немаленьким таким полукругом переминаются с ноги на ногу крупные и очень крупные кавказские и питерские авторитеты и несколько сурового вида парней с пушками в руках.

— Дураки, ой дураки, — качаю я головой, не слушая эту пустую брехню.

Цвет усмехается. Он со мной согласен. Ещё бы, как не согласиться. Воровское сообщество — это сила, слов нет. Авторитет, уважение и мощь. Только я вот хочу перекроить воровскую карту СССР, как с этим фактором быть? Не считаться уже не получится.

Я смотрю на Уголька и его разношёрстную группёшку, наполовину состоящую из нанятых боксёров. Им неуютно. Они понимают, если будет заруба, на спортивных достижениях далеко не уедешь, и в данном случае победит не сильнейший, а более многочисленный.

Из-за большого количества участников встречи досмотр отменили и как результат — демонстрация стволов. Их, конечно немного, но попадаются. И у наших, и у ненаших…

Выступают ещё какие-то деловые перцы и, наконец, слово переходит к ответчику. Дон Вито выступает вперёд, театрально выдвигает одну ногу и чуть разводит руками.

— Вот тут серьёзные и уважаемые люди, — тихо начинает он, наклонив голову, — сказали очень много красивых и правильных слов, с каждым из которых я готов согласиться.

Он замолкает и обводит присутствующих внимательным взглядом. Становится тихо, все прислушиваются, поскольку он говорит очень тихо. И это создаёт очень классный эффект. Блатные тянут шеи, желая понять, что он там несёт.

— Чем станет наша жизнь, если из неё уйдут уважение авторитетов, уважение наших законов, традиций и соблюдение незыблемых принципов? Мы превратимся в стаю псов. И как тут не склонить голову перед вашей мудростью, опытом и знанием жизни? За плечами каждого из вас большой путь, оставивший на сердце множество кровоточащих ран. И я с уважением склоняю голову перед вашим опытом.

— Во даёт, — хмыкает Цвет и в его глазах начинают прыгать озорные искры.

Уголёк действительно отжигает не по-детски. Артист с большой буквы. Думаю, Марлон Брандо мог бы что-нибудь у него перенять для образа дона Корлеоне. Не сомневаюсь. Я бы даже в «Ленкоме», сидя в первом ряду так не кайфанул, наверное, как сейчас. Уголёк жестикулирует и говорит очень проникновенно и убедительно. Жаль, я стою позади него и не вижу лица. Но ничего, я могу представить.

Я незаметно запускаю руку под ветровку и несколько раз в установленном порядке нажимаю на тангенту рации.

— Да, — продолжает Уголёк тихо и хрипло, подделывая голос под своего литературного кумира, — что сделано, то сделано и Борю Жида уже не воскресить. Единственное, что я могу сказать и хочу, чтобы вы это поняли… Я очень прошу понять это и, может быть, вам будет проще меня простить…

Он замолкает и сокрушённо качает головой, вселяя в воров противоположного лагеря уверенность в близости победы.

— Это мой город и я его неотделимая часть, — говорит Уголёк. — Я врос в него и пустил корни, с молодых ногтей познал и полюбил вкус и запах жизни в этом месте. И если кто-то, относится ко мне без должного уважения, даже просто косо смотрит или, тем более говорит что-то недостойное… пусть даже он называет себя вором и будь это хоть Боря Жид, да хоть Зура Хоперия, или любая другая чурка с глазами, сука или такой же, как они, пидор…

По толпе пробегает шум, будто налетевший резкий порыв ветра, гнёт верхушки осинового околка.

— Мне, — возвышает голос Уголёк, — глубоко по*ую, кто он такой! Ему конец!

Сказав это, он вытаскивает, кажущийся огромным в его руке, китайский ТТ, и наставляет на Зураба.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Это падают пацанчики с пушками, снятые Пашкиными бойцами. Бабах! Бабах! Бабах! Бабах! Это херачит дон Вито Уголёк по Зурабу и грузинским авторитетам.

Поднимается рёв и крик, раздаются

выстрелы и автоматные очереди. Все выходы оказываются перекрытыми и все, присутствующие враги начинают метаться, как языки пламени под проливным кровавым дождём.

Вперёд, заре навстречу,

Товарищи в борьбе!

Штыками и картечью

Проложим путь себе.

