Андрей Федин

Чёрный дембель. Часть 4

Глава 1

Ветер покачивал листья стоявшего около дороги дерева, в кроне которого перелетали с ветки на ветку скворцы. Птицы присматривались к созревшим колючим плодам каштана. И подслушивали наш разговор. Зависшее над домами солнце светило словно из последних сил. Оно ярким пятном отражалось в окнах пятиэтажек и в широко открытых глазах Котовой.

Лена с удивлением и с едва заметным испугом смотрела на преградившего нам путь мужчину. Прижималась к моей руке плечом — я чувствовал тепло её кожи. Капитан Зареченский с тихим глухим хлопком закрыл удостоверение и сунул его в карман пиджака. Солнце светило ему в спину. На лице Зареченского лежала тень. Его залысины блестели, будто смазанные воском.

— Лена, иди на остановку, — сказал я. — Увидимся завтра.

Котова не выпустила мою руку. Покачала головой.

— Сергей, я тебя одного здесь не оставлю, — заявила она. — Я буду с тобой.

Котова чуть свысока смотрела на капитана Зареченского.

Капитан скривил свои тонкие губы. Показал нам большие, как у грызуна резцы.

— Гражданочка, — сказал он, — успокойтесь. Мы с Сергеем Леонидовичем только пообщаемся. В машине. Никуда я его не повезу. И ваша помощь ему точно не понадобится.

Зареченский сощурил глаза. Он уже не ухмылялся, но его зубы полностью не спрятались за губами.

Я подумал, что капитан похож на бобра или на нутрию.

Лена тряхнула каштановыми кудрями.

— Прекрасно, — сказала она. — Тогда я подожду его здесь. Это ведь не запрещено?

Она пальцем указала на асфальт у своих ног. Капитан опустил глаза, посмотрел на ноги Котовой.

Зареченский дёрнул плечом.

— Ваше право.

Он перевёл взгляд с ног Котовой на моё лицо.

— Сергей Леонидович…

Капитан снова показал рукой на автомобиль ГАЗ-21 «Волга».

— … Пройдёмте.

* * *

Я уселся на переднее сидение автомобиля со стороны водителя. Не без труда, но всё же поместился там. В очередной раз отметил, что советские легковые автомобили делали для людей маленького роста: для таких, как капитан Зареченский. Офицер КГБ запросто разместился на сидении около рулевого колеса, украшенного изображением оленя. Он захлопнул дверь (я снова подумал о том, что «Волге» явно не хватало доводчика автомобильных дверей). Капитан повертел ручку стеклоподъёмника, перекрыв уличному воздуху доступ в душный, пропахший табачным дымом салон. Он взглядом просканировал пространство вокруг автомобиля, будто опасался нападения или прослушки. Я подумал, что сейчас Зареченский походил не на бобра — на суслика, что осматривал свою территорию.

Капитан привстал, взял с пассажирского сидения картонную папку с надписью на обложке: «Дело №_» Я отметил, что номер у «дела» пока не проставили, хотя папка явно не пустовала. Сама папка выглядела почти новой, словно ещё пару дней назад лежала на полке в магазине. Лев Петрович дёрнул за кончик завязки — развязал узел, но папку не открыл. Он посмотрел на меня, но тут же снова стрельнул взглядом в зеркало заднего вида. Мимо нас с грохотом и дребезжанием проехал грузовик. Зареченский нахмурил белёсые брови, строго посмотрел мне в лицо. Несколько секунд он рассматривал меня. Потом его взгляд остановился на точке между моими глазами. «Лидерский взгляд» — называл этот способ воздействия Артурчик, когда изучал методы манипуляции собеседниками.

— Сергей Леонидович, — сказал капитан, — расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с гражданкой Бурцевой Анастасией Евгеньевной.

Он прижал ладонь к картонной обложке папки, спрятал от моих глаз надпись «Дело №_». Зареченский будто намекнул, что его вопрос носил чисто риторический характер. А вся нужная ему информация уже отображена на бумаге и лежала сейчас внутри папки.

— Мы с Настей впервые встретились в ночь с первого на второе июля, — сообщил я. — В паре километров от пансионата «Аврора», где я отдыхал этим летом. На берегу моря, на вершине так называемой Птичьей скалы. После полуночи.

Капитан КГБ кивнул, будто подтвердил правдивость моих слов. Он на секунду опустил взгляд на папку (как и требовал описанный Артурчиком «метод»). И тут же снова направил взгляд мне между глаз.

— Как вы оказались на этой скале в столь поздний час? — спросил Лев Петрович. — Почему вы явились туда один, хотя приехали в пансионат в компании друзей? И что там делала в это время Анастасия Евгеньевна?

Я посмотрел поверх головы Зареченского на Котову, стоявшую в пяти метрах за спиной сверлившего мне взглядом переносицу капитана КГБ. Лена скрестила на груди руки, не спускала глаз с затылка Льва Петровича. Я подмигнул Котовой.

— Я прогуливался перед сном…

— В двух километрах от пансионата? — перебил меня капитан.

Я опустил взгляд на его залысины. Отметил, что жарко в салоне автомобиля не только мне: на лбу у капитана выступили капли пота. Пожал плечами.

— Скала Ассоль — единственная достопримечательность в тех краях, — ответил я. — О ней в своей повести «Алые паруса» упоминал приятель Максима Горького Александр Гриневский. Так мне сказали в пансионате.

— И что с того?

Я приподнял брови.

— Другой ориентир для ночной прогулки мне в голову не пришёл. К тому же… я надеялся, что в пансионате есть и другие романтически настроенные люди. Желательно, женского пола. И я с ними встречусь на скале у моря.

— Встретились?

Капитан поскрёб ногтем указательного пальца обложку папки.

Я усмехнулся.

— Не сразу. Поначалу я около часа сидел там в одиночестве, смотрел на море…

— Целый час?

— Всего лишь час, — сказал я. — Вы бы видели, какой оттуда открывается вид на море! Такое зрелище не показывают в кинотеатрах. Я просидел бы на той скале до рассвета. Если бы мне не помешали.

На лобовое стекло с внешней стороны приземлилась оса. Она лениво ползала по украшенному грязными разводами стеклу, тщательно искала в нём щель. Зареченский осу будто бы не заметил.

— Вам помешала Анастасия Евгеньевна? — спросил он.

Я кивнул.

— Именно. В начале первого туда явилась Настя Бурцева вместе со своим кавалером.

— С Фёдором Тартановым?

— С Фёдором. Фамилию того мужика я не запомнил.

Лев Петрович всё же стрельнул взглядом в осу. Но тут же вернулся к созерцанию моей переносицы.

— Они вас заметили? — спросил капитан. — Как скоро это случилось? Как Тартанов и Бурцева отреагировали на ваше присутствие? Почему вы напали на Тартанова? Как отреагировала на нападение Анастасия Евгеньевна?

— Заметили? — переспросил я. — Меня? Нет.

Усмехнулся, сказал:

— Им было не до меня. Я любовался морем, а они занимались своими делами…

— Какими делами? Уточните.

— Целовались, насколько я понял. Я бы вообще к ним не пошёл. Если бы не понял, что этот пьяный придурок её насилует…

— Насилует? — спросил Зареченский. — Почему вы так решили?

Он взглянул мне в глаза.

Я развёл руками.

— Настя кричала, отбивалась. Пугала этого мужика своим отцом полковником КГБ. Её блузка трещала так, что заглушала шум волн. Что ещё я мог подумать? Когда я к ним подошёл, этот гадёныш уже приспустил штаны.

Лев Петрович нахмурился.

Я прикинул: на вид ему было лет тридцать-тридцать пять — залысины и морщины у глаз его старили.

— Гражданка Бурцева не упоминала о попытке изнасилования.

Зареченский прикоснулся к завязкам на папке.

Я снова чуть приподнял руки.

— Понятия не имею, о чём вам рассказала Настя. Говорю вам о том, что видел и слышал я. Это была попытка изнасилования. Я стащил этого сверкавшего голым задом придурка с Бурцевой. И Настю этот факт совсем не расстроил.

Осе не понравилась тема нашего разговора: она на секунду замерла, улетела.

Я заметил, что Лена Котова пока так и не сдвинулась с места. Она сверлила «Волгу» взглядом, переминалась с ноги на ногу.

Лев Петрович положил руку на рулевое колесо.

— Ладно, оставим этот момент… пока, — сказал он.

Похлопал ладонью по папке.

— Сергей Леонидович, вы познакомились с Анастасией Евгеньевной Бурцевой в ночь с первого на второе июля, — произнёс капитан. — Этот момент мы уточнили. Мне известно, что вы избили Фёдора Тартанова…

— Избил?

Я хмыкнул и сообщил:

— Он ушёл с Птичьей скалы самостоятельно. Если бы я его избил, его оттуда унесли бы на носилках. Я только немного проучил Тартанова. Сделал это по просьбе Насти Бурцевой, между прочим.

Зареченский дёрнул плечом.

— Не суть, — сказал он. — Фёдор Тартанов меня не интересует… пока. Вернёмся к вашим взаимоотношениям с гражданкой Бурцевой. От Птичьей скалы вы повели её в пансионат «Аврора». Почему не в Георгиевку?

— Она меня об этом не попросила. Тогда. В ту ночь мы с Настей гуляли.

— И эта прогулка завершилась в вашем номере профилактория.

— Завершилась, — подтвердил я. — В моей комнате. В моей кровати. Уже под утро. И прогулка, и кровать Насте понравились. Она ведь не утверждала иначе?

Капитан кашлянул. Он снова вспомнил про «лидерский взгляд» — уставился на мою переносицу. Хотя я заметил, что правая рука Льва Петровича потянулась к внутреннему карману пиджака.

— Сергей Леонидович, — сказал Зареченский. — Я знаю, что Анастасия Евгеньевна прислала вам письмо. Ваши отношения не завершились общением на морском побережье. Каковы ваши дальнейшие планы и намерения относительно гражданки Бурцевой?

Взгляд капитана КГБ сменил мишень — теперь он снова целил мне в глаза. Взгляд «глаза в глаза», как утверждал нахватавшийся в интернете знаний Артурчик, вызывал у людей страх и тревогу. Я улыбнулся.

— Мои планы просты и понятны, товарищ капитан, — сказал я. — И я их не скрываю. Анастасия Евгеньевна Бурцева моя невеста. Мы любим друг друга. Я женюсь на ней. Сделаю это в ближайшее время.

Рука капитана КГБ всё же добралась до внутреннего кармана пиджака, вынула оттуда пачку сигарет «Ява» и спичечный коробок. Зареченский не спускал с меня глаз. Он сунул сигарету в рот, закурил — по салону автомобиля поплыли серые струйки дыма.

— Чернов, ты вообще понимаешь, о чём говоришь? — спросил капитан.

Он взмахнул сигаретой.

— Чернов, ты вообще знаешь, кто такая Анастасия Евгеньевна Бурцева?

Мне показалось, что у Зареченского трижды дёрнулось нижнее веко правого глаза. Между мной и капитаном КГБ образовалась завеса из табачного дыма. Я разогнал её рукой, приоткрыл окно со стороны пассажира — дым устремился на улицу.

— Понимаю, Лев Петрович. Она замечательная женщина. Спортсменка, комсомолка и просто красавица. А какая она умная! Вы бы послушали, как много она знает о философии и о философах…

— Чёрный, ты издеваешься надо мной? — спросил капитан КГБ.

Я отметил, что в его голосе появились металлические нотки. Зареченский вновь обнажил свои широкие белые резцы — теперь он напоминал крысу. Капитан затянулся дымом.

— Чернов, что тебе известно об Анастасии Евгеньевне Бурцевой, — сказал он, — и о её семье?

Я пожал плечами.

— Почти ничего, Лев Петрович. Только то, что её отец полковник КГБ и скоро станет генерал-майором. А её дед по материнской линии — член Политбюро ЦК КПСС.

Я улыбнулся.

— Уверен, товарищ капитан, что мы с ними обязательно поладим.

— Чёрный, ты сошёл с ума?

Лев Петрович откинулся на спинку сидения, рассматривал меня с любопытством — словно мгновение назад увидел впервые. Пепел с кончика сигареты упал на пол автомобиля. Зареченский не обратил на это внимания.

Он постучал ладонью по картонной папке.

— Чернов, — сказал капитан КГБ, — вот здесь лежит вся твоя жизнь. Всё, что я узнал о тебе и о твоей семье за прошедшие десять дней. Как видишь, моя папка почти пуста. Потому что ты — пустое место. Таких, как ты, в нашей стране миллионы.

Лев Петрович вновь сощурился.

— Даже в масштабах нашего города ты почти никто, — заявил он. — Бывший чемпион области по боксу среди юниоров. Отслужил в воздушно-десантных войсках. Завершил на «отлично» первый курс института. Вот и всё, чем ты отличился.

Зареченский усмехнулся.

— Отличился — это громко сказано. Для семьи Бурцевой ты так и остался никем. Все твои достижения для них не больше, чем пустой звук. В Москве полно настоящих чемпионов и героев-военных. А ваш МехМашИн там и за институт не считают.

Капитан затянулся дымом и добавил:

— Ах, да, Чёрный. Ещё прошлым летом у тебя была интрижка с нынешней женой директора швейной фабрики. Ты состоишь в небрачных отношениях с официанткой из ресторана «Московский». В пансионате закрутил роман с гражданкой Фоминой Оксаной Юрьевной.

Зареченский всё же дотянулся до пепельницы, постучал по её краю сигаретой.

— Считаешь, что Анастасии Евгеньевне нужен такой муж, как ты? — спросил он. — Вы не ровня, Чернов. Я допускаю, что ты вскружил Бурцевой голову. Но её семье это не понравится. Понимаешь, Чернов?

Я сдержал улыбку, заявил:

— Лев Петрович, это сделает нашу любовь ещё сильнее, а наш будущий союз крепче.

— Ты псих, Чернов? — сказал Лев Петрович.

Он посмотрел мне в глаза и заявил:

— Не будет между вами никакого союза, даже не мечтай. Очнись. Признаюсь, я считал тебя здравомыслящим человеком, Сергей Леонидович. Но ты меня удивил и разочаровал. А ведь все о тебе отзывались, как об очень разумном человеке.

— Я и есть разумный человек, Лев Петрович. Все эти интрижки…

Я показал на папку.

— … Не больше, чем ошибки молодости. Но теперь я созрел для настоящих серьёзных отношений. На которые мне в своём письме и намекала Анастасия Евгеньевна. А ещё я обязательно принесу пользу своей стране: в Москве, на хорошей должности.

— Я тебе голову оторву, Чернов. Ты это понимаешь?

Зареченский указал на меня дымящимся концом сигареты.

— Или сгною тебя за решёткой. Ты у меня полжизни будешь в Сибири лес валить. Как иностранный шпион и антисоветчик. Я за твою поимку ещё и повышение в звании получу. Хорошая, кстати, идея. Ты не находишь?

Капитан КГБ снова посмотрел на мою переносицу.

— Геморрой вы получите, Лев Петрович, а не звезду на погон, — сказал я. — Подарите мне романтичный ореол мученика за Большую Любовь. Насте он понравится, не сомневайтесь. Станете во всей этой истории крайним, как бы она не закончилась.

Я вздохнул, отмахнулся от очередного облака из табачного дыма.

— Товарищ капитан, вы только представьте, — сказал я, — как Настенька отреагирует на разлуку с любимым, а главное: с любящим её мужчиной. Кого она в этом расставании обвинит? И не натворит ли глупостей… в которых обвинят, опять же, вас?

Я развёл руками — заметил, как заиграли желваки на лице Зареченского.

Мне показалось, что даже дежурившая на тротуаре Котова почувствовала то напряжение, что возникло в салоне «Волги»: Котова на шаг приблизилась к нам, нахмурила брови.

— Предлагаю вам вариант попроще, товарищ капитан, — сообщил я. — Я ведь тоже понимаю, я не идеальный человек. И что Анастасия Евгеньевна заслуживает мужа получше, чем я. Уверяю вас: я сам бы убедил Настю меня забыть, если бы…

Я закашлял, замахал у себя перед лицом рукой.

Лев Петрович поспешно затушил в пепельнице сигарету. Стряхнул на пол пепел с картонной папки.

— Продолжайте, Сергей Леонидович, — сказал он. — Слушаю вас внимательно. Поясните, свои слова. Я рад, что вы сохранили толику здравомыслия. И готовы к диалогу. Вы убедите Анастасию Евгеньевну забыть вас… если что? Договаривайте, Чернов.

— … Если директор Колхозного рынка Рамазанов Наиль Русланович подпишет документы о разводе со своей пока ещё супругой Рамазановой Маргаритой Лаврентьевной, — сказал я. — С разделом совместно нажитого имущества согласно закону СССР.

— Причём здесь Рамазанов?

Капитан КГБ замолчал. Секунд десять он рассматривал моё лицо. За это время мимо нас дважды проехали по дороге автомобили. Но Зареченский теперь не обращал на них внимания.

— Так у тебя всё же была интрижка с Марго, — сказал он. — Слухи не врут. И что с того? Зачем тебе развод Рамазановых? Какой здесь у тебя интерес? Не жениться же ты на Марго собрался? Или собрался?

— Лев Петрович, у меня в разводе Рамазановых нет никакого интереса, — сказал я. — Но интерес в этом деле есть у моего хорошего друга. Я обещал, что помогу ему. А я всегда выполняю свои обещания.

Я усмехнулся.

— Товарищ капитан, я понимаю, что вам моя просьба сейчас кажется трудновыполнимой. Круговая порука, и всё в этом духе. Но это вам лишь кажется. Потому что вам ведь делать ничего и не нужно. Вы лишь сообщите о моих словах туда.

Я указал рукой на крышу автомобиля.

— А там уж пусть решат, что лучше: будет у Насти разрушенная любовь… или несчастная — это разные вещи, поверьте. Один звонок из Москвы первому секретарю горкома решит все наши проблемы. Скажите им, Лев Петрович: я всегда выполняю обещания.

Я медленно сунул руку в карман и двумя пальцами вынул оттуда конверт с письмом. Показал его Зареченскому. По промелькнувшим на лице капитана эмоциям понял: тот прочёл адрес и имя получателя.

— Это письмо пока полежит у меня, — сказал я. — Не отправлю его Насте. Пока, не отправлю. Лев Петрович, я был в шаге от свадьбы. Там пока и останусь. Попридержу душевный порыв. Подожду, какое решение примут там, наверху.

Глава 2

При виде письма Зареченский встрепенулся, словно охотничий пёс при виде добычи. Он тут же потребовал, чтобы я ознакомил его с содержанием моего «послания для невесты». Капитан снова добавил в свой голос металлические ноты. Блеснул вновь выглянувшими из-под губы резцами. И впился взглядом в мои глаза, будто готовый к атаке хищный зверь. Я усмехнулся, покачал головой. Преспокойно спрятал конверт в карман и поинтересовался, прихватил ли капитан КГБ на встречу со мной пистолет. Заметил, что Лев Петрович нахмурил брови. Я пояснил капитану, что покажу ему свою «интимную переписку» с Анастасией Бурцевой только «под дулом пистолета». Развёл руками; сказал, что «иного варианта нет». Взглянул на Зареченского сверху вниз.

И тут же выслушал шквал предостережений и грозных обещаний. Где снова проскользнули слова «лесоповал», «Сибирь», «решётка» и описание того, как капитан КГБ собственноручно оторвёт мне голову. Я отметил, что не почувствовал в голосе Зареченского фальши. Будто Лев Петрович сам верил в то, что мне говорил. Я ответил капитану улыбкой. Сообщил Зареченскому, что помню не только московский адрес Анастасии Бурцевой, но и её домашний телефон. Намекнул Льву Петровичу, что знаю телефон квартиры Бурцевых не только я. И что «в случае чего» Насте непременно сообщат, кто и почему «разрушил» нашу с нею «Большую Любовь». Я пожал плечами и заявил, что даже не представляю, как отреагируют на Настины жалобы её «папа и дедушка».

Почти минуту Зареченский рассматривал мою добрую и почти искреннюю улыбку своими превратившимися в щели пулемётного дота глазами. Затем он хмыкнул и поинтересовался: не расстроится ли Анастасия Евгеньевна, если узнает, на что именно я променял «ту самую Большую Любовь». Я ответил капитану печальным вздохом (не очень искренним, но громким). Заявил, что «моя любовь останется со мной навсегда». Демонстративно прижал ладонь к груди напротив сердца. И добавил, что я патриот своей страны. Пояснил: если страна не желает, чтобы я принёс ей пользу в качестве мужа Анастасии Бурцевой и обладателя «хорошей должности в Москве» — я подчинюсь этому решению… в обмен на крохотную услугу, которую я «по неосторожности уже пообещал другу».

Повторил:

— Лев Петрович, я всегда выполняю свои обещания.

— По тонкой нити ходишь, Сергей Леонидович, — сказал Зареченский. — Смотри: не оступись.

Я пообещал капитану, что в «ближайшее время» воздержусь от «какого-либо общения» с Настей Бурцевой.

Зареченский ответил мне обещанием, что сообщит о разговоре со мной «заинтересованному лицу». Он припугнул меня строгими фразами «никому не рассказывайте о нашем разговоре» и «не покидайте город».

Никаких «сроков» Лев Петрович не озвучил.

— Сергей Леонидович, не переживайте, — сказал он. — Уверяю вас: вы сразу поймёте, что «заинтересованное лицо» приняло то или иное решение. Последствия этого решения не заставят себя долго ждать.

* * *

В машине Зареченского я провёл тридцать четыре минуты — засёк время по наручным часам. Наслушался угроз, надышался табачным дымом. В качестве прощального жеста капитан поздравил меня с праздником: с днём ВДВ (в этом году я его толком не отметил). ГАЗ-21 сорвался с места сразу же, как только я покинул его салон. Я проводил помчавшуюся к перекрёстку «Волгу» взглядом. Выждал, пока автомобиль скрылся за поворотом. Лишь тогда я огляделся. Отметил: солнце опустилось за крышу хрущёвки, из кроны каштана исчезли грачи, а Котова по-прежнему стояла на том самом месте, на котором нас остановил капитан КГБ.

Я подошёл к Лене — та схватила меня под руку.

— Серёжа, чего он хотел? — спросила Котова. — Что случилось?

Я повёл её к трамвайной остановке. С удовольствием вдыхал уличный воздух.

— Ничего не случилось. Всё в полном порядке.

Лена покачала головой. Заглянула мне в глаза.

Я заметил, что она взволнована.

— В порядке? — переспросила Котова. — Этот человек был из КГБ! А оттуда просто так не приходят.

— Из КГБ, — согласился я. — В КГБ работают такие же люди, как и везде. Делают нужное стране дело.

Лена тряхнула головой, будто не согласилась с моим утверждением.

Спросила:

— Почему же этот капитан со своим нужным делом пришёл к тебе?

Я нехотя вынул из кармана уже слегка помятый конверт, показал его Котовой.

— Он интересовался вот этим.

— Твоим письмом?

— Моими отношениями с его адресатом.

— Почему? Это… из-за той открытки Высоцкого?

Лена произнесла фамилию Владимира Семёновича едва ли не шёпотом.

Я усмехнулся, покачал головой.

— Нет, Высоцкий тут не при чём. Во всяком случае, о нём меня капитан не расспрашивал. Всё дело в этой девчонке. В Насте Бурцевой. На самом деле её отец не командир Кремлёвского полка, как сказал Артурчик, а полковник КГБ.

— И что с того?

Лена пожала плечами.

— Ничего, — ответил я. — Но у Анастасии Бурцевой ещё есть дед по материнской линии. Его фамилию тебе не скажу. Но уверен, что ты её много раз видела в газетах и слышала по радио и по телевидению. Он член Политбюро ЦК КПСС.

— Ого.

— Ого, — согласился я. — Этот дед по нескольку раз на неделе с Леонидом Ильичом целуется. Смотрит парады и демонстрации на Красной площади с балкона Мавзолея. И переживает, что его любимая внучка общается непонятно с кем.

— Ты не непонятно кто! — взмутилась Котова.

Я улыбнулся.

— Спасибо. Но он об этом не знал. Вот, выясняет.

Я указал рукой в том направлении, куда умчалась «Волга» капитана Зареченского.

— Понятно.

Лена вздохнула.

Секунд пять мы молчали. Шагали плечо к плечу по исчерченному трещинами тротуару.

— Так это она и есть? — тихо спросила Котова. — Та самая? Которая… по расчету…

Я кивнул.

— Она.

Мне показалось, что Лена вздрогнула.

Я взглянул на её лицо — заметил, что её глаза влажно заблестели.

— И что теперь? — сказала Котова. — Женишься на ней?

Мимо нас по дороге промчался грузовик — он оставил за собой шлейф из пыли. Я почувствовал, что на зубах у меня заскрипел песок. Сплюнул на тротуар.

Котова наблюдала за мной, не моргала.

— Нет. Не женюсь.

Я заметил, что Лена затаила дыхание.

Она смотрела на моё лицо. Хмурила брови.

— Не женишься? — переспросила Котова.

Лена остановилась. И будто якорь удержала на месте меня. Чуть склонила набок голову.

Я увидел, что на её переносице проявилась тонкая неглубокая морщина.

Повторил:

— Не женюсь.

— Почему? — спросила Котова. — Ведь… её дед… и отец… Москва… Ты сам говорил… и хотел…

— Говорил, хотел, — согласился я. — Но передумал.

— Сейчас?

Я покачал головой.

— Нет, ещё там, в пансионате. А может, и ещё раньше.

— Почему?

Я заметил, что с переносицы Котовой исчезла морщина. Увидел, что в уголках глаз у Лены застыли маленькие капли влаги. А в самих глазах рассмотрел крохотные отражения своего лица.

— Потому что я ещё не готов к женитьбе, — сказал я. — Даже на дочери полковника КГБ и внучке члена Политбюро ЦК КПСС. Я ещё слишком молод и глуп для такого ответственного шага. Неужели непонятно?

Котова кивнула, улыбнулась.

Капли всё же скользнули по её лицу: пробежали мимо носа, обогнули губы, на секунду замерли около подбородка и полетели на пыльный тротуар — Лена этого словно не заметила.

— Так и будем стоять? — спросил я.

Лена покачала головой — мы снова зашагали по улице в направлении трамвайной остановки. Я уже слышал, как там, за домами, грохотали по рельсам трамваи. Заметил, что Котова всё ещё улыбалась. Она шагала, чуть приподняв подбородок. Держалась за мой локоть, смотрела вперёд рассеянным взглядом. Я чувствовал, как её плечо то и дело чиркало по моей руке. Невольно вспомнил, как шёл к пансионату «Аврора» рядом с Настей Бурцевой. Будто наяву вновь почувствовал запах табачного дыма. Мысленно воспроизвёл несколько витиеватых фраз о «пещере Платона». Усмехнулся.

Котова повернула ко мне лицо.

— Серёжа, а когда она тебе приснилась?

— Кто?

— Эта девушка из Москвы. Настя.

Лена взмахнула ресницами.

— Ведь ты же знал, что встретишь Настю там, в пансионате, — сказала она. — Ты сам сказал, что передумал жениться на ней ещё до поездки на море. Хотя познакомился с ней только там. И об этой глупой женитьбе по расчёту ты говорил мне давным-давно.

Котова кивнула головой, словно ответила сама себе.

— Она тебе тоже приснилась. Это правда. И ты поехал в этот пансионат не случайно. Прохоров говорил, что ты защитил эту Нину от хулиганов. Что там на самом деле произошло? Что случилось с той девушкой в твоём сне? Там она… умерла? Почему? Из-за чего?

Я усмехнулся.

— Ты задаёшь слишком много вопросов, Котова. Как тот капитан из КГБ. Вы с ним случайно не в одной конторе работаете?

Снова заметил между бровей у Лены морщину.

— Серёжа, расскажи, пожалуйста, — попросила Котова. — Что ты видал?

Она погладила меня по руке.

Я хмыкнул и ответил:

— Статью какого-то журналиста я видел…

Пересказал Котовой ту самую статью из интернета, которую мне в прошлой жизни прислал Артурчик. Лена слушала меня внимательно — морщина между её бровей стала глубже. После слов об изнасиловании Котова крепко сжала мою руку. Она смотрела на мои губы, словно считывала по ним каждое слово и не доверяла только слуху. Вздрогнула, когда я упомянул о падении Бурцевой со скалы. Затаила дыхание, когда я повторил рассказ журналиста о том, как Настя в той моей прошлой жизни отчаянно цеплялась за жизнь после падения на камни. Кивнула и сжала кулаки, услышав о смерти Фёдора Тартанова.

Она дослушала мой рассказ до конца.

Вытекавшие из уголков глаз капли влаги нарисовали на её лице извилистые влажные линии.

— Это очень страшно так умереть, — тихо сказала Лена. — Даже страшнее, чем при аварии самолёта.

Спросила:

— Его посадят в тюрьму?

— Кого?

— Этого Фёдора.

Я усмехнулся.

Сказал:

— За какое преступление? За оторванные от блузы пуговицы? Это разве что на мелкое хулиганство потянет. Бурцева на него, конечно, обиделась. Но так и не поняла, к чему всё шло там, на Птичьей скале.

Котова вздохнула.

— Жаль, — сказала она. — И очень обидно. Ты ведь этой девушке из Москвы тогда жизнь спас. А она об этом даже не узнала. Хорошо хоть ты этого гада Фёдора хорошо стукнул. Я бы ему тоже по лицу двинула!..

Лена махнула кулаком — ударила воображаемого Тартанова.

Шагавшие нам навстречу женщины испуганно отшатнулись, но витавшая в своих фантазиях Котова этого не заметила.

— И что будет дальше? — спросила Лена. — Тебе ведь этот капитан из КГБ ничего не сделает? Ты ведь ничего плохого не совершил. Да и вообще!.. Не хотят же они теперь, чтобы ты на этой студентке из МГУ женился?

Я посмотрел на возмущённо нахмурившую брови Котову и подумал: «Именно этого „они“ как раз и не хотят. В этом наши желания совпадают. Главное только, чтобы „они“ об этом совпадении не догадались».

* * *

Кирилл и Артурчик вернулись из кинотеатра уже затемно.

Я вместе с отцом смотрел телевизор, когда мой младший брат вошёл в комнату и заявил:

— Серый, с тебя шесть рублей. Гони.

— С какой стати? — поинтересовался я.

— За лотереи, — сказал Кирилл. — Мы купили каждому по двадцать штук. Тебе, Артурчику и мне. С каждого по шесть рублей. Посмотрим, кто из нас на этот раз окажется удачливее.

Кир показал мне две тонкие пачки тридцатикопеечных билетов денежно-вещевой лотереи.

Заявил:

— Выбирай любую.

Я покачал головой.

— В азартные игры с государством не играю.

— Играешь, — возразил Кирилл. — В прошлый раз тебе достался самовар. Я выиграл только два рубля. Но у тебя тогда и билетов было больше. Поглядим, кому удача улыбнётся теперь.

Он потряс лотерейными билетами.

— Между прочим, Серый, там сейчас снова ГАЗ-24 разыгрывают, как и в начале весны, — сообщил Кир, — а не какие-то там «Москвичи». Так что ты мне ещё завидовать будешь, когда я его выиграю.

* * *

В пятницу девятого августа к воротам родительского дома подъехал мотоцикл «ИЖ-56» с боковым прицепом — родной брат Чижика. Рычание его двигателя я услышал даже на фоне хрипов Артурчика: Прохоров сегодня снова развлекал нас пением «под Высоцкого» (открытка с автографом артиста уже неделю висела у Артура над кроватью). Я выбрался из-за стола, жестом показал Кириллу, что прогуляюсь во двор родителей (сегодняшний концерт Артурчик устраивал во дворе у бабушки). Котова встрепенулась — я шепнул ей, что скоро вернусь. «Парус! — кричал Прохоров. — Порвали парус!..» Наташа Торопова ему подпевала: «…Каюсь, каюсь, каюсь…»

Сидевшую на мотоцикле гигантскую фигуру я опознал издали. Даже несмотря на то, что не увидел лицо мотоциклиста, когда тот проезжал мимо двора Прохоровых. Человек на мотоцикле телосложением очень напоминал полувеликана Хагрида из кинофильмов о Гарри Поттере. Или моего друга депутата Колю из прошлой жизни. Поэтому я сразу сообразил: в гости ко мне пожаловал Николай Уваров. А вот личность пассажира мотоцикла я просто угадал. Потому что узнал сидевшую в люльке мотоцикла Маргариту Лаврентьевну, только когда она сняла мотошлем. «Заинтересованное лицо» приняло решение меньше чем за неделю', — подумал я.

Вышел за ворота Прохоровых и сообразил, что адрес своих родителей я Уварову не оставлял. А Маргарита Лаврентьевна была вместе со мной в посёлке (тогда, первого мая), но до родительского дома мы вместе с ней не дошли — уехали на Чижике со двора Степана Кондратьевича. «Спросили мой адрес у прохожих в посёлке, — подумал я. — Это как вариант. Тут Черновых все знают». Я увидел, что Николай Уваров решительно направился к калитке; окликнул его. Коля обернулся; он радостно расставил руки, будто я уже бежал к нему, чтобы обнять. «Если друг оказался вдруг, — хрипел у меня за спиной голос Артурчика, — и не друг и не враг, а — так…»

Уваров раскатисто проревел:

— Студент! Серёга! Дружище!

— Сергей Леонидович! — вторил ему голос выбравшейся из бокового прицепа мотоцикла Маргариты Рамазановой.

Марго первая оказалась рядом со мной. Она вскинула руки, обхватила мою шею. Я услышал, что Рамазанова всхлипнула. Почувствовал, как Маргарита Лаврентьевна пачкала мои щёки губной помадой. Вдохнул уже слегка подзабытый аромат её духов («Diorella» от «Dior»), смешавшийся с запахом валерьяны. Вспомнил, что в деревне я запах французских духов Марго не замечал. Да и косметикой Маргарита Лаврентьевна там не пользовалась. Рамазанова уже не казалась скромной сельской жительницей. Я заметил, что у неё в ушах блестели золотые серьги с рубинами, а на пальцах Маргариты Лаврентьевны сверкали драгоценными камнями золотые кольца.

— Сергей Леонидович! — выдохнула мне в ухо Марго.

Она снова меня поцеловала — на этот раз чмокнула в губы.

Я увидел застывшие в её глазах слёзы.

— Серёга, дай я тебя обниму!

Маргарита Лаврентьевна шагнула в сторону — меня заключил в свои медвежьи объятия Коля Уваров. Он сжал мои плечи, будто выжимал из них сок. Приподнял меня над землёй. От Николая пахло незнакомым одеколоном (мне почудились в нём нотки герани, лаванды и табака), чей аромат смешался с запахами бензина, пыли и пота. Я отметил, что Коля приехал в сером костюме. Заметил на его галстуке смутно знакомый золотой зажим с крупным, похожим на бриллиант камнем. Уваров вернул меня на землю, хлопал меня по плечам и по спине — его удары гулом отзывались у меня в голове. Мне почудилось, что Николай пьян, хотя спиртным от него не пахло.

— Дружище, как ты нас порадовал! — заявил Коля.

Он выпустил меня, на шаг попятился. В рукав его пиджака тут же вцепилась Марго. Подкрашенные чёрной тушью слёзы рисовали на лице Рамазановой извилистые полоски.

— Серёга, ты настоящий друг! — заявил Уваров. — Спасибо тебе. Я твою помощь не забуду. М-да.

Я усмехнулся, и произнёс:

— Рад вас видеть. Очень. А теперь спокойно мне объясните, что у вас случилось.

— Наиль подписал бумаги о разводе, — сказала Маргарита Лаврентьевна. — В суде. Сегодня утром.

Она всхлипнула, носовым платком промокнула на глазах слёзы.

— Серёжа, я больше не замужем! — сообщила она. — Разведена! Свободна!

Маргарита Лаврентьевна шмыгнула носом, обняла Николая, прижалась мокрой щекой к ткани его пиджака.

Коля погладил Марго по голове (мне почудилось, что в медово-русых волосах Рамазановой блеснули седые волоски).

— Как интересно, — произнёс я. — Поздравляю.

Пожал Уварову и Маргарите Лаврентьевне руки.

«Ровно за неделю сработали, — мысленно отметил я. — Очень оперативно. Молодцы».

Я посмотрел на счастливые лица Николая и Марго.

Улыбнулся.

И подумал: «Вот только у меня появился вопрос, товарищи москвичи… или кто там так быстро выполнил мою просьбу. Спасибо, вам конечно. Но к чему такая спешка?»

Глава 3

Николай и Марго признались, что приехали ненадолго («дел вдруг навалилось: выше крыши»). Но всё же прошли во двор дома моих родителей. С нескрываемым любопытством огляделись. Заявили, что с удовольствием выпьют со мной по чашке чая. Снова скрипнула калитка — вслед за нами во двор пришла Лена Котова (не сдержала любопытство). Они с Марго улыбнулись друг другу, обнялись, будто давние подруги. Николаю Уварову Лена пожала руку. Коля отвесил ей комплимент. И тут же поспешил к своему мотоциклу — вернулся от него с тремя бутылками коньяка, вручил их мне в качестве «гостинца».

Лене я и поручил приготовление чая — в нашей летней кухне Котова хозяйничала уже не в первый раз. Она охотно приняла роль хозяйки, усадила гостей за стол под навесом. От моего предложения «по пятьдесят коньяка» Николай решительно отказался — я тут же припрятал его подарки для вечерних посиделок с отцом (пока коньяк не заприметил Артурчик). Котова расставила на столе чашки, а вскоре принесла из летней кухни и парящий чайник. До начала чайной церемонии мы с Николаем обсудили «хозяйственные» вопросы: чем мои родители подкармливали кусты малины, каким мы ожидали урожай яблок.

— Ну, рассказывайте, — велел я, когда мы вчетвером уселись за стол, придвинули к себе чашки с чаем и дружно протянули руки к вазе с песочным печеньем.

— Мы сегодня ещё затемно выехали… — сказал Николай.

Но его перебила Марго.

— Коля, — тихо сказала она, — ты Сергею Леонидовичу про звонок в сельсовет расскажи.

Маргарита Лаврентьевна погладила Николая по плечу.

Уваров растеряно моргнул, улыбнулся.

— Точно, — произнёс он. — Совсем забыл. М-да. Меня вчера днём с работы дёрнули: в сельсовет позвали…

Коля рассказал, что вчера в сельсовет позвонили из Новосоветска: некий капитан Зареченский из Комитета государственной безопасности СССР. Уварову Зареченский представился… моим «хорошим другом». Он сообщил Коле, что выполнил мою просьбу. Пояснил, что я доверил ему организацию развода Рамазановых. Зареченский отчитался Коле, что очередное заседание по бракоразводному процессу Марго перенесено «на завтра». Сообщил, что «задействовал свои связи в Москве» — на днях оттуда позвонили первому секретарю горкома и велели «разобраться».

— Я сперва ему не поверил, — заявил Уваров. — М-да…

Он поведал, как они с Марго обсудили сложившуюся ситуацию. Звонок незнакомого капитана из КГБ их насторожил. А Маргариту Лаврентьевну ещё и испугал. Но вечером Коля и Марго посовещались — пришли к выводу, что Зареченский их не обманул. Потому что в деревню всё ещё не нагрянул Наиль Рамазанов, который вряд ли бы дал своей жене время сменить укрытие. Да и о моём обещании Николай не забыл; хотя он и удивился, что я не сообщил о своих успехах лично. Капитан КГБ пообещал, что встретит Николая и Марго перед заседанием суда и проследит, чтобы «не возникли недоразумения».

Уваров и Рамазанова решились на поездку — «недоразумения» на заседании суда и после него не возникли. В разговор вклинилась Маргарита Лаврентьевна: она поведала, каким спокойным и покладистым в суде выглядел её теперь уже бывший муж. Наиль Русланович «подписал все бумаги», не спорил даже в вопросе раздела «совместно нажитого» имущества. Марго улыбнулась и похвасталась, что к ней вернулся её «Москвич». Рассказала, что они с Николаем уже побывали сегодня в отошедшей по решению суда к Наилю Рамазанову квартире, забрали оттуда документы и личные вещи Марго.

Маргарита Лаврентьевна растопырила пальцы, показала мне кольца.

«Вот откуда взялись духи», — подумал я.

Николай склонил голову и поцеловал Рамазанову в макушку.

— Какие у вас дальнейшие планы? — спросил я. — Вернётесь в деревню?

Коля и Марго переглянулись.

Мне показалось, что они обменялись взглядами, будто телепатическими сообщениями.

— Пока… да, — ответил Уваров. — Мы с Маргаритой давно уже обсудили этот вопрос. И ещё тогда решили, что когда всё закончится…

— Когда я получу развод, — пояснила Марго.

— … Мы переедем сюда, в город.

— Папа ещё два года назад прописал меня в свою квартиру, — сообщила Маргарита Лаврентьевна. — Он болел. Чувствовал, что ему недолго оставалось жить. А квартира у него просторная, с хорошим ремонтом. Папа сам её обустраивал.

Она вздохнула — Николай прижал её к своему плечу.

— Поэтому у нас с Колей в городе есть крыша над головой, — сказала Марго. — Я уже поговорила с сестрой. Твой друг, Серёжа, не обманул: первый секретарь действительно похлопотал за меня. Мне кажется, что с работой проблем не возникнет. Вернусь на прежнее место. А Коля…

Рамазанова посмотрела на лицо Николая, улыбнулась.

— … Коля просто создан для партийной работы, — сказала она. — Он настоящий лидер. У него есть все данные для хорошей карьеры. Я в таких вещах разбираюсь. Уверена, что и папа бы со мной согласился. Поговорю с папиными друзьями. Без работы мой Коля не останется.

Маргарита Лаврентьевна зажмурилась, когда Уваров прикоснулся губами к её темени.

— Мы с Колей уже решили: подадим заявление в ЗАГС, — сообщила она. — Как только я получу на руки все бумаги о разводе. Не затянем с этим делом. Коля ещё месяц назад сделал мне предложение, а я сразу согласилась. Поженимся. Я так жду этого!..

Марго улыбнулась.

Николай кивнул, горделиво приподнял подбородок. Справа от меня восторженно вздохнула Лена Котова. Я почувствовал, как её нога под столом, будто случайно, прикоснулась к моей.

— Так что поздравьте нас, друзья, — сказала Марго. — А особенно, меня. Уже в этом году я стану Маргаритой Уваровой.

За столом во дворе мы просидели около часа. На поиски меня и Котовой за это время по разу прибегали Кирилл и Наташа Торопова — они поздоровался с нашими гостями и поспешно ретировались во двор Прохоровых. Лена трижды подогревала чайник. Печенье в вазе закончилось — я принёс ему на замену из холодильника родителей шоколадные конфеты (позавчера Артурчик купил нам два килограмма дефицитной сейчас в Новосоветске «Белочки»). Печенье и конфеты Коля Уваров поедал с удовольствием. Но от коньяка он снова отказался, когда я предложил ему «чисто символически обмыть» развод Марго и его будущую свадьбу.

Коля и Марго сообщили, что переночуют сегодня в городе (в квартире покойного отца Маргариты Лаврентьевны) — в деревню они отправятся завтра утром. Квартира покойного второго секретаря горкома находилась поблизости от дома директора швейной фабрики: Илья Владимирович Прохоров с семьёй проживал всего в четырёх кварталах от неё. От института или посёлка путь к ней был неблизким. Но всё же не таким далёким, как до деревни, где Уваров проживал до сегодняшнего дня. Коля предположил, что теперь наши встречи станут частыми. Потому что они с Марго запланировали: ещё до конца лета «разберутся» с работой и «осядут» в Новосоветске.

Коля и Марго взяли с меня и с Котовой обещания, что мы обязательно явимся к ним на свадьбу. Маргарита Лаврентьевна заявила, что мы будем первыми, кто получит приглашения на свадебную церемонию. И случится это сразу же, как только определится её дата. Я поинтересовался, не в ресторане ли «Московский» отметят молодожёны столь значимое для себя событие. Марго печальным голосом ответила, что банкет в «Московском» им с Колей пока не по статусу. Она посмотрела своему будущему мужу в глаза, поправила ему воротник — Коля поцеловал её в лоб. Уваров и Маргарита Лаврентьевна уехали из посёлка до возвращения с работы моих родителей.

* * *

Визит Николая и Марго напомнил нам о сентябрьской поездке в колхоз. Кирилл и Лена вспомнили, как они в сентябре прошлого года угнали у Уварова мотоцикл. Мой младший брат снова рассказал, как вёз в больницу Ингу Рауде. Наташа Торопова опять заявила, что поначалу Артурчик ей не понравился — её раздражала его «пустая болтовня». Вспомнили и о Коле Барсове, который именно во время той поездки в колхоз сдружился со Светой Миккоевой. Торопова сообщила нам, что летом Миккоева забрала документы из МехМашИна, перевелась в Краснодарский ВУЗ — туда, где продолжит обучения её обожаемый Барсик. «Место в комнате Котовой и Тороповой всё же освободилось, — подумал я. — А это значит, что в конце августа туда заселится Лариса Широва».

Вечером мы впятером отправились в город: провожали до трамвайной остановки Лену и Наташу. Прошлись по посёлку шумной гурьбой, обсуждали планы на завтрашний день. У нас «в кармане» уже лежали билеты в кинотеатр на завтрашний дневной сеанс — в «Октябрьском» показывали фильм «Неисправимый лгун» с Георгием Вициным в главной роли. Мы уже смотрели его на прошлой неделе. Но единогласно решили, что посмотрим снова: достойной альтернативы ему не нашли. После кино запланировали поход в «стекляшку» — Прохоров сообщил, что там появилось новое мороженое: с сиропом дыни. Сегодня температура воздуха снова перевалила за тридцать градусов — мы шагали по тени, не заходили в островки улицы, освещённые спускавшимся к горизонту солнцем.

Прошли по деревянному мосту — я не удивился, когда заметил стоявшую на краю дороги около пятиэтажки бежевую «Волгу» ГАЗ-21.

Котова дёрнула меня за руку и сказала:

— Опять этот капитан. Ждёт. Серёжа, что ему снова от тебя нужно?

Я отметил, что Лев Петрович Зареченский был в том сером пиджаке, что и в прошлый раз — несмотря на жару.

Капитан курил, сверлил меня взглядом.

Слова Котовой услышал Кирилл — мой младший брат взглянул на Зареченского.

— Кто это такой? — спросил Кир.

— Это один очень хороший человек, — сказал я. — Из Комитета государственной безопасности…

— Из КГБ⁈ — переспросил Кирилл.

Он остановился — вместе с ним замерли на месте Артурчик и Наташа Торопова.

Остановились и мы с Котовой

— Чёрный, что ты натворил? — спросил Кирилл. — Что от тебя понадобилось КГБ?

Я пожал плечами.

— Рецептами тортов с ними делится, — сказал Артурчик. — КГБ рассчитывает, что торты твоего брата пойдут на экспорт и принесут нашей стране кучу валюты. Я угадал, Чёрный?

Торопова и Прохоров усмехнулись — на лицах Кирилла и Лены я улыбки не увидел.

— Артурчик, у тебя дедукция развита не хуже, чем у Шерлока Холмса, — похвалил я.

Высвободился из захвата Котовой и сказал:

— Идите дальше без меня. Увидимся завтра, девчонки.

Зашагал к капитану Зареченскому.

Лев Петрович следил за моим приближением будто бы с равнодушием. Он выдохнул струю дыма в сторону ближайшей хрущёвки, уронил сигарету на землю рядом с бордюром, наступил на неё ногой. Указал рукой на свою «Волгу».

— Присядьте в машину, Сергей Леонидович, — сказал капитан КГБ. — Пообщаемся. Сегодня я много вашего времени не отниму.

* * *

В салоне автомобиля пахло варёными сосисками, словно за пару минут до моего появления Лев Петрович тут поужинал. Запах табачного дыма я тоже уловил, но сейчас он тут был не основным. Капитан Зареченский уселся на водительское место, хлопнул дверью — я снова подумал о нехватке в конструкции ГАЗ-21 доводчика дверей. Лев Петрович взглянул в зеркало заднего вида на замерших в десятке метров от его автомобиля Кирилла, Прохорова, Лену и Наташу (они не пошли к трамвайной остановке — дожидались моего возвращения). Капитан повертел ручкой стеклоподъёмника — уличные звуки стали тише. Я тут же почувствовал, что у меня на лбу выступили капли пота: в машине было жарко и душно.

— Знаю, Сергей Леонидович, что вы уже в курсе результатов сегодняшнего суда, — сказал Зареченский. — Наиль Русланович Рамазанов прислушался к совету старших товарищей. Маргарита Лаврентьевна получила развод и положенную ей по закону часть имущества. Свою часть сделки мы выполнили чётко в соответствии с вашими пожеланиями. Что скажете, Сергей Леонидович?

Капитан вынул из кармана носовой платок и промокнул им влагу на своих залысинах.

— Скажу, Лев Петрович, что вы сегодня разрушили мою Большую Любовь, — ответил я.

Вздохнул, покачал головой.

— Лев Петрович, вы поступили благородно: освободили несчастную женщину из-под власти тирана. Но в то же время, вы поступили ужасно. Потому что с этого момента мои отношения с Настей Бурцевой уже никогда не станут прежними. Я больше не люблю её. Так и знайте. Но я запомню её навсегда.

Зареченский приподнял губу, обнажил крупные верхние резцы.

— Это хорошо, что вы шутите, Сергей Леонидович, — сказал он. — Рад, что у вас хорошее настроение. Вспоминайте о чём хотите. Тренируйте память: в жизни это пригодится. Но не забывайте и о наших договорённостях. Выбросьте из головы все эти мысли о женитьбе на Бурцевой и о хорошей должности в Москве.

Я вскинул руки и заверил:

— Уже выбросил, Лев Петрович.

— Молодец.

— Какая женитьба? — сказал я. — Какие должности? Рано мне о таком думать. Я ещё слишком молод для таких серьёзных поступков и решений. Только-только на первом курсе института отучился. Вокруг столько красивых и интересных женщин! Зачем ограничивать себя общением только с одной? Я это понял сразу, как только в моём сердце погас огонь Любви.

Капитан КГБ хмыкнул.

— Вам бы стихи сочинять, Сергей Леонидович, — сказал он. — Уверяю вас: помнить об Анастасии Евгеньевне вам никто не возбранял. Тем более что забыть о ней у вас пока и не получится. Как и у меня. Потому что завтра утром Анастасия Евгеньевна Бурцева приедет в Новосоветск. Согласно расписанию, поезд из Москвы прибудет на станцию в восемь часов пятнадцать минут.

Я откинулся на спинку сидения, смахнул скатившуюся на правую бровь каплю пота.

Произнёс:

— Как интересно.

Посмотрел на лицо Зареченского.

— Едет ко мне?

— К вам, Сергей Леонидович, — сказал капитан КГБ. — Уверен, теперь вы понимаете, к чему была вся эта спешка с переносом суда. Меня она поначалу удивила не меньше, чем вас. Я лично проинформировал Наиля Рамазанова о последствиях его возможных необдуманных действий во время и после судебного разбирательства…

— Арест, Сибирь, лесоповал?

Зареченский сощурил глаза — он смотрел на мою переносицу.

— Не шутите такими вещами, Сергей Леонидович.

Капитан вынул из кармана пачку сигарет «Ява», закурил. Салон заполнился серым дымом — я тут же приоткрыл рядом с собой окно. Зареченский указал сигаретой на меня.

— Всё то, о чём я предупреждал директора Колхозного рынка сейчас актуально и для нас с вами, Сергей Леонидович, — сказал он. — Хотя я, признаться, рассчитывал на майорскую звёздочку. Поэтому… шутки шутками, а о нашем договоре не забывайте. И перспективы получения навыков лесоруба тоже держите в уме — это на случай, если ваша Большая Любовь вдруг вернётся.

Я махнул рукой, прогнал от своего лица облако табачного дыма.

— Она не вернётся, Лев Петрович.

Я покачал головой.

Капитан КГБ снова провел по залысинам носовым платком.

— Как долго Настя тут пробудет? — спросил я.

— Да бес его знает!..

Зареченский затянулся дымом.

— Обратный билет Анастасия Евгеньевна не купила, — сообщил он. — Мне так сказали. Подозреваю, что длительность визита Бурцевой зависит от результатов её общения с тобой. Честно тебе скажу, Чернов: от этих же результатов зависит и моя звёздочка. Поэтому я лично с тебя шкуру спущу, если ты напортачишь. Знаю, что в общении с женщинами ты далеко не новичок…

Лев Петрович вновь продемонстрировал мне свои большие резцы — его усмешка походила на крысиный оскал.

— … Поэтому советовать тебе, Чернов, я ничего не буду. Но попрошу тебя: не оплошай. Постарайся, чтобы Анастасия Евгеньевна не задержалась надолго в нашем городе. Но уехала домой с правильными мыслями в голове и в хорошем настроении. Не знаю, как ты этого добьёшься. Постарайся. Рассчитывай на мою помощь. Вот, возьми на всякий случай.

Капитан КГБ сунул руку под пиджак, достал из нагрудного кармана рубашки сложенный пополам лист бумаги (выдернутый из блокнота). Протянул его мне. Я развернул лист, увидел написанные синими чернилами два ряда цифр.

— Это мои номера телефонов, — сказал Зареченский. — Верхний рабочий, а нижний домашний. Найдёшь меня либо по одному, либо по другому номеру. Сюда же звони, если тебе вдруг понадобится такси для поездок с Анастасией Евгеньевной. Пришлю тебе нашу машину. Сам я, конечно, на вызов не приеду. Но лично проинструктирую водителя.

Я спрятал листок с номерами телефонов в карман шорт.

Серьёзным тоном сказал:

— Не переживайте, Лев Петрович. Всё сделаю в лучшем виде. Не разочарую ни вас, ни московских товарищей.

— Ты уж постарайся, Чернов.

Капитан КГБ затушил сигарету в пепельнице.

— Больше вас не задерживаю, Сергей Леонидович, — сказал он. — Рассчитываю на ваше здравомыслие.

* * *

ГАЗ-21 «Волга» тронулся с места сразу же, как только я покинул его салон. Я посмотрел автомобилю вслед, откашлял из лёгких табачный дым. Направился к дожидавшимся меня на тротуаре приятелям — те поспешили мне навстречу.

— Что ему было нужно? — спросил Кирилл. — Серый, рассказывай.

Он говорил тихо, будто нас сейчас подслушивали; оглядывался по сторонам.

— Обменялись рецептами тортов, — ответил я. — Только и всего. Не переживай, малой.

Показал младшему брату сложенный пополам лист бумаги с телефонами капитана КГБ Зареченского.

Прохоров ухмыльнулся.

— Всё, теперь валютная выручка нашей страны увеличится вдвое, — сказал Артурчик. — А торты Чёрного будут продавать в магазинах Парижа, рядом с Эйфелевой башней.

Наташа хихикнула.

Артурчик и Торопова зашагали по тротуару. Кирилл поспешил за ними. Котова взяла меня под руку, придержала.

— Что случилось? — шепнула она. — Чего этот капитан хотел теперь?

— Настя Бурцева приезжает, — ответил я. — Завтра утром. На московском поезде.

Лена взмахнула ресницами.

— Это которая… автограф Высоцкого прислала?

Я кивнул.

— Зачем? — спросила Котова. — К тебе?

Я пожал плечами.

— Скорее всего.

— И… что теперь? — сказала Лена. — Что этот капитан тебе говорил?

— Жениться на Бурцевой он мне запретил…

— Хорошо, — сказала Котова.

— … Потребовал, чтобы Настя вернулась в Москву к родителям как можно скорее. Счастливая и довольная.

— Довольная… чем?

Лена вскинула брови.

— Пребыванием в Новосоветске, — ответил я.

Котова нахмурилась.

