Ло Ян, Чан Ань

Слуга тигра

Посвящается всем котам, которые согревали нашу жизнь.

Чиновник опирается на печать, а тигр – на горы.

Китайская пословица

© Ло Ян, Чан Ань, текст, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

В прорехе между бамбуковыми кронами плыли тучи, тяжелые, набухшие от непролитых дождей. Порывистый ветер немилосердно трепал ветви; сухой лист, кружась, упал Сун Цзиюю в подставленную ладонь.

Что за погода… А ведь, казалось бы, юг.

– Господин, Чжунчэн в двух больших часах. Желаете сделать привал?

– Нет. Едем. – Сун Цзиюй перевернул ладонь, и лист, тщетно цепляясь за загрубевшую от меча кожу, соскользнул в чмокающую под копытами Бархата грязь.

Позади скрипели колеса, возница вполголоса ругался на разбитые дороги. Две повозки, четверо слуг, старый меч да фамильная гордость – вот и все, что осталось от славного рода Сун.

Сун Цзиюй невесело усмехнулся.

– Господин! Господин!.. – Высланный дозором Жу Юй во весь опор мчался назад. – Разворачивайтесь! Разбойники…

Он резко осадил коня, и тот заплясал перед Бархатом. Бархат показал зубы.

– Тихо, – Сун Цзиюй слегка натянул повод. – Где, сколько?

– Через три ли. Остановили какую-то повозку, богатую, человек десять их…

– Ждите здесь, – велел Сун Цзиюй остальным. – Жу Юй, Лань Сы, со мной.

Бархат взял в галоп с места, бамбуковые стволы по сторонам от дороги слились в зеленую полосу. Копыта ударяли по камням звонко, дробно, разжигая азарт – и вправду, сколько можно плестись шагом да жалеть себя? Намотав поводья на луку седла, Сун Цзиюй на скаку зарядил маленький арбалет. Еще не принял полномочия, а уже нет покоя…

Он ухмыльнулся. Тоску, сжавшую было сердце, смыло горячей волной, кровь стучала в ушах, как боевые барабаны.

Поворот и еще один. Услышав голоса, он спешился и дал слугам знак ждать, а сам двинулся вперед, держась за деревьями. Очень кстати впереди показалась кряжистая сосна – за ее широким стволом он и замер, рассматривая напряженную сцену. Вот они: поваленная на бок повозка резного дерева, прижавшийся к колесу молодой господин, на персиковом рукаве дорогого халата темное пятно – кровь. Вокруг добычи фигуры в черном – нависли, встали в полукруг.

– Послушайте, господа… – незнакомец старался говорить уверенно и непринужденно, но голос подрагивал. – Зачем же доводить до смертоубийства… ведь мы разумные люди…

– А зачем ты нам живым? – глухо рассмеялся из-под маски разбойник. – Мы знаем, что старый магистрат съехал, а нового еще нет! Хоть всех тут перебьем, никто и не почешется!

Наглый, и язык подвешен. Вожак?

Сун Цзиюй не спеша, тщательно прицелился. Пусть болтает: за звуком своего голоса не услышит, как тренькнет тетива.

– Резонно рассуждаете, почтенный разбойник… – пробормотал щеголь. – Прошу, в знак моих добрых намерений… примите мое серебро… но только не трогайте подвеску, это фамильная драгоце…

Вожак заинтересованно приподнял кончиком меча подвеску – что там, яшмовый тигр?..

Сун Цзиюй выстрелил на выдохе. Свистнул арбалетный болт, но разбойничий главарь выкрутил вдруг саблю и одним легким движением отбил стрелу. Сун Цзиюй видел такой трюк лишь на ярмарках, не думал, что кто-то и вправду способен на это в бою.

– Что за трус там стреляет из-за угла! – крикнул разбойник. – Выходи, или я сам к тебе приду!

Сун Цзиюй перезарядил арбалет и осторожно высунулся из-за дерева – но разбойник внезапно был уже рядом и взмахом сабли вышиб у него из рук оружие. Сун Цзиюй отпрыгнул, бросив полный сожаления взгляд на упавшие на землю две половинки любимой игрушки, и выхватил меч.

Зазвенели, встретившись, клинки. Он стиснул зубы: да что это за бандит?! Такая сила и умение…

Лань Сы тоже приходилось несладко – он, видно, хотел бесшумно обойти врага по бамбуковому подлеску, но разбойники его заметили: сразу двое плясали вокруг, дразня его, насмешливо тявкая высокими голосами, видно, чтобы сбить с толку. Невысокие, стройные… юнцы из цзянху?

Главарь сделал выпад, едва не пропоров Сун Цзиюю рукав. Прищурился:

– Вас всего двое! Убирайся-ка подобру-поздорову и не вмешивайся в дела… Летучих лис!

– Уж не думаешь ли ты, что я позволю разбойникам убить честного человека на дороге? – процедил Сун Цзиюй.

Он отступил в сторону, и еще, и еще, сближаясь с Лань Сы. Тот чуть кивнул, разгадав его маневр. Если удастся захватить вожака, может, удастся поторговаться…

– Честного человека! – фыркнул главарь. – Этот-то честный? Богатый пьяница и развратник?

– Эй! – возмутился прижавшийся к повозке «пьяница». – Всыпьте им как следует, господин! Не жалейте!

Двое разбойников тем временем взлетели одновременно в цингуне, оттолкнулись от древесных стволов и наскочили сзади: один на Сун Цзиюя, другой на Лань Сы. Мечи у них были короткие, в самый раз для быстрых подлых ударов.

Сун Цзиюй бросился на землю и перекатился, уходя из-под падающего клинка, а потом резко оттолкнулся ногами, сделал сальто назад и оказался прямо за спиной у вожака. Лань Сы отвлек его, заставив парировать удар, и Сун Цзиюй ловко схватил разбойника, притиснул к себе.

– А ну стоять! – рявкнул он, прижав лезвие к резко вытянувшейся шее.

Его подельники замерли, не сводя с Сун Цзиюя внимательных глаз.

– Пусти нашего брата! – крикнул тот, что повыше. – Пусти, и разойдемся мирно! Не будем тебя убивать!

– Отпущу, когда вы все уберетесь отсюда, – мрачно рявкнул Сун Цзиюй. – Положили оружие на землю и пошли вон!

Он не был уверен, что это сработает; что, в конце концов, им помешает пожертвовать главарем? В цзянху каждый сам в главари метит… Или вот так же пригрозить все еще сидящему на земле «пьянице»?

Почему он не бежит, ноги у него, что ли, отнялись?

Разбойники медленно, не сводя с него глаз, присели на корточки… И вдруг произошло нечто странное. Главарь, стоявший прямо перед ним, вдруг исчез. Не просто присел, а… в одно мгновение оказался внизу, перекатился по земле…

– Уходим! – взвизгнул он неожиданно тонким голоском, и разбойники порскнули кто куда, только пятки засверкали.

* * *

Сун Цзиюй медленно опустил меч, изумленно спросил Лань Сы:

– Это что такое было?..

Тот нахмурился.

– Я в вашу сторону не смотрел, наблюдал за теми двумя. Как вы его упустили?

Если б знать… Не скажешь ведь, что разбойник как будто уменьшился на мгновение?

Сун Цзиюй помотал головой. Ладно, потом. Надо проверить, как там этот господин у повозки…

Господин встал, опираясь о тележную ось, отряхнул персиковый халат, ощупал распущенные волосы, проверяя, видно, не выронил ли нефритовую шпильку. Впрочем, она скорее запуталась в локонах, чем действительно скрепляла прическу, так что разницы не было. Раненую руку он держал на отлете, словно не вполне понимая, что с ней делать. Боялся запачкать одежду?

– Благодарность этого несчастного не знает границ! – он поклонился Сун Цзиюю. – Как ваше драгоценное имя? За кого я должен вечно просить Небо?

Аромат сливового вина усилился.

– Мое скромное имя – Цзиюй. Фамилия – Сун, – он покачал головой, оглядывая «несчастного» с головы до ног. Пожалуй, ровесник, лет тридцать на вид. Одежда дороже, чем месячное жалование магистрата, подол в винных пятнах, верхний персиковый халат с тончайшей золотой вышивкой запахнут кое-как, на поясе искусной работы подвеска из красной яшмы, действительно в виде тигра, из-за пазухи торчит лакированный веер. Должно быть, выходец из местной знати или сын купца.

– Лань Сы! – позвал Сун Цзиюй.

Тот, оказывается, уже давно стоял рядом, не растерял способность подкрадываться бесшумно. Верный слуга и учитель, когда-то спас отцу жизнь в краю рек и озер, а теперь вот прислуживает недостойному сыну.

– Молодому господину нужна перевязка, – Сун Цзиюй кивнул на окровавленный рукав. – Затем ему следует поехать в управу для дачи показаний.

Он оглянулся на лес. Да и как бы разбойники не вернулись с подкреплением.

– Ни к чему, ни к чему, господин Сун, просто царапина! – господин с кислой миной осмотрел попорченный рукав. – Я, ничтожный Ху Мэнцзы, не слушал заветов батюшки, не упражнялся ни с мечом, ни с палицей, сам виноват. Ну да садясь в свадебный паланкин, поздно прокалывать дырочки в ушах…

Он вдруг улыбнулся, темные миндалевидные глаза блеснули искрой веселья.

– В управе скучно, там одни нудные чинуши! Едем же в мое поместье, благодетель, отобедайте у меня! Это меньшее, что ваш покорный слуга может сделать в благодарность. Не отказывайтесь, отказа не приму! Будем пить за мое чудесное спасение!

– Вынужден все же отказаться, – Сун Цзиюй оглядел «поле боя». Резной возок на боку, лошади разбежались, слуги, по-видимому, тоже. Придется брать господина… как он сказал, Ху?.. с собой.

– Забирайтесь, – он указал на свою подъехавшую повозку.

Господин Ху не стал куртуазно отказываться: в мгновение ока влез за полог, вальяжно устроился на подушках, достав из рукава серебристую флягу с чеканным пейзажем: горный источник бежит по скалам.

– Пожалуй, составлю вам компанию, благодетель Сун! – пропел он. – Но только до перекрестка, а там уж эти трусливые сукины дети, что мне служат, найдут лошадей и догонят нас.

Он высунулся в маленькое окошечко и вдруг, сунув два пальца в рот, свистнул заливисто, так что у Сун Цзиюя уши заложило. В ответ по лесу пронесся шорох, лошади заржали где-то вдалеке.

– Далеко не убежали, – удовлетворенно ухмыльнулся Ху Мэнцзы и, поднеся фляжку к губам, сделал большой глоток.

«Так и есть – пьяница, – подумал Сун Цзиюй. – Или просто запивает испуг?.. Надо будет послать к нему завтра пристава, раз сам не хочет ехать в управу. Не дело, что разбойники вот так запросто шастают по дорогам и нападают на людей…»

Он подозвал Бархата и вскочил в седло, поехал шагом рядом с повозкой.

Дорога вползла на перевал; просветлело – тяжелые облака уплыли к реке, вьющейся внизу серебристой лентой. Вдали на берегу раскинулся город Чжунчэн, старая столица: маленький по меркам нынешних городов, а издалека и вовсе будто игрушечный. Ближе темнела заросшая громада императорского кургана. Сине-зеленые сосны, взбегавшие к вершине, делали его похожим на взметнувшуюся над городом волну.

* * *

Давно, будучи еще совсем юношей, Сун Цзиюй мечтал разгадать тайну гибели правившей в Чжунчэне династии – но теперь это казалось детскими играми. Столько всего произошло за годы в столице, столько чувств он испытал, столько дел раскрыл, дум передумал… и где все это? Словно осенним ветром унесло вместе с юношескими фантазиями.

Вместо грусти на него неожиданно снизошел покой. Заливались в зарослях птицы, солнце, клонясь к горизонту, светило теперь мягче. Косые лучи пронизывали лес, и тени бамбуковых стволов крест-накрест ложились на дорогу, в мягкую пушистую пыль.

Прелестный горный пейзаж, будто и не было никаких разбойников.

– И часто у вас так, господин Ху? – спросил Сун Цзиюй. В конце концов, зачем ждать до завтра и посылать людей, если можно выяснить все сейчас.

Господин Ху уже успел задремать, облокотившись на руку. Широкий рукав задрался, обнажив яшмово-белое запястье, гладкое предплечье…

Никакого нательного белья.

Сун Цзиюй отвернулся. Распущенные волосы, теперь это. Что за вид? Вольного философа он, что ли, изображает? Пил вино в бамбуковой роще, сняв одежды и распустив волосы?

Или… был на свидании? Но ничем, кроме вина, от него не пахло.

Господин Ху зевнул, потянулся.

– Часто ли у нас… хорошая погода? – промурлыкал он. – Нечасто. Видно, в честь вашего приезда вышло солнышко. Часто ли я попадаю в передряги? Это впервые. Разбойники боятся местного тигра и не задерживаются у нас.

Он окинул Сун Цзиюя сонным, ленивым взглядом.

– Тигр охраняет горы, дракон бережет реки… А Сын Неба защищает людей. Дайте-ка угадаю: магистрат Чжунчэна тяжело заболел и уехал умирать на родину, мы остались без защитника. И вот на дороге в город я встречаю воина с длинным мечом и решительным взглядом… Статного, чернобрового… Серьезного, даже слишком. Признайтесь, благодетель Сун, вы – наш новый магистрат?

«Вот уж насмешка судьбы, первый же встреченный житель Чжунчэна – и подобный наглец!» – изумился Сун Цзиюй.

– Господин Ху проницателен, – не стал лукавить он. – Значит, вы полагаете, эти разбойники – пришлые?

– Не наш говор, – отмахнулся Ху Мэнцзы, снова приложившись к фляжке. – А вы боитесь тигров, магистрат Сун? Ведь вы тоже не местный, вдруг он выйдет на ваш чудесный запах?

Он потянул носом.

– Сандал… лаванда от моли… крапивный отвар для волос… и… кажется, масло сладкого миндаля после бритья.

Сун Цзиюй поглядел на него с изумлением – тот безошибочно перечислил все, что лежало в притороченных к задку повозки ящиках.

– Господин Ху – владелец косметической лавки? – спросил он.

– Просто слежу за собой, – отмахнулся Ху Мэнцзы. – К тому же от тряски по нашим дорогам у вас там все пролилось.

Он с улыбкой поманил Сун Цзиюя.

– Наклонитесь, и сами почуете.

Сун Цзиюй слегка наклонился с седла и обеспокоенно потянул носом. А ведь он говорил Жу Юю не ставить ящик с книгами в самый низ, что, если их перепачкало?

Масло где-то разлилось точно, но вот остальное…

– Ясные глаза, – ухмыльнулся Ху Мэнцзы. – Вблизи вижу, как в них мерцают звезды. Магистрат Сун – исключительный человек, я уверен.

Сун Цзиюй резко выпрямился. Да этот Ху действительно наглец! Захотел рассмотреть поближе, значит?

Надо же было так легко попасться: он же просто перечислил вещи, которыми пользуются все! Кто не моет голову крапивой, не перекладывает одежду лавандой от моли? Так глупо…

Он поджал губы. Вот твоя карма, Сун Цзиюй, – первым же встретить в Чжунчэне повесу-бесстыдника!

– Завтра приходите в управу для дачи показаний, – суховато сказал он.

Впереди как раз показался перекресток.

– Ну раз вы приглашаете меня в управу, так и быть, зайду засвидетельствовать почтение новому магистрату и благодарность – спасшему меня герою! – бесстыдник Ху дождался, пока лошади остановятся, и легко, будто трезвый, выпрыгнул на дорогу, даже не пошатнувшись. В то же мгновение сзади раздался топот копыт и скрип колес: резная повозка, покачиваясь так, словно ось погнулась, наконец догнала их. Ею правил юноша-слуга, его товарищ помладше с виноватым видом сидел на облучке.

Сун Цзиюй скользнул по ним взглядом: невысокого роста, белолицые, с нежными, почти девичьими чертами лица и холеными руками, а повозку смогли поднять, гляди-ка.

Бесстыдник кашлянул, и Сун Цзиюй забыл о слугах. «Что еще скажет», – подумал он, заранее закатив глаза.

Ху Мэнцзы взмахнул рукавами, складывая ладони для вежливого поклона, но вино вдруг все-таки взяло свое: кланяясь, он не рассчитал сил и едва не полетел носом в пыль.

– Еще раз сердечно благодарю за спасение, магистрат!

Сун Цзиюй только головой покачал. Будет чудом, если завтра утром этот господинчик окажется в управе.

Он легонько кивнул и дал своим людям знак продолжать путь.

* * *

Нищие, гревшиеся на солнышке за городскими воротами, у родника, порскнули, как зайцы, завидев его, и скрылись в бамбуке: никто и не думал ни вырубать заросли вокруг ворот, ни подновлять штукатурку на городских стенах. Когда-то она выкрашена была в алый, но время сделало ее грязно-розовой; то тут, то там виднелись нацарапанные кем-то неприличные слова и странные значки, похожие на танцующих человечков или древнее письмо.

Приветственно хрюкнула из лужи огромная свинья, но головы не подняла, лишь выдула носом огромный пузырь. Мальчишка-козопас, увидев богато одетого всадника, попытался отогнать с дороги свое равнодушно пасущееся стадо, но козы разбредались неохотно, оставляя в знак протеста помет.

Чжунчэн переживал упадок – как и говорили в столице. Вблизи исчезло все кукольное очарование пейзажа: да, изгибы крыш все так же изящны, но что проку, если черепица на них – как выбитые зубы? Когда-то Чжунчэн славился как город, где не найти было улиц немощеных, но то ли это с самого начала была ложь, то ли булыжники давно растащили. Людей на улицах было мало, лавочники лениво отгоняли мух от лежалой рыбы и сморщенных, явно издалека привезенных овощей. Увиденное Сун Цзиюя не удивило, скорее разочаровало. Прекрасный императорский дворец прошлой династии, по слухам, сгорел из-за того, что туда повадились пробираться нищие, но ведь не дворцом единым… Он ожидал увидеть если не описанные в исторических хрониках величественные корабли у причалов, товары со всего света и заморских купцов, то хотя бы достойное увядание, красоту несовершенства… Однако встретили его лишь грязь и равнодушие. Тревожный знак. Люди, живущие так расхлябанно, наверняка не чураются и преступлений, погрязли в безнаказанности. Разве странно, что предшественник так тяжко заболел!

Ни зеваки, ни процессия встречающих его не удивили тоже, хотя он предпочел бы появиться тихо и принять незваных гостей на своей территории, в управе.

Одетый в парчовый халат худощавый старик в переносном кресле под балдахином с кистями был, верно, гуном Цюем, местным аристократом. Он не стал подниматься для приветствия, лишь кивнул, надменно оглаживая длинную бороду. При старой династии из клана Цюй призывали на придворную службу звездочетов и гадателей, но те времена давно прошли… А вот гордыня, видимо, осталась.

Грузный, но подвижный, как шмель, господин в бархатной шапочке и нарочито простой одежде наверняка был судовладелец Ма – самая известная в Чжунчэне фигура. Кого бы Сун Цзиюй ни спрашивал в столице, все в первую очередь с улыбкой вспоминали гостеприимство господина Ма Юнси.

Нервный высокий мужчина с землистым лицом и вовсе не был загадкой: синее одеяние с вышитой цаплей и чиновничий головной убор выдавали в нем человека из управы, должно быть, старшего секретаря.

Были вокруг и другие, россыпь местных торговцев и помещиков, решивших «засвидетельствовать почтение». На деле почтения к нему у них было не больше, чем у коз по ту сторону ворот, – они явно собрались поприветствовать нового магистрата из пустого любопытства. Таращились, словно скот…

Сун Цзиюй мысленно обругал себя за подобные сравнения. Чжунчэн теперь его дом. Его жители – под защитой императора, направляющего руку этого презренного Суна. Ему придется узнать их, и наверняка некоторые знакомства будут приятными. Он слышал, что многие провинциальные помещики начитанны и образованны, прекрасные собеседники, обретшие мудрость вдали от столичной суеты. Почему бы таким людям не оказаться и в этом городе?

Некстати на ум пришло смазливое и хитрое лицо Ху Мэнцзы. Не лучший пример.

– Магистрат Сун! Такая честь, такая честь! – звучно провозгласил Ма Юнси, кланяясь. – Теперь-то Чжунчэн расцветет! Слава его императорскому величеству за то, что даровал нам такого юного и способного судью!

– Слава императору! – нестройно пронеслось по толпе. – Долгих лет его величеству!

Сун Цзиюй обвел толпу взглядом и легко поклонился, не спешиваясь.

– Долгих лет его величеству.

Подхалимов он никогда не любил и, служа придворным цензором, спускал с лестницы всякого, кто осмеливался втираться в доверие. Ничего не изменилось.

– Благодарю за встречу. Если у кого-то есть ко мне дело, жду вас завтра в управе, – коротко сказал он и тронул коня.

В толпе поднялось некоторое смятение. Нервный секретарь, подхватив полы халата, с неожиданной прытью бросился вдогонку, ухватил Сун Цзиюя за стремя.

– Господин магистрат, господин магистрат! – глаза его бегали: то ли, соблюдая приличия, не желал смотреть прямо, то ли боялся чего-то. – Простите этого недостойного, я Чжан Ши, надзираю за писарями управы. Нижайше прошу вас остаться, господин Ма устраивает в вашу честь ужин в «Золотой утке»! Если хотите умыться с дороги, там приготовлены и комнаты для вас! Зачем же спешить, зачем спешить?

Сун Цзиюй, удерживая заволновавшегося Бархата, бросил на секретаря такой убийственный взгляд, что тот отдернул руку, сделал неловкий шаг назад и сел в пыль.

– Если у кого-то есть дело, о котором он хотел бы заявить, – приходите в управу, – внятно повторил Сун Цзиюй. – А ты поднимись и проводи.

Секретарь вскочил и, предупредительно оглядываясь, засеменил вперед.

* * *

Вокруг по узким улицам сновал народ. Гадатели и уличные игроки в кости перекрикивали друг друга, носились стайками грязные дети, что-то хором выклянчивая у прохожих. Какой-то старик с жидкой бороденкой сунул цветную тряпку прямо под морду коню, приговаривая про сычуаньский шелк, и Бархат снова захрапел, заплясал на месте.

Конь выражал чувства прямее хозяина. Сун Цзиюй потрепал его по шее, успокаивая. Может, и зря он был так груб с Ма и остальными. Но как же не хочется снова погружаться в этот котел человеческой мерзости, будто не хватило в столице…

«Вот поэтому ты и здесь, – сказал себе Сун Цзиюй. – Мнил себя чище всех, не захотел ручки замарать, даже ради…»

Он отмел неприятную мысль и выпрямился в седле.

– Господин магистрат уже бывал в Чжунчэне? – спросил секретарь, поравнявшись с ним. Как бы высоко он ни задирал полы, чавкающая грязь забрызгала его до колен. – Последние лет двадцать тут неказисто, что и говорить! А все эти – из соседнего уезда!

– Какие эти? – поинтересовался Сун Цзиюй.

– Крестьяне! Вонючие сукины дети из Тяньчжоу! – секретарь сплюнул так яростно, будто говорил о личных врагах, а не о дальних соседях. – Собрались и продолбили дорогу через скалу! Император был доволен, велел продолжать, даже выделил на строительство солдат с порохом! Но как же мы?!

Поняв, что его жалобы звучит слишком путано, он перевел дух.

– Там, за храмом Небесного спокойствия, наша река Чжэнхэ. Двадцать лет назад вы бы уже отсюда увидели паруса, столько лодок приходило! Наш торговый путь был для южан самый удобный. Само собой, и город процветал… Но теперь появилась другая дорога, через Тяньчжоу. И плакала местная торговля. Такое огорчение, такое огорчение!

Сун Цзиюй вздохнул. Когда-то давно этот город был столицей империи Си, а теперь – грязь, неприятные люди, мелкие дрязги. Наверняка ему уже завтра принесут какое-нибудь дело о том, как один сосед у другого колесо от телеги украл…

Сун Цзиюй усмехнулся: «Что бы ты сказал мне, Лун-гэ? Позлорадствовал бы? Изобразил сочувствие? Лучше не представлять…»

– Далеко еще до управы?

– Нет-нет! Вот сюда, надо свернуть на Львиную улицу, и мы на месте. Здание старое, потолки кое-где текут, но если велите, мигом наймем плотника! В ваших покоях, конечно, все по высшему разряду… Только вот успели ли прибрать… Вас так рано не ждали, вы понимаете. Господин Ма важный человек, у него суда, лавки, он один из немногих, кто остался в Чжунчэне, заботится о нас, как родной отец… Все думали, что вы сперва изволите отобедать с ним.

– Не изволю, – равнодушно откликнулся Сун Цзиюй. Они повернули, и взгляду открылась управа.

Она ничуть не отличалась от всех управ, что ему приходилось видеть: те же ворота с барабаном, ударив в который, любой мог потребовать справедливости, тот же двухэтажный судебный павильон на северной стороне, те же флигели с различными службами. Во внутреннем дворе росла пара чахлых деревьев и стояли щербатые от времени каменные фонари, между плитами дорожки пробивалась трава.

Служащие управы, секретари в форменных одеждах и шапочках, стражники в плоских шлемах стояли, склонившись, по обе стороны от входа в зал суда. Внимание Сун Цзиюя привлек юноша, стоявший с краю, возле благообразного высокого старика. Юнец единственный был одет не по уставу, в невнятного цвета темные обноски, никак не выдававшие род его занятий.

«Все же предупредили, – отметил себе Сун Цзиюй. – Кто-то успел добежать от городских ворот и быстро всех собрать. Похвальная прыть».

– Я Сун Цзиюй. Новый магистрат, – он небрежно поклонился. – Представьтесь, только быстро.

Первым вышел дородный мужчина с аккуратной бородкой. Бородка, как и виски, отливала синевой, как бывает с подкрашенными волосами, но кроме этого ничего примечательного в его облике не было. Этот человек походил скорее на портрет чиновника: все идеально и пристойно, но глазу не за что зацепиться.

– Приветствую магистрата, – глубоким, звучным голосом произнес он, с поклоном протягивая квадратную коробочку. – Я Пань Юань, старший секретарь управы. Мне поручено передать вам судебную печать, господин Сун.

Сун Цзиюй открыл коробку. «Вот и все, – подумал он, глядя на резную яшму. – Поздравляем с новой должностью, господин магистрат. Казни, милуй, доводи до подданных волю императора. Не вспоминай о доме. О Лун-гэ».

Он подавил тяжелый вздох.

Дальше знакомство шло быстрее. Сун Цзиюй привычно запоминал имена и лица, мысленно делал пометки: этот вял, а этот беспокоен, вон тот, собранный, с прямым взглядом – познакомиться поближе, приставить к делу…

Мало-помалу очередь дошла до старика и оборванца.

– Судебный лекарь Сюэ Жугуй, – с достоинством представился старик. – А это мой помощник Хэ Лань.

– Почему он одет не по уставу? – Сун Цзиюй посмотрел на юнца и неожиданно наткнулся на прямой взгляд больших темных глаз, подведенных сурьмой. Не только неаккуратен, но еще и наглец?

– Позвольте ответить, – голос у юноши был низкий, мягкий. – Этот недостойный Хэ собирал для учителя травы в лесу, увидел вас и господина Ху на перекрестке и последовал за вами. Я едва успел предупредить секретаря Паня, что вы не поедете на званый обед. И не успел переодеться. Прошу прощения.

При упоминании господина Ху Сун Цзиюй поморщился.

– Хорошо. Но больше в управе без форменной одежды не показываться.

Хоть немного порядка он сюда привнесет.

Юноша поклонился еще ниже, опустив наконец глаза.

– Слушаюсь!

Комки на ресницах… Велеть ему смыть это с лица? Или это будет уже мелочность?

«Но важнее другое – я ведь его не заметил там, в лесу, – подумал Сун Цзиюй. – А он – не только увидел, но еще и успел донести в управу».

Юнец снова стрельнул глазами, по губам скользнула легкая улыбка. Наглец, но может быть полезным.

– Все дела, которые у нас сейчас есть, должны через одну палочку благовоний[1] быть у меня на столе. Старший секретарь Пань, приставы Яо и Цао, жду вас в кабинете. Остальным разойтись.

К чести местных служак и писарей, слушались они беспрекословно. Видно, Пань, не терпевший расхлябанности во внешности, не терпел ее и в своей вотчине. Капитан стражи тоже выглядел человеком серьезным. Бывший военный?

Возможно, с этими людьми и получится принести порядок в этот город.

* * *

Провожая лучи заката, он по старой студенческой привычке поднялся на крышу управы, но в этот раз вместо горлянки с вином у него были пилюли для сна – Сун Цзиюй знал, что без них проворочается всю ночь.

Сверху Чжунчэн выглядел лучше: сумерки придали ему таинственность, заколыхался шелковым пологом туман. Фонарики зажглись на реке: одинокие желтые – прогулочные лодки, россыпь алых и розовых – плавучие бордели и рестораны. Неподалеку от порта, через узкий канальчик, – веселая улица, почти у самой воды – нечто плохо различимое между деревьями, сияющее огнями, – пристанище цветов и ив?

Как бы ни был беден Чжунчэн, любовь всегда в цене, не жаль потратиться на фонари.

Сун Цзиюй проследил улицу взглядом… И наткнулся на черную яму посреди освещенных усадебных парков.

Он не сразу понял, что это не яма, а сгоревший дворец прошлой династии. Судя по бумагам, виновные бродяги, решившие погреться и спьяну поджегшие тронный зал, выбраться из пожара не успели. Сун Цзиюй поежился от вечернего холодка, липнущего к коже.

Нищие подожгли дворец… Что за дикость? Расскажи ему кто в столице о таком неуважении, он бы не поверил…

Но столица далеко.

Он спрыгнул с крыши и отправился на жилую половину, надеясь, что усталость и пилюли возьмут свое. Только вот Чжунчэн убивал любые надежды – луна вошла в зенит, а Сун Цзиюй все ворочался на невероятно скрипучей кровати.

Его раздражало все: рассохшийся подголовник, въевшийся, казалось, в стены маслянистый горький запах лекарств. Предыдущий магистрат долго болел…

В голове мысли теснились, как просители в приемной: разобрать дела, прочесать лес, разложить вещи… На Жу Юя можно положиться в том, что касается одежды и мебели, но вот книги, личные мелочи – придется самому… Интересно, тетушка Жу взяла свои настойки? Сейчас бы сливового вина, из тех мелких слив, что растут на дереве у южной стены, самых сладких… Впрочем, отец же давно велел спилить то дерево… Так из чего же то прекрасное вино…

Аромат всплыл в памяти, как туман над водой. Как там в стихах Отшельника: «…мое томленье не унять… каким-то там вином…» Но каким вином? Что там было за слово? Читая, он всегда представлял то вино, которое ему дал попробовать…

– …учитель. Завтра ему собираться в дорогу. Не может же он уехать без меча.

Он улыбнулся, и стражник перед ним замялся, отвел алебарду.

– Не принято вносить оружие…

– Сам наследный принц тебя просит по-хорошему! – вмешался второй караульный. – Хочешь, чтобы он начал по-плохому? Проходите, проходите!

Они не знали, что учителя уже нет во дворце. Никто не знал. Но скоро это будет уже не важно.

В голове стоял туман. Зачем все это? Учитель сказал что-то на прощание, и слова его казались такими разумными… Но в чем был их смысл? «Пока не иссякнет источник». Звучит, как строчка из очередного стиха.

«Сколько стихов написал учитель, – горько усмехнулся он про себя, шагая по сумрачным коридорам. – Сколько чувственных строк. Неужели все это ложь?»

От этой мысли кровь бросилась в лицо, сжались сами собой кулаки.

Жадный мальчишка, когда-то думал, что тебе хватит одного взгляда, а теперь места себе не находишь? Не обманывайся, будто ты дорог ему сильнее, чем…

Пламя в лампах затрепетало, один за другим начали гаснуть огоньки. Служанки, бодрствовавшие у императорских покоев, засуетились, разжигая их снова, – лишь одна преградила ему путь.

– Господин? Его величество изволит…

Клинок описал блестящую дугу, упруго гуднул, рассекая воздух, и девушка молча повалилась на пол.

Вторая служанка обернулась, но взвизгнуть не успела – острие вонзилось ей в грудь, и вместо крика раздался влажный хрип.

Он открыл дверь. Прошел в знакомые покои, и сразу его окружили золотые драконы, тускло мерцающие по стенам в свете ночника. Ширмы с цветущими яблонями и взбирающимися на горные террасы цилинями, а за пологом темнеет покатый, словно курган, бок императора…

Отец был хорош в боевых искусствах. Почувствовал убийственную ауру раньше, чем клинок пал на его шею, и успел подставить руку. Острие прошило ладонь насквозь, немного не достав до кадыка. Быстрее, быстрее вытащить…

– Щенок… Я знал, что это однажды случится!

Мощный удар отшвырнул его в стену.

– Он тебя подговорил?!

От удара все плыло перед глазами. Подговорил? Нет, нет… Учитель сказал: «Пока не иссякнет источник». И это звучало так разумно…

Отец сделал ошибку: замешкался, осматривая рану. Этих мгновений хватило, чтоб вытащить нож из рукава и метнуть ему в горло. Брызнула горячая кровь…

А дальше все было как в тумане. Странная легкость движений, будто во сне. Учитель всегда ругал за неуклюжесть, видел бы он, как ловко его ученик танцует среди отцовских наложниц, и они падают на пол, будто сорванные цветы…

Дети, евнухи… Какие же они все надоедливые и громкие, сколько же людей в этом дворце?

– Сяо Хуа…

Он обернулся и сперва даже не узнал тетушку: никогда прежде не видел ее с распущенными волосами и без косметики.

– Сяо Хуа… Что же ты делаешь?! Зачем?! Прошу тебя, мой милый…

– Тетушка, я и не знал, что вы во дворце.

О чем она его просит? Разве он что-то сделал не так… Ах да, мужчинам ведь нельзя заходить на женскую половину, тем более в гарем. Но сейчас это не важно, потому что учитель велел. Как ей это объяснить?

Но прежде чем он собрался с мыслями, рука сама поднялась, и на тетушкином горле пролегла темная, набухающая кровью полоса.

– Сяо… Хуа…

– Тетушка?

Но как же это?

Он хотел пережать рану, позвать на помощь – и не смог, ноги сами несли дальше.

Гвардейцы, грохоча доспехами, бежали ему навстречу, но он был быстрее.

– Пожалуйста! – он ударил ближайшего гвардейца об стену так, что хрустнули кости. – Пожалуйста! Помогите мне!

Но они все были слишком слабы, чтобы помочь. Они позволили ему дойти до покоев матушки.

Он приник к двери, бессильно царапая позолоченное дерево. Мгновение передышки…

– Сяо Хуа… Мне велели запереться и не выходить. – Матушкин голос был спокойным и ясным. – С тобой что-то случилось? Кто-то обидел тебя?

Он всхлипнул от отчаяния, потому что знал, какая эта дверь ненадежная, на тренировках он разбивал деревяшки и потолще…

– Матушка… Помогите мне… Я не могу…

Он ударил ногой с разворота, и дерево затрещало, посыпалась с косяков штукатурка.

– Я не могу остановиться. Я боюсь сделать вам больно! Пожалуйста…

Еще удар. Вылетели, погнувшись, петли. И в полной тишине он услышал, как, звякнув, падает на пол склянка, как бусинки пилюль скачут по доскам.

– Матушка!

Она улыбнулась ему и осела в кресло.

– Я не могу остановить тебя… Не могу… Но этот грех ты не совершишь. Сяо Хуа, ты не убьешь свою мать… Все хорошо.

Все хорошо…

Меч выпал из его руки, и наступила тьма, гудящая, давящая тьма отчаяния…

* * *

– Нет! – вскрикнул Сун Цзиюй и проснулся, вскочил с постели, не понимая, где он, где одежда и меч. Сердце бешено колотилось, воздуха не хватало. Что-то шевелилось перед ним во тьме, нависло угрожающей тенью… Но, приглядевшись, он понял, что это дверца шкафа качается на сквозняке. Странно, он ведь закрывал…

Сун Цзиюй дрожащими пальцами зажег свечу, схватился за кувшин на столе. Кувшин был пуст.

– Проклятье… Жу Юй…

Но сердиться на слугу не получалось – непривычная боль в груди и слабость в коленях мешали.

Он прихватил кувшин и вышел во двор. Луна заливала все бледным, мертвенным светом, лишь за круглой аркой играл какой-то теплый отсвет, словно там светился фонарь. Белый рукав колыхнулся в полутьме, послышался тихий смешок.

Сун Цзиюй в три шага добежал до арки, ожидая увидеть убийцу, призрака… Но успел заметить лишь, как исчезает за поворотом какой-то стражник в шлеме.

Фонарь, впрочем, принадлежал не ему.

Юноша в небрежно накинутом черном халате поверх белого исподнего поклонился Сун Цзиюю, распущенные волосы скользнули по плечам.

– Магистрат Сун.

Сун Цзиюй сообразил вдруг, что и сам едва одет. Холодный ветер обдал его ледяным дыханием.

– Помощник лекаря. Хэ… Лань?

– Вы запомнили меня. Недостойный слуга польщен.

– Что ты здесь делаешь?

Хэ Лань вдел руки в рукава халата, собрал волосы, закрутив их в жгут и заколов простой деревянной шпилькой. Почему он вообще их распустил…

Мысли метались, будто потревоженные птицы.

– Я пошел отдать караульному ужин… А потом мы услышали какой-то крик и поспешили сюда.

«Врет», – подумал Сун Цзиюй.

Если бы караульный прибежал по тревоге, стал бы так поспешно смываться, даже не поздоровавшись с начальством? Впрочем… Крик они и правда могли слышать. Тот кошмар…

– Я ничего не слышал. Набери мне воды.

Хэ Лань поднял фонарь повыше, пристально вглядываясь в его лицо. В темноте большие карие глаза казались черными, бездонными.

– Вам нужна не вода. Пойдемте.

При свете дня Сун Цзиюй отчитал бы его за наглость. Но сейчас ему не хотелось оставаться одному.

* * *

В лекарской уютно светились лампы, придавая медовый блеск старому дереву бесконечных ящичков с травами, отражаясь в склянках лекарств. Хэ Лань убрал со столика тяжелый на вид чехол, звякнувший металлом – видно, с инструментами хирурга, – и принялся колдовать над закопченной чугунной жаровней, скалящейся львиными мордами. Забулькала, кипя, вода…

Сун Цзиюй взял с полки какую-то книгу, сел в кресло, поерзав на продавленной под чужой зад подушке.

– Мне не нужно снотворное.

Хэ Лань улыбнулся, бросив на него быстрый взгляд.

– Это и не снотворное.

– Вот как?

Сун Цзиюй скользнул взглядом по иероглифам в книге, но не уловил ни капли смысла. Что за дикий сон. Не могли ему подмешать что-то в ужин? Да нет, Жу Юй лично сходил за едой в ближайший трактир… Может быть, с пилюлями от бессонницы что-то не так?

– Это для успокоения и ясности ума. Для свободного течения ци. – Повеяло ромашкой. От одного запаха стало чуть легче: он напоминал о солнце, о жизни. – Здесь, в Чжунчэне… поначалу трудно. Это недоброе место.

– Что значит недоброе? – самообладание понемногу возвращалось, и Сун Цзиюй окинул Хэ Ланя внимательным взглядом. Что все-таки они там делали во дворе?

– Все эти болота и заброшенные гробницы… Здесь призраков видят. Сто лет назад наследный принц Чжунхуа устроил резню во дворце, убил императора Чжун-ди, а потом утопился в болоте. Никого из правящего клана не осталось. И началась ужасная смута… Ну вы ученый человек, вы знаете, почему столицу перенесли, – Хэ Лань попробовал маленькой ложечкой свое варево и досыпал какой-то резко пахнущей травы. – Столицу перенесли, а грехи и страдания остались. Сперва у меня тоже были кошмары.

– Так ты не местный? – Сун Цзиюй принюхался по привычке и подумал: глупо. Кто тебя здесь будет травить? Ты больше не старший цензор…

– Лучше расскажу сейчас, вы все равно узнаете от учителя, – Хэ Лань не смотрел на него. – Я… с малых лет бродяжничал в Дунлине. Попрошайничал, воровал. Но там стало опасно, много стражи. Я попытался продолжить здесь, но в порту меня избили так, что я едва не умер. Учитель меня спас. Решил, что я должен жить как честный человек. Прошлый магистрат согласился, он очень уважал учителя. И вот я уже полгода здесь помогаю. Но если вы против… Я немедленно уйду.

Ага, подумал Сун Цзиюй.

– Ты ведь соврал мне, не так ли? Что ты на самом деле делал во дворе в такой час? Если я узнаю, что ты перепродаешь что-то из управы… – он нахмурился.

Глаза Хэ Ланя сверкнули гневом.

– Разве стал бы я тогда вам говорить… – он выдохнул, опустился на пол, кланяясь. – Простите, господин магистрат, я дерзок, никто меня не воспитывал. Этот несчастный – сирота. Я понимаю ваши подозрения. Если вы не верите мне, спросите у учителя и секретарей, пропало ли что-нибудь. Я правда отнес караульным перекусить. Мой приятель как раз передал пост, и мы немного прошлись вместе. Потом услышали из вашего двора крик. Я подумал, что вам просто мог присниться кошмар.

Сун Цзиюй устыдился. Он отложил книгу и поднялся, потянул парнишку за локоть.

– Поднимись. Я тебе верю, – слегка покривив душой, сказал он. Разве можно верить хоть кому-то в этом мире? Он больше не юный глупец, нет.

Хэ Лань поднялся, но высвобождать руку не спешил. В глаза не смотрел тоже, молчал, словно сдался на милость вышестоящего. Влажная от пара, вьющаяся прядь волос упала на розовеющую щеку.

Сун Цзиюй отвернулся. Отошел к окну, поглядел на темный двор. Фонари едва-едва теплятся, на масло они тут, что ли, скупятся…

Он потер лоб. Долгий муторный день, тяжелая ночь, а теперь еще и это…

– Выпейте, господин, – раздалось у него за спиной. – Только осторожнее, горячо.

Хэ Лань передал ему гайвань с отваром, уважительно, на уровне бровей. Из-под крышечки пахло летом.

– Если дело в усталости, то будете спать лучше. Но если это призраки хотят вам что-то сказать, то лучше сходить в храм. Здесь много обиженных духов, после того что случилось. Они, как и обиженные люди, тоже хотят, наверное, подать прошения магистрату.

Сун Цзиюй фыркнул.

– Если мне еще и для духов дела вести придется, то я и сам скоро духом стану, – покачав головой, он пригубил отвар. Нежный медовый вкус…

Он вдруг почувствовал, как сильно устал. И как хочет завалиться на скрипучий подголовник, пусть уж его, и уснуть без кошмаров.

Залпом допив, он вернул Хэ Ланю гайвань.

– Спасибо, – искренне сказал он. – Отправляйся отдыхать.

Тот улыбнулся в ответ, глаза превратились в лучистые щелочки.

– Не превращайтесь в духа. Вы нужны здесь. Давайте я провожу вас, поднесу фонарь…

– Не стоит, – Сун Цзиюй покачал головой. Похлопав юношу по плечу, он вернулся к себе, улегся и еще немного поворочался, пытаясь вспомнить – что-то Хэ Лань ему сказал такое… Что-то важное… Но так и не вспомнил, уснул – как и хотел, без сновидений.

Глава 2

Конечно же, с утра в управу Ху Мэнцзы не явился. Сун Цзиюй нисколько не был удивлен. Будет чудом, если этот пьяница проспится хотя бы к полудню…

Он еще раз просмотрел разложенные на столе дела. Мелкие глупости вроде дележки поля, пропажи коровы и драки слуги одного господина со слугой другого господина – в стопке слева, по всем уже вызваны ответчики. Справа – дело посложнее: кто-то обобрал и утопил слугу семьи Ма, его труп в одном исподнем прибило к берегу с полмесяца назад, на шее обнаружился след от удавки. Странно, что просительницей значится жена покойного, а не хозяин, как это обычно бывает…

Кто, интересно, настолько отчаялся, чтобы отбирать одежду у слуги? Возможно, просто пьяная драка: один босяк убил другого, а раз уж так вышло, решил и одежду забрать, не пропадать же. Сун Цзиюй еще раз просмотрел свиток и, поморщившись, отложил в сторону. Отец говорил: есть такие дела, от которых сразу идет запах плесени, ведь они так и останутся навсегда лежать в архиве.

Посередине же стола лежал лист, на котором он сам вывел список фамилий. Самые богатые и влиятельные люди в городе, «отцы» Чжунчэна. Семья Цюй, семья Ма, семья Тан, еще несколько имен тех, кто стоял вчера у ворот. «Какие секреты вы скрываете? – Сун Цзиюй безрадостно усмехнулся уголком рта. – Теперь тебе кажется, что у каждого есть свой темный секрет…»

Он убрал лист в шкатулку для документов. Подарок Лун-гэ, искусная работа, хитроумный тайный замок… Избавиться бы, да не поднимается рука. Как не поднялась отдать Бархата, чистокровного коня из конюшен императорского поставщика…

Сун Цзиюй прикрыл глаза. «Когда придет пора предстать перед Янь-ваном, я расплачусь за свое предательство, Лун-гэ. А до той поры буду вечно платить болью сомнений».

Он вздохнул. Потер шею – затекла. Бессонная ночь на кривом, рассохшемся подголовнике – и вот, пожалуйста.

Душераздирающе заскрипела дверь кабинета, заскребла по полу, по процарапанной за много лет колее. Хэ Ланю пришлось толкать ее плечом, и первое, что увидел Сун Цзиюй, когда тот вошел, – узкую спину в черной униформе и завязки чиновничьей шапочки. Сегодня оделся как следует, значит.

Хэ Лань неловко протиснулся в кабинет и наконец обернулся, поклонился. В руках он держал поднос с чашкой, чайничком и блюдцем желтого печенья.

– Доброе утро, господин магистрат, – он поставил поднос на стол, даже не спрашивая позволения. – Вы сразу занялись делами, ни дня не отдохнули. Учитель посылает вам укрепляющий отвар.

Сурьму с глаз он так и не стер, да еще и припудрил пухлую нижнюю губу. Из-за черной одежды и краски на лице кожа его казалась нездорово белой, глаза – как темные омуты. Должно быть, вчера тоже не выспался.

«Ну и отвратительное же у меня настроение, – подумал Сун Цзиюй. – А ведь это мои подчиненные, все равно что младшие братья. Ленивые, наглые и бесталанные младшие братья. Нужно сдерживаться».

– Спасибо.

Он потянулся к чайничку и поморщился – снова прострелило шею.

– Вам не по нраву постель в новых покоях, – улыбнулся Хэ Лань и сам налил ему отвар.

– Я изумлен, что их не обставили золотом и яшмой. Всего-то чем пытались задобрить – ужином в трактире! А стоило подголовник поменять, – Сун Цзиюй мрачно усмехнулся.

– Не нести же подарки прямо к воротам. Но лао Ма еще вас одарит, не беспокойтесь, – кажется, этот юнец не понял шутки или издевается над ним. – Мне сказать ему про подголовник?

– Я не всерьез, – поморщился Сун Цзиюй. – Мои слуги со всем разберутся.

Прав был Жу Юй – все бурчал, что могли бы и получше встретить, подобрать дом, а не эти ужасные покои прямо в управе, кто же так живет…

«Я», – сказал Сун Цзиюй, и разговор был окончен. Но сейчас он даже немного жалел об этом. А его усадьба в столице, должно быть, уже сдана кому-то…

– Простите, что этот глупый Хэ сразу не понял шутки, – Хэ Лань придвинул к нему печенье. – Могу я загладить свою вину? Я умею делать массаж, учитель говорит, что у меня хорошо получается.

Сун Цзиюй хотел было отказаться, а потом подумал: а ведь неплохой случай проверить, что это за парнишка такой, чему он научился у лекаря за эти полгода.

– Показывай свои умения.

Хэ Лань немедленно обошел стол, неслышно оказавшись за спиной у Сун Цзиюя. Легонько коснулся плеча, и пуговица у шеи расстегнулась будто сама собой.

Умело. Только зачем расстегивал? Разве для массажа это так нужно?

Холодные пальцы пробрались под ворот нижнего халата, стиснули твердую мышцу между плечом и шеей так, что Сун Цзиюй чуть не взвыл от боли.

– Вот здесь, – довольно промурлыкал Хэ Лань. – Словно камень под кожей. Как жаль, что некому проследить за вашим самочувствием! Когда приедет ваша драгоценная жена?

– Я не женат, – сдавленным от боли голосом ответил Сун Цзиюй. Вот и еще одно. Сколько шептались при дворе, что он все никак не женится. Осиротел слишком рано, и теперь некому позаботиться о достойном браке… Сун Цзиюй только отмахивался. До того ли ему было? Все свое время он проводил на службе, разбирая бесконечные отчеты разных министерств да выслушивая путаные показания проштрафившихся чиновников. После этого ему ничего уже не хотелось – только почитать в тишине или побыть в компании единственного человека, который его понимает. Поэтому он прятался от суетного мира в усадьбе Лун-гэ, зная к тому же, что к воротам самого хоу Чжу просители с подарками и гости, желающие втереться в доверие к многообещающему молодому чиновнику, сунуться не осмелятся.

Хэ Лань мягко, но властно положил вторую руку ему на затылок, заставляя наклонить голову, и принялся массировать основание черепа. Боль понемногу уходила, кровь застучала в висках, прилила к щекам…

– Как неудобно, должно быть… – вполголоса проговорил Хэ Лань, склонившись к его уху.

– Справляюсь, – ответил Сун Цзиюй, напомнив себе дышать. По всему телу покатились горячие мурашки, быстрее побежала по жилам застоявшаяся кровь. И вправду умелый мальчишка…

– Если захотите это исправить, в округе много достойных девиц на выданье…

Дверь легко распахнулась, лишь крякнула жалобно, и в кабинет широким шагом вошел Ху Мэнцзы собственной персоной.

– Магистрат Сун! Как приятно видеть вас сно… о, я вам помешал?

Следом вбежал недоумевающий пристав.

– Господин Ху… Подождите… Без доклада…

Сун Цзиюй, недовольно поморщившись, поправил одежду.

– Спасибо, помощник лекаря Хэ, – сказал он. Перевел взгляд на пристава: – Пришлите сюда писаря. Господин Ху, присаживайтесь.

Хэ Лань немедленно удалился, склонив голову. Ху Мэнцзы проводил его взглядом и с усмешкой поклонился Сун Цзиюю. Сегодня он выглядел менее возмутительно: волосы сверху собраны в подобающий пучок и заколоты агатовым гуанем, снизу тщательно расчесаны и лежат между лопаток. Одежды цвета топленого молока, с узкими рукавами и скромной белой вышивкой, никаких пятен. На украшенном раковинами поясе знакомая подвеска-тигр, сапоги начищены… Но во взгляде те же шальные искры, на губах – усмешка.

– Благодарю за гостеприимство! – Он как ни в чем не бывало устроился на кушетке у столика, где бывший магистрат, видимо, имел привычку пить чай. Сам Сун Цзиюй такую мебель в рабочем кабинете считал излишеством. Например, потому, что на нее сразу усаживаются незваные гости.

Он не стал подниматься. Поощрительно кивнул:

– Итак, господин Ху, рассказывайте. При каких обстоятельствах на вас напали, откуда вы ехали, что везли с собой, есть ли у вас враги…

– Подайте чаю, – по-хозяйски велел Ху Мэнцзы заглянувшему было писарю, и тот немедленно исчез снова. Что за бардак! Кто их начальник, в конце концов?

Сун Цзиюй подавил раздражение, пообещав себе заняться манерами писаря позже.

– Вчера я ехал из соседнего уезда, от моего дорогого друга Бао Сюэ. Вряд ли вы его знаете, в столице он не показывается, ему ближе цзянху. С собой я не вез ничего, кроме вина, которое делают в его поместье, да копченого мяса. Из ценного у меня, пожалуй, была лишь эта подвеска да, может быть, кольцо. И ожерелье… не припомню, надевал ли я ожерелье… Ну да неважно, у меня есть еще. Что же до врагов… – он сверкнул улыбкой. – Как у такого обаятельного человека, как я, могут быть враги?

– Вы считаете себя обаятельным? – переспросил Сун Цзиюй. – Очень интересно. Как часто вы ездите в гости к господину Бао? Мог ли кто-то знать, когда и какой дорогой вы поедете обратно?

Ху Мэнцзы посмотрел на него снисходительно.

– Вы еще не видели и половины моего обаяния. Ну да ничего, как гласит пословица, можно подружиться с незнакомым тигром, а со знакомым человеком не сойтись… Что касается Бао Сюэ, мы близки с детства, и оба достаточно состоятельны, чтобы не устраивать друг другу таких розыгрышей. Зачем ему натравливать на меня оборванцев?

Вернулся писарь с подносом. Ему тоже пришлось входить спиной вперед. Сун Цзиюй закатил глаза, слушая душераздирающий скрип двери. Что за манеры тут у всех?

– Вели найти все дела о разбойниках за последние три года, – сказал он, когда писарь примостил поднос перед Ху Мэнцзы. Повеса тоже удостоился печенья, смотрите-ка.

– Значит, вы полагаете, что это нападение было абсолютно случайным? – обратился он к Ху Мэнцзы.

– Совершенно! Я задремал и не видел, что происходило, очнулся, лишь когда меня выволокли из повозки. А остальное вы сами знаете. – Ху Мэнцзы достал из рукава веер и принялся обмахиваться. – Слуги мои попали ко мне еще щенками. Я, конечно, велел их выпороть, но прекрасно знаю, что эти сукины дети скорее сговорились бы с дамочками в борделе содрать с меня побольше за вино, чем связались с разбойниками.

– Будьте так любезны, опишите приметы нападавших. Все, что помните, – Сун Цзиюй кивнул усевшемуся наконец за работу писарю.

– Какие у этих крестьян могут быть приметы! Плоские лица, поросячьи глазки… или вообще платки на рожах, я и не присматривался.

Он неожиданно быстро и складно повторил для писаря свой рассказ о визите к Бао Сюэ и занялся чаем.

– Ну, довольны вы мной, господин магистрат? – спросил он, улыбаясь, но в этот раз не хищно, а даже… приятно.

Сун Цзиюй едва не улыбнулся в ответ, но вовремя спохватился. Много чести.

А все же, когда не кривляется пьяно, этот Ху даже на человека похож. Но любую красоту портят отвратительные манеры.

– Благодарю за показания. Разбойники будут пойманы.

Ху Мэнцзы признательно поклонился в ответ, но вставать не спешил.

– Я слышал, вы пренебрегли гостеприимством лао Ма, – сказал он, подливая себе чай. – Благородный поступок, но опрометчивый.

– Опрометчивый? – без интереса переспросил Сун Цзиюй. Он и так знал ответ. – Отчего же?

– Он самый богатый человек в городе, вхож во все знатные дома, имеет друзей в столице. – Ху Мэнцзы помедлил, выбирая печенье. Его ухоженные ногти были чуть острее, чем прилично для мужчины, длинные пальцы едва заметно сгибались и разгибались, как кошачья лапа, будто угощение могло убежать. – К тому же… Лао Ма знает, почему вы здесь. Или делает вид.

Сун Цзиюй закатил глаза.

– Если он знает, почему я здесь, он должен и ясно понимать, почему я не принимаю подарков, – сухо сказал он. – Но я не думаю, что он знает.

Официальная версия была – он сам попросил перевести его в провинцию, дескать, надоело просиживать штаны в столичном кабинете… Интересно, хоть кто-то в это поверил? Уж скорее думают, что он впал в немилость, надоел наконец хоу Чжу. Разве до этого не болтали в столице, что овчинка выделки не стоит? Что Суны столько лет были в опале, и тащить их потомка наверх – все равно что пытаться гору сдвинуть…

Впрочем, пусть думают, что хотят. Не нужно им знать, что случилось на самом деле.

Запрошенные дела о разбое в Чжунчэне принесли, но он не торопился выгонять Ху Мэнцзы.

– А вы неплохо знаете, чем живет этот город, господин Ху?

– Хуже, чем мог бы, – тот понюхал выбранное печенье, осторожно лизнул кончиком языка и лишь потом откусил. Боится, что его отравят? – Мне хватает моего поместья и охоты. Впрочем, и затворником не могу себя считать: к кое-кому я вхож, кое-кого знаю по пирушкам… Скажу так, господин Сун. Старая столица – прекрасное место, чтобы предаваться меланхолии и жалеть о несбывшихся надеждах. Туманы над зеленой рекой… Старые усадьбы, заросшие плющом, заваленные осенними листьями, которые некому убирать. Величественные развалины гробниц предыдущей династии возвышаются над аллеями, давно превратившимися в тропинки. Облупились краски, рассохлось дерево, мох затянул резьбу. В порту гниют никому не нужные лодки, причалы осыпаются в заросшую камышом реку…

Он спохватился и улыбнулся вновь.

– Говоря простым языком, этот город ничем не живет. Он медленно умирает.

От слов Ху Мэнцзы у Сун Цзиюя защемило сердце. Что за точный, зримый образ упадка…

Он взглянул на Ху Мэнцзы другими глазами. Поэт, значит… И, видно, неплохой. Словно ненадолго приподнял полог над своей душой – но вот снова закрылся, загородился улыбкой.

Некстати вспомнились стихи Отшельника, поздние, в которых оды вину и верным друзьям сменились меланхоличными описаниями осенних гор, гусиных стай над дальними храмами. От них веяло той же печалью, так же тревожно екало сердце. Лун-гэ считал их невероятно изысканными…

Как не повезло, что они оба полюбили одного поэта. Теперь стихи Отшельника навсегда испорчены.

Сун Цзиюй знал лишь один способ унять ноющее сердце. Он придвинул к себе стопку дел, открыл папку.

– Не смею больше задерживать господина Ху, – сказал он, на этот раз мягко, без раздражения. – Мы оповестим вас, когда преступники будут найдены.

– Благодарю, магистрат, – Ху Мэнцзы поднялся, но уходить не спешил. Прошелся по кабинету, заложив руки за спину, нажал несколько раз на особенно скрипучую половицу. – Фэншуй этого места ужасен. Будто призраки казненных шепчутся по углам! Может быть, работать тут у вас получается, но жить… Неудивительно, что ваш предшественник заболел!

– Мне тоже не понравилось, – зачем-то признался Сун Цзиюй, потирая шею. – Я отправлю слугу поискать мне дом.

Ху Мэнцзы отмахнулся веером.

– Ну что понимает слуга? Им главное, чтобы от кухни до господских покоев путь был покороче. Разве они учтут расположение кабинета? Разве поймут, какой сад вам нужен? Нет-нет, такое важное дело нельзя доверять слугам! Велите оседлать коня, и отправимся вместе!

– Уважаемый господин Ху никогда не работал, я полагаю? – ласково спросил Сун Цзиюй. – Сейчас лишь середина дня. Даже пожелай я куда-то с вами отправиться, сделал бы это после окончания службы.

Ху Мэнцзы преувеличенно тяжко вздохнул.

– Какой вы усердный человек, сердце радуется! Нашему городу повезло, что новый магистрат так ревностен! – он поднялся и поклонился. – Не буду отвлекать вас дальше. К тому же у меня тоже есть кое-какие дела. Позвольте откланяться!

Проводив Ху Мэнцзы, Сун Цзиюй углубился в изучение дел. Выходило, что разбойничали в Чжунчэне редко – последний случай был два года назад, какие-то пришлые молодцы решили ограбить торговый караван и даже ограбили, вот только в тот же день их нашли в лесу вместе со всем добром – растерзал тигр.

«Интересно, – подумал Сун Цзиюй. – Как бы не найти в таком виде и этих».

Пришел Жу Юй с горячим обедом. Сун Цзиюй выслушал его многословные жалобы на кухню в управе, вздохнул и все же велел заняться поисками дома. Жу Юй просветлел и умчался выполнять поручение.

До самого вечера Сун Цзиюй занимался мелкими делами, по которым с утра вызвал ответчиков, и закончил, лишь когда дело шло к закату.

Поднявшись из-за стола, он потянулся, лениво размышляя, стоит ли выйти ужинать в город или просто завалиться спать, но тут дверь снова распахнулась со знакомой легкостью, и на пороге показался Ху Мэнцзы.

– Солнце еще не село, но благородный муж уже может позволить себе удалиться от дел, – провозгласил он, небрежно кланяясь. – Кажется, это цитата, но, убейте, не могу вспомнить, откуда.

– Не припомню ни у кого такого мудрого изречения, – фыркнул Сун Цзиюй. – Чем я могу вам снова помочь, господин Ху? И, кстати, как вы все время просачиваетесь сюда без доклада?

– Просто сказал вашим увальням, что вы меня ждете. Как они могли не поверить мне, благородному господину? – «благородный господин» вальяжно присел на край стола, кончиками пальцев придвинул отчет о последней стычке с разбойниками. – В этом городе все знают меня и мою семью.

– Но вы не пришли к городским воротам встречать мою персону, – с интересом констатировал Сун Цзиюй.

– Разумеется, не пришел. Что такого вы можете мне дать, чего у меня нет? – тот открыл дело, пролистал без интереса. – Я не занимаюсь контрабандой и не уклоняюсь от податей, как лао Ма, не скрываю отвратительное поведение своего сынка и зятя, как гун Цюй, не отнимаю у бедняков землю, как… ну да не будем об этом. Я просто живу в свое удовольствие и – спасибо моим предкам – ни в чем не нуждаюсь.

– Но все же вы здесь, – Сун Цзиюй резковато прижал обложку свитка пальцем, захлопывая дело.

Господин Ху отдернул руку, укоризненно взглянул на него.

– Я не хвастовства ради сказал, что все в этом городе меня знают. Не будь это правдой, как бы я выторговал для вас скидку на усадьбу Пэя? – он спрыгнул со стола. – Идемте, до темноты успеете ее посмотреть.

Сун Цзиюй глядел на него, не зная, плакать ему или смеяться. Вот пристал, будто медом ему тут намазано!

С одной стороны, стоило дать Ху Мэнцзы возможность отплатить добром за спасение. С другой – не станут ли болтать, что он принял помощь этого Ху, и не повалят ли снова с подарками? Утром была полная приемная, он все отправил обратно.

«Впрочем, – подумал он, – это все равно неизбежно».

– Ну что же, ведите.

Ху Мэнцзы достал веер и принялся обмахиваться, довольный.

– Это недалеко, мы сможем дойти пешком, – он двинулся вперед, совершенно не обращая внимания, следует за ним кто-нибудь или нет. – Небольшое поместье в строгом стиле, Пэи – династия военачальников, поэтому никаких излишеств. Кто там из них сейчас жив… Пэй Силунь?

Пэй Силунь, насколько известно было Сун Цзиюю, вскрыл себе вены в знак протеста, после того как император Чжун-ди заморил голодом его отца. Впрочем, ожидать особой образованности от повесы не стоило.

– А что, если я хочу дом с излишествами? – не удержался он от вопроса.

Ху Мэнцзы снисходительно усмехнулся через плечо.

– Вы-то? Такой строгий и правильный бессребреник?

Сун Цзиюй решил принять это как комплимент. Господин Ху начинал забавлять его; к тому же, судя по оговоркам, он многое знает об этом городе. Возможно, пригласить его выпить – не такая уж дурная идея.

Они вышли из управы и неспешно двинулись по улицам куда-то на восток. На Сун Цзиюя в его темно-синем облачении с серебряным фазаном на груди смотрели, кланялись. Перешептывались за спиной.

Прошел навстречу мальчик-подросток в лазурной курточке, важно державший фонарь с надписью «Ма», а за ним дюжие носильщики с паланкином на плечах. Вышитая шторка паланкина приоткрылась, показалось улыбчивое лицо самого лао Ма.

– Магистрат Сун! Прогуливаетесь?

«Следил ты за мной, что ли», – с неудовольствием подумал Сун Цзиюй.

– Приветствую господина Ма, – он суховато кивнул. – Прогуливаюсь.

– Господин Ма! – сладко пропел Ху Мэнцзы и поклонился. – Какая встреча! Вы не к певичкам ли направляетесь? Прошу, не занимайте мою малышку Цзиньлань, я так давно не видался с ней! Магистрат Сун, вам непременно нужно послушать, как малышка Цзиньлань играет на пипе! Словно фея в наш бренный мир спустилась!

Господин Ма криво ухмыльнулся, словно лимон надкусил.

– Я сегодня ужинаю дома, с семьей, мне, старику, не угнаться за молодыми. Вы уж развлеките магистрата Суна за меня. Может быть, он почувствует себя свободнее в вашем обществе. Доброго вам вечера, господа.

Шторка упала, заколыхавшись, носильщики, неподвижно стоявшие, как каменные изваяния, продолжили свой путь.

«Обиделся, – удовлетворенно подумал Сун Цзиюй. – А все же есть польза от этого Ху. Пусть считают, что новый магистрат ленив и только притворяется строгим. Может, свободнее станут в его присутствии».

На улице тем временем закипала вечерняя жизнь: народ постепенно заполнял улицы, у порогов кабаков надрывались зазывалы, грохотали телеги, пахло жареной рыбой. Ху Мэнцзы лавировал сквозь толпу с непринужденной грацией; было в его походке что-то звериное, и если бы Сун Цзиюй не видел своими глазами его полную беспомощность на той дороге, решил бы, что перед ним – непревзойденный мастер кунг-фу. Впрочем… Кто знает, что еще этот человек скрывает, кроме поэтической натуры.

– Как ужасно, что вас видят со мной, – Ху Мэнцзы сбавил шаг, поравнявшись с ним. – Я пьяница и повеса, значит, верно, и вы такой же. Совсем не умеете выбирать себе друзей.

– Вы сами заманили меня в эту ловушку, а теперь картинно сокрушаетесь? Что вы за человек такой, господин Ху? – Сун Цзиюй усмехнулся. Его мало заботило, что о нем подумают – лишь бы не мешало работе.

* * *

Остановившись перед некрашеными, потемневшими от времени воротами, Ху Мэнцзы снял с пояса ключи, повозившись, отпер замок и приветственно махнул рукавом.

– Вот теперь ловушка открыта. Добро пожаловать, магистрат Сун.

Усадьба Пэев пусть и не интересовала уже бывших владельцев, но все же выглядела достойно: кто-то подмел дворик, заменил бумагу на окнах, по крайней мере в павильонах внешнего двора. Мебель всю давно вывезли, и здания просто стояли темными пустыми коробками.

Сад выглядел диковато: зеленый пруд вонял тиной, вороны вразнобой долбили клювами по крыше беседки, подъедая семена вяза, пионовые кусты казались живыми и дышащими – столько в них пряталось воробьев.

– Осторожно, здесь могут водиться змеи. И призраки, – Ху Мэнцзы отломил веточку миндаля.

– Пусть вы назвали меня аскетом, но готов ли я жить в лесу… – пробормотал Сун Цзиюй, заглядывая в пруд. В черном «окошке» среди затянувшей поверхность ряски вальяжно проплыл золотой карп размером с руку. Он похож был бы на величественного дракона, если б не плешивая спина – словно кто-то безжалостно выдрал драгоценные чешуйки.

– Рыбы чем-то болеют? Возможно, с водой что-то не так? – Сун Цзиюй нахмурился. Осушать пруды, заполнять их вновь… слишком дорого и хлопотно.

– О нет, это один лишь золотой господин такой невезучий. Мне сказали, что в решетке шлюза образовалась дыра, и он попытался сбежать в реку, да застрял, – Ху Мэнцзы подразнил чудовище веткой. – Так бился, что ободрал всю спину! Но дыру заделали, беспокоиться не о чем.

– Решетку? Значит, пруды в саду питаются от реки?

– Удобно, не правда ли? – Ху Мэнцзы подразнил другую рыбу, но и та осталась к нему равнодушна. Достоинства у нее было побольше, чем у этого легкомысленного господина. – Это, верно, потомки тех карпов, которых запустила сюда жена старого генерала Пэя! Всегда смотрел на них, и хотелось всех повыловить, до того они аппетитные! Но госпожа пригрозила, что вовсе перестанет меня пускать! Строгая дама, под стать своему муженьку-вояке!

Сун Цзиюй понял, что запутался в генералах. В столице он о военных-Пэях точно не слышал, разве не выродился этот клан давным-давно в мелких чиновников? Впрочем, возможно, он не так понял…

– Так вы друг семьи… – он нарочито вздохнул. – Я думал, вы мне услугу оказываете, а оказалось – о чужом благе печетесь.

Ху Мэнцзы рассмеялся. Смех у него был низкий, мелодичный.

– Почему же все не могут остаться в выигрыше? Взгляните, к примеру, на эти яблони! – он, подобрав полы халата, подбежал к трем кряжистым деревьям, склонившим друг к другу кроны. Часть веток усохла, но среди зеленеющей листвы болтались несколько краснобоких яблок. – Не обращайте внимания на неприглядный вид, у этих яблонь самые сладкие плоды на всем юге! Весной девушки хоронили их опавшие лепестки, никто не посмел бы выбрасывать такое сокровище! Летом, в день рождения юной госпожи, на них накидывали алый шелк, чтобы и деревья могли покрасоваться в праздник. Подождите, сейчас сами поймете!

Он обхватил ствол ближайшего дерева и потряс. Упала пара желтых листков, но ничего не произошло.

– Ах… растерял я сноровку, постойте… – он пнул дерево. На этот раз не упало даже листа.

Сун Цзиюй сделал вид, что рассматривает что-то на земле, лишь бы скрыть улыбку. Чего доброго, изнеженный господин Ху обидится.

– Со старыми деревьями всегда сложно, – дипломатично сказал он. – Позвольте, я помогу.

Достаточно было всего лишь сконцентрировать ци в ладони и вполсилы ударить, чтобы крона зашумела и спелые яблоки полетели вниз, с треском ломая тонкие веточки. Сун Цзиюй, как в танце, развернулся через плечо и поймал одно яблоко на тыльную сторону ладони, а другое – на носок сапога.

– Прошу, господин Ху, – он бросил Ху Мэнцзы яблоко, пойманное рукой, второе же, подбросив, будто мячик, схватил и как следует вытер о рукав. Такое знакомое с детства движение… В родительском имении было много яблонь. Матушка всегда велела мыть яблоки и не есть зелеными, но разве мальчишки слушают…

– Прекрасно, прекрасно! – господин Ху так и лучился от счастья, как ребенок на цирковом представлении. – Как вы владеете телом, каждое движение так быстро, так отточено! Смотрю на вас и думаю: на что растратил свою юность! Не покажете ли мне пару приемов?

– Отчего бы нет, – Сун Цзиюй усмехнулся. Абсолютно ясно, что никакого толку из обучения в таком возрасте не будет, но не отказывать же, когда человек так искренне радуется? К тому же назавтра обещание будет позабыто.

Однако он вспомнил вдруг, как легко Ху Мэнцзы отворил дверь в кабинет, с которой никто в управе сладить не мог. Случайность? В конце концов, она ведь не тяжелая, просто рассохлась. Возможно, достаточно лишь приподнять ее на петлях, чтоб легко войти. Он сделал себе зарубку на память попробовать.

– Я знаю, что вы на самом деле не хотите быть моим учителем. Как тогда нам остаться друзьями? – Ху Мэнцзы впился крепкими зубами в яблоко, зажмурился от удовольствия. Сун Цзиюй последовал его примеру, все повод не отвечать.

Душистый сок заполнил рот: яблочная золотая сладость, легкая бодрящая кислинка и аромат… Словно уткнулся лицом в душистую цветущую ветвь. Надо же… Не врал господин Ху.

Солнце, опустившись ниже крыш, вдруг ударило закатным лучом из-под изогнутого ската, на мгновение окрасив светлые одежды Ху Мэнцзы в насыщенный рыжий. Сун Цзиюй зажмурился, но перед глазами все равно поплыли яркие круги.

Под сапог вдруг что-то подвернулось, и он полетел бы носом, да вовремя схватился за дерево. Ладонь обожгло болью – ну надо же, ободрал! Вот и расплата за воровство яблок из чужого сада.

Он ругнулся сквозь зубы, стиснул кулак, подавив желание лизнуть оцарапанную ладонь, как в детстве.

– Поторопимся, не то рискуем осматривать павильоны в темноте.

– Как скажете… А!

Господин Ху не знал цингуна, но подпрыгнул так высоко, будто всю жизнь тренировался, спрятался у Сун Цзиюя за спиной, схватив за плечи.

– Змея! Я же говорил!

Сун Цзиюй замер, всматриваясь в заросли у дорожки, но не увидел ничего, кроме мясистой плети дикого огурца.

– Это дикий огурец, – успокаивающе сказал он. – Господин Ху может не волноваться.

– О… – Ху Мэнцзы вышел из-за его спины, пнул лозу носком туфли. – Что ж… любой мог ошибиться в сумерках, не правда ли?

Он все еще был немного бледен. Неужто вправду испугался?

– Все верно, – подтвердил Сун Цзиюй.

– Не думайте, что я боюсь змей, – Ху Мэнцзы заложил руки за спину и быстрым шагом двинулся по дорожке. – Скорее… это было неожиданно. Змеи слишком быстры! Пожалуй, я предпочел бы увидеть призрака.

– В этом городе слишком много говорят о призраках, – поморщился Сун Цзиюй.

Ху Мэнцзы обернулся. Он улыбался, но взгляд его был холоден.

– Возможно, грешники подспудно ждут наказания, – мягко проговорил он. – В годы смуты каждый старался урвать что-то… Даже в самом бедном доме припрятана вещичка из дворца. Или из гробницы.

Сун Цзиюя передернуло. Да, он читал о том, что правители прошлого не гнушались разрывать курганы предшественников, но то были времена необузданных героев, да к тому же Небо покарало многих из них…

– Простите, что заговорил об этом, – Ху Мэнцзы ласково тронул его за плечо кончиками пальцев. – Место как будто негостеприимное, но не беспокойтесь. Вы, с вашей прямотой и воинскими умениями, понравились бы старому генералу Пэю. Он с удовольствием пригласил бы вас погостить здесь.

– Лестно такое слышать, – усмехнулся Сун Цзиюй. Неужто господин Ху решил, что он боится россказней о духах?

Ху Мэнцзы провел его через облупившуюся круглую арку вглубь сада… кажется. Все имение заросло настолько, что трудно было с уверенностью сказать, насколько большой сад задумывал прежний владелец. И в этой дикости природы, сломавшей строгий порядок планировки сыхэюань, была своя прелесть. Словно в переплетении ветвей, среди простоты и естественности разнотравья можно скрыться от назойливого человеческого мира. Разумеется, придется все расчистить, но пока…

«Беру, – подумал Сун Цзиюй. – Но что на это скажет Жу Юй – лучше даже не представлять».

Ху Мэнцзы взбежал по рассохшимся ступенькам и отворил дверь павильона, окруженного бамбуком.

– Вот здесь прекрасное место для кабинета. Солнце заглядывает в южное и восточное окна, но деревья и вода уберегают от жары.

Он подошел к рассохшемуся шкафчику у стены, подергал зеленое от времени колечко дверцы.

– Не стоит, – Сун Цзиюй быстро перехватил его руку. – Там могут быть крысы…

Мгновение они смотрели друг на друга. Последний солнечный луч, упавший сквозь прореху в бумаге окна, зажег глаза Ху Мэнцзы золотом. Остановившийся кошачий взгляд, приоткрытый рот, жар запястья под шелковым рукавом…

Ху Мэнцзы вдруг странно приподнял верхнюю губу, громко втянул носом воздух. Сун Цзиюй в ответ удивленно приподнял бровь. Что это, очередная шутка? Сейчас похвалит его благовония?

– И все же, никогда не знаешь, где найдешь сокровище… Благородный нефрит, например… – прошептал Ху Мэнцзы, шагнув вперед. – Кажется, мне удалось кое-что заполучить. Ланьлинского прекрасного вина густ золотистый аромат…

Сун Цзиюй отбросил его руку, отшатнулся в гневе.

– Что вы несете?

Могут ли лучи солнца падать так, чтоб человеческий зрачок казался настолько узким?.. Словно у тигра…

– Вы ведь оцарапали свою драгоценную руку? – Ху Мэнцзы обратить бы это в шутку, но он не улыбался. – Или я схожу с ума?

«Все вместе», – подумал Сун Цзиюй, но показал ладонь.

– Оцарапал. И что?

Ху Мэнцзы взял его ладонь двумя руками, осторожно, как сокровище, провел большим пальцем вдоль набухшей кровью царапины, вглядываясь так внимательно, словно будущее пытался прочитать.

– Быть не может… – его губы мелко задрожали. – Быть не может…

Не успел Сун Цзиюй отдернуть руку, как этот безумец вдруг наклонился и слизнул кровь с ранки.

Сун Цзиюй в гневе и отвращении оттолкнул его, вытер ладонь о бедро. Это еще что такое?! Да как он смеет…

– Я не шутки с вами шучу, – прошипел он. – Не лезьте, куда не надо, если не хотите умереть!

Ху Мэнцзы взглянул на него растерянно, как человек, пробудившийся ото сна, но тут же овладел собой и рассмеялся.

– Что такое смерть, как не естественный итог всех вещей! Но пока мы живы… нужно наслаждаться жизнью. Вы так не думаете?

Сун Цзиюй мрачно поглядел на него, приподняв бровь. Неужто этот безумец даже не извинится?

Ху Мэнцзы с усмешкой повторил его гримасу: так же приподнял бровь, будто отвечая вопросом на вопрос.

– Я заметил в саду лаковое дерево и испугался, что вы поранились об него, только и всего. Хотел удалить яд… царапина, знаете ли, выглядела припухшей.

Сун Цзиюй не поверил ему ни на мгновение. Слишком уж странной вышла вся эта сцена, слишком дикой. Для чего было все это представление?

– Спасибо за заботу. Полагаю, окажись это лаковое дерево, я бы уже почувствовал, – холодно ответил он.

– Пожалуй, я был недостаточно уважителен. Но поймите и вы меня, никогда еще мне не приходилось завоевывать расположение высокопоставленных лиц. Как мне, деревенскому простачку, приблизиться к такой персоне? Как только вы дотронулись до меня своей яшмовой рукой, все мысли вышибло из головы!

– О, теперь я же и виноват? Не знаю, чего вы добиваетесь такими странными способами, но мне это нисколько не интересно, – прямо и грубо сказал Сун Цзиюй.

– Как можно! Я ни в чем вас не виню, – Ху Мэнцзы склонил голову. – И прошу, не думайте, что я затеял эти смотрины, желая заманить вас в безлюдное место для чего-то предосудительного, я же не разбойник из речных заводей. Вы спасли мне жизнь, посоветовать вам дом – меньшее, что я могу сделать!

– Вот и достаточно, – Сун Цзиюй обошел его и двинулся к выходу. – Будьте любезны прислать в управу именную карточку владельца дома. Я обо всем договорюсь сам.

Ответа он не стал дожидаться. Пусть хоть все притаившиеся в этом доме змеи и призраки разом накинутся на этого Ху.

* * *

Несмотря на грубость Сун Цзиюя, Ху Мэнцзы наутро прислал в управу адрес нынешнего хозяина поместья, и Сун Цзиюй немедленно отправил Жу Юя к нему разбираться с арендой и переездом.

Сам же он решил съездить на то место, где Ху Мэнцзы подстерегли разбойники, и поискать следы в лесу. С собой он взял нескольких приставов, Лань Сы и Хэ Ланя. Паренек удивленно моргнул, но повиновался приказу.

Бархат заплясал, желая немедленно броситься в галоп, Сун Цзиюй виновато потрепал его по шее.

– Ну прости, мой хороший, некогда было вчера выезжать…

За воротами он сжалился над Бархатом и пустил его хотя бы рысью. Оглянулся, чтобы поглядеть, как Хэ Лань держится в седле. В конце концов, в отличие от остальных, у него никакой подготовки…

Верховая езда была юнцу и впрямь непривычна: он напрягся, глядя прямо перед собой, неестественно выпрямил спину, а коленями стиснул бока лошади так, будто боялся упасть. Значит, никто толком не учил его…

Сун Цзиюй придержал коня, переводя кавалькаду в быстрый шаг. Упадет еще…

– Расслабься и не сжимай так бедра – из-за этого и не сидится, – подсказал он, дождавшись, пока Хэ Лань с ним поравняется. – Представь, что твои ноги и зад – тяжелые мешки с песком, и не напрягай поясницу.

«И чего я его учу, – подумал он. – Но забавно ведь смотреть, как он старается».

Хэ Лань нахмурился, но послушался.

– Я больше доверяю своим ногам, господин, – он был так занят тем, чтоб не упасть, что растерял всю вкрадчивость.

– Езда на лошади – это вопрос равновесия, а не умения цепляться, – пояснил Сун Цзиюй. – Тебе нужно позаниматься.

Не дождавшись ответа, он снова уехал вперед.

От перекрестка нетрудно было выйти на место преступления: в глубоких колеях остались следы колес, и лакированные деревяшки, отвалившиеся от повозки, никто не втоптал в грязь – видно, ездили тут не часто.

Сун Цзиюй прикинул, куда убежали разбойники, но в лес идти не торопился.

– Хэ Лань!

Юнец с явным облегчением выбрался из седла, подошел, но шаг его потерял легкость.

– Мне выследить их, господин? – он, поморщившись, присел на корточки, взял деревяшку, задумчиво рассматривая.

– Покажи, где прятался, – ответил Сун Цзиюй. – Может, вспомнишь что-нибудь важное.

Хэ Лань встал, указал на кривой дуб, корнями цеплявшийся за камни на склоне. Крона его походила на спутанную шевелюру.

– Я наблюдал оттуда. Наверное, как человеку магистрата, мне нужно было следовать за разбойниками, а не за вами, но я привык делать то, что мне выгодно, а не то, что правильно. Мне было выгодно не попасться им.

– Вот как? – Сун Цзиюй обошел вокруг дуба. Тут есть, где укрыться – но не от мастера боевых искусств. И если сам он мог быть недостаточно талантлив, то как проморгал юнца Лань Сы?

Умелый воришка.

– И что, ты можешь их найти?

– Если вы их напугали, найти будет несложно. Когда люди в страхе бегут через лес, они не заботятся о том, чтобы заметать следы, – Хэ Лань склонил голову к плечу. – Я знаю, что такое убегать в спешке.

Он кивнул и подозвал Лань Сы. Вместе с приставами они вошли в лес, но буквально через пару чжанов следы разошлись: несколько разбойников побежали в одну сторону, другие – в другую. Сун Цзиюй разделил отряд и пошел по тому следу, что был яснее.

Правда, вскоре сломанные веточки, указывающие на путь беглецов, перестали попадаться. Не растворились же они в воздухе?

– Широкой цепью, – скомандовал Сун Цзиюй, и приставы рассыпались по лесу.

Он осторожно двинулся вперед. Лес все сильнее карабкался в гору, и перекличка приставов отдалилась.

Тропинка повернула еще раз… и Сун Цзиюй понял вдруг, что спускается, вместо того чтобы подниматься. Он вернулся назад, попробовал другую дорогу, через редкий подлесок, но стоило обогнуть попавшийся валун, как боярышник стеной заслонил путь. Откуда только взялся, снизу никаких кустов не видно было – лишь сосны.

Впрочем, не спрятал же лес незваных гостей. Значит, и им пришлось спуститься вниз.

Спускаясь, он ожидал наткнуться на кого-то из приставов, идущих навстречу, но чем глубже заходил в переплетения сине-зеленых теней, тем тише становилось вокруг. Птицы перестали петь, ни одна ветка не шелохнулась в вышине. Единственный звук, настойчиво повторяющийся, похож был на шепот, словно кто-то раз за разом выдыхал одну и ту же фразу…

Сун Цзиюю стало не по себе. Дороги, ведущие не туда, куда нужно, странные голоса… Он некстати вспомнил разбойника, каким-то чудом выскользнувшего у него из рук.

Нет, ерунда. Люди образованные знают, что оборотней не существует…

А что с призраками? Разве человек не наделен тремя душами? Так почему не допустить, что после смерти одна из них может скитаться по…

«Хватит, – оборвал он поток мыслей и покрепче взялся за меч. Ощущение вытертой замши под ладонью возвращало в реальность. – Если у призраков есть дела к магистрату, они покажутся. А вот если кто-то играет в колдуна, чтобы запугать власти, с ним нетрудно будет разобраться».

Он сделал осторожный шаг в чащу… и остановился. Источник шепота лежал прямо перед ним – лесное озеро, круглое, как чашка, берега усыпаны черными орхидеями, словно агатовыми бусинами. Ветер ворошил камыш, посылал на отмели маленькие волны, и вода перешептывалась с тростником.

Вот и все. Никакой тайны.

Но рано было расслабляться. Озеро лишь выглядело затерянным в чаще – у заросшего лишайником причала покачивалась, блестя лаковыми, как каштановый плод, боками, внушительная прогулочная лодка. Сходни убраны, занавески плотно задвинуты. Неплохое место, для того чтоб скрыться… Вот только зачем, если можно просто отвязать лодку и уйти вниз, к реке? Между камышами как раз виднелась протока…

А может, разбойников ждала своя лодка и они не стали прятаться в лесу. Если так, их давно след простыл.

Для проформы Сун Цзиюй раздвинул занавески мечом, кое-как дотянувшись с причала. Ничего: только испуганная лягушка гулко шлепнулась в воду с борта.

Он прошелся по берегу, бездумно сорвал цветок, вдохнул сладкий аромат.

Никаких следов. Но, может, у них не было лодки?

Он заметил среди орхидей тропинку, змеящуюся выше, и, пристроив цветок за отворот форменного халата, отправился туда.

Что-то белело впереди, на низком кусте…

Сун Цзиюй наклонился и оглядел оранжево-белый комочек. Лисий мех?..

Он разочарованно выпрямился – и замер. Всего в нескольких чжанах впереди, на обломке скалы, стоял тигр и смотрел прямо на него.

Тигр был огромный, медово-рыжий, с угольно-черными полосками и аккуратными круглыми ушами. Мощные лапы попирали камень с обманчивой мягкостью.

Сун Цзиюй заледенел.

Тигр не двигался, застыв, будто изваяние, лишь хвост плавно ходил из стороны в сторону, словно веер в ленивой руке.

Затем он зевнул и, не сводя с Сун Цзиюя немигающего взгляда, лег.

Сун Цзиюй, молясь всем известным богам, сделал осторожный шаг назад. Тигр в ответ зевнул снова и, устроив лобастую широконосую голову между могучих лап, прищурился. Солнце припекало, и, видно, зверю лень было скакать по камням, преследуя тощую, жесткую добычу.

А может, это была уловка? Стоит отвернуться – и…

«Нет уж, лучше встречу смерть лицом к лицу», – подумал Сун Цзиюй, продолжая пятиться.

Тигр не стал его преследовать. То ли спал, то ли наблюдал лениво из-под полуопущенных век.

«Может быть, он признал во мне императорского чиновника?» – подумал Сун Цзиюй, вспомнив истории о том, как магистраты и губернаторы усмиряли демонов одним именем его величества. К тому же при нем магистратская печать… Но тигр не демон, просто большая кошка… быстрая кошка…

А кто тогда ты, Сун Цзиюй?

Он с трудом подавил нервный смех.

Зелень наконец скрыла тигра, Сун Цзиюй развернулся и бесшумно побежал вниз по склону, вполголоса скликая людей. Еще не хватало, чтобы кого-то из приставов задрали…

Вскоре все снова собрались на дороге. У Лань Сы новости были не лучше – его след тоже таинственным образом исчез.

– Едем, – покачал головой Сун Цзиюй. – Если здесь живет тигр, возможно, он утащил разбойников и растерзал – как и в прошлый раз. Поищем следы позже.

На обратном пути он снова поехал рядом с Хэ Ланем. Тот почему-то глаз не мог оторвать от его шеи. Сун Цзиюй уже хотел спросить, в чем дело, и вспомнил: орхидея. Магистрат с цветком… пожалуй, и вправду слишком легкомысленный вид.

– Нравится? – спросил он, указывая на орхидею.

Хэ Лань растерянно моргнул.

– Что? Ах, вы про цветок…

«А про что же?»

– Да, я нашел озеро, вокруг которого они растут. Там пришвартована лодка, ты не знаешь, кому она принадлежит?

– Господину Ху, наверное. Где-то там и начинаются его владения, – Хэ Лань отвернулся. – Значит… вам нравятся такие орхидеи? Черные. Лишенные чистоты.

Вопрос озадачил Сун Цзиюя. Точно ли они про орхидеи сейчас?

– Как цветок может быть лишен чистоты? Это просто растение. Все цветы прекрасны – даже самые скромные, полевые, радуют глаз… – начал он и подавился словами. Это ведь Лун-гэ всегда говорил так, даже интонации как будто его. Как тошно…

Хэ Лань вдруг свесился с седла и молниеносно выдернул орхидею у него из-за отворота, швырнул под копыта коня.

– Они нечистые. Нельзя носить такое на себе. – Он смотрел прямо, сжав поводья до побелевших костяшек. – Их полно на болоте. Наследный принц Чжунхуа вспорол себе горло, прежде чем шагнуть в трясину… Говорят, они проросли там, где упали капли его крови. Они не черные: приглядитесь, они и вправду как запекшаяся кровь… Неприятно ведь. Цветы-обманки, им нельзя доверять… Я куплю вам в городе белых, хороших орхидей!

Сун Цзиюй взглянул на него удивленно, но не стал ругать. Хэ Лань защищал его, в своей манере. Пусть и от суеверий.

– Далеко же разлетелась эта кровь, если болота в низине, а озеро выше, в горах. – Он вздохнул. – Цветы меня не интересуют, не нужно мне ничего покупать. Эта орхидея меня привлекла тем, что не похожа на другие, растет в глуши, но нежно пахнет. Обычные мне не нужны.

Хэ Лань как будто оттаял немного, улыбнулся.

– Вы правда видели тигра? Или только слышали?

– Видел, – у Сун Цзиюя снова холод пробежал по позвоночнику. – Не знаю, почему он не напал. Должно быть, сыт, потому что сожрал разбойников, – он нервно хохотнул. – Ты что-нибудь слышал об этом звере? Часто его тут видят?

– Об этом, наверное, лучше спросить господина Ху, – рассмеялся Хэ Лань.

– Почему его? – удивился Сун Цзиюй.

– Ну как же… его фамилия звучит похоже на «тигр»… Простите, глупая шутка. Потому что его поместье в горах, и он часто охотится. Я только слышал, что этот тигр не людоед. Он убивает разбойников, но не ест их, поэтому его называют хранителем этих мест.

– Вот как? А выглядел он сытым, – Сун Цзиюй покачал головой.

Вскоре кавалькада достигла ворот и въехала в город. Однако не успели они свернуть на ведущую к управе улицу, как Сун Цзиюй услышал гулкий барабанный бой. Он подстегнул коня и, спешившись у ворот, взбежал на крыльцо.

Во дворе, возле огромного барабана, стоял старик.

– Я требую справедливости! – выкрикнул он, завидев Сун Цзиюя. – Моего сына убил демон!

Глава 3

Погибший: Сыма Кэ

Возраст: 18 лет

Причина смерти:

Сун Цзиюй поднял голову от своих записок и выжидающе взглянул на просителя. Секретарь, ведущий протокол, повторил его движение.

Проситель, торговец тканями господин Сыма, владелец нескольких крупных лавок, очертаниями похож был на небольшой мешок риса, завернутый в парчу, но лицо у него было открытое, взгляд проницательный: видно было, что старший Сыма – благородный и образованный человек. Если бы не всклокоченные волосы и неопрятная борода, его можно было бы принять за очередного благожелателя с подарком.

– Я уже сказал вам, магистрат. Моего сына утопил злой дух.

Сун Цзиюй подавил тяжелый вздох. Кун-цзы ничего не писал о духах, и чиновникам следовало у него поучиться.

– С вашего позволения, мы осмотрим тело. Почему вы уверены, что это был дух?

– Потому что это не первая жертва! – Сыма бессильно уронил голову, закрылся рукавом. – Я говорил ему! Я говорил не ходить пьяным к реке, не кататься в лодке! Я всегда велел ему сразу же идти домой! А он… Его дружки сказали, что он отошел облегчиться за ивой… и там… там она схватила его, чертовка, демоница! Утащила в воду и исчезла на дне! Сынок! Я же говорил тебе… я же всегда говорил…

– То есть ваш сын пьяным пошел к реке облегчиться… и утонул? – переспросил Сун Цзиюй.

Господин Сыма взял себя в руки, сдержанно кивнул.

– Именно так. Он утонул, потому что злой дух утащил его в воду. Спросите у его дружков! Они видели ее!

Все было ясно, но Сун Цзиюй не стал ничего говорить. Лишь спросил:

– Вы обмолвились, что это не первый случай?

– Да. Но то был какой-то простолюдин…

– Помните ли вы его имя, господин Сыма?

Господин Сыма не помнил. Сун Цзиюй хмыкнул. Что-то такое вертелось в голове… Ладно, потом.

– Можем мы осмотреть тело вашего сына сейчас?

Старик задумался, но в конце концов тяжело вздохнул, признавая необходимость.

– Дабы поспособствовать справедливости… Только прошу, не тревожьте его слишком грубо.

– Разумеется, – кивнул Сун Цзиюй и велел подать повозку.

К воротам явился судебный лекарь, за ним скованной походкой шел Хэ Лань с сундучком.

Вопреки мрачному поводу и натертой о седло заднице, он был воодушевлен: на щеках играл румянец, большие темные глаза превратились в довольные лучистые щелочки.

– Настоящая работа! – провозгласил он. – Никогда еще не осматривал трупы!

– Тише, – холодно сказал Сун Цзиюй, оглянувшись на повозку господина Сыма. – Прояви немного уважения, если уж с сочувствием не задалось.

Тот по-детски надул губы.

– А вы сочувствуете?

«Сочувствую ли я убитому горем отцу, чей никудышный сын напился и утонул в реке? Пожалуй, – признал Сун Цзиюй. – Но Хэ Ланю об этом знать не обязательно, и так обнаглел, посмотрите на него – еще и недоволен, что отчитали!»

Удостоив юнца лишь сумрачным взглядом, он вскочил в седло.

* * *

Поместье Сыма представляло собой мрачное зрелище: пусть семья и не бедствовала, но что толку в деньгах, если потратить их суждено на похороны сына? Банты из небеленой ткани уныло колыхались на ветру, служанки, развешивающие белые бумажные фонари, прятали опухшие от слез лица. Сидя подле лакированного гроба, две женщины жгли ритуальные деньги.

Сун Цзиюй остановился в стороне, поджидая, когда господин Сыма объяснит им, для чего прибыли гости. Выслушав его, женщина постарше, должно быть, мать погибшего, поднялась на ноги, тяжело опираясь на руки мужа и дочери.

– Господин магистрат… Наш мальчик, он бы никогда… Он хорошо плавал… Это все она, утопленница! – старуха залилась слезами. – Злая девка! Вы уж найдите ее, господин магистрат… Ради моего А-Кэ…

«Что они думают, я буддийский монах и умею изгонять нечисть?» – с раздражением подумал Сун Цзиюй.

– Гибель вашего сына будет расследована, госпожа Сыма, – сухо ответил он.

Она мелко закивала, благодаря, и Сун Цзиюй с трудом прервал ее. Резковато, пожалуй: она тут же молча ушла, даже не предложив ему чаю. Дочь господина Сыма бросила на него осуждающий взгляд и, догнав мать, крепко взяла ее под руку, уводя в дом.

Сун Цзиюй вопросительно посмотрел на господина Сыма, и тот, прерывисто вздохнув, кивнул, отошел, не в силах смотреть. И к лучшему – утопленники, по опыту Сун Цзиюя, выглядели малоприятно. Он дождался, пока приставы, закрывшие лица пропитанными специальным маслом повязками, снимут с гроба тяжелую черную крышку, и отступил в сторону, давая лекарю подойти.

Тот поклонился господину Сыма, поклонился убитому и принялся за работу. Рядом с ним, прямо на полу, расположился поскучневший Хэ Лань с переносной тушечницей и кистью. Лекарь касался трупа деликатно, словно боясь потревожить, и вполголоса что-то говорил помощнику. Тот за ним явно не успевал: писал он медленно, то и дело глядя в пространство и шевеля губами, словно вспоминая, как пишутся слова. Лист, который он потом с поклоном передал Сун Цзиюю, выглядел грязно, как черновик с детскими упражнениями: анатомического рисунка почти не было видно за разноразмерными иероглифами.

Лекарь заметил это и тяжело вздохнул, покачав головой.

– Прошу, господин магистрат, не сердитесь на глупого ученика. После я сам перепишу все набело для отчета. Не знаю, разобрали вы или нет… – он постучал длинным узловатым пальцем по рисунку. – Следы на шее, вот тут. Его чем-то душили, но не веревкой. И в легких воды самая малость, словно он задохнулся прежде, чем успел наглотаться.

Сун Цзиюй нахмурился. Неужели и правда убийство?

– Покажите, – велел он, и лекарь, подавив вздох, осторожно отогнул воротник несчастного.

Вот она, лиловая полоса на шее. И верно, с трупными пятнами не спутаешь. Очень интересно.

Рядом засопели – Хэ Лань тоже подобрался к гробу и с интересом глядел внутрь.

Сун Цзиюй выпрямился.

– Душили сзади или спереди? Каково орудие убийства?

– Линия толстая, непрерывная, – лекарь двумя пальцами раздвинул складку на белой вспухшей шее трупа. – Не пересекает саму себя. С вашего позволения, господин магистрат, я предполагаю, что его душили сзади. Возможно, шелком.

Сун Цзиюй окинул покойника взглядом. Крупный молодой мужчина. Все говорят о «демонице», но разве могла женщина – а в злого духа Сун Цзиюй не верил – задушить такого здоровяка, пусть даже он был вдрызг пьян? Вот если бы она столкнула его в воду и притопила, скажем, веслом…

Он вдруг вспомнил: дело о гибели слуги Ли! Которого нашли в камышах в одном исподнем… Его ведь тоже задушили. Верно, это он – тот самый простолюдин, о котором говорил господин Сыма…

Сун Цзиюй потер переносицу. «Второй день как магистрат, и уже приходится расследовать двойное убийство», – подумал он. Неужели его и правда преследует злой рок?..

* * *

Вернувшись в управу, он вызвал просительницу по делу погибшего Ли Суня. Вскоре ее привели; скромно одетая молодая женщина так оробела, что не смела поднять глаз и долго не могла вымолвить ни слова. Мало-помалу от нее удалось добиться, что работала она на кухне поместья того самого судовладельца Ма Юнси, а муж ее прислуживал старшему молодому господину.

– Как ваш муж оказался в ту ночь на берегу реки? – Сун Цзиюй старался говорить мягко.

– Отправился в «Золотую иву» передать молодому господину, чтоб возвращался домой, да так и пропал, господин магистрат, – дрожащим голосом ответила она. – Наутро рыбаки нашли его в камышах неподалеку от старой ивы… В управе никто не стал разбираться, решили, будто в веселом доме слугу тоже напоили как следует, и он решил искупаться лунной ночью. Господин Ма тоже так подумал… рассердился, что я донимала этим господина магистрата… Да только А-Сун никогда не полез бы в воду, он совсем не умел плавать! Я глупая женщина, но мужа своего знаю.

Ее уверенность кольнула Сун Цзиюя. Он едва не сказал ей, что можно много лет прожить под одной крышей и совсем не знать человека, но сдержался. Ни к чему сейчас вспоминать о своих бедах.

– Были ли у вашего мужа враги? Знаете ли вы кого-нибудь, кто мог убить его?

– Нет, господин магистрат… Что он мог сделать такого? Мы жили тихо, мирно…

Никакого толку от ее показаний не было. Сун Цзиюй отпустил ее, а сам еще некоторое время сидел, медитативно перебирая записи. Если предположить, что эти убийства совершил один и тот же человек, допустим, женщина, то каков мотив? Зачем женщине топить мужчин? Да еще и без разбору – один слуга, другой – богатенький сынок… И уж тем более к чему ей их одежда? Трофей?

Да, странный случай: как будто у этих дел много общего… Но схожестью произошедшего Сун Цзиюй не обманывался: разум следователя, желающего поскорее закрыть дело, везде найдет подтверждения версии. Отец же говорил, что нужно всегда искать различия, шероховатости, несошедшиеся концы. Допустим, в случае Ли это была драка пьяниц… Но нет, пьяные неосторожны, они наделали бы шуму. Или все же грабители? Увидели, что никого вокруг нет, придушили и раздели не спеша. Это важное различие, младшего Сыма-то никто не раздевал. Больше того, «дух» напал впопыхах, даже не заботясь, есть ли свидетели…

Свидетели, да. Почему они не явились вместе с отцом погибшего? Боятся чего-то?

Сун Цзиюй велел стражникам узнать, кто был с Сыма Кэ в тот вечер, и пригласить их, а сам углубился в изучение ужасного отчета Хэ Ланя.

После некоторой заминки в дверь судебного зала просочился смущенный стражник и поведал, что молодые господа отдыхают в борделе «Золотая ива», поминая друга, и не желают, чтобы их беспокоили два или три дня.

– Что значит не желают? – Сун Цзиюй вскинул брови. Они тут совсем обалдели от безнаказанности? – Пристава ко мне!

Влетел запыхавшийся пристав. Видимо, его уже предупредили, что магистрат в гневе, – поклонился он чуть ли не до пола, да так и замер.

– Возьмите четырех стражников и отправляйтесь в «Золотую иву». Приведите мне дружков Сыма Кэ, будут упираться – тащите волоком. Каждый из них – подозреваемый, – Сун Цзиюй не сдержался, хлопнул ладонью по столу. – Мне что, учить вас?! Вы вообще тут хоть что-то соображаете?

Изрядно побелев и мелко кланяясь, пристав задом вывалился из зала. Оставшись один, Сун Цзиюй сжал переносицу и выругался. Что за бардак. В столице никогда не приходилось орать на подчиненных, наоборот, каждый стремился выслужиться перед ним… зная, кто его покровитель.

Неужели в этом было все дело?

Из-за ширмы за его спиной бесшумно вышел Хэ Лань, поклонился.

– Время ужинать, господин. Я накрыл на стол в вашем кабинете.

Сун Цзиюй только сейчас понял, что не ел весь день. Ну конечно, Жу Юй занят домом, некому было напоминать…

Он с интересом поглядел на Хэ Ланя:

– Ты ведь не мой помощник, с чего заботишься?

Хэ Лань пренебрежительно отмахнулся.

– Разве секретарю Бо это придет в голову? Он постоянно витает в облаках, потому что сам почти ничего не ест, только все читает гунъаньские романчики[2].

«Да уж, – подумал Сун Цзиюй, поднимаясь. Утром он сам наблюдал, как секретарь, вместо того чтобы, исполнившись рвения, опрятным и собранным спешить на службу, тащился по улице нога за ногу, все свое внимание устремив в дешевую книгу. Ко всему прочему, на ходу он жевал баоцзы.

В кабинете на столике уже были расставлены блюда и закуски, по-видимому, из ресторана. В животе у Сун Цзиюя забурчало, и он немедля принялся за еду.

Хэ Лань остался, подлил ему чаю.

– Думаете, молодого господина правда убил дух? – спросил он вдруг.

– Дух схватил кусок шелка и начал душить кого-то при свидетелях? – Сун Цзиюй покачал головой. – Его определенно убил человек, и я узнаю, кто.

– Да, но… если это была женщина, куда потом исчезла? Если бы уплыла, все бы видели, кто-то обязательно поймал бы ее. А она просто растворилась, – Хэ Лань устроился напротив, подался вперед. – Похоже, пока не позовем монахов, лучше не ходить к реке по ночам.

– Учитывая, как рьяно не работал тут прошлый магистрат, не удивлюсь, если и по другим улицам лучше не ходить после заката, – усмехнулся Сун Цзиюй.

– Не ругайте его, он ведь болел. Говорят, его проклял речной дракон, наслал легочную хворь. А некоторые думают, что это был какой-то болотный призрак! Говорят, прошлый магистрат часто ездил на болота… Помните те черные орхидеи? Может, дух цветка его и иссушил!

Сун Цзиюй покачал головой. Хэ Лань выглядел умилительно, захваченный этими суевериями, но как бы они не повредили работе.

– Скорее всего, магистрат подхватил на болоте какую-нибудь лихорадку. Зачем он вообще туда ездил, разве не знал, что это опасно? Ядовитые испарения, насекомые, змеи, чего только нет в южных лесах, – он покачал головой. – Думаю, дело не в призраках, знаток необычайного Хэ.

Хэ Лань рассмеялся.

– Какой из меня знаток! Если хотите скучную причину, там отличная утиная охота, прошлый магистрат изволили есть дичь каждую неделю.

– Он охотился сам? В одиночку? – удивился Сун Цзиюй. Ну да, впрочем, каких только странностей нет у людей.

Он едва успел доесть, как в кабинет просунулся стражник:

– Господин магистрат, мы там это… Привели, но… вы уж за нас заступитесь перед господином Ма…

Ну конечно, когда проявлять рвение, если не после выговора? Ведь сразу сделать все как полагается – скучно.

Сун Цзиюй тяжело вздохнул.

– Меня вам стоит бояться больше, чем господина Ма. Я теперь ваш отец и старший брат. Хорошо, пойдемте, взглянем на них.

* * *

В судебном зале в окружении стражников переминались трое богато одетых парней.

Судя по красным лицам, они уже успели набраться. Тот, что повыше, в головной повязке, украшенной раковинами, стоял, задрав подбородок, и даже не поклонился. Ворот его халата был порван, лиловый рукав свисал с плеча на одной нитке.

– Я – Ма Сяньфэн, – сказал пьяница, завидев Сун Цзиюя, и умолк, выпятив подбородок.

Сун Цзиюй уселся за стол и кивнул бледному то ли от страха, то ли от нежелания работать сверхурочно секретарю:

– Пишите: «Подозреваемый – Ма Сяньфэн».

Двое других приятелей, все еще ошалевшие то ли от выпитого, то ли от обращения стражников, пробормотали свои имена. Судя по фамилиям – сынки владельцев местных закладных лавок. Одеты эти двое были немногим хуже молодого Ма, но вкуса у них явно было поменьше: огромные грубые подвески из белой яшмы болтались на поясах, пальцы усеяны перстнями. Мальчишки производили впечатление выбившихся в люди простолюдинов, кичащихся свалившимся на голову богатством.

– Что ж, можете записать в подозреваемые меня, – поморщился Ма Сяньфэн, – но мои названые братья уж точно ни в чем не виноваты. Любой скажет вам, что в ту ночь они едва могли идти, не говоря уж о том, чтобы накинуться и утопить Сыма Кэ.

Сун Цзиюй приподнял бровь:

– Вы указываете мне, – он выделил слово «мне», – кого считать подозреваемым? Похвальное рвение, еще немного, и я приму вас на службу.

Он откинулся в кресле, молча разглядывая каждого из троих. Под его взглядом дружки Ма Сяньфэна окончательно стушевались, да и сам молодой Ма несколько спал с лица, глаза его забегали.

– Этих двоих – в камеру, – распорядился Сун Цзиюй.

Молодой господин Ма своим товарищам даже прощального взгляда не пожаловал. Поняв, что наказание его пока не касается, он снова принял надменный вид.

– Вы здесь совсем недавно, господин Сун, и, видно, еще не знакомы с моим отцом, – снисходительно произнес он. – Иначе вы знали бы, что никто из семьи Ма не способен даже помыслить о злодеянии. Не для того мы столько вкладываем в этот город, чтобы сеять здесь смуту!

«Что за фрукт», – восхитился Сун Цзиюй. Он пока не собирался никого по-настоящему арестовывать – для начала хотел просто разделить неразлучную компанию и посмотреть, что за песенку споет каждый.

– Не беспокойтесь, молодой господин Ма, я уже знаком с вашим отцом, – Сун Цзиюй покивал. – И приму во внимание вашу безупречную мораль и моральную безупречность. А пока будьте так любезны подробно рассказать, что именно происходило в ночь гибели Сыма Кэ. Когда вы встретились, где вы были, что делали, как оказались у реки и так далее.

Молодой Ма загнул полуоторванный ворот, осмотрел рукав и, недовольно цокнув языком, оторвал его совсем, небрежно бросив на пол. Его слуга, ждавший у дверей, немедленно бросился поднимать вышитую тряпку. Хозяин его даже не заметил.

– В тот вечер мы отдыхали в «Золотой иве», скромно выпивали в обществе барышни Сяоцинь и уже собирались расходиться, как вдруг влетел господин Ху из поместья Яшмового порога и ни за что не пожелал нас отпускать. Позвали еще певичек, и господин Ху явно настроен был веселиться до утра, но я счел, что время уже позднее, и мы откланялись, – после упоминания господина Ху выражение его лица сделалось кисловатым. – «Золотая ива» почти у самой реки, неподалеку действительно растет огромная старая ива. Брату Сыма невмоготу стало терпеть, и он отошел туда по нужде…

Молодой Ма вдруг побледнел, глаза его распахнулись, будто он только сейчас понял, что человека, которого он называл братом, больше нет в живых.

Сун Цзиюй невольно даже пожалел его.

– Продолжайте, – мягко подбодрил он. – Важны все детали: что вы видели, слышали, даже что вам показалось…

Молодой Ма собрался с духом и кивнул.

– Я слышал его громкий голос и смех, какая-то женщина спросила что-то, он ответил… затем я увидел фонарь за древесной кроной. Это меня не удивило: ветви этой ивы образуют настоящий шатер, там нередки любовные свидания. Я решил, что брат Сыма просто помешал какой-то парочке. Потом фонарь погас… я услышал крик, всплеск… Слуга брата Сыма бросился туда, но я остался. Я рассудил так: если брат Сыма ввязался в драку с любовником какой-то девицы, это его дело. Но вскоре… вскоре его тело выплыло из-за ивы… – он потер лоб, поморщился, как от головной боли. – Тогда я еще не понял, что это он. Сначала я подумал, что вижу двух человек… но… это существо, этот дух… белое тело и черная голова… это существо нырнуло и исчезло в воде. Я немедленно послал слугу за лодкой… но было слишком поздно.

«А ведь не врет, – подумал Сун Цзиюй. – Все чувства на лице… Так не притворишься».

– Что ж, господин Ма, можете идти домой, – со вздохом сказал он.

– Во-первых, освободите моих товарищей, – Ма Сяньфэн прищурился. – Они вряд ли что-то помнят, потому что были слишком пьяны. Я не уйду отсюда, пока вы их не выпустите. Во-вторых, – вы видите эту ткань? – он обвел себя широким жестом. Ткань и впрямь была хороша – лилово-сиреневая, с серебристой и белой вышивкой в виде горных вершин, на поясе – белый кушак в знак траура. – Этот хэнаньский шелк стоит больше, чем ваше месячное жалованье, а ваши люди осмелились его повредить. Пока я требую возмещения по-дружески, но не погнушаюсь и обращением в столичный суд!

Сун Цзиюй вскинул брови. Столичный суд? Из-за халата? Когда это молодежь успела так обнаглеть?

И когда он сам в свои тридцать с небольшим начал называть двадцатилетних молодежью…

Он поднялся и махнул приставу.

– Следуйте за мной, молодой господин Ма.

Они спустились в подвал. Большинство камер сейчас пустовало; фонари горели только у одной, где все еще пьяные дружки Ма Сяньфэна прикорнули у стеночки.

Сун Цзиюй велел приставу открыть камеру напротив.

– Я осмыслил ваши слова, и мне кажется, вы что-то скрываете, молодой господин Ма, – он очень вежливо указал мальчишке путь. – Пожалуй, вам придется здесь переночевать. Раз уж мне все равно придется возмещать вам стоимость халата…

В свете факелов Ма Сяньфэн побледнел, поджал губы.

– Вот как. Что ж, мой отец узнает об этом, – он едва повернул голову. – Тун, немедленно доложи господину.

– Слушаюсь! – пискнул из-за спин стражников юный слуга и стрелой выскочил из подвала.

– Не вздумайте его задерживать, – бросил Ма Сяньфэн в пространство, даже не глядя на Сун Цзиюя. – Его в ту ночь со мной не было. И еще, вы оторвали меня от ужина. По-видимому, вы мелочная и обидчивая натура, магистрат Сун, так что я даже не стану требовать приличной еды. Кувшина воды и лепешки будет достаточно.

Он с высоко поднятой головой вошел в камеру и сел на циновку, замер, выпрямив спину, будто каменное изваяние.

– Даже странно, что в мелочности меня уличает человек, только что потребовавший с меня денег за отрывание рукава, – Сун Цзиюй усмехнулся.

Через некоторое время стражник растолкал и привел двух оставшихся мальчишек. Как и ожидалось, эти двое лишь повторили сказанное молодым господином Ма.

Значит, все же какая-то женщина… но одна ли? Она завлекает, а сообщник душит… Мало ли было таких историй? Впрочем, о мужчинах в этом деле речи пока не шло.

– Отпустите этого Ма и остальных, – сказал он приставу. Поразмыслил, не отдать ли денег за испорченный халат, но потом решил, что от этого избалованный господинчик только почувствует себя еще более безнаказанным.

Он потянулся, разминая шею, со вздохом отложил бумаги. Рабочий день затянулся.

Попробуем разобраться завтра на свежую голову.

* * *

На следующий вечер Сун Цзиюй, неброско одевшись и взяв с собой Хэ Ланя, отправился к «Золотой иве».

Дом увеселений занимал немалую территорию в злачном районе у реки. Вокруг него густо росли ивы, одна из них, огромная, на отшибе, и правда образовывала плотный шатер. Сун Цзиюй заглянул под ветви, осмотрел берег. Никаких следов, конечно. Точнее – слишком много следов, здесь и правда, похоже, устроили бесплатный дом свиданий…

Тело слуги нашли чуть ниже по течению. Действительно ли он шел в «Золотую иву» позвать господина домой? Тогда как попал на самый берег? Убийца поманила его?

Допустим, он зашел под иву; допустим, разделся, чтобы предаться любви с девицей, которая его и убила… Но раз у Сымы она не забрала трофей, то и здесь могла обойтись удовольствием от злодеяния. Найти труп, украсть халат и столкнуть тело в реку мог кто угодно.

– Как думаешь, кто-то мог украсть одежду этого Ли? – он повернулся к Хэ Ланю, терпеливо дожидающемуся, пока господин магистрат вынырнет из своих мыслей.

Хэ Лань, рассеянно теребивший в пальцах ивовый лист, кивнул.

– Где гуляют богатые господа, там и нищие просят подаяния. Вы их, верно, не приметили, они от нового магистрата прячутся. Но кто-то из них мог и одежду украсть, в хозяйских домах слуг одевают очень добротно, – он усмехнулся. – Я думаю, он не купаться сюда приходил, для этого есть места получше. Обманывал жену, вот и все.

– То есть «позвать господина домой» – это ложь, – Сун Цзиюй кивнул. Надо расспросить его приятелей, может быть, кто-то знает, с кем он встречался…

Искать одежду по скупщикам краденого было бессмысленно – жена Ли описала им совершенно обычный халат, без особых примет. Сун Цзиюй вернулся в управу, допросил единственного приятеля этого Ли, конюха, но добился немногого: тот признался, что Ли и правда иногда ходил по борделям и обманывал жену, но чтобы была какая-то постоянная зазноба – такого он не знает.

Ближе к вечеру стало ясно, что расследование зашло в тупик. Махнув рукой, Сун Цзиюй решил вызвать Ху Мэнцзы – видеться с ним не хотелось, но вдруг он все же что-то заметил в ночь гибели Сыма Кэ?

Пристав вернулся слишком уж быстро. На лице у него написана была душевная мука, хотя походило больше на зубную боль.

– Господин Ху изволят выпивать в «Золотой иве» и приглашают вас на чарку вина.

Весь вид пристава говорил о том, что, если ему сейчас прикажут и господина Ху тащить в управу волоком, он оставит свой жетон на пороге и пойдет утопится.

Сун Цзиюй вздохнул. Личное личным, но нельзя пренебрегать возможным свидетелем. Раз зовет выпить, значит, не обиделся и настроен разговаривать.

Он отпустил пристава, переоделся в обычную одежду – можно представить, сколько визга будет, если решат, что он при исполнении, – и отправился в «Золотую иву».

Из-за рассказа молодого Ма он ожидал, что Ху Мэнцзы склонен устраивать шумные попойки, угощая всех присутствующих, но жеманная «матушка», на ходу расхваливая своих девиц, отвела его в тихий кабинет, душно пахнущий приторными благовониями.

Одна певичка, разодетая в кричащее платье лимонного цвета, лениво наигрывала на лунной лютне, другая, в розовом, мягко толкала кулачками спину сидевшего у стола господина Ху. Наверное, это действо должно было изображать массаж.

При виде Сун Цзиюя господин Ху, до того лениво разглядывавший веер, оживился, вскочил.

– Любезный господин Сун! Получили мое приглашение!

– Господин Ху, – Сун Цзиюй кивнул.

Канареечная девица немедленно бросила играть, нежно подхватила его под локоть.

– Садитесь, садитесь, господин! – проворковала она. – Не желаете ли вина? А может, отведаете сладостей?

– Сладостей! – фыркнул Ху Мэнцзы. – Циньцинь, прикажи подать утку и ланьлиньское вино… и сладкие пирожки не забудь! Сусу, сделай магистрату Суну массаж, он так усердно работает ради нас!

Розовая девица направила кулачки на Сун Цзиюя и ненатурально мяукнула, рассмешив господина Ху.

– Да ты никак пьяна! Убирайся, мне тут не нужны дурочки, не умеющие пить!

Девица скорчила мордашку, такую же розовую, как ее платье.

– Не-ет, господин, не прогоняйте Сусу! Вовсе я не пьяная! Могу даже играть в шарады!

Сун Цзиюй осторожно отстранил ее.

– Оставьте нас обе, – сказал он. – Я пришел сюда не пить, а поговорить с вами о деле, господин Ху.

– Так разве одно помешает другому? Любая беседа лучше спорится под чарку крепкого вина, – Ху Мэнцзы улыбнулся и жестом указал ему на подушку напротив. – Особенно деловая беседа. Что вы хотите мне предложить, магистрат?

– Вы не так меня поняли, – Сун Цзиюй тяжело вздохнул. За кого этот Ху его принимает, за торгаша? – Я пришел поговорить о деле, которое я расследую. Молодой господин Ма рассказал, что в ночь гибели Сыма Кэ вы пили вместе. Я хотел бы узнать, не видели ли вы чего-нибудь странного?

– А, познакомились с малышом Сяньфэном! – Ху Мэнцзы налил ему вина в пустую чарку, даже не придержав рукав – тот так и плюхнулся в лужу байцзю на столе. – Просто удивительно, как у нашего простого, радушного лао Ма мог получиться такой отпрыск! Точь-в-точь какой-нибудь князь или столичный хлыщ, задирающий нос перед деревенщинами.

Сун Цзиюй поморщился. Намек был ясен – никаких ответов, пока не выпьешь.

Он взял чарку и пригубил вина. Действительно неплохое, господин Ху ни в чем себе не отказывает.

– Итак, – напомнил он. – Ночь гибели Сыма Кэ.

– Ужасная, одинокая ночь! – вздохнул Ху Мэнцзы. – Потянулся сорвать белый лотос, но сияющая чистота его слишком изысканна для меня. Не смея коснуться яшмовых лепестков, лишь омочил в ледяном потоке рукава. А после пошел заливать тоску сюда и встретил Сяньфэна с компанией. Все были уже изрядно пьяны, так что вскоре я сжалился и выпустил их из своих когтей. Что было дальше – не имею понятия, я проснулся днем и уехал домой.

Сун Цзиюй поморщился. Как высокопарно! Что это еще за белый лотос? Он отмел все невольно мелькнувшие перед глазами образы: белые шелковые рукава, изящные пальцы на струнах, взгляд фениксовых глаз… Глупости. Какая разница, за кем там этот Ху увивается. Разговор ведь не об этом.

– То есть, вы не выходили вместе с компанией молодого господина Ма и ничего не видели? – вернув себе самообладание, спросил он.

– Совершенно. Никуда бы я с этими детьми не пошел, Сяньфэн меня на дух не переносит! А жаль… – он улыбнулся, глядя на Сун Цзиюя золотисто-карими глазами так, будто… будто что-то себе напридумывал. – Может быть, наша река зелена от тины, но много чистейших белых лотосов на ней цветет.

– Вы с ними пили, а теперь утверждаете, что молодой господин Ма вас на дух не переносит? – педантично уточнил Сун Цзиюй. Лотосы он решил игнорировать.

– Ну не будет же он выражать это открыто! Пригубил пару чарок из вежливости и откланялся. Что до остальных, они присосались к бедняжке, как телята к вымени, думают, тоже сойдут за утонченных господ, вот и ходят за ним везде.

«И здесь тупик», – подумал Сун Цзиюй, глядя в чарку, которая все никак не пустела.

Тут принесли заказанную утку. Жу Юй, уходя утром, оставил Сун Цзиюю целый короб еды, но Сун Цзиюй напрочь о нем забыл, и теперь в животе у него предательски забурчало.

Он решил принять это за возможность разговорить Ху Мэнцзы и приподнял чарку, благодаря за угощение.

– А молодого Сыма Кэ вы хорошо знали?

Господин Ху, не сводя с него глаз, легонько коснулся его чарки своей, но не выпил.

– Не лучше и не хуже остальных. Он не представлял собой ничего особенного: прожигал отцовские деньги, не имел интереса к делам… Всех сплетен про него – как-то избил служанку до полусмерти, наверное, был пьян.

«Так-так, – подумал Сун Цзиюй. – Не имеет ли эта служанка какого-то отношения к Ли Суню? Может быть, тот с ней завел интрижку и бросил, и она отомстила?»

– Вот как. За что же?

Господин Ху пожал плечами.

– Этот юнец еще в детстве забивал камнями собак и до синяков щипал служанок. Важно ли, какова причина, если она – всего лишь повод проявить мерзкий характер? Когда избивает женщину человек тихий и мирный – это загадочно, а когда такой, как Сыма Кэ… – он залпом выпил, завернул кусочек мяса в тончайший блинчик и, довольно прищурившись, отправил в рот целиком.

Сун Цзиюй последовал его примеру. Нежная пряная утиная грудка так и таяла во рту. А повар в «Золотой иве» неплох…

Но нельзя отвлекаться. Как же понять, связаны две смерти или нет…

– А про слугу молодого господина Ма, Ли Суня, вы случаем ничего не знаете? О том, который утонул на полмесяца раньше.

– Не интересуюсь слугами… – господин Ху снял фарфоровую крышечку с нового кувшина, вдохнул аромат, все так же довольно щурясь. – Вы думаете, в реке правда завелся злой дух, магистрат?

– Я не верю в духов, – Сун Цзиюй покачал головой. – Убийца – человек, и я его, или ее, поймаю.

Господин Ху неодобрительно покачал головой, вновь разливая вино.

– Магистрат! Вот уж не ожидал от вас такого легкомыслия. Вы представляете власть императора на этих землях, а Сыну Неба подчиняются и горы, и реки, и живые существа, и духи. Один вид государственной печати вселяет в призраков ужас. Как же простому люду, если их одолеет нечисть, идти к вам на поклон, если вы не поверите им? Это подрывает основы!

Сун Цзиюй внимательно поглядел на него:

– Вы иронизируете, господин Ху? Или правда верите в духов?

В кои-то веки Ху Мэнцзы был совершенно серьезен.

– Магистрат, моя семья живет здесь со времен Троецарствия. Как я могу не верить в то, что меня окружает?

Сун Цзиюй вспомнил свою няньку. Семья Лян служила Сунам вот уже несколько поколений; бабушка Лян была очень суеверна и часто оставляла какие-то подношения духам: привязывала ленточки на дерево в дальнем углу двора, оставляла еду у порога, что-то шептала над прудом. В столице это казалось смешным пережитком прошлого, но тут, похоже, в духов действительно верят…

– Значит, и вы думаете, что слугу Ли и молодого господина Сыму утопил речной дух? Тогда, может быть, подскажете этому недалекому магистрату, как поступить в таком случае? – он все же слегка усмехнулся. – Мне прийти на берег и продемонстрировать магистратскую печать, именем императора повелеть сдаться правосудию?

