Колин Оукли

Когда я уйду

Colleen Oakley

Before I Go

© Colleen Oakley 2014

© Перцева Т., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Жизнь приятна. Смерть спокойна. Переход от одного к другому мучителен.

Айзек Азимов

Февраль

Глава 1

Капуста исчезла. Я стою перед открытым холодильником, позволяя прохладному воздуху красться по моим голым бедрам. Отодвигаю стопки пищевых контейнеров с остатками обедов, которые мы никогда не съедим. Обыскиваю контейнер для фруктов, даже извлекла на свет божий черешки увядшего сельдерея (интересно, кто-то успевает съесть весь пакет сельдерея, прежде чем он станет жестким, как резина?). На самом дне собралось нечто вроде слизи. Нужно его помыть.

Я добавила еще одно дело к мысленному списку обязанностей. И даже вытащила упаковки молока и сока с верхней полки и заглянула за них.

Пусто.

Капуста определенно исчезла.

И тут из гостиной доносится пронзительный визг Королевы Гертруды, нашей абиссинской морской свинки. Только тогда я понимаю, что случилось с моей зеленью.

И чувствую, что гнев пузырится во мне, как в бутылке «доктора Пеппера», долго катавшейся по полу машины. Ожидая, чтобы сняли крышечку, – тогда-то наконец можно вырваться на волю из пластиковой тюрьмы.

Это всего лишь капуста.

Это всего лишь капуста.

Это всего лишь рак.

Полагаю, что мой гнев – это всего лишь замаскированная печаль. Так сказал психотерапевт на одном из сеансов, которые я согласилась посещать четыре года назад, когда у меня был рак груди.

Да, был.

Но сейчас я думаю, что гнев – это просто гнев при мысли о том, что у меня, возможно, снова рак груди.

Да, снова.

Кого еще рак поражает дважды до тридцати? Все равно что дважды попасть под удар молнии. Все равно что дважды выиграть в лотерею «Мега Миллионс». Все равно что выиграть в раковую лотерею…

– Доброе утро.

Джек появляется на кухне, зевающий, в помятой майке, на которой написано: «ПОСТОРОНИСЬ. Я ИДУ ПОПЫТАТЬ СЧАСТЬЯ В НАУКЕ», и зеленых штанах от хирургического костюма. Вытаскивает термокружку из шкафчика над раковиной и помещает под носик нашей кофеварки. Сыплет в машину порцию утренней смеси и нажимает кнопку. Я глубоко вдыхаю. Хотя я больше не пью кофе, все же обожаю его запах.

– Джек, – отвечаю я и, отложив на время свою рекогносцировочную миссию, подхожу к стойке, где держу наготове блендер. Насыпаю чашку замороженной малины в стеклянный кувшин.

– Да, малыш?

Он подходит сзади и целует меня между ухом и щекой. Звучное «чмок» отдается в барабанной перепонке.

– Бенни! – произносит он тоже прямо мне в ухо, когда наш трехногий метис терьера рысит в комнату, и встает на колени рядом со мной, чтобы приветствовать его.

– Вот хороший мальчик! Как ты спал? Спорю, ты голоден! Ты голоден, малыш Бенни?

Бенни стучит хвостом по розовой плитке кухонного пола, благосклонно принимая все старания потереться носом об нос и почесать за ухом.

Джек встает и направляется в кладовую, насыпать корма в миску Бенни.

– Это ты скормил Герти капусту, которая лежала в холодильнике?

– О да, – пожимает он плечами. – Огурцы кончились.

Я стою и молча смотрю, как он хватает банан из миски с фруктами на стойке и начинает чистить. Бенни с довольным видом хрустит своим завтраком.

Джек откусывает от банана и наконец, заметив тяжесть моего взгляда, смотрит на меня. Потом на блендер. И легко хлопает себя по лбу свободной от банана рукой.

– О черт, прости, малыш. Сегодня вечером куплю по пути домой из клиники.

Я вздыхаю и начинаю молоть лед. Делаю утренний смузи без капусты.

Глубокий вдох.

Это всего лишь капуста.

А в Дарфуре голодают дети. Или их убивают во сне. Разве в Дарфуре бывает геноцид? Не могу вспомнить. Так или иначе, с детьми за далекими морями случаются очень скверные вещи, а тут я расстраиваюсь из-за листового овоща.

И возможного повторного рака.

Но Джек не знает о раке, потому что я ему еще не сказала. Понимаю, жена не должна иметь тайн от мужа, бла-бла-бла…

Но я многое не говорю Джеку.

Вроде того, что нельзя так просто купить органическую капусту в «Крогере», в квартале отсюда. Единственный бакалейщик, который продает ее, находится в более чем восьмидесяти пяти милях отсюда. В Атланте. А фермерский рынок, где я покупаю капусту этого сезона, откроется только в понедельник. В Монро есть небольшой продуктовый лоток, где иногда продают органическую капусту, но он открыт только по субботам. А сегодня четверг.

Джек не знает всего этого, потому что не покупает продукты. Не покупает продукты, потому что единственный раз, когда я послала его в магазин за средством для посудомоечной машины и лимоном, он явился домой с совершенно не нужными нам покупками на сто двадцать пять долларов: в их числе три фунта стейков на ребрышке и контейнер с сорока двумя крохотными пластиковыми чашечками с такими же крохотными мандаринами.

– Не беспокойся, – говорю я вслух, – куплю капусту в следующий раз, когда поеду в магазин. Подумаешь, большое дело.

Подумаешь, большое дело.

Подумаешь, большое дело.

Я наливаю розовый, так и не ставший зеленым смузи в стакан и подхожу к стойке, где держу список неотложных дел. Беру карандаш рядом со стопкой бумаги и пишу.

1. Вымыть контейнер для овощей.

2. В субботу позвонить в Монро, узнать насчет капусты.

Потом я записываю еще три дела, которые нужно сделать сегодня между уроками:

3. Написать карточки для экзамена по гендерным исследованиям.

4. Купить герметик для окон.

5. Поработать над диссертацией!

Моя диссертация. Для которой у меня все еще нет темы. Я учусь во втором семестре магистратуры в отделе консультационных услуг местного самоуправления. Я уже выбрала, изучила и отвергла около шести различных тем для диссертации.

– Диорама! – вопит Джек, насильственным образом вырывая меня из потока мыслей.

Мой взгляд фокусируется на нем, и я понимаю, что он только сейчас сказал. Облегчение обрушивается на меня, и я временно забываю все, что занимало мои мысли: капуста, рак, диссертация.

– Да! – отвечаю я.

Его зубы сверкают в улыбке, адресованной мне, и я всматриваюсь в его неправильный прикус. Это первое, что я в нем заметила, и нашла недостаток ошеломляюще очаровательным. Именно так я поняла, что попала в беду. Потому что когда тебе кто-то не нравится, ты просто думаешь: «У него кривые зубы».

Джек, все еще улыбаясь, слегка кивнул, очевидно, довольный собой, поскольку вспомнил слово, которое никак не давалось нам три ночи назад, когда мы переключали каналы и остановились на «Парке Юрского периода».

– Боже, это лучший фильм на свете, – заявил он.

– Лучший, – вторила я.

– Я так его любил и использовал для проекта по науке в пятом классе, когда…

– …анализировал, возможно ли воскресить динозавров из мертвых, воспользовавшись ДНК комара. И ты завоевал первое место на конкурсе научных проектов округа Брентон, – закончила я за него, игриво закатывая глаза. – Я все это уже слышала.

Но моего мужа никак нельзя было отвлечь от воспоминаний о днях былой славы.

– Но главной и лучшей частью всего проекта были миниатюрные модели динозавров, которые я сам склеил! Черт, как они назывались? И я сохранил их навсегда. Думаю, у отца они и сейчас есть.

– Террариумы?

– Нет, с настоящими растениями и все такое. В обувной коробке, так, что смотришь в один конец и все видишь.

– Я знаю, о чем ты… просто вспомнить не могу… Погоди… Круговая панорама? Нет. Они круглые. Так и вертится на языке.

И так продолжалось еще несколько минут, но ничего не выходило.

До этой минуты.

– Диорама, – повторяю я, улыбаясь.

И улыбку вызывает не внутренняя свобода, которая приходит, когда наконец вспоминаешь слово, ускользавшее от тебя несколько дней. Дело в Джеке. Моем муже, который выпаливает слова без всякой связи с каким-либо контекстом, посреди кухни в четверг утром. Сердце при этом наполняется изумлением и удовольствием от наших отношений. Полагаю, все пары рано или поздно испытывают это. Сознают, что их связь самая особенная, самая сильная, их любовь самая Великая на свете. Не все время: только в эти нечастые и недолгие моменты, когда смотришь на человека, с которым находишься рядом, и думаешь: «Да. Это ты».

Это один из таких моментов. Мне становится тепло.

– Почему ты все еще пьешь эти штуки? – спрашивает Джек, разглядывая мой самодельный смузи. Сам он сидит на стойке, напротив меня, с хлюпаньем втягивая в себя полную ложку «Фрут Лупс» с молоком из слишком большого пластикового контейнера, который приспособил под миску. Джек любит сухие завтраки. И, фигурально выражаясь, может есть их хоть трижды в день.

– Рак у тебя был четыре года назад.

Мне хочется дать привычный ответ, как всякий раз, когда он критикует мою скучную органическую, напичканную антиоксидантами, ничего питательного не дающую диету: «И не хочу, чтобы он повторился».

Но сегодня у меня язык не поворачивается выговорить это.

Сегодня я должна открыть тайну, которую носила в душе почти двадцать четыре часа. С тех пор как вчера утром разговаривала по телефону с доктором Сандерсом. Потому что физически не способна произнести слова. Они застряли у меня в горле, как одна из противных шелушинок от попкорна, которые царапают нёбо и вызывают слезы на глазах.

Я обыскиваю углы собственного мозга, подбирая нужные слова…

Пришли результаты моей биопсии. Ничего хорошего.

Количество опухолевых маркеров повысилось. Хочешь, пообедаем сегодня вместе?

Помнишь, как в прошлом феврале мы устроили вечеринку в честь того, что я три года живу без рака и уже больше не должна сдавать анализы крови раз в полгода? Так вот…

Но я решаю обойтись жесткой холодной правдой. Потому что, как бы ни старался доктор смягчить удар своим «нужно сдать еще несколько анализов» и «давайте не паниковать, пока не поймем, с чем имеем дело», я знаю, что он имеет в виду ужасную, жуткую, ничего хорошего не предвещающую, очень скверную новость.

Я откашливаюсь.

– Знаешь, вчера звонил доктор Сандерс.

Я стою спиной к нему, но в комнате становится тихо, и я знаю, если обернусь и посмотрю, окажется, что ложка застыла на полпути между его ртом и миской, словно он ест сухой завтрак в кино и кто-то остановил картину, чтобы ответить на звонок или выйти в ванную.

– И? – спрашивает он наконец.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он опускает ложку в полупустую миску. Теперь он в замедленной съемке. А может, это я.

– Он вернулся, – говорю я как раз в тот момент, когда миска выскальзывает из его руки и водопад молока и «Фрут Лупс» каскадом льется по его ноге на пол.

– Дерьмо, – бурчит он, спрыгивая со стойки.

Я хватаю рулон бумажных полотенец с держателя и начинаю разматывать полотнища. Пока не получаю достаточно большой букет, чтобы промокнуть лужу. Потом нагибаюсь и принимаюсь за работу.

– Давай я, – говорит Джек, вставая на колени рядом со мной. Я вручаю ему бумажный ворох.

Мы атакуем лужу молча и отгоняем Бенни, когда тот пытается лакать сладкое молоко. Я вижу, что Джек пытается осознать только что услышанное. Скоро он упрекнет меня в том, что не сказала ему раньше. Как я могла держать это в себе целых двадцать четыре часа?

Потом спросит, что именно сказал доктор Сандерс. Дословно. И я расскажу ему так, словно передаю последние соседские сплетни.

Он сказал.

А потом я сказала.

А потом он сказал.

Но пока что Джек будет впитывать. Размышлять. Осознавать. Пока мы бок о бок делаем все, чтобы убрать эту большую абсурдную лужу.

Прежде чем уйти в ветлечебницу, Джек целует меня в щеку, сжимает плечо и заглядывает в глаза.

– Дейзи! Все будет хорошо.

Я киваю.

– Не забудь свой ланч, – напоминаю я, подавая ему пакет из оберточной бумаги, в который вчера вечером положила сандвич с тунцом, плитку гранолы и несколько маленьких морковок. Он выходит через кухонную дверь, а я отправляюсь готовиться к новому дню. Только слышу, как скрипнула сетчатая дверь, открываясь и закрываясь за ним.

Вот что он хотел сказать:

– Ты не умрешь.

Но я знаю, что не умру. Прошел всего год с последнего, чистого анализа крови, и я даже не чувствовала опухоли, которую нашли на маммограмме, когда ощупывали и проверяли левую грудь, так что они наверняка обнаружили ее достаточно рано, как в первый раз. Анализы, которые я сдам завтра, только подтвердят, что у меня рак груди. Снова. Но это не означает, что все будет хорошо.

Я не хочу снова проходить это. Терпеть операцию. Или химиотерапию. Или облучение. Не хочу, чтобы у меня отняли год жизни, пока я подвергаюсь всему этому. Знаю, что веду себя, как капризный ребенок: топаю ногами, сжимаю кулаки и крепко жмурюсь, одна против всего мира. Не хочу! Не хочу! Не хочу! Да, понимаю, что должна быть благодарна. Если рассуждать о раке, я еще легко отделалась. Поэтому и стыжусь честно признаться в самом большом страхе: не хочу снова терять волосы.

Конечно, это пустое тщеславие и не имеет никакого значения, но я люблю свои волосы. И пока я в прошлый раз старалась быть «сильной лысой женщиной», если уж быть до конца честной, мне это совершенно не идет. Некоторые ухитряются даже без волос выглядеть стильно. Но я не одна из них. Моя шоколадная грива только отросла до плеч – волосы растут не так быстро, и они не такие блестящие, как когда-то, зато длинные. Это женственно. И я ценю их больше с тех пор, как однажды потеряла. Иногда я ловлю себя на том, что глажу их, почти мурлыча, как в тех случаях, когда глажу жесткий мех Бенни.

Хорошие волосы. Красивые волосы.

Оставайтесь, волосы.

Я также обожаю свои груди, поэтому и не позволила доктору Сандерсу отрезать их в тот раз. Многие женщины соглашаются на это. Главное – безопасность. Это всего лишь груди. Но мне было двадцать три. И я не хотела с ними расставаться. Почему рак не мог завестись в моих бедрах или моем вечно недостаточно плоском животе? Я бы с радостью рассталась со всем этим. Но, пожалуйста, ради бога, оставьте мои идеальные, задорные, заставляющие большинство мужчин делать стойку груди третьего размера!

Не то чтобы я приняла неверное медицинское решение. Сразу после того, как мне поставили диагноз, в «Тайм» вышла большая статья с результатами большого медицинского исследования в Хьюстоне. Оказалось, что процент выздоровления женщин, предпочитающих превентивную двойную мастэктомию, примерно равен числу женщин, не согласившихся на радикальную операцию. Я никогда не читаю «Тайм». Увидела статью по пути на лекцию по социологии преступлений, когда заглядывала через плечо студента, сидевшего рядом в автобусе. Я решила, что это знамение. И когда поговорила с доктором Сандерсом, тот согласился – хотя исследование было предварительным, результаты казались довольно убедительными. И что выбор за мной.

Не прошло и четырех лет, как я сижу здесь, и рак вернулся, а случайно увиденная журнальная статья уже не кажется перстом судьбы. И я, видимо, просто верила в то, во что хотела верить. Чтобы делать то, что хотела делать. Нужно было позволить отрезать обе груди. Не стоило быть такой тщеславной.

Я заканчиваю чистить зубы и в последний раз смотрюсь в зеркало.

Мои волосы.

Мои идеальные груди.

Я вдыхаю. Выдыхаю.

Это всего лишь рак.

Я люблю спокойствие утра. Я одна в доме, но наслаждаюсь напоминаниями о том, что я не одна в мире. Джек ушел, но его присутствие все еще ощутимо. Вмятина на постели, где его тело согревало простыни, манит меня. Может, стоит заползти в постель хотя бы на секунду? Что такого искушающего в незастеленной кровати?

Я противлюсь порыву, расправляю одеяло и разглаживаю морщинки. Потом взбиваю подушку Джека, стирая свидетельство крепкого ночного сна и оставляя постель готовой к дремоте сегодняшней ночи.

Собираю с пола у кровати три пары грязных носков и бросаю в корзину с бельем. Смотрю на открытый чемодан на полу, рядом с комодом. Каждый год мы с Джеком празднуем двенадцатое февраля – день, когда после месяцев химиотерапии и шести недель облучения позвонил доктор Сандерс и официально объявил меня избавленной от рака. В прошлом году на третью годовщину мы планировали обед в узком кругу для семьи и друзей в моем любимом ресторане. Джек должен был заказать отдельный кабинет в «Гарри Биссет», но в утро вечеринки, когда я позвонила спросить, нельзя ли принести с собой шампанское, управляющий сказал, что у него нет никакой записи о заказанном нами столике. Джек забыл.

«Серьезно, Джек? Обзвони всех и скажи, что вечеринка отменяется», – послала я эсэмэску, яростно тыча пальцем в каждую букву на моем несчастном айфоне. Когда я тем вечером подкатила к дому, все еще кипя гневом, я едва заметила машины, выстроившиеся на обочине нашей узкой улицы. Но когда я вошла через заднюю дверь, хор голосов весело прокричал: «Счастливой годовщины без рака!»

Мои широко раскрытые глаза вобрали жизнерадостные лица друзей и родных. Джек не только пригласил всех к нам на импровизированную пивную вечеринку, но заказал несколько подносов куриных крылышек от «Гатриз» и зажег дорогие свечи, которые я вынимаю только по особым случаям.

– Я люблю тебя, – произнес он одними губами с другого конца кухни, где наливал моей маме стакан белого зинфанделя – единственного вина, которое она пьет. Я кивнула, раскрасневшись от жары и оттого, что сердце было полно любви к моему рассеянному мужу, который, как кошка, каким-то образом всегда умудряется приземлиться на четыре лапы.

В этом году Джек удивил меня, объявив, что запланировал для нас однодневную поездку. Я редко провожу больше нескольких часов в компании моего заработавшегося мужа, одного из немногих сверхспособных индивидов, одновременно получающих и степень доктора ветеринарной медицины, и доктора философии в ветеринарной медицине, так что была особенно взволнована. Мы уезжаем через два дня, и моя половина маленького чемодана аккуратно упакована, свитера свернуты, джинсы сложены, нижнее белье и носки закинуты в сетчатый карман. Половина Джека пуста. Всю неделю по вечерам я напоминала ему о необходимости собраться, хотя знала, что он дотянет до последней минуты, а в субботу утром побросает в чемодан все как попало и обязательно забудет что-нибудь важное, вроде зубной щетки или раствора для контактных линз.

Я шумно вздыхаю. И краем глаза замечаю полупустой, запотевший стакан на тумбочке Джека. Беру его, ладонью стираю мокрое кольцо с поверхности из прессованного дерева и отношу стакан на кухню.

Когда мы только стали жить вместе, меня здорово расстраивали неряшливость и безалаберность Джека. Мы были типичной новобрачной парочкой, хотя еще не поженились.

– Я не твоя гребаная горничная! – выпалила я во время особенно жаркого скандала.

– Я этого никогда и не просил, – последовал холодный ответ.

Мы были противниками на поле битвы, и ни один не хотел уступить. Джек настаивал на том, что мусор и беспорядок его не волнуют. Он был не против уборки, просто не желал об этом думать. Я твердила, что если он меня любит, то подумает об этом и будет убирать за собой. Каждая грязная тарелка, на которую я натыкалась, каждая куртка или пара туфель, так и не попавшие обратно в шкаф, были ощутимым оскорблением: «Я не люблю тебя! Плевать мне на твои чувства! Я намеренно оставляю кофейную чашку на раковине в ванной, чтобы достать тебя! Ха! ХАХАХА!»

Но, как большинство пар, мы в конце концов притерлись друг к другу. Я медленно училась понимать, что его неряшливость – всего лишь неряшливость, а не посягательство на мое достоинство. А Джек время от времени делал, правда, не слишком усердные, попытки избавиться от горы бумаг на письменном столе в кабинете, которые грозили лавиной сойти на выщербленный деревянный пол. В лучшие дни даже вспоминал о необходимости возвращать грязную посуду на кухню.

Только вот посуда никогда не доходила до посудомоечной машины.

Холодный сквозняк приветствует меня, пока я выливаю остатки цветного молока из импровизированной миски Джека в раковину и ставлю ее в посудомойку. Смотрю на ряд окон над краном, любуясь их состарившейся красотой, и сокрушаюсь от их бестолковости. Дело не только в том, что они сохранили мелкие стеклянные переплеты с двадцать шестого года, когда наш дом был построен, но и в том, что деревянные рамы столько раз перекрашивали, что из-за бессчетных слоев краски они перестали закрываться как следует, и в трещины и просветы сильно дует. Их нужно полностью заменить, но пока нам не по карману такая дорогая мера. Я просто собираюсь заткнуть щели. Номер тридцать семь в моем постоянно меняющемся списке задач, призванных удержать наше испанское бунгало от окончательной разрухи.

Когда два года назад мы искали дом, я с первого взгляда влюбилась в скругленные двери, красную черепичную крышу, каменное переднее крыльцо с перилами из черного кованого железа и желтые оштукатуренные стены. Представила, как лениво ем ломтики сыра манчего и запиваю вином под большим оливковым деревом на заднем дворе. Но Джек не был так уж очарован.

– Это не оливковое дерево, – заявил он, грубо разрушая мою фантазию. – И дом нуждается в основательном ремонте. Таунхаус вполне готов, бери и въезжай. Свежая краска и тому подобное.

Я покачала головой, думая об арочном закутке в прихожей и антикварном телефоне, который найду на блошином рынке и поставлю на настенную полку.

– Это то, что надо.

– У меня не будет времени сделать все, что требуется в этом доме, – сопротивлялся он. – Сама знаешь, какой у меня график.

– Но у меня будет. У меня полно времени. Тебе и пальцем пошевелить не придется. Даю слово.

Но он попытался снова:

– Видишь этот двор? Вряд ли во всех этих сорняках найдется хотя бы одна травинка.

– Я все выполю. Честное слово.

Он вздохнул. Джек уже успел узнать меня настолько, чтобы понять: если я что-то решила, ни за что не отступлюсь. И поэтому нехотя сдался.

– Только ради тебя, – подчеркнул он.

Я улыбнулась и обняла его, довольная своей победой.

– Все будет идеально, – заверила я.

Но до идеала было далеко. Вскоре после того, как мы переехали, я поняла, что Джек первым угадал (хотя я никогда бы не признала, что он прав): дом нуждался не просто в косметическом ремонте. Работы было много. После того, как я выкрасила все внутренние перегородки и стены, установила новые воздушные фильтры, выполола сорняки во дворе, промыла под напором внешние стены, оттерла, отполировала и пропылесосила все, на что падал глаз, взорвался наш обогреватель. Через пять месяцев за ним последовал кондиционер. Потом лопнула труба, затопив подвал, и именно тогда мы столкнулись с проблемой плесени, которая все это время поджидала за стенами. После того, как мы погасили пламя (в случае с обогревателем это нужно понимать буквально), на двери холодильника все еще оставался список недоделок, которые нужно устранить. В него входят такие пункты, как: вызов электрика, который должен сделать заземление, установка новых плинтусов на кухне, полировка деревянных деталей и, конечно, уплотнение незакрывающихся окон.

Я заканчиваю загрузку посудомоечной машины и протираю все поверхности. Выхватываю из холодильника пакет с крошечными морковками, а заодно и ланч, который упаковала накануне, вместе со списком ежедневных дел, и кладу все в сумку. Надеваю ее через голову и вешаю поперек обтянутой свитером груди. На этой неделе зима вела себя, скорее, как ранняя весна, поэтому оставляю любимый черный пуховик в шкафу, хотя на дворе февраль.

Я выхожу тем же путем, что и Джек. Сначала открываю тяжелую деревянную дверь с вечно застревающей ручкой, потом протискиваюсь к сетчатой. Позволяю ей со стуком закрыться, наслаждаясь скрипом ржавых петель, как делаю каждый день. Напоминает лето, всегда бывшее моим любимым временем года.

Сбегаю по ступенькам заднего крыльца к нашей подъездной дорожке на одну машину. Тому, кто приезжает домой последним, приходится парковаться на улице. Обычно последним бывает Джек.

Я смотрю в сторону дома Сэмми. Свет на крыльце до сих пор не выключен, так что она, вероятно, заехала куда-нибудь позавтракать после смены. Мне сразу становится легче, потому что при всей любви к Сэмми – она такая трещотка, что простое «привет» у нее вечно превращается в пятнадцати, двадцатиминутную, обычно одностороннюю (с ее стороны) беседу. А сегодня времени у меня ровно столько, чтобы подъехать к кампусу, припарковать машину, успеть на университетский автобус и добраться до факультета психологии до того, как начнется лекция.

Я веду свою «Хёндай Сонату» по задним улочкам моей обсаженной деревьями округи, пока не оказываюсь у бейсбольного стадиона. Весной, когда мы сидим на заднем дворе, иногда слышим треск кожи о дерево и гадаем, кто держит биту: один из нашей «Джорджия Бульдогс» или кто-то из команды соперников. Никто из нас не интересуется спортом настолько, чтобы узнать, кто выиграл. Это одно из первых качеств, которые мне понравились в Джеке: непохожесть на остальных парней в этом городе. Он не проводит субботы на диване с банкой пива в руке, критикуя методы работы тренера.

Как в большинстве университетов Юга, Афины – футбольный городок. Это также студенческий городок. Тридцать пять тысяч студентов, посещающих университет, составляют треть городского населения. Когда приходит лето и студенты собирают вещи, чтобы ехать домой или учиться за границей, в Амстердаме или на Мальдивах, лихорадочная энергия, наполняющая каждый кафетерий, автобусную остановку и бар с сентября по май, рассеивается. Город, кажется, снова начинает дышать, наслаждаясь полученным пространством, чтобы раскинуть руки… пока снова не начнутся занятия.

Но сегодня энергия присутствует в полном объеме, и я медленно проезжаю мимо стаек детишек, бегущих на лекции, толпящихся на тротуарах, переходящих улицу в неположенных местах. Смотрю и удивляюсь, какими молодыми они выглядят. В мои двадцать семь всего несколько лет отделяют меня от старшекурсников, так что не могу объяснить, почему эти несколько лет кажутся целой жизнью. Это замужество так меня состарило? Рак? Или осознание и принятие смертности, то, чего не могут сообразить студенты своими, пока еще только развивающимися мозгами?

К счастью, я не самая старая в магистратуре. Седеющая, сорока с чем-то летняя женщина по имени Тереза сидит рядом со мной на занятиях по «Новейшим теориям управления стрессом». Полагаю, она разведена и это ее опыт в области «Ешь, молись, люби». Она возвращается в университет! Получает степень консультанта! Пытается чего-то достигнуть в жизни!

Джек считает, что я несправедлива. Что она, может быть, только что потеряла работу в кризис и пытается найти новый карьерный путь.

Какова бы ни была причина, полагаю, у каждого из них своя история, почему они попали сюда. Моя, конечно, связана с раком. Я начала химиотерапию сразу после выпуска и отложила получение степени магистра на год. Но на следующую осень, когда мое лечение закончилось, я все еще не была готова. Слишком устало мое тело.

– Отдохни несколько лет, – говорил Джек. – Мы поженимся. Повеселись немного.

Именно в таких выражениях мой муж сделал мне предложение.

Которое я приняла.

Потом я получила работу в колл-центре кредитных карт, где носила наушники и листала медицинские журналы по психологии, чтобы скоротать время. Когда в ухе пищало, я любезно говорила: «Спасибо за то, что позвонили в «АмерикаФандс кредит». Моей работой было помогать людям делать переводы на новую кредитную карту с нулевым процентом по годовой процентной ставке на двенадцать месяцев.

– После двенадцати месяцев переменная годовая процентная ставка будет от 15,99 процента до 23,99 процента, в зависимости от вашей кредитоспособности, – объясняла я безликим голосам на другом конце линии. Но моя любимая часть работы вообще не была связана с работой. Это когда клиенты объяснили, почему заводят новую кредитную карту, позволяя тем самым заглянуть в их жизнь. Были счастливые клише:

– Моя дочь только что обручилась. Вот на что пойдет пенсионный фонд!

Были и ужасно грустные.

– Обычно этим занимался мой Герман. Но его уже нет.

Мне не полагалось отклоняться от сценария, но если начальство не стояло над душой, я зондировала глубже («Сколько лет вашей дочери?» или «Когда он скончался?»).

И до меня дошло, что некоторые люди просто хотят поговорить. Быть услышанными. Пусть даже незнакомым человеком. Чужим. А может, чужим особенно.

Я чувствовала себя так, будто занята общественной деятельностью. Или говорила себе это, чтобы как-то оправдать свою низкоквалифицированную работу с минимальной оплатой. Так или иначе, мне это нравилось. Слушать.

До этого я предпринимала некоторые усилия, чтобы стать психологом. Осуществляла жизненный план, который составила в тринадцать лет, когда впервые посмотрела «Принца приливов». Я хотела быть Барбарой Стрейзанд, сидеть в мягком кресле в дорогих бриллиантах и открывать тайны человеческого мозга, а потом совершенно безответственно влюбиться. Все это казалось таким взрослым и гламурным. И хотя, как большинство тринадцатилеток, я уже считала себя взрослой, мне отчаянно хотелось быть еще и гламурной.

Через два года, когда начальство захотело повысить меня, переведя на другой конец колл-центра, где размещали, а не принимали звонки, я решила, что пора вернуться к учебе. Просто не захотела заниматься «чертовым телемаркетингом», как выражалась моя мать. Я хотела, действительно хотела стать психотерапевтом.

Я примчалась на лекцию по гендерным исследованиям за пять минут до начала. Едва успела сесть и вынуть пачку чистых карточек, чтобы заполнить их теориями, которые нужно запомнить к экзамену в следующий вторник. Я прихожу в восторг, как всегда, при мысли о том, что можно вычеркнуть очередной пункт из списка обязанностей. Но прежде, чем успеваю прикоснуться ручкой к бумаге, мой мобильник жужжит.

Это моя лучшая подруга Кейли, учитель начальной школы, которая, строго говоря, не должна пользоваться мобильником в часы занятий, пока дети все еще в классе. Но Кайли все пофиг. Уверена, что, когда она умрет, на ее надгробии напишут: «Мне всё пофиг».

Я отключаю звук в телефоне и перенаправляю Кейли на голосовую почту. Потому что мне не все равно и потому что мой профессор, доктор Уолден, крошечная женщина всего пяти футов роста, да и то в хороший день, уже заняла место перед кафедрой и откашлялась.

Я улыбаюсь, предвидя, что напишет Кейли. Скорее всего, пространную диатрибу о девятнадцатилетнем баскетболисте, с которым спит, что совершенно неприлично, с моей точки зрения, или начнет злословить в адрес своей коллеги, благочестивой ханжи Памелы, которая носит жемчуга и свитера с изображениями животных. Потом я вдруг хмурюсь, потому что в животе образовалась сосущая пустота, словно я забыла что-то. Не выключила плиту? Не вытащила ланч из холодильника? Или в машине пора менять масло?

И тут меня словно громом ударило. Поверить не могу, что забыла, пусть даже на секунду.

Мой рак вернулся.

Глава 2

Меня никак не назовешь нерешительной. Если кто-то попросит Джека выбрать четыре прилагательных, которыми можно меня охарактеризовать, этого в списке не будет. Упрямая? Да. Организованная? До безобразия. Независимая? Конечно. Нерешительная? Абсолютно нет. Именно поэтому очень раздражает, что я еще так и не решила, какова будет тема магистерской диссертации. Я виню в этом своего руководителя.

– Выберите то, что вас интересует, – посоветовала она, когда я пыталась решить, стоит ли говорить, что ее желтые от кофе зубы вымазаны губной помадой. – Весь следующий год вы будете жить, дышать и спать с этой темой.

Вместо того чтобы помочь, совет меня парализовал. Меня многое интересует, но достаточно ли этого, чтобы завладеть моим вниманием на весь последующий год? Как мне выбрать?

Вечером я размышляю над этим, похоже, уже в тысячный раз и одновременно уныло жую жареные корнеплоды, сидя на диване, когда узнаю из выпуска новостей «Пи-би-эс», что увешанный наградами солдат, вернувшийся домой в Висконсин из Афганистана с одной ногой (он бросился на мину и тем самым спас жизни двух афганских детей и их собаки), попал в тюрьму за убийство жены и ее сестры, в головы которых пустил по три пули. Я слушаю Джуди Вудрифф, расспрашивающую психиатра о последствиях посттравматического стрессового расстройства, забывая о необходимости жевать. Интересная тема для диссертации. ПТСР и… солдаты? Нет, не особенно интересуюсь военной темой. Но ПТСР и… его влияние на когнитивное развитие детей? Может быть. Я люблю детей.

Знакомый скрип открывающейся задней двери врывается в мои мысли, Бенни, пригревшийся у моего бедра, радостно тявкает, но тут же снова кладет голову на лапы. Он слишком уютно устроился, чтобы приветствовать гостя.

– Джек?

Он редко приходит домой во время новостей, и мое сердце подпрыгивает, как у школьницы: неужели сегодня я увижу его пораньше?

– Нет, всего лишь я, – успеваю услышать, прежде чем в дверях показываются сгорбленные плечи и буйные завитки волос. Кейли редко стучит, хотя я много раз говорила, что когда-нибудь она об этом пожалеет.

– Почему? – спрашивает она. – Могу наткнуться на тебя и Джека, вытирающих кухонный пол своими голыми телами?

– Может быть, – отвечаю я. Собственно говоря, мы действительно занимались сексом на кухне, сразу после того, как переехали. Я кипятила воду на чай, а Джек искал что-нибудь перекусить. Он еще шутил, что мы, как хозяева, обязаны освятить каждую комнату дома.

«Хочешь сказать, выполнить супружеский долг?» – спросила я. Он улыбнулся и сунул руку за пояс моих джинсов. И я ему позволила, не беспокоясь уже о точности выражений или о чайнике, вопившем на нас с плиты.

– Фу! – нахмурилась она, словно прочитав мои воспоминания. – Когда его машина здесь, буду стучать.

Но его машина так редко стояла у дома: занятия, клиника, волонтерская работа.

– О! – восклицаю я, швырнув тарелку на журнальный столик. – Привет.

– И я рада тебя видеть.

Она плюхается на диван рядом со мной и пристраивает тощие щиколотки прямо у моей грязной тарелки.

Вся Кейли – сплошная геометрия: от цилиндрических завитков до локтей, торчащих под прямым углом, и параллельных, худых, как палки, ног. В средней школе, когда изгибы появлялись на моем теле, как нежеланные грибовидные наросты, я завидовала ее все еще плоской груди и острым бедренным костям.

Мы сидим в дружеском молчании, которое могут делить только люди, знавшие друг друга почти всю жизнь, пока ведущая новостей не переходит к истории о вакцинах.

– У тебя есть попкорн для микроволновки? – спрашивает Кейли в перерыве на рекламу.

– Ты это серьезно? Знаешь, как вредна для тебя эта штука?

– О господи, опять началось!

Она закатывает глаза.

– Он содержит этот химикат, диацетил, который вызывает повреждения легких. Фабричные рабочие, которые делают попкорн, поражены болезнью, которая называется попкорновое легкое, потому что целыми днями вдыхают пары.

– Я не собираюсь его нюхать, – заверяет она, качая головой. – Ты слишком часто смотришь новости.

Она берет пульт и выключает телевизор.

– Ты в жизни не поверишь, что устроила сегодня Памела.

– Сбросила одежду и бегала из класса в класс с воплем «Британцы идут»?

– Нет.

– Тогда ты права. Я действительно не представляю.

– У тебя есть виски?

Я киваю на угол комнаты.

– Бери сама.

Она встает и шлепает к шкафчику со спиртным. После чего начинает описывать последнюю выходку своей коллеги.

– Она нашла в Канзасе какую-то конференцию по методике преподавания, которой одержима. Реджиус? Реджо? Не помню. И предложила Вудсу, чтобы туда поехали все учителя начальной школы. В Канзас. Какого хрена мне приспичит мчаться в Канзас? Почему эта конференция не может проходить в более приличном месте?

Она задумчиво прихлебывает виски.

– Вроде Вегаса. Я бы просто полетела в Вегас!

Пока она говорит, я сажусь в то, что Джей называет моей позой психотерапевта, и гадаю, не олицетворяет ли Кейли теорию Фрейда относительно отрицания негативных качеств своей личности с переносом их на других. Но личные качества Памелы кажутся не настолько уж негативными. Она нечто вроде предприимчивого дельца. Может, есть в ней что-то от подлизы. Но она – человек страстный и, очевидно, любит свою работу. Конечно, я никогда не скажу этого Кейли, потому что Кейли ненавидит ее. А это означает, что я тоже обязана ненавидеть ее. Из солидарности.

Вот чем хороша Кейли. Не ненавистью. Преданностью. Во втором классе, когда у меня была ветрянка, она пришла и смотрела вместе со мной «Каратэ-пацан», снова и снова, пока не позвонила ее мать и не заставила идти домой. Было лето, и это означало, что она могла бы кататься на велосипеде или лежать на заднем дворе, пытаясь немного подкрасить солнцем мертвенно бледную кожу, медленно превращавшуюся сначала в розовую, потом в красную (она никогда не загорает), но она сидела взаперти со мной и Ральфом Мачио. А когда у меня обнаружили рак, она снова была со мной. В то время, как большинство моих друзей растворились в пространстве во время лечения (да, книги и блоги о раке предупреждали об этом), она появлялась чаще обычного, вооруженная гламурными журналами и подробностями ее последних бурных романов. Лишь бы отвлечь меня от боли.

Черт.

Рак.

– Кейли, – говорю я.

– Знаю-знаю, могло быть хуже. Я могла бы потерять работу, трава всегда зеленее, бла-бла-бла…

– Мои опухолевые маркеры повысились, – говорю я и усмехаюсь, словно играю в лотерею Пирамида с выигрышем двадцать пять тысяч долларов, и вопрос звучит так: «Сколько существует способов сказать людям, что у вас рак?»

Она резко поворачивает голову.

– Что?

Слово вылетает из ее рта, как дротик.

– Врачи считают, что он вернулся.

– Серьезно?

– Да.

– Погоди, они считают? Значит, это не обязательно так?

– Ну… полагаю, они знают. Только не знают… насколько все далеко зашло. Завтра придется сдавать еще анализы.

– Господи…

– Да.

– Чем я могу помочь?

– Собственно, ничем, – отвечаю я и, поскольку никто из нас никогда не умел бурно выражать эмоции, беру пульт.

– Могу я посмотреть свое шоу?

– Да, конечно, – кивает она, наливая в пустой стакан еще виски. Этот жест успокаивает меня, поскольку означает, что она, как всегда, пришла, чтобы остаться.

– О боже, – говорит Джек, входя в нашу спальню и вытягивая длинные руки над головой. – Как же я устал.

– Бьюсь об заклад.

Я смотрю на часы на тумбочке.

– Уже полночь.

Кейли ушла около часа назад, а я ложусь в постель, чтобы почитать и подождать возвращения Джека.

Я сую закладку между страницами и кладу книгу рядом с собой, на одеяло. Джек принимает жест, как приглашение забраться в постель и лечь прямо на меня, придавив тяжестью всего тела.

– Ты меня раздавишь, – говорю я в его небритую щеку. Вдыхаю вечерний запах Джека, смешанный с древесным оттенком антиперспиранта: резкий контраст с утренним запахом, мыльным и свежим, щекочущим нос. Вечернего Джека я люблю больше. Даже в те дни, когда у него операции и от него слегка пахнет антисептиком.

– Вот и хорошо, – отвечает он. Выходит приглушенно, и его дыхание жаром обдает шею.

– М-м-м… голодный.

– Ты обедал?

Джек молчит, и я понимаю, что он пытается вспомнить.

– Серьезно, Джек. Не понимаю, как это ты забываешь поесть. В желудке не урчит?

Я надавливаю на его бедра, тяжело лежащие на моих. Не сдвинешь.

– Слезай. Пойду, что-нибудь разогрею.

– Не стоит, – отмахивается он, откатываясь от меня. – Слишком устал, чтобы есть.

Он садится и начинает ежевечерний ритуал стягивания носков по одному, прежде чем сунуть ноги под одеяло и завернуться в простыни туго, как блинчик буррито.

– Когда тебе завтра к врачу?

– В десять, – отвечаю я и, прежде чем он предложит, добавляю: – Тебе не обязательно ехать со мной.

Хотя… не уверена, что он бы предложил. На этой неделе Джек изучает ортопедические операции, а завтра наблюдает за заменой бедренного сустава у немецкой овчарки. Вернее, когда он говорил об этом в понедельник, это, скорее, звучало как: «И мне разрешили понаблюдать замену бедренного сустава у немецкой овчарки!»

– Если хочешь, я могу, – отвечает он.

– Нет. У тебя эта история с бедренным суставом.

– У собаки. Я смогу посмотреть на это в любое время.

– Не преуменьшай! Я знаю, как ты взволнован. Кроме того, придется долго сидеть и ждать между анализами, а я даже не получу результатов. Поверь, это невыносимо скучно.

– Зато я могу прийти и развлечь тебя своим непревзойденным остроумием и интеллектом, – улыбается он.

Я поднимаю глаза к небу, но не могу не ответить улыбкой.

– Подумаешь, ничего особенного, – говорю то, что твердила себе с той минуты, когда положила трубку после разговора с доктором Сандерсом.

Он смотрит на меня, и глаза становятся серьезными. Я знаю, он пытается решить, не попробовать ли надавить еще раз. И отступает.

– Ок, – говорит он, наклоняясь и прихватывая губами кожу под ухом. Я слышу, как он втягивает носом запах моей кожи, и гадаю, пахну ли тоже по-разному утром и вечером и какую меня он любит больше.

– Если передумаешь, я брошу все и тут же приеду.

– Не бросай все. Что, если ты в этот момент будешь держать собаку?

– Ха-ха, – говорит он, отодвигаясь, чтобы выключить лампу на тумбочке. А потом, словно передумав, поворачивает ко мне голову и морщит лоб.

– Ты звонила своей маме?

Я напрягаюсь. Я хотела. Нет, это ложь. На самом деле я делала все, чтобы избежать этого.

– Дейзи! – упрекает Джек.

– Знаю-знаю. Я позвоню.

Щелчок.

Он выключает свет, а я кладу голову на подушку и пытаюсь не думать о матери или вернувшемся раке.

И терплю неудачу в обоих случаях.

Ровно семь стыков разделяют большие квадратные цементные блоки дорожки, ведущей к автоматическим стеклянным дверям афинской региональной больницы. За четыре года я ни разу не наступила ни на один. Сегодня – не исключение. Проскальзываю в тихо открывшиеся двери и поворачиваю налево, к онкологическому крылу. И едва не натыкаюсь на сморщенную женщину, осторожно ведущую по коридору пожилого человека.

– Простите, – говорю я, огибая их.

Она отвечает добрым взглядом и снова поворачивает голову к едва шаркающему мужу. Это любовь, думаю я. И на какую-то долю секунды жалею, что Джек не пошел со мной.

Новая медсестра на ресепшн приветствует меня. Я киваю ей и записываюсь на прием.

– Марта в отпуске?

– Ушла на пенсию, – объясняет она – Купила мотоцикл и вместе с бойфрендом путешествует по стране.

– Рада за нее.

Я пытаюсь представить мягкую, седоволосую, ласковую женщину, долгое время улаживавшую всю возню с бумагами, вопросы насчет страховки и визитов к врачу, – за рулем «харлея».

Я беру стул в комнате ожидания и сажусь, избегая встречаться глазами с другими пациентами. Как с самого первого визита, когда я случайно встретила взгляд мужчины и он сорок пять минут излагал мне историю своего «ракового путешествия». И закончил приглашением в еженедельную группу поддержки. Всю свою жизнь я где-то состояла. В школе – в обществе чести, драматическом клубе, обществе «Школьники против наркотиков», в группе чирлидеров. В колледже – академическое братство «Фи Каппа Фи», общество «Студенты за освобождение Тибета», американский футбол и ЛидерШейп. Но это… скопление раковых больных – клуб, в который я вступать не хотела.

Пристенные столики завалены журналами, но я смотрю прямо перед собой, на часы, подгоняя время. Хочу быстрее переместиться в завтра, на мой романтический уик-энд с Джеком, где в последний раз можно сделать вид, что у меня нет рака. Прежде чем в понедельник мне вынесут приговор.

Пока я думаю о будущем, пальцы левой руки ощупывают прошлое: неровный шрам, идущий от правого локтя к середине бицепса. Рана давно зажила, но ощущается так, словно кожа была зашита слишком туго. Шрам часто чешется, и в самое неподходящее время, как, например, когда я провожу презентацию в классе или жду по ночам, пока сон меня одолеет.

Зато шрам – прекрасная тема для начала разговора на вечеринке.

– Ох, это! Шестидюймовый порез, спасший мне жизнь.

Остается дождаться непременных охов и ахов от собеседника, а потом и вопроса:

– Как?

– Я рада, что вы спросили. Была последняя неделя моего выпускного года, и целая компания собралась в моей квартире, чтобы подготовиться к экзамену. Просто наш профессор был известен любовью к вопросам об абсурдно мелких деталях биографий теоретиков когнитивного развития.

Я собиралась приготовить домашние энчиладас[1] с курицей – истинное утешение для студентов – и потянулась к верхней полке открытого кухонного шкафа, где держала стеклянные контейнеры для запеканки – и БАМ! Прозрачная лавина валится мне на голову. Должно быть, какое-то блюдо раскололось в воздухе и, ударившись о мою протянутую руку, располосовало ее, как рыбак свежующий форель.

В приемном покое, когда доктор рассматривал рентгеновский снимок, чтобы убедиться, что в ране не осталось осколков, он кое-что заметил, но не на руке, а в груди, которая попала на край снимка.

– Видите эту небольшую массу? – спросил он, показывая на пленку, свисавшую со светового короба. – Возможно, это ничего не значит, но на всякий случай нужно сделать биопсию.

Оказалось, что эта масса значила, и очень много. Потому что оказалась раком. Во время операции, когда удаляли опухоль, оказалось, что метастазы уже поразили лимфоузлы. К счастью, небольшая химиотерапия и облучение помогли. Но если бы разбитое блюдо не порезало мне руку, не возникла бы необходимость в снимке, скорее всего, опухоль так бы и не обнаружили вовремя.

Но пересказывая свою историю, я не упоминаю о трех панических атаках, которые перенесла, пока ждала результаты биопсии. Не упоминаю о двух операциях, которые пришлось перенести «благодаря» позитивному допустимому пределу (звучит безобидно, но на самом деле он вовсе таким не является) и высокому количеству канцерогенных клеток в лимфоузлах, после первого удаления опухоли. Я уже не упоминаю о том, что единственным лечением были химиотерапия и облучение из-за трижды негативного рака груди. То есть результат оказался негативным для всех трех рецепторов, реагирующих на хорошо известные и высокоэффективные методы гормонотерапии, вроде тамоксифена и герсепина. Когда речь идет о раке, люди любят хэппи-энды. Неутомительные подробности.

Когда я заканчиваю свою историю, реакция собеседников варьируется.

«Поразительно». «Бог милостив». «Вот и говори о судьбе». «Так это счастливый шрам».

Я не знаю, кто прав: судьба это, удача или божественный промысел. Но я рада знаете, чему? Когда мама помогала мне расставлять посуду в новой квартире, я проигнорировала совет поставить посуду для запеканки в нижний шкаф, а не в верхний.

– Они слишком тяжелые, – сказала она. – Опасно ставить их высоко. Что, если они упадут?

– Дейзи Ричмонд.

Огромная черная женщина с планшетом-зажимом для бумаг называет мое имя.

Она ведет меня в смотровую, и я колеблюсь у двери. Та же самая комната, где доктор Сандерс четыре года назад сообщил мне плохие новости. Тогда он писал сухим стираемым красным маркером на белой доске, чтобы показать положение опухоли в груди. Объяснил, что удалять ее будет хирург-онколог, рассказал о допустимых пределах, а потом о том, как действует облучение. К тому времени, как он закончил лекцию, доска кровоточила от рисунков, диаграмм и плохого почерка.

Это дурной знак? Может, лучше потребовать другую смотровую?

Я сажусь на тот же неудобный голубой стул около двери и смотрю на чистую белую доску, висящую напротив.

Мобильник вибрирует во внешнем карманчике сумки. Новое сообщение.

Я вытаскиваю телефон.

Кейли: «Уверена, что не хочешь, чтобы я пришла после школы?»

Мне хочется кричать: «Я в порядке. Это всего несколько анализов! Ничего особенного!»

Но я знаю, что Кейли – хорошая подруга. Знаю, что это крошечное проявление сочувствия – ничто по сравнению с тем, что вытворяла бы на ее месте моя мать. Хотя Джек прав, и мне следовало позвонить ей, я рада, что не позвонила. Потому что сколько бы ни повторяла: «Ма, это вся информация, которая у меня есть прямо сейчас», – она бомбардировала бы меня вопросами, на которые у меня не было ответа. А потому впала бы в драматизм и стала рыдать, и немедленно проехала бы полтора часа от Атланты до Афин, чтобы тревожиться рядом со мной целый день, и спрашивала бы каждые пять минут, как я себя чувствую. Иногда приятнее быть одной.

«Уверена», – отправляю я ответное сообщение. И едва нажимаю «отправить», как дверь в смотровую открывается и вплывает доктор Сандерс.

– Дейзи! – тепло восклицает он, и мне мгновенно становится легче. Если бы для докторов тоже существовала бы оценка Загата[2], доктор Сандерс получил бы пять звезд за отношение к больным. Хотя он звонил мне с результатом каждого анализа, я не видела его с тех пор, как закончила облучение три года назад. Это медсестры брали кровь и зажимали мою грудь между холодными металлическими пластинами. И как ни странно, я поняла, что скучала по нему. Пока он обхватывает мою руку уютной медвежьей лапой, я быстро оцениваю несоответствия между моим воспоминанием о нем и им самим во плоти. Немного меньше волос на макушке. Немного больше жира на талии. Но брови совершенно такие, как я помню: густые и лохматые, как два черно-белых меховых червяка, лежащих над бифокальными очками в проволочной оправе.

– Не могли держаться подальше от этого места?

Он кладет папку на стойку рядом с моим стулом и начинает ее листать.

– В последний раз я так здорово повеселилась, что захотела все повторить.

Он хмыкает, смотрит на мою карточку и складывает ладони вместе.

– Хорошо, как я сказал вам по телефону, биопсия маленькой опухоли, которую нашли на маммограмме, оказалась положительной. Но ваши опухолевые маркеры и печеночные энзимы повышены немного более, чем я хотел бы видеть для такой маленькой массы, так что давайте сделаем позитронно-эмиссионную компьютерную томографию и МРТ, чтобы убедиться, что опухоль не дала метастазов. Вы сегодня ничего не ели и не пили, верно?

Я подтверждаю, что следовала полученным инструкциям, и поскольку никогда не умела ждать, спрашиваю:

– Мне придется снова делать химию?

Он кладет руку мне на плечо.

– Давайте сначала поймем, с чем имеем дело, прежде чем обсуждать лечение.

– О, я видела сюжет о том, что делают в Канаде. Новый метод, проводят облучение не за полгода, а за месяц, разве я не хороший кандидат на что-то подобное?

– Все еще бродите по Интернету в поисках медицинских советов? Понимаю.

Он кривит губы. Рука его по-прежнему лежит на моем плече, и он ободряюще похлопывает меня.

– Не будем торопиться, Дейзи. Не стоит спешить. Есть еще вопросы?

Всего-навсего миллион. Я кусаю губы и мотаю головой.

– Прекрасно, – кивает он. – Рейчел и Лативия о вас позаботятся.

Он последний раз касается моего плеча.

– Увидимся в понедельник.

Больше всего я боюсь МРТ, поэтому рада, что первой делаем именно ее. Все сорок пять минут, которые я лежу в капсуле и пытаюсь притвориться, что могу сесть и уйти в любое время, когда захочу, я не открываю глаз. Когда магниты звякают над головой, я пытаюсь отсечь звуки, перебирая в голове списки с неотложными делами.

Цена ремонта пола.

ЗВЯК!

Вынуть лосося из морозилки к воскресному обеду.

ЗВЯК!

Постирать простыни и полотенца.

ЗВЯК!

Купить герметик.

ЗВЯК! ЗВЯК! ЗВЯК!

Я стискиваю зубы. Вчера я не успела купить герметик. Когда позвонила на фермерский рынок насчет капусты, мне сказали, что есть несколько головок и что мне не придется ждать до субботы, чтобы их купить. Так что после последней лекции я поехала в Монро и к тому времени, когда вернулась в Афины, пришлось сразу ехать домой выпустить Бенни погулять и приготовить обед.

После МРТ крохотная смотровая кажется огромной пещерой, и я не возражаю против двухчасового ожидания между анализами. Я использую это время, чтобы просмотреть мои карточки по гендерным исследованиям.

Наконец в комнате появляется медсестра со шприцем и просит меня закатать рукав свитера.

– Это сахарный раствор для позитронно-эмиссионной компьютерной томографии, – объясняет она. Я киваю. Потому что помню по прошлому разу.

– Это поможет увидеть, где могут находиться раковые клетки.

Я иду за ней в еще одну комнату и второй раз за день ложусь в аппарат, который открыт гораздо больше и поэтому пугает куда меньше, чем первый.

Наступает конец долгого дня, и я свободна. У стойки в приемной я договариваюсь о посещении в понедельник.

– Четыре тридцать дня подойдет? До этого у него ни единого окна.

Я выхожу на свежий воздух. Солнце садится за сосны, окружающие парковку и отбрасывающие на тротуар длинные тени. Я позволяю глазам привыкнуть к сумеркам, прежде чем идти к машине. Чтобы случайно не наступить на стык.

Когда я тем же вечером вхожу в спальню после выпуска новостей и задолго до возвращения Джека, чемодан, ждущий нашей однодневной поездки, все еще стоит на полу около комода. Половина Джека по-прежнему пуста. Я подавляю порыв заполнить ее и ложусь в постель. Устала.

Глава 3

В субботу утром дыхание паром вырывается изо рта, когда я выбегаю из дверей, чтобы забрать газету, небрежно брошенную на заиндевевшую траву. Зима словно решила, что не собирается уходить, и локтем оттолкнула с дороги кратковременную передышку весны. Я дрожу в своих хлопчатых пижамных брюках и лонгсливе и спешу поскорее войти в дом, хотя из-за неплотно прилегающих окон там ненамного теплее.

Я устраиваюсь на диване и закутываюсь в вязаный мохеровый плед, купленный в уцененном магазине. Кладу ноги в шлепанцах на журнальный столик, так что ножки на правом конце касаются пола. По всей длине кабинета тянется заметная неровность, и журнальный столик похож на качели: когда ножки с одной стороны стоят на полу, с другой – висят в воздухе. Когда мы впервые осматривали дом, Джек волновался, что пол покоробился из-за утечки воды. Но риелтор заверил нас, что подобные вещи часто встречаются в таких старых домах и что это фундамент дал такую осадку.

Я вытаскиваю газету из пластиковой обертки и просматриваю первую страницу. Джек посмеялся надо мной, узнав, что я заказала доставку афинской «Бэннер Геральд» вскоре после того, как мы переехали.

– Разве не знаешь, что все эти статьи можно найти в Интернете? Бесплатно.

Я попыталась объяснить, что свернуться на диване с компьютером – совсем не то, это не производит такого успокаивающего эффекта. Что я наслаждаюсь серыми мазками типографской краски на пальцах. Что слегка кислотный, слегка застарелый запах страниц напоминает об уик-эндах моего детства, когда я часами обводила персонажей комиксов карандашом на блокнотной бумаге, пока мама читала Дейва Барри[3] и хохотала. Если ей действительно было очень смешно, она вырезала статью острыми ножницами и прикрепляла к холодильнику магнитом, где она и оставалась, пока бумага не желтела, а края сворачивались. Джек этого не понимал. И просто покачал головой на мое новое приобретение.

– Только ты на такое способна.

– Я тут, и у нас сорок пять минут на то, чтобы собраться и уехать, – объявляет Джек с порога между гостиной и кухней.

– Есть, капитан, – рассеянно отвечаю я, не отрывая глаз от газетных строк. Бенни подпрыгивает на подушке рядом со мной, и я чешу его за ушами. Для Джека сорок пять минут вовсе не означают сорок пять минут, так что мне вовсе нет необходимости покидать удобную вмятину, в которой я устроилась.

– Дейзи! – зовет Джек.

На этот раз я поднимаю голову. И обнаруживаю, что он голый. Держит кружку с дымящимся кофе. Я взрываюсь смехом. Он как ни в чем не бывало прислоняется к косяку и скрещивает ноги.

«Счастливой годовщины без рака», – говорит он, улыбаясь. Я дергаюсь. Вчера, когда он приехал домой, я уже спала, так что, едва мы проснулись сегодня утром, он стал допрашивать меня насчет визита к доктору и моих анализов, словно я каким-то образом могла угадать неизвестные результаты и вычислить их из каждой мельчайшей подробности. «Говорил ли доктор Сандерс спокойно или взволнованно? Как смотрел на тебя техник после томографии?» Наконец, когда у него закончились вопросы, мы решили, что не будем обсуждать анализы или возможные результаты весь уик-энд, чтобы не портить наше время вдвоем. Но ирония заключается в том, что целью поездки было отпраздновать мое освобождение от рака, и мы оба это понимаем.

Он подносит чашку к губам левой рукой и делает глоток утренней смеси. Очки запотевают от горячего пара.

– Джек, здесь ужасно холодно!

Свободной рукой он небрежно почесывает лохматый затылок, и я замечаю, что ему давно пора стричься.

Джек зевает:

– Поэтому я собирался принять горячий душ. Думал, что, может, мне понадобится помощь.

– Неужели?

Мы с Джеком редко принимаем душ вместе. В теории это прекрасно, но кто-то вечно выпадает из водяных струй и стоит, как мокрый пес, на ледяном сквозняке. Но я быстро забываю о всех недостатках совместного купания, потому что Джек выглядит так дьявольски очаровательно!

– Должно быть, ты действительно грязный, – продолжила я игру.

Его улыбка расплывается еще шире.

– Ты и понятия не имеешь, насколько.

Он резко скрещивает руки на груди и тут же проливает горячий кофе на голый живот. Клянусь, что слышала шипение, когда кофе выплеснулся на его кожу. Но Джек даже не морщится.

Я подавляю смех.

– Очень больно?

– Невероятно, – отвечает он, не сдаваясь боли.

Я встаю и иду к нему, не сводя с него взгляда. А когда подхожу ближе, протягиваю руку к покрасневшей коже живота и осторожно вытираю ползущие капли мокко. Потом приближаю к его лицу свое, так, что вижу мягкий пушок на его щеках, и шепотом выпаливаю:

– Тот, кто первый добежит до ванной, встанет под душевой насадкой.

И тут же срываюсь с места, слыша, как Джек топает за мной. Как раз когда я останавливаюсь у двери ванной, его рука обнимает мою талию, я теряю равновесие и визжу.

Мы со смехом валимся на пол, и голая задница Джека со шлепком приземляется на доски. Задыхаясь и все еще смеясь, он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Моя футболка куда-то девается, и Джек сжимает мою левую грудь, растирая подушечкой большого пальца маленький шрам.

И хотя я не верю в сверхъестественное, знаю, что мы оба думаем об одном и том же. Где-то там скрывается вторая опухоль. Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать. Выходи, выходи, где бы ты ни пряталась…

Потом палец Джека медленно скользит к моему соску, и я резко втягиваю в себя воздух, благодарная за то, что он меня отвлекает.

Позже, когда я остаюсь одна в ванной и сую волосы в эластичную ленту, чтобы скрутить в неряшливый узел, я слышу, как Джек сыплет проклятьями в спальне:

– Ты видела мои джинсы?

У него три пары джинсов, но я знаю, что он имеет в виду единственные, в которых появляется на людях: темно-голубую варенку из «Америкен Игл». Покупка, которую он сделал, когда я наконец потащила его в торговый центр после того, как месяцами пыталась объяснить, что дырявые, рваные джинсы могли неплохо выглядеть в средней школе, когда он слушал на кассетнике «Smells Like Teen Spirit»[4]. Но сейчас он выглядит в них бомжом.

– В сушилке! – откликаюсь я. И съеживаюсь при мысли о всех ящиках комода, где он успел порыться: они наверняка сейчас выглядят, как полупустые корзины с товарами в «Россе»[5]. Меня поражает, что такой умный человек, как Джек, не догадывается проверить разные места в доме, когда что-то ищет. Разве корзина с чистым бельем – не следующий логический шаг, если не можешь найти предмет одежды в комоде?

Джек в одних трусах проходит мимо ванной и с грохотом ссыпается по шатким деревянным ступенькам в наше подземелье, то есть в подвал, в поисках штанов. Я в последний раз смотрюсь в зеркало и выхожу в спальню, чтобы ликвидировать хаос в комоде. Через несколько минут возвращается Джек в постиранных джинсах.

– Малыш, прекрати это, – говорит он при виде меня. – Я сам все сделаю. Ты отдохни.

Он берет у меня из рук футболку, и мне приходится физически удерживать себя от того, чтобы не выхватить ее у него из рук. Джек не складывает рубашки. Он их скатывает, словно спальные мешки и, как попало, сует в комод.

Я поворачиваюсь и сажусь на нашу огромную кровать, пытаясь игнорировать методы уборки Джека.

– Ты положил бритву?

– Угу.

– Трусы?

– Угу.

– Как насчет твоих…

– Дейзи, – обрывает он меня, – я положил все. Ты слишком много тревожишься.

После того как он натягивает носки и сует ноги в потертые коричневые ботинки, которые носит с тех пор, как я его знаю, наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Пойду, отнесу чемодан в машину. Готова ехать? Встречаемся там?

Он нагибается, чтобы застегнуть чемодан, и тащит его из комнаты.

Как только я слышу скрип и стук задней двери, немедленно спрыгиваю с кровати и открываю ящик, где перемешаны его рубашки. Вытаскиваю их по одной и аккуратно складываю – что-то вроде оригами, – пока каждая рубашка не превращается в идеально прямоугольный хлопчатый сверток. Удовлетворенная, я закрываю ящик и хватаю сумку с крючка на двери шкафа. В коридоре я останавливаюсь у ванной, потом ныряю внутрь и откидываю душевую занавеску. Рассматриваю ванну, полочку у зеркала и открываю аптечку. И наконец, нахожу. Джек действительно вспомнил о зубной щетке и бритве, но раствор для контактных линз стоит одиноким солдатиком, брошенным на поле битвы.

Я сую его в боковой карман сумки, кричу: «Иду»! – когда слышу, как Джек меня зовет.

– Ты наконец скажешь мне, куда мы едем? – спрашиваю я с пассажирского сиденья «Форда Эксплорера», который Джек водит с тех пор, как тринадцать лет назад получил права. Воздух из печки еще не согрелся, поэтому я сую холодные руки под бедра.

– Сюрприз, – объявляет он.

– Снял домик в Эллиджей?

Он смеется.

– О’кей. Может, это не сюрприз.

– Несколько недель назад ты оставил на компьютере открытый сайт.

И хотя я обещала себе, что не буду спрашивать, что доверюсь Джеку, что он все устроит, все же не выдерживаю.

– А где будем обедать?

Он барабанит большим пальцем по рулю, в такт песне, рвущейся из динамика. Что-то из репертуара «Lumineers»[6].

– Де-е-е-ейзи, – тянет он, как всегда, когда дразнит меня, – все под контролем.

Его смартфон, лежащий в держателе для чашек, начинает жужжать. Джек приглушает звук магнитолы.

– Это Джек, – говорит он, поднося телефон к уху.

Я мгновенно напрягаюсь, расслышав официоз в профессиональном голосе Джека.

«Пожалуйста, только не ЧП, – умоляю я про себя. Впервые за много месяцев мы проводим уик-энд вместе, и я не хочу, чтобы что-то его испортило».

– Она лежит на животе? О’кей, зажми ей морду рукой. Теперь начинай растирать спину. Она пытается втянуть воздух?

Он выдыхает.

– Хорошо. Теперь, если она чихнет, значит, придется вычистить молочную смесь у нее из носа. Это означает, что она слишком быстро ест… О’кей, звони, если что-то понадобится.