— А если… эта Настя уедет не счастливая? — спросил она.

Я развёл руками и сообщил:

— В таком случае капитан пообещал мне стандартные развлечения: арест, Сибирь, лесоповал — ничего нового.

Глава 4

В субботу утром я и Кирилл отправились на пробежку. Со спортплощадки мы вернулись и, по уже сложившейся традиции разыграли очерёдность похода в душ. Сегодня проиграл я — явился завтракать, когда вся семья уже собралась за столом. За завтраком не рассиживались: мама и папа распланировали себе на утро кучу дел в огороде — планировали, что завершат их до солнцепёка. Мы с Кириллом от хозяйственных дел сегодня не увильнули. Отправились с вёдрами к колонке — наполнили водой бочку над душевой (чтобы вода за день нагрелась). Вдвоём мы справились с этим делом за полчаса. Вернули в сарай вёдра за пару минут до того, как к нашим воротам подошли Лена Котова и Наташа Торопова.

Столь раннее появление девчонок меня удивило. Я взглянул на часы: стрелки показывали, что ещё только восемь утра — субботнего утра. Котова пришла наряженная в свой любимый светло-голубой сарафан с узором в виде мелких ромашек. Пахла духами. Улыбалась. Была сегодня едва ли не полной противоположностью хмурой, раздражённой Наташе, которая то и дело потирала глаза, зевала и недовольно ворчала. Торопова пожаловалась моему младшему брату, что подруга разбудила её сегодня «ни свет ни заря», словно они собирались не к нам в посёлок, а на рыбалку или на рынок за покупками. При этом Наташа злобно зыркнула на меня, будто на самом деле это я был виноват в её сегодняшних неприятностях.

— Пойду Артурчика разбужу, — заявила Торопова. — Почему только я одна должна страдать?

Наташа пошла к Прохоровым — Кирилл последовал к соседям вслед за ней: заявил, что полюбуется на то, как Артур порадуется столь раннему пробуждению. Котова проводила моего брата и свою подругу взглядом.

Кирилл и Наташа скрылись за соседским домом.

Лена привстала на цыпочки и шепнула мне на ухо:

— Она уже приехала?

Я покачал головой и сообщил:

— Поезд только-только на станцию прибыл. Если не опоздал.

Котова выдохнула:

— Успели.

Она вдруг зевнула и потёрла глаза.

— Через полчаса появится, — сказал я. — Не раньше.

Пожал плечами и предположил:

— А может и днём придёт, если у неё на утро другие планы.

Лена усмехнулась.

— Сразу к тебе поедет, — заявила она. — Это точно. Я бы тоже так сделала…

Котова посмотрела мне в глаза.

— … Если бы была на её месте.

Я вдохнул уже раскрывшиеся средние ноты рижской «Иоланты». Засучил рукава тельняшки. И тут же зажмурил глаза: каштановые волосы Лены засверкали в свете выглянувшего из-за крыши соседского дома солнца.

— Вы-то зачем так рано приехали? — спросил я. — До похода в кино ещё три часа.

Котова дёрнула плечами — подол сарафана подпрыгнул до середины загорелых бёдер.

— Не брошу же я тебя одного… с ней, — сказала Лена.

Она улыбнулась и добавила:

— Мне будет скучно учиться в институте, если тебя отправят на лесоповал.

* * *

Анастасия Бурцева появилась у ворот дома моих родителей ровно в девять часов утра. Мы с Леной в это время сидели на ступенях крыльца, обсуждали поступок Миккоевой. Котова заявила, что Света поступила правильно, когда помчалась вслед за Барсиком в Краснодар. А я без особого рвения доказывал ей, что Миккоева уже в этом году неоднократно пожалеет о своём опрометчивом поступке. Котова со мной не согласилась. Она высказала очередной аргумент в поддержку решения Миккоевой. Но я его не развеял: не успел. Потому что на дороге напротив наших ворот остановилось такси. Я замолчал. Котова повернула голову, взглянула на дорогу. Я почувствовал, как Лена прикоснулась к моей руке: несмотря на жару, кончики её пальцев были холодными.

— Приехала, — прошептала Котова.

Она отодвинулась от меня, будто при появлении моих родителей. Мы смотрели, как из такси выбралась темноволосая круглолицая девица с небольшой грудью, с заметным лишним весом на боках и с нечётко выраженной талией (белая блуза не скрывала, а лишь подчёркивала недостатки фигуры). Я отметил, что Настя Бурцева приехала в той самой юбке-спирали, о которой позавчера упоминали Лена и Наташа (Торопова назвала выкройки для этой юбки похожими на «винт Архимеда в плоскости»). Наташа тогда говорила, что видела такую юбку на маминой подруге — по её словам, юбка при ходьбе выглядела «очень клёво»: словно вращалась вокруг бёдер. Но я подобный эффект не приметил, когда Анастасия с дорожной сумкой в руке нерешительно шла к калитке.

Я подумал, что та же Марго больше походила на «столичную штучку», чем приехавшая из Москвы Настя Бурцева. Взъерошенные тёмно-русые волосы, настороженно зыркавшие по сторонам зауженные карие глаза — Настя сейчас походила на испуганного галчонка. И совсем не казалась старше восемнадцатилетних Котовой и Тороповой, хотя она перешла в этом году на четвёртый курс филологического факультета университета. Из соседнего двора до нас донёсся смех Наташи Тороповой — Артурчик уже проснулся настолько, что вновь обрёл способность шутить. Я заметил, каким серьёзным и сосредоточенным взглядом следила сидевшая рядом со мной Лена (сквозь просветы в штакетнике забора) за приближением Бурцевой — словно притаившаяся в засаде кошка.

Я встал, вытянулся во весь свой почти двухметровый рост.

Анастасия тут же заметила меня — на её лице расцвела приятная улыбка.

Улыбка Бурцевой померкла и будто застыла, когда Настя заметила рядом со мной Лену Котову.

— Какая приятная встреча! — сказал я.

Распахнул калитку и посторонился.

— Привет, Настя. Заходи, не стесняйся.

Наклонился и взял из руки Бурцевой сумку. Почувствовал в воздухе запах поезда и табачного дыма.

Сказал:

— Приятно, что ты о нас вспомнила. Что тебя привело в наши края?

— Эээ… здравствуй, Сергей.

Бурцева неуверенно шагнула во двор, смотрела она не на меня — на Котову. Кашлянула.

Я обернулся; и тут же «понимающе» улыбнулся — будто только теперь вспомнил о присутствии Лены.

— Знакомьтесь, — сказал я.

Указал подбородком на Котову.

— Это Лена, моя подруга. Мы с ней учимся в МехМашИне, в одной группе.

Положил руку на плечо Бурцевой.

— Это Настя, моя подруга из Москвы. Мы с ней познакомились в этом году на море.

Кивнул на забор соседей.

— А там не гуси гогочут, а хохочут Артурчик и мой младший брат Кирилл. Помнишь их?

— Конечно.

Бурцева кивнула — пошарила рукой по юбке, будто искала на ней карман.

— Привет! — бодро поздоровалась с московской гостьей Лена.

Протянула руку — девицы обменялись осторожными рукопожатиями.

И вдруг Лена вскинула брови, будто вспомнила о чём-то важном.

— Погодите, погодите… Настя из Москвы? — переспросила Котова. — Это та самая…

Она бросила взгляд на моё лицо и снова взглянула на гостью.

— Ты та самая Настя, которая прислала Артурчику автограф Высоцкого? — спросила Котова. — Настя, у которой папа в Москве командует Кремлёвским полком? Вот это да! Мальчишки о тебе столько всего рассказывали! Мы вот только вчера о тебе вспоминали!

Лена всплеснула руками, покачала головой — мне показалось, что она слегка перестаралась с изображением восторга.

Бурцева снова улыбнулась, посмотрела на меня и снова перевела взгляд на лицо Котовой.

— Эээ… что они обо мне рассказывали? — спросила Анастасия.

Она сцепила в замок руки на уровне живота, не спускала глаз с Лены.

Котова легонько стукнула меня кулаком по плечу.

— Сергей говорил, что ты учишься в МГУ. Что ты уже окончила третий курс. Говорил, что ты очень умная — не то что мы с Наташкой. Приводил нам тебя в пример. Сказал, что именно такой должна быть современная образованная советская женщина.

Даже мне в голосе Лены почудились завистливые нотки.

Бурцева приосанилась, на её щеках обозначились ямочки.

— А Артурчик говорил, что следующим летом он с братьями Черновыми поедет не на море, а к тебе в Москву, — сообщила Котова. — Будто бы ты пообещала провести мальчишек на спектакль Высоцкого в Театр на Таганке. У Артура твоя открытка теперь над кроватью висит.

Лена махнула рукой — указала в сторону дома Прохоровых.

— А Кирилл сказал, что ему ещё никто так интересно не рассказывал о книгах, как ты, — заявила она. — Сказал, что ты очень начитанная. И что ты знаешь о приключенческих книжках больше, чем все студенты МахМашИна вместе взятые. Назвал нас этими… невежами.

Настя рассмеялась.

— Может, невеждами? — спросила она.

Лена дёрнула плечом.

— А какая разница?

Почти три минуты студентка филфака МГУ разъясняла разницу между двумя понятиями. Я отметил, что говорила она сейчас простым языком, обходилась без «цветастых, умных» фраз.

Бурцева замолчала — Лена вновь завистливо вдохнула и сообщила:

— Настя, ты такая умная… Точно: невеждами. Спасибо, я запомню это слово.

Котова посмотрела на сумку в моей руке.

— Настя, ты по делам в Новосоветск приехала? — спросила она. — Или к нам в гости?

Бурцева посмотрела мне в глаза и чётко отрапортовала, будто подготовила ответ заранее:

— Мальчишки так здорово описывали этот город! Там, на море. А до начала учёбы ещё три недели. Вот я и подумала: что мне сейчас в этой Москве делать? Дай, думаю, взгляну на ваш Новосоветск. Заодно и вас проведаю.

— Молодец, — сказала Котова. — Ты правильно решила. Это все твои вещи?

Она указала на сумку.

Настя кивнула.

— Мне много вещей не нужно, — заявила она. — Я убеждённый аскет, как Диоген Синопский. В бочке, конечно не живу. Но стремлюсь быть независимой и самодостаточной. Тоже считаю, что зависимость от внешних обстоятельств — это удел раба.

— Настя, — сказала Котова. — Ты, наверное, проголодалась?

Бурцева смущённо улыбнулась.

— Есть я не очень хочу, — ответила она. — Утром в поезде съела бутерброд с чаем. Но я бы сейчас с удовольствием покурила.

* * *

Появление гостьи из Москвы удивило и обрадовало Кирилла и Артурчика. Прохоров за автограф и рассказы о Высоцком прощал Анастасии любые заумные рассуждения (из-за чего не выспавшаяся сегодня Торопова хмурилась и посматривала на Настю без особого восторга и трепета). Он тут же выспросил у Бурцевой подробности её июльской встречи с Владимиром Семёновичем. Узнал, что в этом году у Высоцкого выйдет сразу несколько пластинок. Заявил, что теперь уж точно он следующим летом поедет в Москву — за новыми песнями.

Кирилл сходу выяснил, что гостья из Москвы в поезде по пути в Новосоветск читала сочинение Бенедикта Спинозы «Этика, доказанная в геометрическом порядке» (на английском языке). Поэтому книгу Спинозы он у Насти не выпросил (сказал, что медленно читает на английском). Но вспомнил о словах Анастасии, сказанных ещё в пансионате «Аврора»: о том, что в столичных магазинах «свободно» продавались книги Герберта Уэллса — тут же получил от москвички обещание, что она купит их и осенью отправит ему по почте.

Бурцева улыбнулась и добавила:

— Новую пластинку Высоцкого тоже пришлю. Только без автографа, наверное: не знаю, когда увижу Володю снова.

Настя тут же услышала от Кирилла и Артурчика о том, что она «лучший человек на свете».

Заботу о гостье из Москвы взвалила на себя Котова. Она накормила Настю омлетом, отвела её в душевую. Мы слышали, как последовательница Диогена Синопского визжала в душевой у Прохоровых: вода в бочке за ночь остыла, пусть и не была такой же холодной, как та, которую мы с Кириллом недавно носили от колонки. Наташа Торопова вспомнила, что мы сегодня днём идём в кинотеатр — она выразительно посмотрела в сторону душевой. Мой младший брат тут же заявил, что отдаст свой билет Насте.

Но «жертва» Кирилла не пригодилась.

— Олег с Ритой тоже собирались сегодня в кино, — сообщила Котова. — На тот же сеанс, что и мы. Но моего брата неожиданно вызвали на работу. А Рита без него не пойдёт. Поэтому у меня есть целых два лишних билета.

Она посмотрела на Бурцеву — Анастасия и Артурчик курили (Прохоров с появлением Бурцевой не прикасался к своим сигаретам — «стрелял» у москвички «Marlboro»).

— Настя, ты ведь пойдёшь вместе нами в кино? — спросила она. — Мы купили билеты на фильм «Неисправимый лгун» с Вициным.

Бурцева взглянула на меня и ответила:

— Конечно! Если я вам не помешаю…

* * *

Во время показа фильма я сидел в зале кинотеатра между Леной Котовой и Настей Бурцевой. Вдыхал базовые ноты аромата духов «Иоланта» и почти выветрившийся к концу сеанса запах табачного дыма. Комедию я в очередной раз посмотрел с удовольствием: в прошлой жизни я смотрел её лишь однажды. Теперь я убедился, что «Неисправимый лгун» — это один из тех фильмов, которые во второй, в третий и даже в четвёртый раз смотрелись не хуже, чем в первый: во время каждого из просмотров я подмечал всё новые пропущенные раньше детали, восхищался мастерством актёров и режиссера.

После сеанса мы отправились в молодёжное кафе, заказали там молочные коктейли и мороженое (первым делом попробовали пломбир с сиропом «Дыня»). Слушали рассказы Насти Бурцевой, которая ещё по пути к «стекляшке» сообщила нам: её отец лично знаком с Георгием Михайловичем Вициным. Она «ошарашила» нас сообщением, что Георгию Михайловичу в этом году исполнилось пятьдесят семь лет. Заверила, что Вицин «совсем не такой, как в фильмах про Шурика». Рассказала, что Георгий Михайлович Вицин «не пьёт и не курит» и увлекается «дыхательной гимнастикой индийских йогов».

— Ты и с Вициным знакома? — спросил Артурчик.

Он стёр пальцем с верхней губы белые «усы», оставшиеся после её встречи молочным коктейлем.

Анастасия Бурцева покачала головой, воткнула ложку в шарик мороженого.

— Нет, — сказала она. — Георгий Михайлович работает в Театре-студии киноактёра. Мы с мамой на их спектакли ещё не ходили. Но с Вициным общался мой папа. Он о Георгии Михайловиче очень хорошо отзывался.

— Повезло твоему папе, — вздохнул Прохоров. — Командира Кремлёвского полка, небось, на все спектакли и концерты бесплатно пропускают. Я бы хоть сейчас в армию пошёл. Если бы меня взяли в полк твоего отца.

— А с кем ещё из киноактёров ты знакома? — спросила Лена.

Настя пожала плечами.

— Ну, я не то, чтобы близко знакома… — сказала она. — Но я много кого видела. А с некоторыми и разговаривала: вот как с вами сейчас. Актёры очень интересные люди. Даже студенты. Моя подруга учится в ГИТИСе.

Бурцева взмахнула ложкой.

— ГИТИС — это государственный институт театрального искусства, — пояснила она. — Я однажды побывала в компании молодых актёров. Они собрались у моей подруги дома. Было весело. Но потом явился её дед, и мы разошлись.

Артурчик усмехнулся.

— Её дед в театре работает? — спросил он. — Или на «Мосфильме»?

Настя покачала головой.

— Ты не угадал, Артур, — заявила она. — Ни там, ни там. Её дедушка очень интересный и весёлый человек. Но он не актёр и даже не режиссер. Да вы все его знаете. И по телевизору не раз видели. Её деда зовут Леонид Ильич.

— Как Брежнева, — произнёс Артурчик.

Он хмыкнул.

Бурцева кивнула.

— Ну да, — сказала она. — Её дедушка — это Леонид Ильич Брежнев.

В «стекляшке» мы просидели почти два часа. Ели мороженое. Слушали Настю Бурцеву. Временами слова студентки филфака МГУ звучали слишком заумно. Но никого из нас это не возмутило. В нынешние «доинтернетовские» времена рассказы москвички для студентов МехМашИна звучали словно пикантные истории из «жёлтой» прессы. Даже Торопова позабыла о своём утреннем недовольстве визитом Бурцевой. Наташа вместе со всеми то изумлённо вздыхала, то улыбалась, то покачивала головой. Но чаще других вопросы московской гостье задавали Артурчик и Лена (Котова так и не позволила Прохорову вновь свести разговор к расспросам о Владимире Высоцком).

По пути в посёлок Лена поинтересовалась у Бурцевой, на сколько дней та приехала в Новосоветск, и где Настя «остановилась».

Москвичка ответила ей одной фразой: «Не знаю». При этом Настя посмотрела на моё лицо.

— Поживи пока у меня, — предложила Котова. — У меня в квартире родителей большая комната. Папа и мама разрешат.

Она тут же заверила:

— Мы с Наташей каждый день сейчас к мальчишкам в посёлок приезжаем. Что в городе делать? А там у них весело, да и речка рядом.

Настя заглянула мне в глаза и ответила:

— Я… не против… если ты согласна.

— Конечно, согласна! — воскликнула Лена.

Я не услышал в её голосе намёков на притворство.

— А куда мы пойдём сегодня вечером? — спросила Анастасия.

Смотрела она по-прежнему на меня.

— Сегодня вечером мы с тобой прогуляемся в очень интересное место, — сообщил я. — Вдвоём.

— Почему это только вы вдвоём? — возмутился Прохоров. — А как же мы? Мы тоже хотим в интересное место!

— Вот именно, — поддакнула Торопова.

— Серый, а как же мы? — спросил Кирилл.

Я заметил, что Котова вопросительно приподняла бровь.

Покачал головой и ответил:

— Вы с нами не пойдёте. Даже не надейтесь. Потому что вас в то «интересное место» не пропустят.

Глава 5

По возвращении в посёлок я первым делом прогулялся в дом Прохоровых, по памяти набрал на телефонном аппарате один из тех номеров, которые мне вручил вчера капитан КГБ.

Выслушал три гудка.

— Зареченский у аппарата, — раздался слегка искажённый голос Льва Петровича.

Прозвучал он на фоне бормотания то ли телевизора, то ли радиоприёмника.

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне нужно такси. Сегодня. В шесть часов вечера.

— Сергей Леонидович, это вы?

В динамике раздалось шуршание; фоновое бормотание исчезло.

— Да, конечно. Жду.

— Понял вас, Сергей Леонидович. Такси. На восемнадцать часов.

— Точно.

— Сколько будет пассажиров? — спросил Лев Петрович. — Куда поедете?

Голос капитана КГБ стал громче и чётче.

— Два пассажира, — ответил я. — Поедем к ресторану «Московский».

— В «Московский»? Зачем?

В вопросах Зареченского мне послышалось недовольство.

Я оглянулся на Артурчика, замершего в дверном проёме у меня за спиной.

Спросил:

— Так у вас есть свободная машина?

— Вас сейчас слышат посторонние?

— Да.

Я постучал пальцем по тумбочке.

— Будет вам машина, — пообещал капитан КГБ. — Два пассажира — это вы и Анастасия Евгеньевна?

— Да, два пассажира.

Я посмотрел за окно, где за стеклом и за тюлевой занавеской покачивались ветви кустов малины.

— Понял вас, Сергей Леонидович. Ровно в восемнадцать часов такси с нашим сотрудником подъедет к дому ваших родителей. Номер автомобиля 49−04 мот.

— Я понял.

— Вы запомнили номер?

— Да.

Я снова взглянул на Прохорова — тот не двигался с места, словно приклеенный к порогу.

— Сергей Леонидович, в случае непредвиденных обстоятельств обращайтесь к водителю такси за помощью, — сказал Зареченский. — Я пришлю к вам опытного сотрудника.

— Замечательно, — сказал я.

— Но деньги за проезд вы заплатите по счётчику. Как в обычном такси. Так положено.

Я кивнул и сказал вслух:

— Да, конечно.

— Желаю вам удачи, Сергей Леонидович.

— Спасибо, — произнёс я. — Запишите адрес…

* * *

Я застегнул пуговицы на рукавах рубашки (снова пожалел о том, что из моды вышли запонки). Взглянул на себя в зеркало. Увидел, что за прошедший со дня моего возвращения в советское прошлое год мои плечи стали шире — сказались почти ежедневные занятия на турнике. В прошлой жизни я после армии забросил занятия спортом, о чём потом неоднократно жалел. Но теперь я учёл прошлые промахи: не растерял после армии спортивную подготовку, а даже улучшил её. Я причесал волосы на голове; отметил, что за лето они выгорели на солнце и выглядели сейчас почти как седые. Но на семидесятилетнего мужчину я не походил. Да и не чувствовал себя на этот возраст — всё больше замечал, что временами забывал о своём настоящем возрасте.

— Серый, ты с ума сошёл? — спросил появившийся у меня за спиной Кирилл.

Я обернулся и спросил:

— В чём проблема?

— Ты что на себя натянул? Сдурел?

Я снова осмотрел своё зеркальное отражение.

— Нормальная рубашка. Рукава стали коротковаты. Но это фигня.

Мой младший брат хмыкнул.

— Серый, ты забыл, что нам Илья Владимирович говорил? — сказал Кир. — В «Московский» не ходят в джинсах. Только в костюме.

Я взглянул на свои почти не ношенные штаны «Wrangler», пошитые в Новосоветске.

— Малой, джинсы — это тебе не спортивки с вытянутыми коленями, — произнёс я. — В таких сейчас хоть на приём в Кремль…

— Но дядя Илья говорил…

— Дядя Илья немного отстал от жизни, — сказал я. — Он не разбирается в нынешней моде. Сейчас среди московской молодёжи популярны взгляды Диогена Синопского. «Зависимость от внешних обстоятельств — это удел раба». Слышал, о чём сегодня говорила Настя?

— Ну, я не знаю… — произнёс Кирилл.

Он дёрнул плечами.

— Настя идёт в ресторан не в вечернем платье, — сообщил я. — А в этой… в юбке-спирали и в блузе. Представляешь меня рядом с ней, наряженным в костюм и в галстук? Как Анастасия себя при этом почувствует в ресторане? Как нищенка во дворце?

Похлопал себя по карманам брюк.

— В спецодежде американский рабочих я там буду почти как она и как Диоген: независимым от внешних обстоятельств и самодостаточным. Тебе так не кажется? А заодно и на неё не будут так глазеть… как на мои штаны и кеды.

Мой младший брат почесал затылок.

— Ну, если только так… — сказал он. — Если только, как Диоген.

И тут же спросил:

— Серый, а ты уверен, что вас в таком виде туда вообще пустят?

— Пустят, — сказал я. — Конечно пустят. Пусть только попробуют не пустить. Или ты забыл, кто у Насти Бурцевой отец? Это им не перед безродными студентами носом вертеть. Если не пустят, я им такое устрою!..

Я потряс кулаком и пообещал:

— Я на них весь Кремлёвский полк натравлю!

* * *

Такси подъехало точно в назначенное время. Молодой гладко выбритый шофёр поздоровался с нами; он уточнил адрес, на который мы поедем. Вёл он себя вежливо, улыбался. Не походил на «безжалостного чекиста». Я забрался в салон «Волги», почувствовал, что в машине пахло табачным дымом. Это же заметила и Настя Бурцева: она тут же извлекла из сумочки пачку «Marlboro» и спички, закурила. Водитель на её действия никак не отреагировал, хотя и скользнул взглядом по красной сигаретной пачке.

По пути к ресторану мы с Бурцевой почти не разговаривали. Но я отметил, что Анастасия нервничала — потому что она едва докурила первую сигарету, как уже минуту спустя прикурила следующую. Я отмахивался от табачного дыма. Настя делала вид, что любовалась через окно видами Новосоветка. Хотя изредка всё же посматривала то не моё лицо, то на коротко остриженный затылок водителя. Я почти не отвлекал её — лишь изредка изображал гида, когда мы проезжали чем-то действительно примечательные места города.

Мы подъехали к ресторану — солнце уже спряталось за крышами домов, но фонари пока не зажглись. Я расплатился с «таксистом», оставил ему «трояк» «на чай» (не заметил, чтобы чекиста возмутили мои барские замашки: за чаевые он меня поблагодарил). Настя выпорхнула из машины без моей помощи, громко хлопнула дверью. Я не заметил на её лице робости или смущения — нестройный ряд припаркованных на краю дороги около ресторана автомобилей не произвёл на неё впечатления: москвичка словно и не заметила его.

Я выбрался из салона — Настя тут же вцепилась в мой локоть, как это обычно делала Котова (хотя при московской гостье Лена будто позабыла об этой своей привычке). Бурцева поправила юбку, убрала за уши пряди волос. У поворота в Красный переулок зажёгся фонарь — на губах Анастасии влажно блеснула алая помада. На зашторенных окнах ресторана появились наши отражения: светловолосый высокий широкоплечий мужчина и едва достававшая ему макушкой до подбородка темноволосая девица.

На двери ресторана «Московский» ожидаемо красовалась табличка «мест нет». Она не смутила ни меня, ни мою спутницу (Настя её словно и не увидела). Бурцева взглянула на стекло двери, будто в зеркало — кокетливо поправила причёску. Я дёрнул за дверную ручку, убедился: нас не ждали. Решительно постучал кулаком по деревянной части двери — та не дрогнула под моим напором, но и не заглушила звуки моих ударов. Я ломился в дверь, пока за стеклом ни появилось бледное недовольное лицо швейцара.

Привратник нахмурил брови и указал нам на табличку («мест нет»). Я покачал головой и показал ему свой кулак. На швейцара мои угрозы будто бы не произвели впечатления. Он величаво приподнял подбородок и удалился вглубь ресторана. Но через тридцать секунд вернулся с услужливой улыбкой на лице. Дверные запоры бодро щёлкнули и загрохотали. Весело взвизгнули дверные петли. Привратник шустро распахнул перед нами тяжёлую дверь, посторонился, впился преданным собачьим взглядом в лицо Насти.

О причине смены настроения у работника ресторана я догадался. Убедился, что мои догадки верны, когда у края барной стойки заметил Льва Петровича Зареченского. Наряженный в знакомый серый костюм капитан КГБ скользнул по моему лицу безразличным скучающим взглядом, без видимого интереса посмотрел и на мою спутницу. Вслед за услужливо поклонившимся нам швейцаром мы с Бурцевой прошли в пока ещё не очень шумный зал. Я посмотрел на привратника сверху вниз и обронил: «Стол для двоих».

— Красиво здесь, — сказала озиравшаяся по сторонам Бурцева. — Почти как в Кремлёвском дворце.

— Ну так… — ответил я, — это же ресторан «Московский». Провинциальный взгляд на столичную роскошь.

Я шарил взглядом по залу, смотрел на лица сидевших за столами людей. Многие узнал: видел их здесь не в первый раз. Отметил, что сегодня в ресторане отдыхал теперь уже бывший муж Марго. Сидела за столиком у стены и сестра Маргариты Лаврентьевны со своим мужем, директором продовольственной базы. Увидел я и Илью Владимировича Прохорова в компании нарядной и увешанной золотыми украшениями Варвары Сергеевны — те тоже меня заметили, переглянулись, помахали мне руками.

Но я направился не к Прохоровым. И не следом за важно вышагивавшим по залу швейцаром. Я накрыл ладонью сжимавшие мне руку пальцы Анастасии Бурцевой и зашагал между рядами столов к танцевальной площадке. Но не дошёл до неё всего с полдюжины шагов (площадка, как и сцена пока пустовали, хотя из колонок звучали музыка и голос Аллы Борисовны). Я подвёл Настю к столу, где восседал в компании молодой девицы краснолицый мужчина: Игорь Матвеевич Сельчик, нынешний второй секретарь горкома.

— Здравствуйте, Игорь Матвеевич, — поздоровался я.

— Здравствуйте, — повторила за мной Настя.

Я увидел удивление на лице партийного лидера. И интерес в глазах его молодой подруги. Я не задержался около стола Сельчика. Не представил его своей спутнице. Прошёл у Игоря Матвеевича за спиной, повёл Настю к не спускавшим с меня глаз Прохоровым. Услышал, как подружка второго секретаря пошутила по поводу Настиного наряда (Сельчик поддержал её шутку смешком и похрюкиванием). Я не обернулся — улыбнулся смотревшей на меня поверх бокала с клюквенным морсом Варваре Сергеевне.

С Прохоровыми я перекинулся буквально десятком фраз. Представил им Бурцеву («Анастасия из Москвы»), отвесил комплимент Варе. От приглашения Прохоровых присесть за их стол я не отказался — только уточнил, что мы с Настей воспользуемся им чуть позже. Лишь после недолгой беседы с директором швейной фабрики я повёл Бурцеву к столу, около которого нас терпеливо дожидался швейцар. Привратник расправил невидимую складку на скатерти, принял из моих рук мятый червонец, пожелал нам приятного вечера.

— Здравствуйте, — поздоровалась возникшая рядом с нашим столом Светочка Ельцова.

Официантка удерживала на лице дежурную улыбку.

— Здравствуй, Светочка, — сказал я. — Принеси нам сразу два бокала белого сухого вина. Лучше грузинского. Всё остальное мы закажем чуть позже.

— Конечно.

Официантка кивнула, мазнула взглядом по лицу Бурцевой и зашагала к барной стойке.

Я развёл руками и спросил:

— Как тебе здесь?

— Приятное место, — ответила Анастасия.

Она сидела за столом напротив меня, повёрнутая левым боком к пока ещё пустовавшей сцене. Смущённой она не выглядела; то и дело заглядывала мне в глаза, словно в ожидании неких пояснений или признаний. Настя вынула из сумки сигареты, закурила. Я придвинул к ней пепельницу и развлекал московскую гостью байками о ресторане «Московский», пока Светочка не принесла вино и не привела вслед за собой свою начальницу — та осыпала московскую гостью приветствиями и обещаниями.

Непривычно улыбчивая и дружелюбная директорша ресторана проявляла перед наряженной в неприметную белую блузку гостьей несвойственное ей гостеприимство. Светочка Ельцова в это время всё же исхитрилась и прижалась к моей руке бедром, что не укрылось от внимания Бурцевой. Настя нервно затянулась дымом — директорша всё же оставила нас в покое, поторопила официантку. Ельцова и её начальница ушли. Я тут же усмехнулся: заметил, что директоршу остановил второй секретарь горкома Сельчик.

Общение Сельчика с директоршей ресторана происходило за спиной у Бурцевой.

Настя постучала сигаретой по краю пепельницы, посмотрела мне в глаза.

— Похоже, сослуживцы моего отца уже побеседовали с персоналом вашего ресторана, — сказала Анастасия.

Я взял в руку бокал с вином, отсалютовал им Бурцевой.

— Рад, что ты сама это поняла.

Настя нахмурилась.

— Что, и с тобой они уже разговаривали? — спросила она.

Я пожал плечами.

— На месте твоего отца я поступил бы точно так же.

— Ты знаешь, где служит сейчас мой папа? — спросила Настя.

К своему бокалу она пока не притронулась — окуривала его табачным дымом.

— Ты сама об этом сказала, — ответил я. — Там, на Птичьей горе. Когда угрожала местью своего папы Фёдору Тартанову. Именно поэтому я тебя не уговорил остаться в пансионате. Хотя ещё тогда заметил, что нравлюсь тебе. Да и ты мне тогда приглянулась.

Анастасия скривила губы.

— Неужели ты испугался? Кого? Моего папу?

Я покачал головой.

— Нет. Я давно уже ничего не боюсь. Но я посадил тебя в автобус и отправил в Москву.

— Почему?

— Я не дёргаю тигров за усы. Это глупо. И нерационально.

— У моего папы нет усов, — сказала Бурцева. — И он не бросается на людей.

— Даже на тех, кто соблазнил его дочь? — спросил я.

Сквозь туман из табачного дыма заметил, что на Настиных скулах появился румянец.

— Моя личная жизнь — это моё дело, — сказал Анастасия. — Папа в неё не вмешивается… обычно.

Я заметил, что Игорь Матвеевич Сельчик оставил в покое директоршу ресторана. Он выбрался из-за стола, мазнул по моему лицу взглядом. Кавалерийской походкой второй секретарь райкома направился к барной стойке, где дежурил наблюдавший за моим общением с Бурцевой капитан КГБ. Зареченский и Сельчик пожали друг другу руки, будто давние приятели. Оба взглянули на меня и обменялись репликами. Игорь Матвеевич помрачнел, почесал затылок. Капитан покачал головой и пожал плечами.

Я посмотрел на Настю и заявил:

— Отец всегда интересуется ухажёрами своей дочери. Если он хороший отец. И в этом нет ничего плохого. Или ты с этим не согласна? Ты бы не поинтересовалась, к кому поехала вдруг твоя любимая дочь через полстраны?

Бурцева хмыкнула.

— Вовсе не через полстраны, — сказала она.

Настя затушила сигарету, стрельнула в меня взглядом.

— Да и ты меня не соблазнял.

Я усмехнулся.

— Это потому что ты меня вовремя предупредила. Спасибо.

— Предупредила? — переспросила Бурцева. — Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что если бы я не ляпнула этому пьяному аборигену о своём отце, то ты бы…

Настя замолчала.

Потому что в шаге у неё за спиной выразительно откашлялся всё же явившийся к нашему столу второй секретарь городского комитета КПСС Игорь Матвеевич Сельчик. Бурцева дёрнула головой — Игорь Матвеевич неуклюже сдвинулся в сторону, едва не опрокинув соседний стол, где ужинали три увешанные золотыми украшениями женщины пенсионного возраста. Он явился во всей своей худощавой красе перед взором московской гостьи. На миг мне почудилось, что Сельчик приподнимет полы пиджака и изобразит реверанс.

— Прошу прощения… — проблеял Игорь Матвеевич.

Я отметил, что Сельчик часто дышал и прижимал левую руку к груди, как будто при инфаркте. Второй секретарь горкома склонил голову, будто изобразил движение из некого экзотического танца. Он снова откашлялся. Представился, поприветствовал московскую гостью от имени «всех коммунистов Новосоветска». Осведомился у «Анастасии Евгеньевны», понравился ли ей «наш город». Он клятвенно заверил, что лично поможет Бурцевой в разрешении «любых проблем». Напоследок передал «поклон» Настиному «уважаемому дедушке».

Бурцева фальшиво улыбнулась, постучала ногтем по бокалу и ответила Сельчику одним словом:

— Непременно.

Игорь Матвеевич вновь склонил голову и попятился.

Я взглянул на его покрывшееся пунцовыми пятнами лицо. Вспомнил, как он грозно метал в меня молнии тогда, в прошлой жизни, когда я превратил в кровавую кашу лицо его сына.

Бурцева отвернулась от Сельчика; она словно тут же позабыла о нём.

— Сергей, так что бы случилось там, на море, — произнесла она, — если бы я не сказала тебе о своём отце?

Глава 6

Анастасия Бурцева пристально смотрела мне в лицо — в её глазах отражались яркие пятна висевших на стене за моей спиной светильников. Во взгляде московской студентки я не заметил ни смущения, ни робости — словно шикарное убранство ресторана «Московский» для Насти мало чем отличалось от интерьера молодёжного кафе, где мы сегодня днём ели мороженое. По примеру Диогена Синопского она не обращала внимания ни на гостей ресторана (которые разглядывавших нас с любопытством и с удивлением), ни на их роскошные по нынешним временам украшения и наряды (больше соответствовавшие антуражу ресторана, чем мои джинсы или Настина юбка-спираль). Бурцева поставила на скатерть бокал и снова вынула из красной пачки сигарету.

— Если бы я не узнал о твоём отце, — ответил я, — тогда бы ты поехала домой примерно на неделю позже.

Пожал плечами.

— Я бы уладил вопрос твоего проживания и питания с администрацией пансионата. Мы с тобой прекрасно провели бы эту неделю в «Авроре»: купались бы ночью в море, целовались бы при луне, любовались бы морскими рассветами и закатами с вершины Птичьей скалы. А на восьмой день я всё равно бы усадил тебя в автобус. Поцеловал бы тебя на прощанье.

Бурцева улыбнулась — невесело.

— Думаешь, случилось бы именно так?

— А так и случилось, — ответил я. — У меня. Но не с тобой.

Тоже улыбнулся.

— Были и рассветы, были и поцелуи. И слёзы при прощании тоже случились.

Я дёрнул плечом, не отвёл взгляда от Настиных карих глаз.

— Но не твои.

Я отсалютовал Бурцевой бокалом.

— Но могли быть твоими.

Я смочил губы вином.

— Та девица вернулась домой. Наверняка, думала обо мне в июле каждую ночь. Так будет, пока у неё не начнутся рабочие будни. Осенью она меня уже почти позабудет. Окончательно вернётся из фантазий в реальность. Потому что курортные романы — это и есть фантазии. Длятся они недолго. Как яркий сон, как поездка во время отпуска на море.

Анастасия усмехнулась.

— Ты говоришь, как мой папа, — сказала она. — Или как Марк Аврелий. Тот как-то сказал, что мужчина должен бояться не смерти, а того, что он никогда не начнёт жить. Понимаешь, что он имел в виду? Настоящая жизнь не в наших мечтах и фантазиях. Вы, мужчины, просто не осознаёте, что…

Настя замолчала, стрельнула недовольным взглядом в появившуюся из-за её спины официантку. Светочку взгляд клиентки не смутил. Она ответила на него дежурной улыбкой, поинтересовалась: определились ли мы с заказом. Ельцова остановилась рядом со мной, будто посчитала мою спутницу недостойной внимания. Бурцева раздражённо дёрнула головой. Но я придержал официантку, надиктовал ей набор выбранных мною для себя и для московской гостьи блюд. Настя одобрила мой выбор — не в последнюю очередь потому, что присутствие Светочки её явно нервировало. Ельцова чиркнула бедром по моей руке, свысока взглянула на хмурую москвичку и зашагала в сторону кухни, притягивая к себе взгляды отдыхавших в ресторане мужчин.

— Мы, мужчины, всё прекрасно осознаём, — сказал я. — Напрасно вы, женщины, считаете нас глупцами. Вот только у нас своё понимание того, что такое «жить».

Бурцева сощурила глаза — те превратились в тёмные линии, похожие на окошки пулемётных дотов.

— И что же такое ты понял в пансионате… что променял меня на другую? — спросила она. — Ведь я ещё тогда заметила, что понравилась тебе? Или я ошиблась?

Я поставил на стол бокал.

Музыка, что лилась из динамиков, стала тише — на сцене засуетились музыканты.

— Понравилась, — сказал я. — С этим я не спорю. Но я понял тогда, что ты не согласишься с правилами игры. Влюбишься в меня. И захочешь большего, нежели обычный курортный роман.

Настя скрестила на груди руки.

— И что в этом плохого? — спросила она. — Ты нравишься мне, я нравлюсь тебе. Уверена: вместе мы были бы счастливы. Аристотель сказал, что счастье — это смысл и цель жизни, и конечное назначение человеческого существования…

— Вот только женитьба на тебе в моих планах не значится, — сказал я.

И мысленно уточнил: «Уже не значится».

— Настя, я не женюсь на тебе. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем.

Мне показалось, что Бурцева вздрогнула.

— Я тебе больше не нравлюсь? — спросила она.

Я расслышал её слова лишь потому, что стихла музыка.

Настины губы плаксиво задрожали.

— Нравишься, — ответил я.

И тут же пояснил:

— Но мне нравятся и другие женщины. Я не ограничу своё общение лишь с одной. Не в ближайшем будущем так уж точно. Кто, как не ты это поймёт? Ведь у тебя не зашоренное восприятие жизни. За это я тебя особенно уважаю.

Я развёл руками.

— Я понял ещё там, в пансионате, что ты не только очень умная, но и целеустремлённая. Ты обязательно поборешься за своё счастье. Даже если оно не станет счастьем для меня. Поэтому я тогда и отступил, отпустил тебя домой.

— Пусть мужчина боится женщины, когда она любит: ибо она приносит любую жертву и всякая другая вещь не имеет для неё цены, — произнесла Настя. — Это цитата из книги «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше.

Я кивнул и пояснил:

— Вот я примерно так и подумал тогда. Запомнил твои слова о папе полковнике КГБ. И решил, что он уж точно сделает всё, чтобы осчастливить свою дочь. Особенно, если ты его об этом попросишь.

Бурцева фыркнула.

— Зря ты так подумал. Просто ты не знаешь моего папу. Он сразу мне сказал, чтобы я выкинула мысли о тебе из головы. Сказал, что вся лимита хочет жениться на москвичке. А ещё больше все хотят породниться с моим дедом.

Она усмехнулась.

— Твой отец совершенно прав, — сказал я. — Прислушивайся к его советам. Ты идеальная мишень для любого карьериста. Имей это в виду. Разве твой отец и дед не помогут зятю протекцией на хорошую должность?

Настя кивнула и спокойно ответила:

— Помогут. Если я их об этом попрошу.

Я снова отсалютовал ей бокалом и заверил:

— Твоему будущему мужу крупно повезёт. Ему достанется не только умная красавица жена. После женитьбы на тебе его ждут и превосходные карьерные перспективы. Уверен, что от женихов у тебя сейчас нет отбоя.

Бурцева дёрнула плечом.

— Да ну их… Они не такие, как ты.

— А я не такой, как они. Мне важно, что ты хороший и интересный человек. Я буду счастлив дружить и общаться с тобой.

— Только дружить?

— Жениться я пока ни на ком не намерен. Должности и чины меня совершенно не интересуют. Деньги и полезные в масштабе нашего города связи я заработаю сам.

Я наклонился над столом — Настя, зачарованная моим взглядом, подалась мне навстречу.

— Скажу тебе по секрету, как другу, — произнёс я. — Из меня бы получился скверный муж. Который не осчастливил бы тебя. И не устроил бы твою родню. Потому что я очень люблю женщин.

Тихо добавил:

— И не отказываю себе в… тесном общении с ними.

Я развёл руки — повернул их ладонями вверх.

— Это не оправдание и не страшилка. Это факт. Вон, посмотри туда.

Я кивнул в направлении стола Прохоровых.

Илья Владимирович и Варвара Сергеевна увлечённо беседовали, не обращали на нас внимания.

— Прошлым летом я вернулся из армии и закрутил роман с вот этой женщиной. Она была вдовой. Жила с двумя детьми на зарплату медсестры. Помнишь ту надпись на моей гитаре? Это и есть та самая «Варя».

Мне почудился в Настином взгляде ревнивый блеск.

— Мы с ней расстались друзьями. Теперь она замужем за директором швейной фабрики. Ты видела сама: мы прекрасно общаемся и с Варей, и с её мужем. Чуть позже в этом ещё раз убедишься.

Я взглянул в другую сторону.

— А вон там сидит черноволосый мужик со шрамом на щеке. Это директор Колхозного рынка. Прошлой осенью у меня был недолгий роман с его бывшей женой. Вчера я видел её снова. Скоро она выйдет замуж за моего друга.

Я сделал паузу в своей исповеди, пока официантка раскладывала приборы, расставляла у нас на столе тарелки с салатами и нарезками.

Кивнул ей вслед и сказал:

— Сейчас я по субботам наведываюсь в гости вот к ней. Это Светочка. Она разведена, живёт неподалёку от этого ресторана. Ты знаешь, что я сказал Светочке в самом начале наших с ней отношений?

— Что?

— Что я на ней не женюсь.

Я придвинул к себе салат.

Бурцева снова обернулась, взглянула, как покачивала бёдрами Ельцова.

— А… что она?

— Мы с ней расстанемся, как только она подыщет себе мужа, — сказал я. — Или раньше — по той или иной причине.

Анастасия ухмыльнулась — мысли о моём отношении к женитьбе на Светочке её явно порадовали.

— Сергей, да ты бабник, — сказала она.

Вынула из сумки спички.

— Об этом я тебе и твержу, — ответил я. — В моих ближайших планах нет женитьбы и так называемых серьёзных отношений. А моё поведение — прошлое и будущее — вряд ли понравится твоей семье.

Настя хмыкнула.

— Да уж, — сказала она. — Папа и дед тебе за такие похождения голову бы оторвали.

Я взмахнул вилкой.

— Вот это я и имел в виду, когда говорил о тигре и об его усах. Романтические отношения с умной, образованной и красивой женщиной это великолепно. Это едва ли не лучшее приключение, о котором можно мечтать во время летнего отдыха.

— Но… — подсказала Бурцева.

Она не притронулась к закускам и к салату — закурила.

— Ты правильно поняла. Есть и «но». Но я всегда просчитываю последствия от таких отношений: причём, последствия не только для меня. И понимаю, когда эти романтические отношения приведут к нерадостным последствиям.

Бурцева выдохнула в потолок струю дыма.

— А как же Лена? — спросила она. — Сергей, ты ничего не сказал о ваших с ней отношениях. Я поняла, что ты ей очень нравишься. Но не поняла… что между вами происходит. Ты и с ней… как с этими чужими женами и официантками?

Я наколол на вилку зелёную горошину, сказал:

— Котова влюблена в меня. И уже давно. Это я знаю. Лена красивая девчонка. Умница. Но она мой друг. И она не научена жизнью, как та же Светочка, что не всякие отношения с мужчиной ведут к свадьбе. Поэтому… зачем?

— Что, зачем?

Бурцева вопросительно приподняла тонкие брови.

— Представь, Настя, что мы с тобой провели бы прошедшую ночь вместе, в одной постели, — сказал я. — Это была бы восхитительная ночь, даже не сомневаюсь. Нам бы она запомнилась. Мы повторили бы её снова: возможно, несколько раз. Но что дальше?

— В каком смысле? — спросила Анастасия. — Когда, дальше?

— Вот именно, — ответил я. — Ты задала правильный вопрос. Дальше бы наши жизненные пути разошлись. Потому что я не настроен на создание семьи. А Котова… мы же сейчас о ней говорим… захотела бы свадьбу, детей, семью.

Я забросил горошину в рот, прожевал её.

— А вот с этими вопросами не ко мне, — сказал я. — Я под венец в ближайшем будущем не пойду. Да и Лене сейчас не стоило бы привязывать себя к дому. Веселье в наших отношениях сменилось бы обидами. На этом наша с Котовой дружба завершилась бы.

Я снова выудил из салата очередную горошину.

Увидел, что Бурцева задумчиво смотрела на дымящийся кончик сигареты.

— Для постельного веселья у меня есть Светочка, — сказал я. — А дружба для меня слишком ценна, чтобы менять её на сиюминутные удовольствия. Из женщин-друзей можно делать жён, но не любовниц. Хотя из любовниц иногда получаются верные друзья.

Из колонок снова зазвучала музыка.

— Повторяю, Настя: жениться я в ближайшем будущем не намерен, — сказал я. — Сомневаюсь, что Марк Аврелий под словом «жить» подразумевал «жениться». У меня нет недостатка в любовницах. А вот друзей у меня мало. Поэтому я ими не разбрасываюсь.

Я вилкой указал на стоявшую перед Настей тарелку и произнёс:

— Пусть я не Ницше и не Марк Аврелий, но в еде я разбираюсь. Попробуй салат «Столичный», Настя. Он очень вкусный — рекомендую. В ресторане «Московский» его делают не хуже, чем в лучших ресторанах Москвы. Убедись сама.

* * *

В ресторане «Московский» мы с Бурцевой провели почти четыре часа. Поужинали, потанцевали. Всё же составили компанию за столом Илье Владимировичу и Варваре Сергеевне. Прохоров, неожиданно для меня, весьма умело поддерживал беседу со студенткой филфака МГУ на тему сходства между критикой идеологии у Маркса и критикой ценностей у Ницше. Мы с Варей не перебивали затеявших философский спор соседей по столу — пили морс, обменивались редкими тихими фразами и понимающими улыбками.

За вечер к нашему столу (а после — к столу директора швейной фабрики) подошли шестнадцать гостей ресторана. Они отвесили москвичке комплименты, передали «низкие поклоны» для Настиного московского «дедушки». Почтил нас своим визитом даже директор Колхозного рынка. Наиль Рамазанов поздоровался с Прохоровым, полюбезничал с Варей и с Настей — меня он при этом словно не заметил. А вот Лев Петрович Зареченский московской гостьей не заинтересовался. Он провёл вечер около барной стойки.

В ресторане настроение Бурцевой прыгало от «унылого» до «весёлого». После медленных танцев со мной Настя вновь вздыхала и тёрла покрасневшие вдруг глаза. Но уже через десяток минут увлечённо спорила с Прохоровым и смехом реагировала на мои шутки. Поднял Настино настроение и тот факт, что у нас сменилась официантка. Светочка переместилась в другую часть зала и даже не смотрела в нашу сторону. Будто кто-то сообразительный отослал Ельцову подальше от не особенно скрывавшей свою ревность москвички.

На спиртное мы с Настей не налегали — ограничились аперитивом. А вот аппетит у студентки филфака МГУ оказался отменный: шашлык мы заказывали трижды. Выступавшие сегодня на сцене в ресторане артисты исполнили «специально для прекрасной гостьи из Москвы» четыре песни — на каждую из этих песен зал дружно, будто на торжественном митинге, реагировал овациями и аплодисментами. Нам за стол прислали пять бутылок шампанского, две бутылки армянского коньяка и даже букет из пятнадцати красных гвоздик (!).

Счёт нам вручила лично директорша ресторана. Настя заверила её, что в ресторане «Московский» ей очень понравилось («очень вкусный шашлык»). И даже пообещала раскрасневшейся Светочкиной начальнице, что непременно посоветует своему «дедушке» посетить именно это заведение, если тот вдруг нагрянет с визитом в Новосоветск. При словах о визите Настиного деда директорша пошатнулась и едва не схватилась за сердце. Я так и не понял: порадовало её Настино обещание или напугало до дрожи в коленях.

От ресторана меня и Бурцеву увёз уже знакомый нам таксист: «по счастливой случайности» он подъехал к «Московскому» в тот самый момент, когда нам понадобилась машина. Я озвучил водителю адрес Котовой. Сегодня я Лену домой не провожал. Она обещала, что перевезёт к себе домой Настину сумку с вещами (в помощь ей я выделил своего младшего брата, который хоть и немного поворчал, но всё же пообещал, что выполнит мою просьбу). По пути к пятиэтажке на улице Лесная притихшая Бурцева выкурила три сигареты.

* * *

В подъезде, где находилась квартира Котовых, свет горел не на каждом этаже. По лестничным площадкам первого и третьего этажей мы с Настей шли в полумраке. Бурцева придерживала меня за локоть. Хмурила брови, печально вздыхала, настороженно озиралась по сторонам: рассматривала нацарапанные на стенах надписи. Я отметил, что в подъезде пахло хлоркой и плесенью. К запаху табачного дыма я за сегодняшний вечер привык. Возможно, именно поэтому здесь я его не почувствовал.

Дверь нам открыла Лена — она очень правдоподобно обрадовалась нашему появлению. Улыбалась, не выглядела сонной. Впустила нас в квартиру и радостно сообщила, что её «родители до завтрашнего вечера у бабушки». Поинтересовалась, как у нас прошёл вечер, и понравилось ли москвичке в ресторане. Сказала Бурцевой, что постелила ей в своей комнате — сама ляжет в гостиной. Заверила, что найдёт место и для ещё одного гостя, если я останусь тут на ночь. Обе девицы с надеждой уставились на меня.

Я поставил в углу прихожей сумку с подаренными Насте в ресторане бутылками шампанского и с коньяком, покачал головой.

— Не могу, девчонки. Сегодня суббота. У меня встреча.

Попрощался, пожелал девицам «спокойной ночи». Под аккомпанемент из печальных девичьих вздохов я развернулся и вышел за дверь. Взглянул на часы — прикинул, что Светочка пока не освободилась. Спустился по ступеням.

Такси я около входа в подъезд не увидел. Заметил около тротуара (под единственным светившим во дворе фонарём) знакомую бежевую «Волгу» ГАЗ-21. Автомобиль подмигнул мне фарами — я кивнул головой и зашагал к нему.

Глава 7

— Докладывай, Чернов, — потребовал Зареченский, едва только я уселся на пассажирское место.

Капитан КГБ постукивал указательным пальцем по рулевому колесу, взглядом сверлил мою переносицу. Сигарету я у него в руке не увидел. Однако заметил, что под потолком салона, будто туман или облако, парили клубы табачного дыма.

— Всё нормально, Лев Петрович, — отчитался я. — Мероприятие прошло в штатном режиме. Сообщил Анастасии Евгеньевне, что не женюсь на ней даже за бочку варенья и мешок печенья. Сделал всё, как вам и обещал.

Зареченский приподнял губу, обнажил крупные передние зубы. Его оскал не походил на улыбку, но и не показался мне грозным. Капитан прищурился, пробежался по мне взглядом и снова направил его мне между глаз.

— Как Анастасия Евгеньевна отреагировала на твоё сообщение? — спросил он. — Какие прогнозируешь последствия? Как и когда ты их нивелируешь? Мне от тебя нужен чёткий и понятный план. Чтобы я передал его… куда следует.

Я хмыкнул.

— Расслабьтесь, Лев Петрович. Всё будет в порядке. Нивелирование последствий уже происходит: в эту самую минуту, пока мы с вами разговариваем. Утром от плохого настроения Бурцевой не останется и следа.

— Поясни.

Я без труда отыскал взглядом на фасаде дома окна квартиры Котовой (не забыл, куда год назад врезался самолёт), указал на них рукой.

— Беседы с Анастасией Евгеньевной уже ведутся, — заверил я. — Не сомневаюсь, что сейчас вот там, за теми окнами льются женские слёзы и звучат жалобы на меня и на судьбу. За этим я Настю сюда и привёз.

— Поясни, — повторил капитан КГБ.

— Да что здесь непонятного, Лев Петрович? Кому ещё Бурцева выговорится, если не сосестре… собрату по несчастью? Сейчас они с Котовой дёрнут по бутылке шампанского и вдоволь наговорятся.

Я пожал плечами.

— Проверенное средство, Лев Петрович. Девчонки напьются, поговорят, поплачут. К утру вместе со слезами из них выйдет вся дурь и все глупые мысли. Завтра днём проснутся полные энергии. С похмельем и с хорошим настроением.

Капитан извлёк из кармана пиджака пачку сигарет «Ява».

— А если они сегодня ночью… в таком состоянии… отправятся куролесить? — спросил он. — Ты понимаешь, Чернов, что нам с тобой головы оторвут, если с головы Анастасии Евгеньевны хоть волосок упадёт в нашем городе?

Я усмехнулся.

— Расслабьтесь, Лев Петрович. Наши головы в надёжных руках. Я проинструктировал Котову. Лена пообещала, что до полудня нога Бурцевой не ступит за порог квартиры. Лена надёжный человек. Проследит. Не сомневайтесь.

Зареченский покачал головой.

— Ох, и подведёшь ты меня…

Капитан КГБ поплевал через левое плечо, постучал по рулевому колесу.

Он чиркнул спичкой, закурил.

— Домой она когда поедет? — спросил Зареченский.

Сквозь клубы дыма капитан КГБ отыскал взглядом мою переносицу.

— А вот с этим проблема, — ответил я.

Развёл руками и сообщил:

— Домой Настя Бурцева пока не собирается.

Зареченский судорожно затянулся табачным дымом.

— Всё будет хорошо, — снова пообещал я. — Не переживайте. Лев Петрович, вы подбросите меня до Красного переулка?

* * *

В воскресенье Лена, Наташа и Настя приехали в посёлок после полудня. Выглядели они бодрыми и весёлыми. Я отметил, что Настя Бурцева приехала в новой юбке, очень похожей на ту, которую я уже несколько раз видел на Котовой.