– Зачем так жестоко? Просто поговорите с драконом, хозяином реки, – Ху Мэнцзы невозмутимо налил ему еще вина. – Все водяные духи должны подчиняться ему. Можем отправиться завтра, я найму лодку…

Сун Цзиюй подавил тяжелый вздох. Совместное катание в лодке… Очередная попытка сблизиться? Совсем ему тут не с кем пить, что ли… Впрочем, может быть, этот Ху просто желает над ним подшутить. Что ж, посмотрим, кто будет смеяться последним.

Он поймал взгляд Ху Мэнцзы и улыбнулся открыто, даже ласково:

– Если господин Ху такой знаток местных духов, не поговорит ли он с речным драконом сам? Окажите любезность! Я ведь новичок здесь.

Господин Ху осуждающе покачал головой.

– Хорошо, передам ему какой-нибудь подарок от вашего имени. Оказать услугу благородному мужу во имя справедливости, что может быть приятнее! – кисло ответил он. – И что же я должен у него спросить?

– Не убивал ли кто из его подчиненных слугу Ли и юного господина Сыму. И если да, то не соблаговолит ли этот злокозненный дух сдаться в управу сам, – так же ласково сказал Сун Цзиюй. «Посмотрим, что господин Ху сочинит в качестве ответа и не проговорится ли о чем-нибудь подозрительном».

Ху Мэнцзы серьезно кивнул.

– Разумеется, я сообщу вам все, что удастся вытрясти из этого старого негодяя. Все расходы возьму на себя, не извольте беспокоиться.

– Я не останусь в долгу, – заверил Сун Цзиюй. Серьезность Ху Мэнцзы начала его забавлять. – Отчего вы зовете речного дракона старым негодяем? Разве это уважительно? Вы не боитесь, что он утопит вашу лодку?

– А, за закрытыми дверями он не услышит. Да и как же звать его иначе? Пусть люди обращались с его рекой не слишком хорошо, давно не укрепляли берегов и выбрасывают в воду всякую дрянь, но разве они сделали из нее такое вонючее болото? Когда здесь еще ходили суда, выше по течению река была такой прозрачной, что из нее пили не опасаясь! – Ху Мэнцзы залпом осушил чарку и наполнил ее снова. – Но стоило пропасть богатым судам и морякам, приносящим дары, как хранитель обленился! Все, что ему теперь интересно, – спать, закопавшись в ил, да ошиваться среди плавучих борделей, там его иногда видят.

– Что за плавучие бордели? – заинтересовался Сун Цзиюй.

– Цветочные лодки недалеко от порта, для тех, у кого не хватает денег на заведения приличные, – Ху Мэнцзы поморщился. – Неотесанные девчонки из Корё что угодно сделают за медяки, ни музыке, ни пению толком не обучены, некоторые даже языка не знают! Не советую туда ходить… Кстати, почему вы не пьете? Разве ваша служба не окончена на сегодня?

– Вы уже забыли, сколько раз подливали мне, господин Ху? – усмехнулся Сун Цзиюй. От вина на голодный желудок и правда уже слегка зашумело в голове. Следовало вернуться в управу и лечь спать.

Сун Цзиюй вспомнил холодную спальню и жесткую постель. От одних мыслей стало тоскливо, заныла спина. Нужно скорее переезжать, не то придется звать Хэ Ланя каждое утро, чтоб делал массаж…

– Чаркой больше, чаркой меньше, разве же я считаю такие мелочи? – Ху Мэнцзы усмехнулся. – Если мы закончили деловые разговоры, почему бы нам не позвать девушек поиграть в шарады? Или пригласим здешних музыкантов? Юноши словно с небес спустились, так талантливы во всем! Нужно ловить момент, пока их не перекупили в столицу!

«Музыканты… Ну хоть что-то хорошее тут есть», – мысленно отметил Сун Цзиюй.

– Благодарю за ужин, господин Ху, – сказал он, поднимаясь. – В следующий раз угощение с меня.

– Так следующий раз будет! – Ху Мэнцзы просиял. – Я непременно приду, скажем… к вам на новоселье.

– Прекрасно, пришлю вам приглашение, – Сун Цзиюй не намерен был праздновать новоселье – пришлось бы приглашать гостей по рангу, а он не хотел давать повода подлизаться и притащить подарки. Но отчего бы просто не выпить вина в компании единственного знакомого? Происшествие в заброшенной усадьбе, кажется, было позабыто.

Он откланялся и вышел из «Золотой ивы». Прохладный речной воздух, пахнущий тиной, немного прочистил голову.

Торговцы, расставившие вдоль берега лотки, навешивали на лавки пестрые фонари, зазывая гуляк, но между освещенной громкой улицей и борделем лежал островок холодной влажной тьмы. Ивы густыми кронами закрывали свет, в темноте сверчки перекрикивались с лягушками.

Вдруг во тьме под старой ивой зажегся огонек фонаря, качнулся в сторону Сун Цзиюя.

Тот положил ладонь на рукоять меча.

– Кто здесь?

Хэ Лань неслышно выступил из тьмы.

– Это я. Вы задержались дотемна, и я… взял на себя смелость вас встретить, – он стрельнул глазами в сторону. – Вы высокий, красивый и хорошо одеты. Убийца может на вас позариться.

Сун Цзиюй удивленно посмотрел на него. «И ты, что ли, собираешься меня защищать?» – хотел спросить он, но в последний момент сдержался. Порыв юноши благороден, пусть и бестолков, ни к чему его высмеивать.

– Спасибо за заботу, – мягко сказал он. «Высокий, красивый»… В столице его внешности доставалось меньше комплиментов. Что сказать – захолустье…

– Я возвращаюсь в управу. Ты… кстати, где ты живешь?

– Я сплю под столом в кабинете учителя, так что нам по пути, – беспечно ответил юноша.

– Как это под столом? – неприятно поразился Сун Цзиюй. – Так не пойдет. В павильоне магистрата много комнат, он жил здесь с семьей – можешь занять одну.

Хэ Лань приподнял тщательно выщипанные брови.

– Но это ваши покои. Вы хотите, чтобы я прислуживал вам? Я мало в этом смыслю.

Сун Цзиюй озадаченно поглядел на него.

– Мне не нужны слуги, там просто есть место, – терпеливо объяснил он. – Тем более что не сегодня-завтра я перееду. Впрочем, как хочешь.

– Конечно, я хочу! Но… не знаю, прилично ли. – Хэ Лань отвел глаза. – Что подумают в управе?

– А что они могут подумать? – Сун Цзиюй вздернул брови. Да даже если что-то подумают, кто осмелится болтать?

– Что вы по-особенному относитесь к вору, который только-только решил исправиться. Может быть, я обманул вас, втерся в доверие…

– Я забочусь обо всех своих людях, – сухо ответил Сун Цзиюй. – А если кто-то будет болтать подобное – долго ему на службе не удержаться. Можешь поселиться с моими слугами, если тебе так будет удобнее.

Хэ Лань улыбнулся так, что ямочки проступили на щеках, и кивнул.

– Спасибо, господин Сун! Я позабочусь о вас.

– О себе позаботься, – Сун Цзиюй усмехнулся.

* * *

Позже, уже лежа в постели, он против воли припомнил эту улыбку: ямочки на щеках, изящно приподнятые уголки глаз… Давно ему никто так не улыбался – весело, искренне. В столице цензору Суну доставались лишь заискивающие усмешечки… Впрочем, давал ли он кому-нибудь поводы для радости? Даже Лун-гэ в последнее время… Он задумался о Лун-гэ…

…И, должно быть, провалился в сон, потому что карие глаза Лун-гэ вдруг позолотило солнце, и вместо него перед ним возник Ху Мэнцзы с остановившимся тигриным взглядом. Вот он приблизился на шаг, и Сун Цзиюй невольно отступил. Нельзя показывать этому наглецу слабину! Но как не отступить, когда это уже никакой не Ху Мэнцзы, а самый настоящий тигр, огромный, медовый, с черными полосами. «Он почуял мою кровь», – понял Сун Цзиюй, схватился было за меч, но меча не было.

– Ланлиньского прекрасного вина густ золотистый аромат… – проговорил тигр низким, раскатистым голосом и облизнулся, подступив еще ближе, и вдруг встал на дыбы, уронил тяжелые лапы на плечи Сун Цзиюя, впечатывая его в стену…

* * *

Его разбудил пронзительный крик петуха. За окном серело подступающее утро. «Скоро рассветет», – подумал Сун Цзиюй и перевернулся на спину, пытаясь вспомнить, что ему снилось: тигры, драконы, хоровод призрачных девушек над водой, вихрь белых и черных орхидей…

Он поднялся и, не надев рубахи, вышел во внутренний дворик павильона – поупражняться с мечом, стряхнуть сонную муть.

Когда он закончил и умылся, на террасе был уже накрыт завтрак. Жу Юй налил ему чаю.

– Господин, мы закончили приводить главный дом в порядок, можно переезжать. И кабинет ваш облагородили. Но вот сад… Это же лес какой-то! Мыслимо ли благородному человеку…

– Прекрасно, перевозите вещи. Хэ Лань сегодня ночевал у вас?

Жу Юй помрачнел и кивнул. Он явно хотел сказать еще что-то, аж ноздри раздувались, но изо всех сил сдерживался.

– Что такое? Говори, – Сун Цзиюй внимательно поглядел на него.

– Вы… при всем уважении, господин… – Жу Юй вздохнул. – На нем же пробы ставить негде. От такого добра не жди.

– Будь это так, разве служил бы он до сих пор в управе? – сухо спросил Сун Цзиюй. – Каждый человек заслуживает шанса на исправление. Хэ Лань пока ничем себя не запятнал, относитесь к нему соответственно его статусу – он, я напоминаю, помощник лекаря.

Жу Юй тяжело вздохнул, прижал поднос к груди, будто ребенка.

– Как прикажете, господин. Вы человек благородный, всех судите по себе.

В его устах это звучало как оскорбление, да он и сам это понял – быстро поклонился и исчез прежде, чем получил выволочку.

* * *

Утро Сун Цзиюй провел за разбором бумаг – искал похожие случаи, но больше утоплений за этот год не было. Оставалось побывать в речных борделях, но только Сун Цзиюй собрался туда поехать, как явился Ху Мэнцзы, как всегда, в прекрасном настроении, одетый даже не в красный – рыжий какой-то халат с золотой искрой. На зеленом поясе все та же подвеска, в волосах шпилька, изогнутая, как стебель лотоса на волнах.

И как всегда секретарь не успел доложить: сунулся в дверь осторожно.

– Господин Ху спрашивают вас, – прошелестел он и исчез.

Ху Мэнцзы рассмеялся.

– Действительно, спрашиваю! Не пришлось ждать новоселья, свиделись с вами снова… – он обернулся через плечо. – Где ты там застрял, собачья душа?

В дверь осторожно просочился невысокий белокожий юноша, с головы до ног одетый в черный и зеленый шелк. Он походил на изящную фарфоровую куколку и являл бы собой прелестное зрелище, если б не массивный, дурно пахнущий сверток в его руках.

– Господин Ху, – Сун Цзиюй поднялся из-за стола. – Что это у вас?

– Речной дракон отдал мне кое-что, – Ху Мэнцзы едва не щурился, как довольный кот. – Не знаю, это ли вы искали, но я сразу решил, что вам будет интересно. А касательно того, о чем вы спрашивали: дракон утверждает, что это не дух, а вполне живая, обольстительная женщина.

Сун Цзиюй некоторое время смотрел на него, пытаясь понять, издеваются над ним или нет. Но тот, как обычно, просто лучился самодовольством и на глупца похож не был. Скорее уж на сумасшедшего.

– Разверни, – велел юноше Сун Цзиюй. И где этот Ху только набрал таких смазливых слуг? Впрочем, с этим благородным господином все ясно было еще в первую встречу – поверхностный человек, стремящийся пускать пыль в глаза. Все-то у него должно быть самое лучшее, самое красивое.

В свертке оказались халат, бывший когда-то синим, черная атласная шапочка с крупными жемчужинами и пояс, не то черный, не то сиреневый. Ткань задубела и позеленела от тины, пошла пятнами плесени, но еще просматривалась изящная вышивка – разнотравье, яркие цветы. Жемчуг и бусины тоже чудом уцелели.

– Так, – Сун Цзиюй поднял взгляд на Ху Мэнцзы. – И что это такое?

– Одежда малыша Сяньфэна. Я помню этот узор и эту шапочку, – Ху Мэнцзы прикрыл нос рукавом и отошел подальше, указывая на тряпки веером.

– Вы нашли ее в реке? – Сун Цзиюй внимательно осмотрел вонючие тряпки. Кликнув пристава, он велел сходить в поместье Ма и узнать, не пропадал ли у молодого господина какой наряд. Судя по тому, как тот горевал по оторванному рукаву, пропажу такой красоты Ма Сяньфэн точно запомнил бы, как и его слуги – наверняка был скандал, и не один…

– Речной дракон отдал мне ее. Пришлось, разумеется, устроить обмен и бросить в воду несколько кувшинов прекрасного вина, но чего не сделаешь ради магистрата Суна!

– Я признателен, – Сун Цзиюй суховато улыбнулся. Может быть, «Речной дракон» – это кличка местного бандита? Похоже, все следы ведут в порт. Бандиты, нищие, весь сброд должен собираться там…

Он вдруг вспомнил разговор с Хэ Ланем.

«Где гуляют богатые господа, там и нищие просят подаяния».

Гуляют богатые господа… Одеяние молодого господина… Слуга молодого господина в одном исподнем… Обольстительная женщина… Мог Ли Сунь взять хозяйскую одежду, чтобы покрасоваться на свидании? И убийца приняла его за молодого господина Ма? Тогда она могла принять за него и Сыма Кэ, ведь молодые люди вышли из борделя вместе. А когда поняла, что просчиталась во второй раз…

– Господин Ху. Поместье Ма у реки? – спросил он, сам еще не вполне понимая, для чего спрашивает.

Ху Мэнцзы удивленно приподнял брови.

– Да, на Львиной улице, где и ваше, но на другом конце. Дома старой знати и всех, кто хочет ею казаться, стоят вдоль берега.

– И сады во всех этих домах разбиты так же, как мой? – сердце заколотилось. – С прудами, питающимися от реки?

– Да, я, кажется, рассказывал вам, это самый простой способ подвести воду, но…

Пруды, питающиеся от реки… Карп, застрявший в проломленной решетке…

Детали головоломки встали на место – Сун Цзиюй даже услышал, как щелкнуло в голове.

Он бросил бумаги на стол.

– Извините меня, господин Ху. Мне срочно нужно уехать, – сказал он, цепляя к поясу меч.

Что ответил ему господин Ху, он даже не услышал. Лань Сы, привычный к таким вылазкам, немедленно подвел Бархата к воротам, завидев господина. Конь, чувствуя настроение хозяина, храпел и гарцевал, распугивая стражников.

– Десяток за мной! – рявкнул Сун Цзиюй, вскочив в седло. – Окружить поместье Ма! Никого не впускать и не выпускать!

Дожидаться, пока они похватают мечи, он не стал: вылетел за ворота и во весь опор помчался к Львиному кварталу у реки, где, судя по карте, стояли самые роскошные поместья.

Вскоре стало понятно, что с десятью стражниками он просчитался. Вряд ли они могли оцепить все поместье, таким огромным оно оказалось. Неприступные белые стены тянулись и тянулись, половина палочки благовоний догорела бы, пока среди этой белизны не появились темные, обшитые медью ворота. На стук кулаков и крики самых горластых стражников выскочил перепуганный привратник, изо всех сил старавшийся сохранять достоинство.

– По какому де… – начал он, но Сун Цзиюй, сделав знак стражникам отодвинуть его, вбежал в ворота и промчался по усыпанной белой галькой дорожке, распугивая служанок.

– Ваш юный господин в опасности! – крикнул он через плечо. Навстречу ему из главного павильона вышел пожилой благообразный человек – видно, управляющий. В отличие от привратника, он вел себя сдержанно, на лице его было написано легкое презрение, будто в поместье явились не стражники, а незваные гости, лишенные манер.

Сун Цзиюй не дал ему и рта раскрыть.

– Молодой господин Ма дома? – резко спросил он.

– Молодой господин изволит отдыхать в павильоне Ра…

– Не важно. Отведите меня туда.

Управляющий выпятил грудь.

– Господин магистрат Сун, я полагаю. Этот ничтожный раб не смеет вам противиться, но над ним довлеет воля хозяина. Молодой господин Ма велел, чтобы его не беспокоили, если вы вернетесь позже, я с удовольствием отведу вас к нему.

Сун Цзиюй схватился за рукоять меча. Управляющий отпрянул, бросил взгляд на крепкие деревянные двери, но не отступил.

– Господин магистрат, будем же благоразумны. Давайте подождем возвращения…

Его прервал громкий женский визг, будто кто-то вспугнул целую стаю чаек. Сун Цзиюй выругался и ринулся на голос.

Глава 4

Ручейки и пруды, виляющие дорожки, тщательно подстриженные деревья, беседки и мостики – проклятый лабиринт! Дважды Сун Цзиюю пришлось просто перепрыгнуть через узкие канальчики и живые изгороди, галька так и разлеталась из-под сапог.

Визг все не прекращался. Взбежав на очередной мост, Сун Цзиюй наконец увидел какую-то возню в пруду у дальней беседки. Мелькнули светлые одеяния, черная голова с длинными плывущими по воде волосами…

Он прибавил скорости. Кто создал этот сад, оторвать бы ему руки!.. Сейчас бы арбалет…

Прыснули в стороны служанки – ворвавшись в беседку, он перепрыгнул через перила. Вода обожгла холодом. Глубоко…

В извивающемся клубке мелькнули золотые одежды. Сун Цзиюй схватился за них, рванул к себе.

Белые холодные пальцы вцепились в его плечи: молодой Ма жадно глотал воздух, глаза на бледном лице были черными, как два омута.

– Вы… – просипел он. – Спасите… вы…

На одно ледяное, гулкое мгновение Сун Цзиюй с головой ушел под воду и смог выплыть, лишь пнув молодого Ма.

Страх смерти придал этому юнцу силы: он вновь обхватил своего спасителя за шею, как ребенок, повис всем весом.

– Спасите… вы… Сун…

Сун Цзиюй закашлялся, отхаркивая воду, в глазах встала красная пелена. Из-за узорчатого плеча Ма он увидел лишь… впрочем, он и под присягой не мог бы поручиться, что именно увидел, но зрелище напомнило ему дельфинов, что появились однажды в море у летней резиденции Лун-гэ. То же невероятно быстрое движение сильного, напряженного тела, выгнувшегося дугой, прежде чем уйти на глубину…

Но здешние искусственные ручьи не так глубоки, а эта женщина не дельфин. Ей не сбежать!

Сун Цзиюй из последних сил ударил Ма Сяньфэна в нужную точку на шее, обездвиживая, перехватил обмякшее тело поперек груди и, отплевываясь от ряски, поплыл к берегу, загребая одной рукой.

Там его уже ждала целая армия перепуганных слуг. Жилистые загорелые мужчины, видно, бывшие матросы, без труда вытащили Сун Цзиюя вместе с его ношей, служанки в розовых шелках окружили своего господина, как феи, причитая на все лады.

– Господин!

– Он не двигается! Молодой господин умер!

Сун Цзиюй устало вздохнул, вновь ударил в акупунктурную точку, и Ма Сяньфэн немедленно ожил, снова вцепился в него, будто не понимая, что на твердой земле.

– Магистрат Сун! – его трясло, зуб не попадал на зуб. На шее небрежно болтался мокрый шелковый платок. – Вы должны меня защитить! Вы обязаны! Вы… вы остаетесь здесь!

– Ручьи связаны с рекой? – бросил Сун Цзиюй ближайшему слуге. – Там есть решетка?

Тот кивнул.

– Да, не извольте беспокоиться…

– Какова ширина канала? Там может проплыть человек?

– Да, но решетка же…

Сун Цзиюй кивнул, немного расслабившись.

– Ты, проверь ее немедленно. Остальные – ищите по саду. Это не дух, а простая женщина, она не могла далеко уйти, скорее всего, прячется в зарослях у берега.

– Магистрат! – в сиплом голосе Ма Сяньфэна прорезались обычные повелительные нотки. – Вы слышали, что я сказал?

– Пока я никуда не ухожу, – Сун Цзиюй попытался отцепить его руки, но ничего не вышло. Пришлось действовать от противного – ласково похлопать «утопленника» по спине, как ребенка.

– Она была мертвая… – Ма Сяньфэн мгновенно сдулся, вжался лбом в его плечо, будто голова закружилась. – А потом… потом ожила…

Сун Цзиюй осторожно снял с его шеи неуместный платок и понял, что держит в руках: полосу шелка, с одного края испачканную кровью.

Он не глядя отдал ее стражнику – сейчас рассмотреть орудие убийства не вышло бы при всем желании: Ма Сяньфэн все цеплялся за него, чуть не на руки лез. Сун Цзиюй крепко взял его за плечи, отстранил от себя и поймал блуждающий, полный ужаса взгляд. Беднягу, видно, вновь захлестнула паника. Следовало говорить с ним убедительно:

– Все позади, молодой господин Ма, все уже закончилось. Мы ее поймаем.

Он махнул слугам:

– Отведите молодого господина Ма в дом, ему нужно переодеться и согреться.

– Нет! Вы обязаны меня охранять! – снова заявил Ма Сяньфэн, но уже не так уверенно. Вид у него стал такой, будто он вот-вот упадет в обморок.

Что за капризный юнец! Сун Цзиюй сжал зубы и, взяв его под мышки, заставил подняться на ноги. Это не помогло – мальчишка повис на нем всей тяжестью, кажется, действительно лишившись сознания.

– В дом его, в дом, – Сун Цзиюй спихнул «драгоценную» ношу на руки слугам. – А ты быстро веди меня к шлюзу!

* * *

Возле шлюза, под стеной поместья, уже переминались мокрые стражники.

– Мы посмотрели, господин магистрат, там решетка отогнута… Должно быть, демоница ее выломала…

– Никакая она не демоница, – сквозь зубы прошипел Сун Цзиюй.

Сбросив верхнее одеяние и пояс, он сам забрался в воду. Решетка шлюза, наполовину торчащая над водой, выглядела целой. Сун Цзиюй нырнул и ощупал ее низ. И правда отогнута… Железо шершавое, должно быть, проржавела…

Еще более мокрый и злой, он снова выбрался на берег. Радостных докладов ожидать не приходилось – было ясно, что девица ушла тем же путем, каким сюда явилась. Пока стража нашла шлюз, пока обежала поместье… Бесполезно.

Поборов дрожь, он пошел к дому.

Интересно, где же сам хозяин? Почему не явился на весь этот переполох?

Паланкин хозяина обнаружился у ворот. Сам «лао Ма» вежливо и терпеливо втолковывал что-то стоявшему навытяжку командиру стражи, будто ребенку.

– …же так выходит, что я не могу попасть в свой собственный дом? Ведь это какая-то нелепица! – услышал Сун Цзиюй, подойдя ближе.

– Магистрат велел никого не впускать и не выпускать!

Что за дурак… Такой от большого усердия и змее ноги пририсует!

– Впустите господина Ма, – раздраженно велел Сун Цзиюй.

– Слушаюсь! – рявкнул стражник и немедленно отступил.

– Благодарю, господин Сун, – сухо ответил господин Ма, кланяясь. – Трудно мне уже так долго стоять на ногах… да у своих же ворот.

– Приношу извинения, – Сун Цзиюй поклонился. Вода все еще капала с него на крыльцо, хлюпала в сапогах. – Я прибыл сюда с отрядом, поскольку заподозрил, что на вашего сына могут совершить нападение. К несчастью, я угадал. Но успел вовремя – сейчас молодой господин Ма вне опасности. Я иду поговорить с ним.

Он обернулся к командиру.

– Поставьте больше людей со стороны реки.

Господин Ма поклонился вновь, насколько позволяла спина.

– Вы спасли моего сына! Не знаю, как я смогу вас отблагодарить, господин Сун. Но позвольте сперва старому отцу поговорить с ним, убедиться, что мой мальчик жив и здоров!

Сун Цзиюй скрипнул зубами, но торопить не стал. Чувства родителя, едва не потерявшего сына, следовало уважать, к тому же идти все равно пришлось, подстраиваясь под шаг господина Ма. Неужто он и впрямь настолько стар и немощен? У ворот казался более бодрым.

В павильоне молодого господина как будто поселилась кошачья армия в весеннюю пору. Служанки, мать, наложницы отца и собственная наложница молодого господина – все толпились вокруг постели Ма Сяньфэна и подвывали на разные голоса. У Сун Цзиюя зазвенело в ушах.

Завидев господина Ма, они, впрочем, резко замолчали и исчезли в тени.

Ма Сяньфэн, лежавший на подушках, будто умирающий лебедь, сел, выпрямился, сложив руки на коленях.

– Отец! Прошу, не беспокойтесь за меня, благодаря магистрату все закончилось благополучно.

– Сынок! – лао Ма упал на кровать, дрожащей рукой потянулся к его лицу. – Ты жив, слава Небу!

Сун Цзиюй заметил, как Ма Сяньфэн вздрогнул, словно поборол желание отодвинуться. Постеснялся чужого человека?

Наплевав на приличия, Сун Цзиюй прервал трогательную сцену:

– Молодой господин Ма, я вижу, вам лучше. Будьте любезны ответить на несколько моих вопросов. Пока помните все в деталях.

Лао Ма поднялся без всякого труда, холодно взглянул на него.

– Господин Сун, сперва позвольте отцу поговорить с сыном. Или вы уже распоряжаетесь не только в городе, но и в моем доме? То вызываете моих слуг, то не впускаете меня в собственные ворота!

Сун Цзиюй стиснул зубы.

– Я прошу прощения, господин Ма, но это очень важно. Нам нужно поймать убийцу. Вы ведь не хотите, чтобы это повторилось?

Посмел бы кто ему перечить в столице!

– Маленькая задержка не сделает погоды, – вставил Ма Сяньфэн. – Матушка, прошу, я жив и здоров, угостите господина Суна чаем и дайте ему сменную одежду. Нельзя, чтобы магистрат простудился.

– Верно, верно, – лао Ма усмехнулся, но глаза смотрели холодно. – С вас уже лужа натекла, господин магистрат, совсем вы себя не бережете.

Дальше настаивать было невозможно, и Сун Цзиюй дал себя увести. Он переоделся и принял чашку чаю; госпожа Ма стискивала руки и многословно благодарила его за спасение сына, но он не вслушивался: мысли теснились в голове, мешая сосредоточиться на приличиях. Почему девица напала на Ма Сяньфэна? Что он ей сделал? Нужно тряхнуть его как следует… Впрочем, давить нельзя, не то замкнется. Сыграть на его страхе и чувстве благодарности… Да, так будет лучше всего.

Он хотел было прервать госпожу Ма и вернуться, но Ма Сяньфэн пришел сам – с распущенными волосами, в зеленом домашнем халате, накинутом на белый нижний. Одна щека у него подозрительно алела. Добродушный лао Ма отвесил едва не погибшему сыну пощечину в качестве приветствия? Интересно.

– Прошу прощения за то, что запаниковал и доставил вам хлопоты. Мне следовало вести себя более мужественно.

– Любой бы на вашем месте запаниковал, – Сун Цзиюй налил ему чаю. Ма Сяньфэн сел напротив, неожиданно беззащитный без брони дорогого наряда и фамильной надменности. – Расскажите мне в точности, что произошло.

Юноша глубоко, судорожно вздохнул.

– Я сидел в беседке Радостного утра, слагал поздравительные стихи для друга… и вдруг увидел нечто белое и неподвижное на воде. Я подумал, что неловкая служанка могла упасть в ручей, но стоило мне отвернуться, как видение исчезло. Я подошел к перилам… и вдруг прямо передо мной появилась… она.

– Это была женщина? Вы видели ее лицо?

– Да, несомненно, женщина. Но… волосы свисали ей на лицо, я ничего не разглядел. Она накинула мне на шею удавку и с нечеловеческой силой утянула в воду! А дальше… до вашего появления я ничего не помню. Я лишь… боролся за жизнь, и вдруг вы, как небесный покровитель… Откуда же вы взялись?

– Приехал предупредить, что вы, возможно, будете следующей жертвой, – Сун Цзиюй потер переносицу. – Помните вашего слугу, что утонул пару недель тому назад?

– Да, разумеется. – Ма Сяньфэн отпил чаю, выдохнул.

– Судя по всему, он украл вашу одежду и пошел в ней на свидание под ивой, где его приняли за вас и утопили. Мы нашли халат в реке.

Как нашли, Сун Цзиюй решил не уточнять, сейчас не до того. Но по возвращении надо будет задать господину Ху пару вопросов…

– Значит… она подумала, что он – это я? Она охотится за мной?! – юнец снова задышал чаще.

– Боюсь, что так, – Сун Цзиюй подлил ему чаю. – Поэтому сейчас, молодой господин Ма, вы тщательно припомните все свои и молодого господина Сыма неприглядные поступки, которые могли привести к такому результату.

Возможно, убийца приняла Сыма Кэ за Ма Сяньфэна. А может, просто убивает богатеньких молодчиков – как знать, может, и есть, за что.

Ма Сяньфэн в гневе вскочил.

– Я никогда не чинил никому обид! Считаю ниже своего достоинства обижать бедняков и прочих убогих! Сыма Кэ… О его делах я говорить не могу, мы этого не обсуждали. Он рассказывал лишь о том, как женщины им довольны.

– И все же она нацелилась на вас двоих, слуга, скорее всего, попался под руку из-за наряда, – настойчиво сказал Сун Цзиюй. – Вспоминайте, молодой господин Ма, от этого может зависеть ваша жизнь. Например… Вы когда-нибудь посещали речные бордели?

Он спросил наугад, по наитию.

Ма Сяньфэн залился краской.

– Меня привели туда один раз, но я немедленно ушел. Мне, наследнику семьи Ма, не интересны подобные места. Убожество, грязь и грубость, больше ничего там нет! Как это вообще относится к делу?

– Кто вас туда привел? – Сун Цзиюй слегка подался вперед.

– Я не помню. Может быть, и Сыма Кэ, я не помню, кто первый это предложил, – Ма Сяньфэн обеими руками оттянул ворот. Следы удавки на его шее смотрелись странно, Сун Цзиюй вдруг почувствовал себя неуютно, глядя на них, будто допрашивал мертвеца. Какой бред…

– Но вы согласились.

– По незнанию! Да будет вам известно, я ищу возвышенных удовольствий. Музыка, стихи, разговор, вечер в кругу друзей… Всего этого нет на цветочных лодках! У девиц, которые там живут… нет самоуважения.

– То есть вы ходили туда в компании Сыма Кэ, – Сун Цзиюй прищурился. Он чувствовал себя гончей, взявшей след. – Причинял ли тот девушкам какой-то вред? Кто еще с вами был? Говорите, молодой господин Ма, иначе и вы, и ваши оставшиеся друзья могут попрощаться с жизнью!

Ма Сяньфэн встал, прошелся по комнате, делая вид, что просто решил размять ноги, но шаги его делались все быстрее.

– Его двоюродные братья приехали из столицы с товаром, вот кто с нами был. Им стало скучно в «Золотой иве», и Сыма Кэ предложил взять лодку. Я думал, что мы собираемся кататься, любоваться луной, но брат Сыма велел причалить к одному из плавучих борделей, сказал, что там есть девушка, замечательно играющая на пипе. Мне достаточно было взойти на борт и увидеть местных девиц, чтоб потребовать у лодочника отвезти меня обратно. Что там делали остальные, мне неведомо, только…

– Только что? – Сун Цзиюй вцепился в него взглядом.

– Не знаю, могу ли я говорить дурно о мертвых… – Ма Сяньфэн закусил губу, выражение лица его стало от этого несколько детским. – Я боюсь призраков и их гнева. Если брат Сыма придет донимать меня из могилы…

Сун Цзиюй поднялся и подошел к нему, взял за плечи ласково, заставил посмотреть на себя. Он был чуть выше, и Ма Сянфэну пришлось запрокинуть голову.

– Молодой господин Ма, чтобы спастись от призрака, можно заказать службу и купить амулет. Но от настоящей живой убийцы вас никто, кроме меня, не защитит, – он посмотрел прямо в темные испуганные глаза. – А мне, чтобы защитить вас, нужны сведения.

Ма Сяньфэн сглотнул, опустил взгляд.

– Не знаю, относится ли это к делу… Однажды брат Сыма сказал за столом, что приятнее всего… когда душишь женщину. От этого… все, что было недостаточно туго, сжимается. Тогда я подумал, что это была просто грубая шутка. Говорил ли он об этом из своего опыта, мне неизвестно.

Сун Цзиюй неприязненно поджал губы. Интересные же развлечения у местной молодежи. Пожалуй, в разврате они все-таки дадут фору столичным товарищам.

– Все ясно, – он легонько погладил юнца по плечам и отпустил. – Что ж, молодой господин Ма, припомните, пожалуйста, что за вывеска была на той лодке.

– Вывеску, признаюсь, не заметил. Скажу только, что все девицы там в ханбоках, – Ма Сяньфэн вздохнул и осторожно взял Сун Цзиюя за рукав. – Вы что же… хотите отправиться туда?

Что за милый детский жест! Сун Цзиюй невольно подумал, что, когда мальчишка не задирает нос, он даже симпатичен.

– Если убийца там, я схвачу ее на месте и быстро покончу с этим делом.

– Так не пойдет! – Ма Сяньфэн сжал его рукав крепче. – Вы спасли мне жизнь и стали, можно сказать, вторым отцом! Как я могу снова подвергать вас такой опасности?! Лучше используйте меня как приманку!

Сун Цзиюй поперхнулся. Каким еще отцом? Неужели он выглядит настолько старым?! Ему ведь всего тридцать!

– Исключено, – отрезал он. – Это моя работа. А ваша – сидеть в своих покоях, пока я ее не поймаю. Решетку шлюза починят, но бдительность терять нельзя… Наглости и упорства этой женщине не занимать. Я оставлю у вас охрану.

– Я – наследник дома Ма, если я буду прятаться, меня сочтут трусом, – юнец вздохнул. – Сегодня я вел себя отвратительно неподобающе, я должен исправиться. Прошу, будьте моим гостем.

Сун Цзиюй покачал головой.

– Благодарю молодого господина Ма за гостеприимство, но я должен вернуться в управу, – он поднялся. – Настоятельно прошу вас не делать глупостей.

Тот недовольно нахмурился, но все же поклонился на прощание.

– Хорошо. И… – он потупился. – Вы можете звать меня просто Сяньфэн.

Сун Цзиюй усмехнулся. Очаровательно.

– Тогда ждите от меня вестей. Сяньфэн.

Поклонившись, он вышел. Осмотрелся и расставил стражников вокруг павильона, велев не выпускать молодого господина, а если тот будет настаивать, пожаловаться его отцу. Он отлично знал эти горячие головы, на вид – покорность, а сами так и лезут тигру в пасть… Сам бы по молодости точно не усидел в четырех стенах.

* * *

Солнце уже село, зажглись на прогулочных лодках фонари, отразились в темных водах реки, как в черном зеркале.

– Лань Сы, – позвал Сун Цзиюй.

Тот подъехал ближе.

– Господин?

– Сходи сегодня ночью в порт и попробуй найти ту лодку, где работают девицы из Корё и предлагают… особые услуги. И вообще разузнай, что там происходит, как часто исчезают девушки, как они вообще попадают в город…

Лань Сы кивнул, и Сун Цзиюй выдохнул наконец. Теперь он мог быть спокоен – все необходимые сведения у него будут.

– Господин, – вдруг снова подал голос Лань Сы. – Я все сделаю, но вы лучше езжайте прямо домой. Ложитесь спать.

Другой отругал бы слугу за наглость, но Сун Цзиюй слишком привык к старине Ланю. Тот до сих пор видел в нем ученика, старательного мальчика, тренировавшегося до упаду и зачитывавшегося книгами до головной боли.

– Я заберу кое-что из кабинета и немедленно поеду отдыхать. Думай о деле, а не обо мне, – серьезно ответил он, но под конец сбился на привычное ворчание. Как в старые добрые времена: «Хватит меня опекать, старина Лань, мне уже восемь!»

Судя по снисходительному вздоху Лань Сы, тот тоже помнил.

* * *

В управе было тихо и пусто – Сун Цзиюй с неудовольствием вспомнил, что сам велел Жу Юю перевозить вещи в дом. Должно быть, он ждет там… Надежда на переодевание и горячий чай не оправдалась. Ну и ладно.

Он направился в кабинет, мысленно напомнив себе еще сходить в архив – посмотреть, были ли в последний год дела о пропаже девушек… Вряд ли кто-то будет подавать заявление о пропаже шлюхи, но ничего нельзя упускать.

Из полумрака ему навстречу вдруг вынырнул Хэ Лань.

– Господин магистрат, что случилось? – он с беспокойством оглядел его мокрые волосы и одежду с чужого плеча вместо формы.

– На молодого господина Ма покушались прямо в поместье, – Сун Цзиюй не замедлил шага, и Хэ Лань побежал за ним. – Почему ты все еще здесь? Отправляйся спать.

– Я думал, что вы могли вернуться сюда, работать. И… я приготовил ужин. Ничего особенного, просто лапша с грибами.

Сун Цзиюй остановился и развернулся к нему.

– Хэ Лань, ты не обязан обо мне заботиться, – он мягко похлопал юношу по плечу. – Ты не мой помощник и не мой слуга. Хотя, – он улыбнулся, – я и правда голоден. Спасибо тебе.

– Я тоже работаю в управе, конечно, я ваш слуга, – Хэ Лань улыбнулся в ответ. – Я накрою на стол и принесу полотенце высушить волосы.

Миг – и он снова скрылся с глаз, растворился в тенях, изящный и бесшумный.

Сун Цзиюй только головой покачал. Возможно, Жу Юй прав, и юнец пытается очаровать суровое начальство. Что ж, если так – горячая лапша точно не худший способ… Усмехнувшись сам себе, он пошел в кабинет.

Хэ Лань уже расставлял на столе плошки и тарелки – к «всего лишь лапше» прилагался еще пяток закусок.

– Поешь со мной, – предложил Сун Цзиюй, усаживаясь.

Хэ Лань немедленно устроился напротив – видно, сам еще не ужинал.

– Вы так быстро сорвались с места и ускакали… Мы с учителем терялись в догадках, – он налил чаю, с поклоном подал чашечку Сун Цзиюю. – Выходит, вы узнали, что эта женщина нападет сегодня? Но как?

– Я не знал, – Сун Цзиюй принял чашку, вдохнул аромат. Незнакомый местный сорт, сладкий запах каких-то цветов… Цветочный чай, тем более осенью – ужасная пошлость, но вряд ли Хэ Лань знает о таких тонкостях. Наверняка постарался выбрать лучшее на свой вкус. – Я поехал туда предупредить семью Ма о возможном покушении и выставить стражу. Мне просто повезло прибыть вовремя.

Хэ Лань нахмурился.

– Не понимаю. Она ведь могла подстеречь молодого господина где угодно, разве нет? Как вы поняли, что она нападет в поместье?

– Это была лишь версия, – Сун Цзиюй поднял палочками лапшу, остужая. – Я думаю, что эта «демоница» нацелилась на Ма Сяньфэна. Сперва она не знала, как он выглядит, и, связавшись со слугой Ли, переодевшимся в платье хозяина, решила, что добралась до жертвы. Но после убийства ей стало ясно, что это не он. После Ма Сяньфэн и Сыма Кэ вместе вышли из борделя в темноте. Они примерно одного роста, возможно, она не успела разглядеть, кто подошел к ней. Итак, это была вторая неудача на одном и том же месте. После такого вряд ли кто-то осмелится подходить к той иве, тем более Ма Сяньфэн, свидетель убийства. К тому же она поняла, что это дело не замнут, как убийство слуги.

– Ее время уходит… – Хэ Лань прикусил пухлую нижнюю губу. – Значит, следующее убийство она спланировала бы тщательно. Наверняка.

– Вот именно. Я вспомнил пруд в своем новом поместье, и в голове у меня сложился способ убийства.

– Но… в поместье господина Ма полно слуг! Она, должно быть, безумна, раз решилась сунуться туда!

Сун Цзиюй покачал головой. За всеми событиями у него не было времени задуматься об убийце как о человеке, а не бессмысленной злой силе. Неопытная, раз не разузнала о жертве сразу. Отчаянная, раз почти даже не таилась, убивая.

– Она не безумна. Либо слишком глупа и самонадеянна, либо не дорожит ни своей жизнью, ни свободой. Возможно, мы имеем дело с местью… И смерть Сыма Кэ не совпадение.

– Вы это сейчас придумали? Или что-то об этой женщине узнали? – спросил Хэ Лань, выбирая себе самый маленький кусочек курицы.

Сун Цзиюй взял самый большой кусок и положил ему в тарелку.

– Ешь, ты слишком худой даже для помощника лекаря. Я кое-что выяснил, да. Пока что это лишь предположение, но думаю, наша убийца – с цветочных лодок. Я собираюсь отправиться туда и проверить все лично.

– Там же полно разного сброда ошивается! На вас могут напасть! Вы… ради дела даже подставить себя под удар готовы?! – неожиданно возмутился Хэ Лань. – Неужели вас никогда ничто не останавливает?!

Сун Цзиюй опустил взгляд. «Если бы меня хоть что-то могло остановить, я бы не оказался здесь», – подумал он. Но ничего не сказал.

– Я хороший боец. Видел Лань Сы? Он мастер боевых искусств из цзянху, обучал меня с детства.

Хэ Лань помолчал, дуя на лапшу, но так и не притронулся к еде.

– Вы делаете это… потому что вам действительно хочется побыстрее раскрыть преступление… или потому что вам хочется побыстрее от нас уехать обратно в столицу? – вдруг спросил он.

– Я только приехал. Зачем мне уезжать? – Сун Цзиюй удивился. – К тому же, боюсь, возвращение в столицу мне не светит, даже если я раскрою сотню преступлений.

– Просто я еще не встречал чиновника, который бы так старался, – Хэ Лань придвинулся к нему, наливая чай. – И вообще… Кто захочет тут оставаться, если попробовал жизни в столице? И даже не потому, что тут нечего ловить. Просто… слишком много крови здесь пролилось когда-то. Тут больше не может быть ничего хорошего. Значит, вы скоро нас покинете.

– Я не намерен возвращаться в столицу, – почему-то Сун Цзиюю захотелось его успокоить. – События минувших дней остались в прошлом. Тайны столетней давности уже никому не смогут навредить.

– Тогда почему нынешняя династия перенесла столицу, раз это не важно? – Хэ Лань так и остался рядом, взял полотенце, рассеянно сгибая и разгибая его. – После того как принц Чжунхуа всех убил… началась страшная смута. Императоры восходили на трон, чтобы тут же погибнуть. Все резали всех, даже детей старой династии, – трехлетнего ведь тоже могут сделать императором. Земля на три чи пропиталась кровью, поэтому такая красная. Чжунчэн – все равно что кладбище.

Сун Цзиюй снисходительно улыбнулся, глядя на его смертельно серьезное лицо.

– Не нужно меня запугивать, знаток истории Хэ. Мои предки когда-то жили здесь, в старой столице. Они не желали участвовать в грызне, которую ты так красноречиво описал, и бежали из страны. Затем вернулись.

Глаза Хэ Ланя округлились, как медные колокольчики.

– Ваши предки… были здесь, когда все случилось?

– Что здесь удивительного? Я из благородного рода, разумеется, мои предки когда-то служили в столице. Семья Сун пользовалась уважением, но никаких высоких постов мои прадеды не занимали. Они были честными людьми и трудились на благо страны, пока видели в этом смысл. Мне не важно, где они жили и куда уехали, я считаю, что благородный муж пригодится в любом месте.

– Но… но раз они бежали… Что, если местные призраки рассердятся на вас за это?

Порыв ветра пронесся вдруг по комнатам, где-то хлопнула дверь, и первые капли дождя забарабанили по крыше. Хэ Лань вздрогнул, крепче вцепился в полотенце.

Сун Цзиюй мягко похлопал его по спине.

– Это просто ветер. Помоги-ка мне лучше распустить волосы, – он забрал полотенце у Хэ Ланя из рук.

Тот молча пересел к нему за спину, вынул шпильку, расстегнул крючок на гуане, осторожно высвобождая косу.

– Пусть вы не верите в призраков… но вот наследный принц Чжунхуа, он ведь перерезал себе горло и утопился в болоте. А учитель сказал мне, что трупы в болоте не гниют. Как вы думаете… принц все еще там?

– А ты любишь страшные истории, да? – Сун Цзиюй улыбнулся, не открывая глаз. Какие осторожные у него руки… И как приятно избавиться от тугого пучка. Он едва не застонал от удовольствия, когда Хэ Лань зарылся пальцами в его волосы и слегка помассировал голову.

– Люблю. Вы знаете какие-нибудь? – Хэ Лань вынул полотенце из его безвольных рук и принялся аккуратно вытирать каждую прядь.

– Увы. – Сун Цзиюй налил себе еще чаю. – Я не верю в призраков, духов, проклятья и прочие сказки. А истории со службы – это скучно. Впрочем… В моей семье была старая нянька, очень суеверная. Говорили, что она закатила ужасный скандал, когда для меня выбрали имя, в честь моего прапрапрадеда, кажется… Она кричала, что вспоминать имена времен династии Вэй плохая примета, что это навлечет на меня проклятье… Однако мой пра-прапрадед прожил долгую жизнь и никак не был связан с падением династии – впоследствии я ничего не нашел о нем в архивах, а рассказать было уже некому. Как бы там ни было, родители няньку не послушали и все равно назвали меня в его честь. Все детство она нашивала на изнанку моих одежд какие-то обереги…

– О вас так заботились… Вы, наверное, старший сын. – Гребень, пахнущий можжевельником, коснулся его висков. – Ваше имя мне знакомо. Я как будто знал одного Цзиюя… Но совсем не могу вспомнить.

– Возможно, у нас были разные иероглифы. Мое имя еще и пишется по-старому, сейчас в иероглифе «цзи» иные нижние черты… – Сун Цзиюй прикрыл глаза. Его снова охватила истома, но сейчас он не хотел бороться с ней. Еще немного посидеть вот так, наслаждаясь легкими прикосновениями… А потом пойти в архив.

– Какие сложные вещи вы говорите. Я свое-то имя не знаю, как правильно написать… Когда-то мне показывали, но я все забыл. Надеюсь, там тот же знак, что в слове «синий». А не тот, что в рисовой каше или названии цветка, – Хэ Лань скрепил его волосы лентой внизу, почти у самых кончиков, и принялся разминать плечи, на этот раз – через одежду. В его прикосновениях не было той же уверенной силы, что раньше, он словно спрашивал позволения.

Сун Цзиюй тихо вздохнул и расслабился. Он только сейчас почувствовал, насколько устал. Обезумевший от ужаса Ма едва не утопил его, да и синяков понаставил, отбиваясь… Лань Сы всегда посмеивался над тем, какая нежная у ученика кожа, как легко на ней остаются синяки и ушибы. А Лун-гэ говорил, что это признак породы.

– Я могу сделать вам настоящий массаж, – Хэ Лань нажал чуть сильнее. – Вы совсем не отдыхаете, мышцы будто камень…

Следовало, конечно, отказаться. Но в конце концов, Хэ Лань – помощник лекаря. Это вовсе не предосудительно… ведь так?

– Попробуй. Пожалуй, тебе нужно на ком-то тренироваться.

– Тогда раздевайтесь и ложитесь, сейчас я принесу подушку, чтобы вам было удобнее. И масло, – Хэ Лань огладил его затылок, собирая выбившиеся пряди, и немедленно сбежал. Неужели боится, что господин магистрат передумает?

Сун Цзиюй передумывать не собирался. Он разделся до штанов и при помощи вернувшегося Хэ Ланя устроился на широкой кушетке, где обычно стоял чайный столик.

– Учитель рассказывал мне, как важно, чтобы ци свободно текла по телу, – промурлыкал Хэ Лань, неспешными движениями втирая масло. – А я раньше даже не задумывался об этом… Просто делал, как показывал мой господин.

– Очень хорошо, – пробормотал Сун Цзиюй. Что это, интересно, за господин может быть у вора и зачем он учил его подобным вещам?..

– Не думайте, я не занимался ничем предосудительным, – Хэ Лань будто прочитал его мысли, ввинтился пальцем в какую-то болезненную точку под лопаткой. – Знаю я, что обо мне говорят.

«Жу Юй! Язык без костей», – раздраженно подумал Сун Цзиюй, но лишь промычал неопределенно.

– Я всегда думал… что я свободный человек… Делаю, что хочу и с кем хочу, никому меня не купить. Но… – Хэ Лань надавил на поясницу. – Иметь достойного господина оказалось приятно…

«Я не буду спрашивать», – сказал себе Сун Цзиюй. И тут же спросил:

– У тебя был покровитель? Что с ним случилось?

– Я говорил не о нем, а о вас, – Хэ Лань вдруг запрыгнул на него верхом, нажал на плечи сильнее. – Мой… покровитель был лентяем и пьяницей, обиженным на весь мир. Дни рядом с ним мне казались бессмысленными. Но все же он научил меня массажу, сказал, что так я всегда найду себе пропитание.

– Работать в управе… нравится тебе больше? – Сун Цзиюй старался дышать размеренно.

– Конечно… Учитель серьезный и благородный человек, а господин магистрат… – тяжесть исчезла, – …настоящий герой.

– Я вовсе не герой, – Сун Цзиюй приподнялся на локте и хотел было встать, но перед глазами вдруг потемнело, словно в горячей бадье пересидел.

– Конечно, герой, вы ведь спасли человека, – Хэ Лань настойчиво уложил его обратно. – Вы чувствуете движение ци?

Сун Цзиюй послушно лег. Что он чувствует… хороший вопрос.

Хэ Лань вздохнул как будто разочарованно, спрыгнул с него.

– Молчите, значит, не чувствуете… Пожалуй, этот слуга плохо старается, – он разочарованно поцокал языком. – Перевернитесь на спину.

– Ты не слуга, – Сун Цзиюй со вздохом перевернулся. Пожалуй, кое-что он все же чувствовал: усталость. Неловкость. Он ведь в управе все же, а не в бане.

– Нет ничего плохого в том, чтоб служить, – Хэ Лань присел рядом, взял его руку, принялся массировать большим пальцем ладонь. – Тем более такому господину, как вы.

– Хватит подлизываться, – Сун Цзиюй усмехнулся и закрыл глаза.

– Разве я подлизываюсь? – Хэ Лань коснулся кончиками пальцев его груди, задумчиво обвел красную родинку-точку, надавил слегка туда, где билось сердце. – Я не умею, мой господин.

Сун Цзиюй почувствовал, как сердце пропустило удар, другой, и хотел резко встать, но мышцы словно в мягкий тофу превратились, получилось лишь приподняться на локте.

– Хэ Лань, это слишком…

Тот стрельнул глазами вниз и немедленно убрал руки.

– Простите, эта техника подходит не для всех. Если вам неприятно… простите. Я плохо старался.

Сун Цзиюю не хотелось говорить про свою внезапную слабость. Этот юноша уважал его, при нем хотелось быть сильным и властным, уверенным в себе магистратом. Никто еще не смотрел на него вот так, снизу вверх, – это он всегда ощущал себя самым молодым, вечным «подающим надежды юношей». Особенно рядом с Лун-гэ.

– Я не привык бесцельно лежать. Давай выпьем чаю, – вздохнул он. – А потом мне нужно сходить в архив…

– Вам нужно поспать, – Хэ Лань поднялся. – Ваш слуга, кажется, забрал постель… Но есть моя. То есть я могу вам ее уступить.

– Он все равно за мной приедет, когда не дождется дома, – Сун Цзиюй принялся одеваться. Его вдруг пробрало холодом от мысли, что Жу Юй уже приходил – пока они были заняты, и подумал черт-те что. Слушать потом его ворчание до конца жизни. И уговоры найти хорошую девушку…

Он присел к столу и налил им обоим чаю.

– Можешь считать своей комнату, где жили мои слуги.

– Спасибо, господин, – Хэ Лань принял чашку из его рук, улыбнулся смущенно, но тут же посерьезнел. – Но все-таки, я ведь не сделал вам больно?

– Нет, больно мне не было, – Сун Цзиюй вздохнул и подумал, что это, верно, возраст: как может сердце забиться медленнее от массажа? Раньше все было бы наоборот. – Прости, что прервал. Ты сделал все, что хотел?

Хэ Лань с улыбкой прищурился.

– Нет… Я хотел больше.

Сун Цзиюю отчего-то стало не по себе от его тона.

– О чем ты? – настороженно спросил он.

Мальчишка усмехнулся, встал. Потянулся медленно.

– Пусть это будет загадка. Спокойной ночи, господин магистрат.

Глава 5

Опять незнакомый потолок, в который уж раз за этот месяц. Сун Цзиюй долго лежал, рассматривая трещины на старом темном лаке балок. В саду за летней перегородкой шумела листва, тени метались по свежей бумаге, запах влажного дерева висел в воздухе – снаружи недавно мыли полы.

Сун Цзиюй был не из тех, кто залеживается допоздна. Часто Жу Юй, принеся завтрак, заставал его уже в кабинете над бумагами или в саду с мечом, но сегодня как будто каменную плиту положили на грудь.

Он усилием воли заставил себя подняться. Даже умываться не было сил. Может, и бриться сегодня не стоит…

«Так и опускаются чиновники в провинции, – подумал он, потерев ощетинившийся за ночь подбородок. – Сперва мелкие допущения, потом – крупные взятки и пьянство».

Вошел Жу Юй со свежей водой и полотенцами.

– Ну как вам дом, господин? Уж мы тут все отмыли, подремонтировали… Пруд только совсем зарос, надо чистить. Карпы там – с бревно размером!

– Прекрасно, – равнодушно ответил Сун Цзиюй. – Позови Лань Сы.

Пока он приводил себя в порядок, Лань Сы донес до него неутешительные результаты вылазки.

– Отнекиваются они, нет мол никакого особого борделя. Только, думаю, господин, врут – просто не того я полета птица для этого заведения: две связки серебра им предлагал – никто даже не смотрит.

Придется, значит, идти самому. Только чужаку тоже могут и отказать… Сун Цзиюй поморщился. Он знал, кого следует попросить о помощи, но так не хотелось…

Лучше схожу в порт сам, посмотрю, что там к чему, решил он. Где-то ведь она прячется… И если кровь на шелке ее – ранена.

* * *

Порт окатил его запахом рыбы, гниющих водорослей, свежей пеньки. У дальнего мола шумно разгружали корабль, кричал на матросов приказчик, но в остальном место это являло собой картину сонного запустения. На рассохшихся досках причала развалилась целая стая бродячих котов – видно, ждали рыбацкую лодку. Под залатанным навесом двое неопрятных стариков с обветренными лицами, переругиваясь, играли в сянци. Рядом уличный торговец пытал в кипящем масле тощих рыбешек. Истошно кричали чайки, прямо перед Сун Цзиюем, одетым в коричневый дорожный халат Лань Сы, шлепнулся на доски белый помет, задев край соломенной шляпы.

Цветочные лодки стояли поодаль – аляповатые вывески висели понуро, неуместные в ярком утреннем свете. На палубах было пусто, только с одной через борт свешивалась девица, полоща белье. Нет, не она… Скорее всего, у той поранена рука.

Он дошел до края пристани, постоял, глядя в черную воду. Заглянул за доки, пахнущие дегтем и заплесневелым деревом гниющих без дела кораблей. Медленно побрел обратно, приглядываясь из-под соломенной шляпы к лоточникам. Мужчины, мужчины, вот хозяйка, но – слишком старая, грузная…

Полчаса спустя он признал свою идею провальной. С чего убийце сидеть на пристани? Наверняка где-то спряталась.

Он купил у лоточника сомнительное подсохшее маньтоу и устроился под навесом, лениво посматривая по сторонам. Игроки в сяньци его заметили: все бросали любопытные взгляды, пока наконец не выдержали, бросили партию.

– Парень! Ждешь кого или в матросы нанимаешься? – спросил старик с выцветшим синим платком на голове. – Лао Ма больше уж людей набирать не будет.

– Я… – придумать причину, немедленно! – Ищу человека. Служанка обворовала хозяев и сбежала. Мне сказали, она в Чжунчэне. Может, устроилась на цветочную лодку…

Игроки разразились хохотом.

– Ну нет, на лодках мы всех уже перещупали, там одни «ношеные туфли»! Новеньких никого!

Сун Цзиюй вздохнул. Ничего не знают или хотят денег?

– Дядюшки, давайте-ка я куплю вам вина, может, это освежит память? – он позвенел монетами.

«Дядюшки» от угощения отказываться не стали, да и возможность перемыть косточки местным торговкам под чарку байцзю решили не упускать.

– Матушка Цзя наняла недавно девчонку!

– Да той лет тринадцать, не больше!

– А кто у жены лао Фаня рыбу чистит?

– Эта не из господского дома точно, немая бродяжка.

– А вот про цветочные лодки – неправда твоя, на «Бирюзовой иволге» в прошлом месяце невинность какой-то новой девки продавали!

– Знаем мы эту невинность, куриной кровью обмажется и орет, будто ее режут, а у самой – как ведро…

Сун Цзиюй поморщился от их грубости, но что-то в неспешном разговоре его зацепило. Что?..

– Вы сказали… появилась немая бродяжка? – он подался вперед.

Если ты из Корё… не проще ли притвориться немой?

Старик в платке поскреб торчащую бороду, махнул рукой в сторону рыбного ряда.

– Да, вон лоток жены лао Фаня, там, небось, и работает.

Сун Цзиюй проследил взглядом за его рукой. Та же грузная женщина в заляпанном фартуке, он уже проходил мимо. Но вот внизу, за самим лотком, он впервые заметил движение, показалась на мгновение белая косынка…

Он молча бросил на стол пару монет и двинулся обратно к торговке. Может, это не она. Но почему затаилась, когда он проходил мимо в первый раз? Совпадение?

Он приценился к карпам, плескавшимся в лохани у загорелого поджарого мальчишки, сидевшего рядом с нужным местом. Отошел, покачав головой. Поздоровался с «женой лао Фаня».

– Крупные, – он кивнул на снулых рыбин, лежащих горкой. – Возьму двух карпов. И пусть ваша девчонка их сразу почистит.

– Непременно, господин! Как зеркало блестеть будут! – хозяйка ухмыльнулась щербатым ртом и обернулась. – Что ты там ползаешь? Почисти вот этих!

Девушка выпрямилась. Миниатюрная, с приятным округлым лицом, большими темными глазами…

И тесаком в забинтованной руке.

Сун Цзиюй и сам не помнил потом, как успел увернуться: тесак лишь сбил с него шляпу и, просвистев мимо, вонзился в доски. Он невольно обернулся… зря. В следующий миг скользкая холодная рыбина ударила его в шею, острый угол лотка угодил в живот – а девчонка уже убегала, ловко уворачиваясь от прохожих.

Сун Цзиюй перескочил через поваленный лоток, оттолкнул кого-то с дороги, проскользил по гладким вытоптанным доскам под длинным ящиком, который носильщики тащили на плечах, взбежал на пирамиду бочек – срезать путь, опередить… Но мол внезапно кончился. Девица, оказавшись на краю, вскинула руки – и, выгнувшись идеальной дугой, без всплеска ушла в воду, словно рыбка. Сун Цзиюй прыгнул следом – без всякого изящества, как собака. Вынырнул, заоглядывался – но нигде ее не было, ни ее, ни даже пузырей, словно растворилась…

Он выругался, ударил по воде кулаком. Проклятье…

На краю мола уже собрались люди, ахали, смеялись, тыча в него пальцами. Двое матросов помогли ему вылезти.

Хозяйка перевернутого лотка, ругаясь, собирала вываленный товар. Сун Цзиюй прихватил ее за рукав, сунул под нос служебную бирку:

– Кто была эта девушка? Как зовут, где живет?

– Вот не знаю! Она слова не сказала, немая, верно! Прибилась к порту с месяц назад, то рыбачит, то рыбу потрошит… А кто она такая и где живет, мне неизвестно, господин магистрат… Возьмите вот полотенце…

Сун Цзиюй вежливо отказался от пахнущей рыбой тряпки и еще раз прошелся по пристани, глядя в воду, но все было, конечно же, без толку.

Он возвел очи горе и испросил у всех богов, чтобы плата, которую заломит ему господин Ху за очередную помощь, оказалась хотя бы пристойна, не то чтобы уже не высока.

* * *

– Прошу прощения, я не расслышал, – Ху Мэнцзы совершенно точно расслышал все, иначе не сиял бы так. – О чем вы меня попросили?

На этот раз он нашелся в чайной – играл в вэйци с каким-то приезжим землемером и не явился, пока не доиграл партию. Впрочем, Сун Цзиюй от него пунктуальности и не ожидал.

Спасибо, что вообще пришел.

– Мне нужно, чтобы вы отвели меня в бордель, – сухо повторил он, прекрасно понимая, что негодяй забавляется.

– Разумеется, я счастлив буду провести с вами вечер. Мне посоветовать вам кого-нибудь из девушек или возьмем одну на двоих?

– Меня не интересуют девушки, – поморщился Сун Цзиюй и осекся, поняв, как это прозвучало. – Мне нужно…

– Внимание мужчины? – улыбнулся Ху Мэнцзы. – Может быть, я тот мужчина, что сможет удовлетворить ваши желания?

Сун Цзиюй, прищурившись, нарочито медленно, с непристойной внимательностью оглядел его с ног до головы.

– Недостаточно вы хороши, для того чтоб сбивать других с пути истинного, господин Ху, – вынес вердикт он. Совершенно несправедливый вердикт: наглец был высок, строен, с тонкой талией и длинными ногами; красивое лицо его с чуть раскосыми по-кошачьи глазами хоть и несло на себе печать скуки и порока, все же казалось лицом человека не пустого, скорее насмешливого. Сун Цзиюй вздохнул.

– А теперь все-таки выслушайте меня. Мне нужно, чтобы вы отвели меня в бордель, куда пускают только здешних богачей. На какой-то из цветочных лодок есть заведение, которое предоставляет… особые услуги. Знаете о таком?

Ху Мэнцзы задумчиво потер подбородок, как будто не заметив предыдущего выпада.

– Особые услуги для особых людей… Вы о том, где женщине позволяется любого чиновника отходить плетью, а он еще и заплатит? Говорят, такое нравится людям, которые на публике строги и сдержанны.

Сун Цзиюй тоже сделал вид, что не заметил шпильки, но запомнил. Вот бесстыжий гад…

– Нет. Я о том, где клиентам позволяется делать с женщинами что угодно.

– О. – Взгляд господина Ху похолодел. – Надеюсь, что вам это нужно для дела.

Сун Цзиюй склонил голову набок:

– А если нет? – он хмыкнул и сказал уже обычным своим тоном: – Я подозреваю, что убийства и покушение на молодого господина Ма связаны с этим местом. Эта девушка… возможно, она мстит. Может быть, она там работала, и с ней что-то сделали… Не знаю. Но узнаю, если вы отведете меня туда.

– Значит, вы делаете меня почетным помощником магистрата! – немедленно оживился Ху Мэнцзы. – Как занятно, такого со мной еще не бывало! Жаль, что не придется переодеваться и разыгрывать роль какого-нибудь торговца танхулу!

– Это вы всегда можете сделать и сами, – усмехнулся Сун Цзиюй. – Так что? Вы знаете об этом заведении и отведете меня туда сегодня?

– Разумеется! У меня тут недалеко пришвартована лодка, надеюсь, еще не сгнила, – господин Ху хищно улыбнулся. – О вине и закусках не беспокойтесь тоже. Ваше дело – быть в сумерках на третьем причале и выглядеть красивым… вернее, богатым скучающим бездельником.

– Вроде вас?

Господин Ху приподнял бровь.

– Вы считаете меня красивым?

Сун Цзиюй скрестил руки на груди, изо всех сил стараясь не улыбнуться.

– Говорят, красота мужчины в мудрости. Жду не дождусь, когда господин Ху блеснет своей красотой.

Ху Мэнцзы рассмеялся.

– Нет уж, магистрат. Сегодня ваш черед блистать.

* * *

Конечно же, Жу Юй распаковал все привезенные сундуки и развесил для проветривания все одежды, даже те, которые Сун Цзиюю вряд ли пришлось бы снова надеть – пурпурный халат чиновника для официальных докладов его величеству, тяжелые, расшитые серебряными нитями одеяния для придворных пиров и… вещь, которую не стоило забирать из столицы.

Сун Цзиюй достал ее, поражаясь легкости, гладкости ткани. Провел ладонью по тончайшим, как паутинка, нитям вышивки и вздохнул. Наряд для дня рождения, роскошный, но при этом изысканный; дорогой, но без крикливости. Сам наследный принц не погнушался бы таким. Кто мог знать, что столь драгоценную вещь используют для вульгарного притворства? Сун Цзиюй невесело усмехнулся.

«Будь благодарен, что не пришлось все это продавать, магистрат Сун. Не остался без повода пожалеть себя», – подумал он и решительно захлопнул дверь в гардеробную.

Чем висеть без дела и напоминать о прошлом, пусть лучше эти тряпки помогают изловить убийцу.

* * *

Несколько часов спустя, когда вечер уже налился чернильной темнотой, повозка Сун Цзиюя остановилась на причале прямо перед богатой, хоть и несколько облупившейся старомодно-громоздкой лодкой, украшенной разноцветными фонарями. Ху Мэнцзы, стоящий у борта, удивленно приподнял брови, когда Сун Цзиюй, опираясь на руку Лань Сы, вышел из повозки. На самом деле помощь слуги не требовалась, хотя многослойные одежды из синего, расшитого золотыми кленовыми листьями шелка куда больше сковывали движения, чем привычная форма. Но раз уж господин Ху надеялся увидеть изнеженного бездельника – грех было не принять вызов. Распущенные волосы, собранные изящной нефритовой заколкой, аромат благовоний, японский костяной веер, стоящий дороже, чем, пожалуй, вся эта лодка… Сун Цзиюй ухмыльнулся: «Посмотрим, что ты на это скажешь, господин Ху».

Удивление господина Ху длилось недолго. Он властно отодвинул своего кукольного юношу-слугу, бросившегося помогать, и сам подал руку.

– Уж не Пань Ань ли сошел с Небес осчастливить нас своим визитом? – пропел он. – Как же вы добрались? Прекрасные девы не окружили вашу повозку?

Сам Ху Мэнцзы одет был в те же пестрые, красно-черные одежды, в которых Сун Цзиюй встретил его в первый раз. В полутьме казалось, что его глаза отсвечивают колдовской зеленью, а губы необычайно алые, словно от прилившей крови. Но, присмотревшись, Сун Цзиюй понял, что это лишь помада и зеленоватая сурьма.

– Может, и окружили. Я не поднимал занавеску, – лениво откликнулся он, опершись на предложенную руку, и вдруг понял, что даже испытывает удовольствие от этого притворства.

Ху Мэнцзы рассмеялся, провел его в маленькую каюту-беседку. Все шторы и пологи были подняты, прохладный ветерок обдувал чарки с вином, тонко нарезанное мясо и ломтики засахаренных фруктов.

Еще один кукольный слуга задумчиво жевал длинную полоску вяленой рыбы, сидя на корточках, но, завидев хозяина, немедленно засунул оставшееся в рот обеими руками, как зверек. Недостаточно быстро: господин Ху все же отвесил ему легкий подзатыльник.

– Ли Пятый, собачье отродье, вздумал жрать, пока гость голодный?! Я тебя что, для этого взял?

Юноша тихонько, по-собачьи взвизгнул, зажмурив один глаз, и бросился разливать вино.

Сун Цзиюй позволил усадить себя на скамью и принял чарку. Лодка медленно заскользила по воде; где-то за ней, невидимый и неслышимый, плыл на небольшой рыбацкой лодчонке Лань Сы – на всякий случай, вдруг что пойдет не так.

– А вы уже бывали в этом заведении, господин Ху? – поинтересовался Сун Цзиюй, пригубив вина. Хорошее… с терпким вишневым привкусом. Не такое легкое, как подавали при дворе, скорее яркое, сразу кружащее голову. Под стать хозяину.

– Лично – не бывал никогда, – Ху Мэнцзы залпом выпил, даже не поморщившись. – Я слишком устаю от того, что учу уму-разуму этих щенят, мне не доставляет удовольствия мучить девиц.

Один из «щенят» как раз склонился к Сун Цзиюю, чтобы подлить вина, и тот, входя в роль порочного молодого господина, мягко прихватил его за подбородок, повернул из стороны в сторону, разглядывая:

– Любите окружать себя красивыми безделушками, господин Ху?

– Разумеется. Зачем возможности, если их не использовать? – Ху Мэнцзы нарочито вздохнул. – Если б от них еще была польза! Хотите, отдам вам одного?

Фениксовые глаза юноши расширились от ужаса, он немедленно вырвался и упал перед Ху Мэнцзы на колени.

– Господин! Батюшка Ху! Не отдавайте меня в город, пожалуйста! Не разлучайте с братьями и сестрами! Умоляю вас, господин! Чем Ли Пятый так провинился?! Хотите, отрежу себе палец в наказание?! Хотите, руку отрежу? Только не отдавайте меня, не отдавайте! Я не смогу, я умру в городе! Вы смерти моей хотите? Хорошо, я приму смерть! Прямо сейчас в воду брошусь, лишь бы господин меня простил! Но вы передайте моим батюшке с матушкой, что их пятый сын погиб, служа своему хозяину… – он так разжалобил сам себя, что к концу речи уже вовсю хлюпал носом и заливался слезами.

– Ну-ну, успокойся! Никто тебя не заберет! – ошеломленно воскликнул Сун Цзиюй.

Ху Мэнцзы только устало махнул рукой.

– Уговорил, тебя я отдавать не собираюсь. Кыш отсюда, – он цокнул языком. – Вот об этом я и говорю, магистрат Сун. От них больше шума, чем пользы. Заговорят тебе зубы и довольны.

Юнец и вправду быстро утешился: немедленно утер слезы и исчез, а вместе с ним со стола исчезла паровая булочка.

Сун Цзиюй засмеялся, прикрывшись веером. А он-то думал, у него слуги своевольные…

– Ну хотя бы он вас повеселил, значит, есть толк и от избалованных мальчишек, – улыбнулся господин Ху. – Вот уж не думал, что вы бываете веселы. Или это притворство?

– Какое грубое замечание, – покачал головой Сун Цзиюй, внутренне забавляясь. – Где ваши манеры, господин Ху?

– Вы восприняли это как оскорбление? Ну, господин Сун! На самом деле я сделал вам комплимент, – господин Ху подлил ему еще вина. – Разве притворство – не главнейшая человеческая добродетель?

– Разве это не главнейший человеческий порок? – Сун Цзиюй пить не стал. Не хватало еще опьянеть к моменту, когда придет пора работать. Он бросил в рот кусочек рыбы. Повар у господина Ху тоже неплох… – Признаться, мало что я так презираю, как ложь и моральную нечистоплотность. Хоть притворство в ситуациях, подобных этой, и часть моей службы.

– С точки зрения магистрата, разумеется, это порок. Но разве человеческие ритуалы не притворство, что превращается постепенно в искренность? Ребенка учат проявлять уважение к старшим, которые ему не нравятся, это ли не притворство? – Ху Мэнцзы подался вперед. – А моя честность с вами разве принесла мне желаемые плоды? Приходится идти длинным путем.

– О чем это вы, господин Ху? – Сун Цзиюй лениво покачал в пальцах чарку.

– О том, что вы меня только используете для своих служебных дел, и ничего я за это не получаю, – Ху Мэнцзы картинно вздохнул. – Помогать магистрату – занятие интересное, но очень уж хлопотное. Могли бы просто отправиться в мое поместье пить вино, охотиться… развлекаться в свое удовольствие!

Сун Цзиюй закатил глаза. Ох уж эти бездельники! А это ведь просто прогулка, даже не слежка и не утомительная работа в архиве. Все мысли у этого человека только об одном…

– Я вас силком не тащил, господин Ху, – сухо бросил он. – Перейдем к делу. Когда прибудем, я хочу посмотреть на всех девушек, которых там предлагают. Нужно вычислить ту, которая охотнее заговорит. Прошу вас подыгрывать мне и не вмешиваться, пока я не попрошу вас об этом.

Ху Мэнцзы слегка поклонился.

– Обещаю слушаться вас во всем, мой суровый магистрат.

Они отплыли уже довольно далеко, берега вокруг утонули во тьме, на реку опустилась тишина, нарушаемая только мерным плеском весел. Лишь купы ив темнели на фоне лунного неба. Под их сенью черной громадой возвышалась большая лодка с закрытой палубой. На ней горело всего несколько огней и не было никакой вывески.

– Ваш выход, господин Ху, – Сун Цзиюй вежливо указал вперед, когда им сбросили сходни.

Господин Ху не заставил себя упрашивать. В два прыжка он взбежал по сходням, потрясая винным кувшином.

– Есть здесь живые?! Нам скучно торчать на реке без дела! Где же феи, которых обещал Сыма?!

– Господин, господин, осторожнее, не упадите!.. – две одетые в полупрозрачные шелка девушки с алыми фонариками в руках, щебеча, окружили Ху Мэнцзы. Еще две протянули ладошки поднимающемуся Сун Цзиюю.

Поднявшись на палубу, он увидел среди девиц женщину, одетую так же кричаще и безвкусно, но богаче – должно быть, их «матушку».

– Приветствуем господ на «Алой лилии», – она присела в изящном поклоне, и Сун Цзиюй готов был поклясться, что при этом крошка посыпалась с ее густо набеленного лица, как с плохо оштукатуренной стены.

Ху Мэнцзы ухмыльнулся, потрепал ее по щеке.

– «Алая лилия»… как красиво! Братец, мы попали куда надо!

– Правда, что ли? Пока не вижу ничего особенного, – капризно протянул Сун Цзиюй. – Дай ей денег, братец, пусть покажет нам все, что у них есть!

Вообще-то он приготовил увесистый кошель сам, но после грубостей Ху Мэнцзы решил слегка проучить наглеца.

«Братец» послушно бросил улыбающейся матушке мешочек монет, и улыбка ее превратилась в настоящий лисий оскал.

– Конечно, господам тут слишком темно, ничего и не увидишь! Пойдемте-ка в верхние каюты, там и светло, и уютно!

Девушки, хихикая, облепили их и повлекли к лесенке. Как по волшебству резные окна озарились огнями, тепло светившими сквозь красную бумагу. Цвет этот должен был, видно, создавать образ бутона, сияющего изнутри, но красные отсветы, ложившиеся на выбеленные лица и черную воду, казались призрачными, зловещими.

Следом за Ху Мэнцзы Сун Цзиюй вошел под алый шелковый полог. Девицы, продолжая щебетать, усадили их за стол; музыкантша в углу взялась за цитру, полилось рекой вино.

– Приведите всех ваших девушек, – велел Сун Цзиюй. – Хочу видеть, из чего выбираю!

Маман поклонилась и исчезла за пологом с другой стороны. Не прошло и нескольких мгновений, как она появилась снова, ведя за собой вереницу девушек в ханбоках. В отличие от встречающих красавиц, эти были молчаливы и шли, опустив глаза.

– Какие скромницы! – Ху Мэнцзы тут же устроился на ложе, поближе к Сун Цзиюю, закинул в рот крупную матовую виноградину. – Люблю покладистых, но вот глупые нам не нужны! Хочу такую, чтоб хоть в шарады с ней сыграть можно было, пока пьем. Кто тут знает язык хань?

Мамаша сделала знак, и вперед вышли три девушки. Сун Цзиюй поднялся.

– Так-так, посмотрим… – протянул он, нависнув над первой. – Ну-ка, гляди на меня! Нет ли какого изъяна? – он бесцеремонно взял ее за подбородок, заставив запрокинуть голову.

Та покорно позволила себя вертеть и щипать, как и вторая, а вот третья… Когда Сун Цзиюй развязал на ней коротенькую верхнюю курточку и бесцеремонно оглядел шею и ключицы, в ее взгляде, в тонкой линии поджатых губ мелькнул гнев. Значит, не смирилась со здешними порядками…

– Берем эту! – объявил Сун Цзиюй.

– Инь Юй, слышала? Иди налей вина господину! – прикрикнула матушка. Потом с заискивающей улыбкой обернулась к Сун Цзиюю: – Только, господин, одна девушка на двоих – за двойную цену…

Сун Цзиюй бросил на стол серебряный слиток-лодочку:

– Этого хватит, чтобы ты перестала канючить? Вас рекомендовали как заведение, где можно делать все, и никто не будет задавать вопросов, это что, вранье?

– Сущая правда, господин! – матушка попробовала серебро на зуб и спрятала за пазуху. – Только, – она понизила голос, – если помрет, придется все же доплатить…

Сун Цзиюй презрительно хмыкнул.

– Если помрет, возьмем новую. Хватит щебетать! Все вон!

Девушки под предводительством своей мамаши, мелко семеня, выскользнули за дверь, и осталась только Инь Юй.

В свете ламп заметно было, что ее короткая курточка – из лилового шелка, настолько прозрачного, что никак не скрывал большую грудь с крупными темными сосками. Сквозь белый ханбок при каждом движении просвечивало розовое тело.

Сун Цзиюй понял, что так отвратило юного Ма – слишком дешево, слишком напоказ. Богатый наследник не привык к такой пошлости.

Девушка между тем налила им пахучего вина и устроилась на полу, опустив тяжелые от сурьмы ресницы.

– Подойди-ка сюда, – Сун Цзиюй поманил ее к себе. А когда та подошла, рывком усадил к себе на колени. В нос ударил приторный запах дрянной косметики, Инь Юй тихо вскрикнула от неожиданности, расплескав на юбку вино из чарки, неуклюже попыталась встать, но Сун Цзиюй не пустил, прижал ее к себе крепче и шепнул на ухо:

– Тихо! Я не причиню тебе вреда. Но нас не должны услышать, так что сиди спокойно…

Та замерла, дыша, словно загнанный зверек.

– Давно ты здесь работаешь? – так же шепотом спросил он.

– Да… нет… не давно, но не мало, господин, – она расслабилась немного, но не сводила настороженного взгляда с Ху Мэнцзы. Тот усмехнулся, пощекотал ее под подбородком.

– Не бойся, милая, слишком уж мучить мы тебя не станем, если будешь послушной, – он придвинулся ближе, почти прижимаясь губами к уху Сун Цзиюя. – Но что-нибудь сделать придется, иначе будет слишком подозрительно.

Сун Цзиюй постарался игнорировать его, но получалось плохо. Почему этот проходимец такой горячий, у него что, лихорадка?

– Я – новый магистрат, мое имя Сун Цзиюй, – прошептал он, потянув завязки на юбке девушки. Делать «что-нибудь» не хотелось; он надеялся, что с этим его выручит Ху Мэнцзы. – Я ищу девушку, которая убила побывавшего здесь господина Сыму. Знаешь что-нибудь об этом? Если поспособствуешь расследованию, я помогу тебе отсюда выбраться и устроиться в хороший дом.

Ху Мэнцзы взял ее за руку, огладил пальцы.

– А если не станешь помогать… – промурлыкал он. – Сломаю, скажем… этот.

Он склонился и нежно поцеловал мизинец.

Сун Цзиюй неприятно поразился. Угрожать расправой девушке, пусть и шлюхе? Он понадеялся, что Ху Мэнцзы притворяется.

Инь Юй вздрогнула, метнула на господина Ху неприязненный взгляд.

– Не буду я из-за нее отдавать мизинец. Она мне никто, эта Ким Су Ён. Не знаю, кого там она убила. Я ее спрятала, потому что она сестра Хва Ён и ей идти некуда. Но на одну ночь.

– Значит, все-таки знаешь, что она убийца? Кто такая Хва Ён? – Сун Цзиюй немедленно «вцепился» в след.

– Ким Хва Ён – моя подруга. Тоже работала тут… – Инь Юй сглотнула, опустила глаза. – Она… сестра Су Ён. Су Ён приехала, потому что перестала письма получать, узнала, что сестра умерла. Сказала, что отомстит. Я ее отговаривала.

– От чего умерла Ким Хва Ён? – спросил Сун Цзиюй, хотя уже знал ответ.

– Я не видела, – Инь Юй окаменела вдруг, задышала чаще, словно увидела тень погибшей. – Я не спрашивала. Не знаю.

– Нет, ты знаешь. Но почему-то не хочешь говорить. Неужели мы такие неубедительные? – Ху Мэнцзы вдруг втянул ее мизинец в рот и сжал крупными острыми зубами.

Девушка вскрикнула, вцепилась другой рукой в ворот Сун Цзиюя.

Сун Цзиюй ткнул Ху Мэнцзы локтем в бок и, надо сказать, сделал это с большим удовольствием.

– Успокойся. И говори. Если хочешь выбраться, рассказывай все.

– Я… я не хочу… О таком нельзя ночью! – она вжалась лицом в плечо Сун Цзиюя, оставив на бесценном шелке след пудры. – Все наши сестры… они становятся неупокоенными духами! Их даже вода не принимает. Про них нельзя ночью…

Сун Цзиюй раздраженно закатил глаза. Да что за город такой? Снова сплошные суеверия!

– Ты знаешь, где сейчас может быть Су Ён?

– Не знаю, но… она же хэнё, она будет жить у воды, чтоб быстро сбежать.

– Хэнё? – прищурился Ху Мэнцзы. Он выпустил палец девушки изо рта и нежно облизал посиневшую от укуса кожу. – Неужто тоже призрак?

– Нет, господин. Хэнё… они ныряют за водорослями и омарами…

– Вот почему она так долго может находиться под водой, – пробормотал Сун Цзиюй. И, зарывшись пальцами в волосы Инь Юй, слегка потянул ее голову назад. – Сделай вид, что тебе больно…

Та довольно натурально вскрикнула, выгнувшись. Сун Цзиюй подтолкнул ее, заставляя сменить позу. Инь Юй быстро поняла: села лицом к нему, задрав юбку, сунула руки под его халат, нашаривая завязки штанов… Сун Цзиюй сжал ее пальцы, останавливая, приподнял бедра, словно задавая ритм.

– Ты знаешь, кто хозяин этого места? – прошептал он.

– Нет, господин… – она быстро поняла, что делать, заерзала на нем. Рядом разочарованно вздохнул Ху Мэнцзы.

– Завидую… – он коснулся ворота Сун Цзиюя. – Не помочь ли тебе раздеться, братец? Хоть чем-то руки займу.

Сун Цзиюй дернулся; по телу пробежали мурашки, следом захлестнул гнев. «Я убью его, – подумал Сун Цзиюй, – но после».

Он перехватил наглую руку и резко, до боли сжал пальцы.

Ху Мэнцзы замер, рычание, неслышно вибрировавшее в его горле, вырвалось хриплым смешком.

– Смотрите-ка, какой злой. Ты не белый лотос… Ты – роза с шипами…

Инь Юй, решив, видно, что допрос кончился, расстегнула курточку.

– И вправду, второму господину нельзя скучать. Или вы пришли вдвоем, потому что вам нравится, когда смотрят?

– Господин привел меня сюда ради расследования, – сквозь зубы сказал Сун Цзиюй. – Но это должно остаться в тайне, поэтому изобрази что-нибудь… Или обслужи его, если вдруг хочешь.

Девушка недоуменно взглянула на него, но вопросов, к счастью, задавать не стала, нехотя слезла, подошла к Ху Мэнцзы.

– Чего желает господин?

Сун Цзиюй мог представить, что происходит сейчас в ее гладко причесанной головке. Она – во власти двух мужчин, которые получили от нее все, что хотели. У которых нет причин оставлять ее в живых. И все же так спокойна…

– Без глупостей, брат, – предостерегающе бросил он.

Ху Мэнцзы усмехнулся в ответ.

– Кое-что сделать все-таки придется, ведь не пообниматься же мы приходили. Ложись ко мне на колени, милая. Все-таки ты была недостаточно послушной.

Инь Юй бросила на него неприязненный взгляд, поняв, чего от нее требуют. В два движения освободившись от одежд, она легла на колени Ху Мэнцзы. На красно-черном шелке ее беззащитные ягодицы и узкая спина казались жемчужно-белыми.

Ху Мэнцзы довольно хмыкнул.

– Никаких следов, удивительно. Какими притираниями тут пользуются?

Инь Юй задумчиво коснулась вышивки на бедре Сун Цзиюя.

– Я наполовину хань, господин. Мне достается легче. По крайней мере меня не жгут углями…

Она подавилась вскриком, потому что Ху Мэнцзы вскинул руку и ударил, стремительно, хлестко. На белом жемчуге расцвел алый отпечаток. И снова. И снова, пока живого места не осталось.

Но вместо того чтобы плакать или ругаться, Инь Юй лишь всхлипывала, закрыв глаза, прикусив пухлую губу.

– Господин… – захныкала она. – Прошу… Я же все вам сказала… Пожалуйста…

Ху Мэнцзы рассмеялся.

– Что? Хочешь, чтоб я прекратил? Или чтоб я продолжал?

Вместо того чтоб ответить, Инь Юй задрожала, низко опустив голову.

– Сдается мне, – промурлыкал Ху Мэнцзы, – я знаю ответ.

Сун Цзиюю плохо было видно, что он делает рукой, но ритмичное движение рукава подсказало. Лицо Ху Мэнцзы при этом осталось на удивление бесстрастным: этот пустой взгляд в пространство, словно он не ласкал красавицу, а пытался последнюю монетку добыть из кошеля.

– Припоминаю… Кажется… вот так это делается с женщинами?..

Инь Юй вдруг задрожала, заметалась, коротко вскрикивая, и, не осознавая, что делает, вцепилась в запястье Сун Цзиюя, как утопающая.

Его пробрало дрожью от смешанного с возбуждением отвращения. Мысли в голове заметались, словно стая растревоженных ос. Оттолкнуть бы ее и встать, выйти за дверь… но это будет выглядеть подозрительно. Впрочем, сидеть как истукан, так же подозрительно… О чем он вообще думал, когда брал с собой этого Ху?!

«Этот Ху» довольно хмыкнул, вытер пальцы о валяющийся рядом ханбок и нетерпеливо дернул коленом.

– Вставай, малышка, и налей нам вина.

Инь Юй, пошатываясь, встала. Ее взгляд блуждал, лицо и шея алели. Кое-как, расплескивая, она разлила остатки вина по чаркам.

– Хва Ён… задушил какой-то Сыма, я слышала, друзья его так называли… – прошептала она вдруг, опустившись на колени и подав чарку Ху Мэнцзы на уровне бровей. – Они такие дураки, друг друга звали по имени. В таком месте! Конечно, у матушки они все записаны… Все, кто тут был.

«Вот как, – подумал Сун Цзиюй. Кровь понемногу переставала стучать в висках, и он снова начал соображать. – Все записывают, значит… Собирают «полезные» сведения, не иначе. Кто же, хотелось бы знать, хозяин? И сколько девушек тут уже умерло?»

Он осушил чарку и наклонился к девице.

– Ты сказала, вода их не принимает. Куда вывозят тела?

– Не знаю… пожалуйста, не надо про это, господин! Так страшно! Не знаю и знать не хочу, – она немедленно протянула Ху Мэнцзы гроздь винограда, но тот презрительно оттолкнул ее.

– Ну все, что-то мы тут задержались… Хотя увидеть ту книжку и прочие бумаги было бы интересно.

– Я достану, господин! – Инь Юй прижалась к его колену. – Если только вы придете снова.

Ху Мэнцзы рассмеялся, встал.

– А если не приду, моя маленькая собачонка?

Глаза Инь Юй яростно сверкнули.

– Тогда я все расскажу матушке, и больше вам эту лодку не видать!

Глядя, как она ластится к Ху Мэнцзы, Сун Цзиюй даже почувствовал себя уязвленным. Что такого этот Ху с ней сделал? Впрочем, нет, он не хотел знать.

Главное, что она пообещала достать книгу.

Он поднялся, кинул на стол связку монет.

– Если надумаешь бросить ремесло, скажи этому господину, когда он снова тебя навестит.

Девушка немедленно схватила деньги, сгребла свои одежки.

– Конечно, господин. Я вам еще нужна, господин?

Ху Мэнцзы взял ее за подбородок.

– Просто веди себя хорошо, и я обязательно к тебе вернусь. Идем, братец, тут становится душно.

Снова оказавшись в лодке Ху Мэнцзы, Сун Цзиюй несколько мгновений взвешивал, не отвесить ли ублюдку хорошего пинка, чтобы улетел за борт, но в конце концов признание его заслуг в этой вылазке перевесило. Да и принципы гостеприимства, мать их…

Он шумно втянул воздух сквозь зубы.

– Благодарю господина Ху за помощь.

– Не за что, не за что, вы ведь все равно мною недовольны, – господин Ху сел, усталый, словно преследовал преступника, а не развлекался с девицей. Давешний мальчик-слуга немедленно бросился разминать ему плечи.

– Вам не стоило переходить границы, – Сун Цзиюй бросил взгляд на его руку. Не слишком ли сильно сжал? Но следов на белой коже господина Ху не было.

– А разве в таких местах границы существуют? Бордели созданы для вина и распутства, кто я такой, чтоб менять сложившиеся порядки! – Господин Ху достал из-за пазухи плоскую фляжку с перламутровым узором из камелий, сделал большой глоток. – Я лишь следовал тамошним правилам. Сюнь-цзы полагал, что люди рождаются порочными, что они алчные, жадные, эгоистичные твари, и лишь душевный труд делает их благородными. Но я думаю, что он ошибался. Люди не способны исправиться. Даже духам, пожалуй, не под силу изменить свою природу, даже бодхисаттвам. Так зачем стараться? Зачем делать вид, что ты лучше других?

– Я не настроен вести философские беседы, – Сун Цзиюй отвернулся. Что это за жалкие оправдания? Еще и приплел Сюнь-цзы… – Но должен заметить, что вы делаете благое дело, помогая расследованию. Если ратуете за справедливость, значит, для вас не все потеряно.

– Пф! Вы слишком высокого обо мне мнения. Я лишь хотел провести приятный вечер с магистратом Суном.

– Жаль, что так и не удалось разговорить девушку о телах. Если их не топят, то куда девают? – сменил тему Сун Цзиюй.

Ху Мэнцзы пожал плечами.

– Я знаю только, что местный дракон не любит, когда в его реку кидают певичек из Корё. Он отбирает в свой гарем только чистеньких ханьских девушек. Желательно утопившихся от неразделенной любви.

Опять пошли сказки. Сун Цзиюй закатил глаза.

– Сколько, по-вашему, тут волшебных существ? Может, на горе еще и хули-цзин живет?

– Смеетесь над духами, значит, и гордитесь этим. Во что же вы верите, магистрат Сун?

– Есть разница между верой и суевериями, – утомленно ответил Сун Цзиюй. – Но в этом городе их, похоже, не различают.

Лодка подплыла к пристани, и Сун Цзиюй взбежал по сходням без помощи, неизящно подобрав полы шелковых халатов. На плече все еще белел след пудры, драгоценная ткань, казалось, насквозь пропахла дрянными духами певички и ее похотью.

– Господин Ху, могу я рассчитывать, что вы добудете книгу?

Ху Мэнцзы приложил руку к сердцу.

– Сделаю все возможное, магистрат Сун. А вы не забудьте позвать на новоселье.

– Непременно.

«Никогда в жизни!»

Забравшись в повозку, Сун Цзиюй откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Он чувствовал, что устал, мысли ворочались вяло, словно свинцовые.

Ему захотелось вдруг поехать в управу – но не затем, чтобы поработать.

Нет. Чтобы Хэ Лань положил прохладные пальцы ему на виски и мягко бархатно рассмеялся: «Опять вы о себе не заботитесь, господин магистрат, такой взъерошенный…» Чушь какая. Он поморщился. Может быть, и правда жениться? Сегодняшняя картинка всплыла перед глазами: обнаженная женщина, искривившийся в судороге страсти рот… Нет.

Сун Цзиюй потер лицо. Хватит этих глупостей. Вымыться хорошенько – и спать. Хотя… тут даже кожу сдери – не поможет.

Глава 6

В последующие три дня расследование никак не продвинулось: Ким Су Ён буквально в воду канула, а от господина Ху, обещавшего достать книгу, не было ни слуху ни духу.

Стража по приказу Сун Цзиюя перевернула вверх дном не только все цветочные лодки, но и сам порт. Распотрошили склады, поймали парочку контрабандистов, даже в лачугах рыбаков пошарили, но девчонка так и не нашлась. Все, что получил Сун Цзиюй, – ворох проклятий на свою голову: недовольные торговцы, владельцы складов и капитаны костерили его по всем корчмам на чем свет стоит, что помешал работе – сколько сделок сорвалось!

Сун Цзиюй пообещал выплатить всем щедрую неустойку, но тем самым навлек на себя уже гнев казначея при управе. Тот устроил безобразную истерику о ненужных расходах и унялся лишь после того, как Сун Цзиюй пообещал ему, что лично проверит бухгалтерскую книгу на предмет растрат. Иначе в чем беда, в казне на такие случаи должны быть деньги.

От этого скандала у Сун Цзиюя изрядно разболелась голова. Он уже хотел сдаться и позвать Хэ Ланя, но тут в управу пришел новый посетитель.

Впрочем, слово «пришел» не отражало всей помпы. Гость торжественно прибыл – в наглухо закрытом синими шторами паланкине, да не просто так, а в сопровождении двух грозного вида головорезов. Они таким громким рычанием и ругательствами разгоняли людей, что Сун Цзиюй даже выглянул во двор.

Как раз вовремя, чтобы заметить некоего человека в шляпе с белой вуалью, поспешно выбравшегося из паланкина и прошмыгнувшего в открытые ворота. Шляпа, впрочем, была лишней – вряд ли кто-то, кроме молодого господина Ма, мог позволить себе халат с такой изысканной вышивкой в виде павлиньих глаз на шелке цвета индиго.

– Я же велел ему сидеть дома! – раздраженно высказал Сун Цзиюй небу, но то промолчало. Ничего не оставалось, как крикнуть страже: – Пропустите молодого господина Ма и отведите в мой кабинет.

На этот раз секретарь не вбежал трусливо, а вошел торжественно (насколько позволяла душераздирающе скрежещущая по полу дверь).

– Молодой господин Ма Сяньфэн к магистрату Суну!

Ма Сяньфэн отстранил его, с порога поклонился.

– Магистрат. Прошу прощения за то, что нарушил ваш приказ, но я не привык сидеть сложа руки. Я прибыл сообщить, что мои слуги привезли подарки в ваше поместье. Я также вызвал плотника и архитектора, они приводили в порядок наш собственный сад и заслуживают всяческого доверия.

– Молодой господин Ма, – голова болела все сильнее, и Сун Цзиюй потер переносицу двумя пальцами. – Разве вам не известно, что я не принимаю подарков? Ни от кого. Никогда. Будьте так добры послать своих людей все забрать. Включая плотника и архитектора.

«Еще и сад ему мой не понравился».

Он ожидал, что Ма Сяньфэн возмутится, но тот вдруг заметно пал духом, его узкое, утонченное лицо приобрело печальное выражение.

– Что ж… я так и сделаю, если мой спаситель того желает. Но… но прошу, примите хотя бы это, – он извлек из-за пазухи парчовый футляр. – Я расписал его для вас и имел наглость… набросать несколько простых строк.

И вот что с ним делать? Несколько строк он набросал. Отказать – будто щенка ударить.

Сун Цзиюй со вздохом принял подарок и осторожно извлек из футляра веер.

Молодой Ма действительно обладал талантом. Несколькими оттенками серого и зеленого он изобразил вид на реку и горы в туманной дымке. Одинокий лодочник с шестом задрал голову в остроконечной шляпе, любуясь стаей диких гусей.

Написанные изящным почерком строки гласили:

Дикий гусь с перебитым крылом провожает летящую стаю,

Крик тоскливый его бесконечно мне сердце томит.

Друга я рукавом от первого снега укрою

И отправлю слугу за горячим и пряным вином.

Он не успел дочитать, как Ма Сяньфэн вдруг мертвой хваткой вцепился в веер. Щеки его пылали.

– Нет, я передумал! Рисунок вовсе не хорош, стихи еще хуже, эта жалкая вещица вас недостойна!

Сун Цзиюй в изумлении разжал пальцы, позволив ему выхватить веер. Неужто юноша не так понял выражение его лица и оскорбился?

Но это и к лучшему. Сун Цзиюю нечего было ответить на эти пылкие попытки подружиться. И когда он успел стать таким скучным стариком?.. А ведь всего десяток лет назад он сам смотрел вот так на Лун-гэ, не веря своему счастью: как же, в его скучной, одинокой жизни вдруг появились чувства возвышенные, как у героев «Клятвы персикового сада»! Он ощущал себя Юй Боя, внезапно встретившим на дороге жизни дровосека Чжун Цзыци, понявшего его музыку.

Вот только жизнь сложнее красивых легенд о «родственных душах». Кто может называться «чжицзи» – истинно знающими друг друга? Даже десять лет для этого, оказывается, не срок…

– Сяньфэн, – мягко сказал он. – Отправляйся домой, пожалуйста, и не выходи без надобности. Убийца все еще на свободе.

– Разумеется, я больше не потревожу вас! – На несчастного жалко было смотреть, кажется, даже белки глаз порозовели. – Не подумайте, что я… Я всего лишь хотел спросить, могу ли называть вас старшим братом!

Сун Цзиюй вздохнул. Все равно что пинать щенка…

– Только не при моих подчиненных. И… ты талантлив, Сяньфэн, не стоит себя принижать. Это очень изящный подарок.

Ма Сяньфэн в волнении отложил веер на стол, схватил Сун Цзиюя за руки, крепко сжав.

– Ни слова больше, старший брат. Я знаю, что ты пытаешься сказать, не нужно утешать меня. Эти стихи значат, что я желаю тебе вернуться в столицу, только и всего! Отец говорил, что вы… не сами выбрали это назначение. И я сочувствую, что вам пришлось тут оказаться, возиться с нами…

В дверь без стука протиснулся улыбающийся Хэ Лань с подносом.

– Магистрат, учитель послал вам… – Улыбка сползла с его лица, взгляд похолодел. – О. Вы заняты. Прошу прощения.

Сун Цзиюй осторожно освободился от горячей хватки юного Ма.

– Я благодарен вам за искренние пожелания, – он мягко похлопал Ма Сяньфэна по плечу. Что за наказание! Юнец, похоже, навоображал себе невесть что. Хорошо, что в таком возрасте эти помрачения ума не длятся долго. – А теперь идите. Я дам вам Лань Сы в сопровождение, – он крикнул приказ в приемную и повернулся к Хэ Ланю.

– Что послал мне учитель?

Ма Сяньфэн поклонился, резко развернулся и вышел, не говоря ни слова. Так и забыв веер на столе.

Хэ Лань даже не кивнул ему вслед, отвернулся, снял крышку с принесенной гайвани.

– Лекарство. От головной боли, – процедил он.

– Спасибо, – с благодарностью откликнулся Сун Цзиюй. И как лекарь догадался, что у него разболелась голова? Или это был не лекарь, а сам Хэ Лань?

Сун Цзиюй улыбнулся, на душе потеплело. Давно о нем так не заботились…

– Еще секретарь передал какое-то послание, – Хэ Лань придвинул синий конверт с гербом семейства Цюй, поклонился и молча направился к двери, прямой, как деревянная фигурка. Что-то с ним было не так, и Сун Цзиюй не выдержал, отложил конверт.

– Что-то произошло, помощник лекаря Хэ? – спросил он ласково, будто пытаясь развеселить обиженного ребенка.

– Нет. Все в порядке, – ровным голосом ответил тот, не поворачиваясь. – Не думайте обо мне, я всего лишь слуга. Лучше позаботьтесь об утонченных чувствах юного господина Ма… – он сглотнул и отвернулся снова. – Ма Сяньфэн – замечательный, благородный человек.

Сун Цзиюй удивленно поднял брови. Слуга, значит… Сказать бы, что слуги не устраивают сцен, но на память пришел Жу Юй.

Он вздохнул.

– Если тебя что-то гнетет, я выслушаю.

Хэ Лань отошел к столу.

– Вы обменялись веерами. Так прелестно, очень возвышенно. – Он взял веер, раскрыл его и засмеялся горько. – Я даже прочитать не могу… Наверняка красивые стихи.

Сун Цзиюй вспомнил кривые иероглифы в отчете и, кажется, начал догадываться, в чем дело.

– Грамотность и умение вести красивые речи – это еще не все, – мягко сказал он. И подумал, что это несколько лицемерно звучит от человека, сдавшего экзамен на высшую оценку.

Хэ Лань дернул плечом в ответ, не поднимая глаз.

– Мне недоступно не только это. Я… подлое существо. Даже представить чувства господина Ма мне невозможно. Простите.

Сун Цзиюй хотел сказать ему, что образованность и утонченность достигаются учением, но мальчишка уже выбежал из кабинета. Ну пусть остынет, разве магистрат ему нянька?

Он пожал плечами и, придвинув к себе конверт, открыл послание.

Из конверта выскользнул плотный гладкий лист бумаги, на котором уставным почерком написано было приглашение отужинать в резиденции Цюй.

Сун Цзиюй глухо зарычал сквозь зубы. Да когда ж они усвоят, что подлизываться бесполезно?

«Впрочем, – подумал он, – это одно из самых старых аристократических семейств в городе, наверняка их предки знавали Сунов. Не посетить их было бы совсем уж невежливо. К тому же гун Цюй наверняка знает о здешних порядках… К примеру, кто чем владеет, кто кого покрывает. Может всплыть нечто интересное. Тот бордель… У него ведь есть владелец, который легко провозит туда бесправных рабынь из Корё…»

Он вздохнул. Придется потерпеть для дела. Остается лишь надеяться, что никакого пылкого юного сына или внука у господина Цюя нет, еще одна драма его в гроб загонит…

* * *

Сыновья гуна Цюя, к счастью, пылом не отличались: они оба были дородными господами с застывшим на лицах выражением сонного высокомерия, а внуки господина Цюя в силу малолетства больше интересовались карамельными зверятами и игрой в мяч.

Зато у господина Цюя была дочь брачного возраста. Сун Цзиюй узнал об этом немедленно, как только слуги провели его в сад, размерами не уступавший саду господина Ма, но куда более заросший.

Над цветущими розовыми кустами и коричными деревьями плыла задумчивая мелодия, но стоило Сун Цзиюю сделать шаг на дорожку, как мелодия оборвалась. Прелестная невысокая девушка вскочила с заплетенных разноцветным вьюном качелей – и убежала в облаке розовых шелков, прижимая к груди пипу. Впрочем, убегала она достаточно медленно, чтобы гость мог ее как следует рассмотреть.

Слуги привели его в расписной павильон, где уже собрались домочадцы гуна Цюя. Сам гун Цюй с женой сидели на возвышении, по бокам, вжав головы в плечи, спали на жердочках два павлина, слуги веерами отгоняли мух от уставленного яствами стола.

Островок через мостик от павильона пестрел яркими платьями: девочки-музыкантши настраивали инструменты.

Все было кристально ясно. И про дочь, и про семью: встречать его, как положено встречать гостя, не вышли, значит, одновременно хотят и пристроить девушку, и показать, что ему, Сун Цзиюю, оказывают великую честь. Аристократы…

Он подавил вздох и слегка поклонился:

– Благодарю гуна Цюя за приглашение. Госпожа…

Госпожа Цюй, напудренная до гипсовой бледности, лишь молча кивнула. Сыновья как по команде встали, отвесив поклоны.

– Прошу, садитесь, – гун Цюй медленно протянул длинную руку, как богомол протягивает лапу перед атакой. – Мы счастливы, что вы наконец посетили наш скромный дом, магистрат Сун. О ваших подвигах уже ходят легенды.

– Ну что вы, ну что вы, – Сун Цзиюй натянул маску любезности. – Все это преувеличения, я вовсе не совершал никаких подвигов.

Перед ним немедленно возникли тарелки, яшмовые палочки и изящная бронзовая чарка с узором в виде виноградной грозди. Напротив бессмысленно пучил глаза сом, с помощью пряностей и теста загримированный под дракона.

– Простите за скудный ужин, – сказал гун Цюй, орудуя палочками над уткой. – Отцы-даосы из храма Восточного ветра проповедуют воздержание, и я полностью с ними согласен. Они также проповедуют скромность и прямоту… Я полагаю, что существует скромность ложная и скромность истинная, а прямота отличается от грубости. Тот, кто отказывается от благодарностей, после того как спас другому жизнь, в высшей степени скромен, истинно скромен. Это украшает молодого человека.

«Господин Ма, больше некому», – понял Сун Цзиюй. Интересно, как далеко по городу уже разлетелась весть о его «геройствах»? Сколько еще приглашений на смотрины, то есть, простите, на званые ужины ему ждать?

– Я всего лишь добросовестен, не более того, – он сдержанно улыбнулся. – Не будет ли гун Цюй так любезен поведать о своем высоком роде? Мои предки когда-то имели честь жить в старой столице, не связаны ли мы стародавней дружбой?

Он решил сделать вид, что заинтересован в матримониальных планах. Может быть, что-нибудь и об отношениях между знатью прояснится.

Тяжелые веки Цюя чуть приподнялись, выдавая блеск в глазах.

– Гун Цюй, мой мудрый предок, присягнул нынешней династии, потому что понял: лишь император Тун-ди мог остановить кровопролитие. Так и вышло. Не стану утомлять вас рассказами, магистрат наверняка давно проверил все родословные новых соседей. Но кое-что магистрату не известно. В молодости я некоторое время служил в министерстве податей вместе с вашим двоюродным дядей Сун Жэньши. В высшей степени замечательный был человек, жаль, что смерть настигла его так рано.

– Поразительно! Должно быть, сама судьба сводит наши семьи вместе, – неискренне восхитился Сун Цзиюй и бросил сочувственный взгляд на сома-дракона, как собрата по притворству. – Гун Цюй давно оставил службу при дворе?

– Давно, – веки-ставни снова опустились, видимо, эта тема была неприятна. – Но не жалею. Сейчас меня интересует исключительно самосовершенствование и поиски бессмертия.

«Надо же, – подумал Сун Цзиюй. – И досюда добралась эта мода».

Несколько лет назад, когда наследный принц обзавелся советником-даосом, все буквально посходили с ума и тоже наприглашали себе монахов из разнообразных монастырей. Парочка знатных господ в конце концов отравилась киноварью, а советник был пойман на прелюбодеянии с тремя наложницами наследного принца разом. Ему отрубили голову и повесили над южными воротами, и мода в тот же час сошла на нет. Но до Чжунчэна эти перемены в настроениях, похоже, еще не добрались.

С островка, на котором расположились музыканты, полилась нежнейшая музыка. Запел девичий хор.

Если остаться и слушать – чего доброго убьешь час, а то и больше. Этого Сун Цзиюй вынести уже не мог. Он встал, церемонно поклонился присутствующим.

– Благодарю за то, что приняли этого скромного чиновника в своем доме. К сожалению, мне нужно вернуться в управу, дело о покушении на юного господина Ма не терпит отлагательств.

Гун Цюй поморщился и встал.

– Разумеется, разумеется. Мы тоже рады были принимать господина магистрата в нашем убогом жилище! Но прежде чем вы уйдете, этот болтливый старик хотел бы поговорить с вами наедине.

Он поманил Сун Цзиюя за собой под круглую арку. За его спиной домочадцы немедленно оживились: кто-то достал домино и палочки с приказами для застольной игры, немедленно появились новые кувшины с вином.

Сун Цзиюй последовал за гуном Цюем, оглядывая сад. То тут, то там заметны были признаки упадка: то отвалившаяся со стены штукатурка, то поваленное бурей дерево, которое никто не убирал, то мостик без одной доски. С юга на сад наступали сорняки, дикая зелень стояла стеной, над ней едва различима была крыша полуобвалившегося павильона. Интересно, списывают ли это на скромность и пренебрежение богатством? А обтрепавшиеся рукава и полы хозяйского халата? Сун Цзиюй шел чуть позади гуна Цюя, заложившего руки за спину, и ему хорошо видна была засаленная, потерявшая нитки вышивка.

Нет, целая труппа музыкантов – семейная, судя по отсутствию в городе известных театров, – плохо вязалась с аскезой. Значит, хотят пустить пыль в глаза, надеясь, что возможный зять не заметит стоящей на пороге нищеты. Как глупо…

– Молодость, – провозгласил Цюй, словно сообщал некую важную истину. – Молодость любит яркие цвета и не признает оттенков. Вы стремитесь быть лучшим магистратом из всех, что существовали под Небесами. Неподкупным, ни с кем не желающим знаться. Никому вы не боитесь нанести обиды, ибо на вашей стороне мораль. Ваш двоюродный дядя был человеком похожего склада… К сожалению, все, чего он добился, – навет, ссылка и смерть от болезни в нищете. Я по-отечески не желаю вам такой судьбы.

Сун Цзиюй вздернул бровь.

– Это… даосское предсказание? – спросил он, в последний момент заменив слово «угроза».

Навет, значит… Случилось это все, когда Сун Цзиюй был еще мальчишкой, так что подробности падения Сун Жэньши прошли мимо него. А теперь… Неужто гун Цюй и сочинил ту кляузу? Но разве старый лис признается…

– Я не уличный гадатель. Мои слова – совет старшего младшему. Очень жаль, что хоу Чжу Фэнлун не дал подобный совет вам в свой черед, – гун Цюй вздохнул, покачал головой. – Однако вы еще можете стать первым Суном, прославившим свой род.

Сун Цзиюй не сдержался – поморщился при упоминании Лун-гэ. Были, были и советы, и просьбы, и, в конце концов, приказы… Но он так и не остановился.

– И чем же господин Цюй посоветует мне его прославить?

– Пусть этот старик отошел от дел и устремил взор в вечность, дружбу он до сих пор ценит высоко. Дорогие спутники моей юности, господин Чу из Военного министерства, господин Чжоу из казначейства… О, мы были словно трое братьев персикового сада. И наши дети – как родные друг другу.

Он остановился, раздраженно выдернул длинную плеть вьюнка, душившую розу, и отшвырнул в сторону.

– Не стану ходить вокруг да около, магистрат Сун. Увидев, как вы гордо минули нас у городских ворот, пожелав сразу заняться делами, я понял, что вы человек исключительный. Пусть женщины шепчутся по углам и посылают свах, мужчины могут договориться лицом к лицу. Мои младшие дочери – близнецы, потому и замуж я хочу их выдать так, чтоб младшая сразу последовала за старшей. Циньчунь просватана за молодого господина Ма, Цяньчунь же… восхитилась, когда услышала, что вы спасли жениха ее сестры, и сразу прониклась к магистрату Суну глубочайшим почтением. Мы с ее матерью решили, что это, должно быть, судьба.

– Раз господин Цюй говорит прямо, я тоже буду говорить прямо, – Сун Цзиюй повернулся к нему. – Какой гуну Цюю прок выдавать за меня дочь? Если бы меня сватала какая-нибудь уважаемая госпожа, не знающая моей истории, я бы понял – внешним лоском легко обмануться. Но вы, судя по тому, что упомянули имя хоу Чжу, о моей жизни в столице наслышаны. Впрочем, допустим, я извлек урок и приму ваш совет подумать о славе. Чем я могу быть полезен вам, гун Цюй?

– Разве может быть бесполезен магистрат? – гун Цюй усмехнулся в длинные вислые усы. – Говорят, «общие чаяния – общие силы». Существует множество деликатных дел, которые решаются лишь между друзьями и родственниками. Ваш предшественник понимал это. Его отъезд – такая потеря…

Вот как, значит, бывший магистрат был посвящен во все, что здесь творится. Не то чтобы Сун Цзиюй был удивлен.

Что-то крутилось на краю сознания, что-то о магистрате, но он никак не мог поймать мысль…

– Значит, вы вот-вот породнитесь с господином Ма? – спросил он. – А жены ваших сыновей, из каких они семей?

И чем эти сыновья, интересно, занимаются? Обычно отпрыски аристократических родов идут по стопам отца, сдают в столице экзамен и становятся чиновниками, чтобы приумножать фамильную славу…

Гун Цюй пустился в долгие объяснения, из которых следовало, что два сына его служат чиновниками в порту и женаты на дворянских дочерях из соседнего уезда, третий сын управляет лавкой тканей и женат на старшей дочери семьи Сыма, а четвертый – императорский сборщик податей.

Рассказ он прервал лишь для того, чтобы бросить камнем в тощую бродячую собаку, неизвестно откуда взявшуюся, – видно, где-то впереди в стене был пролом.

Собаку было жалко. Себя тоже было жалко. Нет, становиться зятем этого Цюя и слушать его бесконечные словоизлияния – через месяц шелк через балку перекинешь.

Однако толк от этого тоже был: мало-помалу из осторожных наводящих вопросов и витиеватых ответов Цюя в голове у Сун Цзиюя сложилась карта родственных и дружеских отношений между представителями чжунчэнской верхушки. И в центре этой карты, как гора Пэнлай, высилась семья Ма.

Может ли быть, что господин Ма как-то связан с «Алой лилией»? В конце концов, он самый крупный судовладелец в городе, на его кораблях наверняка доставляется порядком контрабанды, почему бы не провозить еще и рабынь из Корё?

Книгу бы, книгу из борделя… Или вызвать на допрос мамашу? Но так можно и спугнуть…

Он понял, что прослушал последнюю тираду Цюя, и неопределенно кивнул в ответ. Пообещал непременно подумать о щедром матримониальном предложении и откланялся, с облегчением вздохнув лишь за воротами.

Так почему вспомнился прошлый магистрат? Что за мысль мелькнула и ушла?

Он пустил Бархата медленным шагом по улице. На «Алой лилии» убивают девушек. Трупы не топят, потому что они всплывают, а всплывают они, потому что их не любит речной дракон… Что за чушь, но пусть уж. Может быть, их вывозят в море? Но на складах и в трюмах никаких следов… Закапывают в лесу? Это ж как надо закопать, чтобы звери не растащили и кто-нибудь не нашел кость-другую…

«Магистрат часто ездил на болото охотиться, – вдруг зазвучал в его голове голос Хэ Ланя. – Там лихорадку и поймал…»

Зачем охотиться на болотах, известных своими топями и ядовитыми испарениями?!

Сун Цзиюй вздрогнул, будто очнувшись ото сна, и резко поворотил коня.

* * *

Сонный стражник открыл ему двери управы и душераздирающе зевнул. Шел час Собаки, луна поднялась высоко над крышами и готовилась покатиться вниз. Сун Цзиюй быстро прошел через двор и галерею к своим бывшим покоям и тихо постучался в комнату для слуг.

Хэ Лань открыл немедленно, верно, не спал. С распущенными волосами, без косметики, в одном лишь тонком исподнем, он выглядел просто и трогательно.

– Учитель… – начал он и осекся.

Только сейчас, глядя на него, Сун Цзиюй вспомнил, что они, кажется, поругались, и глупо застыл в проеме.

Хэ Лань тоже как будто вспомнил – опустил глаза, обхватил себя руками.

– Что-то случилось, господин магистрат?

«До чего же глупая сцена», – подумал Сун Цзиюй, наблюдая как бы со стороны. Взъерошенный от быстрой скачки магистрат, все еще в парадных одеждах, пахнущий вином, вламывается глубокой ночью к молодому помощнику лекаря, которого не далее как днем чем-то обидел. Будто и правда был виноват и пришел мириться, право слово.

– Случилось, – ответил он. – Расскажи мне еще раз о болоте.

– О болоте? – переспросил Хэ Лань, пропуская его в комнатку немногим больше чулана. В нее помещалась циновка, накрытая тонким одеялом, стопка книг, лампа да заплечная корзина. Хэ Лань немедленно схватил из стопки аккуратно сложенной в ногах одежды нижний халат, набросил на плечи. Осмотрелся, понятия не имея, куда усадить гостя.

– Если вы обождете, я подам чай в ваши бывшие комнаты, – нашелся он наконец.

Сун Цзиюй с недоумением огляделся.

– Как здесь помещались мои слуги?

Вместо ответа Хэ Лань отодвинул дверь с другой стороны, показывая просторную комнату.

– Старший Жу сказал, что раз я не ваш слуга, мне хватит этой комнаты. Зимой тут хранят соломенные плащи. К тому же… старший Жу не доверяет мне из-за моего сомнительного прошлого.

Сун Цзиюй разозлился. Высечь бы Жу Юя… Впрочем, что толку грозиться: Жу Юй годился ему если не в отцы, то в старшие братья, и был с ним с самого детства. Сун Цзиюй уважал и любил его, хоть иногда слуга и перегибал палку с заботой. Взять хотя бы его высказывания о Лун-гэ…

– Жу Юй был несправедлив к тебе, – Сун Цзиюй покачал головой. – Теперь здесь никто не живет, хватит ютиться в чулане.

Он сел на край циновки, поджав ноги.

– Оставь, не нужно чая. Присядь.

Хэ Лань сел напротив, сложил руки на коленях.

– Спасибо за вашу доброту, господин магистрат. Что вы хотите узнать у этого недостойного?

Он говорил бесстрастно, но задышал тяжелее, и щеки зарумянились. От духоты или…

Сун Цзиюю вдруг тоже сделалось душно.

– Ты ведь был на болоте? Там, куда ходил охотиться магистрат?

– Да, я собираю там травы иногда. И грибы. Там огромные древесные грибы, я готовил вам лапшу с ними. Хотите еще?

– Скажи, а туда, к болоту, к топи, можно подъехать, скажем, на телеге?

Розовый язык облизнул нижнюю губу и спрятался.

– Не к самому болоту… но от дороги идти недалеко. И кое-где проложены гати.

– Завтра утром отведи меня туда, – Сун Цзиюй усилием воли перевел взгляд ему за спину, на плетеную перегородку.

– Хорошо, господин магистрат… – Хэ Лань придвинулся было к нему, но тут же отодвинулся снова, закусил губу.

«Не стоит его поощрять, – подумал Сун Цзиюй. – Ты начальник, он подчиненный, не друг и не воспитанник. Но как же грустно он смотрит в сторону, бедный мальчик, уверенный в том, что недостаточно хорош…»

Он придвинулся сам.

Хэ Лань не отстранился.

– Господин…

– Можешь звать меня по имени. – Сун Цзиюй неловко усмехнулся. – Видишь? Такого я даже юному Ма не позволяю. И тебе не пришлось даже писать стихи.

Хэ Лань сглотнул.

– Цзи… юй… – выдохнул он, и по всему его телу пробежала дрожь. – Нет, я не могу… Это так странно. А если я забуду и назову вас так на людях?

Сун Цзиюй сделал вдох и медленный, долгий выдох. Если, если, если…

Что, если он слишком доверяет малознакомому мальчишке? Что, если привязываться к кому-то так быстро – это ошибка? Да и хочется ли ему сейчас сближаться с кем-то? После того, что он сделал Лун-гэ…

Он неохотно отстранился.

– И вправду. Лучше не зови.

– Не буду… – прошептал Хэ Лань, глядя ему в глаза, словно не мог наглядеться. – Цзиюй. Цзиюй… Все, это последний раз. Цзиюй…

Сун Цзиюй устало улыбнулся.

– Ложись, – сказал он. – Завтра утром поедем на болото.

Вместо ответа Хэ Лань указал на тюфяк.

– Лучше вы ложитесь. Пусть я не умею красиво писать и слагать стихи, но могу хоть чуть-чуть помочь вам после трудного дня.

– Недолго и только плечи, – предупредил Сун Цзиюй, выпутываясь из халата.

Почему нет? Хоть такую малость он может себе позволить в конце этого неприятного, суматошного дня?

Он лег лицом вниз и закрыл глаза. Хэ Лань оседлал его бедра и принялся разминать плечи. Сун Цзиюй вздохнул, чувствуя, как уходит из мышц напряжение… а с ним и сила. На мгновение ему вдруг показалось, что Хэ Лань не человек, а плотный жаркий обволакивающий туман, сладко пахнущий, тяжелый. Словно вокруг уже болота, трясина…

– Господин… здесь, наверное, душно. Я открою дверь?

– Нет, не уходи, – у Сун Цзиюя закружилась голова, сильно, будто он перепил рисовой водки.

Хэ Лань вдруг вскочил, распахнул обе перегородки.

– Здесь слишком душно, – сказал он, избегая смотреть на Сун Цзиюя. Его голос дрожал.

Холодный ночной воздух коснулся лица, и неистово кружащаяся комната немного замедлилась. Сун Цзиюй перевернулся на бок и попытался подняться, но все завертелось снова, и потемнело в глазах. «Что со мной, – подумал он. – У старого Цюя меня отравили?»

– Хэ Лань, мне… нехорошо, – пробормотал он, потянувшись к нему сквозь черные пятна перед глазами. – Помоги.

– Ничего, ничего, господин, – рука Хэ Ланя, неожиданно холодная, легла на лоб, халат окутал плечи. – Подышите свежим воздухом, сейчас вам станет легче. Я принесу воды… и укрепляющий отвар.

Опираясь на его плечо, Сун Цзиюй вышел на галерею, сел… упал, скорее, но это отрезвило. Обморочность и правда понемногу отступала, оставляя за собой свинцовую усталость. Да, он просто устал. Забегался… Уже не юнец.

Хэ Лань смотрел на него, едва не плача.

– Это все из-за меня. Вы три дня работали без отдыха, а сегодня выпили, а я…

Сун Цзиюй хрипловато засмеялся.

– Вздор. Я сам виноват. Нужно больше отдыхать, только вот когда…

Голова наконец перестала кружиться, и он поднялся. Погладил Хэ Ланя по плечу:

– Позаботься лучше о себе.

– Пожалуйста, пейте отвар, – пробубнил Хэ Лань. – Я сейчас принесу вам сухой… Заваривайте каждый день. Прошу вас.

Сун Цзиюй усмехнулся.

– Вот сам мне завтра и принесешь. В конце концов, это твоя прямая лекарская обязанность – следить за тем, чтобы магистрат был здоров и полон сил… Спокойной ночи, Лань-эр.

Хэ Лань не ожидал этого ласкового имени. Отпрянул, удивленный, даже как будто испуганный, кивнул, избегая смотреть в глаза.

– Слушаюсь, – прошептал он и немедленно сбежал внутрь.

«Смешной, – подумал Сун Цзиюй, улыбаясь, и тут же оборвал себя: – А ты – дурак, и ничему тебя жизнь не учит».

Он потер затылок – начинала болеть голова, – и, по-стариковски медленно переставляя ноги, побрел к воротам.

Глава 7

Кажется, Жу Юй пытался разбудить его. Может, это был просто сон, но когда Сун Цзиюй наконец продрал глаза, рядом, на столике, стоял поднос с остывшим завтраком, и солнце, поднявшееся на самую маковку крыши, как следует прожаривало спальню.

Он чувствовал себя абсолютно разбитым. При попытке сесть голову расколола такая боль, что он застонал и зажмурился, сжимая виски. При одной мысли о еде затошнило.

Неужели все-таки отравили…

– Жу Юй!

Послышался топот, Жу Юй немедленно появился. Замешкавшись в дверях, буркнул что-то кому-то в коридоре и плотно затворил за собой дверь.

– Проснулись, господин? На вас лица нет, послать за лекарем?

Сун Цзиюй прохрипел неразборчивое согласие. Он всего на мгновение закрыл глаза, но кто-то вдруг позвал его, и оказалось, что пришел судебный лекарь Сюэ. С ним был Хэ Лань, но у Сун Цзиюя даже улыбнуться ему сил не было.

Лекарь Сюэ безо всякого волнения выслушал подозрения об отравлении, проверил пульс и даже ткнул в палец тонкой серебряной иглой.

– Прошу прощения, магистрат, но я не вижу признаков отравления. Вас не рвало, стул был нормальный, и энергии циркулируют по вашим меридианам как полагается. Что я вижу – так это признаки сильного истощения. Осмелюсь сказать, что вы совсем не бережете себя, господин магистрат. Судя по тому, что говорит уважаемый Жу, вы мало спите, питаетесь как попало, все время работаете и вовсе не отдыхаете. Простите этого глупого старика, но состояние ваше неудивительно… Хэ Лань, подай господину магистрату укрепляющий отвар. Мальчишка с утра наварил целый чан, как знал, – покачал головой он.