Он отключает телефон и проводит рукой по остро нуждающейся в стрижке гриве.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Да, это Чарлин. Я только вчера днем пошагово объяснил ей, как кормить Роксану. Не понимаю, как она продвинулась в программе настолько далеко.

Джек – член Команды Лечения Диких Животных, группы волонтеров из студентов-ветеринаров в университете. Когда в прошлый уик-энд он был на дежурстве, кто-то принес крошку-енота, после того как случайно задавил его маму машиной. Джек немедленно назвал его Роксаной и пролечил в ветеринарной лечебнице: кормил каждые три часа. Ежедневно взвешивал и согревал специальными грелками. Как-то вечером я заехала, привезла ему обед, и при виде Джека с бутылочкой в одной руке и маленьким грызуном мои яичники заныли.

– Да. Но с ее стороны очень любезно заменить тебя, пока мы в поездке, – говорю я, потянувшись к печке, которая уже начала нагревать воздух.

– Я надеюсь только, что она ничего не напортит.

Через пару часов Джек сворачивает на растрескавшийся бетон парковки небольшого торгового центра, отчаянно нуждавшегося в ремонте. Останавливает машину напротив стеклянной двери с вывеской «Скай Блю Кэбинс. Сдается внаем». Парковочный турникет визжит, когда он поворачивает его ногой. Джек кивает в направлении «Инглс», который находится рядом.

– Не хочешь пойти, затовариться, пока я зарегистрируюсь и возьму ключи от домика?

– Вот как? – злобно шиплю я. – Мне следовало знать, что «все под контролем» означает, что я должна добывать еду.

Он улыбается и, подавшись ко мне, щелкает по носу.

– Это потому, что ты так хорошо умеешь это делать.

Я вздыхаю, потому что не могу отрицать правду.

Толкая скрипучую тележку с сомнительными куриными грудками, полузавядшими овощами и пачкой туалетной бумаги – кто знает, что есть и чего нет в домике, я вполголоса проклинаю Джека за то, что ничего не объяснил, иначе я бы как следует подготовилась и набила переносной холодильник органической здоровой едой. В винном отделе я выбираю пыльную бутылку «Пино нуар». Похоже, местные жители в этих краях не слишком увлекаются вином. Вытираю бутылку рукавом и ставлю рядом с единственными тремя кабачками, которые не показались мне резиновыми на ощупь.

– Дейзи!

Я вздрагиваю. Хорошо, что успела положить бутылку, иначе уронила бы ее на пол.

– Что, Джек? – раздраженно отвечаю я.

– Только не злись.

– О господи! Что на этот раз?

– Пообещай, что не будешь злиться.

– Ладно.

Я кладу руку на бедро, поклявшись про себя, что мое обещание ничего не значит.

– Нашу бронь не могут найти.

– ЧТО?! – рявкаю я. – Почему?!

– Ну…

Он поспешно отводит глаза от моего взгляда в упор.

– Может… я вроде как забыл заказать домик…

Я открываю рот, чтобы заговорить. Но тут же сжимаю губы. Я не злюсь. Я в бешенстве. Два года подряд он забывал заказать столик в ресторане на мою годовщину без рака, но теперь мы в двух с половиной часах от дома в глухом горном городке без органических овощей, тележек со смазанными колесиками и, что важнее всего, без крыши над головой.

Я смотрю на Джека и молча гадаю, видит ли он пар, выходящий из моих ноздрей.

И в этот момент понимаю, что он смеется.

– Что. Такого. Смешного?

Мои зубы стиснуты так крепко, что я почти слышу, как трескается эмаль.

– Видела бы ты свое лицо!

Он позванивает ключами от домика у меня перед глазами.

– Дейзи, я шучу. Все в порядке. Поверить не могу, что ты купилась.

Я склоняю голову набок и вскидываю брови. Напряжение покинуло мое тело, но в животе по-прежнему все переворачивается.

– Ок, полагаю, это не настолько неправдоподобно, – бормочет он.

Хотя деревья превратились на зиму в голые скелеты, вид на горы Голубого хребта из ряда промерзших окон домика все-таки потрясающий. Джек сидит на корточках у камина и ворошит кочергой тлеющие угли. Худосочные язычки пламени время от времени поднимаются от наполовину прогоревших дров.

– Интересно, что я делаю не так? – говорит он себе под нос. В другой руке у него зажат смартфон, на экран которого выведена статья из Гугла «Как развести огонь».

Я улыбаюсь ему с дивана, на который забралась с ногами, и держу бокал с вином. Я часто наслаждаюсь полной неспособностью Джека освоить простые, каждодневные задачи, потому что его острый ум и образованность так сильно угнетали меня, когда мы впервые встретились. Угнетали настолько, что к третьему свиданию я мысленно отрепетировала целую речь, основанную на исследовании науки любви, которую только что изучала в рамках курса психологии сексуальности человека. Я так отчаянно хотела, чтобы Джек нашел меня интеллектуально равной себе.

– Это действительно завораживает, – сказала я. Мы сидели рядом на вытертом бархатном диване кафетерия. Наши разнокалиберные чашки выстроились на крошечном столе, перед недоеденными клюквенными маффинами. Его бедро прижималось к моему, и это очень нервировало.

– Используя изображения, полученные с функционального магнитного резонанса, она изучала мозг влюбленных и обнаружила там пьянящую смесь продуктов химических реакций. Допамин проникает в задние спинно-мозго…

– Спинно-хвостовые, – поправил Джек, кривя губы в улыбке.

Мое лицо обдало жаром.

– Верно, именно это я и хотела сказать. И… э-э… предлобную часть коры головного мозга.

Я досадовала на свою ошибку и пыталась найти нужные слова, в твердой решимости произвести на него впечатление.

– На самом деле это мотивация или система вознаграждения – не эмоция. Нечто вроде наркомании. Фактически, химия мозга у влюбленных та же самая, что у людей, сидящих на кокаине. Стимулирует те же трансмиссии…

– Трансмиттеры, – мягко сказал он.

– Что?

– Трансмиттеры.

Уф. Меня снова бросило в жар. Почему его вторая специальность – биология? И что я делаю на свидании с человеком, пишущим сразу две докторские диссертации? Когда я – несчастная младшекурсница, специализирующаяся по психологии – науке, которой занимаются люди, не знающие, чем еще заняться, потому что это красиво звучит. А я даже не знаю как следует, что такое трансмиттеры.

Я пью кофе, в надежде, что меня не выдадут трясущиеся руки и горячий напиток, который выплескивается через край чашки, хотя я вполне уверена, что только что уничтожила все шансы на четвертое свидание. Но беру себя в руки и глубоко вздыхаю. Поскольку все потеряно, можно закончить речь. Хуже уже все равно не будет. Вот только когда я пытаюсь извлечь из памяти другие научные термины и интересные факты, которые постаралась запомнить, не нахожу ничего. В эту минуту мои щеки определенно горят. Я слабо взмахиваю рукой и вяло заключаю свою жалкую мини-лекцию:

– Так что, собственно говоря, это нереально…

Джек склоняет голову набок, очевидно, искренне забавляясь моей глупостью и в то же время смущаясь из-за нее.

– Что нереально?

– Любовь.

Я не могу смотреть на него. Боюсь, что эта самая любовь написана у меня на лице.

Он молчит, и я скорее чувствую, чем вижу, как его тело придвигается ближе. От него пахнет больницей, как от человека, проведшего целый день в формальдегидной атмосфере. И меня это пьянит.

Я смотрю на него, и на секунду мне в голову приходит безумная мысль, что сейчас он меня поцелует. В желудке все сжимается от предвкушения. Наше второе свидание закончилось первым поцелуем, и мне не терпелось продолжить с того места, где мы начали. Но на этот раз он останавливается в дюйме от моих губ.

– У тебя крошка, – говорит он, вытирая уголок моего рта большим пальцем. Он выпрямляется, и я подношу пальцы к тому месту, которого он коснулся.

– Спасибо, – бормочу я. Смотрю на него, а он улыбается. Словно втайне смеется надо мной. Мое смущение прорывается раздраженным: «Что?»

– Ничего, – качает он головой. – Я только думаю, что доктор Фишер может не знать, о чем толкует.

– Почему это? – спрашиваю я, все еще сгорая от гнева.

– Потому что, – отвечает он, откусывая от маффина. Крошки сыплются на его рубашку. Но вместо того, чтобы закончить мысль, он меняет тему и рассказывает о том, что изучал сегодня: инфлюенца у рыб или что-то такое же смехотворное, и оставляет меня мучиться мыслью, что я только сейчас все испортила. Прошло несколько месяцев, прежде чем он признался, что именно в тот момент понял, что любит меня.

В желудке становится тепло от воспоминаний, и я окликаю мужа со своего насеста.

– Оставь! И без этого уютно.

Джек не поворачивается, и я знаю, что он меня не слышит. И, как пещерный человек, целиком сосредоточен на добывании огня.

Позже за сосновым деревенским столом на кухне, когда я немного плыву от двух бокалов вина и стольких ничем не замутненных часов наедине с мужем, Джек прерывает наше прекрасное молчание:

– Ты волнуешься? Из-за рака?

В комнате сразу становится нечем дышать, словно Джек прямо посреди Хогвартса объявил о появлении Волдеморта.

Я смотрю на него. Теперь мы беседуем одними глазами.

– Так мы говорим об этом? – спрашивают мои.

– Мы говорим об этом, – отвечают его.

Я втягиваю воздух.

– Немного, – говорю я вслух и с облегчением признаю это, поскольку последние три дня делала вид, что все в порядке.

– Я тоже, – кивает он и проводит указательным пальцем по краю бокала, глядя в бордовую жидкость. Я жду, позволяя ему привести мысли в порядок. Когда речь заходит о серьезных темах, Джек не любит высказываться, пока не поймет точно, что собирается сказать.

Он, в свою очередь, вздыхает.

– Я знаю, что иссечение опухоли – не такое уж большое дело, но что, если придется снова делать химию? Я заканчиваю через три месяца и думал, что мы наконец можем попытаться…

Он откашливается и смотрит на меня.

– …насчет ребенка.

Может, Джек все-таки способен удивить меня.

– Ты так думал?

– Да. Я хочу покупать маленькому чуваку телескопы, и воздушные змеи, и муравьиные фермы.

– Или маленькой чувихе, – отвечаю я, вскидывая брови.

– Или чувихе, – соглашается он с тяжким вздохом.

Я смеюсь. От души.

Ребенок. Мы с Джеком всегда говорили о перспективе стать родителями в тех же неопределенных терминах, что и все молодые пары.

– Однажды, когда у нас будут дети…

Но мы никогда не назначали даты. Я полагала, что Джек не слишком об этом задумывается. Что у него и так куча дел, поскольку на нем висят сразу две диссертации. Я думала, что, когда он закончит, предъявит еще целый список причин, чтобы оттянуть этот день.

«Позволь мне получить сначала сертификат доктора. Может, тебе стоит закончить учебу. Давай подождем и посмотрим, как будет с опухолью».

А может, все эти предлоги – мои?

Но сейчас, сидя напротив Джека и видя полную убежденность в его взгляде, я отбрасываю все оправданные причины не заводить детей и все, что вижу – так это малыша с плоскостопием Джека и хаосом из прядей моих шоколадных волос, с вечным стремлением Джека смеяться и моим – выстраивать машинки из спичечных коробков параллельными рядами.

– Звучит идеально, – говорю я. – То есть все, кроме муравьиных ферм.

И мы улыбаемся друг другу, как ребятишки, которых заперли на ночь в магазине игрушек.

Мы снова занимаемся любовью после обеда, в довольно большой постели, прямо под растерявшейся головой оленя. Когда я чищу зубы над раковиной в ванной, Джек роется в своем несессере.

– Твой раствор для контактных линз? – понимающе спрашиваю я.

– Да, – мямлит он.

– В боковом кармане моей сумочки.

Он улыбается и игриво шлепает меня по голой попке, проходя мимо.

– Из тебя выйдет классная мамаша!

Глава 4

Купить герметик.

Я подчеркиваю предложение семь раз, чтобы оно бросалось в глаза. Так что теперь, когда я смотрю на список, он кричит мне: «КУПИТЬ ОКОННЫЙ ГЕРМЕТИК».

– Успокойся, – мысленно говорю я предложению. – Жизнь так хороша. Я куплю герметик.

– Но у тебя рак, – отвечает бумага.

– Вот это да. Не лезь не в свои дела.

Я сую список в сумочку и вытаскиваю айфон. Я сижу в студенческом центре «Тейт», убивая свободный час между понедельничными занятиями. Ненавижу эти шестьдесят минут – слишком мало, чтобы выйти из кампуса и сделать что-то продуктивное.

Я гуглю компании, занимающиеся в Афинах полами, и звоню в первую попавшуюся. Отвечает мужчина. Судя по голосу, он курил дольше, чем я жила на свете, и говорит, что может прийти во вторник и бесплатно оценить фронт работ. Я благодарю его, кладу трубку и добавляю время в свой календарь.

Уладив одно дело, я убираю телефон на место и вынимаю каталожные карточки. Смотрю на черные жирные буквы: «Матричная теория транссубъективности». И тут же вспоминаю имя психоаналитика: Эттингер. Но детали от меня ускользают. Единственное, что способен запомнить мой мозг – уик-энд с Джеком. Я все еще на седьмом небе и умираю от любви к мужу, который теперь тоже хочет стать папой. И единственное препятствие на пути к остальной нашей жизни – это визит к врачу.

Я кое-как досиживаю до конца занятий – нервная энергия находит выход из тела через постукивание ногой или дерганье коленом – и в конце дня снова сижу на неудобном голубом стуле в смотровой и в ожидании доктора Сандерса. Я кое-как справляюсь с угрызениями совести за то, что опять не позволила Джеку пойти со мной.

– Если ты пойдешь, это будет означать, что мы ждем дурных новостей, – урезонивала я его в постели вчера ночью.

– Глупо, – бормотал он. – Ты ведь даже не суеверна.

– Это не суеверие, – настаиваю я. – Это как в той книге – «Тайна»[7]? Мы проецируем во вселенную все наши желания. Если я поеду одна, значит, объявлю всему миру, что ничего такого не случилось. Я призываю хорошие результаты.

– Так ты теперь виккан[8]? Как в языческой Англии? Серьезно, Дейзи, я еду.

Я меняю тактику.

– Ты не можешь пропустить работу в клинике, иначе, если будешь пропускать, Линг не позволит тебе закончить курс, а я не желаю быть за это ответственной.

Это, по крайней мере, отчасти правда. Джек семь лет работал над своей двойной степенью, и будь я проклята, если стану причиной того, что он не закончит вовремя.

Но истинная причина моей упорной борьбы в том, что я ненавижу казаться слабой. Особенно в глазах Джека, поэтому я никому не позволяла сопровождать меня на химиотерапию и поэтому предпочитала, чтобы меня оставили в покое, когда меня рвало в унитаз или в пластиковое ведро рядом с кроватью, если я не успевала в туалет.

– Закрой дверь! – орала я между сухими спазмами любому, кто дежурил рядом: Джеку, Кейли или маме.

– Думаю, Линг поймет, – возражает он.

Я переключаюсь на исходные аргументы и говорю, что если он пойдет со мной, значит, потенциально хочет, чтобы результаты были плохими.

– Ты невероятна, – говорит Джек, но я вижу, что он сдается.

– Так я чувствую, – пожимаю я плечами.

Теперь, хотя Джек был прав, и я не слишком верю в «Тайну» или предрассудки, повторяю про себя позитивные мысли, которые вынашивала все это время.

Крошечная опухоль.

Никакой химии.

Крошечная опухоль.

Никакой химии.

В животе урчит, но прежде чем я успеваю сунуть руку в сумку и достать принесенную с собой морковь, дверь открывается. Я поднимаю голову и вместо мохнатых червяков вижу идеально изогнутые и выщипанные брови сестры, которая делала позитронно-эмиссионную томографию. На ее бейдже написано «Лативия».

– Идите за мной. Доктор Сандерс хочет поговорить с вами в своем офисе.

Это странно, потому что я никогда раньше не была в офисе доктора Сандерса. Должно быть, ему не нужна доска в смотровой, а это означает, что все лучше, чем я ожидала. Больные должны быть в смотровой. Здоровые сидят в офисах. Но если это так, почему кажется, что я иду сквозь густой, как грязь, воздух, словно мне опять девять лет и меня вызвали к директору школы?

Лативия останавливается у открытой двери. Табличка на стене рядом с ней гласит:

«Доктор Робин Сандерс

Онколог-радиолог»

Я медлю, потому что никогда раньше не замечала, что у доктора девчачье имя. Потом захожу одна, без сестры, и она закрывает за мной дверь.

Доктор Сандерс сидит в большом кожаном кресле с низкой полукруглой спинкой. Он не смотрит на меня.

– Дейзи, – говорит он, снимает очки и кладет на стол.

– Доктор Сандерс, – отвечаю я, сажусь напротив.

И тут наши глаза встречаются, и я вижу, что у него они грустные. Грустные в том смысле, как глаза других людей бывают голубыми, зелеными или карими. Глаза у доктора Сандерса цвета грусти. Именно поэтому я понимаю, что он скажет, прежде чем успевает открыть рот.

– Дело плохо.

Внезапная тяжесть сваливается на меня, словно вся одежда, которую я ношу, промокла насквозь.

Он поворачивает ко мне монитор.

– Это позитронно-эмиссионная томограмма здорового человека, – говорит он.

Изображение на экране выглядит темно-синей шейной подушкой, с несколькими расплывчатыми пятнами желтого, зеленого, фиолетового и оранжевого. Словно тест Роршаха в цвете. Доктор Сандерс поднимает со стола карандаш.

– Представьте человеческое тело как нарезанный хлебный батон, и позитронно-эмиссионная томография показывает изображение каждого ломтя.

Он пользуется карандашом, как указкой.

– Вот позвоночник, легкие, грудь…

Он нажимает несколько клавишей на клавиатуре, и изображение меняется.

– Мы можем переходить вверх и вниз по телу, часть за частью. Видите, как светится сердце? Все клетки в вашем теле едят, обычно, сахар в какой-либо форме. Самые голодные едят больше всего, так что молекулы сахара собираются там, где находятся самые голодные клетки. Вроде сердца, почек и в любых областях, где обосновались опухоли или раковые клетки.

Он замолкает и смотрит на меня, чтобы убедиться, что я понимаю. Я молчу.

– Как я сказал, это ПЭТ здорового человека. Сердце оранжевое и желтое, но в легких, печени, мозгу и так далее изменения цвета почти нет.

Он снова нажимает клавиши, и на экране появляется другое изображение.

– Это ваша ПЭТ.

Я смотрю на экран. Он словно охвачен огнем.

– Дейзи, рак повсюду. Метастазы в печени и легких. Костях… И даже…

Голос его дрожит, и эта нотка эмоций напоминает, что он сообщает новости мне. Обо мне. А не читает лекцию студентам.

Он вдыхает, нажимает клавиши, и на экране всплывает изображение поперечного разреза мозга. Внизу – большой светящийся шар.

– У вас опухоль в задней доле мозга, размером с апельсин.

Моя рука тянется к затылку. Я щупаю кожу под волосами, словно выискивая кусочек фрукта. И ничего не чувствую.

– Н-не понимаю, – мямлю я. Челюсти еле двигаются, словно я жую патоку. – Прошел всего год. И все мои полугодовые анализы были хорошими.

Он пожимает плечами и медленно качает головой.

– Мне очень, очень жаль. К несчастью, такое иногда случается. Пациент проверяется раз в полгода, потом в год, и рак подкрадывается незаметно. Ваш особенно агрессивен.

Агрессивен. Почему-то сразу вспоминается речевка чирлидеров:

БУДЬ! АГРЕССИВЕН! Ты должен БЫТЬ АГРЕССИВНЫМ!

Странно иногда работают мозги. Воспоминания, которые они воскрешают.

Опухоли, которые выращивают.

– Дейзи, понимаю, такое трудно осознать, но все не настолько плохо. Вы асимптоматичны, а это хороший признак. Означает, что вы чувствуете себя хорошо и можете продолжать чувствовать себя хорошо.

Он ошибается. Я не чувствую себя хорошо.

– И опухоль находится в удобном месте. Легко удалить. Конечно, в нейрохирургии есть свои опасности. Поэтому вам нужно поговорить с хирургом и оценить риск. Потом. Если хотите, можем провести облучение, убедиться, что мы придавим остальные раковые клетки в мозгу. Что же до остального, можем попробовать химию, посмотреть, как ваш организм будет реагировать. Проведем клинические испытания…

– Говорите, что меня можно излечить, что вы можете излечить…

Я машу рукой в сторону светящегося экрана.

– …Это?

Он кладет карандаш, которым играл, обратно на стол.

– Я не…

Он замолкает. Пытается снова.

– Я не…

И снова осекается. Похоже, решил поставить рекорд осечек.

– Нет.

Он так пристально рассматривает стол, будто слова, которые хочет сказать, написаны на листе бумаги, и нужно только его найти.

– Я говорю… что мы… можем продлить жизнь…

– Продлить жизнь.

Я становлюсь попугаем.

– Надолго?

– Трудно сказать.

– Сколько мне останется. Если ничего не буду делать?

– Трудно сказать.

– Но должна быть статистика.

– Я не занимаюсь статистикой. И вы не статистик.

– Доктор Сандерс.

Я мысленно пытаюсь заставить его взглянуть мне в глаза.

– Скажите – сколько?

Он тяжело вздыхает и снова кладет очки на стол.

– Во всех учебниках считается, что у больных с четвертой стадией рака – двадцать процентов выживаемости.

Он останавливается, смотрит на меня и снова опускает глаза.

– Ваш рак довольно сильно… прогрессирует. Если бы мне пришлось давать оценку…

Он опять смотрит на меня.

Я киваю.

– Четыре месяца. Может, шесть.

Я наскоро вычисляю. Июнь. Или август.

– Послушайте, онкологические больные могут жить годы. Это не редкость. И конечно, есть дополнительная терапия, диета, медитации…

Я встаю, и он замолкает.

Мне нужно уйти из комнаты, но ноги неожиданно становятся полыми, как две соломинки, подпирающие картофелину, и вряд ли выдержат мой вес. Я сажусь.

Уставилась на буйные брови доктора Сандерса, пока последние два произнесенных им слова вертятся в голове. Диета. Медитация. Диета. Медитация. Диета. Медитация.

Я хочу сказать, что уже пробовала все это. Но почему-то голоса нет. Поэтому приходится говорить мысленно. Я вспоминаю все, что делала последние четыре года, чтобы предотвратить подобный момент. Йога. Ненавижу йогу. Жареные, вареные, тушеные и паровые овощи, все, которые только известны человеку. Ненавижу овощи.

Дыхательная гимнастика. Готовить смузи с капустой. Пить смузи с капустой. Есть чернику. Есть гранаты. Пить зеленый чай. Пить красное вино. Принимать рыбий жир. Принимать коэнзим Q10. Избегать сигаретного дыма, как чумы.

И вот чем все это обернулось.

Я снова встаю на свои соломенные ноги. Доктор Сандерс тоже встает. Протягивает мне руку.

– Дейзи, позвольте мне позвонить кому-нибудь. Джеку. Вам нельзя сейчас оставаться одной.

Я качаю головой. Джек. Для него в моем мозгу сейчас недостаточно пространства, поэтому я отталкиваю его имя и пытаюсь сосредоточиться на полученной информации.

Апельсин.

Четыре месяца.

Так, так жаль.

– Дейзи, – снова пытается доктор Сандерс и уже тянется к телефону.

– Не нужно, – говорю я и смотрю на часы. Пять пятьдесят две. День почти закончен, но все же нужно так много сделать. Я мысленно вынуждаю себя собраться. Вскидываю подбородок и вешаю через плечо сумочку. Потом в который раз встречаю взгляд доктора Сандерса и говорю:

– Нужно поехать, купить оконный герметик.

По пути на парковку я сдерживаю смешок и, когда сажусь в машину, громко фыркаю. Хотя я смотрю на руль, все же вижу только лицо доктора Сандерса: мохнатые брови, образующие полумесяцы над выпученными глазами, и рот в виде идеального «О». И его застывшие черты. Очевидно, он до глубины души был потрясен моим заявлением.

Он подумал, что речь идет о конвертике.

Слово повисло в воздухе, и когда я поняла причину его смущения, что-то промямлила о не закрывающихся окнах, которые очень красивы, но совершенно непрактичны, и быстро вышла из его офиса, захлопнув за собой дверь.

Мои плечи конвульсивно сжимаются. Я чувствую, как по щекам ползут ручейки слез. И это вызывает очередную волну смеха, потому что я плачу и в то же время не совсем плачу. Не так, как должны плакать люди, получив новости, которые получила я.

А вот то, чего я не знала до сегодняшнего дня. «Хоум Дипоу» предлагает огромный выбор уплотнителей. Я стою перед витриной, глядя на этикетки.

Универсальный.

Латекс акрил.

Чистые окна и двери.

Силиконовый для кухонь и ванн.

Белые окна и двери.

Суперсиликон.

Если я буду неотрывно смотреть на тюбики, может, один прыгнет прямо мне в руку. Или заявит о себе тихим, но настойчивым шепотом: «Дейзи, я – то, что тебе нужно».

Когда становится ясно, что этого не будет, я начинаю раздражаться. Какова разница в составе каждого герметика, чтобы оправдывать появление совершенно нового продукта с этикеткой? Именно это я чувствую, когда выбираю зубную пасту. Почему здесь такой большой чертов выбор?

– Чем могу помочь, мисс?

На меня глазеет мужчина в оранжевом фартуке. Вокруг глаз морщинки, усы, бородка, переходящая в бакенбарды. Как у моего папы. До того, как на перекрестке грузовик сбил его велосипед. От удара он влетел головой в тротуар, из-за чего слетел плохо пригнанный шлем, вместе с кожей лица и волосами. Мне было три года, когда он погиб. Иногда в моем мозгу всплывают смутные воспоминания о нем: мужчина утыкается носом в мою шею. Знакомое прокисшее дыхание. Жесткие усики щекочут мой подбородок.

Я смотрю в лицо человека и гадаю, будет ли его борода так же щекотать мою кожу. Шагаю к нему. И тут же останавливаю себя.

– Мне нужен герметик.

– Простите?

Я вижу его недоуменную физиономию. Может, он тоже расслышал, как «конвертик»?

И вдруг соображаю, что сказала не «герметик», а «зубная паста».

И похоже, добавила «папа».

Что-то вроде: «Мне нужна зубная паста, папа».

Смешок срывается с моих губ, и я зажимаю рот ладонью.

– Вы в порядке, мэм?

Я обдумываю вопрос. Нет, я не в порядке. И чувствую потребность открыть ему причину. Объяснить свое странное поведение.

– Я голодна.

Когда в восемь тридцать семь я останавливаю машину на подъездной дорожке, машины Джека еще нет. Мой телефон звонил семь раз – восемь? Десять? Я потеряла счет с тех пор, как ушла из офиса доктора Сандерса. Но позволяла мелодии играть до конца, кивая в ритм, как любой другой знакомой песне по радио.

Я ставлю машину на ручной тормоз, выхожу в ледяную, гулкую ночь и иду к багажнику, куда продавец помог мне сложить продукты в большем количестве, чем мы с Джеком способны съесть за месяц.

В кустах слева слышится шуршание.

Я подхожу ближе, пытаясь разглядеть силуэт белки или опоссума, но меня слепит свет на крыльце, и в полном мраке, куда он не достигает, не могу ничего разглядеть.

Потом кто-то очень объемный выступает из кустов, и я охаю.

– Дейзи!

– Черт побери, Сэмми!

Я прижимаю руку к сильно бьющемуся сердцу.

– Ты насмерть меня перепугала.

– Прости. Я думала, ты меня видела, когда подъехала.

– Что ты делаешь здесь, в темноте? – спрашиваю я, заметив, что ее дом погружен во мрак. Ни одного огонька.

– Только что вернулась со смены, – говорит она. И теперь, когда мои глаза немного привыкли к темноте, я вижу блестящий мотоцикл, пристегнутый к перилам крыльца. – Должно быть, забыла включить свет. Утром спешила на смену, потому что мама позвонила и как стала болтать! Говорит, говорит, говорит, и отделаться невозможно. Наконец я сказала, что мне нужно на работу. Так она трещала еще десять минут или даже больше. К счастью, босса не было в офисе, когда я наконец добралась до участка.

Я рассматриваю ее мундир – выданные правительством синие широкие штаны, черные туфли, серая куртка на пуговицах с короткими рукавами и матерчатым прямоугольником на рукаве, на котором написано: «Полицейский департамент округа Кларк, Афины».

Талию стягивает ремень, и Сэмми выглядит как серый с синим снеговик: три шара нагромождены друг на друга, и получилась этакая снежная баба. Сэмми – коп, то есть моторизованный коп. Не знаю, означает ли это «полноправный офицер полиции» или только младший, вроде каб-скаута[9], который еще не произведен в бойскауты?

У меня никогда не хватало смелости спросить. Большую часть времени она проводит, штрафуя пьяных студентов и задерживая, если они оказываются несовершеннолетними. Я однажды спросила, надевала ли она на кого-то наручники и как отвозит студентов в участок. Она ответила, что вызывает патрульную машину, но я живо представила, как она каким-то образом приковывает захмелевших юнцов наручниками к рулю мотоцикла и с радостью везет к месту заточения. И этот комический образ застрял в памяти.

– У тебя собирается компания на этот уик-энд? – спрашивает она, глядя на пластиковые пакеты, едва не вываливающиеся из моего открытого багажника.

– Нет.

Я рассматриваю свои покупки и не могу вспомнить ни единой. Словно я была на амбиене и ходила по магазину во сне. Поэтому я пытаюсь найти объяснение.

– Пошла в магазин без списка.

И тут до меня доходит, что раньше я никогда не ездила за покупками без листка бумаги, диктующего, что должна купить. Никогда.

И этот крохотный мятеж приводит меня в восторг.

– Вот как, – кивает она. – Я делаю те же ошибки, когда покупаю продукты голодная, что, похоже, случается каждый раз, когда я туда еду. Пончики, жареную курицу, эти крендельки на арахисовом масле… Покупаю все, что на глаза попадется.

Она обводит рукой свою пышную фигуру и широко улыбается.

– Что очевидно.

Сэмми часто говорит о своей полноте, словно еще пухлым ребенком на игровой площадке усвоила, что искусство выживания зависит от того, кто первым нанесет удар. Обычно ее самоуничижение заставляет меня ежиться. Я никогда не знаю, что ответить. Может, рассмеяться вместе с ней? Начать разуверять? Я часто меняю тему, чтобы избавиться от неловкости.

Сегодня же просто отвечаю ей улыбкой.

– Значит, я нарушила два основных правила покупки продуктов.

Она цепляется большим пальцем за пояс брюк и оттягивает, пытаясь поправить: для нее это такой же привычный жест, как для меня – приглаживать волосы.

– Я помогу тебе их занести, – говорит она. Ее пальцы-сосиски уже подхватывают пакеты.

– Знаешь, я слышала, как что-то скреблось у стены этой ночью…

Я хватаю несколько пакетов и веду Сэмми к заднему крыльцу, пока она пространно излагает историю насчет летучих белок. По крайней мере, мне кажется, что она сказала именно это. Но я почти не обращаю внимания на ее слова.

Ставлю свой груз на верхнюю ступеньку и роюсь в сумке в поисках ключей. Слышу, как Бенни подвывает и скребется по другую сторону двери, и виновато понимаю, что с тех пор, как уехала к доктору, не выпускала его во двор.

Стоит мне открыть дверь, как со ступенек скатывается меховой комок.

Сэмми прерывает свое повествование, чтобы заметить:

– Трехногий малыш, а какой проворный… – после чего продолжает историю. Пронзительный визг несется из гостиной. Я кладу продукты на стойку и ищу в сумке морковь, которую положила туда утром и забыла съесть. Захожу в гостиную и сую морковь сквозь прутья клетки Герти. Знаю, что грубо веду себя по отношению к Сэмми, но осознание этого не вяжется с соответствующими эмоциями.

– Ну вот, девочка, – воркую я. – Я купила тебе еще и огурцов. Твоих любимых.

Заглушив ее визг едой, я облегченно вздыхаю. В доме становится тихо. И сколько я выдержу вот так, не издавая ни звука? Может, Сэмми просто уйдет. Может, уже ушла.

Но когда я возвращаюсь на кухню, Сэмми вваливается в дверь с новым грузом пакетов. За ней бежит Бенни. Она, кажется, не обиделась на мои дурные манеры и продолжает свой рассказ, возможно, с того места, где прервалась. Приходится еще дважды ходить за всем, что лежит в моем багажнике, и пакеты покрывают весь пол и стойку.

– А потом специалист по борьбе с грызунами сказал – представь только – что они вовсе не летают. Не как летучие мыши и все такое. У них нет крыльев и всего такого. Они планируют. Их следовало называть планирующими белками, а я ответила, что мне плевать, как они называются, я просто не желаю видеть их в своем доме, понимаешь?

Ее глубокий утробный смех заставляет приподняться уголки моего рта. Я как собака Павлова. Кто-то смеется. Я улыбаюсь в ответ.

Но Сэмми не замечает моей реакции и принимается разгружать пакеты, открывать шкафы, кладовую, холодильник, размещает продукты в том порядке, в котором считает нужным.

Я беру коробку сырных крекеров из пакета на стойке. Неестественно оранжевые крекеры на красном фоне коробки так и манят. Когда-то я их любила. Я просовываю палец под наклейку на крышке коробки и открываю пластиковый пакет внутри. Стою посреди кухни и ем один крекер за другим, пока Сэмми деловито разбирает продукты.

– Не понимаю, как ты можешь есть все это и оставаться тощей, – говорит она. Я вижу, что она держит пачку печенья «Орео» и баллончик со взбитыми сливками – любимый перекус Кейли. Она ест все это вместе. Я по меньшей мере миллион раз наблюдала, как она осторожно украшает сливками каждое печенье и набивает живот, и морщила нос при виде лакомства, сплошь состоящего из углеводов и химических пищевых добавок.

– Я много хожу, – объясняю я. Следовало бы добавить, что я обычно не ем этого. Не хочу, чтобы она считала меня одной из тех, кто гордо откидывает волосы назад и объявляет: «У меня просто хорошие гены».

Вместо этого я добавляю:

– И занимаюсь йогой.

Сэмми словно читает мои мысли:

– Должно быть, генетика.

Кладет «Орео» на полку в кладовой и дергает себя за пояс брюк.

– Потому что я езжу на байке каждый день и не сбросила ни фунта.

Я начинаю хрустеть очередным крекером и делаю вид, будто задумалась над ее словами. Но на самом деле смотрю на ее груди и думаю, что они похожи на две пышные подушки, а живот – на облако.

И вдруг понимаю, как устала. О, так устала. Не могу ли я прилечь на нее? Всего на минутку.

– Дейзи?

Она как-то странно смотрит на меня.

– Ты о’кей?

Хорошо бы люди перестали задавать мне этот вопрос. И вообще, что означает «о’кей»? Это даже не настоящее слово. И в «Скраббле» не считается.

– Просто устала, – говорю я вслух.

– Ах, бедняжка! А я все болтаю и болтаю. Сейчас оставлю тебя в покое. Все равно завтра рано вставать. Я пообещала Карлу утром выйти в его смену. У него встреча в Национальной стрелковой ассоциации или что-то в этом роде. Так или иначе, он отдежурит за меня в субботу. Рада была с ним поменяться. Студенты по уик-эндам – ну, чисто дьяволята!

Я рассеянно гадаю, должна ли знать, кто такой Карл.

После ухода Сэмми я вспоминаю, что забыла поблагодарить ее за помощь с продуктами. И эта забывчивость вызывает во мне невыразимую грусть. Она так добра. Может, стоит выйти, постучаться к ней и поблагодарить? Но сорок шагов между нашими домами кажутся сорока милями.

Я ставлю коробку с крекерами назад на стойку. Почти половина благополучно перекочевала в мой желудок. Но я по-прежнему умираю от голода. А потом вспоминаю про стейки, которые купила у мясного прилавка. Большие, красные, на косточке, с белой каемкой жира.

У меня текут слюнки. Не помню, когда в последний раз ела мясо.

Я открываю морозилку и вынимаю белый бумажный пакет, который Сэмми положила на вторую полку, а не в отделение для мяса.

Конфорка со щелчком загорается синим пламенем, и я накрываю ее чугунной сковородой. Оставляю стейки шипеть и фырчать на горячей сковороде и иду в гостиную. Хочу музыки и водки. Не обязательно в этом порядке. Водка была моей обычной выпивкой на последнем курсе. Водка и «Ред булл». Клюквенная. Водка и «Рейнбоу спрайт».

Но сегодня я наливаю неразбавленный «Абсолют», который мы держим для вечеринок, в высокий стакан, с выгравированной буквой R. Набор из четырех стаканов был свадебным подарком от тетки Джека.

Я набираю в рот прозрачной жидкости и начинаю кашлять и задыхаться, когда она прожигает дорожку вниз по моему горлу.

– Дейзи?

Джек стоит в арочном проеме между кухней и гостиной. Я не слышала, как он вошел.

– Готовишь стейки?

Я киваю. Глаза по-прежнему слезятся от водки.

Его лицо сразу гаснет, и все, о чем я думаю: не знаю, как, но он, должно быть, понял, что случилось со мной сегодня. Огненный скан ПЭТ. Четыре месяца. Все сырные крекеры, которые я только что съела.

Может, потому что связь между нами так глубока. Так сильна. И это облегчение. Потому что до этого момента я понятия не имела, как ему сказать.

Но больше мне не придется думать о том, как все сказать. Потому что он знает.

– Океееееей.

Он хмурится.

– Что сказал доктор? Я звонил тебе последние три часа.

Он не знает.

Я делаю еще глоток водки. На этот раз жжет меньше.

Он уставился на меня, очевидно, пытаясь сложить пазл, в который попал. Почему жена, которая годами не ела мяса, неожиданно жарит стейки в десять вечера в понедельник?

Именно так работает его мозг. Вечно трудится, стараясь понять. Его мозг – причина, по которой он три раза подряд завоевывал первое место на исследовательском симпозиуме ветеринарной медицины. Его мозг хорош для цифр, рассуждений и вычислений. Мой мозг, очевидно, годен только на то, чтобы выращивать опухоли.

Пока я размышляю, что ответить, неожиданно вспоминаю историю с герметиком и конвертиком и рассказываю ему.

Как и ожидалось, он смеется.

Потом я на одном дыхании выпаливаю все, что сказал доктор Сандерс. А может, и ошибаюсь. Может, вообще не дышу.

Он прекращает смеяться.

И кроме потрясенного молчания дом наполняется смрадом сгоревшей плоти. Я забыла про стейки.

Глава 5

Я просыпаюсь без двух минут три. Ощущение такое, словно рот набит ватой, а за ухом долбит острая боль.

Вода. Мне нужна вода.

Я вылезаю из постели и вслепую пробираюсь на кухню в темноте. Нащупываю ручку холодильника. Когда открываю дверцу, яркий свет на мгновение меня ослепляет.

Я жмурюсь, и пульсация в голове становится еще острее.

Дурацкая водка.

Я выпила еще два стакана, пока Джек трижды заставлял меня повторить все, сказанное доктором Сандерсом. Джек никогда не сталкивался с пазлом, который не может сложить, так что я понимаю: он пытается получить все члены уравнения, чтобы вычислить значение «икс».

– Ну конечно, ты пойдешь на операцию, – сказал он скорее себе, чем мне. – И химию. Что он там сказал насчет клинических методов? Какие именно?

Когда в ответ я что-то стала объяснять заплетавшимся языком, Джек сел на диван и открыл мне объятия. Я забралась в них, положила голову ему на грудь и закрыла глаза. От него пахло енотом.

Я залпом опрокидываю целый стакан воды и наливаю еще. Ставлю кувшин на верхнюю полку и отпускаю дверцу.

Она медленно закрывается с тихим «ХЛЮП».

Хотя в кухне гуляет сквозняк, а на мне только длинная футболка и трусики, все равно невыносимо жарко. Пол манит меня, как бассейн в солнечный летний день, и я позволяю своему телу погрузиться в лужу. Вытягиваюсь и прижимаюсь щекой к холодной плитке.

Сомон. Так называл этот цвет риелтор.

– Аутентично испанскому дизайну. Не Сальтильо, но очень хорошая имитация.

Когда мы вечером вернулись в его квартиру, Джек рассмеялся.

– Кухня розовая. Мы покупаем дом с розовой кухней.

Лунный свет сочится в окна над раковиной. Я смотрю на черную канавку под шкафами, где скапливаются грязь, старые овсяные хлопья и шерсть Бенни, пока я раз в неделю не изгоняю все веником.

Замечаю оранжевую «Фрут Лупс». Должно быть, уронил Джек за завтраком. Я могла бы еще поверить, что у меня опухоль размером с маленький шарик. Но апельсин? Невероятно. И я говорю это не просто так. Думаю, что слово «невероятно» употребляется слишком часто. Люди говорят «это невероятно», имея в виду самые обычные вещи. Мама считает невероятным, когда видит в реальном времени кого-то с другого конца света, а наш ведущий еще и говорит с ним.

– Совсем как в «Джетсонах»[10], – послала она мне мейл, когда обнаружила систему видеочата на четыре года позже, чем вся страна. Но скайп – всего лишь следующий логический шаг в технологическом прогрессе. Ничего необыкновенного и непредвиденного.

Я с опухолью размером с цитрус и метастазами по всему телу? Это и есть самое точное определение невероятного.

Неестественного.

Абсурдного.

Нереального.

Как невероятна история из мыльной оперы о младенцах, которых перепутали в больнице.

Мой мозг замирает, обдумывая это.

Иногда младенцев путают в больницах. Собственно говоря, доктора постоянно ошибаются. Несколько месяцев назад я читала историю в «Афинс бэннер геральд» о том, как житель Атланты подал в суд на «Фултон Мемориел» за то, что ему ампутировали здоровую ногу. Из-за бактериальной инфекции ему предстояла ампутация правой ноги. Но медсестры случайно подготовили к операцию левую. Вошедший в операционную хирург не подумал еще раз проверить карту пациента, а сразу приступил к операции.

Я сажусь.

Если случается нечто подобное и в таких масштабах, значит, анализы могут перепутать. Верно? Верно? Верно?

Должно быть, так и вышло. Доктор Сандерс показал мне не тот скан ПЭТ. И МРТ. А одна из его пациенток сегодня спокойно заснет, думая, что у нее всего лишь небольшая опухоль в груди, от которой можно отделаться небольшой операцией.

Что-то отпускает у меня в груди, и я глубоко, облегченно вздыхаю. Стоит, пожалуй, разбудить Джека и сказать ему.

Я делаю усилие, чтобы встать, но бремя открытия тянет меня вниз. Руки начинают дрожать, а пульсация в голове возобновляется с новой силой.

Пот пробивается через поры. Меня обуревает жалость к бедной женщине, которая спокойно спит, не подозревая об ошибке, которая может изменить всю ее жизнь.

Я позвоню доктору Сандерсу утром. Он будет путаться в словах:

– Не представляю, как это случилось, Дейзи.

Но его извинения закончатся на счастливой ноте, вместо грустного «Мне так жаль!».

А потом он тоже замолчит, поняв, что это означает для пациентки, которую я никогда не встречала, но с которой связана навеки ужасным поворотом судьбы. И мы оба подумаем об одном и том же: хотя новости замечательные для меня, где-то в этот момент находится женщина, оказавшаяся на самом дерьмовом конце закона Ньютона.

На каждое действие имеется равное противодействие.

Я буду жить.

Это означает, что она умрет.

Джек очень крепко спит. Я часто подшучиваю, что если наш дом, как в «Волшебнике страны Оз», поднимет и унесет торнадо, он будет храпеть и ухом не поведет. Но сегодня, стоило притронуться к его руке, как он открывает глаза.

– Дейзи, – шепчет он.

Его кожа еще теплая со сна, и я не снимаю руку с его плеча.

– Что, если это ошибка?

Едва слова слетают с языка, я понимаю, как ребячески-отчаянно они звучат. И убежденность, которую я чувствовала на полу кухни, покидает меня так же быстро, как воздух – легкие боксера, получившего удар в солнечное сплетение.

Джек с трудом садится и, прислонившись спиной к белой панели изголовья, которое я нашла на гаражной распродаже вскоре после нашего переезда, тянется ко мне.

– Иди сюда, – приказывает он. Я зарываюсь носом в его подмышку второй раз за ночь. И затем я просто рассказываю Джеку все, объясняю свою теорию.

Ампутированная нога.

Перепутанные младенцы.

Другая, мирно спящая женщина.

Когда я замолкаю, Джек прижимает меня к себе.

– Может быть, – шепчет он в мои волосы, но не потому, что считает это правдой. Он шепчет это потому… А что еще ему сказать?

Я отчетливо понимаю, хоть и не верю в это, не верю по-настоящему, отчаянно хочу, чтобы поверил Джек. Хочу, чтобы он подпрыгнул, захлопал в ладоши и подтвердил – да! Конечно! Все это ужасная ошибка! Не та, над которой мы будем смеяться через десять лет. Боже, нет, конечно. Но та, о которой мы думаем, как об ужасном дерьме, случившимся с нами. Вроде того, как если бы наши машины сломались одновременно или подвал опять затопило.

Но он смотрит на меня и говорит:

– Могло быть хуже. Помнишь то время, когда мы думали, что ты умираешь?

Я скрываю разочарование и выдавливаю смешок.

– Попытаться стоило.

И потом, хотя мы с Джеком не особенно любили обниматься, я не освобождаюсь от его объятий, даже когда моя рука начинает затекать. Даже когда пленка пота образуется между моей шеей и его голым плечом. Даже когда солнце заглядывает сквозь щели в наших жалюзи.

Я просыпаюсь в нашей постели одна. На электронных часах десять тридцать семь. Большими красными цифрами. Пьяная от сна и сбитая с толку, ведь я обычно просыпаюсь в семь, – немедленно зову Джека.

И удивляюсь, когда он отвечает.

– Что ты здесь делаешь? – кричу я садясь и сбрасывая ноги с кровати. – Ты опоздал!

Он появляется в дверях спальни.

– Я никуда сегодня не иду.

– ЧТО? А как насчет клиники? Как насчет Рокси?

– Дейзи, – выдавливает он, и боль в его глазах напоминает о докторе Сандерсе, и все вновь обрушивается на меня со стремительностью товарного поезда.

– О… да.

И я вдруг жалею, что доктор Сандерс не дал мне брошюру, как дантист, когда у меня обнаружили гингивит. «У вас Множественный Рак. Вот, что следует делать».

– И что нам теперь делать? – спрашиваю я Джека. – Не можешь же ты постоянно сидеть дома. А университет?

Дерьмо! Гендерные исследования!

– У меня сегодня экзамен. А ты? Ты должен закончить. Не можешь пропустить практику в клинике.

Он подходит, садится рядом со мной и кладет руку на мое бедро. Рука кажется тяжелой.

Джек говорит, что я должна послать мейл преподавателям. И что он уже позвонил доктору Лингу, директору ветеринарной клиники, и тот понял. Говорит, что собирается взять выходной до конца недели, пока мы не уладим все это. И я задаюсь вопросом: не является ли мой рак чем-то, только сейчас помещенным не в ту груду на гаражной распродаже.

Первое, что я вижу, входя на кухню, – полупустую коробку сырных крекеров на стойке. Я корчусь, не в силах поверить, что позволила себе есть эти вредные, переработанные эрзац-крекеры.

Я беру коробку, подношу к мусорному ведру и разжимаю пальцы. Коробка с удовлетворительным для меня стуком ударяется о пластиковое дно.

Открываю холодильник и едва не ахаю. Все мои неудачные покупки уставились на меня. Они хаотически лежат на полках, как компания ребятишек, которым весь семестр приходилось сидеть на специально отведенных местах. И вдруг им дали полную свободу.

Наморщив нос, я сую руку за упаковку из шести стаканчиков желе с искусственным привкусом вишни и хватаю органический клюквенный сок. Закрываю дверь холодильника. Разберу его позже.

Пока я наливаю красную жидкость в стакан, мои глаза прикованы к упавшему на пол оранжевому кружочку «Фрут Лупс» под шкафом. Стоило бы взять веник и вымести его. Но у меня нет сил. Это рак? Неужели я уже чувствую симптомы? Так рано? Нет, это абсурд.

И чтобы доказать это себе, я вытаскиваю из чулана в прихожей веник. Отношу на кухню и яростно набрасываюсь на мусор под шкафами, собирая «Фрут Лупс» и все остальное в аккуратную горку посреди плиточного пола.

Заметаю все это на совок, сую в мусорное ведро, а потом встаю в центре кухни. Видите? Я в порядке. Пользуюсь веником, как все, у кого нет Множественного Рака. И эта неотвязная, исполненная надежды мысль снова проникает в мозг. Может быть, всего лишь может быть, у меня ничего нет.

Я смотрю на стойку, в розетку, на которой каждый вечер включаю телефон, но на этот раз там ничего нет. Должно быть, оставила телефон в сумочке.

Я выхожу в прихожую, бреду в нашу спальню и слышу шум воды. Джек в душе. Я быстрее передвигаю ноги. Возможно, успею позвонить доктору Сандерсу, прежде чем Джек выйдет, и ему не обязательно это знать.

Вынимаю из футляра телефон и вижу, что у меня три пропущенных звонка и два сообщения от Кейли. В одном она пишет: «Ты еще жива?»

Я стираю сообщение и набираю многоканальный телефон в Онкологическом центре.

Пока телефон звонит, сердце больно ударяется в ребра. Та-там, там, там, там. Та-там, там, там, там…

– Афинский региональный онкологический центр, – отвечает женский голос. Я прошу соединить с доктором Сандерсом.

– Можно спросить, кто звонит?

– Дейзи Ричмонд.

– Минуту, пожалуйста.

Что-то щелкает, и в ухо льется лирическая музыка.

Через несколько минут музыку прерывает голос доктора Сандерса:

– Дейзи! Я рад, что вы позвонили.

Я немного удивлена, что это он. Не ожидала, что смогу поговорить с ним, просто попросив к телефону. Доктора имеют обыкновение уклоняться от разговоров, почти как знаменитости. Вы можете поговорить с их помощниками, и они назначат время визита, позволяя предстать перед их глазами, но не можете звонить им напрямую, когда хотите. Для этого они слишком значительные персоны. Но доктор Сандерс всегда был немного другим. Более доступным.

– Да… видите ли, у меня вопро…

– Вы можете приехать сегодня днем? – перебивает он. – Я бы хотел кое о чем поговорить с вами.

Я сильнее сжимаю телефон. О господи! Может, мой диагноз действительно ошибка, и он уже это понял. Может, хочет сказать обо всем лично, убедиться, что я не хочу судиться с больницей и требовать выплаты морального ущерба.

Сердечный ритм убыстряется. Та-там-там-там-там, та-там-там-там-там, та-там-там-там там…

– Дейзи?

– Да… да, конечно. Но… э-э… не могли бы вы просто сказать мне по телефону?

Ну пожалуйста. Скажи это. СКАЖИ!

– Простите, нужно бежать. Меня ждет пациент. Оставайтесь на линии. Марта назначит время.

«Марта? Марта больше не работает на тебя!» – хочется крикнуть мне, но в телефоне снова играет классическая музыка. Мгновенный укол раздражения сменяется самоуспокоенностью. Я просто лопаюсь от самодовольства. Потому что если доктор Сандерс даже не помнит, что медсестра в приемной уволилась, значит, очень даже способен перепутать пару анализов.

Медсестра предлагает приехать в два тридцать, и я соглашаюсь, потому что мой день, как ни странно, ничем не заполнен.

Когда я прощаюсь, Джек входит в комнату с полотенцем, повязанным на талии. Волосы все еще влажны. Он дрожит от холода.

– Кто это был?

– Доктор Сандерс. Хочет, чтобы я днем приехала.

– Он сказал, зачем?

Я качаю головой. А потом, вместо того чтобы рассказать Джеку, как лихо управилась с веником, или о том, как доктор Сандерс не может запомнить, что Марта больше не работает на него, выхожу из комнаты. Я внезапно превратилась в семилетнюю девочку, которая не хочет слышать, как Джек скажет: Санта-Клауса не существует.

В прошлый раз мы с Джеком стояли на больничной парковке сразу после завершающего курса облучения. Более четырех лет назад. Он удивил меня воздушными шарами в неприличном количестве. Их было так много, что я думала, они поднимут его в небо, если подует сильный ветер.

– Ты не пропустил поворот на цирк? – спросила я его тогда.

– Не думаю, – сказал он, кивая на мою лысую голову. – Разве ты не силач?

– Очень смешно, – фыркнула я. Мы стояли, глупо улыбаясь друг другу. К тому времени я знала Джека всего два года, но он прошел вместе со мной через все, связанное с операцией и лечением рака, и нам удалось переплыть на другую сторону.

– Ты сумела, – сказал он.

– Я сумела, – согласилась я. Он разжал пальцы, державшие шары, и они поплыли в небо. Потом он протянул мне руки.

– Пойдем.

Сегодня мы молча идем к входу. Я просовываю руку в его неплотно сжатый кулак, и мы шагаем через раздвигающиеся стеклянные двери по коридору к тяжелой деревянной двери Онкологического центра. Когда я записываюсь, не-Марта поднимает глаза.

– Сегодня доктор Сандерс.

Я киваю и сажусь рядом с Джеком.

Он берет «Спортс иллюстрейтид», а я начинаю листать «Хайлайтс фо чилдрен». И мысленно репетирую все, что должна сказать доктору Сандерсу, когда он признается, что ошибся. Может, рассердиться?

– Как вы посмели? Вы знаете, как напугали меня?

А могу радостно удивиться.

– В самом деле? Уверены? О, слава богу!

И конечно, всегда можно пустить в ход любезное понимание:

– Такое бывает.

Я киваю.

– И мне так жаль ту женщину. Бедняжка.

Лативия наконец вызывает меня, и мы оба встаем и идем через комнату ожидания, по коридору, к офису доктора Сандерса. Прежде чем войти, я останавливаюсь на любезном понимании, потому что доктор Сандерс действительно мне нравится. А это такая трагическая ситуация для всех.

Он встает из-за стола, когда мы входим, и протягивает руку Джеку.

– Не виделись несколько лет, так?

– Да, сэр, – кивает Джек, пожимая медвежью лапу доктора Сандерса.

– Я рад вас видеть, хотя жаль, что мы не встретились при более приятных обстоятельствах, – говорит он, обращаясь к нам обоим.

Я наклоняю голову, выражая, как мне кажется, печальное сочувствие, чтобы он знал: я готова великодушно принять его новости. Мы садимся напротив него и ждем.

Доктор Сандерс снимает очки и кладет на стол между нами.

– Дейзи, я знаю, что не прошло и двадцати четырех часов с тех пор, как вы были здесь в последний раз, и что у вас просто не хватило времени осознать всю информацию, которую я сообщил вам. Но мне бы хотелось начать с вопросов, которые у вас могут возникнуть.

Я недоуменно смотрю на него. И чувствую, что доктор Сандерс и я – актеры в спектакле, и он постыдно забыл свои реплики. Нужно ему подсказать.

– У меня есть вопрос, – говорю я, глядя на Джека. – Вы уверены, что это именно мои анализы? Мне кажется, что их перепутали с анализами другой пациентки.

Он не медлит с ответом, и у меня такое ощущение, что не я одна так думаю.

– Да, Дейзи. Простите, но нет. У нас своя система. Мы очень осторожны с подобными вещами.

Я открываю рот, спросить, как он может быть так уверен, но Джек откашливается и выпрямляется, перебивая ход моих мыслей.

– Так какой у вас план? Дейзи что-то говорила об операции на мозге?

Доктор Сандерс подается вперед, складывает руки домиком и опирается локтями о столешницу.

– Я могу направить вас к нейрохирургу. Он захочет взглянуть на снимок и обсудить риски. Но я могу рекомендовать это, только если вы собираетесь пройти весь курс лечения: химиотерапия, облучение. Некоторые люди в… э-э… положении Дейзи предпочитают ничего этого не делать.

Он продолжает монотонно говорить, повторяя примерно ту же информацию, что сообщил мне вчера, а Джек время от времени вклинивается с вопросами. Я слышу, как они перебрасываются репликами, словно мячами в теннисном матче, но, по мне, с таким же успехом могли бы обсуждать ирригационные системы в странах третьего мира: настолько я равнодушна к их разговору. Я сижу и киплю гневом. Теория относительно того, что результаты моих анализов перепутали, с треском провалилась, и я испытываю непреодолимую потребность протестовать. Доктор Сандерс даже не сделал вид, будто проверил мое заявление. В точности, как тот хирург, который, не проверив, отрезал здоровую ногу. Глупые, высокомерные доктора думают, что они непогрешимы, но это не так. Они постоянно ошибаются. Черт побери, и пора бы им исправлять эти ошибки!

– ВЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО МАРТА УШЛА НА ПЕНСИЮ!

Слова вырываются откуда-то из самого нутра. И в комнате становится очень тихо. Доктор Сандерс и Джек смотрят на меня. Моя спина пряма, как палка, а пальцы так вцепились в подлокотники кресла, что костяшки побелели. И я понятия не имею, что говорить дальше.

Молчание прерывает доктор Сандерс.

– Я знаю, как это трудно, – мягко отвечает он. – Но, по правде говоря, сегодня в вас ничего не изменилось, по сравнению с прошлой неделей или прошлым месяцем. Просто теперь вы владеете новой информацией. И, как я сказал, если вы выберете лечение, это даст вам еще полгода, год или даже больше.

– Какое лечение?

– Дейзи, – шепчет Джек, кладя свою руку на мою, – то, о котором как раз говорил доктор Сандерс.

Я краснею.

– Я не слушала.

Доктор Сандерс невозмутимо повторяет сказанное. Оказывается, профессор в Эмори исследует новое лекарство, ВС-4287, при лабораторных опытах оно уменьшало опухоли у пораженных раком крыс. Он говорит, что сейчас находится на первом этапе испытаний на людях, и я буду идеальной кандидаткой. Но при этом я не могу соглашаться на химию и облучение.

Но все, что я слышу, – «еще шесть месяцев». И понимаю, что должна прийти в восторг оттого, что моя жизнь может продлиться от четырех месяцев до возможных двенадцати. Но все, о чем я думаю, – что это дерьмовый обмен. Я хочу пятьдесят лет, а все, что получаю, – несколько дополнительных месяцев? Все равно что просить у босса повышения на пять тысяч футов, а он кивает и говорит: «Могу дать вам десять центов».

– Мы подумаем, – объявляет Джек и встает, давая знать, что беседа закончена.

По пути домой он произносит всего одну фразу.

– Нам нужно еще одно мнение.

Остаток времени он бросает на меня долгие взгляды искоса, как если бы был смотрителем в зоопарке, а я – слоном, который в любую минуту может взбеситься и раздавить его огромной толстой ногой. А может, он смотрит на меня, чтобы убедиться, что я все еще тут, и я благодарна, что не одна. И думаю, что могу разом распасться на куски, которые поплывут к небу, как те шары много лет назад.

Когда мы сворачиваем на нашу узенькую улочку, оказывается, что коричневый фургон занимает перед нашим домом место, где обычно паркуется Джек. Пока Джек загоняет машину в пространство за фургоном, я читаю логотип на задней дверце:

«Наши цены так низки, что просто пригвоздят вас к полу».

Черт! Это оценщик из фирмы по починке пола!

Я выхожу из машины и огибаю фургон, но кабина пуста. Я оглядываюсь и вижу, что мы единственные люди на всей улице. Потом слышу, как входная дверь открывается, и поворачиваюсь к дому. Здоровенный мужик, с волосатыми руками и выглядывающим из-под грязноватой белой футболки брюхом, выходит на крыльцо. То самое крыльцо, которое медленно отходит от дома под тяжестью дождевой воды, которая в нем скапливается. Нужно установить в центре новый сток. Это тоже в моем списке обязанностей.

В моей голове теснится сразу ряд вопросов. Мы оставили дом незапертым? А если даже и так, какой представитель фирмы бесцеремонно в него ввалится? Интересно, крыльцо окончательно отойдет от дома под весом этого типа? Неужели толстяки вообще не чувствуют холода? Ему, похоже, вполне комфортно в рубашке с короткими рукавами, а я, даже закутанная в любимую черную парку, начинаю дрожать.

Сэмми появляется в дверях за спиной парня. Сначала я так же поражена, увидев ее. Но тут же нахожу несколько ответов.

Я дала ей ключ, когда мы только сюда переехали, потому что она первой дала мне ключ, а потом смотрела на меня до тех пор, пока я не протянула ей свой.

– Вот и вы, – говорит она, помахивая пальцами-сосисками в мою сторону. – Этот парень стоял на крыльце в такую холодину. Подумала, что можно его впустить. Вот что я обожаю в маленьких городах. Тут все соседи – друзья. Не могла бы жить в Атланте или Нью-Йорке. Черт, даже Саванна – и та из кожи вон лезет, чтобы сравняться с большим городом. Там живет моя кузина. Пишет, что там легче схлопотать пулю, чем занять сахар.

Она принимается яростно дергать пояс брюк.

Мы с Джеком подходим к крыльцу.

– Я выпущу Бенни, – говорит он, протискиваясь мимо Сэмми и парня. И исчезает в доме.

– Так где вы были? Никогда не видела мистера продвинутого ветеринара при свете дня. Когда вы только переехали, я подумала, что он вампир.

Она смеется собственной шутке. Снова поправляет брюки.

– У доктора, – отвечаю я и обращаюсь к оценщику. – Простите за опоздание. Вы сделали все необходимые измерения?

Он открывает рот, но Сэмми снова вмешивается.

– Доктор?

Ее глаза загораются.

– Можете не говорить. У вас двоих… О, не стоит и спрашивать. Это не мое дело.

Я еще не совсем пришла в себя, поэтому я не сразу понимаю, о чем она подумала, и меня охватывает ужас.

Только не говори. Пожалуйста, не говори это вслух.

Но она говорит. И пухлые щеки раздвигаются в улыбке.

– Это ребенок?

Я замираю, только сейчас осознав еще одну беду, которую принес нам Множественный Рак. Джек не купит муравьиную ферму. Я никогда не буду матерью.

Я медленно качаю головой, и оценщик пользуется наступившим молчанием. Он говорит, что измерил все комнаты. Он говорит, что нечасто видит настоящие деревянные полы двадцатых годов. Он говорит, что это прекрасно. Он говорит, что легко сумеет восстановить их в первоначальном блеске за тысячу восемьсот семьдесят пять долларов, включая материалы и работу, но не включая налог на продажу. Потом спрашивает, заметили ли мы неровность, которая идет по всей длине кабинета и кухни.

– Это может значит, что с домом проблемы, – говорит он.

Я смотрю на него.

– Не понимаете? Что-то неладно с фундаментом. Я бы это проверил. Вы же не хотите, чтобы дом обрушился, пока вы спите? – хмыкает он, протягивая мне свою визитку.

Я беру ее.

А потом начинаю плакать.

Джек не умеет готовить. Когда я впервые провела с ним ночь, он предложил приготовить завтрак. Яйца были недоварены, тосты сгорели, а бекон – пережарился. Сидя на стуле за гранитным островком, с вилкой в руке, я уже готовилась сказать ему, что это восхитительно, но я просто не слишком голодна. Он откусил кусочек черного, крошащегося хлеба, положил на тарелку и взглянул на меня.

– Вафли?

Я облегченно улыбнулась и быстро добавила в мысленный список достоинств и недостатков Джека: классный в постели, никудышный на кухне.

Так что вечером, когда Джек говорит, что собирается приготовить мне обед, не удивляюсь, что он ставит передо мной дымящуюся миску с куриной лапшой. Хотя это не органическая пища и строго запрещена при моей диете, я держу несколько жестянок в кладовой на случай чьей-то болезни. И я скучала по соленому бульону, резиновому цыпленку и раскисшей лапше. Именно это я подогревала, когда болела и не ходила на занятия. И сейчас ностальгия – как теплые объятия, когда я больше всего в этом нуждаюсь.

Сидя на диване, глядя на голубой экран телевизора, но фактически не видя происходящего на нем, я сую ложку в миску, только чтобы понять: ложка стоит в супе. Это, скорее, похоже на овсянку, чем на суп. Что-то во мне взрывается.

Я смотрю на Джека, возвышающегося рядом, как мэтр в дорогом ресторане, готовый исполнить любое мое желание.

– Ради всего святого, у тебя степень доктора философии! – кричу я. – Почему ты не знаешь, что нужно ДОБАВЛЯТЬ ВОДУ В КОНСЕРВИРОВАННЫЙ СУП?!