Смелей вперёд, и твёрже шаг,

И выше юношеский стяг!

Мы молодая гвардия

Рабочих и крестьян…

Пипец, конечно. Зрелище не для слабонервных. Избиение младенцев. Правда, они никакие не младенцы. Во-первых, они отстреливаются, собаки, а, во-вторых, они сами хотели устроить нам кровавую баню. Это сообщил Угольку один из перебежчиков, не желавших участвовать в бойне. Всё равно, пришлось — не там, так здесь.

В любом случае, у этих молодчиков против моих парней шансов ноль, да и стволов маловато. Одним словом, вскоре дело оказывается законченным.

Перебиты не все. Сдавшиеся местные питерские авторитеты испуганно подходят к дону Вито и клянутся в вечной любви, дружбе и преданности. Его тут же сразу и коронует Цвет и ещё несколько вновь обращённых на светлую сторону урок. Интересно, заставит ли Уголёк целовать себе руку. Я бы не удивился.

Не дожидаясь конца процедуры, я ухожу с Пашкой, Аликом и Виктором. В операции принимало участие восемнадцать моих бойцов. Трое получили небольшие ранения, царапины по большому счёту.

— Парни, — говорю я. — Вот, что я вам скажу. Вы, конечно, получаете неплохую зарплату за свою работу и, говоря откровенно, не бедствуете, так?

Они молчат или кивают, не понимая пока, куда я клоню.

— Но, возможно, — продолжаю я, — вас не всё в этом устраивает. Возможно, у вас есть вопросы, или даже несогласие. Возможно, вы думаете, а почему это я, советский офицер, кроме всего прочего должен участвовать в разборках одних блатных с другими.

Они молчат.

— Я вам скажу, — киваю я. — Вы сами видите, преступность в стране не сокращается, наоборот, она разрастается, набирает силу и становится одной из ветвей власти, проникая повсеместно. Вам это нравится? Не думаю. И мне не нравится. Каждый вор в законе, каждый авторитет известен властям. Что нужно для того, чтобы покончить с ними раз и навсегда? Политическая воля? Новые законы? Простое желание сделать это? Я не знаю, но мы все видим, что этого не происходит. Милиция безнаказанно делает, что захочет, но только не очищает улицы от нечисти. И нет, вы не будете санитарами леса и тайными палачами, вы не будете выжигать преступников огнём. Пока, по крайней мере. Мы сделаем так, что они сами, как змея пожирающая свой хвост, себя уничтожат. А мы с вами проконтролируем и поможем, как сегодня, в случае необходимости. Наша с вами задача — это стабильность и сила. А ещё мы должны научить молодёжь родину любить. Вот такие наши цели. Вопросы есть?

Все молчат. Вернее, не то, чтобы молчат, но одобрительно, как мне кажется, кивают. Пафос, патетика, горячее сердце. Что ещё нужно командиру? Холодный разум, пожалуй.

— Ну, и хорошо, — финалю я.

Я уезжаю. Выписываюсь из гостиницы и еду в аэропорт. Пусть новый король со своим императором сами занимаются уборкой зачищенной территории. Стройка, яма, цемент — последовательность вполне ясная. А мои дела здесь закончены. Надо было бы навестить Бекштейна, но мне не хочется.

Мне нужно отсюда поскорее уехать. В груди муторно и неспокойно. Дело сделано и возникает пустота, неприкаянность и чувство ненужности. А в глазах стоит розовый утренний свет, восходящая над миром аврора. Должно быть, это доброе предзнаменование. Надеюсь, по крайней мере. Свет освещающий будущее…

Я отворачиваюсь от окна и прикрываю глаза. Будущее, прошлое… не всё ли одно… Наверное, надо съездить на море и поваляться на песке. Хорошо бы на Кубу, а ещё лучше на Багамы. Но с Наташкой туда не вылететь… С Наташкой… Не слишком ли я самоуверен и не предвосхищаю ли события? От неё пока нет никаких вестей… Надо бы смотаться в Геленджик, посмотреть, как там родители обустроились. Ну, и на Гену тоже… И, возможно, на неё…

В самолёте я сплю, всю ночь почти не спал, а сейчас сплю, поэтому, когда прилетаем в Москву, я чувствую себя гораздо лучше. Да просто хорошо. Мысли об отпуске уходят на задний план. Какой отпуск, ещё столько дел нужно сделать. На пенсии отдохнём, если доживём, конечно.

