Дмитрий Ромов

Цеховик. Книга 3

Вершина мира

1. Длинные коридоры

В глазах Лиды совершенно отчётливо читается страх и обида за то, что доверилась мне, а я не сумел это доверие оправдать. И теперь братья по милицейскому оружию считают её предательницей, недостойной не только снисхождения, но даже сочувственного взгляда. Да что там взгляда, упоминания имени.

Как-то внезапно и очень странно перевернулась колода и раздача оказалась полной сюрпризов. Непонятно, где именно вкрался просчёт и что я не предусмотрел. Вроде же всё так хорошо складывалось. Пасьянс с исключительно красивым раскладом. Злобин сдал?

Но почему? Он же нас даже Андропову показал. Ёлки-палки… И что они теперь будут с нами делать? Увольнение из органов — это самое лёгкое и безобидное. Для Лиды, естественно. Меня-то можно уволить только из школы и комсомола… А могут, как сказала бы моя неблагодарная и эгоистичная дочь, просто выпилить.

Что за слово дурацкое? Выпилить. Он выпилился… Блин, как они вообще придумывают всю эту хрень? Она и мне своими словечками мозги загадила… Что это я? О дочери думаю? Не иначе, как в предчувствии кабздеца… Жалко было бы. Вся жизнь ведь впереди. Красивая, чудесная, полная сил и задора. Хорошо, всё-таки, быть молодым…

И нахрена я всю эту круговерть затеял? Надо было просто жить и наслаждаться каждым моментом. Надо было любить Наташку Рыбкину и переживать сладость и восторг её первых острых, чистых и искренних чувств. Надо было есть магазинные пельмени с жидковатой сметаной из красивой стеклянной баночки. Надо было просто кайфовать, а не изображать из себя супермена и человека-паука.

Блин… Какого, нахрен, паука! Как они так сумели пролезть к нам в мозги? Как?! Что они подсыпали нам в водопровод, что даже я, проживший полвека мужик вместо Илии Муромца поминаю их сраных супергероев… Ну, вот и ответ на моё нытьё. Хрен вам в сумку, а сухари вытряхни, как говаривал в запале мой отец в той давней жизни. Так вот, чтобы не повторять это безумие, в которое мы все впали в нашем сытом и «свободном» будущем, я и лезу на рожон. Или… Или просто потому, что не знаю что делать и взбиваю масло, как лягушка.

Ладно, отставить лирику. Давай лучше подумаем. Куда везут? На воспитательную беседу к товарищу Щёлокову? А может быть туда, где обитают души без вести пропавших? Если честно, не хочется… А вот что хочется, так это обнять Лиду, прижать к груди, провести ладонью по её красивым, практически чёрным шелковистым волосам. Как-то подбодрить и поддержать.

Но взгляд её красноречиво говорит, что я представляю скорее опасность, чем защиту и утешение. Ну, да ладно. Что у нас имеется? Два мордоворота, водитель и полкан. Водитель и полкан не в счёт, они далеко, а вот мордовороты, похоже, ребята серьёзные и вырубить их на раз-два не удастся. Может, и даже скорее всего, вообще не удастся.

Мы мчимся по Ленинградскому шоссе.

— Прошу прощения, — говорю я. — Товарищ полковник, а куда мы едем? Вы не могли бы объяснить, а то, может быть это всё какое-то недоразумение?

— Ссышь, когда страшно? — глумливо спрашивает он, не оборачиваясь в мою сторону. — Ничего, потрепещи немного. Скоро всё узнаешь, но знание это тебя не порадует, ты уж мне поверь. А пока наслаждайся путешествием, уже недолго осталось.

Не доезжая Зеленограда, мы сворачиваем на узкую дорогу и мчимся по лесу. Здесь, в лесу мигалки и сирены уже выключены. Дорога свободна и мы просто летим вперёд. Минут через пятнадцать сворачиваем на просёлок и ещё через пяток минут заезжаем на территорию некоего объекта, обнесённую бетонным забором.

Здесь располагается уродливое здание из блоков, внешне напоминающее цех, где делается наша колбаса. Правда, здесь всё более… военизированное, что ли… Нас с Лидой выводят из машины и опять ведут по коридорам. Заводят в комнату с зарешеченным окном и оставляют одних.

— Я скоро, — говорит нам полковник и уходит, а мордовороты остаются снаружи.

В комнате стоит диван, журнальный стол и два кресла. Больше ничего нет. Стены покрашены до уровня глаз масляной краской, как в больнице или в подъезде. Любопытно, что это за объект. Надеюсь, не мясокомбинат.

— Ты понял, что это не КГБ? — тихо спрашивает Лида.

Да как не понять, понял, конечно.

— Похоже, — продолжает она, — Злобин нас отдал ментам. Понимаешь, что это значит?

— Ага, — киваю я и падаю на диван. — Присаживайся.

Я хлопаю ладонью по дивану рядом с собой, стараясь выглядеть, насколько это возможно, беззаботным. Но Лида на мои психологические уловки не поддаётся и предчувствует недоброе. Ну да, для этого, собственно, никакими экстрасенсорными способностями обладать не нужно.

В общем, я сижу на диване, а Лида наматывает круги по комнате. Маячит. Капает на нервы. Надеюсь, её это успокаивает, потому что волноваться есть от чего. Мы сдали конторе милицейского генерала, хотя главной целью был не он, и оказались в милиции. Отличная операция.

А нельзя всё переиграть? Как в компьютерной игре. Первая жизнь не удалась. Сколько у меня ещё в запасе?

— Лид, сядь. Или приляг. Отдохни, а то все каблуки собьёшь.

— Не могу, — отвечает она внешне спокойно. — Меня колотит. Как ты можешь так спокойно реагировать на эту неизвестность?

— Иди сюда. Мы обнимемся и нам станет легче. Вот увидишь.

Она останавливается, смотрит на меня, вроде как размышляя, а потом, качнув головой, подходит и садится рядом. Кладёт мне голову на плечо, а я приобнимаю её за плечи. Так мы и сидим замерев и, по возможности, затормозив все жизненные процессы. Как ящерицы.

Через некоторое время я слышу ровное сопение. Уснула. Ну, и хорошо. Время тянется медленно и долго, но всё, как известно, рано или поздно подходит к концу, и дверь в наше узилище снова открывается. На пороге опять появляются два тех же мордоворота.

— На выход, — говорит один из них.

Мы выходим и нас снова ведут к тому же самому «Рафику».

— Передумали убивать? — спрашиваю я.

Они не реагируют.

— Или наоборот? — не сдаюсь я.

Но в ответ опять раздаётся молчание. Дверь открывается и в микроавтобус сначала забирается Лида, а следом за ней иду я. И в этот момент того громилу, который держит дверь, кто-то окликает. Он оборачивается, перенеся тяжесть на левую ногу и я, не раздумывая с силой его толкаю, реализовывая внезапную возможность.

Он падает, а я с силой захлопываю дверь и блокирую замок. Одна секунда, и я за спиной водителя. С силой тычу его в спину пальцами, имитируя ствол пистолета.

— Жми, быстро! — командую я.

Машина заведена и ему остаётся только поддать газу, что он и делает, не успев, должно быть обдумать ситуацию. Мы выскакиваем в уже открытые для нас ворота. Постовой крутит головой, пытаясь понять, что ему кричат, но мы уже пролетаем мимо, и он провожает нас недоуменным взглядом.

— Гони-гони-гони! — не даю я опомниться водителю.

Он летит на всех парах. Я оглядываюсь, погони пока нет. Но она обязательно появится, это уж точно, поэтому нужно поторопиться. Вообще, шансов у нас очень мало. Только если мы попадём в населённый пункт и попробуем оторваться там. Запутаем следы и бросим машину, поскольку на ней мы точно доедем лишь до первого мента.

— Тормози! — кричу я на ухо водителю, и он автоматически выполняет приказ. — Быстро из машины! Пошёл!!!

Он выскакивает, а я перелетаю на его место и жму по газам. Давненько я не гонял на тачке. Правда, чего уж там скрывать, «Рафик» — это совсем не «Феррари». Поэтому нужно его где-то бросить. Появляется указатель с названием населённого пункта, а в зеркале заднего вида — синие всполохи.

Я врываюсь в деревню и сворачиваю на боковую улицу. Блин! Тоже мне деревня! Два дома и поле, хрен спрячешься. За полем я вижу другую деревню и мчусь туда. Погони не видно. Неужели проскочили по главной? Нет! Ёлки! Не проскочили, вон они там разворачиваются. Я влетаю в новую деревню. Да, она побольше. Несколько улиц, жилые кварталы. Хреново, что Лидка в форме. Каждый, кто увидит, обязательно запомнит.

У администрации, или как это, у сельсовета, не знаю, что это, стоит несколько машин. Я влетаю в гущу и глушу мотор.

— Быстро выходи!

Мы выскакиваем из «Рафика», и я затаскиваю Лиду в этот орган поселкового самоуправления. Джентльмен преклонного возраста прикалывает объявление на доску.

— Здравствуйте. Не подскажете, как нам поскорее до Москвы добраться? — спрашиваю я. — У нас машина сломалась.

— Так там автобус стоит на Лобню, — отвечает он и машет рукой на дверь, — а оттуда на электричке. Либо автобус на Москву подождите. Но он часа через два вроде. Так что, через Лобню быстрее всего. Только поторопитесь, а то он через минутку отправляется уже.

— Ох спасибо огромное! — благодарю я и тащу Лиду обратно на улицу.

Она во всей этой кутерьме, кажется, совершенно растерянной и безропотно исполняет мои команды. В общем-то, как раз, то что нужно. Я открываю дверь и тут же резко закрываю, потому что по улице несутся две милицейские «Волги» со включёнными мигалками.

Убедившись, что они промчались мимо, я вытаскиваю Лиду наружу и веду к остановке. Автобус действительно стоит там. А рядом ещё пара частников. Я шагаю прямой наводкой к именно к ним.

— Здорово мужики. Сколько до Зеленограда?

— Мы извозом не занимаемся, — неохотно отвечает один из них, подозрительно косясь на Лиду.

— Товарища милиционера ваши делишки не интересуют, — говорю я и протягиваю ему четвертную.

Он оглядывается на своих коллег, крутит головой и устраивает внутреннюю борьбу между желанием заработать и боязнью быть наказанным за незаконную трудовую деятельность.

— Погнали скорее, — нетерпеливо говорю я и открываю перед своей попутчицей заднюю дверку его «Жигулей».

— Почему в Зеленоград? — тихонько спрашивает Лида, когда мы отъезжаем противоположную от Лобни сторону.

— Потому что это немного нелогично, — пожимаю я плечами. — Искать там не должны. И опять же, ты ведь понимаешь, что им скоро расскажет тот дед из управы. Ну и вот, сама соображай.

В Зеленограде мы просим остановиться около гостиницы. Заметаем следы. Выходим и оттуда добираемся до станции. Электричка ещё не скоро, но мы получаем предложение от вороватого вида извозчика. Он косится на Лиду, но отсутствие других клиентов притупляет его осторожность.

Он довозит нас до «Речного вокзала». Сейчас возьмём такси и доедем до другой линии метро. Я планирую добраться до Ленинградского вокзала и рвануть в Питер, а из Питера на самолёте до Новосиба. А из Новосиба и до дома недалеко. Можно на поезде, автобусе или самолёте. А лучше, на тачке. Весь транспорт они вряд ли смогут проконтролировать.

Вот только доберёмся мы до дому, а что там-то делать? В целом ситуация, прямо скажем, не фонтан. Поэтому я решаю позвонить Злобину, хоть как-то выяснить обстановку. Мобильника у него естественно нет, поэтому важно, чтобы он был у себя в кабинете. И он там оказывается.

— Ты чего творишь, Брагин! — кричит он.

— Так вы нас ментам сдали, Леонид Юрьевич. Надо было ждать, пока они с бутылкой придут?

— С какой ещё бутылкой? Что ты несёшь?! Где ты находишься?

— Неважно. Я хочу знать, как можно замять ситуацию.

— Слушай сюда. Я уже всё замял. Никто вас не сдавал, МВД-шники сами подсуетились, как да что пока разбираемся. Не суть. Они вас похитили, мы узнали и решили вопрос. Вас повезли обратно, а вы сбежали.

— Как-то сомнительно звучит, — говорю я. — Неправдоподобно.

— Ты давай, Штирлиц, сомнения свои пока подальше прибери. Немедленно мчись на Старую площадь. Здание восемь дробь пять, третий подъезд. Пропуска на вас готовы. Скажете фамилии. Вам нужно к Гурко Марку Борисовичу. Запомнил?

Я молчу.

— Давай, — наседает Злобин, — лети быстро, а то он ждать не будет. И тогда дело твоё накроется одной штукой.

— Менты за нами охотятся?

— Нет, никому вы не нужны больше.

Несколько секунд я размышляю и решаю сделать, как он сказал. Всё-таки это ЦК КПСС, вряд ли там нас будут хватать на глазах у резидентов всех разведок мира. На подступах, конечно, могут, но… Но я решаю рискнуть.

Марк Борисович оказывается поджарым мужчиной лет сорока. Аккуратный, подтянутый, доброжелательный. Образец аппаратчика. Он завотделом. Наш земляк, имеющий обширные связи в родном городе и немалые в Москве.

Мы повторяем всю историю, рассказанную до этого Злобину. У Гурко уже находятся копии всех документов и он просматривает их, слушая нас с Лидой. В основном, меня, конечно. Лида просто отвечает на его вопросы.

— Ну, что же, — кивает он. — Всё понятно. Надо было, конечно, через Захарьина решать.

— Через Ефима Прохоровича? — удивляюсь я.

— Разумеется, — кивает Гурко. — Очень осведомлённый и уважаемый партиец. Он, кстати, неплохо отзывался о тебе. Мы разговаривали сегодня. Так что навести его, когда вернёшься. Если бы всё изначально пошло по партийной линии, проще было бы принимать решения. А так некоторые товарищи, которые нам совсем не товарищи, будут пытаться представить всё дело, как грызню ведомств. Соображаешь?

Я киваю.

— Правда, — продолжает он, я так понял, Юрий Владимирович лично настроен против Каховского. А это большое дело, да?

Он поджимает губы и о чём-то размышляет, переводя взгляд с Лиды на меня и обратно.

— А вы просто спецназовцы, да? — вдруг улыбается Гурко. — Голубые береты. Как вы сбежали-то? Это ж вообще нонсенс. Прям-таки пощёчина кое-кому.

Он, не сдержавшись, начинает смеяться.

— А как так получилось вообще, что они нас взяли? — спрашиваю я.

— Так Каховский же с Троекуровым тоже на месте не сидели, — отвечает Гурко.

— А они как узнали? Всё же шито-крыто было.

— Артюшкин ваш, похоже, правду матку рубанул. Он, конечно, молодец, принципиальный, но в милиции ему больше не работать. Да и вам Лидия Фёдоровна, возможно, придётся что-то другое подыскать. Ну, с этим мы поможем. Не беспокойтесь.

Да, Лидку я втянул по самые уши, но у меня на неё имеются планы. В профессиональной плоскости. Так что, если она из ментовки вылетит, я знаю, что с ней делать. Хотя, если не вылетит, даже ещё лучше будет. Посмотрим, в общем.

— Ладно. Езжайте в гостиницу и ждите звонка. Вы голодные?

— Да, — киваю я. — Ну, это мы решим.

— Не надо ничего решать. Зайдёте сейчас в нашу столовую. Там уже всё давно решено.

Он усмехается и нажимает кнопку селектора.

— Слушаю, Марк Борисович, — отвечает секретарша.

— Наташенька, выпишите, пожалуйста товарищам спецпропуска в столовую, — говорит он и продолжает уже для нас. — Столовая здесь, рядом. Выйдете из подъезда, повернёте направо и сразу за церковью увидите трёхэтажное здание. Это она и есть. Перекусите и поедете в гостиницу. Я позвоню. Может, и ночью даже. Так что ждите.

Мы прощаемся и уходим. Поворачиваем направо, идём мимо Троицкой церкви и заходим в святилище вкусной и здоровой пищи. Предъявляем пропуска и попадаем в просторный вестибюль. Идём мимо газетного киоска и касс. Раздеваемся в гардеробе и по красивой лестнице поднимаемся в общий зал.

Народу мало и мы садимся за небольшой столик. Поскольку я очень голоден, то набираю всего и побольше. Беру салат с крабами за тридцать копеек, икру паюсную за семьдесят шесть и спинку осётра с огурцом за сорок пять, а ещё порцию сливочного масла за четыре копейки. Это закуски.

На первое — суп картофельный с осетриной за двадцать восемь копеек, а на второе — котлеты полтавские с картофельным пюре за сорок три. Кофе чёрный — восемь копеек, два кусочка хлеба по копейке. Итого получается два рубля, тридцать шесть копеек. У Лиды выходит всего рубль шестьдесят.

Отобедав или уже практически отужинав, мы спускаемся в метро и через двадцать минут заходим в мой номер, и тут же раздаётся телефонный звонок.

— Алло, — говорю я, сняв трубку.

— Егор, это Гурко, — торопливо бросает Марк Борисович. — Вы нужны здесь. Срочно приезжайте!

2. Колобок, колобок, я тебя съем

— Машину за вами я уже послал — продолжает Гурко. — Быстро выходите вниз и ждите водителя у стойки регистрации. Он зайдёт. Смотрите у меня, чтоб прилично выглядели.

Да вроде ж мы и так прилично. Я в костюме, Лида в форме. Не успев отдохнуть, спускаемся вниз.

— Егор! — сетует Лида. — Мало того, что у меня из-за тебя вся жизнь наперекосяк пошла, так ещё и покоя никакого. Все ноги сбила. Дома, между прочим, уже десять вечера. Порядочные девушки спать ложатся, а не по ЦК КПСС носятся, не говоря уже обо всём остальном.

— Терпи, мать, и Родина тебя не забудет. Ну, и я тоже. Поступлю, как полагается поступать с порядочной девушкой, если ты не против. Ты видела, как на тебя этот Гурко смотрел. Думаю, сейчас предложит тебе место в политбюро и руку с сердцем вдобавок. Согласишься?

— Подумаю, — серьёзно отвечает она. — Чего им надо опять?

Мы снова оказываемся в кабинете Гурко.

— Вы просто герои дня сегодня, друзья мои, — говорит он. — Известность ваша даже Иосифа Кобзона затмевает.

— Надеюсь, петь не придётся? — уточняю я. — А то мы с Лидией Фёдоровной сегодня не репетировали.

— Юмор — это хорошо. Только не стоит допускать вольности, когда будете разговаривать с секретарём ЦК. Хорошо?

— Конечно, Марк Борисович. А мы будем?

— Вот и славно, — потирает он руки. — И да, будете. Сейчас подойдёт. Человек уважаемый, и от того, как вы с ним поговорите будет зависеть, что он доложит наверх. Второй секретарь обкома величина немаленькая, поэтому прежде, чем решить вопрос будут взвешивать все плюсы и…

Он не успевает договорить, потому что этот момент дверь открывается и в кабинет входит немолодой сухощавый и сутулый человек с печальным лицом и круглыми птичьими глазами. Прям не просто секретарь, а птица-секретарь.

— Сиди-сиди, Марик, — машет он рукой поднявшемуся Гурко и сам садится за приставной стол.

Повисает пауза. Мы с Лидой стоим перед ними, и я чувствую себя так, будто они действительно ждут, когда мы начнём петь.

— Ну, — кивает птица-секретарь. — Чего?

Не понимаю…

— Садитесь, — хмурится он. — Давайте, рассказывайте. Значит ты была в этом казино засланным казачком. Так что ли?

— Так точно, — кивает Лида. — Я вошла в доверие к злоумышленникам и собрала материалы, подтверждающие их преступную деятельность.

— А потом, значит, они тебя похитили. Правильно?

— Так точно.

— Узнали, что ты сотрудница?

— Никак нет. Я сделала случайную ставку и она неожиданно выиграла.

— Сколько поставила? — спрашивает он.

— Десять рублей.

Лида сидит на краю стула, спина ровная, как по линеечке, сама сосредоточенная, собранная. Просто любо да дорого.

— Ого, — говорит сутулый, всё по-настоящему. — И сколько выиграла?

Она немного смущается и бросает на меня взгляд. Я едва заметно киваю.

— Восемь с половиной… тысяч.

— Чего?! Восемь с половиной тысяч? Серьёзно?!

— Так точно.

— Ну вы даёте, сибиряки, — удивляется он. — И бандиты, стало быть, схватили тебя, чтобы отобрать деньги. Так?

— Так точно.

— Ну, и где деньги? У них, я так понял, денег не нашли.

— Не могу знать, — твёрдо отвечает Лида. — Они сразу забрали мою сумочку. Там лежал весь выигрыш. Сумочка приобщена к делу в качестве вещественного доказательства. О деньгах мне ничего не известно.

— Понятно… — кивает он и не мигая смотрит ей в глаза.

Потом переводит взгляд на меня.

— Ну, а ты-то тут с какого боку? — спрашивает он и гипнотизирует взглядом.

— Я вошёл в контакт с подозреваемым Каховским… Младшим. И сообщил информацию капитану Артюшкину и майору Баранову. На общественных началах, так сказать. По личной инициативе.

— Инициативный какой, — хмыкает сутулый.

— Я также оказался случайным свидетелем похищения и проследовал за преступниками и сообщил органам о местонахождении лейтенанта Пироговой.

— И как ты там раньше милиции оказался?

— Воспользовался автомобилем первого секретаря горкома ВЛКСМ.

— И как тебе это удалось?

— Я являюсь внештатным членом бюро горкома и…

— А что, и такие бывают? — перебивает он меня и поворачивается к Гурко. — Это его что ли Ефим хвалил?

— Да, Александр Михайлович, — подтверждает тот.

— Ясно всё с вами, — кивает сутулый. — А почему пошли в КГБ а не в МВД?

— Так… Так ведь Каховский подключил начальника областного УВД…

Сутулый поднимается. Мы все тоже встаём.

— Вижу, — говорит он, — плохи дела в отдалённых доминионах. Некоторые зарвавшиеся начальники совсем совесть утратили! Честь коммуниста позорят, честь милиционера, честь советского гражданина! Воруют, самодурствуют, бесчинствуют! Хорошо, что ещё имеются горячие и бесстрашные сердца, готовые ради Родины собой рисковать. Молодцы. Пирогова, ты коммунистка?

— Нет, — теряется Лида.

— Пока… — добавляю я.

— Не затягивай, — кивает сутулый и не мигая смотрит на Лиду.

— Ну, с тобой всё ясно, — машет он рукой, поворачиваясь ко мне. — Молодой ещё. Хоть и ранний. Работайте, товарищи. Работайте!

Не прощаясь, он поворачивается и выходит из кабинета. Мы с Лидой вопросительно смотрим на Гурко.

— На этом всё, — разводит он руками и улыбается. — Дело сделано.

— Наши победили? — спрашиваю я.

— Победили, — соглашается Марк Борисович. — Всё, можете спокойно возвращаться к себе. Никто вас теперь пальцем не тронет. Занимайтесь своими делами. По Лидии Фёдоровне будет принято решение в ближайшее время, но это уже по месту службы. Мы будем рекомендовать её перевод в другое ведомство. С присвоением очередного звания. Я, от имени партии большевиков, благодарю вас обоих. И свяжись, как приедешь, с Ефимом Прохоровичем. Это тебя, Егор, касается.

— Служу советскому союзу, — отвечаю я.

Из ЦК мы опять добираемся своим ходом. Я предлагаю пройтись пешком и Лида, поколебавшись, соглашается. Мы идём по вечернему городу и любуемся его огнями. Вдыхаем воздух древних улиц и чувствуем силу и мощь своей столицы. Трудно тебе придётся через несколько лет, как и всем нам. Но ничего, мы что-нибудь придумаем…

Когда приходим на Красную площадь, становится темно. Башни Кремля сияют в свете ярких прожекторов, рубиновые звёзды горят с магической силой, а влажный морозный воздух создаёт таинственные световые ореолы вокруг башен.

— Как красиво… — шепчет Лида.

Ну, ещё бы. Дорогая моя столица, золотая моя Москва, её вечное волшебство.

Я смотрю на Лиду. Она разрумянилась от ходьбы и лёгкого морозца. А ещё от того, что груз сомнений и тревоги последнего времени спали, как тяжёлый камень с души. Если бы не милицейская форма, можно было бы сказать, что она похожа на гимназистку из песни, чуть пьяную от мороза.

— Ну что, в нумера? — спрашиваю я, чуть подталкивая её в бок. — Есть не хочешь?

— Не, — улыбается она и машет головой. — Спать хочу.

Она берёт меня под руку и кладёт голову на плечо. Так мы и шагаем всё пять минут, что занимает наш путь от Красной площади до гостиницы.

Когда мы подходим к стойке за ключами, нам передают, что в баре нас ждёт Злобин.

— Я уж собирался домой уходить, — качает он головой. — Гуляли что ли?

— Ну а как же, — отвечаю я. — Когда ещё в столицу приедем? Хоть надышаться воздухом вашим.

— Приедете, — улыбается он, — какие ваши годы. Вы голодные?

— Нет-нет, спасибо. Мы же в ЦК-овской столовой обедали. Теперь неделю ничего есть не будем, чтобы не перебивать вкусовые оттенки воспоминаний.

— Ну, ты завернул, — смеётся похожий на мафиози Злобин.

— Леонид Юрьевич, давайте только девушку отпустим, а то она на ногах не стоит. У нас же разница во времени, да она и переволновалась сегодня.

— Не возражаю, — кивает он. — Единственное, Лида, послезавтра прямо с самого утра идите к подполковнику Куренкову. Он скажет, что делать. Понятно?

— Так точно, — отвечает Лида.

— Ну и хорошо. Рад был с вами познакомиться и благодарю за службу.

— Служу Советскому Союзу, — тихо, но очень чётко отвечает она.

Злобин протягивает руку, Лида пожимает её и уходит к себе, а я ещё с час, наверное, сижу с полковником. Он рассказывает, что Троекурова привлекать никто не будет, просто отправят в отставку. Ещё я узнаю, что по проверенным и достоверным данным, у заместителя Щёлокова случился сердечный приступ на фоне всех этих безобразий.

В частности, после того, как выяснилось, что десятиклассник угнал с территории спецобъекта автомобиль и скрылся в неизвестном направлении. Он хохочет, рассказывая это и, понизив голос, доверительно сообщает, что сам, при этом он показывает указательным пальцем наверх, остался очень доволен сегодняшними событиями.

— Так что, Егор, ты сегодня герой, — хлопает меня по плечу Злобин.

— А как они вообще узнали, где мы с Лидой живём?

— Ну, это узнать проще пареной репы. Они же МВД, а не кукольный театр, правда?

— А как, в таком случае, узнали, что именно мы им нужны?

— Разбираемся. Могу только сказать, что Артюшкин твой, похоже, с катушек слетел. Разорался, наговорил лишнего. В общем, вылетит он из ментовки.

— А его не хотите трудоустроить? — спрашиваю я.

— Не, такие нам не нужны. Бросить не бросим, приткнём куда-нибудь, но о службе может забыть.

— Думаю, — пожимаю я плечами, — для него счастье, что Каховский-младший своё получит. Главная награда.

— Это уж точно, получит. Тут без вариантов. И по старому делу тоже.

— А батя его? — спрашиваю я.

— Это пусть партия решает. Но я думаю, сделают по-тихому, без скандалов. Хотя, посмотрим. Главное, что всё это вовремя случилось, понимаешь? Так что повезло вам.

Выпив полбутылки коньяка, Злобин начинает собираться.

— Ладно. На этом пока всё. В школу КГБ не желаешь поступить?

— Не знаю… — удивлённо отвечаю я. — Не думал, честно говоря. Ну, и туда же, наверное, не так просто…

— Думай. Время у тебя есть. А насчёт непросто… не знаю, основной экзамен ты уже сдал сегодня. Скажу тебе прямо, наши просто ох**ли, когда узнали, что ты у ментов машину угнал. И не погорел, дошёл до Москвы. Вой был и ржач на всю «контору». Школьник, мля. Если б ты не позвонил, кстати, молодец, что позвонил, так вот, если б не позвонил, никто бы и не знал где ты есть.

— Так если они нас уже обратно везти собирались, то и не берегли, как положено. То есть, по большому-то счёту, и ловить смысла не было, только что машину свою забрать.

— Не скажи, — хмыкает Злобин. — Тут дело чести. Престиж затронут. Ладно, парень. Если понадоблюсь, знаешь, как меня найти. И я знаю где тебя искать, если что. Всё, бывай.

Пожав мне руку он уходит, а я возвращаюсь к себе в номер. Лидка, наверное, уже спит. Ну, пусть. Умаялась бедная. Я забираюсь в душ. Горячая вода жёсткими струями смывает напряжение прошедшего дня. Хорошо, что всё хорошо кончается…

Я намыливаюсь и долго стою в клубах пара под обжигающим потоком воды. Напряжение отступает. Если никто не разбудит, буду спать до обеда. Или даже до самого самолёта.

Вдруг мои размышления прерывает посторонний звук. Я прислушиваюсь. Кто-то стучит. Да кончится это когда-нибудь или нет! Жду. Может, уйдут? Нет, настойчиво долбят. Блин! Выключаю воду, беру полотенце и пытаюсь замотаться. Короткое… Иду, придерживая его на поясе. Весь мокрый, на паркете остаются тёмные следы.

Чуть приоткрываю дверь, оставляя узкую щёлку, и вижу Лиду. На ней домашний халат.

— Спишь, что ли? — спрашивает она и толкает дверь. — Пусти, я же тут в халате… Ой… я тебя из душа вытащила?

— Ага, — я отступаю, запуская её внутрь и машу мокрой головой.

— Эй! — смеётся она. — Не брызгайся! Ты прям, как щенок!

— Это я-то щенок?! — возмущённо восклицаю я. — Да я лев, вообще-то.

— Вообще-то, ты… — она замолкает и пару секунд раздумывает. — Да, вообще-то, ты настоящий лев, и я таких ещё не встречала. Жалко только, что ты на мне никогда не женишься.

Я не успеваю ответить, потому что она делает шаг ко мне и толкает обеими руками в грудь. От неожиданности я не успеваю среагировать и лечу прямо на кровать. Полотенце падает на пол, а я мокрый и совершенно беззащитный, оказываюсь в мягкой постели. Она, не колеблясь ни секунды дёргает поясок своего короткого шёлкового халатика и, сбросив его, устремляется ко мне.

Утром я просыпаюсь раньше Лиды. Её чёрные волосы размётаны по подушке, а лицо такое невинное, как у младенца. Кто бы знал, что вытворял этот «младенец» прошедшей ночью. Я оставляю её досматривать самые сладкие утренние сны, а сам бегу вниз в переговорный пункт.

Первым делом звоню на работу маме и докладываю, что у меня всё хорошо и сегодня вечером я вылетаю обратно. Она сердится, что я не позвонил вчера и радуется, что со мной всё в порядке. Гад я, конечно, мог бы вчера выбрать момент и сделать звонок.

Понятно, что сейчас не та эра, не эпоха мобильников, когда начинаешь сходить с ума, если у ребёнка пятнадцать минут подряд выключен телефон. Это я по себе знаю. Но, тем не менее, другой город, как бы незнакомый и всё такое прочее. Ну, прости мам, прости.

Потом я звоню Новицкой. Дома её, разумеется, нет и я звоню ей на работу. Секретарь не желает меня с ней соединять, и я ору на неё так, что гостиница ходит ходуном. Это оказывает действие и в трубке раздаётся взволнованный голос:

— Егор! Всё хорошо?

— Конечно хорошо, просто отлично. Не стала, смотрю, дома отсиживаться?

— Знаешь же, что не осталась бы. У нас тут новости, между прочим.

— Сняли уже что ли? — спрашиваю я.

— Да. По городу ходят совершенно невероятные слухи про дерзкого юнца и красавицу-ментовку. И знаешь, что меня во всём этом больше всего заботит?

— Даже не сомневаюсь, — смеюсь я. — Моя безопасность, моя самоотверженность, моя способность решать неразрешимые проблемы?

— Нет, — отвечает Новицкая без тени улыбки. — Красавица-ментовка.

Кто бы сомневался.

— По сравнению с тобой, — говорю я, — все страшненькие.

— Ну-ну, это ты сейчас такой весёлый. Посмотрим, что ты под пытками скажешь. Да?

— Будут пытки? — с притворным ужасом спрашиваю я.

— Естественно будут, не зря же я только о них и думаю целый день. Когда ты прилетаешь?

— Завтра утром.

— Сразу ко мне. Понял?

— Ириш, мне надо родителям показаться. Потом к Куренкову на доклад. Ты же не хочешь, чтобы он меня с ордером из твоей квартиры вытаскивал?

— Нет, этого точно не хочу.

— Так что, думаю, ближе к обеду нарисуюсь. Ты только скажи своей грымзе-церберше, чтобы она мне препятствий лишних не чинила. Не хотела меня с тобой соединять сейчас. Занята, говорит, и точка.

— Хорошо, я поговорю с ней. Скажу, что ты для меня выполняешь специальные поручения. Мой приватный посыльный. Ладно, всё. В общем жду тебя. Завтра с докладом прямо ко мне.

— Ириш. Целую.

— Так, вот эти пошлости и вольности прекратить. Ясно?

— Ясно. Вот ещё что, забыл сказать. Валю Куренкову одобряй на первого секретаря райкома.

И не дожидаясь бури эмоций, я вешаю телефонную трубку.

— Ты где был? — спрашивает Лида, когда я возвращаюсь в номер.

— Маме ходил звонить. Вчера-то некогда было, а она волнуется.

Я наклоняюсь и чмокаю её в висок.

— Сказать по правде, Лидия, ты так прекрасна, что я с удовольствием задержался бы ещё на несколько дней в этой роскошной гостинице. Как же ты хороша, просто настоящее чудо!

Вижу, ей приятно. Она смущённо улыбается.

— Но сейчас, ничего не поделаешь, тебе придётся встать, умыться и отправиться со мной на завтрак. То, что упустим здесь, наверстаем у тебя дома, но Москву надо любить сейчас, пока не улетели. Вставай засоня!

Любить Москву мы идём прямиком в ГУМ. Там мы покупаем Лиде целых три чешских бюстгальтера. Я сразу вспоминаю о Лене Ивановой, но не буду же я ей покупать бюзик при Лидке. Берём шикарное демисезонное пальто. Франция! А ещё брючный костюм тёмно-красного цвета. И колготки. Шесть пар.

Ещё я покупаю подарки маме и не только маме, но говорю, что всё ей. Лидка крутится вокруг цветастой юбки. Приходится купить и её. Потом мы возвращаемся в гостиницу и начинаем всё примерять и, что вполне понятно, надолго остаёмся в номере, распугивая горничных нескромными звуками.

А потом отдышавшись и отдохнув немного, мы идём гулять, напевая: «А я иду, шагаю по Москве». Мы бродим по лучшему городу в мире и я наслаждаюсь его видом, неомрачённым переменами будущего.

Когда мы возвращаемся, нам передают записку, в которой говорится, что за нами приедет машина. Я немного напрягаюсь, но приезжает не бригада из МВД, а тот же молчаливый и угрюмый парень, что встречал нас, когда мы прилетели. Поэтому мы прыгаем на заднее сиденье и мчимся в аэропорт.

Самолёт приземляется ранним утром. Нас встречает сонная темнота и небольшой туман. Ночной морозец хватает за уши и настраивает на родную волну.

Здесь нас никто не ждёт, и даже такси не оказывается. Поэтому долго дожидаемся «сто первый», а потом ещё дольше трясёмся в его холодном, воняющем дизелем, «Икарусном» нутре. Но нас это не смущает, поскольку это же дом. Милый дом, куда всегда приятно возвращаться.

Когда я заявляюсь домой, уже начинает светать. Заспанные родители выходят меня встречать и я бодро рапортую о результатах комсомольского слёта. Мама идёт на кухню готовить завтрак, а я достаю подарки. Шикарное платье, конечно же колготки и пару элегантных немецких туфель для папы. Размер у нас одинаковый, так что, надеюсь, придутся впору.

Можно было всё это купить и здесь через Платоныча, но что сравнится с чувством, когда ты получаешь подарок только что привезённый из столицы?

Позавтракав и поделившись впечатлениями о Москве, я собираюсь как бы в школу, но, на самом деле, к Куренкову. А потом в горком. Подарки для Ирины я оставляю дома. Принесу потом ей домой.

Я выхожу пораньше, чтобы не встречаться с Рыбкиной. Два дня меня не было, так что если не будет и на третий, она не удивится. А так придётся объяснять, почему я сегодня не иду в школу.

Около дома стоит скорая помощь, светло-серая «буханка» с красными крестами. Кому это у нас в доме скорую вызвали? Начинаю в уме перебирать возможных кандидатов из нашего подъезда.

Санитары возятся с носилками, значит, кому-то действительно худо.

— Ребят, вы в какую квартиру? — спрашиваю я.

— А? — оборачивается ко мне санитар.

«Ну и рожа», — успеваю подумать и получаю мощный удар под дых.

Офигеть! Я складываюсь пополам и кто-то сзади толкает меня вперёд, прямо на носилки. Сильные руки санитаров подхватывают их и задвигают в машину. Они забираются внутрь и мы рвём с места под оптимистичный вой сирены.

Интересно, это кончится когда-нибудь или нет? Сколько можно… Машина летит по утреннему городу, а я лежу и бормочу под нос:

«Я по сусекам скребён, по амбару метён, в печку сажён, на окошке стужён!

Я от дедушки ушёл и от бабушки ушёл!

Я от зайца ушёл, от волка ушёл, от медведя ушёл,

А от тебя, лиса, и подавно уйду!»

3. Восточная царица

Я лежу на носилках и смотрю в металлический потолок.

— Слышь, Чикуня, ну ты красава в натуре, — ржёт один из санитаров. — Приколись, братан, я смотрю, бляха, рожа Чикуни, но это них*я не Чикуня. Идёт такой в пенже, при гавриле, в натуре, донкихот. И эта аптекарша, вся из себя такая, да, Александр, нет, Александр. А я стою, как колхозник, парфоз, короче. Ну, думаю, ладно, а х*ле, чё, здравствуйте, говорю, Александр, вы наверное сегодня уху ели?

Все начинают дружно ржать.

— А-ха-ха, а она мне, — звучит другой голос, вероятно, принадлежащий этому самому Чикуне, — у вас все друзья такие вежливые. А я такой, ничего, говорю, они стесняются просто, а потом освоятся. Водка она всех уравнивает.

Все опять гогочут.

— Ага, в натуре, она сама накидалась так, что её и уговаривать не надо было.

— Так вы чё, всемером её отодрали что ли?

— А, не говори, угар, в натуре. Прям там её на столе разложили, все бухие в сиську уже, и как начали там. Ржач в натуре!

О времена, о нравы! Посмотрел бы я на Цицерона, если бы он услышал всё это. Хотя, честно говоря, у них там со нравами тоже было не без проблем. Любопытно, что мои конвоиры вообще не обращают на меня внимания.

Я сажусь на носилках и только один из них скользит по мне взглядом, как по неодушевлённому предмету, как если бы приваленная к дверце лопата упала бы на крутом повороте. Кажется, для них я и есть предмет. Неживой. Уже неживой.

Я приподнимаюсь и выглядываю в окно. Похоже едем на другой берег. Да, мы уже на другом берегу. Проезжаем мимо барахолки. Кругом частные дома, покосившиеся лачуги с редким вкраплением монументального и краснокирпичного цыганского зодчества.

И вечный бой покой нам только снится. Как-то не задался у меня вход в этот чудный новый мир. Ни дня не было спокойного. Ну, или почти ни дня. Надо уже всё это стабилизировать поскорее. Надо.

Я смотрю на своих похитителей. Все мужики здоровые, голыми руками их не возьмёшь. Но пытаться будем, что нам остаётся. Судя по манере речи, это ни милиция и ни «контора». Медицинских работников тоже можем исключить. Остаётся попытаться догадаться, кто именно из уголовного многообразия так сильно желает встречи со мной, что даже не боится использовать явно угнанное авто.

— Пацаны, — говорит водитель, — только это, я ждать не могу, мне и так прилетит, что машину вовремя не вернул. Так что давайте или прям по-быстрому, или потом уж без меня добирайтесь.

Потом. Что значит потом и что значит по-быстрому? Интересно, господа хорошие, что у вас за план в отношении моей персоны? И машина, значит, не угнанная, а позаимствованная… Я незаметно начинаю осматриваться, подыскивая хоть что-нибудь, что могло бы послужить каким-то подобием оружия.

Замечаю под лавкой черенок, вернее, кусок черенка от лопаты. Ну вот, можешь же, когда захочешь. Осторожно поднимаю глаза, чтобы удостовериться, что за мной никто не смотрит, и вижу, что это не так. Ближний ко мне «санитар» глядит мне прямо в глаза и едва заметно качает головой. При этом он убирает в сторону полу куртки и показывает мне рукоять пистолета, заложенного за пояс.

Упс… Не похоже на тупых бандосов одноногого, да и Киргиза тоже. Кто ещё мог бы мной заинтересоваться? Паша Цвет? Он бы просто прислал машину, и я бы сел в неё и поехал. Зачем такие странности и сложности.

— Да не ссы, Костян, мы скоренько, — уверенно говорит один из санитаров. — Пикнуть не успеешь, как обратно поедем. Вон там за магазином, видишь? Там такой неприметный свёрток направо. Не пропусти. Ага-ага, давай, сюда, точняк. Щас направо и вон тот дом самый большой.

Что за хрень такая? Это что за дворец? Судя по размеру, дом цыганского барона. Сколько их у нас? Взвод наберётся наверное. Мы подъезжаем к воротам и мои санитарные охранники, наконец вспоминают обо мне и буквально не спускают глаз.

— Погуди в дудку, — командует один из них, и водитель дважды жмёт на клаксон, вызывая резкие не очень приятные звуки.

Ворота открываются и за ними появляется мужичонка в чёрной фуфайке. Он машет, мол, заезжайте, ребята. Наша «буханка» въезжает во двор.

— Вон туда, бане, — командует санитар, сидящий на переднем сидении и показывает пальцем, куда именно.

Опять баня. Прям культ бани, и кто теперь скажет что не Москва третий Рим? А вот четвёртому не бывать. У нас одни патриции живут.

Фургон подъезжает к бревенчатому строению. «Санитары» вытаскивают из-за поясов пистолеты и достаточно организованно и чётко выводят меня из «Уазика». Блин! Как бы даже и не дёрнуться. Положение так себе. Может, они конечно стрелять и не будут, но проверять не хочется.

— Ребят, а вы кто такие, а? — пытаюсь я разрядить обстановку, но они обращают на меня внимание исключительно, как на объект, который нужно доставить до цели. Ну, хотя бы, наверное, они не планируют лишить меня самого дорого, моей жизни. Второй по счёту, между прочим.

В бане темно, поскольку маленькие окошки наглухо закрыты ставнями снаружи. Меня заводят внутрь, тщательно обыскивают и тут же закрывают за мной толстую деревянную дверь. Я слышу как в проушины вставляется висячий замок. Чудесно.

Я замираю и зажмуриваюсь. Нужно привыкнуть к темноте. Постояв так некоторое время, я открываю глаза. По-прежнему темно, правда цвет у этой темноты уже не чёрный, а тёмно-серый. Тоненькие щёлочки ставней светятся. Чуть-чуть привыкнув, я выставляю перед собой руки и шагаю к стене.

Упершись в неё, начинаю шарить руками и двигаться в сторону входа. Ищу выключатель. Через некоторое время мне удаётся его нащупать. Ура! Терпенье, находчивость и выносливость — это залог любого успеха. Ну, да будет свет! Щёлкаю выключателем и… ничего. Ёлки. Хреново.

Щёлкаю ещё несколько раз с тем же эффектом и иду дальше. Как Том Сойер в лабиринте держусь правой стороны. Правая всегда права. Через минуту могу уже сносно ориентироваться и передвигаться.

Посмотрим, что здесь есть. Опаньки! Керосинка! Стоит на подоконнике. Ну надо же! Подарок судьбы. Было бы только чем разжечь. Я зажигалку с собой не ношу и спички тоже. Сколько раз уже говорил, что надо иметь под рукой такие простые вещи. Мда… Выживальщик из меня не самый лучший, признаю.

Шарю по подоконнику. И… нет, ну надо же, какая комфортная узница. Есть спички. Чирк и всё озаряется огнём. Аккуратно снимаю с лампы плафон и поджигаю фитиль. Надеюсь, керосин в ней имеется. Плоский фитиль нехотя занимается маленьким синим пламенем. Я подкручиваю колёсико, увеличивая его длину, и пламя желтеет, делается более уверенным и сильным.

Живём! Устанавливаю плафон и наслаждаюсь светом. В принципе человеку не так много всего нужно, чтобы чувствовать себя живым и счастливым. Я как пещерный предок. Обзавёлся огнём, теперь надо действовать дальше. Осмотримся.

Запах керосинки переносит меня в детство. Дача, вечер, ливень и вырубленный во всём посёлке свет, чай из свежеоборванных листьев чёрной смородины и малины, мутная зеленоватая жидкость с сумасшедшим ароматом, баранки, мёд и мягкий свет лампы. Родители живые и молодые, мы сидим за столом, шуршит приёмник на батарейках, дождь барабанит по крыше, отец шутит, что-то рассказывает и так хорошо на душе. Блин… даже глаза щиплет…

Почему я не там? Сколько у меня жизней? Что будет если сегодня меня грохнут? Я улечу куда-нибудь подальше? А может, вернусь в молодого себя? Или окажусь в вечной тьме? Или в вечном свете? Слишком много вопросов…

Я заглядываю в печь. Там сложены дрова, а рядом ведро с углём. Везёт тебе, Егорка. Даже не замёрзнешь. Разжигаю огонь и, зайдя в парную ложусь на полок. Здесь холодно, но ничего, сейчас протопим, и станет тепло. Станет хорошо. Вечно молодой, вечно пьяный, всплывают слова песни.

Надо уже попрактиковаться играть на гитаре. Такой инструмент простаивает, а я фигнёй страдаю, мечусь между огнём и полыньёй. Становится теплее, глаза смыкаются и я оказываюсь на мягком пушистом облаке, проваливаюсь в его мягкие завитки и засыпаю.

— Нет, вы только гляньте на него! — слышу я далёкий голос, красивый и звонкий, как хрустальный колокольчик, как горный ручеёк и что там ещё…

Открываю глаза. К сожалению, я всё ещё в бане. Здесь тепло и даже жарко, но жёстко, в смысле, полок твёрдый. Сажусь и тру глаза. Неплохо так я вырубился. Надо же, под потолком горит лампа. Наверное, они рубильник где-то включили.

— Ты вообще ничего не боишься? — слышу я. — У тебя правда мозги отшиблены?

Кто это говорит таким прелестным и сладким голосом? Я поднимаю голову. Девка. Охренеть! Это она меня украла? Надеюсь, для того чтобы сделать сексуальным рабом. Откуда здесь китаянка? Нет… Она казашка или… Меня пронзает догадка.

— Ты кто? Киргизка?

— Нет, вы посмотрите! — повторяет она.

Блин! Да она натурально красотка! Чёрные блестящие смоляные волосы, широкие скулы, тонкий прямой нос, горящие глаза и жёсткие губы. Наверняка твёрдые наощупь. Говорят, по губам можно понять, какая у девушки… ну… враньё, мне ни разу не удавалось.

Она стоит передо мной, как царица, или как там у них называются верховные существа, и я не могу оторвать от неё глаз. На ней шёлковый платок, которому позавидовал бы «Эрмес», шубка до колен, уж не соболья ли, и чёрные кожаные сапожки на каблучке.

Она такая тонкая и изящная, как балерина на музыкальной шкатулке, или манекенщица из парижского журнала мод. В общем, охренеть. Я ожидал увидеть уродливого одноногого Сильвера или колченогого Киргиза, а тут такое явление. Восточная красавица.

Впрочем, одноногий, думаю, ещё нескоро сможет проворачивать подобные операции. Если вообще когда-нибудь поправится.

— Ну, и чего же ты от меня хочешь, дочь советской Киргизии? — спрашиваю я.

— Крови твоей хочу, — насмешливо отвечает она.

Вокруг неё стоят давешние «санитары» и глумливо гыкают, будто до сих пор обсуждают незадачливую аптекаршу.

— Да ты дикое животное, как я посмотрю, — хмыкаю я.

— А ну, — восклицает она и сбрасывает шубу.

Один из «санитаров» в последний момент успевает её подхватить. Она остаётся в максимально коротенькой тёмно-синей юбочке и белой матроске с синим воротником, не знаю, как он называется. Как японская школьница из комиксов. Охренеть.

— Девочка, тебе сколько лет? — спрашиваю я, стараясь казаться надменным и незаинтересованным.

Боюсь, это получается не слишком хорошо. Она усмехается.

— Пойдём-ка выйдем во двор. Посмотрим, так ли ты хорош, как о тебе говорят.

— Чего? — нет, я, конечно, знаю, что нельзя недооценивать врага, но это действительно кажется смешным.

— Ну ладно, — пожимаю я плечами. — Чего только не сделаешь ради неземной красоты.

Она презрительно кривит губы и я невольно засматриваюсь на них. Определённо, они достойны большего, чем пренебрежительная усмешка. Мы выходим из бани.

— Жалко, — говорит она, — нельзя бить тебя, пока ты не сдохнешь.

— Почему? — удивляюсь я.

— Потому что, кое-кто желает с тобой поговорить.

— Нет, почему ты хочешь этого? — уточняю я.

— Не понимаешь? — вздёргивает она брови. — Я сестра Киргиза.

— Ну, — улыбаюсь я, — глядя на тебя, трудно предположить, что твой брат не киргиз. Если только сводный.

— Двоюродный, — поясняет она. — И он считает, что тебя надо раздавить, как таракана. Ну, а раз он так считает, я сделаю это. Хочу растоптать тебя, маленький никчёмный таракан.

Сказав это, она срывается с места и будто взлетает. Я такое видел только в дурацких китайских боевиках. Она словно переступает ногами по воздуху, нанося удар за ударом. Ай да киргизская принцесса.

Я едва успеваю выставлять блоки. Охренеть. Охренеть.

Она делает паузу и я пользуюсь короткой передышкой, чтобы сбросить на снег куртку. Сестра Киргиза подпрыгивает и, совершив замысловатый поворот в воздухе, наносит мне удар в грудь. Во даёт девка.

Удар несильный, потому что я успеваю отреагировать, отбивая её ногу. Но я сразу вспоминаю «Килл Билл». Хорошо, что у неё нет меча Ханзо, не то покатилась бы моя буйна головушка по заснеженному двору чужого дома.

Мы ещё некоторое время разминаемся подобным образом. Причём, я исключительно обороняюсь, а она — нападает. Ей удаётся нанести парочку довольно болезненных ударов, но, в основном, я выхожу сухим из воды.

— А ты неплох, — наконец, говорит она. — Вернее, не настолько плох, как я думала. Но, всё равно, ты жалкое насекомое.

— Не слишком лестная оценка, — улыбаюсь я. — Но, что любопытно, оценивая друг друга, мы придерживаемся противоположных точек зрения. Я, например, не считаю тебя жалким насекомым. Более того, твои умения меня просто поражают. Молодец. И как же тебя зовут? Назови своё имя.

— Насекомым не нужно знать, как меня зовут, — вскидывает она голову.

— Айгуль! — раздаётся окрик со стороны дома и все поворачиваются на голос.

Надо же, в пылу боя я даже не заметил, что во двор въехала белая «Волга».

— Айгуль, я же запретил! — голос звучит недовольно.

В человеке, говорящем это, я узнаю Пашу Цвета. Он вальяжной и неспешной походкой направляется к нам.

— Айгуль, значит, — повторяю я её имя. — А я Егор.

Она пренебрежительно фыркает.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я.

Не то, чтобы меня так уж волновала разница в возрасте, просто не могу понять, сколько ей. Она стоит, не глядя на меня, и следит взглядом за приближающимся Цветом. А я не смотрю на Цвета и не отрываясь слежу за Айгуль.

— Спорим, — говорю я ей, — что ты будешь моей?

Она игнорирует мои слова и обращается к подошедшему Цвету.

— Живой он, — недовольно восклицает она, — всё, как ты сказал. Было очень трудно сдерживаться, но я, как видишь, его не убила и даже не покалечила. Так что можешь забирать этого таракана себе.

Он не отвечает и подходит ко мне.

— Здорово, Егор Брагин, — говорит он. — Пошли, разговор есть.

— Здорово, — отвечаю я и наклоняюсь за своей курткой.

Мы идём в дом и там, в некрасивой и аляповато убранной комнате, садимся за голый стол.

— Я смотрю, — начинает он и достаёт из кармана сигарету, — ты ни на шутку развернулся.

Он делает всё медленно и основательно. Наверное, посвятил тренировкам по выработке этого навыка немало часов. Возможно, там, где времени у человека бывает хоть отбавляй.

— В смысле? — пожимаю я плечами. — О чём ты?

Вряд ли он имеет в виду мои московские дела, да и вообще, всю эту милицейско-«конторскую» чехарду.

— Что в смысле, я говорю неплохо ты работу поставил на тотализаторе.

— А-а, — киваю я. — Так это не я, Каха с Рыжим.

— Ну-ну, — усмехается Цвет. — Особенно Рыжий, это точно. Гений предпринимательской деятельности. Рыжий орёт, что это ты их сдал и ментовку им подвёл, чтобы их спалить. Правильно говорит?

— Ну… — начинаю я, лихорадочно соображая, какую версию ему выдать.

— А ещё, — продолжает он, — Киргиз твердит, что ты ему подбросил волыну и бабки подрезал.

— Какую волыну? Я слышал, это его собственный ствол.

— Его, но он должен был находиться совершенно в другом месте. Из него, кстати, должны были в случае крайней необходимости шмальнуть по тебе.

— Первый раз об этом слышу, — пожимаю я плечами.

— В общем, слишком много людей произносят твоё имя, Бро, — заявляет Цвет, глядя мне прямо в глаза. И мне чёт это совсем не нравится.

Взгляд у него тот ещё. Как у змеи, холодный, пронизывающий и совершенно недоверчивый. И он практически не мигает.

— Посмотри сам, Паша, — спокойно говорю я. — Ведь я человека не трогал, правда? Жил себе спокойно, в школе учился. А он что? Украл мою собаку. Думаешь, может быть он мне мстил за что-то? Нет, просто собака понравилась. Собаку вернули, но он никак успокоиться не мог. Хотел с моей девушкой сделать разные гадкие штуки. Его бригаде дали по ушам, а самого арестовали. Так он и там не уймётся. Это что за одержимость мной? Теперь сестра какая-то появилась. Хочет меня, как таракана растоптать.

— Ладно, про Киргиза потом как-нибудь. Мы здесь, вообще, по другому поводу. Если бы дело было в нём, мы бы с тобой сейчас не сидели один на один и бесед бы не вели. К Киргизу, может быть, мы когда-нибудь ещё вернёмся, но, думаю, нескоро.

— Ну, а тогда, — удивляюсь я, — зачем мы здесь? Ради чего все эти похищения и заточения в бане. У меня и другие дела имеются, если что.

— Похищение… — это Айгуль развлекалась. — Это к делу не имеет никакого отношения. Ты здесь потому, что я хочу, чтобы ты поработал на меня. Погоди, ничего не отвечай пока. Посиди молча, дай мысли проясниться.

— Я? — спрашиваю я. — Поработал на тебя?

— Да, именно, — кивает он. — Как тебе идея?

4. Как раскладывать пасьянсы

— Смотря что нужно делать, — задумчиво говорю я. — Я ведь не ко всему пригоден и не везде эффективен. Консильери, возможно, со временем из меня мог бы получиться, но тебе, наверное нужно что-то более узко-специальное.

Он смотрит усталыми, чуть покрасневшими глазами. Брови насуплены, тяжёлая челюсть не брита.

— На роль моего консильери, — проявляет он завидную осведомлённость в терминологии, — зелёные выскочки вроде тебя не подходят. И нужен мне конкретно человек вместо Кахи. Ты знаешь, как там всё устроено, сам его обучал и говорил, что нужно делать. Ну и всё, продолжишь работать вместо него. Будешь мне отдавать пятнадцать процентов.

Я задумываюсь. Вернее, делаю вид, что задумываюсь, поскольку и сам рассчитывал на это и уже даже получил предварительное добро от Куренкова.

— И, чтобы ты соображал быстрее, — добавляет Цвет, откидываясь на спинке стула. — Это никакая не просьба. Ясно?

— Так-то ясно, но…

— Какое ещё «но»? — кривится он и недовольно бросает вглубь дома. — Марта, чай будет или нет?

— Таких «но» несколько. Во-первых, пятнадцать процентов похоронят бизнес. Каха драл с игроков тридцать процентов в пользу конторы, а это уже много. Из этих тридцати десять отдавал тебе, десять Алику и десять оставлял себе. Но там ещё и менты нарисовались. Кахе бабок не хватало и он начал грабить своих же клиентов. Закончилось плохо. Ты же хочешь с меня пятнашку. Олимпиада всё, интерес у людей утих, ставки будут маленькими, игроков станет меньше. Поэтому, если возможно, хотелось бы поменять подход. Контора берёт тридцать процентов от банка. Логичнее было бы начислять налоги уже на эту сумму. Скажем, четверть от прибыли конторы.

Цвет не перебивает и слушает угрюмо глядя исподлобья.

— Но для успеха и этого недостаточно. Нужно открыть подобные точки в других крупных городах. В том же Новосибе, например, или в Ёбурге…

— Где-где?

— В Свердловске то есть. Ну, его раньше Екатеринбургом же называли, вот и сокращение…

— Давай-давай, дальше излагай.

— В том же Новосибе или Свердловске, я думаю, выручки побольше будет, чем у нас. Короче, нужна экспансия. А там, глядишь, и Москва с Питером подтянутся или Сочи, наш родной отечественный Лас-Вегас.

— Ну-ну, — кивает Цвет. — Красиво поёшь. Только, чтобы всё это осуществить, знаешь сколько крови…

Он не договаривает и замолкает, а я продолжаю.

— Задача непростая, но и ты человек непростой. Если не ты, то кто же, как говорится. Но это не всё. Есть ещё одно «но». Всё равно это не так много бабла, как могло бы быть. Я прошу прощения, говорю со всем уважением и не оставляю ничего недосказанным. Напрямую, открыто и без недомолвок. А ты, делаешь то, что делаешь из-за романтических соображений или из корыстных?

Он грозно сверкает взглядом.

— Ладно, неважно, понимаю, тебе нужно соблюдать меру и баланс, но и деньги лишними не будут, правильно? Так вот, если мы хотим хороших денег, надо помимо тотализаторов открывать казино. Знаю, их немало по Союзу. Но надо реально прям, как в Вегасе. Чтобы было цивильно и безопасно, чтобы приходили большие дяди и тёти, артисты, спортсмены и функционеры. Привлекать тех, кто влияет на общественное мнение и так далее. Надо, чтобы те, у кого водятся деньжата, приносили их туда и оставляли. Без криминала, без напряга, спокойно, добровольно и с удовольствием.

Цвет буравит меня тяжёлым взглядом.

— В общем, — подвожу я итог, — идей много, нужны ресурсы, и тогда можно такие дела мутить, что и перед Петей первым не стыдно будет. И, кстати, если открывать казино, то можно вкладывать бабки с тотализаторов. Если хочешь, я примерно могу расписать.

— Ладно, — говорит Цвет после длинной паузы, — тридцать процентов от прибыли конторы.

Я молчу. А по остальным вопросам что? Заглотил наживку или нет? Посмотрим. В любом случае, давить не будем, посмотрим, как пойдёт. Вообще, хорошо, что он сам на меня вышел. Всё очень славно получилось, за исключением Айгуль.

Немного не могу понять, как быть с ней.

— По рукам, — киваю я со вздохом.

— Это не договор, — отвечает он недовольно. — Не понимаешь? Мы с тобой не сделку заключаем, ты не владелец тотализатора. Он мой. И ты мой, врубаешься? Я даю тебе работу, а ты её выполняешь. Единственное на что ты можешь рассчитывать — это на свои проценты. А ещё на то, что твои косяки я убираю в долгий ящик. Навсегда или нет, от тебя будет зависеть.

— Да не вопрос, понимаю.

Главное, что ты не до конца понимаешь, что я понимаю.

— Ну и всё тогда. Приступай к работе.

— А Айгуль? — спрашиваю я.

— Что с ней?

— Ну, я этим и интересуюсь. Что с ней? Она меня похитила, ну и всё такое. Зачем? И что она хочет?

— Боишься её? — усмехается Цвет. — Это правильно. Она девка ураган.

Да-да, девка уркаган.

— Я так понял, у неё ко мне претензии.

— Считай, что больше претензий нет. Не переживай, она скоро уедет. Дела сделает и всё. Так что живи спокойно. А то что похитила… Ну, ты ж не пострадал, о чём вообще базарить тогда. Всё, бывай.

— А она меня отвезёт обратно?

— Чего? — Цвет начинает смеяться. — Ну, ты сам у неё спроси об этом.

— А Киргиз где сейчас? — спрашиваю я.

Цвет ничего не отвечает, только плечами пожимает, глядя на меня в упор. Ну ладно. Сам узнаю. Выхожу во двор. Как добираться теперь? Нахрена вечно выбирать какую-то тьмутаракань для своих резиденций? Вот она… Айгуль всё ещё во дворе. Шуба снова на ней. Она даёт команды своим «санитарам», отрабатывающим удары.

— Айгуль, — говорю я подходя ближе. — Когда обратно поедем?

— Чего? — она изгибает бровь и смотрит на меня действительно, как на насекомое.

— Ты ж меня привезла, теперь вези обратно.

— А ты что, баба? Женщина мужчину не возит.

— Почему же, бывает по-разному. Тебе сколько лет?

— Тебе это знать не положено, — отвечает она и отворачивается к своим бойцам.

— Речь у тебя чистая, молодец. Надо было бы тебя маме показать, как пример торжества русского языка. Ей бы понравилось.

— Слушай, — снова поворачивается она. — Ты чего нарываешься? Хочешь, чтобы я довела начатое до конца?

— А ты же неместная, да? — отвечаю я вопросом. — Откуда приехала?

— Из Алма-Аты, — говорит она качая головой. — А ты из тех, кому проще дать, чем отделаться, да?

— Неплохой вариант, — усмехаюсь я. — Ты сама предложила.

— Чикуня! — внезапно повышает она голос.

Чикуня, умеющий, как выяснилось сегодня утром, изображать из себя настоящего джентльмена, мгновенно подлетает к нам. Рожа у него совершенно бандитская, не обезображенная интеллектом. Он довольно крупный бычок с крепкой шеей. Тот самый, что ткнул мне под дых. Больше такое не проконает. Можешь не рассчитывать.

— Вот этого, — Айгуль презрительно морщится, — вышвырни за ворота.

Вот же обломщица.

— Давай, — тут же рычит Чикуня и хватает меня за локоть.

— Слышь, — совершенно стандартно и максимально доступно для понимания говорю я. — Руку убери. Под ручку с аптекаршей ходить будешь. Да-нет-Александр.

Должно быть эта фраза каким-то образом ранит его самолюбие. Его дружки, услышав это, начинают ржать. А сам он, вместо того, чтобы выполнить мою просьбу, хватает меня за рукав и тянет на выход.

— Ты чё там тявкнул гандон? — грозно и громогласно вопрошает он. — Я тебя урою прямо здесь!

Неприятный тип. Никакой симпатии не вызывает. Да они все здесь, как на подбор. Дегенераты, одно слово. И такая меня злость берёт, что мне почему-то очень хочется заставить его извиниться. Видно, кстати, что они неместные. Иначе как-то держатся, и в выговоре есть что-то неуловимое, чужое.

Стрелять они не будут, да и месить меня всей толпой вряд ли станут. Я же типа человек Цвета теперь. Так что…

— Извинись, пожалуйста, — спокойно говорю я.

Но он вместо того, чтобы признать свою неправоту, усугубляет положение.

— Ты, гандон штопаный, я тебя сейчас на части порву.

Такой может, если ему позволить, но позволять я ему больше ничего не собираюсь. Я расстёгиваю куртку и резко выкручиваюсь, выдёргивая руку и оставляя в руке Чикуни пустой рукав. Выскальзывая из одежды я оказываюсь у него за спиной и не могу отказать себе в удовольствии, чтобы ни дать пендаля. Как Никола Питерский в «Джентльменах удачи»:

— Деточка, а вам не кажется, что ваше место возле параши?

И бац ему по заду, причём так, что он летит вперёд и падает на утоптанный снег. И прежде, чем он успевает подняться, я оказываюсь у него на спине и хватаю его голову за подбородок и затылок, готовясь крутануть и остановить все проявления жизни в этом бестолковом существе. Кажется, он понимает, что это не шутка.

— Достаточно просто попросить прощения, — миролюбиво говорю я.

Он проверяет мою решимость, напрягая мышцы своих накаченных рук. Однако по тому, как его голова сжимается в моих руках, он делает вывод, причём совершенно правильный. Разумеется, лишать жизни я его не собираюсь, но он-то этого не знает.

— Извини, — бормочет Чикуня.

— Нет, так не пойдёт, — качаю я головой. — Оскорбление нанесено громогласно. Давай-ка и извиняйся так же.

Я вынуждаю его извиниться в голос, под улюлюканье и насмешки его соратников, сам же смотрю в это время на Айгуль. Она стоит неподвижно, крепко сжав зубы, и наблюдает за происходящим. Отпустив Чикуню, я поднимаю свою олимпийскую куртку и ни на кого не глядя, иду к воротам.

Я конечно понимаю, что не нужно было этого делать, что всё это чистой воды мальчишество, но захотелось утереть нос этим уродам. Ну и перед барышней хвост распушить. Не без этого. Как теперь выбираться отсюда?

Иду вдоль дороги и машу рукой всем попуткам, включая грузовики и автобусы, но охотников на мой трояк не находится. Так и шагаю до самой остановки, а это почти сорок минут. Потом долго жду автобуса и ещё дольше еду до центра. И только тогда отправляюсь к Куренкову.

Он меня уже ждёт. Вернее, ждал, а теперь его нет на месте и ждать приходится мне самому. Надо отметить, день сегодня не самый удачный. Хотя… Хотя, как посмотреть. В принципе, с Цветом всё отлично получилось. Я сижу в коридоре и размышляю. Проходит, наверное, не меньше часа, прежде чем меня окликает Куренков.

— Брагин! А я уж думал тебя перевербовали. Ты куда пропал? Спал что ли до обеда?

— Роман Александрович, здравствуйте. Что вы такое говорите, я ведь вообще не сплю, постоянно чем-то занимаюсь.

— Да уж, лучше бы спал, — смеётся он, — а то от твоих занятий тревожно как-то на душе.

— Да бросьте вы, чего тревожиться? Всё же хорошо. Сегодня вот начал вербовку Паши Цвета.

— Ой, Брагин, — машет он на меня рукой. — Молчи, ничего не говори. Слышать этого не желаю.

Мы заходим к нему в кабинет, и я подробно, во всех подробностях, кроме интимных, рассказываю обо всех московских делах и событиях. Не обхожу вниманием и меню в столовой ЦК.

— Да, Егор, — качает он головой. — Ты даже в ЦК пробрался. Может ты шпион? Может тебе на самом деле лет сорок, просто буржуи тебя законсервировали в ходе какого-то иезуитского эксперимента, а?

— Может и так, — смеюсь я, — но я же не могу этого рассказать, иначе вы меня расстреляете. Только на самом деле, мне уже пятьдесят.

— Вот я и думаю, что-то с тобой не так.

— Со мной-то всё так, а вот что с Артюшкиным?

— А ему кроме Кахи ничего и не надо было, так что его жизненная программа выполнена. Он сегодня сам рапорт подал. Вроде ему место во вневедомственной охране предложили, но точно не знаю. Не уверен, что после всех этих дел его туда возьмут.

— Понятно, — киваю я. — Думал, навестить его, но не знаю.

— Я тут тебе не советчик, решай сам.

— Ну да, ну да. А что с Лидой?

— В смысле? — пожимает плечами Куренков.

— Она к вам приходила?

— Приходила.

— Ну и?

— Чего «ну и»?

— Блин, Роман Александрович. Чего решили-то по ней? Берёте её к себе?

— Беру. А ты чего так волнуешься? Тебе-то что? Ты мне лучше про Цвета расскажи.

— А что про Цвета? — отвечаю я копируя интонацию Куренкова.

Он просекает и грозит пальцем.

— Рассказывай, а то сыворотку правды вколю.

— Он мне предложил… Ой, нет, не предложил. Он сказал, что теперь я его человек и буду продолжать дело Кахи, то есть руководить тотализатором.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

— Хм… А ты вроде этого и хотел, насколько я помню.

— Хотел, конечно. И пообещал вам, что с блатными сам улажу, и с устранением Кахи.

— Опасный, — качает он головой, — опасный ты человек. Не понимаю только, зачем тебе этот вонючий тотализатор?

— А вам-то самому от него чего надо было? Денег там сейчас немного будет.

— Да, — соглашается он, денег немного.

— С другой стороны, много или немного, но будут, — уверенно заявляю я. — Хотя, деньги в этом деле для меня не самое главное.

— Интересно. Поделишься?

— Могу, — соглашаюсь я. — Тут секрет небольшой. Кто туда ходит? Те, у кого много бабла. А кто они?

— Ну мне-то эти люди понятно почему интересны, — кивает он. — А тебе?

— Роман Александрович, вы с Кахи сколько процентов хотели? — в лоб спрашиваю я.

— Ты чего? — он аж на месте подпрыгивает.

— У вас тут что, небезопасно? Вы чего в лице переменились? Говорить можно?

— Можно, — помолчав отвечает он со злостью в голосе.

— Так сколько, десять? Ну вот смотрите. Цвет хотел пятнадцать, Алик берёт десять и вам десять. Итого тридцать пять. И это уже больше, чем зарабатывает контора. Красота, да? Но теперь всё меняется. Цвет получает тридцать, Алик десять, вы тридцать и я тридцать. Только не от банка, а от прибыли конторы. По-моему, всё честно, но Алик может возражать. Так что, вы помогаете это дело уладить, либо я ограничиваю вашу долю.

— А ты прыткий, я смотрю.

— Так спрашиваете, для чего мне это надо? Для построения финансовой империи. Почему я это вам выкладываю? Потому что мне без помощи не обойтись. А вам не обойтись без меня. Потому что я стопроцентно раскручу Цвета на организацию казино. И не одного, а нескольких. Вы скоро получите полковника, правильно? А потом что? У вас в «конторе» не так быстро звания раздают. Вы же не Калугин, которому в сорок лет генерала дали.

— Откуда такая осведомлённость? — щурится он.

— Ай, — машу я рукой, — а тут деньги. А где деньги, там и могущество, правильно? Покажем, как правильно сращивать криминал и власть?

— Пока, — говорит Куренков, — твои слова очень похожи на бред сумасшедшего.

— Ничего, лишь бы зарабатывать хорошо получалось, — усмехаюсь я. — Отдайте мне Лиду.

— Чего? — в который раз спрашивает он.

— Молодая привлекательная особа, во-первых, будет притягивать посетителей, и они станут охотнее нести деньги. Во-вторых, она сможет собирать материалы на большое количество интересных особ. Станет реальной персоной, которой доверяют. Ну и, соответственно, сможет вербовать, кого вам надо будет. Посмотрите, лучше неё кандидатуры не найти. Потом её и на казино кинем. На сеть казино! Сеть, Карл!

— Что за Карл? Твой куратор?

— Присказка такая. Но мой куратор это вы, Роман Александрович. Моя надежда, опора и крыша. А я ваш шанс на прекрасное будущее.

— Я что-то не пойму, ты меня сейчас вербуешь что ли?

— Да бросьте вы. Меня, между прочим, Злобин уговаривал в школу КГБ поступать. Так что, может мы ещё и братьями по оружию станем. Когда-нибудь. В общем думайте. Но не забывайте, это только начало. Мы с вами таких дел наворотим, что ого-го. Нам ещё Россию предстоит спасать.

— Так, хватит!

— Ладно, пошёл я вашу кровиночку первым секретарём делать.

— Брагин! — прикрикивает он. — Сильно высоко-то не взлетай, крылышки опалишь. Понимаешь, о чём я говорю?

— Конечно, понимаю, — улыбаюсь я. — Я вообще вас понимаю с полуслова. У нас прям отличный с вами тандем получается. Слаженная команда. Подпишите пропуск, пожалуйста.

Думаю, он согласится. Возможно, не стоило быть таким откровенным, но, в любом случае, он мне нужен. Ну и мою энергию он тоже чувствует. Операцию мы с ним крутую провели. Двух шишек скпнули и сами целыми остались, да и расклады все такие хорошие, прям тьфу-тьфу-тьфу. Конечно, нужно на него какой-то компромат подсобрать. То что он будет брать бабки с тотализатора хорошо, но надо что-нибудь посерьёзнее.