Я снова начинаю плакать.

Не лучший момент моей жизни.

Ночью Джек обнимает меня, пока не засыпает, тихо похрапывая мне в ухо. Уверившись, что он спит, я тихонько отстраняюсь и ложусь на спину. Смотрю в потолок. На вентилятор. Он похож на морскую звезду, мой потолок. Дно океана.

И думаю о смерти.

В старших классах я часто лежала без сна по ночам, потрясенная мыслями о смерти. И не сама идея исчезновения вселяла ужас в мое сердце, а то, что следует дальше. Невозможность существования. Большой Остров Пустоты в Великом Зазеркалье.

Паника ускоряла биение сердца, пока я не почувствовала, как оно колотится в ушах. Пришлось сесть и включить свет. Избавить комнату от густой темноты, в которой так трудно дышать.

В моем выпускном классе погибли две девочки. Пьяными сели в грузовик, налетевший на дуб. Я не знала их. И смутно помнила их лица, потому что иногда мы встречались в вестибюле. Но их молниеносная гибель меня ошеломила. Только сейчас они были на земле, а в следующую минуту – исчезли навсегда. Обычный трюк для повелителя катастроф.

Теперь я гадаю: а может, так лучше? Не знать? Поступили бы они иначе, если бы кто-то тронул их за плечо и сказал:

– Завтра вы умрете.

Возможно, ничего не предприняли бы, потому что кто бы такому поверил? Учитывая, что смерть казалась им вопросом далекого будущего. Но когда она дышит тебе в затылок? Невозможно.

Я меня Множественный Рак, и я должна умереть.

Я повторяю и повторяю это, гадая, когда меня охватит паника, скорбь, когда я смирюсь с судьбой. Но сердце даже не встрепенулось. Все, что я знаю, – это больше, чем отрицание. Это дарвинизм. Инстинкт выживания пробудился от дремоты.

Мозг твердит, что это немыслимо.

Я не могу умереть.

Потом я долго смотрю на Джека в темноте. Одеяло поднимается и опускается в ритме его медленного дыхания. И как я ни пытаюсь держать себя в руках, выбросить это из головы, мысль, как прожженный вор, упрямо прокрадывается обратно.

«Но что, если я умру?»

Глава 6

В среду утром мой список неотложных дел пополняется тремя пунктами:

1. Возможности исследования.

2. Договориться о встрече с проектировщиком, чтобы посмотрел неровность на полу.

3. Найти онколога для второго мнения.

Когда я прижимаю кончик стержня к бумаге, чтобы подчеркнуть третий пункт, на кухню входит Джек.

– Я договорился с Онкологическим центром Северо-Восточной Джорджии на завтра. Они смогут сделать все анализы и к концу дня выдать результаты.

Вместо того чтобы подчеркнуть пункт, я его вычеркиваю.

Остаются еще два.

– Принести тебе что-нибудь? – спрашивает он, сведя брови. Последнее время его брови сведены постоянно. Его неотступное внимание последние двадцать четыре часа очень льстит, но начинаешь чувствовать себя так, словно ворот водолазки мне слишком тесен.

– Я в порядке, – отвечаю я немного слишком резко и сосредоточиваюсь на том, чтобы смягчить слова: – Почему бы не попытаться немного поработать? Уверена, что у тебя много дел, и не хочу, чтобы ты отстал.

Он изучает меня с минуту, после чего кивает:

– Я буду здесь, если понадоблюсь.

Он показывает на свой кабинет, и я глотаю ехидный ответ, который вертится на языке: «Где же еще тебе быть?»

Я вздыхаю, понимая, что раздражена не на него.

И как только слышу, что дверь кабинета захлопывается, я сажусь на диван, кладу ноутбук на подлокотник и открываю. По привычке проверяю почту.

Тема: среда

Привет, родная!

На этой неделе от тебя ни слова. Получила фотографии кота? Тетя Джоуи их отправила. Мне они показались смешными. Да, не покупай больше яблочный сок. В нем полно мышьяка! Яд! Сегодня видела на шоу Today[11]. Микси по тебе тоскует. Сегодня утром оставила на крыльце мертвую птичку. Ничего волнующего, пора бежать на работу. Обними Джека.

Люблю,

мама

Если бы меня попросили описать маму парой предложений, я бы выбрала следующие. Она злоупотребляет восклицательными знаками. Она до сих пор носит брюки со складочками на поясе. И проводит большую часть времени со старым биноклем на шее, подглядывая за крылатыми созданиями на заднем дворе, а потом выкладывает снимки на eBird – интернет-сообщество любителей птиц, основанное учеными в Корнелле. Джек совершил роковую ошибку, рассказав ей о нем как-то на День благодарения. У нее есть привычка расписывать незнакомым людям свой вклад в науку.

И еще она плачет. Много. В детстве я слышала, как она плачет в своей комнате: ей казалось, что она скрывала от меня это одинокое занятие.

– Дейзи-медвежонок, – говорила она, выходя из комнаты с распухшими глазами и улыбкой, будто приклеенной к ее лицу, как фальшивые ресницы. Я часто гадала, не спрятана ли у нее в ящике с косметикой коллекция улыбок рядом с тюбиками помады из аптеки и коробочками с тенями для век.

Но теперь она плачет картинно, не скрываясь, и не только, когда ей грустно.

– Прогресс, – утверждает ее психотерапевт. Она побеждает в десятилетней битве с депрессией, принимает как должное жизнь вместе со всеми эмоциями, пусть даже и с неприятными. Но дочь во мне корчится. И от выставления этих самых эмоций напоказ, и от моего эгоистичного и тайного желания, чтобы она снова стала плакать за запертыми дверями.

Я нажимаю «отправить» и смотрю на курсор – мигающий перпендикуляр на белом экране. Это рефлекс, но я, очевидно, не могу ответить. Что, я собираюсь сообщить ей по почте о возвращении моего рака? «О, и передай Микси привет».

И это напомнило, что, когда у меня в первый раз обнаружился рак, я поняла: единственное, что может быть хуже рака, – это попытка объяснить людям, что у тебя рак. Я уже не говорю о близких родственниках вроде матери, которая так разрыдается, что наверняка потеряет сознание от таких усилий.

Но опять же, еще неприятнее сообщать новости людям, которые присутствуют в твоей жизни в силу обстоятельств: коллегам, соседям, парикмахеру. Тебя жалеют. Но тут же начинают давать советы. И речь всегда начинается с «моя двоюродная бабушка Этель» или «кузина мужа моей лучшей подруги», потому что все знают кого-то, болевшего раком. И тогда приходится выслушивать их истории о страшном раке и лечении, которому подвергались больные. Все почему-то мнят себя экспертами в онкологии. И это так утомительно.

Мой мобильник неожиданно оживает на журнальном столике, прерывая невеселые мысли.

Кейли. На этой неделе она звонит сотый раз, и я больше не могу отмалчиваться.

– Дейзи, – шипит она мне на ухо, когда я отвечаю. – ГДЕ ты была?

Я подношу телефон ближе к уху, стараясь расслышать.

– Почему ты шепчешь?

– Я в чулане творческого класса, – говорит она.

Я представляю ее прячущейся среди полок с палочками от эскимо и банками темперы всех основных цветов. А также безопасных ножниц с пластиковыми ручками. И тут меня словно перенесли назад в начальную школу, потому что до ушей доносятся слабые голоса поющих детей.

– Ребятишки все еще там?

– Да, – шепчет она. – Памела ведет кружок. Я сказала, что мне нужно папье-маше.

– Что случилось?

– С папье-маше? С ним все в порядке.

– Нет, с тобой. Почему ты звонишь посреди уроков?

– О да. Гаррисон пришел. В школу. Думаю, он меня преследует.

Я молчу, пытаясь вспомнить, кто такой Гаррисон.

– Девятнадцатилетний баскетболист, – подсказывает Кейли.

– О, Иисусе. Конечно, он тебя преследует. Ты – кугуар, укравший его девственность.

– Он не был девственником.

Кейли делает паузу, и я знаю, что сейчас грызет ногти. Ее вечная нервная привычка.

– Я так не думаю. Но все равно, где ты была? И что случилось у доктора? Я всю неделю пыталась до тебя дозвониться.

Обыденность нашей беседы на короткий миг втягивает меня в другую вселенную. Мимолетную, свободную от рака вселенную, где я могу дышать без стальной пластины, давящей на грудь. Но ее вопрос взрывает защитный пузырь, и я с грохотом лечу обратно в реальность.

И рассказываю о том, что было у доктора.

– Мать твою, – выдыхает она.

– Да, – соглашаюсь я. Потому что всегда любила в Кейли ее честную лаконичность.

Закончив разговор, я снова возвращаюсь к компьютеру и открываю «Гугл». Набираю в строке поисковика: «Рак груди IV стадия».

У меня перехватывает горло, когда первая же ссылка, на которую я кликаю, повторяет сказанное доктором Сандерсом. «Неизлечим».

Слышать это невыносимо. Видеть – подлый удар в живот.

Я продолжаю читать. Согласно WebMD, варианты лечения – химия и облучение, но они лучше действуют на ранней стадии IV, когда метастазы, кроме груди, распространились в еще одно место. Я считаю части своего тела, пораженные метастазами: мозг, легкие, кости, печень. Четыре.

Потом мой взгляд падает на ссылку. История в «Нью-Йорк таймс» о женщине, которая прожила семнадцать лет с четвертой стадией рака груди. Во мне загорается надежда. Я кликаю на ссылку и пробегаю глазами статью. У нее метастазы распространились только в кости. А гормонотерапия сработала. Мой трижды негативный рак груди не реагирует на гормонотерапию. Надежда гаснет.

Остаток дня я брожу по лабиринтам информации о раке груди. Читаю очень личные блоги умирающих. Плачу, когда замечаю, что последняя запись в моем любимом сделана два года назад. Жадно глотаю истории о чудесах, в которых люди клянутся, что излечились вливаниями витамина С, гипербарической оксигенацией[12], диетой с китайским жемчужным ячменем. И делаю заметки, чтобы потом расспросить доктора Сандерса. Проглядываю сотни статей из медицинских журналов и сообщения о последних исследованиях.

К вечеру спина затекает, глаза горят, и я эмоционально подавлена. Существует столько работ по раку и можно читать их хоть десять лет подряд, но это все равно что сделать один шаг, когда остальные бегут марафон.

Я смеюсь над своей самонадеянностью. Тысячи ученых посвятили жизни, чтобы найти лекарство. Спасти жизни. А я, всего лишь немного посидев в «Гугле», считаю, что ответ выскочит сразу? О, вот что тебя излечит! Вот где ответ!

Я точно знаю, что Джек прилагает те же самые бесплодные усилия. Когда он не говорит по телефону с доктором Лингом или другими студентам, пытаясь нагнать то, что пропустил сегодня, и не спрашивает о Рокси, я слышу, как он стучит по клавиатуре компьютера.

Я закрываю ноутбук и кладу его на журнальный столик. Слышу шаги Джека в коридоре. Они останавливаются у двери. Я поднимаю глаза.

– Разрешите войти?

– Так и быть, – киваю я, поднимая руки над головой.

Он садится рядом на диван и тянется к моим ногам. Поднимает их на колени и начинает растирать затянутые в носки щиколотки. Я издаю тихий стон, кладу голову на подушку и закрываю глаза.

– Обедала? – спрашивает он.

Я качаю головой:

– Полагаю, супа ты не хочешь.

Я смешливо фыркаю и открываю глаза. Скобки, в которые заключен его рот, углубляются, и все, о чем я могу думать – как люблю его лицо. Несколько лет назад вышло исследование о том, что симметрия черт – определяющий фактор привлекательности. Исследователи рассматривали и измеряли физиономии знаменитостей для выпуска журнала «Самые красивые люди». Единственное, что у них было общего? Симметрия черт. У Джека нет никакой симметрии. Правый глаз немного больше левого. Когда он чем-то интересуется, может поднять только левую бровь. У него не растет густая борода. Когда он пытался отрастить ее в последний раз, на лице росли островки волос, отчего он выглядел так, словно неудачно побрился. Потом его неправильный прикус. Но все эти несовершенства только добавляют ему обаяния. Лицо Джека не бросается в глаза, но обезоруживает. И хотя за те годы, что мы были вместе, я изучила каждый дюйм его лица, запомнила каждую морщинку, веснушку, его недостатки по-прежнему обладают способностью согревать, как солнце.

И я нежусь в его лучах.

– Почему ты меня терпишь? – спрашиваю я, поднимая голову с подушки и кладя ему на грудь.

– Храп, – отвечает он, прижимая меня к себе. – Ужасно сексуальный.

Позже, когда Джек выходит погулять с Бенни, я понимаю, что пора. И так оттягивала, сколько могла.

Беру мобильник и, вместо того чтобы найти в контактах ее имя, нажимаю каждую цифру номера, который знаю наизусть, и каждая цифра приближает меня к разговору, которого я так боюсь.

Она отвечает после первого звонка.

– Мам? – спрашиваю я.

– Дейзи-медвежонок! – восклицает она. – Случилось нечто поразительное. Ястреб! Огромный! То ли ширококрылый, то ли еще какой… не поняла, – приземлился на столб ограды, на заднем дворе. Смотрит прямо на меня. Я попыталась сбегать за камерой, но он улетел как раз, когда я нажала спуск. Совершенно потрясающий размах крыльев! Так что, возможно, он и ширококрылый!

Я киваю, хотя она не может видеть меня. Набираю в грудь воздуха и рассказываю о раке. О том, что он вернулся. И теперь распространился по всему телу.

Она молчит, так долго, что я гадаю, не прервалась ли связь, но когда отнимаю телефон от уха, чтобы проверить, слышу, как она требовательно спрашивает:

– Где. Повсюду?

Словно это я виновата в расположении метастазов.

Я перечисляю.

– Это невозможно, – восклицает голос на октаву выше и на грани истерики. Я, напротив, снижаю свой. Она бомбардирует меня вопросами, и я отвечаю, стараюсь фокусироваться на позитивном.

– Сейчас я асимптоматична, по крайней мере, чувствую себя хорошо. И доктор Сандерс считает, что лечение должно помочь.

Но что бы я ни говорила, невозможно остановить приливную волну эмоций, которую сама выпустила на волю.

Поэтому я замолкаю и сжимаю телефон так крепко, что костяшки болят. И жду.

И жду.

И еще жду.

Пока мама перестанет плакать.

Глава 7

– Вы действительно хорошо себя чувствуете? Головных болей нет? Заметного упадка энергии?

Мы с Джеком сидим напротив худого черного мужчины в белом халате, на вид ненамного старше нас, в офисе на противоположном от доктора Сандерса конце города. Но они вполне могли быть соседями, настолько одинаковы комнаты. Свет отражается от его блестящей лысой головы, и толстые губы раздвигаются, когда он просматривает результаты второй ПЭТ и МРТ. И даже не пытается скрыть недоумения, когда смотрит на меня. Я качаю головой: нет. Он повторяет движение, словно мы в актерской школе и играем в зеркало и отражение. И продолжает разглядывать меня, словно некое медицинское чудо. Может, так и есть. Может, я буду первой, кто превзойдет ожидаемый процент выживаемости для Рака Повсюду. Может, мои опухоли образуют некий вид симбиотической связи с организмом, вместо паразитической, и все мы будем жить долго и счастливо.

Он пытается снова.

– Никакой боли или дискомфорта?

Он настолько недоверчив, что мне приходится еще раз проверить себя. Я действительно не чувствовала боли или просто не могу вспомнить? Или переключалась на что-то другое?

Потом я вспоминаю документальный фильм на «Дискавери» о девушке, которая не чувствовала боли. Могла положить руку на раскаленную плиту, и, хотя кожа была сожжена, она ничего не испытывала.

Может, у меня то же самое?

Но тут я вспоминаю, как в пять лет сильно прищемила руку дверью машины, и ужасную боль, когда в средней школе подвернула ногу, и белые открытые язвы на горле во время химиотерапии, и два отпавших ногтя и головную боль всего два дня назад на полу кухни. Я способна чувствовать боль.

– Это хороший признак? То, что у нее нет симптомов? – спрашивает Джек.

– Это не означает, что ее состояние менее серьезно. И это большое несчастье: она могла бы прийти к нам несколько месяцев назад, если бы необычная боль заставила ее искать медицинской помощи.

– Что вы рекомендуете? Химию? Облучение?

Он смотрит на Джека.

– Честно?

И молчит, словно действительно ожидает, пока Джек ответит: «Да, пожалуйста, будьте откровенны».

Я почти смеюсь, поскольку сцена удивительно напоминает диалог Эббота и Костелло[13].

– Думаю, это будет никчемной тратой времени. Его… слишком много.

Он спрашивает, обращались ли мы к поддерживающей терапии, и дает нам карточку с номером хосписа и брошюру, озаглавленную «Как справляться с раком в терминальной стадии».

По оценке Запата этот доктор не получил бы ни одной звезды.

Дома Джек бросает ключи на кухонную стойку. Они скользят по ламинату и останавливаются в нескольких дюймах от края. Он подходит к холодильнику и рывком открывает дверь. Хватает клюквенный сок, делает три глотка прямо из бутылки, ставит в полочку на двери, предназначенную строго для соусов и салатных заправок, и хлопает дверью.

Он взбешен. Это бывает так редко, что я только слежу за ним, словно за редким явлением: трехголовой леди или мальчиком-аллигатором в передвижном зверинце. Однажды я спросила его, выходит ли он из себя до такой степени, чтобы бросаться вещами или рычать от ярости. Он пожал плечами:

– Я со Среднего Запада.

Он по-прежнему повернут ко мне спиной, рука по-прежнему лежит на двери холодильника. Я осторожно беру его ключи и вешаю на крючок у двери.

Мы стоим молча, не двигаясь, как дети в игре «Замри», дети, которым так и приказали: «Замри!»

И тут Джек говорит:

– Этот доктор – идиот.

Ворчливо. Измученно.

Я киваю, хотя он меня не видит.

Молчание возвращается снова и висит в воздухе между нами. Занавес отчужденности, чтобы скрыть истинные мысли.

И снова Джек прерывает его.

– Я буду в кабинете, – говорит он, но на слове «кабинет» его голос дрогнул, так, что у меня перехватывает дыхание.

Я снова киваю, хотя он меня по-прежнему не видит.

Он уходит, и я жду, пока его шаги затихнут в коридоре, а дверь кабинета закроется. Потом подхожу к холодильнику открываю дверцу и ставлю клюквенный сок на место.

Перебрав и переместив все, что было в холодильнике, и выбросив мои ненужные импульсивные покупки в мусорку, я сажусь за наш крохотный кухонный стол на двоих. И барабаню пальцами по стеклянной поверхности, оставляя на ней отпечатки, которые придется стереть позже. Вот и хорошо. Хоть какое-то дело.

И тут до меня доходит, что впервые в жизни мне нечего делать. У меня нет плана. Когда у меня впервые нашли рак груди, все завертелось так быстро. Подгоняло ощущение неотложности: мы поймали рак вовремя, давай, скорее вырежем, задавим химией, облучим, избавимся от него. А теперь времени чересчур много. И мне не слишком хочется обдумывать происходящее.

Я знаю, что необходимо принять решения. Но никто не давит на меня, требуя их принять. И я сознаю это, потому что выбор у меня примерно такой, как у смертника, которого спрашивают, как он хочет умереть: на электрическом стуле или под расстрелом. Примерно это и сказал сегодня доктор, от которого требовалось мнение номер два. Можно пройти химию и облучение – и умереть. Или можете просто умереть.

У доктора Сандерса совершенно иные методы общения с пациентом. Более утешительные. Он дает мне третью возможность, единственную, где смерть не является немедленным побочным эффектом.

Смерть.

Смех пузырится в уголке моих губ. Именно это со мной происходит? Сама мысль кажется смехотворной. Смерть – это для стариков, осиротевших детей в Африке, с раздутыми животами, и отцов, сбитых машинами, когда они спокойно едут на велосипедах, не на том перекрестке, не в то время дня. А не для двадцатисемилетней женщины, только что вышедшей замуж, мечтающей о детях, чувствующей себя здоровой и бодрой и не испытывающей ни малейшей боли. Ощущение такое, словно я сижу в ресторане, и официант перепутал мой заказ. Смерть? Нет, очевидно, это ошибка. Я такого не заказывала.

Но не могу отослать блюдо назад. И теперь меня ждут четыре месяца или шесть, или год, и что теперь с этим делать?

На нашем четвертом свидании мы с Джеком пошли в «Барнс и Ноубл» и медленно бродили мимо полок, гладя руки друг друга, как бывает только с влюбленными. Играли в глупую игру, где по очереди выбирали книгу наугад и читали первую строчку или сочиняли собственную. Потом второй должен был угадать, подлинная ли это строчка или нет. В процессе игры мы наткнулись на книгу, озаглавленную «Если: вопросы к игре в жизнь». Сидя посреди прохода, мы часами стреляли друг в друга вопросами вроде «Если придется избавиться от одной конечности, какую вы выберете?» (Джек выбрал левую ногу, я – левую руку.) «Если вам позволено есть только одно блюдо каждый день до конца жизни, что это будет?» (Джек: чили-спагетти его мамы, я – гуакамоле).

Но я не могу не думать об одном вопросе. Хотя не помню, кто его задал.

«Если бы вам предстояло умереть через месяц, что бы вы делали?»

Я ответила что-то вроде сложить вещи, забронировать трансатлантический рейс, снять дом на побережье Амальфи и с головой погрузиться в подлинную итальянскую пасту и вино.

Теперь я думаю только о том, как наивно-амбициозна была. И немного стыжусь самоуверенной девушки двадцати одного года, не позволявшей перспективе смерти угнетать ее. Она будет жить одним днем! В компании бутылки красного вина, пока не испустит последний вздох. Глупая девчонка! Что она знала?

Но есть кое-что, чем я восхищаюсь в ней: у нее был план.

В пятницу приходит проектировщик, проверяющий происхождение выпуклой неровности в кабинете. И новости, которые он сообщает мне, ненамного лучше.

– Это подпорка. Поставлена наспех, – объясняет он, жуя зубочистку. – Похоже, установлена пять-десять лет назад. Что-то вроде пластыря на рану.

– Но инспектор сказал, что выпуклость ничего не значит. Просто осадка, нормальная для такого старого дома.

Он пожимает плечами, игнорируя непрерывное тявканье Бенни, который вертится у его ног, требуя, чтобы ему почесали за ухом.

– Плохой у вас был инспектор. Бывает.

– Так что нам делать?

Я нагибаюсь, чтобы подхватить Бенни одной рукой, и он вознаграждает меня, облизывая щеки шершавым язычком.

– Нужно семь, может, восемь новых балок.

Он вынимает изо рта зубочистку и держит ее двумя пальцами, как крошечную сигарету.

– Но это обойдется недешево.

– Сколько?

– Если по две сотни за балку – тысяча четыреста – тысяча шестьсот.

Я благодарю его, закрываю за ним дверь и прислоняюсь к ней спиной. Опускаю извивающегося Бенни на пол, и он бежит к кабинету Джека. Будь моя мама здесь, она наверняка процитировала бы одно из вышитых изречений, развешанных по всему дому, вроде «Пришла беда – отворяй ворота». Или: «У каждой тучки есть серебряная подкладка». Почему у нее на каждый случай есть свои пословицы? И нет ли там пословицы про цунами? Потому что сейчас в моей жизни, кажется, бушует именно оно.

Я смотрю на часы.

Половина десятого.

Нужно загерметизировать окна.

Нужно рассчитать, сколько заплатить за новые балки в подвале.

Нужно позвонить доктору Сандерсу и спросить, как попасть в группу клинических испытаний.

Я глубоко вздыхаю, оставляю свой пост у двери и иду по выщербленному полу коридора. Сворачиваю в спальню, полностью намереваясь застелить постель, взбить подушки и оставить крохотную спальню в полном порядке. А самой начать свой день.

Но вместо этого ложусь, забираюсь под одеяло и тут же засыпаю.

Уик-энд проходит как во сне, и я понимаю, что смотрю, в основном, на три вещи: морскую звезду потолочного вентилятора, озабоченное лицо Джека, маячившего в дверях спальни, и на изнанку собственных век. Временами я просыпаюсь и нахожу кусочки фруктов на тумбочке: яблок, бананов, апельсинов, которые Джек оставлял мне, как приношение Помоне[14]. Я ем, не чувствуя вкуса, чтобы избавиться от урчания в животе. В редкие моменты просветления, приходя в сознание, я замечаю рядом с гроздью винограда брошюру, которую дал второй доктор. Не могу вспомнить, это я ее туда положила или Джек. Немного раздраженная, я подкладываю подушку под спину, чтобы сесть повыше, и листаю ее, жуя зеленые ягоды.

Заглавие «Как справляться с раком в терминальной стадии» напечатано на фоне грозовой тучи, сквозь просвет в которой едва проглядывает солнце.

Очевидно, та самая тучка с серебряной подкладкой.

Я закатываю глаза.

Внутри сообщается, что у горя семь стадий. Мое раздражение уменьшается, когда я вижу список. Списки – вот это я понимаю. Списки – это мое. Я читаю пункт первый.

Шок и отрицание.

Да! Я испытала и шок, и отрицание. Я чувствую себя, как в шестнадцать лет, на контрольном опросе по математике. Я получила ответ. «Верно! Далее!»

Гнев и попытки торговаться.

Гнев – да. Попытки торговаться?

«Вы можете безуспешно торговаться с высшими силами, вроде: «Если исцелишь мой рак, я проведу остаток жизни, работая волонтером и жертвуя на благотворительность».

Хм-м-м… Неверно! Я пропустила эту стадию, отчего мне становится не по себе, потому что не люблю оставлять что-то незавершенным. Я решаю вернуться потом, а пока идти дальше.

Депрессия.

«Эта стадия может не начаться даже через несколько месяцев после постановки диагноза, но обычно сопровождается долгим периодом грустных размышлений и изоляции от людей. Вы можете постоянно хотеть спать и не пожелаете вылезать из постели».

Теперь я просто лопаюсь от самодовольства. Меня диагностировали менее недели назад, и я уже на третьей стадии. Я Продвинутый Скорбящий. Если бы ставили оценки по скорби, я была бы отличницей.

Я кладу брошюру на тумбочку, поворачиваюсь на бок и засыпаю.

В субботу вечером, по крайней мере, мне кажется, что это вечер субботы, знакомый звон ложки о миску доносится из кухни. И я понимаю, что Джек ужинает хлопьями с молоком. Меня так и подмывает встать и приготовить ему настоящий ужин, но порыв прошел так же быстро, как нахлынул. Я снова закрываю глаза и отплываю в пятый или шестой раз. Я потеряла счет.

К воскресному утру мысль о том, чтобы сесть, не ошеломляет меня. Поэтому я сажусь. Потом встаю. Ноги немного подкашиваются, и кровь к голове прихлынула так быстро, что мне приятно потянуться. Я иду в прихожую, ощущая запах пота от подмышек. Джек идет навстречу, держа на ладони клементин. И останавливается на полушаге, когда видит меня.

– Ты проснулась, – говорит он.

– Мне нужно в душ.

– Ванная там.

Он показывает левой рукой и глупо улыбается.

– Сначала я хочу глоток воды.

Он перемещается вправо, загораживая дорогу.

– Я принесу. Ты иди в душ.

– С чего это? Подвинься, – приказываю я, протискиваясь мимо. – Я не инвалид.

Я вхожу в кухню, преследуемая по пятам Бенни и Джеком, и, когда резко останавливаюсь и охаю, Джек едва не сбивает меня сзади.

– Дейзи… подожди.

Назвать кухню кошмаром – ничего не сказать. Я осматриваю комнату слева направо и сверху вниз, замечая кружки, миски и пластиковые контейнеры, усеявшие все поверхности. В них – остатки молока и разбухшие хлопья, а также чашки с разным уровнем того, что, по моим предположениям, было остывшим кофе. По полу комками летает шерсть Бенни, как перекати-поле, квадратные картонки с жирными пятнами и этикетками сбоку «Горячая свежая пицца» стоят на стеклянном кухонном столе. Не нужно их поднимать, чтобы догадаться: отпечатки моих пальцев (с четверга) никуда не делись.

Первый вопрос, который приходит мне на ум: сколько я проспала?

Но озвучиваю я второй.

– Почему двери шкафа под раковиной открыты?

Джек вздыхает:

– Пытаюсь починить.

– Починить что?

– Где-то засорилась труба, – мямлит он и чешет в затылке. – Вода не проходит.

И тогда я ощущаю вонь. И вижу грязные тряпки и инструменты, которые усеивают розовый пол перед раковиной.

Джек многое умеет, но просить его что-то починить бесполезно. Когда он пытался установить вентилятор на потолке в нашей спальне, забыл выключить свет и его стукнуло током.

– Подумаешь, маленький удар, – раздраженно буркнул он, когда я стала над ним издеваться.

– Подумаешь, большое дело.

Я наняла электрика, чтобы тот закончил установку.

Я закрываю глаза.

Нужно вызвать сантехника.

Добавить этот пункт в список.

Но мой список лежит на другом конце комнаты. На стойке.

Поэтому я возвращаюсь в постель.

Позже меня будит Джек, укладывающийся в постель.

– Который час?

– Одиннадцать.

Он отводит мои спутанные волосы со лба.

– Прости. Не хотел тебя будить.

– Все в норме.

Я приподнимаюсь.

Он сует руку под одеяло, стягивает по одному носки с волосатых щиколоток.

– Я позвонил доктору Лингу, сообщил, что на той неделе тоже не приду, – говорит он и тянется к выключателю лампы. Комната погружается в темноту. Он наклоняется ко мне, и его губы приземляются где-то между моим носом и щекой.

– Спокойной ночи, – шепчет он.

С минуту я лежу парализованная. До получения степени, над которой он работал более семи лет, осталось менее четырех месяцев. Он уже пожертвовал целой неделей работы в клинике, да еще в последнем семестре, пока я была полностью поглощена (хотя и ускоренным) процессом семиэтапной скорби и даже не обратила внимания на то, как подействовал на него мой Множественный Рак.

Я тянусь к выключателю своей лампы и дергаю его. Свет снова наполняет комнату.

– Тебе нужно ехать в клинику. Ты должен закончить курс.

– Дейзи, – щурится он, поднося руку к глазам, чтобы защититься от света. – Я тебя не оставлю.

– Но ты же не на другой конец страны уезжаешь? Ты по-прежнему будешь со мной.

Он не отвечает.

– Джек, я серьезно. Ты так много работал ради этого. Мы так много работали ради этого. Я хочу, чтобы ты закончил.

И едва слышно добавляю.

– Мне это нужно.

И сказав это, я понимаю: все правда. Джек продолжает работу в клинике, заканчивает диссертацию, и это означает, что его жизнь идет как обычно. Привычный ритм наших дней может возобновиться, как у пары танцоров, споткнувшихся на важных соревнованиях, но они тут же берут себя в руки и продолжают вальс. На прошлой неделе мы споткнулись, но теперь обязаны идти дальше.

– О’кей, – говорит он, смирившись. – Я поеду.

– Спасибо.

Я коротко киваю и снова тянусь к выключателю.

– Но только если ты тоже поедешь.

Моя рука замирает в воздухе:

– Что?!

Я представляю, как хвостом хожу за Джеком по ветеринарной клинике, словно животное на поводке. И это так смешно, что я едва не взрываюсь от хохота.

– Ты тоже должна вернуться на занятия. Завтра.

О! На свои занятия.

Это вызывает поток слов: моя степень, мой экзамен по гендерным исследованиям, моя диссертация, моя карьера. Обо всем этом я абсолютно не думала целую неделю, с тех пор как сидела в офисе доктора Сандерса. Но теперь при мысли об этом меня обуревает абсурдное желание смеяться и плакать одновременно. Все это кажется таким… бессмысленным.

– Разве не так сказал доктор Сандерс в первый раз? – говорит он. – Что тебе следует работать и придерживаться ежедневного графика? Это помогает.

– Джек, это не в первый раз, – тихо напоминаю я.

Он складывает руки на груди.

– Таково мое условие. Я поеду, если поедешь ты.

Я обдумываю его слова. И уверена, что, если продолжу спор, выиграю. Он, очевидно, не принял в расчет количество занятий, которое я буду пропускать из-за визитов к доктору, и апатию, которую у меня (да и у любого) вызывает работа над никчемной степенью. Но я так устала. И в самом деле, что еще мне делать со своим временем?

Я неожиданно пугаюсь гигантского количества ничем не заполненных, незапланированных часов и дней, простирающихся передо мной пустым пространством. Даже если они займут от четырех до шести месяцев.

– Хорошо, – киваю я.

Глаза Джека становятся огромными. И я понимаю: он не рассчитывал на то, что я так легко сдамся. Я быстренько выключаю свет и оставляю его наслаждаться победой в темноте.

Матрац проседает, когда он вертится, чтобы завернуться в буррито из одеял, и через несколько минут его дыхание становится медленнее и глубже. Одна из тех вещей в Джеке, которые сводят меня с ума: как он может засыпать, едва закрыв глаза? Однажды я попыталась заставить его научить меня, как это делается. Хотела узнать секрет, как одолеть мою постоянную бессонницу.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Я просто отпускаю все мысли, позволяю им бродить свободно и не успеваю заметить, как уже сплю.

Когда я отпускаю все мысли, сон – последнее, что способно меня одолеть.

Сегодня я представляю Джека в мантии и шапочке, с гордой улыбкой на физиономии. Мой муж, дважды доктор. И гордости, которой я ощущаю за него в этот момент, почти достаточно, чтобы одолеть чувство потери и тоски по своим нереализованным мечтам. Почти. А потом в моем мозгу прорастает идея, и, как я ни пытаюсь выбросить ее из головы, она растет, будто кудзу[15], и душит все счастливые образы, которые создаю в воображении: а если я не доживу, чтобы это увидеть?

Я сглатываю. Глубоко дышу. Доживу. Конечно, я буду на церемонии. Должна быть. «Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне дожить до выпускной церемонии Джека. Я сделаю все на свете».

Не знаю, с кем я говорю: с богами, судьбой, некоей божественной сущностью, которая верит в меня, даже если я не верю в нее (разве это не то, что говорят обреченные люди?). Или просто с собой? Но чувствую себя лучше, потому что мое путешествие в скорбь обретает все большую законченность: я торгуюсь.

Джек ворочается и стонет, мешая мне думать.

– Дейзи? – шепчет он хриплым со сна голосом.

– Что?

– Почеши мне спинку.

Он уткнулся лицом в подушку, и я не сразу понимаю, чего он просит.

Я протягиваю руку и нащупываю его тело в темноте. Ладонь гладит его теплую, шершавую кожу: у Джека вечно выскакивают прыщи на спине. Я заказала ему средство из интернет-магазина еще год назад, но вряд ли он пользовался им хотя бы раз. Полный пузырек по-прежнему стоит в ванной, и около дна наверняка образовался бы кружок плесени, если бы я не протирала его раз в неделю.

Я медленно провожу ногтями по всей длине выступающего позвоночника.

– Слева, – бормочет он.

Я подчиняюсь.

– Выше.

Мои пальцы скользят к его лопатке.

– Немного ниже.

Я следую приказу.

– А! – Он резко втягивает в себя воздух. – Вот оно.

Найдя нужную точку на карте сокровищ его спины, я чешу ее, как брюхо Бенни, с легким энтузиазмом. Через несколько секунд Джек мямлит что-то вроде «спасибо», и я чувствую, как напряжение покидает его тело. Он снова устраивается поудобнее и засыпает.

Я кладу руки под голову, обхватывая затылок, и лежу на спине. Сна ни в одном глазу. Что-то только сейчас лопнуло во мне, как порванная нитка из свитера, угрожающая распустить весь подол, но я не могу понять, что именно.

Но знаю, что это имеет какое-то отношение к Джеку. Может, я все еще потрясена мыслью, что могу не дожить до его выпуска. Но нет, дело не только в этом.

И тут меня осеняет.

Я потрясена сознанием того, что меня не будет – вообще.

И не только из-за моего, оставшегося еще со школы, экзистенциального страха смерти. Не только из-за того, что случится со мной.

Я с внезапной ясностью понимаю, что очень боюсь того, что может случиться с Джеком.

И с грязными носками на полу у кровати.

В самом начале наших отношений я спрашивала его, почему он не снимает носки около комода, где сбрасывает всю одежду и кладет в корзину с грязным бельем. Он сказал, что не любит, когда замерзают ноги, и старается побыстрее снять носки и тут же залезть под одеяло. Я как-то купила ему шлепанцы на Рождество в надежде, что он будет добираться в них до кровати и оставлять носки в корзине, ведь, положа руку на сердце, что может расхолаживать больше, чем голый мужчина в одних носках?

Ни разу не надеванные шлепанцы валяются на полу в чулане.

Но не это волнует меня. Утром Джек оставляет вонючие носки с серыми пятками на полу, а вечером к ним присоединяется еще пара. Это продолжается, пока вонь или растущая гора носков не побуждает меня к действию. Я собираю всю грязную груду и сую в корзину. Джек иногда упоминает о них, особенно, когда гора становится особенно высокой, небрежно бросая:

– Спасибо за то, что собрала. Рано или поздно я сам бы до них добрался.

Насколько я понимаю, «рано или поздно» означает «когда все носки кончатся». Хотя что-то подсказывает мне, что даже в таких обстоятельствах Джек поедет в «Таргет» и купит целую пачку новых носков вместо того, чтобы постирать скопившиеся у кровати.

Теперь я в панике гадаю, что случится, если Джек останется один? Я представляю гору носков, растущую, пока не достигнет потолка, и распространяющуюся, как грибок, в каждый угол комнаты. Каждый вечер Джек будет засыпать в море носков, пока в одну ночь не задохнется от смрада и не погибнет под гнетущим весом тысяч пар трикотажных чулочно-носочных изделий.

Вот что происходит, когда я отпускаю свои мысли. И именно поэтому мое сердце дико бьется, как крылышки птенца, которого выбросили из гнезда. Поэтому мое лицо так горит и сухой воздух застрял в легких, так и не вырываясь на волю.

Если я умру, кто будет собирать носки?

Если я умру, кто будет чесать Джеку спину?

КОГДА я умру, кто будет заливать окна герметиком, вызывать мастеров и подметать полы, и собирать Джеку ланчи, находить джинсы, загружать посудомойку, ездить в магазин, стелить постель и стараться, чтобы Джек не ел проклятые хлопья трижды в день?

Я подскакиваю. Сажусь. Уши горят от невыразимого ужаса.

У меня Множественный Рак. Я умираю. И тогда… тогда, что будет с Джеком?

Дыши глубже, Дейзи.

Нужно составить список. У меня не меньше четырех месяцев, может, шесть. Может, даже год, если новый метод лечения сработает. Полно времени. Чтобы привести дом в порядок, возможно, научить Джека готовить. Составить для него план уборки.

Мое сердце сжимается. Нет, он никогда не взглянет на него.

Я могу нанять домоправительницу.

Но она, скорее всего, не будет делать его любимый салат с тунцом и яйцами вкрутую на ланч. И не скажет ему, где его больничная форма, когда он на двадцать минут опаздывает на работу. Не почешет спину посреди ночи.

Уголки глаз жжет при мысли об одиноком Джеке в нашей постели. В нашей крохотной темной спальне, которая неожиданно кажется огромной, пустой и печальной. И этой мысли достаточно, чтобы разорвать мне сердце. Убить задолго до того, как это сделает рак.

Джек нуждается во мне.

Я качаю головой.

Нет. Джек нуждается в ком-то. В теплом теле. Теле без Рака Повсюду, которое может позаботиться о нем и собрать грязные носки, когда сам он о них забудет.

И неожиданно мне все становится ясно. Яснее, чем светящийся апельсин на ПЭТ: отныне это номер один в моем списке обязанностей. Тогда, в двадцать один год, я планировала удрать в Италию. Сейчас у меня тоже есть план.

Джеку нужна жена.

И я найду ему жену.

Когда торнадо уничтожает какой-то маленький городок Среднего Запада, в выпуске новостей всегда показывают, по крайней мере, один снимок уцелевшего дома, не задетого разрушением. В то время как все остальные дома в округе превратились в щепки, торчащие из хаотичной кучи мусора. И во многих отношениях все еще стоящий дом – зрелище куда более шокирующее, чем картина разрушения. Дом, мимо которого ежедневно проходили сотни людей, не удостаивая его взглядом, за одну ночь превратился в чудо, вернее, он стал чудом, потому что в нем ничего не изменилось.

Мое утро понедельника напоминает уцелевший дом.

Я наблюдаю, как Джек одну за другой сует ноги в зеленые больничные штаны.

Он ест «Фрут Лупс». Я делаю смузи.

Он целует меня в щеку на прощанье.

Я, верная слову, еду в кампус в своем «Хёндае».

Торнадо пронесся через мою жизнь, но все вокруг меня, от стаек студентов, бегающих по аудитории, до крепких, кирпичных, вросших в землю зданий остается нетронутым. Все стало другим, но ничего не изменилось. И этот парадокс поражает.

Я иду на занятия по гендерным исследованиям и направляюсь к обычному месту в первом ряду. Но в последний момент разворачиваюсь, шагаю в глубь аудитории и сажусь в последнем. Только чтобы доказать себе: не все осталось прежним.

– Доброе утро, – чирикает доктор Уолден, держа кружку с кофе правой рукой. Под мышкой у нее зажат набитый чем-то конверт из оберточной бумаги, готовый лопнуть. Некоторые студенты бормочут приветствия.

Она складывает все на старый учительский стол и выпрямляется. Обводит взглядом класс. Глаза ее загораются при виде меня. Если она и удивлена – моим ли приходом, переменой ли места, то не показывает этого.

– Добро пожаловать назад, Ричмонд, – улыбается она. – Подойдите ко мне после занятий, чтобы обсудить подготовительный экзамен.

Она подходит к столу и поднимает толстый конверт.

– Что же до остальных, я закончила проверять тесты и хотела сказать: некоторым повезло, что мы работаем по «Белл Кёв»[16]. Можете получить свои работы в конце занятия.

Она плюхает конверт на стол.

– Итак, поговорим о Юлии Кристевой. Кто может рассказать мне о ней?

На этом месте я обычно поднимаю руку или трудолюбиво открываю ноутбук, чтобы делать заметки, но торнадо все изменил. Студенты и доктор Уолден остались прежними, я стала другой. И она еще может как ни в чем не бывало обсуждать теории болгарского философа-феминистки, словно я не сижу в конце классной комнаты и активно умираю.

Мои глаза горят. Что я здесь делаю? Почему пообещала Джеку, что вернусь на занятия и возобновлю ритм моей жизни, будто ничего не изменилось?

Я глубоко вздыхаю и оглядываю комнату, рассматривая женские затылки (в группе только один парень: одинокая короткая стрижка в море локонов, давно не мытых пучков и волн а-ля Бейонсе) и гадаю, сколько людей заметит, если я просто выскользну из комнаты?

Но куда я пойду? Что буду делать?

Сердцебиение учащается и руки дрожат, как в шестнадцать лет, когда я впервые села за руль и едва избежала столкновения с фурой, свернув в последнюю секунду и ударив по тормозам обеими ногами, остановилась на обочине. Парта, за которой я сижу, неожиданно начинает давить на меня. Почему сиденье должно быть прикреплено к столу? Какая-то коммунистическая конструкция – один размер на всех, и я отчаянно хочу распилить металлический стержень, соединяющий две части, и отодвинуть стул, чтобы получить возможность свободно дышать. Я чувствую себя восемнадцатилетним мальчишкой, который впервые оплошал с девушкой. Мне нужно пространство.

Голова кружится, и я встаю, отчего металлические ножки стула с визгом проезжаются по линолеуму. Несколько голов поворачивается. Доктор Уолден хмурится, но продолжает лекцию. Я снова смотрю на дверь, но ноги приклеились к полу.

Я снова сажусь.

Слезы выступают на глазах, и я злюсь на Джека. За то, что заставил меня ехать на занятия. За желание вернуться к нормальной жизни, когда в ней нет ничего нормального.

– Только что прошел торнадо! – хочется мне кричать. Рассказать всем затылкам, потребовать, чтобы они отняли пальцы от клавиатур и закрыли светящиеся экраны компьютеров.

НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ ВИДЕЛИ ТОРНАДО?

Я тянусь за лежащей на полу сумкой, слепо шаря в поисках мобильника. Нужно послать Джеку эсэмэску. Сказать, что я не смогу это сделать. Не смогу притвориться, будто ничего не изменилось.

И тут я замираю.

Джек.

Который только что вернулся в клинику, потому что я его заставила. Потому что он должен закончить курс. Потому что он должен продолжать жить.

Даже после того, как я уйду.

Я сую телефон в карманчик сумки и выпрямляюсь.

Джек.

Который не может сам почесать себе спину. Не вспомнит, что нужно пообедать.

Джек.

Который не разбирает белье на белое и цветное. И оставляет чашки с недопитым кофе на полу и в ванной.

Я вынимаю из футляра ноутбук и кладу на свой коммунистический стол. Открываю документ в «Ворде» и смотрю на курсор, мигающий на белой странице. Уйма прилагательных наполняет голову: добрая, веселая, умная, заботливая, но это само собой. Нельзя спросить кого-то, чего он ищет в партнере, и получить в ответ: «Тупость и равнодушие».

Поэтому я оставляю в покое очевидное и останавливаюсь на характеристиках, необходимых для будущей жены Джека.

1. Организованная.

2. Любит готовить.

3. Любит животных.

Я немного размышляю над третьим пунктом и добавляю слово «всех», особенно тех, кого люди обычно терпеть не могут, вроде грызунов, потому что Джек часто приносит домой лабораторных мышей и крыс, а однажды даже притащил змею после того, как его коллеги закончили опыты над ней. Именно так у нас появилась Герти.

Перечитываю список и выпускаю из легких длинную струю воздуха.

Сердцебиение замедляется.

Кулаки разжимаются.

Списки всегда действуют на меня благотворно.

Март

Глава 8

Я оранжевая.

Цвета Умпы-Лумпы[17].

Я смотрю на себя в зеркало, и на моем лице отражается нечто среднее между ужасом и острым любопытством. Словно я наблюдаю научный эксперимент, который явно не удался. Прошлой ночью, ложась в постель, я была обычного розового оттенка. Теперь… теперь… Я провожу кончиками пальцев по щекам. Сначала осторожно, потом все сильнее, царапая кожу ногтями, словно пытаясь стереть этот странный цвет и вернуться к нормальному.

Интересно, заметил ли Джек, когда шарил по нашей полутемной спальне в поисках ключей, пытаясь не разбудить меня? Но, возможно, это повод разбудить кого-то, чтобы сказать: «Пс-с-ст! Ты оранжевая!»

Я бегу в кухню, хватаю телефон со стойки, чтобы позвонить ему, но вижу время и колеблюсь. Сегодня Джек в операционной, помогает удалить ложку из живота слишком жадного ротвейлера: первая большая операция, которую Линг позволил ему провести с тех пор, как две недели назад он вернулся в клинику. И я не хочу его беспокоить.

Вместо этого я нахожу в контактах имя доктора Сандерса и гадаю, сколько еще людей имеют номер онколога-радиолога в быстром наборе. Он дал мне номер перед тем, как мы с Джеком ушли из его офиса.

– Позвоните, если что-то будет нужно, – сочувственно сказал он. – Я серьезно. Все что угодно.

Большинство людей, должно быть, были бы рады, что доктор в их распоряжении двадцать четыре часа семь дней в неделю. Но мне все это напоминало о тяжести моего положения.

Сейчас я рада, что номер у меня есть.

Он отвечает после третьего звонка.

– Доктор Сандерс, – начинаю я, – это Дейзи. Ричмонд.

– Дейзи! Чем могу помочь?

– Видите ли… э-э… – бормочу я. – Я проснулась сегодня утром, и моя кожа… с ней что-то случилось. Я выгляжу вроде как… оранжевой.

Произнесенные вслух, эти слова звучат абсурдно. Да и потом вдруг я преувеличиваю? Может, все не так плохо, как я думаю, или, может, я просто еще не проснулась, как следует.

Я возвращаюсь в ванную, прижимая телефон к уху, и смотрю в зеркало. И удивленно моргаю. Раз. Другой.

Да. Я определенно оранжевая.

– М-м-м-м… понимаю.

Он откашливается.

– Похоже на желтуху. Метастазы в вашей печени, возможно, закупорили желчный проток.

– О’кей, – киваю я. Словно это вполне разумное объяснение. Но я понятия не имею, что такое желчный проток и что происходит, когда он закупорен. Если не считать, конечно, что ты становишься оранжевой.

– Чешетесь?

– Простите?

– Ваша кожа… она чешется?

– Нет, – отвечаю я, и тут моя левая рука тянется к правой.

– Ну… мой шрам. Иногда.

Я не понимаю значения его вопросов.

– Хорошо. Как продвигается история с клиническим исследованием? Вы уже договорились?

– Да, – киваю я, возвращаясь мыслями к прошлой неделе, когда поехала в Эмори и поговорила с доктором Ранкофф о том, что она назвала «скрининг-тестом» – просто затейливый термин для еще одной МРТ, ПЭТ. Кроме того, меня тыкали и кололи тысячами игл и других металлических инструментов. Мама поехала со мной, но после того, как я заставила ее поклясться, что она выйдет из комнаты, как только захочет поплакать. Она держалась на удивление хорошо. Так хорошо, что мне даже захотелось завопить:

– Мам! Я умираю! Почему ты так спокойна?

– Когда начнете лечение?

– Доктор Ранкофф сказала, что я хороший кандидат. И могу начать в следующую пятницу.

– Через неделю?

– Да.

– Что же, я спрошу у него, но не думаю, что стент помешает вашему лечению.

– Стент?

– Простите, пластиковая трубка, вставляемая в проток, чтобы его открыть. Я могу договориться о визите к гастроэнтерологу на следующей неделе. Это быстрая процедура, и желтуха пройдет.

На следующей неделе. Это означает, что я остаюсь оранжевой в обозримом будущем, что включает ежегодный банкет по случаю вручения наград в ветеринарной академии.

Сегодня вечером.

Я могу остаться дома. Конечно, могу. Только я не могу.

А вдруг я встречу там новую жену Джека!

Противоположности не притягиваются. Заявлять обратное – значит насильно навязывать идеи, которые вовсе не являются истиной. Это что-то вроде пересудов кумушек о том, что, ложась спать с мокрыми волосами, можно простудиться. Я знаю это, потому что последние две недели корпела над старыми выпусками «Психология сегодня» и «Газетой общественных и личных отношений», изучаю, какие факторы необходимы для успешного брака. Конечно, было бы быстрее залезть в Интернет и вбить слово «брак» в строке поиска на livesciense.com, но это кажется мне обманом. Слишком легко. Я ищу партнера по жизни. Не пару туфель. И это заслуживает определенных усилий.

В перерывах между перелистыванием ежемесячников и просмотром черного шрифта я иногда езжу на занятия, отчасти потому, что обещала Джеку, но в основном потому, что в кампусе разгуливают сотни, если не тысячи свободных женщин. Я начала чувствовать себя антропологом, изучающим их действия, пытаясь придать им значение. Та, что красит губы темно-красной помадой, пока ждет автобуса, дорого обходится мужчинам. Проверяет смартфон каждую минуту – липучка, которая не отстанет. Отчаялась найти мужа. Носит фланелевые пижамные брюки на занятия – слишком незрелая, носит на занятия высокие каблуки – это уже слишком.

Я клею ярлыки и сужу, словно манхэттенская Королева Пчел из старших классов, решающая одним движением пальца и взмахом волос, кто попадет в мое окружение.

Днем я изучаю женщин во плоти, по ночам вчитываюсь в журналы, пытаясь пробраться в их мысли и обнаружить, какие качества присущи хорошему партнеру, чем отличаются крепкие браки.

Оказывается, что моя почти магистерская степень по психологии не совсем бесполезна. Хотя я гадаю, не должна ли была провести эти исследования до того, как мы с Джеком сказали друг другу «да». С точки зрения науки, мы вовсе не идеальный дуэт. Например, согласно исследованию университета штата Флорида, частые ссоры – залог счастливого брака. Для пар нездорово сдерживать гнев, заключили исследователи, а ведь Джек только так и поступает. Заставить его выговориться, открыть, что он чувствует, – все равно что пытаться вызывать дождь в солнечный день.

Но все попытки зацикливаться на недостатках Джека не приблизят меня к цели – возможности найти для него жену. Поэтому я прячу этот самородок информации в дальний угол мозга и добавляю новые пункты к растущему списку качеств, которыми должна обладать жена Джека. Номер двадцать четыре? Кто-то, по характеру похожий на Джека, потому что исследования показывают, что люди с одинаковыми характерами реже разводятся?

Мне нужен слепок Джека. Логичный, умный, который семь раз отмерит, прежде чем отрезать. А где легче найти кого-то, похожего на Джека, чем в ветеринарной академии? Все эти гениальные, целеустремленные будущие доктора соберутся в одном месте.

Я в последний раз просматриваю список и закрываю ноутбук. Потом разминаю шею и сую ноги в красные туфли на высоких каблуках в надежде, что этот всплеск цвета по контрасту с черным платьем привлечет внимание людей к ногам и отвлечет их от моей морковной кожи.

Я слышу, как скрипит сетчатая дверь на кухне, потом захлопывается, и Бенни бежит из комнаты, чтобы встретить Джека. Тут же вклинивается Герти со своим визгливым приветствием.

Через несколько секунд Джек появляется в дверях спальни и останавливается.

– Прекрасно, – выдыхает он.

Я смотрю на него, игнорируя полагающийся комплимент, и встречаюсь с ним глазами. Я несколько дней привыкала к новой напряженности, с которой Джек смотрит на меня. Словно запоминает каждую черту моего лица и хранит в памяти на потом. Потом – это когда он не сможет больше видеть его. Но никто из нас не озвучил перспективу неизбежного будущего.

– Лучше или хуже, чем раньше?

Я предупредила его о своей новой внешности, послав эсэмэску после разговора с доктором Сандерсом.

Он подходит ближе и растирает мои голые плечи.

– Лучше.

Его губы изгибаются в улыбке, но восторг почему-то не отражается в глазах. Они остаются серьезными. Сосредоточенными.

– Собственно говоря, даже сексуально. В стиле «Секретных материалов».

Он притягивает меня к себе.

– Нам не обязательно идти. Сама знаешь, как я ненавижу подобные сборища.

Я отстраняюсь.

– Конечно, мы идем! Это твоя большая ночь!

Джек получает награду за исследования, представленные на симпозиум ветеринарной науки, а также стал первым получателем гранта Доналда Джей Хука за исследования.

Он подходит к чулану, стягивая на ходу майку.

– Мой костюм чистый? – спрашивает он, перебирая вешалки.

Я не отвечаю и вижу, что его рука натыкается на пластиковый мешок из химчистки, в котором находятся его спортивный пиджак и аккуратно отглаженные брюки. Я сажусь на край кровати и одергиваю платье на бедрах.

– Ты рассказал всем? – спрашиваю я. И не добавляю «о раке», потому что последние несколько недель мы, по безмолвному соглашению, договорились не произносить это слово или обсуждать, что это слово медленно делает с моим телом, нашим браком, нашим «жили они счастливо и умерли в один день».

– Некоторым, – отвечает он, застегивая чистую белую рубашку. Я замечаю желтоватые пятна под мышками и мысленно напоминаю себе заказать ему онлайн новую рубашку-оксфорд.

Я киваю. Не хочу весь вечер ловить на себе жалеющие взгляды, но не желаю также объяснять, почему моя кожа приобрела цвет солнца.

Джек, словно читая мои мысли, добавляет:

– Мы просто скажем остальным, что ты перележала в солярии.

Он надевает брюки, сует ноги в черные мокасины с блестящими серебряными пряжками.

– Никто больше не ходит в солярии. Если только не снимается в «Пляже»[18], – возражаю я. – Ну, как Джей Вау?[19] Пол Ди?[20]

Джек тупо смотрит на меня.

– Кто?

Я смеюсь над его его незнанием поп-культуры.

– Пойдем, бери свою куртку, нам нужно ехать.

Он смотрит на часы.

– Расслабься, у нас почти час.

– Джек! – Я закатываю глаза. – Я должна была догадаться, что ты даже не взглянул на приглашение. Все началось полчаса назад.

Я люблю входить в комнату с Джеком. Его гигантский рост мгновенно привлекает внимание, и все головы сразу поворачиваются в нашу сторону. Судьба не наградила меня внешностью модели, но с Джеком я примерно представляю, каково это быть на ее месте. С ним я и получаю долю внимания и никогда не устаю приходить в восторг по этому поводу. Но Джек это ненавидит. Если бы это от него зависело, он был бы хамелеоном, терявшимся на фоне стен и ковров повсюду, куда бы ни шел. Ему неловко с незнакомыми людьми, он едва способен связать два слова и часто жалуется мне в постели на глупости, которые сказал или сделал в обществе незнакомцев. Я нахожу это восхитительно очаровательным.

Но сегодня я впервые жалею, что он так заметен. Когда мы пытаемся прокрасться в глубь танцевального зала отеля, головы, как всегда, начинают поворачиваться, и я чувствую, как горят мои щеки под пристальными взглядами.

– Где наши места? – шиплю я Джеку, пытаясь съежиться и стать как можно меньше.

Он отыскивает места взглядом, и мы обходим столики, пытаясь не спотыкаться о сумки, стулья и чужие ноги. Наконец, как мне кажется, много часов спустя, я с облегчением сажусь на свое место и беру бокал с водой. На лбу выступает пот. Почему только я не согласилась на предложение Джека остаться дома?

– Я ярко-красная? – шепчу я Джеку, потому что лицо горит огнем. Но тут же понимаю, что сказала, – мы оба взрываемся смехом и получаем раздраженные взгляды от соседей по столу.

Джек наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Ты пожелтела еще больше, если это возможно. Должно быть, такое тут освещение.

Я подавляю очередной смешок, когда мужчина в перчатках и белом пиджаке ставит передо мной тарелку с покрытой подливкой куриной грудкой и четырьмя вялыми полосками спаржи.

Я беру себя в руки и отрезаю маленькие кусочки совершенно остывшей еды. Тем временем оратор рассказывает о событиях в ветеринарной науке за год.

– …И кто может забыть женщину, которая считала, что принесла в клинику покалеченного кота, хотя на самом деле это была рысь? Слава богу, что доктор Лихштайн оказался проворнее и молниеносно ввел зверю диазепам.

Вежливый смех волнами пробегает по публике. Я тоже смеюсь и прислоняюсь к спинке стула, чувствуя себя легко, свободно и счастливо только потому, что сижу рядом с Джеком.

– Наконец, прежде чем мы перейдем к премиям, я бы хотел поздравить кандидатов в доктора философии и доктора ветеринарной медицины, которые оказались самыми трудолюбивыми мыслителями-новаторами, которые у нас когда-либо были.

Он останавливается и обводит рукой собравшихся.

– Знаю-знаю, я говорю это каждый год. Поздравляю с достижениями и буду рад вручить вам дипломы в мае.

Раздаются аплодисменты. Я тоже поднимаю руки, но обнаруживаю, что они примерзли к коленям.

Май.

Словно кто-то поставил в середине стола мерзкий будильник, и он тикает прямо в ушах, торопя будущее.

Выпускной Джека.

Лето.

От четырех до шести месяцев.

Потом я вспоминаю забавный подарок, который увидела однажды в журнале «Скай Мейл» или каталоге «Брукстона»: он считает дни до вашей смерти, и подумала, как это грустно. Но сколько бы дней показал мой циферблат? Двадцать пять? Шестьдесят? Сто?

– Джек Ричмонд.

Джек отодвигает стул, наклоняется, чтобы поцеловать меня, прежде чем направиться к возвышению, и я сообразила, что пропустила все введение к его награждению. Поспешно наклеиваю улыбку на лицо, глядя вслед его удаляющейся спине, пока он идет сквозь лабиринт столов. Пиджак едва не падает с плеч, и брюки уже успели помяться. Я понимаю, что никакого количества дней недостаточно.

Джек возвращается к столу, ставит на место тарелки деревянную с золотом табличку и тянется к моей руке. Наклоняется ко мне, и я понимаю, что он снова собирается меня поцеловать, но вместо этого шепчет в ухо:

– Ты в порядке?

Я киваю, хотя вся вспотела, дрожу и меня немного тошнит.

Глубоко вздыхаю.

Сосредоточься.

Нужно всего лишь сосредоточиться.

Я ободряюще сжимаю руку Джека и улыбаюсь, а когда он снова поворачивает голову к оратору, принимаюсь рассматривать столы. Хотя сама не знаю, чего ищу. Для начала – одинокую женщину, но это труднее, чем я думала. Как понять, кто со спутником, а кто просто сидит рядом с однокурсником, профессором или другом.

Некоторые лица мне знакомы: это люди, с которыми я сталкивалась, когда отвозила Джеку ланч в лабораторию или встречалась на других мероприятиях ветеринарной академии.

Мои глаза загораются при виде блондинки со скромной стрижкой. Я глажу свои густые каштановые локоны, навиваю концы на пальцы. Джек любит длинные волосы. Но, невзирая на это, мне кажется, что ей очень идут прическа и очки в квадратной оправе. Она выглядит ответственной. Организованной. А главное – она кажется одинокой. Я смотрю на лиф ее платья, собранный складками на груди. Она немного плоскогруда, но это ее не портит. Когда я снова смотрю на ее лицо, вижу, что она мне улыбается. Я перевожу взгляд на сцену.

Позже люди собираются группами, держа запотевшие бокалы, наблюдая, как несколько смельчаков неуклюже дергаются на маленьком квадратном танцполе перед возвышением для музыкантов. Джек пошел к бару за вином, но его то и дело останавливают, поздравляют и хлопают по спине.

Я стою, сжав руки перед собой, а потом скрещиваю их на груди. Затем упираю одну в бедро, вторая беспомощно свисает. Хотя я стою поодаль от всех, все же смущаюсь, словно прожектор направлен прямо на меня. И мысленно умоляю Джека идти быстрее через ряды почитателей, чтобы снова найти утешение в его тени.

– Привет!

Я так сверлила взглядом спину Джека, что не заметила, как женщина в очках и голубом платье подошла ко мне.

– Привет, – киваю я. Вблизи оказывается, что она натуральная, а не крашеная блондинка. На груди и щеках выделяются голубые вены, как дорожная карта шоссе и рек. Она выглядит хрупкой, и я хмурюсь. Мне нужно, чтобы новая жена Джека была крепкой. Выносливой.

Она открывает рот, чтобы заговорить, и я замечаю, что между передними зубами застрял кусочек спаржи.

– Вы жена Джека.

Я киваю.

– Я Чарлин, – представляется она.

Чарлин. Что-то знакомое.

– Вы присматривали за Рокси, когда мы были в горах, – говорю я, вспоминая раздражение Джека на неумеху Чарлин. О’кей, Джек не так уж впечатлен ее ветеринарными навыками. Но она ответственна. И заботлива. Пожертвовала своим уик-эндом, чтобы Джек смог провести со мной время. Это огромное одолжение.

– Большое спасибо за то, что позаботились о Рокси.

– Не за что.

Она откашливается.

– Джек рассказал мне… о вашей ситуации.

– Рассказал? – удивляюсь я. Он всего однажды упоминал о Чарлин. И все же знает ее достаточно хорошо, чтобы поделиться чем-то настолько личным? Хотя он говорил, что рассказал кому-то из своих коллег, так почему не ей? Не то чтобы у него на работе было полно друзей. Люди любят Джека, но он человек закрытый, даже со своим лучшим другом Томом, которого видит раз в год, а по телефону говорит очень редко.

– Да, это входит в область моих исследований, – поясняет она. – Рак у собак. Золотистых ретриверов. Пытаюсь обнаружить, почему они болеют чаще, чем собаки других пород.

А! Теперь понятно. Джек пытался собрать данные из всех возможных источников. Даже если указанный источник имеет дело с песиками.

– Правда? – спрашиваю я.

– Да. Одна из трех собак заболевает раком, но среди золотистых ретриверов цифра достигает шестидесяти процентов.

Она оживляется, говоря это, но не потому что рада такой смертности. Потому что она, как Джек, воодушевлена работой.

Как Джек.

Мое сердце спотыкается. Ускоряет ход. Ну и что, если у нее прозрачная кожа? Главное, что внутри.

– Вы готовите? – выпаливаю я, и тут же ужасно хочется протянуть руку, схватить слова и запихнуть в рот.

Она наклоняет голову и прищуривается:

– Что?

Потрясающе! Теперь я еще и спятившая раковая больная! Может, промямлить что-то об опухоли мозга и нырнуть в толпу?

Но прежде чем я успеваю придумать объяснение такой неожиданной смене темы, к ней подходит женщина.