Машина наша стоит там же, где мы её вчера бросили. Подходим и садимся. Садимся и едем. Поздний вечер. Прилететь бы чуть пораньше, поехал бы к Платонычу. Поужинали бы на кухне, хлопнули кофейку, душевно потрепались на троих… Ладно, заеду ещё, на недельке как-нибудь.

Злобину, пожалуй, сегодня тоже звонить уже не буду. Поздно. Так что едем прямо домой. Надо и ребят отпустить, им тоже отдохнуть не помешает. Мчимся через Химки. Дорога пустая, вечер тёмный. Не то, что в Питере…

Раздаётся телефонный звонок. Виктор снимает трубку.

— Алло… О, привет, Наташ. Да, в Москве… сейчас Егору дам, он сам расскажет.

Сердце ёкает. Твою дивизию, старый пень, а гляди-ка, туда же… Хотя, если честно, никогда не чувствовал себя более молодым, чем сейчас. Никогда. Сколько мне? Восемнадцать, ребят, ничуть не больше!

Я беру трубку.

— Наташ, привет…

— Привет, — говорит она, чуть помолчав. — Вы что, только прилетели?

— Точно, — отвечаю я. — Как догадалась?

— А я со вчерашнего вечера дома. Телефон не отвечает, ребят нет. Значит в отъезде.

Со вчерашнего вечера дома… Это единственное, что до меня доходит.

— Дома… — повторяю я.

— Да, — соглашается она и я, блин, такой умудрённый жизнью и прожжённый старик ровным счётом ничего не могу разобрать в этом «да». Что это значит-то?

— И? — глухо спрашиваю я.

— Хочу тебе кое-что сказать…

— Скажи сейчас…

— Нет, так не получится, — отказывается она. — Надо глядя в глаза…

Блин, надо глядя в глаза, твою дивизию. То есть она прилетела, чтобы сказать, глядя в глаза. И что такое можно говорить, глядя в глаза? Да, много чего. Много чего…

— Понятно, — говорю я.

На самом деле, как раз, ничего не понятно. Ничего.

— Ну что же, мы скоро подъедем. Думаю, минут через двадцать будем дома. Алик, как? Будем?

— Постараемся, шеф, — улыбается Алик, притапливая педаль газа.

— Мы постараемся, — сообщаю я в трубку.

— Да, не торопитесь, — хмыкает Наталья. — Я вон сколько ждала, могу и ещё.

Я отдаю трубку Виктору и он кладёт её на рычаг.

— Прибавить? — спрашивает Алик.

— Не нужно, — отвечаю ему я.

Не нужно. С одной стороны, хочется немедленно оказаться дома, а, с другой… а, с другой, в сердце заводится неприятный холодок. И появляется мысль, что лучше всего ехать медленно-медленно, оставаясь в этом подвешенном, но относительно безболезненном состоянии, как можно дольше.

— Опа-опа-опа-опа! — вдруг начинает бормотать Алик, глядя в зеркало. — Чё за хрень такая…

— Что там? — хмурюсь я, а он резко вжимает в пол педаль газа.

— Чёт не пойму, кто такие… — бормочет он.

Я оборачиваюсь и, глядя в заднее стекло, вижу, как с огромной скоростью к нам приближаются три большие чёрные машины. Микроавтобусы.

— Поднажми-ка ещё, Алик, — командую я.

— Жму, Егор, жму…

Расстояние быстро сокращается. Ничего себе… Первая машина легко нас обходит и, подрезая, останавливается, как вкопанная. Вторая и третья блокируют сбоку и сзади. Алик резко бьёт по тормозам и едва успевает затормозить, чтобы не врубиться в переднюю тачку. Твою дивизию!

Двери открываются и из машин выскакивают люди в чёрном. Прямо, как мы, даже забавно. Машина у нас закрыта изнутри, но их это не останавливает. Боковые стёкла разлетаются вдребезги и уже через мгновенье дверки распахиваются, а нас вытаскивают за руки и за ноги. Вытаскивают и распихивают по разные микроавтобусам. Что за тачки, американские, что ли…

Хватка у них серьёзная, я даже пошевелиться не могу. Меня заносят в машину усаживают в кресло и втыкают в руку иглу. Шприц!