Сун Цзиюй постарался сохранить невозмутимость и лишь сухо поблагодарил. Сильное истощение! Старик он, что ли, или изнеженная госпожа?! В столице, готовясь к экзаменам, он засыпал прямо за столом над книгами, а после, еще до рассвета, вскакивал бодрый и бежал упражняться. А теперь что? Неужели и вправду в этом городе дурной фэншуй…

Лекарь вышел, недовольно бормоча. Жу Юй потянулся к подносу в руках Хэ Ланя:

– Давай сюда. Я напою господина.

Хэ Лань отступил на шаг.

– Я сам. Я помощник лекаря!

– Оставь помощника Хэ в покое, – Сун Цзиюй тяжело вздохнул и попытался сесть. Жу Юй кинулся к нему, поддержал под локоть.

Хэ Лань присел на кровать, набрал отвара в ложку. Бедняга едва не плакал, неужто правда думает, что это его вина?

Сун Цзиюй слабо улыбнулся ему, отпил горько-сладковатого отвара.

– Спасибо, Хэ Лань.

– Он тут с утра ошивается, – бросил Жу Юй. – Сказал, вы собирались на болота вместе.

– Собирались, – подтвердил Сун Цзиюй. – Есть у меня подозрения насчет этих болот… Только… – он посмотрел за окно, – кажется, я все проспал.

– Немудрено, вы в последнее время раньше полуночи не возвращаетесь, – буркнул Жу Юй, в упор глядя на Хэ Ланя. Тот не посмотрел в ответ, только набрал еще отвара.

Сун Цзиюй вздохнул. И этот туда же…

– Мне нужно распутать это дело, – суховато сказал он, стараясь не подпустить к себе извивающееся на краю сознания чувство стыда. Упустил убийцу, потом развлекался весь вечер, а теперь о деле заговорил? Нечего сказать, герой!

Он выпил еще отвара и наконец спустил ноги с кровати.

– Ты принес мне одежду? Подай умыться… – оборвал он пререкания, поднимаясь.

Хэ Лань и Жу Юй немедленно схватили его под руки, каждый со своей стороны, и прожгли друг друга взглядами.

Сун Цзиюю сделалось смешно.

– Мне уже лучше, – он осторожно выпростал локти. – Не держите.

– Нет, господин! Вы не допили! И вам надо отдохнуть! – Хэ Лань смотрел на него умоляюще, нежно стиснул плечо.

– Что вам лекарь сказал? Поешьте сперва, – в тон ему пробурчал Жу Юй.

Сун Цзиюй перевел взгляд с одного на другого и с покорным вздохом сел обратно.

* * *

Час спустя, когда он плотно поел и выпил столько отвара, что горечь, кажется, навсегда впиталась в рот, они с Хэ Ланем наконец выехали из города. Мальчишка держался в седле уже куда пристойнее.

– Тренируешься? Молодец, – Сун Цзиюй одобрительно кивнул ему.

Тот улыбнулся, порозовел.

– Тренировался вчера ночью.

Сун Цзиюй сначала не понял. А когда понял…

– Ах ты!.. – он приблизился и шлепнул наглеца по… крупу. – Подшучивать над начальством смеешь?

Хэ Лань рассмеялся и толкнул пятками коня. Мгновение – и он скрылся в чаще. Сумеречный молчаливый лес поглотил его, заглушил даже стук копыт. Только где-то вдалеке скворец повторял и повторял однообразную трескучую песню.

Сун Цзиюй набрал повод, и Бархат стрелой взлетел над низеньким подлеском, оскорбленный – как кто-то смел состязаться с ним в скорости?!

Влажный, пропитанный запахом цветов и гнили воздух ударил пригнувшемуся к гриве Сун Цзиюю в лицо. Копыта глухо стучали по перепревшей листве: туп-туп, туп-туп, туп-туп. Звук тонул в густой зелени, застревал в переплетенных над головой ветвях.

Хэ Ланя все не было видно. «Как бы не сверзился с коня», – тревожно подумал Сун Цзиюй.

И вдруг темная фигура возникла прямо перед ним посреди старого, покрытого изумрудным мхом бурелома. Хэ Лань застыл неподвижно, сжимая повод коня, и Сун Цзиюй вдруг понял, что его одежда не черная. Это цвет запекшейся крови, такой темной, что осталась лишь тень живой красноты.

Как на лепестках черных орхидей, цветущих повсюду, куда ни кинь взгляд.

Хэ Лань обернулся, бледный в лесных сумерках.

– Осторожнее. Здесь начинается болото.

Он сломал об колено пару сухих ветвей, столкнул с тропы неизвестно откуда взявшийся пень – тот влажно чмокнул, наполовину уйдя в трясину. Взяв своего коня за повод, Хэ Лань повел Сун Цзиюя в звенящий комарьем сумрак.

Бархат дрожал, то и дело передергивая шкурой и высоко поднимая тонкие ноги. Болото ему не нравилось.

Наконец Хэ Лань ступил на траву, усыпанную алыми ягодками, – кусты, сгрудившиеся вокруг, роняли их, как капли крови.

– Я поговорил кое с кем из стражи. Бывший магистрат ходил сюда. – Хэ Лань сорвал горсть ягод и одним махом отправил в рот, облизнул заалевшие пальцы.

Воздух звенел от гудения насекомых; Бархат остервенело махнул хвостом, шлепнув заодно и Сун Цзиюя, но комаров, или кто там роился над поляной, это не впечатлило.

Сун Цзиюй сразу же зачесался, а вот Хэ Ланя эти твари как будто не трогали.

Дальше пришлось идти пешком; под сапогами чавкала вода, мох кое-где пожелтел, на гниющих стволах остались рваные раны, слишком широкие даже для следов тигриных когтей.

– Что мы ищем? – спросил Хэ Лань. Он легко и тихо ступал даже по болотной жиже, срывая то ягоды, то стебельки каких-то трав.

– Я подозреваю, что сюда могли вывозить тела убитых девушек с цветочной лодки. – Сун Цзиюй указал на очередное исцарапанное бревно: – Похоже, будто что-то тащили, как думаешь? Тачку, волокушу… Ты видел здесь какие-то болотные «окошки», в которых можно было бы утопить тела?

– Я поищу, но… неужели вы хотите прямо сейчас… вытащить кого-нибудь? А если… А если там будет мертвый принц? – Хэ Лань обхватил себя руками. – Что, если плохое случится?

Сун Цзиюй погладил его по плечу:

– Сейчас я никого не смогу вытащить, даже если захочу. Отчего ты боишься принца?

Хэ Лань посмотрел на него большими черными глазами.

– Он же был безумный. И так силен, что его не могла остановить даже императорская стража. Просто… просто шел и убивал всех, кого видел. Вдруг он снова это сделает? Начнет всех убивать и не остановится?

– Глупости. Призраков не существует.

– Откуда вы знаете… что их не существует?

Вопрос этот неожиданно поставил Сун Цзиюя в тупик. Он мог бы ответить: потому что я не видел их, но не все, чего он не видел, не существует… Верованиям в духов многие сотни, если не тысячи лет. И все же в столице было принято насмехаться над суевериями…

– Даже если они существуют, я не позволю им причинить тебе зло, – сказал он. – Господин Ху поведал мне, что раз я представитель императорской власти, я могу приказывать духам, – он усмехнулся, не веря, что говорит это. Но юнца хотелось успокоить…

Это сработало. Хэ Лань оживился вдруг, улыбнулся.

– И правда. Но у вас должна быть при себе магистратская печать! Ее вида духи не выдерживают.

Сун Цзиюй похлопал себя по груди, где за пазухой лежал мешочек с печатью:

– Не переживай. Давай лучше поищем воду.

Печати следовало бы находиться в зале суда, но Сун Цзиюй, повинуясь странному наитию, захватил ее с собой. Похоже, местные суеверия начали действовать и на него.

Хэ Лань улыбнулся его жесту и тихо исчез в зарослях. На болото опустилась комариная, звенящая тишина – ни шелеста, ни ветерка. И постоянное ощущение чьего-то взгляда, давящего на затылок. Неужели…

Сун Цзиюй круто обернулся, и ему показалось, что он видит пеструю шкуру… Но то оказались лишь пучки жухлой, умирающей травы вперемешку с черными ветками. Да и что тут делать тигру? Вряд ли повелителю гор захочется пачкать мех и охотиться на уток.

Он покачал головой и двинулся вперед, выискивая новые следы волокуши, но чем дальше, тем гуще становились заросли, тем плотнее мох охватывал деревья.

Он пропустил миг, когда вода, чавкающая под подошвами, обняла щиколотки, а когда ступил на предательски легкую кочку, было уже поздно.

Сун Цзиюй всегда думал, что люди тонут в болоте медленно, мучительно увязая, погружаясь цунь за цунем. Но там, под свежей зеленой травой и вонючей тиной, оказалась не топь, а вода. Болото приняло его всего и разом, он едва успел задержать дыхание и зажмуриться.

Неожиданный холод обжег, сдавил со всех сторон, но его можно было терпеть. Главное – спокойствие, как учили в детстве. Вода вытолкнет тебя, как поплавок. Нужно лишь помочь ей, рвануться вверх…

Но что-то вцепилось вдруг в голени, в щиколотки. Не трава – трава опутывает веревкой, она не давит, не царапает, таща на дно. Не хватает холодными пальцами за лицо, не лезет в рот, оттягивая губы, не пытается выцарапать глаза.

Не обхватывает за пояс, тяжелая, как мельничный жернов.

Сун Цзиюй нашарил кинжал; махнул наискось, пытаясь перерубить… И едва не выронил – лезвие не встретило сопротивления, хотя он чувствовал, как за него цепляется и тянет…

Воздух в легких закончился, в голове застучали молоточки, красные круги поплыли перед глазами. Он рванулся изо всех сил.

…и кто-то схватил его за шиворот, потянул наверх, к слабому, мутному солнцу.

Но холодные призрачные руки не пускали, цеплялись за стремительно тяжелеющую одежду, вот одна пробралась за пазуху, царапая, словно сердце выдрать пыталась… и отпрянула, как испуганная рыба. Смертельная хватка разжалась, Сун Цзиюй вырвался на поверхность. Жадно глотая воздух, сам вцепился в плечи Хэ Ланя, упорно тащившего его на твердую землю.

Вот и Сяньфэн так же… но нет, Хэ Лань оказался неожиданно силен, ему как будто никаких усилий не составляло тянуть свою ношу.

Что-то снова схватило за ноги, но Хэ Лань лишь уперся в топкую землю сильнее. Сун Цзиюй брыкнулся – и увидел мелькнувшее под водой белое женское тело. Хэ Лань дернул, словно добычу подсек, ворот впился в кадык, душа, и на мгновение Сун Цзиюй потерял сознание.

Он пришел в себя, стоя на четвереньках в мокрой траве. Закашлявшись, выхаркнул черную гнилую воду, содрогнулся всем телом в рвотном спазме.

Хэ Лань сидел рядом на корточках, но внимание его было приковано к воде, к распахнутому настежь болотному окну. Он смотрел в глубину как завороженный, даже головы не повернул на кашель.

С трудом подавив рвоту, Сун Цзиюй поднялся на ноги; его шатнуло. Сделав неверный шаг вперед, он тоже заглянул во тьму.

Сперва ему показалось, что длинные стебли травы шевелятся у поверхности, но приглядевшись, он понял, что это – волосы, раскинувшиеся по глади бочага. Под ними что-то белело, как живот дохлой рыбы: лицо, груди…

Медленно утопленница подняла руки, и Сун Цзиюй отпрянул, но быстро понял, что это лишь невольное движение всплывающего тела. Женщина не лежала на воде – стояла, как поплавок.

– Ей, наверное, камень привязали к ноге, – задумчиво сказал Хэ Лань.

Сун Цзиюй некоторое время молча смотрел на нее – а потом сжал плечо Хэ Ланя:

– Возвращаемся.

* * *

На следующее утро он снова стоял на топком берегу бочага; у его ног лежали в ряд несколько женских тел. «А Хэ Лань был прав, когда сказал, что болотная вода сохраняет трупы лучше холода», – отвлеченно подумал он.

Лекарь с Хэ Ланем суетились над телами, один из стражников помогал им ворочать их для осмотра. Еще несколько, обвязавшись веревками, все продолжали шарить на дне бочага длинными шестами. Один из них немногим ранее упал в воду, но легко выплыл, выкарабкался на топкий берег. Странно. Сун Цзиюй хорошо помнил, как травы и корни облепили его, словно жадные щупальца, потянули вниз, вниз… Если бы не Хэ Лань, он так и остался бы под толщей черной торфяной воды. Если бы не Хэ Лань, он не вытащил бы, зацепившись ногой, первый труп…

Он не успел поблагодарить вчера своего спасителя: едва доехав до дома, потерял сознание и всю ночь прометался в лихорадке. Однако наутро все прошло, как не было. Надо будет наградить его, но это позже…

Сначала – карать. Потом – жаловать награды.

Пара стражников мрачно стояла поодаль: то ли место их пугало, то ли совесть мучила. Все они работали под началом прошлого магистрата, кто еще мог прятать трупы, если не они? Только вот как их разговорить… Пытки Сун Цзиюй всегда считал средством примитивным, признанием судейского бессилия, но теперь незваной пришла мысль, что они значительно ускорили бы дело.

– Подойдите, – велел он. – Посмотрите внимательно. Я знаю, откуда взялись эти женщины. И вы знаете. Пока я лишь хочу выспросить подробности, по-хорошему.

Стражники как по команде замотали головами, уверяя, что видят утопленниц впервые. Все как на подбор служили раньше в армии, видно, там и научились напускать на лица выражение тупое и непроницаемое.

Попытка выудить признание провалилась. Значит, придется выдумать иной способ.

Подошел шаривший в болоте:

– Похоже, больше ничего нет, господин магистрат.

– Тогда грузите, как лекарь позволит.

Хэ Лань подошел к нему, на ходу вытирая измазанные в чернилах руки тряпицей. Он был мрачен и бледен, под глазами залегли синяки.

– Они все… Им было плохо перед смертью, господин. Как вы накажете того, кто это сделал?

– Убийцы этих девушек и хозяин заведения ответят по всей строгости закона, – Сун Цзиюй поджал губы. Потом спросил мягче: – Как ты себя чувствуешь? Я вчера не успел поблагодарить тебя. Ты спас мне жизнь. Как магистрат, я вынесу тебе благодарность и отражу это в отчете.

Хэ Лань склонил голову.

– Я всего лишь выполнял свой долг, господин. Я должен присматривать за вами. Обо мне не беспокойтесь, прошу.

Сун Цзиюй только вздохнул. Что юнец вбил себе в голову, какое «присматривать»?

Он похлопал Хэ Ланя по плечу.

– Хорошо, я не стану больше тебя смущать. Работай усердно, помощник лекаря Хэ.

Мелькнула неприятная мысль, что Хэ Лань успел застать предыдущего магистрата и болота знал хорошо – не пытается ли выслужиться, делая вид, что впервые все это видит? Впрочем, будь он заодно с убийцами девушек, от него требовалось всего лишь молчать о болоте, а он так рвался туда…

«Если он связан с этим делом, кто-нибудь из стражников о нем да вспомнит», – решил Сун Цзиюй и прогнал сомнения.

* * *

Тела, общим счетом семь, погрузили на телеги и тщательно прикрыли рогожей – не хватало еще, чтобы кто-нибудь увидел и поднял панику.

Но судьба будто смеялась над Сун Цзиюем: уже за воротами, посреди главной улицы, какой-то торговец зацепился своим коробом за край рогожки, сдернул ее, показались голые ноги мертвых девушек… На испуганный вопль немедленно слетелись зеваки, запрудили проезд, телеги встали, рогожка сползла еще сильнее…

– Дорогу! – рявкнул Сун Цзиюй во всю силу легких. – Оттеснить людей! Телегу накрыть!

«Остолопы, – в сердцах подумал он. – Теперь весть разлетится по всему городу в считаные мгновения…

Впрочем, – пришла следующая мысль, – может быть, это и неплохо – вдруг нечистая совесть и страх заставят хозяина «Алой лилии» чем-нибудь себя выдать. Особенно если гун Цюй донес до местных шишек, что новый магистрат не так уж несговорчив.

А может быть, и Ким Су Ён явится в надежде, что среди вытащенных тел есть тело ее сестры… Только вряд ли она явится в открытую. Нужно будет устроить засаду ночью».

В управе его уже ждал Лань Сы. Утром, прежде чем ехать на болото, Сун Цзиюй послал его на «Алую лилию» – правдой, неправдой, как угодно, но добыть бухгалтерскую книгу и привести в управу мамашу. По его лицу Сун Цзиюй понял, что Лань Сы постигла неудача.

– «Алая лилия» сгорела, господин, – вздохнул тот. – Этот слуга опоздал.

Сун Цзиюй выругался.

– Это не ты опоздал, а я.

Если бы он не свалился вчера и послал Лань Сы за мамашей еще ночью! А утром было уже поздно. Кто-то предупредил их… Возможно, кто-то, помогавший старому магистрату управляться с трупами…

Он впервые задумался, каким человеком был его предшественник. В столице они знакомы не были, ничего о нем Сун Цзиюй толком не знал – чиновник Уголовной палаты, средних лет, не дослужив положенного времени, свалился с некой хворью и испросил позволения умереть на родине. Вот и все. Одно можно было сказать: совесть его все-таки мучила – совесть или страх, иначе зачем он все ездил на болото один? Наверняка проверять, не всплыли ли тела.

– От лодки что-нибудь осталось? Жертвы есть?

– Сгорела дотла и утонула. Когда я приехал в порт, там только зеваки пялились, как догорает. Пока я доплыл – было уже поздно…

– Кто-нибудь спасся?

– Живых я там не видел, – Лань Сы покачал головой.

Сун Цзиюй отправил приставов в порт – обыскивать реку.

Стражники разгружали телеги под руководством суетящегося лекаря, как вдруг двор управы прорезал дикий крик. Сун Цзиюй развернулся, выхватывая меч, – но это был всего лишь секретарь. Бледный как полотно, он стоял на крыльце и в ужасе глядел на трупы.

Очередной замусоленный романчик валялся у его ног.

* * *

– Г… говорю же вам, я ничего не знал! Просто боюсь мертвых, и все… – глаза секретаря Бо так и бегали. Он явно был замешан, но говорить не желал. И Сун Цзиюй прекрасно его понимал.

Сун Цзиюй отпил чаю, задумчиво понюхал горячий пар – этот Бо не должен знать, что он спешит. Пусть понервничает. Сам себе напридумывает казней. Он ведь так любит эти грошовые гунъанские книжицы про судей и магистратов, пусть они подогреют его воображение…

Гунъаньские книжицы!

Сун Цзиюй усмехнулся себе под нос, все так же медленно отставил чашку. Встал, прошелся по комнате.

– Магистрат Чэнь умер позапрошлой ночью, – сказал он, не оборачиваясь.

– Поза… прошлой… ночью, господин? – переспросил секретарь.

– Вот именно, – Сун Цзиюй заложил руки за спину. – Вам, должно быть, интересно, как я об этом узнал. Что ж, отвечу. Тогда я задержался в управе допоздна, и, когда собирался уходить, дверь вдруг распахнуло порывом ветра… и на пороге появился бледный мужчина в одежде магистрата.

Секретарь Бо едва слышно охнул.

Сун Цзиюй подавил усмешку. Ему еще никогда не приходилось выдумывать историй про призраков, но в гунъанских романах на помощь магистрату всегда приходили потусторонние силы. Нельзя отступать от канона.

– Я удивился и спросил, что ему угодно. Он представился магистратом Чэнем. Я заметил, что вижу сквозь него противоположную стену, и понял, что меня посетил дух.

– Не… не может быть… – пробормотал секретарь Бо.

Сун Цзиюй обернулся к нему, приподнял бровь.

– Думаете, я лгу?

– Нет! Я не смею…

– Несчастный призрак был озабочен преступлениями, которые совершил при жизни. Он хотел очиститься от грехов… и указал мне место, где прятал трупы. Иначе как бы я нашел их на болоте?

Секретарь Бо вскинул голову.

– Это паршивец Хэ Лань! Он знал…

Вот мерзавец! Сун Цзиюй едва не сплюнул.

– Рано радуетесь, секретарь. Хэ Лань был в абсолютном неведении. Призрак магистрата Чэня указал мне совсем другое имя. Ваше имя.

Секретарь побледнел.

– Я… как же так… я…

Сун Цзиюй оперся на стол, нависая над ним.

– Разумеется, кроме слов покойного брата Чэня у меня нет доказательств. Вы можете уйти от правосудия, секретарь Бо… Но брат Чэнь не сможет упокоиться с миром. И к кому, по-вашему, он придет в следующий раз?

Секретарь Бо не сдержался, вскрикнул, словно мертвый магистрат уже стоял перед ним.

– Я знал, я знал, что так и будет! – зубы его застучали о чашку. Вышивка на груди окончательно покрылась мокрыми пятнами. – Я говорил ему, что нельзя… Что это грех… Но он не слушал…

– Успокойтесь, секретарь Бо, – Сун Цзиюй брезгливо подвинул к нему чайник. – И договаривайте фразы. Кого вы предупреждали?

– Магистрата Чэня! Я предупреждал его, чтобы не ввязывался в такие дела, но он не послушал, и вот – смертельно заболел! А теперь даже не может упокоиться!

Сун Цзиюй сделал глубокий вдох и медленный выдох. Положил перед секретарем лист бумаги и тушь.

– Напишите мне все, что вы знаете об этом деле. Все подробности, секретарь Бо, все имена. Тогда, возможно, я буду снисходителен к тому, что вы скрыли от меня соучастие прошлого магистрата в убийствах. И дух брата Чэня вас не потревожит. Если, конечно, вы сам не соучастник…

Секретарь распахнул глаза – и вдруг упал на пол, громко стукнувшись коленями:

– Я никогда… Господин магистрат Сун, я ни в чем не участвовал! Я не имею никакого отношения…

– Пишите, – холодно сказал Сун Цзиюй. – Я хочу знать имена.

* * *

Как он и думал, весть о поднятых трупах быстро разнеслась по городу, и под воротами управы собралась толпа зевак. Усилить охрану было некем – четырех стражников и одного пристава он посадил под арест после показаний секретаря Бо. Секретарь тоже сидел под замком: для кого магистрат исполнял скорбные поручения, он не сказал. Пока не сказал. Пусть посидит, подумает, может быть, что-нибудь придет в голову…

В толпе за воротами стоял ропот. Как же это так, да кто же это мог, да это злые духи, что за несчастье, несчастье, несчастье…

«Неужели придется просить о помощи гарнизон», – поморщился Сун Цзиюй. С самого приезда Сун Цзиюя они с военным комендантом взаимно друг друга игнорировали, что Сун Цзиюя вполне устраивало, но сейчас выходило боком. Формально комендант не может магистрату отказать, но на практике военные очень редко покладисто принимают гражданскую власть.

Из подвала выскочил Хэ Лань и побежал за чем-то в лекарскую. Трупы пришлось сложить и изучать в темнице – семь тел из болота и еще несколько из реки…

Сун Цзиюй уже знал, что скажет лекарь, бегло осмотрел погибших с «Алой лилии» сам. Тела девушек сильно обгорели, но все равно было ясно, что умерли они не своей смертью. Невозможно было понять, есть ли среди них Инь Юй.

Значит, книги с записями им не видать.

Кто-то обходит их, все время обходит на шаг.

* * *

Сун Цзиюй велел не запирать ворота на ночь. Стражникам дал по чарке вина для запаха и велел прикинуться вусмерть пьяными. Вино стражники приняли охотно – столько мертвых, как за сегодняшний день, ни один из них еще в управе не видал. Да и к просьбе задремать они отнеслись с похвальным рвением.

Лань Сы устроился на крыше главного павильона; Сун Цзиюй – на крыше лекарской. Оттуда им хорошо видно было все подходы к подвалу. Там и тела, и запертые свидетели, которые вполне могут выдать что-нибудь лишнее… Кого ждать? Ким Су Ён? Или подосланных хозяином «Алой лилии» убийц?

Взошла луна, залив внутренний двор управы мертвенным светом. Чернильные тени замерли на своих местах, даже ветер улегся. Но вот за спиной Сун Цзиюя звякнула сдвинутая черепица, и не успел он обернуться, как Хэ Лань присел рядом в тени, обхватив колени, прижался плечом к его плечу.

– У меня есть подогретое вино, – прошептал он.

– Как ты сюда забрался? – изумленно прошептал Сун Цзиюй.

Впрочем, он вспомнил, как Хэ Лань тащил его из воды там, на болоте. Откуда-то в этом тонком изящном теле вдруг взялось столько сил…

На сердце лег камень. Неужели Хэ Лань не тот, за кого выдает себя? Он легко может оказаться беглым мастером из цзянху… Сомнительное прикрытие бывшего воришки – только на руку тому, кто хочет спрятаться.

«Могу ли я ему доверять, – подумал Сун Цзиюй. – Брать у него из рук чай и лекарства…»

Он вдруг понял, что оба раза после массажа Хэ Ланя ему было плохо. Может ли быть, что юнец его травит? Что-нибудь в масле или тайные техники… Но зачем-то ведь вытащил из воды, а мог дать утонуть…

Сун Цзиюй прикусил губу. Сейчас не время и не место разбираться с этим.

Хэ Лань протянул ему небольшую горлянку, прижался плечом, подрагивая от холода.

– Как можно быть вором, если не умеешь забираться на крыши? – прошептал он. – Давайте я покараулю, вы же устали.

«Теплый. Как же хочется ему верить. И какой же ты дурак, Цзиюй. Однажды ты уже поверил, и верил, и верил, пока не стало поздно…»

– А ты будто бы не устал.

С самого утра над трупами…

– Устал. Но мой господин один сидит на крыше, как я могу спать?

– Я тут занят делом, – Сун Цзиюй усмехнулся. – А на той крыше – Лань Сы, и он все видит. Не безобразничай.

– А я ничего и не делаю. И молчу!

Сун Цзиюй вздохнул. Покачал в руке горлянку… и краем глаза заметил, как внизу что-то мелькнуло.

Он напряженно вгляделся в темноту. Вот, снова – невысокая фигурка под самой стеной павильона…

Хэ Лань тоже увидел, приподнялся, как кот, увидевший мышь, напружинился, готовясь к прыжку.

Сун Цзиюй удержал его за руку. Пусть убийца войдет внутрь, там проще будет поймать…

Фигурка в последний раз оглянулась на храпящих у входа стражников и проскользнула в двери темницы.

Сун Цзиюй беззвучно, как учил Лань Сы, спрыгнул с крыши.

Обернувшись, он увидел, что Хэ Лань следует за ним, но прогонять его было поздно.

Впрочем, пусть идет. Лекарь им может понадобиться – он чувствовал, что, оказавшись в ловушке, эта девушка будет сопротивляться до последнего. Неужели она не поняла, куда забралась?.. Или увидеть сестру в последний раз было важнее?

Лань Сы ступил на лестницу в подвал первым, сбежал бесшумно вниз. Сун Цзиюй двинулся за ним, в полумрак, в чад масляных факелов, к самой большой камере, где лежали, ожидая погребения, трупы…

Она была там, металась между телами, откидывая по одной соломенные циновки. Лань Сы быстро захлопнул дверь в клетку и накинул замок. Услышав грохот, девушка подскочила, развернулась резко – взметнулись длинные нечесаные волосы…

Сун Цзиюй поднял фонарь повыше.

– Ну здравствуй, Ким Су Ён.

* * *

Монотонно, ни на мгновение не останавливаясь, она раскачивалась вперед-назад, стоя на коленях над телом сестры.

Обе они почти утратили человеческий облик, но все же, присмотревшись, можно было безошибочно сказать: они сестры; более того, близнецы.

Говорят, близнецы – две половинки единого целого…

– Зачем ты сюда забралась, Су Ён? Ты ведь не настолько глупа, знала, что лезешь в капкан…

Она даже не обернулась. Выпрямилась, замерла, сложив руки на коленях.

– Ты не знал, что я приду? Сам устроил ловушку. Ты знал.

– Нет. Я лишь надеялся, что разгадал твои помыслы, но я не знал, – Сун Цзиюй прислонился к решетке напротив. – Расскажи мне свою историю, Су Ён. Объясни, почему ты пришла.

Взгляд, полный… ненависти? Нет. Это боль, которая выжигает изнутри. С ненавистью ее спутать несложно.

– Это сестра. Я пришла забрать ее. Пока ты не свалил ее в яму с остальными. Ее убили, как животное, я похороню ее, как человека.

– Каждая из этих девушек будет похоронена как подобает, – суховато сказал Сун Цзиюй. Ее слова задели его; он, конечно, не самых лучших качеств человек, но подозревать его в неуважении к мертвым, да еще и несправедливо убитым…

– Это ты убила слугу Ли, Сыма Кэ и напала на Ма Сяньфэна?

– Я убила двоих. Один говорил, что Ма. Другой убил мою сестру. Третьего, настоящего Ма, убила почти.

Она не отвернулась. Сун Цзиюй подумал сперва, что она глядит на него, как загнанный зверь… но нет. Это его она считала зверем. И всех в этом городе.

– Почему ты это сделала?

– Они пришли и убили мою сестру. Убивали других. Почему тебе непонятно?

– Как ты узнала, что они убили твою сестру?

Неужели Ма Сяньфэн солгал?..

Су Ён коснулась блеклой, вздутой руки трупа, будто успокаивала – все закончилось, это просто разговоры.

– Сначала не было писем. Я просила меня взять на корабль. Сбежала. Подруга сестры сказала, приходили эти, самые богатые. Сыма любил душить, задушил Хва Ён.

– А Ма Сяньфэн? Что сделал он?

Он пожала плечами.

– Не знаю. Был там. Все они. Значит, что-то делал.

– Ты хорошо плаваешь. Но где ты пряталась?

Странная усмешка.

– Речной дракон помог.

Снова разговоры про дракона! Сун Цзиюй хотел было вспылить, надавить на нее, но решил оставить это на официальный допрос.

Ким Су Ён снова отвернулась, нежно погладила сестру по голове левой рукой. Правая, обмотанная грязной тряпкой, висела безжизненно, от нее шел смрад старой крови. Что она занесла в рану с той решетки?..

– Хэ Лань, – позвал Сун Цзиюй. Юнец тотчас соткался из темноты:

– Магистрат?

– Обработай ей руку.

Повинуясь его знаку, стражник открыл камеру. Сун Цзиюй вошел первым – не хватало еще, чтобы она ранила Хэ Ланя… Тот просочился следом, поставил лекарский короб на пол, завозился над ним, доставая бинты и порошки…

Наблюдая за ним, Сун Цзиюй отвлекся лишь на мгновение, но этого хватило – что-то блеснуло перед лицом, и он скорее по привычке отбил удар, чем понял, что случилось. Кровь веером брызнула из подставленной ладони, окропив мертвое тело; Ким Су Ён взвизгнула в бессильной ярости и бросилась на Сун Цзиюя снова. Вбежал Лань Сы, покатилось что-то из упавшего короба, вскрикнул Хэ Лань…

Сун Цзиюй увернулся, перехватил Ким Су Ён за раненую руку. С воплем она упала на колени, но ножа так и не выронила – будто безумие придало ей силы, она воткнула нож Сун Цзиюю в плечо. Лань Сы прыгнул, словно тигр, хватил ее ребром ладони по шее; Ким Су Ён кулем свалилась на пол. Сун Цзиюй сделал шаг назад, посмотрел на свою ладонь – он не чувствовал боли, но кровь текла и текла из глубокого пореза…

Он обернулся к Хэ Ланю.

Тот не шевелился. Стоял, смотрел на кровоточащую рану и беззвучно шевелил посиневшими, как у утопленника, губами. В темноте казалось, что его зрачки расширились, расплылись и занимают теперь всю радужку, не глаза – черные кладбищенские жуки. Выражения лица сменялись за мгновения: безумная улыбка, слезы, равнодушие…

Сун Цзиюй наконец понял, что он шепчет: «Нет, нет, нет».

– Хэ Лань! – Ученик лекаря боится крови? Дать бы ему сейчас пощечину, чтобы пришел в себя!

Хэ Лань вздрогнул, всхлипнул жалобно и, прижав ладонь ко рту, выбежал из камеры.

Сун Цзиюй бессильно выругался и присел возле развороченного сундучка сам. Плечо начало гореть, он чувствовал, как рукав набухает кровью.

Лань Сы подошел, забрал бинт, принялся хлопотать над раной.

– Зачем вы зашли к ней в камеру, господин? Почему не позвали?

– Что ж теперь, – Сун Цзиюй поморщился. И крикнул страже: – Эй там! Будите лекаря.

Глава 8

Ржавая капля упала в таз для умывания и медленно растворилась в воде. Сун Цзиюй, морщась, продолжил разматывать присохшую повязку.

– Господин, господин, ну куда!..

Жу Юй, кое-как бросив вещи, подскочил к нему.

– Зачем сами? Неужели так трудно позвать?

Сун Цзиюй отмахнулся, оторвал с ладони последний слой бинта. Сквозь свежую повязку на плече тоже снова проступило красное пятно. Два дня прошло, а все никак не затянется, крепко девка его приложила…

Жу Юй, осуждающе покачав головой, достал из короба свежий бинт. Сун Цзиюй взял склянку с лечебным порошком и посыпал рану. Прикусил губу – жжется…

– А вот не надо было лезть вперед Лань Сы, – наставительно сказал Жу Юй и туго затянул бинт. Сун Цзиюй зашипел.

– Уйди с глаз моих.

У двери вдруг кашлянули. Обернувшись, Сун Цзиюй с изумлением обнаружил на пороге Ма Сяньфэна с красной лаковой коробкой в руках. Жу Юй, на ходу поклонившись, вышел.

«Рано выгнал, надо было все же одеться», – подумал Сун Цзиюй.

Ма Сяньфэн, окинув взглядом его обнаженный торс, поспешно отвернулся.

– Прошу прощения, брат Сун. Я не вовремя…

– Молодой господин Ма?..

Сун Цзиюй подошел к брошенной Жу Юем куче вещей и неловко выудил из нее рубаху, попытался накинуть одной рукой.

– Позволь, я помогу! – Ма Сяньфэн поставил короб на столик и поспешил к Сун Цзиюю, придержал рубаху, пока тот не вдел руки в рукава. И вдруг улыбнулся.

– Как странно. Никому еще не помогал одеваться. Обычно всегда одевают меня.

Сун Цзиюй усмехнулся в ответ.

– Так бывает, если врываешься во внутренние покои.

Ма Сяньфэн поправил его ворот, неуклюже царапнув ногтями шею, тщательно затянул завязки.

– Старшему брату нравится смущать младших? – его глаза блеснули улыбкой. – Как мелочно. Я пришел в твои покои лишь для того, чтобы тебе не пришлось утруждаться и встречать меня.

– Младший брат смутился? – в тон ему откликнулся Сун Цзиюй.

Заглянул Лань Сы, окинул взглядом сцену и тихо вздохнул. Вот его только ценного мнения о соблюдении приличий не хватало.

– Попроси Жу Юя подать чай в беседку, – велел ему Сун Цзиюй. И уже серьезно спросил: – Зачем ты пришел, Сяньфэн?

Ма Сяньфэн отошел, церемонно поклонился.

– Я, Ма Сяньфэн, благодарю старшего брата Суна за защиту. Я безмерно восхищаюсь вашим героизмом, магистрат Сун. Не думал, что за счастье почту просто пройти по улице без охраны. Вы не только спасли мне жизнь, вы вернули покой… мне и всем жителям Чжунчэна. Я знаю, вы не принимаете подарков, но я принес укрепляющих лекарств. Могу раздать их вашим слугам.

В своей готовности угодить он был так трогателен, что Сун Цзиюй сдался и махнул рукой:

– Пойдем пить чай.

Стоило выйти на двор, как солнце нещадно резануло глаза. Шутка ли – два дня пролежал в постели. Целых два дня. Пусть рука болела, нужно было наверстывать упущенное.

– Что происходит в городе?

– Ты и вправду был сильно болен, как я погляжу, – Ма Сяньфэн поддержал его под локоть. – Я-то думал, твои слуги тебе обо всем доносили. Приставы со стражей снова устроили шум в порту, проверили все цветочные лодки, допросили всех, кто мог укрывать убийцу.

– Что делают мои люди, я знаю, – Сун Цзиюй, конечно, не нуждался в поддержке, но не отталкивать же этого… младшего братца. – Расскажи мне, что происходит в городе. Ты ведь знаешь, что мы вытащили из болота тела убитых девушек?

Ма Сяньфэн кивнул, усадил его на подушки в беседке. Устроился напротив, оглядываясь с легкой гримасой брезгливого удивления. Сун Цзиюй неловко усмехнулся. Да, зеленая краска на беседке и вправду облупилась, в крыше зияли дыры, а вид открывался на переплетение ветвей и заросли бурьяна, но было бы от чего нос воротить! Ма Сяньфэн, впрочем, заметил его усмешку и опустил глаза.

– Все знают о девушках, – он принял из рук Жу Юя чашку с чаем, забросил в рот пару орехов. – И все уверены, что теперь на город падет проклятье. Отец… и дядюшка Цюй очень обеспокоены.

– Вот как… Твой отец суеверен, Сяньфэн? – Сун Цзиюй проигнорировал выразительный взгляд Жу Юя и махнул ему: мол, иди.

– Никогда не был. Но… есть вещи, с которыми не поспоришь, – Ма Сяньфэн поежился. – В Западном квартале обрушился в реку храм. Люди слышат голоса и смех в пустых домах. В порту видели дракона, а возле гробниц – какие-то прозрачные фигуры… впрочем, что я говорю! Это страшно, но страшнее, когда в городе убивают женщин. Тот, кто это сделал, – чудовище. Я понимаю отца. Как радоваться безопасности, когда рядом ходит убийца пострашнее?

– Это девушки с «Алой лилии», младший братец, – сказал Сун Цзиюй. – Их убийцы, возможно, ходят к вам на званые обеды.

Лицо Ма Сяньфэна окаменело, но не от удивления.

– Ты можешь это подтвердить, старший брат? – холодно спросил он. – Я не знаю, что это за «Алая лилия», но предположу, что сгоревшая цветочная лодка. Там не спрашивают имен, туда может прийти кто угодно. Даже я был там однажды. Ты подозреваешь и меня?

Сун Цзиюй склонил голову набок.

– Разве ты не сказал мне, что уехал оттуда сразу же, как понял, куда тебя привез Сыма Кэ? Мне все еще нужно тебя подозревать?

– Я от своих слов не отказываюсь, – Ма Сяньфэн гордо задрал подбородок. – Но раз у тебя нет доказательств, то я такой же подозреваемый, как мои друзья!

Что за ребенок! Сун Цзиюй вздохнул.

– Младший братец, лодка сгорела, а девушки с нее убиты. Мы нашли не все тела, но это вопрос времени. Думаю, владелец пытается замести следы, и, судя по тому, как быстро и ловко он это делает, он богат и влиятелен. Ты хорошо знаешь этот город, ты вырос здесь, и очень поможешь мне, если подумаешь, кто за этим делом мог бы стоять. Возможно, ты что-то слышал дома или от друзей…

Рану на плече дернуло, и он поморщился. Они перетряхнули порт – в первую очередь Сун Цзиюй велел искать «Речного дракона», но выяснилось, что никто не знает человека с такой кличкой. От Ху Мэнцзы тоже не было вестей. С утра, едва придя в себя, он послал к нему человека, но тот пока не вернулся. Что, если…

– Например, что ты думаешь о господине Ху?

Ма Сяньфэн залпом выпил остывший чай, слегка скривился.

– Господин Ху – человек распущенный и грубый. Ни к чему он не относится серьезно, высмеивая всех и вся. Образован, но презрителен. Ни служба, ни народ его не интересуют, лишь выпивка и развлечения. Развратен сверх меры… Но, если подумать, до вашего приезда он редко веселился в городе. По натуре он скорее отшельник.

А развратник Ху, возможно, все это время водил его, Сун Цзиюя, за нос. Не послать ли к нему уже отряд…

– А что другие? – он назвал несколько имен: двое слишком быстро и не в меру разбогатевших торговцев, начальник порта, комендант гарнизона… Все они вхожи в дом Ма.

– Не имею чести знать дядюшек близко, – Ма Сяньфэн покачал головой. – Разумеется, я встречал их сыновей, но ни за кем не замечал ни вопиющей злобы, ни развращенности. Им не хватает серьезных устремлений, многие слишком легкомысленны…

Он задумался, глядя на огромных алых карпов, бесконечно преследующих друг друга у поверхности пруда.

– Впрочем… никто из них не посвящал меня в свои сокровенные мысли. Брат Сыма был самым открытым и острым на язык, но в его грубости была некая… свобода. Или так мне казалось. Обычно рядом со мной люди чувствуют себя скованно, ума не приложу отчего. Даже моим друзьям как будто веселее без меня. Лишь брат Сыма никогда меня не чуждался.

– Сыма Кэ убил Ким Хва Ён. Задушил ее во время своих развлечений, – Сун Цзиюй вздохнул. Юного Ма было даже жалко. – Ким Су Ён, которая убила Сыма Кэ и пыталась убить тебя, – ее сестра.

Сяньфэн резко обернулся к нему.

– Не может быть! Откуда ты это знаешь?! Почему так уверен?!

– Одна из девушек с «Алой лилии» дала показания еще до того, как мы нашли тело. После лекарь подтвердил, что Ким Хва Ён была задушена. И мне ведь не нужно напоминать тебе, что ты сказал мне о Сыма Кэ сам?

Как неприятно. Сун Цзиюй чувствовал себя так, будто макает носом в грязь белого щенка.

Ма Сяньфэн побледнел.

– Значит… значит, вот как. Вот как решило следствие. И я… я виноват в том, что имя брата Сымы будет запятнано после смерти, – он горестно покачал головой. – Будь он жив, знай я… я поговорил бы с ним. Убедил бы его, что нельзя так вести себя с женщинами!

«Что же ты не поговорил с ним еще тогда, когда он тебе признавался в своих наклонностях, – устало подумал Сун Цзиюй. – Не хотел верить? Или тебе было все равно?»

– Доказательства косвенные, и пока я не буду выдвигать обвинения. Тем более что Сыма Кэ уже нет в живых. Ким Су Ён призналась, что пыталась убить тебя, поскольку тебя тоже видели на «Алой лилии». Она собиралась отомстить всем мужчинам, которые бывали там.

Найти бы книгу. Мамашу с «Алой лилии» вчера обнаружили со свернутой шеей… Нужно ехать в управу прямо сейчас.

Он поднялся. Рану снова болезненно дернуло.

– Отправляйся домой, Сяньфэн. И передай отцу, чтобы не беспокоился – я найду того, кто за всем этим стоит.

Тот поджал губы.

– Я все передам. Выпей женьшень, старший брат, – он хотел удержать суровую мину, но вышло обиженно. – Ты все время отсылаешь меня, как ребенка. Но я хочу помогать тебе.

Сун Цзиюй с улыбкой похлопал его по плечу:

– В таком случае поступай в управу младшим служащим. Мне как раз нужен новый секретарь.

– Я не ради этого готовлюсь к экзаменам, – фыркнул Сяньфэн, но немного смягчился. – Я хочу уехать в столицу. И… надеюсь, что через два года, когда кончится твой магистратский срок, ты отправишься со мной.

Сун Цзиюй только с улыбкой головой покачал. Что за дитя… Впрочем, откуда ему знать, что в Чжунчэн чиновников не назначают, а ссылают? Что эта его ссылка равноценна смерти. А с того света не возвращаются.

* * *

В управе он первым делом выслушал доклады – ничего нового – и велел позвать Хэ Ланя. Однако разобраться, что, черт возьми, на того нашло в камере в ночь поимки Ким Су Ён, не получилось: стражник, почесав в затылке, сказал, что Хэ Лань заболел и уже два дня лежит в беспамятстве.

Сун Цзиюй кивнул в ответ. Встал медленно. Спокойным шагом дошел до флигеля слуг, хотя сердце колотилось в груди, хотелось броситься бегом…

Хэ Лань съежился в комок на циновке, прижав к груди одеяло, бледный как смерть, но такой горячий, что влажный его жар чувствовался даже без прикосновения. Хриплое дыхание вырывалось из груди странными всхлипами, похожими на плач ночной птицы.

– Что с ним такое? – Сун Цзиюй заложил руки за спину, борясь с желанием прикоснуться.

– Я не знаю, – лекарь скорбно покачал головой. – Это не похоже ни на одну известную мне болезнь.

– Пошлите кого-нибудь ко мне в поместье за женьшенем.

Когда лекарь вышел, он присел на край циновки и осторожно коснулся бледного лба, отводя прядь. Хэ Лань всхлипнул, заметался, пытаясь отползти от него.

– Нет! – слабо вскрикнул он. – Нет, не хочу… не заставляй меня… не надо… не надо снова…

Сун Цзиюй вскочил, сердце заколотилось в горле. Что это значит? Кто-то мучил его в прошлом? Тот, кто теперь приходит в кошмарах…

Быстрым шагом вбежал лекарь с подносом склянок.

– Господин магистрат, со всем уважением… вам лучше уйти, – виновато поклонился он.

Сун Цзиюй не стал спорить – вышел, тихо задвинув за собой дверь. Хэ Лань, Хэ Лань, что же с тобой такое? Наглотался болотной воды, отравился чем-то? Или вдохнул испарений?..

– Господин магистрат! Господин магистрат?

Он развернулся. Перед ним стоял слуга, которого он посылал к Ху Мэнцзы.

– Ну? Господин Ху здесь? – нетерпеливо спросил он.

– Нет, я до его дома не добрался, но…

Из-за спины слуги выглянул невысокий, белокожий, как фарфоровая куколка, юноша в изысканном черном халате, расшитом стрекозами, и бархатной шапочке.

– Господин Ху просит вас следовать за мной, – поклонился он. – Дело не терпит отлагательств.

Сун Цзиюй нахмурился. Ловушка? Но не слишком ли нагло? Впрочем, наглость – это второе имя господина Ху.

* * *

Можно было взять отряд стражи, но Сун Цзиюй, все взвесив, решил взять с собой одного Лань Сы. Если истинный хозяин «Алой лилии» – Ху Мэнцзы, нужно добыть тому доказательства, брать его под арест бессмысленно, от страха он не заговорит, а пытать… Сама мысль была неприятна.

– Не в ловушку ли едем, господин? – прямо спросил Лань Сы, когда он посвятил его в свои мысли.

– Понятия не имею, – досадливо ответил Сун Цзиюй. – За тем я тебя и беру. Если что-то пойдет не так, поможешь мне выбраться.

– Это неразумно. Вы ранены, вас могут убить прежде, чем я подоспею.

– Не настолько я ранен, – Сун Цзиюй забрался в седло, оборвав пререкания, и протянул руку кукольному слуге. – А ты показывай дорогу.

Юноша, специально взобравшийся на камень, подпрыгнул, чудом достав ногой до стремени, и, пыхтя, неуклюже устроился позади него, осторожно взялся за кушак. Для Бархата это был не вес, но конь вдруг решил показать норов – зафыркал, переступая копытами, заржал недовольно.

– Тише, тише, – Сун Цзиюй успокаивающе потрепал его по шее. – Это ненадолго.

Бархат ему как будто поверил: всхрапнул, тряхнул гривой снисходительно и припустил по узким улицам прочь из города.

Впрочем, скачка долго не продлилась. Как бы зычно ни кричал Лань Сы: «Дорогу магистрату!», распугивая прохожих, какой-то простофиля все же замешкался в городских воротах. Сун Цзиюй в последний миг натянул поводья, Бархат заржал, вставая на дыбы, неуклюже пошел боком и обрушил на идиота передние копыта. Сун Цзиюя мотнуло в седле, словно он налетел на камень, мальчишка, сидевший сзади, взвизгнул по-собачьи ему на ухо, крепко вцепившись в халат.

– Ах ты, сукин сын! Арестантское отродье! – заорал Лань Сы, на ходу срывая с пояса плеть. – Как посмел торчать на пути?! Не видишь, магистрат едет!

Он взмахнул плетью, собираясь с оттягом огреть лежачего, но тот вдруг поднялся одним прыжком, перехватил плеть, раскрутил Лань Сы, будто в танце, и отправил глотать дорожную пыль.

– Магистрат должен о благе людей заботиться, а не нестись сломя голову, – бросил он надменно.

Сун Цзиюй, выровнявшийся в седле, положил ладонь на рукоять меча, оценивая противника.

Роста этот человек был невысокого, телосложением не выделялся – если и боец из цзянху, то не лучший. Лицо его казалось серым от пыли, серым выглядел и короткий халат из некрашеного льна. Седые волосы стянуты в длинный, до колен, хвост на затылке, за спиной в потертых ножнах большой неуклюжий меч – рукоять обмотана потертой черной кожей. Самым выдающимся в его облике были глаза: серо-зеленые, странно светлые. Ни у кого никогда Сун Цзиюй не видел таких глаз. Ему стало не по себе.

Слепой? Но точно не глухой, к тому же наглец – где же хваленая реакция мастеров цзянху, когда нужно убраться из-под копыт? Да и взгляд у него был живой, презрительный.

– Что за меч хватаешься, чиновник? – хрипло спросил наглец. – Хочешь мне урок преподать? Ну так слезай с коня, попробуй!

Лань Сы снова оказался между ними, плеть повисла в отведенной руке.

– Отойди, – велел Сун Цзиюй. Человек, который походя вышвырнул Лань Сы, не последнего бойца, из седла, – явно мастер. Они не в цзянху, и от вызова можно отказаться, но вокруг собралась толпа – всем было интересно, чем закончится ссора магистрата с бродягой…

– Слезай и подержи коня, – велел он мальчишке-слуге. Тот заныл что-то, вцепившись в халат крепче, но Сун Цзиюй раздраженно дернул плечом, и тот отстал. Бродяга проводил его взглядом и отчего-то улыбнулся.

Спешившись, Сун Цзиюй поклонился, сверкнув усмешкой в ответ:

– Прошу мастера преподать этому магистрату урок.

Бродяга сунул в рот упавшую на лицо прядь волос, задумчиво пожевал кончик.

– Как же тебя отделать… Ты местный судья, так? Значит, по башке бить нельзя. Да и кости тебе ломать не след… разве что левую руку. Ладно, что-нибудь придумаю, – он выплюнул волосы… и исчез.

Сун Цзиюй едва успел увернуться – противник упал с неба, будто брошенный лавиной валун, поднял вокруг себя облако пыли.

Стиль у него был незнакомый – слишком мощный. Впрочем, будь он знакомым, это не помогло бы: светлоглазый мастер не сражался – играл, словно кошка с мышью, Сун Цзиюй с трудом блокировал его удары – поразительно мягкие, словно тот сдерживал силу.

Ах ты!.. Злость придавала сил, но глубокие раны на плече и на ладони снова заныли, пропитывая повязки кровью. Он заметил, что Лань Сы, хмурясь, напружинился, собираясь вмешаться, и рявкнул:

– Назад!

Наглец вдруг оказался у него за спиной: выкрутил левую руку, склонился к уху.

– И зачем вызывался драться, если такой неумеха?! – шепнул он. – Что мне с тобой де… – он осекся, шумно вдохнул воздух, принюхиваясь. – Так ты насле… Ты что, ранен?! Раненый на меня полез?

Краска бросилась Сун Цзиюю в лицо – что за наглый бродяга!

Он вывернулся из захвата и отпрыгнул на два шага.

– Я не отказываюсь от вызова, – вышло бы холодно, если бы он не задыхался.

– Я тоже не отказываюсь, – бродяга поправил перевязь на плече. – Но отложим.

Он огляделся, усмехнувшись толпе.

– Народ! Этот магистрат был ранен на службе! Кто я такой, чтоб его задирать сейчас? В этом нет чести! Эй, магистрат! Через месяц на том же месте и померяемся силой. А?

– Через полмесяца, – Сун Цзиюй усмехнулся. – Почтенный мастер назовет мне свое имя?

– Бао Сюэ, по прозванию Кэцин. А тебя как звать?

– Сун Цзиюй, – Сун Цзиюй поклонился. Мастер его взбесил, но не признать его силу было бы глупостью. А отказываться от урока – глупостью вдвойне. Что это за приемы такие, из какой школы этот человек?..

Бао Сюэ усмехнулся, прищурив светлые глаза.

– Ну, до встречи тогда, Сун Цзиюй, – он махнул рукой на прощание и как ни в чем не бывало зашагал сквозь толпу в город.

Сун Цзиюй только головой покачал.

– Ну, что смотрите, заняться нечем? – прикрикнул он на толпу. Зеваки начали расходиться. Ох и слухов завтра будет… Подпортил ты себе репутацию, магистрат. Впрочем, было бы что портить…

Он взялся за повод – и только сейчас заметил, что мальчишки-слуги нигде нет и Бархат стоит сам по себе, пофыркивая в мягкую пыль.

– Эй! – крикнул он. Прилавок неподалеку не сразу, но зашевелился, и паренек выбрался из-под него. Он был бледен и все вздрагивал, поглядывая ушедшему бродяге вслед.

«Вот уж и правда выводок щенков у этого Ху, – подумал Сун Цзиюй, запрыгивая на Бархата. – Не слуги, а смех один».

– Залезай, не трясись… Тебе еще дорогу показывать.

* * *

Он ожидал, что из леса дорога выведет к поместью или хотя бы охотничьим угодьям, но мальчик показал с наезженного тракта в сторону, где среди бурелома едва угадывалась заросшая тропинка. Ехать приходилось гуськом и медленно, отводя с дороги ветви, норовившие хлестнуть по лицу. Лань Сы заметно тревожился – Сун Цзиюй слышал, как он ерзает в седле.

– Здесь, – сказал вдруг слуга и, легко спрыгнув с лошади, скрылся в подлеске. Дальше коням дороги не было.

– А ну стой!

Но мальчишки уже и след простыл. Поморщившись, Сун Цзиюй спешился и, махнув Лань Сы, углубился в заросли.

Идти пришлось недолго: стоило продраться через подлесок, как показалась заимка – маленькая бамбуковая хижина, крытая сосновыми ветками. Из дыры в крыше валил дым, на чурбачке перед дверью очередной фарфоровый мальчик мелко рубил стебли каких-то трав.

– Магистрат Сун пожаловали! – Ху Мэнцзы в нижнем лиловом халате вышел из хижины, рукой разгоняя дым. Рукава его были подвязаны, обнажая белые предплечья, волосы были заколоты на макушке. Сперва Сун Цзиюю показалось, что на халате какой-то мудреный узор, но приглядевшись, он понял, что это бурые пятна.

Он остановился чуть в стороне, не подходя. Больше никого вокруг не было видно, но Лань Сы за его спиной все равно положил ладонь на рукоять меча.

– Зачем вы позвали меня сюда, господин Ху?

– Заманить вас в ловушку и съесть, а потом еще два дня обгладывать кости, – вдали от города Ху Мэнцзы растерял всю свою манерность, и голос его звучал устало. – Я зашил рану этой девчонки, как смог, и вливал в нее ци, чтоб вы успели поговорить. Заходите.

В хижине стоял густой тяжелый запах крови. На грубой лежанке, укрытая дорогим халатом Ху Мэнцзы, когда-то ярко-рыжим, а теперь бурым от крови, лежала женщина. Свет едва-едва пробивался в домик, страдание исказило лицо несчастной, но Сун Цзиюй сразу узнал ее – это была та самая девушка с «Алой лилии», что обслуживала их в ту ночь.

Он опустился рядом с лежанкой на колени.

– Инь Юй.

Она с трудом открыла глаза. Воздух вырывался из ее рта со свистом и бульканьем – повреждено легкое?

– Я достала… ее… – прохрипела она. – Хозяйскую книгу… выполняй…

Сун Цзиюй подозвал Лань Сы, но тот, глянув на раны, покачал головой.

Вот, значит, как. И ничего нельзя сделать…

– «Алой лилии» больше нет, – мягко сказал он. – Ты свободна.

Глубокий вздох, почти чистый.

– Под большой ивой… там, в корнях… я не успела забрать… – прошептала она и всхлипнула вдруг. – Мама… господин… отвезите меня к маме…

– Где твоя мама, милая? – Сун Цзиюй склонился над ней, силясь расслышать ответ, но ее глаза уже закатились, а грудь заходила часто-часто, все тело задрожало.

Помедлив, он закрыл ей глаза, опустил платок на спокойное, как будто посвежевшее лицо. Вот и еще одна женщина, которую ему предстоит похоронить…

Что за проклятый город.

Ху Мэнцзы, все это время неподвижно стоявший у стены, выдохнул тяжело, опустился на пол у очага.

– Ну вот и все. Я не мог отпустить ее, пока магистрат не сдержит слово.

Сун Цзиюй помолчал, глядя на безмятежное лицо девушки. Что за конец для той, что и так столько страдала! Ее загнали в угол… Охотились, словно на животное.

– Вы знаете, кто это сделал?

Ху Мэнцзы устало пожал плечами, глядя в огонь.

– Увидел только какого-то подонка в черном. Стрелял из лодки.

– Вы встречались в ту ночь, когда сгорела «Алая лилия»? Она должна была принести книгу? – Сун Цзиюй присел рядом, взял Ху Мэнцзы за запястье.

– Так и есть. Она бежала по берегу уже раненая. Очень уж они не хотели ее отпускать, – тот слабо усмехнулся. – Что это вы меня так нежно держите, магистрат?

– Всего лишь хотел привлечь ваше внимание, – сухо сказал Сун Цзиюй и убрал руку. – Я должен ехать, найти книгу. Пришлю кого-нибудь, чтобы забрали тело.

Он поднялся, но на пороге помедлил и обернулся:

– Спасибо за помощь, господин Ху.

– Не за что, – Ху Мэнцзы даже не посмотрел ему вслед. – Обещания должны выполняться. Клятвы – даваться искренне. Если происходит иначе, случаются большие беды.

* * *

Нельзя было ехать на поиски книги с одним лишь Лань Сы. Заехать бы в управу, взять стражников, и только тогда… Но об этом Сун Цзиюй подумал поздно, уже уворачиваясь от длинного клинка.

Похоже, за ним следили от самого леса, а он, погруженный в раздумья, заметил слишком поздно, уже когда склонился над корнями ивы, выуживая завернутую в кожаный лоскут книгу, и услышал громкий всплеск, а потом ругань Лань Сы.

Над ухом просвистел арбалетный болт.

Убийце не повезло дважды: сначала он промахнулся, а потом замешкался, перезаряжая оружие. Сун Цзиюй отыскал его по яростному шуршанию камышей и не стал медлить – побежал прямо на врага, выхватив меч на ходу.

Клинки с лязгом встретились. Противник, замотанный в черное по самые глаза, был силен – или, может быть, Сун Цзиюй ослаб от ран и потери крови. Лань Сы, похоже, тоже приходилось туго.

Из какой школы эти двое? То бьются словно тигры, то уворачиваются, едва ли не танцуя! Рассерженный, Сун Цзиюй погнался за врагом, требуя продолжения драки… и понял, в чем был подвох.

Убийца знал эти берега и завел его на самое илистое место, среди камышей, где грязь так и чмокала, не желая отпускать сапоги. Сам же он скакал по камням, показывавшим из воды серые бока.

Проклятье!

Сун Цзиюй отмахнулся от меча и сам вскочил на камень, но замешкался – испугался, что сейчас потеряет сапог. Убийца только этого и ждал: подпрыгнув, он ударил Сун Цзиюя обеими ногами в грудь с такой силой, что тот отлетел и приложился спиной о валун. Раненую руку пронзила острая боль, перед глазами потемнело – но враг не стал ждать, атаковал снова, и Сун Цзиюй со всей ясностью понял, что не успеет увернуться от нацеленного в грудь меча.

Порыв холодного ветра пронесся мимо, сталь зазвенела о сталь. Вот вскрикнул первый убийца, с хрустом ударившись о дерево, вот во второго с неприятным хлюпаньем вошел клинок.

Луна вышла из-за облаков, и на камне, торчащем из воды, появился призрак. Серебрились старомодные просторные одежды, звякнули на поясе колечки. Шелк летел по ветру вместе с волной. Лунный свет играл на окровавленном мече, и, словно драконий хвост, вились длинные, до самых колен, белые волосы, перехваченные на затылке лентой.

– Никак снова ты, раненый магистрат? – произнесло видение глубоким голосом и превратилось в давешнего бродягу. Правда, бродягой его больше не получалось назвать. Скорее он походил на спустившегося с гор небожителя.

Убийца, что лежал под ивой, силился подняться. Сун Цзиюй шагнул к нему и приставил к горлу меч:

– Не двигайся, если не хочешь лишиться жизни! Лань Сы!

Тот, хлюпая водой и ругаясь, как раз выбрался на берег. Повинуясь жесту господина, он принялся связывать первого убийцу, второй же плавал у ног небожителя лицом вниз. Сун Цзиюй наклонился и выцарапал из-под корней книгу и лишь потом обернулся к своему спасителю.

– Мастер Бао. Благодарю за помощь, – он низко поклонился. Затем выпрямился, с интересом разглядывая новый облик бродяги. Лунный свет отражался в его странных ярких глазах, блестел в белоснежных волосах; непонятно было, сколько ему лет: в одно мгновение он казался совсем юным, в другое – будто бы ему все пятьдесят. В узком лице было что-то хищное, на красиво изогнутых пухлых губах застыла ухмылка. Кто же он все-таки такой?

– Просто гулял и услышал шум. Не люблю, когда шумят, да еще и нападают на магистратов, с которыми у меня дуэль назначена. Захочешь отблагодарить – я на постоялом дворе «Приют ласточки».

Мастер Бао отбросил волосы с плеча, сорвал пучок ивовых листьев и принялся оттирать клинок.

– Я непременно отблагодарю вас, – пообещал Сун Цзиюй. – Но сейчас мне нужно спешить.

Лань Сы уже грузил на лошадь связанного пленника. Сун Цзиюй свистнул, подзывая Бархата, и обернулся добавить, что заплатит за постой неожиданного спасителя, но под ивой уже никого не было. Неужто и правда призрак растворился в воздухе…

* * *

…Ярче всего болела рука. Потом – спина. Все тело ныло, напоминая о напряжении этого дня, всех последних дней…

Сун Цзиюй отложил кожаный сверток к свиткам с делами, сделал глубокий медленный вдох. Такой же медленный выдох.

Итак, его пытались убить. Почему? Его выследили, или эти двое тоже искали книгу? Это Лань Сы сейчас узнает у разбойника в подвале.

Далее: книга. Он развернул сверток и извлек из него влажную покоробившуюся книгу. Неужели Инь Юй плыла…

Он вспомнил, как далеко «Алая лилия» была от знакомых берегов. Значит, не только Ким Су Ён была из деревни хэнё.

Вода размыла записи. Более старые были видны получше, однако новые, где чернила были посвежее, расплылись.

В дверь бочком протиснулся младший пристав, которого Сун Цзиюй утром за неимением лучшего назначил своим секретарем вместо сидящего в темнице любителя книжек.

– Тут… обращения, господин магистрат, – на подносе перед ним громоздились свитки. – Народ жалуется, что распоясалась нечисть. Требуют немедленно похоронить тела где-нибудь подальше от города…

– Положи на стол, – Сун Цзиюй вздохнул. Потрогал грязную присохшую повязку на ладони. – Лекарь уже спит?

– Да, господин магистрат. Прикажете разбудить?

– Не надо. А Хэ Лань?

– Насколько мне известно, все еще болен.

Отпустив его, Сун Цзиюй немного полистал книгу, но и так неверные строчки совсем расплывались перед глазами, и он со вздохом закрыл ее и спрятал в шкатулку.

Вошел, отряхивая руки, Лань Сы.

– Не признается, господин. Прикажете пытать?

– Нет, – Сун Цзиюй поморщился. – Поговорю с ним сам.

Он поднялся и пошатнулся, Лань Сы едва успел подхватить под локоть.

– Вам нужно к лекарю, господин. Я прикажу его разбудить.

Конечно же, оказалось, что рана открылась, и ее снова пришлось зашивать. Когда Сун Цзиюй поднялся с лежанки, его трясло.

– Не стоит никуда ехать, господин магистрат, – лекарь удержал его. – Оставайтесь здесь до утра.

Пререкаться не было сил. Однако, когда лекарь вышел, он поднялся с постели и открыл дверь в смежную комнату.

Хэ Лань все так же лежал под одеялом, съежившись, спутанные волосы вились от влаги. Коснуться его? Снова ведь из этого не выйдет ничего хорошего. Он хотел было уйти, но Хэ Лань вдруг пошевелился, обернулся к нему.

– Зачем ты пришел… – его голос похож был на шелест цветочных лепестков.

Сун Цзиюй поспешно склонился над ним.

– Лань-эр, как ты?..

Его вдруг охватила беспомощность. Не может быть, чтобы его «знаток необычайного Хэ» умер вот так…

– Я… – Хэ Лань отпрянул. – Не трогай. Не дыши со мной одним воздухом. Это опасно…

– Что с тобой? – спросил Сун Цзиюй, с мукой глядя в его блестящие от лихорадки глаза. Лицо такое бледное и осунувшееся, словно только они и остались…

– Я… – Хэ Лань вдруг улыбнулся синюшными, как у утопленника, губами. – Я плохо выгляжу, да? Это хорошо… тогда ты не захочешь ко мне приближаться…

– Не глупи, – Сун Цзиюй рассердился, и злость, как всегда, позволила ему собраться. – Я найду тебе лучшего лекаря. Только держись, хорошо?

– Да… – Хэ Лань потянулся к нему, но тут же отпрянул. Его глаза загорелись лихорадочным огнем, губы искривились в странной гримасе, искусанные, пересохшие. – У тебя, наверное, такие холодные руки… Цзиюй…

Озноб пробежал по спине Сун Цзиюя, но он пересилил себя, нежно положил ладонь Хэ Ланю на лоб.

Зря. С неожиданной силой скрюченные пальцы впились в его ворот, в его шею. Комната качнулась вокруг – то же чувство… Он снова гибнет в трясине, но на этот раз Хэ Лань тянет его на дно…

Пронзенный диким, животным ужасом, он отшатнулся, сделал неловкий шаг назад, едва не упав.

Хэ Лань и сам испугался, скомкал одеяло, прижимая к груди.

– Простите меня… простите меня… Я… Пожалуйста, уходи! Уходи! Я не могу тебя видеть!

Он уткнулся в подушку, скорчившись, весь дрожа.

Сун Цзиюй мгновенно устыдился. Какой позор, магистрат… Чего ты испугался? Больного, немощного юнца? Он присел на край постели и осторожно притянул Хэ Ланя к себе, обнял…

Хэ Лань зарычал, взвизгнул, как дикий зверь, и отшвырнул его с такой силой, что треснула тонкая перегородка.

На шум прибежал стражник, бросился к Сун Цзиюю.

– Магистрат, вы ранены? Брат Хэ, ты что такое вытворяешь? Учителя твоего, что ли, позвать?!

Сун Цзиюй полежал немного, пытаясь вдохнуть. Возможно, на этот раз он все же сломал ребра…

– Да. Позови лекаря… Ему плохо.

Кое-как поднявшись, он выбрался из лекарской и сел на галерее, тяжело дыша. В голове было пусто. Он настолько обидел Хэ Ланя? Или дело в болезни? Лоб такой горячий, бессвязный бред.

Этот город проклят, подумал он. Или проклят я.

Глава 9

– Господин магистрат! Господин магистрат!

Сун Цзиюй с трудом разлепил тяжелые веки. Тело было свинцовое, все болело, словно его долго, со вкусом и оттягом били. Впрочем, почему «словно»…

– Что такое? – прохрипел он, с трудом поворачиваясь на бок и свешивая ноги с кровати в своих старых покоях.

– Секретарь Бо… Он сбежал, господин магистрат!

Сун Цзиюй поднял голову и наконец сфокусировался на испуганном младшем приставе.

– Секретарь что?..

– Сбежал, – тот сделал шаг назад и вскинул перед собой руки, будто защищаясь.

Сун Цзиюй процедил:

– Начальника стражи ко мне.

Как был, во вчерашней одежде, помятый и небритый, он пришел в свой кабинет. Бумажек на столе прибавилось; он с отвращением перебрал их: земельные распри, жалобы на призраков… Кто-то по всему городу рисует закорючки на стенах, нижайше просим господина магистрата… Да заняться господину магистрату, что ли, нечем больше?!

– К похоронам все готово? – сухо спросил он пристава. Тот закивал, словно болванчик:

– Так точно, господин, на рассвете повезли…

– Потрудись, чтобы в порту узнали их имена. У каждой должно быть свое надгробие, это ясно?

– Но, господин магистрат, лодка сгорела, и невозможно теперь узнать…

– Так пусть спросят на других лодках. Если имени нет – все равно нужно поставить отдельное надгробие. Напишите «Неизвестная».

Пристав поклонился и бочком-бочком ускакал исполнять.

Сун Цзиюй потер щеки, пытаясь придать себе хоть немного бодрости, но так и не преуспел.

Пришел начальник ночного караула; ныл, изворачивался, винился, но объяснить, как улепетнул любитель литературы, так и не смог. Сун Цзиюй велел ему лично допросить стражников, которые дежурили ночью, и без результата к нему не возвращаться. И сделал заметку на память – всыпать десять палок.

* * *

В подземелье ему сразу же стало зябко. Он прошел мимо сидящей лицом в стену Ким Су Ён, мимо камеры с четырьмя стражниками, которых запер после похода на болото, мимо опустевшей камеры секретаря и остановился перед самой дальней и самой темной клеткой, в которую посадили вчерашнего наемного убийцу.

Тот лежал на соломе, закинув руки за голову, и делал вид, что спит, но Сун Цзиюй заметил, как напрягся он на мгновение, когда заскрипела дверь.

– Тебе известно, что покушение на представителя императорской власти карается смертью? – скучным тоном спросил Сун Цзиюй, прислонившись к стене напротив.

– Известно. Но и награда за это хороша, – тонкие губы наемника искривились в усмешке.

– Я тоже могу тебя наградить. Сохранить твою собачью жизнь. Ты называешь мне, кто тебя нанял, а я, так и быть, смягчу свой приговор. С условием, что тебя никогда больше не увидят в Чжунчэне.

Убийца приоткрыл один глаз.

– Ты смягчишь мне приговор. А вот наниматель мой вряд ли. Раз попался, значит, конченый человек.

– Я буду тебя пытать, пока не скажешь, – бесцветно сказал Сун Цзиюй. – Лучше признайся сразу. Такой, как ты, способен скрыться в цзянху, я уверен.

Открылся и второй глаз.

– А что, если ты меня перекупишь, магистрат? Могу убить любого твоего врага.

– Я судья, а не убийца, – сухо ответил Сун Цзиюй. – А ты не в том положении, чтобы торговаться. Не хочешь – помост для казней за городской стеной всегда готов тебя принять.

– Ладно, ладно, господин хороший! Но имейте в виду, я бы вам пригодился. – Разбойник резво сел на корточки. – Здесь, в Чжунчэне, раздолье для людей из цзянху.

– Вот как? – И что такого полезного он хочет поведать?

– Конечно. В порту всегда найдется работа, хоть городишко и захирел. Прошлый магистрат не то чтоб порядком интересовался, ему главное было, чтобы взятки давали в срок, – разбойник окинул Сун Цзиюя оценивающим взглядом. – А ты, говорят, не таков. Даже жалко было тебя убивать.

– Расскажешь про всех, кто работу заказывал у тебя и у твоих дружков, – дам тебе провожатого, спокойно доберешься до границы уезда.

Отпускать его не хотелось, Но Сун Цзиюю нужны были имена.

– И еще. Кто хозяин «Алой лилии»?

– Чего хозяин? – замешательство этого типа выглядело вполне искренне. Может, и правда его в такие детали не посвящали. – Никаких лилий я не знаю. А о работе я договаривался с одним чиновником в порту. То ли сын он чей-то, то ли зять… Думал, если плащ с капюшоном наденет, то я его не разгляжу, ха!

– В этом городе каждый – чей-то сын или зять. Мне нужно имя, – Сун Цзиюй подавил желание отлупить его как следует. Нельзя показывать, как важно получить ответ.

– Мне говорили, он из хозяйства Цюя. Да только если это не так окажется, на меня не валите! За что купил, за то и продаю. Он серебром платил, я еще подумал: откуда у Цюев такие деньги? Они, говорят, лао Ма должны столько, что поместье дважды заложить придется, чтоб расплатиться.

Сун Цзиюй нахмурился. Дом гуна Цюя пребывает в упадке, несмотря на хорошие чиновничьи должности детей; вот и разбойник намекает, что семья их нищая – так и правда, откуда? К тому же долг лао Ма…

Он оставил пристава записывать показания и велел привести всех младших представителей семьи Цюй на опознание. Потом справился о самочувствии Хэ Ланя и получил неутешительные новости: тот снова впал в забытье.

– Вызови лучшего лекаря в городе, – велел он Жу Юю, пришедшему с обедом. – А лучше – нескольких.

– Ради чужого мальчишки? – не сдержался Жу Юй. – Господин, что люди-то подумают? Мыслимо ли вот так терять лицо? Что бы сказал ваш батюшка…

– Не хочу ничего слышать, – оборвал его Сун Цзиюй. Ему было все равно, что о нем думают. Спасает юного любовника? Ну и прекрасно, ну и пусть. Лишь бы Хэ Лань выздоровел.

Прогнав Жу Юя, он посидел немного, закрыв глаза, собираясь с мыслями. Нужно было вынести решение о наказании Ким Су Ён, а он никак не мог перебороть овладевшую им глубокую жалость к ней и к ее близнецу, к ее бедным сестрам, продающим свое тело на чужбине и умирающим за гроши.

Но все же – не Ким Су Ён решать, кому жить, а кому умирать. Правильное и неправильное определяет закон человеческий и закон высший. Остальное – шелуха, оправдания.

«Я найду тех, кто убил вас», – молча пообещал он.

Но и Ким Су Ён ответит за свои преступления.

– Магистрат! – стражник не просто вбежал – ворвался в кабинет, изо всех сил толкнув рассохшуюся дверь. – Господин Ма пришел! Немедленно хочет вас видеть! А семья Цюй… Крик стоит, хоть уши затыкай. Куда их?

– Цюями пусть займутся приставы, я велел провести очную ставку, – раздраженно откликнулся Сун Цзиюй. – Господина Ма проводи сюда.

Господина Ма, впрочем, не пришлось провожать – он вошел сам, пухлой рукой оттолкнув стражника с дороги, как ребенка. Куда только делась стариковская слабость.

– Шумно же у вас сегодня, господин Сун, – проговорил он, поклонившись, будто зашел просто выпить чаю.

– Такие времена, – прохладно откликнулся Сун Цзиюй, кланяясь в ответ. – Чем я могу быть полезен?

«Надеюсь, он не пришел торопить меня скорее казнить неудавшуюся убийцу его сына», – подумал он.

Лао Ма присел к чайному столику, не торопясь разгладил складки халата, поправил рукава. Немедленно вбежал стражник с подносом, принялся расставлять чай и угощение. Сун Цзиюй до этого даже и не знал, что в управе есть ореховое печенье.

– Спасибо, спасибо, Лю-эр, – лао Ма потрепал стражника по плечу и выставил взмахом руки. – Вот именно из-за нынешних времен я к вам и пришел, магистрат Сун.

Глаза его так и шарили по подбородку Сун Цзиюя. Ах, точно…

Жу Юй, увидев господина с утра, взял с него слово, что тот побреется, прежде чем принимать посетителей… Но слово пришлось нарушить, до бритья руки так и не дошли.

– Мой сын… – лао Ма вздохнул. – Он у меня с детства боится духов и призраков, а теперь их столько развелось, что он совсем сон и аппетит потерял! Но я боюсь не только за своего мальчика. Всем грозит опасность. Вы понимаете?

Сун Цзиюй всем своим небритым лицом изобразил понимание.

– Жертв сегодня утром похоронили. За пределами города, на старом кладбище, – он решил не вступать больше в споры насчет потусторонних явлений.

– Жертв? Так значит, убийца ходит на свободе? Что же это за чудовище, что убивает женщин и топит невинных девушек? – лао Ма попытался в ответ изобразить удивление.

«На улицах мы бы с таким представлением денег не заработали».

– Мне тоже очень интересно, что это за чудовище. Точнее, чудовища, – Сун Цзиюй вздохнул. – Все эти девушки работали в речном борделе под названием «Алая лилия», не слышали о таком? Там за изрядную мзду клиенты могли делать с ними что угодно, вплоть до умерщвления. Как думаете, кто из богачей этого города там бывал?

Лао Ма даже не поморщился.

– Молодые люди в наши дни развратны и пресыщены, но чтобы кто-то из наших детей дошел до такого… Исключено, – он взглянул Сун Цзиюю в глаза внимательно, удостоверяясь, что его понимают. – Исключено. Мы, старшие, позволяем им забавляться, но за такое поведение любой хороший отец обезглавил бы щенка на месте. Это дело рук людей пришлых.

Сун Цзиюй хорошо понял, на что лао Ма намекает, и ярость, тлевшая в глубине, начала разгораться.

– О, конечно же, – сладким тоном сказал он. – Наверняка именно пришлых людей хозяин борделя все это время записывал в учетную книжку.

Он осекся. Проклятье! Выдать подозреваемому, что в руках улика… Впрочем, хозяин «Алой лилии» и так знает, что его наемникам книга не досталась.

– Вам, как магистрату, пожалуй, виднее, кто и в каких борделях ведет записи, – лао Ма не спеша надкусил очередное печенье, прожевал тщательно. – Мне же об этом ничего не известно. Да и зачем вы мне об этом рассказываете, вот вопрос? Для чего нарушаете покой старика?

– Вы ужаснулись тому, что убийца ходит на свободе, – Сун Цзиюй потер лицо. – Так что спешу вас успокоить. Чудовища ходят среди нас, господин Ма, но я их поймаю. Всех, включая главаря. Вот и все.

– Все, значит… – лао Ма тяжело поднялся. – Магистрат, вы мне нравитесь. Ваши уважаемые родители, наверное, гордятся вами. Но тут вы совершили ошибку: хоть и с благими намерениями, а потревожили озлобившихся мертвецов. По городу уже ходят слухи, что вы, как и ваш предшественник, долго не проживете… Но я отказываюсь в это верить. Вы достаточно разумны, чтобы пойти в храм Ясного утра и сделать пожертвование, скажем, лянов… хотя что это я. Сколько позволит совесть, столько и пожертвуйте. Уж поберегите себя…

Он побрел к двери, потирая поясницу, но на полпути обернулся.

– И побрейтесь, вот вам мой отеческий совет.

Сун Цзиюй закатил глаза. Интересно было бы узнать, кто распускает слухи о его скорой смерти, уж не тот ли, кто нанял убийц?

Дождавшись, пока дверь закроется, он достал учетную книгу и снова погрузился в работу.

Через несколько часов он, почувствовав себя тем стариком, что двигал гору, откинулся на спинку кресла и застонал. По размытым водой записям удалось установить лишь несколько имен; напротив одного, известного в городе помещика, значилось убийство.

Что ж, хоть одного сукиного сына можно арестовать.

Солнце уже село, и он вызвал к себе нового секретаря; тот, странно подергивая бровями, в ответ на вопрос о Хэ Лане доложил, что приходили еще два лекаря, оставили множество рецептов, Жу Юй все купил и принес, однако стоит ли…

Сун Цзиюй не дослушал: кивком отослал секретаря и спустился во двор. Подвели Бархата; Сун Цзиюй, поджимая губы от боли во всем теле, взобрался в седло и поехал домой, следовать «отеческому совету» лао Ма.

Побрившись и переодевшись, он отправился в «Приют ласточки». Слова Ху Мэнцзы о том, что обещания должны быть исполнены, отчего-то крепко засели в его голове, так что он решил не откладывать благодарность мастеру Бао в долгий ящик.

* * *

«Приют ласточки» оказался приличным постоялым двором, не слишком роскошным, но и не из тех, что облюбовали матросы. С террасы на втором этаже, где изволил выпивать мастер Бао, открывался вид на речной простор, усыпанный разноцветными фонариками прогулочных лодок, и сумеречные горы за ним.

– Среди цветов поставил я кувшин в тиши ночной и одиноко пью вино, и друга нет со мной, – размеренно процитировал мастер Бао, завидев Сун Цзиюя. – Присоединяйся, магистрат.

Сун Цзиюй уселся напротив и принял чарку вина. Теплая волна прокатилась по телу, он на мгновение прикрыл глаза. А ведь устал. Сильно устал…

При мягком свете ламп мастер Бао выглядел куда менее призрачно. Волосы больше не отливали серебром – теперь окончательно стало ясно, что это ранняя седина, в которой еще остались черные пряди. Серо-зеленые глаза и светлая кожа выдавали человека смешанной крови. Одежда всех оттенков серого пошита была из дорогих тканей, недоступных бродяге из цзянху, но вполне земная, аккуратно заштопанная у ворота.

Бао, Бао… ведь недавно же слышал где-то эту фамилию…

– Как твое драгоценное здоровье, а? – спросил мастер, подливая еще вина. – Пожалуй, с такой раной пить тебе не стоит, еще одну чарку – и хватит.

– Драгоценное здоровье? – Сун Цзиюй улыбнулся. – Стараниями мастера я жив, – он сложил руки перед грудью, ладонь к кулаку, и слегка поклонился. – Чем я могу отплатить за помощь?

– Просто закажи мне то, что у вас в округе лучше всего готовят, и будем квиты.

– Я и сам не знаю, что у нас тут лучше всего готовят, с самого приезда по ресторанам не ходил, – Сун Цзиюй вздохнул. – Придется довериться повару!

Мастер Бао всучил подбежавшему подавальщику кувшин с вином и потребовал лучший чай.

– Что же ты такого сделал, раз к тебе подсылают убийц? Кому наступил на хвост?

– Я делаю свою работу. По-видимому, достаточно хорошо, – Сун Цзиюй усмехнулся. И поглядел на длинный, такой длинный, что лежал сейчас на подушке рядом, седой хвост волос мастера Бао.

Мастер Бао проследил его взгляд.

– Что, интересно, почему у меня такие длинные волосы? – он усмехнулся. – Или почему поседел так рано? Не стесняйся, спрашивай.

– Интересно. И из какой вы школы, интересно, – не стал лукавить Сун Цзиюй. – Никогда не видел техники вроде вашей: быстрые движения и высокие прыжки, но удары легкие, колющие. Неожиданное сочетание: я привык, что высокий прыжок сопровождается мощной атакой…

– Какой честный магистрат! – мастер Бао слегка прищурился. – К школе я ни к какой не принадлежу, был у меня учитель, но имени своего не раскрывал. Как увижу, что кто-то дерется, как я, тогда пойму, откуда он был. Волосы я не стригу и в пучок не заматываю, потому что так интересней. Каждый думает, что может меня за хвост ухватить, сразу тянется туда, тут я их и подлавливаю. А что касается седины… это у нас семейное, вот и все. Теперь ты расскажи про себя.

Сун Цзиюй улыбнулся. С каждым словом мастер Бао делался ему все более симпатичен. Наконец-то человек, который не юлит и разговаривает по-дружески. Немного похож на Лань Сы, когда тот был помоложе и еще считал уместным подшучивать над своим маленьким учеником…

– Этому малоумному магистрату похвалиться нечем. Я из небогатого рода, но хорошо сдал экзамен и стал цензором. Прослужил десять лет, расследовал много дел, а потом… нарасследовал лишнего, и вот я здесь, – он усмехнулся. Как незамысловато звучит… и почти не ранит воспоминаниями.

– Нарасследовал лишнего… И, похоже, не унимаешься, – рассмеялся мастер Бао. – Ха! Я сразу понял, что ты с сумасшедшинкой. Дикий сердцем, прямо как я!

– Дикий сердцем? Ты? – послышался из-за ширмы знакомый голос, а за ним последовал и роскошный вид: Ху Мэнцзы, собственной персоной. Волосы распущены, красный халат пестрит черными с золотом орхидеями. – Бао Цинцин, который только и делает, что сидит в горах да полирует свои… мечи?

«Так вот где я слышал это имя, – понял Сун Цзиюй. – Именно от этого Бао возвращался Ху Мэнцзы, когда на него напали разбойники…»

Которые так и не нашлись. Успех за успехом у тебя, господин магистрат.

– Кто это там мяукает? Пропойца Ху Шаньюань? – мастер Бао расплылся в ухмылке. – Иди-ка отсюда подобру-поздорову, мы сегодня без вина.

– Куда же я теперь пойду? – Ху Мэнцзы взял подушку и ничтоже сумняшеся уселся за стол, подвинув бедром мастера. – Ты наложил грязные лапы на драгоценный белый лотос, а я должен уйти, хвост поджав? Эй, подавальщик! Ланьлиньского вина мне!

Сун Цзиюй с интересом посмотрел на одного, потом на другого. И вправду, похоже, старые приятели. Кто еще будет себя вести друг с другом так бесцеремонно?

Мастер Бао встретил его взгляд и не отпускал долго.

– Совсем ты тут одичал, Шаньюань, – все глядя Сун Цзиюю в глаза, сказал он. – Мы с магистратом просто болтаем.

Мальчик с подносом принес вина с закусками и хотел было убежать, но Ху Мэнцзы перехватил его рукав, сверкая глазами.

– Радужную форель с имбирем. Лучшую утку. Пирожные-розы, – потребовал он. – Сегодня я угощаю! В отличие от всяких нищих, у меня есть средства.

– Ха! – Бао Сюэ отправил в рот маринованный черный гриб и довольно облизнул нижнюю губу. – Нашел, чем кичиться. Я сам могу наловить такой форели да поджарить с диким чесноком, будет еще лучше. Руки у меня умелые, предпочитаю все делать сам.

– Предпочитаешь или тебе приходится? Честный мой Цинцин, расскажи, почему путешествуешь один? Твой характер так невыносим, что все слуги от тебя разбежались, – Ху Мэнцзы усмехнулся пренебрежительно. – С магистратом обращаешься без всякого уважения, слишком жаден, чтобы угостить его, усталого, как следует, но пытаешься недостатки в добродетели превратить.

Он обернулся к Сун Цзиюю и нацелил на него обворожительную улыбку.

– А вы, магистрат, за что мучаете своего преданного слугу? Разве этот Ху вас чем-то обидел? Я готов самое суровое наказание понести, даже стоять с камнем на голове перед управой.

– Мастер Бао спас мне жизнь. Я пришел отплатить ему за помощь, – невозмутимо откликнулся Сун Цзиюй и устремил на Бао Сюэ теплый взгляд.

– Спас вам жизнь?! – ширма пошатнулась, едва не упала, отброшенная рукой Ма Сяньфэна. – На вас напали, магистрат Сун?!

Увидев собравшихся, он смутился, отвесил вежливый поклон.

– Прошу прощения, что помешал, господа. Я всего лишь проходил мимо и услышал… ужасную новость.

Ху Мэнцзы поднял брови.

– Сегодня, похоже, день удивительных совпадений.

Сун Цзиюй поглядел в полные беспокойства огромные глаза юноши и вздохнул. Бросил взгляд на Бао Сюэ – в конце концов, это его столик, только он может за него пригласить.

Бао Сюэ не спеша поднялся, поклонился.

– Не имею чести знать молодого господина, но раз вы друг магистрата, значит, человек достойный. Присаживайтесь, отужинайте с нами, и мы вам расскажем эту историю. Хотя там и рассказывать не о чем.

– Не сомневаюсь, – Ху Мэнцзы кивнул в сторону мастера Бао. – Сяо Ма, этот старик – Бао Сюэ, мой приятель. Кэцин, этот благородный юноша – Ма Сяньфэн, юный господин Ма. Если с формальностями покончено, давайте выпьем наконец.

Сун Цзиюй обвел взглядом всех троих и протянул Ху Мэнцзы свою чарку. Без вина в такой компании он находиться был не готов.

– История и правда короткая: кто-то нанял двоих убийц, и они чуть было меня не прирезали вчерашним вечером. Если бы не мастер Бао, – он поклонился, – Чжунчэн снова остался бы без магистрата.

Ху Мэнцзы тяжко вздохнул.

– Придется признать, что и лентяй Цинцин на что-то годится. За это можно выпить!

Сяньфэн серьезно кивнул, подставляя чарку.

– Благодарю вас, мастер Бао. Если б старший брат Сун погиб… мы лишились бы лучшего магистрата, что видел Чжунчэн!

Разумеется, господин Ху немедленно вцепился в неосторожное слово.

– «Старший брат»? Неужели? Когда это вы успели побрататься, благородные господа?

– Я спас Сяньфэна от убийцы, так что, как он выразился, почти стал ему вторым отцом, – Сун Цзиюй ухмыльнулся. Его забавляло дразнить Ху Мэнцзы. – Но для названого отца я молод, вот и разрешил ему звать себя старшим братом.

– Как же интересно вы тут живете, – мастер Бао подлил Сяньфэну вина. – А Шаньюань говорил, что это скучный и сонный город.

– Был, пока не появился наш прекрасный магистрат! – провозгласил господин Ху, блестя глазами. – Хочу поднять тост за господина Суна. Храбр и справедлив, мужествен и изящен… но как жесток! Одним словом, способен разбить сердце…

– Что вы такое говорите?! – перебил его Ма Сяньфэн. – Чье сердце разбил старший брат?

– Старина Шаньюань хотел вашего братца очаровать, да не на того напал, – с присущей ему откровенностью объяснил мастер Бао, выбирая кусочек форели получше. – Вот теперь и жалуется.

Ма Сяньфэн перевел недоуменный взгляд с одного на другого.

– Не бери в голову, Сяньфэн, – Сун Цзиюй улыбнулся. – Разве кому-то может прийти в голову приставать к мужчине, словно к женщине? Это всего лишь непристойные шутки.

– Господин Ху известен своей непристойностью, – Ма Сяньфэн неприязненно покосился на Ху Мэнцзы, выбиравшего кости из рыбы. – Но если старший брат велит не обращать внимания, то я не стану. Мастер Бао… расскажите лучше, что привело вас в Чжунчэн?

– Хм. – Бао Сюэ как будто не уверен был в ответе. – Я живу в соседнем уезде. И… с недавних пор неблагонадежные лица бегут к нам из Чжунчэна. В моих владениях неразбериха и паника. Вот я и решил посмотреть, в чем причина.

– И что же, увидел? – спросил господин Ху неожиданно серьезно.

– Все ясно как день, – мастер Бао качнул чарку в сторону Сун Цзиюя и залпом выпил. – Новый магистрат пугает черные души.

– О! Это не те ли разбойники, что напали на господина Ху в день моего прибытия? – Сун Цзиюй с интересом подался к мастеру Бао.

Ху Мэнцзы и Бао Сюэ переглянулись.

– А, это вы про тот случай, о котором рассказывал Шаньюань? – мастер Бао усмехнулся. – Кто знает! С тех пор как через мои владения продолбили дорогу, там вечно шляется всякий сброд. Да и потом, кто знает, может, мой дружок вообще этих людей нанял, чтобы с симпатичным магистратом познакомиться?

Ему в голову тут же прилетел миндальный орех.

– Как ты смеешь, отродье! Никого я не нанимал!

– Пожалуй, это низко даже для господина Ху, – вставил Ма Сяньфэн.

– Я только ехал в Чжунчэн, господину Ху неоткуда было узнать, хорош ли я собой, – Сун Цзиюй усмехнулся. – Жаль, что эти разбойники не попались вам. Я боюсь, как бы их не задрал тигр, такое уже бывало, судя по записям старого магистрата.

Мастер Бао рассмеялся.

– Местный тигр? Этот старый мешок костей с тощим хвостом? Да он курицу утащить не сможет, куда ему молодцев из цзянху убивать!

Ху Мэнцзы как будто всерьез обиделся.

– Не трожь моего тигра. Тебе ли говорить о тиграх! Барс с твоей горы больше на винный бурдюк похож! Ему и землеройку не догнать! Козы ему на обед сдаются из жалости!

Их перепалка была такой абсурдной, что Сун Цзиюй рассмеялся.

– Может быть, мастер Бао и прав – не так давно я наткнулся на этого тигра. Он даже не попытался напасть на меня, просто лежал и смотрел.

– Ты видел тигра? – Ма Сяньфэн побелел. – И спасся! Старший брат… тебя повсюду преследуют опасности. Не хочешь ли ты… погостить у меня? Так я и мои люди всегда будем рядом, чтобы тебя предупредить.

Ху Мэнцзы погрозил ему пальцем.

– А малыш Сяньфэн не промах! Кажется, я недооценил соперника. Лучше приезжайте ко мне, магистрат – раз тигр с моей горы вас принял, значит, будет вашим хранителем. Кого выберете, могущественного хозяина лесов или богатенького мальчишку, который вас чуть не утопил?

Ма Сяньфэн вскочил, сжав кулаки.

– Вот теперь, господин Ху, вы перешли границу! Я вызываю вас на поединок!

– Сяньфэн, успокойся, – Сун Цзиюй взял его за запястье. – Господин Ху совершенно бесполезен в драке, какая честь будет в том, что ты его изобьешь? – он потянул его сесть обратно. – Присядь, выпей вина, братец.

К счастью, наконец принесли еду, и стол оказался уставлен тарелками и плошками. Восхитительный аромат коснулся ноздрей Сун Цзиюя, в животе отчетливо заурчало. Он вдруг понял, что вообще сегодня не ел.

Ма Сяньфэн медленно опустился рядом, молча, и только поглядывал на него порой. Мастер Бао, подначиваемый Ху Мэнцзы, принялся рассказывать о своем пути в Чжунчэн.

С реки потянуло холодом, шумные компании одна за другой исчезали с веранды. Мастер Бао зевнул наконец, прикрыв рот рукой, потянулся.

– Что ж, славно посидели, и даже посуда цела осталась, – он по очереди поклонился всем присутствующим, кроме господина Ху. – Магистрат Сун, господин Ма. Пора мне на боковую, так и не отоспался с дороги.

– Это потому, что остановился в городе, – миролюбиво заметил господин Ху, словно и не подначивал его весь вечер. – Как устанешь от шума и сутолоки, перебирайся ко мне.

– Непременно, – усмехнулся мастер Бао. – Как я могу не навестить своего дорогого Шаньюаня!

Он перевел взгляд светлых глаз на Сун Цзиюя.

– Может, еще поохотимся все вместе.

– Я так не думаю, – вдруг ответил надменно Ма Сяньфэн. Его горячие пальцы впились в запястье Сун Цзиюя. – Брат Сун… брату Суну следует держаться подальше от грубых и развратных людей вроде господина Ху. Брат Сун заслуживает лучшего!

– А ты заслуживаешь трепки! – огрызнулся Ху Мэнцзы. – Пьяный щенок!

– Не ругайся, лао Ху, – улыбнулся Сун Цзиюй. Он поклонился мастеру Бао: – Через полмесяца мы еще померяемся силой, не забудьте!

Он похлопал Ма Сяньфэна по плечу:

– Пойдем, братец, я провожу тебя. Ты, видно, перебрал.

– Я трезв, – Ма Сяньфэн отбросил его руку. – Значит, вы так близки, что его называете лао Ху? А меня вечно держите в стороне? Понятно. Мне все понятно! Я это так не оставлю! Я…

Он сердито выдохнул, не находя слов, и выбежал из залы в своей обычной манере, яростно расталкивая убирающих со столов слуг.

Сун Цзиюй хотел умиротворить Ху Мэнцзы обращением – а вышло, что разозлил Сяньфэна. Он потер переносицу. Что за балаган…

Мастер Бао проводил убежавшего взглядом.

– Какой странный юнец.

– Всю жизнь получает любые игрушки, которые захочет, вот и не может смириться с отказом, – устало хмыкнул господин Ху. – Пройдемся, магистрат? Я хотел расспросить вас о деле.

Они вышли из ресторана, и Сун Цзиюй поежился: с реки на улицы выполз густой туман.

Впереди очередной (или все тот же?) мальчик господина Ху нес фонарь, но это мало помогало.

– Туманная погода вполне годится для обсуждения запутанных дел, – Ху Мэнцзы старался держаться поближе, но никакого намека в его жестах не было. Удивительно. – Осмелюсь спросить, узнали вы что-то важное, или девочка умерла зря?

– Книга сильно размокла, но мне удалось выяснить несколько имен. Одного из упомянутых уже арестовали.

Ху Мэнцзы вздохнул.

– Думаете, он знает, кто хозяин? Есть у меня, впрочем, идеи.

– Не думаю, что он знает. Я арестовал его, потому что напротив его имени значилось убийство, – Сун Цзиюй поморщился. – Что у вас за соображения?

– Тот, кто громче всех кричит о добродетелях, обычно сам их лишен. Гун Цюй, Ма Юнси… Никаких доказательств у меня нет, но кто еще будет настолько нагл, чтоб подсылать убийц к магистрату? Нужно богом себя здесь чувствовать, чтобы идти против императорской власти.

– Разбойник рассказал, что заплатил ему кто-то из младших Цюев. Я оставил приставов устраивать очную ставку, – Сун Цзиюй кивнул. – Что до Ма – к чему человеку, богатому сверх меры, заниматься такими мерзостями? Хотя… в цензорате я видел всякое, – он тяжело вздохнул.

– Зависит от того, на чем зиждется богатство, – Ху Мэнцзы прикусил губу, задумчиво прищурился в туман. – Теперь жалею, что не вызнал это раньше. Впрочем, мышиная возня никогда меня не интересовала.

– Я все узнаю, – спокойно сказал Сун Цзиюй. – Думаю, уже скоро.

Они подошли к управе. Сун Цзиюй остановился у ворот и поглядел на Ху Мэнцзы. Он вдруг подумал, что они, кажется, впервые беседуют искренне и безо всяких подначек. Жаль было прерывать такой хороший вечер, почему не продолжить его в управе? Вино там найдется.

Ху Мэнцзы улыбнулся, но ближе не подошел.

– Вы сегодня были неотразимы, господин магистрат. Даже горный отшельник Бао Кэцин вами проникся. Как бы не утащил вас в свое мрачное логово. Этот лао Ху без вас заскучает!

– У лао Ху богатое воображение, – Сун Цзиюй усмехнулся я. Только подумал, что без подначек… – Доброй ночи.

– Доброй ночи, – отозвался Ху Мэнцзы, но не двинулся с места. Так и стоял, с улыбкой глядя на него.

Сун Цзиюй слегка поклонился – и вошел в ворота управы.

Дело близилось к полуночи, и внутри никого уже не было. Куда-то исчез стражник, обязанный дежурить у судебного зала. Отошел по нужде?..

Сун Цзиюй сделал зарубку на память вычесть из его жалования. На столе наверняка уже ждали отчеты, но прежде чем заняться ими, он решил навестить Хэ Ланя.

Из комнаты, где тот лежал, доносились странные звуки – то ли звериное рычание, то ли загнанное, с подвизгом, дыхание. Опять приступ?

Сун Цзиюй некстати вспомнил рассказы о наложнице нынешнего императора – невиданной красавице, разум которой помутился из-за сосредоточения янского огня в мозгу. В конце концов она перестала узнавать даже самых близких, кидаясь, как зверь, на своих служанок. Что, если и Хэ Лань…

Он отогнал от себя недобрые мысли и приоткрыл дверь, осторожно, чтоб не напугать.

То, что он увидел, не сразу сложилось в цельную картину.

«Его волосы вьются от влаги. Кто бы мог подумать», – вот первая мысль, что пришла ему в голову, когда он увидел, как черные пряди рассыпаются по бледным матовым от испарины плечам.

Вторая мысль была: «Так вот куда делся стражник».

Заболела рука. Сун Цзиюй понял, что так сильно стиснул косяк, что рана вновь закровоточила.

Он тихо, очень осторожно прикрыл дверь. Развернулся и вышел; застыл во внутреннем дворе, не помня, куда шел. Криво ухмыльнулся сам себе.

По крайней мере, Хэ Ланю полегчало.

Можно возвращаться к работе. Что еще остается? Он решительно пересек двор широкими шагами… и застыл.

Что, если он неправильно все понял, и на самом деле сяо Ли грозит опасность? Давно ли Хэ Лань в бреду кидался на него самого, словно безумный?..

Фонарь, висящий над крыльцом, вдруг исчез. Исчезло все: прохладная черная ткань мазнула по лицу, и вдруг шею словно обожгло, отчего-то невыносимо заболел кадык, словно оса укусила…

Нет, это была другая боль. Что-то пролилось на грудь, фонарь, появившийся вновь, уплыл куда-то, и вдохнуть как следует почему-то не получалось. На пальцах осталось темное, липкое… И вдруг холодные плиты двора ударили в затылок, мимо прошелестел сгусток тьмы.

«Так будет с каждым из нас, пока не иссякнет источник».

Кто это сказал? Или… он сам это подумал?

Нет, он мог думать только о том, что кажется… кажется, ему перерезали горло.

Собственная рука казалась чужой и непослушной, все не получалось надавить на нужные точки, пережать рану как следует. Проклятье, да что же это…

– Магистрат Сун!

Красное и черное… Красное и черное – это всегда господин Ху.

Сун Цзиюй прищурился, пытаясь разглядеть его… Но красно-черная пестрота сложилась не в человека, а в тигра, огромного тигра, мягко ступающего в тумане, и не было сил от него отползти.

Зверь поставил тяжелую лапу ему на грудь, принюхался. Почему-то из его пасти пахло ланьлиньским вином, а не падалью.

– Да вы умираете, магистрат Сун. Сегодня и вправду день интересных совпадений.

Пасть распахнулась шире, сверкнули зеленым огнем тигриные гла…

Глава 10

10 лет назад

«Столица похожа на древнюю гробницу: ты можешь найти в ней и золото, и истлевшие кости. Но, вернее всего, ты найдешь кости».

Сун Цзиюй отпил вина из фляги-горлянки и утер рукавом рот. Он сидел на крыше павильона Весны и Осени, глядя, как меркнут последние отблески заката, как сумерки потихоньку накрывают город и загораются вдоль улиц золотые шары фонарей.

Он думал о том, что ему сказал отец. Сун Цзычань прослужил в Министерстве наказаний двадцать лет, так, впрочем, и не поднявшись выше четвертого ранга. Не потому, что был не способен – просто любой представитель семьи Сун рано или поздно утыкался в порог, который уже не мог перепрыгнуть. Хоть и прошла сотня лет, император помнил, что когда-то Суны были обласканы императорами предыдущей династии, но стоило трону пошатнуться, как они бежали в царство Шу.

Сорок лет спустя прадед Сун Цзиюя вернулся в империю Ци и присягнул новому императору. С тех пор каждый мужчина из Сунов старался сдать экзамен в числе первых и получить высокую должность, но удавалось это немногим: возможно, Суны и вправду не блистали талантами, но, вернее всего, государи нынешней династии помнили, кто был рядом в борьбе за престол, а кто бежал. Малодушные должны знать свое место.

И все же Сун Цзиюй надеялся, что у него получится. Больше ста лет прошло – хоть на ком-то это проклятие должно разрушиться!

Окончательно стемнело; с высоты казалось, будто на город накинули золотую сеть. Сун Цзиюй допил вино. Пожалел, что не выйдет сегодня спуститься в кабачок, где обычно встречался с приятелями, обсуждая экзамены. До кэцзюя[3] оставалось несколько дней; молодые ученые, съехавшиеся в столицу, корпели над книгами или бегали по городу, разузнавая, кому в этом году лучше дать взятку.

Сун Цзиюй не пошел подносить подарки главному экзаменатору. Что за нелепый обычай, разве не должны будущие чиновники, наоборот, бороться со взяточничеством?

Он в несколько легких прыжков спустился с крыши – но слегка не рассчитал последний и приземлился прямо перед каким-то богато одетым господином. Тот отшатнулся, и пришлось поймать его за локоть, чтобы не упал.

– Прошу прощения, – Сун Цзиюй выпустил шелковый рукав и слегка поклонился.

– Как вы меня напугали! – господин приложил руку к груди, якобы испуганно, но его темные глаза заискрились весельем. – Я уж подумал, Сунь Укун сбежал с Небес и бесчинствует в столице. Признайтесь, ловкий юноша, вы разбойник или дух?

– Ни то, ни другое, – Сун Цзиюй развеселился. – Всего лишь простой студент.

Этот господин сразу ему понравился: несмотря на серебристую вышивку, плотно покрывавшую дорогой зеленый шелк его халата, несмотря на гуань, украшенный медальонами из носорожьей кости, он выглядел человеком душевным и открытым. Лицо у него было приятное, мужественное, в волосах, расчесанных надвое, по образу крыльев ласточки – ранние серебряные нити. Голос глубокий, как далекий гром.

– Простые студенты разве владеют цингуном? Предлагаю поступить так, молодой господин: я угощу вас в том заведении через дорогу, а вы, за то, что едва не сбили меня с ног, поведаете, какова ваша драгоценная фамилия и кто ваш учитель.

– Не смею отказать старшему, – Сун Цзиюй улыбнулся. В долгу он быть не любил, а тут еще и приятное знакомство, отчего бы не выпить вина, тем более что его фляга-горлянка опустела?

– Мое скромное имя – Сун Цзиюй, – представился он, когда они устроились на открытой террасе ресторана. – Я из семьи Сун, меня обучал Лань Сы, мастер из цзянху. Когда-то мой отец спас его во время юношеских странствий, и мастер Лань стал служить ему. Могу я узнать имя благородного господина?

– Вэнь Цзылун, – просто ответил тот. – Позвольте мне выбрать вино. Судя по запаху от вашей фляги… абрикосовое из Цзяннани вам нравится. А пока несут закуски, поведайте мне, на каком поприще хотите состояться. Министерство наказаний?

– Как вы угадали? Слышали о моем отце? – Сун Цзиюй слегка склонил голову набок, разглядывая его. Интересно, кто он такой. Выглядит человеком утонченным и образованным… Вэнь, Вэнь…

Господин Вэнь улыбнулся, налил ему вина.

– Не имел чести знать вашего уважаемого батюшку. Это всего лишь наблюдательность – по столичным улицам ходит множество студентов самого разного толка, но мало кто из них может похвастаться такой ловкостью и статью. Лицо у вас серьезное, взгляд вдумчивый, так что на забияку, бредящего рассказами о цзянху, вы не похожи. Значит, тренируетесь для благородных целей. Приятно знать, что я прав.

– Что вы, что вы, вы меня перехваливаете, – вежливо откликнулся Сун Цзиюй, но уши у него загорелись.

Он поспешно выпил вина.

– Возможно, что и перехваливаю. Разве серьезные молодые люди прыгают по крышам? – невозмутимо отозвался господин Вэнь, но глаза его смеялись.

– С павильона Весны и Осени открывается чудесный вид, – Сун Цзиюй развел руками. – Я лишь неделю назад приехал в столицу и спешу все увидеть.

Он подлил господину Вэню вина.

– Так вы решили пойти по стопам вашего уважаемого отца? – спросил тот, с благодарным кивком принимая чарку.

– С тех пор как отец заболел и вернулся домой, ни дня не проходило без его рассказов о службе. Думаю, я не представляю себе иной жизни.

– Похвально, очень похвально – идти по стопам родителя, – господин Вэнь задумчиво потер подбородок. – Но все же, вы взрослый человек, понимающий, что служба – это не только азарт погони за преступником и удовлетворение от наказания злодеев. Ради чего вы хотите служить? Что можете дать государству?

Сун Цзиюй немного подумал, стоит ли доверять незнакомцу свои сокровенные мысли, но тот был так ненавязчиво доброжелателен, поневоле воспылаешь… симпатией.

– Я хочу искоренить всякое взяточничество и подхалимство, – сказал он, и тут же неприятный холодок поселился в груди. Не слишком ли прямо? Не слишком ли… по-детски? – Нечестное обогащение, раздача должностей за мзду – разве это не нарушает принципы идеального государства?

– Вне всякого сомнения. Однако… Министерство наказаний, как правило, имеет дело с преступлениями низкими: убийствами, грабежом и прочими подлостями. Увы, поток этих злодеяний никогда не иссякает, – господин Вэнь взглянул на него острым, внимательным взглядом. – Если всерьез хотите влиять на судьбы государства, вам больше подойдет цензорат.

Сун Цзиюй не выдержал, опустил глаза.

– Я не смею думать о такой чести. Я знаю свое место, господин Вэнь, – ответил он и не покривил душой: цензоры, даже те, чей ранг был невелик, пользовались особым уважением. Они надзирали за всеми министерствами, имели право подавать доклады непосредственно его величеству. Один росчерк цензорской кисти мог решить судьбу чиновника, отправить на Небеса или в Ад. Кто доверит такой пост выскочке из семьи ненадежных Сунов?

– Скромность похвальна. Однако в Поднебесной не бывает ничего невозможного. Давайте же выпьем за то, чтобы достойные всегда занимали подобающее им место, – господин Вэнь легонько коснулся его чарки своей, словно два лотосовых цветка сошлись на пруду.

Сун Цзиюй улыбнулся. Красивый мужчина пытается искренне его подбодрить – как тут оставаться мрачным? И все же предаваться пустым мечтам не хотелось, поэтому он перевел разговор на литературу. Собеседник его, видно, разбирался в предмете и оживился по-настоящему, а под дружескую беседу и вино потекло рекой.

Господин Вэнь с легкостью цитировал по памяти изящные и красивые песни забытых царств. В ответ Сун Цзиюй, уже слегка пьяный, прочел ему стихотворение эпохи поздней Ци, которое написал анонимный поэт в честь наследного принца. Возможно, опрометчиво было читать стихи придворного поэта прошлой династии, но Сун Цзиюю они очень нравились: в этих строках крылось нечто глубокое и трогательное, как будто поэт знал и любил принца как человека, а не как подданный – правителя…

Он украдкой бросил взгляд на господина Вэня. Тот слушал, подперев голову рукой, глядя вдаль, будто мысли его витали где-то далеко, за городскими стенами. Но вот прозвучала последняя строка, и он вздохнул, улыбнулся печально.

– Непревзойденное изящество. Жаль, имени автора мы так никогда и не узнаем, везде он подписывался как «Отшельник Горного источника». Я собрал все известные его рукописи, но так и не приблизился к разгадке.

– О! – Сун Цзиюй подался к нему. – Так вы его знаете? Какое удивительное совпадение! Я думал, в столице не принято вспоминать предыдущую династию.

– Но вы отчего-то вспомнили, – задумчивый взгляд вновь сделался острым, внимательным, будто господин Вэнь видел неосторожного студента насквозь. – Какова же причина?

– Мой род когда-то служил государям империи Ци, – Сун Цзиюй не стал лукавить. – Мой прапрапрадед… тоже Сун Цзиюй, был чиновником Министерства податей и служил последнему императору. Говорят, он безмерно уважал его величество и заботился о судьбах страны. Не знаю, почему в таком случае он решил бежать, да и теперь это не важно. Много лет наша семья жила в царстве Шу. И лишь когда прапрапрадед умер, мой прапрадед решил вернуться и присягнуть новой династии. Эти стихи – часть моего наследия… Возможно, опрометчиво говорить об этом, но мне они нравятся.

Господин Вэнь покачал головой, но не осуждающе, скорее сочувственно.

– Вы не ищете легких путей, выражая себя, господин Сун. В столице не любят вспоминать кровавую смуту, что началась после падения предыдущей династии, но скорбеть о невинно убитом императоре Чжун-ди не возбраняется. Впрочем, обстоятельства его гибели так странны и ужасны, что о них тоже предпочитают не говорить, дабы не навлечь беду. К тому же, образ, что рисует Отшельник Горного источника… так искренен, что почти непристоен, и это также многих может возмутить.

– Вокруг прошлой династии столько загадок! Они всегда волновали меня, – признался Сун Цзиюй. – В юности я долго пытался разобраться в том, что произошло при дворе Чжун-ди. Почему наследный принц перебил всю свою семью… Неужели все ради того, чтобы взойти на трон самому? Но после он покончил с собой… Или его убили? Впрочем, простите, не буду об этом, – он виновато улыбнулся.

– Дела минувших дней… Как жаль, что не осталось свидетелей, которые могли бы нам о них поведать, – господин Вэнь вздохнул. – Впрочем, возможно, в стихах Отшельника внимательный читатель найдет подсказки. Там, где смолчал бы историк, этот поэт явно молчать бы не стал.

Сун Цзиюй немного поколебался, но потом плюнул – пусть его сочтут наглецом, но зато он хотя бы попытает судьбу.

– Господин Вэнь, прошу простить мою наглость, но… Нельзя ли мне увидеть вашу коллекцию рукописей Отшельника Горного источника?

Господин Вэнь взглянул на него странным долгим взглядом, словно пытался прочитать мысли, затем с улыбкой кивнул.

– Почему бы и нет? Просьбу обычного человека я бы отверг, но как один ценитель Отшельника может отказать другому? Лишь одно условие – вы почитаете мне вслух.

Сун Цзиюй удивился. Но отчего нет?

– Как пожелаете! Когда?

– Хм, – господин Вэнь потер подбородок. – Экзамены уже скоро, потому… давайте встретимся после. Не сомневаюсь, что вы ступите на голову черепахи[4], так почему бы не отпраздновать это чтением прекрасных стихов?

* * *

«Пусть верность и искренность будут для вас главными принципами».

Черные слова на белом шелке. А рядом – он, хоу Чжу Фэнлун вместе с двумя другими экзаменаторами, как ни в чем не бывало. Строгий и замкнутый, но вот улыбнулся уголком рта, вот прошептал что-то министру Яну…

…и превратился в «господина Вэня», лгущего о своем имени, морочащего головы студентам!

Сун Цзиюй порадовался, что придется удалиться в экзаменационную каморку, что не нужно смотреть на него дольше.

Пламя пережгло нить, со стуком упал на поднос свинцовый шарик, отмечая половину большого часа. Штрихи ложились на бумагу сами собой: затверженные цитаты, составленные загодя пояснения, отчего учитель Кун выразился так, а не иначе…

«Искренность».

Кисть Сун Цзиюя замерла.

Так почему хоу Чжу Фэнлун солгал о своем имени. Почему?

«Не сомневаюсь, что вы ступите на голову черепахи».

«В Поднебесной нет ничего невозможного».

Ему захотелось смять лист и уйти, не оглядываясь, но кисть двигалась сама собой: «С исключительным прилежанием изучая императорские указы, слуга Вашего Величества находит, что…»

Находит, что… находит, что…

…что, если он и вправду получит первый ранг? Кого придется благодарить за это?

Своих учителей? Или случайного покровителя, который обманом завлек его выпить, пообещал завуалированно первое место и теперь ждет… чего? Взятки? У Сунов во всем поместье не наберется достаточно денег, чтобы дать взятку хоу!

Закончилась тушь, пришлось готовить новую. Он так яростно растирал проклятую палочку в тушечнице, что едва не сломал пополам.

«Я почтительно понимаю, что Ваше Величество…»

Может быть, сообщить об этом? Во всеуслышанье объявить, что Чжу Фэнлун…

Но ведь ничего не было сказано прямо. Никаких предложений сделано не было. Так с чего переживать?

Выбросить этого человека из головы. Погрузиться в текст. Цитаты, почтительные формулы, расположение строк…

«Пусть верность и искренность будут для вас главными принципами».

Он твердо решил не видеться больше с Чжу Фэнлуном никогда.

Но в день объявления результатов, склонившись к плитам двора, понял, что должен раз и навсегда выяснить, понять…

Потому что его имя назвали первым.

«Не сомневаюсь, что вы ступите на голову черепахи».

Сун Цзиюй не остался праздновать с другими, хоть приятели и звали его. Как был, в белых одеждах, в черной шапочке, пробежал по крышам до поместья хоу, лишь огромным усилием воли заставил себя не врываться непрошеным. Постучал в ворота, уверенный, что его не впустят…

Но слуги как будто знали, что он придет. Сразу же, без пререканий провели его в сад, где Чжу Фэнлун, с распущенными волосами, в просторном домашнем халате цвета сумерек, кормил с руки двух белых голубей, что примостились на жердочке под вязом. Рядом, на столике, дожидался своего часа чайник из красной исинской глины и нефритовые чашечки.

– Хоу Чжу, – Сун Цзиюй поклонился. – Я пришел обсудить… результаты экзамена.

Он осекся, поняв, как по-идиотски это прозвучало.

Чжу Фэнлун невозмутимо отряхнул руки, улыбнулся.

– Цзиньши[5] Сун. Поздравляю вас с первым местом. Отрадно, что я не ошибся в своей оценке. Я как раз собирался пригласить вас отпраздновать.

– Уважаемый хоу, – Сун Цзиюй поискал какие-то приличные вежливые слова и не нашел их. Хорош цзиньши! Куда только делась вся начитанность. – Мне не хватит денег, чтобы отплатить вам за протекцию, да даже если бы и хватило, я ненавижу всякое мздоимство. Мое первое место – ваша заслуга?

Чжу Фэнлун спокойно взглянул Сун Цзиюю в глаза.

– Что заставило вас так подумать?

– Я совершенно точно знаю, что плохо написал сочинение, – под его взглядом Сун Цзиюй несколько опомнился. – Я не давал взятки ни одному из экзаменаторов. А с вами мы познакомились накануне, и вы назвали мне подложное имя… Что я должен подумать?!

Чжу Фэнлун удивленно приподнял брови.

– Откуда такая уверенность в том, что вы написали плохо?

«Потому что, как увидел вас, ни о чем не мог думать, лишь кипел от возмущения», – едва не сказал Сун Цзиюй, но вовремя сдержался.

– Я… отвлекался, – сквозь зубы процедил он. Начали гореть уши.

Чжу Фэнлун заложил руки за спину, отвернулся взглянуть на закатное небо, будто вспоминая что-то.

– Ваше сочинение сразу привлекло внимание его величества. Император читал с удовольствием и поставил свою резолюцию, не раздумывая, – он обернулся через плечо, улыбнулся. – Вам интересно, каков был его отзыв?

Император читал его сочинение? Это из-за его имени, должно быть… Но нет, его величеству сперва подносят анонимные работы, а лишь потом показывают списки кандидатов, так почему…

– Интересно, – слабым голосом откликнулся он.

Чжу Фэнлун прикрыл глаза, вспоминая.

– «Сколько жизни и жара! Этого человека искренне возмущают несправедливость и мздоимство, однако он достаточно сдержан и мудр, чтобы облекать свои чувства в подобающую форму. Давно я не видел такого неравнодушного чиновника! Но стоит ли поощрять подобную негибкость?» – Чжу Фэнлун вновь взглянул на него, серьезный. – Однако когда его величеству поднесли списки, и он узнал, что ваша фамилия – Сун, все его сомнения развеялись. «Сунов осуждали за то, что они – будто лодка без весел, плывут, куда дует ветер, и благородства в них нет. Но мой великий предок был дальновиден: простил их за побег из страны. Эти люди могли и дальше скромно жить, не поднимая головы, однако решили, видимо, ревностно взращивать добродетели на благо страны. Как иначе мог получиться такой талантливый юноша? Сунов необходимо поощрить!»

Сун Цзиюй неловко сел к столику, совершенно ошеломленный. Снова встал, с достоинством опустился на колени и троекратно поклонился, повернувшись к императорскому дворцу и благодаря его величество.

Поднявшись, он повернулся к Чжу Фэнлуну и поклонился снова, да так и замер:

– Молю хоу Чжу наказать этого недостойного за чрезмерную горячность! Моя грубость перешла все границы!

Чжу Фэнлун вздохнул.

– С вашей стороны было в высшей степени неприлично врываться в мой дом и обвинять меня во мздоимстве. Но в этом есть и моя вина, я запутал вас, дал повод усомниться. Встаньте, цзиньши Сун, выпейте со мной чаю, и забудем об этом досадном недоразумении.

– Благодарю, хоу Чжу, – у Сун Цзиюя отлегло от сердца.

– Вам повезло, что я в хорошем настроении, – хоу Чжу говорил серьезно, но глаза его улыбались. – Иначе сам, лично, угостил бы вас плетью. Я играю в конное поло, и удар у меня не слабее вашего.

Сун Цзиюй прикусил губу, стараясь не улыбаться слишком широко. Все же «господин Вэнь» не был просто личиной. Хоу Чжу и вправду… необычный человек. Сел рядом, сам налил ему чаю, словно дорогому гостю, а не вздорному юнцу.

– Уверен, вы куда сильнее этого юнца. – Тонкий, нежный аромат лунцзина успокаивал. Сун Цзиюй слегка помахал ладонью над чашечкой, вдыхая пар.

– Прекрасный чай.

– Собран этой весной на Львиной горе, – Чжу Фэнлун сидел, безмятежно прикрыв глаза, чешуйки вяза запутались в его волосах, словно нефритовые украшения.

«Какая гармония… – невольно подумал Сун Цзиюй. – Даже природа хочет его украсить, значит, и верно, он человек достойный… Почему же иначе хоу Чжу так безыскусно мужественен и хорош собой?»

Он понял, что беззастенчиво пялится, и отвел глаза. Судорожно поискал тему для разговора, но на ум шли только стихи Отшельника Горного источника:

– «Присядем выпить чаю у ручья, бывало, да увлечемся так, что вскоре чашки прочь…» – процитировал он и осекся, потому что продолжение там было – «На коже белой – золотые брызги».

Он почувствовал, как у него вновь нестерпимо загораются уши.

Чжу Фэнлун приподнял брови.

– Только Отшельник Горного источника писал о чае и травяных отварах, как о вине, меня всегда удивляла эта его особенность. Но отчего бы не вспомнить сейчас монаха Цзяожаня? «Еще глоток – и дух мой чист, словно дождь, орошающий легкую пыль». Как чистый дождь охлаждает пылающий лоб и прибивает пыль, так и этот чай помог нам устранить разногласия. Не правда ли?

Сун Цзиюй кивнул, скрывая нежданную досаду. Хоу Чжу намекает ему охолонуть?

Он поднялся.

– Не смею больше отнимать время уважаемого хоу…

– Постойте, постойте, – Чжу Фэнлун поднялся тоже. – Я все-таки виноват перед вами. Подумал, что вы откажетесь выпить с экзаменатором, вот и назвался чужим именем. Я просто обязан теперь показать вам оригиналы стихов, о которых говорил.

– Правда? – Сун Цзиюй не поверил своим ушам. И это после того, как он ворвался сюда с оскорблениями?.. – То есть я не заслуживаю… Вы поистине щедрой души человек!

– Вы льстите этому скромному чиновнику, – хоу Чжу провел его в павильон, обсаженный кудрявыми ивами так умно, чтобы ветви не закрывали солнечный свет из восточного окна. На столе уже лежала синяя кожаная папка, завязанная серебристым шнуром. Значит… он ждал? И если не ради взятки, то… неужели действительно любовь к одному и тому же поэту позволит хоу снизойти до вчерашнего студента?

Забыв о приличиях, Сун Цзиюй протянул руку к папке, и ладонь его накрыла случайно теплое запястье хоу. Сун Цзиюй отдернул руку:

– Простите… Я был слишком поспешен.

– Сегодня вы в большом возбуждении, я понимаю, – Чжу Фэнлун предложил ему сесть, придвинул второе кресло и сам открыл папку.

У Сун Цзиюя перехватило дыхание. Все списки стихов Отшельника Горного источника, которые он видел, делались в уставном стиле, но сам Отшельник писал стилем цаошу: рука его летала свободно, наполняя лист «извивами дракона и змеи», черты – как спутанные ароматные травы, как полет журавля…

Перебирая листы, он забыл о времени. Чжу Фэнлун сидел рядом, комментируя то одно, то другое стихотворение, рукава их иногда соприкасались.

Сун Цзиюй никогда не встречал человека, который видел бы в стихах Отшельника то же, что он – не вульгарность и двусмысленность, а свободу, страсть… любовь, не чуждую нежному подтруниванию. Ему казалось, что хоу Чжу смотрит в самые глубины его сердца, и хотелось, чтобы ему понравилось то, что он там увидит.

* * *

Они встречались часто, не меньше двух раз в месяц Чжу Фэнлун приглашал его выпить вина в поместье или прогуляться по живописным местам. И Сун Цзиюй, хоть получил назначение в цензорат и работал круглыми днями, всегда находил время для этих встреч.