Раздумывая над своими пасьянсами я за пять минут добегаю до горкома. Это вам не Москва, здесь всё рядом — КГБ, партия, комсомол. Суровая секретарша Новицкой, увидев меня поджимает губы:

— Её нет.

Так и хочется спросить: «А если найду?»

— Когда будет? — как можно деликатнее уточняю я.

— Не знаю, она мне не докладывает, — недовольно заявляет грымза.

— Естественно, — киваю я, подразумевая, что я бы тоже не докладывал такой, как она. — Делать нечего, буду ждать.

Я усаживаюсь на стул, всем своим видом показывая, что буду сидеть до победного.

— Нечего здесь рассиживать, — говорит секретарша безапелляционным тоном.

— Почему? — спрашиваю я со всей кротостью, хотя в груди начинает шевелиться недовольство.

— Потому что вам приказано срочно явиться к первому секретарю горкома КПСС.

— Мне? — удивляюсь я, полагая, что она что-то напутала или просто хочет меня сбагрить.

— Ну вы же Брагин, — поводит она плечом. — Вот и бегите скорее, не заставляйте себя ждать.

5. Время убивать, и время врачевать

Горком партии и горком комсомола находятся в одном здании, так что идти мне недалеко. Только я не совсем понимаю, какого хрена меня туда дёрнули? К первому секретарю? Блин. В принципе, думаю, я могу просто туда не ходить. И что мне сделают?

Ничего мне не сделают, но мне интересно. Любопытство многих погубило, это я понимаю, но ощущая себя более-менее в безопасности, решаю удовлетворить эту маленькую страстишку и шагаю к кабинету первого секретаря.

Подъяков Иван Сергеевич, Первый секретарь городского комитета КПСС, написано на двери. Ну ладно, уважаемый И.С., посмотрим, чего тебе надобно. Я тяну на себя дверь и захожу в просторную приёмную, на удивление совершенно пустую. Даже секретарши нет.

Хм… я на мгновение зависаю перед дверью в кабинет, а потом уверенно стучу и тут же открываю дверь.

Подъяков Иван Сергеевич.

— Разрешите?

Не понял… Немая сцена. Я не ошибся случайно? За столом первого секретаря сидит Ефим Прохорович Захарьин, а у длинного приставного стола — Ирина Викторовна Новицкая.

— А, — кивает товарищ Ефим, — заходи, Егор, гостем будешь.

Он удовлетворённо откидывается в кресле и так, как умели только персонажи Олега Табакова, улыбается. В этой улыбке торжество, восторг, превосходство и заискивание, всё вместе, одновременно, целая симфония эмоций и смыслов. Глаза горят, волосы топорщатся.

— Здравствуйте, товарищи, — с улыбкой произношу я и смотрю на Ирину.

Она тоже в хорошем настроении и тоже улыбается.

— Привет, — бросает она мне и показывает на стул напротив себя. — Долго же ты шёл.

— А где Иван Сергеевич? — называю я имя первого секретаря.

— Он, — отвечает Ирина уже не первый секретарь горкома. Он теперь второй секретарь обкома.

Ого! Вон оно что. Один ушёл и теперь пошёл сдвиг по всей цепи. Путь к вершине долог и непрост. Зато очень приятно оказываться там, куда стремился.

— Неужели?! — радостно восклицаю я. — Ефим Прохорович! Вот это событие! Я вас от души поздравляю. Но и не только вас, а весь наш замечательный город. Ведь теперь с таким руководством нас ждут тектонические сдвиги! Полагаю, концепцию социализма в отдельно взятой стране нужно доработать до коммунизма в отдельно взятом городе.

— Спасибо, мой дорогой, — улыбка Ефима становится ещё шире и добрее. Твой небольшой вклад в этом деле тоже имеется.

Небольшой? Ах ты ж бюрократ неблагодарный. Если бы не я, ты ещё сто лет ждал бы подобной возможности и, вполне возможно, никогда её не дождался.

— Да что вы, какой там вклад, я к этому делу не примазываюсь. Это всё исключительно ваша заслуга. Да, честно говоря, если бы вы за меня словечко не замолвили, у меня бы в Москве ничего, наверное и не выгорело. Так что, это вам спасибо, за то что вы есть.

— Хороший парень, умный, — смеётся Табаков-Захарьин, — и хитрый!

Он театрально выделяет слово «хитрый» и разражается кудахтающим смехом.

— Ну что, уважаемые товарищи, — заявляю я, — у меня тост родился. Я человек непьющий, так что скажу без спиртного. Поздравляю дорогого нашего Ефима Прохоровича и желаю ему продолжения стремительного карьерного взлёта. Будьте нашей звездой и светилом, не забывая, впрочем, отбрасывать на нас достаточное количество тепла и света. Поднимаю бокал за всех нас и с удовлетворением, как принято говорить в высших эшелонах, с удовлетворением хочу отметить, что счастлив находиться среди вас. Потому что мы что?

Они молчат, дожидаясь, пока я сам отвечу на вопрос.

— Потому что мы, — отвечаю я, — банда!

— У-у-у! — совсем не по-советски кричит Новицкая и я вспоминаю звуки, что она издавала в собственной спальне.

Надо это повторить в ближайшее время.

— Ну, а раз мы банда, — продолжаю я, — и находимся сейчас в состоянии эйфории, то воспользовавшись этим благоприятным стечением обстоятельств, хочу обратиться с просьбой.

— К кому? — хмурится товарищ Ефим.

— Ко всем, кого может касаться, — отвечаю я канцелярским штампом британского делопроизводства. — У меня после травмы амнезия. Память восстанавливается, но медленно. Дайте, пожалуйста, распоряжение в гороно, чтобы мне в аттестат оценки по текущим поставили.

— А справка про амнезию есть? — очень серьёзно спрашивает новый первый секретарь.

— Есть, конечно, официальная справка с печатью медучреждения и подписью врача.

— Принеси мне справку и я решу вопрос. Ещё личные просьбы имеются?

Пока нет.

— Если нет, тогда рассказывай про поездку. Да смотри, во всех подробностях!

Я рассказываю.

— Ну что же, молодец, Егор, — серьёзно и значительно выносит вердикт Ефим. — Единственное, что меня немного огорчило, это то, что ты не пришёл ко мне, а решил действовать через голову.

— Ефим Прохорович, да что вы, я и не думал через голову идти. Я же просто по кагэбэшной линии двинул и, признаюсь, даже не подумал вас беспокоить. Там вроде все основания были милицейские, в общем…

— Ладно, ввиду твоей неопытности прощаю, — великодушно заявляет он, — но на будущее учти. Обо всём сначала советуйся со мной. Понял?

— Ну, конечно, понял. Больше не повторится. Раз так, хочу посоветоваться по поводу первого секретаря Центрального райкома ВЛКСМ.

— А чего с ним? — хмурится Ефим.

Я смотрю на Ирину, она тоже хмурится.

— Очень нужно поставить Куренкову Валентину Романовну. Она ни на что другое в ближайшее время претендовать не будет. Это совершенно точно.

Новицкая свирепеет прямо на глазах. Вот далась ей эта круглозадая дочь кагэбэшника.

— Егор, — нравоучительным тоном произносит Захарьин, — мы тебя любим и ценим, но ты палку-то не перегибай. Ты своё место, прости если это грубо звучит, знать-то должен, правда?

— Дело в том, — отвечаю я, — что он согласился помочь с Каховским только в случае, если его дочь получит это место.

— Так а зачем, — Ефим становится заметно жёстче, — ты в это дело вообще влез? Мне Каховский не мешал.

— Зато он мешал… — я собираюсь сказать, что он мешал Ирине, но она меня перебивает.

— Я не против, Ефим Прохорович, — говорит она исподволь поглядывая на меня. — Девушка она серьёзная, нареканий никаких нет, так что пусть. Да и нам лучше смену растить из проверенных бойцов.

— Ну, — пожимает плечами Ефим, — если нет возражений, то пусть будет Куренкова.

Из этого короткого разговора я делаю вывод, что не все знают обо всём, а значит лучше держаться старого доброго правила и без команды не высовываться. Что же, впредь так и будем поступать.

Мы сидим ещё какое-то время и я начинаю собираться. Попрощавшись выхожу из кабинета. Следом за мной тут же выскакивает Новицкая.

— Ну, — говорит она, пристально глядя на меня, — доволен, что пристроил жопастую свою?

— Она не моя совсем, но доволен, разумеется. Потому что батя её теперь тебе не враг, а друг. А он довольно крутой чувак, Ир, так что пусть будет в союзниках.

— Смотри у меня, Брагин. Если узнаю, что ты к её жопе имеешь хоть какое-то отношение, я тебе знаешь, что вырву?

— Ногти? — спрашиваю я.

— Ага, и их тоже.

— Знаешь, чего бы мне хотелось, если говорить о… о жопастой, как ты её называешь?

— Хотелось? — переспрашивает она возмущённо выгнув одну бровь.

— Да. Мне бы хотелось, чтобы у неё вторым секретарём стал Крикунов. Как тебе такой расклад?

— Не лезь не в своё дело, — коротко отвечает она и тут же спрашивает. — Ты когда придёшь?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Не чувствую заинтересованности, а без взаимного интереса какой смысл?

— Ах ты, мелкий наглец! — очень натурально возмущается Новицкая. — Я ещё и бегать за тобой должна?

— Зачем бегать, достаточно ласковых слов, многообещающих взглядов и нежных прикосновений…

Я не успеваю договорить, потому что её рука ложится мне чуть ниже пояса и с силой сжимает всё, что находит.

— Так достаточно нежно? — томно шепчет Ирина.

— Достаточно! — шепчу я напряжённо. — В смысле, хватит.

— Я ещё не выясняла, что там за лейтенант Лидия Пирогова, с которой ты по Москвам тёрся. Но я выясню. И если, ты слышишь меня? Не отворачивайся, смотри в глаза, и если там будет хоть вот такой маленький намёк на криминал, то… Знаешь, что я сделаю?

— Пожалуйста, не говори, не надо! — умоляю я и не могу сдержать смеха.

— То-то, — отвечает она. — Смотри у меня.

Распрощавшись с Новицкой и договорившись с ней о встрече, я звоню той самой Лиде Пироговой.

— Привет, ну как дела?

Она рассказывает, что ходила к Куренкову и он подтвердил, что возьмёт её к себе. Сейчас у неё есть несколько свободных дней, поскольку ему пока не до неё и она рассчитывает, что я хотя бы часть из них могу провести с ней.

— Конечно, Лид, я и сам об этом мечтаю. Постараюсь ещё сегодня. Ты дома будешь?

— Буду, куда я денусь?

— На меня все, как собаки набросились и рвут на части. Так что, как вырвусь, сразу прибегу.

Потом я звоню Большаку. Специально ради меня он приходит домой пораньше и я обещаю вскоре подгрести. После Платоныча я на всякий случай звоню Артюшкину и он, на удивление, оказывается на месте.

— Товарищ капитан, здравия желаю, — приветствую его я. — Это Брагин. Ну как вы там?

— А, появился, сукин сын! — отвечает на приветствие он. — Где восемь с половиной тысяч?!

— Какие тысячи? — удивляюсь я.

— Ты мне голову не морочь. Завтра чтобы явился на допрос со своим законным представителем. Ясно тебе?!

— Анатолий Семёнович, — усмехаюсь я, — трудно найти более неблагодарного человека чем вы.

— А ты думал, я тебя буду в жопу целовать?! То что ты мне Каху отдал, так это ты и должен был. Обязан!

— А то, что я практически своими руками батю его снял и дело вам оставил, это как, ничего?

— Ты не заговаривайся. Всё что я делаю — это не ради себя, а ради нашей страны, понял? И воровать у этой самой страны никому непозволительно! Вот так-то!

— Ясно всё с вами. Вы когда увольняетесь? Слыхал, будто во вневедомственную собираетесь?

— А это тебя не касается! — кричит он и наверняка курит в этот самый момент. — Не думай, что если меня не будет тебе это с рук сойдёт. Ты меня понял? Деньги придётся вернуть!

— Ну вот и помогай после этого людям, — усмехаюсь я. — Ладно, товарищ капитан, хотел зайти поздороваться, но вижу, что идея изначально была ошибочной. Про деньги лучше у Рыжего с Кахой спрашивайте. Досвидос!

Не дожидаясь его возражений, я вешаю трубку и двигаю в сторону Большака.

Мы обнимаемся, будто не виделись уже двести лет. Действительно, кажется, с нашей последней встречи полжизни прошло. Даже и не знаю, с чего начинать.

— Давай по порядку с предыдущей встречи, — смеётся Платоныч и я рассказываю всю поездку по шагам. И даже описываю вкус икры в цэковской столовой.

Рассказываю я и про Айгуль с Цветом. Большак только головой качает.

— Егор! Ну нахрена тебе вся эта казиношная белиберда сдалась? Есть ведь и без этого, чем заняться.

— Дядя Юра, нам надо заняться всем, понимаешь?

— Козьму Пруткова помнишь? — качает он головой. — Нельзя объять необъятное.

— Ну, нельзя так нельзя. Да вот только сколько сможем, всё-таки обнимем. Пофиг деньги, хотя они там тоже закрутятся немаленькие. Но мы будем контролировать потоки и людей. Пойми! Люди — главный ресурс.

— Ага, — скептически кривится он. — Кадры решают всё. Слышали. Но тут нюанс имеется. Контролировать будем не мы, а Цвет и Куренков.

— Пусть думают, что они контролируют. Но их самих будем держать на крючке мы. Так что, мне кажется всё идёт согласно нашему плану.

— Не знаю… — говорит Большак и задумчиво проводит рукой по волосам. — Ты, конечно, человек будущего, но не бессмертный же. Да даже если и бессмертный, всё равно есть такие вещи, которые даже бессмертному неприятны.

— Согласен.

— Ну, так и в чём дело? Зачем эта бравада, зачем этот ненужный риск? Да и направления, не имеющие прямого отношения к нашей цели?

— Все имеющиеся направления имеют отношение к цели. Все. И, дядь Юр, нет никакой бравады, есть лишь осознание того, что времени у нас почти не остаётся, и если не хватать всё, как говорится, и ротом, и жопой, и если не рвать себе одно место без продыху, можно не успеть к разделу пирога. Знаешь сколько на Руси-матушке ушлых, пронырливых и хитровыведенных героев будущего? И не перечесть. Так что нам предстоит жестокая борьба.

Он молчит, но я понимаю, возразить ему есть что, просто не хочет спорить.

— И поэтому, — продолжаю я, пользуясь свободной трибуной, — Юрий Платоныч, мы будем работать по всем возможным направлениям. И по колбасе, и по игорному бизнесу и по дефицитному текстилю, и по стройотрядам. По всему, до чего дотянемся. Мы должны стать гидрой, спрутом. Отрубят нам одно щупальце, другое, третье, а мы новые отрастим. И будем мы сотрудничать и с ментами, и с конторщиками, и с блатными, и со спортсменами, и с афганцами. А ещё и с номенклатурой — и с комсомольцами, и с партийцами. Вообще со всеми. И будем всем им давать корм и веру в светлое будущее.

— Слушай, — говорит он чуть помолчав. — Я тут про наших баранов. Лида ушла в КГБ, значит ценность добытого тобой компромата на неё и Баранова ощутимо снижается, и майор может попытаться вырваться на волю.

— Да ладно, ну как он вырвется? Материалы по потере табельного оружия у меня. Давление на директора мясокомбината тоже имеется. И он ведь получит крупную взятку за этот наезд. Можно теоретически факт передачи денег запротоколировать, если что. Кстати, с мясокомбинатом никаких подвижек нет?

— Есть, — кивает Большак. — Есть подвижки. Сегодня только Урусов звонил, договаривался о встрече и намекал, что очень хочет сотрудничать «как раньше».

— Ну вот, идёт работа!

— И ещё есть кое-что.

— Приятное, надеюсь?

— Ну, так, нейтральное, — пожимает Платоныч плечами. — Иван Сергеевич Подъяков, тот что совсем ещё недавно был первым секретарём горкома, а теперь занял место Каховского, тоже сегодня звонил. Все прям зашевелились, будто кто-то ткнул горящей хворостиной в муравейник.

— Ну, так и ткнули же, — самодовольно улыбаюсь я.

— Ткнули, да. Так вот, Подъяков предложил мне обдумать такую вещь. Хочет мою кандидатуру предложить на должность председателя Облпотребсоюза.

— Ух-ты! Ну так это же здорово! Конгениально, лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Там возможностей будет немеряно, и мы их все реализуем. Чувствую! Ты согласился?

— Сказал, что подумаю. Не хочется ведь упускать то что уже имеется. Здесь место очень хорошее.

— Да, очень. Надо придумать, кого можно на него поставить. Нужен проверенный и надёжный человек.

— Нужен, в том-то и дело, — смеётся Платоныч. — Да вот только в магазинах такие люди не продаются.

— От Облпотребсоюза отказываться никак нельзя, — вслух размышляю я. — Там ведь неплохая автономия, фонды выделяемые на село, собственные производства, заготовка, техника и торговая сеть. А Ефим уже знает?

— Наверное. Я с ним ещё не разговаривал. Не исключено, что это вообще с его подачи всё.

— Может из комсомольцев кого взять? Но я толком с ними и не сдружился ещё. Главное, не Игорёшу.

— Нет, ну это даже не обсуждается, — кивает Платоныч. — Ладно, подумаем, дня два у нас есть на раздумья.

— Мне ещё бюстгальтеры надо купить успеть, — смеюсь я.

— Успеешь…

От Платоныча я бегу к Лиде.

— Лида, мне домой надо, поэтому сегодня я по-быстрому, чисто деловой визит.

Я отдаю ей её тысячу, долю с выигрыша на тотализаторе. Она берёт деньги с большим удовольствием и одаривает меня нежным поцелуем.

— Хочу постоянно так зарабатывать, — смеётся она.

— Вот, я в тебе не ошибся. Ни на грамм не ошибся.

— Вообще-то я сама тебя выбрала, ты помнишь? Когда ты не мог со своими деликатесным пайком справиться.

— Это я специально горошек уронил, — смеюсь я. — Тебя подманивал.

— Ох, трепло ты, Брагин!

Она тоже смеётся.

— Лид, я сегодня говорил про тебя с Куренковым.

— С чего это? — вмиг хмурится она.

— Ну как, беспокоюсь о тебе, вот и спрашивал у него, что и как. Он тебе уже обрисовал круг твоих задач?

— Нет, — коротко машет она головой. — Сказал, что по ходу работы станет ясно, куда меня пристроить. Так и сказал, «пристроить», будто я предмет какой-то.

— Понятно. Ещё сам не решил, наверное. Но неважно, скажет ещё. Я ему предложил оставить тебя на тотализаторе. Всё то же самое, с той лишь разницей, что теперь ты будешь сама принимать ставки и выдавать выигрыши.

— Что? — вскрикивает она. — Чтобы меня опять украл какой-нибудь головорез? Нет! Только через мой труп!

— Да погоди ты, не бузи. Это же совсем другая ситуация. Просто совершенно.

— Нет, нет и нет!

— А бабки хочешь? — спрашиваю я. — Вот, то-то и оно.

Мы оставляем этот вопрос открытым, подвешивая его решение и прощаемся. Согласится, как пить дать согласится. Я не хочу давить, поэтому оставляю всё как есть. Она сама должна решить.

Иду домой. Сейчас погуляю с Раджем, поужинаю и упаду в постель. Это как такое представить?! Что за жизнь пошла такая невероятная, что меня никто не хочет прессовать? Все разбойники и силовики, а также административные и ответственные работники и прочие потенциально заинтересованные личности, оставили вдруг меня в покое.

Не вдруг, разумеется, совсем не вдруг. Ну что же, значит время было потрачено не впустую и сейчас нужно настраиваться на созидание. Поле распахано, а какое не распахано, то будет распахано, и теперь остаётся его возделывать, поливая собственной кровью и потом. Всему своё время, и время всякой вещи под небом.

Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий.

Размышляя таким образом, я поднимаюсь домой. У дверей меня встречает мама и выглядит она довольно встревоженно.

— Егор! — сразу рвёт она с места в карьер. — Что случилось?

— В смысле? — не понимаю я.

Она показывает мне серую бумажку с печатью.

— Ты должен мне всё рассказать! Я так и так всё узнаю!

Это вряд ли, мама. Это вряд ли.

— Так что лучше сделай это сам! — говорит она и в её голосе слышится невероятная по накалу драма. — Тебе принесли повестку в милицию! Нас туда вызывают!

6. В круге неизвестно каком…

— Ну, раз вызывают, значит сходим, — пожимаю я плечами. — Наверняка, это Артюшкин никак не уймётся. Ему надо план по раскрываемости гнать, а он мух не ловит, вот за каждую призрачную возможность и хватается. Ты знала, что они иногда даже фабрикуют дела, чтобы этот план выдать?

— Что за чушь ты несёшь! — сердится мама. — Рассказывай за что тебя вызывают! Что ты натворил? Я давно подозревала! Откуда у тебя деньги, а? Ты что, украл?

Я? Украл? Нет больше такого слова. В новом русском языке есть только слово «заработал». Отец стоит тут же, внимательно смотрит, но молчит.

— Мам, ну я не знаю, ничего я не творил! Чушь какая-то. И знаешь… Я с тобой не пойду.

— Что?! — задыхается мама.

— Да, — развожу я руками. — Ты несдержанная и эмоциональная. Ты ведь этого Артюшкина и убить можешь, если поймёшь, что он кривду творит. Я лучше с папой схожу. Он спокойный. Он разберётся. Не сердись, но моё решение такое.

— Он не может тебя представлять! — злится мама. — Мы в разводе!

— Но со мной-то он не в разводе, — отвечаю я. — И родительских прав его не лишали. Тем более, он живёт с тобой в гражданском браке…

— Что?! — опять восклицает мама возмущённо.

— Просто интересуюсь, будет ли воссоединение семьи оформлено документально.

— Андрей! — взывает мама, чувствуя, что я выскальзываю из её цепких рук. — Ну, что ты молчишь!

— Кхе, — откашливается папа. — Да, правда… Аня… давай поженимся.

Мама подаётся вперёд, вытягивая шею и расставляя в стороны руки. Немая сцена, к нам едет ревизор. Глаза у неё становятся огромными и удивлёнными и, одновременно с этим, милыми, как у Кота в сапогах из «Шрека».

Пока родители стоят без движения, словно превратившись в мраморные статуи, я делаю знак Раджу и выскакиваю на лестничную площадку.

Утром у подъезда меня ждёт моя печальная поклонница Рыбкина.

— Наташка! Привет!

Я подхватываю её и кружу, прижимая к себе.

— Сумасшедший! — румянится она.

Ну, зато теперь будет повеселее, а то от её взгляда и молоко бы в простоквашу превратилось.

— Держи, — достаю я из сумки небольшой свёрток с чулочно-носочными изделиями.

— Что это? — любопытствует она.

— Подарочек из столицы. Позовёшь на примерку?

Она заглядывает в пакет и, покраснев, хлопает меня ладошкой по плечу.

— Ой-ой-ой, — дурашливо хватаюсь я за как бы ушибленную руку.

Я делаю несколько шагов и замечаю, что Наташки рядом нет. Оборачиваюсь и вижу её стоящей позади с упёртыми в бока руками.

— Что такое? Пошли! — киваю я в сторону школы. — Опоздаем, Марьяша всю плешь проест.

— Егор. — говорит она до трагичности серьёзно. — Спасибо за подарок, но я не могу его принять.

— Почему? — удивляюсь я.

— Это не та вещь, чтобы дарить посторонним.

— Ну, какие же мы посторонние?

— Нет? А кто мы? — спрашивает она.

Ах, вот в чём дело… Понятно…

— Наташ, ну ты чего…

Я подхожу к ней и утыкаюсь своим лбом в её лобик.

— Что на тебя нашло? — спрашиваю я. — Пошли, не выдумывай. Знаешь, какие ножки будут в этих колготках? Конфетка! Мечта фетишиста.

— Кого?

— Неважно, считай, я ничего не говорил. Нет, ну что с тобой! Ну, правда! Пошли. Спрячь их в сумку, а то девки отнимут и пойдём уже.

Я беру её за руку и тяну.

— Ну же!

Но она упирается и не хочет двигаться с места.

— Обещай, что поговоришь со мной, — упрямым голосом требует она.

— Натусь, ну я же разговариваю. Это ты вон надулась и молчишь.

— Нет, пообещай.

— Хорошо. Обещаю. Я с тобой поговорю! — произношу я голосом, каким порой строгий учитель обращается к нерадивому ученику, типа а-та-та.

— Тебе всё шуточки, а мне вот не до смеха, — вздыхает она. — Сегодня же после уроков. Вернёмся домой и поговорим. Это очень серьёзно. Ты понял меня?

— Понял, — соглашаюсь я. — Только давай не сразу после уроков. Сегодня будет комитет и Крикунов, сто процентов, меня выцепит. Потом меня вызывают в милицию, и я пойду с отцом. После милиции тренировка в школьном спортзале. Я и так уже пропустил, так что меня Скачков выгнать может. А после этого я весь твой. Без остатка.

— Хорошо, — соглашается Рыбкина и поджимает губы. — Я подожду. Хотя правильнее было бы сказать, что мой, как раз, только остаток. На всех есть время, кроме меня.

— Наташ, ну ты даёшь. Они в тюрьму хотят меня посадить, ты ж пойми, вопрос серьёзный.

— За что? — вдруг начинает волноваться она. — За то?

Блин, лучше бы не говорил про ментовку, сейчас будет себя накручивать. Мда, лохонулся я.

— Нет, за старое ещё…

— Какое такое старое? Не надо от меня ничего скрывать, пожалуйста. Ведь всё из-за меня тогда случилось. Поэтому я всю ответственность хочу разделить с тобой.

— Наташ, пошли. Я тебе всё расскажу, не переживай. Без утайки.

Мы продолжаем наш путь, а колготки перебираются в её сумку. Уже на подходе к школе мы догоняем стайку пацанов, по виду четвероклассников. Они весело болтают.

— Хрущёв умер и попал на тот свет, — говорит один из мальчишек. — Идёт такой и видит Маркса. У него табличка «ТК». Ну ладно, чё идёт дальше. Смотрит, Ленин стоит. Тоже с табличкой «ТК». И Сталин с такой же. К зеркалу подходит, а на нём тоже такая есть. Он такой спрашивает, чё типа это значит? А ему отвечают, Маркс — теоретик коммунизма. Ленин — творец коммузнизма, Сталин — тиран коммунизма. Он говорит, а я тогда кто? А ты тварь кукурузная.

Они все начинают весело хохотать, а просмеявшись, продолжают дальше.

— А вот ещё, слушайте, ребзя. Брежнев такой читает доклад…

Мы с Рыбкиной обгоняем их и бежим дальше.

— Слыхала? — спрашиваю я.

— Что?

— Анекдот про тварь кукурузную.

— Нет, какой анекдот?

— Да так… пацанята вон рассказывали.

После уроков, как я и ожидал, меня выцепляет Крикунов.

— Брагин! На комитет комсомола.

— И вам здравствовать, Андрей Михайлович, — отвечаю я. — Вот мне интересно даже, вам нравится меня отлавливать каждый раз? Получается, вы даже мысли не допускаете, что я могу по доброй воли на заседание явиться?

— Так, проходи, не задерживайся. Тебя почему в школе не было?

— Я был на задании. В Москву летал.

Мы шагаем в комсомольскую комнату.

— Между прочим, я ваш вопрос не забыл. Вчера только его поднимал.

— Болтун, — реагирует Крикунов и распахивает передо мной дверь.

Оттуда вылетает мокрая тряпка, едва не задевая его лицо.

— Сифа! — раздаётся отчаянный голос из недр комитета комсомола.

Раздаётся и тут же смолкает. Крикунов не снисходит до выяснения того, кому он принадлежит и с порога начинает заседание. Отстрелявшись по-быстрому, он всех распускает.

— Брагин! — говорит он. — Задержись на секунду.

А вас Штирлиц, я попрошу остаться.

— Я хочу тебя серьёзно предупредить. На следующей неделе репетиция открытого городского собрания. Я тебя ловить по переменам не буду. Если провалишь мероприятие, вылетишь из Комсомола.

— Вы что такое говорите, Андрей Михайлович! Меня уже в Партию зовут, сразу как восемнадцать исполнится. А вы тут исключением пугаете.

— Мне вот, честно скажу, насрать, куда тебя там зовут, понял? Мне надо, чтобы у меня мероприятие идеально прошло.

— Почему люди такие неблагодарные… — я делаю паузу, — создания. Хотел сказать «твари», но решил, всё-таки сказать иначе. Я вот вчера встречался с первым секретарём горкома КПСС и ВЛКСМ. Одновременно. Представляете?

— Поздравляю, — совершенно не впечатляется он моими встречами.

— И знаете, что я им сказал?

— Что ты безответственный и никчёмный пройдоха?

— Фу-у-у… Я им сказал, возьмите нашего школьного Крикунова вторым секретарём Центрального райкома.

— Чего? — поднимает он брови.

— Честное слово, — поднимаю я руку в пионерском салюте.

— Паяц, — говорит он, но уже как-то не особенно уверенно, и после небольшой паузы спрашивает. — И что они ответили?

— Захарьин ответил, что не возражает, а Новицкая промолчала так, что я понял, возьмёт. Так что готовьтесь к восстановлению былой мощи. И вот что я скажу. За Комсомолом будущее, не бросайте его и он не даст пропасть уже через несколько лет.

— Ты анаши что ли покурил, Брагин?

— Это типа спасибо такое? Ладно, пошёл я. Комсомол — это молодость мира, кстати.

Я прихожу домой, разогреваю борщ, достаю сметану, густую настолько, что даже непонятно, сметана это или масло. У мамы на работе у коллеги мать держит корову и приторговывает молочкой. Отрезаю хлеба и сала, несколько тоненьких ломтиков, просвечивающих на свету. Сало просто огонь. Мы с мамой едим, а отцу нельзя. Сука Джага. Иногда мне кажется, что зря мы, в смысле человеки, отошли от очень доходчивой и наглядной формулы «зуб за зуб». Я бы не возражал если бы этому уроду вырезали селезёнку.

Ох и борщ! Мама варит его шикарно. Со свёклой и с томатной пастой. Он получается насыщенного цвета, среднего между кармином и киноварью. Свёкла не переварена, твёрдая и даже немного хрусткая, как и капуста. И ещё укроп. Обязательно сушёный зонтик. Наливаю ещё одну тарелку с куском говядины. Я бы мог, наверное, целую кастрюлю съесть.

Приходит отец.

— Ну что, господа малолетние правонарушители, готовы?

Готовы-готовы. Я быстро доедаю и мы выдвигаемся и чешем на Красную, в ментовку.

— К Артюшкину, — говорю я, протягивая дежурному повестку.

Он смотрит в бумажку и выписывает пропуск.

— Это не к Артюшкину. К Суходоеву.

— К какому ещё Суходоеву? Нет, мы к Артюшкину.

— Вышел весь. Уволился Артюшкин.

— Как так, без отработки что ли?

— Это уж я не знаю, как он там договорился. Кабинет тот же, знаете куда идти?

Знаем. Ёлки. Что ещё за Суходоев такой! Чувствую, выдоит нас сейчас досуха… Я стучу в дверь и оттуда выскакивает Зарипов. Не глядя на нас, он сквозит мимо.

В кабинете, прокопчённом предыдущим владельцем, стоит тяжёлый запах пепельницы. Это, думаю, приговор. Смрад после табачного капитана, полагаю, уже никогда не выветрится, хоть заремонтируйся и запроветривайся. Форточка, кстати открыта.

Лейтёха ещё пацан, конечно. Ну, в смысле, если взирать с вершины полтоса.

— А где Анатолий Семёнович? — спрашиваю я, когда мы усаживаемся за стол и оставляем позади все формальности.

— Не знаю, — отвечает Суходоев, — обратитесь в отдел кадров.

Весь такой правильный, всё делает демонстративно по букве закона. Волосики тоненькие светленькие прилизаны, усики пшеничные топорщатся, глазки-бусинки сверкают… Мышь белая. В греческом зале, в греческом зале, ах, Аполлон, ах Аполлон… Спасибо Аркадий Исаакович, за афоризмы на все времена. Вернее, Жванецкий, в данном случае, если не путаю.

Он ведь жив ещё, Райкин то есть. И по телеку время от времени мелькает ещё, а по радио — само собой. Хотя, если быть честным, могу сообщить, что всегда в шутках его чувствовалась какая-то горечь, чтобы не сказать депресуха… Ладно, про Райкина потом.

— И вот какие любопытные документы находятся в этой папке, — говорит Суходоев. — Оказывается есть показания, почему-то не приобщённые к делу, в которых говорится, что Джагиров был без оружия, когда вы на него напали.

— Чего? — хмурится отец. — Мы напали? Да мне кусок тела вырезали. Мы напали? Ты, старлей, о**ел совсем? Ты чего несёшь-то!

— Суходоев бледнеет, но держит себя в руках.

— Вы, Андрей Прокофьевич, не кипятитесь, пожалуйста. Я вас прекрасно понимаю и сочувствую вам, но закон есть закон. Вы, как человек военный, это должны понимать. Мы во всём разберёмся, не беспокойтесь.

Я смотрю на отца с одобрением. Спокойный-спокойный, но если его разозлить, мало не покажется. Правильно, батя.

— Раз не приобщены к делу, значит взяты с нарушениями либо вообще подложные, — заявляю я. — Сфабрикованы с целью давления на потерпевшего. Это и ежу понятно, старлей. Если это всё, подписывай пропуск, нам в полк пора возвращаться.

— Порошу вас, гражданин Брагин, — говорит он мне, — вести себя прилично. Не заставляйте применять предусмотренные в таких случаях меры.

Да твою ж за ногу.

— А вот здесь имеется протокол опознания…

Если это месть, не за персону Троекурова, а за сам факт, за позор и удар по авторитету органов, то версии, казавшиеся раньше смешными, теперь будут использованы и раскручены на всю катушку. Ещё и Киргиза приплетут с его пушкой. Тоже поди записал, что я сообщил… Ну что за козёл этот Артюшкин. Нахера он оставил эти бумажки? Тварь неблагодарная. Знаю я таких, как он. Знаю.

— Послушай Суходоев, или как тебя там, — говорю я вставая. — Куда ты лезешь, а? Хочешь, как Артюшкин с Троекуровым в неизвестном направлении раствориться?

Знаю, что он здесь не причём, просто делает, что сказано. Роет. И нароет ведь гад. А что не нароет, домыслит. Сцуко!

— Подписывай пропуск, уходим мы. Будешь теперь с моим адвокатом общаться. Хер я сюда ещё приду.

— Вы присядьте, гражданин, — повышает он голос. — Я вас последний раз предупреждаю.

Предупреждает он меня. Ну Артюшкин, ну скотина! Подвесить бы тебя за одно место. Или два…

— Пап, да я тебе говорю, он специально это всё делал, чтобы я ему Каху дал на тарелочке с каёмочкой.

— А что это за Каха?

— Да он уже арестован. Я ведь помог его взять. Маме только не говори. Это тот, что деньги у меня вымогал, сынок второго секретаря. Полетел, кстати и папаша из-за сынка своего. Маме ни слова! Договорились?

— Ну, я врать ей не буду.

— Скажи, ушёл следак, а новый разбирается в старых делах. Это не враньё. Так всё и есть.

— Так а чего делать-то, если они будут это продавливать?

— Я сейчас на тренировку, а потом к Платонычу забегу. У него адвокат есть хороший. Попрошу его, пусть разбирается с этими отморозками. Понимаешь, их КГБ вздрючило за нарушения, вот они сейчас и лезут из кожи вон от злости.

Мы расстаёмся, но бегу я не на тренировку, а прямиком в горком. Удобно устроился, всё на одной улице, на Красной. И ментовка, и горком, и Новицкая и даже Трынин интернат.

Я прохожу прямиком к товарищу Ефиму. В приёмной уже имеется секретарша, а на двери табличка с его именем. Посетителей нет.

— Здравствуйте, — говорю я, — я к Ефиму Прохоровичу.

— По какому вопросу? — холодно спрашивает секретарша, глядя на меня поверх очков.

— По личному.

— Приём по личным вопросам проходит по понедельникам. Нужно записаться… Так. На ближайший уже всё занято… Могу предложить вам…

— Немедленно! — заявляю я как можно твёрже. — Прямо сейчас! Это что за бюрократия! Докладывайте немедленно!

— Что вы себе позволяете, молодой человек! — возмущённо отвечает секретарша.

— Дело очень срочное! — поясняю я. — Критически срочное. Докладывайте скорее.

— Что здесь за шум? — раздаётся от двери голос Ефима.

— Да вот, — виновато говорит секретарша, — молодой человек хулиганит. Хочет без записи к вам зайти.

— Ну, пусть зайдёт, — кивает Захарьин. — В порядке исключения.

Он молча указывает мне на стул и садится на своё место. Я вкратце объясняю ситуацию и прошу дать контакт на хорошего адвоката, имея в виду, не заступитесь ли вы за меня, Ефим Прохорович, с высоты данной вам власти, учитывая наши далеко идущие совместные планы.

— Послушай, Егор… — задумчиво начинает он. — С адвокатом я тебе помогу, но вот что ещё скажу. Влетать ко мне вот так, как сегодня больше не нужно. Я думал, ты большой мальчик и сам понимаешь.

— Да, простите, я понадеялся, что пока у вас тут ещё организационная неразбериха… Вы правы.

Конечно, он прав. Но мог бы и помочь…

— Хорошо, что понимаешь. Не нужно, чтобы кто-то задавался вопросом, а что это за мальчик, который ногой дверь в кабинет первого открывает. И вообще, не нужно, чтобы нас как-то связывал друг с другом. Для дела это нехорошо. Далее. Помогать тебе с милицией я не буду. Как ты себе это представляешь? Каховского только что с треском вынесли на свалку истории, а тут я буду делать именно то, за что его изгнали? Разумеется, не буду. Да и никто не будет. Нужна помощь — иди к Вале или, собственно, к её папе. Только по-умному. Ты же не дурак, Егор. А чего творишь? Распсиховался что ли? И вот ещё. То, что я хорошо к тебе отношусь, не делает нас равными, понимаешь? И требовать немедленно принять тебя… Ты вообще соображаешь, как это со стороны выглядит? Подумай. И последнее. Разбирайся с ментами. Но аккуратно. Нам нужны кристально чистые комсомольцы, да и не только комсомольцы. Только те, у кого от милиции имеются одни лишь благодарности, а никак не обвинения. Улавливаешь? Если не удастся выкрутиться, придётся тебя перебрасывать на другой фронт. В горкоме с незакрытыми…

— Гештальтами, — подсказываю я.

— Не знаю, с незакрытыми делами находиться нельзя. Мы поняли друг друга?

— Могу сказать только за себя. Я вас понял, Ефим Прохорович.

— Ну и молодец, раз понял.

Ефим достаёт из внутреннего кармана маленькую записную книжку, листает, а потом снимает трубку и набирает номер.

— Яша, привет. Это Захарьин. Как поживаешь? Да. Да. Спасибо-спасибо. Надо, надо. Обязательно. Слушай, я с просьбой. Хочу послать к тебе одного молодого человека. Помоги ему, если сможешь. Фамилия его Брагин. Он тебе позвонит сегодня. Во сколько удобнее? Хорошо, вечером позвонит. Ну всё, бывай, Сонечке большой привет.

Он кладёт трубку и диктует:

— Кофман Яков Аркадьевич. Номер телефона…

Я выхожу от Ефима в не слишком радостном настроении. Но ничего. Мы что-нибудь обязательно придумаем. Обязательно. Сейчас позанимаюсь и мозги прочистятся. Он, конечно, прав. Не нужно было бежать к нему сломя голову. Ну, да ладно. Хуже не будет.

Скачков раскатывает меня катком за отсутствие на прошлой тренировке, но я не реагирую. Принимаю его наезды смиренно и он успокаивается. Нужно с ковром что-то решать. Я же хотел с Большаком поговорить по спортторгу, пока он не ушёл. Не забыть бы.

Отлично. Тренировка проходит отлично. Вот что мне надо было. Голова чистая. На сердце легко. Когда мы заканчиваем и идём в раздевалку, я обращаюсь к Ширяю.

— Юрок, у меня к тебе дело есть. Ты по вечерам чем занят, когда не на тренировке?

— Да ничем. А чё?

— Желаешь деньжат срубить? Надо в баре в «Солнечном» охранником поработать.

— Вышибалой что ли?

— Ну, не совсем. Вышибала там имеется. Надо барышню одну красивую поохранять. Пока не знаю точно в какие часы. Примерно пять часов в день. Полтинник в месяц.

— Пятьдесят рублей что ли? Не, давай шестьдесят.

— А ты, я смотрю, умеешь торговаться. Ну, давай шестьдесят. Начинать уже со следующей недели, наверное.

— Ну и зашибись!

Он выглядит явно обрадованным.

— Значит по рукам?

— Ага, — он крепко жмёт мою руку. — По рукам. А что делать-то конкретно?

— Да ничего. Сидеть просто и страх внушать своим видом. Ну, если кто к девушке приставать начнёт, пресечь сразу.

— Ну, так это, присекём, если надо.

— Присекём тебе. Велик могучим русский языка, да? Будешь сидеть, уроки делать.

Когда мы выходим из школы, идём вдвоём с Трыней. Нам по пути.

— Андрюх, извини, — говорю я, — в гости не зову сегодня. У меня там с Рыбкиной тёрки какие-то будут. Так что сорри. Приходи завтра, если сможешь.

— Да ладно, ты чё, вообще не проблема. Мне всё равно надо пораньше вернуться. Завтра контролка, нужно подготовиться малёха.

— О, молодец, — хвалю я. — Держи. Вот тебе подарок за тягу к знаниям.

Я достаю из сумки и протягиваю ему свёрток. Это «Милтонс» «Ковбой джинс», они только-только появились, ещё с латунной бляхой. Купил их в ГУМе аж за двадцать пять рублей.

— О нефинты себе! — шалеет от радости Трыня. — Это джинсы что ли?

— Ага, из Москвы тебе привёз.

— Братон, спасибо тебе. Ну, теперь можно Юльку звать на мороженое.

— Деньги есть? — спрашиваю я и протягиваю чирик. — На держи.

— Да ладно, не надо, чё ты. У родаков берёшь и мне отдаёшь…

— Андрюха. У родителей я не беру. Это мои, кровные. Так что держи. Не знаешь что ли, дают…

— Бери, — договаривает он.

— Вот, правильно. Дают — бери, бьют — беги. Ну всё, я побежал. Давай. Подскакивай завтра.

— Посмотрим, — кивает он. — Спасибо, Егор.

Я сворачиваю во двор и сразу вижу Наташку.

— Не забыл про меня? — спрашивает она немного взволнованно.

— Да как бы я мог, что ты говоришь. Ёлки… ты же замёрзла, давно ждёшь?

— У тебя отец дома, — игнорирует она мой вопрос. — Давай ко мне тогда.

— Ну… ладно, — пожимаю я плечами. — Давай к тебе.

Мы идём проходим мимо моего подъезда и я замечаю сидящего на лавочке спиной к нам человека. Японский городовой! Узнаю его сразу. Как такого не узнать.

— Наташ, — говорю я Рыбкиной. — Ты иди, поднимайся. Чайник пока поставь, а то дрожишь вся. А я сейчас, через минуту. С гражданином переговорю и приду.

— Ладно… — неуверенно отвечает она, недоумённо глядя на гражданина. — Только ты скорей, а то у меня тоже отец прийти скоро может.

— Одна минутка, не больше.

Я слежу, как она бежит к своему подъезду и только, когда за ней закрывается дверь, поворачиваюсь к сидящему на лавке мужику.

— Тебе чего надо, Джангир? — не слишком дружелюбно спрашиваю я. — Чего-то недопонял в прошлый раз?

7. ЁКЛМН

Выглядит он, мягко говоря, неважно. Рожа опухшая, отёчная, небритый, глаза мутные, чёрные круги. Дунь на него и развалится.

— Чё пришёл? — киваю я.

Он медленно и неловко поднимается с лавки. Смотри-ка, ещё и передвигается самостоятельно. Вставать тяжело. Дважды он чуть поднимается и тут же падает. Я бы мог ему помочь, поддержать за руку, но ему этого не надо, это же демонстрация. Чего только, непонятно.

Я терпеливо жду, пока этот барахтающийся навозный жук не встанет на ноги. Наконец, это происходит. Он покачивается, стоит нетвёрдо и смотрит на меня волком. Как вурдалак, которому уже руки-ноги обрубили, а он всё к кровушке тянется.

— Тебя, — хрипит он, — паскуду… Цвет не даёт трогать. Но он мне не указ. Тебе по-любому амба, фраерок. Он медленно поднимает руку и проводит ребром ладони по горлу.

— Да ты прям настоящий пират, — качаю я головой. — Одноногий Сильвер. Принёс мне чёрную метку, значит?

— Ходи и жди, когда тебе прилетит. И ссыкухе твоей и мамашке с папашкой. Живи и ожидай, расплаты.

За что, интересно, он собрался со мной квитаться? Злобный идиот.

— Послушай ты, — подхожу я ближе и больно тычу ему пальцем в грудь, — жертва аборта. Слушай внимательно, повторять я точно не буду. Ты жив благодаря моему доброму сердцу, но это очень легко исправить. В любой момент. И если тебе это непонятно, значит ты гораздо тупее, чем кажешься. Прикасаться к твоей мерзкой плоти неприятно, но я это сделаю. И с тобой и с твоим выблядком. Спроси любого, я слов на ветер не бросаю. А если ты ещё хотя бы раз подумаешь или, тем более, упомянешь кого-то из моих близких, я тебе язык вырву, а твой протез забью в жопу. Или в пасть, ещё не решил. Пяткой вперёд.

Должно быть, что-такое очень достоверное и реально угрожающее мелькает в моих глазах, потому что возражать он не решается и отводит взгляд. Я поворачиваюсь и неспешно удаляюсь в сторону рыбкинского подъезда. Не оглядываюсь. Смотреть, как эта ошибка природы убирается восвояси нет ни малейшего желания.

Совершенно очевидно, что он не успокоится и мои слова для него ровным счётом ничего не значат. А это, в свою очередь, означает, что он попытается что-то предпринять. В одиночку шансов у него мало, но гадость устроить может. Ладно я, но если он направит лучи своего возмездия на маму или Наташку, может быть худо. На неё вон уж покушались люди Киргиза, она до сих пор «под впечатлением».

В общем, жалко что он не сдох в тот раз, сейчас забот бы не было. Проклятый гуманизм. Закрыть бы его за что-нибудь, чтобы он, так сказать, отправился к истокам, в идейно близкую среду.

Я поднимаюсь к Рыбкиной, думая об одноногом и не сразу замечаю её волнение.

— Егор! Ну, ты о чём-то там своём думаешь! Так не пойдёт!

— Да нет, Наташ, ты чего, ни о чём таком я не думаю… Бати нет ещё?

— Нет, он так рано не приходит обычно.

Ух-ты. Она уже переоделась. Когда только успела? Я вроде одну только минуту с тем уродом разговаривал… Сука… Я думал, он пару месяцев будет в больничке чалиться, а он нарисовался… Что же с ним придумать…

— Ну, Егор!

— Да здесь я, здесь…

На ней тот самый коротенький домашний халатик, за который она уже получала от отца.

— Послушай, присядь, — она показывает на диван. — Вот сюда. Садись.

Я сажусь и она опускается рядом. Чуть наклоняется и берёт мою руку. Я улавливаю её запах, тонкий и свежий, и… волнующий. Духи. Но совсем немного и… Они смешиваются с ароматом юности и бьют в голову… Что ж ты творишь, Рыбкина!

Она смущена и взволнована, и от этого по спине мурашки бегут. Она собирается с духом, хочет сказать что-то такое, очень важное и очень личное…

— Егор… — голос немного дрожит. — Я тебе совсем не нравлюсь?

Блин…

— Наташ, ты чего… Как ты можешь не нравиться? Ты такая замечательная, такая добрая, такая красивая, такая нежная. Ты очень мне нравишься…

— Нет, — качает она головой. — Неправда. Тебе та девушка нравится, а не я.

Не понял…

— Какая девушка, Наташ? Бондаренко что ли?

Юля тоже симпатичная, да, но она уж совсем малышка.

— Нет, та рыжая, с которой я тебя видела…

Таня…

— Натусь, Таня просто хорошая знакомая и всё. Она же намного старше меня.

— Я слышала, некоторым девушкам нравятся юные и неопытные мальчики…

Где же ты такое слышала, милая? В журнале «Работница» такое не пишут.

— Нет, ты ошибаешься. Мы просто приятели и не виделись уже довольно давно. Да вот тогда, наверное, и был последний раз.

— Ты меня избегаешь, — грустно опускает она голову. — Ведь ты же не можешь не замечать, что я… Что ты… Что ты мне нравишься…

Замечаю, ага. Я только сейчас, кстати, замечаю, что она в новых колготках, в моём подарке. И да, ножки действительно, как конфетки. Вид обтянутых тёмным капроном острых коленок… В общем у меня внутри что-то сжимается. Не знаю, что там у меня имеется, но сжимается чувствительно. Прямо больно становится. Дожились…

— Наташенька, милая, ты мне тоже очень нравишься, правда. Знаешь, за последние два месяца, ты будто частью меня стала…

— Только за последние два?

— Ну да… Когда кирпичом по голо…

— Тебе всё шуточки, — перебивает она. — А я… я… тебя… люблю…

Ну бляха муха! Да что же это делается! За что меня любить-то?! Я и там жене изменял, и здесь кучу баб уже перетрахал. Если быть точным, троих пока… Вообще, я дед, сто лет в обед, по сравнению с тобой. Да, ты мне нравишься, и я тоже тебя люблю, по-своему. И я бы прямо сейчас сгрёб тебя в охапку и показал, с чего начинается взрослая жизнь. Но я ведь не последняя сволочь! Сволочь, да, но не подонок. И чего мне теперь делать? Чего делать-то?

— Наташка, — тихонько говорю я, и, приобняв её за плечо, прижимаю к себе.

Целомудренно прижимаю, по-братски, по-отечески. У меня дочь старше неё, если что.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я в её густые каштановые волосы, пахнущие, увы не ребёнком.

Они пахнут желанием и юной, но уже оформившейся красотой.

— Очень сильно люблю, — продолжаю я. — Но ты пойми…

Она не дослушав вырывается из моих объятий и, вскочив, становится передо мной.

— Любишь, — говорит она вздёрнув подбородок. — Докажи!

ЁКЛМН, как пишут на кассовых аппаратах! Это плохие парни требуют от недающих подружек доказательств любви. Не наоборот!

— Ты вроде хотел на примерке побывать? Ну вот, смотри. Как тебе колготки?

Она дёргает за поясок халата и он развязывается, а сам халат, этот маленький клочок шёлка, или из чего он там сделан, соскальзывает с худых девичьих плеч и падает к её стройным ногам.

У меня челюсть отваливается. Да, ножки, как конфетки. Она вся как конфетка. Плечики, шейка, грудка, широкие белые трусы под колготками, закрывающие весь живот. На ней ничего нет, кроме этих трусов и колготок. Мама дорогая! Я паникую! Кто бы мне сказал, что я, как ботан и задрот буду хлопать глазами, глядя на голую девчонку, стоящую в метре от меня.

— Ты же понимаешь, что для меня это значит, правда? — шепчет она. — Ведь я девушка. Это не просто так и теперь…

И в этот самый момент хлопает входная дверь. Твою мать! Мы оба оборачиваемся к прихожей, откуда доносится недовольное:

— Я тебе сколько раз говорил не запираться! Я же всё равно…

Упс… Дядя Гена съел пургена…

Наверное, мы с ним сейчас очень похожи. У обоих отвисшие челюсти и глаза по полтиннику. Впрочем, это очень быстро меняется. Его глаза в один момент из по-детски обескураженных превращаются в не по-детски взбешённые. Они как фонари идола, как зеницы Молоха, наливаются кровью. Хоть бы его удар не хватил, так-то он, вообще-то, нормальный мужик.

— Ах ты козёл! — хрипит он.

Наташка подхватывает халатик и уносится в спальню, хлопая дверью, а разъярённый отец с неотвратимостью каменного гостя начинает медленное движение в мою сторону.

Погиб смертью храбрых, представляю я надпись на своём надгробном камне.

— Дядя Гена, я… — лепечу я.

— Паскудник!

— Да я…

— Убью, с-с-с… с-с-ука! Задавлю!

Он бросается на меня, но я подныриваю под руку и делаю кувырок.

— Ах ты, мразь! — хрипит разгневанный отец. — Ах ты, тварь. Я тебе сейчас бубенчики отчекрыжу. Пи***ныш мелкий! Кабздец тебе, козлище!

Развернувшись, он снова пытается меня схватить, но я опять уворачиваюсь и, когда он резко разворачивается, запутавшись в собственных ногах, слегка его толкаю. Он падает, а я, воспользовавшись моментом, вылетаю в прихожую.

Ну, не буду же я лупить отца влюблённой в меня девочки. Стыд какой, честное слово! Я хватаю куртку с ботинками и вырываюсь в подъезд. Блин! Блин-блин-блин! Почему всё не может быть просто? Я не против скучной и безынтересной жизни. Лишь бы без таких вот потрясений.

ЁКЛМН.

Уфф. Я наклоняюсь, зачерпываю в пригоршню снег из сугроба и растираю им лицо. Не помогает. Всё равно, перед глазами стоит Наташка. Теперь ещё её надо будет успокаивать. Ладно, надо заняться делами. Работа превыше всего. Иду в бар. Тоже разговорчик тот ещё будет.

— Здравствуйте, Альберт Эдуардович, — приветствую я Алика.

Он молча кивает и внимательно смотрит.

— Теперь я тут у вас буду ставки принимать, если вы не против.

Он снова кивает и, помолчав, добавляет:

— Теперь будет пятнадцать процентов.

— Можно мне кофе, пожалуйста?

Алик молча отворачивается и делает мне кофе. Надо сказать, кофе неплохой. Мало где… да что там, подумав, могу сказать, лучший в городе.

Делаю глоток.

— Пятнадцать не выйдет, — пожимаю я плечами.

— Тогда, — спокойно отвечает он, — не будешь здесь работать.

— При всём уважении, — говорю я, как в американских фильмах про мафию, — но от меня это не зависит. Боюсь, от вас тоже не вполне. Хотя рад буду ошибиться.

— Поясни, — холодно произносит он, и я чувствую, что он крайне недоволен направлением разговора.

— Я не владелец тотализатора. Новый владелец Цвет. Я лишь оператор, если так можно выразиться. И предлагаю вам десять процентов, но не от выручки, а от прибыли конторы.

Он замирает. Грабёж, конечно. Он привык уже десять про с выручки хапать. Но это ни в какие ворота, если честно. Он получает клиентуру, которая тут бочками выпивает его заморские пойло, а он ещё и на выигрыш хочет лапу наложить. И накладывает, собственно.

— Я вас глубоко уважаю, Альберт Эдуардович, но в убыток работать не смогу. У меня ресурсов для этого нет. Тем более, до Олимпиады, думаю, будет ощутимый спад среди игроков. Впрочем, многие из них уже привыкли приходить именно сюда, в ваш бар даже когда не играют. Выпить, поболтать в дружелюбной буржуазной обстановке. Атмосфера бара — ваша заслуга и отсутствие Кахи с Рыжим пойдёт всему на пользу. Согласитесь, они и из-за ширмы умудрялись всё портить. Но я портить не буду. Посажу тут у вас красотку, ту что Рыжему палец откусила, она с репутацией девушка, ей палец в рот не клади. Мужики будут толпами виться, сами понимаете. Так что ваша выручка пойдёт несомненно в гору. Но не то что повышать, а даже оставлять прежней, вашу комиссию никак не получится.

— Значит, не получится продолжать сотрудничество, — отвечает он безо всяких эмоций.

— Это было бы прискорбно. Для нас обоих, между прочим.

Он, не глядя на меня, протирает бокал.

— Потому что, — продолжаю я, — мне бы пришлось искать новое место. И оно нашлось бы, вы же понимаете. Не такое красивое и импозантное, как ваш замечательный бар, разумеется, но функцию свою вполне бы выполняло. Хотя бы тот же «Папин мир».

Алик фыркает.

— Ну это я так, чисто для примера, — поясняю я. — Но отток посетителей от вас был бы неизбежен, вы же понимаете. Даже ваших постоянных клиентов.

— Нет, — спокойно говорит он.

— Нет, так нет, я же не уговариваю. У всех свои резоны. Я вашу ситуацию не знаю, вы — мою. Тем не менее…

— Не стоит пытаться меня вразумить, — перебивает он. — Нет значит нет.

— Да я понял, понял. Значит не договорились. Неудачный день какой-то сегодня. Ну что же. Желаю всех благ. Сколько с меня?

Сегодня он берёт в полтора раза больше, чем обычно. Ну и рожа. Вот заберу всю его клиентуру, будет знать.

Я смотрю на часы. Пора двигать на встречу с адвокатом. Это тот самый дядя, что был на дне рождения у Вали Куренковой.

— А, молодой человек, мы, кажется, виделись с вами…

— Абсолютно верно, Яков Арсеньевич. Но представлены не были.

— Ну что же, проходите.

Он принимает меня у себя дома. Великая честь. Мы сидим за столом в большой гостиной, а его жена подаёт нам кофе и домашнюю выпечку. Скатерть с кистями, напоминающая гобелен, старая мебель, хрусталь и серебро, почерневший натюрморт на стене. Откуда в наших краях такое?

Хороший дом, гостеприимный. Для тех, кто готов платить сумасшедший гонорар. Вернее, неофициальную надбавку к официальной низкой ставке. Договариваемся, что по тарифу будут платить родители, а всё что свыше, я заплачу сам. В подтверждение своих возможностей я сразу оставляю задаток в двести рублей. Этим, ясно дело, мы не ограничимся, но для начала хватит.

Яков Арсеньевич Кофман — человек с невероятным апломбом и подобраться к нему просто так вряд ли получится, даже, как говорится, и на кривой козе. Но с протекцией первого секретаря горкома общение у нас проходит нормально. Даже мило.

Я объясняю ему суть проблемы. Со всеми подробностями и деталями. Почти со всеми. Вижу, юрист он толковый, да только действительность наша очень сильно отличается от фильмов про американских адвокатов. У нас защитник допускается к делу только после завершения предварительного следствия. Но так как я несовершеннолетний, то в моём случае он имеет право взять быка за рога с самого начала.

— Торопиться не будем. Начнём с тактики изматывания противника. Посмотрим, как пойдёт, а там будет видно.

— Ой-вей! — говорю я на прощание и мы расстаёмся.

Из автомата звоню Рыбкиным. Надеюсь, строгий отец не убил там свою дщерь за эротические провокации.

— Алло! — звучит недовольный и раздражённый голос.

Неужели по такому случаю даже не бухнул сегодня?

— Дядь Ген, не вешай трубку!

Но он не прислушивается к моей просьбе и, разразившись проклятиями, обрушивает трубку на рычаг. Блин… попадалово…

Утром Наташка не выходит в обычное время и я жду её минут двадцать, понимая, что, скорее всего, в школу она не пойдёт. Подняться к ней не решаюсь, опасаясь всё усугубить, встретившись с Геной. В итоге иду в школу один и неимоверно опаздываю на литературу.

— На перемене отзываю Ширяя в сторону.

— Юр, привет.

— Ага, здорово. Когда начинать?

— Да, начнём на днях. Там ещё кое-какие организационные вопросы решить надо. Не переживай. Скоро. Я вот что хочу сказать. Ты парень шустрый, боевой. У тебя знакомых и приятелей хренова туча, так?

— Ну, допустим, — кивает он.

— Вот и хорошо. Ты подбери ещё человек пять для занятий.

— Так Тимурыч не возьмёт, — удивляется он.

— Да ладно, уговорим мы его. Он же видит, пацаны нормальные, не гопники и не бандосы.

— Ха, — ухмыляется Ширяй, — бандосы. Прикольное словечко.

— Только ты смотри, чтоб реально чёткие пацаны были. Понимаешь? С высокими морально-этическими принципами. Порядочные, чтоб понятия имели. Не воровские, а человеческие. Хороших ребят, короче подтягивай.

— Мля, Егорыч, где я тебе таких возьму?

— Ну, ты уж поищи, покумекай. Я вон тоже с Серёгами поговорю.

— А зачем тебе? — топорщит он глаза.

— Ну, как зачем, будем армию создавать. Патрули революции. Защищать слабых и обижать сильных.

Он ржёт:

— А чё, прикольно. Тимур и его команда в натуре. Ну ладно, поспрашиваю.

— Ну только аккуратно, ладно? Чтоб у нас тут очереди желающих записаться в ЧОП не выстроились.

— Куда записаться?

— Потом скажу, — отмахиваюсь я. — Пошли в класс. Звонок уже.

После уроков я сразу иду домой. Вернее, не домой, а по направлению к дому. На пути моего следования находится опорный пункт с офисом участкового. Вот туда с тяжёлым сердцем я и направляюсь.

Захожу прямиком в кабинет. Не убьёт же он меня. Может покалечить, конечно…

Он сидит за столом, а перед ним восседает толстая тётка в форме. Увидев меня, он в лице меняется. В его взгляде не читается ни намёка на внутреннюю доброту. Да… Не надо было заходить.

Он привстаёт, а рука тянется к кобуре.

— Ты чё припёрся, сука? — зло спрашивает он.

8. А всё хорошее и есть мечта

— Дядь Ген, — начинаю я миролюбиво.

— Какой я тебе дядя! — рычит он. — Матвеевна, ну-ка выйди. Мне с этим змеёнышем один на один поговорить надо.

Дородная Матвеевна безропотно поднимается и, смерив меня неодобрительным взглядом, тотчас выходит из кабинета. Свидетели нам и в самом деле не нужны. Рыбкин выбирается из-за стола и, воспламенив безумный кровавый огонь во взгляде, надвигается на меня. Ну ладно. Если насилие неизбежно, говорят, нужно расслабиться.

Я делаю шаг навстречу своему палачу и останавливаюсь в расслабленной позе, правда, удобной для быстрого реагирования. Он быстро приближается и у него даже не ёкает ничего, я не вижу, ни тени сомнения, вообще никаких посторонних мыслей и слюнтяйского морализаторства.

Он резко замахивается и бьёт. Прямо, как на картинке из учебника по самбо. Ну, чего уж, раз такое дело, я тоже действую, как на той же картинке. Вернее, серии картинок. Делаю несколько простых движений, блок, захват, поворот и… вот уже дядя Гена загнут носом к давно немытому полу, а рука его трещит в суставе.

— Отпусти, щенок, — тихо хрипит он, стараясь не закричать.

Знаю, что делаю ему больно, ну, а что мне ещё остаётся?

— Нападение на сотрудника при исполнении… — шипит он.

— Это не нападение, это самозащита, — парирую я.

Впрочем, ни для кого не секрет, что по линии самозащиты у меня, как раз, проблемки сейчас нарисовались.

— Короче, дядя Гена, ты можешь нормально меня выслушать или готов воспринимать только в позе рака?

— Пусти, сука…

— Ладно, отпускаю. Только ты не кидайся больше.

Я его отпускаю. Он выпрямляется. Злой, как собака. Морда красная, глаза дикие. Поправляет мундир, отряхивается и… резко бросается на меня. Снова. И снова оказывается загнутым носом в пол.

— Блин. Ну, придётся значит в таком виде с тобой разговаривать, — вздыхаю я. — Лишь бы не вошёл никто, а то неудобно ведь получится, да?

— Отпусти, — тихонько скрипит он. — Отпусти, гад.

Я отпускаю. Мне, в конце концов, не сложно. Он стоит, наклонив вперёд голову и переводит дыхание.

— Я сразу скажу для начала. Ничего не было. Успокойся. Ничего не было. А теперь сядь за стол и послушай. Садись, говорю.

Размашисто поправив разлетевшуюся чёлку, Рыбкин возвращается за свой стол. Я присаживаюсь напротив него и поворачиваю к себе телефон.

— Дочь дома? — спрашиваю, не глядя на него.

Он не отвечает. Я набираю телефонный номер и долго держу трубку. Не подходит.

— Так дома или нет?

— Дома, — зло произносит он.

Я набираю ещё раз и опять слушаю длинные монотонные гудки. Наконец, она отвечает.

— Алло, — слышу я тихий печальный голос.

— Только не бросай. Не бросай трубку.

Она молчит.

— Привет, Наташ. Это я. В общем слушай. Во-первых, тебе нечего стыдиться. Ты не сделала ничего такого, за что может быть стыдно. Ни передо мной, ни перед отцом.

Отец, возможно, так не считает, потому что кулаки его непроизвольно сжимаются.

— Ты очень красивая и смелая девушка, — продолжаю я. — и твоё сердце полно любви. Я тебя тоже очень люблю, Наташ. Это не шутка и не отговорка. Но мы с тобой ещё… почти дети, понимаешь? Не бросай, дослушай. Мне очень хотелось прикоснуться к тебе, обнять и поцеловать.

Рыбкин от этих слов становится просто зелёным, а из ушей у него дым начинает валить, как из внезапно пробуждённого вулкана.

— Но это было бы нечестно по отношению к тебе.

— Ты любишь кого-то другого? — тихо спрашивает она, прерывая молчание.

— Нет, ну что ты, кого? Нет, просто я знаю, как это бывает.

— Откуда ты знать-то можешь?

— Просто поверь, знаю. Ты сейчас думаешь, что влюблена в меня, но очень скоро ты выйдешь в мир, увидишь огромное количество новых людей, классных парней. И вдруг полюбишь кого-то ещё, уже по-взрослому, по-настоящему. Но будешь связана со мной. Понимаешь, что я говорю? Ведь я совсем тебя не достоин.

Она какое-то время молчит, а потом коротко спрашивает:

— Ты дурак?

Конечно, дурак, раз ничего лучше этой кретинической хрени не смог придумать.

— Наташ, я с батей твоим поговорю, он мужик нормальный и тоже тебя любит. Ты просто веди себя, как всегда и всё. Хорошо? И… я зайду к тебе?

— Нет! — говорит она и вешает трубку.

Я тоже вешаю и смотрю на Гену. А он — на меня.

— Ну что, нормальный мужик, всё понял? — спрашиваю я. — Или разжёвывать надо?

Он только головой качает.

— Смотри, не дави на неё, подобрее будь. Я вот смотрю на вас с ней и понять не могу, как оловянный твердолобый солдафон вроде тебя смог воспитать такую чудесную девушку. Это, я полагаю, не благодаря, а вопреки тебе… Ладно, пошёл я.

Я протягиваю ему руку и он, на мгновенье задержавшись, крепко её жмёт.

— Слышь, Егорий… — как-то неуверенно начинает он.

— Я не…

— Егор-Егор, да. Слышь, Егор, ну а чё ты не женишься-то, если у вас так всё серьёзно?

— Чего? — теперь у меня глаза ползут на лоб. — Мне ж только семнадцать исполнилось.

— Ну, не сейчас, а когда можно будет. Сейчас просто скажи, так мол и так, люблю, выходи за меня, когда можно будет. И ей спокойно, и тебе нормально. Чё?

— Ладно, дядь Ген, прости, что руку тебе выкрутил. Пойду я.

— Да ладно, чё свои люди как-никак. Ты ж мне, как сын теперь. Жалко, не пьющий только. Но это дело поправимое.

Не знаю, что здесь ещё сделать можно было бы. Мне в голову ничего больше не приходит.

Выйдя от участкового, иду на встречу с Большаком. Мы договорились встретиться в Центральном универмаге, он как раз туда едет, а потом немного посидеть в баре у Альберта. Это рядом. В универмаге я покупаю два бюстгальтера для Лены Ивановой, по Большаковской записке, разумеется. Обещал, надо исполнять. Сегодня, как раз, у нас заседание. Вечернее.

Сделав покупку, шагаю в бар и жду Платоныча там. Альберт, увидев меня, едва кивает и сообщает, что кофе сегодня нет. Закончился. Врёт гад, ну, да хрен с ним, не буду реагировать на его капризы. Вообще, конечно, работать с человеком с кукишем за пазухой не очень хорошо, ну а что делать…

Платоныч заказывает пиво и ему приносят стакан и бутылку чешского.

— Ну, как делишки? — интересуется он.

— Да, всё так же пока. Мне вот ковёр для борьбы нужен. Не желаешь, кстати, самбо позаниматься?

— Широка палитра интересов советских школьников, — смеётся Большак. — От импортных бюстгальтеров, до борцовских ковров.

— Ничего удивительного, — усмехаюсь я, — всё что связано с животными инстинктами, нам не чуждо. А у тебя, дядя Юра, как дела? Подтягиваются нелегальные производители или нет?

— Во-первых, их у нас в области не так уж и много, а во-вторых нам особенно и предложить им пока нечего.

— Надо предлагать безопасность и каналы сбыта. Это первое, над чем нужно работать. Сконцентрировать все усилия. И Барановым пользоваться. Где нужно поддавить, где не нужно ослабить. Ну, и нужно нам кого-то посерьёзнее Баранова искать. А вообще, есть у меня мечта учредить фиктивную организацию «Рога и копыта». Но это потом. Дядя Юра, ты предложение принял по Облпотребсоюзу?

— Принял, — кивает он. — Согласился. Теперь надо ждать утверждения. В обкоме должны утвердить кандидатуру.

— А ещё претенденты есть? — интересуюсь я.

— Да, есть там… Не знаю, посмотрим, в общем. Не получится, и хрен с ним. Здесь-то тоже работы невпроворот.

— Это точно. Но, я думаю, получится. Помещение мне нужно. Альберт меня выгоняет.

— Почему это? Давай поговорим с ним. Пошли.

— Не. Так просто его не убедить. Я ему долю урезал, вот он и взбеленился.

— Ну, может вернуть?

— Да он обнаглел, если честно, повышения затребовал. Думаю, изначально хотел меня отсюда выставить. Но это пусть с Цветом решает.

— Пускай, — кивает Платоныч.

— Помещение мне для казино нужно, — объясняю я. — Я хочу Цвету пятьдесят на пятьдесят предложить.

— Опасно связываться. Всё-таки он из другого мира. Как там у них, украл, выпил, в тюрьму. Джентльмены удачи. А мы как потом будем имущество делить?

— Да он-то конкретно долго продержится. Хитрый и умный вор. Он от воров потом дистанцию будет держать. В общем, засыпаться не должен. Правда, в моём будущем, насколько я помню, он игровым бизнесом не владел, другими делами занимался.

— Ну вот, видишь.

— Вижу, что надо срастаться и с криминалом, и с репрессивным аппаратом.

— Ох, Егор…

Нужно помещение и оборудование, — киваю я. — Столы, фишки, рулетка, карты. Всё нужно первоклассное, чтоб народу понравилось.

— Про помещение надо подумать. А по оборудованию, полагаю, проблем не будет. Это всё из Польши можно тягать. У меня в Риге есть товарищ. Учились вместе.

— В университете?

— Ага, самом лучшем на земле, — криво усмехается он.

Понятно. Я составляю список необходимого оборудования и прошу Платоныча связаться со своим товарищем. Мы ещё минут двадцать разговариваем на все темы, а потом собираемся уходить. Платоныч расплачивается, а мне и платить не за что, кофе-то нет. Выходим и спускаемся по ступенькам.

— Подвезти тебя? — спрашивает он.

— Да мы подвезём, папаша, — раздаётся сзади.

Мы разом оборачиваемся. На нас смотрят два крепких парня в кожаных куртках с угрюмыми лицами.

— Назовитесь, — кивает им Платоныч.

— Паша Цвет зовёт, — отвечает один из парней.

— Ну ладно, дядя Юра, — говорю я. — Созвонимся вечерком.

— Хорошо, — соглашается он. — Буду ждать звонка.

Мои конвоиры ведут меня к бежевой двадцать первой «Волге». Эх, вырасту большой, обязательно себе такую куплю. Непременно с оленем на капоте. Шикарная тачка. Весь интерьер отделаю кожей и натуральным деревом и буду девчат катать. Ни одна не устоит. Это точно.

Понятно, что речь пойдёт о процентах Алика. Сто процентов, он позвонил и настучал, иначе откуда «приглашающая» сторона узнала бы откуда меня забирать? Ничего угрожающего от этого приглашения я не ожидаю, поэтому просто смотрю в окно и размышляю о не слишком быстрой экспансии. Нужен прорыв, это несомненно.

Надо открывать текстильное производство. Но сначала казино. Будут нужны бабки. Бабки… А может, замутить какой-нибудь дисер, и прорваться в шайку младореформаторов? Это лет через сем только можно успеть с учётом института и аспирантуры. Нет, уже перестройка будет во всю лететь… И гласность.

Мы подъезжаем к «Кавказской кухне». Заходим внутрь. Сопровождающие садятся за столик в сторонке, а я подхожу к столу Цвета. За столом, кроме него, сидит ещё один очень немолодой джентльмен с прилизанными волосами и замутнённым взглядом. На нём костюм, как у престарелого сицилийского босса или цыганского барона.

Негромко поёт Антонов.

Пусть о любви нечаянной кто-то сказать осмелится, —

Если поверишь в это, сердце не закрывай.

