Дмитрий Ромов

Цеховик. Книга 5

План битвы

1. Воскрешение номер два

Я открываю глаза и тут же снова зажмуриваюсь. Свет. Нестерпимо яркий, ослепительный, режущий глаза… Некоторое время держу веки закрытыми, а потом чуть-чуть приоткрываю. Уже лучше, уже не так больно. Почти нормально… Уже даже можно смотреть. Пытаюсь пошевелиться. Грудь и плечо разрезает острая боль.

Надо мной белый потолок. Солнечный свет наполняет комнату с белыми стенами. Я на кровати в полусидячем положении. Грудь и правое плечо забинтованы. Левую руку саднит. Боль кажется очень знакомой. Это уже было. Госпиталь, пулевое, реабилитация и всё такое. Давно, правда.

А может, я ещё там, в том самом госпитале, а то что якобы со мной случилось оказалось коматозным сновидением? Вся жизнь после ранения, шаурма, Бобик, маршрутка и перемещение в 1980. Точно. Я был в коме. Пролежал тут годы… Нет, а чего тогда под ключицей до сих пор болит?

Пахнет озоном и больницей. Поворачиваю голову. Тумбочка, стакан с водой, стул, капельница. Всё, как в том госпитале, где я лежал, в той жизни. Блин, но если я был всё это время в коме, то не мог видеть того госпиталя. Хрень какая-то.

Голова немного идёт кругом и изображение чуть сбоит. Неплохо меня накачали, прям как живой. Надолго ли…

Дверь приоткрывается и заглядывает медсестра. Хорошо бы она оказалась рыжегривой Таней Пронькиной. Но нет, не она. Блондиночка. Но тоже молоденькая, вроде даже ничего себе. Подойди-ка, дочка, рассмотрю тебя получше.

Сестричка, заметив, что я слежу за ней выдыхает:

— Очнулся…

Замерев на секунду, она тут же выскакивает из палаты, оставив дверь приоткрытой. Точно в коме был, раз она так шухернулась. Но хорошенько обдумать эту мысль я не успеваю, потому что дверь снова открывается, на этот раз широко и уверенно, и на пороге оказывается смуглая высокая черноволосая красавица в белом халате, накинутом на плечи.

Она шагает ко мне, и её полные сочные губы расплываются в улыбке, а вокруг глаз появляются тонкие лучики. Она наклоняется и целует меня. Ах как сладко целует… Почему только так коротко…

Девушка выпрямляется и, подвинув стул, присаживается рядом с кроватью.

— Ну, как ты? — спрашивает она ласковым голосом и лицо её становится встревоженным и строгим.

— Теперь, когда ты здесь, — пытаюсь улыбнуться я, но пересохшие, слипшиеся губы не слушаются, и я едва могу договорить, — просто отлично. Только вот не пойму… кто ты?

Я хлопаю глазами, и она хлопает глазами, становясь вмиг беззащитной девочкой, не знающей, что делать и говорить.

— Я…

Мне становится смешно и, не сдержавшись, я начинаю смеяться и тут же начинаю кашлять и охаю от боли. Глаза моей посетительницы наполняются ужасом, она вскакивает со стула и в этот момент в палату входит энергичный мужчина в белом халате. У него бородка и усы, как у Чехова, а очки, как у Андропова, на голове белый медицинский колпак, на шее стетоскоп. Давешняя сестричка семенит за ним, заглядывая через плечо.

— Так, а это у нас что? — строго вопрошает доктор глядя на мою смуглянку. — Посещения строго запрещены. Вы кто?

— Доктор, — взволнованно и торопливо говорит она, показывая на меня рукой. — Он… Он память потерял, меня не смог вспомнить… Он…

— Погодите, — хмурится врач.

Ему лет пятьдесят, он крепкий и коренастый, борода почти полностью седая, взгляд твёрдый, стальной.

— Айгюль, — хриплю я, — ну что ты, разве ж тебя забудешь? Конечно помню, я просто тебя разыграл.

Она опять хлопает большими ресницами, пытаясь обработать новые данные.

— Ах ты, — она набирает полные лёгкие воздуха и вдруг заливается смехом. — Ну, Егор, знаешь что…

— Так, девушка… — строго говорит Чехов. — Айгюль. Выйдите, пожалуйста, вам здесь быть никак нельзя. Если хотите, можете подождать у ординаторской, я вам потом объясню положение дел.

— Поросёнок, — качает головой Айгюль. — Разыграл меня. Хорошо, доктор, спасибо. Я вас подожду.

— Значит, с памятью у вас всё хорошо? — спрашивает врач, когда Айгюль выходит из палаты. — Какой сейчас год?

— Две тысячи двадцать третий? — опасливо спрашиваю я.

— А если подумать?

— Ну, если и не девяносто девятый, тогда восьмидесятый. Начало июля, скоро Олимпиада. Сто процентов.

— Ну вот, так-то оно лучше. А звать вас как?

— Брагин Егор Андреевич, — отвечаю я. — Двадцать пятого января тысяча девятьсот шестьдесят третьего.

— Хорошо. Я ваш врач. Краснов Игорь Александрович. Я вас прооперировал. У вас пулевое сквозное проникающее ранение правой половины груди с повреждением лёгкого. На ваше счастье, рёбра, ключица и лопатка целы. И лёгкое едва задето.

Блин, слово в слово, как тогда. Видать от переломных точек в судьбе не уйти, хоть тресни.

— Пневмоторакс? — спрашиваю я.

Он внимательно, чуть прищурившись, смотрит на меня, прежде чем ответить и отрицательно качает головой.

— Нет. Операция прошла хорошо. Мы вас даже не стали в реанимации долго держать. Так что жить будете, но поваляться в больничке придётся.

— Сколько? — хмурюсь я, хотя уже и сам знаю.

— Пока не могу сказать. Но готовьтесь минимально на месяц, потом дома ещё недели четыре и реабилитация.

Год у меня эта рана пустяковая отняла. Ну, в прошлый раз то есть.

— Плохо. Работать же надо. И в ВУЗ поступать…

— Ну что ж поделать. Пуля дура, как известно, а жизнь-то она важнее, как думаете, молодой человек?

— Не знаю, Игорь Александрович, делайте, что хотите, но чтобы завтра я был здоров и готов к выписке. Некогда мне здесь у вас бока пролёживать.

Доктор Краснов округляет глаза.

— Простите, пошутил, — говорю я, морщась от боли.

— Хорошо, конечно, что вы шутите, а не рыдаете. Да-с… Хорошо. Мы поняли, что вы умеете и любите шутить. А теперь, Егор Андреевич, давайте делом займёмся. А дело у нас общее — ваше здоровье. У вас сегодня посетители будут. Я категорически против, ведь вам покой нужен, сон и положительные эмоции. В общем, давайте сразу договоримся, главная наша задача — это ваше скорейшее выздоровление. Поэтому прошу строго и неукоснительно выполнять все рекомендации и назначения врачей. Безо всяких шуток. Договорились?

Мне очень хочется узнать, что же случилось в лесу и как я сюда попал, но спрашивать у врача — идея так себе. Да он, скорее всего, подробностей и не знает.

— Да, — соглашаюсь я. — А кто там ко мне пришёл, что за посетители?

— О-очень важные особы, — усмехается он. Сейчас сами увидите. Если утомитесь, сразу прекращайте все разговоры и закрывайте глаза. Ваши гости предупреждены и отнесутся к этому делу с пониманием.

— А мне точно надо с ними встречаться? — спрашиваю я. — Может, до лучших времён отложить?

Не очень-то мне хотелось бы увидеть Кота или Ферика. Хрен его знает, что там произошло. Нет, ну то, что Кот меня подстрелил, это, пожалуй, ясно. Но он бы вряд ли мне скорую помощь вызвал. Тем не менее, я в больнице. И всё ещё в теле Егора Брагина, судя по всему.

— Боюсь, — разводит руками Краснов, — выбора у вас нет. Так же, как и у меня, впрочем. Ну ладно, не буду вам мешать. Если что-то будет нужно, вот кнопка на тумбочке. Протяните руку и позвоните.

— И кто придёт?

— Дежурная медсестра немедленно к вам придёт, — поясняет Краснов. — Если будут какие-то жалобы…

— Уже есть, — перебиваю я. — Боль довольно сильная.

— В каком месте? — хмурится доктор.

— Да грудь, собственно… Или плечо, а может, спина. Всё болит…

— Ну да, ну да… — задумывается он. — Давайте подождём немного. Если не пройдёт, увеличим дозу обезболивающего.

— А сразу нельзя увеличить? — уточняю я.

— Понаблюдаем, — повторяет он. — Болеть долго будет, не можем же мы вас всё время на сильнодействующих держать. Так что, постарайтесь привыкать. Оленька, помогите Егору, думаю, катетер можно уже убрать.

Катетер? Охренеть! Точно, чувствую шланг… Краснов уходит, а Оленька наклоняется надо мной.

— Оль, послушай, давай я сам, а?

— Что вы, вы не сможете, я помогу. Да вы не стесняйтесь.

Она отбрасывает одеяло.

— Потерпите, сейчас неприятно будет.

— А-а-а!

Твою ж дивизию!

— Ещё немного. Я аккуратненько.

Я сжимаю зубы. На лбу выступает пот…

— Ну, вот и всё. Больно? Нет, неприятно просто, да?

Ага, не больно, вообще херня… Больно, конечно! Подуй, давай!

— Оль, ну всё, теперь придётся на тебе жениться, если ты мне там не оторвала ничего. А я ведь не собирался так рано.

Она смеётся:

— Егор Андреевич, вам же ещё восемнадцати нет.

— Ну, и я о том же. А ты не можешь меня на «ты» и по имени называть? Тем более, после того, что между нами только что было. Тебе самой-то есть восемнадцать?

— Мне-то есть, ещё как есть. На «ты» вроде как не положено, но если вы так хотите, я попробую. Если хочешь, тогда уже. Сильно болит?

— Да, есть немного, — усмехаюсь я. — И в разных местах, благодаря тебе.

— Ну потерпите пока, а потом Игорь Александрович что-нибудь придумает.

— Если захотите помочиться, воспользуйтесь мочеприёмником. Вот здесь, опустите руку, вот он сбоку висит, как кувшинчик. Если будут другие потребности, нажмите кнопку и я принесу судно.

Она убегает и почти сразу ко мне заходит… Ферик Ферганский. Твою ж дивизию! Со скорбным лицом он подходит к кровати и садится на стул. Блин, вот его, если честно, не очень хочется видеть. Какого хрена он здесь делает? Добивать что ли пришёл? Это сейчас несложно. Отпора практически не будет.

— Вам идёт белый цвет, — хриплю я.

— Хорошо, что шутишь, — серьёзно говорит он и поправляет халат. — Молодец. Если бы не бросился на Пантелея, он бы тебе голову отстрелил. Не растерялся ты, толковый парень. Мы в тебе не ошиблись.

— Какого Пантелея? — не понимаю я. — Это Кота так зовут?

— Да, его… Пантелеем Яковлевичем величают. Не надо было тебя в такую рискованную игру завлекать без предупреждения. Но ты молодец, подыграл правильно, проявил себя. Жалко, конечно, что всё не так пошло.

Жалко ему. Хотели, как лучше, а получилось, как всегда. Спасибо, Виктор Степанович за афоризм. Планировали, значит, так, а пошло эдак. Только, что именно планировали, непонятно пока.

— Это кагэбэшники испортили всё, — продолжает он. — Подкачали. Там по пути авария произошла, и дорога заблокирована была, вот они и замешкались, не смогли сразу прорваться.

— Я, Фархад Шарафович, правда не понимаю пока, что произошло, — хриплю я. — Тем более, что после выстрела уже ничего и не видел. Отключился, как мальчишка. Болевой типа шок, наверное, или что там ещё бывает. Но то, что до этого было, хорошо запомнил.

— Да-да, — часто кивает он. — План был железный. Мне просто… Короче… надо было Кота на Абрама заменить там в некоторых… э-э-э… вопросах… Наши дела такие… запутанные, знаешь…

— Без бутылки не разобрать?

— Точно, — радостно кивает он. — В общем, Кот недостойно вёл себя, плохие вещи делал, и мне его надо было аккуратно убрать, чтоб на меня не подумали, понимаешь… Ну… Понимаешь, да? А тебя я позвал, потому что хотел переговорить с глазу на глаз, а Кот потребовал, чтобы ты на встречу пришёл. Ну ладно, я не стал возражать, у нас же было всё на мази, вот и подумал, что беды не будет. Его же раньше должны были взять. Надо было поинтересоваться, зачем. Он сказал, что посмотреть на тебя хочет, а я и поверил. Про Киргиза он мне не говорил, понятно. Кот плохой человек, его не жалко отдать гэбэшникам… Я знаю, ты сам с ними трёшься…

Он замолкает и, пристально глядя мне в глаза, трёт указательные пальцы, приложив один к другому. Скользит вперёд-назад, вперёд-назад. Гипнотизирует…

— Ты ведь с ними дела имеешь, — продолжает он. — о которых лучше никому не говорить, так что понимаешь, о чём речь, да?

— А почему КГБ? — игнорирую я его вопросы и задаю собственный. — Они что, уголовкой занялись?

Я спрашиваю, но ответом не очень интересуюсь, если честно. Как-то плохеет мне. Плывёт картинка, и глаза закрываются.

— Кот у них по разным статьям серьёзным проходит, но он хитрый, не могут за задницу ухватить, поэтому решили взять за похищение и покушение на убийство, а там уже выколотить из него и остальное. А получилось, что и за убийство. Он же Парашютиста наглухо замочил… Красиво всё так складывалось, но они запоздали. Завязли в аварии, а потом не могли найти место, куда вас отвезли, вертолёт поднимали. В общем, ты из-за них пулю словил.

— Так-то всё зло от них, — слабо улыбаюсь я.

— Вот, правильно. Молодец. Точно сказал. Ты далеко, я думаю, пойдёшь, если правильных людей будешь слушать. Хороший парень. Надеюсь, напоминать, что это всё чисто между нами не нужно, да? Ну и хорошо.

Напоминать не нужно, естественно. Да вот только говорить кому-то об этом или нет я уж сам решать буду.

— Всё хорошо, Фархад Шарафович, не беспокойтесь. Эту пулю рано или поздно всё равно пришлось бы словить.

— Почему это? — удивляется он.

— Ну, типа предсказание. Как у Ахиллеса.

Он смотрит с удивлением.

— Не обращайте внимания, — усмехаюсь я. — После наркоза могу глупости морозить. Можно спросить?

— Ну, давай.

— А что с Цветом теперь будет?

— А что с ним?

— Ну, его же развенчали…

— Ах, это… Нет, это чисто постановка была. Спектакль для Кота. Я же сказал, что Цвета поддержу. Никто его не развенчает, будет жить, как прежде, даже ещё лучше. С тобой вот только неприятность, а Цвет в порядке.

— Так Кот же расскажет…

— Кому он на Лубянке расскажет? Кота считай нет уже. Никто ничего не узнает, всё шито крыто. Он Парашютиста завалил, вот его и взяли. Точка.

— Ну что же, хорошо, — улыбаюсь я. — Я вам благодарен, что вы лично пришли меня навестить. Спасибо.

— О чём ты говоришь! Как мог не прийти? Конечно пришёл. Я тебе гостинцы принёс, но доктора не разрешили пока. Говорят, позже можно будет. Всё в холодильник поставили. Обещали принести, когда можно станет. Халва, пахлава, финики, икра, ну, там посмотришь. Всё самое лучшее.

— Спасибо… А о чём вы хотели поговорить? Ну, тогда, изначально…

— Ну… — он немного мнётся. — Сейчас, наверное, это уже не так… как бы это сказать… своевременно, что ли. Теперь главное поправляться и набираться сил, а дела потом. Потом поговорим.

Блин. Так и знал что отраву свою пихать будет… Сто процентов, хотел дурь свою навялить. И это совсем не айс, а Цвет, боюсь, поведётся. Всё дело завалит…

Голова кружится… Неприятное какое чувство…

— Но с моей стороны, — преодолевая невесомость хриплю я, — всё будет выполняться, все наши договорённости. Ткани мы будем брать, как договорились. Процессы не должны прерываться. Жалко я не успел по «Орбите» порешать, но что-нибудь придумаем…

— Зачем тебе эта дрянь? — удивляется Ферик. — Это разве джинса? Ничего общего ведь.

— Знаю, но нам надо для улучшения показателей выпустить современные модели официально.

— Ну, смотри, надо значит надо. По «Орбите» я тоже могу помочь. Скажи, сколько тебе нужно, и я всё решу, министерство выделит фонды, всё по-белому. Хочешь? Главк-шмавк, все дела.

А вот за это ещё одно спасибо, уважаемый товарищ Матчанов.

— Да, очень хочу, спасибо…

— Не за что, не благодари, дорогой. Ладно, я смотрю ты уже засыпаешь…

— Нет-нет, всё нормально… Фархад Шарафович… не знаю, Айгюль, наверное говорила. Возможно ли на министерство выйти… пищевой…

— Выйдем-выйдем, везде выйдем. А пока отдыхай. Я сегодня уеду, но Айгюль ещё несколько дней побудет. Так что по всем вопросам можешь с ней говорить.

Он встаёт и идёт к двери.

— Выздоравливай.

Ладно, буду… Я проваливаюсь в темноту, а когда открываю глаза вижу Айгюль.

— Ты поспать хочешь? — участливо спрашивает она.

— Что ты, совсем нет…

В туалет я хочу! Писать. В меня безостановочно вливается жидкость, прямо в вену. Надо же ей куда-то выходить…

— Я же вижу… — кивает она.

Здрасьте… Это что, нотки обиды что ли? Ну, ты даёшь, племянница падишаха…

— Ладно, я тогда завтра приду…

Правильно. Приходи завтра. Я снова закрываю глаза…

— Поправляйся…

— Хорошо…

Интересно, можно ли было не словить пулю? В смысле, не в этой конкретной ситуации, а вообще, прожить так, чтобы не словить? Или действительно не сейчас, так потом? Я не сомневаюсь, что шрам будет точно такой же, как у Егора Доброва. Аккуратная дырочка под правой ключицей, маленький лунный кратер. И большая крабовидная туманность на спине у лопатки. Наверное, избежать невозможно… Я нащупываю кувшинчик и засовываю под одеяло. А! Больно! Сука! Разодрали всё катетером своим…

И грудь болит, конечно, но вроде не так сильно, хотя движения правой рукой идут со скрипом и стонами. И сколько мне теперь на таблетосах сидеть придётся? В моё-то время медицина чуть совершеннее была… Да ну, правда? В разворованной разрушенной стране? Ну, ты и сказанул… Глаза закрываются и я проваливаюсь в тёмные облака…

Просыпаюсь, резко открывая глаза и выдыхая, будто выныривая с большой глубины. Или, как от прямого введения адреналина в сердце. Стучит оно как сумасшедшее, как сигнал максимальной опасности. Ощущение, будто лёгкие разрываются. Хватаю воздух и не могу надышаться.

Надо мной кто-то стоит, но я не пойму кто, всё мутное и плохо различимое. Поначалу разбираю лишь светлый силуэт, но проходит пара секунд и дыхание, а за ним и зрение приходит в норму.

— Ну что, Бро, — раздаётся немного хриплый и насмешливый голос. — Думал, что и в этот раз соскочишь, да?

Твою ж дивизию! Слева у постели стоит… Киргиз. Улыбающийся, гладко выбритый и аккуратно причёсанный Киргиз в белом халате. В руке он держит стеклянный шприц с длинной иглой, на кончике которой маленьким бриллиантом сверкает капля.

2. Ставка главнокомандующего

Вот сука, нашёл меня. Да чего тебе надо?

— Спать не могу спокойно, — цедит Киргиз, будто прослушивая мои мысли, — пока ты дышишь, Бро.

Блин, надо было давно завалить его к херам, раз усадить не удалось! Если бы не опасался попортить отношения с Цветом, так и сделал бы, наверное. Возможно… Почему его не схватят менты Печёнкинские? Он ведь как-то даже по стране умудряется перемещаться. Палёные документы сделал, сто про.

— Ну чё, больно тебе? — скалится он. — А мне прям праздник. Но ты не думай, что я такой типа злой.

Он ржёт. Подловил меня, сука. Я как на ладони перед ним и всё что ему сейчас нужно — один даже не особо точный удар. Ему надо просто попасть в мякоть. Да хоть куда-нибудь попасть… Правда, я не знаю, что у него в шприце, но уж точно ничего хорошего… Надо собраться… Собраться… Да соберись ты! Как на зло, в глазах всё плывёт.

— Редиска, в натуре, да? — смеётся Киргиз. — Нет, я не такой. Наоборот, решил позаботиться о тебе. Это обезболивающее, говорят, боли у тебя сильные. Ну вот, сейчас уколем и всё. Ну, подумаешь укол, укололся и пошёл, точняк? Чего? Чего ты зенки-то таращишь? Ссышь что ли? Зря. Я ведь плохого не посоветую.

Выгляжу я, конечно, беззащитно, что не может его не радовать. Капельница, трубки, бинты, синяки под глазами… Скотина. Пришёл, так делай то, ради чего пришёл. Но ему поглумиться надо, покуражиться. Хотя, нет, пусть лучше побалагурит, потянет время.

— Ну-ка, повернись попкой, — гогочет он и резким движением срывает одеяло. — Обоссаться! Ты чё, в платье что ли? Так ты это, ку-ка-реку, выходит? Ну, атас вообще. Слышь позорница, бейцы хоть прикрой, смотреть же стыдно!

Я дёргаюсь и морщусь от боли, инстинктивно сгибаю правую ногу в колене и не могу сдержать стон. Резкое движение выстреливает огнём в плечо.

— Ну ладно, не плачь. Куда тыкать-то? Может тебе в брюхо засандалить, а? Или прямо в глаз… Хочешь?

Он стоит, примеряясь. Шприц у него в левой, а правую держит наготове, чтобы подавить мои слабые попытки сопротивляться — придержать руки, шибануть по лицу, схватить за горло.

— Что в шприце? — спрашиваю я, едва разлепляя губы.

— Не ссы, тебе понравится, — отвечает он, не поворачиваясь.

— Уже нравится, — хриплю я.

— Чего? — удивлённо переспрашивает он и обращает голову в мою сторону, тревожно вглядываясь в глаза.

Пытаешься понять, что у меня на уме? А вот что. Он переключает внимание лишь на мгновение, но этого короткого мига мне хватает, чтобы, собрав волю и силы, все что имеются в моём распоряжении, нанести короткий удар. Вкладываю в него всё, что есть, всё, что имею. А имею не так уж и много, на самом деле…

Правой ногой, резко, с места, превратившись в выстреливающую пружину, в катапульту, в молнию, практически в Брюса Ли, я бью его по левой кисти со шприцом и ору. Ору, как медведь, выдавливающий из себя чопик после зимней спячки, как слон и обезьяна-ревун. Думаю, мой крик с лёгкостью перекрыл бы все трубы Иерихона. Ору от боли.

И она как бы исчезает, перевалив за максимум. Шприц вылетает из руки, а лицо Киргиза становится изумлённым, как у ребёнка в цирке. Чтобы добавить удивления, я тут же резко бью его по голове, впрочем, он успевает прийти в себя и среагировать, поэтому удар приходится вскользь.

Из коридора доносится топот, и Киргизу приходится признать, что его план оказывается полностью проваленным. А не надо было, как в дурацком кино, чесать языком перед тем, как сделать дело. Шанс у него реально был, но она сам его профукал. Так что следующий ход за мной.

Быстро сориентировавшись, он подскакивает к двери и, выбегая из палаты, кричит:

— Пациенту плохо! Скорее!

Тут уже появляется дежурный врач с медсестрой. Рассмотреть её не успеваю, замечаю только, что это не Оленька и прикрываю глаза.

— Срочно каталку, — командует врач.

Дышать становится трудно, повязка набухает и делается красной, голова кружится… Я отключаюсь…

А потом включаюсь. И снова вижу солнечный свет, белые стены и человека в белом халате. Кто же это… Выглядит знакомо… Это же де Ниро. Нет, не тот, не Роберт, а Леонид. Леонид Юрьевич Злобин, полковник КГБ. Большая шишка с Лубянки. Точно.

— Ну, здравствуй, Егор, — кивает он.

— Здравствуйте, Леонид Юрьевич. Присаживайтесь. Какими судьбами в наших краях?

Он усмехается, берёт стул и придвигает поближе.

— Судьбы у нас, похоже, переплетаются. Второй раз, как-никак, встречаемся. Разговаривать можешь?

— С вами — всегда.

— Молодец, — снова усмехается он. Ну, давай, поговорим. Тебе ничего не надо? Медсестру не позвать?

— Нет, не надо, — отвечаю я, чуть крутнув головой.

— Хорошо. Ну, рассказывай, кто приходил?

— Киргиз.

— Вот же неугомонный. Он к нашей епархии не относится, конечно, но я справки навёл. Мелкая сошка. Почему зуб на тебя имеет?

— Собаку ему свою не отдал. Он украл, а я забрал. С этого всё и началось. Потом напал на девушку мою, послал отморозков…

— Отморозков?

— Ну, да. Не знаю, хотел ли он уже тогда меня грохнуть, но заварушка была. Пришлось его ещё и рублём наказать и милиции сдать.

— Есть за что злиться, да?

— Есть. Он в меня стрелял потом, но убил свою сестру двоюродную. Так что отношения у нас, как вы понимаете, сейчас испытывают определённый кризис.

Злобин хмыкает.

— А что в шприце было? — спрашиваю я. — «Новичок»?

— Какой ещё новичок?

— Это я так, — усмехаюсь я, — не обращайте внимания, мысли скачут после наркозов.

— Что было в шприце, разбираются наши специалисты, пока не знаю, экспертиза не готова ещё. Скорее всего яд какой-то. Посмотрим. М-да… Интересный ты юноша, Егор. Только школу закончил, а уже возглавил комсомольскую организацию целой фабрики, в передрягах вон скольких побывать успел. Людей интересных знаешь, даже сам Матчанов тебя навещает, а?

— И даже сам Злобин, — соглашаюсь я. — Что уж там Ферик Ферганский.

— Ты Ферика-то не принижай, он человек важный, со связями. Так что?

— Что? В каком смысле «что»?

— Как такое получается? У твоих сверстников ещё сопли под носом, да детство в жопе, а ты уже вон, какими делами занимаешься — от Прибалтики до Узбекистана. Как так? Все с тобой дело хотят иметь — и партийцы, и комсомольцы, и блатные, и менты. И даже «контора». Что ты за гусь такой?

— Лапчатый, — серьёзно отвечаю я. — И харизматичный. Женщины устоять не могут.

— Так и мужики тоже. Надо за тобой приглядывать.

— Ага, держитесь меня, со мной не пропадёте.

Он улыбается:

— От скромности точно не умрёшь. Ладно. По поводу инцидента в лесу. Там тебя наш опер дожидается, сейчас сюда придёт. Вопросы будет задавать. У нас же дело официальное заведено, поэтому нужно всё чётко оформить. Ты всего не рассказывай, хорошо? Скажи, что в Москву приехал в командировку по направлению от горкома. С Цветом познакомился в пути, кто он и что не знаешь. Сказал, что работает на химкомбинате. Он пригласил в ресторан, ты согласился. Пришли, а там, грабители с пистолетами. Ты не растерялся, хотел вызвать милицию, но тебя схватили и запихали в машину.

Он подробно меня инструктирует, что и как говорить оперу, касается всех нюансов и деталей, пытается предусмотреть все возможные нестыковки. Я даже уставать начинаю.

— В общем, ничего и никого не знаешь, — заканчивает он. — Я не хочу тебя полностью засвечивать. Хочу с тобой более неформальные отношения поддерживать.

— Как с секретным сотрудником?

— Ну, зачем, просто, как с интересным человеком. Мы тебе, кстати, в этот раз ещё и награду дадим.

— Уже обещали как-то, — усмехаюсь я.

— Обещали, значит получишь. Я похлопочу. Орденов не обещаю, но, что бы ни было, для карьеры общественного деятеля пригодится.

— Я ж сказал, что я не гордый, я согласен на медаль, — со смехом цитирую я Твардовского.

— Ну, и молодец. Сейчас приглашу сотрудника. Всё запомнил?

* * *

Начинается однообразие больничных будней, время от времени расцвечиваемых новыми встречами. Киргиз, полагаю, сюда уже не сунется, но о том, как его достать и обезвредить подумать стоит, благо, время есть.

— А это точно он был? — хмурится Цвет, тоже посетивший меня.

— Ну, мне же в грудь выстрелили, а не в глаза. Я что, по-твоему, Киргиза не узнаю? Естественно, это был он, вне всяких сомнений. Блин, да он тебя самого был готов заколбасить тогда в «Волне», а ты всё с ним, как с младенцем носишься. Кот, возможно, тебе тоже его привет хотел передать. Надо решать с ним, короче.

— Смотрите, какой решала. Я что, должен слово своё нарушить? Я ему обещал! При тебе, кстати.

— Тише, пожалуйста, Даниила Григорьевича разбудишь, — шепчу я.

— Да я не сплю, не сплю, ребята. Вы мне не мешаете.

— Бл*дь, — одними губами произносит Цвет.

Даниил Григорьевич Скударнов, боевой офицер, генерал-майор, мотострелок, афганец, с осколочным в бедро, уже второй день соседствует со мной в палате. Ранение серьёзное, не то, что у меня, но держится молодцом. Колонна попала в засаду. Сначала лежал в Ташкенте, сюда привезли на повторную операцию.

— Можешь выйти? — семафорит Цвет и добавляет громко. — Ладно, пойду, пора мне уже.

Я киваю и кряхтя, кое-как сползаю со своего ложа.

— Пойдём уж, провожу.

Мне вставать пока не разрешают, но я это дело практикую потихоньку. Тенью выползаю в коридор и приседаю на край широкого подоконника.

— Короче, Бро. Пока я с ним не поговорю, ничего не делать. Ты понял? Это брат мой.

Ну, ёлки, детский сад прямо. Нашёл брата… Блин, сентиментальный бандит. Сколько только на моей памяти народу завалил, а тут родственные чувства…

— Так брат твой меня конкретно урыть пытается, ничего? Ты тогда реши с ним как-то.

— Решу, — зло бросает Цвет. — Не менжуйся и не ссы. Я сказал, пока не поговорю, ничего не делай.

Ну, это уж вряд ли. Извини, но ждать уже не резон. Похоже, он прям цель себе поставил разделаться со мной.

— Я тебя услышал, — отвечаю я, ставя его в тупик этой формулировкой. — Ты всё, кстати, отбился от оперов гэбэшных?

— Да вроде.

— Не будут больше дёргать?

— Не должны… Ладно, короче, Бро, бывай. Лечись тут и возвращайся. Пошёл я. У меня вечером самолёт.

— Погоди. Там же сейчас по ЛВЗ надо решать срочняком. Думаю, пока мы тут рамсим-тусим, Печёнкин там поляну перекраивает. Ты, пожалуйста, бывшим Звездочётовским мозги вправь, чтоб тихо сидели.

— Ладно.

— А ты с Фериком разговаривал?

Цвет кивает.

— Ну, и? — спрашиваю я.

— Чего?

— Дурь впаривал?

— А тебе-то что за дело? — вскидывается он. — Тебя никак не касаются дела наши.

— Блин, это всех коснётся, если что. Не влезай ты в эту хрень.

— Слышь, Бро, — он замолкает, грозно сверкая глазами, и гоняя желваки. — Харэ короче. Мы друг друга услышали, так ты сказал? Ну и всё.

— Зимбабве золото возьмёт в женском хоккее на траве.

— Чего? — не понимает Цвет.

— Чуйка у меня. Сделай ставку нормальную, там же сейчас дела оживятся, Олимпиада, как-никак. За меня тоже поставь, идёт?

— Посмотрим, — хмыкает он и, повернувшись, идёт по длинному больничному коридору, а навстречу ему бежит Оленька.

Бежит она, разумеется, ко мне, и её огромные широко распахнутые глаза, я вижу даже отсюда, со своего подоконника.

— Егор! Да что же это такое! Если Игорь Александрович увидит, тебе не поздоровится! Немедленно в постель!

— Да, Оля, залежался, вот и решил пройтись. Хотел в туалет сходить нормально, а тут товарищ пришёл. Сейчас сбегаю и лягу.

— Немедленно, Егор, немедленно! — волнуется она. — У меня из-за тебя неприятности будут.

Симпатично волнуется. Глазки горят, щёчки розовеют, белокурая прядка выбивается из-под колпака. А пахнет от неё, я уже заметил, не карболкой там какой-нибудь, а карамельками. Девчонка ещё совсем. Собирается в медицинский поступать на следующий год.

— Что за шум, а драки нет? — раздаётся знакомый голос.

Я поворачиваю голову. Ба, Куренков, собственной персоной. У меня тут не больница, а ставка главнокомандующего, не меньше. Правда в руке он держит не папку с докладами, а авоську с апельсинами. Роскошь какая.

— Беспорядки нарушаешь, а Егор Андреич? — с немного напряжённой улыбкой спрашивает он.

— Совсем капельку, — в ответ улыбаюсь я. — Водку же не пьянствую.

— Этого ещё не хватало! — кипятится Оленька. — Давай, Егор, не доводи до беды.

— Так у меня здесь переговорный пункт для конфиденциальных разговоров. У вас, товарищ подполковник, разговор конфиденциальный?

— Более чем, — кивает Куренков.

— Ну вот, что нам остаётся делать? Оля, не сердись. Пять минуточек ещё постою здесь, а потом Роман Александрович меня проводит.

— Так, всё, я пошла за Красновым, — говорит Оленька и уходит, всем своим видом, энергичной походкой и цоканьем каблучков демонстрируя твёрдые намерения привести меня в чувство и уложить в постель, так или иначе.

Лучше бы иначе, конечно, но я пока не готов к этому, хотя, если только осторожненько.

— Сколько соседей в палате? — спрашивает Куренков.

— Один. Зато целый генерал и афганец. Боевое ранение. Поэтому, если есть, что обсудить, давайте сейчас, а то чую, доктор прибежит и распатронит нас здесь.

— Понятно. Да, есть момент один. Про здоровье тогда чуть позже расскажешь, а сейчас про Печёнкина. Какого хрена, Егор? Это ведь ты его надоумил, да?

— О чём?

— О том, что Евстратова надо брать и что он без надзора сейчас. Короче, ты Печёнкина на ЛВЗ запустил?

— А что он сделал?

— Бл*дь! Егор, ты не финти! Ты его надоумил?

— Да что такое-то?

— Да то, что он ох***шая морда, лезет, куда не следует. Нас начал прижимать. Ворвался, как смерч, всё там разрушает, все «производственные», так сказать, связи и порядок действий.

— Ну, Роман Александрович, у нас же с вами не было никаких договорённостей по ЛВЗ, обязательств я никаких не нарушил. Мне очень надо было, чтобы он туда зашёл и занял определённый сегмент. Это в конце концов всем нам на пользу пойдёт, вот увидите.

— Не вижу я никакой пользы, — раздражённо бросает Куренков. — Вред один. Какого хрена, а? Почему со мной не посоветовался? Зачем тебе это надо было, ты можешь мне сказать? Что тебе вообще в голову взбрело? Головокружение от успехов, мать твою?! Не слишком ли высоко взлетел?!

— Это что ещё такое? — сердито спрашивает доктор Краснов, приближаясь к нам. — Крик, ругань, самовольное оставление кровати. Брагин, это как понимать? Вам что запретить посещения? Придётся так и поступить, а то мне же больше нечем заниматься, как бегать пациентов уговаривать. А вы, товарищ, как вам не стыдно, кричите в больнице. Пациенту нужны благоприятные эмоции. Знаете что, уходите-ка вы отсюда, да поскорее.

— Нет-нет, — возражаю я. — Это всё моя вина. Мой посетитель просто меня журил за то, что я с койки встал, хотя мне нельзя. Простите, я уже возвращаюсь. Роман Александрович мне поможет, не беспокойтесь.

Краснов высказывает всё, что думает обо мне, о моём эгоизме, о безответственности и о том, что я своим поведением отдаляю момент выписки, в то время как сотни нуждающихся ждут своей очереди, чтобы попасть в эту исключительную больницу.

Приходится возвращаться.

— Ну прости, погорячился, — сердито говорит Куренков. — Сейчас не будем об этом, но разговор не окончен.

— Роман Александрович, — говорю я, останавливаясь перед палатой. — Вы посмотрите сами, это же отлично, что он туда зайдёт. Главное, чтобы в границах оставался. Я ему сообщу, что если он перейдёт границы, поддержки сверху не будет и он останется ни с чем. Он хоть и скотина, но поймёт. Бабки он любит. Но мы с вами благодаря этому всему делу его крепко возьмём за яички, понимаете? Это не игра в подпольном казино, о чём и так все знают. Это конкретный рычаг. Вам что, карманный начальник УВД не нужен?

— Ты из меня идиота-то не делай. Он ведь тоже меня за яички возьмёт.

Ну да, правильно, дядя Рома, мне это и надо вообще-то.

— Ну, расследование рано или поздно он бы всё равно провёл, Евстратов бы с минуты на минуту облажался в любом случае…

— Нет, — чеканит Роман. — Если бы мы сами расследование устроили, ничего этого и в помине бы не было.

— Да только вы официально не можете этого сделать. Они строю ведь не угрожают, они за строй наш горло кому хотите перегрызут.

— Не знаю, Егор, очень сильно ты меня огорчил. Очень сильно. Больше подобные шаги без консультаций не совершай, понял?

— Хорошо, Роман Александрович, вы правы, а я был неправ, погорячился, надо было с вами все детали обсудить, — соглашаюсь я и открываю дверь, чтобы завершить этот разговор. — Но я уверен, вы ещё оцените мою прозорливость. — Разрешите войти, товарищ генерал? Знакомьтесь это мой наставник, старший товарищ и друг, Роман Александрович Куренков. А это — боевой офицер, раненый герой Афгана, Даниил Григорьевич Скударнов.

— Очень приятно.

Беседа сразу сворачивает в сторону трёпа «ни о чём» и «скорее поправляйтесь», и вскоре Куренков откланивается.

— Валентина тебе привет передаёт, — говорит он прощаясь, — и пожелания скорейшего выздоровления. И открытку.

Он перекладывает авоську в другую руку и достаёт конверт.

— Спасибо большое. Вы ей от меня тоже привет передавайте.

— Передам, обязательно. Ну, будьте здоровы.

И он разворачивается к двери.

— А апельсины?

— Что?

— Апельсины, — улыбаюсь я, — не мне выходит?

— Ах, ёлки! Ну конечно, забыл совсем. Ты с этими своими решениями меня из равновесия вывел, я даже про гостинцы не вспомнил. Держи. Всё, теперь точно пошёл.

— Интересный ты парень, Егор, — заявляет генерал, когда Куренков уходит. — Вроде салага совсем, а к тебе все идут, как к товарищу Сталину прямо. Взрослые дяди, ведут с тобой взрослые речи, советуются даже. Ты кто, сын Брежнева?

— Нет, Юрий Леонидович, насколько я знаю, сейчас работает первым замом министра внешней торговли.

— Ну вот и про него-то ты знаешь. Что же ты за фрукт?

Ага, и про Афган кое-что слыхал, но всего не расскажешь.

— Нормальный, советский фрукт, сын своего времени, — улыбаюсь я. — Хотел, между прочим, добровольцем идти, интернациональный долг исполнять, но видите, заминка вышла. Теперь только на вашу протекцию вся надежда.

— Да уж, теперь, может и не возьмут, — сочувственно отвечает он и его загорелое морщинистое лицо становится задумчивым. — Тут не знаю, возьмут ли меня самого обратно… Так-то брат… А с Юрой Брежневым я, кстати лично знаком. Отличный мужик. Замечательный.

Его совершенно лысая голова покоится на мягкой подушке, а руки лежат ровно вдоль тела. Он вроде лежит, а впечатление такое, будто на плацу стоит.

— Ну что, попало? — заглядывает Оленька. — Будешь знать, как в самоволки бегать.

— Буду.

— Даниил Григорьевич, — переключается она на генерала, — я вам лекарства несу.

Генерал мужественно выпивает гадкие, судя по выражению его лица микстуры и Оленька снова переносит внимание на меня.

— Теперь ты, Егор. Поворачивайся на левый бок.

— Эй ты, недострелённый, давай-ка на укол, — посмеивается генерал.

— На-ка вот, счастье моё, апельсин съешь, — протягиваю я Оле оранжевый бугристый шар.

— Ого, красота какая, но ты мне зубы-то не заговаривай, сначала укол. Поворачивайся. Осторожнее, погоди, держись за меня, обхватывай рукой. Тише-тише. Эй! Ты куда полез! Ну-ка! Убери руку, сказала!

— Ой, прости, это я случайно, — смеюсь я.

— Случайно! Нахал! Я ему помогаю тут, а он! Бессовестный.

— Ну, это как водится, — раздаётся строгий женский голос. — Это же Брагин, а он по-другому не умеет? Да, Егор?

Неужели? Быть не может. Я аккуратно отодвигаю Олю в сторонку и вижу обладательницу строгого голоса. И строгого взгляда. И вызывающе-элегантной внешности. Просто королева, правда в данный момент снежная.

На пороге моей палаты стоит Ира Новицкая, собственной персоной, и мечет громы и молнии.

3. Возвращение

Вот это неожиданность. Сюрприз так сюрприз. Я прикрываю глаза рукой, словно закрываюсь от ослепительного источника. Такой красоты никакое зрение не выдержит.

— О… — шепчу я. — О, Ирина…

— Паяц, — беззлобно, но и без улыбки констатирует она и подходит ближе. — Вы что тут, инъекцию делаете.

«Ну, подумаешь, укол! Укололся и пошёл», — всплывают в памяти строчки из Михалкова в особо художественной интерпретации Кота.

— Можно я ему поставлю? — спрашивает Новицкая, тяжело глядя на Оленьку. — Я шлепком умею. Он даже не ойкнет у меня.

Она осматривает бедную медсестричку, как лошадь на базаре, ту аж в краску бросает.

— Что вы, — лепечет она, — нам шлепком категорически запрещают. Да и вообще, не положено. Я сама.

Она подходит ко мне с тыла и массирует мне зад спиртовой ваткой.

— Расслабьтесь, пожалуйста, Егор Андреевич, — переходит она на «вы», включая режим самосохранения.

Я, конечно пытаюсь, но полностью расслабиться в ожидании прокола филейных частей, не могу. Никогда не мог, а сейчас ещё и Ирка взглядом прожигает, как гиперболоидом. Вздрагиваю, всем телом и даже чуть морщусь, от того, что это вздрагивание отзывается маленьким электрическим ударом в плече.

Ирина изгибает уголки губ в ухмылочке. Как у неё это получается? Вроде баба, как баба, даже вот будто издевается, да только от этой ухмылки меня всего пробирает, хочется вскочить и схватить её в охапку. Вот, учись, Оленька, у прирождённых королев. И Оленька, должно быть, понимает масштаб потенциальной конкурентки и учится. Ну, и молодец.

— Ну и как ты тут живёшь, товарищ Егор? — спрашивает она, когда медсестра выходит из палаты. — Девок щупаешь?

— Ириша, ну как ты можешь такое говорить! — возмущаюсь я. — Вот Даниил Григорьевич не даст соврать. Я ему тобой все уши прожужжал.

— Здравствуйте, барышня, — улыбается генерал, подыгрывая мне. — Вы значит и есть та самая Ирина? Только о вас и говорит. Даже в бреду.

Она хмурится, берёт стул и присаживается, закидывая ногу на ногу, почти как в «Основном инстинкте». Только она несравненно лучше, чем какая-то Шерон Стоун.

— Я без подробностей, честное слово, — едва сдерживая смех, продолжаю я.

Смех из меня рвётся не из-за этих шуточек, а потому что меня переполняет радость. Я действительно очень рад её видеть.

— Так, прекрати уже свой цирк дурацкий. Я же тебя насквозь вижу, Брагин, — говорит она и перекладывает ногу. — Достукался, значит, доигрался в суперагента, или в кого ты там играешь обычно?

— Какая же это игра? Ты же видишь, враги стреляли, грудь пробили, пуля всего в двадцати сантиметрах от сердца прошла, едва жив остался. Мне, между прочим, медаль обещали серебряную.

— А золотую кому? Стрелку, что тебя не дострелил?

— Нет, ну зачем… Стрелок уже в тюрьме, а медаль может и не серебряная, но точно посеребрённая. За отличную службу по охране общественного порядка… Или как-то так. Так что готовь мне место, пойду к тебе замом. С медалью.

— Нос у тебя, Егорка не дорос ещё. Рассказывай давай, куда вляпался.

— Да, случайно зацепило. Не в том месте не в то время оказался… Ты знаешь что… Помоги-ка мне на спину перевернуться.

— Не в том месте, — она качает головой и, поднявшись со стула, наклоняется надо мной.

— Только с рукой осторожнее, с правой.

Она аккуратно просовывает свою руку и вдруг прижимается и нежно меня обнимает.

— Я скучала, — тихонько шепчет прямо в ухо.

— Я тоже, — шепчу я в ответ, а у самого по коже огонь проносится, электрический импульс, заставляющий дыбом встать каждую даже самую маленькую волосинку.

— Ладно, — говорит Ирина высвобождаясь из объятий и возвращаясь на стул. — Слушай. Планы меняются. ВССО не будет.

— Почему? — хмурю я брови. — Я уже работу планировать начал.

— Ну, можешь сходить в штаб и поделиться своими идеями, ребята будут благодарны. Но самому тебе сейчас какие стройотряды?

— Блин… Я уже несколько объектов подыскал в Узбекистане. И это же ещё на следующий год, успею поправиться.

— Я смотрю, прямо любимая республика у тебя Узбекистан в последнее время.

— Нет, пока любимая республика — это Латвия, потому что, мы вместе туда…

— Прекращай эти дела, — строго говорит Ирина, бросая быстрый взгляд на соседнюю койку, туда, где генерал читает газету, пытаясь не слушать наши разговоры.

— Короче, ВССО отменяется.

— А ты-то? Всё по плану?

— Да, по плану. Я сейчас ездила… на новое место работы, там всё подтверждено. Так что в этой части мой план действует. Через месяц примерно или, может, чуть позже поеду. Но на моё место придёт твоя широкозадая подруга, поэтому соответственно в штабе ВССО вакансий не появится.

— Как так? — удивляюсь я. — Ты же сказала, что ей рано ещё.

— Да, сказала, потому что так думала. И сейчас думаю точно так же, но товарищ Ефим хочет, чтобы всё пошло по-другому. Ну, и не только он. В общем, если в ближайшее время ничего не изменится, будет вот так. Тебя на её место, разумеется, никто рассматривать не будет, но у тебя и так место хорошее, равнозначное, между прочим, месту первого секретаря райкома.

— Ну, нет. У нас организация маленькая, куценькая. Но мне, раз со стройотрядами глухо пока, другого и не нужно. И там хорошо.

— Ну ещё бы, одни девки вокруг.

— Ну, уж ты скажешь, а наладчики, а руководство?

— Хорошо-хорошо, убедил. В общем, перспективы такие, спокойно лечись, выздоравливай, и выходи на работу. Дел у тебя много. Алёшина, конечно, девка толковая, справляется в твоё отсутствие, но зам есть зам. У вас проверка закончилась, кстати.

— Ну и как там, кто кого — «Комсомольский прожектор» или директор?

— Нарушений не выявлено. Но этот майор сам подозрительный тип, так что ты когда вернёшься изучи доклады с результатами проверки.

— Хорошо, изучу.

— Может, покажешь кому-то.

— Лады, — киваю я.

— Ну, вот и всё, что хотела сказать тебе о делах.

— А я вот тоже хотел с тобой поговорить о деле.

— Да ну?

— Ага. Есть у нас с ребятами идея одна. Если получится, можно будет её масштабировать сначала на область, а потом и на союз замахнуться. Если успеешь до своего назначения, войдёшь в анналы, как первопроходец. Тема огонь, хорошая очень.

— Масштабировать, — пробует она словечко на вкус. — Ладно, выкладывай. Идея не секретная?

— Нет, не секретная, наоборот, мнение боевого генерала мне не повредит.

Ира при известии о боевом генерале чуть приподнимает брови.

— Короче, — начинаю я. — Я занимаюсь в секции самбо. Тренер у нас офицер, много чего повидал и Родину-мать любить умеет. Он воевал в Анголе, а сейчас у нас в училище связи преподаёт.

— В какой ещё Анголе? — хмурится Новицкая.

— Да? — оживляется Скударнов. — Как фамилия?

— Майор Скачков Виталий Тимурович.

— Нет… — чуть подумав, произносит он. — Не припоминаю. А в каком году воевал, не знаешь?

— К сожалению не знаю. Могу у отца уточнить, он тоже Анголу прошёл, получил ранение, орденом кубинским награждён. Сейчас также в училище работает. Я через отца, собственно и познакомился со Скачковым.

— Брагин?

— Брагин.

Новицкая молчит, не перебивает.

— Нет, не знаю, не пересекались, наверное. Ладно, прости, что влез. Продолжай.

— Да. Без проблем. Так вот, мне с тренером повезло, он отличный наставник, не просто учит броски делать, но много рассказывает об армии, пацанам мозги вправляет, в общем, ведёт большую и нужную работу. Можно сказать, на общественных началах, исключительно по зову сердца. Вот и смотри. Идея такая. Я хочу под эгидой горкома ВЛКСМ создать военно-патриотический отряд. Суть в чём? Надо не просто спортом заниматься и пацанов приёмам обучать, надо им основы военного дела давать, учить с оружием обращаться и вкладывать правильные мысли в голову. Чтобы ещё и идейно-патриотическая составляющая была, ферштейн? Но привлекать надо не алкашей-военруков, а тех, кто прошёл через огонь современной войны.

— Это что значит? — уточняет Новицкая и опять хмурится.

— Ветеранов Афгана брать, Анголы той же, на примере показывать величие Руси-матушки. Ты понимаешь, какая это бомба? Тебе же цены в ЦК не будет. Сейчас столько пойдёт спецов из Афгана.

— Какого ещё Афгана?! — строго чеканит Ирина. — Ты голосов наслушался вражеских?

— Ну, Ир, ты что, как ребёнок? Скоро никто не будет стесняться того, что мы интернациональный долг выполняем, потому что скрывать невозможно станет. Сейчас-то уже в Ташкенте все госпитали забиты, а мы ещё, знаешь ли, только в начале войны. Там лет на десять не меньше. Да вон у Даниила Григорьевича спроси. Он там ранение получил.

— Распространяться об этом особо не стоит, — крякает генерал, — но, я вижу, дама вы серьёзная. Да, думаю, Егор дело говорит. Знаете, какие сейчас новобранцы приходят, хоть в Афганистан, хоть куда? Барахло одно. А вот такая подготовка для подростков была бы очень хорошим делом. Чтобы не по улицам шатались, а готовились Родину защищать. Это ведь, не только полезно, но и увлекательно.

— Главное, — продолжаю я, — не забюрократизировать это всё на корню, не превратить в унылую обязаловку. Пацанам должно быть интересно. Повторю, основа всего этого — боевые единоборства, военная и идейная подготовка. Мы тебе таких бойцов наклепаем, весь мир завидовать будет. Надо только с умом подойти. Форму мы крутую можем сделать — у нас же на фабрике сошьём. Программу придумаем, от желающих отбою не будет. А тебе благодарность от всего советского народа.

— Да иди ты со своей благодарностью, — фыркает Ирина. — Можно подумать, я только ради выгоды что-то делаю. Времени нет. Вот если ты сам этим займёшься — пожалуйста. Поддержку я окажу. Ну, и с толстожопой своей, наверное, договориться сумеешь. Папеньку её подключишь. Он тебе и оружие достанет.

— Поговори с Ефимом, пожалуйста. И в обкоме пусть благословят.

— Поговорю, — кивает она, — если не забуду. Удивил ты меня, Егор. Удивил. Слишком зрелые мысли. Я бы не удивилась, если бы ты какие-нибудь женские батальоны пробивал, а такие вот предложения у тебя…

— Ир, ну ты хорош подкалывать. Я с этой медсестрой вообще ни-ни. Я тебе что, на всё что шевелится, бросаюсь?

— Это, конечно, не моё дело, но, думаю да, — пожимает она плечами и, протянув руку, берёт с тумбочки конверт. — Письма от поклонниц?

Я ничего не отвечаю, лишь головой покачиваю. А она беззастенчиво извлекает из конверта открытку и пробегает глазами, а потом читает вслух, цитирует:

— Хм… Милый Егор… Милый… Ты милый, оказывается… скорейшего выздоровления… ага… так, это не интересно… это личное… угу… а, вот… обнимаю, твоя… твоя, да? Твоя широкозадая красавица!

Капец.

— Ира, прекрати, ты прекрасно знаешь, что с Валентиной у меня сугубо рабочие отношения.

— Да нет-нет, я что, я ничего, моё дело маленькое, — говорит она как бы глядя со стороны, отстранённо, но глаза её показывают, что дело её совсем даже не маленькое, а можно даже сказать огромное. — Любопытно просто, как ты всё успеваешь. Ещё и военно-патриотическое движение. Гигант мысли, отец русской демократии, да? Ну так пусть твоему гигантскому мозгу помогает чья-то гигантская жопа, а у меня и других дел хватает. Думаю это будет справедливо.

— Ира, это будет совершенно несправедливо. Ты пользуешься моим положением инвалида, иначе я бы тебе задал жару.

— Ладно, дорогой товарищ, выздоравливай, — говорит она, поднимаясь. — Апельсины, я смотрю, у тебя уже есть, от Валюши небось, вот держи черешню. Ешь и укрепляй тело, и дух, конечно тоже. Дел у тебя невпроворот будет после возвращения. До свидания Даниил Григорьевич, поправляйтесь поскорее.

— Спасибо, Ирина, было очень приятно с вами познакомиться. Надеюсь увидеть вас ещё.

Она кивает и подходит к двери. Но, как известно, беда никогда не приходит одна. Дверь открывается и в неё входит… Айгюль. Ну, конечно, вот именно сейчас ей и надо было зайти. На миг обе девушки замирают и сканируют друг друга холодными взглядами, при этом обе улыбаются. Не слишком, впрочем, приветливо.

Новицкая, мгновенно рассмотрев соперницу, оборачивается в пол-оборота и, подняв брови, качает головой. Молча и многозначительно.

— Простите, — холодно говорит она Айгюль и, проскользнув мимо, выходит из палаты.

Айгюль пожимает плечами и подходит ко мне, наклоняется и нежно целует в губы. Провалиться мне на месте. Генерал, прикрываясь газетой, откровенно ржёт. Надо с этим делом как-то завязывать.

— Скучал? — шепчет она.

— Конечно скучал.

— А когда тебе будет можно?

Да вот хрен его знает…

Даниил Григорьевич берёт с тумбочки японский радиоприёмник, привезённый, должно быть, из-за бугра, и деликатно включает музыку, чтобы не слушать наше с Айгюль воркование:

Ах, водевиль, водевиль, водевиль —

Музыка, песни, интриги и танцы,

Пусть простоват и наивен он был,

Пусть он таким и остался…

Где-то это уже, кажется, было…

* * *

Время, сначала текущее мучительно медленно, постепенно ускоряется. Больничное безделье становится обыденным и дни начинают пролетать всё быстрее. Процедуры, посещения и дружеские беседы с генералом Скударновым.

Со временем он привыкает к кругу моего общения и моим визитёрам. Де Ниро, он же Злобин, приходивший ещё пару раз, приезжавший Платоныч, Куренков, Айгюль и Ирина — все они оказывают на моего соседа довольно приятное впечатление.

— Хороший ты парень, — говорит он, — но знаешь что, ты с девками бы поаккуратнее. Доведут они тебя до беды. Ты ещё молодой, понимаю, хочется всего и побольше, но лучше уж выбери одну. Нет, я вижу, они у тебя одна другой лучше, но ты, всё-таки, постарайся.

Может, и постараюсь. Для многих из них я лишь интрижка, лёгкое приятное приключение. Ясно, что ни Айгюль, ни Ирина никогда не свяжут со мной свои жизни. Какое там жизни, они даже не допускают, что о нашей связи может кто-то узнать. С Валей у меня и не предвидится ничего. Рыбкина ушла в автономное плаванье, а Лида и Таня тоже не подходят. Ладно, как-нибудь потом подумаю.

Медсестра Оленька полностью теряет ко мне интерес, заметив, как однажды вечером мы с Айгюль выходим из рентген-кабинета. Да, опять рентген, ничего оригинального. Всё уже было на этом свете и нет ничего нового. Зато разговоры, которые ведёт со мной Айгюль вполне можно назвать свежими и оригинальными.

— Тебе нужно оружие? — спрашивает она. — Автоматы, пистолеты, патроны, гранаты.

Ого…

— Откуда?

Впрочем, что за глупый вопрос, и так ясно, откуда. Оттуда, как сказал бы Семён Семёныч Горбунков. Оттуда, где меня чуть не порезали на куски компактной бензопилой. Из Афгана. Оружие мне, конечно, нужно для моего проекта военно-патриотического ЧВК.

Надеюсь, Ирка, поортачится и согласится помочь. Должна, идея ведь хорошая, почти назревшая. Через год-два такие объединения начнут плодиться повсеместно, а мы предвосхитим события. Попытаемся, по крайней мере. Очень попытаемся…

Новости из дома я получаю регулярно. Печёнкин вгрызается в ЛВЗ, хотя вроде пыл поумерил, отчего Куренков немного успокоился. Заместитель Печёнкина Евстратов сейчас под следствием, что в общем-то вполне безопасно. Кого он может сдать — Каховского и бывшего начальника обл УВД Троекурова? Но их карта и так бита. От Каховского наверняка ниточки наверх тянутся, но он же не дурак их обрывать, глядишь и помогут на зоне бывшие бенефициары его служебных преступлений.

В чём заключается интерес к моей персоне со стороны Злобина я пока не понимаю. Он время от времени приходит просто со мной поговорить. То ли присматривается, то ли что-то вынюхивает, не знаю, но общаться с ним мне интересно. Вот и общаемся…

* * *

— Ну что, Егор, — напутствует меня сосед по палате в день выписки. — Прощай. Даст Бог, свидимся когда-нибудь. Хороший ты парень, я бы тебя ординарцем взял, честное слово, если бы тебя признали годным к строевой и с бабами бы ты остепенился. Ты машину-то водишь?

— Вожу, конечно.

— Ну, и всё. Если что, дай мне знать. Но не раньше чем через полгода, сам понимаешь.

Понимаю, конечно, как не понять…

— Ну, и вы Юрий Платоныч, — говорит он, — будьте здоровы. Всего вам доброго.

Большак приехал за мной, поскольку отпускать меня одного весьма рискованно. А он что, врач? Я не понимаю, честно говоря, но Большаку рад.

— Ну, а вы, Даниил Григорьевич, приезжайте к нам, уж мы вас встретим так, что вам обязательно понравится — охота, баня, рыбалка. Природа у нас просто невероятная.

— Жив буду приеду.

На том и расстаёмся. Мы едем в аэропорт, а генерал остаётся один. Ну, это ненадолго, сегодня же нового соседа подселят.

* * *

— А где Трыня? — спрашиваю я у родителей после объятий, слёз, укоров и счастливого смеха.

Раджа часто дышит, почти хрипит и не отходит от меня ни на шаг, выговаривая на своём собачьем языке за длительное отсутствие. Я не Ай-Болит, но хорошо понимаю, всё что он «говорит».

— Ну, прости, прости, Радж, больше не буду тебя оставлять надолго… Так где Андрюха?

— Ну… — мама явно не очень рада этому вопросу. — Он домой уехал…

— Почему? Отец его непутёвый объявился?

— И да, и нет… В общем, там такое дело, в ближайшее время суд будет, и…

— Да что случилось-то? Он натворил что-то?

— Андрей? Нет, он-то ничего не натворил. Отец его… В общем, его хотят прав родительских лишать. Он пьёт, ребёнком не занимается, бьёт. Там разврат и… ну, ты же сам видел, что там.

— Видел, — соглашаюсь я.

— И что, его куда? Нельзя, чтобы он до суда у нас побыл?

— Нет, там правила очень строгие… В общем…

— Его поместили в детский дом, — вступает отец, — в Берёзовском.

— В детский дом? — восклицаю я. — Зачем? Он же и так в интернате живёт.

— Затем, что интернат для тех, у кого есть родители, а если у ребёнка родителей нет, значит его надо поместить под опеку.

Да, это я всё, конечно же, хорошо знаю, да только вот хреново как-то. Нет, правда хреново…

— А ему позвонить-то хоть можно? Или съездить, навестить?

— Можно, хотя это всё очень непросто, особенно сейчас, перед судом.

— А когда суд? — спрашиваю я.

— Вроде, через месяц, — отвечает отец.

— Ну, он хоть звонил оттуда?

— Звонил один раз, — кивает мама. — Голос, конечно, не очень был, но бодрился. Сказал, что ребята нормальные вроде.

Вроде… Вот то-то и оно, что вроде…

— Надо к нему ехать. Сейчас Платоныча попрошу или дядю Гену опять.

— Да подожди ты, герой, — злится отец. — Тебе нельзя никуда ездить, ты и так после вон какой дороги. Надо к врачу скорее показываться да лежать сейчас.

— Пап, у меня уж всё затянулось давно. Ну ты что!

— Да вот то, то самое. Я-то уж знаю, о чём говорю. Опыт имеется… Затянулось у него. Скажи спасибо, что тебя вообще отпустили. И Юрию Платоновичу тоже спасибо… И потом, куда на ночь глядя?

— Какая ночь? День ещё.

— В это время к нему точно не пустит никто. Ложись в постель давай. Ужинай или обедай, не знаю, что это у тебя, и — в горизонтальное положение. Без разговоров, это приказ.

По еде домашней я, естественно, очень соскучился, несмотря на сносную больничную пищу и постоянные гостинцы с деликатесами, но сейчас кусок в горло не лезет, даже мамины голубцы… Блин, надо Трыню вызволять, попал братишка… С адвокатом попробовать перетереть? Я звоню Платонычу и он обещает подумать.

Сплю я плохо — рана беспокоит. Знаю по прошлому разу, болеть зараза долго будет. Главное, половина груди нечувствительна, а под ключицей боль кромешная. Проклятые нервы…

Утром еду в больницу. Звоню на фабрику и директор присылает машину. Можно было бы пройтись, больница находится в пятнадцати минутах, это та самая «двушка», в которой я лежал когда-то с Платонычем, но родители настаивают, чтобы я ехал только на машине. Ладно, не хочу с ними спорить, расстраивать, итак они натерпелись из-за меня.

Хирург внимательно рассматривает мои бумаги, выписки, заключения и снимки.

— Ну что же, Егор, — выдаёт он резюме. — В принципе, картина хорошая, но боли меня настораживают. Расслабляться нам пока рано. Предстоит ещё долгий путь к окончательному выздоровлению. Организм у тебя молодой, сильный, но ему надо помочь. Так что, готовься к длительной реабилитации.

Да знаю я, знаю. Не первый раз эту пулю хватаю. Лучше бы, конечно, на поле боя, чем вот так… Ну, с другой стороны, значит так надо.

Получив рецепты и кучу наставлений, выхожу из больницы и снова сажусь в машину. Если честно, чувствую себя хреново после перелёта. Всё болит, голова кружится, даже, кажется, что есть небольшая температура, хотя врач ничего не намерил.

Ладно, поговорю сейчас с Большаком про Трыню, а потом поеду к Новицкой, наводить мосты любви и дружбы. Машину я пока отпускаю и говорю водителю, когда снова приехать. Медленно и спокойно двигаюсь к дому.

На лавке у подъезда сидят двое парней лет двадцати пяти. Спортивные, на блатных не похожи. Чего здесь делают, непонятно, но ладно. Не буду же я с ними сейчас бодаться. Мне бы в коечку, полежать немного.

— Э, слышь, — явно ко мне обращается один из них.

Блин, у меня что, на лбу написано, что я приключений ищу?

— Извини, земляк, не могу сейчас с тобой говорить, — бросаю я и шагаю дальше.

— Слышь, Бро, это ведь ты Бро, правильно?

И кто это такие? Что за чудеса на виражах?

— Кто спрашивает? — отвечаю я.

— Корней.

Они встают и подходят ко мне. Сзади появляются ещё двое, постарше. Выглядят солидно, один в костюме, другой в тёмных очках, джинсах и футболке.

— Ну, допустим, — останавливаюсь я. — Но сейчас не могу уделить вам внимание. Болею.

— Да знаем мы, знаем, — кивает тот, что в джинсах. — Знаем, что ты маслину от ментов словил.

Ого, легенда уже пошла в народ. Так рождаются герои эпоса. Легенду эту, впрочем, придумал не народ и не я сам. Её придумал Злобин, кагэбэшник, похожий на Де Ниро.

— А раз знаете, что тогда? Приходите, когда здоровье поправлю.

— Ну, ты не быкуй, мы же по-человечески. Нужно поговорить.

Блин. О чём Корнею со мной говорить? О выстрелах в дачном посёлке? Ему-то что до всего этого?

— Ребят, давайте не сейчас, мне в постель надо.

— Нет, потом нельзя, — отвечает один из тех, кто помоложе, вероятно более резкий и борзый. — Надо ехать сейчас.

— Ехать? Да куда ехать-то? Вы что, русский язык не понимаете?

— Походу, это ты не понимаешь, — пожимает плечами костюм.

У парня пшеничные усы и довольно длинные волосы.

— Давай, садись.

К подъезду подъезжает «Рафик» с надписью «Маршрутное такси» на борту и новосибирскими номерами.

— Повторять не намерен, — кивает в подтверждение своих слов человек в костюме. — Давай в машину.

— Куда ехать-то?

— В Плотниково.

— Да вы чё, охренели? Какое Плотниково? Езжайте вы сами, куда хотите, мне…

Короткий тычок в почки прерывает меня на полуслове.

— Давай, залазь тебе сказали.

4. Жесть, блин. Наезд…

Забираюсь в машину. Надо уже пост охраны ставить у подъезда. Точка доступа закрывается, блин, заколебали уже. Озираюсь. Ребята серьёзные, на боксёров похожи, морды набуцканные. Впрочем, больше не быкуют и, не считая тычка по почкам, ведут себя вполне прилично и даже, можно сказать, довольно вежливо.

Итак, Корней, значит. Какого хрена, Корней? Ты разве не знаешь, что я с Цветом работаю? Знаешь, конечно. И, разумеется, знаешь, что я не признаю его за сюзерена. И что же, хочешь наложить лапу на мой ещё не начавшийся бизнес? Похоже на то. Наглец, что сказать.

Ехать, конечно, не так уж и далеко, но мне, если честно, и этого хватает. Рана ноет, капец. Кенты Корнеевские почти не разговаривают, только тот, что в костюме долго и нудно рассказывает джинсовому о каком-то юридическом казусе, породившем несколько забавных прецедентов в штатах. Блещет широтой кругозора, молодец.

Шумит она, красавица,

Звенят, поют овсы,

И парень улыбается

В пшеничные усы…

Чем-то на Влада Листьева похож, только взгляд наглый и борзый.

Наконец, прибываем в Плотниково, прямиком к нашей винокурне. Ворота открыты. Зашибись просто… Работники типа уже перешли в подчинение к Корнею? А вот и он сам, ну надо же, Корней собственной персоной.

— Здорово, Бро, — вполне дружелюбно приветствует он меня, когда я выползаю из «Рафика». — Чёт выглядишь ты не очень. Не выздоровел ещё что ли?

— И тебе не хворать, — киваю я. — Лечусь ещё. В данный момент вот лечебное катание применяю.

Он ржёт.

— Да ладно, чё ты, не девчонка же, полчасика-то всего, разве это дорога? Больше разговоров. Я вот четыре часа сюда херачил и то не жалуюсь, да же пацаны?

Пацаны ухмыляются и кивают.

— Ну что же, добро пожаловать, в наши края, — говорю я без улыбки.

— Спасибо, брат, спасибо.

Близко мы не знакомы. Виделись в казино, в Новосибе на открытии и ещё потом пару раз, но лично практически не общались. Привет-пока и все дела, по большому счёту.

— Ладно, короче, — говорит он, становясь собранным и серьёзным. — Я тут узнал, что ты затеял производство интересное.

Я молчу, смотрю прямо, никаких опасений не выказываю.

— Я поучаствовать хочу. Бабки готов дать. Как на это смотришь? Больше бабок, больше товара, да?

Серьёзно? И с какого это рожна, позволь спросить, я тебя в дело брать должен?

— Давай присядем, — отвечаю я. — В ногах правды нет, сам знаешь. Пойдём вон туда, под навес.

Я иду и сажусь в тень на брёвна, не дожидаясь ответа. Стоять на солнце не буду, даже, если это было частью его плана.

— Ну, так что? — наседает Корней, подходя ко мне, но оставаясь на ногах. — Что скажешь?

Он оборачивается к своим и отыскав взглядом усача в костюме, делает ему знак подойти.

— Иди сюда, Адвокат-на, — говорит он и снова поворачивается ко мне с видом типа, о чём это мы тут говорили?

— А что сказать-то? — удивляюсь я. — Что ты хочешь услышать, что всё, вопрос решён? Во-первых, предприятие государственное.

— Кооперативное, — уточняет Адвокат.

— Да, открывает его облпотребсоюз, — соглашаюсь я, — но это же не частная лавочка, правда? Будут производиться соки для сельских жителей и прочее там…

— Меня, как раз, «и прочее» интересует, — снова вступает Корней. — Линия по розливу, насколько я знаю, не государственная, а твоя личная. Или нет? Или о чём ты сейчас вообще?

— Я говорю о том, что прямо сию минуту тебе не могу дать ответ. Проект не мой, в том смысле, что я не единственный, кто в нём участвует, понимаешь? Мне надо обсудить с товарищами. Но предварительно тебе могу сказать, что мы не ищем новых партнёров. Куда ты хочешь деньги вкладывать? Всё уже закуплено, всё подготовлено, работа проведена. Расширить производство в имеющихся условиях довольно трудно. По дистрибуции… э-э-э… по поставкам то есть уже есть чёткое понимание, хотя в этой части, как раз, сотрудничество вполне возможно.

— То есть… я не понял, он мне предлагает просто торговать своим пойлом? — снова поворачивается он к Адвокату.

— Э-э-э… — тянет тот.

— Ну, я думаю, — не жду я, что он там родит, — что у тебя будет шикарная дилерская скидка… Вообще, часто прибыль продавца превосходит прибыль производителя… На Западе то есть…

— Чего? — нависает надо мной Корней. — По-моему ты мальца не догоняешь!

Выглядит он сейчас весьма грозно. Брови сведены к переносице, в глазах проскальзывают жёлтые искры гнева, желваки играют на скулах. Лицо, будто высеченное из камня, хоть сейчас размещай на плакат о ненависти к врагам народа.

— Я ведь, — цедит он, — не разрешения пришёл спрашивать. Я пришёл сказать, что у меня теперь здесь доля будет. Не хочешь моё лавэ, не надо. Значит, буду без денег в доле. Чё те не ясно?

— Так ведь здесь серьёзные люди решают, не мне чета. Ты же не на мои интересы лапу накладываешь, а на интересы тех, кто делиться не захочет.

— Да ты чё? В натуре? Это что за люди такие? Цвет, может быть? Так я, насколько знаю, он здесь не при делах. Не, если ты представитель Цвета, ты так и скажи, я тогда не с тобой, а с ним тереть буду. Чё?

— По этому конкретному предприятию ты можешь разговаривать только со мной. А я поговорю с акционерами и дам тебе ответ в течение… не позже, чем через неделю.

— Ты чё, ох*уел, в натуре? — звереет он, а Адвокат распахивает глаза, как будто инопланетянина увидел. — Ты слышь, кто такой, чтобы так со мной говорить? Ты, фраерок оборзевший! С «акционерами» в натуре. Я тебе сейчас устрою акцию, зае**шься щёки надувать, морда. Значит слушай сюда. Акционеры твои меня не колышут, с ними решай сам. Не можешь решить, я решу, но ты тогда на*уй здесь не нужен будешь. Короче, половина моя. Чё не ясно?

Ну надо же, шустрый какой. Не рановато ли для девяностых? Вроде не пришло время ещё. Собственность-то пока социалистическая, брателло… И что же мне с тобой делать? К Цвету обратиться за поддержкой?

— Как положено друзьям, всё мы делим пополам, — напеваю я детскую песню. — И смешинки и слезинки, пополам, пополам, пополам-лам-лам…

Напеваю отстранённо, глядя мимо Корнея в голубизну летнего неба.

— Э, тебе может мозги встряхнуть? Поправить маленько? Бро, в натуре, у тебя чё, крыша поехала?

Крыша — это то, что ты мне навялить пытаешься.

— Так ты коммерс или вор? — задумчиво перевожу я взгляд на него. — Я так чисто для себя, понять хочу.

Вообще, он не вор, по большому счёту. Не сидел, из спортсменов, реально, персонаж будущего. Сколотил группировочку из спортсменов, блатным дорогу особо не даёт и многим людям, как кость в горле, мешает.

— Чё? Какой коммерс? Ты меня достал уже. Ты висишь на ниточке сейчас над бездной в натуре. На тоненькой ниточке. И щас бы уже в эту бездну летел, если бы я тебя не знал раньше, ты понял? Но терпение, пи**ец, закончилось уже.

— Значит так, — говорю я поднимаясь. — Я тебя понял. Ты хочешь половину прибыли предприятия, нелегальной, естественно. Что в замен?

