Дмитрий Ромов

Цеховик. Книга 6

Кремлёвские звёзды

1. Я вам дружбу предлагал

Я открываю дверь своим ключом.

— Спокойнее, товарищи, спокойнее. Не забывайте, что я несовершеннолетний. Тихо, Радж, тихо.

Пёс рычит и не хочет пускать в дом толпу чужаков. Я его понимаю, тоже не хочу.

— А вы нам, собственно и не нужны. Мы же обыск в квартире делаем.

— Так вам присутствие хозяина жилплощади необходимо. Иначе я вас по судам затаскаю, погон лишитесь, всю жизнь жалеть будете. Понятые где?

— Хозяева все в Париже, — бросает мужик в штатском.

— Ответственного квартиросъёмщика дождитесь, неизвестный не представившийся мужчина.

Я подхожу к телефону и набираю Рыбкину.

— Наташ, приди, пожалуйста, у меня обыск, понятые нужны. Если батя дома, веди и его.

— Поняла, — тихо отвечает она без дополнительных вопросов. — Отца нет.

— Так, товарищи милиционеры, — говорю я, опуская трубку на рычаги. — Во-первых, вот, смотрите. Добровольно предъявляю.

Я достаю из ящика медаль вместе с удостоверением и показываю лейтенанту.

— Государственная награда. Просекаете? Во-вторых, сообщите, что ищете, и я вам, опять-таки, добровольно это предоставлю.

— Сами найдём, — заявляет штатский и начинает выдвигать ящики.

— Минуточку, гражданин хороший. Не нужно правила нарушать, или мой защитник подаст на вас жалобу. Куртка висит в прихожей, можете её взять. Что ещё вас интересует?

— Всё, — отвечает лейтёха. — Ордер есть, значит будем искать всё, что найдём.

— А из прокуратуры будет кто-нибудь? — спрашиваю я.

— Нет, мы для них это делаем.

Открывается дверь и заходит мама вместе с Наташкой.

— Это что здесь происходит? — спрашивает она. — Репрессии против несовершеннолетнего? А ну, выметайтесь из моего дома.

Не успевает она получить внятный ответ, как раздаётся звонок в дверь и в квартиру заходит Кофман Яков Арсеньевич, мой адвокат. Ему Большак позвонил. Потом менты приводят соседку, ту что с нами встречала Новый год, тётю Валю и начинают перерывать квартиру.

— Стыд какой! — восклицает мама, когда штатский вытаскивает из шкафа её бельё.

— Зерна отобьются в пули,

Пули отольются в гири.

Таким ударным инструментом

Мы пробьём все стены в мире,

— напеваю я неизвестную присутствующим песенку из Наутилуса.

Штатский находит мой тайник.

— Ого! Вот это да, вот это удача, правда? — подмигиваю я.

Благодаря Баранову тайничок оказывается совсем пустым, спасибо Вилену Терентьевичу, выгреб все мои денежки.

Приходит отец. Злится и орёт на ментов, но не оскорбляет, и это хорошо, правильно это. В общем, через два часа гоп-компания отчаливает, получив от адвоката подпись в подписке о невыезде и изъяв мою куртку и ещё кое-какие вещи. Мне делают смывы с рук. Опомнились.

Ясно, что никто ничего бы и не делал, если бы не Печёнкин. Конь педальный!

Кофман, пошептавшись со мной на кухне, тоже уходит. Тётя Валя и Наташка остаются помогать разгребать бардак, оставленный милицией, и помогают до самого позднего вечера.

— Наташ, тебе же нельзя после больницы-то, — участливо говорит мама, узнавшая сегодня, благодаря нашей доблестной милиции и прокуратуре о событиях двухдневной давности и о наших ролях в разыгравшейся драме.

Тётя Валя причитает, всплёскивая руками и, полагаю, уже видит себя передающей горячие новости сплетнице тёте Клаве.

— Егор, ну а ты-то! — качает головой мама. — Ну, что за способность такая вляпываться во всё на свете? Ты ведь раньше не был таким! А сейчас снова общественный порядок сохранял, да? Может тебе в милицию, а не в торговлю надо?

— Что ты говоришь, Аня, — вступает отец. — Нахрена ему в милицию? Они то медали, то обыски. Да пошли они нахрен!

— Андрей! Ну ты чего, при детях.

Папа в сердцах машет рукой и идёт на кухню заниматься кабаном. Дикий зверь — дело мужское.

Утром я созваниваюсь с Платонычем и бегу к нему домой. Вот же чуйка ментовская, никогда не подводила. Если бы бумаги Барановские были дома, эти искатели обязательно их бы подрезали, сто процентов, и прощай тогда превосходство и доминирование над Печёнкиным. А так, всё в порядке, всё на месте.

Надо сегодня зайти к Рыбкину и взять у него паспорт, а то и два. Взять паспорт и купить частный дом, убитую халупу в каком-нибудь шанхае. И там устроить тайник. И мангал. Нет, мангал где-нибудь в другом месте. Мда…

Платоныч встречает меня весь помятый, с красными глазами.

— Дядя Юра, ты как? Не заболел?

— Нормально, — говорит он. — Вспомнил юность фотолюбительскую.

— Ты сам что ли фотки делал?

— Да, решил никого не привлекать, так спокойнее. Ну, и с охоты немножко напечатал, не все правда, ты там много нащёлкал. Но фотографии хорошие, молодец. Пошли кофе попьём пока, там ещё несколько штук нужно на глянцевателе прожарить.

— Мне бы ещё деньжатами разжиться, а то до тайника не могу добраться никак, всё времени нет.

Мы пьём кофе и обсуждаем последние события.

— Дядя Юра, ну ты позвонил бы, я б прибежал, помог, вдвоём-то сподручнее, давно бы уж напечатали. Я ведь думал, ты отдашь кому-то…

— Да ладно, чего бегать, ты там с этим обыском, да с подпиской тоже заморочился. Видишь, какой змей Печёнкин твой, а ты говоришь. Чего он хочет вообще?

— По-моему, он хочет доказать, что он тут самый главный и какой-то там щенок, даже знающий сына генерального, для него пыль, и он что захочет, то и сделает.

— Гордыня является источником всех грехов, — заявляет Платоныч. — Ты, кстати, зря вчера так прямолинейно меня сватать начал. Это ведь так не работает.

— Конечно, не работает. Сейчас мы просто семечко посеяли и будем за ним ухаживать.

— Поливать и унавоживать? — усмехается он.

— Вот именно, — соглашаюсь я, — унавоживать. Давай ещё как-нибудь к брату твоему сгоняем?

— Понравилось?

— Да, понравилось. Я бы и батю взял, и Скачкова. Если можно, конечно. И Трыню… ну, когда получится…

— Можно, почему нельзя, омшаник большой, народу много войдёт. А по Трыне мне, как раз, надо позаниматься сегодня. Но ты пока не спрашивай, я тебе потом всё скажу.

— Ну ладно, как хочешь, — соглашаюсь я. — Ну что, благослови, отче, пошёл я к этой жабе, понёс твои фотографии.

Я отбираю несколько фоток из досье, собранного Барановым и несколько фотографий с охоты. Документы отпечатаны на большой бумаге, практически А4, фотографии с охоты вдвое меньше. Складываю их в картонную папку с надписью «Дело» и подписываю карандашом: «Печёнкин Г. А.». Потом убираю папку в спортивную сумку и иду в Областное УВД.

— Привет, Лариса Дружкина, ну как ты тут живёшь без меня? — приветствую я секретаршу.

— Все глаза выплакала, — сухо говорит она, — всё жду, когда же Брагин придёт. А он всё не идёт и не идёт.

— Ну, так вот, я и пришёл. И смотри, что принёс.

Я достаю из сумки бутылку «Советского шампанского», крымского, полусухого, завод «Новый свет», коллекционное. Эффект такой, будто эта бутылка разрывается вдребезги. Практически, бомба.

— Ну, Брагин, — едва удивлённо произносит Лариса, — не такой ты безнадёжный, похоже. Имеешь к девушкам подход. Да вот только, наверное, пришёл ты не ко мне, а к моему абажу. А его-то и нет, невезуха, да? Уехал в прокуратуру, сказал, будет около двенадцати.

— Ну, что же, значит скоро снова увидимся, — улыбаюсь я. — Кстати, вот такая раскрепощённая ты мне ещё больше нравишься.

Пока она обдумывает услышанное, я иду во Дворец пионеров. Скачков уже здесь, растягивается. Ну-ка, Егор, давай со мной.

— Я сбрасываю рубашку и подключаюсь к занятию. Включаю лёгкий режим, но делаю практически всю программу. В конце тренер подходит ко мне и рассматривает дырку в груди.

— А ну, повернись, — командует он и присвистывает, увидев мою спину. — Неслабо тебя цепануло, да?

— До свадьбы заживёт, — выдаю я практически философскую сентенцию. — А где ваши заместители? Как их… э-э-э… Зырянов и Круглов.

— Придут скоро. Я их, кстати, хочу взять, нормальные ребята. Они, между прочим, каждое утро приходят, при том, что ясности до сих пор не имеют. От тебя, кстати. Вот, сейчас появятся, ты с ними и поговори, чтоб понять, брать их или нет.

Они приходят, сначала Круглов, потом Зырянов, с разницей в пару минут. Здороваемся и они идут на разминку, а потом на тренировку. Я сижу и наблюдаю, мне пока торопиться некуда. Работают парни хорошо. Только у Зырянова полноги нету, а у Круглова почки и селезёнки и ещё чего-то вроде. Он особо не распространяется.

Истории похожие. Ранение, госпиталь, инвалидность, мирная жизнь, да ну его нахер. А что в ней, в этой мирной жизни делать? Преподавателей и без того хватает, да и не у каждого к этому делу склонность имеется.

Бухайте, пожалуйста, ну или там… какие у вас военные специальности, водителей троллейбусов вот не хватает, умеете? Можем научить. И это ещё первые цветочки, их мало и проблемы-то особо нет. А вот лет через пяток уже, не говоря об эпохе Горби, начнутся ягоды и фрукты.

— В общем, ребята, начальник здесь Виталий Григорьевич, слушаем его неукоснительно и, как бы это ни казалось нелепым, меня. Если это не проблема, значит сработаемся, но подумайте хорошо.

Они ничего не говорят, ждут какой я ещё пурги намету.

— Смотрите, идея такая. Первый этап — это военно-патриотическое воспитание школьников, вправление мозгов, подготовка к службе, но не только, к последующей жизни тоже. За этой войной, вот посмотрите, грядут большие перемены. Второй этап — это объединение афганцев, помощь в трудоустройстве, адаптация к мирной жизни, сохранение спортивной формы. Формирование общественных отрядов для… скажем так, для охраны правопорядка. Спортивные лагеря, военное братство, ветеранская организация, помощь государства, жильё, транспорт и кое-что ещё. Задач много и решать их будет непросто, но не для того вы жизни ломали, чтобы здесь спиваться и вылетать из центрифуги. Мы сделаем эту центрифугу своей. Я знаю, о чём говорю. Кое-что. И ещё немаловажный момент, финансирование будет. Пока альтернативное, неофициальное, но потом всё изменится.

Они смотрят так, словно все эти бредни совершенно ничего не значат, будто я младенец, кричащий «уа-уа», и они слышат звуки, но не понимают, чего я хочу. Но ничего, разберутся.

— Где дырку схлопотал? — спрашивает меня Круглов, разминая в руке сигарету. У него волнистые волосы, несколько длиннее, чем обычно бывает у офицера и не очень густые усы в стиле диско, подковой, как у молодого Курта Хауэнштайна из Supermax. — Я Павел, кстати, а ты?

— Я Егор, а это бандитская пуля, получена не на войне… Не на той войне, откуда вы пришли, не на вашей, но она вполне может стать нашей общей. Короче, решайте. Оклад вам Виталий Тимурович выбьет… какой кстати?

— Сто тридцать, — говорит Скачков.

— Это немного, но я буду доплачивать по двести. Чистыми, без бумаг. Для начала, а там посмотрим. Но, хочу уточнить, самое привлекательное в моём предложении не деньги, а то, что вы своими руками будете строить будущее этой страны, причём, по-настоящему, а не так, как говорят в зомби-ящике.

— Где-где? — хмурится Зырянов.

— В телевизоре.

— Ясно. В общем, я согласен. То есть, я и на меньшее был согласен, я Тимурычу докладывал уже, но с такой надбавкой тем более. Когда можно приступать, с сентября? Или дольше ждать? В принципе, для меня не проблема, понимать просто хотелось бы.

— Приступать можно немедленно. Права есть?

— Есть, но мне сейчас только с ручным управлением.

Я, конечно, глупость спросил, но он настолько хорошо владеет телом, что мысль о его неполноценности даже не возникает.

Я киваю.

— А у тебя? — спрашиваю у Круглова.

— Да, есть, — кивает он. — У меня вообще все категории.

— Мне прямо сейчас нужны два человека в хорошей физической форме, вот прямо, как вы.

— Зачем? — удивляется Скачков.

— Чтобы меня сопровождать.

— Это как? Телохранители что ли?

— Да, — подтверждаю я. — Телохранители, точно. За это надбавка ещё две сотни. Подходит предложение? Но работа не нормированная.

— А зачем тебе, Егор? — не может понять тренер.

— Я, Виталий Тимурович насолил одному очень плохому человеку, и он хочет мне отомстить.

— Прям грохнуть хочет? — спрашивает Круглов.

— Не исключено.

— То есть ты кого-то… Кому-то, то есть крепко насолил видать, да?

— Можно и так сказать, — соглашаюсь я.

У Круглова глаза загораются.

— Паша, ты охотник? — спрашиваю я.

— Ну, так… с отцом ходил раньше, но давно уже.

Охотник, по глазам вижу.

— Короче, если вам это дело подходит, будем приступать уже завтра.

— Мне подходит, — кивает Зырянов. — Если… если я сам подхожу. И я Игорь, кстати.

— Да, подходишь, если Павел согласен сидеть за баранкой.

— А за какой баранкой-то? — спрашивает Круглов.

— Пока временно позаимствуем у Виталия Тимуровича машину, двадцать первую, а потом решим по-другому как-то. Вы не против, Виталий Тимурович?

Тот усмехается:

— Шутишь, что ли? Машина ведь твоя.

— Общая она, общая, — киваю я. — И находится под вашим административным управлением.

— Я тоже за, — кивает Круглов. — Всегда за то, чтобы духам прикурить дать. Я выйду покурю, ладно?

— Надо тогда доверенность будет оформить, — киваю я.

Мы идём вместе. Одеваемся и выходим из Дворца пионеров, два человека, совсем не похожих на этих самых пионеров. Я смотрю на часы. Половина двенадцатого. Ну что же, пора двигать к Печкину.

— У себя? — спрашиваю я у Ларисы Дружкиной.

— Ага, — кивает она, — пришёл только что, злой, как собака, велел никого не пускать.

— А чего злой?

— Откуда же мне-то знать?

— А ты ему шампусика предложи, — усмехаюсь я.

— Ему? Ну, ты насмешил.

— А что так?

— Да я лучше даже тебе предложу, чем ему, — говорит она, кокетливо прикрывая глаза.

— Ого! Даже? То есть из двух зол ты выбираешь меньшее в моём лице?

— Точно, — кивает Лариса.

— Ну, что же давай выпьем. На брудершафт?

— Это ещё заслужить нужно, — становится она чуть более томной, и в этот момент раздаётся звонок.

Лариса моментально делается собранной и внимательной и срывает трубку:

— Слушаю, Глеб Антонович… Поняла… Да, иду.

Она выскакивает из-за стола и устремляется в кабинет к начальнику, не забыв, впрочем, немного крутануть пропеллером, так сказать.

Ну что же, момент благоприятный. Считаю до двадцати, подхожу к двери и, распахнув её, уверенно вхожу в кабинет.

— Вон! — моментально реагирует Печёнкин. — Тебя не приглашали!

— В приёмной не было никого, вот я и подумал, что могу зайти, — с улыбкой говорю я, ни на мгновенье не сбавляя ход.

— Ты хочешь, чтобы я дежурного вызвал?

Я подхожу и сажусь за приставной стол.

— Дружкина, вызывай! — включает он сигнал воздушной тревоги. — Давай, чего глазами хлопаешь?!

Она поворачивается, чтобы идти на своё место и смотрит с ужасом, словно прощается со мной навсегда.

— А я хочу показать вам что-то очень важное, — доверительно сообщаю я. — А если вы меня выгоните… Ну что тогда делать, буду кому-нибудь другому показывать.

Говоря это, я вытаскиваю из сумки папку с надписью «Дело. Печёнкин Г. А.»

— Будьте добры, передайте Глебу Антоновичу, пожалуйста.

Дружкина передаёт, и он, выхватив папку у неё из рук, кладёт перед собой и замирает, пока не открывая.

— Всё, иди — машет он ей рукой.

Она быстро выходит, а Печёнкин кладёт руки на папку и впивается в меня тяжёлым взглядом.

— Ну, — говорит он, помолчав, — подсуетился, засранец?

— Вы же даже ещё внутрь не заглянули, — искренне удивляюсь я.

— Загляну, успею, — морщится он. — В прокуратуру, значит, настучал? Незаконные методы? Вопиющий непрофессионализм местной милиции? Знакомствами своими козыряешь? А сам-то ты говнюк малолетний и больше ничего.

Ого, ничего себе! Это что получается, Брежнев что ли позвонил кому-то и за меня попросил? Охренеть, вот же чудеса!

— Я к вам и так, и этак, Глеб Виленович, — усмехаюсь я, — а вы только щеритесь да кусаться пытаетесь, как животное какое-то. Ну вот что с вами делать? Приходится приструнивать. Хоть намордник надевай.

— Ты щенок не на того рот раззявил! Я тебя по закону так раскатаю, в полном соответствии, что ты будешь лет пятнадцать кукарекать у меня на строгом режиме. Понимаешь намёк? Ох**вшее существо. Мне твой сынуля генсековский в х*й не упёрся! Будь у тебя хоть всё политбюро в родстве, я тебя на кутак по полной напялю, б*я буду, ты вкуриваешь, говна кусок?

— Ловлю на слове, — нагло улыбаюсь я.

Мне прямо удовольствие доставляет его позлить. Понимаю, дело неблаговидное над ущербными глумиться, но больно уж соблазн велик. К тому же он ведь сам меня провоцирует, сам виноват.

— Чего?! — ревёт он.

— Ну, вы же только что сказали, кем будете… На букву «б».

Он сначала пытается осознать, а потом краснеет как кумач.

— Пошёл вон!!! — орёт он так, что содрогаются стены.

— Вы гляньте, что я там принёс-то, — поддразниваю я его и киваю на папку. — А то, может, и орать не надо. Вдруг там чистосердечное и вы все свои висяки сейчас же пристроите ко мне, многогрешному?

Он нервным нетерпеливым движением раскрывает папку и замирает. Берёт первую фотографию и внимательно читает. Откладывает её в сторону и берётся за следующую. Вся его горячечная гневливость вмиг исчезает, и он делается похожим на Мюллера, обдумывающего козни Штирлица.

С шумом распахивается дверь его кабинета и в неё влетает старший лейтенант с сержантом, а сзади за ними маячит Лариса Дружкина.

— Что? — спрашивает Печёнкин, отрываясь от бумаг.

— Товарищ генерал-майор, старший лейтенант Кукушкин по вашему приказанию прибыл!

— Зачем? — рассеянно спрашивает тот. — Иди, лейтенант, не нужно ничего. Дружкина, кофе мне принеси.

— И мне, — говорю я ему.

— И Брагину, — подтверждает он и снова углубляется в изучение материалов.

Повисает пауза и разыгрывается практически гоголевская немая сцена. Лариса и лейтенант с сержантом стоят, не понимая, что им делать.

Печёнкин поднимает голову и с рассеянным видом оглядывает застывшую массовку. Он делает нетерпеливое движение рукой, мол идите уже и возвращается к изучению фотографий, не зря Платоныч не спал всю ночь.

— А эти зачем? — спрашивает Печёнкин и показывает фотки с охоты.

— Там на мне куртка, изъятая при обыске, а в руке ружьё. Куртка вся в пороховых газах, я же стрелял. Не по кабану, конечно, а по мишени. Меня товарищ Брежнев стрелять учил.

— Угу, — кивает Печёнкин. — Понятно. Баранов, да? Вот же сука беспринципная.

Он говорит спокойно, просто констатируя факт.

— Надо бы ему повышение какое-то. Он ведь сотрудник грамотный, может возглавить всю борьбу с хищениями в области. Такого спеца поискать ещё.

— Серьёзно? — миролюбиво спрашивает он. — А по рогам ему не надо? Возглавить он должен….

— Да, это я совершенно серьёзно, Глеб Антонович. Никаких шуток! Пожалуйста, не откажите в любезности. И ещё мне надо два два телефона «Алтай». В машину.

— Это всё практически невыполнимо, Брагин.

— Выполнимо, Глеб Антонович, ещё как выполнимо. Но вы не переживайте, я вам за выполнение поручений буду премию выписывать и ещё бесплатные фишки в казино давать. Но только в определённом количестве. Ну, вот. А теперь мне, к сожалению, идти нужно. А вы оставайтесь, всего вам самого распрекрасного.

Я поднимаюсь из-за стола.

— И много у тебя ещё таких бумаг? — спрашивает он.

— Много — не то слово просто. Думаю, хватит на сопровождение всего вашего жизненного пути.

— А КГБ что знает?

— Официально они дело не возбуждали, насколько мне известно, но на основании этих бумаг возбудят, ещё как возбудят. Так что вы поаккуратнее, не доводите до греха. Кстати, оригиналы документов, как показали результаты вчерашнего обыска, хранятся в невероятно надёжном месте и чуть что, сразу полетят по известному вам адресу, прямиком в контору.

— Ну да, ну да, — кивает Печкин.

— И, как ни грустно, — делаю я печальное лицо, — в Москву теперь вы сможете отправиться только когда я сам туда отправлюсь, понимаете?

Он молча покусывает губы. Видно, что ему есть, что сказать, но сейчас лучше помолчать.

— Я ведь вам дружбу предлагал, а вы меня отвергли, так что во всём случившемся вина исключительно ваша. Но я-то человек немстительный, вполне могу с вами мирно сосуществовать, если и вы с добром, понимаете? А если вы будете и дальше козни строить, расстанусь с вами безо всякого сожаления. Будьте здоровы.

Я поворачиваюсь и иду на выход.

— Брагин, — окликает он меня.

Я оборачиваюсь.

— Ну и сукин же ты сын, — качает он головой.

— До свидания, Глеб Антонович, — говорю я и резко толкаю дверь.

Тут же раздаётся грохот, глухой вскрик и звук бьющейся посуды.

2. Уж полночь близится, а Германа все нет

— Брагин! — стонет Лариса и смотрит безумными глазами. — Вот же ты гад!

Она растеряно стоит передо мной и по щекам её текут слёзы. По щекам — слёзы, а по груди — кофе. На блузке, бывшей ещё секунду назад белоснежной, растекаются два огромных коричневых пятна, по пятну на каждую грудь.

— Горячо-о-о! — тихонько воет она.

Ну что же мне с тобой делать, дуть что ли?

— Расстёгивай! — командую я.

Стать более потрясённой, чем сейчас, она уже не может, это точно. Я хватаю со спинки стула кухонное полотенце, оставленное ей очень кстати, и начинаю промокать влажные коричневые пятна.

— Брагин! — не то стонет, не то рыдает она. — Убери свои ручонки!

Не до приличий сейчас, кофе-то горячий… Дружкина вырывается и, хрустя рассыпанными по полу кубиками сахара, выбегает из приёмной.

Да-с, поручик, неловко вышло, очень неловко. Я бегу за ней к женскому туалету. Она скрывается за дверью, а мне-то что делать? Не стоять же здесь, как истукану. Я дёргаю ручку и заскакиваю вслед за ней.

— Это ещё что! — всклокоченной цесаркой выпархивает пожилая посетительница уборной. — Совсем с ума посходили!

Я закрываю за ней дверь на шпингалет.

— Брагин, ты ох*ел! — шипит Лариса. — Выйди отсюда.

Она расстёгивает мокрую прилипшую блузку.

— Ничего-ничего, я помогу, — торопливо бросаю я и захожу ей за спину.

Собственно, пуговки уже расстёгнуты, поэтому я одним ловким движением сдёргиваю мокрую блузу с плеч Дружкиной. А следующим, не менее ловким, молниеносным и точным — я расстёгиваю застёжки бюстгальтера и освобождаю из всё ещё горячего панциря её тяжёлую грудь.

На белой кафельной стене над умывальником висит небольшое эллиптическое зеркало. Я ловлю пылающий, гневный и отчаянный взгляд, отражающийся в нём. Он может пронзить и лишить жизни кого угодно, но, естественно, только не меня.

— Всё хорошо, не беспокойся, — говорю я уверенно. — Я просто скорая помощь. Ополосни грудь и застирывай спокойно блузку, а я сейчас что-нибудь принесу.

— Брагин, — читаю я по губам, потому что она, кажется, теряет голос от гнева и возмущения. — Пошёл вон отсюда!!!

Поистине потрясающее зрелище. Спущенная с плеч блузка, болтающийся на бретельках лифчик, довольно крупная и упругая грудь, слегка покрасневшая от горячего кофе, и взгляд, прожигающий материю почище гиперболоида инженера Гарина.

Впрочем, заканчивается всё благополучно. Я вылетаю из уборной и нахожу в шкафу в приёмной её серую форменную рубашку без погон. В ней Лариса выглядит даже интереснее, чем в блузке. Кофе на счастье оказывается не таким уж горячим, потому что Печёнкин не любит крутой кипяток. А отношения между нами переходят на качественно иной уровень.

— Ларчик, — говорю я через полчаса успокоившейся и приведшей себя в порядок девушке. — Теперь я знаю о тебе почти всё.

Она краснеет и притворно злится. Я вижу, что притворно.

— Но остались ещё кое-какие загадки, которые я намерен разгадать, прежде чем нам придётся жениться.

— Не смей здесь больше появляться, — поджав губы шепчет она.

— Боюсь, теперь после того, как мы выяснили, что кофе сближает людей гораздо больше, чем шампанское, наша новая встреча неминуема.

Она запускает в меня карандашом и я, наконец, ухожу.

Покончив с Печкиным и многострадальными персями его секретарши, я иду в «Солнечный» на обед и последующие проводы дорогих гостей.

Швейцарский пёс пытается снова проявить склонность к доминированию, но встретившись со мной взглядом, вдруг отступает, освобождая путь в зал. Ну, то-то. Получи, раз заслужил. Даю ему мелкую денежку и прохожу к столу.

— Всем привет и прошу прощения за опоздание, — говорю я. — Пришлось посвятить некоторое время Печёнкину, так что у меня уважительная причина.

Компания, уже принявшая немного на грудь, благосклонно меня извиняет.

— Георгий Леонидович, большое спасибо за защиту. Печёнкин был настолько взбешён, что я даже удовольствие получил, наблюдая за ним.

— Взбешён? — посмеивается Жора, — так это же для меня сладкая музыка. Честно, говоря, он тот ещё козлище.

— Это точно, — соглашаюсь я со смехом.

— Но, — говорит он, — это меня Даня надоумил позвонить нашему общему знакомому. Нам Юра вчера рассказал, как эта жаба тебя притесняет, вот мы и решили выступить против беззакония и злоупотреблений со стороны представителей органов правопорядка.

— Сердечное вам спасибо, — прикладываю я руку к груди. — Это несказанно помогло.

— Надеюсь, он теперь от тебя отстанет.

— Конечно, отстанет.

— Нам даже приятно было хотя бы немного помочь.

Мы весело пируем, как три мушкетёра и д’Артаньян, а потом забираемся в Большаковскую «Волгу» и отчаливаем в сторону аэропорта. Там мы выгружаем из багажника чемоданы, ящики с ружьями и ещё большие баулы с подарками.

Мясо наши гости с собой не берут, но получают от Платоныча кедровые орехи, ароматные травы для чая, дюжину копчёных хариусов и два маленьких бочонка с солёными груздями. Вот такое «Поле чудес». Не хватает ещё пушнины, чтобы прославить щедрость Сибири.

Все, кроме меня, навеселе, настроение фантастическое, счастье через край. Мы клянёмся в вечной любви и дружбе и обещаем приезжать в гости, звонить и писать письма. А потом они идут на посадку, а мы возвращаемся в город.

— Егор, — говорит дядя Юра, когда мы едем из аэропорта. — Давай сегодня ко мне. Приглашаю тебя в гости.

— Так я сегодня уже был, — удивляюсь я.

— То был рабочий визит, а это званый ужин. Приходи с родителями, можешь и Наталью прихватить. Буду угощать вас тосканским паппарделле с рагу из дикого кабана. Ел такое когда-нибудь?

— Только с рагу из кролика, — вру я. — Но всегда мечтал. Во сколько?

— Э… Давай в семь, нормально?

— Да, родители уже придут с работы, так что, думаю, будем вовремя. Спасибо за приглашение.

Придя домой, я звоню маме и отцу, сообщая, что сегодня у нас светское мероприятие, и чтобы они не задерживались. После этого звоню Рыбкиной.

— Наташ, привет. Как дела, как себя чувствуешь?

— Привет, — отвечает она и я чувствую волны радости, исходящие от неё.

Приятно, честно говоря, скрывать не буду, да и невозможно скрыть это, поскольку от меня идёт ответная волна.

— Хорошо себя чувствую. Ты не на работе?

— Да, забежал домой, всё утро по делам носился, сейчас на работу пойду.

— А ты обедал? Хочешь, я тебя покормлю?

— Конечно хочу, очень даже, но я уже перекусывал. Давай, завтра к тебе на обед приду.

— Давай! — соглашается она. — Что тебе приготовить? Котлеты будешь?

— Из кабана?

— Из него, — смеётся Наташка. — Сам ведь принёс, так что надо его скорее употреблять.

— Буду, конечно. Из твоих рук всё что угодно буду. Ты чем занимаешься вечером?

— Ничем, — удивлённо отвечает она. — А что, есть предложение?

— Да, имеется. Нас Платоныч приглашает. Знаешь на что?

— На кабана? — догадывается она.

— Точно. Моих родителей и персонально тебя.

— Правда? — удивляется Наташка.

— Конечно, правда. Пойдёшь?

— А во сколько?

— К семи. Я думаю, мы пару часиков посидим да пойдём. Ну что?

— А это удобно, думаешь?

— Ну, разумеется! Он же приглашает.

— А ты хочешь, чтобы я пошла? Я могу и не ходить, если…

— Наташ, ну ты чего! Конечно, я хочу, очень хочу. Мне приятно будет.

— Ладно тогда, — с облегчением соглашается она. — С удовольствием пойду.

— Ну, тогда будь готова в половине седьмого, я позвоню. Отца только предупреди, чтобы не волновался.

— Хорошо.

— Ну всё, значит, до вечера.

Поговорив с Наташкой, я направляюсь к её отцу. Мне приходится ждать минут десять пока он закончит разговор с мутным типом лет сорока. Коротая время, разглядываю плакаты, развешанные на стенах в длинном коридоре.

«Мы людям всю жизнь отдаём без остатка — на страже закона, на страже порядка!» — гласит надпись на одном из них.

Схематичные лица милиционера и милиционерки, стоящих на фоне свершений трудового народа, выглядят самодовольно. Но яркости не хватает. Яркости…

Когда мутный мужик уходит, я захожу в кабинет к дяде Гене.

— А, Егорка, здорово, — говорит он, не отрываясь от бумаг.

— Здорово, дядя Гена, — говорю я и кладу перед ним пачку красненьких.

— Эт чё? — поднимает он глаза. — Калым?

— Это за два паспорта.

— А-а-а, — тянет Рыбкин. — Понятно. Двести рябчиков не хватает.

— Геннадий Аркадьевич, хорош наживаться на близких.

— А ты сначала стань близким, а потом уже цену сбрасывай, — хмыкает он, забирая деньги. — Ладно, исключительно по дружбе, так и быть. Будут тебе паспорта, но давай без обид, за сколько заплатил, столько и получишь.

— Я за два заплатил, — уточняю я.

— За два, за два, но не самые лучшие. Завтра заходи в это же время примерно.

— Как это не за самые лучшие? Я сразу два беру, так что скидка полагается. Хорош куражиться, дядя Гена, дай хорошие паспорта.

— Ну, не знаю, не знаю… — усмехается он. — Посмотрим, что можно сделать.

— Я сегодня на ужин иду с дочерью твоей.

— С какой? — вмиг становится он подозрительным.

— А у тебя их много что ли? — со смехом спрашиваю я.

— В смысле, куда это ты её?

— К Платонычу.

— И что вы там делать будете? — пытливо смотрит он на меня.

— Будем есть Pappardelle con ragù di cinghiale.

— Это чё?

— Лапша итальянская. Но ты не волнуйся, родители тоже пойдут, — пытаюсь усыпить его бдительность.

— Твои?

— Ну да, мои.

— А я почему не приглашён?

— Ну, вы не слишком хорошо знакомы вроде. Думаю, это единственная причина. Но, если хочешь…

— Да, тоже пойду, — утвердительно кивает он и хлопает ладонью по столу. — Во сколько?

— К семи, — усмехаюсь я. — Что за неоправданная ревность, дядя Гена?

— Так за вами глаз да глаз. Девка только из больницы, да перед этим муки душевные приняла, а ты её опять хочешь на страдания? Женись сначала, а потом будешь таскать по всяким Платонычам, я и слова не скажу. А пока только в моём присутствии, понял? Я и так тебе двести рублёв уступил.

— То есть, ночью в палате дежурить можно, а погулять без тебя ни-ни?

— Так, ты мне эти разговоры брось!

— Дядь Ген, да нам всем только лучше будет, если ты тоже пойдёшь. Давай, тогда в полседьмого как штык.

— Ну вот, то-то. А то ишь, без меня они попердели есть будут.

После Гены я бегу на фабрику. Сегодня у нас первая подпольная смена. Я захожу в комитет.

— Галя, привет.

Долговязая, как пацан, с двумя неизменными хвостиками, она поднимает взгляд и смотрит поверх очков.

— О, Егор! Здравствуй.

— Как делишки?

— По-рабочему. У тебя как? Когда выпишут?

— Думаю, уже скоро, может на следующей неделе. Курганова уехала?

— Да, она в Москве уже. Звонила нам. Разместилась в общаге. Волнуется, боится, что не поступит. Говорит, там почти одни парни, все серьёзные, такие. Лучше бы ты меня отправил!

— Галя, — усмехаюсь я. — Как бы я здесь без тебя справился? Парня мы тебе найдём хорошего, ты не переживай, настоящего, крепкого, из наших, из сибиряков. А там кто? Теоретики-ботаники и все, как один, карьеристы. Им же не до тебя будет, им надо собой любоваться.

— Ой, да ну тебя, — хихикает Галя, — ботаники-карьеристы. А у нас зато девки одни.

— Я тобой займусь, пристрою в хорошие руки. Тебе какие парни нравятся?

— Так, Егор, всё, хватит.

— А что, ну-ка выпрямись, встань. Встань-встань, тебе говорю.

Она поднимается и смотрит на меня с видом, мол, ну, встала, доволен?

— Повернись. Давай-давай, поворачивайся. Эх, Галка, ты ж красотка, каких свет не видывал. Глаз не оторвать, так бы и смотрел на тебя.

Она хохочет.

— Ладно, пошёл я. Сначала к директору загляну, а потом тебе женихов искать. Давай только с причёской поэкспериментируем, поменяем имидж, а то что всё хвостики, да хвостики.

Я захожу к директору. Он весь на нервах, колотится бедняга. Приходится оказывать психологическую поддержку. Моя уверенность постепенно переходит на него и, как часто бывает, желание больших денег притупляет боязливость, лишь бы только не осторожность.

Моё присутствие при старте производства необязательно, вернее даже совершенно ненужно, не необходимо, да и зачем светиться лишний раз? Поэтому я ухожу и прибываю домой минут двадцать седьмого. Родители уже готовы, почти… Ещё необходимо добавить пару штрихов к макияжу. Отец немного ворчит, но подчиняется всеобщей необходимости.

Вообще, он не любитель тусовок, особенно возникших вот так внезапно, в авральном порядке. А вот мама очень рада возможности выйти. Она уже сто раз намекала отцу, что не прочь потусоваться. Ну, они люди-то ещё молодые, уж по-любому моложе меня.

Мы выходим из подъезда и поджидаем Рыбкиных. Первым выходит Наташка.

— Извините, папа там прихорашивается, — улыбается она.

Все смеются, представляя, как суровый мужик Гена Рыбкин крутится перед зеркалом. Наконец, облачённый в костюм, он появляется совершенно готовый к дегустации паппарделле с рагу из дикого кабана.

Мы выступаем и идём на остановку к кинотеатру «Космос». Впереди шагает Гена, похожий на председателя колхоза на празднике Первомая. Он широко шагает в чуть великоватом и нелепо сидящем костюме, белой рубашке и галстуке.

За ним идут мои родители, демонстрируя повседневную элегантность. У мамы горчичный батник и бежевая юбка выше колена, а у папы джинсы и поло «Лакост».

Наташка надела шёлковое платье, привезённое мной из Ташкента. Оно импортное, французское, безумно красивое, летящее впереди времени, с широкими плечами и узкой талией. От неё пахнет духами и счастьем. Она буквально лучится радостью, участвуя в этом довольно нелепом, хотя и трогательном семейном выходе.

— Великое посольство, — тихонько говорю я и она заливается смехом.

Глаза её сияют, ожидая от будущего лишь безоблачное синие небо и бесконечную идиллию. Что же, я и сам рад побыть в этой милой иллюзии. А вдруг она станет действительностью.

Платоныч встречает нас в рубашке с закатанными рукавами и шейном платке. Настоящий франт. Об участии в мероприятии дяди Гены я предупредил его заранее, поэтому неожиданностью это не становится.

Мы проходим в гостиную и попадаем сразу к красиво сервированному столу. Столовое серебро, фарфор, хрусталь, льняные салфетки, тонко нарезанная колбаса, ветчина, сыр, оливки. Я будто смотрю на фотографию из книги о вкусной и здоровой пище.

Довершают композицию шампанское и минералка, вызывающие лёгкое разочарование Геннадия Рыбкина.

Большак элегантно вскрывает бутылку и разливает вино по бокалам.

— Друзья, я очень рад приветствовать вас у себя дома, — начинает он, беря бокал в руки. — Сегодня очень необычный, очень важный и… чего уж там, сегодня знаменательный день в моей жизни.

Ого, что происходит? Что за событие? Он ничего не говорил об этом, когда приглашал на итальянскую лапшу. Мы переглядываемся, но, разумеется, никто ничего не понимает.

— В моей жизни случилось кое-что очень серьёзное, и я решил, что должен отметить это в вашем кругу, потому что все вы, как мне кажется, способны оценить его и порадоваться за меня. Ну, и не только за меня. В общем… да, я знаю, вы ничего не понимаете, ведь я вас не предупреждал. Правда, не предупреждал, но лишь потому, что хотел сделать вам сюрприз. Итак…

Он замолкает и обводит всех нас взглядом, нагнетая интригу.

— Итак… Мой сюрприз заключается в том…

Он снова замолкает и загадочно улыбается.

— Ну, Платоныч, не тяни уже! — не выдерживает Гена. — Говори давай!

— Сказать, да? Ладно, лучше вы сами всё увидите. Сюрприз, заходи!

И тут же дверь из прихожей отворяется и в комнату входит «сюрприз». Сначала, мы все теряем дар речи, а потом одномоментно начинаем говорить и кричать, каждый что-то своё, но все — что-то радостное и восторженное.

На пороге стоит Трыня, собственной персоной. В джинсах и мягкой хлопковой рубашке с закатанными рукавами. Он стоит и счастливо улыбается.

Когда, возгласы первого удивления стихают, улыбающийся Платоныч продолжает:

— С сегодняшнего дня я являюсь попечителем этого молодого человека и принимаю на себя все родительские обязанности в отношении него. Теперь он живёт здесь, у него есть собственная комната и учится он в вашей шестьдесят второй школе. Первая, конечно, ближе к дому, но в силу определённых причин, Андрей выбрал именно шестьдесят вторую.

Мы с Наташкой переглядываемся — знаем мы эти причины, которые называются Юля Бондаренко. Тут же в комнату входит и она, собственной персоной, с большой миской салата. Её чуть с ног не сбивают, потому что все бросаются к Трыне. Его жмут, обнимают, щиплют, а некоторые и целуют. Впрочем, дяде Юре тоже достаётся немало проявлений любви.

— Так ты теперь Большак? — спрашивает мама.

— Нет, — отвечает Платоныч. — Он по-прежнему Терентьев, но для нас это ничего не меняет, мы хотим, попробовать заменить друг другу то, что потеряли. Будем идти в будущее, сохраняя память о прошлом…

Вечеринка проходит на ура. Паста с кабаном производит фурор. Платоныч поёт под гитару и Гена, да, именно Гена Рыбкин очень душевно подпевает, демонстрируя настоящий талант.

В разгар веселья Трыня ведёт меня в свою комнату.

— Андрюха, — качаю я головой. — Это круто.

Это комната сына Платоныча. Она хранит воспоминания о нём, но и обретает что-то новое и живое, благодаря тому, что у неё появляется новый хозяин. Рабочий стол, шкаф, стеллаж с книгами, раскладной диван, гантели и большой плакат с портретом Высоцкого…

— Да, — соглашается он. — Ещё как круто. Знаешь, спасибо тебе…

— Да ладно, ты чего, я здесь совершенно ни причём, это спасибо Платонычу, он мировой мужик, и я думаю, ты никогда не разочаруешься в том, что всё так сложилось. Лучше ведь и быть не могло.

— Да, я ему очень благодарен. Честно говоря, я просто счастлив… Но если бы не ты, ничего этого не было бы. Прости, что кинул в тебя тот булыжник.

Я смеюсь:

— Да харэ, кто про него помнит-то?

— Я помню, — серьёзно говорит он. — И про банку ананасов тоже помню. Правда, я всё помню. Спасибо тебе, Егор…

— Не помешаю? — заходит к нам Большак.

— Нет, конечно, — улыбаюсь я. — Ну, как ощущения, дядя Юра?

— Очень хорошие. Я будто пребываю в эйфории.

— Ты большой молодец и я тобой просто восхищаюсь, — говорю я, похлопывая его по спине.

— Ну ладно-ладно, хватит, пожалуйста, мне дифирамбы петь. Вот что, Ольга Казанцева в отпуск уходит на следующей неделе, на море поедет, так что времени у нас совсем немного. Поэтому я ей сказал, что новая передача денег будет послезавтра на том же месте, в тот же час…

На место передачи мы заявляемся значительно раньше назначенного времени — нужно всё подготовить и занять места. День сегодня тёплый, но не жаркий, и это нам на руку. Мы занимаем позиции. Как говорится, Мюллер ехал по улицам Берлина на своём «Мерседесе», а рядом бежал Штирлиц и делал вид, что прогуливается.

Но Штирлиц сегодня не прогуливается, а садится на лавочку и ставит рядом с собой «дипломат» с деньгами. Сегодня Штирлиц — это я. Большак возражал и считал, что должен идти именно он, но я посчитал, что подставлять его мы не можем. Всё-таки это слишком рискованно. Проходит несколько минут, и я нетерпеливо поглядываю на часы.

Уж полночь близится, а Германа всё нет…

Замечаю джентльмена в брюках и рубашке с короткими рукавами. Встретившись со мной взглядом, он кивает и, поменяв направление движения подходит ко мне.

— Милицейский уазик подъехал, — тихонько говорит он и садится рядом со мной. — Остановился за деревьями метрах в сорока.

Это Паша Круглов, заместитель Скачкова и уже два дня, как мой телохранитель.

— Работаем, — киваю я. — Парни на местах?

— Да, всё готово.

— Ну что же, дадим ему немного времени, чтобы осмотреться и подойти. Он же должен принять решение, что делать. Ожидал Платоныча, а пришёл я. Это не самая хорошая новость. Но меня закошмарить ему приятнее, он ведь хочет свести старые счёты.

— А вдруг не придёт? — спрашивает Круглов.

— Придёт, он знает, что я после ранения ещё не в форме, так что придёт, вот увидишь.

Мы ждём минуты три, а потом я киваю:

— Ну всё, значит договорились. Следующая партия будет через две недели.

Павел берёт дипломат и встаёт со скамейки. Не успевает он сделать и двух шагов, как прямо над нами раздаётся:

— Старший лейтенант Суходоев.

Они с Зариповым появляются, как из-под земли. Зарипов с ничего не выражающим энкавэдэшным лицом подходит ко мне, а Суходоев блокирует Круглова. Суходоев смотрит настороженно, ожидая от меня подвоха.

— Что у вас в дипломате? — уточняет он.

— Личные вещи, — испуганно отвечает Павел. — В чём дело, товарищи? Что происходит?

— Пройдёмте в машину, — кивает Суходоев.

— Зачем? — волнуется Круглов. — Да в чём дело-то?!

— Брагин, зад от лавочки отрываем, — обращается Суходоев ко мне и кладёт руку на кобуру. — Проходим, не задерживаем.

Ну что тут поделаешь, приходится подчиниться представителю силовых структур…

3. Лихорадка субботнего вечера

Я встаю, и сокрушённо качаю головой.

— Брагин, — сурово заявляет Суходоев. — Даже не думай рыпаться. Я при исполнении, сразу пулю в затылок и дело к стороне.

Для наглядности он расстёгивает кобуру. Я молча киваю, показывая, что лезть на рожон не собираюсь. Мы проходим к уазику.

— Чё за херня! — тревожно восклицает старлей.

Какой-то дурачок поставил пазик так, что полностью заблокировал «бобик». Причём, автобус вроде небольшой, но объехать его никак не получится.

— Твою мать! — крутит головой Суходоев. — Ладно, быстро в машину!

Павла сажают на переднее сиденье, меня — в отсек для задержанных. Заперев меня в клетке, Суходоев становится более уверенным.

— Сейчас, — бросает он и уходит.

Мне с моего места его не видно, поэтому я просто жду, что будет дальше. Через минуту он возвращается и забирается на заднее сиденье.

— Козёл какой-то, — злится он. — Бросил автобус, а сам сдриснул куда-то. Ладно. Итак, «дипломат» сюда.

Круглов послушно передаёт свой чемодан.

— Что внутри? — снова интересуется Суходоев.

— Я не знаю.

— Он ваш?

— Нет, он на лавочке стоял, и я его хотел в милицию отнести.

— Отлично, а милиция сама за ним приехала.

— Суходоев, — вступаю я. — «Дипломат» мой. Ты его досматривать права не имеешь, ты меня знаешь, я тебе не советую противозаконные действия предпринимать.

— Брагин, заткнись, не в твоём положении что-то там вякать.

Он открывает чемодан и замирает.

— Ого, десять тысяч рублей? Зарипов, видал? Неплохой улов, да?

— Ага, — подтверждает тот, и мне кажется, это первые звуки, которые я от него слышу.

— Ну всё, Брагин приплыл ты, — продолжает старлей. — Так, гражданин, документы давайте ваши.

— У меня нет с собой, — качает головой Паша.

— Значит, сейчас поедем в отделение и будем устанавливать вашу личность.

— Не нужно в отделение, — вдруг заявляет Круглов.

— Павел, хорош! — возмущаюсь я. — Ты чего, он тебя на понт берёт, это же Суходоев!

— Не выступай, Брагин, — злорадно отвечает Суходоев. — Ты-то на этот раз вряд ли соскочишь. Итак, что это за деньги?

— Личные сбережения! — заявляю я. — Тебе-то что? Я закон не нарушал!

— Правда? Да на тебя один взгляд только бросишь, и сразу ясно, что клеймо ставить некуда.

— Пожалуйста, товарищ старший лейтенант, не надо в отделение. Можно иначе как-то решить?

— Решить? А чего решать-то? Я же знаю за что эти деньги, знаю, что вы самогон гоните, а это расплата за сырьё. Так?

Мы в ужасе замолкаем.

— Чё, языки в одно место засунули? Так, я вас спрашиваю? Брагин?

— Нет-нет, это какая-то ошибка, — сбавляю я обороты и иду на попятную. — Товарищ старший лейтенант, это недоразумение.

— Ошибка, — самодовольно повторяет он. — Ну, тогда давайте исправлять ошибку. Раз я знаю вашу тайну, причём не один, а вместе со своим товарищем, значит будем проводить следственные действия.

— Не надо действия, — говорит Круглов.

— Мы же ни в чём не виноваты, — добавляю я.

— Не виноваты, — ухмыляется Суходоев. — Короче. Денежные средства я изымаю. Полностью, все десять тысяч. Понятно? Орлы, бля. Средства изымаю, но, так и быть, только на первый раз. Понятно? А со следующего раза проявлю щедрость, будете мне с каждой передачи отдавать двадцать пять процентов. Ясно вам? Брагин, понял меня? И попробуй только на*бать, я твою контору сразу накрою. Я всех вас там по именам знаю, все даты передачи денег и товара понятно? Будете мне платить и всё останется между нами, шито-крыто, никто об этом не узнает.

— То есть ты чё, — возмущаюсь я. — Хочешь мои деньги присвоить?

— А ты, похоже не такой уж и сообразительный. Да, точняк, хочу твои грязные преступные деньги забрать себе. И ещё буду получать с тебя минимально две с половиной в месяц.

— Дурак ты, Суходоев, — отвечаю я. — Какие товары, какие проценты? Ты детективов начитался что ли? Это просто деньги за машину. Ничего незаконного.

— Чего!? Ты играть со мной решил?! Зарипов, иди въ*би ему, чтобы успокоился.

Зарипов тянет за ручку двери, открывая её, Павел в этот момент протягивает руку и жмёт на сигнал клаксона.

— Э! — успевает крикнуть Суходоев. — Ты чё делаешь, козёл!

Паша не отвечает, а ответ приходит с другой стороны. Дверь открывается и Скачков, не говоря ни слова, сразу прописывает Зарипову в тыкву.

Дверь со стороны Суходоева тоже открывается, но он, сообразив, что дело пахнет керосином, пытается рвануть к противоположному выходу, но получает по башке от Павла. Он прописывает быстрый элегантный удар в нос и хватает старлея за шкирку.

Игорь Зырянов, появившейся в открытой двери, хватает обмякшего Суходоева и вытаскивает его из машины. Через минуту открывается и моё узилище. Пока ребята перетаскивают в автобус стражей порядка, я вынимаю из кармана перчатки и забираю свой чемоданчик, потом закрываю все дверцы в уазике и бегу в пазик.

Там на полу связанные и огрёбшие тумаков, уже лежат наши неудачливые крышеватели.

— Брагин, теперь ты точно покойник, — надувает розовые пузыри Суходоев. — Нападение на сотрудников при исполнении в составе группы лиц.

— Дурак ты, Суходоев, я ведь тебе уже давал на сладкое, а ты вот снова. Может, тебе нравится?

Автобус трогается и мы отъезжаем с места стоянки.

— Э! Стоять! Куда вы нас везёте?! — возмущается старлей.

— Как куда? — удивляюсь я. — Вывезем за город, затащим в лес, перережем горло и закопаем.

— Тебе конец! — шипит он.

— Мне? — смеюсь я. — Думаю, ты не до конца понимаешь ситуацию. Сейчас попробую объяснить.

Я кладу чемоданчик на пол и открываю крышку.

— Замечаешь, что я в перчатках? — спрашиваю я. — Для чего это, как думаешь? Не знаешь? Я тебе скажу. Для того, чтобы не оставить свои отпечатки поверх твоих жирных пальчиков, которые теперь по всему чемоданчику наляпаны. А почему? А вот почему.

Я поддеваю фальшивое дно и достаю оттуда небольшую коробочку, с тянущимся от неё проводом к стенке «дипломата». Это «Лилипут», миниатюрный проволочный магнитофон, полученный мной от Куренкова, вернее, не прямо от него, а от того палача, что устраивал мне пытки в «конторе», от Михал Михалыча.

Я извлекаю из магнитофона маленькую кассету. После этого беру с сиденья проигрыватель «Лилипут-Б», размером чуть больше моей «Соньки» и вставляю кассету в него. Раздаются чарующие звуки голоса Суходоева.

Продемонстрировав аудио-протокол нашего диалога, я беру большой двадцатилитровый полиэтиленовый мешок с химкомбината и кладу в него «дипломат» вместе с деньгами.

— Это, — говорю я, — вещдоки с твоими отпечатками пальцев. — А это звукозапись нашего разговора. Ну, ты понял, да? Понял, плохой лейтенант?

Я чуть подпинываю его носком ботинка.

Он сопит и долго ничего не отвечает, но помолчав, всё-таки говорит:

— Понял-понял. Чего ты хочешь?

— Чего я действительно хочу, так это запинать тебя до полусмерти, а потом бросить в муравейник к термитам или в речку с пираньями или ужасными кандиру. Но в силу врождённого гуманизма, я этого сделать не могу. К сожалению. Поэтому вы два дебила станете моими цепными псами. Чуть что не так, я буду вас пинать по рёбрам. При малейшем неподчинении вы будете харкать кровью и погружаться во тьму и скрежет зубов. Ясно, шавки?

Они молчат и мне приходится легонько пнуть Суходоева, демонстрируя, что к моим словам стоит относиться серьёзнее.

— Ясно, всё ясно, — неохотно подтверждает он.

— А тебе, дебила кусок? — склоняюсь я над Зариповым и отвешиваю ему оплеуху.

— Ясно, — коротко подтверждает он.

— Хорошо. Теперь, Суходоев, жду первого отчёта. От кого ты получил информацию о передаче денег?

Он молчит.

— Не слышу, — хмурюсь я. — Ты хочешь испытать свой болевой порог или степень моей жестокости? Игорь.

Игорь Зырянов, не говоря ни слова пинает Суходоева в живот. Тот хрипит и скрючивается на полу пазика.

— Погоди, я скажу-скажу. — стонет он. — От Оксанки…

— Что за Оксанка? — уточняю я. — Кто такая, где работает, как связан, адрес, телефон. Поскорее, пожалуйста. Не заставляй тратить силы, причиняя тебе страдания.

— Невеста моя.

— Опять невеста. Ты реально сраный ловелас и альфонс. Она откуда знает? Как фамилия у неё?

Он молчит.

— Игорь, — снова киваю я Зырянову.

— Не надо, не надо! Она дочка вашего технолога, Оксана Казанцева. Она с матерью живёт, та ей и сливает всё просто ради поболтать.

Вот же недержание. Придётся увольнять Ольгу Фёдоровну. Жалко, полезный кадр был, ненадёжный правда…

Автобус съезжает с шоссе и поворачивает на грунтовую дорожку, ведущую в берёзовую рощу, и едет минут десять, а потом останавливается. Ребята вытаскивают пленников наружу.

— Ну что? — спрашиваю я, осматривая окрестности. — Не хочется помирать? Вон красота какая кругом. Вдохните. Воздух какой чистый, напоённый запахами лета. Почувствуйте его сладость и радость жизни. Давай.

Я поворачиваюсь к Круглову и он протягивает мне здоровенную финку.

— Егор, — глаза Суходоева распахиваются. — Не надо, зачем? Мы же всё поняли. У тебя ведь на нас…

— Да заткнись ты, — говорю я и подхожу к нему ближе.

— Я с Оксанкой всё, я с ней не встречусь больше, правда. Мы же договорились, Егор, ну…

Я взмахиваю клинком и разрезаю верёвку на его руках, а потом подхожу к Зарипову и делаю то же самое.

— Ноги сами развяжете, — бросаю я. — Это дорога на Берёзово, вон там неподалёку аэропорт. Доберётесь. А пока будете идти, думайте, если сможете. Поймите, вы же дебилы, и я всегда буду на шаг впереди, ясно? Так-то. Давайте, не пропадайте, оревуар.

После операции я еду к Платонычу, он ждёт дома. Поднимаюсь и рассказываю, как всё прошло. После этого мы выходим и садимся в его машину. Едем к Казанцевой домой. Сзади летит олень — серая молния, двадцать первая «Волга» с Кругловым и Зыряновым.

Вернись, лесной олень, по моему хотенью!

Умчи меня олень, в свою страну оленью,

Где сосны рвутся в небо, где быль живёт и небыль,

Умчи меня туда, лесной олень!

— Какого хера, Ольга Фёдоровна, язык ваш — враг ваш!

Она хлопает глазами, пытаясь выстроить логические связи, но мысль явно пробуксовывает.

— Где Оксана? — спрашиваю я.

— Не знаю, — качает головой, — с работы ещё не вернулась. А что случилось, зачем вам она?

— Затем, что полюбовничек её мент хитрожопый.

Я взбешён, я очень сильно взбешён. Из-за этой языкастой дуры, хоть и хорошо разбирающейся в процессах, мы чуть не погорели. Нужно развивать службу безопасности. Нужен какой-то серьёзный чел, который мог бы взять это всё под контроль.

— Чего? — хлопает глазами Ольга. — Скажите толком, пожалуйста.

— Оля, бл*дь, — говорю я. — Ты зачем дочери сказала, что мы сегодня бабки передаём за сырьё? Ты вообще всё рассказываешь? У тебя мозги есть?

— А? Я? Я вообще не говорила, — испуганно мотает она головой.

— Серьёзно? Правда? Уверена? Ты думаешь, мы просто прикалываемся, в КВН играем? Так ты думаешь? Дочь твоя такая же пробка безмозглая, как и ты. Ты ведь села бы вместе с нами. Не врубаешься? Она же всё менту своему сливала.

— Нет… — закрывает Ольга рот рукой.

— Нет?

— Я же ей говорила язык на замке держать…

На глазах у Казанцевой наворачиваются слёзы. Детский сад, честное слово, взрослый человек, называется.

— Так и Юрий Платонович тебе говорил язык на замке держать. Подзабыла ты? Короче, Оля. Из проекта ты выходишь. С ЛВЗ тебя пока увольнять не будем, но если, ты слышишь? Если хоть когда-нибудь, Оля, ты откроешь рот и брякнешь хоть что-нибудь даже наедине с собой, я приду и лично, ты меня слышишь? Это не фигура речи, я отрежу твой болтливый язык, и твой, и дочкин, и зашью вам рты суровыми нитками. Алё, ты меня поняла?

Она стоит ни жива, ни мертва, с выпученными глазами и открытым ртом.

— Не слышу, поняла?

— Да, — Казанцева начинает часто-часто кивать и по щекам её разливаются потоки слёз. — Простите меня, пожалуйста…

— Мы тебя прощаем, именно поэтому мы с тобой разговариваем, а не рубим на куски и не фасуем по мешкам. Ты понимаешь это? Оля, заткни рот, очисти память и никогда больше в своей жизни не разговаривай о работе ни с одной живой душой. Это и дочки твоей касается. Подумай о ней, если свою жизнь не ценишь.

— Пожалуйста… Егор Андреевич… Юрий Платонович, не увольняйте…

— Это всё, Оля. Если ты нам понадобишься, мы подумаем, как тебя привлечь, но на текущий момент ты на нас не работаешь. Ты уволена. Благодари судьбу, что всё закончилось без жертв.

Я поворачиваюсь и выхожу.

— Не слишком ли жёстко? — спрашивает Платоныч, когда мы едем от Казанцевой.

— Может, и слишком, — пожимаю я плечами, — но что делать-то? Сейчас, по крайней мере, есть шанс, что она прикроет свою варежку и будет бояться чесать языком. Ты же понимаешь, что Суходоев мог и не прельститься лёгкими деньгами, а доложить Печёнкину? Это бы очень сильно ослабило наши позиции, мягко говоря. А если бы пошёл прямиком в БХС, нас вообще могли бы прихлопнуть. Нужно с этой минуты гораздо более серьёзно относиться к безопасности.

— Худо без неё будет, она баба-то грамотная, — качает головой Платоныч.

— Посмотрим. У нас же Док есть. Если не будем без неё справляться, возьмём снова. Свиснем и она прибежит. Но это же не дело, согласись. Если она не может рот на замке держать, это проблема. Большая проблема.

После Казанцевой мы едем за вокзал, в шанхай, где частные покосившиеся дома с чёрными от копоти стенами ютятся один на другом.

— А чего здесь? — спрашивает Платоныч.

— Здесь мы с тобой дом будем покупать, — отвечаю я.

— А зачем нам? Я не смогу купить, у меня же квартира имеется.

— Купим не на своё имя, чтобы нельзя было отследить.

— А на чьё?

Я достаю два паспорта и показываю ему:

— Выбирай.

Дом, который мы смотрим, я нашёл по объявлению. Это вросшая в землю халупа с маленькой чёрной баней и полуистлевшим скворечником отхожего места. Пол в доме в некоторых местах провалился. В углу у пола по стене расползается чёрная плесень. Посреди комнаты стоит покосившаяся печь.

— Хм…

Платоныч смотрит вопросительно:

— Хочешь здесь обосноваться?

— А что, — улыбаюсь я. — Довольно миленько, нет?

— Весьма колоритно, — кивает Большак. — И для чего это нам?

— Как думаешь, если кто-то вломится в этот дворец, что он подумает?

— Подумает, то же, что и я, наверное. Это заброшенная хибара, ловить здесь нечего. Как говорится, спасибо этому дому, пойдём к другому.

— По-моему, это то что нужно, как думаешь? Что если сделать здесь тайник, кто-нибудь додумается искать здесь деньги, оружие, виски и джинсы?

— Нет, если те, кто будут рыть здесь бункер, не проболтаются.

— Мы привезём шабашников из Узбекистана. Что думаешь?

— Возможно. Но если ты постоянно будешь сюда нырять на машине, плюс грузовики и всё такое, то кто-то может заинтересоваться и начать искать сермяжную правду.

— Это точно, — киваю я. — Пойдём.

Мы прощаемся с пропитым хозяином, ожидающим снаружи, и идём через небольшой пустырь, заросший клёнами. Здесь полно мусора и царит настоящее запустенье.

— Бомжатник, — хмурится дядя Юра.

— Но в этом и смысл, — говорю я и показываю на добротный высокий забор. — Вот смотри. Этот дом тоже продаётся. Круто, да? Можно его купить на Сачкова, он в общаге сейчас живёт. А можно тоже на бомжа, чтобы не было прямой связи с нами. Купить у бомжа и взять у него в аренду.

— Снять у бомжа?

— Да. Машины будут заезжать сюда, а то, что нужно спрятать, будет перемещено через этот пустырь в ту халупу. Как тебе план? Устроим там крутой бункер. Что думаешь?

— Можно попробовать, — говорит Большак. — Пойдём посмотрим этот дом?

— Пойдём, да.

Домой я подъезжаю на двадцать первой «Волге», как премьер-министр, практически. Первым выходит Игорь Зырянов, сидящий на переднем сиденьи, потом Паша, рулевой обоза, а в конце уже я. Они осматривают местность и, не заметив явной угрозы, позволяют выйти и мне.

Такого ещё ни у кого нет, настоящая феерия. Хорошо, что сейчас уже довольно темно и никто из соседей, я надеюсь, этого не видит, иначе объяснить подобное шоу будет трудно. А если я перееду в общагу, вообще засада, там всегда куча народу.

Возможно, стоит переехать в частный дом, но только не туда, где мы сегодня были. Во-первых, там одни алкаши в округе обитают, а во-вторых, рядом с тайником не стоит светиться.

Мы идём к подъезду и уже практически подходим, когда дверь распахивается, и на пороге появляется чернявый парняга. Из подъезда льётся тусклый свет, так что его лицо не очень хорошо видно.