Девицы привезли с собой коньяк, который я вчера оставил в квартире Котовых. Стыдливо завернули бутылки в газетную бумагу. При виде бутылок Артурчик встрепенулся, поставил на землю рядом с лавкой гитару и радостно потёр ладонь о ладонь.

— Вот это я понимаю: приехали не с пустыми руками! — произнёс он. — Всегда бы так.

Прохоров водрузил бутылки на центр стола, полюбовался на них, словно на натюрморт.

— Красота, — заявил Артурчик.

Он поцеловал Торопову и заверил:

— Девчонки, сегодня я, как никогда, рад вашему приезду!

Лена и Настя улыбнулись — я заметил, что веки у них слегка опухли и воспалились, словно от недосыпания.

— Полночи рыдали, — сообщила мне Котова, когда студентка из Москвы (вместе с Тороповой, с Кириллом и с Артуром) пошла наблюдать за кормёжкой соседского пса. — Перемыли тебе все косточки.

— К чему пришли? — спросил я.

— Решили, что ты ещё незрелая личность.

— Неплохой вывод.

— Мужчины взрослеют позже, чем женщины, — сказала Лена. — Какой-то англичанин Джон Локк сказал, что никакие знания человека не могут выйти за рамки его опыта. Ты ещё слишком молод. И не понимаешь, чего лишён, и чего сам себя лишаешь.

Я кивнул.

— Очень по-философски. Молодцы.

Лена вздохнула.

— Я теперь много таких мудростей знаю. На все случаи жизни. И даже кое-что записала.

— Например?

Я зажмурил глаза: за спиной Котовой оконное стекло отражало яркий свет замершего в зените солнца.

— Счастье как бабочка; чем больше вы его преследуете, тем больше оно ускользает от вас, но если вы обращаете внимание на другие вещи, оно придёт и присядет мягко на вашем плече, — процитировала Лена. — Это сказал Генри Дэвид Торо.

Она улыбнулась.

— Кто это такой? — спросил я. — Впервые это имя слышу.

Лена пожала плечами и тут же поправила лямки сарафана.

Я невольно задержал взгляд на её загорелом плече.

— Какой-то американец, — ответила Котова. — То ли философ, то ли политик. О нём я Настю вчера не расспросила. Но у меня ещё будет на это время. Настя сказала, что пробудет у нас ещё неделю. А может и дольше.

Я потёр гладко выбритый подбородок.

— Завтра мы с ней пойдём на утреннюю пробежку вместе, — заявила Лена. — Она так захотела. Настя очень интересный человек. Это правда, Сергей. С ней интересно. Я предложила ей пожить у меня, хоть до конца августа.

— До конца августа ещё почти три недели.

— Я уверена, что они промчатся незаметно.

* * *

Пик дневной жары мы сегодня пережидали во дворе Прохоровых, в тени от навеса около летней кухни. Артурчик бренчал на гитаре. Забрасывал вопросами нашу московскую гостью. Сегодня он спрашивал её не только о Высоцком. Потому что мы узнали: в прошлом году СССР посетила иностранная рок-звезда Дэвид Боуи (Прохоров не вспомнил ни одной его песни, но его заинтересовал сам факт появления в Советском Союзе «настоящей иностранной знаменитости»). Настя рассказала, что видела Дэвида в Москве. И даже призналась, что «перекинулась» с иностранцем «парой фраз» на английском, когда встретила его на Красной площади.

Обменялись шутками, когда представляли поездку британского музыканта по Транссибирской магистрали (как сказала Настя, Боуи пересёк почти всю нашу страну на поезде, возвращаясь в Англию после концертов в Японии). Мы прикинули реакцию иностранного музыканта на бесконечное мелькание берёз за окном вагона. Бурцева уточнила: Дэвид провёл в поезде шесть дней. Артурчика повеселил страх рок-звезды перед полётами в самолёте (Прохоров с гордостью заявил, что летал уже трижды). А вот меня аэрофобия Боуи не удивила: в моей памяти ещё не поблекли картины падения вместе с самолётом «Боинг 737–800» в Средиземное море.

Мы планировали, что во второй половине дня отправимся на речку. Настя не прихватила из Москвы купальник (она взяла с собой на удивление мало вещей, но привезла шесть книг на иностранных языках, которые вызвали у моего брата лишь печальный вздох). Её и тут выручила Котова. Бурцева похвасталась нам купальником, который взяла у своей новой подруги. Я тут же припомнил, что Лена надевала его в июне, когда мы с ней ходили на речку. Выглядела она в нём очень даже соблазнительно. А вот на Бурцевой я его не вообразил: моя фантазия спасовала. «Чуть позже увижу», — подумал я. Но это «позже» оказалось «не сегодня».

Потому что на пляж мы сегодня не пошли. Девчонки ещё даже не переоделись, когда к дому моих родителей подъехал мотоцикл «ИЖ-56» с боковым прицепом, с которого резво соскочил похожий на сказочного полувеликана Коля Уваров. А следом за мотоциклом подкатил белый «Москвич-412». Из автомобиля (через водительскую дверь) величаво вышла наряженная в короткое бежевое платье Маргарита Лаврентьевна, поправила на голове белую панаму. Навстречу гостям мы вывалили всей гурьбой. Марго поприветствовала нас взмахом руки. Николай Уваров тоже не рванул нам навстречу. Он снял мотошлем, бросил его в «люльку».

— Ну что, Серёга! — крикнул он. — Принимай машину!

Николай похлопал по сидению мотоцикла ладонью.

— Теперь это твой скакун, — заявил Коля Уваров. — Отдаю его тебе — как от сердца отрываю.

* * *

Кирилл с Артурчиком рассматривали мотоцикл и «Москвич» (поглядывали при этом и на Марго).

Девчонки замерли около забора — они смотрели больше на Маргариту Лаврентьевну, нежели на припаркованные около дома моих родителей современные средства передвижения; шушукались.

Мы с Уваровым и с Марго отошли в тень под шелковицей.

Коля похлопывал меня по плечу и делился сомной своими планами.

— … Вот, студент, — говорил Николай, — осваиваю езду в автомобиле. Пока на «Москвиче». А осенью пересяду на «Волгу», буду колесить по дорогам, как большой начальник.

— Ты будешь большим начальником, не переживай, — сказала Маргарита Лаврентьевна.

Она погладила Уварова по плечу.

Николай пожаловался мне, что его невесте не нравилась езда на мотоцикле. Прежде всего тем, что та была «небезопасна для здоровья». Об этом мне Николай сообщил и тут же усмехнулся, покачал головой.

— В сентябре у тебя будет «Волга», — пообещала Марго. — К следующему лету, глядишь, появится у нас и постоянный столик в ресторане «Московский». Там, я уверенна, мы и в область переберёмся. Папу туда возраст и болячки не пустили. А ты у меня молодой. За твоим здоровьем я присмотрю.

Коля поцеловал Маргариту Лаврентьевну в макушку.

Рамазанова сощурилась, будто довольная кошка.

— Лет через пять-семь в столицу поедем, — заявила она. — Там и жары такой нет, как у нас. И какая-никакая культурная жизнь: театры, музеи, концерты. Да и со снабжением там получше. Будем на московских спецбазах затариваться. Вот увидишь. Нечего нам в этом Новосоветске прокисать…

Маргарита Лаврентьевна сообщила, что сейчас они с сестрой делили «папино наследство». Намекнула, что её родитель оставил им с сестрой «много чего» — в том числе и ту самую «Волгу», за руль которой Марго уже мысленно усадила Колю.

Рамазанова припомнила, как сестра «отвернулась» от неё «после смерти папы». Теперь Марго не ограничивала себя в средствах при споре за наследство. Она не сомневалась: получит всё, что ей «причиталось» и «даже больше».

Именно Марго и предложила Николаю подарить мне мотоцикл. Я заподозрил, что сделала она это не только по доброте душевной. Но и потому что заботилась о здоровье своего жениха, и рисовала для окружающих новый образ Николая Уварова.

* * *

Коля и Марго не задержались у меня в гостях.

Они уехали — студенты тут же приступили к тщательному осмотру мотоцикла.

— Сергей, а ты ездить на нём умеешь? — спросила Бурцева.

Она вытянула шею, посмотрела на запылённый топливный бак «железного коня».

— Конечно, умеет, — ответил Кирилл. — Мы с Артурчиком тоже нормально ездим.

Настя прикоснулась к моему плечу, заглянула мне в глаза.

— Прокатишь меня? — спросила она.

Робко улыбнулась и добавила:

— Я на мотоцикле ещё никогда не ездила. Интересно.

Я кивнул, ответил:

— Конечно. Прокачу.

И тут же спросил:

— А сама прокатиться не желаешь?

Бурцева растеряно моргнула.

— Это как? — спросила она.

Настя с опаской посмотрела на мотоцикл.

Я пожал плечами.

— Садишься и едешь. Ничего сложного.

— Так уж и ничего? — не поверила Анастасия.

Она с опаской прикоснулась пальцем к ручке управления дросселем.

— Я тоже хочу! — заявила Котова.

Она шагнула вперёд, замерла слева от Бурцевой.

Настя тут же схватила её за руку и спросила:

— Сергей, а можно… мы с Леной вместе попробуем? Мне кажется, вдвоём будет не так страшно.

Она прикоснулась к карману, где лежала пачка с сигаретами.

— Прямо сейчас? — уточнил я.

Лена и Анастасия переглянулись.

— Сейчас, — хором ответили они.

Улыбнулись.

Котова обернулась, взглянула на Торопову.

Наташа помахала руками и спряталась за спину Артурчика.

— Ну уж нет! — сказала она. — Даже не уговаривайте. Нет! Я на этой железке никуда не поеду.

Купание в реке мы перенесли на завтра. Или на послезавтра.

* * *

Обучать девиц езде на мотоцикле вызвался Кирилл.

У Бурцевой кандидатура моего младшего брата поначалу вызвала недоверие. Но Лена рассказала ей, как в прошлом сентябре Кирилл «спасал» нашего комсорга. После этого московская студентка всё же решилась: выслушала теоретическую часть и (с заметной опаской) уселась на сиденье громко тарахтевшего мотоцикла позади Кира. Котова резво запрыгнула в боковой прицеп.

«ИЖ-56» послушно тронулся с места, повёз Кирилла и притихших девиц в сторону Верхнего кладбища. Я в компании Артурчика и Тороповой отправился к краю посадки — мы заняли там зрительские места под ветвями дикой яблони. Плевали семечки, слушали шутки Артурчика. Рёв мотора вскоре стих в дали. Но примерно через десять минут мы услышали его снова.

Мы с Прохоровым поспорили по поводу того, кто из девчонок первой села за руль. Артурчик сделал ставку на московскую гостью. И уже через две минуты он подставил мне свой лоб — я отвесил ему щелбан. Возвращался мотоцикл медленно: управляла им Котова, позади неё примостилась Настя — Кирилл со скучающим видом выглядывал из прицепа.

К вечеру Настя и Лена «держались в седле» не хуже, чем мой младший брат. Артурчик своё умение езды нам не продемонстрировал. Не оседлала «железного коня» и Наташа Торопова. В ответ на уговоры Лены и Насти она лишь трясла головой и повторяла: «Нет, нет и нет. Даже не уговаривайте». Я сегодня на братце Чижика так и не прокатился.

До трамвайной остановки мы девчонок провожали пешком.

* * *

На пляж мы пошли во вторник после обеда. Потому что в мотоцикле закончился бензин. О припрятанной в сарае канистре я девчонкам не сказал: иначе они бы не успокоились — скормили бы Братцу Чижику (таким именем мы окрестили мотоцикл) всё горючее.

До семнадцатого августа мы гоняли по дорогам возле посёлка на Братце Чижике и плескались в реке. В субботу Наташа Торопова взбунтовалась: Лена и Настя неохотно согласились на поход в кинотеатр (показывали «Апачи» с Гойко Митичем в главной роли).

А в воскресенье девчонки к нам в посёлок не явились. В понедельник Котова мне сообщила, что они с Бурцевой и с Тороповой ездили в гости к Наташиной бабушке, в деревню. Где наелись неспелых яблок и покатались по колхозному полю на тракторе.

В пятницу двадцать третьего августа мы повезли печальную Настю Бурцеву на железнодорожный вокзал. Студентка филфака МГУ возвращалась домой с исцарапанными руками и ногами. И большой сумкой, набитой подарками от родителей Лены Котовой.

На перроне девчонки лили слёзы, словно прощались навсегда (слезу пустила даже Торопова). Кирилл и Артурчик засыпали москвичку обещаниями и просьбами (напоминали об обещанных книгах и пластинках). Я поцеловал Настю в щёку — на прощанье.

Бурцева растеряно озиралась по сторонам, словно не понимала, куда и зачем едет из прекрасного солнечного города Новосоветса. Вздыхала. От киоска «Союзпечать» за проводами московской гостьи наблюдал Лев Петрович Зареченский.

Настя стояла около вагона, хлюпала носом.

— Я тебе уже завтра напишу письмо, — пообещала ей Котова.

— И я, — добавила Наташа.

Бурцева кивнула, смахнула слезу.

— Увидишь Высоцкого — привет ему от меня передай! — потребовал Артурчик.

— Приезжай, — сказал Кирилл.

Настя плаксиво скривила губы.

— Не забывай нас, — сказал я. — Сообщи, если понадобится наша помощь. Помни, что в Новосоветске у тебя есть настоящие друзья.

Бурцева поочерёдно поцеловала нас в щёки и забралась по ступеням в вагон.

Стоявшая около вагона молоденькая проводница оглядела меня с ног до головы и приветливо улыбнулась.

* * *

— Я буду скучать по ней, — сказала Котова, когда мы брели от вокзала к трамвайной остановке.

Лена посмотрела мне в глаза и заявила:

— Она хорошая девчонка. Умная. И добрая.

— Главное, чтобы она про мои пластинки не забыла, — сказал Артурчик.

— И про книги, — добавил Кирилл.

* * *

В воскресенье двадцать пятого августа Лена и Наташа перевозили свои вещи в общежитие.

В этот день у Наташиного отца был выходной, он перевозил вещички девчонок на служебной машине.

Прохоров вызвался им помочь.

Вернулся Артурчик в посёлок уже затемно. Он пришёл уставший и задумчивый. Артур расставил перед нами на столе привезённые из города шесть бутылок пива, вздохнул и покачал головой.

— Что я вам скажу, парни… — произнёс он.

Прохоров посмотрел сперва на меня, затем на Кирилла.

— У Ленки и у Наташки новая соседка по комнате появилась, — сообщил он. — Перевелась к нам из Ростова-на-Дону. Заселилась вместо Светки Миккоевой. Рыженькая. Ларисой её зовут. Фамилию я не запомнил.

«Широва», — вспомнил я.

— Так вот, парни…

Артурчик покачал головой.

— Эта деваха просто… просто обалденная!

Прохоров взмахнул руками, словно изобразил взрыв.

— Точно вам говорю: она красивее Натахи, красивее Инги и даже красивее Ленки Котовой.

Глава 8

В понедельник Торопова и Котова к нам не приехали. Девчонки ещё вчера через Прохорова нам передали, что понедельник посветят уборке своей комнаты. Артурчик утром покинул посёлок: отправился к отцу собирать вещи для переезда в общагу (за ним приехал Дмитрий на служебной машине директора швейной фабрики). Мы с Кириллом в этот день тоже не бездельничали: занимались приготовлениями к завтрашнему возвращению в общежитие. Младший брат меня не торопил: Инга Руде в письме ему сообщила, что вернётся в Новосоветск в среду (двадцать восьмого августа). Поэтому мы с Киром сегодня без спешки сложили сумки, а после обеда прокатились на мотоцикле к реке, закрыли для себя купальный сезон.

Вечером я от соседей позвонил Илье Владимировичу Прохорову. Трубку сняла Варвара Сергеевна — мы обменялись с нею любезностями. Директор швейной фабрики обрадовался моему звонку. Он заявил, что сам уже подумывал со мной связаться, но отложил эту затею на завтра. Илья Владимирович поинтересовался, продолжу ли я работу кондитерского цеха. И признался, что у него уже есть два заказа для меня на первое сентября. Изготовлением «цветочных» тортов я не занимался с мая — за это время мои запасы денег не иссякли, но заметно подтаяли. Поэтому от заказов я не отказался (тем более что их сделали «очень важные люди»). Сообщил Прохорову, что и у меня есть к нему сразу две просьбы.

Поинтересовался у Ильи Владимировича: нет ли у него знакомых в Госавтоинспекции, через которых я бы «заочно» сдал на права. Рассказал Прохорову, что у меня теперь есть мотоцикл, на котором я хотел бы спокойно колесить по городу. Директор швейной фабрики поздравил меня с обретением транспортного средства и спросил, почему я не получу водительское удостоверение «обычным» способом, раз уж проблем с ездой у меня не было. Я честно ответил ему, что «предпочёл бы ускорить процесс» и «щедро отблагодарил» бы человека, сэкономившего мне время на получение водительского удостоверения «обычным» способом. Прохоров пообещал, что «проконсультируется» по этому поводу с «приятелем».

Ещё я попросил у «дяди Ильи» совета, как мне на законных основаниях пропустить сентябрьскую поездку в колхоз. Уточнил, что «основание» мне нужно «со всеми положенными штампами и печатями», чтобы «в деканате не подкопались». Пояснил директору швейной фабрики, что всей душой переживаю за сбор урожая. Но «так уж сложились обстоятельства»: в начале сентября у меня состоится важная встреча, которую я не пропустил бы даже ценой обычного «прогула» поездки «на картошку». Прохоров пообещал, что проконсультируется на эту тему с «людьми». Заявил, что ответы на мои просьбы я получу от него «на днях». А его водитель приедет за «продукцией» моего кулинарного цеха в субботу утром.

* * *

Во вторник мы с Кириллом перевезли свои пожитки из посёлка в общежитие. Встретили рядом с комнатой вахтёров шумную толпу первокурсников. Поздоровались с бабой Любой, вручили ей банку маминого абрикосового варенья. Явились в комнату раньше Артурчика — полюбовались на комки пыли, что передвигались по паркету, словно перекати-поле по пустыне. Вооружились вёдрами с водой и тряпками. Припозднившегося на наш не субботний субботник Прохорова я отправил на кухню перемывать посуду и начищать потускневшие за лето бока гордости нашей комнаты: электросамовара. По завершению уборки я не отказал себе в удовольствии — прогулялся в душевую, где больше получаса простоял под струями тёплой воды.

Котову и Торопову мы встретили в столовой (заранее согласовали с ними время встречи через Артурчика, уже посетившего сегодня «женский» корпус). Они пришли туда, когда мы с Кириллом уже увлечённо стучали по тарелкам алюминиевыми вилками, а Артурчик размахивал ложкой и фантазировал вслух по поводу сентябрьской поездки в колхоз. Лена Котова обрадовалась встрече с нами, будто бы не видела нас всё лето. Выглядела она весёлой и бодрой. А вот Наташа Торопова мне показалась хмурой и молчаливой — сегодня она не отпустила в мой адрес ни одного язвительного замечания, будто ей было не до меня. Здесь же, в студенческой столовой на первом этаже нашей общаги я впервые в этой новой жизни увидел Ларису Широву.

Отметил, что встреча с Ларисой случилась на неделю раньше, чем «тогда». Я впервые в этой новой жизни посмотрел в ярко-зелёные глаза Шировой не третьего сентября рядом с главным корпусом МехМашИна при посадке в автобус. А сегодня, двадцать седьмого августа, когда сидел за столом в столовой, ковырял вилкой остывшую запеканку. Лара (так она сама себя называла) уселась по левую сторону от Котовой — напротив меня. Посмотрел мне в лицо открыто, без смущения. Улыбнулась — продемонстрировала ровные белые зубы. Я скользнул взглядом по её лицу и с удивлением заметил, что у Шировой и у Котовой схожие причёски (отличался лишь цвет волос), похожий овал лица и даже взгляд Ларисы походил на тот, каким меня частенько изучала Котова.

— Привет, мальчики, — сказала Широва. — Меня зовут Лара. Теперь я учусь вместе с вами.

Рыжеволосая «Лара» не спускала с меня глаз. На Кирилла и на Артурчика она взглянула лишь мельком. А вот моё лицо Лариса изучала внимательно, открыто, без смущения — как тогда, в автобусе.

— Привет, Лара, — сказал я. — Добро пожаловать в Новосоветск.

* * *

Со среды студенческая жизнь вернулась на круги своя. Утором мы с Киром и с Котовой пробежались по уже слегка подзабытому за лето маршруту, позанимались на спортплощадке. Позавтракали в столовой. Четвёртый этаж мужского корпуса постепенно оживал: на кухне у окна вновь объявились Красильников и Мраморов (устраивали там задымление), за стеной нашей комнаты зазвучали голоса приехавших из Старого Оскола соседей, шаркали ногами по коридорам шумные первокурсники. Вернулась в Новосоветск Инга Рауде — Кирилл умчался к ней. Артурчик после завтрака тоже ушёл в женский корпус. Ко мне в комнату ожидаемо нагрянула Котова. Лена по-хозяйски улеглась на мою кровать и рассказывала мне «свежие» сплетни.

В пятницу после обеда по этажу снова пополз запах бисквитных коржей. Пока незнакомые с работой моего кулинарного цеха первокурсники приходили на кухню, посматривали на работу Котовой. Поначалу они лезли к Лене с расспросами и даже неумело заигрывали с ней. Пока их воспитанием не занялся Вова Красильников. Вечером при моём появлении на кухне вчерашние школьники убегали оттуда подобно потревоженным тараканам. Лена поведала мне: Вова и Паша (теперь уже пятикурсники) пугали студентов первого курса «злым и беспощадным» Чёрным, который «сворачивал шеи» за один лишь взгляд на Котову. А тех, кто совал свои носы в духовки, где выпекались коржи, Чёрный (по их версии) попросту «безжалостно выбрасывал в окно».

Я шёл в душ, когда на первом этаже меня остановила кутавшая плечи в серый платок баба Люба.

— Чернов, ты опять мальчишек пугаешь? — строго спросила она. — Первокурсники о тебе всякие глупости говорят. Смотри, пожалуются на тебя в деканат. Или в комсомол.

Я вскинул руки, будто сдавался в плен, и заверил:

— Любовь Фёдоровна, ни с одним первокурсником я даже не разговаривал. И лишний раз не смотрел в их сторону. Исправно бреюсь по утрам, чтобы детишки меня не пугались.

Баба Люба хмыкнула.

— Значит, опять Красильников безобразничает, — сказала она. — Попадётся он мне…

Любовь Фёдоровна покачала головой.

И сообщила:

— В общежитии снова твоими пирогами запахло. Приятно. Соскучилась я по этому запаху.

* * *

В субботу водитель директора швейной фабрики приехал за тортами. Я погрузил ему в машину коробки, получил конверт с деньгами. Дмитрий сообщил: Илья Владимирович «велел», чтобы «вечерком» я позвонил ему «на домашний».

Для разговора с Прохоровым я вечером пошёл к таксофону — не попросил доступ к телефонному аппарату у вахтёрши. Трубку Илья Владимирович поднял не сразу. Но ответил мне бодро и приветливо.

Прохоров сказал, что «проработал» мои «вопросы». Заявил, что «конкретику» по «заочному» обучению для сдачи экзамена на право вождения мотоцикла он узнает «на следующей неделе»; в том числе и по «цене вопроса».

Порадовал меня, что «с колхозом» поможет мне уже завтра. Озвучил цифру (которая обозначала стоимость услуги). И велел, чтобы в воскресенье утром я пришёл в приёмный покой третьей городской больницы.

— Там тебя встретит Варвара Сергеевна, — сказал Прохоров. — Она тебя и проводит, куда следует.

— Завтра? — уточнил я. — В воскресенье?

— Всё верно, Сергей, — заверил Илья Владимирович. — Ты не ослышался. Утром. В десять часов.

* * *

Первого сентября я принял после пробежки душ и отправился не в столовую на завтрак, а поспешил на трамвайную остановку. До третьей больницы я доехал вовремя: явился в приёмный покой чётко в оговоренное с Прохоровым время. Варвара Сергеевна встретила меня. Вручила мне белый халат (натянуть его я не смог — набросил на плечи), повела по пропахшим карболкой коридорам.

Советская больница изнутри произвела на меня неприятное впечатление. Мрачные стены и потолок, плохое освещение. Атмосферу кошмарного сна развеивал лишь едва уловимый сладкий аромат духов, который источала шагавшая впереди меня медсестра. Ещё в августе в ресторане «Московский» я отметил, что от Вари пахло приятным парфюмом, но точно не рижской «Иолантой».

Варя привела меня к небрежно окрашенной в серо-белый цвет двери и обронила:

— Минутку подожди в коридоре, Серёжа.

Она без стука вошла в кабинет, прикрыла за собой дверь.

Но ужа через минуту выглянула в коридор.

— Входите, Сергей Леонидович, — сказала она.

Я шагнул в кабинет (мне почудилось, что к запаху карболки тут добавился запашок спирта). Увидел сидевшего за столом мужчину лет тридцати пяти: в очках, с красными от недосыпания глазами, но гладко выбритого. Мужчина взглянул на меня — словно просветил моё тело рентгеном. Он будто бы неохотно отложил в сторону ручку, закрыл похожую на классный журнал тетрадь.

— Принесли свои данные? — неожиданно звонким голосом спросил мужчина.

Я кивнул, протянул ему конверт.

Мужчина поправил очки, взглянул на сделанные шариковой ручкой надписи на конверте.

— Чернов Сергей Леонидович, — прочёл он. — Тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения… Хм. Понятно…

Мужчина сдвинул ближе к затылку белый колпак, заглянул внутрь конверта, пошарил там пальцем.

— Понятно… — повторил он.

Посмотрел на Варвару Сергеевну и сообщил:

— Явный перелом лучевой кости левой руки… без смещения. В типичном месте. Хм.

Он пошарил в кипе бумаг на столе и вынул из неё рентгеновский снимок. Взглянул сперва на него. Потом вновь посмотрел на Варю.

И заявил:

— Всё ясно, Варвара Сергеевна. Ничего страшного. Но придётся наложить на руку пациента лонгету.

* * *

— Чернов… Серёжа, стой! — скомандовала выглянувшая из окна своей коморки баба Люба.

Я послушно остановился рядом с наполовину перегородившим вход в общежитие столом.

Любовь Фёдоровна бесшумно вышла из вахтёрской, указала на мою забинтованную и подвешенную на бандаже руку.

— Это ещё что такое? — спросила она.

Женщина нахмурилась.

— Не переживайте, баба Люба, — сказал я. — Первокурсники тут ни при чём.

— Что случилось?

Я усмехнулся.

— Да почти как в том фильме. «Поскользнулся, упал, закрытый перелом, потерял сознание, очнулся — гипс». Доктор сказал, что ничего страшного.

Любовь Фёдоровна покачала головой.

— Чёрный, что это за фигня⁈

Я повернул голову, увидел спускавшегося по ступеням со второго этажа Артурчика.

Прохоров пальцем указал на мою забинтованную руку.

— Кому это ты так врезал? — спросил он. — Голову хоть ему не проломил?

— Прохоров, прикуси язык! — велела баба Люба.

Артурчик демонстративно выполнил её распоряжение.

Он подошёл ко мне, потрогал пальцем лангету. Приподнял брови.

— Так это что получается… — произнёс Артурчик. — Ты в колхоз не поедешь?

* * *

Вечером в мою комнату ворвалась Котова. Она будто и не заметила переодевавшего штаны Кирилла. Подбежала ко мне — увидела подвешенную на бандаже руку, покачала головой.

Я повторил Лене цитату из фильма «Бриллиантовая рука», которую уже озвучивал сегодня вахтёрше. Лена стёрла со своих щёк слёзы. И повторила тот самый вопрос, что я уже услышал сегодня от Артурчика.

— Лена, да какой теперь колхоз? — ответил я. — Много ли я в поле с такой рукой наработаю?

* * *

Второго сентября у меня состоялся первый учебный день на втором курсе: он походил на тот, что был перед поездкой в колхоз в прошлом году. Вот только меня теперь связанная с поездкой на баштан информация не интересовала. Я почти не слушал разглагольствования доцента, всё больше посматривал на Ларису Широву. В мужской корпус общежития Лара вместе с Котовой пока не пришла ни разу. А я после возвращения в общагу ещё не наведывался в комнату девчонок. Лишь выслушивал рассказы Артурчика о том, что Торопова и Широва невзлюбили друг друга. Мне эта информация показалась странной. Потому что в моей прошлой жизни Лариса и Наташа уже в колхозе на втором курсе стали едва ли не лучшими подругами.

С Шировой мы сейчас виделись только в столовой. И вот теперь встретились в институте. Я краем уха слушал болтовню доцента, вновь назначенного деканатом нашим сопровождающим в колхоз. Посматривал на Торопову, сидевшую за столом бок о бок с Артурчиком. Заметил, что Наташа то и дело бросала недовольный взгляд на затылок Шировой. Отметил, что туда же то и дело посматривал задумчивый Прохоров. О новой соседке по комнате Котова отзывалась в положительном ключе. Рассказывала, что Лара интересная собеседница, что первый курс в своём прошлом институте она окончила без троек. Призналась, что Лара расспрашивала её обо мне. А ещё рассказала, что в гости к новенькой уже наведывался наш староста Андрей Межуев.

«В этот раз в колхозе у Андрюхи будет меньше конкурентов, — подумал я. — Тогда я его быстро подвинул в сторону. Теперь у него из относительно сильных соперников за внимание Лары остались лишь Кирилл и Артурчик». Я повернул голову, взглянул на младшего брата — тот увлечённо шушукался с Ингой Рауде, на новенькую внимания не обращал. А вот Прохоров частенько стрелял взглядом в прикрытый кудрявыми рыжими волосами затылок Шировой и задумчиво потирал пальцем гладко выбритую верхнюю губу. Эти его взгляды замечала и Торопова. Наташа хмурилась, то и дело толкала Артура локтем в бок и что-то с недовольным видом Прохорову выговаривала — Артурчик ей в ответ лишь пожимал плечами и невинно улыбался.

* * *

Вечером я так же, как и мои соседи по комнате, сложил в сумку вещи. А утром я вместе с Кириллом и с Артуром вышел из комнаты с сумкой на плече. У поворота к женскому корпусу мы встретились с девчонками из нашей группы. В том числе: с Котовой, с Рауде, с Тороповой и с Шировой. Под руку с Леной я дошёл до заасфальтированной площадки, где днём продавали из жёлтой бочки пиво. Но к главному корпусу МехМашИна я не пошёл.

Попрощался с друзьями и свернул к трамвайной остановке. Видел, как оглядывалась в мою сторону печальная Лена Котова. Пару раз обернулась и Лариса Широва. Я вспомнил, как мы с Ларой развлекались в колхозе тогда, в моей прошлой жизни. Улыбнулся своим воспоминаниям и шагнул навстречу подъехавшему трамваю. Пока трясся в вагоне, представил, как обрадуется мама, когда узнает: почти весь сентябрь я проведу в посёлке.

По приезду домой я первым делом снял с себя лонгету. Постанывая от удовольствия, почесал левую руку. Проведал стоявшего в сарае Братца Чижика, стряхнул с него похожий на загар слой пыли. Выполнил комплекс упражнений, который не сделал утром: на виду у Кирилла и у Лены я ограничился пробежкой. Но к возвращению с работы папы и мамы я снова принял вид раненного бойца: уложил перебинтованную левую руку на бандаж.

Мама поохала при виде моего «ранения». Папа похлопал меня по плечу (эту дурацкую привычку я ещё в прошлой жизни перенял у него) и пообещал, что дома я не соскучусь. Уже за ужином он перечислил мне список «развлечений», которые по силам такому «неполноценному» работнику, как я. И уже в среду утром я ходил по дому и по летней кухне с инструментами: подкручивал, чистил, заменял лампы… — выполнял папины поручения.

Утром в понедельник я поправил на шее бандаж и побрёл «в город».

Ещё вчера предупредил родителей, что отправлюсь «на приём». Мама заявила, что отпросится с работы и пойдёт вместе со мной. Я погладил её по голове и сообщил, что теперь она будет сопровождать на приём только внуков… когда-нибудь. А я завтра справлюсь самостоятельно. Вечером я подумал, что не обманул Илью Владимировича Прохорова, когда сказал ему: в начале у меня состоится важная встреча.

Под «началом» месяца я как раз и подразумевал сегодняшний день: девятое сентября (день рождения супруги дяди Саши Лемешева, с которой я в этой жизни пока не познакомился). Я помнил: именно сегодня сработает то самое «заклинание», о котором я в июле говорил Коле Уварову. Помощь того «заклинания» Николаю и Маргарите Лаврентьевне уже не понадобится. Поэтому я встроил его в свой план. И там оно пришлось очень даже кстати.

Я задержался около деревянного моста через ручей, размотал бинт и сунул лонгету в сумку.

Глава 9

На дне рождения у супруги дяди Саши Лемешева (ныне отбывавшего наказание в исправительной колонии строгого режима) я не побывал и в прошлом тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году: тогда я собирал урожай арбузов на колхозном поле. Но Артурчик говорил, что Лемешевы неплохо погуляли в тот день в ресторане «Московский». Об этом гулянии мне позже рассказал и сам дядя Саша (в августе следующего тысяча девятьсот семьдесят пятого года, когда мой младший брат уже находился в следственном изоляторе). А ещё Лемешев нам в тот день поведал и другую интересную историю, которая началась тоже в день рождения его жены.

Об этой истории мне напомнили билеты денежно-вещевой лотереи, которые мы с братом весной получили в подарок. Я даже припомнил, что о рассказанной Лемешевым истории читал в интернете — было это уже в конце двухтысячных годов. Вот только в статье не упоминались имена и фамилии фигурантов той истории. Зато с кого она началась мне говорил дядя Саша, и имя того человека я запомнил: с ним у меня были связаны не самые приятные воспоминания. Лемешев утверждал, что началась та история в день рождения его жены, когда он в обед приехал в комиссионный магазин на проспекте Мира и встретил там знакомого.

Тем знакомым был (как утверждал дядя Саша) Игорь Матвеевич Сельчик, второй секретарь горкома партии Новосоветска. Тогда я его больше знал, как отца Вени Сельчика, главного комсорга Новосоветского механико-машиностроительного института. Зато теперь я понимал, что свой пост Игорь Матвеевич получил не так давно. И только поэтому ещё не обзавёлся «Волгой» и не прикупил автомобиль своему единственному сыну. Дядя Саша говорил, что «заскочил в комиссионку» за капроновыми колготками для жены (утром ему о появлении этого жуткого дефицита просигналила директорша магазина). И встретил там второго секретаря горкома.

Почти все сделки по купле-продаже машин в Новосоветске совершались именно в комиссионном магазине на проспекте Мира. Хотя самих машин в том магазине в продаже обычно не было. Но именно там у директора магазина всегда была информация от продавцов машин и от покупателей. Одни объявляли свою цену, другие оставляли «заявки» на товар. Те и другие (при посредничестве директрисы) приходили к соглашению. Оценщик магазина получал стандартные двадцать пять рублей и вписывал в документы сильно заниженную цену подержанного автомобиля (от которой государство получало семь процентов комиссионного сбора).

Покупатель через директоршу передавал продавцу разницу между «реальной» ценой и «официальной». Директорша становилась гарантом сделки. И брала себе от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти рублей с этой суммы — так утверждал дядя Саша. Продавец оформлял бумаги в магазине — получал «залог» (который часто был больше «основной» суммы). И только после этого бывший в употреблении автомобиль «по бумагам» попадал на продажу в магазин, где его уже дожидался покупатель — тот оплачивал «официальную» стоимость машины через кассу и становился счастливым обладателем транспортного средства.

В тот день, о котором говорил Лемешев, он встретил в комиссионке Игоря Матвеевича Сельчика. И видел, как тот выходил из кабинета директорши магазина в компании черноволосого бородатого мужчины в полосатом костюме (это всё, что Лемешев запомнил из внешности того человека: цвет волос и бороды, полоски на костюме). Тогда дядя Саша даже не подумал, что присутствовал при начале «громкой» истории, которую позже в интернете называли «Приключения лотерейного билета». А Лемешеву о ней рассказал «знакомый из КГБ» — дядя Саша не удержался и вечером «под коньячок» поделился «секретной информацией» с Артурчиком и со мной.

Лемешев и интернет утверждали, что к директорше комиссионного магазина обратился некий мужчина. Он сообщил, что выиграл в денежно-вещевую лотерею автомобиль ГАЗ-24 «Волга». Пояснил, что автомобиль ему не нужен. Но и нести его в сберкассу он не хочет: считал, что официальные девять тысяч двести рублей — это мало за столь престижную машину. Мужчина заявил директорше, что продал бы выигрышный билет «заинтересованному лицу» за двенадцать тысяч. Предъявил женщине и сам билет, и газету с перечнем выигрышных номеров. Я помнил, как Лемешев похвалил директоршу комиссионки «за профессиональное чутьё».

Потому что работница торговли не выкупила тот билет сама, хотя в теории озолотилась бы на его перепродаже. Но она и не отказалась от выгодной сделки. За «мизерный процент» она свела продавца лотерейного билета со вторым секретарём горкома, который как раз подыскивал автомобиль для своего сына. Игорь Матвеевич Сельчик встретился с продавцом билета в магазине в тот самый день, когда дядя Саша явился туда за колготками для жены. Сверил номер и серию приобретаемого билета с таблицей выигрышных номеров (принёс на встречу собственную газету). А на следующий день передал продавцу пока виртуальной «Волги» деньги.

За получением выигрыша Игорь Матвеевич не пошёл. Он перепродал лотерейный билет своему знакомому из «южной» республики за двадцать тысяч. Лемешев предположил: Сельчик не решился пересесть на столь «престижный» автомобиль, потому что первый секретарь горкома партии Новосоветска всё ещё колесил по городу на «старой» модели «Волги» (ГАЗ-21). Дальше лотерейный билет несколько раз переходил из рук в руки. Затем (этот момент дядя Саша нам рассказывал, рыдая от смеха) он очутился у «очень уважаемого человека» директора одного из хлопковых совхозов — ему он достался за сорок пять тысяч рублей.

Игоря Матвеевича Сельчика и чернобородого незнакомца дядя Саша видел в комиссионном магазине девятого сентября. А опрашивали его (как свидетеля) по этому поводу в мае — моего младшего брата к тому времени уже перевели в следственный изолятор. Я прикинул, что лотерейный немало поколесил по Советскому Союзу, пока не осел в кармане хлопкороба. И его стоимость с двенадцати тысяч (полученных бородачом в полосатом костюме) до сорока пяти тысяч (которые отстегнул за него «самый обыкновенный» директор совхоза, чтобы «не выделяться» среди коллег) выросла не за одну-две перепродажи.

Хлопкороб, как я теперь предполагал, обратился за выигрышем только весной тысяча девятьсот семьдесят пятого года. И узнал, что его лотерейный билет поддельный. Точнее (как я после прочёл уже в другой статье), тот лотерейный билет был вполне настоящий. Вот только некий умелец вытравил на нём прежний номер — заменил его на выигрышный. Я читал статью о бывшем работнике Гознака, что подделывал выигрышные лотерейные билеты в семидесятых годах. Помнил, что его деятельность «навела шороху»: за его поимкой следил лично министр МВД Николай Анисимович Щёлоков. Но имя и фамилию того умельца я не вспомнил.

Зато не сомневался, что именно одна из подделок «того самого» бывшего работника Гознака досталась в сентябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года Игорю Матвеевичу Сельчику. Если верить интернету, то продажи своих подделок умелец из Гознака совершал лично. И приметная чёрная борода на его лице красовалась неспроста: дядя Саша говорил, что бородача видели лишь в комиссионке и на железнодорожном вокзале — больше нигде в нашем городе милиционеры его следов не обнаружили. Я предположил, что приехал и уехал торговец поддельными лотерейными билетами гладко выбритый.

В моей прошлой жизни «фальшивобилетчика» задержали в конце семидесятых годов. И так же, как и моего младшего брата, приговорили к исключительной мере наказания. Умелец из Гознака, без сомнения, был талантливым человеком. Вот только превратился в обычного преступника — никакой симпатии к нему я не испытывал. И если ставить его судьбу на другую чашу весов с судьбой той же Марго, то без сомнений и угрызений совести обменял бы этого «фальшивобилетчика» на развод Маргариты Лаврентьевны. Поэтому я без раздумий зачислил бывшего работника Гознака в список доступных мне «заклинаний».

* * *

Лемешев «тогда» утверждал, что видел Сельчика и чернобородого «в обед». Я плохо представлял, какому именно времени его «обед» соответствовал. Поэтому запасся ещё тёплыми жареными семечками и пахнувшими типографской краской газетами. Натянул штаны (от пылившейся в шкафу с прошлого года «парадки») и тельняшку. Уже утром я уселся на лавку в сквере (с которой просматривался вход в комиссионный магазин) — успел к открытию комиссионки. Изобразил беспечного гуляку: почитывал купленную в киоске «Союзпечать» «свежую» прессу, зевал, сплёвывал себе под ноги шелуху от семян подсолнечника. Привлекал к себе внимание бродивших по скверу с колясками скучающих молодых мамаш, отгонял газетой едва ли не запрыгивавших мне на колени нахальных голубей.

Моё воображение давно нарисовало картину того, как проходила сцена встречи второго секретаря горкома с продавцом лотерейного билета. Но одно дело представить встречу, а совсем другое — увидеть её наяву, будто на экране кинотеатра. К тому же, дядя Саша в своём рассказе упомянул о самой встрече «продавца» и «покупателя» вскользь. Наглый голубь в очередной раз приземлился рядом со мной на скамью — я отмахнулся от него скрученным в трубочку «Советским спортом». Птица неохотно, но всё же соскочила на землю. В третий раз проходившая мимо меня с коляской курносая молодая мамочка иронично усмехнулась и мазнула взглядом по моему лицу. Но теперь я не взглянул ей вслед. Потому что заметил шагавшего к входу в комиссионный магазин второго секретаря горкома.

Я отметил, что свой «Москвич» Игорь Матвеевич оставил не около входа в магазин. Будто он стеснялся, что прибыл в автомобиле «не по статусу». Сельчик шаркал внешними частями стоп, точно выбрался не из салона автомобиля, а соскочил с коня. Озирался по сторонам, сверкая раскрасневшимся лицом. Шёл он к магазину с пустыми руками, без сумки — карманы его костюма не оттопыривались из-за распиханных по ним пачек банкнот. «Сделка всё же состоится не сейчас», — решил я. Сунул в рот семечку. Видел, как Игорь Матвеевич резво взбежал по ступеням и решительно потянул за дверную ручку. Сплюнул шелуху — к ней наперегонки рванули сразу четыре голубя. «Первый на месте, — подумал я. — Замечательно. Ждём чернобородого. А вот дядя Саша сегодня не придёт».

Предполагаемый продавец лотерейного билета явился к магазину на трамвае. Я заметил его ещё на остановке. Мятый серый костюм в тонкую тёмную полоску, копна чёрных волос, пышная борода и густые брови — дядя Саша описал «фальшивобилетчика» очень точно. Борода и волосы неспешно бредущего к комиссионке мужчины притягивали к себе взгляд, отвлекали внимание от прочих деталей внешности. Я отметил, что у ботинок бородача необычайно высокая по нынешним временам платформа (словно к ним по ошибке на фабрике прибили сразу три подошвы). Обратил внимание, что продавец билета шёл на встречу с покупателем без галстука. И с пустыми руками… хотя в его кармане наверняка лежала газета с результатами розыгрыша лотереи и тот самый «выигрышный» билет.

Предполагаемый бывший работник Гознака вбежал по ступеням резво и вошёл в магазин будто показательно беспечно, не гляделся по сторонам. Я взглянул на часы — засёк время. Прикинул, что беседа «продавца» и «покупателя» продлится не больше четверти часа: сделка сейчас не состоится, а на сверку номера лотерейного билета с таблицей в газете много времени не понадобится. Громко зевнул — с ближайшего дерева взлетел испуганный воробей, бродившие рядом с моей скамейкой голуби настороженно заворковали. Я отыскал взглядом шагавшую по аллеям курносую мамашу (после родов у неё сохранилась симпатичная фигура). Зажмурился от света выглянувшего из-за облаков солнца. Краем глаза заметил движение около комиссионки — повернул голову.

Пробормотал:

— Как интересно.

У тротуара напротив двери комиссионного магазина остановился знакомый светло-голубой автомобиль ГАЗ-21 «Волга». Я пробежался по нему взглядом и убедился, что не обознался. Потому что из машины через переднюю пассажирскую дверь выбрался директор швейной фабрики. Прохоров обернулся и о чём-то сообщил оставшемуся в салоне водителю. Илья Владимирович кивнул и направился к двери магазина. Я потёр гладковыбритый подбородок. Усмехнулся. Потому что сообразил, с какой целью Илья Владимирович «в обед» наведался в магазин. Меньше чем через пять минут я убедился, что не ошибся: Прохоров вышел из комиссионки с небольшим бумажным свёртком в руке, куда в аккурат поместились бы упаковки с импортными капроновыми колготками.

«На этот раз повезло Варваре Сергеевне, — подумал я. — Но снова, как и в прошлый раз, колготки достались жене директора швейной фабрики». «Волга» Прохорова не задержалась около магазина. Я сверился с часами — из выделенных мной на беседу чернобородого со вторым секретарём горкома четверти часа истекала последняя минута. Игорь Матвеевич Сельчик не выбился из расписания — я увидел его раскрасневшееся лицо в дверном проёме магазина за десять секунд до того, как завершились выделенные ему мною пятнадцать минут. Сельчик с довольным, но задумчивым видом поспешил к своёму «Москвичу». А следом за ним из комиссионного магазина вышел и бородач. Тот снова шагал с пустыми руками. Он рассеяно оглядел почти безлюдную улицу и побрёл к трамвайной остановке.

Я отметил, что курносая мамаша наворачивала уже пятый круг по скверу. Сунул газеты в сумку, где лежали бинты и лонгета. Стряхнул со штанины шелуху подсолнечника. Будто невзначай посмотрел вслед лениво шагавшему по улице бородачу. Демонстративно зевнул и пошёл по аллее к выходу из сквера. Прикинул, что мы с бородачом подойдём к остановке одновременно. Я не ошибся в расчетах. Шагнул в салон трамвая вслед за «фальшивобилетчиком». Тот мазнул по моей тельняшке рассеянным взглядом. Я прошёл по полупустому салону в конец трамвая, примостился около окна. Посматривал на прижимавшую к груди сумку пожилую женщину, на мужчину с впечатляющей орденской планкой на пиджаке. Изредка поглядывал и на сидевшего ко мне вполоборота бородача.

За окном проплывали фасады пятиэтажек, уже украшенные к празднованию годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Я скользил взглядом по красным флагам, читал на новеньких баннерах старые лозунги, то и дело замечал на баннерах изображения вождя мирового пролетариата. Но рассматривал я не Ленина, а чернобородого «фальшивобилетчика». Прикинул, что ему около тридцати пяти лет. Увидел, что на пальце у него блестело золотое обручальное кольцо. На запястье левой руки бородача разглядел точно такие же часы «SLAVA», какие мне подарила Котова. Когда «фальшивобилетчик» встал со своего места и направился к выходу, я не дёрнулся с места и даже отвернулся от него. На остановке «ДК 'Машиностроителей» чернобородый вышел из салона.

Я не двинулся за ним следом. Зевнул, потёр глаза. Продавец поддельных лотерейных билетов вышел на улицу. Двери трамвая закрылись за его спиной. Трамвай дёрнулся и тронулся с места. А вот чернобородый с места не сошёл. Он остался на остановке, внимательно вглядывался в лица покинувших трамвай вслед за ним людей. Я прикинул, что на его месте поступил бы точно так же: вышел бы на остановке и пересел в другой трамвай, но с таким же номером — если бы заподозрил слежку. Поэтому я преспокойно смотрел на чернобородого мужчину через запылённое стекло окна. Куда следовал бывший работник Гознака, я догадывался. И заранее предполагал, что дождусь его именно там. Я всё же уселся на сидение: до моей остановки предстояло ехать почти полчаса.

Глава 10

Дядя Саша говорил, что в прошлый раз чернобородого видели лишь в магазине и на железнодорожном вокзале (так ему «тогда» сказали в милиции). Я почти не сомневался, что полосатый костюм, борода и копна чёрных волос — это элементы маскировки. Иначе такую приметную внешность «фальшивобилетчика» заметили бы и в других местах. Ведь где-то же бородач провёл ночь, прежде чем обменял поддельный лотерейный билет на деньги. Да и в магазины или в столовые он наверняка заходил. Но был он там уже без примечательной бороды и без чёрного парика, раз бдительные советские граждане его там не приметили.

Поэтому я предположил, что после встречи с Сельчиком бывший работник Гознака изменит внешность… до завтрашнего дня, когда явится за деньгами. Гостиницы для смены облика не годились: там постояльцы находились под контролем администрации. В подворотне я бы свои вещи спрятать не решился: велика вероятность, что их сопрут. Я прикинул, что здание железнодорожного вокзала — превосходное место для хранения вещей и для смены внешности. Там всегда много людей, среди которых несложно затеряться. И там есть автоматические камеры хранения, где можно было взять-оставить сменные вещички.

Чернобородый от комиссионного магазина сразу поехал в сторону вокзала. Он показал себя неглупым человеком, когда проделал фортель со сменой трамвая. Если бы я вышел на остановке вместе с ним, а потом уселся бы в трамвай с тем же номером — я словно признался бы, что преследую продавца «выигрышного» лотерейного билета (а это в мои планы не входило). Поэтому я и не двинулся следом за чернобородым мужчиной, а преспокойно продолжил путь. На месте «фальшивобилетчика» я бы по пути к вокзалу сменил средство передвижения дважды — на всякий случай. Ведь он сейчас опасался встречи и с милиционерами, и с преступниками.

В железнодорожный вокзал я вошёл, пристроившись в шумную и суетливую вереницу граждан, нагруженных корзинами, мешками и сумками. Вдохнул удушающие ароматы пота и пыли; шагнул в духоту просторного, заполненного гулом людских голосов помещения. Днём поезда в Новосоветск прибывали один за другим (и из Москвы, и из Симферополя, и даже из Мурманска). На станции они стояли недолго. Пассажиры в зале вокзала сменялись часто. И все спешили, суетились, словно опаздывали или боялись опоздать. Я остановился у стены в паре шагов от входа, осмотрелся. Признал: в этой толпе затеряться не составило бы труда.

Первым делом я прогулялся в привокзальный туалет. Как ни странно, но там людей сейчас почти не было. Лишь лысоватый мужичок плескался в раковине: намывал лицо и шею. Запах хлорки здесь заглушал все прочие ароматы. Я прошёл в дальнюю от входа кабинку, повесил на вбитый в деревянную перегородку гвоздь свою сумку. Сменил тельняшку на белую футболку. На этом маскировку завершил — убрал лишь самый примечательный элемент своей одежды. Да и сомневался, что моё присутствие на железнодорожном вокзале вызовет у чернобородого «фальшивобилетчика» подозрение: днём в Новосоветске бездельничали в основном приезжие.

Принимавший водные процедуры усач не обратил внимания на изменения в моем наряде. Он проводил меня безразличным взглядом — будто присматривал, чтобы я не стащил его стоявший около грязной стены чемодан. Люди в здании вокзала не задерживались, сменяли друг друга около билетных касс и около автоматических камер хранения. Погода на улице была ещё вполне летней. Поэтому толпиться в духоте вокзала не имело смысла — граждане дожидались прибытия поездов на перроне, сидя на своих чемоданах и на сумках. Но кресла в вокзале тоже не пустовали. Я всё же отыскал свободное. Уселся лицом к входу в вокзал, развернул газету.

* * *

Чернобородый мужчина вошёл в вокзал на час позже, чем я предполагал. К тому времени я по второму кругу прочёл все купленные сегодня утром газеты; выслушал сплетни, которыми обменивались сидевшие у меня за спиной женщины; проголодался, хотя вокзальные запахи и приглушали аппетит. «Фальшивобилетчик» нерешительно вошёл в зал, похлопал глазами, привыкая к скудному освещению. Его тут же подтолкнули в спину торопливые граждане. Бородач пугливо втянул голову в плечи и шагнул к стене (занял то самое место, с которого я пару часов назад рассматривал толпившихся в вокзале людей). Я опустил взгляд на газету. Но краем глаза всё же внимательно следил за фигурой в сером полосатом костюме.

Я не удивился, когда бывший работник Гознака двинулся в направлении автоматических камер хранения. «Просьба дверками автомата сильно не хлопать», — в очередной раз прочёл я красную надпись над стеной с пронумерованными дверцами камер хранения. Я не увидел, к какой ячейке подошёл бородач. Его от меня заслонили дежурившие около высокой кучи вещей граждане. Но заметил, как бородач (с сумкой в руке!) появился из-за их спин и неспешно побрёл в направлении привокзального туалета. Я хмыкнул, сложил газету «Труд» и сунул её в сумку. Встал с места, когда чернобородый мужчина в сером костюме скрылся за потёртой дверью. Будто нехотя пробежался взглядом по залу — наряженных в милицейскую форму людей не увидел.

— Вот и славно, — произнёс я.

— Чего? — переспросил сидевший рядом со мной тщедушный мужичок.

Он поднял на меня сонный взгляд.

— Счастливо оставаться, говорю, — сказал я.

Мужичок лениво махнул рукой, зевнул.

— И тебе не хворать, паря, — произнёс он.

Мужичок снова скрестил на груди руки, уткнулся подбородком в грудь и закрыл глаза. А я прогулочным шагом направился к туалету. Сумку с газетами и лонгетом я нёс с собой. Намеренно не оставил её в камере хранения (хотя она и стесняла мои действия): после встречи с бородатым «фальшивобилетчиком» задерживаться в здании вокзала было бы неразумно. Из привокзального туалета вышли сразу трое мужчин. Я мазнул по ним взглядом. Сходу определил, что «моего клиента» среди них не было. Все трое были выше и шире в плечах, чем чернобородый. Да и сумок я у них в руках не увидел. Я перешагнул через деревянный порог и уже во второй раз за сегодняшний день очутился в пропитанном запахом хлорки помещении.

В поисках чернобородого я по туалету долго не бродил — прогулялся вдоль кабинок, убедился: единственная запертая дверь была в самом конце ряда (где я сегодня переодевался). Я остановился напротив неё, повернулся к раковине и к покрытому сеткой трещин зеркалу. Прислушался — за хлипкой деревянной перегородкой шуршала одежда. Я примостил сумку на край раковины, умылся. Поискал взглядом бумажные полотенца на стене — ожидаемо не обнаружил их. Ухмыльнулся, покачал головой. Подумал: «Ты бы ещё жидкое мыло и вай фай тут поискал». Рассматривал своё отражение в грязном зеркале и представлял себя с короткой стрижкой, какую носил в девяностых. Решил, что походил сейчас не на «братка», а на поклонника битлов.

Позади меня загрохотала дверная защёлка.

Я неспешно отряхнул с рук капли воды, обернулся. Дверь кабинки со скрипом приоткрылась. Из-за неё робко выглянул светловолосый коротко остриженный мужчина. Наряженный в светлые брюки и в голубую рубашку с короткими рукавами. Заметил меня, робко улыбнулся. «На Шурика похож из фильма 'Кавказская пленница», — подумал я. Мужчина ссутулился, прижал к груди пухлую сумку. На правой руке мужчины блеснуло золотое обручальное кольцо. Ни усов, ни бороды я у него на лице не увидел. А брови хоть и рассмотрел, но те были белёсые и жидкие. Зато я заметил на руке светловолосого знакомые часы «SLAVA». Точно такие же, как и у меня. «С автоподзаводом, — вспомнил я слова Котовой. — Двадцать семь камней. Календарь показывает дату и день недели».