— Чё взамен? — удивляется он, пытаясь осознать вопрос. — Живой останешься!

Найдя ответ в своей коротко бритой голове, он расплывается в улыбке, и его спутники, стоящие чуть в сторонке, но внимательно следящие за ходом нашей дискуссии, тоже начинают улыбаться и даже ржать. Только Адвокат внимательно смотрит на меня, пытаясь понять самоубийца я или супермен.

Про супермена он, может и не слышал ничего, но ничего, значит скоро услышит.

— Супермен, — киваю я ему.

— А? — топорщит он свои русые усы.

Хочу ответить кое-что подобающее, но сдерживаюсь.

— Мало.

— Чё? Ты запарил уже. Ты всё-таки меня вынудить хочешь?

— Нет, я хочу, чтобы ты был реалистом. Люди должны понимать за что они бабки тебе отдают.

— За то что могут работать спокойно.

— Это что значит, ты от ОБХСС прикроешь или что? — хмурюсь я.

— Может, тебе ещё жопу подтереть? От ментов сам отбивайся. Это значит, что жив будешь, так понятно?

— Беспредел творишь, — спокойно констатирую я. — Люди не поймут.

— Да ты чё? А ты кто такой? Дурилка картонная! Ты чё, блатной что ли? Кто за тебя впишется, в натуре? Совсем дебил? Ладно, кумекай со своими акционерами. Я приеду через три дня, директором поставите Адвоката, покажешь приказ, всё как положено, понял? Вот трудовая, держи. И в трудовой запись должна быть.

Адвокат протягивает мне трудовую книжку.

— Паспорт нужен, а то ты, может, у бомжа трудовик дёрнул. Фотографии же нет.

— Данные внутри вложены, — бросает Корней. — Хватит с тебя и этого. Если не будет приказа, я тебе лично башку отобью, буду долбить, пока не сдохнешь, а здесь всё сожгу нахер. Ясно? Если чё, можешь к ментам сходить, рассказать, что честно наворованное отбирают.

— Домой меня отвезите, — говорю я. — Верните, где взяли.

— Сам немаленький. Некогда, нам ещё до Новосиба хреначить. Слышь, Бро, я конечно знал, что ты бесогон вольтанутый, но чтоб настолько! Поехали, пацаны!

Они уезжают, а я остаюсь. Зашибись. Иду в административное помещение и, оказывается, все на местах, сидят, понять пытаются, что именно происходит.

Контора, кстати, весьма просторная, чистая, современная. Два окна, столы письменные, сейф, портрет Ильича, Леонид, который. За одним столом сидит Казанцева, та что технолог с ЛВЗ, рядом стоит мужчина лет шестидесяти, высокий, поджарый, совершенно седой и в очках-хамелеонах в модной оправе.

— Они откуда? — встаёт мне навстречу Казанцева. — Из милиции?

Как её звать-то, блин… Ольга Фёдоровна, что ли?

— Нет, Ольга Фёдоровна, из параллельной структуры.

Не поправляет, значит правильно вспомнил, вот же молодость, ничего не забываю, память как компьютер.

— Из КГБ! — в ужасе восклицает она.

— Нет, они вообще не из органов. Недобросовестные конкуренты. А вы почему их пустили на объект государственный? Где ваш охранник?

— Так как их было не впустить? Ворвались, кричали, всё осматривали, спрашивали обо всём. Что это, а то? Всё-всё. Говорят, у нас мол постановление.

— Показали?

— Нет, ничего они не показали, грубые, наглые, особенно главный их, или кагэбэшник, или уголовник.

— Ясно, — киваю я, подходя к столу, на котором вижу телефон. — Мне позвонить нужно Юрию Платоновичу.

— Так я ему уже позвонила.

— Давно?

— Да, примерно полчаса назад, наверное.

— Двадцать восемь минут прошло, — замечает седовласый незнакомец.

— И что он сказал?

— Сказал, что выезжает.

— Понятно. А вы кто? — оборачиваюсь я к мужчине.

— Это Павел Петрович Аристов, — вступает Казанцева. — Доктор технических наук по процессам и аппаратам пищевых производств. Из нашего пищевого института. А это Егор… Андреевич, помощник Большака.

— Здравствуйте, доктор, — протягиваю я руку. — Ну, как вы находите наши процессы и аппараты? Вы, кстати, допуск получили?

— Что? — спрашивает он и его настороженные глаза прищуриваются. — Какой допуск?

— Ну, к нашему секретному производству.

— Получили-получили, — успокаивает меня Казанцева. — Павел Петрович, разумеется, всё прекрасно понимает.

Доктор несколько раз переводит взгляд с меня на Ольгу и обратно.

— Честно говоря, — говорит он. — Результат у вас будет ужасающий. Это будет не виски, а… даже не знаю, как назвать это пойло.

Ого! Я смотру на Ольгу, обещавшую нам совсем другое, насколько мне помнится. Она яростно качает головой, не соглашается с таким заявлением.

— И почему же, док? — спрашиваю я, хмуря брови.

Хмурюсь я, главным образом, от боли, так что, честно говоря, органолептические характеристики продукта в настоящий момент отступают на второй план.

— Всё дело в солоде, который вы планируете получать с соседского пивзавода, — уверенно продолжает он. — Совершенно неудовлетворительное качество.

— Как так?

— Да, представьте себе, молодой человек, — гнёт своё док. — Для приготовления виски используется ячменный солод. Пшеничный или ржаной даст иное качество напитка.

— Так они же ячменный используют.

— Не знаю, — пожимает он плечами. — Насколько мне известно, пшеничный.

— Ольга Фёдоровна? — смотрю я на неё с удивлением.

— Я уточню, не беспокойтесь. Да, они выпустили недавно пшеничное пиво, но основной объём делают из ячменя.

— Наша область находится на пятьдесят шестом месте по производству ячменя, между прочим, учтите это при планировании сырьевой базы, — поднимает палец кверху доктор.

— Так, — киваю я уже гораздо более заинтересованно. — Вы, док, в этих делах дока, похоже. Простите за каламбур.

— Кроме того, — продолжает он, не реагируя на мои ремарки, — характерной деталью шотландского виски, например, с винокурни Caol Ila, считается торфяной дымный привкус. Выдерживается он, кстати, двенадцать лет в бочках из-под бурбона. Вкус дымка в виски достигается подсушиванием солода на торфе, но в нашем случае, это может быть и сушка на дровах и на угле. Также можем обжигать дубовые бочки изнутри… Именно эти нюансы и придают напитку сортовые марочные оттенки, понимаете? Но одна из главных особенностей хорошего виски — это старые бочки из-под вин типа мадеры…

— Павел Петрович, вы же доктор, правда? Не то, что мы с Юрием Платоновичем. Вот и он подъехал, кстати. Ну, и изобретите революционный метод, придумайте, как имитировать вкус бочки от мадеры и двенадцатилетнюю выдержку. А Ольга Фёдоровна вам поможет. У неё практика ого-го, но вы и сами, наверное, знаете.

Я иду к двери, чтобы выйти навстречу Большаку.

— Погодите, молодой человек, — не отпускает он меня. — Ещё про коньяк хочу сказать.

— Коньяк здесь производить не планируем, — отвечаю я немного нетерпеливо.

— Но вы не знаете, в Узбекистане существует отличный коньяк.

— Да ладно, док, его же пить невозможно!

— Ординарный — да, а вот КВ намного лучше армянского. Его правда не так много производят, но в другие республики вроде не гонят. Его можно почти безо всякой доработки выдавать за французский. Немного подержать в старых бочках и купажировать с иными коньячными материалами.

— Двенадцать лет подержать?

— Нет, конечно, можно иначе подойти к проблеме, — задумывается он.

— Слушайте, док, — говорю я. — Академиком я вас назначить не смогу, но зарплату, как у академика пообещать в состоянии. Плюс тринадцатая, плюс премии. Работайте.

— Всем привет, — восклицает Платоныч, входя в контору. — О чём диспут?

— О высоких технологиях, дядя Юра, — кривлюсь я.

Плечо дёргает.

— Ну давайте, докладывайте.

Ольга повторяет то, что говорила мне, добавляя пару деталей.

— Надо в милицию заявлять, — резюмирует она.

— Юрий Платоныч, поехали, а? — взываю я. — Старые раны ноют, спасу нет.

— Ладно, Ольга Фёдоровна, подумаем, что делать. Пожалуйста, никому ни слова, хорошо?

— А ты как здесь оказался? — спрашивает Платоныч, когда мы садимся в машину. — Ольга что ли позвонила?

— Не совсем…

Я рассказываю.

— Блин, капец, — говорит он, когда я заканчиваю. — Правильно сказал?

— Правильно, дядя Юра, ещё и жесть, можно сказать и наезд.

— Жесть, — соглашается он. — Ну, и что делать будем? Может Баранова привлечь?

— Одного Баранова на всю шайку? Недостоверно выйдет. Не поверят. Даже, если я ещё Гену возьму, всё равно не поверит.

— Куренкова не предлагаю…

— Ну да, он же маски-шоу не будет устраивать ради этого дела. Над ним тоже начальство.

— Что за шоу?

— Ну, работа спецназа. У них такие балаклавы на головах, маски. Как у сварщиков, только чёрные. Будет в конце восьмидесятых такая передача по ящику, «Маски-шоу», вот и прилипнет название. Налётов спецназовских много будет, сам увидишь.

Он головой качает.

— Куда движемся… Такое чувство, что в пропасть…

— Ничего, мы что-нибудь придумаем.

— Давай придумаем, что с этим козлищем делать. Очень не хотелось бы, чтобы шумиха поднялась. Надо всё по-тихому.

— Это да, — соглашаюсь я. — Шумиху нам не надо. А вот составить список тех, кто в курсе наших дел, не помешало бы.

— Да всех по пальцам пересчитать можно, — пожимает он плечами.

Мы молчим некоторое время.

— Понимаю, — говорит он, прерывая молчание, — тебе не хочется, но, кажется, ничего другого не остаётся.

— Ты про Цвета что ли?

Он кивает.

— Блин, Платоныч, ну ты что, это вообще не вариант. Ты пойми, дела с ним делать — это одно, а вот под его защитой оказаться — совсем другое. Если я попрошу его сказать Корнею, что этот бизнес его, то всё, партнёрству конец. Я сразу стану его вассалом, собственностью.

— Ну с казино же ты этого не боишься.

— В казино мы сразу вложились, как партнёры, а тут другое дело. Я его в акционеры не звал, говорил только, что будем ему давать товар на реализацию. Всё. Если дать слабину, он нас сожрёт. Для тебя есть принципиальная разница под кого ложиться, под него или под Корнея?

— Да, ты прав…

— Сами будем решать. Сами… До завтра ещё подумаем, а там уж примем решение, лады?

Он кивает и останавливает машину у моего подъезда.

— Зайдёшь?

— Нет, надо ещё на работу вернуться, — отказывается он.

— Ну ладно. Что там по Трыне? Ничего твой юрист не узнал?

— Ну, там всё чётко по закону, ничего не оспорить. Будет суд, отца, скорее всего, прав лишат. Тогда уже можно будет как-то попытаться договориться, чтобы его к нам перевели поближе.

— То есть в любом случае детдом?

— Ну, да, в любом.

— Блин… Жесть, Платоныч.

— Жесть, Егор, жесть. Но мы прорвёмся, так ведь?

Постараемся, да…

Я захожу домой и сталкиваюсь с отцом.

— Ты где был? — недовольно спрашивает он.

— Так у врача же, — делаю я невинные глаза.

— Четыре часа что ли? Ты вон посмотри на себя, белый, как полотно. — Соседка сказала, ты на маршрутке уехал.

— Пап, да всё нормально, — пытаюсь я его успокоить и собираю всю волю в кулак, чтобы выглядеть хоть немного лучше разорванной Тузиком грелки. — А ты чего так рано вернулся?

— Раньше отпустили. Сегодня пенсионеров провожали. Скачкова твоего выпнули, между прочим. Он-то думал поработать ещё несколько лет, но чьего-то сынка надо было пристроить, похоже…

Надо с ним встретиться, переговорить. Без дела он у меня не останется, главное, чтоб Новицкая не кинула… Надо к ней сходить завтра… Да, надо… Надо… Надо…

Я лежу на диване и глажу ворчащего Раджа между ушей. Чуешь, брателло, что худо мне? Чуешь, да…

И вдруг, будто молния мелькает перед глазами. Я резко сажусь на диване. Есть решение. Не могу сказать, что оно не такое уж очевидное, и не могу сказать, что полностью в нём уверен, но по-другому, видимо ничего не сделать. И, всё-таки, Цвет. Из всех зол нужно выбрать меньшее.

Я встаю и подхожу к телефону. Набираю секретный номер.

— Это Бро, — говорю я и кладу трубку на рычаг.

Стою у тумбочки и жду, когда зазвонит телефон. Проходит около пяти минут и раздаётся звонок. Я подношу трубку к уху.

— Алё? — после небольшой паузы говорит Цвет.

— Привет, — отвечаю я.

— Здорово. Чего хотел?

— Дело есть. Надо тебе в Новосиб ехать.

— Чего? Зачем это? — сердито удивляется он.

— Дело верное, отвечаю. Подъезжай сейчас ко мне. Перетереть надо.

5. Думай, не думай, а прыгать надо

Цвет некоторое время молчит, переваривая сказанное мной и я слышу лишь его сопение.

— Не понял, — наконец, говорит он. — А ты сам не можешь, как обычно?

— Слушай, я тут чуть живой, пришлось в Плотниково смотаться. Так что если сможешь подскочить, просто перетрём в машине и всё. Быстро и эффективно. Тебе это больше, чем мне надо.

— С чего бы?

— Расскажу.

— Ну, ладно, — соглашается он, помолчав ещё немного. — Через час подъеду.

Не привык, что его вызывают? Ничего, пора привыкать. А я полежу пока, час времени у меня есть. Валюсь на диван и прикрываю глаза. Сейчас, честно говоря, ничего не хочется, кроме как лежать. Но полежать не удаётся. Звонит телефон. Отец снимает трубку и я слышу, что говорит обо мне.

— Юрий Платонович, да он вот только задремал. Пришёл, весь белый, на себя непохожий… Это срочно?

— Пап, ну ты что, — поднимаясь с дивана, обращаюсь я к нему. — Я подойду, мне не сложно.

Отец недовольно качает головой и передаёт мне трубку.

— Да, дядя Юра, привет.

— Ты что там, совсем скис? — с тревогой спрашивает он.

— Не, нормально, — немного приукрашиваю я.

— А мне тут юрист позвонил, вроде как договорился, что Андрея можно будет навестить.

— Да? Ну шикарно! Когда поедем?

— Так вот, прямо сейчас. Если в течение часа подскочить, то можно будет его увидеть. Ну, и что, сможешь?

— Блин… Нет, сейчас точно не смогу.

— Худо? — участливо спрашивает он.

— Да не в том дело. У меня встреча назначена минут через сорок. Я её отменить уже даже технически не смогу. Да и надо встретиться, если честно…

— Понятно, — немного скисает Большак. — Так что, сказать, что не приедем? Просто там вообще непонятно, получится ли ещё до суда увидеться.

— Дядь Юр, сгоняй, а?

— Я? — удивляется он.

— Ну а что? Вы же знакомы. Ему сейчас вообще, хоть с кем-нибудь бы увидеться из своего мира. Как в тюрьме оказался. Посмотришь, как он там. Ты ведь почувствуешь, если что-то не так, я не сомневаюсь. Пожалуйста, съезди. Тебе в карму знаешь какой жирный плюс впишут!

— Да ну тебя с кармой твоей. Съезжу и без кармы. А чего отвезти ему? Еды какой-нибудь?

— Ну… наверное. Не думаю, что там зашибись кормёжка…

Я вдруг вспоминаю, как когда-то давно, ещё в самом начале видел его у витрины кондитерского отдела. Он тогда долго стоял, глядя на пирожные…

— Сладкого можно чего-нибудь, пирожные там какие-нибудь… Да, пирожные обязательно нужно.

— Ладно, — соглашается Платоныч. — Передать чего?

— Скажи, чтобы не тух там, что скоро увидимся. Надо просто переждать немного, и всё будет хорошо. Если вдруг… ну, а вдруг? Вдруг ты сможешь звонок организовать, наберите меня…

— Хорошо. Ну всё, я тогда помчался, а то времени мало уже остаётся.

— Давай, добрый человек, удачи тебе. И деньжат ему оставь если что.

— Оставлю.

Я вешаю трубку и возвращаюсь на диван. До приезда Цвета остаётся минут двадцать. Можно ещё поваляться.

— Куда он тебя звал? — спрашивает отец. — Знает же, что тебе нельзя. Тоже мне, взрослый человек, называется.

— Да он договорился в детдоме, что к Трыне пустят. Детдом какой-то драконовский, почему посещать-то нельзя? Непонятно.

— Я бы тоже мог съездить, — моментально смягчается папа. — Как он там, неизвестно пока?

Неизвестно…

Через двадцать минут я встаю и иду в прихожую.

— Ты Куда? — хмурится отец. — Нет, ну что за человек. Вот скажу матери про твои выкрутасы, будешь с ней объясняться. Она тебя быстро в чувство приведёт.

— Не надо, не говори, пап, — улыбаюсь я. — От этого всем только лучше будет.

Выхожу из подъезда. Цвета ещё нет. Сажусь на лавку и жду. Минут через пять подруливает его «Волжанка». Смотри какой важный, сидит на заднем сиденьи, за рулём здоровый детина. Про то, что боссы впереди не ездят я ему сказал. Он сначала отмахнулся, а теперь, смотрю, взял на вооружение.

Я подхожу к машине и сажусь за водителем. Захлопываю дверцу и мы сразу отъезжаем. Куда это? Смотрю на Цвета с удивлением.

— Немного отъедем, чтоб у подъезда не отсвечивать, — кивает он.

Ладно.

Делаем кружок через швейку и подъехав к политеху, останавливаемся на площади. Водитель, не говоря ни слова, выходит и идёт к беляшной, на углу с Весенней у «Силуэта».

— Ну, говори, чего хотел, — кивает он. — Вызвал меня к себе. Шеф, в натуре. Теперь в Новосиб отправишь?

— Как тебя отправишь-то? — пожимаю я плечами. — Ты мальчонка немаленький, сам всё решаешь. Но случая такого может уже и не быть.

— В смысле? Какого случая?

— Подгрести под себя Новосиб. Ты разве не хочешь?

Я жду, когда он осознает сказанное. Он осознаёт быстро. Взгляд делается тяжёлым, а усмешечки и смехуёчки вмиг испаряются.

— Ты говори-говори, — подгоняет он, не останавливайся.

— Прежде, чем говорить, хочу другое обсудить. Мне ствол нужен.

— Чего? — хмурится он.

— И прям срочно.

— Кому конкретно, прямо тебе?

— Лично мне, да.

— Зачем?

— Хочу использовать по назначению.

— Это как? — хмурится Цвет.

— Ну как, забью обойму патронами и начну применять по живой силе противника.

— Ты решил меня шарадами развлекать что ли? Объясняй, зачем волына.

— Вообще, я от тебя объяснений не спрашиваю, — немного раздосадовано отвечаю я.

— Ну, так я к тебе с подобными просьбами и не прихожу, так ведь? Короче, Бро, не пудри мозги. Давай уже, выкладывай всё.

Ну, я и выкладываю. Обрисовываю ситуацию с сегодняшним наездом. Цвет выглядит несколько ошарашенно.

— Не понял, он то есть не боится комитетчиков? Наглухо башка отшиблена или что?

— Походу он просто не догоняет, а может думает, что дело мелкое и вряд ли за ним крупные шишки стоят. Типа, как в подворотне у школьников деньжат зашибить.

— А как он вынюхал? Ты же ещё не начал ничего.

— Кто-то льёт инфу, ясно же.

Цвет кивает, соглашаясь.

— Уже знаешь, кто?

— Нет, — качаю я головой.

— Ну, так и чё? Чё ты делать-то планируешь, мусоров притягивать? Пусть напрягутся, не всё же им нахаляву бабки грести. Ну и гусь Корней, он в натуре мозгами пораскинул, пацан, скажет, молодой, можно застращать типа. Но половину грубо, конечно. Очень грубо.

— Ну, он, думаю, заложил простор для торговли, в смысле, чтоб было куда отступать с выгодных позиций.

— Так чё? Ну, хочешь, я за тебя впрягусь? Когда надо-то?

Говорит это, а в глаза не смотрит. Ждёт, как паук, что я скажу, да, давай, выручи меня, цветик-семицветик.

— Нет, — спокойно, безо всяких эмоций отвечаю я. — Не хочу. Я сам решу. Причём решу конкретно.

Цвет воспринимает мои слова очень серьёзно. Молчит, играет желваками, что-то взвешивает. Как в кино, во время какого-то важного момента в кадре крупным планом возникают его глаза, тревожные, чуть прищуренные, с разбегающимися лучиками морщинок. А потом зрители так же крупно видят глаза главного героя, мои. Они смотрят прямо, открыто и излучают уверенность.

— А ты в это время приедешь в Новосиб и соберёшь тех, кого сочтёшь нужным. Там же у тебя тоже своих людей немало. Скажешь, типа, клоун по имени Корней, всё. Теперь жить будем по понятиям, а боксёрики идут в эротическое путешествие на три буквы.

— Эк, завернул, — с уважением замечает Цвет. — А если не решишь?

— Решу, конечно. Сказал, значит сделаю. Можешь, если хочешь, подождать сигнала. Позвоню на условленный номер и скажу, как всё прошло, и ты будешь тогда действовать в полной уверенности, что тылы прикрыты.

— А его батальоны боксёрские? С ними что делать?

— Распустишь. Желающие смогут присоединиться к новосибирским пацанчикам. Только не толпой, а вразброс, чтоб бунтовать не надумали.

— Заманчиво, — цедит Цвет и, отвернувшись от меня, погружается в раздумья.

Ну, пусть подумает. Риск есть, разумеется. Если у меня ничего не выйдет с моей затеей, он может конкретно облажаться. Но, что тут скажешь, кто не рискует, тот не пьёт.

— Резкий ты пацан, — говорит он, подёргивая ногой. — Держи, кстати, три куска.

Он чуть наклоняется в мою сторону и достаёт из бокового кармана ветровки три пачки красненьких.

— За что это? — удивляюсь я.

— Привет от женской сборной по хоккею на траве.

— Из Зимбабве что ли? — хмыкаю я.

— Да, от темнокожих шоколадок.

Я улыбаюсь.

— Видишь, брателло, я никогда лажу не гоню, да?

— Ну, типа, — отвечает он, всё ещё задумчиво. — Чё ещё за «брателло»?

— Это «брат» на итальянский манер. По-итальянски брат — «фрателло», ну а как по-нашему ты слышал уже. Так что, достанешь ствол?

— Достану, — кивает он. — Будет тебе волына, брателло.

Вот и хорошо… В том, что я затеял ничего хорошего, разумеется, нет, и надо ещё Скачкова убедить. Но это уже завтра.

Когда я возвращаюсь домой, мама меня тут же укладывает в постель, и я особо не возражаю, хотя, на удивление, чувствую себя будто бы получше.

— Полежи пока, а через полчасика ужин будет. Папа фарш свеженький накрутил, сейчас котлетки сделаю. Ты не против?

— Ещё как за, — улыбаюсь я и понимаю, что голоден, охрененно голоден…

Звонит телефон, и мама, направляясь на кухню, поднимает трубку.

— Алло… Андрюша! Привет, дорогой! Егор, Андрей звонит! Ну, что ты там, как устроился, давай, рассказывай скорее. Не обижают тебя? Как встретили?

— Дай, дай мне, мам, я тебе потом расскажу, он там по времени ограничен, наверно.

Я подлетаю к тумбочке и буквально вырываю телефон у неё из рук.

— Андрюха, здорово!

— Егор! — мне кажется, его голос дрожит. — Здорово!

— Ну, ты как там, дружище?

— Да я-то что, нормально… Более-менее, короче, жить можно. Юрий Платоныч расскажет, он посмотрел на моё житьё. Ты про себя скажи! Как рана твоя?

— Ты извини, братишка, что я не приехал сегодня. Тут такое дело…

— Да ладно, Егор, харэ, какие тебе поездки, тебе лежать надо…

Блин, если бы я лежал, но я ношусь, как скажённый, а к нему вот приехать не смог.

— Если Платоныч ещё раз свиданку выбьет, обязательно прискачу. Что у вас там за богадельня такая, что даже звонить нельзя…

— Да… — говорит Трыня, и его голос становится тусклым, — типа для трудных… Ладно, Егор, надо заканчивать. Я рад, что мы немого поболтали. Выздоравливай, короче.

— Держись там, Андрюха, мы обязательно что-нибудь придумаем. Продержись до суда.

— Привет родителям. Как там они? Батя в порядке?

— В порядке, всё передам. Давай, братишка…

Последних слов он уже не слышит, в трубке раздаются короткие гудки. Концлагерь какой-то. Он-то почему в детдом для трудных попал? Полная хрень.

— Ложись, Егорка, я тебе в постель сейчас подам.

— Мам, ну ты что, я же не инвалид. Я вон с завтрашнего дня на физиотерапию ходить буду, а ты мне кашку в постель.

— Не инвалид, конечно. Ты у меня герой, на преступников с голыми руками кидаешься, такой же дурак, как отец твой. Но ему-то вон сколько лет уже, а ты только жить начинаешь, а уже с ранением.

— Мам, Гайдар в пятнадцать лет полком командовал, говорят.

— Что значит, говорят? — вступает отец. — Говорят, кур доят, а про Гайдара факт. Командовал.

Факт, значит факт. Это меня сейчас не особенно заботит, других заморочек хватает. Во-первых, Трыня, как-то не по себе мне стало после разговора. Чувствую, что-то там неладно. Надо после ужина Большаку звякнуть, если сам не отзвонится. А, во-вторых, Корней. Понимаю, что лучше мне это сделать самому, но как представлю, чуть наизнанку не выворачивает.

Зачем, вообще, мне это? Я не головорез, не убийца, не Майкл Корлеоне, в конце концов. Да, приходилось стрелять, но это война была… Так-то если посмотреть, это тоже война и время наше уже пришло. Нужно Скачковскую ЧВК превращать в реальную силу, а то как-то всё медленно двигается, стоим, топчемся на месте, а время идёт. А Корнея можно попробовать уболтать…

Уболтать Корнея? Серьёзно? Вообще-то Цвету я уже пообещал, что обеспечу победу его штыков в Новосибе. Так что уболтанный Корней нахрен никому не упал. Хороший Корней — мёртвый Корней. Я же знаю о его будущем — реки крови на улицах Москвы и депутатское кресло. Зашибись карьера. Недолгая, правда, насколько помню, башку ему таки отстрелят…

А я разве не уподобляюсь сейчас ему? Нет, у меня есть благородная цель, я же не ради себя… А ради кого? Ради счастья всех людей? Миру мир и всё такое? Блин… У него может тоже цель была…

От мыслей муторно делается. Чего страдать, всё же решено уже. Думай, не думай, а прыгать надо…

Из раздумий меня вырывает телефон. Звонит Платоныч.

— Ну, съездил, короче, — докладывает он. — С Трыней твоим поговорил. Еды ему разной отвёз, целую коробку пирожных. Ты бы видел, как он мне обрадовался. Правда, гостинцы брать не хотел, еле уговорил. Может думает, что отберут, не знаю. Настроение у него так себе, но держится он молодцом. Там, похоже, публика не очень, старшеклассники всех шугают. Андрей, конечно, не из робкого десятка и многое повидал уже, с разными ребятами тёрся, почти с бандитами, но здесь как-то не очень приживается.

— Его что, прессуют там быки старшие?

— Не могу утверждать, скажем так, не исключаю. Воспитатели вроде нормальные, я с ними тоже поговорил, они ничего такого не замечали. Но я как бы обозначил, что ребёнок не совершенно заброшенный и если что, можно полную сумку огрести.

— Да, это правильно. Это отлично… Но, дядя Юра, как его вытащить оттуда? Может, Ефима попросить?

— Ефим не полезет, тем более, это же не город, а в районе он, по большому счёту, не такая уж большая шишка. Связи у него есть, конечно, но, боюсь, не захочет он связываться.

— Но попробовать всё равно можно.

— Попробую, конечно, но просто реально смотрю на вещи. После суда может и поможет, а сейчас нет. Но я с ним поговорю. Прямо сейчас и позвоню. Ладно тогда, а то поздно будет. Давай, выздоравливай, завтра созвонимся.

— Дядь Юр, надо дятла искать…

— Какого дятла? — удивляется он. — Для чего?

— Того, который тук-тук да стук-постук. Кто-то из наших, сто процентов. Самойлова тогда принесло не спроста ведь. Теперь Корней. Казалось бы, откуда узнал, как думаешь?

— Да я уж думал, но не могу ничего придумать. Тех, кто знает, по пальцам можно сосчитать.

— Ну, так давай сосчитаем, а то придётся нам постоянно симптомы снимать, вместо того, чтобы болезнь лечить. Ты подумай и завтра давай покумекаем.

Утром я иду на физио, а потом направляюсь в горком, благо от больницы всего пять минут пешком.

— Здравствуйте, Эльвира Марковна, — приветствую строгую секретаршу. — Ирина Викторовна у себя?

— Её нет, присаживайтесь, — делает она вид, что не узнаёт. — Видите, здесь очередь.

— А когда она придёт?

— Я не знаю.

Старая грымза. Присаживаюсь, что делать… Сижу. Время идёт, а Новицкая нет. Но зато заглядывает старая подруга Лена Иванова.

— О! Егор! — восклицает она, и глаза её делаются огромными, как блюдца. — А сказали, что ты бандитов ловил, что в тебя стреляли, а теперь ты в реанимации…

— Всё чистая правда, — подтверждаю я с широкой улыбкой. — Ну, кроме реанимации, конечно.

Она тоже расплывается в улыбке, радостной и искренней. Хорошая девчонка, честное слово. Чисто по-дружески говорю, без задней мысли, без подтекста, тем более, она собиралась замуж за этого дурачка мента и альфонса-многоженца. Как она вообще на него клюнуть могла? Ну ладно, любовь зла, полюбишь кого угодно.

— Новицкой нет? — спрашивает она.

— Нет, — качаю я головой.

— Ну, пошли пока покурим, и ты мне всё-всё расскажешь. Эльвирочка Марковна, я Брагина ненадолго заберу, а вы его на то же самое место в очередь поставьте, пожалуйста.

Эльвира не реагирует, вглядываясь в бумажки на столе. Я встаю и непроизвольно морщусь, прижимая руку к груди.

— Но если товарищ ранен, при исполнении долга, — говорит строгий мужик из очереди, — мы его разумеется вперёд пропустим.

— Спасибо, товарищи, — реагирует за меня Лена и утаскивает из приёмной.

— Ну, как вы тут живёте? — спрашиваю я, когда мы заходим на маленькую кухоньку. — Кажется, сто лет не виделись. Ты замуж-то вышла?

Она тут же мрачнеет и, закуривая, пошире открывает окно. Поворачивается ко мне спиной и, глубоко затянувшись, выпускает лохматое облако дыма в створку.

— Прости, Лен, — говорю я извиняющимся голосом. — Но если честно, вот как на духу, твой Суходоев такой урод. Блин, он тебя вообще недостоин. Как он смог тебя окрутить-то? Я вот честно, до сих пор понять не могу. Разве тебе такой мужик нужен?

— А они что, — отвечает она по-прежнему глядя в окно, — на дорогах валяются? Такие, как ты что-то на меня не слишком-то много внимания обращают. Так что, как говорится, бери что дают…

— Да брось, Лен… — блин, дёрнуло же меня за язык про свадьбу спросить, капец, тупица. — Лен, ну, ты что. Ты ведь красивая, умная, таких как ты…

Я кладу руку ей на плечо…

— Так, ну хватит, — тут же раздаётся за мной голос.

Блин! Это залёт. Который по счёту уже?

— Ирина Викторовна! — резко оборачивается Иванова, и на лице её читается испуг. — Здравствуйте…

— Брагин, — устало выдыхает Новицкая. — Быстро ко мне в кабинет.

6. Тайный орден

— Здравствуйте, Ирина Викторовна, — говорю я.

— Лен, — игнорирует она меня. — Не в службу, а в дружбу, сделай кофейку, а? Эльвира моя отраву варит, а не кофе.

Иванова, ещё не оправившаяся от внезапного появления начальницы молча кивает. Смех да и только.

— Застращала ты народ, — заявляю я с усмешечкой, когда мы выходим в коридор.

— Один ты, я смотрю, совершенно бесстрашный, да? — хмурится она.

— Ну почему же, бесстрашный? Нет, конечно, просто у нас же с тобой чувства, вот я тебя и не боюсь.

— Чувства, ага, — с сарказмом повторяет она. — То-то ты на каждый столб кидаешься. Даже не на всё, что шевелится.

— Ты правда так думаешь? — спрашиваю я и останавливаюсь.

— Чего встал? Можно подумать, тебе не всё равно, что я думаю.

— Разумеется, мне не всё равно. И да, я действительно к тебе испытываю очень добрые и нежные чувства.

— Ты ещё за трибуну встань и объяви громогласно, а то не все слышали.

— Нет никого, не беспокойся, не скомпрометирую, — усмехаюсь я.

— Тут каждая дверь и каждая стена имеют уши, так что примолкни пока.

Мы входим в приёмную. Она проходит прямиком в кабинет, не глядя на посетителей.

— Брагин, заходи, — бросает она, и я, естественно, захожу, впрочем, никто не ропщет.

— Слушай, — продолжаю я. — Ты из-за Ивановой что ли взбеленилась? Так я…

— Егор, — перебивает она. — Какая нахрен Иванова? Иди ты в пень. Ещё к ней я не ревновала. Ты совсем уже? Хочешь сношаться со всеми подряд, сношайся. Я тебе мать родная что ли?

При известных обстоятельствах могла бы быть. Не моей, конечно, но какого-нибудь моего сверстника.

— Да, блин! Это ты совсем уже! Я не трахаюсь со всеми подряд!

— Ну и дурак. А я бы трахалась, будь я парнем. Бабам сложнее, сам понимаешь…

— Ир.

— Ладно, кончай уже дурью маяться. Чувства у него. Забей их себе знаешь куда, чувства свои? Забей и иди медленно-медленно, как мудрый баран из того анекдота. Мы с тобой никогда не создадим ячейку общества, даже если бы, повторяю, даже, если бы кто-то из нас этого и захотел. Мы с тобой заключили брак с комсомолом, понимаешь? По крайней мере, я и, по крайней мере, на ближайшую пятилетку. Мне сейчас не до пелёнок и борщей. Ну, и как бы в глазах товарищей выглядела семья, в которой жена почти вдвое старше мужа?

— Ну, во-первых, не вдвое, — улыбаюсь я, — А во-вторых, чем старше мы будем, тем незначительнее будет казаться эта разница. Когда тебе стукнет лет сто, никто и внимания не обратит, что мне ещё только восемьдесят семь. Или восемьдесят шесть.

— Так, Егор, хватит. Остановись, закрываем тему. Мы с тобой близкие друзья, и этого достаточно. Причём, ты мой единственный настолько близкий друг.

Она выделяет голосом слово «настолько», чтобы не оставалось никаких сомнений, что именно имеется в виду.

— Все твои предшественники, — продолжает она, — как тебе, наверное хорошо известно, были сброшены с корабля истории, а ты вот удержался. Так что давай будем это ценить. Мы свободные люди, я, тем более, уеду скоро. Поэтому договоримся, что ничего друг от друга не требуем.

Это что за аттракцион неслыханной щедрости?

— Я тоже могу уехать туда же. Или… Постой… У тебя кто-то появился? — спрашиваю я.

— Это совершенно неважно, — пожимает она плечами и на мгновенье замолкает. — Хотя нет, важно. Важно, чтобы мы даже не догадывались о похождениях друг друга. Идёт?

Если честно, мне делается страшно неприятно, оттого что она считает меня таким неразборчивым и невоздержанным. Шутки шутками, но это так себе репутация. Интересно, все думают так же, как она или нет?

— Ир, ни с Куренковой, ни Ивановой у меня ничего никогда не было. Просто к сведению.

— Ладно, хватит уже. Всё, правда, хватит.

Заходит Иванова с двумя чашками кофе — для Новицкой и для меня.

— Спасибо, Лена. Так вот, Егор, я поговорила с товарищем Ефимом, и он твою идею с военно-патриотическими отрядами поддержал.

— Спасибо, Лена, — принимаю я кофе.

— Ирина Викторовна, я оставлю бумаги, ладно? — спрашивает она. — А вы потом глянете, когда время будет, хорошо?

Новицкая кивает.

— Так вот, он говорит, — продолжает Ирина, — что это очень своевременное предложение, давно, говорит, назрело подобное решение. В общем, он хочет с тобой поговорить на эту тему, поэтому ты, пожалуйста сходи к нему, только, как следует подготовься, потому что будет много вопросов. Или… знаешь что, сходим вместе, чтобы… в общем…

Ну да, разумно, чтобы её не отодвинули от этой идеи. Иванова выходит из кабинета.

— Думаю, ты бы могла, — говорю я, — и в обком с этим делом сходить. Мы сделаем наш отряд, городской, но по области тоже можно, областной штаб, потом замутим.

— Нет, в обком я это дело не понесу, сейчас, по крайней мере. Они, если идея понравится, себе её присвоят или вообще зарубят. И останемся мы с тобой у разбитого корыта. А так, в случае чего, скажем, первый секретарь горкома КПСС товарищ Захарьин Ефим Прохорович поручил и дело в шляпе. Соображаешь?

— Тяжело новичку в аппаратных играх ориентироваться, но я соображаю, да.

— А с медсестрой? — вдруг спрашивает она?

— Что с медсестрой? — удивляюсь я, но тут же сообразив, о чём речь, улыбаюсь.

— С той симпатичной дурочкой в Москве, — хмурится Новицкая, разглядывая мою улыбку.

— Нет, клянусь интимными частями тела.

— А с таджичкой?

Блин! Ну вот, приехали… С таджичкой ни разу, а вот с узбечкой, да, было кое-что, но тебе лучше об этом не знать и даже не думать. Так что ли?

— И с таджичкой тоже ничего не было, — не моргнув глазом вру я.

Ненавижу себя за это, но не признаваться же, в самом деле… Она пристально и долго смотрит в глаза. Блин-блин-блин…

— И вот ещё что про обком.

Опять меняет тему… Пронесло вроде. Пронесло… Но, если честно, мне это всё как-то не нравится, надо по-моему прислушаться к поучениям генерала Скударнова, и остепениться в вопросах половой распущенности. Если получится, конечно.

— Что же? — невинно хлопаю я глазами.

— Есть такой поц, Эдуард Снежинский, инструктор обкома.

— Уже инструктором стал?

— Да, на днях, недавно совсем.

— И что с ним? Урод редкостный, как мне показалось.

— Да, тебе не одному это кажется. Говнистый он мужик. — Так вот, зуб у него на тебя с той вашей встречи. Приходил ко мне сегодня.

— Чего хотел?

— С фабрики тебя гнать поганою метлой.

— Всё из-за того дурацкого случая что ли? Вот же дурачок.

— Нет, не из-за того, — качает головой Ирина. — Из-за того, что ты не работаешь, а только числишься. Всю работу за тебя тянет Алёшина, зам твой.

— Ну, кое-что делаю, всё-таки.

— Надеюсь, не то, что я думаю. Так вот, у вас была проверка ОБХСС…

— Так ничего не нашли же, — удивляюсь я.

— Но «Комсомольский прожектор» вскрыл факты, а ты пальцем о палец не ударил, чтобы их проверить, сразу в милицию позвонил. А они ничего не подтвердили. Это я его слова передаю, если что.

— Вот же горе, что у нас на фабрике всё по закону и никто не ворует.

— Якобы по больничным, зарплату получаешь, а ничего не делаешь.

— Ой, Ир, ну хорош уже, — морщусь я.

— Я-то что, Снежинский воду баламутит. А ещё ты неуважительный, грубый и не соответствуешь образу представителя передовой советской молодёжи. И не просто представителя, а осенённого доверием товарищей. Ну и вот такая мутотень.

— И что, нужно его остерегаться?

— Остерегаться всегда нужно, особенно когда внезапно высоко взлетаешь, нарушив планы какого-нибудь говнюка, вроде Снежинского. У него на это место были другие кандидаты.

— Ну пусть пойдёт Ефиму скажет о своих рухнувших планах. Придурок. Что с ним делать-то?

— Не знаю пока, — пожимает она плечами. — Подставь как-нибудь, чтобы он варежку свою прихлопнул.

— Можно, я на него просто внимания не буду обращать? — морщусь я, изображая на лице кислую мину.

Ещё Сгежинским заниматься! Этого мне сейчас совсем не хочется, вот честно.

— Сожрёт. Надо обращать. Ладно, подумаем ещё, что с ним делать. Пошли к Захарьину сходим, пока он здесь.

Мы выходим из кабинета, снова проходя мимо скучающих посетителей, ожидающих аудиенции. Но у нас-то, ясно дело, проблемы поважнее, чем у них. Секретарши Ефима не оказывается на месте, поэтому я, не долго думая, приоткрываю дверь и заглядываю в кабинет.

— О, Брагин, — говорит Ефим, замечая меня, и я представляю вместо него огромного кота Матроскина. — Заходи, долго жить будешь.

Я захожу, ну и Ирина, тоже. А куда теперь деваться-то? Самое плохое то, что Ефим сейчас не один. У него за приставным столом сидит Снежинский. Не вовремя мы, конечно, не вовремя.

— Присаживайтесь, товарищи, — расплывается в улыбке Матроскин-Захарьин, он же первый секретарь райкома КПСС товарищ Ефим.

— Ну, что вы замолчали, товарищ Снежинский? — кивает Ефим. — Вот он ваш Брагин любимый, и первый секретарь здесь же. Вот говорите им.

Снежинский поджимает тонкие губы и некоторое время сидит зыркая глазами и переводя взгляд с меня на Новицкую.

— Я Ирине Викторовне уже всё сказал, — наконец, заявляет он. — Но могу повторить, так сказать, прямо для адресата. И прошу заметить, что Брагин никакой мой не любимый. Это вообще смешно слышать.

Неужели он не понимает, что на него все как на умалишённого смотрят. Вот дурачок.

— Вы, товарищ Брагин, мало того что завалили всю работу, — строжится он, — так теперь вообще являться перестали.

— Так я в больнице лежал, и сейчас у меня больничный, — хмыкаю я. — Все претензии к докторам, товарищ Снежинский.

— Но сюда, как я вижу, вы, несмотря на козни докторов, сумели прийти?

— Обострённое чувство долга, — улыбаюсь я изображая свою самую невинную и обезоруживающе открытую улыбку.

— Не на рабочее место, прошу заметить, а в кабинеты начальников! Обивать пороги сильных мира сего. Потому что вы подхалим и карьерист.

Ну, дурак, просто удивительно, какой дурак.

— Да вы просто Шерлок Холмс, а не Эдуард Фридрихович. По размеру обуви выводы делаете? Или, может быть, просто на собственные домыслы опираетесь? Это крайне распространённая ошибка среди людей без жизненного опыта — судить других по себе.

— Что?! — задыхается он. — Да вы ещё и хам! Я между прочим, назначен инструктором областного комитета и не намерен выслушивать от вас подо…

— А я между прочим, — перебиваю я, говоря при этом незлобиво и с улыбкой, — избран трудовым коллективом и не намерен выслушивать ваши глупости вселенского масштаба. Простите уж за прямоту, но я с рабочими общаюсь по большей части, а они часто несдержаны на язык и вашего брата насквозь видят.

Он настолько охреневает от моей уверенной и спокойной наглости, что позабыв возмутиться, уточняет:

— Какого брата?

— Не могу ответить при даме, уж простите, — развожу я руками.

Ефим прямо расплывается в улыбке, а Новицкая начинает экстренно кашлять.

— Что?! На фабрике хищения, план перевыполнения плана горит, все разнарядки по новым членам провалены, а он по Москвам разъезжает да на больничных нежится.

— Простите, с членами у нас всё нормально, — откровенно издеваюсь я. — Это у вас информация неверная, или просто собственный маленький… опыт, опять же. Не знаю, что и предположить.

— Нет, это просто возмутительно! — вскакивает из-за стола мой оппонент. — Его нужно из комсомола исключать, не то что из секретарей гнать. Поганою метлой! Поганою! Вы видите, товарищи, это безответственный хам, для которого на первом месте явно карьера. Он даже не стесняется инструктора обкома, что уж о первых секретарях города говорить!

— Погодите-погодите, дорогой Эдуард Фридрихович, вы сильно-то не волнуйтесь, — вступает Ефим в образе Олега Табакова, — возьмите себя в руки. Во-первых, доносы, которые вы почему-то поддерживаете, не подтвердились. Какие хищения? Следственная группа ОБХСС всё тщательно проверила и ничего не нашла. Всё на фабрике в порядке.

— Надо, кстати, проверить по чьей указке действовал «Комсомольский прожектор», — кивая, вставляю я, — и кто так сильно хочет дискредитировать наше предприятие.

— Что?! — задыхается Снежинский.

— А во-вторых, вы вот обвиняете во всех грехах Брагина, а он получил пулевое ранение, отстаивая как раз социалистическую собственность и безопасность наших граждан. Собой рисковал. В Москве, так уж случилось. И сейчас, невзирая на боль и требование врачей лежать в постели, по первой же нашей с Ириной Викторовной просьбе сразу явился сюда.

— Что?! — снова, хоть и не так громко задыхается этот дурачок.

— Да-а, дорогой товарищ, вот та-а-а-к, — тянет с улыбкой Ефим, прямо как Табаковский Обломов. С раной, почти открытой, понимаете? А вы тут шумите. Его скоро, как мне стало известно, наградят медалью за отличную службу по охране общественного порядка. Представление уже направлено.

— Так её штатским не дают… — изумлённо произносит Снежинский.

— А кто сказал, что я штатский? — отвечаю я хмурясь, чтобы не рассмеяться в голос.

— Ну что же, — кивает он после паузы. — Вижу, здесь сложилась тревожная атмосфера. Покрывательство. Рука руку моет, да? Но ничего. Ничего, товарищи, будем разбираться! Обязательно разберёмся, на то мы и областной комитет!

Он резко отодвигает стул и выходит, практически выбегает из кабинета.

— Идиот, — говорю я. — Нет, это надо же быть таким непроходимым идиотом!

Дверь приоткрывается и из-за неё доносится голос Снежинского.

— Это я тоже запомню. Я всё запомню!

— Спасибо, Ефим Прохорович, что заступились, иначе мне бы пришлось его прямым текстом посылать.

— Между прочим, — качает головой Новицкая, — он человек крайне мнительный и невероятно злопамятный. Теперь точно будет мстить. Мелко, крупно, подло, как сможет, так и будет, при любом удобном случае.

— Ладно, леший с ним, — машет рукой Ефим. — Повеселились и будет. Его никто всерьёз не воспринимает. Дурачок и есть дурачок. Как ты, Егор? Наслышан о твоих подвигах.

— Спасибо, всё более-менее неплохо, — киваю я. — Иду на поправку.

— Ну, и молодец. Ирина мне тут говорила о твоей идее.

— Да по сути, — отвечаю я, — это её собственная идея и лишь частично моя. Я просто её горячо поддерживаю, так что у меня уже и план готов. И кадры на первое время есть. Нам бы вот только ресурсную помощь получить.

— Это какую-такую? — хмурится Ефим.

— Помещение, причём и для физических занятий, и для идеологических, фонд зарплаты опять же.

— Ну, это понятно, расскажите подробнее, что будет делать организация.

— Будет подростков воспитывать настоящими патриотами, способными не только словом, но и делом защитить родную страну и народное хозяйство. Будем учить ребят жертвовать собой ради народа. Ну, и пришедших с Афгана будем включать в работу и реинтегрировать в жизнь общества.

— Во как, — задумывается Ефим. — А это прям очень своевременно и полезно. Хотя проблемы такой как бы нет, но скоро наверняка появится. Молодец, Егорка. Молодец.

— Ирина Викторовна, — поправляю его я. — Это она молодец.

— Ах, ну да. Это всё в высшей степени похвально. Вот что, вы составьте план, а я его утвержу, а потом уже будете рапортовать в обком ВЛКСМ, как о свершившемся факте.

— Ещё бы в ЦК комсомола инфу закинуть, — поднимаю я брови.

— Зачем? — уточняет Ефим.

— Ну, чтобы там знали, что инициатор Ирина Новицкая, ей плюсик дополнительный в биографию.

— Егор, — одёргивает она меня.

— Нет-нет, Егор правильно говорит, так и сделаем, я это устрою. Нужно нам Ирочке нашей подкинуть заслуг, это да. В общем, давайте быстро рисуйте план и будем его осуществлять. Надо только кого-то с фабрики включить в состав, парочку человек хотя бы, чтобы этот дурачок не мог кричать на каждом углу, что Брагин фабрикой не занимается.

— Зачем ты поставил всё так, что я теперь буду обязанной Ефиму? — спрашивает Ирина, когда пройдя через опустевшую приёмную, мы снова оказываемся в её кабинете.

— За что обязанной? Я тебя умоляю. Он ведь сам хочет с тобой отношения как можно лучше иметь. Своя рука в ЦК, хоть и комсомольском, не помешает. Не думаю, что он потребует отрабатывать. Это просто инвестиция в добрые отношения.

— Какая ещё инвестиция? — хмурится она. — Он меня уже и так просьбой озадачил.

— Про Куренкову что ли?

— И ты туда же! Далась вам всем эта корова! Что ты за неё так хлопочешь? Всё-таки наверное что-то у вас…

— Ир, не всё-таки и не наверное. Просто подумай. Ты смоешься, а нам нужно будет налаживать отношения с твоим преемником. Поставят какого-нибудь Снежинского и что делать?

— Снежинского не поставят. Я же говорила, кто должен занять моё место.

— Вот лично мне удобнее, да даже и Ефиму тоже, иметь в твоём кресле человека, благодарного за помощь. И батя её, между прочим, тоже благодарен будет, а он не последняя величина в городе. Глядишь, ещё до главного начальника дослужится. Ты будешь в Москве, а нам здесь жить и работать. И твоей быть надёжной опорой, между прочим.

— Тоже мне опора. Егорка с раной.

— Ну это ты брось, каламбурщица. Опора всегда нужна. Так что подумай о близких и соглашайся.

— Ладно, близкий, подумаю, — хмыкает она. — Так и быть. Ты вот что, приходи завтра ко мне часов в девять. Мамка отпустит?

— Нет, конечно, у меня ж типа режим постельный.

— Не придёшь что ли? — хмурится она.

— Как не приду? Обязательно приду, шутишь?

— А родители как же?

— Придумаю что-нибудь.

* * *

Мне бы прилечь, отдохнуть, раны успокоить, но, как говорится, и вечный бой, покой нам только снится. Из горкома я иду не домой, а в «Динамо». Надеюсь, Скачков сейчас здесь. Окунаюсь в знакомый запах конюшни, заглядывая в залы, где может обитать мой тренер.

На свою удачу нахожу его сразу. Он сидит на матах привалившись к стенке, медитирует.

— Здравствуйте, Виталий Тимурович. Не помешаю?

— О, здорово герой, — не слишком радостно приветствует меня он. — Ты что, на ногах уже?

— Частично, — подтверждаю я.

— Ты же вроде того, сказали…

— Да нет, жив ещё, — улыбаюсь я. — Не дождётесь, как говорится.

— Капля крови густой из груди молодой на зелёные травы упала, — красивым басом напевает Скачков.

— Ну, да-да, было дело, вот глядите.

Я расстёгиваю рубаху и показываю дырочку. Он головой качает.

— И кто? Слухи разные ходят. Одни говорят менты, другие — бандиты.

— Бандюки, урки, Виталий Григорьевич.

— А ты чего с ними связался-то? — спрашивает он.

— Ну вы даёте. А как не связываться, если они во все сферы жизни пролезают?

— Ну, это ты загнул, парень.

Да, это я загнул. Немного предвосхитил время, всего-то на десяток лет.

— Вас что, поздравить можно с выходом на заслуженный отдых? — меняю я тему.

— Лучше не надо, — мрачно отвечает он. — Я это не праздную.

— Понимаю. Хотели бы ещё послужить отечеству?

— Так, ты что пришёл душу мне рвать? — повышает он голос. — Да, хотел. И мог бы, если бы не… Ай…

Он машет в сердцах рукой и отворачивается.

— Хорош вести себя, как юнец. Разве можно отчаиваться? Вы ещё молодой и полный сил.

— Дурак ты, Егор. Это ты юнец, а не я. А знаешь, что это значит? Вот если тебя турнут с твоей фабрики, ты будешь плакать? Нет, конечно, смешной вопрос. У тебя вся жизнь впереди, пойдёшь в другое место устроишься, всего делов-то. А у меня, вся жизнь не впереди, а позади. Улавливаешь разницу? И то, что я ушёл на пенсию, означает, что я уже никогда, слышишь, никогда не смогу быть тем… — он замолкает. — Да что с тобой говорить. Доживёшь до моих седин, сам узнаешь.

— Я это всё понимаю лучше, чем вы думаете. Но не суть. Вот что я хочу вам сказать.

И я во всех подробностях выдаю идею военно-патриотического отряда.

— Можно будет привлечь ещё офицеров по вашей рекомендации. Это мы с вами после определимся. Нравится идея?

— Неплохая, — соглашается он.

— Тогда скажите, готовы вы возглавить этот отряд? Хотя стойте, не отвечайте. Есть ещё кое-что. То, что будут знать только избранные, прошедшие проверку и получившие высший доступ. У этих людей, этих избранных будут и другие задачи. Тайные. И не всегда такие, о которых сказать-то прилично, вы понимаете. Под личиной благообразия будут скрываться страшные, безжалостные люди, отлично умеющие убивать. Эти люди будут вершить тайное правосудие, не откладывая в долгий ящик. Они будут уничтожать бандитов и прочую нечисть. Они станут настоящими санитарами этого дикого, ужасного засыхающего леса, чтобы лес смог снова стать зелёным. Они будут жестокими рыцарями смерти ради жизни.

Скачков упирается в меня тяжёлым непроницаемым взглядом. Но я не останавливаюсь. Мне надо, чтобы он согласился. По сути, весь мой план сейчас строится на его согласии, и если он откажется, придётся придумывать что-нибудь другое.

— Я должен был сказать это, — заканчиваю я. — Может быть, переборщил с пафосом, но вы меня поняли. И теперь я повторяю свой вопрос. Вы готовы возглавить этот отряд?

— Готов ли я? — переспрашивает он. — Готов ли возглавить этот отряд? Тайный орден, да?

Я молча киваю.

— Ну как сказать, — отвечает он и задумывается…

7. Дом советов

Думает Скачков долго, и мне даже начинает казаться, что он уснул. Он прикрывает глаза и погружается в транс. Надеюсь, размышляет над моим предложением, а не оплакивает свою судьбу пенсионера.

Глаза мои скользят по плакату, прикреплённому к двери канцелярскими кнопками. Три кнопки нормально врезались в древесину, а вот четвёртая подкачала. Наверное, её жало загнулось, потому как правый нижний угол чуть закручивается.

На плакате изображена рука сжимающая факел на фоне красного солнечного диска. Вокруг солнца вкруговую написано «Быстрее, выше, сильнее. Игры XXII Олимпиады». Внизу — «Москва-80». Сверху изображены олимпийские кольца. В огне факела что-то написано прописью. Пытаюсь расшифровать… Не то «старт», не то… «морт»… Хрень какая-то… «Порят»… А-а-а… блин, это же «спорт»! Точно… да…

Веки начинают тяжелеть, глаза слипаются, и я плавно, но уверенно проваливаюсь в темноту.

— Егор, — окликает меня Скачков. — Алё.

— Алё, Виталий Тимурович, — открываю я помутневшие глаза. — Вы ещё помните вопрос?

— Помню-помню, остряк-самоучка. Надо же было подумать. Не каждый день в подпольные карательные отряды вербуют.

— Эту деятельность, — говорю я, — нужно рассматривать в комплексе со всем остальным. Главная задача — подростков правильно воспитать и научить основам военного дела. А ещё вернувшихся инвалидов Афганистана к делу пристроить. А работа санитаров леса… это знаете, как… вторая, скрытая от всех сущность, в общем.

— И детей, то есть подростков вот этих, патриотически воспитанных, ты хочешь заставлять воевать с отбросами общества?

— Может, да, а, может, и нет. Это вы сами будете смотреть, кого можно, а кого нельзя.

— А если убьют кого из отряда?

— Теоретически, конечно, всякое может случиться. В каждом конкретном случае будем решать индивидуально.

— А если несколько таких случаев подряд, или единовременно? Не заинтересуются нами соответствующие органы?

— С органами, думаю, мы всё решим.

— Думает он, — хмыкает тренер. — Индюк тоже думал, да в суп попал.

— Будем стараться не попадать в суп.

— А надо стараться, — качает головой Скачков, — не быть индюками, понимаешь?

Ну что за манера, извлёк уже. На выдержку меня проверяет? Нельзя сразу сказать да или нет, надо помурыжить сначала?

— Так что скажете, Виталий Тимурович?

— Название надо придумать, — задумчиво говорит он.

Блин…

— Ну, вы мне скажите, согласны или нет, а потом уже всё придумаем — и название, и форму, и всё остальное.

— Это официальная работа?

— Ну, конечно. Симбиоз официальной и неофициальной. Так как?

— Что «как»? Я же сказал уже, давай попробуем. Согласен я.

Уфф… Ну, ладно. Не говорил, но всё равно хорошо. Отлично.

— Ну что же, значит по рукам?

Я протягиваю руку и он молча её жмёт.

— Вроде радость, работу хорошую получил, — качает он головой, — но как-то нерадостно. Почему, Егор?

— Потому что вы ещё не осознали, насколько нужное дело будете делать.

— Ладно, посмотрим. Чего конкретно делать-то? Когда приступать?

— Сейчас пока всё согласовывается в горкоме, так что может уйти около месяца, я думаю, но ваши документы уже сейчас надо предоставить, все, что есть. Чем больше, тем лучше. А вот к тайной стороне придётся приступать уже через два дня.

— И что делать будем, кого брать? Опять, как в прошлый раз?

— А вот мы с вами сейчас и решим, как, кого и сколько. Значит, вводные такие…

* * *

Прихожу домой, открываю балкон и падаю на свой диван. Надо сказать, что чувствую я себя лучше, чем вчера, но, до идеала ещё очень далеко. Ничего, сейчас полежу, отдохну и станет хорошо… Радж цокает когтями по полу, сопит, пытается привлечь внимание. Я опускаю руку и треплю его по холке. Хороший, хороший…

Дома не жарко тюлевая занавеска шевелится, пропуская воздух с улицы и принося жужжание троллейбусов, стоны грузовиков, свежесть и облачка бензинового перегара. На кухне бубнит радио: «…заслуженный деятель искусств РСФСР композитор Евгений Николаевич Птичкин. Все вы, конечно, помните его песни „Я люблю свою землю“, „Ромашки спрятались“, „Эхо любви“ и многие, многие другие. И начать нашу передачу о творчестве этого замечательного музыканта мы бы хотели с известной песни „Я люблю свою землю“».

Насладиться песней мне не удаётся. Звонит телефон. Громко звонит, резко начиная и так же резко обрывая каждый перезвон. Подхожу к тумбочке.

— Алло.

— Здравствуйте, — раздаётся сухой женский голос. — Секретарь Захарьина Ефима Прохоровича. Соединяю вас с первым секретарём.

Ну давайте, соединяйте.

— Егор! — говорит товарищ Ефим. — Значит так, слушай сюда. Ноги в руки и быстро ко мне. И тащи своего офицера-наставника. Пусть захватит удостоверение, или что там у него. Характеристику и прочее потом уже. Я тут доложил о твоей идее наверх, и за неё схватились, как за подарок небес. У нас через три дня пленум обкома и старшие товарищи хотят рапортовать, что комсомольцы города вот такую хренотень организовали. В общем молодец ты, в струю попал, но надо поторопиться, дорога ложка к обеду. Если сейчас не успеем, считай всё, может и не пробьём уже. Уловил? Так что, тащи скорее своего военрука.

— Вы ему только не скажите, что он военрук, ладно?

— Не бойся, Капустин, тру-ля-ля и отпустим, — хихикает Ефим. — Когда придёте, зайди за Ириной и все вместе ко мне. У меня из ДОСААФ придёт Никитин и ещё там народ разный… совещание, в общем. Всё, давай, действуй, не упусти свой шанс отличиться.

Ну, ёлы-палы! Аврал Авралыч. Как всегда срочно и немедленно, вынь да положь… Ну, а что делать? Главное, чтобы Скачков не упорол никуда, ищи его потом. Собираю волю в кулак и чешу в «Динамо». Через дворы напрямки от дома примерно пятнадцать минут пёхом. Тороплюсь. На улице жарко, как назло…

Поднимаюсь в зал, нет Скачкова. Твою ж дивизию! Где его искать?! Иду в тренерскую.

— Здрасьте, Скачкова не видели?

— Да здесь где-то был только что, — отвечает здоровый мужик. — Может обедать пошёл? У него через час тренировка.

— Не сможет он, — бросаю я.

— Это что значит, не сможет? Ты кто такой-то?

— Скажите ему, его срочно к первому секретарю горкома вызывают. Он куда на обед ходит?

— В университет Марксизма-Ленинизма, — ошарашенно выдаёт инфу здоровяк.

— Спасибо. Я сейчас туда пойду, но если разминёмся, пожалуйста, очень прошу, скажите, Брагин заходил, срочно пусть к первому секретарю бежит. В чём есть, какой есть. Иначе всё, конец всему.

— Ну, ладно, передам…

— Спасибо, — киваю я. — Дай вам Бог здоровья.

— А что случилось-то?

— Ну как сказать, ничего, просто ценный он кадр, востребованный.

Не дожидаясь ответа, я спешу на выход. Университет Марксизма-Ленинизма находится в пяти минутах, как раз напротив горкома, но в столовую, насколько я помню, просто так не войдёшь, она не цековская, конечно, но тоже дешёвая и вкусная. Ладно, что-нибудь придумаем.

Но придумывать не приходится. Только я выхожу на Красную, наталкиваюсь на Скачкова. На ловца и зверь бежит. Он в офицерской рубашке без погон и офицерских же брюках.

— О, Егор, ты чего опять? — удивляется он. — Вроде ж отлежаться хотел?

— Отлежишься с вами, — качаю я головой. — Первый секретарь звонил. Нас с вами срочно на совещание вызывает. Хотят структуру нашу организовать в авральном порядке за два дня.

— Прямо тебе звонил? — усмехается он. — А чего только первый? Мог бы и генеральный брякнуть. Бандитов же истреблять дело нужное.

— Виталий Тимурович, хорош шутки шутить, пошли. Я за вами пришёл. У вас документы есть при себе какие-то?

— Удостоверение ещё не отобрали, — пожимает он плечами.

— Ну, хорошо. Побежали скорее. Смотрите, про бандитов только ни слова.

Новицкая оказывается уже у Ефима, и мы тоже спешим к нему. Секретарша запускает нас прямой наводкой мимо томящихся граждан, ожидающих встречи с первым секретарём.

— Ого, — удивляется Скачков. — Ну, ты даёшь, Брагин. Партайгеноссе.

— Вот и Брагин, — восклицает Ефим.

Ого, народу-то у него сколько.

— Присаживайтесь, товарищи. Мы вас, как раз только и ждём. Итак, Брагин у нас молодой, да ранний. Он секретарь комсомольской организации швейной фабрики. Недавно при задержании преступников уголовным розыском, оказал содействие органам и получил серьёзнейшее ранение, представлен к государственной награде. Давай, Егор, рассказывай про своего кандидата. Ирина нам уже идею вашу растолковала, так что мы в общих чертах понимаем, о чём речь.

Я поднимаюсь со стула, немного морщась от боли. Получается, к моему сожалению, картинно.

— Товарищи, вот человек, — говорю я и указываю на Скачкова. — Майор Скачков Виталий Тимурович. Пару дней, как в отставке. Офицер с боевым опытом и невероятным багажом знаний. Истинный патриот нашей Родины. Педагог, обучавший будущих офицеров, мастер спорта по вольной борьбе и самбо. Что ещё сказать… Я знаю Виталия Тимуровича, как своего тренера. Мне посчастливилось быть его воспитанником. Это человек, который может зажечь и увлечь любого мальчишку, потому что в его собственном сердце горит негасимый огонь любви к отчизне и желание передать эту любовь подрастающим поколениям. Думаю, лучшего кандидата, чтобы возглавить наш военно-патриотический отряд не найти. Ещё не упомянул важную вещь. Виталий Тимурович имеет государственные награды за боевые заслуги.

— Ну что же, спасибо, Егор, — кивает Ефим, — за эту рекомендацию. Я впечатлён. Вы член партии, Виталий Тимурович?

— Так точно, — встаёт тот, — с пятьдесят седьмого года.

— Прекрасно. Очень хорошо. Что же вы, Алексей Алексеевич, такими кадрами разбрасываетесь?

— Ну, так сзать, — поднимается дородный майор, вытирая платочком пот со лба. — Специфика учебного заведения, так сзать… Командование, так сзать, исходит…

— Садись, садись, — машет на него Ефим. — Командование… А партком что, не имеет влияния на командование в училище связи? Ладно, вам не надо, а нам просто подарок. Ну что товарищи, если возражений нет, считаю вопрос с руководителем военно-патриотического объединения решённым. Виталий Тимурович, вот Светлана Васильевна, директор городского дворца пионеров. Завтра, пожалуйста, с самого утра идите к ней со всеми своими документами. И наградные листы, характеристики… Алексей Алексеевич, завтра к утру сделай характеристику и передай Светлане Васильевне. Успеете?

— Да, так сзать, что там делать-то, успеем.

— И давайте, подполковника ему дайте, что зажали-то?

— Так это ж, так сзать, не по партийной линии.

— Ну, а ты посодействуй. Разве не партия играет направляющую роль в вооружённых силах? Скажи, Захарьин лично просил. А вы, Светлана Васильевна, ставочку там подберите нашему герою получше, чтобы зарплата достойная была, посмотрите, какие надбавки и всё такое. Так, едем дальше. Через два дня вы, Виталий Тимурович, выступите на пленуме обкома, так что набросайте план выступления. Это вас Новицкая проконсультирует и Брагин поможет, он это умеет. Да вы и сам с педагогическим опытом всё это хорошо умеете. Дальше. Давайте, товарищи, предлагайте, чем можете помочь новой организации. ДОСААФ, Кирилл Евграфович, что по технике?

По итогам совещания мы получаем помещения для тренировок, для отработки военных навыков и для лекционно-просветительской деятельности во Дворце пионеров. ДОСААФ и военное училище, откуда Скачкова попёрли, предоставят недействующие образцы стрелкового оружия, швейка пошьёт обмундирование, а на первое время х/б предоставит училище.

И, самое главное, ПАТП-2 выделит старый, но вроде как исправный пазик и будет его обслуживать. Ого, вот это действительно круто!

— Виталий Тимурович, — оживляется Ефим, — права есть у вас?

— Так точно, — отвечает тот.

— Какая категория?

— Да у меня практически все есть, товарищ первый секретарь, автобус могу водить если что…

— Хвалю, майор, молодец!

В общем, мы получаем кучу ништяков и статус любимого дитя города, а то и области. На совещании присутствуют представители обкома партии и комсомола. Они появляются уже после нас, но смысл в том, что мы получаем легитимацию и можем начинать работать.

Нужно готовить планы, куда же без них, чтобы прямо с первого сентября принимать новых ребят. Все участники нашей «школьной секции» зачисляются автоматически. О том, что почти все они уже закончили школу, мы не распространяемся. Я и физрук утверждаемся в положении помощников Скачкова, на общественных, правда началах, без денег. Зато называть нас будут не просто помощниками, а комиссарами.

А в комнатах наших сидят комиссары

И девочек наших ведут в кабинет…

Словом, дело идёт и идёт быстро. Скачков выглядит немного ошарашенным, но после всего, что было сказано про него лично и про его задачи, а также после почтительного обращения со стороны корпулентного парторга училища, приободряется и рассеивает свою пенсионерскую меланхолию.

После совещания Ирина отзывает меня в сторону.

— Ну, так что, придёшь сегодня? — тихонько спрашивает она.

— Конечно, милая, — улыбаюсь я. — Меня дважды приглашать не надо.

— Смотри, а то я все дела отменила…

Да смотрю я, смотрю… Надо только успеть хоть немного отдохнуть до вечера, а то дон Жуан будет не в ударе и опозорится.

* * *

— Мам, — говорю я, когда она приходит с работы. — Мне предложили путёвку в профилакторий, наш фабричный, как герою невидимого фронта. Программа реабилитации и всё такое.

— Какой ещё реабилитации? — хмурится она.

— Ну, восстановления после… — запинаюсь я, не желая произносить при ней слово «ранение».

— Ранения, — договаривает она. — Так, очень хорошо. С какого числа?

— Прямо с сегодняшнего.

— Так уже вечер, — удивляется она. — Они что по ночам работают?

— Там проживать надо. Я днём уже сходил, оформился. Просто тебя ждал, чтобы рассказать.

— Ну ладно, — кивает мама. — Оформился и молодец. Тебе жить-то там нет необходимости, будешь ходить на процедуры и всё.

— ЛФК рано очень, потом надо посмотреть, смогут ли они сделать физио, как мне надо, тоже утром, чтобы, если что, успеть в свою больницу ещё. Так что я лучше сегодня пойду.

— Ох, Егор, что-то ты темнишь, — качает она головой. — Ну иди, конечно, раз решил.

Я смотрю на часы. К Ирине ещё рано, а болтаться где-попало не хочется.

— Попозже пойду. Во-первых, дождусь папу, а во-вторых, чего мне там сейчас-то делать? Сегодня уже никаких процедур не будет. Приду так, чтобы сразу спать лечь, а завтра встать пораньше.

— Ну, смотри, — соглашается она, направляясь на кухню. — Я пошла ужин готовить.

Она идёт, а я, вместо того чтобы вылёживаться перед предстоящими головокружительными действиями, иду к телефону. На этот раз звонит Куренков.

— Здорово, товарищ комиссар, — смеётся он.

Надо же, уже всё знает. Демонстрирует мне свою вездесущесть. Если такой вездесущий, мог бы и с Корнеем разобраться.

— Я думал ты в постельке лежишь, а ты, я гляжу, сумасшедшую деятельность развернул.

— Хочешь жить, умей вертеться, — отвечаю я затасканной сентенцией, звучащей в этом времени, практически как одобрение мещанства и вещизма.

— Верно-верно, соглашается Роман. Надо с тобой встретиться, вопросики есть.

— Я тоже, Роман Александрович, хотел бы с вами пересечься. Может, завтра, если здоровье позволит.

— Ладно, не торопись, здоровье превыше всего. Ты мне вот что скажи, Новицкая уходит в ЦК или нет?

Блин, про Ирку мне с ним говорить не хочется…

— Да кто же знает заранее, — отвечаю я. — Неизвестно.

— Ладно-ладно, шифровальщик. Не хочешь, не отвечай. Я это вот к чему… Поговори с ней при случае, пожалуйста, про Вальку мою, а то она опять там хвостом крутит, Ирина в смысле… ну, ты понимаешь, да?

— Роман Александрович, понимаю. Сделаю всё что в моих силах, но вы ещё и через партийных товарищей тему проработайте.

— Да я… уже, короче, но у тебя же особый авторитет, так что не откажи, мил человек.

— Само собой, поговорю. Я вот тоже хочу вас попросить кое о чём.

— О чём? — чуть напрягается он.

— О том парне из Улан-Уде, или откуда он там, на «с» фамилия начинается. Помните, он к нам как-то на территорию заявился, в Плотниково, вроде как с проверкой какой-то.

— О Самойлове что ли? А что с ним?

— Да вот, — вздыхаю я, — вопрос мне покоя не даёт, откуда он информацию получил, кто его направил.

— Так Парашютист же, ныне покойный.

— А Парашютист как узнал? Вот что главное.

— Ну, Егор, ты и задачи ставишь… — задумчиво произносит Куренков. — Не знаю, как и подступиться. В тот раз я не мог такой вопрос задать, понимаешь, чтобы не засветиться… Ладно, попробую что-нибудь придумать, но тут обещать ничего не могу.

— Да я и не прошу, просто вдруг что-нибудь выяснится…

— Лады. Ну, ты ко мне заскакивай, когда будешь чувствовать себя нормально, хорошо?

— Обещаю…

На этом разговор заканчивается. Только кладу трубку и делаю два шага к дивану, телефон снова начинает звонить.

— Алло, — говорю я, вернувшись, но в ответ слышу лишь шорохи. — Алло, вас не слышно!

Судя по едва различимому сопению, дело здесь не в технической проблеме. Просто абонент и не хочет, чтобы его было слышно.

— Алло, — на всякий случай повторяю я, но на том конце провода раздаются короткие гудки.

Интересно. И довольно тревожно. Блин, не ставить же пост у подъезда, честное слово…

Я снова иду к дивану, и снова звонит телефон. Блин. Цирк какой-то…

— Алло!

— Привет, Егор, как дела?

Это Большак. Он бы вряд ли дышал в трубку, но я на всякий случай уточняю:

— Дядя Юра, это не ты звонил минуту назад?

— Нет, я не звонил. Не я.

А жаль…

— Как дела у тебя? — спрашивает он.

— Да, жив ещё… Сегодня целый день отрядом занимался, я тебе рассказывал, гвардией и тайным орденом.

— Да-да, ну и как, успешно?

— Ага, Ефим прямо вцепился в идею. Сегодня совещание было, и с завтрашнего дня отряд официально существует.

— Ого! Вот это скорость. Поздравляю. Отлично, но ты не забывай, тебе сейчас надо спокойный образ жизни вести.

— Да, какое там…

— Я тут, — вздохнув, продолжает Платоныч, — подумал про стукача. Ничего хорошего не придумал. Есть, конечно, пара мыслишек. Надо встретиться помозговать. Если подскачу, сможем пошептаться?

— Не, сегодня никак. Давай завтра, можем утром. Я к десяти на физио, а до этого или после совершенно свободен. По Трыне нет новостей?

— Нет, конкретных нет, но надо попытаться с ним ещё раз встретиться. Юрист говорит, что детдом с плохой репутацией, проблемный. Так что буду пытаться организовать новую встречу. А по нашей с тобой встрече… Я сейчас не помню, какой у меня график, ты позвони, как освободишься и мы договоримся, хорошо?

— Окей, хорошо.

— Я, кстати, поговорил вчера с Ефимом. Всё, как я и предполагал, за пределы города не полезет…

Попрощавшись, я снова направляюсь в сторону своего лежбища и опять оглушительный телефонный звонок настигает меня раньше, чем я успеваю дойти до дивана.

— Алло…

И опять тишина. Да твою ж дивизию. Я строю в уме многоэтажную словесную конструкцию и бросаю трубку на рычаг. И тут же раздаётся новый звонок. Не квартира, а Дом советов!

— Я тебе все рога поотшибаю, козлина! — не выдерживаю я.

— Ты чё, Брагин, ох**л?! — раздаётся после небольшой паузы раздосадованный голос генерала Печёнкина.

Упс…

— Ой, Глеб Антонович, извините… Хулиганы достали, балуются, звонят и молчат, дышат в трубку, вот я и сорвался.

— Ты на хулиганов не сваливай, сам вон хулиган отпетый, по тебе сизо плачет. Ты понял меня?

— Ну простите, товарищ генерал, я же говорю, хулиганы замучили.

— Ещё и я сейчас добавлю тебе мук. Чё за подстава, Брагин? Какого х*я меня твои дружки из конторы дёргают. Ты мне чё говорил? Не напомнишь? А получается что? Х***ня какая-то, вот что. Это они как так наглеют, что моих людей на ЛВЗ сношают во всех смыслах и позах? Вы чё там все ох**ли? Думаешь, на вас управы не найдётся? Щас прям, ага. Я вам такую сладкую житуху устрою, кровью ссать будете. Ясно тебе?!

— Мне-то ясно, — спокойно отвечаю я. — Да только вам самому дохрена, чего не ясно.

Да ты, да я, да все вы тут, а я один и весь в белом. Он орёт и слова его становятся нечленораздельными и непонятными.

— Давайте я…

— А давайте не давайте! — перебивает меня Печёнкин. — Завтра утром жду тебя у себя, ты понял? В восемь тридцать, чтобы был. А иначе я лично так вас всех отделаю, что до смерти ссаться будете. И сухари, сынуля, взять не забудь!

Он бросает рубку, и я, наконец, достигаю своего дивана. Умеет он взбодрить, прям талантище. И так неприятное смутное чувство завелось, а ещё и он…

Приходит отец. Мы ужинаем, и я снова падаю. В принципе боли нет, и я, можно сказать, отдохнул, так что нужно собираться на свидание. Я принимаю душ, типа чтобы завтра в профилактории время не тратить, и одеваюсь.

Мать смотрит на мои приготовления с подозрением. Чтобы усыпить её бдительность, я собираю небольшую сумку. Потом прощаюсь, категорически отказываюсь, чтобы папа меня провожал и выхожу из дому.

Сначала несколько минут торчу у окна, пытаясь оценить обстановку у подъезда, но из-за козырька над крылечком лавка остаётся вне видимости. Наконец, я решаюсь выйти. Спускаюсь по ступенькам и, придерживая дверь, выскальзываю из подъезда.

Как тень крадусь я вдоль дома, но это меня не спасает…

— Э, Бро, слышь… — раздаётся позади меня хриплый голос.

Бл*дь! Это «слышь» достало уже. В натуре. Я резко оборачиваюсь и вижу худого, морщинистого и абсолютно седого урку. Рубашка на нём висит, как на вешалке, а кисти рук «украшены» татуировками.

— Вломить бы ему с разворота, да плечо нельзя такому шоку подвергать…

— Слышь, Бро, — повторяет урка, — куда ломишься? Минуточку внимания, мля, в натуре…

8. Малиновый туман

— Чё тебе надо, мужик? — говорю я, морщась, как от зубной боли. — Иди ты лесом, честное слово. Некогда мне с тобой рамсы рамсить.

— Да ты кто такой, чтоб с тобой базарить вообще? Фраерок, в натуре.

— Ну, так и не базарь, дядя, иди с миром.

Достали. Реально придётся будку патрульную ставить, а то ведь и шагу ступить не дают.

— Слышь, ты, кент, я за тобой бегать что ли буду?

Неужели не будет? Это что-то новенькое, честно говоря.

— Хлеб за брюхом не ходит, если чё, — продолжает он. — Не хочешь, не бери. Моё дело малое. Сказали передать, я передал.

— Что передал-то? — пожимаю я плечами, продолжая идти.

— Ну так остановись и возьми, — злится он.

— Так говори. Некогда мне.

— Валыну, ёпта! Мож посреди проспекта тебе вручить, типа в рыцари посвятить или чё?

Блин. Это от Цвета что ли?

— От кого?

— От друга твоего, — хрипит он. — Посылка из Шанхая. Брать будешь?

Я останавливаюсь и рассматриваю почтальона. Худой, высокий, чуть сутулый. На левой скуле старый шрам, небольшой, от хорошего удара. Во рту блестит золотая фикса. Взгляд чёрных пропитых, недобрых глаз кажется вызывающим. Такие вечно задираются, и им всё равно на кого переть.

На «почтальоне» полинявшие джинсы и джинсовая куртка, в руке он держит авоську с бутылкой кефира, батоном и несколькими бумажными свёртками из гастронома. Смотри-ка, домашний урка, хозяйственный.

— Сразу сказать не мог? — восклицаю я, глядя ему в лицо. — А то про рыцарей знаешь, а разговаривать по-человечьи не обучен. Как зовут?

— Меня не зовут, я сам прихожу, — отвечает он и сплёвывает под ноги. — Ты точно Бро? А то непохоже, что посылку ждёшь.

— Давай-давай, жду.

— Ну, бери.

Неожиданно он запускает руку в сетку и выуживает с самого дна бумажный свёрток. Я принимаю его и ощущаю тяжесть. Увесистый.

— Бывай, Бро, — бросает он и, развернувшись, уходит.

Блин. Круто… И куда мне его девать? Покрутив головой и посмотрев по сторонам, открываю свою дорожную сумку и засовываю опасный свёрток поглубже. Супер доставка, Али, блин, экспресс…

Классно я подготовился к свиданию — смена белья, на три ночи, между прочим, и пушка. Надо бы ещё посмотреть, что там за инструмент такой…

Прихожу к Ирине в три минуты десятого.

— Я думала, ты уже не придёшь, — хмуро говорит она.

Что ответить… Даже и не знаю. Улыбаюсь.

— Извини, с боями прорубался.

— А в сумке что? Тебя из дома выгнали? — всё ещё хмурится Ирина.

Она вырывает сумку из рук и раскрывает. Блин. Надеюсь, рыться не будет… Нет, будет…

— Ир…

— Нет, правда выгнали? У меня пожить нельзя, если что.

— Я соврал, что в профилакторий путёвку дали.

— Да? — смотрит она на меня и подвисает на несколько мгновений. — А это идея! Может, тебя действительно куда-нибудь пристроить? Санаторий-профилакторий или дом отдыха? Что думаешь, а?

— Думаю, не стоит. Мне каждый день в больницу нужно ходить на физиотерапию, да и вообще, сейчас из города уезжать не хотелось бы…

— Ну, может, и в городе можно подыскать что-нибудь. Надо подумать. Ладно, чего стоишь, как неродной, проходи.

Мы идём в гостиную. Чем это пахнет…

— Ты голодный?

Вообще-то нет, меня же мама накормила.

— Надеюсь, не слишком, — говорит Ирина, — потому что план другой…

Это я уже чувствую. На ней тонкий короткий шёлковый халатик. Она босая, влажные тяжёлые волосы рассыпаются по плечам.

— Идёшь?

Иду, конечно, только… Только по сравнению с ней, такой прекрасной и неземной, сам я кажусь себе совершенно неуместным. Сумка с трусами и пистолетом, нелепый вид и, главное, рука, движения которой вызывают весьма сильную боль.

В комнате сумасшедше пахнет лилиями. Огромный букет стоит в большой вазе на полу у балкона и порывы летнего тёплого ветерка шевелят густой, как мармелад, дурманящий аромат, растягивая его по всей квартире. От него вполне можно сойти с ума…

Крутится пластинка, и сладкие голоса «Аббы» вступают в противоестественную связь с этим гипнотическим ароматом. От нереальности обстановки немного кружится голова. У дивана на низком журнальном столике стоит металлическое ведёрко со льдом. Надо же, какая роскошь, в нём охлаждается шампанское, рядом вазочка с чёрной икрой, масло, хлеб и два хрустальных фужера…

Ира падает на диван и её без того короткий халат задирается гораздо выше отметки потери разума, усиливая сумасшествие момента и прилив чувств, в данном случае очень и очень плотских…

Лоза вдруг, пробудившись в моей голове, вступает в яростный диссонанс с «Аббой» и в который раз пытается прорваться со своим:

«А от мыслей этих чтой-то подымается

Не в штанах конечно, а в моей душе»

— Откроешь? — кивает Ира на бутылку.

Как не открыть, открою, конечно. Я беру фигурную бутылку, немного странная, с талией, практически чёрная. 1976, Ля Гран Дам. О! «Вдова Клико» в максимально возможном качестве. Конечно, вино ещё молодо, ему бы лет пяток полежать в пыльном погребе, но привередничать я не намерен.

Подцепляю фольгу, обрываю полосочку, снимаю капсулу, добираюсь до проволочной петельки мюзле и раскручиваю, освобождая путь пробке. В плечо отдаёт болью, прямо по маршруту пули. По оборванным нервным окончаниям проскальзывает молния.

— Тебе больно? — напрягается Ирина и поднимается с дивана.

Блин, заметила…

— Нет, что ты, я просто поражён твоей красотой. Снова. И, надеюсь, это далеко не последний раз. Зачем ты поднялась? Такой вид испортила…

— Может, и последний, — как-то не особо весело хмыкает она. — Дай мне бутылку, я сама открою.

— Здрасьте, — киваю я. — Настоящий мужчина никогда не отдаст свою бутылку. Сядь обратно.

Но она качает головой и тянет бутылку из моих рук.

— Дай, я сказала, — нарочито строжится она.

— Нет, я сюда пришёл не давать, а брать.

— Нахал! Отдай шампанское! И пошляк, к тому же!

— Нет, я сам открою, ты не умеешь, надо тихо, без хлопка, чтобы не потревожить…

— Ты-то откуда знаешь, колхозник? — смеётся она и продолжает тянуть.

Удерживать бутылку тяжело, потому что… впрочем, уже и неважно. «Великая дама», потревоженная взбалтыванием и нашей вознёй, начинает расширяться. Это происходит быстро, практически мгновенно. Экспоненциально. Расширившись достаточно, она просто вышибает пробку и широкой струёй устремляется наружу. Как джин из кувшина.

Ирина проявляет невероятную скорость реакции и зажимает горлышко ладонью. Получается, как на «Формуле-1», когда пилоты обливаются шампанским. Проходит несколько секунд и бутылка оказывается практически пустой, а мы стоим мокрые с ног до головы.

— Что ты наделала!!! — восклицаю я, притворяясь разгневанным и не в силах оторвать от неё взгляда.

В мокром халатике, прилипшем к телу она выглядит так, что я готов проглотить её целиком. Я пожираю её глазами, и она наслаждается этим, смотрит на то, как я смотрю на неё…

— Такое шампанское вылила… — продолжаю я, давно уже не думая ни о каком шампанском.

— Хочешь шампанского, значит? — мурлычет она и забирает бутылку из моих рук.

Она подносит горлышко к губам, запрокидывает голову, и выливает в себя остатки из бутылки. Потом бросает пустую бутылку на диван и, поднявшись на цыпочки, кладёт мне руку на затылок и притягивает к себе.

Наши губы соприкасаются, и она переливает в меня шампанское, что держит во рту. Прекрасно… Восхитительно. Это лучшее вино в моей жизни…

Мои руки, какие там боли, начинают сжимать её, мять, расстёгивать пуговицы, но она вдруг отстраняется и прижимает палец к моим губам.

— Погоди, — шепчет она, отступая и как ненужную кожу сбрасывая с себя мокрый шёлк. — Погоди, я всё сделаю сама.

Её кожа сияет в сумраке и дурманит почище колдовского благоухания лилий, посильнее сладкоголосых шведских сирен. Ирина приближается и начинает расстёгивать мою рубашку, бережно стягивает и на миг останавливается, глядя на дырочку под ключицей, а потом тянется вперёд и очень легко прикасается к этой дырочке губами.

Затем она целует мою грудь, живот и спускаясь всё ниже, становится на колени…

Не знаю, сколько проходит времени, наверное уже часов пять, потому что за окном занимается рассвет. Небо расцвечивается бледным розово-фиолетовым сиянием, заставляя верить, что волшебство никогда не кончится, хотя мы оба знаем, что всё в этой жизни заканчивается, и я, кажется, догадываюсь, почему эта ночь такая особенная и совершенно неземная.

Догадываюсь, но совсем не хочу об этом думать. Я просто наслаждаюсь моментом. Мы абсолютно голые лежим на ковре у открытой балконной двери. Иногда садимся, чтобы забросить в рот ложку чёрной икры из хрустальной вазочки и сделать глоток не французского, а советского шампанского. И в этот момент нет и не может быть ничего лучше в целом мире…

А потом мы засыпаем и просыпаемся здесь же, на ковре, часа через полтора или два, когда звонит будильник. Удивительным образом очарование не исчезает. Мы разделили ложе, а теперь разделим завтрак.

Ира идёт в душ, а я — на кухню. Омлет со сливками и шампиньонами — моё фирменное блюдо. Правда грибы не продаются в магазине, их собирают в лесах и на полянах. Поэтому решаю заморочиться яйцом пашот, но не нахожу уксус, который, насколько я помню, если и продаётся, то неразведённый, в виде эссенции.

Впрочем, не суть, уксуса я не вижу и решаю в итоге сделать просто яичницу с ветчиной. Жарю на чугунной сковородке, начисто лишённой следов антипригарного тефлона. Это, разумеется, к лучшему, правда нужно иметь кое-какую сноровку. Но я справляюсь.

— Ого! Это что, ты мне завтрак приготовил?

— Да, изысканный и изощрённый, совершенно мишленовский завтрак. У тебя нет, случайно, кусочка белого трюфеля для логического завершения композиции?

— Что за буржуазная терминология? Комсорг швейной фабрики так говорить не должен, а зам начальника отряда патриотов — тем более. Ладно. А кофе? Кофе не сварил? Ладно, давай растворимый выпьем.

Ну и вот, на этом, собственно всё. Конец.

— Послушай, Егор, — мягко говорит она, допив свой кофе. — Я должна тебе кое-что сказать.

— Не надо, не говори, — качаю я головой. — И так всё ясно.

— Нет, ничего не ясно. Слушай. Наша связь…

— Ириш, я всё знаю…

— Что ты можешь знать, мальчишка! В общем, нам пора остановиться. Это и так зашло слишком далеко. Вот и всё. Я, тем более, скоро уеду. Так что это наша последняя встреча… при таких обстоятельствах. Я… я…

Она замолкает, не находя нужного слова.

— Ириш, не расстраивайся…

— Я? Я и не…

— Мы оба знали, что всё закончится. И оба будем хранить память о наших встречах, как бесценный дар. Ну, то есть я буду. Тебе нужно идти дальше и быть сильной, а я твоя слабость.

— Что ты такое несёшь, малолетка! — восклицает она и я вижу, как увлажняются её глаза.

— Договариваю за тебя то, что ты не можешь сказать…

— Всё, ты прав, нужно прекратить говорить об этом… Это невыносимо…

Вот она железная несгибаемая леди.

— Можешь снова бегать за всем, что шевелится, — пытается сквозь слёзы улыбнуться она. — Но имей совесть, хотя бы дождись моего отъезда. И… и приезжай хоть иногда…

Я встаю со стула и, подойдя к ней сзади, обнимаю за плечи.

— Большой кусок моего сердца всегда останется твоим, Ириш, — шепчу я, зарываясь ей в волосы.

Она не отвечает и лишь несколько раз кивает, смахивая с глаз слезинки.

— Так, всё, Брагин, хватит, — машет она головой. — Долгие прощания — лишние слёзы, или как там говорят. В общем, всё. Мы с тобой боевые товарищи и верные, слышишь, верные друзья, на веки вечные. А теперь дуй отсюда. Уходи с глаз долой.

— Куда же я пойду? Я же в профилактории. Не могу же я вернуться домой ранним утром да ещё и подшофе. Сколько мы там бутылок, не считая «Вдовы Клико» оприходовали?

— Ладно, так и быть, можешь поторчать у меня немного. Будешь уходить, дверь захлопни. Всё, я побежала. За мной уже машина пришла.

— Могла бы пешком на работу ходить. Тебе идти-то максимум десять минут, а для здоровья полезно.

— Серьёзно? На каблуках-то? Сам как-нибудь попробуй. Ладно, счастливо оставаться.

Она уходит а я открываю свой саквояж и извлекаю бумажный свёрток. Разворачиваю и нахожу ещё один свёрток, на этот раз тряпичный. Разворачиваю его и вижу старый револьвер. Ну, блин… спасибо, что не маузер в деревянной кобуре.

Я, конечно, не надеялся увидеть «Беретту», как у Джеймса Бонда, но и получить древний наган, как у товарища Троцкого тоже не ожидал… Хотя… у него есть и преимущества. Например, гильзы не вылетают, осечки не страшны и патроны найти несложно. К нему подходят многие спортивные боеприпасы.

Если организуем в рамках своего отряда ещё и стрелковую секцию, будем их получать. А по спортивным пулям проводить баллистическую экспертизу то ещё удовольствие. В общем, спасибо товарищу Цвету за наше счастливое будущее.

Я проверяю барабан и укладываю инструмент обратно в сумку. Потом подхожу к телефону и набираю номер Печёнкина.

— Лариса, зайка, привет, — приветствую я его секретаршу. — Это Брагин. Соедини меня со своим начальником, пожалуйста. Ты ещё злишься на меня?

Судя по тому, что она не говорит ни слова и просто переключает на генерала, ещё злится.

— Я не понял, Брагин, ты почему ещё не у меня в приёмной? Ты какого хера названиваешь? Совсем оборзел?

— Товарищ генерал-майор, никак нет, не оборзел, — усмехаюсь я. — У меня предложение просто появилось. Подтягивайтесь в кабинет лечебной физкультуры. Ну, то есть… понимаете, да? Приходите. Разве в скучном рабочем офисе можно нормально поговорить? А тут у нас можно постараться дела уладить да ещё и бабла поднять. Ну как идея? Несколько фишек за счёт заведения для самых уважаемых гостей. Вы что-то давно не появлялись у нас.

— Хорошо, — отвечает Печёнкин, не слишком-то долго раздумывая над предложением. — В десять часов чтобы был там, ясно? Времени у меня будет в обрез. Если не выиграю, дело заведу, понял?

— Понял-понял, — со смехом говорю я, демонстрируя полную расслабленность и уверенность.

Договорившись с Печёнкиным, я беру свою сумку и двигаю в казино.

Первым делом захожу к девчонкам. Собственно, Таню и Тоню, в любом случае, миновать не получится. Аэробика, лечебная физкультура, массаж и сауна — всё это прекрасно работает само по себе, принося кое-какую денежку, но является дымовой завесой, пройдя через которую, заинтересованный человек оказывается в игровом зале. Если его, конечно, пускает здоровенный детина на фейс-контроле.

— Привет, девчата, как поживаете? — радостно приветствую я лица нашего фитнесс-клуба.

— О! Егор! — радуется рыжеволосая фея Таня. — Привет! Ты, говорят, подвиг совершил?

— Да, Танюша, скромно сознаюсь я, совершил и, как древний рыцарь, посвятил этот подвиг прекрасной даме. Знаешь кому?

Таня от этой невинной шутки вдруг тушуется и краснеет до корней волос.

— Танюша, всё нормально? Я что-то не то сморозил?

— Нет-нет, — краснеет она ещё больше.

— Тоня, что у вас здесь происходит?

— Мы работаем, Егор Андреевич, — улыбается Тоня. — Всё у нас в порядке. Лидия Фёдоровна за нами присматривает и защищает нас.

— Тонь, слушай, — вспоминаю я недавнюю встречу с Леной Ивановой и старлея Суходоева. — А как там твой жених? Я смотрю, колечка нет на пальчике. Когда свадьба-то у вас?

— Какая свадьба? — поднимает она брови и лицо её делается злым и весёлым.

— С Суходоевым.

— Да козёл он, не будет свадьбы у нас, пусть другую дуру поищет.

— А что случилось-то?

— Не хочу говорить об этом, — машет головой Тоня. — Давайте тему снимем.

— Ладно, снимем, — соглашаюсь я. — Но у вас же всё уже подготовлено было…

— Потом, может расскажу, а сейчас, правда, настроения нет.

— Ну, нет так нет. Тань, а у тебя как дела? Ты чего краснеешь, как не знаю кто?

— Я? — делано удивляется она. — Нет, тебе кажется…

— Тань, да хорош уже дурочку строить, — вполне нормально говорит Тоня. — Ты думаешь, само как-то всё рассосётся? Так вот, послушай меня, не рассосётся.

— Точно, Тань, подтверждаю я. — Не рассосётся. Давай, колись, что у тебя там за жизненная ситуация?

— Егор, — набравшись мужества, — начинает она. — В общем, как бы это сказать… Э-э-э…

— Да говори уже, начинаю я волноваться.

— Тань, ну ты чё, правда! — прикрикивает на неё Тоня. — Короче, Егор, она встретила классного парня.

— Парня? — удивляюсь я. — И что здесь не так?

— Ну, она с тобой не посоветовалась и теперь боится признаться.

— Танюш, — обращаюсь я к ней. — Ты ведь уже взрослая. Так что никто не может диктовать тебе, знакомиться или не знакомиться.

— Ты… — удивляется и радуется Таня, — ты не против, что я так поступила?

— Конечно, против, — усмехаюсь я, — но тебе об этом лучше не знать. Что хоть за человек? Нормальный парень вообще?

— Да, просто отличный!

— Ладно, Танюш. Не бойся, всё нормально. Сейчас я схожу проверю, как там казино, а потом вернусь и мы договорим, ладно?

Я успокаиваю Таню, обещая ей, что дружба наша только окрепнет и иду в игровую часть, собственно в казино. Лиды пока ещё нет, поэтому, побродив и поболтав с персоналом, я возвращаюсь к барышням. Вхожу в зал и вижу, как в тот же момент открывается входная дверь с противоположной стороны, и из зала выходит мужчина.

Он довольно крепкий и кого-то мне напоминает. Кого интересно… Парень останавливается на пороге и, обернувшись, смотрит в мою сторону. Рассмотреть его не получается, издалека он кажется похожим на чёрный силуэт на фоне яркого прямоугольника двери. И вдруг, свет падает ему на лицо и на мгновение озаряет его. И я вижу, что это… нет, вряд ли… Как такое возможно? Он бы сюда ни за что не сунулся. Но… это же Киргиз!

Встретившись со мной взглядом, он отворачивается и выскальзывает за дверь.

— Татьяна! — ору я. — Кто это был?

9. Печенкин в гневе

— Это… это… — бормочет Таня.

— Да, Танюш, это, — уже спокойно говорю я. — Сосредоточься, пожалуйста. Подумай. Вот. А теперь скажи мне, кто это был и что он тут делал?

— Это…

Блин, это-это.

— Мой… э-э-э… знакомый… новый…

— И как твоего знакомого зовут?

— Игорь…

— Игорь, точно? Ты ничего не путаешь?

Таня удивлённо смотрит на меня и мотает головой. Киргиза зовут Аскар Константинович Туманов. А это Игорь… Но, собственно, имя-то у него сейчас другое, по всей видимости, может вполне и Игорем стать. А может, и не он это, но очень похож… Вроде… Я и рассмотреть-то не успел как следует.

— И чем твой Игорь занимается? Где работает?

— На стройке… Прорабом…

— Хм… На стройке… А часто он тебя навещает?

— Нет, первый раз сегодня зашёл.

— Понятно, — киваю я. — Пожалуйста, ты же знаешь, посторонним сюда нельзя.

Не дожидаясь ответа, я поворачиваюсь, чтобы идти в игровые залы. Какого хрена! Что это ещё за Игорь. По логике Киргиз бы пришёл не сюда, подкараулил бы у дома, это гораздо проще, здесь ведь я редко бываю.

А может его интерес составляю не я, а казино? С Таней шуры-муры завёл. Но Таня о казино ничего не знает, у неё иная задача. И потом, зачем ему казино? Здесь только фишки, а касса в другом месте и там всегда охрана.

Блин… Киргиза мне только не хватало…

— Егор! Привет!

Я оборачиваюсь. Навстречу мне спешит Лида. Сто лет не виделись.

— Привет, — улыбаюсь я. — Тише-тише, осторожней.

— Ой, прости. Ну, ты как, а? Которая сторона?

Мы болтаем. Она прямо похорошела за последнее время, даже светится как будто.

— Лида, у тебя никаких перемен не ожидается в жизни? — спрашиваю я. — Ты не беременна, случайно?

— Ты что! — смеётся она. — Тьфу на тебя. Нет, конечно.

— А что тогда?

— Что? — пожимает она плечами. — О чём ты вообще?

— Вообще-то хотел сказать, что тебе нужно собираться в длительную командировку. На месяц или на два. А перед этим хорошенько подумать, кто тут будет всё тянуть вместо тебя.

— Какую командировку? — сразу мрачнеет она. — Ты ничего не говорил…

— Ну так вот, говорю. Это не прямо сейчас, но скоро. В Красноярск. Ты в команде запуска, без тебя никак.

— А кто ещё в команде? — хмуро спрашивает она.

— Это тебе и предстоит решить. Вместе с Мишей Баксом.

— А он в команде?

— Да, — говорю я и подозрительно на неё смотрю.

— Что? — смущается она.

— Это ты скажи, — гну своё я.

— Да что сказать?

— Про Бакса. И про себя с ним. Ну-ка, колись давай!

— Ну, Егор!

— Замутила значит, с Мосей Удлером? Ну, Лидка, смотри, он тот ещё аферист. Ты, конечно, девчонка не промах, но держи ухо востро, поняла?

— Да ну тебя! — краснеет она ещё сильнее.

— Слушай, мне всегда интересно было, он обрезанный, а?

— Егор! — вскрикивает она. — Балбес. Всё, я пошла, у меня дела. В общем, ты теперь всё знаешь. Надеюсь у тебя не будет каких-то…

— Не будет, Лид, не будет. Рад за тебя. Но про командировку я серьёзно. Готовься и Мишу готовь. И вот ещё. Сейчас Печёнкин придёт, пошли мне крупье какого-нибудь. Поиграем немножко.

Я заказываю чай со смородиновым листом и жду генерала. Он появляется минут на пятнадцать позже. Идёт, как хозяин, причём не какого-то жалкого казино, а всего мира. Светло-серый штатский костюм сидит на нём, как седло на корове.

— Ждёшь, Брагин? — приветствует он меня со своим обычным высокомерно-брезгливым выражением лица.

— Жду, ваше благородие, — соглашаюсь я. — Как самочувствие?

Выглядит он не очень, одутловатый, глаза красные. Пил всю ночь, наверное. Он достаёт из кармана носовой платок и вытирает мокрый лоб.

— Лучше тебе не знать. Так, давай в рулеточку для разминки сыгранём.

Разминаемся, причём не в его пользу.

— Выпьете что-нибудь? — спрашиваю я и подзываю бармена. — Коньячку давайте?

— А ты будешь?

— Мне ещё восемнадцать так и не исполнилось вообще-то. Так что нельзя.

— Нельзя? — зло удивляется он. — А незаконную предпринимательскую деятельность вести до восемнадцати разрешено значит?

— Это другое, Глеб Антонович.

— Другое, — качает он головой и поворачивается к бармену. — Тащи двести «Арарата». Лимон гляди не забудь. Сука! Признавайся, Брагин, натыкал магнитов под колесом?

— Товарищ генерал, магнитов нет, просто вы злой сегодня, фортуна таких не жалует. Вы настройтесь на любовь, и всё получится.

— Это ты что ли меня любить собрался? Смотри, как бы самого не отлюбили. Год проскочит, не заметишь, и пойдёшь ты сам знаешь куда. Познавать любовь. Мужскую, правда.

Он всхохатывает. Вот, оказывается, что ему доставляет удовольствие. Бармен приносит коньяк в графинчике, пузатый бокал на низкой ножке и тарелочку с дольками лимона. Печёнкин наливает полбокала и, залпом осушив, закидывает в рот лимон и зажмуривается. Так он сидит с полминуты, а потом открывает глаза и, улыбнувшись, повторяет всю последовательность действий.

После этого первая же его ставка выигрывает.

— Подобрели? — спрашиваю я.

— Подобрели, — соглашается он и улыбается хищной кошачьей улыбкой.

— Ну, тогда рассказывайте, что у вас на сердце.

— Говна кусок, вот что, — добродушно признаётся Печёнкин.

Впрочем, добродушие это скоротечное, длится не дольше минуты. Как правило.

— Может, ещё коньячку? — задаю я следующий вопрос. — За счёт заведения, не волнуйтесь.

— Разорится твоё заведение меня спаивать. Ну, давай, коли не шутишь. Ещё двести.

Я делаю знак бармену повторить. Он опять приносит лимон и графинчик. Печёнкин засандаливает ещё двести. В чём прелесть такого общения? В том, что ему не нужен собутыльник. Самодостаточное потребление, так сказать.

— Когда выяснилось, что вокруг одни джентльмены, нам как начало везти, да Брагин? — похохатывает генерал подгребая к себе очередную стопочку фишек.

— Главное правило игрока — вовремя остановиться, — улыбаюсь я.

— Поучи учёного, щенок, — весело огрызается он. — Вот сейчас разделаю твою шарашку под орех, а потом и за тебя возьмусь и за «контору» твою. Сечёшь, дурашка?

Через двадцать минут он почти всё спускает, откатываясь ниже начальных показателей, хотя проигрыш совсем небольшой. Но сам факт…

— Тут ведь вот какое дело, Глеб Антонович, казино всегда остаётся в выигрыше. Чем больше вы пытаетесь его ободрать, тем меньше шансов сохранить своё.

Он смотрит на меня набычившись и недобро играет желваками. Надо ещё двести для поднятия настроения, но перебьётся, а то ничего понимать не сможет.

— Поэтому, когда хоть что-то перепало, а особенно, если перепало хорошо так, надо брать и радоваться жизни.

— Ты это о чём, сынуля? — кривится он, выравнивая осанку и снова принимая горделивый вид.

— А вы себя контролировать никак не научитесь. Рванули баблишка и давай грести руками и ногами, хапать и жопой и ротом, простите за просторечные обороты.

— Ты не забыл с кем разговариваешь, сучонок? — очень тихо сипит он.

— Вам дали возможность к теме присосаться, а вы что? Ваш зам полоротый связался с Парашютистом и Гришей Звездочётом, но ума не хватило нормально работу построить. Вы его сейчас за жопу взяли ну и пользуйтесь плодами. Я же сказал поставлю людей надёжных, будете сидеть и капусту шинковать, не дёргаясь и не подставляясь. А вы? Куда торопитесь? На целое казино пасть разинули? Думаете в одиночку все фишки собрать? Ну, попытайтесь. Только что целая гора вот здесь лежала и где она теперь? Может, вы думаете, что бросите к ногам министра шкуру «конторы» и вернётесь в столицу триумфатором?

— Да ты… — задыхается от жгучего гнева Печёнкин. — Да ты совсем что ли ох*ел? Ты с кем разговариваешь, шавка! Встать, смирно-на! В тюрьме сгною!

Обнаглел, да, есть немного. Сомневаюсь, что Ефим и Куренков будут так уж активно вырывать меня из лап этой жабы, но, кажется, сейчас самое время идти ва-банк.

— Вы, товарищ генерал, вернитесь к себе и всё взвесьте, как следует. Остыньте и с холодной головой подумайте о моих словах. Стал бы я с вами вообще связываться, если бы не держал в руках все ниточки.

— Ну, ты и дурак, — шипит Печёнкин. — Я твои ниточки сраные знаю все. Не по рангу ты замахнулся. Понял меня? Я тебя размажу, как клопа. Только пятнышко останется, вкурил?

— Пока не одумаетесь, ваши будут вертеться, как ужи на сковородке, но ничего не получат, кроме сроков. А там и до вас рукой подать. Думайте, короче, товарищ генерал. Я вам дружбу предлагал, а вам бы только повоевать. Кстати, про чины в министерстве помните я намекал? В курсе уже, что всё вышло, как я и говорил? Ну вот, мотайте на ус.

Я поворачиваюсь к бару.

— Саша, тащи ещё двести, — говорю я и, снова повернувшись к Печёнкину, добавляю. — Аста ла виста, бэби. Никогда не пытайтесь поиметь казино, потому что оно поимеет вас.

Ухожу красиво, как ёжик в туман, оставляя раздосадованного, разгорячённого, находящегося в секунде от запуска ядерного потенциала, Печёнкина. Несу в руке сумку с наганом, готовым в любой момент плюнуть раскалённым свинцом в это свиное рыло. Откуда мысли-то такие, мама дорогая…

* * *

— А ты палку не перегнул? — с тревогой спрашивает Куренков, когда я в общих чертах пересказываю ему разговор с Печёнкиным.

— Может быть, совсем чуть-чуть, — пожимаю я плечами. — Но это неплохо. Закрутится сейчас, а может и одумается.

— Теперь видишь, что зря козла в огород запустил? Хотел меня уравновесить? Сознавайся, комбинатор.

— Я хотел, в первую очередь посадить его на крючок.

— Посадил?

— Пока не полностью. Наживка уже во рту, но он хитрожопый, может ещё сплюнуть. А про уравновешивание вы зря, разве он может для вас угрозу представлять? Так, смех один, детский лепет. По Самойлову, кстати, нет никакой инфы для меня?

— Нет пока. Попросил одного товарища выйти с ним на контакт, но пока тишина.

Мы сидим в «Льдинке» на Советском и пьём кофе под «Бони М» и другие остро актуальные хиты мировой эстрады.

— Ладно, — вздыхаю я. — Прорвёмся.

— Ты как, вообще, чувствуешь себя?

— Хреновенько. Надо лежать, а я вот ношусь, как сумасшедший по городу.

Роман кивает, типа всё понимает, но помочь не может.

— Ты с Новицкой не поговорил ещё?

— Поговорил, но ответа пока нет. Ещё поговорю, не беспокойтесь, всё что можно сделаю. Валя-то сама как настроена, по-боевому?

— Валька-то боец, ты не думай. И благодарной быть умеет.

— Роман Александрович, да ладно вам, о чём вы говорите, можно подумать, я благодарности ради. Мне самому хочется, чтобы Валентина место получила. Она умная и дальновидная. С ней работать хорошо будет.

— Ты это… — запинается он. — В дела её не надо никакие посвящать, она ведь чисто по комсомолу.

— Ну, вы шутите что ли? Это-то уж мне ясно.

— Это я так, на всякий случай.

— Понятно. В общем, сделаю, что могу. Мой голос совершенно не решающий, но будьте уверены, я приложу все усилия. Слушайте, вот что хотел спросить. У вас выхода на детдом Берёзовский нет? А то туда товарища моего малолетнего законопатили и я не могу даже встретиться с ним.

— А чего хочешь, свидание?

— По большому счёту, его бы сюда к нам перевести, но и свидания тоже лишними не будут. Да просто с директором поговорить, мосты дружбы навести.

— Спрошу у ребят, так навскидку никого нет.

— Спасибо.

* * *

Когда захожу домой, телефон разрывается, причём, похоже, межгород. Кто же это? Не разуваясь, пробегаю в комнату и снимаю трубку. Успеваю.

— Алло…

— 3−11–04? Москве ответьте! Говорите!

— Да, слушаю…

— Егор?

— Да, я.

— Привет, дружище. Как ты там? Это Скударнов.

— О, Даниил Григорьевич! Здравствуйте! Рад вас слышать. Я нормально, а вы как? Не выписались ещё?

— Да тоже нормально. Нет, ещё не выписался, но скоро уже обещают, так что буду свободен. Зав отделением по дружбе разрешил позвонить.

— Ну, это же здорово. Приезжайте к нам на реабилитацию. У нас тут места знаете какие! Красивые и дикие. Красота просто. Баня, водка, гармонь и лосось. Лосось, правда, консервированный или копчёный только, но зато хариус прямо из реки, это, знаете, вообще лучшая на свете рыба.

— Вот не поверишь, как раз хотел тебя спросить. Мне тут сказали, только не смейся, ладно? Так вот, сказали, что у вас там есть такой дед Матвей, старец и народный целитель. Я сам в это дело не верю, но друг мой говорит, будто о нём слава идёт, что лечит всё на свете. В общем, легендарная личность и надо его обязательно посетить. Вроде живёт в тайге, в глуши, правда очередь к нему нев… охрененная, в общем. Ничего не слыхал?

— Э-э-э… так, краем уха слышал кое-что. Но я узнаю, соберу полную информацию и сообщу.

Вроде действительно слышал, но хрен его знает… надо разузнать, короче.

— Ну ладно, спасибо тебе. Не знаю, а вдруг правда, может что-то дед ваш? А? Что думаешь?

— Что дед не сделает, то природа сумеет. Так что готовьтесь к поездке. Вы бывали в наших краях?

— Нет, не приводилось пока.

— Значит, первая встреча. Я всё организую, не переживайте. Очень рад, что вы приедете. Правда, порадовали меня.

— Пока ещё решения нет, ты не торопи события, просто мысль родилась. Товарищ настаивает, вот даже позвонить решил. Мы ещё понимаешь, — понижает он голос, — инкогнито хотим, чтобы разговоров не было.

— За это не беспокойтесь, всё сделаем шито-крыто.

Поговорив со Скударновым, звоню маме и сообщаю, что вернулся домой, в профилактории не понравилось. Условия не очень комфортные, да и техническая оснащённость слабовата. Так что возвращаюсь домой.

Кладу трубку и иду к дивану, но повторяется вчерашняя история, заставляющая остро пожалеть о том, что мобильники ещё не изобрели. Хотя отец мне на днях рассказывал о будущем и настоящем. Говорил, что в Японии уже есть такие плоские телевизоры, что их можно прямо на стену вешать. А в недалёком будущем у всех будут радиотелефоны, которые можно везде с собой носить. Круто да?

Потом звонит Скачков.

— Егор, ну ты мне подсуропил, меня сегодня целый день таскают по горкомам, обкомам, ДОСААФам и дворцам пионеров. Уже не рад, что с тобой связался.

— Виталий Тимурович, не со мной а с государством. Но дело ведь действительно нужное. И крыша отличная. Зарплату начислили?

— Да. Оклад сто шестьдесят три рэ. Но вроде ещё премии обещают.

— Думаю, меньше, чем вы в училище получали, но у вас же ещё и пенсия будет щёлкать, так что жить можно. И вы не забывайте, это же не единственные источники. Меня-то со счетов не сбрасывайте.

— Не сбрасываю, ладно, короче, речь не о деньгах сейчас. У нас послезавтра операция, так?

— Так точно.

— Ну, а чё ты сидишь, молчишь, думаешь чё попало. План надо разрабатывать или нет? Завтра, чтобы все пришли. Но не в школу, а во дворец пионеров. Там у нас куча комнат, короче. И кстати, завтра пазик обещали привезти. Это что за скорости такие космические? Первый раз в жизни с таким сталкиваюсь. В общем, обзвони пацанов и сообщи мне во сколько собрание.

Поговорив с тренером, я звоню Юрке и перепоручаю организацию ему, а сам отвечаю на следующий телефонный звонок.

— Алло.

— Ага, здорово. Это Баранов.

— Здравия желаю. Случилось чего?

— Ну, там… Переговорить бы надо. Вопрос серьёзный, обсудить надо. Можешь сейчас?

— В принципе могу. А где?

— Надо как-то чтоб нас не видели вместе… Так, чисто на всякий пожарный, да?

— Ну, не проблема. Где? Можно в кафе, можно в казино.

Он соображает.

— Вилен Терентьевич, если хочешь, можем у нас во дворе за серым, там детские садики, заросли клёна и лавка есть. Место глухое, прохожие редко ходят. Можем там. Знаешь где я живу? В «Золотой осени», а во дворе серый дом, так вот за ним. Там, правда Рыбкин часто шастает, но он-то никому не скажет.

— Ладно, давай там тогда минут через сорок.

— Ока. Договорились, в смысле. Приходи.

Кладу трубку. Что за срочность такая. Неспроста. Блин, как говорится, у Шпака куртка, у посла медальон. Меня терзают смутные сомнения, в общем.

Ну что, все позвонили или нет? Нет. Звонит Юрка, сообщает, что сходка завтра в двенадцать часов. Гуд.

Ладно, вроде со всеми переговорил. Нет, надо бы ещё Платонычу позвонить, но это уже потом, когда вернусь. Я иду на кухню, вытаскиваю из холодильника котлеты и прямо так, не разогревая, кладу на кусок хлеба и ем как этакий гамбургер. Да, кстати, ещё и кетчупом поливаю. Выпиваю чай с печеньем и иду на встречу с Барановым. Хорошо, что встречаемся рядом с домом, далеко идти не нужно.

Выхожу из подъезда и становлюсь свидетелем явления Рыбкиных. К их подъезду подъезжает уже знакомый мне бобик с Хаблюком за рулём. С переднего пассажирского места появляется дядя Гена, а с заднего — Наташка. Это сколько мы не виделись, пару месяцев что ли?

Повзрослела, девица хоть куда, красотка. Блин. Блин! У меня даже сердце ёкает. Оказывается, я соскучился. Блин-блин-блин. Себя не узнаю. Сердце учащается, улыбка расплывается от уха до уха. Красотка. Как так можно измениться за пару месяцев? Я знаю от Гены, что она поступила в универ. Ох, какая! Деловая, посмотрите только… А это кто? Не понял…

Следом за ней из милицейского уазика появляется тощий патлатый пацан. Родственник что ли какой? Весь в джинсе, кроссовки «адидас», мама дорогая…

Наташка замечает меня, но ничего не происходит — ни улыбки, ни румянца, ни блеска в глазах… Только холодный кивок головой. Ого… Это как?

— Натах, — говорит Гена, — ну вы это… поднимайтесь. Давай, Денис, иди-иди. А я щас с Хаблюком перетру и тоже приду. Там у меня обед готов… или ужин уже, ага…

И они, то есть Наташка и этот самый Денис идут в подъезд, а я остаюсь стоять, как соляной столп. Челюсть подберите, молодой человек… Блин… Это что значит вообще?

— Здорово, дядя Гена, — говорю я почему-то чужим голосом.

— А, Егорка, здорово, коли не шутишь. Видал? Моя приехала. Фу-ты ну-ты, фифа какая, да? Вот так, упустил ты счастье своё, упустил. А я ведь тебе говорил. Говорил? Говорил. А ты не послушал? Не послушал. Ну и вот. Привезла, понимаешь ли друга знакомиться. Ездил их на автовокзал встречать.

На слове «друг» он делает ударение и закрывает один глаз, подмигивая. Я даже понять не могу сначала, что это вообще значит — друга привезла.

Гена подходит к машине со стороны водителя и действительно о чём-то говорит с Хаблюком, а я стою и хлопаю глазами. Капец. Друга привезла. Знакомиться. Что же не познакомила? Да, быстро она утешилась… Ну что же, может, это и к лучшему. Обязательно к лучшему. Только мне от этой мысли не лучше…

Гена уходит, Хаблюк уезжает, а на место отъехавшего бобика подъезжает точно такой же. Что за чудеса такие. Дверь открывается и из неё выходит старший лейтенант Суходоев собственной персоной. Давно не виделись. Рожа кислая, взгляд потухший, мундир лоснящийся.

— А, Брагин, — говорит он скучным тусклым голосом, чуть сдвигая фуражку со лба на затылок. — Ты-то мне и нужен.

— Слушай, Суходоев, вот смотрю я на тебя и думаю, рядом с тобой, наверное, молоко сразу скисает, а? Не замечал за собой такую суперспособность?

— Давай в машину, — душнит он, не обращая внимания на мои слова. — На допрос поедем.

10. Этот мир придуман не нами…

Серьёзно? Похоже, Печёнкин основательно разъярился, рас послал сюда Суходоева. Неправильная у него реакция.

— А повестка имеется? — интересуюсь я. — Продемонстрируй.

— Повестка нам не потребуется, потому что это будет добровольная явка.

— Чего? Новая интерпретация УПК что ли? Какая добровольная? Ты заболел, многоженец?

— Давай в машину, я тебе сказал! — начинает нервничать Суходоев.

— Не пойму, ты припёрся ко мне, ожидая, что я сам запрыгну к тебе в бобик? Дурак что ли?

— Зарипов! — кричит старлей. — Давай сюда. Назад его пихай, в собачатник.

Ой как больно сейчас будет, но ничего не поделаешь. Придётся биться. Если засунут в бобик, всё, обратно хер вырвешься.

— Фашисты!!! — ору я и резко пинаю Суходоева в пах. — Незаконное задержание! Зарипов к стенке встанешь, сука!

— Ох неслабо я за хлебом выскочил! — раздаётся голос Рыбкина. — Вы чего творите, изверги?!

— Оборотни в погонах! — кричу я. — Звоните в КГБ!

Дядя Гена тут же, без малейших раздумий вбивает свой кряжистый, почти железный рабоче-крестьянский кулак в рожу Зарипову. Тот всхлипывает и отлетает назад, ударившись затылком о борт своей боевой машины. Суходоев тихо воет и опускается в пыль под колёса уазика. Вокруг нас собираются зеваки.

— Так, Суходоев, я тебя задерживаю за попытку похищения советского гражданина! — заявляет Рыбкин. — Граждане, соседи, друзья, не расходимся, мне нужно вас опросить.

— П-при исполнении… — хрипит Суходоев, а Зарипов, наклонившись вперёд молча трясёт головой. — Нап-падение! Сядешь, с-сука. Из органов вылетишь…

— Прошу обратить внимание, угрожает мне, находящемуся при исполнении, участковому! — взывает к народу Рыбкин.

А народ шумит и волнуется. Суходоев и Зарипов, тем временем, заползают в бобик и, включив сирену, уезжают с места событий.

— Взятку вымогали сволочи! — поясняет Гена, — Но ничего, это им не Америка сраная, у нас общество этих… равных возможностей! Правильно я говорю, товарищи? Миру — мир, понимаешь!

Не теряя времени он начинает записывать имена и показания свидетелей, откуда только ручка и бумага взялись… Народ Рыбкина, в основном, чтит, так что не разбегается и участвует в этом опросе.

Я подзываю соседского мальчишку и сую ему рубль.

— Лёшка, держи.

Он радостно хлопает глазами, втягивая вечно висящую зелёную соплю.

— Беги за серый, там на скамейке толстый мужик сидит. Это дядя Вилен. Запомнил? Дядя Вилен. Повтори.

— Дядя Вилен, — послушно повторяет пацан.

— Молодец. Скажи ему, чтобы шёл ко мне домой, потому что я не смогу прийти к нему. Понял? Приведёшь ко мне его.

— Ладно, — кричит Лёшка и убегает.

— Дядя Гена, — говорю я Рыбкину. — Я пойду домой, срочно позвонить надо. Ты забегай потом, лады?

— Лады, давай. Я только не сейчас, попозже забегу, а то там гости, сам понимаешь… Ещё хлеб купить…

Понимаю.

— Дядь Ген, спасибо!

— А? Да ладно, чё ты, Суходоев этот давно нарывался.

Нарывался, это точно, да только всё совсем невесело. Вот же козёл этот Печёнкин, закусил удила. Лучше бы он коньяк халявный закусывал… Мда… Снимаю трубку и звоню Платонычу. Хоть бы на месте был, а то он может и в область уехать, хозяйство-то у него ого-го.

На моё счастье он оказывается на месте. Я объясняю ситуацию и прошу связаться с Ефимом. Сам ему звонить не рискую, чтобы всё дело не испортить, Ефим товарищ непростой, к нему подход нужно иметь. Тут же набираю Куренкова и тоже рассказываю, что произошло. Он матерится на чём свет стоит.

— Бл*дь! Егор! Вот твоя самодеятельность е**чая!

Приходится ему рассказывать и про наезд Корнея, а я ведь не хотел, чтобы он был в курсе ситуации. Блин… Ну, а что делать? Если меня закроют, а шанс на это очень большой, придётся на стрелку ехать Куренкову. Он только корки свои покажет и проблема будет разрешена, конфликт исчерпан. Наверное. Другое дело, что ему тоже не с руки святить свою связь с этим объектом.

В общем, он матерится ещё больше.

— Роман Александрович, я вас информирую на случай, если сам не смогу поехать. Если что, Печёнкина можно попробовать прихватить на ЛВЗ через людей Парашютиста, но он там наверное сейчас подчищает как раз.

Раздаётся звонок в дверь, я прощаюсь с Ромой и бегу в прихожую встречать Баранова.

— Ты почему не пришёл? — спрашивает он входя в комнату и озираясь.

— Да, тут заварушка неожиданно приключилась. Пошли на кухню, хоть чайку попьём, всё лучше, чем в кустах сидеть. Да один я, один, никого больше нет, пройди по хате, посмотри.

— Да не-не, я ничё, — пожимает плечами Баранов. — Так что, пацан правду сказал? Про ментов. Ты ментам вломил что ли?

— Ну, так вышло… Я — Суходоеву, а Зарипову — народ заступился.

— Охренеть. Ну, если ты и из этого дерьма выберешься, я тебя буду считать вообще непотопляемым и непробиваемым.

— Выберемся, никуда не денемся. Чай или кофе?

— Давай кофе, раз такое дело.

Мы идём на кухню. Я наливаю кипяток и ставлю на стол низкую коричневую жестянку с пышногрудой индианкой, сахарницу и вазочку с мятными пряниками без глазури и овсяным печеньем.

— Ну, что, товарищ майор, скажешь хорошего? — интересуюсь я, откусывая пряник.

— Так это, меня поставили начальником группы…

— Какой группы?

— Специальную группу создали. Прям экстренно так, сегодня. Группа интересная такая, будем напрямую Печёнкину подчиняться.

— Во как! Любопытно. И каковы цели и задачи? Только не говори, что под меня копать.

— Не, — смеётся Баранов, — до такого не дошли ещё. Будем хищениями на ЛВЗ заниматься. Причём, есть первоочередные цели, в смысле, конкретные лица, с которых надо начинать. Задача нарыть по-крупному на тех, кто под комитетчиками. Прям открытым текстом так и сказал.

— Интересно. А он что злой был, нервный, спокойный? Какой?

— Да он вроде бухой был и… злой, как собака. Смурной такой, короче. А что? Психологический портрет?

— Любопытно просто, что людей на безответственные шаги толкает. Ну, и что, миссия твоя секретная?

— Да, сказал, чтоб ни одной живой душе. Я поэтому и шифруюсь, чтобы не засветиться с тобой ненароком.

— Правильно, Вилен Терентьевич. Очень правильно ты всё делаешь.

— Так это…

— Погоди, дойдём до «этого», ты меня знаешь. Скажи, что он тебе пообещал?

— Напрямую ничего, намекал на повышение по должности и очередное звание. Но это знаешь, намёков я столько за свою службу слыхал… Если б половина сбылась, я б уже министром был.

— А хочешь ты чего? Только давай реально, министром я тебя сделать не смогу. Пока, по крайней мере.

— Ну, как обычно… — мнётся он. — Только здесь… опасности больше. Риск большой. И, опять же, смотря что надо…

— Надо на Печкина вашего компромат.

— Печёнкина, в смысле?

— На него, да, а то больно он много думает о себе родимом. Погоди минутку, я сейчас.

Я выхожу с кухни и иду в спальню, залажу под свой письменный стол, сдвигаю отвёрткой плинтус и поддеваю кусок половицы. Там у меня оборудован небольшой тайник. Понятно, что опытному человеку найти его не представляет труда, но за неимением в квартире другого, использую этот. Тут много не держу, так, кое-что на экстренный случай, вроде вот этого.

Достаю три пачки сотенных и возвращаюсь на кухню. Кладу деньги на стол и сажусь на табуретку. Одну пачку двигаю к обалдевшему Баранову, а две оставляю у себя.

— Одна пачка сейчас, — говорю я, — две в случае успеха дела. Десяточка — аванс. Ну, и страховка. Если вдруг, просто мы должны все варианты предусмотреть, правильно? Так вот, если вдруг что, этого тебе хватит на начало новой безбедной жизни, плюс у тебя уже солидные накопления имеются, правда?

— Ну как… — скучнеет майор.

— Неважно, Вилен Терентьевич, твои деньги я не считаю. Если что пойдёт не так сможешь, например, в Сочи уехать, дом купить, понимаешь? Или в Юрмалу.

— Лучше в Сочи, — прикидывает он.

— Хоть в Москву. Но нужно хорошо потрудиться. Пока это главное дело всей твоей жизни. Рой так, чтобы земля во все стороны летела. Придётся делать три отчёта, по числу пачек. Первый — инфа на Печкина.

— На Печёнкина?

— Бл*дь нет, на почтальона Печкина! На Печёнкина, конечно. Всё, что касается его связей с людьми Парашютиста и Звездочёта. Второй — всё на «контору». Третий — облегчённый вариант второго, чтобы что-то твоему шефу показать, но не очень серьёзное. Это мы с тобой потом уже по результатам будем редактировать. Он пойдёт Печёнкину, позывной Печкин. Усёк?

— Да, — кивает.

— То есть мне нужен криминал и связи на всех руководителей ЛВЗ. А что кому давать, потом видно будет.

— Но мне надо будет отчитываться регулярно.

— Отчитывайся, раз надо, — разрешаю я. — А потом, когда ты закончишь этот титанический труд, будем решать с продвижением по службе. Но только ты понял? Полное досье на каждого работника ЛВЗ и полная же картина, кто за ним стоит, со всеми схемами и доказательствами.

— Надо будет членов группы подкормить.

— Подкорми, если надо. Всё под расписку, чётко и…

— Не, ну кто расписываться-то будет…

— Ну, придумай систему отчётности, просто так я бабки выбрасывать не буду. Сколоти крутую команду настоящих киллеров.

— А?

— Убийц типа. В переносном смысле. Но смотри, чтобы все висели у тебя на крючке, и чтобы ни один из них даже не думал с кем-то ещё сотрудничать.

— Ясно…

Я вбиваю в голову Баранова всё, что мне требуется. Хочу, чтобы он чётко понимал, что от него нужно, как нужно и, самое главное, чтобы сам он даже и не задумывался о том, чтобы соскочить. В общем, разговор идёт плодотворный и конструктивный, но прерывается телефонным звонком.

— Егор!

Это Платоныч.

— Да, дядя Юра. Как там?

— С Ефимом поговорил. Он постарается помочь, а ты, давай, прямо сейчас ноги в руки и беги к нему. Секретарше представишься, и она тебя пропустит.

— Всё понял. Спасибо. Бегу уже.

Возвращаюсь на кухню.

— Ну, майор, на этом всё. Мне идти надо. Основное обговорили, по ходу работы если возникнут вопросы, будем координироваться. Надо только придумать где нам встречаться. Давай, выходи первый, а я через пару минут за тобой пойду.

Он уходит, а я убираю обратно в тайник деньги и только потом выхожу из квартиры. Блин, надо к Геннадию зайти. Точно, хорошо, что сообразил.

Дверь открывает Наташка. На этот раз она смущается, не ожидала, что я припрусь. Щёки чуть краснеют, длинные ресницы озадаченно хлопают.

— Привет… — говорит она и отводит глаза. — Я сейчас не могу говорить…

Какое совпадение, я сейчас тоже не могу, поскольку очень тороплюсь.

— Понятно, — киваю я. — Ладно, значит, как-нибудь в другой раз поговорим. Отлично выглядишь…

От этой дежурной похвалы она смущается и краснеет ещё сильнее и отступает назад.

— Я проходить не буду, — делаю я вид, будто воспринимаю её шаг назад, как приглашение войти. — Неудобно, у вас гость…

При упоминании гостя она вскидывает глаза, в которых от кротости и смущения не остаётся и следа и появляется вызов.

— Позови, пожалуйста, отца, и я сразу уйду.

Она молча выпархивает из прихожей, оставляя едва ощутимый запах свежести, и ноющую тяжесть в сердце.

— О! Егорка, истребитель ментов, — хохочет Гена, успевший уже вмазать. — Ну, заходи, чё стоишь, как неродной. Хочешь, нет, ты только скажи, если хочешь, я это шкета с лестницы спущу, а тебя приму, как сына!

О, да вы нарезались, ваше благородие.

— Дядя Гена, спасибо тебе за помощь! И вообще, ты реально крутой мент. Побольше бы таких, да вот ты один только на весь свет и есть.

— Ценишь? — расплывается он в улыбке. — Молодец, я тебя тоже ценю. Проходи, говорю! Пусть посмотрит, на кого тебя променяла. Не могла подождать, молодая, а уже баба-дура.

— Дядь Ген, дай мне показания свидетелей, я в горкоме их продемонстрирую.

— О! Точно! Молодец! Ща! Голова, Егорка! Не зря тебя медалью награждают.

Он-то откуда знает?

Рыбкин выносит пачку бумаг и протягивает мне.

— Не потеряй смотри, это наша с тобой защита. Ты понял? Билет на свободу!

— Ага, понял. Дядь Ген… ты это… из реальности не выпадай пока, ладно? А то вдруг кто позвонит…

— Кто? Суходоев? Пусть он знаешь куда идёт!

Гена разражается эффектной тирадой, ясно показывающей всю глубину презрения, испытываемого им к этому недоразумению в милицейской форме.

* * *

Секретарша, услышав мою фамилию молча кивает, и я вхожу в кабинет Ефима. Он, увидев меня, машет рукой, мол проходи садись, а сам держит телефонную трубку и слушает, что говорят на том конце провода.

— Баринов! — чеканит он. — Ты у меня партбилет положишь на стол. Ты не слышишь меня? Это что за приказ такой? Закон нарушать? Ты в своём уме? Ты должен стоять на страже закона, а ты его нарушаешь! Без постановления, без ордера, без повестки выскочили и начали вязать несовершеннолетнего, да какого несовершеннолетнего! Он пулю от бандитов словил, защищая закон и порядок. Его послезавтра на пленуме будут за геройский поступок медалью награждать. Между прочим, за отличную службу по охране общественного порядка.

Речь явно обо мне. Я кладу перед Ефимом показания свидетелей и он их тут же начинает просматривать.

— Закрой, закрой свой рот! — обрубает первый секретарь. — Вот передо мной пачка свидетельских показаний с именами, телефонами и адресами. Всё честь по чести, запротоколировано участковым, вашим же, милиционером. Есть ещё честные служаки, не все такие как ты приспособленцы. Я тебе так скажу, таким как ты в парти точно делать нечего. Партия для ответственных и принципиальных людей, а ты по звонку начальника закон нарушаешь. Тебе город доверили. Ты должен охранять и беречь покой граждан, а ты сам преступник. Мы тебе товарищеский суд устроим. Да заткнись ты, говорят тебе. Я уже позвонил первому секретарю обкома, дадут Печёнкину твоему просраться. Ты не понимаешь? Пленум, награждение, а где герой? А его Баринов без суда и следствия в тюрьму бросил. Несовершеннолетнего. Комсорга огромного предприятия с безупречной репутацией. Честного ленинца! Как в тридцать седьмом. Но ничего, Ежов ты новоявленный. Ты у меня попляшешь. А этих опричников твоих народ отдубасил и правильно сделал. Всё, разбирайся и докладывай по партийной линии.

Ефим бросает трубку и, как ни в чём не бывало улыбается мне приветливой улыбкой.

— Этого Баринова я уже давно хочу под зад коленом. Дуболом безмозглый. Не наш человек.

— Поставьте Баранова, — предлагаю я.

— Ну, я, во-первых, сам поставить не могу, это МВД решает. Порекомендовать можно, но он ещё не готов, нос задерёт. Найдутся и без него люди толковые. Ладно, не суть. Смотри, по твоему делу. Иди домой и ничего не бойся. Я такой шухер поднял, что они по идее должны и пикнуть бояться. Так что никто тебя тронуть не должен. Если только Печёнкин не закусил или там коса на камень и всё такое. Но он вообще разумный мужик. А на будущее с ним надо что-то делать. Слишком много возомнил о себе. Ему сейчас, надеюсь, всыплют по первое число, но этого мало, такие как он никогда не успокаиваются.

Разумный, только закусил, похоже.

— Я вообще-то его укротить пытаюсь, и вот это всё, вся эта акция — это последствия моей работы дрессировщика.

— Значит херово пытаешься, Егор. — становится серьёзным Ефим. — Все действия должны быть согласованы, а ты создал никому не нужное напряжение и шум. Больше так не делай.

— Ладно. Но если мы его на крюк повесим, он будет пользу приносить. Участкового, кстати, тоже надо бы прикрыть, он очень полезный человек, много раз мне помогал.

— Как зовут?

— Младший лейтенант Рыбкин.

Он нажимает кнопку селектора и говорит:

— Наталья Сергеевна, ещё раз Баринова мне.

Через минуту он снова разговаривает с начальником городского УВД:

— И вот ещё что, Баринов. Если узнаю, что участковый Рыбкин пострадал за свою принципиальность, пожалеешь. Я тебе со всей партийной ответственностью заявляю.

И, не дожидаясь ответа, бросает трубку.

— Так, Егор, всё хрен с ним, с этим Бариновым. Пусть теперь пытается проскользнуть меж двух огней. Давай к нашим делам. Послезавтра на пленуме будем тебе награду вручать. Примерно на шестнадцать часов назначено по программе, но ты должен минимально за час уже появиться, понял? Не вздумай опоздать. А в двенадцать у нас будет выступление твоего Скачкова. Я с ним поговорил, кстати. Нормальный мужик, и язык хорошо подвешен. В общем, спасибо тебе за него. Всё мероприятие будет в филармонии, не перепутай. В прошлый раз был в театре оперетты, а теперь в филармонии.

Блин-блин-блин! А пленум-то послезавтра? Ну ё-моё. А у нас на это время свой пленум намечен, в Плотниково. Маленькая такая стрелочка.

От Ефима я иду к Большаку. Он ждёт меня дома, варит кофе, собирает что-то на стол.

— Ну что, отбился от Печкина своего?

— Не знаю пока. Ефим обнадёжил вроде. Он Баринова прям мордой об асфальт возил, даже удивительно, что тот всё это терпит.

— Для видимости терпит, но свои интриги плести не забывает. Тут повезло, что пленум и никто не хочет скандала. Так что, думаю, всё по-тихому замнут, но тебе надо всё-таки быть начеку. Враг опасен и хитёр, тем более, отмудоханный при исполнении и прилюдно. Рыбкину твоему тоже надо ухо востро держать, хоть дальше участкового и не сошлют.

— В патрульные могут…

— Они вообще-то всё могут.

— У нас тут ещё проблемка нарисовалась. Скачкову надо быть утром на пленуме и одновременно в Плотниково. Там же бой вроде как намечается за твердыню.

— Не бой, а серьёзный разговор, я надеюсь.

— Да какой разговор, я никаких аргументов в виде представителей власти не подготовил. Вся надежда на ловкость, смелость и на фактор неожиданности. Полагаю, придётся биться. А как туда ехать? Я надеялся, что Скачков нас на пазике отвезёт.

— Ну, на пазике. Он может ещё и неисправным оказаться. Думаешь, хорошую машину кто-нибудь бы отдал без боя? Я могу пошоферить, у нас в гараже есть «Кубань» и «УАЗ», такой, как скорая помощь, но с сиденьями.

— Буханка, что ли? — уточняю я.

— Ну да, буханка, наверное.

— Блин, я бы не хотел, чтобы ты туда ехал.

— А я бы не хотел, чтобы у нас вообще подобная проблема возникала, но что тут поделать…

Поделать действительно нечего.

Совершенно измученного действительностью, Большак довозит меня до дому и сдаёт на руки родителям.

— Ты что, вместо того, чтобы весь день лежать в постели, ещё и с милицией дерёшься?

— Да я не дрался, мам! Тебе соседи наговорили? Как бы я мог-то? У меня же ранение.

— Вот то-то и оно, что ранение, а ты носишься, как угорелый!

— Нет, мам, не так всё было. Суходоев опять по старым делам пришёл без всяких документов. Ну, я и сказал, что он права не имеет…

Следующий день оказывается свободным от суеты и я не встаю с дивана до самого времени выхода на совет в Филях. К двенадцати появляюсь во дворце пионеров и нахожу наши хоромы. Помещения большие, просторные и светлые. Ребята уже здесь.

— Привет честной компании, — восклицаю я. — Ну как вы тут? Обустроились?

— Тебя ждём. Чего там у нас завтра?

Для начала тренер проводит нас всех по комнатам, показывает. Кроме трёх огромных залов, нам выделен большой холл с собственным туалетом и кладовой. Здесь, наверное, можно даже душевую оборудовать… Холл на местном языке называется рекреацией. В ней стоит большой стол, а вокруг него расставлены стулья.

Мы берём по стулу и заносим их в пустой зал. Я закрываю дверь и мы рассаживаемся кружком, как анонимные алкоголики на сеансе в американском кино.

— Завтра у нас боевая операция, — начинаю я. — Будем наказывать бандюков. Но есть два нюанса. Во-первых, Виталий Тимурович с нами не поедет. А, во-вторых, бандюки, по большей части, боксёры. То есть с реакцией у них всё неплохо.

— Егор, да хер я положу на этот пленум, — говорит тренер. — С вами поеду, дело опасное. Без меня можете огрести.

— Нет, это никак нельзя. На пленум придётся идти. Нам это дело, как воздух нужно. Без базы хреново, так что придётся разок покрутиться на партийной тусовке, зато потом будем в шоколаде.

Тимурыч поначалу со мной не соглашается, но вижу, что в глубине души понимает, что я прав. Мы часа два пытаемся выработать план и, наконец, расходимся. Подходя к дому, я осматриваюсь, надеясь не увидеть ни Киргиза, ни Суходоева. На моё счастье их поблизости не оказывается. Я поднимаюсь домой и падаю в постель.

Пытаюсь спать, смотреть телек, читать и даже слушать радиопостановку, да только в голову ничего не лезет. Мысли упорно перескакивают на завтрашний день и рвут мозг на части. Без Скачкова, без Скачкова, без Скачкова, без Скачкова…

Хреново без Тимурыча, хреново… Старшим отряда будет Юрка. Он, конечно, поднатаскался, но он не Скачков. Успокаиваю себя тем, что с дракой-то как-нибудь выгорит, когда пойдёт веселье, всё как бы само получится, так оно всегда бывает.

Но сам-то я драться не смогу. И это непривычно, а ещё меня беспокоит наган. Его я беру с собой, но вот совсем не простой вопрос применения остаётся неразрешённым. В техническом-то плане всё просто, а вот взять на себя жизнь человека, даже такого поганого… В общем, это не то же самое, что таракана раздавить.

Звонит телефон. Это Цвет.

— Ну что, Бро, завтра всё по плану?

— По плану, да, — подтверждаю я.

— Ну хорошо, молоток. Я в тебя верю, короче. Ладно, поехали мы с пацанами в Новосиб. Я там наверно на несколько дней зависну, сам понимаешь. Я тебе позвоню, намекну, что и как у нас, лады?

— Да, позвони завтра же вечером, чтобы у меня сердце спокойно было.

— Чё, — усмехается он, — переживаешь типа за меня?

— Разумеется, переживаю.

И за дело, да и за него тоже…

— Да ладно, не ссы, всё путём будет, ты только сою часть нормально отработай, а я там наведу шороху. Ну всё, поехал я, короче. Счастливо оставаться.

Всё путём будет, путём, пу-тём, пу-тём, тик-так, тик-так. На стене громко тикают зелёные часы на толстой батарейке. Хоть бы это время остановилось и до завтрашнего дня прошло бы года три-четыре. А я бы всё лежал и лежал и ничего не делал. Тик-так, пу-тём, пу-тём… Только ел бы и спал…

Завтра всё-таки наступает.

— Егор, там омлет на сковородке под крышкой, — сообщает мама, уходя на работу.

— Да, мам, спасибо.

Только завтрак я сегодня пропущу. В день операции я никогда не завтракаю…

Отец тоже уходит. Я встаю и аккуратно делаю растяжечку. Грудь и плечо вроде особо не болят, рука слушается… Умываюсь, одеваюсь и достаю из тряпицы увесистый кусок металла. Не кусок, инструмент.

Блин, надо было вчера не лежать пластом, а попробовать где-то его испытать… Жалко, без глушителя…

Пахнет металлом и смазкой. Приятный, но суровый запах. Возбуждающий. В сотый раз проверяю патроны, барабан… всё в порядке, успокойся уже. Будем действовать по обстановке… Запихиваю револьвер за пояс и прикрываю ветровкой. Хорошо хоть нежарко сегодня, а то, получилось бы по Зощенко — голому человеку куда номерки деть? Прямо сказать — некуда… грех один…

Всё, ладно… Я выхожу из подъезда и вижу «буханку» защитного цвета. За рулём Платоныч. При моём появлении он заводит движок. Я забираюсь к нему и мы трогаем. На выезде из двора нам навстречу едет жёлтый милицейский уазик. Я успеваю заметить, что рядом с водителем сидит… твою ж дивизию… Суходоев собственной персоной. Да отстанет он от меня когда-нибудь или нет?

К счастью, он меня не замечает и мы спокойно выезжаем на дорогу и двигаем ко Дворцу пионеров. На крылечке нас уже ждут Юрка, Пистон, физрук, Серёга и ещё один Серёга появившийся у нас не так давно. Они забираются в машину и мы выдвигаемся.

По дороге повторяем план под названием «действуем по обстановке» и замолкаем, болтать никому не хочется. Приехав на место, заезжаем внутрь. Платоныч позаботился, чтобы кроме охранника сегодня никого не было. Да и охранника он отсылает с поручением и велит вернуться через два часа.

Мы заходим в пустую контору и молча рассаживаемся на стулья. Ждём. Юрка подкручивает ручку громкости на радиорепродукторе и из него сквозь лёгкие хрипы раздаётся голос Пугачёвой:

Придумано не мной,

Что мчится день за днём,

То радость, то печаль

Кому-то неся.

А мир устроен так,

Что всё возможно в нём,

Но после ничего

Исправить нельзя…

— Юр, хорош, — начинаю я, но закончить не успеваю, потому что у ворот раздаётся звук клаксона.

Я выхожу из избушки и иду к воротам. Открываю их и впускаю внутрь «маршрутное такси». Из машины тут же появляются Корней с Адвокатом и ещё четверо крепышей.

— Здорово, Бро, — кивает Корней. — Ну что всё сделал, как договорились?

Я не тороплюсь с ответом, оглядывая новосибирцев.

— Эй, Бро, ты оглох или онемел? — смеётся Адвокат, рисуясь перед боссом.

Он проводит ладонью по усам, поправляя их. На нём опять костюм, галстук и тёмные очки.

— Так это был не договор, а ваши пожелания, насколько я помню, — спокойно говорю я.

— Не понял, — мрачнеет Корней. — Ты чё решил поторговаться ещё?

— Нет, — качаю я головой.

— Ну, вот и правильно, — облегчённо выдыхает Адвокат.

— Я решил, что вашего здесь вообще ничего нет, — заканчиваю я мысль.

— Чего?! — ревёт Корней.

— И вам лучше сесть в свою тачку и у*бать отсюда подальше, — добавляю я. — Вот чего.

В этот момент из конторы появляется мой боевой отряд и становится дугой напротив неприятеля.

Взгляд Корнея сразу делается сосредоточенным и сам он мгновенно превращается в боевую машину.

— Это ты зря, Бро, — цедит он. — Ой, как зря…

А из открытого окна конторы несётся голос Аллы Пугачёвой:

«Этот мир придуман не нами,

Этот мир придуман не мной»…

11. Пером и шпагой

Может и зря, но это нам ещё только предстоит узнать. Четверо бычков, разумеется, бойцы, Корней тоже, а вот усатый-полосатый вряд ли. Даже по виду Адвоката, по тому, как он напрягся можно понять, что схватка — явно не его стихия.

— Так, — заявляет он. — Предлагаю ещё раз взвесить все за и против, потому как последствия могут оказаться необратимыми.

Надеюсь, что окажутся.

— Прошу на выход, уважаемые, — говорит Юрка вставая напротив Корнея. — Все уже всё взвесили. Разговор окончен.