– Привет, Чар!

Она оборачивается.

– Привет! Мелисса, познакомься с Дейзи. Дейзи, это Мелисса, моя соседка по комнате.

Я нахожу странным, что почти тридцатилетняя женщина, получающая степень доктора философии, живет с подругой. Но может, у нее с деньгами плохо? А может, ей не нравится жить одной.

Я улыбаюсь Мелиссе, и она отвечает улыбкой, но тут же широко раскрывает глаза, присмотревшись к моему оранжевому лицу. Но тут же маскирует удивление и снова обращается к Чарлин:

– Мы не можем поскорее уйти? Я едва держусь на ногах.

– Да, конечно. Я только возьму пальто. Дейзи, была рада познакомиться. Передайте Джеку мои поздравления.

– Обязательно.

Она отходит, но приостанавливается, возвращается и касается моей руки.

– Грибы юнцзи.

Теперь моя очередь недоумевать. Может, это идиотский ответ на мой идиотский вопрос о готовке?

– Я готовлю. Грибы.

Но она добавляет:

– У. Пенн только сейчас обнаружил, что они повышают степень выживания собак с германгиосаркомой. Почитайте.

Я киваю, потрясенная добротой ее взгляда. И хотя пристально вглядываюсь, в нем нет ни следа жалости, и поэтому Чарлин нравится мне еще больше.

По пути домой Джек талдычит о профессоре, с которым проговорил почти весь вечер, и о его идеях относительно работы Джека по лечению дисплазии бедра производным сине-зеленой водоросли.

– Спирулина эффективна, это очевидно, но Крамер считает, что нужно сочетать ее с другими составляющими – сделать суперэффективную мазь…

Я знаю, что он говорит скорее с собой, чем со мной, – таким образом он приводит в порядок мысли, потому что заставить его что-то записать невозможно. Поэтому я не слушаю его и думаю о Чарлин. У нее много общего с Джеком, но разве этого достаточно? Она такая же рассеянная, как он, или организованная? Может, она даже не заметит неряшливую груду грязных носков, потому что будет слишком занята мыслями о грибах, саркомах или последнем пациенте – золотистом ретривере. Интересно, каково жить с ней… может, разыскать ее соседку и попытаться вытянуть информацию из нее. Мелисса, кажется?

И тут мысль, мелькнувшая, когда Чарлин нас познакомила, приобретает наконец очертания.

– Она лесбиянка? – спрашиваю я вслух, даже не понимая, что задаю вопрос Джеку, пока слова не слетают с губ.

Он останавливается на полуфразе и смотрит на меня, отводя взгляд от темной дороги, ведущей к нашей улице, хотя это небезопасно. Брови нахмурены, рот удивленно округлился.

– Кто?

– Чарлин. – Я показываю на лобовое стекло. – Следи за дорогой!

Он поворачивает голову и пожимает плечами.

– Э… не знаю. Никогда об этом не думал.

Я киваю:

– По-твоему, она хорошенькая?

Морщинка между бровями углубляется.

– Дейзи!

Он утверждает. Не спрашивает.

– Ты в порядке?

Приплыли. Мой собственный муж считает, что я тоже спятила.

– Я в порядке, – отмахиваюсь я. – Расскажи мне еще о Крамере.

Но он не рассказывает. И после нескольких секунд молчания спрашивает, как идут мои занятия.

– Последнее время ты почти ничего не рассказываешь.

Что я могу сказать ему, кроме того, что провалила экзамен по гендерным исследованиям и решила вообще ничего больше не сдавать? Я не выполняю заданий. Я не пишу работ, и преподаватели, похоже, дали мне негласное разрешение пропустить занятия. Как завзятой тусовщице, выбирающей, какие модные тусовки посетить, какие нет.

– Все хорошо, – коротко роняю я.

Он ждет подробностей.

Не дождется.

Нажимая на тормоз, он поворачивается ко мне.

– Хочешь, утром поедем в «Ваффл хаус»?

Я отстегиваю ремень безопасности и смотрю на него.

– Разве завтра у тебя не «Пэт Смарт»?

Каждую первую субботу месяца Джек работает волонтером в афинском обществе спасения маленьких собак. Заботится о них в их первый день в магазине для животных.

– Да, но я могу пропустить.

– Ты никогда не пропускал. Кроме того, ты знаешь, что я этого не ем.

Я открываю дверь, ожидая, что холодный воздух больно укусит меня за голые ноги.

Он что-то мямлит и не двигается с сиденья.

– Что?

Я складываюсь в талии и сую голову в машину, чтобы лучше его слышать.

– А когда-то ела.

Уголок его рта поднимается, открывая кривой зуб.

– Помнишь то утро после первой ночи со мной?

Я склоняю голову набок, потрясенная ностальгией Джека. Его никак не назовешь сентиментальным.

И тут я слегка вздыхаю при мысли об этом утре. Конечно, помню. Его взъерошенные со сна волосы. Жесткий бекон. Но это было до Множественного Рака. И даже до первого Маленького Рака. И я не та девушка, которая могла послать осторожность ко всем чертям и есть все, что хочет! Джек это знает. Или должен бы знать.

Мы смотрим друг на друга. Семь лет воспоминаний проплывают между нами, освещая все, что было и есть. Клянусь, что эти воспоминания живо трогают сердце.

– Пойдем, – говорю я мягче и выпрямляюсь. – Пойдем в дом.

Глава 9

Температура в классе йоги студии «Оупен Чакра» доходит до сорока с лишним градусов. Сыро и душно. Последние два года я терпела и страдала каждую субботу, приезжая к восьми утра на занятия с Бенди Минди с ее странноватой южно-буддистской манерой разговора («Намасте всем»!).

Где-то я прочитала работу, в которой говорилось, что практика йоги помогает избавить тело от токсинов и, если повезет, дает обратный ход раковому процессу, эффективно препятствуя росту опухолей.

Теперь, хотя я знаю, что ничего такого не произойдет, все же сижу на джутовом коврике и дышу в унисон с восемью другими женщинами, одна из которых может стать женой Джека.

– Еще раз, – командует Бенди Минди. – Вдыхайте глубоко. Прямо из ваших пивных животиков, мальчики-девочки!

Шипящий звук нашего коллективного выдоха наполняет комнату, как у целой банды рассерженных кобр в плетеной корзине. Я оглядываюсь, гадая, заметила ли Бенди Минди, что в ее классе нет мужчин. Женщина с прической, как у Джейми Ли Кертис, встречается со мной глазами, быстро отводит взгляд, и только тогда я замечаю, что другие женщины буквально сверлят дыры в моей коже.

«Да, я оранжевая. Не обращайте внимания», – говорю им про себя и закрываю глаза, чтобы попытаться забыть об их любопытных взглядах и найти свой дзен.

Вот только мне никогда не давалось искусство нахождения дзена. Пока остальные повторяют про себя мантры, я молча перечисляю пункты списка продуктов или психологические теории для грядущего экзамена.

Мы становимся в позу «собака мордой вниз», и капли пота ползут со лба на нос и падают на пол. Руки слегка скользят по гладкому коврику, и я сосредоточиваюсь на том, чтобы сохранить равновесие. Странно, что простая поза дается труднее обычного. Может, потому что я не приходила несколько недель?

Голова становится легкой-легкой, и я зажмуриваюсь, чтобы помешать волне головокружения захлестнуть меня. Я вдыхаю.

Выдыхаю.

Немного лучше.

– Колени вниз. Теперь снова У-тан-у Ши-шо-сан-у, – командует Бенди Минди своим мягким выговором. – И отпустите события недели. Все, что держите в себе: гнев, стресс, раздражение на то, что любимого певца вышвырнули из «Голоса»…

Она ждет реакции и получает нестройные вежливые смешки от двух женщин. И удовлетворенная продолжает:

– Выдохните все. Отпустите гнев.

Все это кажется игрой в слова-ассоциации. Когда кто-то говорит «дверь», а вы отвечаете первым словом, которое приходит вам в голову, потому что при слове «гнев» я прежде всего думаю о Кейли.

И понимаю, что это правда.

Я зла на Кейли.

Прошло почти три недели с тех пор, как я по телефону рассказала ей о Множественном Раке, и, хотя мы переписывались, она не приходила. Не подошла к задней двери, не проникла в дом, не взгромоздила без приглашения ноги на мой журнальный столик. И хотя это вечно меня раздражало, теперь раздражает то, что она этого не сделала. До этого момента я пыталась игнорировать ее исчезновение. Тонкий голосок у меня в голове пытается ее извинить. Она занята! Я занята! Бывало, мы и дольше не видели друг друга. Перестань вести себя как убогая нищенка!

Но теперь тонкий голосок у меня в голове задается вопросом, что, может быть, даже после стольких лет я плохо ее понимала? Может, она не так сильна, как казалось? Может, избегает меня, как все мои остальные «друзья», которые ушли, еще когда у меня в первый раз обнаружили рак. Потому что не знали, могли ли спрашивать, как идет химия, или лучше притворяться, будто я вообще не делаю химии, а вместо этого говорить о погоде или последней серии «Мести». Поэтому они предпочли вообще со мной не разговаривать.

Фрейд сказал бы, что я замещаю одно другим. Я расстроена из-за рака и срываю зло на Кейли.

Это проблема всех психологов. Я не могу иметь чувства, как все нормальные люди. Обязательно должна пытаться их понять. Это так утомительно.

Я вздыхаю и слегка качаю головой. Бенди Минди приказывает сделать мостик.

Господи, как жарко. Здесь всегда так жарко?

– Сосредоточьтесь на дыхании, все.

Я закрываю глаза, выдыхаю и пытаюсь отпустить Кейли и свой замещенный гнев или как там это называется. Главное – думать о Джеке.

И его новой жене.

Мы встаем в позу воина, и я пытаюсь украдкой оглядеть комнату, но стоит повернуть голову, как головокружение усиливается, поэтому я смотрю в зеркало на стене и пытаюсь сосредоточиться на себе. Правильна ли моя стойка? Пальцы отставленной ноги расположены строго перпендикулярно пятке, выставленной вперед? Пот заливает глаза, не давая видеть ясно, поэтому я поднимаю руку, чтобы стереть его. Меня ведет в сторону.

– Дейзи!

Я слышу свое имя откуда-то издалека и нараспев, как в те дни, когда мама пела мне любимую колыбельную, повторяя ее снова и снова, если я не могла уснуть. И сейчас колыбельная опять вертится у меня в голове:

«Дей-зи, Дей-зи, дай ответ:

Любишь ты меня, мой свет?

Свадьба будет небогатой,

У меня машины нет.

Но какой ты будешь славной,

Сидя на тандема раме…»

Я открываю глаза, улыбаясь глупой, ребяческой улыбкой, словно песня превратила меня в трехлетнего ребенка, и немного смущаюсь, потому что все эти лица уставились на меня, и я не сразу понимаю, что лежу на спине.

– Ты в порядке? – спрашивает рот женщины с сильными мускулистыми руками, но с мягким, нежным лицом, и я чувствую себя, как утенок из книги.

– Вы можете стать женой Джека? – шепчу я.

И тут замечаю, что голова раскалывается, и перекатываюсь на бок, как раз вовремя, чтобы выблевать все, что осталось от моего капустного смузи, на голые ноги мускулистой/мягкой леди.

Именно тогда я решаю, что покончила с йогой.

Джек не романтик. По крайней мере, в традиционном смысле слова. По крайней мере, именно это я говорю людям, когда люди спрашивают:

– Что подарил тебе Джек на Валентинов день/Рождество/твой день рождения?

Они ожидают, что я отвечу: «Букет тюльпанов или сапфировый браслет, или коробку трюфелей».

Но вместо этого я отвечаю:

– О, Джек не романтик в традиционном смысле слова, – это заставляет их верить, что он романтик в каком-то другом, суперсекретном смысле слова. Но и этого нет.

Джек логичен. Это не значит, что он не мил и заботлив, поскольку может быть и тем, и другим. Но также может быть крайне невежественным и бестолковым, словно в жизни не видел фильмов с Мег Райан. Когда наши отношения начались, я сразу поняла, что, если хочу, чтобы за мной ухаживали и водили в рестораны, нужно самой заказывать столики или подчеркнуть, где именно я хочу поужинать, когда именно и что он должен надеть спортивный пиджак и галстук.

Поэтому я просто потрясена, когда в понедельник он приходит пораньше и приглашает меня поужинать.

– В даунтауне только что открылся новый ресторан – «Уайлдберри кафе». Один из тех, в который доставляют продукты прямо с фермы. Подумал, что неплохо бы посмотреть.

– Сегодня вечером? – переспрашиваю я, оглядывая ту же пижаму, которую так и не переодела после ночи. Я собиралась переодеться до прихода Джека, чтобы притвориться, будто ездила на занятия, но сейчас только пять вечера, а он никогда не возвращается раньше восьми. Надеюсь, он не заметил.

– Да, – кивает он. – Я только переоденусь.

Он в сопровождении Бенни идет к спальне, на ходу стягивая футболку.

– Я не слишком голодна, – кричу я вслед и поплотнее усаживаюсь в ямку, продавленную моей задницей на диване. На журнальном столике жужжит телефон, и я знаю, что это мама, потому что за последний час она послала мне семь сообщений, подтверждая, что приедет в четверг утром, чтобы отвезти на процедуру установки стента. Она послала столько эсэмэсок, потому что всего месяц назад научилась их слать, и случайно нажимает на «Отослать», когда хочет поставить знак препинания или убедиться, что я получила сообщение, и что оно не плавает где-то в киберпространстве и не попало случайно (и чудом) в чей-то другой телефон, хотя я сто раз объясняла, что такого не бывает.

Я беру мобильник. Читаю.

«Мне принести просыни? Или у тебя есть? Не помню».

Я знаю, она имеет в виду простыни, так как знаю, что едва она поймет, что неправильно написала слово, немедленно пришлет новое послание.

Появляется Джек в темно-красной рубашке-поло и выжидающе смотрит на меня.

– Давай, переодевайся.

Значит, он тоже заметил пижаму.

– Что ты делаешь дома так рано? – спрашиваю я.

– Я же сказал, – медленно отвечает он, словно говорит с сумасшедшей. – Хочу поужинать.

Я перевариваю информацию. Сначала «Ваффл хаус», и я была бы менее сбита с толку, если бы Джек сказал, что уходит из ветеринарии, чтобы стать акробатом на трапеции. И каким-то уголком сознания я понимаю, что должна прийти в восторг. Разве я не твердила Джеку, что хочу этого? Чтобы меня застали врасплох приглашением на романтический ужин? Но когда я сказала ему в прошлом году, в очередном приступе неугомонности, что, может, нам не хватает того знобящего возбуждения, которое должны испытывать все новобрачные, он ответил:

– Просто это не я. Не думаю, что мне нравится нечто подобное.

Хоть я и была разочарована, поняла, что он прав.

Это не к нему.

Поэтому, вместо того чтобы радоваться, я чувствую что-то другое, хотя не могу точно объяснить, что именно. Все равно что свитер, который когда-то облегал в нужных местах и потом сел после чистки. Этот новый Джек не вписывается в обычные мерки.

– Я не хочу никуда идти, – говорю я и чувствую раздражение в голосе, это несправедливо, потому что Джек заботится обо мне. Романтический Поступок. А я все порчу. Но я оранжевая. И сижу в пижаме. И чувствую себя паршиво с тех пор, как меня вырвало на йоге, хотя я не говорила об этом Джеку. Не хочу, чтобы он смотрел на меня с еще большим участием, чем уже смотрит.

– Уверена? – уточняет он.

– Да, – киваю я, не сводя глаз с телевизора. Я слышу его дыхание за спиной и знаю, что он спорит с собой и вычисляет, должен ли надавить или нет. Попробовать еще раз.

Я пытаюсь задушить раздражение. Теперь ты хочешь романтики?

А потом я начинаю ревновать, потому что вдруг передо мной новый Джек? Что, если Множественный Рак нажал в нем какой-то переключатель, и он стал Романтическим Джеком? А потом я умру, и какая-то другая девушка заполучит его неотразимую, поэтическую романтичность?

А потом я пытаюсь посмотреть на светлую сторону, потому что его новообретенная романтичность действительно поможет, когда я найду ему новую жену, так что, по крайней мере, это облегчит ситуацию.

А потом я мигом устаю от огромного разнообразия конфликтующих эмоций, испытанных за последние десять секунд, и гадаю, может, всему виной опухоль в мозгу размером с апельсин?

Спокойно.

Я задерживаю дыхание, пока скорее чувствую, чем слышу, как он выходит из комнаты. Конечно, в кабинет. И невольно чувствую легкое облегчение.

Беру пульт и переключаю на передачу с очкастыми учеными, обсуждающими десять гипотез гибели Земли в следующем веке.

Мужчина, который выглядит уж слишком довольным такой перспективой, разглагольствует о возможности появления гигантской черной дыры, которая поглотит всю нашу Солнечную систему своей зияющей пастью. Я должна быть в ужасе от такой идеи, но крохотная эгоистическая часть меня вроде как надеется, что это случится.

Телефон снова жужжит, и я вздыхаю.

Случится, предпочтительно до того, как моя мама доберется сюда.

Глава 10

В четверг утром фото Чарлин приветливо смотрит на меня с экрана компьютера. Я читаю ее короткую биографию на сайте Университета ветеринарной медицины. Мой взгляд застывает на заглавиях опубликованных в журналах статей:

«Статистика карциномы сквамозной клетки у золотистых ретриверов». «Частота злокачественных опухолей молочных желез у собак».

Я смотрю на снимок и пытаюсь найти красноречивые признаки ее сексуальной ориентации. Бессмысленное занятие, не только потому, что трудно разгадать лесбиянку по фотографии, но также потому, что Джек нисколько ей не интересуется.

Я кликаю на список кандидатов в доктора ветеринарной медицины, и море трудолюбивых мужчин и женщин в белых лабораторных халатах смотрит на меня. Я начинаю анализировать фото, но тут же смеюсь над собой. Что можно сказать о ком-то по одному моментальному снимку? И даже если я смогу разгадать, что именно эта женщина подойдет Джеку, тогда что? Послать ей мейл такого содержания?

«Привет. Нравится мой муж? Напиши, да или нет».

Я с досадой закрываю ноутбук и слышу стук в заднюю дверь.

Иду на кухню, где на полу лежит Бенни, свернувшись как пружина, и рычание зарождается глубоко в его глотке.

Открываю маме дверь. Хватаю Бенни за ошейник и поднимаю на руки.

– Принесла Микси?

Мама стоит посреди кухни с кошачьей переноской в правой руке и маленькой сумочкой, в которой сложено самое необходимое.

– Здравствуй, родная, – пыхтит она, задыхаясь от подъема на крыльцо. – Да. Мне так жаль. Я надеялась, Джек посмотрит порез на ее лапе. Бедняжка зализывает его всю неделю. Я писала тебе. Ты не получила?

– Ты послала букву «в».

Бенни начинает вырываться – я несу его к задней двери и сражаюсь с заевшей ручкой. Наконец, дверь распахивается, и я ставлю его на верхнюю ступеньку.

– Иди! Играй! – командую я, и дверь со скрипом захлопывается. Я возвращаюсь к матери.

Она ставит переноску и сумку у ног и держит телефон на расстоянии вытянутой руки.

– Забыла очки. Чертова штука!

Она досадливо щелкает языком.

– Не знаю, почему их делают такими сложными.

– Мама, ничего сложного, – говорю я, глядя на ее ключи, брошенные на стойку. Жалобный лай Бенни доносится в комнату, и я прижимаю пальцы к вискам. На этой неделе у меня уже второй раз болит голова, и я мысленно напоминаю себе пить побольше воды. Наклоняюсь, чтобы взять вещи мамы.

– Оставь это.

Она снова щелкает телефоном.

– Я сама уберу. Ты не в состоянии.

– Я в порядке.

Только я уже сказала это дважды, а она не пробыла здесь и пяти минут.

Я мерно вдыхаю и выдыхаю, неся ее сумку и Микси в кабинет, где надула и разложила на полу двойной матрас.

Очень хочется заползти на него. Я вовсе не «в порядке». Так устала за последние несколько дней, что засыпаю, не дожидаясь Джека.

– На какое время назначена процедура? – спрашивает мать. От неожиданности я вздрагиваю и расправляю плечи.

– На три.

Она смотрит на ручные часы, держа крохотный циферблат между пальцами правой руки и щурясь.

– Здорово! Что хочешь делать следующие несколько часов?

Хочу спать… Но не хочу, чтобы мама волновалась больше, чем сейчас. Пусть она безуспешно изображает чирлидера, но я знаю, что под этой маской скрывается море тревоги.

– Мы можем погулять?

Ее лицо светлеет.

– Прекрасная мысль. Свежий воздух полезен нам обеим.

Я сбегаю от нее, бормоча, что должна надеть кроссовки. Но мать стискивает мой бицепс оранжевого оттенка.

– Выглядишь потрясающе, – замечает она с улыбкой, такой широкой, что я вижу металлические коронки в глубине рта. – Нет, правда.

Я смотрю в ее глаза – красные и распухшие, я понимаю, что она лжет не мне.

У гастроэнтеролога на подбородке родинка, величиной с ластик на карандаше, с тремя длинными волосками. Именно на этом я сосредоточиваюсь, пока она повторяет те же вопросы, которые несколько минут назад задавала медсестра.

– В последнее время вы принимали какие-то лекарства, не прописанные доктором? Травы? Настои?

– Только вытяжку из грибов юнцзи, – честно отвечаю я. Пузырек с таблетками из грибов прислали вчера в желтом конверте с китайскими иероглифами. Я уже приняла три.

Она прищуривается и что-то пишет в моей карточке.

– Как ваше горло? Немеет?

Медсестра побрызгала мне в рот жгучим анестетиком и велела проглотить.

Я киваю. Определенно действует.

– Прекрасно. Можете лечь на правый бок? Дадим ему еще несколько минут обезболить как следует, потом вставим этот прибор.

Она показывает пластиковую трубку.

– И начнем.

Она нажимает кнопку селектора рядом с моей кроватью. Раздается гудок.

– Тоня, мы готовы, когда будешь готова ты.

Полагаю, Тоня – это медсестра. Она не представилась, прежде чем принялась тыкать иглой в вену на моем запястье. Вот тебе и хорошие манеры.

Доктор Джафари снова поворачивается ко мне.

– С кем вы сегодня приехали?

– С матерью, – хриплю я. Язык едва ворочается во рту, а горло словно натерли наждаком. Совсем пересохло.

– Ах, никто не позаботится о нас лучше матери, верно?

Она перелистывает бумаги, лежащие на стойке рядом с коробкой латексных перчаток и макетом пластиковых внутренностей и желудка, и я знаю, что ее ответ заучен. Как будто вынут из консервной банки, чтобы вселять в пациентов чувство комфорта или дружеских чувств между ними и доктором. Ответ ей, в общем, не нужен, поэтому я киваю.

В моей жизни был короткий период, когда я принимала подобные вещи за чистую воду. Была уверена, что мама позаботится обо всем. После смерти папы она работала на двух работах, чтобы перекрыть бесконечный поток счетов в нашем почтовом ящике. Безопаснее всего я чувствовала себя рядом с ней, поэтому после школы ждала дома в общей комнате. Смотрела записи мультиков, пока в окна не проникал лунный свет. Иногда я дожидалась ее. Иногда забиралась в сбитые простыни на ее кровати и, когда наконец слышала шум машины, зажмуривалась, притворяясь, будто сплю, чтобы она не заставляла меня идти в мою холодную постель. Обычно это срабатывало.

Такой была моя жизнь, и я считала ее нормальной, пока не поняла, что жестоко ошибаюсь. Мне было восемь, и я надела блузку с рисунком из серии мультиков «Яркая радуга», с настоящей красной лентой, вшитой в хлопчатую ткань на конце ее длинной светлой косы. Анджела, девочка из моего класса, впервые за весь день села в автобус. Обычно она стояла в очереди детей, которых подвозили родители на машине, но сегодня у ее матери были дела, и она не успевала. Я это знала, потому что Анджела громко объявила, вернее, посчитала нужным объявить, что поедет с нами только сегодня, потому что во всем лучше нас, неким неуловимым образом, но лучше. Что она другая.

Мать, стоя на тротуаре, встречала ее. Я вышла первой и направилась к своему дому. Ключ от двери висел на желтой ленте у меня на шее. Я добралась до крыльца, вытащила ключ и уже хотела вставить его в замок, предвкушая ланч, который ждал меня на кухне: соленые крекеры с маслом, но тут в мои мысли ворвался чей-то голос.

– Милая?

Повернувшись, я увидела мать Анджелы, сочувственно смотревшую на меня. Ее густая челка заканчивалась в дюйме от бровей. Мне стало интересно, стрижется ли она сама, как моя мама, и подрезала одну прядь слишком коротко, так что пришлось подровнять остальные.

Ее взгляд был пристальным. Осуждающим. И мне он не понравился. Анджела стояла рядом. И я испытала почти яростное ошеломляющее чувство того, что нарушила некое неписаное правило, о котором мне никто не говорил.

Я потеребила ленту на блузке и уставилась на мать Анджелы.

– Дорогая, твоя мать дома?

Лгать нехорошо. Этот закон я исповедовала с праведным рвением, знакомым каждому восьмилетнему ребенку. Но я каким-то образом понимала, что сейчас иного выхода нет.

Я молча кивнула.

Она шагнула в наш маленький двор, который вечно казался коричневым, хотя трава на газонах по бокам дома была ярко-зеленой.

– Можно мне поговорить с ней, солнышко?

Мои мысли заметались. Я открыла рот, чтобы впервые солгать взрослому.

– Она спит. Она всегда спит днем.

Мама Анджелы теперь стояла на крыльце, вместе со мной. Анджела прижималась к ее ноге, словно была привязана к ней. Я почувствовала себя загнанной в угол.

– Может, ты могла бы разбудить ее. Я бы хотела поговорить с ней.

Я поняла, что эта женщина не собирается уходить. Что сбежать невозможно, и мой молодой мозг отчаянно пытался найти выход.

Я медленно повернула ключ в замке и открыла дверь.

Анджела и ее мать тенью следовали за мной.

Я съежилась, впервые увидев наш дом глазами постороннего. Коридор освещала одинокая лампа. Стеклянный абажур от нее, покрытый пылью, лежал на полу из искусственного дерева. Мать сказала, что не имеет смысла надевать его, чтобы снимать каждый раз, когда нужно менять лампу. Я переступила через него и посмотрела на пять неровных, покосившихся стопок газет, лежавших вдоль стены коридора. Их нужно было сдать в макулатуру, но у нас никогда не хватало времени отнести их в соответствующий мусорный ящик.

Общая комната была еще хуже: грязные тарелки с корками черствого хлеба и пластиковые чашки, на четверть заполненные остатками «Кристал Лайт» или диетической коки, были разбросаны по липким столикам. В каждой росла плесень, и я проверяла ее каждый день, когда приходила домой: очень было любопытно, как растут новые споры и какие новые цвета появляются в мое отсутствие. В углу комнаты стоял туалет Фрэнка, кота, которого мама нашла на парковке аптеки, где работала по вечерам. Туалет был набит кошачьим дерьмом и спекшимися серыми кусками наполнителя.

Я вспомнила о графике уборки, который мама прикрепила на холодильник, когда начались занятия. Мне полагалась делать свою часть работы и сверяться с графиком, как только я приходила домой. Первые несколько недель она строго за этим следила, требуя, чтобы я подчинялась правилам. Но это было несколько месяцев назад, и график давно был закрыт магнитами, крепившими мои табели с отличными оценками и купоны на пиццу «две по цене одной» в «Литтл Сезарс», а также пожелтевшими вырезками со статьями Дейва Барри.

Широко раскрытые глаза матери Анджелы вобрали всю сцену. Губы брезгливо искривились. Она положила руку на костлявое плечо Анджелы, словно запрещая ей шевелиться.

– Э… оставайтесь здесь, – промямлила я, отворачиваясь от нее. – Пойду за мамой.

Пробежала по боковому коридору, ведущему в три маленькие спальни и ванную и вошла в комнату матери. Постель не застелена. Белые простыни грязны и пожелтели от старости и редких стирок. Мое сердце бешено колотилось, и я понятия не имела, что делать.

– Думай, – скомандовала я себе. Несколько раз глубоко вдохнула, и тут меня осенило. Я вышла из комнаты и нырнула в ванную. И включила душ на полную мощность.

– Она в душе, – объявила я, возвращаясь. – Говорит, что, если вы оставите номер телефона, позвонит, как только выйдет.

Мать Анджелы нахмурилась. Похоже, она мне не поверила. Посмотрела на часы, и я испугалась, что она сейчас скажет, что подождет. Но она кивнула, словно приняла какое-то решение, схватила Анджелу за руку и направилась к входной двери. Но тут же повернулась:

– Передай матери, что я вернусь, – пообещала она, щурясь. Почти не замаскированная угроза повисла в воздухе между нами.

Когда она закрыла за собой дверь, жар стыда опалил мое лицо, и я оглядела комнату, видя ее глазами постороннего и не в силах увидеть собственными.

Весь день я скребла, работала пылесосом, мыла посуду, вытирала пыль, тащила газеты к мусорному ящику и стирала простыни. Даже вынесла стул в коридор, встала на него и, поднявшись на цыпочки, едва сумела завинтить абажур.

Мать вернулась домой гораздо позже того, как на небо вышла луна. Я услышала, как ключи звенят на сверкающей кухонной стойке.

– Дейзи-медвежонок!

– Да! – откликнулась я, не вставая с дивана. И заранее улыбнулась при мысли о похвалах, которыми она осыплет меня при виде нового, безупречно чистого дома.

– Сделала уроки?

– Да.

Может, она еще не огляделась? Может, все еще просматривает почту, которую она приносит каждый вечер?

Она появилась в дверях и посмотрела на меня. Вечером фиолетовые круги под глазами стали еще заметнее.

– Хорошо провела день, милая?

Я кивнула. Конечно, нужно бы сказать ей о матери Анджелы. Спросить, что мне делать, если она вернется. Но мама выглядела такой усталой. Я просто не могла обременять ее еще и этим.

– Я так рада, – слабо улыбнулась она. Обвела взглядом комнату. Я ждала, что ее лицо просветлеет. Что она будет ошеломлена явной разницей между тем, что стало, и тем, что было еще этим утром.

– Ты убрала, – пробормотала она.

Я снова кивнула. Будь я собакой, мой хвост выбивал бы на полу барабанную дробь.

– Ты хорошая дочь.

Вот они – слова, которых я ждала. Награда за мой тяжкий труд. Но в душе стыло разочарование. Я не могла понять, почему вместо радости ее лицо стало таким, словно она потерпела полное поражение.

Она подошла сзади, наклонилась и поцеловала меня в макушку.

– Иди, чисти зубы. Пора спать.

Она вышла, и я встала, но вместо того, чтобы пойти за ней, направилась в сторону кухни. Взяла молоток и гвоздь из ящика с разным хламом и своими крохотными пальчиками забила гвоздь в стену у двери. Потом взяла ключи матери со стойки и повесила на новый металлический колышек.

– Почти готово.

Голос возвращает меня к настоящему.

Я открываю глаза и вижу длинную трубку, высовывающуюся изо рта. Я знаю, что она идет глубоко в горло, и, хотя не чувствую ее, все же меня одолевают рвотные порывы.

Рука ложится на мое плечо.

– Все хорошо, – говорит сестра. – Расслабьтесь.

Тон мягкий, успокаивающий, и мне стыдно за то, что раньше думала о ней плохо. Похоже, она славная.

Я чувствую слабое давление над желудком… потом – ничего.

– Ну вот, – говорит сестра, снова гладя меня по плечу. – Закончили.

Я пытаюсь поднять глаза, посмотреть на нее, но веки тяжелеют и возникает абсурдное желание раскрыть их пальцами. Я противлюсь порыву.

– Устали? – спрашивает сестра. – Мы дали вам легкое седативное. Скоро выветрится.

Пока она вытаскивает пластиковую трубку из моего горла, сзади слышится голос доктора Джафари:

– Вы прекрасно держались. Тоня отвезет вас в палату, обсудит послеоперационный режим с вашей матерью, и потом вы поедете домой.

Я хочу сказать «хорошо» или «спасибо», что-нибудь, чтобы дать понять: я слышала, – но способна только открывать рот, как рыба. Поэтому я закрываю его и не пытаюсь заговорить.

Тоня отвозит меня в послеоперационную палату и зачитывает инструкции с планшетки:

– В следующие несколько дней можете отмечать некоторый дискомфорт на месте стента. Но если живот затвердеет или раздуется, если начнется рвота, немедленно звоните. И то же самое, если поднимется температура, начнется озноб или почувствуете сильную боль.

Я киваю, как послушный ребенок, но почти ее не слушаю. У нее красивые волосы. Огромные букли размером с банку газировки, за которыми она явно ухаживала, и проводила много времени перед зеркалом, прежде чем выйти из дома. И она – сестра, то есть умеет ухаживать за людьми и дезинфицировать все, что требует дезинфекции. Интересно, нашел бы ее Джек привлекательной? У нее широкие округлые бедра.

В самый раз для вынашивания детей.

Последняя фраза неожиданно появляется в голове. Нужно добавить к списку еще пункт: женщина, которая хочет детей. И не возражает против муравьиных ферм.

Как раз, когда я решила, что да, Джеку она понравилась бы, Тоня отдает мне листок с предписаниями, и усаженное бриллиантами кольцо на левой руке нейтрализует мои мысли. Пока что мои кандидатки в жены Джека – возможная лесбиянка, несколько улыбающихся фото его коллег, с которыми я никогда не встречалась, и замужняя женщина.

По пути домой мама похлопывает меня по ноге.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке, – отвечаю я, отодвигаясь от нее к двери.

– Но ты…

– Мама! Сказано же: я в порядке.

Она кивает, и несколько минут мы едем молча, пока она не начинает заполнять паузу историями о Микси и последнем рецепте от Гиады (слишком много томата, и я не люблю каперсы) и пересказывает окончание романа Мэри Хиггинс Кларк, который только что прочитала. Потом она говорит мне, что недавно вступила в Общество Одюбон Атланты и собирается на этой неделе впервые наблюдать птиц на природе.

– Видишь ли, я выхожу из дома, только чтобы ехать на работу. Нужно чаще выбираться на волю.

Я что-то бормочу, но сажусь прямее. Вот оно!

Если я собираюсь найти Джеку жену, нужно выходить больше. Раскинуть сеть шире. Я не встречу нужного человека, глазея на незнакомок в кампусе, или посещая те же занятия йогой, куда я ходила годами, или принимая процедуры в докторском офисе. Не знаю, почему сама не подумала об этом раньше, но тут до меня доходит, что я почти не ходила на свидания. Я встретила Джека в двадцать лет. Совсем ребенком. И это были мои первые взрослые отношения, если не считать Адама, моего «выгодного» друга, жившего в общежитии рядом с моим, на первом курсе в колледже. Моя соседка по комнате заверила, что в колледже все делают это. Но через несколько недель, поняв, что точно знаю, как Адам кривит губы и ржет, словно конь, когда кончает, но понятия не имею, что он ест на завтрак, я с ним порвала.

Мне нужно больше выходить. Но не только. Нужно знать, куда идти. И кого искать.

Нужно понять, как встречаться с мужчинами.

И как мне ни противно признавать это, есть только один человек, способный мне помочь.

Мне нужна Кейли.

Глава 11

Как оказалось, в порез Микси попала инфекция. Джек говорит, что придется отвезти ее в клинику и перевязать лапу. («Она перестанет ее зализывать, если поймет, что рана заживает», – подслушала я, как он наставляет маму в гостиной и прописывает уколы антибиотика.)

– Ты справишься без меня? – спрашивает он, садясь на кровать рядом со мной и растирая тыльную сторону моей ладони большим пальцем.

Я дергаю плечом. Лежу в постели только потому, что мама не позволяет мне вставать, даже чтобы постирать гору белья. Все это я говорю Джеку и мрачно добавляю:

– Приказ доктора. Я так рада, что она уедет утром!

В начальной школе мне бы в голову не пришло сказать что-то подобное, поскольку я давилась завистью, когда другие мамы шили костюмы для школьных пьес и делали ананасные торты «перевертыши» для распродажи выпечки, и сопровождали группы учеников в поля на сбор ягод, а также в музеи и на другие экскурсии. Я почти тряслась, будто застенчивый щенок, от желания почувствовать, как она ободряюще гладит меня по волосам или кладет мою голову себе на колени, пока я сижу в шатком автомобильном кресле, в котором всюду ездила с матерью. Но я никогда ей этого не высказывала. В нашем крохотном домике не было достаточно места, чтобы вместить всю нашу скорбь, так что я делала все, чтобы облегчить ее печаль, и гордилась вниманием, которое получала за все свои усилия.

– Не знаю, в кого она пошла, – подслушала я телефонный разговор матери с тетей Джоуи во время одного из ритуальных субботних междугородных звонков. Голос ее дрогнул.

– Она просто такая… ответственная.

К тому времени, как я перешла в среднюю школу, мы больше напоминали соседей по дому, чем мать и дочь. Пока мои сверстники боролись против комендантского часа и за право водить машину, я вела дом: гладила мамины брюки со складочками на поясе, пробовала новые рецепты из поваренной книги «Уэйт Уочерз», восхищалась параллельными линиями от щетки пылесоса на ковре. Я делала генеральную уборку каждую вторую субботу и после каждых трех тысяч пройденных миль напоминала о необходимости сменить масло.

– Ты слишком тревожишься, Дейзи-медвежонок, – повторяла она мне, но неортодоксальная смена ролей вполне работала для нас, пока мы не встретили Джорджа. Он был автомехаником, отращивал усы с загнутыми вверх кончиками, имел тощие руки и круглое брюхо. Увидеть первый раз, как он смешит маму, было все равно что увидеть солнце после десятилетнего пребывания под землей. Когда я училась в десятом классе, Джордж перебрался к нам и уговорил маму вернуться в школу, получить диплом двухгодичного обучения – ровно столько длились их отношения.

– Не всем предназначено быть вместе вечно, – ответила она, когда я спросила, почему он уходит. Я боялась, что она снова станет прежней, но этого не произошло. Джордж изменил ее. Или она изменила себя. И это изменило нас.

В ней словно проснулось долго дремавшее материнство, и она, как павлин, ощутила непреодолимый порыв показать его всем и сразу. По шкале Рихтера для родителей она неожиданно набрала десять баллов. Настояла, что отвезет меня в университет штата Джорджия к началу первого семестра, и украсила комнату в общежитии подушками из «Таргет», лампами и рамками для фото, а потом звонила каждый день, убедиться, что я учусь, а не слишком много хожу на вечеринки или сплю с неподходящими мальчиками. Я не слишком противилась, поскольку не знала, как на это реагировать. Словно мать всю жизнь танцевала фокстрот, а потом вдруг переключилась на танго. Я не знала новых па. Поэтому игнорировала большинство звонков и ее советы и продолжала жить своей жизнью. Единственным известным мне способом – в одиночку.

А потом у меня нашли рак. И у меня не было иного выхода, кроме как позволить ей быть матерью, которой она так отчаянно пыталась стать, потому что на этот раз я не смогла полностью позаботиться о себе, и не думала, что так уж справедливо во всем полагаться на Джека и Кейли. Поэтому я позволила ей несколько раз отвезти меня к доктору и смазывать мою сухую кожу лосьоном, но провела границу, когда она попробовала меня накормить бульоном с ложечки и держать мои волосы, когда меня рвало.

И вот теперь все сначала: она пытается втиснуть в меня так много материнской любви, сколько я позволю. И не понимает, что иногда материнская любовь душит.

– Она уезжает?

На лице Джека отражается нескрываемое облегчение.

– Она как раз что-то говорила насчет того, что останется на уик-энд.

– Я уже сказала, что это не обязательно, – со вздохом шепчу я.

– Вижу, что она думает, – шипит Джек. – Возможно, считает меня худшим мужем на свете. Нужно было позволить мне отвезти тебя сегодня.

Поскольку я не разрешила ему отвезти меня в Эмори на инструктаж, он был полон решимости провожать меня на процедуру установки стента. Но я была так же твердо настроена не позволять ему пропускать новые занятия в клинике и подвергать риску шансы закончить вовремя.

Я качаю головой:

– Занятия…

– …Прежде всего, – заканчивает он. – Знаю.

Он смотрит на меня, и я чувствую себя предметным стеклышком в его лаборатории, под линзой микроскопа. Очень утомительно постоянно ощущать, что вот-вот разобьешься под его взглядом.

После того как я отказалась от необычного приглашения на ужин, Джек стал работать допоздна и, кажется, задерживаться еще больше. Может, потому что хочет отдохнуть от роли озабоченного мужа так же, как я хочу отдохнуть от роли достойной жалости умирающей жены. И мне становится легче, когда мать просовывает голову в комнату и объявляет, что у меня гостья.

В комнату входит Кейли, и ее неоновая розовая рубашка кричит громче ее самой:

– Какого черта? О моем приходе докладывают? Все равно что получить аудиенцию у королевы.

Она приседает в реверансе у изножья кровати.

– Привет, Кейли, – говорит Джек, отмечая ее присутствие и даже не глядя на нее. Когда я только начала встречаться с Джеком, я питала наивные надежды, что он полюбит Кейли так же, как я. И что мы безболезненно станем лучшими друзьями. Будем путешествовать по стране, заканчивать фразы друг друга, как в ситкомах NBC. Но вышло не совсем так.

– Он вообще-то хоть разговаривает? – спросила Кейли после первой встречи. Я попыталась объяснить, что он всегда сдержан с чужими людьми и оттает, после того как узнает ее получше.

– Она… э… немного… выскочка, – заявил Джек, уничтожая остатки моей фантазии о дружеском треугольнике.

С тех пор они научились выносить друг друга, хотя иногда Джек удивляется нашей дружбе, особенно после того, как провел с ней достаточно времени.

– Вы… такие разные, – твердит он.

Я уже устала объяснять, что у нас общего. Целая жизнь.

Теперь он встает, и правое колено, на котором в школе делали артроскопию, не из-за спорта, а потому что он полетел с цементной лестницы, щелкает именно в тот момент, когда Кейли забирается на кровать и садится, скрестив ноги рядом с Джеком, лицом ко мне.

– Я скоро вернусь, – говорит Джек. – Крикни, если что-то понадобится.

Мама идет за ним.

– Не больше получаса, Кейли, – предупреждает она. – Пациент нуждается в отдыхе.

Я закатываю глаза и облокачиваюсь на подложенные под спину подушки.

Мы с Кейли смотрим друг на друга. И гнев, который вспыхнул на занятии йоги, возвращается с новой силой.

– Где ты была?

– Ты послала эсэмэс всего десять минут назад. Я тут же пришла.

– Не сегодня! – раздражаюсь я. – Последние три недели.

– О чем ты? Я спрашивала, нужно ли прийти, а ты отвечала, что занята.

Формально это правда. Но ее эсэмэски всегда приходили, когда я была по горло занята поисками жены для Джека или поздно вечером, когда я слишком уставала, чтобы отвечать. И потом, дело не в этом.

– И что? Раньше ты никогда не спрашивала.

– Прости, что пытаюсь быть вежливой, – говорит она.

– В этом все и дело!

Я сажусь прямее, чтобы позволить раздражению подняться из живота и вылететь из горла.

– Ты невежлива. Никогда не была вежлива!

– Дейзи, успокойся, – говорит она, глядя на дверь, словно нам снова одиннадцать и она не хочет, чтобы ее мать поймала нас перед телевизором, где мы смотрим мыльные оперы, хотя это строго запрещено. – Послушай, я всего лишь пыталась дать тебе и Джеку пространство.

Я киваю, внезапно ослабев от своего маленького взрыва.

Я снова откидываюсь на подушки и глубоко вздыхаю:

– Мне не нужно пространство. Я не хочу ехать в «Ваффл хаус».

Она смешно морщит нос и поднимает голову.

– Вафф…

Я отмахиваюсь, чтобы образно стереть сказанное.

– Забудь. Я хочу, чтобы все перестали неестественно вести себя со мной.

– О’кей, – кивает она.

– О’кей, – повторяю я.

Но воздух вокруг нас кажется разреженным и вот-вот иссякнет. Я знаю, дело плохо, когда мысленно зову мать проверить, как я, только чтобы прервать молчание.

Но она не приходит, и Кейли наконец говорит:

– Ты не обманывала насчет своей кожи. Выглядишь, как Джордж Гамильтон. Я думала, что стич поможет это исправить.

Облегчение охватывает меня: она вернулась!

– Стент, – поправляю я. – Поможет. Доктор говорит, это займет несколько дней.

– Как ты себя чувствуешь? Было больно?

– Нет, чепуха. Не знаю, почему мама ведет себя так, будто у меня операция на мозге.

– Она просто заботится о тебе, – отмахивается Кейли. – Ты все, что у нее есть.

Слова падают на грудь, как тяжелые мячи, и я усилием воли отталкиваю их. Я не все, что у нее есть. У нее есть Микси. И тетя Джоуи в Сиэтле. Или Портленде. Где-то поблизости от того места, где снимали фильмы о вампирах. Я даже не помню, где точно. Да, и ее птичий клуб. Она часто выходит из дома.

Я приглаживаю волосы и спешу сменить тему:

– Как работа?

Наши глаза встречаются, и тут я понимаю, что она тоже рада обсудить что-то другое. Нормальное. Нейтральное. Не связанное со смертью и раком.

Она начинает перечислять прегрешения своей коллеги Памелы и ужасы предстоящего дня открытых дверей.

– Муштрует весь класс, словно сам Билл Гейтс придет оценить ее преподавательские способности. И «Пинтерест»[21]. Боже милостивый, что она только находит на «Пинтересте»! У меня нет времени вырезать буквы из наждачной бумаги или заниматься сорока семью дурацкими ремеслами, которые, как она считает… – Кейли рисует в воздухе кавычки: – «Обогатят ее обучающую среду».

Мы снова входим в ритм многолетней дружбы и болтаем, как двое рабочих, двигающих туда-сюда пилу в стволе поваленного дерева. Я беру на себя инициативу и подвожу разговор к причине, по которой позвала ее сюда.

– Ты все еще встречаешься с девятнадцатилетним спортсменом?

– Гаррисоном?

– А что, есть и другие девятнадцатилетки?

– Нет!

– Вот и хорошо.

Она грызет ноготь на большом пальце и бормочет:

– Я могла быть в его доме, когда ты звонила.

– Кейли!

– ЧТО?!

– Это нужно остановить. Тебя пора оттуда вытаскивать.

– Знаю! Знаю!

Я кивнула, довольная, что направляю разговор в нужное русло. Довольная, что смогу вытянуть из нее требуемую информацию, не объясняя, зачем она понадобилась. Может, сказать ей правду? Но каждый раз, как я тренируюсь сказать все вслух, она звучит безумно. Даже на мой взгляд.

– О’кей. Где ты встречаешься с парнями?

Она пожимает плечами.

– Каждый раз, когда иду развлекаться.

– Но куда ты ходишь? Где в последний раз встретила парня? Мужчину. Не ребенка.

Она думает. Выплевывает кусочек ногтя.

– Площадка для выгула собак.

Теперь мой черед обдумывать сказанное.

– У тебя нет собаки.

– И что? Я повела туда Бенни. В тот уик-энд, когда вы были в горах.

Я улыбаюсь. Площадка для выгула собак! Почему я не подумала об этом?! Там не только полно женщин, но они все любят собак, а значит, у них есть что-то общее с Джеком.

– Прекрасно! Пойдем дальше. А в этот уик-энд?

– Собираешься помочь мне найти мужчину? Неплохо! Тем более что ты находишь недостатки у каждого парня, с которым я встречаюсь!

– Неправда!

Хотя, в общем, так и есть. Но только потому, что у Кейли ужасный вкус и она отвратительно разбирается в мужчинах (и мужчинах-детях).

Это началось еще в школе, когда она была одержима Крисом Поландом, скейтером, которого исключали чаще, чем позволяли посещать уроки. Он послал ей любовную записку, где даже имя ее написал с ошибками. И хотя я вовсе не намеревалась помогать Кейли найти парня, можно сделать это одновременно с поисками жены для Джека.

Бог свидетель, ей это пойдет на пользу.

В ту ночь, когда Джек возвращается домой, ложится в постель и снимает носки по одному, чтобы добавить к горе на полу, я наблюдаю за ним. С самого ухода Кейли я не перестаю поражаться, сколько усилий требуется, чтобы встретить потенциальных партнеров. С Джеком все было так легко. Я думаю о том дне, когда мы встретились. Когда я не знала, что он будет моим мужем. Когда он был просто таким же студентом, ожидавшим университетского автобуса. Я поморщилась, увидев приближавшуюся ко мне руку:

– Простите, шмель.

Я слышала жужжанье, даже видела мохнатое насекомое, но ничуть по этому поводу не волновалась.

– Я думала, что большие неопасны. У них ведь нет жала?

– Распространенная ошибка, – улыбнулся он, и клянусь, его лицо своим светом состязалось с солнцем. Когда я заметила его кривой прикус, мои глаза загорелись. А желудок куда-то провалился.

– Они могут жалить больше одного раза, потому что на жалах нет зазубринок, как у пчел.

Я поразилась, словно ничего интереснее в жизни не слышала. Может, так и было.

Джек притягивает меня к голой груди, и я зарываюсь в нее головой. Жесткие завитки царапают щеку, и я собираю еще немного воспоминаний, добавляя к растущей горке. Воспоминания о Джеке. Кошмарное стихотворение, которое он написал мне ко Дню святого Валентина, используя слово «соблазнительная», чтобы описать меня.

– Это означает «фигуристая»! Ты фигуристая! Прекрасная, – оправдывался он.

– В следующий раз так и пиши, – рассмеялась я.

А как мы ехали к моей маме на День благодарения, и он едва не устроил аварию на шоссе I-85, внезапно остановившись и выпрыгнув из машины, чтобы спасти черепаху, которая пыталась пересечь все шесть рядов шоссе. Или когда он впервые поцеловал меня. Мои губы дрожали нервной дрожью, и тогда он стянул с себя широкую толстовку и позволил мне утонуть в ней, когда я и дальше притворялась, будто дрожу от холода.

Я аккуратно складываю каждое воспоминание в чемодан мозга, как майки, которые не хочу оставлять здесь перед поездкой.

Полагаю, что так оно и есть. Уезжаю. И не хочу оставлять.

Джек крепко сжимает меня, и вода наполняет глаза, угрожая перелиться через край.

– О чем ты думаешь?

Я хочу сказать ему.

О стихотворении.

О черепахе.

О толстовке.

И как эти воспоминания действуют, как керосин, подлитый в огонь любви к нему. Они окутывают меня. Сжигают внутренности моего существа.

Но я открываю рот, и слова не идут с языка. Я закрываю его. Сглатываю. Сворачиваюсь плотнее в его объятиях. И снова открываю рот.

– Ты запер заднюю дверь?

– Да, – бормочет он, касаясь губами моей макушки.

Я благодарю его, и два слова висят в воздухе, пока его дыхание не становится ровным, а сердце продолжает медленно биться метрономом под моим ухом.

В субботу идет дождь. Не морось – сплошная стена воды, а серое небо, похоже, изливает гнев на землю. Это также первый день моего лечения. Я ездила в Эмори вчера, забрать флакон с ВС-4287, чудодейственное средство, уменьшающее опухоли у крыс, а также список инструкций, диктующих, как и когда его пить (по две таблетки каждые двенадцать часов натощак) и как часто приходить (каждые две недели на анализ крови и ПЭТ). Большие черные буквы также предупреждают, что я не должна принимать «ЛЮБЫЕ ДРУГИЕ ЛЕКАРСТВА И ДОБАВКИ, ПО ПРЕДПИСАНИЮ ВРАЧА ИЛИ БЕЗ, ПОСКОЛЬКУ ЭТО МОЖЕТ ИСКАЗИТЬ РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ И/ИЛИ СНИЗИТЬ ЭФФЕКТИВНОСТЬ ЛЕЧЕНИЯ».

Я переворачиваю список, чтобы он не осуждал меня, когда буду глотать таблетки вместе с вытяжкой грибов юнцзи. Я чувствую себя виноватой из-за того, что нарушаю инструкции и, возможно, искажаю результаты научного исследования. Но я умираю. И мне нужна вся возможная помощь, чтобы отдалить день смерти.

Я стою у кухонной раковины, глядя на дождь, бьющий в окна, и… ЧЕРТ БЫ ВСЕ ЭТО ПОБРАЛ!

Вода сочится сквозь крохотные трещинки, где окна неплотно закрыты.

Герметик! Тюбики все еще лежат в подвале, в пластиковых пакетах из «Хоум Дипоу». Мне действительно следует достать их и залить окна пеной.

Я подхожу к холодильнику и приклеиваю список инструкций на магните к дверце, прямо рядом со списком пунктов по сохранению дома в жилом состоянии. Большинство из них аккуратно напечатаны – это еще тот список, который я составила, когда мы только переехали, вроде «загерметизировать окна», «починить замок задней двери» и «посадить гортензии и вербены на передней клумбе». Остальные написаны моим экономным почерком в самом конце, вроде «балок для подвала».

Я останавливаюсь, пытаясь уловить промелькнувшую мысль, но ничего не выходит. Я должна еще что-то добавить к списку, но не помню, что именно. Я ненавижу что-то забывать, поэтому и составляю так много списков.

Я все еще пытаюсь перелопатить свой мозг, когда задняя дверь распахивается и на пороге появляется Кейли.

– Мать твою, – говорит она. Ее галоши скрипят на плитке.

– И тебе доброе утро.

– Эта дверь застревает. А на улице черт знает что творится.

– Знаю. Нужно исправить ручку. Как только я ликвидирую протечки в окнах.

– Как ты намереваешься это сделать?

– Загерметизировать их.

– Сейчас?

Я поворачиваюсь к ней. Вода капает с ее дождевика, и, хотя капюшон поднят, черные пряди прилипли к лицу. Пол под ней превратился в картину в стиле Джексона Поллока – грязные разводы, вода и мусор.

– Нет, когда-нибудь. Скоро.

Она кивает.

– Идем?

– Да. Только быстренько подотру пол.

Через двадцать минут Кейли подает назад свой джип «Рэнглер» («Настоящий магнит для мужчин», – заявила она, когда купила его) на парковку перед «Джиттери Джос кофе». Поскольку сегодня о площадке для собак не может быть и речи, это второе лучшее место для того, чтобы подцепить одинокого мужчину.

– Я тут подумала, – начинает Кейли, как только мы вошли и сели за стол. Передо мной стоит чашка ромашкового чая. Рядом лежит пакет с двумя клюквенными маффинами, купленными для Джека. Я осматриваю маленькое кафе, выглядывая одиноких женщин возраста Джека.

– Прекрати, – шипит Кейли. – Нельзя быть такой откровенной. Веди себя нормально. Говори со мной.

– Прости.

Я перевожу взгляд на нее.

– Что ты говорила?

– Пожалуй, тебе стоит подписаться на эту штуку… «Загадай желание».

Я ошеломленно смотрю на нее.

– Что? На детскую благотворительность?

Я украдкой бросаю взгляд на открывшуюся дверь, в которую только сейчас вошла женщина.

– Так это для детей? – разочарованно спрашивает она.

– А ты что подумала?

И тут до меня доходит, что именно она подумала.

– Ты считала, что это для взрослых? – смеюсь я. – Ну да. Точно, я всегда хотела поехать в «Дисней Уорлд».

Я хлопаю себя по колену и фыркаю. Но мысль не уходит. Пожалуй, не мешало сделать это для взрослых.

Я широко улыбаюсь.

– Тебе стоит начать бизнес. «Загадай желание для взрослых».

– Может, так и будет, – отвечает она, выпячивая грудь. Делает глоток обжигающего кофе, осторожно вытягивая губы. Я снова смотрю на женщину, которая платит за бейгл у стойки. У нее невероятно длинные ноги, или, по крайней мере, они кажутся такими в черных леггинсах, которые исчезают в черных ботильонах на высоких каблуках. На секунду я возненавидела ее, пока не вспомнила, что это потенциальная будущая жена Джека. И тогда я возненавидела ее еще больше.

Кейли ставит чашку на стол.

– Чего бы ты пожелала?

Я задумываюсь о том, как на четвертом свидании так лихо ответила Джеку, когда смерть казалось чем-то таким, что случается с другими людьми, что поехала бы в Италию. Но теперь смерть приключилась со мной. И да, я всегда мечтала поехать в Италию, потому что кто не хочет поехать в Италию? Но я также хотела поехать в Грецию. И Бирму. И на Ибицу. И в Новую Зеландию. И в Сиэтл.

Сиэтл.

Я никогда не бывала в гребаном Сиэтле.

Однажды я видела фильм на канале «Трэвел» или PBC о Сиэтле и его странных туристических достопримечательностях, вроде стены из жевательной резинки и велосипеда, вросшего в дерево, потому что мальчик приковал его к молодому стволу и так и не вернулся. В то время я думала, что неплохо бы все это увидеть. И как бы я хотела это видеть. Когда думала, что в моей долгой жизни еще достаточно времени, чтобы поехать и взглянуть на эти странные вещи. Потому что именно так ты думаешь, когда смерть – одна из тех вещей, которые происходят с другими людьми.

Но смерть происходит со мной. И вскоре Джеку предстоит остаться одному. У кого есть время ехать в Сиэтл и смотреть на комки старой изжеванной жвачки?

Я вздыхаю и смотрю на Кейли. Она отвечает выжидающим взглядом. И я понимаю, что она все еще ждет ответа. Но я вряд ли могу объяснить, что мое величайшее желание – увидеть велосипед, вросший в дерево на каком-то острове в штате Вашингтон.

Я закусываю губу и вымучиваю улыбку:

– Заняться сексом с Райаном Гослингом.

– Этого все хотят, – фыркает она. – Не может же он заняться сексом с четырьмя тысячами умирающих женщин!

Незнакомка садится на бархатный диван в глубине крохотного кафе, и это меня больно ранит: именно там мы сидели с Джеком во время третьего свидания, и наши колени генерировали невероятное количество жара при каждом соприкосновении.

Я вновь сосредоточиваюсь на Кейли и слышу вторую половину фразы:

– …придется подцепить кого-то, кто больше никому не нужен, чтобы это наверняка произошло. Вроде Кевина Спейси.

Я корчу гримасу.

– Кто захочет секса с Кевином Спейси?

– Не знаю. Он довольно горяч в «Карточном домике».

Я в последний раз гляжу на женщину и гадаю, чего, собственно говоря, ищу. Что до Чарлин, я знаю: между ней и Джеком есть что-то общее. Мне понравилась медсестра. Потому что ей природой предназначено заботиться о людях. Как я могу выбрать жену для Джека только по внешнему виду? И как она должна выглядеть?

Я понимаю, что до сих пор об этом не думала. Искала женщину по тем критериям, которые никогда бы не принял в расчет мужчина. Пыталась разгадать характер и совместимость с Джеком, прежде чем оценить физическую привлекательность. Джек любит какой-то определенный тип женщины? Я принадлежу к этому типу? Должна ли его новая жена походить на меня, или это как-то странно?

Женщина, жующая бейгл, ничуть на меня не похожа. Светло-каштановые волосы, прямые и гладкие. Все в ней завершено, как пазл, который покрыли шеллаком. И я почти уверена, что у нее акриловые ногти. Явно накрашенные. Я не могу представить Джека с этой женщиной, у которой фальшивые ногти.

– Ты знаешь ее?

Голос Кейли врывается в мои мысли.

– Кого?

Я снова беру чашку с чаем.

– Э… женщину, на которую ты смотрела с той минуты, как она сюда вошла?

– Нет, – быстро соображаю я, – мне просто понравились ее… ногти.

– М-м-м-м-м. Обычное дело.

Я слабо улыбаюсь.

– Дейзи, – говорит она и смотрит на меня почти так, как во втором классе. Когда сказала, что ее папа был президентом компании, а это означает, что он может палить в людей из пистолета, а потом спросила, кто мой папа. Я ответила, что у меня нет папы.

Она набирает в грудь воздуха:

– Хочешь поговорить? Ты понимаешь, об… этом. Очевидно, ты позвала меня сюда не для того, чтобы помочь снять парня.

Я морщу лоб, еще не готовая откровенно все объяснить.

– Почему ты так говоришь?

Она кивком показывает на столик почти у входа.

– Это слабое подобие Брэдли Купера здесь с тех пор, как мы вошли. И ты даже не заметила.

Я украдкой смотрю в ту сторону. Он, кажется, действительно похож на Брэдли Купера. Нос поменьше, волосы пожиже. Но я вздыхаю и облокачиваюсь на гнутую металлическую спинку неудобного стула. За соседним столиком звонит мобильник. Обрывки беседы плавают по воздуху, как частички пыли в лучах солнца. Я решаю, что с меня довольно. И правда вырывается одним длинным потоком слов:

– ЯпытаюсьнайтиДжекужену.

Она, не мигая, пристально смотрит на меня, и я гадаю, слышала ли она сказанное. Может, повторить? Вместо этого я пускаюсь в неподготовленные объяснения:

– Когда… после того, как…

Я спотыкаюсь на каждом слове, не уверенная, как объяснить то, что кажется таким очевидным. И довольствуюсь следующей фразой:

– Мне нужно знать, что с ним все будет в порядке.

И задерживаю дыхание в страхе, не сделала ли неверный шаг. Возможные невысказанные ответы мелькают в мозгу: «Ты это серьезно? Кто делает подобные вещи? Это самое абсурдное, что я от тебя слышала».

Или, что еще хуже, – громовой смех.

Но молчание между нами все тянется, как ириска. Я жажду его прервать. Быстро и жестко.

Открываю рот, чтобы засмеяться, объяснить, что пошутила, но она резко вскидывает голову и коротко кивает:

– О’кей.

Понимание собирается в ее глазах, как пролитые чернила. Улыбка медленно растягивает губы.

– Но ты не можешь всерьез рассматривать эту девушку.

Она показывает на «залакированную» женщину на диване.

– Она определенно не в его вкусе.

Я громко перевожу дыхание, и мысли начинают оформляться в слова. Хорошо, что есть уши, готовые их выслушать.

– В том-то и дело. Не знаю, кто в его вкусе. Нужен кто-то ответственный и организованный, как я, такой же увлеченный делом, как он. Но я понятия не имею, как она должна выглядеть. Кто действительно его привлекает.

Она атакует розовый ноготь зубами и долго думает:

– На кого из знаменитостей он запал?

– Таких несколько. Натали Портман, Сара Джессика Паркер, он любит Деми Мур в «Солдате Джейн» – смотрит каждый раз, когда фильм показывают по телевизору. Но сейчас она ему, по-моему, не нравится.

– Все любят Деми Мур в «Солдате Джейн».

Она садится поудобнее и складывает руки на груди.

– Тебе нужно найти его порнозаначку.

– О-о-о-о-о-о’кей.

Я закатываю глаза. Вечно Кейли доводит до абсурда любую идею!

– Давай вернемся к тебе. Собираешься заговорить с Брэдли Купером?

– Не знаю. Последнее время я много думала.

– Это опасно.

Она игнорирует меня.

– Может, я не готова к серьезным отношениям. Может, поэтому продолжаю выбирать неподходящих мужчин.

– Мальчиков.

Она бросает на меня укоризненный взгляд.

– Эрик был мужчиной.

– Очень женатым мужчиной.

– Они не жили вместе. Так или иначе. Я говорю это, потому что не готова осесть.

Я понимаю, что она права, но удивлена такой вспышкой самосознания. В старших классах и даже в колледже я немного завидовала вечной бесшабашности Кейли. Она никогда не выбирала определенную тропу, всегда шла то в одном, то в другом направлении, когда я держалась однажды сделанного выбора: отдавала предпочтение учебе, а не вечеринкам, и шла на занятия вместо того, чтобы высыпаться по утрам.

Но когда мы стали старше, ее завидная спонтанность стала перерождаться в жалкие шатания, и это было тяжело наблюдать. Она, например, выбрала специальность учителя по чистой случайности еще на первом курсе, а потом решила, что проще все оставить как есть. Закончив, стала сдавать вступительный тест для юридических вузов, хотя никогда не выражала желания быть адвокатом. Я не стала указывать, что столь внезапный выбор карьеры совпал с поступлением старшей, более организованной сестры в компанию Джей Пи Моргана на должность финансового аналитика. Как бы она ни пыталась отрицать это, она явно жаждала похвал, которыми родители так легко осыпали Кармен. Но потом она провалила тест, и гордость не позволила ей его пересдать. Она согласилась на первую же учительскую вакансию в Афинах, которую смогла найти (поскольку, чем еще могла заняться с учительским дипломом?), хотя вовсе не была увлечена своей профессией. Я все время заставляла ее пересдать тест или вернуться к учебе, делать что-то с таким же энтузиазмом, с которым она гонялась за девятнадцатилетними мальчишками.