Но кое-что я различаю. Кажется, он похож на Брюса Ли. Раскосые глаза, сухое тело, чёрные слегка вьющиеся волосы, чёрная рубашка и чёрные брюки. Чёрная чернота. Что за пижонство? Он будто танцор с конкурса бальных танцев. И где же ты потерял свою партнёршу, Брюс?

Он ничего не говорит, только коротко стреляет взглядом и тут же наносит быстрый, как молния, и сокрушительный, как молот, удар в голову Игорю Зырянову, а потом изгибается, выставив одну ногу и выпрямив руку над головой. Как Траволта в «Лихорадке субботнего вечера».

4. До мажор

Нет, ну что за придурок? Мы с Павлом переглядываемся. Игорь выпрямляется, размазывая ладонью кровь.

— Ух-ты! — морщится он и поворачивается к нам. — Нежданчик прилетел.

Пользуясь тем, что Игорь не смотрит в его сторону, каратист Траволта, как пружину выбрасывает вперёд руку. Любо дорого смотреть, настоящий танцор диско, не индийский Джимми, который то пой, то не пой, а вот прям реальный и доподлинный. Я даже слышу, как в голове заводят свою шарманку «Би Джиз».

Судя по всему, он хочет дать затрещину отвернувшемуся и рассеявшему внимание Игорю Зырянову. Но рассеянность Игоря оказывается фальшивой, и на этот раз он не покупается на театральный вид Брюса Ли. Он резко оборачивается, выставляет блок и, перенаправив кинетическую энергию нападающего, заворачивает ему руку. А потом отвешивает ему эпический поджопник.

Настолько эпический, что Брюс-Джимми-Траволта влетает в тусклое мерцание подъезда и производит там весьма значительный грохот. Впрочем, это не охлаждает его пыл, так что отделаться от него пока не получается. Он, как птица-феникс и ощипанный, но непобеждённый петух из «Бременских музыкантов», снова выскакивает на арену, издавая боевой клич.

— Эх, Петька, ну куда же он босой против шашки-то… — произносит Паша, не спеша вступить в бой с этим странным противником и оставляя Игорю возможность поквитаться за пропущенную плюху.

Но это оказывается не так уж и просто. Завязывается схватка. Бац-бац-бац. Игорь начинает теснить, но каратист отскакивает и в руках у него вдруг появляются нунчаки. Как из воздуха. Волшебник в натуре. Теперь теснить начинает он, и Игорь едва успевает уклоняться, демонстрируя чудеса реакции круче Нео, того что из «Матрицы».

Ниндзя наступает. Надо отметить, палками он крутит виртуозно, не давая к себе подступиться. Получить такой штуковиной по голове, конечно не хочется, но, тем не менее, Паша пытается подобраться к нему с фланга. Впрочем, пока безрезультатно.

Выступление затягивается и начинает приедаться, чувство новизны притупляется. Конечно, можно ждать, пока он устанет, но, судя по всему, жонглировать и демонстрировать чудеса эквилибра он может ещё долго. Поэтому я решаю идти по пути, открытому мне… Трыней.

Я наклоняюсь и вытаскиваю обломок кирпича, подложенный под ножку скамейки. Какая-то добрая душа пристроила его там. Спасибо. Я замахиваюсь и просто бросаю ему в грудь. Получи, фашист, гранату от советского солдата. Из гуманистических соображений целюсь не в голову.

Он дёргается, резко и шумно выдыхает и удивлённо раскрывает глаза, а нунчаки, вырвавшись из-под контроля, обрушиваются на его же собственную голову, напрочь его вырубая. Он падает, а мы подходим и склоняемся над окровавленным телом поверженного врага.

— И что это за чудо? — спрашивает Игорь.

Мы берём его под руки и перетаскиваем на лавочку, лишившуюся опоры и ставшую хромой.

— Неплохо ты его, — хмыкает Павел.

— Как говорил месье Фог, — отвечаю я, — используй то, что под рукою и не ищи себе другое.

Каратист чуть открывает глаза и издаёт печальный стон.

— Ты кто такой? — спрашивает его Паша.

— Туман велел передать, что теперь тебе капец, — глухо шепчет он.

— Туман? — удивляюсь я. — Капец? Серьёзно? А почему он Кота в сапогах не прислал или, я не знаю, гигробота? И что, только сообщение передал? Больше ничего? А зачем ты тогда это шоу устроил, болезный? Ты кто такой?

Но болезный отключается. Зато на другом конце дома вспыхивают ярко-синие огни дискотек. Кто-то из бдительных соседей успел набрать 02. Ладно, сейчас нам незачем вступать в объяснения с блюстителями порядка.

Мы снова садимся в машину и отъезжаем. Останавливаемся у телефонной будки и я звоню Цвету.

— Привет, надо поговорить.

— Срочно что ли?

— А ты что, спишь уже? Я могу через полчаса заехать.

— Заехать? — хмыкает он. — Ну давай, раз можешь, заедь.

— Ну, жди тогда.

Я приезжаю в его дом на краю земли. Ребята остаются в машине, а я захожу в калитку. Он провожает меня на веранду и сам наливает чай. Ну надо же.

— Пряники свежие, налетай, — показывает он на миску на столе. — Что за спешка-то, чего там у тебя приключилось такое?

Я рассказываю о поджидавшем в подъезде каратисте, о том чем закончилась схватка и о последних словах ниндзи.

— Куда ж он босой против шашки? — ржёт Цвет. — Ясно всё с тобой. Взял значит охрану себе?

— Послушал твоего мудрого совета.

— Молодец, что послушал. Только я тебе скажу, этот клоун нихера не от Тумана.

— Уверен?

— Сто процентов, Бро. Это вообще стыд какой-то. Какой на*уй каратист? Ты гонишь. Туман всем этим цирком заниматься не будет. И его человек ничего не будет передавать и в подъезде ждать не станет. Он подойдёт в толпе и воткнёт заточку или шмальнёт там, где ты ждать не будешь. А то, что этот фраерок заявил, что типа от Тумана, стрёмно. Значит уже чешут языками, что за Киргиза Туман тебя валить собирается. Смекаешь?

— А кто тогда послал этого придурка?

— Ну, это ты сам разузнай. Так-то у тебя вроде и врагов нет совсем, даже и подумать не на кого, правда?

Цвет опять ржёт, но, просмеявшись, делается серьёзным.

— Туман по-другому действует, — говорит он.

Я понял, да, спасибо. Но кто этого Брюса Ли прислал? Надо как-то выяснить. Через Гену что ли попытаться? Хм…

— На меня красноярская братва вдруг давить начала, — говорит Цвет. — Вроде мы с ними перетёрли всё, обговорили и точку поставили, а они опять вопросы задают. И, главное, типа вообще намекают, что мол дрын вам, а не казино, в бутылку лезут. Сечёшь? Вот как Туман действует, а не каратистов присылает.

— То есть он хочет тебя вынудить сдать меня? Понятно. Ну, и что ты думаешь делать?

— Во-первых, поеду с ним побазарю. Он меня приглашает на свиданку к себе. Это недалеко от Красноярска. Послушаю, что он скажет, попробую объяснить ситуацию, разрулить как-то. В общем, впрягусь за тебя.

Может, и впряжётся, да только гарантии нет. Надо быть втройне аккуратней…

Утром я бегу к Гене, но его не оказывается дома. Умёлся уже сутра пораньше. Дверь мне открывает Наташка. Растрёпанная, босая, в короткой сбившейся ночнушке. Да что же это такое! Как говорится, да ну её нахрен, эту рыбалку! Все мысли о Гене сразу исчезают и превращаются в мысли о его дочери.

Она стоит и растерянно улыбается.

— Ой, Наташ, прости, что разбудил, я с тятей твоим хотел поговорить.

— Не страшно, — говорит она с улыбкой, и я делаю к ней шаг.

Делаю шаг и обнимаю, целую в шею, вдыхаю её запах. Тёплая со сна, ещё пребывающая в сладких грёзах, сама сладкая. От моего поцелуя она покрывается мурашками, и по её телу пробегает короткий электрический импульс.

— Что ты делаешь… — шепчет она, и я понимаю, что это значит. Это значит, продолжай, не вздумай останавливаться.

— Хочешь кофе? — тихо и хрипло спрашивает она, всё-таки пытаясь прекратить это дело.

Какой кофе, мы оба знаем, чего я хочу. Но не так, конечно же, не так это должно быть в первый раз… В общем, я соглашаюсь на кофе, а потом убегаю. А она идёт досыпать или думать обо мне, не знаю.

Когда я выхожу из подъезда, машина уже стоит. Я говорю ребятам, куда подъехать, а сам иду пешком на работу к дяде Гене. Пройти через двор быстрее, чем объезжать через полгорода.

На крылечке у опорного пункта стоят Рыбкин и Хаблюк. Он приехал покурить и поболтать с Геной. Я так понимаю, он каждый раз заезжает, когда случай выпадает.

— А, Брагин, — окидывает он меня строгим взглядом истинного блюстителя порядка.

— Здравия желаю, господа полицмейстеры, — приветствую их я.

— Господа в Париже, — хмыкает Хаблюк, вздёргивая нос. — Слыхал? У твоего дома вчера каратисты махались?

— Да ну? — удивляюсь я.

— Вот тебе и «да ну», — выразительно кивает он головой. — Живёшь и не знаешь. Вышел бы и разогнал, медалист мля, как ты умеешь. А то нам делать больше нечего, как убиенных по дворам собирать.

— А его что, грохнули что ли? — неприятно удивляюсь я.

— Не наглухо, но репу пробили палками на верёвке.

— Так он где сейчас, в больнице?

— В больнице, — отвечает Хаблюк с видом человека, который единственный во всём мире знает правду. — В трёшке.

Глаза у него чуть на выкате, красные, а сам он немного раздражённый.

— Так ты что, Михайло, в ночь дежурил и сегодня опять на службе? — сочувственно спрашиваю я.

Он некоторое время молчит, глядя на меня в упор, должно быть, соображая, возбуждаться или нет на моё панибратское обращение. Наконец, судя по всему, решает, что я в достаточной степени свой, поэтому проглатывает моё «ты». Тем не менее, отвечает свысока:

— Машину сдавать еду. А потом домой, пожру и спать упаду.

— Понятно, — киваю я. — И кто он такой, правда каратист?

— Да, леший его разберёт, правда или не правда. Допросют товарищи, вот тогда и узнаем, кто такой. Ладно, Аркадьич, поскакал я.

Гена не принимает участия в разговоре, перелистывая бумаги в картонной папке.

— Чего тебе, Егорка? — спрашивает он, когда Хаблюк уходит. — Опять на ужин звать будешь?

— Пока не буду, — улыбаюсь я.

— А чего так? Плохо себя вёл что ли? Недостойно?

— Достойно, дядя Гена, образцово даже, но я не про ужин сейчас и вообще не про еду.

— Нет? А про что? Про каратиста? Ты его что ли уделал?

— Нет, — не признаюсь я.

— Да ладно, мне вообще по хренам, не ты, так не ты. Хотя я думаю, что кроме тебя некому.

— Не я, сам он себе по чайнику заехал, нунчаками.

— Это палками что ли? — удивляется Гена.

— Да, палками, — подтверждаю я. — Хаблюк больше ничего не рассказывал. Мне бы узнать, кто он такой, хрен этот. Не слыхал ты?

— Не знаю ничего, но как что узнаю, скажу. Но только завтра уже, когда Хаблюк припрётся. Ты мне вот, что ответь, жениться будешь на дочке моей? Не видишь что ли, как смотрит на тебя дурня?

— Вижу, Гена, вижу, — качаю я головой. — Как решу жениться, ты первый узнаешь. Но ты сам-то не готов ещё. Приданное-то не собрал поди?

— Я, между прочим, десять тысяч имею на приданное, — повышает он голос. — Так что не боись, не с голой жопой дочку отдаю. И не в любые руки, ты понял?

— Да ладно, дядя Гена, не кипятись, я тебя, как отца уважаю, хоть ты и бухаешь.

— Чё сказал? — делает он грозное лицо.

— Ладно, проехали. Давай про другое. Мне от тебя надо кое-чего.

— Чего другое? Ещё кого-то отметелил?

— Нет. Мне нотариус нужен.

— Что значит нужен? Пойди вон на Пушкина, там контора нотариальная, или тебя за ручку отвести?

— Да, именно, надо отвести за ручку и сказать, что вот хороший мальчик, помогите ему и сделайте всё, что он скажет.

— А ху-ху не хо-хо? — хмыкает он. — Шустряк. Зачем тебе?

— И ещё старый минивэн нужен.

— Это ещё чё за зверь?

— Ну, микроавтобус.

— Ты «За рулём» начитался что ли?

— Типа ЕрАЗа, рафика или буханки. Можно списанный какой-нибудь и даже полудохлый.

— Просто так и прыщ не вскочит, а тебе целый автобус подавай.

— Ну, скажи, сколько надо, чтобы прыщ мог спокойно вскакивать.

— Тыщи три, не меньше. — сразу выдаёт Гена ответ. — Опять же, зависит от разных моментов. А нотариус зачем? Завещание решил написать?

— Договор заверить без присутствия гражданина, — пожимаю я плечами, мол подумаешь, ничего особенного, обычное дело.

— Ну, это вроде не проблема. Ладно, я там зайду к одной бабе, поспрашиваю и скажу потом. А про машину буду иметь в виду. В общем, жди.

После Гены я еду на фабрику. Приходится выходить из «Волги» за квартал, чтобы никто не спалил. Ведь, как известно, наши люди на такси в булочную не ездят. Машину отпускаю, чтобы не держать парней понапрасну. Если всё будет хорошо, они приедут к концу рабочего дня. Надо скорее поставить «Алтай», мобильный телефон в тачку, тогда будет гораздо удобнее.

Первым делом иду к директору. Когда я захожу в его кабинет, он с заговорщицким видом встаёт из-за стола, подходит к двери и закрывает её на ключ. Потом возвращается к столу, приседает и вытаскивает из тумбы бумажный свёрток. Кладёт его на конференц-столик и развязывает бечёвку. Целый ритуал.

Из свёртка он вытаскивает джинсы и джинсовую куртку. «Ранглер», не ляп-тяп. Я кручу джинсы в руках, внимательно осматривая каждый шов, каждую строчку. Проверяю заклёпки и пуговицы. Ну, что сказать, сделано отлично. В таких джинсах точно не стыдно на танцы завалиться, на дискотеку.

Ярцев внимательно наблюдает за моей реакцией, и когда я удовлетворённо киваю, облегчённо выдыхает.

— А вот, — говорит он, — то что мы официально делаем в цеху.

Он достаёт из шкафа похожий комплект джинсов и куртки. Точно такой же, но сшитый из другой ткани, из «Орбиты» и с совершенно другой фурнитурой. Вроде и джинса, да только ненастоящая. Хотя выглядит не так уж и ужасно. Этот образец я тоже тщательно проверяю.

— Ну что, Олег Константинович, поздравляю с почином! Думаю, нас ждут хорошие времена. Главное, не копить на складах то, что там могут увидеть посторонние.

Я беру несколько образцов, упаковываю, а потом иду в к себе. Галя Алёшина, как всегда, здесь. Она сидит, склонившись над кучей бумаг.

— Привет, Егор, — приветствует она меня, не отрываясь от каких-то списков.

— Привет, Галя, — улыбаюсь я, наблюдая за хвостиками, трясущимися в такт движению головы. — Ну, как дела?

— Ты слыхал, мы начали выпуск джинсов из «Орбиты»?

— Да, директор показал уже. По-моему неплохо.

— Неплохо? — обижается она. — Да это просто фантастика, а он говорит «неплохо». Вот посмотри!

Она примеряет куртку и крутится предо мной.

— Уже приобрела?

— Нет, это образец, взяла показать нашим.

— Понятно.

— Слушай, — подпрыгивает она. — Совсем забыла! Куренкова звонила, приглашает нас в пятницу на райкомовский вечер.

— Да? И что это за вечер такой? Где проходит, в райкоме?

— Нет, — мотает она хвостиками, — не в райкоме. В этот раз на химкомбинатовской турбазе. Начало в девятнадцать, конец — как получится. Можно остаться там, номера двухместные. А утром есть предложение сходить на речку, прямо часов в шесть.

— Конгениально, — хвалю её я. — И часто такие вечеринки случаются?

— Бывает. Они тематические, между прочим.

— Серьёзно? — удивляюсь я. — И что за тема будет на предстоящей тусовке?

— Поэзия. И надо будет подготовить запрещённые стихи русских поэтов.

— Это что за запрещённые?

— Ну, — чуть смущается Галя, — стыдные… Для взрослых… Их надо будет читать перед всеми, а народ будет голосовать, а потом приз.

— И какой приз? Что получает победитель?

— А этого никто заранее не знает. Что Куренкова решит, то и будет.

— Хм, — качаю я головой. — Интересные у вас тут нравы. Раскрепощённые. А кто приглашён?

— Обычно первый и второй от предприятий.

— Серьёзно? — уточняю я. — А ты ходила уже когда-нибудь?

— Ходила, — она краснеет. — Неплохо было, весело.

— Ну, и что предлагаешь, снова пойти?

— Да, можно, — кивает она. — Заодно и посмотришь, что там творится. Тебе, правда, восемнадцати ещё нет…

— А какая разница, сколько мне лет? — качаю я головой. — Там что происходит-то, разврат что ли?

— Ну, это я так, просто, — мотает головой Галя. — К тому же она сказала, что ты просто обязан там быть. Так как, идём?

— Возможно, давай ты сейчас забронируй это дело, а потом ближе к телу решим.

Честно говоря, особого интереса к этой вечеринке я не испытываю. Впрочем, подумаю об этом потом.

В конце дня я иду к директору и забираю подготовленные образцы.

— Нужно решать, куда вывозить товар, — говорит Ярцев. — Мы же не можем здесь всё хранить, склады у нас вообще не лучшее место для этого.

— Скоро решим, Олег Константинович, — обещаю я. — Всё сделаем в лучшем виде. А пока, как говорили, используйте под склад закрытый, недействующий цех.

Когда я выхожу, машина уже ждёт в условленном месте. Загружаю свои тюки и падаю на заднее сиденье. Решаю пока завезти всё домой, а потом уже раздать всем заинтересованным лицам.

Сбросив всё на диван, я выбираю размер, который может, по моему разумению, подойти Наташке. Бросаю в пакет куртку и штаны, беру Раджа и выхожу на улицу. Придётся с ним погулять, прежде чем идти к Рыбкиным.

Мы проходим через двор, пёс бодро бежит по протоптанной в траве тропке и вдруг останавливается, тревожно глядя вперёд. Я поднимаю голову и вижу Наташку. Это здорово, приятная неожиданность, да вот только она не одна.

Она снова с другом, с этим мажором Денисом. Вернее, не то чтобы она прямо с ним, но он крепко держит её за руку и тянет за угол серого дома.

5. Все очень просто, сказки обман

С самим собой-то я же могу быть откровенным? В моей груди вспыхивает огонь. Не добрый, не ласковый, не греющий, а совсем наоборот, захлёстывающий, всё испепеляющий, предельно грозный и жестокий огонь. Кажется, даже у Раджа шерсть становится дыбом, от того, что волны моего внутреннего пламени вырываются наружу.

Но месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным. Поэтому я делаю над собой усилие и не бросаюсь вперёд, не мчусь, как берсерк, сокрушающий всё на своём пути, а останавливаюсь и делаю глубокий вдох, а потом выдох. И снова вдох, выдох. Вдох, выдох…

Кислород бьёт в голову, окисляя мозг и, несмотря на импровизированную медитацию, мне очень трудно себя сдерживать. Страсти человеческие… В общем, я заворачиваю за угол серого, прохожу по народной тропе через кусты и оказываюсь у лавочки, возле которой стоит Рыбкина и этот щегол. Я останавливаюсь за большим кустом шиповника, и они меня не видят.

— И чё ты думаешь просто так сможешь меня динамить? Я второй раз приезжаю. На*уя?! Ты уж давай объясни мне хоть что-нибудь.

— Я тебя не звала, — отвечает Наташка, пытаясь высвободить руку.

— Что значит не звала? Ты сразу меня звала, в первый раз. Ты мне что сказала? Приезжай с отцом знакомиться? Зачем? Зачем, если ты ничего не планировала, а? Я чё тебе, мальчик мотаться туда-сюда за здорово живёшь? Ты мне дать обещала? Обещала.

— Ты больной? Я тебе не обещала ничего! Слушай, то, что ты второй раз приехал… Я-то здесь причём? Это ты сам себе напридумывал чего-то. Я тебе сказала уходить? Ты совершенно не такой, как пытался казаться. Я поняла, что ты мне не подходишь, и у нас с тобой вообще ничего быть не может. Ни сейчас, никогда вообще. На этом всё, конец. И у меня жених есть.

— Чего? Какой жених-на? Вчера ещё не было, а сегодня появился?

— Всегда был, и я тебе ничего такого не…

Я делаю шаг в сторону, Наташка замечает меня, вмиг становится пунцовой и замолкает.

— Ты типа про него забыла, когда меня в гости звала, а тут вдруг вспомнила? Что? Куда ты смотришь?

Денис оборачивается.

— Да ты здесь вообще не причём, — пожимаю я плечами. — Просто инструмент, сделавший своё дело.

— Че-е-е-го? — пренебрежительно тянет он. — Это чучело и есть жених?

— Точно, — соглашаюсь я, — жених. А ты кто?

— Х*й в пальто, — криво усмехается он. — И меня придётся удовлетворить. Я чё зря туда-обратно билеты покупал что ли?

— Ты хочешь, чтобы тебя удовлетворили? — удивляюсь я. — Это можно легко устроить, брателло. Есть такие люди. Думаю, вы друг другу понравитесь.

— Чё сказал? — напускает он на себя грозный вид, а мне делается смешно.

Жажда мести и желание преподать ему урок, конечно, остаются, но и смешно делается. Дурашка, думает, сейчас меня испугает, и я убегу. А он, один в чужом городе станет непобедимым королём-оленем. Возможно, просто оленем.

— Ты зачем приехал, дурачок? — задушевным тоном спрашиваю я. — Тебе девушка сказала, чтобы ты пошёл в эротическое путешествие?

— Чего? — не врубается он.

— На три великих буквы.

— Чего?

— Тупица, — пожимаю я плечами. — Ты не слыхал, насильно мил не будешь?

— Да мне пох*ую… Я её вы*бу и всё. Остальное меня…

Бац! Я отвешиваю ему звонкую оплеуху, не давая договорить. Он отскакивает и тут же встаёт в стойку. Боксёр, похоже.

— Ты чё сска… — бросает он. — Ты покойник-на!

Радж издаёт громкий лай и тут же переходит на угрожающее рычание. Опустив голову, он медленно двигается к этому до-мажору.

— Разве можно так при девушке выражаться? — укоризненно говорю я и подхожу к нему ближе. — Хам.

Иду совершенно спокойно, опустив руки и доверчиво глядя в глаза.

— Ты, петух, в натуре, я тебя сейчас…

Он бьёт левой, но я блокирую и перенаправляю его кулак, разворачивая весь корпус, а потом отвешиваю такой поджопник, что он влетает в шиповник.

Раджа бросается на него, как дикий зверь, заливаясь ужасающим лаем.

— Егор… — шепчет Наташка, — осторожней, он боксёр.

— Ничего, — киваю я, — мы все боксёры. Выползай, Дениска.

Он выползает. На лице и руках появляются тонкие царапины, сочащиеся мелкими красными капельками. Фирменная рубашка поло тоже выглядит не очень хорошо, на плече появляется зацеп. Ни слова не говоря, он бросается на меня с кулаками.

Я отхожу в последний миг, когда он уже думает, что я попался. Уклоняюсь, делаю шаг в сторону и бью по ногам, прерывая его неукротимую атаку. Он всем телом обрушивается на тропинку, поднимая облачко мелкой пыли.

Наташка стоит ни жива, ни мертва, прикрывая рот руками.

Я ставлю ногу Денису на голову, а Радж, теряя терпение, хрипит и кружит вокруг его лица, щёлкая зубами и брызгая слюной.

— Послушай, мажорчик, — говорю я, склоняясь над ним. — Ты совершенно напрасно сюда приехал. По-моему, ты желаешь получить приключений на свою пятую точку. Да? Ну, что достаточно тебе? Не хочется причинять тебе страданий, хочется только, чтобы ты уловил суть происходящего. А суть эта укладывается в нескольких простых словах. Если ты ещё хоть когда-нибудь посмеешь поднять свои бесстыжие глаза на эту девушку, я тебе все кости переломаю… Ой, нет, хрен с ними, с костями. Лучше я тебе член оторву и забью в глотку. Давай повтори-ка.

— Я её всё равно от… А-а-а-а!!!

Он начинает орать, недоговорив, потому что я давлю ногой ему на голову ощутимо сильнее.

— Я соврал, — вздыхаю я, — когда сказал, что не хочу причинять тебе страданий. На самом деле, очень хочу.

Сняв ногу с головы, я пинаю ему по рёбрам. Он вскрикивает, но тут же вскакивает на ноги.

— Тебе конец, — шипит он. — А она… пусть только в Новосиб приедет…

Приходится снова отвесить оплеуху, отправив его в куст шиповника. Радж, кажется, тоже не может больше сдерживаться и впивается в лодыжку злополучного казановы.

Тот орёт бедолага, но от своего не отступается. Упёртый козлина.

— Фу, Радж, перестань. Наша цель не казнить, а воспитывать! Наташ, ты не переживай, это он на стрессе так говорит, так-то он уже всё понял, мне кажется…

Но в него словно демон вселяется, какое уж тут понимание. Кажется, шиповник только разъяряет этого дурачка. Блин, ну не убивать же его. Прям никакого удовольствия от мести. Даже Фрица отделывать приятнее было. А этот вообще не понимает ничего. Тупой дебил. Может, действительно, шарики ему оторвать? Чего делать-то?

— Вы что тут творите? — раздаётся вдруг голос дяди Гены. — Наталья, чего тут?

— Папа, тут… Денис…

— Дениска? — оживляется Рыбкин. — А чего вы с ним сделали-то? Он же на себя не похож…

— Да поговорить пытаемся, — пожимаю я плечами, — а он ведёт себя плохо очень. Дурак какой-то, ты зачем его в дом свой пускал вообще?

— Да, — пожимает плечами Гена и делает руками движения, будто лепит большой снежок, — я-то думал, что там… ну… у них то есть, с Наташкой моей…

— Папа! — предостерегающе восклицает она.

— Молчу-молчу. Тебе чего надо, Дениска? Чё приехал-то?

— Жениться хочу! — с вызовом бросает он.

— О, это всё меняет, — удивляется Гена. — А раньше не хотел стало быть? Сладкое, значит хотел, а женится пусть другой кто-нибудь, так что ли? Да ты погоди, кулаками-то махать. Остановись, а то Егорка тебя и так уже под орех расписал. Он вчера тут каратиста чуть не убил, кстати. Опусти руки, говорю тебе.

Он поворачивается и внимательно смотрит на Наташку.

— Ну что, дочь моя, — говорит Гена и крякает, — вот стоит твой друг Дениска, жениться хочет на тебе. Пойдёшь за него?

— Нет! — машет головой она.

— Точно?

— Папа! Он не хочет! И я не хочу.

— Видишь как, получается, — задумчиво говорит Гена. — Не хочет идти за тебя. Что тут поделать…

— Ничего, — сплёвывает мажор. — Стерпится, слюбится. У меня отец в торге работает.

— Смотри-ка, — хмыкает Гена. — Отец в морге. Большая шишка, стало быть…

— В торге!

— Ну, в торге, так в торге. Не расстраивайся. У тебя когда автобус?

— Я уезжать не собираюсь, — отвечает он и поворачивается ко мне. — Эй ты, жених-на, иди сюда, чмо.

— Он на веществах, похоже, — качаю я головой.

— Как это? — удивляется Гена. — На каких ещё веществах?

— Наркоман. Ты глянь на него.

Денис снова бросается на меня и снова получает оплеуху, на этот раз звонкую пощёчину. Это, кажется, окончательно выводит его из равновесия, и он вытаскивает из кармана складной нож. Щёлк. Тусклой молнией отсвечивает лезвие в его руке.

— А вот это уже заявка на высшую лигу, — хмыкаю я.

— Егор! — вскрикивает Наташка.

— Эй, Дениска, а ну! — восклицает Гена. — Ножичек-то убери. Кому говорю!

Он правда проглотил колёса какие-то или настолько от вседозволенности охренел? Даже Каха не такой был беспредельщик.

— Дениска!

Но Дениска, похоже закусил удила. Он рисует клинком быстрые хаотичные дуги и делает ложные выпады. Я же демонстрирую полную открытость и незащищённость. Зачем тебе нож, как бы говорю я. Но он, похоже, действительно желает пустить мою кровушку. Даже не смешно. Плечо, конечно, ещё побаливает, но с этим дурачком, я мог бы и одной левой справиться.

Я захватываю руку с ножом, провожу эффективный болевой и бросаю этого придурка на землю, выворачивая руку. Нож летит в сторону, Дениска плаксиво стонет, но успокаиваться ему рано, к нему подскакивает почти потерявший рассудок Радж и смыкает челюсти на его промежности. Не со всей силы, не захлопывает пасть, а сжимает, создавая опасное давление острыми клыками.

Бубенцы, бубенцы

Радостно звенят,

Звон идёт во все концы,

Саночки летят…

— Егорка, ну ты виртуоз, — восхищённо произносит Рыбкин, а Наташка только ахает.

— Гена, чего с ним делать? — спрашиваю я. — Наташ, убить его или помиловать?

Она, похоже, воспринимает этот вопрос, как проверку и, поколебавшись лишь долю секунды, уверенно отвечает:

— Убить.

— А мы неплохая команда, да? — ухмыляюсь я. — Прирождённые убийцы. Прощайся с жизнью, дурашка.

Кажется, теперь только, оказавшись во власти свирепо хрипящего Раджа, Дениска понимает всю серьёзность своего положения.

— Дядя Гена, — говорю я. — Вызывай Хаблюка. Надо закрыть этого говнюка с матёрыми уголовниками. Как думаешь, что будет? Я ставлю сотню, что он не сохранит свою честь до утра.

— Не знаю, — чешет в затылке Гена. — В принципе, шанс есть. Парень он отчаянный, скажет им, что батя начальник морга, может и продержится. Ладно, пошёл за Хаблюком тогда. Вы его не отпускайте только, а то он ещё на кого-нибудь набросится. Надо же, как я вовремя домой с работы шёл…

— Не надо с уголовниками, — неуверенно просит Денис.

Но на него никто уже не обращает внимания, один только Радж. Гена убегает, а Наташка подходит ко мне и прижимается, обнимает, обхватив руками мою спину. Я тоже обнимаю её за плечи.

— Прости меня, Егор, — тихо говорит она. — Вот за это всё.

— Ну что ты, милая, — вздыхаю я, — как бы иначе я показал, на что готов ради тебя?

Она тихонько смеётся, а Радж проявляет настойчивость, пресекая малейшие попытки Дениса пошевелиться. Наконец, мы замечаем синие всполохи, и к нам приближается Хаблюк на своей золотой колеснице, проезжая между кустов.

— Радж, фу, — командую я, и он недовольно размыкает челюсти, даруя Дениске пьянящее чувство освобождения.

Правда, временно. С Хаблюком шутки плохи. Он с помощью Гены запихивает мажора-дебошира в отсек для задержанных и увозит на ночлег, получив от меня оплату путёвки в одноместный номер с полным пансионом, включая щедрые комиссионные для него самого.

Утром я приезжаю в отделение и забираю Дениску. Хаблюк выводит приунывшего и притихшего агрессора, и мы сажаем его на заднее сиденье между мной и Игорем Зыряновым. Паша Круглов за рулём.

Когда подъезжаем к автовокзалу, я прошу ребят подождать снаружи и остаюсь один на один с мажором.

— Слушай, Денис, — говорю я. — Ты чего к Наташке-то привязался? Тебе других баб мало? Или ты поспорил на неё? Короче, я тебе от души советую обходить её за три километра. Мне по*уй батя твой, правда. Ты ведь меня не знаешь. Я и его посажу и тебе башку отрежу. Живому, возьму и отрежу, я умею. Если ты хоть слово ей или о ней скажешь. Понял меня, мажор? Похоже что я шучу? Ты не видел моих ребят, и лучше тебе их не видеть. Правда, я не запугиваю, я предупреждаю. Мне на тебя насрать, но если я о тебе услышу в связи с Натальей, ты пожалеешь, что на свет родился. Забудь меня, наш город, и, самое главное, забудь про девушку мою. Она меня позлить хотела, вот тебя и привезла, а я злиться-то на тебя буду, не на неё. Заруби себе на носу, а то я зарублю. В прямом смысле.

Он слушает молча, глядя в окно. И непохоже, что слишком уж проникается моими словами. Вот же упёртый сучонок.

— Иди, — киваю я.

Он молча выходит и сплёвывает под ноги. Парни ведут его к автобусу. Я тоже выхожу и иду за ними. Паша показывает контролёрше билет и отдаёт его Дениске. Тот ни на кого не глядя проходит в автобус и усаживается у окна. Я стою и наблюдаю за ним. Он чувствует мой взгляд, но смотрит перед собой в спинку кресла. И лишь, когда в автобусе закрывается дверь, он поворачивается ко мне и, брезгливо улыбаясь, проводит ребром ладони по горлу. Не люблю таких людей. Они думают, что весь мир вращается вокруг них, хотя умирают точно так же, как и другие…

После автовокзала я возвращаюсь домой и делаю два звонка. Один — Цвету, а второй — Артёму Игоревичу Прокудину, кагэбэшнику из Новосибирска, тому который ёрш-твою-медь. Обращаюсь я к ним с одной и той же конфиденциальной и очень личной просьбой о профилактически-устрашающей беседе с мажором Дениской, прибывающим через четыре часа на автовокзал Новосиба.

Поговорив с ними, я собираюсь навестить своего заклятого друга Печёнкина, но не успеваю выйти, как у меня звонит телефон, и это явно межгород.

— Слушаю, — снимаю я трубку.

— Брагин, привет, это Злобин.

Кстати, как раз в эти дни вроде у де Ниро, у настоящего, день рождения.

— Здравствуйте, Леонид Юрьевич. Как поживаете?

— Нормально, Егор. А ты как?

— Всё хорошо, благодарю вас.

— Ну, тогда прилетай завтра. Я тебе билеты и гостиницу забронировал. Машина в порту встретит.

— Как с вами здорово дело иметь, — замечаю я.

— Далеко не все так думают, — хмыкает он. — Но ты, конечно, прав, с нами здорово.

— О чём будем говорить?

— Пора делом заниматься. Наметим план и встретимся с акционерами. Готов?

— Всегда готов. Что нужно, презентацию что ли? Пламенную речь?

— Вообще, агитировать никого не нужно, настраивайся на рабочее совещание.

Мы прощаемся. Ну что же, лёд тронулся. Будем строить казино в столицах. Эффективные, современные, прибыльные. Мне нужен Моисей Уделр, он же Миша Бакс, но Цвет его не отдаст, и если я его сманю к себе, будет очень неловкая ситуация. Боюсь, Цвет и без этого будет крайне недоволен тем, что я по Москве работаю не с ним. Я конечно, могу предложить Злобину его кандидатуру, но это дело бесперспективное, я это совершенно чётко понимаю.

Во-первых, у него нет столько денег, чтобы разворачиваться в столице. У меня пока тоже нет, но здесь моя доля будет явно не пятьдесят процентов. Во-вторых, у него нет достаточного веса в Москве. Ему, в любом случае, нужно сначала побыть Ермаком и покорить Сибирь-матушку.

Печёнкина я оставляю на после возвращения и начинаю заниматься подготовкой к отъезду, давая поручения и задачи. Время летит, самому не разорваться, поэтому приходится посещать соратников. Весь день проходит в беготне и суете.

Ближе к вечеру я заявляюсь к Наташке.

— А я думала, сегодня не сможешь забежать, — вздыхает она.

— Дел была куча, — развожу я руками. — Видишь сама, как быть рядом со мной. Никогда не знаешь, когда я приду и не прилетит ли откуда-нибудь что-то не слишком приятное.

Мы сидим в обнимочку на диване, а по комнате расползаются сизые сумерки, делая знакомые предметы чужими и недобрыми. Открывается входная дверь и заходит Гена.

— Чего в темноте сидите? — подозрительно спрашивает он, подходя к нам.

Он смотрит на парочку голубков, крякает и, проведя по лицу кряжистой рукой уходит на кухню. Грядут перемены, он хочет их и боится. Понимаю, Гена, понимаю. Я сообщаю, что на пару дней улетаю в Москву и прошу его кое-что для меня сделать.

Наташка провожает меня до двери и тычется в щёку тёплыми влажными губами, как котёнок. И от этих её проявлений нежности, детских, простых и каких-то необъяснимо чистых, на сердце делается сладко и тревожно. Да, тревожно, потому что теперь она со мной и значит постоянно под ударом…

Я выхожу из стеклянных дверей аэропорта и нахожу машину. Она стоит прямо у выхода, там где нельзя. Другим нельзя… Водитель серьёзный, внимательный и дружелюбный. Сразу видна выучка. Комитетчика я узнаю из тысячи.

Играет «Машина времени».

— Ого, магнитола, — замечаю я.

Все очень просто. Сказки — обман.

Солнечный остров скрылся в туман…

Водитель улыбается. Он рассказывает о новостях светской жизни столицы, о концертах и спектаклях, интересуется моим мнением и удивляется осведомлённости. Производит приятное впечатление и наверняка напишет подробный отчёт о нашей беседе. На том стоим.

Он привозит меня в гостиницу, разумеется в «Москву». Пора, быть может, попробовать что-нибудь ещё, но изменять своей первой любви мне не хочется. Я поднимаюсь в номер, прокручивая в голове эту мысль.

Изменять первой любви, изменять первой любви… Повторяю несколько раз, и настроение портится. Я ложусь на кровать и лежу какое-то время, заложив руки за голову и бездумно глядя в потолок.

Вдруг в дверь стучат. Это что-то новенькое. Хм. Я поднимаюсь и, подойдя к двери, на мгновение замираю, оглядываю номер. Он небольшой — кровать, шкаф, стол, стул, телевизор, большое окно…

Стук раздаётся снова, на этот раз более настойчивый. Ладно… Я открываю, на пороге стоит… Ферик. За ним в коридоре маячат два громилы, но ко мне заходит он один.

— Здравствуй, Егор, — говорит он с серьёзным лицом.

— Здравствуйте Фархад Шарафович, — отступаю я. — Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Какая приятная неожиданность.

Он садится на стул и кивает мне, разрешая тоже присесть. Я опускаюсь на помятую постель.

— Не знаю, насколько она приятная, — вздыхает он. — Хотел просто тебе сказать кое-что.

— Всегда рад выслушать ваши мысли, — улыбаюсь я.

— Возможно, не в этот раз, — качает он головой. — Я против твоей кандидатуры в организации казино.

— Почему? — спрашиваю я, и моя улыбка моментально исчезает.

— Почему? — переспрашивает он. — Да, собственно, всё очень просто…

Все очень просто. Сказки — обман.

Солнечный остров скрылся в туман.

Замков воздушных не носит земля.

Кто-то ошибся — ты или я…

6. Снова не домой

Я внимательно смотрю на Ферика, ожидая продолжения, но он не торопится объяснять. Он тоже пристально смотрит на меня, просвечивая рентгеном тёмных глаз, а мне приходится демонстрировать терпеливость.

— Дело в том, — наконец говорит он, — что ты мне нравишься. Парень ты серьёзный, и успехи твои впечатляют. Начал с нуля и уже далеко продвинулся, завёл много друзей… Но и врагов тоже нажил. Вот это меня и беспокоит.

Он замолкает.

— Мои враги? — уточняю я.

— Ну, конечно. У всех нас есть враги, и мы выстраиваем какие-то рубежи защиты, как-то их уравновешиваем, но как ты сможешь уравновесить Тумана я пока не представляю.

Ага, понятно. То есть какой смысл делать ставку на меня, если в любой момент меня могут грохнуть, так что ли?

— Он человек уважаемый и многие с ним просто не хотят спорить, понимаешь?

— Я не ожидал, — хмыкаю я, — что уважение к одному конкретному человеку может перевесить интересы бизнеса. Обычно говорят, мол ничего личного, только бизнес.

— Бизнес, — повторяет он. — Бизнес… В том-то и дело, что с точки зрения дела риск слишком большой. Вот если бы ты смог устранить этот риск, ситуация была бы совершенно другой, понимаешь?

Серьёзно? То есть ты хочешь убрать моими руками Тумана? Правда что ли? Вот это номер!

— Помогите мне устранить этот риск, Фархад Шарафович.

Он ничего не отвечает и поджимает губы.

— К кому мне обратиться с таким вопросом, как не к вам? — продолжаю я. — Вы человек опытный, с непререкаемым авторитетом, но, вместе с тем, смотрите далеко в будущее, не позволяя пережиткам прошлого тянуть вас назад.

— Воровская традиция — это не пережиток, — едва заметно усмехается Ферик. — Это объективная реальность, данная нам в ощущениях и направляющая рука будущего ещё на долгие годы вперёд.

Сечёшь, чел, мозги работают, да?

— И что, по-вашему, я могу предпринять в нынешнем положении?

— Ты должен решить вопрос и вывести из-под возможного удара всё дело. Бизнес, как ты говоришь. Я, честно говоря, все эти американские словечки недолюбливаю. У нас в стране и своих выражений хватает.

— Решить вопрос? — переспрашиваю я.

— Да, — подтверждает он. — Нужно его решить.

Решить, пришить, порешить…

Интересное кино получается… Он, такой могучий и всесильный Ферик Ферганский, вдруг захотел с помощью мальчишки, провинциального выскочки расчистить себе поле и не попасть под подозрение. В принципе, нас с ним ничего особо не связывает, а о моих «отношениях» с Туманом, похоже, известно уже всем.

Если я смогу, хорошо, все в выигрыше, и мне плюсик в карму. Ну, а если не получится, и победит Туман… ну и хрен с ним, подумаешь, пацана пришили, новый вырастет, страна большая… Хм…

— Но как? — наседаю я.

— Не знаю, Егор, решать только тебе. Но я думаю, решать надо кардинально. Кстати, мы тебе груз отправили и он скоро уже будет доставлен, смотри, повнимательнее там, да? Понимаешь меня?

— Конечно понимаю, вы же мне всё как ребёнку объяснили, — киваю я.

— Ты на меня не обижайся, пожалуйста, — вздёргивает он брови.

— Что вы, как бы я мог. Наоборот, я очень благодарен за то, что вы находите время и возитесь со мной, объясняете и учите. Большое спасибо. С Туманом я буду решать, вы совершенно правы. Думаете, пока решения не будет мне не стоит за дело здесь приниматься?

Он какое-то время смотрит на меня, пытаясь пролезть в мозг, а потом, чуть качнув головой, говорит:

— Думаю, мы можем рискнуть. Если ты всё понимаешь правильно, а я вижу, что ты понимаешь, значит мы можем тебе довериться. При условии, что ты займёшься проблемой как можно скорее.

— Займусь. Уже занимаюсь, вообще-то.

— Ну и молодец, Егор. Тогда я пока своё отрицательное мнение повременю высказывать. Сегодня после встречи приглашаю тебя на ужин вместе с Абрамом в «Узбекистан». Я формально в ваших делах не участвую, поэтому, пожалуйста, не распространяйся о нашем разговоре, хорошо? Злобину тоже ненужно знать об этом.

Мы ещё какое-то время беседуем, а потом он встаёт и идёт к двери. Я тоже встаю и провожаю его. Перед тем, как выйти, он останавливается и говорит:

— Вот что, Егор, отнесись ко всему сказанному серьёзно. А тот, кто пригласит тебя на встречу с Туманом или его представителями, чтобы всё решить и обсудить… он тебя и вальнёт. Постарается вальнуть. Имей в виду.

Ферик уходит, а мне звонит Злобин, и я иду к нему на встречу. Собственно, встречаемся мы втроём — я, он и Абрам, который официально и есть авторитет, входящий в наш казиношный консорциум. И встречаемся мы здесь же, в «Москве».

Я выхожу из номера и иду по длинным коридорам, шагая по мягкому ковру. Вызываю лифт и улыбаюсь строгой дежурной сидящей за столом. На десятом этаже меня уже поджидает Де Ниро.

Увидев меня, он снимает тёмные очки-макнамары и улыбается улыбкой крёстного отца. Выглядит он, как всегда, с иголочки.

— Привет, Егор Андреевич. Ну что, как настроение? Готов ввязаться в новую битву?

— Готов ли я ввязаться? — улыбаюсь я. — Разумеется. Я можно сказать, и не вывязываюсь вообще, у меня битва за битвой. Ничто не мешает начать новую.

— Это хорошо.

Злобин открывает дверь и мы входим в огромный зал, обращённый окнами к Кремлю. У одного из окон стоит Абрам. Он не оборачивается к нам и любуется открывающимся видом — музеем Ленина, и кремлёвскими башнями.

— Мамука Георгиевич, — окликает его Злобин, — отвлекитесь от созерцания.

Абрам неохотно оборачивается и неприязненно нас осматривает.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуйте, — отвечает он, немного помедлив. — Нормальное место. Мне нравится.

Ещё бы, место центровое, находится под пристальным вниманием всех существующих спецслужб. Здесь лежит один из главных перекрёстков страны, центр силы.

Ленинизм — наше знамя, гласит надпись на крыше отеля, а под крышей встречаются политики, иностранные агенты, воры в законе, передовики производства, партийные функционеры, милиционеры, кагэбэшники, доярки, проститутки, колхозники, космонавты, лидеры братских народов, иностранные туристы и бизнесмены. Все, кто только в голову придёт.

Совершенно ясно, что подпольное заведение здесь будет под пристальным вниманием. С одной стороны, все мы будем находиться под колпаком, а с другой — практически легально грести бабки. Только вот не совсем ясно, зачем здесь я. Потому что молодой и перспективный или потому что не жалко в расход пустить?

— Егор у нас молодой и перспективный, — говорит вступительное слово Злобин. — Вы с ним уже знакомы. Меньше, чем за год, он поднял два казино и в ближайшее время откроет ещё, а также он развивает и другие области народного хозяйства.

Я улыбаюсь.

— Ну нэ в одиночку, наверное, он казино открыл, правда? — кривит губы Абрам-Мамука.

Он, как и в первую нашу встречу, производит впечатление немного переигрывающего актёра.

— Ну, и здесь я не в одиночку буду работать, — пожимаю я плечами. — Так что, если что-то сделаю неправильно, вы меня поправите, Мамука Георгиевич, не беда. А пока мы с вами в одинаковых условиях. Вы меня не знаете, я вас не знаю, но это дело поправимое. За меня не беспокойтесь, выскочкой быть не люблю, ко мнению старших и всеми уважаемых товарищей всегда прислушиваюсь.

Злобин довольно улыбается, а Абрам трёт пальцем свою гротескно-большую переносицу. Видно, что ему хочется ответить, но пока он решает сдержаться. Мы переходим к обсуждению ближайших шагов. Я предлагаю съездить в Ригу и заказать лучшее, круче чем в Лас-Вегасе, оборудование.

Это, вообще-то, самое простое, а вот с персоналом дела не очень. Мне нужен Миша Бакс, очень нужен, но пока придётся крутиться без него. Возьму тогда Лиду, наверное, она уже наблатыкалась в достаточной степени. Хотя она там нужна Куренкову… Блин, не знаю, короче, буду думать.

Пока мы всё обсуждаем предварительно и весьма поверхностно, но в ближайшее время надо будет собираться со своими людьми и составлять реальный план. Собственно, организация процесса ложится на меня. Абрам подтягивает и контролирует блатную братию, занимается вопросами поставок, а так же частично безопасностью. Ну а Злобин — понятно что делает.

Через полтора часа наше совещание заканчивается. Мамука гордо, буквально как князь древнейшего рода, выходит из зала.

— Ну что, — пристально смотрит на меня Злобин. — Хватит силёнок? Что думаешь?

— Хватит, не зря же вы в меня верите. Нам ещё в будущем большие дела предстоят, так что подводить мне вас не резон.

— Это хорошо, — с серьёзным видом кивает он, — а то мне утверждение твоей кандидатуры не слишком просто далось.

— Понимаю. Можно вопрос не по теме?

— Ну, давай, — кивает он.

— Туман. Вы слышали, возможно, что после трагической гибели своего сына, он решил меня наказать. Так говорят, по крайней мере.

Злобин молчит, внимательно слушая.

— И вот я хотел бы спросить, не знаете ли вы случайно или не можете ли узнать, чего он хочет? Не в отношении меня, а вообще, чего хочет Туман. Ферик Матчанов, чьим аватаром, по сути является Мамука…

— Чем является? — наклоняет голову Злобин.

— Ну, можно сказать, маской. Ведь, если я правильно понимаю, Абрам появился тут лишь потому, что Ферик сам не хочет светиться.

Злобин чуть кивает, но по-прежнему ничего не говорит.

— Так вот, Леонид Юрьевич, мне думается, Ферик, хотел бы распространить больше своего влияния на регионы, где уважают Тумана. Было бы очень хорошо их взаимно уравновесить, вот я, собственно, о чём.

— Я попробую узнать, чем ты можешь заинтересовать Тумана, — кивает Де Ниро и хлопает меня по плечу. Кстати, помнишь Гурко из ЦК партии?

— Конечно, помню, — киваю я.

— Он сказал, что по Новицкой вопрос был уже решён положительно, но пришла какая-то жалоба и её кандидатуру сейчас притормозили.

— Погодите… — хмурюсь я. — Жалоба? На Ирину? На кристально честную комсомолку? А можно выяснить, что это за жалоба такая и насколько всё серьёзно?

Боюсь, я уже догадываюсь откуда ветер дует…

— Подробностей не знаю, но могу попытаться, — кивает Злобин. — Я тоже был удивлён. Мы с ней напрямую не очень хорошо знакомы, но я за ней наблюдаю, естественно. За всеми нашими…

Естественно… Откуда же тогда жалоба…

Я возвращаюсь к себе в номер, открываю входную дверь и резко останавливаюсь. В ванной шумит вода. Кто-то ошибся или это звуковая завеса? Мягко и неслышно ступая, я подхожу ближе, прислушиваюсь. Хм…

Плавно нажимаю на дверную ручку и приоткрываю дверь. Звук делается громче и в лицо ударяет тёплая влага. Хм… В ванной я никого не вижу, по всей видимости, кто-то находится за непрозрачной шторой.

— Егор! — раздаётся вдруг женский голос. — Ты что дверь открыл? Дует! Закрой!

Я резко отдёргиваю занавеску и моему взору открывается прекрасная картина. Юная купальщица со смуглой кожей и намыленными волосами, а на лице хитрая улыбка.

— Кто ты, красавица? — делаю я вид, что не узнаю её. — Я не могу тебя рассмотреть, потому что ослеплён красотой.

Айгюль, ну кто же ещё, смеётся и брызгает на меня водой.

— Что ты делаешь! — восклицаю я. — Хулиганка.

— Ты весь мокрый, — хохочет она и снова плещет водой. — Скорее сбрасывай одежду иначе до ужина она не высохнет.

Что мне остаётся делать? Я подчиняюсь. Забираюсь в душ, а потом заворачиваюсь в пушистое полотенце и переношу мокрую Айгюль на кровать. Но сегодня, в отличие от всех предыдущих раз, мне не удаётся полностью раствориться в животных наслаждениях. Слишком много мыслей раздирают мозг.

— Что с тобой сегодня? — ворчит Айгюль. — О ком ты думаешь?

— О твоём дяде… — вру я.

— Немедленно выбрось его из головы, — строжится она. — Мне неприятно осознавать, что он незримо находится рядом с нами.

— Я стараюсь, Айгюль. Я стараюсь…

Ближе к вечеру мы с Айгюль едем в «Узбекистан». Кроме Ферика на ужине присутствует и Абрам. Он распускает хвост, в рамках приличия, конечно, но горящих глаз с неё не спускает.

— Что вы такое говорите, Мамука Георгиевич, — усмехается Айгуль на его слишком смелые речи. — Я ведь девушка скромная и стыдливая, не пристало вам меня смущать.

Разговор идёт ни о чём, я так понимаю, это всего лишь небольшой тимбилдинг для укрепления дружеских связей в коллективе. Но коллектив больно разнородный. Абрам на меня практически не обращает никакого внимания, пожирая глазами красавицу Айгюль, а Ферик нейро-лингвистически программирует меня на битву с Туманом. Действует он довольно тонко, надо заметить. Айгюль же, по её собственным словам, сказанным до начала ужина, ждёт не дождётся, когда мы вернёмся в гостиницу и снова окажемся в постели. Со всеми правилами соблюдения конспирации, разумеется.

С вечера я созваниваюсь с Мартой и договариваюсь на встречу. Ещё я звоню Скударнову и Жоре Брежневу и договариваюсь поужинать с ними вечером послезавтра. На следующий день Айгюль остаётся в Москве, а я лечу в Ригу. Пью там замечательные сливки, ем глазированные сырки и дышу особенным морским воздухом.

Я встречаюсь с Маркуссом Янисовичем и с Мартой в гостинице. Мы ужинаем и обсуждаем мой совершенно исключительный заказ для казино. Полный эксклюзив. Денег в достаточном количестве у меня с собой нет, но мы договариваемся, что в ближайшее время их привезёт курьер. Сейчас важно обсудить главные моменты.

Вечером я брожу по узким улочкам старого города, а утром улетаю в Москву. Злобин великодушно предоставляет мне машину и отель. В принципе, сейчас у меня дел в Москве нет, и я остаюсь здесь только ради встречи с моими друзьями-охотниками.

Они приглашают меня в «Прагу», но я уговариваю их на «Метрополь», имея в виду, что в нём прослушки нет, а «Прага» нашпигована всевозможными устройствами и сексотами.

Я звоню Наташке, Платонычу, Трыне, а ещё новосибирскому гэбэшнику Прокудину. Ну, а после всех этих переговоров иду ужинать. Я вручаю своим друзьям дары в виде рижского бальзама, коробок с мелкой копчёной рыбёшкой, хлеба и сыра с тмином.

— Егор, — смеётся генерал, — ну ты даёшь! Ты думаешь, мы тут голодаем в бедной и нищей Москве?

— Нет, конечно, — улыбаюсь я, — просто привёз вам то, что мне очень нравится, чтобы немного вас порадовать.

— Порадовал, правда, — довольно кивает Жора. — Так, торт французский все будут?

Вечером, когда я возвращаюсь в гостиницу и падаю в постель, мне звонит Злобин и сообщает, что в ЦК ВЛКСМ действительно имеется жалоба на Новицкую и касается она меня.

Покровительство никчёмному мне, нарушение принципов демократического централизма, нарушение всех других существующих принципов, аморальное и недостойное поведение, запугивание начальника штаба Комсомольского прожектора и много прочей белиберды. Что придумал, то и написал. Разумеется, Снежинский.

Ну, а кто у нас ещё такой принципиальный? Только он, естественно, только он. Вот мало мне проблем, нужно ещё с этим придурком что-то решать… Блин…

Утром я собираю вещи прыгаю в машину и мчусь в Высшую комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ. Нахожу Курганову и расспрашиваю, как у неё дела. Она совершенно счастлива, экзамены сданы и скоро начнутся занятия. Кругом практически одни парни и самые радужные перспективы. Про швейную фабрику она даже не вспоминает. Осторожно пытаюсь выведать, есть ли у неё контакты с Нежинским, но она говорит о нём неохотно и я, собственно, ничего не узнав, уезжаю. Ну, хотя бы с ней нет проблем.

Еду в аэропорт, снова самолёт, и снова не домой. На этот раз лечу в Новосибирск. Чувствую себя героем Миронова из фильма «Шаг навстречу», вчера его по телеку показывали. Он бедолага там вообще из самолёта не вылезал несколько лет.

В аэропорту Толмачёво меня встречают Игорь и Павел. Бросаю сумку в багажник и падаю на заднее сиденье.

— Куда едем? — уточняет Круглов.

— В гостиницу «Новосибирск», Паша.

За окнами уже вечер. Когда летишь из Москвы, нужно прибавить восемь часов — четыре часа полёта и четыре часа разницы во времени. А вот, когда летишь в Москву, получается намного удобнее, четыре часа полёта съедаются разницей и получается, во сколько вылетел, во столько и прилетишь.

Мы поднимаемся на верхний этаж, на «Вершину мира», входим в зал и подходим к администратору.

— Артём, где тут у вас сегодня восемнадцатилетие отмечают? — спрашиваю я.

— Вон там, — кивает он в сторону рулетки. — Сейчас они поиграют немного, а потом пройдут в малый зал. Там будет банкет и покер.

Я киваю и подхожу напрямую к ним.

— Максим Альбертович? — обращаюсь я к дородному мужику с наглой обрюзгшей рожей большого начальника.

— В чём дело? — недовольно спрашивает он.

— Поговорить хочу, — киваю я, — про засранца твоего. Ему восемнадцать сегодня? А мозгов, как у цыплёнка.

— Чего?! — злобно щерится он.

— Просто иди за мной, — пожимаю я плечам, — и Дениску возьми, а гости пусть поиграют пока.

— Да ты знаешь с кем говоришь, щенок? — начинает возбуждаться он и властным жестом машет начальнику охраны.

Смотрите какой важный, даже охраной нашей распоряжается. Я устало киваю, и к нам подходят трое головорезов, называемых в этом месте охранниками.

— Вот этих двоих в малый зал, — бросаю я и, не дожидаясь, сам иду туда же.

7. Давно мы свежей кровушки не пили

Я вхожу в малый зал, где когда-то играл с Печёнкиным, и направляюсь к накрытому столу. Если честно, я проголодался. Голодный, буквально как собака. Беру хрустальную вазу с салатом «Оливье» и начинаю есть прямо из вазы, зачерпывая столовой ложкой. Впрочем, ем красиво, не чавкаю.

Со звоном сдвигаю с края стола тарелки и бокалы и сажусь прямо на скатерть, а ноги ставлю на стул.

— М-м-м… — закрываю я глаза от удовольствия. — А это не «Оливье», да?

Наглая рожа начальника то ли морга, то ли торга вытягивается из-за явных противоречий этого несовершенного мира. Он, человек, купивший стольких больших людей, терпит поругание и унижение от какого-то мальчишки. И главное, мальчишку слушает охрана этого в высшей степени консервативного и подчинённого законам иерархии заведения. И ещё этот малолетний нахал не только унизил его, начальника торга лично, но ещё и жрёт оплаченное им угощение. Конкретно, вот этот салат.

— Это не «Оливье», — повторяю я, — а «Столичный».

Действительно, столичный, с упругими оранжевыми кубиками варёной моркови и курицей вместо говядины.

— А в Берлине, — разглагольствую я, пока наглющий начторга Журавлёв со своим не менее наглым отпрыском обескураженно наблюдают, как я уничтожаю их салат, праздник и основы веры в свою исключительность, — в него добавляют красную икру, представляете? Немного совсем, для акцента. Обязательно попробуйте при случае.

— Чё с ними делать, Бро, — обращается ко мне начальник охраны, — е*ошить?

Не знаю, какое из двух слов производит на моих подопечных большее впечатление, «Бро» или «е*ошить», но лица их вытягиваются и становятся ещё более растерянными. Судя по всему, оба слова им известны.

— Ну что, Журавлёв, — обращаюсь я к старшему, — е*ошить?

Тот громко сглатывает и создаётся впечатление, что его крупный кадык отправляет гулять по рыхлому телу густую желейную волну.

— За что? — тихо спрашивает он, и его некрасивое одутловатое лицо искажается отчаянием из-за распавшейся на хаотичные фрагменты картины мира.

— За что? — переспрашиваю я удивлённо. — Так ты же сына херово воспитал. Он у тебя неуважительно к девушкам относится да и вообще к людям, а у нас в стране человек человеку друг, товарищ и брат, между прочим. У нас общество равных, лишённое сословных различий. Мы ради чего революцию делали, не подскажешь? Ради того, чтобы вот такие упыри сосали кровь трудового народа?

По лицу Журавлёва-старшего проносится целая буря взаимоисключающих мыслей и я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Вот там у тебя кто у стола остался, толстый такой с пропитыми глазками, начальник БХСС?

Журавлёв только глазами хлопает.

— Вот ты его кормил-кормил, бабки ему давал, дефициты, да?

— Н-нет… — неуверенно машет он головой.

— А он тебе сейчас и помочь не может, потому что ссыт, потому что рыло в пуху из-за таких как ты.

В зал заходит кагэбэшник Прокудин.

— О чём это вы тут шепчетесь? — весело спрашивает он.

— Да вот, Артём Игоревич, — киваю я на начальника торга, — гражданин Журавлёв сотрудничать с вами желает, хочет искупить и раскаяться. Имеет любопытные сведения об ответственных работниках УВД по Новосибирской области.

— Так-так-так, прекрасно, — с довольным видом кивает Прокудин. — Приходите завтра ко мне в двенадцать тридцать, побеседуем по душам.

Он протягивает Журавлёву визитку и у того глаза чуть не выскакивают из орбит.

— Ну, а с сынком твоим, — продолжаю я, — придётся решать по другим законам, по законам железных парней, чтущих романтические традиции. Понимаешь, о чём я?

Нихрена он не понимает у него от страха, внезапности и запутанности происходящего все мысли расползаются в разные стороны.

— А ты, Дениска-редиска, что-нибудь понимаешь? — спрашиваю я. — Понимаешь, что из-за твоей заносчивости, наглости и несговорчивости папуля твой может оказаться там где ему не понравится. Но ты и сам в тех же местах легко можешь оказаться, и будут там с тобой делать именно то, что ты с девочками делаешь. Долго будут делать, все несколько лет, которые ты там проведёшь. Если уж мне самому пришлось сюда приехать из-за тебя дурачка, придётся тебя наказать примерно, чтобы другим неповадно было.

Охранники тихонько ржут, представляя подробности Денискиного будущего.

— Не надо, — шепчет Журавлёв старший.

— Не надо? — опять переспрашиваю я. — Как это не надо?

— Ну! — рычит начальник торга на Дениску и отвешивает ему оплеуху.

Так же, как и я пару дней назад. Ну а как его ещё вразумить-то?

— Я не знал, что это ты… — едва слышно говорит Дениска, — что ты и есть Бро…

— Не знал, что это я? Правда? Но тебе и не надо было знать. А если это кто-то другой, значит можно быковать что ли? Ты кто такой, червяк? Батя твой чего-то там ещё представляет из себя, дела делает, как умеет, конечно, но семью кормит, тебя дурака тянет, а ты-то сам чего добился? На его же горбе сидишь и подставляешь? Сейчас из партии из-за тебя вылетит, в тюрьму сядет.

— Пожалуйста, — говорит Журавлёв старший не слишком твёрдо. — Что мы должны сделать?

Я долго молчу, глядя на него в упор, и он начинает ослаблять галстук и расстёгивать пуговицу на рубашке. Лицо его покрывается красными пятнами.

— Ладно, — проявляю я, наконец, милость. — Только из уважения к твоим сединам. Значит так, если твой сопляк, или вообще хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь не только сделает, не только скажет, но даже подумает что-нибудь об этой девочке…

— Какой девочке? — лезут на лоб глаза Журавлёва, мол это всё из-за какой-то девки?!!!

— Не перебивай, Дениска тебе объяснит, я же говорю, попал ты на ровном месте. Так вот, если хоть что-то мне не понравится, пока эта девочка будет здесь находиться, вам обоим, тебе и тебе…

В этот момент открывается дверь и в неё заглядывает хмурая девица лет шестнадцати:

— Папа, ну скоро уже? — недовольно спрашивает она.