Настало лето, расцвели лотосы, и Чжу Фэнлун вспомнил, что давно не ходил на веслах и совсем потерял сноровку. Спасаясь от жары под зонтиками, они поплыли сквозь зелено-розовые заросли, и лодка шла тихо, плавно, лишь скребли по днищу длинные стебли цветов.

Вдали от людей хоу Чжу позволил себе ослабить пояс и немного распахнуть халат на груди.

– Чем дольше стоит такая погода, тем сильнее хочется уподобиться отшельникам, что, распустив волосы и сняв одежду, целыми днями пили в бамбуковых рощах охлажденное вино, – сказал он, смущенно улыбаясь и обмахиваясь веером.

– Мы здесь совсем одни, ничего не случится, если вы снимете халат, – Сун Цзиюй усмехнулся. Он знал, что ведет себя нагло, но ничего не мог с собой поделать, ему хотелось поддразнивать Чжу Фэнлуна, чтобы от улыбки в уголках его глаз проступали мелкие морщинки.

Тот рассмеялся, отвернулся.

– Будь я в твоем возрасте, так бы и поступил. Пожалуй, даже искупался бы. Я был бесстыжим юнцом.

– Как будто уважаемый хоу многим старше! В отцы вы мне не годитесь, лишь в старшие братья, а между братьями все можно, – Сун Цзиюй лукаво улыбнулся. – Давайте искупаемся, я знаю прекрасную заводь.

Он направил лодку вдоль берега, и вскоре сквозь строй камышей они вплыли в чудесную маленькую заводь, тихую и безлюдную, с золотым песком на дне. В реке мочила узловатые корни старая сосна, давая мягкую тень.

– Хм, – Хоу Чжу явно медлил. Развязал пояс, бросив его в лодку. Распустил завязки нижнего халата. – Как же ты нашел это место, несносный младший брат? Для каких темных дел?

– Для самого темного из дел – чтения, – Сун Цзиюй порозовел от удовольствия. – Я готовился здесь к экзамену. А нашел случайно, просто увидел старого рыбака, исчезающего среди камышей. Выше, на отшибе, его дом, а в камышах он прячет лодку, – Сун Цзиюй указал в густые заросли. – Признаться, я подумал, что он контрабандист…

Он покачал головой, все еще недовольный своей ошибкой. Лао Ван оказался чудесным человеком…

Споро раздевшись до штанов, он спрыгнул в воду и подал руку Чжу Фэнлуну.

– Спускайтесь, ваша светлость, здесь мелко.

– Что ж, не могу отставать от тебя. – Чжу Фэнлун аккуратно свернул халаты, снял нательное белье, оставшись в одних штанах.

Он точно занимался цигуном: тело у него было крепкое, стройное, при каждом движении видно было, как перекатываются под гладкой кожей мышцы.

На груди темные вьющиеся волосы, не слишком густые, но от пупка к завязкам штанов спускается темная дорожка. Из-за всех его шелков и сдержанных жестов Сун Цзиюй забывал порой, что перед ним мужчина, слывший прекрасным наездником и стрелком из лука.

Чжу Фэнлун, смеясь, хлопнул его по руке и, спрыгнув с берега, в два быстрых шага оказался на глубине, вошел в воду, словно калан, поплыл мощными гребками среди солнечных бликов.

Сун Цзиюй воспринял это как вызов. Нырком войдя в воду, он принялся нагонять Чжу Фэнлуна и нагнал уже неподалеку от стены перешептывающихся камышей. Он коснулся ладонью крепкого плеча и сразу же перевернулся, поплыл назад, будто в салочки играя.

Чжу Фэнлун принял вызов: догнал, подло обхватил за пояс, утягивая за собой.

Сун Цзиюй охнул от неожиданности. Прохладная вода, прохладные руки, а ему жарко так, что река сейчас закипит!

Он вывернулся рыбкой; оба всплыли, отфыркиваясь, и, глядя в смеющиеся глаза Чжу Фэнлуна, Сун Цзиюй понял: это лето он никогда не забудет.

* * *

Так они и сблизились: быстро и легко, словно и вправду родственные души, Чжун Цзыци и Юй Боя из легенд.

Пять лет спустя Чжу Фэнлун стал министром церемоний. Ненамного от него отстав, Сун Цзиюй получил должность шиюйши, старшего следователя в цензорате.

Шли годы, а их духовная близость только крепла. Разумеется, о них ходили разные слухи, много раз их пытались оговорить, подсидеть…

Может быть, поэтому он не сразу поверил, что Чжу Фэнлун, его Лун-гэ, действительно мог…

* * *

Господин Оуян Лэй носил на шее шарф даже летом. Позже Сун Цзиюй узнал, что он скрывает следы петли – веревка, слава Небу, сорвалась с балки.

Голос у господина Оуяна был тихий, хриплый, взгляд – в пол. Каждое слово – будто из сухого отчета.

– Мы не смеем отрывать вашу милость от дел. Однако представителями наших торговых домов составлены были некоторые… письма.

На веранде чайного дома «Самшитовый покой» гулял ветер, листы трепетали в пальцах господина Оуяна, будто желая улететь.

Если бы они и вправду улетели тогда…

На дешевой рыхлой бумаге поставили свои печати больше десятка людей. Каждый пунцовый оттиск – как отметина стыдной болезни.

Мясники, торговцы рыбой, красильщики, торговцы шелком и парчой, ткачи, ювелиры. Фамилий хватило бы на целый квартал.

– Раз двор больше не нуждается в ваших услугах, я ничем не могу помочь, – сухо ответил Сун Цзиюй, отодвинув прошение. Он привык, что от него требуют не справедливости, а участия в чужих дрязгах. Следующим на стол ляжет мешочек драгоценных камней или редкая книга…

Однако руки господина Оуяна были пусты.

– Поймите меня правильно, цензор Сун, – он упорно не поднимал головы, разговаривая с отражением Сун Цзиюя в чайной чашке. – Мы, недостойные, не смеем и надеяться на милость его величества, но, искренне любя его и желая уберечь, обязаны предупредить: люди, занявшие наши места, – воры. Министр двора Чжу не заботится об императоре – лишь о своих покровителях и родичах. Мы поколениями пеклись о нуждах Запретного города, гордились тем, что можем служить. Нас отбирали сообразно честности и качеству товаров. Теперь же мы разорены проходимцами.

Сун Цзиюй сдвинул брови. Значит, на этот раз не попытка подкупа, а выпад в сторону Лун-гэ.

– Как вы смеете клеветать на хоу Чжу? Он в высшей степени прозорливый человек. Если, по его мнению, вы, Оуян, неспособны достать жемчуг, достойный императорского театра, значит, вы не заслужили своего места!

Он говорил грозно, но внутри был холоден. Сколько раз уже слышал подобное?

«Чжу Фэнлун слишком расточителен», – ведь в сороковой день рождения его величества предложил раздавать хлеб беднякам.

«Чжу Фэнлун посмел нарушить ритуал», – ведь, увидев, что на церемонии поклонения предкам принцесса падает в обморок, бросился вперед и подхватил ее.

«Чжу Фэнлун выбил теплое местечко любовнику», – это уж совсем смешно.

И вот теперь – Чжу Фэнлун и кумовство.

– Уйдите, пока я не приказал слуге всыпать вам палок! – бросил он.

Но господин Оуян не сдвинулся с места. Медленно поднял глаза.

– Мне говорили, что вы человек чести, господин Сун. Что вникаете в любое дело. Еще мне говорили, что бесполезно произносить при вас имя министра Чжу. Но мне нечего терять, и всем этим людям тоже. Чжу Фэнлун разорил нас. Если вы не разберете наше прошение, мы все обольемся маслом и сожжем себя у ворот дворца.

Сун Цзиюй в гневе сощурился, но господин Оуян не дрогнул. Его глаза казались холодными обсидиановыми камушками, словно ничего человеческого за ними не осталось. Значит, его угроза не пуста.

Если из-за попустительства цензора Суна накануне праздника Драконьих лодок произойдет самосожжение, какой же он слуга его величеству? Что же делать… Посадить их всех в темницу, чтоб ничего не натворили? Он еще раз проглядел список имен, но тех было слишком много, да и ничего незаконного эти люди не совершили.

– Я подумаю над вашими словами, – сквозь зубы пообещал он, убирая бумаги за пазуху.

* * *

Можно было бы сразу пойти с этим к Лун-гэ и спросить прямо, но Сун Цзиюй знал, что никакого «прямо» не выйдет. В разговорах о чиновничьих обычаях он вяз, как в трясине. Началось все с того случая, когда Лун-гэ при дворе поддержал министра Яна, радевшего о постройке нового храма для хранения рукописных указов его величества, хотя деньги полезнее было бы отправить на содержание войск. Тогда Лун-гэ долго объяснял Сун Цзиюю, что приграничные войска могут прокормиться земледелием, а строительство храма будет выгодно множеству людей. И Сун Цзиюй, уставший от долгих витиеватых объяснений, в конце концов решил поверить, что дело в этом. А вовсе не в том, что министр Ян – тесть Лун-гэ.

Так же он, скрепя сердце, верил, что министру двора приходится принимать дары, хочет он того или нет.

«Так уж устроен свет, – говорил Чжу Фэнлун, когда Сун Цзиюй замечал у него в кабинете очередную яшмовую статуэтку или становился свидетелем того, как слуги заводят в конюшню породистого жеребца. – В молодости, помогая другим, я отказывался от подарков. Однако тех, кому я помог, это мучило, ведь я лишал их возможности выразить благодарность. К тому же, если придворный начнет оказывать бескорыстную помощь, уподобившись бодхисаттве, как скоро его сочтут выскочкой, ставящим себя выше других? А там недалеко до навета и казни. Ведь если кто-то бахвалится честностью, в каком свете он выставляет остальных? Его величество решит, что другие чиновники хуже исполняют свою работу. Неужели ты все еще не расстался с юношескими иллюзиями, Юй-эр? Даже цензор должен понимать, на какие проступки стоит смотреть сквозь пальцы».

Сун Цзиюй любил его, и потому, скрепя сердце, принял, что нет ничего плохого в самом кумовстве и подарках, если они ведут к добру; однако тот случай с глупым министром, а теперь вот дворцовые поставки…

Он решил сам все проверить.

Возле кладовых Запретного города кипела жизнь: как раз прибыла поставка чая, и евнухи устанавливали драгоценные коробки на полки. Когда они ушли, Сун Цзиюй выбрался из укрытия и приподнял крышку на одной из коробок.

Он сразу же понял, что чай не тот, и устрашился. Открыл еще несколько коробок, но ошибки быть не могло.

То же оказалось и с шелком, и с солью… Все было на месте, но качество оставляло желать лучшего.

Неужели Лун-гэ и правда пренебрегает заботой о государе?!

* * *

Ему долго пришлось ждать Лун-гэ – того задержали во дворце. Меряя шагами уютную террасу с бегущим прямо сквозь нее ручейком, Сун Цзиюй раздумывал, что он скажет.

Сразу бросить правду в лицо? Он вспомнил, как прибежал сюда после экзамена, и вновь почувствовал себя круглым дураком, как тогда.

Дождаться ужина и спросить как бы невзначай… Но он знал, что у него все будет написано на лице, что Лун-гэ поймет.

– Юй-эр сейчас протрет дорожку в моем полу, – послышалось у него за спиной. Лун-гэ взошел на террасу, немного усталый, но, как всегда, с улыбкой. Как всегда, рад его видеть…

Сун Цзиюю очень захотелось смолчать. Забыть, сделать вид, что ничего не было.

Он достал из рукава листки с фамилиями.

– Посмотри.

– Разумеется, – Лун-гэ, не глядя, взял листы, свернул и спрятал за пазуху, для верности даже похлопал по груди. Сун Цзиюй не поддался.

– Пожалуйста, посмотри сейчас. Это важно.

Лун-гэ вздохнул.

– Весь день на меня охотились евнухи с такими же бумажками и требовали уважить прямо сейчас. Но от Юй-эра я такого не потерплю. Сперва Юй-эру придется поужинать со мной и выпить сливового вина из Цзяннани, мне как раз его доставили. Помнишь, мы сомневались, его ли подавать к твоему дню рождения? Сегодня и узнаем, – Лун-гэ потрепал его по щеке, как ребенка. – Идем.

Сун Цзиюй, вздохнув сквозь зубы, пошел за ним. Лун-гэ всегда умел его обезоруживать… Впрочем, он сам так не хотел начинать эту ссору!

Вина он так и не попробовал. Сидел напротив Чжу Фэнлуна и разглядывал его, будто видел впервые: подкрашенные басмой, аккуратно уложенные в «крылья ласточки» волосы, улыбчивые глаза, изящные руки, плавные жесты… С возрастом он стал только красивее, его чжицзи, и величественнее; он добился многого и теперь жил в свое удовольствие…

Сун Цзиюй отвел взгляд.

Этот рассыпчатый жемчужный рис. Нежнейшее куриное мясо. Пирожные, такие изысканные, будто с императорской кухни. И чай…

Идеальный лунцзин.

Лун-гэ отодвинул чарку, достал наконец документы, пробежал быстрым взглядом и отдал обратно.

– Вечная история. Каждый, кому не дали денег, считает, что с ним несправедливо обошлись и у соседа трава зеленее.

– Я был сегодня в дворцовых кладовых, – Сун Цзиюй покачал в руке исходящую ароматным паром чашечку. – Чай, который туда доставили, и в подметки не годится этому. Люди, которым ты покровительствовал, обирают государя, Лун-гэ.

– Вот как? – легкая встревоженность, нахмуренные брови. – Спасибо, что сказал, Юй-эр. Стоит в кои-то веки не проверить все самому… – он тяжело вздохнул. – Среди всех чиновников я могу надеяться только на тебя.

– Нужно как можно скорее вернуть старых поставщиков, – Сун Цзиюй кивнул на лист с подписями. – Пока при дворе никто не заметил дурное качество товаров. Заодно это избавит меня от массового самосожжения у стен дворца, по крайней мере, на время.

Лун-гэ потянулся за маринованным лотосовым корнем.

– Юй-эр так вникает даже в мельчайшие дела… Не знаю, что наговорили тебе эти люди, наверняка называли себя неподкупными и честными, но честных торговцев не бывает. Зато бывают торговцы, говорящие убедительно. Раньше все эти Оуяны продавали товар, сейчас они попытались продать тебе свою беду. Беду, которую навлекли на себя сами.

– Чем же они навлекли на себя беду, Лун-гэ? Тем, что тебе нужно было пристроить на их место нужных людей? – ох как Сун Цзиюй не хотел ссориться, но такого лицемерия стерпеть уже не смог.

Лицо Лун-гэ окаменело.

– Ты, сидя под моей крышей, распивая мое вино, рассказываешь мне, что я – бесчестный, подлый человек? – тихо произнес он.

Сун Цзиюй отставил чашку и поднялся.

– Я сказал не это, – тяжело уронил он. – Но если тебе угодно так понять…

Лун-гэ встал одновременно с ним.

– Его Величество не упрекает меня за мою службу. При дворе никто не может сказать о Чжу Фэнлуне ни единого дурного слова. Лишь ты ищешь в любом моем решении недостатки! Я думал, что дома меня ждет Юй-эр, а оказалось, что с проверкой пришел цензор Сун и бросается обвинениями.

– Речь о поставках ко двору, Лун-гэ! Очнись! Как думаешь, Его Величество так и останется доволен тобой, если узнает, отчего блюда на его столе потеряли вкус, а ткани, из которых скроены драконьи одежды, начали рваться?

Глаза Лун-гэ сверкнули.

– В последние годы зимы холодны, а летом тутовые деревья гибнут от зноя. Неудивительно, что чай и шелк несколько изменились. Пойди на рынок, любой торговец скажет тебе то же самое. У его величества кладовые полны, он и не задумается о том, что шелк не таков. Если кто-то ему не расскажет. – Он подошел ближе. – У семьи Чжу множество врагов. Неужели и ты хочешь перейти в их стан?

– Ты готов лгать императору? – Сун Цзиюю показалось, что он ослышался. – Что ты такое говоришь, Лун-гэ?

– Я никому не желаю лгать… – Лун-гэ выдохнул, потер лоб. – Кажется, мы друг друга не поняли, Юй-эр. Слишком уж резво ты на меня налетел. По-твоему… для чего я сменил поставщиков?

– Господин Оуян заявил, что ты поставил туда своих людей, – Сун Цзиюй поморщился. Этого он, не к чести своей, не проверил – слишком поспешил примчаться, разобраться…

– А господин Оуян не рассказал тебе о том, как его товарищи распоясались, поняв, что двор от их услуг не откажется, пока у власти министр двора Линь? Взвинчивали цены, чтоб он мог положить разницу в карман, а сами скупали по дешевке товар у менее удачливых. Ты говоришь, что чай стал хуже… И вправду, возможно, кто-то из новичков решил меня обмануть. Но никто не смел говорить о том, что и сам Оуян обманывал его величество, вольготно чувствовал себя, держась за халат министра Линя! Я, приняв пост, вырезал всех этих торгашей, как чирей, и не жалею. Так будет с каждым, кто посмеет пойти против меня.

– Но не могут же все они быть недобросовестными? Ты погорячился, я уверен, – Сун Цзиюй покачал головой. Признавать, что этот Оуян обвел его вокруг пальца и натравил на Лун-гэ, было малоприятно. – Может быть, ты пересмотришь потом список торговцев? Будет разумно оставить кого-то из них, чье качество действительно проверено временем.

Лун-гэ подошел к нему, взял его руки в свои.

– Пожалуй, ты прав. Я думал, что, прогнав старых и взяв новых, улучшу положение. Но все, разумеется, не могло решиться так просто. Теперь и ты оказался втянут… – Глаза Лун-гэ загорелись гневом. – Человека, продавшего двору некачественный чай, постигнет та же участь, что и этих торгашей, посмевших угрожать тебе. Твой старший брат обо всем позаботится! Но все же, Юй-эр…

Он отвернулся, между густыми бровями залегла горестная складка.

– Отчего ты так легко им поверил? Неужели за эти годы… я так низко пал в твоих глазах?

Словно раскаленной иглой вины ткнули в сердце. Сун Цзиюй потянул Лун-гэ за руку:

– Нет! Вовсе нет. Посмотри на меня, гэ…

Лун-гэ повернулся к нему, невесело усмехнулся.

– Моя единственная мечта – быть человеком, которым мой Юй-эр гордится. Которого уважает.

– Прости, – Сун Цзиюй опустил голову. – Осмотрев дворцовые кладовые, я не знал, что и думать. Разгневался, потому что… испугался за тебя. С его величеством шутки плохи. Я так рад, что ошибся. Прости меня.

Лун-гэ вздохнул с облегчением, примирительно обнял его, похлопав по плечу.

– Спасибо, что заботишься обо мне. Я ведь и сам вспыльчив… Но, готов поспорить, в гневе не так хорош, как ты. Кровь закипает от одного твоего яростного взгляда… Эх, вступать с мастером Суном в бой было бы так неосторожно! Не соблазняй меня, задира из цзянху, я не поддамся.

Сун Цзиюй в ответ на подначку улыбнулся.

– Жаль. Но если передумаешь, я всегда к твоим услугам.

* * *

Под утро, лежа без сна, Сун Цзиюй никак не мог найти в себе спокойствия, все возвращался мыслями к этому разговору. Что-то царапало, что-то было неправильным.

Эта отговорка о том, что зимы были холодными, а летом тутовые деревья иссушил зной…

Сун Цзиюй всегда верил своему чутью. Но сейчас очень хотел ошибиться.

Он снова перебрал в уме цепочку подозреваемых. Дворцовый евнух, заведующий поставками, – родич семьи Чжу. По протекции Чжу Фэнлуна поставщики меняются на новых, своих, и во дворец начинают поступать товары второго сорта под видом привычных, потому что никто в своем уме не напишет в учетной книге, что для дворца заказали дурной чай, а не свежесобранный высокогорный лунцзин… Вопрос: где настоящий лунцзин? Где оставшиеся от разницы в цене деньги?

Сун Цзиюй повернул голову и посмотрел на оставленные в беспорядке чашки; одна завалилась на тонкий полупрозрачный бочок. Они с Лун-гэ так спешили помириться…

Он бесшумно поднялся с постели, накинул халат и пошел в кладовые. На коробках с чаем, что поставляют к императорскому двору, есть особая печать…

Час спустя он сел в кладовой на пол и сжал ладонями виски. Никаких печатей на коробках не было, но на одной нашлась тень, след…

Печать сорвали.

Может ли быть, что Лун-гэ и об этом не знал? Кто-то поставляет в его дом императорский чай, а он и понятия не имеет…

Сун Цзиюй сдавленно рассмеялся. Какая милая фантазия!

До утра еще было время; он поднялся в кабинет Лун-гэ и принялся рыться по шкафам и ящикам, перебирать бумаги, прощупывать стены. Сколько раз видел, как приставы это делают, но не думал, что придется в своем доме… в доме Лун-гэ… Ему стало тошно, но остановиться он не мог. Толкал и толкал завитки узора на стене, пока под пальцами не щелкнуло; он медленно открыл потайную полку и достал оттуда длинную плоскую шкатулку, надеясь, что там будет нечто невинное. Любовные письма к покойной жене или бывшему любовнику… Недавно Лун-гэ подарил ему такую же: рассказывал, какой у замка непревзойденный секретный механизм…

Где Лун-гэ может хранить ключ? Сун Цзиюй прикрыл глаза, перебирая воспоминания. Вот оно: однажды он заметил, как Лун-гэ прячет что-то в потайное отделение на поясе, но не придал значения – мало ли что там можно носить, серебряные слитки, к примеру…

Прямо с коробкой в руках Сун Цзиюй вернулся в спальню. Лун-гэ еще спал; не проснулся он, и когда щелкнул, открываясь, замок шкатулки. И когда зашелестели страницы учетной книги. Имена, названия товаров, цены… все здесь. Пометки: сколько ушло евнуху Ся, сколько самому Лун-гэ, сколько тем и другим министрам…

Сун Цзиюй прикусил губу так сильно, что выступила кровь. И громко захлопнул книгу.

Лун-гэ вздрогнул, проснувшись, сонно прищурился.

– Юй-эр… что ты не спишь?

– Лун-гэ, – Сун Цзиюй положил книгу перед ним. – Что это такое?

Тот зевнул в ладонь, сел.

– Какая-то тетрадь, я полагаю.

Сун Цзиюй нетерпеливо схватил книгу сам, открыл на страницах с чаем, сунул Лун-гэ под нос.

– Хоу Чжу, мои глаза меня не обманывают? Ты все же солгал мне? Вы с евнухом Ся наживаетесь на поставках ко двору?

Лун-гэ потер лоб, нахмурился.

– Тащить сонного подозреваемого на допрос… Тебя хорошо обучили в цензорате. Ну-ка, позволь мне сперва умыться и зажги побольше света.

Сун Цзиюй не пошевелился, просто сидел и смотрел на него, держа книгу в опущенных руках. Потом сказал тихо и обреченно:

– Лун-гэ…

Тот молча ушел за ширму. Долго, целую вечность, плескалась вода. Затем исчез с ширмы небрежно наброшенный на нее верхний халат из лучшего сычуаньского шелка.

Сун Цзиюй наблюдал, как Лун-гэ засветил вторую лампу, пригладил гребнем волосы. Забрал книгу и сел к столу, листая.

– Ты рылся в моих вещах? – спросил он, не глядя на Сун Цзиюя. Таким тоном, будто интересовался, что тот хочет на обед.

Сун Цзиюй вздрогнул, будто тот его ударил. Задрал подбородок, сказал сквозь зубы:

– Как видишь.

– Что ж, по крайней мере ты не сбежал с добычей в царство Шу, – холодно отозвался Лун-гэ. Ровно поставил упавшую чашечку, отодвинул от края.

– Я не собираюсь никуда бежать. И ты, надеюсь, тоже, – сухо сказал Сун Цзиюй. Как больно…

Может, это все-таки сон…

– Да, я знаю, ты не из тех, кто убегает. Ты из тех, кто врывается и обвиняет других, не разобравшись, – Лун-гэ закрыл книгу. – Юй-эр, я думал, что ты повзрослел. Что ты перестал питать иллюзии о том, какова служба чиновника.

– Лун-гэ, просто скажи мне правду – ты наживаешься на дворцовых поставках или нет? Потому что, если да – это преступление, Лун-гэ, – голос Сун Цзиюя болезненно дрогнул, и он замолчал, чувствуя себя ребенком, уговаривающим взрослого.

– Я хочу для его величества самого лучшего. Однако евнух Ся – мой двоюродный дядя. Он старше и мудрее, он помог скромному племяннику получить это место. Это не тот человек, которому говорят «нет». Так же – мой отец и его родичи: они приложили все силы для того, чтобы я в юном возрасте поднялся так высоко. Вырастили и выучили меня. Ты давно потерял родителей, Сун Цзиюй, и, видимо, ты не способен понять, что такое истинное почитание своих старших. Даже сейчас ты груб и непочтителен со своим старшим братом.

– Это означает – замолчи и забудь? – Сун Цзиюй улыбнулся, и прокушенная губа неприятно засаднила. – Ты даже не попросишь меня прикрыть тебя, ты просто указываешь мне на мое место? Старший брат.

– Я объясняю тебе свое положение, – Чжу Фэнлун поморщился. – Это не просто, мне, твоему Лун-гэ, на которого ты всегда смотрел с таким восхищением, признаваться в своей слабости и зависимости. Я прошу у тебя понимания, Юй-эр.

Сун Цзиюй помотал головой.

– Нет, я не понимаю. Я ведь всегда был против этого, против мздоимства, всякого кумовства, подлога… Разве не ты оценивал мое сочинение десять лет назад? Что с тобой случилось, Лун-гэ?

Он замолчал, пытаясь успокоить дыхание, чувствуя, что сейчас сорвется в безобразную истерику.

– Что со мной случилось? – эхом откликнулся Чжу Фэнлун. – Я стал чиновником высокого ранга, принял на себя ответственность. Я забочусь о своей семье. Я позаботился о тебе, ведь и на твою должность были другие кандидаты. Ты ведь… тоже моя семья, Юй-эр. Пусть и не по крови. Я понял это в тот миг, когда ты ворвался ко мне после экзамена: такой прекрасный в своей ярости, страстный, искренний. Я осознал так ясно, что хочу тебе лишь лучшего… что сделаю все для тебя!

– Мне это не нужно! – выкрикнул Сун Цзиюй. – Выходит, и должности своей я не заслужил?

Глаза Лун-гэ были полны тоски, будто он понимал… осознавал…

– Ты заслужил ее, Юй-эр. Конечно, заслужил. Но без моего вмешательства никто не пожаловал бы ее человеку из рода Сунов. Ты ведь прекрасно это понимаешь.

– Ну конечно… Я должен был догадаться… – Сун Цзиюй прикусил губу. В груди сделалось тяжело и холодно. – Но оставим мою службу. Вчера, глядя мне в глаза, ты говорил, что тебя обманули, что это случайность… Но вот, здесь все, – он поднял учетную книгу за уголок, словно она была вымазана в грязи. – Я знаю твой почерк, Лун-гэ. Ты своей рукой внес запись о закупке дрянного чая и о том, кому пошла разница в цене.

Лун-гэ молчал. Спокойно смотрел на него, ожидая… чего? Вопроса, который Сун Цзиюй не в силах был задать.

Горло стиснуло, и он с трудом выдавил:

– Ты мне солгал. Ты… совершил преступление против государя. И что мне теперь делать с этим знанием? – он снова сорвался на крик.

– Юй-эр хочет, чтоб я решил за него? – Лун-гэ чуть склонил голову набок. – Тогда… я хочу, чтобы ты забыл обо всем. Отнес эту книгу туда, откуда взял, и сделал вид, что ничего не было.

…Интересно, когда казнят тысячей порезов, ощущения такие же? Сун Цзиюй очень аккуратно положил книгу на стол.

– Я сделал бы все, чтобы забыть это. Нет – чтобы этого вообще не было. Чтобы мой Лун-гэ… чтобы хоу Чжу оказался честным и праведным человеком. Но это невозможно. Невозможно…

– Раз я не так хорош, как тебе мечталось… – тихо начал Лун-гэ, прищурившись, словно оценивал его. – Что ты сделаешь, цензор Сун? Донесешь на меня? Уничтожишь?

Сун Цзиюй отвернулся, не в силах выдержать его взгляда. Жить дальше, зная, чем он занимается, закрывать на это глаза – немыслимо. Но донести на него?..

– Не можешь смотреть мне в глаза… – Лун-гэ печально усмехнулся. – Не говори. Я все понял. И… правильно сделал, что солгал тебе, Цзиюй. Все же ты не часть нашей семьи, на тебя нельзя положиться.

Сун Цзиюй поднялся. Внутри все как будто заледенело.

– Берегите себя, хоу Чжу, – он поклонился. И, не дав себе больше времени на раздумья, вышел. Запрыгнул в цингуне на крышу, потом на следующую, вперед и вперед, без всякой цели, пока не выдохся совсем.

Пока не нависла над ним башня Весны и Осени.

Присев на черепицу, он прерывисто вздохнул, обхватил голову руками, глядя, как постепенно светлеет на востоке небо. Вспоминался отец. «Вернее всего, ты найдешь кости»…

Вскоре первые солнечные лучи выстрелили из-за гор, а у него в голове все не было ни одной мысли, только вертелось: «Что же теперь делать? Что же теперь делать?»

* * *

Он вернулся домой, побрился и оделся, тщательно, чтобы на форме не было ни одного залома, ни одной лишней складочки. Сам поседлал Бархата, приехал в цензорат. Поднялся в свой кабинет, посидел немного, ничего не видя. Забыть? Просто уйти, не губить родственную душу? Но тогда порочный круг так и не будет разорван. К тому же после этого как называться цензором? Приходить на службу, осуждать и проверять других, словно сам чист, а после возвращаться домой к Лун-гэ, слушать его рассуждения о морали… Спокойно засыпать, ни о чем не думая…

Но ведь это невозможно. Так же невозможно, как отпустить Лун-гэ. Никогда больше не обнять его. Никогда больше не услышать его смеха…

На одно короткое мгновение ему захотелось повеситься – лишь бы не делать выбор.

* * *

Главный цензор Бо Вэй был не в духе – Сун Цзиюй понял это сразу. Брезгливо взял доклад, проглянул, захлопнув, бросил на стол.

– А ведь хоу Чжу предупреждал меня, – сказал глава Бо, – а я не поверил. Но вот и правда, глядите – старший следователь Сун возводит клевету на бывшего покровителя. Чем он не угодил тебе, а? Нашел кого помоложе, а ты отомстить решил? – он гаденько усмехнулся.

Сун Цзиюй потерял дар речи. Клевета? Лун-гэ предупредил министра Бо, что выскочка Сун попытается его оклеветать?

– Я не… Это чистая правда! Обыщите его дом – и найдете учетную книгу… – или уже не найдете, подумал он, холодея. Он-то, убегая, не удосужился ее прихватить…

– Вот что, Сун. Эту писульку, – глава Бо кивнул на доклад, – я сейчас сожгу. И мы сделаем вид, что ее никогда не было. Ты хороший следователь, но свои… кроличьи проблемы решай как-нибудь иначе.

– Я понял, – сухо ответил Сун Цзиюй. – Глава Бо просто тоже есть в той книге. С вами делились, ведь так?

Тот треснул кулаком по столу.

– Щенок! Ты вообще не думаешь, что мелешь?! Отправляйся домой и не смей никуда выходить, пока я не решу, что с тобой сделать. Ты под домашним арестом, ясно?

Сун Цзиюй стиснул зубы и, не поклонившись, вышел из кабинета.

* * *

Три дня спустя в ворота поместья Сун Цзиюя постучали. За ними оказался неожиданно собственной персоной евнух Ся с почетным эскортом.

– Подданный Сун, прими указ императора!

Заледенев, Сун Цзиюй опустился на колени. Может быть, его величество желает, чтоб он все же занялся делом хоу Чжу. Может быть, это совпадение и указ вовсе не касается…

– «Порою даже обладатели юношеского рвения сбиваются в итоге с праведного пути. Ради улучшения нравов среди чиновников империи мы велим бывшему старшему цензору Суну принять должность магистрата Чжунчэна и отправиться исполнять обязанности незамедлительно».

– Подданный принял указ, – одними губами прошептал Сун Цзиюй. Евнух Ся, улыбаясь, вложил ему в руки шелковый свиток. Уже уходя, он обернулся:

– Юноши в нынешние времена вовсе не ценят родственные узы и проявленную доброту. Жаль, жаль… – он вытащил из-за пазухи конверт. – Мой племянник передает тебе послание.

Ворота закрылись за ними. Сун Цзиюй дрожащими пальцами раскрыл конверт.

«Мой дорогой Юй-эр. Не буду лукавить, я знал, что все так и будет, однако надеялся на иной исход. Прими прощальный совет любившего тебя старика: выучи этот урок. И когда в следующий раз окажешься в таком положении, задумайся, прежде чем делать выбор. Царства рушатся и создаются, тебе ли, Суну, не знать, а вот люди… Нет отрады большей, чем иметь сердечного друга, который тебя любит. Прощай».

Глава 11

…за.

Сун Цзиюй содрогнулся всем телом и резко вскочил, выхватил меч, наставил на тигра…

Тигра не было. Белый плотный, как тофу, туман заполнил внутренний двор; Сун Цзиюй повел мечом по кругу, и туман потихоньку начал расступаться, расслаиваться, неохотно обнажая землю…

На дорожке лежало тело. Плиты под ним, изначально белые, почернели и лаково поблескивали в свете фонаря.

Сун Цзиюй подошел и присел рядом. Синяя форма, вышивка на груди…

Ниже вышивки было сплошное кровавое месиво. Словно кто-то рвал погибшего на куски…

Сун Цзиюй осторожно повернул голову мертвеца. Горло залито кровью, знакомое лицо… Почему такое знакомое…

Туман уплотнился вдруг, и огромная, в полтора его роста, фигура склонилась над Сун Цзиюем. Он поднял взгляд… и едва не отпрянул.

Какая… искусно сделанная маска. Верь он в сверхъестественное, решил бы, что над ним стоит Белый посланник смерти собственной персоной: бледное, изможденное лицо, похожее на череп, обтянутый кожей, в глубоких глазницах – черные глаза с желтым зрачком, длинный кроваво-красный язык вывален на грудь, как у висельника.

– Сун Цзиюй… – прохрипела маска. Туман заколыхался, обретая очертания белых одежд.

Убийца?..

Сун Цзиюй атаковал.

Меч, нацеленный противнику в грудь, прошел насквозь без всякого сопротивления. Убийца даже не вздрогнул.

– Подданный Сун… Вас вызывают на суд Яньло-вана…

Лязгнула цепь, и Сун Цзиюй почувствовал вдруг, как тяжело стало дышать, будто что-то застряло в легких…

Он медленно опустил взгляд.

Из самой середины груди торчал крюк, наполовину вошедший в плоть. Но отчего-то не было ни боли, ни крови. Просто неудобство.

Вновь звякнула цепь, тянувшаяся от крюка. Другой ее конец обмотан был вокруг запястья убийцы.

Сун Цзиюй потрогал крюк. Холодное железо. Это сон?.. Он спит?

Белый человек дернул за цепь, и Сун Цзиюй невольно шагнул вперед и запнулся о лежащее тело. Голова трупа перекатилась, и он вдруг в ужасе понял, что видит… самого себя.

– Что все это…

Холод пронзил его с головы до ног. Я умер? Меня убили? Меня действительно ждет суд?..

Красно-черный рукав скользнул перед глазами, лязгнула цепь крюка, и тот вырвало из раны – но боли снова не было. Белый незнакомец издал странный утробный рык.

– Подданный…

– Ну-ну, господин Белый посланник, – господин Ху невозмутимо бросил крюк обратно хозяину. – Вы разве не знаете правил?

Желтые глаза зажглись пламенем.

– Подданный Сун… Был… зарезан…

– Отнюдь! Когда я пришел, он еще дышал! Я добил этого несчастного, и вы не имеете права отбирать у меня добычу. Таковы правила.

Сун Цзиюй развернулся к нему.

– Что значит добил? Что вообще все это значит?!

– Молчать, – походя бросил господин Ху и неласково оттолкнул его с пути Белого посланника…

Белого посланника?!

«Что ж… По крайней мере, не Черный…» – мелькнула дурацкая мысль. Какая разница, который, если… Если…

Посланник втянул воздух, выдохнул холодный пар.

– Тигриная слюна… – прошелестел он. – Хорошо. Я доложу…

Мгновение, и он растаял в сгустившемся тумане.

Сун Цзиюй бросил взгляд на свой труп, затем – на Ху Мэнцзы.

– Я требую объяснений, господин Ху! – прорычал он, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за плечи, не тряхнуть как следует!

Ху Мэнцзы вдруг панибратски потрепал его по щеке, усмехнулся. От него пахло кровью, губы испачканы были чем-то бурым, словно бобовая паста…

– Разумеется, объясню… – он поймал взгляд Сун Цзиюя. – Что, у меня на лице что-то? Какая досада, кровь всегда так хлещет из шеи, невозможно отужинать, не испачкавшись.

Он достал из рукава платок, бросил на тело задумчивый взгляд и облизнулся, отирая рот.

– Прекрасное, свежее… как жалко бросать! Зря я не ел человечину раньше, в этом определенно что-то есть!

– Что ты несешь?! – Сун Цзиюй ушам своим не поверил. Безумие какое-то…

Он снова присел на корточки рядом с трупом. На горле от уха до уха зиял разрез. Убийца полоснул ножом, подкравшись сзади… Кровь размазана, словно кто-то вытирал ее… Или слизывал…

Он перевел взгляд ниже. Все в лоскуты, будто дикий зверь вцепился и рвал…

Не просто дикий зверь. Такие челюсти могут быть только у…

Чувствуя, что сходит с ума, он обернулся к Ху Мэнцзы, но того не было. Вместо него мимо лениво прошел огромный тигр. Вот он облизнул усы, вот лениво тронул мощной лапой безвольную руку…

Сун Цзиюй вскочил на ноги. Сделал шаг назад. И еще один.

Это сон. Это сон, и он должен проснуться.

– Садись ко мне на спину, – голос Ху Мэнцзы, исходивший откуда-то из звериной груди, стал ниже, раскатистее. – Покатаю тебя в честь назначения. Давай, несчастный! Ты не захочешь тут оказаться, когда начнут читать молитвы!

Вместо ответа Сун Цзиюй развернулся и пошел в свои покои. Конечно, это все ему просто снится… Но когда он лег спать? Что было до этого?.. Хэ Лань со стражником. Нет. Наверное, это тоже приснилось…

Сун Цзиюй толкнул дверь, но та не поддалась – рука прошла насквозь, и он, потеряв равновесие, влетел прямо в павильон.

Мелькнула безумная надежда: вот бы увидеть себя спящего! Вернуться в свое настоящее тело! Но голый остов кровати был пуст. Кто-то убрал даже циновку.

«Тогда… возможно, я спал не здесь?»

Да! Просто задремал, навещая Хэ Ланя!

Он понесся в лекарскую, но ни себя, ни Хэ Ланя не нашел. Тот стражник так и лежал на скомканном одеяле, глядя в потолок немигающим взглядом, только сейчас никто не узнал бы в нем пышущего здоровьем молодца. Осталась лишь иссохшая мумия с запавшими глазами…

Он услышал за окном низкий, раскатистый смех…

И крик.

Медленно, очень медленно Сун Цзиюй вышел и остановился у фонаря, наблюдая, как суетятся над его трупом стражники, как бестолково орут друг на друга…

Тигр все так же сидел на дорожке, вылизывал лениво огромную лапу, по-кошачьи выкусывая между пальцами.

Один из стражников, отшатнувшись, начал молиться. Быстрое бормотание отдавалось в ушах гулким ритмом – так стучит кровь перед обмороком…

Сун Цзиюй попытался сделать шаг с крыльца и рухнул, как пьяный. Заболели ребра, внутренности прожгло огнем.

Огромным усилием он все же встал, сделал пару шагов к трупу – не трогайте, я разберусь сам… Но упорные слова молитвы клокотали в ушах, воздух сделался колючим, и эти иглы вонзились под кожу, норовя разорвать изнутри. Подгибались колени, будто во сне. Он упал снова, пополз…

– Упорствуешь, когда это не нужно, – Ху Мэнцзы, вновь ставший человеком, склонился над ним. – Давай я тебе помогу.

Он подхватил Сун Цзиюя на руки, легко, как ребенка. Один прыжок, и вот они уже на воротах.

– Кто ты такой… Что со мной случилось? – сквозь боль и обморочную слабость Сун Цзиюй вцепился в ворот Ху Мэнцзы, накрутил на кулак.

Еще прыжок. Ветер загудел в ушах, пролетел внизу темный город с вкраплениями редких фонарей. Еще прыжок – и стих внизу смех гуляк возле «Золотой ивы». Ху Мэнцзы остановился лишь на городской стене, рядом со скучающим караульным. Только ношу свою опускать не спешил.

– Я – хозяин всех этих гор. Ты уже видел мое истинное обличие, помнишь? Так забавно убегал от меня через лес, маленький призрак! О, прости, тогда ты еще не был призраком…

Он улыбнулся.

Сун Цзиюй вырвался из его рук и принял боевую стойку. Меча не было… Выронил?

Боль в груди прошла, и не стучало уже так в висках, однако ему казалось, что он до сих пор слышит отголоски молитвы. Чертов стражник, он что, бывший монах?!

Ху Мэнцзы сел на камни стены, прямо рядом с караульным, скучающе осмотрел свои ногти, растопырив пальцы.

– Побить меня хотите, магистрат? А я ведь вступил ради вас в бой с посланником Ада! – глаза, когда-то карие, горели тигриным золотом. – Какой неблагодарный щенок.

Сун Цзиюй оглянулся на караульного, но тот будто и не видел ни его, ни Ху Мэнцзы…

Ху Мэнцзы, который только что был тигром. Который, по-видимому, всегда был тигром… Как он сказал, «горный дух»? Старая нянька рассказывала о них – могущественных духах места: выглядят как звери, но порой превращаются в людей и помогают путникам, а то и просто выходят поболтать. Если идешь один по лесу, и вдруг какой-то господин приятной наружности похлопает тебя по плечу да заведет учтивую беседу – значит, это дух, охраняющий свою гору, спустился посмотреть, кто это забрел в его владения…

Сун Цзиюй на это дерзко отвечал, что Лань Сы учил его таким господам, трогающим юношей в лесу, сразу ломать загребущие руки.

Кто же знал, что оба наставления окажутся правдивыми.

Вспомнился тигр, огромный, сонный, уложивший между лап тяжелую лобастую башку…

«Забавно убегал», значит?

Сун Цзиюй выпрямился и холодно посмотрел на него.

– Может быть, господин Ху все же соблаговолит объяснить мне, что происходит?

Или имя тоже было ненастоящим?..

– Человек увидел свой труп, увидел духа преисподней, а все задается вопросами! – тигр-оборотень поцокал языком недовольно. – Ты умер, Сун Цзиюй. Кто-то перерезал тебе горло и оставил истекать кровью. Я почувствовал запах, вернулся посмотреть, что происходит… и воспользовался случаем.

– Что это значит? – спросил Сун Цзиюй через силу, хотя уже знал ответ. «Я добил этого несчастного, и вы не имеете права отбирать у меня добычу». Он вспомнил, как Ху Мэнцзы утер с губ кровь, и его затошнило.

– Сделал то, что сделал бы любой тигр на моем месте: выел твои еще теплые упругие внутренности, – оборотень мечтательно вздохнул. – Человеческая еда в «Приюте ласточки», конечно, неплоха, но ничто не сравнится с… тобой.

Сун Цзиюй содрогнулся, с трудом подавил рвотный позыв. Если он умер, отчего его тошнит? Отчего он чувствует себя живым? Отчего он вообще продолжает существовать?

Он положил ладонь на плечо стражника, вернее, положил бы, если бы она не прошла насквозь. Стражник поежился и, вполголоса выругавшись, отошел на пару шагов.

Значит, духи и призраки существуют. Если, конечно, это не сон… Но в это он уже не верил, как ни старалось его ошеломленное сознание сбежать в эту спасительную мысль.

Значит, он умер…

– Почему ты не дал мне отправиться на суд?

– Это самая приятная часть, – оборотень подошел к нему со спины, положил на плечи теплые ладони. – Такой дерзкий, непокорный магистрат Сун… Я подумывал съесть тебя еще раньше, но все как-то повода не было. И вот теперь ты, убитый мною, мой чангуй – слуга тигра, – горячее дыхание обожгло ухо. – Моя драгоценная добыча…

Сун Цзиюй резко развернулся и врезал ему, метя прямо в ухмыляющееся лицо.

Оборотень безо всякого труда перехватил его руку, вывернул так, что сустав хрустнул.

– Какой резвый! У меня еще ни разу не было чангуя, интересно, вы поначалу все такие? Может, вас надо изматывать, как охотничьих соколов?

Сун Цзиюй подавил вскрик и ударил его ногой, вырвался, атаковал снова…

Но слабый утонченный Ху Мэнцзы лишь смеялся, отражая его удары так легко, словно с котенком дрался. В конце концов ему надоело, и одним мощным пинком он отбросил Сун Цзиюя к стене. Тот, ударившись спиной о выступающий камень, рухнул и остался лежать, приходя в себя.

«Как странно, – подумал он отвлеченно, – почему я смог пройти сквозь дверь, а об стену ударился?»

Он поднялся на колени, затем встал.

– Кем бы ты ни был, я не собираюсь служить тебе, пожиратель падали, – скривился он и пошел по крепостной стене в поисках лестницы.

– Что же ты будешь делать? – оборотень последовал за ним в некотором отдалении, как мать за излишне самостоятельным малышом. – Вселишься в труп? Станешь демоном? Неприкаянные души плохо заканчивают. Сейчас ты еще владеешь собой, но чем дальше, тем сильнее будет отчаяние. Оно начнет разъедать тебя изнутри, ты обратишься против людей, которых защищал. Какой-нибудь монах изгонит тебя на время, но отправить на перерождение не сможет – ни один посланник смерти не свяжется с чангуем. Точнее, с его хозяином…

Сун Цзиюй резко развернулся к нему.

– Зачем ты это сделал? Как ты посмел?!

Жгучая ярость и обида поднялись из глубин сердца. И ведь этот Ху начал ему нравиться! Сун Цзиюй даже начал ему доверять, принимал помощь…

Оборотень спокойно выдержал его взгляд.

– Я сделал это, потому что всегда получаю того, кого желаю. К добру или к худу. Но я хороший хозяин, поэтому скажу, как ты можешь избавиться от участи чангуя. Это очень просто: приведи мне другую жертву.

– Привести к тебе живого человека, чтобы ты сожрал его и сделал своим слугой? Этого никогда не будет.

– А почему нет? Один раз ты уже предал другого, я почуял твои сожаления, пока пил кровь. Думаешь, ты лучше всех, чистейший белый лотос Сун? – оборотень усмехнулся. – Люди порочны, а ты всего лишь человек. Я все думал, что же ты скрываешь, в чем твоя слабость? А ты, оказывается, предатель…

Его глаза блестели странным, болезненным торжеством.

Откуда он узнал про Лун-гэ?

«Неужели быть слугой чудовища… это мое наказание?»

Нет. Не может быть. Грешников судят и приговаривают к сообразным приговору пыткам в Аду, их не отдают на растерзание оборотням!

Грудь сдавило, словно на ней лежала каменная плита. Он давно, очень давно не чувствовал такой беспомощности, такой муки…

Захотелось умереть, но чудовище лишило его даже смерти.

Не оглядываясь больше, он пошел куда глаза глядят.

* * *

Восход солнца он встретил на берегу реки. Стоял, бездумно глядя на воду, пока белые лучи не начали жечь совсем уж немилосердно. Он терпел, терпел, но в конце концов все же сдался, бросился в тень ивы.

Кто-то засмеялся в ветвях. Сун Цзиюй поднял голову и увидел два огромных человечьих глаза с красными прожилками; глаза моргнули вразнобой и пропали.

Он сел, привалившись к стволу, опустил обожженную руку в воду. Что-то чернело в глубине, будто длинные волосы вились в холодных струях…

«А ведь я не закончил дело, – подумал он с тоской. – Так и не нашел хозяина борделя и не наказал убийц…»

– Так вот ты где, – раздался спокойный голос, и под шатер ивы как ни в чем не бывало заглянул мастер Бао.

Сун Цзиюй вскинул на него взгляд.

– Вы меня видите?.. – осторожно спросил он.

– А с кем я, по-твоему, разговариваю? – мастер Бао сел рядом на изогнувшийся корень, его длинные волосы зазмеились по росной траве. – Не волнуйся, Шаньюань меня не посылал. Он думает, тебе надо погулять и остыть.

– Вы тоже не человек… – обреченно вздохнул Сун Цзиюй. – Мне следовало догадаться.

Неожиданно проснулось любопытство.

– И кто вы?

– Тоже хранитель гор, только в другом уезде, – сказал снежный барс, устроившийся рядом с ним. Он был невелик по сравнению с тигром, серо-серебристый. Несообразно длинный хвост, длиной чуть ли не со все его туловище, взметнул росу и обернулся вокруг аккуратно поставленных на корень пухлых лап. – Мы с Шаньюанем давние приятели, тут уж он не соврал.

Сун Цзиюй окончательно потерял способность пугаться. Он протянул руку и осторожно потрогал пушистый хвост. Мягкая шерсть…

Он отдернул ладонь, внезапно устыдившись. Это же не деревенский кот!

– Простите, – пробормотал он.

– На первый раз прощаю, – барс тяжело вздохнул, облизнул усы. – То, что с тобой сотворил Шаньюань, – поступок неправедный. Можешь попробовать заманить его в ловушку к охотникам. Если убьют – ты освободишься. Только он старый и хитрый тигр, не поведется. Его достаточно в жизни обманывали.

– Нет, – Сун Цзиюй покачал головой. – В этом нет чести. Я заставлю его отпустить меня.

– Поискать способ можно, да только выйдет ли? Вы теперь оба скованы законами загробного мира. Убей тигра или приведи себе замену – таковы условия свободы чангуя.

– Тогда… Я буду тренироваться, чтобы сравняться с ним в силах, и убью его, – Сун Цзиюй и сам слышал, как жалко звучат его слова. Словно он ребенок, клянущийся отомстить взрослым обидчикам…

Но барс не стал над ним насмехаться, кивнул задумчиво.

– Не хотелось бы, чтоб до этого дошло, все же Шаньюань – мой названый брат. Но горечь твою я понимаю. Хотя… разве не обидно было бы умереть, так и не узнав, кто тебя убил?

– Я узнаю, – Сун Цзиюй поджал губы. – Похоже, теперь у меня много времени.

Если только этот Ху не заставит его и вправду быть на побегушках…

Мастер Бао вновь стал человеком – просто изменился в мгновение ока, – потрепал его по плечу.

– Лучше тебе не бродить тут одному, магистрат Сун, – мягко сказал он. – С тех пор как ты достал трупы из болота, вся местная нечисть покоя себе не находит.

Сун Цзиюй на мгновение зажмурился, потер ладонями лицо. Спросил глухо, пересилив себя:

– Мастер Бао… Вы никак не можете мне помочь?

– Разве что проводить тебя до поместья Яшмового порога. Шаньюань… и сам уже понял, что сглупил, хоть вида не подает. Не сердись на него слишком, – мастер Бао вздохнул. – Он осквернил себя, попробовав человеческой плоти, осквернил твое тело и дух… но ты бы и так умер в ту ночь. Оберни свой гнев на настоящего убийцу, а с этим лесным чучелом договориться можно.

– Спасибо, мастер Бао, – Сун Цзиюй глубоко вздохнул и выпрямился. – Я отправлюсь в управу, посмотрю, что там происходит.

Как убийца проник туда незамеченным, неуслышанным? Особыми навыками он обладает или горечь и злость на Хэ Ланя настолько затмили чутье? Ох, Лань Сы… какого неумеху ты воспитал! В самый нужный момент все пропустил, подставился…

Сун Цзиюй стиснул зубы, задержал дыхание, чтоб не вскочить, не закричать…

Вот так. Глубокий вдох и долгий выдох. Бездумной яростью тут не поможешь, нужен ясный разум.

Мастер Бао, похоже, не понял, что с ним, взглянул сочувственно:

– Не нужно тебе на это смотреть. Но как знаешь. Пожалуй, не стоит тебя сейчас бросать.

– Благодарю, – выдавил Сун Цзиюй и поклонился. Он хотел сказать, что опекать его не нужно… Но как знать, что с ним станет, когда он увидит… себя?

Снежный барс встал, потянулся и потрусил вперед, взяв кончик хвоста в пасть. От этого странного вида вдруг стало чуть легче на душе.

Сун Цзиюй прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Хвост во рту! Слишком уж забавно и мило.

* * *

В управе царила тихая паника. Старший пристав, казначей, лекарь – все стояли над его телом в лекарской.

– Так значит, вы говорите, ему перерезали горло, а потом его внутренности сожрал дикий зверь вроде тигра? – слабым голосом осведомился пристав. Лекарь, бледный и осунувшийся, кивнул.

– Но откуда в управе тигр, – пробормотал казначей. – И не мог же он перерезать магистрату горло…

– Это оборотень, – глухо сказал пристав. – Сначала напал на него, как человек, а потом превратился и выгрыз внутренности.

– Но оборотней не существует, – неуверенно возразил лекарь.

Они снова замолчали, глядя на тело.

– Нужно доложить в столицу, – наконец сказал пристав.

Сун Цзиюй подошел к столу и внимательно осмотрел свой труп. Он думал, что испугается или испытает отвращение… но не почувствовал ничего. Словно перед ним лежала искусно сделанная кукла, и вправду немного на него похожая. Ничего нового он также не увидел: разрез на шее действительно был нанесен ножом, внутренности действительно выедены. «Этот Ху сожрал мою печень! – с отвращением подумал он. – Может быть, он и полоснул, как и сказал пристав? Раз так давно хотел… Это ведь он сам признался…»

А ты ему верил. Даже симпатизировал…

– Хм, – барс выплюнул хвост, поставил передние лапы на стол, разглядывая рану. – Резали острейшим ножом, посмотри-ка на края. Какие ровные. Этот убийца не первый попавшийся клинок схватил, он готовился.

– Наверняка у господина Ху найдется острый кинжал. Ху Мэнцзы провожал меня до управы, и слишком уж удачно оказался внутри, когда все произошло… Перерезана артерия, человек с такой раной истекает кровью почти мгновенно. Мастер Бао… Ху Мэнцзы мог мне соврать? Он мог быть убийцей?

Барс хмыкнул, принюхался к трупу.

– Тут еще чей-то запах, но разобрать не могу, тигриная слюна все забила. К тому же, Ху Мэнцзы – хвастун, у него все напоказ. Подкрадываться сзади и резать ножом… не его манера. И не наша. Мы, дикие кошки, любим играть с добычей. Он бы тебя погонял как следует по двору, а когда устанешь, лапами бы вот так!

Он молниеносно развернулся, махнув хвостом, и две мягкие лапы ударили Сун Цзиюя в шею. Несильно, но будь выпущены когти…

– Потом еще пару раз, чтоб череп размозжить, и, увидев, что ты больше не шевелишься, спокойно бы доел. Вот это – хорошая, веселая охота, достойная большой кошки. Зачем владыке гор сложности с человеческим ножиком? Он любит развлекаться, – барс опустился на пол, потерся челюстью о край стола.

Сун Цзиюй остался стоять столбом, сердце колотилось где-то в горле. Вот уж и правда, большая кошка…

«Я совершенно бессилен перед этим зверем», – подумал он.

* * *

Кровь с белой дорожки уже смыли, но Сун Цзиюй все равно чувствовал тяжелый дух смерти, витающий над внутренним двором. Он повторил свой путь до пятна, теперь лишь едва заметно розовевшего, и замер с закрытыми глазами, припоминая: вот он вышел, постоял немного, вот пошел к крыльцу, вот вдруг исчез фонарь, словно черная ткань скользнула перед глазами, мазнул по лицу легкий шелк… Рукав?

Он лег на дорожку и посмотрел туда, где увидел Ху Мэнцзы. Красные с черным одежды, удивленная улыбка на лице… «Да ты умираешь, магистрат…»

И огромная полосатая морда, все ближе и ближе…

Он сел и сглотнул сухим ртом.

Отворилась дверь жилой половины, вышел, держась за стену, Хэ Лань, в халате, накинутом поверх нательного белья. Волосы собраны кое-как, лицо опухло от слез. Отпустив стену, он похромал через двор к лекарской.

– Господин… это не господин! Это не может быть господин! Нет! Дайте мне посмотреть!

Лекарь, выскочивший навстречу, изо всех своих слабых сил обхватил его, не пуская внутрь.

– Это он, Лань-эр. Это точно он. Лучше не ходи, я сам все запишу…

Сун Цзиюй поднялся, сделал к нему шаг, второй, потом замер. Все равно Хэ Лань его не увидит… Да и что сказать ему? «Не грусти, скоро пришлют нового магистрата?»

Сун Цзиюй скривился от собственной желчности.

– Хорошо, – Хэ Лань утер слезы, сглотнул. – Но я приду… я приду потом…

Он неловко сошел с крыльца и побрел обратно, мимо Сун Цзиюя.

– Ночью в поместье господина Ху, – вдруг прошептал он, не глядя в его сторону.

Сун Цзиюй вздрогнул. Догнал его:

– Ты меня видишь?

Хэ Лань не обернулся.

– Да. Учитель смотрит, я не могу говорить.

Старый лекарь и правда стоял на крыльце, провожая его взглядом и скорбно покачивая головой.

Сун Цзиюй остановился. Обернулся к барсу:

– Что все это значит? Хэ Лань – не человек?

– Этого не знаю, – барс принюхался. – Пахнет цветами, не плоть. Но если человек с яогуаем путается, на нем останется запах… хм.

Он, не моргая, посмотрел на Сун Цзиюя.

– Хотя… на тебе был такой же запах, когда мы встретились. Значит, правда яогуай. Цветок небось.

– Здесь вообще есть люди? – безнадежно спросил Сун Цзиюй.

– Есть, конечно, – барс снова потерся челюстью, на этот раз об угол каменного фонаря, повернулся к нему спиной, потоптался на месте и, задрав хвост, прыснул пахучей струйкой на бугристый камень. – Но и нечисти порядочно. Старый город, многое тут происходило.

У Сун Цзиюя снова возникло мучительное чувство, что он спит и никак не может проснуться. Он огляделся, растерянно пытаясь понять, что ему делать дальше. Он ведь даже не успел посмотреть отчет – опознал ли разбойник кого-то из Цюев…

– Мастер Бао, сходите со мной в мой кабинет, пожалуйста.

– Забрать ты оттуда ничего не сможешь, – предупредил барс.

– Не важно. Я просто хочу проверить кое-что. Прошу, помогите мне.

Барс тяжело, по-человечески, вздохнул.

– Что ж… побуду помощником магистрата. Веди.

* * *

Кабинет ничуть не изменился, но Сун Цзиюй смотрел на него иным, прощальным взглядом.

Вот его любимая подставка для кистей в виде вздымающихся волн. Деревянная – на гребне правой волны когда-то держался крошечный, невероятно искусно вырезанный кораблик. Сейчас же на его месте светлел плохо залакированный скол – пятилетний Юй-эр забрался в отцовский кабинет поиграть и случайно опрокинул со стола все «сокровища кабинета».

Разве он знал тогда, что отец отдаст ему эту подставку, провожая в столицу?

Потом Лун-гэ подарил своему Юй-эру другую, нефритовую, безо всяких фигурок – неповторимый узор камня и был самым изысканным украшением.

Но в Чжунчэн Сун Цзиюй ее не взял.

Он сглотнул, быстрым шагом подошел к столу, попытался поправить неровно отодвинутый стул – что за неаккуратность? Как всегда, вскочил слишком быстро, занятый своими мыслями, побежал куда-то… Но рука прошла сквозь дерево.

Да. Верно.

Записи, сделанные его почерком, недопитый травяной отвар в чашке, подсохшее печенье. Его тушечница с чеканным горным пейзажем, купленная в подарок самому себе по случаю успешно сданного экзамена.

Шкатулка с веером Ма Сяньфэна…

Все это будет убрано и забыто.

Что ж, магистрат, сбылось предсказание господина Ма – недолго ты прослужил. Или… то все же была угроза?

На столе высилась стопка отчетов. Сун Цзиюй попробовал взять верхний, но рука прошла насквозь.

– Мастер Бао, вы можете найти отчет об очной ставке господ Цюев с разбойником? Он должен быть где-то тут…

Мастер Бао послушался, немедленно превратившись в человека.

– Только читай быстро. Когда перестану быть невидимкой, то мне с твоими людьми потом объясняться.

Он раскрыл отчет, придвинул Сун Цзиюю.

– Нет, не этот… покажите другой… Вот!

Сун Цзиюй быстро просмотрел записи. Разбойник опознал Цюй Вэйяня, старшего сына господина Цюя, однако тот отпирается, и без строгого метода допроса или дополнительных доказательств не представляется возможным…

Сун Цзиюй поморщился. Теперь, когда он мертв, Цюя отпустят, побоятся держать, а уж тем более давить на него. Пожить бы еще денек, вытянуть из этого молодчика правду…

Он вздохнул.

– Спасибо, мастер Бао. Думаю… – он задержал дыхание, огляделся. Неужели придется уйти? Но куда, к этому мерзавцу Ху? – Думаю, мне больше нечего здесь делать, – через силу сказал он.

Сходить домой? Он не решился. Малодушно не хотел смотреть на лица Жу Юя и Лань Сы…

– Понимаю. Лучше тебе поболтать с Шаньюанем, – барс, вновь принявший истинное обличие, потерся мордой о край стола, совсем близко к его руке.

– Не хочу я с ним говорить, – Сун Цзиюй нахмурился. – Хочу его избить до полусмерти, – он рассеянно погладил мягкое ухо, как привык в детстве гладить своего пса, который часто садился вот так рядом, пока он читал…

Барс ткнулся макушкой в его ладонь, но тут же отодвинулся, выразительно кашлянул. Сун Цзиюй поспешно убрал руку.

– Можешь попробовать с ним подраться, да только он тебя отлупит.

– Я уже попробовал. Он с такой легкостью побил меня, словно я дитя, – с горечью сказал Сун Цзиюй. – У него сверхъестественная сила, а я остался таким же, как есть. В чем прок быть призраком, если ничего не изменилось? Я дышу, у меня бьется сердце, я чувствую прикосновения, – он посмотрел на свою ладонь. – Или мне это только кажется?

– Ты теперь за завесой, что отделяет мир людей от мира духов. Тут свои законы. – Барс толкнул его лбом в бедро. – А про умения чангуя пусть тебе твой господин расскажет, я ничего и не знаю. У нас, барсов, такого нет.

– Какой он мне господин?! – прошипел Сун Цзиюй не хуже большой кошки. – Я ему не игрушка!

Ослепительная злость накатила на него, и он со всей силы пнул стол. Несколько верхних свитков шлепнулись на пол – но и только.

– Тут свои законы, – повторил барс. – Пойдем-ка, пройдемся. Узнаешь дорогу до поместья.

* * *

Шли затененными улицами, потом берегом реки. Выйдя за ворота, углубились в лес. Сун Цзиюй брел по той же дороге, которой всего лишь пару недель назад ехал в город… А ведь тогда он думал, что проведет в Чжунчэне остаток жизни!

Коротким оказался этот остаток, магистрат.

Лес, раньше видевшийся ему просто пестрой путаницей деревьев и кустов, в которых разве что кролика или сойку случайно заметишь и чего-то громче птичьих трелей не услышишь, теперь больше напоминал город, чем сам Чжунчэн. Он полнился голосами, смешками, перешептываниями, тени и странные существа сновали между деревьями, стараясь не попадаться на пути. Соблазнительные женщины в зеленых одеждах, хрупкие юноши, похожие на странствующих студентов, отходили на обочину и кланялись, мимо деловито ползли, летели и бежали непотребные создания, фантастические животные и птицы, которым место в Книге гор и морей: крылатые и бескрылые, многоногие и одноглазые, с человечьими лицами на мохнатых головах, с птичьими клювами вместо ртов… Сун Цзиюю даже показалось, что он видел пару чудовищ из нянькиных рассказов.

«Поверить не могу, – подумал он. – Это мне за то, что смеялся над местными суевериями. И раз я теперь призрак… неужто не отличаюсь от этих тварей?.. Придется теперь вечно служить на побегушках у кровожадного демона…»

Он решительно помотал головой, хмурясь своим мыслям.

Нет. Этого не будет. Пусть посланник смерти утащит его в Ад, но унижаться перед нечистой тварью он не станет!

Глава 12

К поместью Яшмового порога не вело ни одной прямой дороги – лишь замшелые, вросшие в землю лестницы да извилистые тропы. Оставалось только догадываться, как оборотень выезжает отсюда в экипаже.

Место казалось заброшенным: темные некрашеные стены, покрытые коростой разноцветных лишайников ворота среди густых сосен. Перед воротами сидели, как каменные, две маленькие пушистые лисы и, не мигая, смотрели перед собой – будто охраняли.

Впрочем, завидев путников, они сорвались с места и принялись носиться вокруг, размахивая хвостами, словно факелами.

– Господин Бао! Новый братец чангуй! Господин Бао! Новый братец чангуй! Господин Бао! Новый братец чангуй! – без конца восторженно тявкали они, словно больше двух мыслей в их рыжих головенках не умещалось.

Сун Цзиюй помрачнел. «Никакой я вам не братец», – подумал он. И вдруг вспомнил про Ма Сяньфэна. Должно быть, «младший брат» уже узнал о его смерти… А они так нехорошо расстались и даже не успели поговорить…

Он потер лоб. Сколько он оставил за собой несделанного, несказанного…

Ворота открылись, и из внутреннего двора хлынул целый поток лис, на ходу превращающихся в тех самых кукольных мальчиков господина Ху. Одеты они были в разноцветные шелка: зеленый, черный, оранжевый, коралловый – видно, по рангу и возрасту; каждое личико блистало идеальной красотой, отчего все они казались одинаковыми.

Пестрый водоворот немедленно подхватил его под локти, беспардонные руки щипали и похлопывали то там, то тут.

– Старший братец чангуй!

– Это старший братец чангуй?

– Какой красивый!

– Какие сильные руки!

– Он одет как магистрат!

– А где его меч?

– И ноги сильные, он знает цингун!

– Такие мягкие волосы!

– За кожей лица не ухаживает!

– Какой мужественный!

– Он магистрат? Я боюсь!

– Тощий, а зад большой, ха-ха! У меня меньше!

У Сун Цзиюя зарябило в глазах и зазвенело в ушах.

– А ну прочь! – рявкнул он, стряхивая с себя бесстыдные руки.

Лисы рассыпались, но лишь для того, чтобы захватить в свой водоворот и мастера Бао тоже.

– Мастер Бао!

– Старший братец чангуй!

– Пожалуйте, пожалуйте!

– Ах, мастер Бао, с каждым приездом все хорошеете!

– Нет, старший братец чангуй красивее!

– Господин Бао, привезли гостинчик?

Мастер Бао этим вниманием как будто не тяготился: кого-то гладил по макушке, кого-то трепал за румяную щечку, раздавал из рукавов печенье и какие-то корешки.

– Не злись на них, они тут со скуки бесятся. Правда, Лю Четырнадцатый?

Он выудил из толпы совсем маленького мальчика-лисенка, которому по виду едва ли исполнилось восемь, и с ним на руках прошествовал в ворота.

Сун Цзиюй, поджав губы, пошел за ними. Его раздражало все: смазливые мальчики, спокойствие мастера Бао, сама необходимость явиться в поместье Ху Мэнцзы. Неужели это его карма? Предал – сам терпи предательство?

Он ступил на плиты двора, намереваясь сразу пройти к оборотню, все ему высказать… и застыл.

Теперь он понял, почему это место зовется поместьем Яшмового порога.

Старинные павильоны и строения были разбросаны по горным террасам, затененным сосновыми лапами, заросшим бамбуком и дикой сливой. Террасы соединены были истертыми лестницами и мостиками: где-то каменными, где-то висячими. Из-за густого леса вокруг поместье уже погрузилось в полутьму, как по волшебству вокруг начали загораться фонари, но на высоких могучих скалах еще догорал закат. В последних лучах солнца вершины казались пунцовыми, как алая яшма, но туманная дымка, поднимающаяся от водопадов, мерцала жемчугом, как яшма белая. По сравнению с этим величием изящные павильоны казались детскими бумажными коробочками у порога вечности.

«Как красиво», – подумал Сун Цзиюй. Сердце его замерло; он перестал слышать тявканье лисиц и добродушное ворчание мастера Бао; лишь шумела вода, да пели птицы, да шелестели старые сосны, роняя на землю длинные иглы.

Но благодать быстро кончилась: стоило ему сделать шаг, как отовсюду вновь поползли шепотки: «Братец чангуй… Братец чангуй…»

Прислушавшись, он с изумлением понял, что бормочут фонари. Странное холодное пламя в них оказалось огоньками роящихся светлячков.

Служанки во внутреннем дворе, прекрасные, будто феи, завидев его, бросали свои дела и принимались хихикать, перешептываться, закрываясь рукавами. То у одной, то у другой показывался из-под подола рыжий хвост, по-звериному отсвечивали зеленью глаза.

На верхней террасе, в саду главного дома, восседал на ложе Ху Мэнцзы в своих красно-черных шелках. Один лисенок обмахивал его веером, другой неподалеку жарил мясо на вертеле, третий накрывал на стол.

– Наконец-то вы добрались! Спасибо, брат Цинцин, что приглядел за моим беглым красавцем!

– Я такой же твой, как звезда на небе, – огрызнулся Сун Цзиюй. – Поднимай свою драную рыжую задницу и дерись со мной, как человек с человеком. Если я одержу верх, ты отпустишь мою душу.

Ху Мэнцзы взял у лисенка веер и принялся складывать, медленно, по одной пластинке.

– Так тебя все-таки придется учить манерам. Ну меньшего я и не ждал. Однако… – Щелкнула очередная пластинка. – Душу твою я отпустить не смогу, даже если пожелаю. Я не даю невыполнимых обещаний, так что вызов твой не принимаю. Сколько б раз я тебя ни избил, ничего не изменится в нашем положении.

Сун Цзиюй заскрипел зубами.

– Кем ты себя возомнил, проклятый дух? Я императорский чиновник, наследник знатного рода! Как ты смеешь обращаться со мной, будто с рабом?

– Печать твою у тебя забрали, так какой же ты теперь чиновник? – Ху Мэнцзы сложил веер, покрутил его в руках. – А что до знатного рода… мои предки охраняли эти земли в те времена, когда твои еще не родились. Я из рода хушэней, духов-хранителей! Даже императоры уважали нас, почитая как божеств. Кто в этих горах знатнее меня, а?

– Никто! Никто, господин! – подхватил лисий хор.

Сун Цзиюй шагнул к нему, навис над ложем.

– Я поверил тебе, Ху Мэнцзы, – гневным шепотом сказал он. – Я доверял тебе, ты мне нравился! И вот как ты решил ответить мне? Полакомиться моей печенью, сделать меня слугой, своей собачонкой? Да будь ты хоть трижды высокого рода, ты недостоин! – буквально выплюнул он.

Веер ткнулся ему в кадык, надавил.

– Тебе ли говорить о достоинстве, маленький предатель, – пропел Ху Мэнцзы. – Я знаю, что ты сделал в столице, какие клятвы ты нарушил.

Его глаза зажглись золотым пламенем, и Сун Цзюй почувствовал, словно пламя это перетекло в него, разлилось по телу, немилосердно жаля. Невозможно было сопротивляться, отвести взгляд.

– На колени! – пророкотал над ним голос оборотня.

Кровь будто вскипела в жилах.

Камни под ногами затряслись, заскрипели вокруг деревья. Сун Цзиюю пришлось расставить ноги пошире, чтоб не упасть.

Кажется, мастер Бао говорил что-то, но его голос звучал глухо и неразборчиво, словно из-под воды. Белое расплавленное золото жгло глаза, неподъемная тяжесть навалилась сверху, осталось только желание… непреодолимое желание… встать на колени, чтобы все это закончилось наконец…

Но тогда оборотень победит.

* * *

На колени.

* * *

На колени.

* * *

Чтобы не слышать этого, Сун Цзиюй сосредоточился на дыхании, на гудении крови в ушах. Словно барабаны огромного войска били вдали. Войска, готового смять, сокрушить любую магическую тварь…

– Нет, – прохрипел он.

Неожиданная сила захлестнула его тело, ударила во все стороны, и оковы тигриного взгляда разлетелись вдребезги. Что-то защекотало ноздри, потекло по губам, по подбородку, закапало на грудь, пачкая вышивку. Кровь… Он зашатался, но устоял.

Все замерло. Казалось, даже ветерок стих. Вместо разряженных слуг сад был полон лис и барсуков, испуганно припавших к земле.

В оглушительной тишине веер выпал из руки Ху Мэнцзы, стукнул о деревянный подлокотник ложа.

Тигриный взгляд угас. Чувства на лице оборотня сменялись, как облака в ветреный день: ярость, возмущение и вдруг… печаль?

Он отвернулся и бросил Сун Цзиюю шелковый платок.

– Вытрись.

Сун Цзиюй швырнул платок на землю.

– Пошел к черту!

Шатаясь, как пьяный, он поковылял, куда глаза глядят, пока не уперся в водопад. Как был, в одежде, он вошел в озерцо и сел в воду. Тяжелые струи били по спине, но ледяная вода успокаивала биение горячей крови в жилах.

«Я всегда буду рядом с тобой, Лун-гэ. Я всегда… Я всегда…»

Сколько раз он клялся вот так? И никогда не понимал значения этих слов.

Сун Цзиюй застонал от нестерпимой боли, ударил кулаком по воде.

Закат погас. Остались только фонари-светлячки, и все они, как назло, высвечивали лишь одну дорогу.

Вернуться? Ну нет, только не к этой твари! Но что иначе? Сидеть тут в луже и жалеть себя? Наверняка и здесь живет какой-то монстр, прислуживающий оборотню.

К тому же Хэ Лань назначил встречу.

Да. Нужно все прояснить. Допросить его, вдруг он что-то видел… И как умер тот стражник?

Он поднялся и побрел обратно вверх по лестнице, оставляя мокрые следы, но проходя мимо скрытой в бамбуковых зарослях беседки, остановился. Кто-то разговаривал там, в укрытии: Ху Мэнцзы и…

– Но все же, господин, возможно ли, что…

Хэ Лань. Его голос. Его взволнованный тон.

Сун Цзиюй схватился за стебель бамбука побелевшими пальцами.

– Что ты желаешь услышать? – фыркнул Ху Мэнцзы. – Я сделал это, потому что захотелось! Другие причины мне не нужны!

– Я не смею просить у вас отчета, и все же… возможно, в глубине души… вы хотели спасти магистрата Суна? Исправить… ту давнюю ошибку, о которой сожалеете.

– Ошибку?! – метнулся в зарослях алый шелк, как язычок пламени. – Ты смеешь мне, своему хозяину, пенять?! Ты не знаешь, что тогда произошло, мальчишка, и как я избавился от страданий! Дай мне выбор, и я снова всех их уничтожу!

– Простите, господин! Этот раб не смеет…

Сун Цзиюй готов был броситься вперед, защитить его, но голос Ху Мэнцзы вдруг смягчился. Шелк зашуршал о шелк.

– Иди сюда, маленький цветок. Ты ни в чем не виноват. Откуда цветам знать о коварстве мира…

Сун Цзиюй никогда еще не слышал, чтобы проклятый оборотень говорил так мягко, так печально. Он сделал шаг, вглядываясь в заросли, но увидел лишь алый рукав, чуть вьющиеся волосы Хэ Ланя, уткнувшегося в чужое плечо.

– Я не наивный мальчишка, господин, – пробубнил Хэ Лань.

– Конечно, нет. Демоны бывают глупыми, но наивной может быть только чистая душа. Я вот глупый, раз пускаю тебя в свой дом, будто ты до сих пор мне верен.

– Господин! Я вам верен, – Хэ Лань вздохнул, будто с ребенком разговаривал. – И я знаю, что я просто ничтожный демон… Но вы же не такой, как я. Вы – дух-хранитель, чистое создание. Я верю, что вы хотели спасти…

– Хватит, рабское отродье! – вдруг снова разъярился Ху Мэнцзы, словно его хлыстом ударили. – Я захотел съесть его печень, вот и все. Попробовать наконец, какова на вкус эта кровь. Не знаю, кем ты видишь меня, маленький цветок, да только я давно уже не дух-хранитель! Я жалкое существо, способное причинять другим только страдания! Так зачем мне сходить с намеченного пути?! – его голос странно дрожал.

– Господин! Простите меня, я не буду больше допытываться, простите глупого демона! Я лишь… пожалуйста, не обижайте больше магистрата Суна, он хороший, благородный человек!

– Хороший? Благородный? Хорошие, благородные люди не подслушивают!

Затрещали ветки, рука в алом рукаве схватила Сун Цзиюя за плечо и втянула в заросли… и тут же что-то тяжелое придавило к полу беседки.

Он напряг все силы, с трудом перевернулся… и понял, что смотрит в глаза тигра. Зверь ослабил напор, просто придерживая лапой, как кошка – мышь.

– Любишь выведывать чужие секреты?

Ху Мэнцзы в мгновение ока стал человеком, но Хэ Ланя почему-то не видно было. Лишь цветок черной орхидеи торчал из-за отворота алого халата.

Сун Цзиюй поднялся, как мог, с достоинством – правда, мешала все бежавшая с него и хлюпающая в сапогах вода, расправил полы форменного одеяния.

– Я следователь, это моя работа, – сухо возразил он.

– Иди наверх, следователь. Тебя накормят и переоденут, – неприязненно бросил Ху Мэнцзы. – Пусть тебе не нужно есть, вкус ты чувствовать способен. Комнату тебе выделят тоже. Хочешь – спи, не хочешь – не спи, для мертвого разницы никакой.

Сун Цзиюй приподнял бровь, но спорить не стал. Что-то в голосе Ху Мэнцзы, в его словах отозвалось глубоко внутри. «Я жалкое существо, способное причинять другим только страдания…»

И все же… хотел он, видите ли, попробовать его кровь на вкус. Ну что за тварь?!

Неприязненно дернув уголком рта, Сун Цзиюй вышел из беседки. Стоило сделать шаг, его сразу же обступили юноши-лисы, причитая и охая.

– Старший брат весь вымок!

– Какой бледный! Чангуи мерзнут?

– Идем, мы тебя приоденем!

– Мы тебя причешем!

– Пятая сестрица, грей воду!

– Девятый брат, где гребни?

Всей толпой они в конце концов затолкали его в купальню, где служанка взмахами рукавов заставляла воду исходить горячим паром, а самый маленький лисенок, встав на скамеечку, сыпал в бадью цветочные лепестки.

Сун Цзиюй слишком вымотался, чтобы возражать против лепестков. Множество проворных рук расстегивали ремешки, развязывали завязки, тащили с него сапоги, и вскоре он оказался совершенно голым, мокрые распущенные волосы неприятно прилипли к спине.

– Пожалуй в бадью, братец чангуй!

– Мы тебя отмоем, братец чангуй!

Сун Цзиюй послушался; откинул голову на край и закрыл глаза. Все болело, словно весь день таскал камни. Но он ведь мертвец, разве может у него что-то болеть…

– Идите, я сам все сделаю, – раздался над ухом знакомый тихий голос.

Сун Цзиюй открыл глаза, зная, кого увидит, но все равно в первый миг у него перехватило дыхание.

Хэ Лань. Но совсем иной: бледный, нижняя губа припудрена, верхняя подкрашена, глаза искусно подведены – ничего от былой неумелой раскраски. Вместо униформы – халат цвета заморского темного вина, с широкими летящими рукавами, талию обхватывает пояс с медным цветком орхидеи посередине, в длинных ниспадающих на плечи волосах – гуань лакированного черного дерева, выточенный в виде переплетенных стеблей.

Ни следа болезни. Исчезла хитринка во взгляде. Прекрасное печальное видение – будто это он умер и явился к Сун Цзиюю призраком. Тонкий, нежный аромат орхидей.

Значит, прав был мастер Бао. Цветок.

– Здравствуй, Хэ Лань, – устало сказал Сун Цзиюй. Лисы, поклонившись, сбежали. Значит, его тут признают за старшего?

Хэ Лань молча подвязал рукава шелковым шнурком, взял мыльный мешочек.

– Могу я прикоснуться к вам, господин?

– Я больше не твой господин, – Сун Цзиюй закрыл глаза. – Просто мертвец, колдовством прикованный к тигру. Ты, значит, его слуга?

– Да. Я презренный яогуай в услужении у хозяина гор. Но братцем чангуем не хочу вас называть.

Теплые пальцы коснулись его плеч, волос, массируя усталую голову.

Сун Цзиюй издал сухой смешок. Да уж, какой он ему братец…

– Ты следил за мной по его приказу, ведь так?

– Хозяину не нравится, когда магистраты сменяются слишком часто, так что он старается за ними присматривать. Но, прежде чем вы спросите… – легкие пальцы убрали волосы с его висков. – Втираться к вам в доверие он мне не приказывал. Даже рассердился на меня за самоуправство.

– И зачем тогда ты это делал? Все эти разговоры, массаж… – без особого интереса спросил Сун Цзиюй. Он припомнил все утра, когда чувствовал себя разбитым без причины. Иссушенного стражника на постели… – Ты так… питаешься?

Молчание.

«Интересно, – с холодком подумал Сун Цзиюй, – я теперь тоже буду так? Буду тянуть из живых силу? Или мое существование зависит от щедрости хозяина?»

– Я старался не… – Хэ Лань сглотнул. – Меня так тянуло к вам… я думал только о себе. Сперва мучил вас, потом заставил волноваться… и… это из-за меня вас убили!

Сун Цзиюй резко обернулся к нему; плеснула вода.

– Что ты сказал?

Хэ Лань отвел глаза, стиснул мыльный мешочек побелевшими пальцами.

– Я… увидев, как вам плохо из-за меня… решил сдерживаться. Вы подумали, что я заболел, но на самом деле я боролся с собой. И… я бы смог, если бы братец Ли из стражи не стал… заботиться обо мне. Он был в карауле в ту ночь, принес мне лекарство… а я не сдержался, я… не помню, что делал. Очнулся, лишь когда понял, что он мертв…

Сколько времени прошло между тем, как Сун Цзиюй застал их, и его смертью? И трети палочки благовоний не сгорело бы, но…

– После того как очнулся, ты выходил во двор? Видел что-нибудь?

Хэ Лань покачал головой.

– Все было как в тумане. Я побежал было за циновкой для трупа… но на полпути осознал, что это будет подозрительно. Ничего другого я придумать не смог и просто оставил его там. А потом вернулся и лег спать. Сделал вид, что болен, – он потупился. – Наверное, я успел бы его закопать где-нибудь за городом… Но это мое первое убийство, я растерялся.

– Растерялся… – пробормотал Сун Цзиюй. – Но все же, почему ты сказал, что меня убили из-за тебя?

– Потому что некому было охранять вас от убийц! Если б я только знал… – Хэ Лань горестно покачал головой.

Сун Цзиюй потер лицо, да так и замер, склонившись над водой.

– Ты не виноват, – глухо сказал он. – Мальчишка Ли не справился бы с убийцей… С ним не справился даже я. Не услышал, не почуял…

– Если бы я оставил вам больше ци… Но я был слишком жаден, а вы и без того сильно уставали, – Хэ Лань осторожно потянул его за волосы, заставляя откинуться снова. – Если б я только знал, что за вами станут охотиться!

Сун Цзиюй закрыл глаза.

– Это уже неважно.

Он подумал: «И ему я тоже верил… Хотя моя служба, моя жизнь должны были научить меня, что верить никому нельзя… Но я так хотел обмануться. Хотел, чтобы рядом со мной был кто-то заботливый и ласковый…

Это карма, Цзиюй. Не зря слова этого Ху о предательстве так тебя обожгли».

– Нет. Это важно. Потому я и решил остаться в управе. Если вы захотите завершить дело Ким Су Ён, если вы захотите найти своего убийцу, я стану вашими глазами и ушами, – Хэ Лань в запале дернул его за волосы. – Не важно, что подумает об этом господин!

Сун Цзиюй поморщился.

– Ради меня готов пойти против него? По вашему разговору я решил, что своему господину ты важнее, чем какой-нибудь лисенок.

– Я служу ему, – Хэ Лань помедлил, распутывая очередной узел в волосах. – Он заботится обо мне. Когда я попал в поместье, был не лучше бродячей собаки: растерянный, голодный, одинокий. Господин был со мной нежен и терпелив. Не думайте, что он вам враг. У него непростой нрав, это правда… Но раньше он не совершал ничего подобного. То есть не стал бы пробовать человеческую плоть из любопытства. Я бы сказал, главный его недостаток в том, что он слишком много пьет.

«А ведь он уже говорил мне о своем покровителе, – припомнил Сун Цзиюй. – Правда, в куда менее лестных выражениях.

Все – притворство».

– Значит, по-твоему, он возражать не будет. А ты сам уверен? Действительно хочешь помочь мне найти убийц? Или тебе лишь неприятно чувствовать себя виноватым? Имей в виду, я простил тебя.

– Я действительно хочу помочь. – Его рука коснулась щеки и замерла. – Но если вы сердитесь на меня и моего господина, если презираете этого жалкого яогуая… Не лучше ли мне устраниться и не мешать?

Сун Цзиюй обернулся и поймал его взгляд:

– Да, я сержусь на Ху Мэнцзы. Тебя презирать мне не за что. Однако меня беспокоит, не погубишь ли ты еще кого в управе.

Щеки Хэ Ланя вспыхнули, он убрал руки, спрятал их за спину.

– Я никого и не собирался губить! Поэтому и выбирал здоровых, крепких людей. Вы просто… Слишком нравились мне. Я запутался и совершил ошибку.

Сун Цзиюй вздохнул, устыдившись. Зачем обидел?..

Он не кривил душой. То мимолетное чувство между ними было не из тех, о которых пишут в стихах, и названия ему он не взялся бы подобрать. Но смерть украла нежность и тепло. Нет больше магистрата и юного помощника лекаря. Есть неупокоенный призрак и голодный демон.

Что ж, так даже лучше. Честнее. Пусть два нечистых создания узнают друг друга по-настоящему.

Он потянулся к Хэ Ланю и ласково потрепал по щеке.

– Прости меня. Я не в себе сейчас.

Хэ Лань помедлил, но все же коснулся его руки.

– Вам я больше не смогу навредить, так что, если желаете, я могу вас утешить. Промять вам плечи… Притвориться, что все как раньше.

– Не похоже, чтобы тебе этого хотелось, – Сун Цзиюй покачал головой.

Хэ Лань облизнул губы и отодвинулся, смущенный.

– Я… не знаю, – он опустился на колени, поклонился, то ли из вежливости, то ли чтоб скрыть лицо. – Магистрат Сун, этот недостойный демон бесконечно уважает вас за честность и доброту, и ваша красота, ваша стать никуда не исчезли, но… вы больше не живой. Пить ци демонов и мертвецов, это…

– Да уж, вряд ли это полезно, – хмыкнул Сун Цзиюй. Слова Хэ Ланя уязвили его – но как-то вскользь, словно все это уже не имело значения.

Может быть, он утрачивает чувства и вскоре душой тоже сделается холоден, как мертвец?..

Он поднялся и взял полотенце.

– Я просто хочу, чтобы ты помог мне завершить дела в этом мире.

Хэ Лань поклонился снова.

– Я к вашим услугам, господин, – он развернулся и быстро зашагал к выходу, но у самой двери остановился.

– Чангуи могут вселяться в свежие трупы. Может быть, вам пригодится, – тихо произнес он и вышел.

Сун Цзиюй беззвучно застонал от омерзения. Вот такая у тебя теперь участь – прислуживать мерзавцу-оборотню да влезать в неупокоенные тела.

Впрочем, заслужил.

* * *

Ему отвели не комнату – целый павильон, заставленный расписными ширмами, вазами и резными сундуками, однако Сун Цзиюя вся эта красота не волновала: он завалился в постель, отчаянно мечтая проснуться утром и увидеть, что все это было ночным кошмаром.

Ему снилось, что Белый посланник заарканил его крюком и тащит куда-то вниз, в тяжелую жаркую тьму. Тело немеет, дышать все труднее…

– Нет! – крикнул он изо всех сил – и проснулся.

Бамбуковые шторы были опущены, в полутьме слышалось сопение и похрапывание. Что-то душно-шерстяное упиралось в лицо, на плечи и ноги словно камней навалили.

Сун Цзиюй наощупь схватил лежащий на груди шерстяной ком, почувствовал под пальцами твердые косточки. Ком завозился, заскулил, оцарапав кожу коготками, и свернулся снова. Лисенок.

Он скосил глаза к левому плечу и увидел черную голову с аккуратным пробором. Кукольный юноша-слуга спал, обняв его поперек живота, закинув ногу ему на бедро.

Чем ни шевельни, везде либо душная шерсть, либо шершавый нос, либо человеческий мягкий бок.

«Не приснилось, – в отчаянии подумал Сун Цзиюй. – Я и правда умер».

Прикрыв глаза, он перебрал события вчерашнего дня и безрадостно усмехнулся. Погладил лисенка по голове, по мягкой спинке. Так странно, все ощущения на месте: тепло, гладкость шерсти, тяжесть, запахи… Здесь, в поместье, он спокойно может открывать двери и брать вещи. Может пить и есть, хоть и не хочется…

Он потормошил спящего на нем юношу:

– Эй, проснись.

– М-м? – сонно отозвался тот. – Чего старший братец… желает?

– Вставайте, – Сун Цзиюй сел, поймав скатившегося с груди крошку-лисенка в ладони. – Найдите мне меч.

Лисенок так и не проснулся: упал на спинку, раскинув лапы, и продолжил сопеть. Его старший брат, или в каком они тут все были родстве, надавил лапами на морду, с усилием возвращая ей вид человеческого лица, зевнул, потряс кистями, чтоб лапы превратились в руки.

– Зачем тебе меч, братец чангуй?

– Чтобы упражняться! – Сун Цзиюй переложил лисенка на кровать и стал обуваться. – И пусть кто-нибудь заплетет мне волосы.

– Я сделаю, я сделаю… – отозвался другой лис, и холодный нос вдруг ткнулся в шею. – Только покатай меня, братец!

– Что значит покатать? – Сун Цзиюй слегка поежился от щекотки.

Чужой вес, вполне человеческий, повис у него на плечах.

– Вот так! – лис обхватил его за шею и звонко чмокнул в щеку. Первый лис немедленно пихнул его в бок.

– Не приставай к старшему братцу!

Что за дети! Сун Цзиюй подхватил повисшего на нем лиса под колени и встал. Тот, ойкнув, вцепился крепче, засопел в ухо.

– Ну, куда ты хочешь поехать? – невозмутимо спросил Сун Цзиюй.

«Ну и глупостями же ты занимаешься, магистрат…»

– Завтракать!

Как по волшебству, все лисы подняли головы, распушили хвосты.

– Завтракать!

– Завтракать!

– Завтракать!

– Завтракать!

– Я найду вам меч, – шепнул первый лис. – Меня зовут Ли Пятый.

– Спасибо, Ли Пятый, – Сун Цзиюй кивнул.

Повинуясь указаниям лиса, он вышел на террасу и спустился в маленький двор, где под разлапистой сосной белел мраморный стол. Уже рассвело, и на траве блестела подсыхающая роса; Сун Цзиюй с облегчением убедился, что здесь, в поместье, свет не причиняет ему боли.

Он усадил лисенка на каменный табурет; остальные выскочили со двора, только хвосты замелькали – видимо, побежали за едой.

На дорожке появился благообразный длиннобородый старичок, по виду слуга. Завидев Сун Цзиюя, он охнул, подскочил и принялся вытирать тряпицей совершенно чистый стол.

– Что, братец чангуй, рано вас подняли эти недостойные щенки? – спросил он, искоса поглядывая на Сун Цзиюя. – Вы уж не сердитесь на них. Сейчас моя старуха все подаст!

– Меня зовут Сун Цзиюй, – надоело, что они зовут его чангуем! – А как зовут вас? И… кто вы?

Что за невезение, ему, похоже, даже никаких способностей не досталось, кроме мерзкого вселения в трупы, ни особого нюха, ни волшебного зрения. Никак не узнать, что за существо перед тобой…

– А, какой же я старый дурак! – старик всплеснул руками. – Даже и не представился. Меня зовите Старый Ли, половина этих щенков моя, другая половина – Старого Лю, приказчика, да еще есть приблудные. Я тут за домом, за хозяйством присматриваю. Извольте ручки вымыть.

– Так вы лис… лао Ли, – Сун Цзиюй окунул ладони в воду. Холодная… Все так же, как раньше.

– Точно так, – лис усмехнулся. – Вижу, как вы удивились: чего это оборотень ходит в обличии старичишки, когда может принять вид молодого, соблазнительного красавца?

Сун Цзиюй не успел об этом подумать, но теперь ему и вправду стало интересно.

– Мне думается, что мудрость и опыт украшают мужчину больше, чем молодость и тонкий стан, – тактично ответил он.

Лао Ли рассмеялся.

– Вот и я того же мнения. К тому же, знаете, вдовушкам постарше уже не хлыщ малолетний нужен, а мужчина надежный, в теле. Знающий жизнь.

Сун Цзиюю стало неуютно. Будто старый лис откуда-то узнал о Лун-гэ… Нет, что за глупости. Он о вдовах говорит, и никакого намека тут нет!

– Ваши… лисята ко мне всемером спать пришли, – лучше сменить тему. – Вас, хули-цзин, не смущает, что я мертвец?

– О, будь вы обычным неприкаянным призраком, никто б вас сюда не пустил и дети бы с вами не играли. Но вы не то что какой-нибудь несчастный, которого не по правилам похоронили. Ваша душа связана с душой господина, вы ему все равно что брат!

– Вот как? А он сказал, я ему слуга, – прищурился Сун Цзиюй.

– Слуга! Слуга! – на голове старого Ли встали торчком черные с проседью уши. – Ох мне задаст господин, что я вас в заблуждение ввожу! Но вы не просто слуга. Обычному тигру-оборотню как без чангуя прожить? Кто будет для него загонять добычу? Нашему господину, конечно, не нужно, чтоб вы для него охотились, а все же вы по обычаю самый главный из слуг.

Вернулся, облизываясь на бегу, лисенок, ездивший у Сун Цзиюя на спине, и, достав из рукава частый гребешок, принялся возиться с его волосами, пыхтя и сопя.

«Уже что-то», – подумал Сун Цзиюй. Значит, все, кроме хозяина, будут его слушаться…

– У господина Ху уже были чангуи?

– До вас никого и не было, на моей памяти, – старый Ли покачал головой. – Наш хозяин – не какой-то там лесной зверь! Он – хушэнь, добрый дух. А чангуй… это для оборотней.

– Добрый? – с интересом переспросил Сун Цзиюй. – Ну допустим.

Юнец все пыхтел, от усердия дергая его за волосы, и Сун Цзиюй поморщился, сказал:

– Просто собери в пучок.

Он снова повернулся к старому лису:

– Лао Ли, почему я чувствую себя точно так же, как живой?

– Это уж кто как привык, – туманно ответил лао Ли. – Ох, а вот и старуха моя! Уж не ругайте ее, медленная она у меня!

«Старуха» оказалась высокой красавицей, волосы ее, взбитые, как черные тучи, едва тронула седина. Вслед за ней торопились кукольные юноши и девушки: несли скатерть, тащили тарелки с ютяо и супницы, пахнущие грушей.

За этой процессией летел по воздуху глиняный чайник, а вокруг хороводом – чашки. Сползлись сами собой парчовые подушки, будто почуяли хозяина.

Однако вместо Ху Мэнцзы с верхней террасы, позевывая, спустился мастер Бао в распахнутом халате поверх исподнего.

Сун Цзиюй, проводив взглядом летающие чашки, решил больше ничему не удивляться. Он кивнул красавице-лисе и поднялся, чтобы поприветствовать Бао Сюэ.

– Мастер Бао, – он поклонился.

– Магистрат Сун, – мастер Бао поклонился в ответ, сел рядом. – Как спалось? Вы же, наверное, привыкли спать.

– Меня придавило лисами, – Сун Цзиюй улыбнулся. Пожалуй, это было даже мило. В далеком детстве его пес Паопао иногда забирался к нему в кровать… – И я больше не магистрат, – он вздохнул. – Вы можете звать меня Цзиюй.

– Тогда и ты зови меня как тебе больше нравится, – мастер Бао взялся за палочки. – Живу я один; когда никого рядом нет, какая разница, каково твое имя?

Значит, Ху Мэнцзы не просто так пошутил о том, что у мастера Бао нет слуг…

Сун Цзиюй немного помолчал.

– Лао Ли сказал – как привык? Выходит, я чувствую себя человеком, потому что привык к этому?

– Так и есть… Цзиюй, – мастер Бао захрустел ютяо. – А где Шаньюань?

– Не знаю и знать не хочу, – Сун Цзиюй дернул уголком рта. – Пусть лучше держится от меня подальше.

Он некстати вспомнил, как глаза Ху Мэнцзы зажглись золотым огнем, и волю будто в тиски зажало. Отвратительное желание упасть на колени и умолять…

– Пусть держится подальше? – переспросил с усмешкой мастер Бао. – А то что?

Сун Цзиюй сморщился. Угрожать Ху Мэнцзы ему было нечем. По крайней мере, пока…

– Не окажет ли мастер Бао мне честь немного потренироваться после завтрака? – спросил он.

Мастер Бао расхохотался.

– Вот такой настрой я уважаю! Даже если перехочешь надрать ему зад, тренировки лишними не бывают!

Пока они ели, Ли Пятый притащил откуда-то меч и уважительно положил перед Сун Цзиюем.

Это был старый, очень хорошей работы прямой цзянь, с узором бесконечно сплетающихся линий по центру лезвия и богато украшенными ножнами.

Сун Цзиюй встал в стойку, сделал несколько выпадов, проверяя баланс – меч лежал в руке как влитой, словно по нему делали.

Церемонно поклонившись, Сун Цзиюй сказал:

– Прошу мастера Бао преподать урок этому недостойному.

– С удовольствием! – тот перемахнул через стол одним прыжком, подхватил с земли забытую кем-то метлу и завел ее за спину, словно посох. – Защищайся, юнец!

Сун Цзиюй хотел было спросить, где мастер Бао оставил свой огромный меч и не послать ли слугу, но вовремя понял, что этот высокомерный дух дразнит его, намекая, что и метлой отделает. Говорят, мыши кошек не кусают… Да только магистрат тебе не мышь!

Он атаковал, и меч запел в его руке, рассекая воздух. Упоительное чувство единения с клинком охватило Сун Цзиюя; меч словно стал продолжением не руки даже – воли.

Однако мастер Бао был неуловим. Он появлялся то справа, то слева, и дважды уже Сун Цзиюй обидно получил по заднице пыльной щеткой метлы.

– Ну? Не надоело? – усмехнулся мастер, балансируя на камне. Вокруг из травы то и дело высовывались любопытные носы и хвосты. Как было проиграть перед лисьим семейством?

Сун Цзиюй сделал обманный выпад, оттолкнулся, взмыл в цингуне и приземлился с другой стороны камня, сразу же в развороте нацелив клинок в грудь мастеру Бао.

Тот отпрыгнул, но, не рассчитав, влетел в ближайший куст спиной вперед. Куст немедленно отрастил тигриные лапы и втянул его в свое зеленое чрево. Полетели листья, послышался рык и возмущенный кошачий вой.

Сун Цзиюй, распахнув глаза, в ошеломлении смотрел, как из кустов выкатывается рычащий, визжащий рыже-серый шар и, ударившись о стол, распадается на двух огромных кошек – массивного темно-рыжего тигра и серого в темных подпалинах барса. Бьют по бокам хвосты…

Лисы прыснули из травы, прижались к ногам Цзиюя, спрятались за него, в ужасе глядя на это зрелище…

Но вот тигр выпрямился, превратившись в смеющегося растрепанного Ху Мэнцзы: ворот халата разошелся, длинные волосы рассыпались по плечам.

– Ха! Неповоротливый ты стал, Цинцин! И засаду не заметил!

Сун Цзиюй нахмурился и отвернулся к мастеру Бао. Тот, превратившись в человека, снова стал похож на небожителя: белые летящие одежды, усмешка в серо-зеленых глазах…

– Может, я специально поддался тебе и Цзиюю! – он рассмеялся. – На вас ведь слуги смотрят, кто я такой, чтобы шлепать тебя при твоих домашних!

– О, как будто ты смог бы, – фыркнул Ху Мэнцзы и подошел к Сун Цзиюю, на ходу приглаживая волосы. – Хорошая работа, ты снова начинаешь мне нравиться.

Сун Цзиюй резким движением вонзил меч в ножны. Чтобы не было соблазна вонзить в тигриную плоть.

– Не могу ответить тем же.

Ху Мэнцзы промолчал. Его взгляд проследил движение меча, да так и приклеился к рукояти.

– Кто тебе это дал? – в утонченном человеческом лице проглянуло вдруг что-то звериное. Опасное. Вновь зажглись золотом глаза.

– В чем дело? – Сун Цзиюй подавил порыв отшатнуться.

Словно вихрь налетел на него, вырвал меч из руки, едва не выворотив плечо.

– Никогда! – рык, в котором не осталось ничего человеческого, сотряс горы. – Никогда больше! Не смей его трогать!

Сун Цзиюй все же отшатнулся, наткнулся на каменный табурет и едва не упал.

– Да в чем дело? – заорал он в ответ.

– Кто. Дал. Тебе. Меч? – прорычал Ху Мэнцзы. С его лицом творилось нечто странное: человеческие черты сливались со звериными, глаза загорелись красным огнем. Добрый дух? Как бы не так!

– Я не скажу, – Сун Цзиюй переборол неприятную дрожь. Он не столько испугался оборотня, сколько встревожился за юного лиса.

Когтистая рука схватила его за горло.

– Говори!

– Хватит, Шаньюань! – мастер Бао, вновь ставший барсом, приник к земле для прыжка. – Какая разница! Это просто ошибка!

– Предатели! – хватка сжалась сильнее. – Все предатели!

Сун Цзиюй схватился за запястье Ху Мэнцзы, но это было все равно что пытаться сдвинуть скалу.

В глазах стало темнеть, он почувствовал, как из-под впившихся в кожу когтей хлынула кровь.

Я же призрак, отчаянно подумал он, но это не помогло.

– Это я! Это я, господин! – раздался крик. Из-за дерева выбежал Ли Пятый, упал перед Ху Мэнцзы на колени. – Не наказывайте братца чангуя, прошу!

Хватка разжалась.

– Отродье… Кто тебя кормит и защищает, а?! Как смеешь предавать хозяина?!

– Я не предавал! – по-лисьи взвизгнул Ли. – Это случайно! Он просто там лежал!

Сун Цзиюй тоже не удержался бы на ногах, если бы мастер Бао, снова в человеческом обличье, не подхватил его под локоть.

– Да что не так с этим мечом? – прохрипел Сун Цзиюй. – Что ты взбесился, как будто тебе на хвост наступили?

Ху Мэнцзы подошел к слуге и молча ударил его наотмашь. Тот взвизгнул, кубарем покатился по земле, на ходу превращаясь в лисенка.

Матушка Ли немедленно подхватила его, прижав к груди, упала в пыль. Старый Ли тут же последовал ее примеру.

– Господин! Пощадите этого неразумного щенка, господин! Я сам ему шею сверну! – завопил он. – Переломаю ноги! Как он посмел вас огорчить?!

– В клетку его, – холодно бросил Ху Мэнцзы. – И в подвал.

Он обернулся к Сун Цзиюю.

– А что делать с тобой? Он украл хозяйскую вещь и принес тебе, значит, ты соучастник. Как же наказывают чангуев… Может, привязать к ноге камень и кинуть в болото, а?!

– Я тебе этого сделать не дам, – спокойно проговорил мастер Бао.

– Не надо, мастер Бао… Это наше с ним дело, – Сун Цзиюй шагнул к Ху Мэнцзы. – Какой же ты… мелочный, лицемерный подлец! Неужели все, что ты можешь, – это издеваться над теми, кто слабее? Ты тигр или подзаборная псина, что только и может бросаться исподтишка и кусать за ноги?! А ведь был такой учтивый, строил из себя благородного господина… Лесная тварь!

Он так сильно разозлился, что ему было уже все равно, кто там перед ним, горный дух или сам Яньло-ван.

– А ты – вор! – нет, тигриные глаза не просто налились красным. Они зажглись адским огнем. – Коварная дрянь!

Взметнулся алый рукав… и все вокруг потемнело.

Глава 13

Сун Цзиюй пришел в себя от влажных шершавых прикосновений к лицу. Он лежал затылком на чем-то мягком, пушистом; длинная шерсть щекотала ухо, поперек груди покоилась тяжелая лапа. Застонав, он попытался отодвинуться, но лапа прижала его к постели.

– Лежи смирно, – раздался над ним голос мастера Бао. Потом снова длинное влажное прикосновение… языка?

Сун Цзиюй распахнул глаза и сразу же зажмурился, глухо застонав. Голова болела нестерпимо. Голова, щека, шея…

Теплое дыхание щекотно коснулось кожи. Потом – влажный нос.

– Что вы делаете, мастер Бао? – слабо спросил Сун Цзиюй. – Я уже мертвый, меня не съешь…

Барс недовольно хмыкнул, обдав его лицо горячим дыханием. Он лежал рядом, обхватив его лапами, большой, пушистый, но пахло от него не животным, а будто бы ясным зимним утром высоко в горах.

– Это чтоб зараза не попала. Да и вообще… нечесанный ты какой-то. А ну-ка, не верти башкой, сейчас и волосы гладкие будут…

Сун Цзиюй закрыл глаза. Прикосновения мастера Бао успокаивали; боль начала отступать. «Меня вылизывает барс-оборотень, – подумал он. – После того, как тигр-оборотень чуть не снес мне башку… Непонятно за что…»

– Мастер Бао… Что это за меч?

– Лучше тебе самому спросить, – мастер Бао недовольно облизнулся. – Всего день вместе провели, а уже оба мне надоели! Один не знает, когда промолчать, другой сдерживаться не умеет. И зачем я вообще полез в этот бардак, сидел бы дома в тишине и покое…

Сун Цзиюй неуверенно поднял руку и погладил его по голове. До чего мягкая шерсть… Круглые пушистые уши.

– Спасибо, мастер Бао. Боюсь, без вашей помощи мне пришлось бы туго.

Барс высвободился, встряхнул головой:

– Непочтительный какой сопляк, распустил тут руки! Или подлизываться ко мне пытаешься? Думаешь, заберу тебя с собой?

– А зачем я вам? – криво усмехнулся Сун Цзиюй. – Я ведь больше не живой человек, всего лишь мертвец, иньская тварь.

Под щекой вместо меха оказался вдруг гладкий, прохладный шелк рукава. Мастер Бао склонился над Сун Цзиюем, внимательно разглядывая.

– Хоть ты и чангуй, на вид и на ощупь – вполне человек, – наконец вынес он вердикт. – Что ты кривишься? Тебе этого недостаточно?

– Пока все духи, которых я встречал, думали только о том, чтоб обманом забрать чью-нибудь ци. Хэ Лань не исключение и Ху Мэнцзы, уверен, тоже. Я такой участи никогда не хотел.

– Хэ… а, яогуай-цветок, – лицо мастера Бао приобрело печальное выражение. – Послушай-ка, Цзиюй… Ты не прав, Шаньюань не такой. Мы все, и духи, и оборотни, иначе устроены, чем люди. Вы выживаете, строя города, торгуя и воюя. Для всего этого нужен холодный ум и душевный порыв. А мы выживаем, как звери, делая то, что велит наша природа, не задумываясь лишний раз. Вот поэтому люди и совершеннее нас. Природа демона-цветка – питаться живой ци, ему ты и вправду больше не друг и не брат, или кто вы там друг другу. Но вот для духов-оборотней это значения не имеет, мы не тянем силу из людей, да и вообще редко с ними связываемся – нас питает наша земля. Иногда дух может искренне полюбить человека. И тогда он на шаг ближе к божественному возвышению. Но людской век так короток…

Мастер Бао улыбнулся каким-то далеким воспоминаниям, но глаза остались печальными. Этот взгляд… Сун Цзиюй знал его. И не удержался от вопроса:

– Вы когда-то любили человека?

Мастер Бао призадумался, закусил прядь волос, видно, за неимением хвоста.

– Не знаю, что люди подразумевают под этим словом. Я готов был защищать ее ценой жизни, это правда. Для меня радостно было жить с ней на одной горе. Встречать рассвет на вершине и знать, что внизу она тоже проснулась. Показывать ей приемы… Кхм. Она не была моей ученицей, не думай. Просто жадной до знаний девчонкой.

– Вот как? – Сун Цзиюй улыбнулся. – Она знала, кто вы такой?

– Знала. Сразу поняла. Да я и не скрывался, мой человеческий облик она увидела не сразу. У меня тогда с людьми разговор был короткий – среди князей пошла мода на шубы из меха белого барса. Столько моих сородичей они истребили! Скольких охотников я сам убил… Юн Аньцзин повезло, что я сразу понял, какая она безобидная дурочка, – мастер Бао печально хмыкнул. – Взяла да поселилась чуть ниже моего поместья, ни в какую не хотела уходить. Разводила коз, разбила какой-то огородик, читала свои книжки, тренировалась. Пришлось ее прогонять.

– И как, она ушла?

– А ты как думаешь? – мастер Бао покосился на него, будто решил, что над ним смеются. Щеки его слегка порозовели.

– Думаю, что вряд ли, – Сун Цзиюй наконец отодвинулся, приподнялся на локте, чтобы удобнее было говорить. Голова уже почти не болела. Интересно, что такое мастер Бао с ним сделал? – Я бы не ушел.

– Наверное, не ушел бы, – мастер Бао улыбнулся. – Ты бесстрашный наглец, магистрат Сун. И она была такой же: если что-то решила, никогда не отступится. Сначала я насылал шепоты и видения. А она только усерднее медитировала. Потом позвал на гору парочку волков, чтоб таскали ее коз. Поганка эта их едва не перестреляла. Пришлось напасть самому…

Он задумался, глядя куда-то вдаль.

– Мы сражались. Она с ножом, я в зверином обличье. Она оставила мне шрам на плече, я оставил ей шрам на груди. Я навалился на нее, нож вонзился глубже… Я уж решил было, что придется биться не на жизнь, а на смерть, как вдруг увидел ее глаза. И подумал: «Да что ж я делаю?!» Да, она была человеком, но не наглым князем. Не охотником, который спит и видит, как бы барса добыть. Молоденькие человеческие девушки бегут в горы не от хорошей жизни, а я, в своей неприязни к людям, совсем обезумел, – он вздохнул. – А еще я понял… Она ведь знала, кто я. Специально вонзила нож так, чтоб не убить, но и отступать не собиралась. У нее была только одна попытка меня прикончить – будь я диким зверем, разозлился бы от боли, и конец. Но она поверила в меня. Поверила, что баошэнь выше того, чтоб загрызть человека. И я отступил…

– А что было потом?

– Я ушел. Пусть живет, если ей так нравятся эти неприветливые места! А она… поставила мне алтарь, оставляла подношения. Я смотрел, как к ней приходят другие мальчишки и девчонки, которым некуда идти. Как они строят себе настоящую обитель. Как народу становится все больше… – мастер Бао вздохнул. – Много там было хороших бойцов и умников, но Юн Аньцзин выделялась среди всех: была быстрее, сильнее, за словом в карман не лезла. Они ее прозвали «Бессмертная пика Баошань» за глубокое понимание сути вещей и ясность мысли. А себя соответственно – «Школа пика Баошань».

– Школа пика Баошань? Я читал о ней в исторической хронике, – Сун Цзиюй нахмурился. – Кажется, ее главы пытались отравить императора Чжун-ди и тем навлекли государев гнев на все даосские школы. Все они были разгромлены в одночасье…

– Не стала бы Юн Аньцзин никого травить! – вспылил мастер Бао. – Не такая она была! Я же… потом узнал ее лучше.

– Насколько лучше? – смущенно кашлянул Сун Цзиюй.

– Не настолько, – печально усмехнулся мастер Бао. – Однажды я отдыхал на скале и увидел человеческого детеныша, такого маленького, кругленького. Он заблудился в горах, ходил и ревел. Пришлось принять человеческий облик и отвести его в храм. Оказалось…

Он помедлил, вздохнул.

– Оказалось, это детеныш Юн Аньцзин. Завелся у них там, а я и не заметил. Много детей в этой их школе бегало… Юн Аньцзин и ее муж, как его там, Цао Ишэн, обрадовались, что я нашел их сына. Попросили меня погостить у них. Я им сказал, что странствующий мечник…

«Вот как, – подумал Сун Цзиюй. – Ну да, люди женятся и заводят детей…» Даже у Лун-гэ были дети. И только он сам был настолько глуп и верен, что даже думать не хотел о жене…

– Юн Аньцзин не узнала вас?

– Узнала, только виду не подала, чтоб меня не смущать. Она уже потом мне в этом призналась, когда я сделался у них постоянным гостем, – мастер Бао надолго задумался, словно решая, стоит ли выдавать все. И кто стал бы его винить – не будешь же изливать душу каждому встречному!

– То, что у нас с ней завязалось… Были бы мы мужчинами, назвались бы побратимами. Но оба понимали, что не семейные чувства у нас. Я никогда не слагал стихов, а тут начал. Шаньюань надо мной так смеялся потом! Он же это умеет, не то что я… Но Юн Аньцзин наплевать было на стихи. Взгляд, прикосновение рукава, и все было понятно. Только вот… Она была человеком чести. Любила и уважала своего мужа. Не терпела разврата и расхлябанности, порядки устанавливала строгие. Жила так, чтоб ученикам не в чем было ее упрекнуть, никогда не нарушала собственных правил.

Тоска стиснула сердце Сун Цзиюя. Каково жить, глядя на возлюбленную и не имея возможности к ней прикоснуться?.. Он вздохнул.

– Так это не правда, что главы Школы пика Баошань служили при дворе?

– Служили. Когда нам с Юн Аньцзин невмоготу стало друг друга мучить… Она решила уехать. Попросила меня устроить их с мужем во дворец по знакомству, император как раз искал придворных алхимиков. Шаньюань помог, и Юн Аньцзин отправилась в столицу. С мужем и ребенком, понятно. Да… сына тоже потребовали взять. Император был человеком подозрительным, ему нужен был заложник… А дальше ты, пожалуй, знаешь. Юн Аньцзин и ее мужа оклеветали. Шаньюань помог им с сыном бежать.

Мастер Бао встал, подошел к окну, будто до сих пор надеялся разглядеть неумолимо удаляющуюся повозку.

– Последнее, что она мне сказала, покидая пик Баошань… «Кэцин, мой Кэцин… Если б только мы узнали друг друга раньше!» И все. Больше мы не виделись никогда.

Сун Цзиюй помолчал. Что за печальная история. Ясно, отчего мастер Бао предпочел отшельничать… Однако кое-что привлекло его внимание.

– Вы сказали, это Ху Мэнцзы все устроил?

– Ну да, он же был советником императора и наставником наследного принца Чжунхуа, – мастер Бао тряхнул головой, обернулся. – Все хвастался, какой его сяо Хуа умелый воин, какой благородный, да умный, да красивый… Мол, дай срок, он всех в Поднебесной затмит. Засияет, что та жемчужина из восточных морей.

– Понятно, – сухо откликнулся Сун Цзиюй.

Мастер Бао покосился на него:

– Что, ревнуешь?

– С чего бы мне ревновать? Ху Мэнцзы мне никто. – Сун Цзиюй сел, потрогал голову. Ничего не болело больше, и прическа была неожиданно идеальной, волосок к волоску. Вот так магия.

– Не делай вид, что тебе все равно. Я видел, как тебе с ним весело было в «Приюте ласточки». Дразнили вместе беднягу сяо Ма.

– В тот момент я еще не знал, что тигр хочет лишь сожрать мою печень, – Сун Цзиюй поморщился и поднялся.

– А может, он хотел тебя спасти. – Мастер Бао хмыкнул: – Он все же шэнь, а не тигр-людоед.

– Он сам так сказал, – Сун Цзиюй пожал плечами.

Мастер Бао тяжело вздохнул.

– Вот что, Цзиюй. Я рассказал тебе об этом не для того, чтобы пожаловаться. А для того, чтобы ты понял: если Шаньюань тебе не противен, не отталкивай его. Даже для призраков и духов бывает поздно.

– Я его не отталкивал. Это он оттолкнул меня, – ровно ответил Сун Цзиюй. Еще раз пригладив и без того идеальные волосы, он поклонился мастеру Бао и вышел из павильона.

Солнце светило уже мягче: перевалило за полдень. Долго же он провалялся. Нужно как можно скорее отправляться в город, но сначала…

Он немного побродил по поместью, пока не нашел, куда попрятались все лисы. После вспышки тигриного гнева они забились в сарай и спали там тесной кучей.

– Эй, – позвал Сун Цзиюй. – Где заперли Ли Пятого?

– Мы не знаем! Мы не знаем! – загалдели они, отворачиваясь, пряча морды в мех друг друга.

Сун Цзиюй не стал настаивать. Они, наверное, теперь вообще с ним связываться не станут…

Он поблуждал еще и наконец нашел кухню. Как он и думал, лао Ли был там.

– Где заперли Ли Пятого? – со вздохом спросил Сун Цзиюй.

Старый лис быстро посмотрел по сторонам и зашептал, закрывшись рукавом:

– В подвале, господин, в винном погребе. Сидит в клетке, как и было велено. Вы уж его простите, неразумного щенка, что подвел вас под наказание! Господин Ху обычно и не замечает нас, грех жаловаться! Впервые его таким сердитым вижу!

– Дайте мне что-нибудь, что любит ваш сын.

Рассовав по карманам сладости, он спустился в винный погреб и подошел к клетке, такой маленькой, что даже не превратиться.

– Ли Пятый, – позвал он тихо. И сунул между прутьев печенье.

Прохладный нос ткнулся ему в ладонь, горячий язык слизнул печенье и принялся вылизывать пальцы, будто говоря: «Ты не виноват».

Сун Цзиюй вздохнул и почесал его за ухом.

– Я добьюсь того, чтобы Ху Мэнцзы тебя выпустил. Если в нем есть хоть капля человечности, он меня послушает.

* * *

Однако Ху Мэнцзы в поместье не было – сорвав гнев, он обернулся тигром и сбежал. Сун Цзиюй надеялся, что его погнал в лес стыд.

Он тоже покинул поместье и направился в город, досадуя, что приходится идти пешком. Ах, Бархат, мой Бархат… Ну да Лань Сы позаботится о тебе…

Чем ниже Сун Цзиюй спускался, тем больше всяких тварей шмыгало между деревьями. На него смотрели; он слышал перешептывания и присвистывания, неразборчивый треск и щебетание. Близко, иногда прямо над ухом – сейчас-то рядом с ним не шел барс.

В городе стало еще хуже: почти у каждого дома Сун Цзиюй натыкался на неопрятного духа. Ближе к реке оглушительно пахло тиной и разложением. Возле богатого особняка он заметил шатающегося у ворот призрака с собственной головой в руках. Голова выразительно облизнулась черным языком, принюхалась и испуганно зашипела. Тело отступило и немедленно исчезло в стене.

Лошади и мулы, тащившиеся по улицам, храпели, косили на него в ужасе, обходя по широкой дуге. Собаки лаяли, кошки гнули спины. Боялись его как злого духа или… чувствовали запах тигра?

Управа воняла болью и смертью; тяжелый дух многолетних пыток и смертей лежал на ней, будто зловонный туман. Поморщившись, Сун Цзиюй прошел сквозь ворота и направился в лекарскую.

Его тела уже не было – видно отвезли домой, готовить к похоронам. Хэ Лань, устроившись в углу за столиком, что-то писал: рядом ведро и давно высохшая тряпка, вокруг разбросаны листы со столбцами иероглифов, кривоватых, разноразмерных. Подойдя ближе, Сун Цзиюй понял, что яогуай переписывает «Сто фамилий», и что-то дрогнуло в груди. Ему самому было лет пять, когда отец впервые принес ему эту книгу, дал кисть, неповоротливую, слишком большую для детской руки…

– Хэ Лань, – тихо позвал Сун Цзиюй.

Хэ Лань вздрогнул, едва не уронив тушечницу, прикрыл записи ладонью, тут же, конечно, испачкавшись.

– Господин Сун! Простите, я не заметил вас.

Сун Цзиюй присел напротив.

– Ты учишься красиво писать?

Хэ Лань смущенно опустил глаза.

– Чтобы не позорить учителя. Понимаю, как смешно это выглядит. Я всего лишь цветок-оборотень, трава под ногами, а изображаю из себя человека.

– Для меня ты человек, Хэ Лань. У тебя человеческое сердце, я знаю, – Сун Цзиюй усмехнулся. Поглядел на прописи. – Разве глупый демон, которому интересна только еда, захотел бы учиться благородным искусствам?

– Вы слишком высоко меня цените, – Хэ Лань принялся собирать листы в аккуратную стопку: хлопал и хлопал по ней, выравнивая края. – Говорите со мной так, словно я и правда раскаявшийся воришка. А если скажу… что испытал облегчение, когда увидел вас призраком? Если б я медленно и мучительно убил господина из-за своего голода… Что бы мне оставалось делать? Только наложить на себя руки.

Сун Цзиюй не удержался, погладил его по голове.

– И все же я не возьму своих слов назад. Ты куда более человек, чем многие люди, Хэ Лань.

Тот печально улыбнулся, отвел его руку, мимоходом погладив пальцы.

– Господин Сун… Как же заставить вас понять… Я убил вашего подчиненного. Разве это не зло? Разве это ничего не значит?

Почему он добивается, чтобы от него отвернулись? Искренне считает себя недостойным? Пытается оттолкнуть?

– Ты не мог себя сдерживать. Или это неправда?

– Правда. – Хэ Лань сложил последний лист и отвернулся. – Но бешеных собак убивают, хоть они и не виноваты в своей болезни. Цветок-оборотень не лучше животного, не заблуждайтесь. Не думайте обо мне так… хорошо. К тому же демонами не перерождаются просто так. В прошлой жизни я наверняка был ужасным человеком, порочным и ненасытным… Не нужно на меня так смотреть, я не пытаюсь вызвать ваше сочувствие! Скажите лучше, что я могу для вас сделать?

Сун Цзиюй только головой покачал. Все ли духи страдают от несовершенства своей природы? Об этом лучше спросить у мастера Бао.

– Расскажи, что тут произошло без меня?

– Приходил господин Цюй и очень ругался, так что его сына и зятя выпустили. Ваше тело забрал дядюшка Лань Сы.

Сун Цзиюй малодушно решил, что не пойдет домой. Но от вопроса все же не удержался:

– Как он? И Жу Юй…

Хэ Лань отвернулся.

– Словно… у них умер ребенок.

Сун Цзиюй потер лицо. Хорошо хоть, они не знают, что их господин стал призраком – думают, что он отправился на перерождение…

Грустно.

– Пожалуйста, сходи в мой кабинет. Под половицами у стола там тайник, в нем черная шкатулка. Тщательно перепрячь – там учетная книга с лодки. А я пока отправлюсь к Цюям, – Сун Цзиюй поднялся. – Хоть какое-то преимущество – теперь я смогу просто войти к ним домой и послушать, что за делишки они проворачивают, – он усмехнулся.

– Конечно, господин! – Хэ Лань вскочил, но вдруг замялся. – Вы не хотите ничего передать дядюшкам Лань Сы и Жу Юю?

– Нет, – быстро сказал Сун Цзиюй. – Лань Сы и Жу Юй… Ни к чему их тревожить. Пусть спокойно отвезут мой прах домой.

– А… где ваш дом, господин? – Хэ Лань подошел ближе.