Опустил взгляд — посмотрел на приметные ботинки с толстой подошвой.

— Здрасьте, — поздоровался мужчина.

Он замер, будто я преграждал ему путь к выходу.

А я действительно преградил — будто случайно.

— Классные часики, — сказал я. — У меня такие же.

Показал светловолосому своё запястье, на котором красовался подарок Котовой.

— А… да, хорошие часы, — ответил мужчина. — Мне их жена подарила.

Он снова улыбнулся: неуверенно и словно неохотно.

— А сигаретки у тебя не найдётся? — спросил я.

Светловолосый помотал голой.

— Нет. Не курю.

— Вот ты гад! — возмутился я.

Шагнул к мужчине и отработал «двоечку».

Мужчина пискнул и закатил глаза.

Я подхватил его тело, уберёг белобрысый затылок от встречи с грязным кафельным полом.

Легко приподнял и мужчину, и его сумку. Отнёс их в кабинку, откуда светловолосый не так давно вышел. Усадил пустившего слюну мужчину в угол, прикрыл дверь. И первым делом исследовал карманы мужчины. Нашёл там паспорт с грязно-зелёной обложкой (на имя Петрова Максима Ивановича), в котором лежал сложенный пополам лотерейный билет и билет на поезд до города Фрунзе. А ещё: почти два рубля мелочью и три талончика на трамвай. Я вынул из сумки серый полосатый пиджак и ожидаемо обнаружил в его внутреннем кармане потёртый конверт с вырезкой из газеты и с билетом денежно вещевой лотереи. Бросил пиджак на пол у ног пока ещё не очнувшегося мужчины. Выудил из сумки серые брюки. В кармане брюк нашёл пять купюр по десять рублей.

Нашёл я и свёрток с накладной бородой и с чёрным париком — повертел его в руке. Бросил свёрток с торчавшими из него чёрными локонами поверх скомканных брюк и пиджака. Хмыкнул.

— Реквизит для злого Деда Мороза, — произнёс я.

Паспорт и лотерейные билеты я сунул в конверт, где лежала газетная вырезка. Мелочь и трамвайные талоны ссыпал в нагрудный карман приходившего в себя мужчины. Светловолосый застонал и открыл глаза.

Я подмигнул ему и вышел из кабинки.

* * *

Рядом с деревянным мостом я наспех прибинтовал лонгету, подвесил левую руку на бандаж. По посёлку я шёл в образе «раненного бойца». Домой пришёл раньше родителей. Разложил на столе в первой гостиной свою добычу: конверт, газетную вырезку с таблицей выигрышных лотерейных билетов, потрепанный паспорт и два лотерейных билета с одинаковыми сериями и номерами. Убедился, что оба билета выигрышные — таблица в газете обещала мне сразу два автомобиля ГАЗ-24 «Волга» (или их денежный эквивалент в размере восемнадцати тысяч четырёхсот рублей).

Я вспомнил, что мы с Кириллом и с Артурчиком ещё не сверили купленные летом билеты. Газеты с результатами тиража вышли четвёртого сентября, когда группа «ОиНТ-73» уже собирала на колхозном поле арбузы. А я о тех лотерейных билетах вспомнил только сейчас. Представил, как порадовались бы Кирилл и Артур, обнаружив в своих лотерейных пачках вот эти вот два билета, сулившие получение «супер приза». Я усмехнулся и придвинул к себе паспорт «фальшивобилетчика». С чёрно-белого фото в паспорте на меня смотрело знакомое лицо. Без бороды.

— Не помню, как тебя зовут на самом деле, — произнёс я. — Но ты точно не Петров Максим Иванович.

Уронил паспорт на стол, прогулялся в спальню. Достал из-под кровати сумку — из неё вынул картонную папку с надписью на обложке «Дело №_» (точно такую же, какую видел в машине капитана КГБ). Вернулся к столу, вынул из папки пять исписанных моим размашистым почерком серых листов бумаги (просидел над этим сочинением два вечера: в субботу и в воскресенье). Пробежался взглядом по строкам — в глаза бросились часто повторявшиеся слова: «Прохоров Илья Владимирович». Большой канцелярской скрепкой прикрепил к листам газетную вырезку, паспорт и лотерейные билеты.

Пробормотал:

— Ну, вот и славно. Первый свиток с заклинанием готов.

* * *

В среду вечером к нам в дом заглянула соседка и позвала меня к телефону.

Звонил Илья Владимирович Прохоров. Он пригласил меня к себе в гости в субботу четырнадцатого сентября. Илья Владимирович сказал, что Варины сыновья летом часто вспоминали обо мне: «мальчишки» по мне соскучились. Да и «мы с Варенькой» с удовольствием бы «пообщались бы с тобой», если «у тебя нет на выходные важных дел».

Я заверил Прохорова, что важные дела я себе на субботу ещё не придумал (если не считать поход с мамой на рынок и утреннюю зарядку). И что с удовольствием увижусь и с ним, и с Варварой Сергеевной, и с «парнями». Директор швейной фабрики пообещал, что в субботу утром меня не побеспокоит, а днём пришлёт за мной машину.

В четверг я прогулялся по магазинам и на рынок. Купил там продукты для приготовления торта «Птичье молоко» — решил, что снова порадую Вариных детей тортом «с шоколадными танчиками». «Птичье молоко» я делал в пятницу утром, чтобы мои папа и мама не видели, как я ловко орудовал «сломанной» левой рукой.

Дмитрий приехал чётко в оговоренное время — мы с мамой к тому времени уже вернулись с рынка загруженные продуктами и «нужными» вещами. Я пожал ему руку, погрузил в машину обвязанную красной атласной лентой картонную коробку с тортом (не поленился, изготовил и её). Пообещал маме, что вернусь домой вечером.

* * *

Квартира директора швейной фабрики в точности походила на ту, в которую мы в прошлой жизни наведывались с Артурчиком. Я отметил, что на своих местах в гостиной стояли стенка, диван, два кресла и журнальный столик, висел на стене пёстрый «персидский» ковёр. Вот только теперь за стеклом в серванте на фоне хрустальной посуды стало больше фотографий. Сейчас там красовалось прошлогоднее свадебное фото, портрет наряженной в красное платье Варвары Сергеевны и сделанное здесь же (в гостиной) семейное фото (на нём Илья Владимирович обнимал Варю, а рядом с ними стояли Артурчик и оба его сводных брата).

— Серёжа, проходи на кухню, — сказала Варвара Сергеевна. — Я налила чай.

В кухне Прохоровых мы без особых проблем поместились за столом впятером. Мальчишки сразу «поделили» стоявшие на торте «тридцатьчетвёрки». Я выслушал их восторженные возгласы. Угостился сырокопченой колбасой и вялеными финиками. Наблюдал, с каким аппетитом дети поглощали торт — будто до моего прихода неделю голодали. Илья Владимирович тоже заметил стремительное исчезновение торта — с усмешкой посетовал, что сейчас «не всё можно достать в магазинах». Мальчишки доели торт и убежали в свою комнату. Директор швейной фабрики положил передо мной водительское удостоверение и «Талон предупреждений».

— Ух, ты, — произнёс я.

Раскрыл водительское удостоверение, увидел в нём свою чёрно-белую фотографию (изуродованную синей печатью) и печати с надписью «разрешено» напротив категорий «А» и «В». Без труда изобразил удивление и радость. Искренне поблагодарил Прохорова. Пообещал, что деньги за права отдам в ближайшее время. Но Илья Владимирович величаво повёл рукой и заявил, что деньги ему «не нужны». Он сказал, что уплатил лишь за моё «обучение» — за «прочие услуги» с него денег не взяли. Директор швейной фабрики сообщил, что оказал мне услугу… с расчетом на ответный жест. Напомнил, что у него и у Вари в октябре годовщина свадьбы.

— Я помню, дядя Илья.

Прохоров сообщил, что уже «застолбил» на двадцать седьмое октября зал в ресторане «Московский». Признался, что гостей будет много. Попросил, чтобы я изготовил к этому дню шесть «цветочных» тортов. Он взглянул на Варвару Сергеевну и сказал, что «шесть должно хватить, я так думаю». Варя улыбнулась, пожала плечами. Я заявил, что изготовлю не шесть, а восемь тортов. Предположил, что к тому времени на улице похолодает — с хранением «продукции» проблем не возникнет. Спросил, пригласят ли Илья Владимирович и Варвара Сергеевна на празднование годовщины своей свадьбы… меня. Прохоров тут же снова взглянул на жену.

— Не выпью ни капли спиртного, — заявил я. — Клянусь. И даже приду в ресторан вместе с подружкой. Чтобы проблем с чужими жёнами не возникло. Обещаю.

Не понял, как Илья Владимирович узнал ответ жены: Варя не произнесла ни слова и не жестикулировала (я не заметил).

Прохоров посмотрел на меня, кивнул.

— Конечно, Сергей, — ответил он. — Пригласим. Список гостей, приглашённых на торжество, мы пока не составили. Но обязательно внесём в него тебя… со спутницей.

Варя едва заметно улыбнулась и спросила:

— Серёжа, а с кем ты придёшь, если это, конечно, не секрет?

Я покачал головой и ответил:

— Да что здесь секретного…

* * *

Вернулся домой — во второй гостиной уже работал телевизор: звучала сюита «Время, вперёд!» Свиридова, которую использовали в качестве заставки новостной программы «Время».

Я сбросил обувь, сунул в холодильник привезённую от Прохоровых сырокопчёную колбасу (подарок для родителей). На фоне тревожной музыки услышал скрип половиц. В прихожую выглянула мама.

— Сынок, тебе телеграмму принесли, — сообщила она. — Два часа назад. Срочную.

Глава 11

Мама стояла в дверном проёме, смотрела на меня снизу вверх (будто следила за моей реакцией на её сообщение). Я сунул ноги в комнатные тапки, правой рукой поправил на шее бандаж. Услышал, что музыка во второй гостиной смолкла — голос диктора перечислял главные новости сегодняшнего дня. Я внимательно слушал краткую выжимку событий в СССР и в мире за сегодняшний день. Улыбнулся: почувствовал в воздухе едва уловимый аромат пива. Мазнул взглядом по маминому лицу и снова заглянул в холодильник. Увидел там припасённые отцом для вечернего просмотра телевизора бутылки.

— Серёжа, ты слышал, что я сказала? — спросила мама. — Тебе прислали телеграмму.

— Слышал, слышал, — ответил я. — Телеграмма. Мне. Срочная.

Закрыл холодильник, зевнул и спросил:

— Где она?

Мама указала себе за спину.

— Там. На столе лежит, — сообщила она.

Я прошёл в комнату — звуки в телевизоре стали громче: я чётко различил легко узнаваемую речь нынешнего генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. К словам Брежнева не прислушивался. Увидел на скатерти слегка помятый бланк с броскими надписями: «ТЕЛЕГРАММА СРОЧНАЯ» и «Министерство связи СССР». Сообразил, что не видел такие бланки лет тридцать или сорок. Сами телеграммы я уже получал (от тех же родственников из Куйбышева в мой день рождения), но те были либо вклеены в поздравительные открытки, либо на простые бланки со скромной надписью «ТЕЛЕГРАММА».

В верхней графе увидел адрес родителей и свою фамилию, имя, отчество. В строке «От» прочёл слово «Москва» и ряд ничего не говоривших мне цифр. Пробежал глазами по тексту телеграммы.

Хмыкнул.

Прочёл текст снова: «ПОМОГИ ТЧК НАСТЯ».

— Как интересно, — сказал я.

— Это от той Насти, что приезжала к Лене Котовой из Москвы в августе? — спросила мама.

Я пожал плечами.

Ответил:

— Похоже. Других вариантов у меня нет.

Мама прикоснулась к моей руке. Я почувствовал, что от неё пахло валерьяной.

— Что теперь? — спросила она. — Что ты сделаешь?

Голос Леонида Ильича во второй гостиной сменился голосом диктора. Мама смотрела мне в глаза.

— Помогу, конечно, — сказал я.

— В Москву поедешь?

Я кивнул.

— Поеду.

— Когда? — спросила мама.

— А вот прямо сейчас и поеду, — ответил я.

Положил телеграмму на стол и пошёл в прихожую.

* * *

Из дома соседки я вызвал такси (обычное, хотя и промелькнула мысль звякнуть капитану Зареченскому).

Приехал на вокзал — сверился с расписанием. Узнал, что ближайший поезд до Москвы приедет в Новосоветск за четверть часа до полуночи. Купил билет в купейный вагон (место на верхней полке). На улицу не пошёл — уселся на то же место, где в понедельник дожидался появления продавца поддельного лотерейного билета. Справа и слева от меня похрапывали и сопели будущие пассажиры. Размотал бинт на руке, сунул его в сумку (лонгету я оставил дома). Соседей по «зоне ожидания» мои манипуляции не заинтересовали. Их больше волновала сохранность собственных вещей и время.

Я тоже посмотрел на большие настенные вокзальные часы, вздохнул и вынул из сумки газету «Советский спорт».

* * *

Пассажиры на нижних полках уже спали, когда я вошёл в купе. С верхней полки свесилась голова мужчины — мы с соседом по купе обменялись тихими приветствиями. Я получил от проводницы постельное бельё и вскоре тоже завалился спать. Но уснул далеко не сразу. Смотрел прямо перед собой: на потолок вагона. И размышлял вовсе не о Насте Бурцевой и не о Москве.

Я вспомнил, что в эту же субботу (но «тогда»: в прошлой жизни) я вечером в колхозе уже прогуливался (около колодца рядом с летним домом) под руку с Ларисой Шировой. Лара тогда внимательно и с интересом слушала мои россказни и загадочно улыбалась. Наблюдавший за нашей прогулкой Андрей Межуев посматривал мне вслед с нескрываемой завистью.

Я ухмыльнулся. Подумал, что теперь у старосты нашей группы не было для этой зависти повода. За прошедший год Андрей Межуев обзавёлся авторитетом среди одногруппников. И теперь (в моё отсутствие) Андрей наверняка считался в летнем домике одним из главных авторитетов — наравне с сыном директора швейной фабрики и с моим младшим братом.

Отметил: я бы сейчас не удивился, если бы мне сказали, что сегодня под руку с Ларисой Шировой на работу в поле пошёл именно Андрей Межуев. Ведь именно он женился на Шировой летом после четвёртого курса (на их свадьбе «тогда» побывал Артурчик Прохоров). Я подумал, что теперь у Андрея появилась возможность окольцевать Лару раньше.

Нахмурил брови. Потому что не представил Широву наряженной в свадебное платье. Но я вспомнил, как Лара прижималась к моей груди и громко рыдала в октябре — будто наяву увидел, как подёргивались острые лопатки на её спине. Вспомнил запах алкогольного перегара и пота. Но я так и не воскресил в памяти аромат духов, которыми тогда пользовалась Лариса.

* * *

Поездка в Москву отличалась от летнего путешествия к морю уже тем, что сейчас никто из бродивших по вагону пассажиров не задевал мои ноги. В этом для меня и заключалась главная прелесть купейных вагонов: я полюбил их ещё в школьном возрасте, когда папа впервые повёз нас в Евпаторию в «вагоне с дверями». Голоса проснувшихся пассажиров поезда мне не мешали. Я почти не прислушивался к разговорам. Лишь отметил для себя, что мои соседи по купе тоже ехали в Москву, и что наш поезд прибудет в столицу СССР только ночью, потому что он останавливался «около каждой посадки».

Мои соседи по купе оказались опытными путешественниками. Днём они просветили меня по поводу правил поведения в столице. Поделились опытом езды в метрополитене. Объяснили, как поймать такси и не попасться на уловки столичных таксистов. Рассказали о главных достопримечательностях столицы. В списке мест, в которых мне следовало побывать в первую очередь, на верхние строчки они поместили не Мавзолей Ленина и Красную площадь, а магазины: ГУМ, ЦУМ, Пассаж, Москва и Детский мир. Объяснили, где и какие товары я найду «точно», а какие дефициты «отхвачу» в столице «если повезёт».

Время в поезде я использовал с максимальной пользой: большую часть поездки спал. Когда уснуть не мог — смотрел на проплывавшие за окном пейзажи и прикидывал, научила ли Широва Лену Котову плетению венков из травы. Гадал, уступил ли Артурчик Межуеву звание главного артиста нашей группы «ОиНТ-73» (староста и в этой, и в прошлой моей жизни ко второму курсу заметно улучшил навыки игры на гитаре и подучил с десяток новых песен — явно готовился к осеннему штурму девичьих сердец). Думал о том, сделает ли мой младший брат в колхозе «предложение руки и сердца» Инге Рауде.

Похожую идею (поспешную с моей точки зрения) Кирилл осторожно высказывал ещё летом. Но с уверенностью о своём намерении он не говорил, будто расстроенный тем, что нечасто получал послания от «дамы сердца». Однако уже в конце августа он несколько раз забредал в ювелирный отдел «Универмага» — «просто посмотреть» (Кир отмахивался от слов Артурчика о том, что перед походом в «ювелирку» следовало получить «бумажку» в ЗАГСе). Да и Рауде вернулась из дома с «неостывшими» к моему брату чувствами — у Кира и у Инги в конце лета будто вновь началась конфетно-букетная стадия отношений.

* * *

Мои соседи по купе тоже дисциплинированно вздремнули вечером. Но уже в полночь они «находились на низком старте»: проверяли вещи, в очередной раз обговаривали между собой пошаговый план по ночному перемещению из купе поезда в номер гостиницы «Россия». Я мысленно пометил, что по возвращении домой обязательно внесу в список пока не сработавших «заклинаний» пожар в этой гостинице, в результате которого в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году погибли сорок два человека. Наш поезд прибыл на Павелецкий вокзал в два часа ночи — будто сонная гусеница он медленно подполз к перрону.

Вслед за прочими пассажирами я с сумкой на плече побрёл к выходу из вагона. Обратил внимание, что за окном поезда мало огней. Будто мы приехали не в столицу огромного государства, а остановились около небольшой провинциальной станции. Видел, как мои теперь уже бывшие соседи по купе глуповато улыбались, словно предвкушали Большое приключение. Я спрыгнул на перрон, попрощался с проводницей. Поправил воротник пиджака, отряхнул брюки. Следом за шумной вереницей пассажиров направился к зданию вокзала. Адрес Бурцевой я помнил наизусть. Как и наставления соседей по купе о том, где искать такси.

Подходил к началу платформы, услышал знакомый голос:

— Сергей! Серёжа!

Я повернул голову и увидел Настю Бурцеву — та, стояла (словно волнорез) на пути у спешивших в здание вокзала пассажиров, энергично махала мне рукой.

Настя не бросилась мне навстречу — я сам подошел к ней. Бурцева привстала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. Я почувствовал запах табачного дыма и мяты.

— Ты приехал! — воскликнула она.

— Я приехал.

Бурцева неспешно осмотрела меня с ног до головы, будто увидела впервые. Дернула плечами, словно от холода. Запахнула на груди тёмную вязаную кофту.

— Хорошо выглядишь, Сергей. А где Лена?

Настя заглянула мне в глаза.

— Я приехал один.

Мне почудилось, что в глазах Анастасии промелькнула тень. Но Бурцева тут же снова улыбнулась и вцепилась в рукав моего пиджака. Она указала в сторону от здания вокзала.

— Нам туда, — сказала Настя.

И пояснила:

— Я приехала за тобой на машине.

Настиной машиной оказался автомобиль ГАЗ-13 «Чайка». Наряженный в строгий костюм широкоплечий водитель «Чайки» при нашем появлении выбросил выкуренную лишь наполовину сигарету. Он приоткрыл перед Настей заднюю дверь автомобиля (Бурцева поблагодарила его кивком головы). Взглянул на меня. Я отметил, что он будто рентгеном просветил меня на наличие «запрещённых» вещей. Настя похлопала рукой по сидению около себя и обронила: «Залезай, Серёжа». Со мной водитель не поздоровался. Но он выждал, пока я «залезу», и аккуратно (почти беззвучно!) закрыл дверь.

— Папа не дал мне машину, — пожаловалась Бурцева. — Сказал, что ты и на такси доберёшься. Я позвонила деду. А дедушка мне никогда не отказывает. Правда, классная машинка?

Настя улыбнулась.

Я кивнул и произнёс:

— Неплохая.

С удивлением понял, что ответил Бурцевой искренне. Удивился, что в прошлой жизни ни разу не ездил в «Чайке». Иначе наверняка бы прикупил одну такую для своей коллекции автомобилей. Потому что в салоне ГАЗ-13 я понял, что некоторые автомобили в СССР действительно разрабатывали «для людей». Даже со своими габаритами я почувствовал себя тут ничем не стеснённым (так «вольготно» я не чувствовал себя даже в своём любимом внедорожнике). А ещё я ощутил себя здесь, будто в рабочем кабинете. Ничто не отвлекало от работы (из доступных пассажирам «девайсов» около заднего сидения я увидел лишь стеклоподъёмник).

Машина тронулась с места неожиданно плавно.

Бурцева закурила.

Я повернулся к ней и потребовал:

— Настя, рассказывай, что у тебя случилось.

Анастасия вздохнула, взглядом указала на затылок водителя.

— Дома расскажу, — пообещала она.

* * *

Я смотрел в окно: на фасады домов, на тротуары, на автобусные остановки — почти не узнавал столицу. О той Москве, которую я помнил, сейчас напоминали лишь исторические здания. В остальном же Порт пяти морей в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году почти не отличался от провинциальных городов. От Павелецкого вокзала мы поехали по улице, очень походившей ночью на проспект Мира в Новосоветске. Для той Москвы, что ещё жила в моих воспоминаниях, тут катастрофически недоставало ярких разноцветных огней. Разве что буквы надписи «Слава КПСС» на крыше девятиэтажного дома выглядели внушительнее, чем похожая надпись в Новосоветске.

Где проживали Бурцевы, я прекрасно представлял. Центр столицы я изучил ещё в прошлой жизни. А Настя указала свой домашний адрес в том (единственном пока) письме, которое я летом от неё получил. Поэтому я не удивился, когда «Чайка» величаво вырулила на Кутузовский проспект. Сидевшая слева от меня Бурцева изображала гида — то и дело указывала дымящейся сигаретой за окно и пересказывала мне историю градостроительства Москвы. В её рассказах я часто слышал выражения «здесь живёт», «здесь жили» и «тут останавливался». Я вспоминал примерно каждого второго из тех людей, чьи имена и фамилии Настя называла.

«Чайка» свернула в ничем не примечательный (на мой взгляд) двор.

— Ну, вот мы и приехали, — сообщила Бурцева. — Сергей, сейчас я познакомлю тебя со своим папой.

* * *

В прихожей Настиной квартиры я сразу же отметил высоту потолков: больше трёх метров. Это отличало её от тех квартир, в которых я уже побывал при возвращении в советские времена. Я замер в двух шагах от порога. Огляделся. Паркет «ёлочкой». Красная ковровая дорожка на полу между расставленными в длинной прихожей высокими (почти до потолка) стеллажами с книгами, креслами и столом на простецких прямых деревянных ножках. Лепнина под потолком, картины на стенах (пейзажи) и большая (но невзрачная) люстра с пятью плафонами. В воздухе витал аромат жареной колбасы, он заглушал все прочие запахи. От него томно заурчал мой почти пустой желудок. Я сглотнул слюну и подумал: «Простенько, но со вкусом».

Настя торопливо и небрежно сбросила обувь. Мельком взглянула на себя в прямоугольное ростовое зеркало. Забрала у меня сумку, примостила её на кресло.

И громко крикнула:

— Па-ап! Мы дома!

А мне сказала:

— Не смущайся, Сергей. Здесь только мы и папа. Мама сейчас у дедушки на даче.

Усмехнулась.

— Мама там отдыхает от нас и работает.

Пожала плечами и сообщила:

— Папа обещал, что приготовит что-нибудь к твоему приезду. Он у меня знаешь, как здорово яичницу жарит⁈ Вот такую!

Бурцева показала мне оттопыренный вверх большой палец.

— Чувствуешь, как пахнет?

Она зажмурила глаза, покачала головой.

— Обычно мы едим яичницу по утрам, — сказала Настя. — Но я подумала, что ты в поезде проголодался.

Дёрнула плечом.

— Ну, и попросила папу… Раз он пожалел для нас машину.

Бурцева поставила передо мной тапки: новые, будто специально купленные к моему приезду. Выждала, пока я переобуюсь, схватила меня за руку и потащила по коридору. Маяком нам служила позвякивавшая где-то там, за одним из поворотов впереди, посуда. Стеклянные дверцы на стеллажах вздрагивали от наших шагов и едва слышно дребезжали. В какофонию этих звуков вплетался едва слышный мужской голос, мурлыкавший «Турецкий марш» Моцарта. С каждым нашим шагом это мурлыканье становилось ближе и громче. Я почувствовал, что к аромату жареной колбасы добавился душок подгоревшего масла, оттенённый запахом крепкого чая. Вслед за Бурцевой я свернул в конце коридора — тут же сообразил, что мы пришли не на кухню, а в столовую.

Я увидел в столовой, как наряженный в белый фартук (с кружевами) невысокий лысоватый мужчина накрывал на стол. С идеально ровной осанкой вышколенного халдея он шагал вдоль накрытой белой скатертью столешницы. Мужчина неторопливо расставлял на столе тарелки, чашки, раскладывал приборы. На нас он обратил внимание не сразу — лишь после Настиного окрика. Мужчина поставил чашку, повернул её ручку в сторону большого не зашторенного окна (я обратил внимание, что ручки всех чашек на столе смотрели в одну сторону). Взглянул сперва на Бурцеву, а затем на меня. Мне тут же вспомнились рассказы о Ленине, которые я слышал в детстве. Точнее, та их часть, где говорили: «…А глаза у дедушки Ленина были добрые-предобрые…»

Карие глаза наряженного в фартук мужчины блеснули в свете невзрачной люстры (копии той, которую я видел в прихожей).

— Папа, познакомься! — воскликнула Настя. — Это Серёжа Чернов.

Уверенно добавила:

— Он мой друг.

Дёрнула меня за руку.

— Сергей, а это мой папа Евгений Богданович.

Евгений Богданович «по-доброму» улыбнулся: одними губами (глаза у него и раньше были «добрыми»).

— Ты чего припёрся в Москву, Чернов? — спросил он.

Звуки его голоса, будто чашка крепкого кофе, прогнали мою сонливость.

Я вынул из кармана пиджака бланк с телеграммой, развернул его и протянул Бурцеву.

Евгений Богданович взглянул на телеграмму лишь мимолётно; и снова по-доброму заглянул мне в глаза.

— Так ты, Чернов, примчался спасать мою дочь? — спросил он. — Дочь полковника КГБ?

Я пожал плечами и ответил:

— Она могла уже и не быть дочерью полковника КГБ.

Евгений Богданович кивнул.

— Резонное замечание, — сказал он.

Бурцев нахмурил неровные брови.

Поинтересовался:

— Так ты, Чернов, явился на штурм Лубянки?

Я снова дёрнул плечом, произнёс:

— Допускал и такой вариант. Среди прочих.

Почувствовал, как Настя сжала мою руку — она её пока не выпустила. Бурцев покачал головой.

— Дури в тебе, Чернов, много. Мне об этом докладывали.

Он хмыкнул, взглянул на дочь. Анастасия чуть ссутулилась.

— Настенька, ты уже сообщила… другу, зачем мы его позвали?

Он слегка приподнял правую бровь. Анастасия выпустила мою руку, потрясла головой.

— Ещё нет, — сказала она.

— Сама это сделаешь? — спросил Евгений Богданович. — Или… я?

Он на два-три миллиметра сдвинул к краю стола тарелку. При этом Бурцев не отводил взгляда от лица дочери.

— Не надо, папа, — попросила Настя. — Я сама…

Глава 12

Столовая в квартире Бурцевых напомнила мне «первую» гостиную в доме моих родителей. Здесь тоже в центре комнаты стоял стол, окружённый четырьмя стульями с деревянными спинками. Был тут и невысокий сервант, за стеклянными дверками которого поблёскивала хрустальная посуда (с таким расстоянием до потолка вся стандартная мебель казалась бы невысокой). На окне едва заметно покачивалась тюлевая штора. В углах рядом с окном притаились тумбы (такого же тёмно-бордового цвета, как и сервант). На каждой — по светильнику с жёлтым абажуром. Диван-книжка и два кресла около стены. Пёстрый ковёр поверх паркета-ёлочки. Обои на стенах: золотистые, с орнаментом в виде блестящих листьев папоротника. И пять картин примерно одинакового размера — на всех я увидел «природу средней полосы»: берёзки, речки и поросшие высокой травой луга.

— Дочь, мы ждём твоё объяснение, — сказал Евгений Богданович. — Юноша всё ещё пребывает в неведении.

Он указал на меня длинным тонким пальцем.

— Ему интересно, на кой чёрт он бросил учёбу и сутки трясся в поезде, — заявил Бурцев. — Настенька, поведай нам об этом.

Он посмотрел в глаза дочери.

Мне почудилось, что Анастасия растерялась. Она судорожно вдохнула…

— Говори с чувством, с толком, с расстановкой, — велел Евгений Богданович. — Без этих своих умных изречений.

— Папа!

Настя раздражённо взмахнула руками. Евгений Богданович усмехнулся.

— Проверим, готова ли ты к преподавательской деятельности, — сказал он. — Научили тебя хоть чему-нибудь полезному на этом вашем филологическом факультете? Или вы там только буржуйскую философию изучали?

Настя шагнула ближе к отцу, подальше от меня. Стрельнула в меня настороженным взглядом.

— Сергей, видишь ли… мы выбираем не случайно друг друга. Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании…

— Настасья! — рявкнул Бурцев.

Он стукнул костяшкой пальца по скатерти — расставленная на столе посуда тихо звякнула. Анастасия вскинула руки.

— Что, папа? Это же слова Зигмунда Фрейда!

— Без этих твоих умных фразочек, я сказал. Говори по-человечески, дочь. Своими словами. Чтобы мы тебя понимали.

— Я и говорю…

— Настя!

В голосе Бурцева лязгнул метал. Анастасия дёрнула плечами.

— Ладно, ладно! Своими словами. Я поняла, папа.

Она повернулась ко мне, натянуто улыбнулась.

— В общем… в пятницу, — сказала она, — со мной в универе приключилась неприятная история. Володька…

Настя поморщила нос, махнула рукой.

— В общем… это не важно. Важно, что вечером мы с папой за ужином обсудили этот случай. Разобрали его, как папа говорит, подетально. Рассмотрели варианты: как мне следовало поступить, и как я в действительности поступила. И я сказала папе, что если бы тогда рядом со мной находился либо ты, либо Лена, то вы бы точно не ржали над Володькиными шуточками.

Бурцева стрельнула взглядом в отца. Евгений Богданович едва заметно кивнул.

— Я сказала папе, что все мои одногруппники — напыщенные избалованные идиотки и маменькины сынки. И что до пятницы они всегда только изображали моих друзей. А как дошло до дела… они и пальцем не пошевелили в мою поддержку. Я заявила папе, что мои единственные настоящие друзья — это ты и Лена. Ну, и ещё, может быть: Кирилл, Наташа и Артурчик.

Настя замолчала, скрестила на груди руки. Бурцев снова кивнул.

— Дальше, — сказал Евгений Богданович.

Анастасия вздохнула. Она будто через силу подняла на меня глаза.

— Сергей, я повторила папе твои слова, — сказала Настя, — которые ты произнёс тогда, на вокзале. Помнишь? Ты говорил… чтобы я сообщила, если понадобится ваша помощь. Чтобы помнила: в Новосоветске у меня есть настоящие друзья. Я сказала папе, что позову тебя. И ты этого Володьку поколотишь… как Федьку тогда, на Птичьей скале. А папа…

Бурцева резко замолчала, взглянула на отца — тот качнул головой.

— А папа ответил… — сказал Евгений Богданович. — Напомни, дочь, что я тогда тебе ответил?

Мне показалось, что Бурцев с трудом сдерживал ироничную ухмылку.

Анастасия едва слышно произнесла:

— Ты сказал: позови.

Она опустила руки, спрятала внутри кулаков большие пальцы; заглянула мне в глаза.

— Он сказал, что так мы проверим, отличаются ли мои друзья из Новосоветска от моих московских приятелей. Сергей, мне показалось, что папа говорил серьёзно. Вчера после универа я зашла на почту и отправила телеграммы. Тебе и Лене. А вечером сказала об этом папе. Он… сказал, что пошутил… тогда. Но папа похвалил меня за решимость.

Я заметил, что Настины скулы и уши покраснели.

— Мы с ним поспорили: приедете вы, или нет, — призналась Бурцева. — Ну, раз уж я отправила вам телеграммы…

Анастасия отвела взгляд от моего лица, оглянулась на родителя, будто в поиске поддержки.

— Это был поступок не филолога, а настоящего решительного строителя коммунизма, — сказал Евгений Богданович.

Он не улыбался. Но его глаза смеялись.

— Драгоценный камень нельзя отполировать без трения, — произнесла Настя, — а человека нельзя усовершенствовать без испытаний…

— Дочь, перестань, — устало произнёс Бурцев.

Анастасия дёрнула плечами.

— Так сказал Сенека, — сообщила она.

Настя виновато развела руками. Мой живот громко заурчал: тоже выразил протест против неуместной сейчас философии.

— А что этот Сенека думает о результатах твоего эксперимента? — спросил Евгений Богданович.

Мне почудилось, что румянец на лице и на ушах Бурцевой стал темнее. Настя повернулась ко мне, улыбнулась.

— Сергей приехал, — объявила она.

И будто с вызовом взглянула на отца. Но тут же вдруг погрустнела.

— А Лена… нет.

Заглянула мне в глаза, спросила:

— Может… она приедет завтра?

Я покачал головой.

Сказал:

— Не приедет. Ни завтра. Ни через неделю.

Бурцева вскинула брови.

— Странно, — произнесла она. — Я была уверена… в Лене. Думала, что это ты… может быть…

Она покачала головой, усмехнулась и сообщила:

— Правильно сказал Ницше: дружбу не планируют…

— Лена не получила твою телеграмму, — сказал я.

Настя вскинула голову. Её глаза сверкнули — в них отразился свет люстры.

— Не может быть! — заявила она. — Я трижды перепроверила адрес!..

— Не получила, — повторил я, — и не узнает о твоей телеграмме в ближайшие две недели. Точно тебе говорю. Твой Ницше умный мужик. Что он говорил о поездках студентов в колхоз на картошку?

Настя чуть склонила на бок голову.

— Про какую картошку? — переспросила она.

— Студенты МехМашИна разъехались по ближайшим колхозам, — сообщил я. — Борются там за урожай. И Лена Котова в том числе. Лена уехала третьего сентября. Вернётся тридцатого числа вечером. Вот тогда ей родители и скажут о твоей телеграмме.

Бурцева дёрнула плечами.

— Какой ещё колхоз? — повторила она.

Сощурила глаза.

— Вы же перешли на второй курс, — заявила Настя. — На картошку ездят только первокурсники.

Она нахмурилась. Я покачал головой.

— Это у вас, в МГУ, такие правила. В МехМашИне считают иначе. Вся моя группа ещё в начале месяца укатила собирать арбузы. В том числе и Лена Котова. Так что о вашей шутке с телеграммами она узнает не скоро.

Воцарившуюся в столовой тишину нарушало лишь монотонное тиканье часов. Часы я взглядом не отыскал — сообразил, что находились они в одной из соседних комнат.

Бурцева взглянула на отца.

— Папа, это правда? — спросила она. — Лена сейчас в колхозе? Папа, ты знал об этом⁈

Настя говорила спокойно, но мне показалось: это спокойствие обманчиво.

Евгений Богданович приподнял брови. Посмотрел на дочь «добрыми» глазами.

— Ты слишком хорошего мнения обо мне, дочь, — сказал он. — По долгу службы я знаю многое и о многих. Но я не знаком с правилами отправки студентов на уборку урожая, установленными в каждом отдельно взятом учебном заведении СССР.

Бурцев указал на меня рукой.

— Я распорядился, чтобы нам сообщили, если Сергей Чернов или Лена Котова купят билет до Москвы, — заявил он. — Как я тебе и обещал. Но я не устраивал слежку за твоими друзьями из Новосоветска. Да! это так, хоть ты мне и не веришь.

Бурцева печально вздохнула.

— Жалко, что Лена не приедет, — сказала она. — Она так мечтала, что мы с нею побываем в театре. В Театре сатиры сейчас «Женитьба Фигаро» идёт. Я смотрела. Лене бы этот спектакль точно понравился.

— В следующий раз побываешь в театре со своей Леной, — сказал Бурцев. — Раз уж ты ей это пообещала.

Он посмотрел на меня — «по-доброму».

И попросил:

— А скажи-ка мне, Сергей Чернов. Почему ты не поехал в колхоз вместе с сокурсниками? Ты, как я понял, Настину телеграмму получил. А значит, был вчера дома. Или тебя проблема борьбы за урожай не заинтересовала?

Мне показалось: он не направил мне в глаза ослепляющий луч света только потому, что под рукой у него не нашлось подходящей лампы.

Настя одарила меня пропитанным любопытством взглядом.

Я пожал плечами и сообщил:

— Так уж получилось, Евгений Богданович. Поскользнулся, упал, закрытый перелом, потерял сознание, очнулся — гипс. Всё почти как в том кино. Не повезло. Я руку сломал накануне поездки. Вот эту.

Я показал Бурцеву левый кулак.

— Сломал⁈

Настя испуганно прижала к своей груди ладони.

— Сломал? — недоверчиво переспросил Евгений Богданович.

Он выразительно указал взглядом на мою исправно функционирующую руку и приподнял правую бровь.

— Да, сломал, — повторил я. — Но это ещё первого сентября случилось. А гипс буквально перед поездкой в Москву сняли. На мне все раны быстро заживают. Потому что ем мясо с кровью. Так что не переживайте. Морду вашему Володьке набью качественно… я — раз больше некому.

Я выразительно взглянул на свои кулаки. Чётко уловил, что он меня сейчас пахло поездом.

Настя всплеснула руками. Дважды моргнула, будто в растерянности.

— Серёжа, да ты что! — воскликнула она. — Не нужно никого бить! Я же тебя не для этого позвала. Я же только хотела, чтобы папа убедился… А то он не верил… говорил, что дружбы не бывает — есть только взаимная выгода. Да и вообще: Серёжа, прости меня, пожалуйста!

Она подняла на меня взгляд, капризно скривила губы.

— На самом деле я поступила, как полная дура, — сказала Бурцева. — Теперь я это поняла. Мне двадцать лет, а повела себя, как ребёнок. Из-за какого-то дурацкого спора с отцом… устроила всё это. Ты из-за меня целые сутки трясся в поезде… Сергей, мы деньги за билеты тебе вернём!

Она спросила у отца:

— Правда, папа?

Евгений Богданович ответил:

— Разумеется.

Бурцев прикрыл рот ладонью и беззвучно зевнул.

Настя робко улыбнулась.

— Если у тебя получилось обмануть человека, — сказала она, — это не значит, что он дурак. Это значит, что тебе доверяли больше, чем ты этого заслуживаешь. Фридрих Ницше. Замечательные слова. Как раз обо мне. Я избалованная дурочка. Прости, Серёжа. Та сильно злишься на меня?

Я покачал головой и сообщил:

— Средне.

Заметил, как поникли у Насти Бурцевой плечи. Показательно втянул через нос воздух, зажмурил глаза.

— Но если вы всё же меня накормите, то сразу подобрею, — пообещал я. — Яичница действительно вкусно пахнет. Последний свой бутерброд я доел вчера в обед.

Настя встрепенулась, всплеснула руками. Шагнула к столу, но тут же замерла; повернула лицо к родителю.

— Папа, где же яичница? — спросила она. — Ты обещал! Я же чувствую: она готова. Давай я тебе помогу!

Евгений Богданович поднял руку: жестом остановил свою засуетившуюся вдруг дочь. Он одарил меня строгим, но уже почти не «добрым» взглядом. Указал на дверь.

— Марш в уборную, — скомандовал Бурцев. — Оба. Мойте руки. У вас сейчас и без глистов проблем хватает.

Он ухмыльнулся и спокойным тоном пояснил:

— С яичницей я и без… избалованных детишек разберусь.

* * *

Порции яичницы мне показались вкусными, но крошечными. Евгений Богданович заявил, что наедаться перед сном вредно. Пообещал, что накормит нас «качественно» утром. Сообщил, что до завтрака осталось четыре часа — в его словах прозвучал намёк на то, чтобы мы не засиживались за столом. Горячий чай будто остудил эмоции Бурцевой — Настя зевнула, потёрта глаза. Призналась, что в это время обычно уже «смотрела десятый сон». Она проводила меня в ванну, вручила мне большое полотенце.

Я её не увидел, когда выбрался из ванной комнаты (румяный от горячей воды и благоухающий ароматом сирени). Меня встретил Евгений Богданович, уже расставшийся и с белым фартуком и с приветливым тоном. Он отвёл меня в гостиную (от столовой она отличалась отсутствием в центре комнаты стола и наличием телевизора, установленного около стены на тёмные деревянные ножки). Здесь же я увидел и те самые часы, тиканье которых слышал ещё в столовой. Бурцев указал мне на диван.

— Спи, — скомандовал он.

И добавил:

— Завтра с тобой разберёмся.

Бурцев запрокинул голову, обжёг моё лицо строгим взглядом. Я прикинул, что он почти на полголовы ниже меня ростом. Отметил, что хлипким Евгений Богданович не выглядел: был он не широкоплечий, но явно со спортивным прошлым. Полковник окинул меня задумчивым взглядом, поправил лямки своей майки. Покачал головой. Попрощался со мной выражением: «Туалет в конце коридора». Ушёл из гостиной и прикрыл за собой массивные створки двери. Пружины дивана жалобно застонали под тяжестью моего тела.

Я взглянул на едва заметный в полумраке потолок и подумал, что не зря отсыпался в поезде. Ещё в столовой Евгений Богданович объявил, что поднимет нас утром в половине седьмого. Растворившиеся в темноте настенные часы громко отсчитывали секунды — сообщали мне, что до «подъёма» оставалось всё меньше времени. Я зевнул — почувствовал запах табачного дыма. Определил, что проникал он в комнату через приоткрытую форточку. Вспомнил, что при мне ни Настя, ни её отец в квартире не курили.

Почудилось, что спать я не хотел совершенно.

Прикинул: усну ли до утренней побудки.

И уже в следующее мгновение услышал слова Насти Бурцевой:

— Серёжа, вставай. Папа не любит, когда опаздывают к завтраку.

* * *

Утром меня снова накормили яичницей с жареной колбасой.

За столом отец и дочь вспомнили о своём споре.

— Ты проиграл, папа, — заявила Анастасия. — Сергей приехал. А у Лены уважительная причина. Так что ты проспорил мне билеты в Театр сатиры. На сегодня. Для меня и для Сергея.

Настя указала на меня пальцем. Евгений Богданович пожал плечами.

— Я и не спорю, — сказал он. — Всегда признаю свои ошибки. Ты же знаешь это, дочь. С твоими новосоветскими приятелями я ошибся. Проиграл, не возражаю. Билеты сейчас будут. Принеси-ка мне телефон.

Настя вскочила со стула и резво выбежала из столовой. Вскоре она вернулась с красным дисковым телефонным аппаратом, за которым по полу тянулся длинный чёрный шнур. Поставила телефон на столешницу рядом со своим отцом.

Бурцев неторопливо допил чай, аккуратно сложил на пустую тарелку нож и вилку. Отодвинул тарелку и чашку с блюдцем в сторону. Придвинул к себе аппарат, снял трубку и пальцем набрал семизначный номер.

Я услышал, что в гудки в динамике сменились звуками мужского голоса.

— Елизаров, ты почему ещё дома? — спросил Евгений Богданович.

Примерно пять секунд он слушал оправдания своего собеседника.

— Ладно, Елизаров, разберёмся. Слушай задание. Раздобудь для меня два билета в Театр сатиры. На пьесу «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Нужны хорошие места в центре. На сегодняшний вечер.

Бурцев замолчал — прислушивался.

Он вскинул брови и сказал:

— Елизаров, это твоя проблема, где ты их найдёшь. Я поставил тебе чёткую задачу. Твоя прямая обязанность её выполнить точно и в срок. Как ты отыщешь врагов государства, если не способен оперативно найти два билета в театр?

Евгений Богданович снова приподнял брови. И тут же кивнул.

— Молодец, Елизаров, — сказал он. — Задача ясна? Работай. Положи мне билеты на стол сегодня до конца рабочего дня. И не забудь, что меня сегодня ждёт Юрий Владимирович. Так что помни и о главном. Не подведи меня, Елизаров.

Бурцев положил трубку на рычаги. Взглянул на стоявшую в трёх шагах от него Настю.

— Вот и всё, — сказал он. — Билеты будут. Как я и обещал.

Настя подошла к отцу, поцеловала его в щёку.

— Спасибо, папочка. Я тебя люблю.

Евгений Богданович демонстративно посмотрел на свои наручные часы и заявил:

— Поторопись, дочь. У тебя скоро начнутся занятия в университете.

— Конечно, папа, — ответила Настя. — Всё, я побежала.

Она посмотрела на меня и сообщила:

— Увидимся днём, Серёжа.

Я кивнул.

Бурцев сказал:

— Никуда твой Серёжа не денется. Я прослежу за этим. Раз уж нашёл вам билеты в театр.

Настя улыбнулась отцу, одарила улыбкой и меня. Она поспешила в прихожую — мы с Евгением Богдановичем остались за столом. Бурцев не смотрел на меня — его взгляд блуждал по стене за моей спиной.

Я допил уже остывший чай; услышал, как в прихожей хлопнула дверь. Евгений Богданович тут же встал и прошёл к серванту. Приоткрыл дверцу, взял с полки хрустальную пепельницу. С ловкостью фокусника он извлёк из кармана сигарету и зажигалку.

Бурцев посмотрел на мою переносицу и сказал:

— Ты испортил мне хорошую комбинацию, Сергей Чернов. Жалею, что не прислушался к предложению капитана Зареченского и сразу не отправил тебя в исправительно-трудовой лагерь. Какого чёрта ты не поехал в колхоз?

Глава 13

Евгений Богданович чиркнул металлической зажигалкой и закурил (я почувствовал запах бензина). Бурцев втянул в лёгкие табачный дым, задержал дыхание; чуть зажмурил правый глаз. Не отводил взгляда от моего лица — мне показалось, что он в меня прицеливался. Евгений Богданович чуть запрокинул голову и беззвучно выдохнул в потолок струю табачного дыма. Та не долетела до люстры (где светились сейчас все пять плафонов), плавно повернула в сторону приоткрытой форточки. Я проследил за ней до окна. Отметил, что на улице светало: московское небо уже не казалось чёрным, окрасилось красноватыми оттенками.

— Я слушаю тебя, Чернов, — сказал Евгений Богданович. — Что это за история с переломом? Это ты молоденьким девочкам пудри мозги россказнями о сросшихся за две недели костях. Зачем откосил от поездки?

Бурцев указал на меня сигаретой (курил он не «Marlboro», как его дочь, а сигареты «Новость»). Над кончиком сигареты взлетел серый дымок, будто над стволом пистолета после выстрела. Я улыбнулся.

— Так получилось, Евгений Богданович. У меня на сентябрь были собственные планы. Не предполагал, что помешаю вашим задумкам. Считал, что история с вашей дочерью уже завершилась. Вы с Настей в Москве, а я в Новосоветске…

— Зачем тогда поехал сюда? — спросил Бурцев.

Он уселся на стул, распрямил спину. Постучал сигаретой по краю пепельницы — в воздух взлетели пылинки (пепел).

Я развёл руками.

— А как иначе? Евгений Богданович, вы сами слышали, что именно пообещал я летом Насте. А я обычно выполняю свои обещания.

Бурцев махнул левой рукой (правая замерла над пепельницей). Хмыкнул.

— Девочкам рассказывай эти красивые истории, — сказал он. — Или капитану Зареченскому. Я ему ещё вставлю пистон за этот твой перелом. Что за игру ты ведёшь со мной, Чернов? Что это за новый поворот с «бескорыстной дружбой»?

— Никаких игр, Евгений Богданович, — заверил я.

И тут же уточнил:

— Никаких игр с вашим участием. Я помню наш с вами уговор. Поэтому в моей нынешней поездке не ищите никакого скрытого смысла. Я действительно хотел, как лучше. И действительно считаю себя Настиным другом. Это её ни к чему не обязывает.

Я заглянул в пустую чашку, отодвинул её в сторону. Наблюдал за тем, как Бурцев затягивался дымом.

— Друг, говоришь? — произнёс Настин отец. — А скажи-ка мне друг, какого чёрта ты тогда попёрся за три километра от своего пансионата на эту Птичью скалу? Ночью, в одиночку. Только не говори, что ты действительно высматривал там алые паруса.

Он покачал головой. Рукой отогнал в сторону табачный дым, что на секунду скрыл от него моё лицо.

— Заблудился в темноте, — сказал я. — Планировал, что брошусь головой вниз на камни. Ловил ночью рыбу. Охотился на романтически настроенных женщин. Выбирайте любой ответ, если прежний вас не устроил.

— Последний вариант показался мне правдоподобным.

— Я в этом даже не сомневался. Потому и назвал его в последнюю очередь, чтобы вы услышали и другие.

Евгений Богданович снова сунул сигарету в пепельницу — на удивление ловко, с учётом того, что он по-прежнему внимательно рассматривал моё лицо.

— Я их услышал, — сказал Бурцев. — Но все эти варианты я и сам прикидывал. Я спросил тебя не о них. Я поинтересовался, за каким чёртом ты в действительности пошёл ночью на ту скалу. Меня заверили: это не лучший маршрут для ночной прогулки.

«Не за чёртом…» — подумал я.

— Ладно, покаюсь. Раз вы этого так хотите. Признаю: пошёл туда на встречу с вашей дочерью. Решил, что вскружу ей голову и сделаю своей женой. А затем попрошу у вас тёплое местечко в Москве: такое, где много платят и мало требуют.

Бурцев откинулся на спинку стула. Смотрел на меня «добрыми Ленинскими» глазами.

— Вижу, Чернов, что ты не настроен на откровенный диалог, — сказал он. — Скажу тебе честно: у меня есть десятки быстрых и верных способов получить от тебя правдивую информацию. Знаешь, почему я до сих пор ни один из них не использовал?

— Почему?

— Потому что кое в чём ты капитана Зареченского не обманул. Тот подонок на Птичьей скале действительно едва не изнасиловал мою дочь. Хотя она этого и не поняла. Но я расспросил её подробно. Да и сам Фёдор Тартанов признался…

Бурцев ухмыльнулся.

— С ним разговаривали не так, как я сейчас с тобой. Не по-приятельски. Он дал чистосердечное признание. И понёс заслуженное наказание. Больше он никого не изнасилует. Говорю тебе это, чтобы ты понимал: я не добрый самаритянин.

Евгений Богданович затянулся дымом — будто взял паузу для размышления.

— Но я не забываю добро, — сказал он. — Поэтому я сейчас с тобой и беседую. Здесь, в моей квартире. Честно тебе говорю: Чернов, ты мне не нравишься. Потому что я не люблю, когда мне вешают лапшу на уши. И обычно я такие поступки не прощаю.

Бурцев потряс сигаретой — её светящийся кончик обломился и упал в пепельницу.

— Однако признаю: сейчас я переиграл самого себя. С этим чёртовым спором. Понадеялся на информацию коллег из Новосоветска. И ты макнул меня носом в грязь. Понимаю, что сделал ты это не нарочно. Но мои планы подпортил.

Я понимающе кивнул.

— А в мои планы, Чернов, твоё общение с моей дочерью не входило, — заявил Бурцев. — Ничего против тебя не имею. И даже признаю: ты неплохой парень. И завидный жених по провинциальным меркам. Зареченский говорил, как реагируют на тебя женщины.

Евгений Богданович усмехнулся и признал:

— Даже завидую тебе: мне такой успех у дам в твоём возрасте и не снился. Но это не отменяет того факта, что на замужество дочери у меня и у её матери уже есть планы. Которые поддержал и Настин дед, что немаловажно. Поэтому… сам понимаешь.

Бурцев развёл руками.

— Понимаю, Евгений Богданович.

— Ну, а раз понимаешь, Чернов, тогда говори, чего хочешь, — произнёс Бурцев. — Мы уже выяснили, что ты человек вменяемый и вполне договороспособный. Поэтому давай сразу определимся с ценой.

— С ценой на что, Евгений Богданович?

— А ты не понял?

— Хочу, чтобы вы добавили в наш будущий договор конкретики.

Бурцев дёрнул головой.

— Ладно, — сказал он. — Вот тебе конкретика.

Евгений Богданович сделал финальную затяжку, расплющил недокуренную сигарету в пепельнице.

— Во-первых, Чернов… или предпочитаешь, чтобы тебя называли Чёрным?

Я пожал плечами.

— Без разницы.

— Так вот, Чёрный, — произнёс Бурцев. — Я хочу, чтобы ты уже сегодня… нет, завтра рано утром умотал из моего дома и из Москвы. Куда ты поедешь, меня не волнует. Хоть к себе в Новосоветск, хоть на строительство БАМа. Это понятно?

— Вполне, Евгений Богданович.

Бурцев пристально посмотрел мне в глаза.

— Прекрасно, — сказал он. — Но только ты уедешь по собственному желанию. И не задержишься в моём доме, не смотря на Настины и на мои уговоры. Придумай достойную причину. Чтобы моя дочь не обиделась. Ведь мы же не обидим её?

— Ни в коем случае, Евгений Богданович.

— Это было во-вторых.

Бурцев положил свои руки на стол, прижал ладони к столешнице. На безымянном пальце его правой руки блеснуло широкое золотое обручальное кольцо.

— И теперь, в-третьих, — сказал Евгений Богданович. — Ты больше не приедешь в Москву без моего разрешения.

Я покачал головой и сказал:

— Третье условие неприемлемо.

Заметил, что взгляд полковника КГБ снова «подобрел».

— Почему? — спросил Бурцев.

— Это нереально, Евгений Богданович, — ответил я. — Случаи бывают разные. Сегодня вы полковник. А завтра — трудитесь во благо нашей советской Родины «во глубине сибирских руд». Мне в таком случае путь в столицу будет закрыт навечно.

— Резонное замечание.

Бурцев хмыкнул.

— Ладно, — сказал он, — немного смягчим формулировку.

Евгений Богданович постучал указательным пальцем по скатерти (в такт доносившемуся из гостиной тиканью настенных часов).

— Изменим формулировку третьего пункта нашего договора, — сказал Бурцев. — И чётко очертим срок его действия. Скажем…

Полковник КГБ сощурил глаза.

— … Ты не явишься в Москву, не уведомив меня заранее о своём намерении, в течение трёх лет. Отсчёт времени начнём с сегодняшнего дня.

Я вскинул руки.

— Это совсем другое дело, Евгений Богданович. Сразу говорю: приеду в Москву зимой, во время каникул. К вам, в гости. Устное предупреждение засчитывается? Или мне сделать заявление в письменной форме?

Бурцев нахмурился.

— Настя пригласила? — спросил он.

Я улыбнулся.

— Ещё не пригласила. Но обязательно пригласит, и не меня одного. Это же очевидно.

Евгений Богданович посмотрел на мою переносицу, пальцем отстучал вслед за часами пять секунд.

— Пожалуй, ты прав, — произнёс он. — Теперь точно пригласит. Причём, всю вашу компанию.

Бурцев вздохнул.

— Предупреждение засчитано, — сказал Евгений Богданович.