Но когда я в последний раз заговорила об этом, она накричала на меня, и я не хотела рисковать нашими отношениями. Поэтому я мысленно принимаю позу психотерапевта и просто спрашиваю:

– Почему ты не считаешь себя готовой?

Прежде чем она успевает ответить, на столик падает чья-то тень. Мы вскидываем головы и смотрим на двойника Брэдли Купера.

– Привет… э… – мямлит он. – Вы вроде как… из местного колледжа?

Я зажимаю рот, чтобы сдержать смех.

На вид ему не больше девятнадцати.

Позже я останавливаюсь у ветеринарной больницы, чтобы отнести Джеку клюквенные маффины. Здание клиники такое современное – сплошные углы и стекло. Я часто думала, что оно слишком холодное, в противовес теплым мохнатым телам, которые заполняют его ежедневно. Открывая прозрачную входную дверь, я слышу пронзительный вой. И замираю, глазея на стеклянные стены, словно они могут разбиться от атаки острых стрел звуковых волн, и только потом на виновника шума. Девочка. Не старше семи-восьми лет. С гривой нерасчесанных каштановых завитков, обрамляющих лицо. На котором виден только рот – настолько широко он раскрыт и настолько ужасающие вопли он испускает.

Мать лихорадочно пытается обнять напряженное тельце, разжать кулаки, остановить потоки слез. Но ничего не помогает. Женщина сдается, обнимает худенькие плечи дочери и несет к ее выходу. Я отступаю, чтобы дать им пройти, и когда стеклянная дверь тихо закрывается за ними, ошеломляющая тишина наполняет вестибюль.

Я иду к Майе за стойкой ресепшн. Ее глаза широко распахнуты.

– Что. Это. Было?

Она поднимает взгляд от папки, в которой что-то пишет.

– Девочка?

Я киваю, гадая, много ли таких безумных спектаклей случается в вестибюле, если она так спокойна.

– Умерла собака. Мать попросила нас ее кремировать, и тогда девочка сорвалась.

Она снова принимается писать.

– Думаю, Джек в офисе. Можешь пройти туда.

– Спасибо.

Меня все еще трясет от оглушительных воплей. Но пока я считаю шаги до офиса Джека (сто восемьдесят четыре), что-то еще начинает вклиниваться в мои мысли. То, что сказала Майя. То, о чем я не думала совсем. До этой минуты.

– Завещать, чтобы меня кремировали? – спрашиваю я, когда вхожу в крохотную, квадратную, десять футов на десять, комнатку.

Джек стоит, согнувшись над кипой медицинских записей, открытых журналов и бог знает чего в залежах бумаг, которые выглядят точно так же, как письменный стол у нас дома.

– Ты принесла еду, – говорит он, переводя взгляд на пакет из оберточной бумаги у меня в руке. – Я ужасно голоден.

Я кладу пакет перед ним и плюхаюсь на стул из литого пластика. Слышал ли он меня? И вообще, сказала я эти слова вслух или только подумала? Нет, сказала. Вкус остался на губах. Это возможно? Есть ли у слов вкус? Может, я действительно схожу с ума?

– Джек?

Он шарит в пакете и принимается за первый маффин. Крошки снегопадом сыплются на документы, которые он по-прежнему изучает. Он смахивает их.

– Хм-м-м? – спрашивает он, не поднимая глаз с набитым ртом.

Я не хочу повторять вопрос. Потому что даже не знала, собиралась ли произнести эти слова, пока они сами не слетели с языка: следствие семилетней привычки обсуждать с Джеком мои сокровенные мысли. Но теперь… теперь все по-другому. До меня доходит, хоть Джек смотрит на меня, словно я могу в любую секунду исчезнуть, и его обычное «Привет, малыш» превратилось в «Как ты себя чувствуешь?», мы не обсуждаем происходящее. То, что действительно происходит. Сначала я считала, это потому, что Джек наивно надеется на что-то.

Но теперь думаю, что Джек находится в стадии отрицания, что после прочтения брошюры о скорби кажется вполне естественным местом пребывания. Все равно что пляж, «Таргет» или кабинет дантиста, только в этом случае продолжительность визита занимает неопределенное время. Я была там однажды, но поскольку я продвинутый скорбящий, визит был коротким. Похоже, Джек, перед тем как уйти в отрицание, сложил чемодан и вознамерился остаться там до конца. Психолог во мне жаждет помочь ему, задать прощупывающие вопросы о том, что он будет делать после того, как я уйду, заставить обдумать будущее без меня в нем, но я достаточно долго этим занималась, чтобы решить: он должен со всем справиться сам.

Я подсовываю под себя ноги, хотя сиденье ужасно неудобное. Обтрепавшиеся края штанин моих любимых джинсов влажны после прохода через мокрую парковку.

– Как опоссум? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня, и не знаю, кажется ли мне или в его глазах сияет облегчение? Он улыбается.

– Хорош, как новенький. Попался собаке, которая едва не откусила ему ногу…

Джек рассказывает подробности дела, перейдя на медицинский жаргон, и на этом месте я обычно останавливаю его приказом: «По-английски, сэр» или «Что такое грудной пояс?»

Но на этот раз я позволяю ему говорить. Потому что мысленно уже оставила разговор и взвешиваю «за» и «против» превращения моего тела в пепел.

Глава 12

Когда нам было по двенадцать, Кейли убедила меня пригласить на танцы Дилана Редда, по которому я к тому времени страдала уже три года. Правда, он не выказывал очевидного интереса к моему щенячьему обожанию с шестого по восьмой класс.

– Хуже все равно не будет, – убеждала она, чем придала мне смелости. Ободренная ее уверенностью, я подошла к его столику в кафетерии, где он увлеченно играл с одноклассниками в карандаши, и встала рядом, ожидая, пока он меня заметит. Когда он наконец поднял глаза, я прошептала свою просьбу.

– Что? – переспросил он, поглядывая на друга, который готовился запустить карандаш в полет.

– Хочешь пойти со мной на танцы? – громко спросила я, чем вызвала ехидные смешки мальчишек постарше. Он вытаращил глаза, без всякого предисловия или объяснения открыл рот и ответил «нет», прежде чем вернуться к игре.

Когда я, понурившись, готовая заплакать, вернулась к Кейли, за наш столик, она принялась меня уверять, что у Дилана воняет изо рта, а его «коровий» зализ будет глупо выглядеть на снимках. Она также отпустила своего парня Кена Уиггинса (у него дурацкая фамилия) и пришла ко мне в вечер танцев, чтобы вместе есть печенье «Орео» и смотреть в тысячный раз «Телохранителя».

Все же с тех пор я не слишком доверяла ее советам.

Но на этот раз она сделала совсем неплохое предложение касательно моей охоты на жену. Мы как раз уходили из кофейни в субботу.

– Попробуй книжный магазин. Там шастает масса психов.

В понедельник утром, как только Джек уезжает в клинику, я наливаю смузи в дорожную пластиковую чашку, дергаю ручку задней двери, пока она наконец не поддается, и иду к своей машине. По привычке смотрю в сторону дома Сэмми и удивляюсь: меня приветствует ее задница, плотно обтянутая штанами цвета хаки.

Затаив дыхание, я принимаюсь красться на цыпочках, в надежде, что она не услышала скрип моей задней двери. Я столкнулась с ней в тот день, когда отправилась на прогулку с мамой. Пришлось объяснить свою оранжевую внешность. Одолеваемая жалостью и смущением, она принялась рассказывать обо всех больных раком, которых знала, включая любимую песчанку, которая у нее была в детстве. Я не хочу вести нескончаемую беседу сегодня утром, но понимаю, что она все равно услышит, как открывается дверь машины. До этого можно притвориться, будто я ее не заметила, но, так или иначе, все равно придется с ней поговорить.

– Сэмми! – восклицаю я, спускаясь на дорожку, но все идет наперекосяк. Слишком жизнерадостно. Слишком фальшиво.

Все еще стоя на коленях, она поворачивает голову и смотрит на меня с улыбкой, смешанной с прежним выражением жалости. Интересно, неужели она ходит с таким лицом с той самой минуты, когда я все ей рассказала? Словно обычная материнская угроза ребенку «Будешь косить глаза, таким и останешься» действительно оказалась правдой.

– Дейзи! – отвечает она, снимая садовые перчатки и стараясь поднять с земли грузное тело. – Как ты сегодня?

Вечный вопрос, который задают люди раковым больным. «Как ты?» вместо обычного приветствия становится многозначительным вопросом.

– О, не стоит вставать! Я уже опаздываю.

Она все равно поднимается и идет ко мне, понимающе кивая головой.

– Визит к доктору?

– Нет, – вырывается у меня. Но куда еще я могу опаздывать?

Я оглядываюсь, пытаясь придумать правдоподобную ложь, и мой взгляд падает на пластиковые горшки с цветами, окружающие то место, где копает Сэмми. Я прекращаю попытки найти подходящий предлог и предпочитаю сменить тему:

– Что ты сажаешь?

– О, все, на что уговорил меня парень в «Хоум Дипоу». Купила пару азалий и лобулярию или что-то в этом роде. Говорят, покрывает землю ковром. Несколько анютиных глазок. Плохой я садовник. Хотя дед выращивал лук, думала, что это и у меня в генах.

Она щелкает языком.

– У меня даже кактуса погибают.

Я улыбаюсь, подавляя порыв объяснить, что множественное число от слова «кактус» – «кактусы». Потом сочувственно говорю: «Понимаю, что ты имеешь в виду», кивая на сорняки, одолевшие переднюю клумбу моего двора.

Ее глаза загораются.

– Я могу разобраться с ними вместо тебя. У меня сегодня выходной. И к обеду я закончу со своими цветами. Буду рада помочь.

С ее стороны так мило предложить, но я не перестаю себя чувствовать объектом благотворительности, поскольку знаю, как она на меня смотрит.

– О нет, это не обязательно, – возражаю я. – У меня большие планы на клумбу. Гортензии. Вербена. Каменный бордюр. Предвкушаю, как все это будет цвести.

На самом деле ничего я не предвкушаю, и это стало еще одним пунктом в бесконечном списке, на выполнение которого у меня нет времени теперь, когда я должна найти Джеку жену. Но она как собака, которая учуяла след, и я надеюсь, что это ее охладит.

– Вау! Звучит так, будто ты готова разобраться и с моей клумбой, мисс гуру-садовод, – смеется она своим громким, каким-то округлым смехом.

Я выдавливаю слабый смешок.

– Твоя будет выглядеть классно. Скорее бы увидеть ее, когда вернусь, – говорю я, открывая дверь машины.

– Да, прости. Не хотела тебя задерживать.

Но она не двигается с того места, где граница ее двора встречается с моей дорожкой, и я вижу колебание в ее глазах, прежде чем она говорит:

– Может, мне стоит купить гортензии.

Она хмурится.

– Я не совсем представляю, что такое вербена, но можно спросить и про нее. Или пригласить вас вдвоем на ужин, или присмотреть за Бенни, если…

Я захлопываю дверь и машу ей рукой в окно.

– Нет, спасибо, – отвечаю я достаточно громко, чтобы она услышала меня сквозь стекло. И сквозь вымученную улыбку со стиснутыми зубами, шепчу: – Все под контролем.

«Барнс энд Ноубл» возле торгового центра обычно пуст, если не считать продавцов в голубых рубашках-поло, сидящих за кассами или расставляющих книги на полках. Полагаю, нужно было сообразить, что утро понедельника не лучшее время для покупки книг.

– Могу я помочь? – с энтузиазмом спрашивает продавец с темно-рыжей копной волос. Странный цвет для мужчины, хотя женщины тратят годы, чтобы воспроизвести нечто подобное с помощью тюбика с краской.

– Просто смотрю, – бормочу я, хотя не говорю зачем.

Я обхожу столы рядом с входной дверью, поглядывая на нее. Новые книги Джона Гришэма, Даниэлы Стил, Николаса Спаркса, Стивена Кинга. Похоже, авторы на выставке никогда не меняются. Только обложки.

Интересно, неужели у известных авторов никогда не заканчиваются истории? Может, в один прекрасный день они просто выключат компьютер и скажут:

– Хватит. Я все рассказал.

Мое внимание привлекает ковбой на обложке романа Норы Робертс. Я поднимаю книгу и смотрю на голую, будто пластиковую грудь. Когда я была маленькой, у мамы на тумбочке всегда лежала стопка подобных книг. Мне казалось, что это такая же неотъемлемая принадлежность взрослого образа жизни, как термокружки для кофе или счет в банке. Когда я представляла себя двадцатилетней, всегда знала, что на моей тумбочке тоже будет стопка соблазнительных книг. Но когда я стала старше, любовные романы перестали меня интересовать. Я поменяла их на учебники по психологии, драмы Джоди Пиколт и последние бестселлеры по версии «Нью-Йорк таймс». Теперь, держа книгу в руках, я понимаю, что любовные романы всегда откладывала на потом, как вязание или икебану, когда волосы поседеют, а кожа сморщится.

Только мои волосы никогда не поседеют. А кожа никогда не сморщится. И я могу умереть, не прочитав ни одного любовного романа. Даже не зная, из-за чего столько шума. И именно от этой мысли мои ресницы увлажняются, а в глазах все расплывается.

Если бы я писала брошюру «Как справиться с терминальным раком», упомянула бы именно это. Не очевидные фразы насчет гнева и торговли, а абсурдные моменты вроде слез из-за ярких обложек романов в десять утра понедельника…

Я вытираю глаза и оглядываюсь, чтобы убедиться: никто не заметил моих глупых слез, и беру книгу с собой, поняв, что беспокоюсь: вдруг кто-то заметит, что я покупаю такой бред. Но тяжесть книги в руке и осознание того, что сегодня она будет лежать на моей тумбочке, по какой-то причине успокаивают.

Я выпрямляюсь и поднимаю голову, пытаясь как можно правдоподобнее изобразить настоящего покупателя, а не рехнувшуюся умирающую женщину, которая ищет жену для собственного мужа.

Колокольчик у входа звякает, и я вижу невысокую женщину, толкающую детскую коляску через дверной проем. Я тут же преодолеваю расстояние между нами и придерживаю для нее дверь.

Она улыбается, показывая глубокие ямочки под скулами. И я сразу вспоминаю, как пыталась в третьем классе нарисовать себе такие же ямочки маминым карандашом для глаз от Мэйбеллин, потому что отчаянно хотела походить на Хизер Линдли, пятиклассницу с длинными светлыми локонами, в белых колготках и большими бантами в волосах, ежедневно приносившую в школу «Ланчейблз»[22]. По ним я и поняла, что у ее семьи есть деньги, ведь моя мама всегда говорила, что они слишком дороги.

– Спасибо, – говорит женщина. – Я убеждена, что люди, проектирующие двери, – мужчины, у которых никогда не было детей.

Я улыбаюсь в ответ, но не могу придумать, что сказать, кроме «мне нравятся ваши ямочки». А уж это совершенная чушь.

Она везет коляску в направлении отдела детских книг, а я возвращаюсь туда, откуда пришла, и продолжаю изображать покупателя, хотя на самом деле мысленно выдаю эту женщину, взрослого двойника Хизер Линдли, замуж за Джека. Представляю их и парочку белокурых детишек с ямочками. Малыши семенят за ними, как выводок утят.

И тут прекрасный образ рассеивается.

У нее ребенок, а это значит, что она, возможно, уже замужем.

Я медленно бреду мимо уцененных книг, стоек с журналами и секции «Помоги себе сам», где с обложек на меня кричат призывы:

Разбогатей сейчас!

Прекрати паниковать!

Потеряй багаж, потеряй вес!

Но тут я останавливаюсь, как вкопанная. Четыре слова бьют в глаза с суперобложки. И моя рука тянется к книге, прежде чем мозг позволяет ей это.

«Подготовьтесь к смерти любимых» доктора Эли Голдстайна.

Стикер на обложке гласит: «Психиатр с мировой славой».

Я листаю книгу, не читая. И понимаю, что покупаю книгу для Джека только по заголовку, так же обыденно, как выбрала бы последний роман Майкла Крайтона или слаксы[23] в «Мэйси».

Увидела это.

Подумала о тебе.

Потом я колеблюсь. Что случилось с решением позволить Джеку справиться со скорбью самому, не торопя его.

Я уже протянула руку, чтобы поставить книгу на полку.

Но он не справляется с ней.

Справится. В свое время.

Но может, он нуждается в небольшом толчке или небольшой помощи. Может, его нужно поставить лицом к лицу с неизбежным. Все равно что сорвать пластырь, вместо того чтобы ждать, пока он посереет от грязи, станет бесполезным и сам отвалится от долгого ношения.

В конце концов, я беру книгу с полки, кладу рядом с Норой Робертс и решаю, что оставлю на его тумбочке в точности, как когда-то мать оставляла «Наши тела. Мы сами» на моей, когда мне было двенадцать. Молча и без предисловий.

Хуже все равно не будет.

Когда я поворачиваюсь, чтобы подойти к кассе, замечаю, что женщина с коляской стоит на противоположном конце секции «Помоги себе сам». Я горько хмыкаю. В какой помощи нуждается она и ее светловолосый сын? «Помогите! Моя жизнь слишком идеальна!»

Я проглатываю свой молчаливый, жестокий сарказм, когда замечаю, что она тоже смотрит на книги скорби. Печально. Может, она хочет помочь другу справиться с грустью от потери бабушки, тетки или брата. Именно что-то в этом роде сделала бы Хизер Линдли. Она была девочкой, у которой находилась улыбка для всякого, даже для Даррела Финча, которого никто не любил, потому что он каждый день носил одни и те же джинсы и вонял кислым молоком. Она приносила два лишних карандаша в день контрольной на случай, если кто-нибудь забыл. А когда она продала больше всего «Уорлдс Файнест Кэремел Байтс и Минт Молтауэйс», собирая деньги на ежегодную поездку хора в «Дисней Уорлд» и выиграла сто долларов за свои труды, она решила пожертвовать их семье прихожан ее церкви, у которой сгорел трейлер. Поэтому я не могла ненавидеть ее, хотя обручи для волос всегда совпадали по цвету с носками, и она в отличие от меня могла позволить себе «Ланчейблз».

Я оглядываюсь на женщину. Та внимательно читает аннотацию на обложке книги, которую держит, и одновременно потихоньку раскачивает коляску свободной рукой.

Может, книга не для друга. Может, она сама потеряла друга. Или бабушку. Или тетю. Или брата.

Потом я замечаю, что она качает коляску левой рукой, на которой нет обручального кольца. Тут мое сердце начинает колотиться при мысли о том, что она, очевидно, вдова, потерявшая мужа в трагической автокатастрофе, когда она была на восьмом месяце. Психотерапевт предложил ей несколько книг, которые помогут справиться с болью внезапной потери, оставившей ей лишь воспоминания о нем, накатывающие на нее каждый раз, когда она видит шоколадные глаза и крохотные ушки сына.

Хотя я никогда не представляла, что у жены Джека уже будет ребенок, что она окажется вдовой, с ямочками, как у Хизер Линдли, я тут же соображаю, что, возможно, все это следует добавить в список.

Я подбираюсь к ней, пытаясь придумать первую реплику, которая поможет втянуть ее в разговор, чтобы она рассказала мне все о погибшем муже, о том, как трудно быть одинокой матерью. И тогда я в ответ поведаю ей слезную историю, и мы подружимся за чаем в крохотном кафе, и там же изобретем план представить ее Джеку.

Я уже так близко, что вижу покрасневшую кожу вокруг ее ногтей, там, где она обгрызла их едва ли не до корней, и киваю, понимая, что скорбь довела ее до такого. Она смотрит на меня, и в ее глазах стоят слезы. Я хватаюсь за грудь, полную сочувствия к ней.

– Вы в порядке? – спрашиваю я участливо.

– Да, – отвечает она дрогнувшим голосом, вытирает тыльной стороной ладони мокрые ноздри и шмыгает носом. – Простите.

Я мягко улыбаюсь и уже хочу сказать ей, что я тоже только что плакала в магазине. После этого мы сможем объединить это постыдное проявление чрезмерных эмоций. Так мне кажется. Но пока что я жду, давая ей время облегчить душу.

– Просто… – вздыхает она, и мне кажется, что подыскивает слова, но из горла снова вырываются всхлипы.

– О, Макс…

Я киваю. Значит, ее мужа звали Макс. Хорошее имя. Сильное имя. Я немедленно представляю мужчину с такими же глубокими ямочками, ровными зубами и темными прядями, контрастирующими с ее, светлыми.

И я тут же соображаю, что мое воображение рисует человека с обложки книги Норы Робертс, которую держу в руках.

Пронзительный крик выводит меня из раздумий, и взрослая Хизер Линдли вытирает глаза и вынимает из коляски вопящего младенца.

– Ш-ш-ш-ш… – напевает она. – Все хорошо.

Плач, словно по волшебству, стихает, и мальчик кладет рыжеватую головку на плечо матери.

– Макс был вашим мужем? – осторожно спрашиваю я, не желая нарушить равновесия, которого мы достигли.

Она широко раскрывает глаза:

– О нет! Нет!

Она перестает укачивать ребенка и вытаскивает из кармана джинсов рваный бумажный платок.

– Не мой… он мой…

Она промокает глаза платком.

– Он был моим…

Слезы снова хлынули потоком, и я выжидающе смотрю на нее. Так Макс не был ее мужем… Впрочем, у нее нет кольца и она умеет обращаться с детьми, а эти ямочки…

– Моим котом, – говорит она сморкаясь. Ее сын встревоженно открывает глазки, но тут же снова зажмуривается.

– Вашим котом?

– Ему было шестнадцать, – кивает она. – Я взяла его, когда была в средней школе, и котенком он жевал мои волосы и ходил по груди своими маленькими лапками, пока я спала. А потом…

Женщина продолжает хвалебную оду своему любимому коту, а я тем временем пристально всматриваюсь в книгу, которую она держит: «Теряя любимца, теряя друга: как справиться со смертью вашего животного-компаньона».

Моя первая мысль: это слишком длинное заглавие.

Вторую я озвучиваю:

– Так вы замужем?

Она останавливается на полуфразе, и я понимаю, что перебила ее.

– Э… нет, – отвечает она, присматриваясь ко мне и пытаясь понять причину моего странного допроса. Я упрекаю себя за то, что не была терпеливее, не попыталась аккуратнее вытянуть необходимую информацию. Но честно говоря, у меня не так уж много времени.

– Не совсем, – продолжает она шмыгать носом. – У Тристана есть отец, но я не верю в брак. Знаете, это всего лишь штамп. Мы как Сьюзен Сарандон и Тим Роббинс.

Я киваю, более раздраженная на себя, чем на нее. Но и на нее тоже. На ее идеальные ямочки и волшебное умение успокаивать всех детей и своего сына. Возможно, он никогда не будет тем ребенком в школьном кафетерии, который не сможет позволить себе «Ланчтейбл».

– Знаете, они разошлись, – говорю я.

Она охает и отступает, словно я только сейчас взвалила на ее плечи лишнюю тяжесть.

– Я этого не знала.

И у меня на душе становится скверно, потому что не она виновата в смерти Макса, в том, что ее бойфренд жив, и в том, что одна из старейших пар Голливуда не смогла и дальше жить вместе. Или в том, что все мое тело захватил рак.

Я отступаю, прижимая к груди книги, словно мирно спящего ребенка со светлым пушком на макушке, и говорю со всей искренностью, на которую способна:

– Мне очень жаль, что ваш кот умер.

Когда Джек возвращается с работы после половины десятого, я уже лежу в постели, рассеянно перелистываю Нору Робертс и понимаю, если не дочитаю ее до конца, не буду страдать об этом в свой смертный час. Возможно, следует больше читать классиков, которых я всегда намеревалась одолеть. Вроде «Любовника леди Чаттерлей»[24] или что-нибудь из Пруста.

Я загибаю уголок страницы, которую перечитала трижды, и, закрыв книгу, кладу на тумбочку. Джек сбрасывает куртку, вешает на спинку голубого бархатного кресла в углу. Плечи сгорблены, глаза красные от усталости.

– Тяжелый день в офисе? – улыбаюсь я.

– Да, – стонет он, – если учесть три операции подряд, а потом восемь с лишним часов, в течение которых я не отходил от компьютера, пытаясь найти для Линга все, что можно, о предстательной железе лошадей. Думаю, что я даже не добрался до вершины айсберга.

Он стягивает майку:

– Как занятия?

– Нормально, – пожимаю я плечами, стараясь не обращать внимания на угрызения совести оттого, что лгу, пусть и ему же во благо. Я все-таки иногда езжу на занятия, но не так часто, как думает Джек.

– Куда еще ты ездила?

– Да почти никуда. В книжный магазин. Заказала тебе несколько рубашек в интернет-магазине. Позвонила и узнала цены на балки в подвале.

Он вопросительно вскидывает брови.

Я качаю головой.

– Тебе это неинтересно. Что еще… выгуляла Бенни, и нужно было загерметизировать окна, но на улице стояла такая хорошая погода!

Джек ничего не ответил, и мне вдруг становится стыдно из-за отсутствия интересной деятельности с моей стороны. Когда-то я рассказывала разные необычайные вещи о своих занятиях, истории, которыми мне не терпелось поделиться с ним, когда возвращалась домой.

Я обыскиваю уголки своего мозга, чтобы найти что-то достойное или удивительное в сегодняшних событиях, чтобы занять мужа разговором.

«О, и я утешала женщину, плачущую в «Барнс энд Ноубл», ту, на которой ты, по моим расчетам, должен был жениться, потому что она только-только потеряла мужа. Но, оказалось, что она потеряла кота. И рыдала как раз по нему».

Это один из тех неловких моментов, которые Джек нашел бы забавными, но как объяснить, почему я заговорила с ней? И, боюсь, упоминание о смерти только заставит плечи Джека напрячься еще больше, поэтому я молчу.

Голый, если не считать носков, Джек подходит к своему краю кровати. Я, затаив дыхание, наблюдаю, как он смотрит на купленную мной для него книгу, которую я оставила на тумбочке. Что он скажет? Разозлится? Заинтересуется? Бросятся ли ему в глаза слова с обложки, выведут ли из стадии отрицания? Кинется ли он с рыданиями мне на шею, всхлипывая «Я не могу тебя потерять»? А я, понимающе кивая, буду приглаживать его волосы и шептать «шшшшш» и «все будет хорошо».

Я быстро выбрасываю из головы душераздирающую сцену, зная, что все это видела когда-то в кино. У Джека не было склонности к драме.

Я смотрю, как глаза Джека скользят по обложке, и жду реакции.

Безуспешно.

Выражение его лица не меняется, когда он садится на матрац и сует ноги под одеяло. Снимает носки, кладет очки на тумбочку, прямо на новую книгу, и тянется к лампе.

– Спокойной ночи, – говорит он, целуя мое плечо. – Люблю тебя.

Переворачивается на бок, и ровно через шестьдесят секунд его дыхание становится глубоким.

Заснул.

– Спокойной ночи, – шепчу я, переводя дыхание. Беру с тумбочки Нору Робертс, часто моргаю, качаю головой и возобновляю попытки затеряться в мире разорванных лифов и потных ковбоев.

Глава 13

Теперь, когда я умираю, небо кажется больше. А может, чувствую, что уменьшилась я. В смерти дело или нет, но когда в самом деле прекращаешь смотреть на голубое полотнище, висящее над нами, не можешь не ощущать себя незначительной. Потрясенной тем, как бессмысленна твоя крошечная жизнь в гигантском раскладе мира.

Я поднимаю лицо к солнцу, нежась под теплом. Закрываю глаза и облокачиваюсь на спинку скамейки, где сидим мы с Кейли. Площадка для выгула собак полна: люди стряхивают зимнюю спячку и радуются первому теплому уик-энду.

– Она хорошенькая, в стиле урбанизированных хипстеров.

Я открываю глаза и смотрю в том направлении, куда глазеет Кейли. Пестрый шарф обматывает шею миниатюрной женщины в белом топе и узких джинсах. Голова увенчана федорой[25]. Рядом трусит большая овчарка, похожая на метиса питбуля.

– Ультрамодная, – неодобрительно отвечаю я. – И выглядит молодой.

– Просто маленькая собачка – до старости щенок. Я бы сказала, двадцать пять, может, двадцать шесть.

Я снова закрываю глаза. Вдыхаю запах земли и травы. И едва не дрожу от предвкушения долгих, прекрасных дней лета. Они уже совсем рядом. Но это чувство смешивается с чем-то еще. С ощущением времени, выходящего из-под контроля. Разве зима была не только что? Как это вдруг весна развернулась так быстро? Напряженность, с которой я жила всю жизнь, неожиданно кажется беспричинной. Я вечно ждала чего-то. Добивалась, торопила: окончание учебы Джека, приход лета, пятницы. Теперь я жажду, чтобы понедельники длились всю неделю, а солнечные лучи отказывались уступать место лунному свету.

– Итак, – начинает Кейли, но тут же осекается, пытаясь найти нужные слова. – Что ты собираешься делать, когда действительно кого-то найдешь?

– О чем ты?

Я наклоняюсь и чешу Бенни за ухом. Он натягивает поводок, требуя свободы, чтобы спокойно обнюхать других собак, облаять белок, найти мертвую птичку и с восторгом поваляться на ее разлагающемся трупике.

– Я имею в виду, какой у тебя план? Твоя первая реплика?

Я избегаю ее взгляда и продолжаю гладить Бенни. Стыдно признаваться, что я еще не зашла настолько далеко. Я столько времени тратила на свой список, выбирая определенные качества, которыми должна обладать идеальная жена Джека, и почти не думала о том, что буду делать, когда ее найду. Если найду. Судя по моей встрече с той женщиной в книжном магазине, найти кого-то оказалось куда труднее, чем я предполагала. И очевидно, я совершенно разучилась заводить разговоры с незнакомыми людьми.

– Ты не знаешь?

– Пока не знаю, – отвечаю я, не готовая признать огромное число дыр в моем плане. Хотя я сильнее прежнего убеждена в том, что необходимо найти Джеку жену, особенно потому, что тревога растет с каждым днем – днем, приближающим меня к смерти, днем, когда Джек останется на свете совершенно одиноким, все же понимаю, что сознавать все это и предпринимать что-то – вещи разные. Я точно знаю, чего ищу – у меня безупречный список. Но что, если я ее не найду? И что, если найду? Тогда как? Как мне их познакомить? И что, если Джеку она не понравится? Или Джек не понравится ей?

– Тебе стоит попрактиковаться. Иди, заговори с этой женщиной.

– В шляпе?

– Да.

– Нет это глупо. Я не собираюсь тратить время на разговоры с теми, кто даже не во вкусе Джека.

Разговор прерывают голос Лайонела Ричи, поющего «Привет»…

Потом четыре медленных аккорда на синтезаторе восьмидесятых:

«Уж не меня ль ты ищешь?»

Кейли роется в кармане в поисках мобильника. Голос смолкает.

Я вскидываю брови:

– Гаррисон?

– Нет, – парирует она.

– Кто это был?

Она что-то мямлит.

– Что?

– Брэдли Купер, – объявляет она.

– Смеешься?

Бенни заливается яростным лаем. Я дергаю поводок.

– Тот парень из кафе? Я думала, ты покончила с девятнадцатилетними юнцами.

– Ему двадцать один, – фыркает она и пожимает плечами. – И он крут.

– Ты безнадежна, – вздыхаю я, хотя на деле рада получить передышку от моих проблем.

– Как бы там ни было. О, пока не забыла: мне нужно, чтобы вы с Джеком пришли на День открытых дверей и притворились родителями.

– Э… нет.

– Я серьезно. Вы должны. Мне велено привести пять родительских пар, а у меня и одной нет. Зато Памела нарыла целых восемь.

Она закатывает глаза, но я замечаю, что она почти не уделяет внимания разговору. Большие пальцы яростно печатают сообщение. Я пытаюсь это игнорировать.

– Возьми у нее половину.

– Не могу. Так не бывает. Пожалуйста, приходи!

Она отсылает сообщение и сует телефон в карман джинсов. Смотрит на меня.

– Пожалуйста-пожалуйста. Я не хочу выглядеть так, будто мне абсолютно все равно.

– Тебе абсолютно все равно.

– Да, но не хочу, чтобы мой директор это знал.

– Хорошо, – сдаюсь я. – Я подумаю.

– Здорово, – улыбается она, развалившись на скамейке, потому что мы оба знаем, что Кейли я отказать не могу.

Я закидываю голову и смотрю на небо. Самолет, кажущийся маленькой ласточкой, чертит по небу, оставляя хвост белого дыма. И меня внезапно охватывает нетерпение. Я хочу быть на этом самолете. Думаю о вопросе, который задала Кейли в кафе, насчет самого заветного желания. Почему я не путешествовала больше, пока была возможность? Не училась за границей, не ездила автостопом по Европе? Не поехала в Сиэтл посмотреть на дерево с велосипедом? Насколько трудно добраться до Сиэтла?

И я знаю, что это из-за Джека. У него никогда не хватало времени на поездки, а без него я ехать не хотела.

Но он пообещал, что на каникулы мы уедем, чтобы отпраздновать его окончание. Куда-нибудь в разумных пределах: Сисайд-Хайтс, Саванна, Майами, а может, и в неразумных: Капри, Миконос, Бора-Бора. Для нас обоих было не важно, где мы окажемся. Мы были в таком восторге от идеи, что проведем целых семь дней вместе. Учеба Джека наконец позади. Впереди – вся наша жизнь.

Теперь я сознаю, что с того времени, как узнала о своем диагнозе, никто из нас не упоминал о поездке. Билеты не заказывались. Новые купальники не выбирались. Наверное, потому, что я до этой поездки не доживу.

Я выбрасываю из головы эту мысль и поворачиваюсь к Кейли.

– Тебе следовало быть стюардессой. Или пилотом.

– О нет, – отвечает она, сверля носком туфли землю. – Боюсь летать.

– В самом деле? – говорю я. Трудно представить, что Кейли способна чего-то бояться. – А ты думала о…

– Дейзи, – перебивает она, предостерегающе на меня глядя.

– Прости, – мямлю я. Не впервые я предлагала ей сменить карьеру, и это неизменно ее раздражает. И я уверена, что рано или поздно она сама задумается над своим будущим. Кто-то и когда-то вдохновит ее или укажет нужное направление.

Но иногда я не могу не пытаться подтолкнуть ее к нужному решению.

– Я говорила, что Кармен получила повышение? – спрашивает она. Понимаю, что она вовсе не хочет похвастаться, как счастлива за сестру, поэтому предпочитаю промолчать.

Мы смотрим в сторону девушки в шляпе, которая болтает с тощим парнем в очках «Рэй Бэн» и винтажной концертной футболке.

– Прохлопала? Этот чувак тебя опередил, – хмыкает Кейли.

– Она не во вкусе Джека, – раздраженно бросаю я. – Взгляни на парня! Вот он – ее тип.

– Да, и возможно, они встретились на благотворительной распродаже. Покупали жилеты.

О да, и портной еще немного сузил их джинсы.

– Или обменивались мнениями о моде в Интернете.

Я смеюсь. Но тут же замолкаю. Потому что – вот оно! Почему я раньше об этом не подумала? Единственное место, где миллионы одиноких женщин ищут партнеров – это Интернет.

В квартире Кейли все еще пахнет свежей краской, хотя она переехала два месяца назад. И поэтому я немедленно принимаюсь открывать окна.

– Что ты делаешь?

– Ты не ощущаешь запаха?

– Что? Я забыла вынести мусор?

– Нет, это краска, – объясняю я, – в ней полно летучих органических веществ – главной причины рака. – Понимаю, что продавцы предпочитают тратить деньги на краску, которая никак не дружит с окружающей средой. Та стоит лишних пятнадцать долларов за банку.

Кейли глазеет на меня с тем же выражением, что и Джек, когда я ворочу нос от обычных фруктов или нефильтрованной воды.

– Пойду за ноутбуком, – решает она. Следующие сорок пять минут Кейли просвещает меня на предмет преимуществ и недостатков семи различных сайтов знакомств, которыми она раньше пользовалась.

– Семь? Как получилось, что ты до сих пор одна?

– Я разборчива, – парирует она.

Я фыркаю, но, видя ее взгляд, воздерживаюсь от перечисления долгого списка парней из колледжа, в отношении которых она решительно не была так разборчива.

Мы останавливаемся на Checkmate.com, где потенциальные подписчики должны пройти проверку, прежде чем им позволят присоединиться к сайту, а также на Loveforlife.com, который гарантирует, что если за шесть месяцев вы не найдете подходящего человека, вам вернут деньги. Я интересуюсь у Кейли, просила ли она о возмещении, поскольку, очевидно, никого не нашла. Она отвечает, что отказалась от подписки через месяц, потому что парень, с которым она познакомилась, стал ее преследовать.

– Крейзи Майк? – спрашивают я.

Она качает головой:

– Уэйрд Кэл.

– Ты встретила Уэйрда Кэла онлайн?

Я потрясена, потому что так давно знакома с Кейли и всегда считала, что знаю о ней все на свете. И такая скрытность на нее не похожа.

– Я понятия не имела.

– Я ничего не скрывала. Просто встречалась с ним недостаточно долго, чтобы поделиться с тобой всеми грязными подробностями.

В конце концов мы идем на Checkmate, поскольку я считаю, что будущая жена Джека достаточно осторожна, назначая встречи незнакомцам онлайн. Лично я была бы очень осторожна.

– Ок, мы зарегистрированы, – говорит Кейли, отдавая мне кредитку.

– Супер. Первый вопрос?

Кейли смотрит на экран. Я жду. Должно быть, Интернет у нее медленный.

Проходит тридцать секунд.

– Кейли!

– Э…

Она поворачивает монитор ко мне.

Каков ваш статус?

Одинокий/ая

Разведенный/ая

Живете отдельно

Вдовец/вдова

Слово «вдовец» прыгает на меня с экрана и вонзается в живот.

Вдовцы должны быть сгорбленными, с мохнатыми бровями и волосами в носу. Носят кардиганы в духе «мистер Роджерс» и туфли с толстыми резиновыми подошвами, и пахнет от них вареной курицей. У вдовцов не должно быть густых каштановых волос и твердых кубиков в области живота под хлопчатой майкой. Они не должны пахнуть летней травой после дождя.

Я смотрю на Кейли и вижу, что на ресницах повисают слезы.

– Прости, – шепчет она, поднося руку ко рту. – Меня как ударило…

– Все в порядке, – говорю я, стараясь не коснуться ее. Зная, что от любого прикосновения нас окончательно развезет.

– Я постоянно получаю такие удары.

Я хватаюсь за край экрана и придвигаю компьютер поближе. Провожу пальцем по коврику мышки, кликаю «вдовец» и иду дальше.

Около шести вечера я сворачиваю на нашу подъездную дорожку. Но вместо того, чтобы побыстрее добраться до конца бетонных плит, судорожно нажимаю на тормоз, отчего едва не ударяюсь носом о приборную панель.

Но я почти ничего не замечаю, потому что уставилась на переднюю клумбу, широко раскрыв рот, куда непременно должна влететь муха. Моя клумба! На ней цветы! Гортензии и…

Я прищуриваюсь. Каменный бордюр? Так и есть. Прекрасный бордюр из настоящих речных камней!

Я заглушаю мотор, оставляю машину, не доехав десяти ярдов, и выхожу у задней двери. Иду к только что взрыхленному, прекрасно ухоженному саду, граничащему с передним крыльцом. Маленькие фиолетовые цветочки вербены выглядывают между большими кустами гортензий.

Я сбита с толку. Лишилась дара речи, хотя это вряд ли имеет значение. Потому что все равно говорить не с кем. Можно подумать, садовые гномы внезапно ожили в мое отсутствие и создали этот шедевр. Именно так я себе его представляла. Именно так объясняла. Сэмми!

Я откидываю голову и смеюсь. Конечно, она посчитала себя обязанной выполоть уродливые сорняки, хотя я просила ее этого не делать!

И хотя я вовсе не желала благотворительности, все же невольно тронута такой заботливостью. Очевидно, она немало потрудилась над клумбой, до которой у меня вряд ли дошли бы руки, если уж быть честной с собой.

Я наклоняюсь, присматриваясь ближе, глядя на листья, которых не узнаю. Функия?

Название выплыло неизвестно откуда. Я не планировала сажать функию, но она прекрасно покроет землю между двум клумбами. Может, функию порекомендовал продавец в «Хоум Дипоу»?

Я улыбаюсь.

Хоть шансы малы, может, это тот же человек, который помог мне выбрать герметик. У него добрые глаза.

Я стою, прикованная к земле, впитывая последние теплые лучи и неожиданное ощущение того, что в этом мире есть люди, все еще способные меня удивить.

Глава 14

Не уверена, что людям, знакомящимся онлайн, хватает времени на что-то еще. Последние пять дней меня будто засасывает в черную дыру со снимками исполненных надежд женщин, в которой плавают статистические данные: вес, рост, цвет глаз, религия.

С того момента, как я встаю утром, и до того, как заползаю в постель по вечерам, я имею дело с десятками, сотнями профилей. И чувствую себя, как хедхантер, выискивающий идеальную работу, и в каком-то смысле это действительно так. Большинство женщин «спонтанны и забавны», но интересно, неужели эти качества, по их мнению, привлекают мужчин? Разве большинство женщин не предпочитают, чтобы их предупредили за несколько дней, прежде чем умыкнуть в романтическое путешествие, чтобы они вовремя перестали есть насыщенную углеводами еду, выбрили область бикини и купили новое белье?

На третий день я начинаю перечитывать профили, на которые уже натыкалась раньше.

К пятому дню я получила сорок два резюме и двадцать три сообщения (четыре не считаются, поскольку получены от женщин, нетвердо овладевших английским и/или до сих пор живущих в Восточной Европе).

Не удивлена, что Джек пользуется таким успехом. Если верить Кейли, Афины – просто «рынок для желающих приобрести парня».

На каждого порядочного человека с ровными зубами и машиной приходятся сотни горячих студенток-интеллектуалок.

– Кинь камень – попадешь в студента, – утверждает Кейли. – И поверь, я едва не соблазнилась.

Я также выложила любимое фото Джека: он смотрит прямо в камеру, с широкой кривоватой улыбкой, подчеркнутой глубокими канавками-скобками возле губ. Глаза (один слегка больше другого) блестят и гипнотизируют. На шее видны воротнички рубашки и спортивной куртки, но галстук развязан, подчеркивая небрежную, бесшабашную натуру, в которую я влюбилась, ту самую натуру, которая иногда пробирается мне под кожу и сидит там, словно зуд, от которого невозможно избавиться. Это фото Джека во всей красе сделано в день свадьбы.

Это была июльская пятница в зале суда «Афины-Кларк». И мое сердце чуть не лопнуло от радости, когда судья глянул на меня и сказал «жена». Подобное маниакальное счастье окончательно сбивает настройки нервной системы, и я плакала и смеялась попеременно, не заботясь о том, как глупо выгляжу, потому что была влюблена.

– Неужели не видишь иронии в том, что пользуешься свадебным фото мужа, чтобы попытаться привлечь к нему десяток цыпочек? – заметила Кейли, когда я достала его со своей страницы в Фейсбуке.

– Не цыпочек. Всего одну, – поправила я.

Теперь, когда муж глядит на меня с экрана компьютера, я чувствую укол в сердце. Я действительно хочу, чтобы он нашел жену, и даже надеюсь, что он сможет обрести ту же радость в день другой свадьбы. В будущем. Но втайне я также надеюсь, что, хотя этот день будет чудесным, теплым и радостным, все же он будет не таким ярким, как солнце, что когда-то грело мальчика и девочку, целующихся на нагретых кирпичных ступеньках суда июльским днем в пятницу.

Может, пойдет дождь?

Я переключаюсь на почту и читаю.

Новое сообщение от catlady63

Тема: Привет!

У меня три кошки. Вы ветеринар. Союз, заключенный на небесах? Ха-ха. Шучу. Как развлекаетесь в свободное время? Хочу побольше узнать о вас.

Маделайн.

Женщина с медными завитками щурится на меня с фото. Рот маленький. Как у крысы. Бррр. Не так уж непривлекательна, но я не доверяю любителям котов. Может, это опыт человека, выросшего рядом с котом, но думаю, они подобны животным, которых любят: непредсказуемы и эмоционально нестабильны. Сроду не поймешь, когда они бывают отчужденными и отстраненными, а когда безоглядно добиваются вашей ласки.

Новое сообщение от GoodLuckCharm.

Тема: Привет!

Только недавно записалась на сайт знакомств. Будьте снисходительны ко мне! По-моему, вы похожи на Майкла Критона[26]. Думаю, «Противостояние» – классная книга.

О нет. Нет, нет, нет! С чего начать? Ужасное правописание и полное незнание классической современной литературы.

Я стираю сообщение. Следующие четыре мейла не лучше. Может, Кейли права, и я слишком строга. Может, специально выискиваю ошибки и недостатки? Но я выбираю жену для своего мужа, а разве это не причина быть придирчивой?

Нужно прерваться. Я открываю Фейсбук и теряюсь в приукрашенных историях жизни других людей. Здесь я только наблюдатель. Ничего не пишу. Мне странно думать, как это людям может быть интересно, что у меня было на ужин или сколько я ждала в очереди у «Крогера» или что-то в том же духе: «Ой, привет, теперь у меня рак». Каким был личным это ни было, все же кажется таким безликим.

Немного покрутив ленту, я кликаю на новую закладку и проверяю свою почту. Ну конечно, одно письмо от матери.

Тема: пятница

Привет, солнышко. Как ты себя чувствуешь? Уверена, что мне не стоит встретить тебя в Эмори завтра? Рон говорит, что я могу взять длинный обеденный перерыв. Кроме того, что ты хочешь на ужин? Тетя Джоуи дала мне новый рецепт от Гая Флери (это парень, который носит солнечные очки на затылке), она утверждает, мол, блюдо такое, что пальчики оближешь. Но мне не нравится его шоу. Я так и сказала, она ответила, чтобы я перестала быть такой разборчивой и доверилась ей. Ну, посмотрим! Сегодня вечером я иду на собрание в птичий клуб. Я говорила тебе, что на прошлой неделе один человек попросил у меня номер телефона? У меня! Конечно, я ничего не дала. У него на шее тату в виде кулика, а я просто не знаю, что и думать.

С любовью,

мама

Ха! Может, следует посоветовать Кейли вступить в общество Одюбюн, где можно встретить мужчину?

Я быстренько печатаю ответ маме («Не езди в Эмори, что бы ты ни приготовила, будет прекрасно. Похоже, птичий клуб не такое скучное место, как я думала») и затем снова иду на сайт знакомств и продолжаю отбирать женщин.

Пропускаю ряд знакомых лиц, пока одно не привлекает внимания. Я останавливаюсь. Видела я ее раньше? Нет, я бы запомнила. Она неотразима. Но вид не настолько неприступный. Может, она и есть та неуловимая соседская девушка, о которой все говорят, но на деле никто не живет с ней рядом. Широкая улыбка вызывает желание исповедаться, потому что понимаешь: она будет слушать. И ее волосы цвета трюфелей выглядят так, словно сняты в рекламном ролике «Пантин». Она из тех старшеклассниц, которую я возненавидела бы, потому что не была на нее похожа, и потом возненавидела бы себя еще сильнее за эту ненависть к ней.

Я кликаю на ее профиль, заранее готовая к разочарованию. Готовая к ошибкам, восклицательным знакам и отсутствию глубины.

PW 147

рост/вес 5’5, 230 фунтов.

Возраст 29.

Имеете детей? Нет.

Хотите детей? Определенно.

Обо мне. Честно говоря, я немного зануда, но, надеюсь, симпатичная и веселая, и не в стиле «эта девушка может прочитать таблицу Менделеева меньше чем за три минуты» (внимание: я могу). Я немного слишком организованна, то есть сверхорганизованна. Но не стану задыхаться от злости, если оставите грязную посуду в раковине. Просто вымою ее и уберу (и заодно, возможно, приведу в порядок ваши шкафы), стоит вам отвернуться. Я люблю собак, и, если вы их не любите, возможно, это помешает знакомству. И я люблю пироги. Бонус, если вы тоже их любите (только я с вами не поделюсь, берите собственный кусок).

Я откидываюсь на подушки дивана. Во мне бушует буря эмоций: возбуждение, облегчение, немного застарелой школьной зависти к девушке, которой всегда хотела быть, но так никогда и не стала. Она идеальна. О’кей, никто не идеален. Я это знаю. Но она идеальна. Во всяком случае, для Джека.

Я кликаю на «отослать сообщение», и на экране появляется пустой бланк. Жду вдохновения. Внезапного приступа красноречия. И когда найду подходящий момент, буду твердо знать, о чем написать.

Я ошиблась.

Сверлю взглядом мигающий, дразнящий меня курсор, пока глаза не начинают слезиться.

Пока в комнате не становится темно.

Пока муж не приходит домой.

Я закрываю ноутбук. Включаю телевизор.

В комнату входит Джек.

– Привет.

– Привет.

– Что смотришь?

– Ничего.

Он кивает и прямо в дверях скидывает мокасины. Я знаю, что там они и останутся. Пока он не решит снова их надеть или пока я не поставлю их в галошницу в нашем чулане.

– Можно посмотреть вместе с тобой?

– Конечно, – киваю я, отчаянно пытаясь найти слова. Чтобы как-то расцветить свою односложную речь. Но слова упорно не находятся.

Он подходит к дивану, поднимает Бенни, уютно приткнувшегося к моему бедру, садится рядом и кладет Бенни себе на колени.

– Хороший мальчик, – воркует он, почесывая его шейку. Бенни благодарно стучит хвостом.

Между нашими ногами все еще несколько дюймов пространства, но расстояние кажется гораздо большим. И я гадаю, откуда взялось ощутимое напряжение. Неужели росло постепенно и только сейчас оказалось настолько велико, чтобы его заметила я? Или выскочило неизвестно откуда, как незваный гость, и нагло уселось между нами на диване? Джек тоже его чувствует?

Я, как девушка на первом свидании, осторожно придвигаю к его коленке свою, пока они не соприкасаются. Пока для напряжения не остается места. Но теперь моя нога неловко касается его ноги. Он как ни в чем не бывало стискивает мое бедро, и я перевожу дыхание, которое сдерживала до сих пор, сама того не понимая.

Джек прижимается ко мне.

– М-м-м-м-м, – мычит он, утыкаясь холодным носом мне в шею. – Ты такая теплая.

Его рука медленно ползет по моему бедру и застывает. Джек неделями не касался меня вот так. Я полагала, это потому что слово «рак» убивает его либидо, как и мое.

До этой минуты.

– Хочешь… – шепчет он, нежно сжимая мою ногу, словно проверяя персик на спелость.

Какая-то малая часть меня хочет. Хотя бы для того, чтобы раз и навсегда прогнать незваного гостя в виде напряжения. Или, по крайней мере, на несколько застывших моментов.

Но мое тело не реагирует на эту цепочку рассуждений и остается неподатливым, оцепеневшим. Я кладу свою руку на его ладонь, осторожно останавливая движение вверх.

– Прости. Я очень устала.

Он выпрямляется и откашливается.

– Ну конечно, – говорит он, погладив мое бедро в последний раз, прежде чем запустить пальцы в жесткий мех Бенни.

Я немедленно жалею о своей реакции, не потому что хочу секса, но потому что мне не хватает тяжести, тепла его тела на моем. Я жажду затеряться в его объятиях, но не хочу производить ложное впечатление. Поэтому сижу, гадая, не слишком ли скоро его руки обовьются вокруг кого-то другого.

Кого-то с волосами цвета трюфелей.

Глава 15

В пятницу утром, прежде чем ехать в Эмори, я перечитываю профиль PW147. Бесполезное занятие. Потому что вчера я перечитывала его столько раз, что запомнила наизусть.

Я закрываю ноутбук и клянусь мысленно сочинить идеальный мейл по пути в Эмори.

Схватив корзину с овощами, купленными на фермерском рынке для Сэмми в благодарность за клумбу, я иду к задней двери. И только когда уже почти спустилась вниз, до меня вдруг доходит. Дверная ручка не застревает!

Я смотрю на солнце и гадаю, связано ли это с температурой. Интересно, а прошлой весной ручка тоже не застревала? Может, дело в том, что твердые предметы в тепле расширяются, а в холоде сжимаются, и поэтому в некоторые дни дверь почти невозможно открыть? Что-то из физики, давно позабытое. Но нет, не помню, чтобы она не заедала. Может, я просто не замечала?

Я иду по двору Сэмми и оставляю корзину на ее переднем крыльце. На коврике из натуральных волокон, на котором черными буквами выткано «Добро пожаловать всем». Я и раньше хотела поблагодарить ее, но не отходила от компьютера. Лучше поздно, чем никогда.

Я поправляю каталожную карточку, которую привязала лентой к ручке корзины.

«Спасибо за то, что ты такая хорошая соседка».

Потом я иду к машине и включаю радио, готовясь к полуторачасовой поездке в Атланту.

К тому времени, как я останавливаюсь на парковке для пациентов в Эмори, я все еще не знаю, что написать PW 147. Но я продумала ее с Джеком совместное будущее вплоть до трех идеальных детишек. Двое старших, естественно, будут посещать школу «Айви Лиг». Третий, прирожденный бунтарь, будет ходить в школу современного искусства целый год, прежде чем уехать за границу, чтобы найти себя.

Эти мысленные упражнения одновременно утешают и деморализуют. Они приятны и болезненны.

То же самое, что и церебральная форма членовредительства. Все, чего я абсолютно не понимала на лекциях по психологическому и личностному расстройству, теперь внезапно обретает смысл.

Я продолжаю тешить себя извращенными фантазиями во время МРТ и анализов крови. Я уже гадаю, куда пара удалится на покой, если она одобрит мечту Джека купить пляжный домик на Кейп-Коде, где наши… то есть их внуки смогут покупать жареных моллюсков с сомнительных уличных лотков, и рыть в песке путь до самого Китая, и засыпать там, где застанет сон, а их сгоревшие на солнце носики будут высовываться из чистых прохладных простыней…

Но тут в комнату входит доктор Ранкофф с папкой.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она, с интересом изучая мое лицо.

– Хорошо, – механически отвечаю я, как отвечаю всем, кто задает мне этот вопрос весь месяц. Но на этот раз останавливаюсь, обдумывая его. Она спрашивает не из вежливости и не из гнусного любопытства. Она спрашивает потому, что это важно для исследования: знать, как в действительности я себя чувствую. И произведя быструю мысленную инвентаризацию, понимаю, что чувствую себя неплохо. Даже хорошо. С тех пор как мне поставили стент, я ощущаю прилив энергии, голова не болела ни разу и…

– Ваша кожа выглядит гораздо лучше, чем две недели назад. Розовая, – кивает она.

– Спасибо.

Сидя на устланном бумагой столе, я сую руки под бедра и кусаю губы.

– Задыхаетесь? Боль в конечностях? Помутнение в мыслях? Забывчивость? Головные боли?

Она перечитывает список, словно напоминая мне, что купить в магазине.

Я качаю головой и напоминаю себе о фактах. Я умираю. Я принимаю участие в испытании нового лекарства не потому, что оно чудом исцелит мой рак, но потому что может продлить жизнь на несколько месяцев. Велика вероятность, что даже этого не будет.

Но пока эти мысли вертятся у меня в голове, я не могу затоптать последний огонек надежды, который загорается в животе, пока я жду результатов анализа.

Может, лекарство работает?

Может, опухоли уменьшаются?

Может, мне ни к чему посылать мейл PW147?

Может, когда-нибудь я буду жить на Кейп-Коде?

Доктор Ранкофф молча перелистывает мою карточку. Единственный звук в душной комнате – царапанье ручки о бумагу, пока она делает заметки на полях. Когда она наконец открывает рот, огонек надежды превращается во все пожирающий огненный шар, и я понимаю, что не буду раздавлена сюрпризами в виде исчезнувших опухолей. Что я ходячий феномен, который потрясет всю научную общественность.

Но она ничего подобного не говорит.

– Ваши опухолевые маркеры немного повысились. Метастазы в печени, похоже, растут быстрее, но стент позволит освободить желчный проток в обозримом будущем. Но есть и хорошие новости. Другие опухоли в мозгу, костях, груди, легких, – она перечисляет их, словно я забыла, где приютила раковых преступников, – прогрессируют медленнее.

Ну да, такие же хорошие новости, как та, что поджигатель не украл ваш телевизор, прежде чем сжечь весь дом дотла. Просто любезный способ сообщить, что средство не работает. Я смотрю на свои ноги. Хотя на улице тепло, я понимаю, что не стоило надевать босоножки. Ногти пожелтели под облупившимся розовым лаком после тяжелой зимней обуви. Я неожиданно стыжусь своей неухоженности.

– Послушайте, – говорит она, сменяя тон ведущего новостей на дружеское сочувствие. – Еще рано. Вы только что начали. Дадим лекарству шанс, хорошо?

Я киваю и гадаю, будет ли у меня время сделать педикюр до того, как я поеду к маме на ужин.

– Она совсем черная, – говорю я, тыкая вилкой в кусок сожженной зубатки.

– Прости. В рецепте говорилось, что нужно сильно разогреть сковороду. Похоже, я перестаралась.

Я с трудом глотаю кусочек и запиваю содовой. Потом принимаюсь за овощи.

– Брюссельская капуста хороша.

– Я рада, что тебе понравилось, – светлеет мама.

После ужина мы моем посуду и идем в гостиную, где я сижу на том же коричневом диване в мелкий рисунок, который помню с детства. Собственно говоря, в доме ничего не изменилось, хотя беспорядка прибавилось, с тех пор как я здесь не живу. Некому возвращать вещи на место в конце дня. Я всегда думала, что мама не покупает мебель и не меняет обстановку, потому что у нее нет на это ни времени, ни денег, но теперь гадаю: а что, если это связано с папой? Словно она подсознательно хранит дом в том же виде, как в последний раз, когда он отсюда вышел. Какое-то психологическое искажение времени, заставляющее ее чувствовать себя ближе к нему.

Голос Алекса Трибека наполняет комнату, и, если бы я не смотрела на паутину его волос на экране, могла бы поклясться, что время здесь действительно течет иначе. Я истово смотрела все выпуски «Джеопарди»[27] в средней школе, пока ждала возвращения мамы с работы.

Я сажусь на изношенный диван, гладя Микси, пока пухлый парень на экране продолжает спрашивать:

– Кто такой маркиз де Сад?

Следует ответ.

– Верно, – кивает Трибек. – Пробуем снова.

Странно, что до первого курса колледжа я не сознавала, насколько глубокой была депрессия моей мамы на протяжении большей части моего детства. Когда на выходных она не вылезала из постели, я списывала это на усталость: нелегко справляться с двумя работами. Когда она едва притрагивалась к приготовленным микроволновке овощам или разогретым мной куриным наггетсам, я думала, что ей не нравится моя стряпня. Но хотя я не понимала глубину ее депрессии, все же интуитивно распознавала одиночество. Потому что тоже его чувствовала. Каким пустым может казаться крохотный домик, когда кого-то в нем не хватает! Как бы мы ни старались заполнить пустоту, я не могла быть ее мужем, а она – моим отцом, и ничего тут не поделать.

Теперь, вспоминая эту боль, эту бездонную дыру, оставленную моим отцом, я чувствую, как сжимается сердце. И я знаю, что ищу для Джека не только того, кто делал бы ему сандвичи, застилал кровать и напоминал о визитах к дантисту. Хочу, чтобы кто-то заполнил эту пустоту.

Джордж и его усики сделали это для мамы, хотя на много лет позже, чем следовало бы. Но с тех пор серьезно она ни с кем не встречалась.

– Приходил сюда парень с тату в виде кулика? – спрашиваю я, пока идет реклама.

Мама не отвечает. Я оглядываюсь и вижу, что она шмыгает носом, прижимая к лицу платок.

– Мама! Что случилось? – в тревоге спрашиваю я.

– О, милая, – выдавливает она между всхлипами, – я просто рада, что ты дома. Я скучаю по тебе.

Она пытается улыбнуться.

– Сама знаешь, какая я плакучая ива.

Я закатываю глаза, подыгрывая ее шараде. Притворяясь, что всему виной вовсе не сообщение о том, что новое средство не работает и она вовсе не поэтому задыхается от слез.

– Еще бы не плакучая ива! Поверить не могу, что ты до сих пор глаза не выплакала!

– Тебе повезло. Унаследовала силу своего отца.

– Я всегда наслаждалась подобными сравнениями.

«У тебя отцовские глаза. Его смех. Его способность разбираться в людях».

Словно я покрывало с лоскутками отца, вшитыми в меня. И я никогда не сомневалась в сказанном. Но сейчас, не меняя своей стоической позиции на диване, невольно задаюсь вопросом. Действительно ли я такой крепкий орешек, если приходится подавлять порыв броситься в объятия матери, почувствовать, как она гладит меня по волосам? Не могу вспомнить, когда в последний раз позволяла ей обнять меня. И от такого настойчивого желания чувствую себя ребенком.

Я сижу, пока порыв не проходит.

Потом снова всматриваюсь в экран ТВ, где участник только что открыл Daily double.

– Я бы хотел поставить все, Алекс.

– О’кей, шестнадцать тысяч двести долларов. Посмотрим на подсказку.

Ответ неверный.

Публика стонет.

Но я молча аплодирую ему.

Восхищаюсь его мужеством.

Домой я возвращаюсь поздно, но машины Джека на дорожке нет, и мне неприятно признавать, что пальцы слегка ослабевают на руле, а узлы в животе развязываются – и это признак облегчения. Значит, мне легче оттого, что мужа нет дома.

Напряжение, возникшее между нами на диване прошлой ночью, только усиливается после того, как я ему отказала, и постепенно начинает казаться, что мы чужие люди, которые неизвестно почему делят по ночам постель.

Когда я поднимаюсь на крыльцо и вставляю ключ в замок кухонной двери, угрызения совести перевешивают облегчение. Я сознаю, что дистанция между нами – моя вина. Это я отталкиваю Джека, может, сама этого не желая, но тем не менее отталкиваю. Что же со мной не так? Что с нами не так? Разве рак не должен сближать людей? Разве мы не должны проводить все время, гладя пальцы друг друга? Шептать слова любви и сожаления и надежд так же безоглядно, как девчонки-тинейджеры шепотом сплетничают друг с другом.

Я открываю дверь и захожу в дом, где Бенни приветствует меня своим привычным счастливым тявканьем. Я поднимаю его и несу в спальню. Включаю свет и иду к кровати, куда намереваюсь плюхнуть сначала Бенни, потом свое усталое тело. Но спотыкаюсь обо что-то и падаю. Бенни вылетает у меня из рук и благополучно приземляется на покрывало, а я тщетно ищу опору, чтобы прервать свой полет. Хватаюсь за угол кровати. Как раз вовремя, потому что дергаю матрац, и это вызывает цепную реакцию – на пол с тумбочки летят все вещи.

Я неловко падаю на колени с отчетливым глухим стуком и лежу с минуту, проводя инвентаризацию своего тела. Убедившись, что ничего не сломано, я медленно поднимаюсь, чувствуя себя куда старше своих двадцати семи лет. Я знаю, что это рак делает меня слабой и хрупкой – повезло еще, что я ничего не сломала.

Я смотрю на пол, но не понимаю, из-за чего упала, – там ничего нет. Мне становится стыдно собственной неуклюжести. Потом я перехожу на сторону Джека, где матрац столкнулся с его тумбочкой и все полетело на пол, включая лампу. Я поднимаю ее первой, кладу на стол и выпрямляю помятый абажур. Потом тянусь за его очками и кладу на то место, где он оставляет их каждую ночь. Последней я поднимаю книгу, упавшую заглавием вниз, и понимаю, что это такое, даже не переворачивая, потому что она так и лежала на месте с того дня, как я положила ее на тумбочку.

«Приготовьтесь к смерти любимого».

Провожу пальцем по абсолютно целому переплету, и во мне вспыхивает раздражение на Джека.

Мне хочется крикнуть: «Почему ты не готовишься?!» Но на кого кричать? Его здесь нет. Я смотрю на часы.

Час двадцать три.

Поздно. Даже для Джека.

Я со вздохом кладу книгу обратно на тумбочку и ложусь на свою сторону кровати, укрывшись одеялом. Бенни сворачивается рядом, согревая мне спину, и я лежу, думая о Джеке и напряжении, и дистанции между нами. Но как я ни ненавижу все это, как ни сильно хочу принадлежать к той паре, которая ласкает пальцы друг друга и смело встречает Множественный Рак, как подобает истинным супергероям, я все же понимаю, что так лучше. Я отталкиваю его, потому что готовлю к неизбежному, пусть даже сам он отказывается подготовиться!

