Кевин Уилсон

Ненависть и прочие семейные радости

Посвящается Энн Ли

С какой все же абсурдностью порой

ведут себя они в любви к нам, детям,

и мы не менее нелепо являем им свою любовь.

Со странной и бесстыдною гордыней

кичатся они тем, что понуждают

их волю выполнять – да как!

А взять саму их жизнь! Уж мы куда умней

сумели б ею распорядиться!

Уильям Мередит. «Родители»

Все это не было настоящим – всего лишь декорации. Откровенно сценические декорации.

Дороти Хьюз. «В укромном месте»

Пролог

«Преступление и наказание». 1985 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

Мистер и миссис Фэнг называли это искусством – их отпрыски же считали сущим бедствием.

– Вечно вы наделаете дел – и в сторону, как ни в чем не бывало, – заявила их дочь Анни.

– Все это намного сложнее, чем кажется, детка, – молвила миссис Фэнг, раздавая членам семьи строго распределенные роли предстоящего ивента[1].

– И в то же время в том, что мы делаем, все довольно просто, – добавил мистер Фэнг.

– Да, и в то же время просто, – отозвалась его жена.

Анни и ее младший брат Бастер ничего не ответили.

Семейство направлялось в Хантсвилл, что находился довольно далеко, в двух часах езды от дома, поскольку было весьма нежелательно, чтобы Фэнгов кто-либо узнал. Анонимность являлась ключевым моментом их так называемых событий: это позволяло разворачивать действо без опасения, что некие добрые люди, предвидя грядущий кавардак, внезапно вмешаются и все испортят.

Мистер Фэнг, исполненный жажды скорейшего воплощения нового творческого замысла, вовсю гнал семейный минивэн по автостраде.

– Сынок, не хочешь повторить, что от тебя сегодня требуется? – посмотрел он в зеркало заднего вида на шестилетнего мальчугана. – Убедиться, что все ясно и понятно?

Бастер заглянул в выданный ему листок с мамиными схематичными карандашными набросками.

– Я буду есть горстями желейные бобы и очень громко хохотать.

– Верно, – с удовлетворенной улыбкой кивнул мистер Фэнг.

Тут миссис Фэнг предложила, чтобы Бастер еще и подбрасывал конфеты в воздух, и все сидящие в машине дружно сочли это неплохой идеей.

– Анни, – продолжил мистер Фэнг, – ты за что отвечаешь?

Девочка всю дорогу глядела в окно, считая сбитых вдоль шоссе животных, и успела уже добраться до пяти.

– Я – «тайный агент». Предупреждаю хозяина.

Мистер Фэнг снова улыбнулся:

– А затем?

Анни зевнула:

– Затем делаю ноги.

Когда семейство наконец прибыло к назначенному месту, все четверо уже были внутренне готовы к тому, что случится дальше – к той эксцентрической сцене, которую они разыграют в столь краткий промежуток времени, что для большинства посетителей торгового центра она мелькнет лишь странным видением.

Фэнги вошли в запруженный народом торговый центр и тут же растворились в толпе, делая вид, будто друг друга не знают. Мистер Фэнг, усевшись за столиком на фуд-корте, незаметно настроил и сфокусировал крошечную камеру, спрятанную в выпуклых очках, от которых у него всякий раз, как их приходилось надевать, вокруг глаз почему-то вылезала сыпь. Миссис Фэнг с многозначительным видом расхаживала по моллу, неистово, с непомерной горячностью размахивая руками, дабы заранее создать у окружающих впечатление, что дама малость не в себе. Бастер коротал время, выуживая из фонтанов монетки, отчего его мокрые карманы топорщились, полные звонкой мелочи. Анни, слоняясь по моллу, купила себе в киоске, торговавшем разными дурацкими безделушками, модное тату и отправилась в туалет, чтобы притереть к плечу новую картинку – череп с розой между зубами. Закончив, девочка опустила закатанный рукав на место, спрятав под ним татушку, и оставшееся время просто сидела в одной из туалетных кабинок, пока часы не пропиликали «пора».

Момент настал, и каждый из них неспешно двинулся к магазину, торговавшему целыми россыпями всевозможной карамели. Все четверо были готовы к созданию нового произведения искусства, которое могло возникнуть лишь в том случае, если каждый из них безукоризненно исполнит все, что от него требуется.

Побродив минут пять по проходам между лотками, Анни подергала за рубашку тинейджера, стоявшего за кассой.

– Хочешь что-нибудь купить, деточка? – отозвался паренек. – Тебе что-нибудь достать? Я был бы очень рад тебе помочь.

Он был настолько добр к ней, что Анни даже устыдилась того, что ей сейчас предстояло сделать.

– Я вообще-то не ябеда… – начала она.

В недоумении паренек склонился к ней поближе:

– А что такое, мисс?

– Не хочу показаться ябедой, но вон та тетенька крадет у вас конфеты. – Она указала на свою мать, которая стояла у диспенсера с желейными бобами с массивным серебряным совком в руке.

– Вон та? – уточнил продавец.

Анни кивнула.

– Ты сделала сегодня доброе дело, деточка, – сказал паренек и, вручив ей леденец на палочке, который к тому же оказался и свистулькой, пошел звать менеджера.

Анни стянула обертку и, прислонясь к прилавку, быстро схрупала леденец, наполнив рот царапучими сахарными осколками. Покончив с конфетой, девочка прихватила с кассы еще один леденец и сунула в кармашек на потом. Когда из задней комнаты показались менеджер с хозяином, Анни спокойненько вышла из магазина, ни разу не обернувшись, и без того прекрасно зная, что сейчас произойдет.

Наполнив уже пятый пакет желейным драже, миссис Фэнг с опаской огляделась и быстро сунула незапечатанный пакет вслед за другими себе под куртку. Затем вернула совок в держатель, двинулась, насвистывая, по проходу, старательно изображая нарочитый интерес еще к нескольким видам карамели, и наконец устремилась к выходу. Стоило миссис Фэнг ступить наружу, как ее ухватили за руку, и мужской голос произнес:

– Извините, леди, но, сдается мне, у нас есть маленькая проблемка.

И хотя в следующую минуту миссис Фэнг готовилась изобразить великую досаду и разочарование, в это мгновение она не сдержала едва заметной улыбки.

Мистер Фэнг с приличного расстояния наблюдал, как его супруга помотала головой и с недоверием проследила за рукой менеджера, указывавшего на смехотворные выпуклости на ее одежде: вся ее «контрабанда» красноречиво выпирала со всех сторон, и это привносило в происходящее особенно забавную абсурдность.

– Я диабетик, говорю я вам! – закричала его жена. – Мне вообще нельзя конфет!

При этих словах несколько посетителей магазина обернулись на шум.

Теперь мистер Фэнг подступил как можно ближе к разворачивающемуся действу, и тут же его супруга возмущенно заорала:

– Это противоречит Конституции! Мой отец играет в гольф с самим губернатором! Вот я сейчас…

В этот момент миссис Фэнг еле заметно повела плечами – и пакеты с драже разом стали просыпаться.

Бастер пронесся мимо отца и некоторое время просто глядел, как у матери из-под одежды градом сыплются желейные бобы, с глухим стуком ударяясь о пол. Потом с воплями «Бесплатные конфеты! Бесплатные конфеты!» мальчик бросился на колени к маминым ногам и стал огромными горстями запихивать в рот драже, которое все продолжало сыпаться с миссис Фэнг. Очень скоро рядом с Бастером пристроились еще двое детишек – точно его мать являла собой только что разбитую пиньяту – и, барахтаясь, лихорадочно набирали свою долю бобов. Бастер же начал громко хохотать с сильной хрипотцой в голосе, от которой казался изрядно старше своих лет.

Мало-помалу вокруг них собралась толпа где-то из двух десятков человек – и вот тогда его мать принялась громко рыдать.

– Я не вынесу, если еще окажусь за решеткой! – заголосила она.

Тут Бастер оторвался от застлавших пол бобов и убежал. Только теперь он спохватился, что забыл пошвырять конфеты в воздух, и уже предвидел, что ему припомнят эту оплошность вечером, когда семья соберется обсудить свой новый успех.

Тридцать минут спустя Фэнги-младшие встретились у фонтанов и стали ждать, пока их матушка сумеет выпутаться из истории, избежав последствий своего нелепого поступка. Скорее всего, охранники торгового центра продержат ее до тех пор, пока отец не сумеет убедить их отпустить женщину, ограничившись предупреждением. Он будет трясти перед охранниками их с мамой резюме и газетными вырезками из «The New York Times» и журнала «ArtForum», вещать, что это есть «искусство публичного перформанса», этакая «срежиссированная стихийность», «проекция реальной жизни». Они, разумеется, заплатят за драже, и, скорее всего, отныне в этот молл им будет путь заказан. Вернувшись вечером домой, они будут ужинать и в красках представлять, как нынешние посетители заведения рассказывают своим домашним и друзьям об этом странном и примечательном событии, случившемся сегодня после полудня в магазине.

– А вдруг им все-таки придется сесть в тюрьму? – спросил Бастер сестру.

Вполне серьезно обмыслив подобный вариант, девочка пожала плечами:

– Тогда мы автостопом доберемся до дома и будем ждать, когда они оттуда сбегут.

Бастер согласился, что это вполне даже разумный план, и, в свою очередь, предложил:

– Или мы могли бы пожить здесь, в молле, а мама с папой даже не знали бы, где нас искать.

Но Анни помотала головой.

– Мы очень им нужны, – возразила она. – Без нас у них ничего не получится.

Бастер выгреб из кармана всю добытую недавно мелочь и разложил на две равные стопки, после чего они по очереди с сестрой принялись швырять монетки обратно в фонтаны, всякий раз загадывая желания, которые как будто были достаточно незамысловаты, чтобы однажды воплотиться в явь.

Глава 1

Едва Анни появилась на площадке, как человек из съемочной группы сообщил, что ей придется остаться топлес.

– Простите, что? – не поняла она.

– То самое, – сказала незнакомая ей женщина. – Эту сцену мы снимаем без верха.

– А вы кто такая?

– Я – Дженни, – представилась та.

– Нет, я не о том, – сказала Анни, решив, что, может быть, просто ошиблась площадкой. – Что вы делаете в фильме?

Дженни недовольно нахмурилась.

– Я скрипт-супервайзер, помощник режиссера по сценарию, и мы с вами не раз уже общались. Помните, недавно я вам рассказывала один случай, как мой дядюшка пытался меня поцеловать?

Ничего подобного Анни припомнить не смогла.

– То есть вы следите за соблюдением сценария? – переспросила она.

Дженни с улыбкой кивнула.

– В моем экземпляре сценария эта сцена не предполагает обнаженки.

– Ну, – не удивилась Дженни, – думаю, тут допустимо вносить изменения. Наверное, это чье-то авторитетное мнение.

– Но когда мы репетировали, никто об этом даже не обмолвился.

Дженни в ответ лишь пожала плечами:

– А Фримэн что, тоже сказал, что от меня требуется полураздеться?

– О да, – кивнула Дженни. – Первое, что он сделал нынче утром, так это подошел ко мне и сказал: «Передай Анни, что в следующей сцене она снимается топлес».

– И где в данный момент Фримэн?

Дженни огляделась по сторонам.

– Да вроде как собирался найти гонца, чтобы послать за каким-то совершенно немыслимым сэндвичем.

Анни зашла в пустовавшую душевую кабинку и позвонила своему агенту.

– Они хотят, чтобы я снялась обнаженной.

– Категорически нет! – вскинулся ее агент Томми. – Ты кинозвезда почти что первой величины. Тебе нельзя сниматься в полной обнаженке крупным планом.

Анни поправила агента, что речь идет не о полном обнажении в кадре, а лишь о сцене топлес.

На другом конце линии повисла пауза.

– А-а, ну, это вовсе и не плохо, – сказал наконец Томми.

– Но этого не было в сценарии.

– В фильмах много вылезает такого, чего не было в сценарии, – ухмыльнулся агент. – Сразу вспоминается то кинишко, где у статиста на заднем плане из штанов высовывался член.

– Ага, – хмыкнула Анни, – и все кино насмарку.

– Ну, в том случае – да, – согласился Томми.

– Короче, я хочу сказать, что не собираюсь этого делать.

Агент вновь ненадолго умолк. Анни показалось, будто в трубке слабым фоном слышны звуки какой-то видеоигры.

– Знаешь, это не самая лучшая идея. У тебя сейчас, может статься, оскароносная роль – а ты тут хочешь гнать волну?

– Ты правда считаешь, что это оскароносная роль? – переспросила Анни.

– Ну, это зависит от того, насколько сильные у тебя в будущем году будут соперницы. С женскими ролями, кажись, там будет жидковато, так что да – вполне даже возможно. Впрочем, мало ли что я там считаю, не обращай внимания. С «Крайним сроком» вон я и не думал, что ты вообще попадешь в номинацию – и гляди, чем все обернулось.

– Ладно, я поняла.

– Внутреннее чувство мне подсказывает, что лучше тебе раздеться – может быть, таково режиссерское видение сцены.

– А мое внутреннее чувство с этим не согласно, – возразила Анни.

– Это можно понять, только вот строптивых актеров, знаешь ли, не очень любят.

– Я лучше пойду.

– К тому же у тебя классная фигура, – добавил агент, когда Анни уже занесла палец, чтобы сбросить вызов.

Анни попыталась связаться с Люси Уэйн, что как раз и снимала «Крайний срок», за роль в котором Анни номинировалась на «Оскар». В том фильме она играла стеснительную, подсевшую на наркотики библиотекаршу, которая снюхивается со скинхедами, причем, естественно, с трагической развязкой. Может, это кино было и не самым подходящим для ее актерского резюме, Анни прекрасно это понимала, – однако оно дало ее карьере хороший стартовый толчок. Анни доверяла Люси и на протяжении всех съемок чувствовала себя в умелых руках. Если бы Люси велела ей остаться топлес, Анни сделала бы это без вопросов.

Естественно, Люси на звонок не ответила, а оставлять ей послание голосовой почтой в подобной ситуации Анни сочла не очень-то уместным. Итак, единственный надежный авторитет, способный ее успокоить, оказался вне доступа, а потому ей пришлось прибегнуть к немногим, еще оставшимся у нее, вариантам.

Родители решили, что это в целом отличная идея.

– Думаю, тебе было бы неплохо обнажиться полностью, – высказалась мать.

– Чего же только топлес? – где-то на заднем плане громогласно возмутился отец. – Скажи им, что ты это сделаешь, если тот мужик, что у них в заглавной роли, снимет с себя подштанники.

– А знаешь, он прав, – заметила мама. – Женская нагота в наши дни уже давно не вызывает бурного отклика. Скажи режиссеру, что, если он хочет пробудить реакцию публики, в его фильме надо показать чей-нибудь пенис.

– Ладно, мне, похоже, ясно, что главной-то проблемы вы не уловили, – раздраженно сказала Анни.

– А в чем проблема, детка? – не поняла мать.

– Да в том, что я не хочу снимать перед ними блузку! И вообще не хочу ничего снимать! И уж совершенно точно не хочу, чтобы Итан снимал с себя подштанники! Я хочу, чтобы эта сцена в фильме осталась именно такой, как мы ее репетировали.

– Ну, по мне, так это просто скучно.

– Почему-то меня это не удивляет, – бросила в телефон Анни и вновь повесила трубку, злясь, что вот же угораздило ее попасть в окружение разных недоумков, если не сказать больше.

Тут из соседней кабинки донесся чей-то голос:

– Я б на вашем месте им сказала: хотите, чтобы показала сиськи, – накиньте еще сто тысяч баксов.