В сердце необитаемом снова любовь поселится,

Но и о том, что было, помни, не забывай!

Очень в тему песня, прям про меня…

— Здравствуйте, господа, — говорю я.

Прилизанный смотрит в упор и не отвечает. Цвет молча кивает на стул.

— Шашлык будешь? — спрашивает он.

— Буду.

Отчего же не быть. Жрать охота. Время уже вон сколько. Пока мне несут заказ, Цвет заводит разговор о деле.

— Ты чего там на Алика наехал? — спрашивает он. — Говорит, что не желает с тобой работать. Мне надо капусту рубить, а не тёрки разруливать.

Мечта сбывается и не сбывается,

Любовь приходит к нам порой не та.

Но всё хорошее не забывается,

А всё хорошее и есть мечта!

Я не тороплюсь отвечать и внимательно разглядываю новую фигуру за столом.

— От него секретов нет, — говорит Цвет.

Я киваю и достаю из школьной сумки тетрадь и карандаш. Вырываю двойной листок в клеточку и наглядно излагаю свои мысли. Показывая, кому и сколько надо платить.

— С ментами Алик сам решает, — говорит сиплым голосом прилизанный. — Чё за гнилой базар?

— Да, он решает по своим делам, но по тотализатору Каха работал с КГБ. Я сам видел, как он обсуждал с кагэбэшником размер комиссии. Я его знаю. Со мной он тоже говорил.

— А как он узнал, что ты теперь вместо Кахи? — хмурится Цвет.

— Кто-то сообщил, стало быть. Может Алик, может у тебя кто-то.

— У меня никто не знает, — говорит Цвет и очень пристально смотрит мне в глаза.

— Если хочешь, — пожимаю я плечами, — могу устроить с ним встречу. Но об этом все знают. Я ни от кого не скрывал.

— Не надо пока разговор, — отвечает человек с мутными глазами. — Отдай Алику пятнашку, а себе возьмёшь двадцать пять.

— При всём уважении, это всего семь с половиной процентов от пула, а вся работа на мне. Альберт же Эдуардович получает поток клиентов и всё, больше никакой дополнительной нагрузки. Я там сажаю своего человека и охрану. Стало быть, мне нужны деньги, чтобы им платить. Но и себе хотелось бы оставить, хоть что-то. Думаю, то что я предложил, самое оптимальное.

Мне приносят шашлык. Он ещё шипит, и раскалённый жир на нём шкварчит, не успев остыть. На двух плоских длинных шампурах нанизаны кусочки свиного мяса. Они румяные и невероятно аппетитные. Шампуры лежат на тарелке и жир с них стекает прямо на стол. Два куска серого хлеба наткнуты прямо на острые кончики шампуров. Бледно-жёлтая горчица размазана по тарелке.

Вкусно. Шикарно! Мясо сочное, мягкое, сомневаюсь, конечно, что его в вине мариновали, но на вкус и не понять. Здорово. Надо было две порции, наверное, заказывать.

— Нагни мента, — сипит мафия.

— Это вряд ли. Проще нагнуть Алика. Это его персональный доход и с него он никому ничего не платит. При всём к нему прекрасном отношении. Беспокойства у него никакого, одни выгоды, да ещё и денежка капает. Но если думаете, требования мента необоснованные, я же говорю, давайте сделаем встречу.

Они долго думают, и я успеваю дожевать второй шашлык. Наконец, соглашаются. По-моему, всё логично. И то, что всё остаётся так, как сказал я, тоже хороший результат.

— Когда откроем казино, — говорю я, — можно будет от Алика и тотализатор перенести. Всё равно, придётся заморачиваться собственными поставками алкоголя. Так что, тогда его бар нам вообще будет по барабану. Ты подумал про казино? Я собираюсь в Ригу ехать, оборудование заказывать. Если ты в доле, возьму сразу два комплекта. Если нет, только один.

— Не слишком ли ты прыткий? — сипит прилизанный. — Попридержи коней-то.

— Так приходится торопиться, если мы с вами откажемся, мусора других партнёров найдут. А проект хороший, живые деньги. Если на тотализаторе столько Каха поднимал, то здесь совсем другой уровень. Тем более, если зацепим реальных игроков из партийных.

Я применяю смесь правды, предположений, блефа и домыслов и в конце концов получаю их согласие. Решаем для начала стартануть у нас и в Новосибе. А дальше расползаться во все стороны, на запад и на восток.

— Ещё один вопросик, личного характера, — заявляю я. — Позволите?

— Ну, — кивает Цвет.

— Есть такая чума одноногая, называется Джангир. Приходил он опять ко мне, уняться не может. Цвет, говорит, мне не указ, чё хочу, то и ворочу. Короче, можешь его на цепь посадить? Я понимаю, инвалид, с головой не всё в порядке, но он семье моей угрожает. Ничего святого у человека, авторитеты не признаёт.

— Я с ним поговорю, — обещает мне сиплый.

— Благодарю, — киваю я.

Он тоже кивает.

— И ещё момент, Паша. Как с тобой связываться? Дай хоть номерок какой, там посыльного или диспетчера, я не знаю.

Они переглядываются и Цвет кивает:

— Записывай.

В горком ВЛКСМ я приезжаю на бежевой двадцать первой «Волге». Как босс. Великая честь, оказанная авторитетными людьми. Появляюсь я чуть раньше начала заседания и иду прямо в отдел к Лене Ивановой.

— Елена, здравствуйте, — дурачусь я. — Как поживаете?

— А, Егор, привет. Нормально, а ты как?

— Прекрасно-прекрасно.

— Слушай, мне сейчас некогда, — голос её переходит в скучный бюрократический диапазон. — Давай потом поболтаем, хорошо?

— Потом? — удивляюсь я. — Со мной? Со мной и потом?

С чего это ты так придуриваешься, говорит её взгляд.

— Ну как знаешь, Лена Иванова, — пожимаю я плечами. В конце концов, размер семьдесят два, номер три довольно распространённый. Так что, найду, кому отдать в хорошие руки…

— Чего? — не врубается она. — Ты… Ты достал что ли? Или хохмишь просто?

Я многозначительно похлопываю по сумке, висящей на плече.

— Нет серьёзно?

— Серьёзно, Лен.

— Ну давай скорее… Нет, погоди. Пойдём. Иди за мной.

Она тащит меня в какую-то коморку, похожую на чулан и я, достав из сумки, показываю товар лицом.

— Чехословакия.

— О! Егор! Какая прелесть! Спасибо тебе!

Её радости просто нет границ.

— Оба мне?

— Ну, конечно тебе. Кому же ещё. Забирай.

— Сколько я тебе должна? — напрягается она.

— Шутишь что ли? — мотаю я головой. — Разве можно с дамы брать деньги за бельё?

— Нет, Егор! Ну правда!

— Правда. Я тебе говорю. Нисколько.

От восторга у неё перехватывает дыхание, и она бросается ко мне как раз в тот момент, когда я поворачиваю голову к двери. Она открыта и на пороге стоит первый секретарь. Стоит и прожигает меня взглядом. А Лена её ещё не видит, поэтому, гонимая собственным восторгом, она вешается мне на шею и целует в щёку.

— Чем занимаетесь? — спрашивает Новицкая обманчиво спокойным голосом.

9. Поставим дело на широкую ногу

— Ирина Викторовна… э-э-э… — совершенно теряется Лена. — Да мы тут… Как бы…

— Лен, ты чего? — удивляется Новицкая. — Что с тобой, плохо что ли?

Если честно, мне смешно становится смотреть на это всё.

— Да ничем особенным, Ирина Викторовна, мы тут не занимаемся, — усмехаюсь я. — Товарно-денежный обмен. Дефицит в обмен на денежные знаки.

— Ты тут бельём что ли спекулируешь? — поднимает брови Ирина.

— Нет, не спекулирую.

— Он не спекулирует, — крутит головой Лена очень похоже на Женю Лукашина из «Иронии судьбы».

А Новицкая, кстати, точь в точь Ипполит. Я не сдерживаюсь и широко улыбаюсь.

— Что такое, Брагин? — спрашивает Новицкая. — Я что-то смешное говорю? Чего ты улыбаешься? У вас что тут…

— Нет-нет-нет! — начинает испуганно тараторить Иванова. — Ничего такого! Я его просто так чмокнула, из благодарности. У меня же жених!

«Кринжово», — как сказала бы моя дочь, что на человеческом языке означает «испанский стыд».

— Какой ещё жених? Что ты несёшь!

— Да, правда, Ирина Викторовна. Мы и заявление подали уже. Он в милиции работает. Вот здесь, недалеко, на Красной.

А вот это интересно.

— И кто же он? — спрашиваю я.

— Суходоев… Старший лейтенант.

— Так ты теперь Суходоевой будешь?

— Да… Буду, — кивает Лена Иванова и всхлипывает. — Это же я для него поросила…

— А у вас одинаковый размер что ли? — уточняю я.

— Так, хватит дурака валять! — наконец прекращает этот цирк Ирина. — Уже заседание начинается, а вы тут примерки устроили. Контрабандисты. Всё, Иванова, иди отсюда!

Лене дважды говорить не приходится. Она пулей вылетает из чулана.

— Ты чего, Брагин, — подходит она ко мне вплотную, когда Иванова убегает, — о*ел? Ты в горкоме спекулируешь?

— Я не спекулирую, — пожимаю я плечами. — Попросил человек помочь, я и помог. Ты к ней ревнуешь что ли?

— А ты всем помогаешь? — щурится она.

— Если могу, помогаю.

— Просто так?

— Если могу, просто так помогаю. И это иногда приносит неожиданную пользу. Добро возвращается сторицей. Вот, как сейчас, например.

— И какую же пользу тебе принесло нижнее бельё Ивановой?

— А ты помогаешь людям, если это в твоих силах? — спрашиваю я.

— Ты не отвлекай внимание.

— А я не отвлекаю, сейчас всё тебе объясню. Просто хочу твою помощь попросить.

— Ты? — переспрашивает она.

— Ага, — киваю я.

— Ну-ка, даже интересно, что это ты попросить хочешь, спекуль? Помочь тебе трусишки да лифчики продавать?

— Смешно. Но нет. Уволь Иванову.

Она рот открывает от изумления и смотрит на меня, пытаясь, по всей видимости, связать концы с концами.

— Ну, с тобой не соскучишься. Ну, ты и артист, Брагин. Зачем?

— А потом обратно возьмёшь. Но сначала надо уволить.

Новицкая фыркает.

— И почему я должна это делать? — иронично спрашивает она.

— Потому что я тебя прошу. Я же тебе помог, и ты мне помоги.

— Да что за дурь такая? Она тебе не дала что ли? Так ты же слышал, жених у неё.

— Слушай, Ир, я к ней не подкатывал. У нас просто дружеские отношения.

— Д-а-а? — делает она доверчивое лицо. — Так ты её по дружбе уволить просишь?

— И даже не прям-таки дружеские, а всего лишь поверхностно-приятельские. И грудь она мне не показывала, только размер сказала. Так что? Уволишь или нет? Ну, или прижучь как-то там посерьёзнее. На месячишко, не более. Мне на её жениха надавить надо. Он меня доставать стал. Вот и хочу поднажать всеми возможными способами.

Она пристально смотрит на меня и ничего не отвечает.

— И вот ещё что, — продолжаю я. — Мне на каникулах надо в Латвию смотаться. Хочешь со мной? В Юрмалу, а? Номер люкс и вид на море. Ты и я. Минипленум ЦК.

— Только вот глумиться не надо! — строго говорит она. — Над святым… Так бы и сожрала тебя!

После бюро я иду к Куренкову. Он меня приглашал уже.

— Ну что там у тебя, Егор, начал работать?

— И вам не хворать, — пожимаю я его руку. — Нет пока. Альберт кобенится. Не желает за копейки приют давать. Бабла хочет больше, чем раньше. Но Цвет его урезонит, я думаю. Тем не менее, нужно альтернативное помещение.

— Помещение? — задумывается он.

— Казино, казино, казино. Карты, девушки, деньги вино, — напеваю я. — Помещение нужно хорошее. Безопасное и вдали от посторонних глаз.

— Подумаем. А ещё что надо?

— Переходим к следующему вопросу. И касается он прекрасного города Новосибирск. Нужна крыша. Делать будем всё то же самое. Тотализатор и казино. Хотелось бы к Олимпиаде запуститься. Хотя бы начать приём ставок.

— Крыша?

— Ну конечно. Есть возможность подключить коллег?

— Хм… — глаза Куренкова начинают бегать. — Точно. Новосибирск! Центр России-матушки. Только надо скорее, вот прямо сейчас.

— Почему такая спешка? — интересуюсь я.

— Потому что, потому, окончание на «у». Генерала к нам переводят на место Троекурова. Из Новосиба. А он, как заявляют знающие и осведомлённые люди, любитель в картишки перекинутся. Он даже в Сочи несколько раз ездил ради этого дела. Просекаешь?

Конечно, просекаю, ясно тут всё.

— Наверное, не успеем до его отбытия к новому месту службы, — пожимаю я плечами. — Но, тогда уже здесь будем его подлавливать. На месте-то ещё даже проще.

— Нет, здесь он будет опасаться. И правильно кстати, всегда следует быть осторожным. Всегда. Здесь он человек новый, к нему повышенное внимание, чуть оступится и сразу на крючок. Правильно? Надо его в Новосибе ловить.

— Ну, он же наверное в первое время будет туда ездить постоянно. Я не знаю, родственники там какие-нибудь, любовницы или садовые участки.

— Наверное… — задумчиво повторяет Куренков. — Ладно. Понял тебя, надо подумать.

На следующий день я привожу в бар Лиду и Ширяя.

— Альберт Эдуардович, здравствуйте. Вот представляю вам команду, которая будет коротать у вас вечера.

Он смотрит хмуро. Против Цвета он не пошёл, но и любви своей нам не подарит. Совершенно ясно, что помощи от него теперь ни в каких вопросах ждать не следует. Бесполезно.

— Лидию, — продолжаю я, — вы уже видели раньше. А это её телохранитель Юрий, серьёзный, ответственный и дисциплинированный юноша. Искушённый в приёмах рукопашного боя. Прошу любить и жаловать.

Альберт слушает молча. Все эти разговоры после основательного секвестра его личного бюджета его раздражают. Взгляд у него холодный и злой, а губы плотно сжаты. Мда… Валить от него надо и как можно скорее, пока он на нас не натравил кого-нибудь, кого я ещё не знаю.

— Чтоб из-за ширмы не высовывались, — цедит Алик. — Сейф для вас закрыт.

Ну, не буду же я по каждой мелочи звонить Цвету. Закрыт так закрыт. Свой поставим. Сам же первый орать будет, чтобы убрали. Не дождавшись от меня ответа, он уходит в подсобное помещение за стойкой.

— Чёт не очень он радостный, — делится своими наблюдениями Ширяй.

— Ага, человек такой. Закрытый. Но не обращайте внимания. Вы здесь не отдыхаете, а работаете. А у нас в стране, как вам известно, человеку труда почёт и уважуха. Да? Да. Юра, пожалуйста, я тебе говорил уже, но ещё повторю. Всё что ты видишь и слышишь, ты сразу забываешь на всю оставшуюся жизнь. К Лидии клинья не бьёшь, не отвлекаешь её, а, наоборот, следишь, чтобы ей было хорошо, удобно и необременительно в твоём обществе. Ну, и вечером провожаешь до дома.

— Да понял я, понял, — машет головой Ширяй. — Ты сто раз уже говорил. Слово в слово.

— Повторенье — мать ученья. Слыхал? Я думал, ты будешь сидеть отдельно и контролировать всю площадь, но наш… провайдер изменил условия. Понимаешь? Ничего, сумеем заработать и в этих условиях.

Я беру Лиду за руку.

— Лида, желаю тебе в первый день большого пула. Пока не решим с сейфом, буду приходить и инкассировать, а потом деньги можно будет оставлять здесь.

Выйдя из бара, сразу звоню Платонычу и прошу сейф. Он обещает помочь. Сегодня первый день работы после перерыва, поэтому ставок будет очень мало, но мне всё равно придётся приходить.

Вечером я веду Раджа на прогулку в сторону бара. Оставляю его у входа, а сам захожу внутрь. Да, всего семьдесят рублей. Их забирать у Лиды нет смысла, всё равно завтра выдавать выигрыш. Так что я просто довожу её до дома. Пёс радуется, узнав её и активно машет хвостом.

— Зайдёшь? — спрашивает она.

— Не могу. Родители потеряют.

Я чмокаю её в щёку и возвращаюсь домой.

Ну, и с этого момента всё постепенно входит в свою колею. Наступает скучное царство рутины. Самое значимое событие — это установка сейфа. Его заносит восемь человек, так что Альберт, думаю совершенно не рад, что закрыл нам доступ к своему небольшому деньгохранилищу.

Народ делает ставки неохотно. Значимых соревнований не так много. Если бы не Лида, привлекающая мужиков своей внешностью, то вообще бы ничего не ставили. А так, вокруг неё хоть какой-то движ происходит.

Наступают застойные времена чёрного снега и ожидания весны. Почти как в жизни всей страны. Я хожу на тренировки. Занимаемся мы на новеньком ковре. Скачков доволен, а мы и подавно. Постепенно, по одному человеку вводим в наш коллектив новых пацанов, лично отбираемых Ширяем. Тренер не возражает.

После тренировок обычно привожу домой Трыню. Ужинаем, болтаем, всё как обычно. Одноногий не проявляется. В школе конец четверти. Пишу контрольные, хожу на заседания комитета комсомола. Валю Куренкову избрали первым секретарём райкома, а Крикунова — вторым, но учебный год он должен дотянуть в школе.

Регулярно хожу на бюро. Раз в неделю встречаюсь с Новицкой. Иногда реже, поскольку периодически то ей, то мне некогда. Несколько раз в неделю вижусь с Большаком. Он активно использует Баранова и подгребает немногочисленных коммерсов под свою торговую сеть.

Сам он готовится занять место председателя Облпотребсоюза. Утверждение должно пройти со дня на день. Кофман заматывает и затягивает дело, насколько возможно. Там всё идёт очень вяло.

Рыбкина меня вроде бы не сторонится, но былой теплоты нет. Дома у нас она больше не бывает и мама постоянно о ней спрашивает. Мне кажется, она скучает. Ни в чём особенных подвижек не происходит, но медленное поступательное движение идёт. В общем, даже от мысленного перечисления всего этого клонит в сон.

— Андрей Михайлович, а вы курите? — спрашиваю я.

Я сижу на старом стуле, закинув ногу на ногу, за кулисами в большом актовом зале горкома.

— Нет, — отвечает он, не глядя на меня.

Он в который раз проглядывает план мероприятия. Сценарий.

— А пьёте?

— Брагин, — отрывается он от чтения. — Чего тебе надо?

— Вы субординацию-то соблюдайте, товарищ, — ухмыляюсь я. — Какой-то второй секретарь райкома, будет со мной так разговаривать. Я, между прочим…

— Вот завалишь собрание, я тебе лично всю жопу распинаю.

— Да куда вам… Меня даже наш физрук не одолел, а вы вообще неспортивный. Такое чувство, что в детстве вы на скрипочке играли, а не на бокс ходили. Да? Сознайтесь, товарищ Крикунов.

Он возвращается к бумагам и старается не обращать на меня внимание. Волнуется. Не верит в моё мастерство ведущего. Ему достанется, если я накосячу. Но я не накосячу, я знаю. И вообще, настроение у меня отличное. Завтра последний день четверти, только в школу я не пойду, потому что утром поеду в аэропорт.

Москва и Рига заждались меня… Нас… Не меня, а нас. Я лечу не один, а с первым секретарём горкома ВЛКСМ. Очень удачно получилось, что в ближайшие дни в Риге проходит Всесоюзная конференция работников лёгкой промышленности. А нам, как раз, нужно расширять работу в этом направлении.

Открывается дверь и заходит Лена Иванова.

— Готовы? — спрашивает она.

Её пока не прессовали. Ждём сигнала от Кофмана. Если потребуется, запрессуем.

— Готовы, — отвечает Крикунов.

Он-то к чему готов? Будет за кулисами сидеть и в ус не дуть.

— Лена, он сейчас на тебе? — спрашиваю я и подмигиваю.

— Кто он?.. Блин, Егор! — она начинает ржать. — Балбес! Всё, давай выходи уже, там полный зал собрался.

Ну что же, работаем! Я выхожу из боковой двери и поднимаюсь на сцену. Кто бы мне сказал, что на старости лет я стану артистом. Погорелого театра… Подхожу к микрофону. Песня про зайцев. Улыбаюсь, но тут же прячу улыбку. Вообще, никакое это не собрание, а какой-то концерт. Агитбригада. Грустный карнавал. Взгляды серьёзных партийных и комсомольских деятелей направлены на меня.

В зале тишина, и даже школьники, комсомольский актив из разных школ города, ведут себя примерно. Ладно, действительно пора начинать. И я начинаю:

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лёд.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Подымались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы…

В полной тишине чётким голосом я читаю эти строки. Прочитав, делаю долгую паузу, чтобы смысл сказанного, пускай и многократно слышанного прежде, уложился в головах присутствующих.

— Прошу всех встать! — требую я, наконец, и все подчиняются.

Я внимательно осматриваю стоящих передо мной людей, словно решаю, достойны ли они видеть то, что произойдёт дальше.

— Знамёна комсомольских школ города… внести!

Я будто выход боксёра-тяжеловеса объявляю или командую на плацу. Раздаётся бой барабанов и в проходах появляются знаменосцы в белых перчатках и ритуальных алых пилотках. Знали в наше время толк в шоу. Чтоб до внутренностей пробирало, не то что сейчас.

Знамёна, как на первомайской демонстрации заливают красной рекой все проходы.

— Прошу, — продолжаю я распоряжаться празднеством, как герольд, — пройти в президиум первого секретаря городского комитета КПСС товарища Захарьина Ефима Прохоровича, первого секретаря городского комитета ВЛКСМ товарища Новицкую Ирину Викторовну…

Все наши здесь.

И далее по списку. Собрание длится полтора часа, строго по хронометражу, соблюдать который мы учились на репетициях всю последнюю неделю. Все счастливы, все довольны. Мне вручают почётную грамоту. Новицкая не может от меня глаз оторвать, и товарищ Ефим поглядывает благожелательно.

Да, и Крикунов, естественно, тоже рад, что представитель вверенной ему школы сам не опозорился и его не опозорил.

После окончания мероприятия нас ждёт небольшой междусобойчик со старшими товарищами. Я получаю персональное приглашение и пирую с Захарьиным и Новицкой. Он в хорошем настроении и от души нахваливает меня, позабыв после третьей рюмки, что я могу ещё всех подвести, получив приговор за уголовно наказуемые деяния. Веселье разгорается, но я незаметно исчезаю раньше всех. Мне завтра в путь дорогу.

Утром за мной заезжает Давид и везёт к Новицкой. Мы забираем её и несёмся в аэропорт. У меня в сумке лежит приличного размера свёрток с деньгами, а голова набита инструкциями, полученными от Платоныча.

Он со мной не едет по причине ожидания назначения, а я не хочу ждать, поскольку неизвестно когда это назначение произойдёт, а времени на ожидание уже нет. Да и что такого? Большак со своим товарищем созвонился и всё предварительно согласовал, так что особых трудностей я не ожидаю. В аэропорту нас встретят и отвезут в гостиницу.

Ирина поедет на конференцию, а я встречусь с другом Платоныча. Никаких проблем не просматривается. Тем более, что и Куренков обещал подстраховать, дал мне телефон своего приятеля из «конторы», к которому можно обратиться, если что.

Настроение у меня приподнятое. Наконец-то можно будет поставить дело на более-менее широкую ногу. Ну, и идея побыть несколько дней наедине с Ириной мне тоже нравится. Никаких занятий, школ, заседаний… вообще ничего. Можно будет просто расслабиться. А Прибалтика — это почти что заграница. Я-то знаю.

Я достаю вещи из багажника. У Новицкой небольшой чемодан и кожаная дорожная сумка, а у меня только папин портфель. Я привык путешествовать налегке, практически по-спартански.

Мы проходим на стойку регистрации, предъявляем паспорта и билеты, сдаём багаж и дальше двигаемся в сторону досмотра. Сканеры для ручной клади в нашем аэропорту пока не установлены, так что могут попросить открыть портфель. В принципе, у меня всё предусмотрено и упаковка совершенно не похожа ни на оружие, ни на взрывное устройство. Это свёрток с книгами.

Но всё оказывается даже проще, чем я ожидал. На входе в зал досмотра Ирина подходит к милиционеру и показывает ему удостоверение.

— Мы летим вдвоём вот с этим молодым человеком, — кивает она на меня.

Милиционер отдаёт ей честь и взглянув на билет пропускает дальше без досмотра. Отлично. Я подаю паспорт и билет работнице аэропорта и она, посмотрев на паспорт хмуро произносит:

— Минуточку.

Она что-то тихонько говорит милиционеру и показывает мои документы. Он берёт их в руки и, подняв на меня взгляд, спрашивает:

— Брагин?

— Брагин, — пожимаю я плечами.

— Это ваш портфель?

— Мой, — соглашаюсь я.

— Возьмите его, пожалуйста, и пройдите со мной.

— Куда это? — уточняю я.

— В служебное помещение. Проведём досмотр личных вещей.

— Вам же сказал первый секретарь, что мы вместе.

— Пройдёмте, пожалуйста, — повторяет он и теперь в его голосе отчётливо слышатся стальные нотки.

10. Библиотекарь

Я беру папин портфель, делаю знак Новицкой, мол, я сейчас, зайка, и иду вслед за строгим милиционером.

— Поставьте сюда, — показывает он на стол, когда мы оказываемся в небольшом помещении.

Здесь только несколько стульев и стол. На стуле сидит ещё один милиционер, в звании сержанта. Он лениво наблюдает за нашим появлением.

— Товарищ лейтенант, — обращаюсь я к своему конвоиру. — А в чём, собственно, дело?

— Ни в чём, — отвечает он и кивает сержанту. — Титов!

Титов неохотно поднимается и подходит ко мне.

— Руки, — роняет он и начинает меня обшаривать. — Что там, достаньте.

Я достаю портмоне.

— Больше ничего, — говорит он и возвращается на стул.

— Вынимайте вещи из портфеля, — приказывает лейтенант.

— Я так на самолёт опоздаю, — говорю я недовольно. — А в Москве у меня следующий рейс.

— Если поторопитесь, успеете. В случае, если не найдётся повод остаться.

Я начинаю вытаскивать свои вещи. Ничего особенного там нет, но процедура довольно унизительная.

— Это что?

— Книги, — пожимаю я плечами. — «Родной край».

— Почему две одинаковые?

— В правилах «Аэрофлота» не запрещено вроде.

Он внимательно смотрит.

— На подарки, — сдаюсь я, понимая, что лучше в бутылку не лезть.

Он рассеянно пролистывает страницы. Я достаю бельё, одежду, умывальные — всё содержимое портфеля.

— Запрещённые предметы имеются?

— Нет.

Он внимательно проверяет все вещи. Дважды.

— Титов, ты хорошо проверил?

— Да, — через губу отвечает тот. — Хорошо.

Тем не менее, лейтенант подходит ко мне и ещё раз меня обшаривает. Берёт кошелёк и внимательно проверяет его содержимое.

Какого хрена здесь происходит? На обычный выборочный досмотр это не похоже.

— Ну, вы хоть скажите, чего ищете, — предлагаю я. — Может, я подскажу.

— Куда следуете? — сурово спрашивает он.

— А вы с какой целью интересуетесь?

— Отвечайте.

Хм, ну ладно, обострять не будем.

— Еду на конференцию комсомольских работников. В Прибалтику. Но я не обязан вам отвечать н этот вопрос, вы же понимаете?

— Собирайте вещи, — разочарованно говорит он.

— Всё? — спрашиваю, закончив.

— Да, можете идти. Счастливого пути.

— А это что вообще было? Может, скажете, что искали?

— Обычная выборочная проверка. Всего доброго.

Интересное кино, очень интересное.

— Чего там такое? — хмуро спрашивает Новицкая.

— Сказали, обычная выборочная проверка, — пожимаю я плечами. — Давай мне сумку.

— Спасибо, — она отдаёт мне дорожную сумку на ремне и я накидываю её на плечо. — Ого, чего такая тяжёлая?

— Да, сама не знаю. Вроде легче была…

Понятно, что легче была. Когда я вытаскивал вещи из багажника, сунул в её сумку книжку с деньгами. В принципе там не так уж тяжело. Пять пачек сотенных. Книжку Платоныч помог сделать так, что и не придерёшься. Первые и последние страницы листаются, а середина вроде как плохо разрезаны.

Но попади эта книга вот к этому лейтёхе, он бы её всю разодрал, как пить дать. Такое чувство, что он целенаправленно искал деньги. По наводке. Или по приказу… Чьему? Знало не так много людей.

Знал Цвет с его мутноглазым дружком. Кстати, дружок этот человек небезынтересный, как мне рассказал Куренков. Фамилия у него Бузони. И он не итальянец, как могло бы показаться на первый взгляд, а цыган. Пеша Богданович Бузони, по кличке Сергач.

Мне сразу Джо Пеши вспомнился, партнёр Де Ниро по фильмам про мафию. С таким именем и фамилией, казалось бы, и клички не нужно, но, она имеется. Человек он в криминальных кругах весьма известный и авторитетный.

Знали, соответственно Куренков и Большак. О факте отъезда знало больше людей, но что я бабки повезу — только они. В Большаке я уверен, а вот с кем мои проблемы обсуждает Куренков, я понятия не имею. Цвет с Сергачом свои деньги вложили, как и мы с Платонычем. А Куренков ничего не вкладывал. А на сливки, ясно дело, претендует.

В любом случае, на будущее нужно придумать другую систему доставки. Более безопасную.

Мы проходим на посадку. Вернее, проходим в автобус, едем сто метров, выходим и долго стоим в толпе у трапа. Крепкий ветер пронизывает насквозь. Уже, конечно как бы весна, только, на самом деле, это совсем незаметно. Повсюду ещё снег. Днём он подтаивает, а ночью превращается в лёд.

А одеты мы по-европейски легко. На мне плащ с шерстяной подстёжкой, на Ирине — тонкое пальто. Плащ куплен на промторговской базе, мне и отцу, практически одинаковые. У него чёрный, а у меня серо-голубой.

Наконец, появляется тётка в пальто и фетровой аэрофлотовской шляпке.

— Разрешите! — протискивается она и поднимается по трапу.

Поднявшись, она исчезает за дверью. Правда, ненадолго. Вернувшись на трап, она громко приглашает нас в самолёт:

— Пассажиры, проходим на посадку!

Наконец-то мы оказываемся внутри. Брр… Здесь тепло. Мы располагаемся в креслах.

— Летал когда-нибудь? Ах, ну да. Летал, конечно.

Летал, милая, летал. Но мне не надоедает. Я наслаждаюсь предполётной суетой и кайфую от всего. От вида стюардесс и от предвкушения полёта.

— Прекрати на неё пялиться!

— Ира!

А стюардессы действительно красавицы. Стройные, румяные, милые и приветливые. Интересно, в жизни они такие же? Наверное, это один из важных вопросов мироздания, заставляющий мужчин тянуться к этим красоткам в тёмно-синей униформе.

Сегодня всё повторяется. Всё, как в прошлый раз. Всё, как всегда. «Тушка», конфеты, цыплёнок и голова спящей барышни у меня на плече. И я снова в первом ряду. Только сегодня со мной не Лида, а Ира.

Я закрываю глаза и пытаюсь сравнить их. Как на экране компьютерной игры, представляю два тела и сводную таблицу параметров. Раздел первый. Внешний вид. Рост, вес, объём и форма груди… впрочем, надолго меня не хватает. Тепло, ранний подъём и равномерное сопение спутницы делают своё дело, и я проваливаюсь в спокойный глубокий сон.

Москва встречает тёплым и влажным весенним воздухом.

— Чувствуешь? — спрашивает Ира, подхватив меня под руку.

— Что, милая?

Она недовольно поднимает прищуренные глаза, но проглатывает эту «милую».

— Весной пахнет.

— Чувствую, ещё как чувствую, — отвечаю я. — У меня от этого прям поднимается всё. Внутри, конечно.

Она пихает меня локтем в бок.

— Пошляк. Школота. С кем я связалась!

— Кажется ты это уже говорила, — задумываюсь я. — Или не ты?

За это получаю ещё один тычок под рёбра и захожу в автобус, поддерживая свою взыгравшую спутницу.

На выходе из терминала нас встречает подтянутый водитель и ведёт на парковку. Снова «Волга», только сегодня не от КГБ, а от ЦК ВЛКСМ. Друзья и соратники, уехавшие на повышение в столицу — это хорошо. Всегда помогут и подстрахуют, если это не противоречит их интересам.

В животе урчит. Вот бы сейчас в цэкашную столовую, паюсной икорки за семьдесят шесть копеечек отведать. У комсомольцев столовка, наверное попроще. Машина везёт нас из Внуково в Шереметьево. У нас вылет из терминала один. Собственно, он пока единственный. Шереметьево-2 уже сдан, но открытие будет ближе к девятому мая, если не путаю.

— А в Шарике зал для официальных лиц и делегаций имеется? — интересуюсь я.

— В каком Шарике, в Шереметьево что ли? — уточняет с переднего сидения Новицкая.

— Ну да, в нём.

— Депутатский зал есть.

— Мне туда очень надо, — доверительно сообщаю я.

— Что за любовь к сладкой жизни, Брагин? Нужно быть ближе к народу.

Водитель, молодой парень, улыбается. Смешна ему, видишь ли, близость к простому люду. Но в депутатский зал мы всё-таки идём. Меня сначала не хотят пускать, но Новицкая сообщает, что я её родственник.

— Постыдная ситуация! — пеняет она мне, когда я набираю в буфете целую тарелку бутербродов с икрой. — На обратном пути полетим в общем порядке.

Я не возражаю. Полагаю, на обратном пути у меня не будет в сумке пяти пачек денег, так что облегчённый досмотр и проверка документов не будут играть никакой роли. А пока именно облегчённая процедура для представителей рабоче-крестьянской элиты и является основной причиной моего стремления в этот вип-зал.

Вот интересный факт. Проект здания типовой, таких аэропортов в Союзе не перечесть, а ощущение совсем другое. Запах кофе, отсутствие суеты, всё какое-то аккуратненькое. Одно слово, Буржуи.

Мы ждём, пока выдадут багаж. Его выгружают с тележки два крепких амбала в комбинезонах. Получив чемодан, мы выходим в зал и находим светловолосого парня с табличкой «ТТТ Рига». Это наш пароль и название самого крутого женского баскетбольного клуба в Союзе, да и в Европе тоже. Жаль не помню результатов их игр. Пригодилось бы. Скорее всего, табличка просто имелась в наличии.

— Я Валдис, — представляется он. — Пойдёмте, машина там.

Акцента почти нет, но он, конечно, есть.

Впервые машина оказывается не «Волгой». Нас поджидает бежевый, с чёрной крышей «Опель». Ух-ты, редкость какая. «Аскона».

— Какого года? — интересуюсь я.

— Семьдесят восьмого.

— Новьё.

Интерьер приятный, и в машине установлен такой же телефон, как у Новицкой. Это хорошо, вдруг пригодится. Всю дорогу Валдис веселит нас, рассказывая забавные истории из местной жизни.

— В Латвии провели эксперимент, — говорит он, — что кричат латыши, когда наступают на грабли. В результате эксперимента оказалось, что в Латвии — сто процентов русских.

Мы смеёмся. Он подвозит нас к отелю «Латвия». Самый крутой отель в городе. Новенький, открылся только в прошлом году. Двадцать семь этажей, скоростные лифты, бар, какой даже и не снился Альберту. В общем шик, блеск, красота.

— Я пока поставлю машину, — говорит Валдис, а вы регистрируйтесь. А потом познакомлю вас с Маркуссом Янисовичем. Он скоро подойдёт.

Мы берём вещи и идём к стойке регистрации. Рядом с ней длинный стол с табличкой «Регистрация участников конференции Новые горизонты лёгкой промышленности». Показываем наши документы и получаем брошюры с программой и листки регистрации, с которыми идём на ресепшн.

Здесь выясняется интересный нюанс. Новицкая, как начальник довольно высокого ранга получает одноместный полулюкс, а я, как неизвестно кто, получаю койко-место в двухместном номере. И, ко всему прочему, во всей двадцатисемиэтажной гостинице нет ни одного свободного одноместного номера, который я был бы готов щедро оплатить. А двухместный номер занимать одному человеку нельзя по инструкции. Да, их, двухместных, к тому же, тоже нет в наличии.

Значит поживу у Ирины.

— Даже не думай, — качает она головой, перехватывая мой взгляд. — Пока мы здесь, на виду у всей лёгкой промышленности страны, никакого риска дискредитации я не допущу. Не пытайся меня скомпрометировать.

— Да лёгкая промышленность в глубокой заднице, о какой ещё дискредитации может идти речь? — возражаю я, но она оказывается непреклонной.

— Можно я хоть вещи у тебя пока кину? А то неизвестно, что за сосед будет, украдёт все мои сокровища.

Все три книжки находятся в моём портфеле, и я несу его в номер к Новицкой. Что же они так-то, Западу в рот смотрят, а одноместное размещение только для первых секретарей. Неправильно это, товарищи. Неправильно.

Номер у Иры симпатичный, на двадцатом этаже, с шикарным панорамным видом на старый город и красивый православный храм Рождества Христова. Правда, сейчас в нём планетарий…

Полюбовавшись видом из окна, смотрю на свою подругу.

— И не надейся! — крутит она головой. — Вот уедем в Юрмалу, подальше от любопытных глаз, тогда и… порезвимся.

— Ясно всё с тобой, — недовольно говорю я. — Ладно, пошёл я с Маркуссом знакомиться.

— Я тоже пойду, — отвечает она.

— Да ладно, тебе необязательно, можешь отдохнуть пока, в душ сходить. А потом прогуляемся немного и поужинаем.

— Чего это ты меня не берёшь с собой? Я, может, кофе хочу выпить. Или там баба?

— Тебе везде бабы мерещатся. Ты от близости отлыниваешь, вот и побудь одна, подумай о своём поведении.

— Так, я сейчас, — говорит Ирина, открывая дверь в ванную. — Не вздумай уйти без меня.

Я достаю из портфеля одну из подарочных книжек про мой край родной, чтобы взять с собой. Обычную, без начинки. Портфель убираю в шкаф и… Ну надо же, вот так удача! В шкафу обнаруживается сейф с торчащим из него ключом.

Та-да-да-да! Я кладу в него книгу с деньгами, закрываю и убираю ключ в карман. Настроение ощутимо поднимается, поскольку ни оставлять деньги в портфеле, ни носить с собой мне не хотелось бы.

Из ванной выходит Ирина.

— Ну, пойдём, — говорит она, — посмотрим, с кем ты там шуры-муры собираешься заводить.

Мы спускаемся вниз и видим Валдиса, ожидающего нас в холле.

— Всё хорошо? — спрашивает он. — Нормально устроились? Это лучшая гостиница в целой республике.

— Да, всё хорошо, — кивает Ирина.

— Мне только одноместного номера не досталось, — жалуюсь я.

— Ну, сейчас попросим Маркусса Янисовича, может быть он сумеет помочь.

Он заводит нас в бар, оформленный в тёмных тонах. Здесь красивая ультрасовременная мебель, светильники и посуда. Атмосфера совсем несоветская. Вот такую нам надо будет воссоздать у себя, чтобы клиент, падкий на заграничное летел к нам, как мотылёк на свет.

Мы подходим к столику, за которым сидит грузный мужчина лет шестидесяти. На нём твидовый пиджак и белая хлопковая рубашка. Серебряные седые волосы прямым каре спускаются чуть ли не до плеч. Черты лица крупные, лоб пересекает тонкий едва заметный шрам.

Увидев нас он поднимается и оказывается огромного роста. Просто Гулливер в стране лилипутов.

— А-а-а, гости дорогие. Здравствуйте.

Говорит без акцента.

— Здравствуйте. Я Егор Брагин, — представляюсь я, — а это моя спутница, Ирина.

— Очень приятно, — Маркусс ловит её руку и галантно целует. — Рад вас видеть. Хорошо долетели?

— Да, всё в порядке, — улыбается Новицкая.

Хорошо хоть не изображает из себя большую начальницу.

— Маркусс Янисович, — вступает Валдис. — Егора подселили к кому-то в двухместный номер, а он очень хочет пожить в одноместном. Но ему сказали, что свободных номеров нет.

— Да, — грустно кивает Маркусс. — Сейчас конференция, участники со всего Союза прилетели. А ещё фестиваль и соревнования. Иностранные туристы, опять же. Вот номеров и нет свободных. Но я спрошу, попробую помочь. Присаживайтесь пока. Хотите кофе? Здесь он просто отличный.

Он делает знак бармену и тот подходит к нам. Мы делаем заказ.

— Ну, как там Юрик поживает? — спрашивает Маркусс.

— Да, всё хорошо, благодарю вас, — улыбаюсь я. — Вот, маленький сувенир от него.

Я протягиваю книгу. Он берёт её и аккуратно пролистывает, разглядывая фотографии.

— Спасибо. Передайте ему, что мне было очень приятно. Я ведь бывал в вашем замечательном городе. Правда зимой у вас не очень замечательно. Было минус тридцать семь градусов. Я сказал Юре, что в мороз больше никогда не поеду.

Он смеётся, вспоминая былое. Мы какое-то время просто болтаем, а потом я вскользь касаюсь своего дела.

— Вы конечно знаете, у меня есть поручение от Юрия Платоновича. По торговому и складскому оборудованию.

Незаметно для Ирины, я киваю на неё давая понять, что она не в теме.

— Да об этом можно будет поговорить завтра, — отвечает он. — У нас теперь этими вопросами занимается моя дочь, Марта. Я сейчас вам напишу, как её найти. И завтра она будет вас ждать, чтобы обсудить все детали.

Ирина оборачивается ко мне, и я вижу прохладу в её глазах, появившуюся при упоминании дочери.

— Спасибо большое, — отвечаю я. — Я бы хотел ещё попросить подсказать, какое-то симпатичное место для ужина неподалёку. Хотим с Ирой немного прогуляться и поужинать.

— Да, конечно. Я вас обязательно приглашу поужинать в лучший ресторан с национальной едой, но не сегодня. Думаю, вы и так устали, да ещё и разница во времени, так что наверняка уже спать хотите. Можете пойти в ресторан здесь, в отеле. Он очень неплохой. И пойдёмте, попробуем выяснить, есть ли свободные номера.

Я хочу заплатить за кофе, но он мне не позволяет, поскольку я гость. У стойки он просит пригласить главного администратора и, отведя его в сторонку, объясняет ему суть проблемы. Через минуту вопрос оказывается решённым и я сдаю ключ от двухместного номера и получаю от одноместного, расположенного неподалёку от Ирины.

После этого мы прощаемся. Маркусс говорит, что у него сейчас будет ещё одна встреча и желает нам хорошей прогулки. Валдис тоже уходит, а мы с Ирой поднимаемся в её номер. Администратор на этаже приветливо улыбается и просит показать карточки гостя.

Я в Риге бывал много раз, в своём детстве. Приезжал на всё лето с бабушкой к её брату. А вот Ирина здесь впервые, и мне хочется провести её по улочкам, где я так любил гулять когда-то очень давно. После развала Союза я здесь ни разу не был, так что с моего последнего визита прошло немало времени.

Мы заходим в номер.

— Ну что, сразу пойдём? — спрашивает она и открывает шкаф.

— Ладно, — соглашаюсь я. — пойдём.

Я протягиваю руку, чтобы взять её пальто и… замираю на месте. Стою, как громом поражённый. Будто окаменевший от взгляда Медузы. Точно превращённый в соляной столп.

Дверца сейфа распахнута настежь, а внутри ничего нет. Сейф пустой. Книга с деньгами исчезла…

А в голове звучит голос Эдиты Пьехи:

Кружится, кружится чайка — примета морской стороны.

Смотрится, смотрится город как в зеркало в воды Двины.

Здравствуй, красавица Рига.

Ты как вечно любимая книга.

Вспоминаю тебя вновь и вновь.

11. Всё не так, как кажется

— Что! Что случилось-то?! — удивлённо спрашивает Ира и буквально отскакивает в сторону, потому что я пулей вылетаю из комнаты и бегу прямиком к дежурной.

— Кто был в номере?

— Кто был в номере? — возмущённо повторяет она за мной. — Никто не был в номере!

— Спрошу ещё раз, и если не получу ответ, ты очень сильно пожалеешь, — говорю я тихо, но зловеще и нависаю над её столом. — Кто заходил в номер в течение последних тридцати минут?

— Да никто не заходил! Что случилось-то? Только техники могли.

— Какие техники? — едва сдерживаю себя я.

— Да по сейфам. Они весь этаж проверяли…

— Сколько их?

— Двое.

— Когда ушли?

— Вот только что… Перед вашим приходом. Вы мне скажете, что случилось, наконец?

— Где служебный выход? Быстро! — я почти ору.

Она путано объясняет. Ирина с удивлением наблюдает за этим разговором. Не вмешиваясь. Издалека. Я подрываюсь и бегу к лестнице.

— Потом, — бросаю я ей.

Я несусь по лестнице, перескакивая через несколько ступенек, полагая, что так будет быстрее. Вылетаю в фойе и сталкиваюсь с Валдисом.

— Два техника!

Он сразу понимает, что я имею в виду.

— Ребята уже ведут.

— Где служебный выход?

— Вон там, пойдём, я покажу.

Мы бежим по коридору, ныряем в неприметную дверь и оказываемся во внутренней, скрытой от постояльцев, части гостиницы. Валдис здесь неплохо ориентируется. Мы выбегаем наружу, и оказываемся среди фургонов и грузовиков, задействованных в обеспечении гостиницы.

Я пробегаю чуть вперёд и вижу двух здоровых мужиков с чемоданчиками для инструментов. Они садятся в раздолбанный «Каблучок» зелёного цвета и тут же отъезжают.

— То есть… — я непонимающе гляжу на Валдиса. — Они что, реально техники?

— Этто вриад ли, — пожимает он плечами. — Хотя, такое тоже бывает. Наверное. А деньги в надёжном месте?

Я киваю. В надёжном. Ну, насколько это возможно. Распиханы по внутренним карманам. То есть в настоящий момент они у меня. А суть, собственно, в том, что находясь в депутатском зале, я не только бутерброды с икрой трескал, но и успел сделать звонок Платонычу. Позвонил и рассказал о том, что со мной произошло в аэропорту. О том, что дяденька милиционер явно не просто так меня дёрнул на пристрастный выборочный досмотр.

Ну и, пока мы с Ирой летели в столицу Латвии, несколько жителей этой столицы изготовили «куклы», пять ненастоящих, но очень похожих на настоящие, пачек денег. Пока моя спутница регистрировалась, Валдис передал их мне. А когда она удалилась в ванную комнату в номере, я поменял на них настоящие.

Приманка. Блесна. Я забросил её, и какая-то рыбина тут же её заглотила и заставила мой спиннинг выгнуться как у волка из «Ну погоди!». Правда, если мне не изменяет память, волк поймал сам себя.

— Поехали, — говорит Валдис. — Посмотрим. Машина тут за углом.

Мы выбегаем на улицу и поворачиваем к парку.

— Они поехали по Вейденбаума, а мы пойдём по Ленина. Не бойся, ребята идут за ними. Пока будем ехать параллельно. Дальше пересечёмся. Телефон есть, не потеряемся.

Мы садимся в машину и выскакиваем на большую улицу, чудом уйдя от столкновения с троллейбусом.

Раздаётся звонок. Фантастика, почти мобильник. Круть. И это восьмидесятый год. Валдис отвечает по-латышски. Он говорит недолго и спокойно.

— Они выехали на Ленина, — сообщает он. — Едут впереди нас. Торопятся.

— Сколько там ребят? — спрашиваю я.

— Четверо. Очень хорошие парни. Сильные.

Валдис усмехается и эта усмешка вселяет уверенность. Наше дело правое победа будет за нами. Интересно, он бы хотел чтобы Латвия получила «независимость»?

— Валдис, — желаю я удовлетворить своё любопытство. — Ты бы хотел, чтобы Латвия вышла из Союза?

— Как это? — не понимает он.

— Ну, чтобы стала независимым государством. Самостоятельным.

— Э-э-э… Это не возможно…

Наивный. В нашем мире всё возможно.

— Ну, а если бы было возможно?

Он погружается в раздумья.

— Думаю, — наконец, говорит он, — многие бы этого очень хотели.

— А ты?

— Я? — переспрашивает он. — Я не политик. Я бизнесмен. Поэтому нет, я бы не хотел. Сейчас у меня большая страна, большие деньги. Что-то могу тебе продать, что-то ещё кому-то. Я хорошо зарабатываю. А что я буду делать в маленькой Латвии? Торговать сувенирами? Хотя… если куплю порт Вентспилс, почему нет? Но надо подкопить деньжат.

Он смеётся. Ага. Было бы что переваливать, а так порт — дело хорошее. Если есть грузопоток, конечно.

— Люди думают, они наверное сразу войдут в ЕЭС и будут свой творог, крем-брюле, электрички и микроавтобусы продавать по всей Европе, — продолжает он. — Я не верю. Я был в Европе и понял, там хотят продавать, а не покупать.

Какой толковый молодой человек. Нечасто такого встретишь. Снова раздаётся звонок.

— Йа! — отвечает Валдис и добавляет что-то ещё.

— Что? — интересуюсь я, когда он кладёт трубку.

— Заехали на территорию опытного цеха ремонтно-механического завода.

— Во как… Так они реально техники по сейфам?

— Я не знаю, — пожимает он плечами. — Парни стоят ждут. Там охранник. Сейчас подъедем и решим. Шлагбаум и охранник. Можно его снять с поста. Но сколько людей внутри неизвестно. И это было бы рискованно, возможно. Может, стоит просто понаблюдать. Там живых денег-то всего тысяча рублей.

— Пока они нас никуда ни к кому не привели. У нас же задача узнать, кто за ними стоит, а не вернуть деньги. Эту тысячу я, разумеется, компенсирую.

— Да, ты прав. Я и говорю, надо понаблюдать.

— А твои парни могут их и дальше отследить?

— Да, могут. Они следят.

Мы сворачиваем с проспекта и углубляемся в улицы поменьше и переулки.

— Вон они, — кивает Валдис на синюю «копейку». — Мои парни.

Он проезжает немного вперёд и останавливается у обочины.

— Ну что, хочешь охотиться за дичью сам или доверим это моим ребятам?

Сидеть в машине, пить плохой кофе и стараться не уснуть я умею. Опыт имеется, но вот желания такого нет. Они, может быть, с заказчиком не сегодня будут встречаться. А если будут, то не факт, что на виду у нас. А если сейчас спокойно проверят свой «улов» то, может быть и вовсе не станут.

Так что сидеть здесь и ждать у моря погоды идея так себе. Лучше уж доверить это дело топтунам Валдиса, вернее Маркусса. Он тут, похоже, царь горы.

— Думаю, особого смысла торчать здесь нам с тобой нет, — добавляет он, и я его хорошо понимаю. Кому же охота сидеть в машине неизвестно сколько и неизвестно для чего.

— Ладно, Петька, — говорю я со вздохом, — поплыли обратно.

Он смотрит удивлённо.

— Знаю, что ты Валдис, а не Петька, — усмехаюсь я. — Это анекдот такой про Василия Ивановича. Потом как-нибудь расскажу.

Валдис начинает разворачиваться и в этот момент опять звонит телефон. Поговорив, он сообщает, что техники вышли из ворот и идут пешком по направлению к улице Ленина.

— Ну что? — спрашивает он у меня.

Я пожимаю плечами.

— Да ладно, — отвечаю я с сомнением в голосе. — Поехали в отель, наверное. Что толку. Мы же не знаем куда они едут. Так и будем за ними весь вечер и всю ночь мотаться.

— Давай немного подождём, — предлагает Валдис. — Мне уже даже интересно становится. Опасная погоня.

Ага, был такой фильмец японческий, «Опасная погоня», мне в детстве понравился. Но в нашей погоне пока нет ничего опасного. Впрочем, всё ещё может измениться.

Я вдруг вспоминаю про Ирину, которая не знает, что произошло и наверняка теряется в догадках. Возможно, даже волнуется и переживает. В любом случае, нужно будет с ней объясняться и что-то врать. Это меня не напрягает, просто нужно попытаться выдумать что-то более-менее правдоподобное.

Мы какое-то время остаёмся на месте. Потом телефон снова звонит.

— Они сели в трамвай, — говорит Валдис. — Трамвай идёт в сторону вокзала. Наш человек едет вместе с ними. Постарается встать поближе, чтобы слышать, о чём они говорят.

— К вокзалу, — задумчиво повторяю я. — Они могут поехать куда-то за город.

— Могут.

Но за город они не едут, а пересаживаются на тридцать седьмой экспресс, переезжают через реку и едут до Иманты. А там, пройдя пешком через большую часть микрорайона, заворачивают в гаражи, открывают бокс, заходят внутрь и запираются изнутри.

В тот же момент в гаражи заезжает синяя «копейка» и бежевый «Опель», а человек Валдиса стучит в дверь и говорит по-латышски:

— Сосед, помоги, пожалуйста.

Дверь, врезанная в ворота, слегка приоткрывается, и мнимый «сосед» резко дёргает её на себя. Незадачливый техник, увлекаемый инерцией тяжёлой двери, за которую держится, чуть подаётся вперёд, как кукушка в швейцарских настенных часах. Он ещё и опомниться-то не успевает, как тут же получает резкий удар в живот.

Удар, судя по всему, весьма ощутимый, потому что крупный и полнотелый техник, защищённый приличным слоем жирка, сгибается пополам. «Сосед» вталкивает техника в гараж и в тот же миг к нему подбегают ещё трое из команды «копейки».

— Ну что, посмотрим? — предлагает Валдис.

— А почему решили штурмовать? — спрашиваю я. — Вроде же хотели понаблюдать.

Мы подходим к гаражу и Валдис вызывает того парня, что шёл за техниками.

— Они левые, — говорит он по-русски. — Реально работают на заводе. Всю дорогу про работу говорили. И ещё тот второй постоянно повторял, что вроде как зря они в это дело влезли. Что хозяин находки это так не оставит. А второй отвечал, что мол заткнись, потом обсудим и снова начинал про работу, про смены, наладку и установку сейфов. В общем, ясно, что медвежатники залётные.

— Нужно убедиться, — отвечает Валдис.

Мы заходим в гараж. Он оказывается пустым. Техник, получивший под дых, выглядит решительно. Взгляд злой, как у человека, не намеренного отдавать свою добычу. Его напарник тоже довольно крупный, но ещё не успевший накопить столько сала, явно более трезво оценивает ситуацию и в его глазах читается страх.

Один из парней Валдиса заинтересованно рассматривает инструменты, разложенные на небольшом металлическом верстаке. Он берёт небольшую кувалду и взвешивает в руке. Потом оценивающе рассматривает большой разводной ключ и, наконец останавливается на тисках.

— Вот этого, — кивает он на испуганного.

Двое других парней подхватывают техника под руки и подтаскивают к верстаку. Тот даже особо и не сопротивляется. В отличие от более крупного и злого, который пытается прийти на помощь напарнику и тут же снова получает в брюхо.

В результате руку боязливого зажимают в тисках, пока не сильно, а буйного обматывают валяющейся здесь цепью.

— Спрашивай, — предлагает мне Валдис.

— Вы забрали, — говорю я, глядя в глаза зажатому в тисках, то что принадлежит мне. — Где это?

— Мы ничего не брали! — хрипит скованный кандалами несгибаемый техник.

Валдису подают сумку, валяющуюся на полу. Он заглядывает внутрь и сразу вытаскивает книгу.

— Да-да, — киваю я, — именно это.

— О! — раздаётся от верстака. — То, что надо!

Парень Валдиса, тот что перебирал инструменты, играя ножницами по металлу подходит к технику, обмотанному цепью.

— Резать? — спрашивает он.

— Погоди, — останавливаю его я. — Дай поговорить сначала. Мы даже не знаем, как его зовут.

— Почему не знаем? Знаем. Вон же на верстаке их пропуска. Этот Валера, а тот Робертс.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Тогда режь. Терпи, Валера.

Парень берёт его за палец, подносит ножницы и начинает медленно их сжимать. На коже появляется кровь. Наверное, действительно готов отрезать.

Валера вопит. И Робертс тоже вопит:

— Стойте! Стойте! Я всё скажу.

— Заткнись! — Орёт Валера. — А-а-а! Помогите!!!

Он тут же получает лбом в нос и действительно затыкается, переключив внимание на новую проблему.

— Ну, давай ты, — киваю я Робертсу. — Кто вас нанял?

Я спрашиваю скорее для проформы, чем думая, что это действительно так.

— Что? Ещё больше пугается Робертс. — Нет, никто. Мы сами по себе. Это случайно!

— Вы забрали мои пятьдесят тысяч случайно? — удивлённо спрашиваю я и делаю знак подкрутить тиски.

— А-а-а! — взвизгивает он. — Нет-нет-нет! Не надо! Я всё скажу! Мы делали сервис, проверяли ключи. Некоторые сейфы плохо закрываются. Нам дежурная дала связку ключей от незаселённых номеров.

— Так у нас номер заселённый.

— Да… там ключи все были. Она сказала куда нельзя заходить. Но мы, чтобы снова не приезжать, заходили и в заселённые.

— И вы всех обчистили, не опасаясь милиции? — удивляюсь я. — У вас что, так можно?

— Нет, — мотает головой он. — Просто мы открыли сейф, а там книга. Сделайте послабее тиски, пожалуйста.

Я снова даю сигнал, и тиски чуть ослабляют хватку.

— И? что дальше?

— Валерий сказал, что это странно, что такая дурацкая книга лежит в сейфе. Достал, а там что-то не то. Страницы склеены и будто что-то внутри есть. Он прорвал бумагу и увидел деньги.

— Заткнись, козёл! — рычит Валера.

— Идиот! — огрызается боязливый Роберт. — Хочешь, чтобы тебе пальцы отрезали? Мы решили, что раз деньги так спрятаны, значит их хозяин не захочет заявлять в милицию и нас никто искать не будет.

— Какое опрометчивое решение. Ну, продолжай.

— Мы сразу ушли. Поехали отвезли машину, переоделись и скорее сюда, чтобы посмотреть на добычу.

— И часто вы обворовываете постояльцев?

— Нет, клянусь, это только первый раз.

— Ну что? — поворачиваюсь я к Валдису.

— Мне очень хочется переломать им руки и ноги, — отвечает он, — и закрыть здесь в гараже, оставить подыхать. Что скажешь?

Его глаза смеются и я решаю подыграть:

— Отличная идея. А этому борову всё-таки и пару пальцев отчикать.

— Правильно, — соглашается Валдис. — Я из-за них столько времени потерял и замёрз как собака. Одеться не успел. Тебе самому-то не холодно?

— Холодно, — киваю я. — Да, нужно их за это наказать, ты прав. Все пальцы, руки и ноги.

— Мальчик! — кричит Робертс. — Не надо! Пожалуйста! Нет! Я тебе дам деньги! У меня есть дома.

Валдис начинает смеяться и выходит из гаража.

— Ещё раз увижу, убью! — говорю я как можно строже и тоже выхожу наружу.

Вот засранцы, честное слово. Столько времени с ними потеряли. Ну кто мог ожидать, что на приманку клюнут какие-то слесаря. Мы наверное со своим вселенским шухером и крупную рыбу упустили. Шит, как говорится. Шит.

Мы садимся в машину и едем обратно. По радио звучит очень знакомая мелодия. Это…

— Это «Листья жёлтые»?

— Ага, — кивает Валдис, — только на латышском. Вилцане и Гринберг. Не слышал что ли? Их часто крутят.

Может и слышал, да только не помню уже.

В машине звонит телефон.

— Алло, — отвечает мой водитель. — Да, Маркусс Янисович, едем обратно. Ложное срабатывание, сейчас подъедем, расскажу. Вы там ещё? Хорошо, нам минут двадцать.

За окном уже глубокий вечер. Ирка сидит голодная в отеле. И злая. Бедная, не знает, что и думать, наверное. Ладно, выкручусь как-нибудь. Надо было ей позвонить, но теперь уже смысла нет. Скоро сам приеду.

Мы возвращаемся в отель, но прежде, чем подняться к Ирине, я снова встречаюсь с Маркуссом. Теперь он сидит в ресторане. Увидев нас, он делает знак официанту.

— Давайте, закажите что-нибудь, — говорит он нам. — Проголодались, наверное?

— Спасибо, но я должен накормить Ирину, — развожу я руками. — Если она ещё не уснула, а то у нас разница во времени. Я вот тоже уже носом клюю. В машине задремал под «Листья жёлтые».

— Ну хорошо, — соглашается Маркусс. — Поговорим, а потом приведёшь свою спутницу. Кстати, она старше тебя или мне показалось?

Он усмехается. Я тоже. Интересный дядя, интересный. Валдис подробно рассказывает о наших приключениях и Маркусс только головой качает.

— Неудачное совпадение, — как бы размышляя, говорит он. — Неудачное. Ну ладно, что же теперь. Всё понятно. Завтра с утра поезжай к Марте, обговори всё и избавься уже от денег. А то они вызывают какой-то нездоровый интерес у окружающих.

Он опять усмехается.

— Ну ладно, иди за своей подругой. Приводи её и вместе поужинаем.

Да, давно пора. Я встаю и иду к лифту. Поднимаюсь на наш этаж и подхожу к номеру Ирины. Стучу. Никто не отзывается. Блин, наверное спит. Будет мне завтра на орехи. Но если спит будить не стоит, конечно же.

Я уже собираюсь уйти и вернуться в ресторан, но замечаю полоску света под дверью. Спит со включённым светом? Это вряд ли. Может быть в душе? Подхожу к двери вплотную и прислушиваюсь. Тишина. Ничего не слышно. На всякий случай стучу ещё раз. Нет. Не слышит.

Тогда я нажимаю на ручку и дверь, оказавшись не запертой открывается. Я захожу внутрь и… тут меня ждёт сюрприз. Ирины нет, а весь номер перерыт вверх дном.

12. Когда будут деньги, тогда и обмен

На всякий случай заглядываю в ванную. Нет, тут её конечно же нет. Выскакиваю в коридор. Дежурной нет. Японский же городовой. Дверь в мой номер тоже открыта.

Ясно, что искали баблос. Но где Ирка? Очень надеюсь, что она просто психанула, поскольку я смылся и тоже куда-нибудь пошла, и при всех этих обысках её здесь не было. Заскакиваю в свой номер. Такая же хрень. Видно ведь, что никто ещё не вселился, нет же, всё и здесь перерыли.

Ладно. Спокойно. Лифт ещё не уехал. Вскакиваю в него и спускаюсь на второй этаж. Возвращаюсь в ресторан и, стараясь не бежать, подхожу к столу Маркусса.

— А где же Ирина? — спрашивает он поднимая брови, от чего тонкий продольный шрам на лбу превращается в белую волнистую линию.

— Не знаю, — торопливо отвечаю я. — В номере её нет, но там всё перевёрнуто, будто что-то искали. В моём номере тоже следы обыска.

— Дежурной сказал? — уточняет он и с невозмутимым видом встаёт из-за стола. — Пойдём посмотрим, Валдис.

— Дежурной не говорил. Её нет на месте.

— Ничего, сейчас разберёмся.

Он что-то бросает официанту по-латышски и выходит из зала. Поднимаемся наверх. Дежурной всё ещё нет.

— И во втором номере так же? — спрашивает он.

— Да.

Показываю и второй номер.

— Угу…

— Ну что? Всё-таки охотятся за твоими деньгами неведомые силы, да?

Капитан Очевидность…

— Похоже на то, — соглашаюсь я.

— Кто? — спрашивает он.

— Либо блатные, либо гэбня.

— Кто-кто?

— КГБ. И те, и другие в курсе поездки. Но ни те, ни другие не знают сколько точно у меня с собой денег. И за какие-то тридцать тысяч, как они думают, они стали бы устраивать похищение?

— Во-первых, мы пока не знаем точно, где находится Ирина. Может быть, она сейчас придёт. Может, она пошла в ресторан или…

В этот момент до меня доносится далёкий звук телефонного звонка. Мы находимся в моём номере. Дверь приоткрыта, так же, как и дверь номера Новицкой. Похоже, звонит у неё. Я выскакиваю в коридор и забегаю в комнату. Только бы успеть. Ясно, что звонок связан с Ириной.

— Алло…

— Брагин! — раздаётся энергичный и даже, можно сказать, жизнерадостный мужской голос.

— Да…

— Наконец-то. Где тебя носит?! Звоню-звоню…

— Кто это? — хмуро спрашиваю я.

— Никто, — смеётся мой собеседник. — Никто. Это совершенно неважно, важно другое. Слушай внимательно. Ирина попала в передрягу. Помочь можешь только ты. Немедленно, прямо сейчас спускайся вниз и заходи в бар. К тебе подойдёт наш человек и всё объяснит. И не вздумай, слышишь, не вздумай сказать об этом хоть одной живой душе, позвонить куда-нибудь, поговорить с дежурной. Понял? Алё, слышишь меня?

— Слышу, — отвечаю я.

— Ну так скажи мне, что ты понял. Иначе нет смысла продолжать разговор. Ты понимаешь, что я говорю?

— Да, я понимаю. Если я скажу хоть кому-нибудь о том, что ты…

— Тише-тише, — весело перебивает он меня. — А теперь немедленно иди вниз и жди в баре. К тебе подойдёт человек и всё объяснит. Прямо сейчас. Всё понял?

— Понял. Только сначала дайте мне с ней поговорить.

Повисает пауза. Мой собеседник долго ничего не отвечает.

— В бар, — наконец, говорит он и вешает трубку.

Я пересказываю наш разговор Маркуссу и Валдису, хотя, собственно, и так всё понятно.

— В какой бар? — уточняет Валдис. — Тут наверху ещё один бар имеется.

— Он сказал идти вниз.

— Ну да, — кивает Маркусс, — вниз, конечно. Наверху только за валюту обслуживают и там все сотрудники если не из ОБХСС, то из уголовки и КГБ. Там незаметным остаться никак нельзя.

— Может он и сам из органов, — пожимаю я плечами. — Хотя, в чём смысл? Забрать у меня деньги? Не мелковато для них? Я понял бы, если они хотели, например, скомпрометировать Ирину, собрать на неё фактики. А так… Не знаю, не вяжется это всё. Тупо как-то. С другой стороны. Гостиница нашпигована спецслужбами. Как они её похитили? Показать удостоверение и вывести под руку — это одно, а схватить и тащить вырывающееся тело — совсем другое…

— Могли выманить под каким-то предлогом, а потом уже здесь всё перерыть, — пожимает плечами Маркусс. Вариантов множество. Ладно, иди. Валдис присмотрит.

Я выхожу первым и снова спускаюсь вниз. Иду в бар. Вечером здесь полно народу. Разговаривать будет не очень удобно. Оглядевшись, подхожу к стойке.

— Кофе, — прошу я.

Бармен смотрит неодобрительно, но заказ принимает. Кофе неплохой, однозначно лучше, чем у Альберта. Правда, мне сейчас не до ароматических нюансов бразильской арабики. Больше всего сейчас меня беспокоит Ирина. Представляю, насколько ей страшно. Она ведь даже не видела ни одного фильма о киднеппинге. Впрочем, это, как раз, к лучшему.

Ладно, Ириш, не бойся. Я уже бегу за тобой. Потерпи немного. Будет, что в старости вспомнить.

— Егор?

Я оборачиваюсь.

Передо мной стоит молодой человек лет тридцати пяти, или чуть старше. Довольно высокий, с длинными русыми волосами, в водолазке, джинсовой куртке, джинсах и невысоких ковбойских «казаках», вероятно, очень крутых и аутентичных.

— Да, — киваю я.

— Пойдём к моему столику, — он широко улыбается и показывает в глубь зала.

Я тоже улыбаюсь и, взяв свою чашку, иду за ним. Мы присаживаемся за маленький столик, как старые приятели.

— Я Артурс, — представляется он и протягивает мне руку.

Я крепко её пожимаю и говорю с самой своей дружелюбной и открытой улыбкой:

— Слышь, ты, ковбой сраный, Артурс, твою мать, если с её головы хоть один волосок упадёт, я твои сапожки, брючки и куртяшку вот этими руками забью тебе в анус. Самолично. И поверь, это не фигура речи, не образное выражение, а твёрдое намерение. И я от своих намерений никогда не отступаю.

В подтверждение сказанному, я сжимаю его руку с такой силой, что у него кости трещат. И, хотя он сам оказывается обладателем довольно крепкой хватки, я заставляю его поморщиться.

— А я-то всё никак понять не мог, — отвечает он, не меняя радостного выражения лица, — почему такого салагу с бабками послали. А ты вон что, молодой, но дерзкий, крутой чувак, да?

— Поверь, ты не хочешь этого знать.

Мы расцепляем руки и он смеётся.

— А ты симпатичный паренёк, — говорит этот Артурс. — Но только даже ты должен понимать, что в чужой монастырь со своим уставом ходить не надо. В общем так. Хочешь получить назад свою девушку, принеси мне сто тысяч рублей.

— А чё не долларов? — спрашиваю я.

— Ты напрасно тут пытаешься что-то из себя строить, — хмыкает он. — Всё гораздо серьёзнее, чем тебе кажется. Её просто убьют, если денег не будет.

— Так легко? Убьют и всё?

— Да, — подтверждает он с улыбкой, уже не добродушной, а довольно зловещей.

— Но если так просто, значит уже могли убить. Я должен с ней поговорить.

— Нет, — качает он головой.

— До свидания, — я поднимаюсь и иду в сторону выхода.

Иду уверенно, но не очень быстро. Надо дать ему возможность оценить ситуацию и принять решение. Подхожу к дверям. По моим расчётам он уже должен просить меня вернуться. Ёлки. Неужели перегнул палку? А если он так и не побежит за мной? Что если они действительно уже её грохнули? Нет, бабки-то нужны. Если это вообще всё из-за денег…

— Егор! — всё-таки догоняет он меня уже у самого лифта.

Психолог хренов, думал переиграть меня? Дитя неразумное. Хипарь сраный. Вообще, на блатного он не похож, скорее, на гэбэшника. А это плохо. Очень плохо, потому что непонятно, что им надо. Чего они хотят? Вообще концы с концами не сходятся. Если бы блатные, можно было бы ещё что-то предположить, а так…

— Да, Артурс, — поворачиваюсь я к нему.

— Погоди. Думаю, нам всё же стоит закончить разговор.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — Но моё требование нельзя отменить. Возможно, ты не сталкивался с похищениями. Я, к сожалению, сталкивался. Мне нужно однозначное, не допускающее интерпретаций, подтверждение, что женщина жива и с ней всё в порядке.

— Я подумаю, как это можно… давай в сторонку отойдём. Подумаю, как это можно организовать.

Мы отходим от лифтов, где появляется много народу.

— Артурс, я очень хорошо запомнил тебя и смогу составить идеальный фоторобот. Поверь, в твоих интересах, чтобы мы закончили наше дело как можно скорее и к обоюдному удовлетворению. Ста тысяч у меня нет. Я могу дать только тридцать. Но только после того, как удостоверюсь, что с женщиной всё в порядке. Можно позвонить из фойе, там телефон-автомат и всё решить сразу, не откладывая в долгий ящик.

— Давай так. Я признаю резонность твоих требований и готов попытаться их выполнить. Это твоё твёрдое условие?

— Да.

— А моё твёрдое условие сумма. Найди. Вон ты какой крутой. Ты сможешь. Пусть из дома пришлют.

— Пришлют? Издеваешься что ли? Переводом?

— Мне всё равно. Займи у кого-то. Твоё дело. Сам слетай и привези.

— А она у вас тут неделю будет сидеть?

— Это от тебя зависит. Прояви себя. Стой здесь, я попробую позвонить.

Он спускается на первый этаж в фойе. На небольшом расстоянии за ним идёт парень, который пытался отрезать палец тому бугаю, что вскрыл сейф. Хорошо работают ребята. Ещё бы подсмотрели номер телефона, цены бы им не было.

Через несколько минут он подходит ко мне.

— Да, я договорился. Пойдём.

— Куда? — уточняю я.

— Позвоним из автомата, но не отсюда. На Кирова есть автоматы, где всегда люди толкутся. Оттуда и сделаем звонок.

Я иду за ним. В двух минутах от гостиницы действительно расположены жёлтые будки таксофонов.

— Почему не из отеля? — спрашиваю я.

— Так безопаснее. Отвернись.

Я отворачиваюсь. Он набирает номер а потом говорит по-латышски.

— Егор, — окликает он меня, — говори.

— Алло, Ира!

— Егор! — выдыхает она. Бедная. В том, как она произносит моё имя, я чувствую весь ужас того, что на неё обрушилось.

— Ира, слушай внимательно! Ничего не бойся. Я за тобой скоро приду и заберу. Всё будет хорошо. Слышишь? Ответь мне. Ты в порядке? Тебя били?