– Далеко отсюда, в Ганьсу. Старое поместье Сунов теперь совсем опустело, – Сун Цзиюй вздохнул. – Мои родители давно умерли, жены и детей я так и не завел, остались лишь дальние родственники, которых я почти не знаю. Только Лань Сы с Жу Юем и будут заботиться о могилах…

Чертов убийца. Чертов тигр. Злость снова подкатила к горлу.

– Почему бы не похоронить вас здесь? – Хэ Лань потупился. – Я буду заботиться о вашей могиле. Всегда.

– Пожалуй, это Лань Сы и Жу Юю решать. Хэ Лань, – Сун Цзиюй решил перевести тему, – в ту ночь… Ты точно не видел и не слышал ничего подозрительного?

Хэ Лань отвел глаза.

– Нет… я был не в себе. Простите.

– Ничего, – Сун Цзиюй слегка похлопал его по плечу. – Ну, иди.

«Если и слышал, где уверенность, что скажет? – проговорил неприятный внутренний голос. – Не забывай, ты не единственный его господин».

* * *

Несмотря на позднее время, возле дома Цюев он увидел повозку; старший Цюй как раз забирался в нее. Интересно, куда это он…

Сун Цзиюй обошел повозку и, шикнув на высунувшуюся из-за проломленной ограды поместья тварь, напоминавшую разбитый кувшин с клыками, пристроился на облучке. Лошади похрапывали, косили назад выпученными глазами, но все же пошли.

Вскоре повозка остановилась у дома Ма. Не удивительно: после таких событий заговорщики, понятное дело, захотят встретиться.

Господин Цюй, воровато оглянувшись по сторонам, просочился внутрь, словно и не в гости пришел, а обворовывать хозяйство; Сун Цзиюй неслышно прошел сквозь ворота за ним.

– Уважаемый старший брат Цюй! Вот так неожиданный визит! За что же я удостоился такой чести, ума не приложу!

Разумеется, лао Ма встречал гостя лично и незамедлительно повел в беседку, где уже накрыт был стол, и девушки, сидя под яблонями, играли тихие мелодии.

Знакомые дворики, знакомый сад… Но Ма Сяньфэна нигде не видно. Здоров ли он? Юноши в этом возрасте быстро утешаются, а все же…

Сун Цзиюй, усмехнувшись своей наглости, занял третье место за накрытым столом. Вгляделся в лица этих людей, самые обычные: у лао Ма круглое, лучащееся здоровьем и довольством, у Цюя длинное, с ввалившимися щеками, отмеченное печатью вечного презрения ко всему и вся.

Вряд ли эти двое когда-нибудь убивали своими руками. Разве что выстрелили по разу в кабана или оленя, что держали перед ними ловчие. Но сколько жизней они оборвали кивком, осторожным словом, написанной на клочке бумаги цифрой…

Интересно, услышит ли он сейчас признание?

– Попробуйте карпа, старший братец! Это новый рецепт из…

– Магистрат убит, – мрачно произнес гун Цюй, явно не настроенный на разговоры. – Кто бы это ни совершил… Подобное деяние – за гранью. Пусть Сун Цзиюй и впал в немилость, убийство должностного лица будут разбирать. Я уже говорил вам, что считаю подобное варварством, переходящим всякие границы. И вот теперь, когда все случилось… Стоит ли нам тревожиться?

Щека лао Ма дернулась, он придержал ее, склонился над блюдом, выбирая кусок рыбы получше.

– Об этом пусть беспокоится тот, кто его убил. Мы здесь ни при чем, так чего же нам бояться?

– Тот человек из цзянху до сих пор в камере и готов говорить.

– Помилуйте, о чем? Что получил деньги от человека, похожего на вашего зятя? Мало ли бывает в мире похожих людей! Досадное недоразумение, не более.

«Вот так так, интересно, – подумал Сун Цзиюй. – Значит, милейший благообразный лао Ма замешан в покушении у реки! Становится понятно, откуда у гуна Цюя, не способного стену в усадьбе починить, появились деньги на наемников».

Гун Цюй нахмурился и поерзал. Что-то его, видимо, беспокоило, но он не знал, как спросить. И в конце концов высказался прямо:

– Стоит ли мне понимать это так, что это не ваших рук дело, господин Ма?

Лао Ма отложил палочки.

– Старший брат Цюй. – Он больше не улыбался. – Пусть я не знатен и не умен, но разве я провинился в чем-то перед вами, что вы меня оскорбляете? Если бы я и нанял людей из цзянху, то лишь для того, чтобы попугать какого-нибудь наглеца. Но убийство… Кто докажет, что я хоть раз был замечен в подобном? Уж точно не человек, чей зять связался с наемником и натравил его на магистрата.

У гуна Цюя дыхание перехватило, бледные щеки побурели.

– Вы…

– Я осторожен. И дела веду честно, – лао Ма вновь позволил себе улыбку. – К тому же разве кто-то из местных головорезов сработал бы с такой выдумкой? Вы ведь слышали? Все обустроили так, словно магистрата разорвал оборотень. У господина Суна в столице, видно, были враги пострашнее нас! Впрочем, не удивлен, мальчишка все время лез не в свое дело. Я слышал, он перешел дорогу самому министру церемоний.

Сун Цзиюй поморщился при упоминании Лун-гэ. Очень интересно, подумал он. Значит, его убийцу наняли не эти двое. Но головорезам, напавшим на него у реки, платили они. Почему? Потому что Сун Цзиюй подобрался слишком близко к тайнам «Алой лилии»?

Он уставился на господина Ма. Вот так и бывает, за приятным лицом скрывается отвратительное чудовище. Что за городишко, одни оборотни вокруг…

Гун Цюй как будто тоже об этом подумал, поежился.

– Не мог ли какой-нибудь оборотень и правда заявиться в Чжунчэн?

Лао Ма снисходительно покачал головой.

– Разве какое-нибудь чудище посмеет осквернить столицу? Вы лучше моего знаете, что мы под защитой. Не волнуйтесь так, уважаемый старший брат. Смерть магистрата – это лишь досадная случайность, не более, она ни на что не повлияет, все наши чаяния исполнятся в лучшем виде. Междувластие нам на руку, а там, глядишь, пришлют и кого посговорчивее. Откушайте рыбки!

Гун Цюй тяжело вздохнул, но не стал спорить, взял палочки.

Сун Цзиюй усмехнулся. Под защитой они, как же. Может, местные даосы и молятся у себя в храме, чтоб духи не забредали в город, но, видно, не слишком усердно, раз Ху Мэнцзы разгуливает себе, где хочет, и кого хочет ест.

Он еще немного посидел, но лао Ма и гун Цюй переключились на обсуждение карпа и ничего полезного больше не сказали.

Заскучав, он поднялся и пошел искать Ма Сяньфэна. Когда ты бесправный призрак, каждый союзник на счету.

* * *

Молодого господина Ма трудно было узнать.

Небритый, непричесанный, в криво подвязанном халате, залитом вином, он казался тенью самого себя. Сидел в углу темной комнаты, глядя, как дождь накрапывает в саду, и будто бы даже не моргал. Вокруг валялись смятые листы бумаги, разбитая нефритовая тушечница поблескивала в углу, от нее тянулся длинный черный след.

«Кажется, я преувеличил способность юношей все забыть и идти дальше», – подумал Сун Цзиюй. Вздохнув, он присел рядом.

«А я ведь не могу даже тебя утешить», – подумал он и на всякий случай попробовал ласково погладить Ма Сяньфэна по голове.

Тот вздрогнул, отшатнулся, глядя сквозь Сун Цзиюя.

– Кто здесь?!

Сун Цзиюй от неожиданности отдернул руку. Что там лао Ма говорил о том, как сын боится призраков? Неужели…

– Сяньфэн, – на пробу позвал он.

Тот не откликнулся. Встал, нервно заходил по комнате.

– Может быть, отец прав, и я схожу с ума, но… старший брат! Старший брат, если ты ищешь отмщения, дай мне знак, прошу!

«Да как же мне дать тебе знак», – раздраженно подумал Сун Цзиюй. Он попробовал со всей силы пнуть стол, но бумаги даже не шелохнулись – возможно, не хватило гнева.

Он попробовал снова, теперь уже вложив ци, но вместо знакомой янской горячей энергии сквозь его тело потекла холодная иньская. Он поперхнулся от неожиданности, прервал поток.

Ма Сяньфэн замер посреди комнаты, отчаянно оглядываясь. Сун Цзиюй приблизился к нему осторожно, чтоб не напугать случайно. Взял за плечи.

– Я здесь, Сяньфэн…

Тот съежился, будто от холода, глаза его забегали. Все же испугался.

– С… старший брат… если… если хочешь мне что-то сказать, приди во сне, или… или явись видением… чтобы я знал, что это ты… а не голодный дух…

«Да в тебе есть-то нечего, – подумал Сун Цзиюй недовольно. – Тощий, как недокормленный жеребенок…»

Он отошел и, не теряя надежды, попробовал с разными предметами: толкнул вазу, попытался размазать чернила, хлопнуть дверью… Все было без толку. Как же другие призраки это делают? Если все так беспомощны, откуда же столько страшных историй?!

Мальчишка тем временем с горьким вздохом сел обратно за стол и, беззвучно плача, вцепился в кувшин, принялся глотать вино прямо из горлышка, словно пьяница. Правда, надолго его не хватило – не допив, он упал лицом в рукав и горько разрыдался. Постепенно всхлипы сменились легким похрапыванием.

Сун Цзиюй только вздохнул. Протянул руку, чтобы погладить его по голове на прощание – и тут все закружилось, затуманилось, словно это он опьянел…

Он моргнул – и вдруг снова оказался в саду поместья Ма. В этот раз звуки текущей воды отдавались эхом, двоились, земля и деревья двигались непрестанно, блеклые, смазанные. Ма Сяньфэн стоял на том самом мосту, из-под которого его выловил Сун Цзиюй, и смотрел в воду, будто намереваясь прыгнуть. В этом странном месте он снова был собой: причесанным, одетым с иголочки юным господином, но лицо оставалось безжизненным.

«Что за чертовщина?», – подумал Сун Цзиюй. Он подошел ближе, позвал:

– Сяньфэн?..

Тот обернулся… и немедленно заключил его в объятия, сжал крепко, оставив всякие приличия.

– Старший брат…

– Сяньфэн, – Сун Цзиюй обнял его в ответ и заметил вдруг, что его собственная рука на плече у юноши выглядит словно лапа оборотня: пальцы то выгибаются, то слипаются. Жу Юй говорил, нельзя смотреть на свои руки во сне – испугаешься. Так это… сон?

Ма Сяньфэн прижался к нему, зарыдал отчаянно, но через мгновение кое-как справился с собой, отстранился… но не отпустил.

– Я просил тебя прийти. И ты пришел.

– Конечно, я пришел… – Сун Цзиюй похлопал его по спине и отстранился. – Мне жаль, Сяньфэн.

– Но почему… что с тобой случилось? Мне сказали, ты умер ужасной смертью… – молодой Ма снова сжал его плечи, будто клещами. – Если это тигр-оборотень, я найду его! У меня прекрасные гончие, я соберу всех, кого смогу, выслежу его и убью!

Сун Цзиюй представил себе, с какой легкостью Ху Мэнцзы перекусит мальчишку напополам, и покачал головой:

– Чушь. Кто-то перерезал мне горло, Сяньфэн. И я хочу узнать, кто. А для этого мне нужно все же найти хозяина «Алой лилии».

Ма Сяньфэн нахмурился.

– Но зачем вашим людям было лгать про тигра? Оборотень посреди города… В это сложно поверить!

– Убийца замаскировал мою гибель, – с неудовольствием соврал Сун Цзиюй. Но так проще, чем объяснять ему про Ху Мэнцзы. – Сяньфэн, ты поможешь мне?

– Конечно! Просто скажи, что нужно сделать, старший брат! Я восстановлю справедливость, и ты сможешь упокоиться с миром! – заплаканные глаза Ма Сяньфэна зажглись знакомым огнем.

Предстояла самая неприятная часть. Сун Цзиюй помолчал, не зная, как лучше подать новости про отца этому несчастному ребенку. Усложнять ложь опасно, можно запутаться самому… но выбора нет.

– Сяньфэн, твой отец – хороший приятель гуна Цюя, они вместе ведут дела. Я выяснил, что это гун Цюй нанял убийц, чтобы расправиться со мной, но не преуспел. Я боюсь, что он и твоего отца втянул в свои планы. Сможешь для меня посмотреть отцовские бумаги? Может быть, найдется какая-то ниточка…

– Я… – Ма Сяньфэн задрал подбородок. – Я сделаю это… только для того, чтобы доказать тебе, что он не виноват! Он не может быть причастен!

Не стал перечить. Значит… уже думал об этом?

– Хорошо, Сяньфэн, – Сун Цзиюй не стал давить сильнее. – Главное – будь осторожен. Если что-то найдется – отыщи в управе Хэ Ланя, помощника лекаря. Он тоже помогает мне с расследованием.

– Вы и к нему приходите во сне? – юный Ма неприязненно прищурился. Надо же, молоко на губах не обсохло, а ревнует!

– М-м… Можно и так сказать. Ну что, перестанешь горевать и пить?

– Перестану! Теперь мне есть ради чего жить. – Ма Сяньфэн помедлил и вдруг прижался лбом к его лбу, закрыл глаза. – Ты ведь… ты еще приснишься мне, старший брат? Это не просто видение одинокого дурака, который хочет еще раз увидеться с другом?

– Приснюсь. Даю слово.

Он ласково погладил Ма Сяньфэна по плечам и отодвинул.

– Вставай, младший брат. Не нужно спать на сквозняке.

Глава 14

Когда он вынырнул из сна Ма Сяньфэна – ощущение оказалось не из приятных, словно из омута выгребать, – выяснилось, что гун Цюй уехал, а лао Ма лег спать.

Сун Цзиюй вышел во двор и немного постоял, опершись на перила мостика и глядя на отражающуюся в пруду луну. Возвращаться в поместье Ху Мэнцзы не хотелось. Можно было бы поселиться в управе, но вонь, поднимающаяся из темниц, была слишком омерзительна. Вернуться же домой… Он не хотел видеть, как убиваются Жу Юй и Лань Сы, да и воспоминания о боли от молитв были слишком свежи.

Может, и правда попроситься в ученики к мастеру Бао? Но из соседнего уезда трудно заниматься расследованием… К тому же против старого друга, каким бы мерзавцем он ни был, Бао Сюэ не пойдет.

Ладно, в конце концов, он обещал выручить Ли Пятого. Тяжело вздохнув, Сун Цзиюй двинулся прочь из города.

Лес чернел впереди сплошным темным пятном. Войдя под нависшие над дорогой ветви, Сун Цзиюй поежился: вместо привычного уже шуршания, хихиканья и бормотания лесных тварей его обхватила плотная тишина, даже звук шагов исчезал в ней.

«Существует ли демон, способный пожирать звуки?» – задался вопросом Сун Цзиюй. Ему почему-то представился идущий за ним по пятам зверь вроде коровы, но с черным длинным языком, вывалившимся изо рта, как у висельника.

Он даже обернулся, решив проверить свою догадку, но вдали вдруг кто-то громко протяжно застонал; блеснули и пропали звериные глаза.

Сун Цзиюй рассердился на себя: «Какой же это стон? Просто олень ревет, у них сейчас гон. Хорош ты, запугивать сам себя!»

Поджав губы, он ускорил шаг. То слева, то справа загорались вдали зеленые огоньки гнилушек; он споткнулся раз и другой и вдруг едва не налетел на дерево. Выругавшись, попытался вернуться на дорогу, но лес плотно обступил его, дохнул в лицо листвяной гнилью, протянул сучья – вцепиться в одежду…

«Заблудился, – подумал Сун Цзиюй. – Нелепость… И даже меча нет, чтобы прорубиться через кусты…»

Он вдруг увидел впереди проблеск чего-то белого. Кто-то был там, стоял между деревьев…

– Эй! – Сун Цзиюй бросился вперед, но стоило ему приблизиться, как фигура исчезла. Потом появилась снова – в двадцати шагах от того места, где была.

– Сун… это Сун… – зашептало в кронах деревьев. Сун Цзиюй рывком развернулся и увидел белую фигуру совсем рядом: это была женщина в богатом платье. Ее блеклые глаза смотрели сквозь него, стиснутые перед грудью руки дрожали так, что звенели браслеты на тонких запястьях.

– Прошу прощения… – начал Сун Цзиюй, медленно подходя ближе. – Я не причиню вам вреда…

Женщина не слышала его. Она вдруг потянулась куда-то вверх и накинула на шею шелк, кипенно-белый в лунном луче.

– Стойте! – Сун Цзиюй понял уже, что она, должно быть, призрак, но все же не мог спокойно на это смотреть.

Он не успел. Шелк натянулся, врезаясь в нежную кожу, словно кто-то дернул несчастную вверх, и сквозь тьму проступило дерево – огромный старый дуб. Потянулось ввысь, раскидывая в стороны ветви, и с них, словно тяжелые плоды, свесились тела – истлевшие скелеты в старинных чиновничьих халатах и шапочках, евнухи, похожие на сгнившие груши, женщины в парче, как увядшие цветы…

Прямо перед Сун Цзиюем с пустой ветви упал отрез белого шелка, потянулся к шее.

– Все здесь… мы все здесь… но где же чиновник Сун?

– Он тут… он вернулся…

Сун Цзиюй прыгнул в сторону, подчиняясь наитию, и в тот же миг что-то затрещало над ухом, словно раскололась доска. Земля вздыбилась под ногами, кто-то схватил его за щиколотку, мешая сбежать.

Он бросил взгляд вниз и увидел корень, обвивший лодыжку. Попытался оторвать, но тот был твердым, таким неподвижным, словно рос тут всегда. Сун Цзиюй дернул сильнее, но только ободрал пальцы о шершавую кору. В ответ корень задрожал, потянулся вдруг за рукой, будто алкая крови.

Сун Цзиюй зашарил по поясу, но ни меча, ни кинжала не было. Какой же он дурак, что не уследил, потерял… И еще этот Ху, жадный, злобный оборотень, оставил его без оружия! И как теперь защищаться?!

Он попытался вытащить ногу из сапога, но корень будто почувствовал, сжался сильнее.

– Какого черта! – заорал Сун Цзиюй. Сердце колотилось где-то в горле. – Что ты ко мне прицепилось, не видишь – я уже мертвый?

Еще один корень потянулся, обвил за талию, пополз по спине. Белая шелковая лента мазнула по лицу, снова пытаясь дотянуться до горла.

Сун Цзиюй сжал ее в кулаке и, сморщившись, ударил ци – холодной, иньской.

Корни снова задрожали… но то была дрожь удовольствия. Висельники разом открыли слепые глаза, потянулись костистыми руками. Из земли полезли новые отростки, мягкие, белые, не знавшие солнца. Опутали колени и бедра, вползли на плечи…

От омерзения Сун Цзиюй на мгновение потерял над собой власть, задергался, вскрикнул…

Громовой рев сотряс чащу, закачались, согнулись деревья, и на поле боя пролился лунный свет. Словно всполох огня, тигр вырвался из подлеска, вгрызся огромными клыками в древесную плоть. В ответ монстр завыл десятками глоток, корни заметались, как щупальца, приложив Сун Цзиюя об землю.

Моргая от боли, он смотрел, как они хлещут тигриную шкуру. Черная в лунном свете кровь плеснула на землю, но тигр не отпускал добычу: рвал клыками, когтил задними лапами. Во все стороны летели куски коры; дерево тряслось, корчилось, пока ветви и корни не начали таять, пока все не превратилось в туман, всосавшийся в землю, как не было. Мгновение – и вокруг ясная лунная ночь.

Сун Цзиюй, тяжело сглатывая, поднялся на колени – и снова завалился на бок: все кружилось, перед глазами плыли красные круги.

Вдруг знакомый аромат вина и сандала окутал его, шелковый рукав отер испарину со лба.

– Видно… придется подарить тебе меч, – хрипло произнес над ухом Ху Мэнцзы.

– Да уж будь любезен… – пробормотал Сун Цзиюй.

Деревья кружились все медленнее и наконец неохотно встали на место. Уже лучше.

Он с трудом поднялся, из принципа не опираясь на протянутую руку.

– Откуда ты здесь взялся? Следишь за мной?

– Ты задержался, так что я вышел и долго стоял у ворот, все глядел и глядел на дорогу, лил слезы по своему магистрату Суну, который не спешит ко мне…

– С чего мне спешить к тебе? Ты мне утром чуть голову не снес, – Сун Цзиюй поджал губы. – Еще и наказал невинного мальчишку.

– Я его уже выпустил, – быстро откликнулся Ху Мэнцзы.

– Ну разумеется, – хмыкнул Сун Цзиюй. – Так что ты делал здесь на самом деле?

– С недавних пор я каждую ночь обхожу свои владения, ищу таких вот тварей. – Ху Мэнцзы с неудовольствием осмотрел свой разодранный окровавленный рукав.

– Значит, знаешь, что это за демон? Почему он на меня напал? Я ведь призрак. Хэ Лань сказал, что как пища призраки демонам не интересны.

– Раньше я только слышал о таких тварях, – Ху Мэнцзы покачал головой. – Призраки, жрущие призраков, разве можно пасть еще ниже? В моих владениях… таких нет. Не было. Пока ты не полез в болото…

– Теперь еще и я виноват, – пробормотал Сун Цзиюй. Он бросил взгляд на рану Ху Мэнцзы и нахмурился. – Надо перевязать.

– Найдется кому. Что до болота… ты не виноват, магистрат Сун. Ты действовал по справедливости. Кто мог знать…

Он вдруг покачнулся; Сун Цзиюй едва успел подхватить его под локоть. Да у него не только рука задета – вся спина окровавлена, словно палками били… А ведь били.

– Ты истечешь кровью, пока мы доберемся до поместья, – холодно сказал Сун Цзиюй. Он огляделся, но тварь вроде бы убралась насовсем. – Снимай пояс.

Сам он занялся тем же: стащил с себя верхний халат, а нижний, из мягкой отбеленной ткани, разорвал на лоскуты.

В конце концов, этот проклятый оборотень спас его. Кто знает, что стало бы с его душой, сожри ее эта тварь…

Ху Мэнцзы послушно разделся до пояса. Теперь ни за что не поверить было, что он – слабак, не умеющий сражаться. Узкая талия, широкие плечи, сильные руки – соразмерная плавность мускулов, перекатывающихся под кожей…

– Ты обманул меня, – сквозь зубы процедил Сун Цзиюй, обматывая повязку вокруг его груди. – Прикинулся бездельником, слабаком, заставил своих лис тебе подыгрывать! Неужели у тебя нет совести?

– А, так ты догадался! – Ху Мэнцзы засмеялся было, но тут же зашипел от боли. – Что плохого в развлечениях? К тому же я и правда бездельник.

– Твоя обходительность тоже была ложью. Я думал, ты правда утонченный аристократ. Но с тех пор как добил меня, ведешь себя не как тигр, а как самая настоящая свинья. Оборотень-лицемер.

– П-ф! – Ху Мэнцзы надул губы. – Разумеется, я был обходителен. Покажи я свою истинную натуру, разве понравился бы столичному магистрату?

Сун Цзиюй дернул ртом и затянул повязку так туго, что оборотень снова зашипел:

– Злобный чангуй!

– Под стать тому, кто меня в чангуя превратил.

Проделав то же самое с рассеченной спиной, он сунул Ху Мэнцзы халат:

– Оденься, и пойдем отсюда. Кто знает, может быть, эта тварь тут не одна.

– Других не чувствую, – Ху Мэнцзы накинул халат, снова взял Сун Цзиюя под руку. – Где ты был, лао Сун?

Сун Цзиюй отстранился.

– Не зови меня так. Думаешь, если спас меня, я больше не буду на тебя сердиться? Ты. Сожрал. Мою. Печень.

Ху Мэнцзы взглянул на него устало.

– Я защищаю всех, кто живет в моем лесу. Это долг хушэня, так что ты не особенный, лао Сун… или как тебя звать? Магистрат? Хочешь злиться на меня – злись, чангуи ненавидят своих хозяев, это в порядке вещей. Только не забывай, что благодаря мне ты все еще можешь расследовать это свое дело. Даже Хэ Ланя я у тебя не забрал.

Сун Цзиюй промолчал. Некоторое время они шли по лесу в сгущающейся тьме, и не раз и не два Сун Цзиюй запнулся. Выругался наконец:

– Что за прок быть призраком, если я даже в темноте вижу, как обычный человек?!

Ху Мэнцзы вновь взял его за локоть.

– Это оттого, что ты хочешь оставаться человеком. Прими ты долю призрака, мир стал бы для тебя совсем иным. «Закрою глаза: только сердце мне истину скажет». Призрак и есть душа, он не глазами смотрит.

Сун Цзиюй узнал эти строки. Отшельник Горного источника. «Лотос на лесном озере», стихотворение о цветке, мимо которого проходит лодка юного охотника. То самое, что хранилось в папке у…

От удивления он даже забыл вырваться.

– Откуда ты знаешь это стихотворение?

– Сам его написал, – Ху Мэнцзы выловил из воздуха светлячка, что-то прошептал ему и отпустил. Тут же сотни огоньков поднялись из травы, осветили бледным сиянием путь.

– Что? – Сун Цзиюй остановился, но не потому, что его удивила магия. – Отшельник Горного источника – это ты?

– Я, я, – недовольно фыркнул тот. – «Шаньюань» пишется как «горный источник», тоже мне тайна.

Сун Цзиюй молча смотрел на него, ошеломленный. Как так вышло, что его любимый поэт, чувственный, деликатный, преданный своему принцу Отшельник Горного источника – этот грубый кровожадный оборотень?

– Поверить не могу, – он покачал головой.

– Не хочешь, – не верь. Все эти стишки – барахло, у меня их еще целый ворох, если тебе интересно. – Ху Мэнцзы ускорил шаг, не оборачиваясь. – Неужели в новой столице все еще читают меня? У вас недостаток хороших поэтов?

– Об Отшельнике Горного источника знают лишь истинные ценители поэзии, – Сун Цзиюй пошел за ним. – Я сам узнал о нем… о тебе случайно, в моем поместье был свиток со стихотворением о любовании луной…

– А… это было неплохое, – Ху Мэнцзы помолчал. – Тебе понравилось? По-моему, последняя строфа слабовата.

– Не знаю. Я не поэт, – Сун Цзиюй помедлил. Хвалить оборотня не хотелось, однако и промолчать было бы нечестно. – В этих стихах – такая искренность! Ты… был человеком, когда писал?

– Я никогда не был человеком, – Ху Мэнцзы глубоко вздохнул. – Я хушэнь, родившийся в семье таких же. Просто в те годы я был молодым и глупым, все меня восхищало, что не походило на родной лес.

Сун Цзиюй замолчал, переваривая услышанное.

– Продвинулось ли твое расследование? – вдруг спросил Ху Мэнцзы.

– Я выяснил, что господин Ма заодно с господином Цюем. Они наняли головорезов, которых мастер Бао обезвредил у реки, но к моей смерти, похоже, не имеют отношения, – ответил Сун Цзиюй.

Но кто же имеет?.. Он прищурился:

– Как ты оказался в управе в ту ночь? Отчего не пошел домой, после того как проводил меня?

– Я понял, что сглупил, так просто отпустив тебя, и раздумывал, не зайти ли все же на огонек, как вдруг почувствовал сильнейший запах твоей крови. Однако когда я оказался во дворе, убийца уже скрылся. Интересно, человек ли он…

– Ты думаешь, он может быть нечистым существом? Почему?

– Я не почуял человеческого запаха. Простые люди, когда убивают, всегда пахнут остро: кто возбуждением, кто страхом, кто яростью, такое ни с чем не спутаешь… Но запаха не было. Либо тебя убил святой бессмертный, полностью отрешившийся от мирских чувств, либо какой-нибудь демон или оборотень прельстился великолепным магистратом. Святых тут отродясь не водилось, а вот после того как ты потревожил болота, в округе появилось столько любителей устраивать непотребства! Однако даже среди них не принято убивать просто так. Либо я его спугнул и он не успел тебя съесть, либо имел какую-то тайную цель.

– Мне перерезали горло, от уха до уха. Весьма профессионально, – Сун Цзиюй вздохнул. – Не хочу сказать дурного о твоем нюхе, но все же ставлю на наемника. Очень дорогого наемника, пришедшего по мою душу из-за «Алой лилии». Если заказ дали не Ма и не Цюй, неужели хозяин – кто-то третий?

Он снова искоса поглядел на Ху Мэнцзы. Может ли быть так, что хозяин – прямо перед ним, и все это убийство было его тайным планом? Но к чему резать глотку, если мог заманить в лес и на куски разорвать…

– Или кто-то следовал за новым магистратом из столицы. – Ху Мэнцзы усмехнулся. – Кто-то от твоего бывшего… милого друга.

Лун-гэ не стал бы подсылать к нему убийц, но вот евнух Ся…

– Это возможно, хотя и маловероятно, – Сун Цзиюй опустил взгляд. – Удобнее, если опальный придворный умирает по дороге в ссылку. Допустим, от рук разбойников… Но лучше от болезни – убийство все же будут расследовать, такие хлопоты… А уж такое странное убийство тем более. Слишком вычурный способ.

Светлячки роились перед ними, освещая дорогу. Словно опомнившись от ужаса, лес снова застрекотал, защебетал, заквакал.

– Откуда ты знаешь обо мне и Чжу Фэнлуне? – помолчав, спросил Сун Цзиюй.

– Имя его мне не было известно, – Ху Мэнцзы достал веер здоровой рукой, принялся обмахиваться. – Но, съев твою печень, я невольно увидел кое-что из твоего прошлого. И, скажу я тебе, этот так называемый Чжу Фэнлун был дураком, раз отпустил такую драгоценность.

– А уж ты-то не отпустил, – язвительно откликнулся Сун Цзиюй. Сколько этот Ху подсмотрел? Какие картины, какие мысли ему предстали? Он потер переносицу. «Зато я читал его проникновенные юношеские стихи, – подумал он. – Мы квиты. Почти…»

– Ты думал, что наследный принц – твоя родственная душа? – мстительно спросил он.

Ху Мэнцзы помолчал, улыбнулся.

– Неожиданный вопрос. Ну ладно, раз уж мы делимся сокровенным. Да, я когда-то думал, что зверь вроде меня может стать братом наследного принца, который охотится в его лесу и распевает песни у озера. И все мои стихи написаны ему. Но император Чжун-ди убил моего чжицзи, и с тех пор я не слагаю стихов, – он вдруг ухмыльнулся. – А почему это вы спрашиваете, магистрат Сун? Неужели это зависть? Вам-то никто и строчки не посвятил!

– С чего бы кому-то писать мне стихи? – Сун Цзиюй хмыкнул. Прекрасная история. Жаль только, что лживая. Это наследный принц Чжунхуа убил отца и перерезал себе горло, значит, оборотень опять издевается. Будь все иначе, не случилось бы трагедии.

Начался подъем в гору. Сун Цзиюй почувствовал, что выдохся. Что там Ху Мэнцзы сказал – он просто пытается остаться человеком? Но лучше уж так, чем быть мертвецом…

Он покосился на спутника.

– Ты можешь превратиться?

– Зачем? – Ху Мэнцзы сложил веер. – Неужели я не нравлюсь магистрату в человеческом обличии?

– Сяду на тебя и поеду, – бесстрастно ответил Сун Цзиюй. – Раз уж ты разлучил меня с моим любимым конем.

– Как бы я ни хотел, чтобы прекрасный магистрат Сун сел на меня, сейчас спина этого несчастного не вынесет такого блаженства, – Ху Мэнцзы прижал ладонь к сердцу. – Но… плечо потерпит.

Он одним движением сделал Сун Цзиюю мастерскую подсечку и подхватил его на руки.

– Ты что делаешь? Отпусти, – Сун Цзиюй попытался осторожно, чтобы не навредить ранам, отпихнуть его. – На тигре я бы еще прокатился, но у тебя на руках? Что за стыдоба!

– В тигрином обличии я тот же самый благородный господин Ху! – «галантный господин» легко оттолкнулся от земли и приземлился на сосновую ветку, затем – на следующую. – Обними меня за шею, чтоб я так не нагружал руку.

Делать было нечего, не падать же вниз кулем, и Сун Цзиюй обхватил его за шею, прижался, перенося вес. Привычного шутливого Ху Мэнцзы даже можно было выносить, ни следа от той омерзительной надменности, что так выводила Сун Цзиюя из себя.

– На тигриную морду смотреть приятнее, чем на твое самодовольное лицо, – пробормотал он.

Ху Мэнцзы в ответ лишь рассмеялся.

– Хм-м, так, значит, хоть что-то тебе нравится в этом невзрачном коте! А мои полоски, подобные росчеркам туши цинмо? А мои уши, аккуратные, словно лепестки?..

– Я не желаю тебя нахваливать, – отрезал Сун Цзиюй. Не признавать же, что тигр и вправду выглядел… величественно? Чего доброго, этот оборотень окончательно возгордится.

Ху Мэнцзы расхохотался и вновь прыгнул, и в лицо Сун Цзиюю ударил свежий ветер с озера. Они парили над блестящей в лунном свете водой, едва не задевая спокойную гладь, а из-под воды смотрели золотыми глазами юркие рыбы-драконы вроде тех, что изображали на униформе императорской стражи. Их дразнили, дергая за усы, девы в розовых пышных шелках, одинаковые, будто лотосы… Да это, верно, и были духи цветов!

Красиво… Он подумал о Хэ Лане, о том, как тот рассказывал ему об орхидеях на болоте и о мертвом принце в глубинах бочага… Что из этих рассказов – правда? Сун Цзиюй никогда не верил в чудеса, а оказалось, зря. Сколько еще неведомого ему откроется?

Ху Мэнцзы оттолкнулся от воды и по ветвям сосен взбежал сразу до второй террасы поместья, опустил Сун Цзиюя на плиты двора.

– Ну, господин Сун, понравилась вам поездка на этом старом хилом тигре?

– Недурно, – признал Сун Цзиюй, не сдержав улыбки. Но сразу же нахмурился – на рукаве Ху Мэнцзы снова выступила кровь. – Т-ц, ты все же разбередил рану.

– Зато несколько мгновений я прижимал к сердцу бесценного друга. Глупое сердце застучало быстрее, и кровь полилась. Стоит ли стирать теперь этот халат, напоминание о прекрасном?

Сун Цзиюй склонил голову набок и внимательно посмотрел на него:

– Лао Ху, еще немного, и у меня сложится впечатление, что в тебе живут два тигра: один – надменный тиран, другой – не знающий меры повеса. Разве не ты недавно хотел поучить меня манерам и поставить на колени? Объяснись.

Ху Мэнцзы взглянул на него, не моргая, как настоящий тигр.

– Зачем мне теперь ставить тебя на колени, дерзкий Сун Цзиюй? Разве ты не понял, что без своего покровителя будешь съеден заживо? – он вдруг улыбнулся. – К тому же… молча дуться друг на друга скучно. Такие, как ты, давно мне не попадались, я хочу поиграть с тобой. Если для этого нужно говорить красивые слова, я буду осыпать тебя похвалами. Пока мне весело.

И опять эта перемена – проглянул на мгновение сильный и равнодушный горный дух, и снова – господин Ху стоит перед ним, мелет что ни попадя.

У Сун Цзиюя холодок между лопаток пробежал. Все же не стоит забывать, с кем имеешь дело…

– Какие – такие тебе не попадались? Вкусные? – не удержался от вопроса он.

Ху Мэнцзы облизнулся и причмокнул губами, не отрывая от него холодного взгляда.

– Уж не сомневайся, магистрат Сун, я и теперь облизал бы тебя с головы до ног, как свиную рульку! Пахнешь ты получше многих духов!

– Сделаю вид, что не слышал этого бесстыдства, – Сун Цзиюй покачал головой. – Мне… позвать кого-нибудь, чтобы занялись твоими ранами?

Звать не пришлось: лисы, учуяв, видно, кровь, немедленно сбежались, натащили склянок и коробочек с порошками, застрекотали наперебой, что уж их-то средство самое лучшее. Мастер Бао решительно раздвинул их толпу и бросил Сун Цзиюю кувшин вина.

– Выпей, наберись сил. А ты, шерстяной мешок, стой смирно, сейчас я тебя подлатаю!

В мгновение ока барс сбил Ху Мэнцзы с ног, и снова, как утром, визжащий клубок покатился по траве. Но на этот раз барс оказался сильнее – навалился сверху, прижал яростно бьющего хвостом тигра к траве обеими лапами и принялся вылизывать длинную рану между рыжими лопатками. Ху Мэнцзы зарычал, пытаясь достать его клыками, но был укушен за загривок и притих, недовольно урча.

Сун Цзиюй сел и приложился к кувшину. Ну и зрелище…

А впрочем, что-то занимательное в этом было. Сун Цзиюй невольно стал сравнивать оборотней. Тигр был в полтора раза больше, огромный, с гладкой переливающейся шкурой; барс же выглядел маленьким и мягким, словно игрушка из хлопка, длинный толстый хвост смешно пушился на конце. Зачем он его во рту носит, интересно?

Экзекуция закончилась наконец: мастер Бао вновь обратился человеком, почесал тигра между ушами.

– Все, хватит с тебя, Шаньюань, ци у меня не бесконечная! Пусть лучше твой чангуй тебя перевяжет.

– При всем уважении, мастер Бао, хватит звать меня его чангуем. У меня есть имя, и я сам по себе, – Сун Цзиюй раздраженно дернул уголком рта.

Какой-то лис ткнул его под локоть, подавая поднос со всем необходимым, и Сун Цзиюй закатил глаза, поняв, что зря сотрясает воздух.

Он поманил тигра к себе.

Тот, превратившийся тоже, улыбнулся и покорно последовал за ним, но видно было, что он бодрится. Глупый оборотень, зачем было хватать на руки взрослого мужчину? Силой своей хотел похвалиться?

Сун Цзиюй не знал, где покои Ху Мэнцзы, и потому повел его в свои. Заставил снять очередной халат – вот удобно, превращается всякий раз с новой одеждой! – и осмотрел спину. Там рана почти затянулась, превратившись в багровый шрам, а вот на плече так и сочилась кровью.

Сун Цзиюй вздохнул и прокалил на свече иголку. Не зря Лань Сы учил его накладывать швы. Брал у служанок пяльцы, растягивал на них свиную кожу… Ужасное было зрелище, но вот, пригодилось.

Ху Мэнцзы сидел смирно и даже не вздрагивал, лишь недовольно осматривал комнату.

– Сколько барахла они сюда натащили! Какая безвкусица. Так и не поняли, что магистрат Сун – утонченный и аскетичный человек. Устрой тут все так, как тебе захочется.

– Ты уверен, что я буду здесь жить? – спросил Сун Цзиюй из чистого чувства противоречия.

Ху Мэнцзы тяжело вздохнул, дождался, пока он обрежет последнюю нить, и обратился вдруг тигром, положил тяжелую голову ему на колени, вытянувшись во всю кровать.

– Хочешь пойти скитаться по цзянху, магистрат? Или обманешь меня и заманишь в яму с кольями?

«Хорошо, что не начал перевязывать, – подумал Сун Цзиюй. – Было бы зря…»

Он осторожно положил ладонь на огромную лобастую голову. Мягкий… И уши тоже мягкие.

– Я не подлец, если ты забыл. Но и слугой твоим быть не желаю. Ты хоть немного уважаешь меня, Ху Мэнцзы?

Тигр в ответ ткнулся мордой в его живот, горячо выдохнул носом.

– Время покажет, достоин ли ты уважения, не надоест ли тебе искать благородный способ от меня освободиться.

– Я имел в виду не это, – Сун Цзиюй закатил глаза. – Мы ведь так хорошо начали знакомство, лао Ху. Я думал, мы сможем стать друзьями. Я ошибся? Ты вправду хочешь, чтобы я был лишь игрушкой?

– Друзьями? – тигр поднял голову. – Люди и духи не могут быть друзьями.

– Почему? – спросил Сун Цзиюй. – Разве ты не был… связан с человеком?

– Потому что люди, мой милый мальчик, подлые создания по своей сути. Они предают друг друга и нарушают клятвы, убеждая себя, что иначе не добиться желаемого. Но чего вы все желаете? Чтобы вам хорошо жилось. Кто-то успокаивает голодный живот, кто-то – совесть, но все вы не лучше кроликов, что бездумно плодятся и жрут все на своем пути.

Сун Цзиюй столкнул его с колен.

– Уходи.

Тигр спрыгнул на пол, встряхнулся.

– Ты сам спросил, – бросил он через плечо. Встал на задние лапы, толкнул двери и вышел, в последний момент отдернув кончик хвоста от закрывающихся створок.

После его ухода Сун Цзиюй долго не мог уснуть. Охватившая его злость – на судьбу, на Ху Мэнцзы, на слова о предательстве – все никак не желала стихать, и, ворочаясь с боку на бок, он вдруг понял, что злится на самого себя.

И что там, в глубине души, голос Лун-гэ все нашептывает ему: «Ты знаешь, за что наказан».

Ты не хотел быть верным другом. Значит, станешь верным слугой.

«Неужели ты все еще не расстался с юношескими иллюзиями, Юй-эр?»

Он беззвучно застонал, сжав в пальцах покрывало. «Я совершил ужасный поступок, Лун-гэ… Но, поверни время вспять, все равно поступил бы так же».

Глава 15

В этот раз лисы не пришли к нему спать, и это было даже немного… обидно?

Сун Цзиюй повернул голову, ожидая найти хоть кого-то, но вместо рыжего клубка обнаружил меч. Прямой тонкий цзянь в ножнах из черной кожи, перевитых чеканными лотосовыми стеблями.

«Это твое», – гласила записка, написанная знакомым буйным почерком.

Видимо, так извиняются тигры.

Сун Цзиюй вытащил меч из ножен, взвесил, сделал несколько пробных выпадов. Хорош. Не тот, вчерашний, конечно, но все же хорош…

Интересно, кому принадлежал тот? Человеку близкому или человеку ненавистному? Из-за чьей памяти Ху Мэнцзы так взбесился?

Он привел себя в порядок, сходил убедиться, что Ли Пятого действительно выпустили из клетки, съел завтрак и понял, что ему совершенно нечем заняться. Отправляться в город было слишком рано – дневной свет снова его обожжет, лисы попрятались, решив, видимо, что дружить с провинившимся чангуем – себе дороже. Где ночует мастер Бао, Сун Цзиюй не знал. А где Ху Мэнцзы – знать не хотел.

Сун Цзиюй вновь перечитал записку, чувствуя знакомый трепет при виде этих быстрых линий, сложных извивов. Строки – словно драконы, играющие в небесах, мысли – словно жемчужины, нанизанные на шелковую нить. Кто бы мог подумать, что этот грубиян и человеконенавистник – знаменитый Отшельник Горного источника! Эх, Лун-гэ многое бы отдал за возможность с ним поговорить! Да что Лун-гэ, когда-то он и сам бы…

Он вздохнул. Бойтесь исполнения своих желаний.

А ведь наверняка в поместье есть библиотека… Там могут найтись стихи Отшельника, которых еще никто не видел!

«Но хочу ли я читать эти стихи?»

Что за радость – узнать это чудовище лучше? Ху Мэнцзы – хитрый, двуличный. Жестокий – несомненно. Самовлюбленный. Своевольный. И все же, то, что он сказал тогда Хэ Ланю…

«Узнать его – это тоже расследование».

Однако библиотеке пришлось подождать: в первом же дворике он обнаружил спящего на террасе под редким осенним солнышком барса. Вытянувшись кверху белым пушистым пузом, он беззастенчиво дрых и, кажется, даже похрапывал.

Сун Цзиюй одолело сильное желание запустить пальцы в этот мягкий, как шапка одуванчика, мех, но он сдержался. Получить лапой по голове и от второго оборотня – кому приятно?

Он присел рядом и тоже зажмурился, греясь.

Что-то пушистое мазнуло его по щеке и улеглось на плечо – несуразно толстый барсов хвост.

– Что, тоже любишь подремать на солнце? – проворчал хозяин хвоста, щуря блестящие глаза.

Сун Цзиюй повернул голову и невольно сунулся носом в серый мех. Пахло приятно, не зверем, а чем-то свежим, вроде снега.

– Просто не мог пройти мимо спящего кота, – пробормотал он.

Хвост снова мазнул его по лицу.

– Если б живот тронул, остался бы без руки, – барс сел, принялся вылизывать растрепавшийся мех на плече. – Смотрю, у тебя новый меч?

– Неплохой, но не так хорош, как тот, – Сун Цзиюй достал лезвие на треть, повернул к свету.

– Может, хочешь его испытать?

– Если победа будет за мной, дадите себя погладить? – Сун Цзиюй ухмыльнулся.

– Ха! Не собираюсь я с тобой драться. Хотел поохотиться. Шаньюань куда-то удрал на рассвете, значит, эти твари и днем не боятся вылезать, – барс плюхнулся на задницу и принялся демонстративно вылизывать белую грудь, раскинув задние лапы, как кот. Сун Цзиюй целомудренно отвел взгляд. Если ненароком увидел пушистые… бубенцы барса-оборотня, считается ли это за непристойное подглядывание?

– С удовольствием присоединюсь к вашей охоте, – сказал он.

– Тогда пошли! Что время зря терять?

Барс оттолкнулся от земли и легко вспрыгнул на стену. Сун Цзиюй хотел последовать за ним, но кто-то робко дернул его за рукав. Ли Пятый. Бледный, осунувшийся немного, он с поклоном подал Сун Цзиюю небольшой сверток.

– Братец чангуй… я услышал ваш разговор и собрал тебе немного цзунцзы. Хоть ты и призрак… но тебе ведь нравится есть. И благодарю за печенье.

– Спасибо, Ли Пятый, – Сун Цзиюй сунул угощение за пазуху и, погладив юношу по голове, вспрыгнул на стену вслед за барсом. Тот уже исчез в лесу, только хвост мелькнул. Сун Цзиюй, тихо выругавшись, побежал за ним.

На середине пути барс сжалился над ним и превратился в мастера Бао. В своих жемчужно-серых одеждах он казался клочком тумана, зацепившимся за сосновую ветку.

– Ну что, Сун Цзиюй? Чувствуешь кого-нибудь? – крикнул он.

– Нет, – задыхаясь, крикнул в ответ Сун Цзиюй. – Мы ушли далеко… Прошу, помедленнее!

Мастер Бао закатил глаза.

– У тебя же нет тела, чего это ты запыхался?!

Он слетел с дерева, обошел Сун Цзиюя и вдруг потянул его за щеку.

– Хотя, может, это и к лучшему. Если чувствуешь плохое, значит, до сих пор чувствуешь и хорошее.

Сун Цзиюй перехватил его запястье.

– Почему вы со мной так грубы, мастер Бао? Неужели боитесь гнева Ху Мэнцзы, если проявите немножко ласки?

– Таков уж я! – мастер Бао ухмыльнулся. – Если с мальчишками вроде тебя быть понежнее, они на шею сядут. Давай-ка соберись, пока не отшлепал тебя по заднице. Сейчас поучишься чувствовать духов.

Сун Цзиюй хмыкнул. Неужто этот… барс думает, что может его отшлепать, как ребенка?

Он отступил и глянул исподлобья: ну, мол, учите.

Мастер Бао заложил руки за спину, важный, будто настоящий наставник.

– Закрой глаза, так будет легче сперва, – велел он. – Нюх у людей, что у крота зрение, так что просто прислушивайся к себе. Как почувствуешь тоску и страх, будто в животе что-то тянет, значит, эта тварь близко.

Сун Цзиюй закрыл глаза. Нет, только подумайте, его, магистрата, скрутить и отшлепать…

В животе потянуло. Сун Цзиюй распахнул глаза и растерянно выдохнул.

– Вот оно, – бросил мастер Бао. Приник к земле, потянул из ножен меч. – Не зевай, малец!

Сун Цзиюй скорее почувствовал, чем услышал приближение монстра. Птица с искривленным востроносым человеческим лицом пала с неба, растопырив огромные вороньи крылья.

Выхватив меч, он отбил замах длинных черных когтей. Чудище с клекотом перевернулось в воздухе, обдав Сун Цзиюя трупной вонью, и снова бросилось в атаку, причем целилось исключительно в него, игнорируя мастера Бао.

Зря – мастер Бао прыгнул и одним ударом снес твари голову.

– Медленно! – рассмеялся он.

Сун Цзиюй пнул конвульсивно подергивающееся тело носком сапога, и оно тут же развеялось черным дымом.

– Ну и дрянь… – его передернуло.

Они снова углубились в лес, только теперь уже Сун Цзиюй был настороже и о глупостях не думал, так что успел отпрыгнуть прежде, чем на него бросился какой-то злой дух в шапке чиновника. Господин этот, судя по яшме на шапке, когда-то занимал высокий пост, но теперь буквально потерял лицо – плоть кусками отваливалась с беззубого черепа.

Сун Цзиюй милостиво прекратил его страдания.

Постепенно лес поредел, навстречу начали попадаться вросшие в землю статуи: лошади, солдаты, евнухи…

– Это императорские гробницы? – Сун Цзиюй остановился, вглядываясь в заросшую дорогу. Далеко впереди темнел холм – оплывшие от времени остатки кургана.

– Похоже на то, – мастер Бао подпрыгнул и вонзил меч во вздыбившийся мох. Земля дрогнула, что-то взвизгнуло в толще прелых листьев и затихло. – Нехорошее место. Слишком много людей погибло безвременно, в страданиях и ужасе. И чтили их после смерти мало: белый траур сразу от крови покраснел, так спешили вырвать друг у друга трон. Если бы наследный принц не обезумел… – он тяжело вздохнул. – А теперь об усыпальницах и заботиться некому. Печально смотреть на такое, вот что.

Сун Цзиюй сделал себе мысленную отметку все же поговорить с Ху Мэнцзы о тех временах. Неразгаданная загадка мучила, словно камешек в сапоге. Почему принц обратился против собственной семьи? Но расскажет ли Ху Мэнцзы? Захочет ли тревожить память своего ученика?..

Мастер Бао без всякого труда пробирался по заросшему погребальному тракту, словно был все еще в кошачьем облике. Сун Цзиюй же то и дело за что-то цеплялся и запинался. Наконец ему надоело. Крепко выругавшись, он остановился и прикрыл глаза.

«Я же призрак, – сказал он себе. – Я прохожу сквозь двери. Так почему не могу пройти сквозь кусты?»

Он двинулся вперед, не открывая глаз, и, о чудо, перестал цепляться… Пока не встретился с деревом лбом.

– Да чтоб те…

Он едва успел вскинуть меч, отсекая какие-то мерзкие щупальца-корни, ринувшиеся к нему.

Ругань мастера Бао слышалась откуда-то из переплетений кроны, щепки летели во все стороны.

– Не зевай, сяо Юй! Эта дрянь меня засасывает! Ищи сердцевину!

Сун Цзиюй чертыхнулся, перерубая очередной корень. Какую еще сердцевину! В отличие от вчерашнего дерева, это оказалось цветущей сливой мэй, и чем дольше сражался мастер Бао, тем больше алых цветов распускалось на ветвях. Но цвет не похож был на изысканный багрянец обычной мэйхуа: окровавленные, пульсирующие комки мяса – вот что напоминали эти цветы.

Да оно же сожрет мастера Бао…

Сун Цзиюй стиснул зубы и двумя быстрыми ударами отсек два наиболее прытких корня, прыгнул на третий, ухватился за узловатый ствол, передернувшись от омерзения – кора оказалась покрыта чем-то липким и скользким, – перескочил выше, еще выше, пока не увидел наконец красный выпученный нарост – словно жадный пульсирующий желудок…

Он взял меч обратным хватом и со всего размаху воткнул его в эту мерзость по самую рукоять.

Лопнула тонкая кожица, пронизанная сетью кровяных сосудов, слезла с плоти, открывая темное, жадное нутро, воняющее гнилым мясом, а вокруг – желтые кривые клыки. С металлическим клацаньем зубы сомкнулись вокруг клинка, ветки затряслись под ногами Сун Цзиюя, размякая, засасывая сапоги.

Сун Цзиюй заорал от омерзения и втолкнул меч еще глубже, глубже, не жалея рук… Но клинок вырвало из его руки, и он с чваканьем исчез в ненавистной утробе.

– Мастер Бао! – в отчаянии крикнул Сун Цзиюй. – Меч! Бросьте мне меч!

Его клинок длиннее, должно хватить…

Ноги увязали все глубже, древесная плоть сжимала их, будто у нее были мышцы. Тварь больше не скрывалась: кора превратилась в бугристую кожу, цветок открылся, обнаружив глаз, вместо ресниц окруженный тонкими иглами, и, разглядев добычу, обвился стеблем вокруг руки, присосался к шее. Сун Цзиюй чувствовал, как влажное глазное яблоко шевелится, вращается…

Клинок мастера Бао просунулся сквозь ветви и сковырнул дрянь.

– Не смогу добросить! Руку не вытянуть! – донеслось из листвы. – Придумай что-нибудь! Позови Шаньюаня! Ты же его чангуй! А, зараза!

Еще один цветок присосался к ноге, ресницы-иголки прокололи штанину…

«Ни за что», – подумал Сун Цзиюй. Вскрикнул, когда иглы воткнулись в бедро; услышал рык зажатого в тиски барса…

– Ху Мэнцзы! – заорал он что было сил. Будь он один, никогда не опустился бы так, но мастер Бао…

Еще цветок и еще… Они поняли, как его достать, и теперь высасывали ци, будто наслаждаясь его холодной иньской энергией.

«Ху Мэнцзы», – пронесся шепот по лесу.

«Ху Мэнцзы… Ху Мэнцзы…»

«Где он?»

«Где Ху Мэнцзы?»

«Почему он нас не защитил?»

«Где он?»

«Он обещал…»

Прозрачная, наполненная синим светом рука появилась вдруг среди листвы, легко оторвала цветок от щеки Сун Цзиюя. Еще одна отвела листья, и вот все новые, новые руки вцепились в ветви, в пасть чудовища, давя, разрывая, отбрасывая…

Древесная плоть обмякла, и Сун Цзиюй полетел вниз, но те же светящиеся руки поймали его у самой земли.

Какие-то люди, старые, молодые, дети и взрослые, окружили его. Губы их шевелились, но слова долетали позже, словно говорящие были на самом деле где-то далеко.

«Кто это?»

«Молодой Сун, я вижу по лицу».

«Как он похож…»

«Это ее мальчик».

Мастер Бао высвободился и рубил древесного монстра, помогая призракам, но для Сун Цзиюя все было словно в дымке, потому что все новые и новые люди обступали его. Вот женщина с золотым фениксом в прическе поддержала его за плечи, усаживая в траву, будто ребенка. Склонились к самой земле круглолицые евнухи, пали на одно колено воины в чешуйчатых доспехах. Два, три старика в императорских уборах и желтых халатах нависли над Сун Цзиюем, разглядывая. Он не видел их лиц за водопадом жемчужных нитей, но заметил отблеск зеленых огней там, где должны быть глаза.

«Достойный юноша».

«Величественный молодой господин!»

«Наш командующий!»

Постепенно Сун Цзиюй начал различать в этой мешанине отдельные лица. Евнухи, воины и слуги лишь похожи были на людей: он заметил, что лица и складки одежд их неподвижны, словно у вырезанных из цельного куска дерева игрушек. Людьми были лишь богато одетые призраки: мужчины с окладистыми черными бородами, похожие на отца, женщины в старинных одеждах, просторных, но тяжелых от золотой вышивки. И везде: на рукавах, на подолах – пятипалые драконы и парящие фениксы.

Сун Цзиюй вгляделся в лица; что-то смутно знакомое было в них, он как будто видел уже эти черты, видел часто, но где?

Превозмогая боль в покалеченных ногах, он поднялся. Поклонился:

– Вы спасли нас, спасибо. Но чем мы обязаны?

Лица призраков вдруг смазались, прозрачные тела заколыхались, и в мгновение ока порыв ветра сдул их, оставив где-то край вышитого рукава, где-то лицо… еще миг, и эти последние следы растаяли тоже.

«Ху Мэнцзы…»

«Ху Мэнцзы!..»

Мастер Бао, прихрамывая, подошел, упал на замшелое бревно, оперся на меч. Длинные его волосы были всклокочены, отовсюду торчали листья и ветки.

– Ну и ну… давно с такими такими не сталкивался! – проворчал он. Халат на нем теперь висел лохмотьями, но лицо было довольное.

Сун Цзиюй без сил опустился рядом. Осторожно, морщась от боли, оглядел повреждения, свои и мастера Бао. Порядочно им досталось…

– Вы видели призраков, мастер Бао? Тех, что сражались с тварью?

– Видел, – мастер Бао внимательно смотрел на него. – Призраки династии Вэй спасли тебя.

Сун Цзиюй опешил. Открыл рот, снова закрыл. Наконец выдал:

– С чего бы им это делать?

– Это интересный вопрос. Еще в первую встречу я почуял, что твоя кровь… – мастер Бао задумчиво облизнулся. – У нее иной запах. Так и не объяснить. Похоже пахнет кровь дракона: туманами, что собираются после дождя. Небесными персиками из Западного сада. Нефритом, нагретым на солнце. Золотом. Этот аромат сразу узнаешь, ни один голодный дух не сможет себя пересилить, их всех влечет к тебе. Даже сейчас.

– Похоже… на кровь дракона?..

Вышитые драконы на рукавах, жемчужные бусы на императорских шапочках… Сун Цзиюй глупо моргнул.

– Я что…

Дальше у него язык не повернулся сказать.

– Да, в тебе течет кровь императоров. Догадка моя была верна, – мастер Бао принялся выдирать из волос мелкие веточки. – Тот, на кого снизошла честь сидеть на Драконьем троне, всегда отмечен. Даже если он потеряет Небесный мандат, кусочек Небес навсегда в его крови. Как обещание, что дети могут исправить ошибки родителей. Только не задавайся. Если судьба была бы Сун Цзиюю сидеть на троне, ты не помер бы в захолустном городишке. Династия Вэй оборвалась. Ничего уже не исправишь.

Сун Цзиюй дернул ртом. Он, признаться, надеялся, что однажды остепенится, обзаведется женой и детьми, но теперь… как ему на том свете смотреть в глаза родителям? Да и встретится ли он с ними? Или превратится в голодного духа, навсегда застряв тут призрачным слугой безумного тигра?..

Но полно жалеть себя. Важнее иное – неужто кто-то из женщин семьи Сун согрешил с императором или принцем?.. Или, может, наоборот, и кто-то из Сунов – подкидыш из императорского гарема? Отец никогда не говорил о подобном. Впрочем, он мог и не знать.

Волоски поднялись дыбом на шее у Сун Цзиюя. Хорошо, что речь идет о делах столетней давности. Пожалуй, лучше быть призраком и сражаться с демонами, чем ввязываться в придворные интриги! Евнухи и чиновники высасывают соки из человека дольше и мучительней, чем потусторонние твари.

Мастер Бао превратился в барса и принялся сосредоточенно выкусывать из хвоста мелкий мусор. Листочки падали на землю, извиваясь и пытаясь уползти.

Сун Цзиюй с омерзением раздавил один сапогом. Поморщился от боли в прокушенной ноге.

Что-то все не давало ему покоя; он вернулся мыслями в прошлое. Вот он приехал в город, вот познакомился с Хэ Ланем… Вот достал из болота тела, и разбушевалась нечисть… Но при чем тут тела? Он тонул в болоте… Должно быть, они еще тогда почуяли, хватали его, тянули на дно… А потом он пролил кровь, устроив засаду на Ким Хва Ён. И Хэ Лань убежал в спешке, заперся у себя… Побоялся напасть, значит.

Сун Цзиюй вспомнил тело стражника, похожее на сморщенную виноградную шкурку, и печально покачал головой. Сяо Ли, сяо Ли. Не повезло тебе встрять в борьбу мятущегося демона с голодом.

– Но зачем им моя ци? Тем более иньская. Она дает особые силы?

– Она кружит голову, словно вино, – зашелестели иглы, и с соседней сосновой ветви на землю мягко спрыгнул тигр. Потянулся по-кошачьи, потерся мордой о плечо Сун Цзиюя. – И особая сила в ней есть, это верно. Помнишь, как я заставлял тебя встать на колени, а ты упирался? Не только твоя воля сильна – на твоем теле, на твоей душе печать правителя. Как же я мог пройти мимо такого чуда?

Тут Сун Цзиюй поймал свою мысль наконец. И злобно спросил:

– Так ты из-за этого ко мне пристал? Ты с самого начала собирался меня сожрать?!

Золотые глаза даже не моргнули.

– Ты мне понравился, Сун Цзиюй, я захотел тобой владеть. Твоя вкусная кровь и нежная, упругая печень – просто приятное дополнение.

Сун Цзиюй в гневе пнул его, но не попал, только скорчился от боли в ноге.

– Ты отвратителен, – прошипел он.

– Ты знаешь, как от меня избавиться, раз я тебе отвратителен, мой чангуй, – тигр отошел всего на шаг, уворачиваясь от удара, и тут же вернулся. – Что это с тобой? Ты ранен?

– Лучше бы про меня спросил! – пожаловался барс, все еще занятый своим хвостом.

– А с тобой что сделается? Мало того что увел мой прекрасный белый лотос без разрешения, так еще и не уберег его! – тигр подскочил к нему, ударил мягкой лапой так, что барс свалился с бревна. Назревала кошачья драка, и Сун Цзиюй устало подумал, что, пожалуй, в человеческом обличии эти двое не выглядят так… глупо.

Он снова сел на бревно. Отчего-то его вдруг одолела муторная слабость, стало очень холодно, а длинные глубокие царапины на руке, наоборот, загорелись огнем.

«Я же призрак, – вяло подумал он. – Как научиться быть призраком и не чувствовать боли?»

Теплый шершавый язык барса лизнул рану.

– Что, задели тебя, сяо Юй… что за дрянь? Шаньюань! Эта тварь была ядовитая!

Сун Цзиюй не услышал ответа – так громко кровь застучала в ушах. Попытался встать, но ткнулся лицом в мягкую шерсть, сладко пахнущую прелой листвой.

Он почувствовал, как чьи-то руки подхватывают его. Как знакомо и пряно пахнет от мягких шелков. Мягких, рыжих, будто гладкая тигриная шерсть…

И он не стал противиться охватившему его чувству покоя. Оно заглушило жгучую боль, заглушило отвращение и гнев. Оно было таким знакомым… Словно кто-то родной обнимал его. Кто-то, кого он знал и любил давно…

Тьма. Короткие вспышки: он в постели, кто-то промывает его раны. Прижимается теплым боком, отогревает от расплывающегося по венам холода…

– Старший братец выживет?

– Мы принесем еще лекарств!

– Он дух, глупые дети, с ним ничего не случится, брысь отсюда!

– …нарушен баланс ци…

Снова выплыли из тьмы высокие фигуры в императорских шапках, стояли над постелью, будто осуждая его: почему ты не продолжил династию? Почему умер бесславно?

«Пусть я не оставил потомков, но я старался приумножить славу рода. Чтобы забылась дурная слава Сунов. Чтобы о моих предках говорили как о добродетельных людях, породивших достойного потомка», – хотел он сказать им.

Не вышло… Уже ничего не исправить.

Одна из фигур склонилась над ним, и за жемчужными нитями он увидел лицо Чжу Фэнлуна.

Лун-гэ… Он ведь и не знает… А если узнает, что скажет? «Туда ему и дорога?» Или все же погрустит хоть немного…

– Я скучаю… Лун-гэ… – прошептал он, зная, что это просто сон и можно не стыдиться, не прикрываться правилами.

Лун-гэ отер желтым шелковым рукавом его лицо.

– Так вот почему ты такой строгий, мой белый лотос. Ты не просто рассорился с ним, твое сердце разбито…

Сун Цзиюй хотел возразить, но не посмел, потому что исчез вдруг Лун-гэ, исчезли оборотни, остался кто-то незнакомый, страшный, восседающий на высоком троне, словно на горе…

* * *

Что-то давило на грудь, дальше спать было невозможно. Он скосил глаза и увидел тяжелую белую лапу, а поверх нее – рыжую с белыми подпалинами. Барс и тигр, прижавшись к нему каждый со своей стороны, беззастенчиво дрыхли, тихо похрапывая сквозь усы.

Сун Цзиюй закатил глаза. «И куда я попал», – подумал он. Впрочем, прикосновение гладкого меха было приятным. Он повернулся и подергал тигра за пушистую щеку, коснулся широкого носа.

Тигр не проснулся, только выгнул шею, как кошка, уткнувшись макушкой в постель. От него исходило ровное тепло, непривычный покой. Сун Цзиюя вдруг накрыло странным ощущением: будто и нет никакого зверя, а есть лишь мощная горячая ци.

Шаньюань, Горный источник… Воплотившаяся природная сила.

Тигр всхрапнул, дрыгнул лапой, и наваждение рассеялось.

«Глупая кошка, – подумал Сун Цзиюй. – Впрочем, я должен быть ему благодарен – вчера он все же пришел на зов».

Жу Юй и Лань Сы тоже всегда стремились защитить его, один советом, другой мечом. Пусть он злился на них порой… на всем свете лишь им было до него дело. Лишь они были его семьей.

А теперь вот никого не осталось, только эти двое. Да и то намерения одного полосатого оборотня не совсем чисты…

Он со вздохом почесал тигра за ухом. Когда Ху Мэнцзы пребывал в таком виде, сердиться на него не получалось. Кто всерьез сердится на кота?

«Но он не кот, – напомнил он себе. – Он – горный дух».

«Возможно, в глубине души… вы хотели спасти магистрата Суна? Исправить… ту давнюю ошибку, о которой сожалеете?» – вспомнились слова Хэ Ланя. О чем он говорил? Что за ошибка?

Как понять, чего хотел Ху Мэнцзы – добра или худа? Раз он не сказал Хэ Ланю, с которым так нежен, то раздражающему чангую и подавно не скажет.

Сун Цзиюй снова потрогал огромный коричневый нос. Пожалуй, с настоящим, неразумным тигром договориться было бы проще…

– Какой ты все же непочтительный щенок, а, – пробормотал над ухом мастер Бао. Сун Цзиюй и не заметил, как тяжелая лапа на животе сменилась рукой в шелковом рукаве. – Если б в тебя не вбили, что надо следовать правилам, стал бы героем цзянху, с такой-то наглостью.

Сун Цзиюй повернулся к нему и посмотрел в серые глаза.

Мастер Бао не отвел взгляда. Но тяжелая лапа у него на животе вдруг напряглась, потянула Сун Цзиюя, вжимая в горячий белый мех. Тигр обхватил его всеми лапами, как игрушку, да еще для верности обернул хвостом.

– Что это ты о себе возомнил, Бао Кэцин? – проворчал он.

Сун Цзиюй пихнул его локтем. Спасибо еще, что когти не выпустил, держит мягкими лапами…

Тигр завозился, превращаясь в Ху Мэнцзы, взъерошенного, в мятых одеждах.

– Так выглядит благодарность магистрата Суна? – промурлыкал он, нависая над Сун Цзиюем.

– За что мне тебя благодарить? Ты меня от чудовища не спасал. Лучше снова превратись в тигра, по крайней мере, на него приятно смотреть, – Сун Цзиюй отвернулся.

Мастер Бао засмеялся, придвигаясь ближе, тоже навис над ним, опираясь на локоть.

– Смотри, брат Ху, тебе достался любитель зверей. Ты правда тигра предпочитаешь, Сун Цзиюй?

– Смотря зачем, – Сун Цзиюй слегка подобрался и перевел взгляд с одного на другого. – Если этот тигр снова отведать моей печени пожелает – так пусть лучше человеком остается…

– Не пугайся, маленький магистрат, – Ху Мэнцзы убрал с его лица выбившуюся прядь. – Мы не какие-нибудь голодные духи, мы честные хранители гор. Всю ночь тебя лечили и ничего взамен не требуем.

– Бояться вас? Я и не таких грубиянов ставил на место, – Сун Цзиюй фыркнул.

Ху Мэнцзы принюхался к его шее, горячо выдохнул, щекоча кожу.

– Слишком ты храбрый… Думаешь, что справишься с двумя дикими зверями? – ухмыльнулся он и повернулся к мастеру Бао. – Что, Цинцин, все как заведено? Чья гора, тот и атакует?

– Так вы честные духи или дикие звери? – сурово спросил Сун Цзиюй. – Злобные кошки. Я в ваши игры не играю. Я вам не мышь!

Ху Мэнцзы рассмеялся, толкнул его ногой в поясницу.

– Обиделся, гордый магистрат? Все, Цинцин, не будем его дразнить, а то еще подумает что-нибудь не то. – Сун Цзиюй только головой покачал. Что за бесстыжая болтовня!

– В отличие от вас, бездельников, у меня еще есть дела, – он ощупал руку. Рана затянулась, как не было.

– Какие же дела у моего драгоценного чангуя? – Ху Мэнцзы сел. – Все еще возишься с мертвыми шлюхами? Тебе до сих пор не наскучило?

Он лениво обернулся к двери.

– Ли Пятый! Горячие полотенца и завтрак!

– Хочу закончить работу, – Сун Цзиюй вздохнул. – И выяснить, кто же все-таки меня убил.

Вошел лисенок, за ним еще несколько, и в мгновение ока все трое были умыты, одеты и обихожены, а стол накрыт.

– Если хочешь, чтобы я быстрее закончил с этим, можешь мне помочь, – Сун Цзиюй налил мастеру Бао чаю. Помедлив, Ху Мэнцзы налил тоже. – Например, отвези меня в город на спине. Ходить туда пешком так далеко!

– Закончить работу! – Ху Мэнцзы захрустел ютяо. – Ты наконец-то свободен от человеческих обязанностей: хочешь – наслаждайся видами гор, хочешь – пей вино и сочиняй стихи. Библиотеке здешней позавидует любой ученый, постели мягкие, еда вкусная, а сколько юношей и девушек тут хотели бы тебе служить, не сосчитать! И поохотиться тут есть где, если захочешь размяться… Все, все здесь для тебя! А ты выбираешь унылую беготню за какими-то людишками. Какая разница, кто кого убил? Люди постоянно убивают друг друга!

– Всю свою жизнь я искоренял несправедливость, неужели ты думаешь, что смерть – повод остановиться? – Сун Цзиюй покачал головой.

Он взял было чашечку, но рука вдруг затряслась, драгоценный чай пролился на стол. Неизбывная тоска сжала сердце, холод охватил все члены. Он услышал голоса, без слов зовущие его куда-то, и поднялся, но замер, не понимая, куда идти.

– А разве не повод? – Ху Мэнцзы не обратил внимания, его больше интересовали паровые булочки с мясом. – Что тебе до них теперь?

– Мастер… Бао, – слабым голосом проговорил Сун Цзиюй. – Что со мной?

Мастер Бао встал, развернул его к себе за плечо.

– Бледный какой-то, и глаза на мокром месте… Неужто яд еще действует?

– Хм, – Ху Мэнцзы соизволил наконец взглянуть на него повнимательнее. – Нет, над раной мы хорошо поработали. Это нечто иное.

Их голоса вдруг пропали, Сун Цзиюй видел лишь, как открываются рты, а вот дальний плач стал громче, и безмолвный зов окреп, потянул за собой, словно рыбу на крючке. Шаг, еще шаг, и вот уже перед ним ворота поместья…

Красные рукава заслонили ему путь, укрыли, словно птичьи крылья.

– Куда это ты собрался? – Ху Мэнцзы обнял его, прижал к себе крепко. – Обиделся на меня? Или кто-то тебя зовет?

– Что-то тянет меня… – Сун Цзиюй сглотнул. Одежда вдруг показалась тесной, неудобной. Что-то шуршало и неприятно терлось о кожу… Он сунул руку за пазуху и, к своему удивлению, достал оттуда горсть бумажных денег. Уставился на них глупо.

Ху Мэнцзы рассмеялся.

– А, вот оно что. Ну-ка, интересно, чем еще тебя порадуют!

Словно в ответ на его слова, бумажные деньги посыпались с неба, будто диковинный снег. Пробежала вдруг по двору сворка охотничьих собак, мелькнули и пропали, засыпанные деньгами, одежды, оружие, доспехи, и вдруг – у ворот забил копытом конь, тонконогий, изящный, как две капли воды похожий на Бархата.

Не помня себя, Сун Цзиюй шагнул к нему, положил ладонь на выгнутую шею, и под его рукой бумажная шкура вдруг стала настоящей, теплой…

Конь фыркнул, ткнулся мягкими губами ему в ладонь в поисках угощения. Даже сбруя на нем была та же, что в тот день…

Из ворот посыпались лисы, бросились собирать деньги охапками, но, поняв, что это фальшивка, с тявканьем сбежали прочь. Ху Мэнцзы поцокал языком, достал из-под груды бумажек синий шелковый халат со строгой и несколько архаичной геометрической вышивкой.

– Ну надо же! Это наверняка малыш Сяньфэн тебя балует… А вы куда сбежали, собачьи дети?! Кто это будет убирать?!

Лисы послушно вернулись, кто с граблями, кто с метлами, и принялись сгребать деньги в кучи, словно прелую листву. Девушки складывали и куда-то уносили туфли, пояса и халаты, юноши, цокая языками, рассматривали доспехи, самые младшие с тявканьем гонялись за собаками – то ли пытались поймать, то ли просто играли в салочки, пользуясь случаем.

– Меня хоронят, значит, – тихо сказал Сун Цзиюй. Голоса в голове звенели уже тише, тише, и ему казалось, он слышит среди них Лань Сы и Жу Юя, своих служанок, Ма Сяньфэна…

Он вдруг понял, что не дышит. Что его тело не имеет веса, что он – всего лишь задержавшаяся здесь по прихоти тигра частичка души.

Он обернулся к Ху Мэнцзы и посмотрел ему в глаза.

Ху Мэнцзы посерьезнел. Коснулся его щеки… опустил руку.

– Да, – тихо ответил он на незаданный вопрос. – Ты мертв, Сун Цзиюй. Понял наконец?

Тоска сжала сердце.

– Пусть так. Но ты задержал меня в этом мире, Ху Мэнцзы, так что я хотя бы закончу свои земные дела. Ты ведь не думал, что я просто присоединюсь к твоей свите и буду тебя ублажать?

– Отчего нет? – тот взглянул непонимающе. – Я хороший господин, все мои слуги так говорят.

– Ты забыл спросить, хочу ли я быть твоим слугой, – сквозь зубы проговорил Сун Цзиюй. Что за бездушное животное! Неужели он совсем не понимает, что у людей есть гордость?

– О, вряд ли ты смог бы мне ответить с таким-то разрезом на горле!

Сун Цзиюй отвернулся и стал гладить коня. Досада переполняла его, но возразить было нечего. Разрез и правда…

Интересно, чем его нанесли. Такие ровные края при небольшой, в общем-то, глубине… Какой-то специальный нож? В цзянху и правда есть целые школы убийц, но кому же он перешел дорогу, если не господину Ма?..

– Это твой конь? – помолчав, спросил Ху Мэнцзы.

Сун Цзиюя передернуло от одной мысли.

– Я не император, мне не станут приносить в жертву живых. Конь просто похож.

Наверное, это Жу Юй сделал фигурку. Наверняка раскрасил сам, приклеил хвост и гриву из волосков Бархата…

Он снова развернулся к Ху Мэнцзы.

– Я благодарен тебе за спасение, господин Ху. Но игрушкой твоей не буду. Мне нужно завершить следствие; не хочешь помочь – так хоть не мешай.

Он вскочил на коня. Тот заплясал, переступая тонкими ногами, заржал, точь-в-точь как Бархат.

Ху Мэнцзы схватил коня под уздцы.

– Ах, вот как? Тогда больше не зови меня, когда тебя еще кто-нибудь захочет сожрать!

– И не позвал бы, если бы мастер Бао не попросил! – отрубил Сун Цзиюй. Он вырвал поводья из рук Ху Мэнцзы; конь поднялся на дыбы и, получив по бокам, стрелой вылетел за ворота.

Глава 16

Били копыта, взрывая влажный песок. Трепетали задетые ветви… Нет, показалось: призрачный всадник на призрачном коне промчался через лес, через поле, не примяв ни травинки, и влетел в Западные ворота. Лишь порыв ветра промчался за ним по улице, взметнув пыль и занавеси лавок.

У ворот управы Сун Цзиюй спешился. Внутри было тихо и пусто. Интересные дела. Похоронили магистрата и решили, что до прибытия нового можно и не работать?

Но вот ударил барабан перед судебным залом, еще и еще. Удары были беспорядочные, разной силы.

– Вы, к… Крысы! Я взываю к справд… К справдливости! – раздался знакомый голос. Жу Юй!

И это вправду был Жу Юй, взлохмаченный, небритый и пьяный, в криво подпоясанной траурной накидке. Белая лента болталась где-то на шее, в одной руке покачивался горшок вина, в другой – колотушка.

– Выходите!

Вино расплескивалось по плитам, а он все бил и бил в несчастный барабан.

У Сун Цзиюя сжалось сердце. Он попытался обнять Жу Юя, увести его отсюда, но руки прошли насквозь.

На пороге судебного зала показался главный секретарь, бледный и перепуганный.

– Что такое?! Кто посмел?!

– Что такое?! Моего господина убили! Вашего магистрата! А вы что?! А?! Сидите тут! – Жу Юй вытер рукавом слезы, сглотнул, борясь с собой. – Вы хуже псов!

Секретарь побагровел.

– Пьяный негодяй! Хоть ты слуга покойного магистрата Суна, как ты смеешь оскорблять суд?! Стража! Всыпьте ему!

С жилой половины выбежал Хэ Лань с подвязанными рукавами, на ходу вытирая руки тряпицей.

– Дядюшка Жу!

Он бросился к Жу Юю, взял его за плечи, отталкивая к воротам, но тот вырвался, схватил его за грудки.

– Ты был там! Он небось к тебе шел! Шлюха!

Сун Цзиюй снова попытался ухватить его, грязно выругался, когда ничего не вышло.

– Хэ Лань! Обездвижь его, пока он сам не оказался за решеткой! Вот сюда! – он ткнул в акупунктурную точку под ключицей.

Хэ Лань кивнул, быстро ударил Жу Юя в нужное место. Тот захрипел, обмяк и упал бы, но Хэ Лань подхватил его и, громко извиняясь, вытащил за ворота. Навстречу уже спешил Лань Сы, бледный, как его траурная накидка.

– Брат Юй! Что же ты… – он обнял безвольного Жу Юя, похлопывая его по спине, как ребенка. – Брат Юй…

– Я обездвижил его, – тихо сказал Хэ Лань.

Лань Сы только кивнул ему, не в силах говорить. Его душили слезы, и Сун Цзиюй видел, как отчаянно несгибаемый учитель Лань борется с ними, уткнувшись в плечо Жу Юя.

Он отвернулся, не в силах на это смотреть. Как стерпеть горе дорогого человека, которого не можешь утешить?..

– Хэ Лань, – позвал он. – Нам нужно поговорить.

Вслед за ним Хэ Лань вошел обратно в управу.

– Как мне позаботиться о дядюшке Лане и дядюшке Жу? – тихо спросил он.

– Боюсь, что тут поможет только время. Но спасибо, – искренне поблагодарил Сун Цзиюй. Не примет Жу Юй его помощи, это было понятно.

– Ма Сяньфэн не приходил к тебе?

– Мы виделись на похоронах. Он подошел ко мне, но поговорить нам не дали, – Хэ Лань печально улыбнулся. – Он позаботился, чтобы у вас были пышные похороны. Столько бумажных денег и погребальной утвари сожгли!

– Вам не дали поговорить?.. – нахмурившись, переспросил Сун Цзиюй.

– Кажется, его слуги за ним присматривают. Понимаю его отца: молодой господин как будто не в себе. Того и гляди повесит ваш портрет в саду, как Ду Линян, повесившая изображение себя со студентом Лю[6].

Сун Цзиюй вздохнул. Одни беды от его смерти… Но Сяньфэна некогда жалеть. Чем быстрее они найдут убийцу, тем лучше будет всем.

– Навестим его в поместье, узнаем, занялся ли он поисками или по-прежнему топит горе в вине. И захвати книгу…

– Слишком уж он убивается, – Хэ Лань холодно прищурился, но свернул в свою комнату, достал из-за слабой доски под полом шкатулку. – Это было просто неприлично. Вы же… чужие.

Сун Цзиюй приподнял брови. Усмехнулся:

– Что такое?

Хэ Лань прямо встретил его взгляд.

– Ничего, – проговорил он таким тоном, словно клялся кого-то убить.

Сун Цзиюй только головой покачал. Он понимал переживания уличного мальчишки, стыдящегося своей неотесанности, но зачем цветочному духу тягаться со смертным, понять не мог. Разумеется, человеком быть лучше, чем нечистой тварью, но… Он, впрочем, не настроен был на споры о природе вещей перед важным делом.

Хэ Лань отвернулся, прижал к груди книгу и в два прыжка оказался на крыше. До самого поместья Ма он не проронил ни слова.

* * *

Ма Сяньфэн не пил. Строгий, бледный, в белом траурном шелке, он поджигал палочки благовоний перед небольшим потайным алтарем. Приглядевшись, Сун Цзиюй прочитал на табличке свое имя. Ну разумеется.

Благовония пахли обычным сандалом, но отчего-то внутри приятно защекотало. Он поймал себя на том, что улыбается. Так вот что чувствуют его родители, когда он поминает их. Если б знать, занимался бы этим чаще!

– Старший брат… ты доволен? – Ма Сяньфэн нежно смахнул с таблички просыпавшийся пепел. – Тебе всего достаточно? Я не успел выполнить твою…

– Господин Ма, – тихо произнес Хэ Лань, перемахнув через подоконник. Он подошел ближе, с поклоном протянул книгу.

– Да, Сяньфэн, ты все сделал как следует, – со вздохом сказал Сун Цзиюй, зная, впрочем, что тот его не слышит. Неужели, чтобы им поговорить, придется дождаться, пока он уснет?

Ма Сяньфэн вздрогнул, поежился.

– Ты что же, не мог войти в ворота… – он заставил себя остановиться, вздохнул. – Спасибо… служащий Хэ. Не знаю вашей должности.

– Прошу, называйте этого недостойного просто Хэ Лань. Господин магистрат передал вам это. Еще… – Хэ Лань сунул руку в маленькую лекарскую сумку на поясе и достал плотно закупоренную склянку. – Я приготовил снадобье. Если вы восприимчивы, какое-то время оно позволит вам говорить с призраками… Однако мир будет видеться несколько иным.

Сун Цзиюй удивленно посмотрел на Хэ Ланя.

– Ты позаботился об этом для меня? Спасибо, – он потянулся похлопать Хэ Ланя по плечу, но опустил руку, не донеся. Хватит уже этого. Все и так слишком сложно.

«Правда, – подумал он, – Сяньфэн может решить, что Хэ Лань предлагает ему яд, и насторожиться… Я бы решил…»

Но тот немедленно схватил пузырек и залпом проглотил странную жидкость. Поморщился от горечи, закашлялся.

– Сколько это будет действовать? Что еще ты принес? Смогу ли я обнять старшего брата?

– Господин Ма очень нетерпелив, – Хэ Лань холодно улыбнулся. – Это учетная книга, спасенная из плавучего борделя. Ответы на другие вопросы вы скоро узнаете сами.

Ма Сяньфэн встал, заходил по комнате.

– Долго ли ждать? Я никого не вижу и ничего не чувствую!

– Если вы ничего сегодня не ели, подействует быстрее. Но я советую вам не прикасаться к призраку, даже если очень захочется. Поскольку господин магистрат мертв, его ци искажена.

– Я уже касался его во сне и не почувствовал никакого недомогания. Оставь свои советы при себе, – бросил Ма Сяньфэн. Он все потирал плечи и бедра, как от холода, не мог успокоиться.

– Касались во сне… Вот как… – Хэ Лань снова нехорошо прищурился.

Сун Цзиюй решил сохранять хорошую мину при плохой игре как можно дольше. К счастью, его никто ни о чем не спрашивал.

Он поднялся и отошел к окну.

За спиной зашуршали страницы, Ма Сяньфэн ахнул, видно, добрался до расшифровки записей, которую Сун Цзиюй так и не успел приложить к делу.

– Я… знаю этих людей. Почему же… нет, это невозможно. Может быть, они жертвы колдовства? Это все объяснило бы, – он закашлялся. – Хэ Лань, мне что-то дурно. Почему шевелятся стены? И там у окна… кто там?

Сун Цзиюй поспешно подошел к нему. Он надеялся, что выглядит не слишком омерзительно.

– Это я, Сяньфэн.

Тот прищурился.

– Старший брат! Но я вижу размыто… – он несмело коснулся рукава Сун Цзиюя. – Зато могу чувствовать… как странно. Стоит отвлечься… и ты исчезаешь.

– По крайней мере, мы можем говорить, – Сун Цзиюй повернулся к Хэ Ланю: – Спасибо.

Он указал на книгу в руках Ма Сяньфэна.

– Это бухгалтерская книга с лодки. Девушка, что украла ее, долго плыла, спасаясь от смерти, и чернила размыло. Я успел расшифровать лишь несколько строк. Сяньфэн, ты нашел какие-нибудь записи, что указывали бы на участие лао Ма в покушении?

Тот покачал головой.

– Нет, ничего похожего. Старший брат, я не верю, что отец мог бы в подобном участвовать. Он заботится о Чжунчэне больше, чем о семье, он всегда помогал магистратам. С чего ему на тебя покушаться?

Сун Цзиюй поморщился.

– Скажу тебе прямо, младший брат: я слышал разговор твоего отца с гуном Цюем, и все указывает на причастность лао Ма. Подумай сам, откуда бы гун Цюй взял средства на наемников? Но зачем этим двоим на меня покушаться, если не для того, чтобы защитить тайну лодки, в которую я сунулся? Прошу тебя: поищи секретные записи лао Ма. Если что-то в них сойдется с книгой – мы узнаем правду. Если не сойдется – ты очистишь имя отца. Но не задавай ему прямых вопросов, это опасно. Эти записи, скорее всего, использовались для вымогательства.

Ма Сяньфэн кивнул, подавленный.

– Я постараюсь. Не нужно беспокоиться за меня, старший брат. Отец, бывает, наказывает меня, но это воспитание. Он не жестокий человек, мы хорошо ладим, и если он занимается незаконными вещами, я смогу убедить его перестать!

Вздохнув, Сун Цзиюй похлопал его по плечу. Разумеется, старый лис послушает неоперившегося цыпленка.

– Как ты себя чувствуешь? И впредь не пей так необдуманно зелья из рук чужого человека!

– Ты сам послал его ко мне. Как я могу ему не доверять? – Ма Сяньфэн нахмурился. – Или… тогда, во сне, я неправильно тебя понял?

Он подался вперед, щурясь, стараясь разглядеть в лице Сун Цзиюя ответ. Хэ Лань, мрачный, молча поклонился и исчез за окном. Видимо, проблемы доверия юного господина Ма его не слишком волновали.

– Сяньфэн… – Сун Цзиюй попытался придумать, что сказать, но на ум так и не пришло ничего хорошего. – А если бы то был просто сон? Если бы Хэ Лань предал меня… Ты должен быть осторожнее!

– Я буду, старший брат. Обещаю, – Ма Сяньфэн осторожно, на пробу, коснулся его руки. – Ну вот. Прикасаюсь к тебе и не чувствую никакой дурной ци!

Сун Цзиюй отвел его ладонь. Дерзкий мальчишка. Привык делать, что вздумается…

– Скорее всего, Хэ Лань сказал правду – живым лучше не касаться призраков.

– Вот как… – Ма Сяньфэн сложил руки на коленях, стиснув ткань халата до побелевших костяшек. – Я понимаю, ты не хочешь, чтобы я привязывался к погибшему. Однажды тебе придется уйти на перерождение и оставить меня, не думай, что я этого не осознаю. Лишь поэтому я позволяю себе быть таким наглым.

Он усмехнулся, опустил глаза, не в силах бороться со смущением.

– Я уверен, старший брат, мы были настоящими братьями в прошлых жизнях.

– Ты… вправду будто младший брат мне, – Сун Цзиюй горько улыбнулся. На душе стало тоскливо: привязанность к призраку… Трагические истории хороши в книгах, но чувствовать себя причиной чужого горя мучительно. – Хотел бы я, чтобы мы родились в одной семье, Фэн-эр!

– Как жаль, – губы Ма Сяньфэна дрогнули, – впрочем, нет. По родному брату я тосковал бы еще сильнее! Можно сказать… Небо ко мне милосердно…

Сун Цзиюй вздохнул и легонько погладил его по плечу.

– Пожалуйста, будь осторожен в поисках. Я приду завтра.

Сяньфэн кивнул.

– Я все сделаю. Не беспокойся, старший брат.

* * *

Хэ Лань ждал за воротами, прислонившись к стене. Он взглянул вопросительно, но Сун Цзиюй ничего не сказал, лишь улыбнулся ему уголком рта. Молча они прошли вдоль длинной стены поместья и вскоре оказались на берегу реки.

Какая-то женщина в зеленом шелковом платье сидела на ветке ивы, клонящейся к воде. Она и сама напоминала ветвь ивы, взлохмаченную ветром: прическа распалась, запутались в ней выпавшие серебряные шпильки. Туфельки и подол запачканы тиной, но на пальцах накладные ногти и золотые кольца. Если бы не безмятежное выражение лица, Сун Цзиюй решил бы, что на нее напали и обесчестили. Впрочем, она похожа была на безумную, а безумные редко придают значение таким обидам, витая в своем мире…

– Магистрат Сун! – вдруг окликнула его женщина требовательным тоном. – Мой господин велел обратиться к вам с жалобой!

Сун Цзиюй изумленно поглядел на нее.

– Ваш господин?.. Кто он?

– Великий речной дракон Лун Цяньжэнь, повелитель вод реки Иньхэ. Вы заступили на пост, но даже не нашли времени представиться ему, вот поэтому вас и подстерегают несчастья! – она достала из-за пазухи пучок ряски, держа его двумя пальцами, словно платочек, и промокнула лицо, оставляя на щеках и лбу зеленые хлопья.

Некоторое время Сун Цзиюй просто моргал, пытаясь собраться с мыслями для ответа. Потом сказал:

– К моему превеликому сожалению, я больше не магистрат. Я, как бы это сказать, умер.

Он нахмурился. А что, если он теперь призрачный магистрат? И все равно обязан следить за порядком, только уже на изнанке города? Ху Мэнцзы ничего не сказал ему об этом…

Женщина – служанкой она была или наложницей, трудно было сказать из-за ее диковатой внешности – достала круглый веер, обтянутый серебристой рыбьей кожей, и принялась яростно обмахиваться.

– Мне все равно, живой вы или мертвый. Господин требовал именно вас. Он велел передать: «При жизни вы не озаботились убрать из реки эту гадость, а раз продолжаете тут… существовать и вынюхивать, то уж исполняйте все свои обязанности».

– О какой именно гадости идет речь? – поинтересовался Сун Цзиюй.

Она наклонилась, вытянула из воды за бечевку какой-то мешочек и бросила ему.

Хэ Лань немедленно перехватил мешочек, сжал в кулаке.

– Позвольте мне посмотреть, магистрат. Это может быть ловушка. Господин Лун Цяньжэнь… не расположен к господину Ху.

Сун Цзиюй со вздохом кивнул. Попасться на какую-то магическую уловку ему не улыбалось. В конце концов, яогуай должен разбираться в таких делах.

Хэ Лань, прошептав что-то под нос, развязал мешочек и вытряхнул на ладонь обугленную деревяшку.

– О… – он поморщился, словно держал в руке сколопендру. – Это… Это вправду неприятно.

– Что это такое? – Сун Цзиюй наклонился, разглядывая деревяшку. Хоть она и обгорела, все равно легко просматривалось, что вся она испещрена какими-то линиями и знаками, глядеть на которые было больно, глаза будто огнем жгло.

– Осталось от сгоревшей лодки. Вы магистрат, так уберите эту мерзость! – бросила женщина и спрыгнула в воду. Река приняла ее без всплеска, только зелень пошла кругами.

– Ты что-нибудь понимаешь? – Сун Цзиюй поднял глаза на Хэ Ланя.

– Я не могу понять, что это за знаки, но точно не пожелания удачи мореходам. Сгоревшая лодка… Вы думаете, это она?

– Другие лодки в последнее время не горели. – Сун Цзиюй взял деревяшку у него из рук. Прикосновение неприятно обожгло. Он еще раз оглядел находку и положил в мешочек. Поморщился. Похоже, без Ху Мэнцзы не обойтись… Или, может быть, мастер Бао что-то знает?

Сун Цзиюй свистнул, подманивая Бархата. Нового Бархата. Вскочил в седло.

– Я отправлюсь в поместье, а ты, пожалуйста, попробуй донести в управе, что остатки лодки нужно выловить. Придумай причину. Справишься?

– А я надеялся, что мы возьмем лодку и займемся этим вместе. – Хэ Лань вздохнул. – Хорошо, господин, я доложу. А если не выйдет, выловлю сам.

– Ты очень поможешь, – Сун Цзиюй кивнул ему и выслал было коня вперед, но задержался: – Не знаю, что бы я делал без тебя, Хэ Лань.

Помогло. Хэ Лань опустил глаза, улыбнулся уголком рта.

– У вас и без меня много помощников, – сказал он, кусая губы, чтобы не улыбаться шире, и убежал прочь.

* * *

Мастера Бао в поместье не оказалось. Сун Цзиюй поболтался по саду, однако оттягивать неизбежное было бессмысленно – идти к Ху Мэнцзы все равно пришлось бы, рано или поздно.

Он поморщился. Унижаться перед бесчувственным животным не хотелось. Но эти письмена на лодке… Он чуял, знал – это что-то важное.

Был уже поздний вечер, над крышами поднялась луна. Ху Мэнцзы пил вино, устроившись за каменным столиком на верхней террасе. Он не повернул головы, когда Сун Цзиюй подошел.

– Господин Ху, – позвал Сун Цзиюй. – Знаешь ли ты, что это такое?

Он вытряхнул деревяшку из мешочка на стол.

Ху Мэнцзы зашипел, глаза его сверкнули зеленым. Одним движением он смахнул ее на землю.

– Что за дрянь? Откуда ты ее взял, злобный чангуй?!

«Это я-то злобный?» – изумился Сун Цзиюй. Но решил не вступать в перепалку. Он наскоро пересказал содержание странной встречи и слова прислужницы речного дракона.

– Я думаю, это обломки «Алой лилии», – заключил он. – И эти знаки мне очень не нравятся.

– Мне тоже, – Ху Мэнцзы с омерзением поглядел на деревяшку. – Такие ждешь увидеть в логове демона, а не на цветочной лодке. Может, какая-то девчонка решила проклясть ненавистное место… Впрочем, нет, это не язык Корё, там тоже пишут иероглифами, – он хлопнул себя по коленям и встал. – Вот что! Вели прислуге собрать нам поесть в дорогу. Кто-нибудь пусть бежит готовить лодку. Выедем прогуляться по реке! Пусть болотная ящерица не думает, что мой чангуй кинется выполнять его поручения! Мы просто отправились полюбоваться луной!

Сун Цзиюй вздохнул, но повиновался. Нашел Ли Пятого, передал ему все поручения. Переоделся поудобнее, взял меч и вслед за лисом спустился с западной стороны горы прямо к небольшой пристани, где уже ждала лодка и прохаживался туда-сюда нетерпеливо Ху Мэнцзы.

Увидев его, тот вскочил в лодку и подал ему руку.

– Давно ли я так же приглашал неприступного красавца, и вот, месяца не прошло, как он стал моим! Прогулка наша все же состоится!

– Не становился я твоим, ты привязал меня колдовством, – сквозь зубы процедил Сун Цзиюй и, оттолкнув его руку, запрыгнул в лодку.

– Будь я императором, заставил бы глашатаев кричать об этом на площади, – Ху Мэнцзы довольно прищурился. – Чистейший белый лотос благоухает в моем скромном саду!

«Если наглый кот не уймется, спихну его в воду», – подумал Сун Цзиюй. Лис, что правил лодкой, как раз вывез их на середину реки.

«Наглый кот» униматься не желал.

– Магистрат Сун – человек серьезный, но когда же мы наконец сможем поболтать друг с другом, пошутить, как близкие друзья? А может, и…

Сун Цзиюй посмотрел на него искоса.

– Никогда. Я ведь подлое создание по своей сути, ты не раз назвал меня предателем и даже вором. С чего бы тебе мне доверять?

Ху Мэнцзы захрустел баклажаном в карамели.

– Скажи, магистрат Сун, умеешь ли ты прощать оступившихся?

– К чему этот вопрос? – Уж вряд ли самоуверенный тигр имеет в виду себя.

– Я назвал тебя вором, когда увидел в твоих руках дорогую мне вещь и решил, что ты взял ее специально, чтобы наказать меня. Так делал один мой знакомый: ломал дорогие мне вещи, когда был на меня сердит. Но ты – не он, и я прошу прощения за свою ошибку. Сможешь ли ты меня простить за эту малость? Или в голове составляешь список всех прегрешений, будто адский судья?

– Нет, – Сун Цзиюй даже слегка растерялся. Ху Мэнцзы попросил прощения? – Но разве дело в мече? Ты назвал меня предателем, заглянув в мои воспоминания. Что ты там увидел? – он дернул уголком губ.

Он думал, что Ху Мэнцзы снова станет издеваться, но тот, отодвинув занавеску, долго изучал луну, прежде чем заговорить.

– Я почувствовал горечь твоей вины. Увидел, как наяву, разочарование на лице твоего Лун-гэ. Разочарование, которое отпечаталось в твоей памяти клеймом. Вот и все.

Сун Цзиюй отвернулся, вперившись в рябь на воде.

– Я и правда его предал, – медленно сказал он. – Донес на него за растрату… Всю жизнь я боролся с несправедливостью, а человек, которого я любил, на которого равнялся, оказался нечестен… Но разве я лучше?

Он замолчал, поняв, что изливает душу перед тем, кто вполне способен обернуть это знание против него.

Впрочем, важно ли это? Чем застыдишь мертвого?

Но Ху Мэнцзы и не пытался стыдить. Взгляд его, обращенный к луне, был полон свежей, острой печалью, не похожей на меланхолию мастера Бао.

– Лучше или хуже… разве об этом речь? Смог бы ты быть рядом с ним, каждое мгновение предавая себя? – он обернулся к Сун Цзиюю. – Это сводит с ума.

Сун Цзиюй вздрогнул: ему вдруг показалось, Ху Мэнцзы знает, о чем говорит, знает в точности.

– Я мог просто уйти, – выдавил он. – Уехать в какой-нибудь Чжунчэн сам, оставить его в покое… Но я всерьез пекся о благе государства, понимаешь, лао Ху? – он усмехнулся зло и горько. – Я счел, что Лун-гэ должен ответить за свои проступки.

– И ты не подумал, что он может оказаться сильнее тебя? Что он может отомстить? – глаза Ху Мэнцзы зажглись странным, болезненным интересом, он даже подался вперед. – Почему ты об этом не подумал?

– Я думал… – Сун Цзиюй глубоко вдохнул. – Но не верил.

– Ты думал, он сдастся из любви к тебе?

Сун Цзиюй резко помотал головой.

– Сдайся он, я тоже не смог бы себя простить. Не знаю, на что я рассчитывал. По дороге в Чжунчэн я все ломал голову: был ли способ разрешить все… иначе? Чтобы никому не было больно.

Ху Мэнцзы вдруг рассмеялся, искренне и весело.

– Даже будь такой способ, тебе его не отыскать. Слишком ты прямолинейный и резкий.

Сун Цзиюй отвел взгляд. «Ошибка на ошибке, Юй-эр».

Он будто наяву услышал ласковый голос Лун-гэ – и вздрогнул.

– Значит, моих воспоминаний ты толком и не видел, тебя разозлило, что я взял вещь без спросу. Тот меч… – начал он, желая переменить тему, – чей он?

Ху Мэнцзы пренебрежительно усмехнулся.

– Разве ты не поклонник моих стихов? Скажи сам.

– Я не собираюсь играть в загадки. Раз ты был близок с наследным принцем, рискну предположить, что и клинок его, – холодно отозвался Сун Цзиюй. Ему не понравилось называться «поклонником». Ему просто нравились ловко и со вкусом сложенные строки. Вот и все.

Ху Мэнцзы рассмеялся, в этот раз – слишком громко, будто хотел заглушить что-то.

– Сам задал вопрос, сам же ответил. Приятно болтать со следователем!

Пожалуй, вышло грубовато, а ведь он вовсе не хотел ранить… Проклятье, почему так сложно? Уж лучше бы ненавидеть его всерьез, чем по-прежнему желать дружбы.

Сун Цзиюй отвернулся. Впереди уже виднелись огни города.

– Не знаю, зачем ты вытащил меня сюда, но давай хотя бы поищем оставшиеся обломки, – пробормотал он. – Поплывем вдоль берега, их наверняка прибило к камышам. Хоть свечение и слабое, даже в темноте они…

Ху Мэнцзы фыркнул.

– Присмотрись, призрак-неумеха. Что такое темнота для того, кто обретает силу в ночи? Я вот вижу кое-что…

Оттолкнувшись от борта, тигр с громким плеском нырнул в воду. Лодку шатнуло так, что лис на корме едва не уронил весло.

Сун Цзиюй склонился над водой; закрыл и открыл глаза, уговаривая себя: я призрак, я могу видеть в темноте…

Ночь посветлела вокруг, словно лунный свет усилился в десятки раз. Сун Цзиюй увидел плывущего тигра – крупную лобастую голову с прижатыми ушами, полосатую спину. Река тоже будто стала прозрачной, и какие-то твари разбегались от Ху Мэнцзы, изо всех сил шевеля щупальцами и плавниками.

У темного края этой прозрачности, у берега, чернели неровными пятнами останки «Алой лилии». Самые крупные уже выловили, но эти, мелкие, дрейфовали по поверхности реки, и местные духи шарахались от них, словно дерево еще горело.

– Подойти ближе? – спросил лис, скривившись.

– Да, – велел Сун Цзиюй.

«Странно, – подумал он, разглядывая обломки. – Часть из них лежала на берегу, словно гигантская волна выбросила их; повелитель реки уж точно может управлять водой, а значит, избавиться от них не составляло ему труда. Но зачем-то он потребовал магистрата. Чтобы тот увидел?..»

– Лао Ху, – позвал Сун Цзиюй. – Мне нужно поговорить с речным драконом.

Тигр вышел на берег, встряхнулся, как большая собака, разбрасывая фонтаны брызг.

– Зачем тебе это?

Лис подвел лодку к песчаному берегу, и Сун Цзиюй спрыгнул на землю.

Тигр, огромный и мокрый, ростом был по середину его груди. Сун Цзиюй снял прилипшую водоросль с его загривка и отбросил в сторону.

– Я думаю, дракон что-то знает. Он намеренно привел нас сюда, я только не знаю, чье внимание он хотел привлечь к этим обломкам, твое или мое.

Он присел возле мокрых досок. На некоторых горели мрачным огнем все те же непонятные письмена.

Тигр вальяжно потерся мокрой мордой о его ухо, едва не сбив с ног.

– Похоже на древние письмена, вроде тех, что остались от Западной Чжоу. Но не такие… Об этом спросить бы у Цинцина, одна его подружка любила возиться с такими штуками, пыталась скрестить даосские и шаманские знания. А что касается старой ящерицы… Уж не знаю, что он задумал, но точно ничего хорошего. С чего бы ему вдруг нам помогать?

– И все же я уверен, дело тут нечисто. Ты можешь его позвать? Или гордость мешает? – Сун Цзиюй вытер рукавом мокрую щеку.

– Гордость… Нет… – тигр замер, глядя куда-то в темноту немигающим взглядом. – Если и гордость… то не моя… Ага!

Он вновь прыгнул в воду, и река вскипела. Новообретенным зрением Сун Цзиюй увидел на мгновение мерцающую чешую цвета морской волны, гибкое тело, поясом сдавившее белый тигриный живот, когтистую лапу… Дракон!

Он подался вперед. Драться они там собрались, что ли? Нашли время!

Наконец бурление успокоилось, и Сун Цзиюй увидел, как тигр, неуклюже-широко переступая по песку, тащит под брюхом какое-то упирающееся существо, вцепившись зубами то ли в одежду, то ли в шкуру.

Существо отчаянно, по-матросски выругалось и вырвалось из тигриной хватки, оказавшись высоким тощим мужчиной.

То, что показалось Сун Цзиюю шкурой, на поверку было неизвестной тканью, плотной и блестящей, как атлас. То тут, то там вспыхивали в лунном свете тончайшие чешуйки, высеченные из яшмы и перламутра. Когда-то это одеяние, очевидно, поражало богатством, но ткань кое-где вытерлась, чешуйки поломались, а вместо приличествующего пояса на бедра свисала рыбацкая сеть. При каждом движении она позвякивала витыми раковинами, заморскими монетками и медными колокольчиками.

На вышитых туфлях господина с трудом угадывался травяной орнамент, так они заросли тиной. Взлохмаченные, как у нищего, волосы падали на лицо, скрывая головную повязку, украшенную бирюзой, а на висках пряди сбились в колтуны наподобие драконьих рогов. Сквозь нечесаную, покрытую ряской гриву сверкали желтые глаза с вертикальным зрачком.

– Ху Мэнцзы! Как ты смеешь так со мной обращаться?! – дракон замахнулся на тигра кулаком, но, услышав в ответ тихое рычание, передумал драться.

Сун Цзиюй, удержав лицо, поклонился, и даже достаточно низко.

– Магистрат Сун приветствует повелителя реки, великого речного дракона, – сказал он так, будто Лун Цяньжэнь снизошел до беседы с ним, а не был вытащен на берег тигром, как креветка из супа.

– Хоть кто-то здесь имеет представление о манерах! Кха… – Голос у дракона был скрипучий, как несмазанная телега. Узкая грудь то и дело сотрясалась от сухого надсадного кашля.

– Ты, вонючая ящерица, перекладываешь на других свои обязанности да еще говоришь о манерах? – огрызнулся Ху Мэнцзы. – Сам чисти свою реку! Не впутывай моего чангуя!

Сун Цзиюй бросил на него бешеный взгляд и снова поклонился дракону.

– Уважаемый великий дракон, не соблаговолите ли вы ответить на пару вопросов?

Дракон покосился на него.

– Какие еще вопросы? Разве я неясно попросил убрать эту дрянь?

– Ясно. Но также мне ясно, что эта дрянь в виде «Алой лилии» плавала в вашей реке довольно долго, не так ли? – Сун Цзиюй прищурился. – Разве великий дракон ничего не мог с этим сделать?

Дракон вскинул голову, так что видно стало щетину на тощем бледном лице.

– Я, Лун Цяньжэнь, не топлю суда! У меня есть принципы! Что это вы вменяете мне, магистрат? Что я ленив? Что я неблагонадежен? Мне не поклоняются годами, месяцами! Другой на моем месте устроил бы потоп или ураган, отравил бы воду в колодцах или наслал засуху! А я прощаю этих несчастных, потому что знаю – они сами переживают плохие времена. И вы, поборник закона, представитель императора, спрашиваете меня, отчего я не топлю лодки?! Тогда скажите, почему вы не сжигаете дома преступников!

– Однако вы сказали, что это «дрянь», – Сун Цзиюй указал на вяло светящиеся в темноте обломки. – И я вижу, что это действительно так. Вас это не беспокоило? Вы могли бы убедить хозяина лодки убрать ее. Кто бы осмелился не выполнить волю великого дракона? Вы же знаете, кто хозяин лодки?

– Хозяин лодки – господин Ма, неужто вы сами этого еще не выяснили? Даже тут хотите, чтобы я делал за вас всю работу! Какая разница, что я сделал и чего не… – Лун Цяньжэнь вновь зашелся кашлем. – Не вижу смысла говорить с вами дальше! Что творится в этом городе! Никто не исполняет обязанностей!

Так, ворча, он отступил в воду, и не успел тигр схватить его снова, как атласные одежды истаяли, только извивы длинного темного драконьего тела мелькнули и исчезли в глубине.

– Скользкий сукин сын, – прошипел тигр.

Сун Цзиюй остановил его, положив руку на холку.

– Не надо. Все, что нужно, я уже узнал.

– Что хозяин лодки – Ма? Это мы и так подозревали.

– Нет. Что дракону было известно, кто и чем здесь занимался, но он не мог ничего с этим сделать. И сейчас не может, – Сун Цзиюй задумчиво погладил тигра по голове, будто пса. – Думаю, нам нужно найти мастера Бао.

Тигр ткнулся носом в его ладонь, щекотно лизнул руку между пальцами.

– Надеюсь, Цинцин жарит мясо. Он обещал притащить оленя… Стоит ли в такой приятный вечер дальше говорить о делах?

Сун Цзиюй покачал головой.

– Нужно узнать, каково назначение этой росписи. Я чувствую, что мы наткнулись на что-то важное.

– Ну хорошо, мой суровый магистрат, – тигр вдруг улегся у его ног. – Но давай побеседуем об этом дома за ужином. На лодке мы покатались, теперь, так уж и быть, забирайся ко мне на спину. Ты же хотел оседлать тигра.

Сун Цзиюй посмотрел на него скептически, но… Стоит ли отказываться от такого предложения? Наконец они говорят мирно, без ругани и криков.

– Ты невероятно щедр, – он поклонился.

Полосатая шкура уже высохла; мех под руками оказался мягким и теплым, ароматным, как сосновая хвоя. Сун Цзиюй с трудом удержался от того, чтобы не распластаться на могучем хребте, как делал в детстве, играя с псом.

Тигр замурлыкал, словно большая кошка, вибрация прошла по всему его мощному телу, превратившись в смешок.

– Может, хоть это тебя развеселит. Знаю, ты уже улыбаешься. Держись!

Мелькнули городские огни, и ночной ветер ударил Сун Цзиюю в лицо.

Усидеть на тигрином хребте было не так просто: это конская спина широкая и надежная, кошачье же тело все время изгибается, как текучая вода. Вот тигр напружинился перед прыжком, вот оттолкнулся от сосновой ветки так, что ароматным дождем посыпались иглы, и прыгнул, распластался в воздухе.

Сун Цзиюй прижался к нему, обхватив за мощную шею. Его наполнил детский восторг: полет, мягкий мех, огромный зверь под ним… Звезды хрустально смеются, перемигиваясь в морозном небе, ветер свистит, путаясь в ветвях… Словно сказка.

Прыжок, другой, и тигр остановился.

– Смотри. Нравится?

Сун Цзиюй поднял голову от гладкого меха и не сразу понял, где оказался: ночное небо, синее от лунного света, накрыло куполом, вокруг лишь звезды да белый камень. На луну его, что ли, отвез этот волшебный тигр?

Но вот ветер донес шум водопада, темнота внизу, стоило приглядеться, стала лесом, огоньки, похожие на рой светляков, – поместьем.

Не луна. Но как близко к ней!

– Яшмовый порог… – прошептал он.

Тигр вздохнул полной грудью.

– Да. Мы на пороге неба. Выше только снежные пики бессмертных.

Сун Цзиюй спрыгнул с его спины, положил ладонь на лобастую голову.

– Дух захватывает, – тихо сказал он.

Тигр помолчал, глядя вокруг звериным немигающим взглядом.

– Хорошо… Стоять тут с тобой, – наконец сказал он, будто выдавливая слова. – Не одному.

Сун Цзиюй обернулся к нему, чувствуя, что нужно сказать нечто особенное, но на ум пришло лишь:

– Превратись.

Ху Мэнцзы послушался. Среди яшмовой мертвой белизны зажегся алым шелк его халата, золотом замерцали глаза.

Немного помедлив, Сун Цзиюй взял его за руку. И снова обернулся к бескрайнему миру под ногами.

Слова были не нужны, оба они знали, что такое печаль одиночества. Что произошло между Ху Мэнцзы и наследным принцем, интересно? Он не стал спрашивать сейчас.

Ху Мэнцзы первым высвободил руку.

– Время спуститься, мой прекрасный магистрат. Цинцинов олень, наверное, уже превратился в угли.

Он снова сменил облик, и Сун Цзиюй оседлал его, прижался к мягкой шерсти. И почему Хэ Лань сказал, что от него пахнет зверем? От Ху Мэнцзы исходил совсем не звериный запах, а свежий, лесной, будто роса или источник…

Тигр прыгал с уступа на уступ, мягко приземляясь на лапы; вскоре стали видны огни поместья. Еще несколько прыжков – и вот они уже на главном дворе.

Глава 17

На верхней террасе и правда жарилась на вертеле оленья туша. Слуги-лисы крутились вокруг, то раздувая угли, то добавляя специй, то просто принюхиваясь. Глаза их в полутьме вспыхивали зеленью.

Мастер Бао развалился на подушках под деревом и обмахивался веером. Служанка-лиса вычесывала лесной мусор из его длинных волос, лисенок подливал вино, а незнакомая бледная женщина играла на пипе. Хоть пальцы ее были проворны, в прекрасном лице, в движениях чувствовалось нечто неестественное. Подойдя ближе, Сун Цзиюй понял, что она не человек. И одежды, и кожа ее отливали фарфоровым глянцем, лицо – черные брови и алые губы – росчерки кисти, розовеющие щеки – прихоть художника.

Мастер Бао сделал ей знак остановиться.

– Кто пришел! И без добычи. Что, не удалась охота?

– С добычей, – Сун Цзиюй вытащил из-за пазухи мешочек с деревяшкой. – Только она мастеру Бао вряд ли понравится.

Он бросил мешочек ему в руки.

Мастер Бао принюхался, открыл мешочек.

– Зачем тащить в дом проклятую вещь? От какого-нибудь древесного демона вы ее, что ли, отковыряли? – недовольно спросил он, затягивая завязки обратно.

– Это обшивка лодки, – Сун Цзиюй покачал головой. – Пожалуйста, мастер Бао, посмотрите на знаки внимательно. Может быть, вы поймете, для чего они?

– Может, и пойму… Я их точно где-то видел.

– Не вызывала ли твоя даоска с пика Баошань демонов, часом? – Ху Мэнцзы сел к столу, и лисы немедленно засуетились, подавая чарки, придвигая закуски.

– Сам же знаешь, что нет. Юн Аньцзин никогда не стала бы, – мастер Бао взял рюмку, задумчиво покачал в руке, вглядываясь в золотистое вино. – К тому же, чтоб вызвать такую ораву демонья, нужно денно и нощно проводить ритуалы, заклинания читать, не затыкаясь ни на миг. Это не в человеческих силах. Вы видели, сколько этих тварей? Они словно грибы после дождя лезут! Я сегодня десятерых убил, не меньше, да неслабых.

Сун Цзиюй вспомнил дерево висельников, его острые корни, тянущиеся к нему из-под земли.

– Они набирают силу? – спросил он, нахмурившись. Со вторым деревом, сливой, он не смог бы справиться в одиночку. Да даже вдвоем с мастером Бао их едва не съели! Что же будет, если эти твари сделаются еще опаснее?

Ху Мэнцзы раздраженно выдохнул.

– Разве это удивительно? В лесу много слабых духов, ешь не хочу. Как неприятно! Если эта дрянь расплодится, ко мне за ответами повалят и другие хранители гор. А что я им скажу? Если б я сам понимал, что происходит! Воистину глупый старый тигр, да и вы двое, пожалуй, недалеко от меня ушли.

Он делал вид, что сердится, но Сун Цзиюй расслышал в его голосе неподдельное беспокойство. Ответственный Ху Мэнцзы, волнующийся о подданных… Такого Сун Цзиюй еще не видел.

– Три головы все же лучше, чем одна, лао Ху, – он похлопал Ху Мэнцзы по запястью. – Если эти знаки не вызывают демонов, то могут относиться к иному колдовству. Не мог ли, к примеру, хозяин лодки перепутать их с защитными символами?

– Мог, – пожал плечами мастер Бао. – Да только это большая редкость. Тот, кто ему это посоветовал, был либо шаманом какого-то племени, либо…

Они с Ху Мэнцзы переглянулись.

– …потомком придворного гадателя, сто лет назад заполучившего книжки твоей Юн Аньцзин, – закончил за него лао Ху. – Ты отродясь ничего не читал, где еще ты мог видеть редкие знаки, если не у своих даосов?

Сун Цзиюй хотел спросить, при чем тут гадатели, и вспомнил вдруг. Славный род Цюев. Многие поколения придворных астрологов и гадателей, сам гун, увлеченный даосскими идеями…

– Гун Цюй мог посоветовать лао Ма нанести эти знаки, – подтвердил он. – Но зачем? Возможно, лао Ма тоже жертва колдовства. Или участник. Нужно проверить его дом и понять, какую роль он во всем этом играет.

Мастер Бао кивнул.

– Тут уж положусь на вас, а мне лучше поспешить домой. Юн Аньцзин вела записи, может, найду в них ответы.

– В них? – эхом переспросил Ху Мэнцзы. – Ты же сказал, что отдал мне все.

– С ее дневниками я расстаться не мог, – мастер Бао отвернулся. – Ты уж не держи зла.

Мгновение, и серебристый барс с мешочком во рту исчез в кустах. Лиса так и осталась сидеть, занеся руку с гребнем, фарфоровая девушка прижала ладошку ко рту.

– Что-то плохое случилось, господин? – тихо спросила она.

– Нет, – неожиданно мягко ответил Ху Мэнцзы. – Просто неприятная вещица нам попалась. Не думайте о дурном, дети, веселитесь. А ваш братец чангуй пока вычешет мою шкуру, я сегодня трогал мерзкую речную гадюку!

Сун Цзиюй закатил глаза. Но делать было нечего, лао Ху и правда сегодня потрудился.

– Скажи лучше, почему мастер Бао отдал тебе книги Юн Аньцзин, – потребовал он, не желая сдаваться так быстро.

Ху Мэнцзы дернул плечом.

– А, был у нас один дружеский уговор. Не бери в голову.

Сун Цзиюй бы выполнил повинность прямо тут, но тот вдруг превратился в тигра и, высоко задрав хвост, прошествовал на нижнюю террасу. В бамбуковых зарослях притаился неприметный домик; внутри стояла бадья, но тигр не остановился, прошел сквозь раздвинутые перегородки. За ними оказался горячий источник; каменный бассейн окружили можжевеловые кусты, пахло хвоей и немного серой.

Тигр пробежал по дорожке и плюхнулся в исходящую паром воду. Вытянул лапы, поиграв когтями.

– Отмывай меня прямо тут! Не могу больше выносить эту рыбную вонь!

– Разве в горячий источник не принято заходить чистым? – Сун Цзиюй вздохнул и принялся снимать верхний халат. К счастью, среди можжевельника нашелся плоский валун, на который можно было сложить одежду.

– Туда и в исподнем не ходят, но, кажется мне, наш скромный магистрат раздеваться не намерен? – тигр лениво положил голову на бортик. – Я тут хозяин, где хочу, там и моюсь!

Подбежал лисенок и, поклонившись, подал Сун Цзиюю целый поднос мочалок, мыльных мешочков с разными ароматами, лакированных щеток и гребешков, украшенных сценами императорской охоты.

Сун Цзиюй поглядел на щетки, на тигра и свел брови к переносице.

– Я знаю, как чистить коня, – сказал он, – но ты со всей очевидностью не конь.

– Неужели? Что же тогда тебе так понравилось на мне ездить? Начни с головы, – тигр подплыл ближе и, когда Сун Цзиюй вошел в воду, ткнулся лбом ему в грудь. – Эта дрянь пыталась меня задушить, небось вся шея в чешуе.

Сун Цзиюй взял мочалку и начал медленно растирать мощную шею, пока вода не покрылась крупными мыльными пузырями. Потом прошелся щеткой, вычесывая шерсть, плотную и гладкую на спине и длинную мягкую под подбородком.

Никакой чешуи в шерсти, конечно, не было – наверняка пропала, когда Ху Мэнцзы превратился в человека, как пропадала и одежда при обратном превращении. Но Сун Цзиюй не стал скандалить. В конце концов, вычесывать его было даже приятно. Как же быстро он перестал испытывать страх перед тигром… Наверное, когда понял, что в мире есть вещи и пострашнее.

– Лао Ху, – позвал он.

– М-м? – тигр задрал подбородок, перевернулся на спину, подняв волну. Пальцы могучих лап то сжимались, то разжимались лениво, кончик языка показался между клыков. Сун Цзиюй не удержался и погладил белый живот, отметив, что в тигриной форме у лао Ху есть мягкий курдючок с торчащим пушком. Неужто стройность его человеческого тела – фальшивка?

Он взял щетку помягче.

– Когда мы с мастером Бао попались монстру, думали – уже конец, но нам помогли призраки. Призраки прошлой династии… Потом мастер Бао сказал, что это оттого, что я по крови Вэй. Ты ведь служил при дворе, был наставником наследного принца – не знаешь ли ты что-нибудь об этом? Неужто какая-то из моих прабабок согрешила с представителем императорской семьи? – он слегка поморщился, спрашивать такое было неловко, но любопытство следователя было сильнее хороших манер.

Зажмурившийся было тигр приоткрыл глаза.

– Так ты не знал об этом? Я-то думал, скрываешь. Хм-м, – он снова зажмурился, высунул кончик языка. – Да, какой-то Сун при дворе бегал… И кто-то за кого-то замуж то ли вышел, то ли не вышел. Давно это было, я уже и не помню. Раз забыл, значит, ничего странного не случилось.

– «Странного»? Значит, ты не только учил наследного принца? Ты и безопасностью двора занимался?

– Я занимался тем, чем император приказывал, – мокрый хвост шлепнул Сун Цзиюя по щеке. – Клыки и когти императора – его гвардия, а я был для всего остального. Не останавливайся, чеши.

– Но даже гвардия не смогла удержать наследного принца… Неужели принц Чжунхуа был настолько хорош в бою? Или пришел к отцу не один? – Перестать бы задавать вопросы, но так уж был устроен ум Сун Цзиюя. Порой даже во сне он не мог остановиться. Так, по крайней мере, говорил Лун-гэ…

– Не знаю я, меня в тот день во дворце не было. Что ты так в это вцепился, Сун-младший? Подумаешь, были у тебя предки императорских кровей! Внешне ты, может, и похож немного на Вэев, но никто из них не был и вполовину таким старательным и серьезным. Никто столько не думал о законах и не заботился так о чужих нуждах. Ты у меня особенный, мой чангуй.

Снова это «чангуй». Сун Цзиюй вздохнул. Пора бы уже привыкнуть.

– Не важно, похож я на своих предков или нет. Они все еще не упокоились в мире, лао Ху. Я хочу помочь им.

– Их убийца давно мертв, как им еще помочь? Если только они сами не сказали, что им нужно.

– Почему наследный принц Чжунхуа обратился против семьи? Расскажи мне, возможно, в этом разгадка.

– Принц… – тигр высвободился из его рук. – Ничто в его характере этого не предвещало. Он был сияющей жемчужиной, чистым созданием. И никогда не помышлял о зле… Не хочу об этом вспоминать.

– Думаю, они смогли бы уйти на перерождение, будь истинный виновник их несчастий наказан. – Может, если надавить еще немного… – Возможно, за принцем кто-то стоял.

Тигр отвернулся.

– Для тебя это истории минувших дней. Но я знал этих людей. Мои друзья и названые братья погибли. Юноша, которого я знал с пеленок, обезумел и убил себя. Убил всех, кто был мне дорог. Не забывай об этом.

– Извини, лао Ху. Но эти призраки не чужие мне, – Сун Цзиюй посмотрел ему в глаза. – Я – родич твоего принца. Почему бы нам с тобой не помочь…

– Все это уже не важно! – тигр рыкнул на него, показав белые клыки. – Забудь о них, не ходи к гробницам! Я ведь не хожу, наслаждаюсь жизнью.

Сун Цзиюй покачал головой. Как бы ни грызла вина, всегда, всегда нужно доходить до самой сути. Что может быть хуже сомнений, недоговорок?

– Прости, лао Ху, я не могу так поступить. Не оттого, что во мне так сильны нежные чувства к предкам. Просто… такой уж я. Оставлять их мучиться в этом мире несправедливо.

– И верно, такой уж ты, – тигр облизнулся, не мигая глядя на него. – Не могу понять, злит меня это или восхищает. Пожалуй, всего понемногу.