– Чудная мысль, – усмехнулась Анни. – Спасибо за совет.

Когда она позвонила брату, Бастер заявил, что в ее случае лучше вылезти в окно дамской комнаты и удрать куда подальше. Таков был, впрочем, его обычный способ разрешения любых проблем.

– Дуй оттуда к черту, пока тебе не велели делать нечто такое, чего тебе совсем не захочется, – посоветовал он.

– Послушай, я же не сумасшедшая. Разве все это ни странно?

– Странно, – подтвердил Бастер.

– Никто ни разу не заикнулся ни о какой обнаженке – и вдруг в день съемок от меня требуют снять верх.

– Это странно, – повторил брат. – Не скажу, чтоб так уж удивительно, но все ж таки странно.

– Не удивительно?

– Помнится, бродили слухи, будто бы для самого первого фильма Фримэна Сандерса сняли полностью сымпровизированную сцену, где одну актрису поимел кобель, но потом эти кадры вырезали.

– Никогда такого не слышала, – пожала плечами Анни.

– Впрочем, сильно сомневаюсь, что Фримэн тебе что-нибудь подобное предложит.

– Так и что мне сейчас делать?

– Вали оттуда к черту! – крикнул в трубку брат.

– Я не могу так просто смыться, Бастер, – возразила Анни. – У меня есть контрактные обязательства. К тому же, мне кажется, это хороший фильм. Мне, по крайней мере, дали хорошую роль. Я просто скажу им, что не собираюсь сниматься в этой сцене.

Тут снаружи, за кабинкой, раздался голос Фримэна:

– Не собираешься сниматься в этой сцене?

– Что там за черт? – спросил Бастер.

– Я лучше пойду, – быстро сказала Анни в трубку.

Когда она покинула душевую кабинку, Фримэн стоял, привалясь задом к раковине, и поедал сэндвич, настолько громоздкий, будто сразу три сэндвича водрузили один на другой. Одет режиссер был в свою обычную рабочую одежду: черный костюм и галстук, изрядно помятую белую сорочку, солнечные очки и жалкие потрепанные кеды без носков.

– Так и в чем проблема? – осведомился он.

– И давно ты тут стоишь? – спросила Анни.

– Не так чтобы давно. Ассистентка сказала, что ты в туалете, и народу стало любопытно, то ли ты просто струхнула, узнав, что придется малость оголиться, то ли тут коксом балуешься. Вот я и думаю: схожу-ка разузнаю.

– Допустим, я не балуюсь коксом.

– Я даже разочарован.

– Я не собираюсь раздеваться, Фримэн.

Режиссер огляделся, ища глазами место, куда бы он мог примостить свой сэндвич, и, очевидно, только сейчас осознав, что находится в общественной уборной, предпочел оставить еду в руках.

– Ладно, ладно, – ухмыльнулся он. – Я ведь всего-то сценарист и режиссер – что бы я в этом соображал?

– Но это же просто бессмысленно! – чуть не завопила Анни. – Какой-то мужик, которого я в жизни не видела, является ко мне в квартиру – и тут стою я с сиськами наружу!

– У меня сейчас нет времени объяснять тебе, что тут все гораздо сложнее, – поморщился Фримэн. – По сути дела, тут речь идет о самообладании, и Джина должна стремиться контролировать любую ситуацию. И здесь она именно так это и реализует.

– Я не собираюсь оголяться, Фримэн.

– Если ты не желаешь стать настоящей актрисой, то снимайся и дальше в киношках о супергероях да всяких мыльных операх.

– Иди к черту, – огрызнулась Анни и, метнувшись мимо режиссера, выскочила из туалета.

Вскоре она встретила своего партнера по фильму Итана, который топтался по тесному пятачку, с непомерной значительностью проговаривая свои реплики.

– Ты уже слыхал? – кинулась к нему Анни.

Итан кивнул.

– И что?

– Могу дать один совет. Я бы на твоем месте взглянул на эту ситуацию так, будто ты не актриса, которой велят оголить бюст, а лишь некая актриса, играющая другую актрису, которой надо оголить бюст.

– Ясно, – выдавила она, с трудом поборов желание врезать ему до бесчувствия.

– Послушай, – продолжал разглагольствовать Итан, – это привнесет в сцену лишний пласт нереальности, что, кажется мне, сделает действие многосложным и еще более интересным.

Не успела она что-либо ответить, как к ним подошел, тряся планом съемок, первый ассистент режиссера:

– Следующим снимаем ваше визави. И как мы будем это делать, коли ты еще кипишь?

– Никак не будем, – отрезала Анни.

– Что ж, печально.

– Я буду у себя в трейлере, – бросила она, уходя.

– Актеры, на площадку! – заорал у нее за спиной ассистент.

Худшим фильмом, где ей довелось сниматься в одной из первых своих ролей, был «Пирожок на небесах»[2]. Он был о частном детективе, расследующем убийство во время состязания по поеданию пирогов на сельской ярмарке. Прочитав тогда сценарий, Анни решила, что это комедия, и была потом немало шокирована, узнав, что фильм с уморительными репликами типа: «Я, видно, из тех, кому достаются одни пироги с потрохами» и «Ты поймешь, что я вовсе не проста, как кусок пирога», – на самом деле являлся вполне серьезной криминальной драмой. «Это вроде «Убийства в ”Восточном экспрессе”», – сказал тогда ей сценарист во время читки, – только вместо поезда здесь использован пирог».

В первый день съемок один из главных актеров при поедании на скорость пирогов получил пищевое отравление и выбыл из состава. Потом свинья из тамошнего частного зверинца вырвалась из загончика и порушила изрядно записывающей аппаратуры. Потом, отсняв пятнадцать дублей исключительно сложной сцены, вдруг обнаружили, что в камере нет пленки. И вообще, на съемках того фильма Анни довелось испытать совершенно нереальные ощущения – когда что-то из декораций вдруг разваливалось от малейшего прикосновения.

И наконец, дойдя до середины фильма, режиссер заявил, что Анни требуется поносить контактные линзы, дабы изменить голубой цвет глаз на зеленый.

– В этом фильме нужны вспышки зеленого, чтобы цеплять зрительский глаз, – объяснил он.

– Но ведь мы уже полфильма сняли, – возразила Анни.

– Верно, – ответил режиссер, – сняли всего полфильма.

Одной из снимавшихся с ней тогда актрис была кинозвезда Равен Келли, сыгравшая роковую женщину в нескольких лентах классики нуара. На площадке семидесятилетняя Равен – никогда, казалось, не сверявшаяся со сценарием, а на репетициях разгадывавшая кроссворды, – оттягивала на себя буквально каждую сцену. Когда они с ней сидели бок о бок перед гримерами, Анни спросила, как же та выдерживает съемки в этом фильме.

– Это работа, – с легкостью ответила Равен. – Я всего лишь делаю то, за что мне платят, чем бы это ни было. Просто всегда надо стараться изо всех сил, хотя порой сам фильм бывает, скажем, не очень. Ну, и невелика беда! Главное – что платят. Никогда не понимала профессиональных актеров, и лично меня всегда меньше всего на свете интересовало актерское мастерство, сценические методы и прочая такая же дребедень. Просто встаешь там, где тебе велели стоять, говоришь свой текст и топаешь домой. Это всего лишь представление.

Гримеры между тем закончили работу, в результате чего Анни сделалась моложе, а Равен – старше своих лет.

– Но самой-то вам это нравится?

Келли устремила взгляд на Аннино отражение в зеркале.

– Отвращения не вызывает, – ответила она. – По крайней мере, при такой работе времени хватает на что угодно – чего еще можно пожелать!

Анни сидела на диване у себя в трейлере с опущенными жалюзи, закрыв глаза и глубоко, размеренно дыша под усыпляющий «белый шум» из шкатулки-антистресса. С каждым вздохом она представляла, как немеет та или иная часть ее плоти: сперва пальцы на руке, затем рука от запястья до локтя, далее от локтя до плеча – и так все тело до тех пор, пока Анни не погрузилась в состояние, максимально близкое к смерти. Это была старая проверенная техника семейства Фэнг, к которой они прибегали, прежде чем сотворить нечто совершенно катастрофическое. Вся хитрость заключалась в том, что, когда так вот, понарошку, побываешь в объятиях смерти, а потом от этого очнешься – ничто на свете, какой бы ужас ни внушало, уже не кажется серьезно стоящим внимания. Анни хорошо помнила, как они всей семьей, вчетвером сидели, притихнув, в своем минивэне. Каждый из них так вот медленно умирал, потом возвращался к жизни – и спустя считаные мгновения они резко распахивали дверцы машины и неистово врывались в жизнь каждого, кому случилось в тот день и час оказаться с ними в одном пространстве.

Через полчаса Анни вновь обрела плоть и решительно поднялась на ноги. Она стянула с себя футболку, расстегнула бюстгалтер, беспечно уронив его на пол. Глядя в зеркало, критически понаблюдала за собой, с выражением читая свой текст злополучной сцены.

– Разве я сторож сестре своей? – молвила Анни, борясь с желанием скрестить руки на груди.

Потом, произнеся последнюю свою реплику в сцене: «Боюсь, мне это просто безразлично, доктор Незбит», – Анни, по-прежнему топлес, распахнула дверь трейлера и прошла пятьдесят ярдов до площадки, невозмутимо миновав толпу выпучивших глаза ассистентов и помощников.

Фримэна она нашла в его режиссерском кресле, все с тем же покусанным сэндвичем в руке.

– Ну что, покончим-таки с этой чертовой сценой?

Фримэн улыбнулся.

– Вот и молодец! Излей в ней всю свою злость.

Обнаженная выше пояса, Анни стояла на площадке, чувствуя на себе липкие взгляды глазевших на нее статистов, съемочной группы, актеров – в общем, всех и каждого задействованного в фильме человека, – и мысленно внушала себе, что у нее все под контролем. Что она полностью контролирует ситуацию. Абсолютно, без единого сомнения, все контролирует.

«Звук и ярость». Март, 1985 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

Бастер всякий раз хватал барабанные палочки вверх тормашками, но мистер и миссис Фэнг решили, что так оно еще и лучше. Мальчик судорожно давил ногой на педаль бас-барабана и нервно вздрагивал с каждым извлекаемым из него звуком. Анни бренчала на гитаре, и пальцы у нее вовсю горели, хотя концерт их длился не более пяти минут. При том, что оба они ни разу в жизни в руки не брали своих инструментов, брату с сестрой удавалось производить еще более жалкое впечатление, чем можно было ожидать. Песню, что сочинил для них мистер Фэнг, они горланили, отчаянно фальшивя и к тому же вразнобой. Хотя песню эту они разучили всего за пару часов до выступления, припев оказалось на удивление легко запомнить, и теперь брат с сестрой во всю глотку его выкрикивали для нескольких изумленно застывших зевак:

Скорбен этот мир! В нем надо жалость позабыть!

Грохнем всех родителей – и можно дальше жить!

Перед ними в открытом футляре от гитары лежали кое-какие монетки и единственная купюра в один доллар. К футляру была прилеплена картонка с написанным детской рукой призывом:

НАШЕМУ ПЕСИКУ ТРЕБУЕТСЯ ОПЕРАЦИЯ, ЕМУ НУЖНО КОЕ-ЧТО ОТРЕЗАТЬ!

ПОЖАЛУЙСТА! ПОМОГИТЕ ЕГО СПАСТИ!

Прошлой ночью Бастер старательно выводил на ней каждое слово под папину диктовку.

– «Операция» напиши с ошибкой, – велел отец.

Кивнув, Бастер написал: «Апирация».

Но миссис Фэнг замотала головой:

– Все же предполагается, что они бесталанны, а не безграмотны. Бастер, ты знаешь, как пишется слово «операция»?

Мальчик кивнул.

– Ладно, пусть будет написано правильно, – согласился мистер Фэнг и выдал ему чистую картонку.

Закончив объявление, Бастер воздел перед родителями картонку для проверки.

– Ох, бог ты мой, – прыснул мистер Фэнг. – Это уже едва не перебор.

Миссис Фэнг рассмеялась и кивнула:

– Ага, едва.

– Перебор чего? – в искреннем недоумении воскликнул Бастер, но родители вдруг так безудержно расхохотались, что и не слышали вопроса.

– Это наша новая песня, которую мы только что сочинили, – объяснила Анни собравшейся перед ними аудитории, которая на удивление с начала их концерта заметно увеличилась. Они уже спели шесть песен – одна мрачнее и тоскливее другой, – причем играли настолько неумело, что со стороны казалось, дети здесь не песни исполняют перед публикой, а разражаются капризным буйным гневом.

– Для нас ценна любая мелочь, что вы пожертвуете для нашего любимого песика, мистера Корнелиуса. Благослови вас бог!

С этими словами Бастер взялся что есть силы молотить палочками по тарелкам хай-хета: «та-ти-та-ти-та!» – а его сестра принялась дергать за струну, другой рукой водя пальцем вверх и вниз по грифу, отчего гитара издавала заунывный вой, то и дело менявшийся тонально, но не терявший своей скорбной сути.

– Не ешь, не ешь той кости! – звонким йодлем заголосила Анни.

– Не ешь, не ешь той кости, – уныло повторил за ней брат.

Анни поглядела в толпу, однако не нашла в ней родителей – вокруг были лишь чужие, сочувственно роняющие слезы лица людей, которые не могли просто взять да отойти от двух таких искренних и печальных ангелочков.

– Она тебя погубит! – отчаянно пропела девочка.

Бастер угрюмым эхом повторил за ней строку.

– Не ешь, не ешь той кости!

И не успел брат повторить эти слова, как из толпы раздался громкий отцовский голос:

– Это ж вообще невыносимо!

Толпа всколыхнулась резким вздохом, как будто кто-то в самой толчее бухнулся в обморок. Однако Анни с Бастером продолжили играть как ни в чем не бывало.

– Лечить тебя кто будет? – заголосила дальше девочка.

– Народ, я что, не прав? – вопросил отец. – Это же ужас что такое!

Стоявшая в переднем ряду женщина обернулась и зашипела на него:

– Тише вы! Просто помолчите!

В этот момент с противоположной стороны донесся голос матери:

– Да он прав! Эти дети – сущий ужас. Брысь отсюда! Научитесь сперва играть на своих инструментах! Кыш!

Анни принялась громко плакать, а Бастер с таким старанием стал хмуриться и дуться, что у него аж заныло все лицо. И хотя они вполне были готовы к тому, что родители так себя поведут – в этом-то и крылась самая суть нынешнего перформанса, – все ж таки в этот момент детям почти не пришлось притворяться, изображая обиду и замешательство.

– Да заткнетесь наконец вы, черт возьми?! – выкрикнул кто-то в толпе, хотя было не очень понятно, относится это к испортившим концерт крикунам или к самим детям.

– Играйте дальше, детки, – сказал кто-то.

– Не бросайте свою работу, – призвал их чей-то голос, явно не родительский, и это, в свою очередь, вызвало у слушателей новые выкрики поддержки.

К тому моменту, как Анни с Бастером закончили песню, толпа разделилась на две почти равные фракции: тех, что хотели непременно спасти мистера Корнелиуса, и тех, что оказались полными и законченными негодяями. Мистер и миссис Фэнг еще накануне предупредили детей, что такое наверняка и случится.

– Даже самые несносные подонки несколько минут могут побыть вполне приятными, любезными людьми, – объяснял им отец. – Но пройдет чуть больше времени – и они снова превратятся в тех мерзавцев, каковыми и являются на самом деле.