Он снова вынул из кармана сигарету, повертел её между большим и указательным пальцами. Оставил в покое мою переносицу — заглянул мне в глаза.

— Вот и все мои условия, — сказал Бурцев. — Ничего невыполнимого, ничего унизительного. Нормальные родительские требования. Как видишь, в случае с тобой я не воспользовался служебным положением. Так что…

Евгений Богданович взмахнул рукой.

— … Говори, что хочешь за своё согласие.

Я снова растянул губы в улыбке и заявил:

— Фотографию хочу. Чтобы на ней был я и Настин дедушка. На память о моем несостоявшемся семейном счастье.

Почти десять секунд мы с Бурцевым бодались взглядами.

В глазах Евгения Богдановича я прочёл несколько ответов на мою просьбу. Некоторые прозвучали бы весьма грубо. Но озвучил Настин отец только один.

— Невозможно, — сказал он. — Но есть альтернативный вариант: твоё фотографическое изображение рядом с полковником КГБ. Сделанное вот здесь, в этой комнате.

— Полковник будет в форме? — поинтересовался я.

— В парадной.

— Годится, — сказал я. — Но замена не равноценная. Добавим к фотографии с полковником две новенькие книги Герберта Уэллса и две пластинки с песнями Владимира Высоцкого.

— Не борзей, Чёрный, — попросил Евгений Богданович.

Я пожал плечами.

— Книги Настя обещала моему младшему брату. А пластинки моему другу. Она бы и сама их раздобыла. Вот только до завтрашнего утра не успеет. Вы сами ограничили ей время на это.

Бурцев задумчиво посмотрел на сигарету, решительно убрал её обратно в пачку.

— Это все пожелания? — спросил он. — Надеюсь, в книгах тебе не нужен автограф автора? Не скажу, что это невозможно. Но ты и сам понимаешь: время до твоего отъезда ограничено.

Бурцев усмехнулся.

Я поднял руки и сообщил:

— Можно без автографов, Евгений Богданович. Тем более что и Владимир Семёнович Высоцкий сейчас на гастролях в Прибалтике — так мне сказала Настя. Но желательно, чтобы пластинки были этого года выпуска.

— Будут, Чернов. Будут.

Полковник КГБ встал из-за стола.

— Считаю, Чернов, что мы с тобой договорились.

Евгений Богданович указал на меня пальцем.

— Из квартиры до моего возвращения не выходи, — сказал он. — Содержимое холодильника в твоём распоряжении. В гостиной стоит телевизор. В прихожей на стеллажах полно книг: есть там и твой Герберт Уэллс. Так что не заскучаешь.

* * *

Из всех предложенных мне радушным хозяином квартиры развлечений я больше всего времени уделил холодильнику. К нему я и направился сразу же, как только за Евгением Богдановичем закрылась дверь. Узнал, что семья полковника КГБ питалась примерно теми же продуктами, что и обычные советские граждане. Вот только эти продукты у Бурцевых были не по праздникам — буднично лежали в холодильнике все и сразу. Дегустация знакомых мне по жизни в будущем продуктов действительно развлекла меня.

Попробовал вяленое свиное мясо без кости, которое сейчас в СССР называли «балык» (раньше я считал, что балык — это солёная и провяленная хребтовая часть рыбы). Зачерпнул ложку крупной красной икры — чёрную в холодильнике не обнаружил. Попробовал сыр «Русский камамбер»: советскую копию буржуйского сыра с плесенью. Поковырялся в тарелке с пропитанными маслом шпротами. Сосиски и колбасы я вниманием обделил. Бессовестно слопал найденный в морозильной камере вафельный стакан с пломбиром.

Телевизор я включил ненадолго — убедился, что стоявший в гостиной на деревянных ножках телевизор «JVC» с цветным экраном (почти минуту я рассматривал цветное изображение ведущего новостей). Представил, как порадовался бы такому «телеку» мой папа. Прошёлся в прихожей вдоль стеллажей с книгами, полюбовался на корешки книг из полного собрания сочинений Владимира Ильича Ленина. И на сорок разноцветных томов серии «Библиотека приключений» издательства «Детская литература».

Ни просмотр телевизора, ни чтение книг меня не заинтересовали. Хотя я пару минут и полистал (уже лёжа на диване) томик с трудами Ленина — полюбовался на прекрасное оформление книги и на безупречное качество печати. В итоге я всё же предпочёл прочим развлечениям здоровый сон. Как повторял Артурчик (тот, вечно кашлявший, из будущего), если не знаешь, чем заняться — ложись спать: неизвестно, когда у тебя снова появится время на сон. Чтение конспектов речей вождя революции сработало лучше снотворного.

Разбудил меня вернувшийся домой Евгений Богданович Бурцев. Мой сон мгновенно улетучился, когда я увидел на Бурцеве мундир цвета «морской волны» с золотыми погонами, с васильковыми кантами на обшлагах и с васильковыми петлицами с золотой латунной окантовкой. Я уселся на диван, взглянул на белую рубашку и чёрный галстук полковника, на фуражку с васильковым околышем, с тульей цвета «морской волны» и кокардой с эмблемой из лавровых листьев. Опустил взгляд на «золотой» филигранный ремешок.

— Вставай, — скомандовал полковник. — Сфотографируемся.

Я послушно поднялся с дивана; шустро, будто сдавал норматив на время, натянул на себя брюки, рубашку и пиджак. Полковник направился в столовую. Я задержался в прихожей около зеркала. Привёл в порядок причёску, протёр глаза. Услышал мужские голоса: доносились они из столовой. Голос Бурцева я узнал — второй слышал впервые. В столовой рядом с Евгением Богдановичем увидел незнакомого худого и высокого (с меня ростом) мужчину в форме лейтенанта КГБ СССР. Тот устанавливал штатив с фотоаппаратом.

— Шевелись, Елизаров, — поторапливал подчинённого полковник. — Тебя же учили обращению с иностранной техникой.

— Всё готово, Евгений Богданович, — заявил лейтенант.

Он повернул в мою сторону посыпанное веснушками лицо. Я отметил, что лейтенант Елизаров лишь на пару-тройку лет старше меня нынешнего. Но он уже обзавёлся тонкой белой полосой шрама на шее около левого уха и пятном от зажившего ожога на левой щеке. Лейтенант правой рукой придерживал установленный на штатив фотоаппарат, в другой руке сжимал рукоять фотовспышки. Меня Елизаров рассматривал внимательно, будто мысленно составлял мой подробный словесный портрет для будущего отчёта.

Бурцев указал на стену, где красовались в золочёных рамках запечатлённые на холсте пейзажи.

— На фоне работ Левитана нас сфотографируй, — скомандовал полковник.

Он опустил взгляд — нахмурил брови при виде комнатных тапок на моих ногах.

— И ноги, чтобы не видно было, — сказал Бурцев.

— Сделаю, Евгений Богданович, — отозвался лейтенант.

Бурцев подошёл к стене, развернулся к ней спиной и тут же оглянулся — примерился, чтобы пейзаж в рамке оказался над его правым плечом. Жестом подозвал меня к себе. В прихожей шумно захлопнулась входная дверь.

Громкий голос Насти Бурцевой оповестил:

— Па-ап! Сергей! Я дома!

Лейтенант и полковник переглянулись. Бурцев нахмурил брови — Елизаров дёрнул плечами. Я прочёл в их взглядах: «Не успели». Я подошёл к стене. Но лейтенант опустил руку со вспышкой. Шлепки по паркету известили о Настином приближении.

Анастасия вбежала в столовую — увидела нас, замерла в двух шагах от порога.

— Всем привет, — сказала она.

Посмотрела на фотовспышку, на ножки штатива, на фотоаппарат.

И спросила:

— А что это вы тут делаете?

Она взглянула на отца.

— Папа, ты почему в форме?

Евгений Богданович поправил узел галстука.

— У Юрия Владимировича сегодня был, — сообщил он. — Вот, только домой вернулся.

Бурцев кивнул на Елизарова.

— У Миши Елизарова в машине импортная техника лежала, — сказал Евгений Богданович. — Я и подумал: почему бы не воспользоваться моментом. Мы с тобой, дочь, давно вместе не фотографировались. С самого твоего выпускного. Вот… ждали твоего возвращения.

Настя улыбнулась, всплеснула руками.

— Правда? — сказала она. — Папочка, какой же ты молодец! Я ведь и с Серёжей теперь сфотографируюсь! А то ведь у меня ни одной его фотокарточки нет. Жалко, что Лены и мамы здесь нет. Ой! Я только губы накрашу! И причешусь. Я быстро! Подождите минутку.

Бурцева выбежала из комнаты. Евгений Богданович вздохнул и замер рядом с полотном Левитана, будто почётный караул.

Настя прихорашивалась почти четверть часа. Она вернулась — особых изменений в её облике я не заметил. Бурцева стала слева от отца, решительно придвинула меня к своему левому боку.

Елизаров приподнял фотовспышку и скомандовал:

— Улыбочку!

Глава 14

Лейтенант Елизаров пять раз ослепил нас фотовспышкой. Шестой кадр он не сделал — я мысленно предположил, что на шестом снимке мы бы выглядели, как надышавшиеся веселящего газа. Моё зрение восстанавливалось не меньше минуты. Всё это время я стоял рядом с попахивавшей табачным дымом Настей Бурцевой. Видел, что и Евгений Богданович не покидал свой пост около картины Левитана. Елизаров возился с фотоаппаратом — то ли проверял его настройки, то ли сглаживал своей суетой неловкость ситуации. Полковник КГБ пришёл в себя первым. Он шагнул к столу, снял фуражку и носовым платком стёр со своего лба пот. Я увидел, что его волосы будто бы стали короче — словно Бурцев подстригся специально для фотосессии со мной.

Евгений Богданович повернулся к дочери.

— Настасья, — сказал он, — это ещё не все сюрпризы на сегодня. Прогуляйся в свою спальню. Посмотри, что я положил на твой стол.

Бурцева взглянула на отца.

— Что там, папа?

— Сама посмотри.

Настя сделала нерешительный шаг… и тут же ускорилась, выбежала из комнаты.

Бурцев подошёл к лейтенанту.

— Отдай плёнку в лабораторию, — распорядился он. — Скажи там: дело срочное. Утром чтобы фотографии лежали у тебя в кармане.

Елизаров вытянулся по стойке смирно.

— Сделаю, Евгений Богданович, — ответил он.

— Вот и делай, Елизаров. Свободен. Через два часа отвезёшь молодёжь в Театр сатиры.

— Понял.

Лейтенант резво отсоединил фотоаппарат от штатива (будто разбирал на время автомат). Проделал это совершенно беззвучно. И так же беззвучно покинул столовую.

А вот Настины шаги мы услышали: Анастасия топала по паркету, точно скаковая лошадь.

— Пластинки и книги? — выпалила с порога Бурцева.

Она с удивлением посмотрела на отца.

— Дочь, разве ты не их пообещала своим друзьям из Новосоветска?

Настя растеряно моргнула и тут же всплеснула руками.

— Папа, как ты узнал? Сергей рассказал?

Евгений Богданович усмехнулся.

— Я решил, что обязательно порадую твоих друзей, — заявил он. — Сергей лишь подсказал, каким именно подаркам они порадуются.

Настя прижала руки к груди, покачала головой.

— Человек, лишённый щедрости похож на раковину без жемчужины, — сказала она, — кому нужен пустой черепаший панцирь и безжемчужная раковина?

Бурцева рванула к отцу, повисла у него на шее.

— Папочка, ты у меня самый лучший!

— А ты в этом когда-то сомневалась? — спросил Евгений Богданович.

Я заметил, что он довольно ухмылялся.

Настя покачала головой, растрепала свою причёску.

— Никогда! — заверила она.

— Но это ещё не все сюрпризы, дочь.

Бурцев высвободился из объятий дочери и достал из кармана мундира простой белый конверт без марок. Поднял его на уровень своего лица. Повертел.

— Что там? — спросила Настя.

— То, что я тебе проспорил, — сказал Бурцев. — Два билета в Театр сатиры. На «Женитьбу Фигаро». На сегодняшний вечер.

Анастасия ловко выдернула конверт их руки отца, заглянула в него.

— Хорошие места, — произнесла она. — Спасибо, папочка! Я тебя люблю!

Настя поцеловала отца в щёку — оставила на ней след от алой помады.

Посмотрела на меня и торжественно объявила:

— Сергей, сегодня мы с тобой пойдём в театр!

* * *

До театра сатиры по вечерней Москве нас вёз лейтенант КГБ Елизаров. В этот раз ехали мы не на «Чайке» — на чёрной «Волге» ГАЗ-24. После «Чайки» мне салон «Волги» показался тесным и неуютным. Он быстро заполнился табачным дымом: Настя курила на протяжении всего пути и без умолку рассказывала мне о Московском академическом театре сатиры. Сообщила о том, что Театр сатиры в этом году праздновал свой пятидесятилетний юбилей. О том, какие спектакли сейчас шли на его подмостках. О том, в каких известных фильмах снялись служившие сейчас в театре актёры (поделилась инсайдерской информацией, какие фильмы с их участием снимали сейчас). Призналась, что именно этот театр она посещала вместе с родителями чаще всего (а вовсе не Театр на Таганке).

Рассказала Настя и о спектакле, который сегодня представляли в Театре сатиры. Сообщила, что пять лет назад была вместе с родителями на его премьере. Сказала: ей и её маме спектакль тогда очень понравилась. А вот папа в тот раз отнёсся к постановке «холодно». Бурцев сказал в тот день, что графа Альмавива он представлял себе «иначе». Заявил, что эта роль не для Валентина Гафта, хотя и признался: всегда восторгался талантом этого актёра. Через год Анастасия с отцом вновь побывали на этом спктакле. Когда роль графа «перешла» к Александру Ширвиндту. Вот тогда Евгений Богданович остался доволен постановкой. «Совсем другое дело! — повторила Настя слова своего отца. — Вот это правильный граф. Я же говорил, что от такой перемены спектакль только выиграет!»

— Так это он попросил, чтобы сменили актёров? — поинтересовался я.

— Нет, что ты! — ответила Настя. — Папа бы так не поступил.

Я заметил, как усмехнулся сидевший за рулём автомобиля лейтенант Елизаров.

Ещё по пути в театр я прослушал длинную лекцию о спектакле «Безумный день, или женитьба Фигаро». Узнал, какие актёры принимали в нём участие сейчас и в год премьеры. Настя вывалила на меня все сплетни, которые ходили о режиссере этого спектакля (вплоть до того, какую роль тот доверил своей любовнице). Я выслушал длинный разбор пьесы Бомарше, которая легла в основу постановки. Настя мне пояснила, что сокращение пошло пьесе «бесспорно на пользу». С уверенностью в своей безусловной правоте (как настоящий почти дипломированный филолог) вывалила на меня кучу тезисов, подтверждённых высказываниями философов. А в финале поездки Настя пересказала мне университетскую лекцию о влиянии Бомарше на становление и развитие литературы и театрального искусства.

В театр я явился уже перегруженный «полезной и интересной» информацией. Поэтому уже не проявлял особого любопытства. Настя шагала рядом со мной, ни на миг не выпускал мой локоть. Она то и дело здоровалась с празднично наряженными мужчинами и женщинами — те поглядывали на меня с нескрываемым интересом. Я подумал, что моё фото (под руку с Анастасией Евгеньевной Бурцевой) уже через полчаса разлетелось бы по всему интернету, будь сейчас в распоряжении советских граждан мессенджеры из будущего. Настя взвалила на себя обязанности гида: показала мне гардероб, провела мимо буфета. Рассказала, как проще было идти к гримёркам артистов. Призналась, что в детстве всегда просила папу и маму, чтобы они провели её после спектакля за кулисы.

* * *

За пять минут до начала спектакля в зрительном зале не осталось свободных мест. Я невольно прикинул несколько вариантов того, как именно лейтенант Елизаров раздобыл наши билеты — некоторые были вполне в духе историй о «кровавой гэбне». Заметил, с каким нетерпением зрители посматривали на кулисы. Слушал Настин шёпот — Бурцева мне подсказывала, какие моменты следовало приметить в начале спектакля. Я кивал, будто китайский болванчик. Но большую часть Настиных наставлений пропустил мимо ушей. С интересом впитывал в себя царившую в зале атмосферу, разглядывал лица и наряды сидевших рядом со мной людей.

Начало представление мне запомнилось тем, что Настя Бурцева замолчала. Сидя в притихшем зале, я слушал музыку и смотрел на яркие декорации. Пока на сцене не появился наряженный в украшенный серебряной вышивкой светлый костюм Фигаро (в исполнении Андрея Александровича Миронова). Он принял из рук слуги искусственную красную розу, улыбнулся. Уселся на сцену и будто бы загрустил. С этого момента я позабыл о сидевшей рядом со мной Бурцевой — смотрел только на сцену. В прошлой жизни я Андрея Миронова видел только в кино. Театр я посещал нечасто. Да и было это уже в двухтысячных годах, когда крутил роман с актрисой.

На вид Миронову сейчас было лет тридцать. На сцене он смотрелся естественно. Я следил за его действиями, слушал его реплики — чувствовал, что на моём лице то и дело появлялась улыбка. За сюжетом спектакля я не следил. Благодаря Настиным рассказам я его примерно представлял. Но за игрой актёров наблюдал с удовольствием. Наблюдал за Андреем Мироновым, за Александром Ширвиндтом, за Ниной Корниенко, за Верой Васильевой, за Татьяной Пельтцер. Будто смотрел старый советский кинофильм. После просмотра первой части признался Насте, что разделяю мнение её отца: Ширвиндт в роли графа Альмавива смотрелся великолепно.

В начале второй части спектакля Фигаро появился на сцене в красном костюме и в забавной широкополой шляпе. Я почувствовал, как на мою руку легли холодные Настины пальцы — никак на это не отреагировал. А уже через пару минут пальцы оставили мою руку в покое (на сцене в это время началось «судебное заседание»). Я смотрел, как Фигаро с ловкостью танцора перемещался по сцене. И как малоподвижный граф Альмавива будто с ленцой произносил свои реплики. То и дело я слышал смешки в зрительном зале. Несколько раз хохотнула и сидевшая рядом со мной Бурцева — она заворожено смотрела на сцену (точно смотрела спектакль впервые).

По окончании спектакля зрительский зал бурно благодарил актёров овациями, долго не отпускал их со сцены. Я охотно присоединил свои аплодисменты к прочим. Почувствовал, как Настя дёрнула меня за рукав пиджака — увидел, что Бурцева улыбалась. Я не расслышал дословно, что именно она мне сказала. Но общий смысл фразы понял — улыбнулся Насте в ответ, кивнул головой и заверил, что спектакль мне тоже очень понравился. Зрители неохотно вставали со своих мест. Поднялись и мы. Но проследовали не к выходу из зала — Бурцева повела меня к дверце около сцены: мы с ней ещё в машине договорились, что она проведёт меня к гримёркам актёров.

* * *

Минут пять мы брели по плохо освещённым коридорам. Встречали по пути людей — те нас словно не замечали: будто мы были обычной частью суеты, царившей в театре после спектакля (за пределами сцены). Настя с кем-то здоровалась — те люди ей отвечали, и деловито спешили по своим делам (они вряд ли понимали, кого именно приветствовали). В воздухе витали запахи свежей древесины, гуталина, плесени и табачного дыма. Что-то где-то скрипело, падало и трещало; звучали мужские и женские голоса: споры, ругань, смех. Мне показалось, что я очутился не в театре, а на рынке. Настя указывала дорогу — я шёл за Бурцевой, будто ледокол: все прочие, кто оказывался у нас на пути, сворачивали в стороны, обходили нас (протискивались впритирку к стенам).

До гримёрок актёров мы не дошли. Потому обнаружили истинную цель нашей вылазки за театральные кулисы в коридоре около небольшого окошка. Андрей Александрович Миронов стоял ко мне спиной — но я узнал костюм, в котором «Фигаро» покинул сцену. Лицо Александра Анатольевича Ширвиндта я рассмотрел хорошо, несмотря на плохое освещение и на облако табачного дыма, что зависло в воздухе над актёрами (Ширвиндт курил трубку, а в руке Миронова я заметил сигарету). Раньше я считал, что Андрей Миронов невысокий: метр семьдесят пять, не выше. А Александра Ширвиндта представлял эдаким баскетболистом. Но сейчас обнаружил, что у актёров примерно одинаковый рост: они оба были сантиметров на десять-пятнадцать ниже меня.

— Анастасия Евгеньевна! — воскликнул Ширвиндт при виде нас. — Здравствуйте!

Он развёл руками, словно для объятий.

— Я ещё со сцены увидел вас в зале. Гадал, заглянете ли с нами поздороваться.

Миронов обернулся — я лишь мгновенье видел усталость в его взгляде, пока та не уступила место радостному блеску (будто за это мгновение актёр надел маску для новой роли).

— Анастасия Евгеньевна, голубушка! — сказал Миронов. — Рад вас видеть. Прекрасно выглядите.

Бурцева поздоровалась с актёрами — приветливо и буднично, словно со своими университетскими приятелями. Представила им меня, ответила на вопрос «как здоровье маминьки».

Сообщила, что мы явились за кулисы «не из праздного любопытства», а за автографами «любимых актёров».

Миронов снова улыбнулся, прижал к груди ладонь.

— Анастасия Евгеньевна, вы же знаете: для вас — всё, что угодно, — сказал он. — Хоть звезду с неба достанем.

— Александр Анатольевич, Андрей Александрович, вы напишете пару слов для своей большой поклонницы? — спросила Настя.

— Без проблем! — заявил Ширвиндт и махнул трубкой.

Бурцева раскрыла сумку, вынула оттуда шариковую ручку. Взглянула на меня — я заметил растерянность в её взгляде.

— Серёжа, я блокнот не взяла.

Я повернул голову — увидел на стене уже слегка пожелтевший от времени и от табачного дыма плакат-афишу. Шагнул к нему, подцепил край плаката пальцем. Резко дёрнул его — оторвал от афиши клочок размером с две мои ладони, протянул его Миронову.

Андрей Александрович задумчиво взглянул на обрывок плаката. Озадаченно хмыкнул. Взмахнул над клочком бумаги дымящейся сигаретой, словно волшебной палочкой. Посмотрел сперва на меня, затем на Настю. Застенчиво улыбнулся.

— Знаете, друзья, у меня есть идея получше, — сказал он. — Один момент. Я сейчас вернусь.

Миронов положил сигарету в стоявшую на узком подоконнике пепельницу и поспешил мимо меня по коридору. Ширвиндт вынул изо рта трубку и отвлёк Настю очередным вопросом. Он спросил, понравилось ли Бурцевой сегодняшнее представление. Настя закурила, с видом бывалого театрального критика перечислила только ей очевидные достоинства и недостатки сегодняшнего спектакля. Александр Анатольевич кивал головой, пыхтел табачным дымом. Поглядывал мимо моего левого плеча. Шаги Миронова я не услышал — заметил радостное облегчение во взгляде Ширвиндта (Александр Анатольевич уже несколько минут кивал в ответ на критические высказывания и похвалы Бурцевой). Настя замолчала, обернулась. Я последовал её примеру: тоже повернул голову.

— Вот, нашёл! — заявил спешивший к нам Миронов.

Андрей Александрович взмахнул чёрно-белой фотографией формата восемнадцать на двадцать четыре сантиметра.

— Это фото с нашей репетиции, — сообщил он. — Мне его ещё на прошлой неделе принесли. Так и не унёс домой: будто знал, что пригодится. Тут и я, и Саша. Мне кажется, что это лучший материал для написания дружеского послания.

Бурцева взмахнула руками.

— Андрей Александрович! — воскликнула она. — Гений — он гений во всём! Вы — гений!

Миронов скромно опустил взгляд. Взял из Настиных рук ручку и сказал:

— Мне написать импровизацию, или вы продиктуете послание?

— Продиктую, — ответил я.

Андрей Александрович перевёл взгляд на меня — его улыбка не угасла. Кивнул.

— Говорите, Сергей, — сказал Миронов. — Только, будьте добры, помедленнее: я записываю.

* * *

От Театра сатиры до дома Бурцевых мы поехали на всё той же чёрной «Волге»: Елизаров встретил нас после представления около главного входа в театр.

По дороге мы с Настей обсуждали спектакль и встречу с известными актёрами. Фото с автографами Настя не убрала в сумку — держала его в руках. Даже когда курила.

Машина свернула на Кутузовский проспект, когда я сообщил Бурцевой, что утром уеду. Настя растеряно похлопала глазами. Сказала, что занятия в МехМашИне начнутся только на следующей неделе. И что «у нас есть ещё несколько дней». Но я ей напомнил, что не задумывал в сентябре поездку в Москву. Заявил, что меня сейчас в Новосоветске дожидались родители. Рассказал: мы с отцом запланировали, что до конца сентября «подлатаем» крышу летней кухни и привезём «на зиму» уголь.

— Папа сам не справится.

— Но я думала…

— Я обещал, Настя. Красную площадь, Мавзолей Ленина, ГУМ, ЦУМ и прочие достопримечательности Москвы посмотрю в следующий раз. Если пригласишь в гости. Сейчас на экскурсии нет времени.

Я покачал головой, посмотрел на влажно заблестевшие Настины глаза.

Сообщил:

— Мой поезд отправится от платформы Павелецкого вокзала завтра в шесть утра.

* * *

Бурцева заявила, что ждёт меня в гости зимой во время каникул. Не только меня, но и «всех наших». Сказала, что напишет Лене письмо и озвучит своё приглашение в нём.

Мы с Настей болтали до полуночи. Пока Евгений Богданович в приказном порядке не завершил наши посиделки. Примерно в два часа ночи я снова слышал голоса Бурцевых — в прихожей около двери в гостиную, где я спал.

Евгений Богданович выпроводил меня из своей квартиры, когда его дочь ещё не проснулась. В придачу к моей сумке (потяжелевшей от книг и пластинок) он вручил мне ещё одну. От той пахло копчёной колбасой.

— Родителям отдашь, — приказал полковник КГБ. — Это им небольшой презент. Из Москвы.

Я поблагодарил Бурцева. Попрощался с ним «до зимы». В подъезде у двери меня встретил Елизаров. Лейтенант отконвоировал меня к машине. В салоне «Волги» он вручил мне белый конверт.

— Оперативно, — похвалил я.

Вынул из конверта одну единственную фотографию (форматом десять на пятнадцать сантиметров). Цветную!

— Неплохо смотримся, — сказал я. — Как настоящая дружная семья.

Елизаров усмехнулся, но промолчал.

* * *

В поезде я почти всё время спал.

Доехал до Новосоветска без приключений.

Вместе с отцом починил крышу летней кухни (как и обещал Насте) — управились за субботу.

Утром в понедельник тридцатого сентября я приехал в общежитие на мотоцикле (с забинтованной рукой). Припарковал Братца Чижика под ветвями клёна напротив окон общаги. Через час после моего возвращения в комнату ввалились героические борцы за урожай: Кирилл и Артурчик.

Прохоров поприветствовал меня, бросил сумку и поплёлся с сигаретой в зубах на кухню.

Кирилл на мой вопрос «что интересного расскажешь, малой» ответил:

— Расскажу, Серёга. Очень интересное. Теперь ты свою Котову не будешь видеть так же часто, как раньше.

Глава 15

— Что стряслось? — спросил я.

Кирилл уселся на кровать (в грязной одежде) — пружины под ним тоскливо заскрипели. Мой младший брат опёрся спиной о стену и устало выдохнул, будто явился в комнату после армейского марш-броска. Посмотрел на меня, усмехнулся. По комнате распространился запах грязных носков и бензина.

Я прошёл к окну — распахнул обе створки. В комнату хлынул уличный воздух, ещё не холодный, но уже по-осеннему свежий: ночью и рано утром в Новосоветске шёл дождь. Птичьи голоса стали громче. Я отметил, что в кронах деревьев уже появились жёлтые листья (пока в единичных экземплярах).

— Лариска Широва случилась, — ответил Кирилл, — вот что. Наш Артурчик теперь с ней гуляет, а не с Наташкой Тороповой. Они с Андрюхой Межуевым из-за этой рыжей Лары чуть не подрались. Потому что наш староста тоже сперва приударил за новенькой. Они там как два соловья Лариске песни по вечерам пели. И волками друг на друга смотрели.

Кирилл покачал головой. Его волосы за сентябрь стали заметно длиннее и явно соскучились по шампуню. Сейчас мой младший брат походил на хиппи — был такой же лохматый.

— Мы за их схваткой, как за выступлениями Райкина наблюдали. Вся группа за животы держалась от смеха. Кроме Котовой и Тороповой. Наташка с Прохоровым поначалу каждый день ругалась. Торопова даже на Широву с кулаками кинулась. Еле их растащили. Лариске щеку расцарапала. Мне кажется, Лара потому и выбрала Артурчика: отомстила Тороповой.

— А что случилось с Котовой? — спросил я.

Кирилл усмехнулся. Он распрямил ноги — хрустнули коленные суставы. Я заметил, что через дыры в носках у моего братца выглядывали большие пальцы с давно не стрижеными ногтями.

— Я же говорю: Широва случилась. Ты бы видел, как на неё в колхозе все наши парни пялились. Даже меня Инга к ней поначалу приревновала. Первое время никто к Ларе не совался. Привыкли, что лезть вперёд Чёрного не следовало. Затем сообразили, что тебя-то с нами нет. Вот тут и началось веселье. Но Прохоров и Межуев всех обскакали.

Кир громко зевнул, потёр глаза.

— Они же у нас артисты, — сказал он. — Такие концерты устраивали! Битлы бы обзавидовались. Развлекли нас. Только Торопова злая ходила. А по ночам рыдала в подушку. Или у Котовой на плече. Мне, если честно, даже жалко её стало. Наташка же хорошая девчонка. Хоть и недолюбливает тебя. Нехорошо Артурчик с ней поступил. Он и сам это понимает. Вон, смылся на кухню.

Кирилл кивнул в сторону кухни.

— Это он сбежал, чтобы я без него тебе всё рассказал. Сделал вид, что помчался курить. А сам дымил, как паровоз всю дорогу до общаги. Понимал, что ты не порадуешься. Теперь Котовой не до тебя стало. Натаха ведь так и не успокоилась. Постоянно с мокрыми глазами. Котова от неё не отходит. Так что не жди Ленку сегодня. Вряд ли придёт, пока Торопова снова не выплачется.

Мой младший брат печально улыбнулся, повернул голову в сторону окна. И только теперь заметил лежавшие на тумбе около его кровати книги. Он вопросительно вскинул брови, склонился в бок и взял в руки книжицу с романами «Человек-невидимка» и «Машина времени» под одной обложкой.

Посмотрел на меня.

— Это ещё откуда? — спросил Кирилл. — Серый, где ты это взял?

Он схватил в руки и второй том, где соседствовали «Остров доктора Моро» и «Война миров». Пролистнул его, словно заподозрил обман. Снова взглянул на меня — я заметил, что сжимавшие книги пальцы Кирилла побелели от напряжения, словно Кир опасался: книги вдруг исчезнут или сбегут от него.

— Подарок, — ответил я. — Тебе. От Насти Бурцевой. Помнишь такую?

Кирилл кивнул.

— Она снова приехала? — спросил он. — Когда? Надолго?

— Подарки вам передала. Тебе две книжки. А Прохорову пластинки Высоцкого.

Я указал на стол, где заметил в самоваре своё отражение.

— Вот они лежат.

— Очуметь, — выдохнул Кирилл.

Он прижал книги к груди.

Я сообщил:

— Нет, Настя не приезжала. Это я к ней в Москву на денёк смотался. Раз уж время свободное появилось.

— Врёшь! — заявил Кирилл.

Он недоверчиво прищурился.

Я пожал плечами и показал младшему брату цветную фотографию (у Кирилла при виде неё снова взлетели на лоб брови).

Прокомментировал её:

— Интересный у неё папаша. Весёлый. Полковник КГБ.

* * *

Ближе к вечеру в нашу комнату всё же явилась Котова. Она пришла задумчивая. Сверкнула в свете электрической лампы чисто вымытыми волосами. Куталась в сиреневый халат, украшенный рисунком из мелких ромашек. Лена увидела меня, радостно улыбнулась. Тут же пробежалась взглядом по моей забинтованной левой руке (лонгет я оставил в сумке под кроватью).

Сообщила:

— Серёжа, мне только что на вахту позвонила мама. Сказала, что полторы недели назад нам домой принесли телеграмму. Из Москвы. От Насти. У неё там что-то стряслось. Сама я телеграмму пока не видела…

— Я видел. Тоже получил. Сейчас покажу.

Я отложил в сторону томик с романами Герберта Уэллса (Кирилл мне дал книгу с условием, что буду с ней предельно аккуратен) и встал с кровати. Заглянул в шкаф, нашёл в кармане пиджака сложенный вчетверо бланк (уже порядком потёртый). Развернул его и протянул Котовой — та опустила взгляд на слегка плясавшие буквы телеграммы.

— Что значит: помоги? — спросила Лена. — Что там у неё произошло?

— Это значит, что Настя и её папаша пошутили, — ответил я.

Уселся на кровать; рассказал Котовой, о чём поспорили Бурцевы.

— Это что же получается? — сказала Лена. — Если бы ты не сломал руку…

Она покачала головой, нахмурилась и тут же спросила:

— Как твоя рука, кстати? Болит?

Лена подошла к моей кровати, рассматривала бинты на моей левой руке.

— До свадьбы заживёт, — сказал я.

Поведал Котовой о своём путешествии в Москву. Описал свои впечатления от поездки в «Чайке». Сообщил, что Настин отец — «очень гостеприимный и приветливый человек». Продемонстрировал Лене цветную фотографию, где я стоял рядом с сияющей от счастья Настей Бурцевой и с полковником КГБ («замечательным человеком» с «добрыми Ленинскими» глазами).

Показал Котовой книги, которые Евгений Богданович передал для моего младшего брата. И пластинки с песнями Владимира Высоцкого, что лежали сейчас на письменном столе. Сообщил: Бурцев предлагал мне выждать несколько дней в Москве, пока он раздобудет автографы авторов книг и пластинок. Сказал: я в ответ махнул рукой и заявил, что автограф Высоцкого у Артурчика уже есть.

Дольше всего я описывал Котовой свой поход в Московский академический театр сатиры. Расписал его Котовой вплоть до мельчайших подробностей. Рассказал Лене, чем пахло в буфете. И какие наряды видел на женщинах в зрительном зале. Поведал, что чувствовал, глядя на игру актёров. Упомянул о той буре оваций, которую «сорвали» артисты в финале своего выступления.

Сказал, что Бурцевы пригласили нас зимой в гости. И что Настя пообещала: сама об этом напишет Лене. Выразил надежду, что Котова зимой увидит Театр сатиры «собственными глазами». И не только его: Прохоров ведь наверняка выклянчит у Бурцевых билеты в Театр на Таганке, где выступал Высоцкий. Я предположил, что Котовой в театре «обязательно понравится».

Не умолчал я и о походе «за кулисы». Сообщил Лене, что Андрей Миронов и Александр Ширвиндт («как оказалось») примерного одного роста. Едва ли не дословно пересказал наш короткий диалог с актёрами. Упомянул о том, что Ширвиндт курит трубку, а Миронов предпочитает сигареты «Marlboro». А потом сообщил Котовой о том подарке, который привёз специально для неё.

Я свесился с кровати, сунул руку в сумку. Достал большой белый конверт, вынул из него два прямоугольных листа плотного картона — между ними лежала обёрнутая полупрозрачной бумажной калькой чёрно-белая фотография (все эти предосторожности для перевозки Лениного подарка придумала Настя Бурцева). Фото со сделанными на нём от руки надписями я и вручил Котовой.

Лена больше минуты рассматривала застывших на фотографии артистов. Смотрела на декорации, на костюмы актёров, на знакомые каждому любителю советского кино лица. Я видел, как заблестели её глаза. Улыбнулся. Потребовал, чтобы она перевернула фотографию. Котова неохотно выполнила мою просьбу. Я тут же увидел, что Лена затаила дыхание.

А затем услышал, как она шёпотом прочла: «Леночка, театр — это наша жизнь. Дыхание зрительного зала и живую реакцию зрителей не заменить ничем. До встречи на сцене. Андрей Миронов, Александр Ширвиндт».

Котова посмотрела на меня.

— Леночка… — произнесла она. — Это они обо мне?

Я кивнул.

— Мы с Настей рассказали им, что знакомы с будущей звездой театра. Вот они и передали тебе послание.

Котова смахнула со щеки слезу.

— Спасибо, Серёжа, — сказала она. — Я… даже не знаю, что ещё сказать.

Лена наклонилась, поцеловала меня в щёку. Я вдохнул едва уловимый остаточный аромат духов «Иоланта» и запах цветочного шампуня. За спиной Лены резко распахнулась дверь — в комнату ввалились Вова Красильников и Паша Мраморов.

— Чёрный!..

Вова и Паша заметили Котову, замолчали, замерли около порога. На их лицах сверкнули глуповатые улыбки. Громко кашлянул Паша Мраморов.

— Мы не вовремя? — поинтересовался Вова Красильников.

Котова обернулась.

— Я уже ухожу мальчики, — сообщила она.

Спросила:

— Сергей, тебе уже рассказали… о Ларисе и о Наташе?

Я кивнул.

— Кирилл меня просветил на эту тему. Жаль Наташку.

— Да уж. Жаль. А этот ваш Прохоров — подлец.

Котова вздохнула, невесело улыбнулась.

— Побегу, пока мои соседки не поубивали друг друга, а заодно и вашего Артурчика, — сказала она. — Спасибо за фотографию.

Котова зашагала к выходу. Мраморов и Красильников проводили её взглядами, повернулись ко мне. Вова указал на окно.

— Чёрный, нам сказали, что это твой мотоцикл стоит рядом с нашей общагой…

* * *

Вечером Котова не пришла. Зато ещё засветло вернулся Артур Прохоров и привёл с собой Широву. Лариса вошла в комнату вслед за Артурчиком, поздоровалась со мной. Я прижал рукой страницу книги, поднял на Лару глаза. Отметил, что этот короткий оранжевый халатик я уже видел в прошлой жизни. Как и загорелые колени, которые из-под него выглядывали. Лара заметила, что я с интересом разглядывал её бёдра. Но смущения я на её лице не увидел. Широва улыбнулась: не надменно — приветливо (такую улыбку я на её лице «тогда» видел часто). Артурчик тут же бросился к самовару (эту достопримечательность Прохоров и мой младший брат показывали всем гостям нашей комнаты в первую очередь).

Артур поинтересовался, выпьет ли Лариса вместе с ним «чаю». Широва согласилась — Прохоров помчался за водой.

Лара подошла к моей кровати, спросила:

— Что читаешь, Сергей?

Я продемонстрировал ей обложку книги — Лариса скользнула взглядом по названиям романов.

— Интересно?

— Нормально.

Лариса снова показала мне свои ровные белые зубы. Поправила на груди края халата.

— Сергей, можно я рядом с тобой присяду? — спросила Широва.

Она чуть приподняла колено — ещё чуть-чуть оголила бедро. Замерла на том самом месте, где днём стояла Лена Котова. Будто желала, чтобы я сравнил её ноги с ногами Лены. Я сравнил; подвинулся к стене — освободил место на краю кровати. Лариса уселась у меня в ногах (я вспомнил, что в прошлой жизни, ещё в колхозе, она ложилась со мною рядом, и мы лежали с ней «глаза в глаза»). Я почувствовал запах её парфюма (лепестки роз с оттенком аромата корицы). Но не вспомнил название духов. Хотя точно знал: флакон с Лариными духами я в прошлой жизни видел. Лара вновь поправила на груди халат — будто задёрнула так и норовившие распахнуться шторы. Провела по мне взглядом: словно заинтересовалась тельняшкой.

Отбросила с шеи локоны рыжих волос. Шторки на её груди слегка приоткрылись.

— Парни говорили: ты служил в армии, — сказала Лариса.

Я закрыл книгу, отодвинул её к краю подушки.

— Служил.

— А до армии ты был спортсменом. Боксёром. Чемпионом.

— Был.

— Ещё они сказали: у тебя есть женщина. Она работает официанткой в ресторане.

Широва пристально смотрела мне в глаза — я вспомнил, что раньше от этого её хитрого взгляда у меня по коже пробегали мурашки.

Зевнул и спросил:

— Тебя интересуют мои анкетные данные?

Лара усмехнулась — края её халата снова дёрнулись, обнажили хорошо знакомую мне россыпь крохотных родинок. Я вспомнил, что Широва и раньше дразнила меня этим трюком с халатом. Лариса признавалась «тогда», что проделывала его нарочно: её веселила моя реакция. Я улыбнулся и снова зевнул — продемонстрировал Ларисе гланды.

Лара сощурилась и спросила:

— Сергей, так это правда, что Лена Котова в тебя влюблена?

Широва будто случайно прикоснулась рукой к моей ноге.

Я дёрнул плечом.

— В меня влюблены все девчонки с нашего курса. И многие старшекурсницы тоже. Скоро влюбятся и первокурсницы, когда увидят меня в институте. Ты тоже влюбишься. Даже не сомневаюсь в этом.

Я ухмыльнулся, демонстративно погладил взглядом колени и бёдра Шировой.

Сказал:

— Но ты не переживай, Лара. Это нормально. Вода мокрая, солнце яркое, а все девчонки в меня влюбляются — такова жизнь. Не грузись этой темой. Пей с Артурчиком чай. И не переживай за Котову.

Я махнул у Ларисы перед лицом пятками — будто заправский гимнаст ловко соскочил с кровати. На пару секунд замер, чтобы Широва убедилась: в этот раз я на её уловку с «непослушным» халатом не среагировал. Сунул руку под тельняшку, почесал грудь. Бросил взгляд на окно, за которым громко чирикнул воробей. Маленькая серая птица промелькнула рядом с окном, словно брошенный камень. На Широву я не смотрел: ни на её родинки, ни на её загорелые бёдра (хотя и признал, что они стоили внимания). Вставил ноги в комнатные тапки и побрёл к двери. В дверях столкнулся с Артурчиком. Тот предложил выпить с ним и с Ларисой чаю. Но я покачал головой: отказался. Интуиция мне подсказала, что в комнате у Паши Мраморова и у Вовы Красильникова меня угостят пивом.

* * *

Первого октября я отметил, что начало второго курса очень походило на начало первого: я снова сидел на лекциях рядом с Васей Ковальчуком. Кирилл и Артурчик уселись вместе — вот только теперь с ними соседствовали не Котова и Торопова, а Рауде и Широва. Лена и Наташа перебрались на первый ряд, повернулись к нам затылками. После первой лекции Ковальчук у меня спросил: «Чёрный, вы с Котовой поругались?» Я ответил Васе, что мы с Леной «отдыхаем друг от друга». Тут же заметил, что Котову этот «отдых» не радовал: Лена взглянула на меня поверх плеча Тороповой, печально вздохнула.

После занятий Кирилл и Артурчик повели своих подружек в кафе. Я с ними в «Весну» не пошёл: побрёл рядом с Котовой и Тороповой в направлении общежитий. Заметил, что Наташа посмотрела Прохорову вслед — её веки покраснели, а в Наташиных глазах блеснула влага. Котова и Торопова свернули к женскому корпусу. А я проведал Братца Чижика. Вчера я прокатил на нём Мраморова и Красильникова. Понял, что наличию у меня мотоцикла парни завидовали больше, чем моему успеху у женщин. Парни этого и не скрывали. Вчера вечером они пили пиво и прикидывали, как быстро накопят денег на покупку собственного транспорта.

В среду Кирилл и Артур всё же вспомнили о лотерейных билетах. Мои лотереи проверял Вова Красильников. Победила дружба: никто из нас не выиграл ни копейки.

Лена Котова в среду вновь забежала в мужской корпус общаги лишь на пару минут. Поинтересовалась состоянием моей руки. С десяток раз грустно вздохнула. И умчалась в свою комнату, будто там её дожидался оставленный без присмотра маленький ребёнок. В начале октября мы с ней виделись в основном по утрам (во время пробежки) и в институте. А вот Широва заходила к нам в комнату каждый вечер. Они с Артурчиком весело болтали; быстро смирились с тем, что я в их беседах участия не принимал: обычно я уходил на это время к Пашке и к Вове — потому что Ларин голос пробуждал во мне множество воспоминаний.

Напоминал он мне и о том, что приближалось одиннадцатое октября.

Я не забыл, что в прошлой жизни одиннадцатое октября тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года стало моим последним учебным днём в Новосоветском механико-машиностроительном институте.

Глава 16

То, что в прошлой жизни происходило в нынешнем году одиннадцатого октября, в моей памяти сохранилось будто набор цветных слайдов. Зато четверг (десятое) я помнил вполне сносно. В тот день я прилежно отсидел в институте все лекции, на практическом занятии поспорил с профессором Барановым. Обсуждали мы с ним не высшую математику — речь тогда зашла о роли комсомольской организации в жизни нашего института. Сейчас мне виделось невероятным, что тогда я едва ли не с пеной у рта отстаивал свою правоту по такому вопросу. А ещё этот момент теперь казался предвестником моего приближавшегося тогда исключения из той самой комсомольской организации. Поводом спора стало собрание, куда после занятия отправились комсомольские активисты нашей группы — точнее, те послабления, которые профессор сделал нашим комсомольским вожакам при выполнении домашней работы.

На том (первом в новом учебном году) собрании комсомольцы МехМашИна обсуждали организационные вопросы: в том числе и подготовку к ноябрьским праздникам. Позвали на него и Ларису Широву, которая в своём прошлом институте (откуда к нам летом перевелась) возглавляла комсомольский отряд своей группы и занималась вопросами политического просвещения на курсе. Комсомольские вожаки охотно приняли Лару в свою компанию. Хотя Инга Рауде тогда и ревновала её к своей должности (в этой жизни я проявлений этой ревности пока не заметил). Собрание назначили на вторую половину дня десятого октября. Помню, как ответил тогда Ларисе на предложение подождать окончания собрания в институте — я заявил Шировой, что меня не зачислили в «привилегированные комсомольцы»: Баранов поблажки с выполнением домашней работы мне не предоставил.

Теперь я понимал, что не остался в тот день в институте по двум причинам. Меня официально не позвали на сборище комсомольской верхушки института (я продемонстрировал, что меня собрание не интересовало). И потому что профессор Баранов назначил несправедливые сроки сдачи домашек (хотя я на ту работу потратил меньше часа — весь оставшийся вечер десятого октября пил вместе с Кириллом и Артурчиком пиво и бренчал на гитаре). О том, что Широва не явилась вечером в общагу, я узнал только утром на следующий день (по пути в институт). Этот момент стал первым ярким слайдом того дня, который сохранился в моей памяти. В прошлой жизни (в начале октября) Широва обычно ждала меня утром на углу общаги (примерно так же, как меня сейчас перед занятиями в институте дожидалась Котова). Но одиннадцатого октября я её на обычном месте не увидел.

Я поинтересовался, где Лариса, у Наташи Тороповой. Тогда Наташа реагировала на мои вопросы спокойно. Она ответила, что Широва не ночевала в своей комнате. Помню, что разозлился тогда. Я тут же отыскал Ингу Рауде — комсорг рассказала, что вчера после собрания комсомольцы с нашего курса наведались в гости к секретарю комитета комсомола института: к Вениамину Сельчику. Инга говорила о «проработке структуры» каких-то комитетов и «уточнении планов оргработы» — те её слова пролетели мимо моих ушей. Я услышал только, что у Сельчика девчонки (парни туда не пошли) не только совещались на комсомольские темы, но и слушали музыку «Битлз», танцевали и пили вино. Инга с усмешкой сообщила, что Лара вчера тоже «немного выпила». По словам Рауде, этого «немного» стало для Шировой «многовато»: Лариса быстро опьянела и уснула «прямо за столом».

Инга сказала тогда, что «собрание» у Венчика завершилось поздно вечером. Девчонки вернулись в общагу до её закрытия. Широву оставили в квартире Вени Сельчика: не разбудили. Рауде пошутила, что Ларисе опасно возвращаться домой мимо пивной бочки: «нанюхается и уснёт прямо на улице». Я запомнил, что поведение Шировой меня тогда возмутило. Но злился и из-за того, что не дождался «вчера» в институте окончания того злополучного собрания. Одиннадцатого октября (в мой последний учебный день в МехМашИне) я отучился буднично — от предыдущих дней октября его отличал лишь тот факт, что рядом со мной на лекциях и во время перемен не было Ларисы Шировой. Лара в этот день в институт так и не пришла. Поэтому я после занятий пошёл не к себе в комнату — отправился вместе с Наташей Тороповой в женский корпус. Там я и увидел Широву.

Опухшее от слёз лицо лежавшей на кровати Ларисы — эта картинка стала вторым ярким слайдом того дня. Я точно запомнил, что при виде Лары у меня из головы мгновенно выветрились все упрёки и язвительные шутки, которые я придумал за тот день. Такой расстроенной и потерянной я Ларису никогда не видел: ни до того дня, ни даже после. Мне запомнился витавший в комнате коктейль из запахов цветочного парфюма и спирта. И свежий запашок алкоголя, что я уловил в дыхании Шировой. Я увидел на столе пустую кружку и баночку со спиртом, которую девчонки хранили «в медицинских целях» (отметил, что уровень жидкости в ней опустился на толщину пальца ниже середины). Не заметил на лице Ларисы следы от косметики. Но разглядел там ещё влажно блестевшие извилистые полоски, соединявшие Ларины глаза и рыжие пряди волос на висках.

Запомнил я, как Широва судорожно всхлипнула при виде меня. Что было дальше — эти воспоминания будто заволокло туманом. Сквозь этот туман проглядывались моменты, когда Лариса прижимала лицо к моей груди и рыдала: жалобно, словно раненный щенок. Помню, как она мне что-то твердила о «лямочках» на бюстгальтере. И о своей одежде, с которой утром «всё» было «неправильно». Многие из Лариных фраз отложились в моей памяти не дословно, будто я тогда просто не поверил в них. Выделил из потока жалоб и признаний лишь самые важные моменты. Ларе тогда казалось, что у неё и у Вени Сельчика ночью «что-то было». Твердила мне, что ничего не помнила: будто проспала всю ночь. И тут же сыпала жалобами и догадками, подтверждавшими (с её точки зрения): ночью она «не только спала». Я запомнил, как Лариса вцепилась в мою одежду…

Воспоминания о том, как мчался от комнаты девчонок к выходу из общаги, не сохранились в моей памяти. А вот в том, что днём одиннадцатого октября ярко светило солнце, я не сомневался: оно едва ли не ослепило меня, когда я выбежал из женского корпуса. Ещё меня тогда ослепляла клокотавшая в моей душе ярость. После мне рассказали, как я «грубо» толкнул шагавших к общежитию студенток — тогда я их попросту не заметил. Не знаю и того, куда именно тогда я бежал: к главному зданию МехМашИна или к трамвайной остановке. Потому что на площадке рядом с пивной бочкой я встретил Венчика. Секретарь комсомольской организации Новосоветского механико-машиностроительного института шагал с кожаным портфелем в руке. Довольный жизнью. Я запомнил счастливую улыбку Сельчика. Которую без промедления буквально размазал по его лицу кулаком.

Ещё одним ярким слайдом того дня стала картина разбитого лица Венчика, на которое я опускал кулак. Кровавые брызги из разбитого носа и губ разлетались в стороны, пачкали асфальт и мою одежду. Свидетели сказали: я ударил Вениамина трижды. Мне в это не верилось: сомневался, что выместил свою ярость так быстро. Но вряд ли свидетели солгали. Потому что Венчик выжил после той встречи со мной. Отделался лишь выбитыми зубами и переломами лицевых костей. Я не помнил, когда оставил его в покое. Говорили, что я прорычал ругательства, сплюнул на землю и побрёл к общаге. К Ларе я тогда не пошёл. Наверное, потому что испачкался кровью. В следующий раз я Широву увидел лишь через несколько дней. Потому что уже вечером одиннадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года меня задержали. А через два дня арестовали и отправили в следственный изолятор.

В суде моё дело рассмотрели на удивление быстро — это я сравнил с судебной эпопеей моего младшего брата. В СИЗО я поначалу расхаживал с гордо поднятой головой. Чувствовал себя едва ли не победителем и героем. До очной ставки с Ларисой. На беседе со следователем Широва «тогда» заявила, что историю с изнасилованием я придумал. Признала, что находилась в «ту самую» ночь у Вениамина Сельчика в гостях. И даже не спорила с тем, что «выпила лишнего». Вот только свои же догадки о том, что проделал с её бесчувственным телом Сельчик, она не подтвердила, назвала их моими фантазиями. Я слушал её рассказ, оцепенев от удивления. Я и сейчас помнил, как Лариса испуганно взглянула мне в глаза и дрожащим голосом сказала, что «ничего такого не было». Эти её слова тогда впечатлили меня больше, чем возможные последствия моей расправы над Венчиком.

Лишь три месяца спустя (в январе, когда меня выпустили «на волю») Артурчик объяснил причину Ларисиного поступка. С Шировой побеседовал отец Венчика, Игорь Матвеевич Сельчик (второй секретарь горкома партии). К моменту его разговора с Ларой меня уже в спешном порядке исключили из рядов комсомольской организации и отчислили из института (оба эти события случились на удивление оперативно). Этими же последствиями отец Венчика запугал и Ларису: пообещал их Шировой в том случае, если она «раскроет рот». Решения суда я дожидался с безразличием. Получил три года «условно». Но всё же удивился относительно «мягкому» наказанию: следователь мне тогда грозил едва ли не десятью годами заключения в тюрьме строгого режима. Позже я узнал, как смазывал «шестерни правосудия» дядя Саша. И что Артурчик продал свою «Волгу» второму секретарю горкома партии.

Моя учёба на втором курсе Новосоветского механико-машиностроительного института в прошлой жизни длилась примерно полтора месяца. Это с учётом сентября тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, который я в прошлой жизни провёл в колхозе. В реальности же я тогда учился лишь десять дней. Которые не запомнились ничем примечательным. После я вспоминал лишь тот глупый спор с профессором Барановым о сроках сдачи домашнего задания. Да ещё не забыл о том злополучном комсомольском собрании, о котором снова объявили вчера, восьмого октября. Это объявление будто стало своеобразным предварительным сигналом. Вечером я улёгся на кровать, уставился в потолок и долго не спал: прикидывал — всё ли я предусмотрел. Не нашёл никаких пробелов в своём плане. Некоторые моменты с элементами подстраховки даже признал лишними. Но не отказался от них.

* * *

О том случае с Ларисой Шировой мы вспомнили, когда отмечали (в Лас-Вегасе, штат Невада, США) пятидесятилетний юбилей Артурчика (Артур накануне развёлся с третьей женой). Прохоров к тому времени уже сильно повеселел после выпитого спиртного и проигранных на рулетке денег. Он заявил, что именно Шировой мы отчасти обязаны тем, что кутили сейчас в Америке. Он сказал, что тот случай с избиением Веника и трагедия моего младшего брата «заточили» меня «под девяностые».

Прохоров опрокинул в глотку полстакана виски и сказал: мне «крупно» повезло, что Советский Союз развалился — иначе бы я со своим «послужным списком» никуда бы в этой жизни не пробился. А «лихие» девяностые всё повернули с ног на голову. Исключённый ещё в семидесятых из комсомола Чёрный (имевший в своём багаже «условку» за нанесение «тяжких телесных» и брата, казнённого за тройное «мочилово») стал в обновлённом обществе «уважаемым человеком».

— Но знаешь, что я тебе скажу, Чёрный, — произнёс Артурчик, с трудом выговаривая слова, — зря ты тогда связался с Сельчиком. Трахнул он Лару или нет — этого мы так и не узнали. А даже если и трахнул!.. Она же баба! Подмылась и пошла. А ты, Чёрный, себе тогда жизнь испортил.

Прохоров тряхнул головой.