– Неужели? – приподнял бровь Сун Цзиюй. «Восхищает», надо же! Каков льстец… Никого в здравом уме не будет восхищать рвение сторожевой собаки. Лун-гэ это лишь раздражало.

– Уж поверь. Не знаю, правда, к чему это тебе, ведь ты и сам страдаешь. Ты, часом, не из тех людей, что считают доски в полу и столовые приборы за обедом выравнивают?

Сун Цзиюй усмехнулся.

– Лучше бы я выравнивал приборы.

Тигр снова мазнул его хвостом по щеке.

– Я знаю способ тебя отвлечь от мыслей о справедливости. – Он подплыл ближе, оперся лапой о бортик… и вдруг превратился в человека.

Сун Цзиюй даже дар речи потерял на мгновение, увидев лао Ху… таким: волосы прилипли ко лбу, промокший халат ничего не скрывает, а лишь подчеркивает – твердые мускулы под тонкой белой тканью…

Полосатый хвост бьет по воде, круглые меховые ушки торчат из волос.

Сун Цзиюй старался, очень старался – и все же не сдержал смеха.

– Что это такое, лао Ху? – он потрогал пушистое ухо. – Ты выглядишь так мило!

Ху Мэнцзы лениво усмехнулся.

– Конечно выгляжу. Я уже понял твои вкусы, магистрат. К животным ласков, к людям суров… А если что-то среднее?

– Ты разгадал меня, – Сун Цзиюй с трудом взял себя в руки. – Если бы ты только себя видел! Как сердиться на такую прелесть?

Ху Мэнцзы сел, развернувшись к нему вполоборота.

– Может быть, я еще и награду заслужил за свою изобретательность?

Сун Цзиюй осмотрел его с ног до головы. Эти ушки… Он не выдержал и снова рассмеялся.

– Готов поцеловать тигриный нос. Моя собака обожала, когда ее целуют в морду.

– Тигриный нос на человеческом лице? Это будет выглядеть отвратительно. – Исчез хвост, словно растворился, исчезли и уши. Ху Мэнцзы навис над ним, сверкая золотыми глазами. – Хм, где-то я просчитался, мой чангуй уж очень развеселился, я все-таки хозяин гор, а не кошка и не собака!

Сун Цзиюй вскинул голову ему навстречу, попытался придумать какую-нибудь колкость… и не смог.

Нет, это не лао Ху просчитался, а он. Позволил заманить себя в ловушку. Одно дело барахтаться в горячем источнике со здоровенным котом, и совсем другое… Проклятье!

«Он решил отвлечь тебя. И у него получилось. Как у Лун-гэ тогда».

Сун Цзиюй медленно отстранился, настроение улетучилось.

– Я знаю этот прием, лао Ху. Не нужно, все равно ничего не изменится, – он встал, принялся собирать мочалки и щетки. – Мы приятно проведем время, посмеемся и поболтаем, но мои вопросы никуда не исчезнут.

Ху Мэнцзы скрестил руки на груди. Взгляд его стал холоден.

– Что, испугался, магистрат Сун?

Возможно. Немного.

– Нет. Я лишь устал от чужих игр. Если не хочешь, чтобы я спрашивал тебя о старой династии, я не стану. Выясню все сам.

– Думаешь, меня так задевают твои вопросы? Ха. Они неприятны, но такую малость я для тебя сделаю – удовлетворю твое любопытство.

Ху Мэнцзы одним прыжком оказался на бортике, и Сун Цзиюй невольно залюбовался им. Полуобнаженный, с распущенными волосами, гордый и сильный, глаза горят золотом… Так, верно, первые хушэни являлись людям. Лишь потом подглядели у них манеру одеваться.

– Ты и так сделал для меня много, лао Ху. Я не смею просить о большем, – мягко сказал он. Ему хотелось лишь провести границу, не ссориться снова. – Спасибо, что позволяешь Хэ Ланю служить мне. Ты ведь дорожишь им, я вижу.

Ху Мэнцзы фыркнул.

– Вовсе нет. Он глупый маленький цветок, но смотреть на него приятно.

– Хм, – Сун Цзиюй улыбнулся легонько. – Как скажешь, лао Ху, но, по-моему, и он в свою очередь привязан к тебе.

Отчего-то Ху Мэнцзы болезненно сдвинул брови, будто вот-вот заплачет, но быстро овладел собой.

– Я просто накормил его однажды, вот он и хочет еще подачку. Голодным яогуаям все равно, а он приполз ко мне очень голодным. Хватит мерить все человеческими мерками, глупый чангуй. Ты теперь в мире, где либо сильный жрет слабого, либо слабый присасывается к сильному. Хотя… будто у людей не так!

Он ушел в павильон-купальню и немедленно попал в руки лисов, ждавших с полотенцами и новым халатом. Еще три лиса окружили Сун Цзиюя, принялись вытирать его так усердно, что он еле устоял на ногах.

– Эти – тянутся к людям, потому что лисы – все равно что собаки. А прислуживают мне, потому что я сильнее всех в горах.

– И красивее всех! – подхватил лисенок, причесывающий его.

– Мудрее всех!

– Могущественнее!

– Да, да. Я такой. – Ху Мэнцзы потрепал за щеку юнца, натирающего его ароматным маслом, накинул черный халат и вышел из купальни.

– Яогуаи-цветы любят тепло, влагу, ловят потоки ци отовсюду, куда дотянутся, они – рабы своего голода. Мы, шэни, голодом не одержимы, но прикованы к своей земле и из нее черпаем силу. Только люди свободны. Поэтому у духа не может быть родственной души: мы ущербные создания, однажды потерявшие право родиться людьми. Жить, как люди. Любить, как люди.

– И все же это звучит слишком безнадежно, – Сун Цзиюй вздохнул.

Не ответив, Ху Мэнцзы, повелительно взмахнул рукавом. Пришлось следовать за ним, но когда лис-слуга распахнул двери в господские покои, Сун Цзиюй заколебался. Стоит ли… Впрочем, он ведь не девица, чтоб бояться входить к мужчине. Против его воли этот кот ничего не сделает, а пропустить по чарке после купания будет приятно.

Скажи ему кто раньше, он не подумал бы, что здесь живет кичащийся своим богатством господин Ху. Из всей обстановки, пожалуй, лишь большая резная кровать имела ценность – она вся испещрена была изящными картинами: видами гор и лесов, столицы, утопающей в садах и пышных парках. На легчайшем прозрачном пологе – переплетенья трав, и золотые кудельные светлячки между ними.

Стены украшал один лишь свиток, написанный явно не рукой хозяина: каждая черта на своем месте… даже слишком аккуратно и безлико, словно писал начинающий, неуверенный в своих силах.

«Что бы предпочла черепаха?»

Фраза была знакомой, но не из тех, что пишут на свитках. Для чего хранить такую грубую работу?

Впрочем, может быть, Ху Мэнцзы просто перестал ее замечать, ведь весь павильон заставлен был вазами с цветущими ветвями, горшками, скрывшимися под пышной зеленью. Лианы хмеля заползли под самый потолок, раскрылись ночные вьюны, свесились с балок сиреневые, будто изнутри светящиеся глицинии вперемешку с тяжелыми виноградными гроздьями. Все дышало влажным зеленым воздухом, словно лесная чаща, вместо ковра под ногами пружинил мягкий ярко-изумрудный мох.

– Интересный свиток, – сказал Сун Цзиюй, усаживаясь напротив Ху Мэнцзы за стол. Тот сразу же разлил вино по двум яшмовым рюмкам, явно старинным: одна – с маленьким сколом. Жилище человека может многое о нем сказать, а жилище шэня? Павильон говорил о том, что он и так уже знал: оборотень – плоть от плоти горы. Лишь каллиграфия выбивалась из общей гармонии.

– Подарок отца, – Ху Мэнцзы бросил в рот горсть мелкого чернослива. – Он не умел как следует писать, но всегда думал, что это нужно. Что это… облагораживает.

– Это очень по-человечески, – Сун Цзиюй с интересом посмотрел на свиток. – Отец хотел намекнуть тебе, что придворная служба не дело для хушэня?

Ху Мэнцзы принял важный вид, огладил невидимую бороду.

– «Ты помнишь, сын, что ответил Чжуан-цзы, когда правитель Чу пригласил его на службу? „Что бы предпочла черепаха? Быть мертвой, чтобы ей поклонялись, или быть живой, но волочить хвост по грязи?“» – он усмехнулся. – Отец полагал, что жить во дворце для горного духа равносильно смерти, предупреждал, что ничем хорошим это не закончится. А когда понял, что меня не переубедить, они с матерью ушли. Больше я их не видел.

Он подпер голову рукой, рассматривая свиток.

– Вы перестарались, батюшка. Благодаря вашим наставлениям я стал слишком образованным: мне захотелось пить вино с людьми и заниматься пустой болтовней.

– В этом ты преуспел, – Сун Цзиюй усмехнулся.

Ху Мэнцзы как будто не услышал его.

– Мне интересно стало, как император, будучи лишь человеком из плоти и крови, вдруг обретает силу Небес и власть над всем под Небесами: духами, животными, растениями, людьми. Поэтому я подкараулил Жэньчжи на охоте и спросил. С этого все началось.

Жэньчжи… Имя императора Чжун-ди до восшествия на престол. То есть они познакомились, когда тот был еще принцем? Сун Цзиюй подлил Ху Мэнцзы вина.

– И что было дальше?

Ху Мэнцзы прищурился, улыбаясь.

– Почему тебе интересно?

– Твои стихи… – Сун Цзиюй поискал слова. – В них есть что-то настоящее. Искреннее чувство. Мне интересно, как ты попал ко двору, как служил там, и как так вышло, что ты привязался к наследному принцу.

– Интересно же тебе спрашивать о замшелой старине! – Ху Мэнцзы усмехнулся. – Он был полной противоположностью тебе.

Сун Цзиюй приподнял бровь.

– Вот как? В чем же?

– Веселый мальчишка. Вечно охотился и потому был смуглый, как крестьянин. Твоя же кожа – белейшая теплая яшма. Обожал развлечения, его не волновали дела двора. Никогда у него не появлялось такой милой складочки между бровями, потому что он не бывал озабочен серьезным.

Некоторое время Сун Цзиюй в молчании смотрел на него. Казалось бы, уже заполучил желаемое – а все расточает приятные слова. Пока снова не перевернется что-то, и вот уже все люди – куски мяса, не заслуживающие уважения…

Но важнее другое. Разве не говорили о наследном принце Чжунхуа как о сияющей жемчужине? Это описание вовсе на него не походило.

Он вспомнил слова: «Император убил моего чжицзи». Может ли быть… что он истолковал слова Ху Мэнцзы неправильно? У принца Жэньчжи были братья, но кто значился наследником, Сун Цзиюй не помнил. Помнил лишь, что молодой император после смерти отца взошел на трон быстро и легко, ни у кого не было возражений.

«Император убил моего чжицзи».

«Жэньчжи».

О котором императоре он говорит? О котором принце? Разве называют по имени убийцу близких?

Ху Мэнцзы рассмеялся.

– Вот и снова ты хмуришься. Хочешь, чтобы я ударился в воспоминания о том, как он был умен и хорош собой? Да, он был умен и хорош собой, да к тому же был лохматым глупым мальчишкой. Это я заронил в него интерес к правлению. Каким он был страстным, как мечтал изменить все, что ему не нравится, выкорчевать старые порядки! – Ху Мэнцзы помедлил. – Только вот… Когда ты молод, не задумываешься, что у всего есть своя цена.

Сун Цзиюй покачал рюмку, бесцельно разглядывая, как прозрачное вино лижет стенки. Это верно, когда молод, хочешь изменить мир, не считаясь ни с ценой, ни с последствиями. А что в итоге?

Задавать вопросы расхотелось, и он просто выпил.

В дверь деликатно постучали.

– Господин Сун. – Голос Хэ Ланя звучал глухо, безразлично. – Я сделал все, что вы просили.

– Входи! – потребовал Ху Мэнцзы. – Расскажи нам.

Может ли цветок устать? Хэ Лань с каждым шагом так и клонился к земле, будто засыпал на ходу.

– Я собрал все, что мне удалось найти, и сложил обломки в управе. На многих – странные знаки, я так и не понял, что это. Простите.

– Спасибо, Хэ Лань, – Сун Цзиюй пододвинул ему рюмку: – Садись, выпей с нами.

– Ты выглядишь усталым, не стоило тебе самому носиться с проклятыми деревяшками. – Ху Мэнцзы привлек Хэ Ланя к себе, и тот обмяк, опустился рядом послушно, как ребенок.

– Я немного отдохну, и все будет хорошо… – прошептал он.

– Верно. Давай-ка облегчим немного твою усталость, – ласково ответил Ху Мэнцзы, повел над ним ладонью, и Хэ Лань вдруг рассыпался золотистой пыльцой. На коленях у Ху Мэнцзы остался лежать цветок орхидеи, крупный, каких не найти даже на болоте.

– Красивый. Я лишь раз видел его в истинном воплощении, мельком, даже не поняв, что это он, – тихо сказал Сун Цзиюй, и снова поднял взгляд на Ху Мэнцзы: – Ты позаботишься о нем, лао Ху? Дашь ему ци?

Тот поднес цветок к губам, нежно поцеловал лепестки и передал Сун Цзиюю.

– Просто поставь его в воду на ночь.

Сун Цзиюй осторожно принял цветок. Помедлил, но все же спросил:

– Ты хочешь, чтобы я ушел, лао Ху?

– Нет. Но ты ведь будешь расспрашивать меня о прошлом, вместо того чтобы заниматься чем-нибудь поинтереснее.

Сун Цзиюй оглянулся на окно и увидел, что чернота неба посветлела, уступая место глубокому индиго. За разговорами ночь пролетела незаметно.

Он наполнил водой изящную фарфоровую вазу с изображением двух журавлей и поставил в нее орхидею, устроил у изголовья.

– Давай немного отдохнем, лао Ху, – он сел на край постели и вытащил шпильку из волос. Ху Мэнцзы немедленно оказался рядом, но не прикоснулся, просто смотрел, подперев щеку кулаком.

– Как мне повезло, что ты еще можешь уставать.

Вместо ответа Сун Цзиюй неловко похлопал его по колену. Пусть между ними сегодня многое произошло, продолжать он не желал. Не сейчас. Все это слишком быстро, да и некстати…

– Ты сказал, Хэ Ланю достаточно воды, лао Ху… А откуда черпаю ци я?

– От меня, прекрасный призрак. Мы ведь с тобой теперь связаны. Умру я, и порвется нить, что тебя держит в этом мире. Отправишься на перерождение, – Ху Мэнцзы лег, поерзал, давая ему место.

Сун Цзиюй наклонился, глядя ему в глаза – золотые, вроде человеческие, а вроде звериные, – отвел прядь с лица.

– Зачем я тебе? – тихо спросил он. – Зачем ты поработил мою душу?

– Не знаю, – Ху Мэнцзы улыбнулся. – Правду сказать… Я не думал, что будет. Мне не хотелось тебя отпускать, только и всего.

Отчего-то в этот ответ Сун Цзиюй поверил. Он лег рядом, закрыл глаза.

– Превратись. Стань настоящим собой.

Пушистая морда ткнулась ему в подмышку, прогнулись подушки, тяжелая лапа легла поперек живота.

– Оба моих обличия настоящие, – раздался над ухом ворчливый голос. – Ты же не становишься другим человеком, когда снимаешь чиновничью шапку.

Сун Цзиюй обнял тигра, зарылся носом в гладкую шерсть. Он хотел обдумать все, что произошло, разложить по полочкам то, что узнал… и сам не заметил, как провалился в сон.

* * *

Он проснулся поздно, когда солнце уже заходило. Ху Мэнцзы рядом не было. За окнами закат облил белую яшму гор алым, окрасил розовым пену водопадов. Тревожное зрелище.

Темно-багровая в умирающих лучах орхидея так и клонилась к изголовью. Сун Цзиюй ласково коснулся лепестка, и под его прикосновением цветок вдруг рассыпался золотой пыльцой, сладкий аромат наполнил комнату.

Хэ Лань спал рядом так спокойно, будто всю ночь провел на кровати, а не появился только что. От него веяло свежестью и прохладой; пушистая пчела влетела в окно, жужжа, и попыталась забраться к нему в ухо, выискивая нектар. Хэ Лань засмеялся от щекотки, не открывая глаз.

– Не надо…

Сун Цзиюй не выдержал, улыбнулся. Отогнал пчелу, но вместо того чтобы убрать руку, погладил Хэ Ланя по черным, как вороново крыло, волосам.

«Такой красивый, – подумал он. – Изящные точеные черты, тонкие пальцы, фарфоровая кожа – будто юный аристократ. Интересно, все яогуаи-цветы такие?..»

Хэ Лань сонно прищурился, глядя на него.

– Это вы щекочете меня, господин?

– Это я, недоз-з-зтойная, – прозвенела пчела, вновь вернувшись на место. – Воз-з-зхищаюсь вами!

Хэ Лань посадил пчелу на ладонь, дунул.

– Этот цветок польщен, но вам пора отправляться спать, госпожа из Восточного улья. Уже закат.

Сун Цзиюй проводил пчелу изумленным взглядом и обернулся к Хэ Ланю.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, чтобы что-нибудь сказать.

– Лучше. Благодаря вам и господину Ху, – Хэ Лань взял ладонь Сун Цзиюя в свою. – Вы никак не можете привыкнуть, что вокруг так много яогуаев?

– Да тут ко многому надо привыкать… Но если яогуаев так много, где они берут ци? Все эти лисы-оборотни? Разве им не нужны люди, как тебе?

– Таким крошечным яогуаям, как эта пчела, достаточно энергии стихий. А хули-цзин, если не найдут жертву, всегда могут убить зайца. Но чтобы притворяться человеком, нужна человеческая ци, – он отвернулся. – Когда я цветок на болотах, моя жизнь проще.

– Вот оно что, – Сун Цзиюй осторожно коснулся его плеча. «Проще»?.. – У тебя есть родня? Другие орхидеи?

Мимолетная улыбка.

– Вам не хватает меня?

– Нет. Просто хотел узнать, все ли демоны-орхидеи такие красивые, – Сун Цзиюй усмехнулся, убрал руку.

– Я не знаю. Никогда не видел других, – Хэ Лань не сводил с него глаз, даже не моргал. – Мне было одиноко на болоте, и я ушел. Захотел снова почувствовать себя человеком. Ведь я был им однажды.

Что-то вертелось на краю сознания, что-то такое было в словах Хэ Ланя, в его тоне… Но Сун Цзиюй никак не мог поймать ощущение и облечь его в мысль.

Хэ Лань же словно высматривал что-то в его лице.

– Вам тоже одиноко, – вдруг прошептал он. – И вы тоже хотите почувствовать себя человеком.

– Я и не переставал им быть, – Сун Цзиюй покачал головой. – Куда труднее мне ощутить себя призраком. Но все же ты прав, теперь я отделен от прошлой жизни, от дел, от родных. Это… не так-то просто. Особенно когда и здесь… – он поморщился, – не находишь себе места.

– Отделенный от родных, не имеющий места… – проговорил Хэ Лань дрогнувшим голосом. Его глаза увлажнились, он моргнул и через силу улыбнулся. – Вы не знаете, чем заняться в поместье?

Сун Цзиюй непонимающе нахмурился. Неужто вид у него настолько жалкий, что Хэ Лань не может сдержать слез?

– Почему ты так тревожишься обо мне, Лань-эр?

Хэ Лань опустил голову.

– Вы думаете, что больше… не дороги мне?

– Я не знаю, что думать, – честно ответил Сун Цзиюй. – Обьясни мне.

– Я тоже не знаю, – Хэ Лань не шевельнулся. – Раньше, стоило мне утолить голод, как я переставал даже замечать человека, которого прежде так желал. Но с вами все иначе. Вы даже… до сих пор кажетесь мне красивым.

– Ты не одинок, на меня в лесу накинулись, словно я свиной окорок, – фыркнул Сун Цзиюй.

Хэ Лань тоже усмехнулся, но невесело, из вежливости.

– Я не такой, как они, я никогда не желал вам вреда. – Он помолчал немного. – Но я хочу… нет, я сам не знаю, чего хочу. Того, что не случилось. Того, что невозможно. Раз вы человек, может быть, вы знаете, что это?

– Я не уверен даже в своих чувствах, – поразмыслив, ответил Сун Цзиюй. – Что испытывают цветы, я не могу и представить. Мне все еще хочется коснуться тебя, но…

Он вдруг понял, что каждый раз это Хэ Лань настаивал на большем, не давая ему возможности подумать. Каждый раз он делал первый шаг, будто угадывая желания своего господина, а на самом деле…

Он протянул руку, погладил Хэ Ланя по гладкой прохладной, словно цветочный лепесток, щеке.

– …но сильнее мне хочется узнать, отчего ты грустишь.

Пожалуй, раньше он такого не чувствовал. Никогда он не испытывал подобной нежности к Лун-гэ. Если тот и печалился, то в одиночестве, не обременяя никого, никогда не показывал слабость. Может, попроси он о помощи…

Хэ Лань накрыл руку Сун Цзиюя своей.

– Я грущу от того, что не могу изменить ни своего прошлого, ни своей сути. Я тварь, противная Небу и людям, так почему же я не могу перестать тревожиться о вас, хотеть вашего внимания, мечтать о вашей доброте? Перестать…

Он умолк, но Сун Цзиюй без труда продолжил его фразу в уме. Сколько раз он спрашивал себя о том же по дороге в Чжунчэн? Как перестать…

– Не нужно переставать, – сказал он вдруг, неожиданно для себя. – Ты дорог мне, я хочу называть тебя братом. Братья искренне любят друг друга, и страсти в этой любви нет.

– Нет страсти? – с сомнением переспросил Хэ Лань. – Разве такое между людьми возможно?

– Друзей и братьев любят иначе, чем любовников. Ты разве не знал?

Хэ Лань неуверенно фыркнул.

– Я думал, что это ложь. Чего только люди не делают за закрытыми дверями!

Сун Цзиюй только вздохнул. Демон, играющий на человеческих страстях, замечает лишь самое низменное и дурное – это в порядке вещей. И все же – как печально.

– Я, пожалуй, люблю Жу Юя, своего слугу. Он всегда ворчит… ворчал на меня, но я знаю, что это оттого, что я вырос на его глазах и он обо мне заботится. Его собственный сын умер еще ребенком, и он всю заботу, что ему предназначалась, отдал мне. Я люблю Лань Сы, он мне как второй отец. Я всегда хотел быть похожим на него – таким же сильным, гордым, стойким. Впрочем… какой ученик не любит своего учителя, даже если тот строг? Когда мы взрослеем…

Хэ Лань вдруг отвел его руку, встал. Его лицо словно превратилось в бледную фарфоровую маску, взгляд потерял всякое выражение.

– Я не могу быть вашим названым братом, господин Сун, – сказал он ровным, безжизненным тоном. – Мы связаны иначе, и вовсе не любовью. Нет смысла убеждать себя, что это не так. Вы тоже… не будьте сентиментальны, не говорите о любви с нечистой силой. Ведь я…

Он хотел сказать что-то еще, но тишину вдруг прорезал душераздирающий рев, затем визг…

Словно глупые большие кошки снова что-то не поделили.

Сун Цзиюй, подхватив меч, выскочил во двор.

Два тигра стояли друг против друга на поросших мхом плитах. Сперва Сун Цзиюй не понял, который из них лао Ху, но, приглядевшись, заметил, что одна из кошек, припавшая к земле, утробно рычащая, меньше другой. Значит – чужая. Вот она снова рявкнула, и жасминовые кусты вокруг, усыпанные всполохами рыжих хвостов и пирамидками черных ушей, затряслись.

– Доброе утро, магистрат Сун. Или лучше сказать, добрый вечер, – проговорил его тигр. Он стоял неподвижно, не сводя глаз с противника, лишь кончик хвоста ходил из стороны в сторону.

– Кто это, лао Ху? Тебе нужна помощь? – Сун Цзиюй сделал пару шагов к нему.

– Стой где стоишь. Я разберусь.

Тигр прижал уши к голове, оскалился… и повалился на спину, задрав лапы, показывая пушистый белый живот.

– Шаньнян, Шаньнян… – промурлыкал он. – Разве мы враги? Зачем устраивать склоки?

Второй тигр с совершенно человеческим вздохом сел, зевнул.

– Не враги. Но, похоже, и не друзья, – голос у этой кошки был низкий, но женский. Значит, тигрица! Все сходилось: и небольшой размер, и гладкая шкура. – Из-за тебя моя гора кишит тварями, которых к ночи лучше не поминать, а ты тут…

Она потянула носом в сторону Сун Цзиюя.

– …якшаешься с призраками.

Сун Цзиюй сложил руки на мече и слегка поклонился. Вот это интересно, кто она? Подружка Ху Мэнцзы?

Тигрица окинула его неприязненным взглядом и отвернулась.

– Что нечистый дух делает в поместье?

– Это мой чангуй! – тигр перестал валяться в пыли, встал, задрав хвост.

– Чангуй? – тигрица приподняла губу, показывая клыки. – Чангуи есть только у тигров-людоедов. Ху Шаньюань! Неужто ты окончательно превратился в демона?!

– Я всего лишь завел себе слугу. Это преступление?

Тигрица склонила голову, глядя на него исподлобья.

– По дороге я видела Бао Сюэ и решила предложить шэням объединиться против зловредных духов. Но теперь хочу сказать тебе только одно, Ху Мэнцзы: сейчас я понимаю, почему нам так ни разу и не удалось зачать ребенка. Какой из тебя шэнь? Твое семя проклято!

– Вы видели мастера Бао? – Сун Цзиюй подошел к ним. – Где?

– Он шел к себе, на Облачную гору. Пробормотал, что вы задали ему какую-то трудную задачку, – тигрица поднялась, взмахнула хвостом. – Мне тоже пора. Следующей осенью не приходи ко мне, Шаньюань. Если мы вообще доживем до следующей осени.

Она напружинилась и одним прыжком перелетела через ограду. Тигр проводил ее молчаливым взглядом.

– Это твоя… жена? – несколько ошарашенно спросил Сун Цзиюй.

– Не в том смысле, в котором это понимаете вы, люди, – тигр криво усмехнулся. – Хушэни редко заводят семьи. Она хочет потомство, а я живу неподалеку, вот и все.

– И часто ты… пытался дать ей потомство? – покосившись на него, не сдержался Сун Цзиюй. – А впрочем, не важно.

Он оглянулся и увидел на пороге павильона Хэ Ланя с полотенцем в руках.

– Я приведу себя в порядок и отправлюсь в город, еще раз осмотреть остатки лодки и проведать Сяньфэна. Ты со мной?

– Почему бы и нет? – тигр выдохнул наконец. – Лучше, чем сидеть здесь и думать о словах какой-то вертихвостки.

Немного помолчав, Сун Цзиюй спросил:

– Получается, и на ее горе развелись призраки? Это тоже из-за меня?

– Разве не это мы пытаемся выяснить? – Ху Мэнцзы превратился в человека и похлопал его по щеке. – Не бери в голову, А-Юй. Я достаточно нагрешил в жизни, может быть, все это – кара.

– Лично я пытаюсь выяснить, кто убил девушек на лодке и… меня, – Сун Цзиюй с неудовольствием поглядел на него, потирая щеку. Что за фамильярность? – Ты полагаешь, это взаимосвязано?

– Подумай сам. Заколдованная лодка принадлежала нашему добрячку лао Ма. У него и Цюя был повод желать тебе смерти, ты слишком близко подобрался к ним, – глаза Ху Мэнцзы сверкнули. – И у этого Цюя и правда могут быть те даосские книжки. Девчушка Цинцина всю жизнь собирала и изучала всякую дрянь…

– Но насылать на меня полчища демонов даже после смерти? Все равно что курицу рубить бычьим тесаком, – Сун Цзиюй пошел в павильон, терять время не хотелось. – К тому же лао Ма ведь сказал гуну Цюю наедине, что он непричастен к моей смерти.

Он ласково кивнул Хэ Ланю и прошел за ширму, скрытую в цветочных зарослях.

– Они подозревают, что это кто-то из столицы. Но я… Я в это не верю, – сердито сказал он и принялся умываться, расплескивая воду и фыркая.

– Почему нет? – донеслось из-за ширмы. – Ты здесь успел за полмесяца нажить врагов, а уж в столице за много лет?

– Лун-гэ не стал бы, – с упорством повторил Сун Цзиюй, принял у Хэ Ланя полотенце и начал остервенело вытираться. – Что до евнуха Ся и остальных обиженных… Конечно, возможно. Но тогда мне не найти следов, – он поморщился, будто его обдало непереносимой вонью.

* * *

Начать решено было с управы. Исчезнув для людского взгляда, они прошли сквозь стены и оказались во внутреннем дворе, где были сложены доски – аккуратно, знаками вверх. Сун Цзиюй, не выдержав, отвернулся, потом прищурившись, поглядел снова.

Что-то было знакомое в некоторых знаках…

Он вдруг вспомнил.

– Хэ Лань, можешь найти жалобы на разрисованные стены? Я точно видел их, когда разбирал дела.

– Конечно, господин Сун, – Хэ Лань даже не спросил зачем, немедленно скрылся в тени.

– Что это он с тобой так неласков? – ухмыльнулся Ху Мэнцзы. – Ты обидел моего слугу?

– Мы друг друга не поняли, – Сун Цзиюй покачал головой. – Кажется, его что-то угнетает, но я плохо понимаю духов.

– Хм, – Ху Мэнцзы прищурился. – Что этот мальчишка себе позволяет! Если будет капризничать и донимать тебя, привяжу его к этим деревяшкам – и обратно в реку.

– Ого, лао Ху изображает строгого господина? – Сун Цзиюй ухмыльнулся. – Ты им дорожишь и не тронешь. А если все же хоть один лепесток упадет с этого цветка, я точно заманю тебя в яму с кольями.

Ху Мэнцзы медленно облизнул алый рот.

– Я бы с тобой посоревновался в хитрости. Но пока у нас есть общий враг. Понять бы, кто…

Хэ Лань вернулся быстрее, чем Сун Цзиюй ожидал, с поклоном передал свиток.

– Стены разрисовывали беспризорники, сказали, что они так играют. Их выпороли для виду и отпустили.

Сун Цзиюй просмотрел записи. Какой-то пристав был достаточно дотошен, чтобы зарисовать несколько знаков со стен, – ему мыслилось, что это может быть какая-нибудь зашифрованная хула или язык тайного общества, – и… Сун Цзиюй довольно цыкнул: все верно. Те же закорючки, что и на досках.

– Не только на этой лодке, но и в городе… – пробормотал он. – Но для чего?

– Цинцину стоило бы поскорее вернуться, – вздохнул Ху Мэнцзы.

Сун Цзиюй нетерпеливо дернул уголком губ. И ничего не поделаешь, только ждать…

Беда в том, что ждать без дела он не умел.

– Ты… – он окинул Ху Мэнцзы быстрым взглядом. – Скажи, ты сможешь унюхать… почувствовать такую магию где-то еще? В доме Ма, например?

Он и моргнуть не успел, как Ху Мэнцзы обратился в тигра. Широкий рыжий нос ткнулся в деревяшки, зверь фыркнул недовольно.

– Пожалуй, смогу. Там, на лодке, я тоже ее чувствовал, но решил, что это след убийств и страданий, – он вальяжно подошел к Сун Цзиюю, потерся мордой о его бедро, едва не сбив с ног. – Что, хочешь отправить меня к старику Ма?

– Отправимся вместе, – Сун Цзиюй потрепал его по мягкому уху. – Уже глубокая ночь, все в поместье наверняка уснули. Мы сможем без помех обыскать его.

– Я с большим удовольствием отправился бы пить с тобой вино! – тигр вывернул шею, подставляясь под поглаживания. – Но дело есть дело, так и быть, помогу тебе в доме Ма. Хотя… за тобой будет должок.

Сун Цзиюй посмотрел на него утомленно, но кивнул. Пить вино – не худшее наказание. Хоть и неуместно сейчас.

– Хэ Лань, оставайся здесь. Если случится что-то странное… – он вздохнул. – Не геройствуй. Прячься или беги.

Хэ Лань приподнял брови.

– Вы думаете, кто-то придет за этими досками?

– Скорее всего, нет. Но… если это вправду связано с моей смертью, значит любой, кто подберется слишком близко к разгадке, в опасности.

Хэ Лань улыбнулся, весело и искренне.

– Я не боюсь смерти, господин. Но я буду осторожен.

Сун Цзиюй кивнул в ответ и вместе с тигром прыгнул на крышу. И вправду, кто из людей может навредить Хэ Ланю?

Если только… если только преступник действительно человек.

Глава 18

Бесшумные и невидимые, они пронеслись по спящим улицам и перепрыгнули через стену поместья Ма.

Слабо горели фонари в темном саду; резные створки дверей были закрыты. У хозяйского павильона клевала носами стража.

Тигр припал к земле, раздувая широкие ноздри.

– Сегодня лепят свиные пельмени, – заключил он.

Сун Цзиюй закатил глаза.

– Ты настолько голоден? Ну заберись на кухню и съешь что-нибудь. Я пока посмотрю, что в покоях у господина Ма.

Он решительно прошел сквозь двери, минуя стражников.

В хозяйской спальне было тихо: дремала в углу служанка с рукоделием на коленях, рядом оплывала свеча. Из-за полога резной кровати доносилось похрапывание на два голоса.

Тигр обнюхал шкафчик у стены, чихнул, поднимая клубы пудры. Залез мордой в миску с грушами в карамели, захрустел за обе щеки.

– Здесь ничего, – быстро прожевав, буркнул он.

Сун Цзиюй ничего не сказал, только понадеялся, что обжора вылижет морду сам, а не заставит чангуя отдирать липкую карамель от шерсти.

Они прошлись по соседним комнатам и наконец оказались в кабинете лао Ма. Все тут кричало о богатстве: на столе красного дерева громоздились бухгалтерские книги, чаши медных весов полны были небрежно забытыми кусочками серебра, полки ломились от нефритовых фигурок и яшмовых камней причудливой формы, одну из стен украшало изящной работы кованое панно с изображением реки и кораблей.

– А здесь?

Сун Цзиюй подошел к столу и стал разглядывать лежавшие сверху бумаги.

Ничего примечательного: черновики многословных поздравлений с рождением внуков, список юбилеев разных чиновников, перечень подарков…

– Хм! – Тигр, встав на задние лапы, обнюхивал панно. – Не нравится мне эта вещь.

Сун Цзиюй подошел ближе и, поколебавшись, сунул голову в стену, в глубине души сгорая со стыда: хоть он и прокрался в чужой дом, подобное поведение отчего-то казалось ему особенно непристойным. К тому же выглядел он наверняка глупо, торча наполовину из стены. Сперва он почувствовал запах благовоний, сожженных совсем недавно, затем, напомнив себе, что видит в темноте, разглядел алтарь.

– Там потайная комната, – сказал он, выпрямившись.

Тигр, к его удивлению, лишь снова обнюхал стену.

– Не хочу я туда соваться, – проворчал он. – Там что-то… От чего у меня кишки выворачивает. Ты призрак, нечистое создание. Тебе должно быть проще.

Нечистое, значит. Сун Цзиюй скривился, но не стал спорить и прошел сквозь панно. Как-нибудь потом добьется от лао Ху, кто это тут чистый, а кто нет.

Тайная комната больше напоминала кладовую: шкафы, заполненные какими-то свитками в футлярах и книгами, стол с кипой тетрадей и еще влажной тушечницей, два окованных железом сундука… И посреди всего этого – алтарь. Совершенно здесь лишний. Сун Цзиюй наклонился к массивной, богато украшенной поминальной табличке.

«Истинный Сын Неба, император Чжун-ди».

Сун Цзиюй нахмурился. Вспоминать прошлую династию не возбранялось, так зачем же скрывать алтарь? И почему на табличке не написали посмертное имя императора? Отчего вообще взялись его поминать?

– Лао Ху, лучше тебе все же войти.

За стеной послышались неразборчивые ругательства, и полупрозрачный тигр протиснулся внутрь.

– Сто лет такого не делал, эти призрачные штучки не для благородного ду… Что это? Тут не молятся, – он замер, прижав круглые уши. – Тут тревожат память мертвых.

Сун Цзиюй еще раз осмотрел табличку. Теперь он заметил, что иероглифы на ней слабо светятся тем же неприятно красным светом, что и знаки на лодке.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он.

– Я тоже. Но… – тигр сунул нос в курильницу, где догорали пеньки благовонных палочек. – Это не просто песок тут. Могильная земля и человеческий пепел.

– Какая мерзость, – Сун Цзиюй поморщился. Все его существо желало убраться отсюда поскорее, но разум велел осмотреться еще раз. – Наверняка и настоящие бухгалтерские книги здесь. Загляну в сон Сяньфэна, скажу ему.

Он прошел мимо алтаря и через внешнюю стену вышел на улицу. Сразу сделалось легче. «А быстро я привык», – подумал он…

– Ты уже отблагодарил малыша за похороны? – тигр поспешил за ним. – Или только раздаешь ему задания, даже по голове не погладишь?

Сун Цзиюй слегка сбился с шага. Да, благодарность призрака – так себе утешение. Но что он может?

– У меня ничего нет теперь, – процедил он. – Как я могу его отблагодарить?

– Хороший вопрос. Ты потомок императоров, должен чувствовать, как обходиться с подданными, – тигр рассмеялся глубоким утробным смехом. – Я просто тебя дразню, А-Юй. Это тебя все должны ублажать, после смерти ты уже никому ничего не должен. Кроме своего господина.

– Я дерну тебя за хвост, – безжалостно пообещал Сун Цзиюй. И немедленно получил этим самым хвостом в лицо.

* * *

Ма Сяньфэн спал, скатившись с подголовника и свернувшись калачиком. Между бровей застыла складка, слиплись мокрые ресницы.

Сун Цзиюй присел на край постели и ласково погладил его по голове. Перед глазами прошла рябь…

Комната наполнилась книгами в неприметных синих обложках. Они ползали по полу, шипели, словно змеи, строились то в башни, то в шеренги. Изловив одну, Сун Цзиюй увидел внутри какие-то неразборчивые слова, столбцы цифр, так и норовящие соскользнуть с листа.

– Старший брат… – донеслось из-за книжных башен. Сун Цзиюй протиснулся между ними, отталкивая особенно злобные книжки, так норовившие кинуться в лицо. К его удивлению, Ма Сяньфэн был не один. Какой-то мужчина в черном помогал ему держать кисть, словно учил каллиграфии, и вместе они делали заметки в упирающейся книжке, все пытавшейся скрутиться в трубку.

Мужчина в черном поднял голову, и Сун Цзиюй с внутренним содроганием узнал себя. Впрочем, он успел заметить, что его двойник все же выглядит несколько иначе. Матово-белая кожа, черты лица более тонкие и благородные… Писаный красавец. Неужели Ма Сяньфэн видел его таким?

– Кхм.

Ма Сяньфэн вздрогнул, вскочил испуганный, будто его застали за каким-то постыдным занятием. Двойник немедленно истаял, успев бросить на оригинал неприязненный взгляд.

«Это что же, у меня такое неприятное и высокомерное лицо, когда я недоволен? Быть не может», – подумал Сун Цзиюй и немедленно заставил себя улыбнуться. Судя по испугу в глазах мальчишки, получилось не слишком хорошо.

– Старший брат, но если ты здесь… кто тогда был со мной?

– Всего лишь видение из сна, я полагаю. Сяньфэн, тебе нужно проснуться. В кабинете твоего отца, за панно, есть тайная комната. Я хочу, чтобы ты увидел ее. Но будь осторожен, берегись ловушек. Книгу с лодки возьми с собой.

– Я… да. – Ма Сяньфэн сжал ворот у горла. – Я все сделаю, найду тайную комнату. И… буду изнурять себя, чтобы не видеть снов, кроме тех, что ты мне посылаешь!

Сун Цзиюй покачал головой.

– Этого не нужно. Ты же обещал мне жить, не вздумай истязать себя, – он вздохнул. Что за мерзкое чувство вины. Мальчишка еще так юн, и угораздило же его привязаться к мертвому магистрату…

Ма Сяньфэн закусил губу, кивнул.

– Я все еще… Я найду способ оправдать отца. Наверняка в той комнате просто деньги на всякий случай.

– Будь очень осторожен, – повторил Сун Цзиюй. – Боюсь, что твой отец способен преподнести сюрпризы даже тебе.

Он нахмурился. Хорош магистрат! Говорит об опасности, а сам посылает мальчишку! Но если замешано колдовство, медлить нельзя.

– Ничего не бойся. Я пойду с тобой.

Он не стал говорить про лао Ху, чтобы не усложнять, но очень надеялся, что охрана лао Ма не ожидает тигра в доме.

* * *

Выйдя из сна, он обнаружил тигра на кушетке, поглощенного невероятно важным делом – выкусыванием чего-то из-под когтей.

– Ну что? Как твой слуга? – издевательский тон странно дисгармонировал с неподвижной звериной мордой.

– Сяньфэн мне не слуга, – Сун Цзиюй погладил спящего по голове.

Ма Сяньфэн вздохнул во сне, поерзал.

– Наверное, все еще видит твой светлый образ, – тигр закончил прихорашиваться, выпустил когти, рассматривая результат. Сун Цзиюй содрогнулся, глядя на это. Пять огромных кривых кинжалов, бр-р! Пожалуй, из списка подозреваемых его можно исключить со всей уверенностью: обладающий таким оружием не станет бросаться на жертву с ножиком.

– Разбуди его, – попросил он.

Тигр спрятал когти, лениво подошел, обтерев боками столбики кровати, и повалял Ма Сяньфэна мягкой лапой, будто тесто раскатывал.

Тот вздрогнул, проснулся.

– Что за…

– Он нас не видит. Видел, испугался бы, – усмехнулся тигр.

– Кто вы? – Ма Сяньфэн сонно прищурился. – Знакомый голос… Где вы?

Сун Цзиюй переглянулся с тигром.

– Это я, Сун Цзиюй. Ты меня слышишь? – на пробу спросил он.

– Да… Но не вижу. Как странно… – он потер глаза. – Ты мне снился, старший брат? То есть это был действительно ты, а не видение?

– Я. Вероятно, действие зелья еще не выветрилось. Как ты чувствуешь себя? Готов заняться поисками?

– Да… Я помню, ты только что говорил мне… – Ма Сяньфэн зевнул, встряхнул головой. – Прости, после этого зелья очень клонит в сон. Но я готов.

– Какой ты нетерпеливый, магистрат Сун. Дай мальчику хотя бы умыться! – усмехнулся тигр, упорно потираясь о руку Сун Цзиюя мордой… метку, что ли, оставляет?

Ма Сяньфэн вздрогнул, оборачиваясь на голос.

– Ты не один! Кто здесь? Я… Я знаю твой голос, дух. Но не могу вспомнить, откуда.

Тигр рассмеялся.

– Пожалуй, не стану тебе показываться в настоящем обличии, а то еще в обморок грянешься.

– Не переживай, это друг, – Сун Цзиюй укоризненно поглядел на Ху Мэнцзы.

Вслед за Ма Сяньфэном они прошли через темный двор в хозяйский павильон. Мальчишка держался неплохо, даже не разбудил прикорнувшего на входе охранника, – привык, что ли, тайком сбегать из дома?

В кабинете он сразу бросился к панно, однако Сун Цзиюй остановил его:

– Подожди, я посмотрю еще раз, попробую найти замок.

Не могла эта потайная дверь быть сложнее, чем у Лун-гэ. Наверняка здесь тот же механизм – какой-то завиток, приметная деталь, служащая ключом…

Он внимательно осмотрел панно. Река, величавые корабли, богатый город с запруженными народом улицами… Сун Цзиюй внимательно оглядел людей на переднем плане. Вот богатый вельможа выглядывает из паланкина… Вот фигура моряка на носу корабля, а рядом с ним мальчик, прижимающий к груди точную копию судна…

Лао Ма нажил богатства торговлей, вся его жизнь связана с рекой. Не это ли подсказка?

– Попробуй нажать на моряка, – велел Сун Цзиюй. – Но будь наготове.

– Да, я готов, но к че… – Ма Сяньфэн обернулся на голос, одновременно придавливая фигурку…

…Бах! – раскрылись дверцы шкафчика в углу, Ху Мэнцзы прыгнул, словно ловя муху, и приземлился с арбалетным болтом в зубах.

– Вот к этому, – Сун Цзиюй грязно выругался. – Спасибо, лао Ху.

Ма Сяньфэн сглотнул, разглядывая болт. Наверное, для него он казался магически зависшим в воздухе.

– Лао Ху? И ваш голос мне знаком. Неужели вы – Ху Мэнцзы?

– Поросенок! – тигр выплюнул болт. – Где же твоя благодарность?!

Ма Сяньфэн немедленно упал на колени, церемонно поклонился.

– Прошу прощения, господин Ху, я просто глупый и грубый мальчишка. Вы спасли мою никчемную жизнь, моей благодарности нет предела. Что этот несчастный может сделать для вас?

Тигр облизнулся, покосился на Сун Цзиюя.

– Чего же мне пожелать…

– Да покажись уже ему, – слегка раздраженно сказал Сун Цзиюй. – Кому приятно разговаривать с воздухом? Заодно попытаешься найти правильный ключ. Ты-то увернуться успеешь…

– Повинуюсь воле магистрата, – вздохнул Ху Мэнцзы, появляясь в человеческом облике. – Поднимись, малыш Сяньфэн, я еще придумаю, чем ты сможешь мне отплатить.

Ма Сяньфэн бросил на него взгляд исподлобья.

– Я… догадывался, что вы необычный человек, – он явно старался быть вежливым, но из его уст это прозвучало как оскорбление.

– Ты-то? Ни о чем ты не догадывался. Ну да не важно, главное, что сейчас мы с тобой на одной стороне. Надеюсь, так и останется, – Ху Мэнцзы нажал на чиновника в паланкине. – Уверен, что ответ на все вопросы у лао Ма – надавить на чиновника.

Сун Цзиюй не сдержал смешка… но дверь не шевельнулась.

– Пф! – Ху Мэнцзы выдохнул недовольно. – Ну хорошо, признаю свое поражение. И что же дальше?

– Возможно… – Ма Сяньфэн нервно сглотнул вдруг. – Возможно, я знаю.

Он медленно протянул руку и коснулся фигурки мальчика. Панно дрогнуло, бесшумно повернулось на петлях, открывая проход.

Сун Цзиюй не стал спрашивать, как он понял. Потом, все потом!

Они вошли и прикрыли за собой стену. Ху Мэнцзы зажег фонарь, и из темноты проступили алтарь, полки со свитками и книгами, сундуки…

Ма Сяньфэн облизнул пересохшие губы.

– Я и не думал, что в нашем доме есть такое место, – он подошел к полке, осторожно взял свиток. – И… не понимаю, зачем отец тайно молится императору прошлой династии?

– Мы тоже до сих пор не поняли. Посмотри в первую очередь бухгалтерские книги, пожалуйста, – Сун Цзиюй с неудовольствием оглядел шкаф. Ах, как досадно, что нельзя взять и посмотреть самому… Он обернулся к Ху Мэнцзы: – Помоги мне, лао Ху. Вдвоем выйдет быстрее…

Ху Мэнцзы лукаво улыбнулся и постучал себя пальцем по носу. Вспомнил ту шутку про тигриный нос? Ну не при Сяньфэне же!

«Не дождешься!» – беззвучно сказал Сун Цзиюй.

Ху Мэнцзы усмехнулся и занялся бумагами.

– Ленивый господин Ху в жизни не заработал ни монетки, ничего в этом не понимает, – посетовал он. – Но вот это похоже на то, что мы…

– Невозможно! – Ма Сяньфэн вырвал у него книгу, пролистал еще раз, и еще. – Невозможно…

– Маленький Сяньфэн… – Ху Мэнцзы обнял его за плечи, сладко улыбнулся. – Ты не понимаешь, какое сокровище тебе досталось. Здесь все тайны твоего папаши. Только намекни, что сможешь освободить всех, кого он этой книжечкой держит в кулаке, и все дело Ма станет твоим.

– Зачем мне это? – Ма Сяньфэн дернул плечом, сбрасывая его руку. – Я и так наследник!

– Ты единственный сын, это верно. Да вот только разве отец принимает тебя всерьез? Он хочет женить тебя на дочке старика Цюя и через его сыновей вести дела. Но если он поймет, что с тобой надо считаться, больше никто не посмеет наказывать тебя, хлестать по щекам как ребенка… О, я знаю, что он так делает. Я обо всем в этом городишке знаю.

Ма Сяньфэн оттолкнул Ху Мэнцзы, захлопнул книгу.

– Я знаю, что мой отец не святой, господин Ху. Знаю лучше всех. В юности он продавал тофу в порту и откладывал каждый медяк, как бы голодно ни было, тяжелым трудом добился всего. Будь он человеком менее решительным, возможно, я бы и вовсе не родился. Но… испытания ожесточили его, он… мог забыть о том, что действительно важно в жизни, как голодающий бросается на еду, забывая, что ему будет худо. Я думал… что если стану честным чиновником, то смогу службой искупить его мелкие грехи.

– Но они оказались вовсе не мелкими. Как же ты собрался искупить все это? Непосильная задача, пожалуй!

– Хватит, – вмешался Сун Цзиюй. – Все разговоры потом. Сравни эту книгу с нашей.

– Как прикажете, господин магистрат, – усмехнулся Ху Мэнцзы.

– Я и сам рад закончить этот разговор, – сухо ответил Ма Сяньфэн и, присев к столу, принялся сличать имена.

– Какой упертый, – прошептал Ху Мэнцзы, отойдя в сторонку. – Дети, которым все давалось легко, никогда не ценят того, что имеют!

– Мне его жаль, – Сун Цзиюй отвернулся. – Когда ты обнаруживаешь, что твой родной человек делает что-то дурное, ты изо всех сил хочешь оттолкнуть от себя это знание, стереть из памяти, не думать…

– Нашел! – Ма Сяньфэн вскочил, взбудораженный. – Так это правда…

Он дрожащей рукой коснулся страницы, будто надеясь, что это наваждение вот-вот развеется.

– Мне пойти с этим в управу, старший брат? – его голос дрожал. – Нет… Он мог подкупить всех.

Сун Цзиюй вздохнул.

– Если ты все для себя решил – передай обе книги господину Ху, мы отправим их в столицу.

Ма Сяньфэн медленно закрыл книгу.

– Это ведь мой отец, – прошептал он. – Он… Носил меня на плечах, когда я был маленьким. Брал с собой в порт… Каждый раз мы подходили к лотку Одноглазого Яо, и мне можно было выбрать леденец. Я выбирал феникса, он мне всегда казался самым большим. А потом… Я сидел в конторе за отцовским столом и писал прописи или рисовал… Отец ни на мгновение не присаживался, иногда даже бумагу просто прижимал к стене, чтоб быстро что-то записать. А однажды я нарисовал корабль на обратной стороне какого-то его письма. Я думал, отец рассердится, а он повесил рисунок на стену, – Ма Сяньфэн сглотнул. – И всем говорил… «Смотрите, сяо Сы такой маленький, а запомнил все снасти, ничего не упустил! Такая память и усердие! Он вырастет великим человеком!»

Сун Цзиюй вздохнул еще тяжелее.

– Нам не стоит оставаться здесь слишком долго. Забирай обе книги, и пойдем, – он оглянулся на прикрытую дверь.

Ма Сяньфэн быстро мазнул рукой по щеке – то ли вытер слезы, то ли дал себе легкую пощечину.

– Да, старший брат. Я…

Ху Мэнцзы недовольно цыкнул, и, обратившись тигром, припал к земле, будто почуяв что-то.

– Кто здесь?

На пороге появился встрепанный лао Ма в нижнем халате.

– Сяньфэн?

Тот побледнел, немедленно накрыл испорченную книгу найденной.

– Отец, я…

– Как ты тут оказался?

Ма Сяньфэн бросил испуганный взгляд в угол, ища глазами Сун Цзиюя.

– Я…

– Скажи, что ты уже не ребенок и хочешь стать отцу настоящей опорой, – быстро подсказал Сун Цзиюй. Проклятье! Знать бы, на что способен лао Ма… Впрочем, не будет же он убивать своего сына. Точно не здесь и сейчас.

Ма Сяньфэн задрал подбородок.

– Отец… Отец. Я уже не ребенок. Я хочу быть тебе настоящей опорой, – он до белых костяшек стиснул пальцы на краю столешницы. – Поэтому я хотел посмотреть твои записи…

– Глупый мальчишка! – Ма Сяньфэн вздохнул. – А если бы ты попался в ловушку? Откуда ты вообще узнал про эту комнату, а?

– Случайно! – выпалил Сяньфэн. Жилка проявилась на его виске, казалось, еще чуть-чуть, и он упадет в обморок.

– Случайно стал шарить по стенам? – густой, мурлыкающий голос лао Ма сделался ледяным. – Не лги мне, мальчик. Твой старый отец не так глуп.

– Ответь, что ты тоже не дурачок – у каждого уважающего себя дельца есть тайная комната, – подсказал Сун Цзиюй. – Смутись, скажи, что хотел узнать, чем отец занимается, чтобы потом блеснуть умными мыслями и заслужить расположение.

– Я тоже не глуп, – Ма Сяньфэн выдохнул, расслабил плечи. – Ты осторожен, конечно, у тебя должна быть тайная комната. Я хотел тебя удивить. Как тогда… с кораблем.

Лао Ма тоже расслабился, пригладил бородку. Но не отошел от двери. Сун Цзиюй заметил, что он задумчиво крутит в руках арбалетный болт, то и дело проверяет пальцем острие. Неужто все же способен…

– Тот корабль… помню, помню. Когда ты был маленький, всегда слушался родителей… Но с годами стал высокомерен. Думаешь, что лучше неуча-отца, благороднее, умнее. Что ж, раз ты такой взрослый и готов взять бремя моих забот, помоги-ка мне решить одну загадку.

Ма Сяньфэн сглотнул.

– Конечно, отец. О чем ты хочешь спросить?

– Видишь ли… – лао Ма подошел ближе. – Сперва мой сын привязался к магистрату, спасшему его. Ходил за ним по пятам, звал старшим братом, устроил ему пышные похороны, зная, что магистрат этот хотел его отца обвинить в бесчестных поступках и даже самого дядю Цюя притащил в управу, запугивал его семью. И вот я слышу звон колокольчика, означающий, что кто-то вошел в мою тайную комнату, а потом застаю там этого самого сына с секретными бумагами. Раз ты так умен, Сяньфэн, скажи, как мне поступить? Поверить тебе? Или решить, что ты поклялся в верности моему врагу?

– Не бойся, Фэн-эр, ты хорошо держишься, – похвалил Сун Цзиюй. – Скажи, что на деле втирался к магистрату в доверие.

– Отцу нужно принять во внимание третье обстоятельство. Что его сын принес это, – Ма Сяньфэн сам шагнул ему навстречу и протянул покореженную книгу.

Ху Мэнцзы выразительно хмыкнул в углу.

– Стой!.. Что ты делаешь? – Сун Цзиюй потянулся к нему, чтобы остановить, но рука прошла насквозь.

Ма Сяньфэн даже не взглянул в его сторону.

– Я не знаю, что это такое. Но догадываюсь, что нечто важное.

Лао Ма ястребом вцепился в книгу.

– Откуда ты ее взял?!

– Надавил на мальчишку из управы, помощника лекаря. Он везде таскался за магистратом, я припугнул его, сказав, что обвиню в убийстве Суна. Тогда тот рассказал мне, что магистрат перед смертью достал какие-то важные улики, и отдал мне эту книгу.

Ху Мэнцзы рассмеялся.

– Какой способный мальчик! Он начинает мне нравиться.

Сун Цзиюй склонил голову набок, внимательно вглядываясь в Ма Сяньфэна. Винил себя в том, что использует юношу… Но кто кого сейчас использовал?

– Сынок! – Лао Ма рассмеялся, отбросил болт, похлопал Ма Сяньфэна по плечам. – Ты и вправду умнее своего глупого старика! Даже не зная, что это, ты понял, как эти записи для меня важны. Поистине ты мой сын.

Ма Сяньфэн натянуто улыбнулся.

– Я рад, что помог… Хотел понять, что это такое. Могу я посмотреть?

– Просто список нехороших людей. Но это нам уже не нужно, у меня есть другой. – Лао Ма открыл фонарь, поджег книгу и бросил на жаровню. – Идем-ка лучше, я тебе покажу нечто важное.

Он обнял сына за плечи, подвел к алтарю.

– Посмотри-ка сюда. Знаешь, чья это табличка?

– Чжун-ди… Отец, почему вы поминаете старого императора?

Лао Ма, кряхтя, встал коленями на подушку перед алтарем. Выбросил догорающие палочки, поджег новые, поклонился табличке. Ма Сяньфэн повторил за ним.

Ху Мэнцзы в углу поежился.

– Чувствуешь? Стало хуже.

Сун Цзиюя словно холодным вонючим ветром обдало.

– Омерзительно, – пробормотал он.

Ма Сяньфэн удивленно взглянул в его сторону.

– Почему-то, отец… Мне кажется, что это неправильно.

– Что ты, мальчик! Если бы не старая династия, не было бы Чжунчэна. Если бы не император Чжун-ди, не видать бы столице такого расцвета. При нем уничтожили всех морских разбойников в этих водах, одели реку в камень… Торговля расцвела, расцвело государство. Как можно не почитать этого человека?

– Не верю, что наш лао Ма так наивен, – пробормотал Ху Мэнцзы. – Тут есть что-то еще. Расспроси-ка своего старика получше, Ма Сяньфэн.

Ма Сяньфэн украдкой кивнул.

– Я все же вас не понимаю, отец. Император достоин уважения и почитания… Но отчего вы скрываете алтарь здесь?

Лао Ма вздохнул.

– Ты, верно, плохо помнишь… Когда ты был мал, дела наши шли куда лучше. Но стоило крестьянам соседнего уезда проложить дорогу через горы, и дни благоденствия закончились. Мне пришлось бороться, Сяньфэн, чтобы ты мог выучиться и стать достойным государственным мужем. Но не все пути… просто осознать. Твой названый дядюшка Цюй подсказал мне обратиться ко всемилостивому императору Чжун-ди.

– Дядя Цюй подсказал? – тихо переспросил Ма Сяньфэн. – Отец, так вы не просто возжигаете благовония? Это… какое-то даосское колдовство?

– Это древний обычай, описанный в одной книге, доставшейся брату Цюю от предка, придворного звездочета. Но о подробностях тебе еще рано знать, – лао Ма похлопал его по плечу. – Сперва ты должен поклясться его величеству в верности.

– Но, отец… – Ма Сяньфэн побледнел. – Как можно клясться в верности мертвому владыке? Это ведь неправильно… Мы – подданные нынешней династии.

Лао Ма нахмурился.

– Ма Сы. Его Величеству тяжело оставаться в этом мире, но ради своих подданных он готов терпеть. Ты должен выказать ему уважение, или ты мне не сын.

– Да, отец, – Ма Сяньфэн поклонился ему, табличке, и поднялся. – Я понимаю, я сделаю все, что вы велите. Теперь позвольте мне уйти спать…

– Конечно, конечно, – лао Ма поднялся вместе с ним. – Только… Еще кое-что, сынок.

Он улыбнулся Ма Сяньфэну и вдруг коротко, но сильно ударил его в лицо так, что тот вылетел из комнаты. Затем подошел и пнул в живот, резко, безжалостно – раз, другой.

– Не смей больше лезть в мои дела без разрешения. И готовься, послезавтра благоприятный день для ритуала принесения клятвы.

Он, кряхтя, поднял с пола арбалетный болт, ткнул им, не глядя, в панно, и тайная дверь захлопнулась. Ма Сяньфэн остался лежать, подрагивая, съежившись.

Сун Цзиюй присел рядом с ним на корточки.

– Ты молодец, Фэн-эр. Все сделал правильно.

– Если только он нас не предал, – Ху Мэнцзы вновь стал человеком, поднял мальчишку с пола. – Насколько мы можем тебе доверять, милый юноша?

Он достал было из рукава платок, но Ма Сяньфэн оттолкнул его руку.

– Позвольте мне пойти умыться, господин Ху. Или тоже начнете меня бить? – бросил он.

«Да, книгу мы и правда потеряли, – подумал Сун Цзиюй. – И это очень неприятно, официальных обвинений теперь не выдвинуть. Но страх Ма Сяньфэна перед колдовством выглядел реальным. На стяжательство и другие отцовские поступки он бы, может, и закрыл глаза, но это…»

Пожалуй, им повезло, что лао Ма решил посвятить сына во все свои дела.

– Нужно быть идиотом, чтобы предать меня на глазах у духа, который вполне может физически воплощаться, – возразил он. – Я тебе верю, Фэн-эр. Извести меня через Хэ Ланя о месте и времени ритуала.

Он с тоской подумал: «И чем мне приходится заниматься. Я ведь никогда не верил в духов и колдовство, а теперь вместе с духом веду дело о какой-то дурной магии…»

Ма Сяньфэн кивнул.

– Я сделаю все, что нужно, – тихо ответил он и, сгорбившись, побрел обратно в спальню, прижимая ладонь к ребрам.

– Какой ему прок шпионить для нас? Страх, что я перебью здесь всех? – Ху Мэнцзы покачал головой, глядя ему вслед. – Он либо научится гнуться, либо сломается, я видел таких юношей. К нашему сожалению, он не глуп.

– Не знаю, – Сун Цзиюй покачал головой. – Сейчас мы все равно ничего не сможем сделать, кроме как довериться ему.

* * *

Когда он разучился отдыхать? Проснувшись на следующее утро в поместье, Сун Цзиюй понял, что не помнит, чем занимал досуг раньше, в столице. Да и был ли он, тот досуг? Кажется, с самого экзамена он выпускал кисть из рук, только чтоб взяться за тренировочный меч.

А что они делали с Лун-гэ? Прогуливались, охотились… Иногда читали, сидя друг напротив друга. Но чаще просто ужинали вместе – оба были слишком заняты, чтоб развлекаться.

Теперь же времени было хоть отбавляй, но ни на чем не получалось сосредоточиться. Он отыскал в поместье библиотеку, уставленную рядами и рядами неопрятных книжных полок. Единственным живым существом там была лисичка, спящая в обнимку с метелкой среди белых от пыли томов.

Любой ученый правую руку отдал бы только за то, чтоб взглянуть на эти богатства: считавшиеся утраченными хроники, запрещенные прошлой династией романы, воспоминания полководцев и чиновников, философские труды и собрания песен, алхимические трактаты и учения забытых боевых мастеров. Но Сун Цзиюй пролистывал их безо всякого интереса. Какая разница, за что сражались когда-то Вэй и Чжоу, если тут, в настоящем, Ма Сяньфэна могут сбить с пути, перетащить на свою сторону преступники во время проклятого ритуала! И мастер Бао все не возвращается…

Он решил поискать стихи Отшельника, но и тут его постигла неудача: видно, свои черновики, если таковые остались, Ху Мэнцзы предпочитал хранить в кабинете.

Вместо стихов попались рукописные заметки о лекарственных растениях, сделанные знакомой неуверенной рукой, почерк был тот же, что на свитке в хозяйской спальне, слог был таким же неловким, как и кисть – то слишком простым, то слишком высокопарным, но наброски самих растений отличались изяществом и точностью.

«Тигры не рожают псов», – пришла на ум старая поговорка. Талантливый в рисовании отец, талантливый в поэзии сын… Будь они людьми, как сложилась бы судьба этого рода?

Мысли о судьбе и роде нагоняли еще большую меланхолию. Сун Цзиюй по опыту знал: если не получается заглушить навязчивые идеи чтением, значит, нужно просто вытряхнуть их из головы.

Когда-то, еще до того, как Лун-гэ занял все его время, он любил играть в мяч с младшими писарями из управы. Умеют ли лисы играть в мяч?

* * *

Лисы не просто умели: только услышав слово «играть», они немедленно потащили Сун Цзиюя на скрытую за садовыми деревьями полянку, где и вправду стояли сколоченные из бамбука высокие ворота для цуцзюй.

Правда, с самой игрой они замешкались, возникла перепалка: каждая команда хотела «братца-чангуя» к себе, пришлось Сун Цзиюю решительно вмешаться, взяв за лапку Лю Четырнадцатого и объявив, что в его команду и пойдет, ведь такой крошечный лисенок – даже не половина игрока. Возражений ни у кого не возникло, видно, слишком уж хотелось лисам побегать за мячом.

Такого сражения Сун Цзиюй еще не видел! Стоило Ли Пятому вкинуть мяч в игру, как началось настоящее светопреставление: пыль взметнулась столбом, крики и тявканье заглушили птичий гомон. Игроки превращались в лис, снова в людей, бегали на четвереньках, отращивая то звериные задние ноги, чтоб лучше отталкиваться от земли, то лисьи морды, чтоб ловчее куснуть соперника. Особой хитростью было обмануть чужую команду, превратившись в мяч, чтоб, пока соперники гоняются за фальшивкой, резво катающейся по поляне, свои успели забить в ворота. Сун Цзиюй мог поклясться, что в какой-то миг по полю одновременно скакало мячей пять.

Он не сразу приноровился к хаосу, но быстро понял свое преимущество: лисы не владели цингуном, так что он единственный мог подбросить мяч и, прыгнув за ним, забить прямо в воздухе. Призрачное тело тоже сослужило службу: не нужно было уворачиваться от гарцующих вокруг соперников: достаточно было закрыть глаза, выдохнуть, и лисы пробегали сквозь него, как сквозь туман.

Он так увлекся, что не заметил даже, когда к ним присоединился еще один игрок. Стоило замешкаться, как широкая полосатая лапа, растопырившись, увела мяч, по которому он собирался ударить.

– Ах ты… – Сун Цзиюй бросился тигру наперерез. Разве это честно?

Но тот, хлестнув его хвостом, заложил крутой поворот и, в прыжке превращаясь в человека, послал мяч в ворота.

– И кто же ведет? – спросил Ху Мэнцзы, приземлившись.

Лисы переглянулись.

– Мы не знаем!

– Не знаем!

– Кто вел счет?

– Где судья?

Лис-судья с виноватым видом почесал в затылке. Он так увлекся, что не заметил, как сам кинулся за мячом.

– Мы просто развлекаемся, – сказал Сун Цзиюй со вздохом. Тяжелые мысли будто бы только и ждали. Он махнул лисам и присел на край террасы.

Ху Мэнцзы подошел к нему, сел поодаль.

– Магистрат Сун весь поседел. От пыли или от забот?

– И от того, и от другого, – Сун Цзиюй попытался отряхнуть с рукавов пыль, но не преуспел. – Как думаешь, Сяньфэн…

– Неужели ты в нем засомневался? А ночью говорил так уверенно! – Ху Мэнцзы вынул из рукава платочек и коснулся его щеки.

– Я был бы плохим следователем, если бы не сомневался во всех и вся, – Сун Цзиюй забрал у него платок и стал вытираться сам.

– Несправедливо будет обижаться на него, если он нас предал, – помолчав, сказал Ху Мэнцзы. – Для чего совершенствовать высокую мораль, если, следуя по этому пути, ты остаешься один?

– Что значит «обижаться»? – Сун Цзиюй взглянул на него непонимающе. – Я буду разочарован, узнав, что Сяньфэн такой же низкий человек, как и его отец. Вот и все. К тому же это сильно усложнит наше дело.

Ху Мэнцзы невесело рассмеялся.

– Низкий человек или почтительный и любящий сын? Какой выбор естественнее, в пользу любимого отца и семьи или безжалостного закона да мертвого магистрата? Что ты можешь дать ему, кроме чувства правоты? Стоит ли оно того?

– Не знаю, – тоскливо сказал Сун Цзиюй. – Не знаю до сих пор…

– Ха! – Ху Мэнцзы вдруг весело ткнул его локтем. – Я за твой выбор тебе благодарен. Не выбери ты уйти от своего Дракона, не попал бы в объятия Тигра. Видел, как я побеждаю драконов? Отбил бы прекрасного магистрата и у твоего Фэнлуна.

– Не забывайся, – Сун Цзиюй прищурился. – Победитель драконов…

Он вдруг нанес быстрый удар, целя под ключицу.

Ху Мэнцзы отбил атаку легко, словно комара прихлопнул. Вскочил, в прыжке метя коленом в лицо.

Сун Цзиюй уклонился. Так, обмениваясь ударами, они пробежались по террасе и перепрыгнули на крышу; упал и со звоном раскололся кусок черепицы; тявкая, брызнули в стороны лисы.

Сун Цзиюем овладело злое упоение. Ху Мэнцзы оказался более чем достойным противником, и потому можно было не сдерживаться, не думать – просто сражаться.

Удар за ударом, взмывает ввысь опавшая листва, летят по ветру рукава, ладони встречаются, чтобы сразу же разойтись для новой атаки…

Ху Мэнцзы взлетел на сосну, издевательски кинул в него пахучей смоляной шишкой, и дальше уж пошла погоня, лисам не снившаяся. Сун Цзиюй и не думал, что способен с таким проворством прыгать по веткам! Лишь раз он сорвался, но успел ухватиться за сук и, раскачавшись, ударил Ху Мэнцзы обеими ногами в грудь. Тот уклонился, потянулся схватить за сапог…

Пришлось сделать кульбит, чтоб не попасться ему, и на этот раз Сун Цзиюй не рассчитал расстояние. Вместо присыпанной сосновыми иглами земли внизу оказалась синяя гладь озера – как только добежали сюда так быстро?!

Сун Цзиюй цингуном оттолкнулся от воды, но силы в толчке было мало – он едва долетел до дрейфующей по поверхности озера бамбуковой лодочки, прыгнул на край – противоположный встопорщился к небу.

Ху Мэнцзы спланировал сверху неожиданно легко: ступил носком сапога на задранную корму, балансируя.

– Лучше сразу прыгай в воду и признавай поражение!

– Не дождешься, – выдохнул Сун Цзиюй. Он молниеносно взбежал вверх, влетел в Ху Мэнцзы всем телом, обхватил за плечи, и озеро приняло их обоих с громким всплеском.

В прохладной прозрачной воде Ху Мэнцзы рассмеялся бесшумно, оттолкнул его. Полы и рукава халатов плавали вокруг него, как лепестки огромного цветка, а он и не думал всплывать, поманил Сун Цзиюя глубже, в заросли лотосов.

Усилием воли Сун Цзиюй прекратил дышать и поплыл вслед за ним в глубину озера. Моргнул, и все вокруг стало прозрачным, ярким – перепутанные стебли лотосов испускали холодный зеленый свет, стаи рыбешек поблескивали серебром чешуи.

Ху Мэнцзы вдруг тронул его за плечо, прижал палец к губам и раздвинул заросли. В глубине мерцала целая россыпь крупных жемчужин, прилепившихся к стеблям. Присмотревшись, Сун Цзиюй понял, что это икринки с крошечным подобием драконов внутри.

Ху Мэнцзы указал в другую сторону, на стайку маленьких длинных ящеров, переливающихся всеми оттенками изумрудного. Мгновенно выбросив руку вперед, схватил одного, поднес Сун Цзиюю. Существо оказалось трехпалой летучей рыбой, как на униформе императорской стражи. Не отличить от дракона, если б не размер и количество когтей.

Сун Цзиюй попытался взять его у Ху Мэнцзы из рук, но ящер выскользнул у него между пальцев; миг – и стайки как не бывало.

Зато появилась, словно ниоткуда, женщина в малахитовых одеждах, с белой, как у феи, кожей. Она в ярости замахнулась на Сун Цзиюя хлыстом и, пожалуй, попала бы, если бы Ху Мэнцзы не утащил его за руку, беззвучно смеясь. Сун Цзиюй готов был поклясться, что, удирая, видел множество детских головок, торчащих из складок ее халата.

Они вынырнули у берега; яшмовые изломы камня там позеленели от тины, сосны схватились за обрыв узловатыми камнями.

– Никто не любит призраков, – сухо сказал Сун Цзиюй, покачиваясь на воде.

Ху Мэнцзы рассмеялся.

– Просто ни одна мать не останется в стороне, когда обижают ее детей. Неужели ты оскорбился?

– Это была мать летучих рыб? – Сун Цзиюй приподнял брови. – Тогда хлыстом должно было достаться тебе!

– Как можно меня бить? Я ведь хозяин этих мест! – Ху Мэнцзы подплыл ближе, ухватился за корягу, потягиваясь. – Впрочем, строго говоря, это место принадлежит речному прохвосту, как и вся вода в округе. Только о болотах так и не смогли договориться: чего в них больше, земли или воды?

Сун Цзиюй вспомнил, как тонул, и ему сделалось холодно.

– Принц Чжунхуа… Он и правда все еще в трясине?

Ху Мэнцзы помрачнел.

– Дракон угрожал забрать его тело. Решил его охранять от недостойных. Я пытался возражать, да ничего не вышло. Неважно, – он подплыл еще ближе. – Лучше скажи, нравятся ли тебе мои владения?

– Нравятся, – не стал кривить душой Сун Цзиюй.

Ху Мэнцзы вдруг улыбнулся во весь рот. Сун Цзиюй еще не видел скрытного лао Ху таким искренне довольным: глаза так и лучились, на щеках проступили ямочки.

– Ну уж! Тогда скажи, что понравилось больше всего! Нет, постой, ты еще не видел пещер и не ходил собирать ягоды с нашими лисицами!

Сун Цзиюй улыбнулся в ответ, смягчившись. Вот и еще одна грань этого странного… господина: мальчишка, хвастающийся своими сокровищами, свободный, веселый, беззаботный дух этих мест.

Сун Цзиюй со смехом покачал головой.

– Давай-ка отсюда выбираться.

Ху Мэнцзы тигром выскочил на берег, принялся отряхиваться. Какой же все-таки… дух.

Цепляясь за корни, Сун Цзиюй выбрался на берег. Сразу же сделалось холодно; вздрогнув, он с завистью посмотрел на распушившегося тигра.

Тот в ответ выразительно облизал усы.

– Хитрый магистрат, специально мерзнешь, чтобы я предложил тебе раздеться?

– С каких это пор ты «предлагаешь»? – Сун Цзиюй ткнул его в нос. – Не отставай.

Так же, цингуном, они вернулись в поместье. Лисы частью разбрелись, частью спали там же в пыли площадки; Лю Четырнадцатый с упоением грыз остатки мяча, помахивая хвостом.

Хэ Лань уже ждал на крыльце. В форме, с собранными в пучок волосами, он казался особенно серьезным.

– Завтра в полночь на вершине кургана, – тихо сказал он, подойдя. Отчего-то он казался бледнее, чем обычно.

– Спасибо, Хэ Лань, – Сун Цзиюй удовлетворенно кивнул. – Проследим за ними.

– Курган, значит. – Тигр неприязненно фыркнул. – Ничем хорошим это не кончится, помяни мое слово.

Глава 19

Курган императора Чжун-ди нависал над ними темной громадой. Трава на нем выгорела и пожухла за лето. «Императорский желтый», – подумал Сун Цзиюй и поежился, вспомнив странные слова лао Ма. Что, если дух Чжун-ди… и вправду тут?

Он прищурился, пытаясь разглядеть за деревьями на вершине кургана поминальную стелу, но ничего не вышло: за долгие годы сосновый лес захватил и вершину, и склоны. Если бы не статуи вдоль «дороги духов», никто не заподозрил бы в этих заросших холмах гробницы. Каменные львы, плывущие по пояс в земле, евнухи со стесанными лицами, воины без голов, завалившиеся на бок кони… Все являло собой картину запустения. В первый раз Сун Цзиюй, отвлекшись на плотоядное дерево, не заметил, какой печалью наполнено это место. А еще не заметил остатки заборчиков и одичалые дыни, сломанную тачку без колеса…

– Да здесь что, разбивали огороды? – недовольно пробормотал он. Ему стало тошно: неужто местные жители настолько не уважают мертвых?!

– После того как город впал в запустение, люди выживали как могли, чему тут удивляться! Плодородной земли тут мало, больше болот, но человек приспосабливается ко всему… – Ху Мэнцзы подошел к холмику на краю одного из огородов, похлопал его поросшую кудрявым клевером стенку.

– Рядом со статуей колесничего… Новорожденный брат Жэньчжи вместе с матерью, наложницей Вань. У него даже было какое-то имя… Нет, не могу вспомнить. А вон там, шагах в двадцати, стоял церемониальный зал. Неужели даже фундамента не осталось? Наверное, все растащили на кирпичи…

Он подбежал к указанному месту, принялся шарить в высокой траве.

– Нет, фундамент все еще есть! Лучше не подходи, он освящен. Дальше – гробницы императорских родичей. Ты ведь хотел с ними повидаться, пока ягненка-Сяньфэна не привели на заклание, так прошу.

Сун Цзиюй сделал шаг по заросшей тропе, бывшей когда-то настоящей дорогой, но остановился.

– А ты? Мы собирались подняться на курган вместе.

– И поднимемся, – Ху Мэнцзы достал из-за пояса веер и принялся обмахиваться, хотя солнце давно зашло. – Но зачем мне слушать твои разговоры с семьей? Зачем тебе вообще семья, которой ты никогда не знал?

Некоторое время Сун Цзиюй смотрел на него, не зная, как объяснить очевидное. Для горного духа, для тигра не существует родственных уз? Ху Мэнцзы сказал, что его родители просто ушли неизвестно куда, словно таков естественный порядок вещей…

– Люди… связаны судьбой и кровью, – медленно, подбирая слова, ответил он. – Мы никогда не будем одни, потому что за нашими плечами – весь наш род. Мне трудно объяснить тебе, прости.

– Мне уже пытались объяснить. – Ху Мэнцзы обернулся на маленький курган. – Но… Хушэни живут поодиночке, редко вдвоем. Мы связаны с тем, что нас окружает. Все это не просто мои горы, я и есть эти горы. Не знаю, понятно ли такое человеку.

«Я и есть эти горы». Сун Цзиюй попытался представить это: я – камни, я – деревья, я – водопад, я – воздух…

– Нет, – сказал он. – Человеку этого не представить.

– Я так и знал, – Ху Мэнцзы улыбнулся. – Пожалуй, только ван-е[7], бог места, мог бы меня понять. Ну давай, иди, уже сумерки опускаются.

Отчего-то вновь кольнуло тоской; Сун Цзиюй отвернулся и пошел к гробницам.

Сгущалась тьма; скоро он перестал различать очертания вросших в землю фигур и поморгал, меняя зрение. Открыл глаза – и отпрянул: по краям заросшей дороги, словно болотные огни, колыхались призраки. Тянулись иссохшие руки, темнели пустые глазницы… Многоголосый шепот полился в уши, но различить отдельные слова было невозможно.

– Сун…

– Молодой Сун…

– Какая радость!

Ожили, кланяясь ему, безликие евнухи, каменные воины преклонили колено. Наконец от толпы призраков отделилась фигура женщины с прической-тучей, позвякивающей золотыми колокольцами. Старомодные просторные халаты скрывали ее фигуру, колыхаясь вокруг, точно облако. Женщина эта была бы прекрасна, если б не жуткие раны на груди, словно кто-то бил и бил ее ножом, пока не выдохся. Шелк задубел от крови, казалось, темное пятно расплывается внутри призрака, как сгусток дыма.

– Молодой господин Сун, – пропела она глубоким, завораживающим голосом, тщетно закрывая прозрачными рукавами грудь. – Разве ты не узнаешь меня? Я твоя тетя Цзиньхуа, сестра твоей матери.

– Царственная тетушка, – Сун Цзиюй поклонился. Интересно, за кого она его принимает? О какой матери речь? – Кто, по-вашему, моя мать?..

– Дитя, разве твоя мать не принцесса Цзиньлань? Ты похож на нее, к тому же я чувствую кровь Сунов в тебе, а она так любила Сун Цзиюя! Кем еще ты можешь быть?

Принцесса Цзиньлань?.. Впрочем, этого следовало ожидать…

– Боюсь, много лет прошло с тех пор… Я не сын Сун Цзиюя, я его недостойный праправнук. Прошу, царственная тетушка, расскажите мне о принцессе! Моих скудных знаний не хватает, чтоб вас понять, – он снова поклонился.

Призрачная рука красавицы коснулась его щеки.

– Сун Цзиюй был благородным, честным человеком, добрым к тому же. Вот только не ровня Цзиньлань, всего лишь судебный служащий невысокого ранга. Давным-давно он был ее товарищем по детским играм, но ушли в прошлое зеленые сливы да бамбуковые лошадки – старший брат выдал ее за хоу Фа, прославившегося ратными подвигами. Как печально это было… Рукава всех, кто знал о тайной любви, промокли от слез. Когда началась смута, хоу Фа обезглавили, его неупокоенный дух до сих пор бродит по столице… Все погибли, только Цзиньлань нет среди нас. Значит, она в лучшем месте! Как матушка нашего Чжунхуа.

Вот оно что. Может ли быть, что после гибели хоу Фа Сун Цзиюй-старший спас свою возлюбленную и уехал с ней в царство Шу?

– Если моя уважаемая прародительница действительно принцесса Цзиньлань, то она умерла в глубокой старости, окруженная детьми и внуками.

Он слышал, что прапрапрабабушка Сун была женщиной редкой красоты и изысканности манер, супругу подавала чашку на уровне бровей и домочадцев обихаживала, как гостей, но всегда считал это обычными похвалами предкам. Однако выходит, она и вправду была женщиной необыкновенной.

– Они с прапрапрадедом очень любили друг друга и поддерживали в изгнании…

– В изгнании… – зашелестело вокруг. Послышались сдавленные рыдания.

– В изгнании!

– Род Вэй пал так низко!

– Как же быть… что же делать…

– Тихо! – принцесса подняла руку, украшенную длинными накладными ногтями. – Так ты не сын Цзиньлань… Сколько же времени прошло… А что же твои дети? Приведи их к нам!

– Я не успел обзавестись детьми, – Сун Цзиюй тяжко вздохнул. – Стоило мне вернуться в старую столицу, как меня убили…

Стон, пронесшийся по рядам призраков, заглушил его слова.

– Пресекся род!

– На троне самозванец! Мятежники! Все они мятежники!

– Горе нам, горе! Кто отомстит за нас?!

Сун Цзиюй вдруг задумался. Что, если его смерть – результат какого-то проклятия? Цзиюй-Цзиюй, раньше ты никогда бы не допустил такой мысли… Однако, раз демоны существуют, не могла ли какая-то тварь наслать мор на императорский род? Слишком уж внезапным было безумие наследного принца. Либо тут виновато колдовство, либо кто-то скрывает настоящие события.

– Царственная тетушка. Не знаете ли вы, отчего принц Чжунхуа обратился против своих родных?

Из зарослей за статуями послышался треск. Присмотревшись, Сун Цзиюй увидел, как тигр мечется пламенем, трепля какое-то существо, похожее на летучую мышь. Значит, демоны опять собираются по его душу!

– Я не могу оставаться здесь надолго. Прошу, ответьте мне! Кому же я должен отомстить? Стоял ли кто-то за наследным принцем?

Принцесса взмахнула рукой, и двое стражников с воинственными криками ринулись на вторую тварь, спикировавшую сверху.

– Не бойся ничего, мой мальчик, мы защитим тебя, – принцесса обхватила себя руками. – Сяо Хуа… он был таким добрым ребенком. Вчера он долго просил у меня прощения за то, что сделал… Как отрадно, что он снова пришел в себя, но как жаль, что он не может остаться с нами! Колдовство все еще терзает его душу…

– Так он тоже стал призраком? – крикнул Сун Цзиюй, отмахнувшись от третьей твари.

– Нет, он переродился, но все такой же, как в тот день, – принцесса заслонила его рукавом, и тварь разбилась о легкий на вид шелк, как о каменную стену, разлетелась на осколки. – Бедный мальчик, он просил прощения за все беды, которые на нас обрушились. За то, что наши гробницы были разорены, за то, что наши тела разбойники выбросили на съедение диким зверям. За поругание нашего рода… и за твою смерть.

– Что? За мою смерть?..

– Да, ведь… – принцесса вдруг замерла в ужасе, будто прислушиваясь к чему-то. – Нам нужно идти! Нельзя, чтоб он узнал о нашей встрече!

– Он? Наследный принц?

Никто не ответил. Все завертелось перед глазами у Сун Цзиюя – черные крылья, белые рукава; поднялся ветер, застонали деревья, взметнулась пыль, запорошив Сун Цзиюю глаза, а когда все стихло – никого вокруг уже не было. Темный лес, вросшие в землю фигуры…

Тигр отшвырнул истекающую черным летучую мышь в сторону и в два прыжка подбежал к нему.

– Ну? Они что-нибудь говорили обо мне?

– Что? О тебе? – Сун Цзиюй потер лоб, все еще ошарашенный. – Почему они должны были говорить о тебе?..

Тигр опустил голову.

– Они мне верили. А я их не уберег, подвел сяо Хуа… Да они должны были поносить меня на чем свет стоит!

– Они сказали, принц-убийца приходил к ним, просил прощения… Сказали, какое-то колдовство все еще довлеет над ним…

Тигр распахнул глаза, прижал уши к голове, отступил, словно увидел чудовище.

– Нет… он не мог прийти! Это невозможно!

– Ты что-то знаешь о его перерождении? – Сун Цзиюй нахмурился. – Ты встречал его?

Тигр не успел ответить – в зарослях замелькал свет. Идут!

Фигуры в черных платках и повязках на лицах, с факелами, сходились к дороге духов со всех сторон. Не знай он, решил бы, что это еще одно семейство призраков. Опознать среди них Ма Сяньфэна было невозможно, но Сун Цзиюй решил принимать за него высокую фигуру, которая опасливо держалась рядом с фигурой пониже.

По дороге духов процессия двинулась к императорскому кургану, черной громадиной закрывшему полнеба. Сун Цзиюй поманил Ху Мэнцзы за собой, и они пристроились в хвост.

Несколько голов повернулись в их сторону, но немедленно отвернулись снова. Чувствительные к духам? Теперь Сун Цзиюя это не удивляло.

«Безмозглая тварь или соглядатай? – подумал он, глядя на призрачного сокола с уродливым человеческим лицом, кружащего в вышине, несмотря на сумерки. – Наследный принц Чжунхуа убил меня… Может, и этих тварей он насылает? Кто он все-таки?»

Разрозненные мысли крутились в голове, никак не желая складываться в узор.

Зачем принцу его убивать? И как перерожденный человек может помнить свою прошлую жизнь? Может, «колдовство, терзающее душу» не давало ему забыть? Не иначе предположить, что это колдовство и заставило его убивать. Раз он просил прощения у своих родных, значит, дело было не в ненависти.

Но тогда… почему не пришел просить прощения у своей жертвы? Не знал, где его искать? А может…

А может, он где-то рядом. И не желает раскрывать свою личность.

Процессия свернула на узкую тропинку, вилявшую зигзагами. Идти стало неожиданно трудно – ноги путались в траве, голова отяжелела. Даже тигр начал отставать.

– Лао Ху, – пробормотал Сун Цзиюй. – Что происходит?..

– Хотел бы я знать, – тигр, не моргая, вглядывался в заросли. – Нас тут не ждут, это я чувствую. Мы оскверняем могилу.

Он прерывисто вздохнул, замер, хлеща себя хвостом по бокам, и вдруг резко повернул обратно.

– Не могу. Не могу! Стал бы ты ходить по могиле своего отца, старшего брата?! – его голос задрожал. – Жэньчжи – не имя из летописей. Он настоящий человек! Я держал его на руках, пока он умирал, я сам его обмыл и уложил в гроб! Он был…

Сун Цзиюй присел перед ним на корточки, взял огромную голову в ладони.

– Лао Ху. Спускайся и подожди меня внизу, хорошо? – сказал он, глядя в желтые тигриные глаза.

– Нет… Я обещал тебе подняться. Что, если на тебя нападут, а?

За себя Сун Цзиюй боялся не слишком, больше – за Ма Сяньфэна. Что, если старый Ма решит все же убить сына, не рисковать? Впрочем, нет, вряд ли он совершил бы такое на глазах у стольких людей.

– Иди, – спокойно сказал он. – Если что, я позову тебя. Ты ведь мой тигр, так что услышишь.

– Не забывайся, это ты – мой чангуй, – буркнул Ху Мэнцзы и мягко ткнулся лбом в его лоб.

– Ну-ну, – Сун Цзиюй почесал его за ухом и поднялся.

Процессия уже удалилась на порядочное расстояние. Он ускорил шаг, но быстрее идти не получалось, воздух стал словно кисель – вязкий, липкий… Прикрыв глаза, Сун Цзиюй взмолился предкам, прося о помощи.

Идти сразу стало легче. А может, он сам себя в этом убедил.

Впереди замерцали еще факелы. Они вкопаны были в землю вокруг вытоптанной поляны, посреди которой возвышалась погребальная стела в два человеческих роста. Под ней уже дымились благовония, тлели бумажные фигурки воинов и колесниц. На стеле, вокруг императорского имени, тускло светились те самые странные символы со сгоревшей лодки. Стоило подойти ближе, как Сун Цзиюю стало тошно даже смотреть на них.

«Где же ты, Бао Сюэ… Где же ответы?»

Фигуры в черном склонились перед памятником в молитвенном поклоне. С одной из них слетела повязка, и Сун Цзиюй узнал Ма Сяньфэна: бледного, так и бегающего глазами по сторонам. О чем он думал? Гадал, здесь ли его старший братец? И никак ведь не успокоить его…

Человек рядом с ним поднялся, сдернул повязку. Конечно, лао Ма.

– Не буду тратить время, – громко сказал он. – Я созвал вас раньше обещанного нам дня, потому что еще один человек хочет помочь в наших трудах. Мой скромный наследник, Ма Сы, прозывающийся Сяньфэном. Подойди, сынок, и воздай почести нашему императору.

Сяньфэн покорно достал из-за пазухи палочки благовоний, в полном молчании поджег их и, грациозно взмахнув рукавами, склонился до земли.

– Многая лета его величеству, императору Чжун-ди!

Сун Цзиюя передернуло. Желать долгой жизни покойнику… Что это значит?

Ма Сяньфэн тем временем обернулся к отцу, поклонился и ему. Все это несколько напоминало свадебный обряд, будто сейчас выйдет невеста, вместе с которой нужно совершить третий поклон. Но вместо этого подошли двое в черном, сдернули одежды с плеч Ма Сяньфэна, обнажив до пояса, завязали глаза черной же лентой. Лао Ма зачерпнул пепла с алтаря, молча нарисовал на его лбу замысловатый знак, пока двое других связывали руки. Ма Сяньфэн даже не поморщился. Он стоял прямо, лишь ноздри раздувались от напряжения.

Зола и пепел взметнулись под полами его одежд, когда те же двое помогли ему взойти на алтарь.

– Ма Сяньфэн, – спросила одна из фигур голосом гуна Цюя. – Нужно ли тебя привязывать?

– Он выдержит, – коротко отозвался Лао Ма.

– Я выдержу, – тихо повторил Сяньфэн. Знал ли он, что ему придется выдерживать? Сун Цзиюй видел, как он впился ногтями в ладони.

– Тогда ответь мне, – лао Ма медленно вытянул из рукава кинжал с изысканной нефритовой рукоятью. Сун Цзиюй набрал воздуха, чтоб позвать Ху Мэнцзы… но остановил себя. Рано. – Ма Сяньфэн, верен ли ты государю?

Воздух загудел – это фигуры в черном тянули и тянули бесконечно какое-то слово, оглушающее, как колокол, липкое, как смола…

– Я верен.

– Готов ли ты пожертвовать жизнью ради государя?

– Я готов.

– Готов ли ты страдать ради государя?

– Я готов.

– Что ты хочешь попросить у государя?

– Этот раб нижайше просит государя… – Ма Сяньфэн набрал воздуха в грудь. – …сойти к подданным и пожаловать народу Чжунчэна Декрет о Процветании и Божественном Преображении Земель!

Что еще за Декрет?.. Сун Цзиюй окончательно перестал что-либо понимать. Одно было ясно: все это – не праведное почитание, а какая-то мерзость. Возможно, сами того не зная, эти люди молятся не императору Чжун-ди, а какому-нибудь демону. Тем более что среди призраков родни самого императора не было. Возможно ли, что на самом деле он не держал на сына зла и переродился с легким сердцем?

«Как бы то ни было, дело дрянь», – подумал Сун Цзиюй. Он склонился над Ма Сяньфэном и прошептал:

– Не бойся, я здесь.

Тот, конечно, не услышал. Дышал загнанно, на висках выступил пот. Раз он выучил слова, знает ли, что будет дальше?

«Если лао Ма сейчас перережет ему горло, я ничего не смогу сделать».

Сун Цзиюй прикусил губу. Он испытывал уважение к страданиям Ху Мэнцзы, к его нежеланию осквернять его могилу, но жизнь Ма Сяньфэна – разве она не стоит больше?

Он решился.

«Лао Ху!»

Затрещали ветки, с порывом ветра тигр оказался на поляне. Но фигуры в черном даже не обернулись, только придержали капюшоны.

– Что? Малыша убива… – он подбежал к Сун Цзиюю и замер, глядя на Ма Сяньфэна, на лао Ма, бормочущего какие-то молитвы. – Что за дрянь тут творится?

– Я не знаю, – Сун Цзиюй безотчетно положил ладонь ему на загривок, и тигр в ответ плотно прижался к его ноге.

Лао Ма наконец прекратил молитву.

– Наш император погиб от руки того, кого любил больше всех на свете, – сказал он, медленно подходя к сыну.

– Ложь, – прошептал тигр.

– …и после смерти его мавзолей был разграблен, а тело выброшено на корм стервятникам и диким зверям!

Сун Цзиюй почувствовал, как дрожит от напряжения мощное тигриное тело.

Он плотнее зарылся пальцами во вставшую дыбом шерсть на тигрином загривке. «Погиб от руки того, кого любил больше всех на свете…» Своего сына?.. Что, если и Ма Сяньфэна ждет гибель от руки собственного отца?!

– Наш повелитель страдал. И мы должны уметь страдать. – Лао Ма задумчиво осмотрел клинок – и одним движением чиркнул по груди Сяньфэна наискось, оставив длинную набухающую кровью царапину.

Ма Сяньфэн закусил губу, но не пошевелился, не схватился за грудь. Знак у него на лбу вспыхнул, пульсируя алым. Лао Ма удовлетворенно кивнул и передал нож следующему.

– Они будут резать его, каждый, – сквозь зубы процедил Сун Цзиюй. – Бедный мальчик…

Он заколебался. Можно вмешаться сейчас, но тогда они не увидят, чем все закончится, кто явится… Если явится.

– Это неправильная жертва. Они мучают и парня, и Жэньчжи, – тигр припал к земле. – Я это прекращу.

– А если это не император? – Сун Цзиюй остановил его. – Если он давно ушел на перерождение, а какой-то демон нацепил его личину? Если ты спугнешь их, мы ничего не узнаем.

Тигр заворчал тихонько, но подчинился, замер, готовый к прыжку.

– А кровь малыша Сяньфэна вкусно пахнет, – усмехнулся он, но смешок вышел бесцветный.

– Вмешаемся, если это зайдет слишком далеко.

Некоторое время они наблюдали, как люди в капюшонах один за другим подходят к распростертому на алтаре юноше, передавая друг другу нож. Слава Небу, заговорщики храбростью не отличались – резали едва-едва, но кровь так и бежала, заливая белую кожу.

К тому времени, как последний человек взял нож, Ма Сяньфэн едва дышал, стиснув кулаки от напряжения. Он похож был на человека, старающегося не лишиться чувств.

Стоило клинку в последний раз вспороть его плечо, как факелы потухли. Абсолютная тьма опустилась на курган.

И в этой тьме послышался стон.

Сперва Сун Цзиюй решил, что это не выдержал Ма Сяньфэн, но голос не походил на человеческий. Хриплый и полный боли, он исходил, казалось, отовсюду, словно стонал сам курган.

Фигуры в черном немедленно пали на колени, вновь затянули свою молитву в унисон с чудовищным голосом.

– Жэньчжи! – тигр ринулся в темноту, разбрасывая молящихся. – Жэньчжи! Где ты?! Я помогу! Жэньчжи!

– Оставь… – зашелестели, заскрипели от ураганного ветра деревья вокруг. – Оста-авь…

Сун Цзиюй бросился к окровавленному Ма Сяньфэну, поднять, помочь… но руки прошли насквозь. Стыд обжег, словно удар кнута. Притащил в опасное место верного, благородного юношу, а сам не можешь ничего сделать!

– Ху Мэнцзы! – крикнул он. – Вернись!

– Жэньчжи! – послышалось откуда-то издалека.

– Держись, – шепнул Сун Цзиюй Ма Сяньфэну и побежал на голос.

Поднявшийся ветер толкнул его в лицо; взвыл какой-то зверь вдалеке, зашуршала высохшая трава – и вдруг небо озарилось вспышкой молнии, высветив огромный силуэт человека в шапочке с жемчужными нитями. Миг – и все погасло.

Наступила оглушительная тишина. Кто-то зажег факел – Сун Цзиюй узнал господина Сыма. Рядом старый знакомец – беглый секретарь из управы – помогал подняться гуну Цюю. Остальные тоже посдергивали повязки, некоторые лица были смутно знакомы: сын и зять Цюя, к примеру, но остальных не разглядеть было в сумерках.

Лао Ма, довольный, потирал руки.

– Свершилось, свершилось! Государь нас услышал! – он стащил повязку с глаз Ма Сяньфэна, похлопал его по щекам. – Ну-ка, сынок! Я знаю, ты у меня сильный, не свалишься так просто!

Тот кивнул, неуверенно, как пьяный.

– Отец, ты… Ты тоже проходил через это?

– Ну не так, – лао Ма показал шрам на ладони. – Мы с твоим названым дядей Цюем начинали с малого. Осталось последнее, сынок. Ты должен вернуться домой с рассветом. И рассказать мне, что увидишь по пути.

– Но…

– Ты что, ребенок?! Это просто царапины! Там, за алтарем, вода, еда и лекарства.

Городские знакомцы вновь закрыли лица, превратившись в смутные тени, и рассыпались, исчезая между деревьями.

Вовремя: тигр вновь вылетел на поляну, хлеща хвостом по бокам.

– Где они?! – прорычал он. – Они еще тут?!

– Они ушли, лао Ху! Приди в себя, мы должны помочь Сяньфэну!

Ма Сяньфэн, увидев тигра, замер в ужасе, но тот ничего не заметил.

– Я его видел! Ты видел его?!

– Видел, лао Ху, – Сун Цзиюй снова опустился перед ним на колени, стиснул могучую голову, заставил посмотреть на себя. – Но сейчас его нет, а Сяньфэн есть. Помоги ему!

Тигр моргнул, взглянул на него более осмысленно и в мгновение ока стал человеком.

Ма Сяньфэн шумно выдохнул за его спиной.

– Это вы…

Ху Мэнцзы криво улыбнулся.

– Какая приятная встреча, юный господин Ма. Она, правда, была бы приятнее при других обстоятельствах. Давайте-ка я вас понесу.

– Но отец сказал, что я должен…

Ху Мэнцзы, не слушая возражений, подхватил его на руки и взмыл на ветку.

Оставшись один, Сун Цзиюй еще раз обошел поляну, осмотрел алтарь. Ничего, никаких зацепок. Лишь таинственные знаки продолжали гореть во тьме красным, словно насосались крови.

* * *

В поместье Ма Сяньфэн немного пришел в себя. Лисы напали на него с лекарствами и бинтами, но он вырвался, подбежал к Сун Цзиюю.

– Брат Сун!

– Фэн-эр, – Сун Цзиюй осторожно взял его за руки. – Доверься слугам, позволь им позаботиться о твоих ранах. Ты все сделал правильно, – он сжал его ладони. – Теперь отдыхай.

– Почему я тебя вижу? – слабо спросил Ма Сяньфэн. – Я… Я тоже умер?

– Мы в поместье господина Ху. Я все тебе объясню, когда ты перестанешь истекать кровью.

Ли Пятый, поняв, что их новый гость не готов к обычному здешнему гостеприимству, отогнал братьев и вышел вперед, изящно поклонился.

– Недостойный слуга Ли Пятый к вашим услугам, господин. Позвольте проводить вас вот сюда…

Ма Сяньфэн послушно пошел за ним, но на пороге обернулся.

– Я думал… Почему никто никогда не был в поместье господина Ху. Так вот почему… – он вздохнул. – Скажи мне, старший брат… Я правильно все сделал? Я все время повторял в уме, что делаю это неискренне, что это обман…

Сун Цзиюй понятия не имел, спасает ли это, однако кивнул:

– Ты сделал все правильно, Сяньфэн.

Он оглянулся, выискивая взглядом Ху Мэнцзы, но того не было видно.

– Дай лисам тебя перевязать. Я скоро вернусь.

– Лисам?.. – пробормотал Сяньфэн. Но Ли Пятый нежно взял его за запястье, потянув за собой, и он покраснел, подавился словами.

Сун Цзиюй усмехнулся. Пожалуй, жить будет.

Ху Мэнцзы нашелся в саду. Он разлегся на подушках и прямо из кувшинчика заливал в рот какую-то жидкость, расплескивая половину. Судя по запаху, травяную настойку.

– А-Ю-ю-ю-юй! – пропел он, и отбросив кувшин, раскинулся, потерся о подушку щекой, протянул руки. – Иди ко мне…

Предусмотрительно остановившись подальше, Сун Цзиюй приподнял бровь:

– Нам столько всего нужно обсудить, а ты решил нализаться? Похвально.

Он с досадой дернул ртом.

– Что обсудить? Как его мучают? Не хочу знать! Не хочу об этом думать! – Ху Мэнцзы потянулся, снова приник к подушкам. Как он напился так быстро?!

Перегнувшись через стол, Сун Цзиюй взял кувшин и отпил. Ни капли хмеля, только какие-то травы… и запах кошачей мяты.

Он со вздохом присел с краю стола.

– Значит, ты полагаешь, императора мучают?

– Ты же слышал его… Ну хва-атит, не будем об этом! – Ху Мэнцзы подполз к нему, положил голову на колени. – Как ты чудесно пахнешь… Как чудесно пахнет этот кувшинчик…

Сун Цзиюй со вздохом погладил его по волосам. Что за связь была у Ху Мэнцзы с императорской семьей? Каково это, знать, что родных и любимых после смерти тревожат жадные мерзавцы?

Понять бы еще, что они делают… Что это за Декрет о преображении земель…

Ху Мэнцзы приподнялся, потянулся к нему.

– Зачем мы вообще в это ввязались? А-Юй, давай забудем… Всегда лучше забыть.

Сун Цзиюй быстро поцеловал его в лоб, как ребенка, и отстранился:

– Нет, лао Ху. Мы должны довести дело до конца и наказать виновных.

– Мы что, боги или судьи, чтоб карать других?! – Ху Мэнцзы неуверенно ткнул себя в грудь. – Тогда накажи меня! Я во всем виноват! Ну!

– В чем ты виноват?

– Я обещал его защищать! Всех их… А что вышло?!

– Ты не всемогущий, лао Ху, – Сун Цзиюй вздохнул. – Царственная тетушка сказала мне, что принц был околдован и потому устроил резню, а теперь раскаивается. И что он… вернулся. Нужно найти его. Человек он или дух… я хочу знать, что произошло. Почему он убил всех… и меня.

Ху Мэнцзы расхохотался вдруг. Смех душил его, слезы брызнули из глаз, он даже подвизгивал тихонько.

Испугавшись, Сун Цзиюй обнял его крепче, прижал к себе.

– Ну что ты? Прекрати, ты же тигр… – он поймал себя на том, что покачивается, будто успокаивает ребенка.

– Хватит… Хватит, а то меня вырвет, ох… – Ху Мэнцзы, смеясь, обнял его в ответ. – Я ужасное существо, А-Юй, мой милый, ты даже не знаешь, какое ужасное… Шаньнян права, какой из меня хушэнь… Я демон!

– Ты пьяница, – заключил Сун Цзиюй. Высвободившись из его объятий, он поднялся: – Иди и проспись, а я пойду посмотрю, как там Сяньфэн.

– Что? Променяешь меня на этого мальчишку? Пусть я пьян… Но я все еще могу тебя осчастливить… – Ху Мэнцзы снова упал на подушки, потерся щекой об упавший кувшин.

– О Небо, – Сун Цзиюй закатил глаза, но не стал ничего объяснять. Даже пьяному чудовищу должно быть понятно, какая это глупость!

* * *

Он волновался, что после всех событий ночи Ма Сяньфэн будет встревожен, но тот выглядел скорее растерянным. Лисы усадили его на ложе, притащили вино и яства. Ли Пятый сидел рядом, поднося тарелочки, нежно уговаривая попробовать то одно, то другое. Лисы-танцовщицы плавно взмахивали разноцветными рукавами, музыканты наигрывали тихую мелодию. Все должно было отвлечь, усыпить беднягу, но увидев Сун Цзиюя, тот вскочил, как ни в чем не бывало.

– Старший брат! Я не могу здесь оставаться! Что, если я нарушу ритуал и случится беда?! Нужно идти…

– Ничего не случится, – успокоительно сказал Сун Цзиюй. – Даже если нарушишь этот ритуал, не страшно. Я провожу тебя в город.

– А если моя душа теперь проклята? Я чувствовал… Будто с каждым порезом из меня вытекает не кровь, а что-то еще… – он закрыл лицо рукой.

«Этот лао Ма! Как можно душу и тело своего сына подвергать такому?» – досадливо подумал Сун Цзиюй.

– Пока доберемся до города, царапины немного затянутся, – вздохнул он. – Будет уже не так больно.

Он подозвал лисенка и велел подать повозку.

Ли Пятый с поклоном протянул ему лакированную коробочку с лекарствами.

– Навестите нас еще, господин Ма.

– Непременно… – Ма Сяньфэн смотрел на него, как завороженный. – Это чудесное место.

Он обернулся к Сун Цзиюю, схватил его за плечи.

– Старший брат, я хочу увидеть тебя еще. Прошу, не уходи в загробный мир, дождись меня!

Тут Сун Цзиюй осознал очередное затруднение. Как только они выедут за ворота, Ма Сяньфэн снова перестанет его видеть и слышать…

– Ли Пятый, найдется ли у вас зелье, чтобы человек мог видеть духов?

– Такое может приготовить братец Хэ Лань, но я со вчерашнего дня его не видел, – Ли Пятый взглянул на него снизу вверх. – Могу я… поехать с вами? Передавать господину Ма ваши слова.

– Ты умеешь становиться невидимым? – Сун Цзиюй озабоченно нахмурился. Взять бы Ху Мэнцзы… Да только разум его совсем покинул. – Я хочу присутствовать при встрече молодого господина Ма с отцом.

– Не нужно подсказывать мне, что говорить. – Ма Сяньфэн положил руку ему на плечо. – Я справлюсь.

Он нахмурился.

– Или ты боишься, что я тебя все-таки предал, старший брат?

– Вовсе нет, – слегка покривил душой Сун Цзиюй. – Но ты не знаешь тонкостей моего ремесла и не умеешь допрашивать людей. Я хочу узнать, что, по мнению твоего отца, они делают и что это за Декрет о преображении земель.

– Об этом я и сам собирался расспросить. Не тревожься, старший брат. Отец и сам явно хочет об этом поговорить. К тому же я… – Ма Сяньфэн глубоко вздохнул. – Да. Я сомневался, помочь ли тебе, пока думал, что отец просто преступил закон. Но то, что было… Это иное. Он нарушил не человеческие законы, он занимается колдовством! Пытается призвать душу мертвеца! Мой долг – остановить его ради его же блага.

Сун Цзиюй усмехнулся. Сомневался, значит. Даже убийства невинных, шантаж, неправедное обогащение – всего этого может быть недостаточно, если виновный – родная кровь. Но колдовство… Вот здесь любящий сын проводит черту. Но все еще хочет спасти. Не покарать. Не восстановить справедливость.

Спасти.

«А чего ты хотел от Лун-гэ?»

Он не знал, осуждает мальчишку или радуется за него. А потому просто сказал:

– Хорошо. Тогда отправляемся.

Глава 20

От лесного перекрестка шли пешком, чтоб не вызвать подозрений. Ли Пятый все же отправился с ними: обернувшись лисенком размером с кошку, он уютно устроился у Ма Сяньфэна за пазухой.

У ворот уже дожидались служанки с бинтами и мазями, на крыльце нервно расхаживал сам лао Ма.

– Сынок! – воскликнул он, раскрыв объятия. – Что это у тебя?

Ма Сяньфэн не подошел к нему, только улыбнулся утомленно.

– Лисенок привязался ко мне, шел за мной через весь лес. Я решил, что это знак.

– Пожалуй. Обычные лисы боятся людей… – Лао Ма с сомнением взглянул на рыжую мордочку Ли Пятого. – Надеюсь, это не оборотень. Отдай его Ляну, пусть посадит в клетку и накормит.

– Не нужно в клетку, он ручной. – Ма Сяньфэн почесал лисенка под подбородком. – Я возьму его к себе… Отец, я хочу поговорить с вами о том, что случилось.

Он обернулся туда, где, по его расчетам, должен был стоять Сун Цзиюй, и кивнул.

Сун Цзиюй кивнул в ответ, хоть тот и не мог его видеть. Давай, мальчик, проверим, умеешь ли ты задавать правильные вопросы…

– О чем ты хочешь спросить? – лао Ма завел его в кабинет, плотно запер дверь.

– Произошло много странного… – Ма Сяньфэн нервно прижал к себе лисенка. – Я заучил слова, которые ты просил заучить, но ничего не понял… Что такое Декрет о божественном преображении земель?

Лао Ма вздохнул, сел в кресло.

– Признаюсь тебе, Сяньфэн. Торговля давно перестала приносить настоящие деньги. Мы живем доходом с цветочных лодок, доли в «Золотой иве» и… подарками наших друзей. И все из-за той горной дороги в соседнем уезде!

Ма Сяньфэн вздохнул.

– Значит… за мое учение плачено грязными деньгами. Но я все еще не понимаю.

Лао Ма снисходительно глянул на него.

– Ты еще молод, мой мальчик, не понимаешь, что деньги грязными не бывают. Сейчас я тебе объясню: истинный император снизойдет до наших просьб и наведет порядок. Не станет никаких неучтенных дорог, старая столица вновь расцветет!

«Что за извращенная мысль, – подумал Сун Цзиюй, – из недовольства политикой живого императора призвать мертвого! Думают, нечистый дух будет править так, как им нравится?!»

– Как они до такого додумались? – сказал он вслух.

Ма Сяньфэн, видно, тоже этим заинтересовался.

– То есть… Ты попросишь призрака… устроить обвал? Но отец, как ты решился на такое? Это дядя Цюй придумал?

– Он нашел способ в каких-то даосских книгах, да. Не забивай себе голову, сынок, старину Цюя я крепко держу на поводке. Умей он хоть божеств призывать, главное, что меня боится.

– Хорошо… – Ма Сяньфэн прижал лиса к себе так, что тот пискнул. – И когда же все произойдет?

– Благоприятный день уже скоро, не трясись так, – лао Ма улыбнулся. – Дождись полнолуния, а потом… Потом все изменится, вот увидишь!

«До полнолуния три дня, – прикинул Сун Цзиюй. – Если они не прекратят эти глупости до полнолуния, пострадают и люди, и барсов дом».

Если обрушится гора, что станет с духом, который черпает из ее камня силы?

Что ж, осталось только придумать, как остановить этих идиотов, и все. Жаль, до столицы вряд ли даже добрались вести, что магистрат погиб, нового пришлют не раньше чем через месяц, а то можно было бы арестовать, обвинив в колдовстве…

Раскрыть происходящее народу Чжунчэна? Но люди могут и поддержать лао Ма, упадок поперек горла всем…

Остается одно – просить Ху Мэнцзы вмешаться. Хэ Лань наверняка сможет сварить какой-нибудь настой, который свалит с ног и лао Ма, и гуна Цюя, а тем временем мастер Бао вернется с разгадкой символов, и они придумают, как упокоить дух императора…

– Ли Пятый, останься с Сяньфэном, пожалуйста, – попросил Сун Цзиюй. – Я возвращаюсь в поместье. Если что-нибудь произойдет – сразу же извести нас.

Лис кивнул в ответ, ткнувшись мордочкой в шею Ма Сяньфэна, и закрыл глаза.

* * *

Солнце поднялось уже высоко, и Сун Цзиюй отправился обратно берегом реки, где высокие ивы давали приятную тень. Пахло водой и тиной, чьи-то неморгающие глаза уже привычно следили за ним из тростника, но никто не пытался задержать.

Там, где река делала поворот, огибая гору, он краем глаза заметил, как нечто большое, упругое блеснуло в воде. На следующем же замшелом камне он увидел знакомую фигуру – взлохмаченного Лун Цяньжэня, на этот раз в халате с узором из ивовых ветвей. Халат, когда-то отличавшийся изящными оттенками бирюзового, был безнадежно испорчен какими-то маслянистыми пятнами.

Дракон долго делал вид, что не замечает его: сидел и чистил изумрудного цвета ногти совершенно не предназначенным для этого скругленным к концу ножом.

Лишь когда Сун Цзиюй подошел и поклонился, соизволил повернуть к нему худощавое желчное лицо.

– Приветствую великого повелителя реки Иньхэ, – сказал Сун Цзиюй. Было ясно, что речной дракон вылез из пучины не просто так, осталось выяснить зачем.

– А, магистрат. – Лун Цяньжэнь подул на ногти. – Отличная работа, наконец-то мои подданные могут вздохнуть спокойно. Какую награду вы желаете? Жемчуг? Служанку? Коня, может быть?

– Сведения, – быстро откликнулся Сун Цзиюй. – Меня интересуют сведения.

Дракон позволил себе кислую усмешку.

– Сведения не дарятся. Они продаются.

Вот же скользкий тип, внутренне возмутился Сун Цзиюй.

– Так у повелителя реки есть что мне продать?

– Я что, торговец?! Или, может, я сваха, собирающая сплетни?! – возмутился тот. – Я – благородный господин и требую к себе уважения!

Сун Цзиюй поклонился, делая вид, что раскаивается. Тактика эта была ему знакома: хитрая ящерица знает цену своим знаниям и пытается загнать их подороже.

– Я был груб с повелителем реки, прошу прощения. Чем этот недостойный может загладить вину?

Лун Цяньжэнь заерзал вдруг так, что с камня начал отваливаться мох.

– Вы, чангуй, первый среди подданных этого Ху… замолвите-ка за меня словечко перед красавицей Цин Хубо.

Сун Цзиюй нахмурился, перебирая в памяти имена.

– Не имею чести знать госпожу Цин.

Лун Цяньжэнь недовольно цокнул языком.

– Ну так узнайте! Она живет в вашем лесном озере, а должна жить в моем дворце!

Уж кем-кем, а свахой Сун Цзиюю еще быть не приходилось. Он вспомнил женщину с хлыстом, напавшую на них с Ху Мэнцзы в озере. Неужели это она – Цин Хубо?

– И что мне сказать, когда я ее встречу? – спросил он, надеясь, что любовное послание не будет слишком уж… откровенным.

– Скажите… – Лун Цяньжэнь поморщился, словно от боли. – Что я не стану есть… мальков. Я сказал это в сердцах и вовсе не собирался исполнять. И что… я прикладываю все усилия, дабы вернуть жемчужину.

Так значит, это не просто ухаживания, нечто запутанное произошло между Лун Цяньжэнем и госпожой Цин. В подобные ссоры лезть уж совсем не хотелось: когда бранятся близкие, тумаки обычно получает доброхот, пытающийся их помирить.

– Боюсь, эти слова от меня, незнакомца, прозвучат не так убедительно, как от господина Луна.

Вместо того чтобы разозлиться, Лун Цяньжэнь задумчиво подергал себя за тонкий ус.

– И вправду. Слова, слова… хорошо же! Я подкреплю их делом. Но не забудьте сообщить ей о моем поступке!

Сталь сверкнула на солнце, и нож ушел в мягкую землю у самой ноги Сун Цзиюя, тот едва успел отпрыгнуть.

– Сообщить ей о том, что вы пытаетесь меня убить? – холодно спросил он.

– Вы же выторговывали сведения. Так получите. Это выбросил в мою реку плачущий мальчишка, – дракон нехорошо ухмыльнулся. – Моим женам очень понравилось угощение, кровь магистрата Суна – настоящий деликатес.

Сун Цзиюй, наклонился, разглядывая рукоять: деревянную, истертую, потемневшую от времени. Он чувствовал себя сторожевым псом, вцепившимся в штанину вора. Вот оно.

– Моя кровь была на этом ноже?

– О, я могу определить и по вкусу, и по запаху. Это без сомнения она!

Улика. Нож, которым его убили.

– Благодарю за щедрость, – Сун Цзиюй поклонился. Дурное предчувствие вползло в живот и свернулось там, словно змея. – Скажите, как выглядел этот…

– Не забудьте рассказать об этом Цин Хубо, я делаю это лишь для того, чтобы она поняла мои намерения, – брюзгливо отозвался дракон и нырнул в реку – только чешуйчатый хвост взметнулся.

Сможет ли Ху Мэнцзы выловить его снова?

Сун Цзиюй присел рядом с ножом… и сообразил, что не сможет его поднять, разглядеть как следует. Приходилось делать выводы по рукояти и крохотной полоске стали, торчащей из земли. Не кухонный нож, не охотничий кинжал, тонкий и узкий, но лезвие длиннее, чем у метательного. Странная форма – он разглядел, пока Лун Цяньжэнь чистил ногти. Неудобна, если нужно вонзить клинок в плоть или отрезать кусок мяса, но хороша, если требуется вспороть, сделать ровный надрез. Нож резчика? Кожевенника?

«Плачущий мальчишка бросил его в реку».

«Вчера он долго просил у меня прощения за то, что сделал».

Он закрыл глаза, вспоминая. Да. Это инструмент. Их много, и каждый покоится в своем кармашке полотняного пенала, лежащего в резном сундучке с узором из трав. И сундучок этот в руках у…

«Настоящая работа! Никогда еще не осматривал трупы!»

«Наследный принц Чжунхуа вспорол себе горло, прежде чем шагнуть в трясину… Говорят, черные орхидеи проросли там, где упали капли его крови».

«Цветы-обманки, им нельзя доверять…»

Сун Цзиюй побежал. Уже не обращая внимания на палящее солнце, он в цингуне перелетал с дерева на дерево, с крыши на крышу, пока не ворвался во двор управы.

Там было пусто; дремали у ворот обленившиеся стражники. Острое чувство сожаления, смешанного с раздражением, пронзило его. Как глупо завершилась жизнь – не успел сделать ничего полезного на посту, да еще и умер, не оставив потомков, погиб от руки того, кому доверял…

Он быстрым шагом пошел в павильон лекаря.

Хэ Ланя не было. Где же проклятый сундук…

Он остановился. Дурак! Даже если этот сундук прямо перед тобой поставят, открыть ты его все равно не сможешь!

Старика-лекаря, как назло, тоже не было видно. Где же его привычка дремать в уголке, когда она так нужна!

Сун Цзиюй заметался по лекарской, словно тигр, спустился в мертвецкую, надеясь, что лекарь прикорнул в холодке, но его и там не оказалось. Лишь иссохший труп стражника Ли так и лежал под простыней, видно, в управе еще не нашли времени, чтобы похоронить его. Сун Цзиюй покачал головой. Бедный паренек пал жертвой демона. Хэ Лань говорил, что не мог сдерживаться, а на самом деле? Выглядел он тогда и впрямь плохо, но…

Что в его словах было правдой, а что – ложью? Если ты сам убийца, для чего помогать расследованию, давать советы?

Советы, советы…

«Чангуи могут вселяться в трупы».

Сун Цзиюй скривился от омерзения. Неужели придется…

Да. Придется. Если все ножи в сундучке на месте, значит, есть слабая надежда, что Хэ Лань ни при чем.

Сун Цзиюй собрался с духом, положил руку на морщинистый лоб стражника Ли, мысленно попросив прощения за вторжение…

Ощущение было то же, что при попадании в чужой сон, но вокруг разворачивались сразу десятки картин: очаг с аппетитно булькающим котелком в крестьянском доме, гомон голосов, жаркое солнце в поле, ледяной ветер на тренировочной площадке, вереница смазанных лиц: вот мелькнул знакомый командир стражи, вот Хэ Лань…

Сун Цзиюй невольно сделал шаг, пытаясь поймать его образ, и оказался вдруг у знакомой белой стены с круглой аркой. В ночной тьме не разглядеть было, что там, в глубине двора, но Сун Цзиюй знал и так. Дом магистрата, вот что.

Стражник Ли стоял, небрежно опершись о стену, его сдвинутый на затылок шлем поблескивал в лунном свете. Хэ Лань стоял вплотную к нему, прислонившись к стене спиной, и рассеянно теребил именную табличку, свисавшую с рукояти стражницкого меча. Верхний халат наброшен внакидку, волосы распущены… Так значит, это та самая ночь. Первая ночь магистрата Суна на новом месте.

– Что бы я без тебя делал, братец Хэ! Дома у меня никого нет, готовить некому. Вот так прихожу с дежурства, и приходится спать ложиться на голодный желудок, да и утром не лучше, – Ли кивнул на лакированный короб у ног.

– Перебирались бы сюда, стражник Ли, – промурлыкал Хэ Лань, бросив взгляд из-под ресниц. – Всем вместе жить веселее.

– Точно… – наглый юнец Ли склонился к нему ближе, сопя. – Вместе веселее…

Хэ Лань положил палец на его обветренные губы.

– Ш-ш-ш… Вы забыли, что у того дома снова есть хозяин? Нужно найти другое место.

– Дом далеко… И магистрат, небось, устал с дороги, – прошептал Ли, но руки не распускал. Хэ Лань сам подался к нему, коснулся небритой щеки.

Сун Цзиюй отвел глаза, не желая подглядывать, но странное ощущение заставило его поднять голову. Он увидел, почувствовал, как живая ци уходит из тела стражника Ли, перетекает в трепещущее тело Хэ Ланя, ставшее для взгляда чангуя странно прозрачным, пульсирует вокруг, волнами проходит через двор, сквозь стены…

…а магистрату Суну, спящему в доме, снится сон о наследном принце.

Шорох шагов по гравию вспугнул стражника Ли. Он вздрогнул, подхватил короб и поспешно удалился.

Сун Цзиюй побежал за ним, желая вырваться скорее из водоворота воспоминаний, потому что знал, каким будет последнее – лихорадочный румянец Хэ Ланя, его блестящие глаза, мокрые волосы, прилипшие ко лбу…

Он столько сдерживался, отпивал из этого Ли понемножку – и кто кому еще приносил ужин? – так почему накинулся вдруг? Присосался к глупому, скучающему по ласке магистрату, почуяв особую ци… Но зачем убил «дойную корову»?

Сун Цзиюй так задумался, что даже не понял сразу, что лежит с закрытыми глазами и сквозняк холодит обнаженное тело под простыней.

Поднять веки оказалось непросто, сесть – еще труднее. Тело окоченело, ссохлось. Что-то в коленях громко хрустнуло, когда он смог наконец согнуть их и спустить ноги со стола.

Следующий подвиг: разогнуть скрюченные пальцы, не обращая внимания на запах, на холод чужой иньской ци.

В конце концов у него получилось даже встать и обернуть бедра простыней, но каждый шаг давался с трудом: не гнулись колени, пол выскальзывал из-под ног, трудно было даже моргать. Лишь два раза в жизни Сун Цзиюй чувствовал себя похожим образом: испытав первое серьезное похмелье и мучаясь от слабости во время холеры.

Кое-как он доплелся до кабинета и принялся шарить по шкафчикам и стеллажам, расшвыривая вещи негнущимися руками.

Ему повезло быстро: сундучок стоял в углу, сбоку от комода с травами. Да, именно этот сундучок с дорожным набором инструментов и лекарств носил за лекарем Хэ Лань…

В глубине души Сун Цзиюй надеялся, что понадобится ключ и придется уйти не солоно хлебавши, найти Хэ Ланя, поговорить с ним. Позволить себя обмануть.

Но обошлось без ключа: легко открылась резная крышка с изображением Шэньнуна, дающего имена растениям, под свертком бинта обнаружился серый тканевый пенал.