Поскольку собравшийся вокруг них народ продолжал кипеть и спорить, а сет-лист их выступления оказался исчерпан, Анни с Бастером разревелись как можно громче, яростно колотя по своим инструментам, да так, что у Анниной гитары лопнули две струны, а Бастер опрокинул установку с тарелками и стал со злостью пинать ее левой ногой. В сторону брата с сестрой одна за другой летели монеты, усеивая пол возле их ног, причем было совсем неясно, бросают их дружелюбные к маленьким музыкантам люди или же ярые ненавистники.

Наконец мистер Фэнг вскричал:

– Да хоть бы сдохла ваша псина!

И тогда Анни, не задумываясь, ухватила свой инструмент за гриф и что есть силы ударила о землю – гитара разлетелась вдрызг, осыпав толпу щепками. Бастер, понимая, что импровизация продолжается, поднял над головой малый барабан и принялся бить им по бас-барабану. Потом, оставив учиненный вокруг беспорядок, Анни с Бастером рванули наутек через парковый газон, резко шарахаясь из стороны в сторону, чтобы сбежать от любого, ежели кто вдруг бросится за ними вдогонку.

Домчавшись до скульптуры в виде ракушки, дети забрались внутрь и стали тихо ждать, пока вернутся родители.

– Надо было нам забрать деньги, – пробурчал Бастер.

– Да, мы их честно заработали, – согласилась Анни.

Брат вытянул из ее волос щепку от гитары, и до прибытия родителей они больше не проронили ни слова. Отец вернулся с недобро зыркающим, оплывшим глазом, разбитые очки с мини-камерой свисали возле головы.

– Это было потрясающе! – восхитилась мать.

– Камера вот только разбилась, – добавил отец. Пострадавший глаз настолько отек, что едва мог открыться. – Так что в записи ничего нет.

Но его жена лишь отмахнулась, слишком радостная и счастливая, чтобы из-за такого переживать:

– Это же предназначалось лишь нам четверым!

Анни с Бастером не торопясь выбрались из ракушки и двинулись вслед за родителями в сторону поджидавшего их минивэна.

– А вы вдвоем были просто невероятно ужасны, – произнесла мать. Внезапно остановившись, она опустилась возле детей на колени и поцеловала каждого в лоб.

Мистер Фэнг кивнул и мягко положил ладони им на макушки:

– Вы и впрямь были ужасны.

И дети, сами того не желая, заулыбались.

Пусть от сегодняшнего «события» не останется ничего, кроме того, что будет жить в их памяти и в памяти тех нескольких изумленных прохожих. Это вполне даже устраивало Анни с Бастером.

Взявшись за руки, семейство зашагало к солнцу – в сторону вовсю разливающегося из-за горизонта закатного зарева, – весело и почти в унисон распевая:

Грохнем всех родителей —

И можно дальше жить!

Глава 2

Бастер стоял, поеживаясь, на поле в штате Небраска: ветер дул настолько ледяной, что в руках едва не замерзало пиво. Вокруг него скучковались четверо бывших солдат, всего год назад вернувшихся из Ирака, – молодые и на удивление веселые ребята, чья беспримерная отвага была исчерпывающе доказана в многочисленных военных рейдах по Ближнему Востоку. Рядом на листах полиэтилена были разложены до смешного громоздкие, похожие на пушки, ружья, грозным своим видом как будто претендующие на исключительную всеразрушительность.

На глазах у Бастера один из молодых людей по имени Кенни, ловко орудуя шомполом, вогнал приготовленный снаряд на всю глубину в ствол ружья, которое все присутствующие именовали не иначе как «Ядренадер».

– Вот и славно, – заплетающимся языком произнес Кенни, что было неудивительно, учитывая количество валяющихся у него под ногами банок из-под пива. – А теперь я только открою этот вот вентиль на баллоне с пропаном и поставлю регулятор давления на шестьдесят PSI[3].

Заиндевевшими пальцами Бастер с немалым усилием занес это в свой блокнот и спросил:

– А как расшифровывается это PSI?

Кенни поднял взгляд на Бастера и сдвинул брови.

– Понятия не имею.

Кивнув, Бастер сделал для себя пометку потом, при случае, это выяснить.

– Открываем вентиль, – продолжал между тем Кенни, – выжидаем несколько секунд, чтобы отрегулировать, потом заворачиваем вентиль и открываем другой – вот тут. От него пропан подается прямо в камеру сгорания.

Джозеф – круглолицый и румяный, как мальчишка, с двумя отсутствующими пальцами на левой руке – от души глотнул пива и вдруг захихикал:

– А вроде классно выходит!

Кенни закрыл вентили и направил свою хитроумную штуковину вверх.

– Теперь давим на запал…

Не успел он договорить, как воздух вокруг задрожал, и послышался звук, которого Бастер в жизни не слыхивал: звук густого, раскатистого взрыва. Картофелина, за которой тянулся огненный, быстро исчезающий шлейф, вылетела в воздух и скрылась на поле где-то в сотне ярдов, если даже не в полмили от них. У Бастера сердце скакнуло в груди, и он невольно задал себе вопрос, ответа на который искать, в общем-то, и не собирался: почему же настолько глупое, смешное и никому на свете не нужное занятие делает его сейчас таким счастливым?

Джозеф, обхватив рукой Бастера, притянул к себе поближе:

– Скажи, потрясно, да?!

Чувствуя, что в любой момент может пустить слезу, Бастер закивал:

– Да, точно. Чертовски потрясно!

Бастер приехал в Небраску по заданию мужского журнала «Potent», чтобы написать статью об этой четверке бывших солдат, которые за последний год создали и протестировали самую высокотехнологичную в мире картофельную пушку[4].

– Это настолько мужское хобби, – сказал ему редактор, который был почти на семь лет моложе Бастера, – что мы просто обязаны написать об этом в нашем журнале.

Бастер тогда сидел в своей однокомнатной квартире во Флориде, интернетная его подружка на послания не отвечала, деньги почти вышли, над третьим, уже давно не укладывающимся в сроки романом никак не работалось – и тут позвонил редактор и предложил «одно дельце». Но даже при том, как ужасно на тот момент складывались его жизненные обстоятельства, Бастер взял это задание с огромной неохотой.

Два года прописав о скайдайвинге, о беконных фестивалях да разных интернет-сообществах с их играми в виртуальной реальности, даже играть-то в которые Бастеру казалось слишком сложно, он был уже на грани ухода из журнала. На практике эти «редкие и уникальные события» никогда не оправдывали его ожиданий, и Бастер буквально выдавливал из себя статьи, в которых все эти занятия представали хоть и не сильно увлекательными, но все же меняющими жизнь человека к лучшему. Вот, к слову сказать, ездить по пустыне на песчаных багги он поначалу как будто мечтал всю жизнь – хотя, пока не представилась такая возможность, даже не помышлял об этом. Но, едва взявшись руками за руль, Бастер понял, насколько сложен этот, не такой уж и легкодоступный, вид развлечений и какой искусности требует от ездока. Пока он пытался освоить управление этим транспортом, а инструктор терпеливо объяснял, как правильно разгоняться, как рулить, Бастер внезапно обнаружил, что ему очень хочется снова оказаться дома и читать книжку про детективов, которые колесят по пляжу на песчаных багги и разрешают свои хитроумные загадки. Однажды он перекувырнулся на багги, и его сняли с трассы – тогда Бастер вернулся в отель и меньше чем за час написал для журнала статью, а после долго курил траву, пока не провалился в сон.

В истории с картофельной пушкой он предвкушал нечто подобное. Несколько часов он будет скучно и утомительно объяснять, как эти пушки устроены и на каких принципах действуют – пока не увидит вблизи, собственными глазами, как они стреляют картошкой. В итоге он надолго застрянет там, у черта на куличках, в самый разгар зимы, пока не соберется-таки с духом улететь обратно домой. И теперь, уже на борту, держа в одной руке сэндвич-барбекю, а в другой – купленный впопыхах перед отлетом экземпляр «World Music Monthly», читать который он не испытывал ни малейшего желания, Бастер понимал, что совершает ошибку.

Когда его самолет приземлился в Небраске, неожиданно оказалось, что все четыре героя его будущей статьи ожидают Бастера у багажного терминала. Все четверо были одинаково одеты в бейсболки с эмблемой «кукурузников Небраски»[5], в черные шерстяные пальто, плотные брюки из вощеного хлопка и добротные «редвинговские» ботинки. Все четверо были высокие, статные и симпатичные ребята. Один из них, как ни странно, держал в руках чемодан Бастера.

– Ваше? – спросил он, когда Бастер приблизился к ним, подняв ладони, словно хотел показать, что не вооружен.

– Ага, – кивнул Бастер. – Но вам, друзья, не было надобности меня тут встречать. Я собирался взять машину напрокат. Вы ж еще на той неделе оставили моему редактору подробные указания.

Тот, что держал его чемодан, развернулся и двинулся к выходу.

– Хотели принять со всем радушием, – буркнул он через плечо.

Сидя в машине в плотном окружении бывших военных, Бастер едва не поддался иллюзии, что его похитили. Он потянулся в карман куртки, явно слишком холодной для здешней погоды, и вытащил ручку с блокнотом.

– А это зачем? – спросил один из парней.

– Заметки буду делать, – пояснил Бастер. – Для статьи. Решил вот для начала узнать ваши имена да, может быть, задать пару вопросов.

– Наши имена легко запомнить, – сказал водитель. – Вряд ли их нужно записывать.

И Бастер убрал блокнот обратно в карман.

– Я – Кенни, – представился парень за рулем, затем указал на того, что сидел с ним рядом, на пассажирском месте: – Это – Дэвид. – В завершение он махнул рукой над головой, указывая на заднее сиденье: – А по бокам от вас – Джозеф и Арден.

Джозеф протянул ему руку, и Бастер с готовностью ее пожал.

– Так что, – заговорил Джозеф, – вы увлекаетесь оружием?

– Да нет, как-то не особо, – замотал головой Бастер и тут же почувствовал, что атмосфера в салоне стала напряженнее. – В смысле, я никогда еще сам не стрелял. Я вообще, знаете ли, не любитель насилия.

Арден выразительно вздохнул и уставился в окно.

– Мало таких любителей, я лично незнаком, – угрюмо произнес он.

– А как насчет картофельной пушки? – спросил Джозеф. – Неужто вы мальчишкой никогда не мастерили себе нечто подобное, не наполняли лаком для волос и не пулялись в соседскую собаку?

– Не-а, – пожал плечами Бастер. – Уж извините.

У него уже появилось ощущение, что задуманная статья от него уплывает безвозвратно, и он уже представил, как роется в интернете и состряпывает всю историю от себя.

– А на войне? – подал голос Дэвид.

– Я не сторонник войны.

Бастер уперся взглядом в свои ботинки – черные, кожаные, украшенные замысловатой строчкой, – в которых уже слегка онемели от холода большие пальцы. Ему пришло вдруг в голову: вот бы сейчас перегнуться через Джозефа, распахнуть дверцу да и сигануть из их тачки!..

– А что, вам уже доводилось бывать в Небраске? – сменил тему Арден.

– Несколько раз пролетал на самолете, – ответил Бастер. – Так что могу лишь представлять.

Оставшуюся часть пути до забронированного Бастером отеля в салоне царило дружное, всеохватное молчание: ни один из пятерых, сидящих в машине, не проронил больше ни слова, радио перестало ловить и тихо шипело помехами, мотор же, судя по звуку, слегка добавил оборотов.

Оставив троих приятелей дожидаться его в незаглушенной машине, Джозеф пошел отнести чемодан Бастера в номер.

– Вы из-за них не беспокойтесь, – с легкостью сказал ему Джозеф. – Они сейчас просто малость взвинчены. Мы все остались без работы и смастерили вот картофельные пушки – и теперь, когда вы станете писать о нас статью, нам просто не хочется выглядеть в ней кучкой неудачников. Я им все талдычу, что вы, мол, по зову службы должны сделать нас в статье крутыми парнями. Разве не так?

Бастер вдруг понял, что сует ключ-карту в электронный замок вверх ногами, но даже когда он сделал это как надо, дверь все равно не открылась.

– Разве не так? – повторил вопрос Джозеф.

– Да, разумеется, – ответил Бастер. Он представил тех троих, что дожидались внизу, – лишившихся покоя и уже сожалевших, что позволили какому-то чужаку и полному профану засвидетельствовать существование их удивительнейшей штуки, о которой вот-вот узнает целый свет.

Где-то после дюжины попыток открыть свой номер при помощи ключ-карты, Бастер даванул хорошенько на дверь и, попав наконец внутрь, прямиком направился к мини-бару. Вынув оттуда крохотную бутылочку джина, осушил ее в один глоток, тут же потянулся за второй и так же разом заглотил содержимое. Краем глаза Бастер видел, как Джозеф распаковывает за него чемодан, аккуратно раскладывая его рубашки, штаны и исподнее по ящикам комода.

– Что-то маловато взяли вы теплой одежды, – заметил Джозеф.

– Кажется, у меня там есть какие-то кальсоны, – отозвался Бастер, усердно и целенаправленно надиравшийся возле мини-бара.

– Бог ты мой, Бастер, – чуть ли не вскричал Джозеф. – Вы ж отморозите себе задницу!

Бастер уже готов был предложить, что он лучше избавит их от своего присутствия на демонстрации картофельного орудия. И впрямь – закажет себе в номер гамбургер и усядется смотреть ненавязчивое кабельное ТВ, потихоньку опустошая здешний мини-бар. А потом отправится к себе во Флориду – причем достаточно долгим путем, чтобы его выперли из съемной квартиры, и тогда он вновь переедет к родителям.

И тут он вспомнил последний год, проведенный с отцом и матерью: как молча сидел за обеденным столом, в то время как родители разрабатывали все более замысловатые ивенты, – и Бастер никак не мог понять, является он там действующим лицом или нет, и все время ожидал, что во имя искусства вот-вот где-то что-нибудь взлетит на воздух.

– Так и что мне теперь делать? – спросил он, желая произвести впечатление вполне здравомыслящего индивида.

– Займемся шопингом, – просиял Джозеф.

В то время как Кенни, Арден и Дэвид бродили за ними на безопасном удалении по торговому центру «Форт Вестерн» в Небраска-Сити, Джозеф азартно перерывал вешалки с одеждой и прочие предметы необходимой в холода экипировки, то и дело переправляя выбранное Бастеру в его с готовностью подставленные руки.

– Так ты, значит, зарабатываешь писательским трудом? – спросил он.

– Ну да, – кивнул Бастер. – Пишу в основном статьи, внештатным сотрудником. Я написал два романа, вот только никто их не читает.

– А знаешь, – сказал Джозеф, передавая Бастеру две пары шерстяных носков, – я и сам подумываю стать писателем.

В ответ Бастер изобразил интерес, подбадривающе, как ему казалось, гукнул, и Джозеф продолжил:

– Я даже записался на вечерние курсы писательского мастерства в местном колледже, хожу по вторникам. Пока что выходит не очень, но учитель наш говорит, я подаю надежды.

Бастер снова одобрительно покачал головой.

Троица позади между тем подступила к ним поближе, слушая разговор.

– Он здоровский писатель, – вклинился Дэвид, и Кенни с Арденом согласно закивали.

– А знаешь, какая у меня любимая книга? – спросил Джозеф.

Бастер в ответ отрицательно замотал головой, и Джозеф расплылся в улыбке:

– «Дэвид Копперфилд» Чарлза Диккенса.