Поскольку я понимаю, что его ждет, даже если он отказывается это понимать, я думаю об отце и грузовике, который так быстро стер его с лица земли. И если бы он четыре месяца назад знал о своей судьбе на этом перекрестке, подготовил бы он маму? Может, и это у нас общее? Если бы он с самого начала нашел для мамы Джорджа, разве это не приглушило бы боль?

Неожиданный порыв написать PW147 одолевает меня, и я сажусь, пытаясь вспомнить, где оставила ноутбук. Но тут до меня доносится шум машины Джека, и я поспешно выключаю лампу.

Жду в темноте, пока Джек откроет заднюю дверь и войдет в спальню. Но минуты идут, а Джека все нет. Я начинаю сомневаться в себе. Неужели у меня начались слуховые галлюцинации? Может, это машина не Джека, а соседей? Может, Сэмми?

Я встаю с постели, выхожу из комнаты и иду к гостиной с ее рядом больших одностворчатых окон, выходящих на улицу.

Раздвигаю белые деревянные пластины, закрывающие стекло, стараясь не потревожить все жалюзи, и смеюсь над своими попытками не шуметь. Очевидно, что Джека там нет, иначе он бы давно уже пришел.

Но я прекращаю смеяться, когда вижу его машину, припаркованную у обочины, рядом с нашим домом. Ярдах в десяти от меня сидит Джек на водительском сиденье своего «Форда Эксплорер». Сначала я подумала, что он говорит по телефону, разбирается с каким-то форс-мажором в клинике. Но в мягком свете уличного фонаря вижу, что никакого телефона нет. Рука не поднесена к уху. Он просто сидит. Смотрит перед собой в темную ночь. Свет отражается в уголках глаз. И я потрясена не просто его неподвижностью, но и тем, каким усталым он выглядит. Нет, не усталым – он всегда измучен после долгого дня на работе. Он выглядит… побежденным. Потерпевшим поражение.

И до меня впервые доходит, что, возможно, Джек больше не хочет приезжать домой. Точно так же, как я не хотела его видеть, когда он приехал сегодня ночью. И хотя я вряд ли могу его за это осуждать, все же негодую при мысли об этом. Я умираю! Разве ему не хочется побыть рядом со мной?

Я глубоко вздыхаю, вынуждая себя успокоиться и рассуждать логично. Это я постоянно отталкиваю его, а значит, кто-то просто обязан тянуть его к себе, верно? Вряд ли я могу ожидать, что он по-прежнему будет упорно пытаться… как бродячий пес, идущий за ребенком, сколько бы раз тот его ни прогонял. И разве я не должна быть счастлива от мысли, что Джек готовится, пусть даже не читает дурацких книг?

Должна…

Но я не могу объяснить, почему следующие двадцать минут стою у окна, мысленно умоляя его войти и стереть дистанцию между нами.

Глава 16

На доске перед лексингтонской начальной школой висели объявления об уже прошедшей встрече Ассоциации Учителей-Родителей, поздравления студенту месяц («а» таинственно исчезло) и новость об открытом дне начальной школы в шесть вечера вторника.

Джек, зажав телефон в одной руке, другой ведет машину на парковку. Я знаю, он ждет звонка насчет синей птицы, которую кто-то принес в общество спасения диких животных, увидев, как она прыгает на заднем дворе. Джек зафиксировал сломанное крыло, но первые два дня не мог заставить птицу есть. Он оставил ее на попечении Чарлин, строго проинструктировав позвонить, если ей повезет больше.

Я знаю все эти подробности, потому что в воскресенье вечером, вернувшись после долгого дня в офисе, он все рассказал. Первый настоящий разговор, который у нас был за всю неделю…

– Еще раз спасибо за то, что приехал, – говорю я, – Кейли настаивала, и я знаю, что для нее это много значит.

Он кивает и нажимает на тормоз.

– Помяни черта…

Я поднимаю глаза и вижу идущую к нам Кейли. Едва я открываю дверь, телефон Джека звонит.

– Я должен ответить, – бормочет он, уже скользя пальцем по экрану. – Потом догоню.

– Я должна была приехать еще тридцать пять минут назад, – говорит Кейли, хватая меня за руку еще до того, как я успела захлопнуть дверь.

– Если кто-то спросит, мы болтали на парковке.

Я следую за ней к входной двери, и, когда мы входим в вестибюль, Кейли бегло оглядывает переговаривающихся родителей и учителей с бейджами.

– Думаю, все в порядке. Если кто-то приблизится, начинай задавать вопросы о школе, – шипит она.

– Какие именно?

– Не знаю. Изучаем ли мандаринский диалект китайского или что-то в этом роде.

Я киваю и, разглядывая море лиц вокруг, замечаю в толпе маленьких представителей рода человеческого.

– Разве не странно, что с нами нет ребенка?

– Нет, – качает она головой. – Бэбиситтер.

Ну конечно, у нас с Джеком есть будущий ученик начальной школы. За которым сейчас присматривает бэбиситтер. Понятно.

Я продолжаю оглядывать других родителей, чтобы понять, как они держатся. Мой взгляд падает на женщину с младенцем на руках – он пристегнут к ее груди, будто бомба. Ее маленькая рука сжимает запястье девочки в фиолетовом платьице. Та ноет и пытается вырваться, и вся эта сцена словно удар под дых.

Раньше при виде наглого невоспитанного ребенка я облегченно вздыхала, что он не мой. Что у меня все еще есть время, и свобода, и несколько лет до того, как придется нести собственное бремя.

Но сейчас…

Теперь у меня никогда не будет ребенка. Ни нытика, ни тихони. Я никогда не узнаю тепла крошечных пальчиков в моей ладони, старающихся вырваться из материнских объятий.

Я пытаюсь сглотнуть ком, застрявший в горле, словно мокрый ватный шарик, пока Кейли нудит насчет других программ, которые предлагает школа, насчет вопросов, которые я могу задать. Вопли ребенка становятся все более пронзительными. Так же эмоции все набирают силу в моем теле.

Все это настолько поглощает мое внимание, что я не понимаю, как это Кейли не замечает. Как это она может все еще говорить.

– Дейзи, – произносит она.

Я выдыхаю. Она заметила. Поняла, какую ошибку сделала, заставив меня прийти сюда.

– Да, – киваю я, уже простив ее. Откуда она знала, как я среагирую на всех этих детей? Я и сама не знала.

– Ты написала ей?

Она не заметила.

– Кому? – спрашиваю я, пытаясь вернуться к себе. Запихнуть девочку в фиолетовом платье и ее крошечные пальчики в дальний угол мозга.

– Серьезно? Девушке, над которой ты вздыхала весь уик-энд. Ты как влюбленный щенок.

– Нет. Я по-прежнему не знаю, что сказать.

За последние четыре дня я написала тринадцать разных вариантов мейла и уже успела упрекнуть себя за то, что зарегистрировалась на сайте знакомств, предварительно не продумав все как следует. Если я пошлю сообщение от имени Джека, им рано или поздно придется встретиться, а он понятия не имеет, кто эта женщина. Если я напишу сама и объясню ситуацию, она, возможно, посчитает меня клиническим психом, или безнадежно жалкой, или и тем, и другим.

Я качаю головой.

– Это была глупая идея.

– Говорю – создай фальшивый профиль. Это сработает.

В воскресенье Кейли предложила мне создать фальшивый профиль (найди снимок какого-нибудь классного парня в Интернете) и назначить свидание с PW, а потом сделать так, чтобы там оказался Джек. Когда никто не придет на назначенное свидание, они с Джеком неизбежно познакомятся.

– Не знаю. Не люблю обманывать. Слишком уж подлая ложь.

Не говоря уже о том, что труда много, а вот гарантии, что они заговорят друг с другом, нет.

– Ты сводишь мужа с другой женщиной за его спиной, – фыркает Кейли, – а вот это слишком большая ложь!

Я шиплю, чтобы она замолчала, поскольку в двери входит Джек. Я машу ему рукой.

– Прости, – говорит он, подходя ближе.

– Как птичка?

Между нами пробегают двое ребятишек, играя в догонялки.

– Нормально, – отвечает он, отступая, чтобы избежать столкновения.

– В самом деле? Она ест?

– О…

Он переводит глаза с детей на меня, и я задаюсь вопросом, видит ли он в них то будущее, которого у нас не будет. Если и видит, то взгляд его ничего не выдает.

– Не знаю.

– Разве это не Чарлин звонила? – недоумеваю я.

Он открывает рот, пытается что-то сказать, но его перебивает трескучий женский голос и пронзительный писк микрофона. Я морщусь, но шум толпы мгновенно стихает.

Неприятная особа – высокая, полная, с черными волосами, цвет которых у корней предательски переходит в седину, – сражается с микрофоном.

– Простите, – говорит она, и на этот раз голос звучит достаточно чисто. – Вот так-то лучше. Добро пожаловать на день открытых дверей лексингтонской начальной школы.

Она делает паузу, прерываемую нестройными аплодисментами.

– Я директор Вудз, и мы счастливы, что вы все здесь и хотите узнать больше о нашем учебном заведении, отмеченном множеством наград.

Я скорее чувствую, чем вижу, как Кейли закатывает глаза. Директор дает короткое описание расширенной программы школьного образования, а также внеклассных занятий. К тому времени как она переходит к возможности стать гражданином мира посредством их всеобъемлющей программы языков всей планеты, даже мне приходится сдерживать ехидные смешки! Это начальная школа или колледж?

Кейли тычет меня пальцем в бок, словно желая сказать: «Видишь? А ты думала, что я преувеличиваю!»

– Сегодня мы посетим четыре классные комнаты, – продолжает директор. – Пожалуйста, не стесняйтесь задавать учителям в каждом классе любые вопросы об условиях обучения. Я и заместитель директора Перкинс также будем рядом и сможем ответить на вопросы. Еще раз спасибо за то, что пришли.

Она выключает микрофон, и родители, как стадо коров, дружно топают в глубь школы, к указанным директором Вудз классам. Пока мы шагаем рядом, до меня доходит причина опозданий Кейли.

– Ты была с Брэдли Купером, верно?

Она краснеет, но лицо расплывается в невольной улыбке.

– Вау! Должно быть, он действительно хорош, – киваю я.

Джек стонет. Я почти слышу, как он думает: «Серьезно?»

Именно поэтому я не люблю оказываться в обществе этих двоих.

– Ну? – продолжаю допытываться я.

Его мобильник звонит. Джек берет его и сжимает мою руку.

– Я сейчас вернусь.

Он отходит, а Кейли наклоняется ко мне и заговорщически шепчет:

– Он действительно нечто!

– Ну… – снова бормочу я, поддаваясь заразительному счастью Кейли: в начале отношений она будто катается на американских горках.

– Ты понятия не имеешь, – говорит она и пускается в детальное описание самых выдающихся частей его тела. На словах «словно высеченные из мрамора косые мышцы» я перестаю слушать. И кажется, с таким же успехом могла перестать дышать. Я понимаю, что даже не могу пошевелиться, потому что меня то и дело толкают родители, пытающиеся войти в дверь, в которой я застряла.

Я камень, брошенный в реку, и мое тело заледенело…

– Дейзи, – встревоженно шепчет Кейли. – Ты в порядке?

Она берет меня за руку, оттаскивает от двери в классную комнату, но я не свожу глаз с женщины с волосами цвета трюфелей.

– Это она, – выдавливаю я.

– Кто?

Кейли следит за направлением моего взгляда.

– PW147.

Она более оживленная, чем на фото, но это и неудивительно. Разве в жизни мы не все кажемся более оживленными, чем на снимках? Но как только я вспоминаю описание, сразу становится ясно, что оно совпадает с реальной женщиной. Ее «пантиновые» волосы сияют под флуоресцентными лампами. На ней темно-синий кардиган и ярко-желтые балетки, в тон сверкающей улыбке, и я понимаю, почему ребенок так отчаянно ухватился за нее, словно он из стали, а ее нога – магнит.

– Где? Я не вижу никого, кроме Памелы.

Услышав свое имя, PW147 отрывает взгляд от родителя, с которым только что говорила, и смотрит в нашу сторону.

– Кейли, вот и ты! Ты не против показать миссис… простите, как вас зовут?

Женщина что-то бормочет.

– Да. Показать миссис Бекуит карту эмоций? Я пообещала провести нескольких родителей, – она показывает на группу взрослых за ее спиной, – по всему нашему обычному рабочему циклу.

Кейли переводит взгляд с меня на Памелу и моргает.

– Э… да. Конечно.

Она выступает вперед и подталкивает миссис Бекуит.

– Нам сюда.

Она поворачивается и шепчет мне что-то одними губами. Но я слишком занята, разглядывая PW или Памелу и пытаясь примириться с тем фактом, что это та самая женщина, на которую Кейли ворчала с тех пор, как она с августа начала работать в школе.

– Мэм?

Я прихожу в себя и понимаю, что все смотрят на меня.

– Да? – выдавливаю я, встречая взгляд Памелы. В ее глазах светится такая неподдельная доброта, что я начинаю подозревать: Кейли не разбирается не только в мужчинах, но и в женщинах, да и вообще во всех людях ее жизни. А может, дело во мне? Может, это я придумала невероятно идеальную женщину, основываясь на ее профиле в сто семьдесят три слова, и не смогла найти ни одного возможного недостатка.

Отныне мне следует быть проницательнее.

– Я спросила, не хотите ли понаблюдать, как дети выполняют рабочий цикл.

– Хочу. Спасибо, – киваю я.

Она улыбается, кивает в ответ и поворачивается к остальной группе, приглашая всех сесть на голубые пластиковые стулья у наших ног, после чего отнимает мальчишку от своей ноги.

– Хадсон, почему бы тебе не поработать над раковиной? Потом покажешь всем, как хорошо ты ее вымыл!

Малыш, топая крепкими ножками, отходит к полкам у боковых стен комнаты, и я заставляю себя не думать о том, какой он крохотный, иначе мое сердце сожмется так же сильно, как при виде ладошек той ноющей девочки. Мы неуклюже размещаем наши тела на литых сиденьях, и я снова устремляю взгляд на Памелу.

– Каждый ребенок должен выбрать, над чем хочет работать, когда приходит сюда на целый день, – начинает она.

Я подаюсь вперед, причем колени оказываются в опасной близости к подбородку, и вслушиваюсь в каждое слово. Голос четкий, но мелодичный. Она явно из тех преподавателей, кто держит учеников твердой рукой, за что они любят ее еще больше.

Я качаю головой. Должно же хоть что-то быть с ней не так.

Я пытаюсь вспомнить, что именно ненавидит в ней Кейли. Жемчуга. Ее оскорбляют жемчуга Памелы, и все ее обвинительные речи начинаются так: «Кто сейчас носит жемчуг?» И заканчивает чем-то насчет девушек из студенческого общества и Джеки Кеннеди.

Мой взгляд падает на ее шею. Сегодня на ней нет жемчугов. Но вряд ли это преступление – носить вышедшие из моды украшения. Может, эти драгоценности она унаследовала от бабушки или что-то в этом роде. Уверена, что Кейли в голову не пришло спросить.

Кроме того, Кейли жаловалась, что Памела развивает бурную деятельность в классе. Постоянно вешает новые объявления, добавляет в последнюю минуту новые задания. Да еще подлизывается к директору Вудз. Представляю, как это раздражает Кейли. Но пока что в пользу Памелы говорит то, что она страстно предана работе, как и всему, что она делает.

Как Джек.

– Извините, – говорит Кейли, прерывая объяснения Памелы. – Я только хотела забрать Дей… э… миссис Ричмонд. Я пообещала, что покажу ей… э… буквы из наждачной бумаги.

– Конечно, – отвечает Памела, кивая мне, словно разрешая уйти. Кейли манит меня, и ничего не остается, кроме как встать и идти за ней. Памела продолжает свою речь.

Когда мы отходим на безопасное расстояние, Кейли, сжимая большие белые карты с шершавыми буквами, шипит одно слово:

– ПАМЕЛА?!

– Не кричи, – шепчу я в ответ, оглядываясь, чтобы убедиться, что мы одни. – Я просто не понимаю, что в ней плохого.

– С чего желаешь начать? На Рождество она надела свитер с оленями. И даже не в шутку.

Кейли смотрит на меня так, словно сообщила, что Памела забавляется тем, что душит котят.

– И что? – удивляюсь я.

– Что?! – повторяет Кейли. – И она оказывается той девушкой. Все прекрасно, солнце светит, ромашки цветут и… Она кладет копировальную бумагу во все! И на все! В держатели для карандашей, выстилает ей ящики, прикрепляет на доски объявлений. Если бы она жила в вашем доме, оклеила бы копировальной бумагой стены. Подумай об этом.

Я думаю. Не о копировальной бумаге – она уже лежит в каждом ящике и каждом шкафу, а также в ванной, но о Памеле, живущей в моем доме. Оглядывая классную комнату, с аккуратными полками и безупречными столами, я не сомневаюсь, что она будет содержать мой дом в идеальном порядке и всегда будет знать, где находится больничный костюм Джека.

– О чем это вы шепчетесь? – раздается за спиной голос Джека.

– Ни о чем, – бурчу я, перебирая буквы из наждачной бумаги.

– Мы еще тебе нужны? Мне пора в клинику, – говорит Джек.

– О нет, думаю, что уже все. Я постаралась, чтобы директор Вудз видела, как я говорила с вами в вестибюле.

Джек кивает и поворачивается ко мне.

– Ты уходишь?

– О да, – говорю я, глядя в ту сторону, где Памела все еще сидит в полукружье стульев, наблюдая, как Хадсон отскребает раковину зубной щеткой, взяв ее из мелкого, наполненного водой пластикового контейнера. Интересно, сколько времени уходит на то, чтобы оттереть гребаную раковину?

– Только позволь мне поблагодарить напарницу Кейли.

– Давай, а я пойду заведу машину.

– Не стоит, это займет не более двух секунд, пойдем со мной.

Я направляюсь к Памеле, изнемогая под напором мыслей. Я могу легко представить Джека, но как потом завести беседу? И если даже я втяну обоих в разговор, что потом? Не могу же я попросить у нее номер телефона! Или сказать: кстати, не хотите выйти за моего мужа?

Я снова проклинаю себя за глупость. За то, что считаю, будто могу выбрать жену для Джека так же легко, как купить пару туфель. О чем я думала? Привести девушку домой и положить в чулан на хранение?

Когда мы подходим к голубому стулу, я чувствую себя совершенно опустошенной. Потерпевшей поражение. Я решаю просто поблагодарить Памелу, потому что именно это сказала Джеку: поблагодарить и уйти. Спрятав хвост между ног, кости которых проросли метастазами.

Пока я набираю в грудь воздух, Памела поднимает голову. И широко раскрывает глаза.

Прежде чем я успеваю открыть рот, она меня опережает:

– Джек?

Я растерянно оглядываюсь, посчитав, что она зовет какого-то ученика. Но когда вновь смотрю на Памелу, вижу, что она и мой муж пристально уставились друг на друга. И кажется, вся комната, весь мир, замерли в ожидании его ответа.

– Памела, – реагирует он наконец.

Мысли, которые вихрем проносились в голове, рассеиваются, и я остаюсь с одним связным предложением.

Они знакомы! Но мне трудно сосредоточиться на этой информации. Из-за интонации, с которой он произносит ее имя. Есть в этой интонации нечто такое, что на кратчайший миг заставляет меня ненавидеть ее так же сильно, как ненавидит Кейли.

А может, и сильнее.

Апрель

Глава 17

Я не ем чили.

Никогда его не любила. И считаю, что банки чили, которые покупаю для Джека (он плюхает его ложками на хот-доги), похожи на собачьи консервы.

И все же я стою в церковном подвале, перед столом, уставленным керамическими горшочками, и держу пластиковую миску, полную говядины с пряностями, приготовленной на медленном огне. На мясе уже стали собираться оранжевые лужицы масла, и, глядя на мерзкую смесь, я способна думать только об одном. Как я сюда попала?

Нет, я знаю, что приехала с Джеком и вошли мы вместе, и теперь стоим на линолеуме под дешевыми изразцовыми плитками потолка.

И все потому, что я сказала «да». Согласилась прийти.

На дне открытых дверей после известия, что Памела и Джек встречаются не впервые, Джек предложил недостающий кусочек пазла.

– Памела тоже волонтер в обществе спасения маленьких собак. Памела, я не знал, что ты работаешь здесь, – объявил он в тот же момент, когда Памела заметила:

– Не знала, что у тебя есть дети.

Дети. Дерьмо! Мы с Джеком, предположительно, родители.

Я в панике смотрю на Кейли. Встречаюсь взглядом с ее широко раскрытыми глазами.

После неловкой паузы Джек легко объясняет отсутствие детей и, следовательно, наше необязательное присутствие в начальной школе.

– У нас нет детей. Моя жена – лучшая подруга Кейли. Она всегда хотела видеть, где она работает.

Жена.

Я нежусь в лучах этого слова.

Лопаюсь от самодовольства, поскольку оно предполагает обладание.

И пока они болтают о спасении собак и предстоящем дне «усыновления» в «Пет Смарт» на этот уик-энд, я молча ругаю себя за идиотскую реакцию на сложившуюся ситуацию. Ну да, они друг друга знают. Это ведь хорошо, разве нет? Только несколько минут назад я пыталась придумать, как лучше организовать их встречу. И вдруг все случилось само собой. Мне следовало быть на седьмом небе! А не вести себя, как девчонка-собственница, не желающая поделиться своими печеньями «Орео» с подругой.

И все же, если честно, мне не слишком нравилось, как она смотрит на мое печенье. Словно может съесть все, включая крошки. И не оставить мне ни одного.

Я вынудила себя включиться в их беседу.

И услышала слово «чили».

А потом Джек и Памела выжидающе на меня уставились.

– Что?

– Ты хочешь пойти? – спросил Джек.

– Куда?

– На благотворительный вечер. Будем собирать деньги на убежище для собак. Памела только что говорила об этом.

– О, простите. Конечно. Звучит здорово.

И вот настала суббота, и я оказалась на кулинарном конкурсе.

Держу миску с чили, который вовсе не собираюсь есть.

– Идешь? – спрашивает Джек, хватая со стола, накрытого красной клетчатой скатертью, две пластиковые ложки и пару салфеток.

Я следую за ним сквозь толпу, мимо стола с десертом, нагруженным домашними тортами с глазурью, печеньем с кусочками шоколада, лимонными и вишневыми пирогами. Хотя я годами не ем сахара, все же замедляю шаг и пожираю глазами каждое изделие, удивляясь, до чего легко вспомнить его вкус.

Морковный торт напоминает о первом Рождестве с семьей Джека в Индиане. Все было так нормально, что мне становилось не по себе. Словно я попала в рекламный ролик, но кто-то забыл дать мне сценарий. Я много улыбалась. Его матери, когда она предлагает мне еще индейки с начинкой. Его трем младшим сестрам, когда все решают заплести мне волосы и раскрасить лицо помадой и блеском. Его дяде, который сказал, что я не жила, пока не попробовала морковного пирога матери Джека.

– А ты съешь? – спросила я Джека, когда его мама раздавала кусочки на тонких фарфоровых тарелках.

– Я не слишком люблю сладкое, – ответил он, наливая кофе в изящную чашку.

– Кто не любит сладости?

Я вскинула брови, забыв о скромной сдержанности. Шокированная тем, что знала Джека восемь месяцев и не усвоила столь важной информации.

Семейство разразилось смехом.

– Он сын молочника!

Его отец ударил кулаком по столу:

– Это неестественно!

Его мать захихикала.

«Джек не ест десерт».

Я сажусь на складной стул и мысленно делаю заметку – внести это в список для Памелы.

Список вещей, которые ей следует знать о нем. Вроде того, что он никогда не пойдет стричься добровольно и держит коробку карточек «Тривиел Персьют» рядом с унитазом и читает их для развлечения, или если животное погибает на его операционном столе, его нужно оставить в покое на несколько часов: ни объятий, ни утешений типа «это не твоя вина», ни предложений отвлечься.

– Мне нравится ваш свитер.

Я смотрю в круглые глаза сидящей напротив Памелы, потом на свой топ в бело-голубую полоску. Джек называет его моей капитанской формой. И обычно отдает честь, когда я ношу его. Но когда сегодня я вышла в гостиную, он просто посмотрел на меня и сказал:

– Готова ехать?

– Спасибо, – отвечаю я, садясь и рассматривая ее торс, чтобы вернуть комплимент.

– А мне нравятся ваши… волосы.

Волосы забраны назад и стянуты в пышный хвост. Очень аккуратно, ни прядки не выбилось. И я знаю, что делаю комплимент не прическе, а скорее, скромной внешности. И все же даже без изысканной прически и косметики она ухитряется выглядеть невероятно, раздражающе прекрасной.

Памела улыбается и смотрит на Джека, принюхивающегося к чили.

– Вы любите чили?

– Безумно, – отвечает он, ловко подхватывая каплю жира, бегущую по подбородку.

– Это секретный рецепт моей бабушки.

Джек прекращает жевать ровно настолько, чтобы спросить:

– Вы это сами приготовили?

Она кивает.

– Постарайтесь проголосовать за него, то есть если считаете его лучшим.

Она смотрит на мою нетронутую миску и серьезно добавляет:

– На карту поставлен пластиковый кубок.

Чисто рефлекторно я поднимаю ложку и принимаюсь ковыряться в мясе.

– Простите, я очень плотно позавтракала.

– Дейзи ненавидит чили, – выдает меня Джек.

– О ненависти нет речи. Просто не слишком люблю, – улыбаюсь я Памеле. – Но ваше действительно выглядит лучшим из всего, что я ела.

– Спасибо, – смеется она, и звуки мне кажутся приятными. А может, я довольна собой, потому что рассмешила ее. Словно я снова старшеклассница, и в восторге оттого, что самая популярная в школе девушка посчитала меня забавной.

Она выпрямляется и откашливается.

– В общем… я должна признаться.

Она нервно смотрит на Джека, и я застываю.

Слово «признаться» – настолько личное. Многозначительное, я бы сказала, интимное.

Я подаюсь вперед, гадая, каким будет следующее предложение. Значит, так бывает, когда популярная девушка пытается украсть моего бойфренда? Прямо у меня на глазах? Или я слишком часто смотрю по TBS повторы «Сплетницы»?

– Джек, я весь день хотела спросить у тебя кое-что.

– Что?

Он откладывает ложку и, кажется, весь поглощен Памелой. Я смотрю на его сосредоточенное лицо и жалею, что не могу прочитать мысли. Он считает ее хорошенькой? Ну, конечно. Она, несомненно, красива. Но… считает ли он, что она красивее меня?

– Это насчет Коппера.

Я жду, что Джек спросит то же, о чем думаю я: «Кто такой Коппер». Но он только кивает.

– Как он там?

– Плохо. На этой неделе пришлось удалить повязку. Потому что в правом копыте развилось воспаление.

– От того, что нес слишком большую тяжесть, – добавляет Джек.

– Совершенно верно. Но сломанная нога зажила не полностью, и ветеринар говорит, что больше ничего не может сделать. Рекомендует усыпить его.

Она глубоко вздыхает.

– Но я… я просто не могу.

Джек снова кивает.

– Хочешь, чтобы я приехал, взглянул сам?

Ее лицо светлеет, и капли, собравшиеся в глазах, переливаются на свету. Я мгновенно понимаю, что она одна из тех редких девушек, которые красивы даже в слезах.

– Правда? Я знаю, ты так занят и часто рассказываешь о своих исследованиях по протезированию…

– Да, наука ушла далеко за эти несколько лет, но не хочу обнадеживать тебя, – перебивает он. – Сама знаешь, ноги – слабое место у лошадей.

– Понимаю, – кивает Памела и продолжает говорить, но я думаю над тем, что она уже успела сказать. Вернее, не сказала вслух, но подразумевает. Памела и Джек хорошо знают друг друга. Они и до этого беседовали о ее лошади и о его исследованиях. И о чем еще? И давно ли они вместе работают волонтерами? И почему он никогда не упоминал о ней. Точно не упоминал?

Я роюсь в воспоминаниях. Может, Джек как-то пришел из «Пэт Смарт» и сказал:

– Помнишь ту девушку Памелу, о которой я тебе рассказывал? Сегодня она такое выкинула! Ужасно смешно!

Но вряд ли он когда-нибудь говорил такое. И что означает его молчание?

Я стараюсь участвовать в разговоре, но если это партия в теннис, то мне отведена роль наблюдателя. Поэтому я наблюдаю. Они подались друг к другу. Джек с блестящими глазами описывает детали своего исследования по протезированию. Памела жадно слушает, глотая каждое слово, слетающее с его губ. Может, мне это только кажется, или я действительно слышу легкое жужжание электрического тока, текущего между ними?

Джек втягивает меня в беседу.

– Не возражаешь, если я поеду завтра?

Я делаю вид, что думаю. Делаю вид, что когда-то наш забитый календарь не полностью пуст, если не считать моих посещений доктора по пятницам. Раз в две недели. Я делаю вид, что все держу под контролем. Что все идет согласно плану, что Джек не ускользает из моих рук, что это я его отталкиваю. Отпускаю.

Я киваю.

– Конечно.

Памела встает.

– Отлично! Вам ничего не принести? Я пойду за печеньем.

– Не хотите пирога? – спрашиваю я.

Она склоняет голову набок.

Почему я выпалила это вслух?

– Я… просто он так заманчиво выглядел.

– Хотите кусочек? Я принесу.

– Нет, спасибо, не стоит.

Она кивает.

– Джек?

Мы оба смотрим на моего мужа, жующего кукурузную лепешку.

– Он не ест десерт, – говорю я за него.

Но, может, она уже знает это и молчит из вежливости.

Мы возвращаемся домой еще засветло. На нашей улице машин больше, чем обычно, что может означать только одно.

– Должно быть, сегодня бейсбол, – догадывается Джек.

– М-м-м, – мычу я, все еще погруженная в мысли о Памеле. Но какой-то частью сознания жду, пока он скажет больше. Спросит, не хочу ли я пойти на игру с ним. Прямо сейчас. Взять из дома одеяло, сесть на травянистом склоне холма, где собираются безбилетные студенты, чтобы пить дешевое пиво и задирать болельщиков команды-соперника. Когда мы с Джеком переехали сюда, мы как-то пошли вместе на игру. И все было прекрасно, пока отвратительный мальчишка из братства, сидевший с нами рядом, не стал швырять на поле пустые банки из-под «Миллер Лайт», после чего расстегнул джинсы и выпустил длинную струю мочи на землю, футах в трех от того места, где мы сидели. Брызги не долетели до нашего одеяла какие-то жалкие дюймы.

Пусть это было отвратительно и я поклялась, что ноги моей больше здесь не будет, теперь мне хочется пойти. И хочу, чтобы Джек тоже этого хотел.

Но он ничего не говорит. Поэтому я набираю в грудь воздуха и спрашиваю:

– Ты давно знаешь Памелу?

Джек сосредоточенно и ловко подводит машину к обочине тротуара перед нашим домом.

– Не помню, – говорит он, выключая двигатель. – Полгода? А что?

– Ты никогда не упоминал о ней раньше, и я просто…

Я пытаюсь как можно точнее выбрать следующие слова, сохранять тон ровным и беспечным. Не хочу выглядеть назойливой привязчивой женой. Или неуверенной в себе. Или ревнивой. Или дать волю всем остальным эмоциям, которые испытываю на самом деле.

– Просто мне показалось, что вы очень хорошо друг друга знаете. Ничего особенного.

Я открываю дверь машины, выпрыгиваю на дорожку, стараясь, чтобы язык тела соответствовал моему беззаботному виду. Джек следует моему примеру и идет за мной к двери. Когда я касаюсь ногой третьей ступеньки каменного крыльца, его рука обнимает меня за талию. Он дергает за ремень моих джинсов.

– Эй, – шепчет он. Я разворачиваюсь лицом к нему. Сейчас, когда я стою на средней ступеньке, а он – на земле – мы почти одного роста. И глядим в глаза друг другу. Я жду, чтобы он заговорил, но вместо этого Джек подается вперед, перекрывая расстояние между нами, и накрывает мои губы своими. Я механически поджимаю губы, инстинктивно возвращая поцелуй: сказываются годы привычки.

– Мау, – мурлычу я, заканчивая знакомый поцелуй, и вынуждаю себя думать о вечерних делах: о ванне, которую хочу принять, фланелевой пижаме, в которую мне не терпится влезть, а не о том факте, что мы впервые за много недель поцеловались в губы. И о том, что кожа, где его щетина оцарапала мою щеку, до сих пор горит.

Но прежде чем я успеваю повернуться к двери, он притягивает меня к себе. Наши губы встречаются снова, на этот раз с неумолимой силой, которая заставляет забыть о заученных реакциях и немедленно напоминает о тех первых поцелуях, которые мы делили в дверных проемах и припаркованных машинах. Слабость в животе. Трясущиеся колени.

И хотя меня давно уже не посещает желание секса, примитивный порыв разгорается в желудке и распространяется лесным пожаром.

Я хочу своего мужа. И знаю, что это какие-то биологические инстинкты реагируют на угрозу соперничества: символический способ повесить красный флаг на его груди и поставить тавро «мой». Но мне все равно.

Мы ковыляем по ступенькам, все еще целуясь, наши руки жадно шарят по телам, и никто не рискнет разорвать связь между нами. Джек отпирает дверь, и я принимаюсь расстегивать его джинсы еще до того, как она закрывается за нами.

Он запускает руку мне в волосы, другая шарит по изгибам моего свитера, потом ныряет под него. Он проводит пальцами по моему голому животу, мнет плоть, и я застываю. Образ плоского живота Памелы мелькает в мозгу. Я резко вдыхаю, сосредоточиваю все усилия на том, чтобы втянуть свой округлый животик, который никогда нельзя было назвать упругим, несмотря на бесконечные часы занятий йогой и капустные смузи, которым я его мучила.

– Ты в порядке? – шепчет Джек. Его руки так же неподвижны, как мое дыхание.

– Я сделал тебе больно?

– Я в порядке, – заверяю я, расстегивая штаны и стягивая вниз. И трясу головой, заставляя себя не думать о Памеле и о том, почему я не могу раздеться в присутствии мужа. Перестать все портить. Выдохнуть.

Но сколько бы я ни пыталась, она по-прежнему здесь.

Когда Джек прокладывает дорожку из поцелуев по моей шее.

Когда толкает меня на диван, и сам падает сверху.

Когда входит в меня.

Я крепко зажмуриваюсь и впиваюсь пальцами в его плечи, доказывая себе, что он все еще здесь. Мой. Но даже с закрытыми глазами я вижу ее лицо.

И со всех сил притягиваю Джека к себе. Ближе. Глубже. Я хочу, чтобы мы стали единым целым во всех смыслах эвфемизма. Но его торс давит на мою грудь, мои легкие. И я не могу дышать.

Не могу дышать.

Я действительно не могу…

– Джек! – ахаю я, колотя его по спине кулаками.

Но он принимает отчаяние за страсть и зарывается лицом в мою шею.

– Дейзи, – бормочет он.

– Нет!

Гигантский кулак сдавливает мои легкие, вызывая настоящую панику.

– Убирайся!

Я упираюсь руками в его лицо, плечи. До чего могу дотянуться ладонями, пальцами.

– Дейзи! – растерянно восклицает он, садясь. Сейчас у него такой же безумный вид, как, наверное, у меня.

– Дейзи! Что случилось?

Я пытаюсь сесть, ответить, но тяжесть по-прежнему лежит на груди. Я царапаю пальцами грудь в отчаянной попытке свалить эту тяжесть. Пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает в горле. Ему некуда идти. Откуда-то слышится странный звук, как крик детеныша тюленя. И тут понимаю, что это я. Сердце грохочет в ушах, и я смутно сознаю, что Джек поднимает меня за плечи. Я открываю и закрываю рот, как рыба на песке, пытающаяся глотнуть воды. Но на самом деле мне нужен кислород.

– Дейзи! Взгляни на меня!

Джек сжимает мой подбородок.

– Взгляни на меня.

Я смотрю на него.

– Расслабься, – говорит он ровным голосом. – Успокойся.

Он осторожно растирает мои руки.

– Дыши, – командует он.

Можно подумать, это так просто.

Я открываю рот, сказать, что не могу, но из горла вырывается хрип, голова кружится, и я думаю, что это, наверное, и есть смерть. И как хорошо, что лицо Джека – последнее, что я вижу.

– Закрой рот. Дыши носом.

Джек наглядно показывает, что мне делать. Словно преподает технику дыхания.

«Вот так».

Я подчиняюсь. И мы оба сопим, как собаки, пока мой сердечный ритм не замедляется и я могу дышать в такт его вдохам. Воздух наполняет мои легкие, и с ним приходит сладостное облегчение. Я открываю рот, чтобы вдохнуть еще глубже.

– Медленно, – командует он. Я киваю, продолжая глядеть ему в глаза. Молчание наполняет комнату, пока мы дышим в унисон.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Дружно.

– Лучше? – спрашивает он.

– Да, – выдавливаю я.

Несколько мгновений мы не шевелимся, хотя на мне только лифчик, а трусы Джека неприлично обвились вокруг щиколотки.

Я не замечала, что дрожу, пока Джек не укутал меня пледом. Он садится рядом, и я чувствую его тяжелую руку на плече. Я закрываю лицо руками, потому что слезы собираются в глазах, а в отличие от Памелы, слезы меня не красят. Лицо распухает, покрывается красными пятнами, да и нос краснеет и блестит. Кроме того, я полуголая и ужасно стыжусь себя, не хочу, чтобы Джек видел меня такой. Поэтому я, не поднимая глаз, сбрасываю его руку.

– Дейзи, – говорит он.

Я, по-прежнему закрывая лицо руками, качаю головой.

– Просто уходи, – шепчу я, боясь, что голос сорвется, если я его повышу.

– Что? – спрашивает он. Я чувствую, как он наклоняется ближе.

– Просто уходи, – каркаю я, опуская руки, но продолжая жмуриться. Не хочу, чтобы кто-то стал свидетелем моего дальнейшего унижения. Я съеживаюсь, сворачиваюсь в клубочек в углу дивана и натягиваю плед, как кокон.

– Я только хочу остаться одна, – едва слышно говорю я. Взрыв меня окончательно обессилил.

В комнате снова становится тихо. Неестественно тихо. Может, он уже ушел. И я не заметила? Но мне страшно открыть глаза и проверить. Поэтому я неподвижно замираю, как воздух в комнате, пока не чувствую, как диван выпрямляется, когда он встает. Слышу, как он медленно натягивает одежду. Слышу тяжелые, обремененные отчаянием шаги, когда он выходит из комнаты и направляется по коридору в кабинет.

Но у меня все равно нет сил открыть глаза. Я лежу, и горячие соленые слезы текут из-под сомкнутых век, а в голове проигрываются последние несколько моментов: желание, потребность, знакомые прикосновения, которые каким-то чудом кажутся новыми. А потом безумная паника, которая завладела мной. Когда огонь в животе перетек в легкие.

На этом месте я сжимаю пересохшее горло, удивляясь, как быстро и без предупреждения все может превратиться в полное дерьмо.

Наутро я босиком вхожу на кухню и едва не сталкиваюсь с Джеком, спешащим мимо меня в гостиную.

– Прости, – бросает он и, не оборачиваясь, добавляет: – Ты не видела мои ключи?

– На комоде, – откликаюсь я, открывая холодильник и вынимая ингредиенты для смузи.

Когда он снова появляется на кухне, я сую капусту в стеклянный стакан блендера и включаю его. Жужжанье, похожее на звук запущенного реактивного двигателя, заглушает следующее предложение.

Когда блендер смолкает, он повторяет:

– Я опаздываю. Нужно идти.

Интересно, он действительно опаздывает или просто хочет поскорее убраться из дома? Трудно осуждать его за это.

– Хорошо, – говорю я, не поворачиваясь. Стыд прошлого вечера горит пламенем на моих щеках. Джек не шевелится. И уже привычное, тяжелое молчание повисает в воздухе.

– Дейзи?

– Да? – бормочу я и на секунду во мне вспыхивает безумная надежда на то, что он подбежит ко мне, обнимет, и я растаю и забуду прошлую ночь. И Памелу, и рак и буду помнить только Джека. Себя и Джека.

Но он не обнимает меня.

– Думаю, тебе нужно позвонить доктору Сандерсу.

Тут я поворачиваюсь и смотрю на него.

– Зачем?

– Ты знаешь, – мямлит он, опуская глаза в пол. – Прошлая ночь. Твой… э… эпизод.

Мой эпизод? Он говорит о том, как я плакала?

Я чувствую, как жар снова растекается по лицу. Раздражение пересиливает стыд. Джек никогда не умел справляться с эмоциями. Но – господи! Думаю, у меня есть право иногда расстраиваться. Я умираю.

Не дождавшись ответа – я боюсь снова заплакать, но на этот раз от гнева, – Джек говорит:

– Мне кажется, ты должна убедиться, что с твоими легкими все в порядке.

О! Он имеет в виду ту сцену, когда я задыхалась.

– Уверена, что все в порядке, – бросаю я. Хотя вовсе в этом не уверена.

– И все-таки, – отвечает он, не двигаясь с места, и пусть несколько секунд назад я хотела, чтобы он обнял меня, теперь хочу, чтобы он поскорее убрался.

– Хорошо, я ему позвоню.

– Ок, – повторяет Джек. Я вскидываю брови.

– Ты вроде говорил, что опаздываешь.

– О да, – кивает он и делает несколько шагов ко мне, преодолевая расстояние между нами. Наклоняется, чтобы меня поцеловать, но я в последний момент отворачиваю голову. Так что он касается губами моего уха и волос.

Отступает. Я чувствую его взгляд. Но продолжаю деловито наливать смузи в чашку.

– Дейзи!

– Что? – отвечаю я, по-прежнему не глядя на него. Молчание длится и длится, и я мысленно приказываю ему не глазеть на меня и просто уйти.

Он уходит, поспешно бросив: «Ничего».

Я стою у стойки, сжимая чашку, и сосредоточиваюсь на дыхании.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Потом подхожу к заряжающемуся мобильному и выключаю блок питания. Сажусь за стол со своим густым напитком и набираю номер доктора Сандерса. Почти надеясь, что он не ответит. Что ни говори, а сегодня воскресное утро. Может, он в церкви. Погодите! Доктор Сандерс ходит в церковь?

Я вновь поражаюсь, насколько мало знаю о нем.

– Алло? – Он отвечает после четвертого гудка.

– Это Дейзи, – отвечаю я и после обмена любезностями рассказываю об огне в груди и о том, что я не могла дышать и свистела, как малыш тюленя.

– Угу, – тянет доктор Сандерс, я так и вижу, как двигаются его брови.

– И что вы делали, когда вам не хватило дыхания?

– Я… – заикаюсь я, краснея, кажется, раз в тридцатый за последние двенадцать часов.

– Ну… отдыхали, лежали, шли, чем-то занимались?

Я вдруг вижу обнаженное тело Джека, нависшее надо мной. Чувствую, как он дышит мне в ухо.

– Э-э… занималась, причем активно.

Остается надеяться, что доктор Сандерс не расслышал смущения в моем голосе.

Задав еще несколько вопросов, он заключает, что это, скорее всего, паническая атака, но симптомы напоминают и истечение в плевральную полость: жидкость скапливается вокруг легких, что часто бывает у людей со злокачественными опухолями. Он просил позвонить, если это повторится, а он проведет несколько тестов в понедельник.

На этом мы прощаемся, хотя я понимаю, что следовало задать больше вопросов об истечении в плевральную полость просто потому, что Джек наверняка будет меня расспрашивать вечером и неплохо бы иметь готовые ответы. Но трудно волноваться по поводу панических атак или плевральной полости, если знаешь, что Джек уехал на встречу с Памелой. И что я даже не могу поцеловать мужа на прощание. И о том, что мысли спутаны, как клубки шерсти, и я никогда не знаю, какая выскочит следующей.

Я глубоко вздыхаю и пытаюсь разложить факты по полочкам. Джек едет к Памеле, чтобы помочь с лошадью. Они неизбежно будут беседовать, возможно, смеяться, и кривой зуб Джека выглянет изо рта, когда она скажет что-нибудь остроумное. Я напоминаю себе, что хотела именно этого. И что это идеальная возможность для Джека и Памелы – между ними должна разгореться взаимная симпатия. Джек заслуживает ту, которая может дышать. Ту, которую не ждет неминуемая смерть.

Но эти логические выкладки медленно уступают место образу, который преследует меня с тех пор, как Памела пригласила Джека на свою конеферму. Романтический ковбой, ветер, развевающий волосы цвета трюфелей, и сцена из фильма телеканала «Холлмарк», и все это полный абсурд, но сердце по-прежнему болит и легкие, кажется, вновь что-то сжимает.

Я делаю глубокий вдох, чтобы убедиться, что дыхательные пути не свело судорогой. Потом смотрю на густую зеленую тину в своей чашке и понимаю, что потеряла все желание пить смузи.

И в ушах звучит эхо голоса Джека, из прежних времен. Времен до рака: «Почему ты все еще пьешь эту штуку?»

И сейчас я киваю, соглашаясь с его вопросом.

Почему я все еще пью это проклятую штуку?

Я поднимаю чашку, с любопытством глядя на собственную руку, словно это непослушный капризный ребенок, действующий по собственной воле, и запускаю пластиковой чашку со всем содержимым в шкафчик под раковиной. Зеленые помои разливаются по полу, дверцам шкафа, изразцам. Чашка падает на пол, катится к холодильнику.

И в последующем молчании в ушах снова звучит дурацкий голос психотерапевта, который я услышала во время дурацкого первого визита, когда у меня был дурацкий первый рак.

– Ваш гнев – это скорбь в его обличье.

Я обмякаю на стуле.

Мой гнев расплескался по всему кухонному полу.

Глава 18

После рентгена грудной клетки, и анализов крови, и нескольких выдохов в смешную пластиковую трубку, присоединенную к шумному аппарату, доктор Сандерс подтверждает, что в моих легких скопилось немного жидкости.

– Будем следить, но не думаю, что именно она вызвала приступ удушья, – информируют меня его мохнатые брови.

– Ок, так что же вызвало?

Я сижу на смотровом столе, покрытом прозрачной бумагой. Она громко хрустит при малейшем движении, поэтому я стараюсь не шевелиться.

Доктор Сандерс кладет рядом со мной папку и снимает очки.

– По-моему, удушье вызвано тревогой и стрессовой ситуацией.

Стрессовой.

Я стараюсь не фыркнуть.

Стрессовая ситуация – это когда два выпускных экзамена назначены на один день. Или когда твой подвал затопило именно в то утро, когда приезжают свекор со свекровью.

Это не стрессовая ситуация.

Это нечто другое.

Он призывает меня к порядку серьезным взглядом.

– Думаю, вам поможет специалист. Нужно научиться приемам дыхательной гимнастики.

Я в упор смотрю на него.

– Специалист. Звучит, как кодовое название психотерапевта.

Левая сторона его губ приподнимается.

– Пульмонолога.

Он стучит себя в грудь указательным пальцем.

– Не психиатра.

Он прижимает палец к виску.

– Согласитесь, есть разница.

– Хорошо, – киваю я. – Если это не какой-то трюк, чтобы заманить меня к психотерапевту.

– Я бы ни за что такого не сделал. Знаю, как вы к этому относитесь, – отвечает он с многозначительным взглядом. – Но это не значит, что я не считаю необходимой консультацию с психотерапевтом.

– Уверена, что так и есть, – выдавливаю я. Припомнив, что именно доктор Сандерс направил меня на единственный сеанс к психотерапевту, на который я согласилась идти. Тогда я тоже сопротивлялась, что подтолкнуло его спросить:

– Разве вы не хотите быть психотерапевтом? Я думал, что именно вы понимаете преимущества таких консультаций.

Я хотела ответить, что понимаю преимущества – для других людей. Но для себя? Я и так вечно копаюсь в себе, анализирую каждый свой поступок, поэтому незнакомый психотерапевт не может спросить или сказать то, чего я уже не спросила у себя и не сказала себе. И кто захочет пойти к психотерапевту, который сам нуждается в психотерапии? Все равно что оказаться на осмотре у терапевта, который кашляет, чихает и сморкается.

Не слишком утешительно.

Но я не знаю, как объяснить все это доктору Сандерсу, не показавшись высокомерной лицемеркой, поэтому просто пожимаю плечами.

Сейчас мы смотрим друг на друга. Он морщит лоб. Я вздыхаю.

– Мне только не хватает, чтобы кто-то каждые пять секунд спрашивал, как я себя чувствую, или пытался объяснить, что означает мой гнев.

Последнее слово повисает в воздухе, и меховые брови доктора Сандерса обеспокоенно сходятся на лбу.

– Вы сердитесь?

Я медлю, глядя на обтянутые джинсами колени. Безмолвно проклиная себя за то, что выложила слишком много.

Потом я поднимаю голову:

– А вы не сердились бы?

Доктор Сандерс молча выдерживает мой взгляд на протяжении долгих двадцати секунд. Даже бумага подо мной не шуршит. Потом он сует руку в карман и вынимает горсть визиток. Перебирает их, пока не находит нужную. Протягивает мне.

– Патрик – член нашей большой команды ухода за пациентами. Он работает рядом, в пульмонологическом центре. Позвоните по тому номеру, что внизу.

Я сую карточку в боковой карман сумочки и обещаю, что позвоню, хотя считаю, что платить кому-то за то, что меня научат дышать – абсолютная чушь.

Я уж, скорее, пойду к шринку[28].

По пути домой я опускаю окно в машине. Ветер раздувает волосы, и это очень приятно, почти настолько, что я игнорирую выхлопные газы, которые тоже бьют мне в лицо. Я ищу на двери кнопку, закрывающую окно, но прежде чем стекло поднимается, новый запах проникает в щель, и в мои ноздри.

Жир.

Чизбургеры

«Varsity Jr»[29].

И хотя обычно у меня желудок переворачивается при мысли обо всем этом обработанном мясе, набитом химикатами хлебе, сыре и картофеле, почему-то сейчас запах производит абсолютно противоположный эффект. И в желудке урчит.

– Может, это ностальгия. Тоска по тому времени, когда Джек поворачивался ко мне по пути домой из кинотеатра, и дьявольски ухмылялся.

– Мне не помешал бы бургер.

Я соглашалась, потому что в головокружительном начале наших отношений мне в голову не приходило отказываться. И на переднем сиденье его «Эксплорера» мы кормили друг друга жареной картошкой из покрытого пятнами жира пакетика, обменивались масляными поцелуями и тайными улыбками, купаясь в лучах нашей непредсказуемости.

Не думая о том, что делаю, я сворачиваю на парковку и останавливаюсь на пустом месте. Ресторан устроен, как старомодная бургерная для автомобилистов, вплоть до официантов, расхаживающих между машинами. Из громкоговорителя доносится голос. Я не могу разобрать слова, но знаю, что это стандартное приветствие «Varsity Jr»:

– Что будете брать?

Я открываю рот, чтобы ответить «ничего», но вовремя останавливаюсь, понимая, каким безумием это прозвучит. Зачем еще сюда заезжать? Потом я ругаю себя за беспокойство о том, что подумает официантка в ресторане фастфуда относительно моего душевного здоровья.

Голос повторяет фразу, и я паникую. Двигатель все еще работает, и моя рука лежит на ручке переключения скоростей. Все, что мне остается – сдать назад и нажать на газ. Но вместо этого я поворачиваю голову к электронной коробке.

– Бургер, – заказываю я, но произношу слово едва слышно. Голос дрожит, словно я только что научилась говорить.

– Без всего? Двойной? Чили? – выстреливают в меня вопросами. Я теряюсь и не помню, что все это означает, поэтому выбираю первое, что запомнила.

– Без всего.

– Стринги?

Где-то в мозгу загорается нейрон, пробуждая во мне знание. Стринги – это жареный картофель, и я вдруг вижу, как Джек скармливал мне соломку по одной.

– Пожалуйста.

Через несколько минут у моего окна появляется женщина в бумажной шляпе. Я протягиваю ей кредитку, которую она проводит через ручное устройство, и отдает мне бумажный пакет. Я кладу его на пассажирское сиденье и выруливаю со стоянки задним ходом.

По пути я посматриваю на пакет, словно на щенка, которого по какому-то капризу решила взять к себе, но что теперь с ним делать? Я пытаюсь припомнить ощущение еды во рту, тот лучший первый кусочек горячей булочки и жирной говядины, но противлюсь желанию открыть пакет. Странный приступ спонтанности сходит на нет.

К тому времени, как я останавливаю машину на дорожке, пахучий пакет превратился из привлекательного в омерзительный, поэтому я беру его двумя пальцами и несу на кухню, где бросаю в мусорное ведро под раковиной.

В начале двенадцатого я слышу, как подъезжает машина Джека. Я лежу в постели, стараясь не заснуть, хотя глаза сами собой закрываются. Но я хочу видеть его. Не для того, чтобы что-то сказать или сделать. Просто хочу окинуть взглядом его непокорные взъерошенные волосы, асимметричное лицо и невозможно длинные руки. Я впервые увижу его с тех пор, как он вчера утром уехал на ферму Памелы, потому что на обратном пути его вызвали в клинику и он приехал, когда я уже спала. И еще не успела проснуться, когда он утром уехал на работу. Иногда мне кажется, что он делает это специально. Так ему легче не видеть меня. Не быть рядом.

Я закатываю глаза. Ну, конечно, легче. Вряд ли ему хочется быть дома, слышать все «добрые» слова и терпеть «ласковое» обращение.

Когда задняя дверь со скрипом открывается, Бенни спрыгивает с кровати, чтобы приветствовать его, а я сажусь и приглаживаю волосы. Обутые в тяжелые ботинки ноги топают по коридору, и мне кажется, что они шагают в такт биению моего сердца.

И вот он уже здесь.

– Привет, – говорит он, глядя мне в глаза.

– Привет, – отвечаю я.

Он идет к комоду, кладет ключи и бумажник и принимается стаскивать больничный костюм.

Воздух сгущается. И я знаю, оно по-прежнему здесь. Напряжение. Я роюсь в голове, пытаясь найти, что сказать. Но каждое предложение кажется абсурдным, и я отказываюсь от одного за другим.

«Мы можем поговорить о моей смерти?»

«Что с нами происходит?»

«Ты все еще любишь меня?»

Сами вопросы – ребяческие, они происходят от моих недавно приобретенных комплексов и эгоизма. Как наживка на удочке. Я сама отпустила Джека, отвергла, а теперь чувствую потребность подтянуть его на леске ближе. Убедиться, что он все еще здесь.

Конечно, он все еще здесь. Он Джек, мой Джек. И я знаю, что могу достучаться до него парой слов.

Прости.

Я знаю, что была невыносима.

Я люблю тебя.

Я открываю рот, чтобы сказать все это, и тут же сжимаю губы.

И спрашиваю о лошади Памелы.

Он смотрит на меня так, словно забыл о моем присутствии, и только мой голос ему напомнил, что я здесь.

– Я работал с ней весь вечер, – отвечает он, и я вижу усталость в его глазах, пока он понуро бредет к кровати. – Хорошая новость заключается в том, что протезы ног для лошадей очень усовершенствовались со времени Миднайт.

Я недоуменно смотрю на него.

Джек забирается под одеяло, и только тогда, заметив выражение моего лица, поясняет:

– Пони, которому сделали протез несколько лет назад.

Я качаю головой.

– Никогда о нем не слыхала. О нем?

– Да. Так или иначе, в прошлом году ветеринары даже поставили протез американскому скакуну. Но нога была задней, как у Миднайт. Травмы задних ног лучше подходят для протезов, потому что несут меньше тяжести. А у Коппера травма на передней.

– Какая жалость, – вздыхаю я, стараясь вложить в голос побольше сочувствия.

Но Джек кривит губы.

– Именно тот случай, который Линг приказал мне исследовать. И я нашел в Кентукки ветеринара Реддена, который разработал методику литой культевой штифтовой вкладки, которую, по мнению Линга, мы могли бы воспроизвести…

Он еще долго говорит, хотя я и половины сказанного не понимаю, но его глаза горят, и я знаю, что это означает хорошие новости для Памелы. Что Джек нашел способ спасти Коппера.

– Памела никогда больше не сможет на него сесть, но если ампутация пройдет гладко и мы сумеем сделать так, чтобы новый протез выдерживал тяжесть, сразу после операции, думаю, он выживет.

– Вот это здорово! – восклицаю я, и, поскольку это самый длинный разговор за последние несколько недель, я не хочу, чтобы он заканчивался, прошу Джека: – Расскажи о ферме.

– Роскошная, – отвечает он, зевая. – Знаешь, что Памела помогала строить большую ее часть?

Это риторический вопрос, поскольку я никак не могу знать что-то подобное. Но все же неприятно. Или, возможно, меня больно ранит восхищение в голосе Джека.

– В самом деле? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спокойно. Заинтересованно.

Он кивает и выключает свет.

– С ума сойти, правда? Ее родители купили ферму лет пять назад. Пришлось все переделывать. Памела и ее отец обзавелись кучей книг. «Плотницкое дело для чайников», все в этом роде, и вдвоем сделали почти всю работу.

«Памела с отцом». Еще один повод ей завидовать. Когда Джек завертывается в одеяла и засыпает, я представляю Памелу и ее идеальную семью. Интересно, познакомился ли вчера Джек с ее родителями? Станут ли они в один прекрасный день его тестем и тещей?

А потом я представляю, как Памела знакомится с родителями Джека. Понравится ли она им? Понравится ли больше, чем я? Расскажет ли мать Джека Памеле рецепт своего знаменитого салата с зеленым желе, сельдереем, ананасом и крошками пастилы, и солжет ли ей Памела, уверив, что выглядит он восхитительно?

Я поворачиваюсь к Джеку, чтобы еще что-то сказать. Продолжить разговор. Но он лежит спиной ко мне и глубоко, мерно дышит. Может, он сказал «спокойной ночи», а я все пропустила?

Я выключаю свою лампу и лежу в темноте, глядя в потолок и пытаясь определить ощущение, скопившееся на дне желудка.

И на ум приходит только одно слово. Пустота.

Я представляю жирный бургер из «Варсити», и картошку, гниющие в мусорном ведре на кухне, и в животе все переворачивается. Я закрываю глаза, пытаясь прояснить голову, но лицо Памелы никуда не уходит. Смотрит на меня, как… как женщина, в которую может влюбиться мой муж.

Я соскальзываю с кровати, стараясь не задеть матрац, хотя Джек спит крепко. Выхожу из комнаты, иду по коридору, где открываю шкафчик под раковиной и нащупываю в мусорном ведре пакет. Потом сажусь на пол, прижимая к груди сокровище.

Изразцы холодят кожу сквозь тонкие пижамные штанишки, но мне все равно, я думаю только о том, как бы поскорее сорвать обертку с плотных слоев хлеба и мяса. Когда препятствие исчезает, я сую бургер в рот и откусываю огромный кусок. И несмотря на то что все остыло и стало резиновым, я чувствую взрыв вкуса, в котором отказывала себе так долго. Но я не смакую, не медлю, не наслаждаюсь моментом.

Продолжаю жевать, работая зубами, пытаясь не подавиться толстыми кусками маслянистого хлеба и жилистого мяса. И заодно набиваю рот жесткой картофельной соломкой.

И вот бургер исчез и картофель тоже. Живот полон, и меня слегка подташнивает. Поэтому я закрываю глаза и прислоняюсь головой к дверце шкафа. Она твердая и неподатливая. И это меня утешает.

Следующие четыре дня нам удается вести нормальные разговоры, что сначала кажется прорывом. Может, теперь мы не ходим на цыпочках по тонкому льду вокруг друг друга.

И я радуюсь, пока не понимаю, что все эти разговоры так или иначе касаются Памелы. Все началось во вторник вечером, после того, как он провел на ферме целый день с Памелой, Лингом и Коппером. Мы сидели на диване, вкладывая объявления о выпускном Джека в конверты цвета слоновой кости.

– Памела действительно умеет обращаться с животными, – сказал он. – Даже Линг заметил. Он назвал ее заклинателем лошадей.

– И детей тоже, – добавила я, вспомнив мальчишку на дне открытых дверей. Тот просто приклеился к ее ноге.

Потом в среду, пока Джек чистил клетку Герти на кухне, я услышала:

– Я говорил тебе, что брат Памелы – настоящий хиппи? Живет в Аризоне в юрт-коммуне.

– Интересно, – отреагировала я, гладя черно-белые завитки меха Герти одной рукой и одновременно скармливая ей морковку. – Она когда-нибудь навещает его?

Я пытаюсь представить Джека, сидящего у костра и спящего на земле.

В четверг я поджарила на гриле стейки из семги и сделала любимый соус Джека с укропом и йогуртом. Но вернувшись домой, он не захотел ужинать.

– Памела в знак благодарности принесла обед в клинику для меня и Линга.

Он погладил себя по животу.

– Я объелся.

Я накрыла его тарелку пленкой и сунула в холодильник.

– Как она заботлива, – фальшиво похвалила я. Что-то не давало мне покоя. Что Джек не предупредил по телефону, что не будет ужинать? Нет, за годы нашей жизни он пропустил множество ужинов. Но всегда съедал все либо поздно ночью, либо во время ланча на следующий день. Может, дело в том, что Памела принесла ему обед на работу, и я почувствовала, что она вторглась на мою территорию? О’кей, да, но я была также рада, что она заботлива и хорошо готовит. Именно такую я искала. Она не оставит Джека, когда меня не будет.

И только когда я в пятницу еду в Эмори, вдруг понимаю, что не давало мне покоя. Слова, сказанные Кейли, когда мы с Джеком только начали встречаться. Я как раз рассказала ей, что в начальной школе Джек играл на трубе, и до сих пор может сыграть часть «Буги-вуги Багл бой фром Компани Би».

– О боже. Ты наконец остановишься? – спросила она.

– Остановлюсь? Ты о чем?

– Прекратишь говорить о Джеке? Ты повторяешь его имя каждые две секунды.

Я и не замечала, что так и есть.

Но сейчас Джек делает то же самое. Постоянно повторяет имя Памелы.

Может, это ничего не значит? Может, это потому, что он всегда рассказывает мне о работе, а на этой неделе почти вся работа была связана с Памелой, и ее заклинанием лошадей, и ее классной стряпней.

Но разве я не этого хотела?

Я мысленно повторяю мантру Марты Стюарт, которая вертелась в моей в голове всю эту неделю, при мысли о Джеке и Памеле. Памела и Джек. Это хорошо.

Но если это действительно хорошо, почему я внезапно чувствую, что не могу дышать?

Черт бы все это побрал.

Только не это. Опять!

Я вцепляюсь в руль побелевшими пальцами и смотрю в зеркало заднего вида, прежде чем пересечь три полосы движения и с визгом тормозов остановиться на аварийной полосе. Хватаю губами воздух, но он никуда не проходит. Мои легкие блокированы, как перекрытая улица, и горят так, словно кто-то покрыл их расплавленным битумом. Сердце бешено колотится, охваченное паникой, хотя я уговариваю себя успокоиться.

Пот капает со лба, жжет глаза и только сейчас я замечаю, как мне жарко. И голова кружится. И все же мне как-то удается открыть дверь машины вовремя, чтобы выплеснуть на асфальт выпитый утром смузи.

Когда спазмы прекращаются, я откидываюсь назад и счастливо дышу ртом, несмотря на противный вкус кислоты во рту. Сердце бьется медленнее. Напряжение выходит из плеч, и почему-то хочется плакать. Я смотрю на часы на приборной панели и стараюсь взять себя в руки. Не хочу опаздывать на анализы. Но знаю, что должна сделать в первую очередь.

Тянусь за сумкой, вытаскиваю белую визитку и мобильник. Дрожащими руками набираю номер пульмонолога Патрика, чтобы договориться о визите.

– Вы потеряли вес.

Доктор Ранкофф хмурится, глядя в мою карточку.

– Вы достаточно едите?

Я немедленно вспоминаю холодный жирный бургер и картофель и чувствую себя виноватой за то, что так беспечно нарушила диету. Рак рисуется мне картонным чудовищем, жадно пожирающим мою безответственность, растущим в геометрической прогрессии с каждым днем. Заставляющим меня сбрасывать фунты, как турист сбрасывает слои одежды, когда добирается до желанного места назначения.

Не дождавшись ответа, она смотрит на меня, пристально изучает лицо.

– Вы хорошо чувствуете себя сегодня? Вы в порядке?

Опять это слово «в порядке».

Я знаю, что не выгляжу, будто я в порядке.

По пути сюда я заметила свое отражение в автоматических стеклянных дверях. Волосы растрепаны. Лицо пожелтело после «эпизода» в машине. Мне хватило времени только на то, чтобы убрать выбившиеся пряди за уши, прежде чем меня вызвали к врачу.