— И ей тоже, — киваю я в её сторону, — придётся испытать весь ужас моего гнева. Ясно? Хорошо. А послезавтра ты приедешь ко мне и будешь теперь работать на меня. Ну, и на Артёма Игоревича тоже, понятно?

Журавлёв пытается переварить услышанное.

— Не слышу, — хмурюсь я.

— Да, понятно, — кивает он.

— Ну, что же, посмотрим, — говорю я слезая со стола. — Ладно, веселитесь, с днём рождения, Дениска. Желаю тебе поскорее поумнеть.

После этого импровизированного представления мы с Прокудиным идём ужинать, а потом я сажусь в машину и еду домой. Я засыпаю, как младенец и просыпаюсь только, когда машина останавливается около подъезда.

Стоит глубокая ночь и даже Радж проявляет ответственность, не поднимая на уши весь дом. Я прохожу на кухню и включаю чайник. Думаю, так будет лучше. Пусть Наташка отсидится в Новосибе. Пока здесь да и в Москве, могут греметь выстрелы и ломаться копья, там ей будет безопаснее.

Конечно, лучше было бы, если бы о ней никто и не догадывался, но ничего, я уверен, Журавлёвы постараются сделать её пребывание в городе комфортным и безопасным. Я это у них в глазах прочёл.

Я завариваю чай и достаю из хрустящего целлофанового пакета овсяное печенье. Я его с детства люблю. В дверях появляется мама. Она ничего не говорит и только смотрит на меня. Вот и не заметила, как вырос Егорка, совсем уже взрослый.

— Будем заново отстраивать, — говорю я. — Но не сейчас, потом когда-нибудь. А пока мне нужен здесь погреб, соленья зимой хранить. Только вот земля промерзает, топить-то пока не будем, так что давайте, глубже копайте. Глубже.

Работяг мне нашёл физрук. Летом он обычно вкалывает в стройотряде или в бригаде шабашников. Иногда зарабатывает неплохо, иногда — очень хорошо, а иногда не зарабатывает вообще — то густо, то пусто. Но связи в мире теневого строительного движения у него имеются хорошие. Крепкие.

Поэтому он с радостью взял на себя не только поиск бригады, но и управление ею. Рабочих он подобрал приезжих, тех что в конце сезона разъедутся и не будут представлять угрозу секретности нашего объекта.

Схрон для оружия, сейф для денег, место, где можно залечь на дно, не связанное ни с кем из нас. Пока я мотался по столицам, новосибирскам да прибалтикам, Платоныч при помощи Гены Рыбкина приобрёл два дома, тех самых, что мы недавно смотрели.

Нотариус оформил сделку на покупателей на основании выданной им же доверенности. Для регистрации в исполкоме этих доверенностей тоже хватило. Лиц, на которых выставляли доверенности, подобрал Гена, как и нотариуса. Всё прошло гладко и без вопросов, а главное, как говорится, все довольны, а концы в воду.

Дома находятся в шанхае за вокзалом, неподалёку от убогого краснокирпичного дворца цыганского барона, гаражного кооператива и базы. Улица здесь оживлённая, сутра до ночи по ней громыхают грузовики, везущие в город и из города стройматериалы, продовольствие, сельскохозяйственные, промышленные и все другие виды товаров.

Первый домишко у нас плохонький да бедненький, заброшенный, покосившийся, лихим людям неинтересный, взять в нём нечего. А тот дом, что находится через пустырь от этого, выглядит совершенно обычным. Дом, как дом, тут все такие. Правда вокруг него пустырь и нет соседей, глуховато, жить некомфортно, но кто на это посмотрит.

И ещё не слишком удобно, что стоит он позади базы стройтреста, как раз там, где постоянно крутятся фуры с грузами. Вечный грохот и запах соляры. Правда для нас это, как раз, преимущество, ведь это значит, наши собственные машины совершенно не будут бросаться в глаза и вызывать ненужные вопросы у соседей.

Ну а грузы, в случае необходимости, будут переноситься через заросший и превратившийся в непролазные кленовые джунгли пустырь за забором.

Паша Круглов в моё отсутствие устраивается водителем на швейку. Игорь Зырянов, поскольку официально не имеет возможность управлять машиной, получает должность референта директора. И поскольку, я прям чувствую, у нас с ним рабочие интересы вечно будут совпадать, я всегда буду рад его подвезти. Так что у Скачкова должности помощников всё ещё остаются вакантными.

Выбить себе персональный автомобиль оказывается очень непросто. Кое-как директор получает из министерства разрешение на дополнительный машину. Разумеется о персональном закреплении за мной и речи быть не может, так что видавшая виды раздолбанная двадцать четвёрка получает статус дежурного авто, но по негласному распоряжению использовать её сможет только комитет комсомола, то есть я и никто другой.

Все эти утряски и кадровые перестановки происходят во время моего отъезда. А теперь, вернувшись, я ставлю задачу шабашникам. Работают они быстро и получают деньги налом. Всем хорошо, ещё бы бетон быстрее схватывался.

— Копайте, братья, копайте, — говорит им физрук.

Я жму ему руку и еду к Платонычу. Сегодня-завтра прибудет арсенал. Временно его разместим во втором доме, в офисе, так сказать, но работы нужно заканчивать как можно скорее.

Платоныч варит кофе и накрывает на стол. Элегантно, как он умеет.

— А где Андрюха? — интересуюсь я.

— К барышне пошёл. У них сейчас очень активно дружба развивается.

— Дело молодое, — улыбаюсь я.

— Это точно, — смеётся Большак, намекая, что и сам-то я ещё не слишком стар, внешне по крайней мере.

Ну да, это правда.

— Завтра выдаём первую партию коньяка, — говорит дядя Юра.

— Помню, как же, — киваю я. — У нас же завтра в казино презентация. В лучших традициях капиталистического будущего. Боюсь, как бы Печёнкин не сгорел от неконтролируемого потребления халявы.

— Презентация… А ты сам, Егор, за капитализм или против? — спрашивает Большак. — Не пойму я как-то.

— Я, как ни странно, против коррупции, дядя Юра. И против превращения государства хрен знает во что, в набивание собственных карманов, понимаешь? Вот мы самолёты делаем?

— Делаем, — соглашается он, разливая кофе.

— А потом перестанем. Боинги и Эйрбасы заплатят каким-то типа ответственным лицам и они заявят, что мол наши производства морально устарели и нам дешевле и правильнее их не развивать и не совершенствовать, а закрыть и покупать готовые самолёты за границей. Представляешь?

— С трудом, честно говоря.

— Вот именно, с трудом. Это лишь один из миллиона примеров. Я, естественно, упрощаю, но смысл от этого не меняется. Будем продавать энергоресурсы, а всё остальное купим, у нас же ресурсов дох*я, правда? Прошу извинить за бедность речи. Ну, а когда трубу нам обрежут и обложат санкциями мы что будем делать? Правильно, вот тогда и начнём всё развивать, а пока гром не грянет беспокоиться не о чем. Это я к чему? А к тому, что не хочу снова этот стыд, хочу по-другому. И дело здесь не в том, капитализм или социализм, мы и то и другое так извратим, что любо дорого. У нас так-то ни того, ни другого и не было никогда. Капитализм, конечно, более жизнеспосо…

Я не успеваю закончить мысль, потому что заходит Трыня с совершенно счастливым лицом, так что смущать его апокалиптическими картинами будущего даже совестно становится.

— Как там красавица твоя поживает? — спрашиваю я.

— Нормально, — широко улыбается он.

— Ну, за счастье наших детей! — усмехаюсь я и поднимаю чашку кофе.

На презентацию коньяка я еду на скачковской двадцать первой, потому что моя служебная настолько убитая, что мне приходится раскошелиться на ремонт и восстановление приличного внешнего вида.

Разумеется, оплачиваю весь ремонт я сам, из собственного кармана. Реконструкция проходит в гараже в деревне Красной. Этим занимается Пашка и обещает более-менее приличный результат. Ну а пока моя чёрная волжанка омолаживается, я ношусь на скачковской.

Здесь уже стоит «Алтай», один из двух выбитых для меня Печёнкиным. Пока он, Печёнкин то есть, не сорвался с крючка нужно его использовать по полной и постараться зацепить ещё крепче. Второй аппарат я хотел отдать Платонычу, но он отказался, поскольку проводит в машине совсем мало времени. Стало быть, телефон будет простаивать. Поэтому мы решили поставить его в машину к Скачкову. Один ему, один мне.

Скачковская тачка благодаря этому автоматически превращается в передвижной командный пункт. Тимурыч, кстати тоже время зря не терял и обивал пороги в горкоме. Благодаря этому, под его началом оказался не только отряд юнармейцев-школьников, но и объединение для молодёжи от семнадцати лет на базе ДОСААФ и частично военного училища.

Джинса прёт, хоть продажи мы ещё и не начинали по сути, лишь пробно выбросили в нескольких сельпо по области, выдав за «костюм брючный, Чехословакия». Коньяк тоже пошёл, а вскоре и виски начнём выдавать, как только Док закончит свои эксперименты.

В казино сегодня оживлённо. Слухом земля полнится, вот народ и собрался на неведомую презентацию. В условиях дефицита пропагандировать товар, который днём с огнём не найдёшь, довольно странно, конечно. Но сегодня мы просто познакомим народ с новым для нашего рынка напитком.

Сомелье, привезённый специально из Москвы, предложит всем желающим по одному глотку и расскажет насколько «Курвуазье» прекрасный, замечательный и просто потрясающий коньяк. Тут уж, какие этикетки нашлись в нужном количестве, то и производим, притом, что коньяк действительно очень хорошего качества. Вот такое тут у нас бутлегерство.

Первым, кого я встречаю, оказывается Печёнкин. Ну, как без него-то?

— Здрасьте, Глеб Антоныч, — приветствую я его.

Он кривится и морщится, будто лимон съел:

— Здорово, Брагин.

— Экая у вас судорога, — усмехаюсь я. — Я вам там ящик коньяка подготовил, в честь нашей доброй дружбы. Так что водителя пришлите, пусть заберёт.

— Угу, — кивает он и проскальзывает мимо.

Неблагодарный.

Я замечаю сомелье и направляюсь к нему и в этот момент:

— Брагин!

О, этот голос ни с каким другим не перепутаешь.

— Ну, конечно, — продолжает он, — где же ему ещё быть, как ни в грязном притоне! Я даже и не удивлён. Вот совершенно не удивлён.

Я поворачиваюсь на эти знакомые гермафродитские звуки. Точно, он, стоит и в ус не дует. Снежинский, кто же ещё.

— Ого! — расплываюсь я в улыбке. — Какие люди ищут меня по притонам города. Так ты, значит, ещё и игрок? Азарт у тебя через край плещет, да?

Он стоит передо мной в моём казино с великолепным персоналом, оборудованием и баром, в моём же «брючном костюме, производства Чехословакии», собирается нахаляву пить мой «Курвуазье» и смеет говорить, что это грязный притон? Так он же ещё и на Новицкую поклёп соорудил, козья морда.

— Это ты удачно зашёл, — зловеще улыбаюсь я, намекая, что мол давно мы свежей кровушки не пили. — Ты мне как раз очень нужен был. Очень!

— Попридержи-ка! — со скандальными нотами, чуть повышая голос, заявляет он. — Мы на брудершафт ещё не пили.

— Сейчас выпьем, — поигрываю я бровями. — Столько выпьем, сколько примут в себя наши бренные тела. Нет, ну как же я счастлив, Эдик, что ты сам меня нашёл, честное слово. Теперь ведь я тебя не отпущу. Живым.

В его взгляде мелькает лёгкое недоумение и едва уловимая тень тревоги. Прекрасно, замечательно, ты у меня сегодня попляшешь, подлая ябеда. Я делаю шаг в его сторону, но в этот момент меня легко хлопают по плечу. Я оборачиваюсь и вижу Пашу Круглова.

— Егор, — шепчет он, наклонившись ко мне, — директор только что в машину звонил. Просит подъехать.

— Сейчас?

— Там зам по сбыту избили. Говорит, очень сильно…

8. Второй удар подряд…

— Извини, Эдик, — с сожалением вздыхаю я. — Придётся уехать ненадолго, но ты меня дождись, ладно? Я вернусь, и мы с тобой обязательно закончим.

— Была нужда, — говорит он, брезгливо складывая тонкие губы. — Хлеб за брюхом не ходит.

— Это ты точно подметил, — снова вздыхаю я. — Ну что же, значит брюхо само придёт за тобой. И челюсти с острыми зубами, и руки с длинными когтями.

— Пьяный что ли уже, — пожимает он плечами и отходит в сторону.

Ладно, он от меня всё равно никуда не денется.

Я выхожу из казино и сажусь в машину. Ехать нам недалеко. Сегодня дежурит трёшка, так что Спицина доставили туда. Подъезжаем одновременно с директором.

— Что случилось, Олег Константинович? — спрашиваю я.

Он крутит головой, осматриваясь, а потом сообщает полушёпотом:

— Это из-за костюмов. Из-за джинсы.

— Как так? С чего вы взяли?

— Так мне Дима же и сказал. Он позвонил в скорую, а потом мне. Сказал, что мол это из-за наших костюмов и что мол говорить, когда спросят, кто меня избил.

— А вы что посоветовали? — хмурюсь я.

— Хулиганы, конечно. Хотели деньги отнять, но он не подчинился. Вот они его и отделали, а потом их кто-то вспугнул, и они убежали.

— Без денег? — уточняю я.

— А вот этого я не знаю, — пожимает плечами Ярцев. — Ну что, пойдём, попробуем его навестить?

Пойдём. Приходится применить весь имеющийся у директора фабрики ресурс, чтобы добиться посещения потерпевшего. Он лежит в четырёхместной палате, голова замотана, глаз чёрный, лицо синее, губы как вареники, во взгляде тоска и печаль.

— Сотрясение мозга, — говорит Спицин, сразу как мы входим. — Хулиганы хотели деньги отнять.

Он скашивает глаза, пытаясь проследить, чем заняты его соседи по палате и прислушиваются ли к его речам.

— Врач обещал через несколько дней выписать, — громко произносит он и замолкает. — А ещё трещина ребра.

— Какого, Дмитрий Аркадьевич? — спрашиваю я.

— Вот этого, — вращает он рукой над животом. — Наклонитесь надо мной.

Мы с Ярцевым переглядываемся и наклоняемся.

— Это Вова, — начинает шептать Спицын. — Вова Загрёб.

— Чего загрёб? — настораживается директор. — Сколько загрёб?

— Да не, Константиныч, это у него кличка такая. Вова Загрёб, — шепчет зам по сбыту. — Он так и сказал, я говорит, Вова Загрёб.

— И чего ему надо было?

— Он сказал, что типа это мой город и кто в моём городе дела там, ну… цеховые, короче… делает, тот должен налог платить.

— Налог? — переспрашиваю я.

— Да, — подтверждает Спицын, — налог. Или пошлину… Забыл… В общем, неважно, налог или пошлину.

— И насколько велика эта пошлина? — интересуюсь я.

— Не знаю, я сказал, что х*й вам, твари, а они, значит, вдвоём меня и уделали.

Спицын пребывает в эйфории на фоне своего жертвенного героизма, а вот я хорошим настроением похвастать не могу. И откуда опять у нас утечка-протечка? С радостью подумал бы на Суходоева, да только он здесь, скорее всего, не причём. А кто причём? И что ещё за Вова такой? И Цвета, как на зло, нет. Когда он, интересно, из Красноярска своего приедет…

Привык я за Цветом, как за стеной в криминальном мире… Блин. Хоть к табачному капитану иди за справкой. Поди по старой дружбе расскажет, что это за Загрёб такой. А то и к Суходоеву сходить можно, пусть отрабатывает свои каверзы. Хотя он, конечно, может и нагадить, козья морда.

Мы некоторое время ещё сидим со Спициным, а потом прощаемся. На него начинает действовать успокоительное, да и чего просто так сидеть, ничего больше он не скажет. Мы выходим в коридор и впереди я замечаю… Суходоева. Нет, его только помяни, он уже тут как тут.

Немного непривычно видеть его в штатском, я даже начинаю сомневаться, он это или нет. Но нет, он, точно он.

Он выходит из палаты в дальнем конце коридора и, не оборачиваясь, быстрым шагом идёт в сторону выхода. Хм… Мы с Ярцевым идём в ту же сторону, и в конце коридора я останавливаюсь. Кого он здесь посещал?

— Что такое? — спрашивает директор.

— Тот человек… из какой он двери вышел, из этой или из той?

— Я не посмотрел, — пожимает плечами Ярцев. — А что? С этой стороны коридора женские палаты вообще-то.

Женские, женские… Я распахиваю дверь и наталкиваюсь на удивлённые, хмурые и незаинтересованные взгляды пациенток, замотанных бинтами и светящих фонарями фингалов. Извечная тема любви. Бьёт значит любит…

— Извините, — говорю я, пробежав по лицам быстрым взглядом, и закрываю дверь.

Делаю пару шагов и берусь за ручку следующей палаты.

— Это что у меня тут за хулиганство! — раздаётся вдруг окрик, и я замечаю крупную медсестру, спешащую с другого конца коридора. — Это что за безобразие! Я вам покажу, как подглядывать!

— Пошли, Егор, — испуганно шепчет Ярцев и тащит меня за рукав. — Ну её к лешему, бабу эту.

Неохотно, но убираю руку от двери. Что с того, что я просканирую все дамские палаты, как понять-то, к кому из них Суходоев приходил?

— Мы тут гражданочку одну найти не можем, — обезоруживающе улыбаюсь я несущемуся на всех парах локомотиву в белом халате. — Суходоеву. В какой палате она у вас?

— Нет у нас такой! — гневно гудит и пышет горячим паром медсестра-паровоз. — Посещения сейчас запрещены. Быстро выходим из отделения!

Мы выходим. Я возвращаюсь в казино, но Эдика Снежинского уже не оказывается и, покрутившись немного среди посетителей, я иду домой, падаю в постель и сплю, как русский богатырь в сказках, набираясь силушки от матери сырой земли, вернее от гэдээровского дивана.

Утром я вскакиваю и бегу к Печёнкину. Вот же жизнь пошла, дня не могу без него прожить.

— Занят, — бросает Лариса Дружкина, не отрывая глаз от бумаг.

— Как занят? Ларчик, это же я, спайдермен Егор Брагин. Ты что не узнаёшь?

— У него делегация из Москвы. Будет мероприятие приуроченное ко Дню шахтёра, вот они там и кумекают чего-то.

— Чего там кумекать-то? Взять всё и поделить, правильно я говорю? Лариса, да что с тобой? Ты на себя не похожа. Особенно, если сравнивать с тем, как ты выглядела в нашу последнюю встречу.

— Брагин! — злится она и покрывается нежно-розовым румянцем.

— Ты что, влюбилась? — как бы растерянно спрашиваю я. — И кто этот счастливчик?

— Так! — она встаёт и протягивает руку с вытянутым указательным пальцем. — Пошёл вон!

— Вот так, — печально вздыхаю я. — Люди неблагодарны. Я спас её от ожогов первой степени, а она… Ладно-ладно, молчу. Ларис, ну ты чего такая серьёзная, правда? Вот держи, может, это тебя немного развлечёт.

Я протягиваю ей свёрток.

— Что это? — недоверчиво смотрит она. — Опять подлянка какая-то?

— Ты пришла ко мне на хаус в джинсах фирмы Леви Страусс.

— Чего? — хмурится она и разворачивает подношение. — Брагин! Это чё такое?!

— Тише, начальника потревожишь.

В её руках оказывается фирменная джинсовая куртка, глаза разгораются а волосы даже встают немножко дыбом, как у Бонни Тайлер, у той что «Ай нид э хиро». Правда, эта песня ещё года через четыре появится.

— Что это? — снова спрашивает она, но уже шёпотом.

— И штаны там ещё. Беги примерь, очень надеюсь, что подойдёт. Сердце прям из груди выпрыгивает.

— Брагин! Ну… ну, ты даёшь! Это же фирмá.

— Ларис, ну, конечно, фирмá. Разве такой шикарной девушке, как ты, можно что-то нефирменное предлагать?

На её лице отражается внутренняя драма, а выражения меняются как в калейдоскопе. Она с явной неприязнью смотрит на дверь в кабинет шефа, с мукой страсти на джинсовый костюм в своих руках, и с тревогой на бумаги на столе.

— Ай, — принимает она решение и отчаянно машет рукой, — снова проверю. Посмотри, чтоб никто не трогал, ладно? Это для приказа на присвоение званий и награждений. Пофигу, всё равно из-за тебя сбилась уже, заново начну.

Она выскакивает за дверь, а я сажусь на её место и начинаю проверять фамилии. Блин, опять Суходоев. Капитана ему дают. Вот же проныра, подсуетился… О… И Гена здесь. Только ему не звание, а нагрудный знак «Отличник милиции». Фигасе, Суходоев… Я беру из пачки чистый бланк представления и заправляю в печатную машинку.

Тук-тук-тук-тук, по клавишам, раз-два и готово. Теперь Гена будет у меня и со знаком и с капитанскими погонами. Суходоевский бланк я засовываю в карман, а в списке замазываю его фамилию тонким слоем «Штриха». Дую, подсушивая, и впечатываю Рыбкина. Из младших лейтенантов — в капитаны, вот они рты поразевают. Надо было ему полкана дать.

Только встаю из-за стола, вбегает Дружкина в костюмчике.

— Идеально! — выпаливает она. — Как тут и было!

Глаза сияют, щёки пылают, грудь волнуется, распирая грубую джинсовую ткань.

— Ларусик, ты просто секс-бомба!

— Ну что ты за скотина, Брагин, — беззлобно бранится она.

— Вот ты зря, это, между прочим, комплимент.

— Ага, спасибо за комплимент, бомба, да ещё и секс. Я тебе проститутка что ли? Так и быть, на первый раз прощаю, но вообще, за языком следить надо.

— Прости, не сдержался от красоты твоей неземной. Ладно, раз к шефу нельзя, тогда я пойду. Не знаешь, когда освободится?

— Думаю, теперь только в понедельник. У них ещё банкет, баня, природа.

— Смотри, в баню с ними не ходи.

— Брагин!!!

— А праздничное собрание когда?

— Завтра. Ладно, иди уже, мне ещё с этими званиями да наградами возиться. Спасибо! Сколько я тебе должна, скажи!

— Как ты могла! — изображаю я праведный гнев.

— Ну ладно, Брагин, прекращай паясничать, а то поверю.

— Ларчик, денег я с тебя точно не возьму.

— Что?!!!

Она посылает в меня рой звенящих стрел Амура, а я прячусь от них за массивной деревянной дверью.

Едем в казино, я себе там офис организовал для встреч делового характера. Ну, не в комитет же комсомола мне Журавлёва вести. Незачем ему знать о моей активной общественной жизни.

Меня встречает Лида.

— О, привет, мон амур! — приветствую её я. — Ты чего приехала? На кого Моисея своего бросила?

— Кого?

— Мишу Бакса.

— А, Мишу… — она чуть смущается. — Куренков вызвал. Велел приехать, хочет чего-то.

— В Москву, наверное, будет блатовать, — многозначительно говорю я. — Пошли, зайдём ко мне, пошепчемся.

— В какую ещё Москву? — хмурится Лида, шагая следом за мной.

— В московскую, в какую же ещё. Хочешь конфетку? «Коровка» рижская, держи. Это я его надоумил. Пора тебе на более высокий уровень подниматься. Ещё бы и Бакса твоего туда вытянуть, да это пока проблематично. Но я думаю об этом.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я не даю.

— Не морочь голову, Лида. Он уголовник, а ты сотрудница. Толковая, между прочим. Всяко может случиться, может, ещё и поженитесь, может ты его на светлую сторону перетянешь, или наоборот, он тебя на тёмную перетянет. Не знаю, но не вздумай сейчас отказываться. Когда ещё такой шанс появится. У тебя карьера, как ракета прёт. Принеси мне бутылку коньяка французского, пожалуйста, и подумай хорошенько.

Кабинет у меня скромный, тут даже окна нет. Стол, телефон, стул, ещё два стула для посетителей. Вот и всё. Фолиантов с бухгалтерией и бара с элитными сортами виски нет. Кирпичные стены, выкрашенные зелёной масляной краской и яркая лампа под потолком.

Да ещё несколько фотографий с охоты в рамочках на стене. Есть и та, где я подаю ружьё Ильичу. Лишней точно не будет.

Я снимаю трубку и заказываю Новосибирск за счёт стадиона. Эти расходы мы, разумеется, компенсируем, а директор кладёт их в карман, но это его дело. С КГБ соединяют быстро.

— Прокудин.

— Здравствуйте, Артём Игоревич. Это Брагин. Извините, если отвлекаю, я уточнить хотел, приходил Журавлёв?

— Привет, Егор, не отвлекаешь, всё нормально. Да, приходил, неплохо поговорили, думаю, будем сотрудничать. То есть можешь по намеченному плану работать.

— Хорошо, я вас понял. Спасибо.

Я кладу трубку и в мою келью заходит Лида с коньяком. За собой она ведёт новосибирского нач. торга Журавлёва.

— Здравствуйте, Егор Андреевич, — кивает тот и осматривается.

Глаза его сегодня кажутся цепкими и юркими, а сам он выглядит спокойно, страха нет, гонора, впрочем, тоже нет.

— Здравствуйте, Максим Альбертович, — я протягиваю ему руку. — Присаживайтесь.

Он отвечает на рукопожатие и опускается на стул, расплываясь на нём, как ждун.

— Чай, кофе, может выпьете что-нибудь? — проявляю я любезность.

— Э-э-э… — мешкает он пару мгновений. — Кофе, пожалуй. Если не затруднит.

Лида выходит, а мы остаёмся одни и какое-то время молча смотрим друг на друга.

— Спасибо, что приехали, — нарушаю я паузу.

— Кажется, это было предложение, от которого нельзя отказаться, — чуть пожимает он плечами.

— Единственное, чем мы действительно владеем в этой жизни, — хмыкаю я, — это добрая воля.

— Пожалуй, — сразу соглашается он, хотя ни секунды не обдумывает, сказанное мной.

— Это вам, — протягиваю я ему бутылку. — Маленький подарок в ознаменование начала плодотворного сотрудничества и, кто знает, долгой дружбы.

— О, какой… Я такого и не видел никогда…

— У нас есть канал, — усмехаюсь я. — Скоро и виски появится. Но это не совсем по вашей части, как я понимаю, хотя не сомневаюсь, что нужные контакты у вас имеются. Подумайте. Я вас пригласил, потому что верю, что сила в единстве.

Я сжимаю кулак и демонстрирую его своему гостю.

— Понимаете меня?

Он хмурится, вероятно, воспринимая кулак, как продолжение предыдущего разговора.

— Позвольте пару слов, так сказать, ретроспективно, — говорю я. — Наша прошлая встреча прошла на эмоциях.

Он начинает ёрзать.

— Но если у нас не возникнет предпосылок к возобновлению того разговора, я готов считать вопрос исчерпанным, понимаете меня? Если Денис…

— Об этом не беспокойтесь, — горячо перебивает он. — С сыном я поговорил, он всё понял. Он же ещё мальчишка…

Сказав это, он осекается, поняв, что я-то, собственно, тоже мальчишка.

— Это верно, — киваю я. — Многие мужчины хранят мальчишеский дух до конца жизни. Просто хочу, чтобы вам было всё предельно ясно, с самого начала. Я надёжный друг и хороший товарищ. Но если наступить мне на мозоль, можно потерять всё. К сожалению, список потерявших за последний год весьма существенный. Вы, я думаю, навели справки.

— Нет никакой необходимости наводить такие справки, мы больше не собираемся наступать вам на мозоли.

— Отлично, — киваю я. — Это стремление обоюдно, тогда давайте перейдём к делу. Я хочу, чтобы мы с вами занялись взаимовыгодной торговлей. Вот в этой коробке…

Я встаю, выхожу из-за стола и наклоняюсь к стоящей на полу картонной коробке. Случайно задев рамочку, я сбрасываю фотографию на пол. Проклятая неуклюжесть. Журавлёв наклоняется и подбирает рамку с пола, но, прежде чем отдать её мне, задерживается на ней взглядом.

— Я так и думал, — бормочет он.

— Что, простите?

— Нет-нет, прошу прощения… А впрочем, думаю, лучше жить без недомолвок, правда? Я ожидал, что у вас есть покровители в Москве, и эти карточки подтвердили мои предположения.

— Полагаете было нескромно развешивать их здесь?

— Что вы, полагаю, для дела это просто необходимо. Я бы сделал точно так же. И вот, я всё-таки скажу. Ваша знакомая будет окружена забо…

— Спасибо, но этого как раз не нужно. Просто забудьте о ней. Так вот, в этой коробке находится то, с чего мы с вами и начнём.

Я показываю ему товар лицом и предлагаю взять содержимое коробки в качестве образцов.

— Очень хорошо сделано, качество великолепное, — кивает Журавлёв. — И ткань, и фурнитура, и упаковка. Да и сшито неплохо, нужно быть действительно спецом, чтобы отличить эти швы от настоящих. Поздравляю.

Вот собака, расколол. Ну, да ладно, чего уж там.

Мы обсуждаем ещё какое-то время вопросы связанные с поставками и документами, а потом я приглашаю Денискиного папку на обед.

— Это прямо напротив, в ресторане «Солнечный». Там вполне неплохо. Сейчас подойдём к нашему бару, пропустим по стаканчику на аперитив, и потом сразу обедать.

Он хвалит бар и заведение, находя, что оно ничуть не хуже, чем в Новосибе. Мы легко и даже дружески болтаем, словно и не было позавчерашнего напряжения. Разумеется, всё это видимость, и что там внутри покажет время, но видимость эта вполне приемлемая.

Мы выходим на улицу. Моя машина стоит в нескольких метрах от входа. К счастью, парковки у нас бесплатные и машин в городе не слишком много. Когда мы идём мимо, дверь открывается и из «Волги» появляется Паша.

— Егор, — говорит он и протягивает мне трубку. — Тут Большак звонит.

— Юрий Платонович? — спрашивает Журавлёв, уважительно глядя на мой, практически мобильный, телефон. — Передавайте ему поклон.

— Привет, дядя Юра, — говорю я, прикладывая трубку к уху.

— Привет, Егор. Слушай, у нас тут ЧП небольшое.

— Да? — напрягаюсь я.

— Дока избили. И хорошенько так. Его сейчас в областную везут.

— И кто? — спрашиваю я, хотя что-то мне подсказывает, что ответ мне известен…

9. А кто это у нас тут?

— Хулиганы какие-то, — говорит Платоныч. — Загреб или что-то в этом роде, странное имя какое-то.

— Понятно.

Обедать мой новый партнёр идёт без меня. Отправляю с ним Лиду, а сам прыгаю в машину и еду к Рыбкину.

— Дядя Гена, здорово. Можешь мне посоветовать какого-нибудь спеца по местным блатным и разным приблатнённым?

— Могу. Динмухаметов. Есть такой дед.

— Дед?

— Да, он на пенсии уже, но дело своё знает, не голова а картотека. Местные у него вообще все на учёте, а кроме них ещё и по союзу неплохо ориентируется.

— Отлично. Как его найти?

— Да хрен его знает как. Он же на пенсии. Может, на даче торчит, может, по лесу бродит.

— Телефон есть?

— Не знаю. Могу поспрашивать. Кстати, завтра будет сборище ментовское по случаю Дня шахтёра, так вот, он обязательно будет. Всегда ходит на эту байду.

— А ты сам пойдёшь? — спрашиваю я.

— Придётся. Мне там значок какой-то вручать будут.

— Значок?

— Лучше бы зарплату накинули, — качает он головой.

— Дядь Ген, а ты чего так долго в младших лейтенантах, а? По моему разумению ты бы мог уже капитаном быть.

Он смотрит на меня, как на дитя не разумное и, кивнув, говорит:

— Ну, пойди да скажи Печёнкину, пусть капитана даст, я не против.

— Скажу, ладно, — хмыкаю я. — Слушай, а ты можешь меня познакомить с этим Динмухаметовым?

— Ну, пошли со мной на собрание, познакомлю.

— А меня пустят?

— Со мной пустят. Зачем он тебе дался, не пойму?

— Динмухаметов? Да появился тут какой-то Загрёб. Разузнать хочу кто такой и где найти его.

— Не слыхал такого. Может, залётный какой?

— Может и так…

— Ты кстати, помнишь, тачку списанную спрашивал? Я нашёл одну такую.

— На ходу?

— Можно сделать в принципе. Ну, так, вроде пыхтит ещё маленько. ЕрАЗ. Надо съездить глянуть и это… сам понимаешь…

— Сколько?

— Пять, — твёрдо говорит Гена.

— Дядя Гена, алё! За убитого Ерофеича, который сам даже не едет? Две. И это максимум. Чья тачка, кстати?

— Монтажный трест.

— Если сделают ремонт, дам… — я задумываюсь.

— Пять! — кивает Гена.

— Давай так, лично тебе дам пятьсот. А им — три.

— Всего должно быть четыре, — не соглашается он.

— Вот же ты торгаш! Три с половиной, и точка. И оформи на себя. И сделают пусть по-человечески, чтоб не ломалась каждые сто километров.

Док рассказывает примерно такую же историю, что и Спицын. Только, в отличие от сбытовика, он воспринимает ситуацию крайне нервозно и требует, извинений, компенсацию и гарантии безопасности на будущее. За нас он отдуваться не желает, тем более, что к финансам никакого отношения не имеет.

После больницы я еду к Скачкову, а Большак возвращается к себе. Тимурыч занят формированием организации, дел у него сейчас невпроворот. Скоро начало учебного года и надо всё успеть обустроить и людей набрать, а желающих у него довольно много. Это как раз хорошо.

Конечно, люди непроверенные, не ставшие частью братства, но на некоторые задачи уже вполне пригодные. Например, на усиление охраны нашей разливочной базы. Мы обсуждаем, кого отправить на работу и как лучше это всё организовать, когда приходит Паша Круглов, ждавший меня в машине.

— Большак звонил, — говорит он. — Сказал, что в Спортпромторг груз пришёл.

Блин, бункер не готов ещё… Ладно, сложим пока в бане.

— Поехали, Виталий Тимурович, — киваю я и встаю.

Скачков, не говоря ни слова, тоже поднимается и начинает закрывать своё хозяйство. Мы выходим, я отпускаю Пашу с Игорем и уезжаю со Скачковым. Мы едем к Облпотребсоюзу. Там я нахожу Большака и он показывает мне «зилок», стоящий во дворе.

Я забираюсь в кабину к водителю. Сам дядя Юра садится в «Волгу» к Скачкову. В операции участвуем только мы, самые доверенные лица. Мы выезжаем в сторону базы стройматериалов в нашу штаб-квартиру. Загоняем грузовик во двор и выгружаем из него свой груз. Водитель сидит, не выходя из кабины.

Сначала приходится вытащить палатки, котелки, туристское снаряжение, кеды и прочую дребедень, а потом уже появляются наши ящики с нелепыми наклейками «Клюшка для хоккея с мячом».

Мы оттаскиваем «клюшки» в сторонку и загружаем обратно в кузов весь остальной хлам. Грузовик уезжает, мы запираем за ним ворота и затаскиваем ящики в баню. Блин, втроём, да ещё и с учётом больного плеча, работёнка та ещё.

— Ну что, товарищи, — говорю я, вытирая лоб ладонью, — посмотрим, что тут у нас за клюшки?

Всё чётко, в соответствии с оформленным заказом и переданными денежными средствами. Десять китайских АКС со складными прикладами, type 56−1, трофейные. Три нагана, четыре ТТ, один бесшумный ПБ на базе «Макарова», один гранатомёт и одна американская М-16, положенная в качестве подарка, вероятно. Я её не заказывал и не оплачивал. Ну, и боеприпасы.

— ТТ китайские, — говорит Сачков, осматривая арсенал.

— Не, не должны, я просил наши, советские.

— Вот этот точно китайский… А эти… Эти наши, да, но старые, довоенные ещё.

— Как знаете? — спрашивает Большак.

— Да вот, по насечкам на затворе. Тут они редкие, чередующейся длины и глубины, а сейчас делают частые и одинаковые. Вот эти чёрточки. Надо бы их проверить все.

— Тир нужен, — киваю я. — В хозяйстве вашем тир предполагается?

— Ну, я предварительно в училище договорился, с батей твоим, кстати, что будем приходить стрелять.

— А в ДОСААФ?

— Не разговаривал ещё, надо провентилировать.

— Короче, надо как-то по одному стволу всё это проверить. Собаки, китайский ТТ подсунули.

— Ну, так и калаши все китайские.

— Это да, наши нельзя было. Потом, может быть, в следующие разы…

— Ладно, — кивает Скачков. — Где оружейку будем устраивать?

— Пока в дровяник положим и поленьями закидаем, а когда место подготовим, перенесём. Надеюсь, через несколько дней уже.

Я выбираю один ТТ и засовываю за пояс сзади. Блин тяжёленький, конечно. Если выпадет, беда будет. Надо, сделать бумагу с заявой, типа нашёл, иду сдавать в милицию. У меня в девяностые был кореш, Санёк, он несколько лет так ходил. С пушкой и бумажкой. Правда, когда его приняли, бумага эта, не очень помогла, но там помимо ствола ещё другие вопросы были. Нервы ему изрядно помотали, но посадить так и не посадили. Не зря у него кличка Зорро была.

Закончив с тяжёлой физической работой, мы уезжаем из ставки. Завозим домой Платоныча, и, поскольку парней я уже отпустил, я прошу Скачкова подкинуть меня к «Кавказской кухне». Цветовские там постоянно тусуются. Пока его нет, придётся пообщаться с ними.

В это время кафе полное. Контингент, конечно, специфический, лихой и дерзкий. Но не весь, вперемешку с какими-то совершенно ботаническими ниишниками и их жеманными дамами.

Вместе с клубами дыма в воздухе переливается напряжение, каждую секунду готовое вылиться в конфликт. Пьяно смеются девушки, производящие впечатление опытных и доступных. Вокруг них крутятся здоровые парни с хищными и пропитыми глазами.

Рожи те ещё. Юный комсомолец, хоть и со стволом за поясом, выглядит здесь довольно чужеродно. Я останавливаюсь посреди зала, привлекая заинтересованные взгляды любителей докопаться.

— Не меня ищешь, миленький? — хрипло смеётся над ухом довольно молодая девка с начёсом и яркими бирюзовыми тенями.

— Э, чё-то я не понял-на! — тут же доносится недовольный пьяный бас. — Ты чё, сука, бабу мою лапаешь?! Иди сюда-на!

Девка хохочет, чувствуя себя, должно быть, роковой, желанной и привлекательной. Я снимаю с себя её руку и молча направляюсь к столику, где сидят Карп и Михась толстый, жилистый коротко стриженый кент с бесцветными бровями и ресницами. За всё время ни разу не видел на его лице улыбки.

— Здорово, пацаны, — киваю я, и в тот же момент на плечо мне ложится тяжёлая рука.

— Ты чё, сука, не понял? — говорит обиженный ухажёр, чья возлюбленная только что вероломно меня ласкала.

Навстречу ему тут же поднимается Карп, один из лейтенантов Цвета. Он немного полноват, лицо его выглядит мясистым, а добрые глаза и толстые рыбьи губы производят обманчивое впечатление. Впрочем, мой внезапный преследователь сразу всё понимает правильно и мгновенно исчезает.

— Здорово, Бро, — кивает Карп.

— Здорово, — вторит ему Михась толстый и протягивает руку, изукрашенную перстнями.

Я немного беседую с ними на общие темы, типа как дела и не слышно ли новостей от Цвета, а потом задаю вопрос, ради которого пришёл:

— Мне нужен Вован Загрёб. Не знаете, как его найти?

— Чё за Вован такой хитровы**анный? — спрашивает Карп.

— Хозяин города, говорит, и всей области походу, — пожимаю я плечами. — Вот хочу поспрашивать у него, чё почём. Как жить теперь при новой власти.

Карп ржёт, а Михась толстый остаётся максимально серьёзным.

— Я слыхал про него, — кивает он. — Клоун в натуре. Говорят, в Кировском зависает, двинутый на всю голову. Баб портит, беспредельничает, но мне не попадался, дорожку не перебегал.

— Можешь узнать, как его повстречать? Где там в Кировском искать его?

— Спрошу у пацанов. Но так-то не обещаю. Серьёзные люди с ним дел не имеют.

— Спроси.

Парни уже собираются уходить, поэтому мы выходим вместе. Они идут к своей «шестёрке», а я к двадцать первой «Волге», где скучает Скачков.

Я делаю несколько шагов, как от дверей раздаётся:

— Э, слышь, фраерок. Куда разогнался!

Отелло, как есть Отелло. Я разворачиваюсь, и этот ревнивец, ищущий приключений, кидается на меня.

— Чё тебе надо, дурень? — спрашиваю я его.

Он рычит и выбрасывает в мою сторону приличного размера кулак. С небольшую дыню. Колхозницу. С ребёнком решил расправиться? Ну, ты храбрец, твою за ногу. Лови тогда. Я ставлю элементарный блок, отбиваю его руку и бью нижней частью кулака, основанием, по его роже, по удивлённой и обескураженной роже. Правой рукой по правой скуле. Как молотом. Бум! Плечу больно, вообще-то.

Его ведёт, коробит и корёжит, но парень он крепкий, так что остаётся стоять на ногах. Ресницы только хлопают, как крылья бабочки, и губы бесформенно расползаются, будто он сейчас расплачется.

Чтобы поставить точку, мне приходится вбить колено в его звенящую бубенцами бездну и легонько, буквально мизинчиком, толкнуть. Он падает, тихо воя.

Михась с Карпом, двинувшие было мне на подмогу, останавливаются и, переглянувшись, возвращаются к своей машине. Я тоже иду к своей. Возлюбленная поверженного титана истошно вопит, стоя на крыльце:

— Убили!

Скачков заводит мотор и не говорит ни слова о проведённом мной поединке.

— Виталий Тимурович, — нарушаю я молчание минут через пять. — Дела закручиваются, и если сейчас ещё можно выскочить из поезда, то совсем скоро это станет практически невозможно. Я вас в этот поезд затащил, а поговорить по душам не поговорил. Не спросил даже, вы ехать-то желаете? Это, признаюсь, исключительно из эгоизма, вернее нет, это из страха, что вы откажетесь. А так вроде всё само собой получается, и куда вы теперь уже денетесь. С подводной лодки. Но нет. Если хотите, выходите из игры. Мне без вас будет в разы труднее, но я держать вас не буду. Понимаю, дело слишком рискованное, да и цель какая? Я вот хочу будущее изменить, не смейтесь только. А вам это всё зачем? Явно не ради денег, насколько я смог вас узнать.

Он бросает на меня короткий взгляд и снова смотрит на дорогу. Отвечать не торопится, ну, и я не наседаю.

— Не ради денег, — наконец, говорит он. — Ты прав. И не только потому, что ты меня от пенсионной тоски спас. И так бы приспособился, тренировал бы помаленьку. Хотя, если честно, испугался я, когда выбросили меня и всё, вроде как жизнь закончилась…

Он делает паузу, но потом продолжает:

— Не знаю, как и сказать… Мог бы ответить, что ненавижу всю эту братию блатную лютой ненавистью, за то что брата моего забрали. Сделали таким же отбросом и убили потом. Но не поэтому… Вернее, не только поэтому. За брата я всегда хотел поквитаться и даже ментом стать собирался, но иначе жизнь сложилась. А ты вроде как не мент, да против урок, хоть и водишься с некоторыми. Народный мститель.

Он усмехается такой наивной мысли, а потом продолжает:

— Нет, конечно, ты бабки гребёшь. Но я чувствую, что не ради бабок всё, не такой ты, как они. Не знаю, короче, что тебе сказать. И Платоныч не такой. Вроде вы вне закона, но за справедливость. Может, и не так, но мне проще так думать. Поэтому и остаюсь. Всё равно больше делать нечего, а тут пацанов буду воспитывать. Но учти, тебе буду отдавать только тех, что в мирной жизни себя применить не смогут. Я таких сразу вижу. Понял? На чистых и доверчивых даже не рассчитывай, пусть коммунизм строят.

— Так ещё даже лучше, — соглашаюсь я.

После этого он замолкает и до самого моего дома мы больше не говорим ни слова.

— О, Егор, давай за стол скорее, — встречает меня мама, — пока не остыло. Мы сегодня с отцом подзадержались, и ты вот тоже.

— Мам, пап, я хочу завтра сделать обед для друзей и близких.

— Чего? — поднимает мама брови.

— Есть повод, — улыбаюсь я. — Вернее, несколько сразу будет.

— Это какие такие поводы? — щурится отец.

— Нет, заранее не скажу, но поверьте, поводы вполне важные и серьёзные.

— И кого ты хочешь позвать?

— Да кого, всех тех же. Круг у нас не слишком широкий. Рыбкины.

— Точно надо? — хмурится отец.

— Без них никак, — улыбаюсь я.

Папа Гену недолюбливает, хотя вражды никакой нет, но осадочек, как говорится имеется…

— А ещё кого, Юрия Платоновича? — спрашивает мама.

— Да, его с Трыней. Ну, может, он захочет и барышню свою позвать…

— Ой, и барышня уже, поглядите-ка, — смеётся мама. — Вон у тебя самого ещё нет никого, а у него уже подружка.

— Ну, это ты не торопись, — многозначительно улыбаюсь я.

— Чего?! — сразу делается настороженной мама.

— Всему своё время, — невинно улыбаюсь я. — Мам, только я тебя хочу попросить приготовить угощение. Я утром смотаюсь к тёте Любе, дефицитов каких-нибудь привезу, а потом на собрание пойду, так что…

— Нет, ну ты конечно… — качает головой мама. — А чего не за пятнадцать минут сообщил, так-то если?

— Ну, м-а-а-а-м… Тебе Наталья поможет.

После ужина я звоню Наташке. Она, наверное обижается, что я долго не появлялся, но дел было действительно очень много. Я беру Раджа и жду её на улице. Она выбегает из подъезда, и лицо её светится трогательной детской радостью.

Мы идём гулять, доходим до Набережной, бредём вдоль реки, а потом долго сидим на лавочке и целуемся под покровом опускающихся сумерек. Радж заглядывает нам в глаза, а я держу Наташку за руку и ненароком ощупываю безымянный палец, пытаясь сообразить, какого он размера.

Утром Пашка подъезжает на чёрной двадцать четвёртой «Волге».

— Павел! — качаю я головой. — А ведь неплохо, да?

— Смотри сам, — улыбается он. — Вроде неплохо. Движок перебрали, ходовую перебрали, сцепление новое поставили, вообще нулёвое. Денег тебе это стало, конечно, но результат вот он. Кузов отполировали, в салоне ковёр, чехлы новые натянули. Кожаная оплётка на руле. Магнитола. В общем, можно теперь нормально ездить.

— Паш, ну ты крут! О, и телефон уже поставили. Блин, прямо бомба. Объявляю тебе благодарность и премию.

Он довольно смеётся.

— Ну что, погнали тогда?

Погнали. Мчимся на Южный. Тёти Любы сегодня нет, она на даче, но корпулентная и громогласная Зина, ждёт моего приезда. Она смущается, когда я её обнимаю и отдаёт мне сумки с пакетами, подготовленные Гусыниной.

— Ну, ты бы хоть заглянул как-нибудь, — укоряет она меня. — А то прибежал и сразу убегаешь. Хоть бы посидели, чай попили, и чтоб Любовь Петровна была.

— Заеду, Зина, обещаю. Ты меня знаешь.

— Все вы мужики одинаковые, — хохочет она.

В сердце отзывается тёплое чувство, и я обещаю себе обязательно приехать и навестить их в самое ближайшее время.

Я привожу продукты и мама начинает суетиться на кухне. Потом приходит Наташка с радостными лучащимися глазами и начинает помогать. И мне кажется, что делает она это с особым чувством и радостью.

Я надеваю костюм, повязываю галстук, прицепляю медаль и выхожу во двор. Гена уже здесь. Он тоже при параде, как-никак знак отличника будет получать.

— Чего? — хмурится он. — Чего лыбишься, Егорий?

— Садись, дядя Гена, — киваю я. — С ветерком поедем. Знакомься, кстати, это Павел.

— Ох, етит твою мать! — охает он. — Ты машины, как перчатки меняешь!

— Служебная, дядя Гена, я же большой человек, ты не знал что ли? Садись давай.

Мы едем в Театр оперетты. Пешком можно было минут за двадцать дойти, но мы подъезжаем прямо ко входу, как тузы бубей, на чёрной лайбе. Проходим внутрь без проблем. Никто пригласительные не проверяет, собственно, и пригласительных-то нет никаких.

Я практически сразу оказываюсь в одиночестве, потому что Гена ходит здоровается и скалится со своими дружками и начальниками всех мастей. Но, когда начинается торжественная часть, он меня находит и садимся мы в зале вместе.

— Хаблюк-то здесь? — спрашиваю я.

— Ага, щас прям, — крякает Гена. — Его только здесь не хватало. Не заслужил ещё, морда жадная.

— А Динмухаметов?

— Не знаю, не видел пока…

Зал театра недавно реконструирован. Новые кресла и роскошный занавес производят приятное впечатление. К занавесу прицеплен огромный транспарант «Будь всегда на посту!», а под ним почему-то плакат с изображением милиционера и шахтёра. Мудрёна идеологическая связка.

На сцене стоит трибуна, стол с членами президиума, похожими на мебель, и бюст вождя на постаменте.

В начале выступает Печёнкин, потом приезжий московский генерал, потом второй секретарь горкома, потом ещё кто-то и ещё кто-то. Раскрываемость, профилактическая работа, противодействие коррупции и хищениям социалистической собственности.

Если бы не желание быть рядом с Геной в судьбоносные моменты его жизни, я бы хрен пошёл, честное слово. Это же как выдержать-то?

Наконец, зал оживляется, наступает время вручения знаков отличия и звёзд. На сцену вызывают по нескольку человек. Всех объявляют по именам, жмут ручку, вручают кому погоны, кому значки, кому и то, и другое.

— Ну всё, пошёл, — подскакивает Гена, когда слышит своё имя.

Он выходит на сцену вместе с участковыми. Когда очередь доходит до него, награждающий спотыкается.

— Младшему лейтенанту Рыбкину, — говорит он и останавливается, перечитывая несколько раз записи в своём листочке. — Рыбкину… э-э-э… внеочередное звание капитана милиции и нагрудный знак «Отличник милиции».

Гена поворачивается к залу и глаза у него… глаза его надо видеть. Вот это эффект! Кажется, поражены все участники — и Гена, и награждающий, и собратья по оружию, стоящие на сцене.

— Поздравляю, дядя Гена! — кричу я! — Ура, товарищи!!!

Рыбкина хлопают по плечам, по спине, по голове, будто он забил решающую шайбу в финале чемпионата мира, и буквально выносят в фойе. Сейчас как раз объявляется перерыв перед выступлением сводного хора школ города.

Его жулькают и тискают не менее получаса и требуют, чтобы он немедленно бежал в буфет проставляться.

— Поздравляю, — снова говорю я, — когда нас, наконец, оставляют одних.

Внезапно прямо перед нами вырастает Печёнкин.

— Ну, Брагин, — говорит он точь-в-точь, как волк из «Ну, погоди» и несколько раз переводит гневный взгляд с меня на Гену. — Ну, Брагин!

Он поджимает губы и, напоследок сверкнув очами, удаляется.

— Чего это он? — не понимает Рыбкин.

— Забей ты болт на него, дядя Гена. Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка — это флаг опорного пункта!

— О, Егор, сам идёт! Смотри! Динмухаметов, здорово!

— Здорово, Рыбкин. Поздравляю тебя с капитаном. Как это ты так рванул резко?

— Не завидуй, Игорь Рашидович. Вот смотри, молодое поколение хочет с тобой познакомиться. Зять мой будущий, Егор Брагин. Вопрос у него к тебе, помоги, пожалуйста.

— Зятю помогу, — смеётся он. — Если смогу.

Игорь Рашидович совершенно седой, как китайский старец из Шаолиня, сухой и улыбчивый, с тонкой кожей, исчерченной мелкими морщинками.

— Какая надобность у тебя ко мне, Егор? О, смотри-ка, у тебя медаль какая…

— Его подстрелили на задержании, — доверительно сообщает капитан Рыбкин. — Брал бандита в Москве.

— Кого? — взгляд Динмухаметова становится цепким и внимательным.

— Кота.

— Это Пантелея Кулагина что ли?

— Так точно, — киваю я.

— Как интересно. Можешь рассказать?

— Без деталей, товарищ майор.

— Понимаю…

— Товарищ младший лейтенант! — раздаётся вдруг взволнованный девичий возглас.

Мы все поворачиваемся и видим Ларису Дружкину.

— Ну, как же так! — она чуть не плачет. — Ну, зачем же вы! Меня ведь уволят сейчас! Ну, Геннадий Аркадьевич.

Он её впервые в жизни видит и ничего понять не может.

— Чего случилось-то? — хлопает он глазами.

Я беру майора под руку и отвожу в сторонку.

— Игорь Рашидович, у нас тут какой-то Вован Загрёб появился. Мне его очень сильно найти нужно. Вы о нём ничего не знаете, случайно?

— Да, есть такой персонаж, — кивает Динмухаметов. — Но он не местный, Междуреченск, Шерегеш, вот его уровень.

— У нас появился, говорит, что новый хозяин города. Два дня назад замдиректора нашего избил, со швейной фабрики, ограбить хотел.

— Во как. Непохоже на него, чего это он осмелел так? Вообще, он парень безбашенный. И жестокий. Но сюда не лез никогда. Хм… Наверное, дело какое-то. Точно, не просто так. Банда у него маленькая, он скорее одиночка с дружками, понимаешь? Ну, а здесь-то он у кого чалиться может? Хм-хм… Есть тут один тип, откинулся недавно, может у него?

— А где он, тип этот, обитает, в Кировском?

— В Кировском? Хм… Да, возможно. Я так тебе из головы не скажу, но я знаю человека, который это всё должен знать. У тебя есть телефон? Диктуй, я как выясню, тебя наберу.

Мы разговариваем ещё минут пятнадцать, а потом я иду искать Гену. И нахожу его в буфете с пьяной Ларисой на руках.

— Гена, — смеюсь я, — теперь как порядочный человек, ты обязан жениться.

— Да ну тебя, Егорка! — злится он.

Народу это дело нравится и на Гену сыплются шуточки и смехуёчки. Кончается всё тем, что я отдаю ему машину и он везёт Дружкину к ней домой, а я иду пешком.

Дома уже всё почти готово, настоящая женская магия, правда, с папиной помощью. Наташка уже сбегала переоделась и теперь расставляет тарелки. Стреляет глазками, словно ждёт чего-то необычного. Как чувствует, подумай только…

«Утро красит нежным светом»

— несётся с кухни, настраивая на праздничную домашнюю волну. Запахи еды, звяканье приборов, лёгкое волнение. Да, есть такое, как ни странно. Даже Радж не сидит на месте и мечется, переходя с места на место.

Ну что же, всё хорошо. Всё просто отлично. Лучше и не бывает. Сейчас соберёмся, сядем за стол, кто на диван, кто на табуретки, поднимем бокалы, почувствуем…

Мои мысли прерывает телефонный звонок.

— Егор, это Динмухаметов.

— Да, Игорь Рашидович. Добрый день.

— Добрый. В общем так. Записывай адрес. Действительно, это в Кировском. Там живёт откинувшийся вор, про которого я тебе говорил, Алик Гром. Вор в прошлом авторитетный, сейчас вроде как не при делах, но сохраняющий связи. Он в Красноярске на зоне одно время правой рукой Тумана был, есть такая фигура. Но не сейчас, раньше, давно, в общем. Сейчас на покой вышел. Уже и на зоне в стороне держался. У него в доме как раз этот Загрёб и обитает, но только сегодня он должен уезжать в Междуру.

— А откуда инфа?

— Информация? Извини, но не спрашивай. Дружки его вчера уже уехали, а сам он сегодня вечером собирается. Видать дело какое-то провернули, шакалы. Либо просто пощипать твоего замдиректора приезжали. В общем, вот так.

— Спасибо большое, Игорь Рашидович.

— Не за что, — добродушно отвечает он. — Если что надо, обращайся, чем смогу — помогу. У меня сейчас дел немного, а наработки мои особо никому не интересны.

Обращусь, как не обратиться, обязательно обращусь… И наработки ваши мне ой, как интересны. Но блин!

— Мам, у меня на фабрике ЧП! Нужно на часок отъехать!

— Егор! Ну ты что! Кто так делает! Мы же готовим всё утро! Сказал на обед, а теперь ЧП придумал.

— Мамуль, ну прости. Я быстро, правда, ничего и остыть не успеет. Час-полтора…

Я звоню Пашке. Он как раз подъезжает с Геной. Выскакиваю за дверь, успев вытащить из-под ванны пистолет. Блин-блин-блин.

— Дядя Гена, через час приходи. Наталья у нас уже, помогает там. Только ты смотри, чтоб ни-ни, понял? Мы твои звёзды обмывать будем.

— Так ты что, знал, щучий сын? — щурится он.

— Чего я знал? — пожимаю я плечами и прыгаю в машину. — Ничего не знал… Погнали в Кировский, Паш.

Я снимаю трубку и набираю Скачкова. Блин, ещё Игоря сегодня отпустил, как на зло. Ладно. Один старый хрыч откинувшийся и один молодой долбо*б. Сейчас мы его быстро прессанём и отвезём в штаб, посадим в подпол, а завтра, когда он пообмякнет, разберёмся.

Скачков не отвечает ни на домашний, ни в машине. До Кировского путь неблизкий, но движение сейчас свободное. Летим быстро. Я названиваю и названиваю.

— Алло, — вдруг отвечает Скачков.

— Сбор по тревоге, Виталий Тимурович. Клиент сегодня уезжает, надо его брать. Хватайте, кого сможете и подъезжайте. Запоминайте адрес.

Я диктую.

— Ясно. Ты там осмотрись, но без нас не суйся, понял? Мы скоро.

Понял-понял. Мы проезжаем мимо дома Алика Грома и останавливаемся за почерневшим дощатым магазом в конце улицы. Сегодня он не работает, так что никто не попрётся.

— Пойду гляну, — говорю Паше.

— Не, Егор, нахер надо. Дождёмся ребят.

— У меня ствол.

— Нет, всё равно не ходи, это не дело.

— Да я внутрь не пойду, просто огляжусь.

— Бляха-муха, ты хоть пиджак сними и галстук, а то как председатель колхоза будешь по этой нахаловке рассекать. Как бельмо в глазу.

— Да-да, ты прав, конечно, только ТТ я чё в руке понесу? Галстук сниму, а пиджак оставлю.

Я ухожу оставив недовольного Пашку у машины. Всё выглядит спокойно. Дом угловой, прохожу вдоль забора туда и сюда. Блин, неудобно, правда, перед мамой. Сам ведь попросил, напряг и свалил. Скотина. Никакого уважения… Всю жизнь так, женщины рядом со мной страдают и чувствуют себя брошенными…

Перехожу дорогу и останавливаюсь у куста сирени. Никого. Жду несколько минут. Блин, чё стоять-то. Скачков ещё хер когда приедет, а там два урода всего. Снова возвращаюсь к забору этого Алика. Нахожу щель и пытаюсь рассмотреть двор. Хлопаю рукой по доскам. Тишина. Собаки нет. Хорошо.

Прохожу до соседнего дома, там тоже тихо. Забор невысокий весь соседский двор как на ладони. Дом стоит с закрытыми ставнями, территория запущенная. Похоже, никто не живёт. Я быстро озираюсь и перемахиваю через ограду, прыгая в соседский двор.

Тихо, ничего не происходит. Хорошо. Крадусь вдоль забора вглубь участка. Здесь забор пониже. Там у Грома кусты, так что никто не заметит если я перепрыгну. И я перепрыгиваю. Я оказываюсь за кустом, слева от сарайчика, стоящего в самом углу участка.

Выхожу из-за куста, ирга это что ли, делаю пару шагов вдоль сарая и друг слышу знакомое лязганье. Это звук затвора.

— А кто это у нас тут? — раздаётся хриплый голос.

Поворачиваюсь и вижу как от дома ко мне направляется пожилой человек с обрезом. Я останавливаюсь и на мгновенье мне кажется, будто сзади проносится какая-то тень, и в ту же секунду в затылок мне упирается что-то холодное и твёрдое.

— Руки подними, — говорят сзади.

Я поднимаю, а чья-то рука ныряет под пиджак и вытаскивает мой ствол.

10. Сладко на сердце

— Сам пришёл? — ухмыляется хриплый старик.

Он подходит ближе и я внимательно его рассматриваю. Он похож на мумию с бесцветными водянистыми глазами, глубокими морщинами и ввалившимися щеками. Это и есть, должно быть, Алик Гром.

Он начинает кашлять. Кашляет долго и сипло, а потом сплёвывает большой сгусток мокроты. Проклятые рудники.

— Смотри тэтэха у фраера, — раздаётся сзади довольный возглас.

— Вовка, я же тебе говорил, что он сам придёт? А ты чё? Не верил, щегол?

— Говорил-говорил, — подтверждает Вовка и вдруг резко свистит.

Из-за дома появляются ещё четверо парней. У одного охотничье ружьё, а у остальных финки.

— Ты чё, думал, мы тебя не просекли, как ты тут вдоль забора монтыхлялся? — улыбается Алик. — Ну давай, проходи, гостем будешь. Ждали тебя. Правда, не надеялись, что так скоро появисся.

— Ну, а чё тянуть, — ржёт Вовка, почувствовавший себя сорвавшим джекпот, — раз два и в дамки.

Я оборачиваюсь вполоборота.

— Чё зыришь? — щерится Вовка, расплываясь в улыбке.

Он румяный, пышущий здоровьем, сдобнотелый детина в майке-алкоголичке. У него пузико и толстые руки.

— Да вот, — отвечаю я, смотрю, — что это за Загрёб такой завёлся. Нерусский что ли?

— Чё? — щурится он.

— Погоняло тупое просто.

Он оказывается вспыльчивым и мгновенно, безо всякого промедления и перехода от улыбки к оскалу, бьёт рукоятью пистолета мне в лицо. Не бьёт, конечно, а пытается. Я реагирую гораздо быстрее, я же муха. Распрямляюсь, как пружина, отбивая его руку левой и тут же наворачиваю ему правой по толстой мясистой роже и коленом по заплывшему жирком брюху, одновременно, доворачивая его и выставляя, как щит, между собой и Аликом.

Раздаётся треск, глухой стон и раскатистый выстрел. Всё это почти одновременно. Ого, высоко ставки подняты, так что не зря я дёрнул тушу Загрёба, перескочив за него. Алик чел конкретный, походу. Обрез, правда, на один заряд. Ух! Колотит адреналинчик, заставляет тело работать чётко и безотказно. Я автомат, робот, терминатор, дрон-беспилотник, заряженный атомной бомбой. Аста ла виста, бэби.

Загрёб хрипит и покрывается кровавой слизью.

— Алик, ты Вовку шрапнелью что ли херакнул? — удивляюсь я. — Ну ты дебил, старый.

Он бросается ко мне и те четверо, что шли с другой стороны, тоже бросаются. Ну давайте, дурачки, пока папка на кураже. Надо было макарыча бесшумного брать, а не эту гаубицу. Сейчас весь шанхай на уши встанет. Я поднимаю толстую Вовкину руку, вращая его, как потёкшую в страстном танго партнёршу, и жму на спусковой крючок. Сухой и горячий плевок разбивает колено Алику и заставляет его упасть на землю и катиться кубарем. Он заставляет его хрипеть. Он заставляет его орать и захлёбываться в туберкулёзном кашле.

А четверо смелых продолжают быть смелыми только по инерции. Они всё ещё бегут в мою сторону, и ружьё по-прежнему намекает на смертельную угрозу, а лезвия финок поблёскивают золотом в лучах послеобеденного солнца, да вот только лица этих ассасинов уже не выглядят так воинственно и уверенно, как неполную минуту назад.

Я умею замедлять время, по крайней мере, мне так думается. Поэтому я делаю новое па, увлекая свою дородную партнёршу и наставляя свой ТТ на бегущих головорезов. Поднимаю руку, навожу ствол на грудь первого из них и… и раздаётся адский грохот.

Но это не выстрел, это железные ворота. Они распахиваются и во двор влетает жёлтый пазик. Вот такой декаданс, понимаешь ли. Тот кент, что бежит с ружьём не выдерживает нервных перегрузок и нажимает на спусковой крючок. Впрочем ствол его ружья в этот момент направлен не на меня.

Я оборачиваюсь и вижу поднявшегося, а теперь снова падающего Алика.

Голова прострелена, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве.

Немного перефразировал, но он ведь и не Щорс.

Ошалевший стрелок поворачивается ко мне и я вижу как ходит ходуном его огромный кадык и белеет палец, нажимающий на спуск. Это, вообще-то двухстволка. Думаю, он ни за что не попал бы в меня, но инстинкт срабатывает гораздо быстрее, и Вовка снова стреляет на мгновенье раньше. Облачко розовой пыли вылетает из головы человека с ружьём и он валится на землю, как куль с навозом.

Трое фехтовальщиков с финками оказываются запертыми между мной, продолжающим танцевать танго с Вованом и внезапно… вот это эффектно кстати, моими пацанами с калашами. У этих дурачков междуреченских глаза выпадают, практически в прямом смысле. Финки втыкаются в дёрн, а руки взмывают ввысь.

Штурм окончен. Жалко ТТ, млять! Если на каждой операции оставлять по пушке, никаких арсеналов не хватит. Но тут так красиво легли тела стрелков, поубивавших друг друга, что изымать из комбинации свой ствол грех просто. Тем более, он уже конкретно засвечен теперь.

Пушка, которую Вован приставлял мне к затылку, валяется на траве. Это вообще самодельный пугач какой-то. К ней мы не прикасаемся.

Запихиваем троих уцелевших архаровцев в автобус и вылетаем со двора. У меня весь пиджак в крови и рубашка. Хреново. Нужно иметь запасной гардероб. Блин, чего нам только не нужно ещё. Разве всё предусмотришь…

Мы приезжаем в штаб-квартиру. Пацаны радуются, что у нас теперь есть собственная крепость, прям как у дона Корлеоне. И автоматы. Пленников мы запихиваем в подвал, а сами собираемся во дворе. Скачков смотрит на меня сердито и уже воздух набирает, чтобы начать чихвостить.

— Виталий Тимурович, погодите, — опережаю его я. — Да, я был не прав. Ребят, извините. Осознаю, не надо было действовать на импульсе. Я должен был вас дождаться. Обещаю впредь блюстись и больше так не делать. И никому из вас подобное поведение тоже не спущу. Сделал, понял, осознал, говорить не о чем. Мы все поняли, что так нельзя. Угодил в засаду по своей глупости. Прошу у всех вас, своих боевых товарищей прощения.

Тимурыч машет рукой и качает головой. А потом подходит и, положив тяжеленную руку мне на затылок, крепко прижимает мой лоб к своему. Перенервничал. Да я тоже так-то…

— В Афгане, — говорит он, — ты б у меня с губы не вылазил за такие дела.

— Паша, спасибо.

Я застёгиваю его рубашку, сидя на переднем сиденьи.

— Да ладно, чё, — ухмыляется он. — Новую купишь.

— Сто процентов, — соглашаюсь я с улыбкой.

— Егор, ты, по правде говоря, резкий солдатик, — говорит он и поворачивается ко мне. — Я охренел, если честно. Вот бы мне таких, как ты человек с пяток, когда мы в засаду попали.

— С колонной? — спрашиваю я, прекращая улыбаться. — Там другое. Там хер вырвешься.

— С колонной, — кивает он. — Мы с парнями отошли в горы и два дня отбивались, пока наши за нами не прилетели. Пи**ец, холодина по ночам была. Воды не было. Народу полегло…

Он замолкает.

— С тобой бы мы что-нибудь придумали, — говорит он через некоторое время.

— Придумаем ещё что-нибудь, Паш. Обязательно придумаем.

Он хмыкает. Не верит. Да, я и сам иногда не верю, но, как говорится, собака лает, а ковёр-самолёт летит.

— Егор! Ну, это уже ни в какие ворота. Всех собрал, все пришли, а самого нет. Сидим за столом, слюнки глотаем, а он по работам шляется. Ну, ты чего?

— Простите, простите, простите, гости дорогие. И ты мама прости, и ты папа, и…

— Ладно, хорош прощёное воскресенье устраивать, — машет рукой отец. — Сегодня суббота, к тому же. Давайте, все к столу.

— Ну, вы хоть по маленькой-то пропустили уже?

— Пропустили, тебя не спросили. Давайте, садитесь, где кому удобно.

Трыня светится, как масляный блин, от Юлечки своей не отходит. Она тоже выглядит счастливо. Да все расслаблены и спокойны, Наташка только немного волнуется. Чувствует что-то. Мы рассаживаемся.

— Накладывайте салаты, — командует мама. — Юрий Платонович, не стесняйтесь. Андрюша, клади Юле, ухаживай за девочками. Так, Наташа, иди, садись сюда. Наташка просто молодец, что бы я без неё делала сегодня, ума не приложу. Всё-таки вы её очень хорошо воспитали, Геннадий Аркадьевич.

— Ну что же, — говорю я. — Вот с Геннадия Аркадьевича и начнём. Дочь хорошо воспитал, а сам скромник никому ничего не рассказал, да?

— Чё рассказывать-то? — хмурится Гена. — Ещё отберут всё.

— Так, тихо. Смотрите, сегодня у дяди Гены… наливайте, наливайте, давайте. Нет, мне вон компот, этим тоже. Наталья не знаю что будет. Наташ, чего? Молодец, ей тоже компот. Вина сегодня нет, так что извините, только коньяк французский и компот. Так, продолжаем. Прошу внимания.

Я встаю и поднимаю бокал с компотом.

— Наташ, ты чего с пустой тарелкой! — продолжает свою тему мама.

— Прошу минуточку внимания, — повторяю я. — Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить приятное известие и даже не одно. Сегодня у дяди Гены знаменательное событие.

— Егор! — пытается он меня осадить.

— Нет-нет, никаких егоров, это прям такое событие, всем событиям событие!

Все с интересом смотрят на нахохлившегося Рыбкина.

— Сегодня дядю Гену наградили знаком «отличник милиции».

— Ура! — начинают все шуметь.

— Да погодите, это же ещё не всё! А ещё ему присвоили звание капитана! Где погоны? Давай! Давай, говорю! Окунай в коньяк!

— С ума сошёл! Водку надо для этого!

— Ура!

— Поздравляю!

— Папа!

Гвалт поднимается просто невообразимый, и длится он несколько минут, прежде чем все успокаиваются и выпивают за вновь возникшего капитана милиции.

— Это Егорка что-то нахимичил со званием, — говорит Гена, утирая рот. — Хороший коньяк. Чё, французский прям?

— Гена, ты что такой подозрительный! — смеётся Большак. — Ты же участковый, а не обэхээсник.

Всем становится весело и хорошо. Начинается активная работа вилками и я, честно говоря, ощущаю дикий голод. Жизнь берёт своё. Чувствуется, не я один проголодался, минут пять никто вообще ничего не говорит. Все орудуют приборами. Но постепенно первый голод отпускает и начинаются разговоры и вопросы дяде Гене.

Через некоторое время я опять беру слово.

— Так, оставим дядю Гену на некоторое время в покое, — говорю я, снова вставая. — Теперь я хочу обратиться к своим родителям. Дорогие мама и папа, у нас с вами сегодня тоже знаменательный день, и, хотя папе внеочередного воинского звания пока не присвоили, нам тоже есть что отпраздновать.

Я замолкаю.

— Ну, Егор, — нетерпеливо требует мама. — Что за манера! Говори скорее, кончай интриговать!

— Ладно, в общем, я знаю, что папа всегда хотел иметь машину. И мама тоже. И они оба давным-давно записались и встали в очередь. Но пока ничего. И вот уже я пошёл работать и тоже, между прочим, записался в очередь. Но я-то знаю, куда нужно устраиваться. И, что вы думаете? Вызывает меня вчера директор и протягивает вот эту бумагу. И это… А что это?

Я достаю из кармана бумагу и внимательно её рассматриваю.

— Это… — говорю я…

— Егор!!!

— А-вто-мо-биль, — читаю я по слогам, — ВАЗ… ВАЗ? Да, ВАЗ. ВАЗ-21011. Ой, что-то не пойму я, что это такое, пап, на сам почитай.

На самом деле, с машиной помог Платоныч, но устроили всё действительно через предприятие. Фабрике дали сразу несколько «жиг», чего не было ещё никогда в жизни, и меня в знак благодарности вписали в очередь, как лицо, выбившее такую роскошь.

— У нас же денег нет! — в ужасе хватается мама за голову. — Когда выкупать?!

— Не беспокойся, я оформил кредит на фабрике.

— Так ты же всю жизнь будешь на эту машину пахать!

— В понедельник нужно к одиннадцати ехать с документами и деньгами в магазин «Автомобили».

— А какого цвета? — спрашивает отец.

— Коррида, — улыбаюсь я.

— Это какой-такой?

— Оранжевый, очень красивый.

Все выпивают и теперь восторги и разговоры крутятся вокруг машин.

— Наташенька, неси голубчики, ой нет, Егор, давай-ка ты, а то чего это я Наташу гоняю. Принеси кастрюлю, она тяжёлая.

— Я помогу, — улыбается Наталья.

Мы идём на кухню и, что же ещё там делать, целуемся.

— Ого, — говорит Трыня, входя следом, — ничё так вы голубцы готовите.

Балбес.

— Ну что, у тебя закончились поводы? — спрашивает мама, когда голубцы оказываются разложенными по тарелкам.

— У настоящего мужчины поводы никогда не кончаются, — усмехаюсь я, хотя мне делается не до смеха.

Это вам не уголовников долбить, не стрелять и не уклоняться от выстрелов. Но ладно, решил, значит действуй.

— Здесь собрались мои самые близкие люди, — начинаю я и замолкаю.

Блин, даже не знаю, что говорить-то… Хлопаю себя по карману. Все замолкают, чувствуя, что-то не то… Откашливаюсь. Давай, Бро. Короче…

— Дядя Гена, вот ты сколько раз мне дочь свою в жёны предлагал?

— А? — делает он вид, что ничего не понимает.

— Папа! — вспыхивает Рыбкина.

— Мама, ты вот мне тоже сто раз говорила, что Наташку, как дочь родную любишь.

Мама ничего не говорит и становится напряжённо-сосредоточенной. Так, начло положено… Дальше-то что… Непроизвольно чешу в затылке.

— Ладно, это я вас подготовил, в общем.

— К чему? — строго спрашивает мама.

— Короче, так уж вышло, что…

Блин, да какого хрена я всё это замутил, баран! Обязательно было всю эту говорильню затевать? Зачем, Бро?

— В общем, дядя Гена, я у тебя прошу руки твоей дочери.

Повисает тишина. Немая сцена, Гоголь отдыхает.

— Так вы же ещё… — начинает мама.

— Мы друг друга любим, — выпаливаю я, — и…

«Любим»… что за слово дурацкое…

— Несовершеннолетние… — заканчивает мама свою мысль.

— И хотим пожениться!

— Бери! — делая щедрый жест рукой, отвечает Гена, уже изрядно захмелевший. — Молодец, Егорка! Давно уже пора было. Мужик!

— То есть как бери? — не может понять мама.

Папа смотрит на всё это, как на шапито.

— Погодите. Да, мы несовершеннолетние, но мы не сейчас будем жениться, потом. Мы ещё даже не думали когда. Не бойтесь, ничего такого, о чём мама подумала. Надо ещё в институте поучиться. Сейчас мы просто хотим объявить о своих намерениях, понимаете? Это как помолвка. Наташ, ну-ка, иди сюда.

Она, красная, как креветка, встаёт и подходит ко мне. А кто говорил, что семейная жизнь — это просто? Знаешь сколько моментиков разных… Большак сидит с добродушной улыбкой, а Трыня с Юлькой — с открытыми ртами.

— Наташ, я хочу на тебе жениться, — говорю я, смирившись с тем, что это всё-таки придётся произнести.

Но только сегодня и потом уже непосредственно перед свадьбой. И всё, больше никаких словоблудий.

— Я тебя очень люблю и спрашиваю перед лицом наших близких, ты выйдешь за меня?

Ф-у-у-у… Сказал, груз с сердца. Она ещё больше краснеет и становится просто вишнёвой, ничего не говорит и только часто кивает. Вот же блин, отделалась без слов. Опять мужики отдуваются, подбадриваю я себя.

Я запускаю руку в карман и достаю красную коленкоровую коробочку. Открываю её и протягиваю своей милой под восхищённое молчание публики.

Маленькое золотое колечко с бриллиантом. Ну, да, простите за этот американизм, но красиво же? Хоть бы подошло ещё. Наташка оттопыривает пальчики, и я в полной тишине насаживаю кольцо ей на безымянный. Впору.

— Горько! — нарушает тишину Гена. — Горько!

— Ну, папа!

Снова поднимается гвалт, все начинают говорить одновременно, и я по-пионерски чмокаю Наташку в пунцовые губки. Вообще-то сладко.

— Всё, — говорю я. — Больше у меня для вас новостей нет.

Мама плачет, заявляя, что это от счастья, папа не верит происходящему, а Гена наслаждается коньяком. Нет, не только, если честно, я вижу, что он чувствует себя совершенно счастливым. Ну, и Наташка сияет… ярче своего нового друга, поблёскивающего на безымянном пальце.

На следующий день мы уезжаем. Я везу её в Новосиб. Утром за нами приезжает Паша и мы падаем на заднее сиденье. Нам светит янтарное почти уже осеннее солнце, леса машут начавшими желтеть листьями, ещё не осенними, но уже совсем не такими, как в середине лета.

Перед нами лежит дорога, свободная, чудесная, петляющая по полям и лесам под всё ещё голубым, но чуть тронутым табачным светофильтром небом. В сепию друзья, в сепию. Паша вставляет кассету и машина наполняется сладким голосом Антонова.

Жизнь играет с нами в прятки,

Да и нет — слова-загадки,

Этот мир, этот мир, дивный мир.

Мы едем, мчимся вперёд, летим в будущее и на сердце делается сладко. Сладко, тепло… и немного печально. Наташка засыпает и сопит на моём плече. Тоже, между прочим, сладко.

Мы вместе с птицами в небо уносимся,

Мы вместе с звёздами падаем, падаем вниз.

Любим, верим, грустим, ошибаемся,

В сердце бережно память о прошлом храним…

Когда подъезжаем к Новосибирску, она просыпается, и предчувствуя скорое расставанье, сидит притихнув. Мы проезжаем город насквозь и двигаем в сторону академгородка. Вот и общага. Подъезжаем к крыльцу. Приехали.

— Приехали, — говорит Паша, удивляясь, что мы не торопимся выходить. — Выходите?

А собственно, чего сидеть, у меня ещё кое-какие планы на сегодня.

— Выходим, — киваю я и открываю дверь.

Достаю из багажника чемодан. Наташка подходит и вздыхает:

— Ну что же…

— Не торопись, — улыбаюсь я. — Мы ещё не прощаемся. Пошли.

Я несу чемодан, а она идёт за мной. Ступенька, ступенька, ещё одна… Поднимаемся и оказываемся перед входной дверью. Но чтобы попасть внутрь общаги, нам нужно пройти мимо нескольких крепких ребят. Они стоят и внимательно смотрят на нас. А впереди всех стоит Дениска Журавлёв.

11. Да путем все будет

Я небрежно киваю и прохожу мимо. Наташка чувствует себя явно не в своей тарелке, но справляется, идёт, глядя прямо перед собой и как бы не обращая внимания на всё, что вокруг.

— Здорово, Бро, — обращается ко мне Денис. — Можем перетереть?

Я чуть приостанавливаюсь. Что же, спрашивает, значит уже неплохо, скорее всего, нам с Пашей не придётся кулаками махать.

— Можем, — говорю я. — Сейчас дела закончу и смогу с тобой поговорить. Подождёшь?

Он кивает. Ну, жди, раз такое дело. Мы заходим с Наташкой в фойе, а ребятки остаются на крылечке.

— Куда это вы такие красивые? — стопорит нас сердитая комендантша.

Ей лет под шестьдесят и взгляд у неё, как у опытной сотрудницы НКВД.

— Девушка заселяется, — поясняю я.

— Заселяется или не заселяется не вам решать. Первокурсница?

— Да, — подтверждает Наташка.

— Направление. И паспорт давай.

Комендантша заходит за стойку к хмурому мужику и, отодвинув его, долго изучает документы, а потом сверяется со списками. Отыскав Наташкину фамилию, она быстро вскидывает взгляд и смотрит с нескрываемым любопытством.

— Ты, значит, и есть Рыбкина?

— Да, — снова соглашается Наталья. — А… а что?

Комендантша протягивает ключ.

— Держи, паспорт потом заберёшь, — говорит она и перенаправляет внимание на меня. — А ты кто? Сопровождающий?

— Так это же Олежка Алтуфьев, — раздаётся позади меня бодрый голос. — Марина Ивановна, не узнаёте, что ли?

— Пропуск давай, Олежка, — отвечает она, сверля меня взглядом.

Я оборачиваюсь и вижу Пистона, тренировавшегося одно время с нами и даже участвовавшего в заварушке в «Волне», когда Цвета хотели уделать. Мы тогда всю охрану повязали. Он тоже поступил в НГУ, мне парни говорили, и мы с ним созванивались, договаривались встретиться.

— Так он же на оформлении, — бросаю я. — Привет, Пест. Подтверди личность мою, пожалуйста, а то хозяйка не признаёт.

— Кому хозяйка, а кому…

Договорить она не успевает, потому что из коридора раздаются крики, и какой-то первобытный охотник с голым торсом проносится за орущей ланью.

— А ну-ка! — ревёт комендантша. — Деменёв! Стоять!

Пест делает знак, и мы с Наташкой быстро проходим в дверь, пользуясь переключением внимания стражницы.

— Капец, — смеюсь я. — В политбюро, наверное, проще проникнуть, чем в универовскую общагу. Как так?

— Здесь блюдут наш моральный облик и высокую нравственность, — расплывается в улыбке Пест. — А в политбюро этого всего днём с огнём. Так что охранять там нечего.

— Костя, ну ты как тут обосновался? — спрашиваю я.

— Да ещё так, не особо основательно. В процессе, можно сказать. Нам какая комната нужна, кстати?

— Восемнадцатая, — читает Наташка на бирке.

— Ого, — присвистывает Пест. — Может, сто восемнадцатая?

— Ну вот, сам посмотри.

— Точно, — крутит он в руках ключ. — Так ты блатная, выходит?

— Чего-чего? — хмурится она.

— По блату, значит. Тут комнаты двухместные и с собственными удобствами. Их всего несколько на всю общагу, и они достаются только аспирантам, старшекурсникам или блатным.

— Не знаю, у меня блата нет никакого, — пожимает плечами Наташка.

— Просто повезло, наверное, — предполагаю я.

Хотя что уж тут предполагать, я-то точно знаю, как так получилось, что обычную первокурсницу, дочку участкового, поселили в крутой люкс, джуниор свит, практически. Дядя Юра имеет практически безграничные возможности, а для всего остального есть мастер кард, вернее, Мир.

Наташка вставляет ключ в скважину и пытается открыть, но замок не поддаётся.

— Давай, я попробую, — предлагает Пест и отодвигает её от двери.

Но не успевает он приложить свои умения, как дверь резко открывается и на пороге оказывается злющая черноволосая фурия.

— Ты куда лезешь, козёл! — обрушивается она на него. — Вы дверью не ошиблись? Чё надо? Сейчас скажу коменданту, вы вообще из общаги вылетите! Ты кто такой?!

— О, какая строгая! — хмыкает Пест, — Мне как раз такие нравятся. Ребят смотрите, если она на меня набросится, я за себя не отвечаю.

— Ты остряк что ли? — продолжает давить сердитая брюнетка и поворачивается ко мне. — А ты кто такой?

— Вот эта девушка, — показываю я на Наташку, — живёт в этой комнате. Вот ключ.

— Чего?! В этой комнате я живу. Ты откуда взялась такая? Первокурсница что ли? Попутала ты, подруга. Можешь даже и не надеяться, здесь тебя не оставят.

— Почему это? — интересуюсь я.

— По кочану. Порядок такой. Так что, лучше сразу идите к комендантше.

— Потом сходим, — говорю я и протискиваюсь в комнату.

— Егор, может правда уточнить лучше? — смущается Наташка.

— Да уточнили уже, — усмехаюсь я, отодвигая злючку.

— Э! — кричит она. — Ты охамел?! Колхозник!

— А кто не доволен чем-то, тот пусть сам идёт и уточняет, — заканчиваю я.

Мы вваливаемся в комнату.

— Твоя которая кровать? — киваю я негостеприимной хозяйке, но, собственно, и так всё понятно.

Одна кровать выглядит так, как будто в ней только что творился, минимально, акт необузданной страсти, а в худшем случае случилась Хиросима. Вторая койка выглядит относительно девственно, если не брать во внимание набросанные сверху джинсы, чулки и вызывающе-розовый кружевной бюстгальтер.

— Тебя как зовут, сестрица? — спрашиваю я.

— Не твоё дело, — отвечает она и встаёт посреди комнаты, уперев руки в бока. — Не надейтесь, через десять минут вас здесь уже не будет.

Я осматриваюсь. Комната небольшая, но хорошая. Ремонт сделан недавно, обои свеженькие, мебель тоже в приличном состоянии. Несмотря на разобранную постель, в принципе, в остальном порядок. Есть маленький холодильник и электроплитка, чайник со свистком и кастрюля.

На столе стоит трёхлитровая банка с букетом бордовых астр. Особого благоухания не чувствуется, но выглядит мило. Рядом стопа учебников.

— А тут что, ванная? — спрашиваю я, поворачиваясь к двери.

— Э! Куда полез?! А ну, пошли вон!

Да, там маленькая ванная. Есть туалет и душ, чистенько, пахнет розовым мылом.

— Так! — раздаётся голос комендантши Марины Ивановны. — Наташка!

Дверь распахивается.

— О, и ты здесь, Олежка?

— Тётя Марина, тут какие-то уроды ко мне ворвались! — жалуется местная обитательница.

— Я не Олежка, Марина Ивановна, — сознаюсь я. — Вы были правы, я сопровождающий. Сейчас устрою Наталью и уйду сразу.

— Устроит он, — хмуро говорит она. — Ну давай, устраивай, а я посмотрю.

— Тётя Марина! — взывает злая брюнетка.

— Никаких тёть! — отрубает комендантша. — Теперь будешь жить с соседкой. Тоже Наташка. Ничего, подружитесь.

— Вы, Наталья, на каком курсе учитесь? — интересуюсь я.

Хозяйка комнаты обиженно молчит, надувая губы.

— На четвёртом она. Так, всё, давай, не положено здесь посторонним, и так разрешила, потому что за вас из министерства хлопотали.

У моей Наташки глаза на лоб лезут, а комендантша поворачивается к своей, судя по всему, племяннице и популярно объясняет:

— Хватит выкамаривать, итак как королева целый год жила, теперь, вдвоём поживёшь. Я тебе что, частная лавочка? Смотри, девочка хорошая, гулять не будет, жених у ней. Всё, успокойся, сказала тебе.

Я ставлю Наташкин чемодан на пол и снимаю с плеча большую кожаную сумку.

— Так, здесь продукты. Сами разложите, ладно?

Расстёгиваю молнию и выкладываю на стол вытянутые треугольные банки с чешской ветчиной, шпроты, пару банок тушёнки, горошек, майонез, копчёную колбасу, небольшую головку голландского сыра в красном воске, мешочек гречки и баночку красной икры.

— Ого, — крякает комендантша. — А ты соседку не хотела.

Следом из сумки появляется бутылка шампанского и коробка конфет.

— Это нельзя! — категорично заявляет Марина Ивановна.

— А это не им, а вам, — улыбаюсь я. — Вам-то можно?

Не дожидаясь ответа, я беру молча стоящего Пистона за локоть и вытаскиваю на центр комнаты.

— Так, Натальи, смотрите. Это Костя Пестов. Он первокурсник, но парень тренированный, сильный и смелый. Он уже в армии отслужил и вас, в случае чего, защитит. Во всей общаге не найдётся такого, кто с ним справился бы. Ясно? Не забывайте только его угощать.

— Да ладно, чё, — смущается Пест.

— Он ваши гастрономические сокровища видел, так что не жадничайте.

— Так, защитники и провожающие! — не слишком строго говорит комендантша. — На выход давайте. У нас тут парни к девчатам не ходят, ясно?

Не смешите меня, пожалуйста.

— Выходим-выходим, — подчиняюсь я. — Наташ, ты тут располагайся и выходи. Я пока с ребятами там пообщаюсь, а после мы с тобой в одно место съездим. Костя, спускайся и подожди, ты мне нужен ещё будешь. А я тут парой слов с Мариной Ивановной перекинусь.

— Чего?! — грозно хмурится комендантша, но тоже проходит к двери.

Наталья, та что жила здесь до нашего появления, обескураженно хлопает глазами, оказавшись на развалинах своего мира. Но ничего не поделать, придётся приспосабливаться.

Я беру Марину под руку и выхожу с ней в коридор.

— Тихо-тихо, не больно-то! — ворчит она.

— Марина Ивановна, какое же счастье, что Наталья будет с вашей племянницей жить, под вашим приглядом и заботой.

— Некогда мне приглядывать. У меня знаешь сколько дел!

— Знаю, конечно, должность хлопотная, да и человек вы ответственный. Это сразу видно, невооружённым взглядом.

Я вкладываю ей в руку три сотенные бумажки.

— Да ты чего! — негодует она, крепко сжимая, попавшую в руку денежку. — Это ты что удумал шельмец!

— Не сердитесь, это же от души, понимая, что вам и так некогда. Приглядите за Натальей моей. Где одна, там и две. Шампанское-то заберите, кстати, нечего девчатам взрослые развлечения пробовать.

Она выдёргивает свою руку и, повернувшись ко мне грозно смотрит мне в глаза. А потом вдруг начинает смеяться.

— Ну, ты матёрый, — хохочет она. — Как жопой чувствовала, что к своей подселять надо, когда из ректората позвонили. Ладно, не боись, присмотрю за твоей зазнобой. Ты чей такой важный-то, а?

— Теперь только ваш. Вы что любите, Марина Ивановна?

— Таких вот выскочек, вроде тебя, — трясётся она от смеха.

— Таких у меня хоть пруд пруди, — киваю я. — Только слово скажите.

Дениска терпеливо ждёт у крыльца. Я подхожу к нему, остальные обступают нас, оставаясь при этом на почтительном расстоянии. Паша настораживается, но поняв, что всё пока спокойно, расслабляется и, опёршись, о капот «Волги», скрещивает руки на груди.

— Бро, я хотел ещё раз сказать, типа… э-э-э… — начинает Журавлёв.

— Да, вроде замяли уже, чё, — хмурюсь я. — У меня вопросов нет, если у тебя есть, спрашивай.

— Не, тоже нету, мы тут с пацанами хотели типа поинтересоваться, а как можно с тобой, типа, ну в твою, блин… Под твою, короче, э-э-э…

Он пытается говорить рассудительно, производя впечатление крутого чувака, но выглядит это смешно и по-детски.

— Смотри, Дэн, — накидываю я ему очков в глазах товарищей, называя по имени. — Я не вор, не уголовник, общак не собираю, смотрящих не назначаю. Если тебе это надо, обращайся к Цвету, он здесь теперь верховная власть. Не напрямую, ясное дело, иди по инстанциям, так сказать. Я же просто делаю своё дело. Работаю на благо Родины, типа как батя твой. Если ты умный, вернее, ты, конечно, умный, сейчас-то я это вижу.

Он немного краснеет, понимая, что раньше умным не выглядел. Он понимает и то, что я понимаю, что он понимает и от этого краснеет ещё сильнее.

— Вот и соображай, — продолжаю я, делая вид, что ничего не замечаю. — Воровством тебе заниматься и разбоем или умственным трудом.

— Не, ну а ты же махаешься чётко, — теряется он.

— Так это другое. Вы тут боксёры все? Ну, молодцы, продолжайте тренироваться, это всегда пригодится. Я постараюсь клуб в Новосибе замутить городской, чтобы там рукопашка, оружие, боевая подготовка, понимаешь? У нас в городе мы такой сделали. Там афганцы махаться учат, но они учат не ради драки, а ради больших целей, въезжаешь? Чтобы страна процветала, и мы в ней. Ферштейн? Если тебя интересуют большие цели, добро пожаловать, будем сотрудничать. А если тебе только девок драть да дурачиться, так это не по моей части.

— Не, ну мы по-серьёзному хотим…

— Вот, у меня здесь человек есть…

Я оборачиваюсь, ища взглядом Песта, нахожу и делаю ему знак.

— Вот, это Костян Пестов, самбист и мой боевой товарищ. Если чего надо, можете на меня через него выходить. Мой полпред, короче. Смотрите, определяйтесь. Если решитесь с нами, будем со временем большие дела делать. Чё, батя небось тебе всё то же сказал?

— Ну… примерно, — кривится Дениска.

— Так вот и смекай, — усмехаюсь я. — А про Наташку просто забудь, рот закрой на замок, память сотри, и будет тебе счастье.

В этот момент выбегает сама Наташка в новеньком джинсовом костюме. Ну а что, когда производитель сам использует собственную продукцию, это говорит о вере в свой бренд.

— Да, я понял-понял…

— Ну, давайте, пацаны, бывайте, — киваю я и иду навстречу Рыбкиной.

Она немного смущается, чувствуя на себе множество мужских взглядов. Я открываю заднюю дверь, и она ныряет в машину. Пест протягивает руку.

— Костя, смотри, — жму я его лапу, — если что надо звони, можешь через Наталью передавать что-то, мы с ней постоянно на связи будем. Если нужна работёнка будет, в казино без проблем можно подработать. С этими кентами смотри осторожнее, приглядись, Дениска этот только на вид такой тихий и скромный, он, вообще-то та ещё заноза в заднице. Ну, и будь умником, ты мужик-то взрослый уже, армию прошёл.

— Да путём всё будет, — усмехается он. — Путём.

— А куда мы едем? — спрашивает Наташка.

— Сейчас, — многозначительно улыбаюсь я, — мы поедем обедать, а потом Паша отвезёт нас в одно замечательное место. Я надеюсь, тебе там понравится. Это практически хрустальный терем в лесу, рядом с озером. Там очень красиво, просто невероятно. Ну, сама скоро увидишь.

— А что мы там… — начинает она, но бросив взгляд на Пашу, осекается.

— Всё, что захочешь, — шепчу я, наклоняясь к её уху.

Я вдыхаю её тонкий волнующий запах и, не удержавшись, целую в шею. Она вздрагивает и, подняв лицо, смотрит мне в глаза. Доверчиво, с надеждой и со страхом…

Казино, казино, казино,

Карты, девушки, деньги, вино

Это всё не для нас, естественно. Для нас обед — солянка, котлеты по-киевски, окрошка, бефстроганов, кофе и эклеры. Обедаем мы все втроём, вместе с Пашей. Это же не романтический обед, а просто еда, приём пищи в ресторане отеля «Новосибирск».

В казино я, конечно, загляну на полчасика, посмотрю, как дела и всё. Процессы Миша Бакс нормально отладил. Сам-то он сейчас в Красноярске, но здесь и без него должно всё идти своим чередом. В Красноярске, да… Мне бы вот тоже туда наведаться, да только непонятно, как там всё с Туманом разрулить. Пока он жёстко наступает. Не сомневаюсь, что этот дебильный Загрёб именно его рук дело.

Ладно, завтра вечером узнаем, что там пленники нам расскажут… Надо ещё придумать, что с ними делать…

— Я не понял, Бро, братишка!

Я поворачиваю голову и вижу… Цвета.

— Ого, какие люди, — качаю я головой. — Я думал ты в Красноярске.

— А я сегодня прилетел, надо порешать кой-какие мелочи, а завтра — домой. Хочешь, поехали вместе.

Я встаю из-за стола и подхожу к нему.

— Ну, здорово, брателло, — хлопаю я его по плечу и мы тепло обнимаемся, прямо по-братски, а потом отходим в сторонку.

— Завтра с тобой не поеду, — говорю я, — у меня тут кое-какие делишки…

Честно говоря, посвящать его в подробности своей личной жизни я не планировал и вот эта встреча с ним оказалась для меня совершенно неожиданной.

— Семейные, можно сказать, — нахожусь я. — К родственникам надо заехать в области.

— А, — кивает Цвет. — Ладно. Ты когда вернёшься-то?

— Завтра вечером, наверное, — пожимаю я плечами.

— Ну, хорошо, тогда послезавтра всё с тобой подробно обсудим, обмозгуем, перетрём.

— А есть, что мозговать-то? — спрашиваю я. — Гляжу, ты после поездки приободрился, настроение хорошее. Нормально съездил?

— Нормально, — кивает Цвет и весело подмигивает.

— С Туманом виделся?

— Виделся, — улыбается он.

Я почему-то вдруг вспоминаю, как недавно ко мне в гостиницу пришёл Ферик. Кто предложит встречу с представителями Тумана, тот предатель, сказал он…

— И? — вопросительно киваю я. — Скажи чисто в двух словах.

— В двух словах? Да путём всё будет. Туман предложил организовать встречу, чтобы всё спокойно обсудить. Я гарантирую, всё будет чётко.

Твою же дивизию, Цвет! Твою дивизию!

12. Да и куда тела девать?

Я смотрю на Цвета пожалуй чуть более пристально, чем должен.

«Он был мне больше, чем родня,

Он ел с ладони у меня»…

— проносится в голове.

Нет, так я, естественно, не скажу про него ни в коем случае, но жалко, ёлки-палки. Вот правда, жалко. Сколько я с ним возился, сколько сил на него потратил, выстроил отношения, приручил, добился лояльности, поставил на место, превратил в инструмент, в конце концов.

И что, теперь всё это в топку? Да и чисто по-человечески жалко. Не друзья, конечно, но Блин, Цвет! Ну как так-то? Ты же не идиот, тебе ведь выгодно со мной. Что он тебе пообещал, вообще?

— Чё? — спрашивает он.

— Да не пойму я, это что на зоне что ли сходка будет? — я мотаю головой, пытаясь сбросить с лица маску горького разочарования. — Или отца твоего названного на выходные домой отпускают?

— А, вон ты о чём, — кивает Цвет. — Пленум без него пройдёт. Он своих людей пришлёт.

— Людей? — хмыкаю я. — А ты его человек?

— Я не его. Я сам по себе.

— Но ты тоже там будешь? Кто будет, вообще? Ты, люди Тумана… Люди или человек? Кто ещё? Арбитр там типа какой-нибудь? Ферик, может быть? И почему ты думаешь, что он не захочет меня завалить прямо там, как тебя хотели вальнуть? В «Волне», помнишь?

— Во-первых, я ему разъяснил, — терпеливо, как ребёнку растолковывает мне Цвет, — что мы с тобой в деле и без тебя никак нельзя.

В том-то и дело, что нельзя. И как ты хочешь без меня обойтись? Кем заменишь?

— Во-вторых, — продолжает он, — я сказал, что ты просто защищался. Нет, понятно, что для него это вообще не отмазка, но фактически это так. Ну, а в-третьих, я говорил с людьми, и общий настрой такой, что ты должен оставаться в деле, потому что хорошо всё обустроил. В общем, люди хотят продолжения праздника.

А на самом деле? Чего хотят люди на самом деле? Бабок и почестей?

— Ну, чего скис? — спрашивает Цвет.

— Нет, не скис, ты что! — Машу я головой. — Нет, конечно. Задумался просто. Нормально всё, я тебе благодарен, что ты за меня там поперёк батьки выступал. Спасибо братан.

— Да ладно, — усмехается он. — Реально не за что благодарить.

— А с казино как там дела?

— Путём всё. Послезавтра всё расскажу подробно.

— Ну, лады, — киваю я, — послезавтра поговорим.

Я возвращаюсь к своему столику, а Цвет садится со своими пацанчиками.

— Это кто такой странный? — спрашивает Наташка.

— Это? А… Павел, кстати, тоже, как наш Паша. Он у нас на фабрике часто бывает.

— Не похож на швею, — смеётся она.

— Ага, — улыбаюсь и я. — Точно.

— Слушай, Егор, эклеры просто прелесть! — щебечет Наталья. — А этот терем у озера, это что, дача или дом отдыха…

Блин, так, ладно, спокойно. Не нужно психовать. Нужно всё спокойно обдумать и спланировать. Это всё вообще ещё не сто процентов. Хотя, Ферик, я думаю, Тумана хорошо знает. Мне бы, конечно, надо место встречи взять под контроль. Значит, нужно узнать заранее, где будет сходка.

Опять же, а зачем мне сходка? Ну, допустим, завалю я и Цвета, и представителя Тумана, но сам-то он никуда не исчезнет, а значит будет с удвоенной силой козни свои строить. Про Цвета тоже нужно хорошо подумать.

Что с ним делать? Устранять? Если устранить, скорее всего его пирог развалится на куски. То есть везде нужно будет разруливать ситуацию с его наследниками, что крайне неудобно. Один владетельный лорд-партнёр куда лучше нескольких не связанных бандюганов, тянущих одеяло на себя и не представляющих, что такое бизнес.

Мне его убивать не хочется, по разным причинам. Но и оставлять его на своём месте уже не резон. И что делать? Хм… А если самому найти кого-то на его место… Мда… Смешно…

Я прикрываю лицо ладонью и тру лоб. Цвет-цвет-цвет… А если…

— Егор… — доносится до меня голос Наташки, словно летит из другой галактики.

Тихий, далёкий, затерянный между звёзд голосок…

— Да, — говорю я, встряхивая головой. — Эклеры, да? Ну, и как они?

Надо мне взять ящик коньяку и пойти к Динмухаметову. Точно. Поговорю с ним, а потом помозгую с Платонычем…

— Егор, эклеры не причём…

Я поворачиваюсь к Наташке и смотрю на неё, будто первый раз вижу.

— Я же вижу, что-то случилось…

— Нет-нет, извини, это я просто задумался. Прости, пожалуйста. А где Пашка?

Я кручу головой, пытаясь сообразить, куда делся Паша Круглов.

— В туалет, наверное, пошёл, — говорит она и берёт меня за руку.

— Извини, — повторяю я. — Сейчас поедем с тобой в этот терем и побудем вдвоём, только ты и я. Природа, красота, заход солнца и восход. Будем лежать в горячей ванне на террасе и смотреть, как солнце прячется за горизонт.

— Чего? — смеётся она.

Вот именно, чего? А если взять Ферика и… нет Ферику отдаваться с потрохами желания нет, он проглотит и вместе с костями переварит… Или не переварит? А если всё, что принадлежит в наших совместных с Цветом проектах отдать Абраму? Или послать всю эту блоть подальше и взять всё в свои руки? И разорваться нахрен на куски, тем более, что армия у меня не готова и если будем торопиться, наделаем брака, который нас потом и похоронит…

— Егор, — мягко повторяет Наташка и проводит рукой по моей щеке.

— Да, Наташ. Хочешь ещё что-нибудь? Я сбегаю позвоню и вернусь. Или нет, пойдём вместе, в казино зайдём. Ты бывала в казино?

— Шутишь? Какое казино? Они у нас разве бывают?

— Иногда, — улыбаюсь я. — Для тебя будет.

— Погоди, Егор, послушай. Не надо казино. Ты не должен чем-то из-за меня жертвовать.

— Что ты такое говоришь… — хмурюсь я.

— Послушай, я же твоя невеста, да? — она улыбается не смущённо, а как-то на удивление спокойно и мудро.

— Конечно, — киваю я.

— Ну, и хорошо. Зачем нам торопиться? Стать женой я всегда успею, правда?

Всё-таки немного краснеет.

— Но только без спешки, не так, что ты будешь обнимать меня, — она краснеет ещё сильнее, — а думать о том мужчине, который с фабрики.

— Нет уж, — улыбаюсь я, — в такой момент я о нём точно думать не буду. Я же всё организовал, хотел сделать тебе приятно.

— Ты уже сделал очень приятно, потому что думал обо мне и представлял, как… ну… как у нас всё будет…

— А ты представляла? — спрашиваю я и сразу забываю Туманов, Цветов, Абрамов и Фериков.

— Да, — говорит она, прикрывая глаза. — Много раз. Ты не поверишь, я уже пару лет это представляю…

— Ого! — я кладу руку ей на бедро, и она накрывает её своей рукой.

— Ладно, вру, — улыбается она и глаза её становятся озорными. — Представляю с того раза, когда ты меня чмокнул. Вроде недавно было, а кажется целая жизнь прошла.

Я наклоняюсь и вдыхаю её аромат, утыкаюсь носом в её кожу, волосы… Как же это чудесно. Она украдкой озирается и прикасается своими тёплыми влажными губами к моим губам. Легко, не по-настоящему, но так волнующе, свежо, трепетно… Целует и тут же отрывается.

— Езжай домой, я же вижу, что-то случилось. Этот человек сказал тебе что-то очень плохое.

Я поворачиваю голову в сторону «этого человека» и натыкаюсь на его взгляд. Он сально улыбается из другого конца зала. Сука! Вот всё через одно место! Наташку ему точно не надо было показывать. Ну зачем я сюда её повёл? Ресторанов что ли мало в Новосибе? Бляха-муха, как же всё херово…

— И потом, сегодня вечером ты устроишь мне сказку и… сделаешь своей женой, а завтра умчишься, оставив меня с этим новым чувством, всю в смятении, растревоженную и… в общем, совсем одну со злющей соседкой и Костей Пестовым?

Я молчу и внимательно смотрю на неё. Знаю, ей очень хочется провести сегодняшнюю ночь со мной… И мне тоже хочется…

— Я же ни какая-то там эгоистка, я ведь, между прочим, боевая подруга и чувствую, когда что-то не так. Я твоя опора, а не обуза и обязанность, понимаешь? Я не хочу быть обязательной программой.

— Ты и не будешь, не сможешь, — грустно улыбаюсь я. — Да, ты и есть моя подруга. Единственная родственная душа, чувствующая и понимающая без слов, да?

Она улыбается и кивает.

— У нас ведь вся жизнь впереди… — шепчет Наташка. — Делай свои дела, а я буду тебя ждать. Не беспокойся. Я хочу, чтобы ты был спокоен и уверен, понимаешь? Я буду крепким тылом.

Точно, я и не сомневаюсь. Подходит Паша.

— Ну что, — говорит он, — закончили? Будем выдвигаться?

Будем, только звонок всё-таки сделаю. Звоню Динмухаметову и договариваюсь, что приду к нему утром. А потом мы немного гуляем по городу, и снова едем в общагу. Я оставляю Наташке деньжат, ещё раз говорю с комендантшей, беру её номер телефона и договариваюсь, что буду звонить, и что она будет приглашать Наташку. А потом прыгаю в машину и заставляю Пашку гнать, как можно скорее.

Утром я выскакиваю из дома пораньше, чтобы бежать к Динмухаметову, но у подъезда встречаю дядю Гену.

— О, зять! Ни дать, ни взять! — приветствует он меня. — Ты когда вернулся-то?

— Ночью, товарищ капитан. Почему погоны не пришиты ещё?

— Да, думаю, вдруг отберут, стыдно будет спарывать, а так вроде мне и не особо надо было.

— Не отберут.

— Может и не отберут. Ты мне лучше расскажи, как там Наташка? Устроилась в общаге? Чё за народ? Этот говножом тоже там?

Я в общих чертах рассказываю.

— Ну ладно, молодец, жених. Я тебе тогда тоже кое-что расскажу.

— Важное что-нибудь? А то я тороплюсь, если честно.

— Не знаю, — обиженно пожимает он плечами. — Может, важное, может нет, это ты сам скажи. Могу и потом рассказать, а могу и совсем не рассказывать.

— Ой, ну, хорош обижаться, дядя Гена. Свои ж люди.

— А вот свои-то сильнее и ранят обычно.

— Ну, прости, не хотел я тебя ранить. Рассказывай.

— Да ладно, если спешишь…

— Ну рассказывай скорее, прошу тебя, — невольно раздражаюсь и пытаюсь не выдавать этого я.

— Ладно уж, расскажу. Про каратиста.

— Про кого?

Блин, точно, я уж и забыл, что у нас здесь каратист недавно выступал. А перед этим кто-то его, разумеется послал. Уж послал, так послал, как говорится.

— Про каратиста, про кого. Вернее, не про каратиста, а про каратистку.

— Чего-чего? — поднимаю я брови.

— А вот того, баба это, казашка. Красивая, между прочим.

— Баба? — ошарашенно переспрашиваю я.

— То-то и оно, что баба. Двадцать пять лет отроду, а уже каратистка.

— Наша, местная? Или приезжая?

— Местная, и родилась здесь и выросла.

— Красивая, говоришь? — задумчиво спрашиваю я. — А чем занимается, кто такая?

— Воспитательница в детском саду.

Красивая, мда… ну, конечно. Как я забыл-то, картинка вмиг складывается. Красивая барышня с редким хобби, альфонс-многоженец, третья городская, женская палата, Суходоев! Вот собака! Никак ведь не уймётся. Это ведь он уже после того, как он от нас огрёб устроил. Ну, сучонок, кирдык тебе. Вот интересно, это его личная инициатива, или Туманный след?

Ладно, с ним успеем. Пашка с Игорем везут меня к Динмухаметову. Я затаскиваю ему ящик первоклассного французского коньяка, а он оказывается непьющим. Партийный, но вот гляди ж ты, как на пенсию пошёл, стал о душе задумываться, верой заинтересовался и всё, алкоголь нихт, и налицо все прочие признаки правоверного пенсионера.

— А мне вот тоже интересно с тобой поговорить, — улыбается Игорь Рашидович. — Не расстраивайся ты так из-за коньяка, найдутся желающие, ты уж поверь.

— Найдутся, конечно, да только вот получается, что я с пустыми руками к вам.

— Это ничего, присаживайся. Значит, ты присутствовал при последних минутах жизни Киргиза. Так получается? И с Котом тоже интересная история, да? Ну, расскажи, что можешь, пожалуйста. Тебя самого-то что интересует?

— Думаю, можем прямо от Киргиза и начать, — улыбаюсь я. — А потом от него, через Цвета и к Туману. А ещё меня и Ферик Ферганский интересует и Мамука Кутаисский, тот который Абрам.

— Хм, — качает головой Динмухаметов, — широки интересы современной молодёжи. Чай с яблочным пирогом будешь?

— Ох, ну как же тут отказаться? — развожу я руками. — Буду, конечно.

После Динмухаметова я еду за вокзал, в нашу штаб-квартиру. Скачков меня уже ждёт.

— Опаздываешь, — недовольно говорит он. — Пошли. Короче, решать надо, что с ними делать. Не будем же мы их всю жизнь в подполе держать. Они, конечно, тупые уроды, но не убивать же людей за то, что они уроды, правда?

— Правда, — соглашаюсь я. — Расстреляем только каждого второго.

— Короче, они ничего толком сказать не могут. Мы с парнями их допросили уже. Загрёб им сказал, что получил заказ на какого-то кента, на тебя то есть.

— От кого? — спрашиваю я, хотя и так ясно, от кого.

Я наклоняюсь над люком в полу.

— Эй бандосы, выходи по одному, — кричу я. — Фу-у-у… Что за смрад такой? Вы чё как слоны что ли гадили? Выползайте давайте. Смерть ваша пришла.

Они выползают. Грязные, вонючие и смурные. У того, что появляется последним, вся рожа чёрная.

— Говорить что ли не хотел? — спрашиваю я у Скачкова.

— Наоборот, — пожимает он плечами, — молотил без остановки, вот свои его и отделали.

Я всматриваюсь в этого типа. Взгляд наглый, припухшие глазки сверкают, как у крысы. Сразу видно, такого только могила исправит.

— Тупицы, — цедит он. — Дебилы.

— Как звать? — спрашиваю я.

— Пошёл ты на х*й! — злобно бросает он.

Я поворачиваюсь к Тимурычу, он только плечами пожимает, мол сам решай, что с этим чудиком делать.

— Как его звать? — спрашиваю я у его дружков.

— Вязь, — неохотно отвечает нескладный верзила. — Вязовскин, дурачок городской.

— Чё дерзкий такой?

— Да, он головой поехал, — говорит третий боец, похожий на поросёнка на стероидах.

— От страха что ли?

— Не, от большого ума. Давно, в Междуре ещё. Он вроде поэму написал про Ленина, хотел премию получить. Но в городе ещё несколько человек про Ленина начали писать. Ну, он и не выдержал, слетел с катушек, сначала просто ходил и плевался на всех, а теперь из магазина книги ворует и прохожим бесплатно раздаёт. Его менты даже не берут уже. Отметелят, книжки отберут и всё.

— А зачем вы его на дело взяли?

— Вован по приколу его с собой таскал, как шута. Он всякую херню несёт, складно пи**ит, типа сказки сочиняет.

— Пошёл ты на х*й! — снова выкрикивает книжный воришка и сказитель Вязовскин.

— Ты хлебало завали, я сказал, — вызверяется кабанчик.

— Так, тихо-на! — прикрикивает Скачков.

— А тебя как звать? — спрашиваю я кабанчика.

— Толян, — подбоченивается он. — Смак погоняло.

— А тебя? — смотрю на верзилу.

— Туруз, — по-прежнему неохотно отвечает он.

— Я не туруз, но я боюз. Ну что, жить хотите, граждане потерпевшие?

Они молчат.

— Не слышу.

— Ну, хотим…

— Смак говноед! — выкрикивает дурачок. — Дурилка ты картонная, картонный персонаж.

Кабанчик Смак молча разворачивается и со всей дури бьёт Вязя прямо по чёрной от побоев роже. Тот издаёт звук, похожий на хрюк и с грохотом летит в подпол.

Скачков не выдерживает, подскакивает и заряжает поросёнку по шее ребром ладони. Тот шумно вздыхает и валится на пол.

— Ну что, Туруз, — обречённо качаю я головой, — вся надежда только на тебя. Братаны твои выбыли из строя и теперь ничего сказать не могут. Рассказывай ты, спасай шкуру, свою и этих дебилов.

— Да я расписал уже всё, вон ему, — кивает он на Скачкова. — Вован сказанул, что дело есть, будем кента одного выпасать. Он получил заказ типа… на тебя, походу…

— Прям заказ?

— Ну, он так сказал.

— А чё он, такой киллер известный, что ему заказы дают?

— Ну, я тоже спросил, а он такой, типа это мой звёздный шанс, говорит. Поднимусь теперь, и вы со мной. Первое задание самое важное в жизни. В авторитете будем.

— Ну, видишь, молодец, рассказывай дальше.

— Так это всё. Кто заказал-то тебя, я ж не знаю.

— Чё, прям вообще не знаешь? Видал, пушка какая прикольная?

Я поднимаю руку с зажатым в ней БП. Он выглядит, как ручная аркебуза. Я навожу трубу ствола на Туруза, целя ему в лоб.

— Знаешь, почему так выглядит? Без шума стреляет. Чпок и мозги вылетели. Видал, как у того чепушилы вашего с двустволкой? Ты же рядом стоял, да? Пык, и нету великана, тык, и нету таракана. Знаешь стихи такие? Поэму про таракана, слыхал? Считай, что это про тебя. Ты мне не нужен и другальки твои тупоголовые тоже. Мне проще вас в свинарник отвезти, поросяткам на ужин, чем думать потом, что вы и кому свистеть будете. Так что единственный шанс выжить, сказать всё, что знаешь.

Он бледнеет:

— Я в натуре больше не знаю ничего…

— Значит всё…

— Да подожди, я-то вообще не при делах. Случайно с Вованом оказался. Я даже и не знаю никого, кто там чего заказал, кто есть кто… Мы в одном классе учились, на борьбу ходили… ну он бросил потом. Кликуха это из секции у меня…

— Ближе к телу, — поигрываю я бровями.

— Просто за компанию в город поехал. В областной центр. Я видел только, что он с инвалидом разговаривал до нашего отъезда.

— С инвалидом? Что за инвалид?

— Не знаю, он не объяснял. Мужик здоровый такой, зэк, мне кажется, одной ноги нет, на протезе ходит.

— С одноногим, значит? — переспрашиваю я и опускаю пушку.

Жалко этого одноногого не было вместе с Загрёбом грёбанным…

— Спускайся вниз, — говорю я верзиле, — и давай вмести с дурачком убирайте там всё за собой, выгребайте. Сейчас ветошь вам дадим и песок. Ясно?

— Да, — кивает он и, перешагивая через поросёнка идёт к лазу.

Я смотрю на тренера. Что с ними делать? Просто взять и расстрелять? Я, конечно, та ещё скотина, Наташке вон наобещал всего и смылся, но вот так просто выстрелить безоружному человеку в затылок не смогу. Да и куда тела девать? Это ж такая проблема, жуть просто. Попадалово, короче. Нет с трупаками я связываться не буду.

Дверь открывается и торопливо заходит Пашка.

— Фу, ну и духан, — говорит он. — Вы чё здесь свиней держите? Пусть дверь открытой побудет, невозможно ж. Егор, там тебе звонят. Женщина, говорит срочно ты ей нужен, случилось что-то, ЧП, говорит какое-то.

Что ещё за хрень! Сердце неприятно ёкает.

— Какая женщина?

— Эй, мужики, — доносится из подпола. — Вязь не дышит походу. Чё делать-то?

— Ирина, — отвечает Павел.

Блин, у Новицкой-то что?

13. Быстро! Ты мне нужен!

Гуманизм меня доведёт до беды когда-нибудь, но я же мент в душе, поэтому добрый. Вязь всё-таки дышит. Жив курилка. Сопит, пыхтит и пытается выглядеть умнее других, когда его вытаскивают из ямы. Поливает своих спасителей грязью, плюётся даже.

— Книжки не воруй, пират, — почти по-отечески взывает к нему Тимурыч, качая головой. — Убьют менты когда-нибудь или посадят.

Это он наговаривает, где ж такое видано, чтоб менты без дела убивали.

Мы укладываем всю эту братию на пол в пазике, чтобы они не видели откуда и куда едут, и Скачков вместе с Игорем вывозят их загород. Предложение очень простое и щедрое — ещё раз встретимся, не переживёте. Вот остановка междугороднего, вот деньги на билеты. Домой, товарищи.

Игорь, правда, недоволен, что враг уходит живым, но тут спорить не о чем. Когда они уезжают, становится легче дышать. Неприятные ребята. Очень неприятные. Особенно этот, ну, да пёс с ним. Не хотел бы ещё когда-нибудь их повстречать.

Ладно, с одними неприятностями закончили, а других ещё столько, что можно всю жизнь с ними биться. Паша везёт меня в горком комсомола.

— Егор Андреевич, — строго приветствует меня секретарша. — Пройдите, пожалуйста, со мной. Ирина Викторовна просила вас подождать в другом кабинете.

Она встаёт из-за стола и ведёт меня в конференц-зал.

— Подождите здесь, пожалуйста.

Интересно, что за конференция будет? Я сажусь и минут пять медитирую, глядя на белый гипсовый бюст вождя мирового пролетариата. Ленин, партия, комсомол! Ленин, партия, комсомол!

Дверь открывается и заходит Ирина. Она сосредоточена и явно не в настроении. Лица на ней нет, можно сказать.

— Привет, — кивает она и садится за широкий стол напротив меня.

Хм… Я встаю и начинаю его обходить, чтобы подойти к ней.

— Сядь на место, — указывает она указательным пальцем на стул, где я только что сидел.

— Ириш, ты чего строгая такая?

— Сядь.

— Ты из-за Снежинского что ли?

— А ты откуда знаешь? — хмурится она.

— Я что-нибудь придумаю, не переживай, — киваю я и сажусь на место.

— И что, интересно? Заставишь его забрать свой донос и извиниться?

— Да, — соглашаюсь я.

— Да только это уже ничему не поможет. Эта его хрень уже в Москву улетела. Так что твоей широкозадой Куренковой подождать придётся, пока меня с этого места не турнут.

— Почему он это устроил, интересно? Что у него за зуб на тебя?

— Зуб у него на тебя, на Ефима, по нему это тоже бьёт, на меня, за то что ты на фабрике секретарём стал… да мало ли за что ещё. Говнистый он мужик и мутный.

Мне только такие в последнее время и встречаются.

— А чего он хочет? Чего добивается тем, что ты не поедешь в Москву?

— Во-первых, нагадить. Это вообще самое главное, наверное. Во-вторых… Если я не ухожу, значит, Куренкова не переходит на моё место и не освобождает своё.

— Странно, а ему что до этого? Какая-то долгая и ненадёжная комбинация. Кто её место займёт?

— Не знаю я… Второй секретарь…

— Крикунов?

Ирина хмурится.

— Просто говнюк он, — говорит она, — вот и всё. Снежинский этот.

— Это сто процентов, я-то знаю.

— Говнюк и бабник озабоченный.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Этой вашей из «Прожектора» проходу не давал.

— Кургановой что ли?

— Да, очень хотел её первым секретарём поставить, облагодетельствовать, чтобы потом благодарность принимать.

— Ир, а если… Я повторяю, если, да ещё и бы, если бы вдруг, так случилось, что тебя не утвердили в ЦК? Вопрос чисто абстрактный и гипотетический, да? Так вот, кого бы тогда послали?

— А это, скорее всего, не от нас бы человек был…

— А откуда?

— Не знаю, честно говоря.

— А ты с первым говорила? — показываю я пальцем в потолок, имея в виду первого секретаря обкома ВЛКСМ.

— Дорофеев со мной говорил, а не я с ним. Вызвал и сказал, что ему из Москвы по башке настучали, потому что я аморальная, меняю сожителей, как перчатки, пробиваю себе дорогу не делами, а передком, всё через постель, и теперь ещё вот школьника пропихиваю на ответственную работу. С чего бы это?

— А почему Снежинскому от Дорофеева не прилетело? Он, как я понимаю, через его голову свои доносы отправил?

— Прилетело, наверное, только это уже не так и важно. Ему что терять?

— Не скажи, он знаешь как гордится тем, что в обкоме трудится? Интересно, а почему мы не у тебя в кабинете встречаемся?

— Чтобы не мешал никто, чтобы поговорить можно было спокойно.

— Чтобы никто не видел, что я к тебе прихожу?

Раздаётся стук в дверь и заглядывает Лена Иванова:

— Ирина Викторовна, вы бы не могли подписать?

Новицкая смотрит на меня с видом, будто спрашивает «и где мне прятаться вообще?»

— Привет, Лен, как жизнь? — улыбаюсь я.

— Нормально, — улыбается и она и идёт к Ирине с пачкой бумаг. — Чего не заходишь?

— Захожу, как видишь.

Она ждёт, пока Новицкая всё подпишет и уходит.

— Ир, пошли к тебе в кабинет. Звоночек сделаем один. Или два.

Она машет рукой, в смысле, что прячься, что не прячься.

— Пошли… Надо выпить сегодня хорошенько, да? Ты со мной?

— Я не пью, вообще-то… Я ведь ребёнок ещё.

Соединяют быстро, почти мгновенно. Вот какая сила у комсомола и КГБ. Я звоню Злобину, который Де Ниро.

— Леонид Юрьевич, здравствуйте, это Брагин. Мне нужно посоветоваться с вами, хочу подъехать послезавтра, найдёте минуточку?

— Найду, даже хорошо, что собираешься. У меня тоже вопросики есть организационные. Скажу, чтобы тебе заказали всё как обычно.

— Да, спасибо большое. У меня ещё просьба имеется. Вы не могли бы проверить, чью кандидатуру вместо Новицкой рассматривают?

Ирина делает дикие глаза и показывает на телефон, мол ты с ума сошёл? Слушают же! Но я только киваю и ободряюще улыбаюсь.

— Хм… — он ненадолго замолкает. — Я и так знаю, в принципе. Я земляками нашими интересуюсь, а она тоже наша землячка. Только сейчас она в Новосибирске работает, в обкоме. Между прочим, бывшая жена Снежинского, того, что все эти кляузы настрочил.

— Упс.

— Вот тебе и «упс», — смеётся он. — Где вы, молодёжь, только словечки такие берёте?

— А их что, больше одной? — спрашиваю я. — Кляуз, то есть.

— Больше. Две на Новицкую и одна на тебя. Ладно, приедешь, поговорим ещё. На самом деле кандидатур несколько. Эта вышла на первое место, насколько мне известно, но и Ирину ещё полностью не сбросили со щитов. Другое дело, что никто не хочет копаться в этом всём да разбираться.

— А она замужем сейчас?

— Кто, жена Снежинского? Нет не замужем, кажется.

Вот он, наверное, почему не боится гнева первого. Если у него выгорит пристроить бывшую, она его в Москву вытащит, или ещё куда. Раз он в неё вкладывается, значит на что-то рассчитывает, правильно? Может, у них договорённости между собой. Рисковый бродяга, хилый, но кишка не тонка, похоже.

— Понятно. Ладно, спасибо огромное. До послезавтра.

Вот же ты какой жук, Снежинский…

— Так что на вечер? — спрашивает Новицкая.

— Ириш, не знаю пока, могу допоздна задержаться. Если ты не против, тогда приду.

Она машет рукой и ничего не говорит. Подорвала её эта новость, похоже.

— Блин, Ирка, я тебя не узнаю. Ты же была генералом или нет, комиссаршей с маузером, чего скисла-то? Не бойся, я этому Снежинскому-Нежинскому устрою сладкую жизнь, вот увидишь. Будет на коленях перед тобой ползать. В чёрном латексном комбезе.

— Чего? — распахивает она глазищи.

— Вот увидишь, — улыбаюсь я. — Обожаю, кстати, твои глаза.

Приехав на фабрику, первым делом иду к директору. Здесь у меня всегда зелёный.

— Егор, — встаёт он из-за стола. — У нас пуговицы могут раньше времени закончиться, там брака много.

— Брака? В пуговицах? Или кто-то клепать не может?

— Да леший его разберёт, я смотрел, вроде хорошо бьют ребята, но брак валом.

— Ясно всё. Я машинку заказал уже, скоро приедет, через неделю, может. Там и фурнитура будет, новая партия. Неделю продержитесь?

— Постараемся.

— Пусть лучше бьют, а то по пуговицам видно сразу, что палево. Косых много. Для Новосибирска первую партию сделайте идеальную, ладно?

— Ладно. Но ты когда подключишься к продажам? Нам затовариваться нежелательно, сам пойми.

— Когда подключусь? В смысле? А вы сами что ли продаёте, без меня?

— Нет, — осекается он. — Я имел в виду, что это мы же там с товарищами из Облпотребсоюза… а ты же говорил, дополнительно ещё объёмы пойдут…

— Пойдут, шить успевать не будем. Сегодня буду решать.

— Ну, я про это и хотел спросить… Лады…

После директора, я иду в комитет.

— О, Галка, привет. Ну-ка выйди из-за стола. Что с тобой?

— Что? — хихикает она подрагивая своими хвостиками.

— Ты что в мини юбке?

— Ну, Егор! — смеётся она и хлопает ресницами за линзами очков.

Длинные, немного угловатые ноги нагло торчат из-под короткой юбки.

— Ты куда это нарядилась, а? Парня завела? Признавайся.

— Егор! Ты забыл? Мы же сегодня с тобой в баню идём! С райкомом!

— Это что, сегодня уже? Я, боюсь, не смогу, Галь. А ты правда ради меня так красиво оделась? Ну, то есть, вернее, разделась…

— Нет, ну что ты за гад, Брагин, — заливается она, прикладывая ладошку к кончику носа.

— Сегодня же эротическая парная, верно? Ты какие стихи разучила? Нет, молчи, дай я догадаюсь, ты разучила танец. Танец Афродиты, правильно? А интересно, там все будут, как на картине со сценами из греческой жизни? Типа в туниках? Как на вакханалии? А некоторые, обладающие особо красивыми телами без туник. Ты будешь лишь в пене морской, точно?

— А-а-й, не могу, — заливается она. — Хоть ты и начальник, а балбес. Ничего такого не будет. Там прилично всё бывает обычно, никакой пошлости.

— А разврат?

— И разврата не будет.

— В парную в пиджаках и галстуках? Понятно. Жалко, конечно, но не могу я, Галина, не могу. Полюбоваться твоим телом я готов и без свидетелей. Хоть сейчас.

— Хватит уже смешить, — наливается сладостным предвкушением Галя. — Куренкова тебе не простит, если не придёшь. Она десять раз уже звонила, чтобы уточнить, будешь ты или нет.

— А ты что сказала?

— Ну, что я могла сказать, — пожимает она плечами, — что будешь, разумеется.

— Вот, и поторопилась. Да я и стихов матершинных не знаю. Бесполезен для поэтического бомонда.

— Ну что же, — вздыхает Галина. — Придётся выслушивать нытьё Снежинского.

— Чего? — удивляюсь я. — А этот сластотерпец каким боком? Он что выбил мандат, чтобы вторгнуться на райкомовскую оргию?

— Напросился, да. Его иногда берут на мероприятия. Но зря, между прочим, как начнёт нудить, его не переслушаешь. Напьётся, сядет рядом, руку тебе на колено положит и спрашивает, что для тебя значит быть комсомолкой.

— Так он и сегодня будет?

— Будет, конечно. Он же этот, как ты его назвал, сластолюбец, что ли? Если кто выпьет лишку, он к себе домой утащит. Девушек, разумеется. Набьёт полную квартиру и кайфует.

— Как кайфует? Насилует что ли?

Галя хохочет.

— Кто? Он? Егор, не смеши. У него там куча иностранных порнографических журналов. Будет картинки бесстыжие показывать, щупать, как дед старый. Но в постель к нему только самые страшные и самые пьяные попадают. И то не всегда.

— Какую вы интересную жизнь ведёте. Социо-культурную, ага.

— Ну так что, пойдёшь? Не бойся, тебя он к себе домой не потащит. Там только дам принимают.

— Может, и приду, если успею. А что прям реально порнухи много?

— Порнографии? Да, но это дома, я же говорю. У него несколько полок журналов и слайды всякие. Слайды — это вообще отдельная история. Выключается свет, запускается музыка, стоны и вздохи всякие, благовония индийские.

— Пипец, Галь. И сколько раз ты у него была?

— Раза три точно. Нет, четыре. Но на ночь не оставалась ни разу.

— Ясно. Где баня, говори.

— А на Химкомбинате, на производстве капролактама. Там баня шикарная. Пропуск для тебя на проходной будет лежать. У охраны спросишь, как по территории проехать.

Ну и дела. Ну и дела…

Ладно, баня баней, а дело делать надо. Я выхожу, сажусь в машину и еду в «Кавказскую кухню». Не с пустыми руками, с полным багажником джинсы.

— Здорово, разбойники, — приветствую я Цвета и двух его лейтенантов, Карпа и Михася толстого.

Карп растягивает толстые губы в улыбке, а Михась смотрит серьёзно, по-мужски, без тени веселья.

— Нормально ты тогда того кента уделал, — лыбится Карп.

Я киваю.

— Слушайте, братья, я товар привёз, целый багажник, можете сейчас по-быстрому перекидать? И давайте будем уже пробовать. Раздайте своим спекулям, да пусть уже начинают работать. И ещё я вам готов отдать коньяка ящиков сорок для начала.

— Я чё-то не пойму, — хмурит белобрысые брови Михась толстый. — Цвет, мы барыги или воры?

— Миха, — говорю я ему, подаваясь вперёд и доверительно понижая голос. — Может, ты, конечно, и барыга, это ты для себя сам реши. Но главное то, что под тобой докуя реальных барыг и фармазонов. Ты их напряги, и пусть они на тебя пашут, врубаешься? А ты будешь сидеть, да капусту шинковать. Вернее, шинковать Цвет будет, но и вам с Карпом перепадёт. Стопудово не пожалеешь.

Карп одобрительно скалится.

— Нет, ну я ничё, — кивает Михась. — Для себя чисто уточнил.

— Конкретные вы парни, — киваю я. — Это мне в вас и нравится.

Карп с Михасем идут перегружать добро, а мы остаёмся с Цветом.

— Шустрый ты кент, — кивает он, будто с сожалением.

Что, воображаешь, как без меня будешь дела делать? Как наедешь на Ярцева и Большака, подомнёшь Печёнкина и Куренкова, да? Идиот.

— Да, Паша, точно, — хмыкаю я. — Как бы ты без меня справлялся, даже и не знаю. Расскажи, какие у нас расклады рисуются.

— Да, нормальные так-то. Чё, дела идут, контора пишет. Братва довольна.

— Так чего тогда хочет Туман, если, как ты говоришь, валить меня он не собирается?

— Нет, не то, чтобы не собирается, просто ему люди по-человечески чисто объяснили, что это неправильно будет. Что ты в деле, а то что Киргиза загасил, так типа отбивался.

— Ну, а зачем тогда какой-то сходняк, если и так ему всё по-человечески объяснили?

— Ну, братан, ты не вкуриваешь в натуре. Это же официально надо объявить, как там, прения сторон, ваше благородие, господин арбитр. Надо же решение вынести, да? Вынести и довести до всех, чтобы чики-пуки всё было. И, чтоб вопросов у народа не осталось.

— Вот, значит, как. И кто будет на этом сходе?

— Пока не знаю. Приедет кто-нибудь важный, за кем последнее слово. Ты будешь, я буду. От Тумана кто-то придёт.

— Кто?

— Не знаю.

— Джангир одноногий?

Цвет захлопывает рот и буравит меня взглядом, сводя брови в кучу.

— Он-то причём здесь? — наконец, спрашивает он.

— Не знаю я кто причём, но ты не торопишься мне разъяснить, что и как будет.

— Да я сам ещё не знаю, — говорит он чуть громче, чем нужно.

— А когда хоть сходиться будем?

— Не знаю, к концу недели, может, на следующей. Как узнаю, сразу скажу.

— Я вообще послезавтра в Москву лечу. Могу я сам авторитетного арбитра предложить?

— Ты? И кого?

— Могу Брежнева. Пойдёт?

Цвет смеётся:

— Да чё мелочиться, давай всё политбюро привози.

— Могу Абрама, — продолжаю я.

— А это с какого перепугу?

— Я с ним работать собираюсь в Москве.

— Я не понял! — с нажимом говорит Цвет. — Это чё значит? И чё ты молчишь тогда?

— Ну, вот, говорю.

— Не знаю, Бро, если по чесноку. Могу спросить, конечно, но скорее всего Туман сам будет всё выбирать. И всё и всех.

— Прямо всех? — уточняю я.

— Да. Так ты чё собираешься делать с Абрамом? Вот тихушник, мля.

— Пока только консультировать.

— А потом?

— Потом? Скорее всего будем казино делать.

— Капец, а я, значит, побоку?

Заходят парни, и разговор замолкает.

— Что значит побоку? — хмурюсь я. — Ты того что ли? У нас с тобой вон дел сколько и планов ещё больше.

— Ладно, — зло говорит Цвет, оглядываясь на своих пацанов. — Ну, ты меня прокинул в натуре. Нормально, Бро, нормально. Тебе палец в рот не суй, да?

— Ну, а в чём проблема? — щурюсь я. — Наши-то как отношения меняются от этого?

— Ладно, всё пока. Я выясню, когда сход будет и можешь ли ты кого-то позвать. Деловой ты больно, я смотрю. Ты когда летишь? Лётчик в натуре, ага…

В баню я прихожу с опозданием. Коллектив уже превратился в римских патрициев, сбросив одежду и облачившись в тоги из простыней. Баня действительно сделана очень хорошо. Конечно, когда едешь по территории огромного завода среди труб, дымов, колонн и эстакад, в комфорт веришь с большим трудом. Ещё и жуткий запах химии преследует от самых ворот.

Но когда входишь в корпус и, пройдя по длинному неприветливому коридору, оказываешься в оздоровительном отделении, понимаешь, баня отличная, переплюнуть очень трудно. Отделанная деревом, с ароматом этого самого дерева, берёзовых веников и берёзового же дымка, баня производит прекрасное впечатление.

Зайдя в раздевалку, я сбрасываю одежду и тоже накидываю на себя простыню. Беру её из стопки здесь же. Теперь буду неотличим от коллектива. Надо только зайти в парилку, а то сразу за стол потащат, знаю я этих римлян с греками.

Вхожу в обитый кедром салон. Все сидят вкруг стола, стоит лишь Снежинский. Тощий, поддатый, глаза в разбег. Одна нога отставлена, рука вытянута. Поэт. Писистрат, твою мать. Фавн. Он декламирует растягивая слова и так манерно, как… есть у нас какой-то кинокритик, или кто он, его по телеку показывают, педиковатый такой, вот, на него похоже:

— У тебя глаза синие-синие,

В обрамлении черных ресниц,

У меня — половое бессилие

И водянка обоих яиц.

— Фу-у-у! — кричат девчонки. — Долой Снежинского.

— Ну что?! Что вам не нравится?! Это Есенин! — возмущается он.

— Упаднический поэт, — говорю я. — Привет честной компании.

— Брагин! — орёт уже довольно пьяненая Галина. — Я же сказала, что он придёт!

— Егор! — приобнимает меня Валя Куренкова. — А я-то жду-жду тебя. Наконец-то. Давай, за стол.

— Нет, Валь, я сначала в парилочку ненадолго. Слегонца буквально.

Она убирает руку и у меня простыня сползает с плеча.

— Ого! — выдыхает Валя. — Егор!

Блин. Шрам, маленький спереди и довольно уродливый и большой сзади. Нас обступают барышни и глазеют на моё мужское украшение. Некоторые даже прикасаются.

— Так девочки! — строго одёргиваю их я.

— Не хотите Есенина, вот вам Пушкин! — не сдаётся Снежинский, пытаясь вернуть внимание к себе, но на него никто не смотрит.

Орлов с Истоминой в постеле

В убогой наготе лежал.

Не отличился в жарком деле

Непостоянный генерал.

Не думав милого обидеть,

Взяла Лариса микроскоп

И говорит: «Позволь увидеть,

Чем ты меня, мой милый, *б»

— Снежинский пошляк!

— Пойдёмте париться!

— Наливай, Лёха.

Все кричат в разнобой. Пользуясь всеобщей анархией, я иду в парилку. За мной увязывается Крикунов, наш завуч по воспитательной работе.

— Ну что, Андрей Михайлович, как жизнь?

— Да не такая насыщенная, как у тебя, Брагин, — качает он головой. — Это где тебя так угораздило?

— Бандитская пуля, — весело усмехаюсь я.

Народ очень быстро приходит в алкогольную негодность. Помню, когда ездил в баню с горкомом там всё было гораздо приличнее. Видать, пока человек дойдёт до горкома, он уже в достаточной степени закалится на более низких уровнях аппаратной работы. Поэтому там, на относительном верху ему становится легче. Тяжело в учении, легко в бою, это ж мы все знаем хорошо.

Валя весь вечер виснет на мне, словно решила во что бы то ни стало меня отыметь. Ну, допустим, ничего противоестественного в этом желании, конечно, нет, но не при всей этой шатии-братии. Я тут сам пытаюсь подловить этого сатира Снежинского, а не дать ему повод настрочить ещё один донос на меня. И на Куренкову, кстати.

— Так, девушки, забираем всё что недопито и едем ко мне! — заявляет Снежинский.

Нет, я понимаю, что мужики уже убрались к этому времени беленькой, так что ни на каких девиц уже не претендуют. Но не все, опять же. Крикунов вообще, как стёклышко.

— Я без Брагина не поеду! — кричит Валя.

— И я тоже! — подключается к ней Галя.

— И я! — хохочут другие девчонки. — И я!!!

— Нет! — категорически возражает эротоман Снежинский. — Брагину ко мне нельзя! У него слишком грубая натура! Это испортит весь вечер. Только девочки.

— Поезжай, — шепчу я Вале. — Я за тобой приеду. У меня всё равно дела сейчас, а через часик-полтора вернусь.

У меня действительно сейчас имеется очень важное дело. Я сажусь в машину и еду на Пионерский Бульвар. На улице уже темно, уже осень. Воздух на заводе маскирует магию последнего дня лета. Он подчёркивает декадентскую фантасмагорию слабо освещённых труб и кабелей, играя нотами аммиака и серы в отчаянной неприкаянности бытия.

Но когда мы отъезжаем подальше и открываем все окна, туманный, густой, наполненный свежей арбузной прохладой воздух, по-настоящему опьяняет.

У нужного мне дома на Пионерском стоит милицейский бобик. За рулём Хаблюк, рядом Гена. Классика.

— Здорово, Орлы! — приветствую я их.

— Здоровей видали, — недовольно поднимая бровь, отвечает Хаблюк.

— Ну что, готовы?

— Да, — тоже недовольно говорит Гена.

Видать поцапались.

— Дядь Ген, ты постановление состряпал?

— Состряпал.

— Ну, погнали тогда!

Мы заходим в подъезд и быстро поднимаемся на третий этаж, подходим к двери и я жму на кнопку звонка. Звоню резко, дерзко и долго. По классике, по историческим лекалам. Прийти нужно ночью и сразу сломить дух подозреваемого.

— Ну где он там… — нетерпеливо шепчет Хаблюк и дверь открывается.

— Не ждал? — бросаю я, глядя исподлобья. — Быстро одевайся. Ты мне нужен!

Перед нами стоит Суходоев и обескураженно переводит взгляд с меня на Гену, с Гены на Хаблюка и снова на меня.

14. Ум, честь и совесть нашей эпохи

Я шагаю вперёд и пробиваю ему в грудину. Не сильно, так, чисто для эффекту.

— Ты чё, сучара! Плохо всасываешь? Думал я с тобой шутки буду шутить? Одевайся, я сказал! По форме! Ты у меня как герой сдохнешь!

— Чё тебе надо, Брагин?! — восклицает он и я слышу в его голосе практически страх.

Испугался, говнюк? Это хорошо. Я тебя об колено переломаю, козья морда. Выдою досуха!

— Мне нужна твоя туша! Оболочка! Ты будешь моей марионеткой! Я у тебя всю кровь высосу! Ты арестован, сука, по ордеру Гаагского трибунала!

Мои слова подкрепляются серьёзными и немного охреневшими от происходящего, лицами сержанта Хаблюка и капитана Рыбкина. Рыбкин щеголяет в Суходоевских погонах, вообще-то.

Обалдевший старлей кое-как одевается и выходит с нами к уазику.

— Куда вы меня везёте? — спрашивает жертва ночного террора, когда мы усаживаемся в машине.

— Убивать, — с вызывающей усмешкой бросает Хаблюк и закуривает.

Он выдыхает дым в открытое окно и заводит машину.

— Ты, козлина, думал я не узнаю? — продолжаю я прессовать.

— Что? — недоумевает Суходоев, зажатый между мной и Геной на заднем сиденьи бобика.

— Ты сам скажи!

— О чём ты? — пытается сохранять он независимый вид. — Между прочим, это противозаконные действия.

— Да ладно?! Серьёзно?! Противозаконные? А раньше ты о чём думал?

— Когда раньше?

— Когда каратистку ко мне подсылал. Ты вообще дебил? А если бы я её грохнул?

— Что? Что? Я… я… нет, это не то, что ты… думаешь…

— То, это именно то, кусок дерьма. Поэтому грохнуть придётся тебя. Ты вообще не втыкаешь, да?

— Я… я…

— Головка забубённая!

— Нет, это ещё до того было, до нашего… соглашения, — начинает торопливо говорить он. — Я уже отменить не мог…

— Правда что ли? И предупредить не мог? Не трахай мне мозги. Слушай сюда. Тебе капитана не дали? Не дали. И не дадут и вообще из органов выпрут, если не будешь делать, что я тебе скажу. Ты чё понять простую вещь не можешь?

Он молчит. Не хочется к малолетке в подчинение, я понимаю, но надо было раньше думать.

— Значит так, слушай сюда. Вот бумага, сейчас едем проводить обыск и арест. Ясно? Работаем нормально, с понятыми, как обычно. Старший капитан Рыбкин.

— Чего? — не понимает он.

— Того! Даю тебе последний шанс, вот чего. Если будешь нормально работать, жить будешь хорошо, в шоколаде и в окружении богатых невест. Понятно? Понятно, тебя спрашиваю?

— Понятно, — не слишком уверенно отвечает он.

— А если не будешь, сядешь за попытку вымогательства. Все материалы на тебя имеются. Лёха, ты въезжаешь в то, что я тебе говорю?

Он кивает.

— С этой… с Ариной… я, правда, не знал. Мы разбежались, я думал она уехала, а она решила дело до конца довести, дура.

— Разбежались? Ты же к ней в больницу ходил.

— Ну… ходил, — кивает он. — Она позвонила, вот и ходил. Разругались. Сука… Думал, ты не допрёшь.

— Это ты зря думал. Я допру, даже и не надейся, понял? Даже не надейся. Ты, как на ладони у меня. Так, всё выходим.

Машина заезжает в неуютный двор кирпичной хрущёвки на Ноградской и останавливается. Мы выходим из бобика и ныряем в сырой, пахнущий плесенью подъезд. Кругом знаки тлена и разложения, лучшего места для этого сатира и не найти.

Поднимаемся на четвёртый этаж. Вернее, бригада останавливается между третьим и четвёртым, а я поднимаюсь на четвёртый и жму на кнопку звонка. Из квартиры доносятся звуки музыки и голоса. Открывать дверь никто не торопится, им и так хорошо. Но ничего, звоню ещё раз, теперь напористо и тревожно. Немного шухера вам в хату.

Наконец, раздаются шаги и дверь чуть приоткрывается, выпуская наружу облачко душных благовоний и стонущую музыку загнивающего запада. Я с силой толкаю дверь, но она резко налетает на что-то, производя громкий и гулкий звук. На цепочку закрылся козлёнок. В щёлку выглядывает растерянный глаз Снежинского.

— Вам кого?

— Эдик, открывай. Я за Валей пришёл.

— Брагин? — манерно, как тот самый кинокритик, тянет он. — Сюда мужикам нельзя. Только девочкам.

— Позови Валю, — говорю я.

— Хо-хо, она с тобой не пойдёт, — смеётся он, — ей с нами лучше.

— Открывай, — требую я и пинаю по двери. — Я тебе сейчас дверь вышибу и весь подъезд перебужу.

— Что-о-о!

— Валя! — ору я и снова пинаю по двери, теперь уже сильнее.

— Мужлан фабричный! — обиженно восклицает он и, чуть прижав дверь, снимает цепочку. — Валентина, скажи этому бескультурному работяге, что никуда с ним не пойдёшь.

Он отступает, не давая, тем не менее, пройти мне внутрь. На нём шёлковый халат, из-под которого торчат тонкие волосатые ноги в тапках с восточным орнаментом.

В узкую тесную прихожую заглядывают пьяные и растрёпанные девы.

— Валя, пойдём, — киваю я на целомудренную свободу, простирающуюся за моей спиной.

— Эдуард только слайды начал показывать, — смеётся она. — Он к каждому из них ещё и сногсшибательный комментарий даёт. Давай лучше ты к нам.

— Нет! — вскрикивает Снежинский, как Папанов в «Бриллиантовой руке».

На это я пойтить не могу без Мыхал Мыхалыча.

— Брагин в этот дом не войдёт! Извини, Валентина.

— Пойдём отсюда, — говорю я с максимальной убедительностью, на которую способен. — Не пожалеешь.

Она вздыхает и начинает собираться. Вздыхает притворно, я вижу, что глаза у неё загораются страстью. Разъярил, растревожил и перевозбудил своих гостей сатир Снежинский. Я стою на площадке перед дверью и дожидаюсь Куренкову.

Наконец, она выходит, практически выплывает из квартиры, как воздушный шар, наполненный горячим воздухом порочных желаний. Широкозадая, как говорит Ирка…

— Ждёшь? — шепчет Валя.

Жду, конечно. Ты же видишь, вот он я стою и жду. Я приобнимаю её за плечи и увлекаю вниз по лестнице. Дверь захлопывается, и эротическая вечеринка продолжается уже без первого секретаря центрального райкома ВЛКСМ.

— Ой, — замирает Валентина.

— Здрасьте, — кивает Рыбкин.

Пухлый Хаблюк смотрит как всегда дерзко и свысока, а Суходоев думает о своём, возможно, о четвёртой звёздочке, так и не прилетевшей ему на погоны.

— Знакомься, Валентина, это наша доблестная милиция, готовая защищать твои интересы и днём и ночью. Ну что, орлы, вперёд, на врага?

Гена отлепляется от подоконника и устремляется вверх по лестнице. Остальные жандармы следуют за ним. Раздаётся громкий звонок, слышный даже здесь, а потом дверь широко распахивается, выплёскивая в подъезд звуки музыки.

— Снежинский Эдуард Фридрикович? — сурово начинает Гена. — Вот решение о проведении обыска. Посторонитесь.

— Что? — охает хозяин «плохой» квартиры. — По какому праву?

— По законному, — говорит Суходоев. — Ну-ка, в сторону, гражданин.

Валя смотрит на меня с нескрываемым ужасом.

— Ты что! — шепчет она и закрывает рот обеими руками. — А если бы я сейчас там была?

— Но ты же здесь, — пожимаю я плечами. — Так что всё будет хорошо. Сейчас приедет мой водитель и отвезёт тебя домой.

— А тебя? — спрашивает она с надеждой.

— А меня не отвезёт. Мне придётся ещё здесь побыть.

— Так ты знал? — поднимает она брови.

— Что знал, Валя? — наивно не понимаю я.

— Про это, — она неопределённо кивает в сторону, куда только что умчалась моя зондер-команда.

Знал ли я? Есть ли более глупый вопрос.

— Нет, Валя, даже не догадывался.

— Да-а-а?

— Сейчас ты мне Женю Лукашина напоминаешь сразу после встречи с Ипполитом.

Мы стоим некоторое время в полной тишине. За окном раздаётся звук подъезжающей машины. Это чёрная Волга. Вот и Пашка подъехал… Только это не он. Из машины выходят трое мужчин в чёрных костюмах и идут в наш подъезд. Мен ин блек, буквально.

— Кто это? — с тревогой спрашивает Валя.

— А что это за шаги на лестнице? — цитирую я из «Мастера и Маргариты». — А это нас арестовывать идут.

— Егор!

— Не бойся, ты же дочь фээсбэшника. Ой, то есть кагэбэшника. Это от папки твоего людишки.

Действительно, появляется Михал Михайлович, только не киношный, а настоящий, тот самый, что пытал меня в казематах конторы. А с ним ещё двое практически близнецов с квадратными челюстями.

— Менты что ли здесь? — хмуро спрашивает Михалыч.

— Ну да, а как вы думали. Вы их не изгоняйте, потрудитесь в кооперации. Вшестером обыск быстрее проведёте. И вот ещё, Михал Михалыч, надо бы Валентину домой отправить. Можете водителя послать?

— Водитель здесь, — кивает он на одного из своих молодцев из ларца.

Это значит, нет. Ну ладно, не беда, Пашка сейчас подъедет.

— Что это такое? — шепчет Валя, когда безопасники уходят вслед за ментами.

Действительно, что бы это могло значить? В общем-то всё довольно просто. Это значит, что получив информацию от своего невольного агента-осведомителя Галины, я тут же позвонил Роману Куренкову и предложил арестовать Снежинского за распространение порнографии, взяв буквально с поличным.

— Ты что? С ума сошёл? Какая порнография? Кто он такой?

— Он работник обкома ВЛКСМ, а порнография у него не только в журналах и на фотоплёнке, она у него в крови и в сердце. В лживом, лицемерном и вероломном сердце. Проблема вот какая. Этот порнограф написал два доноса на Новицкую и отправил их через голову первого, прямиком в ЦК. Видать, у него там есть кто-то. Доносы лживые и голословные. Они, разумеется, никакой проверки не выдержат, да только что толку, на место, которое претендует Ирина, возьмут другую девушку.

— Так, — хмуро вставляет Куренков.

— Ну и, сами понимаете, её место не освободится, и Валя его занять не сможет.

— Точно не освободится? — задумчиво произносит Роман. — Ирину могут от греха уволить и тогда Валька…

— Не уволят, извините, что перебиваю, но не уволят, это исключено.

— И когда ты хочешь его накрыть?

— Сегодня. Он там будет девиц соблазнять и охмурять. Будет во всеоружии, во всей красе просто. Надо брать прямо горяченького, когда и крыть нечем.

— Мне надо время на подготовку. Я не могу просто так взять и по своему первому желанию послать на обыск или задержание…

— Можете, конечно. Тем более, нам официальное дело не надо. Нам только этого гуся запугать. Если его арестовать по-настоящему, его же не получится выпустить? Ему тогда уже и не до того будет, чтобы кляузы свои отзывать. Это ему ничем не поможет, так? Он сядет со стопроцентной гарантией. Правильно? Ну, и, собственно, зачем нам это? Нам надо, чтобы он не просто сказал, что мол простите, был не прав, но чтобы забрал свои пасквили и обелил честное имя Новицкой.

— Красиво, но рискованно. Мне проще попытаться Новицкую скинуть и освободить Валюхе место.

— Может, и проще, да только кто даст гарантию, что именно Валю и возьмут? Ефим, ясно дело, будет за неё, но этого может оказаться совсем недостаточно. Короче, даёте народ на фиктивное задержание?

— Сегодня не успею…

— Роман Александрович, мне в этом случае придётся действовать самостоятельно.

— Действуй, если можешь, — рассердился он. — Чего тогда мне звонишь?

Так вот и поговорили, но, как я вижу, решение он всё-таки принял правильное. Подумал и согласился.

Подъезжают Паша с Игорем и поднимаются наверх. В этот момент открывается дверь, и из квартиры Снежинского выходит Хаблюк.

— Понятые нужны, — говорит он.

— Вот, пожалуйста, возьми этих, — киваю я на своих ребят.

Валю опять некому везти, да и ладно, провожу её сам, тут идти буквально десять минут.

— Зайдёшь? — спрашивает она, когда мы подходим к её дому.

— Не могу, Валюша, нужно закончить с этим эротоманом.

Я возвращаюсь в подъезд к Снежинскому и жду ещё около часа. Стою у окна над его этажом, чтобы не встречаться с девушками, покидающими квартиру после записи паспортных данных. Они выходят тише воды, ниже травы. Понимают, дело пахнет керосином.

Вслед за барышнями выходят и мои суперменты вместе с понятыми.

— А зачем гэбэшников притащил? — выглядит недовольным Гена.

— Накладочка, — пожимаю я плечами. — Но это тот случай, когда Машу каслом не испортишь.

— Ну-ну. Мы тогда поехали или что?

— Давайте, — киваю я. — Протоколы не выбрасывайте. Алексей, может придётся вызвать завтра кента этого. Не знаю ещё как дело повернётся. Но, если что, допрашивать ты будешь. Ты умеешь, я знаю.

Суходоев кивает. Ничего, я тебя приручу. Кнутом и пряником, мы же не звери. Пряники у нас хорошие, сладкие пряники.

— Дядя Гена, позови Радько пожалуйста, — прошу я. — Этого, старшего у безопасников. И товарищам своим премию не забудь выдать.

Гена, молча кивнув, уходит и появляется с Михал Михалычем.

— Чего? — хмуро спрашивает тот.

— Какой план? — интересуюсь я.

— Сейчас закончим и поедем.

— А можете этого чмыря забрать, чтоб у вас заночевал?

— Да, я бы так и сделал. Он уже родину продать готов. Да какое продать, даром отдаст. На него дунь только и рассыпется. Думаю ночь в камере сделает его максимально мягким и покладистым, желающим сотрудничать с полной самоотдачей.

— Ну так что, заберёте? Рома не психанёт?

— Заберём. Не психанёт, наверное.

— Я так понимаю, вы с подозреваемым машины и аппараты будете изучать?

— Да тихо ты… Ладно пошёл я, заканчивать надо.

Мы с парнями садимся в машину и дожидаемся, пока не выведут совершенно обескураженного и растерянного Снежинского. Козёл он тот ещё, чего скрывать, но глумливого торжества я не испытываю. Даже жалко его немного, ну а что делать, проблему же решать нужно как-то. Просто так ведь с ним по душам не поговоришь.

Утром я иду к Куренкову.

— Нахера ты мне его сюда отправил? — недовольно спрашивает он.

— Для устрашения. Разговаривали с ним уже?

— С ним Михал Михалыч позанимался. Узнал, где тот порнографию добывает, у кого, почём и как долго покупает. Этот ему всё выложил. Ну, ты методы Мишины сам знаешь. Он и про анашу выложил. У него же и анаша нашлась и даже доллары. Может посадить его и награду получить? А дочка сама пусть выкручивается.

— Смешно, — усмехаюсь я. — А вы-то с ним не говорили?

— Нет, я и не буду. Не хочу, чтобы хоть кто-нибудь догадался о моей заинтересованности.

— Да, у вас налицо конфликт интересов. А я можно поговорю?

— Ну давай. Думаешь, имеет смысл? Зачем практически в открытую давать понять, что всё это постановка?

— Нет, он не допрёт. Тем более всё очень натурально вокруг. И методы дознания.

— Ну, не знаю. Ладно, иди… Пошли, отведу.

Я захожу в маленькую одиночную камеру. Снежинский сидит на нарах, обхватив голову руками и даже не смотрит в мою сторону. Звезда в шоке, походу.

— Алё, Эдик, — говорю я и сажусь рядом.

— Брагин? — удивляется он, поворачиваясь ко мне. — А тебя за что? Тебя тоже взяли?

— Меня? — я смеюсь. — Дурак что ли? Я сам кого хочешь возьму. Потому что я почти как партия — ум, честь и совесть нашей эпохи. А вот ты тупость, позор и полное бесчестие. Ни стыда, ни совести.

— Но это же… Ну как ты не поймёшь, я же не изготавливал и не продавал! Это же просто эстетическое восприятие мира!

— Ладно, хорош дурака включать, гнида. Будешь сидеть с петухами, это уж точно. Знаешь, что это значит?

У него слёзы на глаза наворачиваются.

— Потому что ты сам по себе мразь. Мало того, что ты, член областного комитета ВЛКСМ, творишь всякую непотребщину, порочащую звание комсомольца, так ты ещё и гнусный интриган и самый настоящий подонок. Ну ничего, из комсомола ты теперь вылетишь, ясно дело.

— Почему? — шепчет он. — Почему я подонок?

— Ты не знаешь? Серьёзно? А кто на меня написал донос в ЦК? Ты вообще дурак что ли?

— Как ты узнал? — отшатывается он.

— Как я узнал? Правда? Посмотри, где мы находимся и о чём говорим. Ты у меня весь, как под микроскопом. Неужели это действительно самый важный для тебя вопрос? Как я узнал?

— Что мне делать? — быстро спрашивает он.

Соображает гад.

— Вот, уже лучше. Что тебе делать, чтобы не сесть в тюрьму или сесть, но не стать педерастом? Это разные цели.

— А что сделать, чтобы всё осталось, как раньше?

— Как раньше точно не будет, даже не надейся. Но от тюрьмы я тебя избавить могу. Представляешь, твоя жизнь сейчас находится в моих руках? Ну и как тебе это нравится? Я ведь предупреждал тебя, чтобы ты держался от меня подальше. Но ты решил искушать судьбу. И как, доволен?

— Нет, — качает он головой.

— Ну вот, то-то. Впредь не будь дураком.

— Как мне отсюда выбраться? — шепчет Снежинский. — Прошу тебя…

— Хорошо, я тебя вытащу. Завтра мы с тобой полетим в Москву, и ты пойдёшь в ЦК. Обойдёшь его вдоль и поперёк. На коленях и ползком. Как хочешь. Скажешь, что ты завистливый мудень. Скажешь, что опорочил Новицкую…

— Что? — вскрикивает он.

— Что опорочил Новицкую, чтобы её место досталось твоей бывшей жене. Скажешь, что сам хотел пристроиться в Москве. Скажешь, что осознал и достоин самого тяжёлого наказания.

— Я… я не хочу… — шепчет он.

— Кайф в том, что комсомольцы тебя в тюрьму не посадят, просто выгонят из своих рядов и всё. И ты сможешь опять покупать свои журнальчики и соблазнять пьяных баб.

— А если я не смогу?

— Баб соблазнять?

— Нет, в ЦК добиться, чтобы, ну…

— Если не сможешь, — пожимаю я плечами, — ответ очевиден. Поедешь читать эротическую лирику русских поэтов на зону. Надолго поедешь и очень конкретно. Ты, надеюсь, понимаешь, что я не шучу? Наркотики, опять же, валюта.

— Да там мало! — с ужасом восклицает он. — Всего ничего.

— При желании можно и на вышку натянуть, — хмыкаю я. — А желание у меня будет, поверь. Если Новицкая не поедет в ЦК желание у меня будет катастрофически сильное, неуёмное, можно сказать. И отмазаться ты не сможешь. Ты у меня и по линии МВД и по линии КГБ проходишь. Не забывай.

Он склоняет голову и всхлипывает.

— Не рой другому яму. Извини за банальность, но в этих набивших оскомину народных мудростях и кроется вся сермяжная правда. Ты об этом не думал?

Если бы не желание держать его на виду, поместил бы в какую-нибудь общагу, в клоповник на краю города. Но нет, Снежинскому достаётся одноместный номер в гостинице «Москва», рядом со мной. И выглядит этот поц, ещё недавно всхлипывавший в одиночке, как ни в чём не бывало. Вот уродец.

Признаться, я немного побаиваюсь. А что если он действительно не сможет разрулить ситуацию со своими доносами? Боюсь, могу сорваться и сделать ему невыносимо больно. Поэтому я захожу к нему и чисто для профилактики прописываю короткий, но сильный удар в солнечное сплетение. Профилактику я всегда считал намного более действенной, чем борьбу с последствиями.

— И даже не вздумай злить меня, ты понял, Эдуард Фридрикович?

Он складывается пополам и шевелит губами, как сом, а потом уметается в ЦК ВЛКСМ, а я возвращаюсь к себе в номер и делаю несколько звонков. Злобин говорит, что пока не знает, когда освободится и сообщит мне, как только разберётся с делами.

Думаю, позвонить ли Брежневу и решаю не звонить, а вот Скударнову звоню. Он моментально снимает трубку, будто ждёт моего звонка.

— А, это ты, Егор… — выдыхает он. — Привет. Ты в Москве?

— Да, Даниил Григорьевич. У вас всё хорошо?

— Ну… да, да, хорошо…

Говорит он не только не уверенно, а вообще потеряно как-то.

— Надолго приехал?

— На пару дней, я думаю.

— Понятно…

Чувствуется, что он думает совсем о другом.

— Я если не вовремя, — говорю я, — извините. Я могу в более удобное время позвонить…

— Да нет, вовремя… — рассеянно отвечает он и вдруг оживает. — Слушай, Егор… А-а-а… Не знаю, как сказать… Я тут в ситуации оказался, когда в органы нежелательно… Ну, в общем я никому не хотел бы, понимаешь…

— Да, понимаю, — твёрдо говорю я. — Можете мне смело рассказывать.

— В общем, мне нужен какой-то специалист, который бы мог поговорить… вот ёлки, попал на старости лет… Который мог бы поговорить… с преступниками.

— С какими преступниками?

— Короче, мне нужна консультация. Можешь мне совет дать?

— Могу и не только совет, но вы скажите в чём дело.

— По телефону нет… Нетелефонный разговор. Могу я подъехать? Ты где? В «Москве»?

— Да, как всегда.

— Можешь минут через пятнадцать выйти? Я подъеду.

— Да, буду стоять перед входом.

— Спасибо тебе большое.

Блин, во что он мог вляпаться? У него связей, как грязи. Что там такое, что никому рассказывать нельзя?

Я выхожу из гостиницы и стою у края дороги. Слева от меня вся площадь перед гостиницей забита чёрными членовозами. Волги и Чайки. Хм… Да, жизнь не устаёт меня удивлять, честное слово.

Смотрю на часы. Прошло уже семнадцать минут. Я поднимаю голову и тут же передо мной тормозит чёрная Волга. Как моя, только намного новее. Открывается передняя дверь и из неё выскакивает сердитый мужик. Задняя дверка тоже открывается и из неё выскакивает ещё один. Рожи у них явно уголовные.

Вдвоём они подхватывают меня и запихивают в машину. Я не сопротивляюсь, потому что вижу на заднем сиденьи Скударнова. Эти двое снова забираются внутрь и машина рвёт с места.

— Здравствуйте, господа хорошие, — говорю я и тотчас получаю удар локтем от соседа слева.

— Рот закрой, — с лёгким акцентом бросает он. — Если ещё немного хочешь живым побыть.

15. Тушить пожар нужно спиртом

Однако не слишком дружелюбная встреча.

— Да ладно-ладно, зачем так прессовать, — миролюбиво говорю я. — Все люди понимающие, найдём решение любой проблемы. Для чего кипеш лишний? Даниил Григорьевич, вы как? Всё нормально?

— Прости, что втянул тебя, Егор. Я сам хотел с тобой поговорить, один на один… Без этих… Прости дурака старого.

— Да не волнуйтесь, пожалуйста, всё хорошо будет.

— А ты оптимист, да? — сочно и красиво, как это умеют только кавказцы, говорит передний пассажир.

Он поворачивается и улыбается, правда улыбка на его лице выглядит крайне зловещей и не предвещающей ничего доброго.

— Стараюсь, — улыбаюсь я в ответ. — А вы кто такие, можно узнать, ребята?

— Ребята, — хохочет передний и переглядывается с водителем, а мой сосед справа ещё разок врубает мне локтем по печени.

Я, как могу, блокирую его удар, но, всё равно, неприятно. Какого хера, пардон за мой французский. Я поворачиваю к нему голову и максимально спокойно предупреждаю:

— Ещё раз так сделаешь, я тебя ударю.

— Чё сказал? — ржёт передний пассажир. — Хан, смотри, чтобы пацан тебя там не урыл, в натуре. Ты кто такой, чудила?

— Я, Бро. А ты кто такой, чудила?

Тот начинает ржать ещё громче.

— Ой, насмешил, — выдаёт он сквозь смех. — Чё за Бро? Я не слыхал. Пацаны, вы не слыхали? Кто за тебя сказать-то может, Бро?

— Цвет может, — начинаю я издалека.

— Это на Урале что ли? Где твой Цвет? Ещё кто?

— Может Ферик Ферганский сказать, — постепенно выкладываю я козыри.

— Этот тоже хер знает где, я чё его из Ферганы повезу? Так любой может сказануть. Вон, типа Ферика спроси, он скажет. Поближе если нет никого, значит дурилка ты картонная, а не Бро.

— Поближе Абрам имеется, — хмыкаю я. — Остановись у автомата, позвоним, перетрём.

— Абрам? — переспрашивает передний пассажир и повернувшись ко мне высоко поднимает брови. — Это который Мамука Кутаисский?

— Да, он.

— И чё, прям ты знаешь его? — растягивает он губы в улыбке. — Лично, да?

— Могу и тебя познакомить.

— Слышь, Хан, а этот Бро не тот пионэр, что с Абрамом на нашей поляне потоптаться решил?

— Угу, — мычит Хан.

— Так это мы неплохой улов взяли да? Ашотик нам, наверно, спасибо скажет, да? Так вот, значит, какой ты Бро. Ну-ка, Хан, въ*би ему ещё разик.

Хан, вероятно, чувствует себя очень уязвлённым моим предупреждением и, чтобы утвердить своё доминирование, с удовольствием откликается на призыв переднего пассажира. Он снова замахивается, на этот раз так, чтобы удар оказался максимально сильным.

Но я не собираюсь испытывать на себе его мощь и срабатываю на опережение. Я выбрасываю кулак вправо и назад, как манэки-нэко, японский фарфоровый котик, который машет лапкой и приносит удачу. Но я не котик, поэтому бью максимально хлёстко, резко и совершенно неожиданно, да ещё и мощно. Мощно, насколько возможно, конечно. Плечу очень больно, но нужно ведь возвращаться к прежним кондициям.

Удар приходится в нос. Раздаётся хруст и всхлип. Мне не нравится доставлять людям страдания, но иногда они просто не оставляют выбора. Некоторые по-другому не понимают.

Голова Хана запрокидывается, из носа появляется кровь и начинает пузыриться. Он хрипит, но сочувствия не вызывает.

— Э-э-э! — голосит передний. — Ты чухан, в натуре! Ты покойник, Бро! Ты покойник нах!!!

Он судорожно лезет под куртку и выхватывает… финку, здоровенную, как мачете. Ну, и что ты с ней сделаешь, дурак?

Машина сворачивает с проспекта Маркса на площадь Дзержинского. Железный Феликс возвышается над нами, как символ неотвратимости наказания. Прекрасно. Символично. И как раз вовремя.

— Держи руль! — кричу я и бью кулаком в затылок водителю.

Тот мгновенно вырубается и теряя связь с действительностью, прижимает газ. Чёрные глаза пассажира с финкой становятся неимоверно огромными и растерянными. На лоб лезут. Он хлопает ресницами, не понимая, что можно предпринять.

— Руль!!! — ору я и тот, наконец, соображает, что теперь всё зависит только от него.

Он хватается левой рукой за руль и пытается выровнять машину, стремительно уходящую вперёд.

— Держитесь! — бросаю я Скударнову.

Чтобы не снести «москвичонок», несущийся впереди, наш новый водитель дёргает руль влево. Получается слишком резко, он не соизмеряет силу, он явно правша. Машина виляет, сходя с прямой траектории и несётся в занос.

Я наклоняюсь вперёд и дёргаю ручник. Тушить пожар нужно спиртом. Вот это дрифтинг! Теперь хоть в космонавты. Если выживем, конечно.

Кружась, Волга бьётся о бордюр, вылетает на газон и, вырывая куски дёрна, неотвратимо приближается к постаменту. Выскакивает на ступени лестницы и прыгает по ним. Всё это сопровождается оглушительным воем клаксонов и рычанием двигателя. И матом переднего пассажира. Кажется, он порезался.

Практически уткнувшись в памятник, мы останавливаемся.

— Быстро на выход! — командую я Скударнову.

Площадь оглашается воем сирен.

— Егор! — хватается за голову генерал. — Ну ты устроил. Так бы я и сам смог. Мне ж по-тихому надо было! Теперь п**дец всему!

— Я ещё только начал, — подбадриваю его я. — Всё хорошо будет. Они нас почти на место привезли.

С переднего сиденья выползает помятый и кровоточащий передний пассажир, принявший на себя управление машиной. Подбегают гаишники. Они свистят, подбадривая самих себя. Да куда мы денемся с подводной лодки?

— Я агент КГБ! — кричу я. — Дело государственной важности! Срочно звоните полковнику Злобину.

Про Злобина я стараюсь говорить не слишком громко. Подстава, конечно, товарищ Де Ниро, но не к ментам же нам с этим всем идти. Тем более генерал огласки не желает.

Гаишники, посовещавшись, решают не связываться, тем более, что появляются зеваки, слышавшие мои крики про КГБ. Воронок без опознавательных знаков подъезжает буквально через две минуты. Два воронка.

Моя смерть ездит в чёрной машине

С голубым огоньком

Нас со Скударновым запихивают в один, а потерпевших в другой бобик и увозят.

— Егор, это что за хрень вообще? — Злобин выглядит удивлённо, но держит на лице свою фирменную денировскую улыбочку. — Как по-твоему я это представление должен начальству преподнести?

Я стою перед ним в его кабинете, а он только головой качает.

— Группа проплаченная западными спецслужбами готовила теракт. Обезврежена бдительными сотрудниками КГБ, — предлагаю я первое, что приходит в голову.

— Ну-ну, умник, ещё орден получи. Давай, рассказывай, кто это такие.

— Да, особо и рассказывать нечего. Скударнова вы помните, боевой генерал. Что у него случилось, я не знаю, не успели поговорить. Он спрашивал конфиденциального совета, как поступить с криминальными элементами, а приехал вот с этими бандосами. Я вышел с ним встретиться, а меня засунули в тачку.

— Кажется, они зря это сделали, да?

— Ну, типа. По пути выяснилось, что это люди Ашотика и у них зуб на меня и на Абрама, за то что, как они выразились, мы топчем их поляну. Я так понимаю, они держат московские катраны. Ну, а генерал, наверное, проигрался, я не знаю, вот они его на крючок и взяли. Надо у него спросить. Я вообще-то хотел с вами посоветоваться по другому делу, а тут вот в гуще событий оказался.

— По какому ты делу хотел посоветоваться?

— Ну, там разговор долгий, честно говоря. Про казино, моего партнёра Цвета, и его названного отца Тумана.

— С Куренковым говорил?

— Нет пока. Хотел с вами сначала.

— Почему? — щурится Злобин.

— У меня идея есть. Очень хорошая, как мне кажется.

— Говори.

Он кивает на стул и я присаживаюсь к приставному столику.

— Давайте Куренкова поставим заместителем Скударнова на таможню.

Повисает пауза. Долгая пауза. Де Ниро молча смотрит на меня, щурится и гоняет в голове эту мысль. Не поймёшь его, то ли улыбается, то ли скалится. А мысль вообще-то отличная. Скударнов, естественно, никаким схематозом заниматься не будет. Не та фигура. Да, у него не только интереса нет, но и навыка. А вот умный и сообразительный, обладающий хорошими организационными качествами человек вроде Куренкова может больших дел наделать.

— Хотел тебе сказать, — наконец, выходит из раздумий Злобин, — чтобы ты не лез, куда не просят и что ты уже не ребёнок, чтобы вести себя по-детски и давать советы старшим товарищам, воображая себя с ними на равных… Но идея твоя мне вдруг понравилась, учитывая наши предыдущие разговоры. Мда… Тем более, тут и карты нам в руки, как говорится…

Я молчу, не рискуя снова быть выставленным зарвавшимся мальчишкой.

— Ладно. Куренкову сказал уже про мысли свои?

— Нет, — машу я головой.

— Хорошо. Не говори пока. И вот что. Ашотик большой действительно напрягся по поводу ваших с Абрамом планов. Он недоволен, что будет новое казино, тем более в таком месте козырном.

Наших с Абрамом? А ваших? У меня это чуть с языка не срывается, но я вовремя себя останавливаю.

— И раз уж тут такой повод появился, — продолжает он, — надо с ним встретиться и расставить точки. В общем, если бы не такой яркий парад-алле у памятника Дзержинскому, можно было тебя даже похвалить.

— Раньше вы на похвалы более щедрым были, — качаю я головой.

— Раньше я тебя плохо знал, — улыбается полковник Злобин, удивительно похожий на мафиози в исполнении Роберта Де Ниро.

Приводят Скударнова.

— Ну, рассказывайте, Даниил Григорьевич, — говорит Злобин, — чем я могу вам помочь. Вы что деньги проиграли?

Генерал вспыхивает и тут же гаснет.

— Да, — говорит он, взмахивая рукой.

— И обратились к Брагину? Он что, по-вашему, авторитет криминальный?

— Нет конечно, да я… Просто парень он грамотный, с опытом, хотел послушать, что посоветует, а эти… — он в сердцах машет рукой. — В общем, да, я проиграл, Леонид Юрьевич. Пошёл с Жори… с другом поразвлечься и увлёкся, как мальчишка. Проиграл по-крупному. У меня не было с собой много денег, вот они мне и ссужали. И накопилось прилично.

— А друг что? Не мог вас остановить?

— Да он уехал к тому времени, а я его не послушал и остался. Ну, он, к тому же выпил, знаете… Он и не играл вообще. Короче, проигрался я, сказал завтра деньги привезу. Ну, ладно, они согласились. Посмотрели паспорт мой, телефон взяли. Видят, я человек приличный, отпустили. Завтра не привёз, меня с работой с этой новой дёргали в Совет министров, в политбюро и всё такое. Позорище, конечно, если кто узнает… Ну, теперь-то понятно, узнают, раз всё до вас дошло. Пойду сейчас откажусь от должности, скажу не достоин. Это правда, не достоин…

— Погодите, не торопитесь, расскажите, что дальше было, — подбадривает Злобин.

— Дальше? А, ну вот, я пришёл через день, принёс им деньги, а они говорят, что раз я не пришёл вчера, значит включился какой-то счётчик и сегодня я уже в три раза больше должен. Ну, знаете, я вспылил, слово за слово. В общем ситуация усложнилась… Ну, а там шантаж начался. Если деньги не отдам, они донесут, что я… ну вот это всё. У меня друзей полно и в армии, и в органах тоже, но если они узнают, то друзьями уже не останутся, сами понимаете. Это же позор такой. Позорище… Поэтому я и обращаться не стал ни к кому. И к Жоре не стал, он и так в скандалы попадал, и тут я ещё с такими делами.

Злобин вздыхает:

— Ясно всё.

— И какая сумма в итоге натикала? — спрашиваю я.

— Да… сказать страшно… Сто тысяч…

Злобин кашляет.

— Да уж. Мне вовек не рассчитаться, а счётчик этот мотает и мотает.

— А первоначальная какой была?

— Девять…

— Тоже немало, — сочувствующе улыбается Злобин. — Это они вас развели Даниил Григорьевич. Ужас просто. И что делать будем?

— А арестовать их нельзя, раз уж вы теперь всё знаете? — с надеждой спрашивает Скударнов.

— Боюсь, что нельзя. Они проходят по другому ведомству, да и не так всё просто. Ни один Ашотик здесь не появится без разрешения сверху. Ладно, проблему вашу мы порешаем, но какую-то сумму отдать придётся. Минимально первоначальную. Вы им уже заплатили что-то?

— Да, снял с книжки, что было и отдал девять тысяч. Я конечно ещё насобираю. У жены тоже книжка, драгоценности, машина. Но ста тысяч точно не наберу.

— Хорошо, — кивает Злобин. — Давайте сделаем так. Идите сейчас с Егором у нас в комнате отдыха посидите. Там вам кофе предложат, чай. А мне надо будет поработать над этим вопросом. Хорошо?

— Даниил Григорьевич, вы не беспокойтесь, — говорю я, когда мы пьём чай с печеньем. — Сумму мы собьём. Не до нуля, конечно, но собьём. Жене, если ничего не говорили, то и не говорите. Деньги будут. Сейчас позвоню дяде Юре и попрошу привезти сколько-нибудь. Он не откажет.

— Нет, Егор, это неудобно. Я могу у Жоры одолжить.

— Нормально это. Мы друг друга уже довольно неплохо знаем, так что между собой всегда договоримся. Без проблем. История неприятная, но несмертельная, поверьте. Так что увольняться вам не надо. Злобин это дело раздувать не будет и вас на крючке держать не станет.

— Если только совсем чуть-чуть, — раздаётся голос Злобина, входящего в помещение. — Работа такая, на крючке людей держать. Значит поступим так. Задерживать вас мы не будем. Что делать с бандитами, я ещё подумаю. Завтра Абрам с Егором встретятся с Ашотом и урегулируют вопросы. В том числе и финансовые.

— А ещё какие? — уточняет Скударнов.

— И другие сопутствующие. Так что на сегодня можем считать заседание закрытым.

— А Егору обязательно? Я сам могу с этим Абрамом поехать.

— Нет, Даниил Григорьевич, тут ещё наши интересы подключаются, конторские. Так что вы даже не думайте об этом. И, само собой, ни одной душе об этом не сообщайте. Разве только Жоре и то по секрету.

Полковник расплывается в улыбке.

— Сейчас вас отвезут домой, — продолжает полковник, — а Егора я пока оставлю у себя, у нас с ним ещё другие дела имеются.

— Может приедете на ужин ко мне? — спрашивает генерал.

Чувствуется, что от слов Де Ниро ему становится легче, отпускает просто, и жизнь, уже оплаканная и почти законченная, восстаёт из пепла в былом радостном великолепии.

— Давайте завтра, — отвечает Злобин, — когда все дела сделаем.

Разборка проходит в затрапезном ресторане, где подают шашлык из неопределённого мяса, обильно политого уксусом. Но мы сюда не есть пришли, а договариваться, если так можно сказать.

В зале нет посетителей, и персонала тоже нет. Стоит запах прогорклого масла, подгоревшего мяса и дезинфекции. Дешёвые шторы лет десять не видели стирального порошка, а чёрные от сажи шары плафонов тускло светятся под потолком.

Мы с Абрамом, как супергерои противостоим адскому пламени врагов человечества. Позади нас десять одетых в чёрное молодцев, все как на подбор высокие и крепкие, да ещё и с демонстративно обнажёнными макарычами. Моя режиссура, кстати. Уроки девяностых не прошли бесследно.

Ашотик Большой на самом деле маленький, толстомордый, черноволосый, злобный и мало способный к компромиссам. За ним стоит несколько его доверенных людей. Команда разношёрстная и довольно нелепо выглядящая, одновременно щеголеватая и безвкусная.

Ашотик бесится от нашего очевидного превосходства.

— Он, сука, моих людей чуть не убил! — с негодованием и ярким акцентом выплёвывает он.

— Твои люди вести себя не умеют. Кто-то же должен их научить, — спокойно отвечаю я.

— А ты кто такой, а? Ты учитель, а? Ты рот свой закрой вообще.

— Я партнёр уважаемого человека и разговаривая так, ты пытаешься оскорбить нас обоих. Я тебе просто и ясно объясняю, хочешь войну, получишь, но твои бойцы очень слабы. Поверь, я знаю, что говорю. Да и зачем воевать? Тебе места мало? Чего боишься, что мы твоих клиентов переманим? Москва большая места всем хватит.

— Ты мне должен двести штук за генерала, — выносит вердикт Ашотик.

— А чё не двести лямов? — спрашиваю я. — Пипец какой-то. Мамука Георгиевич, договориться не удастся, я думаю.

— Э-э-э! — ревёт Ашотик. — Ты кто здесь такой решать удастся или нет, а? Ты рот свой прикрой, пока взрослые поговорят.

Я не реагирую, меня предупредили, что у Ашотика стиль общения такой и, собственно, кто что должен говорить мы заранее обсудили.

— Ашотик, — говорит Абрам. — Мы ссориться не хотим, мы же братья. Бро тоже наш брат, младший, понимаешь? Но ты неправ, брат, мамой клянусь, ты неправ. Зачем генерала обидел?

— На нём написано что ли, что он твой? — огрызается Ашотик.

— Нехорошо твои ребята повели себя, на Бро наехали, он вынужден был их уму разуму учить. А ведь он сказал, кто он такой и что со мной работает. Поблагодари, что он не завалил твоих чепушил. На Бро не надо наезжать, он человек серьёзный, поспрашивай у других. И он правильно сказал, Москва большая. Тебе что места не хватит? У тебя свои дела, у нас свои.

— Это мой бизнес! — заявляет Ашотик.

— Так не бывает, что ты такое говоришь, брателло? Бизнес у нас общий. У тебя участок свой, это да, но мы на него и не претендуем, так и ты на наш пасть не открывай. Дело простое, брателло, у кого хочешь спроси. Сходняк собери, с уважаемыми людьми потрещи. Ты же лучше меня знаешь. Зачем спорить, зачем воевать, кровь лить? Вы пацаны резкие, чёткие, но надо же и головой думать.

Вообще Абрам страшно недоволен, что ему приходится унижаться до разговора с «этим обезяном». Ему очень хочется завалить нахер этого толстомордого Ашотика и он готов рассматривать любой повод, даже наезд на меня. Хотя меня он ни в грош не ставит. Впрочем, то что я всыпал Ашотовым дурачкам и остановил тачку на ходу, добавляет мне в его глазах очков.

Он десять раз просил рассказать всё по секундам, всё что было в машине, когда мы готовились к этой разборке с Ашотиком. А ещё ему понравились словечки из ближайшего будущего. «Брателло» так и липнет к его языку.

— Эй, брателло, хватит мозги трахать. Ты кинул нашего генерала у себя в катране.

— Что значит кинул?! — негодует Ашот.

— Да ладно, там ты в своём праве, он сам к тебе пришёл, да? Но счётчик мы тебе платить не будем. Ты в уме вообще? Ты посмотри на меня, на Бро, на ребят моих, вот на этих, ты видишь среди нас лохов? Ты хочешь нам сказать, что мы лохи? Ты это сказать мне хочешь? Ну тогда наберись смелости и как мужчина произнеси вслух. Ну, а если ты язык в… Если, короче, не можешь так сказать, так не веди себя как с лохами. Ты пойми, я с миром пришёл, но если разозлишь, сам потом думать будешь, зачем миром не добазарился.

— Твой Бро моих людей покалечил и машину разбил. Я их до сих пор из ментуры не выковырял.

— Они не в ментуре, Ашотик. Ты в натуре не догоняешь? Они в конторе. И крыша твоя, менты твои продажные тоже там могут оказаться. Зачем это тебе? Живи в мире и будет тебе счастье. Чё сложного? Ты злить начал, мамой клянусь.

— Вы чё меня кинуть хотите, волки? — расширяется и лезет из кожи Ашотик Большой.

— Вот здесь десятка и всё, больше ни копейки не будет, — говорит Абрам. — Чисто чтоб ты понял, что я за мир. Я сказал, ты меня знаешь. Дёрнешься, я по тебе катком проеду, брателло. Правду говорю. Ничего личного, да?

Он поворачивается и выходит. Я кладу на стол свёрток с деньгами и выхожу вслед за Абрамом. Потом выходят и наши деревянные солдаты Урфина Джюса.

— Бл*ть! — орёт Абрам, когда мы садимся в машину. — Своими руками завалю суку!

— А почему он такой борзый, а? — спрашиваю я.

— Вроде у него кто-то там с Чурбановым дела делает.

— Мамука Георгиевич, я вам скажу что-то. Вы Леонида Ильича видели? Сколько он протянет? Два года, самое большое. Может, вы мне не поверите, но через два года вспомните. А как только Ильич уйдёт, не будет никаких Чурбановых. А вы будете и я буду, и Злобин тоже будет. А эту сучку Ашотика мы порвём, как тузик грелку. Сразу. Может, ещё и раньше.

Он молча смотрит на меня, переваривает и тихонько повторяет:

— Как тузик грелку.

В фойе гостиницы я встречаю Снежинского. Он сияет, как блин.

— Егор, как хорошо, что я тебя встретил, — бросается он ко мне.

— Какие новости? — спрашиваю я.

— Новости самые хорошие! Ты был прав, меня из обкома уволят. Выгонят поганой метлой за кляузы.

— С Новицкой что?

— Не хотели сначала ничего менять, говорили, что, раз уж пришёл сигнал, нужно разобраться. Но я всё решил. Не спрашивай, чего мне это стоило.

— На меня телегу тоже забрал?

— Да, не беспокойся, я всё забрал.

— Хорошо. Молодец. Но ты не успокаивайся, пока её в ЦК не взяли, ты в опасности. Вещдоки лежат в КГБ, показания свидетелей тоже. Если вдруг Ирину не назначат, ты сядешь, и, учитывая твою природу, навсегда.

Снежинский немного сникает, но потом приободряется.

— Не думай, я всё решил, единственным пострадавшим буду я.

Давайте ещё поплачем все вместе от жалости.

Из номера я звоню Злобину, докладываю о результатах переговоров и прошу провентилировать, удалось ли Снежинскому повернуть историю вспять или придётся предпринимать дополнительные меры. Он обещает узнать.

Вечером я сижу в гостиной у Скударнова в очень неплохой компании. За столом, кроме нас, находятся Злобин, Брежнев и Большак. Жена только успевает подносить с кухни новые яства. Пирожки, холодец, голубцы, пельмени, красная рыба в кляре, чахохбили.

— Наташенька, — говорит хозяин дома. — Иди уже, присядь с нами.

— Сиди ты, игрок, — машет она на него рукой и в очередной раз исчезает на кухне.

Обстановка за столом царит расслабленная, и дружеская. Чёрные тучи развеялись и на голубом небе снова светит ласковое солнце.

— Юра, — говорит генерал, — спасибо, тебе, дружище! Из-за меня дурака специально прилетел ведь. Деньги я обязательно отдам. Я уже с женой поговорил, машину продадим и сразу отдам. У меня ведь теперь служебная снова будет, так что своя и не нужна. А потом когда-нибудь, может ещё купим.

— Не торопись, — отвечает Платоныч. — Мне пока без надобности. Это накопления, которые я не планировал в ближайшее время использовать. Так что отдашь, когда сможешь.

— Нет, ну так нельзя!

— Да можно, Даня, можно.

— Егор, ну а ты вообще меня поразил. Ребята, вы не видели, что он творил в машине. Я думал его сейчас… а он бац этому, что справа. А там такой здоровяк, я вам скажу. А потом водителю как даст в темя, тот сразу в аут ушёл. Ну, думаю, амба, мужики, конец пришёл. А потом тот, третий, с кинжалом…

Скударнов пересказывает историю несколько раз и в конце неизменно добавляет:

— Да, Егор, я бы с тобой пошёл в разведку. Вот ребята, как на духу.

Все выпивают коньячок и пребывают в благодушном настроении. Мы вспоминаем охоту, и гораздо более удачливую игру в нашем казино. Де Ниро оказывается душой компании и сыплет анекдотами про КГБ. Леонида Ильича все деликатно обходят стороной.

Уже в конце вечера Жора идёт покурить на балкон и как бы ненароком приглашает с собой Платоныча. Тот не курит но идёт за компанию «подышать». Я тоже хочу немного размяться, потому что после такого византийского ужина не могу даже пошевелиться.

— Не помешаю? — спрашиваю я, но на меня не обращают внимания.

— В начале октября он увольняется, — говорит Брежнев приобнимая Платоныча за плечи и наклоняя к нему голову. — Идёт на пенсию. Там претендентов уйма, сам понимаешь. Но я хочу тебя представить. Очень хорошо, что ты как раз прилетел. Можем тебя сразу и в академию пристроить, чтобы корочки были. Будешь раз в полгода на занятия ходить, я договорюсь, я же там отучился по полной, всех знаю. Так что давай, завтра подъезжай ко мне часикам к девяти. Подождёшь, если что, а как появится возможность, отведу тебя к министру. Идёт?

Ещё как идёт!

Вечер заканчивается на позитиве, мы благодарим хозяйку за прекрасное угощение и расходимся.

Рано утром мы со Снежинским выезжаем из гостиницы и мчимся на утренний рейс. А Платоныч остаётся и готовится к смотринам. Места в самолёте у нас выписаны вместе, поэтому четыре часа я слушаю нытьё Эдика, а потом ещё делю с ним задний диван своей машины. Добрый я, а он настоящий банный лист, и не отделаешься от него.