Бастер ни разу не читал этой книги, хотя и знал, что прочесть ее не мешало бы, и потому кивнул:

– Великолепное произведение.

Тут Джозеф так громко и радостно захлопал в ладоши, словно ждал этого момента долгие годы.

– Обожаю там первую фразу: «Меня зовут Дэвид Копперфилд», – вдохновенно заговорил он. – Ведь это исчерпывающе сообщает то, что надо знать читателю. Все свои произведения я начинаю подобным образом: «Меня зовут Харлан Эйден», или «Я известен под именем Сэм Фрэнсис», или «Когда он появился на свет, родители дали ему имя Джонни Роджерс».

Бастер тут же припомнил первые слова из «Моби Дика» и обмолвился об этом Джозефу.

– «Зовите меня Измаил», – мигом процитировал тот. – Нет, такое все же не по мне. Это звучит не так здорово, как «Меня зовут Дэвид Копперфилд».

Какой-то старичок с пустой тележкой попросил компанию раздвинуться, чтобы он мог подобраться к стойке с носками, однако никто из них и ухом не повел.

– Видишь ли, – запетушился Кенни, – своими словами этот мужик, Измаил, производит такое впечатление, будто мнит себя уж очень важной шишкой. Он что, просто так не может сказать нам свое имя? Он собирается требовать от нас, чтобы к нему обращались именно так? – И Кенни состроил такую физиономию, будто всю свою жизнь вынужден был пересекаться с подобными экземплярами.

– К тому же это, возможно, и не настоящее его имя, – предположил Арден. – Он просто говорит, как нам его называть.

Итак, все трое сошлись на мнении, что, судя по всему, читать «Моби Дика» у них нет ни малейшего желания.

– Так что извини, Бастер, – подытожил Джозеф, – но «Дэвид Копперфилд» все ж таки у нас победитель и по-прежнему мировой чемпион.

В этот момент Дэвид отошел от компании и вернулся с упаковкой самогреющих грелок для рук.

– Люблю ими побаловаться, когда дубак на дворе, – вручил он грелки Бастеру.

Почти что исчерпав возможности своей кредитки на черное шерстяное пальто, непромокаемые штаны, «редвинговские» ботинки и бейсбольную кепку «кукурузников Небраски», Бастер вернулся с компанией в машину, и они покатили к следующему пункту назначения – магазину с алкоголем.

– А о чем была последняя твоя статья? – полюбопытствовал Дэвид у Бастера, и тот не задумываясь ответил:

– Мне пришлось делать репортаж с самой масштабной в мире групповухи.

Кенни на всякий случай включил поворотник и съехал к краю дороги. Наспех припарковавшись, он резко развернулся на сиденье:

– Что, еще раз?

– Вы, мужики, когда-нибудь слыхали про такую Эстер-Перепихушку? – спросил Бастер.

Все четверо многозначительно закивали.

– Так вот, я видел воочию, как она побила рекорд по самой большой в мире групповухе. За один день у нее был секс с шестьюстами пятьюдесятью мужиками.

– Да ну, ты… – начал Джозеф, даже зардевшись от смущения. – Ну, в смысле, ты-то с ней сексом не занимался? Я верно понял?

– О боже, нет, конечно! – вздернулся Бастер.

Тут же ему вспомнились двухчасовые телефонные пререкания с редактором журнала, когда он отказался хоть каким-то боком присутствовать на этой оргии. «Это называется «гонзо-журналистика», – просветил его тогда редактор. – Сейчас найду тебе это словечко в интернете…»

– Так ты что, – подал голос Кенни, – и правда смотрел, как эту тетку трахают шестьсот пятьдесят мужиков?

– Ну да, – кивнул Бастер.

– И тебе за это еще и заплатили? – недоумевал Кенни.

– Ну да.

– Да уж, – заговорил Арден, – ничего себе! Ничего потряснее я в жизни не слыхивал!

– На самом деле не так уж это было и потрясно, – пожал плечами Бастер.

– То есть как?

– Ну, в смысле, может, это здорово звучит, но на самом деле я битый день там просидел без дела, глядя, как скопище волосатых и каких-то бесформенных мужиков со свисающими удами ждут своей очереди трахнуть тетку, которую уже все это откровенно задолбало. Кое у кого из них я взял интервью, и некоторые мне признались, что своим женам они в тот день сказали, будто пошли играть в гольф или смотреть кино. А один кадр самонадеянно похвастался, что его подружка пригрозила с ним порвать, если он ввяжется в это мероприятие. Причем тут же вдруг помрачнел и добавил: «А клевая была девчонка!» Всякий раз, как очередной мужик отрывался от Эстер, она взглядывала на какого-то типа, что сидел за столом с тремя различными часами, целой кипой бланков с согласием да арифмометром, и спрашивала, много ли там еще осталось.

– Ну ничего себе! Ничего ужаснее я в жизни не слыхал, – снова вставил Арден.

– А еще, – продолжал Бастер, поняв вдруг, что, единожды начав об этом говорить, он уже не в силах остановиться, – там стоял стол с едой для участников, и все эти голые мужики толпились вокруг, делая себе какие-то убогие сэндвичи и горстями пожирая «M&Ms».

– Да уж, не приведи господь, – замотал головой Дэвид.

– И тебе пришлось обо всем этом писать, притом что у тебя самого, готов поспорить, это вызывало жуткую гадливость? – посочувствовал Джозеф.

– Именно, – ответил Бастер, тронутый тем, что Джозеф очень точно уловил, насколько дико писать заметки о вещах, вызывающих у тебя лишь отвращение. – И потому я написал довольно неожиданную статью о том, что эта Эстер-Перепихушка, не будучи ни актрисой, ни порнозвездой, скорее походила на профессиональную спортсменку – на эдакого сурового марафонца, – и в этом плане я, как ни противно мне было все это наблюдать, мог лишь восхищаться ее выносливостью.

Кенни одобрительно закивал:

– Ничего себе! А лихая, должно быть, получилась статейка.

– Ну вот, – продолжал Бастер, – а спустя три недели вдруг выяснилось, что какая-то другая тетка, порнозвезда, побила ее рекорд аж на двести с гаком мужиков.

Все сидевшие в машине грохнули таким оглушительным смехом, что сперва даже не услышали, как в боковое стекло стучится полицейский.

При виде копа у Бастера возникло неодолимое желание получше спрятать контрабанду – и не важно, что ничего противозаконного при нем не имелось и за ним не значилось!

Кенни опустил стекло, и полицейский сунул голову в салон.

– Припарковались вы, ребята, на дороге, – сообщил он. – Не самая умная мысль.

– Да, сэр, – отозвался Кенни. – Мы как раз уже отъезжаем.

Тут полицейский воззрился на Бастера, сидевшего на заднем сиденье, и недоуменно заморгал: как это он кого-то в своем городке да не знает?

– Ваш друг? – спросил он.

– Ага, – отозвался Джозеф.

– С армии?

– Спецназ, – тихо ответил Арден, заговорщицки поднеся палец к губам.

– Ух ты, – восхитился коп, – это что, типа «Call of Duty. Black Ops» в реале?

Несмотря на то что всю свою жизнь Бастер врал напропалую без малейших усилий, на сей раз он сумел лишь осторожно кивнуть, подтверждая сказанное.

– Ладно, езжайте, – разрешил коп и закрутил рукой в запястье, указывая им путь в сторону горизонта.

– Спецназ! – фыркнул себе под нос Бастер. Вот уж точно все уже в дурмане предвкушения!

В ликеро-водочном магазине, окрыленный мыслью, что впервые за долгие годы он наконец завел друзей, Бастер вытряхнул почти всю имевшуюся в бумажнике наличность, чтобы купить все то, что выбрали себе бывшие вояки. В новой одежде ему было тепло и надежно, и, отдавая кассиру последние деньги, Бастер подумал, что был бы совсем не прочь остаться в этом городе навсегда.

Наконец и Бастеру пришла очередь стрельнуть. Он налег на массивную, установленную на треноге воздушку, которую его друзья-солдаты именовали «Воздушные войска номер один». Вместо картошки это орудие заряжалось двухлитровыми бутылками с содовой.

– Понимаешь, у нас как-то язык не поворачивается называть это картофельной пушкой, – пояснил Дэвид, который по мере наступления вечера как будто все плотнее затягивался одеждой.

– Кто-то пуляется мячиками от пинг-понга, кто-то – бутылками с содовой, а кто-то и теннисными мячами, в которые напихивают мелких монет, – сказал Джозеф. – На мой взгляд, правильнее было бы назвать это пневматической пушкой или же пушкой внутреннего сгорания.

Кенни еще раз пошагово проинструктировал Бастера, и, хотя дело это было довольно сложным и при неправильных манипуляциях могло причинить стрелку серьезные повреждения, Бастеру казалось, что он впитал каждое свое будущее действие уже на уровне подсознания. Он зарядил ствол, затем повернул вентиль на воздушном компрессоре, пока давление не набрало нужного уровня PSI.

– Ну что, приятель, – напутствовал его Джозеф, – не беремся утверждать, что это получше секса или чего-то другого, однако, когда ты это сделаешь, то будешь на седьмом небе от счастья.

Бастеру очень хотелось оказаться на седьмом небе от счастья. У него нередко случались минуты отчаяния, когда он полностью замыкался в себе, и тогда ему казалось, будто гигантское напряжение всех его переживаний напитывает энергией целый мир. Когда он обмолвился об этом однажды своему психоаналитику, доктор сказал:

– Ну, если это и правда медицинский случай, то не находите ли вы, что не мешало бы вам заняться чем-то более… хм-м… стоящим, что ли?

Бастер нажал на спусковой крючок. Послышался звучный хлопок, за которым последовало тихое и продолжительное шипение, словно из мастерски взрезанной шины медленно выходил воздух. Кто-то из приятелей вручил ему бинокль, и Бастер проследил траекторию выпущенной бутылки, покуда она не приземлилась где-то в трехстах ярдах от него. С немалым удивлением Бастер обнаружил, что даже спустя какое-то время, после того как он пальнул из пушки, ощущение счастья в нем нисколько не убавилось.

– Это, наверно, никогда не может надоесть? – спросил он новых друзей, и все четверо без колебаний ответили:

– Нет!

Когда наконец кончилась содовая и опустели два привезенных с собой мешка картошки, приятели встали кружком и принялись ненавязчиво намекать, что кому-нибудь неплохо бы отправиться в магазин и прикупить еще пивка, но добровольцев на это дело как-то не нашлось.

Хоть и порядком сомлев от алкоголя, Бастер все же начал в уме прикидывать основную мысль своей статьи: бывшие солдаты конструируют и собирают свое игрушечное оружие, дабы потом, стреляя по очереди, одновременно и забывать, и вновь переживать свой недавний военный опыт. Теперь все, что ему требовалось, – это собрать факты в поддержку своей идеи.

– И как часто вы этим занимаетесь? – спросил он.

Друзья воззрились на него так, словно ответ и без того был совершенно очевиден.

– Да каждый божий день, точнее вечер, – сказал Кенни, – если, конечно, ничего интересного по телику не идет – чего не случается почти что никогда.

– Мы же безработные, Бастер, – пояснил Джозеф. – Все живем с родителями, девушки ни у кого из нас нет. Вот нам и остается разве что пить да стрелять всякой хренью.

– Так говоришь, будто мы чем-то дурным тут занимаемся, – попенял ему Арден.

– Ну, я не специально, – отмахнулся тот и взглянул на Бастера: – Это лишь так кажется, когда я пытаюсь выговориться.

– Послушайте, – заговорил Бастер, не уверенный, что облек свой вопрос в правильную форму, – а все вот это – в смысле, стрельба из картофельных пушек – никогда не напоминает вам о службе в Ираке?

Не успел он закончить фразу, как ребята вокруг него как будто разом протрезвели.

– Ты хочешь знать, не терзают ли нас призраки войны? – спросил Дэвид.

– Да нет, – открестился от вопроса Бастер, уже понимая, что лучше бы он и дальше без лишних слов просто пулялся картошкой в атмосферу, – мне просто интересно: когда вы стреляете из картофельных пушек, вам не вспоминается при этом ваша армейская пора?

Джозеф тихо усмехнулся:

– Мне вообще все, знаешь ли, напоминает армию. Просыпаюсь, иду в ванную – и вспоминаю, как в Ираке вместо воды можно было найти лишь лужи мочи на улицах да прочего дерьма. А потом я одеваюсь – и вспоминаю, как натягивал там форму и обливался по́том, не успев даже застегнуться. А потом иду завтракать – и вспоминаю, как там, в Ираке, было в рот куска не взять, чтобы песок на зубах не хрустел. Так что армейскую нашу пору трудно не вспоминать.

– Я подумал, может, для вас эти картофельные пушки своего рода способ вновь испытать пережитый там боевой азарт? – неуверенно спросил Бастер, вновь ощущая, как безнадежно уплывает от него задуманная статья.

– Лично я в Ираке составлял рапорты о степени загрязненности воздуха, – сообщил Арден.

– И это было адски скучное занятие, – добавил Кенни, – пока, конечно, не наступал сам ад. И вот тогда становилось чертовски жутко!

– Но ведь оружие-то при вас имелось? – спросил Бастер.

– Ну да, все мы были при оружии, – кивнул Джозеф. – У меня, к примеру, была девятимиллиметровая «беретта» да карабин М4. Но, окромя учебных стрельб по мишеням, я там оружие не применял.

– То есть ты никого в Ираке не убил?

– Никого, слава те господи, – помотал головой Джозеф.

Бастер обвел взглядом остальных из четверки – все как один с улыбкой покачали головой.

– Что же вы тогда там делали? – недоуменно спросил Бастер.

Тут же выяснилось, что Джозеф и Кенни занимались размещением и обустройством Центров военных действий. А Дэвид был консультантом по логистике при иракской армии.

– Так что я в основном имел дело с цифрами да расчетами, – улыбнулся он.

– А как же твои пальцы? – Бастер обескураженно указал на левую руку Джозефа с недостающими фалангами.

– Господи, Бастер! Да я вовсе не в Ираке их лишился! – воскликнул тот. – Испытывал однажды катализаторы для наших новых картофельных пушек, вот они и жахнули прямо у меня в руке.

– Ох, ничего себе! – выдохнул Бастер.

– Что, разочаровали мы тебя? – усмехнулся Кенни.

– Да нет, я б не сказал, – торопливо ответил Бастер.

– Нам просто скучно жить, – заметил Джозеф. – Это, пожалуй, самый простой ответ. Видишь ли, не важно, кто ты и чем по жизни занимаешься – ты все равно вынужден вечно лезть из кожи, что-то придумывая, чтобы не помереть со скуки.

Кенни между тем прикончил свою банку пива и наклонился за еще одной картофельной пушкой, размерами заметно меньше предыдущих, которая трубкой соединялась с серебристой канистрой и была оснащена прицелом.

– К примеру, сварганить нечто вот эдакое, – добавил он, протягивая пушку Бастеру. – Взгляни-ка на ствол.

Однако Бастер колебался, все еще неуверенно оглядываясь на остальных.

– Нормально, не дрейфь, – подбодрил его Джозеф, подняв изувеченную ладонь. – Совершенно безопасно.

Бастер склонился над пушкой, но не заметил в ней ничего особенного.

– А что я должен тут увидеть?

– Ствол нарезной, – подсказал Кенни. – Как у настоящего оружия.

Бастер провел пальцами изнутри пэпэхашного дула и ощутил характерные желобки.

– И что это дает? – спросил он.