— Нет! — испуганно отвечает она.

— К тебе применяли насилие?

— Нет.

— Запугивали?

— Да.

— Суки. Ничего не бойся. Это психологическое воздействие. Скоро всё кончится. Думай только об этом. Где тебя держат?

— В комнате.

— У тебя есть вода, еда?

— Да… Когда ты придёшь? Что это вообще за херня?!

— Тише-тише, милая, всё будет хорошо. Всё будет хорошо, Ириш. Не думай ни о чём. Просто постарайся поспать.

— Хватит! — раздаётся мужской голос на том конце провода и в трубке раздаются короткие гудки.

Я вешаю трубку.

— Когда? — спрашиваю я у ковбоя.

— Что? — удивляется он.

— Когда обмен? — хмуро отвечаю я.

— Когда будут деньги, тогда и обмен.

Деньги есть. Пятьдесят настоящих тысяч и ещё пять кукол по десятке. Но, как все хорошо знают, заложники редко остаются в живых после выплаты выкупа. В этом конкретном случае, конечно, вряд ли мы имеем дело с профессиональными похитителями, но кто знает, что у них на уме.

Так что деньги есть, да, но нужно подготовить операцию. Захочет ли в этом участвовать Маркусс? Зачем это ему? Дружба и бизнес с Большаком — это хорошо, это дорогого стоит, но станет ли он рисковать своими людьми?

— Деньги будут рано утром, — говорю я.

— Тридцать тысяч? — недоверчиво спрашивает он.

— Нет, все сто. Деньги у меня есть. Их подвезут к утру.

— Отлично. Вот видишь, не зря я в тебя верил. Тогда я позвоню в пять утра и скажу, что делать дальше.

На этом мы расстаёмся. Я возвращаюсь в отель, а Артурс сворачивает за угол. Я думаю, что он идёт за машиной и долго стою, чтобы запомнить номера. Но он мимо меня не проезжает, собака, и мне ничего не остаётся, как вернуться в гостиницу.

Следом за мной заходит тот парняга с ножницами. Молодец, толковый малый.

— Они ждут в номере, — как бы невзначай роняет он, проходя мимо.

Я поднимаюсь к себе. Валдис с Маркуссом сидят у меня.

— Я с ней поговорил, — сообщаю им я. — Вроде всё нормально. По крайней мере, не били и давали еду и воду.

— Уже хорошо, — соглашается Маркусс.

— Хотят, — продолжаю я, — сто тысяч выкупа. Я сказал, что деньги есть. Завтра утром он мне позвонит и даст инструкции.

— А у тебя есть сотня? — удивляется он.

— Нет, есть свой полтинник и ваши поделки. Думаю, этого должно хватить. При условии, если мы сможем разработать план.

— Понятно, — кивает Валдис. — Роман увидел номер телефона, по которому звонил Брезиньш.

— Кто? — переспрашиваю я.

— Артурс Брезиньш, этот парень, с которым ты говорил. Он мент, мы его знаем. Расследует дела, связанные с контрабандой и прикрывает Кена.

— Кена, — повторяю я.

— Да, Кен, это вор. Он называет себя Кениньшем, типа королём, ну а мы зовём его сокращённо Кеном. Он наш конкурент, поскольку помимо своих воровских дел, в последнее время всё чаще лезет в поставки, то есть в наши дела. Несколько раз нам бизнес перебивал. Ну, и просто урод, каких мало.

— То есть, всё-таки блатные?

— Однозначно, блатные, — кивает Маркусс.

— Блатные… — повторяю я себе под нос. — Блатные… А чего им надо? Просто решили сотку срубить? А если бы у меня её не было? Хм… ставят трудновыполнимые условия. Для чего? Чтобы выгрести всё, что есть? Чтобы что? Чтобы я ничего не купил? А кто в этом заинтересован? Цвет не заинтересован, там ведь и его собственные деньги. Его конкуренты? Те, кого он прижал, и кто не доволен, что слишком уж он расширился в последнее время? Свирид сидит, да и люди у него недалёкие, как и он сам… Слишком хитро для него. Надо ещё связи иметь с этим Кеном… Не слышал, кстати, про него никогда… Остаётся только Парашютист. Он злой на Цвета и, говорят, всех воров в союзе знает. И сам вор авторитетный… Только вред не такой уж и серьёзный. Цвет всего-то пятнашку кинул на это дело… Мда… Не сходится что-то.

— То есть ты хочешь им куклу подсунуть? — уточняет Валдис. — Это довольно рискованный план, Егор.

— Мне надо по межгороду позвонить. Как думаете, здесь вообще все телефоны слушаются день и ночь?

— Не знаю, что у них в головах. Лучше позвонить с главпочтамта, но сейчас он закрыт.

— Ладно, сделаем вот как. Возьмём помощь клуба. Знаете Владимира Смирнова?

— Нет, — качают они головами.

— Это помощник зама председателя КГБ.

— Ты его знаешь?

— Нет, но мой человек сказал, что я могу к нему обратиться. Если вы заинтересованы в таком контакте, я могу попытаться это организовать. Но не прямо сейчас. Имейте в виду, его босс ещё до конца года станет новым председателем.

— Кто, Пуго? — хмурится Маркусс.

— Да, он.

— Слышал я такие сплетни, но это ещё не точно.

— Точно. Вот посмотрите.

Я набираю номер, данный мне Куренковым. Отвечают сразу, после первого гудка.

— Слушаю.

Голос уставший, сухой, колючий.

— Владимир Иванович, добрый вечер. Мне ваш телефон дал Роман Куренков. Меня зовут Егор Брагин.

— Да, слушаю вас.

— Я нахожусь сейчас в гостинице Латвия и мне нужно связаться с Романом Александровичем в конфиденциальном режиме. Чтобы никто не прослушал. Вы можете мне помочь?

Он секунду думает.

— Да, — принимает он решение. — Могу. Я сейчас на работе приходите. Это в пяти минутах от вас, на перекрёстке Ленина и Энгельса. Позвоните в дверь и скажете, что ко мне. Я предупрежу.

— Спасибо большое. Через пять минут буду.

Я кладу трубку.

— Друзья, — обращаюсь я к Маркуссу и Валдису. — Я пошёл в «контору», она тут рядом, оказывается. Большое вам спасибо за помощь, но если могу попросить вас не уходить и дождаться моего возвращения, а ещё одолжить мне на завтра пачки денег.

Маркусс кивает.

— Пожалуйста, — продолжаю я. — Идите в ресторан и поужинайте. За мой счёт. Запишите на мой номер.

— Прекрати, — машет рукой Маркусс.

— Mans prieks, — говорю по-латышски, имея в виду «моё удовольствие», в том смысле, что это доставит мне удовольствие.

— Валдис тебя подвезёт, — усмехается он, — полиглот. А я пойду поем, действительно. Только выходите через служебный вход, на всякий случай. Вдруг люди Кена пасут.

Через пять минут я стою у дверей большого исторического здания, в котором размещается республиканское КГБ, а ещё через пять бужу спящего Куренкова. Объясняю ему сложившуюся ситуацию, и он долго разговаривает с Владимиром Ивановичем Смирновым.

После их разговора Смирнов беседует со мной и отпускает меня примерно через час. Мы приезжаем с Валдисом и поднимаемся сразу в номер. Маркусс ожидает нас там. На столе стоят две тарелки, накрытые металлическими колпаками.

— Это, чтобы не остыло, — объясняет он. — Заказал вам, а то кухня уже закрыта.

Я набрасываюсь на бифштекс с картофельным пюре и проглатываю в одну секунду. Валдис, собственно, тоже. После этого мы обсуждаем план и я падаю на кровать, засыпая, как мне кажется, ещё не коснувшись постели.

Горничная будит меня в половине пятого. Я быстро умываюсь и принимаю душ. Портфель мой пустой, все вещи выброшены во время обыска. Я укладываю в него сначала пять ненастоящих пачек, а потом пять настоящих. Они перетянуты бумажными банковскими ленточками и выглядят абсолютно одинаково.

Сажусь на стул и жду звонка. Телефон звонит без пяти минут пять.

— Слушаю, — говорю я, снимая трубку.

— Выходи, — раздаётся голос Артура, или Артурса, не знаю как правильно. — Я перед входом.

Спускаюсь в пустой в это время холл и выхожу наружу. Спускаюсь по ступенькам и озираюсь вокруг. Никого нет. Примерно через пару минут к крыльцу подлетает бордовая «шестёрка» с тонированными стёклами.

— Быстро в машину! — кричит из окна вчерашний ковбой и я, подбежав, запрыгиваю на переднее сидение. Сзади сидит молчаливый и очень серьёзный мужик, похожий на боксёра-тяжеловеса.

— Деньги с собой? — спрашивает Артурс.

— Я молча расстёгиваю портфель и показываю ему.

Он кивает и жмёт по газам. Машина с визгом рвёт с места и сворачивает в переулок. Придурок, честное слово. Словно специально, чтобы все прохожие обратили внимание. Ну, да что тут скажешь.

Мы едем по узким улицам, наматывая невообразимые круги. Артурс постоянно смотрит в зеркало, проверяя, нет ли за нами хвоста. Через некоторое время, убедившись, что никто нас не преследует, он успокаивается и мы выезжаем на Ленина. Движемся в сторону от центра, куда-то в сторону зоопарка. Зоопарк, кстати, в Риге хороший. Обязательно схожу, когда вся эта нервотрёпка закончится.

А нервы, на самом деле, при всём внешнем спокойствии, натянуты до предела. По номеру телефона, который набирал Артурс в фойе, кагэбэшник Владимир Иванович, разумеется, установил точный адрес. Это частный дом, неподалёку от зоопарка, кстати. То есть, по моим представлениям мы едем правильно.

— Ты куда! — раздаётся вдруг с заднего сидения. — Там налево надо было. Разворачивайся обратно.

Блин, а это уже совсем не в сторону зоопарка. Что за дела!

— Надевай на чайник, — пихает меня громила и протягивает мне тёмный холщовый мешок. — Давай скорей-на.

Я натягиваю мешок на голову. Ну что же, хотя бы они рассматривали возможность выпустить меня живым. Мы минут десять петляем и останавливаемся. Артур выходит, по всей видимости, чтобы открыть ворота. Мы заезжаем.

— Выходи! — приказывает боксёр-тяжеловес. — Можешь снять.

Я выхожу и вижу, что мы находимся в гараже. Причём, это явно не гараж частного дома. Здесь «Рафик», «Волга» и старый «Газик». ЁКЛМН. И что это за хрень! Твою ж дивизию!

— Идём, — кивает Артурс.

Мы выходим из гаража, поднимаемся по лестнице и оказываемся на складе. Он не очень большой, поделённый на квадраты перегородками из панцирной сетки. Кругом тюки и коробки. Всё забито до отказа.

Пройдя через склад, мы попадаем в большое пустое помещение, со стенами, покрашенными зелёной масляной краской.

— Бабки! — говорит громила и протягивает руку.

— Нет, — спокойно отвечаю я. — Сначала приведите Ирину. Потом получите деньги.

— Ага, — соглашается мой конвоир. — Сейчас приведём.

Сказав это, он просто выхватывает портфель из моей руки и открывает его. Заглядывает внутрь и достаёт три верхних пачки. Осмотрев их, удовлетворённо кивает. В этот момент открывается большая двустворчатая дверь, обитая жестью, и из неё выходит сухощавый мужичок лет шестидесяти. Лицо его изъедено морщинами. У него седые волосы и круглые очки в металлической оправе.

Он подходит ко мне и засовывает руки в карманы дорогого кашемирового пальто. Внимательно смотрит на меня и достаёт из кармана папиросу.

— Я Кениньш, — говорит он. — А ты, значит, Егор, да?

— Я принёс деньги, — отвечаю я, — и хотел бы забрать то, что принадлежит мне. Девушку.

Он вытягивает губы и понимающе кивает.

— То, что принадлежит тебе, — повторяет он за мной и, щёлкнув зажигалкой, раскуривает папиросу.

— Э! — вдруг раздаётся позади меня возмущённый голос боксёра. — А чё это за херня?! Эй, ты, хорёк! Кениньш, он нам куклу впарить решил. Бабок-то нет!!!

13. Тревожные удары сердца

Кен склоняет голову и смотрит на меня поверх очков.

— Серьёзно? — спрашивает он. — Ты решил принести нам нарезанной бумаги и ожидаешь, что мы тебе отдадим бабу? Что за баба, кстати? Для матери молода, для любовницы стара. Ну, в смысле, для тебя стара. Для меня так в самый раз.

Он говорит без злобы и даже как будто добродушно. Как Познер. Во-во, точно, только помоложе. Но в глазах у этого Кениньша такая сталь, что о-го-го.

— Там половина суммы, — отвечаю я. — Точнее, пятьдесят одна тысяча. Всё, что смог собрать. Твоему Артурсу я соврал, потому что он ведь пешка, ничего не решает. Думал, смогу убедить тебя взять половину.

— Ну тогда мы, наверное, тебе только половину бабы отдадим, — пожимает он плечами. — Вернее, чуть больше, пятьдесят один процент. Контрольный пакет. Знаешь, что это такое?

— Знаю, — киваю я. — Он позволяет блокировать любые решения младших акционеров, и его обладатель, по сути сам решает как поступать с собственностью для достижения максимальной прибыли всех акционеров.

— Смотри, какой грамотный, — удивлённо качает головой он.

Открывается дверь и в помещение входит Артурс.

— Ну, что тут у вас, всё нормально? — спрашивает он.

— Да не знаю даже, — рассеянно говорит Кен. — Паренёк больно грамотный. Всех нас насквозь видит. Тебя вон пешкой назвал. Мне урок по предпринимательскому праву устроил, а денег только половину принёс. Ты куда смотрела, пешка?

— Вроде все были, — равнодушно пожимает плечами Артурс.

— Куклы. Друг наш кукольник. Вот, стоим, соображаем, что с ним делать. Предлагаю половину бабы, а он отказывается. Контрольный пакет, говорит у него. Ты давай, допроси его как следует, ты ж умеешь наверное. Странный он какой-то.

— Чего странного? — спрашиваю я.

— Как чего странного? — разводит руками Кениньш. — Говорят приедет серьёзный пацан, а приезжает мальчишка. Говорят, едет один, а приезжает с бабой. Говорят, денег будет немеряно, а у него даже ста тысяч нету. Ваш Цвет там что, параллельную пионерскую организацию строит? И что мне с тобой делать?

— А что делать-то нужно? Раз знаешь, что я от Цвета, к чему весь этот цирк не понятно? Отдай девушку и разойдёмся, как в море корабли.

— Ну ты даёшь. Точно сказали про тебя, борзый ты. Как же мы разойдёмся, если тридцать тысяч вы мне должны. Карточный долг, сам понимаешь, взывает об отмщении.

— Кто должен? Я с тобой в карты не играл. Какой карточный долг?

— Да ты-то тут причём? Сергач мне должен. Сказал у тебя взять.

— Сергач? — поднимаю я брови. — Это он тут каким боком? Их с Цветом бабок здесь всего пятнашка. И те, думаю, все Цвету принадлежат. Так что извини, Кениньш, недоразумение вышло.

— Недоразумение? — он расплывается в улыбке. — Нет, ну вы гляньте на него. Так ты ведь и есть недоразумение. Не догоняешь, сынок? Недоразумение в этом всём — это ты. Ага. И баба твоя. Она вообще, по ходу, не при делах. Просто не повезло. А ещё и Цвет ваш. Тоже сплошное недоразумение. Решил, что будет мне условия по бизнесу диктовать? Куда лезет-то со свиным рылом в калашный ряд? Дурачок. Но ничего, сейчас мы его бабки заберём и не усидеть ему на месте. В общем, думаю, одним ударом мы все эти недоразумения разом устраним. Как там у классиков? Бритвой по горлу и в колодец? И почему же ты такой умный сам ко мне в пасть пришёл?

— Серьёзно? — иду я ва-банк. — Это кто такое про Цвета сморозил? Пеша Богданович, что ли? Или Парашютист? Что-то ты, уважаемый король, сам не догоняешь. Выпал ты из актуального контекста.

Делать нечего. Владимир Иванович, кагэбэшник местный, похоже след потерял. Так что выкручиваться самому придётся.

— Ты насмешил, — продолжаю я уверенно, — Блин, оторвался ты от жизни в своих европах. Паша Цвет через год всей Сибирью владеть будет. Ему от этих пятнадцати тысяч, что ты у него забрать хочешь, ни горячо, ни холодно… Кто его за эти бабки дёрнуть может? А ты продолжишь с недоумками, вроде Сергача дела делать. Только дел с ними уже не будет. Все дела будут у Цвета. И желающие с ним работать выстроятся в очередь от Кёника до Владика. И где ты окажешься в этой очереди? Не там, где Никола Питерский предложил у тех же самых классиков?

Взгляд Кена становится очень злым, кажущееся радушие испаряется, но меня он не перебивает, а внимательно слушает, гоняя желваки.

— А баба… — качаю я головой. — Ты хоть знаешь, что это за баба? Мудрец, в натуре. Да тебя за неё на ремни порежут. Плюс три расстрела и повешенье. И мусора твоего за бубенцы подвесят. Ну его, считай и так подвесили уже. Не знал, что он под колпаком?

— Ты чё несёшь! — не выдерживает Кен. — Какого мусора?

— Да вот этого, — показываю я пальцем на Артурса Брезиньша. — Его. Ты думал, у тебя всё схвачено и круче ментов нет никого? Считай, его лично Пуго к ногтю прижал.

— Кто? — презрительно щурится он.

— Ваш будущий царь-батюшка. Вот кто. Как ты здесь дела делаешь, если таких вещей не знаешь? Спрашивай, в принципе, я проконсультирую.

Держусь я совершенно не так, как он ожидает и говорю вещи, о которых и знать-то не должен. Это его обескураживает и, вероятно, только поэтому он ещё слушает меня. Хочет разобраться с феноменом, так сказать.

— Откуда ты знаешь, что он мусор? — раздражённо спрашивает Кен.

— Во-первых, это все знают. А во-вторых, об этом хорошо знают и на улице Фридриха Энгельса. И меня знают. А тебя — вообще, как облупленного. Поэтому, предлагаю от разведки боем перейти к рукопожатиям. Я забираю деньги и девушку, и ты везёшь меня в отель. Мы пьём кофе с Рижским бальзамом и заключаем договор о мире и экономическом сотрудничестве. Не только об экономическом, конечно, ещё и о криминальном. А про Пешу забудь. Мелкая фигура. Где ты выкопал его, вообще, динозавра этого?

— Ладно, — кивает Кен. — Побалагурили и хватит. Харэ. Речь была яркой и смешной, но хватит развлекаться. Пора и дело делать. Не убедил ты меня. Поэтому амба тебе…

Шум в коридоре становится ощутимо сильнее. Кен оборачивается к двери и в этот момент раздаётся звук выстрела. Он резко поворачивается и идёт к другой двери, той из которой пришёл, но она распахивается и в неё вбегают спецназовцы с автоматами. И с обратной стороны происходит то же самое.

— А ведь я давал тебе шанс, — развожу я руками. — Молодых нужно слушать, ваше величиство.

Амбал боксёр выглядит невозмутимо. А вот Артурс мечется, бледнеет, краснеет и снова бледнеет. Как Вицин в «Кавказской пленнице». Появляется Владимир Иванович Смирнов с пистолетом в руке. Он одет в спортивный костюм и куртку с тремя полосками вдоль рукавов.

— Ну что, Кен, хрю-хрю? — говорит он совершенно без эмоций. — Дохрюкался? Контрабанда, похищение людей, спекуляция, распространение нелегальной литературы, подрывная деятельность. Догадайся, на сколько потянет. Кирдык тебе, похоже. Сечёшь, Король?

Кен бледен, но держится хорошо, спокойно.

— Так! — командует Смирнов. — Бойцы, внимание! Всех пакуем! Кудинов, ко мне!

Пока Владимир Иванович наблюдает, как к нему подбегает подчинённый, Кен делает резкий рывок в его сторону, выхватывая из-под пальто финку. Ничего себе, прыткий какой. Это происходит так стремительно, что никто даже и отреагировать не успевает. Никто, кроме самого Смирнова. Я дёргаюсь к Кену, но в этом уже нет необходимости. Меньше секунды требуется Владимиру Ивановичу, чтобы поднять руку с зажатым в ней пистолетом и нажать на спусковой крючок.

Раздаётся сухой хлопок. Небольшая вспышка, облачко дыма, тёмное набухшее пятнышко на лбу Кена и эффектный алый фейерверк с кусочками мелких белых осколков из затылка. Тело короля ещё продолжает двигаться по инерции, но жизненные силы мгновенно гаснут, и опытный, дерзкий и безжалостный главарь урок превращается в кожаный мешок с костями. Бах, и нету великана. Бах, и нету таракана…

Я его и возненавидеть толком не успел, а тут такое эффектное самоубийство.

Пока все наблюдают за кончиной короля, я подхожу к позеленевшему от осознания надвигающейся бури Артурсу Брезиньшу.

— Ну что, ковбой, показывай, где девушка.

Он вздрагивает, а потом кивает.

— Да-да, — взволнованно говорит он, — это там.

Он показывает на высокую двустворчатую дверь:

— Там, в конторе.

— Кудинов, товар весь описать, — распоряжается Смирнов. — Вызывай технику, всё перевозим на склад. Перед погрузкой подойдёшь, доложишь.

— Есть.

Смирнов подходит к нам:

— Ну, веди давай, Брезиньш. Показывай, где заложница. Она там под охраной?

— Нет, там замок.

— А ключ?

— Не нужно, просто задвижка.

Мы идём по тёмному коридору. Вслед за нами топают два бойца. Грубые старые деревянные доски чуть гуляют под ногами. Пахнет дёгтем. Стены не оштукатурены, весь кирпич на виду. Мелкий, гладкий, почерневший от времени. Артурс вдруг останавливается.

— Чего такое? — грубо спрашивает его Смирнов.

— Я прошу учесть мою добровольную помощь следствию.

— Учтём. Двигай.

— А что теперь будет?

Смирнов хмыкает.

— Не ссы, ничего не будет. Продолжишь спокойно работать. Только уже немножко по-другому. Я тебе всё расскажу. Что было, что будет, чем сердце успокоится. Всё узнаешь. Остальные братаны без босса смогут восстановить работу?

— Ну… да, — немного ошарашенно кивает ковбой. — Там два помощника есть.

— Вот и хорошо. Потом всё обсудим. Потом. Да не дрожи ты. Давай, веди уже.

Я вхожу первым. А потом уже Смирнов и двое бойцов. Мы оказываемся в небольшой комнате с покрашенной той же зелёной краской стенами и высоким потолком. Окна нет, светит тусклая лампочка.

Ирина сидит на диване, обхватив колени. Увидев меня, она вскакивает и замирает, не зная как реагировать. Взгляд её упирается в Артурса.

— Как ты? — спрашиваю я и, подбежав, крепко прижимаю к себе.

Сердечко стучит, колотится. Ну всё-всё, бедная ты моя. У меня у самого сердце, как безумная наковальня. Адреналин зашкаливает. Виду нельзя подать, да только внутри под улыбочками и смехуёчками бушующая стихия.

Она всхлипывает.

— Ну-ну, теперь всё будет хорошо. Сейчас поедем в отель, выспимся, а завтра…

— Гад ты, Брагин, — прижимается она ко мне. — Притащил меня в Ригу свою и бросил волкам на съедение. Ты меня, как прикрытие использовал для своих делишек!

— Он, Ирина Викторовна, — вступает Смирнов, — такие подвиги совершил, чтобы вас вытащить, вы даже представить не можете. Целую шайку разоблачил, включая продажного милиционера. Здесь дел прокурорам на годы вперёд. Мы будем ходатайствовать о присуждении Егору государственной награды.

Да ладно уж, какие там подвиги, даже не отпи**ил никого, пардон за бедность речи. И награду не надо. Незачем излишнее внимание привлекать, а то только что в Москве засветился, теперь в Риге, прям Джеймс Бонд, честное слово. Лучше бы не выпячиваться. Это дело такое, рядом с солнцем бывает очень горячо.

— Владимир Иванович, — говорю я, — только, пожалуйста, дела о похищении не нужно. У вас же материалов и так достаточно, а нам эта шумиха ни к чему. Тем более, главный злодей уже никому вреда не причинит.

— Точно не хотите? — спрашивает Смирнов. — Ирина Викторовна, не желаете расследования вашего похищения?

Она не знает, что ответить, не имеет всей информации, поэтому смотрит на меня.

— Точно, Владимир Иванович, абсолютно точно, — отвечаю за неё я.

— Ну хорошо, нет проблем. Я всё-таки, с вашего позволения, задам вам парочку вопросов не для протокола, хорошо?

— Конечно, — соглашаюсь я. — Ириш, ответишь, ладно?

Картина рисуется такая. Когда она ждала меня в гостиничном номере, в дверь постучали. На пороге стояло двое мужчин. Один, похожий на боксёра, а второй обычный, без особых примет. Спросили меня. Сказали, что из милиции, типа выяснили у дежурной, что мы приехали вдвоём, вот и хотели уточнить, не знает ли Ирина, где я.

Она, разумеется не знала, но они, оттолкнув её, вошли в номер. Боксёр достал нож и сказал, что если она хоть пикнет, он ей всю рожу исполосует. Второй начал всё обыскивать. Спрашивал про деньги, но она, естественно, ничего сказать не могла. Тогда они приставили ей к боку нож, прикрыв руку плащом, и вывели через служебный вход. Посадили в машину и привезли сюда.

Она, как человек бесстрашный, непуганый и привыкший на высоте своей должности к безропотному подчинению, по пути попыталась закричать, но тут же получила удар по печени и больше уже не сопротивлялась.

Здесь её бросили в это помещение без окон, но с диваном и туалетной комнатой, и не тревожили. Только вечером принесли кусок сыра и чайник с водой. Всё. Вот такая история. Ну ещё привели в соседнюю комнату поговорить со мной по телефону.

Ответив на вопросы, мы прощаемся со Смирновым, и он многозначительно обещает ещё поговорить со мной. Нас сажают в машину и отвозят в гостиницу. В номере порядок, горничная всё прибрала. Спасибо ей большое. Ира сразу идёт в душ, а я заказываю в номер еду и звоню Маркуссу. Мы договариваемся вместе поужинать.

Еду приносят быстро и комната сразу наполняется неодолимыми, соблазнительными запахами. Из ванной выходит Ирина, замотанная в полотенце. Мокрая, босая, волнующая.

— Что сначала, за стол или в постель? — с улыбкой спрашиваю я.

— Сначала, — отвечает Новицкая, превращаясь в обворожительную, но злобную ламию, — ты объяснишь мне, что за херня здесь происходит. Ты что кагэбэшник? Или может быть мильтон? Почему ты постоянно куда-то вляпываешься? Что это за бл**ство, Брагин? Штирлиц, твою мать, малолетний!

Мне становится смешно. Во-первых, «мильтон», откуда она выкопала это древнее замшелое словечко? Во-вторых, она очаровательно злится, по-домашнему, будто жена, отчитывающая накуролесившего давеча мужа.

— Я не могу тебе всего рассказать, родная, — едва сдерживаят смех, заявляю я. — Я дал подписку о неразглашении. Но поверь, всё, что я делаю, я делаю во благо нашей великой Родины.

— Да ну тебя, паяц, — устало машет она рукой и набрасывается на латышский свекольник, а потом и бигос с котлетками, большой картофелиной, сваренной в мундире и сметаной.

— Всё, — говорит она, насытившись. — Теперь уходи. Я спать буду. Ты тоже пойди к себе, поспи.

Она сбрасывает полотенце и предстаёт чудесной нимфой, восхитительной и неприступной Афродитой.

«Не вздумай!» — предупреждает её взгляд.

Она грациозно изгибается и, чуть помедлив, ныряет под одеяло. Разумеется, это специально, чтобы подразнить. Но ничего, я выдержу, смотри только сама не пожалей. Чем дольше я жду, тем больше во мне накапливается сил.

Я не иду спать. Отправляюсь бродить по улицам вокруг гостиницы. Я здесь лет тридцать не был. Дохожу по Ленина до республиканского КГБ и поворачиваю направо, на улицу Фридриха Энгельса.

Тут повсюду югендстиль, модерн девятнадцатого века. Башенки и лепнина, витиеватые орнаменты, скульптуры, каменные головы, растительные мотивы, причудливые окна… Но царит здесь не музейное благоговение, а повседневная обыденность, немного обветшалая и запылённая.

Я прохожу два небольших квартала и останавливаюсь перед домом, который хорошо мне знаком. Здесь живёт родной брат моей бабушки. Вон его окна, на четвёртом этаже. Отопление печное, вода в доме только холодная. В ванной установлен дровяной титан, а в комнате печь, облицованная кафелем цвета слоновой кости.

Квартира коммунальная, на двух хозяев. У него, поскольку он живёт один, одна комната, но большая. С высоким потолком и тремя большими окнами. На кухне газовая плита и чайник с коротким широким носиком. На нём — свисток… Сердце стучит, не меньше чем в западне у Кена.

Я стою и смотрю на окна, так хорошо знакомые мне с детства. Где он сейчас, дома? Что делает? Может вышел за молоком? Вон туда в молочный на углу. Там всегда были и молоко и невероятно вкусные сливки. А часто бывали и лимонные творожные сырки… В детстве я их обожал.

А может быть, он спустился во двор за дровами и хорошо было бы помочь ему затащить их наверх. А может быть… Я захожу в подъезд и словно получаю удар под дых… Запах… Я его помню. Его невозможно описать… Это запах старого дома и… запах детства. Только здесь, только в этом месте пахнет так. Как раньше. Сколько лет прошло, тридцать или сорок? А сейчас к тому старому примешивается ещё и лёгкий запах дыма…

Знаю, что не надо этого делать, но не могу остановиться. Ноги сами несут меня туда, в моё прошлое. Почему именно сейчас? Ведь до этого момента, я постоянно откладывал встречу. Там, дома, мне тоже есть, куда зайти и кого повидать. Но там я могу это сделать в любой момент, а здесь, неизвестно окажусь ли снова…

Я подхожу к так хорошо знакомой мне двери и прислушиваюсь. Нет, ничего не слышно. Я стою, смотрю на эту дверь и не представляю, что буду делать. Не знаю. Рука тянется к звонку, но в последний момент я не решаюсь и одёргиваю её.

И вдруг за дверью раздаются какие-то звуки. Кажется, кто-то одевается и собирается выйти. Нужно срочно убежать. Я совершенно теряюсь, как ребёнок, как мальчик, который последний раз был здесь много лет назад.

Я делаю шаг назад и… дверь открывается…

14. Кто я такой?

— Вам кого, молодой человек?

Это не он. Его соседка. Я не помню, как её зовут, но узнаю сразу.

— Льва Михайловича, — мгновенно, не подумав и не сообразив, что говорить выпаливаю я.

А вдруг он дома и сейчас выйдет и пригласит зайти? И что я скажу?

— Его нет, отвечает соседка. Он в командировке.

— А когда вернётся?

— Недели через две, точно не знаю. Только вчера уехал.

Только вчера. Ну да… Вся жизнь такая, оглянуться не успеешь и вот… А казалось бы, только вчера.

— Что-нибудь передать? — спрашивает она.

— Нет-нет, спасибо. Нужно было позвонить сначала. Но ничего, в другой раз обязательно позвоню. Простите за беспокойство. До свидания.

Я вылетаю на улицу. Фу-у-у… Что бы я ему сказал, типа это я, Егор? Или что? Ну здравствуй, Егор. Слушаю тебя. Да нет, дядя Лёва, вы не понимаете, я тот самый Егор. Так что ли? Выхожу на улицу Кришьяна Бáрона, которую дядя Лёва называет «Кришна Бáрона», так что складывается впечатление, что этот Бáрон никто иной, как Кришна.

Улица оживлённая, с трамваями и множеством магазинчиков. Увидев телефонную будку, захожу и бросаю две копейки. Звоню Маркуссу.

— Маркусс Янисович, а можем мы с вами поговорить ещё до ужина, без Ирины? Я могу подъехать куда-нибудь.

— А ты где сейчас? — спрашивает он.

— Болтаюсь по городу. Сейчас иду по Барона в сторону вокзала.

— А Ирина?

— Спит.

— Ну, подходи в бар в гостинице. Я как раз туда собираюсь. Примерно через полчаса буду. Можем поговорить. Я тоже хотел тебя об этом попросить.

Вот и отлично.

Дойдя до улицы Кирова, поворачиваю направо и иду вдоль небольшого парка. Проходя мимо магазина грампластинок, решаю заглянуть. И не жалею. У меня даже челюсть отвисает. Серьёзно?

Беру чехословацких «Супрафоновских» Луи Армстронга «Золотые хиты», Барбару Стрейзанд «Лучшие хиты» и «Дип Пёрпл» «Кам тейст зе бенд». Охренеть. Почему-то я из детства не вынес в своей памяти такого изобилия. А ещё до кучи приобретаю «Бони М.» и «Сувернир» Демиса Русосса от другой чехословацкой фирмы грамзаписи «Опус». Всё по три рубля. А вчера по пять, но большие…

Порадую Иришку. У нас этого всего не купишь. У неё вроде таких нет. Ну, а если и есть, не беда, подарит кому-нибудь.

Когда захожу в бар, Маркусс уже здесь, он сидит вместе с Валдисом. Я направляюсь к их столику.

— Привет, ты не против, что мы вдвоём? — кивает он.

— Здравствуйте друзья, — улыбаюсь я. — Конечно, нет. Как я могу быть против?

— Ну, и отлично. Расскажи, пожалуйста, как всё прошло.

— Я куколки ваши не захватил, они в номере остались.

— Ничего, нам не горит.

— Хорошо. Только прошу вас отнестись с пониманием и сохранить всю информацию в глубокой тайне от остального человечества.

— Договорились, — кивают они.

Я рассказываю о вчерашних событиях со всеми подробностями, отступлениями и комментариями, делая упор на особом положении Владимира Ивановича Смирнова. Мне бы хотелось как-то закоммутировать их между собой, чтобы… В общем, чтобы щупальца моего спрута переплетались как можно плотнее и глубже прорастали в различные слои действительности.

— То есть, эта, с позволения стать сказать, банда, — задумчиво говорит Маркусс, когда я заканчиваю, — продолжит работать, только теперь без Кена. Так?

— Похоже, что так, — соглашаюсь я.

— Зачем? — произносит Маркусс ни к кому не обращаясь, просто рассуждая вслух и сам же отвечает. — А вот зачем. Через Брезиньша МВД контролировало Кена. Ну, не прямо МВД, а несколько его сотрудников. Они получали взятки и предоставляли защиту. Это все как бы знают. Теперь Брезиньш становится агентом кагэбэшника Смирнова. Для чего? Чтобы отобрать доходы у ментов и перевести на себя? Нет. Вряд ли…

Маркусс задумывается и качает головой.

— Чего ему надо, — продолжает Маркусс после паузы, — и так ясно. Ему нужны эмвэдэшники. Громкое дело. Егор, а почему ты думаешь, что Пуго станет председателем КГБ?

Потому что помню это из истории. Пуго довольно известный человек, чего уж там. После КГБ он будет первым секретарём ЦК Латвии, а потом пойдёт в Москву, возглавит МВД, которое сейчас будет долбать. Ирония судьбы. А потом присоединится к ГКЧП и после провала застрелится вместе со своей женой. Но если мы постараемся, не застрелится.

— Потому что неделю назад был на Лубянке и пока ждал решения своего вопроса, услышал, как большие дяди договаривались дать ему генерал-майора и назначить председателем. В ноябре этого года.

— Хм… А на Лубянке ты что делал?

— Выпутывался, — улыбаюсь я, — из другой передряги.

— Проблемный ты кент, — усмехается Валдис. — Вокруг тебя всегда что-то происходит, да?

— Нет, Валдис, не всегда, — мотаю я головой. — Я планомерно устраняю все трудности, и скоро у меня начнётся время беспроблемного созидательного труда на благо родины. Вот тогда я окажусь на вершине мира. Безо всяких проблем, с идеально работающим механизмом, приносящим по миллиону рублей в секунду. Мне и моим друзьям.

Они оба смеются, радуясь моей фантазии.

— Послушай, Егор, — отсмеявшись и делаясь серьёзным, говорит Маркусс. — А ты можешь попросить Смирнова со мной встретиться?

— Могу. Но, раз уж мы говорим открыто и доверительно, для чего он вам?

— Я хочу предложить ему сотрудничество. Взаимовыгодное. Он будет прикрывать меня от милиции. Но не только. Остатки банды Кена, насколько я могу предположить, нужны ему для того, чтобы изловить продажных ментов. Но для этого не обязательно иметь обширный бизнес с Кеновскими. Зато со мной такой бизнес иметь можно. Я не занимаюсь ни убийствами, ни грабежами, ни распространением подрывной литературы. У меня исключительно экономические интересы. И я смогу выбирать, какие дела отдавать Кеновским, а какие брать на себя. И естественно отдавать процент ему.

— То есть, — уточняю я, — вы хотите расширить бизнес за счёт его уменьшения у так называемых Кеновских, и прибрать часть их пирога. А за это Смирнов получит долю и помощь в координации банды, вернее выборе дел для них. Так?

— Ну, в общих чертах так.

— Я ему позвоню.

— Спасибо.

Мы ещё сидим какое-то время и говорим на отвлечённые темы, а потом я откланиваюсь. Ужин остаётся в силе, а пока мне нужно проверить Иру. Иду и представляю, как открываю дверь, а её там нет. Снова похищена. Бррр. К счастью, она оказывается на месте.

— Спишь, лежебока? — тихонько говорю я и сажусь на край кровати.

Она молча улыбается. И потягивается, выпрастывая из-под одеяла руки и ноги. Как кошка.

— Ты где был? — мурлычет она.

Где был, где был? Пиво пил.

— Ходил по периметру, охранял твой покой.

— И что, даже не вздремнул?

Хочу ответить, что преимущество молодости в том и заключается, что можно вообще не спать, и заниматься любовью без остановки, но вовремя себя останавливаю. Зачем нам акценты на неравенстве в возрасте?

— Нет, моя госпожа, даже глаз не сомкнул, — отвечаю я и начинаю потихоньку стягивать с неё одеяло.

— Брагин! — широко открывает она глаза. — Хорош хаметь! Я твой начальник, между прочим!

Чего-чего, а начальников у меня хватает, это уж точно. Я наклоняюсь и запечатываю ей рот поцелуем.

— Ах, Иришка, — шепчу я отрываясь от неё, — уста твои любезны.

Она довольно щурится.

— А перси… — тут я резко встаю и срываю с неё одеяло, — как половинки гранатового яблока…

— Ах, ты! — задыхается она от возмущения.

— О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! — декламирую я Песнь песней, правда, с некоторыми изменениями. — Глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; как лента алая губы твои, шея твоя — как столп Давидов; два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.

На «сосцах» она вскакивает с постели и наступает на меня с горящими глазами.

— Ну всё! Я тебе сейчас устрою сосцы!

— Доколе день дышит прохладою, — завершаю я, — и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама. Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!

— Раздевайся давай, — говорит она уперев руки в стройные бока. — Соломон!

Образованная, гляди-ка.

Противиться я не смею, тем более, не в моих это интересах. Поэтому скидываю одежду и бросаюсь в её объятия.

На ужин мы заявляемся выжатые, как лимоны, но, вероятно, довольный блеск наших глаз предостерегает друзей от лишних вопросов и к нашей видимой усталости они относятся с пониманием, а может, даже и с завистью.

Беседа льётся непринуждённо и легко. Мы говорим о кино и музыке и немного о политике. Обсудить есть что. «Москва слезам не верит», «Осенний марафон», «Тот самый Мюнхгаузен» и только-только вышедший «Гараж». А ещё мультики «Волшебное кольцо» и «Летучий корабль».

— Ты когда это всё посмотреть-то успел? — удивляется Ирина. — Тебе уже «Кинопанораму» вести можно.

— Культура — это моя страсть, — смеюсь я. — Ты разве не поняла сегодня?

Она пинает меня под столом.

— Ну что, — спрашивает Маркусс, — в Юрмалу не передумали ехать?

— Нет, — отвечает Новицкая, — вот завтра побываем на конференции, хотя бы в день её закрытия, и тогда на два дня махнём на взморье.

— Ты что, — удивляюсь я, — пойдёшь на эту скучную и никому не нужную конференцию? Серьёзно?

— Во-первых, — тут же мрачнеет Ирина, — у меня завтра доклад, и неплохо бы тебе его хотя бы прочитать. А во-вторых, как это никому не нужную? Что ты вообще говоришь такое? Партия ставит задачу усилить работу в области лёгкой промышленности.

— Ира, не смеши меня, пожалуйста. Что там усиливать? Сама партия эту лёгкую промышленность и обрекла на медленную деградацию.

— Это что за антисоветчина? — хмурится она.

Маркусс и Валдис немного напрягаются, а Ира наступает мне на ногу.

— Да ладно тебе, Ира, мы же не в горкоме, считай это разговор на кухне. Вот смотри, я тебе всё на пальцах объясню, как человек, хорошо представляющий исторический процесс. В качестве пруфа предлагаю пятёрку по истории СССР и по экономической географии тоже.

Она молчит и щурится, не может допустить, чтобы кто-нибудь мог сообщить об её участии в подобном разговоре. Всегда начеку, в общем.

— Вот смотри, — продолжаю я. — Контракт века «Газ в обмен на трубы» ты же знаешь, да? Вот тут-то и заложена бомба с часовым механизмом. Тогда всё и началось. Во-первых, трубы эти самим надо было делать, возможности были, но это другая история. Короче, валюта в страну потекла, деньжата завелись. И начали мы помаленьку импортировать продукты этой самой лёгкой промышленности с развитого или загнивающего, это как кому больше нравится, Запада. Ну, и раз мы закрываем потребности импортными товарами, то зачем что-то производить? Логичный вопрос, вот мы и начали урезать расходы на отрасль. Мы же всё необходимое купить можем. Ну и… вывод сама делай. Если не финансировать и не развивать, даст такая промышленность что-нибудь? Ир, расслабься, пожалуйста, ты не на работе. А товарищи вообще беспартийные.

— Молодость всегда горячится, — меняет тему Маркусс. — Я собственно почему про Юрмалу спросил, у меня там дом с видом на море, с гостевыми комнатами, камином и всем необходимым. Сейчас там никого нет, но я распоряжусь, чтобы его подготовили. Вас там никто не будет беспокоить, так что можно будет спокойно отдохнуть. Поверьте, гораздо лучше, чем в гостинице.

— Да что вы… — мотает головой Ирина. — Это неудобно.

— Напротив, очень удобно и мне приятно.

— Можно мы немножко подумаем, Маркусс Янисович? — говорю я. — Обсудим всё ещё с Ириной.

— Разумеется, какой разговор. Кстати, про завтра. Егор, к десяти часам сможешь подъехать к Марте? Это «ТТТ Рига», баскетбольный клуб. У неё там тренировки, но с десяти до одиннадцати будет перерыв. Думаю, вам хватит времени, чтобы всё обсудить.

— Конечно, обязательно буду.

Собственно, ради этого я и приехал.

— И что это за Марта? — спрашивает Ирина, когда мы забираемся в постель.

— Правда что ли? Ты сейчас хочешь это обсудить?

— А когда же ещё, — кусает меня она. — Сейчас самое время.

— Блин. Я её ещё не видел, но уже такое ощущение, будто она здесь с нами третья.

— Если хочешь, можешь предложить ей, — хохочет Новицкая, впиваясь ногтями мне в спину.

— Эй-ей, будь осторожнее с желаниями. Иногда они сбываются. И, пожалуйста, вынь жала из моей спины… Это больно, вообще-то. Или ты так метишь свою собственность, прежде чем продемонстрировать её Марте? Ай!!!!

Я появляюсь чуть раньше назначенного срока, поэтому застаю конец тренировки. Девчонки носятся, как антилопы и топот стоит тоже как от антилоп. Все высокие, сосредоточенные, красавицы, да и только. Раздаётся свисток и я подхожу к девушке сидящей в первом ряду.

— Здравствуйте, мне нужна Марта Шмитц, не покажете, которая здесь она?

— Да вон, — показывает рукой девушка, — в красных шортах. Я её позову. Эй, Марта!

Действительно, в красных шортах и красно-синей майке с большой надписью «СССР» здесь только одна спортсменка. Услышав своё имя, она подходит к нам.

— Привет, — говорю я. — Я Егор.

Марта очаровывает меня с первого взгляда. Просто красотка. И улыбка очень милая, открытая и добрая. И глаза красивые. Но есть нюанс. Она выше меня на полторы головы.

«ТТТ Рига» или «Даугава» самый крутой советский да, наверное, и европейский женский баскетбольный клуб. ТТТ расшифровывается, как трамвайно-троллейбусный трест. В спортивно-тренировочный комплекс этого треста я и прихожу.

— Я часто на соревнования езжу, — говорит Марта, когда мы усаживаемся за столик в кафе рядом со спортивным залом. — Иногда на сборы. Но сборы только в соцлагере. Так что связи уже есть кое-какие. Да и всё в основном идёт из Польши.

Польша, конечно, что же ещё. При советах Польша — как Китай будущего. Не по технологиям, а по возможностям копировать всё на свете. И, зачастую, приемлемого качества, между прочим.

— Ну давай, показывай, чего хочешь.

Я подаю ей список оборудования. В принципе, Платоныч уже сообщал, что нам надо.

— Когда будет возможно? — спрашиваю я.

— Думаю, недели через две будет здесь. А там отправим контейнером. Ты требование привёз?

— Да, вот, от нашего спорткультторга, — я протягиваю ей бумагу, состряпанную Большаком.

— Хорошо, — кивает она.

— А фурнитуру для джинсов ты можешь достать? Лейблы, заклёпки, молнии, всё вот это и нитки.

— Нитки?

— Ну да, жёлто-оранжевые. Не обычные, а толстые, джинсовые.

— Наверное и нитки можно, — Марта пожимает плечами. — Всё остальное вообще без проблем. И коттон, джинсу то есть, можно разную брать. Нитки просто не спрашивали ещё, но я уверена, проблем не будет. Что ещё хочешь? Линию по розливу не надо? С закручивающимися пробками.

— А пробки где брать? — уточняю я.

— Ну здесь, у меня же. Бутылки подходят отечественные. У меня есть запас пробок и этикеток. Ром, виски и джин. А шить, кстати есть где?

— Пока решаем, — киваю я.

— Линию я тебе советую. Если научишься напитки готовить, королём станешь.

— За алкашку поболе дадут, чем за джинсу. Там и к стенке можно за покушение на святое.

— За чего? — переспрашивает она с улыбкой и смешно морщит нос. — За алкашку?

— Ну, за алкогольную продукцию, — пожимаю я плечами.

— Надо запомнить, — смеётся она. — За алкашку. Да, дают. У нас за всё дают, если так разобраться, но люди работают же и неплохо работают.

Блин, соблазнительно, конечно, бутлегерством заняться. Я уже сто раз об этом думал. Напитки по-любому где-то брать надо, а тут свои. Но если за это браться, сбыт нужно продумывать идеально, потому что в двух «Казино» много не продашь. Мда… А если доживём до горбачёвского сухого закона, так там вообще суперприбыли пойдут. Как бы только в масштабах страны это дело развернуть…

— Марта, а сколько стоит линия?

Приятно её слушать, у неё красивый голос и лёгкий акцент. Не показной, а естественный, и видно даже, что она старается говорить, как можно чище.

— Вообще не дорого. При том, что она немецкая, настоящая. Неновая, конечно, но ещё сто лет будет работать. Вот увидишь. Двадцать тысяч всего. Рублей, не долларов. Два раза по пятнадцать за игровое оборудование и двадцать за линию. Итого пятьдесят.

Ясно, что пятьдесят, а вот где варить и куда девать неизвестно. Я погружаюсь в раздумья и неожиданно для самого себя отвечаю согласием.

— Ладно. Давай.

Пора повышать ставки.

Мы обговариваем детали и договариваемся о цене. Я получаю хорошую скидку этикетками, пробками, фурнитурой и джинсой. Похоже эту линию она уже давно никому впарить не может. Ничего. То что другим не годится, мне в самый раз будет.

— Так, хорошо, — говорю я. — А деньги? Прямо здесь тебе отдавать?

— А у тебя с собой? — уточняет она.

— Ну конечно.

— Молодец. Сейчас Костя подойдёт. Он у тебя всё заберёт. У тебя рубли, правильно?

«Не бойсь, говорю, не доллáры!» — мысленно цитирую я Высоцкого.

— Да, рубли.

— Хорошо. Всё в порядке. Слушай, ты меня заинтриговал своей решимостью. Ты когда всё там у себя поставишь, я тебе немца наладчика привезу. Хочешь?

— И сама приедешь?

— Приеду.

— Конечно, хочу, — улыбаюсь я.

— Бывала уже в Сибири?

— Бывала-бывала, — улыбается она, — я везде бывала, где есть баскетбол.

— Придётся, значит, хорошо постараться, чтобы показать тебе то, что ты ещё не видела, — улыбаюсь я в ответ.

— Ну, вс ё. По рукам.

Она крепко жмёт мне руку. Вскоре появляется Костик, мужичок с круглым пузиком, лет сорока пяти, похожий на армянина.

— Здравствуй Марта, — широко улыбается он.

— Привет, Костик, это Егор, знакомься.

— Здравствуй, дорогой, — приветствует он меня. — Пойдём со мной.

Я прощаюсь с Мартой и ухожу с Костиком. Он заводит меня в серый «Рафик» с тонированными окнами и принимает пятьдесят моих тысяч.

— Кассовый чек будет? — спрашиваю я.

— А-ха-ха! Шутник ты Егор. Тебе сколько лет вообще?

— Пятьдесят, — улыбаюсь я.

Костик остаётся доволен.

Ира всё-таки соглашается принять предложение Маркусса и вечером мы едем в его дом на взморье. Он стоит в сосновом лесочке рядом с длинным пляжем и пешеходными улочками с кафешками и магазинчиками. Сейчас почти все они закрыты. Туристов нет и вообще людей почти нет. Мне это нравится.

Нас привозит Валдис. Дом оказывается большим и красивым, обустроенным по-европейски, практически как в интерьерных журналах. В гостиной находится большой камин и стоит кожаный диван. Гостевые комнаты готовы. Похоже кто-то ещё вчера, не дожидаясь нашего решения, включил отопление и подготовил всё к приезду гостей.

В импортном холодильнике полно еды. Большой пирог с курицей, сыр и ветчина. Пирожные и куча каких-то коробочек. Это чтобы мы могли завтракать дома. Впрочем в округе есть кафе и рестораны, которые работают и зимой. Так что с голоду мы не умрём.

Мы договариваемся, что Валдис приедет за нами через два дня и отвезёт в аэропорт, и он вскоре уезжает, а мы остаёмся вдвоём.

— Ну что, — прищуривается Ирина. — Встретился со своей Мартой?

— Встретился, — подтверждаю я.

— Ну и как она?

— А почему ты спрашиваешь?

— Просто хочу знать.

— Пойдём погуляем, — предлагаю я. — И найдём какой-нибудь ресторан. Заодно обсудим Марту.

— Нам не только её нужно обсудить, — говорит Ирина.

— Серьёзно? — удивляюсь я. — А что ещё?

— Да, накопились вот вопросики.

От этих «вопросиков» веет холодком. Что опять не так, товарищ секретарь?

— Ну, хорошо, — пожимаю я плечами. — Сегодня ты сможешь их задать.

К вечеру становится холодно. Вернее, не столько холодно, сколько сыро. От моря гонит влагу. Она опускается промозглым туманным облаком и кажется, что холод пробирает до костей.

— Это не холод, — пытаюсь храбриться я. — Просто высокая влажность. Не сутулься, расправь плечи и не обращай на неё внимания. Сейчас организм приспособится.

Но у меня и самого не получается не ёжиться и не мёрзнуть. Поэтому, мы жмёмся друг к другу, как котята, как влюблённые юнцы, находящие утешение единственно в тепле друг друга. Но тепло это эфемерно, поэтому, дойдя до первого же открытого ресторана, мы сразу забегаем внутрь и выбираем столик у пылающего камина.

Мы садимся за стол и заказываем кучу еды. Свекольник, отварную картошку с творогом, жареную на гриле миногу и кровяные блинчики. Категорически отказываемся от селёдки в молоке, и официантка смотрит на нас как на слабаков.

Зато даём уговорить себя на блинчики из свиной крови, но долго не решаемся к ним притронуться. Потом мы всё-таки их пробуем и тут же съедаем полностью, без остатка, поскольку они оказываются довольно вкусными.

— Ну, — говорю я, когда нам приносят чай с хлебным супом. — Давай свои вопросики. Под десерт. Подсластим пилюлю, как говорится.

Хлебный суп — это десерт из ржаного хлеба и взбитых сливок, похожий на тирамису. В нём красивыми слоями выложены мягкие сливки, брусничный джем и чёрные хлебные крошки. Вкусно, ёлки. Даже и не ожидал.

Ира румянится и запекается от каминного жара. Взгляд у неё становится соловым и от сытости и близости огня она делается похожей на пьяную.

— По сути, — отвечает она, орудуя вызывающе облизывая десертную ложечку, — все мои вопросы сводятся к одному. Кто ты такой, Егор Брагин?

— Ты думаешь, я инопланетянин? — улыбаюсь я. — Или рептилоид?

Она не улыбается и вообще пропускает мимо ушей мою реплику.

— Тебе всего семнадцать, но у тебя куча знакомств. В горкоме партии, в КГБ, в уголовном мире, среди контрабандистов. Я же не дура, я вижу. Как это возможно, а? И почему даже я, взрослая баба, вожусь с тобой и, представь только, всё ещё не хочу сбросить с обрыва после далеко не первой ночи любви? Итак, давай, рассказывай. Говори всё, как на духу.

— Кто я такой?

— Вот именно. И не смей пытаться меня одурачить. На самом деле, я всё прекрасно знаю. Абсолютно всё. Просто хочу услышать это от тебя.

15. В гостях хорошо, а дома?

Хм… Вот так задачка. И что же она знает? Что именно? С Большаком она не знакома, значит… Значит, у неё просто какие-то нелепые предположения и догадки. Кто я такой… Я человек будущего, кто же ещё…

— Кто тебе сказал?! — изображаю я Семён Семёныча Горбункова.

— Не надо, ты не Никулин, — качает она головой, легко разоблачая мою игру.

Хм…

— А кто ещё знает? — предпринимаю я новую попытку прощупать, о чём идёт речь.

— Не морочь голову! — злится она.

— И что именно ты знаешь? — осторожно спрашиваю я. — И то, что меня из будущего занесло? Прямо всё? А откуда?

Разумеется, ничего она знать не может, и вопрос про будущее я пробрасываю, просто чтобы посмотреть реакцию. Наверняка придумала глупость какую-нибудь. Вот и накручивает себя теперь.

— Откуда? — она закатывает глаза. — Оттуда! Да у тебя же на роже написано. И каждый, кто умеет читать, поймёт, что ты аморальный, беспринципный, хоть и не лишённый очарования, аферист. Ты сукин сын, Брагин. Вот, кто ты такой. А ещё, что самое страшное, ты бабник!

Уфф… В общем, не закрытый, а ОТКРЫТЫЙ перелом. Ну ладно, так и быть, пусть будет. Глаза её светятся озорством и как бы спрашивают, ну что, прихватила я тебя? А ты-то что подумал? Видать, есть что скрывать, да?

— Наклонись вперёд, — говорю я.

Она тянется ко мне через стол, а я подаюсь к ней и, дотянувшись, нежно целую.

— Ну вот, я же говорила, — замечает она. — Пойдём уже скорее домой, а то знаешь, два дня пролетят очень быстро.

— Не хочется уезжать, — вздыхает Ирина, когда Валдис везёт нас в Аэропорт. — Так хорошо было отрешиться от всех дел и побыть просто отдыхающими.

— Обязательно приезжайте летом, — улыбается он. — Знаете, как тут здорово! Просто чудо.

— Только вода холодная, — усмехаюсь я.

— Ничего, иногда и тёплая бывает. Люди плавают. Здес будет атмосфера очень приятная.

Ах, атмосфера… ну тогда ладно, приедем. Да. Признаюсь, провести два дня с Ириной в этой атмосфере было действительно здорово. Мы будто на другую планету улетели, но полностью очистить голову не удалось. Всё это время я постоянно думал о предстоящих делах и прокручивал произошедшие события. Так что, отдыхать конечно здорово и хотелось бы, чтобы этот отдых длился подольше, да вот только не сейчас, а когда-нибудь потом.

Замечено, обратная дорога всегда занимает меньше времени, чем дорога туда. А ещё замечено, что расслабленный и ставший совершенно беззаботным, человек на пути к дому постепенно делается более жёстким и собранным.

Вот и Новицкая из покладистой… вернее, скажем, из условно покладистой кошечки и рабы любви, за время обратного пути на глазах твердеет и переходит в привычное для себя состояние пантеры, готовой разорвать любую зазевавшуюся зверушку. А зачем зевать? Зевать не нужно…

Нас встречает Давид, её водитель. Вернее, он встречает её.

— Так, Брагин, — говорит она отдавая ему вещи. — Не забудь, завтра у нас бюро. Чтобы был обязательно. Тебе будут важные поручения.

— А Егора не подбросим, Ирина Викторовна? — спрашивает Давид.

Я понимаю, почему ей не хочется. И так боевые товарищи нам уже все кости перемыли, вот и пытается изобразить начальника и подчинённого. Да вот только Давиду это вообще по барабану.

— Ничего страшного, Давид Георгиевич, я на сто первом доеду. Вон он подъехал, как раз.

Ирина посылает мне незаметный поцелуйчик. Типа, благодарим, за понимание. Да, пожалуйста, всегда рад.

Хоть ранним утром и холодно, в воздухе уже носятся ароматы пробуждения и в груди зарождается чувственный весенний задор. «О, моя утраченная свежесть, буйство глаз и половодье чувств».

Захожу в холодный горчично-жёлтый «Икарус». Народу набивается прилично. Так даже теплее. Стою на площадке в соединительной гармошке. В ней изрядно болтает, но я умудряюсь провалиться в полудрёму и едва не пропускаю свою остановку.

Сейчас приду и бухнусь спать. В школу сегодня не нужно, а завтра «первое апреля, никому не веря», мужчина, у вас вся спина белая — шутки, веселье и бюро горкома. Подхожу к дому, поднимаюсь по лестнице и открываю дверь ключом. Мама сразу просыпается и выбегает меня встречать. Она обнимает меня и целует. Говорит, соскучилась.

А я не с пустыми руками, между прочим. Духи Дзинтарс «Жизель», а папе — рижский бальзам на травах. Знаменитая коричневая керамическая бутылка из серии «маст хэв», обязанная присутствовать в каждой интеллигентной семье. Хорошо добавлять в кофе.

В чистом виде никогда не пробовал, даже будучи взрослым, из-за смутных опасений перед бальзамами. А теперь, после того, как узнал, что в стране его происхождения варят селёдку в молоке, думаю, уже и не попробую.

В портфеле остаются ещё пара флакончиков духов, бальзам, пара футболок для Трыни и пласт для Серёги. «Дип Пёрпл», думаю, он оценит, хоть и не фирменный. После завтрака и быстрых, сумбурных расспросов, родители уходят на работу, а я, приняв душ, падаю на диван. Падаю, но понимаю, что жалко тратить время на сон, поэтому вскоре встаю и начинаю звонить своим друзьям и партнёрам, а также нанятым специалистам.

Сначала звоню Большаку и договариваюсь встретиться, потом адвокату Кофману и выслушиваю, как идут дела. Идут они вяло, и пока не очень хорошо. После адвоката я разговариваю с Лидой. У неё всё ровно, больших успехов нет, но основа для них создаётся. Медленно, но верно народ подтягивается и оживает вместе с природой, как вечно воскресающий Осирис.

Пообещав Лиде, что зайду сегодня в бар, звоню Цвету. Напрямую ему позвонить нельзя, поэтому я оставляю для него сообщение, позвонив по секретному номеру, а потом жду обратного звонка с ответом. Практически, пейджинговая связь. Ждать приходится не очень долго. Он звонит сам и предупреждает, что ко мне есть вопросы и сообщает, что будет ждать в «Кавказской кухне» после двух часов.

Не успеваю я повесить трубку, как раздаётся звонок в дверь. Это приходит Трыня.

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро, — декламирует он, сияя от радости. — А пришёл бы попозже, не застал бы дома. Да?

Конечно, да.

— Упорол куда-то на все каникулы. Сам небось развлекался там, а я тут груши околачивал. Вон три книжки прочитал от безделия.

— Ну, так это же круто, прокачался значит, интеллектуально, стал гигантом мысли. Лишь бы только не отцом демократии.

Он смеётся:

— Я, как раз, «Двенадцать стульев» посмотрел недавно.

— Книжку прочитай, она ещё лучше. Ну, а чего ты с Юлькой Бондаренко не тусовался?

— Ну, тусовался немного, — смущается он.

— Молодец. Ну и как там у вас, в щёчку целовались уже?

— Да ну тебя, — краснеет Трыня.

— Ладно-ладно, нормально всё. Не смущайся. На вот, подаришь ей духи рижские. А это тебе подарунки.

Я достаю флакончик «Дзинтарс» и футболки.

— О! — восклицает он. — Спасибо, братан, греешь меня всё время.

— Носи на здоровье. Чего там ваши ауешники трындят?

— Кто?

— Малолетние преступники.

— А чё за слово? — интересуется он.

— Да, просто слово. Так что там слышно про Киргиза, например?

— Про Киргиза ничего не слышно. А вот одноногий кипишует, успокоиться никак не может. Говорят, к Сергачу ходил, за тебя базарил. Но что к чему непонятно пока. Так что ты это, повнимательней будь.

— А Сергач не под Цветом разве? — спрашиваю я.

— Да, их не поймёшь, если честно, — пожимает плечами Трыня. — Вообще, Цвет его под себя прогнул, но тот вроде тоже слово имеет. Не знаю, в общем.

— Ну ладно, спасибо за предостережение, буду осторожнее.

Мы болтаем, потом Трыня уходит дарить Юльке духи, а я звоню Куренкову и оказывается, он давно меня ждёт и деликатно не решается будить, предполагая, что я могу ещё спать после перелёта.

Я тут же подрываюсь и бегу к нему. Мы пьём растворимый кофе из коричневой банки с крутобёдрой индианкой. Вот Индия, и чай тебе, и кофе, и даже джин и виски. Кофе, правда так себе, но понимание этого факта я держу в себе и даже активно нахваливаю тёмную горячую жидкость с кисловатым вкусом.

Я рассказываю историю своего путешествия в деталях, опуская впрочем подробности беседы с красавицей баскетболисткой. О Марте я вообще ничего не говорю, как и об Ирине. Но о Новицкой говорить приходится, потому что Куренков знает, что её похищали.

— Ты просто прирождённый разведчик, — качает он головой. — Надо тебе в школе КГБ отучиться, когда время придёт, естественно.

— Да что-то не знаю пока. Мне Злобин ваш предлагал уже, честно говоря.

— Лёня? Серьёзно? Ну вот видишь, у него чутьё на агентов. Быть тебе новым Зорге или Штирлицем.

— Да бросьте вы, Роман Александрович, вы же видите, все мои интересы лежат в сфере экономики.

— Значит, будешь работать под легендой иностранного миллионера. А кстати, Смирнов сказал, что представит тебя к награде. Дело, говорит, красивое будет, с шухером на всю страну.

— Ой, да может, не нужно, а то как-то вопросов у людей будет много слишком. С чего это такой молодой, а уже Герой Советского Союза.

— Ну, до героя тебе, знаешь, как до Израиля раком, но грамоту, получишь, а может и медаль.

— За заслуги в борьбе с МВД?

— Поаккуратнее с такими заявлениями, — нестрого журит он меня. — Ты мне вот что скажи, как у тебя с Цветом дела?

— Да не знаю, что сказать… Особого тепла нет, но дело-то идёт понемножку. Там у него кадр один, правда, меня напрягает.

— Сергач который?

— Ну да, он, — подтверждаю я. — Как догадались?

— Кадр кручёный. Не удивлюсь, если это по его наводке тебя в порту шмонали. Он не знал, что ты не один летишь?

— Не знал, я думаю. Я, по крайней мере, Цвету об этом не говорил.

— Хорошо, что не знал, иначе бы и Новицкую проверили.

— Да ладно, её бы не стали, я думаю. — Она бы охранную грамоту показала. И как это по его наводке? Он что с милицией связан?

— Знаешь что, Егор… Я хочу с Цветом встретиться.

— Зачем? — задаю я глупый вопрос.

— Зачем? — переспрашивает Куренков. — Чтобы подружиться. Можешь мне встречу устроить? Я ему в качестве жеста доброй воли отдам материалы на Сергача. Там всё однозначно, ясно и понятно. Приду один, без оружия, туда, куда скажет.

— Он спросит, о чём будет разговор, — пожимаю я плечами.

— Скажи, предложение у меня, а какое, не знаешь.

— А какое?

— Вот ты, Брагин, хитрый жук. Может, у тебя имеется доступ к гостайне, что ты такие вопросы задаёшь?

— Предложение, от которого невозможног отказаться? А всё-таки?

— Отставить любопытство. Где-то взрослый, а где-то прям дитя дитём. Вербовать его буду, знаешь такое слово?

Вообще-то это я вас обоих вербовать буду. Уже вербую, между прочим…

— Слышал, да, происходит от немецкого слова werben — набирать, рекрутировать, на Русь, скорее всего, попало из Польши ещё в семнадцатом веке.

— Молодец, — ухмыляется Куренков. — Буду ходатайствовать о присвоении тебе оперативного псевдонима «Кругозор» или «Энциклоп».

Спасибо, что не «Википед».

— Ладно, я постараюсь его на это дело подбить. Сблатовать, извиняюсь за каламбур.

— Хорошо, ты когда с ним собираешься встречаться?

— Сегодня. Сейчас с вами закончу и поеду к нему.

— Домой что ли?

— Нет конечно, — отвечаю я. — Мы в ресторации сойдёмся, по шашлычку ударим.

— Ну вот, он сам к тебе в руки идёт. А чего встречаетесь?

Хочу ответить ему его же фразочками про гостайну, но решаю воздержаться.

— Говорит вопросики ко мне имеются, — я пожимаю плечами. — Не знаю. По поездке, наверное.

— Ну, смотри, будь осторожнее. Сергач, думаю, все волосы на одном месте выщипал, поскольку ты ему карты спутал. Его Цвет по всем фронтам подвинул и сам всё контролирует, а для Сергача это унижение. И бабок нет. Так что у него Цвет, как кость в горле. Он хотел его подставить с баблишком, а ты не дал.

Ага, так и есть, хотел. Только подстава бы слабая была.

Шашлычок мне сегодня не светит, кажется. Обстановка, мягко говоря, прохладная. Я сажусь за стол к Цвету и Сергачу. В ресторане пусто, только их громилы за дальним столиком. Еды нет и не предвидится. Рожи у них злые, глаза печальные. Здрасьте, господа хорошие.

— Сделал дело? — спрашивает Цвет.

— Сделал, — отвечаю я, — хотя были трудности, но я справился.

— Когда будет здесь?

— Через две недели оборудование пройдёт границу и потом уже его нам отправят. Может около месяца уйти на всё про всё. Это уже от железнодорожников зависит. По накладным будет значиться, что груз для местного… Для местной организации.

— Долго, — вздыхает Сергач, но обращается не ко мне, а к Цвету. — Ты пообещал, что через месяц всё работать будет, а у нас столы только через полтора приедут. Зачем, спрашивается, нам импортные столы? Чтобы в карты играть? В карты можно и под шконкой играть, тут стол вообще роли не играет.

— При всём уважении, — усмехаюсь я. — В карты может и можно, а вот в рулетку не получится.

— Ладно меня не слушаешь, — продолжает ныть Сергач, не обращая внимания на мои слова. — Но тебе же все уважаемые люди сказали. Даже Парашютист. Но ты веришь этому ссученному щенку, а старых друзей задвигаешь подальше. Ты ещё не знаешь, что из-за твоего выкормыша моего кента менты приняли. Выходит, твой человек Короля сдал.

— Какого Короля? — хмурится Цвет.

— Вообще-то, насколько мне известно, никто Кениньша не короновал, — вставляю я.

— Ответишь, когда спрошу, — грозно бросает Цвет и повторяет, глядя на Сергача. — Какого Короля?

— Да, Келинша, брата моего названного. Вот он, этот щегол молодой, подвёл его под монастырь. И Джангир одноногий на него в претензии. Он же на сына его бочку катил и тоже ментам сдал. А когда одноногий призвал его к ответу, он его чуть не убил. А недавно встретил и сказал, что протез ему в очко вгонит каблуком вперёд. А Джангир тоже человек уважаемый, между прочим.

— Было? — спрашивает у меня Цвет.

— Что-то было, что-то нет, — спокойно отвечаю я. — Когда спросишь, расскажу.

— Ну давай, рассказывай, сказочник.

— Сначала про одноногого. Он по беспределу схватил меня со своими шестёрками и чё хотел сделать? Вы знаете. А почему? Потому что Каха свои слова про Джагу, что он педераст, мне приписал. Так вы спросите за это с Кахи. Нет? Ну тогда я свои проблемы сам буду решать. И я решаю.

— Про Джагу я и так всё знаю, — перебивает меня Цвет. — Сколько можно одно и то же тереть! Про протез говорил?

— Когда он снова пришёл ко мне домой и начал угрожать моим близким, я его предупредил, что если попробует что-нибудь ещё предпринять, я его протез забью ему в зад каблуком вперёд. Так я и сказал, да.

Видать башку я ему крепко отшиб, раз он такими подробностями со старшими товарищами делится.

— И это ещё я тебе про Киргиза не напоминаю, — опять встревает Сергач. — Ты запретил. Ну ладно, раз ты пахан, я слушаюсь. Но катран надо было мне доверить, а не этому пеньку ссученному. Уже бы капусту рубили. Лавэ. Валить его надо. На перо и все дела.

— Про Короля рассказывай, — приказывает Цвет.

— Ну а что про Короля? — пожимаю я плечами. — Король вообще-то не арестован. Это враньё.

— Чё ты мне в уши ссышь! — вскидывается Сергач, но я не смотрю на него, повторяя его же тактику и обращаюсь к Цвету.

— Кениньш точно не в мусарне. Его вообще среди живых нет. Мозги ему вышибли. Он стоял в метре от меня, когда это произошло. Но самое интересное не это, а то, о чём мы перед этим с ним говорили.

— О чём? — спрашивает Цвет.

— Ты чё лечишь! — не унимается Сергач. — Цвет, у него лоб зелёнкой намазан, он тебе любой пурги нанесёт, чтобы жопу свою сохранить.

— О тебе, — спокойно говорю я, не обращая внимания на его беснования. — И о Пеше Богдановиче. Кениньш сказал…

— Погоди, что за Кениньш? Этот и есть Король?

— Да, по-латышски это значит король. Он украл мою женщину. Взял её в заложники, потому что не смог найти деньги, которые я привёз.

— Кого ты слушаешь, Цвет! Он же сука! — орёт Сергач.

— Потому что эти деньги, — продолжаю я, — и ещё семьдесят тысяч сверху Пеша Богданович пообещал Кениньшу в качестве уплаты карточного долга. Так что если ориентироваться на эту сумму, то авторитета Пеше Богдановичу вполне хватит, чтобы возглавить казино.

Сергач заходится в остервенелом визге.

— То есть, — подытоживаю я, — Пеша Богданович хотел за твой счёт закрыть свой долг, а тебя подставить и, собственно, украсть твои деньги. Сколько я вёз, он, судя по всему точно не знал, вот и заявил соточку на всякий случай. Ну, и от меня заодно избавиться решил. Зачем ему я со своими столами, он-то лучше знает, как катран организовать.

У Сергача неизвестно откуда появляется финка в руке.

— Сука ментовская! Бесогон! — хрипит он и его мутные глаза вспыхивают гневным огнём. — Придётся за слова ответить.

— А я всегда отвечаю за свои слова. Неплохо бы и Пешу Богдановича призвать к ответу за свои. И это не единственный косяк. Ведь на вылете, ещё на пути туда, меня в порту прошмонали от и до. Искали баблос. И у меня есть информация, что это Пеша Богданович стуканул. Кто громче других кричит «сука», скорее всего, сам и есть сука. Цвет, я говорю прямо и открыто, твой товарищ, стучит легашам.

Сергач готов меня порешить на месте, но Цвет сохраняет спокойствие.

— Слишком серьёзное обвинение, — говорит он, задумчиво. — Придётся ответ держать. Уймись, Сергач. Убери ты кесаря своего. Скажу прямо, скипидарцем от тебя конкретно разит. Значит так, Бро, сейчас поедешь на мой личный кичман и обождёшь там пока решу чё с тобой делать. А я пока с людьми побазарю.

Он подзывает двух здоровы кинг-конгов, сидящих за соседним столиком и отдаёт меня им. Они ведут меня к вишнёвой «шестёрке», и мы выезжаем. Дорога проходит в полном молчании и длится около часа. Новый мост ещё не достроен, так что приходится ехать через центр.