– Все в порядке, – говорю я.

Она ждет. Позволяет молчанию заполнить пространство.

– Я… э-э… полагаю, что у меня панические атаки.

Она кивает.

– Доктор Сандерс что-то упоминал об этом.

Я молчу. Они говорят обо мне?

– Вы уже записались к пульмонологу?

Я киваю. А потом готовлюсь услышать новости, которые в общем-то новостями не являются.

– Опухоли по-прежнему растут. Медленно, – добавляет она, но в голосе не слышно надежды.

– Ты знала, что брат Памелы живет в юрте? – спрашиваю я Кейли, когда мы лежим на ее диване, краем глаза наблюдая субботне-воскресный марафон проекта Рейчел Зоуи на «Браво».

– Что за юрта? – спрашивает она. Почти все утро она бешено работала пальцами, отправляя сообщение за сообщением, и почти не обращает внимания на мои слова.

– Не знаю. Что-то вроде вигвама.

– Ха, – фыркает она.

– Ты знала, что она сама варит джем?

Сама я знаю это, потому что на прошлой неделе проводила почти все время, изучая ее страницу на Фейсбуке, доску на «Пинтерест» и профиль на «Линкедин». Вот что я еще узнала.

У нее 684 друга.

Она посещала колледж во Флориде.

На тридцатый день рождения она летала на параплане.

Она смотрит «Анатомию страсти».

– Ха, – повторяет Кейли.

– И, думаю, Джеку она нравится. Я имею в виду, действительно нравится. Он то и дело упоминал о ней на этой неделе. Конечно, они много времени проводят вместе, потому что он пытается спасти ее лошадь. Но все же мне кажется, что он немного на ней зациклился, ну, знаешь, как малыш с новой игрушкой.

Я все еще брежу, высказывая вслух свои мысли. Больше, чтобы упорядочить их, чем узнать мнение Кейли, потому что ее вовсе не интересует разговор. Поэтому я продолжаю трещать. О том, как бывший бойфренд Памелы немного похож на футболиста со своим ирокезом из «Лузеров».

И как она иногда любит перепостить статусы из Фейсбука, обещающие удачу, если поделитесь ими в течение десяти секунд после прочтения. И как она во вторник обедала в новом «Уайлдберри кафе», в даунтауне. Куриные грудки в травах и зеленые бобы в итальянской ветчине прошутто. Она запостила фото, и еда выглядела просто здорово. Так здорово, что я пожалела о том, что несколько недель назад отказалась от предложения Джека пойти туда.

Я смотрю телевизор, где идет реклама «Форд моторс», объявляющая о весенней распродаже. И это напоминает о том, что я узнала о Памеле.

– Знаешь, она водит грузовик пикап? Серый с удлиненной кабиной. Купила его несколько месяцев назад.

Я представляла ее как тип девушки с «Хонда Сивик», поэтому очень удивилась.

Но даже я должна признать, что в женщине за рулем грузовика есть нечто сексуальное. И я знаю, что Джек тоже так считает. Когда мы в прошлом году ездили к его родителям на Рождество, я предложила сгонять за яйцами для его мамы и пришлось взять старый «Бронко» его отца. Потому что машина Джека была заставлена другими. Он поехал со мной.

– Ты выглядишь так круто, – шепнул он, сжимая мое бедро.

Я улыбнулась ему.

– Знаешь, справа есть заброшенная парковка, – заявил он с коварной улыбкой.

– Джек! Мы не будем заниматься этим на заднем сиденье машины твоего отца! – заявила я, продолжая сжимать руль, хотя рука Джека забралась под мою блузку.

– Кто сказал что-то о заднем сиденье?

Он перегнулся и стал целовать меня в шею.

– Веди себя прилично, – велела я, вскинув брови и осторожно его отталкивая.

Теперь я жалею, что не притянула его ближе.

– Так или иначе, это очень полезно, когда она работает на родителей…

– Дейзи! – прерывает меня Кейли.

Я отрываю глаза от хрупкой фигурки Рейчел Зоуи, которая теребит красное шелковое платье, из разряда «совершенно безумных», и поворачиваюсь к подруге.

– Что?

Она качает головой и фыркает.

– Ты хоть слышишь себя? Памела то, Памела сё.

И что?

Я поднимаю брови, бросая ей вызов. Неужели она не понимает? Возможно, Памела – будущая жена Джека.

– Я просто считаю, – говорит она уже мягче, – что это не Джек ею одержим.

Глава 19

Во вторник утром я на двадцать минут опаздываю к пульмонологу, но вместо того, чтобы следить за своим семимильным маршрутом до Онкологического центра, я мысленно перечисляю пункты необходимых дел.

Бакалейная лавка, где нужно купить греческий йогурт, органическую маленькую морковь, рисовые чипсы, туалетную бумагу.

Почта, с которой нужно разослать объявления о выпускном Джека, лежащие в коробке в моем багажнике.

Убрать ванную.

И еще что-то… но что именно?

Пока я пытаюсь вспомнить последний пункт, случайно оглядываюсь, и в полном недоумении замечаю, что свернула не туда, и оказалась на улице Афин, где никогда раньше не бывала. Я сбрасываю скорость, пытаясь понять, где я. Сердце неприятно бухает в груди, легкие сдавливает. Не будь я так напугана, рассмеялась бы над иронией происходящего: пережить паническую атаку по пути к врачу, который научит меня избегать панических атак.

Наконец, я вижу дорожный знак и понимаю, что университетский кампус в пяти милях впереди. Тогда я понимаю, куда ехать. Я дважды свернула вправо. И оказалась на Милледж и знакомой дороге к центру.

Припарковываюсь на стоянке Центра пульмонологии, аллергологии и сна и, хотя уже опаздываю, продолжаю сидеть в машине, надеясь, что мотивация для визита к еще одному доктору/специалисту/онкологу нагрянет, как грозовые облака, и пронесет меня сквозь этот день.

Захожу в комнату ожидания, отмечаюсь на ресепшн, извиняюсь за опоздание перед женщиной с большими золотыми серьгами, похожими на космические корабли, и сажусь на неудобный деревянный стул. Хватаю журнал со стола рядом со мной, но читать не хочется. Поэтому я оглядываю комнату.

Кроме меня, здесь только два пациента. В углу сидит похожая на птичку женщина с очками для чтения, сползшими на кончик носа. Очки крепятся к цепочке с бусинами, свисающей на ее шею. Напротив меня – лысеющий толстяк с тощими ногами что-то печатает в смартфоне. На нем клетчатая рубашка на пуговицах, которая…

Дерьмо.

Он поднимает глаза в тот момент, когда я смотрю на него. Случайная встреча глазами.

Не заговаривай со мной. Не заговаривай со мной, не заговаривай со мной…

Он заговаривает со мной.

– Хороший денек сегодня, верно?

Между его зубами такая большая расщелина, что туда можно вставить карамельку.

Я киваю, улыбаюсь и открываю журнал, в надежде, что он поймет – я не расположена вести беседу.

– Доктор Брансон что-то опаздывает. Я сижу здесь уже тридцать пять минут. Не понимаю, почему от меня требуется приезжать вовремя, если их никогда не бывает на месте.

Если бы я хотела ответить, объяснила бы ему, что я не к доктору Брансону.

Но не хочу его поощрять. Поэтому снова улыбаюсь в знак того, что слышала, но так поглощена статьей американского кабельного спортивного канала об алтимат фрисби, от которой не могу оторваться, даже чтобы поболтать.

– У вас тоже аллергия? В это время года она просто жуткая.

Я смотрю на него и вздыхаю над неспособностью понимать намеки. Резко качаю головой и роняю два слова:

– Панические атаки.

– Да вы и не похожи на аллергика.

Он кладет руки на свой вздутый, как у беременной женщины, живот.

– У меня самого апноэ. Потерял пятьдесят фунтов с тех пор, как умер. Но док говорит, что этого недостаточно. Нужно сбросить еще пятьдесят-шестьдесят.

Я не уверена, что расслышала правильно.

– С тех пор как умерли?

Он улыбается, как рыбак, у которого только что клюнуло.

– Да. Сердечный приступ. Меня здесь не было семь минут, пока врачи снова не завели старую тикалку.

Я улыбаюсь в ответ, удивленная тем, что мое раздражение быстро рассеялось, вытесненное искренней симпатией. Это его история годится для коктейльных вечеринок, как и моя коктейльная история про шрам. И это неплохо.

Дверь комнаты ожидания открывается.

– Майкл, – окликает женщина в голубом больничном костюме.

– Просто Майк, – отзывается он, со стоном вставая. И подмигивает мне.

– Желаю вам прекрасного дня и надеюсь, таким он и будет.

– Вам тоже, – говорю я первому умершему, которого я встретила. И только когда дверь за ним закрывается, я жалею, что не расспросила, как это происходит.

Патрик, с его бицепсами размером в футбольный мяч и стрижкой ежиком, выглядел бы куда уместнее в армейском комбинезоне, отдающим уничижительные приказы, чем в отглаженных поло и хаки, когда он рассуждает о необходимости найти свой центр душевного равновесия.

Но что есть, то есть.

– Я придерживаюсь холистического метода снятия напряжения, – говорит он, так мягко, словно читает детскую книгу. – Причина панических атак – в потере самоконтроля. Иногда жизнь становится такой невыносимой, что ваше тело не может справиться и вас парализует страх или тревога.

Я пытаюсь быть хорошей аудиторией, но все, о чем думаю – углы твердого пластикового стула врезаются в мои кости так сильно, что сидеть совершенно невозможно.

– Думайте об этом, как о кастрюле воды, кипящей на плите. Я пытаюсь привернуть газовую горелку в вашей жизни. Если мы сможем сохранить огонек низким или на среднем уровне, вы не перельетесь через край. Конечно, мы рассмотрим методы, помогающие справляться с паническими атаками, если и когда они произойдут. Но давайте сначала снизим общий уровень беспокойства и тревог в вашей жизни. Итак, что кажется вам самым большим фактором стресса?

Я перестаю ерзать на сиденье и смотрю на него. У него моя карточка. Он знает мою медицинскую историю. Разве не очевидно, какой у меня самый большой фактор стресса?

Но Патрик молчит, вынуждая заговорить меня.

– Смерть, – отвечаю я. Но голос срывается на середине слова. Словно я в пустыне и несколько дней не имела ни капли воды во рту. Я откашливаюсь.

– О чем вы? – вскидывает брови Патрик.

– Я умираю, – говорю я с большим напором, чем намеревалась.

– Ах да, – невозмутимо отвечает Патрик. – Онкологический диагноз может быть крайне стрессовым. Но ведь все дело в перспективе. Я хочу сказать, что мы все умираем, не так ли? Я могу выйти отсюда и вечером меня собьет автобус. Никто не может заранее знать, когда умрет, никто не властен над жизнью, и это пугает сильнее всего, верно? Потеря контроля.

Он улыбается, очевидно, гордясь тем, что эффектно завершил лекцию, пока я ввинчиваюсь в сиденье, пытаясь не закричать. Все, что я до этой минуты узнала от Патрика, – это нет ничего более покровительственно-снисходительного, чем когда кто-то, кому не грозит смерть, начинает рассказывать умирающему, как следует к ней относиться.

И почему люди вечно твердят, что их может сбить автобус? Словно жизнь – одна большая игра «Фроггер», и людей на каждом шагу сбивает опасный городской транспорт. Вряд ли Патрик сегодня выйдет на улицу и попадет под автобус. Для этого ему, по крайней мере, нужно будет идти пешком, а я готова побиться об заклад, что он на машине. Во-вторых, нужно быть ужасно беспечным пешеходом, чтобы не увидеть двенадцатитонную прямоугольную махину, несущуюся на вас.

И в-третьих, мне не нравится Патрик.

Я молча проклинаю доктора Сандерса за то, что послал меня к пульмонологу, вообразившему себя психотерапевтом.

– Хм-м-м, – мычу я, делая вид, будто размышляю над маленькой речью Патрика. – Может, нам стоит перейти к дыхательным методикам? Думаю, это поможет лучше всего.

Его лицо омрачается… Интересно, чего он ожидал?! Что я подскочу от радости и закричу:

«Да! О, спасибо вам! А я так волновалась из-за того, что умираю, но завтра меня может сбить автобус. Так что ни к чему волноваться! Теперь я чувствую себя гораздо лучше!»

Он поднимает правую ногу и кладет обтянутую носком щиколотку на левое колено.

– Да, конечно. Но подумайте над тем, что я сказал. Вам также неплохо рассмотреть другие области вашей жизни, контроль над которыми вы можете ослабить. Чем яснее мы осознаем, что сидим не в кресле водителя, тем лучше. Вам нужно отпустить себя.

– Отпустить, – повторяю я сквозь стиснутые зубы. – Понятно.

Он смотрит на меня немного дольше. Словно ждет, пока я окончательно осознаю эту мудрость, после чего кивает.

– Прекрасно. Тогда начнем.

Он рассказывает, что глубокое дыхание – худшее, что можно сделать при перенасыщении легких кислородом. И объясняет, что необходимо задерживать дыхание на десять секунд, когда я чувствую приближение панической атаки. Нужно принять беспокойство, наблюдать за ним, действовать как обычно, дышать неглубоко и ожидать лучшего.

Но я не могу не думать о том, как меня собьет автобус.

И в каком-то отношении это лучший способ уйти.

Я не могу найти маленькую морковку.

Я точно знаю, что купила ее вчера в магазине, но она необъяснимым образом исчезла из контейнера для овощей в холодильнике.

– Джек! – ору я, не разгибаясь, обыскивая глазами каждую полку, будто пакет с оранжевыми овощами может по волшебству появиться передо мной.

– Да! – откликается он так громко и ясно, что я подпрыгиваю и едва не стукаюсь макушкой о закрытую дверцу морозилки.

Я поворачиваюсь и вижу, что он стоит у меня за спиной, уже в больничном костюме.

– Ты не видел морковь?

Я понимаю, что невозможно было скормить целый пакет Герти вчера вечером, когда он вернулся домой, но, может, он оставил пакет у ее клетки или… или…

Я не могу найти другое правдоподобное объяснение.

– Нет, – говорит он, хватая со стойки коричневый пакет с ланчем.

– Подожди! Там только сандвич.

Я хватаю яблоко и протягиваю ему.

– Возьми это.

– Спасибо, – говорит он и сжимает мою руку. – Хорошего тебе дня.

Он выходит. Решетка с шумом захлопывается. Я смотрю на дверь, все еще подрагивающую после его поспешного отступления, и понимаю, что он даже не поцеловал меня. И кто бы его винил? Последнее время я не особенно восприимчива к его ласкам.

Но все же.

Все же…

Герти принимается визжать. Слышала, как я шарю в холодильнике, и хочет знать, где ее морковь.

– Я бы тоже хотела это знать, – бормочу я, хватая огурец и нарезая тонкими ломтиками. Покормив Герти, я иду в спальню, снимаю простыни, несу в подвал и запихиваю в стиральную машину. Кладу порошок и включаю. А потом долго стою. Не двигаясь. Целый день простирается передо мной, как океан воды.

У меня есть дела. Прежде всего купить морковь. И я всегда могу поехать на занятия, хотя не была там несколько недель. Можно вымыть плинтусы. Вымести из-под кровати накопившуюся собачью шерсть и позвать специалиста, узнать, сколько будет стоить укрепить крыльцо, чтобы оно не отходило от дома.

Но ноги решительно приросли к цементному полу. Я смотрю на закрытую машинку и на какой-то момент расстраиваюсь, что сунула туда простыни. Больше всего на свете мне хотелось бы забраться обратно в постель. Но не потому что я устала.

Мне скучно.

Я прокручиваю слова в голове. Все это время я была занята: ездила в университет. Искала жену Джеку. И что мне теперь делать?

«Скучающие люди скучны. Ты скучаешь?» – спрашивала мать, когда я, лежа на диване в субботу, ныла, что мне нечего делать, и теперь я боюсь, что она права. Я скучна. Интересно, Джек тоже так думает?

Это побуждает меня подняться наверх, натянуть джинсы и выйти из дома, часто моргая на ярком солнце. Сама не знаю, куда иду, но хочется рассказать Джеку в конце дня нечто более волнующее, чем: «Я вымыла плинтусы».

Я еду в даунтаун и, к своему удивлению, вижу толпы людей, гуляющих там в среду утром. Потом вспоминаю, что сегодня базарный день, и радуюсь, что смогу заодно купить морковь.

Но сначала, пожалуй, стоит выпить чая.

Я паркуюсь перед кафе и вхожу с высоко поднятой головой. У меня полно времени, я нигде не должна быть, и вместо того, чтобы скорбеть о потерянных планах и несделанных делах, пытаюсь создать двадцатиоднолетнюю копию себя и жить одним днем. Что там сказал Патрик? Отпустить себя. Забыть о контроле.

Я отношу чай к черному дивану, о котором всегда думаю, как о нашем с Джеком диване, и сажусь на потертые сиденья. Минут пять прихлебываю горячую жидкость, впитывая атмосферу и пытаясь наслаждаться моментом.

Но не могу.

Мне скучно.

И я ненавижу Патрика.

Я поворачиваюсь к двери и наблюдаю за студентами и профессорами, входящими и выходящими, чтобы наспех глотнуть кофеина между занятиями. У всех завидно целеустремленный вид, и я пытаюсь угадать, что они изучают. Парень в бейсболке и хаки явно принадлежит к студенческому братству и специализируется на бизнесе. Девушка с розовыми и голубыми прядями в волосах? Современное искусство. Возможно, скульптура.

Потом я вижу знакомое лицо.

– Доктор Уолден?

Маленькая женщина у кассы оборачивается. Ее глаза загораются.

– Дейзи!

Она подходит ко мне.

– Мне недоставало вас в классе. Как вы?

И вместо того, чтобы ответить стандартным «в порядке», я неожиданно вываливаю на доктора Уолден все. Как я. Что со мной. Клинические испытания. Медленно растущие опухоли. Мою неизбежную скуку. В какой-то момент повествования она садится рядом.

– О господи, простите! – говорю я. – Вам, наверное, давно пора быть на занятиях, а я тут болтаю о себе.

Мои щеки горят. Я так и не поняла, почему вдруг стала исповедаться доктору Уолден, если не считать того, что ей в принципе так легко исповедаться. Как-то я пошла к ней в офис, поговорить о письменной работе, за которую получила четыре, хотя была уверена, что должна была получить пять. Дело кончилось тем, что я рассказала о смерти моего отца и о том, что непонятно почему боюсь фейерверков.

Я ушла, чувствуя себя опустошенной. Легкой. И твердо убежденная, что, возможно, истинное призвание Уолден – работа следователя Министерства внутренней безопасности.

– О, Дейзи, – говорит она, – на твою долю выпало многое. – Она замолкает. Гладит меня по руке. – Знаешь, у моей мамы был рак груди.

Я напрягаюсь, готовясь к очередной истории, непрошеному совету китайского травника или названию химии, которая действительно помогла ее матери. Но доктор Уолден молчит, и я понимаю, что она просто предлагает информацию как знак сочувствия.

– Мне так жаль, – бормочу я.

– Мне тоже.

И тут ее лицо светлеет, словно ее только сейчас осенила мысль.

– Знаете что, – говорит она. – В этом семестре меня завалили работой. Мне не помешала бы помощь со статьями, с рефератами и подобными вещами. Как считаете, вам это по силам?

Я знаю, что до конца семестра осталось только три недели и что доктор Уолден всего лишь пытается быть любезной. Но хватаюсь за ее предложение, как за спасательный круг в открытом море.

– Да! – выпаливаю я, ненавидя собственный энтузиазм.

«Из отчаяния получается отвратительный одеколон», – слышу я изречение Кейли. Если это правда, от меня им буквально несет. Я пытаюсь приглушить голос.

– То есть если вы считаете, что я могу помочь.

– Вы были одним из моих самых перспективных студентов. И прекрасно подойдете для этой работы.

Слово «были» больно жалит. Но я предпочитаю проигнорировать его и сосредоточиться на ее комплиментах. Пусть даже она просто любезна.

– Приходите завтра в мой офис, и мы обговорим детали. И установим часы работы.

Я колеблюсь. Хотя к врачу мне нужно только утром в будущую пятницу, все же я стараюсь почаще встречаться с другими специалистами. Не хочу, чтобы доктор Уолден посчитала меня ненадежной.

– Не беспокойтесь, – говорит она, используя то, что я считаю магией вуду, помогающей читать мои мысли. – График будет гибким.

Солнце припекает лицо, согревая меня даже изнутри, когда я иду по тротуару к лоткам фермерского рынка. И предпочитаю игнорировать злобный внутренний голос, твердящий, что я – официальный объект благотворительности. Что доктору Уолден, в сущности, ни к чему моя помощь. Что она жалеет меня. И я пытаюсь сосредоточиться на мимолетном чувстве гордости, которое волной разливается в моей груди. Она сказала, что я идеально подойду. Идеально. Я так давно не ощущала, что идеально подхожу к чему бы то ни было.

Перекрытая улица перед мэрией уставлена лотками, и я неторопливо обхожу все. Пробую первую в этом сезоне клубнику, вдыхаю аромат полевых цветов, наслаждаюсь запахом только что поджаренного попкорна, который продает уличный торговец. Я покупаю четыре длинные морковки с большими зелеными хвостами и кусочек вегетарианского киша без корочки, сажусь на кирпичные ступеньки и начинаю есть. Те же самые ступеньки, на которые мы с Джеком впервые вышли мужем и женой.

Я вгрызаюсь в свой яичный ланч и представляю нас, идущих к выходу, рука об руку, после короткой церемонии. Я почти слышу свой смех, когда он нагнулся ко мне и прошептал: «Мне кажется или от судьи несет так, словно он принимал утром ванну из джина?»

Потом он придержал для меня дверь и показал рукой, как я должна выйти: прямая, гордая и важная.

«После вас, миссис Ричмонд».

И в этот момент все мои сомнения и феминистские опасения насчет того, стоит ли брать фамилию мужа, растаяли. Остались только полный восторг и опьянение новой фамилией, означающей, что я принадлежу Джеку, а он – мне.

– Дейзи!

Чей-то голос возвращает меня к действительности. Я поднимаю голову и смотрю в глаза Шарлотты. Нет, погодите… Каролины? Я вполне уверена, что имя длинноногой блондинки передо мной начинается на… Как же ее зовут? Я знаю, что она очень гибкая, потому что видела ее на занятиях йогой у Бенди Минди.

– Привет, – отвечаю я, прикрывая глаза от солнца, чтобы лучше ее видеть. И замечаю, как пристально она уставилась на меня. Может, на лице остались яичные крошки? Я украдкой вытираю уголки губ салфеткой, которая прилагалась к кишу.

– Я не видела тебя несколько месяцев, – говорит она. – Ты… э-э… стала ходить в другую студию?

Я встаю, потому что продолжать сидеть – невежливо, и она хватает мою руку, словно от страха, что я в любую секунду могу упасть.

Я продолжаю смотреть на нее и понимаю, что пристальный взгляд сочится участием. Да, я знаю, что похудела, но неужели выгляжу настолько плохо? Словно меня нужно поддерживать под ручки, как старушку, переходящую улицу!

Я смотрю на ее руку, которая вцепилась в мою, и она поспешно разжимает пальцы. Но мои глаза остаются прикованными к моей руке, словно я вижу ее впервые. И я потрясена, осознав, какой хрупкой она кажется.

– Нет… э-э… я просто была очень занята. Стресс из-за конца семестра и тому подобное.

Я изображаю смешок.

– Я собиралась вернуться.

Она кивает, но ее губы по-прежнему ошеломленно приоткрыты. Мне становится неловко под ее взглядом. Смущение меня одолевает.

– Что же, была рада повидаться. Но мне нужно на занятия.

Я смотрю на часы для пущего эффекта.

– Да, о’кей, – отвечает она наконец, вынудив свои губы встретиться. – Может, скоро увидимся?

– М-хм-м, – мямлю я и, схватив со ступеньки сумочку, машу рукой на прощанье. Поворачиваюсь и сосредоточиваюсь на том, чтобы шагать медленно, хотя ноги так и несут меня вперед.

Джек. Мне нужно увидеть Джека.

И может, нужно, чтобы он увидел меня.

Вестибюль ветеринарной клиники забит собаками на поводках, парой кошачьих переносок и их владельцами. Меня приветствует какофония лая и шипенья, стоит лишь пройти сквозь раздвигающиеся стеклянные двери. Это куда более теплый прием, чем вопли девочки, у которой умерла собака, так я и говорю Майе. Она улыбается, смотрит на стандартные школьные часы на стене.

– Джек, возможно, на ланче. Но вы можете сами пойти и посмотреть.

Я благодарю ее и иду знакомой дорогой к офисам, оставляя позади хор животных. Но когда приближаюсь к двери Джека, тишина прерывается громким женским смехом, услышав который я замираю и чувствую, как холодеет кровь.

Памела.

Памела в офисе Джека.

Но что она здесь делает? Да, Джек помогает ей с Коппером, но разве она не должна находиться в школе? Что у нее за важное дело, которое не может подождать до вечера?

Я подбираюсь ближе к двери. Сердце колотится, а в животе все сжимается при мысли, что меня могут поймать за подслушиванием и подсматриванием за собственным мужем. Но я стараюсь игнорировать неприятные ощущения.

Я никак не могу расслышать, о чем они говорят, но взрыв смеха снова разносится по коридору, и на этот раз к нему присоединяется хохот Джека. Меня как громом ударило, не потому что он смеется с другой женщиной, а потому что просто смеется. Когда в последний раз я слышала хотя бы смешок Джека? Несколько недель назад? Месяцев? Не уверена.

Я прислоняюсь головой к стене и закрываю глаза, наслаждаясь его недолгой радостью. И мне так хочется, чтобы он делил эту радость со мной…

Я добавляю это к списку всего, что знаю о Памеле. Она умеет рассмешить Джека.

И я ненавижу ее за это. Ненавижу черной, злобной ненавистью, зарождающейся в животе и обжигающей до кончиков пальцев на руках и ногах. Хочу ворваться в его офис и сказать, чтобы не смела говорить с моим мужем, смешить его, перестала быть такой чертовски живой в то время, как я умираю.

Но тут до меня доносится мягкий голос Патрика, и хотя я ненавижу его тоже, знаю, что он прав насчет одной вещи: я должна отпустить себя… отпустить все.

Я остаюсь стоять в коридоре, пока кулаки не разжимаются, а дыхание не становится ровнее. Потом я на цыпочках крадусь по коридору, а звучный смех Джека следует за мной тенью.

Когда Джек вечером приезжает домой, я лежу на диване с холодной мокрой тряпкой на лбу и закрытыми глазами. Он входит в гостиную, и я слышу, как он приказывает Бенни замолчать, и ходит на цыпочках по выщербленным полам. Он думает, я сплю.

Я открываю глаза и подсматриваю за стоящим у барной стойки Джеком, который пытается осторожно налить виски в стакан.

– Привет, – говорю я.

Он оборачивается.

– Привет. Я думал, ты спишь.

– Нет. Голова болит.

Он хмурится, превращаясь в человека, на плечах которого – вся тяжесть мира. И мне кажется невозможным, что это лицо излучало беззаботную радость, которую я слышала всего несколько часов назад. Вот что я творю с Джеком. Вот что я вызываю в нем. Памела заставляет его смеяться. Я заставляю его хмуриться.

– Ничего страшного, – отмахиваюсь я. – Приняла экседрин. Как прошел день?

– Хорошо, Линг закончил модель протеза для Коппера. На следующей неделе произведем ампутацию.

Я жду, когда он расскажет мне о приходе Памелы. Но он молчит. На прошлой неделе у него не закрывался рот и он ни о чем другом больше не мог говорить, а теперь даже не упомянул о ней? Не могу решить, что хуже. И что это означает.

Мы смотрим друг на друга, словно стоим на разных концах каната, натянутого между двадцатиэтажными зданиями. И понятия не имеем, как добраться друг до друга.

– Хочешь посмотреть телевизор? – спрашивает он наконец.

Я качаю головой.

И знаю, что мне не показалось: по его лицу действительно разлилось облегчение. Теперь он может взять свой виски и спокойно уйти к себе в кабинет. И я знаю, что тоже должна бы испытать облегчение: между нами непреодолимое расстояние, и теперь я освободила место для Памелы. Но никакого облегчения я не испытываю. Мне плохо. Очень плохо.

Я остаюсь на диване, поражаясь, насколько сильно тоскую по мужу, хотя он в соседней комнате.

Позже я просыпаюсь в нашей постели, когда матрац проседает под тяжестью Джека. Все еще в полусне я тянусь к нему и провожу пальцами по теплой спине. Его тело напрягается, потом медленно расслабляется под моей рукой. О боже, что я делаю? Нужно отнять руку. Повернуться на другой бок и постараться заснуть.

Но жар его кожи так приятен. А потом я вдыхаю, и все, что могу ощутить – запах Джека. Он пахнет моим мужем. И разве я не достойна коснуться своего мужа? Быть с ним, вот так, в последний раз?

Но моя рука замирает. Что, если он не хочет быть со мной?

Он поворачивается ко мне в темноте, и я могу едва различить блеск его глаз, его белых зубов. Теплая рука ложится на щеку и прикосновение такое… словно кто-то наконец вытащил камешек из моей туфли, с которым приходилось ходить месяцами.

– Ты не спишь, – выдыхает он.

– Не сплю, – соглашаюсь я.

И тут, под прикрытием темноты, мы находим друг друга. В какой-то момент, среди натужного дыхания и отчаянных прикосновений и путаницы рук и ног, я понимаю, что проливаю слезы вместе с потом. И знаю, это потому что во мне что-то исцеляется и одновременно рвется.

Наутро я просыпаюсь с улыбкой. В моем полусонном состоянии я не могу понять, почему улыбаюсь. Видела хороший сон?

И тут же все вспоминаю. Джек. И дыхание. Мое свободное дыхание.

Я медленно поворачиваюсь к Джеку. Волнуясь, словно вернулось утро после нашего первого раза, и я не знаю, чего от него ожидать.

Но его здесь нет. Его половина кровати пуста. Смята. Я смотрю на часы. Пятнадцать минут седьмого. Я снова ложусь. Должно быть, он на кухне, ест свой сухой завтрак. Тихо. Потому что я не слышу звяканья ложки о миску.

Я слегка жалею, что его нет рядом. Но все затмевает ночной восторг. Я проигрываю в памяти каждое прикосновение, каждый шепот, как шестнадцатилетняя девчонка, которую впервые поцеловали.

Я привстаю, сажусь, натягиваю простыни на грудь, позволяю себе еще немного насладиться воспоминаниями, не желая с ними расставаться, отправлять в дальний уголок памяти.

– Джек! – зову я немного слишком нервно. Кажется, меня обуяла жадное желание увидеть его. Разделить с ним этот момент. Потому что он может стать одним из наших последних.

Но никто не отвечает.

– Джек! – кричу я чуть громче. Не желая верить очевидному.

И подаюсь вперед, прислушиваясь к тишине дома, напрягая слух, чтобы расслышать что-то.

Бенни, лежащий рядом, поднимает голову, словно тоже прислушиваясь.

Но воздух так же неподвижен. Спокоен. Пуст.

Джек ушел.

Глава 20

Когда я вижу гору неразобранных бумаг и экзаменационных работ на столе доктора Уолден, становится ясно, что она просила меня помочь не только из жалости.

– Здесь могли затеряться даже бумаги из прошлого семестра, – говорит она, обводя рукой грозящую развалиться стопку. – Ответы на экзаменационные вопросы – в нижнем левом каталожном ящике. Все это, в основном, ответы первокурсников. Тема – портреты женщин в рекламе, СМИ и так далее. Если в их работах хотя бы проглядывает мысль, ставьте «А», вы будете шокированы тем бредом, который придется перелопатить.

Оставив мне красную ручку и связку ключей, один из которых открывает ее каталожный шкаф, доктор Уолден спешит на понедельничные занятия. Оставшись одна в ее офисе, я глубоко вдыхаю пьянящий запах школы – компьютерной бумаги, чернил, книг. У меня почти кружится голова от сознания собственной нужности, принадлежности чему-то важному, необходимому. Но где-то в глубине этого сознания лежит острая боль, напоминание о том, что у первокурсников впереди вся жизнь в этом колледже, а потом – карьерные пути, по которым еще нужно прошагать, а вот моим занятиям явно пришел конец. И я больше никогда их не продолжу.

Я с энтузиазмом набрасываюсь на бумаги, почти не имея времени дышать, есть или затеряться в собственной спирали невеселых мыслей.

Позже этим же днем мама звонит мне. Я откладываю ручку и потягиваюсь, прежде чем положить большой палец на экран.

– Когда у Джека выпускной? – спрашивает она.

– Вторая суббота мая. Не помню точно, какое число. Разве ты не получила приглашение?

– Нет. Когда ты его послала?

Я поднимаю глаза к небу. Она, вероятнее всего, получила. Но письма у нее, как всегда, не разобраны и валяются на стойке.

Она говорит, что в мае ее птичий клуб в полном составе собирается на остров Святого Саймона на уик-энд, и она хотела убедиться, что даты не совпадают.

– Я не уверена, что приеду. Может, и нет.

Тут у нее, как всегда, перехватывает дыхание, и я понимаю, что она снова плачет. Значит, позвонила мне не насчет выпускного или острова Святого Саймона.

– Конечно, поезжай, – говорю я мягко. – Тебе это будет полезно. Нужно немного развеяться.

Она шмыгает носом, и я представляю, как она сморкается в смятый бумажный платок.

– Да, – бормочет она. – Там будет весело.

Она прерывисто вздыхает и спрашивает:

– Хочешь, чтобы я приехала на уик-энд? Могли бы что-то придумать. Пойти в кино.

Я колеблюсь. Не хочу ее ранить, но знаю также, что не могу выносить тяжесть ее скорби целый уик-энд.

– Посмотрим. Я начала помогать профессору, и у меня может оказаться слишком много работы.

– О, Дейзи, как прекрасно! – говорит она немного чересчур оживленно. – Не хочу тебя отрывать.

– Все в порядке, – уверяю я. Но потом мы обе молчим. Пока я не делаю вид, что у меня звонок на второй линии, и говорю, что должна идти.

Я вешаю трубку и иду к фонтанчику с водой. Глаза горят от того, что приходится постоянно всматриваться в черный шрифт на белой бумаге, а мозг пульсирует от перенапряжения.

Я жадно пью холодную воду и медленно прохаживаюсь по линолеуму коридорчика, мысленно прокручивая в памяти беседу с матерью.

Выпускной Джека.

Джек.

Все тревоги или надежды, которые я питала по поводу нашей ночи вместе, быстро исчезли. С той ночи, когда мы занимались любовью, мы почти не разговариваем, словно сломали стены только затем, чтобы заменить их еще более высокими. Еще более толстыми. Я пыталась игнорировать это, но когда мы изредка остаемся в одной комнате, в глазах Джека светится нечто еще. Какая-то эмоция, имя которой мне не хотелось бы называть из страха, что она станет реальной. Но теперь оно неизвестно откуда выскакивает само собой и скрежещет в голове.

Вина.

Может, это сознание вины вытолкнуло его так рано утром после того, как мы занимались сексом. Может, он думал о Памеле, пока был со мной? Или того хуже, желал, чтобы на моем месте была она?

Эта мысль останавливает меня. Я кладу руку на белый цементный блок стены, чтобы не упасть. Потому выпрямляю спину и иду назад в офис доктора Уолден, где зарываюсь в гору бумаг.

Следующие несколько дней все, что я вижу – четыре желтые стены квадратного офиса доктора Уолден и изнанку собственных век. Я уезжаю до того, как просыпается Джек, а когда возвращаюсь, он либо на работе, либо уже заперся в своем кабинете, и я падаю в постель, не тревожа его. Да, я слишком изнуряю себя, но мне так легче. Чтобы не видеть мужа. Чтобы не гадать, почему он не хочет видеть меня.

В перерывах между бумажной работой я добавляю новые пункты к своему списку. Все, что Памела должна знать о Джеке. Что он оставляет пустые бутылки из-под шампуня и крема для бритья на стойке как напоминание, что мне нужно купить новые, когда в следующий раз поеду в магазин. О его привычке бросать ключи, бумажник и сотовый где попало, сразу же после приезда домой. Как он иногда настолько занят работой, что забывает позвонить и сказать, что опоздает. Я чувствую вспышки неприязни при воспоминании о этих весьма нежелательных качествах и, если честно, предпочитаю этот гнев остальным эмоциям.

Потом я переворачиваю страницу блокнота и замираю при виде заметки, сделанной несколько недель назад, когда в кабинете Джека обдумывала возможность кремации. И я понимаю, что слишком долго откладывала эту задачу.

Похоронное бюро «Макартур» выглядит, скорее, домом плантатора-южанина, где можно выпить мятного джулепа[30] в гостиной, чем местом, куда приходишь договориться о похоронах «с достоинством, заботой и участием».

На сайте говорится также, что их консультанты могут помочь вам «спланировать собственные похороны за четыре легких шага», словно это так же просто, как сшить занавески или испечь хлеб.

– Я всегда считала, что это дом женского землячества, – говорит Кейли, когда мы паркуемся перед домом с высокими белыми колоннами. Я смеюсь в благодарность за то, что Кейли не дает мне раскиснуть, но когда открываю дверь машины, она не двигается. Я смотрю на нее.

– Идешь?

– Не знаю, смогу ли, – бормочет она, глядя прямо перед собой. Тугие локоны на ее голове дрожат. – Я обещала, но, боже… не могу.

– Серьезно? Будешь сидеть в машине?

– Дейзи. Там мертвецы. Прямо сейчас, – едва слышно шепчет она, словно не хочет, чтобы усопшие ее слышали.

– Ты этого не знаешь. Они не складывают их в подвале. Может, на этой неделе никто не умирал.

– Ты читаешь некрологи?

– А ты?

Я никогда не видела Кейли с газетой в руках.

– Нет, но я видела их, и каждую неделю они занимают целую газетную страницу, иногда две. На этой неделе люди умирали. И они там.

Она поднимает брови, показывает на дом, словно я не была уверена, о каком бюро она говорит.

Я начинаю думать, что привозить Кейли было не слишком хорошей идеей.

– Так или иначе, где Джек? – спрашивает она. – Разве это не ему полагалось бы приехать с тобой?

– Он на занятиях, – говорю я. И не добавляю, что просить его – означает говорить друг с другом, а в последнее время это случалось между нами крайне редко. Видя, что Кейли по-прежнему не двигается с места, я вздыхаю.

– Ладно, пойду сама.

Захлопываю дверь, но, когда иду к дому, с расправленными плечами и высоко поднятой головой, глядя на темные тучи над деревьями, которые весь день грозят дождем, понимаю, что слишком храбрюсь. Я хотела, чтобы Кейли поехала со мной, потому что это место пугает меня так же, как ее. Но я не хочу в этом сознаться.

Когда я добираюсь до кирпичных ступенек, слышу, как открывается дверь машины, и тихо вздыхаю от облегчения.

– Прости! – кричит она. – Я иду. Иду!

Нас приветствует женщина и с улыбкой ведет по коридору в заднюю комнату, где кожаные стулья расставлены вокруг длинного черного стола. Мне нравится, что офис выглядит светлым и чистым конференц-залом, а не темной, заплесневелой каморкой из «Семейки Адамсов», которую я себе представляла.

– Принести вам что-то? Чай? Кофе?

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

Она любезно кивает.

– Джон-младший сейчас будет.

Я ожидаю, что Кейли вдоволь поиздевается над его именем. Что-то вроде… «Младший? Мы встречаемся с четырехлеткой?» Но она сидит молча, с бледным и дергающимся лицом.

Ее молчание беспокоит меня еще сильнее, поэтому я говорю первое, что приходит в голову:

– Как Гаррисон?

Она тупо смотрит на меня. Может, я перепутала имя? Нет, я совершенно уверена, что девятнадцатилетнего баскетболиста зовут Гаррисон.

– Что? – допытываюсь я.

– Мы… больше не встречаемся.

– О, мне так жаль.

– Дейзи, ты знаешь, что я встречаюсь с Грегом. Вот уже несколько недель.

Теперь настает моя очередь тупо глазеть на нее.

– Ну, ты знаешь – Брэдли Купер.

– О, верно, – киваю я. Хотя не помню, о ком она говорит и когда перестала видеться с Гаррисоном. Паршивая же из меня подруга! Я слишком поглощена собственной жизнью, вернее, смертью, и не делю с ней радости.

Мы сидим молча, потому что я не хочу выдавать своего полного неведения касательно ее романтической жизни. Я рада, когда Кейли снова говорит:

– Как поживают Джек и Памела?

Она произносит имя Памелы с подчеркнутым ехидством. И мои угрызения совести сменяются вспышкой раздражения. С тех пор как я поняла, кто такая PW147, Кейли тоже не была мне хорошей подругой.

– Знаешь, тут мне бы не помешала некоторая поддержка.

Глаза Кейли становятся дикими.

– Поддержка? Посмотри, где я. Считаешь, что я не поддерживаю тебя? Просто ты знаешь мое отношение к ней.

Мое раздражение быстро сменяется гневом.

– Боже, Кейли, я все понимаю. Ты ее не любишь. Но не можем ли мы на минуту забыть о твоих чувствах к ней? Она хороший человек и очень ему подходит. Он заслуживает счастья.

Я ожидаю язвительного ответа. Но вместо этого Кейли рассматривает свои ногти, очевидно, пытаясь решить, какой грызть первым. Я молчу, довольная, что поставила ее на место. Она принимается грызть ноготь на большом пальце, долго думает, прежде чем спросить тоненьким голоском:

– Как насчет тебя? Разве ты не заслуживаешь счастья?

Я фыркаю. Как типично для Кейли – не понимать, что означает действительно быть чьим-то партнером. Не понимать, что это такое – любить кого-то больше себя.

– Такая эгоистка, – цежу я сквозь зубы.

– Что ты сказала? – переспрашивает она. Как раз этого толчка мне недоставало.

– Ты эгоистка! – взрываюсь я. – Спишь с женатыми мужчинами и мальчиками, которые тебе в племянники годятся, даже не задумываясь о последствиях. Ты заставила меня и Джека прийти к тебе в школу под видом родителей, хотя у нас вообще нет детей. Ты хотя бы представляла, что я при этом чувствовала? Ты ненавидишь Памелу, потому что в сравнении с ней выглядишь плохо. И удивительно ли после этого, что ты никак не наладишь отношений с мужчиной?

Понимаю, что на этом мне бы следует остановиться, но слова вылетают из меня, словно поток воды из прорванной плотины, и заткнуть дыру невозможно.

– И перед тобой целая жизнь, а ты просто тратишь ее даром! Знаешь, какая это для меня пощечина? Я никогда не буду психотерапевтом. Никогда. Не получу магистерскую степень. Никогда не буду иметь собственной практики в Нью-Йорке или Джорджии, или где угодно! Но ты… ты могла быть всем! Всем, чем хочешь! Но нет, ты просыпаешься каждый день и идешь на эту дурацкую работу, которую ты ненавидишь и с которой смирилась. И зачем? Назло родителям? Не дай бог, добьешься в чем-то успеха, и они сравнят тебя с твоей идеальной сестрой, и сравнение будет не в твою пользу. Уж лучше совсем не пытаться, верно?

Я оседаю на стуле, чувствуя, как с плеч валится тяжесть.

Пока я не вижу лица Кейли. В темных глазах столько боли, что у меня заныли кости.

Я зажимаю рот ладонью, словно таким образом могу вернуться назад и не дать словам сорваться с языка. Я не хотела! Я просто превратилась в ураган эмоций, и Кейли оказалась на пути этого урагана.

Хотелось бы взять назад свои слова. Но я не могу.

– Я трачу свою жизнь? – спрашивает Кейли спокойным, неестественно ровным голосом. – Какого хрена ты все это высказываешь?

Прежде чем я успеваю ответить, дверь открывается и входит Джон-младший. У него прическа телевизионного проповедника, блестящие туфли с носком в дырочку и влажное рукопожатие. И пока он перебирает миллионы вариантов гробов, словно описывает преимущества новехонького «Кадиллака», я сижу абсолютно неподвижно, делаю вид, будто заказываю машину, а моя лучшая подруга не имеет всех оснований меня ненавидеть.

Небо разверзлось, и из прорех хлынули струи воды, когда я шла с Кейли к ее машине на парковке начальной школы. Тишина прерывается музыкой из радио. Это песня Сары Маклахлан, и я протягиваю руку, чтобы приглушить звук. Я возненавидела Сару Маклахлан после того, как на первом курсе соседка по комнате проигрывала альбом Surfacing три недели подряд после разрыва с бойфрендом.

Но теперь я жалею, что выключила радио, поскольку молчание только подчеркивает, что я не могу найти слов, чтобы выразить всю глубину своего раскаяния. Когда она берется за ручку двери, мы говорим одновременно:

– Кейли, я…

– Знаешь…

Я выдавливаю смущенный смешок, радуясь, что молчание прервано, пусть даже она все еще зла на меня. И спешу произнести неподготовленную речь.

– Прости за то, что наговорила. Это не значит…

– Все нормально, – обрывает она, хотя ничего не нормально, потому что в ее глазах слезы. – Знаешь, может, я эгоистка. Эта история со школой. Я не…

– Нет! Я знаю, ты не…

Она шмыгает носом.

– Но я пыталась всегда быть рядом. Правда, пыталась.

Ее голос дрожит.

– Ты просила меня быть нормальной. Не быть вежливой, помнишь? Я всего лишь пыталась делать то, что хочешь ты.

Что я хочу.

Я едва не смеюсь.

Я хочу не иметь Множественного Рака.

Я хочу взять назад все, что наговорила Кейли.

Я хочу, чтобы мой муж не влюблялся в другую женщину.

– Просто… я думаю…

Она глубоко вздыхает и с силой выталкивает из себя следующие слова.

– Ты моя лучшая подруга. И иногда я задаюсь вопросом, понимаешь ли… сознаешь ли ты, что Джек – не единственный, кто тебя теряет.

Я ошеломлена. Смущена тем, насколько она права. Я не подумала о ее чувствах. И как происходящее воздействует на нее. Но Кейли всегда была таким твердым орешком, не поддающимся эмоциям.

– Мне нужно идти, – говорит она, открывая дверь, и в тишину автомобиля врывается шум дождя. Она уходит, не желая, чтобы я видела ее плачущей. Кейли не терпит, когда кто-то видит ее плачущей.

Я протягиваю руку, чтобы остановить ее. Но слова застревают в горле, и дверь захлопывается между нами.

Глядя, как она идет по мокрой парковке, я рвусь пойти за ней, но мешают угрызения совести. И сознание того, как трудно умереть с достоинством.

Когда я возвращаюсь домой, машина Джека уже стоит на подъездной дорожке. Поэтому я паркуюсь на обочине, бегу по дождю через двор, на крыльцо, и сую ключ в замок передней двери. Я совершенно измучена. Голова раскалывается. Скорее бы забраться в кровать… но я застываю при виде Джека, сидящего на диване. Он в упор смотрит на меня. Не заперся в кабинете. Не прячется.

– Дейзи, – говорит он так торжественно и скорбно, что мне на какой-то абсурдный момент кажется, что я уже умерла, а он в трауре.

– Сегодня днем звонила моя мама.

О господи.

Я перебираю причины, и самая страшная, если Рагглс, их одиннадцатилетнюю овчарку, пришлось усыпить. А вдруг его сестра Рейчел, только что получившая права, попала в аварию? Или у отца сердечный приступ?

– Она не получила объявления о выпускном.

Я смотрю на него, ожидая самой ужасной части: «Потому что воры украли его вместе с фамильным серебром. Потому что дом сгорел. Потому что террористы разбомбили почтовый самолет».

Но он ничего не добавляет.

– Ха, – говорю я, подходя к дивану. Пытаюсь понять, почему ситуация настолько серьезна и каким должен быть правильный ответ.

– Так я пошлю ей другое.

Я сажусь на противоположную сторону дивана. Он сует руку в свою сумку на полу, вытаскивает горсть конвертов цвета слоновой кости и кладет на подушку между нами.

– Что это? – спрашиваю я.

– Объявления о выпускном.

– Это я вижу. Где ты их взял?

– Они лежали в багажнике твоей машины. Я нашел их вчера вечером.

Я моргаю. Я отправила объявления несколько недель назад.

Или нет?

Я пытаюсь засмеяться, но смех звучит фальшиво.

– Это объясняет, почему мама тоже ничего не получила.

Полагаю, стресс сильнее, чем я думала.

Джек продолжает с болезненным сочувствием глазеть на меня.

По спине проходит волна раздражения.

– Джек, мне очень жаль. Но ничего страшного не произошло. Завтра снова отправим.

– Дело не только в объявлениях Дейзи.

– О чем ты?

Я скрещиваю руки и жду, пока он скажет, в чем дело. Но мне кажется, что я уже знаю. Поэтому я вынуждаю свою задницу оставаться на месте и слушаю его.

– Последнее время ты не в себе. Рассеянная. Сначала я тоже думал, что это стресс. Но последнее время меня пугает множество мелочей, когда, например, ты забываешь закрыть заднюю дверь, хотя ложишься спать последней. Есть и другие безумные вещи: когда на прошлой неделе ты вместо ланча положила мне пачку масла. И я нашел четыре пары аккуратно сложенных трусов в ящике тумбочки возле моей постели, вместо комода.

Мне хочется закричать, наброситься на него, сказать, что ему везет, если я еще делаю ему ланч и вообще складываю белье. Но я понимаю: действует механизм самообороны, еще один способ закрыть глаза на правду, которая мучила меня с тех пор, как я заблудилась по пути в Онкологический центр.

Мобильный Джека звонит, и он смотрит на экран.

– Я отвечу, – говорит он.

Я жду, пока он заговорит, но он встает и выходит. Раньше он никогда этого не делал, разве что кроме нас двоих в комнате были чужие люди и он не хотел выглядеть грубым. И что может быть важнее нашего разговора?

Я слышу приглушенное «привет», когда он идет к своему кабинету.

Памела.

Я знаю, что это она, как знаю, в котором часу просыпаюсь ночью. Даже не глядя на часы. Я просто знаю.

Вот только не знаю, почему она звонит. Если опять насчет Коппера, почему Джек вышел из комнаты?

Страшные образы мелькают в моем мозгу. Они включают Джека и Памелу в различных позах непристойной наготы. Я трясу головой, чтобы избавиться от них.

Потом встаю и иду на кухню с большей уверенностью, чем чувствую. Да, последнее время я немного забывчива. Может, слишком много работала на доктора Уолден, и это последствия стресса. Стресс может сотворить с тобой все, что угодно. И я перестала заниматься йогой. И даже гулять. Придется начать снова. Давно известно, что физические упражнения снижают стресс.

Я включаю воду и мою сложенную в раковине посуду, после чего загружаю ее в посудомоечную машину. Потом выпрямляюсь и смотрю на дождь, падающий за стеклами. Склоняю голову. Что-то изменилось. Я приглядываюсь.

Хотя дождь сильный, ни одной капли не просачивается сквозь трещины в окнах.

Потому что в окнах нет трещин.

Окончательно сбитая с толку, я возвращаюсь в общую комнату и подхожу к ближайшему к двери окну. Провожу пальцем по границе между стеклом и рамой. Ни малейшей дырочки. Все загерметизировано.

Ноги начинают трястись, и я сознаю, что они меня не держат. Поэтому ковыляю к дивану и сажусь. Глаза наполняются слезами. Смущение и паника горят в желудке, угрожая взорваться.

Все мои окна загерметизированы.

И я не помню, чтобы делала это.

Я пытаюсь глубоко дышать, но вспоминаю, что сказал Патрик, и стараюсь задержать большой глоток воздуха в легких.

Может, Джек прав.

Может, я действительно теряю разум.

Но когда из кабинета до меня доносится обрывок разговора, который он ведет с другой женщиной, все, о чем могу думать: неужели я еще недостаточно потеряла?

Глава 21

Вместо того чтобы на следующее утро ехать в Эмори, я оказываюсь в офисе доктора Сандерса, рядом с Джеком, ожидая, пока мохнатые брови сообщат новости.

Я вздрагиваю от приступа дежавю.

Единственная разница между парой месяцев назад и сегодня в том, что я значительно меньше волнуюсь. Что может быть хуже, чем «вы умираете»?

Доктор Сандерс снимает очки и кладет на письменный стол. И смотрит на меня.

– Опухоли мозга – забавная вещь. Там, где расположена ваша…

Он показывает ручкой на светящийся оранжево-желтый шар на экране компьютера.

– Можно ожидать проблем с равновесием, моторикой, координацией, все в этом роде.

Я вспоминаю, как споткнулась на ровном месте в спальне несколько недель назад, и сглатываю.

– Но ваша вызывает значительное разбухание, что и является причиной забывчивости и потери памяти. У вас частые головные боли?

Я киваю.

– И это тоже.

Джек откашливается.

– Хорошо, и что нужно предпринять?

– Я могу прописать стероиды, чтобы снизить давление и избавить Дейзи от головных болей. Будем надеяться, что другие симптомы тоже исчезнут.

– Будем надеяться? Значит, могут не исчезнуть?

Я моргаю.

– А что, если будет хуже?

Прежде чем он успевает ответить, паника набрасывается на меня. Огонь из всех орудий! Я поспешно задерживаю дыхание, чтобы не задохнуться. Потому что помню ледяной страх, сковавший меня в тот день, когда я заблудилась, и насколько страшнее все могло бы оказаться, если бы я вела машину несколько часов. А что, если я начну забывать целые страницы своей жизни? Или Джека? Не хочу забывать Джека!

– Трудно сказать. Как я уже говорил, опухоли мозга – штука капризная.

Я хочу указать, что он сказал не «капризная», а «забавная», а эти термины больше подходят для фокусника на детских днях рождения, чем для характеристики опухолей мозга.

– Вы также можете сделать операцию, – говорит он, сложив ладони домиком и опираясь локтями о стол. – Она не слишком выросла за последние два месяца и все еще легко удаляется.

– Но я думал, вы не рекомендуете операцию, пока я не пройду курс лечения, химию и облучение.

Он терпеливо кивает.

– Я действительно сказал это, но так было, пока у вас не наблюдалось симптомов. Когда опухоль не вызывала никаких проблем.

Я пытаюсь не засмеяться. Можно подумать, побочный эффект в виде немедленной смерти – не проблема!

– …а теперь вам нужно обдумать такую возможность. Качество жизни тоже важно. Но тут есть немалый риск. А может, и большой. Сейчас ваше тело ведет бой и сильно ослаблено. Вам может быть трудно оправиться после операции. Это нелегкое решение.

Наконец я сосредоточиваюсь на том, в чем могу согласиться с доктором Сандерсом. Это нелегко. Ничего из всего перечисленного не легко. Моя голова распухла от информации и внутричерепного давления, и я не уверена, что у меня осталась энергия принять еще одно решение. Касающееся моего здоровья, моей жизни, моей смерти.

И я радуюсь, когда заговаривает Джек.

– Доктор Сандерс, – говорит он, адресуясь к нему с новой угрюмостью, которую я привыкла ожидать в его голосе эти последние несколько месяцев. – Что бы делали вы? Если бы это была ваша жена, я имею в виду. Что бы вы сделали?

Доктор Сандерс смотрит на Джека поверх сложенных домиком ладоней. Потом переводит взгляд на меня. И молчит так долго, что мне кажется, может, он забыл вопрос. Может, и у него опухоль мозга?

Наконец, он глубоко вздыхает.

– Операция. Я бы хотел, чтобы она сделала операцию.

Джек поворачивается ко мне и поднимает брови. Я знаю, что все зависит от меня. И решаюсь.

– Хорошо. Я сделаю операцию.

Я уезжаю из Онкологического центра с рецептом на Декадрон и с направлением к нейрохирургу в Атланте на понедельник, на предварительную консультацию. Собственно, операция назначена на вторник, и я поражена скоростью, с которой доктор Сандерс все организовал.

Джек садится в машину и начинает возиться с радио, пока не останавливается на рок-балладе Линарда Скайнарда. Я открываю рот, чтобы поблагодарить его за то, что поехал со мной, хотя упорно протестовала все утро. Но он заговаривает первым.

– Я еду с тобой в Атланту.

– Нет! – кричу я, яростно тряся головой. – Ты слышал доктора Сандерса. Я пробуду в больнице не меньше трех дней. Ты не можешь забросить клинику на это время. Линг не позволит тебе закончить.

– У тебя операция на мозге, – говорит он спокойно и рассудительно. – Линг поймет.

– Нет, – повторяю я. – Мама возьмет выходные и будет все время рядом…

– ДЕЙЗИ! – ревет он так, что звук отдается во всем моем теле и заставляет мое сердце остановиться на целые две секунды. Может, три.

Краем глаза я смотрю на Джека и вижу, как его руки вцепились в руль, так сильно, что кажется, будто побелевшие костяшки вот-вот прорвут кожу. Он вздыхает, слегка расслабляет пальцы и снова говорит спокойным, тихим голосом, подчеркивая каждую букву:

– Я еду с тобой на операцию. Конец дискуссии.

До этой минуты я не сознавала, что задержала дыхание, и расслабляюсь. Очень хочется спорить с ним. Объяснить, что в этом нет необходимости, что моя мама со всем справится, что я буду в порядке. Но я не могу игнорировать теплое чувство, вызванное упрямой решимостью Джека быть там ради меня. Со мной. Словно одна из аксиом, которые мы изучали на геометрии в десятом классе. Если жене предстоит операция на мозге, муж должен ехать с ней.

Я смотрю на профиль Джека… но тут его смартфон в держателе для чашки пронзительно звонит, и он хватает его правой рукой. Может, мне это кажется, но он специально отворачивает экран от меня. Прерывает звонок и кладет телефон обратно.

Я усилием воли удерживаюсь от того, чтобы поднять его и удовлетворить свое любопытство.

– Кто это был? – спрашиваю я, надеясь, что голос звучит безразлично, а не так, словно все равновесие моего мира зависит от его ответа. При этом я смотрю на деревья и телефонные столбы, пролетающие за окном.

Он колеблется какую-то долю секунды, прежде чем ответить.

– С работы, – бормочет он, и у меня падает сердце, а тепло и крошечные пузырьки в желудке, как от шампанского, сменяются холодом стальной тяжестью.

Потому что я знаю: он лжет.

В субботу утром Джека вызывают в клинику «Уайлдлайф», чтобы помочь лечить стаю отравленных уток с местного пруда.

– А потом мне нужно ехать на ферму. Чтобы проверить, как там Коппер, потому что в понедельник я не смогу быть на его операции, – говорит он, прежде чем уйти из дома в больничном костюме, и мое сердце снова падает, потому что я знаю: он увидится не только с Коппером.

Я глотаю таблетки экспериментального лекарства, юнцзи и крохотный белый пятиугольник стероида, запиваю стаканом воды и сажусь на диван со своим ноутбуком. Нужно отправить мейл доктору Уолден, дать ей знать об операции и извиниться, что я не смогу больше ей помогать. Но когда я открываю компьютер, оказалось, что он разрядился. А я не помню, где оставила зарядку.

Дурацкая опухоль мозга!

Я вздыхаю, бреду в кабинет, сажусь за стол и встряхиваю мышь, чтобы пробудить к жизни компьютер Джека.

На экран выплывает его почта, и, прежде чем я успеваю закрыть ее, мое внимание привлекает тема одного письма. Я немного колеблюсь, как раз достаточно, чтобы заглушить угрызения совести за то, что сую нос в его почту, но потом кликаю на письмо.

Тема: Отсутствие.

Джек, мне очень жаль, что Дейзи так больна, и понимаю, что вы должны быть с ней. Но надеюсь, и вы понимаете, что я не могу делать исключение и смотреть сквозь пальцы на ваше отсутствие, так как это было бы несправедливо по отношению к другим студентам. Если на следующей неделе вас не будет, ваше количество пропусков в этом семестре значительно превысит пять допустимых (если мои записи верны, вы уже пропустили шесть занятий). Когда вы вернетесь, обсудим, сможете ли вы завершить программу в декабре или придется ждать до следующего мая.

Всего наилучшего.

Доктор Сэмюэл Линг

Кровь в моих жилах застывает. Когда Джек собирался сказать мне все это? Но ответ известен еще до того, как я сформулировала вопрос в голове. Никогда.

Я вздыхаю. И отчасти даже тронута. Джек, конечно, думает, что делает Хорошее Дело. Как Хороший Муж. Что он считает свое присутствие рядом со мной более важным окончания курса. Но это не так. Больше всего я раздражена из-за того, что он принял такое кардинальное решение, ничего мне не сказав. Что рак разрушает еще одну вещь в нашей жизни, и я ничего не могу сделать по этому поводу.

Я отсылаю мейл доктору Уолдену и иду в спальню, чтобы собрать носки Джека и застелить постель. Потом я замечаю скопления шерсти Бенни на полу, как перекати-поле, и вынимаю веник. А потом тряпку, а потом не могу остановиться. Мою плинтусы, отскребаю плесень в ванной зубной щеткой, протираю каждое зеркало и окно в доме уксусом с водой и загружаю одну за другой четыре партии белья. И в процессе вытирания пыли, мытья и отскребания раздражение на Джека растет все больше.

Узнав о своем Множественном Раке, я просила только одно, одно! Хочу, чтобы он закончил учебу вовремя. Чтобы все жертвы, которые мы принесли, – я принесла, – не пропали даром. И он не может дать мне даже этого? Хуже того – лжет мне, утверждая, что Линг все поймет. Позволил мне поверить, что закончит курс через несколько недель. Может, надеялся, что я успею умереть до этого и никогда не узнаю?

Но у тебя операция, – вставляет едва слышный голосок. – И Джек хочет быть с тобой.

Я приказываю голоску заткнуться и продолжаю лелеять гнев, потому что Джек сейчас с Памелой с «пантиновыми» волосами, а я одна, со сморщенными пальцами и ведром отбеливателя, и теперь плачу так, что ложусь на невысохший пол и позволяю слезам скатываться по щекам, щекоча мочки ушей, прежде чем они падают в примятые головой волосы.

Я смотрю в потолок коридора и занимаюсь дыхательной гимнастикой, пока лицо не высыхает, а сердце не ожесточается немного больше.

Когда Джек этим вечером приезжает домой, я сижу на диване. Жду его, спокойная и собранная. Прежде чем он открывает рот, чтобы поздороваться, я рассказываю, что нашла мейл от Линга и что он никуда со мной не поедет.

Его лицо становится каменным.

– Тебе нужно закончить, – говорю я.

– Я закончу.

Ох…

Я откидываюсь на спинку дивана. Не ожидала, что будет так легко.

– В декабре. Или в следующем мае, – добавляет он.

– Нет! – выпрямляюсь я. – Разве не понимаешь? В декабре и следующем мае меня уже не будет.

Он качает головой.

– Этого ты не знаешь.

– Знаю, – обрываю я. – И ты тоже знаешь. Просто не хочешь это признать.

Я набираю в грудь воздуха и сверлю его многозначительным взглядом.

– Джек, я уми…

– Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ УМИРАЕШЬ! – гремит он, и я отшатываюсь, как от пощечины.

Все замирает. Даже Бенни сидит как статуя у ног Джека и больше не просит, чтобы его хвалили или гладили. И в пустом молчании, последовавшем за взрывом, я удивлена, осознав, что не только ожидала, но и хотела, что Джек будет это отрицать. Возможно, потому, что твердая вера Джека в то, что я буду жить, – нечто, вроде моего спасательного круга. Единственное, что удерживает меня на плаву.

Но он говорит хрипло и спокойно.

– Подай на меня в суд за то, что я хочу быть с тобой, пока ты лежишь на операционном столе.

Он говорит так искренне и так убито, что я колеблюсь. Ну что случится, если он не закончит вовремя?

Я трясу головой. Нет. Он должен. И я должна дожить до того, чтобы это увидеть. И хотя я пребывала в этом убеждении много месяцев, только сейчас по-настоящему начинаю понимать, почему. Потому что последние семь лет все в нашей жизни вертелось вокруг этого и стремилось к единственному моменту.

Мы будем проводить больше времени вместе, когда Джек закончит.

Мы поедем в отпуск, когда Джек закончит.

У нас будут дети, когда Джек закончит.

И я должна знать, что все эти моменты, которые мы не разделили, все то время, которое не провели вместе… что-то означают. Мы шли к цели, и мне необходимо вычеркнуть этот пункт из моего списка.

Но я не знаю, как объяснить это Джеку. Поэтому повторяю то, что уже говорила, со всей возможной убежденностью:

– Я не нуждаюсь в твоем присутствии на операции, – цежу я сквозь зубы. – Мне нужно, чтобы ты закончил.