– Точность стрельбы, – пожал плечами Кенни. – Из него можно попасть в мишень аж с пятидесяти ярдов. Ну-ка, Джозеф, покажи ему!

С этими словами он передал орудие Джозефу и подхватил с земли пустую пивную банку. Затем размеренной походкой двинулся в сторону от компании, громко отсчитывая шаги, пока не удалился на порядочное расстояние. Там он застыл на месте, точно официант с подносом, держа пустую банку на ладони прямо над головой.

– Кажется, это не самая лучшая затея, – поморщился Бастер.

Однако Джозеф тут же уверил его:

– Если бы я не мог это сделать, то ни за что бы не взялся.

Арден вскрыл новый мешок с картошкой, вручил один «снаряд» Джозефу, и тот принялся аккуратненько заталкивать овощ внутрь нарезанного острой спиралью ствола, оставляя следом счищенную часть клубня.

– Видишь, какой маленький снаряд в итоге получился? – довольно хмыкнул Джозеф.

Он открыл подачу газа, впустил необходимое количество в камеру, после чего припал к глазку прицела.

Когда щелкнул курок, Бастер увидел лишь яркий шлейф воспламенившегося газа вслед за устремившимся к цели клубнем. Тут же раздался звук сминаемого алюминия, и Кенни – с рукой совершенно целой и невредимой – наклонился поднять с земли покоробленную банку и всем на обозрение вновь поднял ее над головой.

– Просто невероятно! – воскликнул Бастер, хлопнув Джозефа по плечу.

– Неплохо, да? – отозвался тот, то ли смущенный похвалой, то ли взволнованный, то ли испытывавший то и другое вместе.

– Я следующий, – сказал Арден и, подхватив одну из оставшихся еще невыпитыми банок пива, бодро потрусил к тому месту, где стоял Кенни. Остановившись, он водрузил банку себе на голову – ни дать ни взять отпрыск Вильгельма Телля! – и стал ждать, пока Джозеф прицелится и стрельнет.

– Может, пари заключить? – запоздало спросил Дэвид, однако шансы в таком споре были бы столь очевидно однобоки, что никто не видел смысла суетиться.

– Чего уж тут, не откладывать же, – произнес Джозеф, пальнул из своей картофельной пушки…

И промазал.

– Ну же, давай! – проорал Арден. – Прошла чуть не на милю стороной!

К Бастеру тем временем подошел Кенни с той самой банкой, которую покорежил своим выстрелом Джозеф. С рваными краями, облепленная еще теплыми ошметками картофеля, она больше походила на осколок, извлеченный из тела какого-нибудь бедолаги. У Кенни кровоточила на руке перепонка между большим и указательным пальцем, однако его это, похоже, ничуть не беспокоило.

– Жаль, у нас нет видеокамеры, – посетовал он. – Такое все же неплохо было бы иметь на память.

Джозеф перезарядил пушку, выстрелил – и снова промахнулся.

Потом еще раз.

– Наверное, я просто целюсь чуть выше, чем нужно, поскольку боюсь попасть ему в лицо, – объяснил стрелок.

– Хочешь попасть – страх по фигу, – посоветовал ему Кенни и принялся мочиться у всех на виду.

Джозеф в очередной раз запихнул картофелину в дуло. Лицо у него теперь сделалось бледным и сосредоточенным. Только теперь Бастер вдруг почему-то ощутил, что за последние полчаса температура вокруг упала градусов на двадцать по Фаренгейту.

Джозеф невыносимо долго вглядывался в глазок прицела и наконец выстрелил.

Хлопок взрыва сотряс холодный воздух, прокатившись реверберирующим эхом, – звук, который Бастер готов был слушать бесконечно. Банка на голове у Ардена взорвалась, выпустив пышный пивной гриб и отлетев на добрые двадцать ярдов тому за спину. Сам Арден, намокший и облепленный обрывками «снаряда», зашагал обратно, к остальной компании, издалека попахивая пивом и картошкой фри. Бастер отдал ему банку, из которой начал было пить сам, и Арден прикончил ее в один глоток.

Дэвид достал еще одну банку и протянул Бастеру, предложив:

– Ну что, продолжим испытывать удачу?

Бастер скептически посмотрел на пиво, потом перевел взгляд на Джозефа.

– Даже и не знаю.

– Статье твоей это по-любому пойдет лишь на пользу, – подначил Кенни.

И хотя Бастер не мог не согласиться с истинностью этого утверждения, ноги его вдруг отчего-то вросли в землю.

Джозеф между тем снял пушку с плеча и протянул Бастеру.

– Можно наоборот – ты в меня пальнешь, – предложил он. – Тоже выйдет неплохая история.

Бастер даже засмеялся, пока не понял, что Джозеф говорит это на полном серьезе.

– Не боись, – подбодрил тот, – я совершенно уверен, у тебя получится.

– Это ж нарезной ствол, – напомнил Арден, – стреляет с офигенной точностью.

Бастера внезапно осенило, что его новые друзья уже не просто заметно, а даже впечатляюще пьяны и тем не менее управляются с оружием с довольно-таки высоким уровнем мастерства и сноровки. Способность здраво мыслить у приятелей, конечно же, изрядно пошатнулась – и все же Бастер как-то подспудно верил, что все их действия подчинены определенной логике.

Он попытался оценить ситуацию рационально. Имелась вполне реальная возможность, что Бастер кого-нибудь ранит, – но самого-то его уж точно не могут подстрелить! Он же защищен от любой напасти, никакое несчастье к нему никогда не пристанет.

– Я неуязвимый, – сказал он, и все согласно закивали.

Схватив пиво, Бастер решительно двинулся в сторону от компании.

– Не промахнись, – бросил он через плечо.

– Ни за что, – ответил Джозеф.

Бастера так немилосердно трясло, что у него никак не получалось установить на голове банку.

– Дай мне пару секунд! – крикнул он Джозефу.

Он закрыл глаза, заставив себя дышать протяжными глубокими вдохами, и вскоре почувствовал, как тело постепенно мертвеет. Он представил, как доктора отключают его от аппарата жизнеобеспечения, и он медленно, шаг за шагом, отходит. Наконец полностью уйдя в небытие, Бастер сделал новый вдох – и враз оказался живым. Когда он открыл глаза, то был полностью готов к тому, что произойдет дальше.

Уже начинало темнеть, однако он отчетливо мог видеть, как Джозеф привел свое орудие в рабочее положение. Бастер закрыл глаза, задержал дыхание… И не успел он даже осознать, что пушка выстрелила, как над ним метнулось облако жара, дунул порывом ветер, смяв стоящую у него на голове пивную банку. Раздался звук, свидетельствующий о том, что нечто безвозвратно изменило свою форму, сделавшись в мгновение ока чем-то совершенно иным.

Бывшие вояки, вскинув руки, радостно завопили, хлопнули друг другу «пять», и, когда Бастер к ним вернулся, по очереди горячо потискали его в объятиях, как будто только что спасли его из завала или вытянули из темного глубокого колодца.

– Будь я более удачлив, – сказал Кенни, – обязательно бы тоже пальнул.

Бастер резко высвободился из их объятий и выхватил из кулера последнюю банку пива.

– Еще раз, – бросил он и, не дожидаясь ответа, без страха побежал в сгущающийся полумрак.

В этот момент каждой клеткой своего тела Бастер проникся целью непременно остаться в живых.

Придя в сознание, Бастер, хоть и с некоторым трудом, но все же разглядел нависшее над ним лицо Джозефа.

– Ой, господи, – запричитал тот, – а я уж был уверен, что ты помер.

Бастеру никак не удавалось повернуть голову, а зрение то и дело теряло четкость.

– Что происходит? – спросил он.

– Я в тебя попал, черт подери! – завыл Джозеф. – Угодил тебе в лицо, Бастер.

Тут он услышал, как кричит Кенни:

– Мы везем тебя в больницу, Бастер, понял?

– Чего? – слабо спросил тот. Он понимал, что вокруг него все орут, но почему-то едва мог их расслышать.

– Все очень плохо, – сказал ему Джозеф.

– Что с моим лицом? – спросил Бастер, еще путаясь в мыслях.

Он потянулся потрогать правую сторону лица, которая одновременно деревенела и горела огнем, но Джозеф тут же удержал его руку, сцапав за запястье:

– Наверно, не стоит это делать.

– А что, с ним что-то не так?

– Ну, там как бы все на месте, – попытался объяснить Джозеф, – только не все… как надо.

Сделав над собой усилие, чтобы сосредоточиться, Бастер счел за лучшее вновь вернуться ко сну, однако Джозеф явно не собирался ему это позволить.

– У тебя наверняка сотрясение мозга, – сказал он Бастеру. – Давай-ка слушай мой голос и постарайся не засыпать.

Ненадолго повисло неловкое молчание, после чего Джозеф произнес:

– Я такую историю как раз на прошлой неделе для курсов написал. О парне, который только что вернулся из Ирака. Но я там вовсе не подразумевал себя, это совершенно иная личность. Мой парень живет в Миссисипи. Так вот, он возвращается в родной городок после почти десятилетнего отсутствия и заходит выпить в местный бар. Потом решает поиграть в пинбол, там к нему подходит его давний, еще школьный, приятель, и у них завязывается разговор. – Джозеф сделал паузу и крепко сжал Бастеру руку: – Ты как там, не уснул?

Бастер попытался качнуть головой, но безуспешно, и тогда выдавил:

– Я не сплю. Я слушаю.

– Ну и славно. Так вот, – продолжил Джозеф, – в общем, они там на пару догоняются, надираясь в дым. Тут бар начинают закрывать, а главный герой рассказывает своему приятелю, как пытается найти работу и обзавестись достаточными деньгами, чтобы съехать от родителей и обосноваться отдельно. А тот мужик и предлагает герою, что даст ему пять сотен баксов, если тот кое-что для него сделает. Ну, и как тебе такое начало?

Бастеру подумалось: не умирает ли он, часом? И если так, то не испустит ли он дух к тому моменту, когда Джозеф завершит наконец свое повествование?

– Очень неплохо, – с трудом произнес он.

– У мужика, мол, есть собака, которую он очень любит, и есть бывшая жена, которая забрала пса к себе и не желает отдавать. Вот он и просит главного героя выкрасть собаку и привезти ему, и он за это даст ему пятьсот баксов. Так возникает коллизия моего рассказа. Главный герой начинает над этим думать, мечется туда-сюда и наконец, спустя два дня, звонит тому мужику и говорит, что согласен.

– Ой-ё! – подал голос Бастер.

– Да, знаю, – кивнул Джозеф, – это плохая идея. Так вот, однажды ночью он проникает в дом той самой бывшей жены и пытается выкрасть собаку – но все вдруг идет наперекосяк. Пес, решив, что это вор – кем он, собственно, и являлся, – начинает на него набрасываться и оттяпывает ему кусок руки. В общем, как-то парню удается совладать с собакой, вытащить ее из дома и запихать в машину, но когда герой добирается до дома, то вдруг обнаруживает, что собака мертва. Возможно, он перебил ей трахею или что-то вроде того – я не вдавался в конкретику. Как бы то ни было, собака оказалась мертва.

– Почти приехали! – крикнул Кенни.

– Так вот, главный герой берет лопату и закапывает пса на заднем дворике у своих родителей. Покончив с этим, он отправляется на автовокзал, покупает билет и садится в автобус, без малейшего понятия, куда тот отправится. И вот герой сидит в автобусе, рука у него дико кровоточит, но он старается, чтобы никто этого не заметил. И он надеется, что, куда бы теперь ни привела его судьба, его там ожидает прекрасное местечко. Конец.

– Мне нравится, – сказал Бастер.

Джозеф расплылся в улыбке.

– Я еще над ним работаю.

– Правда хорошо выходит, Джозеф.

– Вот только я и сам пока не понял, то ли у меня счастливый конец выходит, то ли наоборот.

– Приехали! – бросил Кенни, и машина довольно резко остановилась.

– А он и счастливый, и печальный, – сказал Бастер. – Многие концовки получаются и счастливыми, и мрачными одновременно.

– С тобой все будет в порядке, – подбодрил его Джозеф.

– Думаешь?

– Ты ж у нас несокрушимый!

– Я неуязвимый, – поправил Бастер.

– И ты невосприимчив к боли, – добавил Джозеф.

– Я бессмертный, – сказал Бастер и тут же медленно поплыл в беспамятство, очень надеясь, что, куда бы теперь ни привела его судьба, его там ожидает прекрасное местечко.

«Скромное предложение». Июль, 1988 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

В ту пору как раз были каникулы, и Фэнги сделали поддельные идентификационные карты на всех членов семьи. Недавно Калеб с Камиллой получили весьма престижный грант – более трехсот тысяч долларов – и теперь собирались в путешествие, дабы отметить это событие. Новенькие их удостоверения личности лежали на столе. Мистер и миссис Фэнг именовались там как Ронни Пэйн и Грейс Трумэн. Детям разрешили самим выбрать себе имена. Анни теперь значилась как Клара Боу, а Бастер – как Ник Фьюри. В обмен на готовящуюся картину из реальной жизни родители обещали им, что все четыре дня, которые они проведут на побережье, они будут самой что ни на есть нормальной семьей, загорающей на солнышке, покупающей себе разные безделушки из морских камешков и питающейся всяческими вкусностями – или зажаренными во фритюре, или обмакнутыми в шоколад, или тем и другим одновременно.

Сидя в аэропорту, мистер и миссис Фэнг перелистывали журналы, читая о людях, которые, возможно, сумели прославиться, но о которых сами они в жизни не слыхали. Они заставляли себя проглатывать всякий вздор о чудодейственных диетах, фильмах, которые им, к счастью, не суждено было увидеть, – и все это ради закрепления своих образов. Ронни, по легенде, владел группой ресторанов сети «Пицца Хат», трижды был женат и разведен. Грейс была обычной медсестрой. Ронни она повстречала в отделении реабилитации, и последние девять месяцев они прожили вместе. Просто влюбились друг в друга? Вероятно, да.

– Может, поведаешь мне, что ты собираешься сказать? – спросил мистер Фэнг жену.

– Это сюрприз, – ответила та.

– Мне кажется, я уже знаю, что ты скажешь.

– Держу пари, тебе так только кажется, – улыбнулась она.

Анни сидела в одиночестве в пустовавшем ряду кресел и зарисовывала оказавшихся в аэропорту людей. В руке она, точно букет цветов, сжимала целую горсть цветных карандашей и быстро набрасывала то или иное лицо в лежавшем на коленях блокноте. В десяти ярдах от нее мужчина с массивным крючковатым носом и в непомерно широких солнцезащитных очках горбился в своем кресле, то и дело втихаря прикладываясь к серебристой фляжке, спрятанной во внутреннем кармане пиджака. Улыбнувшись, Анни подчеркнула и без того чудаковатую наружность незнакомца, превратив свое художество в нечто среднее между портретом и карикатурой. Когда она изучающе разглядывала мужчину в поисках новых деталей, он внезапно посмотрел в ее направлении, и у девочки вспыхнуло лицо. Поморщившись, Анни опустила глаза к блокноту, набрасывая поверх портрета частые карандашные «молнии», пока изображение не стало совсем неузнаваемым и ее интерес к незнакомцу не мог быть уличен. Потом она сложила блокнот с карандашами обратно в школьный рюкзачок и стала повторять свою «легенду».

Оказавшись почти что без денег, ее мать оставила Клару с бабушкой и уехала во Флориду на поиски работы. Спустя шесть месяцев Клара наконец решила воссоединиться с матерью. «Мы начнем жизнь с чистого листа», – предстояло ей отвечать на возможные вопросы авиаперсоналу или соседям по салону. Если Анни все сделает как надо – а прежде ей это всегда удавалось, – то кто-нибудь непременно сунет девочке в руку двадцатидолларовую бумажку и посоветует ей себя беречь. А когда они наконец доберутся до Флориды, представляла Анни, она возьмет эти двадцать баксов и сделает на них ставку в джай-алай[6], а сама, покуда идет игра, закажет себе такой огромный стакан «Ширли Темпл», что до дна можно достать лишь в три соломинки.

Бастер счел, что правдоподобную легенду слишком уж долго наигрывать, и к тому же заранее предвидел очень много возможностей разоблачения. А потому он начал придумывать про себя откровенно лживые россказни, призванные упрочить его образ странного, эксцентричного ребенка, которого лучше всего обходить стороной. Сидя в баре аэропорта, уничтожая стакан за стаканом газировки «Лимон-лайм» и заедая это горстями арахиса и соленых крендельков, Бастер решил, что, ежели кто спросит, он вовсе не настоящий ребенок, а робот, разработанный и явленный на свет одним научным гением. Дескать, его заказала себе одна бездетная пара, и теперь его переправляют к ним во Флориду. Би-биип!

Бастер толком и не знал, что за действо нынче разразится. Родители ему велели только, чтобы он делал вид, будто они вовсе не являются ему настоящими папой и мамой, чтобы в самолете он сидел отдельно, а когда развернется сцена, реагировал на нее в зависимости от общего настроя аудитории.

– Чем меньше знаешь, тем лучше, – сказал отец.

– Это будет сюрприз, – добавила мама. – Ты ведь любишь сюрпризы?

Бастер помотал головой. Сюрпризов он как раз и не любил.

В самолете две разные стюардессы усадили Анни и Бастера на крайние сиденья первого ряда слева и справа от прохода, и теперь брат с сестрой сидели буквально в паре шагов друг от друга, делая вид, будто ни разу прежде не встречались. Вскоре они увидели, как их родители, держась за руки, шествуют по проходу. Когда те поравнялись с детьми, Бастер не мог удержаться, чтобы на них не посмотреть, и мистер Фэнг, поморщившись, повел свою спутницу дальше, к местам в глубине салона.

Бастер попросил у стюардессы арахис, а когда та принесла ему три пачки, попросил еще. Отвернувшись от мальчика, стюардесса направилась за орешками, недовольно закатив глаза. Это не ускользнуло от взгляда Анни, и она настолько разозлилась, что даже сама немного испугалась своего гнева. Когда стюардесса вернулась с орешками для ее брата, Анни подергала ее за рукав и, сузив глаза в щелочки, попросила принести ей пять пачек арахиса, очень надеясь, что сейчас разразится скандал, который перекроет собой ожидаемое в полете действо. Но женщину как будто ничуть не насторожила в голосе девочки слегка заметная дрожь. Она просто кивнула и поспешила за орешками.

Едва получив свой щедрый паек, Анни сразу повернулась к Бастеру и сгрузила пачки брату на колени.

– Вот спасибо, – обрадовался Бастер.

– На здоровье, детка, – хмыкнула сестра.

Когда все пассажиры разместились, а стюардесса принялась объяснять, что следует делать в случае экстренной посадки, Анни с Бастером мысленно вознадеялись, что, какие бы там планы ни вынашивали родители, их полет не закончится тем, что они поплывут на пару в океане, вцепившись в подушки своих кресел и ожидая помощи, которая еще не факт, что подоспеет.

Где-то спустя час полета дети, обернувшись к проходу, увидели, как мистер Фэнг прошел между рядами кресел и мягко придержал за локоть одну из стюардесс. Анни с Бастером обратились в слух, однако не различили ни слова из того, что говорил их отец. Потом он что-то протянул стюардессе, отчего та изумленно расширила глаза и даже прикрыла рот ладонью. Можно было подумать, женщина вот-вот закричит. Тут мистер Фэнг указал рукой на переднюю часть салона, и стюардесса, кивнув, повела его к переговорному устройству. В этот миг у Анни мелькнуло в голове: как теперь их родителям удастся отвертеться от тюрьмы, если они попытаются угнать самолет? А Бастер, когда мистер Фэнг проходил мимо их сидений, еле сдержал себя, чтобы не вцепиться в отцовскую руку с возгласом: «Папа?!» – испортив им тем самым весь ивент.

Анни быстро набросала в блокноте рисунок, на котором двое, мальчик и девочка, выпрыгивают из самолета. Парашюты разворачиваются – а под ними ничего, лишь пустота чистого листа бумаги.

– Леди и джентльмены, – произнесла стюардесса в микрофон, – у нас есть для вас очень важное сообщение, и необходимо, чтобы вы его внимательно прослушали. Вот этому человеку – мистеру Ронни Пэйну – необходимо вам кое-что сказать.

Динамики на миг умолкли, и наконец дети услышали голос отца:

– Друзья, я не стану отнимать у вас слишком много времени. Я сижу вон там, в семнадцатом ряду, сиденье С. А рядом с этим местом сидит дама моего сердца, мисс Грейс Трумэн. Помаши всем ручкой, милая.

Тут же все в самолете разом повернулись посмотреть, как Камилла подняла руку над рядом сидений и нерешительно помахала рукой остальным пассажирам.

– Так вот, – продолжал отец. – Эта девушка чрезвычайно много для меня значит. Я собирался сделать это сразу по приезде во Флориду, но больше просто не в силах ждать. Грейс Трумэн, ты выйдешь за меня замуж?

На этом мистер Фэнг вернул микрофон стюардессе и прошел к семнадцатому ряду. Анни с Бастером едва не побежали по проходу вслед за ним посмотреть, что будет дальше, но все же остались, вытянув шеи, сидеть в своих креслах.

Отец опустился в проходе на колени перед миссис Фэнг, которой дети видеть не могли, и вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом самолетных двигателей.

Анни с Бастером еле слышно прошептали одно и то же слово: «да».

Тут мистер Фэнг резко поднялся с колен и вскричал:

– Она говорит «да»!

Самолет разразился приветственными криками, несколько мужчин повскакивали с мест, чтобы пожать руку мистеру Фэнгу. Миссис Фэнг тем временем показывала престарелой соседке по ряду свое новенькое кольцо. Хлопки вылетающих из шампанского пробок эхом прокатились по салону, и стюардессы засновали по проходу, держа в руках подносы с бокалами. Из динамиков послышался низкий густой голос пилота:

– Тост за счастливую пару!

Бастеру удалось урвать пару бокалов шампанского, пока никто не видел, и один он вручил сестре.

– Ух ты, спасибо тебе, парень, – сказала Анни.

– Не стоит благодарности, – усмехнулся Бастер.

Они чокнулись и залпом осушили бокалы, от счастья почти не замечая, как обжигает вино горло.

Следующие четыре дня они всей семьей до головокружения нежились на солнце, все еще опьяненные успешным предложением руки и сердца. Они читали пухлые романы и комиксы и ложились спать когда придется. На пляже они по очереди закапывали друг друга в песок по самую шею, а после дразнили «жертву» болтающейся на палочке желейной рыбкой. Они подолгу стояли на берегу, слегка лишь зайдя в воду и наслаждаясь тем, как океанские волны мягко накатывают на ноги, и поедали сахарную вату, немного отдающую соленой морской влагой. И если кто-нибудь сказал бы им, что подобное счастье может испытать любой, в принципе, человек, Фэнги ни за что бы в это не поверили.

На обратном пути в самолете они опять сидели по отдельности и снова под вымышленными именами. И точно так же, как и в прошлый раз, отец тронул за локоток стюардессу, показал ей кольцо, что он купил для своей возлюбленной, и спросил разрешения воспользоваться внутренней связью. И опять стюардесса едва не прослезилась от такой романтичности его просьбы и повела отца в переднюю часть салона.

– Я сижу вон там, в четырнадцатом ряду, место А, – сказал в микрофон мистер Фэнг. – А на соседнем сиденье – моя девушка Грейс Трумэн. Грейс, дорогая, не могла бы ты выйти сюда на минуточку? Пожалуйста!

Миссис Фэнг смущенно замотала головой, однако мистер Фэнг оказался настойчив и звал ее к себе, пока женщина наконец не поднялась с места и не подошла к своему мужу. Едва она приблизилась, он резко опустился на колено, раскрыл лежавшую в его ладони крохотную коробочку и явил всеобщим взорам кольцо. Причем ее же собственное обручальное кольцо – четыре дня на солнце сделали свое дело, заставив исчезнуть на пальце границы загара.

– Грейс Трумэн, – торжественно произнес отец, – готова ли ты сделать меня счастливейшим мужчиной на свете и выйти за меня замуж?

В ожидании ответа матери Анни быстро рисовала картинку, на которой брачная чета шествует по проходу самолета, а восторженные пассажиры горстями подбрасывают в воздух орешки.

– О Ронни, – молвила миссис Фэнг, словно готовая вот-вот расплакаться, – я же просила тебя этого не делать.

Отцу их явно неудобно было так долго стоять на одном колене, однако вставать он пока не собирался.

– Ну же, милая, всего лишь скажи мне «да».

Миссис Фэнг смущенно отвернулась в сторону, однако муж поднял микрофон к самому ее лицу:

– Просто скажи в микрофон «да», чтобы мои мечты наконец стали явью.

Анни с Бастером понятия не имели, что сейчас произойдет, но у обоих шевелилось нехорошее предчувствие, что все это закончится печально.

– Нет, Ронни, – сказала наконец миссис Фэнг. – Я не выйду за тебя замуж.

Несколько пассажиров в салоне испустили громкий вздох. Мама же вернулась на свое место, оставив отца стоять на коленях с обручальным кольцом в руке.

– Что ж, друзья, – пробормотал он через несколько мгновений в микрофон, – простите, что отнял у вас время. Мне казалось, такого просто не может случиться.

На этом отец встал, побрел к своему месту, молча опустился на сиденье рядом с их матерью. Ни один из них даже не взглянул на другого.

Остаток полета в салоне царила настолько напряженная и неуютная атмосфера, что даже возможное крушение самолета казалось не самым худшим избавлением от этой тягостной неловкости.

В машине по пути из аэропорта домой ни один из Фэнгов не проронил ни слова. Понятно, что все это был фейк, загодя срежиссированный ивент, – но им все равно не удавалось отделаться от свербящего в груди страха. Это была для них серьезная проба на профессионализм и художественный талант – и они сами же были сражены подлинностью действа.

Анни с Бастером попытались вообразить мир, в котором их родители так и не поженились, и жизнь развела их порознь, и они больше уже никогда не вернулись друг к другу. Мир, в котором, к ужасу Фэнгов-младших, их просто не существовало.

Бастер примостил голову к сестре на колени, и Анни погладила его по волосам.

Съехав на длинную, вьющуюся по лесу подъездную дорогу к дому, мистер Фэнг наконец привлек к себе жену и тихо произнес:

– Я люблю тебя, Грейс Трумэн.

Мама поцеловала его в щеку, быстро ответив:

– И я люблю тебя, Ронни Пэйн.

Анни склонилась к лицу брата и нежно поцеловала его в лоб:

– Я люблю тебя, Ник Фьюри.

– И я люблю тебя, Клара Боу, – улыбнулся тот.

Но, даже припарковавшись возле дома и выключив зажигание, Фэнги еще какое-то время тихо сидели в машине, так и не отстегнув ремни, позволяя миру спокойно вертеться без малейшего участия с их стороны.

Глава 3

Анни стояла возле игрового автомата «Whack-A-Mole», где надо колотить по поднимающимся кротам, в одной из торговых галерей Лос-Анджелеса и, нервно покусывая ногти, ждала прихода журналиста из «Esquire». Он опаздывал уже на пятнадцать минут, и Анни даже начала надеяться, что, может, он не покажется вообще и она избежит этой неловкости откровений и всеобщего интереса.

Анни кинула в автомат четвертак и взяла в руки молот. Едва пластиковые кроты высовывали головы из нор, она колотила по ним с такой решимостью, что, когда они вновь как ни в чем не бывало показались наружу, восприняла это как личный вызов и принялась молотить пуще прежнего.

Здесь, среди ярких огней, разноцветных вспышек, бегающих лучей и пиликанья игровой электроники, Анни оказалась для того, чтобы по мере возможности продвигать новый фильм «Сестры и любовники», премьера которого состоялась в Каннах и вызвала у зрителей единодушную неприязнь. «Потакающая собственным режиссерским прихотям, наигранная, псевдоинтеллектуальная чушь, маскирующаяся под большое кино» – таков был, пожалуй, самый умеренный отзыв на фильм. Ленту признали откровенной халтурой, и, хотя несколько критиков выделяли работу Анни как единственно правдивую игру во всей картине, толку от ее участия в рекламе «Сестер и любовников» явно не ожидалось.

Впрочем, при съемках фильма случились кое-какие инциденты, благодаря которым Анни удалось даже немного прославиться. И это, подозревала она, была единственная причина, что к ней вообще обратились за интервью.

– Вот тебе и пожалуйста, – услышала Анни от своего агента, которая позвонила ей несколькими днями раньше. – Ты в дерьме.

– Ну и ладно, – отозвалась она.

– Анни, я тебя, конечно, люблю, – разошлась агентша, – но моя работа состоит в том, чтобы обеспечивать твой карьерный рост и контролировать поток информации, касающейся тебя и твоих интересов. А ты, как бы это помягче выразиться… меня немного подвела.

– Я не хотела.

– Знаю, дорогуша, потому-то тебя и люблю. Но ты все равно меня подвела. Давай-ка в этом разберемся?

– Пожалуйста, не надо.

– Это недолго, – настояла та. – Начнем с того, что ты снимаешься в этом киновыкидыше, и вдруг – точно гром среди ясного неба! – тебе взбредает в голову оголить бюст и прогуляться в таком виде по площадке.

– Ну да, ты права, только…

– Просто так вот, у всех на виду, ты разгуливаешь с голыми сиськами, так что любой – кто у вас там есть? – Том, или Дик, или Гарри, а то и все трое разом снимают тебя сколько влезет на камеру мобильника, и теперь любой «желтый» сайт может постить твои ню.

– Я знаю.

– Ну да, эка важность! Вот только я об этом и знать не знала, пока эти фотки не расползлись по интернету и пока я, говоря по телефону с кем-то из «US Weekly», не увидела вдруг перед глазами твои сиськи и не прочитала чьи-то россказни о твоей якобы неадекватности на съемочной площадке.

– Извини, – сказала Анни.

– В общем, я, как могла, потушила пожар.

– Спасибо.

– Не за что. Так вот, пожар я потушила. Подумаешь, какая невидаль! Люди постоянно видят чьи-то сиськи. Эка важность!

– Да, вот именно.

– Но… потом я вдруг обнаруживаю, что ты у нас лесбиянка!

– Я не лесбиянка.

– Это не важно, – возразила агент. – Речь о том, что я услышала. Причем услышала одной из последних. И услышала не от тебя, а от твоей подружки.

– Никакая она мне не подружка, – вскинулась Анни. – Она сумасшедшая!

– И что самое милое – она твоя партнерша по этому киновыкидышу, что еще больше подтверждает слухи о твоей якобы неадекватности на площадке.

– О господи…

– К счастью, у тебя есть я, а я очень и очень хороший мастер в своем деле. Но все ж таки я не волшебница, и ты должна сообщать мне подобные вещи до того, как они получат огласку, чтобы я заранее могла определиться, как использовать эту информацию на благо твоей карьеры.

– Хорошо, Салли, обещаю.

– Помни, что я – твоя лучшая подруга. И своей лучшей подруге ты рассказываешь все. Договорились? Так, ладно, а кто на самом деле твой лучший друг?

– Салли, если честно, так, наверно, ты и есть, – призналась Анни.

– Ой, детка, я сейчас, кажется, пущу слезу! В общем, как бы то ни было, ты сообщаешь мне как на духу все, что у тебя там происходит, а я о тебе забочусь дальше. Хорошо?

– Хорошо.

– Так вот, теперь твоя задача – пообщаться с этим мужиком из «Esquire», а его задача – написать о тебе хорошую статью, в которой он не станет разглагольствовать о твоих сиськах или о твоих лесбиянских успехах. Ладно?

– Ладно.

– Очаруй его.

– Будет сделано.

– Соблазни его.

– Будет сделано.

– Сделай все, что надо, вплоть до того, чтоб с этим парнем переспать.

– Поняла.

– А теперь повторяй за мной… Салли, больше я тебя не подведу.

– Салли, – послушно повторила Анни, – больше я тебя не подведу.

– Я знаю, дорогуша, – сказала агент, и на этом связь оборвалась.

Анни представила, будто самый центральный крот – ее недавняя «подруга» по съемочной площадке Минда Лоутон, с ее мелкими чертами лица, безумными глазенками и вытянутой, даже какой-то нелепой шеей. И Анни с такой силой запустила в этого грызуна молоток, что автомат скрипнул и застыл, а крот с жужжанием и стуком убрался обратно в норку.

«Даже не думай еще раз показаться», – злобно подумала Анни.

– А вы, я вижу, в «кротобойке» просто профи, – произнес внезапно нарисовавшийся возле нее мужчина.

Анни резко развернулась, непроизвольно вскинув, защищаясь, молоток, и увидела перед собой низенького очкарика в ослепительно-белой, застегнутой до горла рубашке и голубых джинсах. Он улыбался, держа в руках крохотный магнитофон, и явно забавлялся своим открытием, что Анни играет в этой галерее автоматов. Как есть картинка для обложки!

– Я Эрик, – представился он. – Из «Esquire». Вот уж точно показали вы этим кротам, кто тут хозяин!

Анни едва не послала его куда подальше: и оттого, что опоздал, и оттого, что застигнул ее врасплох, – но в последнее мгновение спохватилась, вспомнив предупреждение Салли. Тогда она вся внутренне подобралась, выровняла дыхание… и сразу стала словно сама не своя.

– А что, впечатляет? – улыбнулась в ответ Анни, покачивая в руках молот, будто некий непристойный инструмент.

– Более чем. Я уже даже представляю, как начну свою статью. Не желаете послушать?

Естественно, Анни меньше всего на свете хотелось это слышать.

– Я уж, как все, подожду, пока выйдет номер, – отказалась она.

– Резонно, – кивнул журналист. – Но начало и правда классное.

– Идем наменяем еще четвертаков, – сказала Анни и отошла от автомата.

Эрик быстро опустился на колено и оторвал запоздало выползшую ленту выигранных ею билетиков.

– Вот, не забудьте! – протянул он их Анни.

– А что, и впрямь, может, выиграю себе плюшевого мишку, – сунула она билеты в сумочку.

– Точно будет лучшая статья на все времена.

В одном из ее первых интервью, после выхода «Сильных мира сего» – киноверсии весьма успешного издания комиксов, – в котором она играла Леди Молнию, один журналист спросил Анни, увлекалась ли она в нежном возрасте комиксами.

– В жизни не читала комиксов, – ответила она.

Журналист даже скривился, потом замотал головой:

– Нет, я собираюсь написать, что девчонкой вы обожали комиксы. Даже типа помешаны были на них. Договорились?

Анни так была ошеломлена, что смогла лишь утвердительно кивнуть, и оставшееся интервью прошло в такой же манере. Он задавал вопрос, она на него отвечала, а потом выслушивала от журналиста, каким же на самом деле должен быть ее ответ. Хуже интервью не было за всю ее карьеру. И все же, когда у нее брали пятидесятое, шестидесятое, семидесятое и так далее интервью по поводу все того же фильма – с совершенно одинаковыми вопросами, причем от людей, которые, казалось, и фильма-то на самом деле не видели, и о ней самой не слышали ни разу, – Анни с тоской вспоминала то, едва ли не первое свое интервью с его удивительной простотой и непосредственностью.

За следующие двадцать минут Анни удалось навалять этому парню из «Esquire» в игре под названием «Летающая гильотина-3»[7]. Поскольку она ни разу не играла в первые два выпуска, Анни просто давила на кнопки как бог на душу положит и наблюдала, как ее герой – гигантский полумедведь-получеловек в килте, – точно заколдованный, с такой свирепостью выполняет все ее команды, что Эрику оставалось лишь бессильно лицезреть, как его персонажа, субтильную японку в наряде танцовщицы из Лас-Вегаса, мутузят до смерти всю игру.

– Да ты тут вообще суперски играешь, – произнес он.

Анни продолжала рьяно загонять его персонажа в землю.

– А мне кажется, на самом деле просто ты тут слабак, – ответила она, не отрывая глаз от экрана и получая несказанное удовольствие от того, как ее смутные желания вдруг прямо на глазах обретают ясность и законченность.

– Да нет, – возразил Эрик, с силой вжимая кнопки и вцепившись в джойстик так, что он исчез в ладони, – обычно я очень даже неплохо играю.

Шотландский мишка поднял танцовщицу в воздух, три раза крутанул и бухнул в землю вверх тормашками, оставив изрядную вмятину.

– А теперь, значит, решил повалять дурака? – усмехнулась Анни.

Они засунули в автомат еще по четвертаку, и на этот раз Эрик выбрал себе брутального задиру, очень смахивавшего на Брюса Ли, который к тому же все время пылал огнем. Анни по-прежнему стала играть полумедведем-получеловеком. Не успели они закончить первый раунд, как Эрик спросил:

– Не хочешь поговорить о «Сестрах и любовниках»?

Анни на несколько мгновений замерла – этого времени как раз хватило герою Эрика, чтобы выполнить три круговых удара ногой, заодно подпалив ее медведю шкуру.

– Похоже, все равно придется, да? – вздохнула Анни.

К концу первого раунда ее персонаж лежал, простершись на земле, тихонько тлея.

– А как тебе такой вариант? Если я эту игру выигрываю – ты мне рассказываешь про тот скандал с раздеванием на съемочной площадке, – предложил Эрик.

Анни молча глядела на двух противников, нетерпеливо подпрыгивавших на цыпочках и готовых сцепиться между собой, едва начнется новый раунд, и раздумывала над предложением. Салли, разумеется, предпочла бы, чтобы та история канула в Лету и ее подопечная сделала бы вид, будто ничего не произошло. Однако Анни даже испытала некоторую радость от самой возможности изложить свое видение случившегося. К тому же она уже без сомнений влюбилась в этого человека-медведя. Уж он-то ее точно не подведет!

– Годится, – ответила она.

Спустя два раунда огненный персонаж Эрика оказался не только потушен, но еще и поколочен до такой степени, что надолго выбыл из игры. Анни довольно улыбнулась сопернику.

– Да, похоже, горячего эксклюзива мне не светит. – Эрик пожал плечами, а потом, улыбнувшись, вычеркнул вопрос из списка, чем немало растрогал Анни.

Что ж, все как будто складывалось нынче в ее пользу.

– Нелегкими были съемки в этом фильме, – все же призналась Анни, стараясь не глядеть на Эрика. Ей самой было неведомо, откуда в ней взялась эта внезапная потребность выговориться, излить кому-то душу. – Невероятно трудной оказалась роль, и хотя я в принципе была к этому готова, но едва ли отдавала себе отчет, насколько выматывающе будет день за днем в нее вживаться.

– И как тебе отзывы на фильм, что уже появились? – спросил Эрик, пока не вынимая магнитофона из кармана рубашки.

– Мне трудно об этом судить, – ответила Анни. – Я знаю, что у Фримэна весьма неординарное видение мира, и, возможно, другим людям довольно сложно его оценить.

– Само-то кино тебе в итоге понравилось?

– Я, пожалуй, не стала бы так описывать свой опыт просмотра фильма с моим участием.

– Понял.

Они молча встретились глазами.

В этот момент на экране автомата возникла рекламная заставка: гигантский дьявол с седой гривой громко хохотал, маня зрителя присоединиться к игре.

– Я разделась топлес, потому что не знала, сумею ли я это сделать.

– М-м-м… – неопределенно промычал, кивая, Эрик.

– Я никогда еще не снималась в сценах с обнаженкой и не была уверена, что на это способна. Поэтому я проделала это в реальной жизни – и тогда поняла, что вполне могу сделать это и в кадре. Вот только я, видишь ли, совсем забыла, что меня могут увидеть другие люди.

– Ну, это можно понять. Трудно, должно быть, то и дело метаться между вымыслом и реальностью, особенно с такой-то насыщенной ролью. Можем на этой теме задержаться, а можем и проехать. Так как насчет скибола?

Анни согласно кивнула.

«Анни, заткнись, – велела она себе. – Заткнись, заткнись. Лучше заткнись».

Когда по интернету расползлись фотографии – хоть и размытые, и с низким разрешением, но без сомнений запечатлевшие именно ее, – родители отправили Анни электронное письмо, гласившее: «Самое время рассмотреть идею совместить популярность и женские формы как объект созерцания».

Братец больше не сказал и не написал ей ни слова – как сквозь землю провалился. Может, так оно и должно быть, когда родной брат видит тебя голой?

Парень, с которым Анни то сходилась, то расставалась – причем, как правило, дольше длилось последнее, – позвонил ей и, стоило Анни снять трубку, недовольно высказался:

– Что, всё Фэнговы штучки? В смысле, тебя так и тянет выкинуть что-нибудь эдакое?

– Дэниел, – холодно произнесла она, – ты обещал мне больше не звонить.

– Я обещал, что не стану звонить, разве что в экстренном случае. И он, по-моему, как раз настал. Ты совсем потеряла голову.

Дэниел Картрайт был довольно успешным автором. Он написал пару романов, от которых сильно несло киношностью, а потом переключился на написание киносценариев, от которых несло телевизионными шоу. Теперь, сменив имидж, он везде и всюду носил ковбойскую шляпу. Не так давно ему удалось продать сценарий за совершенно сногсшибательную сумму в миллион баксов: о том, как два парня создали робота, баллотирующегося на пост президента. Назывался он «Президент. Версия 2.0». И, учитывая, что Дэниел к тому же был красив и неординарен, Анни сама толком не понимала, почему она с ним порвала и почему, уже уйдя от него, готова была порывать с ним снова и снова.

– Я вовсе не потеряла голову, – возразила она, тут же подумав про себя: «А интернет, интересно, взорвать на воздух можно?»

– С моей точки зрения, это выглядит именно так.

– Я снимаюсь в кино, – напомнила Анни, – а этот необычайный процесс всегда требует от актера некоторой странности.

– А сейчас вот я любуюсь твоими титьками, – сообщил он, и Анни, не зная, что ему ответить, просто сбросила вызов.

В тот же день, явившись на банкет для главных актеров в снятый Фримэном особняк, Анни сразу почувствовала себя крайне неловко, обнаружив там развешанные по всему дому снимки ее обнаженных прелестей. Фримэн вышел в прихожую ее встретить, как ни в чем не бывало покусывая какой-то новый, непривычного размера, шоколадный батончик, сочившийся тягучей карамелью.

– Это что такое? – возмутилась Анни, срывая одну из фотографий и комкая в руке.

– Теперь ты знаменита, – ухмыльнулся он. – И все благодаря мне.

Анни выбила у него из руки недоеденный батончик и выскочила из дома.

– Потом сами же будем смеяться, вспоминая! – крикнул ей вдогонку Фримэн.

Нашарив в сумочке ключи от машины, она трижды выронила их из рук, уже готовая разразиться слезами, и вдруг увидела, как по дорожке к ней торопится Минда. И хотя в фильме Фримэна они обе являлись ведущими актрисами, совместных сцен у них почти что не было, и Анни редко встречалась с ней на съемочной площадке. Увидев, как Минда несется к ней с искаженным лицом и, простирая руки, просит секунду обождать, Анни вдруг почувствовала неодолимое желание поскорее от нее сбежать, однако не смогла двинуться с места. Через пару мгновений Минда схватила ее за руку, задыхаясь и чуть не плача.

– Все это ужасно, да? – с присвистом выдохнула она.

Анни в ответ лишь кивнула. Зажав в ладони ключи от машины, Анни хотела побыстрее ее открыть, однако Минда явно не собиралась отпускать ее руку.

– Это просто ужасно, – продолжала она, обретя наконец нормальный голос. – Я говорила Фримэну, чтобы он прекратил, но ты же его знаешь! Он хоть и пишет для нас эти обалденные роли, но, мне кажется, он искренне ненавидит женщин.

Анни опять кивнула. Тут ей подумалось, что еще несколько лет постоянного применения этого тихого способа избегать надобности что-то говорить – и шея у нее вообще перестанет ворочаться.

– Не хочешь куда-нибудь закатиться? – спросила ее Минда.

Прислушавшись к своему внутреннему голосу, Анни произнесла:

– Да, пожалуй.

В итоге они оказались в маленьком баре, завсегдатаи которого то ли просто не привыкли к обществу прелестных женщин в столь возмутительно дорогих блузках, то ли их совершенно не заметили, – во всяком случае, Анни с Миндой сидели себе за столиком в углу, никем не потревоженные, и спокойно потягивали виски под имбирный эль.

– И что теперь собираешься делать? – спросила Минда, по-прежнему не выпуская ее руки, словно иначе Анни немедленно сорвалась бы с места и убежала. Что, собственно, скорее всего бы и произошло. И все ж таки Анни было приятно, что кто-то проявляет к ее персоне живой интерес, не пеняя ей, будто она тронулась рассудком.

– Пока не знаю, – ответила Анни. – Вот доснимем фильм, и, наверное, свалю отсюда куда-нибудь. Устрою себе небольшой перерыв от съемок.

– Не делай этого, – искренне встревожилась Минда.

– А что такое? Почему?

– Ты такая классная актриса. Совершенно потрясающая!

– Ну, я, м-м… так сказать, надеюсь… – Переминаться таким образом Анни могла бы часами, однако Минда взяла инициативу в свои руки.

– Мне нравится играть, но именно игра у меня пока что получается не очень. Я руководствуюсь каким-то дурацким, заранее прописанным планом, изображая именно то, чего от меня ждут, – а ты просто инстинктивно знаешь, что нужно делать. Следить за твоей игрой – это что-то невероятное!

– У нас же вроде как нет совместных сцен.

– Я просто наблюдаю за тобой, – с улыбкой призналась Минда. – Слежу с безопасного расстояния.

– О-о…

– Надеюсь, тебя это не разозлит?

Анни помотала головой:

– Это даже мило. Многие за мной наблюдают.

– Вот только я – с пристрастием, – добавила Минда, крепко, до дрожи в пальцах, стиснув руку Анни.

Только теперь Анни наконец осенило, что Минда пытается ее закадрить. На Анни вдруг снизошло озарение, что Минда Лоутон снялась в семи картинах, и в четырех из них она целовалась с другой женщиной. А еще снизошло то, что Минда Лоутон на самом деле чертовски красива и что у нее большие, распахнутые, глаза и вполне даже изящная шея, а лицо настолько чистое и гладкое, что не несет ни малейшего намека на какую-то пластическую хирургию, являясь лишь результатом некоего изумительного волшебства.