Прямо из аэропорта я еду в горком. Уже глубоко после обеда, рабочий день скоро закончится. Мы выбрасываем Снежинского не довозя до дома, а сами мчимся дальше. Секретарши в кабинете Новицкой не оказывается, поэтому я прохожу напрямую.

— Чего тебе? — неприветливо спрашивает Ирина.

— У барыни плохое настроенье? — всплёскиваю я руками.

— Паяц. Чего пришёл? Все крысы бегут с тонущего корабля, а ты вдруг решил вернуться? Поздно, раньше нужно было думать.

— Когда это раньше?

— Три дня назад, когда я тебя полночи ждала.

Упс… Точно! Это, когда мы порнографа арестовывали.

— Что-то вдруг понадобилось? — сердится она. — Хочешь решить, пока я ещё при месте?

— Ир, обижаешь. Но я прощаю. Исключительно из любви.

Я сажусь за стол напротив неё и протягиваю к себе телефон. Снимаю трубку, набираю ноль-семь и заказываю разговор с Москвой.

— Совсем обнаглел, Брагин? Ты сюда позвонить ходишь?

— Да подожди ты злиться, — улыбаюсь я. — Если бы ты только знала, чем я занимался в ту ночь. И в последующие тоже. Я же вот только из Москвы, прямо из аэропорта.

— Не интересует. Считай, меня в твоей жизни больше нет. Предатель.

— Неблагодарная! — говорю я с Шекспировскими нотами и закатываю глаза.

Раздаётся звонок.

— Пошёл вон, не смей разговаривать! — рычит она и кладёт руку на телефонный аппарат.

Мне приходится применять силу чтобы вырвать трубку.

— Тихо, это КГБ. Алло. Да, заказывали… Спасибо… Убери руку… Леонид Юрьевич, здравствуйте, это Брагин.

— Куда руку убрать? Или откуда?

— Нет, про руку это я не вам, простите. Новицкая здесь, да. Хотел узнать, нет ли известий по моему вопросу?

— Есть — усмехается он. — Нормально всё, не соврал твой Снежинский. Восстановили её. Она снова главный кандидат.

— Ой подождите, пожалуйста, я хочу, чтобы Ирина Викторовна тоже слышала.

Я подбегаю к ней, наклоняюсь и помещаю трубку между нашими головами.

— Говорите.

— Я разговаривал с Марком Борисовичем Гурко, помнишь такого?

— Конечно, из ЦК партии.

— Да. Он подтвердил, Снежинскому дали по жопе и спустили по нему директиву в обком. А Новицкую восстановили. Не хотели из-за этого скандала, но Гурко попросил и ему пошли на встречу. То есть всё, как ты хотел. Но, если бы ты Снежинского не заставил там на пупе ползать, ничего бы не вышло.

Я кладу трубку и смотрю на Новицкую с нескрываемым торжеством.

— Всё равно, — говорит она щурясь, — это не давало тебе права не прийти ко мне, когда я тебя ждала. И даже не позвонить!

— Да, ты права, — улыбаюсь я, и она улыбается, глядя на меня и слегка покачивает головой, мол, ну, Брагин, ну ты и гусь. — Ты права, поэтому сегодня я обязательно приду. Жди.

— Не вздумай обмануть!

Я выхожу и сажусь в машину. По радио поёт Лещенко:

Ни минуты покоя,

Ни секунды покоя

Не могу без тебя

Не могу без тебя

Что же это такое?

Такая песня дурной знак…

— Рыбкин просил срочно позвонить, — говорит Паша. — У него там случилось что-то.

Ну вот, я как чувствовал… Набираю его номер.

— Дядя Гена, здорово, это Егор.

— Привет, — тревожно отвечает он. — Мне из общаги звонили, из Наташкиной. Сказали, там у них ЧП какое-то, драка или что, я толком не понял. Короче, Натаху из общаги выселяют.

— Когда?

— Да вот, прямо сейчас. Будут ректору какую-то бумагу писать. Надо срочно ехать, Егорка. Сможешь?

16. Пассажирский на первом пути

Блин! Нехорошо получилось с Иркой. Снимаю трубку и даже подвисаю на мгновенье, не решаясь набрать номер. Но, ясно ведь, жди не жди, а делать надо. Она отвечает сама. Куда её секретарша-то делась?

— Ириш, привет.

— Ну… — настороженно говорит она.

Чувствует, что-то не так.

— Ириш, сегодня не приду…

— Ясно всё с тобой. Гуд бай.

— Да подожди, мне только что позвонили…

— Не надо ничего объяснять. Один раз не пришёл, всё, этого достаточно. Я за тобой бегать не собираюсь. Ладно, дала шанс, а ты и второй раз пообещал и тут же отменяешь.

— Ира, ну погоди ты. У меня в Новосибе ЧП, я вот только с самолёта сразу к тебе, а теперь, не заезжая домой, туда выезжаю. Прямо сейчас. Сию минуту звонок был, я не зна…

— Меня это не интересует, — чеканит она и бросает трубку.

— Бл*дь! — в сердцах ругаюсь я.

Павел сочувственно улыбается:

— Бывает, Егор. Женщины…

— Ну, раз такое дело, давай всё-таки домой заедем, ладно?

Пока едем, я звоню Цвету.

— Здорово, Бро, — хмуро приветствует он меня. — Где пропал? Тут кенты приезжали, порешать хотели, а тебя нет.

— В столицу летал, там возникли вопросы кое-какие. Но ты же не предупреждал, когда сход, вот я и улетел.

— Сейчас предупреждаю.

— Ну, давай, предупреждай. Знаешь уже, когда вторая попытка будет?

— Какая, нахер, попытка! Ты не строй из себя Аль Капоне, или кого ты там строишь. В следующий раз должно всё чётко быть.

— Ну, скажи когда, и нет вопросов. С моей стороны всё будет чётко.

— Я сейчас дату не знаю, когда сообщат, тогда скажу.

— Боюсь, так не пойдёт. У меня же дела. Я вот сейчас прямо опять уезжаю. Может, пару дней буду отсутствовать, а может и больше. Заранее меня предупреди.

— Ты, я смотрю, вообще деловой стал.

— Ну, брат мой дорогой, ты мне пеняешь за то, что я кручусь без отдыха и делаю тебя богаче?

— Бро, в натуре, с меня спросили, вообще-то!

— Разве ты сторож брату твоему? Так и отвечай в другой раз. По-библейски.

— Чё?

— И объясни там своим авторитетам и иерархам, что заранее предупреждать надо. А мне скажи лучше, как джинса пошла, а?

— Влёт попёрла, — чуть помолчав, говорит он. — Ещё нужно.

— Сделаем. Со следующей недели потоком на тебя погоним. А коньяк?

— Тоже нормально.

— Ну, вот видишь, а ты ворчишь. Всё для тебя буквально.

— Ага, в Москве особенно.

— Если получится, я тебя и туда подтяну. Столица большая, проектов много. Ты регионы прибери сначала, стань сибирским ханом. Тебе пока и тут есть чем заниматься.

Мы заходим домой. Я пишу родителям записку и выкладываю небольшие гостинцы. На плите стоит мамин фирменный борщ. О, да! Я голодный, как собака. Мы съедаем по две тарелки и выезжаем. Голова разрывается от мыслей. Прежде всего думаю про Наташку, но и Ирина не идёт из головы. Пока не выехали из города, звоню Трыне.

— Привет, Андрюх, ты как там?

— О, привет, Егор, ты приехал? — радуется он.

— Приехал и снова вот уезжаю.

— А… — голос сразу делается скучнее. — А… а отец когда?

Я даже сообразить не могу сразу, о чём речь. Блин! Это он про Большака!

— Он в Москве ещё. Не звонил тебе?

— Звонил-звонил, но ещё не знал, когда приедет.

— У него там важные встречи должны быть сегодня. Может, завтра прилетит. Не знаю… Андрей, слушай, у тебя деньги есть свободные, рублей двадцать пять?

— Найду, — отвечает он.

— Ну так, чтобы не в напряг только, а?

— Да есть-есть, без проблем, чего надо?

— Можешь, пожалуйста, прямо сейчас на рынок сбегать, пока не закрылся, и купить на четвертной цветов. Только не астры и не гвоздики. Лучше всего розы, можно лилии, если не будет, гладиолусы тогда.

— И что с ними делать?

— Надо отнести будет одной женщине очень серьёзной. И… и это строго между нами с тобой. Вообще никому ни слова, лады?

— А чё за женщина? — с подозрением спрашивает он. — Я так понимаю, это не Наташка, да?

Блин… не надо было его в это дело втягивать…

— Да, всё верно. Это… по делу надо, по работе, в общем… Она помогла мне очень сильно…

— Ага, — говорит он безо всяких эмоций. — Сделаю.

Дорога летит серой скучной лентой. С прошлого раза мало что изменилось, только небо чуть посерело и листья пожелтели да покраснели.

Уж небо осенью дышало…

Вообще нет, у нас сейчас бабье лето, погода отличная.

Разговоры, «Машина времени», Высоцкий и Новиков — всё это немного отвлекает, но на сердце кошки скребутся. Честно говоря, даже не представляю, что там произошло. Наташка явно не могла стать участницей драки. Значит, напали на неё. Если напали на неё, то кто? Дениска? Не должен бы, ну и там не драка была бы, а избиение…

Могли из-за неё сцепиться Пест и Денис… Блин, хоть бы ей не прилетело… Но бумагу-то на неё хотят писать? Это ни о чём не говорит, вообще-то. У нас могут и по принципу «сука не захочет, кобель не вскочит» виноватым выставить пострадавшего. Тревожно, в общем… Время тянется медленно. И спать не получается. Ещё эти перекрытые и перерытые дороги по всему Новосибирску…

Наконец, подъезжаем к общаге. Уже вечер, пахнет прохладой. Выхожу из машины и бегом поднимаюсь по ступенькам. Вбегаю в фойе и сразу натыкаюсь на Наташку, сидящую на чемодане, и Песта, стоящего рядом. Я бросаюсь к ней, она встаёт и шагает навстречу. Мы обнимаемся.

— Привет. Что случилось?

Я отступаю и оглядываю её. Вроде всё нормально, только рука замотана.

— Порезалась?

— Порезалась, да! — раздаётся грубый и насмешливый голос. — Как же!

Я оборачиваюсь и вижу комендантшу, стоящую посреди прохода, уперев кулаки в свои крутые бока.

— Всё, отучилась коза твоя! Амба!

Я подхожу к ней ближе и говорю негромко:

— Мы можем поговорить?

— Не о чем говорить! Ничего не изменишь! Раньше надо было думать! Э! Куда?! Куда пошёл, стой тебе говорят!

Я шагаю мимо неё и, толкнув дверь, иду в коридор.

— Толик, вызывай милицию! — кричит комендантша.

— Я сам милиция, — говорю я. — Рассказывай, Марина Ивановна, что тут за сыр-бор у вас.

— Чего? Расскажу, сейчас, ага! Давай, двигай отсюда вместе со своей истеричкой.

— Рассказывай, Марина Ивановна, иначе ты сама отсюда двинешь и уже никуда не устроишься, только стеклотару принимать. У тебя что, чуйки совсем нет? Не понимаешь, что я проблемы не оставляю открытыми. И если ты сейчас станешь моей проблемой, я тебя закрою.

Она немного теряется от моего напора, но лишь на секундочку, не больше.

— Деньги не верну! — заявляет она. — Даже не надейся. А девку твою под исключение подведу.

— Пойдём к тебе в кабинет, — говорю я, — незачем на всю общагу про деньги орать, которые ты не вернёшь.

— Да ты докажи! — напрягается она.

— Где твоя кандейка, показывай. Я доказывать ничего не буду, не бойся. Мы поговорим просто. Вот эта?

Я киваю на дверь со стеклянной, замазанной краской табличкой «комендант». Марина молчит. Я тяну за ручку и, отворив дверь, захожу внутрь в тесную и душную казённую комнату с письменным столом, стулом и кроватью с панцирной сеткой.

— Слушаю тебя, Марина Ивановна, — говорю я, осматриваясь и присаживаюсь на стол. — Расскажи мне, что случилось. За деньги не бойся, оставишь себе в любом случае.

— Ты больно-то не командуй здесь, — немного сдувается она. — Случилось то, что твоя сиповка…

— Больше подобных слов при мне не произноси, пожалуйста.

— Чего?! — хмурится она. — Девка твоя напала на мою племянницу и избила. Вот и всё.

— При свидетелях напала?

— Посмотри на неё, что она сделала с моей…

— Посмотрю-посмотрю. Значит твоя швабра так Наталью допекла, что она ей врезала? Как-то не верится.

— Да кто ещё швабра! У меня всё записано. Я в ректорат…

— И то, что племянница одна в двухместном номере для аспирантов живёт? Не первый год уже. Написала в письме?

— А ты докажи!

— А у меня уже свидетельские показания имеются. В шапку не соберёшь, мамаша. Я смотрю, общага для тебя, как личная собственность, да? Ну-ну, глупая ты женщина, даже не представляешь, сколько потеряла. Со мной дружить надо было, а ты со мной поссориться решила.

— А ты меня не пугай, пуганная! Мне терять нечего, так что…

— Всем есть, что терять. Так что бумажку свою в ректорат не посылай. Не советую.

Я встаю и направляюсь к двери.

— Мы съезжаем, — киваю я и иду на лестницу.

— Э! Куда это ты намылился?! — кричит она, но я не слушаю, поднимаюсь и подхожу к комнате номер восемнадцать.

Стучу и толкаю дверь. Она оказывается не закрытой. Захожу внутрь и с удивлением смотрю на вскочившую от неожиданности племянницу. Выглядит она действительно не очень. Под левым глазом синий бланш, под носом запёкшаяся кровь, на правой щеке ссадина.

Я смотрю с удивлением.

— Это Наталья тебя? — спрашиваю я.

— Да, — кивает девица и на глазах её наворачиваются слёзы.

— За что?

Она не отвечает. Да мне и неважно. Я достаю сотенную, кладу на стол и молча выхожу. Спускаюсь по лестнице, беру чемодан и, кивнув Наташке, иду к машине. Пест идёт за нами.

Я усаживаю Наталью на заднее сиденье и поворачиваюсь к нему.

— Егор, Наташка не виновата, — говорит он, — это та манда тупая…

— Я знаю, — прерываю я его. — Мы на несколько дней уедем. Вот тебе деньги, держи. Присмотри квартиру, две даже. Пару-тройку вариантов, ладно? Две однушки недалеко друг от друга и от универа… Одну Наталье, одну себе. Будешь её охранять.

— Слушай, ну…

— Не постоянно, не бойся, потом всё обсудим. Давай, Костян, увидимся через недельку.

Я сажусь в машину рядом с Наташкой.

— Меня теперь из универа исключат, — виновато говорит она.

— Не исключат. А что, действительно ты эту мымру отделала?

— Ой уж отделала, врезала разок.

— Два, да?

— Она сама виновата, — обиженно говорит Наташка.

— Ну-ка, покажи руку. Болит?

— Нет.

— За что хоть? Хотела выжить тебя из комнаты?

Наташка молчит, отворачивается к окну.

— Ну скажи, — улыбаюсь я. — Ну, Наташ.

— Что? — поворачивается она ко мне.

— За что эта швабра огребла?

— Куда мы едем, домой?

— Ты первая скажи, — смеюсь я. — Говори давай.

— Да, хотела выжить.

— И ты ей за это врезала? Не ври, я не поверю.

— Куда мы едем? — хмурится она.

Я смеюсь.

— Ну? Наталья!

— Она сказала, что ты козёл и… ну, в общем, ещё там плохие слова разные.

— Хуже чем козёл?

— Да.

— И ты просто подошла и заткнула её?

— Ну а что, я это выслушивать должна была?

— Наташ.

— Ну, что?! Куда мы едем?

Я прижимаю её к себе и целую.

— В аэропорт, — говорю я, оторвавшись от неё.

— Зачем? — поражается она.

— Полетим с тобой на море. В Сочи или в Симферополь, куда раньше самолёт будет.

Ближайший самолёт оказывается на Сочи. Чемодан мы оставляем в машине и берём из него только самое необходимое, чтобы лететь налегке, запихиваем в мою сумку через плечо, превращая её в увесистый снаряд.

— Мест нет, — говорит неприветливая обрюзгшая кассирша с красными губами и скучающим взглядом, привыкшая к подношениям в виде конфет и прочего.

Я уверенно иду по статье «прочее» и протягиваю паспорта со вложенным полтинником.

— Будьте добры, посмотрите, у меня бронь Росавиахима, — с улыбкой говорю я, игнорируя факт, что Росавиахим приказал долго жить ещё в конце сороковых.

Кассирша, должно быть, не имеет об этом ни малейшего представления, потому как моя бронь кажется ей вполне убедительной.

— Дневной рейс задержали, вылет через час, полетите? — спрашивает она.

— Полетим, конечно.

— Семьдесят четыре сорок, оплачивайте, — равнодушно объявляет она и склоняется над бланками.

Через несколько минут мы получаем два голубых билета с затейливо выстриженными корешками. На табло значится время вылета через час. Мы идём на регистрацию, а оттуда сразу на посадку. Мест, чтобы присесть нет, поэтому мы прохаживаемся между томящимися пассажирами.

— Знаешь, — говорит Наташка, — ты какой-то необыкновенный, правда. Я смотрю на тебя и удивляюсь. Вот каждый раз.

— Чему же? — удивляюсь и я.

— Тому, что при всём разнообразии этого мира и огромном разнообразии всевозможных девиц, ты именно мой.

— Меня тоже посещают аналогичные мысли, — усмехаюсь я.

— Да?

— Да.

— Ты мне не врёшь?

— Не-а, не вру, — смеюсь я.

— Знаешь, мне вот даже нисколько не противно ждать. Вот сейчас. Посмотри, все кругом изнывают от ожидания, а я нет, потому что я с тобой.

И тут же диктор объявляет, что наш рейс снова задерживается по метеоусловиям Сочи.

— Вот и проверим, — говорю я, — насколько тебя хватит.

— Навсегда, вот посмотришь.

Мы идём в кафе и заказываем какие-то булочки и кефир — тут особо не разгуляешься. Я развязываю Наташкину руку и, убедившись, что ничего страшного нет, снова её завязываю.

— Я буду на тренировки ходить, — говорит она. — Пистон хочет секцию подпольную организовывать, самбо что ли. Вроде нашёл какого-то мастера.

— Смотри-ка, молодец, какой. А тебе-то это зачем?

— А если не получится с самбо пойду на бокс.

— Здрасьте, — хмурюсь я. — Тебе ещё детей рожать, хочешь, чтобы тебе всё на свете отбили? И грудь и внутренности?

Она краснеет, но не отступает:

— Хочу, быть во всём твоей помощницей.

— Достаточно математики, — улыбаюсь я.

— А я вот подумала, если отчислят, то и ладно. Не уверена уже, что хочу всю жизнь сопливых малолеток обучать.

— Нет, вы гляньте только, три дня в общаге и уже совершенно другой человек.

Она смеётся по-детски морща носик. Помощница. Сам не понимаю, как я так втюхался? О-хо-хо, видать, от судьбы не убежишь.

Мы всю ночь ждём вылета, ютимся на подоконнике, пытаемся спать. Наташка сопит на моём плече, а я слежу за редкими самолётами взлетающими и садящимися за окном.

В Адлер мы прилетаем рано утром. И, о, чудо, такси нет. Ни одной машины.

— Что будем делать? — спрашиваю я.

— Поедем на автобусе, — улыбается Наташка. — Ты чувствуешь, какой воздух? Это морем пахнет, да?

— Ага. И дождём. Ты первый раз здесь?

— Да, а ты?

— Давно когда-то бывал.

— Не ври, — хохочет она.

Я невольно ей любуюсь. Глаза горят, щёки румянятся, волосы развиваются, озорная, заряженная на счастье. Ну и что, что всю ночь не спала? Зато вот вам Сочи! А вот вам я, Егор Брагин.

— А куда нам ехать? У нас есть бронь Росавиахима?

— Хорошо учишься, далеко пойдёшь, — качаю я головой и, притянув к себе, целую.

Жду не дождусь, когда мы заселимся в отель.

— А бронь есть, конечно, вот она, здесь — хлопаю я по груди.

Там во внутреннем кармане ветровки лежат наши паспорта и пачка денег.

— Поедем в «Жемчужину» или в «Москву», — говорю я. — Сориентируемся, по обстоятельствам. Только смотри, сумочку из рук не выпускай, а то карманники здесь ушлые.

Подходит автобус, жёлтый Икарус с гармошкой. Дышать сразу становится не так приятно. Мы забираемся внутрь. Как так, такси нет? Охренеть, честное слово. Народу набирается довольно много.

— Нелётная погода была, — говорит улыбчивый парень лет тридцати. — Вот таксисты все и остались по домам.

Его прижимает к нам. Мы стоим у задней двери, рядом с одиночным местом, где обычно сидит кондуктор, но сейчас там занято. Мотает нас весьма основательно, ещё и соляркой несёт капитально, так что удовольствие ниже среднего.

— Девушка, вон место освободилось, садитесь, а то я вижу вам нехорошо как-то, — говорит тот же парень и показывает на здорового дядьку колхозного вида лет сорока, сползающего с кондукторского сиденья.

Колхозник протискивается мимо нас, цепляя каким-то баулом. Явно не из Новосиба прилетел, вообще не прилетал, сто процентов местный. Блин, да осторожнее, дядя, ёпрст!

Пока я помогаю Наташке пробраться на сиденье, автобус останавливается.

— Подскажите, здесь железнодорожная станция? — тревожно спрашивает крепкая белокурая дама и начинает пробираться к дверям.

Она успевает вырваться наружу со своим чемоданом, и дверь сразу закрывается. Автобус ползёт дальше. Я стою рядом с Наташкой и любуюсь ею. Она ловит мой взгляд и улыбается, а потом, не сразу, через какое-то время, минут через пять, опускает голову и… резко её поднимает.

— Егор!!! — чуть не в панике шепчет она.

Я слежу за её взглядом и вижу… твою ж дивизию… аккуратную прорезь на груди. Как раз там, где были деньги и документы.

Я резко разворачиваюсь. Дружелюбный словоохотливый парень по-прежнему стоит здесь и как ни в чём не бывало улыбается. Он, сука. Во-первых, кроме него некому, а, во-вторых, я по роже вижу, он.

Я отталкиваю мужика с чемоданом и протискиваюсь к парню.

— Сука, урою, — цежу я сквозь зубы.

— Ты чё, пацан, — делает он удивлённое лицо. — Укачало что ли?

— Сейчас я тебя укачаю, козлина, — хриплю я и начинаю его ощупывать.

— Дурак что ли? — в лицо мне смеётся он.

Сука, сто процентов это он, вот только куда…

— Остановите автобус! — кричу я со всей мочи. — Человеку плохо!!! Наталья, скорей сюда, мы выходим!

Он же скинул мой портмоне колхознику! Точно! Вот я лошара.

— Остановите автобус!!!

— Водитель сказал здесь нельзя, за поворотом остановит, — передают мне.

— Да скорее же!!!

Автобус пыхтит, стонет и останавливается в кармане за поворотом. Мы вырываемся наружу.

— Идём! — бросаю я и, схватив за руку, тащу Наталью на противоположную сторону дороги.

Отсюда открывается захватывающий вид, только кому он сейчас нужен. Едет «Волга». Я машу, но она, объехав меня по встречке пролетает мимо. Козёл. Ну, давай же! Блин, скорая помощь. Эти точно не остановятся.

Я выскакиваю на дорогу и отчаянно машу руками.

— Егор!!! — кричит в ужасе Рыбкина.

Скорая бьёт по тормозам, раздаётся скрип, свист и «буханка» останавливается в нескольких сантиметрах от меня.

— Жить надоело? — гневно кричит из окна водитель с грузинским акцентом.

— Отец, помоги, подбегаю я к нему. Подкинь до вокзала, прошу, тут всего-то километр, не больше! Три рубля.

— На поезд что ли опаздываешь?

— Да!

— На Сухум?

— Да!

— Ну давайте, прыгайте, самоубийцы. Всё равно по пути.

Я закидываю сумку и запихиваю Наташку, а следом забираюсь и сам. Лавка вдоль стены, носилки, оборудование довольно скромное. Зато над лобовухой приклеен чёрно-белый портрет Иосифа Виссарионовича.

— Куда едете? — спрашивает пожилой грузин. — Прямо в Сухум?

— В Гагры, — отвечаю я. — Здесь народу много, а там спокойнее, да и лучше, если честно.

— Что Гагры, — машет он головой, — в Батуми надо ехать. Вот где рай.

Он пару минут расхваливает Батуми, а потом, резко остановившись, обрезает:

— Выходите, приехали. Вот ваш вокзал.

— Спасибо большое, — говорю я и протягиваю трёшку.

— Зачем обижаешь! Девушке хачапури купишь. Бегите скорей. Поезд вон уже на перроне.

И мы бежим. Хорошо, что у Наташки туфли не на каблуке, а что-то типа балеток. Надо её гардеробом… Блин, деньги сначала вернуть надо, а то с трёшкой особо не разгуляешься.

Мы влетаем на перрон в самом конце и практически сразу попадаем в толпу людей.

— Уважаемые пассажиры, с первого пути отправляется пассажирский поезд Туапсе-Сухуми. Будьте внимательны и осторожны, — объявляет диктор.

Я кручу головой по сторонам. Где этот колхозник, где этот поц?!

— Ищи того, что место уступил, — бросаю я, но моя подруга и так прочёсывает взглядом всё вокруг.

Поезд даёт гудок и начинает двигаться. Бля-я-я! Ещё сумка здоровенная на плече. А он мог вообще не на вокзал пойти. Может уже…

— Вон он! — вскрикивает Наташка.

Я смотрю, куда показывает её палец. Точно, он сучонок. Поднимается в вагон и, прежде, чем скрыться внутри, оглядывается, осматривая платформу. Не знаю, замечает он нас или нет, теперь уже неважно.

— Скорее!

Я хватаю и тащу Наташку со всей дури, но поезд уже движется.

— Куда! — орёт проводница, стоя на откидной площадке со свёрнутым жёлтым флажком и проплывая мимо.

Блин!

Я закидываю сумку в дверь следующего вагона, тут никого нет и площадка откинута.

— Хватайся! — кричу я. — Хватайся!

Зацепляю Наташкину руку за поручень и подталкиваю её вперёд.

— Держись!!!

Нога соскальзывает со ступеньки.

— Подтягивай!!!

Она справляется, молодец. Встаёт на ступени и быстро поднимается наверх. Молодец, Наташка, молодец. Ладно, теперь я. Поезд всё набирает ход, но ничего, ничего, вот я уже цепляюсь за поручень, держусь, бегу рядом, примеряясь, как лучше вскочить. И вдруг… Бах!

— А-а-а! Куда прёшь!

Я сбиваю с ног здоровенного мужика и сам падаю на асфальт, перелетев через него. Падаю и тут же вскакиваю. Твою ж дивизию! Нога!

Единственное, что я сейчас вижу — это удаляющаяся подножка вагона и расширяющиеся от ужаса глаза Наташки.

17. Сияй, сумасшедший бриллиант

Поезд продолжает набирать ход, и мне нужно очень сильно постараться, чтобы его догнать. Нога, гадина… подвернул, похоже. Но ничего, ничего, я смогу, иначе получится полный треш. Я здесь, а она там, без денег, без документов.

Мужик орёт, но я на него даже не смотрю, каждая доля секунды на счету. Собираю волю в кулак и бегу. Бегу, но поезд не ждёт, он идёт всё быстрее и быстрее. Вагон, из которого на меня смотрит Наташка предпоследний. Но до него я уже не доберусь, нет. Остаётся последний шанс. Вот, всё убыстряясь, последний вагон проплывает мимо и мне нужно очень сильно, очень и очень сильно постараться, чтобы забраться в него.

Сука! Площадка опущена! Хотя бы дверь открыта и то спасибо. Так, так, давай, не дай ему пройти мимо, не дай, Бро! Скорость уже приличная, я бегу со всей дури и перрон уже заканчивается, и плевать на ногу. И остаётся лишь несколько метров. Так, вот сейчас, сейчас, ещё шаг, ещё один, вот, вот уже. Готов? Готов! Я подпрыгиваю и цепляюсь за поручни.

Н-е-е-т! Какая хрень! Плечо! Терпи!!! Так, надо подтянуть колено. Давай. Давай, сука! Давай! И! Да, есть! Ставлю правое колено на эту сраную площадку. Всё, считай заскочил. Так, передохнуть и подтянуть вторую ногу. Хорошо. Да, всё хорошо. Теперь отцепляю правую руку и переваливаюсь внутрь. Да… Тело внутри, подбираю ноги и… есть. Отлично, четверть дела сделано. Кое-как поднимаюсь, открываю дверь в вагон и иду по коридору.

Вагон плацкартный, заполненный наполовину. Уфф… Ноги трясутся и дыхание, как у астматика. Многие пассажиры спят, на меня никто не смотрит. И проводников не видно, но это ненадолго, сейчас появятся. Впереди открывается дверь и навстречу мне выходит Наташка. Тащит сумку. Сама тоненькая, как тростиночка, а сумка-то немаленькая.

Я машу ей, чтобы она шла обратно, она тут же поворачивает, дожидается в тамбуре.

— Егор… — шепчет она и прижимается ко мне всем телом.

— Ничего, ничего, всё хорошо будет. Не переживай. Стой здесь, охраняй сумку. Когда спросят билет, скажешь, мужа ждёшь. Он сейчас подойдёт с билетами. Поняла?

— Нет, я с тобой пойду, — машет она головой.

— Погоди, ты же ещё не самбистка, правда? Вот и не торопись, не рвись в бой, хорошо? Жди здесь, я скоро приду.

— Может, лучше в милицию заявить?

— Во-первых, милиция только на станции будет, а, во-вторых, лучше этого избежать. В общем, жди меня, и я вернусь, только очень жди.

Я открываю дверь и тамбур наполняется стуком и лязгом. В детстве из-за этого грохота я боялся ходить из вагона в вагон. Вернее, боялся, но, всё равно, ходил. Я вступаю на подвижную чуть выпуклую, кажущуюся скользкой и неустойчивой, площадку, громыхающую под ногами.

Но сейчас мне не страшно. Нет. Сейчас я на адреналине, и во мне пылает огонь, очень древний и могучий огонь. Это огонь охотника, выслеживающего свою жертву. Огонь преследователя. И огонь мстителя. И ещё я очень зол. Я прилетел, чтобы немного отдохнуть и побыть со своей девушкой, но должен гонять дичь по поездам.

Я иду по вагонам в сторону головы состава. Плацкарт, плацкарт, плацкарт. Туалеты ещё закрыты, но сейчас их уже откроют, значит это может усложнить поиск. А ещё у этого козла может быть свой ключ и он вполне может отсиживаться в гальюне. Это если он спалил нас с Наташкой.

Надо торопиться. Ещё плацкарт. Вагон-ресторан. Красота какая, вот сюда мы и придём, наверное, когда всё закончится. А вот тут уже сложнее обстановка. Купе. У него может быть билет и тогда…

— Простите, пожалуйста, — открываю я первую дверь.

— Извините…

— Прошу прощения…

Открыто, открыто, открыто…

— Извините, я бабушку ищу, она теряется всё время. У неё Альцгеймер… Да, болезнь такая…

— Я из другого вагона, извините…

Прочёсываю все три купейных вагона. Нет. Вот козлина. Затихорился где-то. Приходится поворачивать назад и чесать снова.

— Бабушка не приходила моя?

И снова:

— Бабушка…

Хлопает дверь туалета и… да! Это он. Попался, голубец. Мужик оборачивается и, заметив меня, тут же выскакивает в тамбур и закрывает дверь. Я нахожусь в другом конце вагона и немедленно бросаюсь к нему.

Как назло из купе выходит, крепенький старичок, перекрывает проход и сочувственно начинает расспрашивать о бабушке.

— Простите, я лучше пойду, боюсь, она меня там потеряет.

Кое-как обхожу его и стремглав бегу за карманником. Люди начинают ходить туда-сюда, сновать по вагонам, будто специально пытаясь меня затормозить, но мне удаётся сократить расстояние. Мы проходим ресторан и уже почти все плацкартные вагоны. Он всё ближе и ближе.

Я уже почти настигаю его, но он продолжает удирать. Кажется, это уже предпоследний вагон, так что ему придётся дать бой, как бы то ни было. Я смотрю вперёд, дверь в тамбур открыта. Почему бы не здесь? Моя дичь ныряет в тамбур и резко закрывает её за собой. И, почти тут же я выскакиваю за ним, ожидая нападения.

Но нет, ещё не сейчас, чувствую, мы дойдём до самого конца. Он уже впрыгнул в переход между вагонами и опять захлопывает за собой дверь, я хватаю её и тяну на себя. Я уже, наверное, могу прикоснуться к нему рукой. Дверь впереди открыта, он делает шаг, и вдруг тяжёлая межвагонная дверь с силой обрушивается на него.

Не достаточно сильно, чтобы нанести серьёзный урон, но вполне довольно, чтобы остановить и лишить его равновесия. Он, пошатнувшись отлетает в сторону и я его настигаю. А из-за двери выглядывает взволнованная и возбуждённая Наташка. Напарница, ёлки.

Я, не дожидаясь объяснений, хватаю его за шкирку и, резко рванув на себя, бью головой в челюсть снизу сбоку. Он отлетает к двери, но не отрубается, а хватается за прутья на дверном окне и удерживается на ногах. Более того, выхватывает нож и, оттолкнувшись от двери, прёт на меня, как медведь. Молча, ничего не говоря, лишь издавая тихое рычание.

Ситуация осложняется тем, что пол подо мной ходит ходуном, но ничего, ничего.

— Иди в вагон, — бросаю я Наташке. — Быстро!

Она шмыгает за дверь, и мы остаёмся один на один с этим громилой. Он делает выпад, но чуть оступается из-за качки. Я из-за этого тоже не правильно рассчитываю захват и промахиваюсь, и мы проскакиваем в противоположные углы ринга.

Он снова приближается и делает выпад, но тут уже я не плошаю и захватываю его руку и жёстко провожу болевой, так что он воет и роняет нож. Места мало, но я резко бросаю и херачу его о стену. Он сползает вниз и получает жестокий удар в нос, коленом. Голова отлетает и бьётся о дверь и он наконец-то отключается.

Я проверяю пульс. Жив курилка, но, надеюсь, обойдёмся без призовой игры. Так, где твоя добыча? Его баул валяется рядом, но его я проверю чуть позже. Обшариваю карманы и вот, бинго! Мой портмоне. И даже паспорта ещё не сбросил, видать очень спешил, а может, продать хотел.

Ты ж мой зайчик. В этот момент состав начинает торможение. Вагоны стонут и бьют колёсами по стыкам особенно жалостливо. С этими звуками такое чувство, будто и жизнь замедляется. Открывается дверь и я резко оборачиваюсь, пытаясь заявить, что человеку плохо, но это Наташка.

Глаза её расширяются, как у волчонка, вдыхающего пар, струящийся над добычей. Первая кровь. Практически Рэмбо. Хотя о чём это я, она ведь уже устроила взбучку племяшке. Интересно, та совсем не сопротивлялась?

Раздаётся скрежет и небольшой толчок, состав начинает тормозить и останавливается.

— Глянь, где это мы, — бросаю я, продолжая обхлопывать карманника.

— Тут ничего нет, — говорит Наташка, глядя в окно. — Справа море, слева насыпь.

В карманах тоже ничего не оказывается, как и следовало ожидать.

— Проверь дверь.

— Открыта!

Она тянет дверь на себя, а я поднимаю площадку. Потом беру поверженного ворога и подтаскиваю к двери. Тяжёлая туша, охренеть. Наташка помогает. Спускаю его ногами вниз, как будто он с горки катится, и сам спускаюсь следом, следя, чтобы он башку не разбил о ступени. Проявляю гуманизм.

Потом скатываю его с насыпи в высокую траву. Вот и тень. Пригодится, защитит от теплового удара. Мужик начинает стонать и открывает глаза. Думаю, беседы вести мы не будем, тем более, что поезд трогается.

— Егор! — кричит Наташка и я в два прыжка догоняю вагон.

Прихрамываю, но успеваю заскочить в вагон, вышвырнуть баул и закрыть дверь. И, словно дожидаясь этого, в тамбур выходит проводница.

— А это у нас кто тут, зайчишки? — недоумённо, словно впервые сталкивается с подобным явлением, спрашивает она и трёт глаза.

Но мы не исчезаем.

— Билеты есть? — уточняет она, убедившись, что мы ей не привиделись.

Бухенькая, да хорошо так.

— С праздником, — говорю я и улыбаюсь. — Билеты есть, но только казначейские. Так торопились на поезд, что не успели в кассу заскочить. Может примете такие?

— Здрасьте, — мотает она головой. — Так есть или нет?

— Есть, — киваю я и достаю из вновь обретённой сокровищницы два красненьких билета достоинством в десять рублей каждый. — Вот.

Она берёт у меня из руки чирики и внимательно их рассматривает.

— Ну, пойдём, — наконец, выносит она вердикт и открывает дверь.

Мы идём за ней через весь вагон и заходим в её купе.

— Пить будете? — спрашивает проводница, — Я Анжела, если чё… Генриховна.

— Анжелочка, только чай, — развожу я руками.

— Не компанейские вы ребята. Ладно, идите, садитесь, куда хотите. А чай денег стоит.

Мы идём и остаёмся в первом же отделении, абсолютно свободном.

— Ну что, — говорю я заваливаясь на полку. — Переволновалась?

— Ага, есть такое, — кивает она и садится рядышком со мной, под бочок. — А куда поедем? В Сухуми или Батуми?

— Не, это далеко. Я вообще думал, в Сочи. Можем сейчас вернуться, сойти на первой станции и поехать обратно, а можем в Гагры. Там хорошо, может, даже лучше ещё, народу чуть меньше. Хачапури, опять же и хинкали.

— Давай в Гагры, далеко ехать?

— С час, наверное, не помню точно.

— Решать тебе, конечно, но я за Гагры, — трясёт копной волос Наташка. — Тем более, эти ворюги нас могут пытаться найти. Они же видели, что мы в центр едем, значит, могут там искать.

Она наклоняется ко мне, наваливается и целует в шею. Меня будто током бьёт и по телу проносится горячая волна. Я накрываю её рукой сверху и прижимаю к себе.

— Ты такой смелый и сильный, — шепчет Наташка мне в ухо и касается тёплыми губами. — Вообще никого не боишься. Таких, как ты не бывает…

Я двигаюсь вплотную к стенке, прижимаясь к ней спиной, и она ложится рядом, прижимаясь спиной уже ко мне. Я обнимаю её левой рукой, а на правую она кладёт голову, и я утыкаюсь носом в её густые и тяжёлые каштановые волосы. Они смешно щекочут нос и пахнут юностью и нежностью. И страстью. Думаю, это она понимает по моей реакции…

Колёса стучат монотонно и равномерно, тук-тук, тук-тук, и мы, лёжа на жёсткой деревянной полке, проваливаемся в сон.

Выйдя из роскошного, в стиле сталинского ампира, вокзала, оказываемся в фантастически прекрасном месте. Густой морской воздух, тёплое, обещающее жаркий день, солнце, белые балюстрады и балясины и добродушные приветливые лица. Идиллия. Рай. Пальмы. Видели бы вы этот вокзал через сорок лет.

Мы подходим к торговому лотку под зонтиком и покупаем у улыбчивой торговки в белом ажурном чепце горячие и благоухающие чебуреки и маленькие гладкие хачапури. Потом садимся на лавку и просто пожираем эти неземные деликатесы. В жизни ничего вкуснее не едал. Судя по лицу Наташки, она тоже.

— Смотри, это же пальмы, — восхищается она. — А тут везде камушки на пляже?

— Да, — развожу я руками. — В следующий раз в Крым поедем.

Широка страна моя родная — хочешь в Крым езжай, хочешь в Грузию, а хочешь в Юрмалу или на Дальний восток.

— У меня купальника нет, — говорит Наташка и откусывает большой кусок чебурека.

Смотри-ка, стройная, как тростиночка, а ест хорошо. Я улыбаюсь, любуясь ею.

— Ну что, куда двинем? — спрашивает она закончив трапезу.

— Поедем в отель «Атлантúк», — пытаюсь я говорить голосом Миронова.

Смеётся.

Мы подходим к стоящим рядом таксистам и сговариваемся доехать до санатория «Грузия» аж за целых два рубля.

— Смотри, красиво как, — шепчет моя боевая подруга, восхищаясь пальмами и волнами.

Вот бы всегда так жить… Но это надо было в «День сурка» попадать, и то герой там недоволен был. Ладно, построим, может быть ещё прекрасное будущее. Если Бог даст.

— Это же настоящий дворец! — чуть ли не подпрыгивает Наташка, когда мы выходим из машины. — Мы правда в нём жить будем?

— Попытаемся, посмотрим, что из этого выйдет, — улыбаюсь я и, взяв сумку, поднимаюсь по высокой лестнице к крыльцу с высокими колоннами.

Бронь Росавиахима в санатории признают охотно, но в целях соблюдения чистоты нравов разнополые и относительно половозрелые существа не размещаются в одном номере. По крайней мере, оплачивать приходится два.

Мы выясняем, где находится ближайший магазин с пляжными товарами и рынок, но, прежде чем отправиться за покупками, идём заселяться. У нас два номера, но есть нюанс. Один номер совершенно ужасный маленький и тёмный, а вот второй — это люкс на верхнем этаже с большой кроватью, огромным балконом с колоннами и потрясающим видом на море.

Санаторий стоит на возвышенности, над дорогой и над железнодорожной линией и идти от него до пляжа целых пять минут, но этот вид искупает все возможные неудобства. Да, собственно, и роскошь обстановки тоже. Мы не говорим, друг с другом о том, как будем делить номера между собой, молчаливо соглашаясь, что здесь в этом шикарном чертоге места хватит на всех.

Очень хочется искупаться и упасть на гальку, но нам нужно ещё кое-что приобрести. Мы сбрасываем куртки и выходим из санатория. Ловим попутку и едем на рынок. Водитель охотно рассказывает, что тут у них и как работает и нахваливает торговый центр, комиссионку и точку, где работает фарца. Это если нам нужно приобрести фирменные шмотки.

На рынке мы берём груши, персики и виноград, целый мешок. И ещё две большие хачапури. А ещё покупаем огромные пляжные полотенца, соломенные шляпы, резиновые сланцы, в которые тут же переобуваемся, и пляжные сумки.

Навьюченные, как челночники, с риском раздавить все свои фрукты, выходим с рынка и ловим попутку. Но едем не домой, а в комиссионку. Да, ну а что, наша осенняя одежда не слишком-то подходит для местного климата. Поэтому я значительно облегчаю свой бумажник и расточительствую напропалую.

Шорты и футболки, плавки, купальник и…

— Обалдеть, Наташ, смотри, джинсовый костюм, как у тебя.

— Ага, точно, — кивает она. — Ну, а что удивительного, здесь-то понятно, заграница рядом. Удивительно, что он до наших краёв добрался.

Смешно.

Ещё я беру двое очков-капелек, по всей видимости польских, называемых скучающей продавщицей «хамелеонами», потому что их прозрачность меняется по градиенту — от тёмного к светлому.

— Егор, — шепчет Наташка, — не надо, это такие деньги. Что ты делаешь.

— Не для того мы на северах целый год вкалывали, — подмигиваю я усталой даме за прилавком, — чтобы на югах экономить, правильно?

Она, в отличие от моей суженой, выражает со мной полное единомыслие. Ну, и в качестве финального аккорда этой симфонии мотовства, я покупаю французское, хотя, наверное, польское платье, цвета тёмного хризопраза и сумасшедшие босоножки Эрмес.

Всё. Нет, не всё. Ещё на выходе к нам подходит кент с усами подковой и предлагает кроссовки «Адидас» тридцать седьмого размера. Глаз-алмаз, смотри-ка. Всё берём. Вот так, жизнь семейная, сплошные расходы.

В номере Наташка сразу забегает в ванную и выходит в купальнике. Может ну его, пляж этот? Но нет, всё должно идти по порядку.

Мы берём с собой курортные карты, фрукты, лепёшки, полотенца, натягиваем новые футболки и шорты и выдвигаемся. Я оставляю непромотанные остатки состояния в сейфе на стойке регистрации, и мы идём к морю. Располагаемся цивилизованно, на лежаках под решетчатым навесом, создающим рассеянную тень. Солнце жарит, как летом. Я, конечно, предпочитаю бывать на пляже утром и вечером и никак не днём, но Наташка, как ящерка, сразу выскальзывает на солнце.

Мы с ней, честно говоря, выглядим не белыми, а синими, как цыплята, но ничего, это дело легко исправить.

— Пойдём, тяну я её к воде. Познакомишься с морем. Хочешь?

— Очень, улыбается она.

Мы браво проходим по гальке и входим в воду.

— Ой! — ёжится она.

— Ничего-ничего, это потому, что мы на солнце перегрелись. Сейчас постоим в воде минутку и станет нормально.

Но мне стоять не хочется. Я иду вперёд, невзирая на мурашки. Делаю несколько шагов и заныриваю с головой. Ух, красота! Проплываю немного вперёд и ложусь на спину. Плыть трудно, в плечо сразу отдаёт ноющая боль. Не надо было его нагружать до этого.

Я подплываю к берегу.

— Ну, же, смелее! Не бойся, вода отличная.

И, сказав это, я жестоко и предательски брызгаю на Наташку.

— Ах ты! — вскрикивает она и, откинув сомнения, бросается в воду.

Она подплывает ко мне и обвивает меня руками.

— Как же волшебно, Егор.

— То ли ещё будет, — говорю я и целую её.

Мы плаваем и барахтаемся, как дельфины, а потом лежим на полотенцах, брошенных на раскалённые камни и сами раскаляемся, и покрываемся едва различимыми чешуйками белой соли. Мы затихаем и цепенеем, глядя в глубокое и неимоверно синее небо, чуть тронутое осенним янтарём.

Кожа натягивается, делается звенящей, и лёгкий ветерок, касающийся наших тел, заставляет их чувствовать электричество. Электричества здесь хватает. Оно пронизывает воздух, искрит в наших взглядах, и бьёт разрядами при каждом соприкосновении.

Мы оба ждём, мы оба знаем, что это всё, вот этот прекрасный день, ласковое море и знойное солнце совсем не главное, совсем не то, ради чего мы здесь оказались.

Медсестра загоняет нас под навес и не разрешает больше загорать, но против водных процедур она ничего не имеет, и мы бросаемся в воду, охлаждая кожу и пытаясь обуздать огонь, разгорающийся всё сильнее.

Вечереет. Мы возвращаемся в санаторий, проходим через великолепные холлы и поднимаемся по широкой лестнице, наслаждаясь прохладой. В номере нас охватывает некоторая скованность, порождённая недосказанностью и неполной ясностью положения. Но ничего, это совсем ненадолго.

Пока я принимаю душ, Наташка переодевается. Она надевает новое платье и босоножки, и я не могу отвести от неё взгляда. Съедаю её глазами. Да чего там, просто пялюсь.

— Почему ты так смотришь? — смущается она.

— Потому, что ты очень красивая, — отвечаю я и провожу тыльной стороной ладони по её голому плечу.

Она поёживается и замирает, глядя мне в глаза. Конечно, она всё понимает, всё знает. И хочет этого. Мы оба хотим…

Мы выходим из гостиницы. Под фонарями носятся летучие мыши, воздух пахнет сладостью и морской солью. На небе сияет золотая, пока ещё крупная луна. Скоро она уменьшится, станет серебряной, а потом и вовсе оловянной. В небе сияют бриллианты звёзд, а в груди вибрирует танго.

Мы садимся в машину и едем в ресторан. Столик у нас должен быть заказан. Я за это чир отдал портье. Ещё трёшку на такси и пятачок швейцару, плюс четвертной метрдотелю. Дольче вита для народа не то, чтобы бесплатна.

Здание ресторана «Гагрипш» появилось здесь ещё в 1903 году. Его вывезли в разобранном виде откуда-то из Скандинавии. Без единого гвоздя, если молва не врёт, стоит и радует гостей сколько лет уже. Выходим из машины и проходим по широкой дорожке к ресторану, любуясь огромными часами на фасаде.

Ассигнации творят чудеса и уже через пару минут мы оказываемся в самом крутом ресторане города и на самом козырном месте у огромного круглого окна с видом на море. Море сейчас утопает во мраке, но огромная луна и дорожка прочерченная по глади воды, выглядят захватывающе.

Зал ресторана просторный, с высоченным, в два этажа, потолком. Деревянные стены, создают атмосферу уютного комфорта, несмотря на большое количество окон. Здание кажется прозрачным. Над нижней частью вдоль всего зала по бокам нависают балконы, создавая практически аркады, внутри которых тоже стоят столики. Ну а мы по центру у самого окна.

На противоположной стороне от нас, на сцене, звучат «Гуси-лебеди», «Напиши мне письмо» и прочие непобедимые хиты. Над музыкантами тикают огромные часы, оказавшиеся двусторонними.

— Нравится? — спрашиваю я.

Наташка кивает, ненароком поглядывая на свой сияющий бриллиантик. И тут, будто специально ресторанный ансамбль начинает петь «Shine On You Crazy Diamond». Репертуар разносторонний.

К нашему столику подходит элегантный джигит и, свергая глазом и наслаждаясь своей маскулинностью приглашает «дэвушку» на танец. Ну надо же, в самом начале вечера. Да что ж такое, планида у меня что ли такая?

— Извини, брат, — максимально любезно говорю я, — но сегодня девушка танцует только со мной.

— Э-э-э! — кручинится он. — Зачем неправильно ведёшь себя?

Я встаю и подаю своей даме руку. Танцор из меня тот ещё, но ей, мне кажется, этого хочется. Мы идём мимо незадачливого кавалера, подходим к сцене и переминаемся с ноги на ногу под «Сияй, сумасшедший бриллиант». И в этот момент мне кажется, что ресторанные лабухи поют круче Пинк Флойда. Моя невеста кладёт голову мне на плечо, а я опускаю руку чуть ниже чем надо и прижимаю её к себе чуть сильнее, чем диктуют правила приличия.

Потом мы заказываем салат из свежих огурцов с ветчиной и отварным говяжьим языком, заправленный соусом с сыром, томлёную говядину, конечно же хачапури и люля-кебаб, а также ещё кучу всего.

Глаза Наташки сияют сильнее сумасшедшего бриллианта. Не из-за еды, хоть она и набрасывается на неё, будто месяц сидела на диете, а из-за всего вот этого волшебства. Мы позволяем себе бутылочку Абрау, и пузырьки, врываясь в кровь, ещё сильнее сводят с ума и делают вечер настолько нереальным, что даже мой перенос в Егора Брагина кажется куда более банальной вещью.

Гигантская луна гипнотизирует, а со сцены льются сладкие до слёз звуки «Сулико». Я оставляю щедрые чаевые и провожаю Наталью к дамской комнате, а сам просто стою и жду рядом. И, естественно, ко мне подходит танцор, уязвлённый моим отказом. Он подходит в компании двоих крепких друзей и останавливается слишком близко ко мне.

Я не двигаюсь, не отступаю, стою спокойно, заложив руки в карманы брюк.

— Э, ты почему такой борзый, а? — спрашивает он, поднимая подбородок. — Ты знаешь, что я твою девку сейчас увезу, и ты ничего не сделаешь, а?

— Нет, — говорю я, — не увезёшь.

Один из его дружков говорит что-то по-абхазски, а может быть по-грузински.

— А ты кто такой, а? — сопровождает танцор вопросы подъёмом подбородка. — Я твой мама, знаешь…

— Лучше не продолжай, брат, — перебиваю я, — и останемся в добрых отношениях.

— Э, ты кто такой, а? — делает он микрошаг, практически уже касаясь меня своей грудью.

— Гость твоего города, что тебе надо ещё? — качаю я головой.

— Э, ты слышишь, гост, ты кто такой, а? Я твой ро…

— Бро, — снова перебиваю я, стараясь не доводить до непоправимого.

Мне этот наезд, честно говоря, вот вообще не в жилу. У меня совсем другие планы на вечер. Не поножовщина и ночная тренировка, а романтическое приключение, переворот в жизни, практически.

— Какой Бро? Что за Бро?

— Ну, так меня называют, — пожимаю я плечами.

— Кто тебя так называет, а?

Вот достали, честное слово.

— Ну, Абрам меня так называет.

— Э, какой Абрам, а?

— Тот, который Мамука Георгиевич.

— Э, какой Мамука?

Дружбан что-то снова говорит танцору, и тот поворачиваясь к нему, отвечает и жестикулирует, почти как итальянец.

— Ты Абрама откуда знаешь, а? — снова поворачивается он ко мне.

— Да, я много, кого знаю. Работаю с ним. Знаешь, брат, давай так, я сегодня с девушкой, нехорошо при ней ссориться. Если у тебя вопросы будут, ты завтра мне задай, ладно?

Дружбан опять что-то ему говорит.

— Где я тебя ловить буду? — чуть отступает задира.

— В санатории «Грузия» найдёшь. Друзья, братья, идите с миром, потом поговорим.

В этот момент подходит Наташка, и горячие парни смотрят на неё как на диковинный и невероятно желанный фрукт. Странно, да? Она ведь не яркая блондинка, но от неё действительно исходит сияние, на которое, кажется, слетаются мужские сердца.

Мы приезжаем в гостиницу и заходим в номер. Я не зажигаю лампу, здесь и так светло от лунного света. Я отдёргиваю штору и выхожу на террасу. Наташка идёт за мной и становится рядом. Мы смотрим на море, на отблески луны, ставшей к этому времени совсем небольшой, но по-прежнему яркой и сияющей, как бриллиант из песни. Мы вдыхаем опьяняющий и возбуждающий воздух и поворачиваемся друг к другу.

Я беру её за плечи и чувствую, как она дрожит.

— Страшно? — спрашиваю я шёпотом.

Она медленно мотает головой. Я привлекаю её к себе и неторопливо целую, чувствуя, как она тает и как бешено начинает стучать её сердце. И какими горячими становятся её губы, делающиеся мягкими и податливыми. И как я сам теряю разум и перестаю понимать, что происходит.

Я беру её за руку и завожу в комнату. Тюлевая штора тянется за нами следом, подхваченная лёгким порывом тёплого и влажного ветерка. Сердце стучит так, будто это не её, а мой первый раз.

Я завожу руку ей за спину, провожу по гладкой скользящей ткани и неспеша расстёгиваю мягкую нейлоновую молнию. А потом сдвигаю с плеч широкие бретели платья. Ткань, на мгновенье задержавшись, плавно, с лёгким шорохом соскальзывает к её ногам и Наташка вздрагивает и, подняв голову, смотрит на меня, а я не могу оторвать взгляда от её тела. Она стоит передо мной совершенно нагая, и луна превращает её в чудесную ламию, полную неутолённой страсти.

Я протягиваю руку и почти прикасаюсь к ней, но в этот момент раздаётся стук в дверь…

Сияй, сумасшедший бриллиант…

18. Абхазский лось

Да твою ж дивизию! И кто это может быть в такое время? Санаторская полиция нравов? Или братва решила нагрянуть? Такой момент собаки испортили! Могут проверять, конечно, не происходит ли чего-то аморально-аномального. Представляю блюстителей, от них не откупишься, придётся в другой номер убираться. Тьфу…

— Быстро под одеяло! — шёпотом командую я Наташке, а сам потихоньку подкрадываюсь к двери и прислушиваюсь.

Там тихо, ничего не слышно. Через некоторое время стук раздаётся снова. Не напористый, а тихий и деликатный. Ёлки. Ну, ладно… Жалко, что в нашей санаторской природе ещё не появились таблички с надписью «не беспокоить»…

Я подставляю ногу, чтобы нельзя было ворваться и приоткрываю дверь. На ширину ладони. Чуть-чуть. Аккуратно выглядываю. Никто не ломится, не врывается, не пытается взять мою крепость штурмом. В коридоре стоит девушка с корзиной.

— Извините за беспокойство, вам передать просили.

— А вы кто? — спрашиваю я.

— Дежурная. Ночная.

— А просил кто?

— Просили молодые люди. Подъехали и попросили передать.

— А до утра не ждёт?

— Извините. Попросили сейчас.

Хм…

Я приоткрываю дверь, ожидая подвоха, но ничего не происходит. Девушка приближается и подаёт мне корзину. Я, на всякий случай, продолжаю придерживать дверь, хоть и убираю ногу чуть в сторону.

— Они ещё просили передать, что просят прощения. И хотят, чтобы вы хорошо у нас отдохнули. Утром сами придут.

Сто лет они мне здесь нужны. Ладно. Я принимаю корзину и закрываю дверь.

— Кто это был? — спрашивает Наташка.

— Дежурная. Принесла нам что-то. Кажется, подарок для новобрачных.

Наташка прыскает.

— Так, что тут у нас… Ага, смотри бутылка, вино наверное. И фрукты. О, дыня, виноград и инжир.

Я рассматриваю это всё в лунном свете, отчего предметы кажутся покрытыми серебром. Бутылка не магазинная, похоже, домашнее. Выдёргиваю пробку и вдыхаю.

— Хм… пахнет неплохо.

Беру стакан, стоящий рядом с графином на столике и наливаю в него немного тёмной густой жидкости. Распространяется густой аромат. Пряный, дерзкий, ягодный, с нотами ванили и сушёных фруктов.

— Так пахнет страсть, — усмехаюсь я и делаю глоток. — Ммм… Попробуй.

Вино разливается по нёбу тёплой гладкой волной. Я чувствую в нём сладость юности и соль моря. Оно объёмное, невероятно танинное, вяжущее и пряное, с энергичным животным пульсом.

— Я же не пью, — мотает головой Наташка.

Она сидит в постели, прижавшись спиной к прохладной полированной спинке и придерживает рукой простыню, прикрывая грудь. Я сажусь рядом и протягиваю ей бокал.

— Я тоже не пью, — улыбаюсь я, — ты просто попробуй. Такая ночь… сегодня мы вполне можем позволить себе что-нибудь сумасшедшее. Как думаешь?

Она протягивает руку и берёт стакан. Подносит к носу, вдыхает и делает глоток. Я пододвигаюсь к ней и целую. И чувствую вкус вина, соединяющего нас, и энергию животной страсти. О, да, я её очень хорошо чувствую.

Я забираю у неё стакан и ставлю на тумбочку, а потом начинаю расстёгивать рубашку. Она неотрывно смотрит на меня, ловя каждое движение. Протягиваю руку и легко тяну простыню. Она не сопротивляется и так же легко выпускает её, снова обнажаясь передо мной.

Мы сидим близко-близко. Она тянется ко мне и стаскивает рубашку с моих плеч, а потом прижимается, и я чувствую её кожу. Я касаюсь губами её шеи, и она дрожит и делает глубокий вздох.

Её кожа такая гладкая и нежная, такая тёплая и благоуханная. Я целую шею, ключицы, плечи и внутренние сгибы локтей. Целую её дрожащую взволнованную грудь и мой язык ощущает упругую вишнёвую твёрдость. От моих прикосновений кожа вокруг вишенок собирается в тугие складочки и по Наташкиному телу пробегают мурашки.

Они как искры проскакивают между нами, там где соприкасаются тела, оставляя невидимые ожоги, как вечное напоминание об этой ночи.

Наташка вздыхает и прикусывает губу, словно испугавшись своего вздоха. Я ловлю её дыхание и вглядываюсь в глаза, отражающиеся в лунном свете. В них горит огонь. И этот огонь обжигает настолько, что я теряю голову.

Я стаскиваю брюки. Она замирает, подаваясь назад, но не отводит взгляда. Жадно вглядывается в мой силуэт, покрывающийся лунным оловом, и, мне кажется, я различаю, как трепещут её ноздри предчувствуя кровавую жертву животному вырывающемуся из тьмы.

Не бойся, я буду нежен.

И я действую нежно, и заставляю её забыть о страхе и расплавиться, превращаясь в горячую смолу, в мёд. Наши тела сплетаются. Её чувства опаляются неведомой новизной и она отдаётся этому мощному новому вихрю без остатка.

Она хрипит и стонет в моих объятиях, она кусает губы и мои плечи, заставляя снова и снова забывать предыдущие жизни. Она прижимает меня к себе, пытаясь слиться, сплавиться, спрессоваться со мной в один неразделимый кусок плоти, в зверя с двумя головами.

Её запах опьяняет меня, линии её тела, её объятия, её требовательное нетерпение, вкус всё это сводит меня с ума, и… И я уже не могу контролировать себя. Наверное, я сейчас снова умру и, может быть превращусь ещё в кого-нибудь, но буду всегда вспоминать эту ночь, если мне не отшибёт мозги и если они не взорвутся прямо сейчас.

— Да, Егор, да… — низким чужим голосом твердит она, как мантру, как заклинание, как приказ, и я даю ей такое «да», такое, что она задыхается, раскидывая волосы по постели и крепко обхватывает меня руками и ногами. Как детёныш обезьяны.

Я вдавливаю, вжимаю и вбиваю её в кровать, сошедшую с ума от такой буйной нежности.

— Да… Егор… да-а-а-а… — тихонько воет Наташка.

А потом она вдруг начинает дрожать и вибрировать. Она зажимает рот обеими руками, зажмуривает глаза и содрогается, впадая в неистовство. И я заражаюсь от неё этой нестерпимо сладостной дрожью и, возможно, где-то далеко в ЦЕРНе в этот момент вдруг останавливаются все токамаки, ускорители и макеты коллайдеров.

Утро кажется чудесным. За окном светит солнце, сквозь лёгкие шторы идёт свежий морской воздух. Я лежу в мягкой постели с моей возлюбленной и… И она, вообще-то не спит. Она лежит на боку и смотрит на меня. Встретившись со мной взглядом, Наташка смущённо улыбается и утыкается лицом в подушку.

Не могу удержаться, чтобы не подтянуть её к себе и не начать целовать. Кажется, я достиг точки, в которой хотел бы остаться надолго, если не навсегда, ничего не меняя. Как бы это было чудесно, но друзья из ЦЕРНа и Курчатовского института, похоже, сегодня ночью не воспользовались нашей помощью и не смогли остановить это, как бы помягче выразиться, неукротимое время.

А жаль…

Наташка разглядывает мой шрам, касается его кончиками пальцев, а потом целует. А я срываю с неё простыню и бессовестно разглядываю. Она сначала смущается, а потом делает то же самое, стягивая со смехом покровы и с моих собственных чресл. И мне приходится, невольно конечно, демонстрировать скрытые силы природы, невиданные ею до этого времени.

— Ты как? — спрашиваю я её. — Не больно тебе?

Сегодня придётся сделать перерыв.

А жаль…

Она мотает головой:

— Нет, мне так здорово никогда не было… Держи меня за руку, пожалуйста, а то я могу взлететь от счастья.

Она говорит и не отводит сияющих глаз, и по ним я вижу, что она действительно счастлива.

— Только, — она чуть хмурится, — я… я, наверное тебя разочаровала?

Дурочка… Кажется, ничего лучшего…

— Ничего лучшего со мной ещё не случалось, — говорю я и, ну что тут поделать, снова впиваюсь в её губы.

Сладко.

Мы умываемся, принимаем душ и идём завтракать. Подаём талоны на питание и получаем рисовую кашу, перепелиные яйца, сладкий кофе с молоком, а ещё хлеб, масло и сыр. Я проглатываю всё за одно мгновенье. И ещё половину Наташкиной каши. Она сама отдаёт.

Соседи по круглому столу удивляются моему аппетиту и, должно быть, манерам. Но что тут сказать, знали бы вы, какая у меня ночь была.