Негнущимися пальцами Сун Цзиюй подцепил его и уронил на пол. Тот развернулся; блеснули ножи, покоящиеся в узких кармашках.

Одного не хватало.

Сун Цзиюй долго смотрел на пустой кармашек, потом огляделся – вдруг нож выпал, выпал совершенно бесшумно, и все… Но такие чудеса не случаются даже в мире, полном духов.

Он медленно, скрипя суставами, поднялся… и столкнулся нос к носу с побелевшим от ужаса лекарем.

– Сяо… – хрипло выдавил старик. – Сяо Ли…

Сун Цзиюй открыл непослушный рот, чтоб велеть лекарю успокоиться, но ни звука не вылетело. Проклятье! Он совсем забыл, что нужно дышать!

Глубокий вдох. Выдох.

– Где… Хэ… Лань?

Лекарь мелко затрясся и вместо ответа выскочил за дверь.

Сун Цзиюй подошел к кушетке, неловко лег, чтоб не бросать тело стражника Ли на полу, сосредоточился… но выйти не получалось. Плотская оболочка не желала слезать с него, будто слишком узкая одежда. Сколько бы он ни рвался, иньские энергии переплелись, и как теперь их разъединить?!

Он сел, кое-как сложил пальцы в чин-мудру, пытаясь успокоиться и направить ци, но паническая мысль, что он останется в этом теле навсегда, мешала сосредоточиться.

Загрохотали в коридоре сапоги, пара стражников ворвалась в двери, замешкавшись в узком проходе, и замерла. За их спинами маячили третий стражник и лекарь.

– Сяо Ли… – тихо сказал усатый стражник постарше, медленно вытаскивая из ножен меч. – Ты не дури. Ложись-ка обратно.

Сун Цзиюй едва не рассмеялся от безумия положения. Ну и что им сказать, чтоб не кинулись сразу с мечами?

– Где… Хэ Лань?.. – прорычал он.

– Не надо его преследовать, сяо Ли! – стражник подошел еще на шаг, меч в его руке так и плясал. – Но если есть что про него сказать, так скажи.

Сун Цзиюй чертыхнулся про себя. Чего доброго сейчас они решат, что сяо Ли пытается указать на своего убийцу!

– Я… пришел по приказу магистрата Суна! – нашелся он. – Он недоволен тем… что вы дрыхнете на посту… а Хэ Лань… отлучается самовольно… Магистрат велит… всегда оставаться начеку, до дальнейших распоряжений… Вы должны продолжить следств…

Третий стражник, тот, что молился в ночь убийства во дворе, выскочил вдруг из-за спин товарищей и швырнул в него бумажный прямоугольник. Бумажка не должна была долететь, но не просто долетела – намертво прилепилась к груди стражника Ли.

Мгновение, и конечности отказались слушаться. Одеревеневшее тело рухнуло на пол…

И наступила тьма.

Продлилось это странное оцепенение недолго: Сун Цзиюй открыл глаза… вернее, он уверен был, что сделал это, однако тьма не исчезла. Попытался подняться и стукнулся лбом обо что-то твердое. Ощупал темноту вокруг.

Дерево.

Они заколотили тело в гроб!

На мгновение Сун Цзиюя охватила паника, но тут же пришла простая мысль: успокойся, магистрат Сун, ты уже мертв.

Он ударил в крышку снова, но для замаха не было места, да и руки не слушались. Он попытался сосредоточиться, расплести потоки энергии, как запутавшиеся нитки. Ему даже показалось на мгновение, что он слышит чей-то голос.

– Ты, в гробу! Ты демон?!

Голос звучал откуда-то сверху, странно знакомый. Этот выговор, резкие интонации… Ким Су Ён! Но если они тут… Неужто стражники так испугались, что заколотили гроб, а для верности еще и в темницу бросили?

– Слушай, демон. Я выпущу тебя. Я отдам тебе свою жизнь. Найди мне тех, кто виновен, кто убил мою сестру!

Жалость и ужас смешались в сердце Сун Цзиюя. Несчастная, безумная девчонка! Мало того что не боится стука из гроба, так еще и жизнь свою предлагает! А все от того, что некий магистрат не услышал убийцу за спиной…

– Сумасшедшая женщина, не смей заключать сделок с демонами! – прорычал он. – Я – дух магистрата Суна, который тебя сюда заточил. И мне ничего от тебя не нужно.

Повисло молчание.

– Как ты мог умереть? – вдруг спросила Ким Су Ён. Ее голос подрагивал. – Ты не закончил!

«А разве ты сама не пыталась меня убить?» – хотел спросить Сун Цзиюй, но промолчал. Что уж теперь…

– Ты потеряла всякий страх, раз ругаешь мертвеца? – строго спросил он. – Я полагал, что в Корё уважают мертвых.

– Я уважаю мертвых, но духов не боюсь. Моя бабушка была шаманка. Если я открою гроб, ты продолжишь работать? Не хочу умирать одна. Пусть умрут убийцы Хва Ён тоже!

– Я же сказал, мне ничего не нужно. Спокойно жди, я уже напал на след.

Недовольное фырканье.

– Ждать? Я не буду ждать! Уйду сейчас, и…

«Уйду»? Она что, вскрыла замок, мерзавка?!

– Стой! – Сун Цзиюй подскочил так, что приложился лбом о крышку. – Торговец Ма виновен в смерти твоей сестры, но доказательства для суда еще не собраны. Дождись полнолуния и приди на большой курган, я добьюсь от этого человека чистосердечного признания. Но поклянись мне, что до того ничего не предпримешь, а выслушав Ма, передашь себя в руки правосудия и не будешь сопротивляться. Если же обманешь…

– Я клянусь, – сказала Ким Су Ён так поспешно, что он даже не успел придумать ей кару за непослушание.

– Тогда возвращайся в камеру, и…

– Нет. В полнолуние так в полнолуние.

Скрипнула решетка, и все затихло.

Сун Цзиюй вновь стукнулся лбом о крышку гроба, на этот раз нарочно. Что ж… Остается надеяться, что до полнолуния семья Ма в безопасности, а там уж он придумает, как вернуть девчонку обратно.

Главное выбраться отсюда.

Он закрыл глаза, сосредоточился вновь, припоминая технику медитации, которой учил его Лань Сы. Отринуть все лишнее. Успокоиться. Вновь взглянуть на переплетение энергий, распутывать их осторожно, не торопясь, перестать думать о Хэ Лане, о его предательстве. Хэ Лань… почему же ты не признался сразу…

– Не понимаю, – проговорил над ухом тихий, печальный голосок, похожий на голос стражника сяо Ли. – Как же так вышло? Надо спросить у брата Хэ, как же я умудрился…

– Не нужно, – Сун Цзиюй слепо потянулся во тьму. – Хэ Лань оборотень. Он высосал из тебя все силы. Успокойся, стражник Ли, и уходи. Я, твой начальник, призову его к ответу.

Едва уловимый вздох облегчения.

– Слушаюсь, магистрат Сун!

Чужая иньская энергия исчезла. Сун Цзиюй попробовал пройти сквозь холодную плоть окончательно опустевшего тела… и вылетел из гроба, как пробка из кувшина-горлянки.

Оказалось, гроб и вправду заперли в камере. Напротив за решеткой сидел в ужасе забившийся в угол наемник, в конце коридора раздавался храп… Но Ким Су Ён и след простыл. Ну разумеется.

Сун Цзиюй взлетел по ступенькам и выскочил на залитый солнцем двор, едва не ослеп от боли – так жгли лучи.

Когда он примчался в управу, было раннее утро, а теперь день клонится к вечеру.

Его охватило нехорошее предчувствие. Лао Ху в поместье, наверняка мучается похмельем (бывает ли похмелье от кошачьей мяты?). Хэ Лань… Что, если Хэ Лань навредит ему?!

Он тут же мысленно отругал себя. Что это еще за вывод, магистрат Сун? А если это Ху Мэнцзы навредит Хэ Ланю? Ху Мэнцзы, который не мог не знать, кто его слуга. Который избегал даже разговоров об этой трагедии. Которого не было во дворце, когда принц обезумел.

– Не вздумайте поубивать друг друга, пока я не приду! – прошипел он сквозь зубы и бросился бежать.

* * *

Когда он снова добрался до Яшмового порога, уже догорал закат.

Поднявшись на главный двор, он увидел за столом Бао Сюэ.

Мастер Бао, пыльный и грязный, словно вылез из угольной ямы, урча, грыз свиные ребрышки, а лисята распутывали узлы в его длинных волосах, вычесывали из них ветки и колючки.

– А-Юй! – он приветственно махнул рукой. – Присядешь со мной?

Сун Цзиюй покачал головой:

– Позже, мастер Бао. Хэ Лань здесь? – спросил он у лис.

Те замотали головами.

– Братец пришел, а потом ушел с господином.

– Я его видел, – мастер Бао вытер руки. – Цветочный мальчик ему что-то сказал, и Шаньюань унесся тут же.

У Сун Цзиюя упало сердце.

– Куда они ушли, кто-нибудь знает?

– Нет!

– Нет!

– Господин и повозку не взял!

– Я могу найти его по запаху, – мастер Бао нахмурился. – Что случилось-то?

– Не знаю, – сквозь зубы процедил Сун Цзиюй. – Я выяснил, кто мой убийца. Это Хэ Лань. Вернее, наследный принц Чжунхуа.

Мастер Бао прищурился.

– Ты думаешь, Шаньюань знает, кого пригрел?

Сун Цзиюй не хотел отвечать на этот вопрос даже себе.

– Он знает. Призраки сказали, что наследный принц не изменился внешне. Лао Ху… всегда знал.

Зачем Хэ Ланю уводить Ху Мэнцзы? Версии теснились в голове. Бывшие учитель и ученик заодно и решили скрыться? Но тогда зачем весь этот спектакль с помощью в расследовании? Принц решил свести счеты? Но за что? Неужели Ху Мэнцзы все же виновен в его смерти? А ведь он избегал говорить об этом, напился, встретившись с духом императора…

– Лао Ху, что же ты наделал? – прошептал Сун Цзиюй, в глубине души начиная догадываться. И отчаянно надеясь, что это неправда.

Но все версии потом, пусть все участники расскажут правду сами, нужно только их найти. Куда бы принц Чжунхуа выманил своего учителя? Конечно, туда, где у того меньше власти. К реке?

– Отправимся по следу, мастер Бао.

Бао Сюэ не стал спорить. В один миг он превратился в барса, перепрыгнул через стол, расшвыривая тарелки, и приник к земле, вынюхивая.

След вывел их за ворота – и дальше вниз, с горы. На перекрестке барс взял вправо, и вскоре Сун Цзиюй понял, куда они идут: к императорским гробницам.

– Мастер Бао, – крикнул он на бегу, – вам удалось что-то выяснить о тех знаках?

– Удалось, – бросил тот. – А вам? Шаньюань мне ничего не рассказал.

Сун Цзиюй вкратце пересказал ему, чем занимались Ма и его люди на императорском кургане.

– Ху Мэнцзы думает, что они мучают дух императора, не дают ему упокоиться. Пытаются заставить разрушить дорогу в вашем, кстати сказать, уезде…

– Хм, – барс даже не сбавил шага. – Что-то здесь не вяжется, но не могу понять что. Я принес вам нужную книжку, сами разбирайтесь, умники.

У подножия кургана он замер, поведя носом, чихнул.

– Не понимаю. Слишком много запахов, все смешалось… Вот что: от левого склона начинаются болота. Направо – всякие святилища и гробницы поменьше. Где вход в курган, мне неизвестно. Что этот цветок мог Шаньюаню сказать? Куда потащить? Думай, думай!

Сун Цзиюй прикусил губу, размышляя.

Река далеко… но есть еще одно место. То, где умер наследный принц и родился Хэ Лань.

– Болота, – бросил он. – Это спорная земля, у Ху Мэнцзы там меньше силы.

Но барс не спешил, вглядываясь в чащу.

– Там что-то есть. Идем осторожно, не разделяемся.

Сун Цзиюй и не стремился от него отходить. Ступив под сень порыжевших от какой-то болезни ив, он шел за мастером Бао след в след, пробуя ногой дерн, прислушиваясь к хлюпанью в траве.

Болото дышало промозглым иньским холодом, над затянутыми ряской болотными окнами поднимался пар, серебристый в лучах поднимающейся луны. То тут, то там попадались обломки каменной кладки: ступени, гранитные плиты. Приглядевшись, Сун Цзиюй понял, что это остатки причала. Значит, однажды река сворачивала и сюда… В этом упадке была своя красота, угрюмая и печальная. Все портила лишь звенящая, мертвая тишина. Ни птиц, ни насекомых, лишь постоянное чувство, будто за тобой наблюдают.

В тишине хрустнула вдруг ветка. Он резко обернулся, рванув из ножен меч, но увидел лишь туман.

– Покажись! – сурово крикнул он, надеясь, что Хэ Лань выйдет сейчас, потупившись виновато, трогательно, как он умеет… Скажет, что все это ошибка, просто недоразумение…

Но из тумана выступил совсем другой человек. Перешагнул через корень, дернул синий парчовый рукав, зацепившийся за ветку.

– Юй-эр! – знакомый низкий голос, от которого мурашки по коже, до сих пор… – Ты ли это, Юй-эр? Или я уже схожу с ума? Проклятые болота…

Сун Цзиюй невольно шагнул вперед – и замер. Морок? Наваждение? Что Лун-гэ здесь делать?

Или он приехал расследовать его, Сун Цзиюя, смерть?

Горло перехватило.

– Лун-гэ…

– Я знаю, – Лун-гэ подошел, осторожно коснулся его плеча. Глаза в красных прожилках, лицо усталое. Он… плакал? Грустил? – Мне сообщили, Юй-эр. О небо! Мне так жаль… Я твой старший брат, я должен был умереть первым. Однако… если ты передо мной, значит, жив? Или я повстречал призрака?

Сун Цзиюй поспешно отвернулся, просто узнать, отчего молчит мастер Бао, но барса нигде не было, лишь густой туман вокруг.

– Прости меня, – сдавленно сказал Сун Цзиюй.

– За то, что ты умер раньше меня, – никогда не прощу, – прошептал Лун-гэ и вдруг резко, порывисто прижал его к себе, обнял так, что ребра захрустели.

Сун Цзиюй вдруг увидел перед внутренним взором тигриные глаза: желтые, словно янтарь, глядящие прямо в душу. Лао Ху…

– Пойдем со мной, – Лун-гэ погладил его по голове, как ребенка. – Ты так много страдал, Юй-эр. Как я могу спокойно жить, зная, что твоя душа мучается, неупокоенная? Твой старший брат хочет, чтоб ты родился вновь. Тогда мы еще успеем, возможно, свидеться в этом мире.

Сун Цзиюй обнял его в ответ, зажмурился – да, да, этого он хотел, вернуться, получить прощение, забыть обо всем, снова быть с ним…

Но ведь это неправда. Да, он провинился перед Лун-гэ, но и Лун-гэ следовало признать свою неправоту.

Невозможно забыть такое. И невозможно бросить лао Ху, глупого, самоуверенного тигра!

К тому же… откуда Лун-гэ взяться среди болота? Приедь он, сразу отправился бы в управу.

Сун Цзиюй медленно отстранился. И вовремя – за спиной Лун-гэ туман раздвинулся, показался мост, серое небо, скалистые вершины… и вся эта картина приближалась, становилась все четче…

– Подожди, Лун-гэ, – Сун Цзиюй попытался отступить, но Лун-гэ держал крепко. – Я не могу уйти. У меня еще есть дела…

Лицо Лун-гэ вдруг исказилось в злобной гримасе; проступили обтянутые кожей кости, острые мелкие зубы-иглы…

Сун Цзиюй оттолкнул его изо всех сил, и тотчас туман пропал, пропал мост, и Лун-гэ пропал тоже. Сун Цзиюй понял, что стоит по шею в болотной жиже; сладкая гнилостная вонь плыла над трясиной, и рядом кто-то был, кто-то опасный, враждебный…

– Мастер Бао! – крикнул Сун Цзиюй и сразу же ушел вглубь по подбородок.

– Не шевелись! – сильная рука ухватила его за ворот и дернула, словно он был пробкой во фляжке-горлянке. Сун Цзиюй не успел сгруппироваться и врезался в мастера Бао всем телом, вместе они покатились по твердой земле.

– Ты чего туда полез, а? – поднявшись, мастер Бао недовольно подал ему руку.

– Лун-гэ… – Сун Цзиюй тряхнул головой. – Нет, это была какая-то нечисть. Кажется, – он прислушался, – он сбежал. Вы его напугали.

– Кто такой Лун-гэ? Какой-то дракон? – мастер Бао, вновь превратившийся в барса, поднял голову, прислушиваясь.

– Лун-гэ – это мой… моя родственная душа. Вернее, я так думал. А, неважно, – он потер лоб, приходя в себя, и сразу же поморщился: прекрасно, теперь и лицо в болотной жиже. Поочередно сняв сапоги, он вылил из них воду и спросил:

– Вы не нашли след?

– Кажется. Собираюсь просто идти по твердой земле и прислушиваться… Стой спокойно, – барс встал на задние лапы, положив передние ему на плечи, и от души лизнул от подбородка до брови.

– Не на…

Сун Цзиюй передернулся – прикосновение шершавого кошачьего языка к лицу было не самым приятным, но зато потом он почувствовал, что снова чист.

Барс лизнул его еще пару раз и отпустил, видимо, удовлетворившись.

– Вот теперь снова красавчик, – усмехнулся он. – Ну просто сияющий нефрит.

– Глупости, – пробормотал Сун Цзиюй и поспешно двинулся дальше по тропе.

Болото бродило: сами по себе шевелились обросшие висячим мхом деревья, булькала и взрывалась зловонными пузырями трясина, какая-то живность или голодная нечисть то заливалась детским плачем, то по-стариковски кряхтела и постанывала. «И что это была за дрянь? – подумал Сун Цзиюй. – Как оно посмело притвориться Лун-гэ…»

На берегах стали попадаться черные орхидеи. Они прятались в тени, взбирались на бурелом, которого становилось все больше, – словно преследовали. Вскоре перед Сун Цзиюем и мастером Бао встала стена – из болота торчала крона искореженного дерева, поднимаясь выше человеческого роста. Время нанесло на нее землю, ветки сделались пушистыми ото мха, словно звериная шкура, и из каждого просвета смотрела орхидея густого бордового цвета, почти черная, словно кто-то на этом месте отворил себе вены.

Такой же густой, тяжелый и сладкий аромат цветов висел над землей. Сун Цзиюя передернуло.

Да где же этот чертов тигр! Может быть, они ищут вовсе не там?

– Бла-агородный внук Сун и Ба-ао Сюэ-э! – вдруг разнесся над болотом резкий крик евнуха-церемониймейстера, такой знакомый по визитам во дворец, и ветви дрогнули, расползаясь в стороны, сминая орхидеи. Мертвый император Чжун-ди? Здесь?..

– Кажется, мы приглашены, – хмыкнул барс, недовольно помахивая хвостом, и шагнул в дышащую сырым холодом тьму.

Глава 21

Почему-то Сун Цзиюй ждал, что увидит настоящий тронный зал: высокие колонны, выскобленные до блеска плиты, трон дракона на возвышении… Но в этом болотном дворце колоннами служили узловатые стволы деревьев, за которыми теснились, скрежеща зубами, всхлипывая, какие-то тени, а плиты пола торчали вразнобой, словно выбитые зубы. Трон дракона был сплетен из бесконечно движущихся корней и веток, а на нем вместо знакомой плотной фигуры императора Тай-ди…

Сперва он не понял, на что смотрит – просто поросшие мхом сучья и туман там, где должен сидеть человек. Но вот видение шевельнулось, и картина сложилась: сухие ветки – кости, обтянутые пергаментной плотью и клочками замшелой одежды, туман – широкие рукава. Звякнули в тишине бусины на императорской шапочке, зажглись за ними два желтых огонька.

«В болоте трупы сохраняются хорошо…» – некстати вспомнил Сун Цзиюй. И замер, приметив еще кое-что.

В костлявых пальцах мумия сжимала цветок орхидеи. Самый черный из всех.

Сун Цзиюй невольно шагнул вперед:

– Хэ Лань…

Два огромных глиняных стражника выступили из-за колонн, скрестили алебарды, преграждая ему путь.

– На колени перед императором!

Сун Цзиюй опомнился. Нужно быть дипломатичным, лао Ху они все еще не нашли. Но он должен быть жив, они ведь связаны, умрет тигр – умрет и чангуй. Значит, надежда есть. Он смиренно опустился на колени.

– Ничтожный Сун приветствует владыку.

Мумия приоткрыла безгубый рот, выдохнув облако мелкого гнуса.

– Благородный внук Сун… Моя сестра рассказывала о тебе. Я уж хотел послать за тобой, но ты вспомнил о своем царственном предке сам. Поднимись. Зачем ты пришел?

Его голос похож был на шорох ветра в деревьях, на скрип веток. Костлявые пальцы рассеянно мяли и тянули лепесток цветка – вот-вот оторвут…

Омерзение охватило Сун Цзиюя, но он не посмел его выказать.

– Я ищу Хэ Ланя, духа орхидеи, – сказал он, – и своего… господина, горного духа Ху Мэнцзы.

– Зачем тебе предатели и лжецы, дитя?

Синюшный коготь проткнул лепесток, и Сун Цзиюй вздрогнул. «Да император же убьет Хэ Ланя, – понял он. – Хоть тот ему и сын – ведь это он устроил резню… Но при чем тут все же Ху Мэнцзы?»

– Я подозреваю, что Хэ Лань виновен в моей гибели, но сделал это не по своей воле, а под властью какого-то колдовства. Я хочу дознаться правды. Прошу государя позволить мне завершить расследование, – он снова опустился на колени и коснулся лбом земли.

Смех мумии похож был скорее на кашель.

– А… Я слышал, что благородный внук стал магистратом… Жаль, что нам придется расстаться… Иначе я сделал бы тебя главой Министерства наказаний!

«Должно быть, он даже не осознает, что погиб, – подумал Сун Цзиюй. – Гробницы разграбили, кости вышвырнули в реку, река стала болотом – и вот он, неупокоенный дух, навечно заперт в призрачном дворце…»

– Что государь имеет в виду?

– Не хлопочи, молодой Сун, вот что это значит. Я уже выяснил все, что хотел… Да… Ху Шаньюань заслуживает казни… Значит, ты освободишься от его чар.

– Осмелюсь спросить государя: в чем виновен Ху Мэнцзы? – Сун Цзиюй поднял голову.

– В измене. Он соблазнил моего сына, вдвоем они сговорились меня погубить! – император хрустнул запястьем и небрежно швырнул ему под ноги смятый цветок.

Орхидея немедленно превратилась в Хэ Ланя, съежившегося на земле, прижимая к груди истекающую кровью руку.

– Все не так… Отец, все не так… – прошептал он сквозь слезы.

Сун Цзиюй подавил неуместную вспышку жалости к нему. Кому верить, пока было непонятно; мертвый император вызывал у него подспудную неприязнь, а к своему чутью Сун Цзиюй обычно прислушивался. Но Ху Мэнцзы ведь и вправду был учителем наследного принца. Неужели…

– Могу ли я услышать признание из уст Ху Шаньюаня, государь?

Император сделал жест рукой, и болото выплюнуло Ху Мэнцзы, грязного, в рваных одеждах. Распущенные волосы свисали на его лицо, глаза горели безумным огнем. Он попытался зарычать, но лишь закашлялся, выплевывая воду.

– Пришел убить меня, Шаньюань, – проскрипел император. – Поверил своей шавке, думал, я жалок и слаб…

Ху Мэнцзы медленно встал, шатаясь, обернулся к Сун Цзиюю и мастеру Бао.

– Какого… черта вы пришли?! Кто вас звал?!

Сун Цзиюй похолодел. Как же призрак силен, если смог одолеть даже Ху Мэнцзы?..

Он ничего не ответил и перевел взгляд на императора, снова поклонился:

– Прошу государя дать мне допросить этих людей.

– Все и так ясно, – император сухо усмехнулся. – Повтори для него, сын, почему ты убил меня? Почему устроил резню?

Хэ Лань поднял голову.

– Ху Мэнцзы… Ху Мэнцзы велел мне! – он обернулся к Сун Цзиюю. – Магистрат Сун… Вы же знаете, когда люди лгут, а когда говорят правду!

Сун Цзиюй медленно покачал головой:

– Теперь уже я в этом не уверен…

Он перевел взгляд на Ху Мэнцзы:

– Что скажешь, лао Ху?

– Да. Велел, – Ху Мэнцзы даже не обернулся к нему, глядя только на императора. – И сделал бы это снова. Жэньчжи, твой сын виноват лишь в том, что доверял мне. Но это было давно, он умер, и его труп гниет в болоте. Этот цветок ни в чем перед тобой не виноват, отпусти его.

Сун Цзиюй стиснул зубы. Значит, все-таки Ху Мэнцзы… Во всем этом виноват Ху Мэнцзы.

И в его смерти тоже?..

Знал с самого начала, но скрывал? Или сам велел Хэ Ланю убить магистрата, а потом якобы спас, привязал к себе…

Ху Мэнцзы словно прочитал его мысли.

– Тебя я убивать не приказывал, – устало сказал он. – Этого не должно было случиться.

Он наклонился к Хэ Ланю, погладил его по голове, словно жалел ребенка.

– Но я виноват перед сяо Хуа, пора это признать. Сяо Хуа, я надеялся, что ты станешь новым императором. Почему ты покончил с собой? Скажи мне, раз ты все вспомнил.

Хэ Лань отпрянул, глядя на него в ужасе, как на безумца.

– Как я мог… как я мог жить после такого?! Ты заставил меня убить отца и мать! И всех… – он захлебнулся слезами. – И даже теперь я не могу остановиться…

– Каков спектакль! – император хрустнул суставами. – Благородный внук Сун, посмотри на этих существ. Я вывел дикого зверя из леса, поднял его до верховного наставника, учителя наследного принца. Называл дорогим другом и родственной душой. А он за моей спиной совратил моего сына с истинного пути. Но чего ждать от духа… Все они злокозненны. Я не разочарован в Шаньюане. Я разочарован в жалкой душонке, которую сам же породил.

Он поднялся во весь огромный рост, и Сун Цзиюй с омерзением понял, что трон из вечно шевелящихся веток – вовсе не трон. Часть мумии. Корни скользили по мху, несли мертвого императора, переступая, как паучьи лапы, висячий мох шлейфом тянулся за его спиной.

– Жалкий мальчишка поддался соблазну. Колдовство? Ха! Вспомни, как ты сказал: «Однажды ты умрешь, отец, и Шаньюань будет принадлежать только мне». Говорить о смерти императора, да еще и так! Это измена!

– Я не хотел… – прошептал Хэ Лань, дрожа. – Я сказал в сердцах, не подумав! Я никогда…

– А может, первым нарушил табу, задумался об убийстве отца? О смерти своего императора посмел мечтать?! Ху Шаньюань глуп и наивен, он поддался бы. А ты всегда был слишком смазливым, как баба, и коварным, весь в свою мать, – император вздохнул, и зеленая пыльца вырвалась облачком из-за решетки его ребер. – Иначе ты не переродился бы демоном, охотящимся на людей. Да… так проявилась твоя омерзительная натура. И благородного внука Суна ты убил, чтобы отдать в рабство своему хозяину. Вы двое последнего моего потомка сделали своей игрушкой!

Он склонился и сжал горло Хэ Ланя костлявой рукой.

– Кто из нас должен теперь казнить тебя? Я или Сун Цзиюй?

– Прошу государя подумать дважды! – Сун Цзиюй снова встал на колени.

– Не надо, А-Юй, – Ху Мэнцзы коснулся его плеча. – Жэньчжи. Только я виноват в твоей смерти. Никто не казнит меч, которым отсекли голову, так почему ты хочешь казнить сяо Хуа?

Он усмехнулся вдруг.

– А. Я знаю почему. Ты трус, Жэньчжи, и всегда был трусом. Ты знаешь, что я не сдамся так же просто, как этот ребенок. Я уничтожил тебя один раз, уничтожу и снова! Больше ты никому не причинишь зла! Я не позволю!

Император разжал хватку, медленно обернулся к нему…

Одного удара хватило, чтоб Ху Мэнцзы отлетел, как тряпичная игрушка, и ударился о дерево.

– Да! – вдруг хрипло воскликнул Хэ Лань, потирая горло. – Да, отец! Убейте его! Это он виноват! Если бы не его колдовство… Все из-за него! Я не виноват! Он заморочил и заколдовал меня! Уничтожьте его!

Кого-то здесь сегодня убьют, с холодной ясностью понял Сун Цзиюй. А правды он так и не узнает…

Он быстро склонился к барсу и прошептал:

– Преврати Хэ Ланя в орхидею. Постарайся забрать их с Ху Мэнцзы, я уйду следом…

Ху Мэнцзы, превратившийся в тигра, попытался подняться, но корни обвили его, сжали. Когтями он сдирал с них кору, но увязал в черной смоле, сочащейся из-под нее.

– Уходите! – крикнул он. – А-Юй! Убирайся!

– Не спеши, Бао Сюэ, – проскрипел вдруг император. – Я был удивлен, увидев тебя вместе с убийцей Юн Аньцзин, проклятой Бессмертной пика Баошань.

Барс резко обернулся к нему.

– Что ты сказал, злой дух?

– Он сказал, что я убил Юн Аньцзин, – тигр перестал сопротивляться. – Это правда. Я казнил ее за измену. За то, что она пыталась отравить императора.

Сун Цзиюй вглядывался в Ху Мэнцзы, стараясь отыскать хоть тень раскаяния, но тигриная морда была абсолютно бесстрастна. Как у дикого зверя.

– Но ты сказал, что помог ей и ее семье сбежать! – мастер Бао стиснул кулаки, бледный, как барсова шкура. – Ты мой названый брат, Шаньюань! Я поверил тебе!

– Да ты любому ублюдку веришь! – огрызнулся тигр. – Так и не понял, что ли?! Твоя даоска тобой попользовалась, потому что твой названый брат Шаньюань служил при дворе! Школа пика Баошань! Тайное общество заговорщиков, вот что это было!

– Заткнись! – взревел барс, припав к земле. – Убийца! Лжец и предатель!

Император Чжун-ди сухо усмехнулся.

– Удачный день для суда. Все обманутые тобой в сборе, Шаньюань, интересно, какое же наказание они для тебя выдумают? Убитый по твоей вине благородный внук Сун. Мой щенок Чжунхуа, соблазненный тобой. Обманутый Бао Сюэ, думавший, что его подруга спокойно умерла от старости. И я, твоя родственная душа, погубленная тобой. Не хочешь ли выслушать наш приговор?

Кровь застучала в ушах Сун Цзиюя, как грохочущий водопад.

Убитый по его вине… приговор…

– Лао Ху… – губы не желали шевелиться. – Почему Хэ… принц Чжунхуа убил меня?

Тигр не отвел золотых глаз.

– Потому что я приказал ему убивать, пока не иссякнет источник крови императоров Вэй, – он сглотнул. – Я не знал… что приказ действует во всех перерождениях.

– Ты… проклятый… – краем глаза Сун Цзиюй заметил блеск стали – Хэ Лань молниеносным движением выхватил из рукава нож и бросился к намертво стиснутому корнями Ху Мэнцзы. Пары шагов ему не хватило: барс прыгнул, впился клыками в его горло, но брызнула не кровь, а золотая пыльца, мгновение – и в пасти у него оказался смятый привядший цветок.

Обнажив меч, Сун Цзиюй бросился к Ху Мэнцзы, рубанул по корням. Потекла густая черная смола, за спиной раздался глиняный грохот; Сун Цзиюй едва успел развернуться и подставить меч под тяжелую алебарду. Клинок зазвенел, но выдержал, добрый клинок, хороший подарок…

– Благородный внук Сун! – прогремел над ним голос императора. – Я в тебе разочарован!

Второй глиняный воин занес алебарду, но тигр одним ударом лапы снес ему голову.

– Ты? Разочарован в А-Юе?! – прорычал он. – Ты не достоин…

Что-то огромное, похожее на заросшее тиной бревно, врезалось в него, всем весом вмяло в топь. Дракон! Здесь, на болотах, он как будто стал больше. Тигр наотмашь ударил его по морде, принялся драть задними лапами грудь, но когти соскальзывали с малахитовой чешуи. Дракон изогнул гибкое тело и, огромными клыками ухватив врага поперек туловища, взмыл, заметался, колотя тигром о сосновый ствол, как безвольной игрушкой, размахнулся и со всей силы швырнул об землю. И не достать его, летящего, мечом…

Сун Цзиюй напружинился было для прыжка, но мастер Бао преградил ему путь.

– Лун Цяньжэнь! – крикнул он. – Старый сукин сын! Перед тобой-то он чем провинился?! Отдай его мне! Это мы с магистратом Суном должны с него спрашивать!

– Я служу его величеству! – огрызнулся дракон. – Мой договор о верной службе скреплен священной императорской печатью! Не смей мешать императорскому правосудию, голодранец!

Сун Цзиюй стиснул зубы. Это, что ли, правосудие?! Ху Мэнцзы толком ничего не сказал, не успел оправдаться…

– Отпустите его! – велел он. – Мастер Бао прав, мы должны услышать все из его уст.

– Тебе не дозволено здесь распоряжаться, щенок безродного Суна! – проскрипел Чжун-ди. – Ты посмел поднять руку на Сына Неба! Изменник! Взять его!

Барс обернулся к нему вдруг.

– Лови! – крикнул он и мотнул головой, швыряя орхидею. Оттолкнувшись от земли, он взмыл высоко в воздух – и обрушился на речного дракона, вцепился ему в загривок. Они покатились по земле.

Сун Цзиюй поспешно сунул орхидею за пазуху и ударил ногой глиняного стражника так, что тот отлетел и в черепки разбился о сосновый ствол. Сун Цзиюй бросился к топи, в которой исчез тигр. Рыжевшая среди зеленой грязи лапа вдруг превратилась в изящную человеческую руку. Выругавшись, Сун Цзиюй сунулся в грязную булькающую жижу и ухватил бесчувственного Ху Мэнцзы за волосы.

Возможно, горный дух стал почти бесплотным или Сун Цзиюй обрел неожиданную силу – он легко вытащил обмякшего Ху Мэнцзы и поднял на руки.

Тот не сопротивлялся, кровь из рассеченного лба заливала лицо.

С ним происходило нечто странное: черты смазывались, то проявлялись тигриные полоски, то клыки вылезали из безвольного рта. Но хуже всего… Сун Цзиюй мог видеть сквозь него свою собственную руку.

Перекинув Ху Мэнцзы через плечо, отсекая мечом рвущиеся к ним ветки, Сун Цзиюй побежал к выходу из «тронного зала». Император ревел у него за спиной приказы, выпуская облака мошкары; его голос заглушал скрипучий визг дракона и яростный рык барса.

Ветви входа в болотный дворец тоже пришли в движение, затягивая проем. Сун Цзиюй прибавил скорости, но те уже сплетались перед ним…

«Я чертов призрак, – сказал себе Сун Цзиюй. – А они оба – духи».

И, не сбавляя шага, врезался в живую стену. И пролетел насквозь, не почувствовав никакого сопротивления. Оглянулся – оставить там мастера Бао?.. Но что он может сделать? Он должен спасти хотя бы этих двоих…

Поудобнее перехватив Ху Мэнцзы и пристроив за пазухой орхидею, в цингуне он помчался к поместью.

– Бегите, бегите! – стонал за ним лес. – Неблагодарный щенок Сун… Предатель Ху… Я доберусь до вас!

Лишь за воротами Яшмового порога он смолк, оглушительная тишина придавила, зазвенела в ушах. Не выбежали лисы, светляки не зажгли фонарей. Сун Цзиюй увидел торчащие из травы черные уши, заметил блестящие глаза, но звери лишь наблюдали, не шевелясь.

Он вломился в покои Ху Мэнцзы, но темно было и там; зелень, прежде сочная и живая, вяло опустила листья.

Сун Цзиюй уложил Ху Мэнцзы на постель; тот все еще «мерцал» – то становился прозрачным, то снова обретал плоть, по его телу одна за другой прокатывались волны превращений, но одно оставалось неизменным что в тигрином образе, что в человечьем – глубокая, уже посиневшая по краям рана на лбу.

Ваза все еще стояла в изголовье постели; Сун Цзиюй нащупал за пазухой смятый цветок и поставил его в воду. Постоял над кроватью, не зная, что делать дальше.

Приоткрылась дверь, протиснулся сквозь нее Лю Четырнадцатый с горячим полотенцем на подносе. Помялся на пороге.

– Старший братец! На!

– Слава Небу, я уж было думал, вы все превратились в лис оттого, что ваш господин ранен, – Сун Цзиюй принял полотенце и осторожно промокнул лоб Ху Мэнцзы, стирая кровь. Та уже свернулась, стянула рваные края раны, но Сун Цзиюй видел, что дело плохо – похоже, удар достал до кости, а может, и проломил ее… Обычный человек после такого не жилец.

– Принеси лекарств, – попросил он. – Останавливающий кровь порошок, укрепляющий отвар, все, что найдете… И позови старших!

Звать не пришлось, управляющий Ли с женой уже несли коробочки и склянки.

– Что же это делается! – вздохнул лис. – Что делается! Наш господин… Как же так вышло?

Его строгая молчаливая жена немедленно развела огонь под жаровней и принялась кипятить какие-то травы.

– В таких случаях необходимо не дать душе оторваться от тела, – сказала она задумчиво, словно ни к кому не обращаясь.

– И как это сделать?

– Этого я не знаю. Мастер Бао разбирается в лекарском деле. Я могу лишь сварить укрепляющий отвар.

Сун Цзиюй, не в силах стоять спокойно, прошелся по комнате. Мастер Бао все не возвращается, что, если ему нужна помощь? Но и Ху Мэнцзы выглядит так, будто может умереть в любой момент…

А стоит ли ему помогать? Сун Цзиюй прикусил губу, размышляя. Ху Мэнцзы стоит за убийством всей семьи Вэй, он сам признался. Из-за него империя пришла в упадок. Он предал своего императора, и тот стал злобным духом; соблазнил его сына и настроил против отца, заставив попрать принцип почитания старших…

Сун Цзиюй покачал головой. Ты лжец, Ху Мэнцзы, ты обманул меня, обманывал все это время… Ты знал, кто я, и знал, кто меня убил, но молчал. Ты не дал мне переродиться, сделал меня своим слугой, ты втирался ко мне в доверие… Но все же я не могу оставить тебя умирать.

И хочу узнать, почему ты все это сделал.

– Пожалуйста, поддерживайте в нем жизнь, – велел он и вышел. Наскоро поседлав коня, он вывел его во двор, чтобы мчаться обратно, но тут мастер Бао показался в воротах.

Он хромал, весь перепачкан был в тине, а его длинные волосы укоротились наполовину, заляпанные кровью.

– Куда это ты опять? – мрачно спросил он, кивнув на Бархата.

– За вами, – Сун Цзиюй вздохнул с облегчением. Подозвав лиса, он сунул ему повод и поспешно подошел. – Вы ранены?

– Так… Потрепала меня ящерица. – Мастер Бао, поморщившись, приподнял волосы, слипшиеся от крови. – Что Шаньюань?

– Плохо, – лаконично откликнулся Сун Цзиюй.

Он провел мастера Бао в покои Ху Мэнцзы и молча замер поодаль.

К тому времени лисы уже вымыли и переодели своего господина. Он лежал, спокойный и бледный, под зеленым стеганым одеялом, а госпожа Ли поила его отваром с маленькой ложечки. «Мерцание» почти прекратилось, но Сун Цзиюй все еще видел сквозь руку Ху Мэнцзы складки на ткани.

Мастер Бао послушал его пульс, раздвинул пальцами веки, поводил перед глазами свечой.

– Череп цел, но верхний даньтянь поврежден, – заключил он. – Образовался застой ци, но… В таком состоянии больные обычно бредят, а этот лежит трупом. Что-то не так. Ему чего-то не хватает, чтоб очнуться.

– Может быть, ему стыдно возвращаться, – желчно сказал Сун Цзиюй и сразу же устыдился. Поглядев на орхидею в вазе, он тяжело вздохнул и присел к столу, налил себе вина. Потом вдруг выпрямился:

– Мастер Бао, в безопасности ли мы в этом поместье?

– Да. Это не просто дом, здешний фэншуй… А, скажу по-простому: хушэнь в своем логове сильнее всего, – мастер Бао устало вздохнул. – Но вот цветочный оборотень…

Он прокусил палец и быстро начертил на цветке орхидеи какой-то знак.

– Вот теперь, пока не сотрешь, в человека не превратится.

Сун Цзиюй опрокинул чарку; хотел налить еще, но в результате приложился прямо к горлышку и пил, пока кувшин не опустел. Утерев навернувшиеся от крепкого вина слезы, он оттолкнул кувшин, нисколько не почувствовав себя лучше. Итак, он слуга предателя, убийцы и обманщика. И что с этим делать?

– Что за мерзкая история, – процедил он, не желая смотреть ни на цветок, ни на Ху Мэнцзы. – Мне жаль, мастер Бао. Но спасибо, что вернулись.

Мастер Бао взял другой кувшин и выпил залпом, в два глотка, утер рот.

– Я немедленно ухожу. Не собираюсь оставаться с ним под одной крышей и не желаю слушать, как он будет выкручиваться. Хватит.

– Если он умрет, умру и я, – Сун Цзиюй, не отрывая глаз, смотрел на крошечную мошку, ползущую по лакированному столу среди перламутровых гор и водопадов. – Кто тогда остановит лао Ма и Чжун-ди? Я знаю, что прошу слишком многого, но… подумайте о людях, которые погибнут, если лао Ма добьется своего и обрушит дорогу, идущую через ваши владения.

– Я и так слишком много думал о людях! – огрызнулся Бао Сюэ. – Не спустись я к Юн Аньцзин…

Он ударил по столу кулаком, расплющивая мошку. Ледяной ветер пронесся по комнате.

– Люди! Что мне за дело до людей?! Что мне за дело до тебя и этого лжеца?! Ты что, не ушел бы, если б мог?!

Сун Цзиюй медленно поднял голову. Ушел бы? Так же, как ушел из дома Лун-гэ той ночью, чтобы больше никогда не вернуться?..

Но Лун-гэ не признавал свою вину так покорно. И не пришел бы на встречу со своим карателем, зная, что будет наказан – отчего-то Сун Цзиюй знал, чувствовал, что на самом деле Хэ Ланю не пришлось лгать, заманивая своего врага, слова ничего не значили. Он взглянул на него так же, как смотрел принц Чжунхуа, и лао Ху понял, что больше некуда бежать…

Или ты, магистрат Сун, просто хочешь верить в благородство того, кто век прятался от своей вины, заливая ее крепким пойлом, заглушая песнями пьяных шлюх. Он услышал, что можно закопать старые кости поглубже, чтоб никто никогда не призвал к ответу, и побежал сломя голову.

– Я хочу услышать всю историю от него. Чтобы лао Ху признался во всем, глядя мне в глаза, – тихо произнес он. – Как магистрат, я обязан выслушать обе стороны: и истцов, и ответчика.

Мастер Бао фыркнул.

– Что может вылететь из его поганого рта, кроме лжи?! Впрочем, как знаешь. Тупой и упертый, как все люди! Юн Аньцзин была такой же, могла жить себе спокойно, но ей понадобилось ехать в проклятую столицу!

Сун Цзиюй стиснул зубы, сдерживая злой ответ. Мастер Бао вправе отвести душу, пусть.

– Что за уговор был между вами и Ху Мэнцзы? – спросил он. – Я помню, как он удивился, узнав, что у вас остались записи старейшины Баошань.

– А, это… – мастер Бао выдохнул, скрестил руки на груди. – Я тебе уже рассказывал, что Юн Аньцзин взяла семью и уехала в столицу, потому что император Чжун-ди хотел стать бессмертным. Так? Честно трудилась… и выплавила наконец идеальную пилюлю из ртути и киновари. Однако бессмертие не достигается одной лишь алхимией, Чжун-ди не дано было вознестись на небеса, и он отравился. Не знаю, как он не умер… Но Юн Аньцзин и всю ее родню решено было казнить. Шаньюань пообещал мне, что спасет ее, а потом…

Он отвернулся, борясь с собой, на скулах заиграли желваки.

– Чжун-ди решил, что ему больше не нужны даосы. Достаточно будет их книг, их знаний. И Шаньюань… пришел на мою гору с мечом. И с отрядом солдат. Сказал, что пощадит школу в обмен на нашу библиотеку… Как я мог ему отказать, после того как он спас… якобы спас Юн Аньцзин? Конечно, я отдал ему все. Кроме дневника. И он ушел сеять смерть дальше, но мне уже было все равно. Самое дорогое я сберег. Так я считал, – он помолчал. – Мы с ним… зря связались с людьми.

– Вы думаете, он не смог спасти вашу родственную душу или не захотел? – Сун Цзиюй бросил взгляд на сливающегося с простынями Ху Мэнцзы.

– А разве есть разница?

И вправду. Разве есть разница?

Вошли лисы с новыми подносами, засуетились, наливая из волшебных горлянок горячую воду в тазы, раскладывая полотенца. Сун Цзиюй почувствовал себя очень уставшим и очень грязным. Он ушел за ширму и принялся возиться с одеждой.

– Сперва нужно понять, подвластны ли императору демоны, которыми кишит лес, и какой магией занимается лао Ма, – сказал он, ожесточенно растирая лицо и шею мылом-фэйцзао. – Вы сказали, что нашли нужные записи?

– Да. Не вчитывался, увидел знакомые символы и схватил, – мастер Бао бросил ему за ширму свиток бамбуковых дощечек.

Свиток выглядел древним, кое-где бамбук потемнел от сырости, кое-где изогнулся, символы местами стерлись, так что не прочесть. Накинув принесенный лисами халат, Сун Цзиюй вышел из-за ширмы и обнаружил на кушетке барса. Его роскошный хвост укоротился в два раза, и барс был всецело поглощен вылизыванием обрубка.

– Ох, – Сун Цзиюй присел рядом. – Мастер Бао…

– Острые зубы у этой болотной змеи, – буркнул тот и, тяжело вздохнув, положил голову к нему на колени. – Сейчас приведу себя в порядок… и уйду.

Сун Цзиюй осторожно погладил его между ушами, почесал пушистую шею. Медитативные прикосновения к мягкой шерсти успокаивали. Он вдруг понял, что устал; так устал, что ничего уже не соображает вовсе.

Он не знал, сколько они просидели так. Когда он очнулся, барса уже не было. На постели рядом с Ху Мэнцзы дремал, свернувшись клубком, Лю Четырнадцатый; сам Ху Мэнцзы лежал все так же тихо, но грудь его слабо вздымалась и опускалась – единственный признак жизни. В окна едва проникал слабый сумеречный свет, словно сама природа была недовольна происходящим. Шуршал по крыше дождь.

Все тело затекло, казалось слабым. В голове шумело – от усталости? От выпитого?

В дверь заглянул обеспокоенный лис.

– Господин… – прошептал он, кивнув в сторону кровати.

– Не знаю, надо посмотреть, – прошептал Сун Цзиюй. – Где мастер Бао?

Лис только развел руками.

Ху Мэнцзы стало хуже. Он сделался матово-прозрачным, словно медуза, рана пульсировала на лбу, просвечивая красным сквозь повязку.

Присев на край постели, Сун Цзиюй коснулся его бледной щеки. Покрытая испариной кожа была на ощупь влажной, ледяной. Еще чуть-чуть, и пальцы примерзнут.

– Ху Мэнцзы…

Но тот не очнулся, лишь застонал.

– Не надо… – прошептал он. – О Жэньчжи…

Он вдруг снова замерцал, часто, судорожно, и одновременно с этим Сун Цзиюй почувствовал, как холодеет сам. Словно источник силы, что питает его, вот-вот иссякнет…

Все вдруг закружилось, завертелось, и он упал куда-то, и падал, падал, па…

Глава 22

100 лет назад

Глупый человек повелся: действительно оторвался от своей стаи, погнался за оленем.

Охотники одеты были одинаково: штаны да куртки, да легкий кожаный доспех, но и в шумной толпе Шаньюань без труда различал Того Самого: он и держался прямее, и смеялся громко, сверкая белыми зубами. Его звучный голос легко перекрывал гомон охоты: конский топот, лай гончих. И запах от него шел не сладко-удушливый, а более тонкий, лесной. Так пахли благовония перед придорожными алтарями хушэней и ван-е.

А еще человек этот любил бродить по лесу в одиночестве, вот и в тот раз незаметно отделился от своих. И когда Шаньюань велел оленю сперва покрасоваться перед одиноким охотником, а потом бежать в чащу, к озеру – все сложилось. Одиночка не кликнул друзей – вскочил на коня и бросился за добычей сам.

И, конечно же, под той веткой, на которой залег Шаньюань, олень пропал.

Человек закинул лук на плечо, спешился, двинулся вперед, тихонько ступая по прелым листьям… Но вскоре понял, что добыча ушла, и расслабился. Вдохнул полной грудью, бросил в озеро пару камушков, о чем-то тихо поговорил с конем. Шаньюаню интересно было наблюдать за ним исподтишка: повадки людей он знал плохо, а учиться ему нравилось. Он так же повел плечами, откинул голову, как человек внизу. Уперся руками в бока, выдохнул – пф-пф-пф… Кажется, это означало «раздумья».

Хочет поплавать? Или собирается искать путь назад?

Шаньюань не стал дожидаться его решения, раздвинул ветки.

– Молодой господин потерялся?

В мгновение ока человек вскинул руку, блеснула сталь… Но поняв, что перед ним безоружный юнец на дереве, он опустил нож.

– А ты можешь показать дорогу, братец?

Шаньюань спрыгнул с ветки, довольный. Даже мурашки побежали по спине – сколько придумывал правильную фразу, и вот, получилось!

– Конечно, это же мои го… Я живу в этих горах. Но взамен, пока мы идем, расскажи мне об императоре! Какой он? Сколько обретаюсь рядом со столицей, а ничего про Сына Неба не знаю.

Человек немного опешил, рассмеялся.

– А с чего ты взял, что я знаю, какой он?

«Он приезжал сюда, и вы пахнете похоже», – хотел сказать Шаньюань, но вовремя вспомнил, что подобные ответы людей пугают, ведь так сказал бы тигр… Но что бы заметил человек?

– У тебя золотой гуань, и в нем огромная жемчужина. Одежда цветная и с узорами. Доспехи сидят как влитые, и на каждой чешуйке тоже узоры. Ты непрост!

– Хм! Наблюдательный юноша, – человек потер подбородок. На подбородке и вокруг рта росла черная жесткая шерстка, немного встопорщенная – сразу видно, никто ее как следует не вылизывал, в отличие от гладкой, блестящей шерсти на голове. – Но и я наблюдателен. Ты не похож на наших подданных: в волосах косы и бусины, курток и штанов таких уже лет сто никто не носит. Кожа на руках и ногах нежная, словно ты не по лесу бегаешь, а на подушках целыми днями восседаешь. Лицо не загорело и не обветрено. Вот эта тигриная шкура, что висит у тебя через плечо, вселяет, конечно, уважение, но вряд ли ты сам убил зверя: раковины, свисающие с твоего пояса, издалека приехали, и яшмовая подвеска немало стоит. Есть чем заплатить охотникам. Думается мне, ты скучающий сынок какого-то богача, изображающий горного жителя. Вернее, то, как в твоем представлении выглядит горный житель.

Шаньюань отпрянул. Как же так? Да, он замечал, что из лесных путников бусин никто не носит, но думал, что они просто ничего не смыслят в красоте: бусины круглые, их приятно катать… С раковинами все наоборот – дома их целые сундуки, и катаются они плохо, разве ж это ценность?

– Молодой господин, я вас не обманываю! Я правда живу в лесу. В лесном поместье. В городе я никогда не был… Прошу вас, расскажите, как правильно там одеваться, чтоб выглядеть красивым и богатым!

Человек рассмеялся.

– Ну, прежде всего надо причесаться и обуться. Так о чем ты хочешь узнать на самом деле? О красоте или об императоре?

Тут и думать не надо было.

– Об императоре! – Шаньюань крепко схватил человека под руку. – Расскажи, братец, как стать императором? Как смертный начинает вдруг понимать, в чем воля Небес? Я хочу знать все! Учености моего батюшки не хватает, чтобы мне объяснить.

Человек попытался было высвободиться, но быстро сдался. Оказалось, что его зовут Вэй Жэньчжи, и он действительно сын императора. Правда, родство с Сыном Неба не помогло ему ответить на все вопросы, хотя Шаньюань для верности повел его длинной дорогой и круга три с ним обошел вокруг лагеря охотников – вдруг ему просто нужно было время вспомнить?

В конце концов Вэй Жэньчжи сдался.

– Признаюсь, Ху Шаньюань, ты меня пристыдил. Я плохо слушал учителей, больше думал об охоте и развлечениях, а теперь не знаю, что ответить необразованному лесному мальчишке. Всю жизнь я слышу: «Если в человеке естество затмит воспитанность, получится дикарь, а если воспитанность затмит естество, получится знаток писаний. Лишь тот, в ком естество и воспитанность пребывают в равновесии, может считаться достойным мужем». Но что значит естество? Этого я так и не понял.

– А я думаю, все просто! – Шаньюань тщательно ободрал кору с сорванного прутика. – Вот я, хушэнь – и тигр, и человек. Я могу догнать оленя, убить его и съесть, порой это даже весело. Но отдать оленя слугам, чтобы они поджарили на углях самые вкусные части и приправили их травами да специями, дождаться ужина, разлить по чаркам вино и произнести стихи о летней ночи или осенней луне… Это ведь совсем иное удовольствие, более утонченное. Тот, кто может оленя убить, как зверь, а съесть его, как человек, и есть достойный муж, я так счита…

Он осекся, заметив, как странно смотрит на него Вэй Жэньчжи… И понял. Проговорился!

– Значит… Ты – хушэнь? – переспросил Вэй Жэньчжи, приподняв брови.

– Я… пожалуй, да.

Был ли смысл отпираться дальше? Шаньюань вздохнул и отрастил на голове тигриные уши. Подумал немного и для верности всю голову превратил в тигриную.

– Вот так.

Вэй Жэньчжи побелел, схватился за нож. Наверное, впервые видел тигриную морду так близко.

– Невероятно… Невероятно! – воскликнул он, справившись с собой наконец. – Либо я сплю, либо болен… Нет, я в здравом уме! Значит, ты и правда дух-тигр! А я-то хожу, рассказываю тебе о человеческом житье, будто ты сам не… Сколько тебе лет? Я, верно, дитя по сравнению с тобой!

– Что ты, мною впустую прожито всего восемьдесят лет! – Шаньюань рассмеялся. – Ты, наверное, куда меня старше… Ох, нет, люди же больше ста и не живут. Так сколько тебе? Пятьдесят?

Вэй Жэньчжи улыбнулся, напряжение ушло из его тела.

– Мне двадцать три, почтенный дух.

– Ха! Так ты совсем котенок! – Шаньюаню и самому стало легче. Он вернул человеческую голову на место. – Как все же поразительно! За жалкие сто лет вы умудряетесь столько всего постичь, столько всего создать!

– Но послушать тебя, сто лет это и вправду мало, – Вэй Жэньчжи вздохнул. – Скажу честно, я тоже всегда так думал. Мне нужно больше. Когда я стану императором, соберу даосских монахов со всей земли. Пусть они поведают мне свои секреты!

– Знай я секрет бессмертия, рассказал бы тебе, – Шаньюань крепко сжал его локоть. – Вот что! В нашем поместье есть библиотека, мой отец собирает редкие книги. Если не страшишься того, что я хушэнь, давай обменяемся: встретимся у моего озера, ты мне расскажешь все, что узнаешь о Небесном мандате, а я тебе – все, что узнаю об укреплении человеческого тела и духа. Говорят, бессмертие людьми достигается долго и трудно, здоровье тебе пригодится.

– Хм, – Вэй Жэньчжи сделал вид, что задумался, пощипал бородку. – Что ж, по рукам! Только выведи меня наконец к лагерю, будь добр. Ты думал, я не замечаю, что мы мимо этого пня уже в третий раз проходим?

Он всегда все замечал. Всегда был настороже, его Жэньчжи. И всегда жаждал обладать.

* * *

Жэньчжи завладел им куда раньше, чем стал императором. Завладел его душой, его мыслями.

Его жизнью.

Через несколько лет он ввел господина Ху Мэнцзы, одетого по последней моде и гладко причесанного, во дворец. Никто бы не узнал в этом галантном молодом мужчине любопытного мальчишку из леса – чтобы соответствовать Жэньчжи, он оставил легкомыслие, придал себе более взрослый вид.

«Никому там не нужна твоя искренность, Шаньюань. Кроме меня».

«Ни с кем не будь честен до конца. Лишь мне ты можешь доверять».

«При дворе у меня есть союзники, но нет друзей. Ты будешь единственным».

«Веди себя так же, как остальные, но всегда смотри на меня. Пей, когда я пью, смейся, когда я смеюсь».

Шаньюань не мог сказать, что люди вокруг него – достойные. Но с ними он чувствовал себя свободней: никакой больше отцовской строгости и преумножения добродетели – при дворе ценились те, кто мог выпить больше всех, не опьянев, кто злословил изящнее всех, чтоб жертва и не поняла, что ее оскорбили. Ценились те, кто мог соблазнить неприступную женщину одним лишь взглядом да тайком посланным веером со стихами. Те, кто мог какого-нибудь младшего евнуха очаровать так, чтобы тот лучшие блюда и вина нес не в гарем, а своему благодетелю. И Ху Мэнцзы старался преуспеть во всем, не отставая от Жэньчжи, самого изысканного, самого мужественного.

Впрочем, были у Жэньчжи и странные дни, когда он запирался в кумирне и целыми днями просиживал перед алтарем, то ли молясь, то ли разговаривая о чем-то со статуей Будды. Вот откуда был тот аромат благовоний от его рукавов. Всегда, словно шлейф, тянулся за ним даже после самой кровавой охоты.

Тот же аромат окружал его в ночь смерти старого императора. «Добродетельный сын всю ночь молился за выздоровление отца», – говорили о нем. И только Шаньюань знал, что наутро Жэньчжи вышел из кумирни шатаясь, дыша перегаром. Знал, потому что всю ночь прождал его под зонтом, единственный говорил с ним на рассвете нового правления.

– Кончено? – тихо спросил Жэньчжи, заходя под алый зонт. Утро выдалось серое и сырое, дождь моросил без остановки.

– Да, – тихо ответил Шаньюань, подставляя ему локоть. – В императорском дворце начали готовиться к похоронам. Вам лучше привести себя в порядок.

Он не хотел ничего знать. Его задачей было первым сообщить принцу о том, что все удалось.

И надеяться, что тот будет править лучше, чем его отец.

Жэньчжи схватил его за плечо, развернул к себе.

– Теперь все будет иначе! Он ничего не смыслил, войной со степняками он привел страну в упадок! Но я все изменю! Мы с тобой так часто говорили о том, какой должна быть наша страна, – пора воплощать задуманное.

Можно было сказать ему, что война необходима, ведь степняки заняли все пастбища, что прошлый император был осторожен и умело лавировал между кланами, не допуская смуты и грызни, такому стоило бы поучиться… Но Шаньюань лишь поклонился императору новому.

– Я не сомневаюсь в вас, ваше величество.

Жэньчжи отмахнулся.

– Рано. Пока я все еще твой принц.

Он помедлил, заглянул Шаньюаню в глаза.

– Ты ведь понимаешь, для чего это было сделано?

Ответить бы ему правду, что человеческие склоки хушэням непонятны, но Жэньчжи не одобрил бы такого ответа.

– Я понимаю. Новое всегда сменяет старое. Таков круговорот вещей.

– Нет! – Жэньчжи вдруг разъярился, на левом глазу проступило яркое кровавое пятно. – Это было сделано ради блага народа! Ради процветания империи!

Шаньюань поклонился вновь. Ах да, еще одно любимое занятие Жэньчжи: долго убеждать себя, что черное – это белое, делая вид, что убеждаешь другого. Раньше Шаньюань пытался спорить, но, поняв, что это огорчает чжицзи, смирился.

– Разумеется. Простите этого глупца.

Но Жэньчжи не успокоился. Он тяжело дышал, пальцы его сжимались и разжимались, как когти хищной птицы.

– Нет… Ты не понял. Ты все еще наивен, Ху Шаньюань. Что, если, когда я стану императором, кто-то сможет настроить тебя против меня?

– Что ты несешь?! – Шаньюань знал, что по этикету должен упасть на колени, молить… Но как посмел этот человечишка сомневаться в его верности?! – Сколько лет мы вместе, а ты меня не знаешь, маленький смертный?! Пойди проспись, а затем подумай получше, что болтаешь!

Эта отповедь как будто отрезвила Жэньчжи. Он отступил на шаг, усмехнулся криво.

– Прости, прости! Вправду, что это я… Ты не мой слуга. Ты даже не человек. Кому я поверю, если не тебе?

– То-то же, – кивнул Шаньюань. Но ему не полегчало.

Прошли похороны, тишина траура сменилась шумными празднествами коронации императора Чжун-ди, а после – не менее пышным празднованием императорской свадьбы и, едва ли не сразу, – рождением наследника.

Шаньюань вымотался. Он устал пить, устал провозглашать тосты и изображать радость. Устал слушать сплетни об императорском гареме. Жена Жэньчжи не вызвала у него ни ревности, ни восторга, да и смотрела на безродного мужниного фаворита с презрением. Она была дочерью верховного казначея, дальней родни клана Вэй, и власти над золотом ее семье не хватало – нужна была власть над императором.

Пусть. Такую женщину Жэньчжи никогда не смог бы полюбить, и Шаньюань не волновался. Но вот ее сын…

Жэньчжи был вне себя от радости. Каждую ночь после устроения гарема он, словно неутомимый крестьянин, засевал свое обширное поле. И вот, через каких-то три недели, – удача! Девять месяцев он каждый день требовал отчетов о здоровье императрицы, в день родов переживал так, что едва не слег сам.

– Посмотри на него! – требовал он, впихивая Шаньюаню парчовый сверток, из которого едва виднелась пушистая детская головка. – Посмотри, как он прекрасен! Какое совершенное создание!

«Совершенному созданию» было лишь два месяца от роду, и Шаньюань не видел в нем ничего прекрасного. Голый, глазастый человеческий котенок, больше похожий на лягушку и сладко пахнущий молоком. Тигру – на один укус.

Стоило Жэньчжи отвернуться, Шаньюань отошел к окну, якобы лучше рассмотреть младенца, и тайком превратил лицо в тигриную морду, оскалил клыки, показывая, кто тут главный. Глупый человечек не испугался: удивленно уставился в его золотые глаза и вдруг засмеялся, потянул пухлую ручонку к тигриному носу, схватил в горсть усы, довольно взвизгнув.

– Что ж… – Шаньюань немедленно превратился обратно, потер щеку. – Из него будет толк.

– Будет, – кивнул Жэньчжи и отдал младенца стоявшей поодаль кормилице. – Чжунхуа станет великим императором…

Он запнулся. Гордость и удовольствие вдруг улетучились с его лица, оно окаменело от ужаса.

– Жэньчжи? – Шаньюань коснулся его плеча. – Не бойся за него. Я буду его защищать, буду его наставником, если захочешь. Все будет хорошо.

– Значит, хочешь учить его… – взгляд Жэньчжи был холоден. – Тогда прежде всего учи его верности и сыновней почтительности. Учи его лучше, чем мои наставники учили меня. Ты понял, Ху Шаньюань?

Он понял. Вспомнил то дождливое утро перед похоронами.

– Не беспокойся об этом, – он обнял Жэньчжи за плечи. – Ты ничего не понимаешь, глупый человек. Я верен только тебе. Пусть мне говорили, что человек и дух не могут быть родственными душами, ты доказал мне, что все иначе. Тебе не нужно бояться, что я забуду тебя. Это я… боюсь, что, обретя семью, ты забудешь обо мне.

Жэньчжи усмехнулся, потрепал его по руке.

– Духи тоже с трудом доверяют людям, значит… Не волнуйся, я найду способ нам с тобой побрататься по-настоящему. С завтрашнего дня я сделаю то, что давно обещал: созову даосов со всех концов света и отыщу секрет бессмертия!

Его глаза вновь загорелись живым огнем.

– Вот увидишь, я стану первым бессмертным императором и буду править вместе со своим бессмертным хушэнем! Ну? Какова идея? Давно пора было начать поиски!

Шаньюань улыбнулся и крепко сжал его плечо.

Пусть развлекается, даосы-фокусники – это что-то новое. Может, и Цинцин притащит своих дружков с пика Баошань – сколько уже не виделись с Цинцином…

Тогда это казалось ему развлечением. До появления «Бессмертной пика Баошань». До первой ртутной пилюли, которая едва не отправила Жэньчжи на тот свет.

Бледный и слабый, пахнущий рвотой, он все пытался встать, тянулся за мечом – найти, покарать…

– Это заговор… – шептал он, вцепившись в ворот Шаньюаня. – Они хотели меня отравить… Это заговор…

– Или твое тело не готово для пилюли бессмертия. Тебе ведь говорили не спешить, – Шаньюань попытался уложить его, но не вышло.

– Ты с ними заодно! Ты, злобный дух! Чжунхуа… Чжунхуа еще мал… Я не позволю посадить его на трон, чтобы та женщина правила… Чтобы ты…

Дать бы ему затрещину, но Шаньюань сдержался, отцепил его от себя.

– Ты бредишь, Жэньчжи, – он погладил ослабшую руку. – Я не желаю тебе зла, я твоя родственная душа.

– Тогда убей всех этих проклятых колдунов!

Шаньюань вздохнул.

– Давай-ка поговорим об этом завтра. Тебе нужно прийти в себя.

– Понимаю, – он вдруг улыбнулся. – Я все понимаю. Нет, ты не прав. Что мне нужно, так это их знания. Фокусники и колдуны не нужны мне, достаточно их книжек! А что до тебя…

Он нежно погладил руку Шаньюаня.

– Я нашел способ сделать то, что давно должен был. Ху Шаньюань… Перед лицом смерти я понял, что важно. Я должен наконец… сделать тебя своим перед Небесами.

Его голос затих, веки опустились. Он заснул, так и не выпустив руки Шаньюаня. Бедный, бедный Жэньчжи! Где же тот веселый принц, охотившийся в лесу…

Шаньюань осторожно высвободился и ушел в темницы. Его без возражений пропустили в камеру ведьмы-отравительницы. Она сидела, поджав ноги и глядя в стену: правая половина лица бесстрастна, левая опухла и налилась лиловым, на белой нательной рубашке – бурые пятна крови.

– Начальник стражи сказал, ты будешь говорить только со мной, – он сел на скрипучую, изъеденную жучками койку. – Хочешь что-то передать напоследок Бао Кэцину? Имей в виду, если он был с тобой заодно, я его не пощажу, хоть он и названый брат мне.

Он сам не верил в то, что говорит, и Юн Аньцзин ему не поверила тоже, даже не взглянула.

– Его не беспокоят дела смертных. Расскажи я ему, он, чего доброго, заточил бы меня под горой, надеясь уберечь. Нет, советник Ху, я воспользовалась Кэцином, чтобы он свел нас с тобой. И только.

Шаньюань тайком выдохнул. Хорошо. Так… будет немного проще.

– Так значит, это не недоразумение. Ты и вправду отравила Сына Неба по злому умыслу.

Ведьма усмехнулась здоровым уголком рта.

– На что надеется человек, глотающий ртуть, не обретя золотого ядра внутри? Так жадные свиньи жрут мусор и дохнут.

Шаньюань не успел сдержаться: подлетел к ней в мгновение ока и залепил пощечину. И мысленно отругал себя: не нужно. Эта женщина и так умрет.

– Там была не только ртуть, и ты это знаешь. Его лицо сделалось пунцовым, от рвоты шел запах миндаля… Вытяжка из персиковых косточек?

Кивок.

– И чем же тебе так не угодил император?

Юн Аньцзин наконец повернулась к нему. В глазах ее не было злости, лишь бесконечная усталость.

– Тебе ли, духу, не знать? Земля страдает, советник Ху, а с ней страдает народ. Наводнения и засухи сменяют друг друга, а стоит вырастить что-то, как налетает саранча. Люди голодают, а налоги не уменьшаются.

Шаньюань скрестил руки на груди.

– Да, сейчас трудные времена. И что? Это повод сплотиться, а не устраивать грызню!

Он знал, что она скажет дальше, но не желал сам произносить этого вслух.

– Покойный император скончался внезапно, угас за один день, хотя был еще не стар. Неестественная смерть.

– Тебе хочется в это верить, – пришла очередь Шаньюаня усмехаться. – У старого императора было больное сердце, да и печень его…

– Чжун-ди убил истинного императора и узурпировал трон! – голос Юн Аньцзин сделался громким и звучным, словно она говорила перед толпой учеников, внимавших каждому слову. В глазах зажегся огонь решимости. – Небесный мандат утрачен! Проклятье пало на род Вэй, тень смерти накрыла его!

Каждая шерстинка на теле Шаньюаня встала дыбом, мурашки побежали по спине. Ведьма… безумная тварь… но как она узнала? Все заговорщики мертвы, уж об этом Жэньчжи позаботился первым делом.

– Сколько ни говори «мед», во рту слаще не станет, – он справился с собой, ухмыльнулся, показывая зубы. – Ты погубила себя и родных ради истории, которую сама же придумала. Обманула Кэцина, благороднее которого нет на всем свете. Довольна теперь? Кого же ты хотела видеть на троне, а? Кто действовал твоими руками?

Она рассмеялась вдруг безумным смехом.

– А если я хотела занять трон сама? Всю жизнь я стремилась только к внутренней чистоте, так почему бы не стать беспутной императрицей с гаремом из наложников?

– Бесстыжая девка, – ласково сказал Шаньюань, присев перед ней на корточки. – Я могу спасти твоих родных, только назови правильное имя.

– «Правильное» – это то, которое желает услышать император? Тогда впиши его в мои показания. Я звала тебя, чтоб заключить сделку. Скажу все, что ты захочешь, в обмен на жизнь моего сына. Если откажешься и решишь меня пытать – замолчу навсегда. Я знаю способы. – Юн Аньцзин закрыла глаза, словно отгораживаясь от него. – Но к чему бы мы с тобой ни пришли… Правда в том, что любой император будет лучше фальшивого. Пусть даже страна омоется кровью междоусобиц, очистится огнем пожаров: однажды на выжженной земле вновь вырастут цветы. Говорят, принц Чжунхуа добродетелен и чист сердцем. Это правда?

– Не упоминай его имя! – прорычал Шаньюань. Ему вдруг стало страшно за сяо Хуа. Словно эта проклятая женщина могла как-то навредить ему одним неосторожным словом.

– Не буду, – она тихо вздохнула. – Это больше не важно. Семя убийцы… Этому мальчику не взойти на трон. Пусть я не смогла исполнить волю Небес, они найдут иной путь. Направят иную руку. И уж она не дрогнет.

– Мечтай дальше. Это все, что тебе остается. Мне только непонятно, почему ты не просишь освободить мужа, что же ты за жена такая?

– Я слишком хорошо знаю людей, – она открыла глаза. – Муж не вынесет разлуки со мной и позора – какой он мужчина, после того как не уберег жену? Освободи его, и он вскроет вены у дворцовых ворот, такой уж мой Ишэн. Но сына я еще могу спасти, он дитя и ни в чем не виноват. Советник Ху, вложи в мои уста любое имя, угодное твоему хозяину, скажи, на кого мне показать пальцем. Только убереги Сюэцю.

Шаньюань быстро перебрал в уме имена. Кого Жэньчжи опасается сильнее всех? Кто так же смел, коварен и амбициозен, как он сам в юности? Кто угрожал сяо Хуа?

– Принц Жэньмин. Дядя наследного принца.

– Значит, принц Жэньмин.

– Что мне передать Кэцину?

Юн Аньцзин пожала плечами.

– Я все сказала ему перед отъездом. Реши сам, советник Ху, это и будет твое наказание.

Шаньюань хотел ударить ведьму снова и уйти. Но в конце концов сам растер для нее тушь.

* * *

Император Чжун-ди не умер от яда, но Жэньчжи, беззаботный принц, погиб безвозвратно.

Его тень мелькнула перед Шаньюанем лишь однажды. В том заброшенном святилище у реки, где они с Жэньчжи, облачившись в красное, прочитали клятвы из старой книги, обвязав запястья алой лентой.

Это походило на тайный обряд братания, но разве может такое быть между человеком и духом?

Впрочем, Шаньюань не задумывался об этом. Вино и радость кружили ему голову: Жэньчжи поправился и повеселел, больше не заговаривал о наказаниях и карах. Словно небо расчистилось и можно было вздохнуть спокойно. Говорят, побывав на пороге смерти, люди круто меняют свою жизнь, может, и Жэньчжи решил отбросить страхи наконец? Все возможно под Небесами! Отец ошибался, говоря, что выбранный глупым сыном путь никуда не ведет!

– О нас сложат легенды, – улыбнулся Шаньюань, с трудом разлепив книжные страницы. – Хушэнь и император, презрев судьбу, стали родственными душами!

Жэньчжи улыбнулся в ответ.

– Давай же, читай быстрее! Я хочу точно знать, что ты – мой. Давно пора было это сделать! Зачем я только откладывал…

– Сколько бы ты ни тянул, для хушэней время не имеет значения. Я мог бы ждать вечность, ведь я принадлежу тебе.

Но он не знал тогда, насколько. Не знал, пока, дочитав, не почувствовал эту тошноту, не почувствовал, как алая лента впилась в кожу, будто лезвие…

– Что это? – он пересилил страх, потому что Жэньчжи, его родственная душа, выглядел спокойным. – Что это, Жэнь-лан?

– Как же… – ему показалось, что глаза Жэньчжи светятся желтым. – Ты безраздельно мой, и будешь делать все, что я скажу. Ты никогда не поднимешь на меня руку. Никогда не вступишь в заговор против меня.

– Я не…

Слова застряли в горле.

– Никаких «не». Ты больше не имеешь права говорить мне «нет».

Жэньчжи налил ему и себе вина.

– Давай-ка выпьем. А потом отправляйся на пик Баошань и уничтожь гнездо колдунов. Пей.

– Я не хочу, – стиснув зубы, прошипел Шаньюань, но рука сама потянулась к чарке.

– Выпей еще одну. – Жэньчжи… нет, Чжун-ди наблюдал за ним с интересом.

Еще одну. Еще. И еще, пока его не вырвало на рассохшиеся доски. Голова кружилась, его увлекало куда-то во тьму, а он не мог сопротивляться.

– Пожалуйста… Жэньчжи…

– Зови меня Жэнь-лан, – он улыбался. Ему было весело. Весело!

– Жэнь-лан, прошу, не надо… Пожалуйста…

– Теперь я точно знаю, что ты меня не предашь, – раздался над ним спокойный голос, и теплая ладонь погладила его по волосам. – Теперь я спокоен.

* * *

Дом Кэцина, мрачный и серый, сложенный из грубых, едва обтесанных плит, стоял на самой вершине горы, на узком пятачке над облаками.

Впервые Шаньюань не поднялся туда выпить чарочку. Дал стражникам знак оставаться у подножия, а сам поднялся на нижнюю зеленую террасу, где устроилась среди любовно высаженного терна и миндальника Школа пика Баошань.

Он надеялся никого не найти там, и ему повезло – школа была пуста, лишь Бао Кэцин в траурных белых одеждах сидел на валуне с бутылью вина в окровавленной руке. Вокруг валялись глиняные черепки, осы и мухи гудели над остро пахнущими вином лужами.

– Все ушли? – спросил Шаньюань, чтоб привлечь внимание.

– Да, – отозвался Кэцин, избегая смотреть ему в глаза. Шэни, добрые духи, плохо умеют лгать.

– По всем заставам разосланы имена и описания, но никого так и не поймали, – Шаньюань положил меч на плоский камень, расчерченный линиями для игры в вэйци. – Они ведь прячутся у тебя дома.

Бао Кэцин равнодушно пожал плечами. Он похож был на безумца: растрепанные волосы, поблекшие глаза, сбитые костяшки. Стариковские морщины на вечно молодом лице – увядающий дух…

Шаньюань присел перед ним на корточки, ласково отвел пряди со лба, погладил запавшие щеки. Ни за кого еще так не болело сердце, как за Кэцина. Не может он угаснуть из-за какой-то девчонки! Лучший друг, названый брат…

– Что это ты пьешь среди бела дня и вырядился в эти тряпки? – тихо сказал Шаньюань. – Ну-ка, идем, я принесу тебе воды для умывания.

Бао Кэцин отбросил его руку.

– Пришел надо мной посмеяться, Ху Мэнцзы?!

– Пришел сказать, что у тебя весь ум в хвост ушел! – Шаньюань неласково потянул его за ухо. – Неужто ты думаешь, что я стоял и смотрел, как казнят женщину, за которой ты волочишься? Вся семейка госпожи Юн жива и здорова.

Бао Кэцин вскинул голову, не веря, боясь поверить… Но его серые глаза прояснились, разгладились самые глубокие морщины.

– Но я слышал… что всех казнили…

– Кое-кого казнили, надо же было наказать преступников! Я нашел в темнице для смертников похожих бедолаг, вот и все.

Шэни плохо умеют лгать. Но Шаньюань не лгал: он сочинял историю, в которую сам хотел бы верить. Которую хотел бы сделать правдой.

Бао Кэцин сполз с камня, упал на колени, распластавшись в земном поклоне.

– Ху Шаньюань… и за тысячи лет мне не искупить этого долга! Благодарю тебя! Благодарю тебя! – он приподнял голову. – Она… хоть что-то велела передать мне?

Шаньюань покачал головой. Тут он лгать не осмеливался.

– Все было сказано перед отъездом – вот что я от нее услышал.

Бао Кэцин печально улыбнулся.

– Конечно… и куда ты отправил их, не говори мне тоже. Иначе я последую за ней и снова причиню боль.

Шаньюань должен был почувствовать облегчение. Но не почувствовал. Вспомнил, как, обратившись тигром, нес на спине испуганного бледного после недель заточения мальчонку. «Нужно было отдать его Кэцину», – запоздало подумал он.

Но выдержал бы Кэцин правду?

– Мне было велено убивать всех даосов, которых встречу, – тихо сказал Шаньюань. – Если тебе есть дело до ее учеников, сделай так, чтоб я никогда с ними не встретился.

– Даю слово, – Бао Кэцин вновь поклонился. – И все же, как я могу тебя отблагодарить?

– Отдай мне ее библиотеку и позволь сжечь это место.

Бао Кэцин помедлил, но кивнул.

– Забирай все. Без нее это не школа больше, так, пустая оболочка цикады.

Он обратился барсом, прыгнул на ближайшую крышу, на едва заметный уступ скалы, и исчез, слившись с пятнистым мхом.

Кэцин, Кэцин… Он не видел, как горит школа Баошань. Не видел, как горят десятки иных школ и монастырей. Думал, что его названый брат благороден и честен. До его горы не доносились крики умирающих и запах крови, вонь горящей плоти, так жутко напоминающая аромат жарящейся на углях оленины…

А эти шепотки отовсюду?

«Вы слышали об императорском советнике Ху? Поистине он оправдал свое имя! Ходят слухи, что он не человек, а тигр-людоед! Ведь разве благородный государственный муж поступал бы так жестоко?»

«Не плачь, а то советник Ху тебя заберет!»

«Говорят, когда покончат с даосами, советник Ху и его воины примутся за простой люд!»

Но разве он не пытался все это остановить? Разве не склонялся перед Чжун-ди, отбивая земные поклоны?

– Прошу, Жэнь-лан, позволь мне убивать не так жестоко! – молил он. – Разве твоя месть не свершилась? Столько лет прошло… Многие сами готовы отдавать свои книги! Отмени приказ, умоляю!

Чжун-ди поднял голову от бумаг. Был вечер, и ажурный каменный экран за его спиной, представлявший пейзаж с горами и реками, жил и дышал благодаря пламени светильников, установленных позади. Переливалась извилистая река, лес оделся в золото и багрянец. Раньше Шаньюань видел в нем образ осени. Теперь же – всепоглощающий лесной пожар.

– Значит ли твоя просьба, что ты, Шань-лан, назначил цену моей жизни и считаешь, что она уже выплачена?

– Нет, Жэнь-лан… – он вновь уткнулся лбом в холодный пол. – Глупый слуга сказал неправильно. Я лишь хотел попросить о снисхождении…

– О снисхождении к тем, кто распускал слухи, будто я потерял Небесный мандат? К тем, кто пытался меня убить?! – голос Чжун-ди дрогнул вдруг. – Почему ты жалеешь их, а не меня, Шань-лан? Разве мы не родственные души? Разве мы не соединены навеки? Почему мои враги тебе дороже, чем я?

– Раб просит прощения! Все не так, Жэнь-лан. Все не так…

Он хотел объясниться… и понял вдруг, что не может. Все слова куда-то исчезли, угасли, как медленно угасал экран за спиной Чжун-ди. Остался лишь стылый пепел, горечь на языке.

– Прости меня, Жэнь-лан. Прости.

– Будет тебе, поднимись. Не занимайся пока даосами, пусть оставшиеся сперва выползут из своих нор. Лучше сдружись с хоу Чу – он был близок с Жэньмином, я знаю, но доказательств у меня никаких. Войди в его ближний круг и выведи на чистую воду всех, кто соскочил с крючка в деле Жэньмина. Хоу Чу всегда о тебе говорит с придыханием – воспользуйся этим.

Серебряный слиток в форме вишневого цветка глухо стукнул о доски пола.

– Вот, купи еще смазливого раба, преподнесешь ему. Отправляйся.

Шаньюань молча поднялся, сжав серебро в руке так, что лепестки слегка смялись. Хорошо. Пусть. Может быть, пока он будет обхаживать хоу Чу, вонь крови и гари выветрится немного. Может быть… удастся избежать новых смертей.

– Шаньюань! – у входа окликнул его Чжун-ди.

– Повелитель?

– Я знаю, как тебе тяжело, – Чжун-ди вздохнул, заговорил неожиданно ласково. – Мой свободный горный тигр… Я знаю, ты хотел бы уйти, вернуться в свой лес. В усадьбу Яшмового порога.

– Я не смею думать об этом, Жэнь-лан.

– Похвально, очень похвально. Ведь если ты посмеешь сбежать…

Евнухи подбросили ароматного сандала в жаровни, и пейзаж за его спиной вспыхнул еще ярче.

– …я спалю твою гору дотла.

* * *

Он думал, что запах крови, вонь дыма и разложения, преследовавшие его, исчезнут во дворце. Но к ним лишь добавилась вонь чужого пота. Семени. Винного перегара.

Он больше не чувствовал иных ароматов. Не чувствовал вкуса. Сяо Хуа принес ему две корзинки персиков и требовал сказать, какие лучше, но все казались слизью, обернутой в шершавую ткань.

– Вам не нравится, учитель? – сяо Хуа взял его за руку, обеспокоенно заглянул в лицо. На его пальцах, холеных, но давно уже потерявших детскую мягкость, появились твердые гладкие мозоли от тетивы, на ладонях – мозоли от меча. Пятнышки чернил на костяшках… Слишком уж он усерден в своих занятиях. И ради чего?

– Нет смысла выбирать из хорошего лучшее.

Сяо Хуа рассмеялся, блестящие глаза превратились в довольные щелочки. Был солнечный день, и принц словно искрился весь: белый шелк одежд, расшитые золотом рукава, жемчужно-белые зубы, румяные щеки. Юный и свежий, будто цветок.

– И вправду, зачем выбирать, когда можно съесть все?

– Живот заболит, – усмехнулся Шаньюань, потрепав его по щеке, как делал всю жизнь.

Сяо Хуа напрягся. Замер, задышал чаще, приоткрыв пионовый рот.

– Не делайте так, учитель, – потребовал он. – Я больше не ребенок.

Шаньюань убрал руку.

– От меня пахнет кровью? – спросил он.

Сяо Хуа удивленно моргнул.

– Вовсе нет, лишь ароматными травами и персиковым соком… О, я понимаю, отчего вы спрашиваете, – его взгляд сверкнул возмущением, брови-мечи сошлись к переносице, совсем как у Жэньчжи. – Вы думаете, что неприятны мне из-за всей этой болтовни про тигра-людоеда? Я знаю, что эти слухи – неправда.

Шаньюань отвернулся, благо было на что смотреть. Они сидели в беседке на середине пруда, внизу блестели разноцветными спинами карпы.

– Сидя во дворце, ты не узнаешь, что правда, а что нет.

Сяо Хуа придвинулся ближе, вновь нежно сжал его руку.

– Но я знаю вас. Ваше сердце. Про меня говорят, что я благороден и добродетелен, так как же мой учитель может быть разбойником? – он вздохнул. – Государственному мужу приходится принимать тяжкие решения, выполняя волю Сына Неба. Что бы вы ни сделали, я прощаю вас. Ну же, улыбнитесь мне.

Шаньюань послушно улыбнулся. Сяо Хуа не имел власти над ним, но слишком сильна была привычка исполнять приказы.

– Не утешай меня, негодник, я в твоей жалости не нуждаюсь. Лучше скажи, командующий Чжан доволен твоими успехами?

Сяо Хуа просиял вновь. Мнение командующего императорской гвардией Чжана он высоко ценил и не упускал случая похвастаться.

– Я победил его в бою, учитель! И не один раз, а все три! Но… – его улыбка угасла. – Отец все равно не пожалует мне меч императора-предка.

– У тебя целая оружейная, а ты до сих пор выпрашиваешь меч, о котором канючил еще в детстве? – Шаньюань фыркнул. – Почему ты решил, что император тебе откажет в такой малости?

Сяо Хуа опустил глаза.

– Мы с ним… – он капризно надул губы, ссутулился, как делал в детстве, когда его ругали, но тут же спохватился. Выпрямился, расправил плечи. – Мы с ним поссорились. И он сказал, что лишит меня титула наследного принца.

Сердце пропустило удар. Нет. Такого не может быть. Сяо Хуа взойдет на трон, и настанут дни благоденствия. Закончится бессмысленная резня, закончатся неурожаи, и все, все смогут отдохнуть наконец…

– И ты молчал?! Что вы опять не поделили? – Если б то была единственная ссора! Но раньше Чжун-ди никогда не заходил так далеко.

– Вас.

Прямой, смелый взгляд черных глаз, решительно поджатые губы. Как он сейчас похож был на своего отца…

– Меня? Я-то тут при чем?

Он прекрасно знал, при чем, но говорить об этом – словно признаться в стыдной болезни.

– Я сказал ему в сердцах… – сяо Хуа отвернулся, не выдержав. – Что… он однажды умрет… и вы будете принадлежать мне.

«Если он победил командующего Чжана, значит, с Чжун-ди справится и подавно», – мелькнула отвлеченная мысль, и вонзилась занозой.

Если не станет Чжун-ди…

Шаньюань вскочил, неспособный справиться с собой.

– Ты заговорил о смерти Его Величества?! Перед ним?! Ты в своем уме, избалованный паршивец?!

Сяо Хуа прикусил нижнюю губу, слеза скатилась по заалевшей щеке.

– Я не хотел так говорить, само вышло… Но, учитель, пусть титул перейдет к младшему брату – мне наплевать! Главное, чтобы вы… не отвернулись от меня.

Раньше Шаньюань обнял бы его, утер слезы. Дал бы карамельную фигурку в виде какого-нибудь календарного зверя из мешочка, который всегда носил с собой для маленького ученика…

Но сяо Хуа вырос, и мешочек тот давно пылился в кладовой. А старый тигр забыл, почему люди плачут.

– Конечно, я никогда от тебя не отвернусь, кто еще тебя защитит, кроме учителя? – Шаньюань помассировал лоб, нахмурившись. – Хорошо, я поговорю с Его Величеством, уверен, он тоже вспылил и ждет случая переменить решение.

Он знал как никто – Чжун-ди никогда ничего не говорит просто так. Не выпаливает глупостей в сердцах, как его избалованный сын. Каждое его слово все равно что скреплено императорской печатью.

Сяо Хуа тоже это знал, потому кивнул без особой надежды.

Шаньюань вновь вгляделся в него. Так юн, так красив. Даже слишком красив, будто девица. Чжун-ди никогда это не нравилось в нем.

Так ловок. Умен. Добр и решителен. Что должен чувствовать человек, глядя на него? Восхищение, пожалуй, и, конечно, любовь. Как можно не полюбить сяо Хуа? Шаньюань попытался вспомнить, каково это – любить и восхищаться, но ничего не получалось. Пепел, пепел…

Попытался вспомнить, как держал на руках новорожденного младенца.

Ничего.

Что ж, так будет легче.

«Я не стану его долго мучить, – пообещал он себе. – Да, он будет страдать, но страдание можно вынести. Я ведь вынес и не сошел с ума. Но потом… потом я стану беречь его. Я буду заботиться о нем до самой его смерти. Он будет хорошим императором, и все это закончится… для всех. Никто не помешает ему спокойно править. Всех, кто стал бы протестовать… всех Вэев, я…»

Юн Аньцзин была права. Небесный мандат потерян, Вэи не должны править. Но сяо Хуа… сяо Хуа ведь другой… он лучший из них. Он… Если он не достоин быть наследным принцем, императором, значит, никто не достоин!

– Давно мы не охотились вместе, – сказал Шаньюань. – Пойди узнай благоприятный день и будь готов.

Сяо Хуа несмело улыбнулся.

– С вами любой день – благоприятный, учитель. К чему тревожить гадателя Цюя?

– Спорить взялся, негодник? Пойди и спроси, раз учитель велит.

Сяо Хуа привык к его странностям и не стал спорить – добросовестно выяснил все, что нужно.

Вспоминая тот день, Шаньюань часто думал: для чего я послал его к гадателям?

Узнать благоприятный день… но благоприятный для чего? Может, для того, чтобы юный невинный принц вырвался из лап тигра-демона?

Он не мог вспомнить.

* * *

Разумеется, в лесу их застал ливень – «лисий дождь» среди ясного неба. И, разумеется, они остались одни в глухих зарослях у охотничьей хижины, приземистой, крытой корой.

И дымили отсыревшие поленья в очаге, и горячее вино, согретое энергией ци, плескалось во фляжке.

«Дай-ка я разотру твои ступни. Что, набрал воды в сапоги? Не вздумай заболеть».

«Позвольте, я сниму ваш гуань, учитель. Нужно высушить волосы… Даже если я… сделаю глупость… не называйте меня больше негодником».

Любой был бы счастлив иметь такого ученика, почтительного и покорного, желающего услужить. Но Шаньюань…

Смотреть на сяо Хуа было все равно что снова есть тот безвкусный персик.

Что такое люди, в конце концов? Влажная плоть в мягкой кожуре. Больше ничего.

– Отец возненавидит меня, если узнает, что мы поехали в лес только вдвоем, – сказал сяо Хуа, кутаясь в нижний халат. – Подумает, что я плету заговоры. Наплевать! Я больше не наследный принц!

– Не думай об этом. Он остынет, к тому же в моей верности он не сомневается.

Сяо Хуа нахмурился.

– Так еще хуже. Мне теперь еще тяжелее смотреть на вас, зная… что вы принадлежите отцу, словно какой-то раб!

Шаньюань склонился над ним.

– Что это ты капризничаешь, негодник? Чжун-ди император, ему принадлежит все и вся под небесами. Но ты – моя родственная душа. Чжицзи – тот, кто видит настоящего меня.

Сказал, и ничего не дрогнуло внутри.

Сяо Хуа надул губы и отвернулся. Сильная спина, чуть вьющиеся черные пряди…

– Неправда.

– Правда, – Шаньюань взял его за теплое плечо, развернул к себе. – И я докажу. Есть обряд, что свяжет нас с тобой навеки. Если ты готов…

Шэни, добрые духи, плохо умеют лгать.

Но он слишком долго прожил среди людей.

Глава 23

…дал.

– Молодой господин потерялся?

Сун Цзиюй резко обернулся, и его едва не стошнило: в этом пространстве все колыхалось, смазывалось, перетекало одно в другое…

Четко он видел лишь юношу на дереве и сперва не узнал его: короткий халат цвета сосновых игл и такие же штаны, через плечо перекинута тигриная шкура, в длинных волосах косички и бусины, на поясе знакомая подвеска. Дикий мальчишка, сияющий довольной улыбкой.

– Молодой господин потерялся?

Сун Цзиюй нахмурился.

– Нет, я… – начал было он и понял, что юный Ху Мэнцзы обращается не к нему, а к смазанной фигуре за его плечом. Молодой мужчина, статный, с гордой осанкой. Одни его кожаные доспехи с изящным тиснением на каждой чешуйке стоили как добротный городской дом, в гуане поблескивала крупная жемчужина.

Наследный принц…

Разумеется. Наследный принц.

Все окончательно встало на свои места. Сун Цзиюй понял еще во время ритуала, но был слишком занят, чтобы как следует обдумать новые обстоятельства. Кому еще лао Ху мог посвятить такие страстные стихи, если не этому мужественному, сильному охотнику с ясным взглядом? В нежности, с которой он обращался к Хэ Ланю, не было и следа того яркого чувства.

– А ты можешь показать дорогу, братец? – спросил его высочество Вэй Жэньчжи из видения.

Ху Мэнцзы спрыгнул с ветки, подошел к нему, весь сияя.

– Конечно, это же мои го… Я живу в этих горах. Но взамен, пока мы идем, расскажи мне об императоре!

Охотник, заметно опешив, рассмеялся.

– А с чего ты взял, что я знаю об императоре?

Но образы смазались, развеялись прежде, чем Ху Мэнцзы успел ответить, и понеслись круговертью: те же двое сидят у знакомого озера, но теперь Ху Мэнцзы одет по-ханьски: волосы в небрежном пучке, халат подлиннее, но все так же зелен.

Они смеются чему-то…

Сун Цзиюй отвернулся. Он попытался вернуться той же дорогой, которой пришел, но безнадежно запутался в алой ленте, обвившей деревья, словно паутина. На шелке черными жучками ползали бисерные иероглифы знакомых стихов:

«…вскоре чашки прочь…»

«…только сердце мне истину…»

«…лотос…»

«…что направляет власть небес…»

«Вот увидишь, я стану первым бессмертным императором и буду править вместе со своим бессмертным хушэнем! Ну? Какова идея?»

Если это воспоминания, значит, лао Ху умирает. Его душа едва держится в теле, как душа стражника Ли…

Сун Цзиюй выхватил меч, беспорядочно рубя проклятые ленты. За ними он едва мог разглядеть Ху Мэнцзы и его охотника, императора Чжун-ди в желтых шелках. Алые ленты тянулись от них, от их сомкнутых ладоней, обвивались вокруг горла Ху Мэнцзы, стягивали, спеленывали его тело…

«Никаких „не”. Ты больше не имеешь права говорить мне „нет”».

Юн Аньцзин в темнице, постаревший от горя мастер Бао, пожары, смерть, крики…

Но даже пламя выцветало, оставляя лишь черно-белый пепел тоски.

«Шэнь-лан, эти люди не должны жить», – шептало эхо.

«Ты должен помочь мне расправиться с…»

Но и тоска исчезла. Осталась лишь свинцовая усталость, пригибающая к земле.

«Доверься мне, Шаньюань».

«Хушэнь и император, презрев судьбу, стали родственными душами!»

«Если ты посмеешь сбежать… я спалю твою гору дотла».

– Учитель!

Луч света прорезал мрак.

– Учитель, вот вы где! Вы обещали весь день охотиться со мной, а сами увиливаете?

Зеленые с золотом одежды облегают стройную фигуру, волосы, черные, как вороново крыло, слегка вьются от влаги, мерцают большие темные глаза, приоткрыт алый рот…

– Вы загоните для меня оленя, учитель? Мне не нужно помогать, просто напугайте его как следует, чтоб выскочил передо мной.

– Сейчас только утро, приставучий мальчишка! Сперва поешь… Как ты будешь заботиться о стране, если не можешь позаботиться о себе?

Ху Мэнцзы в алых одеждах, завтракающий в садовой беседке, говорил еще что-то, но Сун Цзиюй не слышал. Все его внимание приковал к себе юноша, стоящий перед ним. Радостный, каким Сун Цзиюй его никогда не видел.

Хэ Лань…

– Вы будете заботиться обо мне, учитель, я знаю. Однажды настанет день, когда мне не придется делить вас с отцом.

Высокие скулы алеют, взгляд настойчив.

Значит, Ху Мэнцзы и вправду был его учителем…

И вправду совратил его с истинного пути.

Следующие воспоминания всплывали как в мутном зеркале, словно Ху Мэнцзы как мог старался забыть их, а может, не придавал значения… Пока не потянулись вдруг сквозь ткань памяти ленты, будто кровеносные жилки, – ленты, когда-то алые, а теперь цвета бурой нутряной крови. И нет на них никаких стихов. Они стелются по земле, связывают щиколотки юного принца, перематывают запястья. Длинные пальцы Ху Мэнцзы с силой запихивают конец ленты в безвольно открытый рот, и последние искры сознания гаснут в больших темных глазах…

Сун Цзиюй, забывшись, рванулся к ним – прекратить это, спасти Хэ Ланя… Но прошел сквозь призраков памяти, как сквозь дым.

«…пока не иссякнет источник…»

* * *

Дальше – тьма. Липкая, вязкая, колючая. Сун Цзиюй продирался сквозь нее, как сквозь чащу, пока не столкнулся вдруг… с самим собой.

Теплый золотистый вечер, пылинки в солнечных лучах… И знакомая комната. Та, что стала потом его кабинетом.

– Ланьлиньского прекрасного вина густ золотистый аромат… – шепчет Ху Мэнцзы, и Сун Цзиюй из сна замирает на миг, прикрывает глаза, судорожно вдохнув…

Но вот наваждение улетучивается, он резко отталкивает наглеца.

Но румянец не исчезает, и в глазах… Не понять, гнев или нечто иное.

Сун Цзиюй поморщился. Либо это Ху Мэнцзы все запомнил не так, либо кое-кто умеет скрывать чувства хуже, чем думал.

Проклятье, неудивительно, что этот повеса не захотел отступаться! Нужно быть холоднее, сдержаннее…

Он шагнул из комнаты и попал в звездную ночь на вершине скалы.

Свежее воспоминание. Значит ли это, что уже близко конец…

В любом случае, лучше уйти отсюда, чем смотреть, как Ху Мэнцзы наблюдает за ним-из-прошлого и улыбается…

Он помотал головой и спешно спустился с тропинки. Что-то захлюпало под ногой, как болото. Не было больше горного простора, лишь трясина жирно блестела в лунном свете, насколько хватало взгляда. Подошва вдруг поехала на чем-то скользком, шелковом…

Рукав?!

Сун Цзиюй отпрыгнул, и вовремя – черное грязное существо в облепивших тело халатах вцепилось в мох, с трудом вытянуло себя из болотной жижи.

– Сяо Хуа… сяо Хуа! – звало чудовище дрожащим, знакомым голосом. – Сяо Хуа! Ответь учителю! Сяо Хуа!

Выбравшись, Ху Мэнцзы съежился на краю трясины. Длинные волосы слиплись сосульками, не разобрать было цвет одежд. Среди черноты лишь тигриные глаза горели золотом на человеческом лице, превратившемся в застывшую маску.

– Учитель найдет тебя… – он задыхался от слез. – Учитель сейчас…

– Довольно! – прогремел голос над его головой, и ливень ударил с ясного неба, смывая грязь и тину.

Блеснула серебром изысканная вышивка, перламутровые чешуйки заиграли в лунном свете. Сперва Сун Цзиюй не узнал мужчину, спустившегося на туманном облаке, но приглядевшись, понял: халат цвета морской волны, мягко струящиеся по ветру волосы, отливавшие зеленью, аккуратные усы и бородка принадлежали Лун Цяньжэню.

– Куда ты его дел?! – Ху Мэнцзы вскинулся ему навстречу. Ливень омыл его, придав облику хоть немного человеческого. – Болото – спорная территория! Верни мне его тело, тварь!

– Раз я тварь, то кто тогда ты? – холодно бросил Лун Цяньжэнь. – Ху Мэнцзы! Твоему поступку нет прощения! Его высочество наследный принц был сияющей жемчужиной наших земель! Сколько раз он приносил мне дары, как был вежлив и благодарен! Он почтил воды моей реки одним своим отражением, он был лучшим пловцом, что мне доводилось встречать, он…

Лун Цяньжэнь запнулся, нервно пощипал себя за бородку, еще короткую.

– Стань он императором, на нас всех снизошло бы благословение, да! И тебе выпала честь его хранить и растить! А что сделал ты?! Я все знаю, Ху Мэнцзы! Думаешь, он умер, убив себя? Нет! Он умер в тот миг, когда ты впервые коснулся его с грязными мыслями!

– Послушай… ты… – Ху Мэнцзы скрипнул зубами, его голос превратился в низкий рык. – Его нужно похоронить как подобает. Рядом с отцом и матерью.

– Убитых рядом с убийцей?! – так и взвился Лун Цяньжэнь. – Императорская семья погибла от его руки! Его прекрасное, нежное тело, которое моя река обнимала так часто, разорвут на куски, голову повесят на воротах! Нет! Нет! Никогда!

– Я не допущу э…

– Хватит! Не желаю ничего слушать!

– Лун Цяньжэнь! – от тигриного рева молодые деревца пригнуло к земле. – Отказавшись его хоронить, ты навлечешь проклятье на свою реку! Неужто ты думаешь, Небо это так оставит?!

– Пусть! Пусть хоть все тут превратится в болото, но ты, демон, и все эти жалкие людишки не получат моего принца! Теперь он мое дитя, вы все его недостойны! И особенно ты!

– Да. Я недостоин. Но прошу… – Ху Мэнцзы согнулся, утыкаясь лбом в мох. – Великий речной дракон. Верни мне хоть что-то… его подвеску, его кольцо… Чтобы я никогда не забывал свою вину.

– Пф! – Лун Цяньжэнь вскинул голову. – Я надеялся, ты скажешь, что хочешь умереть!

– Я… давно разучился хотеть. Моим стремлением было… посадить сяо Хуа на трон.

– Хм. Что ж, как скажешь.

Лун Цяньжэнь взмахнул рукавом, и меч вылетел из болота, сверкнув нетронутой сталью, упал перед Ху Мэнцзы.

– Забери это. Я смыл с него кровь его высочества и очистил от скверны, в моем дворце полно мечей получше!

Сун Цзиюй знал этот клинок. Помнил, как хорошо тот ложился в руку…

…и как разъярился Ху Мэнцзы, увидев, что какой-то магистрат посмел тронуть его.

– Прости, лао Ху… – прошептал Сун Цзиюй. – Я ведь не знал… Почему ты сразу не сказал мне?

Но разве о таком рассказывают постороннему?

Ху Мэнцзы поднял меч двумя руками, бережно, как ребенка.

– Спасибо и на этом, повелитель реки, – прошептал он. – Но тебе это еще аукнется…

Лун Цяньжэнь вскинул подбородок.

– Нам всем это аукнется. Никто не уйдет от возмездия, особенно ты!

Он прыгнул и без всплеска ушел в трясину. Ху Мэнцзы даже не взглянул в сторону – осторожно прижал меч к груди и зарыдал, горько, отчаянно.

– Сяо Хуа… сяо Хуа… Я безумец… я тебя погубил… сяо Хуа…

Облако закрыло луну. Болото погрузилось во тьму, и вдруг нечто с силой ударило Сун Цзиюя в грудь, выталкивая из сна.

«Очнулся…» – подумал он прежде, чем ледяной ветер подхватил его…

* * *

Но Ху Мэнцзы не очнулся. Сун Цзиюй пришел в себя от холода. За ночь все лианы и цветы в спальне облетели, укрыли его и Ху Мэнцзы желтой листвой. За окном занимался серый рассвет.

Во дворе кто-то спорил на разные голоса, все повторяя: «опасность» и «господин-господин».

– Ах, как же можно так жить?! – вскрикнула, рыдая, какая-то женщина. – Я не могу там оставаться! Я лучше брошусь в огонь!

– Пусть я лишь старый котелок, но и я имею право… – перебил ее густой бас.

– Штош-ш, и мы страш-шимся! Што-ш-ш…

Сун Цзиюй вышел на порог, открыл было рот, чтоб велеть им не шуметь, когда хозяину плохо… и замер.

Вокруг словно пожар разгорался: весь лес пылал желтой и алой листвой. Даже сосновые иглы обрели нездоровый коричневый цвет. Ледяной ветер пронизывал до костей: каждый порыв поднимал метель листьев. Вместо разлапистых каштанов и сирени – голые сучья, вместо кустов жасмина – мрачные мертвые переплетения ветвей.

– Управляющий Ли! – крикнул Сун Цзиюй, сбегая по ступеням.

Но вместо знакомого лиса его встретил другой – высокий, сухощавый, с благородной сединой на висках и утонченными чертами лица. Он как две капли воды походил на красавицу-жену управляющего Ли, и Сун Цзиюй припомнил, что в этом доме ведь живет два лисьих семейства.

– Господин чангуй, – поклонился лис. – Этот недостойный прозывается Старым Лю и следит за тем, до чего у брата Ли не доходят руки. Благодарю вас за то, что присматриваете за моими щенками, особенно за самым младшим. В ваше отсутствие этот слуга имел наглость впустить… сей сброд.

Толпа существ за его спиной заволновалось. Кого тут только не было: звери и птицы, летающие твари и ползающие, разноцветные и прозрачные, похожие на людей и непохожие ни на что. Все они напирали на лиса Лю, чего-то требовали от него.

Первым к Сун Цзиюю подскочил какой-то высокий длинноносый господин в черно-белом халате и красной шапочке.

– Это чангуй господина Ху! – воскликнул он, всплеснув руками, словно крыльями. – Я видел его на болоте! Он должен знать!

Толпа существ немедленно бросилась к нему.

– Господин чангуй!

– …требуем!

– Я не могу там находиться! Это ужасно!

– Но мы из города…

– …очень страшно!

– Что здесь происходит? – «рабочим» голосом спросил Сун Цзиюй. Как и всегда, это помогло ненадолго: на несколько мгновений просители присели и замолчали – чтобы следом разразиться еще более многословными жалобами.

– По одному! – рявкнул он, морщась.

Толпа наконец расступилась, пропуская маленького, еле шаркающего старичка, опиравшегося на клюку. Годы согнули его спину, глаза спрятались в тени пушистых зеленых бровей, борода свисала до пояса, такая же ярко-зеленая. Все это странно знакомо гармонировало с его серым халатом.

– Ваше превосходительство… позвольте этому недостойному старичишке сказать, – прошамкал он.

– Говорите, уважаемый, – вежливо откликнулся Сун Цзиюй.

– Меня, если позволите, зовут Да Юаньши[8], хоть ростом я и не вышел. Я обычно полеживаю у дороги, что к городу ведет. Люди так про меня и говорят: «К Чжунчэну путь прямо от большого камня». Да вы и сами много раз мимо проезжали, один раз изволили об меня свои сапожки обтереть, дождь тогда прошел…

Сун Цзиюя внутренне скрутило от неловкости, однако он постарался удержать равнодушно-внимательное лицо.

Но старичок заметил.

– Ничего, ничего, – махнул он сухонькой ладонью. – Каждый служит как умеет. Обычная моя жизнь ничем не примечательна, день за днем ничего не происходит. Но вот недавно, как вашему превосходительству известно, появились в нашем лесу голодные духи. Господин их отлавливал, как вдруг, в одночасье, и лес пожух, и твари эти полезли изо всех щелей! Мы, глупые подданные, все встревожились – это же все явные знаки, что с господином неладно! А без него как нам выжить? Вот и поплелись… Даже я, извольте видеть, снялся с места – и к вам. Всем этим несчастным нужна помощь и защита, иначе съедят нас всех, изведут под корень! Вот мы и пришли попросить убежища да справиться о здоровье господина. И подношеньица, конечно, приготовили.

Старик достал из-за пазухи сверточек из мха, осторожно развернул его. На зеленой подстилке сидел самый огромный сверчок, которого Сун Цзиюю только приходилось видеть.

– Вот, извольте, – с гордостью сказал Да Юаньши. – Самый громкий в этих краях! Если вы, конечно, любитель. И удачу приносит.

Как по команде, лесные жители снова загомонили, потянулись к нему с дарами. Старинные, позеленевшие от времени украшения, речные ракушки, камни занятной формы, корешки, цветы, коробка больших синих жуков, тыква-горлянка, подозрительно пахнущая кровью, ожерелье из волчьих клыков, натертые до блеска пряжки, стеклянные бусинки… У Сун Цзиюя голова пошла кругом.

– Хватит, хватит, не нужно… – он безнадежно оглянулся на управляющего Лю, но тот лишь склонился в почтительном поклоне, видимо, ожидая указаний.

Сун Цзиюй вновь оглядел разномастную толпу.

– Во-первых, вы можете остаться в поместье. Во-вторых, даров я не принимаю. В-третьих, ваш господин… идет на поправку. Управляющий Лю, пусть ваши дети помогут гостям разместиться. Сообщите мне… если что-то пойдет не так.

С низкого мрачного неба закапало, а через несколько мгновений и вовсе полило, от ветра загремела черепица на крыше. Лисы поспешно повели лесную братию прятаться в тепло, Сун Цзиюй отступил на крыльцо.

«Плохо дело, – подумал он. – Если Ху Мэнцзы не очнется, выстоит ли поместье вообще?»

– Ты прозрачный, – заметил вдруг кто-то.

Сун Цзиюй обернулся и увидел тигрицу. Она легко спрыгнула с ветки яблони, потянулась и превратилась в женщину. На первый взгляд ничего особенного в ней не было: молодая, невысокая, в шелковых одеждах цвета сухого камыша, в руках метелка из конского волоса, вроде тех, что носят даосские монахи, скромная прическа с двумя деревянными шпильками, похожими на сухие ветки… Но в ее миниатюрной фигуре, в нежном округлом лице светилось неземное изящество. Такой же красотой выделяется не тронутая резцом яшма, которую ветер и скалы превратили в подобие изысканного горного пейзажа.

– Госпожа Шаньнян, – Сун Цзиюй поклонился. – Не имею чести знать фамилии ваших уважаемых родителей.

– Все хушэни прозываются или Ху или Шэнь. Мы не слишком задумываемся над такими мелочами. Меня зови Ху Шаньнян. Давно ли ты стал таким прозрачным?

Сун Цзиюй посмотрел на свои руки. Дерево крыльца и правда просвечивало через них; он ощутил мгновенное головокружение. Неужели им всем суждено здесь погибнуть? Нужно как можно скорее разобраться с книгой, вдруг там есть что-нибудь о том, как упокоить дух императора…

– Лао Ху… Ху Мэнцзы стало хуже, – тихо ответил он. – Не знаете ли вы, как ему помочь?

– Так вот почему умирает его лес… Я так и думала. Фэншуй нарушен, значит, хозяин горы слабеет. Некому, кроме Шаньюаня, хранить это место – если тут и были ван-е, то давно ушли, – Ху Шаньнян вздохнула. – Я не лекарка, но, может быть, пойму что-то, взглянув на него.

Сун Цзиюй молча пропустил ее в покои и встал поодаль. Ху Мэнцзы тоже был полупрозрачным, но пока дышал.

Не зная, что делать, Сун Цзиюй снова взял со стола барсову книгу, но иероглифы не желали складываться в текст.

– Вы сказали… «ван-е»? – спросил он, надеясь, что беспокойный разум уцепится хоть за что-то. – Кто это?

– Так мы на юге называем местных богов. У вас их зовут… – Ху Шаньнян задумалась. – Чэнхуанами, что ли. Ни одного не встречала. Ван-е же здесь раньше было много: мудрые, благородные люди, которых уважали при жизни и почитали даже после смерти. Лекари, ученые, благородные разбойники… Даже целые пожарные команды бывали. Недостойные называться святыми, но обладавшие такой силой духа и желанием помогать, что смерть от них отступилась.

Она улыбнулась, глядя куда-то за плечо Сун Цзиюя, словно видела там далекое светлое прошлое.

– Да… стоило выйти в город, и возле каждой кумирни – ван-е, слушает молитвы верующих, творит маленькие чудеса по мере сил.

Сун Цзиюй неловко кашлянул.

– Кажется, я слышал о похожем. В столице мне рассказывали об этом как о… непристойных культах дремучих крестьян. Прошу прощения, это не мои слова.

Ху Шаньнян отвернулась.

– Многое изменилось. Чжун-ди ополчился на даосских монахов, рассказывавших простому народу о Небесных чертогах и божествах. Он пожелал стать единственным богом для своих подданных. Пожалуй, в окрестностях Чжунчэна до сих пор прячут алтари. Но вот ван-е больше никто не видел… А нас, хушэней, принимают за обычных зверей. Мне было трудно смириться с тем… что Шаньюань приложил к этому руку.

Ху Шаньнян склонилась над больным, нежно отвела прядь с его лба.

– Когда я в последний раз видела его в человеческом обличии, он был мальчишкой, – тихо сказала она. – Такие пухлые щеки у него были, такой глупый взгляд… Кто мог подумать, что тот тигренок Мэнмэн однажды заведет себе чангуя…

– Произошло недоразумение, – Сун Цзиюй закрыл книгу. – Я думаю… лао Ху хотел спасти меня и не успел подумать, что делает. Простите его.

Ху Шаньнян встала и вдруг поклонилась ему.

– И я прошу прощения, чангуй Сун. Эта глупая женщина вспылила… – она вновь бросила печальный взгляд на Ху Мэнцзы. – Я видела тигров-оборотней. Видела чангуев. Видела… как благородный охотник становится безумным убийцей. Мое сердце разрывается, когда я представляю, как это происходит с братом Шаньюанем. Но… раз его чангуй заботится о нем, значит, он и вправду не до конца потерян.

– Но эта рана у него на лбу… он умирает. По крайней мере, человек не выжил бы после такого.

Ху Шаньнян покачала головой.

– Он умирает не от раны. Он не хочет жить. Мы никогда не говорили о том, что произошло во дворце, но я знала, что рано или поздно он себя убьет. В нем нет жизни, поэтому и дать новую жизнь он не способен. – Она кивнула на книгу в руках Сун Цзиюя. – Что это у вас? Записки лекаря? Может быть, там найдется укрепляющий отвар.

– Нет, это… – Сун Цзиюй вздохнул. – Я сам не до конца знаю, что это. Но здесь должна быть разгадка той тайны, которая нам открылась.

Он подал ей книгу и постарался объяснить происходящее так коротко, как мог. О тайных знаках. О цветочных лодках, мертвом императоре, лао Ма, Хэ Лане… По мере его рассказа Ху Шаньнян все больше бледнела.

– Давно же я… не бывала в этих местах, – слабо сказала она. – Люди призвали своего мертвого императора… Ритуалов призвания злых духов множество, но эти рисунки – нечто иное. Не нужно украшать волшебными символами города и лодки, чтоб дозваться мертвеца.

Сун Цзиюй попытался сосредоточиться на тексте, хотя даже от одного вида знаков его мутило.

– Вот схема, – он постучал пальцем по рядам точек рядом со знаками. – Она похожа на триграммы багуа[9], так же стояли люди на кургане в момент прихода Чжун-ди. А в центре был алтарь… Может быть, это ритуал перенаправления энергии?

– Не смотрите туда… – Ху Шаньнян положила маленькую теплую ладонь между его лопаток, направляя ци. – По вашим рассказам я решила, что они насильно удерживают душу императора в этом мире. Однако теперь мне кажется, что Чжун-ди, и при жизни слывший коварным, мог обмануть их и прекрасно устроиться: дворец на болоте, легковерные дурачки, приносящие дары…

Сун Цзиюй глубоко вздохнул, чувствуя, как горячая ци побежала по меридианам. В голове немного прояснилось.

– Возможно, его дух давно прозябал неупокоенным, – медленно, размышляя, проговорил он. – Его труп из разграбленного кургана выбросили в реку, река заболотилась, и там он мало-помалу построил свой «дворец». Прошли годы, в болоте начали прятать тела убитых девушек, иньская энергия напитала дух императора, и он… Допустим, он явился во сне гуну Цюю или дал знак, который тот безошибочно понял. Гун Цюй из семьи придворных звездочетов и гадателей, именно он рассказал лао Ма, что нужно делать. Лао Ма, одержимый жадностью, легко повелся на посулы призрачного императора восстановить справедливость и снова возвысить Чжунчэн и начал собирать для него иньскую ци уже намеренно… Но Декрет о преображении земель? – Сун Цзиюй поднял голову и поглядел на бушующую за окном непогоду. – Разве правители, даже мертвые, торгуются с подданными? Чжун-ди был так горд, что собирался править вечно, а тут купец и провинциальный дворянин просят обвалить какую-то горную дорогу… Да он бы посмеялся над ними, а потом убил за дерзость.

– Он слаб, но желает стать сильнее и потакает им, пока ему это выгодно… Шаньюань знает его лучше всех, он понял бы, чего хочет этот злой дух, – Ху Шаньнян резко взмахнула метелкой. – Где Бао Кэцин?

Сун Цзиюй опустил глаза. Хотел бы он знать… Ему представился барс, одиноко бредущий среди голых скал. Как он будет прыгать по ним теперь, лишившись половины хвоста?

– Они с лао Ху рассорились.

– Глупые коты! – вспылила Ху Шаньнян. – Нашли время! Вот что, чангуй Сун: я попытаюсь найти его, найти всех, кого смогу, и привести сюда. Если твари, кишащие в горах, служат такому могучему хозяину, мы должны сплотиться, поодиночке они сожрут нас. Вы же до тех пор поддерживайте жизнь Шаньюаня. Стоит ему умереть, и стены поместья падут. Не вздумайте отпускать его!

Она приказывала, но в глазах ее была мольба. Сун Цзиюй не знал, как любят друг друга тигры, и уж тем более хушэни, но Ху Шаньнян походила сейчас на старшую сестру, которой у него никогда не было. Терпеливая, нежная, но считающая своим долгом воспитывать любимого негодника.

Она подошла к постели, поправила на Ху Мэнцзы одеяло, будто это могло помочь.

– Если Шаньюань очнется… скажите ему, – вдруг попросила она.

– Что сказать? – Сун Цзиюй нахмурился.

– Вам виднее. Если есть, что сказать… не держите в себе. Что бы там дальше ни случилось. Другого раза может не быть, я знаю это. Даже для духов… не существует вечности, – Ху Шаньнян поклонилась и вышла, закрываясь рукавом от дождя.

Сун Цзиюй проводил ее до ворот и снова вернулся к Ху Мэнцзы. Не хочет возвращаться, значит… Говорил, что убьет Чжун-ди еще раз, но кто способен дважды погубить того, кого любил?

«Император убил моего чжицзи».

Нет, для него родственная душа давно умерла. Человек, против которого он послал принца Чжунхуа, был мучителем, запершим его в клетку, и только.

Тогда в чем дело? Ему что, стыдно?!

Погода все хуже, в ворота валят и валят лесные твари, а он, хозяин земель, нашел время стыдиться и тосковать!

– Хватит, – пробормотал Сун Цзиюй. У него и правда было что сказать, и вечность не понадобилась бы.

Он присел на край постели, приложил ладони к холодным вискам Ху Мэнцзы, ожидая, что провалится в его сон, но ничего не произошло.

– Чертов тигр, – процедил он и коснулся губами шрама, отдавая свою ци.

– Жэньчжи… Сяо Хуа… – зашептало вокруг. Словно сон пролился в реальность: кровь на полу и стенах, мертвецы, раскинувшиеся среди палой листвы… Сун Цзиюй никогда не видел, как умирают духи. Неужели Ху Мэнцзы так плох, что стирается граница между ним и миром?

Тот вдруг застонал, хмурясь, затрепетали веки.

– Вернись ко мне, – Сун Цзиюй прижался лбом к его лбу. – Я твой чангуй, или ты забыл?

Золотистые глаза приоткрылись.

– Нет… Я должен тебя отпустить… – прошептал Ху Мэнцзы. – Я держу тебя тут… Как он держал меня… Пора признать.

Сун Цзиюй обхватил ладонями его лицо. Что за идиот! Какое вообще тут сходство?!

– Очнись! Лао Ху, очнись! Ты нужен мне здесь, слышишь? Шаньюань… – непривычное имя скатилось с языка с запинкой.

– Я должен тебя отпустить… Это из-за меня…

– Нет! – Сун Цзиюй тряхнул его. – У тебя есть долг, Ху Мэнцзы! Лес умирает, все твои подданные сбежались искать твоей защиты, а ты страдаешь о глупостях… Ты, безответственный, самодовольный тигр! Сравниваешь себя с императором? Ты так и не смог мной завладеть, помнишь? Пожелай я уйти, давно сразился бы с тобой и утащил в Ад!

Вот теперь лао Ху открыл глаза.

– Страдаю о глупостях… – пересохшие губы растянулись в улыбке. – Ты не глупость… А я должен ответить за свои грехи. Я думал… защищать Хэ Ланя достаточно. Какой же я трус. Десяти жизней не хватит, чтобы искупить… Я виноват перед всеми вами.

У Сун Цзиюя сжалось сердце. Золотые глаза Ху Мэнцзы потускнели, в них совсем не было воли к жизни – он принял решение и следовал ему.

Словно в ответ на эти слова мир потемнел, вокруг сделалось холодно, будто осенний полумрак сменился зимней ночью.

– Недолго мне пришлось ждать, – проскрипело позади. Сун Цзиюй резко обернулся и увидел посланника смерти.

– Вы оба… – прохрипела знакомая белая маска с вываленным, как у висельника, языком. – Я возьму обоих. Приказ…

– Нет, – Сун Цзиюй загородил Ху Мэнцзы. – Уходи. Я еще не готов, а он тем более.

Откуда-то из утробы Белого посланника послышался смешок.

– «Я не готов»… Сколько раз я это слышал… Но впервые вижу, чтоб чангуй не хотел уходить… Что это значит?

– Этот тигр не собирается умирать, просто придуривается, – сквозь зубы процедил Сун Цзиюй и безжалостно ткнул Ху Мэнцзы в бедро.

Тот слабо рассмеялся.

– Хочешь… обмануть смерть! Уважаемый посланник, мой чангуй… не понимает, что для него лучше. Он не знает, что такое жить для себя… умеет жить только по правилам… Его поставили защищать местных жителей, вот он и…

Сун Цзиюй хотел возмутиться… и не смог. Часть его кричала: «Не время сейчас об этом!», но хладнокровный голос внутри, похожий на голос Лун-гэ, тихо, но настойчиво спрашивал и спрашивал: «Зачем?»

«Жизнь» чангуя противоестественна, хозяин его – падший, коварный дух, и остальные твари в этом лесу не лучше. То, что их беды трогают его сердце, – просто слабость. Жить по правилам – значит отвернуться от всего этого. Очиститься. Разве не так?

– Верно… – прохрипел над ухом Белый посланник, словно подслушав его мысли. – Ступи на путь перерождения и в следующей жизни станешь бодхисаттвой… А хушэнь… в Аду искупит свои грехи… и однажды родится обычным тигром.

Сун Цзиюй резко обернулся.

– А все, кто прячется сейчас в поместье? А люди, которые пострадают, если обвалится горная дорога? Ты их смерти хочешь? Точно ли ты посланник Ада, а не демон?

Белый посланник не шевельнулся.

– Чангуй… Однажды все умрут. Даже мятежный дух императора Чжун-ди вернется в Преисподнюю. Раньше или позже… что мне за дело? Но когда это случится… мы с Черным посланником примем его снова. Как принимаем всех.

«Что мне за дело?»

Где-то сойдет оползень. Где-то злые духи истребят духов лесных. Богатые будут наживаться на бедных, одни люди будут мучить других. Все это было, все это будет…

«Что мне за дело?»

Он взглянул на Ху Мэнцзы. Лао Ху… Шаньюань… Золото заката и зеленая тьма чащи, грохот водопадов и тишина озер. Аромат вина, соловьиная песня, далекий смех и стрекот сверчков…

Зима в его владениях, должно быть, звенящая и серебряная, бодрящая морозом. А весна – кружит голову, как лучшее вино. Уйти… и не увидеть их?