Мы приезжаем в тот же дом, где я познакомился с Айгуль. Только сейчас её не видно. Да и вообще почти ничего не видно, потому что комната, в которую меня заводят, утопает во мраке. Она находится в подвале дома, и сквозь маленькое оконце под потолком поступает очень мало сизого света. Странно, что в этот раз меня заточают не в бане.

Ладно, делать нечего, подождём. Сажусь на лавку и погружаюсь в раздумья. Надеюсь, я смогу убедить Цвета в своей правоте. Но вот интересно, сколько у меня жизней. Если я, допустим, помру, это уже будет типа всё, или я перенесусь ещё в кого-нибудь.

Честно говоря, я уже привык к Брагину и его новым друзьям и подругам. Так что перемещаться в кого-то ещё как-то не особенно хочется… А вдруг смерти вообще нет, а есть такой вот круговорот? Надо бы в церковь съездить, со священником поговорить. Если будет возможность, конечно…

Время тянется долго, и я не придумываю ничего лучшего, чем немного поспать. Просыпаюсь я от того, что зажигается свет. Я сажусь на лавке и тру глаза. Дверь открывается и в помещение входит Цвет. Выглядит он весьма мрачно.

— Пошли, — кивает он.

Я не тороплюсь вставать, пытаясь проникнуть в его мысли.

— Чего сидишь, пошли, говорю.

16. Белка в колесе

Мы поднимаемся по лестнице и проходим в ту же комнату, в которой беседовали в прошлый раз. С натяжкой её можно назвать столовой. Быт у Цвета незамысловат. На полу старый вытоптанный ковёр, на неровных белённых стенах старые фотографии в рамочках, практически дагерротипы.

Матрос, солдат, круглая, как сдобная булка бабуля. А рядом с ними — три репродукции картин Айвазовского в золочёных багетных рамах.

Сегодня стол застлан тёмно-зелёной скатертью с кистями. Она похожа на тонкий шёлковый гобелен. На столе стоит бутылка водки и два стакана. На тарелке порезанное ломтями сало и обычный серый хлеб. В миске — горка солёных огурцов. Однако грядут испытания.

Цвет садится за стол.

— Присядь, — кивает он на место напротив и сразу разливает водку.

Причём, испытания тяжёлые.

— Не-не, — протестую я. — Я же вообще не пью. Спортсмен и юный организм.

— Выпьешь, — уверенно отвечает он и поднимает свой стакан. — Давай.

Тон его не терпит возражений, сразу ясно, кто здесь настоящий альфач и глава стаи. Я пить не желаю, но и на рожон лезть тоже не собираюсь. Пока, по крайней мере. Поэтому, покачав головой, тоже поднимаю свой стакан, вспоминая Полевого и его «Судьбу человека».

— Всё-таки решил грохнуть меня? — говорю я с кривой усмешкой. — Эта доза меня убьёт.

Полстакана за раз — это жесть, хоть и с закуской.

— Не убьёт. Давай. Не чокаясь и до дна.

Твою ж дивизию! Беру в другую руку огурец. Надо ещё воды попросить, а то и вправду сдохну с непривычки. Ну ладно… Выдыхаю и пью. Успеваю сделать два больших глотка и тут же захлёбываюсь, задыхаюсь и начинаю кашлять. Ужас! Это что такое, ацетона он мне что ли налил?

Нет конечно, сам-то он выпивает без проблем, даже не морщится. Уфф. Кошмар. Был бы здесь Егор Добров, он бы и стакан мог спокойно принять, а вот Егор Брагин к такой жести не готов. Юное тело — мой главный актив и самая дорогостоящая собственность. Так что нужно быть аккуратнее и бережливее.

— Ну ты и кадр, — качает головой Цвет. — Ты чё, ни разу водку не пил что ли?

Не пил и не буду теперь, это точно. Спасибо за науку, как говорится.

— Непереносимость алкоголя, — говорю я, откашлявшись.

Рожа у меня красная, из глаз, из носа и изо рта течёт. Та ещё картина. Я срочно откусываю огурец и, пока жую его хрусткую солёную плоть, собираю бутерброд из сала и хлеба. Нужно срочно закинуть что-то внутрь, пока алкоголь не всосался.

— Можно воды, пожалуйста?

— Вон на комоде, — кивает он на стоящий там графин.

Я беру графин и переношу на стол. Какое-то время мы молча жуём. Пищевод горит от разлившегося тепла огненной воды. Не сболтнуть бы лишнего, а то с непривычки понесёт по волнам откровенности…

— Короче, Бро, — говорит Цвет, дожёвывая ломоть сала, и я не отрываясь гляжу, как его тяжёлая максимально волевая челюсть перемалывает то, что попало в рот.

Как жернов. Брови сдвинуты, видать думку гадает нелёгкую.

— Предъявил ты Сергачу серьёзно. Нужны подтверждения. Выкладывай, что есть.

И я выкладываю всё, что знаю. Рассказываю полностью.

— Мне какой резон врать? — рассказываю, как было. — Да тут и к бабке ходить не надо. Ты его прогнул и думаешь он рад-радёшенек такой херне?

— Одно дело, — он подливает себе в стакан. — Будешь? Одно дело, что я думаю, а другое, что я могу доказать. То есть подтвердить ты не можешь?

Я молчу.

— Видишь ли, то что ты с гэбэшником снюхался уже факт тревожный. Тем более, Кениньша грохнули. Это я, кстати, проверил. Тут ты не соврал.

Он запрокидывает стакан и выпивает. Моя голова понемногу начинает туманиться, а настроение вдруг идёт в гору. Ну, не вдруг, понятно.

— Я могу предоставить доказательства. Просто железные. Но они не у меня, а у чела одного.

Я подмигиваю, а он качает головой.

— У кого?

— Ну, у кента одного. Но он только тебе лично отдаст.

— Чё за подстава?

— Не подстава, всё чики-пики. Отвечаю. Чел, то есть кент надёжный.

— Мусор?

— Чекист.

— Хочешь, чтобы я ссучился?

— Нет, — качаю я головой. — Нет, конечно. Но самые удачливые группировки всегда имели поддержку силовиков. Искали подходящих кадров, кормили их, отстёгивали.

— Это который ставки наши обложил? — догадывается Цвет.

— Да.

— И чё ему надо?

— Точно не знаю, ну… — я замолкаю и пожимаю плечами.

— Чего? — сверлит меня взглядом Цвет.

— Бабок, естественно.

— Бабки заработать надо.

— Ну, если он будет прикрывать от ментов, этого что, мало? Возьмёшь дело на Сергача, задавишь его, как клопа, вычистишь всю его шушеру, включая одноногого дебила и вперёд, к победе капитализма в отдельно взятой организации. Даёшь сращивание государства с криминалом!

— Ты в натуре, в сиську с двух глотков, — усмехается он.

— Ну, это всё-таки преувеличение… — качаю я указательным пальцем, хотя, он не так уж далёк от истины.

— Ладно, — кивает он, — звони своему чекисту. Пока с ним не переговорю, здесь будешь.

— Не, ты чё! Он по телефону говорить не станет. Только лично. Он же профи. К тому же если домой не приду, родители в ментовку заявят. Нахрен надо?

— Кто? — морщится Цвет. — Чё за профи?

— Ну, типа высококлассный профессионал. Профи.

— Слышь, профи, позвонишь родакам, скажешь, дела. Ты мля, чудо природы-на. Где-то деловой, прям законник, а где-то сын мамкин. Как с тобой дела-то делать?

— Блин, хорошая легенда и чёткое следование ей — основа для успешного осуществления дела. Это азы.

— Я с тебя херею, в натуре. Может ты сам чекист, типа карлик, похожий на малолетку, а на самом деле тебе уже лет сорок, а?

— Какой я тебе карлик! — нетрезво возмущаюсь я, чем вызываю у Цвета улыбку.

— Артист, в натуре, — качает он головой. — Ну иди тогда, следуй своей легенде, Динозавр, мля, только смотри в оба. Если Сергач тебя на перо поставит, амба всем твоим планам. А я и предъявить не смогу, смертельную обиду ты ему нанёс. Давай, на сало налегай. А если бы и смог за тебя предъявить, тебе уже не поможет.

На тебя наденут деревянный макинтош, в твоём доме будет играть музыка, только ты её не услышишь… Так что ли в «Шурике» было?

— Да я в поряде, чё… Говори когда и где. Сейчас поеду, передам чекисту своему. Только это, можно меня подвезти к центру поближе? А то я сам буду долго, да ещё заметут мусора по пьяни…

— Заметут, так чекист отмажет.

— Не, он по мелочи палиться из-за меня не будет. Надо чтоб всё чётенько было. Но ты пойми, Цвет, ё-моё, какие у нас перспективы! Даже по одним только катранам и то. Мы столько бабла будем рубить, турниры будем делать, вип-игры. А там, глядишь, ещё что придумаем. Федеральную сеть захреначим!

— Федеральную езжай в штаты хреначить, а у нас всесоюзную надо.

— Правильно! Согласен, — киваю я и добавляю тихонько, бормоча под нос, — да вы нарезались, ваше благородие…

Пашины громилы довозят меня до Крытого рынка, но иду я не к Куренкову, а на бюро горкома. Уже минут сорок, как идёт. Хорошо, хоть вечернее заседание.

— Здравствуйте, — говорю я виновато. — Прошу прощения за опоздание.

Говорю и хожу я уверенно. Хоть реакция получилась яркой, доза для организма была не слишком большой, так что я уже в норме. Разве только запах может выдать, что я употреблял.

Новицкая, прерванная моим появлением на полуслове, смотрит холодно и молчит. Ну ладно, прохожу к столу и присаживаюсь. Я же извинился, чего из себя училку-то строить. Или это новая ролевая игра с уклоном в доминирование?

Не сделав никаких замечаний, Ирина, продолжает с того места, где остановилась. Я устраиваюсь поудобнее, настраиваясь на комфортную медитацию под обсуждение насущных проблем комсомольцев города, но, неожиданно, минут через десять заседание заканчивается.

— Напоминаю, это касается абсолютно всех. Брагин!

Я вздрагиваю.

— Тебя тоже касается и все школьные комсомольские организации города. Ты должен связаться с Городским комсомольским штабом и скоординировать планы школы актива с выборочными проверками школьных комитетов. И, непосредственно, добиться реальных результатов школьных субботников.

Я трясу головой. Не понял, что я должен сделать? Мне зал нужен для казино, а вам бы только брёвна носить, как вождь пролетариата.

— Ленинский субботник, — продолжает Ирина, — это самое важное в ближайшей перспективе. Вам только кажется, что ещё полно времени. На самом деле три недели пролетят очень быстро, и пикнуть не успеете. Ну и, личным примером, собственным ударным трудом нужно предъявить настоящий образец для подражания, чтобы рядовые комсомольцы видели своих предводителей на переднем крае борьбы и понимали, что значит быть передовым отрядом молодёжи, и что это не просто слова, но наполненные глубоким смыслом дела. Нужные и полезные нашей социалистической Родине.

Брр… Как на митинге.

— На этом всё. Работайте, товарищи, работайте!

Я встаю вместе со всеми и направляюсь к двери.

— Кажется кто-то впал в немилость, — шепчет мне на ухо Лена Иванова. — Фу, ты выпил что ли?

— Подошёл? — так же шёпотом спрашиваю я.

— Да, подошёл, теперь я твоя…

— Раба, — договариваю за неё я и она прыскает от смеха.

— Брагин! — доносится до меня строгий голос Новицкой. — Погоди-ка минуточку. Выдели мне немного своего драгоценного времени.

А вас Штирлиц, я попрошу остаться.

— Ну всё, капец, — бросает напоследок Иванова и выпархивает за дверь.

Я останавливаюсь и смотрю на Ирину. Она поднимается из-за стола и неспеша подходит ко мне, встав напротив. Мы стоим прямо перед открытой дверью зала заседаний.

— Кто-то кажется решил, что ему всё можно? — негромко, но очень зло спрашивает она.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — вытягиваюсь я во фрунт.

От такой выходки она на мгновенье теряется, а потом разъяряется пуще прежнего.

— Паяц, — повышает она голос. — На первый раз объявляю тебе выговор!

Я киваю, давая понять, что мол, слушаюсь, ваше высокородие.

— Если ещё раз подобная безответственность… — начинает она и перебивает сама себя. — Ты… Ты выпил что ли?

Глаза у неё становятся по пятаку.

— Да, — киваю я. — Первый раз в своей короткой ещё жизни. И сразу водки.

— Ты где был? — по своей привычке щурится Ирина. — С кем пил?

Не назвать бы её Катей по ошибке, а то она прямо, как моя жена лет десять назад. Тогда её это ещё интересовало.

— С криминальным авторитетом, — чистосердечно признаюсь я. — Но не по доброй воле. Исключительно под угрозой умерщвления.

Она смотрит на меня не понимая, говорю я правду, или издеваюсь. С одной стороны, то что я могу угодить в лапы криминальных воротил, сомнения не вызывает, но было ли это на самом деле, неясно. Опять же, вдруг я с бабой какой бухал и кувыркался, а потом на голубом глазу припёрся к ней и стою тут, кривляюсь.

— Вижу, сомневаешься ты во мне, — качаю я головой. — И это после того, через что нам пришлось пройти.

— Это через что ещё нам пришлось пройти?! — опять злится она.

— Я про ночи любви, — говорю я шёпотом, наклоняясь к ней.

— Фу-у-у, алкаш, — морщится она. — Убирайся с глаз моих!

— Он улетел, но обещал вернуться, — отвечаю я и делаю шаг к двери, но на пороге останавливаюсь.

— Ир, скажи честно, любил ли тебя кто-нибудь, как я?

— Вон! — коротко, но довольно громко рычит она, и я выскакиваю из двери, как пробка.

И тут же сталкиваюсь с Ивановой. Она оттаскивает меня в сторону и заводит в пустой кабинет.

— Егор, ну что? — заговорщицки подмигивая, спрашивает она. — Выгнала?

— Ну, ты же слышала, наверное, вон говорит, и всё тут.

— Не, я не про это, вообще прогнала? От себя? Там девки уже ставки делают, как долго ещё ты продержишься. Так что ты уж мне первой скажи.

— Лен, ты о чём вообще?

— Брагин, ну чё ты как неполноценный? Порвала она с тобой или нет? Попёрла из любовников? Ты и так дольше всех продержался.

— Лен, — я кладу ей руку на плечо. — Дуры девки твои. Ну как им такое вообще в голову пришло? Я же несовершеннолетний. У нас с Ириной Викторовной исключительно деловые отношения. Она мой наставник.

Ленка всхохатывает:

— Точно, наставник.

— Елена, — говорю я с пафосной горечью. — Как ты можешь! Думать такое обо мне, человеке знающем размер твоей груди!

Она заходится в смехе.

— Что происходит? — строго спрашивает Новицкая, неожиданно заглядывая к нам. — Трусики примеряете?

Иванова моментально делается бледной, как покойник. Второй залёт, повторное посягательство на любимую игрушку начальницы. Есть от чего впасть в панику.

— Иванова, зайди-ка ко мне в кабинет, — говорит Ирина Викторовна. — После того, как закончишь с Брагиным, конечно. Не буду вам мешать.

Она поворачивается и уходит. Смех, да и только.

Иванова, то краснея, то бледнея, бежит к первому секретарю, а я — к Куренкову, чтобы передать ему время и место встречи, назначенное Цветом.

— Оперативно, — кивает он. — Днём только с тобой поговорили и уже результат. Молодец.

— Утром в газете, вечером в куплете, — отвечаю я и лечу дальше.

Как белка в колесе, честное слово. Несусь в бар. Народу много, давно такого не видел. Богатые джентльмены и юные охотницы на крупную дичь, любительницы обеспеченного брака. Ну что же, надеюсь господа незаконные предприниматели, взяточники и высокооплачиваемые шахтёры захотят пустить пыль в глаза юным нимфам и накидают баблишка Лидии в сейф.

— Егор, — вдруг окликают меня.

Я поворачиваюсь к столику у окна и вижу двух симпатичных девушек.

— Прив-е-е-т! — радостно восклицает одна из них. — Ты как здесь?

Это Таня, рыжеволосая медсестра.

— Ого, Танюша, вот это встреча! — радостно отвечаю я. — Привет. Сто лет тебя не видел. Радость-то какая.

— Конечно, не видел. Не заходил, вот и не видел. А я все глазоньки проглядела, стоя у окна. Ты куда пропал? На школьниц переключился?

Я присаживаюсь за их столик. Танина подружка, миловидная брюнеточка одного с ней возраста смотрит на меня с удивлением. Не стыкуется у неё в голове этот разговор и мой более, чем юный возраст.

— Знакомься, — говорит Таня, — это Тоня.

— Серьёзно? — улыбаюсь я. — То есть вы Таня и Тоня? Прямо, как название книги. Хотел бы я такую книгу написать, честное слово. Таня и Тоня. Ну что же, мне очень приятно, Тоня, с вами познакомиться.

Та кивает, ничего не говорит и вопросительно смотрит на Таню.

— Не выйдет, — со смехом отвечает Таня. — Про Тоню точно не получится. У неё есть жених и там всё серьёзно. Так что, Егорушка, шансов у тебя ноль и кроме меня ты никому не нужен.

— Жаль, — удручённо киваю я. — А я уж размечтался. Лето, жара, Прованс, Лазурка, домик в тени каштанов, бассейн и мы втроём, коротаем время в беседке на закрытой от посторонних глаз территории.

— Ну, Провансом можно было бы и Тоню уговорить, — хохочет Таня.

Они уже выпили по какому-то сильнодействующему коктейлю и теперь пребывают в приподнятом настроении. Вернее, Таня пребывает, а Тоня ещё на подходе.

— И чем вы занимаетесь, Тоня? — спрашиваю я.

— Тем же, чем и я, — отвечает за неё Таня. — И даже там же, где и я. Тоня ведёт лечебную физкультуру в нашей поликлинике.

— Прекрасная работа, — говорю я. — Благородная.

— А ещё мы сегодня сдали квалификационный экзамен и стали массажистками. Так что, обращайся, если что.

— Какие вы невероятные. Красивые и умелые. Очень хочу попасть к вам на массаж. Обеим сразу.

— Ах, тебе одного специалиста недостаточно? — шуточно хмурится Таня.

— Как известно две руки хорошо, а четыре лучше.

— Две головы, — поправляет Тоня.

— Два носа, — усмехаюсь я, — четыре глаза.

— Два рта! — хохочет Таня.

— Прошу заметить, — ухмыляюсь я, — не я это предложил.

— И где же ваш жених, Тоня? — спрашиваю я.

— Он на работе, — отвечает Таня. — У него очень ответственная работа. Он милиционер.

— Неужто? — восхищаюсь я. — И когда свадьба? Успеем до неё в Прованс сгонять?

— Нет, — сообщает Таня. — Свадьба через месяц уже.

— Весьма горестное известие, — вздыхаю я. — Для нас, разумеется. Для вас, надо полагать, оно радостное.

— Велика радость, — пожимает плечами Таня, — так рано свободу терять. И главное, фамилию. Сейчас она Сухостоева, а после свадьбы станет Суходоева. Шило на мыло.

Ого…

— То есть ваш будущий супруг милиционер Суходоев? И где он служит?

— В Центральном РОВД, — говорит Таня за свою немногословную подругу.

Так-так-так-так-так-так-так… Интересная картина вырисовывается. Маслом.

— Девочки, а хотите я вас на ужин приглашу, здесь в «Солнечном»? Тут очень неплохо готовят чахохбили и антрекоты просто объедение.

— Нет, сегодня никак, — с сожалением отвечает Таня. — Давай завтра. И вообще, ты когда придёшь?

— Если честно, я пару раз приходил, но тебя не оказывалось на месте. Поэтому, я обязательно приду снова, когда узнаю твоё рабочее расписание.

Она объясняет мне по каким дням и в какую смену работает, и я обещаю появиться в ближайшее время.

Поболтав ещё немного, я говорю, что мне нужно решить пару деловых вопросов, прощаюсь с девушками и иду за ширму.

— Ах ты ж кобель! — встречает меня Лида.

— И я соскучился, — заявляю я и, крепко сжав в объятиях, целую её в шею. — Привет, чекистка, как делишки?

— Прекрати немедленно, — вырывается она.

— Знаешь, чем хорошо в стране советов жить? — спрашиваю я и тут же сам отвечаю. — Никакого наказания за харрасмент.

Сто процентов, она не знает этого слова. Руку даю на отсечение. Но это и неважно.

— Прошу прощения, — раздаётся вдруг позади меня скучный голос Альберта. — Простите, что помешал, но я хочу вам кое-что сказать.

Я поворачиваюсь к нему.

— Здравствуйте, Альберт Эдуардович.

— Да. Так вот, хотел сказать, что, прошу покорно унести все свои вещи до конца недели и прекратить принимать ставки.

17. Эх мальчики да вы налетчики

— Так мы вроде этот момент уже обсудили, — говорю я пожимая плечами. — Вы же знаете, мы с Лидой люди подневольные. Нет, значит нет, но мне нужно, чтобы это подтвердил мой босс.

— Да меня, — криво усмехается Алик, — не особо теребит, чего тебе там нужно. Я твои проблемы решать не имею возможности. И желания тоже. С понедельника у нас здесь ремонт начинается.

— Так, что тут ремонтировать? У вас и так всё с иголочки. Зачем зря деньги палить?

— Это в трест ресторанов, пожалуйста. Там интересуйся. Я сказал, ты услышал.

— А сколько будет ремонт длиться?

— К Олимпиаде откроемся, — кивает он и разворачивается, чтобы вернуться к себе.

— Так у вас за это время, — бросаю я ему в спину, — ни одного клиента не останется.

Он останавливается, не поворачиваясь.

— Мы же просто так сидеть не будем, — продолжаю я. Если вы нас отсюда выпинываете, нам придётся подыскивать что-то другое. Вернее, открывать своё. Странный вы товарищ, Альберт Эдуардович. Так хоть что-то капало, а теперь вообще ничего не будет. Ещё и своего лишитесь.

Он оборачивается и смотрит, как Голлум, или кто там за волшебным кольцом охотился. В общем, глаза злые, рожа сморщенная, вроде и жалкий, а вцепится в горло, не отдерёшь. Прошипев что-то вроде «это мы ещё посмотрим» он убирается за стойку. Хрен поймёшь его.

— Как он себя вёл в моё отсутствие, не задирал тебя? — спрашиваю у Лиды.

— Да вот так же примерно, как сейчас и вёл. Странный он тип и обозлённый какой-то.

— А где Ширяй?

— Юра что ли? Сказал на пять минут надо отойти.

— Давно?

— Около часа назад. Да ладно, Егор, всё равно ставок мало пока.

— Но деньги-то он в полном объёме хочет? Значит и работать надо так же.

Мы болтаем о делах. Проходит, ещё около получаса, когда, наконец, появляется Юра Ширяев.

— Юрок, ты где пропадал? Другую работу нашёл? Получше этой?

Он тушуется и пытается всё сгладить, перевести на шутку.

— Да ладно, Егор, чё ты как класснуха, в натуре? Мне надо было Пистону бабки отнести, долг отдать. Меня всего-то полчасика не было.

— Юра, ты может ещё не успел заметить, но здесь, — я обвожу рукой вокруг себя, — кругом угроза. Здесь всё враждебно, как на «Неукротимой планете», понимаешь? Я тебе дам почитать, тебе понравится, Гарри Гаррисон написал. Так вот, всё очень серьёзно. Лиду уже отсюда похищали. Сюда могут прийти различные уроды. Они могут быть агрессивно настроенными из-за проигрыша или у них на работе проблемы, или жена изменяет. Ты понимаешь меня? Ты в туалет и то вместе с ней должен ходить, даже если зал совершенно пустой. А ты минимально полтора часа отсутствовал. Я буду вычитать у тебя из зарплаты штрафы за такие дела. На первый раз прощу, но в следующий раз сразу червонец минус. Я очень серьёзен. Пойми меня, пожалуйста.

— Ну ладно, Егорыч, чё ты в самом деле. Я же разик всего.

— Вот, пусть и будет только разик.

— Лида не против была, — бычится Ширяй.

— Лида, может, и не против, поскольку она девушка добрая и отзывчивая, но твой работодатель — это я. Так что, за мной решающее слово. И я его тебе сказал.

— Да понял я, понял.

— Ну и хорошо.

— Только это. Альберт не разрешает в зале сидеть, за ширму гонит.

— Вот козлина, — качаю я головой. — Ладно терпите, не долго осталось, со следующей недели будем в другом месте.

Место это, правда, найти ещё надо. У Алика клиенты прикормленные. Его — к нам идут, наши — к нему. Чего вот человеку неймётся? Амбиции, гордыня и… Хрен знает что ещё. Жадность, наверное.

По пути домой мысли мои перескакивают с личных качеств Альберта и нового места для тотализатора, казино и бара на странности со старшим лейтенантом Суходоевым, готовящим вендетту всего МВД за поруганную честь начальника областного управления Троекурова. И вендетта эта выливается в дело о превышении пределов необходимой обороны.

Немного странно, что две такие разные девушки в ближайшее время собираются выйти замуж за одного и того же милиционера. Даже если он в тайне от партии придерживается мормонских традиций, советский закон не даст ему возможности их соблюдать.

Да, странное дело. Довольно трудно предположить, что в одном не самом большом отделе одновременно работает два старших лейтенанта с одинаковой, причём не самой распространённой, фамилией Суходоев. Поэтому я делаю вывод о его моральных качествах. Многоженец. Хренов.

Но всё равно странно. Что-то здесь не так. Не похож он на афериста…Что-то не так… Надо как-то его прижать. Я ведь хотел на него через Иванову надавить. Поставить её на грань увольнения. Слабый, конечно, рычаг, но всё-таки. А теперь что получается? Двоих девок увольнять? Ерунда какая-то.

В общем, и тебя вылечат, и тебя вылечат, и меня тоже вылечат. Классика жанра. Ладно, подумаем и разузнаем, что к чему. Я вот к Платонычу не успел сегодня, а это плохо. Я подхожу к телефонной будке и набираю его номер.

— Егор? — вместо «алло» говорит он, и голос его звучит тревожно.

— Да, дядя Юра! — как можно жизнерадостнее восклицаю я. — Привет с рижского взморья!

— Ты где пропал-то? — с облегчением спрашивает Большак. — Я тебя жду-жду.

— Да, блин, не смог сегодня, не вышло. Меня тут закрутило не по-детски. Еле вырвался. Цвет к себе увёз опять.

— Всё нормально?

— Да, думаю, теперь всё нормально будет. Вроде разрулил я. Там кент один, я про него говорил, зуб на меня точит, непонятно почему. Вернее, понятно, конечно. Расскажу при встрече.

— Ладно, главное, что всё хорошо.

— Да вроде бы…

— Ну давай тогда завтра приходи днём. Часа в два сможешь? Я к себе приеду специально с тобой пообщаться.

— Лады, дядя Юра, замётано.

Я захожу домой и натыкаюсь на Раджу. Он сердито поскуливает и энергично машет хвостом.

— С собакой гулять? — кричу я.

— Уафф, — глухо подтверждает он.

— Да, — откликается мама, — мы его не выводили.

— Бедный Радж. Ну пойдём, побродим по дворам…

Выйдя утром из дома, замечаю Рыбкину, пересекающую двор. Странно, не дождалась меня, вроде я вовремя сегодня. Ну, ладно, догонять не буду. Думал, прямо тут подарить ей духи, но теперь, в школе или потом как-нибудь…

В классе подхожу к Серёгам. Они что-то обсуждают и смеются.

— Здорово, пацаны.

— О, Егор. Привет. Где пропадал все каникулы, занятой ты наш?

— В очереди стоял в «Мелодии». Вы слышали, что там «Дип Пёрпл» продают?

— Ага и «АС/ДС», — отвечает со смехом Серёга. — Но это только в честь первого апреля, да? Думал, я сейчас подорвусь и побегу?

— Вот какой неверующий, — качаю я головой. — Ладно, держи, так и быть. Себе брал, но решил, тебе нужнее.

Я достаю из сумки пласт, привезённый из Риги и протягиваю ему.

— Нифига себе… Чё, правда в «Мелодии»?

— Ага, — улыбаюсь я. — На полке стоит, рядом с «АС/ДС».

— Не, ты правда или придуриваешься? Капец, ты чё такой-то, скажи в натуре.

— Надо было бы тебя в магаз отправить, но видишь, какой я добрый. Цени. Короче, дарю тебе, помни меня. Это я из Риги привёз специально для тебя.

— Спасибо, Егорыч, — прочувственно отвечает он и достаёт пласт из конверта.

Он внимательно его рассматривает и удовлетворённо кивает:

— Ну, ты друган. Новьё ведь.

— Фирменных не было, но чехословацкий тоже ведь неплохо? — уточняю я.

— Отлично просто. Спасибо большое. Пошли ко мне после уроков заценим?

— Не, Серый, не могу, сорян. Я бы с радостью, но уже пообещал там одному чуваку. Давай потом как-нибудь.

Он делает недовольную гримасу, а я подхожу к Рыбкиной.

— Наташ, — улыбаюсь я, — привет.

Она сидит за партой, склонившись над учебником. Услышав меня, она поднимает голову, бросает короткий взгляд и возвращается к книге.

— Привет, — произносит себе под нос.

— У тебя вся спина белая, — говорю я.

Она не реагирует.

— Слушай, — не сдаюсь я. — У меня для тебя подарок.

— Зачем? — спрашивает она и снова поднимает голову.

— Ну, ты посмотри и сама реши, зачем тебе это.

Я кладу перед ней маленький пакетик из тонкой бумаги. Из него выглядывает коробочка с духами.

— Мне не нужно, — говорит Рыбкина и, встав из-за стола отходит к группе девчонок, стоящих у доски и хихикающих.

Вот тебе раз. Что происходит? Надеюсь, не то что я думаю… Иначе, придётся с этим что-то делать.

— Слышь, Егорыч, — шепчет мне Серёга. — Я её в последние несколько дней постоянно с Фрицем видел.

— С каким ещё Фрицем? — удивляюсь я.

— Ну, ё-моё, с Фрицем, Женьком Михаэлисом из Политеха. Ты чё, не помнишь, здоровый такой лось, борец что ли или боксёр. Короче, он на втором курсе на горном учится.

— Да? И где ты их видел?

— На улице видел, у Драмтеатра, шли под ручку. А ещё в кафе «Льдинка» на Советском. Мы с Серым ходили мороженого трескать. Заходим и они такие сидят, ни на кого не смотрят, смеются… Ты чё? Всё нормально?

Я улыбаюсь. Нормально, конечно, ну а как же? Ещё как нормально! Радость-то какая. Наконец, её заинтересовал ещё кто-то кроме меня. И ей теперь хорошо и мне спокойнее.

— А он хоть ничего пацан? — спрашиваю я.

— Ну, так. Ты чё, забыл, как он тебя отп***ил два года назад?

— Забыл, ага. Я ж не злопамятный.

— Ну, ты даёшь, — качает головой Серёга. — Резкий он чересчур. Как понос. Но девки за ним бегают. Так ты не расстроился что ли?

— Блин, нет конечно. Я только обрадовался за них. Честное слово.

Серёга смотрит с недоумением и явно желает спросить что-то ещё, но раздаётся звонок и мы усаживаемся за парты. А я действительно радуюсь, что проблема так удачно решилась сама собой и теперь не нужно ломать голову, что делать с Рыбкиной и её любовью.

Но… Радуюсь-то я радуюсь, да вот только почему-то на самом деле мне нерадостно. Странно, но в груди будто ком застревает, и показное веселье испаряется, оказавшись вдруг ненастоящим. А то, что настоящее, обволакивает сердце холодным тугим киселём и сдавливает, сдавливает, сдавливает… Какого хрена!

Я вырываю лист бумаги и пишу записку: «Наташ, надо поговорить». Складываю из неё самолётик и, когда учитель отворачивается, кидаю ей на парту. Она, не глядя в мою сторону, разворачивает мой листок и быстро читает. Потом оборачивается ко мне и отрицательно качает головой.

Ну, ёлки… По спине прокатывается холодок. Правда? Она правда отказывается говорить со мной? Кажется, да…

После урока она выпархивает из класса вместе с другими девочками и в мою сторону не смотрит. А духи «Дзинтарс» остаются лежать на парте. Она даже не глянула, что я ей подарил. Ладно. Отставить смятение. Это просто с непривычки. Я привык, что она всегда вьётся вокруг меня, а это… Это лишь уязвлённое самолюбие. Да, точно. Ничего больше.

После школы я бегу к Платонычу. Не сразу. Сначала вырываюсь из когтей Крикунова:

— Нет, Андрей Михайлович. Сегодня точно нет. Даже и не заикайтесь ни о каких заседаниях. Давайте без меня. В конце концов, заслужил я хотя бы один отгул за ваше триумфальное возвращение в большой Комсомол?

— Брагин!

— Я уже пятьдесят лет Брагин! Я всё сказал. Останемся друзьями, а не врагами. Вам же лучше будет.

Кажется, по моему настрою он понимает, что сегодня лучше меня отпустить. Так что вырвавшись из его рук я бегу к Большаку. Он дома. Дожидается меня.

— Дядя Юра, это тебе, — протягиваю я ему бутылку бальзама.

— О! — говорит он. — Спасибо. Он у меня хорошо идёт с кофе. Хочешь попробовать?

После вчерашнего от одной мысли об алкоголе меня передёргивает.

— Нет-нет, спасибо, — отказываюсь я. — Уже пробовал. Не моё. Мне просто кофе, если можно.

— Можно, отчего ж нельзя…

Большак наливает мне полную чашку, и я с удовольствием прихлёбываю чёрную ароматную жидкость из кружки. На столе появляются деликатесы. Копчёности, солёности, импортная ветчина в треугольной банке и прочие изыски. Я вообще-то наше исконное люблю, но не привередничаю и ем, что дают.

— Ну давай, — говорит Платоныч, и я даю.

От начала и до конца. И даже ещё дальше, чем до конца, описывая вчерашние события.

— Исключительные у тебя, Егор, способности находить приключения на свою пятую точку, — качает головой Большак. — Это ж надо так. Что этому Сергачу неймётся. Чего надо? Он и так злой на нас, а ты ему ещё и предъяву кинул, стукачом назвал…

— Ну, так сегодня Цвет получит… нет, уже получил доказательства и всё, Пеша Богданович, адиас.

— Не торопись прощаться, — качает головой Платоныч. — С урками никогда не знаешь чего они решат. У них в головах совершенно не логика царица.

— А что? Или кто?

— Неизвестно. Всякая хренотень. Короче, что-то тревожно мне. Нужно сейчас быть особенно осторожным. И родителей аккуратно предупреди, чтобы в оба смотрели. Скажи им что-нибудь, придумай.

— Ну ладно. А как там с Облпотребсоюзом?

— Свершилось, — улыбается он. — Я официально председатель. Переехал с Советского на Советский. Только теперь ближе к заводу.

— Блин! И молчит!

— Не успел ещё рассказать. Давай с тобой сначала закончим. Сегодня мне звонил Маркусс. Контейнер уже в Союзе.

— Контейнер? Один? И в него всё вошло?

— Ну а что, двадцати-футовый, он как вагон здоровый. Одним даже удобнее. Надо только его поймать теперь, а то Спорткультторг уже от меня отдалился, как ты понимаешь.

— Да, это точно, не хотелось бы зевнуть. Но быстро, молодец Марта, оперативно сработала, а говорила, две недели.

— Молодец, да. Теперь через пару недель уже здесь может быть. Но я хотел спросить, какого хрена, Егор? Зачем ты разливочную линию купил? Это же вышка, без вариантов!

— Юрий Платоныч, у нас самый гуманный суд в мире, ты не знал?

— Ага, знал. Рокотову скажи об этом и Файнбергу.

— Между прочим, им не за алкашку вышку дали. Так что мы и так с тобой снисхождения не получим, поверь. Выходит, хуже нам от разлива не станет. Зато… вот, погляди…

Я достаю из сумки конверт, и вытаскиваю из него четыре этикетки. Виски, бренди, ром и джин. Все марки элитные. Этикеточки яркие, красивые, напечатанные на качественной бумаге.

— Ну как? Не захотелось тут же выпить? По виски я с Мартой договорился, будут разные этикетки. Вот где баблос! Вот, что нас вознесёт до небес! Особенно, когда Меченый сухой закон объявит. Будем с тобой бутлегерами, дядя Юра. Однажды на диком Востоке. Меня, кстати, сегодня твой Альберт турнул из бара. Говорит, на ремонт закрывается. Значит нам нужна альтернатива. Людям же куда-то идти надо? Надо. Вот мы их и переманим к себе. Предложим им формат закрытого элитного клуба. А когда ассортимент социалистических напитков пополним вот этими импортными нектарами, от нас уже никто и не уйдёт. Надо только рецептуру подобрать.

— Ну ты поищи пока в интернете, или как он там у вас называется.

— Да ладно, Юрий Платоныч.

Я встаю и подхожу к книжному шкафу. Достаю томик Салтыкова-Щедрина, просматриваю содержание и ищу «Современную идиллию». Потом листаю в поисках нужного фрагмента.

— Чего ты там ищешь? — сердится Большак.

— Сейчас-сейчас… Вот, нашёл. Все рецепты давно написаны. Будем брать примеры из классиков.

«В основание каждого сорта вина берётся подлинная бочка из-под подлинного вина. В эту подлинную бочку наливаются, в определённой пропорции, астраханский чихирь и вода. … Когда разбавленный чихирь провоняет от бочки надлежащим запахом, тогда приступают к сдабриванию его. На бочку вливается ведро спирта, и затем, смотря по свойству выделываемого вина: на мадеру — столько-то патоки, на малагу — дёгтя, на рейнвейн — сахарного свинца и т. д. Эту смесь мешают до тех пор, пока она не сделается однородною, и потом закупоривают. Когда вино отстоится, приходит хозяин или главный приказчик и сортирует. Плюнет один раз — выйдет просто мадера (цена 40 к.); плюнет два раза — выйдет цвеймадера (цена от 40 коп. до рубля)…».

— Ну, и так далее, — смеюсь я. — Смысл понятен, да?

— Удивляюсь я тебе, Егор, — качает головой Платоныч. — Что за легкомыслие! Надо ведь перегонку будет налаживать. А на это персонал нужен. А персонал же понимает что к чему. Это не колбаса, которую они делают спокойно и не знают, где левак, а где всё по закону. Тут же, ясно дело, палёнка.

— Контрафакт, — соглашаюсь я. — Да, с персоналом всегда нелегко. Но нам много не нужно. Подберём надёжных людей. Родственников проверенных соратников. Это не так трудно. Нужны помещения.

— Помещения нужны. Транспортные схемы нужно отладить, сбыт. Думаешь в одном казино ты всё сможешь реализовывать?

— В двух, — поправляю я. — ещё Новосиб. А за ним и Екат. И Казань.

— Екат — это Свердловск что ли?

— Он, дядя Юра, он.

— Не знаю, Егор. Мне кажется мы должны принимать решения солидарно, а не так. Придумал что-то и сделал, никого не спрашивая. А я потом выкручивайся. Хрень какая-то. Мне это не нравится.

— Согласен, дядя Юра, но ситуация была такой, что посоветоваться невозможно было. Не пошёл бы я на главпочтамт рассуждать по незащищённой линии о подпольном алко-производстве, правда же?

— Правда, — машет рукой Платоныч.

— А решение нужно было немедленно принимать. Цена больно хорошая. Двадцатка всего.

Он машет рукой, мол, теперь-то уж что, дело ведь сделано.

— Есть у меня место для казино, — сообщает он.

— Серьёзно?! Ну это же круто! Что за место?

— На стадионе. В трибуне, прямо напротив Альберта.

— Вот его жаба задушит, — смеюсь я.

— Задушит-задушит. Директор мой кореш, вот я у него и попросил помощи. Там несколько залов. Но нужно будет придумать прикрытие. Иначе любая комиссия сразу накроет. Что-то профильное. Секцию там какую-то, не знаю. Надо думать.

— ЛФК, лечебную физкультуру! — восклицаю я. — Точно! Оздоровительная гимнастика, массаж ну и ещё чего-нибудь придумаем. У меня уже есть две медсестры. Одна из них Таня, помнишь, нас с тобой выхаживала? И вполне будет понятно, почему там неспортивный народ тусуется. Это же не спорт высоких достижений, а реабилитация.

— Ну, так идея не плохая, только обычно ЛФК в больницах бывает, а тут стадион всё-таки. Но за основу взять можно. Завтра можно будет глянуть. Ты как?

— Я за, — показываю я оттопыренный большой палец.

— Ну, и отлично. Позвони мне часов в двенадцать и я скажу время, когда пойдём.

— Оке.

Потом разговор переходит на его назначение. Он рассказывает все подробности, а затем мы обсуждаем перспективы, возможности и ближайшие планы. А после всего этого я иду домой. Решаю пройтись пешком, чтобы не толкаться в общественном транспорте и заодно подумать о делах.

Но о делах не думается. Сначала мысли перескакивают на встречу Куренкова и Цвета и на слова Платоныча о подлости блатных, в чём я и сам за свою жизнь неоднократно убеждался. А потом незаметно перекидываются на Рыбкину, и всю оставшуюся дорогу я почему-то думаю о ней и о внезапно появившемся на горизонте Фрице.

Честно говоря, всё это как-то странно. Слишком быстро она перекинулась с меня на этого Женька. Неужели она из тех девочек, которые так остро желают любви, что, в принципе, не особо разбирают, кому её дарить? Я таких встречал в своей жизни. В ранней молодости, конечно… Не знаю, она мне такой не казалась… Ну, значит ошибся. От ошибок никто не застрахован.

Никто… Но от понимания этого не становится легче, и заноза, засевшая в сердце ещё в школе, ноет и не даёт покоя. Хотя, я всеми силами пытаюсь убедить себя, что так для всех будет лучше.

Придя домой, я раздеваюсь и включаю чайник.

— Сейчас попью чайку, — сообщаю я Раджу и тогда пойдём, внепланово погуляем.

Но до чайника я добраться не успеваю, потому что раздаётся телефонный звонок. В трубке звучит уже знакомый голос доверенного человека Цвета, который перезванивает, чтобы подтвердить встречу.

— Выходи к подъезду, — приказывает он мне. — Через пять минут тачка подъедет.

Ну что же, заодно узнаю, как прошла встреча. Я снова надеваю куртку и выхожу на улицу. Та же самая «шестёрка», на которой я уже ездил, стоит у подъезда, и с теми же самыми шестёрками. И мы снова едем на другой берег, но не к Цвету. Выехав из города, мы едем вдоль реки и минут через пятнадцать сворачиваем в сторону деревни Журавли.

— Цвет сказал, — оборачивается ко мне водитель, — чтобы ты пасть вообще не разевал, сидел молча. Вкурил?

Я киваю.

Проехав мимо дачных домиков, водитель направляет машину к самому краю деревни. Мы подъезжаем к большому кирпичному дому и останавливаемся у металлических ворот. Он коротко сигналит. Ворота приоткрываются и в образовавшуюся щель выглядывает обритая голова. Потом она втягивается обратно, и через мгновение ворота раскрываются. Мы въезжаем во двор, покрытый протаявшим почерневшим снегом.

Интересно, чей дом? Красный кирпич и примитивные архитектурные излишества намекают на стиль «Цыганский барон», бардак во дворе укрепляет меня в этой мысли. Мы выходим из машины и идём в… баню, ну куда же ещё. Из трубы идёт чёрный угольный дым. Да и пахнет горящим углём.

Проходим предбанник и попадаем в довольно просторную комнату с деревянным столом и лавками. Стены бревенчатые, янтарно-жёлтого цвета. Здесь довольно жарко и влажно. За столом сидят распаренные мужики в простынях. Точно древнеримские патриции в тогах.

Я замечал, кстати, рассматривая бюсты римских деятелей, что часто рожи у них, как у наших уголовников. Так что сходство было бы полным, если бы не брёвна стен, большие пивные кружки на столе и сухая изломанная и изодранная вобла. И ещё наколки, покрывающие тела. Они явно не латинского происхождения.

Во главе стола сидит Пеша Богданович, справа и слева от него другие урки. Я знаю только одного из них, Парашютиста. Рожи у всех красные, распаренные, с бисером испарины. Пахнет прелой берёзовой листвой и кислым пивом.

«Эх мальчики, да вы налётчики,

Кошелёчки, кошельки да кошелёчечки,

Э-эх, дела бедовые, бабки дармовые…

Раньше были фраера, а теперь блатные»…

Умеет Миша Шуфутинский атмосферу сделать. Его хриплый голос скоблит душу, придаёт тревоги и неуюта…

С другой стороны стола, напротив Сергача сидит Паша Цвет. Он единственный здесь, кроме меня, разумеется, не в простыне. На нём спортивный костюм. Лицо злое. На меня не смотрит. Собственно, на меня никто не смотрит, все взгляды обращены на Цвета.

Мои конвоиры, доставив меня, удаляются в предбанник.

— Паша, — важно говорит Сергач, — ты вор уважаемый и авторитетный. Никто из здесь сидящих с этим спорить не будет.

Урки подтверждают его слова кивками голов.

— Но, — продолжает Пеша, — человек ты молодой, увлекающийся разной шнягой. Тебя смутить — раз плюнуть. Никто тебя не обвиняет, что ты не разглядел этого крысёныша. Так что просто прислушайся к старшим и опытным корешам, не менее авторитетным, между прочим, чем ты. Он молодого Джагу сдал? Сдал. Каху с Рыжим сдал? Сдал. Киргиза подставил? Подставил и тоже сдал. Алика, нашего дружбана развёл? Развёл. Джангира уделал? Да. Он и Кениньша сдал мусорам. И через кого теперь дела делать? Сдал и подвёл всё так, что ему шарабан отстрелили. Ну давайте подождём, пока он всех нас отымеет и мусорам отдаст. Мы этого хотим? Нет. Не хотим же, братья?

Все качают головами. Сергач отхлёбывает из кружки и облизывает с губ пену.

— И, наконец, он про меня что сказал? Что я легашам стучу? Ну давай, хорёк, — обращает-таки он на меня свой мутный взгляд. — Буробь дальше. На глотку решил взять? На понт? Чё, язык в очко спрятал? Так мы тебе прочистим щас и то, и другое. Всё? Отзвонился? За слова ответ надо держать, али не слыхал такое правило?

— Кончать его да и все дела, — говорит Парашютист, вскользь глянув на меня и переключая внимание на воблу.

— Кончать! — возвышают свои голоса присутствующие. — Кончай его Цвет!

Цвет глотает всё это молча.

— Решать, конечно, тебе — продолжает Сергач, — но, как видишь, все уважаемые люди города меня поддерживают.

Он мерзко ухмыляется и снова отпивает из кружки. Цвет ничего не говорит и поднимается из-за стола.

— Смотри, не здесь только, — усмехается Пеша. — Там, за угляркой у меня «бойня» подготовлена, всё плёнкой закрыто. Ну, ты понял, да? И чтобы здесь тело не оставляли. Вывези куда-нибудь по-тихому. А плёнку сожги. И всё будет абгемахт.

Какой-то неожиданный поворот. У меня даже опора под ногами становится неустойчивой. Это какого хрена вообще? И как так быстро всё изменилось, что из тявкающего шакала Сергач вдруг превратился в грозного Шерхана?

То есть выходит, Куренков ничего Цвету не передал? Никаких доказательств? А может, это Цвет передумал и не пошёл на встречу? Или сходил и передумал уже после встречи? Боюсь, спросить об этом возможности не будет.

Альберт, похоже, заранее знал, чем всё обернётся, раз так резко себя повёл. А у Платоныча чуйка, что надо. Надо к нему прислушиваться повнимательнее в другой раз. Ага… С того света что ли прислушиваться? Ладно, зато, узнаю, будет ли дана ещё одна жизнь… Но, вообще-то не смешно… Нихрена не смешно.

Сердце моментально разгоняется а мозг судорожно соображает, что предпринять. Так-так-так… Кровь приливает к голове, и в ушах раздаётся колокольный звон. Почти погребальный. Набат…

Цвет скользит по мне пустым, холодным и совершенно безразличным взглядом. Как у той гиены из зоопарка. Безразличный холодный огонь. Всё равно ты сдохнешь, как бы говорит она, а я приду и сожру твои кишки…

— Топор, — коротко бросает Цвет и достаёт пистолет.

На его зов появляются мои конвоиры, те что привезли сюда. Они тоже со стволами. Твою же мамочку! С голыми руками на пулю-дуру не попрёшь! Мля… И встали грамотно, не скаканёшь на них. Но на «бойне» скакать будет поздно… И здесь никак. Японский городовой! Где же моё чутьё было?!! Привык всех побеждать, самонадеянный баран… Так, успокойся, соберись…

Дыхание делается коротким и частым, а сердце того и гляди выскочит наружу. Спокойно… спокойно… спокойно…

— Пошёл, — тускло и холодно говорит Паша Цвет и поднимает руку с пистолетом.

18. От разногласий сердцу грустно

Не понял… Топор тоже вытягивает руку с пистолетом и, шагая вперёд, отодвигает меня в сторону. Всё происходит, как в замедленном фильме. Цвет и двое его подручных встают в линию, направляя оружие в сторону стола. Я замечаю их глаза, будто выхваченные крупным планом. Сосредоточенные и лишённые эмоций.

Хмурые лица, сдвинутые брови. Киборги, машины для убийства. Зато с противоположной стороны эмоции бьют через край. Распаренные патриции, как дельфины, медленно выныривают из-за стола, расплёскивая пиво, точно морские волны.

«Теперь расплачиваться поздно, Посмотри на эти звёзды, посмотри на это небоВзглядом, б**дь, тверёзым, Посмотри на это море — видишь это всё в последний раз»…

Звуки песни в моей голове растягиваются так же, как и вся окружающая действительность и теряют всю игривость, превращаясь в обвинительный приговор. И в этот момент раздаётся первый выстрел.

Из ствола, как из сопла ракеты «Восток» вырывается огонь, очищающий и разящий. Вмиг пространство и время сжимаются и из желейной растянутости возвращаются в привычное состояние. За первым выстрелом следует второй, третий, четвёртый, а потом ещё, ещё и ещё. Три ТТ работают как «Катюши», посылая разящее пламя в живые человеческие тела.

Простыни окрашиваются алым цветом и на глазах превращаются из белых флагов перемирия в красные знамёна вечной борьбы. При каждом попадании они взрываются маленькой вспышкой брызг, ошмётками человеческой плоти и кровавыми фонтанчиками возмездия.

«Веди, Будённый, нас смелее в бой! Пусть гром гремит! Пускай пожар кругом! Пожар кругом!» — Вот что надо петь, а не «кончай её Сэмен». Ну, да ладно.

Вой и грохот смолкают, и поверженные растерзанные трупы уплывают в Тартар по кровавой реке Стикс. Образно говоря. На самом деле, они просто сползают под деревянный стол забрызганный кровью и кусочками их же мозгов.

Но не все из присутствующих оказываются сражёнными свинцовым дождём. Трое из них с совершенно ошалевшими лицами остаются нетронутыми. Это Пеша Богданович, Парашютист и ещё один чел, которого я не знаю.

Цвет берёт кожаную папку, лежащую на столе, взбирается на этот стол и сбросив ногой остатки пиршества, прямо по столу подходит перепуганным и похожим на привидения, забрызганные красной краской, троим выжившим счастливчикам.

— Парашютист, — очень спокойно говорит Цвет присаживаясь на корточки на краю стола и раскрывая папку. — Посмотри вот на эти бумаги. И вы тоже.

Он, как ни в чём не бывало, делает приглашающий жест рукой. Мол, давайте, пацаны, не стесняйтесь, подтягивайтесь.

Всем им неимоверно трудно сосредоточиться после произошедшего, но они пытаются выглядеть крутыми ребятами и крепкими орешками.

— Ты же хотел посмотреть доказательства, Сергач, — продолжает Цвет, — ну так смотри. Вот показания агента Бузони Пеши Богдановича. Вот протокол допроса и личная подпись. А вот донесение о сходняке. Вот ещё тоже интересный документик. А вот тут целая пачка таких.

— Это-это-это… — часто повторяет Сергач. — Это фальшак… Кидняк… Подстава… Ты сам слепил…

Сергач делает знак и Топор прерывает некачественную шипящую запись Розенбаума и вставляет в магнитофон другую кассету. Комната наполняется голосом Пеши Богдановича. Здесь к качеству не придерёшься. Поэтому все присутствующие прекрасно слышат, как Сергач сдаёт своих корешей, собирающихся ограбить магазин.

— Нет! — кричит он. — Это не то. Я специально пургу гнал, левак сливал! Вы чё! Волки позорные! Да я! Да вы!

И всё в том же духе. Впрочем, продолжается это не долго. Не обращая внимания на слова и вопли Сергача, Цвет снова поднимает руку с зажатым в ней пистолетом, и нажимает на спусковой крючок.

— Парашютист, — говорит он, — ты видел, он крыса. Стучал легашам. Да ещё на меня наезжать пытался. Пидор. Так что я в своём праве. Да?

— Конечно, Цвет, — кивает тот. — Как скажешь.

— Хорошо, — он тоже кивает. — Вот эти остальные под тебя копали. Так что будешь должен. Ладно, шучу, от тебя дождёшься. Продолжай спокойно работать. Мне твоего не надо, я не беспредельщик. У нас с тобой всё ровно. Так ведь?

Тот молча кивает.

— Огонёк, ну а ты, — поворачивается Паша ко второму уцелевшему, — теперь подо мной. Завтра утром со своими пацанами, не всеми, конечно, чтоб был в «Кавказской кухне». И поскольку Жид тоже нас оставил, отдаю его территорию тебе.

— Погоди, чё-то я не… — начинает было Парашютист, но встретившись взглядом с Цветом, вмиг затухает.

— И вот ещё что, — добавляет Паша Цвет и показывает на меня пальцем. — Если кто на этого пацанчика наедет, будет лично со мной разбираться. Всем скажите.

Огонёк и Парашютист идут одеваться, а топор заносит канистру и щедро поливает всё бензином. Из бани он выходит последним, когда огонь уже во всю пылает. Как терминатор в небезызвестном фильме он выходит из пламени и идёт в дом. А мы с Цветом двигаем к его «Волге». За рулём сидит тот бритый чувак, что открывал ворота.

Пеша Богданович всё. Можно вздохнуть полной грудью. Почти. Надо ещё разобраться с брачным аферистом Суходоевым.

— Мы, кажется, помещение нормальное нашли, — сообщаю я Цвету, когда мы возвращаемся в город.

— А старое чем плохо?

— Во-первых, оно по размеру не подходит. Ведь нам нужно хотя бы два зала. Во-вторых, Альберт реально загибается, палки в колёса вставляет, душнит вечно. Короче, лучше, от него держаться подальше. Я вот не знаю только как он будет реагировать, когда поймёт, что его клиентура к нам ушла. Возможно, будет стучать.

— Да он и сейчас стучит, наверное. Решим мы с ним, не кипишуй. Он под Сергачом был, а теперь ему и деться некуда. Не к Парашютисту же идти. Тот его выпотрошит в ноль.

— Так ментам тоже не понравится, что поток иссяк, начнут его долбить, он и капнет на нас.

— Я тебе говорю, решим, — раздражается Цвет.

— Ну ладно, — пожимаю я плечами.

— Вот что тебе скажу. Ты молодец, что не обгадился сегодня. Но то, что было, забудь. Вернее, помни, как предостережение и урок, но забудь, как реальное событие. И Ромке ничего об этом не говори. Если скажешь, я узнаю, понял?

— Понял да, это мне объяснять не надо.

— Ну и хорошо, раз не надо, — кивает Цвет.

— Контейнер, кстати, уже пересёк границу, — сообщаю я. — Теперь ждём прибытия. Возможно недели через две уже у нас окажется. Точнее сказать никто не может. В среднем, от двух до восьми недель.

Цвет кивает, но ничего не говорит.

— А что тебе Рома предложил, можешь сказать? — спрашиваю я.

— Может и скажу. Потом, — отвечает он.

На следующий день Рыбкина продолжает жалить своей отчуждённостью и мне, прошедшему вчерашнее кровавое побоище, тем не менее, по-прежнему не по себе от её демонстративного игнора. Вот, то-то и оно, что демонстративного.

Если бы она действительно серьёзно увлеклась тем парнем, Фрицем, или как там его, ей бы не было нужды так явно демонстрировать своё равнодушие по отношению ко мне. Значит это всего лишь демонстрация… Но это не точно. Хрен их разберёшь, женщин этих, особенно в столь юном возрасте. Мда…

После школы я мчусь на стадион. Прихожу чуть раньше Большака и стою в сторонке, наблюдая, ходит ли кто-нибудь через эти двери. Вообще на стадионе работает куча спортивных секций и здесь довольно большой движ. Но вот в «наши» двери никто не заходит, если я, конечно, ничего не перепутал и стою именно там, где нужно.

Вскоре появляется Платоныч. Двери я всё-таки не перепутал. Мы стоим и ждём, когда они откроются. Проходит минут десять, за которые я успеваю рассказать о вчерашних событиях. Он только головой качает.

— Ох, Егор Андреич, опасно ты играешь, постоянно на грани фола. Тебе что, адреналина не хватает? Почему ты всегда в эпицентре взрыва? Если где-то что-то происходит, там обязательно ты. При нашем-то деле нужно быть тише воды, ниже травы, а ты прямо в каждой бочке побывать хочешь. И в каждой девке, кстати.

— Не знаю, дядя Юра Платонович. Натура такая дурацкая. Возможно, навёрстываю всё, что пропустил в своё время. Как говорят на поминках, он так торопился жить. Ты же и сам наверное уже понял, хоть и моложе меня на десяточку, что жизнь слишком быстро проносится. Вот ты в школе, бегаешь за девчонкой с косичками, а вот ты уже на приёме у уролога, и он пихает тебе палец в задний проход. И, вроде даже ойкнуть не успел, а уже ползёшь, шаркая ногами и опираешься на палочку. Понимаешь мою мысль? Или ты ещё слишком молод для этого?

Я вздыхаю и смотрю в синее апрельское небо. Сегодня солнечно, и припекает уже по-весеннему. Снег протаял и лежит мокрыми кочками на чёрном от талой воды асфальте. Птицы орут, обалдев от предчувствия весны. И я тоже предчувствую новую весну. Весну своей жизни. И откуда во мне столько пафоса?

— Можешь со мной на Предзаводской съездить? — спрашиваю я. — Не сейчас, а когда-нибудь. Потом, когда время будет или настроение. Одному как-то не по себе. Страшно даже.

— А там-то что?

— Там — я…

— В смысле? Не понял тебя…

— Ну… там я настоящий. Егор Добров, семи лет отроду. Первоклассник. И там родители мои и бабушка. Повидаться хочу…

Он долго молчит, но потом отвечает:

— Ладно… Съезжу, конечно.

Мы опять замолкаем.

— А почему сейчас? — спрашивает Платоныч.

— Не знаю. Накатило что-то. Ещё в Риге. У меня там дед двоюродный живёт. Я пришёл к его дому и ноги сами понесли дальше, на четвёртый этаж. Но его не оказалось на месте. Жалею теперь.

— Тоскуешь по своим?

— Не знаю даже. Ведь там, в моём мире их давно уже нет в живых, и я с этим смирился. А здесь они молоды и полны сил. Боюсь прийти и узнать, что это не они, а какие-нибудь совсем другие люди…

Большая двустворчатая дверь открывается прерывая своим скрипом мою внезапную меланхолию. Оттуда выглядывает моложавый мужичок в спортивном костюме. От спортсмена, впрочем, он отличается внушительным плотным животом и густыми седыми усами.

— Юрик, привет, заходи.

— Физкульт-привет, Григорьич.

— Здравствуйте, — подхожу и я.

— Это кто, сын что ли? — радостно спрашивает Григорьич.

— Нет, — мрачнеет Большак. — Племянник. Но он мне, как сын. Егор.

Хотел бы я ему заменить сына, но он чувствует, что я старше его. А может и не чувствует.

— Ну, здравствуй, Егор, — улыбается седоусый спортсмен. — Я Павел Григорьевич Ахтырский, директор этой махины.

Так и хочется спросить: «Павел Григорьевич, а вы что, мячик проглотили?»

Помещения мне нравятся. Во-первых, вход будет только наш. Отлично, никто посторонний сновать не будет. От входа наверх ведёт лестница, причём выглядит она достаточно прилично. Внизу под лестницей есть подвал со складами. Но там лежит какое-то старое оборудование и инвентарь. Они не востребованы, поэтому никто туда не ходит.

На первом этаже большой холл и несколько дверей. Там тоже склады, которые можно будет в случае необходимости освободить. Но пока не нужно. Одна дверь ведёт в большой зал. Из него можно попасть в две раздевалки с приличными санузлами, душем, шкафами. Всё норм.

То есть прямо в этом зале запускаем секцию лечебной гимнастики или что-нибудь в этом духе, подумаем ещё как назвать. Инструкторов устраиваем на работу на стадионе с минимальной зарплатой и проводим настоящие занятия. Нужно будет какие-нибудь тренажёры современные поставить. Надеюсь, связи в Спорткультторге у Платоныча ещё останутся. Тут же сделаем и секцию какой-нибудь борьбы, можно даже самбо. В соседнем помещении.

Из зала ведут двери в два небольших кабинета. Можно будет сделать массаж. Вообще круто. Прямо отлично. Из этого же зала ведёт дверь в другой зал, поменьше. За ним ещё один и ещё один. Из последнего можно в экстренных случаях выйти в другой подъезд, что может оказаться полезным. Если нужно будет делать ноги.

И здесь можно будет сделать вип-зал для игры по-крупному. В предыдущем — рулетку, покер, блек-джек и бар. Бар только для игроков. Так что, кто хочет просто выпить, пожалуйста — к Альберту.

Ставки на спорт будем принимать тут же. В общем развернуться можно. И очень даже неплохо развернуться.

— Сколько он за всё это хочет, — спрашиваю я, когда мы с Платонычем уходим.

— Тысячу в месяц и процент.

— Какой процент?

— Какой-нибудь небольшой, но стабильный. Размер мы не обсуждали, но думаю, проблем не будет. Договоримся. Сам подумай, сколько сможешь ему предложить.

— Хорошо, — киваю я. — Когда поедем по области владения осматривать?

— Завтра начну, но тебя, извини, пока брать с собой не буду. Иначе начнутся пересуды какие-нибудь. Нам это совсем ни к чему.

— Да, согласен. Я просто думаю, где нам найти место под производство и под каким видом его организовать. Кстати, дядя Юра, есть у тебя кто-то на ликёро-водочном заводе? Спирт лучше покупать наверное, чем самим гнать? Или как?

— Ну, Егор, заварил кашу, а сам ничего не продумал. Не знаю, где теперь чего брать.

— Нужны бочки дубовые для виски.

— Хочешь по семь лет выдерживать в Славонском дубе?

— Ясно, пытаешься дать мне понять, насколько я был не прав, когда покупал линию? — усмехаюсь я. — Придётся идти в областную библиотеку и изучить вопросы самогоноварения.

Он качает головой, а я посмеиваюсь.

— Юрий Платоныч, так есть кто на ЛВЗ?

— Есть.

— Кто?

— Технолог.

— Йаху-у-у! Ну, значит живём, правильно? Придётся Облпотребсоюзу открывать производство соков и компотов, я думаю. И небольшой экспериментальный цех. Я правильно соображаю?

— Придётся пока обождать, Егор. Я там человек новый, ко мне сейчас будут пристально приглядываться. Так что надо сначала себя зарекомендовать. А потом уже творчеством заниматься.

— Ну, значит, на ЛВЗ будем начинать? Там кругом тайга, кстати. Можно и это фактор использовать. Уйти в леса и варить там. Воспользуемся методами Эскобара. Крутой чувак был. То есть ещё есть. К концу этого года он, кстати, будет контролировать восемьдесят процентов мирового рынка кокса. Не слабо, да?

— Ну, мы его методами, пожалуй, пользоваться не станем. Колбаса — это, всё-таки, не наркотик.

— Можно спирты виноградные из Армении или Грузии покупать. Вроде как для ЛВЗ. А вот для рома и виски придётся самим производить… Или… Ну да, ту же «Пшеничную» можно за основу брать для виски.

Поговорив ещё немного, мы прощаемся. Большак уезжает на работу, а я иду к Куренкову. Хочу обсудить с ним последние события. И, может быть, варианты организации предприятия, хотя, пока это преждевременно. О контрафактном алкоголе пока знаем только мы с Платонычем, но, боюсь, без посторонней помощи нам будет очень трудно. Впрочем Куренкова не оказывается на месте, и из КГБ я двигаю в сторону дома.

Сегодня на обед у меня рассольник. С перловочкой с солёным огурчкиком и копчёностями, ммм… прелесть. Фирменный мамин рецепт. Времени уже дофига, так что ем я с большой страстью и в больших же количествах.

Да, наверное действительно надо сходить в библиотеку. Вряд ли, конечно там будет промышленная схема для получения самогона. Но дистилляцию повторить не помешает. Ректификация ещё существует… Это я помню, но подробности — нет. В общем, нужно разобраться.

С ромом, например, всё понятно. Наши чешские друзья до сих пор имеют свои местные сорта рома, официально изготавливаемые из обычного зернового спирта и карамели. Ну, может быть, ещё каких-то специй…

Надо посмотреть, кстати, что это за Фриц… Мысли сами собой от рома и виски перекидываются на Рыбкину. И в груди поселяется неприятная тревога. Какого хрена! Вот именно! Какого хрена, вообще!

Чтобы отвлечься от этих глупостей, я всё-таки двигаю в библиотеку. Заполняю формуляры, предъявляю паспорт, но этого оказывается недостаточно, нужно ещё поставить печать в школе. Это, конечно, несложно, да вот только сегодня уже не выйдет. А будет ли у меня время завтра, чтобы посидеть в библиотеке? Я не уверен. Не знаю.

Возвращаюсь домой и иду гулять с Раджой. В последнее время я уделял мало времени прогулкам с ним, и он у меня засиделся. Поэтому сегодня ударно навёрстываю всё, упущенное. Гуляем мы долго и оба устаём, как собаки.

Когда возвращаемся с прогулки, родители уже пришли с работы. Они, кажется, тоже уже отвыкли от того, что я могу оказаться вечером дома. Мы садимся за стол и все вместе едим их диетическую еду.

Потом я заваливаюсь с книгой на диван, намереваясь почитать, но внезапно срубаюсь и проваливаюсь в черноту сна. Просыпаюсь от резкого неприятного звука.

— Егор, возьми трубку, — кричит из спальни мама.

Я медленно сползаю с дивана и так же медленно подхожу к телефону.

— Алло…

Сначала я не понимаю, что происходит, но, прислушавшись начинаю различать голос.

— Наташ, это ты что ли? — спрашиваю я, напрягая слух.

— Да, — слышу я в ответ и соображаю, что она говорит шёпотом.

— Ты почему шепчешь? — удивляюсь я. — Ты не хочешь, чтобы тебя слышали?

— Да.

— Где ты?

— Я в ДК Строителей, — отвечает она и я слышу в её голосе испуг.

— С кем ты там, с Фрицем?

Она пару секунд мешкает с ответом, но потом произносит:

— Да… Егор, пожалуйста… забери меня отсюда.

— Сейчас приду, — мгновенно отвечаю я. — Где ты там?

— Я заперлась в кабинете администратора… — она неожиданно всхлипывает. — Он хочет меня… изнасиловать.

Сердце запекается. Вот же чуйка моя…

В это время в трубке раздаётся стук и громкие нечленораздельные возгласы.

— Я не могу больше говорить, — шепчет она и опускает трубку на рычаг.

19. Наташкины страсти

Японский городовой, япона-мама и едрит твою за ногу. Блин, зачем же ты так вляпалась, Наташка?

Набираю номер бара. Ну же… давай. Скорее! Секунды тянутся бесконечно…

— Алло… — наконец отвечает Алик.

— Альберт Эдуардович, это Брагин. Большая просьба, пригласите, пожалуйста, Юрия, телохранителя Лиды к телефону.

Сейчас будет куражиться, сска, рожу кривить. Но нет, на удивление, он отвечает вполне даже любезно. Видать, уже знает, что произошло с его покровителем Пешей Богдановичем.

— Здравствуй, Егор. Сейчас приглашу.

Ширяй, как на зло тоже не торопится.

— Да, — резко бросает он спустя добрую половину минуты.

— Юрок. Всё, на сегодня конец работы. Лиду отправляй домой. Мне твоя помощь нужна. Прямо сейчас. Беги пулей в ДК строителей. Тебе пёхом минут десять. Я тоже бегу. Кабинет администратора.

— Там чё, дискотека?

— Да. Рыбкину подловили.

— Побежал, увидимся там.

Я нажимаю на рычаг и набираю Наташкин домашний номер. Долгие гудки. Куда Гена-то делся? Блин, тут каждая секунда на счету.

— Аыуэ… — раздаётся что-то совершенно нечеловеческое.

— Дядя Гена, — говорю я, но в ответ слышу всё то же мычание.

Понятно. Нажрался, скотина. В самый неподходящий момент. Блин-блин-блин!

— Ты куда это на ночь глядя? — с подозрением спрашивает мама, выходя из спальни и глядя, как судорожно я одеваюсь.

— Да-а-а… К Рыбкиным заскочу ненадолго. Задачу решил неправильно. Надо срочно исправить. Скоро приду.

Мама смотрит недоверчиво, но я не оставляю ей времени на уточняющие вопросы и выскакиваю за дверь.

Пешком или на машине? Пешком добегу минут за десять по дворам. На машине за пять, но сколько буду её ловить? Значит пешком, вернее бегом. Надо уже заняться собственным отрядом быстрого реагирования.

Я мчусь по дворам, проношусь через площадь, перебегаю через улицу Дзержинского и лечу по скверу за областной библиотекой. Сердце стучит слишком быстро, и это не от нагрузки. Но я себе в этом не признаюсь. Вот и ДК.

В моё время, то есть на десять лет позже у дискотеки в этом месте была дурная репутация. Сюда любили ходить борцы. Они здесь шишку держали, так сказать, и никто не мог им перечить.

Поэтому борцы творили, что хотели. Понравилась такому братишке девчонка, он просто подходит и говорит: «Иди за мной». Если она отказывается, он пробивает ей в печень, практически бесчувственную кладёт себе на плечо и несёт куда-то там в укромное местечко пользовать.

Беспредельщики, короче. Ну многие из них своё получили, прожив значительно меньше среднестатистических норм. Такие времена были. Но сейчас-то ещё не наступило время такого беспредела…

Я взбегаю по ступенькам, дёргаю на себя большую стеклянную дверь и попадаю в фойе, содрогающееся от басовых волн, докатывающихся из зала.

АББА, похоже…

— Куда?! Без билета нельзя! — кричит мне мужик с красной повязкой на рукаве.

— Где касса?

— Закрыта. Всё, на сегодня поезд уже ушёл. Через неделю приходи.

— Есть у меня билет, — бросаю я.

— Ну давай, показывай, раз есть, — хмыкает он. — Сейчас сержант вернётся.

А часики-то тикают, тик-так, тик-так, тик-так… И что там сейчас делают с Наташкой лучше даже не думать. А он, мля, со своим билетом.

Я достаю четвертную и засовываю в нагрудный карман его пиджака.

— Казначейский, — говорю я.

— Чего?!

— Билет у меня казначейский. Но он на двоих. Сейчас здоровый такой пацан придёт, Юркой зовут. Ты его пусти, отец, очень ему надо. Лады?

Мужик молча кивает, пристально глядя на меня.

— Бать, подскажи, где здесь кабинет администратора. Пожалуйста.

— Так это, — чуть теряется он. — По лестнице вон на второй этаж, а там направо. Упрёшься в двойную дверь, обитую дерматином. Туда проходишь и там первый кабинет налево. Только щас там всё закрыто…

— Благодарствуй, — киваю я и иду дальше и тут меня окликает Ширяй.

— Егор!

— О, вот и братишка мой. Юрик, иди скорей, я билет показал уже.

Мы бежим вверх по лестнице, а потом по коридору к чёрной дерматиновой двери. Музыка грохочет так, что здесь, хоть заорись — никто, никогда и ничего не услышит. Я толкаю дверь и она, как ни странно, поддаётся, оказавшись открытой.

— Эй, куда разогнались? — раздаётся наглый голос. — Чё, деловые, б*я?

У двери слева, то есть как раз у кабинета администратора, стоят два бугая и выглядят совсем недружелюбно. Бугаи конкретные, настоящие церберы. По сравнению с ними и Ширяй, парень совсем не мелкий, кажется младенцем.

— Чё надо, школота? — спрашивает один из церберов.

— Фрица ищем, — отвечаю я и девчонку его.

— Опоздали, братаны, — лыбится он. — Заявки на е*лю больше не принимаются. Очередь на бабу на сегодня закрыта.

Я поворачиваюсь к Ширяю. У меня должно быть на лице читается, что я думаю об этом всём. Возможно, все эти кровавые фонтаны и кусочки мозга, виденные мною в последнее время, обострили во мне чувства, не знаю. Но сейчас, реально, я чувствую, что головой кирпич могу раздробить. В пыль. Во мне горит огонь. Я считываю это по глазам Юрика, который в лице меняется глядя на меня.

— Юрас, только никого не убиваем, — говорю я подмигивая ему. — Без веской причины.

Он кивает. А я поворачиваюсь к гориллам, сторожащим дверь.

— Открывай, — тихо, говорю я, — или я тебя сейчас наизнанку выверну.

Глаза его наливаются кровью, но он не спешит бросаться на меня. Решимость в моём взгляде и реальная, нешуточная угроза заставляют его колебаться. Зато второй чувак, его напарник — он ведь моих глаз не видит — издаёт рык Кинг-Конга и бросается вперёд.

Я ловко уворачиваюсь. Думаю, сам Принц Насим Хамед мог бы позавидовать моей реакции. Я подскакиваю к двери и стучу по ней.

— Фриц, сука! Иди сюда, урод!

Первый цербер пытается схватить меня с целью дальнейшего перемалывания, но я не даю ему такой возможности и бью ребром ладони по кадыку. Не слишком сильно, чтобы не сломать, но достаточно, чтобы сделать больно.

— Вы кто такие, борцы, что ли? — как бы невзначай спрашиваю я, пока мордоворот хватается за горло, и тут же вбиваю ему нос в черепушку. Прямо коленом.

Пока я занимался этим амбалом, Ширяй зацепился со вторым. Вижу, что борцы. Реакция у них не очень, но техника неплохая. Так что Юрка оказывается в калечащих тисках объятий. Я подскакиваю к церберу сзади и пробиваю ему твёрдым носком ботинка в промежность.

Он ревёт как раненый бизон, но Ширяя не выпускает. Так что мне приходится дважды повторить удар, прежде чем он ослабляет хватку и погружается в чёрные, удушливые и мглистые чертоги боли. Оставайся там, орк.

— Ломай дверь, — распоряжаюсь я.

Юрка начинает пробивать путь в кабинет администратора, а из коридора, из двустворчатой дерматиновой двери появляется ещё одно чудовище.

— Ну чё, целка, нет? — весело кричит здоровяк и осекается, видя картину практически ледового побоища.

Он моментально ориентируется и бросается ко мне. Пытается схватить, но я проскакиваю у него между пальцев и, извернувшись, бью ногой в затылок. Такого хряка мне с первого раза не вырубить. Но туман ему в башку я подпускаю.

— Любишь насиловать девочек? — спрашиваю я, обходя его с тыла. — В зоне знаешь, что будешь делать?

Он резко поворачивается, пытаясь меня схватить. Этот если сожмёт, может и позвоночник сломать. Откуда такие здоровяки, сумоисты что ли?

Я бью основанием ладони в ухо и он ловит колокольный звон. Зависает и хлопает по-детски наивными глазами.

— Такой симпатичный парень, — цокаю я языком, — а любишь доставлять страдания невинным. Плохой ты человек. Дерьмо просто.

Тем временем тот чувак, которого я вырубил до этого, приходит в себя и бросается на Юрку.

— Юра, сзади! — кричу я и ещё раз бью в ухо третьего орка, на этот раз ногой.

Он трясёт головой, пытаясь восстановить координацию.

Ширяй вовремя оборачивается, мгновенно собирается и ставит блок, перенаправляя кинетическую энергию громилы в дверь. Удар этого тарана она не выдерживает и распахивается, а сам амбал с грохотом падает на пол.

— Так вы где занимаетесь, в «Динамо»? — ободряюще подмигиваю я.

Но мой борец только глазами хлопает.

— Сегодня секса не будет, сожалею, — говорю я и наношу свой самый подлый удар, прямо по бубенчикам. — Жалко, времени нет, а то я бы вас здесь всех кастрировал. Но, надеюсь, у тебя там всё хотя бы всмятку.

Он тихо воет и падает, а я бросаюсь в кабинет. На старом кожаном диване барахтается Наташка, прижатая накаченным телом Фрица. Обернувшись на шум, он ослабляет внимание, и она выскальзывает из-под него.

От взгляда на Рыбкину, в груди становится горячо, а сердце превращается в огненный шар, готовый прожечь грудь, вырваться наружу и спалить всё синим пламенем. Блузка на ней расстёгнута, вернее, разорвана, пуговицы вырваны с мясом.

Трогательный, практически детский бюстгальтер частично стянут и перекошен, открывая девичьи грудки. Юбочка задрана, а колготки, подаренные мной, изодраны. Волосы всклокочены, тушь размазана по лицу, а губа разбита и из неё тонкой струйкой сочится кровь.

— Ты что ли Фриц? — спрашиваю я.

Он поднимается и застёгивает штаны.

— А ты забыл уже, как я тебя однажды отметелил? — ухмыляется он. — Ну давай, повторим, если хочешь. Один на один, да?

Я молчу, пытаясь хоть немного успокоиться. Подхожу к письменному столу и, наклонив голову, стараюсь нормализовать дыхание. Только бы не убить его. Только бы не убить. Как на зло прямо перед собой замечаю нож для разрезания бумаги. Толстый, с ромбовидным профилем клинка. Тупой и, в общем-то, довольно бесполезный, но красивый. Я сжимаю его в руке.

Только бы не убить.

— Значит, Фриц, — говорю я, как бы сам себе.

— Э, ничего там не трогай, — бросает он мне. — Это отца кабинет. Он знаешь, что с тобой сделает.

— Да неужели? — хмыкаю я. — А он знает, что ты здесь творишь?

— Ой-ой-ой, — расплывается он в улыбке. — Ну подумаешь, с бабой завалился. Ну, если она сама просила, чё отказывать что ли?

— Сама просила? — переспрашиваю я и чуть наклоняю голову. — А ты знаешь, что у неё батя мент?

— Ну и чё? Она ему не скажет, да и чё говорить-то, если она сама меня уговорила?

— И дружков твоих тоже уговорила?

— А они причём? Они снаружи были. Так что ничего она не докажет.

— Понятно, — киваю я. — Ну давай, иди. Матч-реванш.

— Чё, в прошлый раз не хватило что ли? Могу ещё разок тебя отп***ть. А потом уже девкой займусь. Ты-то, мудак, не понимаешь, что ей на самом деле надо. Не подарочки твои, а крепкий х*й. Хорошо, что есть такие, как я. Настоящие мужики.

Я бросаю взгляд на Наташку. Она стоит ни жива, ни мертва, а при этих словах закрывает глаза.

— Давай, — бросает он, — только один на один, по-джентльменски.

Вот этот урод говорит, что надо быть джентльменом? Однако…

— Ладно, — отвечаю я, немного успокоившись и засовываю нож для бумаги в карман. — Юрик, не вмешивайся, но остальных, если очухаются, сюда не впускай.

Я подхожу ближе к Наташкиному обидчику и внимательно его рассматриваю, пялюсь, как на скульптуру. Как по мне, он, конечно, редкостный урод. Но девки таких любят. Высокий, на полголовы выше меня, мощный, косая сажень в плечах, крепкий, наглый, уверенный.

Я ещё раз поворачиваюсь к Рыбкиной. Она будто в шоке. Ничего, сейчас с этим покончим и займёмся ей.

Воспользовавшись тем, что я отвернулся этот истинный джентльмен наносит мне удар. Вернее пытается. Но я-то знаю таких джентльменов, поэтому ожидаю такой подлости и контролирую его периферийным зрением. Я успеваю среагировать и уклоняюсь от летящего на меня кулака, здорового, как молот.

И, воспользовавшись, тем, что он, подаваясь вперёд, теряет равновесие, бью основанием ладони сбоку в челюсть. Что-то неприятно хрустит, и он со всего маху падает на пол. Упав, Фриц тут же вскакивает и трясёт головой. Ага. Разок пропустил, считай бой проиграл.

Адреналин хлещет, как из брандспойта, меня просто колотит и я в таком состоянии, что реально сейчас могу сквозь стену пройти.

— Ты борец, да? — спрашиваю я. — Вольная или какая?

Он не отвечает, выбирая момент для удара. Ну-ну, давай, попробуй. Мы топчемся и переминаемся с ноги на ногу, ходя по кругу. Наконец, он решает начать атаку и тут же получает по носу.

Разозлившись, Фриц машет руками, как мельница, но ни один из его ударов не достигает цели. Я легко уворачиваюсь и, воспользовавшись моментом, делаю подсечку. Он снова обрушивается на пол и опять мгновенно вскакивает. И тут уже, будучи абсолютно разъярённым, снова бросается на меня. Я уворачиваюсь и оказываюсь у него за спиной.

Мгновенно вытаскиваю нож для резки бумаги и со всей дури втыкаю ему в мягкие ткани пониже спины. Он орёт, как мамонт и, развернувшись снова прёт на меня, подгоняемый «кинжалом в жопе».

Глаза налиты кровью, а сам он уже ничего не разбирает. Зато я разбираю и бью в нос, сообщая энергию, достаточную для остановки этой махины. Я засаживаю со всей дури, ломая хрящи. Одурев от боли, с торчащим из зада тупым ножом, Фриц идёт на меня, позабыв все возможные правила боя.

Разумеется, он сразу же подставляется, пропуская болезненный удар и даёт мне возможность для броска, после которого снова падает на пол. Я ставлю ногу ему на затылок, с силой вдавливая его рожу в пол. Ничего, хирургам веселее будет. Он орёт и стучит ладонью по полу.

— Отдыхай пока, — говорю я. — Но мы с тобой ещё не закончили. Увидимся как-нибудь.

Я подхожу к Рыбкиной.

— Иди сюда, — шепчу я и прижимаю к себе. — Ничего, всё хорошо. Всё хорошо.

Я стараюсь говорить, как можно мягче.

— Наташ, не бойся, всё страшное уже позади. Где болит? Скажи мне, я должен знать.

Она крутит головой.

— Что, не хочешь говорить?

— Нигде, — тоже шепчет она и начинает реветь. — Он не успел ничего сделать, только пощёчину влепил…

Я прижимаю её голову к своей.

— Ну-ну, всё хорошо уже. Больше он к тебе близко не подойдёт. А если подойдёт, я ему член отрежу ножом для бумаги.

Я стаскиваю с себя куртку и буквально заворачиваю в неё Рыбкину. Куртка ей большая, поэтому неплохо закрывает всё, что посторонним видеть не стоит. Мы спускаемся по лестнице и идём на выход.

— Даже не потанцевали, да? — пытаюсь я разредить обстановку, но никто не реагирует.

Когда мы проходим по фойе, я вижу, как ещё три здоровяка бегут вверх по лестнице. Но нас это уже не касается. Юрка бежит в гардероб за Наташкиным пальто, а мы выходим на улицу. Тут стоит несколько машин такси. Удачно.

Садимся в одну из них, дожидаемся Юрку и едем домой. Я поднимаюсь вместе с Наташкой. Её батя храпит, создавая невероятные шумовые эффекты.

— Давай, милая, иди в душ, а потом выпей горячего чая с мёдом и сразу в постель. Всё уже позади. Больше бояться нечего.

Она дрожит, как ягнёнок на ветру. Бедолага.

— Спасибо, — шепчет она. — Прости меня, я такая дура…

— Ты не дура, ты просто… — я подбираю слова. — Ты просто не знала что делать, вот и…

— Нет, — качает она головой. — Я просто хотела, чтобы ты ревновал… А ты… А тебе было всё равно.

— Я знаю. Знаю… Для чего ты это сделала.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

— Прости меня, это всё из-за моей глупости. Ты сможешь меня простить?

Да разрази же меня гром! Она стоит прямо передо мной, а глаза такие огромные и полные слёз.

— Ты сможешь? Сможешь простить?

Я не успеваю ответить, потому что она прижимается ко мне всем телом и целует.

И да, всё-таки разрази меня, пожалуйста, гром, потому что я отвечаю на этот поцелуй. Он длится долго и заставляет меня… В общем… В общем, она чувствует мою скрытую силу, упирающуюся в неё.

Но я собираю всю волю и отрываю её от себя.

— Нет, Наташ, не сегодня, — говорю я и…

И просто ухожу.

Интересно, будет когда-нибудь у меня возможность просто лечь и ничего не делать? Я, конечно, живу очень насыщенной и максимально интересной жизнью, но как-то это уже начинает меня утомлять. Может, ну его всё нахрен, и на пенсию, на дачу?

Я падаю в постель и засыпаю прежде, чем голова касается подушки. Сны мне не снятся, поэтому, когда я слышу стук, грохот и собачий лай, то думаю, что всё ещё вечер. Но, открыв глаза, понимаю, что уже утро и, судя по всему пора вставать.

Стук оказывается настоящим, а не приснившимся, и доносится он из прихожей. Такое ощущение, что кто-то вышибает дверь. Да ёлки же палки. Часы показывают шесть и я иду на звук. Раджа заходится в лае, а родители не реагируют. Здоровый сон — это хорошо.

— Кто там? — спрашиваю я.

— Открывай, твою мать! Сейчас вышибу!

За этим следует невероятная матерная тирада и, я ни на секунду не сомневаюсь, этот человек сдержит своё слово. Вышибет. Поэтому мне ничего не остаётся, как открыть дверь. На пороге я вижу трясущегося от бешенства дядю Гену.

20. Внеплановая экскурсия

Он смотрит на меня маленькими, красными и заплывшими после вчерашнего глазками, злыми, как лазерные прицелы. Опухший, разбалансированный и явно находящийся не в самой лучшей форме, как физически, так и душевно.

— Пошли, — хрипит он. — Быстро!

— В одних трусах что ли? Дай хоть одеться.

— Две минуты! Засекаю время!

О какой. Строгий отец. Нетерпеливый, надо же. Водки надо меньше кушать, и дочка целее будет… Я быстро одеваюсь. Двух минут мне, кстати, вполне хватает. Родители выходят из спальни.

— Ты куда опять? — спрашивает мама.

— Что за шум был? — добавляет отец.

— Да это дядя Гена пришёл, — объясняю я. — Мы с ним договорились погулять сутреца. Поспорили вчера, кто больше на турнике подтянется. Раджа, пошли!

Выходим из подъезда.

— Ко мне пойдём! — требует дядя Гена.

— Домой что ли? При Наташке хочешь говорить? Давай здесь уже.

Он зло поджимает губы, словно готовится послать меня на три буквы.

— Тогда в опорный пункт, — принимает он решение. — Рассказывай.

— Чего рассказывать-то? Поди и так всё знаешь уже.

— Ты давай мне тут… — и он рассыпает жемчуг своего словарного запаса, конструируя невероятно утончённые и мощные по внутреннему содержанию формы.

— Ого, — кручу я головой. — Ну, ты даёшь, дядь Ген. Мастер Йода просто.

— И йода и касторки. Рассказывай давай, пока без протокола, чтоб я знал о чём речь идёт.

Ну я и рассказываю. Собственно, как есть, без купюр и недомолвок, с документальной точностью.

— И Юрка с тобой был?

— Был, — киваю я. — Прибежал дщерь твою освобождать.

— Смотри-ка, а я думал, он мудила последний.

— Нормальный парень, надёжный.

— Ладно, хер с ним, парень твой меня не е*ёт. Почему ментов не вызвали и заяву не написали? Моя заартачилась?

— А что им предъявишь? Объяснения в любви?

— Ты ох*ел что ли, Брагин? — его прямо колотит.

— Дядя Гена, ты успокойся, ничего ж не было. Не успел этот хер ничего сделать.

— Откуда знаешь? Он же без штанов был и Наташка вся изорвана. Сам говоришь.

— Так, — я останавливаюсь и поворачиваю его к себе.

Блин, не хватало только, чтоб его сейчас кондратий хватил. Вон губы синие и дышит прерывисто.

— Дядя Гена, цела Наташка. Мы успели с Юркой. Успокойся, тебе говорю. Во-первых, она сама мне сказала, что ничего ещё не было. Во-вторых, она в трусах была. В-третьих, штаны у Фрица были расстёгнуты, но не спущены. В-четвёртых, никаких следов крови ни на белье, ни на ногах тоже не было.

— А ты чё прям рассмотрел всё? Следак, мля…

— Да, я всё рассмотрел самым тщательным образом. Ну… насколько позволяли приличия.

Он замирает, пожирая меня глазами, пытаясь проникнуть мне прямо в голову, а потом вдруг расслабляется и даже будто плывёт немного, как боксёр после нокдауна. Ужас и отчаяние, прятавшиеся за злостью и агрессивностью отступают и вмиг испаряются, а глаза теплеют и даже увлажняются.

— Брагин… — он то поджимает, то отпускает свои жёсткие губы, будто не в силах с ними справиться. — Ну… ну… ну, Брагин…

И вдруг совершенно неожиданно задаёт мне такую затрещину, что я едва удерживаюсь на ногах, а из глаз, как в мультиках, вылетают звёздочки и носятся вокруг головы.

— Э! Ты чё творишь! — возмущённо восклицаю я и радуюсь, что Раджа этого не видит, иначе кому-то из них двоих пришлось бы прощаться с жизнью.

— Это ж она из-за тебя подлеца с этим ган***ом связалась. Заморочил девке голову.

— Так всё ж по твоим заветам делаю, — развожу я руками.

Он сжимает кулак и подносит к моему носу:

— Чуешь, чем пахнет?!

— Водкой, дядя Гена, водкой. Не нажрался бы ты вчера, этих козлов упаковали бы, а так пришлось самосуд вершить. С риском для жизни, между прочим.

— Ничего, сегодня упакуем. Пошли напишешь всё. Показания дашь.

— Ага, сейчас, бегу уже. Нет, Геннадий Аркадьевич, никаких показаний. Я им носы переломал и бейцы в кисель взбил, а гражданину Евгению Михаэлису ещё морду в пол вбил и нож для разрезания бумаги в жопу воткнул. Меня и так твои коллеги прессуют по превышению за Джагу ещё, а ты хочешь, чтобы я сам на себя телегу накатал. Если решишь этому уроду яйца отрезать, я с тобой, а если писать чего, извиняй, меня там не было. Вон, родители подтвердят, я весь вечер дома сидел.

Он кривится и морщится, но понимает, что я прав.

— А кто там тебя жучит? Артюшкина же ушли…

— Артюшкина ушли, ну, так мир не без добрых людей. Суходоев теперь меня поджимает. Весь правильный такой, как заноза в одном месте. И рожа кислая, будто лимон съел.

— Знаю я его, — кивает Гена, — та ещё скотина. На кривой козе не подъедешь. И чё, прям за горло схватил?

— Схватил. Говорит, свидетель у него есть и показания все записаны, что я Джагу гасил, когда тот уже нож бросил и убегал. То есть он был безоружный и не сопротивлялся, а я, варвар и убивец, его жестоко избивал до состояния невменоса и частичной утраты дееспособности.

— Ну хочешь, я напишу, что он напал на тебя, а ты отбивался?

— Конечно, хочу. Надо Трыню ещё под это дело подтянуть. Наташку трогать не буду, но мать попрошу, наверное… Не знаю, короче.

— Сделаю, — кивает Рыбкин.

— Дядь Ген, а ты его нормально знаешь? Суходоева этого.

— Да, так, общались пару раз. Чмо. Мне он не нравится, и я ему тоже.

— А у него брата или какого другого родственника в органах нет случайно? А то тут две невесты у одного жениха появились.

Я рассказываю суть проблемы.

— Бляха-муха! — крутит головой участковый. — Прям Труффальдино из Бергамо. Хренота какая-то. Я сегодня на Пушкина буду, зайду в ЗАГС, спрошу там у девчонок, что к чему, есть заявления или нет. Ты точно не перепутал?

— Да как перепутать-то? Одна говорит, что её жених из Центрального РОВД, а вторая — что с Красной.

— Етить-колотить — бурчит Гена и пожимает плечами.

— Слышь, Егорка, ладно, за леща прости и… спасибо за Наташку. Хороший ты вроде парень. И почему у меня девка а не пацан? Это сколько нервóв надо, чтоб её на ноги поставить. Чё у ней в голове только?

— Да ладно, дядя Гена, не чужие же люди, в конце концов. За что благодарить-то? Возраст такой у неё. Переходный. Вот пройдёт и всё наладится.

— Больно ты умный, наладится. Когда наладится-то? Когда я в гроб сойду? Раз умный такой возьми да женись. Сам говоришь, не чужие.

Говоря это он заглядывает мне в глаза, смотрит пытливо, будто действительно надеется, что я скажу, что мол, ладно, давай жениться.

— Дядь Ген, так нам восемнадцати нет ещё, — отвечаю я со смехом.

— Тебе всё смехуёчки, хиханьки да хаханьки. Справку сделаем, что беременна, разрешают в экстренных случаях до восемнадцати расписываться.

— Блин, ну ты даёшь, — говорю я и смех сам собой обрывается. — Ладно, пойду я, вроде всё обсудили уже. А то мне в школу надо. Наташка-то пойдёт сегодня?

— Куда там, — машет рукой Геннадий. — Сидит под одеялом, слёзы льёт. Травма у ней видишь ли, психологическая. Нехер было жопой крутить перед уродами. Ты это, раз он тебя знает, мстить будет. Имей в виду. Бляха… Как зацепить-то его? Мне б только зацепочку, а уж я бы его размотал на пятнашку.

— Ну, сказать по правде, он ведь это дело постоянно там прокручивает. Я так думаю. Не одну девчонку он на том диванчике оприходовал. Не люблю я таких уродов, поэтому если нужна будет помощь, рассчитывай на меня. Я хочу туда Баранова подослать, чтобы он батю его, Фрица этого то есть, за жопу схватил. Думаю, с этой дискотекой они мутят чего-нибудь. Билеты, ансамбли, концерты. Что-нибудь да найдётся.

— Вот, молодец, посылай. Я тоже помозгую. Всё, пошёл я. Хоть успокоился маленько… Знаешь, Егорка, ты сильно изменился за последнее время. Раньше был рохля, ни рыба, ни мясо. Я к тебе как к подружке Наташкиной относился. А сейчас гляжу и узнать не могу. Прям отличный ты парень.

Он замолкает и смотрит куда-то в пространство, словно сам только сейчас и осознаёт смысл своих собственных слов.

— Ну, — пожимаю я плечами, — время идёт, надо и взрослеть когда-то. Не всё же в рохлях числиться. Дядь Ген, я вот сказать хотел, ты с водочкой завязывай Печень-то одна человеку даётся, не забывай.

— Ты это, — вздёргивается он. — Поучи ещё! Нос не дорос. Ага. Не учи учёного, поешь… кое-чего толчёного.

Жениться, значит, дорос, а совет мудрый дать — нет? Я усмехаюсь и иду прямо к Рыбкиной. Вместе с Раджой. Она смотрит в глазок и спрашивает через дверь:

— Чего?

— Открывай! — требую я, но она не соглашается и лишь после угрозы уйти и не возвращаться приоткрывает щёлочку.

— Я в школу не иду, — заявляет она.

— Да пусти ты, или хочешь, чтобы весь подъезд был в курсе наших дел?

Этот аргумент её убеждает. Она делает шаг назад и даёт нам с Раджем войти.

— Привет Раджа, — вздыхает она. — Чего, Егор? Чего ты от меня хочешь?

— Чай хочу с вареньем. Наливай давай.

От неожиданности или от наглости и необоснованности требований глаза её делаются огромными и возмущёнными. Одеяло, закутавшись в которое она стоит, сползает с головы, и мне открываются её спутанные каштановые волосы и чуть пожелтевшая и припухшая щека.

— Не смотри! — сердито говорит Наташка.

— Ладно, не буду, — соглашаюсь я, — хотя именно за этим я и пришёл. Правильно, что не идёшь. Отлежись сегодня. Голова не болит у тебя, не подташнивает?

— Нет. Ладно уж, раз увидел, проходи. Напою тебя чаем.

Она шлёпает босыми ногами на кухню, бросив одеяло в кресло и оставаясь в тонкой ночнушке. Я невольно ей любуюсь. Кобель. Она тебе в дочери годится, к тому же в поздние. Хороша Наташа, да не наша… Хотя стоит только головой кивнуть и будет наша. Максимально наша…

Она наливает мне чай ставит варенье, достаёт из холодильника молоко и масло. Режет батон и сама садится за стол наискосок от меня.

— Ты не думай, — говорит она, с аппетитом откусывая хлеб с маслом. — Я этому уроду про тебя ничего не говорила, он врал всё.

Я не отвечаю и смотрю, как она кусает бутерброд и жуёт, слегка перемазавшись вареньем.

— Не веришь? — горестно затихает она.

— Верю, конечно, и даже ни капли не сомневаюсь. И не сомневался. Забудь ты его, выбрось из головы. Он и волоска твоего не стоит.

Я сижу с ней ещё минут десять, а потом встаю из-за стола. Ей хотелось бы, чтобы я посидел ещё, но нужно в школу. Пора, в общем.

После школы я собираюсь к Куренкову. Он один из краеугольных камней моей башни. Без него ничего и начинать не стоит. Сначала ненадолго встречусь с Лидой, а потом к нему. Но, как обычно, на моём пути возникает Крикунов.

— Андрей… — хмуро говорю я и делаю паузу, — …Михайлович. Чего опять? У вас каждый день комитет? У нас последняя четверть, экзамены на носу. Дайте мне сосредоточиться на аттестате половой зрелости.

— Ты почему такой дерзкий? — холодно реагирует он.

— Потому что Клеопатра ещё не сбросила меня с обрыва и значит я особенный. Годится такой ответ?

— Молодой хам, — морщится он.

— Не буду отвечать вашей монетой. Просто промолчу.

— А вот это правильно, — кивает Крикунов. — Вообще-то Валя просила передать тебе приглашение на ужин.

— Валя? — переспрашиваю я. — В смысле, Валентина Романовна Куренкова? Первый секретарь райкома? Мне? Мальчишке?

— Сам удивляюсь, — скалит зубы Крикунов.

— Это потому, — отвечаю я, — что в отличие от неё вы неблагодарный. А она благодарная.

— Так, Брагин, — вмиг делается он серьёзным. — Завтра в шесть вечера чтобы был в «Солнечном», ясно?

— Я не понял, это приглашение или приказ? — уточняю я.

— В данном случае это одно и то же. Ясно?

— Ясно. Теперь можно идти?

— Можно, — кивает он.

Ну ладно, а то думал, опять на заседание погонит.

«О, хотя быещёодно заседаниеотносительно искоренения всех заседаний!»

Спасибо за правильные слова, товарищ Маяковский.

Альберт, встречавший меня в последнее время нейтрально-холодно, сегодня выглядит более радушно и встречает нейтрально-приветливо. Вернее, почти приветливо. Ну что же, власть переменилась, нужно и подчинённым меняться. Я так понимаю, он перешёл в непосредственное подчинение к Цвету. Ну что же, так даже проще.

Он снова делает мне кофе. Я плачу за чашку и иду за ширму к Лиде. И Юре. Ладно, пусть тоже слушает, ему это пригодится.

— Значит так, Лида, на чём мы остановились в прошлый раз?

— На рулетке, — пожимает она плечами.

— А на чём именно?

— На стратегии Мартингейла.

— Хорошо. Помнишь её суть?

— Да, помню, но мы договорились, что будем иметь ограничение размера ставки. Поэтому нас это дело особо разорить не сможет.

— Умница, — начинаю говорить я, но меня прерывает Альберт.

— Там милиция пришла, — немного встревоженно говорит он, заглядывая к нам за ширму. — Тебя спрашивают.

— Спасибо, Альберт Эдуардович. Если милиция замечена среди посетителей, значит все меры предосторожности соблюдены идеально.

Это Баранов. У нас тут рандеву. Я заказываю для него две бутылки чешского пива и объясняю суть своей просьбы. Всё просто, нужно внедриться открыто или под прикрытием в ДК Строителей и найти компромат на администратора этого учреждения, чтобы можно его было прищучить. Наверняка, там есть к чему придраться. Ну, и заодно нужно присмотреться к борцам, охотящимся на девушек.

Мы договариваемся о гонораре, и он почтительно исчезает. Что мне в нём нравится, так это азарт. Настоящая подлинная страсть человека, любящего свою профессию. И деньги, конечно же.

Я возвращаюсь к Лиде и продолжаю глубокий и подробный инструктаж. Я хочу, чтобы именно она возглавила работу по игорному направлению. Научится, набьёт руку и первые шишки сначала на двух казино, а потом уже пойдёт дело. Талантов ей не занимать.

Она дерзкая, въедливая, с бульдожьей хваткой. И, надеюсь, преданная. Такая мне и нужна. Пообтешется, оботрётся и станет настоящим профи. Всё, что я рассказываю она подробно записывает в тетрадку.

— Смотри, считай это интимным дневником, который никому нельзя показывать. Договорились?

— Так точно, мой повелитель! — бодро отвечает Лида, а Юрка с неё глаз не сводит.

— Юрик, — окликаю его я.

— А? — вздрагивает он, будто выходя из транса.

— Рот-то прикрой. У вас же рабочие отношения. Смотри, на работе ни-ни.

— Да ну тебя, Егор, — немного смущается он, из чего я делаю вывод, что он потихонечку западает на Лидку.

В кабинете Куренкова меня ожидает сюрприз. Скорее неприятный. За его столом сидит совершенно незнакомый мне мужик в сером унылом костюме.

— Э-э-э… — в нерешительности замираю я.

— Вы к Роману Александровичу? — с улыбкой спрашивает он.

Знаем мы такие улыбочки, с которыми они в зад без мыла залезают.

— Да, — киваю я, — но ничего страшного, я потом приду.

— Да вы проходите-проходите. Присаживайтесь, пожалуйста. Потом может и не наступит уже, кто знает. Жизнь, видите ли, такая непредсказуемая, сегодня есть человек, а завтра уже и нет.

Блин, что-то не нравится мне этот типок… Кто он такой и где Куренков.

— Простите, — хмурюсь я. — А где сейчас Роман Александрович?

— В Москву вызвали, на Лубянку.

— На повышение что ли?

— Ага, точно, на повышение, — говорит он с интонациями Папанова из «Бриллиантовой руки».

Да он и похож на Папанова. Усы, как в фильме, тип лица…

— Итак, молодой человек, — добродушно улыбается он. — С чем пожаловали. Какое у вас дело?

— Да-а-а… — тяну я, — дело… Дело, знаете ли, у меня личное по большей части…

— Личное? — вскидывает он брови. — Как интересно. И часто вы по личным делам ходите в КГБ СССР?

— Не то чтобы… Ну, раза два был…

— Два раза, — понимающе кивает он. — И оба с Куренковым встречались или у вас ещё есть конфиденты в комитете?

— Нет-нет, — качаю я головой и натянуто улыбаюсь. — Пока не обзавёлся.

— Может быть в Москве или других городах? — спрашивает он.

— Нет, к сожалению, нет…

Повисает неловкая пауза. Человек за столом Куренкова строго и внимательно смотрит на меня и не произносит ни слова.

— Ну что же, — наконец, говорю я, — с вашего позволения, я пожалуй пойду. Если увидите Романа Александровича, передавайте ему большой привет.

— Увижу, обязательно увижу, — кивает незнакомец. — Да вы и сами, возможно, его скоро увидите.

Блин, какая-то ситуация крайне нездоровая. Надо валить отсюда поскорее. Узнать про Куренкова, судя по всему, ничего не удастся.

— Но не торопитесь, — продолжает он. — Давайте хотя бы пообщаемся. Мне бы очень хотелось познакомиться с вами поближе.

— Со мной? — удивляюсь я. — Это ещё почему.

— Да, — неопределённо взмахивает он рукой, — потому что вы человек непростой и интересный. Очень интересный.

Твою дивизию! Что это за хренотень.

— Нет, я обычный и совсем безынтересный, — качаю я головой.

— Ну-ну-ну… Не скромничайте. Уж мы то толк в людях знаем. Хорошо знаем.

Я молчу и ничего не говорю, пытаясь сохранять недоумённое выражение, но даётся это нелегко.

— Я всё-таки пойду, — улыбаюсь я. — Мне домой надо, меня родители ждут. И мне, кстати восемнадцати нет ещё.

— Да это неважно. Возраст не имеет значения. Мы ведь здесь не просто так сидим, мы Родину охраняем. Родители поймут. Тем более, папа ваш человек военный, в Анголе воевал, так что он-то точно знает, что такое «надо». Правда?

Я киваю. Как-то мне действительно не до смеха становится. Он меня знает, об отце осведомлён. Блин… С Куренковым я разговаривал утром и он мне подтвердил встречу. И вдруг внезапно улетел в Москву? Ну-ну, на истребителе что ли?

— А как вас зовут, простите? — обращаюсь я к Папанову.

— Я Михаил Михайлович, — холодно улыбается он. — Пока этого достаточно. Мы с тобой, Егор, сделаем так. Я задам тебе пару простых вопросов, а ты честно и откровенно на них ответишь, идёт? А когда ответишь, пойдёшь домой. При условии, что твои ответы меня устроят. Согласен?

— Согласен, — отвечаю я.

— Ну и прекрасно. Тогда ответь мне, пожалуйста, у тебя были половые сношения с Ириной Новицкой?

Чего? Вы охренели что ли? Это что за подстава?

— Нет, конечно, — отвечаю я, не моргнув. — Напоминаю, мне восемнадцати нет ещё.

— Угу, — кивает он. — Следующий вопрос. Ты встречался с сотрудником КГБ Латвии Владимиром Смирновым?

— Не припоминаю такого человека. Думаю, нет. Имя незнакомое.

— Понятно, — кивает Михал Михалыч. — А какова роль Романа Куренкова в деле о смещении начальника областного УВД Генерал-майора Троекурова и второго секретаря обкома Каховского?

— Представления не имею, о чём вы говорите, — отвечаю я.

— Ясно. А как Куренков связан с криминальными группировками? С тем же Цветом?

— Вы мне, Михаил Михайлович, задаёте вопросы, на которые у меня не может быть ответов. Я же ещё школьник.

— Послушай, Егор, — устало улыбается он, а в глазах его читается сочувствие и доброта. — Возможно, ты думаешь, что делаешь Куренкову доброе дело, покрывая его. Или вообще просто поступаешь порядочно, не предаёшь Романа. Но только это всё чушь. Куренков враг. Слышишь меня? Да, он враг, казавшийся милым и хорошим. Но только это было ложью. Он волк в овечьей шкуре. Враг, проникший в самое сердце нашей защиты. Он, как таракан, пробрался в комитет и занимался своей вредоносной вражеской деятельностью. Так что ты не поступаешь хорошо, покрывая его. Выгораживая врага, ты сам становишься врагом. Разве ты враг советскому государству? Ты враг своей Родине, Егор Брагин?

Ипат-Копат. Вот это поворот… Враг ли я своей Родине? Да я её единственная опора. И ещё надежда на спасение. Как так вышло-то? Блииииин!

— Не слышу, — хмурится он.

— Нет, — качаю я головой. — Я не враг. Как я могу быть врагом моей Родине? Она дала мне всё, что у меня есть. Просто я не знаю ответов на ваши вопросы.

— Да, это правда, Родина дала тебе всё, а ты, вместо того чтобы помочь ей, глумишься, как иностранный шпион. Очень плохо, что ты не хочешь помочь своей стране. Очень и очень плохо. Ты пойми, Егор, Родина без тебя обойдётся, а вот ты без неё — нет.

Я молчу.

— Ну что же, — со вздохом говорит он. — Пойдём, я тебе кое-что покажу.

— Что? — хмурюсь я.

— Пойдём-пойдём, увидишь. Тебе понравится, я уверен.

Понравиться сейчас мне может только вид на вашу контору снаружи, со стороны Крытого рынка, например.

Михал Михалыч встаёт и подходит к двери.

— Давай, не робей.

Он открывает дверь и выходит в коридор. Мне приходится подняться и следовать за ним.

— Был у нас на экскурсии когда-нибудь? — спрашивает он.

— Нет, — машу я головой, — не доводилось.

— У нас здесь много всего интересного. Но сегодня посмотришь на наши научные разработки. Они просто невероятные. Помогают нам делать свою работу на очень высоком уровне.

Я шагаю рядом с ним, примеряясь, куда можно ему долбануть, чтобы вырубить. Наверняка, он, гад, владеет всеми теми же приёмами, что и я. Даже большим их количеством. Да он ещё и крупнее меня — выше и тяжелее.

Мы спускаемся на несколько этажей и оказываемся на минус третьем уровне. Поворачиваем от лестницы направо и попадаем в тёмный коридор с низким потолком. Здесь железные двери с глазками, как в тюрьме, и мне это совсем не нравится.

Доходим почти до конца и останавливаемся у одной из дверей. Михалыч достаёт из кармана здоровенный ключ и вставляет в замочную скважину. Дверь со скрипом открывается и мы оказываемся в не очень большой камере.

Посередине стоит стул с подлокотниками, а рядом с ним стол, типа операционного, застланный коричневой клеёнкой. На нём разложена куча ужасающего вида инструментов неясного назначения. С другой стороны кресла я замечаю большой ящик на ножках с большим количеством кнопок и регуляторов и торчащими охапками проводов.

— Присаживайся на стул, — предлагает мне Михал Михалыч.

— Нет-нет, спасибо, — отвечаю я. И так всё хорошо видно.

— Садись-садись, — улыбается он и тут же, совершенно подло и вероломно бьёт в солнечное сплетение.

Я сгибаюсь пополам и он толкает меня в кресло, а потом, пока я ещё не пришёл в себя, он пристёгивает мои руки к подлокотникам широкими кожаными ремнями.

— Не переживай, — подбадривает он меня. — Ответишь правильно на вопросы и пойдёшь домой.

21. Части будущей триады

В рот компот! Похоже, всё не очень хорошо. Впрочем, судя по тому, что я вижу и чувствую, это не официальные мероприятия. Значит этому Михал Михалычу нужен компромат на Куренкова. А почему? Потому что у них тут какие-то внутриведомственные разборки…

Так-так-так… С другой стороны, исключать то, что они просто плюют на все формальности и хотят Рому уволить и подвести под статью, тоже не стоит. Типа борьба за законность незаконными методами.

— Видишь этот ящик? — спокойным и даже дружелюбным тоном спрашивает Михлал Михалыч. — Это электрический генератор. Слыхал о полевых телефонах? С ручкой. Они в армии используются. Там тоже генератор стоит. Напряжение даёт невысокое, а силу тока прям приличную. И если один проводок человеку в рот засунуть, а другой, например, к члену подвести и ручку покрутить, эффект, я тебе скажу, просто грандиозный. Мы такие жестокие методы не используем конечно. У нас вместо телефона вот этот генератор. Можно, кстати и силу тока и напряжение менять, подбирать индивидуальную комбинацию для максимальной эффективности. Хочешь попробовать?

Я не отвечаю, смотрю исподлобья. Неслабо я попал, дядька-то, похоже дело своё любит, вон какие сладострастные нотки проскальзывают.

— Вообще, варианты пыток, придуманных человечеством, невероятно разнообразны. Считается, что особенно изощрённые методы придумали на Востоке. Ну, не знаю… На западе, например, во времена инквизиции тоже всего понапридумывали, будь здоров. Взять хотя бы железную деву. Слыхал про такую? Делали шкаф в виде бабы, прям по форме человека, и изнутри в нём устанавливали шипы, причём так, чтобы жизненно-важные органы не затрагивались. Ну и человека туда херакс, и дверки закрывали. Вот он там стоял и истекал кровью помаленечку, пока не окочуривался. Несколько дней мог там подыхать. У нас, кстати, в конторе тоже много наработок имеется. Точно не хочешь посмотреть? Я с удовольствием покажу.

Кажется, ключевое слово здесь «удовольствие». Мда…

— Знаешь, мы ведь здесь над законом, что хотим, то и творим. На врагах народа натренировались, так что выбивать показания очень хорошо умеем. Вот смотри, исключительно ради наглядности. На низких оборотах, так сказать. Почти, как батареечку лизнуть.

Да ну, нахрен. Не может быть такого. В наше время такое точно невозможно!

Он протягивает от ящика два провода с крокодильчикам на конце и цепляет к запястьям на разных руках.

— Смотри, сначала двадцать пять вольт. Даже не почувствуешь.

Он нажимает что-то на ящике и я, вопреки его обещаниям, чувствую…

— Ай!

— Почувствовал, да? Это я прибавил малость. Сейчас ещё чуточку. Сейчас. Вот.

Меня пронизывает ощутимый такой разряд. Короткий, но болезненный. Во рту появляется вкус металла и кислоты.

— Похоже на батарейку, да? Смотри, ещё чуточку прибавлю. Капельку, так, чисто для наглядности.

Он ещё раз меня встряхивает. Твою же мать!

— Вы, Михал Михалыч, убить меня решили?

— Что? — он поднимает брови, смотрит на меня в упор и начинает хохотать. — Убить? Ну, ты уморил. Этим разве можно убить? Не знал, что ты такой неженка.

— Нет, просто вы же понимаете, что после всего этого, я на вас заяву накатаю. Стало быть, решились вот на эту херню, осознавая, что обратно дороги нет. Правильно я вас понял?

— Ну, ты и шутник, Егор Брагин, — смеётся он. — Пока что это просто экскурсия. Так что ответь на мои вопросы и закончим на этом. Пойдёшь домой и ещё хвастать будешь, что в самом КГБ на экскурсии был. Ну что, по рукам?

И в подтверждение добрых намерений, он ещё раз пропускает через меня электрический разряд. Японский городовой! Кайфа мало, прямо скажу.

— А ещё у нас есть различные наборы инструментов. Есть такие маленькие тисочки, а есть здоровенные. Как думаешь, для чего? — спрашивает Михал Михалыч, но я предпочитаю не гадать.

Я не отвечаю.

— Ну ладно, — подскажу. — Большие для головы, а маленькие… Сам скажи, давай.

— Спасибо за экскурсию, но мне домой пора.

— Да погоди ты, интересно же. Вот, смотри. Это резиновый мешок. Его надевают на голову и перекрывают доступ кислорода. Полностью. Хочешь попробовать?

— Нет, — отвечаю я твёрдо.

— Не могу поверить, будто не хочешь. Неужто не интересно? Вот, смотри.

Он обходит стул сзади и натягивает мне на голову резину.

— Да ты чего творишь! Э-э-эй! — пытаюсь я крутить головой.

Только ничего не выходит. Становится нечем дышать и лёгкие наполняются огнём. Ненадолго, поскольку Михалыч быстро снимает свой мешок.

— Ну как? — спрашивает он. — Я лично не пробовал. Зато видел, как это выглядит со стороны. Не очень конечно.

— Ну так давай, садись, я тебе натяну на голову, — предлагаю я, отдышавшись.

— А-ха-ха! — смеётся он. — Молодец. Ты несгибаемый, да? А ещё есть варианты с утоплением, половым насилием, болью… Впрочем, боль во всех вариантах присутствует, так что… Ну вот, в общем, арсенал доступных средств такой. Нравится?

— Сказать по чести, тема меня не особо интересует, — отвечаю я. — Но за экскурсию спасибо. Было познавательно. А теперь мне домой пора. А то знаете, у меня родители, чуть что — жалобу в партийный контроль.

— Это ты зря. У меня разрешения имеются.

— Это в смысле ещё Сталиным выданные? Так они уже не действительны, если вы не знали.

Он опять начинает смеяться.

— Нравишься ты мне, Егор, нравишься.

— Этого только не хватало, — ворчу я и он снова заливается смехом.

— Даже жалко жизнь тебе ломать. И тело тоже. Но, похоже, ты мне выбора не оставляешь. Или может, расскажешь?

— Чего рассказать-то? Я член бюро горкома, между прочим. Так что, смотрите, устрою вам весёлые приключения по партийной линии.

— Так ты же в горкоме Комсомола вроде? — спрашивает он.

— Всё-то вы знаете. А от меня-то что нужно раз вы такой осведомлённый?

— Всё, что связано с Куренковым. И с дочкой его.

— Не знаю я ничего.

— Ну ладно, — говорит он. — Только из чувства глубокой симпатии дам тебе выбрать. Электричество или удушение?

— Ни то и не другое.

— Тогда можно использовать банальные плоскогубцы.

Он берёт лежащие рядом плоскогубцы и поигрывая ими спрашивает:

— Это Куренков сказал, к кому обратиться в Риге? Ты встречался там с Владимиром Смирновым?

И для придания, должно быть, убедительности своим вопросам, он впивается плоскогубцами мне в руку, а потом закрепляет чувство ненависти к себе подачей электрического разряда. Что мне остаётся делать? Я ору.

Надо сказать, что-то в этом всём не так. Я понимаю, что он пытает меня в лайтовом режиме, не на полную катушку, словно оставляя себе пути к отступлению. Он постоянно задаёт одни и те же вопросы, меняя формулировки. Но ничего говорить я не собираюсь. Иначе это приговор не только Роману, но и мне с Большаком.

Наконец, всё это заканчивается. Не знаю сколько я провёл здесь времени, но всё, рано или поздно, приходит к концу. Вот и мои мучения тоже.

— Придётся сделать тебе укольчик, — говорит мой мучитель и вводит внутривенно какую-то гадость.

— Твою мать, Михалыч! — ору я. — Нахера химию-то?!

Он садится на стул напротив меня и ждёт. Боль отступает и мне делается хорошо. Начинает кружиться голова и накатывает чувство радости. Полагаю, это не «сыворотка правды». Санкцию на неё даёт очень высокое начальство, так что…

Так что, скорее всего это «амиталовое интервью», применяемое в психиатрии, кстати. Кофеин с какими-то барбитуратами, что ли, точно не помню…

— Как самочувствие? — спрашивает палач-мучитель.

— Малюта ты Скуратов, — отвечаю я с улыбкой. — Нормальное самочувствие. Хорошее.

Ощущение, будто я стакан водки накатил. Лишь бы только не сболтнуть лишнего. Надо говорить про что угодно, только не… Что-то отвлечённое, короче…

— Как вы познакомились с Куренковым? — спрашивает он.

— На конгрессе резидентов иностранных разведок в Лас-Вегасе. Он ставил на красное, чтобы заработать на свадьбу. Брак, заключённый в Лас-Вегасе, не признаётся в Советском Союзе. И это совершенно правильно.

Ёлки, и стараться не нужно, само льётся. Полный бред, но это и хорошо…

— Какое задание дал тебе Куренков перед отправкой в Москву?

— Я должен был выйти в открытый космос без скафандра. Электрические разряды, накопленные в организме и тренировка с задержкой дыхания превратили меня в человека-паука.

И всё в таком духе. Твою дивизию. Даже весело…

Минут через пятнадцать Михал Михалыч встаёт и уходит, и я остаюсь один. Ну что, попробовать вырваться? Хрен там, стул прикручен к полу. Я пытаюсь освободить руки, но не успеваю, потому что дверь снова открывается и в неё заходит… Так, погодите минуточку, это глюки или я действительно это вижу?

В неё заходит Роман Куренков и садится в кресло, где только что сидел садист Михал Михалыч.

— Не понял, Рома, это чё за приколы?

— Я понимаю, — грустно кивает он, — Но я должен был это сделать.

— Фигасе! — присвистываю я. — Ну ты и козёл, Роман Александрович.

— Что поделать, — пожимает он плечами. — Ставки очень высокие и я должен понимать, что могу тебе доверять, могу на тебя положиться.

— Фигасе! — пьяно повторяю я. — Я тогда тебя тоже проверю, ладно? Ты-то, в случае чего, просто на меня стрелки переведёшь, так что мне надо гораздо сильнее быть в тебе уверенным. Надо понимать, в конце концов, спайдер-мент ты или нет.

— Егор, ты молодец. Честное слово.

А то я и без тебя не знаю.

— Мы с тобой провели тест по методике подготовки американских спецназовцев ЦРУ.

— Это типа в меня гордость должно вселять? — фыркаю я. — Чёт не вселяется. А презрение вот вселяется. Знаешь к кому?

— Извини, понимаю, как это всё выглядит, но ты блестяще прошёл проверку.

Лошара ты, Рома. Хрень это всё и ничего не доказывает результат твоей проверки. В реальных условиях и вопросы были бы другие и подходы. Кто знает, может мне выгоднее было бы сдать тебя…

— Я сейчас тебя отстегну, — продолжает он, — и освобожу. Ты только спокойно сиди.

— Я щас тебя сюда посажу и электрод в жопу засуну. И посмотрим, насколько тебе самому можно верить.

— Ладно-ладно, не бузи. Сейчас ляжешь, поспишь, а через пару часиков будешь, как огурчик.

— Дурак ты Рома, — не сдерживаю я себя под воздействием препарата. — Не на то время и силы тратишь. И моё здоровье, кстати. Тебе нужно сеть строить из высокопоставленных комитетчиков. Прикармливать, приголубливать. Большие дела начинаем, а кто нас прикроет если что, кто сигнал элементарно подаст? Вон в Казахстане, когда меховиков брали, знаешь, сколько таких, как ты гэбэшников на нары пошло? А всё потому, что маленькими они были сошками и прощёлкали начало операции. А я так не хочу. Хочу, чтобы всё чётко было. Развязывай давай.

Я несколько раз дёргаюсь на стуле и он, наклонившись, расстёгивает ремни.

— Зла не хватает! — заставляет меня болтать Амитал. — Подтягивай Злобина и Смирнова, чтобы он прикрывал Маркусса. Вот Смирнов, кстати, нормальная фигура. Сейчас Пуго назначат председателем, и он вообще любые вопросы будет решать. А у тебя рядом с Андроповым есть кто? Хер. Ну, так ищи. Иначе как я тебе доверю большой бизнес? И за что буду платить? Ты меня вон даже от местных мусоров отмазать не можешь, а от Андропова и подавно не отмажешь.

— Откуда про Пуго знаешь? — спрашивает он.

— Рома, ты же не дол***б, правда? — гну я свою линию. — Ну а чё ты тогда здесь Форт Брагг устроил? Спецназовцы ЦРУ, твою мать. Вертел я их знаешь на каком месте? А Михал Михалычу твоему плоскими все зубы повыдираю, так и передай козлу этому. Я к тебе шёл, хотел о деле поговорить, о новых рубежах, а ты, как медведь, всю малину обделал.

— Егор, ну ладно тебе, — усмехается он. — Чего разошёлся-то?

— Нехер было меня всякой гадостью накачивать. Что у трезвого на уме, то у уколотого на языке. Понял? Ну и всё. Я домой. Видеть тебя не хочу. Иди в жопу. Буду себе ментовскую крышу строить, а ты вон пойди с плоскогубцами поиграйся. Ущипни себя за одно место. Давай пропуск.

— Погоди, тебе в таком виде домой нельзя. Тебя ещё часа полтора будет болтать. Я-то знаю в чём дело, а родители перепугаются.

— Смотри какой заботливый. Знать тебя не хочу.

И мне действительно становится так обидно и мерзко, что хочется скорее убежать отсюда и забыть навсегда этого подлого человека. Я понимаю, что это из-за препарата, но поделать ничего не могу.

Впрочем, он меня не отпускает и ещё полтора часа выслушивает мои претензии и инструкции, как ему работать и какую конфигурацию он должен выстроить, чтобы идти вместе со мной в счастливое будущее. К счастью для этого будущего, из меня льются только исключительно полезные и, по большому счёту, не оскорбительные для Куренкова сентенции.

Домой я заваливаюсь с головной болью и пораньше ложусь в постель. Сквозь сон слышу, что звонит Рыбкина, но мама отвечает, что я переутомился и уже сплю. Переутомился… Так и есть. Я сильно переутомился. Но ничего, сейчас посплю и снова за работу…

На следующий день после уроков я еду в «Кавказскую кухню». Нужно поговорить с Цветом. Так жёстко, как вчера с Куренковым не получится, конечно, а зря. В общем-то, то что он вчера меня накачал отравой, в итоге сыграло мне на руку, потому что я высказал всё и максимально откровенно.

Я за этим и шёл, но без химии так бы не вышло.

— Чего хотел? — хмуро спрашивает Цвет.

— За жизнь поговорить.

— А конкретнее?

— Будущее хочу обсудить, — отвечаю я.

— Своё что ли?

— Не только. Твоё тоже. Мы ведь затеваем кое-что.

— Ну, говори, — недовольно кивает он.

Не нравится, видишь ли, что я с ним пытаюсь говорить, как партнёр, а не как подчинённый.

— Во-первых, есть отличное помещение на стадионе. Хочу тебе показать. Во-вторых, скоро начнём работать, значит нужно быть готовыми. На управление я Лиду поставлю.

— Не понял, — мрачнеет он. — А сам?

— А сам буду общее руководство осуществлять. Для этого постоянно в зале торчать не нужно. Насколько я помню, мы хотели ещё и в Новосибе открываться?

— Ну, откроемся, раз хотели.

— Значит надо ехать, выбирать место, знакомиться с местными, работников набирать. Это же не так просто всё. В качестве крупье желательно тёлочек найти симпатичных.

— Чтобы их там шпилили игроки?

— Нет, — качаю я головой. — Этого, как раз, нам не нужно. Нужно, чтобы людям играть хотелось. Их надо найти и обучить работе. Это тоже время потребует. Нужен человек для новосибирской точки, администратор, как Лида здесь.

— Есть такой человек, — кивает Цвет.

— Кто?

— Тоже девка. Ты её знаешь. Айгуль.

— Та самая? — уточняю я.

— Да, та самая, — с вызовом говорит Цвет. — Есть возражения?

— С чего бы? Нет возражений, раз ты гарантируешь, что она справится.

— Я тебе ничего гарантировать не собираюсь, — усмехается он. — Это ты мне должен гарантировать, что я не зря деньги выбросил.

— Раз мы деньги вкладываем на паритетных началах, то и гарантии должны друг другу дать. Зачем мне партнёр, который ничего не гарантирует?

— Партнёр? — презрительно спрашивает он.

— Да, Паша, партнёр, — твёрдо говорю я. — Иначе забирай половину оборудования и делай с ним, что хочешь.

— Чего? — багровеет он.

— Цвет, — отвечаю я, — посуди сам. Я собираюсь создавать большой и прибыльный бизнес. Для этого я ищу партнёров. Я ведь и свои бабки вкладываю. Если тебе нужна шестёрка, возьми шестёрку, их много, а грамотных спецов вроде меня раз два и обчёлся. Я выстраиваю схемы с расчётом на будущее, полное бабок. Причём я выстраиваю его так, чтобы нас ни менты, ни кто другой не дёргал. Ты думаешь, для чего я просил тебя с чекистом встретиться? Всё для этого. Поэтому, мы либо партнёры, либо идём каждый своим путём. Крыша у меня будет и без тебя. Говорю откровенно, потому что считаю тебя самым умным и перспективным из законников на нашей поляне.

Он смотрит недобро.

— Ты видел, что бывает с теми, кто хочет меня нагнуть? — зло спрашивает он.

— А я этого не хочу. Я тебя уважаю, поперёк твоего мнения не иду, кидать не собираюсь и никогда не буду. Если тебе не по статусу со мной дела делать, можем встречаться тайно, чтобы никто не знал. И мне пока даже по барабану, если все будут думать, что я под тобой. Но, что касается бизнеса, я не работаю на тебя, мы партнёры. Решай сам. Если тебе не подходит, не проблема.

Вообще-то, может я рановато так вопрос ставлю, но мне важно, чтобы до него дошло, что сейчас всё не так, как он привык.

— Если согласен, могу продолжить. Нам будет нужна охрана. Бабки будем поднимать немалые, значит найдутся желающие их ломануть, даже если будут знать, что это лично твоё дело. Так что нужны нормальные пацаны. Лучше всего из спортсменов, чтобы выглядели цивильно и обучены были хорошо. Согласен?

Он еле заметно кивает.

— Смотри, говорю, как на духу, ничего за пазухой не держу, всё выкладываю. Так что надеюсь на взаимную откровенность. Следующий момент. Мафия чем занимается в Штатах? Бабки делает. А твои чем занимаются? Хер знает. Может, конечно, ты на фармазонах своих хорошо зарабатываешь, но если ты человек бизнес-ориентированный, ты можешь передовой опыт заокеанских коллег перенять. Они поднимают основное бабло на рэкете и наркоте. Но у нас условия не те, рынка нет, да и я этим заниматься не хочу. Но что такое наркота? Это запрещённый товар, который нельзя просто купить в магазе. А потребители его хотят. То есть дефицит. Давай подумаем, как можно организовать каналы сбыта дефицита, а дефицит я найду. Я планирую изготовливать импортный алкоголь и шить фирменный шмот. И продавать нам всё это надо будет не в одном городе, а по всей стране. Мы в самом её центре, между прочим.

В глазах Цвета зарождается интерес.

— Мы создадим три крыла, советскую триаду, так сказать. Нам нужно производство, сбыт и обеспечение безопасности, крышу то есть. Распределим все задачи и будем бабло грести в космическом масштабе. Пойми, реально в космическом.

А потом и страной надо будет рулить. Но правда уже без тебя, Цвет и, надеюсь, без Куренкова… Главное, надо разложить яйца по корзинам так, чтобы ни один из них не мог схватить их все.

— Так что решай, Цвет, согласен ты быть моим партнёром или сам по старинке будешь в гору карабкаться.

На следующий день в школу мы идём вместе с Рыбкиной. Припухлость спала, а желтизну, если она ещё и осталась, Наташка умело замаскировала. Снег уже практически растаял, весна пришла довольно напористая и быстрая. На газонах ещё лежат почерневшие кучи снега, но тротуары уже практически сухие.

Солнечно, птички поют, красота. На школе красуется новый транспарант: «22 апреля все на Всесоюзный Ленинский субботник!» И ещё: «110 лет В. И. Ленину!»

Мы заходим в школу и расходимся по раздевалкам, скидываем куртки и поднимаемся на второй этаж, на биологию. Когда проходим мимо кабинета директора, дверь резко открывается и директриса выскакивает в коридор. Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по закоулочкам.

Увидев меня, она упирает руки в бока и, наклонив вперёд голову, прожигает меня взглядом. Как гладиатор перед боем.

— Брагин! — говорит она тоном паука, заполучившего в свои сети осу. — Брагин, ты что себе позволяешь!

Да вроде ничего я себе как раз и не позволяю…

— Ты совсем совесть потерял?! А ну, быстро ко мне в кабинет!

— Да что я сделал-то? — удивляюсь я.

— И ты ещё спрашиваешь? Наглец! Быстро в кабинет! Немедленно!

22. Шкуры неубитых медведей

Я бросаю на Рыбкину недоуменный взгляд и захожу в кабинет директора.

— Брагин, разве так нормальные люди делают? — негодует директриса.

— Алевтина Ивановна, я даже не знаю о чём идёт речь. Как я могу ответить на ваш вопрос?

— Не знает он! Это не вопрос!

Директриса проходит и садится за стол.

— Тебе не стыдно? — продолжает она свою атаку.

— Пока нет. Я ведь не понимаю, почему вы сердитесь.

— Да я даже и не сомневалась, что нет. Как будто нельзя нормально решить, по-человечески. Тебе же Алла Никитична сказала, что мы примем решение. Никто тебе не отказывал, вошли, можно сказать, в твоё положение. А ты что? Вместо благодарности нажаловался? Больно высоко вознёсся. Смотрите-ка, член бюро горкома. Пусть родную школу в районо полощут, пусть все видят, что я вот такой и разэтакий. Так что ли?

Блин, это она про экзамены что ли…

— Алевтина Ивановна, нет, совсем не так. Вы про мои экзамены говорите или про что-то ещё?

— А ты ещё что-то отчебучил помимо экзаменов?

— Вроде нет, — мотаю я головой.

— Ну? И чего ради ты нажаловался?

— Да я не жаловался. Почему вы так думаете?

— Думаете?! — выходит она на новый круг нервозности. — Чего мне думать-то? Меня при всех отчихвостили и все дела. Тут и думать нечего. Звонил аж первый секретарь горкома партии. С ума сойти! И всё из-за нашего Брагина. Вы, говорит, что, такую элементарную задачу решить не в состоянии? Это что за школа такая, если для решения простой задачи нужно целый горком партии подключать! Первый секретарь звонит и лично интересуется каким-то там учеником. Разнесли меня в пух и прах, а мы ведь уже и педсовет провели по твоему вопросу и сами уже решили обратиться в районо с ходатайством поставить в аттестат оценки по текущим. А ты письмо в райком настрочил. Ну и кто ты после этого? Предатель ты.

— Алевтина Ивановна, я никому не жаловался. Просто при личной беседе попросил Ефима Прохоровича при случае выяснить в районо, можно ли с точки зрения существующих правил выставить оценки по текущим. Мне ведь и Алла Никитична сказала, что этот вопрос нужно уточнить с вышестоящей инстанцией. Вот я и уточнил. Всего-навсего. И уж точно я ни одного дурного слова не сказал ни о классном руководителе, ни, тем более, о директоре школы.

— Всего-навсего. Ещё и болван. Как говорится, благими намерениями, знаешь куда дорога выстлана?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — плюю я через левое плечо. — Алевтиночка Ивановна, всё это какое-то жуткое недоразумение. Никогда бы в жизни я вас не скомпрометировал. О чём вы говорите? Родного директора школы?! Нет и ещё раз нет. И что, они на вас ругались?

— Ещё бы они на меня ругались, сейчас прям! Ещё не родился тот, кто на Валееву ругаться будет.

— Ну а что тогда? — уточняю я.

— То, что будто я сама не знаю, какие существуют правила. В общем так, Брагин. Скажешь своему Ефиму, как его там… Что у нас и без него все вопросы решаются оперативно и согласно существующим правилам и инструкциям. И безо всяких понуканий со стороны районо. Наша школа, да будет тебе известно, лучшая в городе. Образцовая. И педагогический состав тоже. И они мне тут не будут указывать, что делать, а чего не делать. Ясно тебе?

— Ясно. Только я не понял, можно ли оценки поставить? Я ведь до сих пор с трудом вспоминаю события, предшествовавшие травме. И людей даже… Вот вас я хорошо помню, а остальных…

— Так, ты мне тут прекращай подхалимаж, а то слишком сладко поёшь! Понял меня? Всё, иди и если нашу школу в этом году не признают лучшей в городе, я тебя лично своими руками удушу. И все оценки лично на колы переправлю.

Значит, надо чтоб признали.

— Всё, уходи, Брагин. Видеть тебя не желаю. Комсорг, тоже мне.

— Алевтина Ивановна, так поставите мне по текущим? — делаю я невинное лицо.

— Моя воля, ничего бы тебе не поставила, понял?

— Понял, конечно, спасибо вам огроменное.

— Иди давай, охломон! Тут помню, тут не помню.

То есть поставят или нет? Вроде, да, надеюсь, что да… Выхожу от директрисы и иду по коридору.

— Егор, ты чего опаздываешь? — раздаётся за мной.

Я оборачиваюсь и вижу свою классную.

— Здравствуйте, Алла Никитична. Я от директора. Взбучку получал.

— За что? — хмурится она.

— Да, за отмену экзаменов и выставление оценок по текущим. Вернее, не за это, а за то, что об этом в районо говорили. Я только не понял, какое решение приняли в конце концов.

— Не знаю, что думает Алевтина Ивановна, но моё мнение состоит в том, что экзамены надо сдавать. Обязательно сдавать. Если ты не помнишь материал сейчас, через несколько месяцев после травмы, то где гарантия, что вспомнишь потом? Выйдешь с аттестатом, а знать ничего не будешь. Время ещё есть, можно всё выучить и освежить свою память. А если не получится, значит попытать счастье в следующем году.

Ну спасибо большое, замечательная идея, главное правильная.

— Вижу, что вы мне тут не союзник. Хорошо, что Алевтина Иванована очень дорожит репутацией школы. Наличие же десятиклассника второгодника негативно скажется на общих показателях успеваемости. Плакало тогда наше первое место. Ладно, побегу я. Приятно было поболтать.

— Брагин! — строго выговаривает мне калсснуха. — Болтать ты будешь с подружками на переменке, а со мной нужно разговаривать, причём уважительно. Или у тебя и это из памяти вытерлось?

После уроков иду домой. С Рыбкиной. Выходим из школы и двигаем к себе. Тепло, красотища. Почки на деревьях проклёвываться начинают. А у меня сегодня ужин с Куренковой. Честно говоря, после недавних событий, мне эта фамилия не особо приятна.

Надо ему тоже будет придумать проверочку на вшивость, потому как у него в случае чего шансов выкрутиться гораздо больше, чем у меня. Он вообще всё может на меня свалить, а сам выпутается…

— Ты чего печальный такой? — спрашивает Наташка.

— Да, — машу головой. — Ничего, просто задумался. Бывает такое.

— Ага, — соглашается она, — бывает. Чем дальше, тем чаще. Я вот, например постоянно в задумчивость впадаю.

— Угу, — киваю я.

Тут главное не спросить почему и о чём она задумывается. Поскольку ответ может мне совсем не понравиться.

— Эй, Брагин, — слышу я голос сзади и оборачиваюсь.

К нам подкатывает крепкий сбитый парняга. Идёт вразвалочку, чуть расставляя руки, словно ему крылья мешают. Типаж понятен. Стрижка ёжик, широкие штаны, спортивная куртка, лицо, будто топором вытесано.

— Ты, значит, Брагин, — констатирует он.

— Кто спрашивает? — отвечаю я, догадываясь, из чьего стада этот бычок.

— Привет тебе от Фрица, — говорит он, чуть ухмыляясь.

Наташка вся сжимается.

Я киваю и, повернувшись, беру её под руку и иду дальше.

— Э, ты чё такой борзый, а? — кричит бычок мне вслед. — Алё, слышь, Бро, с тобой говорю.

— Это чемпион области по борьбе, — шепчет Рыбкина и заливается краской. — Фриц меня с ним знакомил.

— Да плевать, Наташ. Забудь ты этого Фрица. Считай, что его никогда не было и он привиделся тебе в страшном сне.

— Мне просто стыдно, — качает она головой, — что я такая дура. Мне ведь этот Фриц был безразличен. Я только хотела заставить тебя… ревновать.

— У тебя это получилось. Кинжал в зад ему прилетел, как раз, за мои сердечные страдания.

Наташка смеётся:

— Да ну тебя, Егор.

— Э, я не понял, я чё-то смешное сказал? — не сдаётся борец.

Он догоняет нас и хватает меня за локоть.

— Ты ещё здесь что ли? — удивлённо спрашиваю я. — Ещё от кого-то привет? Давай уж сразу все.

— А ты в натуре борзый, — заявляет чемпион.

— А ты прям что-то новенькое сейчас сообщил, капитан Очевидность. Хочешь титул что ли свой подтвердить? Или ты у Фрица своего почтальоном подрабатываешь? Вроде так-то серьёзный пацан, в соревнованиях побеждаешь, а шестеришь перед этим чмошником, который девчонок насилует. Может, ты и сам такой?

— Слышь, ты за базаром следи, — бычится он.

— Если ты такой же, как он, значит и кончишь так же. А если не такой, зачем с ним тусуешься? В общем, ты, чемпион, сам определись для начала.

И мы с Рыбкиной снова двигаемся дальше, не дожидаясь его ответа.

— Ещё ничего не закончилось, Брагин, ты понял? — бросает он нам вслед. — И для девки твоей, что жопой перед Фрицем крутила. Понял ты, оп**дол? Ходи и смотри по сторонам, потому что скоро мы тебя отымеем.

Мы идём не останавливаясь.

— Не бойся, Наташ, — говорю я. — Если бы хотели что-то сделать, нанесли бы удар без предупреждения, а так тявкают от бессилия. Только и всего. Я с дядей Геной не дам им тебе ничего сделать, не переживай. К тебе они точно не сунутся.

Если в их головах хоть капля разума имеется. А это мне неизвестно.

Я захожу домой и минут через пять раздаётся телефонный звонок. Это Платоныч.

— Егор, хорошо, что застал тебя. Есть время, можешь подбежать? Хочу тебя познакомить с очень интересным человеком.

— Да, могу. Сейчас?

— Да, было бы хорошо, — говорит он.

— Мне только к шести надо в «Солнечный» идти, — сообщаю я. — Хватит нам времени?

— Во-первых, — отвечает он, — мы как раз в «Солнечном» и находимся сейчас, а во-вторых, нам до шести нужно закончить, в любом случае.

— Ну тогда уже бегу! Скоро буду.

Я переодеваюсь и не пообедав бегу в ресторан. Заодно и поедим, как говорится. Зал практически пустой, но мне, желторотому юнцу, которому не положено без родителей по ресторанам шастать приходится отдать трёшку непреклонному швейцару, не желающему вспоминать, что я каждый день у Алика в баре зависаю.

В пустом просторном зале занято лишь несколько столиков. За одним из них сидит Платоныч и довольно крупная дама лет пятидесяти, крашеная хной.

— Знакомься, Ольга Фёдоровна, это и есть мой племянник Егор.

— Очень приятно, — слегка кланяюсь я.

— Садись, — говорит Большак и поворачивается в поисках официанта, но тот уже и сам торопится к нам.

Взгляд официанта — это нечто, конечно. Он полон достоинства и лёгкого презрения к этим… жалким просителям. Думаю, он и чаевые принимает исключительно делая одолжение.

Я заказываю чахохбили и солянку, и пока жду, когда мне принесут еду, Платоныч говорит, что Ольга Фёдоровна работает технологом на главном в области ликёро-водочном заводе, расположенном в небольшом городке в окружении тайги. Она любезно согласилась дать нам консультацию и поэтому мы оказались здесь в этот день и в этот час.

А ещё она согласилась сотрудничать с нашей молодой, но очень перспективной компанией и оказывать посильную помощь и даже претендует на пост руководителя нашего альтернативного производства.

— Ром проблему не представляет, — сообщает она. — У нас есть рецептура его приготовления из спирта с добавками. Мы его не производим, но вполне можем. Ничего сложного. Вон в Чехословакии делают и считают его чуть ли не национальным напитком.

— А качество добавок? — интересуюсь я.

— Ну, ароматизаторы рома существуют приличные, ваниль тоже без проблем. Можно добавлять сахар, но лучше карамель и хорошо бы из тростникового сахара, кубинского то есть. Хотя, по большому счёту без разницы.

— А коньяк? — спрашивает Платоныч.

— Пс-с-с… — машет рукой Ольга Фёдоровна. — Коньяк самый верный и самый простой вариант. Покупаешь цистерну коньяка в Армении, привозишь и разливаешь. Продукт можно найти качественный, а знатоков у нас не так много, чтобы влёт определить то или не то. Французский или нет, пойди разбери. Думаю, и французы не поймут. Не дегустаторы, естественно, а простые потребители.

— А с виски как быть? — интересуюсь я. — Напиток в наших краях довольно редкий, с хорошим потенциалом в плане продаж. Хотелось бы иметь его в своём портфолио.

— В чём? — не понимает технолог. — В портфеле?

— Можно и так сказать, в портфеле или в своём предложении, — поясняю я.

Она пожимает плечами.

— Технология в принципе не такая уж и сложная. Нужен солод. Его можно на пивзаводе брать. Солод дробится и заливается водой. Бродит определённое время, несколько дней, надо уточнить будет детали. Потом на перегонку и следом на вторую перегонку. Хвосты и головы во второй перегонке не берём. Их можно потом на ректификат, ну… неважно. А потом фильтр и бочка. Буржуи берут, как правило из-под чего-нибудь бочки. Из-под хереса например. Но у нас такие не водятся. Кагор без бочек, естественно, готовят. Можно закупить бочки поменьше, для более интенсивного взаимодействия. Нужны только дубовые. Их можно обжигать, я читала, что в Америке такое практикуют. Вот. И, минимум полгода ждать. Некоторые виски по восемнадцать лет выдерживают и больше даже, но у нас, как я понимаю столько времени не имеется.

Повисает тишина и мы некоторое время обдумываем сказанное.

— А на ваших мощностях возможно какие-нибудь операции осуществлять? — спрашиваю я.

— У нас весь левак под контролем, там ОБХСС местный пасётся. Причём очень глубоко зарылись, щупальца пустили. Так что они сразу это дело просекут и моментально открутят голову. Даже ойкнуть не успеем. Это совершенно точно. Поэтому лучше рассматривать другие варианты. Я думаю надо маскироваться под переработку заготавливаемых на селе овощей и ягод. Благо, сейчас у Юрия Платоновича будет возможность создавать такие производства.

— Кстати, — вставляю я, — можно опытное хозяйство организовать и исследовать насколько хорошо влияет добавление дроблёного и ферментированного солода в комбикорма на прирост веса у свиней. Под это дело и солод можно закупать, ну или самим проращивать…

— Придётся тебе, Ольга Фёдоровна, — усмехается Платоныч, — почаще теперь в командировки ездить. В следующий раз поедем с тобой места для производств выбирать.

— Я, — отвечает она уверенным тоном, — работы не боюсь, особенно той, что хорошо оплачивается. Я могу и с ЛВЗ уйти, если надо будет для дела и заняться только нашими баранами.

— Ольга Фёдоровна, а обэхээсников вы знаете, тех что ЛВЗ опекают?

— Думаю, не всех, — пожимает она плечами, но некоторых знаю.

Уже неплохо… Уже неплохо…

За разговорами время летит быстро и наступает время прощаться. Ольге Фёдоровне нужно уезжать и Большак идёт её провожать. А я остаюсь, поскольку следующее пиршество, начинающееся через полчаса будет тоже здесь.