Строгая дама лет сорока семи с белобрысой девчушкой с косичками — бабушка с внучкой.

— Вот видишь, как дядя кушает хорошо? Давай-ка и ты ложечку за папу. А теперь за маму. Ну, Сашенька, опять ты на скатерть капнула!

Наташка еле держится от смеха, а глаза её так сияют, что наша соседка несомненно обо всём догадывается. Ну что же, пусть порадуется за молодёжь.

После завтрака мы двигаемся на пляж, но в фойе нам приходится затормозиться. В креслах нас поджидают вчерашние джигиты. Как только мы появляемся, они встают и подходят к нам. Улыбаются, расставляют руки, источают гостеприимную радость.

— Бро, братан!

Тавтология, однако.

— Слушай, извини, дорогой, да? Мы же не знали, что это ты!

— Да ладно пацаны, какой разговор, на мне же трудовая биография не отпечатана.

Наташка хлопает глазами, не понимая, в чём дело.

— Да, — соглашается самый активный из вчерашних приставал. — Мы сразу, как ты ушёл встретили Амира, он был с тобой и Абрамом, когда вы с Ашотиком тёрли. Он говорит, вы пацаны совсем безбашенные. Чё, говорит, творите, ну и всё нам, короче, объяснил на пальцах. Братан, от души, будь нашим гостем. Мы тебе всё покажем, везде отвезём. Озеро, пещеры, лучшие рестораны, да? Только скажи, что хочешь!

— Спасибо друзья. Но мы вот с невестой просто отдохнуть хотим. Сейчас пойдём на пляже поваляемся. Не напрягайтесь, братья. Нам так-то и не надо ничего. Вас как зовут, кстати?

— Это Алан, это Миша, а я Нар.

— Очень приятно, — жму я им руки. — А это Наташа. Спасибо вам за подарок, нам очень понравилось. От сердца говорю.

Они довольно улыбаются. В этот момент от стойки регистрации подходит дежурная.

— Вы Брагин? — спрашивает она.

— Да, — хмурюсь я. — Какие-то проблемы?

— Вас к телефону просят подойти.

Блин… кто это может быть? Никто не знает, где мы. Я смотрю на орлов, но они плечами пожимают, мол не знаем мы.

Я подхожу. Кагэбэшники вычислили?

— Алло.

— Здорово, Бро, — говорит голос с кавказским акцентом.

Абрам, понятно.

— Здравствуйте, Мамука Георгиевич.

— Тебя как туда занесло, вообще? — усмехается он.

— Решил отдохнуть пару деньков, а то кручусь-кручусь, — отвечаю я.

— Ну, а почему не сказал ничего? Я бы тебе всё организовал в лучшем виде.

— Да что вы, не хотел вас своими проблемами грузить.

— Проблемами грузить, — повторяет он. — Какие, слушай, проблемы, а? Больше не делай так, смотри. Тебя вон вчера чуть не порезали там, я слышал?

— Ну, это сами знаете, не так просто, — усмехаюсь я.

— Знаю-знаю. Ладно. Ты там ни о чём не думай, понял? Ребята всё сделают. Они рядом сейчас или нет?

— Здесь, — подтверждаю я.

— Ну, дай старшему трубку.

Я подзываю Нара и он с опаской подходит к телефону.

— Да, — очень осторожно говорит он. — Здравствуйте. Да…

Потом он переходит на родной язык, а я возвращаюсь к остальным.

— Мамука Георгиевич, — говорю я парням.

— Он грузин? — спрашивает Наташка.

— Мать мегрелка, а отец абхаз, — говорит Миша, тот что единственный вчера знал, кто такой Абрам.

Мелкие хулиганы. Надеюсь, на криминальную дорожку их не встреча со мной направит. Подходит Нар.

— Я сейчас с Мамукой Георгиевичем говорил. Сказал, шкуру с нас спустит, если мы тебя хоть на минуту оставим.

Нет, это уже перебор, честно говоря.

— Ребят, смотрите, — говорю я. — Я здесь не по делам, просто отдыхаю с девушкой со своей. Поэтому программа будет лёгкой, хорошо? Спасибо за заботу, правда, но по утрам часов до двенадцати мы хотим на пляже валяться. Потом будем жару пережидать, потом можем куда-нибудь проехать. Да, Наташ?

Она кивает, одновременно пожимая плечами.

— Я знаю, места у вас потрясающие, — продолжаю я. — Красивые, нигде такой красоты не видел, еды такой не пробовал, как у вас. И вино вы нам очень вкусное подарили. Спасибо большое. Но мы так устали на работе, что тупо хотим поваляться, как тюлени.

Они смеются.

— Тогда, — говорит Нар, — сегодня до вечера вас оставляем, а потом повезём кушать шашлык с видом на море и горы. Покажем вам настоящую абхазскую еду. «Гагрипш» — хорошо, но там вам больше понравится, обещаю. А завтра утром поедем на Белые скалы. Это пляж сумасшедше красивый, клянусь. Лучше нигде нет! Послезавтра голубое озеро и Рица. Всё вам покажем.

— Ну, вы хоть подружек своих берите, — смеётся Наташка, — а то будете с нами носиться всю неделю.

— Возьмём-возьмём, — смеются и парни.

Утвердив предварительный план, мы идём на пляж.

Отдыхать хорошо и время летит быстро. Мы плещемся в море, едим сумасшедше вкусную еду, наслаждаемся красотами природы и различными достопримечательностями. Ездим на «жиге» с Мишей и Нариком, но пару раз встречаемся и с их подружками, в более расширенном составе.

Это не напрягает, Наташка здесь никогда не бывала и ей интересно. И я не против. Время друг на друга нам хватает. Все ночи наши. Самую главную радость мы получаем в постели. И с каждой минутой, с каждым объятием и поцелуем я безумно жалею, что в лучшие моменты жизни время мчится, как сумасшедшее.

В последние два дня мы не ездим осматривать достопримечательности и есть шашлык. Последние два дня мы проводим вдвоём. Скоро нужно будет возвращаться к делам, а кому-то и к учёбе. Я, кстати, тоже учусь как бы.

— А что я в универе скажу? — спрашивает Наташка, составляя башенки из камушков.

— Скажешь, что болела. Нарисуем справку какую-нибудь. Я попрошу отца твоего, он организует. Сто про.

— Сто про? — смеётся она и кладёт камушек мне на живот.

Я лежу на полотенце, а она сидит рядом, прижимаясь ко мне спиной.

— Сто про тебе. А как же я загорела, будучи измождённой болезнью?

— Скажешь, на кварц ходила.

Она хохочет.

— На кварц? Меня там забыли, наверное, на всю неделю, да?

— Пошли купаться, — предлагаю я и закрываю глаза.

— Пошли.

Она наклоняется надо мной, осыпая волосами и целует.

Медсестра присутствующая на пляже смотрит неодобрительно, но ничего не говорит. Уже все знают, что здесь отдыхает знакомый большого человека, и ему можно всё. Вообще всё.

— Ну, как я загорела, хорошо?

— Ты превратилась в негритянку, — сквозь дрёму отвечаю я.

— А тебе это нравится?

— Конечно, нравится.

— А как мне больше идёт загорелой или бледной?

— Бледной.

— Что?! — возмущённо спрашивает она и кладёт горячий камушек мне на грудь.

— Загорелой, — подбираю я отгадку. — И так, и так хорошо.

— Нет, ты определись.

— Но попа-то, всё равно, бледная. Пойдём купаться?

— Что?! Ну, ладно, сейчас я тебе устрою. Пойдём.

Но она не устраивает. Мы заплываем далеко-далеко и болтаемся лёжа на спине, слушая шорохи моря и глядя в безмятежную голубизну неба. Завтра наши каникулы заканчиваются…

После пляжа мы идём обедать и предаваться разврату, а около пяти снова выходим на пляж и наслаждаемся затуханием дня.

В последний день решаем съездить на рынок. Напрягать Нарика я не хочу, да и надоели парни немного. Сегодня ещё ужинать с ними. Прощальный ужин с танцами. Хорошо, что мы непьющие, а то было бы «птичку жалко».

В общем, напрягать не хочу, но он настаивает и заезжает за нами, поэтому мы соглашаемся. Мы набираем разных сувениров, ракушек и каких-то дурацких глупостей, глиняных черепков и чего-то ещё. Покупаем чурчхелу и немного фруктов, а потом просто лениво бродим по рядам, глазея на прилавки. Нар, в отличие от нас, умеет отлично ладить с торговцами и выбивает очень приятные цены.

Вдоволь насладившись этим занятием мы медленно возвращаемся к машине с покупками, но в последний момент я решаю вернуться.

— Слушайте, идите, несите всё к машине, я через минуту вернусь. Хочу Платонычу джезву купить. Там классные такие мужик продаёт, медные, сам делает, наверное. Сразу не взял, а теперь, думаю, хороший подарок будет.

Я убегаю за джезвой и едва нахожу этого мужика. Приходится немного покружиться, прежде чем выхожу на его прилавок. Он располагается на отшибе прямо у бокового выхода. Подхожу и выбираю турку покрасивее. Они не просто медные, но ещё и украшенные тонкой и совершенно необычной чеканкой. И все разные.

— Вот эту, — говорю я и тянусь к карману за деньгами, и тут же меня хватают за руку.

— Не дёргайся, в руке нож, — слышу я тихий хриплый голос над ухом и чувствую неприятный укол в районе правой почки. — Пошёл потихоньку.

Кто-то оттаскивает меня от прилавка и резко толкает в сторону выхода. Я его не вижу, но понимаю, что лось здоровый, крупнее меня раза в два. Получив толчок, я делаю два гигантских шага и оказываюсь как бы уже за рынком среди множества деревянных ящиков и коробок.

Не успеваю я оглянуться, как получаю ещё один тычок в спину и лечу прямиком в ящики, аккуратно составленные в высокие штабеля. Ящики рассыпаются, как кегли из городков. Твою ж дивизию. Кайфа мало, честно говоря.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю на кинг-конга, склонившегося надо мной. Первый раз его вижу. Такую рожу я бы запомнил. А вот его дружка, появляющегося из-за соседнего ряда ящиков я уже встречал. Это тот самый колхозный карманник с баулом, которого мне пришлось ссаживать с поезда.

— Ну что, дохрюкался, щенок? — кивает он мне и сплёвывает под ноги.

19. Это еще что за гусь?

Есть типы, которых жизнь вообще ничему не учит. Ладно жизнь, ведь находятся люди, дают умные советы, уроки даже, причём, совершенно бесплатно. Нет, всё как об стенку горох. Думаешь, припёр сюда эту гориллу и всё, в дамках?

Горилла, конечно, немаленькая и непробиваемая. Через себя перекинуть такую тушу ого-го. Но зато он и неповоротливый. Правда, с ножичком. Здесь в этом закутке не только пырнуть можно, но и выпотрошить спокойно успеть. Никто и не заметит.

Кинг-Конг улыбается обветренными губами, а холодные водянистые глаза остаются пустыми и равнодушными. Для такого, как он, отправить ближнего на небеса плёвое дело, даже и говорить нечего. Ну, ладно, посмотрим, чего ты стоишь. Мне-то умирать не страшно, не впервой. Вру, всё равно не хочется. И организм реагирует без учёта моих соображений насчёт страшно или не страшно. Выбрасывает адреналинчик и заставляет мотор колотиться на повышенных оборотах.

У колхозника лицо незаметное, незапоминающееся, то что нужно для карманника, а вот у этого представителя фауны внешность весьма колоритная. Не иначе, как спецом сюда приехали меня разыскивать. В Сочах не удалось, вот и двигаются вдоль железной дороги.

— Вышел месяц из тумана, — говорит Кинг-Конг и подмигивает, — вынул ножик из кармана, да? Бабки гони и, я тебя не очень больно зарежу.

Колхозник воровато озирается и делает шаг в мою сторону. Я подбираюсь, чуть наклоняюсь влево и бросаю ему в голову ящик. Он, конечно, успевает подставить руку и тут же вскрикивает:

— А, сука!

Неприятно, да, понимаю. Занозы, наверное. Доски не очень хорошо обработаны, это я по собственным ощущениям понял. Колхозник отбрасывает ящик в сторону гориллы и тот тоже вынужденно отталкивает его от себя. Волейбол, практически.

Пока они разыгрывают мою подачу, я взбираюсь по осыпавшейся горе ящиков и оказываюсь на вершине штабеля. Тары много, но конструкция, на которой я оказываюсь, крайне нестабильная, шаткая, да и перебираться по ней неудобно, приходится идти по кромкам или наступать внутрь.

А горилла начинает пробираться ко мне, раскидывая ряды и столбцы этого сооружения. Я запускаю в него ящиком и он его пропускает. Не совсем, правда, частично принимает удар на руку, но подставляет её поздно и получает по лысому загоревшему и скошенному черепу весьма основательно. Бинго! Бинго-Бонго…

Кто видел фильм, тот знает, как звучит рёв Кинг-Конга. Пропущенная плюха заставляет его ускориться и усилить рвение. Колхозник идёт рядом с ним и тоже расшвыривает ящики на своём пути.

Я бросаю в них ещё по ящику, перемещаюсь на другой край ходящей ходуном конструкции и спрыгиваю вниз. Я заметил, что колхозник метнулся сюда, поэтому беру в руки ящики и жду, да, вот и он. Получи фашист гранату! И ещё разик, за Родину, и ещё один, сам знаешь за кого!

— Малыш! — кричит он, буквально разбивая ящик руками и воя от боли.

Он бросается на меня и с размаху бьёт левой, вкладывая всю силу. Учебник, зазубренный когда-то наизусть и отработанный до автоматизма, открывается на нужной странице и, параллельно с действиями, производимыми телом автоматически, в памяти всплывает скупой текст.

3. Опасные броски.

3.1. Бросок задним переворотом на голову от удара кулаком.

Уйти с линии удара, правой ногой заходя за спину.

Выставляю блок левой, разворачивая колхозника по направлению его удара, а правой ногой шагаю наискосок, заступая за него. Полдела сделано.

Захватить правым локтевым сгибом одноимённое бедро изнутри.

Резко наклоняюсь и просовываю руку ему под ногу.

Приподнять противника, переворачивая его вверх ногами.

Тут нужен хороший рывок, чтобы сорвать эту тушу с места. Чем тяжелее противник, тем менее технично будет выполнен приём… Резко, одним движением, не пытаясь поднимать тяжесть, а толкая землю ногами, р-р-раз, сдёргиваю его с места. Колхозник отрывается от пола, и ноги его взмывают ввысь.

Наклоняя туловище вперёд, провести бросок вниз перпендикулярно земле.

Всё это дело от начала до конца длится одну короткую секунду, ну, может, две. Раз, два. Идиот даже понять не успевает, что с ним происходит и летит башкой в пол. И, разумеется, мгновенно отключается, надеюсь только, не навсегда. Впрочем, мне некогда с этим разбираться, потому что горилла, бросив крушить ящики, подбегает ко мне. И у него в руке зловеще поблёскивает финка.

Я едва успеваю вскочить, как он пытается нанести удар по широкой дуге. Я блокирую его, подставляя свою руку и резко, со всей дури бью ребром ладони по носопырке. В учебнике упоминается болевой шок с потерей сознания, но этот мордоворот лишь отступает, схватившись рукой за лицо и мотает головой, словно не хочет верить в какую-то ужасную и горестную вещь.

Я делаю шаг к нему и пинаю в пах, и тут же его рука с ножом снова летит в мою сторону, выстреливая, как тугая пружина. Я резко опускаюсь на одно колено, уходя с линии удара, и повторно пробиваю по органам малого таза, теперь уже кулаком. Со всей дурацкой силушки.

Сильный удар — потеря сознания от болевого шока, тяжёлая травма с внутренним кровотечением.

Он падает на колени и тут же на его голову обрушивается ящик, разлетающийся на отдельные дощечки. Выглядит эффектно, особенно на замедленной скорости, тем более, что удар этот наносит моя Наташка, опережая Нарика.

Тот пинает Кинг-Конга в спину, и он падает вперёд, впечатываясь мордой в асфальт.

Уже через полчаса над поверженными и чуть живыми врагами склоняется Амир. Я его узнаю, это он командовал отделением людей в чёрном на встрече с Ашотиком. И, хотя близко мы не знакомы, он обнимает меня, как брата. Списываю это на кавказское гостеприимство.

Мы заходим за полуразвалившийся сарай за частным домом, а вороги, желавшие моей крови и золота, в полуживом состоянии уже находятся здесь. Они сидят привалившись к каменной стене. Чуть в сторонке стоит Нар с друзьями и кучка подручных Амира.

— Ну, этот известный баран, — пинает Амир колхозника в ногу. — С него и взятки гладки, но ты-то, Малыш, понимать должен. Припёрся ко мне в дом и без спроса хозяйничаешь. Бро этому идиоту уже подарил жизнь разок. А он, вместо того, чтобы на коленях стоять и ноги целовать, чё сделать? Чир, ты вообще наглухо тупой? Или чё? Значит так, чтобы к вечеру вас здесь не было. Пи**уйте в свой Ростов. Ещё раз ко мне заявитесь, живыми не уйдёте. Ясно? Я бы вас уже сейчас похоронил, да Бро спасибо скажите, не хочет вас жизни лишать.

— Малыш не доедет, — хрипит колхозник, называемый Чиром.

— Да мне по*уй! — злится Амир. — Я сказал, если ещё вас когда-то увижу…

Он многозначительно проводит ребром ладони по горлу, и, плюнув, отходит в сторону.

Нам приходится обедать с братвой здесь же в доме, где хозяева накрывают богатый стол. Потом нас отвозят в санаторий и уже до самого утра не вылезаем из постели.

— Это что, настоящие бандиты? — спрашивает Наташка. — А почему они тебя знают, Бро?

— Для тебя я не Бро, ладно? Мне приходится иногда с такими парнями соприкасаться по работе. Так что попала ты в неблагоприятную среду, да?

— Нет, я же за тобой, как за каменной стеной, — говорит она и, помолчав, добавляет, — куда ты, туда и я. Так и знай. И я всегда за тебя.

Я прижимаю её к себе.

— Это я уже понял, — шепчу я. — Ты же мне жизнь спасла. Вон все руки поцарапанные теперь. Но если бы ты с этим ящиком не появилась…

— Его-о-о-р! — смеётся она. — Хватит подшучивать надо мной. Я знаешь, как за тебя перепугалась. Хорошо, тот торговец указал, куда ты делся, а так бы знаешь…

Знаю, дорогая моя, всё знаю. Иди сюда, проведём последние минутки с пользой для дела.

Рано утром за нами приезжает Нар и везёт в Адлер, в аэропорт. Билеты у нас уже куплены в кассе в центре города. Так что идём прямиком на регистрацию. В Новосибирске нас встречают Паша с Игорем и отвозят по адресу, указанному Пистоном.

Погода здесь совсем другая. И хотя ещё стоит бабье лето, вечером уже холодно и зябко, так что приходится доставать тёплые вещи. А воздух пахнет прелой листвой и арбузной свежестью.

Квартира оказывается вполне себе неплохой и, соответственно, очень и очень недешёвой, прямо в Академгородке. До универа пешком минут двадцать шлёпать.

Хозяйка, хваткая женщина лет сорока пяти, записывает данные паспорта и берёт оплату за три месяца вперёд. Отец, учёный, квартира его, сейчас находится в Москве, подробностей она не раскрывает, но в ближайший год его здесь точно не будет, ну а чего квартире простаивать. Правильно, к тому же нам это на руку. Мебель здесь стоит неновая, но это не беда, всё необходимое имеется. Большой плюс, есть телефон. Всё отлично, но есть проблема, надо будет ещё с пропиской что-то решать.

Хозяйка несколько раз уточняет, одна ли будет жить Наташка и категорически требует, чтобы она никаких парней не водила. Обещает, что будет приходить с проверками. Получив деньги, отдаёт ключи и уходит. А мы едем в гастроном и успеваем перед самым закрытием купить кое-каких продуктов.

Ребята уезжают в гостиницу, а я остаюсь с Наташкой. На новом месте приснись жених невесте.

Себе Пест ничего не нашёл, в Академгородке с этим делом глухо. От такой квартиры, как у Наташки он бы не отказался, конечно, но пока вариантов вообще нет.

Утром мы отвозим Наталью в универ, а сами возвращаемся домой. По дороге я пытаюсь собрать мысли в кучу, но отрубаюсь и сплю почти до самого дома. У подъезда я замечаю тёмно-зелёный ЕрАЗ, с пообмятыми боками. Видно, что это тёртый калач. Звоню Гене. Да, точно, тот самый и есть.

— Покатался уже на нём? — спрашиваю я после рассказов о Наташкиных новостях.

— Ну, так, — неопределённо замечает он. — Ездить можно, но не знаю как долго выдержит. Тебе он для чего вообще?

— Пусть здесь стоит. Времена неспокойные. Посажу в него ребят активистов, чтобы за порядком смотрели. Ты не против?

— Пост что ли?

— Ну, ты особо не распространяйся. Шторки там повесим, никто и не поймёт.

— Ну, ты даёшь, Егорыч, — машет он головой.

После разговора с ним еду к Скачкову и договариваюсь об организации дежурства. С проверенными людьми у него пока не очень хорошо, но говорит, что в течение пары дней постарается всё решить.

Есть правда небольшая загвоздка с бумагами. Горком комсомола ещё не направил предложение Ефиму, чтобы можно было набирать взрослых мужиков в объединение. На словах всё подтвердили и уже с ДОСААФОМ конкретные шаги сделаны и с военным училищем, но бумаги ещё не все оформлены.

Надо идти к Ирине. Может, она специально притормозила, чтобы я к ней пришёл? Блин, потемневшую кожу будет сложно объяснить. Мда… Ну, ладно, скажу, как есть, или почти, как есть. Как есть, но кое-что упущу.

От Скачкова еду к Новицкой. Секретарша сегодня на месте, а вот Ирины нет.

— А когда будет? — спрашиваю я.

— Может быть, и никогда, — отвечает она с видом и торжеством победителя.

— Почему? — поднимаю я брови.

— Это вам не у меня надо спрашивать.

— А где сейчас-то она?

— Сейчас она в отпуске. Так что приходите примерно через месяц.

Зашибись. Я иду искать Иванову.

— Лен, привет, можешь выйти на минуточку, — киваю я, заглядывая в её кабинет. — Всем здравствуйте, товарищи.

Она выскакивает.

— Привет, Егор. Как дела?

— Как тебя вижу, сразу всё налаживается. А у тебя? Куда Новицкую дели?

— В отпуск отправили, — разводит она руками. — Сказала мне по секрету, что уже не вернётся.

— А куда денется?

Лена оглядывается по сторонам и шёпотом отвечает:

— В ЦК забирают. Только ты смотри, никому ни слова, понял?

— Могила, Лен. А сейчас она где?

— В Москву улетела. Там дел много. Нужно всё обустроить, сам понимаешь.

— Так она вообще уже не вернётся?

— Ну, не знаю я, — пожимает плечами Иванова. — Я ей сказала, что отходную надо сделать, иначе товарищи расстроятся, но она мне не ответила ничего.

— Понятно. А за неё кто? Стрункин?

— Ну, конечно, второй секретарь, кто же ещё.

— А кто будет вместо Ирины, не он же?

— Шутишь? — усмехается она, снова оглядываясь по сторонам. — Она мне сказала, что Куренкова из Центрального райкома.

— Ну, да. Понятно. А она телефон оставила? Как с ней связываться теперь?

— Нет, сказала, как появится номер, она мне позвонит и скажет.

— Про меня ничего не говорила? Может, передавала чего?

— Чего? — игриво улыбается Лена. — Чего бы она такого могла тебе передать? Ну-ка, поведай по старой дружбе.

— Да, понимаешь, Лен, — хмыкаю я. — Мы тут подавали бумаги на подпись от нашего военно-патриотического объединения. Без них всё тормознётся теперь на неопределённый срок.

— Так ты к Стрункину обратись. Теперь он всё решает.

— Да блин. Стрункин ваш тот ещё хрен. Ненадёжный он товарищ какой-то, тебе не кажется?

— Что кажется, я это на сто процентов знаю. Ты тогда к Ефиму сходи, чтоб он Стрункину по мозгам дал, тогда у него выбора не останется.

— Точно, Лен. Какая ты толковая барышня, просто диву даюсь, что такая славная и не моя.

— Нос не дорос ещё, — польщённо смеётся она.

— Ладно, пойду к Ефиму. Надеюсь, Стрункина отправят на повышение, а тебя поставят вместо него. Всё, Ленусь, побежал. Не пропадай, если что.

Я разворачиваюсь и иду прочь, но Иванова меня не отпускает.

— Егор, а ещё новость хочешь?

— Ну, конечно, — говорю я, останавливаясь. — Кто же не хочет?

— Снежинского выпнули, — она подходит ко мне ближе и снова понижает голос. — Он дома порнографию делал. Представляешь?

Глаза у неё загораются любопытным огнём.

— Да ты что! — удивляюсь я. — А ты когда-нибудь видела порнографию?

— Чего? — смеётся она. — Дурак что ли? Я же не извращенка!

— Нет, конечно. А вот Снежинкский точно извращенец, я первый раз когда его увидел, так и подумал.

Она хохочет.

— А ты где так загорел-то?

— На кварц ходил, я же лечусь ещё.

— Ох и врать ты горазд, Брагин. Ну, да я тебя и такого люблю.

Мы расстаёмся и я иду к Ефиму. Он обещает помочь. После него еду на фабрику. Разговариваю с директором, фурнитура пришла и всё идёт своим чередом. Выслушав информацию о текущих событиях, захожу в комитет. Там, как обычно, сидит Галя.

— О, Егор! Привет! Ты где был так долго?

— В командировке, Галя. Делился комсомольским опытом с товарищами.

— Долго ты делился, вон аж почернел весь.

— Это на сборе хлопка. Я же был в Узбекистане. Пришлось личным примером воодушевлять хлопкоробов и хлопкоробок. Не способны они без нас, сибиряков дело делать.

Галя смеётся.

— Ну, ты даёшь, Егор.

— Даю-даю, — говорю я, усаживаясь за свой стол. — Ты тоже давай, пожалуйста, рассказывай, что у нас тут нового и хорошего.

— Не знаю, — усмехается она, — насчёт хорошего, но новое точно имеется.

— И что же это за новое такое, что аж нехорошее?

— Я так не говорила, — мотает она головой. — К нам Снежинский на работу устроился.

— Чего? — у меня глаза на лоб лезут. — Куда это к нам?

— На фабрику. Его же из обкома попёрли.

— За порнуху?

— Не знаю, история тёмная, — оживлённо докладывает она сплетни. — Говорят, он вроде какие-то доносы прямо в ЦК написал, минуя первого секретаря. Вот его и пропесочили. А доносы ещё и лживыми оказались. В общем, его попросили на выход. А так-то, если что, вечеринки у него забавные были.

— Эх, Галя-Галя, — качаю я головой. — Правильно попросили, честно говоря. А у нас-то он чего хочет?

— В бухгалтерию устроился.

— Как его приняли-то? Он же и на нас пытался кляузы сочинять, Курганову вон подговаривал.

— Не знаю, видать руководство не просекло ещё. Он мне сказал, что будет свою кандидатуру на место начальника КП выдвигать, вместо Кургановой, как раз.

— А он разве из комсомольского возраста не вышел ещё? — хмыкаю я.

— Не знаю, — пожимает она плечами.

Ты посмотри, наглец какой. Надо сказать директору, чтобы его перевели куда-нибудь подальше отсюда, если уволить сразу нельзя будет.

Дверь открывается, и на пороге появляется собственной персоной Снежинский.

— О, Егор Андреевич, приветствую, — говорит он, будто всё вообще нормально и он всю жизнь здесь работает.

— Здравствуйте, Эдуард Фридрикович. Признаюсь, удивлён вас видеть. Думал, что уже не встретимся.

— Ну, зачем такой пессимизм, — ехидно усмехается он. — Я к вам по делу, между прочим.

— Слушаю вас, — говорю я, но пройти и присесть не предлагаю.

— Вы когда из командировки вернулись, сегодня? Или завтрашним днём закрывать?

— Завтрашним закрывайте.

— Хорошо, понимаю. Но вы, пожалуйста, командировочное не забудьте отдать, прямо с самого утра, ладно? И проездные документы тоже. Пытаюсь порядок в этих вопросах навести, а то там такой бардак, знаете ли, особенно вот с вашими бумагами. Ну ладно, не буду вас отвлекать, занимайтесь делами комсомольскими. До свидания.

Вот змей, но ладно, решим с ним что-нибудь.

— Вот и он, — говорит Галя.

— Ладно, Галина, пёс с ним, Снежинским этим, давай, отчитывайся, рассказывай, что делала, что не делала…

Галя подробно рассказывает обо всех делах и событиях, произошедших в моё отсутствие. Заходят ещё наши ребята и я занимаюсь рабочими вопросами до самого конца рабочего дня, а потом выхожу вместе со всеми и двигаюсь к проходной. Мы сливаемся с потоком рабочих, вытекающим с фабрики после смены.

Коллектив у нас, в основном, женский. Они спешат, торопятся, отработав смену, прибежать домой и ещё там отстоять вахту у плиты, ну, и прочие дела по дому, естественно.

«Решения съезда выполним», — гласит транспарант над выходом с территории. Я иду вместе с Игорем, а Паша уже ждёт в машине снаружи, за оградой.

Мы выходим из проходной и двигаемся по большой площадке, ведущей на улицу, к рыночку. Я думаю о Новицкой. Нехорошо мы расстались и надо будет встретиться с Трыней, узнать, отнёс ли он ей букет. И деньги ещё ему отдать надо. И с Большаком поговорить, узнать, как там у него дела с Жорой. Очень бы хотелось, чтобы дело выгорело, хотя, боюсь, Жорино слово в этом вопросе решающей роли не играет.

Я погружаюсь в мысли и вдруг…

— Егор, сзади! — кричит мне в самое ухо Игорь и резко толкает в плечо.

Какого хрена, успеваю подумать я, и лечу в толпу спешащих с работы женщин.

Через меня перескакивает парень в серой ветровке и бежит в сторону выхода, Игорь немедленно бросается вслед за ним.

Это ещё что за гусь…

20. В чужие края

Девушки шумят, вскрикивают, пугаются, ропщут. Ох простите-простите, это хулиган какой-то, сейчас помощник директора его поймает и бросит к вашим ногам… Но нет, не судьба, не поймает. Игорь, к сожалению, быстро бегать не может, по объективным причинам. Да, и не должен, честно говоря.

Возвращается он весьма ощутимо припадая на ногу, на отсутствующую.

— Не догнал, — с сожалением говорит он. — Ушёл сучонок.

— А что было? — хмурюсь я.

— Он шёл за тобой, чуть левее. Шёл быстро, быстрее, чем мы шли. Внутри, в здании его не было, это совершенно точно а тут он появился. Значит, поджидал снаружи. Мы шли в потоке там внутри, проходя, как через горловину. А здесь снаружи все рассеялись, как шампанское вырывающееся из бутылки. Я повернул голову и увидел, что он приближается. Шёл уверенно, будто имел цель. Я повернул голову, оценить, что у нас впереди, а потом снова посмотрел на него и в руке у него уже была заточка.

— Заточка? Ты не ошибся? Точно?

— Абсолютно. Никаких сомнений. Заточка была. Да и рожа у него заметная. У нас здесь, конечно, мужики всякие встречаются, и испитые, и избитые, но это явно уголовная рожа. Раньше его не видел. Худощавый, нос перебитый. На скулах старые зажившие рассечения. В общем, то ещё чудовище. Не знаешь такого?

— Не знаю, — говорю я. — У нас полгорода под эти приметы подходит.

— Губа, возможно, рассечена. Но сейчас не уверен, честно говоря.

Бляха, кто это такой? Опять Суходоев? Нет, с заточкой в толпе это кто посерьёзней. Например, Печёнкин. Так себе мысль, вряд ли. Я перебираю всех, упорно не желая, видеть самого вероятного заказчика. То, что этот битый жизнью и кулаками молодчик явно не по своей инициативе шёл за мной с заточкой, для меня не вызывает сомнений.

В общем, скорее всего, привет от Тумана. Джангиров, естественно, отпадает, потому что у него нет достаточного количества денег и авторитета тоже. А вот Туман может. Правда, не совсем понятно, зачем тогда сходка? Так типа надёжней? Или для чего? Чтобы я расслабился и не ожидал удара в спину?

Ну, я, собственно, и не ожидал. И, если бы не Игорёк, корчился бы сейчас на бетонных плитах с маленькой аккуратной дырочкой в почке.

— Игорь, спасибо, — протягиваю я руку. — Должник твой теперь.

— Да ладно, кончай, — отвечает он на рукопожатие. — Я же типа для того и хожу с тобой. Работа такая.

— Нога сильно болит?

— Нормально всё.

Нормально, да не совсем. Мы едем домой к Большаку. Я поднимаюсь по лестнице на четвёртый этаж, а парни остаются в машине. Я отпускаю их до звонка, и они едут перекусить. Любопытно, что в подъезде у Платоныча лестница идёт по спирали внутри которой должен быть лифт, но его нет. Дом сталинский, большой и добротный с множеством проживающих здесь шишек. Видать, не хватило ресурсов на установку.

Большак задерживается на работе, и, пока он не вернулся, я могу поговорить с Трыней.

— Привет, Егор, — радостно приветствует он меня.

Мы по-братски обнимаемся.

— Здорово, братуха, — хлопаю я его по спине. — Ну, как жизнь? Чего там в школе? Началась уже жесть или шалтай-болтай пока?

— Началась, к сожалению, — вздыхает он. — В интернате учиться попроще было, там одни тормоза, ну, или те, кому вся эта учёба нафиг не нужна. А здесь иначе всё. Но ничего, я справлюсь. Со мной Юлька занимается дополнительно, подтягивает меня.

Ага, что-то мне это напоминает.

— Не по математике? — хмыкаю я.

— По ней тоже, — вздыхает Трыня. — Жить некогда, одни уроки, и это, считай, только неделя прошла.

— Прикинь, когда закончишь, скажешь, мол капец, оказывается в школе халява была, а теперь жесть.

Я улыбаюсь.

— Да, ладно, — смеётся он. — Хорош запугивать, а то я так на второй да на третий год буду оставаться до самой пенсии.

— Вот, здравая мысль, — соглашаюсь я. — Тебя как в классе приняли? Не задирали?

— Меня? Шутишь? Там-то все знают, что мы с тобой из одной шайки. Я у них в авторитете. Хочешь кофе? Я тут научился ништячнее бати варить.

Круто. Батя. Вот Платоныч, человечище, взрослый парень его батей зовёт, хотя без году неделю вместе живут.

— Слушай, Андрюх, ты рад, что… ну что теперь с Платонычем живёшь?

— Мне прям по кайфу, Егор, тебе не понять, наверное. Ко мне в жизни так никто не относился, только ты да он.

Я кладу руку ему на шею и потряхиваю. Не сильно, по-дружески, чтобы скрыть смущение.

— Но тебя, — улыбается он, — батей странно называть было бы. Так что извини, ты у меня за братана. А он за отца.

— Ну давай свой кофе, бариста, — меняю я тему, не зная, что ответить.

— Какая ещё бариста? — удивляется он.

— Бариста, — смеюсь я, — это необязательно она, чаще даже парни бывают. Так называют человека, который варит кофе в кофейнях. Это профессия. Между прочим, хороший бариста на вес золота.

— На Западе что ли? — спрашивает он.

— Ага.

— Ну ладно, пошли, покажу тебе, что такое на вес золота. С молоком?

— Чёрный, мистер, — усмехаюсь я. — Ты мне скажи, с цветами получилось?

— С какими? А, с букетом, для Ирины?

Он хмурится.

— Да, для неё, — киваю я.

— Получилось. А она кто?

— Знакомая. Вообще-то не знакомая, не знаю даже как правильно сказать. Она мне в делах моих помогает, и я работал под её началом. Она из горкома комсомола, помогла работу найти. Ты прямо ей отдал?

— Ей. Но только пришлось астры купить.

— Блин, Андрюха, я же просил, — огорчённо качаю я головой.

— Ничего другого не нашёл вообще, — разводит он руками. — Уже ж вечер почти был.

— И что она сказала?

— Какая прелесть, — пожимает плечами он. — Я ведро тёмно-вишнёвых купил. Чёткие, правда, мне самому понравились, между прочим. Там одна единственная бабка сидела, я и сказал, мол давай все, бабуля. Она и согласилась. Вот такая охапка.

Он почти по-детски разводит руки.

— Ну ладно, — смиряюсь я, — молодец, что сориентировался и сам решение принял по обстоятельствам. На вот держи соточку. На мороженку ещё. Юльку в кафешку сводишь.

— Спасибо, — кивает он, принимая деньги. — Мне батя даёт вообще-то, так что не волнуйся. Слушай… а у тебя с Наташкой… ну, серьёзно же всё?

— Да, — соглашаюсь я. — Почему спрашиваешь?

— А Ирина?

— А что Ирина? Она, кстати, ничего не передавала?

— Она… ну, мне показалось, что она… как сказать…

Он ерошит волосы, подбирая слова.

— Ну, она в тебя того… как бы втюрилась, что ли…

— Это ты как так определил? — прищуриваю я глаза. — Она меня старше чуть ли не вдвое…

— Вот и я удивился, тем более, ты же с Наташкой давно уже. Но она прям расцвела, когда узнала, что это от тебя. Астры.

— Ну, это тебе спасибо надо сказать, ты же такие цветы выбрал.

Так, надо этот разговор заканчивать.

— Не, дело не в цветах, я заметил.

— Да хорош ты, Андрюха, мне проблему рисовать. Я что с этим делать должен теперь? Она вот уехала, а бумаги для Скачкова не подписала. Так сказала чего или нет?

Не знаю, верит или нет, но смотрит внимательно, с подозрением даже. Как дед старый.

— Сказала, что в Москву уезжает. Телефон дала. И ещё сказала, что так и быть, даёт тебе третью попытку, что будет ждать в столице.

— Блин, — мотаю я головой.

— Мне Наташка больше нравится, — серьёзно и немного тревожно говорит Трыня. — Тем более, ты её уже замуж позвал.

Да твою ж дивизию, лучше бы Юрку попросил, а не Трыню. Дёрнуло же меня ему позвонить с цветочками этими.

— Позвал, — соглашаюсь я. — Там личная жизнь, а тут общественная деятельность, работа. Очень надеюсь, что тебе всё показалось. У нас были рабочие планы по Москве просто, вот она так и сказала. А я там одно дело запорол дважды уже.

— Держи, здесь номер её московский, — протягивает он записку. — Надеюсь, ты прав. Пошли кофе пить.

Вскоре приходит Платоныч и рассказывает как прошли его смотрины.

— Не знаю, министр очень благожелательно принял. Но у меня академии нет и опыт руководящей работы не слишком большой. Да и уровень совсем не министерский. Начальник торга, председатель Облпотребсоюза без году неделя. В общем не уверен. Тем более, у Жоры там голос явно совещательный, хоть он и первый зам.

— Дядя Юра, там этих замов, насколько я понимаю, целый полк. Так что ты самый крутой среди них будешь.

— Да, замов много, но все зубры такие, что о-го-го.

— Ты круче, сто про. Думаю, надо тебе здесь преемника на всякий случай готовить. По всем делам, кстати.

— А если всё получится, — вступает Трыня, и на лице его явно читается беспокойство, — это значит, что надо будет в Москву переезжать?

— Да, — кивает Платоныч. — Не хочешь?

— Ну, так… — кривится он. — Не очень, честно говоря. — Чё там делать? Мы же никого не знаем…

— Слушай, — отвечаю я, — два года быстро пролетят. Будешь на каникулы сюда прилетать. А потом она в Москву учиться приедет. И всё, дело в шляпе.

— Это у тебя в шляпе, у тебя вон сколько разных… — сердито начинает он и осекается. — Извини, не то ляпнул…

Он встаёт и выходит из-за стола.

— Ладно, пойду уроки делать.

— Андрей, — примирительно говорит Большак. — Может, ещё и не выйдет ничего, погоди ты огорчаться. А если выйдет, придумаем, как вам чаще встречаться. Можно и на выходные прилетать иногда.

— Иногда, — бурчит Трыня под нос и идёт в свою комнату.

— Ну, вот видишь, — расстроенно покачивает головой дядя Юра, когда он уходит с кухни. — Первая любовь…

Мы сидим ещё какое-то время за столом, я рассказываю о сегодняшних событиях, а он о том, что наше тайное пристанище практически готово и надо будет перетащить всё ценное в новый тайник. Вскоре я вызываю ребят — Пашу и Игоря и еду домой. Не сразу, правда. Сначала мы заезжаем в нашу штаб-квартиру и я беру себе новую пушку. Снова ТТ, всё-таки покомпактнее нагана, да и как даст-даст, так пойдут клочки по закоулочкам.

Мы подъезжаем к подъезду и из машины сначала выходят парни, осматриваются, а потом разрешают выйти и мне. В округе всё тихо и спокойно, ничего подозрительного, никакого человека с шилом не наблюдается.

Скоро начнёт смеркаться, бабье лето, теплынь, превращающаяся по ночам во влажный зябкий холодок. Картина совершенно мирная, так что шанс, что Игорь перебдел, не стоит сбрасывать со щитов. Шанс, правда мизерный, но вдруг действительно не было никаких заточек и киллеров?

— Приехал, пропажа! — встречает меня мама и крепко обнимает. — Ты в командировках больше времени проводишь, чем дома. Будто не в комсомоле, а в снабжении работаешь.

— Работа у нас такая, забота наша простая, — декламирую я. — Но, вообще-то, я же говорил, что брал без содержания недельку. Я же вам звонил из Гагры.

— Звонил-звонил, — вздыхает мама. — Мы вот с отцом всё горюем, не рано ли ты решил себя по рукам и ногам связать? Наташа девочка хорошая, она нам не чужая, конечно, но вы же ещё дети совсем. Ромео и Джульетту начитались что ли? Ты пойми, семейная жизнь — это не шуточки. А если ребёночек родится, то всё, и учёба и работа коту под хвост. Да и вся жизнь туда же может улететь.

— Мам, какой ребёночек, мы же не женимся ещё.

— Не женится он, а по югам уже мотаешься. Забыл классика, иметь детей, кому ума не доставало? Дурное дело нехитрое. И как так, учебный год, сам ещё в институте не появлялся, а уже каникулы да гулянки?

— Мам, в санатории следят за высоким моральным обликом постояльцев, не накручивай себя. И мне же врач посоветовал санаторное лечение. Реабилитацию. Вы лучше скажите, где машина-то?

— Так у подъезда, — оживляется, молчавший до этого отец. — Поехали, прокатимся. Мать, кончай ты страсти разводить. Он уж взрослый парень, не наломает дров-то, поди.

— Вот именно, что поди, — всплёскивает руками мама и брови её ползут наверх. — Поди. Давайте, поужинайте сначала, а потом уж кататься поедете. Поди…

— Да мы скоренько, — подмигивает мне отец и я вижу, что ему больно уж охота показать мне тачку. — А потом поужинаем нормально. С Егоркой-то не обмывали ещё. Заодно, кстати, и чудовище прогуляем.

Чудовище, с готовностью начинает вилять хвостом. Ну кто мне после этого посмеет сказать, что Радж существо неразумное?

Мы выходим из подъезда и я, честно говоря, чувствую себя немного неуютно. Отказать нельзя было, да и с собакой всё равно меня бы отправили гулять. Но вроде всё чисто, нет никого подозрительного. Сумерки только-только начинают сгущаться. В отличие от югов, у нас темнеет значительно позднее.

Радж идёт к кустам, а мы делаем пару шагов в сторону моего передвижного пункта охраны и ждём, когда он сделает свои собачьи дела.

— Кто-то поставил ЕрАЗика этого, — недовольно машет головой отец. — Нашу машину из-за него не видно. Никогда здесь такого не было, а вот уже второй или третий день стоит, не уезжает нику…

Договорить он не успевает, потому что из-за зелёного фургона появляется человек, очень похожий по описанию на того, кого видел Игорь на фабрике. Он делает несколько быстрых шагов в нашу сторону и поднимает руку.

— Бро! — произносит он громко и чётко.

В руке его я замечаю пистолет, точно такой же, как тот, что холодит мне спину, будучи засунутым за ремень. Сердце ёкает и моментально разгоняется. Адреналин мутными реактивными струями впрыскивается в кровь, а в ушах начинают стучать молоточки.

Радж стоит рядом низко опустив голову и рычит. Шерсть на его загривке наверняка встаёт дыбом, но сейчас я этого не вижу, потому что смотрю на парня со стволом.

Меня охватывает не слишком приятное, но очень знакомое состояние дикой тревоги, заставляющее рваться вперёд и крушить врага. Чувствую себя так, будто превращаюсь в дикого зверя, как киношный оборотень. Чёрное отверстие ствола, направленное куда-то в область груди, делает ощущения гораздо ярче, чем обычно.

Я смотрю этому парню в глаза, а моя рука медленно, как у ковбоя в вестерне, начинает тянуться за спину. И мой противник, как в том же самом вестерне, медленно, не отводя от меня холодных глаз качает головой.

— Привет от Тумана! — говорит он.

Под ложечкой разверзается пустота. Совсем чуть-чуть не успели с организацией пункта охраны… Рука его выпрямляется и напрягается, превращаясь в продолжение оружия. Я напряжён до предела, потому что должен поймать момент. Момент, когда спусковой крючок уже практически нажат. Мне нужно броситься вперёд, перекувыркнуться через голову и встать перед ним в полный рост до того, как он нажмёт на на спуск второй раз.

Но в этот самый миг каким-то непостижимым образом дверь фургона резко открывается и с огромной силой бьёт по хребту этому ассасину. Он пролетает вперёд и падает на колени, но пистолет не выпускает. Восстановив равновесие, он начинает поднимать руку, но Радж оказывается быстрее и впивается зубами ему в запястье. Кровь диких предков даёт о себе знать.

Я тоже не мешкаю, мне хватает этой секунды, чтобы подскочить на расстояние удара и, пока мужик пытается понять, что с ним произошло, с разворота, как по летящему футбольному мячу, пробить ему по голове.

Он снова отлетает, теперь уже в другую сторону, так и не успев выстрелить, и затихает. Из фургона вылетает дядя Гена и, схватившись за голову, выдаёт невероятно громоздкую матерную конструкцию.

— Сука, только машину сделали. Дверь сорвал! Твою мать!

Дверь пассажирского салона действительно повисает на нижней петле. Рыбкин в сердцах машет рукой и подходит к павшему киллеру, достаёт из кармана носовой платок и вытягивает из его руки пистолет.

— А я в машину залез, — говорит Гена, засовывая пистолет в карман. — Ну, думаю, посмотрю, как обзор и всё такое, примерюсь, да. Шторки поправил, только присел, а тут этот. Угонщик, твою мать. Смотрю, к вашей тачанке подошёл, оглядел всю, а потом затаился за моим Ерофеичем. Ну, думаю, и я притихну, понаблюдаю. И тут вы выходите. Кто-то навёл, как пить дать. Хотел у вас ключи от машины отобрать, ограбить то есть.

Молодец Гена, чётко картину сечёт.

— Так, — командует он. — Охраняйте его, а я пойду ментов вызову.

Радж принимает распоряжение участкового к сведению и скалит пасть в непосредственной близости от лица убийцы.

— Ты что, знаешь его? — спрашивает совершенно обалдевший папа. — Он вроде к тебе обращался.

— Бро, это значит брат, так афроамериканцы говорят, — пожимаю я плечами. — Я его впервые вижу.

— Кто так говорит? — хмурится отец.

— Ниггеры, пап.

— Но он-то вроде не ниггер…

— Может пьяный или обкурившийся. Он про туман какой-то ещё упоминал, наркотический, сто процентов.

— Наркоман с ТТ в кармане?

— Чему ты удивляешься? Криминальная обстановка сейчас крайне неблагоприятная. Знаешь, что я скажу, надо нам машину в гараж ставить, чтобы вот таких эксцессов не было. У меня тут есть один на примете. В ближайшее же время разузнаю.

— Какой гараж, Егор! Мы же ещё за машину не рассчитались, а ты уже про гараж говоришь.

— Снимем, покупать не будем. Я знаю, тут вот в этих гаражах один бокс в аренду сдают.

Кататься мы сегодня не едем и ужинаем довольно поздно, потому что приезжает милиция и мы несколько раз рассказываем, что тут произошло. Киллера, успевшего прийти в себя, запихивают в собачатник и увозят. А мы остаёмся.

Я приглашаю Гену отужинать с нами и обмыть машину. Обе машины. Он кое-как пристраивает оторванную дверь на место и принимает наше предложение. Ну, ещё бы, дочь уехала, готовить некому.

Засиживаемся мы допоздна, а рано утром я звоню специалисту по криминальным авторитетам Динмухаметову и, поговорив с ним еду в аэропорт. Такси я заказал ещё с вечера. Заказал такси и предупредил ребят. Игорь и Паша ждут у входа в аэропорт. Мы идём к кассе и спокойно, безо всякого Росавиахима, покупаем три билета.

Садимся на Як-40 и летим в чужие края, на этот раз в Красноярск. Подумать только, в своё время на чём только ни летал, а вот на таком не привелось. Самолёт свечой взмывает в небо, и я разворачивая лётную карамельку, гляжу в иллюминатор на быстро удаляющуюся землю.

Таксист в аэропорту сначала заламывает непомерную цену до города, но узнав какой пункт назначения нас интересует, быстро соглашается на нормальную стоимость, человеческую. Я смотрю в окно. Давненько не бывал я в Красноярске, давненько.

Когда мы приезжаем на место, я даю таксисту двойную плату и говорю, чтобы он стоял и ждал хоть до конца света. Обещаю компенсировать простой. Он, хоть и нехотя, но соглашается. Ну а что, ребята мы серьёзные, суровые даже.

Парни остаются в машине, а я выхожу из бледно-салатовой «Волги» и двигаюсь к воротам. Ничего оригинального, меня встречает огромный плакат с мужиком, похожим на Франкенштейна. Он одет в пальто. Одну руку прижимает к груди, а другую отводит назад. Сзади за ним разворачивается панорама советских строек и маячит призрак социализма.

Надпись на плакате гласит: «На свободу с чистой совестью!»

21. Это еще что за хрен?

На КПП я спрашиваю капитана Шевцова, именно к нему велел обратиться Динмухаметов. Старой школы человек, я таких уже мало застал, в той жизни…

Приходит усталый и молчаливый капитан лет сорока семи и уводит меня к себе. У него тусклые, утратившие интерес к жизни глаза и глубокая вертикальная складка на переносице. Я говорю, что мне от него надо и выкладываю перед ним деньги. Больше, чем нужно, но ничего.

— В любом случае, они останутся вам, — говорю я. — В обоих вариантах. Независимо от конечного решения.

Он кивает и смахивает две пачки в ящик стола, а потом встаёт и выходит из кабинета. Примерно минут через сорок я захожу в комнату, выкрашенную серо-зелёной масляной краской. Окно, два стула, стол. Захожу и сажусь. Договорился с Шевцовым, что разговаривать будем наедине. С одним-то я справлюсь, если что. Вероятно.

Через некоторое время дверь открывается и в неё входит пожилой, битый жизнью зэк. Жилистый, крепкий, седой, отдалённо напоминающий Георгия Жжёнова. Он весь изъеден глубокими морщинами и отравлен годами проведёнными в местах скорби. Это читается на лице. У него большие сильные руки, как с плаката про рабочих и крестьян.

Да он и похож на крестьянина. Этакий вид сибирского мужика, бывалого и сидячего, какого обязательно увидишь в трамвае или на рынке, вальяжно прохаживающегося по рядам с беломориной в зубах. Основательного и серьёзного.

Он заходит и останавливается. Внимательно рассматривает меня, щурится и сжимает губы.

— Присаживайся, Константин Степанович, — говорю я.

— Кто такой? — спрашивает он.

Я молчу и смотрю на него, примерно так же, как и он на меня. Но положение неравное. Я сижу, он стоит. Как перед начальником. Замечая такой перекос не в свою пользу, старый зэк подходит к стулу и тоже садится.

— Не догадываешься? — спрашиваю я.

— Что мне догадываться, я тебя насквозь вижу. Говори, коль пришёл. Не я же к тебе, а ты ко мне пожаловал.

— Это как посмотреть, — пожимаю я плечами. — Может, и ты. Не сам, так прислал кого.

— Вот, значит, ты какой, — кивает он, вроде как не слушая, что я говорю. — Всё, как излагают за тебя. Дерзкий, борзый, фартовый. И глупый, наверное, раз смерти не боишься.

— А мне не слишком много говорили, но так я тебя и представлял.

— Думал, значит обо мне, раз представлял?

— Ну, а как не думать? Ты же мне загадки загадываешь, да такие, что я и разгадать не могу.

— Не пойму, о чём ты, — хмурится он. — Прямо скажи, коли есть, что.

— Могу и прямо, — соглашаюсь я. — Цвет сказал, что ты сход собираешь и заверил, что всё чётко будет, без подстав. Сказал, что ты гарантировал.

Туман никак не реагирует, внимательно слушая, что я говорю.

— А ты, — продолжаю я, — присылаешь киллера, чтобы меня завалить.

— Что ещё за киллер? — спрашивает он с нотами удивления.

— Мясник какой-то. Кто он не знаю пока. Но скоро узнаю, тебе весточку передам.

— Не надо передавать. Я не посылал никого и меня не колышет, кого ты там нашёл и где.

Интересное кино, неожиданно. Я полагал, что при прямом разговоре он не будет выворачиваться. И, опять же, если не он, то кто? Тот ведь именно от него привет передавал.

— Не я, — пожимает он плечами.

Врёт. Чую что, врёт.

— А кто же?

— А мне откуда знать? Видать есть люди, кто на тебя зуб имеет. Одноногий, например. Говорят, ты сынка его на нары упёк, а самому башку отбил. Так что кто вас коммуняк знает, может, решили всё потомство наше истребить?

— Что касается твоего сына Аскара, я хочу кое-что сказать…

— Ну, скажи, раз хочешь, — хмыкает Туман, — я тебе не начальник, чтобы рот затыкать.

— Я его убивать не хотел.

— Да какая мне разница? — щурится он и по лицу его пробегает тень, видать, разница, всё-таки есть. — Не хотел, но вальнул. Чё?

— Выбора не было, он на меня ствол наставил.

— Дуэль типа? — качает головой он.

— Нет, дуэли не было. Просто он напал и мне пришлось выстрелить.

— Дважды?

— Дважды, — подтверждаю я.

— Ну, раз Аскар ствол на тебя наставил, значит заслужил ты, я так понимаю. Видать давно хотел его грохнуть.

— Хотел бы убить, раньше бы убил. Или другим дал. Но я ведь его спас от гибели. Не знаю, в курсе ты или нет?

— Спасатель, значит, — холодно усмехается он.

— Сектанты на кладбище схватили как-то. Хотели его пиками заколоть.

— Сектанты? — поднимает он седые брови. — Ух, ты, молодец. Это тебе зачтётся. На небесах. Ну, ещё есть вопросы?

— Есть, — киваю я.

— Давай, а то заскучал я, к себе хочу.

— Ферик Ферганский, — заявляю я и молчу, ожидая реакции.

— Говори-говори. Чего Ферик-то? Знаю, что ты к нему ездил. Думаешь, впряжётся за тебя? А если впряжётся, то повлияет на решение схода? Как сходняк скажет, так и будет.

— Не то, — качаю я головой. — Не то, Туман. Тебе ещё пять лет здесь чалиться, так?

Он молчит.

— А Ферик эти пять лет время терять не будет. Он сейчас в силе, и сила его только растёт. Он ведь не просто законный вор, он новые порядки устанавливает. Потихоньку, без лишней спешки. Знаешь же, что он щупальца свои тянет к твоим людишкам. Ну, то есть, как твоим, они не твои, просто уважают тебя, прислушиваются. Лавэ не тебе шлют, но авторитет признают. А вот Ферика они уважать может и не будут, зато лавэ отстёгивать согласятся и станут его людьми. На исконных твоих землях.

Взгляд Тумана ничего не выражает, он смотрит на меня в упор и ничего не говорит.

— А я могу его попридержать, — заканчиваю я мысль.

— А тебе зачем?

Затем, что мне баланс нужен между вами, урками. Чтобы слишком носы не задирали.

— У меня свой интерес, о нём говорить не будем. Будем о твоём, поскольку он нам обоим виден.

— И что ты хочешь за такую великую услугу? — спрашивает он. — Душонку свою спасти? Но тебя и так, может, не приговорят ещё.

— Хочу партнёрство по различным направлениям.

— Партнёрство по различным направлениям? — переспрашивает он. — Ну, ты и коммуняка в натуре. Что за партнёрство?

— То, что мы с Цветом делаем, будем и с другими тоже. Товары буду давать, алкашку, совместные проекты по другим темам. Высокодоходная коммерция.

— Проекты? Алкашку? Что за слова такие, какую-такую алкашку?

— Ну, сейчас коньяк и вискарь импортные, а скоро и водка пойдёт в большом количестве.

— В особо крупных размерах, что ли? — ухмыляется он.

— Да, мы с тобой уж давно в особо крупных.

— Лучший проект — это анаша, мил человек. — Подняться хочешь, а поляну не сечёшь.

— Наркоту тоже будешь от Ферика брать? Не от Эскобара же, правда?

Он молчит, ничего не отвечает, смотрит в упор с каменным лицом и только левый глаз едва заметно подёргивается.

— И как ты Ферика тормозить собрался? — После паузы спрашивает он с показной ноткой иронии.

— Это моё дело. Что я говорю, то всегда выполняю, это ты уже знаешь, наверное.

Он ничего не отвечает и буравит меня взглядом, а потом молча встаёт и идёт на выход, поднимает руку и стучит по двери. Она тут же открывается и он выходит.

— Подумаю и скажу, — бросает он и скрывается в коридоре.

Подумаю и скажу… Ну, смотри, подумай, недолго только. Я тоже поднимаюсь и иду из этого не слишком радостного места.

— В гостиницу «Красноярск», — бросаю я таксисту и погружаюсь в раздумья.

Подумать есть, о чём. Если убийцу послал не Туман, то кто? Где кроется эта тайная сила? Туман намекнул на одноногого Джангира. Не намекнул, а прямо сказал. Да… И Загрёбские дурачки тоже про одноногого говорили.

Да вот только у Джангира кишка тонка на такие дела. Шлёт на меня чуму за чумой, казнь за казнью? Чепуха это. Но если, всё-таки, за обоими эпизодами стоит он, то за ним самим тоже кто-то должен стоять. По моим соображениям этот кто-то Туман. Напустил туману со сходняком, а сам хочет вальнуть по-тихому до начала разборок.

Зачем? Не знаю… Может, не уверен в решении, которое будет вынесено на собрании уважаемых воров?

Ну, или есть второй вариант. За Джангиром стоит не Туман. И этот кто-то… Хрен его знает, кто этот кто-то. Из тех, кто на меня сердит и обладает достаточным ресурсом… Печёнкин… Да, если не Туман, тогда Печёнкин. Других вариантов не имею…

Но те, что есть, оба с изъянами, и надо уже как-то это дело закрывать…

Мы приезжаем на место. Я расплачиваюсь и мы заходим в гостиницу. Но идём мы не на стойку регистрации, а прямиком в ресторан.

— Мест нет, — как на амбразуру бросается к нам швейцар, но я даже не сбавляю шаг.

Сую ему в кармашек заготовленный заранее трояк и иду дальше, пока Паша аккуратно отодвигает его с пути. Пересекаю почти пустой ресторан, и подхожу к банкетному залу.

— Куда-куда? Аллё! — перед дверью вырастают два крепких спортивных парня.

— Закрыто на спецобслуживание, — с вызовом заявляет один из них. — Вход по пригласительным и через два часа ещё, так что…

— Бакса позови, — прерываю я его. — Скажи, Бро здесь.

— Кого? — через губу переспрашивает он, но я не повторяю, а прямо смотрю ему в глаза, как пёс, готовый вцепиться в глотку.

Я разумеется не собираюсь затевать потасовки с охраной, но они этого не знают. Его напарник наклонятся и что-то шепчет на ухо. Первый делает недовольную гримасу, но утвердительно кивает:

— Иди, раз хочешь.

Тот уходит и пропадает. Мы ждём минуты четыре, проявляя терпение. Но оно совсем не вечное. Нет, я бы вполне мог подождать, но приходится соответствовать статусу совладельца объекта и крутого чувака.

— Заходим, — киваю я и делаю шаг вперёд.

— Куда! — расширяется охранник.

— Да тише-тише, — хмыкает Паша, блокируя его руку и вместе с Игорем отодвигая парня в сторону. — Не привлекай внимания, тебе же не за это бабки платят.

Я толкаю дверь и вхожу в банкетный зал. Знакомая мне суета последних часов перед открытием, куча людей, участвующих в броуновском движении и атмосфера предвкушения чуда. Навстречу мне подрывается тот охранник, что пошёл за Баксом, но я выворачиваюсь из его объятий.

— Моисей! — кричу я в пространство. — Сколько тебя ждать!

Миша мгновенно вырастает передо мной, как из-под земли.

— Бро! — удивлённо восклицает он и делает знак охраннику, чтобы он испарился.

— Охрана слабовата, Моисей, — хлопаю я его по плечу. — Распорядись, чтобы моих людей там пустили. И сразу назад, покажешь, что тут у нас к чему.

Он исчезает, а я шагаю дальше.

— Бро, — снова окликают меня.

Я оборачиваюсь на голос и вижу не то удивлённого, не то раздосадованного Цвета.

— Ты чего? Решил приехать? А осторожность что, побоку? Как так?

— Как я мог пропустить открытие? — улыбаюсь я. — Какая осторожность, когда здесь такое, а? Ну, давай, брателло, показывай, что тут у нас происходит.

— Егор, привет ещё раз, — подходит к нам Миша Бакс.

— Привет, — жму я ему руку.

— Вот он пусть всё и покажет, — кивает Цвет. — А как посмотришь, подходи, я вон там сижу.

Миша берёт меня под локоть и ведёт знакомить с хозяйством.

— Кто у нас сегодня поёт? — спрашиваю я. — Лида говорила, да я запамятовал.

— Яак Йоала.

— Ну надо же, молодец, Миша. Как ты тут без неё, справляешься?

— Трудно, конечно, — улыбается он. — Но справляюсь, потихонечку.

— Молодец. Ну, и какие планы у тебя?

— Как какие? Вот, открываемся. Работу надо ставить, директора воспитывать.

— Ну, это ближайшие. А на перспективу? Думал на будущее что-нибудь.

— В Москву хотел бы перебраться, — хитро улыбается он.

— Сказала, значит, Лидия?

— Сказала, — кивает Бакс.

— Ну, ты смотри, раньше времени не трепли никому, а то крылышки быстро подрежут, понял?

— Да, это я знаю. Не, никому не говорил, рот на замке. Цвет и так чё-то недоволен мной. Я-то как лучше хочу, а он прижимает, воли не даёт.

— Посмотрим, что можно будет сделать. Сильно-то гонор свой не показывай.

Поговорив с ним, я возвращаюсь к Цвету.

— Ну, и чё ты прискакал? — спрашивает он.

— Сердце не на месте, — пожимаю я плечами. — За дело душа болит. Итак всё на Бакса одного свалилось.

— Бакс, конечно голова, но борзеет не по масти, — хмурится Цвет. — Здесь у меня парняга толковый подобран, тоже с опытом, так он ему все мозги вынес уже. Так что сейчас поднатаскает Семёна, и надо его будет гнать нахер.