– Один придворный поэт сказал… – Сун Цзиюй сжал кулаки. – «Закрою глаза: только сердце мне истину скажет».

– Слова, слова…

– Да. Раньше я сам думал, что это просто вычурные слова, – он крепко взял Ху Мэнцзы за ворот. – Шаньюань. Я хочу, чтобы ты жил. Ты собирался показать мне пещеры. Отправиться с лисами собирать ягоды.

Ху Мэнцзы приподнялся на локте, подаваясь за ним.

– А ты… все еще хочешь этого? – прошелестел он. – После всего… что увидел? Я убийца… и предатель… трус…

– Я видел кошмар того, кто век мучается виной. Но это был просто сон о прошлом, – он вспомнил видение о Лун-гэ на болоте, и сердце защемило. – А наяву мастер Бао, Ли Пятый, Хэ Лань, Сяньфэн… Целый город, целый лес нуждаются в тебе. Может, они заслуживают защитников благородных… Но у них есть только мы.

Он вздохнул и дернул ворот сильнее, почувствовав, что щекам стало жарко.

– Что я тут распинаюсь! Ху Шаньюань, если ты сейчас же не встанешь, клянусь, я найду тебя в следующем перерождении, и в следующем, и никогда не дам тебе покоя! Неужто тебе наплевать на меня и на своих подданных? Никогда не поверю!

Поблекшие было глаза вновь вспыхнули золотом. Ху Мэнцзы с трудом сел. Под его взглядом Белый посланник отступил на шаг, цепь повисла в его руке.

– Мой чангуй такой глупый… пожил со мной… а все думает, что его господину не наплевать на всех этих лис и зайцев… – Ху Мэнцзы обернулся к Сун Цзиюю. – Хорошо… если надо притвориться неравнодушным, чтобы тебе понравиться… Благороднейший Ху Мэнцзы готов попробовать…

Сун Цзиюй захотелось его ударить. Или посмеяться, сказать какую-нибудь колкость в ответ. «Возможно, так всегда и будет», – мельком подумал он.

– Поднимай свой полосатый зад, госпожа Ху Шаньнян сказала, ты здоров!

Белый посланник зашипел, словно капля воды, упавшая на раскаленный камень.

– Я всегда рядом… – прохрипел он и исчез. С ним исчезли кровавые видения, затих голос, все повторявший имена.

– Терпеливый ублюдок, – Ху Мэнцзы прикрыл глаза ладонью. – Дело свое знает…

– Вставай, – Сун Цзиюй взял его за руку. – У нас тоже много дел.

Лао Ху сжал его ладонь, но вполовину не так крепко, как обычно.

– Я уже много сделал, даже почти встал… Неужели не заслужил поцелуй?

Сун Цзиюй со вздохом наклонился к нему… и легонько боднул лбом в розовеющую полоску на месте раны.

– Ах! – Ху Мэнцзы схватился за лоб. – Какое коварство!

– Пока что не за что тебя награждать. Сперва оденься, поешь и успокой своих подданных, – Сун Цзиюй похлопал его по плечу. – Потом я оценю твои заслуги.

Глава 24

Ураган стих на время, но холодный ветер задувал во все щели, тоненько ныл, теребя бумагу перегородок. К тому времени, как Ху Мэнцзы доел куриную тушку вместе с костями и занялся ленивым обсасыванием лапки, пошел дождь. Попадавшие под него лисы взвизгивали тоненько и немедленно убегали, будто вода обжигала их. Сун Цзиюй вышел на террасу, подставил руку и тут же отдернул – на ладони осталось маленькое красное пятнышко.

– Ядовитый дождь идет из-за дракона или из-за твоей лени? – холодно спросил он.

Ху Мэнцзы в ответ лишь сладко потянулся. Впрочем, стоило отдать ему должное: даже во время трапезы он ни на мгновение не отвлекся от книги мастера Бао.

– Все ясно, – заявил он, прожевав куриную лапу вместе с коготками.

Сун Цзиюю ничего ясно не было, и бездействие его томило. К тому же его сильно беспокоил сам мастер Бао. Куда он ушел? Не погибнет ли один?

– Донеси же до жалкого смертного свои выводы, о великий горный дух! – раздраженно сказал он.

– Сперва пусть мой чангуй меня причешет, – Ху Мэнцзы улыбнулся. – Праздность тебя убивает, не правда ли? И все привык делать быстро… Неужели ты и в весенних играх таков?

Сун Цзиюй стиснул зубы. Нашел время для шуток… И как будто забыл, что недавно еще жаждал смерти. Где же его смирение? Где его вина?

– Почему ты так равнодушен к чужим страданиям, лао Ху?

– Разве ты не видел моих снов? – Ху Мэнцзы взглянул на него устало, и Сун Цзиюй понял вдруг, что тот попросту храбрится, заговаривает зубы. Способен ли он вообще подняться с постели? – Мои страдания, чужие… Что толку относиться к ним серьезно? Дрессированный тигр, ха-ха! Жэньчжи велел завести таких при дворе. Мы все очень смеялись, глядя на их выходки.

Сун Цзиюй покачал головой:

– Мне трудно бездействовать. Скажи хотя бы, чего мы ждем?

– Для начала… где Бао Кэцин?

– Я не знаю, – Сун Цзиюй оглянулся в поисках гребня. – Я думаю, он захотел вернуться домой, но надеюсь, что он останется.

– Пусть, – Ху Мэнцзы отвернулся, за упавшими на лицо прядями не видно было выражения глаз. – На его месте я бы убил предателя. А он всего лишь ушел. Это, пожалуй, высшая милость… А какую кару ты бы мне назначил, магистрат?

Гребень наконец нашелся. Сун Цзиюй присел на край постели.

– Это простой вопрос, – тихо сказал он, едва касаясь спутанных волос. – За государственную измену полагается истребление девяти поколений.

– Значит, ты думаешь, что я сильнее всего провинился перед Жэньчжи? – голос Ху Мэнцзы дрогнул. – Не перед сяо Хуа? Не перед остальными Вэями? Не перед Кэцином и всеми невиновными? Лишь Жэньчжи имеет право требовать справедливости?!

Сердце бухало в груди тяжело, как кузнечный молот.

Закон един для всех. Для лао Ху. Для Лун-гэ.

– Жизнь Сына Неба… превыше всего, – выдавил Сун Цзиюй, и самому стало тошно. Эта злобная тварь на болоте, этот урод, посмевший мучить свободного лесного духа, который доверился ему, который просто хотел узнать, как живут люди…

– Жизнь Сына Неба превыше всего… – повторил он. – Но, лао Ху… лао Ху…

Ах, цзиньши Сун! Сколько текстов ты перечитал, готовясь к экзамену, а сейчас не можешь связать и двух слов. Где же блестящие аргументы? Где же удачно процитированные изречения?

– Тебя может судить человек. Но злодеяния императора пусть судит Небо.

– Служи ты при дворе в те времена… судил бы меня, магистрат Сун?

– Я бы лучше отворил себе вены.

Ответ выскользнул легко, сам собой. Не пришлось даже думать.

Лао Ху обернулся к нему. В его глазах была печаль… но не о себе, не о своей судьбе. Сун Цзиюй вспомнил, как, отправляясь в Чжунчэн, проезжал мимо ворот Лун-гэ и, глядя на обитые железом плотно закрытые створки, понял вдруг, что больше никогда не войдет в дом, где был счастлив. Что-то закончилось навсегда.

– Тебе больше не придется беспокоиться о справедливости, А-Юй, – мягко сказал лао Ху. – Я не собираюсь жить дольше, чем нужно, чтоб расплатиться за грехи. Хватит, я и так слишком долго оттягивал этот миг.

Сун Цзиюй почувствовал, как глазам становится горячо, и, взяв его за плечи, повернул обратно к книге.

– Некогда болтать попусту. Давай-ка, объясни мне наконец, что ты там понял.

Ху Мэнцзы покорно развернул свиток.

– Вот смотри. Эти символы, нанесенные правильно, усиливают энергии. Нанеси их на зеркало, повешенное в правильном месте, и улучшишь фэншуй. Развивай духовные силы в комнате, исписанной подобными знаками, и дело пойдет вдвое быстрее.

– Мы уже поняли, что с помощью этих рисунков лао Ма сотоварищи собирал энергию для духа императора Чжун-ди.

– Именно. И не простую энергию. Вспомни место, где они резали малыша Сяньфэна, и на лбу его они тоже это начертили… м-м… хорошо же у тебя получается, чеши медленнее… Призраку нужна энергия человеческих страданий. Боли и унижения. Жэньчжи говорил… что человек честен, лишь когда кричит и корчится от боли.

Сун Цзиюй бросил на лао Ху косой взгляд. Да, Чжун-ди в молодости был обаятелен, но как можно было столько лет перед самим собой выгораживать человека, произносящего подобные вещи?

– Есть ли в книге какой-то способ забрать эту энергию обратно?

– Нет. Да и не на это я намекаю, – Ху Мэнцзы запрокинул голову, глядя ему в глаза. – Одна цветочная лодка – ничто по сравнению с целым городом, исписанным этими знаками.

– В городе много иньской ци, все время кто-то страдает и умирает, – согласился Сун Цзиюй. – К чему ты клонишь, лао Ху?

– Сам посуди. Знаки в городе начали появляться недавно, так? Почему Жэньчжи не велел своим прихвостням заняться этим раньше? Почему начали с лодки, а не сразу с города? Зачем он подчинил речного червяка, умеющего насылать бурю? – Ху Мэнцзы резко обернулся. – Он обманул их, А-Юй!

– Бурю?..

Сун Цзиюй вдруг понял.

– Декрет о преображении земель!

– Но о преображении каких земель, он им не сказал! Да! – глаза Ху Мэнцзы сверкнули. – Если велеть дракону вывести реку из берегов, затопить Чжунчэн, разрушить дома, погубить людей, сколько боли и страданий это принесет?! Сколько энергии высвободится разом?!

Сун Цзиюй вскочил.

– Мы должны изловить дракона. С этим-то ты не будешь спорить?!

– Когда это я с тобой спорил?!

– Когда лежал и прохлаждался, вместо того чтобы дело делать! – Сун Цзиюй ткнул в него пальцем. – Вставай, отправимся на твоей лодке, поищем дракона. Думаю, ему самому не слишком приятно быть под чарами императора Чжун-ди…

– Подожди, мой горячий магистрат, – Ху Мэнцзы с трудом поднялся, указал на розовеющую царапину на лбу. – Снова лежать пластом я не хочу. Будем действовать осторожно. Речной червяк с нами не мог открыто разговаривать, значит, нужно выловить кого-то из его слуг и действовать через них.

Сун Цзиюй устыдился. Приблизившись, он осторожно прикоснулся ко лбу Ху Мэнцзы.

– Если ты правда не можешь…

– Чтобы великолепный господин Ху чего-то не мог? – Ху Мэнцзы неожиданно нежно коснулся его щеки в ответ. – Я справлюсь. Только вот интересно…

Он вдруг положил теплую ладонь Сун Цзиюю на поясницу… нет, на сам нижний дантянь внутри. А потом рука как будто растворилась, стала потоком энергии…

Сун Цзиюй уперся ладонями в грудь Ху Мэнцзы – и вдруг снова ощутил, как в то странное утро, что касается не человеческой плоти, а упругой и теплой волны. Что Шаньюань, если пожелает, может войти в него, пройти насквозь, как порыв ветра…

Ахнув, он отпихнул его. Гневно уставился на него, чувствуя, как горят щеки и подрагивает от нахлынувшего волнения тело:

– Что это было?!

– Мне просто стало интересно… Можем ли мы обмениваться ци, как сообщающиеся озера – водой? – Ху Мэнцзы задумчиво взглянул на свою руку.

– И что ты понял? – сам Сун Цзиюй ничего не разобрал в своих ощущениях, слишком уж они были похожи на… весенние чувства.

– Мне стало теплее. Но, может, это кровь бурлит в жилах от страсти, как знать! – он рассмеялся, но вдруг взгляд его упал на цветок в вазе, и смех оборвался. – Зачем ты его забрал?

Сун Цзиюй все понял и отвернулся, поежился – ветер снова усилился, пробирал до костей даже призрака.

– Потому что он жертва. Твоя жертва, лао Ху.

– Это так. Но он хотел остаться со своим отцом, – Ху Мэнцзы коснулся лепестка.

– Мне так не показалось. Но ты можешь спросить у него самого.

– Я… – Ху Мэнцзы подлил цветку воды из кувшина. – Заботился о нем. Чтобы ему не пришлось жить одному на болоте. Чтобы никто не наступил на него случайно, чтобы какой-нибудь монах не прочитал над ним сутру. Чтобы его не съел демон посильнее… Чтобы рядом были тень и вода, когда он захочет отдохнуть, и человеческая ци, когда проголодается.

Сун Цзиюй едва заметно покачал головой.

– Поговори с ним, лао Ху. Потом будет поздно.

– Если так хочет мой справедливый магистрат, – Ху Мэнцзы отвернулся.

Он одним движением стер нарисованный мастером Бао знак, и цветок рассыпался по кровати золотой пыльцой, превратился в спящего Хэ Ланя.

Знакомая легкая грусть охватила Сун Цзиюя. Он понял, что за это время и вправду привязался к «помощнику лекаря». За что судьба так жестока была с принцем Чжунхуа? Неужто Небо может так страшно наказать одинокого ребенка за привязанность к учителю? А может, этим он расплачивается за грехи прежних перерождений…

Ху Мэнцзы коснулся бледной щеки, и Хэ Лань вскинулся, сжался, безумно озираясь вокруг.

– Тише, – Сун Цзиюй подошел ближе, присел на край постели. – Тише, тише…

– Зачем вы меня похитили? – голос Хэ Ланя зазвенел, от слез ли? От ярости? – Отпустите меня к отцу!

– Твой отец хотел казнить тебя, – приподнял брови Сун Цзиюй. – Император Чжун-ди едва не убил тебя, ты забыл об этом?

– Разве это неправильно?! – Хэ Лань покраснел, слезы заблестели в его глазах. – Разве он не имеет права?! Если так он меня простит…

– Тебе не нужно искать его прощения. – Сун Цзиюй поднялся. – Побеседуй лучше с тем, кто действительно виноват.

– Я не буду с ним разговаривать, – Хэ Лань наконец взглянул на молчащего Ху Мэнцзы. – Я хочу, чтобы отец казнил его!

– Сяо Хуа… – начал Ху Мэнцзы.

– Не смей называть меня так! Я… Я сам тебя убью!

Хэ Лань прыгнул на него с места, словно кошка, схватил за горло. Ху Мэнцзы не сопротивлялся. Не попытался сгруппироваться, падая. Так и рухнул плашмя, не отталкивая его, не отводя глаз.

Сун Цзиюй дернулся было вмешаться, но потом отступил. Вряд ли цветок сможет причинить вред горному духу, пусть даже ослабшему…

И вправду, Хэ Лань быстро сдался, съежился, уткнувшись лбом в грудь Ху Мэнцзы.

– За что… – прошептал он. – За что вы меня так возненавидели, учитель?.. Я… я был плохим?

Ху Мэнцзы сглотнул.

– Нет… Сяо Хуа… Ты был хорошим ребенком.

– Тогда за что?!

– Ты превзошел в боевых искусствах самого командующего императорской гвардией. Ты был так талантлив и так силен, что тебе не составило бы труда добраться до императора, – Ху Мэнцзы печально улыбнулся ему. – Только тебя пустили бы во дворец. Только ты смог бы его убить.

– Но я любил вас! Вы с детства воспитывали меня, никого не было ближе… Я просто хотел… чтоб так и осталось. Навсегда…

– И потому согласился бы на ритуал.

Хэ Лань сел, ссутулившись. Ху Мэнцзы так и остался лежать под ним, будто силы разом оставили его.

– А вы… Никогда меня не любили? Учитель…

Ху Мэнцзы промолчал.

– Учитель! – Хэ Лань схватил его за отвороты халата.

– Я не помню, – прошептал Ху Мэнцзы. Слезы катились по его щекам, а он даже не пытался их утереть. – Я не помню, что это такое… любить…

Хэ Лань отпустил его, вскочил.

– Отец казнит тебя! Казнит!

Ху Мэнцзы медленно поднялся, взял с подставки меч и протянул ему с поклоном, как полагается подавать оружие наследному принцу.

– Если он казнит меня, это разве принесет тебе облегчение? Убей меня сам.

Это была не издевка – слишком бесцветно и устало он говорил. Взглянул на Сун Цзиюя.

– Кажется, все же придется умереть сегодня, А-Юй…

Хэ Лань схватил меч, отбросил ножны.

– Я не хочу, чтобы магистрат Сун умирал.

Сун Цзиюй шагнул между ними.

– Постой, – поднял руки он. – Хэ Лань, ты понимаешь, что император Чжун-ди уготовал всем нам? Этим горам, этому городу…

– Почему я должен об этом думать?! – Хэ Лань прикусил губу. – Что мне за дело?! Отец казнит меня, и, может… Может, тогда меня простят, и я перерожусь человеком… Хотя бы собакой или кошкой, которую на самом деле будут любить!

– Хэ Лань, – Сун Цзиюй взял его за плечи. От такого знакомого прикосновения будто щекотка пробежала по меридианам. – Мне очень жаль. Ху Мэнцзы правда обошелся с тобой жестоко и несправедливо. Но знай, – он вздохнул, – я забрал тебя, потому что не хотел твоей гибели. И слова о братской любви – до сих пор правда. Тебе не нужно перерождаться снова, чтобы тебя любили. Я здесь, младший брат.

Глаза Хэ Ланя вновь наполнились слезами, меч задрожал в руке.

– Сяо Хуа, – Ху Мэнцзы забрал клинок из его безвольной ладони. – Позволь нам упокоить Жэньчжи раз и навсегда. Дай защитить его подданных от горя. А потом, когда все закончится, – убей меня. А-Юй… Когда все будет сделано, ты ведь согласишься отправиться на перерождение?

Сун Цзиюй кивнул, погладил Хэ Ланя по щеке.

– Пожалуйста, Лань-эр.

Тот схватил его руку, сжал крепко.

– Лань-эр, сяо Хуа… Я уже не знаю, кто я, – он горько усмехнулся. – Внучатый племянник Сун. Только ради того, чтобы ты упокоился с миром… Я подожду.

– Когда ты так зовешь меня, это звучит ужасно, – Сун Цзиюй повел плечами и усмехнулся.

Хэ Лань невесело улыбнулся.

– Вы со мной шутите… значит, простили? За то, что я вас убил?

Сун Цзиюй повернулся к Ху Мэнцзы.

– Лао Ху, оставь нас, пожалуйста, ненадолго.

Ху Мэнцзы кивнул.

– Посмотрю, не перегрызлись ли там мои подданные, – усмехнулся он невесело и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Сун Цзиюй устало помассировал занывший висок. После того, что он увидел во сне Ху Мэнцзы, он испытывал к Хэ Ланю… его высочеству Чжунхуа лишь глубокое сострадание. Однако…

– Расскажи мне, как все это было… для тебя, – попросил он.

– Как… я убил вас?

– Все с самого начала, – Сун Цзиюй присел и похлопал по постели рядом с собой. – Ты знаешь, как ты воплотился?

Хэ Лань неловко сел поодаль, обхватил себя за плечи.

– Я ничего не помнил. Я спал под землей… Потом что-то поманило меня, и я проснулся. Вокруг был лес: темно, тепло, влажно… Но постепенно меня начали одолевать голод и страх. Я боялся того, кто лежит в болоте… и хотел большего, чем солнце и вода. Я знал, что надо уйти, и скитался по лесу… пока… пока он не нашел меня…

Хэ Лань закрыл лицо руками, издав полный муки полустон-полувсхлип.

Выдержать это было невозможно. Сун Цзиюй придвинулся к нему и обнял.

– Учитель… нет, тогда я думал, что он просто владыка гор… Он все мне объяснил. Что я – демон-цветок, и мне нужно вытягивать из других ци, чтобы жить. Он сказал, что защитит меня, что всегда будет рядом и я ни в чем не буду нуждаться. И… отправил меня к людям, в управу, помощником лекаря. Прошлый магистрат… он умер не из-за меня, клянусь. Всего несколько раз… не могли его убить! Он просто болел.

– Ты не виноват, – сказал Сун Цзиюй. – Это твоя природа. Что было дальше? Ты ведь следил за мной, когда я приехал?

– Да. Учи… господин Ху велел. Он всегда делал вид, что ему нет дела до того, что происходит в городе, но все равно велел докладывать все сплетни, присматривать за управой. И… решил проверить, хороший ли вы магистрат, – Хэ Лань улыбнулся сквозь слезы. – Вы оказались очень хорошим. Помогли ему, и… честно пытались найти бандитов.

– Мне стоило догадаться, что он водит меня за нос, – поморщился Сун Цзиюй. – Но я просто не ожидал такой наглости.

– Как бы вы догадались? Бандиты были слишком красивые?

Сун Цзиюй засмеялся.

– Не красивее тебя, – сказал он и осекся. «Ты разговариваешь со своим убийцей, магистрат Сун. Да к тому же с наследным принцем».

Хэ Лань отвернулся, смущенный.

– Мне вы тоже понравились, но… Я мучился. Не мог понять, голод это или истинные чувства? Для меня ведь нет разницы между людьми, я могу сойтись с любым, все кажутся мне одинаково… вкусными.

– Понимаю, – Сун Цзиюй вздохнул. – Когда ты начал вспоминать себя?

– Потом. После… Сперва мне вдруг захотелось стать человеком, потому что… чем дольше я жил с людьми, тем больше понимал, сколько мне недоступно. Доброта лекаря Сюэ, ваша нежность… То, как вы обменялись веерами с Ма Сяньфэном… Я знал лишь голод и притворство, умел только заманивать добычу. Но я не хотел видеть вас добычей! И, наверное… Небо услышало меня, – Хэ Лань вновь утер слезы. – Сначала я… Помните, когда та женщина из Корё, убийца, ранила вас?

– Помню.

– Тогда я… впервые почувствовал запах вашей крови. И… – он будто подавился словами. – Все изменилось. Слова звучали и звучали… что я должен убить всех. Убивать всех, в ком течет кровь семьи Вэй, пока не иссякнет ее источник. Но я все еще не понимал. Я думал, это натура демона пытается взять верх. И я заперся у себя, решил поститься… Чтобы очиститься. А еще, чтобы ослабеть. Чтобы… если нападу, вы убили бы меня легко…

Хэ Лань закрыл лицо руками, пытаясь восстановить дыхание. Сун Цзиюй вспомнил, как навещал его, измученного жаром, полубезумного, и сердце сжалось. Бедный мальчик, он так старался…

– Я совершил ужасную ошибку. Украл нож в мертвецкой, думал… в конце концов вскрыть себе вены. Но я не смог, – Хэ Лань справился с собой наконец. – Бедный братец Ли… Он принес мне лекарство, хотел помочь, а я… Лекарь Сюэ потом не мог понять, от чего тот умер. Решил, что от испуга, когда увидел оборотня. Но на самом деле я просто выпил его досуха. А дальше… дальше не помню: почуял ваше присутствие, и словно туман опустился. Пришел в себя у реки, весь в крови… И с ножом.

– Ты не помнил, что убил меня?

Хэ Лань покачал головой.

– Я отмылся, выбросил нож и вернулся. Но ваш труп… Я не смог бы сделать такого ножом. Поэтому… Только поэтому я не повесился прямо там, – Хэ Лань наконец взглянул ему в глаза. – Подумал… Может быть, это не я. Может быть, я… наоборот, защищал вас от какой-то твари, вроде тех, что подчиняются моему отцу. Но это было не так… Не так! Потом я узнал, что вас зарезали, а господин Ху добил… И все равно я надеялся, что ни при чем! Поэтому напросился помогать вам, доказать самому себе, что не виноват.

Сун Цзиюй нежно погладил его по щеке.

– Конечно, ты не виноват. И я рад, что ты не обманывал меня.

– Нет. Я мог сдержаться и не сдержался, сделал ту же ошибку, что много лет назад… Когда был принцем, – Хэ Лань отвел его руку, но запястье не отпустил. – А в тот вечер, когда вы велели мне собрать остатки сгоревшей лодки, я шел по берегу реки, там, где начинается болото, и… отец заговорил со мной. Он вернул мне память.

Сун Цзиюй молча смотрел на него, не пытаясь вырваться.

– И тогда, – глаза Хэ Ланя сверкали, воспаленные, ладонь была ненормально горяча. – Тогда я наконец почувствовал то, что чувствуют люди. Отчаяние. Боль. Вину. Желание умереть. Я понял, почему так боялся принца в болоте. Там, в глубине души… Я всегда знал.

– Хэ Лань… – Сун Цзиюю было больно смотреть на него, но и отвести взгляда он не мог, не хотел выказывать жалость и тем самым оскорбить его.

– Отец… поднялся из болота и бросил труп принца мне под ноги. Растоптал его, размолол в пыль… Сказал, что то же самое будет со мной: в каждом перерождении он будет находить и убивать меня, если я не приведу ему Ху Мэнцзы. И… это было справедливо. Я понимаю его. Но вас я не могу понять. Почему вы так на меня смотрите? Почему вам меня жаль?!

– Потому что все мы – жертвы огромной несправедливости, которую не избыть. Даже Ху Мэнцзы… – Сун Цзиюй вздохнул. – Я был в его снах, видел его прошлое. Император Чжун-ди поработил его, Лань-эр, заставлял делать омерзительные вещи. И его рассудок этого не вынес.

– Я никогда не прощу учителя, – Хэ Лань отвернулся, отпустил его руку. – Я не могу. Мне было так страшно… Так больно… Хоть мой разум был затуманен, я осознавал, что делаю. Каждый шаг. Каждый удар меча. И он знал, что так будет, но все равно… Как… Как он посмел не любить меня, презирать настолько, что… Я был для него никем, нет… Хуже, чем никем! Он лишь использовал меня, чтобы отомстить!

– Это неправда, – тихо сказал Сун Цзиюй. – Только смерть его маленького ученика вернула ему рассудок. Только искреннее горе.

– Перестаньте меня успокаивать! – взвился Хэ Лань. – Вы должны ненавидеть меня так же, как я его!

– Но я не могу. – Сун Цзиюй помолчал. – Я всегда прислушивался к доводам разума. Что значат чувства, если они противоречат закону и справедливости? Но в этом деле я не цензор и не магистрат, а жертва, и ни перед кем не отчитываюсь в том, что чувствую к своему убийце. Ты не виноват, Хэ Лань. А если все же считаешь себя виноватым – я тебя прощаю.

Хэ Лань громко всхлипнул и вдруг выбежал из комнаты – раньше, чем Сун Цзиюй смог его удержать.

* * *

Чтобы не раствориться раньше времени, Сун Цзиюю пришлось взять зонт. Капли глухо шлепали в туго натянутую бумагу, под ногами хлюпало и скользило, и каждый корень будто так и норовил подвернуться под сапог.

Мысли все время возвращались к Хэ Ланю. Останется ли он – или все же сбежит к отцу? Что лучше – остаться со своим мучителем или уйти к тому, кого убил? «Останься со мной», – сказал бы ему Сун Цзиюй. Если б только эти слова имели для Хэ Ланя хоть какой-то смысл…

– Прости, А-Юй, – вдруг сказал лао Ху, шедший с ним под одним зонтом. – Я не смогу показать тебе пещеры и ягодные места.

Сун Цзиюй вздохнул. Пусть лао Ху виноват, пусть им обоим пришла пора умереть и спокойно отправиться на перерождение… Разве вместе с хушэнем, хранителем, не уйдет из этих гор жизнь? Кто будет воспитывать лис и защищать местных добродушных духов от чудовищ?

– Нельзя успеть все. Зато мы подойдем к мосту Найхэ вместе, – сказал он.

Лао Ху накрыл ладонью его пальцы, сжимавшие ручку зонта.

– Будь это в моих силах, напоследок я стер бы сяо Хуа память. Когда он впервые пришел ко мне как Хэ Лань… Я разозлился. Решил, что боги послали его мучить меня. Но теперь думаю, что должен был сделать его счастливым. Разве счастье не в неведении?

– Он всегда чувствовал, что в его жизни есть тайна, – Сун Цзиюй покачал головой. – Но раз ты думаешь о его счастье, значит, ты любишь его, лао Ху. Если он узнает об этом, то ему станет немного лучше. Так мне кажется.

Ху Мэнцзы усмехнулся невесело.

– А-Юй… Не обманывайся. Я и вправду не помню, как это – любить. Если вообще когда-то знал.

Сун Цзиюй пожал плечами.

– По крайней мере, ты однажды испытал это чувство. Некоторые люди проживают жизнь, никогда его не узнав.

Он вздохнул. Снова и снова все тот же вопрос: был ли я прав, Лун-гэ?

Впрочем, это уже неважно.

Медленно и осторожно, стараясь не задеть набухшие от ядовитого дождя кусты и ветви, они спустились с горы к озеру, туда же, где в прошлый раз стояла изящная прогулочная лодка.

Поворот за скальный выступ, и Сун Цзиюй ахнул: у самой воды мастер Бао и смутно знакомая женщина сражались с огромной двухголовой змеей.

Чешуйчатая тварь кольцами сдавливала барса, а он, как мог, царапал левую ее зубастую морду, пока женщина, вскрикивая от жалящих дождевых капель, охаживала хлыстом правую. Змее же дождь как будто никаких неудобств не доставлял: она шипела, выставляя зеленоватые от яда клыки, пыталась достать противников гибкими языками.

Сун Цзиюй выхватил меч и, взмыв в цингуне, обрушился на змею всем весом. Меньше всего он ожидал, что его отбросит, словно ударил не в плоть, а в камень. Клинок завибрировал и с жалобным звоном раскололся на части. Проклятье!

– Лови! – Ху Мэнцзы швырнул ему свой меч в ножнах и бросился на тварь, на лету превращаясь в тигра. Женщине в зеленом как раз удалось обвить змею хлыстом: та вскинулась, пытаясь освободиться, и тигр, воспользовавшись тем, что хватка ослабла, вцепился в обвисший хвост, потянул, освобождая барса.

Сун Цзиюй выхватил клинок из ножен, и тот запел, будто отзываясь на прикосновение. Знакомый меч, легкий, изящный, с золотистой резной рукоятью. Меч, о котором мечтал принц Чжунхуа, величайшая драгоценность лао Ху. Неизвестно как пробившийся сквозь тучи солнечный луч блеснул жарким золотом на клинке, и сталь на мгновение превратилась в полосу белого света.

Пора!

Сун Цзиюй взвился в воздух, будто смерч, и вонзил лезвие в янтарный змеиный глаз. Клинок вошел глубоко, не встретив сопротивления, словно в горячее масло.

Змея забилась, расшвыривая противников. Вторая голова вновь раскрыла пасть, выдвинув ядовитые клыки, но женщина в зеленом лишь сильнее натянула хлыст, удерживая ее на расстоянии ладони от Сун Цзиюя. Тигр и барс наконец вцепились сообща в хлещущий хвост, прижали его к земле. С омерзительным чавканьем вытащив меч, Сун Цзиюй тут же вонзил его в глаз второй голове, чувствуя, как с каждым мгновением угасает сопротивление…

Змея дернулась в последний раз и обмякла, вывалив языки. Выдохнула, шипя, клуб черного дыма… и с этим последним выдохом прекратился дождь. Женщина в зеленом пнула труп и обернулась к озеру.

– Выходите! – крикнула она.

На берег выбрался как ни в чем не бывало малыш с чубчиком на круглой выбритой головке, а за ним – вереница детишек, кто с таким же чубчиком, кто с заколками, кто в шапочках-амулетах в виде рыб и драконов. Все они были одного возраста и в платьицах того же изумрудного цвета, что у матери, прижались к ней со всех сторон, испуганно глядя на поверженного змея черными глазенками.

– Поблагодарите господ за спасение, – велела им мать и поклонилась Сун Цзиюю. Детишки тоже немедленно бросились на землю, подражая ей.

– Не стоит, не стоит, – Сун Цзиюй сделал движение, чтобы поднять ее из поклона, но прикоснуться не решился. – Никто не ранен? – он бросил взгляд на мастера Бао.

– Ерунда, – барс выплюнул хвост твари. – Главное, что госпожа Цин не пострадала.

Госпожа Цин свернула хлыст и привесила на пояс. Теперь-то Сун Цзиюй ее узнал: это была летучая рыба-фэйюй, что набросилась на него в воде, защищая малышей. Госпожа Цин… Цин Хубо! Та самая, о которой говорил Лун Цяньжэнь. Теперь-то все наконец сошлось.

– Как так вышло? – тигр подошел ближе. – Почему ты сражалась со змеем, Цин Хубо? Разве ты не жена этому речному че… Лун Цяньжэню?

– Это уже не важно, – госпожа Цин укрыла рукавами ближайших детей. – Все встало с ног на голову. Императорские слуги нападают и на нас тоже, придется бежать.

Сун Цзиюй переглянулся с тигром.

– Может быть, госпожа сможет нам помочь выследить речного дракона?

– Нет, – она не колебалась ни мгновения. – Он не пожалел меня, пусть. Но эти твари пытаются сожрать его детей, а ему и дела нет! Все кончено, мы уходим на реку Янцзы!

Сун Цзиюй нахмурился, припоминая в точности, что просил передать Лун Цяньжэнь.

– Боюсь, все не так однозначно, как вы думаете. Ваш супруг, речной дракон, просил передать вам… что он не собирался есть мальков и сказал это в сердцах. А также, что он прикладывает все усилия, чтоб вернуть жемчужину.

– Папа правда не будет нас есть? – малыш высунулся из-под материнского рукава. – Мам, тогда пойдем домой!

– Мы будем хорошо себя вести! – послышалось из-под другого рукава.

– Мы будем присматривать за Жемчужинкой!

– Ура, папка не будет нас есть!

– А ну цыц! – рявкнула Цин Хубо, но лицо у нее было такое, будто она вот-вот заплачет. – Он сам отдал нашу жемчужину мертвому императору! Как он смеет теперь лгать, что прикладывает какие-то там усилия?!

– Мне сложно рассуждать, не зная всей истории, госпожа, – сказал Сун Цзиюй тем же ровным тоном, которым допрашивал обычно взволнованных женщин и слишком эмоциональных евнухов. – Жемчужина – это некий артефакт?

Цин Хубо вздохнула и быстро промокнула глаза выскользнувшим из рукава прозрачным, будто рыбья чешуя, платком.

– Это не вещь. Это наш наследник. Все эти болтливые дети – такие же, как я, летучие рыбы, все они вышли из икринок, но вот драконы рождаются только из драконьих жемчужин. У нас с Лун Цяньжэнем жемчужина появилась лишь однажды… он был так счастлив, что я разрешила ему носить ее во рту, лишь бы не крутился под ногами… зря. Лучше б растворила ее в уксусе!

Сотни изображений дракона с жемчугом во рту и в лапах приобрели вдруг для Сун Цзиюя совершенно иной смысл.

– И вы думаете, что он отдал своего ребенка в заложники?

– Он сам мне об этом сказал!

– Твой муж ведет себя странно, – вклинился тигр. – Страннее обычного. Он пытался подавать нам знаки, можно сказать, навел на разгадку всего этого дела. Указал на убийцу моего чангуя. Мы с Цзиюем думаем, что император подчинил его волю. Вопрос, как?

– Вы сказали, что эта тварь и ей подобные – слуги императора Чжун-ди, – добавил Сун Цзиюй. – Но как он ими управляет? Госпожа Цин, возможно, ваш муж действительно сопротивляется изо всех сил. Мы с лао Ху хотим помочь и ему, и вам. И всем здешним обитателям.

Цин Хубо тяжело вздохнула, провела по лицу ладонью.

– Хотите, значит, чтобы я его нашла и узнала, как он посмел… ладно. Хорошо. Я отыщу кого-нибудь из младших жен, они должны знать. Вечно суют нос не в свое дело, может быть, хоть раз это пригодится. Только… пообещайте мне позаботиться о моих детях.

– Обещаю, моя госпожа, – Сун Цзиюй поклонился.

– Запрыгивайте, малышня, отвезу вас в поместье, – барс встряхнулся и лег, подставляя спину. – Не волнуйся, Цин Хубо, я отвечаю за них жизнью.

Госпожа Цин вздохнула, помедлила немного.

– Слушайтесь мастера Бао, дети. А ты, Бао Сюэ… если со мной что-то случится, выпусти их в реку Янцзы. Если там их никто не съест, значит, вырастут воинами.

– Мама, мама! Не бросай нас! Мы будем тихо сидеть! – запищали детишки, повиснув на ней, но она вырвалась, щелкнула хлыстом в воздухе, и малыши, превратившись в маленьких, похожих на ящерок летучих рыб, брызнули в траву.

– Слушайтесь мастера Бао, я сказала!

Мальки зашуршали прелыми листьями и кое-как взобрались на спину барса, держась когтистыми лапками за густой мех. Самые маленькие и вовсе затерялись в шерсти, двое уцепились за уши, один повис на хвосте.

– Теперь ты их мамочка, – хмыкнул тигр. – Осторожнее, а то они тебя съе…

Барс смерил его тяжелым взглядом, и тот умолк.

– Ты думаешь, я простил и забыл, Ху Шаньюань? – тихо произнес барс.

Сун Цзиюй почел за лучшее оставить этих двоих разбираться самим.

– Я пойду первым, – сказал он. – Прошу, мастер Бао. Возвращайтесь.

Барс лишь глянул в его сторону. И отвел глаза.

* * *

В поместье, кажется, стало еще больше народу – или они просто вывалили во дворы, как только закончился дождь. Особенно Сун Цзиюя впечатлил гигантский паук, к которому жались какие-то существа вроде крупных ежей, и паук поднимал то одну, то другую тонкую суставчатую ногу, попискивая от уколов.

Заметив «чангуя Суна», эта толпа вновь устремилась к нему: кто-то с жалобами, кто-то с благодарностями и подарками. Пришлось ему с лисом Лю устроить приемную под старой яблоней и заниматься прошениями. Это было даже хорошо – отвлекало от вынужденного бездействия.

Лисята, где-то наломавшие сучковатых дубин, встали почетным караулом, словно стражники в управе, и, кое-как выстроив бедолаг в очередь, развлекались, стуча дубинами по плитам двора и тявканьем призывая к порядку. Шума от них, правда, было больше, чем пользы.

К концу большого часа Сун Цзиюй почувствовал, что у него голова идет кругом, а очередь и не думала уменьшаться. Положение спас лис Ли, развернувший на нижней террасе кухню, сделавшую бы честь самому большому столичному трактиру. Его лисята застучали в медные котлы и забили в бочки, как в барабаны, созывая весь честной народ обедать. Мгновение – и в «управе» даже болотных огоньков не осталось.

– Страх смерти помирил даже тех, кто всегда друг друга недолюбливал, – лао Ху появился из круглой арки. – Я… как хушэнь должен разрешать все их споры и тяжбы. Но давно махнул рукой, только пил и жалел себя.

– И затаскивал в свое логово незнакомцев? – сурово спросил Сун Цзиюй, даже не заметив, что так и продолжает говорить своим «деловым» голосом.

Лао Ху поклонился.

– Ничтожный отвечает магистрату Суну. Разумеется, я затаскивал в свое логово незнакомцев. И на всех, кроме господина магистрата, мое обаяние действовало.

– Поэтому тебе и интересно со мной, – Сун Цзиюй потянулся. Даже после тяжелой работы ему отчего-то было легко и свободно сидеть в этом старом дворе, отвечая на самые странные вопросы вроде: «Сколько свежих слизней вам нужно, чтобы вы выделили мне отдельные покои?!» – Мастер Бао…

– Придет, – лао Ху печально вздохнул. – Здесь самое безопасное место для детей. Только поэтому он согласился…

– Не только поэтому, – Сун Цзиюй встал из-за стола и взял лао Ху за руку. – Я уверен. А Хэ Лань? Он здесь – или все же ушел?

Лао Ху потянул носом.

– Он здесь. Меня бы предал, но тебя не предаст. Идем-ка со мной, спрячу пока тебя в своих комнатах, а то эти просители тебя со свету сживут.

Сун Цзиюй не видел смысла отказываться. К тому же лао Ху выглядел усталым, словно короткая битва вытянула из него все силы. Плохо.

В спальне он помог лао Ху снять верхний халат, подал умыться.

– Мне не понравилось сражаться с этой змеей, – заявил лао Ху, плеща на лицо холодной водой. – Будь я силен как раньше, прокусил бы ее шкуру! Но… Зато мы выяснили, что ты прекрасен с этим мечом, словно разящая молния. Нужно было отдать его тебе сразу.

Сун Цзиюй только сейчас заметил, что меч все это время висел у него на поясе, словно там ему и место.

Он отцепил ножны и поднял клинок к свету, осматривая. Такая богатая отделка и чистая сталь – словно лунный луч заковали в железо.

– Какова история этого меча, лао Ху? – осторожно спросил он.

– Гуансянь, «Сверкающий луч»… Клинок первого императора династии Вэй Цзимина. Я не знал его, но мой отец говорил, что он был хорошим человеком. – Ху Мэнцзы сел на кровать, прикрыл глаза. – Не хотел становиться императором… Не хотел ни с кем воевать… Но сделал все, что было нужно, чтоб сохранить страну. И с демонами сражался тоже.

Сун Цзиюй осторожно положил меч на подставку.

– Это истинная драгоценность, лао Ху. В бою он – словно продолжение руки.

Зайдя за ширму, он тоже сбросил всю испоганенную об змея одежду и принялся умываться. Сейчас бы в купальню, но лисы и так с ног сбились с этим нашествием…

– Я… – тень Ху Мэнцзы скользнула по ширме. – Всегда думал, что в тебе кровь Жэньчжи, раз ты его потомок. Но правильней говорить, что в тебе кровь Вэй Цзимина. Потому Гуансянь так хорошо ложится в твою руку.

– Да уж, мне и самому приятнее зваться потомком достойного правителя, – Сун Цзиюй фыркнул. Он накинул рубаху и вышел из-за ширмы. Наконец-то чувства улеглись и пришли нужные слова. – Я был в твоем сне, лао Ху. Я видел твое прошлое… Сын Неба может быть превыше всего… но не выше морали. Я презираю его за то, что он совершил.

Ху Мэнцзы замер, рама ширмы затрещала в его хватке.

– Говоришь со мной так ласково… Ха… Значит, я был настолько жалок? – он улыбнулся, но получился оскал. – Вот что тебя привлекает… Несчастные животные! Но я не меньше него достоин презрения.

– Ты считаешь себя несчастным животным? – Сун Цзиюй склонил голову набок. – Не знаю, что ты думаешь сам о себе, лао Ху, но я увидел человека… духа, волею судьбы попавшего в ловушку, расставленную человеческой жадностью и жестокостью. Нет стыда в том, чтобы обманываться в любимых.

Ху Мэнцзы обернулся к нему. Лицо его немного просветлело – неужели понял?

– Я считал себя чудовищем, недостойным сочувствия. И помню, как ты смотрел на меня во время той… аудиенции, – он приблизился, легонько сжал плечи Сун Цзиюя. – Ты поверишь мне, если я скажу, что из всех, кого убил, желал смерти лишь одному человеку?

– Поверю. Я знаю тебя, – Сун Цзиюй вздохнул. Некстати пришла мысль, что его долг – отомстить Ху Мэнцзы за убийство, чтобы духи предков освободились, но…

«Вот такой я непочтительный внук, – горько усмехнулся он про себя. – Не хочу больше идти против того, кого… того, кто дорог».

Он взял лицо Ху Мэнцзы в ладони, прижался лбом ко лбу.

Лао Ху немедленно обнял его, сжал покрепче.

– А-Юй… – прошептал он. – Поделись со мной силой…

– Как?

– Двойным… самосовершенствованием. Так это называют даосы?

– Парным, – Сун Цзиюй похлопал его по спине. – Но я не даос… Мне позвать мастера Бао?

– Только не говори, что хочешь смотреть, а не участвовать… – промурлыкал Ху Мэнцзы, поглядывая на него блестящими смеющимися глазами.

– Вы оба такие лентяи, это было бы ужасно скучно, наблюдать, – возразил он и отошел, сел на пол, скрестив ноги. – Ну? Что нужно делать?

Лао Ху сел напротив.

– А я-то надеялся, что ты придумаешь способ поинтереснее. Но раз мы притворяемся приличными господами… повторяй за мной.

Его жесты были несложными, напоминали Сун Цзиюю упражнения из у-шу, но воздух будто загудел вокруг, и, когда их ладони соприкоснулись, он едва не застонал: кожа к коже, сердце к сердцу. Никаких преград… И сразу же – словно в горячую ванну нырнул, почувствовав прикосновение к пульсирующему сгустку энергии в даньтяне…

Вот же их руки, соединены, вот их тела друг напротив друга, вполне материальные. Так как же он может быть одновременно… внутри?

Лао Ху усмехнулся.

– Я еще ничего не делаю. Просто соединяю наши потоки ци… Что это с тобой?

– Не знаю… Я могу это вынести, но… слишком приятно…

Словно лао Ху взял в кулак его меридианы и ведет вдоль позвоночника вверх, до самого горла…

– Мы с тобой одно целое, А-Юй. Но можем и разделиться, если тебе так уж невыносимо. Что, не можешь ответить? – Лао Ху приподнял бровь. – Ну ничего, господин позаботится о тебе.

И опять это ощущение – упругие теплые волны поднимаются вокруг, подталкивают его, проникают внутрь, наполняя меридианы…

Сун Цзиюй выдохнул… и едва не провалился сквозь пол. Лао Ху удержал его за запястья, смеясь.

– Не можешь себя сдерживать, маленький призрак! Как же я хорош!

– Полосатый хвастун, – Сун Цзиюй притворно нахмурился. – Хватит дразнить меня!

Глаза Ху Мэнцзы блеснули золотом.

– Хочешь, значит, чтоб я стал серьезен…

Он вновь сделал пасс руками, и Сун Цзиюй почувствовал, как что-то проникает в него: не плоть, нечто иное. Чужая сущность…

Все вокруг исчезло: смятая постель, поместье, стены и потолки – так ярко сияло солнце. В нос ударил запах влажной росной травы, сосновых игл, нагретых солнечным жаром, и Сун Цзиюй понял, что аромат исходит от лао Ху, становится все сильнее.

«Я – это он, а он – это я. Я – эти горы, эти воды, этот золотой поток ци…»

Что-то пощекотало руку – хмель, вившийся по стенам, теперь обхватил запястья, щиколотки…

Он закрыл глаза, отдаваясь могучему течению жизни. Кажется, с его губ срывались стоны, кажется, он все звал: Шаньюань, Шаньюань… Будто потоки ветра подхватили его и, подбрасывая играючи, поднимают на пик, к Яшмовому порогу. Еще немного, глупый чангуй, и этим силам надоест играть с тобой. Еще немного, и рухнешь вниз…

Наплевать. Ведь Шаньюань рухнет с ним.

Восходящий поток вновь подбросил его, закрутил… От сладкого страха замерло сердце. Все как во сне – падать, зная, что не разобьешься.

Упругие волны обволокли нижний даньтянь, сдавливая, подталкивая, проникая еще глубже, туда, где не было ничего, кроме чистой ци…

Должно быть, он потерял сознание от этого немыслимого ощущения – или просто на мгновение стал всем и ничем, но когда он очнулся, все вернулось на свои места: спальня, затянутая ожившей сочной зеленью, сладкая истома в теле, а рядом – лао Ху. Сун Цзиюй попытался встать, но не смог, как пьяный, тихо засмеялся от счастья.

Лао Ху потянулся, довольный.

– Вот теперь… Считай, что твой господин вернулся! У нас с тобой теперь силы поровну. Впрочем, нет, у меня побольше.

– А тебе нравится звать себя моим господином, а? – Сун Цзиюй слегка дернул его за прядь. – Что дает тебе это чувство мнимого превосходства?

– Ты гордый и непокорный, сильный, красивый, – лао Ху склонился к Сун Цзиюю, любуясь. – Хладнокровный магистрат, яростный воин. Быть твоим господином – честь.

Сун Цзиюй похлопал его по щеке.

– Ты хороший господин, лао Ху. Помни об этом.

Тот смущенно фыркнул и отвернулся.

– Лисы никогда не жаловались. А-Юй…

– Что? – Сун Цзиюй заставил его поглядеть на себя.

– Почему мы должны расстаться, едва встретившись?! – лао Ху болезненно нахмурился.

Вздохнув, Сун Цзиюй погладил его по голове. Большой кот, а задает детские вопросы.

– Значит, нам уготовано встретиться в следующем перерождении, лао Ху. Не грусти.

Лао Ху горько усмехнулся.

– Теперь мне понятен замысел Небес. Не Хэ Лань мое наказание, а ты. Чжицзи.

Чжицзи. Родственная душа. Тот, кто знает тебя лучше всех, знает по-настоящему… Жар прокатился по венам Сун Цзиюя от этого слова. Когда они с Лун-гэ обменивались им, оно звучало приятно и возвышенно, согревало душу. Не больше. Только теперь он понял…

– Жаль, что ты так думаешь. Я-то считаю, что ты – моя награда. Хоть и получил я ее после смерти… Но вдруг нам удастся встретиться в следующем перерождении? Как думаешь, кем мы будем? Травинками на одной поляне? Серыми журавлями? Камушками у дороги? У тебя ведь есть душа, лао Ху? – он вдруг испугался. Что, если дух места – не в колесе перерождений?

– Есть, и переродиться я могу. Но… я слышал, что сказал посланник смерти, – Ху Мэнцзы печально улыбнулся. – Ты станешь бодхисаттвой. Так кем же я смогу быть рядом с тобой? Твоей собакой разве что. И то это слишком большая награда. Нет, лучше не думать о том, что будет.

– Как скажешь, лао Ху. Хотя я тоже был бы тебе неплохим господином, – Сун Цзиюй улыбнулся. – Я люблю и кошек, и собак.

Лао Ху не ответил, лишь обнял его крепче: то ли заснул, то ли задумался о своем. Поднялась и заглянула в окно луна – почти круглая, с тоненькой линией недостающего края.

Завтра полнолуние. Успеют ли они остановить мертвого императора? Спасти город, защитить лес?

«Я не знаю, – устало подумал Сун Цзиюй, прерывая поток собственных мыслей. – Я просто буду работать. Делать то, что должен. Как всегда».

«И куда же тебя привела твоя усердная работа, господин мертвый магистрат?» – спросил насмешливый внутренний голос, похожий на голос Лун-гэ.

Сун Цзиюй бросил долгий взгляд на лао Ху.

«Домой. Она привела меня домой».

Глава 25

За ночь лес совсем облысел: дождь сшиб все листья и теперь неутомимо вбивал в грязь то, что ветер не снес в ручей, бегущий сквозь поместье. Сун Цзиюй и лао Ху спустились к воде, чтобы встретить бледный рассвет, и обнаружили барса за странным делом: он опускал морду в воду и дул, выпуская коричневым носом струйки пузырей.

Лао Ху немедленно обратился тигром и, подкравшись, занес лапу, намереваясь столкнуть его в воду.

Сун Цзиюй, зябко потиравший плечи, приподнял бровь. Нашел время шалить… Неужто думает, что вот так просят прощения?

Мастер Бао вовремя заметил удар, развернулся… Несколько мгновений они смотрели друг на друга, не моргая, но вот барс рявкнул по-кошачьи – и погнал глупого полосатого кота по дорожке. Мальки летучей рыбы высунулись из воды, провожая их взглядами круглых черных глазок.

– Мама! – вдруг пискнул один из них, и остальные подхватили: – Мама! Мама!

Госпожа Цин выбралась на берег, таща за руку неопрятную женщину, ту самую, что однажды передала Сун Цзиюю послание речного дракона. Выглядела та жалко: по лицу и шее пошли синие пятна, на платье зияли дыры.

Сун Цзиюй проводил тигра и барса недовольным взглядом и повернулся к госпоже Цин. Поклонился:

– Вы выполнили мою просьбу. Благодарю.

Коты как раз вернулись, на ходу все пытаясь достать друг друга лапами.

– И кто тут у нас? – Бао Сюэ оттолкнул тигра и вновь принял человеческий облик. – Третья госпожа… Да? А где ваш драгоценный муженек? Он мне хвост отгрыз!

– А нечего было драться с нашим господином! – женщина обхватила себя руками за плечи, и Сун Цзиюй заметил между ее пальцами зеленоватые прозрачные перепонки.

– Ему следовало держаться от всего этого в стороне, а не подвергать опасности своих подданных.

– Речной червяк и тогда взбучки заслуживал, а теперь подавно! – Ху Мэнцзы вновь стал человеком. – Рассказывай по порядку, как он связался с мертвым императором и чем эту связь разорвать. Иначе никогда больше своего муженька не увидишь!

Словно в ответ на его слова задул ветер, нагоняя черные низкие облака.

Сун Цзиюй встревоженно вскинул лицо к небу. Речной дракон слишком силен… Удастся ли победить его? Не лучше ли сразу отбросить попытки и мчаться выводить жителей из города? Он похолодел, поняв, что не подумал об этом вчера, занимался вместо этого глупостями…

…но разве глупостью было помочь лао Ху? После боя со змеей тот едва переставлял ноги, как старик, а сегодня как будто снова стал собой. И рана его окончательно затянулась.

– Ничего я вам не стану говорить! – огрызнулась Третья госпожа. – Давай, попробуй меня убить! Мой господин тебя молнией испепелит!

– Нужно мне тебя убивать! – фыркнул Ху Мэнцзы. – Цинцин, не упусти ее. А-Юй, давай горшок из-под вина!

Сун Цзиюй огляделся. «Где я ему возьму горшок?» – недовольно подумал он – и тут увидел беседку чуть выше по берегу.

И правда, на полу валялись горшки из-под вина, частью разбитые, частью целые – видно, лао Ху нередко тут пил. Сун Цзиюй подобрал один и кинул его Ху Мэнцзы:

– Лови!

Ху Мэнцзы прыгнул на Третью госпожу и с размаху впечатал ладонь в ее блеклый лоб. Мгновение – и на плиты двора плюхнулась крупная грязно-зеленая лягушка. Молниеносным прыжком она скакнула к воде, но барс оказался быстрее, взвился в воздух и поймал ее пастью.

– Что вы затеяли, злоде…

Лао Ху перехватил горшок, сунул его к морде барса и, стоило тому выплюнуть добычу, быстро заткнул горлышко переданным госпожой Цин шарфом.

– Вот теперь поговорим.

– Выпусти, драная кошка! – глухо раздалось из горшка. Что-то, наверное скользкие лапы, зашлепало по стенкам.

– Третья госпожа, лучше бы вам с нами посотрудничать, – Сун Цзиюй наклонился к глиняному боку. – Я не смогу долго удерживать этих убийц, проглотят вас – ни косточки не останется.

– Пусть глотают! Любимый муж за меня отомстит! А с тебя, старшая сестрица, всю чешую обдерет, когда узнает, с кем ты связалась!

– Думаешь, почему я именно тебя сюда заманила? Ты не самая любимая жена, – спокойно сказала госпожа Цин. – Сама знаешь, за Шестую госпожу он бы, может, и стал мстить, а за тебя…

– Шестая госпожа! Эта стерва холеная! – горшок яростно закачался. – Вся такая заносчивая, всем говорит, что благородная дама, а на деле – выброшенная шелковая туфля! Лучше ее убейте, жизни от нее нет!

– Может, она и туфля, да только он ею дорожит. Я же – старшая жена ему и мать его жемчужины. Тебе бы, третья сестрица, поклониться мне и матушкой меня назвать.

Горшок разразился отборной матросской бранью.

Сун Цзиюй переглянулся с госпожой Цин. Та сделала печальное лицо и погладила себя по волосам, будто успокаивая. Тактика злого стражника и доброго магистрата, значит… Это ему было знакомо.

– Госпожа Цин, вам следует быть снисходительнее, – мягко сказал он. – Вы заманили Третью госпожу в логово врага и давите на нее. Так не годится.

– Вот именно! – горшок перестал раскачиваться. – Даже чангуй понимает, что ты стерва.

Сун Цзиюй покачал головой.

– Несправедливо, что муж променял вас на вещь, Третья госпожа, – продолжил он так же ласково. – Представить не могу, что могло бы его к этому подтолкнуть. Вы не заметили за ним никаких странностей?

– Странностей! Да он с годами совсем ум потерял, люди всякий мусор в реку сбрасывают, а он и ведется!

– Значит, господин Лун Цяньжэнь челове… дракон увлекающийся. Возможно ли, что император Чжун-ди…

– Его величество не мусор! То, что его выбросили в реку, ни о чем не говорит! Как вы смеете?!

Сун Цзиюй закатил глаза.

– Я не это имел в виду. Я хотел спросить, не пообещал ли ему император за верную службу, скажем… новую наложницу? Может быть, Лун Цяньжэнь тайком встречается с ней, потому и к законным женам охладел?

– Никакой любовью тут и не пахнет! – авторитетно заявила Третья госпожа. – Знаю я его: стоит очередной потаскухе появиться, как тут вам и облака кучевые, и радуга после каждого дождя. Здесь иное дело. Болото стало разрастаться, потому что он господина наследного принца так и не вернул. Положил в хрустальный гроб, отдельный дворец ему из ракушек построил… И на себя, и на нас всех навлек проклятье! А когда болото до гробниц дотянулось… тут к нам и его величество пожаловали. И с тех пор как его величество изволят у нас гостить, мой господин так похудел, все время тревожится. Только и спрашивает, когда же его отпустят да когда вернут Жемчужинку, – из горшка донесся всхлип. – Да только его величеству приглянулась Жемчужинка, сказал, что хочет быть этому дитя названым отцом. И не отдает.

Цин Хубо побледнела и отвернулась, острые ногти впились в ладони – так сильно она сжала кулаки.

– Лун Цяньжэнь мог ее забрать, пока император не вошел в силу! Мог! – не сдержалась она. Лао Ху немедленно обхватил ее за плечи и отвел в сторонку, что-то шепча.

Из горшка послышался глубокий вздох.

– Будто мы все за Жемчужинку не переживаем! Ну вот как бы господин пошел против воли Его Величества, хотела бы я знать!

Вот оно.

– Хочешь помочь мужу уйти из услужения и вернуть жемчужину?

Снова вздох.

– Разве же это возможно? Неужто негодяй Ху Мэнцзы пойдет просить императора? Ни за что не поверю!

– Не пойдет. Но если подскажешь, чем Чжун-ди удерживает Лун Цяньжэня, мы найдем способ освободить и его, и Жемчужину.

Из горшка раздалось нервное шлепанье.

– Ничем он его не удерживает! Его Величество издает указы, а потом каменный евнух нам зачитывает.

Сун Цзиюй переглянулся с вернувшимся лао Ху.

– Не понимаю. Будь это тот же ритуал, что он использовал с тобой, зачем такие церемонии? Не проще ли отдавать приказы напрямую?

– Для того чтоб связать себя с кем-то такими узами, требуется искреннее согласие, – лао Ху покачал головой. – А с искренним согласием не пришлось бы брать в заложники икру… то есть жемчужину.

Сун Цзиюй задумался. Императорские приказы… декрет о преображении земель… Чжун-ди, которого он видел в воспоминаниях лао Ху, не выглядел строгим поборником придворного этикета, даже разрешал своему духу звать себя по имени, охотился без свиты… Что изменилось после его смерти?

– Третья госпожа, не могли бы вы рассказать поподробнее? Его Величество сам пишет указы?

– Я же говорю! Пишет указы, императорской печатью пришлепывает, чтоб никто не мог в подлинности усомниться, а потом евнух нам читает…

– Печать! – воскликнул вдруг Ху Мэнцзы. – Что еще за императорская печать? Откуда она у него?!

Сун Цзиюй удивленно обернулся к нему.

– Лао Ху?

– Во время смуты печать пропала! Я точно не клал ее в гроб!

– Я все еще не… – начал было Сун Цзиюй, и вдруг все встало на свои места.

Императорская печать. Говорили, что один ее вид отгоняет злых духов, ведь символ власти Сына Неба священен. И точно, когда он, магистрат Сун, тонул в болоте, утопленниц испугала магистратская печать у него за пазухой.

Но если этот священный символ осквернить, не сможет ли он, наоборот, служить злым духам?

Дать призраку некую неестественную власть…

Уродливую противоположность Небесного мандата.

Сун Цзиюя передернуло.

– Кто-то сохранил для него печать, – выдавил он. – Цюй, скорее всего, раз он столько украл из дворца.

– Господин! Господин!

Он обернулся. По дорожке с обрыва несся, перескакивая с камня на камень, лис. Кубарем выкатившись под ноги Ху Мэнцзы, он превратился, и Сун Цзиюй узнал Ли Пятого.

– Господин… молодой господин Ма послал меня к вам! Они отправились на курган, чтобы начать…

– Что начать?! – Ху Мэнцзы встряхнул его за плечи. – Говори, мальчишка!

Ли Пятый клацнул зубами.

– Ритуал! Прошение о даровании Декрета! Император Чжун-ди ждет их, у него печать… Простите, господин, я не успел ни в чем разобраться, молодой господин Ма послал меня скорее к вам!

Ху Мэнцзы раздраженно цыкнул.

– Нужно вывести людей из города… Сюда не выйдет, слишком близко к реке. Значит, нужно вести их к Шаньнян. Но как целый город заставить сняться с места?

Сун Цзиюй взглянул на небо. Ветер все усиливался, гнул ветви, позвякивал замшелой черепицей беседки.

– Пошлем туда всех, кто умеет превращаться в людей.

Он повернулся к Ли Пятому:

– Скажи молодому господину Ма, пусть под любым предлогом покинет ритуал и начнет выводить людей из города в горы. Эх, нам бы стражников из управы да из гарнизона, но разве они пошевелятся теперь…

– Они поверят господину Ма и вашим слугам, – раздался знакомый голос у него за спиной. – И мне.

Хэ Лань стоял у сосны, бледный, с покрасневшими глазами, но решительный.

– Очень хорошо, – Сун Цзиюй кивнул ему. И добавил тише: – Спасибо тебе. Лао Ху, мы с тобой отправимся на курган за печатью. Если отнимем ее – сможем остановить Чжун-ди.

– Малыш Ли, малыш Хэ, запрыгивайте на спину, отвезу вас в город, – велел барс. – Но держитесь крепче, без хвоста могу и равновесие потерять.

Лао Ху обернулся к нему и поклонился.

– Брат Кэцин. Не знаю, как я смогу тебя…

– Замолчи, – барс отвернулся. – Ты действовал из лучших побуждений. Много лет прошло, теперь уже ничего не сделаешь. Ты благодарен и все такое… я знаю. Знаю. Но не могу… Все, хватит. Не до этого сейчас. Эй, вы! Запрыгивайте!

Ли Пятый, превратившись в лиса, немедленно запрыгнул Хэ Ланю на руки. Тот обернулся к Сун Цзиюю, улыбнулся слабо.

– Надеюсь… не в последний раз мы видимся, внучатый племянник Сун.

– Берегите себя, ваше высочество наследный принц, – Сун Цзиюй слегка поклонился.

Барс подскочил к нему, поставил лапы на плечи и длинно лизнул в щеку. Сун Цзиюй запустил ладони в мягкую светлую шерсть и поцеловал коричневый теплый нос.

– Берегите себя, мастер Бао. И присмотрите там за мальчишками…

Барс внимательно взглянул ему в глаза.

– Отправляйся на перерождение, как представится возможность.

Он отпрыгнул в сторону, дождался, пока Хэ Лань устроится у него на спине, и, одним прыжком перемахнув через ручей, исчез.

– Сестрица Цин, оставайся тут, защищай поместье, – скомандовал Ху Мэнцзы. – А хозяин гор пока займется своими обязанностями.

Он перекинулся вдруг тигром, вскочил на крышу беседки над водой и издал утробный рык такой силы, что земля затряслась и скалы ответили гулким вздохом.

К удивлению Сун Цзиюя, ветер донес ответный рык, совсем рядом. Тигр вскинул голову, втянул воздух широкими ноздрями.

– Шаньнян!

Он спрыгнул с крыши и понесся к воротам. Сун Цзиюй кивнул госпоже Цин и поспешил за ним.

У ворот, как и вчера, скучились духи, но в воздухе витал не страх. Заметив Ху Мэнцзы, все бросились к нему. Сун Цзиюй увидел в толпе и знакомых лис, и давешних ежей, и существ полупрозрачных, от которых точно не ждешь воинственности.

– Это что же, будет битва?

– Госпожа сказала, будет битва!

– Мы тоже пойдем!

– Совсем житья не стало!

– Надо ведь что-то делать, господин!

– Что это вам сказала госпожа, а? – недовольно бросил Ху Мэнцзы. – Я ваш хозяин!

– Не важно, кто кому хозяин, – тигрица вышла из толпы. – Можешь прятаться в своем поместье, Шаньюань, но я собираюсь идти в бой. И возьму с собой всех, кто желает сражаться!

– Откуда ты вообще тут взялась? – фыркнул он. – Я же негодный тигр, и водиться со мной нельзя.

– Ты негодный тигр, и водиться с тобой нельзя. Но неужто ты думал, что я такая равнодушная? – тигрица подошла и потерлась мордой о его морду. – Не могу же я глупого кота оставить без присмотра! За тобой с детства нужен был глаз да глаз.

Она подошла к Сун Цзиюю, разглядывая его снизу вверх.

– Чангуй Сун. Вы с нами?

– Я бы с удовольствием присоединился к вам, но у нас с лао Ху свой план, – Сун Цзиюй прикусил язык, едва не назвав Ху Мэнцзы Шаньюанем. Отчего-то его это смутило. – Некогда объяснять подробности, скажу только, что наш путь лежит на вершину кургана Чжун-ди. Вы поможете нам выиграть время?

Тигрица согласно прикрыла глаза.

– Хорошо. Мы проследим, чтоб плотоядные твари императора вас не тронули. Я привела духов со своей горы. Вместе с вашими получится настоящая сила.

– Свои дома надо защищать! – крикнул кто-то из-за ее спины.

– Мы будем защищать поместье, будем защищать господина и старшего братца! – воскликнули лисы, упав на колени. Торжественность момента, правда, нарушил отчаянный детский рев: Лю Четырнадцатый рвался к братьям, но мать крепко схватила его в охапку.

Ху Мэнцзы усмехнулся.

– Ну, магистрат Сун? Что скажешь? Открывать оружейную?

Сун Цзиюй поклонился тигрице:

– Благодарю госпожу. Открывай оружейную, лао Ху, нам понадобится любая помощь.

* * *

Под ногами хлюпало, грязь засасывала сапоги. Там, где когда-то виднелись остатки причала и начиналось болото, вновь разлилась река, нижние ветки деревьев то и дело накрывало мутными волнами, каменные евнухи на дороге духов стояли по колено в воде.

Молния сверкнула над курганом, но вместо грома раздался рев: дракон пролетел в вышине, роняя ошметки тины, ударил хвостом, словно кнутом, и порыв ветра едва не сбил Сун Цзиюя с ног. Дракон взревел снова, но в его трубном голосе не слышалось ярости. Скорее… страдание?

«Что при жизни, что после смерти Чжун-ди приносит другим лишь мучения. Дурная карма…» – мрачно подумал Сун Цзиюй, держась за тигра, чтоб не упасть.

Позади раздавались отголоски боя – стоило разношерстному войску выйти из поместья, как плотоядные духи: хищные птицы, узловатые деревья, черные змеи – полезли из недр земли. Лисы, надевшие доспехи, вооружившиеся копьями и мечами, побросали оружие и, приняв звериное обличье, ринулись было рвать врага клыками, но Шаньнян быстро надавала им тумаков и вернула порядок. Кто выжил, кто погиб… Сун Цзиюй решил не задумываться. Потом. Все потом.

– Твои родичи, – сказал Ху Мэнцзы, переждав порыв ветра. – Сдается мне, они не на нашей стороне.

– Я разберусь, – сквозь зубы сказал Сун Цзиюй и пошел навстречу колышущимся теням.

Он искал взглядом царственную тетушку, но видел лишь хмурые лица мужчин: императоров, генералов, евнухов.

Издалека тени казались обрывками тучи, но чем ближе он подходил, тем плотнее и реальнее они становились. Лязгнули мечи глиняных солдат, пехотинцы выставили копья.

– Благородный внук Сун… Ни шагу дальше. – Из их рядов вышел человек с красным плюмажем на шлеме. Он не похож был на плосколицего, широкоплечего глиняного воина: щеки ввалились, под глазами залегли тени, украшенные львиными мордами ржавые доспехи не могли скрыть, что он худ, словно скелет.

Сун Цзиюй остановился.

– Ты знаешь его? – шепнул он тигру.

– Ха, еще бы. Ты жил в его усадьбе.

Значит, это генерал Пэй… Сун Цзиюй попытался припомнить, что знал о нем. Исключительный вкус в том, что касается планировки сада… Вряд ли это могло сейчас помочь.

Но ведь было что-то еще…

– Магистрат Сун Цзиюй приветствует генерала Пэя, – он поклонился. – Нижайше прошу пропустить меня, ваше превосходительство. Я пришел отомстить за своих родичей и помочь им упокоиться с миром.

– Чтобы отомстить за императорскую семью, достаточно убить предателя Ху Мэнцзы! – голос изможденного генерала был неожиданно звучен. – Его величество снизошел до нас и открыл горькую правду.

Неужели придется драться? Не хотелось бы. Перед встречей с Чжун-ди стоило поберечь силы.

– Прошу генерала принять во внимание, что не Ху Мэнцзы навлек на род Вэй бесчисленные беды. Пусть за предательство весь род Ху должен быть истреблен, его величество Чжун-ди не может идти против законов, положенных Небом. Мертвые не могут править живыми! – Сун Цзиюй прямо взглянул в запавшие глаза генерала. – Я, подданный истинного Сына Неба, чиновник третьего ранга Сун Цзиюй, магистрат Чжунчэна, объявляю Вэй Жэньчжи – мятежником!

Мертвый генерал отступил на шаг, пораженный таким святотатством. За его спиной зашептались евнухи.

– Какая дерзость…

– Его величество этого так не оставит…

У самого Сун Цзиюя тоже дух захватило от собственной наглости. Пусть и мертвый, Чжун-ди все же оставался императором.

«Вэй Жэньчжи», – произнес он про себя и вздохнул свободнее. Победить императора может только легендарный герой. Но привести к ответу мятежника – долг магистрата.

– Вэй Жэньчжи предстанет перед судом владыки Ада, как и все его пособники, а также весь род до девятого колена. Не препятствуйте правосудию, генерал Пэй.

Призрак тяжело оперся на копье, будто силы оставили его.

– Ты больше не можешь говорить от имени живых, чангуй, – прошипел он. – Ты такой же, как мы! Раз ты мертв, то должен подчиняться повелителю!

– Генерал Пэй! – Ху Мэнцзы принял человеческий облик, выступил вперед, заслонив Сун Цзиюя плечом. – В тебе-то откуда столько верноподданнических чувств? Чжун-ди, увидев, что ты заказал глиняные фигуры воинов для своей гробницы, решил, что ты хочешь свергнуть его в загробном мире. Он уморил тебя голодом и закопал в землю, как собаку, так почему ты до сих пор на его стороне?!

Призрак сухо закашлялся вдруг, колотя себя тощим кулаком в грудь. Такой кашель Сун Цзиюй слышал у истощенных узников, доживающих век в застенках.

– Ты не знаешь, что такое верность, Ху Мэнцзы! – просипел Пэй. – Но ты, благородный внук… Ты магистрат. Ты должен понимать… что слово императора – закон!

– Я отказываюсь считать Чжун-ди своим императором, – Сун Цзиюй покачал головой. – Вы ведь знаете, почему династия Вэй пала так легко, генерал Пэй. Мандат Неба уходит от того, кто более его недостоин. Если бы Чжун-ди был истинным Сыном Неба, разве нужно бы ему было стольких невинных людей убить ради накопления сил? Или дракона привязывать к себе колдовством? Духи и люди склонились бы перед ним!

Призрак с усилием поднял копье.

– Принципы… подданства… и уважения предков должны соблюдаться!..

– Принципы подданства? – переспросил Ху Мэнцзы. – Тогда взгляни, чей клинок держит в руках Сун Цзиюй из клана Вэй! Может, Мандат Небес был утерян. А может – перешел к достойнейшему из династии!

Новый порыв ветра пронесся над землей, прижал деревья, словно травинки. Река забурлила, поднимаясь, волна мутной воды хлестнула Сун Цзиюя под колени, плеснула в сапоги.

Призрак замешкался.

– Это лишь оружие…

– А-Юй! – Ху Мэнцзы выразительно чиркнул пальцем по горлу.

Сун Цзиюй выхватил из ножен меч; в прореху между тучами снова на мгновение проглянуло солнце, и клинок сверкнул ярчайшим золотом.

Ответная атака генерала была неожиданно молниеносна: только что казалось, он оружие не способен поднять, и вдруг со всей мощью обрушился на Сун Цзиюя – один удар за другим, безжалостные, словно порывы урагана.

«Спасибо, учитель, – подумал Сун Цзиюй, отбиваясь яростно, нападая хладнокровно, как учил Лань Сы. – Как жаль, что мы уже не свидимся на этом свете. Но я сделаю все, чтобы тебя спасти. Тебя, Жу Юя, Сяньфэна, старого лекаря, ленивых стражников, каждого человека в этом городе…»

На него вдруг снизошло невероятное спокойствие. Он знал, что победит, просто потому, что за ним правда. Просто потому, что нет иного выбора.

И жалел генерала Пэя, которому осталось лишь блуждать в потемках.

Призрак отшатнулся, но было поздно – одним ударом Сун Цзиюй рассек его доспехи; меч, не встретив сопротивления, наискось прошел от плеча до бедра.

– Прошу меня простить, генерал.

Призрак опустил голову, разглядывая зияющую рану, упал на колени – и истаял. Дрогнули стоявшие за ним воины, вновь ощетинились копьями, но Ху Мэнцзы глухо, по-тигриному зарычал, не разжимая зубов…

– Довольно! – раздался голос царственной тетушки, и она соткалась из воздуха, мерцая, будто утренняя дымка. Глиняный евнух предусмотрительно прикрыл ее от света полуистлевшим алым зонтом. – Благородный внук Сун! Откуда у тебя этот меч?

– Это все, что осталось у меня от сяо Хуа, – ответил Ху Мэнцзы вместо него. – Я отдал его достойному. Такому же благородному и смелому, каким был наш наследный принц.

– Как предатель может решать, кто достоин? – холодно спросила царственная тетушка. – Его величество рассказал мне, что это ты – наш убийца! Неужели ты и молодого Суна зачаровал?!

Новый порыв ветра нагнал тучи, вырвал зонт из руки евнуха. Давящие грозовые сумерки опустились на гробницы, вихрь завыл, поднимая мутную волну.

– Мой мавзолей! – вскрикнула тетушка отчаянно. – Моя гробница! Жэньчжи! Прошу! Остановись! Вода смоет наши кости! Разрушит наших слуг! Жэньчжи! Пожалей нас!

– Царственная тетушка, – Сун Цзиюй поклонился. – Боюсь, Вэй Жэньчжи не заботят ваши гробницы. Он использует вас, чтобы остановить меня, только и всего. Велите воинам отступить! Я должен прекратить ритуал и спасти людей. Если в Чжунчэне не останется живых, кто позаботится о мертвых?

Тетушка прижала руки к ране на груди.

– Но как мы можем ослушаться…

Новая волна едва не сбила ее с ног. Каменный евнух, не удержавшись, рухнул, расколовшись о собственный каменный постамент.

– Поклянись мне! – тетушка упала на колени в грязную воду и схватила руку Сун Цзиюя ледяными пальцами. – Поклянись, что восстановишь наши гробницы! Поклянись, что злодей Ху Мэнцзы получит по заслугам!

– Клянусь! Я сделаю все, чтобы ваши души упокоились и ушли на перерождение, – Сун Цзиюй сжал ее пальцы и потянул вверх. – Царственная тетушка, пожалуйста, поднимитесь!

Тетушка позволила себя поднять и ласково погладила его по щеке. Взгляд ее полон был сострадания, словно она не верила в его победу.

– Я не желаю оставлять тебя наедине с тигром-оборотнем, – решительно сказала она. – С тобой пойдут мои воины.

Словно в ответ на ее слова грянул гром, ливень обрушился с небес водопадом. Сун Цзиюй закрыл глаза, позволяя каплям дождя проходить сквозь его призрачное тело… И все равно почувствовал, как намокли волосы, как стало зябко. Так и не разучился быть человеком…

Вершину кургана затянуло туманом, но ему показалось, что он видит вдали свет факелов.

– Скорее! – крикнул Ху Мэнцзы, перекрывая шум ливня. Став тигром, он вдруг сунул морду в мутную воду и выловил нечто, похожее на светящуюся синим пиявку толщиной в руку, раздавил клыками. – Они теперь и из воды лезут!

– Защищать наследника! – крикнула царственная тетушка. Она прибавила что-то еще, но голос ее потонул в лязге доспехов.

– Садись на меня, – тигр толкнул его лбом в бедро. – Не хочу, чтоб какая-нибудь дрянь оторвала твою прекрасную ногу.

Сун Цзиюй вскочил на влажную от дождя тигриную спину, и они понеслись по дороге духов к черной пирамиде кургана. Вода все прибывала, макушки ушедших в землю погребальных статуй едва торчали над грязными волнами; кое-где Ху Мэнцзы отталкивался от них, прыгая, кое-где приходилось плыть.

Никто больше не пытался остановить их. Обернувшись, Сун Цзиюй увидел призрачную армию, бьющуюся с тварями, нападавшими из воды и с неба.

По пути им тоже не встретилось ни одного демона, но чем ближе к кургану, тем злее становился ветер, толкал тяжелой грязной ладонью в лицо, не давая поднять голову. Сун Цзиюй прижался щекой к мокрому тигриному загривку. Прыжок, еще прыжок… Несколько раз тигр едва не сорвался, в последнее мгновение удерживая равновесие, цепляясь когтями за ветки и камни. В конце концов Сун Цзиюй соскочил с него и, полностью сосредоточившись на цингуне, запрыгал по камням сам.

Прошел, казалось, малый час, прежде чем они добрались до макушки кургана.

И молчание сразу же оглушило их. Здесь, на вершине, было тихо, как в оке бури, словно кто-то накрыл курган невидимым куполом. Только из-за замшелых камней доносилось ритуальное пение.

Сун Цзиюй потянул из ножен меч.

– Осторожно, – тигр вспрыгнул на осыпающуюся дорожку, встряхнулся. – Тебе их врасплох не застать. Жэньчжи создал место… вроде моего дома. Тут духи становятся видимы смертным.

Он поднял голову да так и замер.

В затянутом серыми тучами небе над их головами развернулось, переливаясь волнами, огромное полотнище черного шелка. Казалось, оно раскинулось от края до края, накрыв и курган, и лес, и город. Один за другим вспыхивали на нем гигантские золотые иероглифы.

– «Императорский декрет… О преобразовании земель… – немеющими губами прочел Сун Цзиюй. – Земель Чжунчэна… Повелеваю… Стереть старую столицу с лица земли… И основать на ее месте… Погребальный город лин… Для защиты императорского дворца»…

Он сорвался с места, побежал по тропе, туда, где голоса так и бормотали упорно, прося пожаловать…

Как и в прошлый раз, вокруг плоского алтаря стояли фигуры в черном. На алтаре лежала большая императорская печать из золотистого нефрита. По краю площадки выстроились стражники из управы; завидев Сун Цзиюя, они заорали дурными голосами:

– Магистрат! Мертвый магистрат!

Сун Цзиюй рявкнул:

– Прочь!

Бормотание прекратилось, но лао Ма не дрогнул.

– А! – воскликнул он. – Его Величество предупреждал, что злые духи мертвых будут нам мешать!

– Его Величество – и есть злой дух! – Сун Цзиюй в несколько ударов рукоятью меча разбросал неповоротливых стражников и шагнул к алтарю. – Сейчас же прекратите ритуал, вы уничтожите весь город! Взгляните наверх! Вэй Жэньчжи обманул вас!

Лао Ма побледнел, но не сдвинулся с места. Цюй забормотал что-то, его тощие руки замелькали над печатью.

– Уничтожим город? – переспросил лао Ма. – Это мой город! Что магистрату, не прослужившему и месяца, за дело до Чжунчэна?

– Тысячи невинных жизней! Да ты совсем выжил из ума, лао Ма! – Сун Цзиюй сжал меч крепче. – Не заставляй меня применять силу.

Тот снисходительно усмехнулся.

– Сначала я тоже испугался. Тысячи невинных жизней! Но для того чтобы построить новое, всегда нужно чем-то жертвовать. Из бесполезных людей Чжунчэна, которые только ноют и жалеют о былых временах, я единственный решил все изменить! Почему я должен заботиться о тех, кто сам не желает заботиться о себе, а?! Даже Сяньфэн сбежал, околдованный лисом-оборотнем! Идиот! Для этого я разве его растил?! Пусть умирает вместе с неудачниками, раз так хочет!

Деревья заскрипели, застонали под порывами ветра, словно в ответ на крик лао Ма.

– Благородный внук Сун… – голос императора доносился как будто отовсюду. – Склонись и почтительно прими указ!

– Нет! – выкрикнул Сун Цзиюй во взвихрившееся небо.

Ветер ударил его в грудь с такой силой, что он не удержался на ногах, и его потащило к обрыву.

Дракон упал с высоты, словно хищная птица.

Тяжелый чешуйчатый хвост едва не смел его вниз – Сун Цзиюй только и успел перекатиться. Мелькнула рыжая молния: тигр вцепился когтями в драконью шкуру, рыча, вырвал клок из зеленой гривы. Дракон взревел и свечкой ушел вверх, унося тигра на спине. Ливень хлестнул Сун Цзиюя в лицо, камень дрогнул под ногами, сосны начали крениться одна за другой, будто бумажные… Прыгнуть бы, но для этого нужно было оттолкнуться, а сапоги безнадежно увязали в осыпающейся земле.

«Курган рушится! Но почему Вэй Жэньчжи это не остановит?..» – подумал он, едва увернувшись от корней вывороченной сосны.

Ясно почему. Курган можно насыпать вновь. Можно и пожертвовать им ради власти над всеми землями…

В вихре пролетел мимо цветок черной орхидеи, превращаясь на лету в Хэ Ланя. Он с силой потянул Сун Цзиюя за левое плечо, вытаскивая, и тут же справа другая рука тоже дернула вверх. Сун Цзиюй обернулся и увидел… Ким Су Ён верхом на барсе.

Внизу крутой бок кургана осыпался в реку, и вода, захлестнувшая макушки деревьев, приняла его, размыла бушующими потоками, заглотила и переломала вековые сосны, понесла их к Чжунчэну играючи, словно палочки для еды.

– Мертвый судья! Это… правда ты! – пораженно крикнула Ким Су Ён, спрыгнув на твердую землю. – Мертвый судья!

– Что вы здесь делаете? – Сун Цзиюй присел на одно колено, загородился локтем от ветра. Похоже, дракон летал над ними кругами, завихряя воздух, чтобы столкнуть вниз. – Хэ Лань? Что в городе?

Хэ Лань не отвечал. Он смотрел на тень, сгущавшуюся за плечом лао Ма, вцепившегося в алтарь. Ритуал не прекращался, только бормотание перешло в вопли: заговорщики отчаянно пытались перекричать беснующуюся вокруг стихию.

– Малыш Сяньфэн и стража уводят людей в горы! Порт и все, что там у реки, смыло к чертям, – крикнул барс. – Эта девчонка одна бежала к кургану! Сказала, у нее тут встреча с тобой!

Сун Цзиюй опешил. Конечно… Он ведь сам позвал Ким Су Ён явиться в полнолуние на курган. Но кто мог подумать, что она пойдет даже в такую бурю ради своей мести!

– Уходи, скоро здесь все рухнет… – начал он, но Ким Су Ён уже бежала к лао Ма. В серой своей одежде некрашеного льна она сама похожа была на барса, на дикую горную кошку…

Сун Цзиюй рванулся за ней – удержать, защитить, – но ей не нужна была защита. Растолкав фигуры в черном, она вскинула невесть откуда взявшийся нож и обрушилась на лао Ма.

– Моя сестра! Ким Хва Ён! Запомни это имя! – кричала она, нанося удар за ударом.

Брызнула кровь, кто-то закричал, побежали в панике люди, но из всех Сун Цзиюю был интересен лишь гун Цюй: неожиданно резво он цапнул с алтаря печать и понесся к тропинке, спускавшейся с кургана.

Хэ Лань преградил ему дорогу, и старик, тонко взвизгнув, метнулся в сторону…

На мгновение Сун Цзиюю показалось, что закружилась голова, но нет – это другой край кургана вдруг с гулом поехал вниз. Вода вздыбилась навстречу, жадно глотая комья земли, камни, деревья…

– Хватайтесь! – крикнул барс прежде, чем вцепиться когтями в ветку стоящего на твердом месте дерева.

В последний момент оттолкнувшись от съезжающего вниз пласта земли, Сун Цзиюй одной рукой подхватил девушку поперек туловища, а другой вцепился в ту же ветку. Дерево изогнулось; остатки земли с грохотом и плеском обрушились в воду, обдав всех зловонной волной и слизнув с кургана оставшихся заговорщиков, Цюя, печать…

– Печать! – крикнул Сун Цзиюй. Золотистый нефрит мелькнул в грязном водовороте внизу – и исчез.

На мгновение он понадеялся, что этим все кончится: печать потеряна, ритуал нарушен… Но гигантское черное полотнище не исчезло.

Он почувствовал спиной дыхание холода. Древесный корень, свисающий над ревущим потоком, изогнулся вдруг, пытаясь его схватить…

Он едва увернулся, чуть не выронив Ким Су Ён. Выдохнул:

– Нужно достать печать!

– Ту… штуку? Зачем? – прохрипела она, пытаясь вонзить нож в корень.

– Похоже, с ее помощью управляют драконом и другими тварями. Если не уничтожим ее, городу конец!

Девушка странно взглянула на него.

– Даже после смерти… Ты думал обо мне, о Ким Хва Ён! О других. Настоящий судья… – она улыбнулась вдруг. – Я отомстила, больше у меня нет желаний. Но есть долг перед тобой. Пусти.

– Что?.. – Сун Цзиюй нахмурился, не понимая, но тут нож уколол его руку, и от неожиданности он разжал пальцы. Ким Су Ён изогнулась всем телом, вырываясь, словно пойманная на крючок рыба, и без всплеска ушла в мутную воду.

– Стой! – Сун Цзиюй взмахнул рукой, бессмысленно пытаясь поймать то, что уже навсегда упущено, и едва не сорвался с ветки сам.

В последний момент он, раскачавшись, смог схватиться за ветку повыше и выбрался наконец на твердую землю. Поодаль карабкался, когтя осыпающуюся землю, мастер Бао, но вот куда исчез Хэ Лань, Сун Цзиюй не заметил, лишь знал, что в воду он не упал.

Но теперь увидел.

Чудовищные корни оплетали курган, не давая ему разрушиться целиком, скручивались между собой, как узловатые пальцы, сжимающие землю в горсти. Но росли они не из деревьев – из огромной тени, мумии в истлевших золотых одеждах. Хэ Лань, стоявший перед старым императором на коленях, казался маленьким черным цветком у подножья сосны.

– Ты победил, отец! Ты победил! Лун Цяньжэнь найдет печать, и никто больше не сможет тебе помешать! Пощади внучатого племянника Суна, он все равно бессилен перед тобой! И баошэнь… он просто барс, не сможет даже с драконом справиться! Пожалуйста, помилуй их!

– Помиловать их? – пророкотала тень. – Может, помиловать и тебя тоже, отцеубийца? Все, кто смеет идти против императора, будут казнены!

Острый корень изогнулся, будто жало скорпиона…

Все произошло в мгновение ока, но Сун Цзиюю показалось, что время остановилось. Только что были лишь Хэ Лань и мертвый император, но вот мелькнул алый рукав, будто лепесток мака принесло ветром, блеснула сталь…

Ху Мэнцзы успел. Он перерубил корень. Но лишь после того, как острие вошло в его грудь.

– Учитель! – Хэ Лань подхватил его, не давая упасть. – Учитель!

Ху Мэнцзы усмехнулся, пытаясь сесть.

– Мои боевые умения… не те, что прежде… прости, ты же сам хотел меня убить.

Сделалось холодно, очень холодно. Сун Цзиюй сделал неверный шаг к ним, еще один.

– Лао Ху…

Нет. Все это не может закончиться вот так. Они должны победить… У них ведь нет другого выбора.

– Помоги Кэцину! – крикнул лао Ху.

Сун Цзиюй развернулся, подбежал к обрыву, протянул руку Бао Сюэ.

– Выбирайтесь, скорее…

Он оглянулся.

Лао Ху смотрел на него. Кивнул едва заметно в сторону императора: «Иди, быстрее».

И прощай.

– Учитель! – Хэ Лань крепко прижал Ху Мэнцзы к себе. – Вы опять сделали все неправильно… не так… я никогда не хотел вашей смерти… я хотел, чтобы все были счастливы… Я отдам вам свою жизненную силу, только, пожалуйста, не умирайте!

Его рука на спине Ху Мэнцзы засветилась теплым золотым светом. Ху Мэнцзы кивнул, прижимаясь лбом к его плечу.

– Когда… А-Юй закончит… отпусти меня. Еще немного… твой бесполезный учитель поживет в этом мире… сяо Хуа…

Сун Цзиюй отвернулся, оттолкнулся от земли, взлетел, занося меч над головой.

«Лао Ху, – подумал он. – Лао Ху… Мы так много друг другу не сказали, так много не успели…»

Он приземлился между Ху Мэнцзы и тенью императора, яростным взмахом отрубил летящие навстречу кривые сучья.

– Бесполезно, благородный внук Сун. Ты лишь продлеваешь агонию, – Вэй Жэньчжи щелкнул костлявыми пальцами, будто сухая ветвь сломалась, и дракон, истерзанный, обливающийся зеленой кровью, с ревом пронесся над головой, ломая верхушки сосен, разинул клыкастую пасть, собираясь то ли проглотить, то ли перекусить пополам.

«Бесполезно. Но я не могу отступить».

Я никогда не отступлю. И смерть мне не помеха.

Мгновение замерло. Дракон летел к нему медленно, словно сквозь толщу воды, рев бури вокруг превратился в далекие голоса.

«Помогите! Спасите!»

Треск ломающегося дерева, плеск волн…

«Магистрат явился ко мне во сне… он предупредил…»

«Да! Мертвый магистрат недавно явился в управу! В теле сяо Ли! Я сам видел!»

Он оттолкнулся от земли, и дракон с рыком пронесся под ним.

«Чангуй Сун и господин Ху! Чангуй Сун спасет нас… Сун… Сражайтесь, братья!»

Дракон ушел на новый виток. Сун Цзиюй хотел было сгруппироваться, зная, что упадет вниз, когда развеется поток воздуха… но все не падал и не падал. И это не ветер, поднятый драконом, держал его – какая-то неведомая сила. Словно цингун его в одночасье сделался так хорош, что позволял ходить по облакам.

Зрение тоже сделалось острее: он увидел вдалеке Чжунчэн так явственно, будто парил прямо над ним. Порт смыло, поместья знати на берегу реки стояли по крыши в воде. К западным воротам валили люди, цепочка тянулась к горам, и Сун Цзиюй без труда различил Ма Сяньфэна: стоя у ворот, он поторапливал людей, уговаривал не бояться.

«Все будет хорошо. Нас хранит ван-е. Торопитесь! Просто идите, не оглядываясь!»

Дракон взревел где-то сзади. Сун Цзиюй легко ушел от удара, взмахнул мечом, но клинок лишь зазвенел о крепкую чешую.

– Печать! – крикнул Сун Цзиюй мастеру Бао. – Нужно разбить печать!

Мастер Бао, в облике человека, был слишком занят, рубя корни мечом. И внизу, в мутной воде, не видно было Ким Су Ён. Все, что он мог разглядеть, – золотой свет, поднимавшийся от Хэ Ланя. Бедный цветок истаивал на глазах, превращаясь в золотистую дымку, человеческие очертания бледнели, осыпались сияющей пыльцой. Вот ветер подхватил ее, развеял, и весь курган озарился дождем искр. Даже дракон замер, кошачьи его глаза заметались, пытаясь понять, опасность это, или…

– Ваше высочество! – взревел он. – Куда же вы! Мое сокровище наследный принц!

Сун Цзиюй почувствовал теплое прикосновение к щеке.

– Внучатый племянник Сун… нет… брат Цзиюй. Спасибо…

– Лань-эр… – от ветра заслезились глаза. Вот и все, подумал он. Переродись счастливым, мой маленький принц.

Золотая пыльца пощекотала лицо, словно утирая слезы, и пропала, растворилась в низком небе.

Хорошо. Все так, как должно быть.

Сун Цзиюй перехватил меч крепче. Он все еще парил в воздухе, словно сотни сильных рук поддерживали его; клинок засветился ярким белым светом.

– Лун Цяньжэнь! Борись с императором, ты ведь не хочешь умереть за него!

Драконий рев оглушил его. Проклятье, Сун Цзиюй! Отвлекся на клыки и забыл про хвост…

– Это из-за твоей драной кошки! Мое сокровище, наследный принц!

Словно валун с горы обрушился на него так, что зубы лязгнули. Лишь у самой воды успел Сун Цзиюй вновь поймать восходящий поток воздуха, удержаться. Что-то мелькнуло в мутной воде, и вот на мгновение Ким Су Ён показалась, отчаянно хватая ртом воздух, высоко подняла руку с каким-то грязным комом.

– Сун! Судья Сун!

Тина сползла, обнажая желтоватый камень, и Сун Цзиюй увидел печать, теперь уже грязную, без блеска.

Он резко развернулся, нырнул вниз – и тут же получил по спине когтями.

Словно приложили каленым железом! Все закружилось перед глазами, и он понял, что падает и что Ким Су Ён захлестывает волна…

Он вдруг увидел ее руку, очень близко: маленькие грязные пальцы с обломанными ногтями, изо всех сил вцепившиеся в торчащую из воды скалу.

Вскрикнув что-то на своем языке, яростно и зло, она со всей силы ударила печатью об острый край камня.

Будто взорвалась бочка пороха – золотой нефрит разлетелся с гулом. Ким Су Ён отбросило в сторону, Сун Цзиюя ударило спиной об обрывистый край кургана, и перед глазами на мгновение потемнело.

– А-Юй!

Голос издалека… Лао Ху…

– А-Юй! Не засыпай!

Костлявая рука схватила его за горло, подняла высоко над землей.

– Как. Ты. Посмел?!

Сун Цзиюй с трудом разлепил глаза. Черное полотнище указа в вышине таяло на глазах. Потускнели золотые слова, шелк пошел дырами…

– Я… подданный истинного Сына Неба… чиновник третьего ранга Сун Цзиюй, магистрат Чжунчэна… объявляю Вэй Жэньчжи… мятежником! – о, сейчас он чувствовал себя более чем живым, задыхался совершенно по-настоящему. – Ты… лишился Небесного Мандата, подданный Вэй, твоя печать разбита… ты… предстанешь перед судом владыки Ада, как и все твои пособники… А также весь род до девятого колена…

Изогнувшись, он ударил императора ногой, пытаясь хотя бы выиграть время, отвлечь его от лао Ху и мастера Бао.

Он ни на что не надеялся, но корень, державший его, хрупнул вдруг и рассыпался в пыль.

– Что?! – проскрипела мумия. – Как это во…

Тучи бежали по небу быстрее, истончались, светлели – то тут, то там прорывались между ними, как острия копий, рассветные лучи.

Мастер Бао взлетел, целясь в другой корень, уже ползущий к Сун Цзиюю, но его меч лишь звякнул о твердую кору.

И вправду, как…

Но думать было некогда. Ветви и корни снова ринулись к нему, беспощадные, как острые пики; и не только к нему: к мастеру Бао, к лежащему на земле Ху Мэнцзы…

«Не отвлекайся, – сказал он себе. – Если ты еще здесь – значит, он жив».

Снова взревел в небе дракон, но рев этот был иным. Яростным. Торжествующим. Змей обрушился с небес… но в этот раз – на императора, когтя и перекусывая змеящиеся ветви.

– Проклятый тиран! Отнял тело сокровища, наследного принца! Украл мою Жемчужинку! Не бывать тебе его названым отцом! Не бывать тебе моим господином! Бей его, чангуй Сун! Но потом я и с тобой, и с твоим котом разбе…

Сун Цзиюй бросился вперед. Он уворачивался, рубил, снова уворачивался, опять рубил – и узловатые ветви рассыпались пылью, и призрачный император, иссохшая мумия, был все ближе и ближе…

Он вдруг увидел глаза Вэй Жэньчжи, смотрящие на него в упор. Ничего от больших живых и блестящих глаз юного принца, то вспыхивающих смехом, то зажигающихся любопытством, – зеленые болотные огни в провалившихся глазницах.

А в них – страх.

– Боишься? – прошипел Сун Цзиюй. Голос его дрожал от напряжения, становясь все громче. – Ты не боялся мучить лао Ху! Ты не боялся убивать невиновных! Рушить Чжунчэн! Брать силу из чужих страданий! Только со слабыми ты силен! Ты трус, Вэй Жэньчжи!

Он рванулся вперед и вонзил клинок прямо во впалую грудь, глубоко, по самую рукоять.

Из-за туч ударило солнце, жаром обожгло спину, и жар этот побежал по рукам, охватил голову, занялся внутри, наполняя меридианы. Рукоять меча растворилась в ладонях, клинок засиял, и расплавленное золото с его лезвия потекло между сухих ребер мумии, между корней, глубоко в землю. Император забился, издавая страшные нечеловеческие звуки, курган задрожал, загудел, складываясь внутрь самого себя, разваливаясь комьями, как детский куличик, и сухая мумия распадалась, разлеталась по ветру вместе с ним.

– Это моя земля! – Вэй Жэньчжи все еще метался, все еще пытался ухватить ломающимися пальцами хоть горсть песка. – Мое царство! Все мое… мое… мое!

В последнем всплеске агонии он отшвырнул Сун Цзиюя, и это стоило ему всего: падая в воду, Сун Цзиюй видел, как погасли болотные огни глаз, отвалилась нижняя челюсть жуткого черепа, как кости рассыпались в прах…

Время будто замерло: зависли в воздухе камни, замер в небе дракон с вцепившимся в его гриву мастером Бао, застыли в полете капли грязной воды. Двигался лишь лао Ху: раскинув широкие рукава алых одежд, летел навстречу, словно тигр, падающий на добычу…

Сун Цзиюй раскрыл ему объятия. И когда их тела соприкоснулись, успокоенно закрыл глаза.

«Вот и все, лао Ху», – подумал он.

* * *

Вот и все.

Эпилог

В прорехе между бамбуковыми кронами плыли облака. Раньше бесконечные шепоты и шорохи весеннего леса, глухой перестук копыт в пыли и мерное покачивание экипажа всегда убаюкивали его в пути, но чем ближе к Чжунчэну, тем быстрее билось сердце.

Чжу Фэнлун, Чжу Фэнлун… Десять лет прошло, а ты все веришь в ошибку секретаря, в ложное свидетельство о смерти?

Он закрыл глаза, откинувшись на стенку повозки, и, кажется, все-таки задремал, потому что увидел, как приезжает в город и Юй-эр выходит из управы встречать его, но почему-то не в халате магистрата, а в черной цензорской форме. Прямой, тонкий, как тростинка, – время не оставило на нем ни следа. Кожа, как белый нефрит, на висках волосы выбились немного из строгой прически. Губы поджаты, глаза так и горят праведным гневом.

«Лун-гэ, зачем ты приехал? Я, кажется, ясно дал понять, что не желаю тебя видеть!»

Сказать бы ему, зачем. Рассказать бы, что сколько веревочке ни виться, все равно приходит конец. Может, тогда он смягчился бы наконец, прекрасный дух возмездия… Но не слушается язык, не складываются слова.

Во сне он попытался составить речь, почему-то официально, в тех же выражениях, в которых подавал доклад императору, и слова все ходили по кругу, как овцы, а он пытался согнать их в правильные фразы… пока не проснулся. Пока не вспомнил, что Юй-эр давно мертв, и некому будет его выслушать.

Чжу Фэнлун потянулся, вновь отвел занавеску. Вовремя – с холма открылся прекрасный вид на Чжунчэн: серебряная лента реки, извивами напоминающая летящего дракона, гладь рисовых полей, сочная зелень заливных лугов. Коровы, рыжие, лоснящиеся на солнце, медленно бродят у самой кромки леса, маленькая фигурка, видно пастушок, гоняет козье стадо.

Город разглядеть было сложнее: его все еще укрывала золотистая утренняя дымка, словно игрушечные, покачивались на волнах лодочки рыбаков.

По дороге начали все чаще попадаться тяжело нагруженные бочками обозы, распространяющие рыбный дух и морской запах соли, а иногда даже ледяной холод, за ними обозы, ядовито пахнущие краской для ткани и выделанной кожей: торговцы, выехавшие из города затемно, держали путь к большому тракту.

А ведь когда-то ему описывали Чжунчэн совсем иным: «Сонное царство, постоянные дожди, люди бедные, ничего не происходит. Хочешь кого-то наказать, отправь служить в этот жалкий городишко».

И он наказал. Долго представлял потом, в приливе раздражения, как Юй-эр тускнеет, смиряется, как он понимает, для чего нужно держаться за столичные посты, пишет письма с извинениями… Но что ж, поздно! Чжу Фэнлун не прощает предательства!

Юй-эр не написал ни одного письма. И погиб рано, странно, нелепо. Как может дикий зверь загрызть чиновника посреди города?! Что за ужасная смерть?!

Чжу Фэнлун попросил у знакомого в судебном ведомстве копию отчета о гибели магистрата Суна, долго рассматривал рисунок, подробно описывающий все раны, и пытался заставить себя поверить в то, что это случилось с его Юй-эром, пытался представить знакомое до последней родинки тело истерзанным, холодным… и не мог.

Юй-эр слишком молод, чтобы умереть. Еще не осознал свою ошибку, еще не извинился, не написал, что скучает.

Чжу Фэнлун вытряхнул на ладонь сердечную пилюлю, проглотил, не морщась, запил водой из фляги.

Десять лет…

Дорога спустилась к реке, потянуло тиной и тонким, едва уловимым ароматом лотосов.

– Стойте! – послышался вдруг снаружи чей-то требовательный голос. – Господин! Остановитесь немедленно!

Чжу Фэнлун постучал в стенку повозки, веля вознице остановиться, выглянул из окна.

Перед ним стоял мужчина несколько странного вида: довольно молодой, с высокомерным бледным лицом. Тонкие его усики свисали ниже подбородка, словно у старца, бородка топорщилась, в ней застряла рыбья чешуйка. Волосы, туго стянутые в пучок с серебряным гуанем в виде летучей рыбы, отливали зеленью – видно, слуги передержали басму. Одет незнакомец был в бирюзовый халат с золотой вышивкой в виде чешуи, в руках держал раскладную книжечку вроде тех, в которых подают доклады. Вроде бы ничего сверх необычного в его облике не было, но Чжу Фэнлун не мог отделаться от ощущения неправильности. Богато одетый человек один на дороге, без слуг, без паланкина, и эти… нарочито речные мотивы в одежде…

– Добрый день, уважаемый, – тем не менее он кивнул незнакомцу. – Чем могу быть полезен?

– Вы из столицы по поводу укрепления берегов и благоустройства порта? Разумеется, вы из столицы, в таком-то экипаже! Так вот, я, Лун Цяньжэнь, желаю подать прошение со своими соображениями по этому делу, пока эти хитрецы в городе до вас не добрались! – тот развернул книжечку, насколько хватило рук. Список соображений провис до земли. – Вот здесь еще и мои мысли об очистке реки, я считаю, что она ведется неправильно! Меня никто не слушает, а ведь я один знаю все, ха-ха, подводные камни! Скажите этому наглому мальчишке Ма Сы, что он…

– Прошу прощения, господин Лун, – Чжу Фэнлун поднял руку, защищаясь от потока слов. – Но я больше не чиновник и не имею никакого отношения к рекам.

Лун Цяньжэнь немедленно поскучнел, сложил свои бумаги.

– Что ж, буду ждать дальше, – он царственно взмахнул рукой с яшмовыми перстнями. – Проезжайте!

Чжу Фэнлун вздохнул, решив не обращать внимания на грубость. Человек этот явно был не вполне в своем уме. Но что, если это сын какого-нибудь влиятельного помещика, сбежавший из-под надзора? Опасно оставлять такого чудака посреди дороги.

– Возможно, я смогу вспомнить имя знакомого, занимающегося водным хозяйством, – мягко сказал он. – Не окажет ли молодой господин честь побеседовать по дороге в Чжунчэн?

Господин Лун нахмурился, собираясь что-то сказать, но вдруг ближайшие кусты зашуршали, и оттуда выбрался прелестнейший ребенок. На нем была лоскутная шапочка в виде драконьей головы, шелковые бирюзовые одежки расшиты были белыми орхидеями, на светлом личике блестели большие темные глаза – не понять, мальчик это или девочка.

– Батюшка! – сурово произнесло прелестное создание, явно подражая кому-то. – Матушка сказала, что хватит тебе играть, надо делать дождь, а то в полях все засохнет.

Господин Лун немедленно подхватил его на руки, крепко прижал к груди.

– Жемчужинка! Мой прекрасный принц, сокровище! Как ты скажешь, так папа и сделает! Как твоя мудрая матушка решит, так и будет! – он кивнул Чжу Фэнлуну. – Езжайте, езжайте! У меня дела.

Чжу Фэнлун поклонился в ответ и велел вознице трогаться. Что ж… по крайней мере, за этим странным господином присматривают.

Первый встреченный в Чжунчэне оказался чудаком. Интересно, много ли это говорит о городе…

Дом Жу Юя удалось найти не сразу: по письму Чжу Фэнлун ожидал увидеть хижину на отшибе, но в конце концов оказался перед воротами небольшого представительного поместья, видно недавно построенного. И вовремя – как раз начал накрапывать дождь.

Жу Юй сам выбежал встречать его, сам кинулся было отвести упряжку на конюшню, но спохватился и под локоть повел гостя в дом. Чжу Фэнлун был ему благодарен: после долгой поездки поясница затекла, онемели колени, и он, гордо отказывавшийся от трости, чувствовал себя неуверенно на твердой земле.

– Господин Чжу! Как же вы похудели! – на лице бывшего слуги читалась искренняя озабоченность. Он-то, верно, думал, что продажные чиновники в столице только жиреют, насосавшись крови несчастных. Странно было видеть от него столько участия – в столице этот человек всем видом выражал лишь неодобрение. Неужто несчастье старого врага смягчило его сердце?

– Оправляюсь после нервной болезни, – Чжу Фэнлун с некоторым трудом сел в предложенное кресло, взял чашку с чаем – дешевым, слегка передержанным, судя по запаху. – Как хорошо ты устроился, лао Жу. Твой господин был бы рад.

Он ожидал увидеть печаль, хоть мимолетную, но бывший слуга лишь кивнул беспечно.

– Да, занялся вот скотом по его совету. Благодарение Небу, все идет гладко. Думал взять Лань Сы в долю, да он не хочет, так и остался служить молодому господину Ма. Вы видели наши луга? Должны были видеть, когда проезжали! До потопа ничего подобного не было, а после… Если б не коровы, каждый год трава бы лезла выше человеческого роста!

Засуетились вокруг женщины, ставя на стол до боли знакомые блюда – только кухарка Юй-эра украшала баклажановые лодочки узором из волн. Безвкусица, но… «Господину так с детства нравится».

Он из вежливости попробовал овощи, но кусок не лез в горло.

– Собственно… я приехал, чтобы увидеть могилу Цзиюя. – «Могила Цзиюя». И через десять лет эти слова звучат странно. – Вряд ли я вернусь из Лицзяна, нужно поклониться старому другу, раз проезжаю мимо.

– Конечно, я вас провожу, – Жу Юй торжественно кивнул. – Что паланкину стоять без дела…

– Не стоит, – ему вдруг стало стыдно появляться перед Юй-эром в паланкине. Всегда ведь пренебрегал этим, чтоб не выглядеть человеком изнеженным. – Поедем верхом.

Пусть держаться в седле стало тяжелее, но ведь никто и не заставляет ехать быстро.

Жу Юй и сам не помолодел, так что ехали неспешно, шагом, огибая повозки, лавируя в толпе.

– Твой господин, должно быть, так меня и не простил, – вырвалось у Чжу Фэнлуна, когда они выехали на тенистую проселочную дорогу к кладбищу.

Жу Юй помолчал.

– Это не мое дело, я о вашей размолвке ничего не знаю, – наконец сказал он. – Господин всегда мужественно переносил невзгоды. Успокоения искал в работе. Всегда много трудился…

Он усмехнулся вдруг ласково.

– И сейчас трудится.

У Чжу Фэнлуна холодок пробежал по спине.

– О чем это ты?

Жу Юй взглянул на него удивленно.

– А вы не знаете? Магистрата Сун Цзиюя тут почитают как ван-е, местное божество.

Чжу Фэнлун рассмеялся от неожиданности. Юй-эр! Так красив, умен, что покорил сердца деревенских дурачков…

Но Жу Юй говорил серьезно.

– Я, конечно, провожу вас на кладбище, только там вы его не найдете. Лучше в святилище.

Святилище… О чем он говорит? Что за дикость? С ума они тут все посходили, что ли?

Чжу Фэнлун помотал головой.

– Пожалуй, сперва я поклонюсь умершему как полагается.

Он оставил коня Жу Юю и один взошел на холм, нашел могилу с краю. Это несложно было – каменный скакун, напоминавший Бархата, убран был цветами, что клумба в императорском дворце. Даже с уха свисал растрепанный, явно сделанный ребенком венок из одуванчиков.

Чжу Фэнлун поправил венок, смел лепестки. Воскурил благовония, сжег увесистую связку погребальных денег. Постарался опуститься на колени легко, как в былые времена, но получилось скованно и неловко.

– Юй-эр… как же давно не виделись! – Он помолчал. – Ты всегда говорил, что поседею я полностью, до белизны. Что ж, ты был прав. В одну ночь, словно снег выпал…

Слова не шли. Словно он и вправду говорил лишь с могильным камнем.

– Пожалуй, и в другом ты был прав. Евнух Ся чересчур зарвался, его величество не стал это терпеть, полетели чиновничьи шапки. Лунцзином теперь будут заведовать казенные мастерские императорского чая… А все, что ты хотел когда-то выдать, само всплыло на поверхность. Мне положена ссылка в Лицзян. Этого ты желал, жестокий мальчишка?

Нет, не так. Слишком много обиды. На мертвых не обижаются, к тому же Юй-эр не виноват. Он-то в свое время ничего не смог сделать, могущественный хоу Чжу заткнул его, вышвырнул из столицы.

– Впрочем, прости меня. Я не думал, что, посылая тебя в Чжунчэн, обрекаю на смерть. Хотел… преподать урок.

Нет, глупо. Глупо это звучит, когда Юй-эр не может ответить. Старые обиды всколыхнулись, все равно что с зеркалом разговаривать.

Чжу Фэнлун встал, опершись на голову каменного коня, и ушел, не попрощавшись. Что толку прощаться с камнем?

– Отведи меня в святилище, – нарочито небрежно велел он Жу Юю. – Никогда у меня не было знакомого божества, увидеть алтарь Цзиюя… это даже курьезно.

Жу Юй мрачно покачал головой, но ничего не сказал.

* * *

Местные и вправду вытоптали к святилищу тропу через лес. Чем дальше, тем гуще становился бамбук, будто прохладная сине-зеленая дымка окутывала все вокруг. Даже солнечные лучи не могли ее развеять, терялись где-то в верхушках деревьев.

Прохлада исходила от озера, неожиданно большого для гор. Водная гладь в обрамлении бессчетного числа белых орхидей, усыпавших берега, напоминала отшлифованную бирюзу в нефритовой оправе, но невидимое течение все же шевелило пришвартованную рядом рыбацкую лодочку. Значит, где-то протока…

Он не удержался и сорвал орхидею, вдохнул тонкий аромат. Да… поистине в горах цветы пахнут совсем не так, как в столице!

На берегу, среди изумрудного мха, темнел маленький деревянный храм. Чжу Фэнлун отчего-то не ожидал никого там увидеть, но в подлеске паслись две лошади, а на ступенях, боком, сидел мужчина, по виду бродячий мечник из цзянху, и разговаривал с кем-то внутри. Серые одежды из некрашеного льна, большой меч в потертых ножнах. Сперва Чжу Фэнлуну показалось, что мечник стар, но подойдя ближе, он понял, что его сбила с толку седина в длинных, спадавших на ступени волосах.

– …нашел ее правнуков. Школа все так же живет, но что мне там делать? Никто меня не помнит. Правда, один способный парнишка за мной увязался, да я от него сбежал еще в Лояне. Если найдет, значит, судьба, а пока я решил вот навестить Шаньюаня, помириться как сле… – заметив Чжу Фэнлуна, мечник осекся, встал для поклона. – Проходите, уважаемый.

– Нет-нет. Этот храм так мал, я подожду…

Приподнялась занавеска, из святилища вышел молодой статный мужчина в лиловом шелковом халате с изящной вышивкой в виде летящих журавлей. За ним показался юноша-слуга с пустой корзиной. Нежное, почти девичье его лицо, изгиб пухлых губ и приподнятые уголки глаз были так прекрасны, что Чжу Фэнлуна в жар бросило. Откуда в горах такая изысканная красота?

– Ли Пятый, поезжай вперед, предупреди, что у нас гости, – улыбнулся юноше господин в лиловом и поклонился Чжу Фэнлуну. – Ма Сяньфэн, к вашим услугам. Вы, должно быть, хоу Чжу? Жу Юй предупредил о вашем приезде. Прошу, не погнушайтесь нашим гостеприимством, окажите мне честь.

– Вот как? Приятно познакомиться, господин Ма, однако я не ожидал… – Чжу Фэнлун вопросительно обернулся к Жу Юю. Тот смутился.

– Хоу Чжу… я как раз хотел вам сказать. Когда вы написали, что приедете… Разве могу я принимать такую особу в своем скромном домике? Да и на постоялый двор вас отпускать не след. Господин Ма – здешний помещик, самый богатый и уважаемый человек в округе, вот у него остановиться вам как раз по рангу…

Чжу Фэнлун вздохнул. По рангу… Так ли велик ранг опального чиновника? Едет не в канге[10], и ладно.

– Это лишнее, я прекрасно устроился бы и на постоялом дворе. Но благодарю господина Ма за заботу и гостеприимство.

– Что вы, что вы! Вы ведь друг брата Суна, – Ма Сяньфэн обернулся к мечнику. – Мастер Бао, может быть, и вы переночуете у меня сегодня?

Тот отмахнулся.

– Будет еще время старым друзьям сойтись. Сначала удивлю Шаньюаня. До скорого, малыш Ма!

Он закинул меч на плечо и в два прыжка оказался высоко на склоне, только его и видели.

Ма Сяньфэн лишь покачал головой.

– Мастер Бао тоже знаком с братом Суном. Как жаль, что он не захотел остаться!

«Братом?» – едва не переспросил Чжу Фэнлун, но сдержался. Это ничего не значит. Мужчины склонны называть друг друга братьями…

Он вздохнул.

– Жу Юй сказал, что вы почитаете магистрата Суна как божество. Южные обычаи так странны нам, живущим в столице…

Он думал, что Ма Сяньфэн улыбнется с иронией, но тот посерьезнел.

– Брат Сун добивался справедливости в этом городе при жизни и продолжил исполнять свой долг даже после смерти. Сюда приходят ищущие защиты, несправедливо обиженные и обделенные. «Если правда на твоей стороне, магистрат Сун услышит и поможет», так говорят.

«Или кто-то узнает для вас о том, что говорится в этом храме, а вы помогаете людям по мере сил, благородный господин Ма», – хотелось сказать Чжу Фэнлуну, но он сдержался. К чему перечить человеку, так радушно пригласившему в гости?

– Дух господина раз явился стражникам в управе, наказал, чтобы работали усерднее. А в ночь перед ураганом господин Цзиюй пришел к господину Ма во сне, – вставил Жу Юй. Чжу Фэнлун заподозрил, что тот любит рассказывать эту историю. – Предупредил о том, что всех надо вывести из города! И действительно, начался страшный шторм, река разлилась так, что подмыла даже курган Чжун-ди! Говорят, это вышел из себя речной дракон, обозлился на людей за то, что перестали его уважать. Но господин Цзиюй, будучи уже духом, понятно, сразился с ним и усмирил! Те, кто был на кургане и успел сбежать, клянутся, что видели его, летящим верхом на тигре и с сияющим мечом! Как после этого не поверить в ван-е?

Юй-эр на тигре и со сверкающим мечом… Чжу Фэнлун прикусил губу, стараясь не улыбаться. Как же еще выглядеть народному герою? Впрочем, Юй-эру подошло бы.

Томительное чувство обиды и горечи, преследовавшее его на кладбище, отпустило душу. Для этих людей Юй-эр словно и не умирал: приди в святилище, и он точно услышит каждое слово. Что это? Нежелание отпускать? Или искренняя вера?

– Вы видели, должно быть, наши рисовые поля, – сказал Ма Сяньфэн, озабоченно проведя рукой по перилам – не сыплется ли лак. – Наши пастбища. После потопа случилось невиданное: обрушился курган императора Чжун-ди, засыпал болото, река, видно, принесла ил… Чжунчэнцы всегда были рыбаками и торговцами, а тут вдруг появилось столько плодородной земли: воткнешь палку – и она прорастет. Сперва было неловко обрабатывать эти угодья, ведь рядом могилы царственных предков… Но об оставшихся гробницах мы позаботились, и за десять лет не видели ни одного неурожая, ни болезней, ни падежа.

– А рыбы в реке стало сколько! – подхватил Жу Юй. – Сама в сети прыгает. Это местные духи нас поддерживают: хушэнь отгоняет хищников от стад, а ван-е следит, чтоб фэншуй не нарушался, чтобы законы, положенные Небом, исполнялись. Чтоб все по справедливости, как оно положено.

– Вам, пожалуй, дико это слышать… – смущенно улыбнулся Ма Сяньфэн. – Но вы не были здесь во время потопа.

– Пожалуй, – Чжу Фэнлун не стал отрицать. – Я запомнил Цзиюя смертным, со всеми достоинствами и недостатками смертного. Я рад, что он оставил о себе добрую память…

Он кашлянул.

– Могу ли я… побеседовать с ван-е наедине?

– О, разумеется! – Ма Сяньфэн смутился немного. – Мы с Жу Юем будем ждать вас внизу.

Проводив их взглядом, Чжу Фэнлун взошел по ступеням, чувствуя себя отчего-то студентом, впервые идущим на экзамен.

Святилище внутри состояло из одной комнатки: ничего лишнего – алтарь со статуей, курильницы, подушечка для молящихся, в углу шкаф, видно с утварью. На алтаре горкой лежали розовобокие персики, курились сандаловые благовония.

Он подошел ближе, разглядывая каменную статую в красной тканевой накидке. Разумеется, никакого сходства с Юй-эром: некий круглолицый бородатый мужчина в одежде магистрата, в чиновничьей шапочке, с мечом в одной руке и кистью в другой. У ног – оскалившийся тигр, под сапогом – приунывший дракон.

Возле миски с персиками Чжу Фэнлун заметил гайвань с лунцзином. Такой дорогой чай в таких краях… Похоже, Ма Сяньфэн не скупится. Юй-эр окружен заботой и вниманием, как, пожалуй, никогда в столице.

– Смог ли я дать тебе хоть немного? – неожиданно для себя спросил Чжу Фэнлун вслух и устроился на подушечке, чтобы говорить, соблюдая приличия. В этот раз опускаться на колени было легче, видно, размялся немного, поднимаясь в горы. Хорошо, нужно бы вновь заняться у-шу…

– Мне сказали… «Если правда на твоей стороне, магистрат Сун услышит и поможет». Но правда никогда не была на моей стороне, Юй-эр. Я лишь надеюсь, что однажды ты сможешь простить меня, – он поклонился в пол.

Тут бы почувствовать упоение, освобождение… но чуда не случилось. Другие слова теснились в уме.

– Я также надеюсь… что однажды смогу простить тебя. Ведь и ты ранил меня. Твой Лун-гэ хотел быть для тебя всесильным драконом… Но он всего лишь слабый, обидчивый человек. Почему же ты не мог понять, как мне тяжело…

Он покачал головой. Как глупо – продолжать ссору с мертвым… А тем более – с божеством.

– Прости, что без подарка, я все оставил на твоей могиле, разве что… – он положил на алтарь белую орхидею и почувствовал себя круглым дураком. – Впрочем, этот цветок и так принадлежит тебе… кхм. Юй-эр, Юй-эр… Вечно у нас с тобой возникают недоразумения. Однако если я снова окажусь в твоих краях, обязательно подарю тебе то, чего ты заслуживаешь.

Он поднялся (легче, чем ожидал), поклонился в последний раз и вышел из храма.

Лес шелестел над ним, в кустах перепархивали птицы, все дышало покоем, полуденной ленью. Возвращаться вниз не хотелось, потому он отвязал лодку, вывел на середину озера, любуясь берегами… и едва не выронил весла.

Его можно было принять за игру света и тени в листве плакучей ивы, склонившейся над водой, но нет, это был Цзиюй, его силуэт Чжу Фэнлун узнал бы где угодно: прямая спина, высоко поднятый подбородок, волосы собраны в безукоризненный пучок. Тонкая талия перепоясана мечом… Как же подчеркивает его стройную гибкую фигуру сине-зеленый форменный халат магистрата!

– Юй-эр… – Вот же он, сидит на крыше кумирни, так близко, только руку протяни. Чжу Фэнлун снова схватился за весла, борясь с неожиданно сильным течением, пытаясь подплыть ближе, еще чуть ближе…

Тигр, медовый, с черными полосками, попробовав черепицу широкой лапой, мягко спрыгнул из ивовой листвы на крышу. Постоял немного – и вдруг по-кошачьи смахнул вниз черную чиновничью шапочку, лежавшую на краю. Юй-эр обернулся к нему, улыбаясь, обхватил большую голову, запустил пальцы в шелковистую шерсть за ушами.

Разве может иллюзия, игра света и тени, смеяться таким знакомым голосом? О этот низкий, мелодичный смешок, такой редкий и оттого запомнившийся так хорошо…

Из последних сил Чжу Фэнлун налег на весла, подплыл наконец к злополучной кумирне… Чтобы увидеть лишь воздушного змея в виде раскинувшей крылья ласточки. Змей, запутавшись, повис на засохшей, порыжевшей от какой-то болезни ветке, и крылом скользил по крыше, покоряясь ветерку.

Вот и все.

Чжу Фэнлун выдохнул, дрожащей рукой достал из рукава склянку, закинул в рот пилюлю, разжевал, не замечая горечи. Устало опустился на дно лодки, глядя, как плывет над ним синее небо, кроны ив, как зеленые рукава, и облака, облака…

Примечания

1

Единица измерения времени, примерно 15 минут.

2

Гунъаньский роман – китайский аналог детективов.

3

Императорский экзамен на государственную службу.

4

Во дворце на лестнице находится каменная черепаха, и получивший высшую степень по результатам экзамена на нее встает.

5

Обладатель высшей степени на экзамене.

6

Отсылка к опере «Пионовая беседка»: красавица Ду Линян встретила возлюбленного во сне. Не найдя юношу в реальном мире, Ду Линян затосковала и умерла. Перед смертью она нарисовала себя с возлюбленным. Картину оставили в саду, где однажды ее увидел студент по имени Лю Мэнмэй. Он узнал на ней девушку из своего сна. Пройдя множество испытаний, ему удалось вернуть возлюбленную в мир живых.

7

Малые божества, духи, которые защищают человечество от невзгод и болезней.

8

Буквально «Большой камень».

9

Восемь триграмм (знаков) гуа используются в даосской космологии, чтобы представить фундаментальные принципы бытия.

10

Большая деревянная колодка на шею.

Content

Ло Ян, Чан Ань
Слуга тигра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания