Грегуар Делакур

Танец на краю пропасти

Девушке, сидевшей на капоте машины, —

я узнал, что она умеет еще

и соединять людей

Я пишу, чтобы обжить себя.

Анри Мишо. Пассажи

Часть первая

«Пивная Андре»

72

– Я отвечу да.

– Тогда я постараюсь не промахнуться с вопросом.

71

Я помню этот хмель, внезапный хмель всеобщего восхищения, вековые ели, которые никогда не видели такой красавицы. Я помню, что ее встретили, как принцессу. «Каштаны наклоняли ветки, чтобы коснуться ее хоть листочком. Когда она проходила, дрок раскрывал золотые звездочки и окутывал ее своим ароматом…

Добралась до края плато, жуя цветок ракитника, и увидела далеко внизу домик дядюшки Сегена[1] и лужайку. Как же она смеялась! Смеялась до слез.

– Неужели я могла там уместиться? В такой-то малости?

Забравшись на гору, глупышка решила, что она целая Вселенная. Что ни говори, но этот день был нескончаемым счастьем для козы дядюшки Сегена. Ближе к полудню она повстречала стадо оленей, которые лакомились диким виноградом. Белоснежная беглянка произвела на них огромное впечатление.

У Беляночки голова пошла кругом, она валялась, дрыгала ножками, скатывалась с откоса вместе с сухими листьями и каштанами. Внизу хоп! Она уже на ногах и несется, вытянув шею, сквозь густой кустарник. Вот вскарабкалась на скалу, вот сбежала в балку. Вверх! Вниз! Туда! Сюда! Можно подумать, целое стадо козочек дядюшки Сегена бегает по горам». И я тогда мечтала быть одной из них, увидеть «синие колокольчики, наперстянки с вытянутыми пурпурными чашечками… Целое море полевых цветов, полных полезными соками».

И когда мать, реже отец, читали мне печальную сказку, я плакала не из-за волка, огромного, неподвижного, а из-за ветра, который вдруг посвежел.

Из-за гор, которые залиловели, из-за наступившего вечера.

Из-за этого трагического наречия, которое произнесла тогда Беляночка, наречия, раскрывавшего всю невозможность наших желаний, иллюзию наших вечных блаженств: уже.

Мне было семь лет, и я знала, что это уже кончено; что едва дотронешься, коснешься, попробуешь на вкус – и оно уже расплывается, исчезая, оставляя за собой лишь воспоминание, грустное обещание.

Почти тридцать три года спустя я, как маленькая козочка Доде, надеялась продержаться хотя бы до рассвета.

70

До сих пор мои рассветы имели теплоту ласки – солнца порой или рук моего мужа, моего влажного лона, чащи с ее далекими запахами земли.

Мои рассветы иногда пробуждал смех наших детей в иные весенние воскресенья, их визг, когда на улице выпадал снег и они не хотели идти в школу, предпочитая поваляться в белизне, отпустить тормоза, упасть в мокрый холод, слепить самого большого на свете снеговика.

До сих пор мои рассветы были камешками упорядоченной жизни, данного давно обещания следовать путями, проторенными другими, верившими в идеальные траектории или, за неимением таковых, в добродетельную ложь. Мои грядущие рассветы обещали быть ветреными.

А один из них – бурным.

69

Если бы мне пришлось в нескольких словах, как перед судом или перед врачом, изложить все, что я почувствовала в самом начале, я сказала бы насущность, головокружение, бездну, наслаждение и добавила бы боль.

Боль, в каком-то смысле.

А под конец, под гибельный и прекрасный рассвет, я сказала бы покой, сказала бы облегчение, сказала бы еще тщету, полет, свободу, радость, сказала бы безумное желание, как говорят безумная любовь.

Да. Безумное желание прежде всего.

68

Бондю.

Мы жили в большом белом доме на заливе Бондю, в четырнадцати километрах от Лилля. Никаких заборов, никаких оград между разными владениями; наверно, поэтому мой муж отвечал нет, когда наши трое детей просили собаку, – два голоса за бежевого лабрадора, один за голубую веймарскую легавую, – обещая заниматься ею каждый день, честное слово! Честное слово! Нет – потому что зверюга наверняка убежит.

Леа, наша младшая дочь, в слезах предлагала привязывать ее на улице.

Тогда я рассказала ей про Беляночку, козочку с ласковыми глазами, с бородкой, как у сержанта, с черными блестящими копытцами, с полосатыми рожками и длинной белой шерстью, которая покрывала ее как плащом, красавицу, которую заперли в темном чулане, а она убежала через окно. Леа пожала плечами, тихонько вздохнула трагически, уже, и проронила: но если мы будем ее любить, зачем ей убегать?

Мой муж меня не привязывал и не запирал, а ведь все-таки придет время, и я убегу.

А ведь я любила дружеский уют нашего дома. Оперные арии, которые мы в нем слушали. Дыхание ветра, приносившего порой песчинки из бункеров, и тонкий аромат мшистой травы с полей для гольфа. Я любила нашу старую яблоню во дворе, ее низкие ветви, как любезность. Запахи нашей кухни и даже запах обугленных кастрюль, в которых девочки регулярно готовили жженый сахар. Я любила и запах моего мужа, теплый и успокаивающий. Его туманные взгляды на мои губы, на мою грудь, его манеру любить меня – вежливо, предупредительно, честно и искренне, хоть и всякое бывало. Полюбилось мне и его мужество, когда он заболел, я восхищалась отсутствием в нем гнева и в этой жестокой одиссее оценила силы, которых в себе и не подозревала.

Я любила наших двух дочерей и сына, и особенно мысль, что я могу убить за них, вырвать зубами мясо из живого зверя, если они будут умирать с голоду, без страха встретить любую тьму, лишь бы они не боялись.

Я любила, наконец, и мою мать, несмотря на ее ограниченность и изысканную депрессию. И то, как она щипала за руки моих детей всякий раз, когда их видела, чтобы убедиться, что они настоящие. Я любила ходить каждый день в магазин, видеть блаженные улыбки клиенток, когда мои руки колдовали над подарочной упаковкой и завивали ножницами атласные банты. Я любила и гордость мужа, когда он приезжал каждые шесть недель на новой машине, – и его тогдашний вид гадкого мальчика. Прогулки, на которые он увозил нас потом, до самого моря, в Вимре, Булонь, Фекан. Путешествия, о которых мы мечтали все впятером. Я любила корабли и морские карты, которые наши дети рисовали на песке длинными трухлявыми палками. Нарисованные ими моря уносили нас к островам, где не слышно было шума мирских смут, где не подтачивали сомнения, где никакие новые желания не могли явиться и разрушить нынешнее счастье.

Я любила свою жизнь.

Я была одной из тех самых счастливых женщин.

67

Я пытаюсь объяснить, зная, что прощения мне все равно не будет.

Я попробую, по ходу моей истории, вернуть ее прелесть банальности одной жизни.

66

Еще не стукнуло сорока. Хорошенькая, но не сногсшибательная – хотя один парень в пору моих девятнадцати лет и коротенького желтого платья врезался на своем скутере в грузовик, потому что засмотрелся на меня.

Серьезный брак со стажем восемнадцать лет.

Иногда ссоры, как у всех наших друзей. Пара-тройка разбитых тарелок. Ночи на диване в гостиной. Примирения с букетом цветов, ласковые слова, окутанные нежностью, как в песне.

Радости, огромные, космические – рождение наших детей, их безмятежное детство, без укусов взбесившегося бежевого лабрадора или голубой легавой, молодость без явных потрясений, кроме убийственного дня, когда мой муж вернулся лысым после нескольких недель в больнице.

Леа тотчас побежала в свою комнату за фломастерами, принесла коричневый, черный и серый и нарисовала один за другим волосы на папиной голове.

И вернулся смех.

В то время я работала в маленьком магазинчике одежды, расположенном в Старом Лилле, для детей от нуля до двенадцати лет – после этого возраста все, конец, мамы больше ничего не могут, детки сами все знают. А мой муж Оливье руководил очень большим магазином в Вильнев-д'Аск, для детей от восемнадцати до девяноста восьми лет, – крупным автосалоном «БМВ».

Мы ездили тогда на какой-то электрической гоночной машине. Он был очень горд. Всего пять литров на сотню километров, представляешь? (Нет.) Триста шестьдесят две лошадиные силы! (Неужели?) Разгон с нуля до ста за четыре секунды! (У меня нет слов, милый.) Его расспрашивали об этой модели на светофорах, на паркингах. Он предлагал пробную ездку. Люди обещали прийти, в глазах у них сияли звезды.

Он был одаренным коммерсантом. Блестящим.

Он убедил меня, что я женщина его жизни, когда я встречалась с другим. Его лучшим другом, кстати.

Друзьями они остались.

Я помню одну свадьбу, на которую мы были приглашены, в Беррю, близ Реймса. За ужином новобрачная влюбилась в парня одной из подружек невесты. Они скрылись в ночи на мотоцикле. Больше их никто не видел.

Это бегство взволновало меня, я надолго замечталась.

Позже он убедил меня, что я с каждым днем все красивее, несмотря на проходящие годы, на кожу, которая постепенно становится дряблой, несмотря на неэффективность антивозрастных сывороток. Если бы он хотел, то легко продал бы мне автомобиль, совершенно ненужный.

Но я задумала уйти пешком, когда настанет день.

65

Клод Соте[2].

Я всегда обожала его фильмы. Его женственную человечность. Проезды его камеры – за которой следуешь, как за ароматом женских духов или хмелем мужского алкоголя вдоль барной стойки в прокуренной, дымной пивной.

Они ведут к радости, к желанию – новому, волнующему. Они ловят взгляды, которые говорят все о безмерном голоде женщин, о насущности тел. Они показывают руки, прикуривающие сигарету со смущающей чувственностью, почти отчаянием, и кожи соприкасаются, наэлектризованные, разлакомившиеся, ненасытные, и раскрываются объятия, и устремляются тела, ныряют, выныривают, счастливые, изнуренные порой.

Они скользят по губам, придавленным помадой, укусам, улыбкам, смеху, мощному, как мужские плечи, по всей этой жизни, шумной и показушной, в грохоте, где приборы звенят о фарфор тарелок, кувшинчики из толстого стекла стучат о столы, а фоном звучат нотки электрического бильярда, напоминающие сердечную аритмию, или музыкальный автомат – Харрикейн Смит[3], Билли Пол или «Лед Зеппелин» и Филипп Сард.

Вот там-то, в декорациях, похожих на фильм Соте, в залпе пивной в час обеда, в звоне посуды, гомоне разговоров, рухнула моя жизнь.

Там я увидела этого мужчину.

Никто, даже люди, которые нас знали, никто не мог бы тогда предугадать, что я бесповоротно изменю ход его жизни, как никто не предсказал бы, что он круто повернет мою.

Лицо мужчины, который не знает, что женщина на него смотрит, почти ест глазами, порой бывает поразительно.

Он тогда не в жанре, не в позе – обольщение, представительность, ласка, угроза, – но в самом сердце своей искренности, своей наготы, вероятно, некоторой невинности.

Это лицо, нагое, искреннее, над белой хлопчатобумажной салфеткой, взволновало меня до крайности, вырвало на этот миг из безмятежности моей счастливой жизни, ее успокаивающего уюта и приблизило вплотную к новому огню.

К самой искре желания.

64

Я там – снова.

Он откладывает вилку, серебряную, с тяжелой помятой ручкой, аккуратно вытирает рот белой камчатной салфеткой и отпивает глоток воды.

Я вижу сначала его рот. Его губы. Потом ямку на щеке. Мои глаза скользят вдоль этой ямки, бороздки, ведущей к его глазам. Глаза у него ясные и светлые, в обрамлении черных ресниц, очень густых. Почти чудо.

Он вдруг смеется со своими друзьями. Я не слышу его смеха, потому что он далеко от меня, я только вижу эту радость, которая прихлынула, украсила мир, и электрический разряд взрывается нежданно-негаданно у меня внизу живота, жжет меня, раскрывает, и холод, и ветер, и бури врываются в мою невидимую, мою неведомую брешь.

Все во мне дрожит и мечется.

Я сейчас упаду.

Мне кажется, что мои пальцы вонзаются в дерево стойки, чтобы удержаться от падения.

Мои первые эмоции отрочества вдруг всплывают, подкатывают к горлу, усиленные десятикратно моим аппетитом женщины, моим знанием головокружений.

Мне плохо.

Я сражена – и даже сегодня, когда все это произошло, и мое тело и душа с тех пор воспламенились, чтобы никогда больше не погаснуть, память об этом неудержимо нахлынувшем желании остается самой острой в моей жизни.

Он даже не видел меня в тот день.

В тот первый день.

Он ушел со своими друзьями, не выпив кофе. Они разделили счет. Он крикнул «До завтра!», и назавтра я пришла снова.

В «Пивную Андре», улица Бетюн, 71.

63

Тот тип мужчины, из-за которого женщина готова бросить все.

62

Я излагаю цепь событий, как они происходили. Я не стану комментировать неудержимость моего желания – ее, наверное, следует искать в области сакрального.

Я просто хочу разобраться в механике катастрофы. Понять, почему, позже, я навсегда ранила сердца тех, кого любила.

61

Я думаю, что мы оступаемся в любовь из-за внутренней пустоты в себе. Едва уловимого пространства. Навсегда неутоленного голода.

И вот нечаянное явление, порой прелестное, порой грубое, обещая насыщение, пробивает эту брешь, освещает наши нехватки и ставит под сомнение все, что мы считали вечным и незыблемым, – брак, верность, материнство, – это нежданное, почти мистическое явление, что открывает нас самим себе и также пугает, и отращивает нам крылья, чтобы лететь в пустоту, что распаляет наш аппетит, нашу неотложность жить, потому что, паче чаяния предположив, что никогда ничто не длится, мы вдруг обретаем в этом уверенность, как и в том, что не унесем с собой никаких воспоминаний, никаких ласк, никакого вкуса кожи или привкуса крови, ни улыбки, ни грубого слова, ни непристойности, ни унижения: мы внезапно узнаем, что настоящее есть единственно возможная вечность.

Это близорукость моего мужа, и отсюда его исключительно добрый, ласковый взгляд вскормили меня поначалу, наполнили, украсили.

А то, как этот мужчина в лилльской пивной вытер губы белой салфеткой, так аккуратно, и как салфетка соскользнула, чувственно, точно ниспадающая простыня, обнажив его рот, сочную ягоду, заставило меня осознать, до какой степени я голодна.

60

Я не хотела любовника. Я хотела головокружения.

59

Назавтра я снова пришла на улицу Бетюн.

Я, правда, не сразу вошла в пивную, чуть не повернула назад. Я была тогда женщиной замужней, женщиной счастливой; я была и любимой женой, верной женой – зачем же выставлять себя напоказ перед незнакомцем, искать его взгляда. И откуда это покалывание в пальцах. В кончиках грудей.

У моей матери были строгие слова для таких женщин. Она говорила «дешевка». Говорила «распутница». «Уличная» – потому что «шлюха» гадкое слово.

Я вошла. Невзирая на анафемы. Невзирая на плевки.

Я сразу заметила его, за шумными клиентами, встречами украдкой, механическими официантами, обладающими этим ужасным даром слепнуть, когда они нужны.

На этот раз он был один, и наши взгляды встретились.

Его – скорее случайно, из опаски, видно, почувствовал, что на него смотрят. Что-то звериное.

Потом взгляд смягчился, когда он увидел мое лицо и понял, что угрозы нет, когда он понял мое смятение.

Я тотчас опустила глаза, и мне показалось, что щеки мои порозовели.

Роза признания, уже.

Когда я снова попыталась встретить его взгляд, он, кажется, улыбался, но сегодня я в этом больше не уверена – возможно, он улыбнулся позже, когда я отвела прядь волос, чтобы открыть лицо, как расстегивают верхнюю пуговичку платья, показывая бледность кожи, прокладывая путь.

Между нами вдруг возникло что-то кошачье. Гибкое, текучее.

Наши взгляды играли – казалось, они следовали за невидимым мячом: они останавливались всегда чуть поодаль оттуда, где их ожидали, точно трепет, на плече, на шее, на лбу, ухе, щеке, еще не на губах, еще не на руке, потом мяч отскакивал к более определенным местам, мочке уха, краю ноздри, босфору Алмаши[4], и, наконец, к губам, и, наконец, к пальцам, и его пальцы были тонкие и длинные, и мне стало жарко, и, я полагаю, ему тоже, и тогда мои глаза снова уставились на его рот, который он так аккуратно вытер вчера, устроились там, как голова на сгибе руки, остановились на сочной ягоде, полной густой горячей крови, и мне захотелось укусить ее, эту ягоду, захотелось выпить эту кровь, захотелось брызг, отметин, шрамов, мне захотелось поцеловать его рот, еще не его, не мужчину – уже, – просто впиться в его губы.

Я не могла бы вообразить, что случится с нами потом, – никто не мог бы.

После этого он больше на меня не смотрел.

Он доел свое блюдо, улыбаясь. Выпил несколько глотков вина, потом заказал крепкий эспрессо, по-прежнему улыбаясь, – он так и сказал эспрессо, как итальянец. И его улыбка была первым словом, и я тогда стала желанной женщиной.

Смятенной.

Это волнующее молчание сперва окутало меня, потом заполонило. Мне понравилась эта подвешенность. Эта пустота. Понравилось быть на время никем – ничем, лишь женщиной, сидящей у стойки, перед чашкой чая, перед нетронутым куском дежурного торта. Мне понравилось, что он не встал, не подошел ко мне, не произнес первых банальных слов, затертых до дыр, кофе, очень мило, спасибо, вообще-то, спасибо, нет, я пью чай, без сахара, берегу фигуру, любите ли вы Брамса? вы мне кого-то напоминаете. Потому что порой первые слова, которые потрясают, грубы, нетерпеливы и прекрасны, я хочу заняться с вами любовью, я хочу пить с вашего живота, я хочу бежать с вами, растерзать вас, но их не произносят, они таятся в молчании, написанные в этом взгляде, который больше не устремлен на вас и все же угадывает вас лучше всех, лучше вас самой, этот отсутствующий взгляд, который вас видит, уже вас знает до самых сокровенных глубин – и ощущение это почти мучительное.

Совершенно точно в это время, когда он больше на меня не смотрел, когда его глаза больше со мной не говорили и я снова стала лишь возможностью, лишь женщиной среди других, я поняла, что отдам ему себя, если он только попросит, что сдамся, как побежденная, и дам ему завоевать мои тени, чтобы мы оба потерялись в его желании.

Тогда я встала и вышла, я не почувствовала его взгляда спиной, затылком, ягодицами, не ощутила никакого ожога, не обернулась – и улыбнулась сама себе, как и он, со своей стороны, наверно, улыбнулся одновременно со мной, перед своим крепким эспрессо, держа толстую и горячую ручку маленькой чашечки в своих длинных тонких пальцах, которые, мечталось мне, ложились на мою шею и сжимали ее тихонько – до моего восторга.

Моего забытья.

Моей погибели.

На улице я шла, как пьяная, разрываясь между желанием бежать, задать стрекача, желанием протянуть руки, чтобы меня спасли, вырвали из неминуемого крушения, и другим желанием – смеяться и танцевать. Но брызнули слезы, и мне стало страшно и холодно, впервые, как бывает, когда идешь по тонкой линии горного хребта и знаешь, что, как бы то ни было, упадешь.

Что все кончено.

58

Спать с моим мужем и думать о другом.

Ощущать тяжесть тела моего мужа. Слышать его похрапывание и думать о другом. Чувствовать, как ворочается мой муж, стонет, сдавленно вскрикивает, и думать о другом.

Ощущать биение его сердца и моего страха. Слушать, как стучит его кровь. Чувствовать, как дрожат мои ноги. Скользнуть рукой к средоточию моего желания и думать о другом.

Кусать губы, чтобы молчать, чтобы терзать неведомое имя другого. Чтобы смаковать его, как сладкий сок.

Наслаждение – блуждание в ночи.

57

Моя работа.

Я была, думаю, создана для слов, для книг, для нот музыки и танца – неосязаемых вещей, которые питают жизнь, очерчивают новые перспективы, рисуют иные пропорции, всех этих вещей, что раздвигают наши стены и расширяют наши жизни.

Подростком я мечтала о книжных магазинах, о синематеках или о работе в Опере, пусть даже билетершей или продавщицей программок, но после учебы в Като[5], шестимесячной стажировки в книжной сети «Фюре дю Нор» и трех недель в «Тирлуа»[6], я нашла только место в кредитной компании «Кофинога».

Работу свою я сразу возненавидела.

Два года я продавала деньги по чудовищно дорогой цене людям, у которых их не было и, наверно, никогда не будет. Медовым голосом, с бьющимся сердцем я предлагала им луну с неба, клятвенно обещала лучшие дни на таком-то диване, перед таким-то гигантским плоским экраном, драгоценную свободу на такой-то машине, таком-то мотоцикле. И когда угрозы падали в их почтовые ящики, потому что они не выплачивали, потому что шли ко дну, потому что они кричали, но никто их не слышал, и вода очень быстро заглушала их крики, мне было стыдно, и этот глухой, тошнотворный, окончательный стыд заставлял меня браться за телефон, звонить моим клиентам, чтобы попросить у них прощения и посоветовать им сослаться на статью R 635-2 уголовного кодекса о навязанной продаже.

Я ушла в слезах и больше туда не вернулась.

Меньше десяти месяцев спустя родилась Манон. Наша первая дочь. Роды были легкими, беременность счастливой, спокойной, полной любимых опер, погруженной в новые романы того времени, Сыцзе[7], Каррера, Распая, Маалуфа, Клоделя. Они будили порой смутное желание писать, но за тремя детьми после шести лет супружества, ненасытностью моего мужа, наверно, и кое-какими страхами насчет моих склонностей, а потом, позже, необходимостью денежной работы оно забылось. Я от этого не страдала, потому что читать – это тоже писать. Когда книга закрыта, ее мысленно продолжаешь.

До этих событий, изменивших ход нашей жизни, я работала, как уже говорила, в магазинчике одежды – поначалу на замене, предполагалось, что это временно, но оказалось постоянно. Прошли месяцы. Потом целый год. И еще один. Мое самоуважение неуклонно истощалось, я закоснела в пассивности жизни, неспособная взять ее в руки, убаюканная приливом обыденности. Я пустела. Сбивалась с дыхания, силясь не улететь. Я бледнела, и Оливье порой тревожился – он говорил тогда, что надо бы куда-нибудь уехать на несколько дней, в Испанию, в Италию, на озера, как будто их глубины могли поглотить мою меланхолию. Но мы никуда не уезжали, потому что были дети, потому что был автосалон и потому что я в конечном счете спрятала все мои разочарования поглубже в карман, прикрыв сверху носовым платком, как учила меня мать. Страдать молча – какое отречение от себя.

Хозяйка магазина, больная фиброзной дисплазией костей, лишившей ее возможности ходить, хотела его продать. Мой муж даже подумывал взять еще кредит, чтобы открыть там для меня книжную лавку, но счел, что площадь слишком мала, а местоположение невыгодное, хотя я раздвинула бы стены, рискнула бы всем.

В тот день вошла дама и попросила что-нибудь для новорожденного. Мальчика. Но что-нибудь не очень дорогое, это дочка моей горничной, понимаете, да, и она любит яркие цвета. Она выбрала белую маечку с красным помидором, ярко-красным, почти флуоресцирующим. Двенадцать евро. А, однако. В «Ашане» за такую цену я купила бы еще и комбинезончик. Так идите в «Ашан», мадам. Далековато мне, призналась она устало.

Когда она ушла с красивым подарочным пакетиком в руках, я набрала на компьютере заявление об уходе, распечатала его, подписала, положила в конверт; я закрыла магазин и пошла обедать на улицу Бетюн – как буду делать это отныне почти каждый день до самого конца. По дороге я бросила конверт в почтовый ящик, как бросила бы жизнь в крапиву.

Я знала, что не вернусь.

Мужчина из «Пивной Андре» всколыхнул во мне что-то, что-то даже сломал, он пробудил во мне порывы, усыпленные моей тихой жизнью.

Он разжег во мне пламя.

От крошечной искры могут запылать тысячи гектаров леса, простой камень может изменить течение реки, сделав его внезапно и радостно бурным.

56

«И даже – но это только между нами, Гренгуар, – один молодой олень темной масти имел счастье понравиться Беляночке. Влюбленные пробродили час или два вместе по лесу, а о чем они говорили, спроси, Гренгуар, у болтливого ручейка, что течет себе среди мхов».

55

И как болтливый ручей, его губы произнесли позже новые слова, чистые, как прозрачный горный поток, струящийся между камней: ему нравится мой печальный вид. Нравится моя меланхолия.

Этот сплин его волнует.

Хрупкость листа на ветру, сказал он. При виде ее хочется протянуть руку, раскрыть ладонь, поймать меня.

Ему внезапно нужна эта незнакомка в ресторане, он хочет ее. Она становится смыслом жизни, желанием взять.

Позже слова его точны. Ваши бездны манят меня, они мне необходимы.

Моя меланхолия.

Его рот снова улыбается, и я покидаю пивную, мне легко. Я чувствую себя лакомой и аппетитной. Чувствую себя красивой.

Есть мужчины, которые находят вас красивой, и другие, которые вас делают красивой.

И поодаль, на улице, я начинаю танцевать.

54

Будь у меня фотография этого мужчины, на ней бы увидели высокий рост, темные волосы, светлые глаза, длинные густые ресницы, сногсшибательную ямочку – но я это уже говорила.

На ней увидели бы изящную, гибкую фигуру. Угадали бы, под качественной одеждой, крепкое тело, сильные руки и, наверно, даже чуть-чуть уютного жирка на талии, мягкую кожу со слабыми запахами кофе, горячего сахара, светлого табака и скошенной травы. Увидели бы человека светлого, любопытного и скромного. Заподозрили бы у него нежные и точные жесты, и, может быть, на фотографии его большой палец приглаживал бы одну бровь, с мечтательным выражением, крупицей женственности. Увидели бы мужчину классической красоты, красоты без возраста, одновременно серьезной и чуточку шалой; лицо, в дальнейшем, созданное для морщин и всех радостей, что они выдают.

И если бы тех, кто смотрел на портрет, попросили сказать одно слово, единственное, чтобы определить этого мужчину, обозначить его суть, пришло бы только одно, неизменное и весомое, как волна у подножия мира.

Обаяние.

53

Я хотела поговорить о слезах.

В ту пору, через несколько минут после моего ухода из «Кофиноги», я рухнула на тротуар. Марионеткой, которой разом перерезали все нити. Неудержимость моих слез пугала. Два человека предложили мне помощь. Третий – вызвать спасателей.

– Все хорошо, – пробормотала я, – Оливье придет за мной. Оливье – это мой муж.

Я позвонила ему за несколько минут до того, до стыда, расплющившего меня, до придавившей меня мной лавины, повлекшей незримые раны. Он был со своими продавцами на производственном совещании. Услышав мой голос, он все бросил, вскочил, я полагаю, в самую быструю из свободных машин и приехал за мной. Он остановил машину, наполовину заехав на тротуар, с угрожающим скрипом тормозов, как полицейские в американских сериалах, по которым фанатеет наш сын. Он кинулся ко мне, обнял меня, поцеловал, осушил губами мои слезы, зашептал перепуганным голосом, скажи мне, что с тобой ничего не случилось, пожалуйста, пожалуйста, Эмма. А я только попросила его отвезти меня, отвези меня домой, прошу тебя.

В машине я продолжала плакать. Слезы текли по стеклу. Я пыталась вытереть их, но мои мокрые руки их только размазывали. Я извинилась, что испачкала новенькую машину. Он улыбнулся. Сказал, пачкай сколько хочешь, если тебе от этого легче, плевать, это всего лишь машина, вот, вот, и он плюнул на ветровое стекло перед собой, и я засмеялась, а он выхватил из кармана фломастер и стал разрисовывать приборную доску из светлой кожи, писать на ней наши инициалы, окружая их сердечком, я пыталась удержать его руку, ты с ума сошел, Оливье, перестань, а он смеялся, смеялся, это всего лишь машина, Эмма, главное – ты, чтобы тебе было хорошо, и я проглотила слезы, и его смех и мой слились воедино.

Как больно от мысли обидеть кого-то, кто однажды примчался вас спасать.

Оливье не вернулся в салон в тот день – несмотря на важную встречу по поводу предложения на партию автомобилей. Мы остались в нашем уютном доме – в нем еще шел ремонт, но нам все равно было там хорошо, – и долго лежали, обнявшись, на диване.

Позже он налил нам обоим по большому бокалу вина. Марочного. Шато-сен-байон. С ароматом фиалок. Потом он поставил диск, «Агриппину», оперу Генделя, которую я так люблю, и когда в третьем акте Оттон пел Поппее о своей верности: «Нет, нет, я люблю лишь тебя, нежная моя любовь, к тебе одной меня влечет, мое сердце отдано тебе»[8], и она наконец отдалась ему, я снова разрыдалась. На сей раз это были другие слезы, сладкие, горячие и густые – это были слезы моих тринадцати лет, когда я слушала мою первую оперу, «Орфея и Эвридику», вместе с матерью и видела, как она несколько раз вздрогнула из-за Орфеева голоса кастрата.

И тогда я попросила Оливье заняться со мной любовью. Он взял меня грубо. Был скорым – неловкий подросток. Потом он извинился.

– Ты меня напугала.

Эта его грубость вспоминается мне сейчас. Тот момент, когда я была оцарапана, но следы проступили не сразу.

Вспоминаются мне и другие мои слезы.

Мне двадцать лет, Оливье двадцать четыре.

Совсем недавно он сказал мне эти красивости, от которых падают девичьи сердца, и сорвал меня, как букет – несколько бледных цветов, еще не совсем распустившихся.

От стыдливости еще напряжена моя кожа, когда его губы касаются ее. Я не открываю глаз. Мои руки несмелы, и он направляет их. Я узнаю пористость кожи, холод содроганий, горячее короткое дыхание, соль на шее, на затылке, на груди, и иной раз запахи, от которых кружится голова.

Но в этот вечер его лицо низко у моего лона, а его руки крепко держат мои ягодицы, ногти ранят, и вдруг он приподнимает меня и подносит ко рту, как полный до краев стакан вина. Он раскрывает меня и пьет, язык ныряет глубоко, зубы впиваются в мою плоть, мне больно, я с силой отталкиваю его, но его голова становится тяжелее, жесты настойчивее, мои пальцы вцепляются ему в волосы, тянут, отпихивают, но он противится, не слышит меня, не слушает, не желает знать, что я этого не хочу, и продолжает, хищник, каннибал; и тогда всплывают образы, которых я не люблю, они не похожи на нас, они не мы, это не я, не я это тело, взрезанное, съеденное, не со мной он это делает, но с женским лоном, все равно с каким, все равно с кем; это мое первое унижение, рана, которую не зарубцует время, я была мясом у него во рту, все равно каким, все равно кем.

Мои первые слезы с мужем пролились в тот день.

52

Ища корни моих слабостей, я с горечью понимаю, что наши страдания никогда не бывают глубоко зарыты, а наши тела – достаточно велики, чтобы похоронить в них все наши боли.

51

Муки совести – или нравственная деликатность.

Бросить моих детей. Сломать их молодые жизни. Нанести удар Манон, нашей старшей дочери. Предать моего мужа. Разочаровать наших друзей. Заставить обезуметь от горя мою лучшую подругу. Уморить мать медленной смертью. Бежать, как преступница. Стать, в свою очередь, уличной. Эгоизм, эгоизм, эгоизм.

Теперь я должна была вернуться в наш дом. Принять ледяной душ. Забыть его взгляд. Оттереть места на моем теле, которых он касался, с тех пор как мы смотрели друг на друга. Больше не ходить на улицу Бетюн. Не сесть рядом с ним, никогда, не сказать ему однажды, что мне хотелось бы узнать, каков его голос, что я готова к этому. Не услышать, как он называет мне свое имя, рассказывает о своей жизни, когда я была бы так близко к нему, что ощутила бы биение его сердца, кипение крови в его жилах.

Я, наверно, должна была признаться в моем желании Оливье, попросить его помочь мне нейтрализовать этот яд, попытаться его растворить в благости наших будней, уюте нашего брака, попросить у него прощения.

Мне бы следовало биться за то, чтобы эта надвигающаяся гроза не разразилась, чтобы грозные молнии не разрушили то, чем мы были тогда.

Счастливую семью.

Я помню, как учила меня мать: желание приходит с познанием другого, и это познание, Эмманюэль, ведет к любви.

Для нее любовь – вещь разумная, даже выстроенная, ведь она прочерчивает путь целой жизни, от размеров дивана до места в постели, количества детей, способности закрывать глаза (как официанты в пивной). Со временем, вообще-то довольно скоро, я решила, что эта вера придумана для тех, кому приходится довольствоваться любовью посредственной, мелкими негорючими желаниями.

Матери учат нас терпению, этому вежливому кузену аскезы, потому что они знают, что между желанием и любовью есть ложь и капитуляции. Желание не вместит целую жизнь, говорила она мне.

– Любовь тоже, отвечала я ей. Я верю в первый взгляд, мама. Верю в первое впечатление. Верю в язык тела. В язык глаз. В головокружение. В молнию.

– То, во что ты веришь, моя девочка, приводит к горю.

Ну и вот.

50

«Трава на лужайке стала для козы с тех пор невкусной. Она затосковала. Бока у нее ввалились, молока стало мало. Больно было видеть, как натягивает она веревку и тянется к горам, жадно раздувая ноздри. «Ме-э», – грустно жаловалась она».

49

Итальянская церковь. Даже сицилийская. В самом конце длинной прямой дороги. По обеим сторонам дороги поля. А в полях поденщики за работой. Когда начинается сцена, звонят колокола, двери церкви распахиваются, и выходят новобрачные. Сыплется рис. Летят букеты. Смех. Поцелуи.

Новобрачные садятся в большой автомобиль – и вот он уже едет на скорости человека, идущего под полуденным солнцем, вдоль полей. Поденщики поднимают головы. Некоторые здороваются. Другие пользуются случаем, чтобы утереть лицо, выпить глоток воды или вина. Чета улыбается, посылает воздушные поцелуи, а она еще бросает лепестки. Внезапно поодаль, среди колосьев, очень красивое лицо молодой светловолосой женщины оборачивается к машине. Она смотрит на новобрачного, а новобрачный на нее. Это неописуемый взгляд. Огонь. Конец света.

И зритель понимает одновременно с ним.

Что это она.

Девушка с полей.

Любовь его жизни.

Преподаватель, который вел во втором классе факультатив по кино, куда я ходила, улыбнулся, читая придуманный мной сценарий короткометражки, и, сделав несколько замечаний, заключил: Эмма, вы путаете любовь и желание; он классифицировал меня как трагика. Класс засмеялся. Я покраснела.

Но я всегда верила в молнию.

48

Я прихожу туда почти каждый полдень, и почти каждый полдень он там. С друзьями, коллегами из офиса – не знаю. Иногда один – все чаще, по правде сказать. Он садится теперь так, чтобы можно было наблюдать за мной, пока я обедаю у стойки. От его ямочек на лице чудится улыбка, даже когда он не улыбается.

Наши взгляды все время встречаются, сталкиваются, схлестываются.

Его – пронзают меня порой, и это ощущение волнует, сбивая с дыхания.

Мои – ласкают, ищут нежности и соли на его коже.

Мы еще не смеем приблизиться друг к другу.

Когда он смотрит на меня, я слышу свое сердце, как слышала сердца моих детей на эхографии, это неотвязный звук, барабанный бой, перекрывающий все, грозный и радостный одновременно.

Он смотрит на меня, и мне кажется, что нет больше моего изуродованного беременностями живота, исчезли растяжки; мне кажется, что нет больше первых седых волос, морщинок, кругов под глазами, подозрительного цвета родинок, а есть идеальная кожа, чистая, новенькая и нагая, совершенно нагая, мне кажется, что я снова стала девушкой лет шестнадцати, девушкой, да, в том возрасте, когда еще не боишься прыжка в пустоту, потому что веришь, еще на несколько лет веришь в удачу, в ангелов и в любовь.

Он смотрит на меня, и я стою, нагая, посреди мира.

Покидая пивную, я чувствую его глаза у себя на шее, на спине, на пояснице. Два раскаленных уголька ложатся на мое тело по мере его желания, два ожога медленно пожирают меня еще долго, когда я возвращаюсь домой, когда целую детей, когда ложусь рядом с мужем.

И в ночной тишине я спрашиваю себя, какими будут его первые слова.

47

Мне вспоминается песня о безумном желании рабыни из гарема.

Она хотела быть немой и почти глухой, чтобы ее господин убаюкал ее словами: «Слова как море плавны, текучи, / Слова как море бурны, могучи. / Слова, прикинувшись кривыми зеркалами, / Полны любви или горькой печали»[9].

Теперь, когда все кончено, я понимаю это желание ползти.

Иногда я все еще ползу к нему.

46

Софи.

Софи – моя абсолютная подруга. Абсолютная: без границ и пределов. С ней убеги в Париж каждый месяц, Синематека – Маккендрик, Кавалье, Дзампа, Ланг, Сарафян, – Орсе и Картье, блошиный рынок Поль-Берт в Клиньянкуре. С ней тонны книг. С ней иногда неистовство опер, легкость балетов.

С ней мой шалый смех и все мои секреты.

Софи знает. Она знает, как я искренна, знает, как глубоки мои озера и как рвется с привязи моя душа. Как я улетаю, когда плохо кончают героини моих любимых опер – Чио-Чио-сан, Мими, Русалка.

Знает она и то, как меня заносит.

– Но на этот раз, – сказала она, – занесло тебя круто. Даже очень круто. Излагаю вкратце. Ты задвинулась на мужике, который вытер рот в ресторане, в чем, кстати сказать, нет ничего такого уж исключительного, это говорит только о том, что он хорошо воспитан. Ты видишь его каждый день или почти. Больше трех недель ни единого слова, только взгляды кокера, глазки в угол – на нос – на предмет, улыбки с румянцем. Ты танцуешь на тротуаре, скоро запоешь Греко[10]. Пройдет немного времени, и ты сядешь за столик рядом с его. Вы впервые заговорите, если только этот тип не немой. Ты не посмеешь поднять на него глаза. Он, полагаю, тоже. Женатик, понятное дело. От его голоса, каким бы он ни был, у тебя побегут мурашки. Ты сравнишь его с голосом Сами Фрея. Мориса Роне. С голосами, у которых есть плоть. Вот тебе и гусиная кожа, моя гусочка. А пока ты звонишь мне. Губки бантиком: да что это со мной, моя Софи? Раздрай, вот что. И вот она я. Как всегда. Скажи, кстати, спасибо лучшей подружке. Вот она я и вот она ты, здесь, передо мной, прекрати улыбаться, у тебя идиотский вид, как в шестнадцать лет, когда ты вела девчачий дневник, да-да, девчачий, ты не забыла, что была по уши влюблена в Жан-Кристофа Тана, чернявого красавчика, который умел играть только «Запретные игры» и «Голубой дом» на своей гитаре, очуметь, мы больше не могли, мы посылали ему партитуры Битлов и Джанго Рейнхардта, – молчи, ты не забыла, что хотела умереть, потому что он на тебя не смотрел, и у тебя из-за этого высыпали прыщи по всему лицу, а теперь, пусть и без прыщей, хотя ты их заслужила, я снова вижу мою дебильную подружку, даже мегадебильную. (Она немного помолчала и продолжала серьезнее.) Ты же не бросишь Оливье из-за этого. Не бросишь твоих детей. Твою жизнь. После всего, что вы вместе пережили. Его болезни. Вашего огромного мужества, его и твоего. Если у тебя сорвало резьбу, я могу увезти тебя на несколько дней в Мадрид. Будем пить «Баккарди» с naranja y ron[11], ты поцелуешь двух-трех танцоров фламенко, если захочешь, и главное, главное, ты оставишь там твою дебильность, мы вернемся, и ты водворишься в твое чудесное семейство. Я возьму еще кофе, тебе заказать? И для начала убери-ка с лица эту улыбку дурочки. Пожалуйста. Два кофе, мсье.

Абсолютная.

И тогда я изложила ей теорию пятна – мою метафору желания.

Поначалу пятнышко крошечное, маленькая, едва заметная точка в неподобающем месте – в точности как капля томатного соуса на белой рубашке, неизбежная, ровнехонько там, где сердце. Желание – это то же пятно, появляющееся там, где всего больнее. И чем больше пытаешься его вывести, чем больше трешь, тем больше пятно разрастается. Оно становится наваждением, всем видным и, в конечном счете, несводимым. Становится частью нас. Сопротивляясь, лишь усиливаешь желание. Оно овладевает нами.

На выдохе Софи назвала меня сумасшедшей.

На выдохе я ответила ей – да, я сумасшедшая, и сама этому улыбнулась.

Мне вспомнился старый фильм ужасов, который мы видели вместе в ту пору, когда мальчики только об этом и говорили в лицее: «Вторжение расхитителей гробниц». Она посмотрела на меня с глупым видом, и я напомнила ей об этих нечистях, которые вселялись во всех жителей городка и делали их существами, внезапно не принадлежащими себе.

– Это и есть настоящее желание, Софи, желание с большой буквы. Когда больше не принадлежишь себе и остаешься счастливой.

Она повторила, что я сумасшедшая.

– Ты, вероятно, путаешь сумасшедшую и влюбленную, моя Софи.

Она вспылила. Я эгоистка. Капризная. Неразумная. Худшая из матерей. Самая ненадежная подруга на свете. Короче, колоссальное разочарование. Погибель. Потом она успокоилась.

– У меня ничего не получается с мужчинами, – сказала она. – Три замужества – и я снова одна. Но ты и Оливье – это, это. – Она искала слова. – Это прекрасно. Вы выжили вместе. Вот. Вам все завидуют, пусть даже продавец машин – это, честно говоря, не моя чашка чаю, не о чем поговорить вечерами, но речь не о том; вы вдвоем делаете прекрасным представление о чете, о семье. Ты не можешь разрушить все это, Эмма.

Это удивительно порой, какие жизни приписывают вам другие. Как они рассказывают себе вашу историю.

45

Два слова о вине.

Когда мы начали встречаться, Оливье любил назначать мне свидания в барах отелей, это куда шикарней, чем кафешки, говорил он, и потом там подают тонкие, редкие вина, а не кислятину из бистро. Мы бывали тогда в барах «Эрмитаж Гантуа», «Куван де Миним», и он угощал меня шато-мак-карти, шоре-ле-боном, алокс-кортоном и многими другими, каждый раз прося их ему описать. Мне был незнаком этот словарь, и однажды вечером, когда крепкое корна навеяло мне воспоминания о земле, о шорохе гальки, я сказала ему, покатав вино во рту, что в нем есть копыто, ляжка и даже, может быть, немного шкура, толстая кожа, жесткая шерсть; он рассмеялся, потом погладил меня по лицу, рука у него была теплая, ты такая удивительная, Эмма, такая настоящая, и с этого вечера в кафе-баре отеля «Кларанс» мы выработали между собой свою терминологию вин, выражавшую одновременно наше нетерпение, наши аппетиты: у него аромат простыней, отдушка пота внизу поясницы, нотка поцелуя, запах лона, букет разврата, пощипывание сорванного платья, и мы уходили, хмельные, заниматься любовью, отведывать жгучие вкусы нашей кожи.

Потом время сделало свое дело, слова стали точнее, а желания спокойнее, и тогда я узнала, что «корна» по-кельтски означает «сожженная земля», что у этого вина очень темный красный цвет с фиолетовыми отсветами, почти потемки, что оно одно из самых крепких во Франции, что оно обладает ароматом черных ягод с пряным и лакричным послевкусием, но в нем нет ни копыта, ни ляжки, ни шкуры с жесткой шерстью, и наша чета стала походить на другие и растворяться в словаре будничного мира.

44

«Дядюшка Сеген видел, что с козочкой что-то неладно, но не мог взять в толк, какая случилась с ней беда».

43

Когда в один из дней мой муж встретился со мной в «Пивной Андре», чтобы пообедать с изыском: панели из мореного дуба, изящная плитка на полу, белые скатерти, тяжелое столовое серебро, королевские креветки на гриле с анисом под бокал пагю-люмини 2011 года из дома Луи Шеза – в нем есть густота, сказал Оливье, копыто и ляжка, добавила я, и он улыбнулся с мимолетной ностальгией, – я села так, чтобы мужчина меня видел, чтобы он продолжал меня желать.

В этот день, отложив нож и вилку, муж сказал, что находит меня очень красивой сегодня, и поблагодарил меня за это.

Мой внезапный стыд.

Я выронила вилку, как раскаленное железо, и она упала на плиточный пол с чистым звоном, я оттолкнула тарелку и сказала: Оливье, уведи меня отсюда, мне что-то неважно, что-то совсем нехорошо, и тогда он поспешно расплатился по счету; подожди меня, я сбегаю за машиной, я сейчас, я быстро, его голос выдавал страх, растерянность и ужасающую красоту мужского горя; я осталась на несколько минут одна, а тот смотрел на меня, встревоженный, его светлые глаза вопрошали, но я опустила голову, опустила веки, я задыхалась, кожа моя горела, и это был стыд, что я предаю Оливье, стыд, что опускаюсь до этой дурацкой игры, глазки, соблазн, головокружение, восхищение, не все было идеально в нашей жизни, но этого она не заслуживала, нет, не заслуживала моей низости, было еще столько любви, столько возможностей, столько восторгов, и вдруг дверь пивной снова открылась, резко распахнулась, свежий воздух хлестнул мою бледность, ущипнул мои щеки, Оливье обнял меня, вывел на улицу, усадил в машину и быстро поехал к нам, в белый дом на берегу залива, в дом без собаки, без желтой, без голубой, со старой яблоней во дворе, низко опустившей гладкие ветви, с книгами по искусству на стеклянном столике в гостиной и с тремя детьми, тремя счастливыми детьми, он ехал быстро, спрашивая, что со мной, моя бледность пугала его, и испуг этот был детским и трогательным, и я положила руку ему на колено, чтобы успокоить нас обоих, и его вздох был теплым и хриплым, вздох успокоенного мужчины, и тогда я почувствовала себя измазанной дегтем и вывалянной в грязи, я больше не узнавала себя, каким ничтожеством я стала, способным на такую низость, лягушкой, бросающей свою икру, самкой богомола, грязью, потоком грязи, ничтожеством, и это еще мягко сказано, и меня вырвало в прекрасной новенькой машине.

42

Предчувствие.

Манон только что закончила чтение короткого романа, героиня которого, Натали Вуд[12], тонет, упав с яхты, на глазах у своего мужа и любовника.

Почему у нее было столько приключений, мама. Почему она дважды выходила замуж за Роберта Вагнера. Почему те, кто любит вас, могут дать вам утонуть. И смотреть, как вы тонете. Может быть, даже столкнуть вас в воду. Значит ли это, что одной любви недостаточно, чтобы заполнить всю жизнь. Что когда вас только двое, становится грустно. Или злобно. У тебя было много парней до папы. Почему ты выбрала именно его. Хотелось ли тебе уже его покинуть. Почему покидают кого-то. Почему горе может взять верх.

Моя малышка шестнадцати лет от роду. Уже задававшая взрослые вопросы.

Неразрешимые вопросы, корень романов, а их неразрешимость – корень горестей.

Я просто взяла ее руки в свои. Поцеловала их. И сказала ей, что каждый вопрос несет в себе ответ. Что есть столько же правд, сколько людей на земле. Что я никогда не перестану ее любить, что бы ни случилось.

Она вздохнула. Сказала, что ответы мои старушечьи. Что это фигня. Недостойная матери.

Я скоро дам тебе все мои ответы, Манон.

41

Мы всегда пытаемся понять, почему все рушится. Вот только, осознавая это, мы уже по ту сторону.

40

– Теперь я хотела бы услышать ваш голос. Я готова.

Он обедал один в этот день. Когда принесли счет, заказал еще кофе. Эспрессо. Столик рядом с его как раз освободился, и тогда я покинула стойку, у которой обычно обедала, и села подле него на темный диванчик. Меньше метра теперь разделяло нас. Мы оба смотрели прямо перед собой. Стало ли нам вдруг страшно? Быть так близко друг к другу. Иметь возможность наконец друг друга коснуться. Почувствовать. Ощутить. Реальный запах. Духи. Тонкость пальцев. Элегантность одежды. Мы были как два бегуна, каждый на своей дорожке, глядящие на что-то вдали.

На цель.

Пришел официант убрать столик передо мной. Принял у меня заказ. Я дождалась, когда он принесет его, прежде чем решилась заговорить, и теперь я знаю – мой незнакомец ждал, что начну я. Первая фраза всегда самая трудная. Как в книге.

Я отпила глоток перье и сказала совсем тихо, продолжая смотреть на меню в витрине в нескольких метрах от нас:

– Теперь я хотела бы услышать ваш голос. Я готова.

– Меня зовут Александр. Я женат. Детей нет. И вот уже три недели я думаю о вас.

Мне нравится его голос – голос актера, своеобразный и теплый. Нравится его чуть замедленная речь. Женственные движения рук, когда он говорит.

Мне многое нравится, уже давно.

(Есть вещи, которые нельзя рассказать в прошедшем времени. Я говорю мне нравится, потому что это позволяет мне еще быть с ним, беззаботной, в том времени нашего первого разговора, растянуть его навеки; это позволяет мне быть снова полной надежд, на пороге новой жизни – настоящее есть благодать. Теперь, когда настал рассвет, теперь, когда бледная полоса света появилась на краю неба и с фермы донесся хриплый крик петуха, спряжение возвращает меня туда, в мое смятение, снова вливает его в мои вены, как алкоголь, от которого хочется кружиться.)

– Вот уже три недели я тоже очень взволнована. Выходя отсюда, я танцую на тротуаре, и люди смеются. Я замужем.

– И у вас есть дети.

– Трое.

– Трое.

– От одного отца.

– Я почти потерял аппетит.

– Я заметила. И вы пьете больше кофе.

– Когда вы не пришли в прошлую среду…

– Меня задержали в магазине, был срочный заказ…

– …мне было нехорошо. Я не мог ничего есть. Боялся, что вы больше не вернетесь.

– Я вернулась.

– Я искал бы вас.

– Я бы вернулась.

– Я обошел бы все рестораны в час обеда, все кафе. А если бы не нашел вас, пустил бы по следу детектива. Нет, десять. Я подмазал бы всех официантов, всех кассирш в окрестных магазинах и последних участковых полицейских.

Он меня смешит.

Я чувствую себя красивой, когда смеюсь.

– И вы описали бы меня как сумасшедшую, которая каждый день приходит подсматривать, даже шпионить за женатым мужчиной, обедающим с друзьями или коллегами.

– С коллегами. Я описал бы вас как очень красивую женщину с каштановыми волосами, светлыми глазами цвета морской воды, лет под сорок, чуть меньше, с видом немного грустным, меланхоличным, серьезным, волнующим меня до глубины души. Я добавил бы, что вы, вероятно, верная жена, немного одинокая, раз вам не с кем пообедать.

– Легко. Отыскали бы, вероятно, две или три тысячи женщин, соответствующих этому описанию.

– Но вы были бы среди них.

– Возможно. Наверно. Вы нашли бы меня. И что бы вы сказали?

– Ничего сверх того, в чем наши взгляды и наше молчание признаются друг другу вот уже три недели.

– Я смущена, Александр. Я верная жена, и все же я думаю о вас. Мне нравится, как ваши глаза жгут мою спину, когда я ухожу отсюда.

– Мне нравятся фразы, которые я читаю в ваших глазах.

– Мне кажется, что вы меня уже знаете. Иногда я чувствую себя голой. Это приятное чувство, но и очень тягостное.

Хорошо, что мы не смотрим друг на друга и он не видит, как зарделось мое лицо.

– Я сознаю все, чего мне не хватает, когда вы наблюдаете за мной.

– Я не ищу приключений.

– Я тоже не ищу приключений.

Мое сердце слегка заходится. Я ищу воздуха в самой глубине своего существа:

– Надо ли переживать что-то, когда так прекрасно просто об этом мечтать?

Теперь улыбается он:

– Пазолини в «Декамероне». Он играет ученика Джотто, который в конце фильма спрашивает себя, зачем создавать произведения искусства, когда так прекрасно просто о них мечтать.

– Это не ответ на вопрос. Это говорит только о том, что у вас хорошая память.

– Это печальный вопрос.

– Печальным будет ответ, Александр. У вас красивый рот.

– У вас красивая улыбка.

Я спохватываюсь:

– Извините меня.

– За что же?

– За рот. Это слишком интимно.

– Это лестно. И мы с вами уже близки в каком-то смысле.

– Да.

– Я думаю, нам обоим этого хочется, но мы не должны смотреть друг на друга.

– Ни в коем случае не должны. Не с такого близкого расстояния. Это было бы очень опасно.

– Да, с тех пор как вы сюда сели, я смотрю на входную дверь вон там. Я знаю ее наизусть. Она открывается изнутри, когда ее толкают, и снаружи, когда ее…

– Я смотрю на обратную сторону меню на витрине. Это довольно скучно.

Официант пришел убрать с наших столов. Пивная опустела.

– Теперь, я думаю, пора вставать. Каждому в свою очередь. Вернуться к нашей работе, к нашим коллегам. А вечером вернуться домой.

– Домой (Я опускаю глаза.) Страдать. Лгать. Мечтать.

– Я буду думать о вас.

– Я думаю о вас вечером и ночью тоже.

– Я теперь не могу уснуть.

– Я знаю.

– Мне холодно ночами.

Я в том же состоянии, как в первый раз, когда я услышала дуэт из «Тристана и Изольды». Я в аду и в раю. Моя рука горит, прикоснувшись к его руке. Он спрашивает:

– Что с нами происходит?

– То, чего мы искали, я полагаю.

– Вы нашли?

– Я думаю.

– Это вас пугает?

– Три недели назад – нет. Теперь – да.

– Молния может ударить дважды в одно и то же место.

– Да. Это-то и ужасно.

– Так я теперь встану. И уйду.

– Я буду смотреть, как вы уходите, Александр. Буду смотреть на вашу спину.

– Я попытаюсь спиной сказать вам «до завтра».

– Мои глаза попросят вас остаться.

– Я здесь для вас.

Мне бы хотелось задержать его, продлить эту легкую благость, переплести наши пальцы, воспламенив их до пепла. Мне бы хотелось, чтобы было возможно о чем-то только мечтать, но ветер не запечатлевает ни ласки, ни укусы на коже, плоть ничего не весит, если она не давит нас, не душит, не наполняет; в эту минуту я предчувствую жестокий рассвет, еще далекий, бледный, я уже предчувствую конец, рождающийся в тот момент, когда все начинается. Уже. Как в письме Альфонса Доде Пьеру Гренгуару, в этой горькой побасенке, где жестокий рассвет приходит так быстро, где последняя фраза сметает все надежды.

«Тут волк набросился на козочку и съел ее».

Спрашивая себя, почему мы все так любим бросаться к волку в пасть, я замечаю, что сама подставляю голову, сердце, как будто для того, чтобы легче было меня съесть.

– Завтра я скажу вам мое имя, Александр. Завтра я отвечу вам – да.

– Тогда я постараюсь не промахнуться с вопросом.

39

Я ушла с ним в тот день, легкая, на все готовая, и я осталась там, тяжелая, неподвижная, с головой, полной звука его голоса. Гусиная кожа, моя гусочка, как насмехалась надо мной моя подруга Софи несколько дней назад.

Я осталась там. Я не открыла магазин после обеда.

Я осталась там, одна, в этой занятной, туманной поре, в пивной после обеденного залпа и до лености вечернего чая. Официанты вытирали столы. Уборщик подметал пол. Потом они собрались у барной стойки. Подсчитали чаевые. Разложили по кучкам монеты, несколько банкнот. Поделив добычу, посмотрели на свои ладони, как читают линию удачи. Вышли на улицу покурить. Смеялись.

Я осталась там. Одна.

С его голосом.

Тепло, исходившее от его тела, еще хранил диванчик. Слабый запах лакрицы и табака не выветрился после его ухода. Я снова видела танец его изящных пальцев, которые трогали этот стол, эту чашку кофе из толстого фаянса, которые тронут однажды мою шею, мой затылок, пробегутся по моей спине, по груди, но так мимолетно.

Я осталась одна с нашими первыми словами, одновременно банальными и впечатляющими, и со всеми другими тоже – словами, скрытыми между слов, уже раскрывавшими наш голод, нашу дерзость и кое-какие приятные неясности.

Я снова вижу себя одну в тот день.

Я вижу себя, наблюдающую, как он поднимается, расправляет свою долговязую фигуру, – другая женщина там, в пивной, тоже смотрела на него, и я почувствовала себя гордой, избранной, единственной, – я слышу, как снова заходится мое сердце.

Я помню его взмокшие руки, помню теплую влагу, вытекавшую из моего лона, мне хотелось, чтобы он вернулся, бросился ко мне, как разъяренный бык, прижал к себе, и поцеловал, и погрузил бы свой язык в мой рот, и достал до самого сердца, но и хорошо было, что он не вернулся, хорошо было, что это ожидание длилось, затягивалось, хорошо, что он оставил меня там, почти бросил, еще одну, на время, на этой очень тонкой плотине, которая еще держалась, этой плотине, отделяющей покой от освобождения.

Я танцевала на краю пропасти.

Не страх упасть отрастил крылья, нет, – падение. Ее падение, внезапно давшее Беляночке энергию, чтобы с удвоенной силой пустить в ход рога, когда одна за другой гасли звезды. Мое падение, которое, должно быть, было мне на роду написано с первого дня, до Оливье, до детей. Быть может, это их любовь заставила меня его желать, привела к нему. Мне было стыдно, и одновременно я сгорала.

– Вам нехорошо, мадам? – вдруг спросила меня официантка. – Не хотите взбодриться? У нас есть отличная грушевая, «Гюйо», экологически чистая.

– Спасибо.

Я была изнурена желанием.

38

Я изнурена желанием, пишет Дюрас[13].

37

Моя подруга Софи была права – она всегда права.

Я перешла на Греко.

Выходя из пивной с запахом груши на губах – острым, как первый поцелуй, – я пела «Разденьте меня», пела «Красивый малыш», пела «Ускользающую любовь».

На тротуаре пожилой мужчина предложил мне руку. Я дала ему свою. Он закружил меня. Фигура вальса. Тур направо. Шесть па. Раз-два-три. Четыре-пять-шесть. Он засмеялся. Сказал: спасибо, мадемуазель, потом выпустил мою руку, и она улетела к Александру, легла на его рот, и его губы попробовали на вкус мои пальцы.

Когда я пришла домой, Манон была в истерике. Она звонила в магазин как минимум десять раз. Телефон ее отца с полудня был недоступен. Она хотела попросить у нас разрешения поехать на уик-энд к морю со своей подругой Орели Коэн; теперь было слишком поздно, она уехала, из-за вас я проведу дерьмовый уик-энд, и вдобавок в холодильнике пусто, в каком паршивом доме я живу, все паршиво! Я попыталась обнять мою девочку, она отталкивала меня, потом смирилась. Наши сердца бились друг о друга. Мои губы легли на ее темные волосы и ощутили их мягкость. От них пахло миндалем и чуть-чуть светлым табаком. Я шептала слова, которых она не могла расслышать. Ее руки сомкнулись у меня за спиной. Было хорошо. Потом, успокоившись, она спросила шепотом, можно ли заказать пиццы и посмотреть вместе фильм сегодня вечером, все впятером, как раньше. Как раньше. Предчувствовала ли она, что очень скоро что-то будет не как раньше или уже было?

Я согласилась на пиццы, согласилась на фильм.

Кальцоне. Две маргариты. С грибами. И гавайская. «Билли Эллиот», сто десять минут счастья. Как раньше.

Позже, в постели, Оливье захотел заняться со мной любовью.

36

«Все они пропадали у него одинаковым образом: в одно прекрасное утро обрывали веревку, убегали в горы, и там их съедал волк. Ни ласка хозяина, ни страх перед волком, ничто не могло их удержать. Козы были, видно, своенравные, им во что бы то ни стало хотелось на простор, на волю».

35

Ночью я смотрю на тебя и вижу твою спину, огромную и голую.

Я вижу волны возможных ласк. Тонкость твоих пальцев, их тревожащие обещания.

Я чувствую ветер, толкающий нас, темные запахи, запахи кофе, смородины и слышу твой мужской смех, низкий и глубокий.

Ночью я согреваюсь теплом твоих губ.

Я вижу мурашки на моей коже, когда я вижу тебя. Вижу холод, овладевший мной. Вижу мой голод. Я чувствую мои ребра и мои кости. Ощущаю мои ужасающие пустоты.

Ночью я чувствую, чем мое желание сделало меня.

Сумасшедшей.

Пропащей женщиной.

34

Моя мать.

Я уже говорила: она щиплет за руки моих детей каждый раз, когда их видит, чтобы убедиться, что они настоящие.

Она хотела десять детей, а родила одну меня. Она долго была на меня сердита, что я не позволила ей еще девять. Вскоре после моего рождения ей поставили диагноз – эндометриоз, который привел к вторичному бесплодию, и с ним настал конец ее мечтам о большой семье, шумном доме, запахе шоколада по утрам; болезнь унесла мечты о десяти днях рождения в год, о детских в беспорядке, о ваннах на двоих, на троих, о переливающейся воде и заливистом смехе, о ссорах и радостных примирениях, о детях, переплетенных – не распутать, как клубки шерсти.

О ребенке, потерявшем родителей, говорят, что он сирота. О мужчине, потерявшем жену, – вдовец. Но есть ли слово для матери, не родившей детей, о которых мечтала?

Можно ли исцелить то, что нельзя назвать?

Это я невольно лишила мать ее идеальной жизни, и, отнюдь не дав мне вдесятеро больше любви, она сохранила ее в себе. Погребла. Любовь, однако, прорывалась с рождением каждого из моих детей, и когда я решила, что трех достаточно, она назвала меня эгоисткой – если точнее, употребила слово «мелочная». Отношения наши, однако, остались вежливыми, дистанцированными. У меня было с ней достойное детство. Она не пропускала ни одного моего дня рождения – еще и сегодня. И сколько я себя помню, всегда читала мне истории на ночь, привила вкус к книгам и к героиням. Зная ее, можно было предположить, что она сделает ставку на женщин добрых и благоразумных, наивных и чистых, но нет, она читала мне прекрасную и жуткую сказку про Беляночку и огромного волка, про инженю Клодину, детище Колетт, открывала мне глаза на опасные и упоительные шалости Лили Барт у Эдит Уортон, потчевала меня ложью и восторгами «Мадам де…» Луизы де Вильморен, и, сама того не зная, если только она не была более авантюрного склада, чем я думала, чем думали мы все, она уже тогда заронила в меня эти чувства, которые однажды меня погубят, эти шквалы, эту тягу дать волю неистовству желания и все потерять за миг эфемерной вечности. Неужели моя мать воспитала меня для познания головокружений и грез, в которых сама себе отказала? Неужели она хотела впрыснуть в меня этот яд плоти в наказание за то, что ее плоть я сделала бесплодной? Или, наоборот, пыталась открыть мне какие-то дороги свободы, ибо спасение порой – в неповиновении?

Она научила меня прямо сидеть за столом, примерно вести себя в обществе, не разжигать похоть мужчин. Подростком она одевала меня в классические наряды, избегая смелых, прикрывая мое красивое тело допотопной упаковкой. Ей не нравились мои первые флирты. Она находила их бесстыдными, или корыстными, или такими банальными. Зато она сразу полюбила Оливье – у него, будущего блестящего коммерсанта, был дар применять свои чары в любой ситуации; ей понравились его манеры, то, как он проявлял интерес к ней, как слушал ее и, когда она говорила о вещах, которых он не знал – Джотто, Ромберге или вышивке гладью, – кивал головой почти благоговейно, как примерный сын; ей понравились его мечты – он еще не был директором автосалона, нет, он рассказывал ей о своей стажировке в фармацевтических лабораториях Пьера Фабра, о своем желании работать для улучшения жизни людей, гм, гм; она увидела в нем идеального зятя и дала ему свое благословение, когда он еще ни о чем меня не просил.

С годами – с этими апатичными, неподвижными, затерянными в гостиной годами, проходившими в ожидании рыцаря, который никогда не придет, – панцирь моей матери слегка растрескался. Более легкие слова пополнили ее культурный лексикон. Она несколько раз сменила прическу, строгое каре под Мирей Матье на виртуозную завивку под Фэрру Фосетт, красилась в новые цвета, весьма лестные. Смех ее взлетал теперь выше, хотя еще оставался коротким. И однажды она обняла меня и сказала: в конечном счете, Эмманюэль, я не разочарована, что ты моя дочь. В тот день, само собой, я расплакалась. В тот день я простила ей мое холодное детство – потому что надо, чтобы выжить, рано или поздно прийти к согласию с теми, кто сделает вас сиротой и заставит страдать. Потом она вернулась к бриджу. Организовала с несколькими подругами маленький клуб; дважды в месяц они обсуждали допоздна (в компании маленьких макарони с лакрицей и розой) прелестные книги Гавальда, литературное изящество Рюффена, завораживающий талант Касишке и Оутс. Еще она стала чаще приезжать в Бондю. Дети ее обожали. С Луи она смотрела сериалы «Бродчерч» и «Настоящий детектив». Была в курсе выхода через два года «Звездных войн VII». Помогала Леа по французскому, Манон по математике, а мне на кухне, где по-прежнему считала меня отсталой (мне никогда не удавалось суфле). Она так и не оправилась от смерти отца, которую рассматривала как предательство: муж не должен покидать свою жену, повторяла она. А если уйдет жена? – спросила я однажды, когда мы готовили крем-брюле с цикорием и карамель из сахара-сырца (один из любимых десертов Оливье – конечно же).

– А если уйдет жена?

Тогда она посмотрела на меня с видом, которого я за ней не знала, видом трагической актрисы, и прошептала мне:

– Это совсем другая история, Эмманюэль.

И я угадала в тот день ее горе оставшейся, ее никогда не прорвавшийся гнев и никогда не утоленные аппетиты. Моя мать пожертвовала собой, она предпочла благоразумие покоя неистовству горестей любви.

Ушла в книги, предпочтя их мужским объятиям.

33

Мой отец.

Я говорю о нем отдельно, потому что не помню, чтобы часто видела родителей рядом. На свадебных фотографиях, разумеется, где они улыбаются так скупо. Иногда на семейных праздниках. В машине, когда мы изредка выезжали куда-то вместе. Вечерами, в выходные она листала в гостиной книги по искусству, покуривая, слушая Ромберга, Дебюсси, Мейербера, а он запирался в своем кабинете, куда нам входить не разрешалось. (Когда-то рассказывали, что «Капитан», отец писательницы Колетт, запирался на весь день в кабинете и якобы писал роман. Он провел там годы. После его смерти не нашли ни одного исписанного листка.)

Мой отец был красив. Сумрачной красотой. Он долго работал в Механических мастерских Валансьена, рисовал станки, заменяющие руки людей. Их боли тоже. Вечерами он возвращался поздно – мы уже успевали поужинать, – и, после того как мать читала мне историю, если я еще не спала, приходил запечатлеть колючий поцелуй на моем лбу, сопровождая его порой радужными планами: как ты насчет того, чтобы пересечь Америку на автобусе этим летом или побывать в Антверпенском зоопарке, посмотреть на тигра, Эмма, настоящего тигра, – он любил их после Шерхана, единственного зверя, который в книге Киплинга не лгал, единственного, признававшего, что он нас не любит, нас, людей; это великолепный зверь, а людей он ест, мелкую добычу, мы очень мелкая добыча для тигра, Эмма, котлетка на один зуб, их осталось меньше четырех тысяч на земле, не надо медлить, моя девочка, говорил он со смесью увлеченности и испуга, все исчезает так быстро, а я хочу показать тебе страх человека, мой страх, чтобы ты нашла его прекрасным и не думала, что это трусость, быть побежденным не стыдно, и я задрожала, потому что в этот миг поняла, что он знает, как слабеет тело, как холодеет кожа, как стучат зубы, начало конца, уже, и тогда он спохватился, вместо зоопарка и тигра мы могли бы совершить восхождение на Барр-дез-Экрен[14], или лучше, не дожидаясь лета, в эту среду, да, в среду, после обеда, после уроков приходи ко мне в Мастерские, я покажу тебе станок, который будет делать цветные контактные линзы.

Но эти обещания звучали в такт с его печалью о нашей вместе загубленной жизни, они всегда откладывались на потом из-за аварии на заводе, оторванной руки, отрезанного пальца; из-за срочного, секретного проекта; из-за его горя, быть может, тоже огромного, опустошительного, которое добросовестно разъедало ему нутро, миллиметр за миллиметром, долгие годы, коварно, без боли, и когда однажды вечером он почувствовал, как острие мясницкого ножа вонзилось ему в поджелудочную железу, это был конец. Это горе было, возможно, в том, что он не любил мою мать, как хотела того она: иметь мужа предупредительного и, почему бы нет, даже назойливого, отца десяти детей, кого-то вроде капитана фон Траппа[15], внимательного, великодушного и остроумного, иметь своего собственного мужчину, способного похитить ее из гостиной, где она скучала, несмотря на книги и музыку, и увезти далеко, на остров, к лагуне цвета контактных линз, или даже не так далеко, но сюрпризом, на танцы 14 Июля, и закружить ее там, и шептать слова наглеца, слова, от которых взмокает кожа, влажнеют губы, а потом прижать ее к дереву, задрать ей юбку, как девчонке, и чтобы их обоих захлестнула эта волна, высокая и мощная, внезапно уносящая обиды, молчания, все разочарования четы, чью фантазию разъело гангреной время.

За несколько недель до смерти он попросил прощения. Но не объяснил, за что. А я – я не успела сказать ему, что не тигр испугает и заворожит меня, когда я вырасту.

Что это будет волк.

32

Мои братья и сестры.

Я представляла себе, что нас пять братьев и пять сестер. Я говорила с ними. Играла с ними. Любила их. Я выбрала им имена. Кристоф. Себастьен. Седрик. Арно. Жером. Стефани. Натали. Северина. Селина.

Этим я никогда ни с кем не делилась до сегодняшнего дня.

31

В L’Avventura[16] Анна в исполнении Леа Массари осмеливается отвергнуть своего жениха, сказав ему, что он всегда все пачкает.

Потом она исчезает.

Мне понравилось, что сценарий не объясняет нам ее исчезновения. И еще больше понравилось, что ее так и не нашли.

Само собой разумеется, в 1960 году в Каннах фильм был освистан – мужчинами.

В честь Леа Массари я назвала нашу вторую дочь.

30

Мне вспоминаются последние бесконечные дни моего отца. Лилль. Центр Оскар-Ламбре. Большое кирпичное здание, почти кокетливое, на безупречно подстриженной лужайке, где люди порой рыдали, уткнув растерянные лица в ладони.

Мать водила меня туда каждый день, между утренним туалетом и завтраком в одиннадцать тридцать – жалкий кусочек рыбы, пюре, компот из яблок, бутылочка минералки, – а потом однажды она почувствовала, что больше не в силах его видеть. Она простилась с ним. Она не плакала. Вот тогда-то он и сказал ей:

– Прости меня, пожалуйста.

С тех пор я ходила туда одна. Медсестры улыбались мне, а вот и наша маленькая принцесса. Они рассказывали мне байки. Ему сегодня лучше. Он хорошо поел. Он в памяти. Спрашивает о вас и о вашей маме. Однажды утром, когда он был в памяти, он взял мою руку, подышал на нее, согревая, но холодной была его рука. Он прошептал мне:

– Уйми меня.

А я тогда крепко обняла его – я не расслышала.

29

Мысль отпустить тех, кого любишь, несет в себе жестокость преступления.

28

Я знаю, что однажды буду сидеть где-то и, точно у реки, смотреть на это проплывающее желание, что изнурило меня, на этот голод по мужчине.

Я буду смотреть, как улетает этот пепел, точно крошечные клочки кожи, весело танцующие на ветру.

Я буду смотреть на эти проходящие слезы.

27

– Я заведую магазином детской одежды. Но теперь это уже ненадолго.

– Я журналист в «Вуа дю Нор». Раздел культуры.

– Простите, я редко читаю газеты. Иногда слушаю новости по радио.

– Я могу сказать вам, что будет сегодня, если хотите.

– Я в нетерпении.

– Певец Кали выступает сегодня вечером в «Аэронефе». Вышел прекрасный роман Изабель Отисье. Новая биография Пьера Ришара. А! И дело об отмене разрешения на строительство промышленного свиноводческого хозяйства в Ерингаме будет заслушано, да, ужасное слово, знаю, в административном суде Лилля.

– Мне не жаль, что я не включила радио сегодня утром.

Я на минуту опускаю глаза.

– Скажите, а не напишут случайно в вашей газете о мужчине и женщине, укрывшихся в пивной?

– Мне это ничего не говорит.

– О мужчине и женщине, которым не положено быть вместе, они сидят рядом во второй раз в жизни, он не отрываясь смотрит на входную дверь, а она на меню, вывешенное в витрине, потому что они все еще не смеют смотреть друг на друга с такого близкого расстояния?

– Мне это решительно ничего не говорит.

– Слухи, стало быть.

– Жаль. Я упустил сенсацию.

Его замечание вызывает у меня улыбку.

– Вы не догадываетесь, почему я чувствую себя шестнадцатилетней девчонкой?

– Не имею ни малейшего представления. Хотя, что касается меня, я чувствую, что недалеко ушел от семнадцатилетнего подростка.

– И нам хорошо.

– Сердце бьется чаще, во рту пересохло, руки покалывает.

– Нам бы надо попросить кого-нибудь написать для нас диалоги, а то это звучит жалко.

– Вы меня смущаете.

– Вы меня восхищаете.

– Я…

– Когда вы так внезапно ушли на днях, я испугался.

– Мой муж, вы, оба так близко, я была лгуньей, мне стало стыдно.

Он некоторое время молчит.

– Позже, вечером, на меня накатила хандра. Такой хандры не случалось со мной с отрочества. Это сладко. Это очень своеобразный хмель, глубокое волнение, довольно-таки меланхоличное. Мне было одновременно хорошо и скверно.

– Мне хочется почувствовать биение вашего сердца.

– Приблизьтесь.

– Я еще не смею.

– А я могу приблизиться. Я нечаянно уроню салфетку, наклонюсь, чтобы ее поднять, и мы окажемся совсем близко.

– Меня зовут Эмманюэль. Но все говорят Эмма. Кроме моей матери.

Он повторяет мое имя, словно пробуя его на вкус.

– Эмманюэль.

Он улыбается.

– Это имя означает «благая весть».

– Оно означает также «с нами Бог».

Я чувствую, как расцветают розы на моих щеках, когда я добавляю:

– Хотя в эту минуту с нами скорее дьявол.

– Желание, вы хотите сказать.

– Желание, волнение, тяга, страх, укусы, вода, жар, холод, головокружение, упоение, искушение.

Его ладонь легла на диванчик.

Я чувствую его пальцы в нескольких миллиметрах от моих. Мне кажется, что, если я упаду, он подхватит меня. Я больше не боюсь. Я хочу падения. Я думаю: толкните меня. Я думаю: подхватите меня. Возьмите меня. Примите меня.

Мой лоб горит.

Я касаюсь его руки, его пальцы мягкие, теплые и не дрожат. Я пододвигаю ее к себе по диванчику, потом накрываю краем скатерти, падающим на колени, и скатерть становится простыней, а диванчик постелью; его пальцы расслабляются, оживают, точно змейки, касаются моего бедра, колышутся, зыбкие и горячие, пробегают по моей внезапно гусиной коже, моей девичьей коже, они скользят выше, и я даю им познакомиться с моими тупиками, я теперь вся из воды и соков, я стала озером, и моему желанию нет конца, самый первый раз абсолютно потрясающий, его пальцы тонут, моя рука ведет его дальше, но я бесконечна, мне хочется закричать, я кусаю губы, вкус железа на моем нёбе, но я не кричу, я только хочу теперь засмеяться, хочу выпустить этого ворона из моего горла, пусть взлетит, разобьет витражные окна пивной с оглушительным грохотом, его пальцы бесстыдны, а мое наслаждение немо и тайно, я такая живая, это головокружительная радость, великолепная победа над горем, рука Александра замирает, я подношу его пальцы к его мужскому рту, я хочу, чтобы он попробовал меня на вкус и смаковал, глядя на меня, и его взгляд, точнехонько в эту минуту моей жизни, есть самое эротичное, что мне дано познать, почувствовать в сокровенной глубине моей плоти, моей души – в эту минуту, когда он поглощает меня всю.

Шаги последних уходящих клиентов, ножки стульев, скребущие по плитке, приводят нас в себя, приводят в нас; я дышу тяжело, кожа взмокла, мне хочется спрятаться в его объятиях, потеряться в них совсем; я чувствую себя нагой, распятой, непристойной, бесстыжей и красивой.

Мы так и не посмотрели друг на друга в этой погибели, ни на секунду, ни разу.

Я внезапно вздрагиваю от его голоса:

– А Эмманюэли эмоциональны.

– Простите?

– Эмманюэли эмоциональны. Они воспринимают вещи масштабнее, поэтичнее.

Я смотрю на наши две руки на диванчике. С тех пор как мы сидим здесь, они не сдвинулись ни на миллиметр. Это по-прежнему два симпатичных окаменевших многоточия.

И тут пурпур осыпается с моих щек, и я смеюсь, все бесстыдство улетучилось – несколько редких лиц поворачиваются ко мне, любопытные, и очарованные тоже.

– Вы красивы, когда смеетесь.

– Это вы делаете меня красивой.

Он опускает серебряную ложечку в пустую чашку из-под кофе. Тихонько вертит ею, как поворачивают семь раз язык во рту перед признанием.

– Я начал писать книгу.

– Роман?

– Да.

– Вы уже придумали название?

– «Пивная Андре».

Я счастлива – сама толком не знаю, почему. Мне нравится, что он хочет рассказать о нас. Поймать этот момент, когда отрываешься от самого себя.

Когда падение в конечном счете оказывается взлетом.

Мне вдруг приходит пустая, смешная мысль, что буквы слова «Андре» есть в его имени.

Александр продолжает:

– Это история женатого мужчины.

– И он встречает женщину в пивной.

– Да. Его жизнь рухнет. Я думаю, ему даже хочется, чтобы она рухнула.

– Ее тоже. Я думаю, и ей хочется, чтобы она рухнула. Женщине из вашей книги, я хочу сказать.

– Потому что она замужем и больше не любит своего мужа?

– Нет. Она не из тех, кто больше не любит кого-то, потому что любит другого. Или любит оттого, что устала быть одна. Новая любовь не обязательно против прежней. Она может быть просто за себя. Неудержимое головокружение.

– Вы правы. Я хочу сказать, она. Она права. Ну вот, моя книга – это история женатого мужчины, который встретит замужнюю женщину, и их жизни рухнут.

– Да.

– Да.

– Что станется с женой женатого мужчины?

– А с мужем замужней женщины?

– Он будет потрясен. Ничего не поймет. Разобьет две-три вещицы в доме, но вскоре успокоится. Его горе переменчиво. Потом он выдвинет аргумент – дети. И другие малодушные доводы, чувство вины, пережитые вместе трудности, которые скрепляют чету.

– Она тоже будет потрясена. Она не потребует никаких объяснений, захочет, чтобы все произошло быстро. И это будет для нее огромным горем. Долгим. Бесконечным.

– Может быть, в вашей книге женатый мужчина и замужняя женщина должны будут расстаться, там, в этой пивной, и ничего в конечном счете не случится, и они ничего не сломают.

– Если они не посмотрят друг на друга так близко.

– Если им не захочется быть еще ближе. Коснуться друг друга. Ощутить биение.

– Если им не захочется поцеловаться.

Вся кровь отхлынула, когда я говорю:

– Попробовать плод на вкус. Раздавить его пальцами.

– Захочется пропасть.

– Захочется приблизиться к дереву.

– Но, сближаясь, мы губим тех, кого оставляем позади.

– Быть может, они и расстанутся в конечном счете. В вашей книге. В пивной. Можно продолжать жить с неутоленным желанием.

– Можно от него и умереть, – говорит он.

– Да. Знают ли они, почему полюбили друг друга, в вашей книге? Если не считать его рта, который ужасно ее взволновал?

– И ее печального вида, который навеки его околдовал? Нет. Они не знают. Потому-то это и прекрасно.

– Это невозможно объяснить другим, и потому ужасно.

– Больше не быть любимым, не быть единственным, не быть избранным еще ужаснее.

Моя радость и мой страх растекаются лужицей. От боли, причиненной другим, нам самим порой так больно.

– Итак, это история женатого мужчины, который встречает замужнюю женщину, и оба решают не останавливаться. Идти своей дорогой.

– Это будет не очень хороший роман.

– И не очень хорошая жизнь.

– Я слышу слезу в вашем голосе.

– Я много плачу. Это свойственно Эмманюэлям, вы не знали?

– Книга начинается с диалога. Она говорит ему: «Я отвечу «да». Герой вдыхает немного глубже обычного, он знает, что жизнь его рушится именно в эту минуту, и произносит тихо: «Тогда я постараюсь не промахнуться с вопросом».

Мое сердце готово разорваться:

– И он нашел вопрос на завтра?

– Уедем вместе.

– Это вопрос?

– Да.

– Тогда вы знаете мой ответ.

26

1. ГРОМ, сущ., м. Звуковое проявление молнии; более или менее громкий звук, слышный более или менее долго после вспышки в зависимости от расстояния, отделяющего феномен от места, где он слышен, и часто возникающий несколько раз во время грозы. Гром оглушительный, долгий, далекий, рокочущий, непрерывный, отдаленный, глухой; грохот, раскат(ы) грома; удар грома; бояться грома. Теперь гром сотрясал долины (Роллина, «Неврозы», 1883, с. 131).

*(Тот же феномен, рассматриваемый в его протяженности.) Весь день висела гроза; гром гремел два часа кряду, и молния ударила недалеко от дома (Делеклюз, «Дневник», 1825, с. 212).

* Лит. И сила тайная ей душу охватила, /Раскаты грома грохотали в небесах (Буйе, «Меленис», 1857, с. 201)[17].

2. Пример: Я покачнулась на улице, как пьянчужка. Я была в сердце грозы. Мужчина погрузил мою жизнь в хаос. Раскаты грома звучали во мне. Молния расколола меня, как камень, и из разлома вырывался мой смех, точно вспышки, и мои страхи, мои горести, боль, которую я причиню, счастье, быть может, ожидавшее меня, завораживающая неизвестность, пламя и радость.

В тишине, последовавшей за моим ответом, я сказала мужчине «да». Я уже привязалась к нему. Я уже ему принадлежала, мало что о нем зная, – женат, бездетен, журналист, лет около пятидесяти, оставляет чаевые с кофе, губы, наполненные сладостью и кровью, голос Сами Фрея, взгляд, который взрезает меня, приручает и делает красивой, но надо ли нам, в самом деле, всегда все знать? Мы всего лишь хотим пропасть. Мы ищем падения.

Того, что дает крылья. Божественной иллюзии. Все мы мечтаем об идеальном мгновении.

Пролететь по чудесной траектории – и разбиться.

25

Я влюблена.

Я невеста желания – говорят еще нареченная.

Нареченная желания.

24

«– Неужели ты бросишь меня, Беляночка?

Беляночка ответила:

– Да, дядюшка Сеген.

– Тебе что, травы у меня мало?

– Нет, что вы, дядюшка Сеген.

– Может, веревка коротка, так я сделаю подлиннее.

– Не стоит, дядюшка Сеген.

– Так что же тебе нужно? Чего хочется?

– Я хочу в горы, дядюшка Сеген».

23

Я долго бродила по улицам Лилля, прежде чем нашла в себе мужество вернуться в Бондю.

Дети накрыли на стол (понимай: мы умираем с голоду) и занимались в своей комнате. Оливье пришел раньше меня. Он открыл бутылку понте-багатель и уже выпил половину. Он налил мне бокал. Мы чокнулись. Увидев мой грустный взгляд, он коротко разочарованно улыбнулся – думаю, это был скорее рефлекс, иначе он стал бы меня расспрашивать, я его знаю. Потом он рассказал мне, как прошел его день, в то время как я принялась за стряпню: возможный контракт на партию из двадцати пяти машин для «Декатлона», один торговый представитель на больничном, в самый неподходящий момент, вечно одно и то же, достало, черт побери! Его слова ударялись о мебель, о стулья, отскакивали; только звук его голоса долетал до меня, смутный, как сквозь вату.

Я его не слушала. Я думала о словах Александра. Обо всех тех, что ждали нас теперь, даже в молчании. О новых словах. Для мест назначения. Для рассветов. Открытий. Содроганий. Для плоти. Для аппетита. Для боли, которую мы причиняем и которую причиняют нам. Для лона. Для танцующих пальцев. Для всех слов любви. И всех границ, еще не пересеченных.

Салат был готов, макароны сварены al dente, посыпаны старым сыром гауда, как они любят, и мы уселись за стол. Дети были в хорошем настроении. Манон говорила о своих планах на лето, а я думала, что этим летом меня здесь уже не будет. Луи упомянул о сплаве по реке на Пасху, и я сказала себе, что через неделю или две после его возвращения я уеду. Леа спросила, поедем ли мы снова в Ла-Боль этим летом, и я солгала. Оливье открыл вторую бутылку вина, полегче на этот раз, красного из винодельни Камаисет. Его скулы зарделись, глаза блестели. Я знала этот взгляд. Маленький хищник. Когда выпьет, он занимается любовью грубо. Его рот вначале алчный, я его ненавижу.

«И он облизнул красным языком сухие губы».

Луи положил себе еще макарон. Я смотрела на его жест. Мягкий. Чуть неловкий. Я подумала, что скоро я больше его не увижу. Я рассматривала его руки, которые остались тонкими, почти женственными, несмотря на переходный возраст. Мне вспомнилось, как он гладил меня по спине, давным-давно, когда прибегал утром в нашу постель. И я подумала не о том, по чему буду скучать, потому что покину, а о том, что я оставлю позади.

Жест Манон, когда она заправляет прядь волос за правое ухо.

Затуманенный порой взгляд Леа – она всегда витает в облаках, где-то в том, что я называла ее поэзией. Ее чуть отвисшая губка, прелестная, пухлая, созданная для поцелуев и когда-нибудь для признаний.

Клыки Леа, которые выросли, и теперь у нее ротик вампира. Я посмотрела на ее шею. Еще не так давно она пахла младенцем, детским кремом, тальком; ее запах вызывал во мне всплеск дофамина – этой удивительной маленькой молекулы любви, – и я тогда становилась ненасытной каннибалкой.

Смех Луи.

Я смотрела на Оливье. Он забавлялся с сыном. Но он никогда не строил ему хижины на дереве. Никогда не ходил с ним в двухдневный поход к реке, в мужской компании, рыбалка и каяк, консервы, разогретые на костре, ночное дежурство, чтобы не напали дикие звери. Зато двести километров в час на своих окаянных машинах – это да.

Я смотрела на отца моих детей и вспоминала мой удар молнии, почти двадцать лет назад, когда он сказал мне: вы женщина моей жизни и я вам дам тому тридцать доказательств.

По памяти: шок, который он испытал, увидев меня впервые («В вас есть грация женщины Боттичелли, а я всегда обожал Ренессанс»), страх, что я исчезну («Как смогу я жить без красоты?»), желание разделить мои музыкальные вкусы («Мне не нравится ничего, что не нравилось бы вам»), радость, которую доставляло ему мое имя («Вы заметили, что оно идеально сочетается с моей фамилией?»), наша общая страсть к одним и тем же цветам («Я обожаю ваши синие брюки», «Меня сводит с ума ваш желтый жакет», «Ваша красная помада – чудо» и т. д.), его интерес к метеорологии («Я знаю, что, если не буду видеть вас отныне каждое утро, мне будет холодно, я даже окоченею, и меня найдут замороженным через тысячу лет»), несказанная возможность открыть, благодаря ему, дороги вина («Я увезу вас в Юра или в Прованс, я научу вас всему, и с каждым глотком нектара вы будете благословлять небеса за то, что понравились мне»), удача, что он работал у Пьера Фабра («Я создам снадобье, которое заставит вас увидеть во мне вашего прекрасного принца»), и молния ударила, и я рассмеялась, а мужчины отлично знают, что смех – это открывающаяся дверь.

Это воспоминание меня позабавило, и Леа шепнула, что я красивая, когда улыбаюсь, но все же спросила, почему я улыбнулась именно в эту минуту, ведь никто больше за столом не говорил. «Потому что это молчание было прекрасно, милая, – ответила я, – и редко». Ты находишь, что мы слишком много разговариваем? Нет. И молчание рассеялось, улетела тишина, стукнули ножки стула, зазвенела посуда, дети сказали мне, чтобы я сидела, они сами уберут со стола и все помоют (читай: свалят кое-как в посудомойку).

Они вдруг напомнили мне Флору, Пакеретт и Пимпренель, трех добрых фей из «Спящей красавицы», и, подобно им, вмиг улетели.

Я осталась одна с мужем. Скоро я скажу ему, что хочу в горы. Но до этого, еще хотя бы на один вечер, мне хотелось продолжать любить то, что я оставлю позади.

22

Ты помнишь, Оливье, что мы обещали друг другу, когда у нас все начиналось?

Быть вместе, всегда, в красоте.

И если одному из нас суждено закончить безжизненным телом, если одному понадобится однажды другой, чтобы есть, ходить в туалет, мыться, чтобы утирать слюни и мочу, не путать нож для мяса с зубной щеткой или дождь со слезами, то другой должен толкнуть его под грузовик, сбросить с лестницы или приготовить ему тарталетки с крысиной отравой – самое легкое для него.

Нам было чуть больше двадцати, мы только что встретились, мы были красивы и давали друг другу обещания, которых никто никогда не держит.

А потом мы повзрослели.

21

Вот Луи, четырнадцать лет – несколько дней спустя.

Мы в его комнате. Я говорю ему: я ухожу. Он отвечает мне, что я могу делать что хочу – это твои дела. Тогда я уточняю. Я ухожу от тебя, Луи. Я ухожу от папы. Ухожу от твоих сестер. Я покидаю наш дом, покидаю Бондю, я ухожу. В эту минуту он поднимает глаза от своего драгоценного компьютера. Смотрит на меня сначала как на сумасшедшую, спрашивает, не выпила ли я. Потом разглядывает меня с любопытством, выстраивает возможные сценарии, оправдывающие мой уход (болезнь, новая работа, путешествие с Софи). Потом мерит меня взглядом с презрением и понимает, что я говорю всерьез. Он колеблется, я знаю, то ли разбить что-нибудь (но он слишком любит свои вещи), то ли обругать меня, и выбирает в конце концов то, что лучше всего удается мужчинам: обвинение. Он говорит: папа потрясный мужик, ты не имеешь права так с ним поступить, если ты уйдешь, это гадко, гадко, один раз он сказал мне, что суперски горд быть твоим мужем. И с Леа тоже ты не имеешь права так поступить. Ей всего двенадцать лет, блин. Я хмурю брови из-за «блина». А мне плевать, говорит он тонким голоском, в котором еще проглядывает хрупкость детства, и повторяет громче, потому что ему не нравится собственная слабость: а мне плевать! Я отвечаю: я знаю, знаю, Луи. Я мечтаю сказать ему, что он теперь мужчина, что я ему давно уже не нужна, ему нужна разве что кухарка, уборщица, кто-то, кто бы стирал его белье, гладил его белье, убирал его белье, наводил порядок в его комнате, покупал ему новую одежду, кто-то, кто бы не беспокоился, когда он возвращается из бассейна два часа вместо двадцати минут, кто-то, кто наполнял бы холодильник, платил за его мобильный телефон, за Интернет и водил его к дантисту, чтобы его улыбка не вызывала смеха, что ему больше не нужна мама, – но тогда он разрыдается, потому что в четырнадцать лет, даже если ты почти мужчина, ты еще ребенок перед драмами, и в гневе своих слез крикнет мне: ну и уходи прямо сейчас, так будет лучше. Я думаю, что матери не имеют права быть счастливыми, или разве что потом, после детей, после всех. Я протяну руку, чтобы утереть его слезы, я скажу ему, что я его люблю, и напомню, что он никогда не говорил мне, что любит меня.

Но ничего этого я не произношу вслух.

После его «а мне плевать» я говорю: я знаю, знаю, Луи, и прошу у него прощения. Я не злой человек. Я женщина на распутье. Я говорю ему, что любовь – событие одновременно чудное и чудовищное и что самая большая любовь влечет за собой и самое большое горе, что в горе есть красота, что оно наделяет нас порой чудесной человечностью.

Я рассказываю ему о героинях, переживших удар молнии, об операх, которые я видела с Софи и слушала потом с его отцом, дома, он – вполуха.

Я рассказываю ему о моих слезах, когда Оттон поет Поппее о своей любви, и говорю, что его отец не плакал, даже не дрогнул, услышав это в первый раз, и, когда Поппея отдалась тому, кто любил ее больше жизни, он улыбнулся тонкой улыбочкой, которую я возненавидела: то была улыбка мужчины, гримаса волка – «Ха-ха! Козочка дядюшки Сегена! – И он облизнул красным языком сухие губы».

Я говорю ему, что ухожу из любви. И его слезы наконец брызжут.

Будь он постарше, он ответил бы мне, что это неправда, что из любви не уходят, наоборот, из любви остаются.

И мои ноги не удержали бы меня.

20

Я помню, что, выходя из комнаты сына в тот день, я почувствовала себя очень грязной.

Очень уродливой.

19

– Вы пригласите меня танцевать?

– Да.

– Закружите?

– Да.

– До головокружения?

– Да.

– Вы подхватите меня?

– Да.

– Удержите?

– Да. Но почему вы хотите танцевать?

– Потому что мое тело, когда танцует, становится первобытным.

– Тогда я вас съем.

18

Позади.

Есть фотография на лестнице, на ней изображен мой отец. Ему пятнадцать лет. Он держит на руках белую собачку. Собачка выглядит неподвижной. Возможно, она мертва. Отец на фотографии плачет. Он так никогда мне об этом и не рассказал.

Есть красивая посуда моей бабушки с монограммой MV – Marie Verove. В детстве эти инициалы были для меня великой тайной. Мое воображение распоясывалось. MV. Ma Vie. Magnifique Vaisselle. Mourir Vivante. Mensonge Verité. Mange Vite[18]. С годами посуда растрескалась, выцвела; тарелки побились, и две или три из них раскололись об пол однажды вечером во время грозы между мной и Оливье.

Есть старенькие книги, которые читала мне мать, а я, в свою очередь, читала их всем моим детям; среди них потрепанный, десять, двадцать раз подклеенный экземпляр письма Доде Гренгуару, лирическому поэту в Париже, издание 1978 года, выпущенное Фернаном Натаном, на обложке которого дядюшка Сеген, с лысиной на лбу, седыми волосами и бородой – на нем джинсы, бежевая рубашка в клетку – стоит на коленях перед Беляночкой, точно лягушка перед Богородицей[19]. Он держит ее за холку. Его рот совсем рядом с мордочкой козочки; кажется, он хочет ее поцеловать, как это делают с женщинами, и моя мать вздыхала, восклицая:

– Да откуда у тебя такие мысли, Эмма– нюэль?

Есть еще тысячи вещей, они в воздухе, они невидимы, они на стенах дома, под мебелью, в постелях, запутались в пыльных барашках: вздохи, плач, смех, ложь, рождения, прикосновения и ласки.

Все, что нельзя унести с собой и что собой и было.

17

Назревает катастрофа, но я глуха.

Я полна ветра; мое счастье – это жгучее дыхание, в котором кружит мое тело, оно проникает в меня и заставляет петь его не открытые еще территории; оно согревает меня, как должно было бы делать всегда.

Но я еще и слепа.

В моей нетерпеливой тяге к Александру я упустила из виду, что жаркие ветры бывают порой яростны, что они приносят грозы, которые валят деревья, вырывают с корнем дома; эти ветры лишают нас всего и в конце концов ломают.

Я была в эту пору моей жизни огромной полостью, которую он день за днем заполнит вещами прекрасными, драгоценными и редкими, – всем, что делает женщину счастливой, если она была.

Если смеялась, если хмелела, если танцевала на Земле.

16

А вот теперь Манон.

Она плачет.

Она срывает со стены в своей комнате фотографии, на которых мы вдвоем. Рвет их. Кричит. Называет меня лгуньей. Называет меня дурой. Больной на голову. Сволочью и еще похуже; а я не даю ей пощечины. Она говорит, что ее жизнь рухнула. Что я все разбила, все растоптала. Что я не мать. Я рассказываю ей об этой неутешной потребности быть любимой. О том, как несчастны иные женщины. Как надменны иные мужчины. Я говорю ей, что затуманенный взгляд ее отца больше не красит меня, что его ласки больше меня не умиротворяют. Говорю, что он не боится больше за меня, больше не смотрит на меня спящую и не просит меня вечером обещать ему, что я буду жива утром. Я говорю ей о молнии. О моем сценарии короткометражки во втором классе лицея. О новобрачной, влюбившейся в дружка своей свидетельницы, в Беррю, в день ее свадьбы. Она протестует. Слезы рисуют черные дорожки на ее щеках. Она говорит, но это же папа. Он тебя любит. Ты не можешь так с ним поступить. Это ужасно. Ужасно. Я рассказываю ей о желании, о лакомости женщин. Она говорит, что я несу чушь. Что я спятила. Что я бы могла хотя бы подождать. Чуть-чуть. Она умоляет. Пожалуйста, мама. Она клянется, папа снова будет смотреть на тебя как надо. Снова будет бояться. И он заплачет, когда Оттон будет петь о своей любви Поппее, он заплачет, мама. Она заклинает меня остаться. Сыплет обещаниями. Я буду убирать, ходить в магазин, все, что ты захочешь. Я стану первой в классе. Не буду больше таскать твои кремы и косметику. Куплю тебе новые туфли вместо тех, что я испортила. Я буду заботиться о тебе, когда ты состаришься. Буду тебя мыть. Кормить. Она говорит, что любит меня и что я не могу уйти. Она не спрашивает меня, кто такой Александр. Что у него есть такое, чего нет у ее отца. Не спрашивает даже, стоит ли он счастья целой семьи. Не спрашивает, что это за ветер, который наполняет меня и сводит с ума. Она плачет. Поднимает на меня глаза. У нее пронзительный взгляд, какой бывает у щенков в питомнике, пробуждающий все наши нежности, все наши слабости. Я протягиваю руки, не для того, чтобы спасти ее, нет, чтобы спасти себя. Мы рыдаем в объятиях друг друга. Нам очень грустно. Она не знала, говорит она, что я несчастлива. Я говорю, что не несчастлива, но стану еще счастливее, – и она мне не верит. Спрашивает, что она сделала плохого. Что плохого сделали ее брат, ее сестра. Она хочет знать, хотела ли я дочь. Хотела ли ее. Люблю ли я ее по-прежнему. Мы лежим рядом на ее кровати. Следуют долгие минуты молчания. Головокружения. Я беру ее за руку и, как Луи, объясняю ей, что ухожу из любви. И чуть позже она говорит мне, что никогда не влюбится. Что у нее никогда не будет детей. Что она ненавидит мужчин. Она утверждает, что сегодня худший день в ее жизни. Что ей хочется умереть. Что ей шестнадцать лет и что я только что сломала ей жизнь. А потом она желает мне сдохнуть. Конец.

15

Позади – продолжение.

Есть их расколотое детство. Отметки на дверных косяках их комнат, которые кончаются 20 апреля.

Есть наша семья.

Есть фотографии детей повсюду в доме. На них они смеются. На них они ссорятся. Они напоминают мне, до какой степени хрупки братские узы, до какой степени роль мамы – скреплять их, делать надежными оплотами для дней ненастья, таких, как тот, когда я разрушу все, что создавала, расплету все, что терпеливо вязала, прекрасное, изящное, во имя моего неудержимого, дерзкого желания – «Забравшись на гору, глупышка решила, что она целая вселенная, – пишет Доде».

Есть то, что я разбила и что не починить.

Есть то, что я взяла и что не заменить.

Есть зло, которое мы причиняем, когда хотим быть счастливыми, превыше других, вплоть до их отсутствия.

Есть все обещания, которых я не сдержу.

Есть, уже есть гадкие слова, которые скоро будут сказаны обо мне, и другие слова, красивые, те, что нас связали, те, что до сих пор делали нас счастливыми, те, что я оставляю в стенных шкафах, в кухонных ящиках, на кроватях, на диванах, чтобы они слышали их иногда.

14

Он сказал мне это своим волнующим голосом.

– Есть между нами слова, которых быть не должно, Эмма. Как завтра. Как будущее. Как далекое. Или как всегда.

Мое сердце залихорадило.

Он сказал мне еще, улыбаясь, – и его улыбка гасила весь свет.

– С тех пор как мы встретились, я знаю, единственное, что наверняка, – это мгновение. Оно огромно, мгновение. В нем одном возможно наслаждение. Оно одно самодостаточно. Длительность не присуща любви, но насыщенность – да.

Еще.

– Я думаю, у нас одно молчание на двоих, Эмма. Одни определения.

Моя нарциссическая брешь.

Которую его голос заполнял, точно родниковая вода, точно чары, скрепляя мою покорность.

13

Мужчина, связавший меня с самой собой.

12

Позади – продолжение и конец.

Есть Оливье, что-то в нем от Венсана в фильме «Венсан, Франсуа, Поль и другие»[20], все во мне переворачивавшее; эта энергия, порхающая, солнечная, это что-то от избалованного ребенка, которому все улыбалось, мужчины, их жены, официантки и даже я.

Есть наша история любви, которую наши дети, моя мать и Софи считали нержавеющей; эта история, которой я положила конец, потому что обещание – пухлый рот, который мужчина деликатно вытирал салфеткой, – и брешь, которую оно открыло во мне, изменили ход наших жизней; но только истории положила я конец, только сбила наши траектории с курса, потому что я знала, даже уходя, что еще люблю Оливье и буду любить его всегда – по-другому.

И все же мне казалось, что любовь наша спрягается не в настоящем времени.

Она питалась вещами из прошлого – соблазном, шармом, обязательствами – и из грядущего – надеждами. Она посматривала в будущее, да что там, какое будущее? Женитьбы и замужества детей, когда-нибудь. Лиловый лукавый рассвет, наконец, когда мы будем совсем одни, вдвоем. Внуки. Старость, о которой нам прожужжали все уши в журнальных статьях, в до неловкости смешных передачах, что, мол, она – панацея брака, его чудесное завершение, покой после бурь. Вздор. Какое будущее для людей, которые любят друг друга? Надежды – их недостаточно, они – отрицание мгновения.

Наша любовь не спрягалась в настоящем времени, а я хотела жить в настоящем, в том настоящем, в котором спрягаются чувства, пламенеющие в своей эфемерной неотложности.

Любить изнурительно, а с Оливье я не была изнурена.

11

«– Послушайте, дядюшка Сеген, я у вас скучаю, отпустите меня погулять в горы».

10

Софи размахивала билетами на поезд и самолет перед моим носом.

– Разорилась, но плевать. Когда речь идет о жизни и смерти, я не жмусь. Отъезд в субботу утром. Поезд до Парижа. Такси. Потом самолет до Мадрида. Аэропорт имени Адольфо Суареса, Мадрид-Барахас. Адольфо Суарес, Мадрид-Барахас, звучит, правда? Уже веет бакарди, милонгами, танцорами танго. Пахнет влажными ночами. Лоснящейся кожей. Мохнатым трепетом. Возвращаемся во вторник на рассвете, к открытию твоей лавочки. У тебя глаза-щелки. У тебя еще запах танцора на коже. Один-два засоса, но плевать. Ты сделала все глупости, какие хотела, в этот уик-энд – я не говорю, что и сама не позволю себе пару-тройку. Во всяком случае, твоя абсолютная подруга тебя прикроет. Я – лучшая в мире страховка. Душ у меня, и – оп-ля! – домой. Оливье открыл шато-де-ла-год. Он говорит тебе, что ты красивая. Что он тебя любит. Что скучал по тебе. Дети надраили палубу. Они больше не просят тебя купить желтую или голубую собаку. Не пристают с Ла-Болем и сплавами по реке. Ты смотришь на них и говоришь себе, черт возьми, семья – это прекрасно. Повторяй за мной, Эмма. Черт возьми, семья – это прекрасно. И тогда ты скажешь себе, что правильно сделала, послушавшись твою подругу Софи. Что она тебе жизнь спасла, твоя подруга.

Смех и слезы. Гроза разразилась на моем лице.

Тут в магазин вошли две молодые женщины. Софи встретила их. Занялась продажей. Жилетик тонкой вязки. Чайная роза, размер на шесть лет. Она даже уговорила их взять вязаную шапочку, которая идеально подойдет к жилетику. Они ушли в полном восторге. Софи, продавщица месяца! – воскликнула она, смеясь, и я упала в ее объятия. В ее округлые, уютные руки. Мамины руки. Моя мама не обнимала меня, не душила в объятиях, и у меня не возникало желания вернуться в нее, туда, где покой.

– Подумай еще, – прошептала моя подруга, – пожалуйста. Уедем в Мадрид, Эмма. Я знаю, как ты обожглась, сама через это прошла. Ты думаешь, любовь – это вода, так берегись воды. Она не гасит пламя, наоборот. При соприкосновении с ним она нагревается и кипит.

9

Я не могу забыть последний раз, когда я видела Александра. Потому что в этот день мы выбрали дату нашего отъезда, но главное, потому что в этот же день мы поцеловались – нетерпеливым, лихорадочным вокзальным поцелуем.

Мы уедем 20 апреля.

В понедельник, в сердце весны.

После последнего уик-энда – я с Оливье и детьми, он со своей женой.

У нас обоих будет легкий багаж, кое-какие сбережения. Это было глупо, я знаю, это ребячество, но какое же манящее. Удар грома, молния, безрассудство, жизнь, расплывающаяся акварелью, другая, проступающая. Вот так просто. Так прекрасно. Так окончательно.

И так неблагоразумно – но, не правда ли, иной раз неблагоразумие разумнее всего?

По направлению и по климату наши желания совпадали.

Мы поедем поездом на север. Бесконечные пляжи. Дешевые комнаты с видом на море. Море серое, и синее, и порой черное, бурное, как наши сердца. Потом, позже, еще дальше на север. В Ирландию. Норвегию. Исландию. Мы мечтали о белизне.

Он напишет свой роман, «Пивная Андре». Мы будем его сюжетом. Он будет нашей жизнью.

И роман никогда не кончится.

В последний раз, когда мы с ним виделись, мы поцеловались в первый раз.

Мы были во внутреннем дворе Старой Биржи, скрытые аркадами в двух шагах от его редакции, в лихорадке, два изголодавшихся и робких подростка. Я до сих пор еще дрожу. Я могла бы удовлетвориться этим поцелуем. Он отчасти сбыл мои желания, утолил мой голод. Заполнил на время мои пустоты. Его рот был нежным и жадным, и я приняла эту жадность за комплимент. Его пальцы танцевали на моем затылке, на спине, на шее и груди; его пальцы, легкие и грациозные – потом мне вспомнились проворные лапки насекомых, танцующих на воде. Водомерок. Я могла бы насытиться этим поцелуем. Я должна была им насытиться. Но я хотела еще много других. Уже.

Это уже, которое в семь лет сделало меня взрослой в одночасье.

8

«Белянке захотелось вернуться. Но тут она вспомнила колышек, веревку, ограду вокруг лужайки и подумала, что никогда уже больше не сможет жить на привязи. Она решила остаться в горах».

7

Теперь я это знаю. Наша потребность быть любимыми ненасытна, а наша любовь неутешна.

6

Софи выбросила в мусорное ведро билеты на поезд и самолет. Она улыбнулась улыбкой такой же чудной и серьезной, как у Энн Бэнкрофт[21], на которую она часто бывает похожа, и тогда хочется сказать ей, что она красивая, а потом она сказала, я тебя понимаю, Эмма, я сама такая же.

И добавила:

– Когда это кончится, когда твое сердце разобьется вдребезги, я помогу тебе его склеить. Осколок за осколком.

И она ушла.

5

Оливье.

Он потрясен. Ничего не понимает. Он разбил две-три вещицы в доме, потом успокоился. Его горе переменчиво. Он выдвинул аргумент – дети. Другой – угроза его болезни. И еще, касающиеся в основном чувства вины – мужчины умеют порой ударить ниже пояса. Он десять раз повторяет: я не понимаю и хватается за голову, как актер средней руки. Его бросает от агрессии – кто это? я ему морду набью – к отчаянию – значит, ты меня больше не любишь? Все кончено? Рыдания. Иногда наши руки соприкасаются. Я говорю ему, что он ни при чем. Что я искала головокружения, а он мне его не дал. Что теперь мне хочется, чтобы этот мужчина трогал меня, целовал меня, кусал меня, душил меня. Что он мне нужен, и этого не объяснить, и я знаю, что это самое ужасное – что я не могу объяснить. Он пытается опошлить мою любовь к Александру. Говорит, что дело в банальном сексе. Кризис секса, кризис среднего возраста. Вульгарность часто возникает, когда верх берет страх. Мещанка, которой только и надо раздвинуть ноги. Грязь. Он заходит слишком далеко, назвав меня дешевкой. Тогда я напоминаю ему, что я-то не называла его ни дешевкой, ни как-либо еще, что я вообще ничего не сказала, когда у него была эта история с Каролиной. Он весь напрягается. Угрожающе. Заявляет, что я несу чушь, сочиняю, нет, ты послушай себя на минуточку! Я стою на своем. Ты тогда взял ее на ресепшн салона. Ты говорил, что тебе нужна очень красивая девушка. Что когда клиенты тратят пятьдесят тысяч, или восемьдесят, или даже больше ста тысяч на машину, они имеют право на улыбку красивой девушки. И ты добавил: очень красивой девушки, которая предложит им чертов очень хороший кофе. Он отрицает. Третью вещицу он разбивает теперь. Отрицает еще энергичнее. Ей не было и двадцати лет, Оливье. Ты отвозил ее домой вечером. Она, должно быть, пахла скошенной травой, влажной весной. Едва распустившейся рощей. Допотопный запах уголовного кодекса. Ты возвращался с такими розовыми щеками, горячими, горящими, какие были у тебя со мной в самом начале. Он встает, кружит по комнате, как зверь в клетке. Ты красивый, Оливье. Ты, наверно, был для нее идеальным мужчиной. Со временем ты стал лучшим любовником, даже очень хорошим любовником, и ее новорожденное наслаждение было твоим наркотиком. Я спрашивала себя, трахаешь ли ты ее в роскошных машинах или водишь в отель. Он сжимает кулаки, но не замахивается на меня. Выкрикивает раздельно, по слогам: «Я-ни-когда-с-ней-не-спал!» Я прошу его говорить потише, из-за детей, и само это слово, дети, тотчас нас утихомиривает. Я шепчу ему, что мне очень жаль, – я думаю об отце, который просил прощения у матери, так и не объяснив, за что. Он говорит мне о зле, которое я натворила. Огромном зле. Говорит, что, если я уйду, не стоит и пытаться вернуться. Я отвечаю, что не вернусь. Он просит меня дать нам шанс. Потом он обнимает меня, и все кончено.

4

Я была ликованием. Я была меланхолией. Я была томлением, порами кожи и эфиром.

Я была наслаждением.

Я была любовью.

Я была бесконечна.

3

Я изменила прическу.

Попросила мою косметичку сделать мне эпиляцию и интимную стрижку.

Сделала глубокую чистку – лица и тела.

Выбрала новые духи.

Новое белье.

Я купила новую пару туфель – на каблуках повыше.

Я убрала обручальное кольцо в ящик ночного столика, годы оставили светлый шрамик на безымянном пальце.

Мужчины и представить не могут, сколько всего нам надо сделать, прежде чем отдаться.

И наступило завтра.

Луи сказал – мне плевать. Манон – что я спятила, что я сломала ей жизнь. Леа плакала, давясь рыданиями, мы с Оливье кинулись к ней, ее вырвало слюной, слезами, мы уложили ее на бок, успокаивали, прикладывали ко лбу мокрое полотенце, гладили по спинке, пока она не задышала более-менее ровно.

Позже, когда она наконец уснула прямо среди нас, мой муж в последний раз попросил меня хорошенько подумать и добавил, что, если я выйду в эту дверь без него, без детей, то все будет кончено, уходя уходи. Двое старших были с ним согласны.

Я прошептала им, что я их люблю. Они даже не возразили. Я пообещала, что мы еще увидимся. Они не спросили – когда.

Меня пробрал озноб – от холода.

2

«Ничего не было страшно Беляночке.

Одним прыжком одолела она горный поток, обдавший ее белой пеной».

1

Стечение обстоятельств.

Через три месяца после нашей первой встречи я иду одна по улице Федерб.

В конце улицы – вокзал.

Я иду к вокзалу, и мне вспоминается бледное лицо Женевьевы в «Шербурских зонтиках», печаль Ги, их песня. Она запевает: «Останься, не уезжай, умоляю». Он отвечает: «Я уезжаю, / Не смотри на меня».

Прощания всегда бурны, как и встречи после разлуки. Тела сталкиваются. Соединяются. Страх захлестывает все, и успокаиваешь себя мыслью, что в нем-то и кроется порой благодать чувств, доказательство их непреложности.

Солнечно. Я усаживаюсь на террасе «Трех пивоваров» напротив вокзала, где у нас назначена встреча.

Кладу сумку рядом с собой – о, она совсем легкая; новую жизнь не начинают с громоздкими чемоданами. Заказываю газированную воду. Нет, без лимона, пожалуйста, спасибо.

Уже почти полдень. Сегодня понедельник, 20 апреля.

Официант ставит передо мной перье, подсовывает чек под бутылочку. Пузырьки воздуха блестят. Маленькие круглые бриллиантики. Серебристые. Ожерелье из ртутных жемчужин.

Мое сердце бьется медленно, оно тяжело, оно болит. С рассвета, с того момента, когда я покинула Бондю и оставила позади целую жизнь, меня не отпускает то же чувство крушения, которое испытывали Женевьева и Ги на перроне в Шербуре, когда вокзал удалялся от поезда.

Я жду его.

Я жду его, и ком в желудке душит меня, как в первый раз, когда я услышала арию Чио-Чио-сан в «Мадам Баттерфляй», когда ощутила, разделила ее будущую боль, неизбежную, великолепную, эту молитву, песнь разбитой надежды: Vedi? È venuto! (Смотри-ка? Он пришел!»)[22].

Но он не придет, Чио-Чио-сан, и мне так грустно за вас.

Он не придет.

Сколько женских грез разбилось в прах. Океан полон тел, изнуренных желанием: бакланы иногда выклевывают им глаза и бросают их в небо, где они становятся звездами.

Трудно сказать – да. Нет – так легко. Нет, я не люблю тебя. Нет, я не голодна. Нет, я так не думаю. Я не свободна, и нет, я не хочу умирать.

Сказать «да» – это быть живой.

Сказать «да» – это идти по гребню мироздания. Это сопротивляться ветрам. Это быть ветром.

– Я отвечу да, Александр.

– Тогда я постараюсь не промахнуться с вопросом.

Я жду его.

0

Молодая девушка села через два столика от меня.

Вдруг подходит еще одна. Это ее подруга. Она извиняется, что опоздала. Гран-Пляс перекрыли, говорит она. Мужчина. На велосипеде. Его сбил автобус. Кажется, он умер. Она рыдает. Это было ужасно. Он умер, а глаза у него были открыты. Он улыбался. А хуже всего – чемодан. У него был с собой чемодан. Он отлетел. Раскрылся. Внутри были одни только новые вещи. Упакованные рубашки. Брюки с ярлыком. Только новые вещи.

Падая, я увлекаю за собой стол, перье, бриллиантовые пузырьки, атавистическое горе женщин и злобный смех Бога.

Часть вторая

«Сосновая шишка»

1

Я пришла в себя.

Меня перенесли внутрь кафе. Дали понюхать перечной мяты. Какая-то женщина щипала меня за щеки. Мне предложили водки. Спросили, не хочу ли я, чтобы вызвали «Скорую». Пожарных. Кого-нибудь. У вас есть муж? Семья? Моргните, если вы меня слышите, мадам.

У меня не было сил ни на одно слово, ни на какой жест.

На экране привинченного к стене телевизора за стойкой журналистка Кристель Массен, очень взволнованная, сообщила в выпуске 12/13 радио «Франс 3» о кончине коллеги из «Вуа дю Нор». Несчастный случай, попал под автобус близ Гран-Пляс – движение на которой будет открыто около 13 часов, уточнила она. Потом она напомнила, что каждый четвертый велосипедист, погибший в дорожной аварии, бывает сбит грузовиком или автобусом. Управление городского транспорта от комментариев отказалось.

2

Какой-то мужчина помог мне подняться. Мои ноги дрожали, они были хрупкими, как стекло. Я вдруг стала калекой. Разбитой женщиной. Сраженной насмерть. Я все же кое-как ушла из кафе. Резко затормозила машина, когда я переходила улицу, раздался крик. Земля была водой, и меня штормило. Я чувствовала, что тону. Смотрела на людей, и мне хотелось кричать. Слезы, как кислота, жгли щеки. В холле вокзала я упала на колени. У меня не было больше сил. Спешившие пассажиры задевали меня, другие обходили, как будто я была заразная. Прокаженная горем. Я смотрела на людей, стоя на коленях; мне хотелось, чтобы пришел отец, чтобы пришла мать, хотелось, чтобы они удержали меня и спасли, чтобы загладили эту жуть одним словом, одним поцелуем, как в благословенные часы моего детства. Служащий вокзала сказал мне, что здесь оставаться нельзя, и я встала. Я бродила в сквозняках, в запахах жирной выпечки, в душке светлого табака пассажиров, куривших тайком за колоннами, в испарениях человеческих тел, тошнотворных и едких. Я села в региональный экспресс, помеченный гневом и убожеством, до Ран-дю-Флье-Вертон с остановкой в Этапле, ближайший север. Туда, где тела должны слиться воедино до великолепного падения. Оголодавшие тела. Тела-каннибалы. Мое тело и тело мужчины, ради которого я все бросила.

Я села, вернее, рухнула на сиденье с рваной обивкой. Мое тело, разбитое, бесполезное и тщетное теперь; мое тело, всего лишенное еще прежде, чем было утолено.

Пассажиры оставили пустым свободное место рядом со мной.

Я приехала в Этапль после полудня.

Я долго бродила вдоль устья Канша, маленькой прибрежной речки, ничем не примечательной, и ненавидела смех чаек, музыку ветра в листве деревьев. И радость матери, возвращавшейся из школы с детьми.

Позже, совсем вымотавшись, я сняла простенький номер в привокзальной гостинице – убогую комнатушку сомнительной чистоты, сырую, с плесенью в крошечной ванной; бери, что дают, уже. Но у меня не было сил протестовать, защищаться. Меня могли бы ограбить, избить, убить, я бы и пальцем не шевельнула, звука бы не проронила.

Я бы даже, наверно, улыбнулась; выговорила бы «спасибо».

Я упала на грязно-бежевое покрывало – и душа покинула меня, воспарила под потолок, чтобы смотреть оттуда, как растворяется в ночи мое тело.

Я проспала тридцать часов.

Проснувшись, я была голодна, и от меня неважно пахло. Я приняла теплый душ, вымыла голову кусочком мыла. В зеркале отражалась безумица.

На ресепшен я посмотрела красными, опухшими глазами туристические проспекты и выпила чашку скверного кофе. В животе у меня урчало. Надо чего-нибудь поесть, посоветовала хозяйка. Набраться сил. А я только спросила ее, где остановка автобуса 513. Того, что идет в Кук. Я заплатила за две ночи и ушла тяжелой поступью. Вдова.

В автобусе мой лоб бился о стекло, и мне снилось, что окно открывается, и вылетает моя душа, и летит к нему, но судьба немилосердна к тем, кто остается.

Я вышла в Куке. Дошла пешком до кемпинга «Сосновая шишка».

И там я встретила Мими.

3

Слова Кристель Массен были жестоки. Мертвый угол. Он умер в мертвом углу. Он был невидим чьим-то глазам, тогда как мои одного его и видели.

4

Я позвонила жене Александра.

Надтреснутым голосом представилась как коллега из «Вуа дю Нор», редакции Сент-Омера, извинилась, что не смогла прийти на похороны. Сказала, что я потрясена. Опечалена. Ее голос был высокий, резкий, на грани истерики. Он меня бросил, ответила она. И повторила – он меня бросил. Я хотела сказать, что я знаю, что… Он меня бросил, так что мне с того, по-вашему?

Она бросила трубку.

Позже мне вспомнилось происшествие, о котором писала газета «Либерасьон» больше двадцати лет назад. Женщина просыпается. Надевает очки. Слуховой аппарат. Ее мужа нет рядом с ней в постели. Она зовет его. Он не откликается. И, собираясь спуститься в кухню, она видит тело мужа, неподвижно лежащее внизу лестницы. Голова повернута под неестественным углом. Он одет, в носках. Рядом с ним стоят ботинки и еще – закрытый чемодан. Он уходил от нее. Поскользнулся.

5

«Однажды утром коза посмотрела на горы вдали и подумала: «До чего же там хорошо! Как весело резвиться на вересковой пустоши без удавки на шее! Ослам и волам годится лужайка. Козе нужен простор».

6

Мишель Морган.

Мими была хозяйкой кемпинга. Она сразу поправила меня. Не кемпинг, малыш, а отель под открытым небом, так теперь говорят, и повторила с нажимом: отель под открытым небом.

Она сидела в складном кресле, когда я увидела ее в первый раз.

Она вязала из оранжевой, тыквенного цвета шерсти, кажется, пуловер, и длинная сигарета, погасшая, чуть помятая, была зажата в ее губах. Она подняла голову и посмотрела на меня острым взглядом, каким иные мужчины оценивают женщин; вот она я: спутанные волосы безумицы, мертвенно-бледное лицо, дурацкий вид, легкая сумка в руках с новой жизнью внутри.

– Несчастная любовь? – фыркнула она.

– Хуже, – ответила я.

Она пригласила меня разложить кресло рядом с ней и сесть.

Потом замолчала, и спустя долгое время я спросила:

– Вы не зажигаете вашу сигарету?

– Уже десять лет я ее не зажигаю, малыш. Что вы хотите, не могу не тосковать по этой элегантности. Мои гризетки, как сейчас помню, когда разгуливали по дамбам Стеллы или на подходе к лесу Ле-Туке, в бухте Келли на изгибе косы, с сигареткой в руке, алый кончик был похож на маленький рубин. Это оказывало действие, и мужчины грезили. Что касается меня, мне пришлось бросить из-за проблем с дыханием, и я заполучила эти ненужные округлости, полтора десятка килограммов по самым скромным подсчетам.

Она посмотрела на мое изможденное тело и грустно улыбнулась:

– Так что да, я не расстаюсь с сигаретой, она напоминает мне о тех днях, когда меня величали Мадам и таращились на меня издали, едва ли не облизываясь. На сколько вы хотите здесь остаться, вы и ваша несчастная любовь?

– На несколько дней.

Я останусь без малого на год.

Тогда Мими предложила мне маленький трейлер на двоих – на двоих, мне очень жаль, малыш, никакой задней мысли; а когда я хотела заплатить, она пожала плечами и уточнила с погасшей сигаретой во рту – это мой подарок, мы же сестры по несчастью.

И она добавила, чтобы я не настаивала:

– Я тоже прошла через худшее. Меня называли Мадам во времена моего расцвета, а теперь зовут Мими, иногда Мишель. Вы знаете, что Мишель – не настоящее мое имя? Все говорили, что я похожа на Мишель Морган, о, вы вряд ли знаете, это актриса послевоенного времени. Говорили, что я так же изящна, что у меня ее скульптурные черты, беломраморный цвет лица, ее такие светлые глаза и серьезный взгляд. «Знаешь, у тебя красивые глаза», ну вот, ее глаза в «Набережной туманов» свели с ума Габена. Женщина прекрасная и холодная одновременно, притяжение, отталкивание, все, что влечет и пугает мужчин. Как я, если правду говорят. Один вроде бы герцог без гроша в кармане, мелкий разорившийся дворянчик, заметил это сходство много лет назад, на частной вечеринке и, злоупотребив рикаром, под винными парами, в ритме слоу, как говорили тогда, сказал мне: «Знаешь, у тебя красивые глаза», и с тех пор все зовут меня Мими, Мишель, в дни, когда моя холодность улетучивается, в дни, когда они смеют приблизиться. Мое настоящее имя Валентина. Имя верной женщины. Которой улыбается удача. Но красота актрисы удачи мне не принесла; это как свет – красота, она притягивает мотыльков, ночных созданий, мечтателей, робких и тишайших, монстров и каннибалов. Я все превзошла, малыш, и на своем пути много чего повидала, в сердцах мужчин я плавала как лодочка, и меня качали их загребущие руки, мало среди них ласковых, поверьте мне.

Она положила вязание на колени и, зажав сигарету в пальцах, долго на нее смотрела.

– Успокойте меня, у вас ведь нет с собой спичек?

Я улыбнулась, впервые после «Трех пивоваров», усталой улыбкой:

– Нет. Спичек у меня нет. И сердце тоже погасло.

– Как вас зовут?

– Эмма.

– Расскажешь твою историю, Эмма?

7

Я наблюдала за ней позже, с ее неизменной погасшей сигаретой во рту, и сходство с актрисой из «Пасторальной симфонии», «Больших маневров», «Кота и мыши» было очевидно под лишними килограммами; оно появлялось вдруг, как из-за угла, в туманном, блуждающем взгляде, в мимолетной улыбке; то была чуточку допотопная красота, подточенная, иссушенная горестями и соленым ветром, хлещущим здесь порой, подлинное сокровище, и со временем я поняла, что она берегла эту улыбку для принца, который однажды подарит ей букет прекрасных слов – тех, что снимают с мужчин вину.

8

Где ты танцуешь, Александр? На каких звездах? На краю каких бездн?

Видишь ли ты меня? Слышишь ли? Ласкаешь ли меня, когда я сплю? Любишь ли ты меня по-прежнему? Какие ноты поют в твоих ушах?

Помнишь ли ты тепло моей кожи, когда твои пальцы коротко коснулись ее? Ты вернешься?

Где ты?

Я из тех, кто может умереть от горя.

9

По утрам Мими приносила мне кофе.

– Крепкий кофе с пенкой, сваренный армянином, – уточнила она в первое утро, – он мой робкий воздыхатель, называет меня то Мадам, то Мишель, почтителен, терпелив, не знает Мишель Морган и мечтает о взаимности, несмотря на нашу большую разницу в возрасте.

Потом она садилась перед моим трейлером рядом со мной, из убогого пакета из супермаркета доставала свое вязание и принималась считать петли, крепко зажав в руках спицы, с потухшей сигаретой во рту, и в первый раз я подумала, хорошо, что сигарета не горит, иначе пепел, упав на вязание, прожег бы в нем дыру. В эти утра, в тишине, между ожогами кофе во рту и острыми шипами в животе, я рассказывала ей мою историю. Рассказала о тебе, о твоих губах и твоем голосе. Рассказала о моем безумном желании убежать в твои горы. О моей радости, безмерной, нежданной. О моем трепете ночами, когда я еще спала рядом с мужем. Иногда я видела, что Мими улыбается, и улыбка ее была прекрасна, и я понимала всю боль мужчин. Иногда она тихонько кивала и ненадолго переставала вязать. Уносилась куда-то. Я рассказала ей про наш медленный путь, «Пивную Андре», наши пальцы, сблизившиеся так, что твои могли бы проникнуть в меня, разорвать, как лист бумаги, и что об этом я и мечтала, быть разорванной тобой, как лист бумаги, и улететь, легкой, полной, утоленной, как маленькая козочка. Я еще не решалась сказать об автобусе, о мертвом угле, но Мими, думаю, догадывалась, мне знакомы трагедии, сказала она, я давно знаю, что молния рассыпается пеплом, и тогда я заплакала, потому что не знала, под землей ли твое тело, или твоя жена его выбросила, или оно обратилось в прах – уже. Рассказала я ей и о моих детях. Всего в них мне не хватало. Их лиц, их запахов, их рук, их смеха, их слов. Мать-лягушка бросила их. Она не могла теперь вернуться, тук-тук-тук, мольба о прощении на губах, простите, простите, и сказать им вот и я, я вернулась, потому что я одна, потому что Александр ушел, ушел без меня, забрал меня, но не увел, полонил, но не взял[23], ушел, не растерзав меня и не съев на рассвете. Я неполна, Мими. Она взяла меня за руку, попросила протянуть руку к ней и надела на нее рукав зернистой вязки, длинноватый для меня, а потом улыбнулась, сказала: «Тебе подойдет, спасибо, Эмма, можешь забрать свою руку» – и снова взялась за работу.

10

Я была в то время самим безобразием горя.

Я носила на ногах тяжелые острые камни.

Должна сказать, что я тогда хотела онеметь и почти оглохнуть, быть никакой и невидимой; быть просто чистой лесной водой, испарившимся всплеском.

Трепетом, и ветром, и вовсе ничем.

11

Сын – будущее отца.

Господин Богосян – армянин – сказал мне, что прочел в газете, мол, шофер автобуса пытался покончить с собой. Тем же образом, что художник Бернар Бюффе[24]. Спас его пятнадцатилетний сын, проделав дырки в пластиковом пакете указательным пальцем, как ножом.

12

Горе брошенных мужчин зачастую недолговечно.

Конечно, ни Манон, ни Луи не отвечали на мои звонки и сообщения.

Я была лягушкой. Склизким кошмариком, бросающим своих головастиков.

К счастью, время от времени я узнавала о них от Софи. Мои дети ее обожали. Она баловала их, как маленьких сироток. Кондитерская «Чудеса Фреда» на улице Монне. Шопинг по средам. Фантазийные украшения для девочек. Мальчиковые фильмы в кино. Манон проколола еще дырочки в ушах, маленькая блестящая гирлянда, сказала Софи, и ей это очень идет, поверь мне, веселенько и совсем не вульгарно. Луи подрался в школе, ничего серьезного, на то и мальчишка, все они куражатся. Скажи, что они скучают по мне, Софи, а если нет, солги мне, умоляю тебя. Леа зовет тебя, Эмма, она одна спрашивает о тебе и хочет знать, счастлива ли ты с «мсье».

Мсье.

Я молчала.

– Эмма? Эмма, что с тобой? – спросила Софи.

Моя горечь была бурей. Она уносила слова. Разбивала их вдребезги. Даже с моей абсолютной подругой я все равно не могла их произнести. Они, однако, прорастали во мне, но рвали все на своем пути, как шипы, и, когда доходили до губ, я становилась афазичкой[25]. Я даже призналась Мими, что они, эти слова, распаляют мою боль, а она ответила мне, что сказать значит иногда стереть, значит облегчить.

– Эмма? Ты еще здесь?

Я не заплакала. Даже не всхлипнула. Я сказала «да». Да, Софи, я еще здесь, но мне нехорошо. Она вздохнула. Сказала:

– Мне жаль, искренне жаль, я должна открыть тебе нечто такое, что тебе не понравится. Каролина. Ты же знаешь, та очень красивая девушка, что предлагала кофе клиентам твоего мужа, ну вот, каждый вечер она тут как тут и уходит на рассвете, пока дети еще не встали. Они находят ее классной. Луи влюблен в нее, каждый день принимает душ. Оливье стал похож на подростка, лихорадочный взгляд, оголодавший рот. В этот уик-энд они все вместе ездили в Шамбор, кажется, хотели испытать новый внедорожник, а когда вернулись, Леа рассказала мне, что видела замок Ослиной Шкуры.

И снова мои шипы.

Как бритвенные лезвия.

Мое смятение.

Я даже не взвыла.

Все смешалось, перевернулось во мне. На том конце провода Софи закричала:

– Я еду!

13

«Однако он не отчаивался и, потеряв шесть коз, купил седьмую. Но на этот раз взял совсем молоденькую, чтобы она привыкла к его дому и обжилась».

14

Ночами я ходила по холодному песку пляжа в нескольких километрах от кемпинга. Море ревело, и мне казалось, будто я слышу голоса моих призраков.

Я возвращалась на рассвете.

Господин Богосян – лица не видно за бородой, но он был, похоже, моим ровесником, – приобщил меня к искусству приготовления кофе по-армянски: в джезву засыпать очень тонко помолотый кофе и сахар, залить водой, довести до кипения и повторять это несколько раз; в эти утра я приносила кофе Мими.

Мои рассветы не были больше теплы от ласки солнечных лучей, время от времени, или от мужских рук на моем влажном лоне. Они были холодны. Никогда им не пробудиться с его обезоруживающей улыбкой, с его совершенным ртом, нарисованным для меня.

Я никак не могла его отпустить.

Соль моря и моих слез начала разъедать мне щеки, и моя кожа местами растрескалась.

15

Я знаю теперь, что скорбь – это любовь, больше не находящая себе места.

16

Время тянулось вне времени.

Отель под открытым небом начал заполняться с первых погожих выходных. Семьи из окрестностей – Девра, Азенкура, Маркиза, узники тесных квартирок без балкона, с шумными соседями, и пенсионеры, парами или поодиночке, харкающие бывшие курильщики в поисках чистого воздуха, соленого ветра, свежего норд-веста и, главное, людей, с кем можно поговорить, потому что от одиночества исчезают из словаря целые фразы, как и от слишком долгого времени, проведенного в обществе одного-единственного человека.

В эти дни я помогала Мими в магазинчике кемпинга, и особенно в палатке, где жарилась картошка.

Вечерами от меня пахло сосисками и маргарином.

Вечерами у меня были жирные волосы, лоснящаяся маслянистая кожа.

Вечерами, после закрытия, она вновь бралась за спицы, и мы выпивали по бокалу, я вина, она ликера «Мари Бризар», дамское пойло, говорила она, слишком сладкое, чтобы захотелось еще, хотя, если верить господину Богосяну, в ночи большого горя ей случалось любить сладкое. И она рассказывала мне о тех временах, когда ее звали Мадам, когда желание мужчин было вежливо.

Вечерами я снова плакала.

В тот вечер я рассказала ей о том, что потеряла и что хотела удержать. Об этой укороченной жизни, которая затронула меня, не захватив. Об этом мимолетном настоящем, мечтавшемся мне вечностью. О том, как я принесла себя в жертву мгновению – мгновению, единственному возможному вместилищу счастья, он научил меня этому, он меня в этом убедил, и я ему поверила.

Я прыгнула в пустоту ради этого.

У меня кончилось вино, и Мими, отложив вязание, протянула мне бутылку ликера. Отпусти это, малыш. Бывает радостно порой ничего не удерживать. Мы чокнулись, она в пустоте мира, в неугомонном дыхании ветра, а мне почудились в этом дыхании волнующие слова Поппеи, перед тем как она отдалась Оттону, слова всех потерянных любовников, всех исковерканных желаний, всех разбитых любовей, и я подумала об огне в моей груди.

– Дай слову улететь, Эмма, отпусти его.

И, сидя перед трейлером, под небом, обещавшим теперь грозу, на ветру, уносившем песок, бумажки, детские мячи, женские шарфы, сохнувшее белье, я тоже дала себя подхватить буре, я улетела, и внизу, на Земле, я увидела Александра, катившего на велосипеде ко мне в «Три пивовара» с маленьким чемоданчиком, пристроенным в корзину, я увидела его руку, взявшую мою руку, как берут букет, увидела мою радость и мою серьезность, когда я сказала ему: да, да, я этого хочу; позже я увидела мое нагое тело и его нагое тело, они открылись мне алчными и прекрасными; они слились, как расплавленное железо, вода и ртуть, и тогда я увидела нашу просветленную ночь, я ощутила как будто пронзившую меня слезу, когда слово проникло в меня сквозь шипы и распустилось цветком на моих губах, и я наконец произнесла эти слова, он умер, и я повторила, громче, чтобы там, внизу, Мими меня услышала, он умер, и я упала с неба, лицом в песок, и Мими вскочила, и наступила темнота.

17

Но я осталась жива. Нужны же раненые, чтобы свидетельствовать.

18

Софи приехала под вечер.

Мы надолго замешкались в объятиях друг друга. Молча. Потом она посмотрела на меня. Увидела мою мертвенную бледность, несмотря на морской воздух. Круги под глазами. Она прижала ладонь ко рту, заметив, как исхудало мое тело, как груди, тяжелые прежде, вдруг стали такими легкими, она взяла меня за руку, и рука ее дрожала, она попыталась улыбнуться, и слезы подступили к ее глазам.

И тогда я сказала ей, что Александр умер, месяц назад, и она закричала.

Прибежала Мими, господин Богосян следом, он думал, мы подрались или Бог весть что еще, дзер тарикин! – проворчал он, дзер тарикин! в вашем-то возрасте! Мими вынула изо рта погасшую сигарету, не надо меня так пугать, дети мои, здесь малыши, здесь пенсионер из Сент-Омера, недавно овдовевший, чувствительный – от ваших воплей ему может привидеться кошмар. Софи извинилась. Мими улыбнулась киношной улыбкой, грозно-ласково, так это вы подруга, абсолютная подруга, добро пожаловать ко мне, аперитив через час, встречу всегда надо отметить, кто знает, сколько она продлится.

Она взяла под руку господина Богосяна, с робким изяществом, с видом Герцогини из «Котов-аристократов»[26], и они удалились.

Она призналась мне однажды вечером, что в иные ночи, те самые ночи большого горя, она пускала его в свою постель и давала ему волноваться, восхищаться, слушала его рассказы о вулканах его родины, открывая географию его тела, смеялась его нетерпению, его благодарности, сируниг ик! ты красивая! – она позволяла ему лгать, сказала она мне, сируниг ик! – и я ответила, что тоже нахожу ее красивой, а она вздохнула, нет, они – другое дело, я им кого-то напоминаю, вот и все, но они не знают, кого. Она рассмеялась. Их мать, быть может. Их старую мать.

Софи вытерла глаза, посмотрела на меня, спросила как. Автобус, ответила я. У Гран-Пляс. А, так это был он, я помню. Какой ужас. Какой трагический, тщетный, маленький ужас. Вернись со мной, Эмма. Поживешь у меня, ты не можешь оставаться здесь, в кибитке, в пластмассовом домике, ты должна вернуться, сказать им, они поймут, они простят.

Я еще люблю его, Софи. Я люблю его навсегда.

Моя абсолютная подруга обняла меня, и у нее вырвалось рыдание, тотчас подавленное смехом. Страх дает порой странную смесь.

– Мы выпьем сегодня. Я привезла вина. А завтра ты вернешься со мной.

19

– Алло?

– Это мама, Луи.

Хлоп.

20

Аперитив.

Мими пришла к нам с потухшей сигаретой, вставленной в очень длинный мундштук – у Одри Хепбёрн был такой же, уточнила она, – в одной руке, бутылкой «Мари Бризар» и чипсами – сыр и паприка – в другой. Можно развеяться немножко, сказала она, блеснув глазами. Еще были груши из Нанси, подарок одного клиента. Мы чокнулись втроем, она своим анисовым ликером, мы шато-рубин из бутылки, которую привезла Софи, с ароматом специй и пустоши, вино, созревшее на дороге Драсенуа, на востоке Лорга, на этой дороге вина, которую мы с Оливье должны были пройти вместе в ту пору, когда он обещал восхищать меня каждый день.

Мы говорили обо всем и ни о чем, пели дурацкие песенки, смеялись всяким глупостям, из-за выпитого, из-за ночной бабочки у лампы – ни дать ни взять, армянин, когда он кружит вокруг меня, хочет завоевать мои территории, – мы смеялись, потому что двое мужчин, проходивших мимо, предложили нам партию в петанк, и Софи, развеселившаяся, уже пьяная, ответила им, что четыре поросенка для трех таких красивых женщин, как мы, что, красивых? божественных, да, и не мечтайте, ребята; но мы все же угостили их вином, надо же остаться дамами, сказала Мими, класс не пропьешь, а Софи дала себя поцеловать, о, один поцелуй, быстрый, любезный, мимолетное касание языка, дерзкая рука на шее, другая на груди, она сказала, ты красивый, мягко его оттолкнув, и они ушли, счастливые. Чипсы кончились, и даже это нас развеселило.

Софи заговорила о мужчинах:

– Прибегают они со всех ног и убегают с такой же быстротой.

– Любопытно, – перебила ее Мими, – ведь с вашим тонким лицом, мордашкой роковой кошечки и вашим прелестным изящным телом мужчины должны приползать к вам, моя дорогая, приползать.

Вторая бутылка. Сен-мартен. Темный цвет, рубиновые отсветы, нотки какао и лакрицы.

– В нем есть густота, – прокомментировала я, очень профессионально, но тему никто не поддержал.

– Три брака, – уточнила Софи, прыснув, – и никогда я не умела их удержать, мужчин. Моя мать говорила, что они приходят ради любви, а остаются ради кухни.

Мими подлила себе своего белого ликера. Ее прекрасные глаза, такие светлые, блестели – две звезды, погрустневшие, далекие.

– Что они любят больше всего, – отозвалась она, – так это открывать других женщин, дегустировать их. Не могут удержаться. Новизна – вот что их влечет. Незнакомые небеса. Новая пористость кожи. Лакомые тупики. Они все как дети в кондитерском магазине. Всё хотят попробовать. Запустить пальцы во все конфеты. У них были восхитительные сладости дома, а они все равно приходили отведать моих девочек.

Мы посмеялись все втроем, но за видимой легкостью мы угадывали более мрачные нотки. Вино пыталось сделать меня забавной.

– Со мной, – сказала я, – чтобы быть уверенными, что не вернутся, мужчины предпочитают умирать.

Это было совсем не забавно. Это даже произвело эффект большой соленой волны. Все разом протрезвели. Мими снова наполнила свою рюмочку, выпила ее залпом и поставила на стол, словно стукнула кулаком.

– Нельзя тебе сидеть пить и ничего не делать, малыш, от этого усыхают и дурнеют.

Софи покивала с глупым видом, как собачки за задними стеклами машин моего детства:

– Вернуться в Бондю ты тоже не можешь, – сказала она, подняв палец, – теперь это сложно.

Я перебила ее:

– Каролина, знаю.

– Кто такая эта Каролина? – спросила Мими.

– Конфетка с перцем, – ответила Софи, залившись коротким смешком.

Я поставила бокал и посмотрела в светлые глаза Мими:

– Когда я была маленькой, – сказала я ей, – мой отец вечерами говорил мне о каникулах, о том, как мы убежим, он даже изображал ртом плеск воды и свист ветра, чтобы звучало реальнее, восхождение на вершину Барр-дез-Экрен, Южный канал на лодке, Антверпенский зоопарк, где мы увидим тигра, страшного зверя, чтобы показать мне страх мужчины, и даже просто полдня с ним в Механических мастерских, где он работал. Но мы так никуда и не уехали. То у него были срочные дела, то отлучки. А когда он ушел, он ушел без меня, как Александр.

Мими вылила в мой бокал то, что оставалось в бутылке:

– Я хочу выпить с тобой за твое путешествие во фламандскую землю, малыш, там ты найдешь поэтичные реки, настоящих мужчин, гортанный язык, голландский акцент, бычьи торсы, шершавые руки, пахнущие водорослями, потомков викингов, диких, необузданных, ты отправишься туда, чтобы увидеть твоего тигра, Эмма, и ты отпустишь их, отца и Александра.

Я хотела было запротестовать. Мими встала, поднесла длинный мундштук к губам, как иглу, которой собиралась их зашить, а перед этим она сказала:

– Уход – не всегда трусость, это и надежда на то, что придет.

Потом она повернулась движением, полным такого изящества, что я могла бы поклясться – на ней было сногсшибательное бальное платье.

21

Софи уехала через день, после суток в постели, целой упаковки болеутоляющего и легкого овощного супа, который она в себе не удержала. В следующие дни приехали отпускники. Господин Богосян регулировал движение на въезде в отель под открытым небом, Мими указывала каждому его место, давала инструкции и перечисляла, чем можно заняться: горки и качели для самых маленьких, столы для пинг-понга, мини-гольф, электрический бильярд, дартс, петанк, и, надеюсь, каждый из вас оценит, особенно господа, межкемпинговое первенство по футболу с вручением наград. Возможны дальние прогулки. Тематические вечера: кантри, карнавал, кускус, караоке. Все вывешено на ресепшен.

Я осталась на все лето.

Вечерами я работала. Я была Мадам Фри, как персонаж Роджера Харгрейвса, чьи истории я читала своим детям.

Днем я ходила к морю. Порой шла по пляжу на север, до Ле-Туке, а то на юг, к Мерлимону, Берку, Фор-Маон-пляжу.

Я пыталась закопать свое горе в песок, в ямы больше роста мертвого человека – я помнила ноги моего деда, которые пришлось сломать, потому что гроб был слишком мал, – и иногда ко мне подходили дети. Ты строишь замок? Можно вам помочь? Что ты делаешь? Однажды я взяла одного из этих детей на руки. Нашептала ему чужие имена. Манон. Луи. Леа. Я трогала его кожу, вдыхала запах его шейки, лизала пальцы. Он закричал, прибежала мамаша, вырвала его из моих рук, обозвав меня сумасшедшей, с пеной у рта, не пускать бы сюда таких больных.

В иные дни, сидя на песке, я смотрела на море и спрашивала себя, сколько времени продержалась бы на его блестящей поверхности, плывя в бесконечность. «Не то чтобы она надеялась убить волка – козе волка не убить, просто ей хотелось посмотреть, продержится ли она так же долго, как Ренода…» И один рыбак, чьи пальцы артроз превратил в крабьи клешни, дал мне ответ: потеря сознания через час, от силы два. Время выживания от часа до шести – шесть часов для спортсмена вроде Тедди Ринера, дамочка, не для креветки, ха-ха.

В иные дни, сидя на песке, я плакала.

А потом бежала к морю, чтобы утопить свои слезы, и теперь я знаю, почему море соленое.

22

Августовская ночь.

Согласно отчету Хайт 1976 года[27] – по памяти, – незнакомец есть фантазм номер один. Но благосклонный незнакомец.

Он вошел, когда я закрывала палатку, утомительным субботним вечером: было продано около двухсот порций картошки, столько же пива, пятьдесят лимонадов. Я хотела сказать ему, что… Но он перебил меня. Он сказал с лакомой гримаской, что ему бы хотелось десерт. И не какой-нибудь, а меня. На десерт. Я улыбнулась. На него даже не посмотрела. Сказала: я закрываюсь и открываюсь вам. (Три первых раза: незнакомец, это возбуждение и жалкая игра слов.)

Это длилось меньше четырех минут, за палаткой. Он вышел вовремя, перед тем как кончить. Перед тем как уйти. А я осталась, постояла одна, с его теплой спермой на ляжках, и вдруг начала смеяться. Неудержимым смехом. Потом к нему примешались слезы. Незнакомец не заполнил мою пустоту. Он только разбередил ее.

И я смогла оценить, до какой степени она бездонна.

23

С днем рождения.

Мне исполнилось сорок лет. Муж встречался с очень красивой девушкой, которой двадцать. Трое чудесных детей со мной не разговаривали. Три с лишним месяца я жила в трейлере на двоих в Куке, коммуне площадью тринадцать квадратных километров в Па-де-Кале. Мими подарила мне шарф и шапочку английской вязки из очень мягкой шерсти, ветер здесь коварный, объяснила она, подняв глаза к небу, он застигает врасплох, как брань, господин Богосян преподнес мне торт с мускатным орехом, он любит нас жирненькими, засмеялась Мими, и мне позвонила мать – я уже говорила, она никогда не пропускает мой день рождения.

– Оливье сам не свой. Такой милый человек, так тебя любит. Твои дети чахнут, Эмманюэль. Даже соседки подавлены. Мы только об этом и говорим. Читаем, чтобы попытаться понять. «Алая буква». «Госпожа Бовари». «Итан Фром». Но мы не понимаем. Никто не понимает, и это непонимание сводит меня с ума. Я надеюсь, что угрызения совести мешают тебе спать, что ты потеряла аппетит, потому что никто не должен спокойно спать и есть после такой гнусности. Я было подумала, что это у тебя предменопауза, что тебе захотелось понравиться в последний раз. Не смейся. Я знаю, о чем говорю. Ты думаешь, мне было легко с твоим отцом? Ты должна вернуться, Эмманюэль. Заканчивай свои дела с этим парнем и возвращайся.

– Он умер, мама. Ничего не было.

Я повесила трубку.

24

– Алло, Манон?

– В настоящий момент абонент разговаривает, мы сообщим ему о вашем звонке звуковым сигналом.

25

Я думаю, когда уходишь от тех, кого любишь, становишься незнакомкой.

26

Чуткость лузеров.

Это моя мать, а может быть, Софи ему рассказала. Оливье прислал мне коротенькое неловкое письмецо. Соболезнования по поводу Александра. Мелкие осторожные слова. Сжатые фразы. Он закончил просьбой идти к будущему.

В настоящем ничто не длится, написал он.

Мне, однако, кажется, что как раз в настоящем все длится, ведь в нем ничто не закончено. Это время меж двух времен. Фотография чего-то, еще не имеющего конца. Концы – они в будущем. Взять, например, мама уходит, тут мама еще есть, и ее уже нет. А если я пишу я умираю, я еще не умерла, я просто меж двух бездн. Мучительно прошедшее. Оно обладает незыблемым весом вещей, которые не сдвинуть, как валуны. Мама ушла – это нечто окончательное. Так же, как я умерла.

Ты ошибаешься, Оливье, настоящее – это место, в котором все длится. Ты обратил внимание, что только для глагола любить оно работает иначе? Оно хочет нам внушить, будто оно вечно, но мы оба прекрасно знаем, что это лишь обещание, лишь попытка. Оно – пункт назначения, и никто не знает, будет ли он достигнут. Он, вообще-то, в будущем.

Я люблю тебя значит я буду тебя любить.

27

Расскажи мне об Оливье, попросила меня Мими, вывязывая маленькую «косу» серого цвета на изнаночном поле, пока я открывала бутылку вина.

И тогда я сказала ей, что вкус к вину пришел мне от тебя, что это ты научил меня его языку, путешествиям, сладким головокружениям, хмелю, открыл наши темные стороны, которые оно пробуждает порой, печальное бесстыдство, каннибальские жесты; она ответила, что многие мужчины черпают в алкоголе мужество, чтобы заниматься любовью; я рассказала ей о нас, о том, как ушла от тебя ради надежды, плода, самого желания, а не потому, что больше не любила тебя, и тогда Мими вынула погасшую сигарету изо рта с удивительным изяществом и прошептала, что это самый жестокий уход от мужчины, а я промолчала.

28

«Сосновая шишка» не победила в межкемпинговом первенстве по футболу в конце лета. 3:1 в четвертьфинале.

Мими все равно выставила всем вино, вье-пап в картонном бочонке, в кемпинге хотят количества, а не качества, объяснила она мне, особенно в конце каникул, гуакамоле и тортильяс сколько душе угодно, колбасу и морские гребешки (платные). Праздник затянулся до поздней ночи, дети и несколько матерей ушли в свои палатки; оставшиеся танцевали, терпкая резкость простого красного развязала языки, высвободив грубые слова, точно удары кулака, вырвались наружу животные насущности, и силуэты растворились в тени, затерялись в уголках теплого песка; был слышен приглушенный смех, был слышен вскрик, женский, испуганный; а потом, вдруг, в сердце ночи поднялся ветер, яростный, оглушительный, он принес запахи водорослей, соли, мертвых рыб, мужского хрипа; утром деревья были поломаны, окна выбиты, сетка футбольных ворот исчезла, одна палатка улетела, раненых, правда, не было, кроме одного типа, который укрылся под деревом и получил по голове.

Этим утром в разоренном кемпинге мы с Мими прощались усталым жестом с последними клиентами; они сдували песок, который забился повсюду, складывали палатки, прицепляли трейлеры к машинам, наполняли водой баки в своих домах на колесах и отправлялись в путь семьей, велосипеды на крыше, курс на квартиру, коттедж, гипермаркет, покупать школьную форму, вспоминать унылые слова, ладно, пока, до вечера, только не слишком поздно, смотри не простудись, снова увидеться с коллегами у кофемашины, сказать, что да, это лето удалось, шепнуть с блестящим глазом, влажной губой, красным языком, хорошо было, даже очень хорошо, продавщица жареной картошки, и наступил сентябрь, и я подумала о моих детях, они впервые пойдут в школу без меня, о Луи, он хочет крутые часы, и его отец скажет да, так оно проще, о Манон, она без меня выберет одежки, о Леа, она воспользуется моим отсутствием, чтобы остричь волосы чересчур коротко, как Джин Сиберг в фильме «На последнем дыхании», я подумала обо всем, чему помешало мое желание, и почувствовала себя дрянью, и тогда я ушла, уехала, чтобы отпустить тех, кого любила.

29

Радости французских дорог.

Больше четырех с половиной часов в поезде между Этаплем и Антверпеном. Два региональных экспресса. Один сверхскоростной. Две пересадки. Одна в Булонь-сюр-Мер. Вторая в Лилле. Лилль, Бондю, мои дети, их кожа, их голоса, их запах, остановиться, повидать их.

Я позвонила Оливье из кемпинга.

– Они не готовы, – ответил он. – Мне очень жаль. Ты, наверно, не представляешь, какой это был для них удар.

– Оливье, пожалуйста. Это было суматранское землетрясение. Несказанное разочарование. Дай им время, Эмма, им нужно время. Двое старших отказываются, но Леа очень хочет тебя увидеть.

Я назначила свидание моей девочке в кондитерской «Мерт» на улице Эскермуаз. На ней было новое пальто, я узнала вкус моей матери, зимний драп, темно-синий цвет, золотые пуговицы и забавная цветная перуанская шапочка (Каролина?) – девочка словно сошла прямиком со страниц «Вог бамбини».

Она побежала ко мне, бросилась мне на шею, и мы обе чуть не упали. Наша встреча была сначала безмолвной, плотской, как встреча двух слепых: я гладила ее волосы, она трогала мое лицо, мои губы пробовали на вкус ее щеки, ее – мои руки, она вздрогнула, ее первые слова были – твои руки царапаются, и она увидела десятки лиловых порезов на моих ладонях, это картошка, объяснила я, я – Мадам Фри в кемпинге, чищу много картошки, с тех пор как ушла, миллионы и миллионы картофелин, о, мама, так ты поэтому ушла? я думала, что… Я прижала пальцы к ее губам, призывая к молчанию, и она поцеловала их, а потом мы сели за стол. Вафли с черной смородиной и фиалками, горячий шоколад для нее, кофе для меня, я сказала эспрессо, как итальянка, и на секунду он показался мне обжигающим. Она рассказывала о новой школьной подружке, о моей матери, которая заходит каждый день, о Каролине, она суперская, о Луи, он дважды в день бреет усы, которых у него нет, о Зоо, лабрадоре, которого подарил им отец, она даже показала мне фотографию в своем телефоне – у тебя новый телефон? – и об отце, который смотрит на Каролину, как на новенькую машину. Новая жизнь, уже, за несколько месяцев. Ушедшим так быстро находят замену. Как разбитой посуде. Увядшему букету.

Она не спросила меня, вернусь ли я. Не спросила, станет ли наша жизнь снова прежней. Она только спросила, можно ли ей остаться со мной сегодня вечером. «Пожалуйста, мама». – «Не сегодня, – ответила я, – мне надо уйти». – «Но ты ведь уже ушла!» – воскликнула она. Мы обе тускло улыбнулись. Она облизала усы от шоколада. Когда ты меня бросишь, ты возьмешь меня с собой?» Рыдание. Вот. Расти больно. Все это знают, но не придают достаточно значения.

Пришла Софи. У нее не было времени выпить чаю, она успела только пообещать позвонить мне вскорости, у меня обалденная новость, я тебе все расскажу, но только хочу быть уверена, совершенно уверена, и она взяла за руку мою дочь, Леа последовала за ней с грацией олененка, а я осталась одна.

30

Одна как сокрушенная, как беда, как могила.

31

Конечно же, я опоздала на поезд в 16:31 до Антверпена.

Я вернулась в «Пивную Андре». Я хотела увидеть. Увидеть вновь. Вновь почувствовать. Все пережить заново. Еще раз коснуться банкетки, где наши пальцы должны были соприкоснуться в тот день, и его – погрузиться в мой жар.

Я села у стойки, оглядела зал, довольно пустынный в этот послеполуденный час, и там, где был рот, взгляд, неописуемый шарм Александра, почти неистовство, осталась лишь серая банальность одинокой дамы, слишком ярко накрашенной, зеленый чай, коричневый сахар, тарелка с маленькими пирожными, открытый перед ней толстый роман, ее сощуренные глаза, как две гримасы, над слишком мелким шрифтом, серые, бесконечные параллели.

Мои губы, мои руки задрожали.

– Я хотела бы услышать ваш голос. Я готова.

– Меня зовут Александр.

– Я не ищу приключений.

– Я тоже не ищу приключений.

– Вы пригласите меня танцевать?

– Да.

– Закружите?

– Да.

– Вы подхватите меня?

Я заплатила за перье, к которому не притронулась, и вышла, но никогда больше я не пела ни Пиаф, ни Греко, ни необъятности.

Я пришла на вокзал Лилль-Фландрия с его сквозняками и ночными призраками: тут тебе и пьянчуги, и драчки, красные носы, желтые глаза бешеных собак, острая как бритва речь, агрессивное попрошайничество. Ни одно падение человека не происходит мягко.

А потом один из последних сверхскоростных. Деловые люди с усталыми телами. С липкими взглядами.

Наконец Антверпен. Прибытие ночью. Старый отель в центре, в нескольких сотнях метров от зоопарка, ресепшен и сразу за ним тесный lounge[28], камин, умиротворяющий запах, два викинга за стойкой со стаканами виски, затерянные в своем молчании с душком ирландского торфа, погруженные в таинственные воды Коннемары. Маленький уютный номер, скрипучий паркет, удобная кровать, двуспальная, кинг сайз, моя рука искала, металась, но не нашла тебя, Александр, и тогда мне стало холодно.

32

Я не знала гнева.

Я не чувствовала злости. Не раздирала себе кожу ногтями.

На меня накатила унизительная печаль.

Я потеряла много слов.

У меня была странная скорбь, без противовеса, и я сама стала этой скорбью.

33

О похоронах.

Прохладно, но небо синее, идеальный день для посещения зоопарка. Две группы школьников сновали по аллеям, подходили к клеткам с хищниками, вероятно, потому, что в это время служители их кормят, а это впечатляющее зрелище – лев, тигр или леопард, терзающий двадцать пять кило свежего мяса, то есть вес девятилетнего ребенка, размер его торса, яркий цвет его нутра. «Кормили бы их живой дичью», – сказал какой-то мальчик, – это было бы еще круче!» И его маленькие друзья вокруг засмеялись, возбужденные встававшими в их головках картинами: страх козочки, безумный бег курицы, испуганный визг кабанчика.

Я направилась к клетке с тиграми. Тигр, вообще-то, был один, с тех пор как Харлан, шестнадцати лет от роду, некстати вздумал умереть три месяца назад. Сибирский тигр. В среднем двести килограммов и, если речь идет о самце, три метра шестьдесят в длину. Я не сразу увидела того, что остался, за растениями, по возможности точно воспроизводившими его природную среду обитания, – ели, дубы, березы, – огромного, великолепного зверя, мех как пожар, теплый рык, жуткий и успокаивающий одновременно; я вдруг снова стала маленькой девочкой, мне было восемь или девять лет, как девчушкам вокруг меня, которые фотографировались, стараясь, чтобы зверь попал в кадр за их спиной, и ты взял меня за руку, папа, твоя рука была большая и чуть-чуть дрожала, но это было не возбуждение от твоей встречи лицом к лицу с Шерханом, добрым злодеем, как ты его называл, это была дрожь от страха, папа, это был твой испуг, теперь я знаю, все твои трусости, и мое присутствие смягчало твой мужской страх, ты боялся оказаться неспособным защитить свою дочурку от хищников, от волков, которые могут на рассвете растерзать ее зубами, от мерзавцев, которые могут ее покинуть, или от тех, кто просто не сумеет одарить ее головокружением.

Я была в тот день у цели первого путешествия. После страха, после сожалений моя рука осторожно отделилась от твоей, нырнула в карман пальто, мои пальцы сжались клешнями на горстке пепла, которую я туда положила, пепла из камина в гостиничном lounge, рука вышла наружу серой, пальцы раскрылись, и ты улетел, легкий ветерок унес тебя в джунгли, к огненному хищнику, другие частички пепла полетели к детям, некоторые направились к моим братьям и сестрам, не знаю, куда; я плакала, глядя, как ты уходишь, ты, загадочный отец, неуловимый отец, изобретатель машин, которые должны были улучшить жизнь людей, а иногда отрывали им руки, я плакала, говоря тебе до свидания, папа, говоря тебе, что я тебя люблю, и вдруг мальчишки затолкали меня, последний пепел из моего кармана высыпался на землю, его затоптали, и я подумала, что каждый из детей впитывает твою силу, твой гений, твое горе, что ты, наконец крошечный, микроскопический, ты был одним, и множества были в тебе[29], отправился в бесконечность, в вечность, и никто не обнял меня, не удержал, и я закружилась, как осенний лист.

Потом те, кто помог мне подняться, тоже, в свою очередь, исчезли.

34

Я бы сказала, что мы состоим больше из того, через что прошли, чем из того, что нам осталось.

35

Бокал гриотт-шамбертена.

Великолепное бургундское в баре антверпенского отеля вечером после похорон. Цвет рубина, почти черной вишни. Головокружительные ароматы малины и смородины, а также абрикосовой косточки, лакрицы, пряностей, мха и подлеска. Цельный вкус, лакомая плоть. Жидкость вращается в бокале, оставляя дивные слезинки. А в ухе у меня голос Софи, истерический, теперь я уверена, совершенно уверена, говорила она. Она рассказывала мне о своей встрече несколько недель назад с Морисом Картоном, на золотой свадьбе, куда она была приглашена давней подругой по работе. Детям супругов пришло в голову пригласить певца для анимации вечера, Мориса Картона, шестидесяти пяти лет, специалиста по репертуару Эдди Митчелла[30], чьи песни родители обожали, они станцевали под «Почему ты не оставишь меня в покое, Люсиль?» и поплакали под «Цвет мятного сиропа», а когда он запел «Рио Гранде», ты знаешь, Эмма, эту песню, такую печальную, полную разочарования, с такими прекрасными словами, «Время остановится, / Чтобы нам забыться»[31], и в этот момент он посмотрел на меня, он меня увидел, казалось, что он поет для меня, что это я маленькая воровка, преследуемая маргиналка из песни, что это со мной он хочет бежать, закончить блюз, финиш блю, о, Эмма, я была сама не своя, сердце билось, как у девчонки, и мне было жарко, если ты понимаешь, что я хочу сказать, все пульсировало, это было почти больно, я кипела, в какой-то момент он подошел ко мне, совсем близко, и протянул мне микрофон, я чуть не упала в обморок, его микрофон, Эмма, представляешь себе, при всех, он показывал, что, в общем, ты понимаешь, это было немного нескромно, но как же лестно, и мы дуэтом спели последние слова, «Всегда будет блюз /Там, где Мюлуз», люди аплодировали, кричали, свистели, это было что-то очень сильное, я была до того возбуждена, ты представляешь, и он это почувствовал, подмигнул мне, и мы с ним оказались снаружи во время его перерыва, он курил «Житан», запах детства, мы ничего друг другу не сказали, мы оба знали, он прижал меня к себе, он был твердый-твердый, и прошептал, что мы больше не расстанемся, а я сказала да, сказала, я знаю, Морис, вблизи он выглядел мягче, чем издали, это я и люблю в мужчинах, эту двойственность, и глаза, Эмма, глаза, мне казалось, будто я нагишом, в общем, три часа спустя я такой и была, и впервые за долгое время я больше не боялась возраста моего тела, моей начинающей увядать кожи, какая ночь, Эмма, какая ночь, и потом, после того как он взял меня два раза – в его-то возрасте! – почти три, не беспокойся, сказала я ему, с кем не бывает, он спел Imagine[32] мне на ухо, Imagine, представляешь себе, и это было обалденно, потому что от его голоса я снова кончала, Эмма, я без ума, это мужчина моей жизни, я уверена, где три, там и четвертый, мы поженимся, это нам на роду написано, вот только мадам Картон – это, по правде сказать, не гламурно, не говоря уж об ассоциациях с картонками, короче, Морис тоже, на мой взгляд, плоско и не слишком сексуально, так что я зову его мой, просто мой, и ему это нравится, о, возвращайся скорее, мне не терпится тебя с ним познакомить, ты в него влюбишься, я счастлива, моя Эмма, и мне так хочется, чтобы и ты была счастлива, скажи мне, что тебе лучше, скажи это мне, и я солгала и выпила за их счастье мой бокал гриотт-шамбертена за бешеные деньги.

36

Во что я верю.

В виртуозном па-де-де из «Просветленной ночи»[33] тело танцовщицы устремляется, ее платье цвета слоновой кости парит вокруг нее, как вздох, рисует бездну, ее лодыжки так тонки, что страшно, как бы они не сломались; ее хрупкое тело бросается, буквально врезается в тело мужчины, точно камень в землю на дне пропасти, руки танцора подхватывают ее, увлекают в бешеную круговерть; два тела сливаются воедино, улетают, они больше не расстанутся.

Нужно, чтобы ты всегда могла устремиться в тело другого. Броситься. Даже разбиться в нем. Знать, что он больше никогда тебя не выпустит.

Вот во что я верю. Что я хотела бы, чтобы знал Александр, знал и не испугался в тот день, когда я растаяла, растворилась бы в нем.

37

Я покинула Антверпен, его выжившего тигра, прах моего отца и вернулась в Этапль. Вернулась к Мими, господину Богосяну, практически пустому кемпингу, закрытой палатке, где жарилась картошка. Вернулась к ветру, к холоду, к песку, который летит, пачкает волосы, хлещет кожу, отягощает тело, и мне предстояло войти в начало моей зимы.

38

Когда я закрываю глаза, я вижу тебя.

39

Когда знаешь конец, от всего еще больнее. Тогда смотришь в прошлое и ненавидишь себя.

40

Книжный салон в Ле-Туке открылся на три дня в теннисном центре Пьер-де-Кубертен.

Софи приехала ко мне туда, одна, потому что Морис – ему еще заказали несколько старых песен Эдди Константина[34] и Анри Сальвадора[35], – должен был петь на серебряной свадьбе в Лонго, в ста пятнадцати километрах оттуда, с ночевкой, ведь предполагался алкоголь, особенно гремучая смесь, усталость, возможно, гололед, занос, столетнее дерево, автоген, тело вдребезги.

– А мой нужен мне надолго и в целости, – просюсюкала она.

Она привезла мне новости о моих детях. Здоровье ОК. Отметки ОК. Уборка комнат ОК. У Манон есть дружок, но я не думаю, что они уже спали вместе, уточнила она. Спасибо, Софи. Леа написала коротенькую новеллу, которая победила в конкурсе. Луи получил предупреждение за драку, ничего особенного, столкнувшиеся плечи, мужские слова, яд обиды, взлетающий кулак, хруст костей, переломы. С тех пор он успокоился. Твой муж с ним поговорил. Каролина тоже. Ах, эта. Которая, верно, дает на съедение свою киску, мурлыча: Оливье, Оливье, никто никогда не делал мне этого так хорошо, о, не останавливайся, мое наслаждение бездонно, съешь меня, съешь меня. Эмма, это не ты! Прости, Софи. Я становлюсь грязной. Моя совесть. Моя вина.

Прогуливаясь между стендами Книжного салона, встречая авторов, мы вновь могли вкусить возбуждения, пьянившего нас, когда мы ездили вдвоем в Париж – Синематека, Опера-Бастий, три-четыре раза Орсе.

Позже, поскольку в залах было слишком жарко, я вышла подышать воздухом; любезный мужчина со стаканчиком кофе в одной руке и сигаретой в другой заговорил со мной:

– Вы автор?

Его вопрос заставил меня улыбнуться.

– Нет. Я здесь с мужем. Александром Пруво. Он представляет свой первый роман, «Пивная Андре».

– Поздравляю.

– О, я тут ни при чем.

Он тоже улыбнулся:

– Я вам не верю. Всегда есть кто-то в паузах писателя. О чем его книга?

– Мужчина и женщина встречаются в пивной. Они все бросают, поддавшись порыву, и он и она – мужа, жену, детей, работу, чтобы быть вместе.

– Опасно.

– Да. Но зыбкость есть корень желания.

– В точку. Они уехали вместе?

– Он не пришел.

– А, мужчины трусливы.

– Нет. Он попал под машину в тот самый момент, когда шел к ней.

– Это ужасно!

– Нет. Это жизнь.

И я отошла, произнеся чуть громче:

– Это случилось со мной.

Он шагнул было ко мне, одновременно напуганный и заинтригованный, но я сделала ему знак остановиться, не идти за мной. Пожалуйста.

Я была уверена, что этот парень станет теперь искать тебя среди стендов, будет спрашивать, где ты сидишь, что он захочет прочесть твою книгу, захочет узнать конец – совсем как я, – а я тем временем спустилась по улице Сен-Жан к морю, невзирая на ветер, срывавший афиши Салона, уносивший окурки, которые кружили, как искры большого костра, невзирая на этот вихрь и все мое смятение.

Видишь, Александр, ты еще жив, потому что я этого хочу, – я живу с тобой, вкушаю то, что было нам предназначено, и мне это не приедается.

Я долго оставалась нагой в том трейлере для двоих, как осталась бы для тебя, – потому что ты сказал мне, что в моем имени есть elle emma nu[36] и тем обнажил меня.

41

Я еще могу вообразить нам тысячу жизней, зачеркнув это злополучное 20 апреля в пивной «Три пивовара».

Я могла бы писать мою правдивую ложь, пока не сотру подушечки пальцев, удерживая каждую пору твоей кожи слогом. Мы не теряем тех, кого любим, когда придумываем им жизни. Мы наслаждаемся, и это все.

Я могла бы танцевать в каждой из этих судеб с тобой.

Наверно, мы остались бы вместе навсегда, слившиеся воедино, как танцоры в «Просветленной ночи», или всего лишь на сто дней, или на десять, или, может быть, одна только ночь разорвала бы нас, один рассвет предал.

Наша страница бела, это цвет всех возможностей, он – мера бесконечного.

Теперь я знаю, что моя трагедия коренится в этой неразрешенности.

Теперь я знаю, что можно хранить не одну верность.

В первый раз, когда мы с тобой говорили, я спросила тебя, надо ли переживать что-то, когда так прекрасно просто об этом мечтать. Ты не ответил мне. Ты процитировал Пазолини.

Я вернулась в места моих слабостей, Александр, чтобы понять. Я признала постылый рот мужа на моем лоне. Я приняла пустые обещания отца, его нехватку искренней любви, я даже бросила в клетку с тигром пепел, украденный из гостиничного камина для него, чтобы он ушел в мир, чтобы растворился в каждом из нас. Я попыталась любить мать во всем, что я в ней не любила. Я смирилась с несовершенствами моей совершенной жизни, глухим гневом моего сына Луи и молоденькой любовницей мужа. Я показала тебе мои аппетиты. Я открыла тебе мои нехватки. И я хотела бы вновь обрести себя теперь, пора; я хотела бы не теряться больше в моих желаниях, не быть слезами и водой, не быть тысячей слов, чернила которых не просыхают, не быть больше в пути внутри себя, не быть потерпевшей крушение, потерянной женщиной; приласкай меня, Александр, где бы ты ни был, воскреси меня.

Позже я нашла в кемпинге Софи, она читала с бокалом вина в руке. Мими вязала жилет, уже была готова половина переда изящной рисовой вязки. Господин Богосян стряпал – спитак лоби ахцан (салат из белой фасоли) и ламаджун (пицца с мясом).

– Уртех хац айнтех ентаник, – сказал он.

Там, где есть хлеб, есть семья.

42

«Беляночка поняла, что пропала. Она вспомнила, что Ренода дралась целую ночь и была съедена на рассвете. Она подумала, что, наверное, лучше, если ее съедят сразу. Но тут же опомнилась, наклонила голову и выставила вперед рожки, как положено храброй козе дядюшки Сегена».

43

– Надо возвращаться к жизни, малыш, как возвращаются на свет. Любовь сбила тебя с ног, теперь надо в любви подняться, иначе отбудешь десять лет тюрьмы в твоей боли. Александр не вернется, мужчины бывают у нас лишь мимоходом, отпечатывают свои силуэты в нашей постели, оставляют в ней порой несколько слов, запах, ласку, но никогда не остаются. Отпусти его, пусть уйдет за твоим отцом, за тигром, за безграничностью. Ну-ка вытяни шею, я примерю тебе горловину.

– Завтра я приглашаю вас в оперу, Мишель.

44

Я помню, как читала однажды имена, выгравированные на надгробиях маленького кладбища, и особенно внимательно смотрела на даты. Ни одна чета не умерла в один день. Кто-то всегда переживал другого, иногда даже на тридцать или сорок лет.

Надо записывать эти предательства.

45

Слова Александра, повторяемые раз за разом, до дурноты.

– Однажды, думая, что прибыли на место, мы ставим чемоданы, строим дом и в сумерках, в компании жены, сидим на террасе с бокалом в руке, смотрим на горизонт, на последних чаек, на пламенеющее небо, на вспышки и говорим себе, что нет и не может быть ничего лучше, нет и не может быть ничего совершеннее. А потом однажды вечером, Эмма, в этих вспышках мелькнули вы, и ничто больше не было правдой.

46

«Любовный напиток».

Когда совсем сгустилась ночь, черная, опасная, когда отлив унес с собой глухой рокот волн, мы покинули кемпинг, и, хоть я увожу ее всего за два километра отсюда по темному пляжу, Мими надела свой лучший наряд: костюм от Шанель, твидовый, темно-розовый, шелковый шарфик, прямо тебе Женевьева де Фонтенэ[37], туфли на высоких каблуках – которые она вскоре будет клясть последними словами, – шею она украсила жемчужным ожерельем в два ряда.

Настоящие, малыш, выловлены в Индийском океане, у берегов острова Дерк-Хартог, мне их подарил один арабский шейх в Довиле на аукционе жеребят-однолетков в благодарность за французскую элегантность моих девочек и их сноровку, а когда я уточнила, что не будет никакого оперного зала, а только мы вдвоем у моря, и она не обязана наводить такую красоту, она посмотрела на меня сурово, невзирая на ее светлые глаза, и проронила:

– Опера – это не кино, малыш, куда можно войти когда угодно. Это как свидание. А на свидании надо быть во всей красе. Точка.

Я поставила два шезлонга у кабин-раздевалок на пляже Ле-Туке, под защитой от ветра, принесла мощные колонки с заряженной батареей, которые отыскала на складе кемпинга, фонарь, две бутылки превосходного вина и десятки борак (маленькие слоеные пирожки), любовно приготовленных господином Богосяном.

Мы сели рядом, накрылись обе толстым одеялом, и – наполнив бокалы бароло ризерва монпривато «Ка д'Мориссио», 2004, гранатовый цвет, оранжевые отсветы, аромат сложный, очень фруктовый, пряный, надо же, пробормотала Мими, посмаковав глоток, надо же, я уже слышу ангелов, – я включила оперу.

Очень быстро духовые, за ними струнные, казалось, заполонили пространство вокруг нас, ноты флейт, гобоев и кларнетов взмыли к звездам, и когда зазвучал хор, мощный, радостный, мы вздрогнули, и Мими взяла меня за руку. И тогда мы услышали сопрано Адины, читающей фермерам «Тристана и Изольду», и тенор Неморино, робкого обожателя чтицы: «Как она хороша! Чем больше я ее вижу, тем больше она мне нравится»[38]. Потом явился Белькоре, баритон, сержант и командир полка, самоуверенный соблазнитель, «Я кавалер, я сержант, ни одна красавица не устоит при виде шлема»[39]. – Этот, думается мне, будет страдать, шепнула Мими. Экспозиция была сделана. Женщина, два воздыхателя, основа всех трагедий. Если б ты знала, малыш, сколько, в сущности, мои девочки предотвратили семейных драм, сколько разрывов.

Там, метрах в тридцати, чей-то силуэт приближался к нам маленькими шажками, как это делают в опере, придя с опозданием, тонкий мужской силуэт, точно фигура Джакометти[40], изогнутый, изящный и чопорный одновременно, выдававший очень много лет. Он сел на ступеньки, которые ведут с дамбы на пляж, и тоже погрузился в робкую любовь фермера к прекрасной фермерше, завороженный веселой и грустной музыкой, перекрывавшей шум ветра, моря и редких автомобилей вдали.

Близилась седьмая сцена второго акта.

Самая короткая сцена. Самая прекрасная и, наверно, самая печальная.

Та, где Неморино, один, поет о своей любви, поет о «Слезе украдкой» Адины, поет «Чувствовать биение», и слова Мими о том, что, почувствовав биение сердца любимого человека, пусть хоть на миг, можно и умереть. Слушайте, слушайте, вот: «О небо, если я могу умереть, я не хочу ничего другого»[41].

– Не говори глупостей, малыш, надо жить.

– Но жизнь – это танец на краю пропасти, а не вязание с утра до вечера.

Мими ответила с волнующей и грустной улыбкой:

– Я не вяжу, Эмма, я жду.

– Вы могли бы читать. Слушать оперы.

Она снова наполнила свой бокал:

– Мне очень не повезло в свое время. Недовольный депутат. Полиция нравов. Финансовая. И тогда моего сынишку, еще совсем маленького, отдали в респектабельную семью. Больше я его не видела. С тех пор я вяжу свитера всех размеров для того дня, когда он меня найдет.

Я хотела извиниться, но она прижала палец к моим губам:

– Чтобы хоть один ему подошел, когда он будет здесь.

Мы чокнулись в тишине, пока хор селян готовился приступить к финалу. Силуэт поодаль поднялся, ветер донес «Спасибо!»; он как будто направился к ледяному морю и, казалось, погрузился в него, но от вина и слез в глазах у меня мутилось, может быть, это скалы поглотила вода.

– Вы думаете, что я плачу за свои грехи, Мими?

– Потому что хотели быть счастливой с мужчиной?

– Потому что бросила детей. Обидела мужа.

– Я не знаю, платим ли мы за свои грехи, малыш. Мы живем с ними, и это уже достаточно больно. Лично я думаю, а я прожила прекрасную и трагическую жизнь, знала блеск и пустоту и слишком давно держу кемпинг, так вот, я думаю, что, пока не настал конец, всегда может случиться чудо, и я верю в чудеса, в благодать жизни. Мой сынишка вернется. Платить за свои грехи значит оставлять за ними последнее слово. Очень вкусные пирожки, ты бы попробовала.

Хор пел о счастье Адины и Неморино, ошеломительный финал.

Обе бутылки опустели, Мими смотрела на чернильное море, улыбаясь, и крошечные снежинки закружили над нами, над пляжем, она засмеялась, пытаясь их поймать, я покачнулась, выбираясь из влажного шезлонга, Мими зашвырнула подальше свои туфли на каблуках, я сделала то же с моими, мы возвращались босиком, хохоча, снег пошел гуще, пока мы добирались до кемпинга, и господин Богосян встретил нас в сердце ночи с горячим чаем для меня, «Мари Бризар» для нее; я еще помню, что потом рухнула на кровать в трейлере, не раздевшись, не умывшись, с пересохшим ртом, а позже меня разбудила вибрация моего телефона, тоненький звук пилы, ввинчивающийся в череп, и я услышала панический голос моей дочери Леа.

– Папа, – надрывалась она в трубку. – Болезнь вернулась.

Часть третья

Дорога вина

47

Острая миелобластная лейкемия (ОМЛ) – неконтролируемое размножение незрелых (бластных) клеток крови различных типов: миелобластных, эритробластных и мегакариоцитарных – на всех стадиях развития этих клеток. Болезнь развивается, как правило, в костном мозге.

Заболевание препятствует нормальному кроветворению, приводя к синдрому медуллярной недостаточности, характеризующемуся различными видами цитопении (анемия, нейтропения, тромбопения), клинические последствия которой являются главным способом обнаружения заболевания.

Заболевание может также распространиться на кровь с появлением циркулирующих бластных клеток или на другие органы, как кроветворные (селезенка, лимфатические узлы, печень…), так и некроветворные (кожа, десны, центральная нервная система…), проявляясь опухолевым синдромом, более частым, однако, при острой лимфобластной лейкемии (ОЛЛ)[42].

48

У Оливье была ремиссия три года.

Снова открылись кровотечения. Особенно из десен. И из носа. Синяки. Бледность. Сердцебиения. Тяжелая ангина. Болезненное опухание лимфатических узлов.

Недуг всегда возвращается сильнее прежнего.

Я пытаюсь успокоить мою девочку по телефону, но голосом не обнять, словами не приласкать. Леа плачет, потому что ее поэзия предполагает, ах, эти бесконечности, подозревает, ах, эти жестокости, которые отрывают вас от себя и изменяют навсегда.

Каролина ушла, добавляет она, ушла, как только папа сообщил ей, что на этот раз он действительно болен. Что ему не победить. Что он не станет и бороться. Почему он больше не любит жизнь, мама?

Бабочки живут недолго, подумала я. От нескольких дней до нескольких недель. Жизни этой хватило на время одной поездки в кабриолете к замкам Луары и дегустации бутылки вина за бешеные деньги – слишком короткое время смеха мужчины. Когда болезнь расправилась с радостью Оливье, Каролина сбежала.

И я сбежала тоже.

Я бросила мужа, троих детей ради губ мужчины и тысячи надежд.

Долгие месяцы блуждала я в моем искушении, выплывала в его отсутствие. И я потерялась в этой пустоте.

В сердце этой ночи я вспоминаю тот первый раз, когда он заговорил со мной о своей болезни.

Он сказал, впервые слово «рак» стало частью «я».

Он сказал, слово делает больнее, чем сама болезнь.

Он сказал, я спокоен, мне не страшно, еще не страшно. У меня есть время. Еще есть время.

Он сказал, мне очень жаль, Эмма. Прости меня.

Тогда я заплакала. А он попросил меня не плакать – у тебя будут другие ночи для этого.

В тот вечер, когда рак стал частью его, когда он готовился изменить ход наших жизней, мы оставили детей моей матери и пошли в «Устричную» на улице Ша-Боссю, где лакомились устрицами, он любил тонкий вкус «Барро № 2», я – «Жийярдо», тоже «№ 2»[43], мы выпили две бутылки жюрансона, домен коапе, одну сухого, другую сладкого, и совсем не опьянели, горе и страх порой препятствуют хмелю, как дамба сдерживает бешеные волны.

Мы говорили в тот вечер о наших детях, о том, как лучше сказать им, что мы не бессмертны, что любовь всегда рождает боль, маленькое мучительное небытие, сухой и шершавый камешек. Он подвел итог, не без нежности: в общем, мы должны причинить им боль, не ранив их. Ах, ирония жизни! Музыка слов, как печальный мотив Сибелиуса. Отточенное горе. Внезапный ком в горле. Наши глаза блестели, но слезы не пролились. Он сказал: странно болеть и не чувствовать боли. Он еще не знал, какому жестокому, нечеловеческому лечению его подвергнут через несколько дней. Крайняя усталость. Пропавший аппетит. Шесть недель в больнице. Кровотечения. Запоры. Тошнота. Пурпура. Его кожа – которую ему захочется содрать. Освежуйте меня, будет он кричать, сжальтесь, освежуйте меня!

Когда он вернулся домой, ноги его дрожали, дети изо всех сил старались не дать слабину при виде его, а потом Леа нарисовала на его голове волосы, один за другим, цветными фломастерами, черным, серым и коричневым, чтобы воспроизвести цвет перца с солью, который был у них раньше, и он засмеялся.

Он снова засмеялся – словно сердце забилось вновь.

В тот вечер, после «Устричной», мы не вернулись в Бондю. Мы долго шли пешком, чуть пошатываясь, и на площади Луизы де Беттиньи в Старом Лилле он увлек меня в отель «Виноградная беседка», как доступную женщину, спросил номер, в котором, даже не зажигая света, даже не захлопнув толком дверь, он прижал меня, расплющил, бросил на себя, как это надо делать всегда, бросаться друг на друга, сливаться телами, сталкиваться яростно, вспомним «Просветленную ночь», он закружил меня, и мой хмель проснулся, искристый и грациозный, и тогда он взял меня с несказанной нежностью, как это делают в первый раз и как это делают, наверно, в последний.

Утром у нас были усталые бледные лица, и я нашла его очень красивым. Я повела его на Гран-Пляс, в солнечный луч, где мы угостились обильным завтраком. Он не хотел, чтобы я намазывала ему тосты, твердил, я не больной, и мы улыбались этому. Мы говорили о том, что будет вот-вот, когда мы вернемся домой. Что надо предусмотреть. Боль, которую мы причиняем близким, не желая того.

Он взял меня за руку, сказал мне идем, и мы пошли домой.

49

«Как же я хотел бы / Еще раз дотащить мои кости / До солнца, до лета, / До завтра, до весны»[44].

50

Он взял меня за руку, сказал мне идем, и мы пошли домой.

Потом у него было три года ремиссии, за которые я ушла от него.

51

Леа повесила трубку.

Она – ребенок в конце того жутковатого фильма, который наш сын смотрел раз за разом на протяжении недель, того, что предвещал бурю, там, на краю пустыни, другой мир[45].

Предвещал падение с лестницы. Тарталетку с крысиной отравой.

Я в Куке, в кемпинге «Сосновая шишка», и после того как моя дочь повесила трубку, больше не могу уснуть. Лежа на кровати в трейлере для двоих, где я одна, я жду, когда пройдет моя жестокая мигрень.

Я впускаю слова моей дочери в себя, мне больно, они врезаются, летя зигзагами, как шары электрического бильярда. Они внезапно разрушают многое, эти слова, разбивают вдребезги много непреложного.

Я иду сквозь эту ночь растерянно и печально, после вспышек Неморино и Адины несколькими часами раньше на пляже, в обществе Мими, растаявших снежинок и цены наших грехов.

Я не плачу, потому что мне кажется, что слезы еще понадобятся мне позже.

Я вспоминаю первый поцелуй Оливье, его сухой рот, дрожащие губы, его руку, которая легла мне на талию, и мою немедленную дрожь. Вспоминаю, позже, жар наших тел и другие содрогания. Я представляла тогда жизнь вдвоем как прямую линию, с односторонним движением, без опасности, которая появится на встречной, счастливую траекторию; мне было двадцать лет, еще до волчьих зубов, до понимания того, что мгновение – единственно возможная непреложность и что только в нем мы должны состояться, еще до вечного холода, до детей, до того как улыбка моего мужа пробудила аппетиты нескольких женщин и согрела сердце одной из них – маленькой козочки, которую он постарался взять совсем молоденькой.

Светает, и на дворе солнечно.

Ветер прогнал облака к далеким землям, снег перестал, он был лишь танцем этой ночью, для Мими и для меня, лебедиными перышками, финалом оперы.

Я продолжаю лежать. Барабанный бой в голове постепенно стихает.

Я утверждаю, что она коротка, эта жестикуляция на Земле, убийственно коротка и не заслуживает быть еще укороченной нелюбовью, гневом или страхом: именно потому, что нет времени, мы должны любить, пусть безнадежно.

И потом, надо прощать и быть прощенными, если мы хотим жить.

52

Я встаю. Умываюсь. Наконец-то под душ, горячий, долгий, даже бесконечный, пока не опустел бак с водой. Мы и не представляем, как быстро тело нас предает, как нежная кожа может стать липкой, волоски на ней жирными, запах терпким; как все преступно.

Выйдя на улицу, я сообщаю Мими, что должна вернуться домой. Что рак отца моих детей дал рецидив, что он немилосердный на этот раз, злой, алчный.

И господин Богосян – который лечит жестокую мигрень своей Валентины коньяком и таблетками альмограна, – тотчас выводит из гаража свой древний оранжевый «Рено-5», помятый и чихающий. «Вы не можете ехать одна, малышка Эмма, – говорит он, зардевшись, – для горя, которое ждет вас там, нужна крепкая рука, а у меня их две». Я кусаю губы, чтобы ничего не сказать, Мими, пожав плечами, подталкивает меня в машину своей вязальной спицей: «Ступай, ступай, не стой тут, малыш, дорога долгая, а мой дорогой Богосян далеко не Морис Трентиньян[46]».

Через три с половиной часа пути мы приезжаем в Виноградную Лозу. Я звоню в дверь. Слышу лай. Открывает моя мать. Она похудела. Под глазами круги. Она смотрит на меня, как смотрят, я думаю, на нищего попрошайку, на кого-то, кого вам стыдно и страшно, и эта жестокость парализует меня, я не могу выдавить из себя ни единого слова, ни единого жеста; она снова мерит меня взглядом, и вылетают слова, холодные, каменные: тебе нечего здесь делать, Эмманюэль, ни твоему мужу, ни детям ты не нужна, то, что с ними случилось, тебя больше не касается, никто по тебе не плачет, уходи, откуда пришла, – не из тебя ли я пришла, хочется мне сказать, но твердая рука вдруг хватает мою, тащит меня и вталкивает в маленькую машину, утирает мне щеки, и серьезный, мудрый голос господина Богосяна делает мне подарок: у нас есть пословица, говорит он, Арцунке ми цав е вор кхасканана миайн на, ов лацел е – «Слезы – язык, который может понять только тот, кто плакал».

И я вдруг понимаю горести моего отца.

Мы едем молча до первой станции техобслуживания на автостраде. Господин Богосян заливает много масла и подкачивает одну из четырех шин – не нравишься ты мне, ворчит он, сильно пнув ее ногой. Потом мы съедаем по сандвичу на паркинге, среди грузовиков, шоферов, говорящих на тысяче языков и курящих незнакомый табак, они делятся своими пайками, которые рассказывают их историю, их путь, показывают фотографии и с силой хлопают друг друга по спине или по плечу, а потом забираются в кабины и удаляются еще больше от тех, кто их ждет.

– Я тоже из этих людей, – говорит мне господин Богосян, – то же горе живет во мне; трудно возвращаться, потому что в наше отсутствие родные обнаружили, что могут жить без нас.

Я больше не сдерживаюсь.

Лацир, лацир, покриг Эмма. Плачь, плачь, малышка Эмма.

53

Позже, на автостраде, в разболтанной машине, которую обгоняют огромные грузовики, когда мы возвращаемся в кемпинг и господин Богосян подпевает во все горло кассете Седы Азнавур[47], я спрашиваю себя, Александр, не затем ли ты ушел, чтобы я вернулась домой.

Вернулась, признав свое поражение.

54

Назавтра.

– Богосян рассказал мне про твою мать.

Мими берет мою руку, как подбирают упавшего птенца, подносит ее к губам и целует, и в этом поцелуе – все слова, которые все девочки мечтают однажды услышать от мамы.

Может быть, моя говорила недостаточно громко.

Может быть, в конце концов мы привыкаем к боли и можем даже полюбить ее.

Потом является господин Богосян с круассанами, теплыми бриошами, газетой, он смотрит на Мими, краснея, она украдкой опускает глаза, и я улыбаюсь, угадывая их ночь, вулканы Армении, красиво-лживые слова, сируниг ик! И правда красиво сказано, и мы смеемся все вместе в тишине опустевшего кемпинга – наш смех звучит, словно взлетают три больших ворона.

После кофе мы садовничаем, сгребаем листья, вскапываем землю, чистим, моем, трем, убираем: в этот уик-энд кемпинг будет полон из-за соревнований по яхтингу на двенадцати километрах пляжа Ле-Туке.

На двадцать четыре часа я снова стану Мадам Фри, с запахом горелого масла, с соленой, лоснящейся кожей, дети будут смотреть на мои кулечки с вожделением, а мужчины будут смотреть на меня – потому что это вечно одна и та же история от сотворения мира, все мы хотим ощутить биение, то, что подхлестывает кровь в висках, крутит живот, щекочет пальцы и заставляет чувствовать себя необратимо живым.

55

Проходят недели, серые, сырые.

Мими вступила в зиму молчания; она вяжет без остановки, кардиганы, жилеты с воротником шалью, на молнии, отложным, свитера с жаккардовой вставкой, с высоким воротом, с круглым воротом; она ждет; и однажды утром я нахожу ее лежащей на холодной земле у ее трейлера; перепугавшись, я зову господина Богосяна, который тотчас прибегает, это одна из ее ночей горя, говорит он мне, ночей «Мари Бризар», когда она молча кричит; он помогает мне отнести ее в трейлер и уложить на кровать, смотрит на нее, она красива, шепчет он, она безмятежна, он смотрит на нее, как на святую, как на остров, а я вспоминаю, как смотрела на рот Александра в первый раз, на его губы, на его улыбку; он поразил меня до самых глубин, укоренился в них, и моя жизнь никогда больше не была прежней: я стала сильнее, слабее, красивее, серьезнее, веселее, навеки конченной отныне, навеки бесконечной; да, господин Богосян, она красива, ваша Валентина, красив ваш остров, он драгоценен, ради того, чтобы знать, что он где-то есть в безбрежном океане, стоит жить и верить, я расскажу вам однажды о моем острове, о моем желании выйти в море в иные вечера, вытянуть руки и плыть к последним отсветам, дать унести себя течению к этой черноте, я узнала, скажу я вам, что креветка вроде меня может продержаться два-три часа, а потом будет проглочена и уйдет во чрево мира, туда, где покоятся те, кто нас любит и кто нас покинул, и познает блаженство, я скажу вам все это – шноракал ем, покриг Эмма, шноракал ем, спасибо, малышка Эмма, спасибо; и, укрыв тело Мими одеялом, мы возвращаемся в это утро к нашим делам, он прибирается в кемпинге, я немного садовничаю, я научилась прививать и окучивать, насаживать и подпирать, руки работают, голова свободна. Верите ли вы, Эмма, в такую возможность, что два сердца, соприкасаясь, бьются точно в одном ритме? Я верю, Александр, я дам вам послушать наши биения, и понадобится абсолютный слух, чтобы различить в них два сердца.

Каждый вечер я звоню домой, трубку снимает только Леа. Бабуля не хочет, чтобы я навестила его в больнице. Луи говорит, что он похож на зомби из «Конуры»[48]. Мне страшно, мама.

– Скажи, когда ты вернешься?

И однажды вечером – мать.

Хоть она и повторяет, что еще слишком рано, что ни к чему мне возвращаться сейчас, – мы ждем, Эмманюэль, мы все ждем, я дам тебе знать, когда будут новости, обещаю, – я знаю, что какое-то сближение началось и что это чудо сотворила Леа.

56

Вот что пела Чио-Чио-сан.

«Сегодня мое имя Боль. Но скажите ему, что в день его возвращения я буду зваться Радость»[49].

57

И вот начинаются тесты, ядерно-магнитно-резонансные исследования, позитронно-эмиссионная томография, назначение, мощные болеутоляющие, декстропропоксифен, оксикодон, под сомнением, гидроморфон.

Начинается этот зыбкий период перед землетрясением, подвешенное время, когда ничто больше не имеет цены – хочется все же жить и уже хочется уйти; когда готовят литанию прощаний и просят еще хоть час, еще хоть ночь, продержаться до рассвета.

И начинается наконец землетрясение. Миг, когда все рушится. Когда ничто больше не важно. Хочется лишь, чтобы недуг был искоренен, исчез. Любой ценой. За это можно отдать руку, ногу, неделю жизни, потом всю жизнь, лишь бы прекратилась пытка. Боже, как я страдаю вдали от них, так далеко от моего мужа, от его боли, от его наверняка страха, ведь он так любил саму плоть жизни.

58

Сейчас я зла на тебя, Александр. На несколько часов, несколько дней я тебя даже ненавижу.

Я больше не трогаю мое тело за тебя. Не ласкаю за тебя мой живот.

Я не произношу и не смакую твое имя, как кисленькую конфетку во рту, не кусаю губы за тебя. Я больше не жду тебя, выгнувшись нагая на этой постели.

Я подолгу плаваю каждое утро в ледяном море, чтобы наказать себя и ранить, чтобы замерзшие волны, как сталь лезвия, исцарапали мое тело и вырезали память о тебе, о твоих пальцах, коснувшихся лишь кожи моей шеи на несколько секунд, едва пробежавшихся по моей спине, по груди, сквозь ткань блузки.

Я топчу твою тень под землей. Я больше ничего от тебя не хочу, потому что с тобой я все потеряла.

И в воде я порой расслабляюсь, как эти зеленоватые жирные водоросли – я плыву по воле волн.

59

Однажды течение относит меня до самого Фор-Маон-пляжа и выбрасывает на песок, в купальнике, моя одежда осталась на пляже Кука, я одна, продрогшая, несуразная. Я иду босиком, дрожу, ни дать ни взять блаженная, потерянная женщина, вот кто я, Александр, вот что ты со мной сделал. Подошвы ног начинают кровоточить на шершавом асфальте.

И когда я иду уже изрядное время по пустынному берегу моря в мертвый сезон, рядом со мной тормозит машина, в ней пожилая пара, он за рулем, она опускает стекло и спрашивает, не напали ли на меня, не пострадала ли я, не надо ли отвезти меня к врачу, кожа у меня синяя, губы неудержимо дрожат, я хочу домой, отвезите меня домой, пожалуйста, я хочу увидеть моих детей, я скучаю по ним, я хочу увидеть моего мужа, он умирает, и они привозят меня в кемпинг, вы уверены, что не хотите кому-нибудь показаться?

Они возвращают меня в холод моей жизни, в соль моих слез и мою любовь к тебе, никому ненужную, почившую в бозе.

60

Пришли первые дни апреля, первые почки на красных дубах и земляничнике, потом первые листья, первые гнезда, первое цветение, новые клиенты в погожие уик-энды, и снова кулечки с жареной картошкой, снова рукава пуловеров, вшивные, реглан, снова бокалы «Мари Бризар» и вина, и новости от Оливье не радуют.

61

Я возвращаюсь в Лилль в сердце весны.

Час двадцать в поезде, прижавшись лбом к стеклу, тусклые пейзажи, домики там и сям вдоль железнодорожных путей, белье висит на улице, но не сохнет; кое-где ржавые машины, закаменевшие на площадках во дворах, колченогие ванны в чистом поле – необъятное чувство покорности судьбе.

Софи встречает меня на вокзале Лилль-Фландрия.

За ней стоит «Эдди Митчелл», чуточку неловкий, пальцы теребят красный платок на шее, очень по-ковбойски, добрый день, рад познакомиться, поцелуемся, да, Софи мне столько о тебе говорила, мне кажется, что мы уже знакомы, бла-бла-бла – не переживай, Софи, Генсбур[50] тоже не был красавцем, а вот ведь.

У Софи и Мориса мы пьем кофе, с капелькой арманьяка для него. Софи грустно. Мне грустно. Нам грустно всем. Горе заразно, но в этой своей заразности оно и ослабевает – слава богу.

62

Когда не произносят больше имена людей, они постепенно стираются.

Скажи мне, Александр, произносишь ли ты мое иногда?

63

Жизнь – короткая дистанция между двумя пустотами.

Мы жестикулируем, чтобы заполнить ее. Волочим ноги, чтобы ее растянуть. Желаем ее увековечить. Даже сочиняем себе иногда двойную жизнь. Лжем, как дышим. Смотрим, не видя. Хотим попользоваться всем, и все утекает между пальцами. Мы любим – и все уже кончено. Мы верим в будущее – а прошлое уже тут как тут. Нас так быстро забывают. Мы не хотим терять и, когда приходит конец, отказываемся опустить веки. Отказываемся от горсти земли на нашей ледяной коже. А ведь надо уметь отпускать.

Вспомним Беляночку. Вспомним о ней все.

«– Наконец-то, – прошептала белая козочка, ожидавшая света дня, чтобы умереть. Она легла на землю, белая ее шубка была вся в крови».

Наконец-то.

Надо учиться бросаться в пустоту.

64

Моя мать молится, очень часто.

Я помню эту молитву: «Во грехах моих я потеряла божественную благодать и мою душу».

Я посмеивалась над ней – потому что не знала.

65

Я больше не ходила купаться в ледяной воде. Не пыталась утопить тебя. Я простила твое отсутствие.

Я снова лежу нагая и уже опять жду тебя.

Я вспомнила, как ты сказал, что съешь меня, если я буду танцевать и если, танцуя, мое тело станет диким.

Еще я вспомнила, что ты потерял сон из-за меня и что из-за меня тебе было холодно ночами.

Я была огнем с тобой. И больше не дала себя погасить.

Я говорю о тех великолепных ожогах, что заново рисуют кожу.

66

Возвращение.

Виноградная Лоза в Бондю – поле для гольфа, на котором давным-давно построили несколько красивых вилл – по большей части белых. Участки не огорожены, деревья маленькие, ухоженные, в основном фруктовые и липы. Дети играют без крика. Собаки не лают, не угрожают – они как большие живые плюшевые игрушки. Жители здороваются по утрам, улыбаются друг другу вечером, приглашают друг друга в гости, договариваются о «партии» – и тогда сыновья примерных служащих подают мячи, – оценивают свои успехи, возвращаются гордые, говорят громко, открывают бутылки превосходного вина и смакуют свое счастье.

На низких стеклянных столиках в гостиных стоят пепельницы от Гермеса с лошадками, расписанные вручную, в которых никто не тушит сигареты, и лежат книги по искусству – Леонор Фини, Бальтюс, Фра Анджелико, – которые никто никогда не листает.

Зимой трава покрывается инеем, и кажется, будто огромная невеста бросила свою фату или потеряла ее. Деревья кажутся тощими, их ветви словно просят. Большие вороны, черные, лоснящиеся, пугают собак и детей. Вдали лица игроков в гольф скрываются за паром, вырывающимся из их ртов, и кажется, будто вокруг них порхают крошечные ангелочки.

Зимой здесь пахнет огнем в камине, и дети рождаются следующим летом. Белокурые. Прелестные. С голубыми глазами. Иногда с серыми.

Весна всегда радостна. Пыльца рисует бледные пятнышки на лицах девочек, мальчики ловят первых бабочек, пришпиливают их, уже с определенной жестокостью, к пробковым дощечкам и приносят в школу, гордые, как браконьеры, выставляющие напоказ убитого волка.

Весна – обещание. Робкий вальс. Ноги женщин постепенно оголяются, нежатся на ласковом послеполуденном солнце; мужчины убирают в шкаф темные костюмы, одеваются в серое, в осторожную охру; потихоньку начинается бал желания.

Я люблю это время расцвета, когда тела вылупляются из зимы, дети снова бегают по улице, и их пронзительный смех – неиссякаемый источник радости.

Весна – пора гордости матерей и желания женщин.

Они встречают меня у входа.

Манон нет. Мой сын еще вырос. У него густой пушок над верхней губой – еще не усы, мой Луи, еще не Том Селлек[51]. Он напрягается, когда я его обнимаю, когда говорю, что он становится мужчиной и похож на своего отца; улыбается недоверчивой улыбкой. Леа бросается мне на шею, и желтая зверюга, надо полагать Зоо, следом, мы падаем в свежую траву от неожиданности. Луи зовет собаку: к ноге! – щелкая пальцами, к ноге! – новым голосом, густым, строгим, а мы лежим некоторое время, его хватает на несколько ласк, несколько серьезных слов, если и ты, и папа уйдете, как я буду расти? Я прижимаю мою девочку к себе, крепко-крепко, чтобы заглушить ее рыдания. Как называют мать, которая бросила своих детей, Леа? Мы встаем и идем к дому все втроем, собака весело прыгает вокруг нас. Две соседки, которые всегда со мной здоровались до моего бегства, регулярно приглашали меня на чай, на торт из сахара-сырца, кажется мне, стали слепы – и безобразны. Здесь, где стены толсты, а ложь летуча, в самом сердце чужой морали, женщина не бросает семью, ее страдание должно оставаться тайным, ее скорбь никому не нужна; здесь желание – стыд, болезнь, и верх всегда одерживают приличия.

Моя мать открывает дверь, когда мы подходим, – мать бледная, внезапно постаревшая, на изрытом лице проступают боль и стыд, картография горя.

Мы обнимаемся без нежности, а позже, когда мы наконец одни в кухне, ее слова вылетают, брызжут маленькими лезвиями: «Такая мерзость – твой уход, Эмманюэль, твое бегство, я от этого больна, ты не отдаешь себе отчета, дочка, мужчины уязвимы и пугливы, Оливье так тебя любил, он все еще любит тебя, а ты его убиваешь, его рецидив – твое отсутствие, когда он харкает кровью, мне кажется, что это ты вонзила в него нож, мне стыдно, о, как мне стыдно, и эта гнусность поджаривает меня на медленном огне, я потеряла семь кило, с тех пор как твой муж снова болен, смотри, смотри, на что похожи мои пальцы, ни дать ни взять скрученная проволока, у меня нет больше сил, ноги слабеют, меня шатает, я не могу нести все зло, которое ты натворила, Эмманюэль, я больше не могу, мать создана не для этого, она создана для жизни, растить детей, а не собирать обломки; иногда я вспоминаю твоего отца и думаю, что, хоть мужчины всегда оставляют нас одних, мы им все же нужны, ты должна прекратить думать о себе, Эмманюэль, лелеять свой эгоизм, ты должна прекратить, иначе такая мерзость уничтожит нас всех».

Я не оправдываюсь. Не говорю ей о желании, которое охватило меня. Заполонило. Молчу об упоении настоящего. Ничего не говорю ей о моей горящей коже. Об эйфории, которую вызывают эти ожоги. Не признаюсь ей, что от крика моего наслаждения дрожат стекла в окнах там, где я кончаю, и что наслаждение это доставляет мне покойник.

Я смотрю на нее, я горда, почти надменна, я чувствую себя красивой, наконец свободной, я дышу полной грудью, как бывает, когда слабеет чувство голода, когда вежливость отступает, и чашка, которую она держит в руке, разбивается, фарфор режет ей ладонь в нескольких местах, кровь течет ручьем, красная, жуткая и великолепная одновременно; я кидаюсь, мать отталкивает меня, повязывает руку тряпицей и смотрит на меня, взгляд ее черен.

– Ты чудовище, Эмманюэль.

Я иду к Оливье.

Он сидит в гостиной, босые ноги задраны на низкий стеклянный столик, рядом с книгами по искусству и пепельницей от Гермеса с лошадками. Он бледен. От кортизона опухли щеки. Глаза глубоко запали, в рассеянном взгляде нет больше той радости жизни, что очаровала меня в начале, до детей, когда он перечислял тридцать аргументов, чтобы убедить меня, что я – женщина его жизни.

Его глаза начали угасать, и сердце, наверно, бьется медленнее.

Мой муж смотрит на меня, приглашает сесть рядом с ним, наши пальцы переплетаются, согревая друг друга, а потом он улыбается и с усталым вздохом спрашивает:

– Что с нами случилось?

67

Случилось время – время, которое сглаживает все. Случилась убыль желания и иней на моей коже.

Случился холод.

Случился рот Александра, звериная нежность мужчины, рык сибирского тигра.

Случилось страдание, которое я в конце концов полюбила. Эта боль, которой я осталась верна.

Случилось слово женщины вместо ее молчания.

68

Конечно, идея прожить оставшееся время в сознании самого времени, вкусить каждую его секунду в благодати настоящего, в дарованной им уверенности, идея распорядиться временем, даже если оно отмерено, временем, чтобы что-то сделать, произнести верные слова, подготовить прощания, уже, распорядиться временем, чтобы оставить следы, отпечатать их, загладить или ранить, идея пожить, когда нет больше жизни, есть романтическая иллюзия – мечта здорового человека.

Тело против.

Идея не бороться есть сама по себе борьба. Тело изнуряется в оставшемся времени. Оно теряет вес, теряет аппетит, потихоньку теряет разум. Мускулы дрябнут. От головных болей хочется взвыть, но и сила взвыть уже покинула корабль. Сто шагов даются дорого. Потом десять. Потом один. Одышка душит. Вкус к тому, что любил, отшибает, и приходит отвращение.

Тело становится трагедией, становится горем, становится мусорной кучей.

Разумеется, доктор отговаривает его от этой последней вольности. Доктор А. Хайтаян, онколог, бывший главврач клиники Университетского регионального госпитального центра в Лилле.

– В больнице за вами будет лучший присмотр, говорит он ласковым голосом. – Лучший уход. Мы всегда считаем себя сильнее, чем мы есть. Думаем, будто знаем, что для нас лучше. Вот, послушайте. Два года назад у меня была пациентка, которая хотела поступить как вы, отказаться от борьбы, просто прожить оставшееся время. Она вернулась через три дня. В слезах. Она не хотела умирать. Хотела больше времени. И нам удалось его ей дать. Если вы решите сдаться, Оливье, время покажется вам коротким, до ужаса коротким. Это будет заранее проигранный бой, но я не пойду против вашего решения. Предстоит некий протокол, и серьезный. Не думайте, что будет достаточно обезболивающего, чтобы прыгать оставшееся время.

Оливье поднимает руку, останавливая поток слов врача:

– Позвольте мне самому решить, каков будет мой конец.

Следует долгое молчание. Муж накрывает своей рукой мою. Хайтаян делает вид, будто изучает историю болезни.

Помогите мне. Пожалуйста.

И тогда бывший главврач улыбается. Печальной улыбкой. Улыбкой побежденного. Я скажу вам обоим, что будет с этой минуты.

69

Если целый мир нас разделяет отныне, Александр, он же и связывает нас.

Приди.

Мой муж решил не жить, и я в ужасе.

Мы проведем вместе время, которое ему осталось. Недель пять, по словам доктора Хайтаяна. Может быть, два месяца, может, больше. Никто не знает.

Вернись.

Помоги мне.

70

Послушай вот еще что, Александр, и никогда не сомневайся во мне.

Фоска безобразна, а Гвидо красив. Она любит его той любовью, что сбивает с толку и перехватывает дыхание; он, завороженный такой страстью, тоже загорается, сдается, капитулирует и соединяется с ней на одну ночь, роковую ночь. Но за гранью этой ночи они будут продолжать любить друг друга – она из царства мертвых, он с земли смертных[52].

Эти любовники могли бы носить наши с тобой имена.

71

Манон в Лондоне.

По словам моей матери, она решила уехать туда, когда узнала о моем возвращении.

– Ты видишь, Эмманюэль, сколько зла ты натворила.

72

Оливье.

После консультации у доктора Хайтаяна ты не хочешь сразу ехать в Бондю, где тебя ждут вопросы моей матери, ее неиссякаемый поток фраз, испуг наших детей.

Мы идем в отель «Виноградная беседка» в Старом Лилле, как в тот вечер, три года назад, когда слово «рак» впервые вошло в наш словарь.

Номер 14 свободен. Ты взял меня в нем в тот вечер, после вина в «Устричной», как доступную женщину, веселую мидинетку.

Ты снимаешь его снова.

Мы ложимся на кровать, на этот раз почти как в замедленной съемке. Долго молчим. В какой-то момент я чувствую, что ты плачешь. Мои пальцы ищут твои. Я подношу их к губам. Целую. Прижимаюсь к тебе. Растворяюсь в тебе. Мне кажется, что мы стали единой плотью.

– Я боюсь, Эмма. Боюсь умереть и еще больше боюсь страдать. Я грущу и злюсь тоже. Это так несправедливо. Я не увижу наших детей взрослыми. Не узнаю, будут ли они счастливы. Я даже не узнаю, вернешься ли ты. Я мечтал, чтобы мы состарились вместе, Эмма, стали маленькими старичками. Белые волосы, ласковые улыбки. Я не попробую вин будущего года. Не узнаю, будет ли уничтожен ИГИЛ[53]. Наберут ли электрические автомобили однажды больше пятисот километров автономного хода. Мир будет жить дальше без меня. Скоро я не буду больше чувствовать запаха дождя. Теплой шерсти Зоо. Ванили на шейке Манон. Я хочу, чтобы меня сожгли, Эмма. Хочу улететь.

Ты всхлипываешь. Струйка крови стекает по твоему подбородку. Но ты смеешься.

– Я никогда не узнаю, чем кончится «Во все тяжкие»[54]. Никогда не узнаю, останется ли Шумахер овощем или выкарабкается.

Все это такие пустяки, когда их не знаешь.

Я глажу твой лоб, влажные щеки, рот. Твоя кожа горит. Твои губы дрожат. У меня нет слов – только мое тело, слившееся с твоим, растворившееся в твоем.

Наша «Просветленная ночь».

Ты проспал два часа, а я оберегала твое мечущееся тело.

Страдание и страх дают один и тот же эффект.

Когда ты снова открываешь глаза, ты спокоен. Ты говоришь мне спасибо, и меня это глубоко трогает. Мы хотим выпить вина, но в отеле нет рум-сервиса. Я спускаюсь на площадь, захожу в первый попавшийся ресторан. «Милано». Лучшее вино у них монтеветрано – по непристойной цене. Это вымучивает у меня улыбку.

Тебе нравится его глубокий рубиновый цвет, древесные ароматы с нотками фиалки, ежевики и вишни и под конец, едва уловимыми, оттенками корицы и табака. Я добавляю, развеселившись, что в нем есть нотки щебенки и копыта. Ты улыбаешься и с ученым видом уточняешь:

– Нотка кожи.

– Козьей шерсти.

– Чуточка испарины внизу поясницы.

– Взбудораженного тела.

– Накатывающего желания.

– Аромат лона.

– Дуновение падающего платья.

– Исступление руки.

– Нежность рта.

Твоя улыбка исчезает, когда ты добавляешь:

– Я скучал по тебе, Эмма. Я и не знал, что теряю.

– Я думала, ты отпустил меня в бега.

Потом ты снова наполняешь наши бокалы. Ты говоришь, что все бывает еще лучше, когда идет к концу. Говоришь, что дорог только первый и последний раз. Ты не циничен, только меланхоличен. Ты находишь меня красивой, и я целую тебя. Это быстрый поцелуй. Воспоминание. И я прошу тебя уехать со мной. Сдержать наконец это обещание времен нашей свадьбы, девятнадцать с лишним лет назад, пройти вместе по дороге вина, о, несколько километров, несколько виноградников, первые вспашки, первые всходы, первые цветения, несколько недель вместе, пока не…

Ты не даешь мне закончить фразу.

Да.

73

Можно ли вообразить последние запахи, исходящие от покинутого тела, потом открыть окно спальни и познать неизбывную радость: новое утро на земле, залитое веселым солнцем, увидеть капельки росы, рассыпанные там и сям, проследить за пьяным полетом бабочки с акварельными крылышками, рассмотреть лениво раскрывающиеся венчики тени, услышать веселый свист парочки овсянок, парочки воробьев, и дать родиться крику из своего пустого лона, дать ему подняться, как пламени, к пересохшему рту и возопить: человек умер?

– Человек умер, а я его любила.

74

Я вспоминаю похороны Терезы Делатр. Старой подруги семьи.

В церкви, перед самым отпеванием, один из ее детей поднялся на кафедру и сказал нам последние слова своей матери: «Не беспокойтесь за меня, я знаю, куда иду».

75

Я хочу сказать, что боль бесполезна – мы ее знаем.

Я хочу еще сказать, что радость возвращается – иногда.

76

Эта его фраза, затерянная в тенях Старой Биржи.

– Наша встреча, Эмма, «Пивная Андре». Она была не только той секундой, когда наши глаза сказали друг другу «да», она была каждой секундой с тех пор.

И тогда я поцеловала его в первый раз, и его пальцы коснулись моей кожи.

77

Я живу у Софи, с тех пор как вернулась из Кука. Ее большая квартира в Старом Лилле, балки, скрипучий паркет, урчащая в трубах вода – нутро зверя.

Моя мать занимает гостевую комнату в Бондю; сиделка приходит на день, другая, за несколько километров отсюда, в случае необходимости ночью.

Оливье хотел побыть с детьми перед нашим путешествием на Юг, этой обетованной дорогой вина, последним временем вдвоем – странным временем. «Вы снова начнете жить вместе?» – спросила Леа. «Нет, мы закончим вместе то, что начали, папа и я». И она расплакалась, маленькая фея с ручонками, слишком короткими, чтобы собрать нас всех вместе и написать красивый конец нашей истории.

Два раза в неделю в Бондю приходит психолог – мы собираемся вокруг нее в гостиной, бывают иногда очень долгие паузы, слова, хрупкие, как пузырьки воздуха, бывает и смех и обещания, безмерное горе и, главное, страх, который каждому приходится приручать.

Позже психолог попытается разрушить стену равнодушия нашего сына, понять, почему его искушает мысль вытатуировать свои обиды на коже рук – череп. Или нож.

Горе – незнакомый язык, надо всему учиться.

Оливье хотел провести время с ними. Потому что отъезды всегда требуют его больше, чем возвращения: надо проверить десять раз, сто раз, что ничего не забыли. Потому что слова прощания трудны и искать их приходится долго. Потому что есть слезы, и страх, и клятвы, которые надо дать тому, кто уходит, чтобы он смог уйти с миром. Потому что гнев нескор и опасен, как газ, утекающий из трещины. Потому что он хочет им сказать, что будет с ними, даже в отсутствие.

Манон возвращается через несколько дней и по-прежнему отказывается меня видеть. Однажды вечером Оливье говорит ей, что любит меня и я его люблю, говорит, что наша любовь прекрасна, что у нас были смех и нежность, страсть и великие оперы, да, да, хоть он и не любит их так, как я, три чудесных плода, рожденных от этой любви, от нашей с ним крови, он говорит ей, что я, как бы то ни было, ее мать, и что бы ни случилось, где бы мы ни были, он и я, ее отец и мать, прах или плоть, мы любим ее безраздельно.

И вот Оливье готов.

И мы отправляемся в путь.

78

Ты должен знать, что без тебя, Александр, я незавершенна.

Что без тебя я больше не люблю дождь на моей коже, что без тебя оперные арии кажутся мне пошлыми и пафосными и что без тебя занимающийся рассвет больше не обещание.

79

Она сидит за конторкой среди великолепных машин, очевидно, мощных, блестящих краской, глубокий черный цвет с нотками пурпура и баклажана, запахи кожи. Она восхитительна, и ей двадцать лет, что делает ее еще более восхитительной. Как будто работает, но, подойдя к ней, я вижу, что она листает журнал. Она поднимает на меня глаза, потом лицо, движением Бэмби, совершенная запятая, нарисованная шеей, должна сводить с ума мужчин, тех, что приходят покупать машины по цене домиков в провинции, сначала одни, потом возвращаются с женами, им тоже ей полагается предлагать кофе, что-нибудь сладкое, изысканное, карамелито или ванилио, а для мужей кадзаан или даркан, ароматы бешеной силы, потому что она знает, что им всем этого хочется, что они все теперь смотрят на девушек, ровесниц их дочерей, с той же бешеной силой, с несказанным отчаянием, отсюда и мощная машина, чтобы бежать как можно скорее от пошлости, к которой приводят их эти желания.

Не знаю, узнает ли она меня – я прихожу редко, думаю, однако, что она видела в доме фотографии, на которых позирую я, в гостиной, на лестнице и в нашей спальне, где она спала, где давала моему мужу пожирать свою киску, еще пахнущую молоком и мылом свежую плоть, где она переворачивалась, тяжело дыша, изогнувшись, как девушка из сна, где говорила вставь мне сюда, потому что мужчины раскатывают на это губы, но не всегда осмеливаются попросить, глубже, Оливье, там, где он, сделав свое дело, откатывался на край постели, смеясь, говоря, что любит ее, что не знает ничего прекраснее, безумнее, лакомее, да и печальнее, я думаю, но этого он ей не сказал, мужчины утомляются так быстро. Она поднимает на меня глаза, потом лицо, все тот же Бэмби, и, прежде чем она успевает меня узнать, я даю ей пощечину, мощную, яростную, пощечину, выросшую из моего нутра, из моего горя, что она его бросила, потому что он болен, маленькая шлюшка, из боли Оливье, выросшую из всего, что мы натворили однажды и что обернулось против кого-то, и ее красивая головка словно отвинчивается от красивой шейки, которая выгибается назад, увлекая за собой красивое личико, красивые губки, которые целуют, ротик, который глотает, назад опрокидывается и стул, девушка падает навзничь, ударившись головой о плиточный пол, звук удара ужасен, красное пятно выступает над бровью, кровь течет по щеке, к нам бежит продавец, я смотрю на него, он меня узнает и тотчас прекращает свой бег, его ноги словно крутят педали назад, скользят по гололеду, это почти комично, Каролина медленно встает, грация Бэмби куда-то делась, ее красота вдруг поблекла, стала заурядной, ее руки опираются на конторку, совершенное тело выпрямляется, я не нашла других слов, кроме этой пощечины, огромной, убийственной, она смотрит на меня, ей всего двадцать лет, возраст обещаний, она еще не ведает жестокости и вечности настоящего, она пытается искренне улыбнуться, и вот ее слово – эта улыбка, как моя пощечина, и я принимаю его в себя, это слово, и мне легче, и ей легче, и все кончено.

80

Ни моя мать, ни Софи так и не дознались до чувств Луи.

Когда они спрашивают его, как он себя чувствует, что он чувствует, как видит ситуацию, злится ли, задают вопросы о болезни отца, о его решении не бороться, он отвечает я справлюсь. Справлюсь – как сказал бы, если бы надо было убраться в комнате или приготовить горячий бутерброд для сестер.

Со мной – я теперь провожу больше времени в Бондю – он по-прежнему не разговаривает. Только практические соображения. Он держит меня за «Руководство по выживанию для подростка». «У меня кончился шампунь». «Надо постирать мои джинсы». «Мне нужны пять евро на бассейн» и «еще двадцать» на классную вечеринку. «Что делать с моими прыщами?» «Что на обед?» Боже, как бы я предпочла, чтобы он кричал, вопил, все ломал вокруг себя, чтобы обзывал меня последними словами за то, что я ушла, бросила их, убила его отца, как с наслаждением думает моя мать, чтобы говорил мне что угодно, лишь бы говорил, дал мне шанс все ему объяснить, заполнить его паузы; а потом обнять его и сказать, что мне тоже страшно.

– Я сегодня ночую у друга.

Конец дискуссии.

Манон уезжает обратно в Лондон со своей подругой Орели Коэн – здесь воняет. Слишком много вредных волн.

Что до Леа, она, с глазами на мокром месте, часами рассматривает репродукцию «Мертвого Христа в гробу» Гольбейна Младшего в одной из книг по искусству, красующихся на низком стеклянном столике в гостиной, которые никто никогда не листает. Как будто выпотрошенное тело, черные от гангрены ступни и ладони, выпирающие кости, сведенные мускулы, на которых воскового цвета кожа лежит точно саван.

81

Есть очень много дорог вина.

Мы выбрали одну из таких дорог в Провансе – не потому, что она самая старая, нет, не потому, что там стрекочут цикады, благоухает лаванда, растут зеленые дубы, оливы, можжевельник, не потому, что там текут чистые ручьи, поблескивают порой слезы дочери землекопа и отзывается эхом гнев обманутого булочника[55], а в дни мистраля можно услышать Мариуса, Мирейо или Боби[56], но потому что там бывает солнечно с первых дней весны, потому что Оливье хотел еще раз почувствовать солнце на своей коже, хотел еще раз этого тепла, пахнущего душистым маслом, моноем и ванилью, еще раз ощутить теплый, слегка соленый ветер на своем лице, еще раз увидеть, как море растворяется в небе с наступлением вечера и рисует полотно, на котором могут быть написаны все истории, еще раз пережить волшебный час, когда солнце темнит кожу, вытягивает тени и, кажется, воспламеняет кроны сосен, как праздничные факелы, в последний раз позавтракать под платаном с голым стволом, чтобы был шаткий столик из кованого железа, накрахмаленная белая скатерть, тяжелое и потемневшее столовое серебро, кофе, светлый, обжигающе горячий, свежевыжатый апельсиновый сок, простое счастье первого глотка, прохладного, почти ледяного, газета на уголке, пачкающая пальцы краска, чужие происшествия, соседские дрязги, злоба дня, скидки на постельное белье, кошачий корм, вторая упаковка в подарок – я любил жизнь и за это, Эмма.

Дорога Драсенуа.

Она образует треугольник между Драгиньяном, лежащим на известняковом плато у входа в Вердонское ущелье, Арк-сюр-Аржан, нависающим со скалистого утеса над долиной, по которой тысячу лет назад наступали, словно тучи саранчи, кровожадные сарацины, и Канне-де-Мор на автостраде А8.

Мы выехали из Бондю на машине, очень мощном «БМВ», который я немного побаивалась вести. Оливье был уже слаб. Спинку сиденья опустили так, чтобы он мог лежать. Подушка, одеяло, шапочка на коротких поредевших волосах, сквозь которые видны островки кожи. Его тело уже исхудало, ни дать ни взять подросток, слишком быстро пошедший в рост, молодой дубок, выросший сикось-накось, скрюченные ветви, немое страдание.

Доктор Хайтаян прописал актискенан, сульфат морфия, от болей, по одной капсуле каждые четыре часа – это не препятствует головным болям и сонливости, уточнил он, – противорвотное, из-за ожидающихся сильных запоров, и потребовал, чтобы мы показались врачу сразу по приезде, с его медицинской картой, вот она. Он смотрел, как мы уходим, мрачными глазами военачальника, провожающего взглядом своих солдат, когда они идут строем к неминуемому разгрому.

В тишине салона машины мы слушали «Отелло» Верди, и, когда Дездемона пела свою пронзительную арию «Ave Maria»: «Молись за нас, склоняющих голову перед обидчиком и перед злой судьбой; о Ты, молись за нас, молись за нас, молись неустанно, и в наш смертный час молись за нас!»[57], Оливье положил руку мне на колено – она показалась мне вдруг такой легкой, даже невесомой, и спросил меня севшим голосом:

– Эмма, ты думаешь, что-то есть после?

Остановка 1. Виноградник Рабиега.

82

Я чувствую порой, как немеют мои пальцы, как исследуют они географию моего желания.

Я чувствую, как урчит мое нутро, как оно зовет. Чувствую изжогу и боль, словно шипы вонзаются в кончики моих грудей.

Разве ты не сгинул?

83

Виноградник был куплен в 1975 году Кристиной Рабиега, бывшим диктором канала «Теле-Лилль» и режиссером репортажей для «Журнала шахтера». Через несколько лет она продала его шведам, которые, в свою очередь, уступили его одному влюбленному в Прованс и вино, который по сей день остается его собственником.

Мы приезжаем под вечер. Небо зефирно-розовое, редкие пухлые облачка опушены золотом.

Оливье в машине все больше дремал. Я останавливалась каждые четыре часа, чтобы дать ему капсулу актискенана – он глотал ее с забавной гримасой ребенка, и я благодарила его за попытки вызвать у меня улыбку, – потом мы прогуливались по площадке для отдыха, пока не проходили его головокружения.

В Драгиньяне, в одной из комнат – чертовски провансальской – гостевого дома, поскольку есть ему не очень хочется, я заказываю тарелку колбас, тарелку сыров и две бутылки кло-диер 2011, густой пурпурный цвет, аромат черных ягод, засахаренных, пряных. Оливье оценил вино, его «лакричное» послевкусие, он говорит, что о провансальских винах недостаточно сказано, а между тем они того заслуживают; потом он поднимает тост за нас, за наших трех чудесных детей, его рука дрожит, и я боюсь, что бокал выпадет из его пальцев и вино забрызгает кровью постель, и из-за постели и крови мы вспоминаем с большим волнением рождение каждого из них – Леа, например, чуть было не родилась в машине, так ей, видно, не терпелось увидеть этот мир; потом лицо его снова мрачнеет, и он спрашивает меня, была ли я счастлива с этим типом в то время, которого у нас не было, в этой гипотезе, разрушившей наши жизни, и что у него было, у этого типа, его зовут Александр, Оливье, чем он обладал, этот тип, у него есть имя, Оливье, чем таким редким, какими манил обещаниями, которых не мог сдержать я? В какие места он тебя водил, куда я не мог повести? Какие произносил слова, которых я не знал? Я опускаю глаза, мои щеки горячи, кровь болезненно бьется в жилах, я пытаюсь сказать ему о том, чего мне не хватало, что и стало корнем моих желаний, а сначала было страданием. «Ты страдала из-за меня, Эмма? Нет, но мне чего-то не хватало. Это меня ранило. Ты не была счастлива со мной? Ты сделал меня счастливой, но я оставалась неполной, Оливье. Желание – не счастье, оно не отдохновение. Тут ему на короткий миг становится трудно дышать, я ударяюсь в панику, но он успокаивает меня усталым жестом. Когда в его груди вновь воцаряется покой, он продолжает: но ведь желание бесконечно, Эмма, оно питается неудовлетворенностью, утоленное, сытое, почившее на лаврах, оно исчезает, а без желания ничего больше нет, совсем ничего. Так ты больше не желала меня?» Я открываю вторую бутылку вина – мы много пьем, опасно много и не пьянеем.

– У меня были желания помимо тебя, Оливье. Я не была утолена, не была сыта. Не была укрощена. Это омерзительно. Я знаю, Оливье, омерзительно. Даже с Александром я любила тебя. Я и сейчас тебя люблю. Любовь не делится. Она умножается.

– Как мои белые шарики?

– Я осушаю свой бокал залпом. Мне бы хотелось, чтобы ты понял, Оливье.

– Что понять, что ты возжелала мужчину? Может быть, даже просто возжелала его желания?

– Нет. Желание быть женщиной. Больше не быть безмолвием. –   Я снова наполняю наши бокалы. – Александр умер, Оливье. Мы даже не успели заняться любовью. Я не знаю запаха его кожи. Не знаю, мягки или шершавы подушечки его пальцев. Один раз, один-единственный, во внутреннем дворе Старой Биржи он поцеловал меня, и его пальцы станцевали на моей шее – так бегло, что я едва это помню.

– Но ты желала его.

– Нет, Оливье, говорю тебе снова, я желала себя. Мне хотелось быть вновь созданной. Вновь открытой. И наверно, вновь покинутой. – Я сжимаю в руке бокал, как сжимала бы воробушка, чтобы задушить, и умолкаю.

Мы долго смотрим друг на друга. Наши глаза блестят. Вино отбрасывает рубиновые отблески, они танцуют под светом, рисуют розовые пятнышки на нашей коже, как малюсенький граненый шарик.

Наше молчание прекрасно, так мне кажется.

Позже в нем прорастает улыбка. Немного сожалений следом.

И безутешное горе.

– Единственное желание, которое у меня теперь осталось, Эмма, – это потеряться, раствориться в мире и быть его частью. Быть во всем. Быть в тебе.

Наконец, усталый, он ставит свой бокал с вином и говорит:

– Я недостаточно тебя берег.

Он просит у меня прощения.

И наши беды захлестывают меня.

84

Я снова слушаю его голос.

– Вы уничтожили одно слово во мне сегодня, Эмма. Целомудрие.

Признаюсь, мои щеки порозовели.

85

Несколько воспоминаний о нас с Оливье.

В «Синеаке» была ретроспектива Боба Фосса, и мы пошли смотреть «Ленни». Нас было только двое в зале, и Оливье взял меня. Я помню, что никогда так не смеялась, занимаясь любовью. И что никогда это не было так неудобно.

Я помню первое кольцо, которое он мне подарил. Колечко от крышечки банки швепса. Бриллиант будет позже, сказал он, и я была счастлива до глубины души.

Я помню, как у меня в первый раз была задержка. Он тогда пришел с цветами, шампанским, огромной корзиной фруктов, книгой Лоранс Пэрну[58], а мои месячные пришли.

Я помню, как мы обещали друг другу никогда не заводить собаку. Никогда друг другу не изменять. Никогда не расставаться.

Я помню наш восторг, когда мы попробовали кортон кло-ронье 2004 из Мео-Камюзе – больше двухсот евро за бутылку, а он заказал двадцать четыре бутылки.

Я помню наш хохот в тот вечер, когда он пришел с крошечным бриллиантиком, чтобы вставить его в колечко от крышечки. Помню, что я не кривила душой, когда сказала ему «да», не кривила душой, когда думала, что это на всю жизнь.

Я помню первое страдание, предвещавшее то, чего мне будет не хватать позже, – мне двадцать лет, он пожирает мое лоно, но это не мое.

Двадцать лет.

– Уже! – сказала козочка.

86

«Козочка услышала звон колокольчиков: стадо возвращалось домой, и ей почему-то стало грустно. Кречет, возвращаясь в гнездо, тронул ее крылом. Она вздрогнула».

Остановка 2. Замок Берн.

87

Врач очарователен – местный выговор, придающий жестоким словам легкость песенки.

Он читает историю болезни Оливье, беседует по телефону с доктором Хайтаяном и, после новых анализов крови, нового сканирования, регулирует дозы морфия, прописывает сеансы кинезитерапии, консультацию с диетологом, потому что вкусы Оливье теперь постоянно меняются – сегодня он не переносит сыра, мяса, яиц, компотов, вчера это были молочные продукты, хлеб, кофе, – и, разумеется, врач против моей идеи взять напрокат маленький мотороллер, но я все равно это делаю.

Давнее обещание, которое мы с Оливье дали друг другу, когда еще думали, что у нас есть время, итальянская прогулка на «Веспе», Монтериджони, Колледи-Валь-д'Эльса, Вольтерра, аромат «Римских каникул» в Тоскане, но прошли годы, обещания улетучились, а жизни разбились.

Солнечно.

Мы привязаны друг к другу двумя длинными шерстяными шарфами, потому что ему трудно держаться за меня – в его руках не осталось силы.

На седле тарахтящего мотороллера наши тела стали одним целым, некрасивым, неуклюжим, далеким от виртуозной элегантности танцующих тел в «Просветленной ночи»; мы едем по длинной извилистой дороге, которая ведет в замок Берн, мимо подвязанных виноградников, зонтичных сосен, дубов, кипарисов, солнце зажигает зреющие грозди, точно лампочки гирлянд, вспархивают птицы на нашем пути, убегают фазаны, скрываются лисы, и за моей спиной привязанное тело Оливье опасно кренится на виражах, тогда я сбрасываю скорость, кричу: «Мы в Италии! Мы приехали, Оливье! Смотри, вон там видно Сиену! Видно Монтериджони!» Я кричу громко, чтобы моего горя не было слышно, кричу: я счастлива с тобой! Кричу: мне нравится чувствовать, как ты прижимаешься ко мне! Кричу: мы сейчас взлетим! Кричу: я люблю тебя! А потом переднее колесо мотороллера вдруг ныряет в выбоину на дороге, и мы оба падаем, мотороллер едет один еще несколько метров, мы по-прежнему прижаты друг к другу, лежим неподвижно на землистой щебенке, мне вдруг становится очень страшно, но через несколько секунд неожиданности ты смеешься, твоему смеху вторит мой, и это, Оливье, одно из самых прекрасных воспоминаний о нас, и я благодарю тебя за него.

88

Замок Берн, на выезде из Лорга в сторону Салерна, стоит с восемнадцатого века в сердце пятисот гектаров дикой природы, дубов, роскошной сосновой рощи, защищающей виноградники от ветров, града и заморозков, – это затерянный уголок, где мы пытаемся найтись.

Комната – две большие кровати, белые стены, серый паркет, потемневшая от времени мебель, – выходит на лес, и нам кажется, будто мы в носовой каюте «Молли-Аиды», застывшей в сердце перуанских джунглей, где Фицкарральдо мечтал услышать Энрико Карузо, поющего Верди[59].

После ухода кинезитерапевта мы спускаемся в «Бистро»[60], садимся за столик на террасе в мягком тепле вечернего солнца. По совету сомелье пробуем местное розовое – изысканный цвет сомо, блестящий, с радужными отсветами. Оливье, как всегда точный, оценивает интенсивные ароматы со смесью желтых фруктов[61] и цедры цитрусовых и, чтобы сочетание вкусов было идеальным, заказывает тарелку артишоков с базиликом и жареную барабульку.

Он хорошо себя чувствует сегодня вечером, звонит детям, у него даже появился аппетит; солнце золотит его кожу, он красив, и, глядя, как он смеется, слушая, как он говорит, никто не мог бы вообразить разрушения, которые уже учинил в нем рак, это побоище, догадаться, что он проживает сейчас, с бокалом розового вина в руке, последние часы своей жизни, последние дни.

Позже в этот вечер мы встретили Жака.

89

Я оставляю Оливье на минутку одного, чтобы принести жилет из комнаты, – а главное, на минутку, чтобы подавить там приступ хандры, потому что, глядя, как он пьет, и смеется, и говорит о завтрашнем дне, о том, что хочет изменить провансальским винам с сен-жюльеном[62], я подумала, что это его последний апрель, что он вряд ли доживет до своего дня рождения в середине лета; на минутку, чтобы избыть там мою безудержную дрожь, потому что я сознаю, что это безмерно несправедливо – видеть, как укорочена жизнь, как я абсолютно беспомощна, как мы все бессильны удержать того, кто тонет: у нас нет этой силы, никакая любовь, на которую мы способны, не может остановить падения.

Молчание гасит смех.

Туман размывает образы.

Сожаления заполоняют тех, кто остался.

А потом, рано или поздно, мы устаем от сожалений.

Рано или поздно мы выживаем.

Нам немного стыдно.

Но даже стыд в конце концов рассеивается.

90

Я скажу, что знала безмерную радость пройти, радость станцевать на Земле, радость быть живой, видеть свет звезд, ощущать вкус дождя, трепет, головокружения, скажу, что была счастлива, всепоглощающе, очертя голову и невзирая на злые молнии, эфемерные следы, измены, налет теней и все, что однажды оставит нас в одиночестве, – да, невзирая на все это, я скажу еще, что лучшее пока впереди.

91

Чушь для индюшек.

Жак сидит с Оливье за столиком, где я оставила его несколько минут назад. Они заказали вторую бутылку вина, на этот раз красного – нотки малины, смородины, вишни, сушеных фруктов, и, если верить им, приятное послевкусие: кофе, сливовое варенье и шоколад, – идеально с серьезными сырами, которым они воздают должное.

Я принесла ему теплый свитер, вечер прохладный, сыроватый.

Он представляет мне Жака – лет шестидесяти, седые волосы и борода, хорошая мудрая улыбка.

Жак сделал карьеру в рекламе, где был блестящим редактором. Он получал премии. Довольно быстро стал креативным директором, что предполагает, в числе прочего, уточняет он с улыбкой, большую зарплату, большую машину, хорошенькую ассистентку. Новые рекламные кампании, новые премии, развод, а потом – скука. Желание чего-то другого. Приблизиться к себе. Бежать от бесконечных совещаний. От компромиссов. Он рассказывает о фотографиях Шарон Стоун, Джейн Фонда, до такой степени отретушированных, что ему приходилось называть их имена в анонсах, чтобы публика их узнала. Он ушел с немалыми деньгами, попытался написать книгу. Роман обо всем этом. Что-то такое, что было бы важным. Полезным. Окончательным. Но вот ведь как, между пятью строчками bodycopy[63] крема от морщин, говорит он, и тремя сотнями страниц жизни лежит пропасть, и я в нее упал. Он покинул Париж, обосновался на Юге. В крошечной художественной галерее в Тороне, где он продает дощечки из местных пород дерева (пробковый дуб, каштан, кедр) с выгравированными афоризмами, которые подсказывает ему та самая «жизнь». Примеры. Истина в тебе. Встань и измени мир. Твой ближний – дорога. Каждое утро – начало жизни. Любовь – самый экологически чистый двигатель. И т. д. То же самое на футболках. На кружках. Каскетки и тапочки на заказ. А потом желание писать более длинные фразы вернулось. Тогда он выбрался на неделю сюда, в замок Берн, чтобы взяться за перо. В покое. В сосновой роще. Среди красоты.

– И? – спрашиваю я.

– Первая фраза дается труднее всего, – отвечает Жак.

И мы смеемся. Я счастлива слышать твой смех. Ты говоришь Жаку, что болен, и он, сперва нахмурившись, заводит речь о надежде. Надежда, говорит он, самое сильное чувство, какое только можно испытать, сильнее ненависти, любви, сильнее ужаса или ярости. Не надо мне этих фраз в духе «Альманаха Вермота»[64], весело говоришь ты. Но Жак больше не смеется. Ему страшно за тебя. Он спрашивает, уверен ли ты в своем выборе. Ты мог бы поверить в науку, говорит он, надеяться на спасение, такое бывало с людьми, которых считали безнадежными, есть целители, гипнотизеры, альтернативная медицина, гомеопаты, есть Бог, есть африканские медиумы, какие-то буддисты, есть тысяча возможностей спасти тебя, ты мог бы увидеть, как вырастут твои дети, увидеть все прекрасное, чего тебе хочется, ну, не знаю, Бутан, Венецию. Я все это видел в последние недели, отвечаешь ты, может быть, не Бутан и не Венецию, но я провел незабываемые часы с Эммой, без сомнения, самые прекрасные, а через несколько дней наши дети, наши друзья и ты, надеюсь, все будете здесь, мы скажем друг другу, что мы друг друга любим, и, наверно, это будет правдой. Но, перебивает тебя Жак, все это ты можешь сделать, не – он ищет слово – обрекая себя. Да, выдыхаешь ты, но мы никогда этого не делаем. Никогда не делаем того, что нужно, в нужный момент. Мы всегда ставим тех, кого любим, на последнее место. И ты кашляешь, потому что словам тесно у тебя в горле, и заказываешь еще бутылку, я хочу сказать тебе, что мы уже достаточно выпили, но воздерживаюсь.

Мы долго сидим за столиком в саду. Температура упала, и обслуга приносит нам одеяла.

Жак рассказывает о своих рекламных кампаниях для «Мерседеса», ты не находишь, что их новые модели похожи на «Опели», ты говоришь ему о «БМВ», о дизайне, wastegate[65], о вещах, которых я не знаю. Я смотрю на вас обоих, незнакомых еще три часа назад. Вы похожи на двух старых друзей, на двух юношей, которые говорят о машинах, говорят о девушках, а в сущности, говорят о своих страхах и своих надеждах. Вы меня глубоко трогаете. Я нахожу вас красивыми. Вы такие живые.

Потом мы поднимаемся в большой сьют, чтобы ты принял свою дозу актискенана и наконец отдохнул, убаюканный потрескиванием огня в камине.

Когда я гашу свет, ты сухим голосом говоришь мне:

– Я предпочту танцевать время, которое мне осталось жить, а не отдыхать.

В темноте ты не видишь капельку ртути, выступившую на моих глазах.

Позже, не в силах уснуть, я спускаюсь одна – хочется еще бокал и потом еще один, мне надо оставить за грустным хмелем последнее слово: гнев, хандра, ненависть, не важно; и официант «Бистро» приносит мне бутылку урожая 2012, свежие черные ягоды, ваниль и кислая вишня, никаких больше копыт, козьей шерсти и нежных губ, сегодня ночью я хочу пить, пусть даже кислятину, которую подавала иногда Мими в кемпинге, пить, и только, потому что я не могу кричать, не могу все ломать вокруг себя, пить до упаду, потому что уход тех, кого я люблю, будит во мне неведомый доселе гнев.

– Я напьюсь с тобой.

Я вздрагиваю, поднимаю голову.

Жак улыбается мне. Он в халате, волосы взъерошены.

– Я курил в окно в моей комнате и увидел тебя, представь себе, мне тоже хотелось пропустить пару последних стаканчиков.

Я улыбаюсь ему в ответ и осушаю бокал, наполняю его снова, протягиваю ему, он выпивает его в свою очередь. Хороши два пьянчужки. Я пытаюсь догнать тебя, говорит он. Тогда я наливаю ему еще один и еще, и официант приносит нам новую бутылку и второй бокал.

Жак берет мои дрожащие руки в свои.

– Я знаю, что пишу много чуши на моих дощечках, но что ты хочешь, людям нравится. Однажды какая-то дама даже спросила, есть ли у меня что-нибудь о собаках, у меня ничего не было, я сказал ей зайти завтра. На обычной дощечке, которую я позаимствовал из конуры, я выгравировал с одной стороны: У моей собаки жизнь не собачья, а с другой – Кто единственный будет любить меня всегда и никогда не осудит? Моя собака. Она была без ума от радости и в благодарность прислала ко мне всех своих друзей: так я стал писать глупости о кошках, зябликах, хомячках и даже об индюшке.

Он по-прежнему держит меня за руки, и дрожь как будто унялась.

– Все думают, что я годен лишь писать вздор, но тебе я могу сказать это, потому что ты умеешь смотреть в корень, потому что ты ищешь ответов, Эмма: не надо пытаться понять, почему что-то случается, почему рак Оливье вернулся, почему это случилось с ним. Есть люди, которые полагают, что, если понять, почему пришла болезнь, от нее излечишься. Это просто неприятие тайны. Есть тайна жизни, тайна смерти, Эмма, тайна нашего удела человеческого, такого уязвимого. Надо признать и смириться, что есть вещи больше нас, над которыми мы не властны. Это вернет нам верную пропорцию в мире.

Остановка 3. Замок Сен-Мартен.

92

В следующие дни мы слушаем раз за разом Tabula rasa II [66] Арво Пярта и «Аве Мария» Каччини.

Мы едим шоколадки «Роше Сюшар», чего никогда не решались делать из пустых эстетических соображений – особенно я.

Мы смотрим твой любимый фильм и мой тоже (поедая «Роше Сюшар» – особенно я).

Мы разговариваем по скайпу с Леа. Она спрашивает, как можно будет тебя потрогать, когда ты уйдешь. Веришь ли ты в призраков. Будешь ли ты призраком. Спрашивает, боишься ли ты, и ее большие глаза затуманиваются.

– Ты узнаешь, какой я стану, папа? Ты увидишь меня?

Мы пьем леовиль-пойферре 2009 на пляже в Сен-Рафаэле и смотрим, как солнце падает в воду, точно апельсин, который катится, и шлепается, и закатывается под стол.

На улице в Тарадо ты говоришь кому-то, что скоро умрешь, и он, опустив голову, ускоряет шаг.

Однажды ночью я паникую, потому что не нахожу капсул москонтина и нам надо ехать на «Скорой» в больницу, чтобы тебе выдали новые. Паника. Аритмия. Невероятная самоотверженность работников «Скорой».

Ты снова говоришь еще кому-то на улице, что скоро умрешь, и на сей раз этот человек спрашивает тебя, может ли он осуществить хоть одну твою мечту. Ты улыбаешься ему и ничего не отвечаешь.

Перед туристическим бюро ты хочешь отдать даром большой «БМВ», но люди смеются, думают, что это передача типа «Скрытой камеры». Ты клянешься, что это не так, что ты даришь его, потому что он тебе больше не нужен, потому что ты уходишь, и один прохожий спрашивает тебя, далеко ли ты уйдешь без машины; ты отвечаешь, что у тебя рак, что ты не заберешь ее с собой, и тогда прохожий интересуется, какой у нее пробег, мощность, преимущества, сколько она потребляет бензина, сколько ты за нее хочешь, а ты повторяешь, я вам ее дарю, и он обзывает тебя жуликом и вором. Говорит, что мир сошел с ума, если уже буржуа мошенничают.

Целый час мы ищем телефон некого Фредерика Жанмара – которого я не знаю, это один из твоих друзей детства. Ты звонишь ему. Он не сразу тебя узнает. Вы вспоминаете школьный двор. Буфет. Соседку. Потом ты просишь у него прощения. Я никогда не узнаю, за что. И я вижу на твоем лице умиротворение, несмотря на вновь проснувшуюся боль, брызги крови, крошечные конфетти.

Мы говорим друг другу вещи, которых никогда не осмеливались сказать. Что ты хотел бы заняться любовью с черной женщиной, длинной, пряной. Что ты обожаешь Каролину, потому что в тебе есть темные стороны, которые она принимает. Которые озаряет. Я – что возненавидела тебя в день, когда ты меня – я не нахожу слов, – в день моих первых слез с тобой, и ты сердишься. Я говорю тебе, что у нас нет больше времени сердиться. Говорю, что довольно редко с тобой кончала. Но любила удовольствие, которое ты получал со мной.

Что я любила твою жажду.

Ты спотыкаешься на деревянном мостике, который ведет в Романтический сад в замке Сен-Мартен, и у меня нет сил тебя поднять. Мне прибегают на помощь. Несут тебя, как короля, до нашей комнаты. Врач еще увеличивает дозу опиатов, и твои глаза, кажется мне, гаснут, как угли в камине утром, когда жар уступает место холоду.

Нам удается связаться со сценаристкой Александрой Клер, чтобы она рассказала тебе следующий сезон сериала «Шестеренки», который ты так любишь; она соглашается, при условии, разумеется, что мы не откроем этого никому, даже там, куда я уйду? – спрашиваешь ты, и Александра Клер в трубке смеется тепло и дружески.

Однажды после обеда – накануне того дня, когда все приедут, – мы лежим рядом на большой кровати леди Чаттерлей с балдахином. Пружины скрипят. Окно приоткрыто. Шелестят занавески. Ты дышишь шумно. Угрожающе. Мы долго лежим неподвижно. Молча. Из суеверия. Потом, ближе к вечеру, когда небо алеет, наши пальцы ищут друг друга. Соприкасаются. Потом наши ладони. Локти. Мои губы прижимаются к твоему плечу. Пробегаются по торсу. Утраченное тепло. Соль. Они ощущают железистый вкус твоей крови. Находят гнутую решетку твоих ребер. Твои пальцы вновь познают мои тяжелые груди. Мою прохладную, трепещущую кожу. Мою спину. Поясницу. Есть что-то очень нежное в каждом нашем жесте и изнуренное в нашем голоде. Позже, хоть я никогда этого не любила, просто потому, что любишь ты, я беру у тебя в рот, твой член едва набухает, слишком изможденный. Ты издаешь один лишь вздох, долгий, как печаль струнных в квартете Дворжака. Позже моя голова пристраивается на твоей шее. Входит в этот паз в последний раз.

Наши тела прощаются друг с другом.

Они расстаются, как расстаются в конце тела танцоров в «Просветленной ночи», – потому что нет ничего в этом мире, что не рождалось бы и не кончалось в разрыве.

Сегодня вечером покончено с этими краями.

Покончено с нашими островами.

93

Я решила оставить тебя со мной на целый день, после того как ты уйдешь.

94

«– Несчастная, разве ты не знаешь, что в горах волк? Что ты будешь делать, когда он придет?..»

95

Я должна сказать тебе, Александр, что тело Оливье и мое простились друг с другом.

Я должна сказать тебе, что это было серьезно, мучительно, но не было грустно. Его кожа была холодна, а его половой орган умер у меня во рту.

Я выслушаю твой ответ, что ты знал, что узнать с уверенностью можно только последний раз, и в первый раз ты скажешь мне, что любишь меня, ты скажешь мне, что настоящее безмерно.

Что оно отныне моя земля.

И тогда я попрошу тебя жить в нем со мной. И это будет да, как на свадьбе.

Как на балу.

Головокружение.

96

Это самый красивый из трех.

Замок, больше, впрочем, похожий на внушительный и удобный семейный дом, чем на крепость. Потемневшие от времени стены, итальянские краски, местами облупленные, точно слезы камней. Тени штукатурки. Приветливое тепло под кронами гигантских дубов, чьи едва распустившиеся листочки рисуют неподвижных воробьев на стенах, на железных столиках в саду, голубых, словно маленькие небеса, на деревянных скамьях, на клумбах с желтыми и белыми цветами. Дальше Романтический сад, в который можно пройти по узкому мостику: изгороди, подстриженные с веселой небрежностью, спрятанные там и сям каменные статуэтки как будто смеются над нами, и подвешенные над нашими головами бамбуковые клеточки, решетки, с чучелами птиц внутри словно напоминают нам, что настоящие в клетках не живут, – это навевает мне безалаберную поэзию сада Колетт в «Мускатной беседке», той самой, где она написала: «Достигну ли я здесь того, чего не начнешь сызнова?»[67]

На втором этаже комната Жюинье[68], где, верх иронии, снимались сцены «Леди Чаттерлей». Окна выходят в парк, и в глубине виден каменный бассейн. Комната прохладная из-за терракотовой плитки на полу, которая остается холодной в любое время года, – обои с цветочным орнаментом, восхитительно допотопные, мебель в стиле Людовика XVI по-провансальски, маленький круглый столик, на котором я пишу, когда Оливье спит, – и кровать с балдахином, толстый мягкий матрас, который такое легкое тело моего мужа уже почти не продавливает, эта кровать похожа на последний остров.

Замок Сен-Мартен. Это самый красивый из трех. Это последний.

Земля обетованная.

Софи и Морис приезжают после обеда на машине и с ними великолепный сюрприз для меня: Мими – вернее Мишель, в своем элегантном дамском костюме. Шутки в сторону, детка, это свидание. Праздник.

Со своей стороны, моя мать, Луи и Леа выходит из поезда, берут напрокат машину на вокзале Драгиньяна и присоединяются к нам вечером.

Манон нашла рейс Лондон – Ницца, Жак едет за ней в аэропорт и привозит сюда. Приехав, он преподносит мне подарок, на память о моем горьком хмеле в замке Берн, чудесный якорь спасения – дощечку из бразильского палисандра, на которой, перед тем как покрыть ее лаком, он выгравировал: Если разум не дает ответа, ищи его в поэзии.

Остальные четыре гостевые комнаты замка наши – они носят восхитительно китчевые имена: Маркиза, Маркиз, Ампир и Мерсо (в честь, как я узнала, Анны де Мерсо, дочери владельца замка Мерсо в Бургундии и жены прадеда графини де Гаске, Терезы, которая живет здесь и здоровается с нами каждый день); Мими же, которая не может спать в замке, приютил Жак, в нескольких километрах отсюда – Жак, у которого в первую ночь они отведают шерри-бренди, маленькими, тайными глоточками; алкоголь подарит им неожиданно короткий путь друг к другу, они утрут слезинки от смеха, другие от сожалений, и между той, кого называли Мадам во времена ее величия, и поэтом-гравером по дереву, Любовь – роза без шипов, завяжутся внезапные узы, это настоящая встреча, история слов, идеально подходящих друг другу, вы красивая, вы волнующая, а вы, вы дуб и тополь одновременно, мне это нравится – последний бой, признается мне позже Мишель, красивая, как явность, с зардевшимися щеками, с горячими ладонями, последний удар молнии, малыш, когда уже не верилось в сердечный трепет и в доброту мужчин.

Никогда не бывает полностью спрятанной красоты.

97

До того как они все приехали, до того как мы собрались вместе и наступило затянувшееся прощание, Оливье увлек меня в маленькую часовню Святого Франциска в Лорге: полсотни стульев, сводчатый потолок, беленный известью, а за мраморным с золотом алтарем, в нише, статуя Сердца Иисусова, слева от нее святой Иосиф, а справа святой Франциск Ассизский.

В последний раз вместе.

Он садится в первом ряду, и я остаюсь рядом с ним.

Он глубоко дышит, как делают, когда хотят сосредоточиться на себе. Смотрит по сторонам чуть растерянно. Потирает руки, потому что в часовне свежо, почти холодно. Он кашляет и от эха собственного кашля вздрагивает.

Он долго держит глаза закрытыми.

Позже, перед тем как открыть, он трет их, и они красны. Он берет мою руку в свою, его ладонь ледяная и дрожит. Он не смотрит на меня. Он шепчет. Шепчет так тихо, что мне приходится склонить лицо, приблизить ухо к его губам. Он говорит слова, которых я за ним не знала. Похожие на молитву. Он спрашивает, можно ли ему остаться еще немного. На несколько месяцев. На годик. Пожалуйста. Прошу вас. Хоть я и сказал, что не буду бороться. Хоть мы и должны держать наши обещания и уходить, когда настанет час. Он оборачивает лицо ко мне, и это его лицо ребенка. Белое. Гладкое. Осиянное. Которого я не видела на фотографиях. Его лицо до жестокости. Он улыбается мне. Говорит: «Может быть, все это правда, Эмма, что можно спастись, что можно остаться всем вместе, сейчас или позже, я хочу сказать, однажды, может быть, мы соберемся все. Я не знаю. Я не хочу исключать этого сегодня вечером, не хочу верить, что есть только это».

Эта краткость.

Я смотрю на него. Я не плачу. От слез никогда ничего не росло.

И когда его нос снова начинает кровоточить, я собираю кровь пальцами, я пью ее и знаю, что он во мне навсегда.

98

Ты никогда не говорил мне о Боге, Александр. Мы просто не успели.

Веришь ли ты, что было что-то до нас? Что будет что-то после? После тебя и меня?

Или ты думаешь, что от любви остается только пепел?

Веришь ли ты, что мы согрешили?

Что мы были так до ужаса человечны?

99

В часовне, пока Оливье, закрыв глаза, сложив руки, сцепив пальцы, хочет, как я полагаю, ощутить иное, не мое присутствие, я говорю себе, что здесь задаются вопросом о жизни после смерти, тогда как есть куда более важные вещи, чем жизнь после смерти.

Жизнь до смерти.

Эта крошечная чудесная траектория.

100

Снаружи ночь черна, дремотна, глубока[69].

Ветер стих. Цикады больше не стрекочут. Тишина жуткая. Ужасающая.

И тогда я становлюсь криком.

101

Пока в час сумрачных бед лекарство подавляет еще ненадолго боль Оливье, и его тело вздрагивает, когда страдания будто бы отступают, я думаю о моем слишком коротком пути с Александром, об этих бороздах желания, проложенных нами, но не успевших дать всходы, о моем наслаждении, несмотря на отсутствие, таком поразительном, таком сильном, что оно открыло мне истину: плотское удовольствие обладает не только языком криков, слез, ни даже смеха, но и другим, таким сложным, почти благоговейным языком красоты молчания.

Я смотрю на тело Оливье, в котором живет боль, на это тело, которое само живет в боли, спокойно лежащее, как подаяние ночи, пьета тени, и невольно представляю себе тело моего отца, распростертое на койке в Центре Оскар-Ламбер, на лице кислородная маска, иглы капельниц воткнуты, точно злые чары, в тыльную сторону ладони, в грудь, белые волоски, кожа местами фиолетовая, родинки, которых я у него никогда не видела, это выжатое, изможденное тело, в объятиях которого я не бывала с детства, и обещаний о тиграх, Америке, Механических мастерских в среду после обеда, я помню, как смотрела на него спящего, впервые я смотрела на него спящего, обычно это отцы оберегают сон детей, отцы выбиваются из сил, защищая их от зла и ярости желания, и я тогда угадала боль отцов, их ужасное бессилие, и взяла его холодную синюю руку в свою, еще маленькую, я смогла сжать только три его пальца, я сжала их так сильно, как только могла, но они остались каменными, он едва захрипел, и я, воспользовавшись этим кратким пробуждением, спросила его, страшно ли ему, спокойно ли, верит ли он в ангелов, в прощение грехов, в то, что обещали нам на воскресной мессе, «Я есть воскресение и жизнь, верующий в Меня если и умрет, оживет», спросила, рад ли он был, что я его дочь, и он захрипел пересохшим, наждачным горлом и своей свободной рукой приподнял пластиковую маску и прошептал:

– Уйми меня.

А я тогда крепко обняла его – я не расслышала.

Его смерть оставила меня без ответа, я выросла в этом холоде, и три десятилетия спустя пламя меха хищного зверя согрело меня, и я наконец поняла, что всегда любила его, и признала, что никогда ему этого не говорила.

От слов, которых мы не говорим, всего больнее.

102

Александр был поджигателем, а я захотела, чтобы меня подожгли.

Он был картографом, обнаружившим во мне разломы.

Человеком, угадавшим мою грамматику.

103

«Любуйтесь, дети, красотой долин, / Пчелой в цветке и безмятежным прудом, / Пока любовь вас не настигнет в миг один, / Потом забудете вы упоенье этим чудом»[70].

104

Пусть будет смех.

День лучезарный, небо с открытки. Мы одни в замке, одни в Романтическом саду, где накрыт большой стол, белая скатерть, белые тарелки, потемневшее помятое серебро, местное вино, лучшего урожая, темный цвет с рубиновыми отсветами, фруктовый аромат – вишня и клубника, – привкус тонких танинов, веселое вино, что течет рекой, и весенняя трапеза, сооруженная поваром-виртуозом из Видобана, поскольку ресторана в замке нет.

Погода стоит хорошая с рассвета, рассвета теплого, уютного. Оливье плохо спал. Он проснулся, тяжело дыша. Жестокая головная боль. Спутанность сознания. Захват речи стоном. Рвота. После часа кинезитерапии ему полегчало. Уже два дня как врач сильно увеличил дозы обезболивающих – он отвел меня в сторонку: каждые два часа, только не пропускайте прием, его тело держится на волоске, все сдает внутри, это драма девятибалльной силы, без лекарств боль была бы невообразимой, даже у медицины нет для этого слов, просто представьте себе пианино у вас на груди, вот как ему будет больно. Маленькое пианино, сто сорок кило. Нечеловеческая боль. У него не будет даже силы кричать. Я не осмелилась спросить, сколько времени ему осталось, перед уходом доктор сам сказал мне предупредительным тоном, это хорошо, что вы собрали всю семью сейчас вокруг него, и в этот момент я получила ответ.

Оливье уснул тяжелым сном. Я спускаюсь в сад, но никого там не нахожу. Захожу в здание, где находятся бутик и зал дегустации вин, в запахах алкоголя, сырого дерева, грибов, и встречаю там стажера, которого нам представили накануне, девятнадцать лет, может быть, двадцать, высокий, светлокожий, с крепкими руками, я делаю ему знак подойти и, стоит ему поравняться со мной, хватаю за руки, увлекаю, как в движении вальса, в маленький коридорчик, где скрываются лестница и умывальник, притискиваю к стене, от неожиданности он на миг каменеет, собственная смелость заливает румянцем мои щеки, дыхание зашкаливает, я беру его большие руки, кладу их на мои груди, погладь их, сожми их, тяну одну руку ниже, к животу, трогай меня, пожалуйста, трогай меня, мой муж умирает, я хочу почувствовать себя живой, и неловкие пальцы мальчишки начинают шевелиться, он закрывает глаза, я прижимаюсь к нему, шепчу ему на ухо, хорошо, хорошо, спасибо, продолжай, сильнее, мне не больно, и частое дыхание парня обдает жаром и кислотой мою шею, его губы ищут мой рот, но я отворачиваю лицо, я не хочу поцелуя, не от него, не надо языка, не надо этой трагической интимности, только его пальцы, неуклюжие, торопливые, и вдруг звук шагов на лестнице, и мы цепенеем, я узнаю этот щелчок пальцев, это ритмичное постукиванье подошвы по плитке, слышу голос, хрипловатый, дружелюбный, напевающий «Никаких буги-вуги до вечерней молитвы»[71], и я оборачиваюсь к Морису, внезапно счастливая, сама не зная почему, раскидываю руки, парень дает деру, как испуганный зверек, выпущенный из ловушки, а мы оба хохочем, мужчина, поющий слова другого мужчины, и я, потерянная женщина, диким хохотом – два спасшихся зверя.

Дети накануне были взволнованы встречей с отцом. Леа гладила его бледное лицо, целовала погасшие глаза. Она потрогала его волосы, и он сказал ей, что те, которые она когда-то нарисовала фломастером, были красивее. Луи держался поодаль, Оливье сделал ему знак приблизиться. Он долго что-то шептал ему на ухо, и наш сын расплакался и крепко обнял отца.

Манон не сказала мне ни слова, с тех пор как приехала, она захотела побыть с ним одна, поэтому я не знаю, что они говорили друг другу.

Но позже в этот день, когда Морис запевает «Умирающего»[72] по просьбе Луи, мои дети подходят наконец ко мне, они берут меня за руки, поют, плача и смеясь, потому что их отец плачет и смеется одновременно, они прекрасны в своем горе, так внезапно покидая нежность детства, время песни – время нашей встречи, нашей плоти и крови, которые снова вместе, перемешаны, как наши неуловимые запахи, молоко на шейке Манон, зубная паста «Бенко» на губах Луи, скошенная трава в волосах Леа; позже, в этот же день, когда каждый понимает, что надо отпустить тех, кого мы любим, суметь дать им проникнуть в нас, наступает последний момент благодати; и вдруг ветер свежеет, горы лиловеют, и я вспоминаю уже козочки дядюшки Сегена, я думаю обо всем, что приходит так быстро, обо всем, чем мы не успеваем насытиться, обо всем, что мы недостаточно носим, недостаточно месим, чем недостаточно лакомимся, обо всем, что теряем в тот самый миг, когда оно приходит.

Оливье засыпает, а мы с детьми выходим в сад, в сырую ночь, и говорим о нем; Мими приносит одеяла и вино, и Манон просит ее остаться с нами – Луи приветствует ее вежливым «ауава», вызывающим у нас всех улыбку (понимай: привет, как дела?). К нам присоединяется Жак, потом моя мать, потом Софи со своим певцом, и мы становимся единым телом, единым дыханием. Мы говорим тихо, чтобы не разбудить ночные злые чары. Мы пьем за Оливье. Пьем за наши жизни и за все, что нас связывает. Леа поднимает тост за красоту звезд, потому что каждая звезда была кем-то, говорит она и пьет первый в своей жизни бокал вина, веселого розового, ее скулы вспыхивают, как две лампочки гирлянд 14 Июля, она просит еще один, получает его, и мы все смеемся. Позже приходит стажер (его взгляд старательно избегает моего) и предлагает нам разжечь костер, если мы хотим, дети кричат: да! да! – они даже собирают вместе с ним хворост в Романтическом саду, сухое дерево загорается быстро, и языки пламени высоко взмывают в темноте, они добавляют блеска нашим глазам, согревают наши тела, рисуют веселые танцующие тени на наших лицах. Моя мать первой уходит в свою комнату, потому что ей холодно, несмотря на вино, несмотря на костер; потом Морис, уставший от выпитого; Мими же, на которую дети смотрят завороженно, слушая ее рассказы, еще долго не дает нам уснуть своими байками про кемпинг – новорожденный, забытый однажды в душевой, бабуля, которая искала свою вставную челюсть, а ее никто не понимал, рыжий парик, найденный с шарами для петанка, а уж трусики, боже мой, десятки стрингов, не знаю, что с ними делать, – носовые платки, советует Луи. Кукольные одежки, предлагает Леа. Колпаки для лысых, не отстает Луи, показывая на окно комнаты Мориса. Их глупости приводят нас в восторг.

Мы живы.

Моя мать коротко остригла волосы. Я помню, что она стриглась так же коротко, когда умер отец. Лицо у нее от этого стало более детское, чуть потерянное, да она и вправду потерялась. Раньше, вечером, она сказала мне: я тону, горе – бурный поток, опасная река, оно отрывает пальцы на поверхности воды, и не видно наших криков. За столом она садится рядом с Оливье – когда смотрит на него, плачет, а когда не смотрит, плачет все равно. И он пытается отвлечь ее афоризмами Жака, теми, что на каштановых дощечках, Смерть есть рождение, Радость течет в нас, как кровь, вскроем же вены, но ей от этого совсем не весело, как вы можете, Оливье, смеяться над всем этим, такая гнусность, такая трагедия, но смех Оливье, хоть ему и трудно теперь пробить себе дорогу в его изможденном теле, еще прекрасен и щедр.

Оливье берет мою руку, целует ее; вино его развеселило и как будто принесло облегчение. «Спасибо тебе за все это, Эмма, за этот обед, за этот праздник, ах, если бы он мог еще продлиться, всю жизнь, а, почему надо было этого ждать? Ну же, выпьем, выпьем еще, хорошее вино, легко пьется, я не в обиде на того типа, что сделал тебя безумной, Эмма, что сделал тебя красивой, ты была красивая с ним, такая красивая, какой я тебя и не подозревал. – Оливье смеется, он пьян. – Когда я встречу его там, наверху, мы поговорим о тебе, постой, сейчас я буду петь с Морисом. – И потом, тише: – Ты не находишь, что он все же безобразен? Любовь слепа». На другом конце стола Морис поднимает свой бокал в нашем направлении. Софи отчаянно влюблена: «Он дает мне уроки пения, делится она со мной в возбуждении, мы будем петь дуэтом, как Джонни и Сильви[73] в великую эпоху, когда они спели «У меня проблема», о, Эмма, как я счастлива, жаль, что я встретила его так поздно, и потом, он слишком много курит, это тревожит меня, не из-за его голоса, нет, ты сама знаешь, что я хочу сказать, ай, о, прости, сейчас не время, мне так больно за Оливье. Если бы ты знала. Моя подруга. Моя сестра».

За столом, напротив певцов, Мими осторожно пьет, а Жак пьет ее слова. Мужчина – это сердце, или он ничто, провозглашает он. Вчера, у него, их слов было достаточно, как помолвкой стало это окончательное электричество, эта бушующая волна, которая унесла их печали. Сегодня ночью они держатся за руки.

Мы упали в объятия друг друга нынче утром, Мими и я, ее приезд был подарком, материнской милостью – она и напоминала мне иногда мою мать, если бы вдруг моя мать любила себя. «Я пришла бы босиком по снегу для тебя, малыш. Это прекрасно, то, что ты делаешь. Ты склеиваешь вместе тысячу кусочков жизни для огромного воспоминания, это потрясающе, Эмма, редкая в тебе нежность, это твой алмаз. Я знала посла одной из этих мужских стран, который отдал бы свое состояние за этот алмаз. Что-то мне хочется закурить от всех этих волнений, и, знаешь, что, малыш, я так и сделаю. Да, так и сделаю». И Мими зажгла свою сигарету. После десяти лет воздержания. К ней сразу вернулась элегантность жеста, согнутый локоть, устремленное вверх предплечье, заломленная кисть, фотография Хельмута Ньютона. Она жадно затянулась, так вдыхает воздух новорожденный, тепло разлилось в ее горле, в груди, легкое головокружение, ее такие светлые глаза на миг закатились, стали белыми, потом она выдохнула дым через нос, через рот и рассмеялась смехом счастливой женщины, смехом пьяной женщины: «О малыш, о боже мой, как же хорошо, до неприличия, и мысль, что эта маленькая доза табака может еще и растопить мои лишние килограммы, которые так мне мешают, вернуть былую фигуру – невоспитанные свистели мне вслед, знаешь ли, – приводит меня в восторг. Потому что, хоть руки у Жака и для округлостей, мужчины предпочитают изящные тела, так они чувствуют себя защитниками. Он знает слова, которых у меня никогда не было, как цветы, которых мне никогда не дарили, от этих слов веришь в то, что считала потерянным, – прошептала она. – Он повесил их мне вчера вечером на шею, как жемчужное ожерелье». И мне вдруг стало холодно, потому что я подумала об Александре, о словах, которые его глаза положили на мою спину, в Лилле, в «Пивной Андре», обо всех тех, которым мы дали убежать из наших жизней, потому что они были мелкими, грязными и подозрительными. Потому что я подумала об огромной пустоте, которую он создал во мне, чтобы расположиться там, и не пришел.

Мы собрались в этот вечер не потому, что Оливье умирает, но потому, что он жив.

Мы говорим о Боге, говорим об ангелах и о наших отцах, говорим о музыке, о вине, о ветре и грозах, говорим о книгах, о безобразии сегодняшних автомобилей, о модницах в шляпах с перьями за рулем «Делайе» или «Тандерберда», говорим о низости политиков, говорим о звездах и бесконечности, о том, что мы во всем, в ветре, в листве деревьев, в речной воде, в лесных камнях, в птичьих перьях, и в коровьих лепешках, добавляет Леа, прыснув, это же земной цикл, уточняет она, дождь, трава, жвачка; мы говорим об этом, нет, мы никогда не исчезаем совсем, мы всегда живы, вплоть до бесконечно малого.

Перед десертом – Мими налегла на контессен-мартен, белое, урожая 2013 года, это просто поэма, говорит она, а Жак, влюбленный, хмельной, шепчет ей на ухо, я видел твою красоту, это ты поэма, ты рондо, моя Мими, и она смеется, рондо это ведь круг, выгравируй мне его на кругляше, и гладит щеку своего поэта по дереву, – Луи забавляет нас всех своими вопросами Морису. Почему ты поешь Эдди Митчелла, почему не выбрал, например, Гольдмана? Или Рено? Я не знаю. Это пришло само собой. Откровение под душем. Святой Эдди явился тебе? Ты знаешь, что Эдди Митчелл сказал о божоле, что хорошими годами он моет пол, а плохими его натирает? Да? Нет, я не знал. Я вообще-то люблю божоле. Ты бы все-таки попробовал носить паричок, спереди, накладку. Луи! Взрывы смеха, ничего обидного.

А потом мой сын просит его спеть Бреля, «Умирающего». «Пусть будет смех, / Пусть все поют, / Безумно веселятся пусть»[74]. Морис колеблется, его адамово яблоко ходит ходуном, потому что Брель, вот так, вдруг, эта песня, сейчас, это серьезно, как Бах в церкви. Но он все же встает, пошатываясь. Вино из опрокинутого бокала рисует пурпурное пятно на скатерти, эта парейдолия напоминает мне волну, впитанную песком, исчезновение, и тогда мои дети подходят ко мне, мы образуем цепь и поем в эти последние минуты благодати, и ветер вдруг свежеет.

Смотрите хорошенько на эти залиловевшие горы, на анютины глазки, которые тихонько сворачиваются, точно плиссированные юбки-клеш, закрывающиеся перед желанием, на разлохмаченные кружева розовых облаков, смотрите, как сосны скользят в темноте, как рассеиваются колокольни на ветру, как исчезают бабочки; смотрите на все, пока любовь вас не настигнет в миг один, потом забудете вы упоение этим чудом.

Моей матери страшно, и она уходит в свою комнату.

В Романтическом саду, под висящими клетками, освещенными теперь, как фонарики, под веселыми, насмешливыми взглядами статуй, Мими с Жаком, Софи с Морисом и мои дети танцуют, маленький весенний бал под песни Counting Crows, Адели, Anthony & The Johnson. Я остаюсь с Оливье. Мы держимся за руки, смотрим друг на друга, и все прекрасное, как и безобразное, появляется вновь, и он говорит – мне жаль, и я повторяю – мне жаль. Ночные фонарики высвечивают его последнее лицо, запавшие глаза, выступающие скулы, выпуклость шеи, как маленький снаряд – оскорбление. Смерть любит уродовать красоту, как будто она не выносит сожалений. Оливье пьет еще, и я пью, чтобы разделить его хмель, его безутешное горе, я пью, чтобы достичь этих молчаний, которые говорят, чтобы низойти с ним, чтобы не отпускать его руку, и еще потому, что мы любим пить вместе; и когда вино течет по его подбородку, точно струйка из лопнувшей трубы, потому что тело его сдает, когда оно пропитывает воротник его рубашки, и он отставляет бокал, и устремляет свои глаза в мои, и говорит: «Я всегда думал, что перед смертью делают громкие заявления, оставляют наследство, говорят важные слова, я, наверно, насмотрелся фильмов, Эмма, насмотрелся глупостей, одно я хочу тебе сказать, одно мне осталось тебе сказать, что мне влом подыхать, влом становиться этим дерьмом, я уже не держусь на ногах, я рад, что это скоро кончится, и все же чего бы только не отдал, чтобы побыть еще немного, чтобы просто ходить без боли, с тобой под руку, и дышать, уплетать воздух, конец – это тяжко, это так долго. Скажи мне, Эмма, ты любила меня?» – Да.

105

Emma aima[75].

106

Я поняла, почему моя мать никогда не называла меня Эммой.

Из-за простого прошедшего от глагола «любить».

Она всегда предпочитала Эмманюэль, потому что в этом есть что-то от наговора: окончание эль, она[76]; это все она, эта эль, она лишила меня материнств, эта эль, она бросила мужа, который ее любил, и трех их прекрасных детей, эта эль, она отдалась первому встречному, эта эль, она ушла жить, как последнее ничтожество, в кемпинг со старой потаскухой, даже сводней, эта эль, она, которой не хватило ни терпения, ни веры, эта эль, она, крутится теперь, мучаясь совестью, вокруг своего мужа, который умирает, бедняжка, эта эль, она, ну не гнусность ли ее жизнь?

Но я могу ошибаться. Все всегда было словно с этой эль, с ней.

С моей матерью.

107

Никто больше не подкармливает пламя, и мы расходимся каждый в свою комнату.

Сон у Оливье беспокойный. Кровавые пузырьки лопаются на его губах, словно пузыри от рыб на поверхности воды, маленькие зернышки граната. Он стонет, и от его страдания я слабею.

Позже я просыпаюсь, чтобы дать ему четыре капсулы москонтина. Миозис нарисовал ему странные глаза – загнанный зверь. Восковая кожа. Холодный пот. Метания. Я сижу на кровати рядом с ним, глажу его лицо. Слез у меня нет.

Мы стали снами.

Я – упавший камень, но я знаю незримую глубину рек.

Если кто-то меня подберет, он подберет со мной и мою историю.

Если он поглотит мои слова, он поглотит с ними и меня.

Назавтра после этого долгого дня с Оливье моя мать собирается вернуться в Бондю с детьми.

Перед отъездом они навещают отца, он лежит неподвижно в кровати леди Чаттерлей, тело расплывчатых очертаний, точно угольная пыль; они прощаются с ним, Леа плачет, целуя его руки, они говорят, что любят его, что им грустно, что они еще увидятся после, – и никто не смеет спросить, после чего.

Мы в последний раз завтракаем все вместе, веселое застолье в тени зеленого дуба. Я вспоминаю, как Оливье говорил, что любит жизнь еще и за прохладу свежевыжатого апельсинового сока, и Манон утирает слезинку, стекающую по моей щеке, а я понимаю, что мы с ней вновь обрели друг друга. Потом мы говорим обо всем на свете, только не о нем. О будущих летних каникулах. О сломанных компьютерах дома. О Зоо, который, наверно, уже бесится в собачьем пансионе.

Жизнь, говорит Леа.

В середине дня Мими, Жак, Софи и Морис уезжают вместе. Несколько дней в Кавалер-сюр-Мер. Пустынные апрельские пляжи. Первые купания с криками, потому что вода еще холодная. Смех их нового счастья. Ледяное розовое вино по вечерам. Их взаимные желания, их мечты друг с другом – и каждый надеется, на сей раз, что это будет последний.

Жак решил все продать, поселиться в Куке, в кемпинге Мими, простите, мадам, в отеле под открытым небом Мими; он откроет там мастерскую гравировки по дереву и будет давать уроки афоризмов, а самым многообещающим из своих учеников и уроки хайку. Он уже сочинил одно:

Она смотрела на меня,

И черные жаворонки

Падали с неба.

Морис и Софи будут петь дуэтом на свадьбах, они выучат песни Брюэля и Матисьяху, чтобы исполнять их на бармицва – они выгоднее, – и он по-прежнему будет любить ее каждый раз по два раза.

Я же, оставшись одна в этой комнате, где я жду, когда буду готова, где срываю с себя покров вины и пытаюсь собраться с маловероятным мужеством, вижу иногда Александра, за окном, его изящное тело бродит в садах, скрываясь время от времени за изгородью, его клубничный рот не отличить порой от цветов. Он часто присаживается на скамьи, небрежно закидывает ногу на ногу, и тогда мне кажется, что он ждет меня, и я, пока Оливье занимается кинезитерапевт, или диетолог составляет его меню, спускаюсь к нему, сажусь в нескольких метрах от него и, невидимая им, рассматриваю его губы, улыбку, ямочку, длинные черные ресницы, эти чары, я представляю себе слова, которые он мог бы мне сказать, и каждый раз ощущаю электрический разряд внизу живота. Мои щеки розовеют, как в первый день, и мне всегда кажется, будто я обнажена. Иногда наши взгляды встречаются, живые, животные, они словно играют, резвятся, ударяются наугад, как отскакивающий мяч, о мочку уха, край ноздри, мой босфор Алмаши, о наши вздохи, наконец, и мне всегда хочется надкусить этот плод, выпить эту кровь, хочется брызг, отметин и шрамов, хочется целовать этот рот, еще не его, не уже мужчину, просто пожирать его губы, и он улыбается, и я знаю, что я желанна.

Ты прав, Александр, настоящее огромно. Туда и надо идти.

108

По памяти.

В конце пьесы Клейста Пентесилея[77] выходит из грота с окровавленным ртом и руками. Царица амазонок смеется над другими: столько женщин виснут на шее своих любовников и шепчут им: я так тебя люблю, до того люблю, что съела бы, и, едва подумав об этом, чувствуют тошноту; так вот, я – я это сделала, говорит она.

Любовь не знает границ.

109

Когда Оливье спит, я спускаюсь порой в Романтический сад. Брожу по нему.

Мои пальцы касаются коры деревьев, листьев бирючины и платанов, погружаются в землю, где растут фиалки, большие синие колокольчики, пурпурная наперстянка с длинными лепестками; мои пальцы ласкают теплый воздух, силятся поймать частички Александра, которые, как пушинки одуванчика, кружат вокруг меня, вокруг нас всех и разочарованно набрасывают мир, который должен был бы быть.

110

Я не спала допоздна в иные ночи, до конца, чтобы вспомнить точное его слово, а то – запах, снова услышать иные его молчания, разговорчивые, как вздохи.

И от усталости посерела моя кожа, погасли глаза, отяжелели шаги.

Мне бы так хотелось возблагодарить банальность наших жизней, потрогать этот жар, ухватить неухватимое.

Мне бы так хотелось разбиться, распасться в нем, достичь этой незримой грани между вещами, этих тектонических пластов в нас, таких шатких, обрушивающих чувства, создающих эти микроскопические трещинки, эти пути, что ведут порой в пропасть – а иной раз к блаженству.

Ни мое отчаяние, ни его изломанное тело, которое я ношу в себе, не сбили меня с пути.

Я осталась верной.

Я по-прежнему верю в безумное желание.

Я по-прежнему верю в это пламя, что делает необъятной нашу жизнь.

111

Настал темный час.

Час крысиной отравы, падения с лестницы.

Час радости и стыда за то, что нет больше надежды.

Час бури, пришедшей издалека, из давних времен, что сметает все, и мораль, и горе, и на рассвете приносит благодать светлых пейзажей, безмятежных и безбрежных.

Мне страшно, и я готова.

Пусть мне не мешают. Пусть не говорят о блаженных, ждущих чуда. Пусть не показывают пальцем на молящихся.

Я говорю о любви.

Говорю о том, что можно сделать из любви и чего мы еще не знаем.

112

«И тут в горах что-то завыло:

– У-у! У-у!»

113

Мне случалось идти ночной порой по улицам деревни или города – зачастую наобум по проулкам Виноградной Лозы в Бондю, – и я всегда думала, до чего же странно, что ночью никогда не слышно, как кончают женщины, как рычат мужчины, никогда не сотрясаются дома, не доносятся смех или вздохи после любви, не блеснет в темных окнах огонек зажигалки, красный кончик сигареты, фарфор лица женщины, охлаждающей свои щеки о прохладу стекла.

И я дождалась ночи, потому что она стирает очертания, размывает лица, смиряет взгляды – в ней можно исчезнуть.

Я не из тех, что детьми боялись ее. Ночь была просторным и теплым плащом, я слышала под ним голос моего отца или матери, читавшей мне о печальных странствиях Лили Барт, сумеречной любви Консуэло, кровожадной ревности Анны де Гильруа[78] и трагедии маленькой козочки Доде; и, после Белянки, после волка, после крови, ночь осталась для меня зажигающей звезды, прокладывающей путь к рассвету, к бледной полосе света на краю неба, к хриплому крику петуха с фермы, подобному дыму от сырого костра; ночь стала для меня надеждой продержаться до рассвета, увидеть, как отлетят страдания, прежде чем исчезнуть.

Я жду сердца ночи.

Этих часов, когда бродит тьма, когда она окутывает мир.

Пора.

Его изможденное тело борется с кошмаром. Я кладу руку на его плечо. Тихонько трясу его, как будила когда-то наших детей зимними утрами, когда еще не рассвело, а все равно надо было вставать, пить горячее молоко, одеваться, выходить, идти при свете фонарей в школу.

Он стонет.

Я говорю ему, что мне жаль, что пора принимать лекарство.

Говорю, что люблю его.

Его глаза закрыты. Губы улыбаются. Он пытается раздеться. Хочет умереть нагим.

И мои пальцы танцуют – но от страха.

Я кладу первую капсулу ему в рот. Вторую. Третью. Глоток воды. Он сглатывает. Потом еще капсулы. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Все, что есть в коробочке, которую я будто бы потеряла. Я говорю ему до свидания. Он глотает их все. Не морщась. Не страдая.

Его улыбка.

Потом голова его скатывается набок, продавив подушку. Он красив вымечтанной красотой «Спящего»[79] Рембо.

Ночь за окном дремотна, глубока.

Ветер стих. Цикады больше не стрекочут.

Воцарилась тишина, жуткая, нечеловеческая, когда искры его дыхания готовятся погаснуть.

114

В этой страшной тишине вдруг раздается голос Александра.

Я слышу его слова, которые приняли меня в себя.

Я слышу то, во что он верил, то, во что я верю теперь и что ниспровергает само понятие счастья:

– Настоящее – единственная уверенность, единственный возможный остров в пустоте.

В нем мы и должны все жить.

И тогда я становлюсь криком.

115

Я кидаюсь к Оливье.

Раскрываю ему рот. Засовываю два пальца в горло, но ничего не происходит. Я проталкиваю большой и указательный глубже. Кричу его имя. И вот – первая судорога. Вторая. И из его жидкого и горячего нутра вылетают капсулы, которые должны были вызвать передозировку морфия, а затем, по словам Хайтаяна, остановку дыхания и конец.

Его рвет прозрачной жидкостью, и я вдруг думаю о рождении моих детей, об амниотических водах, я вынимаю пальцы из его рта, и он опорожняется еще, и, как с Манон и Луи, как с Леа, эта боль завершается криком, крылатым ужасом, и мои ржавые слезы мешаются со смехом, а мой смех с первыми словами: ты не умрешь, Оливье, ты здесь, я здесь, настоящее – жизнь, и ты еще в нем, мы существуем каждую секунду; в коридоре загорается свет, звук торопливых шагов, громкий стук в дверь моей комнаты, панический голос: все в порядке? Позвать кого-нибудь? И я ору голосом безумной, женщины, вынырнувшей из глубин, на грани удушья, ору вызовите «Скорую», мой муж жив, мой муж жив!

Его голова на моих коленях, и я глажу его пылающий лоб – все его тело дрожит.

Он лежит, боль у наших ног.

Я шепчу ему слова, принадлежавшие только нам.

Я тихонько напеваю ему на ухо «Мизерере» Леоноры, «Ты увидишь, что никакая любовь на земле не была сильнее моей»[80].

Я даю ему медленно всплыть к свету.

Мне вспоминается еще строчка: «Любить – это слишком, когда от этого умирают».

Я спаяна с ним в этой любви вне плоти, как были до меня Пентесилея, Чио-Чио-сан, Леонора, Фоска и еще столько других.

Спасатели вбегают в комнату, и начинается балет: сильные руки поднимают его тело, укладывают и привязывают его к носилкам, прокалывают руку, ставят капельницу, его рот накрыт кислородной маской, тело тонким изотермическим одеялом, кто-то распутывает наши пальцы, разъединяет наши кожи, и Оливье исчезает в сердце сумрачной хореографии, мягкий голос просит меня повторить, что произошло, – двенадцать капсул москонтина, красное вино, вызванная рвота, – потом тот же голос, тяжелый и теплый, говорит, что его везут в Драгиньян, в клинику Нотр-Дам, что они заберут с собой его медицинскую карту, что, если у меня есть машина, я могу поехать за ними, но нет никакой срочности, мадам, никакой срочности, его положат в отделение реанимации, вы не сможете увидеть его сразу, не раньше завтра, ближе к полудню, и комната разом, как зона боевых действий после эвакуации, пустеет.

116

«В то же мгновение далеко в долине зазвучал рожок».

117

Вспышки мигалки. Завораживающая стробоскопия. Синяя пульсация сердца. Электрическая ночь, проблесками. Сирена, затихающая вдали.

Машина «Скорой помощи», увозящая Оливье, уезжает на полной скорости, потому что он еще жив, потому что еще есть шанс, крошечная возможность радости, – и тут все слезы, которые он просил меня приберечь до того дня, когда они мне действительно понадобятся, льются из моих глаз, изо рта, из ран, оставленных картофельным ножом на моих ладонях, как татуировки, и комната тонет, залит ковер, промокли простыни, и я долго лежу на поверхности этой соленой воды, плыву, не борясь, расслабленная, легкая, наконец-то впервые за очень долгое время.

118

Мертвец спас человека.

119

«Она билась всю ночь. Иногда козочка дядюшки Сегена взглядывала на мерцающие в светлом небе звезды…»

120

Ночь – битва. Танец войны.

Рассвет оставляет его живым.

Через несколько дней его переведут в Центр Антуан-Лакасань в Ницце или в Университетский региональный госпитальный центр в Лилле – нам решать.

Потом – полихимиотерапия, четыре недели костномозговой аплазии, тромбоцитарные и глобулярные переливания, антиинфекционные меры, изоляция, в надежде, что еще не слишком поздно, что костный мозг со временем регенерирует и восстановится нормальное количество белых кровяных телец.

Я приезжаю в клинику назавтра после полудня, с красными глазами, измученная, подурневшая. Гадкий кофе из автомата. Переполненные залы ожидания. Журналы прошлых месяцев, истрепанные до лохмотьев, – боже, как быстро бежит время и как вдруг становится наплевать на громкие заголовки. Я навещаю его каждые четверть часа и ничего не вижу. Только переплетение трубок. Белизну простыни, как снег. Бледность его лба.

Потом, ближе к вечеру, я сообщаю матери. Сообщаю детям. Моя мать: «О Господи, мои молитвы были услышаны, спасибо, это благословение снизошло, Эмманюэль, шанс загладить зло, которое ты причинила». Леа рыдает и говорит, как хорошо, что папа передумал, что он решил жить, и я говорю «да», и сквозь всхлипы она смеется, и я вторю ей, и наш смех – чистая радость. Манон и Луи хотят вскочить в первый же поезд, но я говорю им, что это ни к чему, что через несколько дней мы все будем в Лилле, и Луи благодарит меня за то, что я сделала, не зная, что я сделала на самом деле, и я вижу в этом начало нашего возвращения друг к другу.

Я не позвонила ни Софи, ни Мими, я представляю, как они в Кавалере пьют, танцуют, любят друг друга, это чудесно, и ни за что на свете мне бы не хотелось омрачить их восторги.

Комнату Жюинье вымыли, не осталось никакого запаха, никаких следов ужаса прошлой ночи, и в вазах поникшие и поблекшие анютины глазки заменили белыми, почти светящимися тюльпанами.

Мои глаза сухи, у меня не осталось слез, и мне кажется, что их никогда больше не будет. Я долго лежу на кровати, вспоминаю устрицы и вино, первый день, когда рак вошел в нашу жизнь, вспоминаю волосы, которые Леа нарисовала на его голове фломастерами, наше падение с мотороллера всего несколько дней назад и его веселый испуг, который был ему последним подарком.

Я хочу сказать, что вес мертвого человека проник в мои жилы.

Позже в дверь стучит горничная, нет, мне не нужны новые полотенца, спасибо, и вода не нужна, и мыло, и мое горе еще не исчерпалось, его тоже не надо менять.

Я хочу сказать, что ищу пустоты, потому что пустота похожа на меня.

Еще позже я снимаю заколку, удерживающую мои густые волосы, и они рассыпаются по плечам, я расстегиваю пижамную куртку, и моя кожа, бледная, местами почти прозрачная, и мои тяжелые груди, светлые соски окрашиваются призрачным цветом лунного сияния, просачивающегося сквозь занавески, я спускаю пурпурные тренировочные брючки, такие удобные, они медленно ниспадают мне на ступни, и мои ноги воздушным движением, похожим на изящный шаг цапли, оставляют их позади, как маленькое выпотрошенное тельце, корону без королевы, пятнышко крови, и я стою, нагая и усталая, и смотрю на свое лоно, снова темное, влажное и горячее, как вы его любите, как вы его пожираете, и я ложусь подле ваших холодных тел, этих промерзших камней, и таю, и засыпаю между вами.

121

«– Наконец-то, – прошептала белая козочка, ожидавшая света дня, чтобы умереть. Она легла на землю, белая ее шубка была вся в крови.

Волк бросился на козочку и съел ее».

122

Позже я отпускаю последние горести; я открываю окно этой комнаты Жюинье, выходящее на залитый солнцем парк, куда жизнь всегда возвращается на рассвете, и кричу, человек жив.

Человек жив, и я его любила.

123

Из этого приоткрытого окна.

Ветер тих. Он ласкает мои груди, скользит по моим плечам. Теряется в моих волосах. Мой живот холоден.

Это утро на Земле. Одно из тысячи. Кружевное небо, оранжевые, лиловые, желтые фризы. Крик петуха. Ферма. Дым, словно коса, расплетается, взлетая ввысь. Тишина, и только негромкий стук ножей в этой тишине, точно двигатель мопеда, очень далеко.

Я просыпаюсь, гром отгремел.

Я возвращаюсь в клинику около полудня.

Мой муж, говорит мне медсестра, только что прошел новую ядерно-магнитно-резонансную томографию, новое сканирование, и состояние его стабильное, что может, уточняет она, повторяю, может означать обнадеживающее.

Надежда на жизнь состоит иногда в прилагательном из четырнадцати букв.

В палате рядом с ним сидит Каролина.

124

– Это ваша пощечина. Я поняла, что вы любили его и потеряли, поняла, что люблю его и не хочу потерять. Манон сказала мне, что он хочет спастись.

И тогда я обнимаю эту восхитительную девчушку, ненамного старше моей старшей дочери, этот вихрь, и шепчу ей твое имя, Александр, я говорю ей, что это ты его спас, ты, покинувший меня.

125

Лилль, где проходят месяцы. Где даже приходит лето.

Оливье выписали домой – его кровь рассказывает лучшую историю.

В теплую погоду Каролина усаживает его порой под нашей старой яблоней, в тени ее ласковых низких ветвей, смотрит на игроков в гольф вдали, как смотрят в будущее, – и тогда она прижимается к нему и вздрагивает, открывая потрясенно благодать и вечность настоящего.

Я вернулась в квартиру Софи, куда мои дети забегают ко мне иногда днем или вечером, вместе поесть, приласкаться, что-нибудь рассказать. По субботам кино или магазины, бесценное удовольствие быть вместе, умиротворенными. Я провожаю их в Бондю, остаюсь побыть немного с Оливье – Каролина имеет деликатность оставлять нас одних, – и в этом молчании мы лучше всего теперь вновь обретаем друг друга, там, где не нужно никаких вопросов, ведь мы оба знаем ответы.

Однажды днем, когда я собираюсь уходить, Оливье дарит мне последнее спасибо, как просят прощения, – но, не в пример моему отцу, он говорит за что.

– За то, что не сдержала наше обещание.

Обещание наших двадцати лет, которое гласило, что, если одному из нас суждено кончить безжизненным телом, другой должен толкнуть его под грузовик, сбросить с лестницы – что для него легче.

И тут дорога, которая развела нас, а потом соединила вновь, заканчивается.

126

Теперь я могу в этом покаяться. Мне очень часто хотелось сложить руки, как птица крылья, и упасть, разбиться о землю, умолкнуть с глухим ударом.

Но я не танцевала бы на ветру. Я не стала бы кровью человека.

127

Последняя сцена.

Мы все встречаемся в конце июня в отеле под открытым небом Мими – чтобы отпраздновать красоту жизни, постановила она.

Въезд в кемпинг «Сосновая шишка», закрытый для клиентов на два дня, украшен дощечками из дуба, клена, березы, прибитыми к деревьям, приклеенными к дверям магазинчика, палатки с жареной картошкой, душевых, с выгравированными на них незабываемыми максимами поэта: Любовь – это песня, а у меня нет больше голоса; Надежда мощнее атомной бомбы; Твоя любовь меня убивает, и я жив; Вставайте! Жизнь начинается!

Господин Богосян, которого появление Жака в жизни Мими и в кемпинге опечалило, остался стоиком – знаешь, малышка Эмма, я прочел однажды на гуще от кофе, который приготовил ей в джезве и который она выпила, я взболтал гущу, как учил меня отец, перевернул чашку, справа от ручки – будущее, и в узорах гущи я увидел мужские руки, не мои, и тогда я понял, мне было тртум, тртум, грустно, грустно, но я ничего не сказал, ведь и я получил мою долю счастья с ней, мои вулканы.

Он накрыл длинный банкетный стол, составленный из десятка складных столиков, покрытых двумя большими простынями, расставил разномастную посуду, забытую отпускниками в разные сезоны, и два серьезных бочонка вина, красное и розовое лучшего урожая из замка Сен-Мартен, мы же все-таки не дикари. На другом конце стола, рядом с Мими, сидит мужчина лет сорока, красивое лицо с правильными чертами, очень светлые глаза, на нем свитер тыквенного цвета, я смотрю на Мими завороженно, не смею поверить, она улыбается мне и тихонько кивает головой, мне хочется кричать от радости, но ее указательный палец прижимается к губам, и я понимаю, что это пока их секрет.

Обед, скорее пикник, обильный, сытный – колбаса, паштеты, сыры, да не сидите же как на именинах, говорит кто-то, козий уже течет, свежие овощи и к ним соусы на выбор, белый сыр/карри, майонез/лук-резанец, йогурт/тмин, черт побери, убейте же кто-нибудь этих ос, деревенский хлеб для мужчин, чипсы изысканных цветов для женщин, фарандола десертов, белые ликеры с армянским кофе. Вы не находите, что это смахивает на деготь? Морис просит коньяку или лучше очень старого арманьяка. «А мой зад в придачу не хочешь?» – отзывается хозяйка под общий взрыв смеха. «Я хочу», – шепчет Жак. Оливье счастлив, и, хоть он пока не набрал свой «довоенный» вес, а его красивое лицо еще осунувшееся и бледное, он смеется с Жаком, они вместе пишут пьяные афоризмы, к ним присоединился Луи и подсказывает более молодежные словечки, более продвинутые выражения, иначе ты никогда не продашь свои деревяшки, Жако, так ты теперь зовешь меня Жако? Каролина не сводит с Оливье своих восхитительных глаз и своего сердечка лани, иногда она целует его в шею, гладит по руке, кладет ладонь на его колено, и каждый раз мой муж улыбается, умиротворенный, влюбленный. Позже Морис предлагает спеть одну из самых последних песен Эдди Митчелла «Что-то изменилось», все протестуют, как выпивохи в бистро в вечер футбольной трансляции, Манон вскакивает, смеясь, тебе бы самому измениться, Морис, смени волосы! – перебивает ее Луи, он и так очень красивый! – кричит Софи, попробуй лучше Фаррелла Уильямса[81], продолжает моя дочь, и, ко всеобщему удивлению, Морис запевает «Happy», Happy, Happy / Bring me down / Can’t nothing[82], наступает минута благодати, Софи ерзает на стуле, как ребенок, который хочет в туалет, но слишком возбужден происходящим, чтобы отлучиться, о, мой, ты чудесный, чудесный, сюсюкает она влажными губами, я тебя обожаю, ты их умыл, потом снова смех, свист, звон бокалов, и Манон, растроганная, посылает ему поцелуй кончиками пальцев; господин Богосян, крайне взволнованный, с веками, уже розовыми, как вино, спрашивает Леа, согласна ли она выйти за него замуж, когда вырастет, обещает, что покажет ей Арагац и Порак, два великолепных вулкана его страны, она у него будет есть борак и хашламу, пить дугх и тарири, и Леа заливается смехом от всей души своего прекрасного детства, но, когда я вырасту, ты, наверно, уже умрешь! а господин Богосян пожимает плечами, чуть разочарованный, возможно, ты права, малышка Леа, твер, твер, цифры, цифры, ай, я вообще-то плохо считаю, и он наливает себе дрожащими руками полный бокал розового из бочонка, и мне кажется, я одна его вижу, я вижу, как глаза его подергиваются влагой, пепел вулканов его страны темнит кожу, вижу, как сморщивается его лицо, когда он удаляется тяжелым и неуверенным шагом к своему трейлеру. Мы пьем еще, потому что вино облегчает тяжесть жизни и дает улететь словам, неясным и чудным, как выпущенные воздушные шарики. Софи пьяна и надолго задремывает в объятиях того, кого называет мой, у которого от смеси спиртного нарисовалось и застыло оторопевшее лицо, что-то вроде мягкого двойника, восковое, странноватое, как приблизительные лица в музее Гревен. Мужчина в свитере тыквенного цвета что-то шепчет на ухо Мими, она гладит его щеки, утирает порой глаза. Как прекрасна пробуждающаяся на лице радость.

Оторопь охватывает всех. Навалилась дремота. Осы кружат вокруг остатков колбасы. Бабочка села на край моего бокала, и Леа тянет пальчики, миллиметр за миллиметром, но она улетает, два голубых крылышка, блестящих, с желтой каймой. Морис храпит с открытым ртом на самом солнцепеке. Фильм Ренуара[83].

Потом, около четырех часов, Мими вскакивает, будто укушенная змеей, так живо, что ее стул и Жак падают на песок; все удивляются, смеются, Морис подскакивает, что? кто это? она хлопает в ладоши и объявляет программу: после этого пира Эмма приглашает нас в оперу, курс на пляж, давайте, давайте, просыпайтесь! Мои дети аплодируют, Оливье улыбается мне улыбкой до всего этого, Каролина берет его под руку, изысканно деликатно, словно приглашая на па-де-де, Мими идет теперь между двух своих мужчин, с сигаретой во рту, и вся компания приходит в движение, веселым кортежем, пошатываясь, мы идем к самому большому оперному театру в мире, где господин Богосян, с совсем красными теперь, подозрительно воспаленными глазами, ждет нас, стулья и матрасы размещены на песке, колонки готовы, и несколько зонтиков цвета анисовки опровергают враки тех, кто уверяет, что здесь никогда не стоит хорошая погода, и твердит, что Ле-Туке – шестой самый дождливый город во Франции.

«Травиата».

Париж, 1850. Юноша из хорошей семьи влюбляется в куртизанку. Отец юноши убеждает его с ней порвать. Но чувства-то не рвутся. Когда возлюбленный возвращается к своей красавице, уже слишком поздно, она больна туберкулезом и умирает у него на руках, успев, однако, возвысить свой голос до небес, чтобы пропеть свои горе и радость.

Ее последнее «прости» – одно слово: Gioia! [84]

Радость – это все, что остается порой.

Выйдя на дамбу, Жак и Морис поднимают кресло Оливье, который, развеселившись, принимается приветствовать людей вокруг него на манер монарха, согнутый локоть, скупое движение кисти, они несут его так до кромки воды, Каролина прыгает от радости, ее двадцать лет украшают мир; потом все удобно устраиваются, Мими целует в щеку господина Богосяна и добавляет спасибо, Ваге, спасибо за все, и я впервые слышу его имя, Ваге, что означает темный человек, это прощание, он это знает, они знают оба, он говорит, что ерджаник за нее, счастлив, и вспыхивает, как робкие малыши в мультфильмах нашего детства, после чего удаляется неверным шагом, идет и падает на песок головой вперед, и мы все смеемся добрым смехом, проникнутым несказанной человечностью; потом я излагаю в нескольких словах сюжет «Травиаты»; подходят люди и спрашивают, можно ли им тоже остаться здесь и послушать эту печальную страсть, эту амарантовую плоть[85], и очень скоро нас на этом пляже уже четыре десятка собравшихся вокруг оперы, светлой и мрачной одновременно, истории искупления любовью и роком, истории потерянной женщины, такой романтичной истории женщины, что несет всю скорбь мира и нагота пения и агония которой как наваждение прекрасны и обладают светом прощения.

Этим столь редким даром.

И вдруг кажется, что из рокота моря и легкого дыхания ветра ноты скрипок, виолончелей взмывают букетом изящества несказанного, почти тягостного, абсолютная тишина царит между нами всеми, тела словно приближаются друг к другу, чтобы не быть одинокими в этом волнении, потом музыка меняется, переходит в мотив вальса, на несколько мгновений легче, радостнее, и короткий, изысканный финал, опустившееся на землю облачко, перед вступлением духовых, которые возвещают хор, и наконец его мощь, почти грозная, а потом сопрано Виолетты, потерянной женщины, сломленной женщины, и тогда я встаю, прохожу мимо Оливье, чья рука тайком касается моей, иду к морю, удаляюсь, мои ноги тихонько вязнут в теплом песке, моя душа улетает, как ноты Верди, и вдруг мои дети здесь, со мной, мы идем вместе, ногами в пенистой воде, на краю мира, шагаем все вчетвером на север; играючи, Луи обрызгивает сестер, те визжат, Манон грозит выложить на Фейсбук инфу, что он писался в постель до шести лет, сосал палец до одиннадцати и т. д., они успокаиваются; вдали Виолетта поет: «Флора, друзья мои, пусть конец ночи будет полон радости, ибо вы здесь»[86], я знаю грядущую боль, она отзывается и втекает в меня, она сестра моего горя, я вздрагиваю; и Леа начинает: какой он был, Александр? Потом продолжает Луи: ты говорила ему про нас? Потом Манон: он хотел бы с нами познакомиться? Потом снова Леа: ему нравились наши имена? Потом все вместе: ты думаешь, он бы нас полюбил, не как папа, я хочу сказать, но полюбил бы? Он был красивый? Он тебя целовал? От него хорошо пахло? Это для него ты остригла волосы? Папе было грустно, когда ты ушла. Он говорил, что ты стала красивее с Александром. У вас с ним были бы дети? А я могла бы пожить с вами? Вы уже выбрали дом? Кем он работал? Куда ты уехала, когда он умер? Что ты будешь делать теперь? Ты по нему скучаешь? Я смеюсь, захлебываюсь, но не плачу, я никогда больше не плачу, и, задыхаясь, бегу в воду, к горизонту, моя юбка быстро намокает, от ее тяжести я падаю, она тянет меня в глубину, но я сопротивляюсь и плыву, мои дети резво догоняют меня в море и кричат, они счастливы искупаться одетыми, и наш брасс быстро приводит нас туда, к нашим друзьям, которые уже поют: «Выпьем же радостно эту сияющую чашу красоты»[87], к нашим друзьям, которые поют радость жизни, до горя Виолетты, и ртом, залитым временами соленой водой из-за моих неловких гребков, я говорю Манон, Луи, Леа, я говорю им, что Александр был моей жизнью, пусть короткой, пусть почти несуществующей, говорю, что он был моей радостью, моим трепетом, моим бесстыдством и моими страхами, что он сделал мою жизнь большой, говорю, что он был красив, и даже более того, и что я потеряла сознание, когда он умер, и потерялась, я говорю, что все еще люблю его, все еще по нему скучаю и не думаю, что это пройдет, но эта меланхолия прекрасна, она – память о нем и, главное, о его присутствии, я говорю, что живу в его присутствии, что я полна им и моя радость в том, что оно было, и я счастлива, и Леа первая говорит, что любит меня, а потом Луи, а потом Манон говорят, что они меня любят, и мы выходим на песок.

* * *

Что было потом, что со мной сталось, куда я уехала, для кого открылись мои объятия или закрылись, кому я плакала и пела, о ком холодела моя кожа, о чем зашкаливали мои биения, к чему я шла, какую дорогу выбрала, какие бездны, какие запахи наносила в ямку на шее, в сердце моего босфора Алмаши, это все не имеет значения.

Все, что имело значение для меня, здесь.

Женщина, которую открыл Александр и которую я представила без прикрас и без лжи, та, кого я научилась любить, невзирая на ее бегство и глухой стыд, невзирая на ее подлую лягушачью натуру, эта женщина, которую он открыл во мне, прекрасна.

В ней все женщины, ибо она – само искушение и его невозможность.

Я – горе и красота горя.

Александр – ошеломляющее желание моей жизни. Желание столь чистое, что оно стало и всеми прощениями. Но Александр не вошел в мою жизнь. Он лишь слегка коснулся ее, обжег ее контуры, воспламенил мое широкое лоно, на котором он не спит и которое никому больше не погасить, теперь я это знаю.

– Вы пригласите меня танцевать?

– Да.

– Закружите?

– Да.

– До головокружения?

– Да.

– Вы подхватите меня?

Все, что я любила, здесь – моя плоть, мои грехи, мои радости, мои дети и даже Оливье и наши последние недели вместе, которые открыли мне, что любовь не знает границ, что я дочь Пентесилеи и Чио-Чио-сан и что лезвия ножей могут открывать и дороги.

* * *

Те, кто любит нас, нас покидают, но приходят другие.

Альфонс Доде

(1866)

Козочка дядюшки Сегена

Г-ну Пьеру Гренгуару,

лирическому поэту,

в Париж.

Ты не меняешься, голубчик Гренгуар!

Как?! Тебе предлагают место хроникера в почтенной парижской газете, а ты из гордости отказываешься? Да посмотри на себя, бедолага! Подбитая ветром одежонка, дырявые башмаки, ввалившиеся от голода щеки – вот до чего довела тебя страсть к рифмам! Вот награда, которую ты получил, десять лет прослужив верой и правдой его величеству Аполлону! Неужели тебе не обидно?

Беги в журналисты, дурачок! Работай хроникером! У тебя появятся звонкие золотые монеты, обед в ресторане Бребана, а в день премьеры в театре ты будешь являться в новой шляпе с пером.

Нет? Не хочешь? Предпочитаешь свободу всегда и во всем? Ну, так послушай тогда историю о козе дядюшки Сегена. И ты увидишь, что ждет любителей свободы.

Дядюшке Сегену не везло с козами.

Он терял их. И всегда одинаково. В один прекрасный день коза обрывала веревку и убегала в горы, а в горах ее съедал волк. Ни ласка хозяина, ни страх перед волком не удерживали коз. Наверно, это были своевольные козы, любившие свободу больше всего на свете.

Добрый дядюшка Сеген мало смыслил в характере этих животных. Он всегда очень огорчался и говорил:

– Вот беда, козочкам со мной скучно, ни одна со мной не ужилась.

Однако он не отчаивался и, потеряв шесть коз, купил седьмую. Но на этот раз взял совсем молоденькую, чтобы она привыкла к его дому и обжилась.

Ты и представить себе не можешь, Гренгуар, какая это была милая козочка! Круглые глазки, унтер-офицерская бородка, лаковые черные копытца, граненые рожки и длинная белая шерсть, ниспадающая плащом. Козочка Эсмеральды да и только – ты же помнишь ее, Гренгуар? Вдобавок послушная, ласковая, при дойке стоит не шелохнется, никогда не лягнет ведро. Словом, счастье, а не коза…

У дядюшки Сегена за домом была лужайка, обсаженная боярышником. Туда он и привел свою новую питомицу.

Привязал к колышку в самом красивом уголке, позаботился, чтобы веревка была подлиннее, и приходил время от времени навестить красавицу, проверяя, все ли у козочки в порядке. Довольная козочка с аппетитом щипала траву, а дядюшка Сеген смотрел на нее и радовался.

«Наконец-то, – думал добряк, – я нашел козу, которая не сбежит со скуки».

Дядюшка Сеген ошибся. Однажды утром коза посмотрела на горы вдали и подумала: «До чего же там хорошо! Как весело резвиться на вересковой пустоши без удавки на шее! Ослам и волам годится лужайка. Козе нужен простор».

Трава на лужайке стала для козы с тех пор невкусной. Она затосковала. Бока у нее ввалились, молока стало мало. Больно было видеть, как натягивает она веревку и тянется к горам, жадно раздувая ноздри. «Ме-э», – грустно жаловалась она.

Дядюшка Сеген видел, что с козочкой что-то неладно, но не мог взять в толк, какая случилась с ней беда.

Поутру после дойки козочка повернулась к нему и сказала на своем языке:

– Послушайте, дядюшка Сеген, я у вас скучаю, отпустите меня погулять в горы.

– Господи! И эта туда же! – воскликнул изумленный дядюшка Сеген и нечаянно опрокинул подойник, потом уселся на траву возле любимой козочки и спросил: – Неужели ты бросишь меня, Беляночка?

Беляночка ответила:

– Да, дядюшка Сеген.

– Тебе что, травы у меня мало?

– Нет, что вы, дядюшка Сеген.

– Может, веревка коротка, так я сделаю по– длиннее.

– Не стоит, дядюшка Сеген.

– Так что же тебе нужно? Чего хочется?

– Я хочу в горы, дядюшка Сеген.

– А ты знаешь, бедная твоя головушка, что в горах живет волк? Что ты будешь делать, когда он с тобой повстречается?

– Я его забодаю рожками, дядюшка Сеген.

– Плевать волку на твои рожки. Он съел у меня коз с рогами куда длиннее твоих. Ты помнишь Реноду, что жила у нас в прошлом году? Здоровенная матерая коза, сильная и злая, любого козла одолеет. Она дралась с волком целую ночь, а на рассвете волк ее съел.

– Ай-ай-ай! Бедная Ренода! Но ничего уже не поделаешь. А меня, дядюшка Сеген, отпустите, пожалуйста, в горы.

– Боже мой, боже! – воскликнул дядюшка Сеген. – Что мне делать с моими козами? Вот еще одна бежит в пасть волку. Нет, шалишь! Я спасу тебя, плутовка, даже против твоей воли. Запру в хлеву и не буду никуда пускать.

Дядюшка Сеген отвел козочку в хлев и запер дверь на ключ.

На свою беду он позабыл про окно. Только Сеген ушел, козочка прыг – и была такова. Ты, конечно, рад, Гренгуар. Еще бы! Я нисколько не сомневаюсь. Ты на стороне коз против добряка Сегена. Но посмотрим, будешь ли ты радоваться дальше. Когда козочка прибежала в горы, все ей очень обрадовались. Старые мохнатые ели никогда еще не видали такой красавицы. Ее приняли, как королеву. Каштаны наклоняли ветки, чтобы коснуться ее хоть листочком. Когда она проходила, дрок раскрывал золотые звездочки и окутывал ее своим ароматом. В горах наступил праздник.

Можешь себе представить, Гренгуар, до чего была счастлива наша Беляночка!

Ни веревки, ни колышка. Резвись, сколько хочешь, ешь травку. А травы-то здесь сколько, голубчик! Высокой, по самые рожки. И до чего сладкой, мягкой, кудрявой, душистой. Не чета той, что росла на лужайке. А цветов сколько! Синие колокольчики, наперстянки с вытянутыми пурпурными чашечками… Целое море полевых цветов, полных полезными соками.

У Беляночки голова пошла кругом, она валялась, дрыгала ножками, скатывалась с откоса вместе с сухими листьями и каштанами. Внизу хоп! Она уже на ногах и несется, вытянув шею, сквозь густой кустарник. Вот вскарабкалась на скалу, вот сбежала в балку. Вверх! Вниз! Туда! Сюда! Можно подумать, целое стадо козочек дядюшки Сегена бегает по горам.

Ничего не страшно Беляночке.

Одним прыжком одолела она горный поток, обдавший ее белой пеной. А потом улеглась сушиться на солнышке на плоском теплом камне. Добралась до края плато, жуя цветок ракитника, и увидела далеко внизу домик дядюшки Сегена и лужайку. Как же она смеялась! Смеялась до слез.

– Неужели я могла там уместиться? В такой-то малости?

Забравшись на гору, глупышка решила, что она целая Вселенная.

Что ни говори, но этот день был нескончаемым счастьем для козы дядюшки Сегена. Ближе к полудню она повстречала стадо оленей, которые лакомились диким виноградом. Белоснежная беглянка произвела на них огромное впечатление. Господа олени любезно расступились и пропустили красавицу к винограду. И даже – но это только между нами, Гренгуар, – один молодой олень темной масти имел счастье понравиться Беляночке. Влюбленные пробродили час или два вместе по лесу, а о чем они говорили, спроси, Гренгуар, у болтливого ручейка, что течет себе среди мхов.

Неожиданно поднялся ветер. В горах полиловело. Наступили сумерки.

– Как, уже? – изумилась козочка.

Долина внизу подернулась туманом. Белая пелена скрыла и лужайку, и домик дядюшки Сегена, виднелась одна только крыша с дымком из трубы. Козочка услышала звон колокольчиков: стадо возвращалось домой, и ей почему-то стало грустно. Кречет, возвращаясь в гнездо, тронул ее крылом. Она вздрогнула. Неподалеку в горах послышался вой.

– У-у-у! У-у-у!

Козочка вспомнила о волке. Днем она о нем и думать позабыла. А до нее из долины донесся звук рожка. Добрый дядюшка Сеген предпринял последнее усилие.

– У-у-у! У-у-у! – выл волк.

– Вернись! Вернись! – звал рожок.

Белянке захотелось вернуться. Но тут она вспомнила колышек, веревку, ограду вокруг лужайки и подумала, что никогда уже больше не сможет жить на привязи. Она решила остаться в горах. Рожок смолк.

Коза услышала позади себя шорох листьев.

Обернулась и увидела в темноте два торчащих уха, два горящих глаза.

Это был волк.

Он сидел, огромный неподвижный, смотрел на беленькую козочку и глотал слюну. Он знал, что очень скоро ею полакомится, и не торопился. Когда козочка к нему повернулась, он рассмеялся недобрым смехом.

– Ха-ха-ха! Беляночка дядюшки Сегена! – И он сладко облизнулся, высунув большой красный язык.

Беляночка поняла, что пропала. Она вспомнила, что Ренода дралась целую ночь и была съедена на рассвете. Она подумала, что, наверное, лучше, если ее съедят сразу. Но тут же опомнилась, наклонила голову и выставила вперед рожки, как положено храброй козе дядюшки Сегена. Нет, она не надеялась победить волка, потому что не козы убивают волков – она хотела узнать, сможет ли продержаться так же долго, как Ренода.

Волк пошел на нее, она пустила в ход свои рожки.

До чего же отважная козочка! Она билась с волком не на шутку. Честное слово, Гренгуар, раз за разом она заставляла волка отступать. И в эти короткие мгновения наша лакомка успевала схватить пучок столь сладкой для нее травы. И с полным ртом снова вступала в бой. Она билась всю ночь. Иногда козочка дядюшки Сегена взглядывала на мерцающие в светлом небе звезды и думала: «Хоть бы мне продержаться до зари!»

Звезды меркли одна за другой. Белянка все отчаянней оборонялась. Волк все злее нападал.

Слабый свет затеплился на горизонте. Хрипло пропел петух на ферме.

– Наконец-то, – прошептала белая козочка, ожидавшая света дня, чтобы умереть. Она легла на землю, белая ее шубка была вся в крови.

Волк бросился на козочку и съел ее.

До свидания, Гренгуар! Рассказанная мной история – не сказка. И совсем не я ее выдумал. Вот когда ты приедешь к нам в Прованс, то не раз услышишь от фермеров, говорящих на своем провансальском наречии, как «козлица дедко Сегена стояла до зари против вылка, а на заре вылк козлицу съел».

Ты хорошо меня понял, Гренгуар? На заре вылк козлицу съел.

Благодарность

Карине Осин в первую очередь. «Чем был бы я без тебя, лишь этим лепетом?»[88]

Шарлотте фон Эссен, взыскательной и доброжелательной – драгоценная рифма.

Филиппу Доре, всегда полному энтузиазма, всегда готовому оседлать свой велосипед, пересечь Париж, избегая шальных автобусов, и принести свою искреннюю дружбу.

Еве Бреден, которая отправляет мои книги путешествовать по миру.

Спасибо также и особенно сказочной команде представителей издательства «Латте».

Альфонсу Доде, за то, что он имел деликатность родиться в эпоху, когда писали длинные письма.

Доктору Акопу Хайтаяну, пылко влюбленному в книги, который так дружески ориентировал меня в психологии моих больных героев. Профессору Жан-Дени Рену, никогда не скупившемуся на свое драгоценное время, чтобы рассказать мне о раке. И доктору Филиппу Томазо, который наглядно доказывает каждый день, что конец жизни — это еще жизнь.

Ли Годдену и Майку Даудоллу, за то, что они открыли мне «Агриппину» Генделя в один прекрасный летний вечер в сердце славной английской глубинки, и Моргану Пиньяру, открывшему «Любовный напиток» Доницетти и «Травиату» Верди моему слуху еще до восторгов в «Опера Бастий» с Даной.

Мишелю Шириньяну, который был голосом господина Богосяна. Шноракал ем, Мишель.

Всем моим читателям, которые любовно честят меня вот уже больше года, потому что эту книгу я писал долго, всем, чьи нетерпение и верность для меня подлинный стимул.

Моим четырем детям, которые сопротивляются буре, сотрясающей их уже два года, и которые через эту историю поймут, как много во всем этом было любви.

Наконец, Дане, за то, что заставила меня открыть, понять и полюбить оперу, а потом, позже, балет, в том числе потрясающее па-де-де из «Просветленной ночи» Арнольда Шенберга в постановке Анны Терезы де Кеерсмакер, пронзительное до слез, искрящихся, восторженных, – ты мой источник радости.

Примечания

1

См. рассказ «Козочка дядюшки Сегена» (1866) французского писателя Альфонса Доде (1840–1897), приведенный в заключительной части этого романа. Здесь и далее примеч. пер.

2

Клод Соте (1924–2000) – французский кинорежиссер и сценарист.

3

Харрикейн Смит (Ураган Смит) – псевдоним британского музыканта Нормана Смита (1923–2008).

4

Намек на фильм британского кинорежиссера Энтони Мингеллы (1954–2008) «Английский пациент» (1996), получивший премию «Оскар», в котором герой, граф Алмаши, называет «Босфором Алмаши» ямочку на шее возлюбленной.

5

La Catho (фр.) – сокращенное название Католического университета в Лилле (l’Université catholique de Lille).

6

Книжный магазин в Лилле.

7

Дай Сыцзе (р. 1954) – французский писатель и кинорежиссер, выходец из Китая.

8

«No, no, che’io non apprezzol che te, mio dolce amor / tu sei tutt’il mio vezzol di tutt’è il mio cor».

9

Серж Лама. «Рабыня», слова и музыка Сержа Лама, Universal Distribution – IMS – Mercury – Universal, 1974. Перевод Дмитрия Савосина.

10

Жюльетт Греко (р. 1927) – французская певица и актриса.

11

Апельсином и ромом (исп.).

12

Натали Вуд (1938–1981) – американская актриса русского происхождения, трижды номинировалась на премию «Оскар». В 1981 г. Натали Вуд утонула при невыясненных обстоятельствах.

13

Маргерит Дюрас (1914–1996) – французская писательница, сценарист, режиссер и актриса.

14

Барр-дез-Экрен – вершина высотой 4102 м над уровнем моря, расположенная на территории Франции в Альпах Дофине; была высшей точкой Франции вплоть до присоединения Савойи с вершиной Монблан в 1860 г.

15

Герой знаменитого мюзикла «Звуки музыки», отец восьми детей.

16

«Приключение» (1960) – фильм итальянского кинорежиссера Микеланджело Антониони (1912–2007).

17

Определение дается cntrl.fr.

18

Моя жизнь. Великолепная посуда. Умереть живой. Ложь правда. Ешь быстро (фр.).

19

По румынскому преданию, лягушке, встретившейся Богородице, которая оплакивала распятого Христа, удалось утешить ее своим рассказом о погибших лягушатах.

20

Фильм Клода Соте, вышедший на экраны в 1974 г.

21

Энн Бэнкрофт (1931–2005) – американская актриса, которую называли одной из самых уважаемых актрис своего поколения за актерское мастерство и многосторонность; лауреат премий «Оскар», «Золотой глобус», «Тони», «Эмми» и др.

22

«Мадам Баттерфляй» Джакомо Пуччини, либретто Джузеппе Джакоза и Луиджи Иллика.

23

Из фильма Клода Соте «Сезар и Розали» (1972), сценарий Жан-Лу Дабади.

24

Бернар Бюффе (1928–1999) – французский художник, широко признанный к двадцати годам за свои работы, отражавшие мрачную атмосферу, царившую после Второй мировой войны. Страдая от болезни Паркинсона и будучи не в состоянии работать, Бюффе покончил с собой, надев на голову пластиковый пакет и закрепив его липкой лентой вокруг шеи.

25

Афазия – локальное отсутствие или нарушение речи.

26

«Коты-аристократы» (1970) – полнометражный мультипликационный фильм студии Уолта Диснея.

27

Шир Хайт (р. 1942) – американская феминистка и сексолог. Широкую известность Хайт получила после опубликования так называемого Hite-Report (1976/77, 1981, 1987, 1994), в котором исследовала женскую сексуальность с точки зрения феминизма. Результаты часто противоречили представлениям о морали того времени.

28

Здесь: холл (англ.).

29

Юрсенар М. Философский камень. Галлимар, 1968.

30

Эдди Митчелл (р. 1942) – французский певец и актер, телеведущий, лауреат премии «Сезар» за лучшую роль второго плана.

31

Эдди Митчелл. «Рио Гранде», слова и музыка Клода Муана и Пьера Пападиамандиса. «Полидор», 1993.

32

«Представь себе» (англ.) – песня Джона Леннона (1940–1980) из одноименного альбома; в ней автор изложил свои взгляды на то, каким должен быть мир.

33

«Просветленная ночь» (1899) – хореографическая композиция на музыку секстета австрийского и американского композитора А. Шенберга (1874–1951).

34

Эдди Константин (наст. имя Эдвард Константиновский; 1917–1993) – французский певец и киноактер. Современному зрителю наиболее известен благодаря главной роли в антиутопии «Альфавиль» (1965).

35

Анри Сальвадор (1917–2008) – французский певец, чья карьера охватывает шесть с лишним десятилетий.

36

Анаграмма имени Эмманюэль (Emmanuelle), означающая «она Эмма нагая».

37

Женевьева де Фонтенэ – псевдоним Женевьевы Мюльманн (р. 1932), в прошлом президента Комитета «Мисс Франция».

38

«Quanto è bella! Più la vedo, e più mi piace».

39

«Son galante, son sergente; non v’ha bell ache resista alla vista d’un cimiero».

40

Альберто Джакометти (1901–1966) – швейцарский скульптор, живописец и график.

41

«Si può morir, di più non chiedo».

42

Медицинский факультет Тура.

43

Вид устриц; номер соответствует их размеру – от пятого (самых мелких) до нулевого, наибольшей популярностью пользуются номера два и три.

44

Жак Брель. «Я приду», слова Жака Бреля, музыка Жерара Жуаннеста. «Барклай», 1968.

45

Имеется в виду финальная сцена фильма «Терминатор» (1984) канадского и американского кинорежиссера Джеймса Кэмерона (р. 1954).

46

Морис Трентиньян (1917–2005) – французский автогонщик, звезда «Формулы-1» 1950–1960-х гг. Считался одним из самых практичных и осторожных гонщиков. Дядя известного актера Жан-Луи Трентиньяна.

47

Седа Азнавур (р. 1947) – певица и артистка, дочь Шарля Азнавура.

48

«Конура» (др. назв. «Попали!») – комедийный фильм ужасов (2009) британского кинорежиссера Джейка Уэста (р. 1972).

49

«Oggi il mio nome è Dolore. Pero dite al babboscrivendogli, che il giorno del suo ritorno Gioa, Gioa mi chiamerò» («Мадам Баттерфляй», акт II).

50

Серж Генсбур (наст. имя Люсьен Гинзбург; 1928–1991) – французский поэт, композитор, автор и исполнитель песен, актер, кинорежиссер и сценарист.

51

Томас Уильям «Том» Селлек (р. 1945) – американский актер. Наиболее известен по главной роли в телесериале «Частный детектив Магнум», за которую он получил премию «Эмми» в 1984 г. Герой Селлека носит пышные усы.

52

Имеется в виду фильм итальянского режиссера Этторе Сколы (1931–2016) «Любовная страсть» (1981), экранизация незаконченного романа «Фоска» итальянского писателя Иджинио Уго Таркетти (1839–1869).

53

Запрещенная в России терриристическая организация.

54

«Во все тяжкие» – американская телевизионная криминальная драма, транслировавшаяся с 20 января 2008 г. по 29 сентября 2013 г. по кабельному каналу AMC.

55

Отсылка к фильмам французского драматурга, кинорежиссера и сценариста Марселя Паньоля (1895–1974) «Дочь землекопа» (1940) и «Жена булочника» (1938). Марсель Паньоль – уроженец Прованса, где происходит действие почти всех его фильмов, пьес и эссе, а также незаконченного автобиографического романа «Воспоминания детства».

56

Герои произведений Марселя Паньоля, Фредерика Мистраля (1830–1914) и Жана Жионо (1895–1970), действие которых происходит в Провансе.

57

«Prega per chi sotto l’oltraggio piega, / La fronte e sotto la malvagia sorte; / Per noi, per noi tu prega, prega, / Sempre e nell’ora della morte nostra, / Prega per noi, prega per noi, prega».

58

Лоранс Пэрну (1918–2009) – французская писательница, автор популярных книг «Я жду ребенка» (1956) и «Я воспитываю ребенка» (1965).

59

Имеется в виду фильм немецкого кинорежиссера и сценариста Вернера Херцога (р. 1942) «Фицкарральдо» (1982), герой которого, меломан Брайан Фицджеральд (индейцы называют его Фиццкарральдо), одержим идеей построить в родном городке Икитосе настоящий оперный театр. Для этого он затевает безумную авантюру, причем на последние деньги, – отправляется на поиски каучуковой плантации в джунглях Амазонки.

60

Один из двух ресторанов отеля «Замок Берн», где предлагаются обеды и легкие закуски; его специализация – французская кухня.

61

Фруктов с желтой мякотью – персиков, абрикосов, слив и т. д.

62

Сен-Жюльен – один из апелласьонов винодельческого региона Бордо.

63

Боди-копи – основной текст рекламного объявления (англ.).

64

«Альманах Вермота» – ежегодное периодическое издание, выходящее во Франции с 1886 г., основанное Жозефом Вермотом (?–1894).

65

Регулировочный клапан (англ.).

66

Название двойного концерта для двух скрипок, струнного оркестра и фортепиано (1977) эстонского композитора Арво Пярта (р. 1935); Tabula rasa (лат.) – чистая грифельная доска, концепция в философии.

67

Колетт. Рождение дня. Издательство «Ференци и сын».

68

Замок Сен-Мартен был построен Жозефом де Вильнев-Баржемон, бароном де Баржемон (1675–1752) в качестве приданого для его дочери Мари-Анн де Вильнев-Баржемон (1726–1804) по случаю ее бракосочетания с Жан-Луи Леклерком де Жюинье (?–1767). Комната Жюинье, некогда бывшая чертогом новобрачных, и в наши дни предлагается молодоженам как свадебный номер.

69

Цитата из стихотворения Виктора Гюго (сборник «Возмездие», 1852).

70

Анна де Ноай. Разрыв. // Ревю де Дё. Монд, т. V, 1903. Перевод Дмитрия Савосина.

71

Эдди Митчелл. «Никаких буги-вуги», слова Клода Муана, музыка Лаинга Джр. Мартина. «Барклай», 1976.

72

Песня Жака Бреля.

73

Имеются в виду французский рок-певец Джонни Холлидей (р. 1943) и французская певица Сильви Вартан (р. 1944), исполнившие ряд дуэтов.

74

Жак Брель. «Умирающий». «Филипс», 1961. Перевод Евгена Соловьева.

75

Непереводимая игра слов: фраза на французском языке звучит как «эмма эма», что в переводе означает «Эмма полюбила».

76

Elle («эль») – «она» (фр.).

77

«Пентесилея» (1805–1807) – трагедия немецкого драматурга Генриха фон Клейста (1777–1811) по мотивам античного мифа о царице амазонок Пентесилее.

78

Героиня романа Ги де Мопассана «Сильна как смерть».

79

Речь идет о стихотворении французского поэта Артюра Рембо (1854–1891) «Спящий в ложбине» (Le dormeur du val; 1870).

80

«Tu vedrai che amore in terra / Mai del mio no fu più forte» («Трувер», опера Верди в четырех актах, либретто Сальваторе Каммарано и Эмманюэля Барфдара).

81

Фаррелл Уильямс (р. 1973) – американский певец, рэпер, продюсер, музыкант и дизайнер одежды. Вместе с Чадом Хьюго продюсирует по большей части хип-хоп музыку. Лидер, вокалист и барабанщик в фанк-рок группе N*E*R*D (сокр. от No-one Ever Really Dies – «Никто никогда не умирает по-настоящему»).

82

Фаррелл Уильямс. «Happy», «Блэк Лот»/ «Комумия»/ «Сони», 2013.

83

Жан Ренуар (1894–1979) – французский кинорежиссер, актер, продюсер, сценарист, сын художника Огюста Ренуара.

84

Радость! (ит.)

85

Речь идет о культовом использовании амаранта у ацтеков, отдаленно напоминающем ритуал христианской евхаристии.

86

«Flora, amici, la note che resta d’altre gioie qui fata brillar».

87

«Libiamo, ne’lieti calici che la bellezza infiora».

88

Строчка из стихотворения Луи Арагона «Чем был бы я без тебя» (1956).

Content

Грегуар Делакур
Танец на краю пропасти

Часть первая «Пивная Андре»

Часть вторая «Сосновая шишка»

Часть третья Дорога вина

Альфонс Доде (1866) Козочка дядюшки Сегена

Благодарность

Примечания