— Слышь ты, клоун, — шипит Корней, — ты на кого пасть раскрыл.

— Прошу, — настаивает Юрик. — Это территория государственного предприятия. Вам здесь находиться запрещается. Мы будем вынуждены вызвать милицию.

— Да ты чё? В натуре? Мусоров позовёшь? Ну, давай, чмо…

Говоря это он внезапно и очень резко выбрасывает кулак. Юрка, ждёт этого, он готов, но, всё равно, реагирует недостаточно быстро. Поэтому захват у него получается слабенький и Корней мигом выворачивается, перегруппировывается и снова атакует.

— Эй, усач, в машине подожди пока, — предлагаю я Адвокату. — А то огребёшь под шумок, по самое не балуйся.

— Ты сам иди в доме подожди, инвалид, в натуре, — шипит он и, посчитав, что в раненном виде я представляю наиболее лёгкую мишень, устремляется ко мне. Хочет добыть славу на поле брани.

Он нелепо, по-девчачьи замахивается и вложив в удар, вероятно, всю свою силушку, ожидает гарантированную победу над немощным и раненым. Как муха, наблюдающая за медленно приближающейся газетой, я слежу за приближением хиленького кулачка Адвоката.

В последний момент выставляю блок, перенаправляя этот локомотив на боковую ветку, можно даже сказать в тупик. Он проносится мимо меня, и я подсекаю его, как окуня, заглотившего блесну. Бью по ноге и отправляю в неуправляемое воздушное плавание. Щуплый-щуплый, а обрушивается на землю с внушительным звуком.

Тем временем, Юрка бьётся с Корнеем. Корней явно одерживает верх. Юркина физиономия напоминает разварившийся вареник с вишней, но он мужественно продолжает попытки заблокировать и атаковать опытного противника.

Эх, Скачкова бы сюда…

Физрук ломает бычка, Пистон тоже ломает бычка, и Серёги бьются с бычками, но у них понять, кто кого ломает пока трудно. Платоныч, исполняя мои указания, стоит на крылечке, как на капитанском мостике, и наблюдает за битвой, с видом бывалого адмирала.

Я бросаюсь к Юрке на подмогу. Да, за поясом у меня револьвер, но я до сих пор не решил, воспользуюсь им или нет. Цвету я, конечно, дал определённые обещания, хоть и не открытым текстом, но вполне ясные. Но, обещания и гарантии — это одно, а реально забрать жизнь — совсем другое.

Для целей Цвета вполне сгодится униженный и побеждённый Корней. Хотя, не факт… Совсем не факт. Пока он… Я прерываю размышления и пинаю Корнея носком ботинка в лодыжку. Он рычит, как зверь и разворачивается ко мне.

Машет кулачищами, как голем. Здоровенный и разъярённый, прёт на меня. Думаю, прямое попадание его кулака в голову сразу превратит её в набор черепков. Поэтому, принимая простреливающую боль в груди, как меньшее зло, резко уклоняюсь от удара, не рискуя проводить захват.

Юрка не теряется, нападает сзади, наносит удар и отскакивает, когда Корней поворачивается к нему. Мы как бандерильерос, атаковавшие быка, или волки, напавшие на вставшего на дыбы пещерного медведя. Орёт он точно, как медведь.

Ещё раз — по лодыжке, он игнорирует, желая добить Юрика. Долблю подряд несколько раз в одну точку. Ревёт, хрипит, впадая в безумие. Безумству храбрых поём мы славу. Теряя рассудок от боли, бьёт по Юрке, но тот видит ошибку, потерявшего самообладание противника, проводит захват и… Есть! Роняет Корнея на землю.

Земля содрогается. Но это не конец, совсем не конец. Это лишь приводит нашего зверя в ещё большее бешенство. Он очень ловко вскакивает и молниеносно выбрасывает руку, настигая Юрку. Достаёт. Прямо в челюсть… Тот отлетает, как в мультике и падает в пыль.

— Пи**ец, Бро… — хрипит Корней и надвигается на меня.

Юрка лежит, не проявляя желания подняться, пацаны бьются со своими противниками, а я остаюсь один на один с Корнеем.

— Пи**ец, Бро… — повторяет он и вытаскивает из кармана нож. — Игры кончились.

Клац, и вылетающее лезвие вспыхивает в лучах солнца белой молнией. Ставки повышаются, но старший козырь всё ещё прячется у меня за ремнём брюк. Я тяну носом воздух и остро чувствую запах пыли и металла.

— Тебе конец, Корней, — спокойно говорю я, но он, кажется, придерживается строго противоположной точки зрения и надвигается, делая ложные выпады.

Но я не поддаюсь на его игру и продолжаю стоять. Ну а вообще-то, какого хрена! Он пришёл ко мне и хочет отнять моё кровное, то на что не имеет ни малейшего права. Более того, он причиняет вред моим людям, да ещё и ножом размахивает. И если я сейчас не покажу, кто в доме хозяин, любой поц, любой хрен с горы, возомнивший себя неизвестно кем, сможет прийти и потребовать моего.

В общем, это не мы плохие, это жизнь такая. Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной… Надо же, такое чувство, что всё это длится не менее получаса, а Пугачёва в конторе даже ещё песню не допела…

Я вынимаю револьвер и наблюдаю, как лицо Корнея тут же меняется. Оно становится удивлённым и недоверчивым, будто он не верит, что это не игрушка. Вот и всё, конец фильма! Адиос, амиго!

Я поднимаю руку с наганом, но в этот момент получаю удар сбоку из-за спины. Какого хрена! Адвокат! Да, это сраный Адвокат. Он врезается в меня, сбивая с ног, и увлекает вниз на землю, в пыль и грязь. Адская боль пронзает грудь и плечо, но теперь-то уж всё равно. Я ору от этой боли и крушу локтем его сияющую холёную рожу.

Хрустят, ломаясь, очки или хрящи, а может быть крошатся его зубы, не знаю, сейчас мне не до деталей. Адвокат жалобно стонет и моментально оставляет меня в покое, разжимая объятья. А вот Корней, воспользовавшись этим неожиданным перформансом, делает шаг, разделяющий нас, и напрягается, чтобы обрушить на меня своё орудие, своё тело, свой гнев и поставить большую красную точку в этом поединке.

Но он не успевает, потому что на него самого обрушивается кусок водопроводной трубы. Это Платоныч, покинувший капитанский мостик, устремляется мне на помощь и херачит его со всей дури. Прямо по трапециевидной! Молодец, дядя Юра! Думаю, ключице пи**ец. Жаль, что левой…

Корней ревёт и развернувшись, с места, без подготовки, делает дикий бросок в сторону Платоныча, успевающего лишь выставить руку. И… твою дивизию! Кажется, задевает его! Нет! Нет, твою мать! Сука! Вот это было зря, засранец! Ты можешь пытаться убить меня, но не Платоныча! Ты можешь пытаться забрать моё и, может быть, останешься живым, но ты, наглая безмозглая сука, не смеешь поднимать руку на Платоныча!

Я же до последнего оттягивал и надеялся. Бах! Ведь я же говорил тебе убираться. Бах! Сука. Из-за тебя я… Бах!

Три выстрела из положения лёжа. Все три в его безмозглую тупую башку, брызнувшую арбузной мякотью. Вот и всё. Бой окончен, но ящик Пандоры только что открылся, так что попробуйте меня остановить.

Я поднимаюсь и посреди немой сцены, посреди застывшего скульптурного ансамбля навожу ствол на перекошенную от ужаса рожу Адвоката.

— Не-е-е-т… — стонет он, размазывая кровь по щекам.

Сука! Я снова стреляю. Чуть отвожу ствол в сторону и стреляю. Надеюсь, он чувствует касание воздуха, обожжённого пулей.

— Ещё хочешь работать у меня директором? Пойдём, расскажу, что тут у нас и как.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… — воет он и ползёт в сторону тачки.

Пистон перевязывает руку Платонычу.

— Хорошо полоснул, надо шить, — говорит он. — Погнали в травму.

Погнали. Юрка сидит на земле и потихоньку приходит в себя. Бычки ползут к своей машине и тащат того, кто не может идти сам.

— Падаль свою заберите, — приказываю я.

Они послушно подходят и подняв тело Корнея запихивают в свою маршрутку. На этом мы заканчиваем. Везите прах своего попранного вождя, придайте его земле и не возвращайтесь сюда, орки.

— Теперь вы принадлежите Цвету, — говорю я. — Пойдите к нему и скажите, что с вами произошло. Пусть он решает, как с вами поступать.

Захватчики уезжают, унося новую легенду об отмороженном Бро, к которому лучше не соваться. Как известно, доброе слово и кольт намного лучше, чем просто доброе слово. Так что, по большому счёту, эти выстрелы в один миг перевели меня из разряда мальчика, у которого можно взять всё, что понравилось в разряд людей, к чьим словам стоит прислушаться и без всякого кольта. То есть револьвера.

Мы возвращаемся в город. За руль сажусь я. Несмотря на боль в плече, мне вести сподручнее, чем Платонычу с вспоротой рукой. Юрик оклемался, но показаться врачу всё-таки стоит.

Едем прямиком в травму. Всё обходится. Посетителей нет и, хоть у врача возникает куча вопросов, их удаётся закрыть, невзирая на то, что простая бытовая взятка в этом времени далеко не настолько чудодейственна, как сорок с лишнем лет спустя.

Состояние Юрика терпимое.

— Если б были мозги, могло быть сотрясение, — хохмит он.

Платонычу обрабатывают рану и накладывают швы. Сухожилия и артерии не задеты. Через пару дней прийти на перевязку. Мы отвозим машину. Платоныч остаётся на работе, ему, оказывается тоже на пленум нужно. А мы возвращаемся на базу.

Скачков критически осматривает Юркину физиономию и качает головой.

— Если планировал Корнея убирать, нахера было махаться? — строго спрашивает он у меня.

Прав он, конечно, подставил я пацанов, да и Платоныча тоже. Но в том-то и дело, что я до последнего надеялся, что не придётся… Ну, короче… Да, налажал… Хотел руки чистыми оставить, а так не бывает. Блин. Знаю ведь, что не бывает. Ладно, все наши живы, к счастью. Всё, что нас не убивает… типа делает сильнее…

— А если не планировал, то и не надо было пушку брать.

Пожурив, он рассказывает, как всё прошло на пленуме. Он стоит перед нами в парадном мундире с кучей наград. Я его в таком виде ещё не видел. Пацаны смотрят с уважением, просят рассказать об орденах, но Скачков отвечает коротко и односложно:

— Нет.

Наган у пацанов тоже вызывает огромный интерес. Показываю, разумеется. В какой-то момент смотрю на часы и обалдеваю. Ё-моё! Надо же бежать за своей медалью. Я сломя голову несусь домой, переодеваюсь, заглатываю две таблетки анальгина, хрен с ним, что ядовитый, но болит серьёзно. Выскакиваю из подъезда и замечаю жёлтый ментовский уазик. Да твою же за ногу! Ну почему?!

— Эй, Брагин, — зло бросает Суходоев через открытое окно. — Сюда иди.

— Да пошёл ты, Суходоев! Я сейчас на пленум обкома иду, и если ты…

Он зло смотрит и скривившись заставляет себя произнести:

— Извини, короче…

Губы не слушаются, их будто судорогой сводит.

— Чего?

Мне даже жалко его становится, прямо мальчик для бития. То пошлют незаконно задерживать, то пошлют извиняться.

— Что слышал… сска…

— Типа извиняться послали перед орденоносцем?

— Да пошёл ты… — шипит он. — Мы с тобой ещё не закончили…

— Ладно, не парься, скажу, если спросят, что УВД принесло извинения. Ты тоже извини, если что. Ну, а что было делать? Сам пойми.

Он отворачивается и бросает водителю:

— Поехали.

Смотри-ка, Печкин-то пошёл на попятную. Значит не все ещё мозги пропил. Думаю, скрипел он не меньше Суходоева. Может пожелать отомстить за унижение. Ладно. Посмотрим, что с ним можно сделать…

Бегу в филармонию.

— Куда?! — окликает меня дежурный в фойе.

— Да на пленум я, на пленум.

— А ну-ка, документик сюда. Не молод ты по пленумам шастать?

Пока прохожу эту проверку и фейс-контроль, время неумолимо ползёт вперёд. Поэтому, когда я добираюсь до организаторов, референтов, или кто они там такие, в их рядах уже начинается лёгкий шухер, типа где Брагин?

— Ну, что же вы, товарищ Брагин опаздываете? Пойдёмте в зал скорее, вас уже объявят с минуты на минуту.

И точно, только сажусь в заднем ряду, со сцены раздаётся:

— Для награждения на сцену приглашается секретарь комсомольской организации швейной фабрики «Сибирячка», заместитель руководителя городского военно-патриотического объединения молодёжи «Пламя», товарищ Брагин Егор Андреевич.

Ух-ты, вовремя я, с корабля на бал, в прямом смысле. Встаю и под аплодисменты прохожу на сцену.

— Награждение проводит начальник областного управления внутренних дел генерал-майор милиции товарищ Печёнкин Глеб Антонович.

Интересно, сам вызвался или это его в наказание заставили сделать? В президиуме замечаю товарища Ефима. Судя по злорадной улыбочке, это он расстарался.

Печкин подходит к трибуне и уверенным бодрым тоном произносит:

— Дорогие друзья, я рад сегодня вручить государственную награду нашему юному земляку, успевшему проявить себя, как настоящий комсомолец, ответственный работник и надёжный товарищ. Приятно видеть, что на смену проверенным кадрам приходит молодая, талантливая, самоотверженная молодёжь. Пройдёт совсем немного времени и в их руки мы передадим нашу дорогую страну, нашу любимую Родину и бесценное наследие Октября. Этот молодой человек, находясь в служебной командировке в городе Москва, самоотверженно предотвратил циничное и жестокое преступление. Он не остановился перед опасностью и остановил матёрого преступника-рецидивиста, получив тяжёлое пулевое ранение. Товарищ Брагин до сих пор находится на излечении, но проявляя мужество и ответственную гражданскую и политическую позицию лично прибыл для получения медали. Разрешите мне вручить эту высокую награду.

Раздаются бурные аплодисменты.

— Медалью «за отличную службу при охране общественного порядка награждается товарищ Брагин Егор Андреевич».

Генерал выходи из-за трибуны и с елейным лицом подходит ко мне. К нам приближается мужик в мешковатом костюме с грамотой, гвоздикой и красной коробочкой. Печёнкин берёт из коробочки медаль и прицепляет мне на лацкан пиджака. Потом передаёт мне гвоздику и почётную грамоту, а после протягивает руку и я с удовольствием её пожимаю. Надеюсь, до поцелуев дело не дойдёт.

Пожатие у него крепкое, какое-то фатальное даже.

— Ну, сынуля, — цедит он сквозь елейную улыбочку, — ай молодца. Не ожидал от тебя такой прыти. Уел старика.

— Да бросьте вы, — улыбаюсь я в ответ. — Одно ж дело делаем. Я вам очень благодарен, что несмотря на некоторые разногласия, вы лично меня награждаете. От этого медаль ещё дороже. Я вас тоже награжу.

— Засранец, — улыбаясь, шепчет он, и мне даже кажется, что получается это у него как-то по-доброму.

По протоколу я должен счастливо вернуться в зал, но я прошу разрешения сказать ответное слово и получаю разрешение.

— Дорогие товарищи… — говорю я заходя за трибуну и делаю короткую паузу, вроде бы смущённо сбиваюсь. — Старшие товарищи…

По залу пробегает добродушный шумок.

— Для меня огромная честь стоять сегодня перед вами на этой сцене. Я хочу выразить огромную благодарность партии и правительству за эту высокую награду. Мне казалось, что я не сделал ничего такого, что не сделал бы каждый из присутствующих здесь.

Снова делаю паузу, как бы немного теряясь и коммунисты радостно поддерживают меня аплодисментами.

— Тем ценнее награда. И это не просто честь, это ещё и огромная ответственность. Ответственность за нашу великую Родину, ответственность за будущее, как справедливо указал товарищ Печёнкин. Хочу заметить, что с его приходом, говорю, как простой житель нашего города, нашей области, криминальная ситуация заметно улучшилась.

Бурные продолжительные аплодисменты. Приятно выступать перед такой благодарной публикой.

— Пользуясь случаем, хочу от всего сердца поблагодарить за поддержку и помощь в организации городского военно-патриотического объединения первого секретаря городского комитета КПСС товарища Захарьина Ефима Прохоровича и первого секретаря городского комитета ВЛКСМ товарища Новицкую Ирину Викторовну. Благодаря их чуткому руководству и пониманию политической ситуации и нужд юного поколения, у нас в городе появился первый, но, я уверен, не последний отряд передовой молодёжи, объединённой большой целью. Уверен, через год мы будем рапортовать об успехах. Обещаю, товарищи, мы не подведём, тем более, с такими руководителями.

Бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овации. Ефим делает знак, и я подхожу к президиуму.

— Не уходи, пока не отпущу, — тихо говорит он. — Жди самого конца, понял?

Я киваю и, спустившись в зал, возвращаюсь на галёрку. Через пару минут ко мне подсаживается Новицкая.

— Ну ты дал жару, — хмыкает она.

— Зажёг что ли?

— Зажёг, — соглашается она с улыбкой. — Далеко пойдёшь. Молоток.

— От тебя похвала — самая большая награда.

— Подхалим, — улыбается она. — Ефим тебя на банкет позвал?

— Не знаю, на банкет ли, но сказал, чтобы я никуда не уходил.

Она кивает.

— Как самочувствие? — спрашивает Ирина участливо.

— Нормально, Ир, бывает хуже, — отвечаю я, вспоминая Корнея.

Кто бы подумал, что несколько часов назад борец за правопорядок участвовал в бандитской разборке и заработал начальный авторитет, завалив крутую дичь и отстояв свою делянку. Как говорится, пером и шпагой… Мда… Это долгий путь наверх, если хочешь играть рок-н-ролл… Как сказали бы пацаны из AC/DC.

Скоро всё заканчивается и да, Ефим ведёт меня на афтепарти, банкет для избранных и приближенных. Ба, знакомые лица. Юрий Платонович тоже здесь. Мафия бессмертна, да?

— Отличная речь, Егор, — улыбается он. — Извини, руку повредил на даче.

— На даче? — удивляюсь я. — Я и не знал про её существование. А что же мы ни разу шашлык не замутили?

— Тише-тише, давай без фамильярностей, — подмигивает он и отходит, здороваясь с какими-то шишками.

Ефим берёт меня под руку и таскает по фойе. Он знакомит меня со всеми крутыми чуваками области. С главным кагэбэшником, начальником Куренкова, с секретарями обкома, включая первого, а ещё с главным комсомольцем области Дорофеевым.

— Очень приятно познакомиться, Юрий Сергеевич.

— Мне тоже, Брагин, — благосклонно кивает он. — Ты молодец, смелый, инициативный, разумный. Нам таких надо побольше. Где тебя Новицкая откопала только?

Я смущённо улыбаюсь. Ну что тут скажешь…

— Брагин, — окликает меня подкравшийся сзади Печёнкин. — Ну, ты и гусь, я тебе скажу. С тобой, похоже аккуратней надо, да?

— Ну что вы, Глеб Антонович, мы же с вами друзья, Правда? По крайней мере, мне бы хотелось так думать. Друзья ведь бывает вздорят, но всё равно, продолжают свой путь по жизни рука об руку. Помогают там друг другу, ну и всё такое.

— Смотри, — качает он головой, — быстро вознёсся и высоко, к тому же, падать больно будет. Это я тебе со знанием дела говорю. Если умный, а ты ведь не дурак, поймёшь…

Да чего тут понимать-то, это ни для кого не секрет. Целый генерал-майор из Москвы в областном УВД. Ясен пень, падение болезненным было.

— Будем вместе нацеливаться на столицу, товарищ генерал-майор.

— Ну-ну, хмыкает он и отходит в сторонку.

Потом всех приглашают за большой стол, накрытый в отдельном зале. Все рассаживаются согласно статусу. Начинаются тосты, очень похожие на продолжение речей с официальной части. Даже я удостаиваюсь персонального тоста и выступаю с ответным словом, поднимая бокал с «Боржоми».

Часа через полтора я потихоньку смываюсь, спросив разрешения у Ефима. Он уже совершенно навеселе, как и многие партийные бонзы. Он, кажется, довольным результатами пленума. Ну, и хорошо. Новицкая остаётся, Платоныч тоже, а я сматываю удочки.

Прихожу домой, если честно, совсем никакой.

— Тебя где опять носило целый день?! — напускается на меня мама.

— А вот, глянь, — улыбаюсь я и выпячиваю грудь с медалью.

— Ох! — всплёскивает она руками. — Андрей, иди посмотри! Сын-то в тебя похоже пошёл.

Отец выходит с кухни и внимательно рассматривает награду, а потом жмёт руку и тепло обнимает, стараясь не задевать плечо. Его глаза светятся гордостью, не подкачал сынок.

— Егорка, ты кушать будешь? — спрашивает мама.

— Нет, мам, я же с банкета обкомовского. Там знаешь, чего только не было, так что я не голодный совсем.

— Ну давай тогда, ложись…

И я ложусь. Времени ещё немного, но сейчас я в состоянии только лежать. Это единственное, что мне действительно нужно сейчас… Я уже начинаю задрёмывать, как в прихожей раздаётся звонок. Отец выходит из кухни и идёт открывать. Он быстро возвращается и, прежде чем скрыться на кухне, бросает короткое:

— К тебе…

И кто там ко мне? Так мог только Трыня прийти, но это явно не он. Блин только бы не Суходоев какой-нибудь…

Я поднимаюсь с дивана и, как есть, иду в прихожую. В одних боксерах. Итак, кто у нас тут…

Посреди прихожей стоит Наташка Рыбкина. Она смущённо хлопает глазами и отводи от меня взгляд. Не рассчитывала на стриптиз, да? Сердце ёкает… Я и сам не рассчитывал выступать перед ней в таком виде.

— Привет, — тихо говорю я.

12. Кем бы мы были без наших друзей

— Привет, — отвечает она, глядя в пол. — И тебе привет, Раджик.

Пёс молотит хвостом и крутится вокруг Наташки. Смотри-ка обрадовался как. Скучал что ли?

— Проходи, — предлагаю я. — Мама там ужином соблазняла.

— Ой, Наташа! — заглядывает мама, — Ты чего в дверях? Проходи скорее, сто лет тебя не видела!

— Да, я на минуточку всего, — смущается Наташка, — Егора забежала проведать… Отец сказал, что он…

— Ну пройди-пройди, — перебивает мама, — дай хоть посмотреть на тебя, иди, хоть на минутку!

Мама хватает её за руку и тянет в комнату. Наташке, как воздушному шарику, приходится лететь за ней. Она едва успевает сбросить на ходу босоножки и устремляется за мамой.

— Оденься давай, — бросает мне мама, — герой. Девушку разве можно в трусах встречать?

Может, и можно, а, может, и должно… А, может… Разные варианты бывают… Я натягиваю старую полинявшую футболку и джинсы.

— Ой, — охает мама, — Андрей, иди посмотри. Посмотри только, какая красавица стала. О-го-го! Ну, держитесь, парни, вон красотка какая. Ну-ка повернись! И когда успела-то? Ну, сознавайся, от женихов отбоя нет поди? Смотри, окрутит какой-нибудь хлыщ, князь Курагин новосибирского разлива.

Папа стоит в дверях кухни, скрестив на груди руки и улыбается, а Наташка, краснея от смущения, даже прикрывает глаза ладошкой.

— Да уже, мам, — говорю я.

— Что? — спрашивает мама, в ужасе распахивая глаза.

Папа предвидя мелодраматический поворот разговора, моментально скрывается в кухне и, отгораживаясь от таких странных бесед, нажимает кнопку магнитофона. И… блин… Я ведь эту песню ещё с детства помню… «Соли»… В тему папа подобрал… Только я, только ты… Челентано…

— Курагин, — отвечаю я. — Новосибирский. Окрутил уже…

— Как? — только и может произнести мама.

— Это просто друг, — пылко отвечает Наташка, как ребёнок отстаивающий своё право на независимость.

Читай «Войну и мир», деточка, граф Толстой всё, как по нотам расписал… Впрочем, чего это я, разворчался, будто дед старый… А мелодия припева мне и не нравилась никогда… Просто друг… Мда… Ну и хорошо, кем бы мы были без наших друзей? Интересно, а я кто, просто одноклассник типа?

— Анна Никифоровна, вы простите… — довольно твёрдо говорит Наташка, — мне правда бежать надо, а то там… папа, в общем, не в форме немного… Я постараюсь ещё забежать до отъезда.

Понятно, хахаля твоего задирает, как выпьет…

Я плетусь провожать её в прихожую и молча наблюдаю, как она обувается и поправляет узенькие ремешки на босоножках. Вспоминаю, как она сердито обувалась здесь, когда я впервые её чмокнул. Кажется, сто лет прошло…

Радж тычется в неё носом, недоумевая, почему она так быстро уходит.

— Ты сам сказал, — говорит Наташка, выпрямляясь и замечая, должно быть, что я пялюсь на её ноги, — что между нами ничего нет и не может быть. Так зачем тогда эти глупые шуточки? Разве тебя касается то, что я делаю в…

Она не договаривает и на секунду замолкает.

— Я пришла узнать, как ты себя чувствуешь. Мне отец сказал, что ты… ну, что, в общем, в тебя… стреляли… ужас какой-то…

Она мотает головой и её густые тяжёлые волосы рассыпаются и снова собираются, как волны.

— Но я вижу… что у тебя всё хорошо. Что же, очень рада… Ладно, я пошла. Пока.

Я не произношу ни слова. Просто стою и смотрю на неё. Рассматриваю её лицо, глаза, губы, складочку на лбу. Не дождавшись, что я что-нибудь отвечу, она хмурится, поворачивается и выходит из квартиры, аккуратно притворяя за собой дверь.

А я снова раздеваюсь и ложусь в постель, закрываю глаза и под голос Челентано с кухни прокручиваю в голове события сегодняшнего дня. Очень надеюсь, что Корней не придёт ко мне в ночном кошмаре… Корней… Удивительно, но он, можно сказать, практически не занимает мои мысли…

Блин, какого хрена, Егор! Ты же сам ей всё сказал, причём, заметь, правильно сказал. Тебе просто позлиться охота или что? Ни себе, ни людям? Пусть живёт девчонка своей жизнью, оставь её в покое. Давай, лучше подумай о предстоящих делах, а ещё лучше, просто спи…

* * *

Утром звонит Куренков.

— Как дела? — настороженно спрашивает он.

— Отлично, — отвечаю я сонным голосом.

Сегодня планировал спать, пока не тресну и вообще, весь день провести в горизонтальном положении. Почти весь.

— Ты спишь что ли? — удивляется он.

— Ага…

— Ну, ты даёшь. Уже скоро десять…

— Да, как-то вымотался… — говорю, зевая.

— Ясно… Я хотел предложить по мороженому пройтись. Ты как?

— Ну… можно в принципе. Когда? Мне вообще-то до двенадцати надо на физио успеть, но там рядом, пять минут идти.

— Сможешь через полчаса?

Я хмыкаю.

— Что? — спрашивает он.

— Давайте лучше через час, Роман Александрович. Мне ещё умыться надо, в душ забежать, с собакой погулять…

— Мне надо принять в-а-а-нну, выпить чашечку к-о-о-фэ, — подкалывает он меня, изображая Гешу из «Бриллиантовой руки». — Ладно, давай через час, не опаздывай только, а то у меня потом совещание будет у шефа. Нельзя опаздывать.

Через час я сижу на третьем этаже во «Льдинке» и наворачиваю мороженое с сиропом. И от этого, надо сказать, на душе прям хорошо делается. Но, тем не менее, чувствую я себя разбитым и вымотанным, двигаюсь будто на автопилоте до сих пор.

— Ну рассказывай, — говорит Куренков, подсаживаясь ко мне за столик.

— Мне вчера медаль вручили. Лично Печкин прицепил и столько слов чудесных сказал, что я чуть не разрыдался.

— Ага, это я знаю, — кивает он. — Не про то, что ты чуть не разрыдался, а про то, что награду получил. Про Корнея рассказывай.

— Ну а что рассказать… — пожимаю я плечами. — Не надо было ему приезжать.

— Это ясно, — кивает он. — Давай, не для протокола, слухи-то уже и так поползли.

— Какие ещё слухи? — хмурюсь я.

— Ясно, какие, юный беспредельщик завалил матёрого вора.

— Мы просто оборонялись, — отмахиваюсь я. — Тем более, он в классическом понимании и не вор вовсе. Воры, как раз, порадовались наверное.

— Да знаю-знаю, расскажи подробнее.

Я рассказываю, не вдаваясь в излишние детали, передаю суть происшедших событий, включая рассказ о разрешении конфликта с Печёнкиным.

— Неплохо, да, всё получилось? — просвечивает он меня своим чекистским взглядом.

— Можно сказать, неплохо, — подтверждаю я. — Вчера на банкете с шефом вашим познакомился. Серьёзный мужик, да?

— Естественно, да. Серьёзный. Ну, ясно всё. Переходим, можно сказать, к следующему этапу, да?

— Так точно.

— Но Печёнкина надо держать на мушке, понял? Он ведь злопамятный, просто так тебе не простит ни дерзких речей, ни того, что ему в обкоме выволочку устроили.

— А ему устроили?

— Ну а с чего он таким шёлковым стал? Устроили, конечно.

— Понятно, — киваю я.

Про Баранова я пока ничего не говорю. Уверен, Роман и сам предпринимает действия, чтобы нарыть на генерала как можно больше компромата. Так что пока незачем выдавать лишнюю инфу.

— У меня тоже есть для тебя кое-какая информация, — говорит Куренков. — По директору детского дома.

— Так-так, — настораживаюсь я. — Разузнали что-то интересное?

— Ну, как сказать… Тётка там с железными тестикулами работает. Принципиальная до ужаса и на хромой кобыле к ней не подъедешь.

— Мда… — качаю я головой. — Не очень оптимистично звучит, да?

— Ага. Ей похеру начальник ты, не начальник, хоть генеральный секретарь. Главное, чтобы всё по правилам и по инструкции.

— И чего с ней делать? Может, ей надо чего?

— Надо, да. Железный член к железным бубенцам…

— Тогда она станет трансгендерным мужиком, — пожимаю я плечами.

— А это ещё что за чудо такое? — удивляется Рома.

— Ну, это, когда люди пол меняют. В Таиланде, например. Там только в основном наоборот. Мужики, делают операцию и становятся женщинами.

— Это где ты узнал такое? В «Науке и жизни» прочитал или в «Здоровье»?

В «Шокирующей Азии» видел, она правда только в следующем году появится, да и то лишь первая часть.

— В областной библиотеке, — хмыкаю я.

— Ну-ну, фантазёр, — качает он головой. — И что, им члены отрезают?

— Там сложнее. Могу рассказать, если хотите.

— Лучше мне этого не знать, наверное…

— Это точно. Так чего ей надо? Героя-любовника, повышения по службе, победы коммунизма?

— Ты с коммунизмом поаккуратнее, а то понаделаешь обещаний, как Хрущёв.

— Может, облпотребсоюз над детдомом шефство возьмёт? Свежие сельхозпродукты, техника, оборудование, шмотки? Сделаем её хозяйство образцово-показательным.

— Нет, не пойдёт. Сколько положено от государства, столько и достаточно. Ничего сверх того ей не надо. Незачем этих оболтусов и дармоедов баловать, пусть и так спасибо скажут — живут в тепле и на всём готовом. А телевизор и чёрно-белый можно смотреть, а ещё лучше книги читать. Ума больше будет.

— Блин. Тяжёлый случай. И как к ней подкатить? Может, встречи с участниками боевых действий? Шефство нашего патриотического отряда?

— Типа положительное влияние на её долбо**ов?

— Да, — киваю я.

— Ну, кстати, это можно попробовать, — говорит Куренков задумчиво. — Молодец, Егор, не зря медаль дали. Поздравляю, кстати.

— Спасибо. Так как сделать? Позвонить с ней договориться или прям так приехать и нахрапом переть?

— Смелость города берёт. Хватай своего Скачкова и шуруй на штурм железнояйцевой ведьмы.

— Ладно, так и сделаю, — соглашаюсь я. — Роман Александрович, у меня к вам ещё вопросик имеется.

— Про Самойлова что ли? — хмурится он.

— Ну, да. Надо же узнать, кто инфу льёт. А то неизвестно кого ещё принесёт к нам на огонёк. Ладно, сейчас, там пока придраться не к чему, а когда дело пойдёт? А это уже скоро, между прочим.

— Бляха-муха, — морщится он, — это не так просто. Я же не могу ему дать понять, что связан с объектом. Сейчас всё как-то пролетело на тормозах, вроде как у него пустая наводка была. А если я начну активно интересоваться, он скажет об этом кому-нибудь и возникнет интерес к Плотниковскому объекту. Тут надо действовать очень аккуратно, чтобы не подставиться. Тем более, он мужик хитровые***ный, практически, двойной агент и на ваших и на наших и хер знает на кого ещё работает.

— Ну, вы уж подумайте как-то, а то ведь опасно, сами понимаете…

— Понимаю-понимаю. Ты, кстати, в Москву не собираешься в обозримом будущем? А то там Злобин про тебя спрашивал.

— Чего спрашивал? — настораживаюсь я, чего это Де Ниро мной вдруг заинтересовался?

— Да, ничего вроде срочного, хотел просто с тобой поговорить о чём-то. Не смотри так, не знаю о чём. Он мне не докладывает.

— Пока не собираюсь. Мне наверное придётся скоро в Ташкент снова ехать по работе. Могу через Москву в принципе.

— А зачем в Ташкент? — интересуется Роман.

— Да, за тканями. И ещё там одна тема может нарисоваться. Потом обсудим, где-нибудь в ещё более конспиративном месте.

— Заинтриговал, — вопросительно поднимает бровь Куренков.

Да, там, собственно пока только намёк, ничего конкретного, но без вашего благословения делать ничего не буду, не беспокойтесь.

Распрощавшись с Куренковым я захожу на главпочтамт. Там в фойе стоят телефонные будки. Звоню Платонычу. Секретарша говорит, что он уехал в Яшкино, приедет, скорее всего, только вечером. Блин, не очень информация…

Ладно, значит отложим разговор до вечера, а сейчас к Скачкову. Сегодня будет первая тренировка на новом месте, так что он, наверное, заканчивает подготовку зала. Весь необходимый инвентарь, кстати, нашёлся невероятно быстро. Вот что значит сила партии, буквально, ничего невозможного нет.

Но в зале его не оказывается. Что ж за день сегодня такой, никого поймать не могу…

— Вы кого ищите, молодой человек? — спрашивает меня симпатичная дама лет сорока, по-моему, руководитель городского пионерского штаба, по крайней мере они наши соседи, насколько мне известно.

— Да вот, Скачкова, — отвечаю я.

— Это Виталия Тимуровича? — уточняет она.

— Его самого. Он вам не попадался случайно?

— Да, попадался. Он сейчас в гараже транспорт получает. Вы когда из здания выйдете, поверните направо и там за зданием увидите гараж. Он там должен быть.

— Спасибо большое, — благодарю её я и устремляюсь туда.

Перед гаражом стоит тёмно-жёлтый, практически оранжевый пазик с белой крышей и белыми бамперами. Красавец, глаз не оторвать. И, похоже, на ходу — как-то же он сюда попал… За рулём сидит Скачков, а снаружи, рядом с его дверью стоит здоровый мужик. Они оживлённо беседуют. Мужик жестикулирует руками, вероятно объясняя как обращаться с этой штуковиной.

Скачков кивает и заводит автобус, включает передачу и, чуть дёрнув, потихоньку начинает двигаться. Смотри-ка, чудеса на виражах. Он проезжает совсем немного и останавливается, открывает дверь и выбирается наружу. Мужик протягивает бумаги и Тимурыч их подписывает, поднимает голову и замечает меня.

— Здорово, Егор! — радостно кричит он. — Видал?

— Здравствуйте, Виталий Тимурович. Ещё как видал. Красота!

— Ага, точно! Хочешь посмотреть?

— Конечно, хочу, — соглашаюсь я.

Кто ж не хочет…

— Ну давай тогда, через пассажирскую дверь. Заходи.

Пассажирская дверь только одна в передней части салона. Я поднимаюсь по ступенькам. Ну, а что, отлично. Не новьё, конечно, но нам сгодится. Для нас и это праздник.

— Ну как? — с гордостью спрашивает Скачков, будто сделал автобус своими руками.

— Шик, — поддерживаю я его радость. — Просто блеск.

— То-то же, вы у меня не только бойцами станете, но и автослесарями ещё.

— Прекрасная идея, — соглашаюсь я. — Поехали в таком случае в Берёзовский.

— Чего? Зачем это?

Я рассказываю зачем, и тренер меня поддерживает.

— Только давай завтра, — говорит он. — Во-первых, по бумагам автобус за Дворцом числится. Чтобы ехать куда-то, надо путёвку выписывать. Это не проблема, как мне сказали, чистая формальность, но её нужно соблюсти. А, во-вторых, его ещё не дооформили. Сейчас ещё надо пару подписей собрать и только тогда можно будет ездить. А вечером, сам понимаешь, директрисы в детдоме уж не будет, наверное. Поэтому лучше завтра прямо по утряни и рванём.

— Ну, давайте, по утряни, — соглашаюсь я. — Вообще, ещё обед только, мы бы успели. А у вас форма где, кстати? Дома?

— Дома, да, но я же здесь рядом живу. Думаешь, лучше в форме ехать?

— Ну, конечно, Виталий Тимурович. Однозначно, только в форме. При всех регалиях.

Выйдя из Дворца пионеров, решаю сбегать в «Солнечный», в бар к Альберту. Знаю, у него есть «Сибирская» водка, а в казино мы её не держим. Крепость у неё сорок пять градусов и очистку проходит активированным углём. А ещё у неё завинчивающаяся пробка и красивая тройка на этикетке, сани, зима.

Новый охранник не желает меня пускать, и я практически силой заставляю его идти за Альбертом.

— Здравствуйте, Альберт Эдуардович. Сто лет вас не видел. Как поживаете? Горилла у вас совершенно необученная, кстати.

Альберт встречает меня со скучной миной на лице.

— Здравствуй, Егор. Какими судьбами?

Я осматриваюсь. После ремонта я здесь и не был, кажется. Особо ничего не поменялось, но стало почище, да.

— Хочу у вас «Сибирской» разжиться. Продадите бутылочки три?

Он покачивая головой отправляется в закрома и через некоторое время выносит две бутылки.

— Могу только две. За тридцать отдам обе.

Вот алчный жук. Ладно, не буду же я из-за двух бутылок весь город на уши ставить. В магазине она появляется крайне редко, практически никогда. Хрен с ним, не обеднею. Выкладываю три чирика.

— Премного благодарен, — киваю я. — Как бизнес? С такими наценками, наверное, уже миллионером стали?

Он делает кислое лицо и поджимает губы. Понятно.

— Нет у вас сумки какой или бумаги хотя бы? — спрашиваю я.

— Сумку могу дать, — хмурится он. — Но только занеси потом. С возвратом, да?

— Конечно с возвратом, спасибо.

Он протягивает мне болоньевый самошитый шоппер, и я осторожно ставлю туда бутылки.

— Ну что же, благодарю вас, — киваю я. — Выручили.

Водка мне нужна для Рыбкина. Он её очень уважает, относится, как настоящему деликатесу. В продаже её днём с огнём, да и станет он выбрасывать лишних несколько рублей. Обычно он берёт только «Русскую», самую жёсткую и брутальную из всего, что есть. А я хочу его побаловать. В знак благодарности, так сказать.

Взяв водку, иду домой. На физиотерапию решаю сегодня не ходить — подустал уже. Лучше сейчас заскочу к Геннадию, а потом уже к себе. Позвоню на работу, поговорю с директором, да в комитет брякну, узнаю, как они там без меня справляются. Пора уже втягиваться, там ведь тоже нужно дела делать…

Подхожу к подъезду дяди Гены, размышляя о своих планах. На улице жарко и подъездная дверь распахнута настежь. Вхожу внутрь и начинаю подниматься. Наверху кто-то говорит. Ну, мало ли…

— Ну, я тебя, по-моему сразу предупреждала, — говорит женский голос и я узнаю Наташку.

Останавливаюсь.

— Натали, — отвечает ей парень, Денис, наверное. — Нет, ну а зачем я вообще тогда пёрся сюда? Ты сама подумай, какого хрена? Мне больше делать было нечего что ли? Чё ты, как…

— Как кто? — с вызовом спрашивает Рыбкина. — Как кто? Нет, ты скажи, скажи!

— Как целка! — бросает он после короткой паузы.

— Что?! — возмущённо выдыхает она.

— Не, ну а чё, не так что ли? — продолжает он уже совсем неуверенно и даже будто испуганно. — Строишь из себя, я не знаю… Подумаешь, тоже мне. Чё? Можно подумать, я тебя не…

— Да пошёл ты! — обрывает она его. — Пошёл вон, я тебе сказала!

— Ну чё ты, чё я такого сказал-то? Пошёл вон сразу. Я же тебе объясняю… Ну, блин, ну ладно… Ну, Наташ, Натали… Ну хорош, ну чё ты дуешься сразу?

Высокие, высокие отношения… Мне делается противно, от того что случайно услышал этот… разговор. Блин, будто подсмотрел, как кто-то в носу ковыряется. Ну зачем они здесь-то… Тьфу… Вроде парень не агрессивный, а она девушка взрослая и самостоятельная, так что пусть сами свои шуры-муры и амуры разруливают. Они замолкают. Целуются, наверное…

Я потихонечку, чтобы не выдать своё присутствие, спускаюсь по лестнице и выхожу из подъезда. Ладно, водку потом отдам, не пропадёт.

Захожу домой. Навстречу выходит сонный Раджа.

— Дрых бродяга?

Я хлопаю его по холке и прохожу в комнату. Сажусь в кресло рядом с тумбочкой и задумчиво смотрю на телефон. Хороший мальчик Дениска… Тьфу… Качаю головой, как дед старый. Ладно… Цвет должен был ещё вчера позвонить, но не позвонил. Почему?

И, будто отвечая на мой вопрос, телефон начинает звонить. Может, я телепат?

— Алло, — снимаю я трубку.

— Егор, здорово, — раздаётся на том конце провода, только это не Цвет, это Трыня.

Голос у него тревожный и взволнованный.

— Андрюха, привет. У тебя всё нормально?

— Не совсем… — говорит он. — Короче, я тут не могу долго… Мне бы помощь пригодилась… Меня… блин, короче… м… Ну, сегодня ночью… старшие пацаны хотят, значит…

— Терентьев! — раздаётся вдалеке строгий женский голос. — Это что ещё за фокусы! Кто разрешил?!

— Не могу больше… — шепчет Трыня и бросает трубку.

13. Антон Семенович Макаренко

Я вмиг подскакиваю и начинаю названивать во Дворец пионеров. Ну, туда вообще хрен дозвонишься. Ёлки… так…

Зачем нужны эти телефоны, если дозвониться по ним никогда не возможно. Это, как моя дочь… Не смотри, что у всех мобильники, но дозвониться до неё нельзя в принципе. Звонок постоянно выключен. Она всегда страшно занята и не может говорить. Ну или что-нибудь типа, ой я забыла включить после семинара.

Ладно. Добегаю я до Дворца за десять минут. Пазик стоит у гаража, но Тимурыча не видать. Я поднимаюсь по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Все кабинеты закрыты, Скачкова нигде нет. Блин-блин-блин. Ладно, ещё раз попробую позвонить Большаку и если он ещё не приехал, поеду в Берёзовский сам. Буду импровизировать… А, можно ещё раз Гену привлечь, но только в этот раз он может оказаться бесполезным…

Решаю спросить про тренера у нашей соседки из пионерского штаба. Легонько стучу и толкаю дверь. И… вот он, здрасьте, чаи гоняет с очаровательной дамой.

— Простите за беспокойство, — говорю я, — но мне придётся Виталия Тимуровича экстренно конфисковать.

— О, это тот молодой человек, который вас искал часа два назад.

— Ага, — крякает застигнутый врасплох Скачков. — Что случилось-то?

— Команда «три зелёных свистка», — киваю я, указываю на выход. — Дело срочное, Виталий Тимурович. Буквально вопрос жизни и смерти. Я прошу прощения, но давайте прям мухой, пожалуйста.

Он нехотя поднимается и идёт к двери.

— Извините, — говорит он хозяйке чаепития. — Сейчас всё улажу и вернусь.

— Вряд ли, — качаю я головой. — Сегодня точно нет.

— Чего случилось-то? — спрашивает он, когда мы выходим.

— Тренировка отменяется, — констатирую я. — У нас ЧП. У Трыни проблемы.

— У Андрюхи что ли? Что там за проблемы ещё?

Я рассказываю о его звонке.

— Японский городовой, — чешет в затылке Скачков. — Твою же мать! Так что делать-то?

— Поехали скорее, по дороге расскажу, что делать. Надо только заехать переодеться.

— Тебе?

— Да нет же, вам надо в форму переодеться!

— А тренировка как? — хмурится он. — Пацаны придут, а меня нет. Может, их тоже надо с собой прихватить?

— Не надо и некогда, и незачем. Мы же не махаться едем. Короче, побежали скорей, нам туда ещё шпарить вон сколько. Идите путёвку подписывайте.

Он уходит и возвращается минут через десять.

— Готово? — спрашиваю я.

— Почти… Сказали, чтоб сам подписывал.

— Ну, и отлично, всё-всё, побежали скорее, ну Виталий Тимурович! Погнали, Росинант ждёт.

Мы выходим и мчимся к автобусу.

— Росинант тебе, — бурчит Скачков, заводя, своего железного коня, вернее даже не коня, а табун коней. — Я вон сколько лет на автобусах не ездил, так что погоди чуток, не дёргай, дай пообвыкнуть.

Он наконец заводит двигатель и понемногу трогает. Поначалу ведёт нервозно, резко тормозит и перебарщивает с газом, но минут через пять начинает находить взаимопонимание со своим аппаратом.

Мы заезжаем к нему домой, а потом едем по направлению из города — сначала на Кузнецкий, а там через мост и Рудник. Наконец, выезжаем на трассу, и тут Скачков выдыхает и немного расслабляется.

— Ну как? — спрашиваю я.

— Ничего, — кивает он. — Нормально. Жить можно.

Приехав в Берёзовский, мы разыскиваем детский дом и упираемся в закрытые на замок решётчатые ворота.

— И что делать? — растерянно спрашивает Скачков. — Звонка никакого нет. Автобусом что ли вышибать?

За воротами стоит двухэтажное кирпичное здание, покрашенное тёмно-бордовой краской. Выглядит убого и пустынно… Небо затягивает чёрными тучами, солнце прячется и только из-за кромки свинца пробивается луч, делая общую картину драматичной и тревожной.

— Может это не здесь? — предполагает Тимурыч.

— Да здесь, вроде, вон табличка же висит…

Проходит несколько минут. Мы толчёмся у ворот, но ничего не происходит, а время идёт, неумолимо отщёлкивая секунду за секундой. Я обхожу вдоль глухого кирпичного забора всю территорию, но никаких других дверей не нахожу.

— Ну, и что? — спрашивает Скачков уже недовольно. — Что делать-то? Так и будем стоять до ночи?

Но до ночи стоять, к счастью не приходится. К воротам подъезжает грузовик, ЗиЛ-130 с голубой кабиной, белым фейсом и тентовым верхом. Он останавливается перед воротами и начинает бешено сигналить. Вон, как надо было, оказывается.

Вскоре открывается дверь в здании и к воротам подходит хмурый мужик в картузе и кирзовых сапогах. Он долго достаёт из кармана штанов ключ и начинает открывать висячий замок.

— Здравствуйте, товарищ, — обращается к нему Скачков.

Тот, не обращая на него внимания, снимает замок и распахивает ворота, по одной разводя створки в стороны. Действует он неспешно и основательно, напрочь игнорируя наше присутствие.

Зилок заезжает и угрюмый привратник начинает закрывать ворота.

— К директору веди! — говорит тренер, но уже совсем иначе, не нейтрально-любезно, а требовательно и властно, будто принимает смотр на плацу.

— Не велено, — отвечает смурной сторож, не глядя на него, и продолжает свои манипуляции со створками.

— Я тебе, бл*дь такая, сейчас устрою «не велено»!

Тимурыч проговаривает матерок так смачно и чётко, что мужик всё-таки переводит на него взгляд и, опешив, останавливается. Скачков, как непревзойдённый тактик, тут же пользуется этой заминкой и вступает на территорию.

Выглядит он представительно — крепкий, подтянутый, в военной форме с наградными планками во всю грудь и взятым для важности портфелем. Брови сдвинуты, глаза горят, походка демонстрирует энергичность и привычку повелевать, вылитый Пётр Великий.

— Брагин, за мной, — командует майор и чётко и уверенно двигает к зданию.

— Эй, нельзя… — слабо протестует мужик, но Тимурыч уже дёргает на себя дверь.

Я спешу за ним. Я, конечно, на его фоне в джинсах, кроссовках и футболке выгляжу довольно сомнительно. Мы входим в здание и сразу окунаемся в густую атмосферу казённого учреждения. Нас накрывает запахом далеко не домашней кухни, дезинфекции и застоявшегося воздуха. Сердце сжимается — ведь где-то здесь находится Трыня.

Проходим по мрачному коридору до лестницы и поднимаемся. На втором этаже сразу замечаем табличку на дверях: «Грабовская Тамара Григорьевна, директор». Скачков открывает дверь и мы проходим в маленькую приёмную безо всякого секретаря. Здесь стоит пара стульев и всё, полный аскетизм.

Чтобы попасть к директору, нужно пройти в следующую дверь. Майор на секунду замирает перед этой дверью, а потом с силой стучит костяшками пальцев и тут же её распахивает и проходит.

— Разрешите? — говорит он громко и, не останавливаясь, идёт к столу директрисы.

Я, разумеется, следую за ним.

Тамара Грабовская оказывается женщиной лет пятидесяти. На лице её нет ни следа макияжа. Каштановые волосы, крашеные хной, собраны на затылке в виде плоской шишки. У нашей учительницы в первом классе была такая причёска.

Лицо у неё не страшное, но очень строгое, черты грубые, словно топором рубленные. Скорее, мужские, чем женские. На левой скуле крупная бородавка, отлично гармонирующая с круглой волосяной шишкой на голове. В кабинете накурено. Не как у табачного капитана Артюшкина, но тоже крепко.

— Кто такие? — резко спрашивает она.

Комиссарша, блин. Майор, не обращая внимания на сталь в её голосе, присаживается к приставному столу и достаёт удостоверение.

— Я майор Скачков, Виталий Тимурович, — представляется он.

— Как вы сюда попали, Скачков? — продолжает она допрос.

— Через ворота вошли, — отвечает он. — Мы вот по какому делу, Тамара Григорьевна. Хотим предложить вам сотрудничество.

— Никакого мне сотрудничества не нужно. Нам всего хватает. Государство нам даёт ровно столько, сколько требуется. Так что подачек нам не надо.

— Поздравляю, — кивает Скачков. — Но мы не об обеспечении говорим. Решением пленума обкома КПСС в областном центре создано военно-патриотического объединение «Пламя». Пока только для школьников. В чём суть? Боевые командиры ведут работу по воспитанию подростков, в том числе трудных…

— С воспитанием мы и сами неплохо справляемся, — перебивает она. — Нам воспитателей не надо. Штат укомплектован.

— Проводят занятия по военной и спортивной подготовке, — как ни в чём не бывало продолжает Тимурыч, — по программе изучения основ рукопашного боя.

— Боёв нам ещё не хватало, — хмурится она.

— Пилотный проект, реализованный в областном центре, — вступаю я, — показал отличные результаты по вовлечённости подростков. Военно-героическая направленность занятий, получение боевых навыков, пропаганда здорового образа жизни, занятий спортом и патриотическое воспитание в комплексе дают прекрасный эффект. Подростки практически с первого дня увлекаются идеей и посвящают свободное время подготовке…

— Это ещё кто такой? — перебивает меня Грабовская, обращаясь к Скачкову.

— Мой заместитель. Он комсорг крупного промышленного предприятия, вчера на пленуме был награждён государственной наградой.

— Да? — поднимает брови директриса. — Это про него что ли в газете написано?

Она берёт со стола областную газету «Комсомолец» и, перегнув пополам, внимательно смотрит в неё, а потом на меня. Сличает. А заодно с видимым неодобрением оглядывает мой не вполне идейный прикид.

Интересно, правда что ли про меня в газете написали? Нет, ошибка, наверное, какая-то.

— Не особо-то похож, — говорит она. — В жизни интереснее.

Она отбрасывает газету и внимательно смотрит по очереди то на меня, то на Скачкова.

— Ну, и что вам надо?

— Так я же вам и говорю, — хмурится Скачков.

— Нет, я поняла, у вас объединение. Полезное и нужное начинание, согласна. А от меня вам что надо?

— Хотим ваших воспитанников привлечь к этому движению, — говорю я.

— Да? — кривит она губы в усмешке. — Точно? Автоматы им раздайте ещё.

— У вас дети до какого возраста? — спрашивает Скачков.

— Дети, — повторяет она, словно пробует незнакомое слово на вкус. — До шестнадцати лет. Восьмой класс закончат и прямиком в шарагу. Потом армия. Потом работа по специальности. Только, что касается конкретно нашего учреждения, многие наши воспитанники ещё до армии на зоне оказываются, а вы мне их вооружить хотите.

— Не вооружить, а превратить в достойных членов общества, будущих военных, рабочих, инженеров, — снова включаюсь я. — Это работает так. Ребята проявляют заинтересованность к боевым видам спорта, но чтобы добиться успехов, им необходима жёсткая дисциплина…

— Ой, не смешите меня, — снова перебивает она. — Нашлись здесь медалисты-идеалисты. Горбатого только могила исправит. Про генетику слыхали что-нибудь? У них в крови все эти преступления, алкоголизмы и наркомании.

— Занятия проходят под руководством офицеров, боевых командиров, прошедших реальные боевые действия и умеющих управлять личным составом.

— Ладно, что я буду вам объяснять. Хотите попробовать? Дерзайте. Что вам нужно? Классная комната?

— Спортзал, — отвечает Скачков.

— А контингент какой? В смысле, возраст?

— С шестого по восьмой…

Она снимает трубку телефона и набирает короткий номер.

— Татьяна Михайловна, зайдите, — коротко приказывает она.

Меньше, чем через минуту появляется крупная дородная женщина с короткой стрижкой, ещё более похожая на мужика, чем директриса.

— Соберите всех воспитанников мужского пола с шестого по восьмой класс в спортзале. И этих вот товарищей туда отведите. Пусть поговорят.

— Физрука приглашать?

— Нет.

— А Ипатова?

— Не надо, эти вон сами справятся, видите, крепкие какие.

— Точно не надо?

— Я же сказала уже, — чуть повышает голос Грабовская.

Мы выходим из кабинета. Татьяна Михайловна заводит нас в спортзал и оставляет. Хорошо, с первым этапом мы справились, инфильтрацию провели. Теперь задача посложнее — нужно сделать так, чтобы Трыню никто и пальцем тронуть не посмел. Ладно, посмотрим, что здесь за воспитанники мужского пола.

Через некоторое время дверь открывается и в зал начинают заходить пацаны. Они с любопытством на нас поглядывают и кучкуются поближе к стенке. Вроде обычные, не людоеды… Трыни я пока не вижу.

Потом в зал заходит кучка здоровых кабанов с дерзкими взглядами. Понятно, эти шишку держат. Блин, а Трыня где? Придётся из них сначала эту инфу выбивать. Паханы проходят и встают позади пацанов помладше.

Дверь закрывается. Всё что ли? Перед нами человек тридцать… Нет, не все. Заходят ещё ребята. И да! Вот он! На скуле ссадина, синяк, но в остальном, вроде, в порядке. Увидев нас, глаза у него становятся, как блюдца. Я чуть улыбаюсь, смотрю на Скачкова. Он тоже с Трыни глаз не сводит. Я делаю знак, чтобы он не подавал виду пока.

К нам подходит здоровый мужик. Весь персонал прям, как на подбор.

— Здрасьте, я Артём Ипатов, воспитатель. Грабовская не велела, но если что… понадобится, я за дверью буду. Так-то они мирные. В принципе.

Сказав это, Ипатов выходит из спортзала. Блин, персонал ведёт себя так, будто мы в клетку с крокодилами зашли.

— Все что ли? — начинает Скачков. — Ладно. Здравствуйте ребята.

Ответом ему служит полная тишина. Сначала. А потом кто-то из толпы бросает:

— Пошёл нах*й!

Отчётливо так и ясно.

— Кто сказал?! — реагирует майор.

В ответ ему снова раздаётся чёткое и ясное:

— Пошёл ты нах*й!

И все начинают ржать, гомонить и выкрикивать всякую хрень. Тимурыч поджимает губы. Сейчас говорить что-нибудь бесполезно. Придётся пережидать.

— Ладно, — говорю я ему. — Попробуем иначе.

Я отхожу к противоположной стене, беру стул и возвращаюсь обратно, ставлю его перед толпой и усаживаюсь, закинув ногу на ногу.

— Кто смотрящий? — спрашиваю я и вмиг наступает тишина.

— А ты кто такой? — раздаётся из толпы.

— Я — Бро. А ты что за х*й с горы?

— Чё сказал?

— Иди сюда, — предлагаю я. — Чё ты там за чужими жопами жмёшься?

Толпа расступается и из неё появляется здоровый хрен, жирный как чернокожий рэппер.

— И кто за тебя скажет? — нависает он надо мной с демонстративно агрессивной рожей.

— За меня? — поднимаю я удивлённо брови. — За меня кто хочешь скажет. Может Цвет сказать, может Абрам или Ферик Ферганский. Ты, дурилка картонная, о таких и не слыхал наверное? Так вот, Трыня сказать может.

Я киваю Андрюхе, и он кивает в ответ.

— А, — расплывается в ухмылке местный пахан, — так ты и есть тот самый Бро?

— Ага, — говорю я. — А за тебя-то кто скажет? Ты кому бабки общаковые шлёшь?

— Парашютисту, — с гордостью говорит он.

Я начинаю ржать, вызывая его явное неудовольствие. Он оборачивается, ища поддержки у дружков, и сзади к нему подходят ещё три громилы.

— Так чё, много насобирал? Походу ты готовишься сам лично ему отдать? Тогда понятно, почему ведёшь себя так, будто одной ногой в могиле уже.

— Чё сказал?! — бычится он.

— А то, — резко обрываю я смех и оттягиваю ворот футболки, показывая след от пули, — что когда я вот эту пулю словил, Парашютисту в метре от меня жбан отстрелили. Ты бы ещё Сергача помянул или Гришу Звездочёта с Корнеем. Всех покойничков. Крысишь, сучёныш, бабки пацанские? Вон харю какую отожрал ауешник х*ев!

От этого обвинения глаза его наливаются кровью и он, не говоря ни слова, бросается на меня. Молодец, хороший мальчик. Я резко ухожу в сторону и, подхватив стул, оказываюсь у него за спиной, пока в силу высокой инерции, он продолжает свой полёт. И тогда я, недолго думая, обрушиваю непростительно лёгкий стул на его спину.

Думаю, сейсмографы бы выдали несколько баллов, будь они установлены в спортзале. Пока он не очухался, я ставлю ногу ему на голову.

— Как звать? — спрашиваю я, но он только хрипит в ответ.

Мне приходится чуть поднажать.

— Гога, — выдаёт он.

— Гога? Гога-Магога. Это погремуха, а имя-то человеческое есть у тебя?

— Лёха… — шипит он.

— Алексей, хорошее имя, — киваю я. — Ну, рассказывай, Лёха, сколько ты у народа бабла накрысил. Давай, это твой звёздный час. Не заставляй давить тебя, как червя.

— Э, слышь, Бро, — подкатывает ко мне ещё один амбал из свиты этого «смотрящего».

Ненавижу это «э, слышь»… Без предупреждения основанием ладони левой руки я засандаливаю ему по носу. Так, аккуратненько в принципе, но ему хватает, чтобы упасть навзничь и начать пускать красные пузыри. Второй и третий заместители Гоги благоразумно отходят в сторонку.

— Пацаны, — говорю я, обращаясь ко всем, — вот это чмо, вас обворовывало, называло себя смотрящим, или кем там, хотя он полный ноль. Но он один… ладно, пусть их трое или четверо, а вас-то вон сколько. Они даже драться не умеют. Один мой Андрюха каждого из них один на один уделает. Я отвечаю. Они, наверное толпой на него наезжали.

— Да, — раздаётся голос. — Двое прижали, а один навешивал. Ну, ещё там были, их заставили тоже…

— Чмошники они. Вы сильнее. Но не бойтесь, я вас не брошу. Буду каждую неделю приезжать, я или мои друзья. И вы все многому научитесь, минимально за себя постоять. Виталий Тимурович вас научит. Он в Анголе подвиги совершал, он такое вам расскажет, обалдеете. Виталий Тимурович, покажите, пожалуйста с Андреем несколько бросков.

Скачков кивает, снимая китель и проникаясь моим педагогическим подходом. Я круче Макаренко, походу. Лол, как сказала бы моя дочурка.

— Щас только вот с этим куском дерьма закончим. Короче, Лёха, я вижу по тебе с дружками, что ты дохера прожрал бабла народного, но теперь покрутиться придётся будешь выплачивать. Ты понял? Не слышу.

Приходится ещё поднажать, чтобы услышать его подтверждение.

— Ну всё, вставай, отброс общества. Ребят, если он или ещё кто будет вас блатными стращать, всех блатных ко мне отправляйте, ясно? Не бойтесь, в обиду вас не дам. Слышь, слонёнок, вот ещё что, особое предупреждение тебе. Если к Трыне ближе, чем на три метра приблизишься, я тебе через неделю социальный статус понижу. Не понял? Это значит масть сменю. Всосал, орёл? Был орёл, а станешь… понял какой птицей? Всё сделаем по так уважаемым тобой правилам. И поедешь ты на свою любимую малолетку в конкретном положении. Уйди с глаз долой, вперёдсмотрящий. Андрюх, иди сюда.

Трыня подходит и мы обнимаемся.

— Привет братуха! Привет! Потерпи ещё немного, ладно?

Он молча кивает и крепко-прекрепко сжимает меня в объятиях.

Тимурыч показывает пацанам простейшие приёмы, и они его просто не отпускают, встреча затягивается. В конце концов в зал приходит директриса в сопровождении нескольких воспитателей.

— Что происходит-то? Вас тут не поубивали ещё?

— Нет, Тамара Григорьевна, — отвечаю я. — Мы с ребятами договорились, будем каждую неделю к вам приезжать.

— Молодец, Егор, — сдержанно хвалит меня Скачков, когда мы едем обратно. — Всё правильно сделал. А я растерялся, когда они загомонили, что вот с ними делать было? Не в наряд же посылать…

Мы подъезжаем к дому. Я выхожу из пазика и иду к себе. У подъезда сидит девушка. Не наша явно, волосы рыжие, как у Тани. Блин… Это же и есть Таня… Она поднимает голову и я вижу, что по её щекам текут слёзы.

— Егор, — всхлипывает она.

— Тань, ты чего? Что случилось-то?

14. От женщин кругом голова

Таня снова всхлипывает и вытирает кулачком слёзы. Трогательно как. Выходит, храню в глубине сердца нежность к ней. Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч… Моя первая женщина всё-таки, как же не хранить… Ну, то есть, у Егора Брагина первая…

Блин, а вдруг кто-нибудь придёт и скажет: «Всё, Егор, побыл Брагиным, хватит, возвращайся в своё поношенное и не слишком здоровое тело, становись снова Добровым»? И что тогда? Обрадуюсь я или опечалюсь?

Подумав немного, покрутив в голове эту мысль, понимаю, однозначно опечалюсь. Ну, нахрен! Здесь мне лучше, вот прям реально лучше, несмотря на все заморочки. Здесь у меня большие ожидания и реальный шанс хоть немного повлиять на будущее, а там что? Двести граммов и шаурма? Отличный план на осень жизни.

— Тань, не плачь, рассказывай. Поправим мы твою жизненную ситуацию и горю поможем. Если сможем, конечно.

— Меня Игорь ударил, — сильнее начинает всхлипывать она.

Опаньки…

— Ударил? Как это? Он выпил что ли?

— Да, сказал, на работе неприятности, деньги там вроде потерял… а я ему высказала всё, что думаю о мужиках, которые неприятности в водке топят.

— А он?

— Ударил. И ушёл…

— Сильно ударил? Куда?

— В живо-о-о-т, — пуще прежнего ревёт она. — А если бы там ребёночек был?

— Ты что, беременна?!

Она мотает головой:

— Нет, ну а вдруг была бы? Разве так можно вообще?

Ф-у-у-у…

— А сейчас он где?

— Не зна-ю-ю…

— А он что у тебя живёт? В общаге?

— Приходит иногда. Только я с общаги съехала. Я теперь двушку снимаю.

— Серьёзно? — удивляюсь я. — И где?

— Да, недалеко от стадиона, на Кирова, в доме, где «Лакомка», только не по Советскому, а по Кирова. Он угловой там…

— Здорово, молодец. Как нашла?

— Ну, знаешь, людей к нам много интересных ходит, поспрашивала, вот и нашёлся вариант…

— Ну хорошо. И что мне с тобой делать? У него ключи-то есть, у Игоря твоего?

— Есть, — часто кивает она. — Но я могу запереться изнутри.

— Правильно, а завтра замок сменишь. Хорошо, пойдём, провожу тебя. Посиди здесь пару минуток, мне домой надо подняться.

Она снова кивает, а я захожу в подъезд. Игорёк ударил… Интересное кино, да? Если учесть, что Игорька этого я за Киргиза принял. А что касается кино, то в кино я как раз и видел кое-что подобное, кино это «Крёстный отец» называется.

Сонни Корлеоне как раз так и выманили из дому, избив сестру. И расстреляли.

— О, Егор! — говорит мама, выглядывая из кухни. — Опять в постели не лежишь?

— Я сегодня у врача был, он говорит, нельзя всё время лежать, нужно начинать нагрузки давать организму. Пешком ходить, лечебную физкультуру делать и всё такое.

— Ох, плут ты, Егор, — говорит мама, покачивая головой и как-то странно улыбается.

— Чего? — хмурюсь я, пытаясь понять, где подвох.

— Чего, — передразнивает она меня. — И молчит, будто ничего не случилось.

— А что… случилось? — настораживаюсь я.

— Да ладно, перестань, у тебя врать не получается, я же вижу, что ты знаешь.

Блин, чего я знаю-то?

— Мам, намекни хотя бы, что за загадки?

— Ой-ой-ой, прям поверю сейчас. Про него статья в газете, а он весь такой скромный и ничего не знающий, не понимающий, да?

Мама смеётся, радуясь своей проницательности.

— А, это… — выдыхаю я, а то уж напрягаться начал.

— Да, — пожимает она плечами и пренебрежительно взмахивает рукой. — Это… Подумаешь. Про тебя же каждый день в областной газете по статье выходит. Одной больше, одной меньше, правильно? Ну скромняга, даже не сказал ничего. Я такая прихожу на работу, а мне коллеги наперебой про тебя рассказывают. Я стою, глазами хлопаю, ничего понять не могу, а потом начальник группы газету протягивает. Ну, говорит, Анна, поздравляем тебя, хорошего сына вырастила, настоящего героя.

Мама, расчувствовавшись даже слезинку с ресниц смахивает.

— Вот, дожилась… Один герой, а теперь и второй туда же. Ладно, иди руки мой, я такой ужин в честь этого дела сварганила, закачаешься.

— Да, по запаху чувствую, что-то фантастическое. Это что, мясо по-французски?

— Ты как угадал, шпион? — смеётся она.

— Ну, мы же не будем без папы садиться? Надо его подождать. А я пока к Рыбкину забегу.

— Папа задерживается, что же мы из-за него голодными будем сидеть, слюни пускать?

— Мам, а я обедал поздно. Давай подождём. Я как раз на полчасика отскочу. Ну, и всё-таки, ему же тоже захочется с нами отметить.

— Вот так, — упирает мама руки в бока. — Готовишь-готовишь и никакой благодарности. А отец вообще неизвестно, когда придёт, они сегодня Скачкова на пенсию провожают. Так что папа твой в ресторане поужинает.

Ого, а он даже и не сказал ничего… Скачков то есть. Опоздал, наверное, на собственные проводы.

— Ну что же, значит ему не повезло, — улыбаюсь я. — В ресторане так вкусно не накормят.

— Не подлизывайся, — говорит мама и скрывается на кухне.

А я мчусь в спальню и ныряю под письменный стол, вскрываю свой тайник и вытаскиваю наган. Натурально, Троцкий. Надо ещё кожанку себе сообразить.

Вдруг… блин, она же на кухне была. Слышу шаги, мама идёт. Твою ж дивизию!

— Егор… Ты где? О, ты чего туда залез?

— Карандаш закатился куда-то.

— Выгляни на минутку, потом найдёшь.

Я выглядываю, закрывая собой дыру в полу.

— Слушай, я хотела у тебя про Наташу спросить. Это что за история такая с другом?

— В смысле, какая история, мам? Я что-то не в курсе, наверное…

— Ну, как не в курсе, ты вон к Геннадию бегаешь постоянно. Что это за друг вообще? Она что…

Мама запинается, не зная как спросить.

— Чего?

— Ну, знаешь… это очень странно. Два месяца её не было, а тут вдруг появляется с мальчиком. Они что, жениться собираются?

— Да я не знаю, — отвечаю я.

— Нет, ну если он у них дома живёт… Зачем-то же она его привезла, так ведь? С отцом знакомить? Значит что, уже всё решили? Не ожидала я от неё, честно говоря… Зачем так прямо экстренно, ещё восемнадцати не исполнилось и вот… Значит всё-таки она… Беременна она что ли?

Ух-ты, вон о чём речь… А я-то и не подумал в эту сторону. Ну, казалось бы, что такого, парня привезла, кого сейчас этим удивишь? Ну, то есть не сейчас, а через сорок лет…

— Мам, я правда не знаю.

— Ну, в кого ты такой бесхитростный у меня! Давно бы уж выспросил у Гены своего.

— Так зачем выспрашивать, если они сами не хотят говорить? — спрашиваю я и подёргиваю носом. — Там, по-моему, горит что-то…

— Да ну тебя, — машет рукой мама и бежит к мясу по-французски.

Впрочем, очень сомневаюсь, что этот рецепт имеет хоть какое-то отношение к Франции…

Я заделываю дыру и вылезаю из-под стола. Потом накидываю ветровку, а в карман укладываю свою пушку. К счастью, моя древность «командирская», с укороченным стволом и рукоятью, поэтому в кармане ветровки не слишком заметна, особенно когда в кармане рука.

— Мам, скоро приду, — бросаю я и выхожу за дверь.

Так, что теперь? Какой план? Как всегда, действовать по обстановке? Очень похоже на опытного сотрудника органов…

— Ну, и как тебе квартира, нравится? — спрашиваю я у Тани, пока мы едем в троллейбусе.

— Ага, конечно. Полнометражная, там такие потолки, знаешь, стены толстые. Просто шик.

— А окна куда? На улицу или во двор?

— Окна на улицу, на Кирова.

— Не шумно? — вроде как просто болтаю я.

— Нет, там движения-то нет, все же по Советскому несутся, а у меня последний подъезд, так что вообще отлично.

— Понятно, — киваю я. — А этаж?

— Третий.

— Вообще огонь, да?

— Как? — хлопает она ресницами.

— Огнище, говорю, круто значит, бомба.

Я улыбаюсь.

— А… — кивает она, — точно, бомба, ага…

Заходим во двор с Советского, чтобы не светиться перед окнами. Рука на рукоятке, сердце на адреналине. В подъезде прохладно, как в погребе, стены до середины выкрашены тёмно-зелёной масляной краской. Пахнет жареным луком.

Медленно поднимаемся на третий этаж. Таня останавливается перед дверью, а я прохожу наверх, до самого верхнего, пятого этажа. Выглядываю во двор. Всё чисто, ничего подозрительного.

— Ты чего? — тихонько спрашивает Таня, когда я возвращаюсь к ней.

— Да, интересно просто, дом ведь совсем не такой, как у нас. Я в полнометражной не жил никогда.

— А-а-а… Что делать-то?

— Звони, — командую я и становлюсь в сторонке, чтобы в глазок меня не было видно.

Таня жмёт на кнопку звонка. Его тревожная трель разрывает тишину и обрывается.

— Ещё, — шепчу я.

Она звонит. Никакой реакции.

Позвонив ещё несколько раз, Таня вопросительно смотрит на меня, и я киваю, мол открывай.

Она достаёт из сумочки ключи и, гремя ими на весь подъезд, открывает дверь.

Я делаю знак, чтобы она заходила. Татьяна смотрит с опаской и заходит, оборачиваясь и поглядывая на меня. Давай-давай, сигнализирую я и тоже захожу внутрь, оставляя пока дверь открытой.

Она заглядывает в гостиную.

— Игорь! Ты дома?

Идёт дальше по коридору и, открыв дверь заглядывает в спальню, потом осматривает кухню, туалет и ванную. Я закрываю дверь.

— Ну, показывай, хоромы свои, — улыбаюсь я, стараясь излучать спокойствие и позитив.

— Нет его, ушёл, — говорит Таня.

— Да, я понял уже. Хочу квартиру твою посмотреть, можно?

— Ой, — взмахивает она рукой, приободряясь. — Если бы моя, я ведь здесь просто квартирантка.

— Какие твои годы, Танюш, будет и у тебя такая.

Я захожу в кухню. Мебель плохонькая, неновая, но по молодости это и неважно как-то. Заглядываю в туалет. Ну, а тут чешская роскошь с компакт-бачком. В остальном, всё строго скромно.

Ковёр на стене гостиной, дощатый крашеный пол, чёрно-белый телевизор, просиженное кресло. Старая двуспальная кровать с полированными спинками в спальне, трюмо, комод и платяной шкаф. Но вообще, чистенько, прибрано, лифчики не валяются. Молодец, Татьяна.

— Отлично устроилась, Тань, — делаю я вывод, осмотрев хату. — Надо только парня менять.

— Думаешь? — печально спрашивает она. — Он ведь до этого никогда такого не делал.

— Однозначно, Танюш, даже не сомневайся, ни секунды. Сделал один раз, сделает ещё, будь уверена. И каждый раз будет только хуже. Я таких козлов знаю. Меняй замок и вообще никаких больше контактов, поняла?

Она кивает и в этот момент кто-то вставляет ключ в замок. Опаньки… Рука ложиться на рукоять револьвера. Я делаю шаг, отступая в комнату, а Татьяна остаётся стоять в прихожей. В неё Киргизу стрелять незачем, а у меня будет более выгодная позиция.

— О, Танька, — слышу я пьяный голос, не слишком похожий на голос Киргиза. — Вернулась? Зая моя.

— Да пошёл ты, Игорёк, — брезгливо и немного испуганно бросает она.

— Ну, зай, ну, прости, а? Ну я это… случайно… Сорвался, ну правда, мне прям хреново от этого, но ты же сама меня того… Видишь же, человек выпил… Оп-па…

Он замирает, увидев меня.

— А это у нас кто?

Лицо его из расслабленно-заигрывающего типа «да ладно, чё ты», делается агрессивно-злым.

— Это чё такое-на? — понижает он голос. — И как оно здесь оказалось, из Ленинграда прилетело? Ключи подошли?

Ух-ты, уж не намёк ли это на «Иронию судьбы»? Готов признать, всё это действительно выглядит довольно иронично, особенно если учесть, что это никакой не Киргиз. Нет, у меня были, конечно, сомнения, причём, немаленькие сомнения, в том, что тот парень, которого я видел, был действительно Киргизом, но вот этот Игорёк на него не похож просто совершенно.

Я что, настолько… даже не знаю, что настолько… Я что, настолько безглазый, что ли? Этот хмырь совершенно невзрачный, жилистый, лет тридцати, у него короткая стрижка, наглый взгляд, тонкие губы, огромные скулы… Тань, ну ты как с ним замутила, вообще?

— Э, слышь, ты кто такой-на? — обращается он ко мне.

Опять это «э, слышь», ну что за разговор-то такой… Сейчас планку сорвёт, как пить дать…

Он наступает, расправив плечи-крылья и шагая вразвалочку.

Эх, Игорёк-Игорёк, пошли со мною на Рагнарёк…

— Э, слышь… — начинает он строить новую фразу, приблизившись почти вплотную, но я не дослушиваю.

Хрясь! Лбом в переносицу, без разговоров и объяснений, с места, без предварительных угроз, замахов и других лишних движений.

— А-а-а, сука… — стонет Игорёк, отступая и хватаясь за нос.

Бац! Левой в дыхалку. Так ты Танюхе втащил, да?

Он сгибается, хватая воздух ртом, а я чуть подталкиваю, и он падает на пол.

— Я-то известно кто, — говорю я спокойно. — Братишка Танькин, защитник её. А вот ты что за чмо?

— Егор, — шепчет Таня. — Пожалуйста, не надо больше…

Не надо? Как не надо? А что делать, если мне хочется? Прям вот очень, аж сдержаться не могу. И я не сдерживаюсь, пинаю этого мудачину под рёбра.

— Егор! — взвизгивает Таня.

Да я уже тысячу лет Егор!

— Э, слышь! — возвращаю я Игорьку его же любезность. — Если хотя бы замахнёшься на неё ещё раз, или только подумаешь об этом, я приду и сожру твой мозг. Понял меня, Игорёк?

— Понял-понял-понял-понял, — часто повторяет он, размазывая кровавые сопли. — Мы ведь родня почти, ты ж мне, выходит, как шуряк…

Тьфу, срам один. Я перешагиваю через него и иду к двери. Таня бежит меня провожать.

— Егор, ну ты прям так жестоко с ним.

— Тань, я тебе серьёзно говорю, гони эту падаль от себя. Слышишь меня? А если меня в следующий раз в городе не окажется? А если он так тебя отделает, что ты и приползти ко мне не сможешь?

— Он же сказал, что не будет…

— Не верь, не будь дурой. Послушай меня.

— Ладно-ладно, — кивает она только, чтобы не спорить.

— Слушай, — останавливаюсь я на пороге. — А это ведь я не его видел, да?

— Когда? — спрашивает она, краснея.

— На работе, когда приходил. А ты сказала, что это твой друг Игорь. Но это был не он. А кто это был?

Я сдвигаю брови, внимательно всматриваясь в её лицо.

— Не он, — сдаётся Татьяна. — Он присылал своего подчинённого, прости, не хотела всё это объяснять. Он денег у меня занял, срочно потребовались. Позвонил в тот раз и сказал, что за деньгами приятель придёт, ну, они типа работают вместе. Подчинённый его…

— И сколько занял?

— Семьсот рублей…

— Сколько? Ничего себе! Ты пашешь день и ночь, чтобы этому хмырю жилось хорошо? Так что ли?

— Ну, Егор, ты его не знаешь, он совсем не такой, — шепчет она.

— Не такой? Понятно. Бабки не отдал?

Таня качает головой.

— Хер с ними, с бабками. Я тебе компенсирую и даже ещё накину, только выгони эту мразь. Хочешь, я его сейчас прямо отсюда эвакуирую и ключи заберу?

— Ну, пожалуйста, Егор, ну не надо… Не беспокойся, ладно? Я разберусь, всё хорошо будет. Ты… Ты ревнуешь что ли? Но ведь ты же сам…

Тьфу!

— Тань, не будь дурой! Я же за тебя волнуюсь!

Выхожу я от неё злой, как собака. Я таких Игорьков столько повидал в жизни и баб несчастных, которые всё терпят и надеются, надеются и терпят. Ладно, подумаем, что делать. Итак, есть ещё какой-то приятель или подчинённый. Хм… Как бы к этому Игорьку топтуна приставить… Может Печёнкину инфу слить? Да вот только надо самому сначала убедиться, что это действительно Киргиз, а то может такой же чмырь, как и Игорёк этот…

— Егор, это полчаса по-твоему? — сердится мама. — Вообще никакого уважения к труду кухарки. Вот устрою вам забастовку, выкручивайтесь сами с отцом.

— Мам, ну прости, пожалуйста. Я там ребят встретил, пришлось потрепаться…

— Потрепаться тебе. Давай руки мой скорей.

После ужина я незаметно беру сумку с «Сибирской», подготовленной для Гены, и приглашаю Раджа на прогулку. Прогулявшись с собакой, захожу к Рыбкиным. Дверь открывает участковый, злой и трезвый.

— Здорово, дядя Гена, чего суровый такой?

— Да, — машет он рукой.

— Я тут гостинчик принёс, — протягиваю ему сумку.

— Чего там?

Он заглядывает в сумку мимоходом, без особого интереса:

— «Сибирская».

Просто констатация, ни восторгов, ни благодарностей. Разлюбил её что ли?

— Дядь Ген, чего случилось-то, что тебя даже «Сибирская» не радует?

— Да, вон, Наташка в спальне замкнулась…

Он подходит к двери в спальню с сумкой в руке и приблизив голову к косяку кричит:

— А как я людям в глаза смотреть буду, ты подумала?! Что я скажу-то? Что это ничего, да? Друг просто, не обращайте внимания, попользовал дочурку и уехал, это же так современно! Сейчас все девушки так делают, да?

— Папа! — доносится из-за двери гневный Наташкин голос. — Как ты можешь! Что ты говоришь!

— Что я говорю? А ты выйди во двор да послушай, что люди говорят!

Радж ложится на пол и прижимает уши, виновато поглядывая то на меня, то на Гену.

— Меня не интересуют пошлые сплетни! — будто сквозь слёзы отвечает Наталья.

— А меня вот интересуют! Не для того я тебя воспитывал, чтобы ты меня перед всем миром позорила! Нахера ты его пёрла сюда?! Друг, мать твою за ногу! Поглядите на неё! Если привезла мужика, значит всё серьёзно, я ведь слова тебе не сказал, ну, мало ли, всяко бывает. Ну, молодая ещё, так ничего, главное, чтоб любовь была. А это что?!

— Я тебе говорила, что это просто товарищ!

Кажется, она действительно там вся в слезах…

— Товарищ! Нах*я мне такие товарищи? Приехал в дом, с родителем познакомился? Женись! Точка. Щас будут на каждом углу полоскать! Шалава малолетняя, скажут! Бл*дину, скажут, участковый воспитал!

— Дядь Ген, да ты погоди, не пыли, — тихонько говорю я. — Что случилось-то?

— Случилось! Дура эта малолетняя выперла хахаля своего! И вещички с лестницы спустила! Катись, говорит, колбаской по Малой Спасской! А на кой ляд волокла его сюда? И так столько разговоров было, а теперь что?

— Папа! Ты с кем там разговариваешь? — доносится испуганный голос из-за двери.

— С кем! — передразнивает Рыбкин. — Единственный парень нормальный. Говорил тебе за него выходи, а ты чё отчебучила! С Егором, вот с кем!

— Па-а-а-па!!!

Ужас, у меня сейчас сердце лопнет. Она просто в голос рыдает!

— Папа! Ну, ты что со мной делаешь!!!

— Так, дядя Гена, пошёл я, не нужно мне сейчас здесь быть. Ты только это… полегче с ней. Она же ребёнок ещё, ты чего как полиция нравов, честное слово. Это ж кровиночка твоя.

— Много ты понимаешь! Кровиночка… У меня и так сердце кровью обливается и ты тут ещё…

Он садится за стол кладёт сумку и обхватывает голову руками.

— Ну, выгнала и хер с ним, — говорю я, — значит заслужил, значит козёл. Что же теперь с козлом всю жизнь мучиться? Не драматизируй ты так.

— Хер — это буква в русском алфавите.

Блин, капец какой-то… Прежде чем идти домой я подхожу к телефонной будке у «Золотой осени» и звоню Платонычу. Не хочу обсуждать свои приключения при маме. Большак уже дома, так что можно и поговорить.

— Здорово, дядя Юра, — говорю я привет тебе от Трыни. — Мы со Скачковым навещали его сегодня.

— А я уже знаю, — говорит он.

— Ого, как так?

— А я тоже заезжал.

— Вот это новость! — удивляюсь я.

— После тебя уже, — посмеивается Большак, — так что знаю, как ты там погром негодяям устроил.

— Ну, пришлось повыступать немного. А как так вышло-то?

— Адвокат добился по своим неофициальным каналам, через ОБЛОНО, подключил людей каких-то важных. Вот, а я тебе позвонил, тебя нет. Ну что делать, сам поехал.

— Ну чего там Андрюха?

— Ожил, он там теперь в авторитете, хотя атмосфера, конечно, не очень в этом детдоме, прямо скажу. Надо вытаскивать его после суда.

— Надо. Куда вот только…

— Придумаем что-нибудь…

Потом я рассказываю про Таню, Игоря и воображаемого Киргиза. Платоныч относится к этой истории очень серьёзно. Надо, говорит, охрану ставить. А где её взять, Юрика что ли нанимать с физруком? Может у Цвета кого перекупить? Где он, кстати, куда делся-то…

Поговорив, иду домой. На сердце тяжело. С Андрюхой всё вроде устаканилось, а Татьяна вот меня беспокоит. Но ещё больше Наташка. Я даже думать начинать боюсь в эту сторону…

Прихожу домой и… беру гитару. Буду как Шерлок Холмс сосредоточиваться. Подключаю своего «Ибанеза» к усилку и начинаю тренькать, извлекая рычание и визг… Пытаюсь наиграть из «Короля и шута»:

От женщин кругом голова,

Влюбись — хлопот не оберёшься,

А что любовь — одни слова.

И толку вряд ли с них добьёшься!

Мама смотрит с ужасом. Судя по всему, у предыдущего Егора музыкальные упражнения получались несравненно лучше…

Положение спасает телефонный звонок.

— Тебя, — говорит мама. — Мужчина какой-то.

Я подхожу.

— Алло…

— Бро, в натуре, ты дома-то бываешь хоть иногда? Два дня не могу дозвониться.

— Неужели? — улыбаюсь я. — Я уж думал, ты вообще меня забыл, решил в Новосибе поселиться. Как дела, скажи? Судя по голосу, норм?

— Норм, братан. Завтра приеду — поделюсь. Короче, ты красава. Ладно, жив-здоров и хорошо. Давай завтра вечерком в «Кавказскую кухню» подтягивайся часикам к семи.

— Лады, договорились. Рад, что всё хорошо.

Ну что же, двигаемся вперёд. Медленно, но верно, как говорится… Ещё бы парочку вопросиков закрыть и тогда бы всё закрутилось на полную катушку.

Снова звонит телефон. На этот раз Куренков.

— Привет, Егор.

— Здравствуйте, Роман Александрович.

— Есть инфа, как ты говоришь.

— По моему вопросу? По утечкам?

— Ага. Давай только не по телефону. Прогуляемся завтра утречком?

— Может, сегодня?

— Нетерпеливый какой, — усмехается он. — Подожди уж до завтра, пожалуйста…

15. Некогда болеть

— Брежнев лежит на пляже. К нему подбегает собака и лижет в зад. Брежнев, не поворачиваясь: «Ну, это уже слишком, товарищи»…

— Блин, Роман Александрович, — говорю я улыбаясь, — это прямо провокация какая-то.

А он хохочет, как ребёнок.

— Это уже слишком, товарищи! Смешно, да?

— Смешно, — соглашаюсь я. — Но немного странно обсуждать это с вами.

— Да ладно, Егор, честное слово, эти анекдоты дети в первом классе на переменках травят, а ты вдруг заволновался. Самогон гнать и за виски выдавать не боишься, а анекдот про вождя тебя в дрожь приводит.

— Так это ж политика, — играю я бровями, — а то экономика.

— А у нас всё политика, понимаешь?

Мы прогуливаемся по Набережной. Ещё утро, и день, обещающий быть жарким, пока дышит влажной прохладой скорого конца лета. Народу никого и можно спокойно разговаривать, негромко, естественно.

— Понимаю, — отвечаю я, — что вы меня мурыжите зачем-то и не говорите самого главного.

— А я в тебе терпение вырабатываю. У меня может на тебя большие планы, поэтому надо, чтобы ты имел стальные нервы и выдержку.

— Ясно, — качаю я головой. — Да говорите, уже…

— Вот видишь, есть ещё над чем работать, выдержка никакая… Ладно. Суходоев.

— Чего?

Я даже останавливаюсь. Какой, нахрен, Суходоев?!

— Ага, — кивает Куренков. — Старший лейтенант Суходоев, тот самый.

— А он-то каким боком? При всём уважении… хрень какая-то. Это от Самойлова инфа?

— Хрень не хрень, а люди Парашютиста именно от него наводку получили. И нет, это не от Самойлова, по причинам, которые я раньше уже называл. Но здесь никакой ошибки нет, это от тех, кто у нас в работе. Он не только по этому вопросу с Парашютистом работал.

— Хм… А сейчас он с кем сотрудничает, так сказать? Парашютист-то того, у него парашют не раскрылся.

— Понаблюдаем за ним, посмотрим, с кем он будет контачить в ближайшее время.

— Ёлки-палки, мне-то это не особо помогает. Значит есть промежуточное звено, ведь непосредственно от нас Суходоев ничего узнать не мог. Надо искать, кто из посвящённых имеет связь с этим… милиционером, в общем. Ладно… Блин! Хреново. Но лучше, чем ничего. Спасибо Роман Александрович.

— Пожалуйста. Это в наших общих интересах, вообще-то. Ищите, короче, кто имеет отношение к этому сучонку. Он сейчас у «конторы» под колпаком, поэтому связь эту надо оборвать как можно скорее и очень аккуратно, чтобы никакой новой информации о вас не просочилось. То, что уже имеется, я подчищу, но новых залётов нам не нужно. Понимаешь?

— Да, как не понять? Конечно, понимаю. Подумаем. Если помощь понадобится, обращусь.

— Хорошо, чем смогу помогу. Следующий момент. Злобин хочет встретиться. Ты когда поедешь?

— Да не знаю, не определился ещё. Меня же родители режим заставляют соблюдать.

— Тоже анекдот, родители заставляют… Ну, ты уж договорись с ними как-то, подросток, понимаешь ли… Не затягивай, короче. Зачем хорошего человека ждать заставлять?

— Не будем затягивать. Сегодня на фабрику схожу, посмотрю, что там к чему.

Мы расстаёмся, но сначала я иду к Платонычу. Дохожу по Весенней до драмтеатра, сажусь на автобус и еду до самого облпотребсоюза. Приходится какое-то время поторчать в приёмной Большака, дожидаясь, пока у него закончится совещание.

— О, Егор, привет, — говорит он, выходя из кабинета вместе со своими замами и прочими ответственными сотрудниками. — Ты давно здесь? А я уезжаю сейчас… Может, по пути поговорим?

— Нет, по пути не очень идея. Мне всего-то три минуты нужно.

Говорить при водители вряд ли получится.

— Ну, ладно, — соглашается он и возвращается в кабинет. — Случилось что?

— Куренков говорит, что блатным, пославшим Самойлова, на нас указал Суходоев. И, соответственно, Корнею тоже, наверное.

— Суходоев? — удивляется Большак. — Это как?

Я вкратце пересказываю ему свой разговор с Романом.

— Да, — озадаченно качает головой дядя Юра. — Надо подумать, как нам дальше действовать. Пошли. Подбросить тебя? Ты куда сейчас?

— К политеху. Хочу к участковому заглянуть.

— Хорошо, закинем.

— А, Егорка, — невесело приветствует меня Рыбкин, сидя за рабочим столом и с мрачным видом, разгребая бумажки.

— Здорово, дядя Гена, — киваю я.

— Здорово, коли не шутишь…

— Ну, как жизнь? — спрашиваю, присаживаясь к приставному столику.

— Жись только держись. Живём поманеньку. Сам как?

— Да мне-то что сделается. Как там дщерь твоя неразумная?

— Ой, знаешь что, — повышает он голос. — Не сыпь мне соль на рану!

— Может, мне с ней поговорить?

— Ты чего! Сдурел что ли? Она как узнала, что ты всё слышал, всё, у ней прям все клапана посрывало. Всю ночь проревела. Я даже ни стопки вчера, понял? Даже к «Сибирской» твоей не прикоснулся, а ты меня знаешь… В общем, сижу, думаю, что делать…

— А чего тут думать-то! Любовь и ласка всё решают. Родитель ты или кто?

— Родитель! Тебя не спросили… Своих нарожай, да вырасти, а потом советы раздавай. Сам-то вон от горшка два вершка!

— Я знаю, что говорю, Геннадий Аркадьевич, послушай меня.

— Знает он… Умник нашёлся… А что ты говоришь-то? Ты ж не сказал ещё ничего.

— Для начала, перестань попрекать.

— Попрекать! А я что не человек что ли, что со мной можно вот так? Ноги что ли об меня вытирать?!

— Ну ты же взрослый мужик, потерпи.

— За**ись у тебя советы. Ну, профессор, чего ещё подскажешь дураку старому?

— Да ладно тебе, дядя Гена, в позу вставать, я же как лучше хочу.

— Хочет он! Все хотят, понял? Я за себя что ли? Мне-то вообще по*уй! Я ж о ней пекусь! Все эти тёти Клавы да бабы Оли… им только дай повод, пойдут по всей земле русской языками чесать. Ей же жизнь и испортят, будто не понимаешь. А коли не понимаешь, дурак значит и нехрен рот разевать. Яйца курицу не учат!

— Так скажи им, что это родственник дальний был из Новосибирска. Погостил и уехал… Что? Чего так смотришь? Уже всем раззвонил, что он жених Наташкин?

— Ну… не всем…

— Блин! Болтун — находка для шпиона!

— Да иди ты!

— Да пофиг! Пофиг тётя Клава. Встретишь её, скажи, как бы по секрету, что это твой племяш троюродный. Сестра двоюродная прислала погостить. Какая свадьба, скажи, дура что ли, дочери ещё и восемнадцати нет. Запудри мозги. Скажи, мальчик проблемный, трудный подросток, украл кеды в магазине, на учёте состоит, куча приводов, не знаю… Придумай чего-нибудь по своей ментовской части. Скажи, не хотел афишировать, вот и придумал, что типа однокурсник дочкин. Только, скажи, никому ни слова, только ты и я. Думаю, к вечеру каждая собака будет знать, что у тебя, мента, родственник малолетний преступник, а ты его выгородить пытался.

— А куда он делся-то, если под моё крыло приехал?

— На допрос вызвали. Пришлось срочно возвращаться. Так-то он парень хороший, просто оступился по молодости. Мать-одиночка колотится на трёх работах, безотцовщина, ребёнок вечно один, дурная компания, школа просмотрела. Не знаю, думай, короче сам. Я тебе первое, что в голову пришло предложил, а если нормально помозговать, ещё и не то придумается. С Наташкой посоветуйся. Она-то должна быть в курсе твоей версии, чтоб не проколоться, понимаешь?

Гена смотрит на меня с удивлением и качает головой.

— Думаешь проканает?

— Не знаю. Придумай, короче, что-то более ужасное, чем тайная беременность.

— Какая беременность?! — вскакивает Гена.

— Да успокойся ты, я думаю, никакой, но бабьё-то первым делом об этом судачить будет, будто сам не понимаешь.

— Ты точно ничего такого не знаешь? — спрашивает он, просвечивая меня, как рентгеном.

— Ты сам-то слухи не запускай, чего всполошился… Рано тебе ещё дедом становиться. Ладно, дядя Гена, пошёл я. Бывай здоров. Наташке привет… Хотя, нет, лучше не надо, а то будет думать, что ты со мной опять о ней говорил.

Выхожу из околотка и двигаю на фабрику. Отсюда минут десять пешком, даже меньше. Поворачиваю на Дзержинского и иду в сторону швейки. Воздух ещё прохладный с ночи, но солнце уже прижаривает. Вприпрыжку несутся трамваи по извилистым рельсам, стонут грузовики и автобусы. Бегут по своим делам горожане, и я, комсомолец и простой советский герой, бодро вышагиваю к месту своей работы.

Дышу полной грудью воздухом детства и не могу надышаться, радуясь каждый день своей новой юности. Ни пыль, ни клубы выхлопных газов, ни даже ароматические волны, набегающие с химкомбината, не в силах сбить мой настрой. Смотрите, завидуйте, я гражданин Советского Союза.

Первым делом поднимаюсь в комитет. Рядом с дверью, на доске объявлений красуется первая страница «Комсомольца» со статьёй обо мне. Гордость предприятия, похоже. Резко распахиваю дверь, вспугнув долговязую Галку Алёшину. Два хвостика, по-прежнему торчащие в разные стороны, аж подпрыгивают.

— Ой, Егор! — радостно восклицает она. — Привет! Тебя уже выписали?

— Нет, Галина, — улыбаюсь я. — Сбежав из-под надзора врачей, совершаю трудовой подвиг. Не могу больше без родной фабрики, ну и без тебя, конечно тоже.

Она смеётся.

— Ну хорошо, что ты всё такой же, а то мы тут с девчонками думали, вдруг после… болезни ты какой не такой станешь.

— Галя-Галя-Галя, — с улыбкой качаю я головой. — Что за странные фантазии? Меня же не в голову ранили. Давай-ка, расскажи мне, как дела в нашей комсомольской организации.

— Всё хорошо, Егор, — кивает она, — дела идут. План приёма новых членов выполняем.

— Хм, — усмехаюсь я. — И сколько тут без меня новых членов появилось?

— Сейчас гляну…

— Да ладно, потом посмотришь. Все парни что ли?

— Почему? — удивляется она. — Откуда у нас парни-то? Девушки, в основном.

— Ну ладно-ладно, прости, глупость сказал, — смеюсь я.

Она кивает, милостиво меня извиняя, что мол взять с человека, он же раненный…

— Ну, а по остальным делам что? — спрашиваю я. — План перевыполняется? Развиваются ли комсомольские инициативы? И вообще, когда наступит коммунизм на отдельно взятой фабрике?

Галя смеётся.

— У нас завтра бюро комитета, — говорит она.

— Отлично. Какая повестка?

— Ну… — чуть смущается моя заместительша, — Настя Курганова ставит вопрос о повторной…

В этот момент открывается дверь и в неё входит сама Настя Курганова в сопровождении… Снежинского. Вот жук, что он здесь вынюхивает, козлина…

— Здравствуйте, товарищи, — говорю я застывшим на пороге начальнице штаба «Прожектора» и новоиспечённому инструктору обкома.

— Привет гостям, — первым выходит из ступора Снежинский.

— Так гость здесь — это вы, Эдуард Фридрикович, — улыбаюсь я. — Сами себя приветствуете?

— Да я-то, Брагин, здесь почаще твоего бываю, так что и не поймёшь сейчас, кто здесь гость, а кто хозяин. Обком за всеми организациями приглядывает, вообще-то. Это так, чтоб ты знал.

— Понятно, — киваю я. — И что же вас приводит сюда с таким постоянством, что позволяет чувствовать себя как дома?

— Отсутствие в комсомольской организации сильного лидера. Медальки, знаешь ли по пленумам выхлопатывать, невелика заслуга. И мусор в собственном хозяйстве под ковёр заметать, не давая ходу принципиальным товарищам из «Комсомольского прожектора», тоже заслуга ниже среднего, прямо скажем. Лизоблюдство, а также раболепие и пресмыкательство перед начальством достойны порицания и исключения из комсомола. Где уж тут высокое знамя личного примера и ответственности!

Совсем заговорился товарищ. Галя хлопает ресницами, а Настя Курганова, смотрит в пол, не поднимая глаз. Она по-прежнему в пацанской ковбойке и брюках. Ничего не меняется. Я глубоко вздыхаю и качаю головой.

— А я-то думаю, в чём причина пристального внимания со стороны инструктора обкома Снежинского? Зачем, думаю я, он порочит прославленный трудовой коллектив, неоднократно получавший награды от обкома ВЛКСМ и обкома КПСС. Где, задаю я себе вопрос, истоки антисоветской деятельности и ненависти ко всему передовому и прогрессивному? А вот сейчас я начинаю догадываться. Личный интерес, несовместимый не просто со званием члена ВЛКСМ, но и с высоким званием советского человека.

При словах «личный интерес», Курганова густо краснеет. В точку!

— Ну, а ты, Настя, как ты могла поддаться на слова этого чуждого и враждебного элемента? Ты же ответственная и принципиальная комсомолка! Чем тебя прельстил этот антисоветчик?

— Что?! — задыхается Снежинский. — Ты, Брагин, зарываешься! Забыл с кем разговариваешь! Я инструктор областного комитета!

— Ах, вот оно что! А разве в сферу вашей ответственности, товарищ инструктор, входят предприятия лёгкой промышленности? — интересуюсь я. — Мне казалось, вы должны больше общественным питанием интересоваться по долгу службы. У нас другой куратор имеется, хорошо ориентирующийся в проблематике нашего производства.

— Я, да будет тебе известно…

— Да пошёл ты в пень, Снежинский! — перебиваю я. — Я вот сейчас напишу докладную на имя первого секретаря обкома ВЛКСМ, а потом лично позвоню первому секретарю областного комитета коммунистической партии Советского Союза! Проникнись звучанием, очернитель строя. Змея, пригретая на груди советского народа. Позвоню и скажу, кто ты есть. А ещё в УВД позвоню и КГБ. Улавливаешь направление? Ход мысли тебе понятен?

— Да я тебя! — хрипит он.

— Пошёл вон, враг народа. Ещё раз сунешься ко мне на предприятие, я тебя лично с лестницы спущу.

Я поднимаюсь со своего места и этого придурка будто ветром сдувает. Курганова тоже поворачивается, чтобы выйти, но я её останавливаю.

— Настя, — говорю я, — погоди. Я очень ценю твою работу, работу всего «Прожектора» под твоим руководством, но такое поведение недопустимо. Подумай об этом. Мы не будем обсуждать с товарищами эту ситуацию и выносить на бюро, но, пожалуйста, сделай для себя правильные выводы. Хорошо?

Она молча кивает и, так и не поднимая глаз, выходит из кабинета.

— Ну ты даёшь, — выдыхает Галя, покачивая хвостиками. — Этот говнотик теперь тебе житья не даст, кляузами замучает.

— Посмотрим, — пожимаю я плечами, — кто кого замучает. Нет, Галь, какого хрена он тут вьётся, а? Результаты проверки не нравятся? А он что, хотел, чтобы у нас здесь воровство процветало? Я тебе так скажу, он просто хочет любыми средствами поставить своего человека на моё место. А зачем? Чтобы воровать? Уверен, Курганова на это неспособна, но всё это мне не нравится, понимаешь?

Галя кивает.

— Так что вопрос о повторной проверке убираем из повестки? — спрашивает она.

— Конечно, Галя, разумеется убираем. Ладно, пойду к руководству загляну.

Я иду к директору и обсуждаю с ним козни Снежинского и подготовку к началу пошива джинсы. Выкройки готовы, всё согласовано, так что можем начинать. Первая партия ткани уже пришла и пока хранится на складе облпотребсоюза у Платоныча.

Долго там держать её не хочется, но пока на фабрике не слишком-то благоприятная обстановка. А фурнитура от Марты ещё не пришла, и наша советская джинса тоже, хоть Ферик и обещал всё решить. А начинать надо всё вместе.

Переговорив с директором и наметив план, возвращаюсь в комитет и погружаюсь в работу, несколько часов вникаю в то, что произошло в моё отсутствие. По большому счёту ничего. Вернее, движений много, но по сути, всё это какие-то пустые хлопоты. В конце концов, я даю Гале инструкции и отправляюсь в центральный райком. Галя добывает мне тачку в гараже, и я еду, как большой начальник на «Волге».

В райкоме мне нужна, конечно же, Валя Куренкова.

— Какие люди! — восклицает она. — Герой, практически пароход и человек!

— Нет, я не Теодор Нетте, — усмехаюсь я, демонстрируя знание школьной программы по литературе.

— Ну, рассказывай, какими судьбами? Хочешь чего-нибудь, кофе, чай или покрепче?

— Крепче кофе я ничего не пью.

— Ах да, точно. Ну, давай по кофейку пройдёмся.

— Не, Валь, спасибо, я ненадолго и не просто так. У меня просьба.

— Да? — поднимает Валя брови. — У тебя? Обычно у меня просьбы бывают.

В этот момент открывается дверь и в кабинет заглядывает Крикунов. Надо же, со школы его не видел.

— О, Брагин! — говорит он. — Ты чего здесь?

— Да вот, пришёл узнать, как вы тут поживаете.

— Ну-ну, — хмыкает он и, войдя внутрь, пожимает мне руку. — Сам-то как?

— Отлично, — улыбаюсь я. — Лучше всех.

— Ну, ладно. Не буду вам мешать. Валентина, я хотел только сказать, что там значки привезли. Ты же хотела посмотреть перед вручением.

— Да, я чуть позже гляну, — кивает Валя.

— Ну, хорошо. Егор, заскакивай если что, я тут в соседнем кабинете.

— Загляну, — обещаю я, — но не сегодня, Андрей Михайлович, ладно?

— Ладно, — соглашается. — Можешь просто Андрей, не в школе же.

— В общем, — говорю я, когда он уходит. — Есть у меня такая Анастасия Курганова, нач штаба «КП». Толковая девка, умная, пробивная. Надо мне ей хорошее место подыскать.

— А зачем, если она такая толковая? — хмурится Валя.

— Да, понимаешь, слишком инициативная она. Её надо на какой-то прорыв командировать, чтоб было где себя проявить. Ну и… есть там один хмырь, Снежинский… В общем, к тебе он не полезет, а меня уже засношал. А так он успокоится, что она в хорошем месте, дружить с тобой начнёт и меня в покое оставит.

— Да, что-то не хочу я дружить с ган***ом этим, — смеётся Куренкова. — Он же как банный лист, не отделаешься от него. Все мозги…

— Вынесет, — подсказываю я.

— Вот-вот, — улыбается Валя. — Она его протеже что ли?

— Точно не знаю, но возможно. В общем, хочу её подальше от себя убрать, но чтобы типа повышение. Может в районный «КП»? Или на предприятие какое-нибудь. Она принципиальная, хваткая, сообразительная. Если задачу грамотно поставишь, будет рогом землю рыть. На благо народа, партии и комсомола.

— Ладно, Егор, я поняла. Подумать надо, сам понимаешь.

— Понимаю, — соглашаюсь я. — Буду благодарен, если получится. Можно и в другой район куда-нибудь.

— Подумаем, подумаем…

Мы ещё немного болтаем и я ухожу.

У меня по плану встреча с Цветом. Я ловлю тачку и еду «Кавказскую кухню». Сегодня встреча обставлена с шиком. Стол ломится от закусок. Во главе сидит Цвет, а по сторонам ещё несколько человек.

Увидев меня, он встаёт и идёт навстречу, обнимает и усаживает одесную, по правую руку, сдвинув сидевшего там смурного кента.

— Бро, садись, угощайся.

Я сажусь, накладываю в чистую тарелку салат, с кухни тут же приносят раскалённый люля.

— Празднуем? — спрашиваю я.

— Празднуем, да! — довольно кивает он.

— Ну, ты хоть расскажи, как у тебя всё прошло. Были проблемы?

— Как по маслу, Бро. Четкач, без сучка и задоринки. Всё тебе расскажу, не переживай. Сначала ты расскажи, как ты Корнея просчитал? Пацаны, это тот самый Бро, который…

— Да хорош ты, — говорю я, — зачем реклама? Все и так всё знают уже.

— Скромный, в натуре, — смеётся Цвет и дружки его поддерживают, тоже посмеиваются.

Ужаленный он что ли? Я его в таком настроении и состоянии ни разу не видел. Не хватало только, чтоб он на наркоту подсел. Тогда делу конец, это точно… Блин, мне с ним поговорить надо, а тут такая веселуха. Ладно, хотя бы поем.

Я налегаю на люля-кебаб, с самого утра ещё не ел ничего. И на лечение сегодня снова не сходил, кстати. Он вообще в состоянии серьёзно разговаривать? Придётся ещё завтра, сюда переться, похоже.

Мои размышления прерывает появление ещё одного человека. Он заходит и молча, ничего не говоря, садится за стол.

— Что, братва, — говорит он с нескрываемой злостью, — не впадлу вам с комсомольцем за одним солом сидеть?

Все замолкают и перестают жевать. Я тоже перестаю и внимательно смотрю на него. Рука непроизвольно тянется к карману, только там нет ничего, карман пустой, поскольку мой револьвер лежит дома в тайнике в полу под письменным столом. Пришелец поворачивается ко мне и смотрит на меня в упор.

Это Киргиз.

16. Скатертью дорога

Я спокойно встаю из-за стола и наклонившись к Цвету тихонько говорю:

— На пару слов.

После этого выпрямляюсь и иду в сторону выхода. Не оборачиваюсь, но слышу, что стул отодвигается и он встаёт.

— Сейчас, — недовольно бросает Цвет и идёт за мной.

Я выхожу, спускаюсь по трём ступенькам и отхожу чуть в сторону, под старую развесистую акацию. Она давно уж отцвела и сейчас щетинится мелкими стручками, полными семян. Срываю один, отрываю острый кончик и тяну, как за ниточку, удаляя прожилку, соединяющую две створки.

Цвет стоит рядом и молча наблюдает за моим прикладным искусством. Одним движением, как в детстве, я вычищаю мелкие семечки и сложив как книжку, получившуюся свистульку, засовываю её в рот. Дую и выдаю громкий писк.

— Ну, наигрался, детинушка? — хмуро спрашивает Цвет. — Чего?

— Так это ты скажи чего? Чел, который принимал участие в заговоре против тебя, которому ты говорил, насколько я помню, не показываться на глаза, под страхом смерти, тот, что стрелял в меня и попал в свою сестру, работавшую, кстати, на тебя, и который заказал меня Коту, сидит с нами за одним столом и говорит, что то, что я тоже сижу за этим столом, западло. Я ничего не перепутал? Вроде ничего.

— Значит так, — говорит Цвет, сдвигая брови. — Киргиз мой брат.

Я киваю.

— Он был неправ, но мы с ним побазарили, всё перетёрли и замирили. Мне люди нужны, а кому я могу доверять, как не ему? Его батя мне, как родной был.

Отлично. Минутка откровений.

— Я Новосиб забрал, — продолжает Цвет. — Кто-то должен там смотреть? Сам же меня подбиваешь дальше идти, а где я людей толковых возьму? Может, ты мне родишь? Поэтому я его обратно взял. Он гарантировал.

— Гарантировал? Хм… А это что сейчас было? Выполнение гарантий?

— Не, ну так-то по понятиям если…

— Ладно, — не даю договорить я. — Значит не поняли мы друг друга. Я тебе серьёзно сказал, говорил же уже, да? Мне придётся его убрать, потому что он не успокоится, пока кто-то из нас кони не двинет. Двоим нам за одним столом не сидеть.

— Посидишь, ничё с тобой не сделается, — бросает он.

— Знаешь, Цвет, ты ему можешь так сказать, потому что он типа снова твой человек, твой лейтенант, как говорят наши мексиканские коллеги. А мне ты так сказать не можешь.

— Чего? — рычит он. — Ты берега-то не попутал часом?

— Нет, вроде не попутал. Я твой партнёр. Договор такой был. И я, в отличие от тебя, свои проблемы сам решаю. Ты за меня впрягался хоть раз? Всё что я сделал, в том числе и для тебя, я сделал своими силами. А вот я за тебя впрягался, не помнишь уже? «Волну» позабыл? И Корнея, кстати, я чисто для тебя грохнул, хотя мне бы хватило просто ему по ушам дать. Я, по большому счёту, и казино сам организовал, ты бабки только башлял и не парился, да? Или я берега опять путаю и не то что-то говорю? А правилка? Кто из-за тебя пулю словил-то, не помнишь? Не Киргиз случайно? Может, и в Афгане он за тебя шею под бензопилу подставлял?

Цвет слушает, наклонив голову вперёд и уперев кулаки в бока. Лицо набыченное, глаза злые, желваки гуляют. Но ничего, пора его на место поставить, приземлить, как говорится.

— Возможно, я не догоняю и у брата твоего потенциал больше моего, — продолжаю я. — Может быть, всяко же бывает. К тому же он тебе почти что родная кровь. Пох*й, что вместе со звездочётом хотел тебе кишки выпустить. Это твои дела, я в них лезть не могу. Кто я такой для этого? Просто если ты с моим врагом работаешь, я не могу с тобой продолжить сотрудничество. По крайней мере до тех пор, пока он жив. Я эту проблему могу сам решить, я тебе говорил. После Айгуль он, считай, мой кровник.

— Я сказал нет! — хрипит Цвет.

— Нет, так нет, — соглашаюсь я. — Значит все будущие проекты ставим на паузу, а по текущим я тебя уведомлю, кому передам в управление свою долю.

— Это чё значит?

— Что это значит? Значит, что дальше каждый сам по себе. А в казино от меня придёт кто-то другой и будет заниматься вопросами вместо меня и бабки забирать, что мне причитаются. Но будет он, скорее всего, немного более напористый, чем я и жёсткий, потому что за ним весь карательный аппарат самого большого в мире государства.

— Чё ты сказал?

— До тех пор, пока Киргиз жив. А там снова поговорим, если захочешь.

— Нет, ты в натуре попутал, фраер… — еле сдерживается Цвет.

— Да, Корней мне то же самое говорил.

— Сска…

— Не нравится, давай к Ферику обратимся, пусть он рассудит.

— Чего?

— Ты понял, чего. Не хочешь дружить, я не настаиваю. Ладно, короче, сорян за многословие. Я пошёл. Празднуйте, победители, да не забывайте тех, кто вам эту победу подготовил. Думай, Цвет, все решения в твоих руках. Я тебе доказал неоднократно, что слово держу, ну и всё остальное ты про меня знаешь.

Я поворачиваюсь и иду, посвистывая свистулькой из акации.

Тот ещё денёк… Возвращаюсь домой, но прежде, чем идти к себе, звоню из автомата Рыбкиным. Трубку снимает Гена.

— Здорово, Геннадий Аркадьевич, — приветствую его. — Позови Наталью к телефону.

— Щас, — отвечает он и кладёт трубку рядом с телефоном.

Раздаются шорохи поэтому, что там у них происходит, я не слышу.

— Нет, — через некоторое время говорит он. — Сказала, что не может говорить.

— Понял. Ладно, я сейчас поднимусь. Может так уговорю. Как она там?

— Хреново, как. Лежит, температура поднялась.

— Сейчас я.

Становится тревожно и под ложечкой начинает сосать. Ёлки, что ещё за температура… Поднимаюсь. Гена открывает дверь. Выглядит так себе, ломает его, похоже, глаза бегают, лицо в поту. Смотри-ка, держится.

— Дядь Ген, ты сам-то как? Тоже что ль температура?

— Да ну тебя, — зло бросает он. — Иди вон, разговаривай!

Я подхожу к спальне и, останавливаясь перед открытой дверью, легонько стучу по косяку.

— Наташ, привет…

Она резко поворачивает голову и бросив взгляд, затравленного зверька, резко набрасывает себе на голову одеяло.

— Не заходи… — глухо доносится её голос.

— Ну, ты чего, я просто тебя проведать зашёл.

— Нет, Егор, пожалуйста, не надо. Иди, очень тебя прошу, я сейчас не могу разговаривать.

— Ну, ты из домика-то выгляни, я ж не слышу, чего ты там бурчишь. Наташ… Слушай, я хотел тебе сказать…

— Нет! — она отбрасывает одеяло и я успеваю заметить её испуганное и одновременно сердитое лицо. — Уходи, Егор! И дверь прикрой, пожалуйста… Не… не смотри на меня…

— Ну, ладно, — говорю я и отворачиваюсь. — Ты как вообще?

— Я не могу с тобой говорить. Уходи, пожалуйста. Я серьёзно. Не нужно, понял? Не нужно разговоров.

— Ну, ладно, — вздыхаю я. — Ты тогда выздоравливай, а поговорим после, да? Меня наверное не будет всю следующую неделю, нужно в командировку ехать. Так что ты смотри, не вздумай смыться за это время, лады?

— Иди уже, — стонет она.

Блин, ну что мне остаётся? Отступаю.

— Дядь Ген, ты, если что, завтра врача вызови, ладно?

Он кивает.

— А если температура сбиваться не будет, скорую вызывай.

Дома я сажусь в кресло у тумбочки и погружаюсь в раздумья.

— Егор, ты чего, грустный такой? — беспокоится мама. — Ты как себя чувствуешь?

— Нормально, мам, задумался просто, а так не грустный, всё в порядке. Может, подустал немного, сегодня же на работу ходил.

— Ну, как так можно! Тебе же сказали в постели месяц лежать.

— Нет, это не совсем так, — качаю я головой. — Лежать нельзя, двигаться надо.

— То-то я вижу, выглядишь, как тень отца Гамлета. Давай, мой руки, ужин заждался тебя уже.

Я плетусь на кухню и получаю тарелку окрошки. Маме вроде её нельзя, но она иногда позволяет себе некоторые вольности.

— О, какой квас у тебя нынче шикарный!

И действительно, янтарный, с резким, ядрёным хлебным вкусом. Я лью из запотевшего кувшина шипящую жидкость цвета мёда на мелко порубленную горку овощей и зелени. Вместо колбасы отварная говядина, отлично.

Соль, ложка сметаны и немного горчицы, настоящей, от которой дыхание сводит. Вот он апофеоз вечера, сметающий тревогу, негатив… Надеюсь, Цвет примет верное решение. И Наташка, очень хочется верить, придёт в себя и выйдет из ступора, в который её батя загнал или она сама себя туда загнала…

— Егор, слушай, — говорит мама. — Представляешь, этот друг, оказывается никакой не друг и не товарищ.

— Ты про кого, мам? — не врубаюсь я.

— Про Гену твоего Рыбкина.

— И что с ним?

— Так этот мальчик, оказывается, его дальней родственник, и он его хотел от суда как-то прикрыть.

— С чего ты взяла, мам? — как бы удивляюсь я.

— Мне тётя Клава сказала. Она всегда в курсе всего, будто не знаешь. А ей вроде сам Рыбкин признался, только очень просил никому не говорить.

— Ну, я смотрю, она именно так и поступила, да?

— Да ладно тебе, — машет рукой мама. — Мне-то она доверяет, знает, что я никому…

Ну-ну, совершенно никому…

— Так вот, мальчик этот, вернее, парень уже… он участвовал в групповом ограблении с бандой, в общем. Или в краже какой-то. В общем, какое-то серьёзное преступление. И теперь состоится суд, где будут решать, что с ним делать — сажать или условно. Они всей ватагой ещё кому-то там бока намяли. Вот Рыбкин и придумал друга для Наташки и её заставил врать. Поэтому она и нервничала так. Бестолковый, да?

— Почему? — спрашиваю я, будто с удивлением.

— Ну, как почему? Потому что этот друг подозрительный на Наташу тень наводит, ставит её чистоту под сомнение, понимаешь? Репутацию портит. Ей же даже ещё восемнадцати нет, а она уже с парнем… тесно общается.

— Подумаешь, какие-то дворовые сплетни, — машу я рукой. — От них ни горячо, ни холодно. Ну, посудачат кумушки у подъезда и успокоятся, тем более, причина их тревоги оказалась выдуманной.

На это мама ничего не отвечает, а продолжает плыть по волнам своих мыслей:

— А я ещё удивилась, думаю, как так, бегала-бегала за тобой, а тут вдруг раз и жениха привезла!

— Да куда бегала-то? — качаю я головой, удивляясь скорости работы легендарной тёти Клавы.

— Бестолковый ты, Егор. Совсем ребёнок ещё. Бегала за тобой хвостиком, куда ты, туда и она. А ты даже и не заметил…

После ужина звонит телефон. Это Большак.

— Привет, дядя Юра.

— Привет, Егор, как дела?

— Норм… Более-менее. Расскажу при встрече.

— Хорошо, — соглашается он. — Я вот по какому делу, ты в торговый поступать не передумал? А то мне звонил сегодня председатель приёмной комиссии, тобой интересовался.

— Нет, конечно, не передумал. Как же я буду необразованным? Надо учиться. Что надо сделать?

— Да, ученье — свет. Сходи сам завтра к одиннадцати часам и отнеси документы. Сфотографироваться не забудь, понял?

— Так точно, понял.

На следующий день я иду в филиал торгового, а, вернувшись, набираю ноль-семь, чтобы позвонить по междугороду.

— Здравствуйте, в кредит можно звонок заказать?

— Куда звонить будем?

— В Ташкент.

— Говорите номер.

Я диктую.

— Кто ответит?

— Да, кто ответит.

— Ожидайте в течение часа.

Ждать приходится минут сорок, и отвечает Айгюль.

— Салом, Айгюль — приветствую её я.

— Привет, Егор! — обрадованно отвечает она. — Ну, ты как там, идёшь на поправку?

— Да я уже здоров, — похваляюсь я. — Могу вагоны разгружать.

— О, правда? Приезжай тогда, нам грузчики всегда нужны.

— Так вот, я как раз и собираюсь. Что скажешь? Помнишь, ты мне интересное такое предложение делала?

— Я? — хмыкает она. — Тебе?

— Ага…

— Помню, конечно. Да, с нашей стороны всё в силе. Ещё что-нибудь нужно будет?

— Обязательно. Во-первых, на тебя взглянуть.

— Хм, — шуточно надувает она губки, я не вижу, но хорошо представляю. — Взглянуть только?

— Нет, дорогая моя, не только, ещё я хочу…

— Ладно-ладно, я поняла, не говори, — смеётся она. — Дядя с тобой захочет поговорить, я думаю.

— Отлично, я буду очень рад повидаться.

— Хорошо. Знаешь уже, когда прилетишь? Надо же гостиницу заказать.

— Я сначала в Москву полечу, а оттуда уже к вам. Долго в столице быть не планирую, но точных дат ещё не знаю, так что оттуда звякну и уточню.

Мы прощаемся и я ещё раз заказываю межгород. Теперь звоню Скударнову. Его по моим расчётам уже должны были выписать, поэтому нахожу в записной книжке его домашний номер и называю оператору. Соединяют быстро, минут через десять.

— Здравствуйте, Даниил Григорьевич, это Егор Брагин, мы с вами вместе…

— Егор, — смеётся он. — Я не мальчик, конечно, но маразма у меня пока нет. Думаешь, не помню тебя?

— Ну это я так, на всякий случай, — тоже смеюсь я. — Как у вас дела? Как понимаю, можно вас с выпиской поздравить?

Мы несколько минут болтаем. Я сообщаю, что в ближайшие дни планирую быть в Москве и хочу его навестить. Он реагирует вполне оптимистично, и я обещаю позвонить, когда буду в столице.

После этого я звоню Куренкову и сообщаю, что готов вылетать, за что получаю его похвалу и обещание забронировать билет и гостиницу прямо на завтра. Всё или нет?

Нет, конечно, далеко не всё. Надо ещё с Платонычем вечерком помозговать, как вывести на чистую воду Суходоева и как в новых обстоятельствах быть с Цветом. Я, конечно, ход конём сделал, но на самом деле рвать с ним все отношения не хочу. Да у меня и планы на него кое-какие имеются.

Ладно, дам ему время осознать, кто я ему и кто он мне. Вот именно так, как Владимир Семёнович поёт… С кухни льётся приглушенный голос, магнитофон крутит плёнку:

Он был мне больше чем родня —

Он ел с ладони у меня,

А тут глядит в глаза — и холодно спине.

А что ему — кругом пятьсот,

И кто там после разберёт,

Что он забыл, кто я ему и кто он мне!

Звоню Рыбкиным. Трубка не берётся. Тогда звоню Гене на работу. Он оказывается там.

— Дядя Гена, как дела?

— Да, так, с переменным успехом, — сообщает он. — Лежит пока. Температура ночью тридцать девять была, сейчас тридцать семь. Скорую вызвать не позволила.

— Ну, а сейчас участкового-то вызвал?

— Вызвал-вызвал, пойду через минутку, скоро придёт уже.

Какого хрена, это что за температура вообще…

— Ну давай, потом созвонимся.

Подумав, решаю, что надо сходить на фабрику. Сегодня же бюро у нас, но это после смены. Галя у меня молодец, надо будет её тоже куда-нибудь пристроить со временем, отлично работает девка. Всё у неё чётко, по полочкам, по бумажечкам.

Сообщаю директору, что уезжаю.

— Надо командировочное выписать? — спрашивает он.

— Не нужно, — отвечаю я. — Я же на больничном, а проверки никакие мне не страшны, мне ещё восемнадцати нет, могу спокойно бороздить просторы страны без командировочного.

Через пару часов снова звоню Гене.

— Да врачи эти! — негодует он. — Медицинская помощь для всех и бесплатно, это да, но вот я тебе скажу, знаний у них ровно на бесплатно! У девки температура второй день, а врачиха не может толком сказать ничего. Пришла шкидла молодая, нихера не знает, шейка тоненькая, тьфу… Врач, называется. Короче, надо поливитамины пить, прикинь, лечение. Аспирин, чтобы температуру сбить. А то я и без неё не знаю, что аспирин!

— Так диагноз-то какой? Может простуда?

— От нервов, говорит. Всё от нервов. Нужен покой и тогда всё пройдёт. Как тебе?

— Ну, человек же с дипломом, как-никак, делай, что говорит.

— Да делаю я…

Бюро проходит гладко и ровно… почти. Хорошо, что я решил остаться, потому что на заседание заявляется Снежинский. Судя по всему, он не ожидал, что я буду присутствовать, поскольку официально я ещё нахожусь на излечении. Думал, что будет царить здесь в моё отсутствие да капать на меня товарищам.

— Вы, товарищ Снежинский какими судьбами? — спрашиваю.

— Присутствовать буду! — с вызовом бросает он.

Ну, хрен с тобой, присутствуй.

Когда речь заходит о повторном расследовании, я говорю, что это исключено. ОБХСС заключение выдало и второй раз на ту же самую жалобу людей посылать не будет.

— А это мы ещё посмотрим, — вставляет своё ценное мнение Снежинский.

Но Настя Курганова, начштаба «КП», неожиданно поддерживает меня и вопрос с повестки снимается.

После заседания я иду в булочную, к окну которой когда-то прилеплялся Трыня, и покупаю в кондитерском отделе четыре разных пирожных — «картошку», «заварное», «бисквитное» и «корзиночку». Прошу сложить в коробку для торта и двигаю к Рыбкиным.

Наташка всё ещё хандрит.

— Наталья, — говорю ей. — Ешь пирожные, жизнь сладкой будет.

На контакт она не идёт и продолжает вариться в собственном соку и собственном же страдании, но мне кажется, ей лучше, чем вчера. По крайней мере, затравленной она не выглядит. Ну, и хорошо, значит можно спокойно лететь в дальние края.

И я лечу. Сижу в кресле Ту-154, ковыряю куриную ножку с рисом и прокручиваю вечерний разговор с Платонычем. Собственно, пока ничего мы с ним не решили, лишь воду в ступе потолкли. Мозговой штурм не удался. А вот курица в «Аэрофлоте» всегда удаётся.

Прилетев в Москву, я сначала еду на Лубянку за направлением, а оттуда уже в гостиницу «Москва». Попросил у Куренкова именно сюда поселить. Номер, конечно же, одноместный. Не жизнь, а малина. Разобрав сумку, звоню Скударнову и докладываю, что прилетел.

Встреча со Злобиным у меня будет только завтра, поскольку сегодня он занят. Так что сегодняшний вечер совершенно свободный. И генерал мне его заполняет.

— Ну хорошо, что приехал. Давай, Егор, бери ноги в руки и приезжай ко мне домой. Прямо сейчас. Поговорим с тобой да поужинаем потом. Я живу на улице Удальцова, метро «Проспект Вернадского». Тебе вообще удобно очень. Спускаешься в метро прямо в гостинице и едешь без пересадок в сторону Юго-Западной. Выходишь по указателю. Записывай адрес. От метро минут десять пешком.

Я беру пакет кедровых орехов, ароматные травы для чая и баночку мёда, спускаюсь и еду. Добираюсь минут за сорок. В подъезде с просторным холлом меня останавливает охранник. Я объясняю к кому иду и консьерж звонит генералу. Через пару минут меня пропускают.

— Привет, Егор! — радостно встречает меня Скударнов. — Давай, проходи. Быстро нашёл?

— Да, быстро, — киваю я. — У вас тут строго, муха не проскочит.

— Ага, это точно, — усмехается он. — Вообще, дом совминовский, ну и нашего брата генерала иногда заселяют, поэтому и строгости такие. Ну, проходи-проходи.

— Вот, Даниил Григорьевич, я вам маленькие гостинцы привёз. Сибирские. Травы, орехи и мёд. Всё натуральное, дары природы.

— Ого! — удивляется он. — Ну ты даёшь, ещё и с подарками. Ну давай, милости просим. Я тут один холостякую, жена в Крыму с дочерью и внуками, а мне не рекомендуют пока летать и ездить.

— Да уж, — улыбаюсь я. — Мне тоже не рекомендуют, но не буду же я в постели жить, правда?

— Ну, — смеётся он, — я-то постарше тебя немного. Так, ты не пугайся, ко мне товарищ в гости зашёл, но ты не робей.

Почему я должен робеть, интересно? Вроде повода не давал так думать.

— Так даже и лучше, — продолжает Скударнов. — Мы ведь с ним оба хотим поехать на Алтай и к вашему целителю. Ну вот, знакомьтесь… Гоша, это Егор Брагин из Сибири. Я тебе говорил про него. Егор, а это Георгий Леонидович.

Ох ё-моё! Я смотрю на этого дядьку лет сорока пяти и обалдеваю. Это же… сын генсека…

17. Планы партии — планы народа

Георгий Леонидович встаёт и протягивает руку для пожатия. Спокойный, скромный, без понтов. Я, честно говоря, так его и представлял по немногочисленным публикациям, попадавшимся мне в своё время. В будущем, разумеется. Он сейчас, кажется, в каком-то министерстве работает. В каком вот не помню…

Мы присаживаемся, Жора садится в кресло, а мы с генералом — на диван. Мягкая мебель выглядит массивно, кожаная с деревянными подлокотниками, она хорошо бы смотрелась в охотничьем домике.

В квартире большие окна и высоченные потолки. Чем выше статус жильца, тем больше нужно простора над головой. Интересно, насколько высокие потолки дома у Жоры и у его папы.

Хрустальная чешская люстра светит ярко, переламывая и заставляя лучи света искриться и сверкать бриллиантовым сиянием. Картины на стенах, некоторые из которых потемнели от старости, намекают, что род Скударнова, по крайней мере, ничуть не младше этих полотен.

— Хорошо у вас, Даниил Григорьевич, — говорю я.

— Нравится? — усмехается он. — Картины достались вместе с женой, в качестве приданного. Она у меня голубых кровей, бабка фрейлиной была.

— Нет лучшего доказательства справедливости ленинской теории, — говорю я, улыбаясь, — чем следование ей представителей слоёв правящего класса прошлой эпохи.

Генерал смеётся:

— А ты куда поступать-то будешь? Или поступил уже?

— Поступил, — говорю я. — В торговый институт. У нас в городе филиал имеется.

— В торговый? — удивляется Жора. — Довольно редкий выбор для молодого человека с явными наклонностями дипломата.

— Ну, — пожимаю я плечами. — Я в этом учебном году подрабатывал в гастрономе и понял, что в сфере торговли нам есть, куда расти. Нужны заинтересованные и образованные, конечно же, кадры для многочисленных улучшений. Понимаю, что нужно улучшить, короче говоря.

— Смотри какой, — улыбается генерал, — оптимист. Да, Жор?

— Это точно, — усмехается тот. — Мечты и максималистский подход, молодость и горячность. Это я без шуток говорю. Достойная у нас смена подрастает.

Хо-хо! Не то слово.

Сделать нам, друзья предстоит

Больше, чем сделано.

Кто же это там говорит:

— Молодо-зелено

— Так нам такие и нужны, — подтверждает Скударнов, — горячие сердцем. Ладно, пойдёмте на кухню. У меня там голубцы взывают к справедливости. Уж не обессудьте, не сам приготовил, сестра надо мной шефствует. Егор, ты как насчёт коньячка?

— Коньячку всегда рад, — отвечаю я с улыбкой, — но сам не пью. Спортсмен. Вы на меня не обращайте внимания, пожалуйста.

— А мы выпьем. Да же, Жорик?

Выходя из гостиной, я останавливаюсь перед небольшим комодом, на котором расставлены рамочки с фотографиями. Это, похоже, семья.

— Можно посмотреть? — спрашиваю я у Скударнова.

— Конечно, — кивает он.

— Это дети?

— Да, дочь с мужем.

— Красивая пара. Лётчик.

— Лётчик, да. Отличный парень. А это я с супругой. А это в Афганистане с бойцами.

На этой фотографии Скударнов в афганке стоит в кругу офицеров и рядовых бойцов. Хорошая фотка, не постановочная. Видно, что обстановка непринуждённая, настоящая иллюстрация боевого братства.

Моё внимание привлекает фотография, где генерал на охоте — ружья, улыбки и трофеи. Здесь он тоже стоит в окружении нескольких интересных людей. Рядом с ним Жора с папой и щуплый мужичонка, егерь, должно быть. Леонид Ильич жмёт ему руку и что-то говорит с улыбкой. Я беру рамочку, чтобы рассмотреть получше и она рассыпается у меня в руках.

— Ой… простите, пожалуйста…

— Ничего-ничего, — посмеивается генерал. — Это рамка такая, надо её заменить давно, разваливается постоянно.

Я неловко пытаюсь её собрать.

— Да положи ты её, Егор, — машет рукой Скударнов. — Я потом соберу, ты не знаешь как.

— Извините, Даниил Григорьевич.

— Да не извиняйся. Брось, тебе говорю, пошли на кухню.

Он говорит и выходит из комнаты вместе с Жорой, а я всё пытаюсь собрать рамку, но у меня ничего не выходит, и тут я замечаю, что в неё вставлены две фотографии. Под той, что я рассматривал лежит точно такая же.

И это здорово, потому что, мне в голову тотчас приходит идея, как её можно использовать и я, недолго думая, забираю вторую фотку себе и кладу во внутренний карман. А уже после этого иду на просторную кухню и усаживаюсь за стол.

Старшие товарищи пьют коньяк, а я — «Боржоми».

— Голубцы отпадные, — хвалю я. — У меня бабушка такие делала.

— Серьёзно? И откуда твоя бабушка родом?

— Из Воронежской области, практически с Дона.

— Ты что, откуда это?

— Россошанский район, километров пятнадцать от Россоши, хутор небольшой неподалёку от Евстратовки. Раньше деревня была, а теперь один только двор и остался.

— Ну, ты даёшь, Егор Брагин. А ты сам-то бывал в тех местах?

— Отец возил несколько раз, когда я маленький был совсем, в пять-семь лет. Интересно так с опустевшей деревней, стоят брошенные дома, сады большие, всё травой в пояс поросло, а ты идёшь, как по руинам прошлых цивилизаций.

— И как тебе там, в тех краях?

— Мне очень нравилось, особенно арбузы, дыни, яблоки и узвар, концентрированный компот из сухофруктов. Плюс живность — щенки, котята, цыплята. Да… ещё запах самогона на перегонке. Ну, и пышки на сливочном масле, сепаратор, сметана, мотоцикл с коляской, запах бензина… Всего и не упомнишь сразу, видите, от одного вашего вопроса сколько воспоминаний нахлынуло, сорокапятилетней давности.

— Ну-ну, — хмыкает он на заявленную давность. — А я ведь и сам из тех краёв, из Новой Калитвы, мог бабушку твою знать даже. Это ж вообще рукой подать от Евстратовки.

— Она лет через пять после войны уехала оттуда с дедушкой моим. А в оккупации там находилась. Анна Ивановна Кузнецова.

— Не, не слыхал. Знал одного Кузнецова, но он бобыль был… А во время войны я к партизанам ушёл, мне в сорок втором шестнадцать исполнилось… Да уж, Брагин, я-то думаю, с чего это ты лихой такой парень, и не казак вроде, а ты вон оно что, почти земляк мой.

— Ну, сам-то я уже на сибирской земле рождён.

— Ничего, казачья кровь всегда проявится, — улыбается Скударнов. — Ты, Егор, вот что скажи, помнишь, я тебе говорил про старца вашего?

— Да, про деда Матвея, помню, конечно.

— Мы с Георгием Леонидовичем хотим приехать к вам, с ружьишком по тайге походить, ну и к деду этому заглянуть, уж больно интересные о нём легенды ходят.

— Приезжайте, — киваю я. — Точно не пожалеете. И охоту организуем, и рыбалку сумасшедшую, и к старцу съездим. Когда вы хотите? Я узнал, с августа можно на медведя и на кабана. С конца августа на птицу, остальное с осени.

— Да вот, хотели бы в ближайшее время, может через недельку.

— А вам можно уже? — удивляюсь я.

— Так, сам же сказал, — улыбается генерал, — надо двигаться, под лежачий камень вода не течёт. Да, к тому же, у Георгия Леонидовича расписание напряжённое, и он сможет только в определённое время.

— Понятно, — киваю я.

— И ещё такой момент, — говорит Жора, — мы бы хотели как-то… как-то незаметно, не привлекая внимания проскользнуть.

— Поэтому я на тебя и насел, — усмехается Скударнов, — чтобы не обращаться во всякие там органы, понимаешь? Жора у нас человек известный в определённых кругах, а маниловщину всяческую, ну, или как назвать, когда руководители всех мастей хотят любовь завоевать… В общем, он это не любит.

— Хорошо понимаю, — серьёзно говорю я. — Можем вообще сделать таким образом. Прилетите в Новосибирск, встретим вас на такси, а потом пересядем уже на нашу машину, чтобы по номерам не понятно было, куда вы направляетесь. И всё, оставим всех с носом и про старца никто не догадается даже. С другой стороны, если не таиться, у губернатора можно вертолёт попросить, а так придётся на машине ехать и может быть даже грузовой, от погоды будет зависеть. В августе дожди не редкость, дороги может размыть.

— Какого губернатора? — удивляется Георгий Леонидович.

Да, действительно, какой такой губернатор? Надо же, сколько уже живу, а с языка всё норовит сорваться какая-нибудь глупость. Я улыбаюсь.

— Ну, это я так, по старорежимному, уж простите. Первого секретаря имел в виду.

— А генсек тогда, по-твоему, царь-батюшка? — спрашивает он.

— Нет, — смеюсь я, — что вы, с ужасами царизма мы давно покончили, Леонида Ильича я бы так ни за что не назвал.

— Ну-ну, — хмыкает Жора. — Думаю, без вертолёта мы с радостью обойдёмся, да Даниил Григорьевич? Нам эта помпа и шумиха с привлечением… губернатора не нужна. А на счёт того, чтобы прилететь в Новосибирск, идея неплохая, надо подумать. Сколько от него до вас ехать?

— Часа три, — говорю я. — Пробок у нас не бывает.

— Ну, это понятно, пробки только у буржуев, — усмехается сын вождя.

— Можем вас даже в гостиницу не селить, а куда-нибудь сразу на природу, в ведомственный дом отдыха, подальше от чужих глаз.

— Какого ведомства? — уточняет генерал.

— Облпотребсоюз, например. У меня там практически родственник работает на руководящей позиции, но за него я могу поручиться.

— Егор, — говорит Жора. — Это совершенно частная поездка. Никаких должностных лиц, хорошо. Даниил Григорьевич тебя рекомендовал, как толкового и активного молодого человека со связями. Просто организуй нам транспорт, проводника и анонимность. Скажу открытым текстом, я не хочу, чтобы о моей поездки знали в различных ведомствах, особенно в МВД и КГБ. Я государственный служащий, лишних разговоров мне не нужно.

— Не беспокойтесь, ни одна ненадёжная душа. Поверьте, лучшего турагента, чем я, вам не найти. Только вот… вам же путёвки нужно будет выписывать, ну… охотничьи.

— Об этом не беспокойся, это всё у нас будет. Это я сам решу.

— Ну, отлично.

— Мы на мишку хотим сходить. Найдёшь, кто нас проводит или мне на себя взять?

— Найду, не беспокойтесь.

— Ну, хорошо, отлично. Тогда созвонитесь ещё с Даниилом Григорьевичем. Ты на сколько в Ташкент?

— Думаю, дня на три-четыре. Как вернусь сразу позвоню и доложу о готовности.

Мы сидим за столом довольно долго. Разговариваем и едим пироги. Сестра у Скударнова, оказывается, не только голубцами славится.

Утром из-за разницы во времени я поднимаюсь рано. Спускаюсь вниз, в переговорный пункт и заказываю разговор. Звоню, кто бы мог подумать, не родителям, а на работу Геннадию Аркадьевичу Рыбкину.

— Здорово, дядя Гена, — приветствую его я.

— О, Егорка, а ты чего, в Москве что ли?

— Да, я же в командировке, я ведь говорил.

— Ничё ты мне не говорил, — обиженно отвечает участковый.

— Ну, вот, значит сейчас говорю. Как дела-то?

— Нормально, чё мне сделается?

Блин, дядя Гена…

— Молодец. А дочка как?

— А, вон ты про что, — тянет он. — Не жрёт ничего. Реветь перестала и температуры нет вроде уже, но лежит, смотрит в потолок. Не хочет ничего. Апатия у них, понимаешь ли!

— Ну, ты её не задирай, успокой вместо того, чтобы орать да на совесть давить.

— Опять ты за своё, заслуженный учитель? — говорит он, хмыкая. — Разберёмся, не боись, Москва. Ладно, всё, некогда мне здесь с тобой, работать надо.

Ясно всё с ним, придётся Рыбкину волновать. Снова заказываю разговор, теперь уже с ней. Ждать приходится не больше пятнадцати минут.

— Алло, — раздаётся удивлённый Наташкин голос.

— Здравствуйте, это вас из Центральной клинической больницы беспокоят. Как здоровье у товарища Рыбкиной Н. Г.?

Повисает пауза…

— Егор, ты что ли?

— Эх… — вздыхаю я, — такой розыгрыш сорвала. Да, я. Вижу, отпираться бесполезно. Тогда привет.

— Привет… — говорит она тускло, хоть мне и хочется расслышать искорки смеха, всё-таки из ЦКБ же звонят. — Ты в Москве?

— Да, я в командировке. Вот звоню узнать, что тебе привезти, кроме цветочка аленького. И заодно спросить, как ты себя чувствуешь.

— Не надо мне цветочков, — отвечает она, чуть не плача.

Блин, да что такое!

— Нормально я себя чувствую, что вы все достаёте меня с этим делом? — злится она.

Ну, хотя бы что-то отличное от тоски и уныния.

— Температуры нет?

— Нет, — обречённо выдыхает Наталлья.

— А аппетит?

— Тоже нет.

— А какие симптомы имеются? Я тебя, как врач, как доктор Айболит спрашиваю.

— Егор, нормально всё. Что ты хочешь? Видишь, разговариваю, значит живая. Чего ещё-то? Нет никаких симптомов.

Вспоминается формулировочка от Кшиштофа Занусси: Жизнь, как смертельная болезнь, передающаяся половым путём.

— Ну, а почему не ешь тогда, раз никаких симптомов нет?

— Слушай, тебе там в Москве заняться нечем? Иди с москвичками познакомься, они знаешь какие, все красавицы, как на подбор.

— Точно никаких симптомов, нет? Голова не кружится, или там, не знаю, не тошнит тебя?

— Что?

Повисает пауза.

— Наташ?

— Не ожидала от тебя, — наконец говорит она трагическим голосом. — Тошнит, да! И на солёненькое тянет! Знаешь что, не звони ты мне больше, не трепли нервы, ладно?

Последние слова она произносит чуть не плача. Блин! Вот я сморозил… но ведь без задней мысли чисто… Ну, теперь всё, точно не будет со мной разговаривать.

С рассеянным и задумчивым видом я выхожу из кабинки и натыкаюсь на… Злобина.

— Привет, Егор, — приветствует он меня. — А я вот решил сам к тебе приехать. Ты завтракал уже?

Де Ниро сияет элегантным шиком, дымчатые очки-пилоты маскируют его взгляд, а на губах играет фирменная улыбочка. Вот же мафиози! Как говорится, до чего на нашего Буншу похож…

— Здравствуйте, Леонид Юрьевич, — расцветаю я, радостно улыбаясь. — Нет, не завтракал ещё, а вы?

— И мы тоже. Пошли в «Метрополь», в кафе позавтракаем. Там шикарная ромовая баба, ну и всё, что душа пожелает. К тому же это близко и там нет прослушки. Просто идеальное место.

— Конечно, пойдём, — сразу соглашаюсь я. — Секретничать будем?

— Нет, конечно, какие секреты, но зачем кому-то знать о наших разговорах?

Кому-то? Так это же ваши и есть, товарищ полковник. Змей, пожирающий свой хвост зовётся уроборосом.

В ресторане «Метрополя» я бывал, правда не в этой жизни. Но мы идём не в него, не в большой красивый зал с витражным потолком, а в кафе и да, ромовая баба просто отменная.

— Как бизнес? — спрашивает меня Злобин.

— Нормально, — отвечаю я с улыбкой. — Ещё толком и не начался.

Он хмыкает.

— Хороший аппетит — символ молодости и роста, да?

— Или продуманного плана, — пожимаю я плечами.

— Серьёзно? — поднимает он брови. — А это интересно, я об этом и хотел с тобой поболтать. Думаю, спрошу у молодого и активного члена нашего общества ради чего живём, что в конце?

— Мы все умрём, Леонид Юрьевич, но не сразу, я надеюсь.

— Остряк. Рассказывай давай, ради чего ты этим занимаешься и что с деньжищами собираешься делать. Я ведь за тобой наблюдаю и думаю, что ты далеко пойдёшь, но вот куда только? В скупку ювелирных изделий? Будешь, как остальные трёхлитровые банки купюрами набивать?

— А вот это очень хороший вопрос, товарищ полковник. Спасибо вам за него.

— Пожалуйста, а тебе заранее спасибо за ответ, — говорит он.

— План простой, может быть, недостаточно конкретный, но это потому, что я не очень ясно вижу будущее.

Он хмыкает и отправляет в рот кусочек нежной, пропитанной ромовым сиропом, бабы. Она действительно чудесна.

— Мой план состоит в том, — продолжаю я, — чтобы аккумулировать достаточные средства, для того чтобы направить их в народное хозяйство, когда придёт пора.

— Чего? — Злобин даже очки снимает. — Ты типа Деточкина, что ли? Благородный вор?

— Ну, если и не прямо в народное хозяйство, то, всё равно, на благо родной страны.

— Да погоди ты, не на митинге же, — качает он головой. — Как же с тобой связываться, если ты деньгами своими не дорожишь?

— Я, как раз, очень дорожу и очень хочу сделать их несгораемыми.

— Это как? У тебя прямо, что ни слово, то загадка.

— Что будет в обозримом будущем мы не знаем. Будут ли реформы, девальвации и прочие чудеса нам неведомо. И что делать со стеклянными банками, когда случится какая-нибудь непредвиденная ситуация? Да и с изделиями золотыми ситуация неясная. Сейчас они в цене, потому что имеется дефицит, а если дефицит пропадёт они сразу потеряют до семидесяти процентов стоимости.

— И? Каково решение? Валюта что ли?

— Да, — киваю я. — Но не по методу Рокотова, без спекуляций и связи с чужеземцами.

— И как это? — хмурится де Ниро, как киношный мафиози.

Я молчу и просто смотрю на него.

— Что ты меня гипнотизируешь? — спрашивает он. — Намекаешь, что ответ мне известен.

— Намекаю на то, что ответ проходит по вашему ведомству. Хотя нет, наверное, там напрямую из партийной кассы…

Я тру переносицу.

— Сейчас не понял, — качает головой Злобин.

— Ну, я имел в виду мешки с наличными в дипломатической почте, которые идут на помощь братским партиям. Но и у вашей конторы возможности имеются. Резидентуре тоже ведь деньжата шлёте.

— Какая невероятная осведомлённость.

— Вся моя осведомлённость опирается на открытые источники, а именно — шпионские романы. Но не суть. Суть в том, что нам с вами нужна офшорная компания и схема по выводу средств за рубеж. А там, накопив достаточно, можно и бизнес начинать.

Золотов трёт виски и наклоняет голову вправо-влево, разминая шею.

— И какой?

— Придумаем, Леонид Юрьевич.

— Хм… — задумчиво произносит он. — Удивил ты меня, Брагин, удивил. Ну так давай, иди в школу КГБ и отправляйся за кордон бизнесом заниматься.

— А кто же здесь за всем присматривать будет?

— Ну да, ну да… Ладно, с этой мыслью надо переспать, так что пока не знаю, что и сказать. Перейду к следующему вопросу. Казино. Не думал расширяться в сторону столицы?

— Думал, конечно, — киваю я, — но у вас здесь и так имеются подобные заведения. Конкуренция может нездоровая возникнуть. У Цвета ресурса не будет в ближайшее время. Он вкладывается по полной в сибирский регион.

— Цветов много разных, а голова одна. И ей надо думать. Есть Абрам, к примеру, чем не вариант? Фигура явно мощнее. чем Цвет. И другие желающие найдутся, если я попрошу. А про ресурс… я же про твой ресурс спрашиваю, а не про Цвета.

— А зачем это вам?

— Странный вопрос, Егор. За тем же, что и тебе.

— Ну, в принципе я не против, конечно…

Мы ещё некоторое время осторожно обсуждаем намерения и решаем, в конце концов, крепко подумать о перспективах ближних и отдалённых. Причём, не просто подумать, а предложить конкретные шаги. Как, говорил Жорж Милославский, такие вопросы с кондачка не решаются.

— У меня просьба, Леонид Юрьевич, — говорю я под конец завтрака. — Даже две.

— Ну, давай.

Я вытаскиваю фотографию, ту, что прихватил дома у Скударнова и протягиваю Злобину.

— Ух-ты, и что с ней? — спрашивает он, рассматривая участников охоты.

— Влепите, пожалуйста, вместо лица егеря моё.

— Чего? — нет, ну ты аферюга, честное слово.

Глаза у него на лоб лезут, как говорится, а потом он начинает смеяться.

— Аферюга, точно. Не ошибся я в тебе, похоже. Ну ладно, попробуем что-нибудь придумать. Ты где её взял вообще? А-а-а… Это же… как его, с тобой лежал в больнице. Скударнов, точно. У него подрезал?

Я киваю:

— У него две было.

— За тобой, я смотрю, глаз да глаз нужен. А вторая какая просьба? Я даже боюсь представить себе.

— А вторая про билеты. Можете, пожалуйста, мне бронь сделать на завтра на Ташкент?

— Это, как раз, не проблема, — кивает он.

После завтрака я снова иду на переговорный пункт и заказываю разговор с Ташкентом. Сообщаю Айгюль, что завтра прилетаю и отправляюсь гулять по Москве. В ГУМ, разумеется, тоже захожу. Подарки девочкам бесценны, а для остального был мастеркард, пока не превратился в карту «Мир».

На следующий день я вылетаю в Ташкент и, учитывая разницу во времени, прибываю уже около пяти вечера. Айгюль сказала, что встречать меня будет водитель, сама она приехать в аэропорт не сможет, но сегодня мы обязательно увидимся. На вопрос, в каком я буду жить отеле, она ответила, что это сюрприз.

Багажа у меня нет, поэтому я иду сразу на выход. Оказавшись в зале прилётов, отыскиваю глазами встречающего меня Тимура и иду напрямую к нему. Узнаю его по табличке.

— Здравствуйте, я Егор, — представляюсь я.

— Здравствуйте, — раздаётся в ответ, только не со стороны Тимура.

К нам подскакивают два крепких парня в штатском и показывают сои удостоверения. Уголовный розыск…

— Пройдёмте с нами, — говорит один из них. — Мы хотим только поговорить.

Я подчиняюсь и на моих руках тотчас захлопываются наручники. Потом меня запихивают на заднее сиденье «Волги» и везут в милицию, но вместо обещанного разговора, бросают в одиночную камеру. Если это и есть сюрприз от Айгюль, можно сказать, что он удался…

18. Сижу за решеткой в темнице сырой

Моя темница, конечно, сырая, но не только. Душно здесь просто ужас как. И жарко. И вонь несусветная. Если бы не юный сильный организм, вполне можно было бы сердечный приступ схлопотать.

Сижу на нарах я, в Наро-Фоминске я.

Когда б ты знала, жизнь мою губя,

Что я бы мог бы выйти в папы римские,

А в мамы взять, естественно, тебя…

Спасибо, новопреставленный раб божий Владимир, что на все-то случаи жизни у тебя есть, что сказать…

Спасибо-то спасибо, да вот только что я за человек такой! Знал же и даже не попытался ничего сделать. Пальцем не шевельнул… А, вообще-то, что можно было сделать? Примчаться на Малую Грузинскую двадцать третьего числа? Хотя бы… Я ведь в Москве был, прибежал бы, подкараулил у дома пришедших на консилиум врачей Федотова, Щербакова и третьего ещё, не помню фамилию.

Подкараулил бы и сказал, чтобы не ждали до двадцать пятого, а везли в больницу немедленно, прямо сейчас, не откладывая на потом. Да наврал бы чего-нибудь, не знаю… Скударнова подключил бы и Злобина… Как только неизвестно. Неизвестно… Но попытаться должен был! А почему ничего не сделал? Потому что не хотел так круто менять историю? Или боялся, что мне, как Кассандре никто не поверит и вообще посчитает сумасшедшим?

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев

Во все века сжигали люди на кострах.

Нет, всё не то… просто тупо забыл, слишком занят был своей пустяшной раной: ой, болит-болит-болит…

И как с этим жить теперь…

Время тянется мучительно медленно. Ничего не сделал, ничего не сделал, ничего не сделал… По телу бегут струйки пота. Мысли скачут, разум туманится. Скачут, да, но более-менее ясное понимание того, почему я оказался в остроге имеется. Не думаю, что это связано с закупками джинсы или вылазкой в Афган. Скорее всего, это из-за дела Алишера Асетовича Абдибекова, обвиняемого в каком-то нелепом злоупотреблении и убийстве нескольких милиционеров, находящихся при исполнении.

Я единственный свидетель, при этом меня не просто не устранили, но ещё и прохлопали, что я обо всём рассказал кагэбэшнику Джурабаеву.

Время от времени я проваливаюсь в тяжёлый сон, но, кажется, совсем на чуть-чуть, буквально на несколько минут… Очнувшись, снова оказываюсь в душной зловонной действительности, в которой ровным счётом ничего не происходит.

Не знаю, сколько утекает времени. За маленьким зарешёченным окошком давно уже темно, но прохладнее не становится. Жесть… Можно задохнуться. Высоцкий, может быть тоже задохнулся, есть такое предположение. Много седативных препаратов принял…

Вдруг раздаётся металлический лязг открываемого замка. Включается свет, дверь отворяется и в камеру входит милицейский майор в сопровождении младшего сержанта. Сержант заносит стул и тут же выходит.

Майор садится и молча безучастно смотрит на меня. Проходит минуты две. Я тоже смотрю на него. Он грузный, усталый и ему, как и мне, жарко. По смуглой, покрытой рытвинками и чёрными точками коже стекают капельки пота. Чёрные, будто подведённые, как у египетских фараонов, глаза выражают безразличие и усталость.

— Хочу напомнить, — говорю я, прокашлявшись, — что мне ещё восемнадцати нет, и вы не имеете права без моих родителей или представителя…

— По*уй, — с безразличием в голосе перебивает меня он.

— Никак нет, — отвечаю я. — Это очень серьёзное нарушение, и вам за него…

— Да мне вообще по*уй, — снова не даёт он договорить. — Я тебя даже шлёпнуть могу и сказать, что так и было. И ничего мне за это не будет. Понимаешь?

Честно говоря, я даже пытаться это понимать не желаю. Молчу, не отвечаю.

— Но, если расскажешь, что мне нужно, выйдешь, — продолжает он, — и, даже как честный гражданин.

— И что вам нужно?

— Что нужно, чтобы жить дружно… — устало вздыхает майор. — Показания по Адибекову.

Приплыли, блин… Как я и думал.

— А какие вам нужны показания? — интересуюсь я.

— Самые правдивые, — отвечает он.

— Для этого, как раз, неплохо бы адвоката заполучить. А то даже и не знаю, что сказать.

— А я тебе подскажу. Возможно, ты всё уже забыл, так я тебе с этим делом помогу. Ну что, готов поговорить?

— Не знаю даже… — качаю я головой.

— Ну, как хочешь, — пожимает он плечами и встаёт. — Я тебя не тороплю. Отдыхай, будь как дома. Пойми, раз ты ко мне в руки попал, я о тебе, как о самом дорогом госте заботиться стану. Кров дам, еду дам. Живи сколько хочешь. Ты же гость, поэтому у меня всё к твоим услугам.

— Спасибо за гостеприимство, — киваю я, — но я бы уже пошёл, а то меня друзья ждут.

— Ты на Фархада Шарафовича намекаешь? — ухмыляется майор. — Понимаю, здесь все его друзьями себя называют. Но и ты пойми, на этом подземном этаже я твой Бог и царь, и лучший друг. Даже Фархад Шарафович тебе помочь не сможет, только ты сам. Понимаешь? Пока всё не выясним, будешь у меня гостить. А когда выясним, посмотрим, что с тобой делать. Я ведь тебя здесь навсегда могу оставить, соображаешь? Вообще навсегда.

Он подходит к двери и коротко стучит. Дверь тут же открывается, и майор выходит. Появляется сержант, забирает стул и тоже исчезает, а я остаюсь один.

И погнал я коней прочь от мест этих гнилых и зяблых, —

— Кони просят овса, но и я закусил удила.

Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок

Для тебя привезу: ты меня и из рая ждала!

Как только мне удаётся уснуть, в камере снова загорается свет, грохочет замок и дверь распахивается.

— Брагин, с вещами на выход, — раздаётся казённый голос конвоира.

С вещами, смешно даже. Вещи у меня все отобрали, вообще-то…

Мы долго идём по тёмным коридорам и, наконец, выходим во внутренний двор. Свежее не становится, здесь даже ещё жарче и душнее, чем в казематах. Меня подводят к грузовику. Это старенький Газ-51 с металлической будкой без окон и надписью «Хлеб».

Какого хрена!

— Давай! — подталкивает меня сержант, и двое вэвэшников с красными погонами направляют на меня стволы автоматов.

Зашибись, вообще. Похищают из СИЗО и везут хрен знает куда. В будке установлена решётка, и меня в момент ока запихивают за неё, за эту решётку. Дышать нечем и я только чудом не задыхаюсь. Начинает сильно болеть плечо. Минут двадцать я болтаюсь в этой раскалённой за день печи и, наконец, машина останавливается.

Я опять оказываюсь во внутреннем дворе углового здания, рассмотреть которое из-за темноты довольно трудно, но кое-что я подмечаю. Три этажа, двор небольшой, с двух сторон он ограждён зданием, а с двух — довольно высоким, метра два, каменным забором. Людей не видно, охраны нет. Здесь только те, кто меня перевозил. Меня заводят внутрь и снова тащат в подвал, передав на руки двум местным конвоирам, оказавшимся косматыми басмачами в штатском.

В новой камере, тоже одиночной, стоит такой же смрад, как и в предыдущей, но температура, вроде чуть ниже. Под потолком тускло горит светильник, наполняя пространство унылой жёлтой мглой и делая стены «лохматыми», из-за теней, отбрасываемых неровностями.

Я падаю на нары и закрываю глаза. Больше никто меня не тревожит. Хотя нет, тревожит… Примерно через полчаса мне приносят лепёшку и воду. Гостеприимный майор, ничего не скажешь, заботливый.

Ем я через силу, а вот пью с жадностью, оставляя, впрочем, некоторый запас на ближайшее будущее. Потом я вновь погружаюсь в размышления и принимаюсь за самокопание. Вроде же всё решил для себя и поставил цель, но мысль об изменении истории нет-нет, да появится, соблазняя и заманивая. Некоторое время я думаю о своей исторической миссии, а потом переношусь к жестокой действительности.

А она такова. Чтобы выбраться отсюда мне нужно дать показания, опровергающие те, что я дал гэбэшнику Гасану Джурабаеву. Но это означает, что Алишеру Абдибекову ни за что не выкрутиться и, скорее всего, получит он вышку за убийство своих коллег-милиционеров…

Этого я совсем не желаю. И что мне в этом случае остаётся? Не знаю… тянуть время, например, и ждать пока меня хватится Айгюль и Куренков. Айгюль может разыскать меня через своего дядю, а Куренков… Блин… А дядя Ферик, в принципе, может быть в курсе того, где я нахожусь. Он наверняка связан с местными ментами. И… не против него ли копал Алишер Абдибеков?

Ну-ка, что он мне сказал в тот раз? А ничего он не сказал, но должен был вывести на Ферика. Как? Не знаю, но после того, как я объявил своим похитителям, в тот раз ещё, что хочу с ним встретиться, меня отвезли к Нематулле, человеку с ним связанному. И Айгюль, его племянница приехала туда же…

Сейчас номер рейса знали только Айгюль и Злобин. Менты, разумеется, мониторят списки пассажиров, но… что, действительно, чтобы найти в том числе и меня? Хм… Может быть, конечно, кто их тут разберёт, но, могли, узнать о моём прибытии и от Айгюль. Ну, не от неё самой, она же всё-таки не Мата Хари, но она, например, сказала дяде, а тот… мог дать приказ выбить из меня отказ от показаний.

Так ли важны мои показания? Не особо, мне кажется. Подросток, не явившийся на суд, набрехал неизвестно чего… Или меня планировали привезти? Или и суда никакого не ожидается? Игры и драки силовых структур могут сопровождаться жертвами среди мирного населения.

Итак… Может ли Ферик быть причастен? Может, но не обязательно…

Мои размышления прерываются звуком вновь открывающейся двери. Я сразу подбираюсь и сажусь на кровати. Появляется тюремщик, пришедший за посудой. Моджахед. Басмач. На меня он не смотрит и низко наклоняется за алюминиевой тарелкой. План рождается мгновенно. Сейчас ночь, двор, где меня высаживали был пустынным. В коридорах решёток не было, охранников тоже… Да и вообще, я подросток, ещё и раненый…

— Оставь воду, — говорю я.

— А? — хмурится он, поднимая ко мне голову.

— Воду, — повторяю я и, поднявшись с нар, указываю пальцем на медный кувшин.

Получается, что он стоит передо мной в поклоне, а я нависаю, как надсмотрщик над рабом, да ещё и даю распоряжения. Ему это явно не по душе. Он быстро выпрямляется. Впрочем, это ему только кажется, что быстро. Моё время чуть-чуть растягивается и я, не давая ему перегруппироваться обрушиваю левый кулак ему на ухо.

«Обрушиваю», конечно, довольно сильное слово, потому как, он даже не падает от моего удара. Но вместо того, чтобы подняться, он, всё же наклоняется ещё ниже, чем был. Я бы даже сказал, предельно низко. Это оказывается, как нельзя более кстати, поскольку к этому моменту я успеваю перенести тяжесть с правой на левую ногу. Оставшись свободной и стремящейся в бой, правая с яростной силой взмывает вверх, и входит в максимально тесный контакт с челюстью моего тюремщика.

Дыщ! Его зубы громко клацают. Саечка за испуг. Надеюсь, язык не откусил, а впрочем… А впрочем, получи фашист гранату от советского солдата. Пока он дико вращает глазами и разбрызгивает кровавые ошмётки, я отправляю его в плаванье между явью и грёзами, ударив ребром ладони сбоку по шее. Сонная артерия, блуждающий нерв, точность удара. Это три составляющие успеха, как «три источника и три составные части марксизма». Как видим, и от статей Ильича может быть какой-то прок.

А ведь всего-то хотел грязную посуду убрать. И вот, пожалуйста, коварство и чёрная неблагодарность. Не надо было на вредную работу устраиваться. Нет, я понимаю, в удалённых аулах у местных хлопковых баронов были, вернее, есть частные тюрьмы, но мы, похоже, и из Ташкента даже не выехали…

Я связываю руки своей жертвы её же жилетом и забиваю в рот кусок тряпки, оторванной от матраса.

Погоди немного, отдохнёшь и ты…

Ну, то есть, жертва здесь, разумеется, я… Обшарив карманы его шаровар, я нахожу ключи и, пройдя в приоткрытую дверь своего узилища, выскальзываю в тёмный коридор. Никого нет. Замыкаю камеру и как тень, как тать в нощи, скольжу вдоль стены. Прохожу по коридору и крадучись поднимаюсь по лестнице наверх.

Входная дверь оказывается запертой. Очень тихо я пробую найти нужный ключ на связке. Но, во-первых, темно и ни хрена не видно, а, во-вторых, нужно ведь ещё и делать всё максимально тихо. Наощупь, потихонечку, не торопясь, я подбираю нужный и, открыв дверь, оказываюсь в тёмном дворе…

Как же громко она скрипит, выдавая меня с потрохами. Но ничего, уже практически свобода. Нам бы день простоять, да ночь продержаться… Я прижимаюсь к фасаду и некоторое время стою не двигаясь, прислушиваясь и вглядываясь в ночь, освещённую молочным туманом звёзд.

Пообвыкшись я двигаю вдоль стены к калитке, вернее к воротам. Они оказываются запертыми на внушительную задвижку, в проушины которой вставлен висячий замок. Поколдовав над ним с видом умелого, но застигнутого врасплох спеца, я открываю дверь и… хорошо бы ещё понять, где это я…

Похоже, в Ташкенте. Удивительно, что никто не озаботился более глубокой конспирацией, ну да ладно, мне это на руку.

Пройдя быстрым шагом минут двадцать, останавливаюсь у телефонной будки и судорожно хлопаю по карманам. Нужна двушка, а у меня нет вообще ничего, даже ремня и шнурков, не говоря уже о паспорте и деньгах, а было их несколько тысяч, между прочим.

Тем не менее, захожу в телефонную будку. Засовываю палец в окошко возврата, где иногда остаются монетки. Здесь пусто. Есть ещё один способ, не слишком надёжный, но иногда срабатывал. Я набираю номер Джурабаева и когда на том конце провода снимают трубку, бью основанием ладони по боковой части таксофона…

Раздаётся щелчок и… Да! Происходит соединение.

— Здравствуйте, пригласите, пожалуйста, Гасана Саидмагометовича. Это очень срочно.

— Простите, — отвечает сухой голос, — у нас такого нет. Всего доброго.

В трубке раздаются короткие гудки. А вот это уже интересно. Какого хрена! Как это нет такого? Номер я помню отлично, и набрал я его без ошибок, это абсолютно точно! И что теперь делать? Не слишком приятная ситуация. Без денег и документов прямая дорога в милицию, а там я уже был и ничего хорошего от новой встречи не ожидаю…

Ладно, главное, как говорится, без паники. Всё это пустяки, дело житейское.

Делать нечего, покрутив головой набираю следующий номер. Айгюль. Стоя в будке под фонарём, я представляю собой легкодоступную цель, но приходится идти на риск. Ну же, давай, Айгюль, возьми трубку. Ночь, да, но ситуация немного экстремальная, так что извини.

В трубке раздаётся щелчок и аппарат пытается проглотить несуществующую монету. Я ему помогаю и снова луплю по левому боку.

— Да говорите же, — доносится до меня тревожный голос.

— Айгюль! — выдыхаю я.

— Егор?! Где ты?!

Блин… тонкий момент… Где я… Чуть помешкав, я всё-таки называю адрес. Если не собирался называть, то не надо было ей звонить.

— Поняла. Жди там, я подъеду сама через пятнадцать минут.

Хорошо. Ладно, посмотрим, чем дело кончится… Я выхожу из будки и отхожу от фонаря, прячась в ночной тьме. Практически, забираюсь в куст, растущий у стены дома.

Примерно через пятнадцать минут подъезжает белая «Волга» и останавливается в соответствии с моими инструкциями. Подождав какое-то время, я выхожу из тени и ныряю в машину, на переднее сиденье.

— Привет! — восклицает Айгюль и, наклонившись ко мне, легко целует.

Надеюсь, меня ещё не хватились. В таком случае до утра у нас есть немного времени.

— Что произошло? — спрашивает она, когда мы отъезжаем на более-менее безопасное расстояние.

По дороге она подробно расспрашивает меня обо всём, что случилось. Я рассказываю.

— Куда, кстати, мы едем? — интересуюсь по дороге. У меня нет документов, в гостиницу не поселят.

— Гостиница и не нужна. Я отвезу тебя в дом для гостей.

— Это что, к Фархаду Шарафовичу?

— Ну, разумеется. Вряд ли во всей республике можно найти более безопасное место.

Мы подъезжаем к воротам и останавливаемся. Трое охранников светят фонарями, рассматривая машину и её пассажиров.

— Уверена, что нам сюда нужно? — шёпотом спрашиваю я, пытаясь опознать то место, где уже бывал.

— Да. Мы сейчас у задних ворот. Всё хорошо будет, не бойся.

Ворота открываются, и мы заезжаем. Проехав по дорожке, Айгюль подвозит меня к небольшому особнячку.

— Ну, вот, — говорит она, останавливаясь. — Давай, выходи. Приехали.

Мы заходим в дом и окунаемся в приятную прохладу.

— Он весь в твоём распоряжении, — гордо заявляет Айгюль, обводя рукой всю эту роскошь. — Нравится?

Наверное… Наверное, нравится, но я сейчас не особо настроен на эстетическую волну. Думаю, она это чувствует, по крайней мере, больше на эту тему ничего не говорит.

— Здесь гостиная, а там твоя спальня, кабинет, кухня, ванная…

— Отлично, мне бы сейчас душ не помешал.

— Погоди немного. Здесь, кстати, кондиционеров целая дивизия, так что жарко не будет. Но погоди с душем. Сначала с дядей надо поговорить.

— Сейчас?! — удивляюсь я. — Ночь же.

— Да, но этот вопрос срочный, так что его лучше решать без промедлений.

И действительно, дверь в комнату открывается и на пороге я вижу озабоченного Ферика.

— Привет, Егор! — приветствует тот меня, и я замечаю, что он пришёл не один.

Из-за спины Ферика Ферганского выходит ещё один человек. Это тот самый милицейский майор, которого я видел сегодня в камере…

19. Большой брат

Ферик проходит к роскошному полированному столу с резными ножками и отодвигает стул. Такой и царю-батюшке было бы не стыдно предложить.

«Десять стульев из дворца», — проносится в голове.

Он садится и кивает мне:

— Присаживайся.

Я тоже сажусь, а мент остаётся на ногах.

— У нас тут недоразумение, судя по всему, — продолжает Фархад Шарафович недовольным тоном. — Всё от того, что люди не слышат друг друга. А если слышат, то не понимают. Да, Азизов?

Он поворачивается к майору и осматривает с ног до головы, словно первый раз видит. Майор с глазами фараона на это никак не реагирует, просто стоит и ждёт команды.

Вообще, ситуация немного непонятная. Гасан, как я помню, работает на Ферика. Судя по всему, этот майор Азизов тоже работает на Ферика. Алишер работает на Гасана, но Алишер и Азизов являются врагами. Это не просто змей, пожирающий свой хвост, это многоголовый и многохвостый змей, каждая голова которого жрёт всё подряд. И в хвост и в гриву, короче…

— Как ты сбежать-то сумел? — удивлённо качает головой Ферик. — Ты Штирлиц что ли? Или ещё хитрее? Американский Джеймс Бонд или супермен?

— Случайно получилось, — скромно отвечаю я.

— Случайно, — качает головой Ферик. — Охранника в травму повезли, а у него семья, дети. В общем так, подпиши, пожалуйста, заявление, что твои показания по Алишеру Абдибекову не соответствуют действительности.

— А как я это объясню?

— Да, никто и спрашивать не будет. Чего объяснять-то? Справку покажем, что у тебя недавно сотрясение было, вот и нафантазировал всякие глупости.

Дурачком хочет меня выставить… Лишь бы в дурку не упёк…

— Да, это можно, — соглашаюсь я. — Но как же, в таком случае, Абдибеков?! — восклицаю я.

— Плохо Абдибеков, — зло бросает Ферик. — Нет больше Абдибекова. Покончил с собой.

Ого! Меня даже встряхивает от этих слов. Вот как у них здесь дела делаются, быстро и максимально эффективно.

— В камере с собой покончил? — с сомнением спрашиваю я. — Как?

— В камере, да. Психика слабая оказалась.

— А Гасан Джурабаев?

— А что Гасан? — хмурится Ферик, будто вообще не при делах.

— Куда он делся?

— Вроде уволился, — пожимает плечами Фархад Шарафович. — У нас здесь знаешь, коллектив на первом месте.

Ага, знаю, рука руку моет.

— А кто от коллектива отрывается, — продолжает он, — тот в одиночку с течением не справляется и сходит с дистанции. Или вообще на дно идёт, как Абдибеков этот. Пока мы едины, мы непобедимы. Сам же знаешь. Знаешь?

— Знаю, — коротко подтверждаю я.

Всё я про таких, как вы знаю. Самому бы таким не стать. Курганову вот из «Комсомольского прожектора» пришлось лишить лавр победительницы, а она, между прочим, не корысти ради, а по велению сердца, на благо родного предприятия старалась… Надо её пристроить в хорошее место какое-то, пусть растёт. Честные люди всегда нужны… Не везде, правда…

— Ну, раз знаешь, хорошо. Значит, не будешь против товарищей идти. Не будешь ведь?

Куда там идти-то? Иных уж нет, а те далече. Алишера мне жаль, искренне, но сейчас не время воевать за его честное имя, тем более что и воителей не осталось.

— Не буду, конечно, Фархад Шарафович, — улыбаюсь я. — Тем более, против ваших товарищей. Просто некоторые товарищи, очень похожие на майора Азизова, неправильно поступают. Без уважения, без понимания. Возносятся над коллективом, злоупотребляют вседозволенностью, чуткости не имеют и думать не хотят. А это, как я понимаю, тоже не очень хорошо для общего дела.

— Правильно понимаешь, — усмехается Ферик Ферганский. — Слыхал, Азизов? Раскусили тебя, подрастающее поколение не проведёшь. Придётся пропесочить по партийной линии, чистку тебе устроить. Внутренних органов.

Судя по виду Азизова, ему всё глубоко безразлично. Как скажут, так и сделает. Скажут арестовать — арестует. Скажут избить — отделает так, что мать не узнает. А скажут выпустить на свободу — тут же и выпустит.

— Давай бумажку свою, — машет рукой Ферик и Азизов тут же протягивает мне на подпись лист бумаги с напечатанным на машинке текстом.

Я быстро пробегаю его глазами и подписываю.

— Это просто формальность, — говорит Ферик. — Спасибо, что пошёл навстречу.

— Да о чём вы говорите, Фархад Шарафович. Если бы я знал, о чём речь, ни секунды бы медлить не стал. А можно мне, пожалуйста, попросить товарища Азизова вернуть мои личные вещи и денежные средства?

— Деньги на излечение охранника пойдут, — хмуро бросает майор.

— Э, нет, — качаю я головой. — Это вы уж в своём ведомстве ресурсы ищите. Не можете сотрудникам безопасность обеспечить, экономите на этом деле, так раскошеливайтесь на лечение самостоятельно. Лечение у нас бесплатное, к тому же.

— Нравишься ты мне, Егор, — смеётся Ферик и добавляет, повернувшись к майору. — До копейки всё вернёшь, ты понял?

Тот со скучным видом кивает.

— Ну всё, иди теперь, — выпроваживает его Фархад Ферганский и смотрит на молчавшую всё это время Айгуль. — Дочка, скажи, чтобы нам чай принесли.

Айгюль молча выскакивает за дверь, а Ферик снова обращается ко мне.

— Я удивлён, Егор. Как ты выбрался? Ты же ещё после ранения не оправился, я знаю точно, у доктора узнавал.

— Ну, а что оставалось делать? Я же не знал, что у Азизова на уме. Подписал бы я ему, а он взял бы и в расход меня пустил.

— Инициативный ты, молодец. И мысли у тебя правильные вроде. По крайней мере говоришь ты правильные вещи.

На это ответить нечего, поэтому я просто скромно улыбаюсь.

— Как там Цвет поживает? — спрашивает Ферик и по тому, как он просвечивает меня рентгеном своих чёрных глаз, мне становится понятно, что слухи о нашей размолвке до него уже дошли.

Ну, а как, кто владеет информацией, тот владеет миром.

— Хорошо поживает, — киваю я. — Грандиозные планы строит, да и реальные успехи имеются.

— Да, — кивает он. — Я уже слышал кое-что. Говорят, без твоей помощи особых успехов у него бы и не было.

Правильно говорят, но тут такое дело, что мы оба нуждаемся друг в друге.

— Люди склонны преувеличивать, — пожимаю я плечами.

— Скромность — это хорошо, но до определённых пределов. Прибедняться не следует. Ты говорят Корнея… — он поворачивается на звук открывающейся двери. Это возвращается Айгюль.

— Да, я и не хотел, честно говоря, — отвечаю я, — но он с катушек слетел.

Ферик хмыкает.

— А чем тебе так Киргиз насолил, что ты из-за него даже перспективное партнёрство готов разрушить?

Всё-то ты знаешь…

— Не хочу за спиной Цвета говорить, простите Фархад Шарафович. Выходит, будто жалуюсь на него.

— Смотри, какой благородный, — морщится он. — С другими нельзя, а со мной обо всём говорить можно, ясно? Я тебе, как святой отец, понял? Могу грехи простить, а могу и епитимью наложить. Если спрашиваю, отвечай, как на духу. Ты понял?

— Да, — как бы неуверенно говорю я после паузы. — Понял.

— И?

— Убить меня пытается.

— А что так? Чем ты ему не угодил?

Мне приходится рассказать всё с начала, опуская, впрочем, присутствие Рыбкиной, когда он подослал своих ассасинов.

— Всё? — спрашивает Ферик, когда я заканчиваю. — Всё рассказал?

Я киваю.

— Деньги не надо было его брать. И ментам сдавать не стоило. Но… что сделано, то сделано. Хорошо, что всё начистоту выложил. Молодец. Не каждый бы так смог…

Он задумывается и долго сидит, погрузившись в мысли, как эмир, озабоченный государственными думами. Наконец, очнувшись, он кивает и говорит:

— Можешь с ним поступить, как хочешь, я тебе разрешаю.

Я внимательно смотрю на него, соображая, всё ли правильно понял.

— Да, — кивает он, — всё ты правильно понял. Считай, даю тебе лицензию.

Как Джеймсу Бонду, ну надо же, второй раз упомянут.

— Если будут проблемы с Цветом, скажи, я ему всё объясню.

— Хотелось бы с ним объясниться самостоятельно, без посторонней помощи, иначе это навсегда повиснет между нами, как не доведённое до конца дело…

— Ну, попытайся, — он встаёт, произнося это. — Ладно, пора. Уже утро, практически. Видишь, из-за тебя глаз не сомкнул.

— Простите, — с улыбкой говорю я и развожу руками.

Он в духе итальянского мафиози чуть хлопает меня по щеке и бросает Айгюль:

— Пойдём, моя красавица. Об остальных делах днём с ним поговоришь.

Они уходят, а я остаюсь посреди этой восточной роскоши. Золотых инкрустаций нет, но на маленький дворец бухарских эмиров вполне похоже. Я разыскиваю душ и встаю под прохладные струи. Как прекрасны достижения цивилизации! Вода, мыло, кондиционер. В таких-то условиях можно и в Ташкенте прекрасно себя чувствовать.

После душа я вхожу в огромную спальню с кроватью под балдахином и ложусь в чистую мягкую постель, предвкушая отдых. Только закрываю глаза, как кто-то приходит. Я слышу, как открывается входная дверь. Чужие вряд ли здесь появятся, но иногда и от своих стоит ожидать подвоха. На всякий случай я тихонько поднимаюсь с кровати и на цыпочках двигаюсь к двери.

Но не успеваю я сделать и пары шагов, как она распахивается и на пороге появляется Айгюль. Она врубает свет и, замерев, рассматривает меня, с восторгом и блеском в глазах, обещающим много прекрасных моментов. Кроме сна, конечно же.

— Ждёшь? — мурлычет она.

Конечно милая, только и делаю, что жду… Я улыбаюсь самой очаровательной своей улыбкой. Как Леонардо Ди Каприо на том меме, где он протягивает креманку с шампанским, из «Великого Гэтсби», кажется.

— Ты почему молчишь? — притворно строжится она. — Не ждёшь?

— Иди сюда, — отвечаю я, протягивая к ней руку. — Разве не видишь, что я уже заждался? Я же весь у тебя на виду, как на ладони.

— Вижу, — прыскает она от смеха и бросается ко мне, на ходу расстёгивая платье.

Рано утром, то есть буквально через пару часов, она выпархивает от меня и исчезает в душной ташкентской мгле. Но лишь для того, чтобы через час зайти за мной облачённой в шёлковый брючный костюм цвета хаки, соблазнительно подчёркивающий все лучшие части её тела. Восхитительного тела, надо сказать.

Девушка она немелкая, одного роста со мной, а если на каблуках, то и повыше, но кость у неё тонкая, кожа нежная, губы сладкие и всё такое прочее.

— Нравится костюм? — спрашивает она и крутится передо мной, как маленькая девочка, переступая ногами в открытых босоножках.

— Очень нравится, — сознаюсь я. — Тебе идёт. Узбекский?

— Шутишь?

Она распахивает глаза и прекращает крутиться. Французский, разве сразу не видно?

— Видно, — подтверждаю я. — Видно, что вещь шикарная, но я подумал, что самое прекрасное в ней то, что она надета на тебя.

Айгюль сначала пытается понять, что это я сказал, а потом заливается звонким смехом. Кто бы мог подумать, что эта суровая воительница может быть просто девчонкой.

— Одевайся, вот держи. Пока твои вещи не вернули, я тебе кое-что подобрала на свой вкус.

Она подаёт мне свёрток, из которого я достаю чистое бельё, белые хлопковые брюки, голубую рубашку поло от Лакост и замшевые мокасины «гоммино» от Тодс.

— Ого! — удивляюсь я, примеряя обновки. — Мы с тобой будто на лазурку собрались.

— Куда?

— Ну, Сен-Тропе, Канны, Антиб, куда-нибудь туда.

— Не сегодня, — мотает она головой. — Может быть, когда-нибудь потом.

— Как ты так сумела? Всё сидит просто идеально.

На это она ничего не отвечает, а лишь улыбается с видом победителя.

Мы идём в столовую, где строгая горничная подаёт нам завтрак. Омлет, лепёшки, яйца, сладости, кофе. После завтрака выходим из дома и садимся в машину, сегодня это красный мерседес SLC, если не ошибаюсь, двухместное спортивное купе.

— Прокатимся немного с шиком, — предлагает она.

— Не слишком ли мы будем внимание на себя обращать? — хмыкаю я.

— Сначала будем, потому что я этого хочу, а потом пересядем.

Мы забираемся в машину, и она рвёт с места, оглашая округу визгом покрышек. Говорят, по тому, как мужчина ведёт машину можно судить, каков он в постели. О женщине — можно, сто процентов.

— Слушай, Айгюль, — говорю я, когда мы выезжаем из дворцового комплекса Ферика. — Почему такая чудесная девушка, как ты и до сих пор не замужем? Сколько тебе лет?

Она хмурится. Вопрос про замужество не слишком приятный, судя по всему.

— Когда жених подходящий найдётся, тогда и выйду.

— Это типа меня кто-то? — уточняю я.

— Вряд ли, — грустно улыбается она. — Мне сейчас двадцать три и скоро уже моя «свобода» закончится. И так, говорят, в девках засиделась. Я-то не слишком тороплюсь, но родственники просто замучили. Уже давно бы выдали, но дядя пока не может найти подходящего жениха. Нужен не слишком старый, с богатыми родителями и связями. Такой, чтобы не просто хороший парень, а чтобы усилил позиции нашего рода.

— А если он тебе не понравится? — интересуюсь я.

— Какая разница? Это никого интересовать не будет. На кого дядя покажет, тот и будет моим мужем. Даже урод или извращенец, главное, чтобы нашему общему делу была польза.

— Это только у вас в семье такие законы?

— Нет, конечно. У нас в республике вообще часто родители решают подобные вопросы. Несмотря на советскую власть, традиции мы чтим.

Она невесело улыбается.

— Так может… Может, тебя украсть? Спасти от пережитков прошлого?

— Тоже мне, спасатель, — фыркает она. — Нос не дорос ещё.

— А нос в этом деле не главное, — улыбаюсь я. — Причём здесь нос вообще? Главное, что другие части доросли.

— Что?

Она заливается смехом.

— Балбес, — смеётся Айгюль.

За рулём спортивного мерседеса она выглядит очень эффектно, как буржуинка на аристократическом курорте.

— А гаремы у вас всё ещё существуют? — спрашиваю я.

Не такой уж и праздный этот вопрос, кстати. Мне самому уже впору о гареме задуматься…

— Официально нет, конечно, но, думаю, всякое случается.

— А если тебя дядя в гарем пристроит, ты тоже покорно выполнишь его волю?

— Не пристроит, он хочет породниться с какой-нибудь семьёй, имеющей большой авторитет в партии, причём на союзном уровне. Я должна сиять в Москве, понимаешь? Поступлю в аспирантуру МГИМО, сделаю карьеру, буду семье помогать и муж тоже. Будет защищать и приумножать, в общем.

— Так я, как раз…

— Ты не подходишь, — качает она головой. — Удачливый выскочка. Сначала добейся большого положения и тогда уже посмотрим. То есть по дядиной логике, в случае твоего успеха, только твои дети или даже внуки будут достойны породниться с моей семьёй.

Далеко в будущее заглядывает Ферик Ферганский. Только он его не знает, а я знаю.

— А ты что, спрашивала его мнение на мой счёт?

Айгюль внезапно заливается краской.

— Нет, — говорит она немного растерянно, но я понимаю, что да, спрашивала. — Он сам так сказал, когда предупреждал, чтобы я с тобой ни-ни… ну…

— Ты не во всём, как я погляжу, слушаешь своего дядю, — констатирую я.

— Не во всём… — соглашается она и, повернувшись, внимательно смотрит мне в глаза.

Громкий сигнал клаксона заставляет Айгуль перевести взгляд на дорогу, и ей приходится резко крутить руль, чтобы избежать столкновения. Дальнейшую часть пути едем молча.

Но уже минут через пять мы заезжаем во двор большого административного здания и выходим из машины. Айгюль идёт к стоящему здесь же уазику, из которого выскакивает человек в офицерских брюках и рубашке без погон и приветствует её, символически отдавая честь. Ну надо же… Они коротко переговариваются, и она, повернувшись, делает мне знак подойти.

С командирскими качествами у неё всё нормально, так что её будущему мужу придётся либо всю жизнь воевать за первенство, либо подчиниться и уже никогда не высовываться из-под её элегантного, но несгибаемого каблучка. Впрочем, не знаю, есть в этом какой-то азарт, как на охоте, кто кого…

Садимся в машину и тут же выезжаем. Дорога идёт по окраинам, среди сортировочных станций, предприятий, складов и режимных объектов. Через какое-то время мы останавливаемся у большого КПП. Наш водитель выходит из машины и показывает кучу бумаг. Дежурный забирает их и уходит в будку.

Ждать приходится минут пятнадцать. В машине жарко. Мы стоим в тени, но и здесь сейчас градусов сорок, наверное. Наконец, нас пропускают. Доезжаем до образцовой стоянки с бордюрами, выкрашенными белой краской, оставляем машину и пешком доходим до одноэтажного здания из красного кирпича.

Наш водитель молча показывает караульным бумаги. Нас пропускают, и мы заходим внутрь. Сопровождающий уверенно шагает по коридору, доходит до лестницы и спускается вниз. Мы следуем за ним, погружаясь в относительную прохладу, сохранившуюся здесь, благодаря толстым стенам и расположению в подвале.

Спустившись, проходим ещё один пост с вооружёнными караульными у толстой железной двери, как на подводной лодке, ну, или в киношном банке. Солдатик крутит большое, колесо и толстая дверь со скрипом ползёт в сторону. Сим-сим, откройся…

Заходим внутрь и я замираю, будто действительно оказался в волшебной пещере, полной несметных сокровищ. Чего здесь только нет! Калаши, пистолеты, маузеры, наганы, пулемёты разных производителей, включая «Максимы», гранатомёты, противотанковые ружья, гранаты, мины…

Я хожу, как по музею, рассматривая встречающиеся здесь совершенно диковинные старинные карамультуки.

— Неплохой арсенал, — говорю я удивлённо. — Это что?

— Трофеи, вывезенные из Афганистана, — объясняет Айгюль. — Здесь пока немного, но скоро станет гораздо больше.

— Столько я не переварю, мне кажется, — задумчиво тяну я.

— А столько и не получится. Скажи, что тебе нужно и я всё организую.

— Хорошо, я сейчас прикину и скажу.

— Не торопись, подумай. Я тебе билет на завтра организовала, так что до этого времени можешь спокойно размышлять.

Мы покидаем арсенал и едем встречаться с ткачами, а потом с конъячниками. Мне, конечно, не очень нравится полная осведомлённость Ферика о моих узбекских делах, но, выскользнуть из-под опеки Айгюль совершенно не представляется возможным. Большой брат следит за тобой… С другой стороны, они получают свои посреднические и я могу быть относительно спокоен.

Они же берут на себя и доставку. Получается недёшево, но на сегодняшний момент у меня нет возможности создавать собственные экспедиционные структуры. Возможно, чуть позже. Хотя опыт начала XXI века учит больше внимания уделять аутсорсингу. Посмотрим. Посмотрим.

Закончив дела, мы ездим по городу на красном мерседесе. Айгюль знакомит меня с достопримечательностями, показывает всё самое интересное в Ташкенте. Ужинаем мы в роскошном узбекском ресторане, а потом едем ко мне во дворец, в мой маленький Тадж-Махал, утопающий в роскоши совершенно по-взрослому.

Мои вещи и документы, изъятые в милиции, дожидаются меня в огромной гостиной. Деньги тоже оказываются на месте. Их я передаю Айгюль в счёт заключённых сделок.

— Должно быть, это большой жест, проявление высшего уровня благосклонности, что я живу здесь, в этом гостевом доме? — спрашиваю я у неё.

— А тебя не проведёшь, — насмешливо отвечает она. — Ты очень проницательный.

— Подойди, женщина, — строго говорю я. — Кто тебе разрешил смеяться над мужчиной?

— О, прости меня, мой повелитель, — подыгрывает мне Айгюль, приближаясь с коварным лицом — У меня и в мыслях ничего такого не было.

— Вижу, вижу твои чёрные мысли, — щурюсь я, чуть пятясь в сторону огромного дивана, но она не даёт мне уйти и коварно набрасывается, как пантера.

Чёрные волосы с серебряным отливом рассыпаются по плечам, а на лице сияет выражение озорства и торжества. Я падаю на диван, словно проваливаюсь в пленительную бездну, но соприкоснувшись с поверхностью начинаю выть и орать. Больно, ёлки-палки!

— Ой… прости-прости-прости… — испуганно причитает Айгюль и осыпает мою шею и грудь поцелуями, сначала сквозь ткань рубашки, а потом и без неё, после того как помогает освободиться от пут одежд.

Вторую ночь подряд я почти не смыкаю глаз. Не устаю восхищаться силой молодости. Засыпаем мы лишь под утро, когда до прихода горничной остаётся не более двух часов.

— Знаешь, — шепчет Айгюль, — если мой муж окажется козлом, я продолжу встречаться с тобой…

— А если не окажется? — спрашиваю я, чуть помолчав, но она ничего не отвечает, потому что уже спит.

Несколько часов в самолётах и промежутки между ними я провожу во сне. Сплю, как сурок. Зато прилетаю домой в более-менее вменяемом состоянии. В аэропорту совершенно неожиданно меня встречает Арсен, немногословный, угрюмый водитель Цвета.

— Здорово, Бро, — бросает он, подходя ко мне.

— О, Арсен, а ты чего здесь? Встречаешь кого-то?

— Да, — отвечает он. — Тебя. Цвет сказал тебя привезти.

20. Положительные эмоции всем нужны

Вот как… И как же он узнал, что я сегодня прилетаю, если не от Ферика? Только с помощью телепатии. У выхода из зала замечаю Платоныча, машущего мне рукой. Ему сказал я и даже попросил встретить, тут вопросов нет. А вот с Цветом или не с Цветом, а конкретно вот с этим Арсеном ситуация немного непонятная.

— Извини, Арсенчик, сегодня не получится, меня уже встречают. Мы потом с Цветом созвонимся, а сейчас никак не могу. Устал, как собака, да и рана ноет. Ну, сам понимаешь, да?

Я похлопываю его по плечу и прохожу мимо, направляясь к Платонычу.

— Э-э-э… — шипит он, припуская за мной. — Ты ох*ел, баклан? Мне сказано тебя привезти, и я привезу, понял, да?

Он даже шипит с сочным кавказским акцентом. Но бесит. Правда бесит… Я резко останавливаюсь и он, не ожидая этого, налетает на меня сзади. Я с брезгливым видом отстраняюсь и спокойным голосом говорю ему:

— Ты, чё сказал, говно ишачье?

У того от этих слов глаза на лоб лезут. Смотри не взорвись.

— Ты ещё раз заговоришь со мной, я тебе каждое слово в глотку вобью. Ты меня понял, червь навозный? Иди, баранку крути да тачку полируй. Чтоб больше я тебя не видел, чмо.

Я так понимаю, он вообще не в курсе никаких дел, чисто водитель да посыльный по мелким поручениям. Должно быть мой возраст ввёл его в заблуждение, а может пренебрежительные слова Цвета, хотя тот обычно за языком следит. Не знаю. Знаю только, что спускать такое отношение к себе я не намерен. Не для того боролись за место под солнцем.

Я разворачиваюсь и подхожу к Большаку. Мы обнимаемся, но он с удивлением поглядывает мне за спину. Ясно дело, Арсенчик рожи корчит.

— Пойдём, дядя Юра, на обезьяну не обращай внимания, она навязчивая, но безвредная.

— Э-э-э, ты кого обезьяной назвал? Э! Стой, сказал!

Я не обращаю на него никакого внимания и иду с Платонычем к его машине.

— Я вон там, чуть поодаль стою, — показывает Большак в сторону. — А этот парень… чего он за нами идёт, влюбился в тебя что ли?

— Наверное, хочет, чтобы я его полюбил, — пожимаю я плечами. — Причём раза три, не меньше.

После этого планка у Арсенчика падает и он, пытаясь реализовать значительное преимущество в массе, бросается на меня. Парень он немелкий, косая сажень в плечах, да вот только гнев плохой помощник. Хотя о чём это я? Я ведь и сам довольно сильно взбешён.

Ну, с другой стороны, я — это я. Я делаю шаг в сторону, пропуская выдувающий пары бронепоезд и с хлопающим звуком отвешиваю ему пендаль под зад. Задыхаясь от ярости, он быстро разворачивается и получает от меня хлёсткую пощёчину, не болезненную, но крайне обидную.

Арсен вкладывает всю силу в удар, замахивается и… не попадает, потому что я успеваю уклониться. Его кулак проносится мимо, увлекая за собой всю тушу, и я отвешиваю ему звонкий подзатыльник.

— Дядя Юра, заводи пока, — спокойно говорю я. — Сейчас я с этим голиафом закончу и поедем.

Голиаф хрипит, как жеребец, скакавший весь день по степи, и ноздри его раздуваются, а глаза наливаются кровью. И тэбэ и сэбэ зарэжу.

— Ну, — обращаюсь я к Арсену вполне миролюбиво. — Вставай на колени и проси прощения.

Но ему моё предложение не нравится, поэтому, чуть отдышавшись он снова бросается на меня. Эх, если бы не плечо, я бы так его швырнул… Ну, да что уж теперь. Приходится бить в пятачок основанием ладони, не сильно, конечно, я же не зверь, в конце концов.

Вот и нету великана, вот и нету таракана. Падает он, как подкошенный. Что, в общем-то недалеко от истины.

— Совсем алкаши распоясались, — сообщаю я зевакам, начинающим собираться вокруг тела Арсенчика.

После этого спокойно сажусь в машину к дяде Юре и еду домой. По пути я рассказываю обо всех событиях, кроме интимных, разумеется, и приглашаю его подняться ко мне. Он сначала отказывается, но потом сдаётся и заходит.

Раджа от счастья лает без остановки и успокаивается только минут через пять. Родители тоже не скрывают радости. Я преподношу маме шёлковое платье тончайшей работы, а папе и Платонычу по бутылке коньяка, который скоро будет продаваться под видом французского.

Коньяк, кстати, роскошный. Он за пределами Узбекистана встречается довольно редко, так что даже заядлые знатоки, скорее всего, не почувствуют подвоха и легко уверуют, что он прибыл из далёкой Франции. Но Док планирует ещё как-то с ним похимичить на нашей винокурне, так что результат ожидается просто потрясающий.

Мама усаживает всех за стол, но, поскольку Платоныч за рулём и распивать коньяк не может, папа проявляет солидарность и тоже воздерживается. По крайней мере, до его ухода. Я так думаю.

— А я за время твоего отсутствия ещё два раза Андрея навещал, — сообщает Большак. — Ездил вместе со Скачковым твоим и ребятами.

— Серьёзно?! — восклицаю я. — Вот это здорово! Я тоже при первой же возможности поеду. Как он там?

— Неплохо, можно сказать. Повеселел немного. Ну, знаешь, мы ему там разные вкусности привозили. А вообще, суд уже в ближайшее время состоится и там уже будут решать куда его дальше…

— А эти, — я подбираю слово, — хулиганы… не достают его больше?

— Нет, говорит, что в этом плане всё хорошо. Но в целом обстановка в детдоме…

Раздаётся телефонный звонок, прерывая Платоныча, и мама выбегает из кухни.

— Меня нет! — бросаю я ей вслед, но судя по всему она мою просьбу не слышит.

— Егор, тебя, — говорит она, возвращаясь на кухню.

Так ведь сидели хорошо, ну зачем! Я ведь практически не сомневаюсь в том, что это Цвет. И, да, это Цвет.

Предчувствия его не обманули…

— Бро, ты чего быкуешь? — хмуро спрашивает он после приветствия.

— Это я быкую? — удивляюсь я. — Серьёзно?

— Ну, а чё, не ты моего хлопца отметелил?

— Так он вести себя не умеет. Он тебе рассказал, что именно произошло? Судя по всему нет. Пусть скажет спасибо, что легко отделался. За такое ему вообще башку свернуть надо было. Ты научи своих «хлопцев» разговаривать уважительно.

Родители с Платонычем сидят на кухне, поэтому я могу говорить спокойно, не опасаясь вызвать ненужные вопросы.

— Да ладно, хорош ты. Чего он сказал-то? Ты же сам ехать отказался, чего так, кстати?

— Так я же Арсенчику твоему всё объяснил. Устал, долгий перелёт, рана болит. Помнишь, да, я маслинку подловил? Что за спешка, вообще?

— Слушай, ладно, — помолчав, говорит Цвет. — Спешки нет, просто я хотел с тобой перетереть.

— Блин, Цвет, при всём уважении, как я к тебе поеду вообще, если братан твой завалить меня пытается? Не могу я теперь тебя посещать, так что давай на нейтральной территории встречаться.

— Ой, да ладно, — тянет он, — чё ты гонишь вообще? Ничего он не пытается, я же с ним говорил. Недоразумение просто. Ну и если я тебя зову, значит гарантирую, что ничего не случится, правда?

— Серьёзно? Недоразумение? То есть, он не в меня стрелял, а в Айгуль? А в чём она так провинилась?

Я невольно повышаю голос, но спохватившись поворачиваюсь к кухне. Нет, вроде беседуют там, не слышат меня.

— Короче, давай завтра и не у тебя. Приезжай в «Льдинку», я тебя мороженым угощу.

— Какую «Льдинку», в натуре, — злится он. — Давай тогда в казино побазарим. Я слыхал ты велел Киргиза не пускать? Ну, вот, будешь в безопасности, не бойся.

— Вообще-то, я не боюсь, ты не так меня понял, похоже. Тут чисто вопрос доверия. Между мной и тобой.

— Ну, ладно-ладно, чё такой злой-то прилетел? Дела что ли не сделал?

— В этом плане, как раз, всё в порядке, — отвечаю я. — Всё выполнил и перевыполнил.

— Ну, молоток, значит.

Закончив ужин, я иду провожать Платоныча. Беру Раджа и пакет с подарками для Рыбкиных. Сначала хорошенько выгуливаю пса, а потом уже направляюсь домой к участковому. Динь-дон, бьёт колокольчик дверного звонка, а пёс всхрапывает от нетерпения. Вот же, какой у меня товарищ, хлебом не корми дай только по гостям походить. Колобкова корова, а не собака. Дверь открывается, и Радж, сгорая от нетерпения, бросается вперёд.

Наташка, открыв дверь, вздрагивает от неожиданности и отступает назад.

— Ну, Раджа! — восклицает она! — Разве так можно!

Тот лупит хвостом по чему ни попадя и даже чуть повизгивает от счастья лицезреть хозяйку дома Рыбкиных.

— Привет, — говорю я.

Она поднимает голову и радостное от встречи с собакой лицо вмиг становится растерянным и настороженным.

— Ты одна что ли? А тятя где, на службе до сих пор?

Она ничего не отвечает и пожимает плечами.

— Можно зайти-то? — шутливо хмурюсь я.

— Заходи, — соглашается она после небольшой паузы и, развернувшись, идёт в комнату.

Я скидываю свои крутые мокасины, подаренные другой девушкой и иду за ней. Наташка встаёт у двери в спальню, руки убирает за спину и опирается о косяк.

— Ну, как ты? — спрашиваю я. — Выздоровела?

Она пожимает плечами. На ней вытянутая футболка и старая домашняя юбка чуть выше колена, волосы растрёпаны, ноги босые, коленки острые. Выглядит трогательно и… не знаю, да что за хрень такая! Как она умеет дёрнуть прямо за сердце, сжать его своими тонкими пальцами… аж запечётся что-то внутри…

— Расскажи, — прошу я.

— Зачем? — хмурится она, глядя в пол.

— Ну… я же беспокоюсь…

Она едва слышно хмыкает и поднимает на меня глаза. И тут же снова опускает вниз.

— Температуры-то не было больше?

— Да нет вроде, — отстранённо говорит она и медленно качает головой.

— Чем занималась всё это время?

Она опять пожимает плечами и так же медленно качает головой, по-прежнему не глядя в мою сторону. Блин. Как с ней говорить-то?

— Наташ… Ну, послушай… Давай поговорим. Ты что, не можешь со мной поговорить?

— Зачем? — снова спрашивает она безразличным тоном.

— Ну, это вообще-то нормально… разговаривать. Я вот был в командировке в Москве и Ташкенте.

Она не отвечает.

— В Ташкенте знаешь, какая жара стояла, сорок градусов в тени. Всё плавится, мозги плавятся, дышать вообще невозможно, представляешь?

— Не очень, — отвечает она, не проявляя заинтересованности.

Раджа лежит напротив неё и ловит каждое движение и взгляд.

— Понятно… — говорю я, хотя мне совершенно ничего непонятно и вообще, честно говоря, не знаю, что и думать. Блин!

— А я тут вам небольшие подарки привёз.

Ноль реакции.

— Гена пить не завязал ещё? — спрашиваю я.

— Нет.

Нет… Понятно…

— Может посмотришь, это для тебя, тут косметика, сладости узбекские и платье.

— Угу, — кивает Наташка.

Напряжение разряжает приход Геннадия. Радж подскакивает и бежит в прихожую, а Наташка отлепляется от косяка и уплывает в спальню.

— А, Егорка, держи хвост морковкой, — невесело приветствует меня дядя Гена. — Приехал, путешественник? Миклухо-Маклай. Что это у тебя здесь?

— Фруктов немного и вот… Коньяк.

— Коньяк? Серьёзно? Ну, это… пойдём на кухню. Наташ, что кушать будешь?

Из спальни доносится… тишина. Мы заходим на кухню и Гена притворяет дверь.

— Не жрёт ничего, — сокрушается он. — Не знаю, что и делать, разве что с дудкой не пляшу…

— Это что… депрессия что ли?

— Я не знаю депрессия или компрессия, или ещё какая принцессия, но только задолбался я уже, во как.

Он выразительно стучит ребром ладони себе по шее, а потом берёт бутылку и махом открыв её, наливает полстакана коньяка, выдыхает и залпом выпивает.

— Вещь! — подтверждает он сморщившись, будто глотнул скипидара.

— Врач что говорит?

— Говорит свежий воздух и обтирания. А ещё говорит, всё от нервов…

— И всё?

— Точно так. Положительные, говорит, эмоции нужны.

Ещё бы, я бы и сам от них не отказался…

— Ну, так организуй! Ты же можешь.

— Слышь, ты, советчик! — злится Гена. — А я чем по-твоему занимаюсь? Только толку нет никакого. С завтрашнего дня отгулы взял, поедем в деревню съездим к бабке. Баня, мёд, комары, речка… больше пока ничего не придумал.

— Ну, хотя бы так… — соглашаюсь я.

— Хотя бы, — передразнивает меня Гена. — Профессор. У самого-то небось тоже ничего не получается. Не можешь развеселить мою Несмияну?

— Ладно, дядя Гена, пошёл я. Ты сильно только не злоупотребляй, а то…

— Иди давай, — перебивает он меня, наливая ещё.

Я выхожу из кухни и подхожу к дверям спальни.

— Наташ, слушай, я вот что подумал…

Она не отвечает.

— Ты же слышала, что с Трыней случилось? Знаешь, что его перевели от нас в Берёзовский?

— Угу… — выдаёт она что-то неопределённое.

— Мы с пацанами замутили кое-что… Типа отряд там… Ну, в общем, его навещать нельзя по уставу детдома, Андрюху то есть, а нам можно туда приезжать. Чтобы проводить занятия по самбо и там разная воспитательная хрень ещё… Короче, хочешь с нами поехать, на Трыню посмотреть? Он бы обрадовался, если бы ты приехала…

Наташка сначала молчит, а потом неуверенно отвечает:

— Можно… Только мы с папой в деревню едем на два дня… Плюс выходные…

— Ну, и хорошо. Я бы тоже в деревню съездил, красота ведь там. Природа, баня и все прочие радости жизни.

— Полоть да поливать, — угрюмо говорит она. — И корову доить. Те ещё радости…

— А ты что, умеешь корову доить? — удивляюсь я.

На это она ничего не отвечает.

— Ладно, из деревни вернёшься, и в понедельник-вторник рванём к нему.

— Посмотрим…

Хорошо, посмотрим….

Утром я звоню Куренкову и договариваюсь на встречу ближе к вечеру. Потом иду во Дворец пионеров и нахожу Скачкова. Он руководит рабочими, что-то с шумом крушащими в кладовой.

— О, Егор, здорово! А я вот выбил разрешение на оборудование душевой. Развлекаюсь здесь. А как у тебя дела?

— Неплохо. Когда в Берёзовский поедем?

— В понедельник запланировано, — отвечает тренер. — Мы же раз в неделю туда мотаемся. Тоже поедешь?

— Поеду, да.

— Хорошо. Андрюха наш там в порядке более-менее. У него же суд со дня на день…

— Ну, да… Знаю…

— И вот ещё что, уже не про Андрея. Про наши дела. Я подобрал несколько человек с боевым опытом, нужно будет выбрать двоих. Я тебе их всех покажу. Но вот смотри, что выходит. Будет нас трое военных, ну вы тоже будете, хотя уже школу закончили, так что вам могут в один прекрасный день сюда доступ прикрыть, да? И тогда зачем это всё было затевать? Будут приходить школьники, правильно? Ну, новички. Я так понимаю, их школы будут посылать, как правило, ребята будут непростые. Но, непростые-то непростые, а вот гвардию из них не будешь же делать, верно? Или что, у нас тут типа детский батальон? Отпетые матёрые старшеклассники с автоматами? Херня это, по моему разумению.

— Согласен, нужна секция для тех, кто постарше. На базе ДОСААФ или «Динамо», чтобы гвардию тренировать.

— Вот именно, я об этом и говорю. Значит надо идти в горком, сечёшь? Давай, Егор, пробивай. Отсюда будем подходящие кадры брать, выращивать их, но сам понимаешь, это далеко не всем пацанам подойдёт. На нарушение закона не каждый готов, даже за сумасшедшие бабки.

— Ой, чуть не забыл, — хлопаю я себя по лбу. — Как раз про сумасшедшие бабки. Виталий Тимурович, я тут деньжат принёс. Хочу, чтобы вы тачку купили на рынке.

— Ты что, с ума сошёл? — таращит он глаза. — Это с чего вообще, я у тебя деньги на машину брать буду.

— Оформите на себя, — отвечаю я, — а пользоваться все будем. Это для нужд нашего ЧВК.

— Что такое ЧВК?

— Частная военная компания, как у америкосов.

— Наёмники, что ли?

— Как бы да, но на самом деле патриоты и неравнодушные люди. Мы — это кулак возмездия.

— Кулак тебе, — качает он головой.

— Нет, ну а что, по-моему, идея здравая. Мне восемнадцати ещё нет, стало быть машину водить ещё не могу. Да и откуда у восемнадцатилетнего пацана деньги на тачку? А к вам какие вопросы? Боевой офицер, имеете награды, бывал в горячих точках. Трудовые накопления, имеете полное право. Может, вы всю жизнь о машине мечтали.

— Ну, допустим… — задумывается он.

— Вот и всё. Берёте деньги, едете в субботу на рынок, выбираете машину в хорошем состоянии, покупаете и дело в шляпе. На автобусе-то не всегда удобно, а так сели и поехали, машина в личной собственности. Точка.

— Логично, — соглашается Скачков. — Можно попробовать.

— Берите на своё усмотрение, но я бы взял жигу.

— «Ниву» можно, — начинает прикидывать Скачков.

— Можно, но грузиться неудобно, плюс далеко не самая быстрая. Мне больше «шаха» импонирует, но говорю, выбирайте сами. Здесь пятнадцать тысяч. В общем, думайте, присматривайтесь. А по расширению нашей организации я попробую поговорить с первым секретарём.

После Дворца пионеров я направляюсь на стадион, в трибуне которого располагается наше казино. Сегодня отличный денёк, тёплый, но нежаркий. Листья на деревьях уже темнеют, ещё совсем чуть-чуть и начнётся увядание, унылая пора, очей очарованье…

Я гляжу на листья, но размышляю совсем не о временах года, я гадаю, чего хочет Цвет — замирить или, так сказать, оформить развод. Мне бы хотелось, первого. То есть, идеально было бы, если б он осознал, что без меня туго. Ладно, посмотрим… Ему ведь что-то ещё и Ферик сказал, вероятно. Иначе как бы он узнал, когда я приезжаю…

Из раздумий меня выводит окрик:

— Бро, эй, слышь, Бро!

Кому там опять неймётся… Я оборачиваюсь и вижу небольшую группку парней неподалёку от входа в казино. А ещё я вижу, как от этой группки отделяется один человек и вразвалочку направляется ко мне. Лицо у него хмурое и недоброе, злое лицо. Да ёлки же палки… Это Арсен.

— Ты что, успокоиться не можешь? — хмуро спрашиваю я.

Арсен не отвечает и идёт прямо на меня. Твою ж дивизию! На потасовку с группой бандюков я не рассчитывал.

21. Я знаю

Арсен делает ещё один шаг и останавливается. Выглядит нормально, под глазами только залегли тёмно-синие круги.

— Прости, Бро, — через силу и очень негромко выдавливает он из себя. — Сам не знаю, как такое случилось, попутал я чего-то. Извини… пожалуйста.

Надо же, какие слова знает. Он воровато оглядывается назад, на толпу, а потом снова поворачивается ко мне и понижает голос:

— Можно только на колени не вставать, а? Пацаны засмеют потом.

Я делаю шаг и подхожу к нему почти вплотную. Отвечать я не тороплюсь и пристально вглядываюсь в его понурую рожу. Бедный, как его это унижение страдать заставляет.

— Не надо на колени, — наконец, говорю я спокойным голосом. — Мы же не в храме, да? Считай, извинения приняты. А на будущее, имей в виду, если не знаешь человека, лучше не торопись наезжать.

— Ну… я же… мне сказали, я сделал, короче…

— Я тебя поучать не буду, ты бык здоровый, сам понимать должен. Так нарвёшься когда-нибудь и без головы останешься, а без неё всё, капец, просекаешь? Ладно, забыли.

— Спасибо… — говорит он и уже выглядит не так злобно.

— Бывай, Арсенчик.

Поворачиваюсь и иду дальше. Ну, надо же, обошлось без приключений, это что-то новенькое в нашей практике. Цвет, стало быть здесь уже, раз Арсен у стадиона пасётся. Ну, и хорошо, ждать не придётся.

Прохожу внутрь и иду через зал ЛФК. Таня, завидев меня, машет рукой.

— Егор!

— Танюш, у тебя что-то срочное? Если нет, давай через полчасика, а то меня ждут там, ладно?

— Конечно-конечно, — кивает она. — Это не срочно.

Ну и ладушки. Я прохожу в игровой зал и вижу Цвета, сидящего у стойки и разговаривающего с Лидой. Она стоит перед ним по стойке смирно и что-то докладывает.

— Привет ударникам криминального труда! — приветствую я их. — Как живёте-можете?

— Привет, — скромно и немного скованно при Цвете отвечает Лида.

Цвет же ничего не говорит, а смотрит на меня с едва заметной улыбочкой, впрочем, довольно добродушной.

— Ну, я тогда пошла? — говорит Лида, чуть приподнимая брови.

— Не знаю, — усмехается Цвет и кивает на меня. — Вон, у босса своего спрашивай.

— Иди, милая, — отвечаю я. — Только пришли нам кофейку. Капучино научились нормальный делать? Вот его и пришли.

Лида уходит.

— Ну что, — улыбается Цвет. — Извинил бычка моего?

— Я же не злопамятный, сам знаешь, извинил, конечно.

— Это ты-то не злопамятный? Вон смурной какой. Чего недовольный опять? Не злопамятный он. А Киргиза что-то никак извинить не можешь.

Я качаю головой:

— Тут другое, дело здесь совсем не в том, извиню я его или нет, а в том будет он пытаться меня грохнуть или не будет. Я знаю, что будет.

— Да ты замаял уже, — говорит Цвет, легонько хлопая по стойке ладонью. — Не будет, он мне сказал. Пошли за столик пересядем, а то бармен, я смотрю, уже уши греет.

Мы пересаживаемся.

— Ну что, — прищуривается он, — настучал Ферику?

— Что-что? — хмурюсь я. — Что сделал?

— Настучал, чё, — лыбится он. — Папочку нашёл? Цвет обижает?

— Думаю, разговора не получится, — холодно говорю я и поднимаюсь из-за стола.

Подходит бармен и ставит две чашки капучино. Выглядит, как надо, научились-таки пену делать, молодцы.

— Да ладно, харэ, Бро, — качает головой Цвет и откидывается на спинку. — Ты чего так ведёшься? Я же тебя под***ываю просто. Ладно ты, смотри надулся, как индюк. Знаю я, что ты по своим делам ездил, мне от него звонили. Сказали, недоволен он шибко.

— Чем?

— Ты же с ним базарил, вот и скажи мне, чем он недоволен.

— Я не знаю, — отвечаю я.

— Всё ты знаешь, ну ладно, братан, хорош уже куражиться.

Я молчу. Нет уж, Цвет, братишка, не буду я делать вид, что всё норм. Давай сам выкручивайся, говори, что хочешь сказать. Он мотает головой, словно слышит мои мысли.

— Ну, погорячился я, — через силу произносит он. — Не подумал, ну чё ты, прости дурака. Доволен? И мне что ли на колени вставать надо? Ты, кстати, Арсена моего поставил на кости?

— Нет.

— Зря, он тот ещё оп*здол. Я его от себя увольняю-на, будет теперь на барахолке ошиваться. Ты мне глаза раскрыл, короче. Ну? Так чё?

— В каком смысле? — вопросительно пожимаю я плечами. — Какой вопрос-то?

— Бля, да не тормози ты, братан. Я ж говорю, вспылил, погорячился, забудь великодушно, ты ведь великодушный, да? Мы же с тобой братаны и партнёры.

Это Ферик ему велел со мной примириться? Наверное. Да он, я думаю и сам рад такому исходу, не хочет без меня дальше двигаться, чувствует, что не потянет, а может, понимает, что со мной есть перспектива. Не только казино, но ещё что-нибудь перепадёт, дистрибуция алкашки, например, и джинсовой «контрабанды».

— Слушай, мы с тобой не ссорились, — говорю я. — Ты взял к себе моего непримиримого врага. Приблизил его, хотя он и против тебя тоже копал. Он ведь как змея на груди. Пока он крутится рядом и ты не даёшь с ним разобраться, у нас с тобой так же, как раньше быть не может. Дело в доверии. Я ведь говорил уже.

— Да не будет он рядом, я его в Иркутск отослал.

— Да ну? А когда мы в Иркутск поедем, ты его в Красноярск пошлёшь? А когда поедем в Красноярск — в Кузню? Так ты его сразу в Стамбул отправь или в Альбукерке, и всё нормально будет, дотуда мы ещё не скоро доберёмся.

— Слушай, заканчивай уже ныть, Бро. Я сказал, что гарантирую твою неприкосновенность? Всё, расслабься и живи в своё удовольствие. Но и о наших общих делах не забывай.

Вижу, он уже теряет терпение, а перегибать палку я не собираюсь. Статус мой он подтвердил и даже, мама дорогая… даже извинился. Видать от Фархада Матчанова получил большую пилюлю, и, возможно, довольно горькую. Значит пока зафиксируемся на этом. Но с Киргизом вопрос остаётся открытым и он явно или неявно сделает ход, сто процентов.

— Ладно, — говорю я. — Ты на меня тоже зла не держи, ты мне за это короткое время почти что братом стал, и я за тебя готов конкретно впрячься, сам ведь знаешь. Поэтому, может, и реагирую острее, чем надо.

Он расцветает, полностью оправдывая своё блатное имя.

— И, чтобы ты знал, — продолжаю я. — Ферику я не стучал. Он уже в курсе был, что мы повздорили немного, так что смотри, кто у тебя в окружении может лить инфу на сторону.

— Да, кто угодно. Хер с ними. Помозгую потом как-нибудь.

А может, он сам? Если, например, боялся, что я действительно выйду из дела и зная, что я собираюсь в Ташкент, мог связаться с Фархадом Шарафовичем и попросить мягко меня наставить на путь истинный… Возможно, но не факт. Ладно, посмотрим…

— Рад, что мы с тобой всё перетёрли, — продолжает Цвет. — Про Ферика не думай, я в тебе и не сомневался, знал, что ты на меня не будешь телегу катить. Давай лучше решим уже, что с Красноярском делать. Там место определено ведь и скоро оборудование приедет, да?

Я киваю. Оборудование действительно едет. Деньги мы отдавали курьеру из Риги, приезжавшему по другим делам.

— И местные пацаны как бы не против, — говорит Цвет. — Они, вот только могут на доляк рассчитывать.

— Давай подумаем, если это нам действительно нужно, можем предложить что-то символическое. Но потом, когда город под себя возьмёшь труднее будет их барыша лишать, врагами на всю жизнь станут. Можем им с конторой разговор устроить, если что?

— Не, — машет он рукой, не будет им доли, мы заходим не для того, чтобы им бабки зарабатывать. И без конторы обойдёмся. А кто не доволен, пусть пи**ует в Стамбул или… куда там, в табакерку что ли?

— В неё, — киваю я, — пусть в неё и пи**ует.

Мы обсуждаем ближайшие шаги и подзываем Лиду для участия в нашем совещании. Миша Бакс уже в Красноярске и всё у нас идёт по плану. Первое время управлять будет Миша, пока натаскает нового управляющего, а потом приедет сюда и будет тащить всю цепочку.

После казино я собираюсь на фабрику, но, прежде чем отправиться, заглядываю в зал ЛФК к Тане, она вроде поговорить со мной хотела.

— Таня, ты где? — громко спрашиваю я входя в один из залов.

— Здесь, — раздаётся из раздевалки. — Заходи сюда.

Голос какой-то странный у неё… Плачет она что ли? Захожу в соседнее помещение, она там. Стоит у окна.

— Ты одна сегодня, без Тони? Привет ещё раз.

— Да, — кивает она и всхлипывает. — Одна.

— Ты чего?

— Прости меня… — говорит Таня и голос у неё срывается.

— Тань, да что случилось? За что прощать-то?

Я подхожу ближе и вижу, что под глазом у неё фингал. Небольшой, можно даже сказать аккуратный, но синий, с жёлтым отливом.

— Игорёк? — угрюмо спрашиваю я.

Она кивает.

— Где он?

— Егор, послушай… — начинает Татьяна.

— Где он? — холодно повторяю я.

— Его нет, правда, его нет больше.

— Ты его выгнала?

— Нет, — трясёт она головой. — Я хотела, но он сам ушёл.

— Ты ключи забрала?

Она мотает головой.

— Блин, ну почему?

— Он в командировку уехал. Во Фрунзе. Приедет где-то через неделю только.

— Меняй замок. Ты поняла?

— Он дверь выбьет, — плачет Таня. — Если замок поменяю, сказал выбьет дверь и в окно меня выкинет.

— Меняй замок! — повторяю я.

— Я хотела тебя попросить… Ты не мог бы с ним поговорить? По-мужски…

Говорил уже, да видно парень не слишком понятливым оказался. Ну, что делать, придётся ещё разок поговорить, надеюсь, на этот раз он всё поймёт.

— Меняй замок. Если будет выбивать дверь, сразу звони мне. Если меня дома не будет, вызывай милицию.

— А как я им объясню, что здесь делаю без прописки?

— Никак, главное, упырю твоему не дать кровушки напиться.

Я выхожу на улицу и решаю пройтись пешком, до фабрики отсюда минут пятнадцать неспешным шагом. Немного проветрив мозги, я прихожу и провожу совещание с директором Ярцевым и замом по сбыту Спицыным. Пока я был в отъезде, пришла недостающая фурнитура, ткань тоже уже имеется, русская джинса «Орбита» будет через день-два, она уже на подходе. Можно начинать, но руководство дрейфит, боится, что Курганова с «Комсомольским прожектором» выведет их на чистую воду.

Мне приходится срочно связываться с Валей Куренковой и просить выполнить мою просьбу как можно скорее, буквально вчера. Ей не хочется решать вопрос впопыхах, но я настаиваю и мне приходится ехать к ней. На директорской «Волге».

— Егор, слушай, — немножко злится она, когда я припираю её к стенке, — ты прямо как бульдог. Если вцепился, оторвать невозможно, точь-в-точь как мой родитель. Я-то думаю, чего он за тебя так держится, так это вы вцепились друг в дружку и не можете выпустить добычу из пасти.

— Валя, прости, но очень надо, правда. И не мне одному, ты совершенно к месту помянула своего папеньку.

— Это ему что ли нужно? — удивляется она.

— Я этого не говорил, — делаю я невинное лицо. — Но его твоя оперативность порадует. Давай уже скорей. Звони на ЭМЗ.

— Вот же, ты мёртвого замучаешь, честное слово. Слушай… я не хочу одалживаться, понимаешь? Там такой гадёныш сидит и быть ему должной мне совсем не светит. Мне его надо уйти потихоньку без шума и пыли. И потом уж я туда хоть сто человек пристроить смогу…

— Блин, Валя! Как говорят итальянцы, ты мне бубенчики ломаешь.

— Что, правда так говорят?

— Они ещё и не так говорят, хуже чем работяги с ЭМЗ.

— А ты откуда знаешь?

— Валентина, не меняй тему. Пристрой мне Курганову! А то вот попрошу Новицкую и скажу ей, что ты даже такую малость не можешь сделать.

Разменивать свою помощь в назначении Вали первым секретарём горкома на эту упёртую правдорубку Курганову жалко, конечно, но эти перепуганные мыши, директор и сбытовик, ничего не будут делать, пока она там шныряет. Может, правда Ирину попросить? Но она не захочет, сто про.

— Слушай! — вдруг восклицает Валя и надолго замолкает.

— Валя, я тебя слушаю, ау, ты где? Возвращайся на землю!

— А давай…

— Ну?

— А давай мы её в Высшую школу комсомола отправим при ЦК ВЛКСМ. Там из-за Олимпиады сдвинули вступительные. Обком меня долбит, чтобы я человека предложила, а я это дело профукала, честно говоря. Там нужно будет направление оформить от обкома, но они сами же заинтересованы. Снежинский как раз этим занимается.

Я кашляю…

— Что?

— Может выйдет, а может и нет. Снежинский вроде как интерес проявляет к этой девице. А вообще мудак он, так что если подумает, что за этим я стою, может из принципа упереться.

— Ну, гадать не будем, давай пробовать. Если упрётся, у меня есть рычаг, как на него надавить.

— Серьёзно? И ты молчала? Давай этим рычагом раздавим его, как таракана.

— Нет, мой юный друг, тогда мы из него уже не сможем извлекать пользу, — назидательно отвечает Валя и поднимает указательный палец.

— И вреда, в то же время, не будет.

— Так, давай, действуй, а не фантазируй. Надо ещё чтобы абитуриентка твоя не отказалась.

И я начинаю действовать. Звоню к себе в комитет и прошу Галю Алёшину вызвать Курганову, а сам выбегаю из райкома, впрыгиваю в машину и мчусь на фабрику. Влетаю в комитет и вижу нервничающую Настю Курганову.

— Ты чего, Настя? — спрашиваю я. — У тебя всё нормально?

— Не знаю, тебе виднее, — пожимает она плечами. — Я ведь всё поняла, ошибки учла на будущее. То, что Снежинский тут…

— Насть, — округляю я глаза. — Ты чего? Я тебя не для того, чтобы песочить и прорабатывать позвал. Я ведь сразу тебе сказал, ты молодец, настоящая неравнодушная комсомолка. То, что тут Снежинский буробит, это другая история, и к тебе она не имеет отношения. В общем, расслабься, а то у меня такое чувство, будто ты наказания ждёшь.

— Ну, а за что меня хвалить? Тень навела на родное предприятие, опозорила коллектив. Знаешь, как я сама себя ругаю за это…

— Так, что за ерунда! Не ошибается только тот, кто ничего не делает. А ты молодец. И вообще, привет, между прочим.

— Привет, — растерянно отвечает она.

— Короче, вот почему я тебя позвал. У тебя же высшего образования нет?

— Нет, — смущённо отвечает Настя и заливается краской. — Я на заочное собираюсь поступать…

— Послушай, я сейчас разговаривал с Куренковой и она хочет предложить твою кандидатуру обкому для направления в Высшую комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ. Представляешь? Это ведь огромная честь и для тебя, и для нашей фабрики. Я тобой горжусь, честное слово!

— Что? — недоумённо хлопает она глазами.

— Но там, — не даю я ей возможности опомниться, — нужно сдать вступительные экзамены. Они несложные, вроде русский, литература и иняз. Всё устно. Ну, что?

— А когда?

— В ближайшие дни, чуть ли не завтра. Там вступительные скоро начнутся, надо ехать.

— Так я подготовиться не успею…

— Успеешь! — убеждаю её я. — Ещё как успеешь. Ну, так как? Просто скажи «да» и всё. Ну?

— Не знаю…

— Блин, ты что! Это ведь такой шанс! Не поступишь — не беда, вернёшься обратно. Но об этом даже не думай, я не сомневаюсь, у тебя получится!

— Настя, ты что, ещё думаешь? — подключается мой заместитель в должности второго секретаря Галя Алёшина. — Соглашайся, такой шанс раз в жизни представляется.

И Настя соглашается, а я едва сдерживаюсь, чтобы её не расцеловать. Звонит Куренкова и разговаривает с совершенно обалдевшей от свалившегося на неё нежданного счастья Кургановой. Ехать надо послезавтра, два с половиной дня на поезде, заодно можно и русский с литературой подучить.

— За два дня? — в ужасе спрашивает Настя. — Я же два года, как школу закончила.

— Не страшно, это, как на велосипеде ездить. Один раз научился и всю жизнь помнишь.

Выдохнув, иду к директору и даю команду готовиться к запуску джинсов через два дня. Швеи, участвующие в проекте проинструктированы, все они возрастные, суровые и жаждущие увеличения заработка.

Разобравшись с этими вопросами, звоню Большаку напомнить об организации охоты и посещения старца. Пока ехали из аэропорта мы об этом поговорили, но я не сказал, что это уже очень скоро надо будет. Он меня выслушивает, обещает заняться и просит зайти, потому что хочет о чём-то рассказать. Я обещаю зайти после встречи с Куренковым и сразу отправляюсь на эту самую встречу.

Уфф… одни сходки, одни стрелки, одни разговоры… Беру директорскую машину и еду в кафе. Роман уже трескает мороженое и пьёт коньяк, дожидаясь меня. Вечер, имеет право расслабиться.

Народ подтягивается, становится гораздо более шумно, чем днём и, соответственно, более весело. Звякают ложечки о металлические вазочки, раздаются возбуждённые голоса, из динамиков льются сладкие мелодии «Аббы» и «Бони М».

Юноши распушают хвосты, пытаясь произвести впечатление на девушек, а девушки стреляют глазками и пьяненько похохатывают. Воздух искрит от редко и трудно реализуемой чувственности под гнётом общественной морали.

Но всё же жизнь советской молодёжи течёт весело, хоть и более целомудренно, чем в будущем, во времена моей дочери, например, но зато более душевно. Это уж точно.

Перед Куренковым на столе лежит конверт. Я сажусь за столик напротив и протягиваю руку для рукопожатия.

— Ну, здорово, Егор всесоюзного значения.

— Вы что, Роман Александрович! Всесоюзного значения у нас только пенсионеры могут быть, ну и здравницы ещё.

— И вот ещё некоторые Егоры. Тебе письмо от Злобина, кстати.

— Ого, тайная переписка? — оживляюсь я.

— Что там? — спрашивает он, протягивая мне конверт. — Показывай.

— Не, страшно открывать, — улыбаюсь я. — Не буду пока.

— Открывай давай, — настаивает Куренков.

— Давайте, я вам лучше расскажу о поездке.

Я рассказываю об узбекской части своего турне. Обхожу стороной оружие, и отношения с Айгюль. Про оружие не знаю, говорить или нет. С одной стороны, лучше не надо, а с другой он может сам об этом узнать, и тогда будет неловко и почти невозможно объяснить, как так произошло.

— Смотри-ка, у себя в усадьбе разместил, большое уважение. За что?

— Возможно, за смелость, отвагу, искренность и позитив. Я, мне кажется харизматичный молодой человек.

— Не знаю такого слова. Давай теперь про Москву расскажи. Чего звали тебя, о чём разговор был?

— На самом деле, я и сам не понимаю, зачем меня звали, потому что разговор был очень неконкретный. О будущем, о возможности масштабирования… э-э-э… то есть о расширении бизнеса в сторону столицы.

— Это какого, игрового что ли?

— Да, именно. Ну, а что, потенциал в этом плане у нас хороший, можно попробовать, только нужно иметь в виду, что там конкуренция будет, могут возникнуть осложнения. Да и Цвету, братану моему, может это дело не понравиться.

Потом я рассказываю про фабричные дела и про Валентину, и про Снежинского.

— Можете вы его прищучить как-нибудь, говнюка этого?

— Может и сможем, посмотрим.

— А ещё надо Курганову подстраховать, а то вдруг она не поступит. Она уже два года назад школу закончила, а в ВУЗе конкурс четыре человека на место. Если провалится, обратно приедет и все усилия пойдут прахом.

— Ладно, подумаю, что можно сделать, — обещает Куренков. — Ты мне всё рассказал?

— Ну, вроде всё самое важное, — пожимаю я плечами.

— Давай, теперь неважное.

Я качаю головой и улыбаюсь. Тянусь к конверту и вскрываю его. Собственно, я уже догадываюсь, что там такое. Да, именно оно. Это фотография, вернее, даже три одинаковых фотографии, на которых я стою в центре неплохой такой компании — Леонид Ильич, Георгий Леонидович и генерал Скударнов.

Раз письмо передано через него, Куренков наверняка уже видел его содержимое, так что, таить его смысла нет. Я внимательно изучаю фото. На мой неискушённый взгляд, сделано оно идеально, причём безо всяких фотошопов и прочих умных штук. Всё ручками. Безукоризненная работа, комар носу не подточит.

— Это что? — спрашивает Роман, и я протягиваю ему карточку.

Он внимательно и без эмоций рассматривает её, потом поднимает глаза на меня и снова опускает на фотографию. Так несколько раз.

— Это что? — снова спрашивает он.

— Мой пропуск в тайники человеческих душ, ключ к запертым дверям, в том числе дверям темниц и знак отличия. Главный среди равных. Это всё шутки, сами понимаете, но вещь в хозяйстве крайне полезная.

Он хмыкает и отдаёт фотку мне.

— Ну, ты и жук, Брагин, — усмехается он. — Жучара просто.

На том мы и расстаёмся, поговорив перед прощанием о Цвете и грядущем покорении Красноярска, вероятном отъезде Киргиза и о перспективах, в том числе, швейных.

Выйдя из кафе, я иду к Платонычу. Идти до него целых пять минут. Прохожу мимо горисполкома, фундамент которого не так давно был отделан здоровенными кусками красного гранита. Монументально и на века, до сих пор… ну, то есть до моего времени всё так же.

Большак открывает дверь и предлагает мне войти. По обыкновению, мы идём на кухню, и он начинает варить кофе.

— Ну что, Юрий Платонович, хотите посмотреть кое-что очень прикольное и полезное?

— Конечно, хочу, Егор. Но сначала должен сказать, почему я, собственно, тебя позвал.

— Есть, что обсудить?

— Да, точно. Я знаю через кого уходит информация о наших алкогольных делах…

22. А где Андрюха?

Ого! А Платоныч время зря не терял, как я погляжу.

— И через кого уходит наша информация? — спрашиваю я.

Собственно, выбор невелик — наш технолог Казанцева, Док, но он, вообще-то, недавно появился на горизонте, мастера и работники, охранники, можно было бы ещё подумать на Игорёшу из торга, но он доступа к инфе вроде не имеет… Всё. Ну, мы с Платонычем и Куренков не в счёт. Может, кто-то из его замов что-то сумел пронюхать… Не знаю, в общем.

Дядя Юра наливает в чашки кофе и ставит на стол. Свой знаменитый, ароматный и вкусный кофе. Я делаю глоточек, прекрасно, с пенкой, как настоящий итальянский… Итак…

— Итак? — нарушаю я паузу. — Кто же это?

— А ты сам как думаешь? — спрашивает он, глядя из-под бровей.

— Что, неужели я?

— Нет, — качает он головой.

— Кто же тогда? Ну, не тяни, дядя Юра, что за манера шоуменская? Говори уже, пожалуйста.

— Ладно. Казанцева Ольга Фёдоровна, наш технолог.

— Точно?

— Боюсь, что да, — разводит он руками.

— Как выяснил?

— Пришлось потратить время на это исследование. Я всем своим подозреваемым выдавал разную информацию. Вернее, информацию одну, что буду передавать крупную сумму в счёт оплаты сырья. Называл разные даты и разное время. И когда сказал Ольге, появился Суходоев.

— Блин, надо было с Куренковым это дело скоординировать.

— Да ладно, своими силами всегда лучше. Сделал такой простенький домашний эксперимент, короче.

— Ну, ты молодец, дядя Юра. И что этот Суходоев?

— Да, ничего, собственно. Я сделал вид, что не увидел его. Это в сквере было за областной библиотекой. Я пришёл сел на скамейку и посидел с полчасика. Он неподалёку крутился, хотел видать накрыть при передаче.

— А он что, один был?

— В том-то и дело, что один. Может, конечно, где-нибудь в кустах бригада ждала, не знаю.

— Это вряд ли, — качаю я головой. — Этот хорёк хотел нас на гоп-стоп буквально взять и выдоить досуха. Если бы он действовал в рамках закона, там бы был ОБХСС, а не одинокий техасский рейнджер Чак Суходоев-Норрис. А ты Ольге намекнул уже, что вычислил её?

— Про рейнджера не понял, а Ольге сказал, что перенесли сделку на некоторое время и всё.

— Дядя Юра, ну ты просто красавчик, молодец. Мы теперь этого Суходоева на кол посадим и будет он у нас ручной и сговорчивый, просто шёлковый после этой процедуры.

— Ручной хорёк? — смеётся Большак. — Мне нравится такая идея.

— Мне тоже.

Мы ещё немного говорим про хорька и про Ольгу, соглашаясь, что это очень странный альянс и вообще странно, что она пошла против нас, не иначе, как у Суходоева на неё какой-то компромат имеется.

— Да, кстати, — меняет тему Большак, — поздравляю, тебя зачислили на первый курс, так что ты теперь студент и будущий дипломированный негоциант. Зайди там в деканат и узнай, что к чему, когда зачётку получать, когда занятия. Там же должны быть какие-то установочные пары. В общем, это всё ты сам, пожалуйста, выясни.

— Ладно, спасибо. Нам ещё до получения зачёток предстоит таёжная экспедиция к старцу Пафнутию.

— К Матвею, что ли? — хмыкает Большак.

— Да, к нему и ещё поездка в Новосиб. У нас же целая секретная операция намечается.

— А ты не хочешь привлечь гэбэшника нашего? — спрашивает он. — Дело-то вроде как серьёзное.

— Куренкова что ли? Нет не хочу. Это будет только наш с тобой козырь и делиться мы ни с кем не станем. Тем более, что срок действия этого козыря очень ограничен, извини за цинизм. До смерти милого моему сердцу Леонида Ильича остаётся два года с хвостиком. А потом полетят кубарем с гор его зятья и близкие друзья. Вот, зацени.

Я достаю из конверта фотографию и протягиваю ему.

— Ого? Это что фотомонтаж?

— Как можно, дядя Юра! Оскорблён твоим неверием. Разве ты не видишь? Вот я, вот генсек с сыном, а это Скударнов. Всё честь по чести.

Большак смеётся:

— Ну, ты даёшь, Егор! Как ты только это провернул? Будешь ещё кофе?

— Буду, дядя Юра, такого кофе даже в будущем днём с огнём не сыщешь.

— В будущем, — качает он головой. — Боюсь я твоего будущего, какое-то оно беспросветное.

— Ну да, есть такое. Вот ради того, чтобы просветы появились мы с тобой и вкалываем, не ради же яхт и дворцов, правда? За державу обидно, как говорил Верещагин. Будут битвы и будем мы в них биться не на жизнь, а на смерть. То, что сейчас — это цветочки, нежные и ароматные, а гроздья гнева и другие ядовитые ягоды и фрукты все впереди.

— Хорош стращать.

— Я и не стращаю, просто хочу чтобы ты знал, что нас ждёт большая битва, а мы с тобой придумываем и готовим план этой битвы. У нас есть кое-какие знания, не исчерпывающие, но всё же. У других и этого нет. И к этим знаниям нам нужны ресурсы. И мы их добудем! Я знаю.

Мы ещё с полчаса беседуем, обсуждаем подробности предстоящих дел, и потом я ухожу домой, а у подъезда меня опять поджидают. Пора общественную приёмную открывать. Юля Бондаренко, ну надо же.

Загорелая, подросшая, похорошевшая, с шелушащимся носиком и редкими веснушками на скулах, в лёгком голубеньком сарафанчике, с вьющимися волосами, остренькими плечиками и локотками, в сандаликах с узенькими ремешками. Просто конфетка. Глядя на неё, я испытываю чувство глубокого эстетического удовлетворения.

— Юлия, вы ли это? И не меня ли ожидаете?

Она встаёт с лавочки и улыбается так, что на щеках появляются милые ямочки. Ох, Юлечка, посмотрю я на тебя лет через пяток. Разобьёшь ты кучу крепких мужских сердец, по-любому разобьёшь. Надеюсь, Андрюхино одно и уцелеет.

— Привет, Егор, тебя, конечно. Кого же мне ещё ждать у твоего подъезда?

— Что же, логично, — улыбаюсь я в ответ. — Ну, и где же ты пропадала всё это время? И где получила такой очаровательный шоколадный оттенок? Я имею в виду твою кожу.

— В Адлер с родителями летала.

— И как там, в далёком Адлере? Плещутся волны и плодоносят черешни?

— Конечно, как ты догадался?

Я хмыкаю.

— Ну рассказывай, Адлерская фея, что привело тебя на эту облупившуюся от времени скамью?

Она становится серьёзной.

— Я, вообще-то, пришла про Андрея узнать. Слышала, что у него куча неприятностей, да?

— Можно так сказать. К сожалению неприятности имеются.

— А где он сейчас?

— В Берёзовском, в детском доме. Но это временно, до постановления суда, а потом будут уже решать, куда его дальше направлять.

— А можно его навестить?

— Вообще, это не детдом, а прям тюрьма какая-то. Навещать нельзя. Но мы с пацанами ездим раз в неделю, нас пускают. Приходится тренировки проводить для всей толпы, но зато, можем с ним видеться. В следующий раз в понедельник или вторник поедем…

— А можно мне с вами?

— Можно, конечно. Думаю, он с ума от счастья сойдёт, если ты к нему заявишься, а все прочие пацанчики умрут на месте от зависти.

Она краснеет. О, юность, как ты хороша.

И жизнь хороша, и жить хорошо. А хорошо жить ещё лучше…

И в этот момент я поворачиваю голову, и жить становится не только лучше, но и намного интереснее… Из-за угла выруливает Рыбкина с батоном, торчащим из синей болоньевой сумки-шоппера у неё на плече. Это однозначно прогресс. Она уже выходит из дома да ещё и за едой. Прогресс двойной.

Увидев нас, она чуть замедляет шаг и немного краснеет. Кажется, если бы был хотя бы мизерный шанс на то, что мы её не заметили, она развернулась бы и снова скрылась за углом. Но тут, как говорится, без шансов. Мы не просто видим, но и машем руками, приветствуя её.

— Привет! — восклицает Юлька.

Наташка, чуть смущаясь кивает, что-то тихо говорит и идёт вдоль дома, не подходя к нам. Проходит мимо моего подъезда и, опустив голову шпарит дальше.

— Чего это она? — тихонько спрашивает Юлька.

— Да… не до нас ей сейчас. Погоди…

Я в два шага догоняю Рыбкину и касаюсь её плеча.

— Наташ, погоди, ты как?

Она останавливается, но не поворачивает головы и начинает дышать чуть чаще, такое чувство, будто её что-то переполняет, но она из последних сил сдерживается.

— Молодец, что вышла из дому. А вы же в деревню собирались с отцом…

Тут она держаться уже не может и выдыхает:

— Иди к своей Бондаренке.

Что?! Тут и я начинаю переполняться и сдерживаться, чтобы не сказать чего лишнего. Девочка пришла узнать о Трыне, с которым, как всем известно, у них взаимная симпатия, а тут хрень такая. Блин, сама-то она притащила мажорчика какого-то к себе домой и злится, что я с Бондаренко болтаю? Нет, сколько бы тебе не было лет, хоть пятьдесят, хоть сто пятьдесят, а понять, что в голове у бабы, да ещё и подростка никакой мудрости не хватит.

— Всё нормально? — спрашивает Юля с тревогой поглядывая в сторону Рыбкиной, когда я возвращаюсь.

— Да, всё хорошо, она…

Блин, даже и не знаю, что сказать…

— У неё, в общем, с родственником проблемы. Короче… Не заморачивайся, всё хорошо будет. Ладно, Юль, я тебе позвоню, когда мы соберёмся ехать, гуд?

Мы прощаемся, и я иду домой. План простой — прогулка с собакой, ужин, диван, сон. Но если даже такой простой план я не в силах осуществить, что будет с гораздо более сложными? Звонок телефона заставляет меня отклониться от выполнения вечерней программы. И всего-то нужно не поднимать трубку, и я её даже не поднимаю. Но это делает мама.

— Егор, это тебя, — говорит она. — Девушка какая-то.

— Алло.

И что же это ещё за девушка, интересно даже.

— Егор Андреевич, добрый вечер. Это вас секретарь начальника областного УВД беспокоит.

Во как.

— А, Лариса Дружкина, — вспоминаю я её имя. — Привет.

— Егор Андреевич, — не реагирует она на моё приветствие. — Будьте добры завтра в девять утра явиться к Глебу Антоновичу. Он приглашает вас для беседы.

Для беседы… Хм… И о чём это он беседовать со мной желает?

— Ларис, ты почему допоздна на работе торчишь? Тебе, хотя бы, сверхурочные выплачивают?

— Вы всё поняли, Егор Андреевич?

— Поняли, конечно, но я тебе так скажу, приду только для того, чтобы тебя увидеть. В девять?

— Да, в девять. Не опаздывайте. До свидания.

— Свидания? — спрашиваю я, но она вместо ответа отключается.

Не забыть ей что-нибудь приятное принести завтра. Ладно… Что ему нужно опять? Надо Баранову позвонить. Звоню.

— Алло, — недовольно и даже неприязненно отвечает он.

— Вилен Терентьевич, здорово. Я тебя от дижестива что ли оторвал?

— От чего?

— Бухаешь, спрашиваю?

— А, Егор, ты? — настороженно интересуется он.

— Я. Как дела?

— Вообще или на производстве?

— И там, и там.

— Да, нормально, роем помаленьку.

— Есть что интересное? — уточняю я.

— Есть. Пока не до конца дело сделано, но тут быстро всё крутится. Край непуганых идиотов, короче.

— Ну, и хорошо. Шеф доволен?

— Он-то, как раз, не слишком доволен, — хмыкает Баранов. — Для него информации немного и в той части дело затянется, судя по всему.

— Ну ладно, давай, может как-то пересечёмся, посмотрим предварительные материалы?

— Можно, но я завтра со своей на турбазу уезжаю до конца выходных, так что, если можно, давай в начале недели.

— Ну, лады, давай так. Хорошей поездки тогда.

Утром иду к Печёнкину.

— Привет, Лариса Дружкина. Ждёшь меня? — спрашиваю, входя в приёмную.

Посетителей на удивление нет. Я кладу перед ней коробку польского «Птичьего молока» из импортных запасов.

— Ты почему такой наглый, Брагин? — сердито спрашивает она.

— А ты почему такая сердитая? Красивая и сердитая — это не самая лучшая комбинация. Подумай.

— Ты чего цепляешься ко мне? Иди давай, шеф ждёт. И конфеты свои убирай отсюда, ему неси.

Смешно, я даже ржу немножко. Надо попробовать ему как-нибудь конфетки подарить.

— Шефу твоему сладкое вредно, — говорю я. — Чего он там, злой или добрый сегодня?

— Он всегда одинаковый, — отвечает она убирая конфеты в ящик стола. — Иди, не стой.

Иду, чего уж делать.

— А, Егорка, в жопе помидорка, — приветствует меня Печёнкин. — Проходи присаживайся… пока. А сесть завсегда успеешь, да же?

— Поэтическое настроение? — улыбаюсь я. — Поэт в России больше, чем поэт, как известно. Ну, чем порадуете?

— Порадовать мне тебя, сынуля, и нечем, — ухмыляется генерал. — Наоборот, опасаюсь, как бы ты не расстроился. А то расстроишься и как тебя утешать тогда? Дубиной по хребту?

— Ну, а чего звали, если радовать не планировали? Заскучали?

— Заскучаешь с вами, как же, — качает он головой и во взгляде появляются злые огоньки. Короче, комитетчики твои меня никак в покое оставить не могут. Людей моих сношают во все дыры, сечёшь? Дело пахнет…

— Мужеложеством?

— Остряк. Межведомственными разбирательствами, от которых мирным людям, типа тебя будет хреново, вот чем пахнет. Считай, это моё последнее китайское предупреждение. Хотя, какое там предупреждение? Считай лучше, что ты одной ногой своей уже в СИЗО, а то и двумя.

— Значит, не оставляют в покое комитетчики? Так ты чего удивляешься, Глеб Антоныч? Ты же сам под них роешь. Думаешь, такой умный, что никто ничего не знает, один ты при козырях?

— Ты мне «потыкай» ещё, щенок! — мгновенно заводится он. — Я тебе быстро задний проход прочищу! Охренел ты, я смотрю, от безнаказанности и вседозволенности! Но это мы быстро прекратим.

— Удивляюсь я такой близорукости. Или прав был Морис Дрюон, когда говорил, что генеральская фуражка деформирует голову? Ему дружбу предлагают и взаимовыручку, а он сидит и всех облаивает, точно шавка какая. И нахера мне тебя в Москву тащить, если ты кормящую руку кусаешь? Куда мне такие союзнички? Ни в пи*ду, ни в красную армию. Я тебя лучше в мухосранск какой-нибудь сошлю, будешь там единственным генералом, окружённым вечным почётом, обожанием и непроходимыми снегами.

Печёнкин, хватая воздух ртом, зеленеет, багровеет и чернеет одновременно.

— Да я, да ты, да она!

О, люди, придумайте уже себе что-нибудь более содержательное, чем эти пустые угрозы.

— А я не с пустыми руками, товарищ генерал от инфантерии, — усмехаюсь я. Генерал, тобе пакет, как говориться.

Я протягиваю Печёнкину большой бумажный конверт.

— Что это? Взятка?

— Какая взятка! Пакет, я же говорю. Из реввоенсовета.

Он берёт конверт в руки и ощупывает. Потом разрывает и достаёт деревянную рамочку со вставленной в неё фотографией. Рамку я из дома прихватил, вытащив из неё нашу семейную фотку, ну, и вставил свой «фотошоп».

Печёнкин тупо смотрит на фото, не отрываясь, очень внимательно.

— Подарок вот решил вам сделать, — улыбаюсь я. — А то чувствую, жить вы без меня не можете. А так, соскучитесь, а я вот он прямо у вас на столе стою. Можете со мной даже разговаривать. И с Леонидом Ильичом тоже.

— Это чё за херня? — спрашивает генерал, действительно устанавливая рамку на стол. — А?

— Фотография на память. Память ведь у вас короткая, в отличие от моих рук. Вот и напоминайте себе время от времени, кто есть ху, как выражается товарищ Горбачёв, возвращаясь с Фароса.

— Ты чё несёшь, Брагин? С какого Фароса?

— С крымского, но это совсем неважно. Важно другое, хотите ли вы стать частью моей команды, или хотите со мной воевать. Скоро год пройдёт, я вам год сроку дал, помните? Для чего? Чтобы вы определились. Не потому что в противном случае я типа сяду по сфабрикованному делу. Сами же понимаете, что это всё полная хрень, если кто и сядет, то точно не я. Вот и определяйтесь уже скорее, за советскую вы власть или против. Зачем пыжиться и ссориться, если можно сидеть в Москве, утопать в роскоши, любви шикарных девок и чувстве собственной важности, будучи частью большой команды? Но, с другой стороны, можно продолжать ломать дрова, чванливо считать себя пупом вселенной и продолжать возглавлять провинциальное УВД, уворовывая по мелочи и просаживая всё в казино в компании с «Араратом».

Он молчит, выкатив глаза, как варёный рак.

— Ладно, если вопросов больше нет, я пойду, пожалуй. Понимаю, у вас связи, друзья, родственники. Поддержка. Охеренная, надо отметить, поддержка, раз вас не выпнули к херам, а, как-никак, целую область дали. Да вот только это потолок, а я предлагаю большее. Я всё сказал, короче. Будьте здоровы, живите богато, а мы уезжаем до дома, до хаты.

Я встаю и иду на выход, а он всё ещё не говорит ни слова, провожая мутными выпученными глазами. И только, когда я дохожу до двери, пройдя через весь его ангароподобный кабинет, он спрашивает:

— Какой команды? Чьей?

— Моей, ёпта, — бросаю я через плечо и выхожу в приёмную.

— Ларчик, — подмигиваю секретарше, — ты бы коньячку шефу занесла, ему надо, мне кажется.

— Это он сам себе подаёт, — фыркает она. — А ты что, правда такой бесстрашный или передо мной выпендриваешься?

— Когда тебя вижу, сразу героем становлюсь, — улыбаюсь я, — и на подвиги тянет. Ты на выходных чем занимаешься? Может…

— Не может, — отрезает она, но теперь в её видимой стервозной неприступности появляется оттенок кокетства. — Я уезжаю в дом отдыха. С мамой.

Спасибо за пояснение.

— А этот, — понижаю я голос и киваю в сторону кабинета, — не пристаёт к тебе?

— Он мой дальний родственник, — тоже шёпотом отвечает она.

Наивный ребёнок, ты не знаешь родственников, особенно дальних.

— Ну, тогда запиши мне свой номер телефона. У тебя же есть, правда?

Выходные я провожу в горизонтали, в кои-то веки. В воскресенье звонит Скачков, сообщая о своей вылазке на стихийный авторынок и о том, что пока ничего подходящего не нашёл. Мы договариваемся завтра ехать к Трыне. И всё. Я отсыпаюсь. Сплю, как сурок и медведь вместе взятые. И все, наверное тоже отсыпаются.

Лишь к вечеру я чувствую себя поднабравшимся силёнок. И они мне пригодятся в ближайшее время, я знаю.

— Ну, ты как, отоспался, соня? — спрашивает мама, подходя к дивану. — Ночью-то что делать будешь?

— Спать, — улыбаюсь я. — Что же ещё можно по ночам делать?

— А вот не надо режим нарушать и на работу бегать, пока доктор не разрешит. Иди поешь, я там биточков наделала.

— Паровых опять?

— Ну, конечно, ты же знаешь, папе нужно соблюдать диету. Чем тебе паровые не нравятся? Они ещё вкуснее жареных.

Папа сидит в кресле и досматривает кинопутешествие по Андам, с комментариями незабвенного Юрия Сенкевича.

— Андрюш, иди тоже поешь, — говорит ему мама, — а то сейчас кино начнётся, не дозовёшься тебя потом.

— Какое кино? — спрашиваю я.

— «По следам Карабаира», — отвечает отец. — Про милицию на Кавказе вроде. После революции.

Ну что же, посмотрим про милицию, раз такое дело… Я встаю и иду на кухню, но не дохожу до биточков, потому что в этот момент звонит телефон. Резко, тревожно и часто, явно межгород.

Это Скударнов. Сообщает, что они с Жорой прилетают послезавтра. И, как я и предлагал, в Новосибирск. Хорошо, хоть не сегодня… Мог бы чуть раньше предупредить, вообще-то.

— Ты как там, готов? Не слишком мы на тебя насели? Если что-то не получается, ты скажи, мы переиграем, без проблем.

— Что вы, Даниил Григорьевич. Жду вас с нетерпением и распростёртыми объятиями. Всё готово. У меня всё схвачено, не беспокойтесь. Конфиденциально, чётко, слаженно. Посмотрите на что я гожусь в деле.

— Да, я уж тебя и так раскусил, — посмеивается он. — Молодой ты, да ранний. Вот в такие руки не страшно страну передавать. Если мы настолько самостоятельную и правильную молодёжь воспитали, значит наш путь самый верный, я так думаю.

Ну, за всемирную революцию и торжество коммунизма, товарищи!

— Не перехвалите, — улыбаюсь я. — А то вдруг ни кабана, ни медведя не встретим.

— Не встретим и не надо, значит. Я в тебе не сомневаюсь, Егор, и Жору тоже настраиваю.

— А он, значит, сомневается?

— Ну, он же тебя не знает, да и возраст смущает немного. Но, как говорится, молодым везде у нас дорога. Если что пойдёт не так, всё на месте решить можно. С его-то возможностями. Ты же понял, кто он такой?

Кем бы он ни был, хоть своим отцом, в глухой тайге на имени далеко не уедешь.

— Понял, Даниил Григорьевич.

— Ну и молодец. И что виду не подал тоже молодец. Он всё это чинопочитание и подхалимаж жуть как не любит. Поэтому и маячить лишний раз не хочет.

— Всё хорошо будет, не сомневайтесь.

Мы прощаемся.

— Кто это тебе всё по межгороду названивает? — интересуется мама.

— Да, приедут из Москвы товарищи, нужно будет им организовать тут всё… — неопределённо отвечаю я и тут же набираю номер Платоныча.

Сообщив Большаку о приезде гостей, быстро ужинаю и иду гулять с Раджом. А после ноги сами несут, ясно куда. К Рыбкиным.

Дядя Гена в столь поздний час, что называется, ни в одном глазу, выглядит отдохнувшим и даже свежим.

— А, Егорка, проходи, я как раз кино смотрю про ментов.

— В деревню не поехали что ли? — спрашиваю я.

— Поехали, но только на выходные. Отгулы не дали. Сначала пообещали, а потом — хрен. Вот такое начальство понимаешь ли.

— Дочь как?

— Нормально. В платье твоём поехала, кстати. Воображает, коза. Там осталась, завтра утром вернётся. Свояк повезёт в город огурцы на овощебазу и её подхватит. А чё, ей там хорошо, воздух, речка. Чё ещё надо? Говорю, побудь ещё неделю. Нет, отвечает, надо собираться уже, в университет ехать. Общагу получать, отрабатывать там, ну, и всё вот это… Так что скоро умотает.

— Ясно. Приедет когда, скажи, что мы завтра к Андрюхе собираемся.

— Лады, скажу. Во сколько?

— Часов в двенадцать от Дворца. И вот ещё что, дядь Ген…

— Чего? — настораживается он.

— Дело есть…

— Хрен сварился, будешь есть?

— Мне паспорт нужен, — говорю я, не обращая внимания на прибаутки.

— Потерял что ли?

— Нет, чужой. Бомжа какого-нибудь, лучше всего такого, которого уже и в живых нету.

— Во как, — делается серьёзным Рыбкин. — Так-то поискать можно, но это… недёшево.

— Ну, как недёшево? Сколько?

— Тыща, — не задумываясь отвечает он.

— Дядя Гена, — говорю я с укоризной в голосе. — Предлагаю пять сотен и то по большой дружбе.

— Торгаш, — кривится он. — Прирождённый. Не зря ты в коммерческий учиться пошёл. Мне мать-то твоя сказала.

— Так что?

— Приноси завтра бабки. Шестьсот, понял?

— И кто здесь торгаш?

К двенадцати прихожу во Дворец пионеров. Пацаны уже там и Юля Бондаренко тоже. Скачков беседует с двумя хмурыми мужиками лет тридцати.

— О, вот и он! — восклицает тренер, увидев меня. — Егор, подойди. Вот смотри кандидаты на должность моих помощников по воспитательной части.

— Товарищи офицеры, — говорю я, — категорически приветствую.

Мы пожимаем руки.

— Зырянов.

— Круглов.

— Брагин. Сейчас времени на разговоры нет, нам ехать надо и потом меня пару дней не будет. Давайте в конце недели спокойно поговорим. С Виталием Тимуровичем договаривайтесь по времени на пятницу-субботу, и я подойду. Всё обсудим, на всё ответим, всё проясним. Лады?

Им деваться некуда, они соглашаются, но смотрят на меня с сомнением, мол шкет какой-то тут ещё командовать будет. Это ничего, это мы разберёмся. Потом.

Грузимся в Пазик и едем. В детдоме идём сразу в спортзал, пацаны уже ждут. Форма, конечно, у них никакущая — трикушки и майки, да и босиком все. Ну да ладно, не это главное конечно, можно обойтись на первых порах.

Все здесь, но только Трыню я не вижу.

— А где Андрюха? — спрашиваю я у Атрёма Ипатова, местного воспитателя.

— Так это… — мнётся он. — Переводят его…

— Куда?

— Ну, я-то не знаю…

— Как это, не знаешь?

— Ну, не положено…

— Бля, чё ты нукаешь! — взрывается Скачков. — Сейчас он где?

— Ну… здесь пока ещё…

— Веди его сюда! — требует тренер, пока все наши стоят и ошарашенно хлопают глазами.

— Так это… нельзя сказали…

— Чего?!

— Подождите, Виталий Тимурович, — снова вступаю я и, взяв Ипатова под руку, вывожу из зала.

— Артём, — говорю я и достаю из кармана полтос. — Как друга прошу, приведи. Или меня к нему.

— Егор, правда нельзя.

— Очень надо, Артём. Очень…

— Нет, ты не понимаешь…

Я запихиваю полтинник ему в карман рубашки и повторяю:

— Очень надо, Артём…

Он достаёт из кармана пятидесятирублёвку и пытается вернуть мне.

— Ты не понимаешь, Егор. Причём здесь деньги? Я что, по-твоему, совсем чмо что ли? Мне Грабовская башку оторвёт. Сказала, нельзя и точка.

— Это ты не понимаешь. Он как брат мне. Я знаю, что ты не из-за денег, просто мне тебе больше нечего предложить.

— Да не надо мне ничего, в самом деле. Забери ты бабки свои!

23. Погоня, погоня в горячей крови

— Артём! — качаю я головой. — Я твоим должником буду. Ты понял? Это не просто слова!

— Ну, Егор, не могу я, пойми.

— Давай, Артём, ты сможешь. Скажи, что ты хочешь? Чем тебе помочь? Всё решим, только Трыню приведи. Ну, ты сам пойми, он же пацан ещё, один, брошенный, в неизвестности, только здесь осваиваться начал, а его опять перебрасывают куда-то, как вещь ненужную. Надо, чтобы он знал, что не одинок, что мы его не бросим, что поможем. Надо его поддержать. Ну, ты себя на его место поставь.

— Блин! Егор! Ладно… Иди в зал. Я попробую. Не обещаю, понял?

Тренировка не ладится. Скачков вздёрнут, все наши вздёрнуты, местные понять не могут в чём дело. Блин!

Проходит минут пятнадцать и в зал входят Артём и Трыня.

Андрюха сразу подходит ко мне и мы обнимаемся. Выглядит он не очень, но держится. Все наши сразу нас обступают. Детдомовские тоже кучкуются рядом, пытаются сообразить, что к чему.

— Артамон, брат, спасибо, — киваю я.

— Если меня уволят, будешь сам трудоустраивать, понял? — хмуро отвечает он.

— Андрюх, куда?

— Не знаю точно, — со вздохом отвечает он, — в приёмник какой-то… Сегодня утром суд прошёл. Батю прав лишили. Блин, нахрена такой закон вообще? Лучше бы всё было, как было, спокойно бы доучился и всё.

— А зачем в приёмник? Ты же не беглец какой-то…

— Да откуда я-то… — начинает он и замолкает, потому что замечает Юльку.

— Привет, — смущённо говорит она.

— Чё за баба? Чё за баба? — проносится шепоток по толпе детдомовских.

Трыня краснеет, как помидор и делается скованным, будто кол проглотил.

— Привет, — выдавливает он.

— Не переживай, — продолжает она. — Даже если тебя куда-нибудь далеко отошлют, мы тебя найдём. Егор найдёт. Он тебя в обиду не даст, ты же знаешь. А время быстро пролетит.

Она кладёт руку ему на плечо.

— Я буду тебе письма писать. А потом, когда всё закончится, всё вообще по-другому станет. Вот увидишь. Ты главное…

— А это что ещё такое! — раздаётся от двери громогласный голос Грабовской. — Это кто разрешил?! Почему Терентьев здесь?! Быстро увести его!!!

— Сейчас попрощаемся и он пойдёт, — спокойно отвечаю я. — Несколько минут ещё.

— Это кто здесь распоряжается?! Втёрлись в доверие понимаешь ли! Патриоты-комсомольцы!

Она огромными шагами подскакивает к нам и уже тянет руку к Трыне, но я встаю прямо перед ней и, глядя из-под нахмуренных бровей твёрдо повторяю:

— Попрощаемся и он пойдёт. Только тогда, Тамара Григорьевна.

Её лицо горит от гнева, щёки пылают огнём, а глаза мечут молнии, но встретившись со мной взглядом она осекается.

— Немедленно, — говорит она, но уже без дикого напора и агрессии.

— Да, — отвечаю я, — пару минут нам дайте.

Она стоит и, сверкая глазами наблюдает, как все наши пацаны и Скачков подходят к Андрюхе и крепко его обнимают, подбадривают, хлопают по плечу. Потом подхожу и я, снова сжимаю в объятиях и тихонько говорю:

— Прости, брат, что ещё не вытащил тебя, но я что-нибудь придумаю. Мне Платоныч поможет, я всех на уши поставлю, но верну тебя обратно. Ты держись главное, не падай духом. Всё путём будет. Лады?

Он только кивает, говорить не может, в глазах слёзы стоят. Последней подходит Юлька. Я делаю остальным знак и парни отходят в сторонку. Она останавливается напротив него и что-то тихонько говорит. Трыня часто кивает, молча.

— Ну, хватит! — громыхает Грабовская.

Юлька вздрагивает и резко обнимает Трыню, прижимаясь к нему всем телом. А потом… А потом она целует его в губы. По-детски, едва касаясь, но у всех на виду. Директриса дёргается, как от пощёчины, а пацанва издаёт громкий вздох, моментально превращающийся в гул пчелиного улья.

— Ладно, ребят, — говорит Андрей, — я пошёл. Спасибо вам всем.

Он поднимает кулак в интернациональном приветствии и, повернувшись, идёт на выход из зала. Приободрённый, не сдавшийся и обрётший веру в будущее. Ну, и в любовь, разумеется.

— Благодарю вас, Тамара Григорьевна, — говорю я, подойдя к ней. — Вы не могли бы мне сказать, куда именно направляют Андрея?

— Чтобы больше, — чеканит она слова, — я здесь не видела ни тебя, ни кого из твоих подельников. Вопрос с вами я буду решать на уровне обкома партии.

Пчелиный рой, лишённый тренировок, начинает гудеть громко и недовольно.

— Что же, — отвечаю я, — боюсь вопрос решать буду я, причём на самых разных уровнях, я уверен, такой эсэсовке как вы, точно нельзя работать с детьми. Подыщем вам что-нибудь не требующее гуманистического подхода, какую-нибудь работу с неодушевлёнными предметами.

Она задыхается от возмущения, но я не обращаю на неё внимания и прохожу мимо.

— Не дрейфьте, пацаны, — обращаюсь я к возмущённым детдомовцам, — мы это дело так не оставим. Будет и на вашей улице праздник.

— Егор, слушай, — говорит Скачков, когда мы едем из Берёзовского. — Хочу посоветоваться.

Пацаны все понуро молчат, Юля Бондаренко тоже. Она смотрит в окно и трёт глаза время от времени.

— Да, Виталий Тимурович, — отвечаю я, нависая над мотором.

— Я, короче, присмотрел всё-таки тачку одну, не знаю, может тебе не понравится, конечно… В общем, была там «Волга» двадцать первая. Она прямо в идеальном состоянии, как говорится, муха не… сидела. Хозяин говорит, стояла в гараже, ездила мало. Он дед старый, думаю, не врёт. Может сейчас подскочим все вместе, глянем? Он мне адрес свой оставил.

Я соглашаюсь, тем более, как выясняется, нам по пути.

— Это на Радуге, — говорит Скачков. — Совсем немного отклонимся от маршрута. Пять минут потеряем.

Машина действительно выглядит, как новенькая. Я вообще двадцать первую всегда любил. Цвет кофе с молоком, внутри всё новёхонькое, голубой прозрачный полукупол спидометра, такие же козырьки, в общем, огонь машина, на капоте олень. Пробег вообще смешной. Модель, ясно дело, древняя, уже десять лет не выпускается, но по городу таких ещё немало носится, ресурс у них, что надо.

— Оленя сын ставил, — говорит хозяин, — это ведь третья серия, она без оленя шла, но ему нравилось. Поставил, да так и не поездил…

Дед вздыхает.

— Печальная там история, — тихонько говорит мне на ухо тренер.

В общем, я даю добро. Цена тоже оказывается очень даже подходящей. Мы сторговываемся на семи тысячах. Договариваемся, что завтра утром подъедут Скачков с Юркой и привезут деньги, а потом поедут оформлять через комиссионку и всё такое. На этом и расстаёмся.

Я захожу домой. Родители на работе, сонный Радж вяло, по обязанности машет хвостом и зевает, широко разинув пасть. Я подхожу к тумбочке и снимаю телефонную трубку. Кручу диск, набирая Платоныча. Занято, ну ёлки…

Из радио на кухне доносится голос диктора:

«Погоня, слова: Роберта Рождественского, музыка: Яна Френкеля. Исполняет Большой детский хор Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Виктора Попова».

Снова набираю номер Платоныча, теперь уже под быстрые тревожные звуки вступления. Опять занято…

Детские голоса начинают:

Усталость забыта,

Колышется чад,

И снова копыта,

Как сердце, звучат.

И нет нам покоя,

Гори, но живи!

Погоня, погоня,

Погоня, погоня

В горячей крови.

Звоню в третий раз и, наконец-то дозваниваюсь. Большак поднимает трубку, и я рассказываю о ситуации и прошу попытаться выяснить, куда направляют Трыню. Он и сам, впрочем, без моей просьбы говорит, кому будет звонить — адвокату, Ефиму и ещё каким-то людям. Я же собираюсь звонить Куренкову.

Может Печёнкина попробовать подтянуть? А что, пусть начинает пользу приносить. Да, точно, пусть постарается и докажет, что он мне нужен вообще, а то ношусь с ним, как с писаной торбой.

Я кладу руку на рычаг телефона, и тут же раздаётся звонок. Твою ж дивизию!

И нет нам покоя,

Гори, но живи!

Погоня, погоня,

Погоня, погоня

В горячей крови.

— Слушаю, — нетерпеливо отвечаю я.

— Егор!

В том, как сказано это «Егор», я чувствую настоящий ужас, рвущийся из трубки и липкий густой страх. Это Таня. Твою же, бл*дь, дивизию!

— Он тебя ударил?

Она ничего не может ответить из-за душащих слёз.

— Таня! Тихо! Успокойся! Слышишь меня?!

Она затихает.

— Просто отвечай на мои вопросы! — приказываю я.

— Ты сейчас дома?

— Да, — выдыхает она.

— Он тебя ударил?

— Да, — отвечает она дрожащим голосом и начинает плакать.

— Он сейчас с тобой в квартире?

— Нет…

— Ты закрылась?

— Да… Ой… Но он там!

— Где там?

— Он дверь выбивает! Егор! Он дверь сейчас вышибет!!!

— Быстро звони в милицию! Немедленно!!! Скажи бандиты ломятся! Давай!!! Я сейчас буду!

Блин! Если буду бежать могу добраться минут за… пятнадцать, а это дохрена. За пятнадцать минут можно не только дверь высадить, а много чего ещё наделать.

Я набираю номер Юрки, ну а вдруг… Нет! Только время теряю. Скачков… Он с машиной, было бы хорошо. Тоже нет! Твою же джой дивизию! Время-время-время! Ладно, буду надеяться, что эта идиотка вызовет ментов.

Погоня, погоня,

Погоня, погоня

В горячей крови.

Так, а Киргиз-то у нас сейчас в Иркутске? Как бы да, но это не факт, совсем не факт. Не нравится мне вся эта кутерьма. Чувствую я шестой точкой, нечисто дело. Бегу в спальню, падаю на колени, вскрываю свой тайник под письменным столом и достаю наган.

Секунды убегают, а этот урод, явно слетевший с катушек от гнева, алкоголя или чего там ещё, возможно, уже выбил дверь. Если в подъезде кто-то есть, вызовут милицию. А может и не быть никого, время рабочее, телефоны не у всех имеются.

Я выскакиваю из дома и несусь по лестнице, перескакивая через десять ступеней. Вылетаю из подъезда и чуть не сбиваю с ног Рыбкину. Успеваю подхватить её и прижать к себе, чтоб не упала.

— Сумасшедший… — шепчет она.

— Классное платье, тебе идёт… Наташ быстро беги домой и звони отцу. Пусть высылает наряд на Советский, дом… в общем, где «Лакомка», квартира пятнадцать, четвёртый этаж, запомнила? Женщину убивают. Давай! Не стой, беги скорей!

— Чего? — недоверчиво смотрит она.

— Быстро беги! — ору я, и сам несусь за угол, на улицу, туда, где машины.

И нет нам покоя,

Гори, но живи!

Погоня, погоня,

Погоня, погоня

В горячей крови.

Перебегаю дорогу и мчусь по обочине, оглядываясь на проезжающие машины. Их не так уж много сейчас. Остановившись у «Космоса», замечаю едущий грузовик, синемордый газон и поднимаю руку. Ну же, мужик, давай! Остановись! Стой, тебе говорят! И, о, чудо! Он действительно останавливается.

Я заскакиваю в кабину.

— На Советский, на перекрёсток с Кирова, я покажу.

— Э, пацан, тебе такси что ли? Я на Химкомбинат еду. Так что…

— На Кирова, сначала на Кирова! — говорю я и вытаскиваю пятёрку из кармана. — Погнали, шеф! Вопрос жизни и смерти! Давай же!

Он ошалело смотрит на меня, потом на пятёрку и медленно перещёлкивает свои реле в черепушке. Я достаю ещё трёшку и это перевешивает чашу весов. Решив, что пятёрка плюс трёшка лишними не будут, а крюк совсем небольшой, он кивает и жмёт по газам.

Мы доезжаем до Красноармейской и встаём на светофоре. Бляха-муха! Я пешком бы, наверное, быстрей домчался! Ну… Так, спокойно. Спокойно, что за истерика. Я еду, всё нормально, успеваю, от того, что я психую лучше не станет.

У химфака машина поворачивает налево и ещё дважды встаёт на светофоре — на перекрёстке с Весенней и с Дзержинского. А там мы поворачиваем направо и уже мчим до самого бара Альберта Эдуардовича и дальше по прямой на Кирова.

— Прямо, прямо здесь! — показываю я дорогу. — И вон там за перекрёстком в конце дома. Давай, жми, пока зелёный!

Он пролетает перекрёсток и останавливается, где я показываю. Выбравшись из кабины и перескочив через газон, я подхожу к углу дома и останавливаюсь. На долю секунды, на мгновение. Надо собраться, сосредоточиться. Револьвер в кармане, рука тоже в кармане, левая свободна. Во дворе засады, скорее всего, не будет. Там могут увидеть соседи, бабушки-старушки и…

Погоня, погоня,

Погоня, погоня…

Подлая песня! Прицепилась, теперь до завтра не отстанет! Так… заглядываю во двор, пытаясь оценить ситуацию. Народу никого. Двор я помню, тёмный, заросший, но проходной. Здесь устраивать разборку не станут, хотя на лавочках пусто, никаких старушек, но может просто кто-то пройти, срезая угол.

Подхожу к подъезду, всё спокойно. Приоткрываю дверь. Вдруг, краем глаза замечаю движение, что-то белое. Я резко разворачиваюсь и вижу девушку, бегущую от кустов ко мне. Но это не Таня, это Тоня.

— Где Татьяна? — спрашиваю я.

Тоня чуть жива от страха, одной рукой держится за живот, а второй прикрывает приоткрытый рот.

— Ты поняла вопрос? Где Татьяна?

— Там, — она машет рукой в сторону кустов.

— Рассказывай.

— Он сломал дверь и оборвал телефон.

— Милицию она вызвала?

— Нет, — мотает головой Тоня. — Я тоже была в квартире, но он меня не видел.

— Кто он? Игорь?

— Да.

— Пьяный?

— Да!

— Что он сказал?

Глаза у Тони бегают, как бешеные, хоть бы не отключилась раньше времени.

— Сначала он её несколько раз ударил по лицу и ушёл. Она мне позвонила, думала, что это всё…

Тоня часто и глубоко дышит, будто задыхается.

— Я прибежала, — продолжает она, — а потом он вернулся. Таня тебе дозвонилась и хотела милицию вызвать, но он дверь сломал…

— И что, опять избил?

— Сказал, что не хочет ей причинять боль, попросил её выйти с ним на улицу. Сказал, просто хочет поговорить спокойно.

— О чём?

— Я не знаю, он не объяснял.

— Почему дома нельзя было поговорить?

— Да не знаю я!

— Что дальше?

— Она не хотела идти, но он сказал, что изобьёт её до смерти, если она не будет слушаться, и она пошла. Они вышли, а я потом в подъезде из окна выглянула и увидела, как он её в кусты тянет, туда, в сторону школьного двора…

Да, школьный двор, вернее школьный стадион весь окружён зарослями клёнов, прямо как джунгли. Там ещё и скверик есть, место глухое, ну, и в школе сейчас тоже никого нет, все на каникулах.

— Ну я тоже тогда из дома вышла, — продолжает задыхаясь Тоня, — и пошла за ними на расстоянии. Там три гаража железных, вот он её туда потащил…

— И?

— Я не зна-а-а-ю… — начинает всхлипывать Тоня. — Я слышала, что он хотел, чтобы она созна-а-а-лась в чём-то…

— Так, ладно, — говорю я. — Показывай направление, где эти гаражи, а сама беги к «Лакомке» и вызывай милицию. Там будка телефонная. Скажешь, покушение на убийство.

— Что-о-о?!

У неё чуть глаза не выкатываются от ужаса.

— Да перестань ты, это, чтобы быстрее приехали. Не будет он её убивать, не бойся. Давай. Тоня! ЁПРСТ! Возьми себя в руки, ты ведь молодчина, без тебя вообще не понятно, что бы я делал. Всё, успокойся. Ты поняла меня? Веди, показывай.

Мы заходим в густые кусты и останавливаемся. Я оглядываюсь. Вроде подъездная дверь хлопнула.

— Ты слышала? — спрашиваю я. — Вышел кто-то?

— Нет, — испуганно вертит она головой. Я ничего не слышала.

Мы оказываемся на узкой тропе, идущей в глубь кустов к школе. В сторону двора, немного правее, ведёт ещё одна тропа.

— Вот, прямо по этой тропинке пойдёшь, — машет Тоня в сторону школы, — и окажешься у гаражей.

— Там одна тропа? Других нет?

— Одна, только одна, — кивает она.

— Ну всё, беги, ментов вызывай.

Она уходит, а я бросаюсь в сторону гаражей. Хрень какая-то, не нравится мне это… Я вынимаю из кармана револьвер и стараюсь идти, как можно скорее и, как можно тише.

Есть пули в нагане,

И надо успеть

Сразиться с врагами

И песню допеть.

И нет нам покоя,

Гори, но живи!

Погоня, погоня,

Погоня, погоня

В горячей крови.

Повсюду валяются пустые бутылки, тряпьё и бумаги, попадаются экскременты. Бомжатник какой-то… Я останавливаюсь и прислушиваюсь. Тихо. Двигаю дальше. Да где они, гаражи эти? Сраные джунгли!

Под ногой раздаётся хруст, это ветка. Я снова останавливаюсь и снова ничего, только шорох листьев от лёгкого ветерка, пробегающего по верхушкам. Наконец метрах в десяти от себя замечаю угол гаража, торчащий из-за куста.

Погоня, погоня,

Погоня, погоня…

Я замедляюсь, прислушиваясь. Вроде что-то есть, какие-то приглушённые звуки, типа как возня. Я осторожно подхожу к гаражу. И вдруг, в тот самый момент, когда я собираюсь сделать шаг и увидеть, что же там происходит:

— Егор! Сза…

Я резко оборачиваюсь. Твою дивизию! Твою перетраханную на сто раз дивизию! Это Киргиз! И Наташка Рыбкина! Только она почему-то падает на землю. Медленно-медленно, как в кино. Как в сраном долбаном кино.

В его руке пистолет. Всё-таки он меня подловил. Сука! Он крался сзади, а Наташка меня предупредила. Она не побоялась и спасла меня. А он заткнул её, рубанув по голове рукоятью. Без слов, без предупреждений, наотмашь…

Но он не учёл одного факта, одного момента, одного важного соображения. Он не учёл того, что в моей руке тоже оружие. Идиот, надо было стрелять, а не бить девчонку. Ну а теперь у тебя просто нет шансов, ни одного даже самого крохотного и никчёмного шансика.

Я это знаю и по его лицу вижу, что он уже тоже знает это. Его взгляд гаснет, а лицо становится мертвенно бледным, словно он уже труп. Собственно, так и есть. Видит Бог, я не хотел этого. Правда, я не хотел убивать его и даже спас, когда другие хотели убить. Но он в диком озлоблении застрелил свою сестру, а теперь поднял руку на мою Рыбкину.

Он всегда хотел моего. Мою собаку, моих женщин, мою жизнь…

Киргиз медленно, как человек, покусившийся на муху поворачивается в мою сторону, направляя руку, сжимающую пистолет, но муха практически всегда оказывается чуточку быстрее. Вот и я оказываюсь быстрее, чем он и посылаю в его сторону раскалённый и алчущий крови кусок свинца. Он разрывает воздух, шипя от вожделения и желания как можно скорее врезаться в человеческую плоть. Разорвать её, переломать и захлебнуться в густой чёрно-красной жиже…

Первая пуля попадает в грудь, брызгая маленьким кровавым фонтанчиком, а вторая ложится под левый глаз. К сожалению, других пуль в барабане нет. Но и этого больше, чем достаточно.

Наташка лежит в отключке, но я не могу броситься к ней прямо сейчас, потому что за гаражом неизвестно что происходит с этой идиоткой Татьяной. Я бегу за угол и оказываюсь там как раз вовремя. Надеюсь, что вовремя и что ещё не слишком поздно.

Этот урод стоит спиной ко мне и душит её. У неё уже глаза из орбит вываливаются, руки безвольно висят, а ноги подгибаются. Ну что это за мир, почему он полон подобной мерзости? Как мне хочется очистить его от этой скверны и гадости.

В один шаг я подскакиваю к Игорьку и безо всяких раздумий бью кулаком в позвоночник. Он издаёт жуткий вой, как умирающий оборотень. Больно, да, я знаю. Мне очень хочется сломать ему хребет, тем более что сделать это сейчас проще простого, но садиться за него в тюрьму мне совсем не светит. Его руки разжимаются, и Таня падает на землю.

Второй удар я наношу в основание черепа, а третий — ребром ладони по шее. Отдохни, мразь. Я вкладываю в его руку свой наган, оставляя отпечатки, а потом отбрасываю его чуть в сторону. Проверяю пульс у Тани. Жива.

Вскакиваю на ноги и бегу к Наташке. Она, конечно же, тоже жива. Я опускаюсь на колени и провожу ладонью по её щеке. Она открывает глаза и молча смотрит на меня. Очень трогательно, не было бы ещё кровавого ручейка, стекающего по её лбу…

Раздаётся шум шагов и к нам подбегают Гена Рыбкин с Хаблюком.

— Наташка!!! — как безумный орёт участковый и тоже опускается перед ней на колени. — Кровиночка моя!

— Жива, Гена, жива. Всё хорошо будет. Не ори так, не пугай ребёнка.

— Какого ребёнка?! — вскрикивает он и вскакивает на ноги.

— Да дочь свою! Тьфу!

А потом раздаётся вой сирен и появляется куча народу. Милиция, скорая, зеваки… Наташку и Таньку везут в больницу, Киргиза — в морг, а меня и Игорька — в ментовку. Гена с Хаблюком тоже едут туда.

Я рассказываю всё, как есть. Правда утаиваю от следователей, что наган мой и что это я убил Киргиза. По всему получается, что завалил его Игорёк. Нехорошо, конечно, свою вину на других перекладывать, но мне эту паскуду совершенно не жаль, он ведь Таньку чуть не задушил. Так что, угрызений совести я не испытываю.

Картина вырисовывается следующая. Киргиз сказал своему собутыльнику, что его девушка, пока тот был в командировке, изменяла ему с другим. Игорёк принял на грудь и пошёл разбираться к Татьяне. В сердцах он трижды ударил её по голове, а потом пошёл в магазин, купил ещё водки и снова выпил для снятия стресса.

Пока его не было, Таня позвонила Тоне, а потом и мне. Потом вернулся Игорёк и выманил Татьяну из квартиры, уже обдумав план расправы. Он увёл её к заброшенным гаражам и под страхом побоев заставил сознаться, что она действительно ему изменяла в его отсутствие.

Тоня проследила куда они направились и появилась из кустов, когда я приехал после звонка Тани. Я пошёл в направлении, указанном Антониной.

А Наташка, когда я попросил её позвонить отцу, звонить не стала, а побежала в опорный пункт, который находится в пяти минутах от нашего дома. Гена прыгнул в машину, которая была тут же и помчался на выручку, предварительно вызвав наряд. Наташка тоже приехала с ним.

Подниматься в квартиру Гена ей запретил и велел оставаться в машине. Но тут из кустов снова выбежала Тоня и бросилась к машине. От неё Наташка узнала, куда пошёл я и самоотверженно бросилась за мной, велев Тоне подняться наверх и рассказать всё Гене и Хаблюку.

Я, пройдя по тропинке увидел Игорька и лежащую в беспамятстве Таню. Увидев меня, Игорёк достал револьвер. А тут и Киргиз подоспел и тоже достал пистолет. Чего хотел он, неясно, возможно, испытывал личную неприязнь к Игорьку или Татьяне. Мне его личность совершенно не знакома.

Наталья закричала, потому что думала, что я в опасности. Она получила по лбу и отключилась, а Игорёк выстрелил в Киргиза, бросил наган на землю и продолжил душить Татьяну. Я, соответственно, вступился за неё и вырубил его.

Вот такая версия. Немного путанная и не вполне логичная, но единственная, имеющаяся у следствия. С другой стороны, какой логики ждать от пьяного урода? Возможно, что-то прояснится, когда можно будет допросить девушек, но это явно не сегодня.

Ну, а для себя я делаю вывод, что Киргиз, скорее всего, использовал Игорька втёмную. Первый раз, когда тот ударил Таню, с подачи, кстати, Киргиза, был пробный. Эксперимент показал, что я приду на помощь. Ну, вот, а сегодняшняя драма должна была закончиться тем, что меня ожидала пуля. Правда, случиться это должно было прямо в квартире у Тани. Киргиз, я думаю, поджидал в подъезде. Но Игорёк пошёл вразнос и, поэтому пришлось перекраивать план операции на ходу.

Ну, и ещё один вывод. Если бы не Наталья, то, вполне возможно, вместо Киргиза в морге сейчас лежал бы я…

Из милиции я выхожу уже вечером и еду в областную больницу. В отделении я встречаю Гену. Вернее, не в самом, а перед дверью. Он сидит с понурым видом на потёртом диванчике.

— Ну, чего говорят? — спрашиваю я.

— Жить будет, — кривится он. — Сотряс небольшой. У тебя всё там устаканилось? Вопросов у следствия нет?

— Да вроде нет. Пройти-то к ней можно?

— Нельзя. Только здесь сидеть.

— А вторая как? Пронькина, которая.

— Она не здесь, в хирургии, наверное или травме… Ну, та вообще натерпелась, конечно, но ничего, поправится. Сейчас говорить не может, гортань пострадала, ну, и психика тоже, наверное.

Надо её предупредить, чтобы не говорила следователю о наших былых отношениях. Зачем лишние вопросы плодить…

— Ладно, Гена, ты иди, — предлагаю я. — А я тут подежурю. Спасибо тебе, что вовремя приехал.

— А тебе за своевременный сигнал. Наташку жалко только.

— Не то слово, — соглашаюсь я. — Она в какой палате, кстати?

— Да, вот здесь прямо, в первой. В отделение заходишь и вот её палата сразу.

— Соседей много?

— Нет, она одна там лежит, как королевна. Ну чё, правда подежуришь?

— Конечно, правда. Иди, отдыхай.

— В принципе врач сказал, типа ничего страшного, можно домой идти, завтра может её выпишут даже. Так что…

— Ничего, дядя Гена, я посижу.

Гена уходит, а я, приоткрыв дверь в отделение, некоторое время наблюдаю за первой палатой. Туда приходит медсестра, приносит таблетки, а вскоре уходит, и я слышу, как она желает Наташке доброй ночи и говорит, что утром снова придёт.

В удачу поверьте —

— И дело с концом.

Да здравствует ветер,

Который в лицо!

И нет нам покоя,

Гори, но живи!

Погоня, погоня,

Погоня, погоня

В горячей крови.

Подождав, пока медсестра скроется из виду, я делаю три шага, пересекая коридор и оказываюсь в палате. Вхожу и замираю, привыкая к темноте.

— Егор, это ты? — слышу я тихий голос Наташки, такой знакомый и такой дорогой.

— Да, — отвечаю я. — Ты не против?

— А я всё ждала, когда же ты придёшь, — шепчет она. — Мне так много нужно тебе сказать…

Мне тоже… Мне тоже…

24. Конспирация, конспирация и еще раз конспирация, товарищи

Глаза быстро привыкают к темноте, и я различаю очертания предметов. Наташкина кровать стоит у окна. Я тихо подхожу к ней и присаживаюсь на край. Какое-то время мы молчим. Тусклый жёлтый свет, идущий от уличного фонаря, попадает на её лицо, превращая его в светящийся волшебным светом янтарь.

— Как ты?

— Ничего, — слабо улыбается она. — Почти нормально, но я не уверена, что это от удара.

— А отчего? — хмурюсь я.

— Может… — она начинает и прерывается на мгновенье. — Может быть, это от того, что сейчас ночь, мы одни и ты сидишь на моей постели очень близко ко мне, и я даже могу чувствовать твоё тепло…

Я беру её за руку, и она снова улыбается.

— Знаешь, в последние дни я много думала и кое-что поняла…

— Не обязательно говорить об этом…

— Нет-нет, я должна сказать. Я поняла, что я такая дура, просто непроходимая идиотка и самовлюблённая эгоистичная курица.

— Что? — спрашиваю я со смехом. — Это ты после удара осознала?

— Нет, ещё до него. Хотя… хотя ты прав, давно надо было дать мне по башке… Я поняла, что ты…

Она снова замолкает и не решается продолжить, но помолчав и собравшись силами заканчивает:

— Что ты… меня на самом деле любишь. А сегодня я увидела, от чего ты пытаешься меня оградить и защитить.

Мне становится не до смеха. Я внимательно всматриваюсь в её лицо и мне кажется, из её глаз выкатываются маленькие бриллианты. Я протягиваю руку и пытаюсь нащупать эти светящиеся драгоценности, но от моего грубого прикосновения они мгновенно тают и становятся жидкими.

Да, наверное, так и есть. Наверное, это правда и эта глупышка, неразумное дитя, неопытная юная дурочка поняла то, что я умудрённый долгой жизнью мужик не хотел понимать до этой минуты.

— И я тоже, — продолжает она, — я тоже тебя очень люблю. У меня даже мозги отшибает от этого, правда…

Я кладу указательный палец, влажный от слёз, на её тёплые мягкие губы, но она поворачивает голову, освобождаясь от этой печати на своих устах.

— Мне правда нужно всё это тебе сказать, — шепчет она. — Этот… Денис, он… он наговорил мне всего и вскружил голову, и я подумала, что смогу тебя забыть, понадеялась, что он заменит в моём сердце тебя…

Ох, пожалуйста, только не надо про Дениса. Мне совсем не хочется о нём слышать. Знать, помнить о нём не хочется.

— Но это была очередная глупость, — продолжает она. Я была настоящей дурой, идиоткой. Ты, наверное, никогда не простишь меня за это. Могу тебя понять… Я…

Я не даю ей договорить и залепляю рот поцелуем. Я чувствую её трепет и нежность, и вкус слёз, текущих по её щекам, и сладкую свежесть юной плоти, и огромную силу огня, скрытую в этом хрупком теле.

Я глажу её густые тяжёлые волосы, запускаю в них пальцы и целую её глаза, уши, дрожащую шею и острые ключицы. Я стягиваю с её плеч пижаму и высвобождаю острую девичью грудку, я сжимаю её и целую, ощущая внутри себя не просто томление и неуёмную, дикую, незнакомую до сих пор жажду, я чувствую нежность и что-то ещё, очень чистое и звенящее, юное и свежее…

— Не надо, — шепчет она, — пожалуйста… Егор…

Этот хриплый возбуждающий шёпот делает её ещё слаще, ещё желаннее…

— Я так сильно люблю тебя, — продолжает она, — я так сильно хочу этого… Прикажи, и я сделаю всё, что ты скажешь, так, как ты захочешь… Но, пожалуйста, не приказывай этого теперь, пусть мой первый раз будет не таким, не в больнице…

Меня словно плетью протягивают. Я вздрагиваю и замираю.

— Я знаю, — горячо шепчет Наташка, — тебе нужно многое сделать, и сейчас тебе не до меня. Но я буду ждать. Столько, сколько нужно и всегда буду только твоей. И я не буду глупо ревновать, но приду по первому твоему слову. Ты можешь быть спокоен, больше я не буду дурой, я буду твоей умной девочкой. Я ведь всё поняла. И потом, когда ты решишь, что время пришло, ты позовёшь меня и мы уже никогда больше не расстанемся. Я буду твоей опорой, любовницей, другом, вещью, матерью, дочерью — всем, чем захочешь. Всегда. До самой смерти. И никогда ничем не попрекну тебя. Я обещаю. И ты никогда не пожалеешь…

Я сжимаю её в своих объятиях и нежно целую, а потом мы лежим, прижавшись друг к другу до самого рассвета. А когда небо начинает розоветь, я тихо выскальзываю из палаты, оставляя свою боевую подругу, спасшую мне жизнь, мирно и счастливо сопеть и наслаждаться снами о нашем прекрасном и безоблачном будущем.

Перед тем, как вернуться домой, я пробираюсь в палату к Татьяне, коррумпировав и очаровав пожилую медсестру. Таня тянет ко мне руку и глаза её начинают блестеть от слёз. Вот такой период в жизни, одни слёзы и сопли.

— Спасибо, — хрипит она.

Ну вот дура же, а жалко.

— Тише, Танюша, тише. Тебе нельзя говорить. Всё хорошо, всё уже позади. Урод этот в тюрьме и теперь вряд ли выйдет. Так что ничего не бойся. Ты молодец, что мне позвонила.

Надо было в милицию, конечно, звонить, ну, хотя бы так. Хотя бы с Киргизом вопрос решился и теперь можно жить спокойно, хоть и в рамках парадигмы «и вечный бой, покой нам только снится».

Я даю Тане инструкции, что говорить, а что не говорить, включая прописку и место работы. Она закрывает глаза, показывая согласие и понимание важности сказанного мной.

Домой я прихожу рано, родители ещё спят, а Радж, благодаря врождённому чувству такта, не устраивает дикий лай, а лишь глубоко и хрипло дышит, сонно виляя хвостом.

Прогулка, лёгкий вариант растяжки под жизнеутверждающие утренние радионовости, душ и вот перед вами человек полный сил и энергии.

— Ты во сколько вчера заявился? — недовольно спрашивает мама, заставая меня готовящим завтрак.

— Производственное совещание затянулось, — развожу я руками. — Берём повышенные обязательства.

— Врунище ты, Егор, — качает головой мама. — И в кого такой? Мы с отцом в жизни не лукавили никогда.

Правда что ли? Я даже не сдерживаюсь и коротко всхохатываю.

— Что ещё? — хмурится мама.

— Ничего. Сегодня мы с Платонычем на охоту уезжаем.

— Куда? С ума сошёл? Андрей, нет ну ты сделай уже что-нибудь с сыном своим.

— Что? — хмурится отец, заходя на кухню.

— На охоту собрался.

— Мне талон на фабрике дали, — меняю я тему.

— Какой ещё талон? Но отстрел лосей?

— Нет, — улыбаюсь я. — На румынскую стенку.

— Ты что! — всплёскивает руками мама, сразу забывая про охоту. — Это ж сколько денег надо!

— Я уже его отоварил, в кредит, естественно. Ничего, выплачу. Я же зарплату получаю. Так что завтра привезут, надо, чтобы после обеда кто-то дома был. И я на машину записался. У нас там оказывается снабжение ничего так. Но, для руководства только, сами понимаете, так что особо не распространяйтесь, пожалуйста.

Мама ахает:

— Вот значит, что за совещание у тебя ночью было, да?

— Нет, мам. Там другое. Правда, другое.

— А на какую машину? — спрашивает отец.

— Ну, я бы хотел «шестёрку», но это знаешь, что дадут, не мы выбираем, а нас выбирают.

— И на сколько лет очередь?

— Так в том-то и дело, что не лет, а месяцев. Да здравствует ленинский коммунистический союз молодёжи, ура товарищи!

— Ура! Ура! Ура! — коротко и негромко отзывается папа и отвешивает мне шутливый подзатыльник.

«Я люблю тебя, жизнь и надеюсь, что это взаимно», — тёплым бархатным голосом Юрия Гуляева напевает радио, заряжая позитивом на предстоящий день.

— Там ещё такое дело, мне-то восемнадцати нет, так что на тебя, пап, запишем.

— Посмотрим, — хмыкает он. — Когда очередь дойдёт, тебе, возможно уже сто восемнадцать исполнится.

Папа у меня оптимист с богатым жизненным опытом. Как любой пессимист.

В семь утра я звоню Платонычу, пока он куда-нибудь не убежал. В одиннадцать мы с ним должны выезжать в Новосибирск, так что времени не слишком много.

— Привет, Егор, — говорит он. — Я тебе звонил вечером несколько раз, но тебя не было. Всё нормально?

— Ну, типа да, расскажу по дороге. На самом деле, произошло кое-что интересное.

— Ладно, расскажешь. Так, смотри, по Андрюше. Я вчера поднял всех на свете. Не знаю, ты-то разговаривал с кем-нибудь по этому вопросу?

— Нет, я вчера только с полицией разговаривал. С милицией, то есть.

— Всё хорошо, надеюсь? — настораживается дядя Юра.

— Да, нормально уже.

— Ладно. Смотри, значит ситуация такая. Его из Берёзовского перевезли сюда, в город. Сначала решили в Междуреченск, за пятьсот километров, но я задействовал все рычаги и его сюда оперативно перекинули. Тут он в распределительном центре будет до конца месяца и у нас все шансы перевести его в какое-нибудь нормальное место, может, даже в его же интернат. Ну, об этом пока рано говорить. Мне вчера даже удалось у него побывать. Устроился он нормально, ребята все младшие, никто, естественно, не обижает, условия хорошие. Он тебе привет передал и попросил, чтобы ты Юле позвонил и ей тоже передал его привет, ну и сказал, что он здесь. Что за Юля хоть?

— Хорошая девочка, хотя и красотка. В моей школе учится.

— Ну, ладно. В общем, всё нормально, все, кому надо знают, что мальчик на личном контроле первого секретаря горкома, так что всё в порядке. Вернёмся с охоты, попробуем ещё раз к нему пробиться. А теперь я убегаю, у меня ещё, как ты говоришь, хренова туча дел. В одиннадцать за тобой заеду, будь готов.

— Всегда готов, — хмыкаю я.

— Молодец.

— Стенку-то завтра точно привезут? А то я маму на ожидание зарядил.

— Должны привезти, сказали же.

Повесив трубку, я не отхожу от телефона, потому что мне предстоит неприятный звонок, и делать мне его совсем не хочется. Но сколько время не тяни, а решать придётся. Я снимаю трубку и звоню Цвету.

— А я думал всё, не позвонишь уже.

— Уже знаешь? — спрашиваю я.

— Знаю. Все знают. Новости быстро разлетаются. Когда побазарим?

— Давай сейчас, а то я в одиннадцать уеду на несколько дней.

— Я б на твоём месте вообще растворился как сахар в стакане. Ладно подъеду, подходи к восьми в «Цыплята табака» там перетрём.

— Они ж закрыты ещё.

— Откроют. Всё, отбой.

Час я трачу на сборы и забиваю бесформенный брезентовый рюкзак отцовскими туристическими вещами. Он разрешил. К назначенному времени иду в кафешку. По пути встречаю Гену.

— Егор, привет, — говорит он радостно. — Наташка звонила, выписывают её. Сейчас Хаблюка за хобот поймаю и за ней поеду. Ты это, я тебе скажу, только ты ей не вздумай передать, понял? Во-первых, как отец говорю, спасибо тебе, а во-вторых…

Он вжимает голову в плечи, озирается и продолжает, понизив голос:

— Давно надо было ей по башке дать, чтоб мозги на место встали. Сегодня ж совсем другой человек, куда что делось, никаких вы**онов, как шёлковая стала, будто ей снова десять лет исполнилось, понимаешь?

— Дядь Ген, — смеюсь я, — ты это заканчивай, на практике свою идею не вздумай проверять.

— Да не, это я так, мыслями делюсь, по секрету. Ну, ладно, бывай, я пошёл.

— Скажи Наталье, что я на несколько дней уезжаю, но как вернусь сразу зайду к ней. Пусть до моего возвращения не уезжает. Скажешь?

— Скажу, ладно, а ты куда, в Москву опять?

— Нет, по области.

— А, ну давай, — кивает он. — Ну всё, побежал я.

— Хаблюку — привет, нормальный дружбан у тебя.

— Ага, жадный только.

Я подхожу к «Цыплятам» и дёргаю дверь. Как и предполагал, закрыто. Ну ладно, стою, жду. Минуты через три дверь открывается и из неё высовывается жирная лысая рожа:

— Ты Бро? — спрашивает она сиплым голосом.

— Да, — отвечаю я.

— Заходи.

Я прохожу и сажусь за столик, на который указывает толстяк. Это вообще-то молодой ещё парень. На нём тёмно-синий замызганный халат грузчика и растоптанные кеды. Он небритый, белобрысый, с добрыми глазами и синими перстнями криво набитыми на пухлых пальцах.

Через минуту появляется Цвет. Он кивает и парень, закрыв входную дверь на ключ, исчезает в глубинах заведения.

— Здорово, — угрюмо бросает Цвет и садится напротив меня. — Излагай.

И я излагаю, подробно и чётко. Говорю, всё, как есть.

— Погано, — резюмирует он, когда я заканчиваю.

— Серьёзно? Рад, что ты это осознал. Давай, теперь ты излагай, кто и что мне гарантировал?

— Чё тебе излагать? Дурак он, я и без тебя знаю. Обещал мне тихо сидеть, но с него теперь не спросишь. Да и толку-то, по-любому сейчас появятся сложности кое-какие.

— Например? — хмурюсь я.

— Например? Ладно. Батя его, Туман, захочет тебя прибрать, в расход пустить. И с меня спросит. Я его знаю, он мне самому, как отец был на зоне. Когда я откинулся, он велел за сыном присматривать.

— А как это у авторитетного вора и вдруг сын? Откуда такое?

— Оттуда. Точно из того же места, что и у менее авторитетных людей. Кому сейчас это интересно вообще? Двадцатый век заканчивается.

— Ну и пусть он этого алкаша Игорька пускает. В расход, то есть. А если будут вопросы, может сход собрать, за меня есть кому слово замолвить. Я так понимаю, что ты за меня впрягаться не собираешься, да, гарант?

— Игорёк-то, по-любому не жилец. Да только ты не догоняешь. Какой сход, кто из-за тебя рамсить будет? Посадит на перо и прости-прощай.

Цвет качает головой, пропуская слова о гаранте.

— Да и этот чухан на каждом углу будет орать, что это ты Киргиза пришил, — продолжает он.

— Он не видел.

— Какая разница, видел или нет. Орать будет, сто пудов. Он сидячий, к тому же, знает кого-то там… Но это неважно, Туман рамсить не будет, он сразу ответ даст. И у меня с ним разговор будет не из лёгких. Придётся ехать к нему в зону.

— Ты-то здесь вообще каким боком? Ты вообще думал, что он в Иркутске.

— Да похер, кто что думал. Короче, Бро, вот это, что мне сейчас рассказал, никому больше не говори, понял? Чтобы нигде не выплыло. И Ферику не вздумай рассказать. Сейчас он с тобой возится, потому что ему просто интересно, что ты такой молодой и ранний. Думает, может что-нибудь из тебя выйдет, толк какой. Но если ему будет выгодно, он тебя сразу продаст. Так что никому, понял?

— Проблема в том, — пожимаю я плечами, — что и тебе, походу, не стоит ничего рассказывать. Слишком легко ты словами бросаешься, гарантиями.

Он вскидывается, но тут же поникает.

— Ладно, хорош ты на мозоль давить. Чё мне делать-то было? Про гарантии мои тоже не говори никому. Это чисто просьба моя. И вот что… ты подумай про охрану. Ну… хотя бы, пока всё не утрясётся.

— Блин, Цвет, мы же не в Америке, с охраной ходить. Ты вон тоже безо всяких телохранителей обходишься.

— Со мной всегда кто-то есть. Вот и ты подумай, как это устроить. Могу своих пацанов подкинуть. По цене с ними сам договоришься, если чё.

— Нет уж, извини, пока я как-то не готов твоим пацанам доверять. Ты сам вон меня подставил. А теперь Туман, батя твой названный, что тебе скажет? Нагибать тебя будет, да? Скажет мол отдай мне Бро, правильно? Он нам никто, он должен ответить, так?

— Не знаю я, чё он скажет, — ещё больше мрачнеет Цвет. — Ты лучше скажи, когда в Красноярск рванём?

— А он не в Красноярске чалится, случайно?

— Бро, да ты достал уже! — он вскакивает, явно оскорблённый моими словами.

— Ну, извини, — отвечаю я и тоже поднимаюсь, — за то, что говорю, что думаю. Суть вот в чём. Ты ситуацию не разрулил, думал само рассосётся. Наверное, и меня хотел сохранить, и Киргиза. Но ты его не просёк. Как так, я не знаю, учитывая, что ты его давно и хорошо знаешь. Но ладно, твоё дело, не просёк или не захотел просекать. Но просто смотри, теперь тебе скажут, что ты должен и от меня избавиться. То есть не хотел терять никого, а потеряешь всех. Решай сам, гарант, только Киргиза уже не вернуть. Про Красноярск подумаю и потом скажу.

Ровно в одиннадцать я бросаю в багажник Платонычу рюкзак. Сам по себе он большой, но вещей в нём немного. Надеюсь, наши гости прилетят не с невероятных размеров чемоданами.

— Взял фотоаппарат, как ты просил, — говорит дядя Юра, показывая кожаный футляр с надписью «Зенит». — И плёнки кучу. Импортная, «Илфорд», хорошая очень, разной чувствительности.

— О, шикарно. Надо будет всё заснять как следует.

По дороге я рассказываю дяде Юре о вчерашних событиях и о сегодняшнем разговоре с Цветом.

— Да, ну и дела, — качает он головой. — С одной стороны, конечно, здорово, что ты от него отделался и он не будет над тобой дамокловым мечом висеть, но как бы не получилось так, что теперь опасность только возросла.

— Да ладно, дядя Юра, прорвёмся, где наша не пропадала?

— Ну, а как там Наталья твоя, сильно пострадала?

— Моя? — вздёргиваю я брови.

— А что, нет? — он смеётся. — А все думали, что твоя.

— Кто это все?

— Да все, — улыбается он. — Ну, нет значит нет, не твоя так не твоя. Чего занервничал-то? Сильно он её приложил?

— Вроде нет, сегодня выписать должны.

— А Таня… наша?

— Ей сильнее досталось, этот хмырь её почти задушил уже, когда я появился.

— Вот урод, да?

Да, настоящий урод.

Мы разговариваем ещё какое-то время, а потом я отрубаюсь и просыпаюсь только уже на подъезде к Новосибирску.

— Прости, Платоныч, что-то рубануло меня.

— Да ладно, я понимаю, дело молодое, — улыбается он.

Мы подъезжаем к вокзалу и находим укромное место для парковки. Не на привокзальной площади, а с торца, рядом со служебными машинами. Сердитый дед сторож машет на нас руками и тянется к старомодному свистку, но ощутив приятный хруст красненькой в своих изработанных руках, умиротворяется и берёт машину под присмотр.

Платоныч идёт в ресторан, а я беру такси и еду в Толмачёво. Там шеф постоит, подождёт, пока я встречу своих гостей и отвезёт нас на вокзал. Два счётчика и ещё кое-что за ожидание. План, что надо.

Я приезжаю вовремя, и самолёт прилетает вовремя и даже Скударнов с Брежневым выходят вовремя. Одеты довольно спортивно, но в руках несут чемоданы, не слишком, впрочем большие, коричневые, с приклёпанными металлическими уголками. У моей бабушки точно такой был.

— Приветствую, друзья, на сибирской земле! — улыбаюсь я. — Как прошёл полёт?

— Привет! — отвечает Скударнов.

— Отлично, — подтверждает Георгий Леонидович. — Привет, наш юный друг.

О, да вы, как я вижу, активно боролись со страхом высоты. Как известно, в этом деле лучше всего коньяк помогает.

— Мы здесь инкогнито, — доверительно сообщает мне Жора. — Но вон тот топтун, не поворачивайся, он за нами от самой Москвы ходит.

— Жорик, — усмехается Скударнов. — Он вместе с нами летел просто. Куда же ему деться?

— Ну что, юный талант, оторвёмся от топтунов? — спрашивает у меня царский сын.

— Так точно, ваше-с превосходительство!

— Отставить, — смеётся он. — не царский режим, как-никак.

— Тогда пойдёмте, у меня всё готово.

Мы выходим из зала прилётов на большую площадь, а топтун действительно не выпускает нас из вида.

— Егор, давай отрываться! — шепчет Жора.

— Нет, ещё не время, Георгий Леонидович. Не подавайте виду, пусть расслабится и не ждёт подвоха. У нас всё продумано. Вы, в такси, пожалуйста, говорите о красотах дальнего востока, водителя обязательно опросят потом и он расскажет, что слышал. Там как раз через пару часов «Россия» проходит, транссибирский экспресс то есть. Вот они и подумают, что вы на нём планируете ехать.

— А почему из Новосибирска? — задаёт он логичный вопрос. — Можно было прямо из Москвы лететь.

— В том-то и интрига.

Мужик, которого мы приняли за топтуна, проходит мимо нас и идёт в сторону остановки.

— Не он, — качает головой Жора. — Значит настоящего проглядели.

Честно говоря, какого хрена, кто бы за ним посылал специального сотрудника и зачем вообще? Можно подумать он под колпаком у своего зятя. Глупости. Однако, глупости глупостями, но к нам подходит холёный джентльмен в штатском и, достав удостоверение с красными корочками, представляется.

— Майор Конев. Здравствуйте, товарищи. Георгий Леонидович, вам нужна какая-нибудь помощь? Может быть вас довезти куда-то?

— Спасибо, майор, — кивает Скударнов. — Это частная поездка, и мы сами справимся.

— Так точно, — соглашается он. — На всякий случай, вот мой номер телефона, если что-то понадобится, пожалуйста позвоните и я всё организую.

Он протягивает карточку и, чтобы избежать неловкости, мне приходится её взять.

— Спасибо, — кивает Жора и, повернувшись ко мне, говорит немного недовольно. — Ну, куда нам?

Машина стоит рядом. Мы загружаем вещи в «Волгу» с шашечками и едем на вокзал, рассуждая о красотах дальнего востока.

— Как приклеился, — бурчит под нос шофёр, поглядывая в зеркало.

— Кто? — интересуюсь я.

— Да, вон тот фраер на чёрной волжанке. Давай! Обгоняй, чего прилепился!

Водитель машет рукой в открытое окно, но прилепившаяся «Волга» никак не отстаёт.

— Так и будет, пока в поезд не сядем, — сокрушается Жора.

— Почему это? — интересуется таксист. — Ты его знаешь что ли?

— Предчувствие, — отвечаю я.

Подъехав к вокзалу, мы выходим из машины и подходим к табло с прибытиями и отправлениями, чтобы проверить «свой» поезд, а потом двигаем в ресторан. Садимся за свободный столик неподалёку от Платоныча.

— Прямо перед вами сидит четвёртый член нашей экспедиции. Юрий Платонович.

— Кто такой? — хмурится Георгий Леонидович.

— Прекрасный человек, ответственный и уважаемый в наших краях, к тому же неболтливый. Даниил Григорьевич с ним знаком, он ко мне в госпиталь приезжал. Лучшего спутника нам было бы не найти, уж поверьте. Он сейчас встанет и выйдет из ресторана. Мы тоже скоро пойдём, только в сторону туалета.

— О, вон и наш майор, — хмурится Жора. — Пока не очень хорошо получилось оторваться.

Действительно, майор заглядывает в ресторан и, встретившись с нами взглядами, кивает и исчезает за дверью.

— Это часть плана, — отвечаю я. — Усыпляем бдительность.

Я конечно, не принимаю всерьёз всю эту ахинею и, по большому счёту, мне совершенно плевать, оторвёмся мы или нет от этого вежливого майора. Просто хотелось бы показать царскому сыну, что мы всё делаем чётко, как и обещаем.

— Ну, а что теперь? — усмехается Скударнов. — Прям шпионские игры. Любишь ты это дело, Жорик, да?

Жора злится, потому что понимает, что это намёк на шпионский скандал, в центре которого он едва не оказался не так давно. Я тоже понимаю этот намёк, но виду не подаю. Мне об этом знать никак невозможно, по радио о таком не рассказывают.

— А теперь оставьте чемоданы и идите, будто помыть руки. Но если не заходить в туалет, а пройти прямо и повернуть налево, там будет зелёная дверь. Проходите через неё и идите по коридору. В конце выход. Выходите и там увидите Юрия Платоновича на вишнёвой «шестёрке». Садитесь в машину, а я приду через пару минут.

Они переглядываются и встают из-за стола.

— Что, даже и не поедим? — усмехается генерал.

— Обязательно поедим, но не здесь, — успокаиваю его я. — Тут еда так себе, вы уж мне поверьте.

Они идут в сторону туалета, а я открываю меню и начинаю изучать.

Первые блюда. Бульон куриный с яйцом и зеленью, борщ русский, солянка. Вторые блюда. Треска по-польски, поджарка свиная…

— А где? — раздаётся вдруг надо мной немного раздосадованный голос.

Я поднимаю голову и вижу того самого майора с корочками.

— Где товарищи? — с напором спрашивает он.

Ну, твою же дивизию! Чего тебе неймётся-то, майор?

25. Охота

Майор встревоженно крутит головой и, не найдя в зале своего подопечного снова обращает внимание на меня.

— Где, товарищи? — повторяет он вопрос.

В этот момент к столу подходит официантка в не очень свежем переднике.

— Выбрали что-нибудь? — спрашивает она.

— Сейчас, — отвечаю я, — товарищи подойдут, они руки моют, и мы закажем.

Официантка недовольно фыркает и бурчит:

— Ноги-то не казённые, по десять раз подходить. Когда они придут?

— Когда-когда, через минуту, — сердито отвечаю я. — Руки-то можно помыть?

— Ну ждать, значит, будете, пока вон тот стол не обслужу.

Она отходит, а майор остаётся стоять напротив меня.

— Куда едете? — спрашивает он.

— Майор, — говорю я, — ты бы шёл себе, а то Георгий Леонидович и так не в духе прилетел, да ещё ты тут маячишь.

— Ты как со старшими… — начинает он, но, передумав, замолкает и, махнув рукой, идёт в сторону выхода.

Как только он скрывается за дверью, я беру чемоданы в руки и выхожу из зала по маршруту предыдущей делегации. Платоныч стоит у машины с открытым багажником, поджидая меня. Я быстро кладу туда багаж и сажусь за ним на заднее сиденье.

— Физкульт-привет, — улыбаюсь я. — Ну что, поехали?

— Он сказал, поехали! — даёт отмашку Скударнов, и мы выезжаем, незамеченные всевидящим оком старшего брата.

Уже вечереет и на улицах зажигаются огни.

— Давненько я в Новосибирске не был, — говорит генерал, глядя в окно. — Растёт город, вон красавец какой стал. Ну что, давайте знакомиться. С Юрием Платоновичем я уже имел честь встречаться. А это мой добрый товарищ и друг, Георгий Леонидович. Он внешней торговлей занимается, а вы чем, я запамятовал?

— Очень приятно познакомиться, — доброжелательно и с улыбкой отвечает Большак. — Я тоже торговлей занимаюсь, только внутренней. Я председатель Облпотребсоюза. У нас, товарищ генерал, кроме вас весь экипаж по торговой части.

— Мне тоже очень приятно, — говорит царский сын.

— Как это, по торговой? — удивляется Скударнов. — Егор, ты тоже что ли в торговцы подался? Ты же в Афган хотел, говорил сын офицера.

— Так и есть, Даниил Григорьевич, и сейчас хочу, как только врачи добро дадут. Но это долг Родине, а профессию решил торговую получать. Думаю, нам ещё много чего предстоит в этом направлении сделать.

— А ты, Егор, значит, реформатор? Хочешь принципы советской торговли изменить?

— Ну, не принципы, а практики. Покупатель должен быть реально поставлен во главу угла и его потребности, должны быть сигналом для торговых организаций для составления ассортимента. Нужно, конечно, ещё с дефицитом бороться. И тут торговля может помочь производству, направляя и вовремя рекомендуя.

— Слушай, — говорит Скударнов. — А ты ко мне переходи работать, а то крутишься там с девчонками на своей швейной фабрике, и о деле, наверное, подумать некогда, а? Я тебе говорил, что меня на начальника таможни сватают?

— Думаю, такого как вы, главного таможенника нам и нужно. Да ещё Верещагиных побольше.

— Кого? Это из «Белого солнца» что ли?

— А что, мне он нравится, — киваю я. — А человека хорошего я вам могу порекомендовать.

— Погоди рекомендовать, я ещё и согласия не дал пока.

— Юрий Платонович, — меняет направление беседы Жора, — а можем мы где-нибудь остановиться перекусить? А то мы с Даней толком и не поели сегодня, только синюю курицу в самолёте.

— Обязательно перекусим, — кивает Платоныч, — но в рестораны заезжать мы не планировали, чтобы время не терять. Мы с Егором подготовили сухой паёк для пикника, если не возражаете. Так что сейчас из города выедем и сразу где-нибудь остановимся, пока ещё не стемнело. В наших краях вообще-то довольно поздно ночь наступает.

— Отличный план, — говорит генерал. — Ребята, у меня предложение. Давайте мы по-простому, без отчеств, по именам, не на пленуме же. А Егор пусть, как хочет.

Все соглашаются и вскоре мы останавливаемся. Платоныч сворачивает на просёлочную дорогу и въезжает на небольшой холмик. Мы оказываемся над трассой и получаем вид на огоньки шоссе и на большой распадок с берёзовыми рощицами. Заходящее солнце делает небо насыщенно-розовым и все мы чувствуем радостно-тревожное зудящее чувство начала путешествия.

Платоныч достаёт большую сумку и сервирует угощение на багажнике. Балык, сервелат, хлеб, икра, крутые яйца, помидоры, свежие огурчики, сыр, дыня и «Арарат».

— Ого, неплохо живёт провинция, — посмеивается генерал, поднимая чарку. — Жалко сам с нами не можешь выпить.

— Да, я за рулём не пью, — разводит руками Большак. — Но у нас ещё будет шанс наверстать и, надеюсь, не один.

— Юрий, — говорит Жора. — А какой у нас план?

— Сейчас поедем на нашу базу отдыха в лесу и заночуем. Там только администратор, посторонних никого не будет. Утром встанем пораньше, проедем от базы часа три, может, чуть дольше до деревни Успенки. Это уже прямо в тайге. Там нас будет ждать «Урал» с кунгом. Дальше поедем по просеке, по бездорожью. Моя машина точно не проедет, да и уазик не всегда проскочит, а так надёжнее, тем более, сейчас и дожди могут быть. Вот, приедем в охотхозяйство, пообедаем, погуляем, осмотримся, всё подготовим к охоте, ружья, бумаги, обмундирование. Если кому-то нужно будет, всё там возьмём. Но оставаться не будем, поедем на пасеку к моему брату двоюродному. Это километров двадцать. От него дед Матвей в трёх километрах живёт. Так что, завтра часа в четыре можем вас доставить к нему. А заночуем потом на пасеке, там правда условия натуральные, дикие практически. Но если захотите, спать и в кунге можно будет. Либо даже в охотхозяйство вернуться. Просто охотиться всё равно рядом с пасекой будем. Ну, увидите, как захотите, так и сделаем.

План принимается без возражений. Мы заканчиваем трапезу и загружаемся в машину. Часа через два с половиной приезжаем на базу и поскольку никого, кроме нас здесь нет выбираем себе по комнате в большом рубленом доме и ложимся спать. Я вырубаюсь мгновенно и сразу засыпаю.

Утром непреклонный дядя Юра устраивает побудку в шесть часов. Для наших гостей это вообще тяжело, учитывая, что в Москве ещё только два часа ночи. Поэтому в машине они быстро начинают дремать, и я за компанию тоже. Один Большак доблестно тянет службу и бдит за штурвалом.

Вздремнув, мы приободряемся и к городу подъезжаем уже на подъёме с большими ожиданиями. Нам приходится проезжать через свой родной город. Дорог в наших краях не так уж и много, да к тому же мост на ту сторону только здесь. Домой мы, естественно, не заезжаем, а проскакиваем транзитом.

Гости, проезжая по городу, по его промышленным, прямо скажем, не самым красивым и ухоженным районам, молчат и только головами крутят. Ну да, пыльный, грохочущий и загруженный грузовиками Кузнецкий проспект — не самая интересная достопримечательность.

Мы переезжаем реку и мчимся дальше. Оставляем Берёзовский в стороне и держим курс на Мариинск. Здесь природа меняется. Населённые пункты почти не встречаются, а дорога узкой лентой тянется по лесу, кажущемуся более дремучим и суровым и обретающему тревожные сказочные черты.

Гости сначала восторженно любуются, но вскоре, опьянённые драматичной красотой, снова впадают в дрёму и вздрогнув просыпаются, лишь когда в дно ударяет гравий. Асфальт резко заканчивается, и дорога становится гравийной. Острые камни стучат, гремят под колёсами и звонко бьют по днищу.

— До Успенки нам ехать полчаса примерно, — говорит Платоныч. — А там пересядем на «Урал».

Временами лес расступается и тогда, находясь на возвышенности, мы видим хризолитовые луга, редкие скирды сена и какие-то совершенно бескрайние просторы, а ещё блёклое голубое небо с тонкими, как надёрганными, перьями облаков.

Наконец, приезжаем в Успенку. Чуть дальше автобусной остановки стоит «Урал».

— Это наш, — кивает на него дядя Юра.

Мы подъезжаем и встаём рядом. Выходим из машины, выгружаем вещи из багажника. Вокруг ни души. Где-то лениво лает собака. Лёгкий ветерок приносит запахи коровника. По обочине бродит грязная бело-серая курица, недоверчиво на нас поглядывая. Белёсое солнце уверенно двигается к зениту и жарит совсем не по-августовски.

Из кабины «Урала» появляется сухой белобрысый мужик в клетчатой рубашке и подходит к нам.

— Пётр? — спрашивает Платоныч, разглядывая добродушное лицо водителя.

— Так точно, — бодро отвечает тот. — Давайте пособлю.

Он открывает дверь будки, установленной, вместо кузова и быстро закидывает туда наши пожитки.

— Куда сейчас, к Золовкину? — спрашивает он.

— К нему, — подтверждает Большак.

— А вы, стало быть, и есть Юрий Платонович?

— Да, я. А это Георгий Леонидович, Даниил Григорьевич и Егор Андреевич.

— Добро, — кивает белобрысый водитель. — А я Пётр, можно без отчества. Вот и познакомились. Ну давайте, тогда, залазьте, да поедем.

Мы забираемся в будку. Там печка-буржуйка, широкие лавки вдоль стен и даже стол с двумя автобусными сиденьями. Маленькое продолговатое оконце со скруглёнными углами соединяет кунг с кабиной. Обстановка совершенно спартанская, но жить можно.

Рассаживаемся и трогаемся. Через большие окна смотрим на почерневшие покосившиеся дома и заборы, кур, скучающих псов и трёх чумазых пацанов, колдующих над погнутым колесом велосипеда «Школьник». У меня такой был когда-то.

Проехав через деревню, оказываемся на просеке. Сначала она ничем не отличается от мягкой, грунтовой деревенской дороги, но метров через двести появляются лужи и ямы. Машину подбрасывает на ухабах, но она уверенно двигает вперёд. Минут через сорок мы прибываем на место.

Встречает нас маленький, похожий на Льва Дурова егерь, или кто он здесь, не знаю, честно говоря.

— Знакомьтесь, друзья, — представляет его Платоныч. — Это Степан Степаныч Золовкин, наш гостеприимный хозяин.

— Здрасьте-здрасьте, — с лукавой улыбкой кивает тот. — Ну, как доехали, доехали? Машинка-то ух! Да? Понравилась? Понравилась машинка? Ну пойдёмте-пойдёмте. Это Юрий всё Платоныч, Платоныч благодетель наш, благодетель, выбил вездеход такой, вездеход.

Он тараторит без умолку, повторяя слова дважды. Видать на охоте-то намолчится, да в отсутствие людей, а тут из него так и прёт речь родная.

— Давайте, сейчас сразу покушаем, покушаем, у меня уж и готово всё, готово, да. Петька! Бутылку принеси, бутылку! Не стой, значить, как в гостях, гостях!

Мы проходим мимо длинного деревянного сарая и забора из кривых палок к бревенчатой избе, где на большом крыльце, похожем, скорее, на террасу стоит стол и несколько стульев.

— А ну! — отмахивается Золовкин от огромного слепня. — Давайте, значить, обедать, обедать. Там за домом, умывальник, умывальник и туалет, тоже если надо кому, если надо. А тут у меня контора, значить, контора, ну, и лежбище, лежбище.

— А это? — показывает Жора на другой дом.

— Это для гостей, для гостей. Но вы-то дальше поедете, дальше, значить. Сейчас ружьишко подберём и поедете. А там у нас мишка, мишка. Малой ещё. Медведицу, значить, мамку его, мамку, подстрелили браконьеры, да, браконьеры, вот мы его и взяли к себе. Взяли, да. Ну, давайте, за знакомство, давайте, значить.

Пётр ставит на стол влажную бутылку пшеничной и отворачивается, пряча тоску в глазах.

Мы едим, а Золовкин ни на минуту не смолкает, как есть только успевает. Он угощает нас жареными карасями, тушёным мясом кабана, жестковатым, но вкусным, пахнущим зверем и пробуждающем звериные же чувства.

Гости, кажется, наслаждаются происходящим и с удовольствием вкушают таёжные дары. На десерт подаётся мёд в сотах и чай с таёжными травами.

— Какой аромат! — восхищается Георгий Леонидович. — Надо насобирать с собой.

— Я вам дам с собой, с собой, свежие этого года, года, только насушили, насушили. Там кипрей, кипрей, малина, да, малина, душица, такая здесь, аж голова кругом, голова. Значить, ещё смородина, зверобой, всё вот, как щас пьёти, пьёти, так и дам, дам, да, с собой.

— Спасибо Степан Степаныч, чай действительно бесподобный, да и вообще, всё угощенье, — говорит Скударнов.

— У нас знаете, всё очень яркое, — поясняю я. — Хоть погода, жаркая летом и морозная зимой, хоть и сама природа. Лето не слишком долгое, сейчас вот уж последние жаркие деньки, наверное, стоят. Так что растениям нужно успеть за короткий период цикл свой пройти, травам, тем же, вырасти, набрать цвет, привлечь пчёл. Оттого, наверное, и сила у них такая неимоверная, увидите в городе, тоненькая травинка асфальт крушит, гранит ломает. Сорняк такой у нас, что атомной бомбы не боится. Силища, энергия сумасшедшая и аромат дурманящий. Да у нас и люди такие, сильные и несгибаемые. Вот, Юрий Платоныч, например.

— Во-во, — кивает Золовкин, внимательно выслушавший мою речь. — Правильно мальчик, говорит, правильно. И зверь, зверь такой же. Пойдёте завтра на кабанчика, кабанчика, сами увидите. Это не европы, не европы. У нас тут ого-го, значить. Петька, неси!

Пётр приносит два деревянных ящика, в которых оказываются разобранные ТОЗ-34, богато украшенные резьбой и гравировками.

— Вот, значить, вертикалка, вертикалка, бокфлинт по-вашему. Отличные ружья, стреляйте и радуйтесь. А разрешение вам Юрий Платоныч в городе выправит. Ну а на завтра, завтра я вам своих «ижиков» дам, пристрелянных, значить, ни за что не промахнётесь. Да.

— Да вы что, Степан Степанович, какие подарки, ни в коем случае! — возражает Скударнов, но отказаться невозможно, не предусмотрен такой вариант, тем более, что подарки эти, естественно, не от Золовкина, а от Большака.

Мы получаем оружие и патроны и едем дальше. Жора предлагает ехать сразу к старцу, а потом уже на пасеку. Так мы и делаем. Едем то по просеке, то по заросшим дорожкам, то пробиваемся по лужайкам, переезжаем ямы, валежник, ручейки.

— Встрянем, — качает головой Жора.

— Не должны, — возражает Платоныч. — Но, если что, пешком дойдём, тут недалеко уже.

Проезжаем мы везде нормально, Петя, похоже дело своё хорошо знает. Выезжаем на опушку, на дальнем краю которой стоит небольшая изба. Нет ни забора, ни каких-то других строений, кроме маленькой баньки. Как говорится, стоит в поле теремок. Машина останавливается. Петя выходит и открывает дверь будки.

— Дальше не поеду, не любит он, когда прямо к дому подъезжают. Идите, я здесь останусь.

Идёт, собственно, только Брежнев. Я бы тоже сходил, мне интересно, но из деликатности остаюсь. У него же какие-то вопросы. Все остальные, похоже, поступают так же.

Жора достаёт из чемодана пакет с чем-то довольно тяжёлым и идёт через луг, а мы остаёмся на его краю, у деревьев. Я поднимаю голову. С жужжанием проносится слепень. Где-то слева и справа щебечут птицы. Высоко-высоко, ветер шелестит верхушками деревьев. Я делаю глубокий вдох, пью этот густой, сладкий, чистый, дурманящий воздух, вбирая в себя звенящее, вибрирующее лето.

Пётр, демонстрирует отменные профессиональные навыки и, достав большой кусок брезента, расстилает его на траве. Мы ложимся на него и, подложив руки под затылки, смотрим на бледную небесную лазурь, наслаждаясь моментом. Кажется, всю жизнь бы так лежал и не вставал.

— Идёт, — говорит Пётр, и я просыпаюсь.

Оказывается, прошло уже два часа. Жора возвращается спокойный, умиротворённый и задумчивый. По лицу его блуждает улыбка.

— Ещё кто пойдёт? — спрашивает Пётр.

Мы решаем ехать. А сюда, пожалуй, нужно будет вернуться когда-нибудь.

Едем на пасеку, двигаясь со скоростью пешехода. Когда прибываем на место, начинают сгущаться сумерки и становится прохладно.

Двоюродного брата Платоныча зовут Вячеслав. Он не старый, но абсолютно седой, тоже, наверное, мог бы старцем представляться.

— Это мой дом, — говорит он, показывая на внушительный сруб, — там, за домом баня. Натоплена, кстати, ждал вас, так что можете сразу туда, если хотите. Это, — машет он рукой на стоящий поодаль большой сарай, — омшаник. Там у меня пчёлы зимуют. Наверху сеновал. Сено зимой тепло сохраняет. Можете там ночевать.

— А где ульи? — спрашиваю я.

— Ульи вон за теми рябинками. Сто двадцать семей у меня тут. Завтра всё покажу. Ну давайте, заходите.

Мы поднимаемся на широкое крыльцо и входим внутрь. Проходим через тёмные сени и попадаем на кухню. Там сладко пахнет мёдом, воском и дымком. Обстановка очень простая, как мне нравится. Потемневшее от времени дерево, минимум мебели — старый стол, стулья, радиоприёмник диван, большая русская печь, газовая плита с подсоединённым баллоном. Из кухни ведёт дверь в комнату.

— Так, бросайте вещи и идите париться, пока самый жар. А я пока ужин соберу.

Я с гостями иду в баню, а Платоныч остаётся с братом. Пётр выносит из машины припасы и начинает подготовку к трапезе. Большак через некоторое время к нам присоединяется и охаживает всех вениками, проявляя отменное мастерство и выносливость.

Я замечаю, что его татухи вызывают интерес у москвичей, но вопросы они не задают, из деликатности, видимо.

Распаренные и счастливые, мы выходим из бани и попадаем прямо к столу, накрытому перед домом. На ужин подаётся лосинный гуляш и жареные в сметане караси. Напитком вечера объявляется медовуха, изготовленная Вячеславом.

Если бы не жуткая мошка, всё было бы просто идеально, но она просто заедает, несмотря на дым двух керосинок и бесконечное курение Пети. Поэтому, высидев минут пятнадцать, мы переносим всё в дом.

— А я даже и не замечаю, — пожимает плечами Вячеслав. — Ну, давайте в дом перейдём.

Гости пребывают в эйфории, да и я, честно говоря, тоже. Давненько я вот так не проводил время. Но часов в десять мы сворачиваемся и идём спать на сеновал. Пётр выдаёт нам спальники и шахтёрские фонари, а сам остаётся в кунге.

— Мишку не найдём, — говорит прощаясь Вячеслав. — Давно не попадались следы. Вначале лета приходил ко мне один по ночам, но сейчас нет его и в округе ничего похожего. А вот кабанчики есть. Кабанчика точно найдём, только пораньше выйти надо. Так что давайте спать а спозаранку двинем.

Аромат свежего сена сводит с ума, и сны приходят совершенно фантастические. Правда громкий храп моих спутников и бесконечная возня мышей немного отвлекают, но просыпаюсь я совершенно другим человеком, как заново родился. Бабушка моя так говорила.

Поднимаемся мы в половине пятого. Пётр уже не спит и проверяет амуницию. Мы одеваемся, берём ружья, патроны и выдвигаемся на охоту. Молчаливая дворняга Матрос бежит впереди, обнюхивая тропу. За ним идёт Вячеслав, генерал, Платоныч, Жора и я, замыкающий. Пётр остаётся при машине.

Я, честно говоря, не охотник. Нет, оружие я люблю, стрелять люблю, но охотиться — это не моё. Возможно, поэтому нам и не везёт сегодня, несмотря на уверения Вячеслава, что кабанов здесь, хоть пруд пруди.

Мы бродим по бурелому, кабаньим тропам, распадкам и берегам ручьёв и ничего. Это точно из-за меня. Но зато фоточек я кучу наделал, уже три плёнки отщёлкал.

Далеко за полдень выходим на небольшую опушку и Жора присаживается на поваленное дерево.

— Ребят, вы идите, а я здесь побуду немного, отдохну, — говорит он. — Потом меня заберёте.

— Да ещё чуть-чуть, — возражает Вячеслав. — Тут точно зверь будет. Они здесь всегда… Зуб даю.

— Не-не, — перебивает Жора, — отдохнуть надо.

Вячеслав сплёвывает. Остальные охотники тоже испытывают разочарование, даже Платоныч желает во что бы то ни стало добыть трофей.

— Я останусь с Георгием Леонидовичем, — предлагаю я. — Мы отдохнём немного, а потом вас догоним.

— Не, так точно не пойдёт, — мотает головой наш проводник. — Вы тогда сидите здесь, а мы там проверим и вернёмся минут через тридцать.

— Лады, — соглашается Жора. — Давайте. А мы здесь подождём.

На этом и останавливаемся. Они уходят, а мы остаёмся.

— Ногу, кажется, натёр, — говорит Жора и начинает расшнуровывать ботинок.

Проходит несколько минут. Я поправляю ружьё на левом плече и прислушиваюсь. Кажется, что-то пищит. Птенец что ли какой… Тихонько иду на звук. Интересно, кто такой. Это там, откуда мы только что пришли… Делаю два шага, отдаляясь от опушки и вдруг, бабах! И ещё раз, бабах! Это явно наши лупят! Неужели нашли?

Вдалеке раздаются крики и лай Матроса. Я тут же разворачиваюсь, чтобы вернуться и слышу звук ломающихся веток, причём такой, будто мчится стая слонов. Кого они там спугнули? Я выскакиваю на лужайку одновременно со здоровенным секачом.

Шерсть на загривке топорщится, он часто и прерывисто дышит а из брюха стекает тоненькая струйка чёрной крови. Он стоит метрах в трёх от Жоры и тяжело хрипит. Всё это происходит моментально, быстрее, чем молниеносно, и я отчётливо понимаю, что он кинется вперёд прямо сейчас.

26. Птица счастья

Ситуация крайне неприятная, но и… многообещающая. При определённом везении, разумеется. Эх, была не была… В крайнем случае постараюсь отскочить в сторону и добить сзади… Какие клыки, просто жуть. Ну… Всё это проносится в голове за долю секунды.

— Хватай ружьё! — кричу я Жоре, срывая свой «ижик» и упирая приклад в… левое плечо. — Когда рванёт, стреляй под лопатку!

Кабан переводит взгляд на меня и тут же срывается с места, моментально, не давая времени на раздумья или подготовку. БАХ! Я стреляю мгновенно.

Моё правое плечо ещё не готово гасить отдачу, поэтому стреляю с другой руки. А это значит, что выстрел по-любому не может быть точным. Логично было бы попытаться садануть ему в голову, но шанс попасть с левой очень слабый, а вот в грудь… Там у него калган, который хрен пробьёшь, по крайней мере, Вячеслав на утреннем инструктаже сказал именно так. Но и похеру, главное, чтобы Жора не подкачал.

Блин! Кажется, сегодня я не муха, а человек с газетой… Твою дивизию!!!

Секач содрогается всем телом, будто налетая на невидимую преграду, он приседает, и даже почти останавливается. Твою ж дивизию! Но тут же несётся дальше! Он уже в полутора метрах!!! Надо отпрыгивать! Так, сейчас, вот сейчас! Сука, только бы не поторопиться. Отпрыгнуть и вторую пулю вогнать в позвоночник у основания черепа. Блин! И…

Я уже начинаю приседать, и тут: БАХ!

Это уже Жора.

Время останавливается, и я пытаюсь понять, получилось или нет. Движение замирает и возникает иллюзия, будто я могу передвигаться по застывшему миру. Могу подойти поближе к замёрзшему в воздухе кабану и осмотреть его тушу…

Но это помутнение длится лишь тысячную доли секунды, после чего всё снова приходит в движение, только кабан внезапно меняет траекторию и, перекувыркнувшись через голову врезается в бурелом, чуть левее от меня.

Твою же егерскую дивизию! Какая нужна реакция, какой нужен холодный рассудок! И ещё, ай да Жора, ай да молодец!

На лужайку, задыхаясь от лая, выскакивает Матрос и, подлетев к секачу, впивается в бедро. Он трясёт головой и тянет, рвёт поверженную жертву. Тот слабо шевелит ногой, но с ним уже всё ясно.

Жора в одном ботинке, всклокоченный, с горящими глазами подбегает ближе.

— Георгий Леонидович, ну, вы и красавчик! — с восхищением качаю я головой. — С первого выстрела. Респект и уважуха.

Возбуждённый и объятый дрожью инстинкта, он даже не задумывается над значением моих слов, по интонации чувствуя положительный смысл сказанного.

На лужайку выбегают остальные наши товарищи и, подскочив к низверженному зверю, победно улюлюкают. Они тоже возбуждены и восхищены величием момента. Кажется, во всех нас только что пробудился древний первобытный дух, заставляющий вскипать кровь, а ноздри дрожать, вдыхая запахи огня и крови. Наверное, я поспешил сказать, что не охотник. Почему-то мне кажется, что теперь я обязательно захочу повторить это дело.

Покричав, пошумев и побалагурив, сделав ещё тысячу снимков с трофеем, мы идём на пасеку за Петей и «буханкой» Вячеслава. Оказывается, мы совсем недалеко ушли. Я, конечно, догадывался, что мы петляем где-то неподалёку, но, чтобы найти обратную дорогу самостоятельно, мне пришлось бы очень постараться.

Прямо на лужайку машина не заедет, но дорога, вернее полоса, более-менее пригодная для проезда, пролегает в тридцати метрах.

В общем, мы уходим, а Платоныч, это он, кстати, изначально подстрелил секача, остаётся с генералом и начинает освежовывать тушу. Работает он споро, любо-дорого смотреть. Похоже, опыт имеется.

Времени на все дела уходит довольно много, и мы решаем остаться здесь ещё на одну ночь. После праведных трудов снова идём в баню. Сегодня деликатность наших гостей уже не является препятствием для удовлетворения любопытства, и они всё-таки задают свои вопросы, касательно рисунков на груди дяди Юры.

Изображение мечей в духе войны роз не имеет прямых отсылок к уголовной традиции, тем более что выполнено весьма виртуозно, но он рассказывает всё как есть, не скрывая, чем заслуживает очередную порцию уважения.

Баня небольшая, и натоплено в ней знатно. Большак заводит нас в парилку по одному и отхаживает веником до полного восторга и изнеможения. Он плещет на камни берёзовой водой, печка ухает, выбрасывая к потолку горячее облако. Дядя Юра пригибается, ожидая, когда пар чуть осядет, а потом берёт веник, как следует встряхивает и поводит им, слегка помахивая. В горячем влажном воздухе эти движения обжигают и вызывают приятную волну озноба.

Но это только увертюра, а спектакль начинается потом. Большак хлопает, трёт и дубасит так, что кажется дух выбьет, а потом, не в силах больше терпеть жар, сам выскакивает и окатывает себя из лохани ледяной водой, привезённой с речки, текущей в паре сотен метров от дома.

Народ орёт от восторга и клянётся в намерении всю жизнь провести в этом благословенном месте. А потом мы собираемся у стола и вкушаем добытого кабана, пожаренного на углях Петром и Вячеславом. Медовуха течёт рекой угрожая обездвижить в скором будущем всю компанию. Кроме меня, естественно. И я пользуюсь возможностью двигаться, чтобы наснимать ещё фоток на плёнку с высокой чувствительностью.

Мы сидим снаружи, перед домом, и превращаемся во что-то гораздо большее, чем просто кучка знакомых людей.

— Ну, за боевое братство! — провозглашает тост Скударнов, и получается у него это вполне в духе Булдакова.

А потом все пьют за дружбу, за мою первую охоту, за удачный выстрел Леонидыча, за здоровье Леонида Ильича и за мир во всём мире. Я тоже поднимаю чарку, чуть пригубляя, и в сотый раз живописую последние минуты жизни нашего кабана, чуть преувеличивая, как заправский и опытный охотник и по-доброму подшучивая над Жорой.

Я называю его высоким блондином в чёрном ботинке и даже одноногим Сильвером, но не забываю упомянуть и о том, что именно его точный выстрел избавил меня от смертельной опасности. Жора хвалит меня за быстрое и смелое решение, а Платоныч вручает ему клыки сегодняшнего дикого вепря.

Утром мы поднимаемся пораньше, и грузимся в «Урал». В Успенке пересаживаемся в «шестёрку» и двигаем в город. Наши новые друзья выражают желание задержаться на денёк, и Платоныч везёт их в свою ведомственную гостиницу, представляющую собой несколько квартир в сталинском доме на Советском, рядом с клубом ГРЭС.

Это в пяти минутах от «Лакомки» и почти столько же от Облпотребсоюза. Документы здесь показывать не надо, так что Жора сохраняет инкогнито. Впрочем, он на этом уже не настаивает и лететь планирует от нас, без дополнительных финтов. Экспедиция почти закончена, теперь можно и не скрываться.

Перед тем, как разместиться, мы заезжаем на работу к дяде Юре, и он делает необходимые распоряжения по размещению гостей и даже посылает к ним кухарку, хотя на поздний обед мы уже договорились пойти в «Солнечный».

— На всякий случай, вдруг проголодаетесь.

Мы завозим гостей в их роскошную квартиру, предназначенную для больших шишек из столицы, и сами тоже едем по домам. Нужно переодеться, немного прийти в себя и собираться на обед.

Я захожу домой и заношу большой полиэтиленовый мешок, в котором лежит моя часть добычи. Радж поприветствовав меня утыкается носом в этот мешок и шерсть на его загривке встаёт дыбом.

Я перекладываю один кусок мяса в другой мешок, быстро принимаю душ, переодеваюсь и уже собираюсь выскочить из дома, как раздаётся звонок. Это Баранов.

— Егор, здорово. Слушай, тут дело такое… Можем сегодня рассчитаться? По Печкину у меня прям всё готово.

— Утром стулья, вечером деньги. Что за спешка? Я сейчас уходить собираюсь.

— Да ёлки… Мне тут срочно деньги внести надо, а то тазом накроется.

— Что тазом накроется?

— Ну, я тут присмотрел… машину, короче новую… Прям нулёвую, через магазин. Но надо срочно бабки внести, ну и ещё там, сам понимаешь…

— Через сколько можешь у меня быть?

— Минут через двадцать.

— Добро, приходи.

Я вешаю трубку, беру мешок с мясом и иду к Рыбкиным. Правда, перед этим достаю деньги из тайника и, подготовив свой кассетничек, ставлю в ящик стола. Кто такой, не меломан, но аудиофил? Это я.

Дверь открывает Наташка. Выглядит она намного лучше, как человек воспрявший духом после тяжёлого недуга, но смотрит с лёгкой тревогой, будто пытается понять, то, что было той ночью в больнице… в общем, привиделось ей или это всё правда…

Я опускаю на пол мешок с добычей и, сделав к ней шаг, прижимаю к себе, подтверждая, что та ночь была на самом деле. Мы стоим обнявшись и я чувствую, как колотится её сердечко, пробиваясь навстречу моему, не такому трепетному, но всё равно взволнованному и немного растерянному.

Я чмокаю её в губы и она расцветает, и, судя по всему, испытывает большое облегчение.

— Ты одна? — спрашиваю я.

— Да, — просто отвечает она. — Где ты был? Отец сказал, чтобы я до твоего возвращения не уезжала.

— Правильно сказал, — киваю я. — Я был на охоте. Вот, гляди, добыл тебе кабана.

— Кабана? — округляет она глаза. — Дикого? А у нас они разве водятся?

— Ещё как водятся, вот, держи.

Я беру мешок и несу на кухню.

— Так что, ты уезжать собираешься? — спрашиваю её.

— Да, — с грустной улыбкой отвечает она.

— И когда?

— Ну, когда отпустишь, тогда и поеду.

— А если не отпущу?

— Значит, не поеду, — всплёскивает она руками и улыбается. — Но тогда останусь необразованным неучем, буду сидеть дома и вязать носки, как в средние века.

— Ты мне, кстати, не говорила, почему решила уехать в Новосиб. У нас ведь здесь тоже универ имеется.

— Ну… во-первых, у нас физмат, а там это разные факультеты, а я хочу только математикой заниматься. Во-вторых, из Новосибирска для незамужних выпускниц распределение лучше. А, в-третьих…

Она запинается и краснеет.

— Чего в-третьих? Говори-говори.

— В-третьих… чтоб тебя не видеть…

Здрасьте. Я ничего не отвечаю и просто смотрю на неё. Рассматриваю её дрожащие ресницы, полные губы, пунцовые ланиты и вздымающиеся юные перси. Ну вот что тут поделать? Кто бы сказал, никогда бы не поверил, что я, практически уже кадровый донжуан и тут такое…

Мама, прости меня, всё это химия…

— Знаешь, — говорю я и запинаюсь. — Ты… мне очень дорога. Я даже сам не догадывался об этом, а оказалось, что да. И всегда была. Но сейчас у меня такой период в жизни… В общем, он немного, как бы сказать… немного неспокойный. Иногда даже с некоторыми рисками и… Короче, я хотел защитить тебя от этих рисков, спрятать, спасти от опасности. Но вышло так, что это ты меня спасла. А я тебя в эти опасности и втянул…

— Ты не втягивал, — улыбается она. — Я ведь сама втянулась. И я об этом ни капли не жалею. Я помню же, как ты меня спасал… Ты по натуре своей, наверное, спасатель.

— Да так-то не особо, — пожимаю я плечами. — Не особо.

Блин, мямлю, мямлю, не могу чётко выразиться, что ли?

— В общем, Наташ, я по тебе скучал, пока тебя не было, но мы оба понимаем, что так лучше. Я помню, что ты мне сказала в больнице, принимаю и дорожу этим, считай, что твои слова отпечатались в моём сердце. Но сейчас мы не будем ничего менять и оставим всё как есть. Ты будешь учиться, а я буду делать дела, обустраивать будущее для нас обоих. Мне так будет спокойнее и, возможно, тебе тоже. Собственный математик, кстати, мне пригодится. И… считай, та ночь была, как… наше обещание друг другу, типа как… помолвка, что ли…

Она вспыхивает, а противный голос в моей голове шепчет: «Ну, ты-то вроде ничего не обещал»… Вот же подлая натура человеческая…

— Учись и приезжай на каникулы почаще. Я тоже иногда буду в Новосиб выбираться. В общем… иди сюда.

Она нерешительно подходит, а я обнимаю её и целую, и на этот раз совсем не по-детски, по-настоящему, долго и со всей страстью. Она прижимается, льнёт ко мне телом и получает железное, невероятно твёрдое подтверждение силы моего мужского интереса к её персоне.

Когда мы отрываемся друг от друга, её губы чуть припухают, а глаза… глаза светятся счастьем. Кажется, прикажи я сейчас, и она в огонь войдёт и коню шагнёт на перерез.

Мы ещё некоторое время утопаем в подростковом счастье, которое заставляет кровь бежать скорее и делает пребывание в этом мире невыносимо сладким. Но, сладость сладостью, а мне нужно бежать. Навстречу зрелости.

— Егор, — шепчет Наташка, получившая бесконечную веру в светлое будущее, и продолжает одними губами. — Я тебя люблю.

Ну что с ней поделать, приходится снова целовать. Так и дела прощёлкать недолго.

— Ты чё, сказал приходи, а сам свалил? — злится Баранов, переминаясь у подъезда.

— Ну, извини, дела были. Я тебе пенсионер что ли сидеть весь день и ждать, когда же ты придёшь? Надо было за бабками слетать.

— На чём?

— На метле, блин. Пошли.

Мы поднимаемся в квартиру. Радж встречает толстого майора с подозрительным рычанием.

— Ты, наверное, думаешь, я здесь филиал гознака содержу, да? — качаю я головой. — И все тумбочки у меня забиты деньгами, так ты думаешь? Сумма-то немаленькая, её ещё собрать надо. Ведомость будешь подписывать?

— А? — выпучивает он глаза.

— Шучу-шучу. Чай таёжный хочешь?

Мне ведомости подписывать не обязательно, достаточно аудио архива.

— Показывай, что принёс, Вилен Терентьич.

Он достаёт из портфеля толстую картонную папку.

— Тут маленько систематизировать ещё надо, но там всё ясно.

— Систематизировать тебе. А что же ты не систематизировал? Я должен теперь всё подбивать?

— Ну… — Баранов запинается и тяжело дышит. — Я тебе всё разложу. Только не сейчас, приду и сделаю. До конца недели.

— А два других дела?

— Тоже потом.

— Блин! А деньги сейчас?

— Ну, Егор, «Волжанка» подвернулась. Новьё! Прям из магазина, представь. Но ты ж пойми, там желающих столько, что ждать не будут. Если через час бабки не принесу уйдёт мимо. Ты мне всё не отдавай, дай десятку только, а по остальному потом подобьём. Я пояснения сделаю и всё покажу.

Я открываю папку и листаю бумаги. Тут есть оригиналы накладных, показания сотрудников и даже, бинго, фото передачи денег Печёнкину. Ну да, доверить некому, вот сам и ходит получать. Молодец Баранов. И хоть сразу в суд это всё не попрёшь, но дело явно есть на чём построить.

Я выкладываю перед ним десятку.

— Вот десять тысяч, больше сейчас нету. Ты позвонил только полчаса назад. Хватит столько?

— Ну… — морщится он, — хватит по идее. Ладно, Егорыч, спасибо, побегу я.

— Но мы с тобой ещё не закончили, да?

— Ну ясно дело, — соглашается он. — Там ведь ещё людям надо три с половиной штуки выдать. За содействие.

— Буду каждую копейку проверять, понял?

— Так точно, ну всё, поскокал.

Я беру папку, кладу в маленький кожаный «дипломат» и несу к Платонычу. Хочу попросить его сделать фотокопии. Ну что же, неплохо, неплохо… Молодец Баранчиков…

Подхожу к «Солнечному» и упираюсь в швейцара. Без взрослых он меня пускать не хочет. Швейцарская раса выводит из себя, честно говоря. Наглый такой козлина, принципиально не дам ни копейки.

— Он со мной, — бросает поднимающийся по ступенькам Платоныч и хлопает меня по спине. — Молоток, отлично выглядишь, как будто не ты недавно кабанов валил.

Ну да, югославский костюм, немецкие туфли, рубашка тоже импортная, индийская.

— А где господа-товарищи? — спрашиваю я.

— Я за ними водителя своего послал, сейчас подъедут.

— А он их проводит?

— Ну, да, конечно.

Народу в зале немного, и мы проходим к столику у окна. Официантки улыбаются при виде Большака. Бывает он часто, с чаевыми не обижает. Золотой клиент.

— Ну что, Егор, доволен поездкой? — спрашивает дядя Юра.

— Доволен, — соглашаюсь я. — Главное, мне кажется, что и наши новые друзья довольны. Как они тебе?

— Хорошие ребята, мне понравились.

— Ну, так давай, дядя Юра, попробуем тебя к дорогому Георгию Леонидовичу в министерство пристроить. Во внешнюю торговлю.

— Куда? Шутишь что ли? А здесь хозяйство на кого бросить? Тут же только закручивается всё. Надо ещё с Суходоевыми разными разбираться.

— Нужно уметь делегировать полномочия.

— Чего?

— Смену, говорю, растить надо.

— Да кому всё это доверить можно? Только тебе.

— Ох, дядя Юра, наделаем мы дел из министерства-то такого хорошего. Ещё и к Скударнову на таможню надо кого-то воткнуть. Я вот всё с мыслью ношусь укротить Печёнкина. Он ведь очень сильно в столицу хочет вернуться. Вот накинуть бы на него аркан и объездить. Думаю, такого, как он кадра поискать ещё. Деньги он любит, в Москву хочет, на закон плюёт. Надо вербовать. У меня и материалы подходящие уже имеются.

Я показываю дипломат.

— Материалы просто бомба, поясняю я. — На высшую меру наработал уже генерал наш.

— Печёнкина к Скударнову? — удивлённо поднимает брови Большак. — Ты его объездить, конечно можешь и даже заставить делать то, что тебе нужно. Думаю, у тебя получится. Но он ведь жаба хитрожопая, и натура у него гнилая. Начнёт под Скударнова копать, компромат собирать, интриги плести, доносы писать. Тебе это правда надо?

— Думаешь, в мирных целях его нельзя использовать?

— Боюсь, только в самых безвыходных ситуациях.

— У меня просьба. В этом «дипломате» яйцо, а в яйце игла.

— А чьё яйцо, Печёнкинское?

— Ага, — смеюсь я, — его, чьё же ещё-то? Можешь перефотать все доки? Надо копии иметь, чтобы оригиналы никому в руки не отдавать.

— Есть у меня мужичок, — говорит Большак. — Сделаем.

В зале появляются Брежнев и Скударнов.

— Ну, неплохо вы живёте, сибиряки, — улыбается Жора.

— А мы вам, если захотите, экскурсию по городу устроим. Всё покажем — магазины, театры, памятники, заводы и даже казино.

— Казино? — удивлённо переспрашивает генерал и переглядывается с сыном вождя.

— А что, — хмыкает тот, — если у вас ещё и казино имеется, стоит вообще рассмотреть вопрос о переезде в ваш чудесный город.

— Мы только рады будем, — улыбается Большак.

— Природу вашу мы уже видели, — с такой же улыбкой продолжает Жора. — Люди у вас замечательные, так что, если и казино хорошие, придётся оставаться.

— С такими кадрами, как вы, — улыбаюсь и я, — мы горы свернём.

Они хохочут. Понимающие товарищи.

Мы садимся за стол в хорошем настроении. Гости выглядят довольными и расслабленными. Гастрономическая составляющая обеда до Мишлена явно не дотягивает, но коньяк сглаживает все углы и недочёты.

Чахохбили и шашлык, солянка и щи, щука и жаркое в горшочке — гурманская эклектика, настраивающая нашу компанию на волну дружелюбного гедонизма и крепкого мужского товарищества.

— Георгий Леонидович, — поднимаю я бокал после хорошего не подхалимажного, но прочувственного тоста за гостей, произнесённого дядей Юрой. — Хочу ответственно заявить, я очень рад, что оказался в одной палате с Даниилом Григорьевичем и даже хрен с ней, с пулей…

Все смеются.

— Да-да, — продолжаю я. — Это точно. Благодаря этому я познакомился с вами обоими. Хоть и старшими, но очень даже боевыми товарищами.

Одобрительный гул.

— Может, я какие-то дерзкие вещи говорю, но вы мне очень понравились тем, что не заноситесь и не кичитесь своей всесильностью. И вы мне, можно сказать, жизнь спасли. Этот вепрь имел все шансы разделаться со мной.

— Хорош, Егор, это ты меня спас. Если бы ты его на себя не отвлёк он бы кинулся, а я бы и ружьё не успел схватить. Так что, это я тебя благодарю. Извини, что перебил, но я просто тоже хочу сказать, что вы мировые ребята и я рад, что Даня меня к вам привёз. А старец, вообще, чудо просто, Божий человек. Съездите к нему обязательно. В общем, за вас!

Сидим мы хорошо, всё дружественнее.

— Это, между прочим, всё дядя Юра устроил, — сообщаю я. — Он вообще настоящий супермен. Так что, если вам нужно в министерстве надёжного, ответственного и делового человека, я вам рекомендую Юрия Платоновича Большака.

— А что, — говорит Брежнев с нетрезвым оптимизмом. — У нас будет скоро место освобождаться зама там одного… Хорошие люди всегда нужны, хотя надо конечно сначала академию закончить, но это я могу договориться, чтоб направление сделали от области.

— Егор! — одёргивает меня Большак, и я вижу, что он себя чувствует очень неловко.

— Юра, хорош скромничать! — добродушно улыбается Жора. — Придумаем что-нибудь. Талантливые организаторы должны на всесоюзном уровне блистать.

Поев и попив, мы перемещаемся в казино. Переходим через дорогу и войдя в скромную дверь на стадионе, оказываемся в чертогах фортуны.

Большак с гостями проходят в бар, а я заглядываю к Тоне.

— Как там у Татьяны дела? — интересуюсь я. — А то меня не было два дня, и я не в курсе.

— Скоро выписать должны. Всё хорошо будет. Правда горло болит сильно, и пищу пока только жидкую можно. Но она очень тебе благодарна.

Поговорив с Тоней, я захожу в зал и вижу Мишу Бакса.

— Михаил! Ты здесь что ли?

— О, Егор, привет! — радуется он. — Да, сегодня приехал. Мы с Лидой собираемся же в Красноярск ехать, вот, готовимся.

— А она где?

— Да, где-то здесь была, — пожимает он плечами.

— Миша, видишь тех двоих джентльменов? — показываю я на наших гостей у стойки. — Они должны получить максимальное удовольствие и выиграть побольше.

— А это-то как…

— Не знаю, крутись, на то ты и Бакс, — подмигиваю я и направляюсь к стойке.

Направляюсь, но не дохожу.

— Брагин, здорово!

Тебя здесь только не хватало. Чувствует, видать, одним местом, что дело керосином пахнет. Печёнкин, кто же ещё! Улыбается.

— Вы товарищ генерал работаете когда-нибудь? — хмыкаю я. — Даже интересно.

— Я даже когда сплю и тогда работаю, — ухмыляется он. — И вот работаю я и думаю, кто же к нам сынка Брежневского привёз, неужели правда Брагин? Ведь не зря же он мне афишу подарил, да ещё и в рамочку вставил. Не зря, правда? Мне сотрудники докладывают, Брежнев в городе, а я думаю, из ума они что ли выжили? А потом смотрю на карточку на столе и смекаю. Брагин же предупреждал меня. Точно, значит он. И где его искать, сынка этого, стало быть?

Он берёт меня за локоть и чуть поворачивает к себе.

— Пораскинул я мозгами и понял, там, где играют, где же ещё? Видать Брагин на это его и заманил. И что же? Прихожу я сюда, в твоё гнездо разврата и — пожалуйста, вот они голубчики. А второй кто? Он ведь и на афишке твоей тоже есть.

Я выдёргиваю руку и поворачиваюсь, чтобы идти.

— А, вот ещё моментик. Опер дурачок молодой, ну, тот, что на заварушку твою выезжал, смывы не сделал, да и следак из прокуратуры тоже провафлил. Спустя рукава работают, а, между тем, на стволе, из которого урку завалили, пальчики твои нашлись. Чудеса, да?

— Так в пылу борьбы, чего только не бывает. Схватился видать случайно.

— Да ты что, а тот дебил жертву свою с наганом в руках душил? Думаешь, я не знаю, что у Киргиза на тебя зуб был?

— Глеб Антоныч, идите вы в жопу. Что за дурацкие вопросы? Вы видите, некогда мне.

— Хамим, значит, — с безнадёжным видом качает он головой. — Ну ладно, хами пока… Недолго осталось.

Это точно, как чувствует, что дело к развязке идёт.

Я подхожу к стойке и тут же подбегает Миша Бакс и приглашает нас к столику в вип-зоне. Мы с удовольствием переходим. Садимся за стол, бармен ставит перед нами пузатые коньячные бокалы на низкой ножке, и только мы их поднимаем, как появляется Печёнкин.

Мы с Платонычем переглядываемся и в его взгляде явно читается, ну, видишь, что я тебе говорил про этого говнюка…

— Жора! — восклицает он. — Привет! Вот так встреча! Неожиданная и радостная! Ты какими судьбами? Как тебя занесло в края наши?

Жора смотрит на него с недоумением, явно не узнаёт.

— Ты не признал меня что ли? — широко улыбается мент. — Я же Глеб Печёнкин. Вспомни, мы у Гали, сестры твоей за преферансом встречались несколько раз. Я тебе ещё тысячу проиграл. А потом три выиграл. Вспомнил?

Вспомнить-то он вспомнил, просто виду не хочет подавать. Похоже, воспоминания не самые приятные.

— Ну, как там Галя? Ты ей привет передавай. И мужу её тоже. Он ведь хороший друг моего двоюродного дядьки. Всеволод Кочарян, помнишь такого? Нет? Ну ладно. Ладно, не буду вам мешать. Если что понадобится, ты мне звони сразу. Я же тут начальник областного УВД, на вот карточку возьми. Хотя мой телефон и Брагин знает. Я его заберу у вас, вы не против? Он у нас по одному тяжкому в подозреваемые переквалифицировался.

Вот сучонок, всем подговнил. Это ведь талант надо иметь.

— Глеб Антонович, ступайте с миром, — отвечаю я. — Завтра к вам зайду и тогда поговорим спокойно. А сейчас идите, поиграйте, пощекочите нервишки. Себе, а не нам.

Он хитро улыбается, но удаляется.

— Нашли на стволе отпечаток мой, — объясняю я. — Вот и будет теперь мне нервы мотать, куражиться. До чего же неприятный человек. Его и из Москвы, наверное, из-за этого выслали.

— Да, очень неприятный, всегда таким был, — подтверждает Жора.

— А что случилось-то, что за ствол? — настораживается Скударнов.

— Егор два дня назад женщину спас, — вступает Платоныч. — Её сожитель застрелил уголовника, а потом и её задушить пытался, прямо во дворе дома, в кустах. Да, он и сам уголовник. В общем там история грустная.

— А что же ты нам не рассказал ничего? — удивляется Жора.

— Да скромничает он, — улыбается Большак. — И мне велел не болтать.

— Ну, скромность мужчину украшает, — кивает Брежнев. — Молодец.

— Так что же, — качает головой Скударнов, — одна медаль у тебя уже есть, теперь, значит, орден дадут?

— А-ха-ха, — смеюсь я, — это вряд ли. Видали, Печёнкин наоборот будет рад на меня всех собак навешать. Но это натура такая.

— Да, натура говнистая, — подтверждает Жора. — И завистливая.

В подтверждение этого высказывания они выпивают, а потом идут на рулетку. Со стороны бара несётся недавний хит:

Птица счастья завтрашнего дня

Прилетела, крыльями звеня…

Выбери меня,

Выбери меня,

Птица счастья завтрашнего дня…

Не знаю, как это удаётся Мише Баксу, но оба гостя выигрывают около четырёх сотен каждый.

Часа через полтора в приподнятом настроении мы выходим наружу. Гости изрядно навеселе и при деньжатах. «Волга» Большака ожидает здесь. Я прощаюсь до завтрашнего дня, когда мы вместе поедем в аэропорт. Но не успевают наши друзья сесть в машину, как раздаётся короткий вскрик сирены и к нам подлетает жёлтый бобик с включённой мигалкой.

Из него выскакивает молоденький лейтенант:

— Егор Андреевич Брагин?

Я смотрю на него в упор, ничего не отвечая. А ему и не требуется.

— Пройдёмте со мной, пожалуйста.

— Куда это? — удивляюсь я.

— Будем у вас дома обыск проводить. Вот постановление.

— Ох, ничего себе! А что ищете, сыщики?

— А хотим проверить следы пороха на одежде, — доверительно сообщает вырастающий из-под земли Печёнкин. — На куртке, в которой ты был в момент совершения преступления. Ну, и с рук смыв сделаем, на всякий случай. Вдруг ты не додумался их мочой помыть.

— Дурак, — шепчу я ему на ухо. — Такой шанс профукал.

— Я всё организую, — кивает дядя Юра.

Молодец. Ни паники, ни суеты. Я себе не верю, а ему верю.

— Надеюсь, куртка таинственным образом не исчезла и в химчистку не попала? — наслаждается триумфом Печёнкин.

Меня запихивают в клетку и захлопывают дверь, и единственное, что я слышу, это обрывок песни, доносящийся из салона:

Где-то гитара звенит…

Надёжное сердце любовь сохранит.

Сердце любовь сохранит,

А птица удачи Опять улетит…

///////////////////

Дорогие друзья, завершена очередная книга. Я искренне рад, что вы были с героями всё это время. А ещё я вам очень благодарен за ваши тёплые и добрые слова, за чудесные мысли и идеи, за все ваши комментарии, за то, что сочувствовали героям и переживали за них. Связь с вами очень помогала мне в написании этой книги, была надёжным ориентиром и подтверждением истинности пути Егора Брагина.

Приглашаю вас читать продолжение истории. Новая книга уже началась, и найти её можно здесь: https://author.today/work/290443

Content

Дмитрий Ромов
Цеховик. Книга 5
План битвы

1. Воскрешение номер два

2. Ставка главнокомандующего

3. Возвращение

4. Жесть, блин. Наезд…

5. Думай, не думай, а прыгать надо

6. Тайный орден

7. Дом советов

8. Малиновый туман

9. Печенкин в гневе

10. Этот мир придуман не нами…

11. Пером и шпагой

12. Кем бы мы были без наших друзей

13. Антон Семенович Макаренко

14. От женщин кругом голова

15. Некогда болеть

16. Скатертью дорога

17. Планы партии — планы народа

18. Сижу за решеткой в темнице сырой

19. Большой брат

20. Положительные эмоции всем нужны

21. Я знаю

22. А где Андрюха?

23. Погоня, погоня в горячей крови

24. Конспирация, конспирация и еще раз конспирация, товарищи

25. Охота

26. Птица счастья