— Да, испортил! — повторил он. — Я так считаю. И не спорь со мной, Чёрный. Я прав. Мы бы с тобой в начале девяностых не точки на рынках открывали, а по-взрослому дербанили нефтянку. Если бы ты, Чёрный, в семьдесят четвёртом не расквасил мордаху сынку второго секретаря горкома.

Артурчик ударил кулаком по столу.

— Венчика и без твоей помощи вальнули в девяносто втором, — сказал он. — И Лариска после того случая не пострадала. Что там она себе навоображала — то осталось на её совести. Но здоровье ей Сенчик не испортил. Троих детей она Андрюхе Межуеву родила. Правда, второго от меня.

Прохоров прокашлялся, носовым платком вытер с губ слюну.

Он хмыкнул и сообщил:

— Подправил я слегка породу Межуевых — то им не повредит. Андрюха-то так выше должности старшего экономиста и не поднялся. И бизнесмен из него не получился. Курские братки бы его порвали, если бы мы с тобой за него не заступились. В нашем филиале сейчас трудится. Старшим бухгалтером.

Артурчик заглянул в свой пустой стакан — показал его девице-разносчице.

Прохоров перевёл взгляд своих мутноватых глаз на меня.

— Вот что я тебе скажу, Чёрный, — произнёс он. — Глупость ты тогда сделал. Лариска ведь тебе лишь свои догадки тогда сказала. Спала она у Венчика. А с похмелья чего только ни привидится. Лямки лифчика у неё не на том месте утром оказались, или трусы наизнанку надеты — это не доказательство.

Артурчик развёл руками.

— Так что возможно… я повторяю: возможно, дружище Чёрный, Венчика ты изуродовал напрасно. И сам из-за этого чуть на зоне не очутился. Это нам ещё повезло, что батя Венчика на мою «Волгу» польстился. Глупость ты, Чёрный, тогда сотворил. А бабьим слёзам доверия нет. Это я теперь точно знаю.

Этот вопрос («было» в тот день в квартире Вениамина Сельчика, или «не было») Артурчик в прошлой жизни поднимал неоднократно. Словно это тогда его, а не меня три месяца держали в СИЗО. Расспрашивал он об этом и Ларису Широву, с которой поддерживал отношения. Но слышал от Лары одни и те же ответы в духе: «мне тогда показалось» и «я тогда подумала». Я иногда с улыбкой слушал, как Прохоров ворчал: «Ей показалось. А я без „Волги“ остался. Одни неприятности от этих баб».

* * *

Именно о «той самой» «Волге» я первым делом вспомнил, когда в прошлый понедельник узнал от своего младшего брата, что Артурчик теперь встречался с Ларисой Шировой. Именно поэтому я не отогнал в посёлок к родителям свой мотоцикл. И именно по этой причине за прошедшую неделю я дважды наведался на улицу Сталинградская дом номер семнадцать, где в двухкомнатной квартире на втором этаже проживал секретарь комсомольской организации МехМашИна Вениамин Сельчик (хозяина квартиры в это время не было дома).

* * *

Десятого октября я переживал один из тех дней, которые в прошлой жизни иногда хотел бы пережить снова. Утром к институту я шёл в компании виновато посматривавшей мне в глаза Котовой и рядом с хмурой Тороповой. Впереди нас шагали Кирилл и Инга — за нашими спинами неторопливо брели руку об руку говорливый Артурчик и рыжеволосая Лара. Начало этого дня не походило на то, которое я помнил по прошлой жизни. А вот дальше события вернулись в привычное русло. Но с некоторыми изменениями.

Профессор Баранов снова заявил, что даст дополнительный день на подготовку домашнего задания тем комсомольцам, которые поучаствуют в сегодняшнем собрании — его об этом «попросили». «Неактивные» комсомольцы из нашей группы ожидаемо возмутились. Вот только на этот раз оседлал эту волну возмущения не я, а Артурчик. Прохоров сыпал на преподавателя доводами, зачитывал ему по памяти статьи из конституции о том, что в Советском Союзе у всех граждан равные права и обязанности.

Я слушал разгоревшийся в кабинете математики спор; и улыбался. Вспоминал, как в прошлой жизни я изливал на профессора своё облечённое в громкие слова возмущение. А Лариса Широва тогда вот также поглаживала меня по руке (как сегодня она гладила Артурчика) — успокаивала. Я заметил, что у Тороповой, наблюдавшей за Прохоровым и за Шировой, на глазах блестели слёзы. Вспомнил, что в прошлый раз в этот день Наташа уже сидела за столом рядом с моим младшим братом, а не около Котовой.

На перемене после математики я подошёл к Ларисе и поинтересовался, будет ли она сегодня на собрании. Лара бросила виноватый взгляд на Артурчика и ответила мне, что пойдёт. Наш комсорг (Инга Рауде) предложила ей заняться организацией комсомольской студенческой самодеятельности: отвечавшая за это направление студентка в прошлом учебном году защитила диплом. Лара вздохнула и посетовала, что это направление — не то, на что она рассчитывала. Призналась, что ей больше по душе идеологическое воспитание.

После занятий ни я, ни Кирилл, ни Артурчик в институте не задержались — как и в «тот» раз. Мы пошли в общагу втроём. Как и в «то» десятое октября. Задержались около пивной бочки — сняли пробу с продукции нашего местного пивзавода. С домашкой по математике мы сегодня покончили даже быстрее, чем в прошлой жизни. Вечером я намекнул Артурчику, что сегодня мне понадобится его помощь. Сказал, что мы с ним «съездим по важному делу». Но не уточнил, в чём то «важное» дело заключалось.

Глава 17

Котова сегодня не пришла: наверное, она снова выслушивала Наташины слёзные жалобы на жизнь, на судьбу и на мужчин. К нам в комнату явились Вова Красильников и Паша Мраморов, принесли пятилитровый бидончик с пивом. В честь такого дела я извлёк из своих запасов привезённую из Москвы сырокопчёную колбасу — парни встретили её восторженными возгласами. Прохоров взял в руки гитару — снова захрипел «под Высоцкого». На эти хрипы примчались соседи (парни из Старого Оскола), принесли сушёную воблу.

Рыбу и колбасу я ел с удовольствием. А вот к пиву почти не притрагивался, говорил, что сегодня я «за рулём». Парни подшучивали надо мной, справедливо полагая: в деле замешана женщина. Мой младший брат в вечеринке тоже почти не участвовал. Он то и дело бегал в женский корпус — ждал, когда вернётся с комсомольского собрания Инга. Я попросил его: лишь только Рауде явится — чтобы он сразу же известил об этом меня. Заявил Кириллу, что у меня есть к его подруге «пара срочных вопросов на комсомольскую тематику».

За час до полуночи Кир снова вернулся из женского корпуса. Обиженный, расстроенный, растерянный. Вечеринка в нашей комнате подходила к своему завершению: пиво закончилось. Парни не расходились по комнатам, лишь потому что неутомимый Артурчик всё ещё терзал гитарные струны — своим пением он заменял нам одновременно и радио и телевидение. Я заметил унылый взгляд своего младшего брата, прогулялся вместе с Кириллом в коридор (где пение Артура не заглушало все прочие звуки).

Кир сообщил, что Инга сегодня в общагу не вернётся. Заявил: ему об этом сказала Лариса Широва — Кирилл встретил её в коридоре женской общаги. Широва поведала Киру хорошо мне известную историю. В которой изменились роли действующих лиц. Широва сказала моему младшему брату, что Рауде в гостях у Венчика «немного перебрала». Заявила, что лично будила Ингу — та не открыла глаза. Лариса предположила: наша комсорг объявится завтра, «когда проспится». Пересказала Кириллу знакомую мне шутку о запахе из пивной бочки.

— Так значит, Широва уже вернулась в общежитие? — уточнил я.

Кирилл кивнул. Он нервно покусывал нижнюю губу, переминался с ноги на ногу. В глаза мне не смотрел, будто чего-то стыдился.

— Вернулась, — ответил Кир. — Я разговаривал с ней. Только что. Не заметил, чтобы она была… того, пьяная. Как Инга.

Он пожал плечами.

— Странно это всё, — заявил Кирилл. — Инга ведь к спиртному раньше почти не притрагивалась. Вспомни: даже на Новый год! Она выпила тогда всего один бокал шампанского.

Мой младший брат вздохнул, покачал головой.

— Не нравится мне всё это, Серёга, — пробормотал он. — Как-то это… неправильно, что ли.

— Да уж, — согласился я. — На Рауде это не похоже.

Посмотрел на хмурого брата, потёр уже колючий подбородок.

— Вот и я об этом говорю, — сказал Кирилл.

Мой младший брат нервно взмахнул руками.

Я вдруг подумал о том, стояла ли сейчас в комнате Рауде банка с медицинским спиртом (подобная той, что хранилась в «тот» раз в комнате Шировой). И вспомнит ли о ней завтра Инга, когда вернётся из квартиры Венчика.

— Как интересно, пробормотал я.

На миг у меня перед глазами предстал знакомый слайд: изображение лежавшей на кровати Ларисы Шировой. Лара без косметики на лице, с извилистыми дорожками от слёз на висках.

Я покачал головой и сказал:

— А знаешь, малой… раз уж такое дело, то Артурчик со мной сегодня никуда не поедет.

Хлопнул брата ладонью по плечу.

— Пусть Прохоров бренчит на гитаре, — сказал я. — А вот мы с тобой сейчас кое-куда прокатимся.

* * *

На сборы у меня ушло не больше пяти минут. Потому что все нужные мне предметы ещё со вчерашнего вечера лежали в тряпичной сумке под кроватью. Подумал, пока натягивал брюки, что (по сути) мои планы не изменились. Кто именно из девиц будет завтра пускать слёзы, для меня сейчас не имело значения. Последовательность моих дальнейших действий от этого не зависела.

Я заподозрил: поездку со мной Кирилл сейчас никак не связывал с «загулом» своей подруги. Пришёл к выводу: мой младший брат согласился на неё в расчете на то, что отвлечётся от тревожных мыслей, заглушит наверняка звучавший у него в голове шёпот ревности. По ступеням мы спустились без спешки — Кирилл послушно следовал за мной, не засыпал меня вопросами, помахивал мотошлемом.

Вахтёрше я ответил, иду на прогулку. Кивнул в ответ на её напоминание, что вход в общежитие «строго до полуночи». Скрипнул дверными петлями, шагнул в полумрак улицы. Вдохнул прохладный воздух, уловил в нём запах выхлопных газов и аромат прелых листьев. Отметил, что к ночи похолодало: октябрь словно напомнил нам о том, что он всё же не летний, а осенний месяц. Надел шлем.

Братец Чижик завёлся с пятой попытки — будто не сразу проснулся. Но зарычал бодро, решительно. Я выждал, пока Кирилл уселся позади меня. Мотоцикл плавно тронулся с места. Мы проехали мимо ярко освещённых окон общаги. Пугливо шарахнулись от нас в сторону возвращавшиеся в своё общежитие студентки первокурсницы. Ветер зашуршал уже отчасти пожелтевшей листвой клёнов и каштанов.

«Не удивлюсь, если Лара специально там осталась: злила тебя, — вспомнил я слова Артурчика. — Или Венчику решила насолить — вот она и натравила на него тебя. Женщины те ещё хитрые существа. Теперь я в этом убедился. После третьего развода. Иногда я завидую тебе, Чёрный: ведь ты ещё ни разу не женился». Я вырулил на проспект. Братец Чижик побежал по шоссе резво и уверенно.

* * *

Мы свернули с проспекта, неторопливо проехали по исчерченной полосами трещин заасфальтированной дороге. Будто ёлочные украшения золотились в свете уличных фонарей уже появившиеся в зелёных кронах, но пока немногочисленные жёлтые листья клёнов. Я не оглядывался по сторонам. Потому что чётко представлял наш маршрут. И давно мысленно пометил пару мест для ночной стоянки мотоцикла. Одно, как я и предполагал, сейчас оказалось занятым — там под ветвями ивы притаился горбатый «Запорожец». Но второе (за кустами напротив детской площадки) пустовало. Туда я и направил Братца Чижика. Свет фонаря до кустов не дотягивался. Ещё не сбросившие листву кусты напоминали в полумраке стену выстроенной для детишек крепости. Они прекрасно скрыли мотоцикл от взглядов жильцов дома.

Впервые около дома Сельчика я побывал уже в этой (новой) жизни. Хотя адрес Венчика знал и раньше. Сюда, на улицу Сталинградская, я приезжал ещё в прошлом году (осенью). Добрался сюда тогда на трамвае: от главного здания МехМашИна до дома Вени Сельчика ехал всего двадцать минут. Жёлтой листвы тогда в этом дворе было больше. Она буквально ковром устилала газоны и детскую площадку. Солнце тогда ещё не спряталось за горизонт. Я полчаса погулял по двору. Но в Венин подъезд я в первый раз зашёл только неделю назад. Поднялся тогда на второй этаж, внимательно изучил замок на двери квартиры Сельчика. Убедился, что у Вениных соседей нет дверных глазков. Вспомнил тогда ироничное высказывание Артурчика о том, что для своего роста и телосложения я слишком осторожен.

Я заглушил двигатель, жестом просигналил Кириллу — тот слез с мотоцикла. Я стащил с головы мотошлем, бросил его в боковой прицеп. Ветер пригладил мои волосы, принёс едва уловимый запах гари (словно в этом дворе днём жгли костёр). Я спрыгнул с Братца Чижика; тихим голосом сообщил младшему брату, что мы приехали. Огляделся — не увидел во дворе ни компаний молодёжи, ни припозднившихся прохожих. Убедился, что пока не все жильцы дома уснули: насчитал с полтора десятка окон, в которых ещё горел свет. Взглянул на циферблат наручных часов. Подумал о том, что дверь общежития уже закрыли до утра. Прикинул, что прошло примерно два часа после того, как Лариса Широва и прочие комсомолки покинули квартиру Вениамина Сельчика — на этот раз ушли все, кроме Инги Рауде.

«Какую бабочку я раздавил, что в этот раз Широва и Рауде на вечеринке у Венчика поменялись местами?» — подумал я. Сообщил Кириллу, что мы «на месте». Мой младший брат настороженно озирался по сторонам. Разглядывал детские качели (похожие в полумраке на странные механизмы), посматривал в сторону скамеек (напоминавших притаившихся в темноте хищников). Прислушивался к шелесту листвы. Я сунул руку в люльку мотоцикла, отыскал там сумку. Переложил из неё в карман брюк обёрнутые обрывком старой наволочки «инструменты». Хлопнул ладонью по другому карману — проверил, не забыл ли рулон красной тесьмы. Махнул рукой и сказал Кириллу, чтобы он шёл за мной. На вопрос младшего брата «куда это мы приехали» я хмыкнул и ответил, что он скоро об этом узнает.

К подъезду я повёл брата по неосвещённой части двора, по пути мы никого не встретили. Я снова порадовался тому, что времена домофонов и камер видеонаблюдения ещё не наступили. Решительно распахнул дверь, переступил через высокий деревянный порог. Нащупал на стене кнопку — включил свет (загорелась одинокая лампочка на лестничной площадке первого этажа — её тусклый свет пробивался вниз через пространство между лестничными пролётами). Вдохнул запах табачного дыма. Убедился, что мой младший брат не отстал (Кирилл шагнул в тёмный подъезд вслед за мной, нахмурил брови). Неторопливо зашагал по ступеням; не прикасался руками к пыльным и посыпанным сигаретным пеплам поручням перил. Прислушивался, но слышал лишь звуки наших шагов.

На лестничной площадке второго этажа я замер. Лампочка на стене исправно светила (я заменил её три дня назад, чтобы сегодня мы не топтались здесь в полумраке). Убедился: из квартир доносилось лишь едва слышное тиканье часов. Бросил взгляд на лицо Кирилла. Подмигнул брату — Кир вопросительно вскинул брови. Я подошёл к обитой коричневым дерматином двери Вени Сельчика, прижался к ней ухом. Не услышал ни человеческих голосов, ни бормотания телевизора или радиоприёмника (и даже часы тикали не в этой квартире). Я хмыкнул и вынул из кармана свёрток; развернул его. Разложил на ладони тонкие металлические пластины — изготовил их в сентябре из купленных в магазине «1000 мелочей» заготовок. Сунул ткань в карман, переложил в правую руку большую из отмычек.

Сунул отмычку (похожую по форме на хоккейную клюшку) в замочную скважину. Другой, меньшего размера, прощупал первый штифт. Отметил, что он «рабочий», и пружина «рабочая».

— Чёрный, ты что творишь⁈ — громким шёпотом произнёс Кирилл.

Младший брат схватил меня за руку — я тут же высвободился из его захвата. Усмехнулся.

— Не дрейфь, малой, — сказал я. — Всё нормально. Погоди минуту. Не отвлекай меня.

Я снова повернулся к обитой «шкурой молодого дерматина» коричневой двери. Удерживал левой рукой небольшой «натяг» на замке. Правой рукой медленно поводил самодельной отмычкой внутри замочной скважины.

— Серый, не надо!..

— Спокойно, малой.

Ещё при прошлом посещении я обнаружил в замке Сенчика стопорящий штифт. Поэтому не тратил сейчас время на долгое «прощупывание». Замок щёлкнул — я тут же увидел, что в квартире горел свет.

Повернулся к брату, сказал:

— Вот и всё. А ты боялся.

Убрал в карман отмычки, аккуратно потянул дверь за ручку. Как и ожидал, на внутренней поверхности двери звякнули металлические звенья. Недовольно скривил губы: всё же надеялся, что Сенчик поленится сегодня и не закроет дверь на цепочку.

— Ладно, — пробормотал я.

— Чёрный!..

Я цыкнул на брата, поднёс палец к своим губам.

— Тихо, малой. Не шуми.

Достал из кармана тесьму, соорудил на её конце петлю. Рука пусть и с трудом, но всё же прошла в щель — я набросил петлю за запорный механизм. Выдерживая натяг, протянул петлю над дверью. Цепочка высвободилась из щели запора — дверь приоткрылась. Я аккуратно ослабил натяг тесьмы, снял её с безвольно повисшей цепи. Сунул тесьму в карман и шагнул через порог в тесную прихожую. Вдохнул коктейль из ароматов женских духов. Взглядом отыскал на обувной полке женские туфли — во время прошлого посещения этой квартиры я их не видел. Свет горел в прихожей, в гостиной (справа от меня) и в уборной (совмещённый санузел находился слева). Дверь в крохотную спальню была прикрыта — свет в щели под её дверью я не увидел. Как не горел он и на кухне.

Я оглянулся, схватил Кирилла за руку и затащил его в квартиру. Оттолкнул брата в сторону вешалки с верхней одеждой (там, как и три дня назад, висела чёрная кожаная «комиссарская» куртка Венчика). Тут же прикрыл входную дверь. Мой младший брат всё ещё хмурился. Он вытаращил на меня глаза и выразительно развёл руками. Но вслух он свой вопрос не задал. Я похлопал его по плечу. Жестом велел, чтобы он успокоился и не паниковал. Снова взглянул на женские туфли. Не вспомнил, какие туфли носила Рауде — раньше на обувь Инги я не обращал внимания. А вот ботинки Сельчика я узнал: видел их на этой неделе на ногах секретаря нашей институтской комсомольской организации. Мельком заметил в зеркале своё отражение: отметил, что выгляжу совершенно спокойным.

Уличную обувь я не снял. Шагнул вперёд, толкнул рукой дверь и заглянул в спальню. Свет из прихожей осветил стоящий на тонких деревянных ножках платяной шкаф и письменный стол. Я отметил, что их отделял от металлической кровати узкий (ведущий к зашторенному окну) застеленный пёстрой ковровой дорожкой проход. Я скользнул по кровати взглядом. Рауде я на ней не увидел. Хотя в прошлой жизни девчонки мне рассказывали, что Ларису перенесли именно сюда (перед тем, как прочие комсомолки ушли из квартиры Сельчика). Я заметил: покрывало и подушка на кровати смяты, будто на них кто-то всё же недавно лежал. Увидел аккуратно развешенную на деревянной спинке стула вязанную бежевую женскую кофту — точно такую же я видел сегодня в институте на Инге.

— Чёрный… — прошептал Кирилл.

Он решительно вскинул руку… но не договорил. Потому что в уборной зашумел сливной бачок унитаза. Мы с Киром одновременно повернули лица в направлении двери уборной (за которой шумно лилась вода) — дверь подалась нам навстречу, резко распахнулась. Свет из уборной проник в прихожую, стёр тени у моих ног. Навстречу мне и Кириллу решительно шагнул темноволосый, кареглазый парень — невысокий, но широкоплечий, наряженный в длинный (чуть ниже колен) тёмно-синий халат, украшенный золотистыми узорами. Я заметил, что не завязанный узкий пояс безвольно висел по бокам его халата. Свисал не только пояс. Мы с Кириллом опустили взгляды — невольно убедились, что трусы Веня Сельчик под халат сегодня не поддел (или же он снял их перед нашим приходом).

— Чёрный? — удивлённо произнёс Венчик.

Он остановился. Затаил дыхание. И даже пугливо отшатнулся при виде нас.

«Вот они минусы популярности: узнают даже голые мужики», — промелькнула у меня в голове мысль. Я с Венчиком тоже не поздоровался — я молча шагнул ему навстречу и вполсилы пробил «двоечку» (в лоб, в челюсть). Тут же подхватил обмякшее тело хозяина квартиры, помог ему осесть на землю; сберёг затылок главного комсомольца МехМашИна от встречи с порогом уборной. Неспешно убедился, что Веня не проглотил язык. Прислонил секретаря комсомольской организации спиной к стене (его подбородок уткнулся в воротник халата). Услышал, как у меня за спиной выругался мой младший брат (отметил, что такие яркие фразы Кирилл раньше при мне не произносил). Обернулся и заверил братишку, что «всё в порядке». Выпрямился, стёр о халат со своей ладони Венину слюну.

— Чёрный, ты с ума сошёл? — снова поинтересовался Кир. — Что ты творишь⁈

Он нервно закусил губу, сжал кулаки. Смотрел на меня исподлобья. Будто готовился к схватке.

— Сейчас и ты, малой, с ума сойдешь, — пообещал я.

Убедился: Венчик пока не очнулся. Оставил бесчувственного хозяина квартиры в шаге от двери в уборную, прошёл мимо застывшего посреди прихожей младшего брата. В уличной обуви я протопал по ковровой дорожке в освещённую всеми пятью лампами люстры гостиную. Окинул комнату взглядом.

Подумал: «Как интересно».

— Иди сюда, малой, — позвал я. — Только не разувайся.

Глава 18

В гостиной квартиры Сельчика помимо остаточного запаха женских духов чувствовался и винный душок. Шёл он не только от пустых бутылок, притаившихся под прикрытым тюлевой шторой окном. Но и со стороны стоявшего рядом с входом в комнату разложенного стола-книжки: на его белой скатерти я ещё из прихожей заметил не только грязную посуду и приборы, но и два пятна от пролитого на скатерть красного вина. Стол у входа в гостиную смотрелся неуместно (будто его сюда отодвинули, чтобы «не мешал»). Но он намекал, что недавно в этой комнате проходила вечеринка, в которой участвовали не меньше пяти человек (это я прикинул по числу стоявших на столешнице стеклянных бокалов на высоких ножках с отблеском золота на ободке).

Оклеенные полосатыми обоями стены, белый потолок, зелёная ковровая дорожка на полу (чуть смятая около стола). Невысокий сервант (с выставленным напоказ фарфоровым сервизом на шесть персон). Два книжных шкафа (с прогнувшимися под тяжестью книг полками). Тумбочка с причудливым телевизором «Ветер» (раньше я такие телевизоры видел только на картинках в интернете). Торшер с некогда белым (но теперь пожелтевшим) абажуром. Тумба, где словно на постаменте возвышался катушечный магнитофон «Маяк-001-стерео». Аквариум литров на пятьдесят с давно нечищеными стёклами (внутри которого суетились стайки гуппи, меченосцев и полосатых барбусов). Два кресла. Всё это я лишь мимолётно задел взглядом.

Чуть дольше я смотрел на установленный посреди комнаты алюминиевый треножник. Он удерживал на себе новенький на вид фотоаппарат «Зенит-ЕТ» с установленной на нём массивной фотовспышкой (от этой фотовспышки к розетке на стене тянулся тонкий местами закрученный шнур). Неподалёку от треноги я приметил журнальный столик с хрустальной пепельницей (в ней вместо окурков лежали две стандартные кассеты для фотоплёнки). Рядом с пепельницей громоздилась кучка одежды — женской. Поверх этой небрежно сложенной стопки, будто вишенка на торте, лежал бюстгальтер бежевого цвета (явно советского производства). При виде него в моей голове промелькнула мысль: «Какая гадость… эта ваша заливная рыба».

А вот при виде сидевшей на диване Инги Рауде я чувства брезгливости не испытал. Напротив, невольно залюбовался девицей. Как истинный ценитель женской красоты. Разглядывал свою подругу и замерший рядом со мной Кирилл. Он будто увидел Ингу впервые. Хотя… я скосил взгляд на брата (тот стоял с приоткрытым ртом и с широко распахнутыми глазами, едва дышал). Предположил: мой младший братишка действительно увидел Рауде в таком виде в первый раз (поэтому Кирилл и оцепенел от вдруг переполнивших его эмоций). Инга разместилась на диване в положении Фаулера (полусидя-полулёжа) с двумя большими подушками под спиной. Чуть свесила на бок голову. Из одежды я на ней увидел лишь очки с тёмными стёклами.

— Инга⁈ — выдохнул мой младший брат. — Что происходит⁈

Рауде ему не ответила. И даже не пошевелилась.

— А ты не видишь? — спросил я.

Шагнул к девице и снял с неё последний элемент одежды: очки.

— Спит твоя Инга, — сообщил я. — Не ори. Разбудишь соседей.

Кирилл шагнул к дивану, чуть склонился вперёд — он всмотрелся в лицо Рауде, будто заподозрил, что та лишь изображала спящую.

— Спит?

— Конечно, спит, — сказал я. — Разве не понятно? Широва тебя не обманула. Инга действительно уснула. Или ты подумал, что она тут для «Плейбоя» позировала?

— Но…

Кирилл посмотрел на меня.

— … Почему она…

Лицо моего младшего брата исказилось гримасой. Будто от боли. Я подумал, что вот так же и я выглядел тогда, одиннадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года — в прошлой жизни. Когда услышал рассказ Лары Шировой.

Кирилл рыкнул, взмахнул руками и рванул к выходу из комнаты. Врезался бедром в край стола. С приглушённым тканью звоном упали на столешницу хрустальные бокалы, пролили на белую скатерть собравшиеся на их дне капли красной жидкости.

Один из бокалов свалился на пол, ковровая дорожка смягчила его падение. Бокал откатился к дивану — я перешагнул через него, когда дёрнулся вдогонку брату. Заметил, как Кир схватил со стола нож — кухонный, с длинным клинком из нержавеющей стали.

Я догнал младшего брата лишь потому, что предвидел его реакцию. Схватил Кирилла за правое плечо и дёрнул назад — Кир развернулся, ударился плечом о дверь. На секунду мы замерли у порога комнаты; острие ножа смотрело на мой живот.

Я схватил брата за запястье и приказал:

— Брось нож!

— Я убью его!

Кирилл дёрнулся, но не высвободил из моего захвата руку.

— Брось, я сказал!

— Убью! — прорычал мне в лицо Кирилл, забрызгал мои глаза слюной.

Я вывернул брату руку — пару секунд тот не чувствовал боли. Но потом он снова зарычал (я услышал в его голосе нотки гнева, разочарования и обиды). Кир разжал пальцы — нож с глухим стуком приземлился на пол рядом с порогом.

Я всем своим весом навалился на брата и прошипел:

— Не тупи, малой!

— Пусти!

Младший брат посмотрел мне в глаза — будто на злейшего врага. Но я уже взял его руку в захват, завёл её Кириллу за спину. Резко развернул младшего брата и прижал его грудью к стене — тот дёрнулся, но не высвободился.

— Не тупи, малой, — повторил я. — Помолчи и послушай своего мудрого братца. Замять убийство сложнее, чем нанесение тяжких телесных. Поверь мне. Я это точно знаю. Поэтому никаких ножей.

Кир снова дёрнулся, но сделал это он уже без былого задора. Я снова удержал его около стены — на этот раз без причинения боли. Заметил, что лежавший рядом с уборной Веня пошевелился: он приподнял голову и упёрся руками в пол.

— Венчик получит, что заслужил, — сказал я. — Мало ему не покажется. Обещаю. Я сам им сейчас займусь. А ты пока одень Ингу. Мы её тут не оставим. Я потому и пригнал сюда мотоцикл. Но не потащим же мы её по улице без одежды.

Я наблюдал, как Веня Сельчик встал на четвереньки. Он тряс головой, часто моргал. Заметил действия Венчина и Кирилл — мой младший брат прохрипел в адрес хозяина квартиры угрозы и ругательства.

— Сейчас он придёт в себя и закричит, — произнёс я. — Если я ему не заткну рот. Сюда примчатся его соседи. Они войдут в гостиную и увидят Ингу. В таком виде. Скажи мне, малой: ты этого хочешь?

Кирилл вздрогнул. Он выгнул шею и взглянул поверх моего плеча — в направлении дивана. Покачал головой.

— Нет, — сказал Кирилл.

Он посмотрел мне в лицо и тут же добавил:

— Всё, Серёга. Я понял. Отпусти.

Я выпустил руку брата и рванул к Венчику — как раз в тот момент, когда Веня сделал резкий вдох. Ударом «с левой» в солнечное сплетение я выпустил из Сельчика лишний воздух. Веня выпучил глаза и снова повалился на пол.

Младший брат прикоснулся к моему плечу.

— Это… Серый, — сказал он. — Такое дело… я не умею одевать… ну… женщин.

Я положил правую ладонь на загривок силившемуся вдохнуть Сельчику, обернулся. Взглянул на топтавшегося в нерешительности на одном месте Кирилла. Отметил, что мой младший брат уже не выглядел грозно — скорее, казался испуганным.

— Женщин одевают так же, как и раздевают, — поделился я с братом житейской мудростью. — Проделай все те же действия, как при раздевании. Только в обратной последовательности.

Я улыбнулся.

Кирилл дёрнул плечами.

— Ну так… я еще не раздевал её… ни разу, — сказал он. — Так, чтобы полностью…

Я не позволил Венчику выпрямить спину — несильно сжал его шею, наклонил Веню лицом к полу. Покачал головой.

Сказал:

— Так прояви фантазию, малой. Это несложное дело. Ты справишься. Я уверен. Заодно и потренируешься. В жизни тебе такие навыки точно пригодятся. И не волнуйся: Инге я об этой твоей тренировке не расскажу.

Кирилл вздохнул и спросил:

— А может, разбудим её?

— Сейчас? — сказал я.

Усмехнулся.

— Сомневаюсь, малой, что у нас это получится.

Похлопал притихшего Веню по затылку.

Спросил:

— Да и зачем? Чтобы она очнулась рядом с нами в чём мать родила? Ты уверен, что Инга такому пробуждению обрадуется?

— Не обрадуется.

— Вот в том-то и дело.

Я махнул рукой, сказал:

— Иди уже, малой. Займись делом.

Опустил глаза на Венчика и добавил:

— А я пока пообщаюсь с нашим общим другом. Есть у меня к нему пара вопросов.

Убедился, что Кирилл поплёлся в гостиную. Я проводил его взглядом — Кир свернул к дивану. Я вновь обратил внимание на замершего у моих ног хозяина квартиры. Тот вертел головой, но не сходил с места. Я схватил его за плечи, дёрнул вверх и развернул Веню лицом к себе. Усадил Венчика около стены — тот врезался в стену затылком. Без предупреждения прописал секретарю комсомольской организации «таблетку для памяти» (ограничился пока слабой дозой).

Присел на корточки, с интересом разглядывал лицо Венчика, пока тот судорожно хватал ртом воздух. Невольно сравнил нынешний облик Венчика с тем, который Вениамин Сельчик приобрёл «тогда», после встречи с моим кулаком (около пивной бочки). Признал, что сейчас лицо Венчика выглядело вполне фотогеничным, будто специально созданным для всевозможных «досок почёта». Но «та» его («обновлённая» моим кулаком) физиономия мне нравилось больше.

Похлопал Веню ладонью по щеке.

— Ну, всё, всё, — сказал я. — Расслабься. Злой дядя ушёл. Он не порежет тебя на лоскуты. Как бы он сейчас этого ни хотел. Пока я ему это не разрешу. Не боись. Так что отдышись, Венчик. И включи мозг.

— Чёрный, как ты здесь…

Я сжал Вениамину горло.

Тот замолчал, вцепился в моё предплечье руками. Я покачал головой и вновь несильно припечатал свой кулак Вене под рёбрами, напротив печени. Сельчик вздрогнул, выпучил глаза и едва слышно произнёс: «Ооооо!»

Я снова потрепал его по щеке и «добрым» тоном полковника Бурцева сказал:

— Отвечай мне тихо. С толком, с чувством, с расстановкой. Говори правду и ничего, кроме правды.

Улыбнулся и спросил:

— Договорились?

Вениамин кивнул, в его глазах блеснули слёзы.

Я расслабил пальцы — в лёгкие Сельчика снова хлынул воздух.

— Вот, — сказал я. — Молодец. Теперь мы с тобой поговорим. Ведь поговорим?

Веня кивнул. Я убрал руку с его горла, стёр с неё слюну Венчика о воротник халата. Слышал, как в гостиной недовольно бурчал мой младший брат: он ругал некие «крючки» и «пряжки».

Я двумя пальцами взял Сельчика за подбородок, запрокинул ему голову. Выждал, пока заметавшийся по стене прихожей взгляд Венчика отыщет мои глаза. Взбодрил Веню ухмылкой.

— Расскажи-ка мне, Веня, чем ты так качественно вырубил девчонку? — спросил я.

— Я не… Ооооо!

Веня вздрогнул от новой дозы «таблетки для памяти». Почти десять секунд он хлопал глазами и пускал крокодильи слёзы. Не дождался от меня сочувствия — дрожащей рукой указал на вешалку в прихожей.

— Таблетки, — вполне разборчиво произнёс он. — Снотворное. В кармане куртки.

Я похлопал его по плечу: поблагодарил за сотрудничество. Прогулялся к «комиссарской» куртке. С первой же попытки отыскал в её кармане блестящую серебристую пластину с белыми таблетками.

Показал её Сельчику.

— Эти?

Веня кивнул.

Я взглядом сосчитал таблетки (осталось девять штук), сунул пластину себе в карман.

— Какую дозу ты в неё зарядил?

— Три.

— Добавил в вино? В качестве порошка?

— Да.

— И она не почувствовала?

— Они безвкусные… почти.

— Через какое время таблетки подействовали? — спросил я.

— Минут через двадцать… или через полчаса.

Венчик пожал плечами.

Я присел рядом с ним, легонько похлопал его по темени. Заглянул в его расширенные от испуга зрачки.

Сказал:

— Вот мы и наладили диалог, товарищ секретарь. Честность — лучшее лекарство от боли. Точно тебе говорю.

Я улыбнулся.

Венчик пугливо отшатнулся: недалеко. Прижался спиной и затылком к стене.

— Почему Рауде? — спросил я. — Почему ты выбрал именно её? Понравилась? Или случайно?

Сельчик прижимал руку к своим рёбрам, хлопал глазами.

— Ну же, Веня, — сказал я. — Время позднее. Я не хочу проторчать у тебя до утра. Да и ты, я уверен, этого не хочешь. Говори. Или мне из тебя ответы клещами вытаскивать?

Венчик вздрогнул, помотал головой.

— Случайно! — сообщил он. — Я хотел рыжую девку… ну, таблетки с вином ей сперва подсунул. А она сказала, что не пьёт. Отдала своё вино Инге. Так получилось, я не специально…

— Кто не пьёт? — удивился я. — Лариска Широва не пьёт?

Веня вжал голову в плечи. Но всё же кивнул.

Я хмыкнул. Потому что вспомнил банку со спиртом из прошлой жизни. И как Широва вместе со мной тогда охотно дегустировала пиво из бочки, что продавали рядом с институтом. Припомнил: мы с Ларисой дважды ходили в пивнушку — тогда. Но тут же сообразил, что мы с Артурчиком в этом месяце уже неоднократно баловались пивком — Лара при мне к пиву ни разу не прикоснулась (причём, отказывалась она от него словно демонстративно). «Как интересно, — подумал я. — Вот, значит, где собака порылась».

Похлопал Сельчика по плечу.

— Ну, вот и всё, Веня, — сказал я. — Ты молодец. Видишь, как хорошо быть честным и откровенным? Поговорили с тобой быстро. Обошлись без сломанных пальцев и раздробленных коленей.

Прислушался — в гостиной все ещё неразборчиво бубнил Кирилл.

Я снова посмотрел Сельчику в глаза и сообщил:

— Сейчас я тебя накажу, Веня. Ты сам знаешь, за что. Инга Рауде подружка моего младшего брата. Да и не люблю я подлецов. По мне так любой киллер лучше, чем такой подленький тихушник, как ты…

— Не надо!..

Я схватил Венчика за шею, сдавил ему горло — Сельчик замолчал, вытаращил глаза.

— Надо, Веня, надо. Оставлю тебе напоминание о сегодняшнем дне. На всю жизнь. Но ты имей в виду: в твоих интересах помалкивать в тряпочку. Иначе я тебя в порошок сотру, обещаю.

Чуть ослабил хватку.

— Скажешь, что Инга проснулась и ушла от тебя. Сама. Тебе понятно? Да, и твой фотоаппарат я заберу с собой…

— Нет! — выдохнул Веня.

— Да, Венчик, да…

Сельчик захрипел и рванулся, будто вдруг почувствовал прилив сил; махнул руками. Но он не отлип от стены: силёнок на это у него всё же не хватило. Я не выпустил его горло. Резко ударил Веню в живот (от чего Сельчик вновь выпучил глаза и беззвучно захлопал губами, точно рыба в аквариуме). Я повалил его на пол и трижды опустил ему кулак на лицо. На стену и на пол брызнули рубиновые капли крови из разбитых губ и носа. В точности, как тогда: при нашей встрече в прошлой жизни (около пивной бочки).

Я тут же перевернул потерявшего сознание Веню лицом вниз (чтобы он не захлебнулся кровью и не вдохнул выбитые зубы). Около головы Сельчика быстро образовалась лужица тёмной крови. Я прижал к шее неподвижного хозяина квартиры два пальца — убедился, что у того по-прежнему билось сердце. Вытер о халат руки — размазал по тёмно-синей ткани кровь. Отметил, что в этот раз не испытал восторг, когда ломал Вене лицевые кости. А проделал работу буднично и умело (не переусердствовал).

* * *

В гостиной я на пару секунд замер за спиной своего младшего брата, всё ещё возившегося над одеванием Инги. Оценил проделанную Кириллом работу. Пришёл к выводу, что в целом тот неплохо справился с задачей. Хотя Рауде и выглядела сейчас так, будто её долго швырял по комнате ураган. Я снял с треноги фотоаппарат (отметил, что плёнка внутри него отснята лишь наполовину); отстегнул с него фотовспышку, бросил её на диван рядом с солнцезащитными очками. Стащил с подушки наволочку и запихнул «Зенит-ЕТ» в неё (будто в сумку). Туда же сунул и лежавшие в пепельнице кассеты для фотоплёнки (судя по их весу, не пустые). Обувь на ноги Рауде я надел сам — быстро и без особой деликатности, чем заслужил неодобрительный взгляд брата.

Скомандовал:

— Бери её на руки, малой. Уходим.

Я поднял с пола кухонный нож, на всякий случай носовым платком стёр с него отпечатки пальцев моего младшего брата — бросил нож на столешницу. Заметил, что Кирилл (державший в руках Ингу Рауде) замер в прихожей рядом с распластавшимся на полу Венчиком. Прочёл в глазах младшего брата вопрос. Я ответил, что Веня выживет. Добавил, что «смазливым, как раньше» Вениамин Сельчик уже не будет. Невольно вспомнил, как выглядел Венчик после работы хирургов «тогда» — отметил, что эту часть «прошлого» я оставил без изменения. И всё же я не поленился, задержался у Сельчика в квартире. Воспользовался стоявшим на полке в прихожей телефоном: вызвал скорую помощь. Не поленился, протёр трубку новенького телефонного аппарата платком.

* * *

Дверь квартиры Сельчика я оставил открытой настежь.

Когда мы шагнули за порог, Веня уже шевелился и едва слышно постанывал.

Ни в пропахшем табачным дымом подъезде, ни во дворе дома по пути к спрятанному за кустами Братцу Чижику мы никого не встретили. Я шагал впереди. Кирилл (со своей спящей подружкой в руках) следовал за мной.

Подошли к мотоциклу — я достал из его люльки сумку. Извлёк из неё мотошлем, сунул в неё свёрток с «инструментами», сумочку Рауде и наволочку с фотоаппаратом. Велел, чтобы Кирилл усадил в боковой прицеп Ингу.

Рауде без проблем поместилась в люльке. Она шумно и устало вздохнула, очутившись на холодном сидении; но не проснулась. Я надел на её голову мотошлем — новенький, купленный специально для сегодняшней «операции».

— Вот и всё, малой, — сказал я. — Поехали.

— Куда? — поинтересовался Кирилл.

Я усмехнулся и ответил:

— Не в общежитие, конечно. Спрячу вас на пару дней — на всякий случай. В хорошем и надёжном месте.

Глава 19

В прошлой жизни главным действующим лицом во всех неприятностях, свалившихся на меня после избиения Венчика, стал второй секретарь горкома партии Игорь Матвеевич Сельчик. Следователь (который вёл тогда моё дело) едва ли не прямо мне сказал, что именно благодаря вовлечённости в моё «дело» второго секретаря горкома — закрыть его «по-тихому» невозможно. Отец Венчика настойчиво требовал, чтобы мне «впаяли на полную катушку». Следователь пожимал плечами и говорил, что почти наверняка «всё так и случится», если не произойдёт «чудо».

Таким чудом в тот раз стала «Волга» Артурчика Прохорова. Но и она не уберегла меня от исключения из комсомола и отчисления из института — лишь заменила мне «длинный реальный» тюремный срок на «короткий условный». В прошлой жизни меня задержали вечером одиннадцатого октября в общежитии, всего через несколько часов после моего нападения на Венчика. Но тогда у моей стычки с секретарём комсомольской организации МехМашИна было множество свидетелей. Теперь же меня видели в квартире Сельчика только Кирилл и сам потерпевший.

* * *

По ночному проспекту я ехал не спеша, чётко соблюдал правила дорожного движения. Вспоминал, как неоднократно проезжал здесь в прошлой жизни, в том числе и на своём эксклюзивном внедорожнике — тогда мы ехали к квартире Артурчика, много лет простоявшей закрытой (Прохоров её так и не продал, даже когда отчаянно нуждался в деньгах). Дважды я сворачивал; подъезжал к пятиэтажкам, рассматривал на них прятавшиеся в полумраке таблички с номерами домов.

Кирилл поинтересовался, когда мы свернули во второй раз:

— Серый, ты к Прохоровым нас везёшь?

Я покачал головой и ответил:

— Нет.

— А куда?

— Скоро увидишь, малой? Мы почти приехали.

Я убедился, что на этот раз свернул верно — до дома Прохоровых мы не доехали четыре квартала. Направил Братца Чижика по присыпанной опавшими листьями дороге прочь от проспекта. Мысленно прикидывал нумерацию домов (раньше я здесь не бывал). Свернул во двор пятиэтажки, сообразил, что не ошибся кварталом. Потому что фара мотоцикла осветила не только детские качели, но и припаркованные во дворе автомобили: я насчитал два ГАЗ-21 и три ВАЗ — 2101.

Подрулил к первому подъезду, припарковал мотоцикл под кроной тополя, заглушил двигатель и скомандовал:

— Выгружаемся.

* * *

Дверь нам открыл Коля Уваров. Я в этот момент задумчиво рассматривал металлическую дверную ручку (напоминавшую трубку от телефонного аппарата). Поэтому и увидел сперва красные семейные трусы, походившие на наволочку от подушки (лишь на пару пальцев не достававшие до покрытых мелкими шрамами коленей). Поднял взгляд — скользнул им по выпуклому (будто надутому) животу, по покрытой курчавыми волосами груди, по массивному подбородку. Взглянул на карие глаза, глубоко посаженные под густыми бровями и выпуклыми надбровными дугами. Их выражение показалось мне неприветливым.

— Серёга? — произнёс Уваров. — Каким ветром тебя сюда прибило?

Он вскинул брови. Но тут же взглянул поверх моего плеча и нахмурился. Потому что увидел стоявшего позади меня Кирилла.

Мой младший брат держал в руках всё ещё спавшую под действием снотворного Ингу Рауде.

— Здравствуй, Коля, — сказал я. — Девочку заказывал?

— Какую ещё девочку? — спросил Уваров.

— Какая была, такую мы и доставили, — ответил я. — Впустишь нас? Или поболтаем у порога?

Николай вскинул руку, почесал затылок. Продемонстрировал нам волосатую подмышку. Снова озадаченно взглянул на Кира.

Пробормотал:

— М-да. Входите.

Шагнул в сторону. Я скопировал его движение — сделал это по другую сторону порога.

Махнул рукой и велел младшему брату:

— Заноси её.

Кирилл решительно переступил порог; сделал ещё два шага и замер посреди слабо освещённой просторной прихожей, стены которой были оклеены обоями с рисунком в виде кирпичиков (такие же я видел в квартире Прохоровых и у Рамазановых). Я поспешил следом за братом. Коля прикрыл дверь, щёлкнул замком, звякнул звеньями цепочки. Включил свет. Я зажмурился: у меня над головой вспыхнула упакованная в плафон (похожий на тюльпан) лампочка. С десяток секунд я моргал (привыкал к яркому освещению). Уловил в воздухе запах кофе и аромат знакомых французских духов (Diorella' от «Dior»).

Увидел в конце коридора закутанную в халат женщину.

Марго скрестила на груди руки, разглядывала Кирилла и Ингу. Заметила меня — усмехнулась.

— Здравствуй, Сергей Леонидович, — сказала она. — Неожиданный визит.

— Да уж, — поддакнул ей стоявший позади меня Уваров.

Я развёл руками и сообщил:

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. Разве не так?

— Ночь на дворе, — пробормотал Николай.

Я махнул рукой.

— Сколько до того утра осталось…

Посмотрел на Маргариту Лаврентьевну.

— Мы тут девочку принесли, — сообщил я. — Так уж получилось. Чуть позже всё объясню.

Снял с ног Инги обувь и сказал:

— Нам бы её положить куда-то.

— Что с ней? — спросила Марго.

Она по-прежнему стояла в конце коридора.

— Спит, — ответил я. — Накачали снотворным. Не мы это сделали. Мы её уже такой нашли.

Пожал плечами и заявил:

— Примостить бы её куда-то. На диван или на кровать. Через весь город к вам ехали — она так и не проснулась.

Маргарита Лаврентьевна взмахнула рукой.

— В гостевую комнату её несите, — сказала она. — Коля, проводи гостей.

Кирилл развернулся, едва ли не прижался спиной к стене — пропустил мимо себя Уварова. Тот протопал по коридору (паркет отчаянно скрипел под его ногами). Коля свернул в одну из комнат, включил там освещение. Окликнул нас. Я примостил под зеркалом в прихожей обувь Рауде и свои ботинки, подтолкнул вперёд младшего брата. Скользил взглядом по прихожей — отметил, что та выглядела пустой. Увидел на обоях несколько светлых пятен прямоугольной формы (будто на этих местах раньше висели рамки с картинами или с фотографиями), рядом с вешалкой заметил вмятины на полу от ножек то ли тумбы, то ли банкетки.

Мой младший брат подчёркнуто аккуратно занёс Ингу в гостиную — Коля жестом указал ему на массивный диван-кровать. Мне почудилось, что диван-кровать в этой комнате выглядел неуместно, словно инородный элемент. Рядом с ним примостился журнальный столик с блестящей отполированной столешницей. А рядом со столиком (где уместны были бы два кресла) громоздились картонные коробки из-под сливочного масла (об этом сообщали наклеенные на них этикетки). Рядом с зашторенным окном одиноко красовалась финиковая пальма в большом горшке. Напротив дивана у длинной стены разместился лишь небольшой комод.

— На диван её клади, — распорядился Николай.

Кирилл послушался — опустил Ингу на мягкую поверхность, подложил ей под голову небольшую подушку.

Я развёл руками и заявил:

— Пустовато здесь у вас. Такое чувство, что вас ограбили.

Заметил: следы на обоях чётко указывали, где раньше стояла в этой комнате мебель, и какие она имела габариты.

Коля проследил направление моего взгляда.

— М-да, — сказал он. — Ограбили. Только не нас, а покойного папашу Маргариты.

— Сестрёнка моя младшая со своим муженьком на папину мебель позарилась, — сообщила заглянувшая в гостиную Маргарита Лаврентьевна. — А мой бывший муженёк вынес из квартиры папины архивы и картины.

Она прошла по комнате (пол под ней ни разу не скрипнул и не застонал), накрыла ноги посапывавшей на диване Инги тонким коричневым пледом.

— Кто эта девочка? — спросила Марго.

Посмотрела на меня.

— Подруга моего младшего брата. Инга.

Я положил руку на плечо Кирилла и сообщил:

— Инга попала в неприятную ситуацию. Мы её оттуда вытащили. Дня за два я разрулю все наши проблемы. Но на это время нам нужно где-то осесть. В надёжном месте. Где нас… их не найдут.

Маргарита Лаврентьевна усмехнулась.

— Снова спасаешь девицу? — спросила она.

Я развёл руками и ответил:

— Ну, так… никто, кроме нас.

Марго качнула головой.

— Есть хотите? — спросила она.

Мы с Кириллом синхронно покачали головами.

— Кир сейчас ляжет спать, — сказал я. — Хорошо было бы здесь же, в этой же комнате. Чтобы девчонка увидела его, когда проснётся, и не испугалась.

— Я сейчас матрас принесу, — сказал Николай.

Он ушёл. А я произнёс короткую речь-инструкцию для своего младшего брата. Сказал, чтобы ни он, ни Инга завтра из этой квартиры не уходили — до моего возвращения.

— Серый, а ты куда? — встрепенулся Кирилл. — Ты здесь не останешься?

Я покачал головой.

— Через пару часов уеду, — сообщил я брату. — Сгоняю в общагу за нашими вещами. И решу кое-какие дела.

Хлопнул Кира по плечу, взглянул на Марго и сказал:

— Я бы кофе сейчас выпил. Чувствую его запах.

Маргарита Лаврентьевна кивнула; бросила взгляд на стену, где раньше (как мне показалось) висели часы, а теперь лишь виднелось светлое круглое пятно на золотистых обоях.

— Сейчас сварю, — пообещала она.

* * *

Марго поставила передо мной на стол чашку с парящим кофе. Уселась рядом с Николаем Уваровым — тот обнял её за плечи. На кухне (в отличие от прихожей и гостиной) сохранилась и мебель, и холодильник, и даже экзотическая по нынешним временам мойка с двумя раковинами из нержавейки. Были здесь и часы. Они подсказали, что сейчас уже пятница одиннадцатое октября, а до начала нового рабочего дня оставалось меньше пяти часов.

Маргарита Лаврентьевна зевнула. Николай погладил её по плечу.

— От кого ты их прячешь? — спросила Марго.

— От неприятностей, — ответил я.

Вкратце описал ситуацию — обрисовал её такой, какой её увидел сегодня ночью мой младший брат.

— Проблема в том, что этот Венчик — единственный сын нынешнего второго секретаря горкома партии…

— Игоря Матвеевича? — переспросила Марго.

— Да, он сынок Игоря Матвеевича Сельчика.

Коля Уваров и Маргарита Лаврентьевна переглянулись.

— А я тебе говорила, что этот Сельчик гнилой человечишка, — сказала Марго. — Сынишка, наверняка, в него пошёл. Не зря же мой папа Сельчика терпеть не мог. Жаль, что Рамазанов захапал папин архив. Уверена: там и про Игоря Матвеевича много интересной информации хранилось. Не зря же этот Сельчик раньше так вилял перед папой хвостом.

— Что за информация? — спросил я.

Сделал осторожный глоток из чашки.

Маргарита Лаврентьевна пожала плечами.

— Об этом теперь только мой бывший муженёк знает, — сказала она. — То-то он сейчас распушил перья. Помнишь, Серёжа, я тебе говорила, что в нашем городишке все большие начальники друг с другом повязаны? Так вот: они ещё и компромат друг на друга собирают. Чтобы дружба была крепче, как говорил мой папа.

Она усмехнулась.

— Сразу после папиной смерти в эту его квартиру все ломанулись, будто на пожар. Наиль без разбору сгрёб все папины бумаги, подчистил все тайники. Моя сестрёнка со своим мужем вывезли отсюда старинную мебель, хрусталь, ковры и книги. Я ей об этом напомнила, когда мы папино наследство делили. Именно так я для Коли отцовскую машину и получила.

Маргарита Лаврентьевна погладила руку Уварова.

— Папа в горкоме партии много лет проработал, — сказала она. — При нём не один первый секретарь сменился. Поэтому мой отец немало знал о том, что у нас тут творилось. Со всеми дружил. Но и на всех собирал компромат. Он иногда посмеивался и говорил, что устроил бы для новосоветских начальников настоящий конец света, если бы переправил все свои архивы в Москву.

Она потёрлась щекой о Колино плечо.

— Папа часто повторял, что в Москве у него большие связи. И что мы бы перебрались в столицу, если бы позволило его здоровье. Но отец понимал, что его сердце не выдержит столичных интриг. Поэтому и просидел в своём кресле почти десять лет. Мы с Колей здесь так надолго не задержимся. Новосоветский горком — это только начало. Вот увидите.

Уваров взглянул на макушку своей подруги, печально вздохнул.

— Я тут перебирала папины вещи, — сообщила Марго. — Те, что остались. И наткнулась на интересное письмо. От папиного сослуживца. Из Москвы. Я написала ему. В начале сентября. Сообщила о папиной смерти. Как оказалось, этот папин друг сейчас секретарь Московского городского комитета КПСС, депутат Верховного Совета СССР. Он позвонил нам неделю назад.

Маргарита Лаврентьевна хитро улыбнулась.

— Он замечательный и отзывчивый человек, — заявила Марго. — На свадьбу к нам с Колей он не приедет. Но подарок уже пообещал. Сказал, что в январе Колю переведут в наш горком инструктором. Он договорится. Это уже не мелкая должность на тракторном заводе. С этого места, если постараться, и до кресла первого секретаря горкома недалеко.

Она прищурилась и сказала:

— А мы с Колей обязательно постараемся.

* * *

Коля и Марго пробыли вместе со мной ночью недолго, примерно четверть часа. Они пошли спать: оба в эту пятницу работали. Перед уходом Николай осведомился о моих планах (я вкратце ему и Маргарите Лаврентьевой их обрисовал). Уваров вручил мне ключи от квартиры. Заверил, что здесь мы с братом желанные гости и пробудем тут столько, сколько пожелаем. Марго наклоном головы завизировала слова своего жениха.

Полтора часа я просидел у Николая и у Марго на кухне. За столом, в одиночестве. Зевал, смотрел за окно на погружённый в темноту двор. Поглядывал и на часы: ближайшие планы я в голове расписал едва ли не поминутно. Вышел за порог квартиры за полтора часа до того времени, когда обычно срабатывал мой будильник. Уже решил, что пропущу сегодняшнюю пробежку. Прекрасно понимал, что Котова об этом моём решении не знала.

* * *

Лену я увидел на обычном месте. Котова стояла там, где дожидалась меня и Кирилла почти каждое утро: под кроной каштана, напротив входа в общежитие. Задумчиво озиралась по сторонам, будто гадала, куда запропастился мой мотоцикл. Заметила, когда я повернул к «мужскому» корпусу. Я шёл пешком: Братца Чижика припарковал в тридцати метрах от общаги, чтобы тот не привлекал к себе внимание рано проснувшихся студентов. Я издали залюбовался очертаниями фигуры Котовой — Лена стояла спиной к ещё светившему фонарю, наряженная в водолазку и в обтягивавшее ягодицы, бедра и голени трико.

Подошёл к Лене, поздоровался.

— Привет, Сергей, — произнесла Котова. — Откуда это ты идёшь? И…

Она бросила взгляд на тень под каштаном.

— … И где твой мотоцикл?

Я махнул рукой, и пообещал, что «позже всё объясню». Приблизился к Котовой, посмотрел на загорелое лицо. Вдохнул верхние ноты духов «Иоланта». Вспомнил, что такой запах я ночью в квартире Сельчика не почувствовал — отметил, что при мысли об этом крепко сжал кулаки. Сообщил Котовой, что сегодня утром ни я, ни Кирилл на пробежку не пойдём. Не объяснил ей причину своего решения. Но тут же добавил: сегодня мы с Кириллом не появимся и в институте. Лена после этих моих слов растерянно моргнула, насторожилась. Заглянула мне в глаза, будто силилась прочесть там мои мысли, точно текст на мониторе.

— Серёжа, что произошло?

Она схватила меня за предплечье — я улыбнулся.

Сказал:

— Долго рассказывать. Сейчас на это нет времени. Я спешу. Но у меня есть к тебе просьба.

— Какая?

— Мне нужно увидеть твоего брата. Сегодня.

Котова дёрнула плечами.

— Олег сегодня работает… — произнесла она.

— А после работы?

— Встретится с Ритой. Он каждую пятницу встречает её с работы. На трамвайной остановке.

— В какое время это происходит?

— Я точно не знаю… — сказала Лена. — Он приходит с работы. К себе, в общежитие… Серёжа, а что случилось?

Котова потрясла мою руку.

— Номер его комнаты знаешь? — спросил я.

— Конечно.

Я развёл руками.

— Какой?

Лена покачала головой.

— Не скажу, — ответила она. — Я поеду к Олегу вместе с тобой.

Я пожал плечами.

— Ладно. Тогда жди меня на автобусной остановке около института. Сразу после занятий.

— Хорошо. А зачем тебе Олег?

Я высвободил свою руку из хватки Лениных пальцев, снова улыбнулся.

— После об этом поговорим, — сказал я. — Прости, Лена, но я тороплюсь.

На секунду прикоснулся ладонью к плечу Котовой и поспешил к входу в общежитие.

* * *

Вошёл в комнату — Артурчик ещё спал. Я побросал в сумку нижнее бельё, зубные щётки и прочие вещи, необходимые для двух-трёх суток жизни в квартире у Марго и у Коли. Сунул в карман деньги. И лишь после этого растолкал Прохорова. Сообщил Артурчику, что мы с Кириллом «задержались у друзей» и «занятия сегодня и завтра пропустим». Отмахнулся от его вопросов. Хлопнул дверью.

На улице уже рассвело, когда я вернулся к дому Маргариты Лаврентьевны и Николая Уварова. Свернул во двор, увидел, что машины со двора исчезли — я выбрал наилучшее парковочное место для своего мотоцикла. Прикинул, топая по ступеням в подъезде и зевая, что на сон у меня осталось чуть больше пяти часов. Распахнул дверь, шагнул в квартиру. Увидел выглянувшего в прихожую Кирилла.

— Проснулись? — сказал я.

Мой младший брат кивнул и нахмурился.

— Она ушла, — сказал Кирилл.

Я вскинул брови и спросил:

— Кто ушёл? Инга?

Прикрыл входную дверь, щёлкнул замком. Не отводил взгляда от лица брата.

Кирилл махнул рукой, печально вздохнул.

— Психанула, — сказал он. — Наорала на меня. И сбежала.

— Почему? — спросил я.

Кирилл дёрнул плечами, опустил глаза.

— Потому что я рассказал ей правду, — ответил он.

Глава 20

Я без зазрения совести ограбил холодильник на кухне у Коли и у Марго. Улов оказался неплохим, пусть и без деликатесов. Я нарубил ножом «Докторскую» колбасу, нарезал хлеб, подогрел на плите воду в чайнике. Производил все эти действия, слушая похожие на жалобы и оправдания рассказы моего младшего брата. Кирилл уселся за стол напротив меня, лицом к окну. То и дело закусывал нижнюю губу, не смотрел мне в глаза. Я намазывал на хлеб сливочное масло — моё воображение рисовало картину того, как проснулась в незнакомой квартире Инга Рауде, как она будила Кирилла. Кир признался, что спросонья он не сразу сообразил, где находился и что происходило. Его мозг не сразу включился — именно на это обстоятельство я списал излишнюю правдивость своего брата.

Кирилл вывалил на едва разодравшую глаза девицу все подробности вчерашнего вечера. Даже извинился перед Ингой за то, что «мог вчера неправильно застегнуть крючки на лифчике». «Слабоумие и отвага», — вертелась у меня в голове цитата из романа Германа Гессе. Слушал откровения своего младшего брата и гадал: я помнил выражение о слабоумии из прошлой жизни, или услышал его от Насти Бурцевой. Наблюдал за тем, как Кирилл уже вторую минуту без перерыва размешивал в своей чашке сахар; улыбнулся в ответ на его утверждение о том, что Инга просто обязана была поверить в наши добрые и бескорыстные намерения. Представлял, как отреагировала бы Лара Широва на рассказ Кирилла — пришёл к выводу, что Лариса тоже вспылила бы и хлопнула дверью.

— Ладно, малой, — сказал я. — Не грузись. Что случилось, то случилось. Разберёмся.

* * *

После общения с братом я скорректировал свои планы: сдвинул в них дневной сон на «позже». Снова предупредил Кирилла, чтобы тот оставался в квартире Коли и Марго. Пообещал ему, что улажу вопрос с Рауде: прямо сейчас этим и займусь.

Братец Чижик будто обрадовался моему скорому возвращению: мотоцикл завёлся со второй попытки, нарушив тишину двора своим громким и задорным рычанием. Мы с ним резво проехали мимо подъездов, спугнув с кустов стаю домовых воробьёв.

* * *

Женский корпус общежития встретил меня непривычной тишиной: большинство студенток сейчас были на занятиях. Я перекинулся парой слов со скучавшей вахтёршей, прогулялся к комнате Рауде — убедился в том, что Инга ещё не вернулась (а не прошмыгнула незамеченной мимо охранявшей вход в общежитие бдительной женщины). Я оставил Братца Чижика в тени древесной кроны, прогулялся в сторону трамвайной остановки. Бродил там почти четверть часа, пока не увидел Рауде. Инга заметила меня, нахмурилась. Остановилась и огляделась, будто выбирала обходной маршрут. Но я приманил Рауде к себе её же сумочкой, которая большую часть ночи и всё утро пролежала в люльке моего мотоцикла.

Комсорг группы «ОиНТ-73» с ходу сообщила мне, что я «гад и подлец», как и мой младший брат. Заявила, что не оставит наш «мерзкий поступок» безнаказанным. И что вынесет вопрос нашего наказания «на повестку ближайшего комсомольского собрания». Сообщила: потребует нашего исключения из рядов комсомольской организации. Задыхаясь, но всё же растягивая при этом гласные, Инга перечислила все наши с Кириллом грешки, которые придумала по пути к общежитию. Она смело и дерзко смотрела мне в глаза, будто почувствовала себя вызванной на допрос к фашистам Зоей Космодемьянской. Но я вернул её на землю. Объяснил Рауде, что она не комсомолка-героиня, а всего лишь соучастница преступления.

— Какого преступления? — спросила Инга.

Она нахмурилась.

— Веню Сельчика сегодня ночью избили, — сказал я. — Жестоко. Как думаешь, кто это сделал и по какой причине?

Рауде дёрнула плечами и пробормотала:

— Венчика? Избили? Я не знала.

— Кто же тебе поверит?

Я всё ещё не выпустил из рук сумочку: удерживал её, словно наживку в мышеловке.

— Что ты имеешь в виду?

— Венчика избили, потому что одной пьяной девице… не буду показывать на тебя пальцем, — сказал я, — показалось: Вениамин к ней приставал. Ей часто… что-то подобное кажется. Она попросила, чтобы её друзья, братья Черновы, избили… нет, убили Венчика. Ты, Инга, по сути, выступила вчера не только соучастницей, но и организатором преступления.

Я усмехнулся и спросил:

— Понимаешь, что тебе за это светит?

— Я не…

— Вчера ты напилась и уснула в квартире Вени Сельчика…

— Я почти не пила!

— Напилась и уснула, — сказал я. — Девчонки, которые были там с тобой, это подтвердят. Ты была в квартире Венчика, когда его избивали. И значит, от своей вины ты не отвертишься. Какую бы невинную овцу из себя не строила. Обещаю: если мне и Кириллу выдвинут обвинения, я поклянусь, что это именно ты подбила нас на мерзкий поступок.

Рауде возмутилась:

— Но это неправда!

— Станет правдой, — сказал я. — Потому что в это обязательно все поверят. Для тебя это чревато вылетом из института, исключением из комсомола и даже тюремным сроком.

Выдержал паузу и продолжил:

— Сельчика жестоко избили. Это факт. Дело об избиении сына партийного работника теперь расследует милиция. Ты ночью была у Вениамина — с этим тоже не поспоришь: твои подружки расскажут, что ты вчера осталась у него. А значит, тебя точно допросит следователь. Сядешь ли ты в тюрьму, напрямую зависит от того, что ты следователю расскажешь.

— Но я не…

— Ты хочешь в тюрьму, Рауде? — спросил я.

— Нет.

— Тогда слушай меня. Запоминай. И не перебивай.

Я вздохнул и продолжил:

— Ты проснулась ночью. Сама. И ушла из Вениной квартиры. Самого Венчика ты в квартире не видела. Наверное, он спал у себя в спальне. Ты спустилась по ступеням и в дверях подъезда столкнулась со мной. Я приехал за тобой. Один — Кирилла со мной не было. Я примчался, как только узнал, что ты не вернулась вместе со всеми в общагу. Пока тебе всё понятно?

Рауде моргнула.

— Запомни, Инга: в квартиру Сельчика я не поднимался. Вместе со мной ты села в мотоцикл и уехала к моим знакомым, потому что общежитие уже закрыли до утра. Куда именно я тебя повез — это ты знаешь: наверняка заучила адрес. Там ты встретила Кирилла. Под утро вы с моим братом поссорились. Ты психанула и отправилась в общежитие. Я догнал тебя и отдал тебе сумочку. Вот эту.

Я помахал женской сумкой.

— Вот и вся история, Инга. Которую ты всем озвучишь. Если спросят.

Рауде не смотрела мне в лицо.

— Запомни, Инга: в реальности не было ничего того, что ты о нас с Кириллом сегодня утром навыдумывала, — сказал я. — И о нападении на Вениамина Сельчика ты ничего не знаешь. Поняла меня?

Инга шмыгнула носом.

— Не слышу! — сказал я. — Поняла меня?

— Да.

Рауде кивнула.

— Вот и славно, — сказал я. — Ты молодец, Инга. Хорошая девочка. В тюрьме тебе бы не понравилось.

Я ухмыльнулся в лучших традициях голливудских злодеев и добавил:

— Возьми свою сумку. Свободна.

* * *

Поспал я только два с половиной часа.

* * *

К автобусной остановке, что находилась рядом с МехМашИном, я подъехал на десять минут раньше оговоренного срока. Но Лена уже ждала меня — она заметила моё приближение, помахала рукой. Я сбросил скорость — не ехал, а подкрадывался к остановке: ждал, пока от неё отъедет новенький красно-белый автобус ЛиАЗ-677. Автобус оставил на память о себе серое облако выхлопных газов. Сквозь которое я проехал, затаив дыхание. Остановил Братца Чижика рядом с радостно улыбавшейся Котовой. Лена бросила в боковой прицеп мотоцикла свою сумку, надела полученный от меня мотошлем (я отметил, что в мотошлеме она походила на мультяшного космонавта). Запрыгнула на сидение позади меня и похлопала меня по плечу.

— Поехали сразу к общежитию! — прокричала Котова, перекрикивая рычание проезжавшего мимо нас автотранспорта. — Через полчаса у Олега закончится смена!

Она обняла меня за талию, сцепила пальцы в замок на моём животе.

Братец Чижик громко фыркнул, плавно тронулся с места и пристроился в правый ряд вслед за тёмно-зелёным автомобилем «Москвич-408» с кузовом образца тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года.

* * *

В общежитие мы явились раньше Олега. Поэтому почти десять минут дожидались его на улице, присматривая за входом в общагу. В прошлый раз я видел Котова примерно семь месяцев назад. Олег за это время почти не изменился — я отметил это, когда Котов появился из-за угла здания, наряженный в милицейскую форму, с авоськой в руках (из которой выглядывали бутылка кефира и буханка хлеба). Лена окликнула своего брата — тот заметил нас и удивлённо приподнял брови. Подошёл к нам, пожал мою руку, подставил сестре гладко выбритую щёку для приветственного поцелуя.

— Братик, мы к тебе по делу, — с ходу заявила Лена.

Она поправила Олегу воротник форменной рубашки.

— Что нужно? — спросил Котов.

Смотрел он не на сестру — на меня.

— Нужно, чтобы ты проявил фотоплёнку и напечатал с неё фотографии, — заявил я. — Как можно скорее. Обязательно: до завтрашнего утра. Дело жизни и смерти.

— Фотографии? — переспросил Олег.

Он растеряно моргнул — будто мысленно сопоставил свои планы на сегодняшний вечер с моей просьбой.

— Я… у Риты сегодня, — сказал он, взглянул на сестру.

— Так это же замечательно, — сказала Лена. — Ты же сам говорил, что у неё дома прекрасная фотолаборатория.

Я вынул из кармана кассету с плёнкой — Котов опустил на неё взгляд, но не протянул к ней руку. Олег тяжело вздохнул. Я прочёл ему лекцию на тему важности моей просьбы. Заверил Олега, что от скорости её исполнения зависели судьбы нескольких человек, в том числе и моя. Сказал ему, что дело «очень нужное и очень секретное». Попросил, чтобы он никому не показывал ни негативы плёнки, ни напечатанные с них фотографии: даже Рите. Сообщил Котову, что обращаюсь к нему за помощью не как к милиционеру, а как к другу, как к своему доверенному лицу и брату Лены.

— Что там? — спросил Олег.

Он указал авоськой на кассету.

— Точно не знаю, — ответил я. — Но подозреваю, что там свидетельства преступления.

Олег покачал головой.

— Тогда вам не ко мне, — сказал он. — Вам в отделение милиции нужно.

Котов кивнул, будто указал мне направление.

— Не всё так просто, Олег, — заявил я. — Эту плёнку я отобрал у сына второго секретаря горкома партии. Именно он автор этих интересных, как я подозреваю, кадров…

— Погоди, — сказал Котов. — У Сельчика, что ли? У того самого Вениамина Сельчика, которого этой ночью зверски избили?

Я кивнул.

— У него.

— Погоди, — повторил Олег. — Сергей, а это, случайно, не ты его…

Котов замолчал, поправил фуражку на голове.

Я протянул ему кассету.

— Олег, распечатай это. И многое поймёшь.

Котов всё же взял плёнку, поспешно сунул её в карман, воровато огляделся.

— Ты понимаешь, Чернов, что я милиционер? — спросил он. — И что я обязан…

— Ты мне обязан, — сказал я. — Или ты это уже забыл?

Котов нахмурился. Он посмотрел на сестру — Лена придвинулась ко мне, взяла меня за руку.

— Помню, — пробормотал Олег. — Но покрывать преступления…

Я указал рукой на его карман, где теперь лежала одна из фотоплёнок, унесённых мною из квартиры Венчика.

— Если ты явишься с этим в отделение, то меньше чем через неделю вылетишь с работы, — сказал я.

— С чего бы это?

— Против второго секретаря горкома ты пока ещё мелковат. Тебя затопчут твои же коллеги. Не пожалеют. Поверь мне.

Я усмехнулся, спросил:

— Или ты не знаешь, как проворачиваются такого рода дела у нас в городе?

Олег снова нахмурился.

— Круговая порука, — пояснил я. — Вот только мы с тобой в этот круг не входим.

Котов сжал кулаки — бутылка кефира клюнула в авоське буханку хлеба.

— Почему от тебя одни сплошные проблемы, Чернов? — спросил Олег.

Он скривил губы.

Я улыбнулся и ответил:

— Потому что я их к себе притягиваю.

— Он притягивал к себе и наши проблемы, — сказала Лена. — Надеюсь, ты, Олег, это не забыл?

Котова сжала мою руку, заглянула брату в глаза.

— Наши проблемы разбились о Сергея, как морские волны о прибрежные скалы, — сказала она. — Разобьётся и эта. Вот увидишь, братишка. Ты, главное, выполни Серёжину просьбу.

Она улыбнулась.

Добавила:

— И да… Олежек, держи свой язык за зубами.

* * *

Мы договорились с Котовым, что встретимся с ним завтра в кафе «Солнышко». Олег ушёл в общежитие. А мы с Леной неспешно прокатились на Братце Чижике, припарковали его напротив окон кафе — отправились в «Солнышко», будто на разведку.

Взяли мороженое и молочные коктейли (я добавил к этому набору два пирожка с мясным фаршем). Уселись около окна, поодаль от прочих посетителей кафе (пока их было немного). Лена вонзила в шарик мороженого ложку, склонилась над столом.

— Рассказывай, Сергей, — попросила она.

Я выдал ей ту самую историю, после знакомства с которой сегодня утром сбежала Рауде. О том, как мы с Кириллом приехали к Сенчику; как я Вене «набил морду»; как мы увезли из квартиры секретаря институтского комсомола спящую Ингу.

Лена выслушала меня, задумчиво потягивая из стакана напиток.

— А что на самом деле должно было с ней случиться? — спросила она. — Ведь ты же видел это во сне? Я правильно поняла?

Котова чуть приподняла брови.

— Это и должно было, — ответил я. — Только в общагу бы она вернулась самостоятельно. Поплакала бы на груди у Кирилла. Тот рванул бы на поиски Сельчика. Избил бы его. Вылетел бы из комсомола и из института. Очутился бы в тюрьме.

Котова выслушала мои слова спокойно. Пристально смотрела на меня своими глазищами. Кивнула.

— Что-то подобное я и предположила, — сказала она. — Печально.

И тут же спросила:

— А поясни, Серёжа. Почему ты не забрал Ингу от Сельчика сразу, как только она уснула? До того, как Венчик её… раздел.

Я прожевал пирожок, запил его молочным коктейлем.

Спросил:

— Хочешь честный ответ? Или правильный?

Лена дёрнула плечом.

— Разумеется, честный, — ответила она. — А потом и правильный.

Котова ковырнула мороженое, размазала по белому шарику клубничный сироп.

— Если честно, то мне в этом деле нужен был повод, — сказал я. — Повод для того, чтобы я превратил морду этого гадёныша в кровавое месиво. Очень уж у меня чесались на такое нужное и благородное дело кулаки. И заодно проверил: солгала мне девчонка, или она сказала правду — это для меня тоже было важно.

Я развёл руками.

— Вот такой он, честный ответ.

Лена секунд десять смотрела мне в глаза, молчала.

Наконец, спросила:

— А какой ответ был бы правильным?

— Правильного ответа нет, — сказал я. — В этом случае, как ни поверни, по-любому остались бы обиженные, пострадавшие… или ненаказанные. Вот представь, что было бы, привези я бесчувственную Рауде вечером в общежитие.

Котова усмехнулась.

— Было бы весело, — сказала она.

Я кивнул.

— Нам, но не ей. А сегодня бы Инга заявила, что я опозорил её перед всем институтом. Разве не так?

Котова дёрнула плечом.

— Пожалуй.

— Она в любом случае обиделась бы. Даже если бы я увез её вчера не в общагу, а к своим друзьям. В этом случае она заподозрила бы нас с Кириллом… в том, в чём и так заподозрила. Вот только моё нападение на Венчика смотрелось бы в таком случае немотивированной агрессией. Его бы даже мой младший брат не одобрил. И он тоже обвинил бы меня во всех смертных грехах.

Я усмехнулся.

— А если бы ты не тронул Сельчика? — тихо спросила Лена.

— После этого я не уважал бы сам себя, — ответил я. — Это во-первых. Однако в этом случае было бы и во-вторых: Веня наверняка бы повторил свой фокус со снотворным. Кто бы в следующий раз остался у него дома? Может быть, ты? Или Наташа Торопова? Или Лариса Широва? Но теперь он знает, что я в курсе его задумок. И не свяжется… хотя бы с моими знакомыми.

— А с другими девочками?

Котова чуть склонила на бок голову — её волосы блеснули в свете заглянувшего через окно солнца.

— Другим девочкам он уже не будет столь же симпатичен, как раньше. Когда ему соберут новое лицо.

Я взмахнул десертной ложкой.

— Будем реалистами, Лена: единственный надёжный вариант обезопасить от посягательств Вениамина Сельчика всех женщин — это упаковать Венчика глубоко под землю: в могилу.

Я выдержал двухсекундную паузу и добавил:

— Но такой резкий шаг наверняка нарушит мои планы. Поэтому я оставлю его на будущее. Ну… или поделюсь им с любым другим мстителем, который заимеет зуб на Венчика.

Вслед за остатками пирожка я затолкал в рот пол-ложки мороженого.

Котова вздохнула, покачала головой.

— А если тебя найдут? — спросила она. — А если узнают, что это ты избил этой ночью Сельчика. Если Венчик всё же проболтается. Или Рауде. Серёжа, тогда… тебя посадят в тюрьму?

— Всё будет хорошо, Лена, — пообещал я. — Не переживай. К случаю с избиением Сельчиком я подготовился. Поэтому меня не посадят. Сейчас у меня всё под полным контролем. Точнее, почти всё.

— А что ты сделаешь с фотографиями?

Лена снова воткнула ложку в шарик мороженого.

— Есть у меня на них кое-какие планы. Но точно решу, когда увижу эти фото.

— Ты думаешь, на них Инга? — спросила Котова.

Она пристально посмотрела мне в глаза.

Я кивнул и ответил:

— Почти не сомневаюсь в этом.

— Ты Рауде эти фотографии покажешь?

— Зачем? — сказал я. — Услышать рассказы Кирилла — это одно. А увидеть своими глазами подтверждение тем рассказам — совсем другой уровень стресса. Боюсь, что психика Инги такого не вынесет.

Котова хмыкнула.

— Если тебя из-за Рауде арестуют, я расклею эти фотки по всему институту, — пообещала Лена. — Даже если меня за это исключат… отовсюду. Клянусь! И плевать я хотела на её психику.

Глава 21

В кафе «Солнышко» мы с Леной Котовой пробыли больше часа. Ели мороженое, пили молочные коктейли и разговаривали. Такой говорливой я Лену давно не видел. Сегодня она мне напомнила Риту Баранову.

Котова сообщила, что Торопова всё ещё переживала расставание с Артурчиком. Но рыдала Наташа теперь реже, временами даже улыбалась и шутила. И уже общалась с Ларисой Шировой, пусть и не слишком приветливо.

Лена предположила, что Кирилл и Инга теперь тоже расстанутся. Сказала, что не видит в этом трагедии. Потому что моему брату нужна была «совсем другая» женщина, которая бы доверяла ему, и которой мог бы довериться Кирилл.

А ещё Лена рассказала, что получила сегодня письмо от Насти Бурцевой. Анастасия, как и обещала, официально пригласила нас на зимние каникулы в Москву. Не только меня и Лену: позвала она и Наташу, и Кирилла, и Артурчика.

После кафе я отвёз Котову в общежитие; а затем сам поехал в посёлок к родителям. Оставил там взятый в квартире Сельчика фотоаппарат, пообщался с папой и с мамой. В Красный переулок я приехал за час до полуночи.

* * *

В предыдущий раз я посещал Светочку ещё летом. Но теперь точно и не помнил, когда именно это случилось. Знал лишь наверняка: после сентябрьского «перелома руки» я к Светочке не наведывался. Поэтому сразу же увидел произошедшие в переулке изменения. И новые автомобили, что притаились рядом с домом, где снимала квартиру Света Ельцова. И кучки яркой разноцветной осенней листвы на газонах. Заметил, и что один из каштанов в Светочкином дворе недавно спилили — на его месте теперь красовался окружённый высокой пожелтевшей травой чуть склонившийся вбок пенёк.

Я припарковал Братца Чижика напротив входа в Светочкин подъезд, под фонарём. Но не слез с мотоцикла, посмотрел на часы. Прикинул, что Светочка вернётся домой примерно через четверть часа. В пятницу, насколько я помнил, Ельцова приходила с работы в то же время, что и в субботу. Но обычно она не задерживалась до утра: по пятницам ночные банкеты в ресторане «Московский» устраивали редко. Я повесил на руль свой мотошлем, с сожалением подумал о том, что не прикупил семечки. В очередной раз пробежался взглядом по скудно освещённому двору, зевнул.

Ельцову я заметил, когда та вышла из-за угла дома. Светочка покачивала бёдрами, улыбалась. Её глаза то и дело блестели — отражали свет фонаря. Увидел я и то, что шла Ельцова не одна: рядом с ней бодро вышагивал высокий худой мужчина в серых брюках и в полосатом свитере, уже явно разменявший пятый десяток лет. Мужчина заметно сутулился. О чём-то рассказывал, жестикулировал. Он то и дело поворачивал голову, посматривал на лицо Светочки (будто любовался им). Я отметил, что уже видел этого мужчину раньше: его косматые чёрные брови и седые виски выглядели знакомо.

Я подмигнул фарой мотоцикла — Светочка меня заметила, резко остановилась. Она растерянно моргала; смотрела на меня, на мотоцикл и словно гадала, не привиделись ли мы ей. Её спутник прошёл в одиночестве полтора метра; и тоже замер. Замолчал. Он взглянул на Ельцову, посмотрел и на меня. Братец Чижик не удостоился его взгляда. Я услышал: мужчина поинтересовался, «что случилось». Светочка качнула головой и ответила ему, что «всё в порядке». Обронила: «Валера, подождите меня, пожалуйста, около подъезда». Указала своему спутнику на неплотно прикрытую дверь. Подошла ко мне.

— Здравствуй, Серёжа, — сказала она. — Не ожидала, что увижу тебя сегодня, в пятницу. Обычно ты приходил по субботам.

— Не переживай, — сказал я. — Надолго тебя не задержу.

Кивнул в сторону «Валеры».

Сказал:

— Знакомое лицо. Где-то я его уже видел. Но не вспомню, где.

— Ты видел его в прошлом году на том банкете, после которого оставил в подсобке ружьё, — подсказала Светочка. — Это Валерий Борисович, водитель директора Колхозного рынка Наиля Руслановича Рамазанова.

Я кивнул.

— Точно. Он сидел тогда за столом. Не пил.

Поинтересовался:

— Часто он тебя провожает?

— Иногда, — сказала Светочка. — Но не по субботам.

Добавила:

— Я ждала тебя, Серёжа. Почему ты так долго не приезжал?

Я пожал плечами.

— Дела внезапно навалились. То те, то эти. То здесь, то там. То в Москву ездил. То на права сдавал.

— Это твой мотоцикл? — спросила Ельцова. — Симпатичный.

Она провела рукой по рулю. Смотрела мне в глаза.

— Я чем-то тебя обидела, Серёжа? — спросила она. — Ты поэтому про меня забыл? Или нашёл другую женщину?

Я взглянул поверх её плеча на «Валеру». Ельцова тоже оглянулась, но тут же посмотрела на меня.

— Не обижайся, Серёжа, — сказала она.

Я заверил:

— Не буду.

— У Валерия Борисовича семья: жена, двое детей. Я с ним общаюсь больше от скуки. Потому что скучала без тебя.

— Сегодня я ненадолго. Не помешаю вам. Общайтесь.

— Хорошо.

— Дело у меня к тебе, — сообщил я. — Работаешь в субботу?

Светочка кивнула.

— Конечно, — ответила она. — Но банкета у нас завтра нет. Не волнуйся.

— Это замечательно. Я приеду завтра в восемь часов вечера. Открой мне дверь подсобки.

— Зачем? — насторожилась Ельцова.

Она моргнула.

— Приятелю кое-что передам, — сообщил я. — Лично. Быстро и незаметно. Он в «Московский» завтра непременно заглянет.

— Прохоров, что ли?

Я загадочно улыбнулся.

Светочка кивнула.

— Ладно, открою. Но если тебя заметят…

Я усмехнулся.

— С тобой я ни о чём не договаривался.

— Вот именно, — сказала Светочка.

Она привстала на цыпочки, поцеловала меня в щёку. Прошептала: «До завтра». Махнула рукой.

Ельцова поспешила к «Валере». Я надел мотошлем и слез с мотоцикла.

Братец Чижик завёлся только с пятой попытки.

* * *

Ни Кирилл, ни Коля, ни Марго не спали, когда я вернулся. Они напоили меня чаем, выслушали мой отчёт о проделанной за сегодняшний день работе. Маргарита Лаврентьевна мне сообщила, что сегодня «весь город» судачил о «нападении» на сына второго секретаря горкома партии. Говорили, что Игорь Матвеевич Сельчик «рвёт и мечет». Все ему показательно сочувствовали. Никто не сомневался, что преступление раскроют «в кратчайшие сроки». Высказывали множество предположений относительно мотивов нападения и личности преступника. Но мою фамилию при Марго сегодня никто не упоминал.

* * *

Двенадцатого октября я проснулся на рассвете. Младшего брата не разбудил: тот ещё вчера меня предупредил, что «взял паузу» в занятиях физкультурой (до возвращения в общежитие). Но мне хватило и вчерашней «паузы». Поэтому я утром взбодрил себя умыванием, натянул кеды и трико, спустился в заставленный автомобилями двор (походивший на выставку продукции советской автомобильной промышленности). Сегодня я разведал новую трассу: пробежал четыре квартала до дома Прохоровых, наведался во двор школы (где раньше учился Артурчик), отыскал там спортплощадку. Завтракал я в одиночестве (мой младший брат и хозяева квартиры ещё спали), но с аппетитом; пребывал в хорошем настроении.

Я не обещал вчера Котовой, что прихвачу её с собой на встречу с Олегом. Поэтому к общежитиям МехМашИна я не свернул. Лишь бросил мимолётный взгляд на главное здание Новосоветского механико-машиностроительного института, когда промчался мимо него верхом на задорно рычавшем Братце Чижике. Подъехал к кафе за пять минут до мною же назначенного времени встречи с Котовым. Взглянул на окна кафе, но не увидел, дожидался ли меня внутри него Олег. Потому что окна сейчас походили на огромные зеркала, отражали яркий солнечный свет. Я бросил в люльку мотоцикла мотошлем, полюбовался собственным отражением на стёклах. Решительно взбежал по ступеням, шагнул в помещение и огляделся.

Заметил сидевшего за столиком около стены Олега. И восседавшую справа от него Лену. Отметил, что Котов выглядел не выспавшимся и словно слегка испуганным — его сестра сверкнула в меня своими огромными глазищами и тут же смущённо опустила взгляд. Мне почудилось, что загар на лице Котовой вдруг стал темнее; особенно «сгустился» он сейчас на скулах и на мочках ушей Лены. Я махнул Лене и Олегу рукой — направился к ним, виляя между столами. На ходу соображал, проголодался ли за время пути. Уловил в воздухе аромат свежей выпечки — мой желудок отреагировал на него радостным урчанием. Но я не свернул к витринам, а первым делом подошёл к Котовым. Пожал руку Олегу, поздоровался с Леной.

Заметил: брат и сестра переглянулись, словно пара заговорщиков. Почувствовал аромат духов «Иоланта» и запашок «Шипра».

Спросил:

— Может, выпьем по чашке чая с пирожками?

— Подожди с едой, — сказал Олег. — Присядь.

Он указал на пустовавший до моего появления стул. Я последовал совету Олега, уселся спиной к входу в кафе, лицом к стене (где красовалась изображавшая счастливых советских граждан мозаика). Взглянул сперва на Лену, затем на её брата.

— Напечатал?

Олег нахмурился, кивнул. Он огляделся, будто разведчик на встрече с резидентом; сунул руку под свитер и извлёк оттуда чёрный конверт из-под фотобумаги (явно не пустой). Положил его на столешницу, сдвинул в мою сторону.

— Вот, держи, — сказал он. — Зачем я только согласился на это занятие.

— Всё так плохо? — поинтересовался я.

Опустил взгляд на конверт с фотографиями.

— Это ужасно, — ответила Лена. — Мерзко. И противно.

Она посмотрела мне в лицо, но тут же снова опустила глаза.

— Ты уже посмотрела? — спросил я.

Посмотрел не на Котову, а на её брата. Олег дёрнул плечами.

— Лучше бы я этого не делала, — сказала Лена.

Она вдруг приподняла голову. Я встретился взглядом с её глазищами.

— Ты правильно сделал, что набил этому гаду морду, — сказала Котова. — Я бы ему ещё и голову оторвала!

Я усмехнулся и произнёс:

— Как интересно.

Открыл чёрный конверт — Лена накрыла тёплой ладонью мою руку, прижала её к столешнице.

— Осторожно, Сергей, — попросила Котова. — Смотри их так, чтобы никто посторонний не увидел. Там…

Лена вздохнула, покачала головой и снова опустила глаза.

Я расправил плечи, спиной заслонил конверт от взглядов немногочисленных посетителей кафе. Вынул наугад одну из фотографий.

Хмыкнул, пробормотал:

— Вот, значит, зачем Венчику понадобился штатив. Так даже и лучше.

* * *

Просмотр фотографий не испортил мне аппетит. Я всё же загрузил тарелку ароматной выпечкой, взял чешку горячего чая. Расставил всё это перед собой на столе. А вот Олег и Лена от булок и пирожков решительно отказались — я в очередной раз отметил, что в нынешние доинтернетовские времена людей было несложно одними лишь картинками удивить или шокировать.

Жевал пирожок с мясом, слушал ворчание Котова. Олег пожаловался на то, что из-за меня вчера солгал Рите. Он сказал, что «больше никогда» не согласится на мои «авантюры». Я слушал жалобы Котова, поглядывал на его сестру. Заметил, что Лена хмурила брови. Она посматривала на чёрный конверт и поглаживала пальцем комсомольский значок — будто держалась за оберег.

Лена рассказала, что видела вчера вечером Ингу Рауде. Та выглядела печальной и задумчивой. Лена рассказала и о том, что «девочки» в общаге «вовсю судачили о Венчике». Но меня к этому делу они не приплетали. Встретила Котова вчера и Артурчика. Тот расспрашивал у неё, куда подевались Черновы. Но не упомянул о том, что меня или Кирилла разыскивала милиция.

* * *

Котова упросила, чтобы я взял её сегодня с собой — из кафе мы с Леной поехали к Коле и к Марго.

Те обрадовались появлению Котовой. Маргарита Лаврентьевна и Лена тут же углубились в обсуждение скорой свадьбы. А я показал Николаю и Кириллу напечатанные Олегом (с плёнки Сельчика) фотографии.

— Этот ваш Венчик больной на всю голову, — заключил Уваров. — М-да.

Он почесал затылок.

— Лучше бы я его тогда убил, — пробормотал мой младший брат и стрельнул в меня злым взглядом.

* * *

За обедом я попросил Маргариту Лаврентьевну, чтобы та помогла нам с пошивом вечернего платья для Лены Котовой: подсказала подходящий случаю и модный сейчас фасон, выбрала ткань, посоветовала хорошего портного.

Сказал, что чуть позже закажу новые костюмы для себя и для Кирилла. Но нам они не к спеху: успеть бы до Нового года. А вот платье для Лены понадобится к концу этого месяца: качественное, модное и красивое.

— Серёжа, зачем мне вечернее платье? — спросила слегка растерявшаяся Котова.

Она едва не уронила ложку.

Я сказал, что это будет мой подарок ей на день рождения. Напомнил Лене, что зимой мы пойдём в театр, когда приедем в Москву. А ещё сообщил, что двадцать седьмого октября (в Ленин день рождения) мы с ней приглашены в ресторан «Московский» на годовщину свадьбы Прохоровых.

— В «Московский»? — недоверчиво повторила Котова.

Маргарита Лаврентьевна сказала:

— Тебе там понравится, подруга. Замечательное место. Это будет хорошая тренировка перед Москвой.

Она лукаво улыбнулась.

— Нас с Николаем туда тоже пригласили. Илья Владимирович лично позвонил нам неделю назад.

Марго заметила моё удивление и пояснила:

— Всегда знала, что Прохоров разбирается в людях. И хорошо чувствует перспективу.

Она прикоснулась кончиками пальцев к руке Уварова.

— А у моего Коли перспектива буквально на лице написана.

— М-да, — отозвался Уваров.

Он тяжело вздохнул.

Маргарита Лаврентьевна поинтересовалась, потрачусь ли я на «по-настоящему хорошую вещь». Сообщила, что «приличное» вечернее платье — недешевое удовольствие. Глаза её при этом смеялись, хотя Маргарита Лаврентьевна не улыбалась.

Я заверил, Марго, что уже настроился на «серьёзные» траты. Пропустил мимо ушей причитания Лены (на них никто из сидевших за обеденным столом мужчин не обратил внимания). Заметил, как Марго заговорщицки подмигнула Котовой.

* * *

В восемь часов вечера в Новосоветске уже стемнело. Мимо окон ресторана «Московский» я проехал по относительно ровной дороге, освещённой лишь уличными фонарями и фарой Братца Чижика (тучи спрятали за собой луну и звёзды). Отметил, что рядом с выстроившимися около ресторана автомобилями мой мотоцикл смотрелся бедным родственником. Взглядом пробежался по зашторенным окнам, заметил на двери табличку с надписью «Мест нет». За дверью сквозь стекло разглядел коренастую фигуру охранявшего вход в ресторан швейцара. Свернул в Красный переулок, а потом и во двор дома — Братец Чижик неспешно подкатил к невзрачной двери подсобки ресторана «Московский».

Я заглушил двигатель мотоцикла; стащил с головы мотошлем, повесил его на руль. Пригладил ладонью причёску, стряхнул дорожную пыль с рукавов пиджака, поправил под воротником узел галстука. Пиджак мне чувствительно жал в плечах: я заметно нарастил мышечную массу за тот год, что прошёл после пошива этого костюма. Потому и упомянул сегодня за обедом, что пошью себе новый костюм (до поездки в Москву — обязательно). Я слез с мотоцикла, прислушался. С улицы не различил звуки наверняка звучавшей сейчас в ресторане музыки — лишь услышал шелест листвы клёна у себя над головой. Прогулочным шагом подошёл к входу в подсобку, потянул за ручку дверь. Та беззвучно приоткрылась.

В лицо мне дохнуло ароматами общепита, запахом табачного дыма и подгнивших овощей. Я услышал музыку (та доносилась из зала). Шагнул через порог, включил в подсобке свет. Мне почудилось, что за прошедшее с моего прошлого визита время тут ничего не изменилось. Меня встретил всё тот же скучавший по встрече с метлой пол, стопки ящиков под овощи и ящики с пустыми бутылками, три стула со сломанными спинками. Я снова увидел наполовину заполненную окурками стеклянную банку под стулом, грязную лампочку у потолка, тёмно-зелёные стены с пятнами теней. Пересёк комнатушку, взглянул в сторону кухни (раздавались голоса и шипение масла), осторожно приоткрыл дверь в зал ресторана — музыка стала громче.

К музыке добавились многочисленные голоса гостей ресторана «Московский», сливавшиеся в единый гул. Я зажмурил глаза: освещение в ресторане мне показалось ослепительным (после уличной полутьмы и тусклого света в подсобке). Увидел усатого бармена, работавших на сцене незнакомых мне музыкантов (солировал сегодня невысокий мужчина с кавказской внешностью и приятным шелковистым голосом). Заметил сновавших между столами женщин официанток; взглянул на заполнивших зал гостей (не заметил ни одного свободного стола). Пробежался взглядом по лысоватым макушкам, по пышным причёскам, по мужским и по женским лицам. Отыскал глазами красноватое лицо Игоря Матвеевича Сельчика.

Второй секретарь горкома партии восседал за тем же столом, где и в прошлый раз. В компании той самой молодой девицы, с которой я видел его тут в августе (когда ужинал в «Московском» вместе с Настей Бурцевой). Я хмыкну, одёрнул пиджак. Поймал на себе встревоженный взгляд Светочки — Ельцова тут же отвела глаза и, будто о чём-то вспомнила, торопливо зашагала к барной стойке. «Я прошу, — запел со сцены певец, — хоть ненадолго, боль моя, ты покинь меня…» Под музыку из фильма «Семнадцать мгновений весны» я решительно вошёл в ресторан. Прошёл мимо стола, где обычно ужинал Прохоров (там сегодня отдыхала незнакомая мне пожилая пара), по краю танцплощадки дошёл до стола Сельчика.

Остановился по правую руку от молодой спутницы второго секретаря горкома партии (рядом с пустовавшим стулом), улыбнулся и громко сказал:

— Здравствуйте, Игорь Матвеевич!

Глава 22

«…Берег мой, покажись вдали, — пели со сцены, — краешком, тонкой линией…». Гости ресторана «Московский» почти не обращали внимания на музыкантов: громко разговаривали, смеялись. На танцплощадке две парочки топтались на месте (изображали танец). По залу сейчас перемещался лишь персонал ресторана. Лица официанток походили на маски: губы изогнуты в улыбке, но в глазах не было веселья. Усатый бармен вафельным полотенцем натирал пузатый бокал, зыркал глазами по сторонам. В воздухе смешались запахи женских духов, мужского одеколона, табачного дыма. Сквозь весь этот коктейль я ощутил и винный аромат, который витал над столом, где отдыхал второй секретарь Новосоветского горкома КПСС и его молодая спутница.

Игорь Матвеевич Сельчик запрокинул голову, рассматривал меня с чётко читаемым в его взгляде недовольством. Он грел ладонью рюмку с водкой. Сжимал в руке, будто скипетр, вилку с нанизанным на её зубцы куском красной рыбы. Лицо второго секретаря мне показалось схожим по цвету с его закуской. Ещё в прошлой жизни я заметил, что физиономия Вениного папаши часто имела красноватый оттенок: и когда он злился, и когда смущался, и когда смотрел на женщин. Теперь я понял, что с покрасневшим лицом он и пил водку (как Игорь Матвеевич пил спиртное, я впервые наблюдал уже в этой, в новой жизни). Второй секретарь горкома партии сощурил глаза, брезгливо скривил блестевшие от рыбьего жира толстые, будто накачанные филлером, губы.

— Тебе чего надо, парень? — спросил он. — Кто тебя сюда привёл?

Сельчик указал на меня вилкой.

— Игорь Матвеевич, — сказал я. — Вы меня не узнали? Мы виделись с вами в этом ресторане в августе. Я тогда был здесь с подругой: с Настей Бурцевой из Москвы. Помните такую? Вы тогда ещё поклон её дедушке передали.

— Дедушке?

— Не вспомнили?

Я сунул руку во внутренний карман пиджака, извлёк оттуда пухлый чёрный конверт с фотографиями. Вынул из него цветное фото, которое мне в Москве вручил лейтенант КГБ Елизаров. Показал его Сельчику.

Игорь Матвеевич и его спутница вытянули шеи, взглянули на фотографию.

— Как же, как же! — сказал Сельчик. — Прекрасно помню! Анастасия Евгеньевна!

Губы второго секретаря горкома партии будто придавленное желе расплылись в улыбке.

— Прекрасно её помню, — повторил Игорь Матвеевич. — Чудесная молодая женщина. А вы, молодой человек…

— Сергей, — напомнил я.

— Точно, Сергей.

Сельчик опустил вилку и снова взглянул на фото, которое я держал в руке.

— Как здоровье Настиного дедушки? — поинтересовался он.

Я указал фотографией на стул.

— Игорь Матвеевич, — сказал я, — вы не возражаете, если я присяду?

— Присаживайтесь, конечно. С удовольствием послушаю, как обстоят дела в нашей столице.

Он кивнул на фотографию.

— Вы, Сергей, как я понял, недавно там побывали? Кто это на снимке радом с Анастасией Евгеньевной?

Я уселся рядом с женщиной, вдохнул запах её явно недешёвого парфюма.

— Это Настин папа Евгений Богданович Бурцев. Он пока ещё полковник КГБ. Но Настя говорила, что уже в следующем году её отец наденет генеральские погоны.

Сельчик одобрительно кивнул головой.

— Серьёзное звание, — сказал он.

Я добавил:

— У Настиного дедушки всё хорошо. Работы только много. В сентябре я наведался к Бурцевым, как вы заметили. Покатался по городу на «Чайке»… Игорь Матвеевич, вы ездили в «Чайке»?

Второй секретарь Новосоветского горкома КПСС покачал головой.

— Пока не довелось.

— Обязательно прокатитесь! — сказал я. — Это незабываемые ощущения, точно вам говорю. Машина едет плавно и уверенно. А на заднем сидении в ней просторно: чувствуешь себя…

Щёлкнул пальцем и выдержал паузу, словно подбирал в уме правильные слова.

— … Чувствуешь себя в этой машине очень значимым человеком, — сообщил я. — Рука так и тянется подписать какой-нибудь важный указ, наградить кого-нибудь орденом или назначить послом в Норвегию.

Я улыбнулся — Сельчик «понимающе» кивнул.

— И непременно загляните в московский театр, — посоветовал я. — Мы с Анастасией Евгеньевной были в Театре сатиры. Посмотрели «Безумный день, или Женитьба Фигаро» с Андреем Мироновым в главной роли.

Я скосил взгляд на спутницу Сельчика и заявил:

— Великолепный спектакль! Очень советую. После представления мы с Настей ещё и за кулисы заглянули. Вы знали, что у Андрея Миронова и у Александра Ширвиндта примерно одинаковый рост? Впрочем, сейчас это не важно.

Я дёрнул плечом и сообщил:

— А вот Настиного дедушку я в этот раз не видел. К сожалению. Хотя Настя и предлагала его проведать. Но я не решился отвлечь такого важного человека от работы. Пусть он и прислал за мной на вокзал свой автомобиль.

Я развёл руками и сказал:

— Неправильно это: по пустякам отвлекать от государственных дел члена Политбюро ЦК КПСС. Вы так не считаете, Игорь Матвеевич?

Сельчик кивнул.

— Разумеется, — ответил он.

Чья-то нога под столом прикоснулась к моей левой голени.

Я прикинул, что Сельчик бы до меня не дотянулся. Бросил взгляд на его подругу, потягивавшую из бокала красное вино. И тут же снова посмотрел на Вениного отца.

— Отчасти, именно поэтому я к вам сейчас и подошёл, Игорь Матвеевич, — сказал я. — Чтобы Настя не отвлекала дедушку. А то ведь она, чуть что, так сразу бежит к деду с жалобами.

Покачал головой и сказал:

— Уверен, что мы с вами обойдёмся без такой крайности. Не побеспокоим Настиного деда. Ведь так, Игорь Матвеевич?

Сельчик заглянул в свою рюмку, но тут же вновь сосредоточил своё внимание на моём лице.

— Эээ… разумеется, — сказал он, кашлянул.

«…Где-то далеко, очень далеко идут грибные дожди…» — пели у меня за спиной. Женская нога под столом наглаживала мои брюки. Собравшиеся за соседними столами гости ресторана увлёчённо беседовали, смеялись.

Я приветливо улыбнулся и сказал:

— Игорь Матвеевич, я отниму ещё пару минут вашего внимания, если не возражаете. У меня есть для вас важное сообщение. Раз уж мы с вами решили, что не побеспокоим московских партийных начальников. Вот только…

Я склонился над столешницей, посмотрел Сельчику в глаза.

— … Я бы побеседовал с вами наедине. Так будет лучше: лучше для вас, Игорь Матвеевич, и для вашего сына.

Сельчик едва заметно дёрнулся.

— Причём здесь Веня? — сказал он. — Вы что-то знаете…

— Знаю, — сказал я. — Но скажу только вам.

Я приподнял брови.

Сельчик всё же опрокинул себе в глотку содержимое рюмки, закусил его рыбой, костяшкой указательного пальца смахнул с правого глаза слезу. Он поставил рюмку на столешницу. Взглянул на меня.

— Говори, — скомандовал Игорь Матвеевич. — Раиса моя секретарша. У меня от неё секретов нет.

Я пожал плечами.

— Ладно, как скажете.

Вынул из чёрного конверта ещё одну фотографию (на этот раз чёрно-белую) бросил её на скатерть перед вторым секретарём Новосоветского горкома КПСС. Тот опустил взгляд. И тут же ладонью припечатал фотографию к столешнице.

Сельчик обжёг меня гневным взглядом.

— Что это? — спросил он. — Откуда у тебя эта мерзость?

Я глазами показал на сидевшую слева от меня женщину.

Игорь Матвеевич понял мой намёк — он перевёл взгляд на свою молодую спутницу.

— Рая, иди потанцуй, — сказал Сельчик.

Рая посмотрела на выглядывавшие из-под мужской ладони края фотографии.

— Что-то не хочется, — ответила она. — Нет настроения.

Оставила мою ногу в покое, присосалась к бокалу с вином.

— Потанцуй, я сказал! — повысил голос Сельчик.

Он хлопнул по столу прилипшей к его ладони фотографией. Подпрыгнула расставленная на столешнице посуда. Раиса обиженно поморщила нос.

— Зайка, но ведь сейчас медленный танец, — сказала она. — Разве ты не видишь?

Женщина ткнула пальцем с ярко-красным ногтем в сторону танцплощадки.

— Значит, танцуй медленно! — велел Сельчик. — Иди!

Рая вздохнула, демонстративно неохотно встала со стула. Помахала густо намазанными тушью ресницами.

— Хорошо, хорошо, — сказала она. — Я около стойки постою. Не буду вам мешать, мужчины.

Она задела меня кокетливым взглядом и зашагала между столов — ни я, ни Сельчик не посмотрели ей вслед.

Игорь Матвеевич приподнял руку — на этот раз фотография осталась на скатерти. Он плотно сжал губы, уставился на фото. Посмотрел на фотографию и я. Хотя видел её уже не раз. Этот кадр я показал Сельчику не случайно — намеренно положил фото на верх стопки. Потому что именно на этом кадре у Венчика, сидевшего на диване рядом с Ингой Рауде, была самая глупая улыбка. Секретарь комсомольской организации МехМашИна на фотографии расположился вплотную к комсоргу группы «ОиНТ-73». На расслабленно замершей в кадре Рауде красовались только солнцезащитные очки, которые скрывали лишь её глаза. На Венчике не было даже этого элемента одежды. Веня Сельчик радостно улыбался. А его тело не выглядело расслабленным.

Игорь Матвеевич всё же отвлёкся от созерцания обнажённых тел, обратил внимание на меня.

— Откуда у тебя… эта гадость? — спросил он.

Я покачал головой.

— Это не просто гадость, Игорь Матвеевич. Это плевок в лицо Ленинскому комсомолу, Коммунистической партии, нашему правительству и всему нашему социалистическому обществу. Эта, как вы выразились, «гадость» — не что иное, как наглая и подлая попытка расшатать наше общество изнутри, услужливый и унизительный реверанс пропитанному пошлостью капитализму. В этой «гадости» чётко видно влияние лживых иностранных «голосов», наложенное на тоску по империалистическому прошлому нашей страны. Именно так это выглядит со стороны. Тут даже пояснения не нужны. Вот, полюбуйтесь и на другие материалы.

Я положил на скатерть чёрный конверт, подвинул его к раскрасневшемуся Сельчику.

— Эти фотографии сделаны в квартире вашего сына, Игорь Матвеевич. Он сам их сделал. Во время прошлого комсомольского собрания. Они являют собой иллюстрации к той сексуальной распущенности, которую он, как секретарь комсомольской организации, проповедует среди комсомольцев Новосоветского механико-машиностроительного института. Подобные вещи тлетворно влияют на разум и помыслы молодёжи. А потому их распространители и создатели буквально впрыскивают яд в умы советских студентов. Это бомба: бомба, заложенная, в том числе, и под вас, Игорь Матвеевич. Загляните в конверт.

Второй секретарь Новосоветского горкома КПСС схватил конверт и вынул из него сразу всю стопку фотографий. Я увидел на его лице примерно то же брезгливое и удивлённое выражение, с которым сегодня взглянул на эти фото Коля Уваров. Игорь Матвеевич одну за другой перекладывал из стопки на новую стопку фотографии. Не моргая, смотрел на изображения голой Инги Рауде, рядом с которой на каждом третьем снимке появлялся замерший в разнообразных вульгарных позах комсомолец Вениамин Сельчик. «У мальчика хорошая фантазия, — сказала сегодня про эти снимки Маргарита Лаврентьевна. — Его папашу кондрашка хватит, когда он это увидит». Я заметил, что Игорь Матвеевич потирал рукой карман своей рубашки на левой стороне груди.

«…Прямо у реки в маленьком саду созрели вишни…», — пели со сцены.

Сельчик с заметным усилием оторвал взгляд от фотографий, поднял на меня глаза.

— Где ты это взял? — повторил вопрос Игорь Матвеевич.

Он навалился локтями на столешницу, подался вперёд. Его голос гневно дрожал.

— Эти фотографии вчера вечером мне напечатал приятель, — ответил я. — Не переживайте, Игорь Матвеевич: он прекрасно хранит чужие секреты — если я его об этом прошу. А сделал мой приятель эти интересные фото с плёнки, которую я позапрошлой ночью нашёл в квартире вашего сына. Скажу точнее: с одной из трёх добытых мною плёнок.

«…Хоть память укрыта такими большими снегами…» — всё ещё звучала песня.

— Позапрошлой… ночью?

— Да, Игорь Матвеевич. Позапрошлой. Когда вашего сына увезла машина скорой помощи. Ведь она же его увезла? Я, признаться, этот момент не уточнил.

Сельчик задержал дыхание, но через три секунды выдохнул:

— Так это ты его…

— Я, Игорь Матвеевич. Конечно же, я.

«…Допьяна, но не до смерти…» — перешёл к новому куплету певец.

Я услышал, как чиркнул зажигалкой сидевший за соседним столом мужчина — запах табачного дыма усилился. Я заметил, что на скулах и на щеках второго секретаря Новосоветского горкома КПСС появились пунцовые пятна. Сельчик схватился руками за края столешницы, сверлил моё лицо взглядом. Стоявшая перед ним на столе рюмка едва заметно задрожала. Графин (где ещё осталось граммов сто прозрачной жидкости) дёрнулся, звякнул стеклянной крышкой. На тонкой, но короткой шее Игоря Матвеевича под морщинистой загорелой кожей напряглась жила. Сельчик упёрся животом в стол, медленно поднимался. Маленькие пластмассовые пуговицы его рубашки постукивали о край стола (будто подсчитывали удары сердца), одна за другой они появлялись над белой скатертью.

— Да я!.. — сказал Сельчик. — Тебя!..

Он встретился взглядом с моими глазами, замолчал. «…Как будто ищу ответа…» — слушал я песню. Сквозь пролетавшее над нашим столом облако табачного дыма разглядывал большие зрачки и красные полоски кровеносных сосудов на глазах Вениного родителя. Второй секретарь Новосоветского горкома КПСС замер, так и не выпрямившись во весь рост. Упёрся в скатерть ладонями. Пуговица (которая находилась на уровне его пупка) то поднималась над столом, то пряталась обратно — будто у Игоря Матвеевича задрожали ноги. Я не моргал, не шевелился. Прекрасно представлял, какое впечатление производил на Сельчика мой взгляд (мне его не раз описывали в прошлой жизни). Я снова пожалел о том, что не смотрел вот так же, когда мне на самом деле было двадцать лет.

— Сядь, — сказал я.

Игорь Матвеевич дёрнулся, но не выполнил моё распоряжение. Я видел: переполнявшие его чувства (удивление, возмущение, злость и ненависть) боролись с тяжестью моего взгляда, которая тянула Сельчика вниз, к стулу. Вспомнил, как бодался взглядами с Игорем Матвеевичем в прошлой жизни. Тогда я не считал себя проигравшим лишь из упрямства.

— Сядь, — повторил я.

Накрыл ладонью стопку чёрно-белых фотографий, придвинул её к себе. Сельчик не опустил взгляд: продолжил борьбу. «…Облаком, сизым облаком…» — пел на сцене артист. Туман из табачного дыма над нашим столом рассеялся: он улетел в сторону входа в подсобку, через которую я попал в зал. Но новое серое облако уже плыло от стола соседей ему на смену.

— Сейчас я метну эти фотографии в зал, — предупредил я. — Они разлетятся по столам. Привлекут к себе внимание. Я уверен, что многие из сегодняшних гостей ресторана знают твоего сына в лицо. Поэтому они заинтересуются не только голой девчонкой. Ты услышишь, как они наперебой озвучат вслух твою фамилию. И это станет только началом твоего позора.

Я ухмыльнулся и добавил:

— Вижу, ты не хочешь, чтобы вечер продолжился таким образом. Признаюсь: и мне это тоже не нужно. Я пришёл сюда не за этим. Поэтому расслабься, Игорь Матвеевич. Падай на стул и слушай меня внимательно.

Сельчик всё же отвёл взгляд — он огляделся по сторонам. Я видел, как Игорь Матвеевич всматривался в лица гостей ресторана и хмурил брови. Не посмотрел второй секретарь Новосоветского горкома КПСС только на музыкантов и на свою подругу Раису (та сейчас увлечённо любезничала с усатым барменом). Он медленно опустился на стул, потёр ладонью левый нагрудный карман рубахи.

Игорь Матвеевич взглянул на мою руку, что лежала поверх фотографий; вновь отыскал взглядом мои глаза.

— Подонок, — произнёс он. — Ты не понял, на кого руку поднял. Я тебя уничтожу.

Он вновь мне напомнил того Игоря Матвеевича Сельчика, которого я знал в прошлой жизни и которого когда-то ненавидел. «…Где-то далеко в памяти моей…» — пели со сцены. Я усмехнулся, покачал головой.

— Игорь Матвеевич, ты так и не понял, почему я столько распинался перед тобой, и почему пока не перешёл к сути дела. А ведь я перед тобой не хвастался. Все эти рассказы о Москве, о театре… ты не уловил их основной и главный посыл. Признаюсь: я этим фактом слегка разочарован. Потому что считал тебя более сообразительным.

Я вздохнул и произнёс:

— Ничего страшного, Игорь Матвеевич. Сейчас я тебе всё заново растолкую. В простых выражениях обрисую сложившуюся ситуацию.

Глава 23

«…Где-то далеко, очень далеко…» — всё ещё звучала песня в зале ресторана «Московский». В её мелодию вплетался смех, позвякивание посуды и гул человеческих голосов (это разговаривали друг с другом гости ресторана). Блестели хрустальные люстры. Рядом с моей головой проплывало очередное облако табачного дыма. Оно сейчас чуть закрывало от меня лицо второй секретарь Новосоветского горкома КПСС Игоря Матвеевича Сельчика. Сельчик потирал грудь напротив сердца, кривил пухлые губы. Его взгляд метался между моими глазами и лежавшими на столе фотографиями (стопке чёрно-белых фото и одной с цветным изображением).

Я постучал пальцем по скатерти рядом с цветной фотографией и произнёс:

— Игорь Матвеевич, ты до сих пор думаешь, что смотришь на меня снизу вверх только потому, что я выше тебя ростом. Отчасти ты прав. Но лишь отчасти.

Я снова постукиванием пальца привлёк внимание Сельчика к фотографии.

— Но ты не заметил, что я смотрел на тебя сверху вниз, даже когда твоя голова была выше моей, — сказал я.

Хмыкнул и продолжил:

— Всё дело в том, что мы с тобой сейчас находимся на разных ступенях иерархической лестницы. Понимаешь? Игорь Матвеевич, ты всё ещё барахтаешься в болоте нашего провинциального городка. А я уже поглядываю на тебя с верхних этажей московских высоток. Ты пока не понял этого. В этом твоя ошибка. Вот поэтому ты и задаёшь себе неверные вопросы.

— Что ты несёшь, пацан?

— Объясняю тебе ситуацию.

Я сощурил глаза.

— Не спрашивай себя, Игорь Матвеевич, о том, как ты поступишь со мной. Задайся вопросом, как я поступлю с тобой. Поинтересуйся, почему мы разговариваем сейчас в ресторане; а фотографии твоего сына всё ещё лежат на этом столе — они не на пути в Москву. Представь, как изменится твоя жизнь, если на эти весёлые картинки взглянет Настин дедушка или даже Леонид Ильич.

Я постучал пальцем по стопке фотографий.

Второй секретарь Новосоветского горкома КПСС нахмурился. Краснота почти сошла с его лица. Рука Сельчина замерла на кармане рубашки.

— Вижу, Игорь Матвеевич, ты почти прозрел, — сказал я. — Это прекрасно. Поэтому разъясню тебе на пальцах. Я не блюститель морали. По большому счёту, поступки твоего сына у меня ничего, кроме брезгливости не вызывают. Но Вениамин перешёл черту: границу моей личной территории. Его поступки вступили в конфликт с моими интересами. А такое я пресекаю всегда и жёстко.

Я взмахом руки перенаправил внимание Сельчика на стопку чёрно-белых фото.

— Вот эта девица, с которой поразвлёкся твой Веня, невеста моего младшего брата. Точнее, была его невестой до этой фотосессии. Девчонка на фотографиях спит, если ты, Игорь Матвеевич, этого не понял. На некоторых снимках это хорошо видно — там, где на её лице покосились очки. Твой сын надругался над бесчувственным телом моей почти родственницы…

Я развёл руками.

— Спроси меня, Игорь Матвеевич, почему я всего лишь разбил твоему сыну лицо, а не оторвал ему голову. Вот один из тех вопросов, что не пришел тебе на ум. Странно, что ты его упустил. Я отвечу тебе на него прямо сейчас. Хочешь? Вижу по глазам, что хочешь. Так вот. Я здравомыслящий человек, Игорь Матвеевич. И понимаю, что наказание должно быть соразмерно проступку.

Пожал плечами.

— Твой сын надругался над телом девчонки. А я надругался над его лицом. Шрамы останутся и у него, и у неё. Ей твой Веня повредил психику, о чём он вспомнит теперь каждый раз, когда посмотрит в зеркало. Сатисфакцию я с него получил. На этот момент мы с Вениамином в расчете. Тут и делу бы конец, как говорится. Но не тут-то было.

Я развёл руками.

— Потому что в это дело ввязался ты, Игорь Матвеевич. Мне сказали, что ты взбаламутил всё наше новосоветское болото. Мешаешь следствию, дёргаешь за ниточки. Поэтому я к тебе и пришёл. Вот с этими фотографиями, которые я благоразумно не уничтожил. Как сохранил и плёнки, и фотоаппарат твоего сына. Теперь ты понимаешь, чего я хочу?

Второй секретарь Новосоветского горкома КПСС смял руками скатерть на краю стола.

— Я тебя уничтожу, — произнёс он.

Я покачал головой и сообщил:

— Не сможешь, Игорь Матвеевич. Вспомни, о чём я тебе говорил: мы сейчас друг другу не ровня. Так уж получилось. Смирись с этим. Не смотри вверх — займись своими делами. И не мути воду. Потому что на поверхность всплывут вот эти фотографии и рассказ о том, что твой сын создаёт при нашем институте редакцию порнографического журнала. Волна их поднимет на самый верх…

Я замолчал, поднял руку — Сельчик взглянул на неё.

— Сын за отца не отвечает. Но при этом все помнят, что яблоко от яблони недалеко падает. Падают и отцы. Ваше падение будет жёстким, Игорь Матвеевич. И болезненным. Но самым обидным станет понимание того, что вы сами это падение спровоцировали. Ведь мы с вами уже договорились, что не побеспокоим Настиного дедушку. И уж тем более, не отнимем время у Леонида Ильича.

Я улыбнулся и добавил:

— Что бы вы понимали, Игорь Матвеевич: внучка Леонида Ильича сейчас учится в Государственном институте театрального искусства. Она обожает театр. И дружит с Анастасией Евгеньевной Бурцевой. Я очень надеюсь, что уже этой зимой Настя меня с этой несомненно замечательной женщиной познакомит. Этот было бы полезное знакомство, не находите?

Мне почудилось, что у Сельчика поникли плечи.

Игорь Матвеевич придвинул к себе графин. Он до краёв наполнил свою рюмку водкой. И тут же опрокинул её себе в рот: опустошил рюмку до дна одним большим глотком.

* * *

Музыканты на сцене сделали минутный перерыв и затянули новую песню. Я встал из-за стола, сунул в карман конверт с фотографиями. Отметил, что Игорь Матвеевич Сельчик не смотрел мне в глаза, словно затаил обиду. Я пожелал второму секретарю Новосоветского горкома КПСС приятного вечера (Сельчик проводил меня хмурым взглядом, не попрощался со мной). Ушёл из зала тем же маршрутом, каким и пришёл туда: через подсобное помещение.

В ресторане «Московский» я пробыл меньше четверти часа. Почти всё это время за мной со стороны главного входа внимательно наблюдал швейцар, посматривал на меня со своего места около стены капитан КГБ Зареченский, то и дело бросала на меня настороженные взгляды сновавшая по залу официантка Светочка. Но ни один из них в зале ко мне не подошёл (даже швейцар, для разговора с которым я заготовил «пару ласковых» фраз).

Я вышел на улицу, с удовольствием вдохнул свежий ночной воздух, пропитанный не духами и табачным дымом, а запахом прелых опавших листьев. Запрокинул голову — почувствовал, как прохладный ветер погладил меня по лицу. Расслабил под воротником рубашки узел галстука. Только шелест листвы у меня над головой сообщал о том, что я не оглох. Вскоре к нему добавился и цокот каблуков. Светочка меня догнала, когда я уже подошёл к мотоциклу.

Ельцова замерла в шаге от меня, улыбнулась.

— Уже уезжаешь? — сказала она.

— Пора.

Я надел мотошлем.

— Встретишь меня после работы? — спросила Светочка.

— Нет.

— А в следующую субботу? Ты давно у меня не ночевал. Я соскучилась.

Ельцова прикоснулась к моей руке. Я покачал головой.

— Ты замечательная женщина, Света. Уверен, что очень скоро ты найдёшь себе достойного мужчину, за которого выйдешь замуж. А я на тебе не женюсь. Вспомни: я говорил об этом. Я сейчас тебе только мешаю строить будущее счастье.

— Сергей, ты обиделся из-за того, что я вчера была с Валерием Борисовичем? — спросила Светочка. — Напрасно: это было просто от скуки. Или ты не приходишь ко мне из-за той московской девчонки? Я угадала?

Я стряхнул с сидения Братца Чижика большой жёлтый кленовый лист. Посмотрел на Ельцову.

Вряд ли она увидела мою улыбку.

— Никаких обид, Светочка. И никто не виноват. Мы с тобой изначально понимали, что однажды расстанемся. Теперь это «однажды» наступило. Мы с тобой, по сути, расстались ещё летом. Разве не так?

Ельцова вздохнула, обняла себя руками, словно вдруг замёрзла.

— Я почему-то ещё вчера подумала, — произнесла она, — что ты мне сегодня такое скажешь.

— Ты умная женщина, Светочка, — сказал я. — В том числе за это ты мне и нравишься.

Братец Чижик завёлся со второй попытки — он будто торопился: испугался, что Света Ельцова заплачет. Свет от фары мотоцикла оббежал двор. Высветил жёлтую и зелёную листву кустов и трещины на асфальте. Мазнул он и по неподвижно застывшей фигуре Светочки. Я махнул Ельцовой рукой — та никак не отреагировала на мой жест. Верхом на Братце Чижике я выехал со двора. Запоздало сообразил, что не взглянул: блеснули ли в глазах Светочки слёзы.

* * *

Я вошёл в квартиру Коли и Марго — в прихожую тут же высыпали все её нынешние обитатели: Лена и Маргарита Лаврентьевна появились из гостиной, а Кирилл и Николай вышли из кухни.

— Ну, как прошло? — спросила Котова.

Я пожал плечами.

— Нормально.

— Что он тебе ответил? — спросила Марго.

Я ответил:

— Слова не важны. Но я уверен: Игорь Матвеевич поступит правильно.

Я посмотрел на Кирилла и на Лену.

— Собирайтесь, поедем в общагу.

Мой младший брат и Котова переглянулись.

— Сергей, ну куда вы поедете, на ночь глядя? — сказала Маргарита Лаврентьевна. — Тем более что мы с Леночкой ещё не определились с выбором фасона её нового платья.

Марго взяла Котову за руку. Лена взглянула мне в лицо, неуверенно пожала плечами.

— Разувайся, Сергей Леонидович, — сказала она. — Поможешь нам советами. Нам очень важно узнать твоё мнение.

— Серёга, оставайтесь, — сказал Николай. — Завтра у вас и у нас выходной. Твой брат меня сегодня уже раз пять в шахматы обыграл. Посмотрим, может, хоть ты утрёшь ему нос.

Часть вечера я провёл в компании Котовой и Марго. Те совали мне под нос журналы с изображением нарядных женщин. Пока они обе ни убедились: в нынешней женской моде я не разбирался — мои навеянные воспоминаниями о будущем идеи они пусть и с милыми улыбками на лицах, но решительно отметали.

Поэтому я сбежал от женщин на кухню, где сегодня соревновались гроссмейстеры. Сварил себе кофе и восстановил пошатнувшуюся (от женского недоверия) уверенность в себе тремя шахматными победами над младшим братом и двумя решительными блицкригами в двух партиях с Николаем Уваровым.

В итоге, Коля и Кирилл отстранили меня от игры за «неспортивное поведение». К обсуждению женских нарядов я не вернулся. Поэтому остаток вечера я провёл, лёжа в одиночестве на диване в гостиной. Размышлял о жизни и строил планы. Марго утром сказала, что временами мои мысли звучали очень громко.

* * *

В воскресенье я проснулся на рассвете и снова бегал в одиночестве. После завтрака Марго повезла меня, Кирилла и Котову к портному: к говорливой жизнерадостной женщине, которая сняла с нас мерки и заверила, что не только Ленино платье, но и наши костюмы будут готовы до двадцать седьмого октября. О цене наших нарядов договаривалась Марго. Уже по пути домой она озвучила мне сумму, в которую выльется мне мой заказ — я тут же сообразил, почему портниха выглядела сегодня такой счастливой, почему она приняла нас в воскресный день, и почему изготовит заказ в столь сжатые сроки.

— Нехило, — ответил я.

— А что ты хотел, Сергей Леонидович, — сказала сидевшая за рулём «Москвича» Марго. — У нас ведь не этот проклятый капитализм. У нас, в СССР, рисков при работе не на государство гораздо больше. Отсюда и цены соответствующие.

Маргарита Лаврентьевна высадила нас около своего дома. Но сама с нами домой не пошла. Николай Уваров накормил нас обедом — мы с улыбкой наблюдали за тем, как он суетился на кухне, наряженный в белый фартук. После обеда мы ещё половину дня провёли в квартире Коли и Марго. Потому что ожидали, когда вернётся Маргарита Лаврентьевна. Та ездила к «хорошему знакомому», от которого привезла справки с яркими синими штампами и печатями, призванные оправдать в глазах учебной части института наши с Кириллом пропуски занятий (Марго пообещала их моему младшему брату ещё вчера).

В общежитие мы вернулись ближе к вечеру.

* * *

— Чернов! — окликнула меня баба Люба. — Сергей, постой!

— Стою! — отозвался я.

Но сразу не остановился. Мы с Кириллом прошли мимо окошка, через которое нас заметила вахтёрша. И замерли лишь около стола, наполовину перегородившего проход в общежитие.

Из комнатушки вахтёров торопливо вышла Любовь Фёдоровна: серьёзная, сверкающие сединой волосы собраны на затылке, на плечах неизменный серый шерстяной платок.

Она поочерёдно одарила меня и моего младшего брата строим взглядом и сказала:

— Черновы. Оба. Где это вы, красавцы, столько времени пропадали?

Я ответил на взгляд вахтёрши улыбкой — мой брат нахмурился.

— Так дело молодое, Любовь Фёдоровна, — сказал я. — То с этими поговоришь, то с теми поболтаешь. Вот время незаметно и пролетело.

Баба Люба покачала головой.

— Доболтался ты, Чёрный, — сказала она. — А ведь я тебя предупреждала! Из милиции приходили. И вчера, и сегодня. Тебя искали.

Я в показном удивлении вскинул брови.

— Только меня?

Вахтёрша снова царапнула лицо Кирилла взглядом и ответила:

— Только тебя, Сергей.

Она сунула руку в карман, вынула оттуда клочок бумаги; протянула его мне.

— Вот, — сказала баба Люба. — Держи. Телефон тебе написали. Велели: как только явишься, чтобы ты тут же им позвонил.

— Спасибо.

Я взглянул на две ровные строки цифр и букв, пробормотал:

— Как интересно.

Номер телефона мне показался смутно знакомым.

А вот фамилию, имя и отчество, написанные на бумаге, я прекрасно помнил. Так звали женщину следователя, которая год назад вела дело Ильи Владимировича Прохорова. Я даже воскресил в памяти её образ: улыбчивая, лет под тридцать пять, симпатичная, с приятным голосом.

* * *

Вечером ко мне в комнату вбежала Котова. Лена замерла рядом с моей кроватью, огляделась — убедилась, что у нас не гостили посторонние. Задержала взгляд на лице Кирилла, который только полчаса назад вернулся от Инги и теперь пребывал в плохом настроении (Рауде его даже в комнату не пустила); посмотрела на меня (до её прихода я читал книгу).

— Девчонок вчера допрашивали, — сказала она. — Милиция. Какие-то бумажки заполняли. Мне Лара об этом только что рассказала.

— Чего хотели? — спросил я. — Чем конкретно интересовались?

Котова уселась на кровать. Я вдохнул начальные ноты аромата рижской «Иоланты».

— О Венчике спрашивали, — ответила она. — О том собрании, после которого всё случилось. И о том, что произошло у Сельчика дома.

— Обо мне говорили?

Лена покачала головой.

— С Шировой — нет.

— Замечательно, — произнёс я. — Значит, обо мне им рассказала Рауде.

Заметил, что Котова сжала кулаки. Улыбнулся.

— О чём это она им наплела? — спросила Лена.

Я дёрнул плечами — пружины кровати скрипнули.

— Понятия не имею. Но очень надеюсь, что Инга не позабыла о нашем с ней разговоре.

Заметил, как нервно дёрнулся следивший за нашим разговором Кирилл.

Лена кивнула и заявила:

— Пусть только забудет о нём. Пусть только попробует. У нас есть хорошее средство для улучшения её памяти.

* * *

В понедельник мы с Кириллом преспокойно отсидели все занятия в институте — представители правоохранительных органов нас не побеспокоили. Ни разу за этот день не подняла на нас взгляд и наша комсорг. Кирилл неоднократно на переменах подходил к Рауде. Инга отвечала на вопросы моего младшего брата односложно. И тут же сбегала от него, будто в присутствии растерянно моргавшего Кирилла испытывала нестерпимый дискомфорт.

По номеру телефона, полученному от бабы Любы, я позвонил из таксофона в понедельник, по окончании учёбы.

Представился.

— А! Чернов, — ответил мне жизнерадостный женский голос. — Давайте-ка, дуйте ко мне. Со всех ног. Сейчас выпишу вам пропуск.

«Со всех ног» я не «дунул» — поехал на мотоцикле.

* * *

Заглянул в кабинет следователя — увидел там свою старую знакомую. Та сидела за письменным столом, что-то увлечённо записывала. Среагировала на стук — подняла на меня глаза, улыбнулась.

— Сергей Леонидович! Проходите, присаживайтесь. Напротив меня. Быстро вы добрались. Доехали на мотоцикле?

— Так точно, — ответил я.

Уселся на деревянный стул со спинкой.

Следователь положила на стол ручку, посмотрела мне в глаза. Всё ещё улыбалась.

— Сергей Леонидович, — сказала она, — поздно уже. Мой рабочий день почти закончен. Не задерживайте меня. Давайте-ка вы сейчас сами по-быстрому напишете чистосердечное признание. Нет, правда, ну а какой смысл с этим тянуть?

Глава 24

В кабинете следователя пахло крепким чаем и табачным дымом (этот запах казался старым, будто сохранился тут ещё со вчерашнего дня). А вот запаха духов я не почувствовал, хотя из-за стола на меня смотрела нестарая и симпатичная женщина. Я видел, что в похожих сейчас на зеркала стёклах окон отражались заваленные папками и канцелярскими принадлежностями столы, невзрачная люстра и большой металлический сейф (на котором стояли два гранённых стакана и стеклянный графин). Заметил я в окне и своё отражение. Невольно подумал, что мой взгляд сейчас походил на взгляд Феликса Эдмундовича Дзержинского, чей (обрамлённый узкой деревянной рамкой) портрет висел на стене позади внимательно смотревшей мне в глаза женщины следователя.

Я вздохнул, протянул к столу руку и сказал:

— Уговорили. Напишу. Какой из моих грешков заинтересовал следствие?

— Сергей Леонидович, а у вас их много?

Следователь снова улыбнулась.

Я пожал плечами.

— Ну, это смотря, с чьими грехами сравнить. Я взрослый мужчина. Не урод. И не женат. Поэтому грешу… время от времени. То с одной гражданкой, то с другой. Не отрицаю этого. Чистосердечно признаюсь.

Следователь кивнула.

— Охотно верю, Сергей Леонидович, — сказала она. — Но мы с вами не на заседании комитета комсомола. И меня сейчас не интересуют ваши амурные дела.

Она положила руку на стопку бумаг, что лежала на столе.

— Мне передали дело о нападении на гражданина Сельчика Вениамина Игоревича. Сергей Леонидович, что вы мне о нём скажете?

— О деле? Или о Венчике?

— О том и о другом.

— Они существуют, — сказал я. — Это единственное, что мне достоверно известно.

Следователь сощурила глаза.

— Это значит, что в нападении на гражданина Сельчика вы не признаётесь? — спросила она.

Я вскинул руки и ответил:

— Простите, но Венчик не женщина. С ним я точно не грешил.

Следователь вздохнула.

— Сергей Леонидович, хотите, я расскажу вам, как всё произошло? — спросила она.

— Как я согрешил с Венчиком?

Следователь пропустила моё уточнение мимо ушей. Она откинулась на спинку стула, прижала ладони к столешнице. И поведала мне историю о том, как я избил секретаря комитета комсомола Новосоветского механико-машиностроительного института. Поводом для нападения на Веню, по её словам, стала ревность моего младшего брата, чья подруга заночевала в квартире Сельчика. Ни о каких развратных действиях со стороны Вени следователь не упомянула. Она заявила, что у меня и у Вениамина в ночь с четверга на пятницу возник конфликт. Который завершился потасовкой. Следователь взглянула на мои кулаки и тут же изменила формулировку в своём рассказе: слово «потасовка» она заменила словом «избиение». Сказала: я трижды ударил Венчика по лицу.

В финале своего рассказа задала мне вопрос:

— Всё именно так произошло, Сергей Леонидович? Что-то добавите, уточните?

— Уточню, — сказал я.

Показал женщине свой правый кулак.

— После трёх моих ударов у нормального человека мозги бы разлетелись по стенам.

Следователь взглянула на мою руку.

— Я пришла к выводу, что либо вы били не в полную силу, либо…

Она замолчала.

— Либо у сына второго секретаря Новосоветского горкома КПСС не оказалось в голове мозгов, — продолжил я. — Вы это имели в виду?

Следователь дёрнула плечом и заявила:

— Согласна, что в этом моменте моя версия выглядит слабо. Получается: вы хладнокровно рассчитали силу и количество ударов. Чтобы изуродовать, но не убить. Это не вяжется с версией о спонтанном конфликте. Тут уже попахивает хорошо спланированным нападением. Именно это приходит на ум, с учётом ваших физических возможностей.

Я пожал плечами.

— Всё это фигня: нападение, конфликт, мозги на стенах, — сказал я. — Важно, что в вашей версии я с Венчиком не согрешил. Вы меня успокоили, спасибо. Но вас, как я понял, мои победы на постельном фронте не интересуют? Ладно. Как скажете.

Развёл руками.

— А больше мне признаться не в чем.

Следователь хмыкнула.

— У вас хорошее чувство юмора, Сергей Леонидович, — сказала она. — Я это поняла, когда работала с вами по делу о похищении директора швейной фабрики. Кстати, мои слова о чистосердечном признании тоже были шуткой. Надеюсь, мой юмор вы тоже оценили.

Женщина прищурилась.

— Но согласитесь, Сергей Леонидович: вы идеальный кандидат на роль подозреваемого в этом деле. Как и ваш младший брат Кирилл. Это если отбросить некоторые пока непонятные мне сейчас моменты. Я ещё вчера всерьёз рассматривала эту версию.

Следователь покачала головой.

— Ну, а сегодня утром всё изменилось.

Женщина взяла со стола лист бумаги, на котором вела записи в момент моего появления, протянула его мне.

— Вот, Сергей Леонидович, — сказала она. — Ознакомьтесь. Подпишите.

Я принял из её рук бумагу и спросил:

— Что это?

— Ваши сегодняшние показания, — ответила следователь. — Время позднее. У меня дома полно дел. Поэтому я подготовила бумаги заранее. Чтобы мы с вами не просидели в этом кабинете до полуночи.

Она демонстративно взглянула на часы.

Я опустил глаза на исписанную мелким почерком страницу. Отметил, что почерк следователя вполне разборчив. Обменялся взглядом с замершим внутри деревянной рамки Феликсом Эдмундовичем (который будто бы тоже мне намекал, что рабочий день закончен). Забросил ногу на ногу и погрузился в чтение. Обнаружил, что «записанная с моих слов» версия произошедших в четверг вечером событий очень походила на ту, которую я изложил Инге Рауде. За исключением того, что в этом изложении «я» чётко прописал ещё и действия своего младшего брата, которого я (как теперь оказалось) высадил из мотоцикла на трамвайной остановке и отправил к «своим друзьям» с предупреждением: скоро приеду к ним и привезу Ингу.

Я кивнул и вслух признал, что «это похоже на правду». Поставил на бумагах свою размашистую подпись.

Следователь бросила бумагу в папку и вдруг зевнула, прикрыла рот ладонью.

Призналась:

— Напряжённые были деньки. Рада, что всё разрешилось. Почти.

Женщина усмехнулась.

— Так что передайте Илье Владимировичу Прохорову, — сказала она, — чтобы не спешил с жалобами к моему начальству. Не сомневаюсь, что он обеспокоен… этим делом. И не тревожьте своих московских друзей, Сергей Леонидович…

Следователь призналась: ей вчера «по секрету шепнули», что я не так давно разгуливал по Новосоветску под руку с внучкой Леонида Ильича Брежнева. И будто бы я вот-вот на ней женюсь. Она рассказала, что «старшие коллеги» посоветовали ей быть со мной «аккуратнее». С истинно женским любопытством во взгляде поинтересовалась, правду ли ей «наплели». Я вздохнул, покачал головой. Обозвал Новосоветск большой деревней. Сообщил, что московская девица «была». Но пояснил следователю, что её ввели в заблуждение: у Анастасии Евгеньевны фамилия не Брежнева, а Бурцева. Её дедушка не генеральный секретарь, хотя и коллега Леонида Ильича по партийной работе: «всего лишь» член Политбюро ЦК КПСС.

— Высоко метите, Сергей Леонидович.

Я дёрнул плечом и признался:

— В детстве грезил о космосе. Мечтал, что взлечу высоко, как Гагарин. Теперь в космос не хочу. Но по-прежнему обожаю звёзды. Особенно те, которые на вершинах шпилей башен Московского Кремля.

— Гагарин разбился, — напомнила мне следователь. — Смотрите, чтобы грешки не увлекли вас вниз.

— Не увлекут, — сказал я.

Заверил следователя, что «работаю над собой». Всё же поинтересовался, кто сейчас главный подозреваемый в деле о нападении на Вениамина Сельчика.

— С этим делом уже всё ясно, — заявила следователь.

Она рассказала, что сегодня утром некий гражданин Иван Иванович Туков признался в нанесении тяжких телесных повреждений гражданину Сельчику Вениамину Игоревичу. Поинтересовалась, знаком ли я с Туковым — я покачал головой. Следователь пояснила, что Туков — «уголовник с большим стажем», и что в криминальных кругах его знают под прозвищем «Индус». Сказала: Индус «чистосердечно признался» в нападении на Сельчика. Рассказал милиционерам, что «случайно заглянул» в подъезд, где проживал Венчик: надеялся, что погреется там. Увидел, что дверь в квартиру на втором этаже распахнута («её не прикрыла Инга Рауде, когда уходила»). Заглянул, чтобы «проверить, не случилось ли чего». Увидел Веню, испугался и «с перепугу трижды ударил его по лицу».

— Индус заявил, что сразу же испытал чувство вины и вызвал машину скорой помощи…

Я слушал следователя и думал о том, что Новосоветск — действительно, большая деревня, где все события так или иначе переплетались между собой. Прикинул, каким образом в случай с избиением Сельчика оказался замешан Индус. Решил: не иначе как тот расплачивался за оплошность, допущенную первого мая этого года около Калининского моста. А значит, Игорь Матвеевич Сельчик привлёк в это дело Наиля Рамазанова, бывшего мужа Марго. Следователь сообщила, что сегодня Венчик опознал «гражданина Тучкова» по фотографии: признал, что именно этот человек напал на него в четверг вечером. Я отметил, что Индус теперь, наверняка, «сядет»: с его послужным списком сложно было рассчитывать на «условку», даже при условии «явки с повинной».

Подумал: «Может, это и хорошо. Для Индуса — точно хорошо».

* * *

В общежитие я вернулся ещё до темноты. Припарковал напротив окон общаги Братца Чижика. Задержался на первом этаже: выпил с бабой Любой чашку чая, проглотил бутерброд; отчитался перед вахтёршей о результатах своего похода к следователю. Любовь Фёдоровна похвалила моё поведение. Выслушал я и недовольное ворчание бабы Любы тему того, что «милиция нынче не та». Узнал, что в комнате на четвёртом этаже меня дожидалась «глазастенькая» Лена.

Вошёл в свою комнату и едва ли не с порога выдал Кириллу и Котовой (Артурчик, по словам Лены, сейчас «выгуливал» Широву) опробованный на вахтёрше рассказ о своей встрече со следователем. Лену поступок «уголовника» удивил. Но и порадовал. А вот младший брат на мой рассказ никак не отреагировал. Он отвернулся к окну и уставился на уже потемневшее небо, где пока ещё не блестели звёзды. Я указал на брата рукой и поинтересовался у Котовой, «что с ним».

Лена Котова пожала плечами. Шёпотом пояснила мне причину навалившейся на моего младшего брата меланхолии. Котова сообщила, что сегодня (сразу по возвращении из института) Инга Рауде собрала свои вещи и отправилась на вокзал: она купила билет на поезд и поехала в свой родной город. Об этом рассказали Кириллу соседи Рауде по комнате. Комсорг никому не пояснила, по какой причине она сбежала из Новосоветска. Не сказала Инга и когда сюда вернётся.

— Она не вернётся, — произнёс Кирилл. — Если только… приедет за документами. Я её больше не увижу.

Он тоскливо вздохнул.

Я посмотрел на затылок своего брата и подумал, что кому-то эта история с Венчиком всё же пошла на пользу. Пусть и не мне, не Инге… и не Кириллу. Почти не усомнился в том, что Индус теперь сядет в тюрьму, а не повиснет на ветке около мусорного бака, что стоял неподалёку от Колхозного рынка. Индус окажется за решёткой. Но на этот раз его не убьют в марте тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Я признал, что это неожиданный результат усилий Чёрного дембеля.

Котова сегодня в свой корпус не поспешила. На мой вопрос ответила, что «Наташе уже лучше, она взрослая, справится» и выразительно взглянула на замершего около окна Кирилла. Я кивнул, взял со шкафа гитару, уселся на свою кровать, где лежала Котова. Лена сдвинула ноги к стене — освободила мне место. Я отыграл вступление и спел «Сбивая чёрным сапогом». Мой младший брат слушал моё пение, разглядывая небо за окном. Лена смотрела на гитару, мечтательно улыбалась.

— … Любимый, милый, дорогой, тебя я жду, тебя я слышу.

Я заглушил звук струн, взглянул на Котову и сказал:

— Лена, раз уж ты здесь… Давай-ка мы с тобой подготовим для Прохоровых подарок. На юбилей свадьбы.

— Подарок? — удивилась Котова. — Мы же им восемь тортов подарим. Ты сам об этом говорил.

Я покачал головой.

— Торты — это не подарок. Торты — это плата за… оказанную мне услугу.

Я дёрнул нижнюю струну и заявил:

— У меня только что появилась замечательная идея свадебного подарка.

Взглянул на календарь и сообщил:

— До двадцать седьмого числа ещё почти две недели. Времени для подготовки подарка предостаточно. Успеем.

* * *

В четверг семнадцатого октября я возил Котову к портнихе на первую примерку платья. Вечером. Там нас уже дожидалась Маргарита Лаврентьевна. Марго решительно преградила мне дорогу и заявила, что «там» мне «пока смотреть нечего». И увела Лену в ателье — я остался на улице рядом с Братцем Чижиком.

Наши с Кириллом примерки костюмов случились в пятницу. В ателье я повёз младшего брата едва ли не силком. Потому что тот уже почти неделю изображал Марью-искусницу из одноимённого фильма («Что воля, что неволя — всё одно!»). Работу портнихи оценила и Марго — она одобрительно кивнула.

В тот же день Маргарита Лаврентьевна вручила мне ключи от съёмной квартиры.

— Как ты и просил, — сказала она. — Однокомнатная, в новом доме, с холодильником. Её хозяйка моя хорошая подруга. Живёт сейчас у сестры: та в прошлом месяце перенесла инсульт. В ближайшие полгода домой не вернётся. Оплата авансом за три месяца. Главное условие: не реже, чем раз в неделю поливай цветы. Инструкцию по поливу она оставила.

— Спасибо.

— От вашего института квартира, правда, далековато: в новом районе за Калининским мостом.

— Ничего страшного, — ответил я. — Жить постоянно я там не собираюсь.

В этот же день я внезапно выяснил, что празднование юбилея свадьбы Прохоровых начнётся в ресторане «Московский» не двадцать седьмого, а двадцать шестого числа. Меня, Лену и Кирилла официально пригласили туда на субботу, за полчаса до полуночи. Артурчику заявил, что пойдёт на юбилей «папиной свадьбы» вместе с Шировой.

* * *

Съёмную квартиру я впервые осмотрел утром в воскресенье двадцатого октября. Прошёлся по тесной прихожей, заглянул в небольшую комнатушку, похожую на оранжерею (увидел в ней больше трёх десятков горшков с комнатными растениями, в том числе и кадку с уже дотянувшейся листьями то потолка финиковой пальмой). Осмотрел платяной шкаф, сервант и диван-кровать. Прогулялся в кухню (где нашёл ещё полтора десятка растений), заглянул в похожий на тумбочку холодильник «Морозко». Не нашёл газовую колонку — в этой квартире было «горячее водоснабжение», как и обещала Марго.

— Неплохо, — произнёс я. — Жить можно.

После обеда в столовой тракторного завода я (транзитом через хозяйственный магазин) снова вернулся в съёмную квартиру и устроил там генеральную уборку.

* * *

Предпоследняя неделя октября запомнилась мне не походами в институт, а поездками в швейное ателье, подготовкой подарка Прохоровым и стабильно плохим настроением Кирилла. Вечер пятницы я и Лена провели на кухне: делали торты. В помощники себе мы взяли моего хмурого младшего брата и не менее хмурую Наташу Торопову (Артурчик от работы увильнул). Восемь «цветочных» тортов мы изготовили «играючи», как опытные кондитеры. Рано утром передали готовые «изделия» водителю директора швейной фабрики.

В субботу после занятий я всё же забрал из ателье наши костюмы (платье Котова получила ещё в среду, но не показала его мне — заявила, что я увижу его «когда придёт время»). Вечером я подвёз Кирилла до дома Прохоровых (мой брат договорился, что поедет в ресторан вместе с Артурчиком). Сам я припарковал Братца Чижика. При полном параде (уже в новом костюме, при галстуке и в начищенных до блеска ботиках) поднялся в квартиру Николая и Марго, куда сразу после института на трамвае поехала Котова.

Дверь мне открыла Маргарита Лаврентьевна (уже наряженная в вечернее платье, пахнувшая французскими духами). Она придирчиво осмотрела мой наряд и покачала головой.

— Не годится, — сказала она.

Ткнула мне в грудь пальцем и велела:

— Стой здесь.

Марго поспешно удалилась в спальню, я обменялся приветствиями с Колей Уваровым (тот был в чёрном костюме… и пока ещё в комнатных тапках со стоптанными задниками).

Вернулась Маргарита Лаврентьевна. С красным в золотистую полоску галстуком в руке. Протянула его мне.

— Надень-ка вот этот, — сказала она. — Он новый. Коля его ещё ни разу не носил.

— Зачем?

— Надевай, — потребовала Марго. — Так надо. Твой галстук не подходит к Лениному наряду.

Я выполнил её просьбу — Маргарита Лаврентьевна собственноручно повязала мне на шею новый аксессуар, аккуратно затянула узел, поправила воротник рубашки. Взглянула на меня, сощурив правый глаз. Кивнула.

— Превосходно, — сказала она.

Обернулась и крикнула:

— Леночка, выходи. Покажись Сергею Леонидовичу.

Я услышал цокот каблуков по паркету. Увидел Котову. Почувствовал, как сердце у меня в груди пропустило удар.

Произнёс:

— Ничего себе!..

Глава 25

Мне показалось, что карие глаза Котовой сверкали ярче, чем мелкие тёмно-красные рубины на её серьгах и на колье. Лена пристально смотрела на меня своими глазищами, обрамлёнными накрашенными чёрной тушью ресницами, не моргала. Я секунд десять не отводил взгляда от её лица, будто загипнотизированный. Отметил, что Котова казалась слегка испуганной. И будто смущённой. Заметил румянец на её щеках — тот хорошо гармонировал с красным платьем и с рубинами.

Мазнул взглядом по напомаженным губам, провёл им по загорелым плечам и по тонким золотым нитям колье. Скользнул им по тонким бретелькам платья — на грудь Котовой. На пару секунд задержал там своё внимание. Опустил глаза, добрался до подчёркнутой тонким поясом талии. Посмотрел на выглядывавшие из-под складок ткани женские колени. Погладил взглядом шелковистую кожу на Лениных ногах — добрался до чёрных остроносых туфлей на высоком каблуке.

— Сергей Леонидович, как тебе платье? — спросила Марго.

Я лишь сейчас уловил запах духов «Иоланта» — потому что снова задышал. Вновь посмотрел на лицо Котовой.

— Платье восхитительное, — сказал я. — Лена в нём шикарно выглядит. Особенно с этими украшениями.

Котова радостно улыбнулась, накрыла ладонью пригревшиеся у неё на груди рубины.

— Я ещё никогда не надевала такую красоту, — сказала она. — Даже страшно: а вдруг потеряю камешек.

Лена дёрнула плечами. Рубин блеснул и у неё на руке: на тонком золотом кольце.

— Не потеряешь, дорогая, — сказала Маргарита Лаврентьевна. — Я уверена, что Серёжа за тобой присмотрит.

Она протянула Котовой похожую на плащ чёрную накидку, обрамлённую лисьим мехом. Взглянула на меня, иронично усмехнулась.

— Я рубины не надеваю, — призналась Марго. — Мне они не идут. Не мой камень.

Подушечкой указательного пальца Марго потёрла сапфир на своём кольце.

— Но на моей маме этот гарнитур с рубинами смотрелись великолепно, — сказала она. — Как и на Леночке.

Маргарита Лаврентьевна заглянула в зеркало, поправила локоны медово-русых волос.

— Маргарита, мы опоздаем, — подал голос Николай Уваров.

Он перегородил проход в кухню, нахмурил брови. Мне почудилось, что Николай взволнован.

— Мы готовы, Коля, — сообщила Маргарита Лаврентьевна. — Уже выходим. Пора веселиться.

* * *

К ресторану мы ехали в «Москвиче». За рулём сидела Маргарита Лаврентьевна — её жених примостился рядом с ней на пассажирском кресле. Мы с Котовой уселись на заднее сидение. Лена поправляла на плечах накидку с лисьим мехом, держала меня за руку. Я аккуратно сжимал в своей ладони её пальцы (они были холодными, будто Котова замёрзла). Читал в глазах Лены волнение. Отметил, что волновалась и Марго: она непривычно много болтала, словно почувствовала себя говорливым таксистом. Коля Уваров говорил по пути мало — лишь изредка односложно отвечал на вопросы своей невесты. Ноток волнения я в его голосе не услышал. Скорее, там проскальзывало недовольство (будто Уварова поездка в лучший и самый престижный ресторан города совершенно не прельщала).

По проспекту Мира мы ехали неторопливо, словно на экскурсии. Маргарита Лаврентьевна посматривала на часы и на спидометр, словно мысленно синхронизировала работу этих приборов. Она пояснила, что не привыкла являться на приёмы одной из первых. Но и не чувствовала себя сейчас вправе явиться с опозданием. С проспекта мы свернули за три четверти часа до полуночи. Но к ресторану подкатили за минуту до назначенного срока — за эту минуту мы дошли от нашего «Москвича», припаркованного на тротуаре рядом с «Волгами», до входа в ресторан. Взглянули на свои отражения в стекле двери, где красовалась табличка с надписью «закрыто». Котова холодными пальцами стиснула мою руку, поправила накидку. Уваров решительно схватился за дверную ручку. Толкнул дверь.

Дверь приоткрылась — я услышал шум голосов, почувствовал запах табачного дыма, увидел лицо швейцара. Друг за другом мы вошли в ресторан. Швейцар услужливо приял из рук Николая короткий плащ Маргариты Лаврентьевны, взял у меня накидку Котовой. Я чиркнул по его лицу безразличным взглядом и повёл Лену в зал, откуда нам навстречу уже спешила Варвара Сергеевна. Варя удостоила нас приветственных поцелуев, осыпала нас комплементами. Приняла из рук Уварова подарки и наши устные поздравления. В глубине зала я заметил расставленные буквой «П» столы, у которых собралось уже больше двух десятков гостей. Заметил Илью Владимировича Прохорова. Увидел Артурчика и Ларису Широву. Вспомнил, что Варины сыновья сегодняшнюю ночь проведут в поселке «у бабушки».

Следом за Варварой Сергеевной к нам подошёл Кирилл. Он взглянул на Котову — мне почудилось, что мой младший брат на время позабыл о своей тоске: он приоткрыл рот и выдал тихое «ууух». Показал Лене поднятый вверх большой палец; заявил, что у Котовой «здоровское» платье. Добавил, что и «камушки красивые», да и вообще «Ленка сегодня клёвая». Котова улыбнулась, хитро взглянула мне в глаза. Я сказал ей, что полностью согласен с комплиментами своего младшего брата. Повёл Лену к столам, где Марго и Николай уваров уже поздравляли с годовщиной свадьбы Илью Владимировича. Заметил, как завистливо блеснули при виде наряда Котовой глаза прошагавшей мимо нас Светочки — такую же реакцию заметил и в глазах Ларисы Шировой, наряженной в «настоящую джинсу».

Кирилл шепнул мне, что они с Артурчиком привезли гитары. Я кивнул. Усадил Лену на стул рядом с Шировой (украшенное рубинами красное вечернее платье и джинсовый сарафан рядом смотрелись, будто обитатели разных миров). Прошёлся вдоль столов: пожал руки мужчинам, озвучил комплименты женщинам (в том числе и младшей сестре Маргариты Лаврентьевны). Поздравил с юбилеем свадьбы Илью Владимировича и выслушал его устную персональную благодарность за торты. Заверил Прохорова, что «у меня всё в полном порядке», и что «с милицией я разобрался». Отошёл от директора швейной фабрики, когда с тем заговорил сын первого секретаря горкома КПСС. Перекинулся парой слов с расслаблявшимися около барной стойки длинноволосыми музыкантами.

Вернулся к Котовой — обнаружил, что Лену и Ларису развлекала Варвара Сергеевна (супруга директора швейной фабрики выглядела смущённой и взволнованной, будто она именно сегодня шла под венец, а не носила фамилию «Прохорова» уже год). Мой младший брат слушал застольные беседы, молчал. А вот раскрасневшийся от выпитого спиртного Артурчик активно участвовал в разговоре женщин: шутил, сыпал вопросами и ответами. Он и Лара выделялись среди наряженных в строгие костюмы и вечерние платья гостей. Оба были в джинсовой одежде, словно только что вернулись со смены на американской фабрике и пока не переоделись. Я уселся рядом с Варварой Сергеевной (которая заняла моё место около Котовой) и поинтересовался у девчонок, что им налить.

— Я буду лимонад, Серёжа, — ответила жена директора швейной фабрики. — Ты же знаешь, что я не пью спиртное.

— Лара тоже не пьёт, — сообщил Артурчик. — В этом она похожа на тебя и на моего отца.

— Какая умница! — восхитилась Варвара Сергеевна. — Тебе с ней очень повезло, Артурчик.

Мы дружно посмотрели на Широву — ты смущённо опустила взгляд. «Какая умница, — мысленно повторил я Варины слова. — Быстро сориентировалась. Интересно, в этой жизни Артурчик будет платить алименты только своим детям? Или Лариса втихомолку „разбавит кровь“ Прохоровых, кровью того же Андрея Межуева, к примеру?» От размышлений о странных поворотах судьбы меня отвлекла Котова. Лена шёпотом попросила меня, чтобы я налил ей шампанского. Я плеснул игристое вино в бокалы (себе, Котовой и Кириллу). Заметил, что за соседним столом увлечённо беседовали Коля Уваров и директор продуктовой базы (муж младшей сестры Марго). Маргарита Лаврентьевна в это время выслушивала комплименты от незнакомых мне женщин предпенсионного возраста.

В полночь гости расселись по своим местам. Илья Владимирович Прохоров толкнул длинную речь о том, как ему в этой жизни повезло — потому что он женился на такой «умнице и красавице» (Варвара Сергеевна после его слов раскраснелась от смущения). Его выступление стало сигналом к началу застолья. Вслед за Ильёй Владимировичем выступил с речью его сын. Я ещё неделю назад посоветовал, чтобы Артурчик произнёс свой поздравительный тост одним из первых (пока он ещё соображал, что именно говорил). Слова Прохорова-младшего сорвали шквал аплодисментов (Артур безошибочно повторил всё то, что я записал ему неделю назад на тетрадном листе). Мужчины поочерёдно говорили тосты, чередуя свои речи со звоном бокалов. Поздравил «молодых» коротким напутствием и Коля Уваров.

Я подал музыкантам сигнал, когда ещё говорил Николай — чтобы те не затевали после Колиного выступления новую музыкальную композицию. Положил руку на плечо Котовой — Лена поняла мой намёк, кивнула (я заметил, как она нервно сглотнула). Под позвякивание бокалов я прошёлся вдоль стола. Замер рядом с Ильёй Владимировичем и его супругой. Сообщил, что мы с Леной подготовили для них подарок: песню. И что сейчас мы её исполним. Варвара Сергеевна удивлённо вскинула брови и стрельнула взглядом в сторону сцены, рядом с которой у стены стояла моя гитара (та самая, с надписью «Серёжа + Варя = Любовь»). Прохоров выслушал меня, кивнул. Он похлопал в ладоши и громогласно анонсировал перед гостями наше с Леной выступление.

Котова встала — на ней тут же скрестились взгляды гостей. Я услышал, как её подбадривали Кирилл и Артурчик. Лена улыбнулась им в ответ. Я не заметил на лице Котовой и тени смущения, робости или неуверенности в себе. Лена выбралась из-за стола, поправила платье и прошла к сцене, где я дожидался её с двумя гитарами в руках (со своей и с гитарой Артурчика). Она шла уверенно и неторопливо, словно голливудская кинозвезда по ковровой дорожке на кинофестивале. Я вновь залюбовался её фигурой и походкой (не только я — всё внимание гостей сосредоточилось на Котовой). Лена ступила на сцену, повернулась лицом к залу, одарила зрителей улыбкой (по залу прокатился тихий гул шепотков). Я вручил Лене гитару Артурчика, настроил микрофоны, поправил на шее ремешок.

Спросил у Котовой:

— Готова?

Лена кивнула — я начал отсчёт. На счёт «три» мы взяли первый аккорд. Отыграли вступление.

— Что тебе подарить, — запел я, — кроме верной любви…

Точно помнил, что музыку этой песни написал Роман Майоров, а слова Сергей Алиханов. Впервые я её прослушал в исполнении Артурчика — лишь потом узнал, что она звучала в фильме тысяча девятьсот восемьдесят второго года «Женатый холостяк» (пели Николай Караченцов и Ирина Уварова). Я в прошлой жизни пел её много раз: уж очень она нравилась женщинам. Понравилась она и Котовой. В глазах Лены блестели слёзы, когда она слушала эту песню впервые. Шмыгнул тогда носом и мой младший брат. Котова сказала, что песня станет «замечательным подарком на годовщину». Поинтересовалась, сам ли я ей придумал. Я не присвоил себе лавры сочинителя — сказал Лене, что эту песню я «услышал». Где я её услышал — это Лена уже домыслила самостоятельно.

— … Для меня ничего невозможного нет…

Голос Котовой прекрасно оттенял и сглаживал моё не самое профессиональное пение. Мы с Леной смотрели друг на друга, как делали это и во время репетиций. Улыбались. Я отметил, что именно глаза Котовой выглядели настоящими драгоценностями — не рубины. Отчётливо почувствовал сквозь запах растворённого в воздухе табачного дыма аромат рижской «Иоланты». Слышал, как моё сердце отбивало чёткий ритм, будто заменяло ударные инструменты. Посмотрел в сторону зала ресторана. Я заметил: Илья Владимирович улыбался, держал свою молодую супругу за руку. За праздничным столом не звучали разговоры, притихли стоявшие рядом со стойкой музыканты. Смотрел на сцену усатый бармен, глазели на нас и замершие около стен официантки (в том числе и Светочка).

— … Что тебе подарить, человек мой дорогой… — басил я.

— … Как судьбу благодарить, что свела меня с тобой… — подпевала Лена.

Звуки наших голосов словно обволакивали зал. Я видел, как покачивалась под музыку Ельцова. Как поглаживала по руке своего жениха Маргарита Лаврентьевна. И как улыбалась Варвара Сергеевна, пригревшаяся рядом с Прохоровым. Все эти женщины пристально смотрели на меня, как и все прочие представительницы прекрасного пола, что собрались в зале: кто-то глядел на меня с грустью, кто-то через призму ревности, кто-то с любопытством. А вот мужчины рассматривали Котову. Не стал исключением и я: лишь изредка (будто нехотя) я отводил взгляд от лица Лены. А вот Котова глядела лишь на меня. И будто бы пела она сейчас именно мне. Без видимого смущения. Не позволяла, чтобы я или кто-либо из собравшихся в «Московском» зрителей усомниться в искренности её слов.

— … Что тебе подарить, — подпевали нам гости юбилея, — человек мой дорогой…

Теперь пела и Варвара Сергеевна. Она смотрела на лицо своего мужа.

— … Как судьбу благодарить, что свела меня с тобой… — читал я по её губам.

Мы отыграли последние аккорды, выслушали шквал оваций. Варя и Прохоров вскочили со своих мест, подошли к сцене. Илья Владимирович потряс мою руку. Поблагодарил за «отличнейший подарок». Варвара Сергеевна поцеловала в щёку и меня, и Котову. Заявила, что наша песня «прямо таки запала» ей «в душу». Гости юбилея проводили нас одобрительными возгласами. Артурчик тоже отвесил нам комплимент (хоть он и слышал наши репетиции), плеснул нам в бокалы шампанское. Но просидели мы с Леной за столом недолго — не поели, а лишь смочили игристым вином пересохшие после пения рты. Потому что растроганные нашим выступлением женщины потребовали у музыкантов «медленный танец». И потащили своих спутников на танцплощадку. Я позвал Лену танцевать.

Мы прошлись вдоль танцпола. Пристроились на самом краю площадки (Коля Уваров решительно потеснил танцующих, освободил для нас место). Котова положила руки мне на плечи, склонила голову и шепнула мне о том, что ей в этом зале не уютно: от блеска хрусталя и от яркого света у неё уже рябило в глазах.

— Теперь представь, как другим сейчас сложно, — сказал я. — Ведь все они смотрят на тебя. А ты блистаешь сегодня ярче всех.

— Правда? — спросила Лена.

— А разве я тебя когда-то обманывал?

Котова улыбнулась. Я вдохнул аромат её духов и запах её волос. Погладил Лену ладонью по спине — мне показалось, что Котова зажмурила глаза. На каблуках Лена казалась не на много ниже меня. Она почти не запрокидывала голову, когда смотрела мне в глаза. И не вставала на носочки, когда шептала мне на ухо.

— Это и есть Светочка? — спросила Лена.

Она взглядом указала на замершую около стойки Ельцову. Я кивнул.

— Почему она на нас так смотрит?

— Потому что она догадалась, что сегодня произойдёт.

— А что произойдёт? — спросила Котова.

Она смотрела мне в глаза. Согревала моё лицо теплом своего дыхания.

— Сейчас узнаешь.

Я прижал Лену к себе и прошептал:

— Поздравляю тебя с днём рождения.

— Спасибо, — ответила Лена.

Я наклонил голову и поцеловал её. В губы.

* * *

Из ресторана мы с Котовой уехали на такси. Вдвоём. В такси Лена не спрашивала, куда мы едем. Она прижималась щекой к моему плечу, сжимала мою руку. Я привёз её в квартиру, которую снял в новом доме за Калининским мостом.

Мы переступили порог и Лена спросила:

— Серёжа, а где это мы? Кто здесь живёт?

— Я снял эту квартиру. На прошлой неделе.

— Зачем?

— Чтобы мы сюда приехали с тобой сегодня.

Котова сняла туфли, прошла в комнату. Щёлкнула выключателем.

— Как красиво! — сказала она. — Сколько цветов! Чудесные бокалы. Свечи.

— Шампанское в холодильнике, — сказал я.

Подошёл к Котовой, снял с неё накидку, положил руки на её плечи. Лена обернулась, заглянула мне в глаза. Я снова её поцеловал. Как в тех снах, которые смотрел на протяжении многих месяцев. Как делал это сегодня уже много раз.

* * *

На улице рассвело. Я лежал в постели. Прислушивался к тихому дыханию задремавшей Котовой. Смотрел на её бедро, что лежало поверх моих ног. Проникавший через не зашторенное окно солнечный свет придавал загорелой коже Лены золотистый оттенок.

Котова вдруг приподняла голову, упёрлась ладонью в мою грудь, посмотрела на моё лицо.

И спросила:

— Серёжа, а ты на мне женишься?

Конец четвёртой части

ссылка на следующую часть: (https://author.today/reader/379812/3513214)

Если история о Чёрном дембеле развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

Content

Андрей Федин
Чёрный дембель. Часть 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25