— Да ладно тебе, ты чего, он же крутой спец.

— Таких спецов, как собак нерезанных. Я тебе отвечаю, сейчас он тявкать начал, а ещё один-два объекта откроем, так он вообще скажет, что тут самый главный и что мы вокруг него на цырлах должны скакать. Краёв не видит кент.

— Ладно, не горячись пока. Потом посмотрим. Ты скажи, когда сходняк, а то я подзамаялся уже ждать у моря погоды. И мне надо знать, кто там будет, чтобы можно было подстраховаться. А то приду а там скажут, типа, всё, брателло, ты попал, кирдык тебе.

— Не скажут, не ссы. Туман всё по понятиям решает. Он мне сказал, что всё путём будет.

— А мне не сказал.

— В смысле?

— В прямом. Я сейчас был у него.

— Нахера?!

Глаза у Цвета становятся по полтиннику. Но делаются они не просто удивлёнными, а ещё и злыми.

— Предложил ему кое-что, — хмыкаю я.

— Что предложил? — хмурится Цвет. — Ты баран что ли вообще? Почему мне не сказал?

— Ну вот, говорю же. Предложил я ему светлое будущее, и он сейчас думает над моим предложением. А ответ тебе, наверное, скажет. А ты уже мне передашь. Подтверди, что я фуфла не предлагаю.

— Береги фуфло смолоду, а форму с выдачи, — как бы про себя бормочет он. — Чёт, Бро, совсем у тебя крыша потекла. Ох, зря ты меня не слушаешь.

— А ты анашу у Ферика берёшь?

— Чё?! — дёргается он.

— Ты учти, если на этом деле спалишься, тебя Куренков не отмажет. И Печёнкин не отмажет, тот только рад будет, что меня ослабит. Не врубаешься?

— Ты чё, как Бакс, что ли? Вознёсся выше солнца? Ты куда лезешь, Бро? Ты меня учить решил или чё?

Он злится не на шутку. Значит берёт. И кто у нас тут баран?

— Юпитер, ты сердишься, значит ты неправ, — хмыкаю я и поднимаюсь. — Ладно, забудь, я же, как Авель, по-братски с тобой, а ты видишь, не хочешь мудрости моей, брат.

— Ты в мои дела нос не суй, ты понял? — зло говорит он. — А то рога-то быстро пообломаю.

Правда что ли? На это я ничего отвечаю и, чуть приподняв брови, внимательно смотрю на него. И глядя на его недоброе лицо я начинаю очень сильно сомневаться в благоприятном исходе предстоящего благородного собрания.

Ну, а что он теряет, если меня не станет? Персонал весь есть, Куренков остаётся, доля соответственно увеличивается и всё такое прочее. Есть и минусы, довольно существенные, но он о них, возможно, не задумывается.

Если, конечно, у меня не паранойя…

Открытие проходит без сбоев и факапов, всё идёт, как по маслу. Бакс доволен, я доволен и даже Цвет доволен. На ночь мы остаёмся здесь же, в гостинице, а часов в десять вызываем такси и едем в аэропорт.

К нам сегодня самолёта нет, поэтому летим мы в Новосибирск. Там снова берём такси и из Толмачёво мчимся к Наташке. Надеюсь, что она дома. Я ей не звонил, решил, что сюрприз будет в самый раз и да, она оказывается дома, а её глаза распахиваются так широко, что в них действительно можно утонуть, как бы банально это не звучало.

— Егор! — шепчет она, а я подхватываю её на руки и несу в комнату.

Вот, что мне было нужно, вот чего мне не хватало эти несколько дней. Наташка. Я срываю с неё домашние хлопковые брюки и маечку и тащу в постель.

Она смеётся и отбивается, я стаскиваю с неё всё и даже белые носочки, и нет, шансов на спасение у неё нет, совершенно никаких. Да она и не хочет спасаться, и я не хочу. Мы проваливаемся в водоворот и дарим друг другу, всё что имеем, всё что можем, всё что умеем. Чуть ли не всю ночь мы не даём друг другу покоя и я очень рад, что ей это действительно нравится, по-настоящему.

Поспать особо не удаётся, в пять утра мы завтракаем и снова расстаёмся. Она остаётся и собирается на занятия, не знаю, правда, полезет ли ей в голову математика сегодня, а я со своими ребятами снова еду в аэропорт к утреннему самолёту. Нужно довести дело до конца. Я всё всегда привык доводить до конца…

В Москве меня никто не встречает и гостиница меня не ждёт. Всё это, разумеется, можно организовать, но я не уверен, буду ли оставаться на ночь. Я подхожу к телефону-автомату и набираю номер, переданный мне Трыней. Почти девять утра, для Москвы время раннее.

Слушаю долгие гудки, никто не подходит, и я уже собираюсь повесить трубку, как вдруг на том конце раздаётся:

— Алло…

— Привет, это я.

Повисает пауза.

— Ты в Москве? — наконец, спрашивает Ирина.

— Вот, только прилетел.

— Ёлки… а мне убегать надо…

— Не беда, давай встретимся позже.

— Сможешь подъехать к ЦК? На Маросейку.

— Смогу, конечно, но мне не меньше часа понадобится, а может и больше.

— Да, раньше и не нужно. В час. Давай в час дня. Там есть кафе. Нормальное. Давай там, запиши адрес.

— Я запомню.

Мы приезжаем в центр и я звоню всем своим московским друзьям и партнёрам. Звоню Злобину и договариваюсь встретиться с ним в «Москве».

— Мне нужно поговорить с вами о достаточно важном деле. Мы когда-то начинали, но так и не договорили.

— Ну, давай договорим, — соглашается он и интересуется, нужно ли мне жильё.

Я говорю, что пока не знаю. Он хмыкает, но не комментирует.

В Москве время летит чрезвычайно быстро, поэтому я и заметить не успеваю, как наступает час дня. Захожу в кафе. Здесь людно, но места имеются, судя по всему, тут недёшево, вот и объяснение.

Сажусь за столик и жду Новицкую. Она задерживается и официант начинает немного нервничать. Мне приходится заказать чашку кофе и пирожное. Отдам ей… Наконец, Ирина появляется. Деловая, энергичная, целеустремлённая, элегантная. Да, Москва — это её стихия. Здесь она точно сможет реализоваться по полной.

Я поднимаюсь и поджидаю, пока она подойдёт. Машу ей рукой. Заметив меня, она улыбается, быстро подходит и крепко обнимает. Соскучилась. Я тоже её обнимаю и легко, практически по-братски чмокаю в губы.

И тут же кто-то резко и не очень вежливо дёргает меня за плечо.

— Это ещё что за хрен? — слышу я раздражённый мужской голос.

Я поворачиваюсь и вижу офицера лётчика. Он хмуро и явно недовольно меня рассматривает.

Вот уж действительно, это ещё что за хрен?

22. Черная тень

Майор, лет тридцать пять, молодой, да ранний, благоухает не Шипром, а чем-то иностранным, причём довольно обильно, подчёркивая прямолинейность подходов и бескомпромиссность взглядов. А может, склонность к некоторой чрезмерности.

У него чёрные волосы, карие глаза и волевой подбородок. Да и вообще, видно, что человек повелевает подчинёнными с большой охотой, и попросту привык солдатиков гонять.

— Поосторожнее, майор, — бросаю я и высвобождаюсь из его хватки, просто сбрасывая его руку.

— Что?! — вмиг разъяряется он, от такой непривычной со стороны юнца дерзости.

Бросаю взгляд ему за спину на стоящих чуть поодаль в боевой готовности Игоря и Пашу и делаю едва заметный знак, чтобы они ничего не предпринимали.

— У меня там пулевое свежее, а ты хватаешь, — говорю я беззлобно.

И он тут же подвисает и осекается.

— Арсений! — вступает Ирина. — Ты что творишь!

— Так со спины не видно было, что пацан, — пожимает он плечами. — Ты кто, фронтовик?

— Боец невидимого фронта, — хмыкаю я. — А ты, авиация? Лётчик что ли?

— А чё дерзкий такой? — тут же хмурится он. — Ты как разговариваешь с офицером?

В голове проносятся кадры из «Матроса Чижика», где офицер хлещет лайковыми перчатками вытянувшегося во фрунт морячка и приговаривает: «Будешь замечать офицера?! Будешь, замечать офицера, скотина?!» Ужасы царизма, однако.

— Так, — снова говорит Ирина, — немедленно прекрати. Это Егор. Мой… племянник.

Она не привыкла к такому. Сейчас прямо, какой-то офицеришка будет ею командовать. Командовать она и сама умеет и делает это не хуже тебя, мой дорогой Арсений. А впрочем, женщин не разберёшь, я давно на это дело рукой махнул. Бывает такая вся из себя королева, а свяжется с чистым мудаком и терпит все его задвигоны.

Но, вообще-то, мне тоже интересно, кто он такой. И… от меня не укрылось, как она запнулась, прежде, чем назвать меня племянником.

— Ну, вот и познакомились, — киваю я. — Ир, он кто, помимо того, что лётчик? Он случайно не абьюзер?

— Во-первых, он не лётчик, а связист, наше училище закончил, а во-вторых, это мой друг.

— Понятно, — киваю я и протягиваю ему руку. — Друг моей тётки и мой друг. Значит подружимся, Арсений.

Он пожимает мою руку и кивает:

— Подружимся.

Но во взгляде его читается недоверие к этой идее.

— Ты с нами обедать будешь? — спрашиваю я. — Нам тут про памятник на кладбище поговорить надо. Ну, и так, вообще.

Видно, что он хотел бы пообедать с Ириной, но я задаю вопрос так, что всем становится ясно, какой ответ я предпочитаю услышать. Впрочем, ему, разумеется, плевать, что я там предпочитаю, поэтому он уверенно заявляет:

— В этом деле я могу подсказать кое-что. Так что, если надо…

— Спасибо, Арсений, — не даёт ему договорить она, — но нам нужно некоторые семейные дела обсудить. Давай потом созвонимся. Завтра.

Он сжимает губы, но решает, должно быть, что настаивать сейчас было бы не айс и даёт задний ход.

— Да, конечно-конечно, я позвоню, — недовольно говорит он. — Я всё равно, перекусил уже.

— Эх, обидели такого хорошего человека, — цитирую я «Иронию судьбы», когда Арсений уходит.

— Ладно, давай без иронии, пожалуйста, — чуть качает головой Новицкая и присаживается за столик. — Это просто знакомый.

— Да пожалуйста, — я тоже присаживаюсь. — Только он ведёт себя неправильно, будто он не просто знакомый, тебе разве так не кажется? Скоро тобой начнёт командовать, ты как, не против? Рота, подъём!

— Забудь о нём, — говорит она и кладёт свою руку поверх моей. — Я же сказала, просто знакомый. Или что, ты мне будешь сеансы жгучей ревности устраивать?

— Я нет, а он будет. Я таких знакомых насквозь вижу. Волнуюсь за тебя, вот и всё.

— Глядите-ка, — вдруг улыбается она и я тут же отвечаю ей улыбкой на улыбку.

— Ладно, рассказывай, как ты тут? — меняю я тему. — Обустраиваешься?

— Обустраиваюсь. Ты где загорел так, на Юг мотался?

— В Узбекистан, — на всякий случай вру я.

— Ох, подведут тебя узбечки под монастырь, и защитить теперь некому будет. Если только широкозадая твоя.

— Ох, Ириш, вечно ты мне этот широкий зад инкриминируешь, — усмехаюсь я. — Но за защитой я только к тебе. Рассказывай давай, как устроилась.

— Чего рассказывать-то? Живу в хрущёвке в комсомольской деревне.

— Прям в деревне?

— Не совсем, это пятнадцать минут от метро ВДНХ, второй Новоостанкинский переулок. Вот… Что ещё сказать, к работе пока официально не приступила, я ещё в отпуске числюсь. Но на работе торчу от звонка до звонка. Пока вхожу в курс, знакомлюсь с делами.

— Ну, и как не раскаиваешься, что всё бросила и сюда рванула?

— Рано пока выводы делать, — машет она рукой. — Поживём — увидим. Да, и чего раскаиваться? Всё в наших руках, тебе ли не знать, Брагин? Бери и делай, а раскаиваются пусть лентяи и тунеядцы.

— Точно, — киваю я. — Пусть раскаиваются трутни. Значит, будем впахивать до седьмого пота.

— Слушай, знаешь что, приезжай ко мне вечером, там и обсудим всё. Поговорим нормально. Мне сейчас некогда, если честно. Что думаешь? Заодно и посмотришь, как я обустроилась.

Что я думаю? Думаю, что всё когда-то заканчивается, кроме верной дружбы…

— Ты когда уезжаешь? — уточняет она.

— Не знаю ещё, — пожимаю я плечами. — Главная цель командировки с тобой повидаться, а остальное мелочи.

Она смеётся и ерошит мне волосы на макушке.

— Хороший мальчик, — говорит она, улыбаясь.

— Да, тётя, — поддакиваю я.

— Но злой и заносчивый, — смеётся она.

Ну вот всё и решилось, придётся оставаться. Ирина уходит, а я пересаживаюсь за столик к парням и заказываю бефстроганов с картофельным пюре. Неплохо, лучше, чем в столовой.

Поев, мы не торопясь идём пешком к гостинице «Москва». Игорь не возражает против получасовой пешей прогулки и мы, как туристы, крутим головами, любуясь столицей. Поскольку время до встречи ещё есть, заглядываем на Красную площадь. Пашка здесь впервые, так что впечатлений у него хоть отбавляй.

Да хоть бы и не впервые, на кого это зрелище не производит впечатление? Мы стоим и заворожённо любуемся главной площадью страны. И лишь изрядно постояв, сбрасываем оцепенение и двигаем к гостинице.

— А это кто такие? — интересуется Злобин Де Ниро, кивая на парней. — Личная гвардия?

— Мои боевые товарищи, — отвечаю я.

— Ты вроде и в боях ещё не был, — хмыкает он.

— От этого лучше не зарекаться. Я готовлюсь, Леонид Юрьевич, к тому же, сами знаете, и вечный бой, покой нам только снится.

— Ну-ну…

Мы поднимаемся наверх. Казино уже начинает преображаться. Статус помещения окончательно утрясён, теперь начинается ремонт, пол местами застелен, кучей нагромождены вёдра и бидоны с краской, кисти и валики.

Работы предстоит много. И кто-то должен этим всем заниматься. Нужно делать стойку, ставить столики для посетителей, оборудовать кассу в отдельном помещении, скорее всего, в гостиничном номере или в отдельном помещении здесь же на этаже.

Нужно, также, устанавливать игровое оборудование, которое ещё не пришло. Но главная задача — это подготовка персонала. Можно частично использовать тех, у кого есть опыт работы в катранах. Кто-то работал на Ашотика, кто-то в Сочи, в Питере, Одессе. Такие люди есть, но их немного, их знать надо, разыскивать, и шлифовать грани, как алмазам.

Для этого нужен опытный ювелир, горящий своим делом. И это Миша Бакс, никого круче него я пока не знаю. Скоро приедет Лида, которой согласовывают перевод непосредственно под начало Злобина. Быстрая карьера и жизнь в общаге, но это уж Мишина забота, только его самого надо как-то выдернуть.

— Пойдём, выйдем на террасу, — предлагает Де Ниро. — Чего нам пылью дышать, верно?

Верно, тем более, что с террасы открывается захватывающий вид. Шпили исторического музея, далёкие купола Василия Блаженного, флажки арсенальных башен и горящие звёзды Троицкой, Никольской и Спасской.

— Нравится вид? — спрашивает Злобин.

Я киваю. Конечно нравится, как это может кому-то не понравиться.

— И что чувствуешь? — интересуется он.

— Чувствую, что нахожусь в самом центре мира, — тихо отвечаю я и ни капли не лукавлю.

— Ну что же, так тому и быть, да? Разместимся в центре мира. Рассказывай, что тебя беспокоит.

— Криминальная жизнь Руси-матушки.

— А конкретнее?

— Помните, я уже спрашивал, что вы думаете, по поводу ограничения влияния Ферика?

— Помню. Но мне кажется, что задача не такая уж и важная. Он же не один здесь такой, не криминальный царь Союза. А Туман — это вообще пшик, один из многих. Ты хотел Ферика Туманом уравновесить?

— Да, честно говоря. Мне Тумана из врагов в союзники было бы неплохо переквалифицировать.

— Ну, если для дела нужно, можно обсудить. Его чуть усилить, Ферика чуть ослабить. У меня, если честно, и так рычагов для управления хватает. Но если тебе позарез надо, скажи.

— Проблема в том, что я пока не знаю точно, надо мне это или нет.

— Как так?

— Ну, это зависит от шагов, которые сейчас предпримут Цвет и Туман.

— Можно направить их к нужным для нас действиям, — вопросительно поднимает он брови. — Или что?

— Ситуация может и полностью перевернуться, — качаю я головой. — И тогда Цвет и Туман могут просто выбыть из игры. Я так понимаю, это не проблема, да? То есть, вы не против, если они вдруг исчезнут? Но тогда нужно понимать, кто получит долю Цвета в нашем деле.

— В нашем деле? — хмыкает Де Ниро со своей улыбочкой и лучиками от глаз. — Ты тут в Коза Ностра что ли играешь, стратег?

Кто бы спрашивал, на мафиози из нас всех ты больше всех похож. Я усмехаюсь.

— Я не играю, товарищ полковник, просто хочу понять вашу точку зрения на ту или иную ситуацию. Случай, как известно, всякий бывает.

— Случай, да, но у нас должно быть планирование. Как партия учит, улавливаешь?

— Ну, вот мы типа и планируем. Есть у Цвета два помощника. Звёзд с неба не хватают, но парни вроде толковые. Если, теоретически, в случае потери Цвета, подчинить их кому-то сверху, тому же Абраму, как аватару Ферика, или же самому Ферику? Просто, в случае чего, начнутся турбулентные процессы, а нам для чего это?

— Погоди, ты хочешь Цвета убрать?

— Нет, не хочу, и надеюсь, это не придётся делать. Но что я, а вдруг его кто-то другой уберёт? Чтобы не остаться у разбитого корыта мы должны чётко представлять, как может проходить транзит власти.

— Молодец, хвалю. Правильно мыслишь.

— Так вот, каждый из этих помощников все дела не потянет, а если их поставить надзирать за конкретной территорией, то, может, и справятся.

— Ладно, понял тебя, — хлопает меня по плечу Злобин. — Объявляю благодарность. Я изучу ваших авторитетов, посоветуюсь со знающими людьми и скажу своё мнение.

— Я тоже со спецом одним советовался, мент в отставке. Ну, я ему прямо-то ничего не говорил, чисто теоретически.

— Как мне сейчас? — расплывается в улыбке Злобин.

— Нет, с вами конкретно разговариваем, а там теоретически. Так вот, он думает что эти помощники могли бы потянуть.

— Как звать помощников?

— Карп и Михась Толстый.

— Подумаю, ладно.

— А по Куренкову не надумали?

— Почти надумал, — улыбается он и тут же переводит тему. — Ты на ночь будешь оставаться? Взвесил?

— Буду, — «забываю» я о своём вопросе, не хочет отвечать и не надо. — Только мне нужен один одноместный и один двухместный.

— Аппетиты растут, да? — посмеивается Злобин. — Скоро со взводом будешь приезжать?

— Не я такой, — улыбаюсь я. — Жизнь такая.

Вечером отправляюсь к Ирине. Ребята выходят со мной. Игорь ловит такси, а я стою с Пашей на краю тротуара и держу покупки. Сходили в Елисеевский и набрали всяких вкусностей. Когда всё заработает, нужно будет купить машину, может быть, даже не одну. Клиентов развозить да и самому пользоваться, чтобы вот так не стоять и не ждать у моря погоды. Но это с выигрышей.

Наконец, удаётся поймать частника, и мы двигаем в сторону Останкино. Уговор такой, если я в течение получаса не выхожу, они возвращаются в гостиницу и ждут моего звонка, вечернего или утреннего. Поэтому один человек всегда должен быть на телефоне. Без мобильных не фонтан, конечно, но как-то приспосабливаемся.

Ирина уже дома и ждёт моего прибытия.

— Это что?! — изумляется она. — Егор! С ума сошёл! Будешь месяц у меня жить, пока всё не съешь. Смотри, у меня окорок есть, салат. А это?

— А это шампанское, мой свет. А это икра красная, масло и батон. Там ещё колбаса какая-то, конфеты, опять же. В общем разбирайся, хозяйка.

— Хозяйка тебе, не смеши, — покачивает она головой. — Открывай шампус, я сейчас бутерброды сделаю.

— Ага, — бросаю я и иду осматривать её владения.

Мебели почти нет. Квартирка маленькая, но зато в Москве, и район отличный, а мебель дело наживное. Правда от всей этой необустроенности, тусклой лампочки под потолком, дешёвых тюлевых занавесок и вещей, наваленных на стул, веет депрессивной безнадёгой.

— Ты что, сухое взял? — спрашивает Ирина.

— Брюта не было, — отвечаю я, — Но производство Абрау, прости, я же в этом городе пока чужак, не ведаю, что где найти. Хотя людей некоторых интересных уже знаю. Я тебя с ними обязательно познакомлю.

— А полусладкого не было? — игнорирует она информацию о людях.

Ну, да, у неё вокруг и своих интересных личностей хватает.

— Ира, ты прямо, как товарищ Сталин, он тоже послаще любил. Но пойми, то что слаще сухого — вообще не шампанское.

— Поучи меня, учитель, — смеётся она. — Садись за стол, давай, будем объедаться. Я сегодня и не ела ещё толком.

Мы усаживаемся и со всей страстью предаёмся греховному чревоугодию. Пьём шипучку, заедаем икрой, окороком, сервелатом, голландским сыром и даже «Рокфором». Едим солёные грибы, консервированные фаршированные перчики и торт «Наполеон».

— Не знаю, что теперь с нами будет, — говорит Новицкая под конец трапезы. — Пошли отсюда, не могу больше на еду смотреть. Пойдём, экскурсию тебе проведу. Посмотрел уже хоромы мои?

— Посмотрел.

— Ну вот, так и живём, — говорит она с лёгкой грустью.

— Это ничего, — подбадриваю её я. — Обустроишься, обрастёшь вещами и людьми, царствовать ещё будешь. Не переживай, всё наладится. В первое время всегда так.

— Надо прилечь, а то я сейчас упаду.

Она заходит в маленькую спаленку и опускается на кровать, прямо поверх покрывала.

— Иди, — хлопает она ладошкой рядом с собой. — Ложись вот сюда.

— Ира…

— Просто полежим. Давай.

Я опускаюсь около неё.

— Отвернись от меня, — командует она. — Ляг на бок. Давай-давай.

Я повинуюсь. Тогда она тоже поворачивается на бок и прижимается ко мне. Она обнимает меня одной рукой и кладёт ногу поверх моих ног.

— Ириш…

— Т-с-с-с… — перебивает она. — Давай просто полежим молча и всё. Не надо ничего говорить, хорошо? Просто полежим.

И мы лежим. А потом засыпаем и спим так, прижавшись друг к другу всю ночь. Я просыпаюсь раньше неё и аккуратно, чтобы не разбудить, встаю с постели. Она поворачивается на спину и сладко причмокивает.

Почему-то сердце сжимается от непонятной и глупой жалости. Дурак, человек на подъёме, она растёт, стремится к новым высотам, а ты тут со своей жалостью нелепой… Но чувство не проходит.

Я принимаю душ и когда выхожу, застаю Ирину на кухне.

— Завтрак, — с улыбкой объявляет она. — Садись. Ешь и иди, а то мне собираться надо.

На завтрак идёт то, что осталось от ужина. Осталось много, а голод я ещё не нагулял.

— Ир, этот Арсений… Ты извини, что я лезу.

— А, — беспечно машет она рукой. — Это так, ничего серьёзного, просто знакомый. Не ревнуй. Правда, даже не флирт, чепуха, одним словом.

— Я за тебя беспокоюсь, мне кажется, он человек властный и ревнивый, я таких встречал в жизни. Ты бы от него подальше держалась, пока слишком далеко не зашло.

— Брагин, не наглей. Я к тебе с расспросами не лезу и ты не лезь. Сказал, в Узбекистане загорел и я делаю вид, что верю, видишь? В трусы же к тебе не заглядываю? И ты ко мне не заглядывай.

— Ира, я, в отличие от тебя, за себя могу постоять, а вот ты нет.

— Ты меня ещё плохо знаешь, — усмехается она. — Всё, я сказала тебе выкинуть его из головы? Значит выкинь.

— Постараюсь.

— Ну и молодец. Слушай, Егор, спасибо, что переночевал со мной, правда.

— Мне было приятно, улыбаюсь я и тяну к ней руку.

— Нет, — отстраняется она. — С этим всё, ты же знаешь. Просто… спасибо, что мы можем быть друзьями.

— Это тебе спасибо. Ириш, не грусти, скоро всё наладится, правда.

— Конечно, наладится, — кивает она. — Ты только приезжай хоть иногда, не забывай. И спасибо тебе за цветы. Мне было очень приятно.

Я молчу, не зная, что и сказать. Но она сама знает, что нужно говорить, всегда и везде.

— Так, а теперь давай. Мне нужно на работу собираться. Ты когда улетаешь?

— Сегодня, скорее всего.

— Ну, родине привет. Я туда ещё приеду к концу отпуска. Позвоню тебе.

Она целует меня в губы, чуть более нежно, чем этого ждёшь от просто друга и выставляет за дверь.

Я медленно спускаюсь по ступенькам. Странная ночь… Да, и вообще жизнь штука странная… Блин, Пашке с Игорем не позвонил, ну да ладно, пусть поспят, кто меня здесь поджидать догадается?

Я выхожу из подъезда и останавливаюсь, соображая, в какую сторону двигаться к метро. И в этот момент в мою сторону бросается чёрная тень. Человек в чёрном плаще и шляпе. Он пересекает двор и быстро приближается ко мне.

23. Кремлевские звезды

Ну, и кто это может быть, как не только что упомянутый майор Арсений? Он подлетает ко мне, задыхаясь от гнева.

— Племянник, значит?! — шипит он.

— О, майор, привет, — простодушно приветствую его я. — Ты чего так рано? Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро?

— Щенок! — зло говорит он и едва слюной не брызжет. — Говори, кто ты такой! Племянник, твою мать! Быстро!

Он хватает меня за шкирку и начинает трясти.

— Ой, дяденька, не бейте! — восклицаю я со смехом. — Помогите! Педофил пристаёт!

— Заткни хайло, — хрипит он. — Ты что делал у Ирины?!

— Ночевал, — киваю я. — В вашей Москве с гостиницами полная жопа.

— Что?! — задыхается он.

— Слушай, мэн ин блек, убери руки, пожалуйста, — предлагаю я. — Заманал уже.

Шутка затягивается и перестаёт быть смешной.

— Ах ты, гадёныш! Я тебе сейчас устрою! Я видел в окно, как вы ворковали в кафе!

— Мужик, отвали, — начинаю терять терпение я. — Отвали, пожалуйста, я же тебя по-хорошему прошу.

— Сука, — шипит он. — Просит он. Ты ещё не то попросишь, но сначала всё мне расскажешь! Кто ты такой? Ты с ней спишь?

Ну, попала Ирка, отличного дружка нашла, нечего сказать.

— Да хорош трясти меня, ты чё тупой? Не понимаешь по-русски? Дядя, убери щупальца свои, а то огребёшь сейчас.

Он пытается нанести мне урон, ударив коленом, но это дело я пресекаю на корню, выворачиваясь и подставляя собственное колено. И вдобавок со всей дури хреначу ему кулаком по бедру. Больно, но ты же сам виноват, козёл подозрительный! Я резко обеими руками бью снизу по его запястьям. Его пальцы разжимаются, и руки разлетаются в стороны. Лошара.

Не долго думая, сложенными лодочкой ладонями хлопаю его по ушам. Не сильно, но достаточно, чтобы привести в чувство. Мог бы головой нос разбить, но я же добрый.

— Успокоился, майор? — участливо интересуюсь я.

— А-а-а, — начинает подвывать он, хватаясь за голову а потом вдруг резко бьёт правой, пытаясь меня подловить.

Естественно, я ухожу от удара, подныриваю под руку и выскочив у него практически за спиной несильно, подчёркиваю, несильно бью локтем по печени. Он хватается за бок, сгибается в три погибели и стонет, как будто по нему каток проехал. Штабная крыса, не иначе, что за мужик, честное слово, а гонору-то сколько было. М-да…

— Егор! — вдруг раздаётся гневный окрик. — Вы что, тут с ума посходили?! Что ты устроил?!

— Тётя Ира, ты может, конечно, думаешь, что я его с вечера припас, чтобы утром набуцкать, но нет, он меня сам поджидал и набросился. Видишь, как загримировался? Арсенчик твой, весь чёрный. Чёрный Арсен.

— Прекрати, Егор! Зачем ты его избил?

— То есть лучше, если бы он избил меня? Ну, ты даёшь… тётя…

— Всё, уходи, ничего не говори, пожалуйста. Арсений, иди сюда, пошли со мной. Нашёл с кем связываться он же чемпион всего на свете. Вставай, вставай. Егор, вот уж правда, не ожидала от тебя. Иди с глаз моих.

— Какой чемпион?

Нет, что у женщин, вернее, вот у этой конкретной женщины в голове? Я стою, как оплёванный, руки в стороны, мол какого хрена, но она на меня даже не смотрит. Дура. Он ей же будет мстить за это поражение. Потому что он самый настоящий козёл. Я их, козлов этих, насквозь вижу, повидал на своём веку. Но делать нечего, приходится удалиться.

По пути до гостиницы больше никаких приключений не случается. Я дохожу до метро, доезжаю до своего «Проспекта Маркса» и выбираюсь из-под земли наружу. Отправляю ребят на завтрак и прошу у Злобина бронь на три билета.

— Так, Егор, записывай телефон моего помощника, а то я как секретарша у тебя, то гостиница, то билет. Работать некогда уже. Всё, меня по этим вопросам не дёргай больше, а то сотру в твоей памяти свой номер телефона вместе с половиной головы. Понял меня?

— Так точно, товарищ полковник.

— Ну вот, то-то же.

Я прилетаю домой и жизнь вдруг сбавляет темп. Внезапно. Неожиданно. Раз, и будто отрезало. И появляется время на тренировки и прогулки с Раджой, что, само по себе, очень хорошо, конечно, но слишком странно. Странно осознавать, что приключений больше нет. Неужели всё так хорошо отлажено, что больше не требует постоянного внимания? С другой стороны, разве не об этом мы мечтали?

Цвет сидит тихо, про сходку молчит, со мной не собачится. Изображает братскую любовь. Может, действительно возлюбил, как самого себя. Продаёт джинсу и алкоголь. Всем доволен. Некоторые вопросы, не требующие его прямого вмешательства, я решаю напрямую с Карпом и Михасем. Всё идёт, всё получается.

От Тумана тоже ничего не слышно, никаких новостей. Я работаю и исправно предоставляю Снежинскому командировочные удостоверения и проездные документы. Регулярно мотаюсь к Наташке в Новосиб и в Москву. Там идёт строительство жемчужины моей игровой короны. К седьмому ноября мы должны открыться. Кощунственно, конечно, вроде как вот оно одно из важных достижений ноября, но и забавно тоже. Здорового цинизма ещё никто не отменял.

Миша Бакс получает пинок под зад от Цвета и попадает в мои крепкие объятия. Происходит это без согласования со мной. Изначально Бакса привёл Цвет, конечно, но принимая такие важные решения должен был посоветоваться со мной. С одной стороны, непорядок, а с другой, мне только этого и надо.

Цвет злится, что Бакс вечно чем-то недоволен и постоянно хочет чего-то ещё. Это понятно, у него в голове сидит представление об идеальном казино, а у Цвета в голове сидит мысль о сокращении расходов. Бабки, честно говоря, текут если и не полноводной рекой, то хорошим непересыхающим ручьём. И это всем даёт радость, все кормятся от этого и проявляют несомненные симптомы счастья.

Миша поднатаскал управляющих так, что они неплохо сами справляются с делами, ну, за исключением Красноярска, пожалуй. Там он не успел завершить свою образовательную миссию. Но мы выкручиваемся, делаем взаимные обмены и выезды, чтобы люди могли перенимать опыт соседних регионов, так сказать. Ну, а раз Бакс нам больше не нужен, я его забираю в Москву и заставляю создать лучшее советское казино, такое, чтобы и Лас-Вегас присвистнул от зависти.

Скачков тоже расходится во всю прыть и работает с размахом. Он вербует новых рекрутов, как из школьников, так и из вояк. Школьники становятся патриотами и будущими отличниками боевой и политической подготовки, а вояки — не все, некоторые из них — опорой нашего ЧВК с хорошей зарплатой и верой в светлое для них будущее.

По крайней мере, они не спиваются и не чувствуют себя никому не нужными после выполнения интернационального долга. Подобную структуру мы затеваем в Новосибе, но там это дело идёт трудно и медленно, поскольку партийных и комсомольских лидеров мы ещё не прикормили. Но попытки делаем.

В ЕрАЗике у моего подъезда постоянно дежурят бойцы, Игорь и Паша всегда ходят и путешествуют со мной. И не забывают поддерживать физический уровень, конечно же. Наша штаб-квартира превращена в полноценный штаб с дежурствами и дисциплиной. Ремонт сделан, и в командный пункт поставлен ещё один мобильный телефон «Алтай».

Там всегда находится группа быстрого реагирования. Испытать ребят в деле пока возможности не было, но занятия они проходят с успехом. В доме-тайнике тоже сделан «ремонт». Там сооружены тайники для арсенала, золото-валютных и для содержания пленных. Я всё проверял и принимал лично. Для непосвящённого всё выглядит, как запущенный, нищий, давно не видевший ремонта, дом. Хибара.

Сделаны откидывающиеся секции забора в обоих объектах для оперативной переброски грузов да и чего угодно, собственно. Если нужно перевалить товар, мы используем штаб-квартиру, но такое происходит нечасто.

Гена к моему удивлению меньше пьёт. Что с ним происходит, я не понимаю. Он теперь более раздражительный, особенно если при нём упомянуть алкоголь. Злой становится, просто ужас. А в остальном прогресс и вектор на здоровый образ жизни налицо.

Впрочем, все эти изменения, меняющие привычный уклад вызывают лёгкий дискомфорт, будто что-то не так. Но ничего, жизнь никогда не стоит на месте, хорошо это или плохо…

Ирина. С ней у нас всё ровно. Несколько раз виделись в Москве и несколько раз, когда она приезжала увольняться и переводиться. После «избиения» её приятеля она немного дулась, но потом всё забыла и простила. Собственно, прощать надо было не меня, а её мудака, ну да ладно, простила и простила.

Честно говоря, мне кажется, она мне всё может простить, а уж проступок, в котором я не виноват, тем более. Она продолжает встречаться с Арсением. Какого хрена? Я не понимаю, честно говоря. Это точно не то, что ей надо, да только где взять второго такого, как я? И, конечно, этот козлопан клепает ей на меня. Сто процентов. Ну да ладно, лишь бы ей хорошо было… Да только, чую я, что ей несладко.

Кандидатуру Платоныча зарубили. Он этого ожидал и, в общем-то не расстроился. Мне кажется, я и то опечалился сильнее. Но зато Трыня счастлив, что ему не нужно расставаться со своей возлюбленной Джульеттой-Юлией.

Зато Жорик, как и обещал, пристроил Большака в академию. Там, насколько мне известно, обучение очное, так что вообще не представляю, как это всё работает, но у нас времени мало. Любимому и обожаемому Ильичу, к сожалению, не так много остаётся.

В общем, два месяца улетают неизвестно куда, и наступает прекрасный и священный месяц ноябрь. Революция, демонстрация, всеобщий бой сердец, румяные щёки, водочка из-под полы в сплочённых ячейках демонстрантов и, как результат, счастье всеобщего единения трудящихся.

Тепло в груди и весело, правда, как же весело и радостно жить, товарищи! И пусть вся жизнь станет бесконечным октябрём и первомаем!

Ура!

Да здравствует коммунистическая благодать, товарищи!

Слава Великому Октябрю!

Ура!

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Социализм — будущее человечества!

Да здравствует Оливье и селёдка под шубой!

Да здравствует свобода, равенство, братство!

Под Красным знаменем Октября — вперёд, к социализму!

— Ура, товарищи!

— Ура-а-а-а!!! Ура-а-а-а!!! Ура-а-а-а!!!

Даже жаль, честное слово, что на демонстрацию я никак не попадаю. Снежинский, должно быть, сходит с ума от понимания того, что комсомольский вожак трудового коллектива нагло манкирует главным праздником страны. Но нет, я не манкирую, я вызван в ЦК ВЛКСМ для участия в праздничном пленуме.

Мне звонили с открытия пленума,

Я сказал им, что я не приду

Нужно будет выпить на ночь два литра воды,

Чтобы осталась цела голова…

И так далее.

Сегодня мы открываемся. И это открытие круче, чем все предыдущие вместе взятые.

Ты шёл, как бык на красный свет,

Ты был герой, сомнений нет

Да, сегодня у нас «Машина». Немного вызывающе в революционный праздник открывать совершенно буржуазное заведение и приглашать группу, прямо скажем, не вполне обласканную властью рабочих и крестьян. Я знаю, но в том и состоит дерзкая прелесть момента, привлекающая не катал и блатоту, а людей с этой самой властью связанных.

Юрий Платонович, Георгий Леонидович, Даниил Григорьевич и Ирина Викторовна — мои почётные гости. А ещё товарищ Ефим, ну как я могу обойти его стороной?

— Кто он тебе, это не твой отец? — спрашивает Ирина, кивая на Платоныча.

— Дядя Юра, — окликаю я его. — Хочу вас представить этой восхитительной даме. — Юрий Платонович Большак. Наш председатель Облпотребсоюза. А это Ирина Викторовна Новицкая, инструктор и единственная звезда ЦК ВЛКСМ.

— Конечно, я прекрасно знаю, кто такая Ирина Викторовна, — галантно кланяется он и целует ей руку.

— Это твой дядя? — понимающе улыбается она.

— Да, почти как ты тётя, — усмехаюсь я, и вижу, что рукав на её руке немного задрался.

Моё сердце немедленно закипает. Я замечаю чёрные следы от пятерни. Она перехватывает мой взгляд и поспешно одёргивает рукав.

— Нет, — качает она головой, это уже в прошлом. Перевёрнутая страница.

— Ириш, точно?

— Да. Сто процентов.

— Хорошо, ты достойна намного лучшего.

— Ну, а что делать, если ты такой один? — внезапно раскрывается она так, как никогда до этого.

Камин аут, однако…

— Есть много людей гораздо лучших, чем я, — говорю я, понимая, что несу несусветную чушь.

Она усмехается:

— Пойду выпью с секретарём горкома. Подходи, познакомлю.

Разумеется, я подхожу. Я знакомлюсь сегодня с очень многими интересными людьми, привлечёнными не только азартом, и желанием сорвать банк, но и сиянием запретных огней и медовым свечением диковинных напитков. Например коньяк и виски нашего производства — это абсолютный эксклюзив, без ложной скромности.

Жора представляет меня своей сестре, куда же без неё. Она без супруга, а было бы интересно.

Несколько раз за вечер замечаю Новицкую танцующую с Большаком. Хм… Но за Платонычем охотятся не только прекрасные дамы. Жора обнимает его за плечи и что-то внушает. Я направляюсь к ним, но меня перехватывает Ирина.

— Егор, послушай… Я не права была, прости, пожалуйста…

Я поднимаю на неё удивлённые глаза:

— Что ты, милая, тебе не за что извиняться. Уж точно не передо мной. А этим козлом я займусь, не беспокойся. Я знаю, где его найти…

— Егор, послушай…

— Ирина Викторовна, вот вы где! — подплывает к нам добродушный толстяк. — Позвольте вас похитить ненадолго.

— Конечно, Всеволод Андреевич…

Я улыбаюсь и иду к Платонычу.

— Это максимально год, может, и меньше, — убеждает его Жора. — Дурова заберут в Госплан. Это уже решено. Я думаю, полгода, но может быть чуть дольше, как там место освободится. Смотри. Сейчас ты возглавишь управление. Министру ты понравился, в академии уже учишься, в торговле всю сознательную жизнь. Руководитель с кучей благодарностей. Министр сказал, что возьмёт тебя. Плюс ты за эти шесть-десять месяцев войдёшь в курс, сориентируешься в министерстве. Управление козырное, будешь на импорте народного потребления. Вокруг тебя знаешь сколько нужных людей крутиться будет? Заведёшь знакомства и дружбу, и они тебя тоже поддержат, вытолкнут наверх. Понимаешь?

Жора замечает меня и поворачивается ко мне:

— Что скажешь, Егор?

— Я скажу, что это отличное предложение, мне очень нравится. Но я не дядя Юра. Посмотрим, что скажет он. Только замечу, что Трыня может до конца учебного года пожить один. Я за ним присмотрю. Думаю, он только рад будет, и в Москве его не нужно будет никуда пристраивать. А к следующему учебному году видно будет.

— Жора, — Большак напряжённо соображает. — Предложение шикарное, действительно. Сколько могу думать?

— Сегодня и завтра. А, и послезавтра, воскресенье же. Короче до понедельника. Десятого утром должен дать мне ответ. Я надеюсь, что он будет положительным.

— Я тоже, — соглашаюсь я и отхожу от них.

Я подхожу к Злобину, Куренкову и Скударнову.

— Иди-иди сюда! — подзывает меня Куренков.

— Бить будете, папаша? — смеюсь я.

— Это, значит, ты меня сосватал? — шутливо хмурится он. — А мне-то почему ничего не сказал?

— Ну, а вдруг бы вы не согласились? — улыбаюсь я. — Сказали бы, нет и точка, и никому не смей говорить об этом. Я бы не смог преступить ваш запрет. А так видите, как хорошо всё вышло. Даниил Григорьевич меня благодарить будет, я же вас знаю, Роман Александрович. Вы один из самых надёжных и ответственных людей из известных мне. И опять же, чего колебаться? Дочь вы на ноги поставили, она уже самостоятельно плывёт в этом мире. Первый секретарь горкома, блестящее будущее и жизненный успех. Тьфу-тьфу-тьфу. Чего раздумывать, бросайтесь вперёд, пока молоды и полны сил. Послужите Родине на новом участке. Я так думаю.

Они все ржут:

— Да ты демагог, Брагин, но поёшь сладко. И пойдёшь далеко.

Хотелось бы…

— Стараюсь, товарищи. Как вам мероприятие, кстати?

Я подзываю Бакса, чтобы он послушал, что они скажут.

— Блеск! Молодец, Егор! Надо было Олимпиаду тебе доверять.

— Слыхал, Миша? — усмехаюсь я. — Всегда говорил, что ты талант, ещё в прошлой жизни.

— Ты что, — смеётся Скударнов, — в переселение душ веришь?

— Как в частный случай поиска земного предназначения, — улыбаюсь я в ответ. — Так что, принял Роман Александрович ваше предложение?

— Принял, куда ему деваться — кивает Злобин и улыбается хитро, как Де Ниро.

Я подхожу к Ферику и Абраму, заметив, что они освободились, поговорив с какой-то шишкой.

— Фархад Шарафович, — киваю я, — что скажете? Как вам мероприятие?

— Отлично, Егор. Я вот Мамуке уже выразил сердечную благодарность. Чудесный вечер. Могли бы, конечно, вместо «Машины времени» «Аббу» привезти или «Бони М».

— В следующий раз так и сделаем, — смеётся Абрам.

— Молодцы, ребята, — одновременно трясёт нас за плечи Ферик. — Я доволен, но это ничего не значит, главное, люди довольны, большие люди, а это уже кое-что. Значит, будем работать, всё отлично будет. Поздравляю! Жаль, Айгюль не смогла приехать. Дела. Поехала, ну, ты знаешь.

— Да, мне тоже очень жаль. Передайте ей огромный привет от меня.

— И от меня, — улыбается Мамука Георгиевич. — От меня побольше.

Я выхожу на террасу и смотрю на ночную Москву, лежащую у моих ног. Я смотрю на шпили исторического музея, далёкие купола Василия Блаженного, флажки арсенальных башен и горящие рубиновые звёзды Троицкой, Никольской и Спасской.

Чудесное, восхитительное зрелище.

От этих звёзд идёт особенное, нереальное, практически волшебное свечение. Оно проникает в моё сердце и заставляет его чувствовать тепло, волнение и возбуждение. Верной дорогой идёте, товарищи!

Глядя на них, на эти звёзды, я словно заглядываю в будущее и вижу долгий и трудный путь. Но сейчас я не испытываю сомнений. Я знаю, этот путь будет освещаться сиянием кремлёвских рубинов и значит, мы не можем проиграть! Тем более, мои собственные звёзды, зажжённые мной, начинают сиять на московском небе. Пока их мало, только три, но очень скоро мы увидим всё небо в алмазах…

Насладившись зрелищем, я возвращаюсь в зал, и вскоре всё заканчивается. Я спускаюсь вниз, провожая гостей и подхожу на стойку регистрации узнать, нет ли каких-то сообщений. И сообщение находится. Я беру записку и читаю:

«Срочно позвони. Павел Ц».

В Москве уже около трёх часов, значит дома дело к семи. Я тут же заказываю разговор и через десять минут меня соединяют с Цветом.

— Здорово, брат, — говорит он. — Сегодня вечером сход.

24. Каин, где Авель, брат твой?

Мы едем по утренней Москве. Транспаранты, светящиеся декорации, кумач, золото и практически пустые улицы подчёркивают торжественность момента и грандиозность переворота, произошедшего всего-то шестьдесят три года назад.

Для естественной эволюции шестьдесят три жалких года пролетают незаметно, а мы за этот короткий срок успеваем несколько раз перевернуть страну с ног на голову. Нам ведь только захотеть, мы и горы перевернём, да и всю планету в другую сторону раскрутим. Просто не желаем пока, необходимости не видим, плывём по пути наименьшего сопротивления.

В аэропорту, несмотря ни на что, довольно оживлённо, но билеты имеются — бери сколько хочешь. Я так и думал и не стал напрягать Злобинского помощника. Хорошо, что сегодня есть утренний рейс, иначе опять бы не попал на рассмотрение личного дела в «товарищеском суде», на собственную правилку.

И почему нельзя предупредить заранее? Так и будете приезжать раз в полгода? Ясно зачем, чтобы я не выкинул чего, не успел подготовиться сам и подготовить место. Но ничего, я успею. Скачков знает, что делать. Прилетаем на место в четыре часа дня. Встречает нас сам Скачков с маленьким красным флажком, приколотом к левой груди. Не снял ещё после демонстрации.

— Как отпраздновали вчера? — спрашиваю я.

— Нормалёк, — кивает он. — Замёрзли только, как собаки. Вчера минус пятнадцать шарахнуло, как всегда первый мороз аккурат на демонстрацию. Видать, кто-то не согласен, что это праздник.

— Главное, что мы согласны, — усмехаюсь я.

— Это точно, — соглашается тренер. — Ну что, ты готов? Это есть наш последний и решительный бой?

— Если бы последний, Виталий Тимурович, если бы последний…

Когда приезжаем домой, часы показывают пять. Я принимаю душ и делаю растяжку. Нужно заглянуть внутрь себя, небольшая медитация — это то, что сейчас нужно.

— Егор, ну иди покушай, — уговаривает мама.

— Я не хочу, мам, спасибо. Потом поем. Знаешь, как в самолёте накормили в честь праздника? Ого-го просто.

— Фантазёр ты, Егорка. Накормили в самолёте, а то я не знаю, что там за порции.

Я не поддаюсь. Перед операцией предпочитаю быть голодным и злым. Это у меня с далёких времён повелось, из будущего буквально.

Просто занимаюсь и стараюсь не нервничать. Вдох-выдох, вдох-выдох. Не могу сказать, что получается идеально, потому что волнение всё-таки имеется. Имеется, да… Изрядное волнение, надо сказать.

Момент довольно важный, тревожный даже, в некотором смысле, проверка на прочность, причём не только меня, но и части выстроенной конструкции. И неплохой такой шанс выяснить, ждут ли меня ещё попытки прожить жизнь заново, или эта случайная вспышка в теле Егора Брагина единственная возможность.

В общем, в общем… Ну, ничего, сейчас пройдёмся по морозцу и всё встанет на свои места, уляжется по полочкам и всё такое прочее.

Я надеваю белую рубашку, джинсы из последней коллекции швейфабрики «Сибирячка» и бордовый кашемировый свитер. Скромно, но со вкусом. Буду, как барин перед холопами… Ладно.

— Куда это ты такой красивый? — с улыбкой спрашивает мама.

Куда-куда! Блин, ну вот это зря! Терпеть не могу, когда закудыкивают перед делом. Тьфу! Что делать-то теперь? Блин, хоть вообще не ходи. Нет, ну мама удружила…

— На заседание, мам, куда же ещё в этот праздничный день? Но, вообще, куда — плохое слово.

— Вот житья не дают со своими собраниями. Молодец, что свитерок надел, цвет твой прям. Красавчик. Они тебя вообще решили в рабство закабалить, комсомольцы твои и швеи? Дома, с семьёй человеку побыть некогда. Кстати, Наталья же приехала на выходные, ты знаешь?

— Знаю, мам, вот вернусь с пленума и зайду к ней. У меня не очень долго должно быть, повестка короткая сегодня.

— Так давай я её приглашу, у нас посидим и поужинаем. Хочешь?

Погоди, мам, дай дело сделать, а там уж и подумаю, чего я хочу…

— Отличная идея, — тем не менее, говорю я. — Только ты не звони, я сам за ними зайду. Сюрприз сделаю. Я же ещё только через несколько дней должен был прилететь, а вернулся раньше.

— Ну ладно… — немного теряется мама. — Так бы она мне помогла… Ну, сюрприз, так сюрприз. Хорошо, сама справлюсь. Но по-простому, да? Без разносолов.

— Конечно, мам, по-домашнему, без пафоса.

— Как? — усмехается она. — Без пафоса? Идёт, считай, договорились. Без пафоса значит и, тем более, без патетики, правильно? Картошечка, котлетки и огурчики солёные. Одевайся только теплее, а то видишь как неожиданно мороз на праздники завернул, с треском и пафосом, можно сказать.

Оденусь, конечно. Я надеваю «Аляску» и вязаную шапочку. И кроссовки. Кто знает, что мне там делать придётся? Выхожу из подъезда и прыгаю в машину. Ребята уже здесь. В машине тепло, даже как-то уютно. И ехать не хочется. Но, хочешь, не хочешь, а надо.

Паша паркуется у горкома. Мы оставляем тачку здесь и идём пешком. Всё рядом, буквально на одном пятаке — горком, Дворец пионеров, «Динамо», Крытый рынок и ресторан «Волна». Пять-десять минут ходу от объекта до объекта. Не хватает только роддома и кладбища. Хотя больница вот она, та самая, где я с Платонычем лежал. Может, у них и родильное отделение имеется…

Эх, всякие глупости в голову лезут, честное слово. Я мотаю головой, прогоняя из головы всю эту чепуху.

Мы подходим к ресторану. Здесь я уже был на сходке, в тот раз когда мы с ребятами охрану повязали. Но теперь, кажется, всё немного по-другому.

— Ну что, готовы? — спрашиваю я у парней.

— Так точно, — кивают они.

— Ну что, пошли тогда.

Мы заходим внутрь, подходим к лестнице и начинаем спускаться.

— Куда, молодые люди? — раздаётся сзади раздражённый женский голос.

— В банкетный зал, — бросаю я, не останавливаясь.

В холле перед залом полным-полно здоровых мужиков. Уроки, кажется пошли впрок.

— Кто такие? — подскакивает к нам урка лет пятидесяти.

Типа, старшина у них здесь.

— Бро, — спокойно говорю я. — Это со мной.

— Так, вы двое, вон туда, на диван, — показывает он пальцем на стоящий в углу возле туалета диванчик. — Этого обшмонать.

Меня обыскивают, а Игорь с Пашей идут на указанное место.

— Стой здесь, — говорит старшина. — Вызовут, когда надо будет.

Я стою. Дышу и успокаиваюсь. Пытаюсь, по крайней мере. Проходит минут пятнадцать и дверь открывается. Выглядывает Карп, водит головой и, увидев меня, кивает, причмокнув большими рыбьими губами.

Ну, братцы, ни пуха…

Захожу в зал в полной тишине. Все взгляды направлены на меня.

Со стороны кажется, будто допризывник явился на медкомиссию. Тут все матёрые доктора, а я типа синий цыплёнок в семейниках, и они сейчас скажут годен или не годен. Я даже хмыкаю от такой картинки. Так, ладно, отставить тупые мысли.

Зал я помню ещё по прошлому разу. Просторное помещение с блестящими портьерами и хрустальными люстрами. Стол, блатари. Всё. Улица, фонарь, аптека… Стол с угощением стоит посреди зала. Салаты, заливное, горшочки, колбаса, балычок, стаканы, фужеры, тарелочки…

— Здравствуйте, господа воры, — спокойно говорю я.

Все они сидят с одной стороны стола лицом ко мне. В центре расположился матёрый урка с широкой недоброй рожей. Подбородок покрыт длинной, густой и совершенно седой щетиной. У него высокий лоб с глубокими залысинами и тонкие седые волосы, недлинные, но вьющиеся, прилипшие к вискам. Глаза мутные и пропитые, горящие злым пламенем.

— Проходи, Бро, — с лицемерной отеческой интонацией и лёгким кавказским акцентом говорит он и показывает на место за столом прямо перед собой. — Присаживайся. Угощайся, чем Бог послал.

Вокруг него сидят по три человека с каждой стороны. Есть относительно молодые, а есть и не очень. Всего восемь блатных и я. Из всей банды я знаю только трёх, нет, четырёх человек. Цвета, он сидит с торца, вроде, как во главе стола, Карпа, сидящего справа от своего босса, ещё одного не слишком авторитетного кента по прозвищу Баян, нашего, местного и — ну, а куда же без него — одноногого Джангира. Этого, разумеется, следовало ждать.

Я сажусь за стол, но к приборам не притрагиваюсь.

— Спасибо за угощение, уважаемые, — говорю я, — но я не угощаться пришёл. Сначала дела сделаем, а потом уж и вкусить можно от вашего изобилия.

Центровой медленно поворачивается налево, оглядывая своих соратников, потом направо, а потом снова смотрит на меня.

— Ну что же, — хрипло отвечает он, пожимая плечами. — Можно и так. Вижу, ты человек конкретный. Давай начнём, если желаешь.

— Могу я поинтересоваться вашим именем? — спрашиваю я. — А то неловко как-то.

Он некоторое время смотрит на меня из-под нахмуренных бровей.

— Я Дедушка Гелик, — выдержав паузу, сообщает он. — Не слыхал небось?

— Слышал, уважаемый, — киваю я. — Только хорошее слышал.

Он расплывается в улыбке и делается похожим на кота, забавляющегося с пойманной мышкой. Я действительно о нём слышал. Кличка его не от модели автомобиля, естественно, происходит, а от имени Гела. Он человек Тумана. Его правая рука, можно сказать. Охрененный арбитр у нас сегодня, наверняка беспристрастный, да? Я поворачиваюсь к Цвету и чуть поднимаю брови, транслируя ему этот немой вопрос.

Некоторые из присутствующих тоже оборачиваются к нему, а он не мигая сверлит меня взглядом и только играет желваками.

— Ну, раз слышал, — поулыбавшись, продолжает Гелик, — давай, Джангир, предъявляй. Он у нас сегодня голосом Тумана работает.

— Голос, одноногий, голос, — серьёзно говорю я, будто команду подаю.

Сука, тут уже в принципе всё ясно, чисто спектакль. Ну давайте, театралы, раз вам так хочется. Я бросаю незаметный взгляд на настенные часы. Надеюсь, Скачков уже на месте. Надо было дождаться его появления, прежде чем спускаться в логово к людоедам. Впрочем, спокойно, не будем загоняться, Скачков никогда не подводит. По своей вине…

По залу идёт неодобрительный шепоток.

— Я бы хотел задвинуть и от себя лично, но сегодня я предъявляю от Тумана, — надменно начинает Джангир.

Грузный и оплывший, он поднимается и тычет в меня пальцем. Ну никакого воспитания. Отброс общества. Зачем мне эта доброта и гуманизм, честное слово? Нужно было сжечь их там всех в той бане, чтобы не видеть больше этой рожи поганой.

— Этот фраер Бро… — произносит он и замолкает, будто вспоминая заученный, но забытый стих. — Да чё тут тереть, валить его надо. Каху с Рыжим ментам сдал, моего Джагу ментам сдал и ещё опарафинил, типа он, ну это, короче…

Интересно, скажет, что я его самого отметелил?

— Корнея вальнул.

— Корней не законный, — бросает кто-то слева.

— Потом чё ещё… а, ну с Котом и Парашютистом тоже шняга в натуре. Их в расход, а ему медальку. С ментами вась-вась, всех сдаёт. В натуре он с ними корешится. Люди видали его с разными мусорами. Загрёба с пацанами тоже он завалил. Ну и вот, главное, что предъявляет Туман, Киргиза завалил, законника по жизни.

— Стремящегося, — опять доносится слева.

— И Айгуль подвёл под маслину.

— Всё, Джангир? — уточняет Геля.

Тот садится на свой стул и зло добавляет:

— Цвет его покрывает, сам ссучился уже, перед мусорами очком крутит.

— Ты, алё, на Цвета пасть не разевай! — обрубает Карп.

— Бро шустрит со спекулями и в общак не отстёгивает, — добавляет к обвинениям сосед Гели справа.

— Вот так Бро, обвинения тяжёлые, — обращается ко мне председатель собрания, — Будешь чё трындеть? Или сразу перейдём к прениям?

— Я могу объяснить каждый косяк, так-то — пожимаю я плечами. — Только есть ли смысл? Да это и не косяки вообще.

Надо продержаться буквально ещё несколько минут. Если до назначенного времени я не подам знак и не появлюсь, не выйду в туалет и не маякну в окошко, Скачков будет штурмовать. Часы парни сверили сегодня утром и оставили для меня бесшумного Макарыча, прилепив снизу к крышке стола прямо по середине. Оставлять оружие в туалете уже не вариант, разумеется.

Только вот со стороны фойе не доносится ни одного звука, а я ведь прислушиваюсь. Не могут они так тихо работать. Блин, или на подходе взяли, или в западню какую-то угодили. До штурма остаётся всего ничего. Если он будет, конечно, штурм этот…

— Вот этот бес одноногий, — говорю я, — он конкретно беспредельщик и поэтому огрёб от меня по самое не балуйся. Про это только забыл честной компании сообщение сделать. Забыл сказать, что он мудила. Ну, да хер с ним, вы и так это знаете. Выблядок его моего батю порезал и чё, я должен был с ним разговоры разговаривать, рамсить или чё? Извиниться, может ещё? Я его у*бал и всё, и его менты приняли. А с Цветом я вообще-то дела делаю, а не понты кидаю, да? Рыжий с Кахой бабу мою к себе в деревню увезли. Киргиз тоже мудила собаку мою украл, а потом, начал гнать конкретно, мясника подослал. Я его, главное, от смерти спас, не дал на кол посадить, а он в натуре тварь неблагодарная, меня вальнуть хотел. Я его опередил. А Кота и Парашютиста менты грохнули. Я тут при каких делах? В общем, граждане зэки, предъявы эти фуфло. И вот этот парень явно…

— Видишь, Цвет, — прерывает меня Гелик, — тут всё ясно. Пригрел ты змею на груди, привёл паршивую овцу в стадо. Тебя бы и самого пожурить, да ладно, ты же свой. Мы с Туманом покумекали, доляк этого фраерка, короче, заберу я. А ты должен…

— Да вы чё, рамсы попутали?! — возмущённо встревает в разговор Карп. — Бро свой пацан, в натуре. Мы с ним нормально работаем, вообще никакой херни не…

— А тебе с какого хера доляк его пойдёт? — грозно поднимается из-за стола Цвет, глядя на председателя собрания. — Ты попутал, деда, в натуре?

— Цвет, ты его привёл, — продолжает гнуть своё Геля, — ты его и порешишь. Сам, своими руками! Это воля Тумана. А наши дела мы потом обсудим. Но учти, если ты его не завалишь, по тебе тоже решать будем. Конкретно и сразу, пока вся братва здесь. Цвет, ты вкуриваешь или нет? Тебе Туман, как отец, в натуре, а ты чё творишь? Короче, братва, этого фраера на ножи! Есть возражения?

— Да на какие ножи! — гнёт своё Карп. — Ты чего, Геля, ухи поел?

— Хорош голосить! — громко восклицает Цвет, перекрикивая всех и наступает тишина. — Чё, как бакланы разорались? Какое общее решение?

— На пику его! — уверенным голосом командует Деда Геля. — Давайте, воры, поднимайте, у кого что есть!

Все, кроме Карпа и Цвета поднимают руки. Прям демократический централизм, понимаешь…

— Не сходняк, а партсобрание, — качаю я головой и подаюсь вперёд, наваливаясь на стол и шаря снизу по внутренней стороне крышки.

Где он? Все смотрят на меня, и пройдёт совсем мало времени, прежде, чем они поймут, что я что-то ищу. Поймут и накинутся.

— Это ищешь? — спрашивает Цвет, и, резко повернув голову, я вижу в его руке мой БП на базе «Макарова» с прикрученным глушаком.

Быстро учится, собака…

Повисает тишина. Очень долгая и просто звенящая тишина. Рука Цвета направляется в мою сторону. Он делает это медленно, или мне кажется, что медленно, я не знаю. Время останавливается. Жизнь останавливается, и только невидимые ходики, отмеряющие мой век, оглушительно громко стучат в голове. Тик-так! Тик-так! Будто не колёсики механизма крутятся, а мины рвутся.

Твою дивизию! Твою же блатную дивизию!

Я смотрю на настенные часы. До прибытия Скачкова остаётся меньше минуты. Больше, чем достаточно, чтобы нажать на спуск и выплюнуть сгусток огня, который вопьётся мне в плоть, разорвёт, разворотит её и заставит меня затихнуть.

Мама дожарит котлеты, порежет солёные огурчики и сделает пюре со сливочным маслом. А потом позовёт Наташку. И Гену, возможно тоже. И папу. Они вчетвером сядут за стол и будут смотреть на часы, дожидаясь меня. Тик-так! Тик-так!

Я перевожу взгляд с циферблата на Цвета. Сейчас, в этот момент я не различаю его лица, я различаю только чёрное зияющее отверстие пистолетного ствола, приглашающее меня в вечность.

И тогда я поднимаю голову и говорю твёрдым голосом:

«И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?

Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?

И сказал: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей»…

КОНЕЦ ШЕСТОЙ КНИГИ.

Content

Дмитрий Ромов
Цеховик. Книга 6
Кремлёвские звёзды

1. Я вам дружбу предлагал

2. Уж полночь близится, а Германа все нет

3. Лихорадка субботнего вечера

4. До мажор

5. Все очень просто, сказки обман

6. Снова не домой

7. Давно мы свежей кровушки не пили

8. Второй удар подряд…

9. А кто это у нас тут?

10. Сладко на сердце

11. Да путем все будет

12. Да и куда тела девать?

13. Быстро! Ты мне нужен!

14. Ум, честь и совесть нашей эпохи

15. Тушить пожар нужно спиртом

16. Пассажирский на первом пути

17. Сияй, сумасшедший бриллиант

18. Абхазский лось

19. Это еще что за гусь?

20. В чужие края

21. Это еще что за хрен?

22. Черная тень

23. Кремлевские звезды

24. Каин, где Авель, брат твой?