— Эй!!! — возмущаюсь я. — Вы что творите⁈

Их хватка тут же ослабевает, но я и сам делаюсь слабым и буквально не могу пошевелиться. И вот, меня уже никто не держит… Но в этом нет никакой необходимости.

— Вы… кто… такие? — едва ворочая языком, спрашиваю я. — Патруль времени… что ли?

Ответа я не получаю, несколько раз успеваю хлопнуть ресницами и проваливаюсь в темноту.

Когда я открываю глаза, вижу над собой белый потолок. Включён свет, неяркий, мягкий и тёплый. Пробую пошевелиться. Удаётся. Поворачиваюсь на бок и сажусь, свешивая ноги. Это кровать. Как в гостиничном номере.

Кручу головой. Да, похоже на гостиницу. Маленький стол, стул и кровать… Над кроватью зеркало, вделанное в стену… Пробую встать…Получается, но ноги, как ватные. Подхожу к окну. Мой номер, кажется, располагается на высоте второго этажа. Можно попытаться выпрыгнуть. Повсюду, куда добирается взгляд видны сосны. Похоже на Юрмалу. От леса дом отделяет зелёная лужайка шириной метров сто.

Ладно… надо открыть окно… Надо, только на окне нет ни ручек, ни защёлок. И вообще, они, похоже не открываются. Хм. Можно попробовать разбить, но, наверное не прямо сейчас…

Отхожу от окна и иду к двери. Она оказывается открытой и за ней я нахожу ещё одну комнату. Ёлки. Тут стоит обеденный стол и два стула. Ещё диван у стены. Окон нет, зато на стене висит немаленькое зеркало… Вернее, не висит, а встроено в стену. Интересно. Другой мебели нет… А та, которая есть, прикручена к полу. Но есть две двери. На столе стоит тарелка с бутербродом с сыром и бумажный стаканчик, кажется, с кофе… Так…

За первой дверью оказывается маленькая и чрезвычайно тесная ванная с унитазом, умывальником и душем. Что находится за другой дверью, выяснить не удаётся. Она закрыта. Блин… И что всё это значит? Я ещё раз обхожу всю эту квартирку, но ничего больше не нахожу. Обхожу снова, но результат не меняется…

Наваливается усталость. Что они мне вкатили? И кто они такие? Не знаю… Ладно… сначала нужно отдохнуть… Я сажусь на диван. Ничего… Ничего… Сейчас я немного посижу, а потом придумаю, как отсюда выбраться. Обязательно придумаю. Обязательно…

Только, твою дивизию, сначала посижу. Спать хочется… Ну, а что… почему бы не поспать… Надо лечь, не сидя же спать… А почему бы и не сидя… Руки и ноги тяжелеют. Становится почти безразлично и единственное, что немного раздражает, это тревожные, но едва слышные голоса в моей голове. Они тихонько, как подпольщики-революционеры, напевают мне колыбельную:

Вперёд, заре навстречу,

Товарищи в борьбе!

Штыками и картечью

Проложим путь себе.

Смелей вперёд, и твёрже шаг,

И выше юношеский стяг!

Мы молодая гвардия

Рабочих и крестьян…

Вот, значит, мы кто… Мы гвардия… Я закрываю глаза и вижу золотисто-розовое сияние. Теперь оно, похоже, навсегда со мной. Это свет утренней зари…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Цеховик. Книга 12. Восходящая Аврора

Content

Цеховик. Книга 12. Восходящая Аврора

1. Я себе не верю, а тебе верю

2. Бонни и Клайд

3. Один такой на целом свете

4. Надо что-то придумать

5. Пес пожирает пса

6. Время косячить и время отвечать

7. Партия сказала: надо, комсомол ответил: есть!

8. Водные процедуры

9. Она же не бандероль

10. О, спорт, ты мир

11. Решения нет…

12. «Куда» — плохое слово

13. Говори, Егор!

14. Что тебе снится, крейсер «Аврора»?

15. Время, вперед!

16. Две звезды летели рядом

17. Подумать надо

18. Заходите, гости дорогие

19. Ешьте, пока есть возможность

20. Новые интересы

21. Двигай, Штирлиц

22. Кто не с нами, тот против нас

23. Вперед, заре навстречу

Nota bene