Он трясет головой и открывает рот, и я сразу понимаю, что ждет впереди – все тот же разговор по кругу, который ни к чему не ведет. Одно предчувствие этого утомляет меня, и я не противлюсь неодолимому порыву поскорее сделать так, чтобы все закончилось, еще не начавшись.

– Дейзи, я…

– Я НЕ ХОЧУ ВИДЕТЬ ТЕБЯ ТАМ! – ору я. Резкие слова отрезают от меня Джека так же надежно, как нож гильотины.

Это подло. Я знаю, что это подло, еще не успев произнести слова. Но это правда. Я не хочу видеть Джека в день операции, не только потому, что это помешает ему закончить. Но и потому, что не хочу, чтобы он видел меня слабой, в полусознании и вялой. Хочу, чтобы он запомнил меня. Меня настоящую. Хорошенькую. Сильную. Умелую. Ту, в которую он когда-то влюбился.

Но я опять не знаю, как это объяснить. Как признаться в неуверенности. В комплексах, расцветших в моем когда-то уверенном мозгу буквально за ночь. Как описать, насколько ниже, хуже, ничтожнее я чувствую себя рядом с живостью Памелы?

Поэтому я жду, когда Джек нарушит неприятное молчание. Но он просто смотрит на меня. Я пытаюсь отыскать в его глазах хоть какие-то эмоции: боль, поражение, но вижу нечто более ужасное. Там ничего нет. Его взгляд пуст. Он просто кивает, берет ключи и, не сказав ни слова, уходит из дома.

Я победила.

Но когда снова откидываюсь на спинку дивана и включаю телевизор, ожидая, когда придет долго ожидаемый триумф, ничего не чувствую. Совсем ничего. Такая же пустота, как во взгляде Джека.

Глава 22

В эту ночь я лежу, прислушиваясь, не подъехала ли машина Джека. Не заскрежещет ли ключ в двери. Но прежде чем я успеваю дождаться, сон наконец одолевает меня. А когда наутро просыпаюсь, его по-прежнему нет.

Я иду в кухню, потирая глаза ладонями, почти ожидая увидеть Джека, сидящего в одних трусах за столом и наворачивающим свои «Фрут Лупс», но комната пуста.

Я стою на пороге, потрясенная его отсутствием.

Где Джек? Почему не приехал домой?

Это так не похоже на него, что я мимолетно думаю: вдруг виновата моя опухоль? Он наверняка звонил прошлой ночью, рассказать о белке, барсуке или ласточке, которых нужно кормить и лечить каждые два часа, и что он не придет домой. А я все забыла.

Я проверяю телефон, но его в списке звонков нет.

Я кладу телефон на стойку, и вся тяжесть мной содеянного ложится на плечи. Меня преследуют слова, сказанные прошлой ночью.

Я не хочу видеть тебя там.

Я не хочу видеть тебя там.

Я не хочу видеть тебя там.

Но я знаю, что услышал Джек:

Я не хочу тебя.

И я знаю, что это была последняя капля. И я оттолкнула его так основательно, что он теперь так же недосягаем, как луна или звезды.

И все же я целый час собираюсь, несколько раз складываю футболки, вынимаю пару туфель, только затем, чтобы снова положить их несколько минут спустя. Я тяну время. Ожидая, что он в любую секунду появится дома, смеясь над тем, что доработался до середины ночи и уснул за столом.

«Ха-ха-ха! Можешь такому поверить?»

Но, закрывая чемодан, я опускаю крышку, отсекая все надежды.

Когда я днем добираюсь до маминого дома, оказывается, что она все еще на работе. Я вхожу, бросаю сумку в своей старой спальне и ложусь на диване в общей комнате. И вспоминаю, как в слезах бросилась на этот же диван в тот день, когда Дилан Редд отверг мое приглашение на танцы. Как рыдала до самой ночи. К тому времени, как приехала мама, мои глаза были красными и распухшими. Но когда она спросила, что случилось, я промямлила: «Ничего». И отправилась спать. Теперь я прикрываю ноги одеялом и вдруг чувствую, как устала. Жаль, что тогда я ни в чем ей не призналась.

Казалось, я проспала всего несколько секунд, но просыпаюсь в темноте и чувствую, как чья-то рука гладит меня по лицу.

– Мама?

– Да, – шепчет она.

Я сажусь, еще не отойдя от сна, пока не вспоминаю, где нахожусь и почему. Прищуриваюсь, стараясь разглядеть лицо мамы в темноте, и понимаю, что она держит мою голову на коленях.

– Почему ты не разбудила меня?

– Завтра у тебя большой день, – говорит она с такими интонациями, словно у меня выпускной экзамен или первое собеседование насчет работы, а не тяжелая операция.

– Я хотела, чтобы ты отдохнула.

– Который час?

– Думаю, около десяти.

Я поспешно сажусь. Звонил ли Джек, пока я спала? Но даже не проверяя, я знаю, что он не звонил, и эта истина больно сжимает сердце. Я снова хочу лечь.

– Иди ко мне, – говорит мама.

И хотя я годами не клала голову ей на колени, по крайней мере, добровольно, сейчас ошеломлена желанием снова очутиться в ее объятиях. Быть любимой. Я кладу голову ей на грудь и подтягиваю колени, упираясь ими ей в живот, словно пытаясь забраться обратно в ее матку.

Родиться снова.

Начать сначала.

Но если бы я знала, что все будет точно так же, как в первый раз, захотела бы сделать это снова? Эта жизнь. Это тело. Этот Множественный Рак.

Я думаю о Джеке.

И понимаю, что знаю ответ, прежде чем полностью продумала этот вопрос. Да. Захотела бы.

Мама прижимает меня к себе и вздыхает в мои волосы. Я знаю, она снова плачет. Обычно я либо застываю, либо игнорирую ее слезы, либо шучу. Но сейчас я слишком устала, чтобы сделать что-то в этом роде. Поэтому я обнимаю ее в ответ и позволяю плакать вволю.

Доктор Нельсон Браунстайн – коротышка с большим носом и умными глазами. Судя по его словам, удалить опухоль – не сложнее, чем вынуть занозу из большого пальца.

– Ее положение просто идеально, – утверждает он, показывая на черно-белый снимок моего мозга, висящий на подсветке. Может, поблагодарить его? И должна ли я взять на себя ответственность за то, что эта часть моего рака так удачно расположена?

Он говорит, что сегодня мне нужно сделать еще одну МРТ и заполнить бумаги, а завтра с утра пораньше явиться в больницу на осмотр и подготовку, а потом трясет мою руку, как при заключении сделки, но я не уверена, в чем заключается моя роль.

– Сегодня отдыхайте, – улыбается он. – Увидимся завтра.

– Что же, – говорит мама, когда мы уходим, – он кажется человеком опытным.

Потом мы молча сидим в очень чистой комнате, пока не приходит женщина по имени Шейла со стопкой бумаг. Я вписываю имя, адрес, номер социального страхования и информацию о страховке в тысячу различных документов, пока она монотонно сообщает, что означает каждый.

– А это, – говорит она, протягивая последнюю бумагу, пока я растираю затекшую руку, – ваши предпочтения, касающиеся ухода за вами в случае остановки сердца или комы, последующей в результате операции.

Я во все глаза смотрю на нее.

– Предпочтения? – Я изображаю смешок. – Э… я предпочитаю не переживать остановку сердца или кому.

Она вежливо улыбается и протягивает мне бумагу.

Я отстраняюсь. Слово «смерть» становится наглее и раздувается, пока не угрожает затмить каждое слово на странице, как королева красоты, отказывающаяся пускать еще кого-то в свет прожекторов.

Я могу умереть. То есть я знаю, что могу умереть, знаю, что умираю, но эта операция действительно может меня убить. Завтра.

Я чувствую, как сжимаются легкие, как паника вцепляется в них стальной рукой, и неожиданно понимаю, что имел в виду Джек, когда сказал: «Это операция на мозге».

Полная противоположность тому, что имеют в виду люди, говоря: это же не операция на мозге.

Потому что это настоящая Операция На Мозге.

И я могу умереть.

Наутро я удивительно спокойна, когда лежу в больничной постели, прикованная к капельнице, одетая только в больничную рубашку и узкие трусики. Возможно, это благодаря ксанаксу, которые я ем, как шоколадки, поскольку Шейла дала мне таблетку вскоре после вчерашней панической атаки и отослала домой еще с пятью, наказав «принять при необходимости».

– Ты в порядке? – спрашивает мама, похоже, в тридцать пятый раз.

– Никогда не чувствовала себя лучше, – отвечаю я. И смеюсь. Кажется, со стороны я кажусь безумной, отчего смеюсь еще громче.

Потом входит Шейла и объявляет, что пора «ехать». Видимо, это означает, что она повезет меня в операционную.

– Готовы? – спрашивает она с ослепительной улыбкой.

Я перевожу взгляд с ее лица на маму и обратно, потому что, клянусь, она спросила, готова ли я умереть, и совершенно непонятно, почему больше никто не считает этот вопрос абсолютно неуместным.

– Нет, – говорю я. Действие ксанакса внезапно рассеивается. – Не готова.

Шейла хмурится, и мама выступает вперед.

– Дейзи?

– Мама, – шепчу я, отчаянно изучаю знакомое лицо, морщины, за появлением которых я наблюдала годами, добрые печальные глаза, родинку на щеке, которую она всегда называла «меткой супермодели». Жадно вбираю все это на случай, если больше никогда не увижу. Но как ни сильно я люблю маму, все же не ее лицо хочу видеть. И хотя велела Джеку не приходить, вынудила оставаться дома, во мне рождается внезапная надежда, что сейчас он ворвется в дверь, как герой в романтической комедии, чтобы последний раз обнять меня своими длинными руками.

– Джек, – говорю я. – Мне нужен Джек.

И в этот момент понимаю, что это правда.

Мама кивает и сует руку в карман джинсов за крохотным мобильником. Сдвигает очки с макушки на нос и, щурясь на клавиши, принимается набирать номер моего мужа. Протягивает телефон мне.

Я подношу мобильник к уху. Уже идут гудки.

– Пожалуйста, ответь!

К четвертому гудку я почти заклинаю его взять телефон. Ответь. Ответь. Ответь.

И он отвечает.

– Дейзи? – запыхавшись, спрашивает он, словно бежал к телефону.

– Джек, – отвечаю я, но имя мужа застревает в горле. Мы сидим на противоположных концах линии, прислушиваясь к дыханию друг друга. Шейла дотрагивается до моего плеча, и я знаю, что нужно идти, но не хочу отключать телефон. Не хочу заглушать звук его дыхания.

– Я тебе нужен?

– Да.

– Хочешь, чтобы я приехал?

Голос ровный, спокойный, но оттенен нотками гнева. И хотя я обычно ненавижу, когда Джек злится на меня, все же становится легче после того, как слышу их. Это означает, что он все еще неравнодушен ко мне.

– Я немедленно выезжаю.

Я крепче сжимаю телефон. Больше всего на свете я хотела бы видеть его лицо. Но слишком поздно. Меня уже везут в операционную, а ему нет смысла пропускать занятия в клинике, не закончить вовремя, только чтобы сидеть в больнице, пока я смотрю на него.

– Нет. Оставайся. Я просто хотела…

Сестра снова трогает меня за плечо. Мама выступает вперед.

– Дейзи, – говорит она, протянув руку за телефоном.

– Я люблю тебя, – поспешно кричу я, хотя слова кажутся такими неподходящими, недостаточными, не выражающими того, что я хотела выразить. Однажды я слышала, что в языке инуитов есть шестнадцать обозначений для любви, и жаль, что я не запомнила все, как раз для этой минуты.

– Джек, я люблю тебя!

Я жду его ответа. Механического повторения той же фразы, возврата признания, настолько же естественного для него, как восход луны после заката солнца.

Я люблю тебя.

Я тоже люблю тебя.

Но в ответ – молчание.

– Джек? – спрашиваю я.

И слышу глубокое, прерывистое дыхание, после чего следует:

– Я тоже тебя люблю.

Но голос уже не ровный. Не спокойный. Непохожий на голос Джека. Он ломкий. Прерывистый. Запинающийся. Может, он тоже осознал всю серьезность ситуации. Понял, что я могу умереть. Что эта операция может меня убить. И что, возможно, это наш последний разговор.

А возможно… А вдруг это его эмоции ломкие? Прерывистые. Запинающиеся…

И не все они обращены ко мне.

Я слушаю, как он в очередной раз вдыхает и выдыхает, и отдаю телефон маме. Закрываю глаза и сосредоточиваюсь на словах Джека, а не на интонациях, с которыми он их произнес.

Он тоже меня любит.

И пока этого достаточно.

Я поворачиваюсь к сестре.

– Я готова.

Глава 23

Я просыпаюсь.

Прищуриваюсь от яркого цвета и слышу стон, который, как тут же понимаю, исходит от меня, и вспоминаю, что я в больнице и перенесла операцию на мозге.

И я очнулась.

И пока безмолвно поздравляю себя с таким достижением, в поле зрения оказывается лицо мамы.

– Милая?

Открываю рот, чтобы заговорить, но в горле пересохло. Она подносит к моим губам чашку с водой, и я благодарно глотаю.

– Как ты себя чувствуешь?

Я пытаюсь кивнуть, в знак того, что все в порядке. Но голова очень тяжелая, и я робко дотрагиваюсь до тюрбана из марли.

А потом вспоминаю Джека и его прерывистый голос и понимаю, что не все в порядке. Мне столько нужно ему сказать! Я так сожалею. О многом… Столько хотелось бы вернуть. И надеяться, что я не слишком опоздала.

И словно прочитав мои мысли, мама говорит:

– Я позвонила Джеку. Дала знать, что все обошлось. Он сказал, чтобы ты позвонила позже, если захочешь.

– Он так сказал? – выталкиваю я слова из охрипшего горла.

Она кивает.

– Я пойду за сестрой и дам ей знать, что ты очнулась.

– О’кей, – говорю я, закрываю глаза и снова уплываю в сон.

А когда просыпаюсь, не могу определить, который час. Но, судя по мерному дыханию матери и полутьме в комнате, сейчас ночь.

– Мама? – спрашиваю я уже более сильным голосом. Она немедленно открывает глаза и оказывается рядом.

– Мне нужен телефон.

Она щурится, пытаясь всмотреться в циферблат своих часиков.

– Дейзи, сейчас шесть утра.

– Мне все равно. Я должна поговорить с ним.

– Хорошо, – соглашается она и подходит к стойке, где лежит моя сумочка. Роется в ней, достает телефон и протягивает мне.

– Пойду, принесу кофе, – бормочет она, сунув ноги в кеды.

Джек поднимает трубку на третьем звонке.

– Джек, – выдыхаю я.

– Дейзи.

Это утверждение, и я безуспешно пытаюсь отыскать в его голосе хоть какие-то эмоции.

– Я тебя разбудила?

– Нет. Я никак не мог уснуть.

Я цепляюсь за это признание. Позволяя себе верить, что причина его бессонницы – тоска по мне, тревога за меня. Любовь ко мне.

– Смешно. А я только и делаю, что сплю, – говорю я, пытаясь ослабить напряжение. – Операция на мозге – тяжелая работа.

– Я это слышал, – говорит он, и мне кажется, что я уловила в его голосе улыбку. Это все, что мне требуется.

– Джек, прости меня! Мне следовало разрешить тебе приехать. Просить тебя приехать. Ты нужен мне, и я дурно поступила, сказав, что это не так.

Он не отвечает. Я продолжаю говорить.

– Боже. Я так боялась. Они заставили меня подписать все эти бумаги, и расписывали, что я могу умереть, и все, о чем я могла думать…

Он обрывает меня.

– Дейзи.

– Что?

– Все нормально, – говорит он, и я слышу громкий выдох. – Просто… нормально.

Я подношу телефон к уху, ожидая услышать что-то еще. Но он молчит.

– О’кей, – говорю я. – Так ты…

Я уже готова сказать «простишь меня»?

Но слышу в телефоне чей-то голос. И это не голос Джека.

– Где у тебя сахар?

Мое сердце перестает биться. Может, именно это Шейла имела в виду, когда сказала «остановка сердца»?

– Дейзи, ты меня слушаешь? – взволнованно спрашивает Джек, и я не могу понять, что его больше тревожит: слышала ли я ее голос или тот факт, что я внезапно начинаю умирать.

Мама открывает дверь, держа дымящуюся пластиковую чашку с кофе, и я смотрю на нее.

Она видит мое лицо и замирает.

– Мне уйти?

Я слабо качаю головой.

– Джек, мне нужно отдохнуть, – говорю я.

И отключаю телефон, прежде чем он, – или Памела, – успевают сказать хотя бы слово.

– Посмотрите налево… хорошо… теперь направо… хорошо… вверх.

Я следую указаниям реабилитолога, направляющего мне в лицо свет крошечного фонарика. Все утро один доктор сменял другого, и медсестры и специалисты проверяли все мои основные функции: речь, движения, память, способность выполнять приказы. А теперь и зрение. Пока что я успешно прошла все тесты, что обычно доставило бы мне немало удовольствия и дало бы ощущение достигнутой цели. Там, где речь идет об операциях на мозге, я – в числе первого десятка.

Но мне все равно.

Джек с Памелой. Или был с ней. Ночью. Или утром. А может, и в ту ночь, когда не пришел домой… впрочем. Глупо гадать. Конечно, он был с ней. И кто может его осуждать? Я сказала, что он мне не нужен. Сказала, что не хочу его. Хуже того, я сказала себе, что хочу видеть его с Памелой. Я замыслила это, спланировала, желала этого. Теперь же у меня одно желание – нажать кнопку на моей моторизованной кровати и держать так, пока она не сложится вдвое и поглотит меня. Что я наделала?

Что я наделала?

Вопросы цепляются друг за друга, образуя замкнутый круг, переходя от едва слышного шепота к пронзительному вою в моей голове. У меня Множественный Рак, и вместо того, чтобы бежать прямо в длинные руки мужа, я толкнула его в объятия другой.

И он покорно пошел.

В перерывах между приступами самоедства этот факт постоянно выскакивает, как чертик из табакерки.

Джек покорно пошел.

Именно с этим я не могу смириться. Именно это не могу понять. Все равно что уронить тарелку, которую считали небьющимся пластиком, а она разлетелась на тысячу осколков. Неужели наши отношения были такими хрупкими? Я вспоминаю, как заявила Джеку на нашем третьем свидании, что любви не существует. Правда, я довольно быстро отреклась от этого мнения, когда поняла, что наука может перечислить гормоны и химические вещества, заставляющие меня чувствовать трепет в сердце, ощущать себя в полной безопасности и безоглядно беспечной, но невозможно объяснить, почему я испытываю все это именно с Джеком. Никакая наука не скажет, почему нас с Джеком тянуло друг к другу магнитом. Почему вместо этого мы не отталкивались, как одноименные полюса. Причиной этого может быть только любовь. И хотя я никогда не верила в волшебные сказки и две половинки целого или другие романтические бредни, все же верила в Джека. Верила в себя и Джека.

И понимаю, что, хотя искала жену для Джека, хотела, чтобы у него был кто-то, чтобы он не остался один, когда я уйду, на самом деле я никогда не верила, что он полюбит другую женщину. Что сможет полюбить другую женщину. Не так, как любил меня.

Но теперь эта уверенность разлетелась в прах.

И за всей бурей эмоций, рожденных этим поразительным откровением, кроется гнев.

На Джека.

За то, что разбил эту уверенность.

Как он мог сделать такое со мной? С нами? Я знаю, что не была идеальной женой. О’кей, я была ужасной женой. Оттолкнула Джека. Отвергла его. Своими руками отдала Памеле. Но я еще его жена! Что случилось с «в болезни и здравии»?

Я представляю Джека, повторяющего эти слова перед пропитанным джином судьей, и у меня в желудке все переворачивается.

– Прекрасно! – восклицает реабилитолог. – У вас полностью сохранено зрение.

– Это все тесты на сегодня, – вставляет Шейла. – Если будете чувствовать себя хорошо, завтра можно вставать с постели. Пытаться сделать несколько шагов.

Она взяла манеру говорить со мной, как с ребенком, и все это звучит так, словно она обещает мне шоколадный торт, если буду хорошей девочкой.

– А пока отдыхайте. Если что-то понадобится, позвоните.

Мне нужно, чтобы вы поехали за моим мужем. Чтобы я смогла стиснуть его лживую шею изменника.

Я глубоко вздыхаю и закрываю глаза, пытаясь унять гнев. Будь рассудительной. Благоразумной. Рациональной. Это ты виновата. Во всем виновата ты.

Но как я ни пытаюсь твердить себе это, перед глазами стоит идеальная Памела на моей кухне. Открывает мои шкафы. Пользуется моим сахаром. Говорит с моим мужем. Гладит проклятого пса. И я, хоть убейте, не помню, почему вообще хотела, чтобы Джек был с ней и что он вообще в ней увидел.

Она носит свитера с изображениями животных, подумать только!

Этим же вечером мама говорит, что едет домой, переодеться и покормить Микси. Через несколько минут после ее ухода в дверь стучат.

– Входите, – говорю я, ожидая увидеть очередного врача или сестру, которые снова начнут меня изводить, но это…

– Кейли!

Я впервые вижу ее с тех пор, как высадила из машины после визита в похоронное бюро.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Твоя мама звонила.

Она подходит к кровати и бьет меня по руке.

– Ой! Поверить не могу, что ты не сказала о гребаной операции! Какого черта?

– Прости. Все случилось слишком быстро.

– Ничего. Я просто рада, что ты не умерла и все такое. Я бы никогда тебя не простила.

Несмотря на то что в моем сердце и мозгу по-прежнему вихрится буря боли, я улыбаюсь. Потому что она здесь, и она – Кейли, и я знаю, что мы в порядке.

– Какие-нибудь крутые доктора?

– Ни одного.

– Черт. Тогда я, пожалуй, пойду.

– Нет, ты сядешь. Мне так скучно, что сейчас с ума сойду.

Я не хочу рассказывать ей, что на самом деле сводит меня с ума. Не готова услышать «я же тебе говорила».

– Я бы пришла раньше. Но твоя драгоценная Памела смылась с работы в три часа дня, оставив меня одну беседовать с четырьмя родителями.

Услышав это, я привстаю:

– Она ушла с работы?

– Прости, знаю, что не должна говорить о ней. Но она предупредила в последнюю минуту, и я опаздывала на свидание с Грегом, а у меня было что-то вроде похмелья, и я не была готова оставаться допоздна, и уж тем более говорить с этими противными роди…

– Ты знаешь, почему?

– Что? – переспрашивает она.

– Ты знаешь, почему она так рано ушла?

Кейли морщит нос, словно пытается вспомнить.

– Понятия не имею. Может, все дело в ее лошади? Разве Джек не возился с ее ногой в понедельник? Я никогда не обращаю на нее внимания. Так или иначе, она вся в расстроенных чувствах, и мало того, сегодня утром она опоздала. Явилась как раз, когда дети стали приходить, словно я не нуждалась в ее помощи, чтобы приготовить классную комнату…

Кейли продолжает говорить, а мое сердце тонет так же быстро, как «Титаник». Потому что знаю: этим утром Памела была с Джеком. Не с Коппером. И мое сердце сжимается еще сильнее, потому что теперь понятно, чем вызвано ее опоздание. И я знаю, каково это – быть рядом с Джеком по утрам. Просыпаться рядом с ним и хотеть, чтобы ночью прошел снег или чтобы закрыли весь кампус по причине угрозы заложенной бомбы, только бы полежать с ним еще немного дольше. Но я никогда не поддавалась порыву, всегда вытаскивала себя из-под теплых одеял, и послушно ехала на занятия. Как я жалею теперь, что не проснулась в одно такое утро и так не встала с постели. И с тех пор никогда не покидала Джека. Жаль, что меня сейчас нет рядом с ним.

– Что это с тобой? – удивляется Кейли. – Ты так скривила лицо.

Она, в свою очередь, морщит нос. Но тут же настораживается:

– Собираешься заплакать?

Я кусаю губу, чувствуя, что сейчас заплачу. А потом решаюсь и рассказываю ей о звонке и о сахаре, и о нарушенных Джеком обетах.

Кейли слушает и хмурится:

– Прости, я сбита с толку. Думала, что именно этого ты и хотела.

– Я тоже так думала. Но ошибалась.

Кейли кивает. Медленно. Задумчиво.

– И что ты собираешься с этим делать?

– О чем ты? Что я могу сделать?

Судя по ее вопросу, Кейли никогда не была влюблена. По-настоящему. И мое сердце разрывается из-за нее, хотя вместе с тем мне хочется быть на ее месте. Не знать того необратимого вихря эмоций, который сносит все, когда ты впервые влюбляешься. Все равно что останавливать наводнение проволочной сеткой. Невозможно.

– Ты могла бы бороться за него, – говорит она, пожимая плечами. Словно ничего легче в мире нет.

– Как? Вызвать Памелу на дуэль?

И хотя я шучу, немедленно представляю себя с саблей в руках. Я бы без колебаний разделала ее на мелкие кусочки.

– Да. Если бы на дворе был тысяча восемьсот семьдесят четвертый. Или можешь просто рассказать ему, что чувствуешь. Джек любит тебя, Дейзи. И подобное поведение на него не похоже.

– Знаю, но он стал другим. Я все время отталкивала его, и мы… Словом, все рухнуло. И теперь…

Я качаю головой пытаясь найти слова, чтобы объяснить, каким стал Джек. Насколько велика пропасть между нами. Но мои глаза горят, и я судорожно вдыхаю.

– Знаешь, может, мне просто следует отпустить ситуацию. Я хочу, чтобы Джек был счастлив. Но… но…

Я не уверена, в чем заключается это «но», что изменилось и почему я оставила свой план свести Джека с Памелой. Только знаю, что не хочу этого. Пока.

– Но ты тоже должна быть счастлива, – договаривает за меня Кейли.

– Да, – еле слышно соглашаюсь я.

– И это справедливо, – говорит она. – Ты еще не мертва, черт возьми.

Джек звонит без четверти восемь, когда я смотрю «Джеопарди», но я не беру телефон. Не хочу слышать, как он лжет, рассказывая, что делал днем или притворялся ответственным нежным мужем, раз уж ему небезразличен кто-то другой. Я ставлю телефон на виброзвонок и нажимаю кнопку на кровати, чтобы погасить свет. Кейли ушла, и я попросила маму остаться дома, чтобы она смогла выспаться в своей постели, но сейчас жалею об этом, потому что чувствую себя невыносимо одинокой. Я ввожу дополнительную дозу викодина через капельницу и закрываю глаза, позволяя знакомому голосу Алекса Требека убаюкать меня.

На следующий день я самостоятельно делаю девять шагов до ванной и назад до кровати, впечатлив физиотерапевта, которая пришла меня осмотреть.

– Прекрасно! – восклицает она. – Как, по-вашему, готовы спуститься по лестнице?

Я соглашаюсь, что готова, и атакую лестницу, и когда доктор Браунстайн навещает меня перед обедом, слышу, что достаточно оправилась и завтра меня выпишут.

– Но вам нужно больше времени проводить в постели. И никакого физического напряжения, по крайней мере, две недели. Тогда мы с вами и увидимся, если только за это время не возникнут проблемы.

Он похлопывает меня по ноге, и я благодарю его за то, что удалил опухоль, и сказанное тут же кажется мне ужасной глупостью.

– Был счастлив это сделать, – отвечает он.

Потом я звоню маме, чтобы сообщить новости. Закончив разговор, я смотрю на телефон. Да. Нужно бы позвонить мужу, сказать, что я могу приехать домой. Именно так поступают жены, верно? Дают мужу знать, когда приезжают домой из больницы. Но и мужья не влюбляются в женщин, не являющихся их женами. Во всяком случае, им не полагается влюбляться.

Я набираю его номер.

Он отвечает после первого звонка.

– Дейзи! Я пытался тебе позвонить.

Это, по крайней мере, правда. Когда я утром взяла телефон, чтобы включить звонок, от него было три неотвеченных вызова. А днем я проигнорировала еще два.

– Прости. Слишком много осмотров и тестов.

– Да, мне твоя мама так и сказала. Но все идет хорошо, верно?

– Да. Мне сказали, что завтра выпишут.

– Завтра?

Я слышу удивление в его голосе, но это, скорее, ужас, чем восторг. Его реакция только глубже вонзает нож в мою грудь, вытаскивая на поверхность всю горечь.

Прости, что врываюсь в твое любовное гнездышко.

Но я не уверена, что ворвусь в его любовное гнездышко. Просто потому, что не уверена, готова ли сейчас его видеть.

– Но думаю, что останусь у мамы. Отдохну там.

– Как долго? – спрашивает он. Вычисляет, сколько еще ночей ему позволено провести с Памелой?

– Не знаю. Когда ты хочешь, чтобы я приехала? – вырывается у меня более запальчиво, чем я ожидала. Впрочем, меня действительно трясет.

– Я хочу видеть тебя сейчас, – говорит он, и это звучит так искренне, что я почти верю. И на секунду, чувствую к Джеку нечто вроде сочувствия. Должно быть, трудно иметь умирающую жену и ожидающую тебя здоровую любовницу. Но при слове «любовница» пузырек симпатии лопается и гнев вспыхивает снова.

Джек продолжает говорить, не подозревая о моих противоречивых эмоциях.

– Но ты, возможно, должна больше отдыхать. Что, если в воскресенье я сам за тобой приеду? Оставим твою машину у мамы. Потом придумаем, как ее перегнать.

– Прекрасно, – отвечаю я, и, хотя мы не ссорились и вообще почти ни о чем не говорили, беседа меня утомляет.

– О’кей, – говорит он. – И еще, Дейзи!

– Что? – спрашиваю я. Но слышу только его дыхание.

– Доброй ночи, – говорит он наконец.

– Доброй ночи, Джек.

И на какую-то долю секунды я снова дома, в нашей постели, и между нами нет ни миль дороги, ни рака. Только простыни.

Глава 24

Мне шесть лет.

Во всяком случае, я чувствую себя шестилетней, лежа в своей двуспальной кровати. Смотрю свой девятнадцатидюймовый телевизор, пока мама возится с домашней антенной, похожей на кроличьи уши.

– Как? – спрашивает она, после того, как умело маневрируя, сделала волнистую линию немного менее волнистой.

– Нормально, – киваю я. – Думаю, вполне можно понять, что происходит на «Цене удачи».

– Сейчас принесу тебе поесть, – улыбается она.

– Спасибо, – говорю я и поворачиваюсь к Дрю Кэри и его тонкому карандашу-микрофону.

Я засыпаю где-то во время выступления рок-группы «Шоукейс Шоудаун» и, просыпаясь позже, вижу на тумбочке тарелку с нарезанными апельсинами и миску с холодной куриной лапшой. И немедленно вспоминаю о Джеке и о той ночи, когда я на него кричала. Мне следовало просто съесть чертов суп. А потом свернуться у него на коленях, смотреть в несовершенно совершенное лицо и говорить, как я счастлива, что он у меня есть.

Но теперь повезло Памеле. У нее есть он.

Нет.

Я качаю головой, полная решимости продолжать злиться на Джека. Он лгал мне. Предал меня.

Но как бы я ни старалась, не могу найти в себе сил сердиться на него. Это потому, что я люблю его. И потому что предала первой.

Я отвернулась от него в тот момент, когда нужно было повернуться к нему. Провела последние три месяца в поисках жены для него. Твердила себе, что делаю это потому, что люблю его, потому что не хочу оставлять его одного. Но только и делала, что оставляла его одного.

И тут я вспоминаю, что сказала мне Кейли в похоронном бюро. Что это я зря трачу время.

И я немедленно понимаю, что она права. Я зря трачу свое время.

Я думаю о тех часах, минутах, секундах, которые могла провести, гладя его пальцы, обводя лицо ладонью, целуя кривоватую улыбку.

Тех днях, которые могла провести с ним, просто разговаривая о водорослях и бедренных штифтах и о том, как я боюсь умирать. Уйти куда-то без него.

Из глубины моего желудка вырывается звук, очень похожий на вой кота, которого мучают.

Мысль провести вдали от Джека еще одну секунду – больше, чем я способна вынести. И мне остается только надеяться, что Кейли снова права. Что еще не слишком поздно.

– Дейзи? – зовет мама откуда-то из глубины дома. Я слышу ее поспешные шаги. Она почти врывается в комнату.

– Ты в порядке?

– Нет. Мне нужен Джек. Я должна быть рядом с Джеком.

Если я начала все это, может, есть шанс, что я же все и закончу. Может, Кейли права, и еще не слишком поздно.

– Милая, он приедет в воскресенье.

– Сейчас, – говорю я, ставя ногу в носке на пол спальни.

– Дейзи, ляг. Ты не в состоянии…

– Я еду.

Я встаю и игнорирую тот факт, что комната слегка покачнулась.

– Если ты не отвезешь меня, я поеду сама.

– Хорошо! Хорошо! – сдается она. – Сейчас возьму ключи, но оставайся на месте. Я помогу тебе добраться до машины.

Во время полуторачасовой поездки в Афины я репетирую, что сказать Джеку. Как убедить его простить меня, вернуться ко мне, быть моим. Но трудно сосредоточиться из-за покачивания машины и острой боли, ритмично пульсирующей в голове. Я лежу на откинутой спинке сиденья, а мама продолжает бросать на меня встревоженные взгляды искоса, когда думает, что я не вижу.

– Перестань смотреть на меня так, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Я в порядке.

К тому времени, как мы подъезжаем к моему дому, я уже обдумываю возможность прожить в маминой машине до конца дней своих, поскольку не уверена, что сил хватит даже на то, чтобы открыть дверь. Но я каким-то образом умудряюсь медленно приподняться и выглянуть в лобовое стекло. И первое, что вижу – незнакомая машина на подъездной дорожке. Грузовик. Серый грузовик-пикап. И что-то щелкает в голове.

Я видела этот грузовик на Фейсбуке. На странице Памелы.

И тут у меня неожиданно открывается второе дыхание. Я распахиваю дверь маминой машины и топаю по двору к передней двери. Распахиваю ее и ищу глазами Памелу, взглядом льва, высматривающего газель.

Я едва отмечаю, в каком беспорядке находится дом, – где, черт возьми, мой диван? – когда вижу Памелу в прихожей. Идеальный рот удивленно раскрыт, образуя идеальное «о».

– Дейзи! – произносит она.

– Какого черта вы здесь делаете?! – рычу я, удивляясь собственной злобе, словно я мама-медведица, малыша которой только что застрелил подлый охотник. Но это вполне адекватная аналогия. Потому что какая приличная женщина будет встречаться с чужим мужем? Даже если его жена умирает?

Она не успевает ответить. За ее спиной появляется Джек.

– Дейзи, – эхом откликается он. Ноги словно приросли к земле. – Что ты здесь делаешь? Его глаза уже огромны, потрясенные моим видом, но потом расширяются еще больше, когда он успевает разглядеть меня. Только тогда я начинаю сознавать, как выгляжу: голова в бинтах, желтое лицо послеоперационного пациента, мамины серые спортивные штаны, которые задрались на щиколотках во время поездки. И я точно выгляжу особенно мерзко рядом с идеальной Памелой, которая прекрасна даже в белой футболке и рваных джинсах. Что это на ней, черт побери?

Я показываю на Памелу, но моя энергия почти истощилась.

– Что она делает здесь? – слабо произношу я.

Он колеблется. Потом я замечаю, что они переглядываются, прежде чем Джек смотрит на меня. Заговорщический взгляд, которым обмениваются люди с общими тайнами.

Меня обжигает вспышка ревности и гнева.

Он ловит губами воздух, прежде чем сказать:

– Тебе нужно сесть.

Подходит ко мне и мягко кладет руки на плечи. И хотя я приехала с единственным намерением схватить его и больше не отпускать, сейчас хочется оттолкнуть его: не могу вынести мысли о том, что он будет касаться меня. Или о том, кого он касался до меня. Но голова становится неприятно легкой, и комната начинает вращаться, так что он прав. Мне нужно сесть.

Он ведет меня через гостиную на кухню, потому что это, кажется, единственная комната, где осталась хоть какая-то мебель.

– Джек? – шепчу я, почти падая на стул, боясь, что операция прошла неудачно, а результаты тестов ошибочны и я в самом деле схожу с ума.

Он изучает меня.

– Ты в порядке?

– Нет. Что происходит?

– Я не хотел, чтобы ты знала, – тихо говорит он.

Я уставилась на него со смесью ужаса и гнева. Он с такой готовностью все признает! Конечно, выхода у него нет, поскольку Памела здесь. Но теперь я понимаю, что все еще цеплялась за крохотный островок надежды в душе.

– Ну так я все знаю, – кричу я так злобно, как только могу, что выглядит не слишком убедительно, учитывая короткий путь от машины в дом и подтверждение отношений Джека и Памелы. Все это совершенно разбило меня.

– Знаешь? – хмурится он.

– Да, – выплевываю я, удивляясь, почему он так спокоен. Как может смотреть на меня с издевательским выражением участия?

– Полагаю, я никогда не умел врать, – пожимает он плечами.

И энергия каким-то чудом вновь возвращается ко мне.

– Ты вообще никогда не был лжецом, Джек. Я теперь даже не знаю, кто ты. Как мог сделать это?

Как здорово – вот так орать на него. Винить во всем. Даже пусть это не целиком его вина.

Мы молча смотрим друг на друга, и он выглядит таким грустным, что я борюсь с порывом потянуться к нему. Обнять. И от этого я ненавижу его так же сильно, как люблю.

Но в этот момент выражение его лица меняется, а глаза горят уже не печалью, а чем-то еще. Весьма напоминающим ярость.

– А что прикажешь делать?! – орет он в ответ. – Скажи! Ты не позволила мне ехать с тобой. Я не мог отложить занятия! Не дай бог осмелюсь присутствовать во время операции!

Он, конечно, прав. И во всем виновата я. Но его слова обжигают. Поэтому я цепляюсь за последнее, что он сказал, и наношу ответный удар.

– Серьезно, Джек? Это все потому, что я не хотела заниматься с тобой сексом?

– Что? Нет! Да что с тобой?

Он недоуменно морщит лоб, но тут же расслабляется, словно подумав: «Ах да, ей же оперировали мозг!»

И это воспламеняет меня еще больше – хоть изменяет он, сумасшедшей оказываюсь я.

И когда он заговаривает снова, голос становится спокойнее, ровнее.

– Я просто… подумал, что тебя это обрадует.

На этот раз моя очередь недоуменно морщить лоб. Неужели он каким-то образом узнал о моем плане свести его с Памелой? Как он мог? Знала только Кейли, и она бы никогда не сказала ему. Никогда она не выдавала меня. И сейчас не собирается начинать.

Я прищуриваюсь:

– И что же именно может меня обрадовать?

– Хотя бы то, что тебе больше не придется об этом беспокоиться. Я понимаю, это источник огромного стресса, и хотел помочь. Должен был чем-то помочь.

Погодите, «это»? Он имеет в виду себя? Больше не придется беспокоиться о нем?

– Джек, – говорю я, кладя руки на стол, словно от этого комната перестанет вращаться, мой затуманенный мозг несколько прояснится. – О чем ты?

Он наклоняет голову и показывает на гостиную.

– Э… о доме? – подчеркивает он, словно говорит с ребенком.

Я выжидающе смотрю на него.

– Ну… как я уговорил Памелу поработать над домом?

Я вспоминаю совершенно голую гостиную, неряшливую одежду Памелы, и кусочки головоломки начинают медленно срастаться в моей пульсирующей голове. Все, что я знаю о Памеле: полеты на параплане, «Анатомия страсти», способность варить джем… Но в мозгу всплывает еще один крохотный факт, о котором мне сказал Джек. Памела и ее отец своими руками построили почти всю ферму.

– Что она делает с домом?

– То, чего я сделать не могу. Только сейчас закончила устанавливать балки в подвале. Сегодня начинает работу над полами.

Я пытаюсь осмыслить новую информацию. Памела не только подружка моего мужа, но еще, похоже, наш новый прораб.

– И сколько это будет нам стоить? – спрашиваю я. В мозгу кружатся цифры, цены, которые нам не по карману.

– Ничего. То есть стоит только материал. И нужно нанять шлифовальщика полов. Но сам труд бесплатный.

Я осознаю и это, пытаясь замедлить поток информации, понять все, что узнала до сих пор. Но вопрос все-таки возникает на губах.

– Почему?

Я сожалею об этом, едва слово слетело с языка. Мне не очень хочется слышать ответ. Конечно, потому что она любит Джека. Именно подобные вещи всегда делаешь для того, кого любишь.

– Я спас жизнь ее коню, – напоминает он, словно другого объяснения не требуется. Но это не так. Мне нужно знать больше, поэтому я жду.

– Она хотела сделать для меня что-то взамен, – продолжает он. – Услышала, как я рассказывал Лингу о том, что уже сделал по дому: посадил клумбу, загерметизировал окна, и спросила, сможет ли чем-то помочь. Мы несколько недель говорили об этом, планировали, но я не был уверен, что нам все удастся. Потом ты не позволила мне поехать с тобой на операцию и…

Он пожимает плечами.

Пытается щадить мои чувства, не выставлять напоказ свои отношения с ней. Но мне необходима правда.

– И ты…

Я прикусываю губу, не желая заканчивать предложение, но у меня нет выбора.

– Ты с ней?

– Что ты хочешь этим сказать? – удивляется он и тут же смотрит на меня безумным взглядом, сообразив наконец, о чем я.

– Погоди. С ней? С Памелой? С чего это тебе в голову взбрело?

Я молчу, пытаясь как-то привести в порядок мысли. И вспоминаю, как он не ночевал дома. И голос Памелы в телефоне.

– В воскресную ночь, когда ты не ночевал дома. А потом, когда я наутро говорила с тобой, слышала ее голос. Она была здесь.

– Да, конечно, – кивает он. – Я не понял, слышала ли ты. Она пришла пораньше, чтобы начать работу с балками. Я не хотел портить сюрприз, поэтому ничего не сказал на случай, если ты вдруг ее не слышала.

Я киваю, пытаясь это осознать.

– А в ту ночь я не пришел домой, подумав, что ты не хочешь меня видеть.

Он медлит, словно пытаясь решить, сколько можно мне сказать. Быть ли окончательно честным.

– И я был взбешен.

Он смотрит в мои глаза.

– Из-за тебя.

Обнаженная искренность его эмоций застает меня врасплох, потому что это так не похоже на Джека. Но ведь он имеет полное право злиться!

– И куда ты поехал?

– В клинику. Там меня встретила Памела.

Я вздрагиваю.

– Она очень волновалась, как пройдет операция Коппера на следующее утро. Но скоро ушла. Я работал допоздна, а потом ночевал на диване в офисе Линга.

Я снова киваю:

– Так всякий раз, когда ты выходил из комнаты, чтобы поговорить с ней, или утверждал, что звонила не она, хотя я знала, что это не так, речь шла о ремонте? Вы разговаривали о нашем доме?

– Да, – признается он и словно только сейчас осознает всю тяжесть моего обвинения, начинает заикаться. – Ты действительно… думала? О боже, Дейзи… нет! Я бы никогда… я бы не смог…

Он дотрагивается до моего лица, и тепло его ладони – все, что мне сейчас нужно.

Я хочу наслаждаться его прикосновением. Но голова все еще раскалывается. Я закрываю глаза, пытаясь осмыслить этот неожиданный поворот, и вспоминаю, что еще он сказал:

«Все то, что не смог сделать».

– Погоди, клумба… – это тоже Памела?

Правый уголок губ приподнимается. Он медленно качает головой.

– Это ты?

Кривой зуб открывается в широкой улыбке.

– И ты загерметизировал окна?

– Да.

– Джек, я думала, что схожу с ума.

Он приостанавливается, словно обдумывая это.

– Ну, ты вроде как и сходила.

Я шлепаю его по руке, и он хватает мою ладонь.

– Но почему? – спрашиваю я снова. – Дом всегда был на мне.

Он сжимает мои пальцы.

– Я говорил, ты не позволяла мне ничего делать.

Я вспоминаю последние месяцы, когда отстраняла Джека. Отталкивала его. Понятно, что большинство мужчин сдались бы. Вот я и подумала, что Джек тоже сдался. Но он не сдался.

Я сижу, медленно осознавая все благородство его поступков. Он не просто посадил цветы или уплотнил пару окон. Он нашел способ любить меня, хотя я делала все возможное, чтобы не позволить ему этого.

Я киваю, и улыбка медленно крадется по моему лицу.

– Полагаю, со мной было нелегко жить.

– Нелегко? – фыркает он, и глаза снова загораются гневом. – Лучше сказать – невозможно. Ты чертовски упряма и независима!

Он снова качает головой, и мне кажется, что он наконец выговорился. Но слова снова сыплются градом.

– Ты перестала мне все рассказывать. Не только самое важное, вроде того, как ты себя чувствуешь, но и всякую чепуху: что ела на ланч или как купила новый стиральный порошок на распродаже.

Джек опускает голову.

– Я думал… Не знаю, что я думал. Что ты думаешь о своей смерти, подводишь жизненные итоги и… не знаю… Жалеешь, что провела несколько лет со мной или что-то в этом роде.

Мое сердце, уже выдержавшее столько всего, едва не разрывается от этих слов.

– Что? О, Джек, нет, нет, нет! Ты – это единственное, что я, возможно, сделала правильно в моей жизни.

И впервые за несколько месяцев плечи Джека видимо расслабляются.

Но он немедленно хмурится, явно не в силах понять чего-то.

– Так что ты делаешь здесь? Тебе нужно лежать.

Я закрываю глаза и тру виски.

– Видишь… Я действительно думала, что ты и Памела… Ну ты знаешь.

Я ищу, но не могу найти нужных слов, и поэтому заканчиваю:

– Я не хотела, чтобы вы были вместе.

Но этого недостаточно, потому что я не могу отделаться от ощущения, что их отношения – больше, чем дружба, что, может, Джек действительно неравнодушен к ней. Как он может быть неравнодушен? Пусть даже между ними ничего не было.

– Ты не… Я хочу сказать, ты не… У тебя есть какие-то чувства к ней?

Прежде чем Джек успевает ответить, за моей спиной раздается смех.

– О боже, – говорит Памела. – Я и Джек? Да мы бы поубивали друг друга!

Я поворачиваюсь. Памела стоит в дверях. Я забыла, что она здесь.

Она улыбается.

– То есть вы видели его кабинет?

Я подношу ладонь к лицу, стараясь скрыть расползающуюся по щекам краску.

– О господи, вы все слышали?

Она кивает.

– Дейзи, я…

– Не надо. Вы, должно быть, считаете, что я абсолютно спятила.

– Нет, – отвечает она, но я знаю, что это просто по доброте душевной, потому что она добра, красива, что бы там Кейли о ней ни говорила.

Джек провожает меня к маминой машине. Оказалось, что мама по-прежнему сидит за рулем.

– Тебе нужно ехать домой и отдохнуть. Тебе вообще нельзя вылезать из постели.

– Знаю. Я просто… Должна была увидеть тебя. Я так боялась, что все испортила.

– Брось, Дейзи! Прекрати! Мы можем поговорить вечером, – обещает он, открывая дверь.

– Нет!

С самой операции я слишком остро понимаю, что может случиться что угодно, и я просто не получу этой возможности. Что нужно сказать ему сейчас о том, что чувствую, и повторять, и повторять, не пропуская ни дня. Что я больше не могу тратить времени. Ни секунды.

И тут слова Патрика каким-то образом всплывают в мозгу:

– Когда я уеду отсюда, могу попасть под автобус.

– Не думаю, что это так уж возможно.

Я прячу улыбку, в полной уверенности, что Джек возненавидел бы Патрика не меньше меня.

– Знаю. Просто хочу, чтобы ты простил меня. С тех пор как все это началось, я понимала, что поступаю плохо, неправильно, особенно когда речь идет о нас.

– Я тоже понимал. И так хотел бы вернуться и сделать все по-другому. Не слушать тебя, когда ты запретила мне ехать в больницу.

– Полагаю, для таких вещей просто нет учебников, где сказано, как нужно поступать.

– Ты шутишь, верно? Ты же купила мне учебник.

Я недоуменно глазею на него, пока не вспоминаю о книге, которую купила в книжном магазине.

– Ты читал это?

– Разве ты не для того купила ее мне?

– Ну да, но… я не думала, что ты на самом деле станешь ее читать.

Он смеется, откидывает голову и снова смеется. И звук согревает меня, как чашка горячего какао.

– Господи, Дейзи, – трясет он головой. – Только ты…

Май

Глава 25

– В мае не должно быть так жарко, – пыхтит Кейли, обмахиваясь бумажной программкой.

Мы сидим на стадионе Сэнфорд, и я подаюсь вперед, пытаясь различить тощее тело Джека в море кандидатов на докторскую степень в белых квадратных шапочках.

Наконец, я вижу его, и поток теплых пушинок наполняет мое тело. Джек наконец закончил занятия, и список дел по дому тоже завершен, благодаря Памеле, и у нас есть несколько дней, может, недель, а может, и месяцев, чтобы провести их вместе, греясь под солнышком моего любимого времени года. А может, и больше: кто знает? Последние анализы, по словам доктора Ранкофф, показали, что опухоли не увеличились. Они того же размера, что и месяц назад. Возможно, потому, что мой организм наконец стал реагировать на лекарство, а может, удаление опухоли мозга напугало остальные и заставило их вести себя прилично, по крайней мере, на время. И я никогда не была так счастлива слышать, что какая-то часть моего организма не использует свой полный потенциал и хоть в чем-то отстает. Но я знаю, что опухоли свое наверстают. Рано или поздно.

Когда студенты в секторе Джека встают и перекидывают кисти с одной стороны шапочек на другую, мама восторженно свистит, а Кейли наклоняется ко мне.

– Твой муж теперь официально доктор. Дважды.

Я смеюсь.

– И по-прежнему понятия не имеет, как разогревать консервированный суп.

– Он безнадежен.

– Нет, – говорю я, думая о дверной ручке и окнах, и клумбе. Джек может позаботиться о себе. Пусть даже не поднимает с пола носки, как бы сильно я этого ни хотела, и не умеет готовить ничего, кроме как разбавлять молоком сухие завтраки. Но есть одна вещь, которая все еще терзает мое сердце в темноте ночи. И есть только один способ, которым можно все это исправить.

– Пообещай, что ты его не оставишь. Будешь приезжать, – говорю я Кейли.

– Если имеешь в виду, что я должна убирать и стирать его белье – не дождешься, – фыркает она.

– Нет. Просто постарайся проводить с ним время. Заставляй почаще выходить из дома. Я только…

Я прикусываю губу и смотрю на солнце, пока глаза не высыхают. И только потом смотрю на Кейли.

– Я просто не хочу, чтобы он был одинок.

Она сжимает мою руку.

– Не будет.

Я довольно киваю, радуясь, что с Джеком будет все в порядке в тот неизбежный день, когда мои опухоли решат снова восстать. Использовать весь свой потенциал.

Я снова смотрю на солнце, припекающее лицо, и позволяю утешить себя одним маленьким фактом, который точно неоспорим. Сегодня не тот день.

Май. Год спустя

Джек

Дейзи ушла. Это первое, что я замечаю, когда просыпаюсь в темноте и тянусь к ее половине кровати. Она пуста. Может, Дейзи на кухне? Я напрягаю слух, пытаясь расслышать предательский стук дверцы холодильника или звук ее шлепанцев в коридоре. Но все, что я слышу – тихое похрапывание Бенни, доносящееся от изножья кровати. Я вовремя сжимаю губы, чтобы не позвать ее, когда до меня снова и снова доходит.

Дейзи ушла.

Я лежу в постели, гадая, когда перестану просыпаться среди ночи. Когда Дейзи была здесь, я всегда крепко спал. Но после ее похорон крепкий сон куда-то девался.

Прошло пять месяцев с тех пор, как я сидел между Кейли, вытирающей влажные глаза (по-моему, я впервые видел ее плачущей), и всхлипывающей матерью Дейзи, слушая как священник, даже не знавший Дейзи, говорит о том, какой доброй она была. Не знаю, что злило меня больше: то, что он называет ее доброй, хотя даже не знал ее, или то, что употребляет слово была.

Потом заиграли дурацкую песню Сары Маклахан, и я подумал, что сейчас взорвусь, пока Кейли не наклонилась ко мне и сказала:

– Где бы сейчас ни была Дейзи, она вне себя от злости.

И на секунду мои гнев и грусть и скорбь унялись, потому что она была права. Дейзи ненавидела Сару Маклахан.

Теперь всякий раз, когда мы говорим о Дейзи, повторяется этот лейтмотив: где бы она ни была. И мне он нравится, потому что в такие моменты кажется, что она просто уехала на фермерский рынок или на йогу и забыла оставить мне записку…

Шесть дней после похорон я не выходил из дома. Даже не выгуливал Бенни. Не то чтобы он возражал. Большую часть времени он лежал на подушке Дейзи, глядя на меня большими, грустными, обвиняющими глазами. Словно это я виноват в ее отсутствии. Я солгал моей матери, когда та позвонила и спросила, выхожу ли я из дома. Я не сказал ей, что включил блендер, чтобы он наполнил пустой дом утренними звуками Дейзи. А кроме того, он заглушал мой ребяческий плач.

А потом одним дождливым днем, когда я сидел за письменным столом, глядя на фото Дейзи, сделанное на наших последних совместных каникулах (она замерла перед странным ржавым велосипедом, вросшим в массивное дерево – Дейзи настояла на поездке к нему, хотя дерево росло в часе езды от Сиэтла, и нам пришлось сесть на паром, чтобы туда добраться), появилась Кейли. И даже не постучала.

Увидев ее, я вспомнил о первой из двух вещей, которые заставила меня пообещать Дейзи перед смертью – что я буду общаться с Кейли.

– Когда я умру, у нее не останется никого, – сказала она мне. – Не хочу, чтобы она была одинока.

Поэтому я позволил ей остаться. Мы молча смотрели серию «Игры престолов». Я никогда не видел этого сериала, но сидеть на диване и смотреть телевизор с кем-то еще – неизмеримо лучше, чем в одиночестве. И я на секунду даже смог притвориться, что рядом Дейзи, и это немного ослабило хватку стальных обручей на моей груди, которые сжимали меня с той ночи, когда она умерла.

Кейли вернулась на следующий уик-энд. И на следующий. Мало того, сообщила, что мама Дейзи тоже приедет, и все мы пообедаем вместе.

– Я не готовлю, – ответил я.

– Я тоже, – ответила Кейли.

Мы заказали пиццу.

Я был рад, что мы заказали две. Потому что мама Дейзи приехала с каким-то здоровяком в кожаной байкерской шляпе. Я смутно вспомнил, что он был на похоронах. Тогда он держал мать Дейзи, как деревянная решетка держит лозу.

Он казался достаточно славным, если только не считать странного тату на шее в виде тонконогой птицы. Я никак не мог понять, что это значит.

Сначала всем нам было неловко сидеть вместе за нашим с Дейзи кухонным столом. Первый час или около того казалось, что Дейзи просто выбежала в ванную и в любую секунду вернется, чтобы ослабить напряжение. Дейзи всегда умела улаживать подобные ситуации. Я любил наблюдать за ней, когда она этого не замечала. И еще больше любил, когда замечала. Она словно сияла еще ярче, рассказывала истории с большим энтузиазмом, улыбалась шире, словно делала все это специально для меня.

Но после того, как мы выпили по несколько стаканов вина, беседа потекла свободнее, и мы по очереди рассказывали о Дейзи. Мама плакала над каждой историей. Даже над счастливыми.

– Как вы встретились? – спросил меня Птичье тату, и я замер, потому что это единственное, о чем я не сказал Дейзи до ее смерти. Я собирался, но ждал нужного момента, одной из тех сцен в фильме, где девушка борется за жизнь, а парень говорит, как много она значит для него. Именно тогда я собирался рассказать ей эту историю. Но Дейзи умерла во сне, и наш последний разговор был о том, хочет ли она выпить апельсинового сока через соломинку.

Поэтому я рассказал историю им. Как мы встретились на автобусной остановке, когда я спас ее от шмеля, и как она не знала, что шмели могут жалить, и как я рассказал, что у них жало без зазубринок. А когда она рассмеялась, я поколебался в убеждении, что был рожден стать ветеринаром, и заподозрил, что был рожден с единственной целью – найти способы снова ее рассмешить.

Но Дейзи и моя увлеченная и подвыпившая аудитория кое-чего не знали: на самом деле я увидел ее на этой остановке за шесть недель до нашего знакомства, после чего приходил на остановку каждый день, в надежде снова увидеть ее, хотя мои занятия проходили на противоположной стороне кампуса. И я увидел. Но понятия не имел, что ей сказать, а потом мимо ее уха пролетел шмель, и я никогда не был так благодарен видеть потенциально опасное насекомое.

После того обеда, мне и Кейли стало легче говорить о Дейзи во время еженедельных встреч, и я даже начал понимать, почему Дейзи так любила подругу, хотя в одном она была права: Кейли совершенно не разбиралась в мужчинах.

Она начала исповедоваться мне в вещах, которые, как я подозреваю, привыкла рассказывать Дейзи, хотя, к счастью, с меньшим количеством интимных подробностей, а я слушал, давал ей ужасные советы и даже начал рассказывать ей то, чем привык делиться с Дейзи.

Сейчас я опасаюсь, что постоянно смеюсь в самые неподходящие моменты. Словно смерть Дейзи вывела мою нервную систему из равновесия и я не знаю, как реагировать на обычные социальные ситуации.

Это я бы и сказал Дейзи прошлой ночью, прежде чем выключить свет и заснуть. В качестве анекдота, чтобы она не думала, будто меня это очень волнует. Или что я придаю этому какое-то значение.

Но Дейзи здесь нет. Поэтому на прошлой неделе я рассказал Кейли, когда она приехала с пакетом энчирито из Тако Белл.

– Твоя жена умерла. И тебе позволено смеяться всякий раз, когда, мать твою, тебе захочется, – отреагировала она.

Дейзи бы такого не сказала. Но мне почему-то стало легче.

Теперь, когда я лежу в темноте и на сердце опять тяжело, понимаю, что такое скорбь – постоянное чередование понятий «лучше» и «хуже». Я надеюсь, что когда-нибудь буду чувствовать себя лучше куда чаще, чем наоборот.

Поэтому я думаю о втором обещании, данном Дейзи перед смертью.

– Пожалуйста, ради всего святого, – попросила она, когда мы делили клинышек сыра мончего на заднем дворе, под нашим одиноким деревом – свиданой, если правильно понимаю, не оливой, как надеялась когда-то Дейзи, – собирай носки, разбросанные у кровати, и клади в корзину с грязным бельем.

– Ок, – кивнул я.

– Каждое утро, – добавила она, пригвоздив меня своим фирменным взглядом.

– Каждое утро, – повторил я.

Но я солгал. Даже сейчас на полу рядом с кроватью валяется груда носков – не менее десяти пар. Я оставляю их там не потому, что забываю собрать или слишком ленив. Потому что это наша семейная шутка. Моя последняя связь с Дейзи, которую я не могу порвать.

И где бы она ни была, я надеюсь, сейчас Дейзи смеется.

Благодарности

Искреннюю благодарность выражаю людям, без которых моя книга никогда бы не появилась на свет именно такой.

Моему потрясающему агенту, Эмме Свини, телефонный звонок от которой навсегда изменил мою жизнь. И Ноа Баллерду, его терпению и теплой поддержке в этом новом для меня деле.

Карен Козтольняк, моему потрясающему редактору (подозреваю, что она обладает даром предвидения…). Всей команде Gallery Books/Simon & Shuster, особенно усердной Стефани Де Лука, несравненной Дженифер Бергстром, активной Венди Шинин и самому лучшему ассистенту издательства Пэг Коен. Спасибо за вашу любовь и веру в мою книгу.

Рику Барберу, моему наставнику и другу.

Доктору Чаду Левиту за то, что терпеливо часами мне объяснял особенности медицинских процедур, тестов, диагнозов человеческим языком. За то, что ответил на миллион моих вопросов, кучу емейлов с поразительным энтузиазмом. Ошибки и неточности на моей совести.

Лизе Шор за то, что познакомила меня с доктором Чадом, за писательскую солидарность и поддержку на протяжении многих лет. Спасибо.

Доктору Лео Сажу за то, что поделился своим опытом, будучи Доктором наук в Университете Джорджии. Еще раз напомню, что все неточности только мои.

Моей сестре, Меган Оукли. Стивен Кинг считает, что у каждого писателя должен быть идеальный читатель, которого он постоянно держит в голове, пока пишет каждое предложение. Ты та, для кого я писала. Спасибо за то, что всегда была моим читателем, даже в три ночи, когда нормальным людям полагается спать.

Моей маме Кэти, за твою блистательную редактуру. Спасибо вам с папой за вашу безоговорочную любовь и за все.

Моей бабушке Мэрион за чтение всех вариантов романа. Вы с дедушкой были для меня всегда самыми главными чирлидерами. И я надеюсь, что он сейчас здесь и видит нас.

Пенни и Джеку, моим бабушке и дедушке за их неугасающую любовь и поддержку.

Моему брату Джейсону за его оригинальный способ воодушевлять («ты еще не разделалась с этим романом?»), моему шурину Мэтту, за его неординарные советы («добавь автомобильную погоню») и, наконец, – всей моей большой, отзывчивой семье (Вимансы, Оукли, Тулсы и т. д. – вы знаете, о ком я).

Моим надежным друзьям, слушателям, которые все это время читали черновики, критиковали, давали неоценимые советы: Брук Хайт, Келли Мэрэдж, Кристен Палландино, Джейми МакМартри, Кайли Бауман, Лоури Роланд и Шеннон Джонс. Спасибо.

Опытным авторам, которые делились мудростью, секретами и помогали всю дорогу: Элисон Винн Скотч, Кэтрин МакКензи и Николь Блейдз. Спасибо.

Генри и Сорелле за то, что напоминали мне о существовании прекрасного мира за пределами романа. Вы моя причина для всего в этой жизни.

И конечно же, моему мужу Фреду. Не надо лишних слов, достаточно двух: только ты.

Примечания

1

Традиционное блюдо мексиканской кухни. Тонкая лепешка из кукурузной муки с начинкой.

2

Американская система ресторанного рейтинга сродни европейским звездам Мишлен.

3

Американский публицист, ведущий юмористической колонки в газете «Майами Геральд».

4

Песня американской группы «Nirvana».

5

Американская сеть магазинов.

6

«The Lumineers» – американская фолк-группа.

7

«Тайна» – бестселлер Ронды Берн о материализации желаний.

8

Неоязыческая религия, основанная на почитании природы.

9

Бойскаут младшей возрастной группы.

10

«Джетсоны» – американский анимационный научно-фантастический ситком, в котором отражены наиболее популярные фантастические идеи середины XX века.

11

Today – утреннее ежедневное телешоу на американском канале NBC. Today была первой передачей в своем жанре во всем мире. В эфире с 1952 года.

12

Применение кислорода под высоким давлением в лечебных целях.

13

Американский комедийный дуэт 1940-х годов.

14

Римская богиня древесных плодов и изобилия.

15

Лазающее лиановидное растение, которое полностью опутывает деревья, кустарники, столбы – все, что встречается ему на пути.

16

«The Bell Curve: Интеллект и классовая структура американского общества» – книга, написанная в 1994 году американским психологом Ричардом Херрнстайном и американским политологом и социологом Чарльзом Мюрреем.

17

Персонаж из повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

18

Jersey Shore – скандальное реалити-шоу, которое транслировало MTV в 2009 году.

19

Американская художница, участница реалити-шоу Snooki & Jwoww.

20

Пол Дельвеккио – известный диск-жокей и певец и участник шоу «Пляж».

21

Pinterest (англ.) – интернет-сервис, позволяющий пользователям добавлять изображения, помещать их в тематические коллекции и делиться ими с другими пользователями. Благодаря особенностям оформления сайта он особенно популярен среди женщин.

22

Набор снеков, которыми удобно перекусить в школе. Обычно в них входят крекеры, пицца, маленькие хот-доги, начос и т. п.

23

Брюки свободного покроя из хлопчатобумажной ткани.

24

Роман английского писателя первой половины XX века Дэвида Лоуренса, долгое время запрещенный к публикации по причине непристойности.

25

Шляпа из мягкого фетра, обвитая один раз лентой.

26

Речь об американском писателе-фантасте Майкле Крайтоне.

27

Американская телевикторина.

28

Шринк (с англ. Shrink) – психотерапевт.

29

Сеть ресторанов быстрого питания.

30

Один из самых распространенных в южных штатах прохладительных напитков (либо безалкогольный, либо слабоалкогольный).

Content

Колин Оукли
Когда я уйду

Февраль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Март

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Апрель

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Май

Глава 25

Май. Год спустя

Джек

Благодарности

Примечания