Бар уже закрыли. Это я заметил, когда шёл сюда. Ремонт ещё не начался, но посетителей уже не пускают. Поэтому мне приходится коротать время здесь. За неимением телефона, планшета и прочих гаджетов я погружаюсь в собственные мысли и выхожу из раздумий лишь, когда слышу своё имя.

— Егор, привет, ты уже здесь?

Я поднимаю голову и вижу Валю Куренкову. А вместе с ней и ненавистного Романа Александровича.

— Я ненадолго, — поднимает он руки, как бы сдаваясь. — Ненадолго. Просто случайно узнал, что Валюша будет с тобой встречаться и решил забежать поздороваться.

— Здрасьте, — киваю я.

— Мы с тобой как-то не очень в последний раз поговорили, вот я и решил помельтешить у тебя перед глазами.

— Понятно. Нам бы нормально поговорить надо. Я вот в прошлый раз шёл за разговором, а получил укус плоскогубцами. Болит, кстати.

— О чём это вы? — удивляется Валя.

— Мужские игры, доча, мужские игры.

Я ещё не голодный, но мне снова приходится заказывать еду. Обед плавно переходит в ужин. Начинает звучать музыка. Пока это записи песен советских композиторов, но на небольшой сцене появляются и настоящие музыканты с большой буквы. Лабухи.

— А вы уже видели «Гараж»? — спрашивает Валя. — Этот Рязанов просто бесподобен. Такая наблюдательность, такая меткость в изображении человеческих типажей и до смешного банальных, и всем известных ситуаций. Всё-таки он большой мастер, да? Что думаешь, Егор?

— О Рязанове или о «Гараже»? Вообще на критике гораздо легче зарабатывать авторитет, особенно если ещё и пересмешничать. То есть посмеяться над кем-нибудь, поглумиться и вот с тобой уже толпа. Но идеи порядочности, безусловно обозначены верно. Так что фильм неплох. И игра актёров на высоте. А ещё, вы знали, что в Москве его придержали, а у нас вот показали в кинотеатрах. А почему? Потому что в нашем медвежьем углу люди тёмные живут?

— Ну, уж ты и скажешь, — не соглашается Куренкова. — Сатира требует редкого таланта.

— Ну что же, спорить не буду, — пожимаю я плечами.

— И правильно, — отвечает она. — Спорить не надо. Ладно, извините, я отлучусь ненадолго.

Она уходит, а я набрасываюсь на её отца.

— Роман Александрович, я человек не злопамятный, но случай представится — отомщу. Смотрите, мне нужно поговорить с вами. Только в контору я к вам больше не пойду. Так что давайте, выбирайте, где и когда. Есть несколько идей, которые, как мне кажется могут вас заинтересовать. Например, выкурить ОБХСС с ЛВЗ. Но не просто выкурить, а с поличным взять. Как вам?

— Слушай, да зачем мне лишний рас с МВД обострять? Они и так ещё не опомнились.

— Так вот не просто так. Надо винзавод под контроль взять, есть мыслишки. И их много.

— А ты, я смотрю, не теряешься. Дай тебе палец, откусишь по локоть.

«Малиновки заслышав голосок»… — выводят «Верасы», а Куренков трёт переносицу, раздумывая над моими словами.

— Нужно строить крепкую платформу, — давлю я. — Хватит мелочёвкой промышлять. Дел много.

— Не скучали без меня? — спрашивает, возвращаясь, Валя.

— Ещё как! — уверяю её я.

— Это хорошо, — улыбается она.

— Ладно, дети, идти нужно, — говорит вставая Роман. — Егор, я позвоню тебе завтра вечерком. Договоримся о встрече, о времени и месте.

Я молча киваю. Он быстро уходит, и мы остаёмся с Валей одни. Любопытно, к чему весь этот цирк с ужином? Благодарность за мою помощь? Ну, это даже не смешно.

— Егор, а ты уже знаешь, куда пойдёшь после школы? — спрашивает Валя.

— Ну, так в общих чертах…

— В ВУЗ?

— Да, подумываю об этом.

— Правильно, очень хорошо, — хвалит меня она. — Вот мне интересно, что ты скажешь. У меня тут предложение появилось.

23. Безвыходных ситуаций не бывает?

— Так-так, интересно о каком предложении? — спрашиваю я.

— А ты вообще на кого хочешь учиться?

Как-то Валя не особо торопится давать объяснения.

— На кого я хочу учиться? На члена политбюро, разумеется.

— На членский факультет настроился? — смеётся она и закидывает в рот кусочек курицы.

Она тоже взяла чахохбили и теперь с удовольствием жуёт. Я слежу за её красными полными губами. Тоже с удовольствием, между прочим. Она видит, что я не отрывая взгляда от её губ и растягивает их в улыбке.

— Выходит, что так, — тоже улыбаюсь я.

— Иди на экономику в универ, — предлагает она.

— Не, в универе военной кафедры нет, а я хочу в офицеры. Зачем мне в рядовые идти, когда можно сразу в генералы?

— Ну, сразу генералом запаса стать не получится, правда ведь?

— Валя, — качаю я головой, — может, получится, может, не получится… К чему ты клонишь? Объясни мне суть своих странных вопросов и туманных намёков. Ты в меня влюбилась?

— Что? — смеётся она. — Ну ты и наглец, точно про тебя Крикунов говорит.

— Неблагодарный, — качаю я головой. — Он мне ещё и кости за глаза моет. Ну что за человек такой! Вот сколько раз себе говорил, что благими намерениями… ну, ты понимаешь, да? Уволь его, не то он и с тобой так же поступит когда-нибудь.

Разумеется, я дурачусь и говорю это не всерьёз. Куренкова понимает и посмеивается.

— Итак, — намекаю я, что неплохо было бы пояснить, что ей всё-таки надо.

— Итак, — повторяет она, как бы соглашаясь, что пора переходить к делу. — Служба в армии, между прочим, может очень даже пригодиться в строительстве карьеры.

Я жду, когда она расскажет свой гениальный план, но она замолкает и выжидающе смотрит на меня.

— Ну, — киваю я, подбадривая её. — Скажешь ты уже или нет?

— Короче, я предлагаю тебе поступить в вуз на заочное и пойти работать комсоргом на швейную фабрику.

— Работать комсоргом? А разве это не выборная должность?

— Выборная, но выборы я тебе могу гарантировать. Устроим тебя на рабочую должность, но заниматься будешь исключительно общественной работай.

— А кем устроим, швеёй?

— Да, хоть и швеёй, какая разница? — пожимает Валя плечами.

— Хотелось бы иметь красивую запись в трудовой. Швея-моторист стотысячного разряда, например.

— Красоту мы тебе устроим, не переживай. Красота вообще будет тебя окружать с утра до вечера. Знаешь, сколько там девок красивых?

— А вот это решающий вопрос. Разумеется прямо туда я и мечтал отправиться. А если серьёзно, то зачем тебе это?

— Большая фабрика, большая комсомольская организация, — отвечает Куренкова. — Трудовой стаж и хорошая отправная точка.

— Это мне, а тебе что? Радость на сердце?

— Радость, конечно, ты прав. Ну и свои люди в таких местах мне не помешают. Я смогу положиться на тебя, а ты на меня. Зачем все яйца складывать в одну корзину? В бюро тебя не оставят, ведь ты уже скоро не будешь комсоргом школы. А так, очень хороший старт, поверь. Многие руку отдали бы за такую возможность.

— Но ты же не будешь у меня части тела отрезать в оплату? Типа там Осириса из меня делать…

— Не буду, — улыбается она.

— И сколько можно думать?

— До следующей недели. Мне нужно планировать ближайшее будущее, так что не затягивай.

— Хорошо и… спасибо. Правда, спасибо. Но тут момент со срочной службой выплывает. Я армии не боюсь, служить могу. Но время дорого, а тут два года всё-таки. Боюсь, не успею большие дела совершить. Подумать надо, в общем.

— Думай, конечно, — соглашается она накалывая на вилку кусочек мяса, перейдя к шашлыку.

Я тоже заказал шашлык. Ну… так себе, если честно. Кусочки маленькие, сухонькие, явно не «Кавказская кухня». Лучше бы бефстроганов взял…

— Думай, но быстро, — продолжает Куренкова. — Время не ждёт. И, повторюсь, служба в армии для будущей карьеры весьма полезна. Посуди сам, в школе был комсоргом и членом бюро горкома, хоть и внештатным, но тоже хорошо. Награждён грамотами горкома и обкома. Райком тебя тоже наградит, будь уверен. После школы пошёл работать и учиться заочно. Заочно, Егор. Был избран главой комсомольской организации большого предприятия. Отслужил в армии. Во время службы тоже занимался общественной работой. Это тебе Новицкая поможет, я думаю. Раз она до сих пор не прогнала тебя от себя, значит поможет. Кстати, интересно даже, что у тебя за способности такие, что она так долго с тобой не расстаётся. Надо бы и мне проверить при случае. Не откажешь в любезности?

Она смеётся, и я тоже смеюсь, но не отвечаю. Не хватало мне ещё в этом вопросе между молотом и наковальней оказаться…

— В общем, Егор, — завершает она. — Я тебе картину маслом нарисовала. А ты уж сам соображай. Парень ты вроде неглупый, так что реши, что к чему. Тем более, как я понимаю, ты и с родителем моим имеешь дела какие-то. А репутация активного комсомольца, а то и партийца, лишней точно не будет.

Больше мы о делах не говорим. Снова болтаем о кино, музыке и даже живописи, особенно об импрессионистах, чьи работы в изобилии имеются в «Эрмитаже». В этом деле я тот ещё знаток, но надувать щёки и изрекать что-нибудь туманное умею. Я же дитя своей страны, в конце концов, а говорить, чтобы не было понятно мы все учились…

«Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь.

Образованьем, слава Богу,

У нас немудрено блеснуть»…

Копирайт АС Пушкин 1830, или какой там…

Перед домом я встречаюсь с дядей Геной.

— Егорка, — окликает он меня. — Ну чё, Баранова зарядил?

— Зарядил, — отвечаю я. — Но это время какое-то займёт.

— Ясно дело, займёт. Я тоже начал кое-какие действия оперативные, раз товарищи по оружию мух не ловят, придётся самому расстараться. Да же? На, держи.

Он достаёт из потрёпанной кожаной папки лист бумаги.

— Это что? — беру я бумагу и начинаю просматривать.

— Донесение, — ухмыляется он. — Передай Суходоеву при случае. Написал, как и обещал, что Джага на тебя напал, а ты вынужден был защищаться. Пусть этот сучонок вызывает повесткой, всё повторю для протокола.

— Ой, дядя Гена, спасибо тебе, дорогой! — жму я ему руку. — Огроменное!

— Пожалуйста, для тебя ничего не жалко, — довольно усмехается он. — И вообще, можешь звать меня папой.

Увидев моё лицо, он начинает ржать.

— Я же сегодня в Загсе был. Знаешь чего они мне сказали?

Я вопросительно вздёргиваю голову.

— Для вас, говорят Геннадий Аркадьевич, всё что угодно сделаем. И без справки распишем дочку вашу. Вон Гайдар в пятнадцать лет уже полком командовал, так что пусть себе женятся, здоровые лоси уже.

Командовал… Знали бы вы все, что его внучок понаделает…

Рыбкин снова хохочет:

— Да не дрейфь, Егорка. Дело-то нехитрое! Ладно, не боись, шучу. Я туда по другому поводу ходил. Из-за Суходоева твоего.

Я жду молча, не желая провоцировать его ещё на какой-нибудь матримониальный прикол.

— Действительно, жениться собрался. На Ивановой Елене Степановне. А вот Сухостоева Антонина, что называется, в списках не значилась. Свадьбы у неё в ближайшее время точно не будет. По крайней мере, в нашем загсе об этом ничего не знают.

— Ага, значит, голову девке задурил что ли?

— С него станется. Хотя, удивляюсь я, ведь ни рожи, что называется, ни кожи, а целых двух невест нашёл. Сладострастник хренов. И это советский милиционер, да? Понимаешь? Куда катится мир… В общем, не знаю, как тебе это поможет, но вот такая информация. Так что давай, Егорка, вперёд и с песней, а я пошёл дочь свою нянчить, чтоб ещё чего не отчебучила. В школе-то у ей нормально всё было?

— Нормально, дядя Гена, нормально.

Вечером перед сном звонит адвокат и сообщает, что утром надо быть у Суходоева. Какого хрена, а? Ну кто так делает! Утром! А заранее сообщить нельзя было? Я вообще-то в школе учусь и должен на занятия ходить. Кто-нибудь слышал об этом?

Только кладу трубку, телефон снова звонит.

— Алло, Смольный! — качает головой папа. — Ты по телефону больше, чем мама разговариваешь.

Ну а что делать, жизнь такая… То адвокат, а то и Цвет, собственной персоной. Честь оказал.

— Послезавтра утром едем в Новосиб, — говорит он безо всяких приветствий и прочих глупостей. — Посмотрим два помещения. В шесть утра стой у подъезда.

Нет, я доучиваться буду вообще или нет? Похоже, нет. Надо директрисе кубок какой-нибудь организовать. И премию… Это последнее, о чём я успеваю подумать, прежде чем провалиться в сон.

Адвокат Яков Арсеньевич Кофман сегодня в ударе и ведёт наступление по всем фронтам, прижимая и тесня заметно сдавшего позиции Суходоева, вызвавшего нас, вообще-то, чтобы сообщить, что дело готово к передаче в суд.

— Это показания нашего свидетеля, — выкладывает Кофман бумагу, исписанную рукой Рыбкина. Он милиционер с безупречной репутацией и, безусловно, его точка зрения должна обязательно быть принятой. Он повторит всё слово в слово перед судом, да и перед вами тоже, если вы примете решение вызвать его, как свидетеля.

Суходоев берёт бумагу и долго читает. Потом поднимает на нас глаза и снова перечитывает то, что там написано. Прочитав, он долго молчит, а потом изрекает:

— Ну, не знаю…

— В смысле? — хмурюсь я. — Чего не знаете?

— Не знаю, поможет ли вам эта филькина грамота.

— Посмотрим, что скажет суд, — пожимает плечами Кофман. — Если, конечно, вы всё-таки решите довести дело до суда.

— Товарищ старший лейтенант, у вас свадьба скоро? — встреваю я.

— Что? — моментально мрачнеет он. — Причём здесь моя свадьба?

— Да не причём, конечно, — соглашаюсь. — Просто вспомнил. Я ведь невесту вашу неплохо знаю.

Он смотрит, не моргая и ничего не говорит.

— А чего не спросите которую?

Суходоев продолжает молчать и, не мигая, глядеть на меня.

— У вас же их две? Невесты.

— Всё? — наконец, выдержав театральную паузу, спрашивает он. — Тогда вернёмся к нашим общим проблемам.

— Думаю, Лена очень сильно расстроится, если узнает, что некая Антонина Сухостоева…

Суходоев прерывает меня, со всей силы шарахнув ладонью по столу. Горит наверное ладонь теперь…

— Я, — цедит он сквозь зубы, — не понимаю, каким образом моя личная жизнь связана с обсуждаемыми здесь вопросами.

Кофман открывает рот, чтобы что-то сказать, но я его опережаю:

— Да никаким. Никаким образом не связана. Также, как и Лена никак не связана с Тоней. Но вся штука в том, что связь обязательно установится. Либо та, либо другая. Понимаете? Жизнь ваша, сугубо личная и непубличная повлияет на ход дела, либо Тоня повлияет на ход подготовки к свадьбе. Я не слишком туманно изъясняюсь?

Рожа у него становится красной, а глаза начинают бегать.

— Сука ты, Брагин, — шипит он. — Думаешь, если испортишь мне жизнь, тебе это поможет? Или, может быть, надеешься, что я ради свадьбы закрою твоё дело?

— Было бы неплохо, — киваю я. — Очень неплохо.

— Дурак ты, — чересчур запальчиво восклицает он. — От меня уже ничего не зависит!

— Хорошо, конечно, жениться на горкомовке, — продолжаю я. — Мало ли что, пригодится воды напиться, да? Может, по службе подтолкнёт, а, может, вкусняшку когда принесёт. Да и так, перед дружками своими пописаться можно. Мол, а вы знаете, кто моя жена? Но только кто подумает об Антонине и её разбитом сердце? Пока ещё целом, конечно, но надолго ли? И, кстати, размер груди, вне всяких сомнений у неё ощутимо больше, чем у Лены.

Уж я-то знаю. Я подмигиваю Суходоеву, а Кофман строит укоризненные гримасы.

— Ну что же, — цедит сквозь зубы старлей, — вашему делу это не поможет. Более того, угрозы только усугубят положение.

— Угрозы?

— Да, это, разумеется угроза… Но вот, что я вам скажу. Бумажка ваша от алкоголика Рыбкина гроша ломаного не стоит, потому что на вас дело за делом заводится. И если не получится по одному, то посажу по другому. Скоро я вас вызову по поводу хулиганских действий в ДК Строителей и причинения вреда здоровью гражданину Михаэлису.

Чего? Мы с Кофманом ошалело смотрим друг на друга. Он-то про Фрица ни сном, ни духом, а вот я удивлён по иной причине. Фриц этот что, всё-таки накатал на меня заявление? Вот гусь! Придётся ему ещё подырявить мягкие места.

Ладно, придумаем что-нибудь. Безвыходных ситуаций не бывает.

Весь день я размышляю о том, что предпринять и что нароют Рыбкин и Баранов. Понятно, что быстрых результатов добиться не получится, а ждать… А ждать не слишком приятно… Вечером я иду на тренировку. Дожидаюсь Трыню и вместе с ним иду в школьный спортзал. Сейчас позанимаюсь и в голове прояснится. Это сто процентов, даже двести.

В нашей секции на сегодняшний день числится десять человек. Скачков велел остановиться и больше новеньких не приглашать, но десять уже неплохо. Не армия, конечно, но боевой отряд санитаров леса сделать можно. И сделаем. Юрка довольно активно этим занимается.

Перед тренировкой Скачков отводит меня в сторонку.

— Скажи-ка, Егор, — говорит он, пристально глядя в глаза, — что это за идея с боевым отрядом? Пацаны между собой переговаривались, вот я и услышал случайно. Это что за бандитизм?

— Виталий Тимурович, у меня тут ЧП было недавно и Юрик мне помог. Мне повезло, что он дома оказался, а так бы неизвестно, чем кончилось.

Я рассказываю об истории с Наташкой и о том, что озабочен тем, что на той дискотеке делается.

— Так ты что же, хочешь приходить и избивать всех, кого сочтёшь хулиганами? Надо было милицию вызывать, а не в драку ввязываться.

— Так там был милиционер, да только порядку больше не стало.

— Не знаю, не знаю. Мне эта идея не нравится. Боевое подразделение я тренировать не буду, имей в виду. Ты здесь за главного, вот и прекрати все эти глупости, иначе занятиям конец. Ясно тебе?

— Так точно, — кисло подтверждаю я.

— Ну вот и молодец. Давай быстро переодеваться!

После занятий мы выхожу из школы вместе с Трыней. Кто-то из пацанов уже ушёл, а кто-то выходит с нами. Мы спускаемся по ступенькам крыльца и Трыня предлагает зайти на школьный двор.

— Смотрите, — говорит он доставая из кармана большой тюбик из-под зубной пасты.

Он расшит снизу и набит газетными обрезками. А сбоку к нему примотана ровная, тонкая и длинная деревянная щепа, лучина.

— Это чего, селитра что ли? — спрашиваю я.

— Ага, — кивает он. — Знаешь, как классно! Мы у себя в интернате запускали. Сейчас сам увидите. Настоящая ракета.

Все торопятся и с нами никто не идёт. За школу мы заходим одни. Трыня возится, втыкая щепочку в землю.

— Надо простора побольше, а то вдруг не туда полетит, — поясняет он. — Поэтому на футбольном поле удобнее всего. А то траектория может быть совершенно непредсказуемой.

— Так тебе надо в ракетное училище, похоже, — говорю я немного нетерпеливо.

Мне ракета не особенно интересна, просто не хочу его разочаровывать. Вон как воодушевлён человек. Трыня засовывает руку в карман и достаёт спички.

— Ты сам что ли изготовил? — спрашиваю я.

— Ну да, — кивает он.

— И бумагу в растворе селитры вымочил?

— Не, газету не сам. Есть там у нас один химик. Гляди… Сейчас бикфордов шнур подпалим. Отходи вон туда за…

Договорить он не успевает, потому что к нам быстро приближается несколько человек во главе с чемпионом по борьбе, тем самым, что передавал недавно привет от Фрица.

— Ну чё, Брагин, побазарим? — усмехается он.

Выследили, суки. Значит намерения серьёзные. Наверное, шли за мной от дома до школы… кто-то один, а я даже не удосужился проверить, не топает ли кто следом. Да, расслабился, как ботаник и прощёлкал хвост.

Всего с чемпионом здесь оказывается четверо борцов. Столько мне не одолеть, наверное. Я оборачиваюсь и вижу, как со стороны футбольного поля идут ещё двое. Блин… Ну ладно. Попытка не пытка. Верно, товарищ Берия?

Никогда нельзя говорить, что мол хуже не будет. Хуже может быть всегда. Возможности нашего мира в этом смысле довольно широки…

— А это чё за пацанёнок? — спрашивает чемпион и, глядя на Трыню, продолжает. — Ну-ка, давай ко мне. Иди быстрей! Тащите его сюда!

Двое из команды чемпиона идут к Трыне, пытаясь его схватить. Но он каким-то чудом выворачивается и задаёт такого стрекача, что даже пятки сверкают. Ну и ладно… Вот и молодец… Ещё и бегун. Он-то здесь совершенно не причём. Так что всё правильно.

— А где ваш предводитель? — интересуюсь я. — Не зажила ещё ягодичная травма?

И в этот момент появляется Фриц. Он входит в калитку и не торопясь идёт к нам, основательно прихрамывая. Его бы с одноногим Джангировым в пару поставить.

— Ну что, не ожидал, Брагин? — щерится он. — То-то. Сейчас мы тебя отметелим по полной. Но это не страшно, да? Во всём можно найти что-то приятное. Получишь инвалидность и сможешь уже не работать. Прикинь?

Борцы обступают меня кольцом. Ладненько… Похоже, от судьбы не убежишь, но дёшево я не сдамся…

24. Псы-рыцари

Я закрываю лицо ладонью. Со стороны может показаться, что я рыдаю, но нет, я смеюсь. Возможно, подростковая нервная система даёт сбой. Не исключаю.

— Э, Фриц, он чё ноет? — недоумённо спрашивает чемпион.

Фриц не отвечает, видать тоже озадачен таким моим поведением. Я убираю от лица руку и ржу в голос. И чем более растерянно выглядят мои палачи, тем смешнее мне становится.

— У-у-ух, — выдыхаю я, вытирая слёзы. — Ну ты даёшь, Фриц. Я просто подумал, что ты мне инвалидностью угрожаешь, а сам-то в жопу раненный.

Повисает пауза и вдруг пацаны тоже начинают ржать. Но только не Фриц. Он сначала краснеет, потом зеленеет и снова краснеет. Хоть бы башка не взорвалась.

Влажный весенний ветер приносит запах гари. А может быть мне только кажется. Так же, как покрытое коркой обтаявшего снега, футбольное поле превращается в моём воображении в замёрзшее Чудское озеро. Вот только, кажется, на дно в этот раз пойдут хорошие, а не плохие…

— С такими как ты, — шипит Фриц, — нет необходимости соблюдать правила. Потому что ты вошь, жук навозный.

— Во как, — удивляюсь я. — Замечательный и правдивый автопортрет. Это типа минутка самобичевания? Или что?

Фриц яростно плюёт под ноги.

— С тобой будет драться Юник, — заявляет он. — Давай Лёха, отп**ди этого мудилу. Переломай его.

О, по-джентльменски, один на один. Действительно, или чтобы я просто не ждал подвоха? На рыцаря Фриц не походит, даже на пса-рыцаря.

— То есть, — уточняю я, — вызов был брошен тебе, а ты по немощи вместо себя выставляешь чемпиона? Молодец. Мужик.

— Чё, недоволен? — ухмыляется Фриц. — Ну, давай мы всей толпой тебя загасим.

— Да не, нормас, пацаны. Это, как Пушкин бросил вызов Геккерну, а тот вместо себя Дантеса послал. Они правда оба голубые были — и Геккерн, и Дантес. Гомосеки. Но это без намёков, так чисто к слову пришлось.

Пацаны опять гогочут, но уже не так громко. Я несу чушь, а сам осматриваюсь, наблюдаю, смекаю… И, в тайне от самого себя, лелею надежду, что Трыня приведёт подмогу. Или залезет на крышу мастерской трудовика и начнёт метать кирпичи. Однажды у него неплохо получился такой финт.

— Ну ладно, — спокойно говорит Юник. — Один на один нормально, чё? Ты же сам что-то там нёс типа всем кирдык. Ну, давай, ждём твоего кирдыка.

Он скидывает куртку и отдаёт её пацанчику, стоящему рядом. Я тоже снимаю, но никому не отдаю, а отхожу чуть в сторону и кладу на скамейку. Немного подумав, отправляю туда и свитер, оставаясь в футболке. После этого возвращаюсь к Юнику.

Схватка начинается. Вся их мафия стоит вокруг нас, а мы топчемся на протаявшем, освободившемся от снега и высохшем куске асфальта. Сначала идут гляделки, мы присматриваемся друг к другу. Походив вокруг да около, Юник начинает первые попытки разведки боем.

Он переступает с ноги на ногу, как медведь и проверяет меня своей лапой. Но я пока не проверяюсь — уклоняюсь или отбиваю его ручищу.

Парень он неслабый, это сразу заметно. Действительно, похож на медведя. Мощный, неторопливый, хищный. Что его связывает с этим уродом Фрицем? Цеховое братство? Вроде чувак-то нормальный. Его бы на сторону добра переманить…

— Бой за пояс чемпиона мира, — говорю я, — по версии ММА. Юник против Егора Брагина. Что, кстати, за имя такое? Типа ты такой уникальный? Или что?

Он не ведётся на мои разговоры и внимательно следит за каждым моим движением, чтобы зацепиться крюком своей ручищи за мою шею, а потом провести атаку. Мне этого не нужно. Этот Юник своей силищей сожмёт и переломает, отправит в партер и будет перемалывать, нанося удар за ударом. Мне нужна другая тактика.

Зрители жаждут зрелища.

— Давай, Лёха! — подбадривают они. — Въ*би этому чмошнику! Ломай его! Юнус, вперёд! Юник!

Типа «ломай меня полностью», да?

Бесконечно ходить по кругу естественно не получится, а соперник у меня, сука, матёрый. Реально крутой чел. Прощупывает, прощупывает и вот я и сам уже не замечаю как, но он начинает меня растаскивать, хватать за голову, ловить кисти рук, тянуть, пытаться подготовить себе путь к моим ногам.

Он делает швунги, готовит атаку. Кататься по асфальту с ним будет не очень комфортно. Мягко говоря. Он тяжелее и искушённее в этих делах. Он учился бороть, а я учился убивать. Раньше, естественно. Только убивать мы здесь никого не планируем. Пока что…

Я более подвижный, заловить меня не так просто, но торопиться ему некуда, и рано или поздно у него это может получиться. Он думает вымотать меня. Вымотать… да…

О-па!

Он резко проходит в ноги, полагая, что я подставился, только это оказывается маленькой ловушкой, подготовленной мной. Дальше всё происходит моментально, разум даже не успевает осознать, что делает тело.

Я фиксирую его левую руку, беря в захват, но не провожу классическую кимуру. Вместо этого, делаю бросок, направляя в него всю энергию тела. Выпрямляю спину и рывком, заведя его руку за спину перекручиваю и отправляю на асфальт.

Юник ревёт. И трибуны ревут.

Слишком жёстко я это сделал, плечу, похоже трындец. Ну, а что ты хотел, думал, просто так придёшь и прилюдно меня высечешь? В таком случае, будь готов и сам получить на орехи. Я к тебе на поединок не напрашивался. И, надеюсь, ничего тебе не сломал, выбил просто. Может, ты парень и неплохой, но раз связался с подонками, жалеть тебя не буду.

Он тут же вскакивает на ноги и да, хватается за плечо.

— О-ох, — стонет, вернее, практически орёт он.

— Ну что, поединок Пересвета и Челубея закончился? — громко спрашиваю я. — Или есть ещё желающие?

— Как ты это сделал? — кривясь от боли, рычит чемпион.

— Не перешёл бы ты, как Люк Скайуокер на тёмную сторону силы, я бы тебя научил, — пожимаю я плечами. — Есть ещё желающие преподать мне урок?

— Да, — кривясь от ярости, бросает Фриц. — Мы все!

— Тебе нельзя, — мотаю я головой. — Швы разойдутся, и ты жопу порвёшь.

Ну, зачем я его дразню? Затем, наверное, что он поганый мудак, ломающий по его выражению, девкам целки, а на самом деле калечащий судьбы. Подонок, пользующийся своей силой, чтобы причинять зло. А со злом что мы будем делать? Наказывать, причём беспощадно.

— За свою жопу переживай, — злобно щерится он.

— Ты же заяву мусорам накатал, да? А теперь я накатаю и скоро ты окажешься в клетке. А там быстро узнают кто ты такой. Со взломщиками лохматых сейфов знаешь, что делают? Превращают в людей третьего сорта. Это, кстати, насчёт жопы. Для тебя тема сейчас больная, я понимаю.

— Давайте, пацаны, — кивает Фриц и зрители вмиг превращаются в боевой отряд орков. — Разорвите его на куски!

Я, конечно, видел фильмы с Брюсом Ли и Джеки Чаном. А ещё с Ван-Дамом и Шварцем, но в одиночку укладывать полчища врагов ещё не научился. Поэтому, не могу эффективно обороняться, когда меня теснят со всех сторон.

Они дурачки, конечно, сами себе мешают, но удары сыплются на меня, как при камнепаде. Главное оставаться на ногах, потому что когда я упаду, они запинают меня если и не до смерти, то до кровавой мочи. Однозначно.

Я отбиваюсь и отпинываюсь, пытаясь прорвать кольцо. Мне бы прижаться к мастерской, чтобы прикрыть спину, но нет, не дают щучьи дети. Бью по ногам, кому-то там успеваю врезать в пятак. Основанием ладони в основание носа. Вообще-то, крайне опасный удар. Надо бы поаккуратнее.

Кольцо сжимается, и я начинаю пропускать всё больше ударов. А бьют они не придуриваясь, по-взрослому бьют. Суки. Ничего… Ничего, и так уже неплохой результат. Я уже больше минуты держусь, и уже двоих высадил. Но оставшиеся четверо, впадая в раж, начинают месить отчаянно и зло.

Мля! Пропускаю боковой в челюсть. Твари… На тебе, козлина! Получай! Сука! Брызги пота и крови разлетаются веером, как в фильмах младшего Бондарчука. Хруст, стоны и всхлипы. Ух! Один пинает меня в живот… Ну ладно, похер, вот тебе. Я вкладываю всю силу в прямой правый, но не попадаю, теряю равновесие и сам получаю в лобешник. И по почкам. А!!! И опять по почкам…

И тут происходит что-то странное. Удары вдруг прекращаются и я вижу, как стоящий передо мной урод, дёргается и всей тяжестью рушится на щербатый, выпирающий острыми краями пор, асфальт. А на его месте появляется Скачков.

— Держись, старик, — восклицает он и красиво швыряет ещё одного козлину.

Я замечаю Фрица, поспешно хромающего на выход и бегущего к нему Юрика. И уже через мгновенье Фриц оказывается стоящим на коленях, и по рукам его текут кровавые слёзы. Умойся, подонок. А Трыня, тем временем, вступает в единоборство с ранее поверженным борцом. Но тот и старше, и тяжелее, и опытнее Андрюхи, поэтому закрутив его в бараний рог, нещадно ломает.

Хоть бы позвоночник не повредил. Я подлетаю к нему и со всей дури херачу по почкам. Попей пивка, козлище! Ещё кружечку! И контрольный в затылок. Он ослабляет хватку и тихо воет, извиваясь на красно-чёрном апрельском льду.

— Красава, Андрюха, — говорю я и обнимаю помятого, но непобеждённого Трыню.

В это время физрук добивает ещё одного упыря, не подпуская к себе и пиная его по тыкве. В голове всплывают строки Константина Симонова:

Подняв мечи из русской стали,

Нагнув копейные древки,

Из леса с криком вылетали

Новогородские полки.

Стоял суровый беспорядок

Железа, крови и воды.

На месте рыцарских отрядов

Легли кровавые следы.

Туда вам и дорога, твари.

— Юнусов, — говорит Скачков, подходя к чемпиону Юнику. — Ну а ты-то как оказался с этими подонками? Я всегда думал, что ты нормальный парень, а ты… Да… Жалко разочаровываться в людях… Горько даже… Давай п**дуй с глаз моих. Чтоб не видел тебя. Я ещё тренеру твоему скажу, что ты за фрукт. Восемь человек против одного. И все восемь вооружены знанием приёмов. Ну, я это так не оставлю. Лично заявление напишу и позабочусь, чтобы духу вашего не было в спорте.

— Виталий Тимурович, — понуро отвечает тот — Я думал, мы с Брагиным всё один на один порешаем.

— Ну и чё, не понравилось решение, судя по плечу?

— Я не знал, что так всё выйдет, — качает головой Юник.

— Ага, и то что Фриц твой девок портит тоже не знал? Или вместе с ним развлекаешься?

— Чего? Каких ещё девок?

— Таких, немазаных и сухих. Давай, шуруй отсюда, чемпион области, твою мать!

Чемпион понуро идёт к калитке, и мы удовлетворённо наблюдаем, как вороги расползаются, отплёвываясь кровью.

— Так! Внимание! — восклицает Трыня. — В честь победы над врагом производится салют.

Он наклоняется над чудом оставшейся на месте ракетой и поджигает фитиль.

— Все в укрытие! — орёт он и отбегает в сторону.

Бикфордов шнур прогорает и ракета срывается с места, оставляя в наступающих сумерках огненный след. Правда, летит она не по прямой. Она выписывает невероятные зигзаги над землёй и дважды чуть не задевает своего создателя, который вынужден резко присаживаться, чтобы не быть подбитым.

Наконец огонь гаснет и ракета превращается в пустой тюбик от зубной пасты. Что же, минутка позитива удалась. Лица у всех весёлые, особенно у чудом увернувшегося Трыни. Мы возвращаемся в спортзал и пытаемся привести себя в порядок. Рожа у меня основательно намята, челюсть припухла и будет, наверное, завтра жёлтой.

— Брагин, ко мне! — командует Скачков.

— Спасибо, что сами помогли, а не милицию вызвали, — говорю я подойдя к нему.

— А что ты так против милиции настроен? — спрашивает он.

Я сам мент вообще-то, и я не против милиции, просто знаю, что в данном случае пользы было бы меньше, чем вреда.

— Да они бы всех сгребли, не разбираясь. Потом замучались бы оправдываться и от превышения самообороны отбиваться. Мне вон до сих пор «шьют» за то, что я мудака, что батю пырнул, отметелил.

Он ничего не отвечает, лишь хлопает меня по плечу.

— Так, бойцы, сюда идите!

Все подтягиваются.

— Поздравляю вас с боевым крещением! Хочу похвалить. Действовали вы грамотно, молодцы. Я за каждым из вас наблюдал. Никого не покалечили и не убили. Это хорошо.

Все довольно улыбаются.

— Можно сказать, — добавляю я, — сегодня родилось наше боевое братство. Спасибо, братья, что пришли мне на помощь. Без вас бы я имел ничтожный вид. Ну, а раз так всё сложилось, предлагаю выбрать магистра нашего ордена, старейшину и второго отца.

— Я за Егора! — кричит Юрик.

— Нет, — качаю я головой, — только Виталия Тимуровича. — Давайте голосовать. Кто за? Единогласно.

— Надо придумать название ордену! — заявляет Трыня.

— Да, надо подумать, — соглашаюсь я.

— Вы прям, как детвора, — посмеивается Скачков. — Ордена, рыцари. Смотрите, никому об этой потасовке не болтайте. Я учу вас не для того, чтобы вы хвастались, а для того, чтобы вы защищали слабых. И себя тоже. Всё, братья, все свободны, следующая тренировка будет по расписанию.

Трыня подходит ко мне.

— Егор, слушай, ты прости, что я сдриснул, я потом уже подумал, что надо было с тобой остаться и биться с этими шакалами.

— Нет, Андрюх, ты молодец, что быстро сориентировался. Наши ведь ещё близко были. Всё круто получилось. А если бы ты со мной остался, нам бы обоим наваляли, а подмога бы не пришла. Борцы — это не урки. С ними, блин, реально тяжко.

Ровно в шесть утра я выхожу из подъезда. Родители даже не спрашивают, куда, когда и почему. Я постоянно где-то пропадаю и уже приучил их к вечному отсутствию и своей самостоятельности. Они правда, в последнее время на взводе из-за Суходоева, но адвокат Кофман по моей просьбе регулярно напускает успокоительного тумана и купирует синдром тревоги.

В начале седьмого к дому подъезжает белая «двадцать четвёртая» волга. Цвет уже там, сидит на переднем сидении. Я забираюсь в машину.

— Утро в хату.

— Чего? — Цвет оборачивается и смотрит на меня.

— Здрасьте, говорю.

— Кто это тебя так?

— Спортсмены. Борцы. У тебя тут группировка беспредельщиков имеется. Баб трахают, ещё там разное…

— Прям трахают?

— Ну, ты понял, — пожимаю я плечами. — А где Айгуль?

— На месте будет нас ждать. И чё, прям группировка?

— Ну, типа. Спортсмены. Их бы энергию да в мирное русло, можно было бы пользу извлекать, а так, одни глупости на уме.

Цвет ничего не отвечает, но по его молчанию я догадываюсь, что только что посадил воображаемого жука ему в голову. И жук этот будет жужжать и заставлять думать от борцах Фрица снова и снова, пока что-нибудь не прояснится.

— Побили тебя?

— Ну, их всё-таки восемь было, включая одного инвалида и одного чемпиона области.

— Понятно, — кивает Цвет. — У тебя всегда приключения, походу. Это немного напрягает, если честно.

— Когда растёшь и идёшь к цели семимильными шагами, всегда встречаешь сопротивление. Так что мои приключения лишь подтверждают, что я иду правильным курсом. Думаю, у тебя в жизни тоже хватает или хватало разных приключений. И ещё будут, по-любому. Будешь новые куски пирога отвоёвывать, будешь своё отстаивать. Приключений в таких случаях хватает. Так что тут мы с тобой похожи.

Он не отвечает, но я чувствую, что сказал всё верно, он и сам это всё понимает. Вскоре Цвет засыпает, и я тоже давлю до самого Новосиба. Три часа сна лишними не будут.

Новосибирск большой. Драйва здесь больше, чем у нас, а вот насчёт бабла уверен не на сто процентов. Промышленности, конечно, хватает, так что и коммерсанты должны быть. В общем, увидим. Широкие улицы, проблемы с трафиком из-за строительства метро и большие расстояния. Это первое впечатление от Новосиба прошлого.

Вот тут, кстати, у меня родственники живут. Ну, то есть не у меня, а у семилетнего Егорки Доброва. Родной брат дяди Лёвы из Риги. Как-то меня на родную кровь пробивает только в отъезде…

— Куда мы сейчас? — спрашиваю я у Цвета.

— Куда — плохое слово. Не закудыкивай всё дело.

— Ясно, — киваю я. — Где находится место, в которое мы сейчас едем?

— У автовокзала.

— Там не айс как-то, мне кажется.

— Я не знаю, чё ты сказал сейчас, но мы едем смотреть два места. Приедем, посмотрим, обсудим. А чего сейчас предполагать что-то, правда же?

Правда, правда. Но я уже и сейчас догадываюсь, что место не фонтан. И мои опасения оправдываются. Нет, может, конечно, кто-то со мной поспорит, просто я всё вижу свежим, незамутнённым взглядом вновь приехавшего и утверждаю, что давно ожидающее ремонт административное здание в прямой видимости от автовокзала, не самое идеальное место для моего плана.

Мы останавливаемся у двухэтажного строения с обваливающейся штукатуркой. Выходим из машины и идём к двери. Она оказывается закрытой. Цвет нажимает кнопку звонка и ничего не происходит. Мы стоим минуты две и, наконец, дверь открывается.

Здоровый детина с неимоверно серьёзным лицом внимательно смотрит на нас и, кивнув отступает, пропуская внутрь.

Мы проходим по коридору и, дойдя до лестницы, спускаемся в подвал. Сопровождающий доводит нас до большой железной двери и стучит в неё кулаком. Дверь тут же открывается и мы попадаем внутрь.

Здесь тусклое освещение. Помещение довольно большое, но потолок низкий. Окон нет. Мебель дешёвая и непрезентабельная. Выглядит это всё депрессивно. Поёт Шуфутинский.

Поинтересуюсь, а шо это за кент

Ноги пусть рисует, Нинка, это ж мент, я знаю…

К нам подходит мужчина лет тридцати. Он в больших очках, как у престарелгого итальянского мафиози. Волосы кудрявые и густые. Чёрные. Сложение худощавое. А взгляд… Во взгляде читается глубокая тысячелетняя тоска целого народа.

— Здравствуйте, Павел, — говорит он, обращаясь к Цвету.

В тот же момент открывается одна из дверей и в зал влетает Айгуль. Ага, она самая. Она подбегает к нам и, увидев меня, резко меняется в лице и, чуть наклонив голову, внимательно на меня смотрит.

— А этот что здесь делает? — спрашивает она и поворачивает голову к Цвету.

— Заведует моими казино и тотализаторами.

Твоими? Серьёзно? Я пристально смотрю на него и Цвет, поймав мой взгляд, нехотя добавляет:

— Он мой партнёр. Он будет заниматься всеми вопросами, связанными с игровыми делами.

— Не поняла… — трясёт головой Айгуль. — А я тогда кто?

Я бы хотел объяснить ей, её место и рассказать о функциях, к которым ей стоит приготовиться, но она меня опережает.

— Вот с этим, — она вытягивает указательный палец и направляет на меня, — я работать не буду. Ни при каких обстоятельствах! И даже обсуждать ничего не стану. Или я, или он.

И тут же, безо всякого предупреждения она наносит резкий удар снизу.

25. Вершина мира

Я реагирую молниеносно. Делаю выпад левой ногой вперёд, наклонив корпус вниз, и левой же рукой блокирую удар. Тут же своей правой хватаю её ближе к локтю и, работая обеими руками делаю загиб за спину, резко повернув Айгуль к себе спиной. Она лёгкая, как пушинка, так что у меня всё получается идеально.

Она оказывается в положении, когда дёрнуться не может. Я чуть надавливаю, желая вырвать из неё стон, но она молчит, как партизанка.

— Давай, — склоняюсь я к её уху и стараюсь сделать голос максимально добрым и нежным, — мы с тобой поговорим, обсудим наше видение, перспективы развития, посмотрим, что и как, обменяемся мнениями и найдём общие точки. Уверяю тебя, если мы поймём друг друга, нам будет легко работать вместе. Поверь, я знаю, что говорю.

Она крутит головой, желая вырваться из моих объятий, но я не спешу отпустить её от себя. Только головой качаю. Вот же сучка малолетняя. Борзая, самоуверенная и наглая. Почти как я, только не из будущего, а из прошлого. У меня, глядя на неё даже азарт просыпается, желание обломать, укротить и объездить, вонзив шпоры в бока поглубже. Может и не только шпоры…

— Айгуль, в натуре, хорош гнать, — рычит Цвет, обозначая, своё главенство в прайде. — Чё тебе не нравится? Я же тебя не заставляю… ну, короче, ничё такого делать не надо будет.

Я ослабляю хватку и она мгновенно отскакивает в сторону.

— Ничего личного, — стебусь я, — только бизнес.

— Я, — говорит она, вкладывая всё мыслимое презрение в свои слова и тыча в мою сторону указательным пальцем, — тебя вы**бу.

Вот же конь в юбке… Ну давай попробуй. Кажется, она предпочитает доминировать в постели. Кстати, по опыту знаю, все девушки из МВД, с которыми мне удалось сблизиться за долгие годы службы, имели такую тягу.

Может дело тут именно во мне или я переоцениваю результаты своих исследований, но остаюсь при мнении, что в ментуру идут те девчонки, кто хочет хлестать и заковывать своих мужиков. Но в редких случаях наоборот — требует практически побоев.

— Так, говори, — кивает Цвет кучерявому.

— Позвольте представиться, — сразу реагирует он. — Я Михаил Борисович Удлер. Фамилия немецкая, мои предки приехали в Россию ещё в девятнадцатом…

— Да мне без разницы, — обрывает его Паша, — давай про дело.

А вот мне интересно. Я даже дышать перестаю. Блин, как же годы меняют людей. Ведь я его знаю. Присматриваюсь внимательнее и лишь с большим трудом узнаю в этом тощем и печальном молодом человеке будущего лысого самодовольного толстяка, любителя поностальгировать под водочку и «Бородинский» хлеб с салом. Я же лично его брал в шестнадцатом году. Ох, сколько слов было сказано и даже зародилась почти что дружба, но сесть всё-таки пришлось. Хоть и ненадолго.

— Мося, не нервируй, — усмехаюсь я.

— Что? — открывает он рот.

— Моисей Борухович, зачем весь этот немецкий маскарад? — спрашиваю я с одесским выговором. — Будто вы не знаете, что немцы нам враги и вам ведь тоже. Лучше давайте поговорим за наши общие дела.

Он хлопает глазами.

— Откуда… Откуда вы знаете?

— Да что я, весь мир знает, кто лучший спец по подпольным казино. Мося, мы с вами сработаемся, я вам обещаю.

— Откуда ты его знаешь? — удивлённо спрашивает Цвет.

— Слухами земля полнится, — пожимаю я плечами. — Я же готовился к работе, правда? Вот и узнавал, где кадры брать. Удлер в моём списке имеется.

Конечно, как без Удлера. Он умудрился всё областное МВД подсадить на крючок своей рулетки. Девочки, стриптиз, дармовой кокс, только играйте, уважаемые менты и гости города. Только играйте. Он ведь из Новосиба к нам перебрался.

Не сразу, конечно, исколесил всю Россию-матушку. И в Израиле поработал, и в Австралии, и в штатах. И всё по своему профилю. Настоящий профессионал. Вернее, профиком он станет позднее, а пока молодой да рьяный.

«Судьба ласкает молодых и рьяных,

Весь мир для них, Весь мир для них»

Так пел Караченцов, а ему я верю. Проехав весь мир, Моисей вернулся-таки к истокам, к месту своего рождения и делом доказал народную мудрость: где родился, там и пригодился. Ой-вей…

Если честно, это большая удача. Я мог бы и сам про него вспомнить и попытаться найти. Но не вспомнил. И вот, судьба поднесла мне такой замечательный подарок. Значит, мы на верном пути. А Айгуль… Айгуль используем как-нибудь иначе.

— А что вы скажете, Моисей Борухович, если я дам вам немного денег и скажу, делайте, что надо, но бизнес должен процветать? Что вы сделаете?

— О… — задумывается он. — Насколько немного?

— Достаточно, чтобы сделать всё необходимое.

— Хм, — чешет в затылке Миши-Моисей. — Если достаточно, то я поеду в Одессу и куплю необходимое оборудование, столы, фишки, карты и так далее, чтобы это выглядело очень хорошо и дорого. Найду новое помещение, тоже дорогое, даже роскошное… и сделаю так, чтобы ко мне хотели попасть все люди города, у которых имеются достаточные средства. Это будет… Это будет, как в Америке во времена сухого закона. Бакс, секс и джаз.

— Спасибо, — кладу я руку ему на плечо. — Детали обсудим чуть позже. Что и требовалось доказать, дамы и господа.

— А я скажу, что это выброшенные деньги, — злится Айгуль. — Сейчас всё и так очень хорошо работает. Зачем что-то менять? Цвет, зачем ты его притащил вообще?

— Я дико извиняюсь, — жалко улыбается Удлер, — но пока мы не собираем всех денег, которые могли бы собирать. У нас пока колхоз. Я был на играх в Сочи. Там уровень совсем другой. А вот если сделать всё идеально, сюда потянется совсем другой контингент. Они деньги хранят в банках. Только, простите меня, не в государственных, а в трёхлитровых. Им не на что их потратить. Почему не дать людям такую возможность? Почему должен зарабатывать кто-то другой, а не мы? Пусть они получат удовольствия, а мучиться и придумывать как тратить деньги будем мы.

Айгуль, кажется, готова вломить ему по первое число.

— Цвет, кого ты слушаешь! Они жизни не знают, два тупых урода. Я каждого из них или даже обоих сразу могу до смерти забить. Вот что надо для настоящего катрана.

— Ой, — говорю я с издёвкой. — Прям до смерти? И опять же, забить или затрахать?

Она на меня даже не смотрит. Просто игнорирует. Мерзавка строптивая.

— Может быть, — говорю я как бы сам с собой, — если отделать её по полной программе она перестанет вести себя, будто её Шекспир написал?

Моисей понимающе улыбается, а Паша Цвет хмурится.

— Так, прекратили детский сад-на… Едем смотреть второе помещение. Бакс тоже.

Точно, Миша Бакс, так звали Удлера в будущем, вернее, как выяснилось, зовут уже сейчас. Миша Бакс. Я улыбаюсь. Как будет он объяснять позднее, кличка появилась из-за его нежной любви к американской валюте и слишком частого использования слова «бакс» всуе. Сейчас слово малоизвестно и не пользуется большой популярностью.

Мы садимся в машину, причём, я оказываюсь зажатым на заднем сидении между Баксом и Айгуль. От неё приятно пахнет. Я поворачиваю голову и смотрю на неё в упор, а она старательно отворачивается к окну и пытается меня не замечать, будто специально хочет раззадорить.

— Паша, — говорю я. — Совершенно очевидно, что без Айгуль нам не обойтись.

Она резко оборачивается и смотрит на меня, насупив брови. Густые, чёрные, шелковистые. Они ползут по гладкой юной коже и я поневоле любуюсь лицом Айгуль. Небольшой румянец, чуть раскосые глаза и, при ближайшем рассмотрении, едва заметные конопушки на скулах. Нос маленький и тонкий, а властно сжатые губы полны страсти. Я уверен. Ну… или почти уверен.

— Пускай люди думают, что она здесь главная, — продолжаю я свою мысль. Так они будут чувствовать себя в большей безопасности. К тому же, Айгуль красивая. Мужики будут подсознательно стремиться сюда, чтобы посмотреть на такую красотку. Скажем, что она японка, Сэцуко Хакамада, какая-нибудь.

— Чего?! — она сильно и зло бьёт меня локтем в бок. — какая тебе сцуко!

— Надо только научить её улыбаться и разговаривать вежливо и даже ласково. Так, чтобы у посетителей слюна текла. Это конечно непросто, но нужно постараться. Опять же, надо, чтобы Миша Бакс, научил её понимать суть игры, чтобы она не ходила там как ментовка. Ну, и так ей удобней будет обеспечивать безопасность объекта.

— Ты сам-то слюни подбери, — холодно бросает она и снова отворачивается к окну.

Говорит вроде спокойно, но я чувствую, как её колотит от ярости.

— И отодвинься ты от меня, дышать невозможно, вонючка! — бросает Айгуль и пытается отпихнуть от себя.

— Вот вам и культ мужчины в традиционном восточном обществе, — сокрушённо качаю я головой. — А как с этим делом в Израиле, Михаил?

Миша испуганно молчит. Можно подумать, мы его выгоним из-за пятой графы. Не бойся, Миха, не бойся.

Машина подъезжает к недавно запущенной гостинице «Новосибирск» и останавливается. Бывал, бывал я здесь прежде. А ведь будто только вчера. Опять наваливаются воспоминания, и на сердце делается тепло. И на вокзале бывал неоднократно. Вон он зеленеет.

Мы заходим в фойе и присаживаемся на диван. На журнальном столике лежит «Крокодил». Беру его в руки. На обложке модно прикинутый Иван-Царевич с луком в руке, а перед ним Царевна-Лягушка со стрелой.

— Соглашайся, — говорит она, — на фиктивный брак. А я тебе импортный гарнитур хоть со дна достану.

Да уж, смешно… Или вот…

— Директор Динского предприятия «Раймежколхозэнерго» П. И. Еременко нарушал финансовую дисциплину, грубил подчинённым, не гнушался даже нецензурной бранью, — зачитываю я. — Факты подтвердились. П. И. Еременко получил строгий выговор с занесением в учётную карточку и освобождён от занимаемой должности. Вот так товарищи. В учётную карточку.

Вскоре к нам подходит солидный улыбчивый дядечка, похожий на конферансье-пенсионера. Склонившись в почтительном полупоклоне он радушно приветствует нас и предлагает пройти за ним. Скоростной лифт махом поднимает нас на двадцать четвёртый этаж.

— Здесь, — говорит наш сопровождающий и показывает на несколько двустворчатых дубовых дверей, — будет национальный японский ресторан. Ну, или что-то подобное. Но это ещё не решено. Проходите за мной, пожалуйста.

Коридор, по которому мы следуем, упирается в закрытую дверь с надписью:

«Служебное помещение».

— А вот здесь, — бормочет он хлопая себя по карманам. — Ага, вот они…

Он достаёт ключи и открывает дверь, пропуская нас вперёд.

— А вот здесь, — повторяет он, заходя следом за нами, — собственно и есть помещения, являющиеся предметом вашего интереса. Тут можно устроить всё согласно вашим пожеланиям. Пол, как вы видите мраморный, сантехника уже полностью установлена, так что можно всё сделать очень быстро. Покрасим стены, повесим светильники и всё. Это большой зал, здесь у нас сто двадцать метров и за теми дверьми ещё несколько залов поменьше.

Цвет идёт смотреть сантехнику, а я подхожу к большому, почти во всю стену окну. Вид открывается красивый. А если ещё и подсветить ночными огнями, вообще будет просто бомба. Миша Бакс стоит рядом, любуется видом и мелко кивает. Через минуту к нам подходит Цвет и Айгуль. Они тоже смотрят в окно, разглядывая панораму.

— Это, — с тихим восторгом говорит Бакс, — просто вершина мира. Думаю, мы все остро нуждаемся в этом помещении. Чисто миллион баксов!

Я поворачиваюсь к Цвету и повторяю за Моисеем Боруховичем Удлером:

— Чисто миллион баксов!

Утром перед школой звонит Платоныч.

— Ну что, Егор, — говорит он твёрдо, — кажется пути назад уже нет, верно?

— Ну, вроде да. А что, были сомнения?

— Сомнения — это неотъемлемая часть нашей жизни. Как без них-то? Но я, собственно, к тому, что наш контейнер пришёл. Сегодня его разгрузим и можем начинать, так?

— Точно так, товарищ главком. Точно так.

Поговорив с Большаком, я набираю домашний номер Куренкова. Радж погулявший, но ещё не кормленный, проявляет нетерпение и чуть поскуливает, срываясь в глухое «гав».

— Сейчас-сейчас, потерпи минутку… Роман Александрович, доброе утро.

— Ты чего так рано? — отвечает тот сонным и недовольным голосом. — Случилось чего?

— Случилось то, что поговорить нужно срочно. Так что я прошу выделить время сегодня.

— Сегодня? — переспрашивает он и замолкает, будто бы снова проваливаясь в сон.

— Вы ещё здесь? — интересуюсь я.

— Здесь-здесь. Ну давай прям поутру. Подбегай через час, лады?

— На работу что ли?

— Ну а куда? Может, в кино на утренний сеанс хочешь меня позвать?

— Ладно, приду…

Извини, школа, снова мне не до тебя сегодня. Я захожу на кухню и достаю из холодильника суп для Раджи. Бубнит радио:

«…комсомольской организации вручено переходящее красное знамя ЦК ВЛКСМ за успехи в коммунистическом воспитании молодёжи. Юноши и девушки Приамурья готовят достойную встречу сто десятой годовщине со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Уже три тысячи молодых рабочих трудятся в счёт одиннадцатой пятилетки…»

Прекрасные новости, как такому не радоваться, правда? Покормив Раджа, звоню Рыбкиной:

— Наташ, привет. Как дела?

— Нормально, — говорит она чуть испуганно. — Опять что ли в школу не пойдёшь?

— Да, на первый урок не успеваю. Приду попозже. Так что ты меня не жди.

Она вздыхает.

— Ну ладно. Приходи потом. Отец велел передать, чтобы ты к нему зашёл сегодня. Хочет что-то важное тебе сказать.

— Понял, спасибо.

По Фрицу, наверное, что-нибудь разузнал. Это хорошо, но сейчас не горит. Я бегу к Куренкову.

— Роман Александрович, вы во мне уверены? — спрашиваю я, усевшись перед его столом.

— Ну, как сказать… — начинает он.

— Погодите, как это «ну, как сказать». Вы меня пытали здесь, я вас не выдал, паролей и явок не сдал, пощады не просил. Так?

— Ну, допустим, — хмурится он. — Ты говори уже, чего хочешь.

— Хочу тоже быть уверенным в вас.

— Пытать меня бессмысленно, если я знаю, что это проверка, так ведь?

Я киваю.

— Значит, верь на слово, что ещё сказать.

— Ну давайте тогда слово своё. Клянитесь страшной клятвой и помните, что происходит с клятвопреступниками на том свете.

— Серьёзно? — спрашивает он тоном человека, ни в грош не ставящего обещания. — Прям клясться?

— Да, присягайте, что не обманете, не подведёте, не подставите и будете защищать наше общее дело даже под угрозой смерти и лишения свободы.

Он задумывается на какое-то время, а потом спокойно и безо всяких эмоций произносит:

— Клянусь.

И пожимает плечами. Всё с ним ясно, но ничего другого у меня пока нет. Надо бы подумать, как его поставить в зависимость от выполнения этой присяги. Возможно, с помощью Вали. Ладно, об этом потом.

— Я хочу, чтобы мы могли доверять друг другу, — говорю я. — Скоро у нас будет много денег. Очень много. Наш бизнес таков, что держится исключительно на доверии.

— А я думал, на алчности, — хмыкает он.

— Алчность его подпитывает, удерживает от падения только доверие. Без меня вам не обойтись, а мне без вас. Без Цвета можно, хотя и нежелательно, а вот друг без друга нельзя. Я — это не только я, за мной и со мной есть люди, которым я доверяю и которые доверяют и помогают мне. Знаю, что и у вас такие имеются, но хочу обратить внимание на то, что нам нужна помощь и возможности не вас лично, как конкретного сотрудника «конторы», а всей вашей организации. У вас есть связи в Москве. Это прекрасно, но их надо расширять и структурировать, чтобы не получилось, как в Караганде с этими мехами. Ребята там просто оборзели и страх потеряли. Думали, если они вась-вась с некоторыми работниками КГБ, то автоматически делаются неприкасаемыми. Но это не так. Их из центра накрыли, прямо сам Андропов. Сколько ваших тогда пересажали? То-то и оно. Поэтому, нам нужна такая крыша, чтобы никому и в голову не приходило покуситься на нашу свободу. И крыша эта должна быть и здесь и в других местах. Вот, я собственно, к чему.

Я рассказываю о планах по производству напитков и строительства безопасной сети продаж. О казино прямо в гостинице «Новосибирск», об изготовлении дефицита и о других важных мелочах. И я прошу его дать оперативного сотрудника в Новосибе, чтобы гасить проявления возможных недопониманий с местными. Разговор у нас длится долго, и ведём мы его обстоятельно. Наконец, обсудив основные действия на ближайшую перспективу, мы расстаёмся.

Я иду в школу и сижу на двух последних уроках. А потом провожу заседание комитета Комсомола. Стараюсь сделать это быстро и технично. И только переделав все эти дела, я иду домой. И уже пройдя мимо опорного пункта, наконец, вспоминаю о дяде Гене. Немного возвращаюсь и встречаю Рыбкина, идущего мне на встречу.

— О, Егор, здорово. Я ухожу, вообще-то. Ну ничего, пошли со мной, я быстро тебе всё обскажу. Короче, у нас новый шеф, начальник областного УВД. Генерал-майор Печёнкин. Прислали из Новосибирска вместо Троекурова.

— Поздравляю, — усмехаюсь я. — Теперь заживём, так что ли?

— Не знаю, — кривится он, — не знаю. Он лично на контроль твоё дело взял.

— Во как…

— Ага. Тому, говорит, кто подложил свинью УВД, придётся почувствовать всю силу нашего возмездия. И гнева…

Я молчу.

— В общем, — повторяет дядя Гена, — он твоё дело взял на личный контроль, понимаешь?

— Да не совсем пока… И что это значит?

— А зря. Это значит, что хочет он тебя засадить да покрепче. Зуб у него на тебя.

— Из-за Троекурова? Неблагодарный. Если бы не я, разве стал бы он главой областного управления?

— Благодарный, не благодарный, какая разница? — машет Гена рукой. — Тут дело ещё в том, откуда я-то об этом знаю? Ведь по радио не объявляли, так ведь?

— Так, — соглашаюсь я. — Откуда?

— А вот оттуда.

Я не отвечаю и жду продолжения.

— Тут момент интересный, — кивает он, смешно, по-черепашьи вытягивая шею. — И заключается он в том, что мне это рассказали вышестоящие начальники. Вызвали меня к себе, поорали, пое**ли маленько, построжились и всё-всё рассказали. Что было, что будет и чем сердце успокоится.

— Хорош интриговать, дядя Гена, — не выдерживаю я.

— Заставили меня забрать свои показания, короче, — выдыхает он.

Ого… Сюрприз, прямо скажем, не самый приятный.

— И что теперь?

— Что-что… Твой дом — тюрьма, вот что теперь…

— То есть…

26. Залечь на дно в Новосибе

Я останавливаюсь и ошарашенно смотрю на него. Он тоже останавливается и пожимает плечами.

— Злой на тебя генерал Печёнкин. Хочет посадить. Прямо завтра. Хотел сегодня, но что-то там не выгорело, а вот завтра сто процентов посадит. И повестку уже выписали. Вручат тебе её прям утром перед школой и цоб-цобе, пойдёшь, как бычок на заклание. Ферштейн?

— И какой будет совет? Чего делать-то?

— А вот я тебе скажу, что делать. Пойди домой, собери вещи и рви когти.

— То есть? — не верю я своим ушам.

— Ну а что, так хоть на воле будешь. Впаяет ведь он неслабо. Переждать хотя бы немного надо.

— Да сколько ждать-то придётся? Действовать надо.

— С зоны особо действовать не получится. Так что послушай умудрённого опытом человека. Свали из города, отсидись где-то а потом может подзабудут и спустят на тормозах. Короче, вот так… В принципе много-дать не должны, но дадут. Ты уж мне поверь.

Ну вот же хрень какая! И в самый неподходящий момент, когда у нас тут монтаж, наладка запуск…

— Спасибо, дядя Гена, что предупредил.

— Пожалуйста. Я по этому Фрицу, кстати, нарыл кое-что. Только в борьбе с системой нам это не поможет. Вот такие пироги.

Пока шагаю домой, обдумываю ситуацию, а она довольно хреновая. Так себе ситуация, прямо скажем. Кто за меня может замолвить словечко? Чисто теоретически. Первый секретарь горкома Ефим Захарьин. Но он свою позицию обозначил чётко. Да и зачем ему одалживаться у вновь прибывшего генерала? Незачем. Тем более, генерал, скорее всего, выполняет приказ министра или кого там.

Новицкая? Она приказать Печёнкину не может, да и вообще никаких рычагов не имеет. Ну, может, через своих людей в обкоме нажать, но делать этого она не будет. Кто ещё? Куренков? Нет, тоже не сможет, только засветит наши взаимоотношения. Привлекать КГБ для такого маленького дела никто не станет. Зачем усугублять разногласия между ведомствами? Да…

Вот и получается, что действительно, лучше мне сейчас на какое-то время из города скрыться. Ну, или в городе скрыться, хотя это сложнее. Только вот на какое «какое-то»? Уезжать надолго мне сейчас никак нельзя.

Ладно, в первую очередь купируем проблему взятия под стражу, а там подумаем. Значит, нужно ехать в Новосибирск. И брать с собой Лиду. Мы с Мишей Удлером расставим оборудование и всё подготовим к открытию. С ним я буду чувствовать себя гораздо увереннее, потому что он профессионал и знает, что и как сделать на интуитивном уровне.

Лида будет крутиться рядом и перенимать опыт. Бакс проведёт ей курс молодого бойца, а заодно и Айгуль всё это послушает. Надо же и ей хоть немного в тему погрузиться. Хозяйка казино, понимаешь ли…

Я обзваниваю всех своих партнёров по бизнесу и объясняю ситуацию. Платоныч расстраивается из-за того, что у меня неприятности и обещает попробовать разузнать подробности. Договариваемся, что я забегу.

Куренков говорит, что после случая с Троекуровым в МВД был страшный шухер и нет ничего удивительного в том, что меня, решили упечь на подольше и подальше. Чтобы другим неповадно было. Но формально придраться к действиям милиции довольно трудно, а вмешаться в исполнение правосудия вовсе невозможно. В общем, он согласен, что надо взять паузу и попытаться залечь на дно.

— Поеду в Новосибирск, — говорю я. — Заодно подготовлюсь к открытию, персонал подтяну и всё такое. И вот ещё что. Генерал, как я помню, играть любит. Хорошо бы его заманить к нам, да и материальчиков поднабрать, чтобы прижать хорошенько. И вам хорошо, и мне полезно.

— Подумаем, — соглашается Роман Александрович. — Как устроишься, позвони мне.

У Цвета я спрашиваю, где можно пожить недельку в Новосибе. Он обещает помочь с жильём и дать машину.

— Не думаю, что будут транспорт шерстить, — говорит он, — слишком уж ты мелкая птичка, но лучше уж не рисковать. Короче, скажу пацанам, отвезут тебя вместе с девкой.

Спасибо, дядя Гена, за то, что ты есть, но вот только неделькой, скорее всего, дело не ограничится. И что я буду делать и говорить тогда? Перееду навсегда? А что скажу родителям? Ведь их будут трясти. Обязательно будут.

Надо ещё и с Новицкой переговорить. Да, точно. С ней я решаю поговорить лично. А после уже забегу к Большаку. Одеваюсь и лечу в горком. Она, как всегда, проводит совещание. Сколько можно? По каждой мелочи совещаются и совещаются… Приходится ждать полчаса.

Наконец, посетители расходятся и секретарша, скрепя сердце, разрешает мне заглянуть в кабинет.

— Здравствуйте, Ирина Викторовна, — улыбаюсь я и сажусь напротив неё.

— Ну здравствуй, Егор, — благосклонно кивает он. — Давно не виделись. Забросил меня совсем. Чем занимаешься в свободное от учёбы время, что даже и позвонить некогда?

— Так дела у меня, ты же знаешь.

— Деловой, значит? — хмурится она. — Ну-ну… И с чем теперь пожаловал?

— Хочу к тебе за помощью обратиться.

— Как позвонить, так дела, а как обделался, так помоги… Ну-ка, пересядь на эту сторону, чтобы свет от окна падал. Ты чего, подрался что ли?

— Нет, — улыбаюсь я. — На тренировке прилетело. Ничего страшного.

Она качает головой.

— Мальчишка. Одни драки на уме да девчонки, да? Из-за девки подрался?

— Ирусь, ну о чём ты говоришь, какие девчонки? Мне после тебя ни на что сил не остаётся.

— Выкрутился, тоже мне. Ты когда у меня был-то последний раз?

— Так я хотел, ты же сама сказала, что не в настроении. Ну, ты даёшь.

— Ладно, — качает она головой. — Говори, чего хотел. Какая помощь нужна?

— Надо меня отправить в командировку. На какой-нибудь слёт, конференцию или пленум.

— Только приехал и опять? Жажда странствий?

Она хмурится.

— Да, — кисло улыбаюсь я. — Очень и очень нужно.

— Опять в Ригу? К дочери Маркусса?

— Мероприятие может быть где угодно. Чем дальше, тем лучше.

— Объясни мне, пожалуйста, я не понимаю, чего ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты меня прикрыла. Меня пытаются в тюрьму посадить, а я не хочу.

— В тюрьму? — изгибает она одну бровь. — Там тебе самое место.

— Ну, спасибо на добром слове. Только я совсем не шучу.

— Правда? И за что тебя преследуют? За грабёж? Или за убийство?

— Ага, — невесело улыбаюсь я, — маньяк-убийца… Нет, всё проще. Один мерзавец в новогоднюю ночь ранил моего отца. Ударил его ножом. А я избил нападавшего. Ну, и они считают, что я превысил допустимый уровень необходимой обороны. А это у нас карается довольно строго.

— Что?! — не верит она своим ушам. — Ты защищался, а они хотят тебя наказать за это? Невероятно!

— Да, закон есть закон, даже если он такой дурацкий… Ну вот я и хочу взять паузу и ненадолго уехать, а то завтра они меня уже планируют в клетку посадить.

— Погоди, а ты откуда знаешь?

— Агентурные данные.

— Ладно, давай посмотрим, что там у нас имеется.

Новицкая снимает трубку телефона и крутит циферблат.

— Лена, зайди ко мне со списком мероприятий по Союзу, — говорит она и, положив трубку, добавляет, — сейчас узнаем, что где проходит.

Через минуту в кабинет заходит Лена Иванова с пухлой папкой и большим блокнотом.

— О, Егор, привет, — кивает она.

— Привет, — подмигиваю я и замечаю, что Ирина мои вольности явно не одобряет.

— Скажи-ка нам, Елена, — говорит Новицкая, — какие есть ближайшие крупные мероприятия.

— Поблизости или в масштабах страны?

— В масштабах.

— Так… Есть в Узбекистане слёт хлопкоробов. Ташкент… Приурочен к окончанию посевной. Называется «Завтрашний день лёгкой промышленности». Начинается через два дня. Потом… Так, Новосибирск…

— Новосибирск не нужен, — перебиваю я.

— Хорошо. Вот, Москва, праздничное заседание, посвящённое сто десятой годовщине…

— Лёгкая промышленность, я так понимаю, это моя судьба, — улыбаюсь я.

— Спасибо, Лена. Дай, пожалуйста, задание, чтобы Егора оформили делегатом. Давай только прямо сейчас, по-быстрому. Он завтра поедет.

— А билеты?

— Билеты я сам куплю. Потом к отчёту приложу. Лен, слушай, а ты знаешь такую девушку, Антонину Сухостоеву?

— Да, — удивлённо отвечает она после небольшой паузы. А… а что? Почему спрашиваешь?

— Это твоя подруга, что ли?

— Нет, — растеряно качает головой Лена. — Она мне не подруга… она… Да почему ты спрашиваешь-то?

— Сейчас скажу. Просто хочу понять, кто она тебе?

— Да никто она мне. А в чём дело?

— Так, — прерывает эту перепалку Новицкая, — товарищи, давайте-ка делом займёмся. А про девушек потом будете разговаривать. Хорошо?

— Да, простите, — вспыхивает Иванова и выбегает за дверь.

— И что это за Сухостоева? — со злостью в голосе спрашивает первый секретарь.

— Обещай, что не проболтаешься. Никому, поняла?

— Что за детский сад, Егор? Ладно, обещаю. Давай, объясняй, я жду. И прежде, чем ты скажешь хоть что-то, очень хорошо подумай. Понял?

— Это невеста жениха Ивановой, — отвечаю я.

— Чего-чего? Как такое возможно? У нас что, двоежёнство разрешено?

— А жених Ивановой — это следователь, который хочет усадить меня за превышение самообороны. Я вроде тебе говорил уже. В общем, я бы и сам хотел в этом всём разобраться, но времени не хватает. Ты же её ещё не уволила?

— Иванову? По твоей просьбе? Нет, Егор, не уволила, как видишь. Слишком уж это… необычно, что ли…

— Ну ладно, до моего возвращения из Ташкента не увольняй.

— Ты думаешь долго придётся бегать от закона? — спрашивает Ирина с тревогой в голосе.

— Не знаю, Ир, до снятия всех обвинений.

— И как их снять?

Хороший вопрос, очень хороший.

— Мам, да не переживай. Экзамены мне по текущим должны поставить.

— Алла Никитична против. Зато директор школы очень даже за. Она меня недавно вызывала и сообщила, что ей из районо пришла директива меня аттестовать по текущим. Это Юрий Михайлович устроил. И потом, ты пойми, я же не развлекаться еду. Это общественная работа, и я член бюро горкома. Всё очень серьёзно. Может, я по общественной линии дальше пойду. Глядишь, до генсеков доберусь. И там уж вообще неважно будет, сдавал я экзамены или нет. А вот выступление на форуме хлопкоробов останется в анналах истории.

— Ой, да ну тебя, Егор. А чего так рано-то?

— Труба зовёт. Ладно, мам, я позвоню. Берегите себя. Пап, пока.

Почему так рано? Да потому что хочу успеть уехать до получения повестки. Надеюсь, они появятся, опомнятся и очухаются уже после отлёта московского самолёта. Впрочем, пассажира с моим именем на борту не окажется. Но ещё не факт, что они будут это пробивать.

Так-то всё гладко выглядит. Подписку я не давал, командировку мне в горкоме подтвердят. Будут ли они разводить шухер и ловить простого школьника, да ещё и активиста по всей стране? Я не уверен.

Своему адвокату Кофману я обрисовал ситуацию и пообещал звонить. Сообщил о внезапной командировке и ожидаемой повестке, последующем задержанием и так далее. Я даже Рыбкиной позвонил вчера и предупредил, чтобы до моего возвращения ни на какие дискотеки не ходила.

Словом, сделал все дела и теперь могу просто спать. Лида сидит рядом. Её поездку я согласовал с Куренковым. На сердце, разумеется, неспокойно, но я получил передышку и в ближайшие дни никто меня тронет. Значит, нужно использовать это время, чтобы найти выход. Прорубить его в гранитной тверди обстоятельств. Ведь, как известно, безвыходных ситуаций не бывает. Или почти не бывает…

Водитель, коренастый мордоворот с неприветливым лицом и вызывающим взглядом, неразговорчив. За всё время он не проронил ни слова и даже на приветствие лишь кивнул. Может немой. Впрочем, так даже лучше. Я тоже молчу, да и Лида не слишком болтлива.

Машин почти нет, мы летим из предутреннего города вдоль линий, прочерченных редкими фонарными столбами. Свет фонарей расползается по тающему сумраку уходящей ночи. Проезжаем промышленные районы. Вот химический завод, вот железнодорожный переезд…

Умчи меня, олень, в свою страну оленью…

Знобко. Тревожно…

Я начинаю проваливаться в дремоту, туда, где лесной олень обретает форму, а неведомый генерал Печёнкин гарцует на нём, как царь батюшка на параде. Перед глазами проносятся лица избитых борцов и тюбики из-под зубной пасты, начинённые бумагой, пропитанной селитрой. Всё кружится, смешиваясь в причудливых расплывчатых узорах калейдоскопа и вдруг исчезает. Автомобиль тормозит.

— Мусора, мля, — выдыхает водитель, демонстрируя, что говорить он всё-таки умеет.

Это пункт ГАИ. Блин, что же я не додумался… Надо было дождаться шести утра, а потом уже проезжать. Ночью они останавливают и проверяют всех. А после шести только выборочно.

— Документы, — проникает сквозь открытое окно голос гаишника. — Куда едете?

— Лид, разберись, — киваю я.

Она сначала тормозит, не понимая, чего я хочу, но потом кивает и, открыв дверцу, выходит.

— Товарищ лейтенант, — доносится её голос.

Удостоверение работника «конторы» не волшебная палочка, но подобные препятствия и задержки преодолевает с исключительной лёгкостью. Действительно, она почти сразу возвращается.

— Счастливого пути, — желает лейтенант и мы двигаем дальше.

Можно было обойтись и без демонстрации Лидиных корочек, но зачем нам лишнее внимание. Рожа у водилы подозрительная. Лейтёха обязательно заглянул бы вовнутрь. Девушка, юноша судя по всему, школьник и мордоворот. Мог бы запомнить или заинтересоваться. А потом: подозреваемый Брагин выехал по новосибирской трассе. Круг поиска драматично сокращается. А нам это надо? Нет, нам это не надо.

А так он запомнит только эффектную кагэбэшницу и здоровяка за рулём.

Он летел над гулкой мостовой

Рыжим лесом пущенной стрелой…

— Егор, — Лида берёт меня за руку. — Всё хорошо?

Всё хорошо. Всё будет хорошо… Будет… Думаю, предложение Куренковой надо принимать. Лёгкая промышленность, швейная фабрика, джинсы и футболки, куртки и батники. Шить дело нехитрое, были бы материалы и выкройки. «Мы обуем всю страну». В нашем случае — оденем…

А что касается двух лет службы, думаю, можно будет порешать, чтобы служить ближе к дому, чтобы, так сказать, без отрыва от производства. Впрочем, до этого времени ещё дожить надо. Поживём — увидим.

Долетаем мы быстро. Мордоворот оказывается хорошим водителем, да и машин не так уж много. В город въезжаем, когда все бегут, торопятся на работу. Суматоха и утренняя заторможенность.

Машина заезжает во двор длинной девятиэтажки. Это недалеко от гостиницы, а вот от Автовокзала прилично. Но туда, надеюсь, мне ходить не придётся.

Берём свои вещи и поднимаемся на лифте на пятый этаж. Я подхожу к двери с номером девятнадцать и нажимаю кнопку звонка. И… ничего. Через некоторое время нажимаю ещё. И опять ничего. Похоже никого дома нет.

В гостиницу селиться нежелательно, поскольку паспорт у меня имеется только на настоящее имя, а это значит меня очень легко найти. Блин. Ну ладно. Подождём немного и поедем на автовокзал. Попробуем найти Мишу Бакса. Если что, можно пойти на главпочтамт и позвонить Цвету…

Лида тоже решает попытать счастья. Жмёт на звонок, но в отличие от меня, она звонит упорно, не отрывая палец от кнопки. Открывается соседская дверь, и из неё выглядывает старушка. В глазах любопытство. Оглядев нас с ног до головы, она прячется за дверью.

Лида не сдаётся. И вдруг, о чудо, наша девятнадцатая квартира, как тайная пещера открывается. Дверь распахивается и на пороге появляется заспанная и растрёпанная Айгуль. На ней шорты и футболка. Хорошенькая, зараза. Она смотрит на нас, не понимая, что происходит и весь вид её говорит: «Вам чего?»

— Вам чего? — спрашивает она.

— Хотим на зеро поставить, — отвечаю я и захожу в квартиру.

— Эй! — восклицает она. — Ты здесь не командуй, понял? Это мой дом. А это чё за баба?

— Коллега твоя. Ты одна что ли здесь живёшь?

— Тебе-то чё!

— Послушай, Айгуль, мы здесь пробудем несколько дней. Так что лучше нам научиться ладить. Поэтому давай засунем куда подальше наши личные чувства и сосредоточимся на деле. Ты должна мне помогать, понимаешь? Нам надо большие дела делать, а не собачиться, так что покажи, где мы будем спать и сделай хотя бы чаю, пожалуйста.

Я осматриваюсь. Квартира небольшая, но чистая и даже уютная. В гостиной стоит диван, на стене висит зелёный ковёр с пёстрым орнаментом, стенка, телевизор. На полу линолеум с рисунком «под дерево».

— Ага, — усмехается она, — разбежалась. Может, ещё кормить вас три раза в день?

— А ты, — качаю я головой, — отличная хозяйка, гостеприимная. То что надо.

— Я тебя в гости не звала, — фыркает она. — Ты сам навязался. Вы вместе спать будете?

Лида теряется и вопросительно смотрит на меня…

С Лидой мы теперь коллеги, да если даже и нет, зачем кому-то давать лишнюю пищу для размышлений.

— Нет, — спокойно отвечаю я.

— У меня только одна кровать, — говорит Айгуль и проходя по коридору показывает на дверь. — Вот, здесь. И на ней вообще-то сплю я. Есть ещё диван в зале, но он не раскладной. В общем, сами думайте, что делать. Туалет и ванная здесь. Там кухня. И вот ещё комната, но она без мебели. Добро пожаловать, в общем. Надеюсь, ненадолго.

— Где ближайший гастроном? — спрашиваю я.

— Внизу, на первом этаже, — пожимает плечами Айгуль. — Вход с улицы.

— Ладно. Лида, ты пока обустраивайся, умывайся с дороги, а я сбегаю в магаз. Айгуль, дай сумку, я куплю чего-нибудь.

Я спускаюсь по лестнице и, обойдя длиннющий дом, вижу продовольственный, а за ним и хлебный. Покупаю пельмени в картонных пачках и сосиски. Синюю курицу решаю не брать, а вот яйца беру. Ещё покупаю кабачковую икру, макароны и две последние банки перловой каши с тушёнкой, а также томатную пасту, перец и соль, и пару банок сайры в масле. И грузинский чай.

В молочном отделе беру кефир со сметаной в стеклянной таре с крышечками из плотной фольги. На бутылке кефира крышечка зелёная, а на баночке сметаны просто серебристая с широкой золотистой полосой. Народ расхватывает творожные сырки с изюмом в мокрой упаковке из вощёной бумаги. Я тоже встаю в очередь. Заодно ещё и «Дружбу» возьму, пировать, так пировать.

Всего оставляю чуть больше семи рублей. Сразу видно, человек голодный, слона готов проглотить. Сейчас зайду ещё и в булочную, куплю сладкого для девчонок. Подхожу к двери и протягиваю руку, как вдруг за спиной раздаётся знакомый голос:

— Здорово, Бро.

Я резко оборачиваюсь и вижу Киргиза. Глаза пустые, на губах злая усмешка.

— Неслабо ты проголодался, как я погляжу.

27. Опять Киргиз

Ну надо же, Киргиз. Собственной персоной. Во, дела. Не могу сказать, будто так уж рад этой встрече. Если честно, то век бы мне его не видеть…

— Здорово, Киргиз, — киваю я. — Сто лет тебя не видел.

— И ещё бы столько не встречал, да? — хмыкает он.

— Нет, — улыбаюсь я, — ничего против тебя не имею. Я вообще, не злопамятный, если и было чего, всё в прошлом. Живу по принципу кто старое помянет, тому глаз вон.

— Ну и как? — участливо спрашивает он. — Получается?

— Да вроде, — пожимаю я плечами. — Не жалуюсь.

— А у меня другой принцип. Кровь за кровь, слыхал?

— Что-то слышал.

— Вот и хорошо, объяснять не придётся, — кивает Киргиз. — Так что имей в виду, зуб у меня на тебя давно наточен. Жду момента подходящего, чтобы долг отдать.

— Да что-ты, — слегка улыбаюсь я. — Вроде я тебе взаймы не давал.

— Ага, точно, не давал, — кривится он. — Брал только.

— Даже если и взял чего, так только в порядке компенсации. Так что по моим представлениям квиты мы. В общем, если хотел мне возвращать что-то, забей. Считай долг твой погашен, а что не погашено, всё прощено.

Его просто перекашивает от моих слов, но он быстро справляется и берёт себя в руки.

— Борзый ты щегол, Бро, — кивает он с усмешечкой. — Но даже на самую хитро закрученную жопу обязательно найдётся отвёртка. Ты ещё не знаешь по малолетству своему, но скоро узнаешь.

— Я много, чего знаю. Молодой, да ранний.

— Думаешь, если Цвет сказал тебя не трогать, можешь спать спокойно?

— А он сказал? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает Киргиз. — И уж точно не в одной хате с моей сестрёнкой. Ты только глаза закроешь, как она тебе шарики твои мелкие отхерачит. Чик-чирик. И тебе же в глотку засунет.

— Сестрёнка боевая у тебя, — соглашаюсь я. — Родная что ли? Не особо вы похожи.

— Да, тебе знать необязательно. Запомни одно, не вздумай её и пальцем тронуть иначе уж никакая защита не поможет. Вкурил? Я за тобой слежу, понял?

— Ну, может зайдёшь тогда на обед? — спокойно спрашиваю я. — Пельмешей сварим. Выпить только нечего.

На это он ничего не отвечает и, пройдя мимо меня, толкает дверь и выходит наружу. Не оглядываясь, он идёт вдоль дома и теряется вдали, говоря поэтическим языком.

Не могу сказать, что рад этой встрече, но рано или поздно она должна была произойти. Обязательно бы произошла. Другое дело, что сейчас для неё не самое лучшее время. Тут других проблем невпроворот, но, что радует, скорее всего, он ничего в ближайшее время предпринимать не планирует, иначе зачем бы показывался мне на глаза?

Нанёс бы внезапный удар и всё. Но, поскольку напасть сейчас не может, решил хотя бы психологическое воздействие оказать. Ладно. Надо будет с ним что-то решать. Пока он на свободе или, вернее, пока он жив, угроза остаётся, причём угроза реальная и довольно серьёзная.

Если разобраться, всё из-за собаки началось… Нет, не так, из-за того, что он вдруг подумал, что может беспрепятственно получить что-то моё. Ладно бы вещь какую, но живое существо. Это уж чересчур. Твою дивизию, у меня и другие существа имеются, дорогие сердцу.

Я захожу в булочную и покупаю ржаной хлеб и несколько пирожных. Настроение уже не то и аппетит пропал, но менять изначальные планы я не собираюсь.

— О! — Айгуль от удивления даже рот открывает. — Ты здесь полгода что ли чалиться собираешься?

— Давай-ка, приготовь еды, пельмени свари, икорка, все дела. Умеешь, вообще? Чаёк. Ну, если не хочешь, пиццу закажи из Яндекса.

— Ты чего сейчас сказал?

— Жрать, говорю, готовь. Где раскладушку можно купить?

— Я приготовлю, — говорит Лида. — Айгуль, ты будешь?

— Зачем тебе раскладушка? — спрашивает Айгуль, игнорируя вопрос Лиды.

— Ну а спать где, с тобой?

Лида смотрит на меня возмущённо, типа, ну ты и гад, Брагин, но я невинно хлопаю по-детски чистыми глазами. Вступать в интимную связь с Айгуль я не собираюсь. Вроде нет… Точно нет…

— Да я скорее удавлюсь, — фыркает она.

— И это правильно, — усмехаюсь я в ответ. — Или матрас надувной хотя бы.

Впрочем, на полу мне не очень нравится, раскладушка предпочтительнее. А вообще-то, пофиг. Сколько раз я на полу спал и не сосчитать, раньше это было вообще нормально. На свадьбу там родственники понаехали или ещё что. Мужики — на пол. И всё, вопрос решён. Так что, не буду выделываться.

— Есть у меня раскладушка, — вдруг сообщает Айгуль. — У соседки заняла.

Ну что же, вот и славно. Я бросаю на неё взгляд и отворачиваюсь. Смотреть на неё с большим интересом мне неловко. В смысле, при Лиде неловко. Но глаза будто сами ползут и сворачивают в сторону тонкой футболки, неспособной скрыть анатомические подробности небольшой груди, и шортов, едва прячущих тайны её упругого зада.

Тьфу на вас ещё раз. Давайте лучше про пельмени.

Совершив свой ранний обед, мы отправляемся в гостиницу. Это недалеко. Миша Бакс уже ждёт нас в фойе. Мы созвонились с ним и договорились встретиться здесь. А он, в свою очередь, договорился с заместителем директора гостиницы, тем самым, похожим на конферансье дядечкой, который показывал хоромы в прошлый раз.

Для него у меня есть бандероль, набитая казначейскими билетами. Начинаем. Быстрее, выше, сильнее!!!

— Моисей, я рад тебя видеть, — сердечно говорю я.

Он смотрит немного настороженно, не понимая, откуда бы взяться такому теплу в словах столь юного начальника. Казань брал, Астрахань брал, Ревель брал, Шпака… не брал. А вот я брал, правда не Шпака, а Моисея Удлера. Но это ещё круче, товарищи. Можете мне поверить, я без нужды не вру.

Мы поднимаемся наверх и, получив ключи, врываемся теперь уже в свои чудесные чертоги.

— Вершина мира, — снова шепчет восхищённый маячащими перспективами Мося Удлер, известный под именем Миша Бакс.

— Так и назовём? — спрашиваю я. — Казино и вип-клуб «Вершина Мира», вход только по приглашениям от членов.

Айгуль фыркает на «членах», вероятно зная всего лишь одно значение этого слова.

— Что за «вип»? — спрашивает Миша.

— Очень важные персоны в переводе с английского. Клуб для очень важных персон. Не слыхал такого?

— Неплохо придумано, — кивает он. — Хм…

Мы разрабатываем план. Приятно видеть, как у человека, любящего свою работу горят глаза. Светятся. Вот уж действительно, зеркало души. Вот здесь будут стоять столы для двадцати одного. Здесь покер, игра не самая популярная в наших краях, назовём её элитной.

А вот тут — колесо фортуны, мельница, жернова которой будут перемалывать игроков и осыпать нас денежным дождём. Там столики для тех, кто не играет, но ест и пьёт. Еда из ресторана, не Мишлен, но что уж тут сказать, пользуйся тем, что имеешь.

По напиткам будем решать, вопрос пока открыт. Я предложил Цвету привезти сюда на недельку Алика, чтобы он поставил дело, всё равно, у него в баре пока ремонт. Поможет здесь и заберём его к себе на стадион, в казино «Олимпия». Это рабочее название.

Обсудив проблему хранения, оборота и защиты финансовых средств, а также не менее важную проблему соблюдения социалистической законности, мы с Мосей приходим к выводу, что касса должна быть вынесена совершенно в другое место. Хорошо защищённое и охраняемое.

Туда можно будет приезжать и обменивать деньги на фишки и обратно. А здесь не будет никакой незаконной деятельности. Ну, типа. Игра на интерес, на фишки. Всё за фишки, никаких денег, никаких азартных игр. Правда, возможны и исключения. Но для таких исключительных ситуаций будет отдельный зал.

Небольшая комната с металлической дверью. За эту дверь можно будет попасть только в особых случаях и только особым людям. Да и игра там будет вестись особая, на суммы, не укладывающиеся в кошелёк рядовых игроков.

Айгуль по-прежнему выражает недовольство тем, что всё происходит не так, как бы она хотела и выходит из привычного ей русла.

— Жизнь меняется, — объясняю я ей, — и невозможно на паровозе въехать в двадцатый век, понимаешь?

Жалко, что я не могу заложить основу для производства, например микропроцессоров или авиационных двигателей, но хоть что-то. Что-нибудь да сделаю на благо родины. Если, конечно, не остановят.

Домой мы возвращаемся уже затемно и довольствуемся скромными дарами, приобретёнными мною в гастрономе.

— Раскладушка или диван? — спрашиваю я у Лиды.

— Я думала, ты захочешь воспользоваться обстоятельствами. Не захочешь?

— Хм… Ведь мы работаем вместе, и это не семейный бизнес. Знаешь же устойчивые формулы, описывающие половое поведение коллег. Типа, там, где вкушаешь, негоже делать ничего иного.

— Вроде мы и раньше работали вместе, — усмехается она. — Да ты не парься, я просто спросила, чтобы понимать твои планы. Это было не предложение. Я бы, как раз, этого не хотела.

— Почему?

Она пожимает плечами.

— Послушай, — говорю я, понижая голос. — Ведь Айгуль нам не друг, а временный попутчик. Так зачем давать лишнюю информацию о себе и своих привязанностях? Её брат, например, спит и видит, как я прощаюсь с жизнью. Так что соображай. Итак, диван или раскладушка? Ладно, я сам выберу. Тебе — диван.

Я иду в маленькую пустую комнату, разбираю раскладушку и застилаю бельё, милостиво выданное хозяйкой. Приношу с кухни табуретку, чтобы было куда положить одежду, и раздеваюсь. Потом выключаю свет и с наслаждением вытягиваюсь на скрипучей, но горизонтальной и ровной раскладушке. Мне много не надо.

Закрываю глаза и лежу какое-то время, балансируя между сном и явью. Было бы неплохо позвонить домой, но телефонистка обязательно разрушит всю легенду и попросту меня спалит, сказав: «Три-семнадцать-двадцать восемь? Новосибирску ответьте».

А может, в Новосибе уже существуют междугородние телефоны-автоматы, те, что за пятнадцать копеек? Вряд ли… Вроде их время ещё не пришло. Я прислушиваюсь. В квартире тихо, девчонки легли.

На кухне капает кран и чуть слышно бубнит радио.

«В эфире программа радиостанции „Юность“ Для тех, кто не спит»… Начинает играть музыка. Тихая и умиротворяющая, что-то типа оркестра Поля Мориа.

Надо бы встать и выключить, хотя я и так засну, причём на счёт три.

«Позвонить», — сонными всполохами играет мысль.

Позвонить, да, было бы неплохо позвонить… Рыбкиной… От этой мысли даже сон ненадолго отступает. С чего бы это? Причём здесь она? Не знаю, но от мысли о Наташке в груди вдруг становится чуть теплее. Глупости всё. Не до этого мне сейчас, если приспичит, вон две боеготовые подруги ворочаются рядом. Хорошо, не две, а одна… Хотя, может и две… Додумать эту мысль я не успеваю, проваливаясь в темноту.

Утром я просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Я не тороплюсь открывать глаза. Приоткрываю их совсем чуть-чуть, чтобы появилась очень узкая щёлочка, а наблюдателю было бы незаметно. Я так умею.

Рядом стоит Айгуль. На ней по-прежнему тонкая футболка, а вместо шортов узенькие трусики. Она разглядывает меня. Одеяло, судя по всему, упало во сне. Я лежу на спине в нелепых серо-чёрных семейниках, но это, как говорится, полбеды. Основная же беда физиологическая и заключается в утреннем приливе крови.

Собственно, судя по всему, именно этот феномен и привлекает внимание Айгуль. Мне становится смешно и я открываю глаза.

— Привет, — улыбаюсь я. — Хочешь посмотреть поближе?

— Идиот озабоченный, — бросает она и, покраснев, выскакивает из комнаты.

Я сегодня очень-очень

Сексуально озабочен…

Ладно, надо подниматься. Сегодня мы с Баксом едем договариваться к какому-то коммерсу по алкоголю. Нам же нужно, чтобы всё было лакшери. Один только Бакс меня и понимает.

Всё время в течение последующих нескольких дней я полностью посвящаю работе. И повсюду рядом со мной Мося. И это здорово. Помимо обсуждения планов, он занимается коучингом — бодро вливает в головы Айгуль и Лиды основы, азы и хитрости с продвинутыми стратегиями. Он прямо энциклопедия игорного бизнеса.

Откуда, интересно, у человека такие познания в его довольно молодом возрасте?

— Ты, Миша, случайно не из будущего прилетел? — со смехом интересуюсь я, но он даже бровью не ведёт и если и является попаданцем, очень хорошо скрывает своё происхождение.

Он приводит отобранных кандидатов на должности крупье и муштрует их тоже. Я заставляю Лиду ходить повсюду за ним и ловить каждое слово. Айгуль, конечно, заставить труднее, но время от времени и она присоединяется к обучению.

— Лидочка, душа моя, вы за мной и в мужскую комнату пойдёте? Мне конечно очень льстит ваше внимание, просто немного непривычно.

— Эта Лидочка, уважаемый Моисей Борухович, — говорю я, — ещё спасёт вашу попу от карательных органов, помяните моё слово. Так что не избегайте её компании.

— Что вы, что вы, напротив, мне это даже льстит.

На третий день моего пребывания в Новосибе приезжает Куренков, а на следующий день я жду приход оборудования.

Роман приходит прямиком в наши хоромы, в производственные, так сказать, помещения. И заявляется он не один, а с товарищем.

— Это, — говорит он, — товарищ Прокудин Артём Игоревич, ваш проводник в мир безопасности.

— Государственной? — уточняю я.

— Ага, точно, — лыбится Куренков. — По Новосибирску и области. Запиши его номер. Только вот лучше по нему никогда не звонить и использовать только в случае острейшей необходимости. Якши?

— Якши, Роман Александрович. Я и записывать не буду. Сразу запомню на веки вечные. Диктуйте.

Мы жмём руки. Прокудин смотрит на меня с недоумением.

— А тебе сколько лет? — недоверчиво спрашивает он.

— Пятьдесят, но по легенде семнадцать, — отвечаю я и отворачиваюсь.

Бесят меня эти вопросы о возрасте. Ну если тебя привели, всё объяснили и за ручку поздоровали, делай что говорят и помалкивай. Наверное, старшие товарищи уже всё выяснили и разузнали, так что бери молча под козырёк и не дёргайся. Нет, обязательно надо покуражиться. Тебе сколько лет, видите ли… А тебе сколько?

— Егор Андреич, не капризничай, — смеётся Куренков. — Товарищ первый раз в жизни живого вундеркинда видит, вот и любопытствует.

— Да без проблем, — пожимаю я плечами и тут же меняю тему. — Завтра уже оборудование придёт. Будем расставлять и готовиться к открытию. Надеюсь, в следующую субботу, если всё сложится хорошо, сможем стартануть. Вы приглашены. Артём Игоревич, вы, разумеется, тоже. Слухи уже идут по городу, так что, надеюсь, людей будет много. Вы только обеспечьте, пожалуйста, отсутствие сюрпризов. Мы, кстати, уже выпивку получили. Угостить вас?

— Ну, раз выпивка имеется, — миролюбиво говорит Прокудин, — значит боеготовность действительно высокая.

— Так точно, — киваю я. — Высочайшая.

Я подаю знак Баксу и он присылает бармена с бутылкой «Наполеона», два пузатых коньячных бокала на коротких ножках, тонко порезанный лимон и пачку шоколада «Вдохновение» с раздробленным орехом.

— Ёрш-твою-медь! — восклицает Прокудин. — Да вы тут прям настоящие буржуа.

— То ли ещё будет, — пожимаю я плечами.

— А это вы что строите? — спрашивает Куренков, кивая на рабочих, усиленно стучащих молотками под надзором Миши Бакса.

— Барную стойку. Пришлось выводы воды срочно делать и электрику тянуть. Хорошо, Образцов помог быстро всё организовать.

— Это директор гостиницы что ли? — уточняет Прокудин.

— Да, он самый. Мировой мужик.

Мы вроде как просто треплемся, но, на самом деле обсуждаем важные и ещё нерешённые технические вопросы. Их немало, кстати. Гэбэшники с удовольствием выпивают, поглядывая по сторонам. Пьют и не пьянеют. Хорошее качество, между прочим.

Целый день творится полная круговерть, в которой я чётко понимаю, что без Удлера мне пришлось бы ой как трудно и открытие бы отодвинулось минимум на неделю.

— Роман Александрович, — обращаюсь я к Куренкову, когда они с Прокудиным собираются уходить. — Мне нужно родителям позвонить, но они думают, что я в Ташкенте. Да и следователь тоже так думает. Надеюсь, по крайней мере. Можете помочь такой звонок сделать, чтобы телефонистка не говорила, что типа Новосибирску ответьте?

— Артём, сможешь? — переадресовывает он мой вопрос Прокудину.

— Не проблема. Пойдём. Здесь прямо в гостинице есть переговорный пункт. Организуем.

Ещё раз убеждаюсь, что корочки помогают решить множество проблем. Звоню родителям и Кофману, своему адвокату. На всякий случай ему тоже не сообщаю, где я на самом деле нахожусь.

— Егор, когда ты приедешь? — с тревогой спрашивает мама. — Тут по твою душу следователь приходил, собственной персоной. Говорит, ещё какие-то материалы появились. Не нравится мне всё это. Ты уверен, что адвокат поможет?

— Всё будет хорошо, мам. Не переживай. Здесь идёт школа комсомольского актива. Передовики производства со всего Союза и работники ЦК. Ты не представляешь, насколько это заряжает энергией. С адвокатом я переговорю.

Кофман тоже кажется обеспокоенным.

— Егор, — говорит он. — Мы конечно можем ещё пару дней потянуть, но потом они объявят тебя в розыск. Суходоев уже выяснил, что ты не в Ташкенте. Пока неофициально, но это вопрос времени. И вот, неприятное известие. Он нарыл ещё что-то. Что, не говорит, требует явки. Я считаю, тебе лучше приехать. Не сообщай мне, где ты, не надо. И подумай над моими словами. Ты же не планируешь всю жизнь прятаться, правда?

Не планирую, не планирую. Прятаться я не хочу, это уж точно.

Пользуясь случаем, решаю позвонить Рыбкиной. Она же волнуется… Хотя… с чего бы ей волноваться? Ну, значит, не волнуется, а скучает, томится… Да какая разница! У меня неспокойно на сердце, вот и хочу позвонить.

— Наташ, привет, ну ты как там?

— Егор! — голос дрожит от радости. — Ты когда уже приедешь? Ты ещё в Ташкенте?

— В нём самом, — отвечаю я и замечаю, как губы растягиваются в улыбке. — Скоро, скоро уже приеду. Вот только дела доделаю и прилечу.

— Дыню мне привези.

— Дыню? — смеюсь я. — Так ещё не сезон.

— Знаю, я пошутила, — она тоже смеётся, и вдруг смех обрывается. — Я… я соскучилась…

— Я тоже соскучился, — бодро отвечаю я и вдруг понимаю, что это, в общем-то… правда.

Да, я тоже соскучился. Это открытие оказывается совершенно неожиданным. И даже… немного пугающим. Что это со мной? Так и до греха недалеко. Тьфу-тьфу-тьфу. Мне ещё только семнадцать, ещё дел вон сколько, как говорится, в шапку не соберёшь…

Нет, совершенно определённо, мне рано голову забивать всякой ерундой. С одной стороны, ещё молод, а с другой — наоборот, уже не молод. Так что вся эта любовь-морковь и прочие девчачьи оттенки розового не для меня.

— Егор, ты ещё там? Чего замолчал?

— Э-э-э… Я не замолчал, здесь я…

— Ну, хорошо, что здесь…

Повисает неловкая пауза и я с ужасом ощущаю себя настоящим десятиклассником, теряющимся в разговоре с девчонкой. Капец.

— Как там дядя Гена поживает?

Наташка хмыкает.

— Да как обычно. Всё как всегда.

— Ну хорошо. Стабильность — это…

Блин, у меня что, мозги внезапно размягчились? Так, нужно срочно выбросить всю эту дурь из головы! Вон у меня в одной только новосибирской квартире сразу две половозрелые красотки имеются, а я тут с девушкой-подростком в молчанку играю.

— Ладно, Наташ, рад, что всё хорошо. В школе всем привет, скажи, что скоро вернусь. Бате…

— Три минуты истекли, — прерывает меня телефонистка.

— Ну всё, в общем, пока-пока.

— Слышь, Лидия, — говорит Айгуль, когда мы идём вечером домой. — А этот додик, кажется, того, да?

— Чего того? — хмурится Лида.

Я не вижу её лица, но по голосу чувствую, хмурится.

— Чего-чего? — смеётся наша негостеприимная хозяйка. — Влип дурачок, вот чего. Клюнул на тебя.

— Отстань.

— Ой да ладно, подумаешь, пацанчик он чётенький, да же, Бро? Хоть и кучерявый. Эх, надо было в кабак зайти, чёт жрать охота.

— Пельмени есть, — напоминаю я, — И сосиски. Не благодари.

Вчера снова ходил в магазин.

— Вот, даже и не собиралась, — фыркает Айгуль. — Налетели, как саранча, благодарить вас ещё.

Мы подходим к подъезду. Вечерний воздух приносит влажную прохладу. Днём уже тепло, сегодня температура поднималась аж до семнадцати градусов, а вот ночи ещё холодные. Около нуля.

Я иду первый и, пройдя мимо красной «Копейки», начинаю подниматься по ступенькам на крылечко, когда слышу, как у машины открываются дверцы.

— Эй, макака, сюда подошла, — раздаётся грубый неприязненный голос.

Это ещё что за хрень? Я резко оборачиваюсь и с удивлением вижу, как Айгуль останавливается и в её взгляде мелькает что-то вроде страха. Серьёзно? Она ведь ассасин-камикадзе… У машины стоят трое орков со злыми звероподобными лицами.

— Сюда, я сказал! — приказывает один из них.

На нём широкие брюки, короткая кожаная куртка и широкая грузинская кепка, сшитая правда из ондатры. Надо же, таких кадров днём с огнём не ссыщешь.

— Где Киргиз? — спрашивает другой орк. На нём кроссовки «Адидас» и спортивный костюм неопределённого бренда. — Ты узнала-нах?

— Нет, он не появлялся, — качает головой Айгуль.

Должно быть, врёт.

— Ну всё, — обладатель мехового «аэродрома» сплёвывает на асфальт. — Писец тебе. Залазь в тачку.

28. Наша служба и опасна и трудна

— Эй-ей! Притормози, братан, — говорю я и, спустившись с крылечка, встаю рядом с Айгуль. — Чё за дела, вообще?

— А это чё за хер? — не глядя на меня и обращаясь к ней, спрашивает лихой человек в кепке.

С этого расстояния мне неплохо его видно, несмотря на вечернюю мглу. Лицо недоброе, с многочисленными следами драк. Мелкие шрамы, оспины и порезы усыпают его скулы. С такой-то рожей он ещё может кого-то называть макакой?

— Ну, если он не приходил, — повышает голос Айгуль, — как я тебе его найду?

— Да мне пох, — кривит орк губы в ухмылке. — Я тебя предупреждал? Не скажешь, где Киргиз, пожалеешь. Предупреждал?

Она не отвечает, но, судя по виду, этой встрече совсем не рада.

— Я тебе говорил, что увезу и пущу по кругу? Говорил. То есть я какой вывод делаю? Значит ты сама именно этого и хочешь. Правильно? Ну давай, полезай в тачку, поедем развлекаться. Водяра, музон и круг близких друзей.

Второй и третий орки глумливо ржут. Похоже, этим ребятам не привыкать к подобного рода развлечениям.

— Слышь, командир, ты остынь, в натуре, — опять вступаю я. — Никуда она с тобой не поедет. Если есть вопросы, решай со мной. Вы кто такие вообще? Чего хотите?

— Бля… — качает он головой. — Жесть, пацаны. Он чё более лёгкую смерть не мог найти?

Пацаны снова ржут, а их главарь продолжает:

— Ты пасть свою прихлопни, щегол, а то и тебя в наш кружок запишем. Кройки и шитья-нах.

Гогочут. Айгуль бросает на меня короткий взгляд и я понимаю, что она не знает что делать.

— Вы тупые или русскую речь не понимаете? — задаю я вопрос немного острее, чем раньше, и они вмиг замолкают. — Чьи будете? Я непонятно спрашиваю или что?

— А ты не ох*ел, чебурашка?! — восклицает кепка и смотрит холодно-отчуждённым медвежьим взглядом.

— Слушай, любитель мультиков, — говорю я, как мне кажется, довольно разумные вещи. — Вот ты пришёл, не имея никакого уважения и понятия, с кем говоришь и как нужно говорить. Понимаешь меня? Хватает тебе мозгов? Я тебе объясняю, если есть…

— Ты хер моржовый, — перебивает меня главный бандос, начиная свирепеть, — я тебя вы*бу щас вместе с твоими мозгами, в натуре.

Его товарищи весело ржут.

— Если ты от неё чего-то хочешь, — продолжаю я, не реагируя на его слова, — то обратись ко мне или пусть твой босс обращается к Цвету и решает с ним. Если же у тебя вопросов нет, и ты просто хочешь обидеть девушку, то тебе лучше сесть в машину вместе со своими друзьями и уехать. Я ведь вежливо объясняю, правда?

— Да ты чё! — щерится главарь отблёскивая золотым зубом. — Обосраться и не жить, в натуре. А ты не знаешь, что Корней всю вашу шушеру на х*ю вертел? Он только глазом моргнёт, сюда автобус пацанов приедет и всех вас затопчет вместе с вашим Цветом, Киргизом и всеми остальными макаками. Сюда иди-нах. Ко мне подошёл, я сказал.

— То есть ты хочешь сказать, что тебя Корней прислал? — уточняю я.

Боксёры. Твою ж дивизию! Корней — это величина. Его просто так со счетов не сбросишь, и этот конфликт вообще может весь наш проект медным тазом накрыть. Ссориться с ним не хотелось бы. И чего делать? Отдать им Айгуль ради сохранения мира? Брата её я бы отдал, наверное, и то не факт в такой ситуации, а вот с ней вариантов нет. Представляю, что они могут сделать…

— Ты оглох, лупень? — пропускает мой вопрос бугай. — Сюда, я сказал!

— Да ладно, чё ты, — смягчаюсь я и как бы иду на попятную.

— Сюда, сука! Ты сам кто такой вообще?

Я бросаю на Айгуль говорящий, как мне кажется, красноречивый взгляд. Очень надеюсь, она понимает, что сейчас будет, и как нужно действовать.

Японский городовой. В конце концов, я рассчитывал, что Цвет подомнёт Корнея. Правда, согласно моим планам, это должно было бы произойти медленно и плавно, за пару лет. Вот же Киргиз козлина. Из-за него опять траблы.

Но я же не зверь девку на растерзание отдавать. Тем более, в настоящее время она моя подчинённая, и я за неё отвечаю. Да и если сейчас прогнуться, потом уже очень сложно будет исправить положение. Сложно или невозможно даже. Поэтому, переглянувшись и понуро опустив плечи, мы с Айгуль двигаемся в сторону «Копейки».

— Егор! — тревожно восклицает Лида. — Не нужно! Не ходите! Надо милицию вызвать! Егор!

Ну зачем она меня по имени называет? Вот же подпольщица… Я иду не оглядываясь. Сука Киргиз. Хоть бы его достал уже кто-нибудь, чтобы не брать грех на душу…

А Корнея я знаю, в смысле, слышал про него. Он в прошлом боксёр-тяжеловес, и вокруг него спортсменов много, но вот это чмо с золотым зубом и в авторитетной кепке на боксёра не похож. А те два чувака вполне могут быть, хотя нет, третий слишком пузатый для боксёра.

Ну что же, сейчас всё узнаем. Давай, Айгуль, покажи, на что ты способна, не зря же ты тренировалась. Кувырки и прыжки весьма эффектно выглядят, но будет ли от них толк в боевых условиях?

Я не успеваю додумать эту мысль, потому что Айгуль резко подпрыгивает и с разворота бьёт в тыкву парню в «Адидасе». Это происходит неожиданно, но он успевает-таки среагировать и удар приходится вскользь. Реакция есть — дети будут.

Он тут же бьёт в ответ, но Айгуль моментально уклоняется. Неплохо. Ну, а мне чем заняться? Кепка понимает, что ситуация обостряется и, делая шаг назад, достаёт из-за пазухи пистолет. Ну, вот, это же совсем другое дело. Теперь можно не думать, а действовать, подчиняясь условному, выработанному годами тренировок инстинкту.

— Стоять нах! — хрипит он. — У меня волына! Стоять, сказал. Руки в гору!

Ну сказал и сказал, молодец, урка. Разумеется, я подчиняюсь и поднимаю руки.

«Из положения „руки вверх“ защищающийся должен быстро сделать шаг левой ногой вперёд и одновременно с этим правой рукой захватить руку противника, а с помощью левой руки выполнить действия…» — звучит в голове зазубренная, выученная назубок формулировка, и тело также заученно чётко выполняет базовые действия.

Тыц, тыц, тыц…

Он пыжится, пытаясь сохранить свою честь и пистолет, но это не каратэ, не бокс и не греко-римская борьба. Это боевая схватка. Доставший оружие, должен быть готовым его применить или сложить собственную голову.

Он истошно орёт, потому что, не желая долго возиться, отбирая его «пушку», я практически ломаю ему запястье, применяя болевой.

Резко и быстро, мгновенно, как молния, выпущенная Николой Тесла, я подаюсь вперёд, выстреливая, как пружина, и бью головой снизу чуть сбоку, наискосок в челюсть человека в меховой кепке. Ну всё, брателло, отключайся, для тебя бой окончен.

Вот что за жизнь я выбрал, честное слово, что мне постоянно приходится иметь дело с подонками и мразями, насильниками и садистами… Нет, чтобы общаться с учёными и поэтами, литераторами и живописцами, а также танцорами и музыкантами…

Он сползает по борту машины и продолжает выть. Живучий гад. Да заткнись ты, не будь бабой. Приходится прописать ему локтем справа, чтобы прекратить эти малодушные стоны.

Как я там сказал? Не будь бабой? Ну, это я зря. Прошу прощения у нежных дам. Айгуль, пока я тут ломаю конечности, в одиночку отбивается от двух орков.

— Милиция! — невероятно громко кричит какая-то слабонервная из окна второго этажа.

Моя милиция меня бережёт! Да, точно! На всё про всё я трачу несколько буквально несколько секунд. Долго сказка сказывается, да быстро дело делается. Закончив с кепкой, подскакиваю к Айгуль и занимаю позицию чуть сбоку от второго чувака.

Наша служба и опасна и трудна.

Пинаю по ногам. Раз, другой, третий. Что, сучка, не привык к такому? Тактарова на тебя нет!

И на первый взгляд, как будто не видна…

Пацанёнок здоровый, прям кабанчик. Что, не до Айгульки стало? Ну иди сюда, слонёнок. Он, не долго думая, заряжает мне правой. Ага, щас! Не так всё просто, мой милый друг.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет…

Я уклоняюсь, пропуская его кувалду и, докрутив парнягу по его же собственной траектории, бью рукоятью пистолета по шее. Больно? Ну, ещё бы.

Значит с ними нам вести незримый бой,

Так назначено судьбой для нас с тобой

— Служба дни и ночи.

Вот и ответ на мой вопрос, почему и зачем мне это всё. Так назначено судьбой, и посему следует смириться. Кто я такой, чтобы спорить с судьбой?

Пока мой архаровец пытается не лишиться чувств, я поворачиваюсь к клиенту Айгуль. Фу, двусмысленно получилось. Не клиент он, а снаряд для отработки ударов. Поворачиваюсь и пинаю по почкам. Не нравится, козлина? А девушек обижать нравится?

Мне начинает казаться, что я Зорро. Точно! Да! Робин Гуд, Зорро и Человек-Паук. Получай, фашист, гранату от советского солдата. Кабанчик-слонёнок мычит, превращаясь в бычка и, оправившись от первого шока, бросается на меня.

Полетаем, дружище? Мне кажется, ты создан для этого. Блин, он явно не боксёр. Реакция у него, как у метателя молота. Я, как муха, пребывающая в собственном временном измерении, спокойно отхожу, освобождая ему путь и даже успеваю сделать подсечку.

Ну а если вдруг кому-нибудь из нас

Тоже станет туго —

Хорошие раньше машины делали. Металл — загляденье, толстый. А сейчас, такое ощущение, что из фольги штампуют, как пивные банки.

Что ж, друг друга выручали мы не раз,

И не раз согрело нас в тяжёлый час

Сердце, сердце друга.

Мой кабанчик врубается прямо в заднюю дверцу, причиняя ощутимый и очень даже заметный урон транспортному средству в виде глубокой вмятины. Настоящий лунный кратер. Удар для него оказывается чувствительным, поэтому он, не предпринимая попыток встать, опускается в мелкую весеннюю лужицу.

Боксёр, противостоящий Айгуль в это время уже напоминает зомби. Он просто идёт на человеческое тепло, подчиняясь внутренней навигации, не в состоянии слышать и видеть. Обе брови рассечены, и его залитое кровью лицо производит весьма сильное впечатление. Он кажется вышедшим из фильма ужасов. Вот же иезуитка. Зачем так-то?

Поймав мой взгляд, она разводит руками, типа, не виноватая я, он сам пришёл. Что же, на этом пока можно остановиться. Ключевое слово здесь «пока», потому что, вне всякого сомнения, это не конец, а только начало.

Я аккуратно протираю пистолет тряпкой найденной в машине и, завернув в эту самую тряпку, кладу в бардачок.

— Погнали, — торопится Айгуль. — Сейчас менты примчатся.

Ладно, погнали, так погнали. Мы спокойно поднимаемся на крылечко. Лида стоит бледная, но спокойная. Ну, типа. Типа спокойная. Она крепкая девочка, и сама бывала в разных передрягах, один пьяный Баранов чего стоит, так что всё нормально. Нормально. Как говорят в новейших временах, добро пожаловать в новую нормальность.

Только мы заходим в подъезд, раздаётся звук сирены. Вовремя, однако. Чуйка у тебя, сестра. За развитием событий мы наблюдаем уже из окна. Подравшихся хулиганов грузят в бобик. Сержант садится за руль «жигулёнка» и едет за жёлтым «уазиком». Всё по-домашнему. Чинно и спокойно. Бардачок проверить не забудьте.

— Ну, рассказывай, — киваю я Айгуль, — что это за архаровцы.

Она виновато пожимает плечами:

— Походу, Корнеевские…

— Походу? То есть ты не знаешь?

Она качает головой.

— Они не сказали, что от Корнея?

— Нет. Ну что-то там говорили. Типа, как сегодня. Они же сказали, что Корней автобус пришлёт…

— Ладно, — киваю я. — И когда они появились в твоей жизни?

— Дней десять назад…

— Блин, ну рассказывай уже, — теряю я терпение. — Чего я из тебя выколачиваю ответы? Чего хотели?

— Ну ты же слышал, чего хотели. Брата хотели.

— А зачем он им был нужен не говорили?

Она отрицательно мотает головой и выглядит, как нашкодившая первоклашка. Что-то не пойму в чём дело…

— А что тебе Цвет сказал? — спрашиваю я, чуть наклонив голову.

Она пожимает плечами.

— Ничего? Как это? Прям вот так взял и ничего не сказал? Или…

Она отворачивается.

— Ты что, Цвету ничего не сказала? Но почему? Как это возможно, вообще?!

— Я с ним ещё не разговаривала после того.

— Не ври, он же тебе сообщил, что мы с Лидой остановимся у тебя. Значит вы разговаривали. Почему ничего не стала говорить? Просто объясни, я хочу понять, что происходит.

— Ну, а чего понимать? Приехали быки от Корнея, где, говорят, Киргиз? Типа через неделю если не скажешь, увезём и по кругу пустим.

— И ты что, совсем не испугалась? Если приехали от Корнея, надо же Цвету в первую очередь сообщить было. Или…

Да, кажется я догадываюсь, в чём причина.

— Брателло велел никому не рассказывать, да?

Айгуль кивает. Вот же он козлина.

— И что он ещё сказал? — спрашиваю я потухшим голосом. — Не объяснил, что им от него нужно?

Этот Киргиз обязательно должен подгадить, вот просто обязательно! Даже одним своим существованием и то доставляет неприятности. Отделать людей Корнея, это совсем не невинная шалость, между прочим… Лучше бы они забрали его, честное слово. Вот правда, всем бы от этого только лучше стало…

— Сказал, — говорит Айгуль, поднимая брови, — что всё решит, что Цвета это вообще не касается, и знать ему об этом не нужно. У него, типа, и без этого дел хватает. А это просто шпана и с ними-то он вопрос легко решит.

— Шпана? Корней — это шпана?

— Не, в том плане, что Корней типа даже не знает об этом. Так что можно эту историю просто выбросить из головы и спокойно заниматься своими делами. По-братски, говорит, прошу. Ну, а я что подставлять его должна, если он просит по-братски?

— А он тебе родной брат?

— Двоюродный, — отвечает она. — Его мать сестра моего отца.

— А сейчас твой отец где? — задумчиво спрашиваю я.

— На небесах, — прикусывает она губу.

— Давно?

— Десять лет.

— А старшие братья есть? Дядьки?

— Ну вот, Аскар только.

— Это кто? — хмурюсь я.

— Киргиз, кто ещё, — всплёскивает она руками. — Он Аскар Константинович так-то… У меня родители… погибли, и я у тётки в доме росла. Они меня к себе забрали. У нас родни мало и если бы не Тумановы, меня бы в детский дом отправили.

Тумановы, я так понимаю, это семья Киргиза. Он же говорил когда-то, что отец у него русский.

— А Константин Туманов сейчас где? — спрашиваю я.

— На зоне, где ж ему быть-то. Не знал? Пятнашку тянет… Они с Цветом кореша, прям считай что братья. Цвет помоложе, конечно…

Ёлки-палки, как всё запущено тут у вас…

— Ну и где сейчас Аскар тусуется? И чего он вообще здесь делает?

— Да, — довольно пренебрежительно машет она рукой, — с цыганами что-то крутит, а вот где он, не знаю. Не докладывает. Иногда заходит, но редко.

Вот такая обстановка.

Пока Айгуль варит пельмени… Да, звучит неправдоподобно, но это правда… Пока Айгуль варит пельмени и собирает на стол, вместе с Лидой, конечно, я заказываю междугородние переговоры. Звоню Цвету и рассказываю о последних событиях. Чтобы не шокировать ненароком телефонистку, использую, по возможности, эзопов язык. В общем, суть передать удаётся.

— Сска… — весьма сдержанно выражает Цвет своё мнение о произошедшем. — Их замели?

— Ну, как замели. Не знаю. Закинули в бобик и повезли. Они никакие уже были.

— Зачем так сильно-то?

— Вообще-то не сильно, а ровно столько, сколько им было необходимо. Они ведь были агрессивными. С нашей стороны чисто самооборона была.

— Да, мля. Там где ты, там всегда самооборона на высоте. Про это я слыхал.

— Там кент один дурой размахивал. Чё, думаешь, надо было подождать, пока поливать начнёт?

— Вот дебилы… Они, в смысле. И где она, дура эта?

— В машину им положил, — отвечаю я.

— Ты чё, совсем?! — злится Цвет.

— Мне она не нужна, а их, думаю, задержит на некоторое время у принимающей стороны. Да и хрен с ними, вот реально же долбоящеры. Ты б их видел.

— И как теперь с Корнеем разруливать? Сска…

— Я не знаю, — говорю сердито. — Вообще, это подстава конкретная. Ты знал, что твоего киргизского друга ищут? Я-то вообще не в курсе ваших тёрок. Чего он кому сделал и почему такие бычки приехали, не знаю. Короче, у нас тут планы вроде как, и нам эта хня вообще не в кассу. Отдай им Киргиза своего и поедем дальше.

Знаю, что не отдаст, но не могу не предложить.

— Мля! Не зли меня, Бро! Не вздумай ещё когда-нибудь даже заикнуться об этом. Ты понял?

— Понял-понял… Но какого хера он здесь трётся вообще! У нас большое дело, а он нам всю раздачу портит. Честное слово, хрень полная. Мы сейчас вообще под ударом оказываемся. Я же не знал, что у вас с Корнеем незакрытые гештальты. Мы, по сути, на его территории находимся, а тут такое. Ну и как бы… мы же кэш везём на открытие. Не хотелось бы дать повод его изъять. Охрана нужна прям охеренная. Ты сам-то когда приедешь?

Ночью я внезапно просыпаюсь. Резко открываю глаза и вижу близко над собой бледное серебристое, залитое лунным светом, лицо Айгуль. Она ничего не говорит и молча на меня смотрит. Капец… Ужас… По телу пробегает холодок, усиливаемый нежными звуками музыки, доносящимися с кухни. Опять ночной искуситель Поль Мориа будоражит душу…

— Что случилось? — шепчу я, кое как разлепив губы, пытаясь понять, что происходит.

— А ты ничего, — тоже шепчет она и вдруг улыбается. — Молодец. Чёткий пацанчик. Спасибо тебе.

Я, понимаю, что она стоит на коленях перед моей раскладушкой. Копна чёрных жёстких волос размётана по плечам. Полные губы приоткрыты, глаза светятся лунным серебром. А улыбка… а улыбка у неё красивая…

Я отрываю взгляд от её губ и вглядываюсь в глаза… Они… куда она смотрит… они прикованы к моим губам… Поняв это, я тоже улыбаюсь, и в этот самый момент она наклоняется…

29. Губы окаянные

Она наклоняется и целует меня… И я задыхаюсь.

Губы окаянные, Думы потаённые, Ой, бестолковая любовь, Головка забубённая.

Меня накрывает водопад чёрных смоляных волос. Сердце замирает, прекращает биться, будто я уже не живу и лишь по инерции продолжаю жадно втягивать воздух, напитанный её сладким и будоражащим ароматом. Стыдно, товарищ подполковник, в ваши-то годы быть таким сластотерпцем.

Она пахнет летним дождём, электричеством и розами. И то, что я сейчас испытываю — никакой не стыд! Вообще нет…

Айгуль отрывается от меня и поднимается на ноги. В лунном свете я вижу её тонкую фигурку, красный лифчик, открытый живот и узкие красные трусики. Даже в темноте они горят огнём кумача. Она прижимает палец к губам, а потом наклоняется и сдёргивает с меня одеяло.

Удовлетворённо кивнув, как бы приветствуя мою очевидную готовность, она одним движением расстилает одеяло на полу и делает знак, чтобы я поднялся. Блин… Ну как я могу отказать девушке?

Я вскакиваю с раскладушки, предательски оглашающей скрипом всю округу. Впрочем, сейчас это уже совершенно неважно. Айгуль бросает мою подушку вниз и одним коротким жестом приказывает лечь на пол.

Я подчиняюсь и опускаюсь на одеяло так, что жёсткая подушка оказывается под поясницей. Она снова кивает и, заведя руку за спину, одним движением срывает с себя бюстгальтер, обнажая юные, острые и задорные грудки.

В льющемся олове лунного света это выглядит эффектно и невыносимо прекрасно. Она чуть наклоняется вперёд и стягивает трусики до колен и они соскальзывают вниз… Стой, не двигайся, я хочу запомнить этот момент, выжечь его в своей памяти, чтобы на смертном одре мне было не так печально. Ведь я видел своими глазами твои острые плечи и набухшие соски, и кустик чёрных прямых непослушных волос.

Айгуль, похожая на ртуть, на жидкий металл, сияющий в тусклом свете, быстро опускается и пытается стащить с меня последнюю защиту и эфемерную возможность уцепиться за здравый смысл. Я охотно ей помогаю и, наконец, избавившись от лоскута ткани, сковывавшего мои чресла, становлюсь свободным и открытым для сегодняшней совершенно сумасшедшей дозы счастья…

Она безбашенной и дикой наездницей, дочерью степей, отдающейся своей природе и древней стихии, усаживается на меня, и я становлюсь пленником безумной, яростной и необузданной страсти.

Дорогой длинною, да ночью лунною,

Да с песней той, что вдаль летит, звеня.

И с той старинною, да с семиструнною,

Что по ночам так мучила меня…

Чем меньше времени остаётся до открытия, тем больше наваливается дел. Такое ощущение, будто кто-то закручивает тугую пружину. Напряжение возрастает с каждой минутой, и это чувствуют все. Просто все.

Открываемся мы в четверг, первого мая. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Миру — мир! Мир, Труд, Май!

Ни Корней, ни Киргиз никак не проявляются, так что мысли о них отходят на задний план, и чувство опасности притупляется. Но вот мысли о дикой ночи с Айгуль остаются довольно яркими.

Нет, она, конечно сама пришла, так что «невиноватая я», как говорится, и всё такое, но если честно, испытываю что-то вроде стыда. Как-то я запутался… Там эта малолетка страдает и, блин, почему-то не выходит из головы. Здесь Лидка в соседней комнате наверняка всё слышала.

Она ведь тоже что-то ко мне чувствует, хоть и знает, что мы… ну… не будем вместе… Нет, ладно, с Лидкой у нас чисто по дружбе, безо всяких обязательств. Она мне тоже небезразлична, но это не то, хотя всё равно неудобно.

Там ещё ревнивица Ирка. С ней, впрочем, тоже понятно, завтра ветер переменится и всё, нет Ирки. Поиграет и бросит. Но, бляха-муха, и к ней у меня есть тёплые чувства. А теперь вот Айгуль… Эта прям зацепила что-то в сердце… Наверное, потому и стыдно…

Что-то со мной не то, короче… Какого хрена вообще меня это напрягать стало? Ладно, отставить нытьё. Выкинуть из головы. Не до баб сейчас.

У нас всё готово. Но я немного волнуюсь. Да, я волнуюсь, потому что хочу, чтобы всё прошло идеально. Чтобы без сучка и задоринки. Хочу, чтобы всем понравилось. Чтобы за этим первым стартом последовало много других стартов.

Поэтому открытие должно быть более-менее грандиозным. Платоныч привёз Юрия Антонова. Сказать ему, Антонову то есть, что под вискарик обертоны его голоса влёт вышибают скупую мужскую слезу и требуют повторить жизнь с самого начала? Не здесь, а там, в будущем, конечно.

Летящей походкой ты вышла за водкой

И скрылась из глаз под машиной «Камаз»…

Это детские перепевочки из прошлой жизни…

Но чтобы раздобыть для него нужное оборудование, пришлось хорошо так побегать. Музыка — это, сцуко, непросто. Помогли Бакс и Прокудин. На нервах, на матах, но всё необходимое достали.

С Айгуль репетировали приветственную речь с японским акцентом. Миша Бакс нашёл японца, который учил, как правильно ломать язык. Я чуть не поседел, но своего добился. Она теперь ручная, странное чувство. Будто обзавёлся собственным диким драконом.

От всего этого голова кругом идёт. Хотел бы я, кстати, чтобы это мероприятие посетила Новицкая, чтобы оценила мой организаторский талант. Меня после этого можно отправлять на управление центральным телевидением, а уж центральным комитетом и подавно. Ну, да ладно, это не сейчас, запланируем на следующую жизнь. И то, если всё пройдёт как надо…

Итак, мы полностью готовы. Да здравствует первое мая, день международной солидарности трудящихся! И… «мы встречаем первомай с красными шарами». Ну, это исключительно от перенапряжения.

Завтра. Уже завтра. Блин, я перед экзаменом в школе милиции так не колбасился. Какого хрена!

Домой из гостиницы едем на такси. Это, конечно, не убережёт от встречи около подъезда, как в прошлый раз, но, по крайней мере, исключит засаду по пути следования. Хотя там и засаду-то негде устраивать, но Лида настаивает. Ну, раз настаивает, я иду ей навстречу. Зачем девушку нервировать?

Приезжаем пораньше. Мы перекусили в ресторане гостиницы, так что можно привести себя в порядок, а потом упасть в постель и в ближайшие несколько часов постараться хорошенько выспаться. Единственное, что мне не нравится в юности, это чувствительность к недосыпу.

Там, в своей действительности мне вполне хватало пяти часов, а сейчас постоянно вспоминается мем: «кажется я знаю, почему Наполеон, спавший четыре часа в сутки был странным, агрессивным и стремился всех убивать».

План на завтра такой. Встать, спокойно позавтракать, не мандражировать и заявиться на место часов в десять-одиннадцать. Открытие у нас в пять, время есть и всё, по большому счёту, готово, но утром уже начнут прибывать сотрудники, работники и участники.

Бакс, разумеется, всех проконтролирует. Но его-то тоже нужно контролировать, правда? Барышни потом отправятся к парикмахеру, а я буду встречать своих друзей-приятелей.

У подъезда никто нас не подкарауливает, в подъезде тоже. Мы поднимаемся домой и начинаем заниматься своими делами.

— Сестры, — говорю я через какое-то время, — а не побаловаться ли нам чайком?

— Кончился чай, — отвечает Лида.

— А кофейком?

Она только фыркает в ответ. Понятно.

— Чай нам просто необходим, — настаиваю я. — И, кстати, что у нас на завтрак?

— Ничего, — пожимает она плечами.

— Ладно, сейчас сбегаю в магаз. Чего купить?

— О, купи торт! — оживает Айгуль.

— Торт? — удивляюсь я. — На завтрак? Какой, интересно?

— А, блин… как ты уже стала говорить… Короче, в нашей булочной не продают. Безе. Это вон там, — она машет рукой в сторону окна. — Надо через двор пройти, а за розовым домом повернуть налево и там такая тропинка будет через сквер. Идёшь по ней до пенька. Его сразу видно. Вот, а за пеньком…

— Так, стоп, по таким ориентирам я не пойду. Хочешь торт, пошли со мной, покажешь дорогу.

Она несколько секунд колеблется, а потом соглашается.

— Ладно, пойдём. Тебе пока объяснишь… Быстрее самой сбегать, в натуре. Пошли скорей тогда уже.

Мы выходим из дому и идём по маршруту Айгуль.

— Это и есть твой скверик?

— Ну а что? Как его назвать ещё? Вот и пенёк, всё как я объясняла.

— Это не сквер, а три тополя на Плющихе. Просто заросли какие-то между домами. Тоже мне скверик.

Мне становится смешно, и делается легко на сердце. Легко на сердце от песни весёлой… Будто бы груз с души свалился, как если бы я сделал какое-то большое важное дело и теперь мог бы просто отдыхать, дрейфуя по полноводной реке отпущенного мне времени.

Странное чувство… Правда странное. Преждевременное. Не ко времени. И не к месту.

Мы движемся по узкой тропинке, проложенной по этому типа «скверику» и, пройдя через следующий двор выходим на улицу прямо к булочной.

— Здесь отличный кондитерский отдел, — говорит Айгуль и улыбается в предвкушении.

Я смотрю на неё новыми глазами, как будто она простая обычная девчонка, весёлая и, может быть даже добрая, лёгкая в общении… Я понимаю, что, наверное, обманываюсь, и мне становится немного грустно.

Жаль её, хорошую, в сущности, девушку, выбравшую дурацкую, нелепую и полную горьких разочарований судьбу. Вернее даже и не выбиравшую, а попавшую на воспитание к родственникам и впитавшую с молодых ногтей романтику лихой жизни.

Я пытаюсь представить её лет через двадцать и не могу, не могу придумать, какой она может стать и что её ожидает в будущем. А потом я представляю, будто мы пара, например, старая супружеская пара, прожившая вместе лет пятьдесят…

— Ты чего? — толкает она меня в бок, прогоняя глупую иллюзию.

— А?

— Передумал что ли? — хмурится Айгуль.

— Чего передумал? — не понимаю я.

— Торт покупать, чего же ещё!

— Передумал? Нет, конечно. Выбирай. А хочешь, давай купим три торта, чтобы у каждого был свой собственный.

— Нет, это тупо. Давай вот этот. Один, но хороший.

Она показывает на нагромождение меренг и крема.

— А ещё чего хочешь? Давай купим ещё чего-нибудь. Хлеба, пирожных, конфет, пряников, сухарей. Чего твоей душе угодно?

— Всё-таки ты малость ку-ку, — смеётся она. — Я сразу поняла, когда тебя только увидела. В самый первый раз ещё.

— Как интересно. И что ты подумала, когда меня увидела? Какое было первое впечатление?

— Я подумала, — делает она вид, будто погружается в раздумья. — М-м-м… Я подумала, что за дистрофан такой? Я его одной левой уложу.

Она смотрит на меня и улыбается.

— Вообще-то ты меня вообще без рук недавно уложила.

— Балбес, — она легко хлопает меня ладошкой по макушке и… краснеет.

Ну надо же, краснеет.

— Я тебе не верю, — говорю я. — Ты что-то другое подумала.

— Может, и другое, — соглашается Айгуль.

— Ну, скажи, что? Мне интересно.

— Нет, — качает она головой. — Не скажу. Ничего хорошего, так что не хочу тебя обламывать.

Она грубо смеётся, чтобы я ни в коем случае не заподозрил, что ей не всё равно или что она, как простая девчонка могла что-то там себе навыдумывать.

— Ну, ладно, не говори. Просто признайся, что сразу на меня запала, — поддразниваю её я.

— Чего? — она начинает хохотать. — На тебя?

— Ага, на меня. Тебе сколько лет?

— Девятнадцать. А тебе?

— Пятьдесят, — ухмыляюсь я.

— Ну, то-то я смотрю, из тебя песок сыплется. А ты? Что ты подумал, когда меня увидел?

— Это когда ты меня украла? Для чего кстати? Хотела сделать своей собственностью? Сохранить только для себя и пользоваться, когда захочешь? Слушай, а где твоя гвардия, кстати? Там же чуваки такие были крутые.

— Во-первых, это не моя гвардия. А во-вторых, ты не увиливай, говори давай.

— Я, подумал? — недоумённо спрашиваю я — Это когда тебя увидел, что ли?

— Блин, Бро! — злится она.

— Ладно-ладно, скажу так и быть. Я подумал, классная тёлочка прям вот вооб…

— Что?! — такое ощущение, что она сейчас взорвётся от гнева. — Тёлочка?! Нет, ты охре…

— Молодые люди, вы стоите или нет? — раздаётся недовольный голос. — Проходите тогда, вон у кассы нет никого.

Мы смотрим на кассу и прыскаем со смеху. Действительно, там уж давно нет никого, а мы тут болтаем, шуры-муры и кто что подумал.

— Извините, — говорю я. — Да мы стоим, конечно… Так что, пряники берём, Чио-Чио-Сан?

Мы выходим из магазина с кучей покупок. Вечереет и сумерки становятся густыми и влажными. Блин, и я чувствую себя мальчишкой…

Мы снова идём по тропе через «скверик» и практически уже выходим из него.

— Айгуль.

— Чего? — она останавливается и, повернувшись, смотрит на меня.

— Нет, ничего, — усмехаюсь я.

И она усмехается, только, в отличие от меня, грустно. Вроде как понимает, да чего там, мы оба понимаем, что это всё вот это, включая нас, лишь фантазия и ровным счётом ничего из этого не выйдет. Не выйдет, но при других раскладах или при других обстоятельствах вполне бы могло. Если бы она, если бы я, если бы мы все… В этом сослагательном наклонении и кроется причина неясной печали и лёгкой весенней грусти…

Всё вы, губы, помнитя,

Ой, всё вы, думы, знаетя,

Ой, дочего ж вы моё сердце

Этим огорчаете.

Но печалиться не нужно. Ведь во всём виновата весна и нервы. Чистая химия и ничего больше — аминокислоты, гормоны, дурацкие серотонины и окситоцины. Просто мы все сейчас немного на взводе. Вот откроемся завтра и всё наладится, станет, как и должно быть. Мандраж уляжется, и жизнь понесётся по накатанной колее, а все глупости останутся в сегодняшнем вечернем тумане.

Айгуль отворачивается и идёт дальше, но сделав несколько шагов внезапно останавливается, и я едва не налетаю на неё. Я выглядываю из-за её плеча и вижу, что дорогу ей преграждает человек.

Очарование вечера моментально тает. Исчезает, потому что человек, стоящий перед нами — это Киргиз. Никто ничего не говорит, но все мы понимаем, ничем хорошим этот вечер закончиться уже не может.

— Здорово, голубки, — наконец, нарушает тишину Киргиз. — Сладенького прикупили? Дело хорошее. Чего празднуете?

Я выхожу из-за спины Айгуль и, сойдя с дорожки, наступаю в грязь.

— Здорово, коли не шутишь, — отвечаю я. — Праздновать пока нечего, все победы ещё впереди.

— Да ну? Надеешься испытать вкус победы? «Вершина мира» или как там у вас называется?

— Да, именно так, — коротко киваю я. — «Вершина мира».

Он ухмыляется.

— Аскар! — вступает Айгуль. — Ты знаешь, что эти опять приходили? Они меня чуть не увезли! Ты же обещал!

— Да знаю-знаю. Весь город уже знает, как вы тут сражались. Ладно тебе, не кипишуй. Всё же хорошо закончилось. Благоприятно, да?

— Ну, как сказать, — отвечаю я. — Благоприятного здесь не так уж и много…

Киргиз качает головой и сплёвывает под ноги. В серой, начинающей сгущаться мгле, он кажется воином надвигающейся тьмы. Грубые ботинки, спортивные брюки, короткая болоньевая куртка, трикотажная шапочка и злое осунувшееся лицо.

— Вот что ты за человек, Бро? — говорит он, глядя в землю. — Поганый ты человек, ничего хорошего нет в тебе.

Адреналин уже бежит по жилам, потому что предчувствие у меня дурное. Чуйка у меня нечасто срабатывает, но когда сигналит, никогда не врёт.

— Я ведь тебя предупреждал насчёт сестрёнки? — спрашивает он вкрадчивым голосом. — Говорил, чтобы ты к ней не прикасался?

— Э! Ты чё гонишь! — злится Айгуль.

— Да ладно, что я не вижу что ли. На вас только глянуть достаточно. Сразу всё видно. Только у него дома баба есть и не одна. Он и со мной-то через бабу схлестнулся. Чё ты в нём нашла вообще? Дура! Он тебя шпилить будет, пока не надоест, а потом, скомкает и выбросит, как фантик от конфетки.

— О, как, — удивляюсь я. — А я думал, мы через пса схлестнулись. Ты ж у меня собаку украл. Что-то с памятью у тебя делается. Тут помню, тут не помню?

— Тебе-то чё? — мечет Айгуль молнии в брата. — Ты мне не отец, правда?

Лицо Киргиза искажает гримаса.

— Этот сучара меня ментам сдал, а ты с ним любовь крутишь. Чё, по-пацански не мог? Сдал меня, паскуда, ствол подкинул. Бабки взял, крыса. И чё, думал просто так соскочить? Где бабки мои? Прям в натуре думал, что я это так оставлю?

— Оставишь, тебе деваться некуда, — говорю я спокойно, а самого колотит, будто сижу на стуле электрическом. — Ты же сам начал по-скотски и теперь что-то от меня хочешь? С тобой только так и можно. Не повёл бы себя как чухан, и не было бы ничего. Сейчас бы в доле был с Цветом по всем проектам. И со мной тоже. Но нет, ты ж, бл*дь, решил беспредельничать.

— С тобой в доле?! — распаляется он, — Да ты же лох! Чмо по жизни!

— Ну, — усмехаюсь я, — по факту как раз получается, что лох это ты. В бегах, без бизнеса, без авторитета. Шавки какие-то конченные тебя ищут, сестру твою притесняют. И кто в этом виноват? Ты сам. А бабосы твои я забрал в качестве компенсации. Надо было жизнь забрать, но не стал. Так что всё, я вопрос закрыл. Хочешь замириться, можем и замириться. Мне от тебя ничего не надо.

Я замечаю, что его тоже трясёт и зуб на зуб не попадает от гнева и адреналина.

— А мне похеру его бабы! — обиженно восклицает Айгуль. — Я сама, слышишь, сама захотела и взяла, то что мне нужно было! Попользуюсь и сама выброшу, когда надоест.

— Замирить ты хочешь, чмо? — зло хрипит Киргиз, не слушая её. — Отсоси у меня, понял? Замирить! Всё, амба тебе, конец фильма. Лох. Замирить он хочет! Сейчас я тебе сначала грехи отпущу, а потом посмотрим, мира ты потребуешь или войны.

В его руке появляется пистолет.

— Э! Ты чего творишь! — восклицает Айгуль.

— Сейчас ответишь, сука, и за сестру мою и за крысиные дела, в натуре!

— Убери!

Но Киргиз уже не ничего не слышит, его захлёстывает волна ярости.

— Отойди, дура! — кричит он. — Отойди я сказал. Амбец тебе, Бро!

Он поднимает руку с пистолетом.

— Амбец тебе, Бро!

Я замечаю его бледность и дикий огонь в глазах. Он стоит в паре шагов. Дотянуться не получится, а ближе он не подпустит.

— Убери ствол, — кричит Айгуль, но Киргиз её не слышит.

У меня по спине стекает струйка ледяного пота. Все чувства обостряются. Совершенно ясно, что он не шутит. Он готов. Он принял решение и теперь ему всё равно, что будет, но он сделает то, что должен. То, без чего сам к себе потеряет уважение.

— Амбец! — опять повторяет он, и я замечаю, как по его виску стекает капля пота.

Его глаза застывают и становятся неживыми, как у чучела в краеведческом музее. А ещё я вижу, как рука, сжимающая рукоять, белеет от напряжения и как указательный палец вдавливается в спусковой крючок.

— Аскар! — кричит Айгуль. — Перестань! Нет! Не смей! Ты слышишь?!

Но он, наверное, и не слышит. Это мужские дела, и остановить криком их невозможно. Да, и поздно уже. Больше нет возможности что-то изменить. Слишком поздно. Палец сдвигает с места тугой крючок и он запускает череду механических взаимодействий внутри пистолета. Острый боёк ударяет в капсюль и тот, пыхнув, воспламеняет порох.

В нескольких граммах пороха скрывается неукротимая энергия. И сейчас, высвобождаясь, она с огромной силой выталкивает небольшой кусочек металла из короткого ствола.

— Нет! — всё ещё кричит Айгуль, думая, что может всё остановить, встав между мной и братом.

Но остановить пулю невозможно. Только если принять её на себя…

Позову я голубя,

Ой, позову я сизого,

Ой, пошлю дролечке письмо,

И мы начнём всё сызнова.

Да пошлю дролечке письмо,

И мы начнём всё сызнова.

Я вижу вспышку. И свою руку, отталкивающую Айгуль. И её тело, медленно валящееся в сторону. И свёртки со сладостями, падающие на землю. И себя. Я вижу себя будто со стороны. Вот я подхватываю её, не давая упасть в весеннюю грязь, но её тело вдруг становится очень тяжёлым, и я опускаюсь вместе с ней на дорожку. Я вижу красную струйку, вытекающую из её приоткрытых губ и ясные чёрные опалы глаз, гаснущие вместе с этим весенним днём.

Губы окаянные,

Думы потаённые,

Ой, бестолковая любовь,

Головка забубённая…

Content

Дмитрий Ромов
Цеховик. Книга 3
Вершина мира

1. Длинные коридоры

2. Колобок, колобок, я тебя съем

3. Восточная царица

4. Как раскладывать пасьянсы

5. Время убивать, и время врачевать

6. В круге неизвестно каком…

7. ЁКЛМН

8. А всё хорошее и есть мечта

9. Поставим дело на широкую ногу

10. Библиотекарь

11. Всё не так, как кажется

12. Когда будут деньги, тогда и обмен

13. Тревожные удары сердца

14. Кто я такой?

15. В гостях хорошо, а дома?

16. Белка в колесе

17. Эх мальчики да вы налетчики

18. От разногласий сердцу грустно

19. Наташкины страсти

20. Внеплановая экскурсия

21. Части будущей триады

22. Шкуры неубитых медведей

23. Безвыходных ситуаций не бывает?

24. Псы-рыцари

25. Вершина мира

26. Залечь на дно в Новосибе

27. Опять Киргиз

28. Наша служба и опасна и трудна

29. Губы окаянные