Перегнувшись через стол, Минда поцеловала Анни, которая ничуть тому не воспротивилась. Сев обратно на стул, Минда задумчиво покусала губу и призналась:

– Пару недель назад я целовалась с Фримэном.

– Ну, это, скажем, была не лучшая идея, – фыркнула Анни.

Минда рассмеялась.

– Просто мне не хотелось, чтобы ты услышала это от кого-нибудь другого и подумала, будто я хочу перелизаться со всей съемочной группой.

– То есть лишь со мной и с Фримэном.

– Ну, и еще с его помощницей.

– Правда, что ли?

– Понимаешь, она мне рассказала, как ее однажды пытался поцеловать дядя, а со мной когда-то случилась похожая история – и мы с ней вдруг начали целоваться. Хотя не думаю, что она об этом помнит. Она набралась тогда в стельку.

– А ты – нет?

– Я – нет, – пожала плечами Минда.

– То есть только я, Фримэн и его помощница?

– Именно. А если ты захочешь, я с этой минуты буду всегда только с тобой.

– Ну, знаешь, не будем совсем-то уж сходить с ума, – сказала Анни, чувствуя, что готова лететь в пропасть, но еще цепляется кончиком ступни за что-то очень важное.

– А почему бы нет? – хмыкнула Минда, и Анни, в изрядном подпитии, не смогла придумать ни одного здравого довода.

Анни катнула по дорожке свой первый скибольный шар – снаряд из твердой полированной древесины ощущался в руках настоящим оружием. Тот в мгновение ока вскочил на «бугор» и очутился в кольце на пятьдесят очков.

– Новичкам везет, – усмехнулась Анни.

Эрик улыбнулся, ожидая перед соседним автоматом, когда же девять его шаров закатятся в какую-нибудь цель.

– Может, забьем пари, раз уж ты так удачно начала? – спросил он.

Анни метнула еще один шар и снова выбила пятьдесят очков.

– Опять рассчитываешь, что я отвечу на твой вопрос?

– Ну, обычно я хорошо справляюсь с работой, – улыбнулся Эрик.

– А какой вопрос будет на этот раз? – спросила Анни, мысленно уже готовая ему ответить.

– Минда Лоутон.

«Отлично, – подумала она. – Почему бы нет?»

– Отлично. Почему бы и нет? – произнесла вслух.

Эрик взял в руки первый шар и мастерски катнул его по дорожке – снаряд легко одолел «горку» и попал в кольцо на пятьдесят очков. Через какую-то долю секунды второй шар так же запрыгнул в «пятидесятку», потом третий, четвертый, пятый.

Анни во все глаза уставилась на Эрика, который еле сдерживал торжествующую улыбку. Все девять его шаров лежали в кольце с пятьюдесятью очками. Автомат гудел сиренами и вспыхивал разноцветными лампочками, из него один за другим выскальзывали выигрышные билетики, падая к ногам журналиста.

– Да ты, я вижу, дока в скиболе! – даже надулась Анни.

– Я член лиги, – похвастался Эрик.

– Ты член скибольной лиги? – переспросила она.

– Ну да.

– А знаешь, мы еще можем сыграть вничью. Тогда мне не придется отвечать на твой вопрос.

– Резонно, – кивнул Эрик. – Осталось бросить только семь.

Анни взвесила в ладони тяжелый скибольный шар, хорошенько, что есть силы, отвела руку… и вдруг ощутила неодолимое сопротивление своему замаху. Указательный и средний пальцы как будто резко защемило, и Анни мигом отдернула руку, как от удара током.

Тут она услышала детский плач. Опустив глаза, Анни обнаружила маленькую девочку – лет, может быть, шести, – что лежала на полу, держась за голову. Шар из руки Анни уже подкатывался к другому автомату.

– Вот блин! – вполголоса ругнулся Эрик.

– Что?! – воскликнула Анни. – Что стряслось-то?

Эрик метнулся к девочке, Анни за ним.

– Ну, ты своим скиболом попала малышке в голову. Или, может, кулаком. А может, и тем, и другим сразу.

– Ч-черт!

Девочка между тем поднялась на колени, потирая на голове ушибленное место и от сильного плача икая.

– Ну и хорошо, – произнес Эрик. – Уже легче.

Анни отбежала к автомату, на котором недавно метал скиболы журналист, и, оторвав длинную ленту билетиков, что он выиграл, метнулась обратно к девочке, словно та являла собой некий неустойчивый химический элемент, способный в любой момент взорваться.

– Возьми вот это, – протянула ей билетики Анни, и девочка стала понемногу успокаиваться. – И это, – ссыпала она той в ладони чуть ли не пригоршню четвертаков. – А еще вот это, – добавила Анни, вручив девчушке еще и двадцатидолларовую купюру.

Малышка с красными от рева глазами и мокрым носом улыбнулась и поспешила прочь. Увидев, как на затылке у той уже нарисовывается небольшая шишка, Анни представила, что будет, когда это заметят родители девочки и явятся сюда за объяснениями.

– Давай-ка отсюда выбираться, – сказала она Эрику.

– Этот раунд выиграл я, – встрепенулся журналист.

– Верно. Только, ради бога, давай уйдем отсюда.

– Это было нечто!

– Надеюсь, ты не собираешься прописать об этом в своей статье?

– Даже не представляю, как можно такое упустить! Ты же просто нокаутировала маленькую девочку!

Скрипя зубами от злости и в страхе от возможных разборок с родителями, Анни поскорее покинула галерею. Палящее на улице солнце едва не ослепило ее. Ну и ладно, она ответит на все его вопросы, потом отправится домой, по-быстрому соберет пожитки и переберется в Мексику. Станет блистать в тамошних теленовеллах и пьянствовать до умопомрачения. И пусть ей, как говорится, будет очень плохо, прежде чем однажды станет очень хорошо.

Спустя меньше недели после того, как она целовалась с Миндой в баре, продолжив нежности у той в номере отеля, Анни зашла в гримерный трейлер, и, когда визажистка стала подкрашивать ей лицо, заметила обложку последнего выпуска журнала «Razzi Magazine». В заголовке значилось: «Две влюбленных звезды», тут же помещались две фотографии – Анни и Минды, – подогнанные так, будто являлись частями одного снимка, где актрисы сидят вплотную друг к другу.

Заметив, как Анни с неподдельным ужасом глядит на журнал, гримерша сказала:

– Это ты.

– Я знаю.

– А это Минда.

– Да. Вижу.

Потом, наверное, секунд десять длилась пауза – Анни пыталась прикинуть последствия такой обложки.

– Тут пишут, что вы парочка, – сообщила гримерша.

Анни взвилась с места, схватила злополучный журнал и едва не вынесла, выскакивая, дверь трейлера.

Отыскав Минду, Анни прочла ей несколько строк из статьи: Близкий приятель звездной парочки сообщает, что они искренне друг в друга влюблены и никогда еще не были так счастливы.

Минда улыбнулась:

– Как трогательно.

– Это же неправда! – вскинулась Анни.

– Ну, отчасти-то правда, – возразила Минда, все еще улыбаясь.

– Нет, ничего подобного!

– Ты все же не смешивай божий дар с яичницей, – проговорила Минда.

– Чего не смешивать?

– Божий дар с яичницей.

– Это же совсем не… – продолжала возмущаться Анни.

– А по-моему, очень даже мило.

– И что за «близкий приятель» такой? У меня нет никаких близких приятелей.

– Это я, – ответила Минда с улыбкой, которая с каждым мгновением все больше походила на гримасу паралитика.

– О Господи Иисусе!

– Я рассказала своему агенту, та передала информацию в несколько журналов, так что теперь мы с тобой вполне официально вместе.

У Анни появилось такое чувство, будто она съезжает с горы на автомобиле, у которого в этот самый момент вдруг отвалились колеса; мимо лица проскакивают крупные искры, а ей самой ничего не остается делать, как только ждать, когда же наконец машина остановится и она сумеет вылезти из нее и удрать.

Как только они нашли на достаточном удалении от галереи подходящий ресторан и их усадили за свободный столик, Анни положила на стол руку ладонью вниз. Указательный и средний пальцы стремительно опухали, их уже трудно было сгибать. Пока Эрик поедал заказанный там гамбургер – что выглядело так, будто человеку, в жизни не видевшему гамбургера, выпало вдруг делать это наперегонки, – Анни поведала ему о Минде, о случившемся между ними недоразумении, об эмоциональной близости, что неизбежно возникает, когда две творческие натуры вкладываются душой в один проект. Она не стала рассказывать ему об их ссорах, о преследованиях и о тех исключительных случаях, когда Анни, сдавшись, все же спала с Миндой – когда Анни мнилось, что та всего лишь утолит своей подушкой ее печали, и в мире, глядишь, одним душевнобольным станет меньше. В отличие от Минды, некоторые подробности она все же предпочитала оставить при себе.

– Ну, ладно, – произнес Эрик над тарелкой, в которой осталась лужица кетчупа вкупе с горчицей, грибами, жареным луком и прочими ингредиентами, что не смогли удержаться в его гамбургере. Анни даже усмехнулась про себя: «Из всего, что нападало с твоего бургера, я бы легко сварганила салат». – На самом деле, о чем я действительно хотел бы с тобой поговорить – что, на мой взгляд, вообще самое интересное в твоей истории, – так это о твоей семье.

Анни почувствовала, будто огромный воздушный пузырь пробрался в ее мозг и тут же лопнул, полыхнув пронзительной болью. О ее семье… Почему бы им и дальше не потрындеть о ее сиськах и преследующей ее лесбиянке?

– Например, о том, – продолжал Эрик, – почему тебя никто не знает под твоей настоящей фамилией?

– Моя агент сочла, что это навяжет мне определенный типаж и мне будут предлагать роли только в фильмах ужасов. По-твоему, разве это сильно надуманный довод?

– Немного да. А по-твоему?

– А я вот так не думаю. Моя фамилия происходит из Восточной Европы и, возможно, ее пришлось частично сократить. Отец рассказывал, что мы потомки первого, самого что ни на есть настоящего оборотня, человековолка[8], который пересек Атлантику и попал в Америку. Якобы он перебил так много людей то ли в Польше, то ли в Белоруссии, то ли где-то там еще, что вынужден был сесть на первый попавшийся пароход в Америку, чтобы его не арестовали и не казнили. А потом он перебрался сюда и каждое полнолуние загрызал по кучке американцев. Позднее папа говорил нам, что его предок, скорее всего, полностью сочинил всю эту историю, создав тщательно продуманную мистификацию, и сменил себе имя, чтобы суметь ее продать. Но детям такая версия, сам понимаешь, не очень-то будоражила воображение.

– Вот об этом-то я и хотел поговорить, – оживился Эрик, от волнения даже задергав левым глазом. – В тех произведениях, что создавали твои родители, ты значилась как «чадо А», и, в сущности, ты уже тогда была звездой.

– О, настоящей звездой у нас был Бастер, уж это точно. Ему-то приходилось намного хуже, чем мне.

У Анни пронеслось в памяти, как Бастер то стоял привязанный к фонарному столбу, то попадался в медвежий капкан, то приручал незнакомого сенбернара, – вспомнилось великое множество случаев, когда мальчика оставляли в какой-то экстремальной ситуации и вынуждали самого из нее выбираться.

– И все же тебя ставили в определенные обстоятельства, которые требовали от тебя какой-то актерской игры, какой-то, если можно так выразиться, герильи, внезапной импровизации. Так вот, не кажется ли тебе, что, не будь ты представителем семейки Фэнг, ты не стала бы актрисой?

– Возможно, и не стала бы.

– Вот это-то мне и интересно! – воскликнул Эрик. – Должен признаться, я считаю тебя исключительно талантливой актрисой. И, мне кажется, ты вполне заслуженно получила «Оскара» за «Крайний срок», а еще тебе удалось развеять мультяшную сексапильность Леди Молнии, придав ей в «Сильных мира сего» этакий постфеминистский стержень. Уж как она метала свои молнии в нацистов и прочий всякий сброд!

– Ну да. Вряд ли кто станет отрицать, что любому нормальному человеку приятно видеть, как бьют молнии в нацистов.

– Как бы то ни было, ты все равно замечательная актриса. Но, видишь ли, в колледже я писал работу о художественной карьере твоих родителей и видел едва ли не все созданные вами произведения. Так вот, я и правда считаю, что сильнейшие твои актерские работы – когда ты делала нечто совершенно неожиданное и в высшей степени эмоционально резонансное – именно в тех, давних ваших шедеврах.

– Когда мне было всего девять, – добавила Анни.

Внезапно ей сделалось нехорошо. Этот журнальный писака словно воплотил в себе ее самые худшие опасения. Долгие годы она пыталась убедить себя, что принадлежность к Фэнгам и исполнение роли проводника родительского видения мира отнюдь не являлось наиболее ярким и значимым ее достижением в жизни.

– Пойду закажу выпить, – сказала она и рывком поднялась из-за стола.

Было еще два часа дня – но все ж таки уже за полдень, так что до вечера оставалось совсем немного, а ей нынче хотелось до вечера успеть как следует набраться.

Очень быстро получив заказанный стакан джина – безо льда, без каких-либо наполнителей, без полагающейся оливки, – Анни вернулась с ним за столик и сделала небольшой глоток, словно пытаясь распробовать напиток. Так сказать, для почина.

– Я имел в виду, – с чрезвычайной оживленностью продолжил Эрик, словно целый день только и мечтал ей об этом сказать, – что в тех ваших перформансах столько уровней сложности! И под начальным шоком, вызываемым самим действием перформанса, неизменно кроется нечто такое, что становится очевидным лишь при внимательном рассмотрении.

– Что, например? – Анни сделала еще глоток, сразу почувствовав себя точно под легкой анестезией у хирурга, – такой повеяло от напитка чистотой и целебностью.

– Это глубокое сожаление, искренняя печаль от осознания того, что в свои «события» вы вовлекаете совершенно несведущих людей.

Интересно, сколько раз он пересматривал те давние видеозаписи? И что в них выискивал? Сама она никогда по собственной воле не пересматривала ни одно из творений Фэнгов после того, как, завершенные и отредактированные, они превращались в окончательно готовое произведение. Когда Анни вспоминала какие-то определенные сцены, они всякий раз виделись ей бессвязными и хаотичными. То яркое разноцветье, буквально сыплющееся с ее матери, то оборванная гитарная струна… Разрозненные воспоминания волнами накатывали на Анни, а потом исчезали на месяцы, а то и годы, внезапно возвращаясь вновь.

Она подняла взгляд от стакана – Эрик с умиротворенным и сияющим лицом пристально глядел на нее.

– Ты всегда была лучшей из Фэнгов, – произнес он. – По крайней мере, я так считаю.

– Среди Фэнгов нет кого-то лучшего, – покачала головой Анни. – Все мы абсолютно одинаковы.

Несколькими неделями раньше – вскоре после того, как скандал с фотографиями начал понемногу стихать, – ей позвонили родители. Анни в тот момент читала четырехстраничное послание Минды, две страницы которого содержали секстину[9], где из строфы в строфу переходили слова: «Фэнг», «расцвет», «неугомонен», «язык», «кино» и «бисексуал». Так что Анни была только рада поводу отложить письмо.

– Отличные новости! – воскликнул в трубку отец.

И тут же где-то на заднем плане послышался голос матери:

– Отличные новости!

– И что такое? – поинтересовалась Анни.

– Нам на е-мэйл пришло письмо из Музея современного искусства в Денвере, – сообщил отец. – Там, дескать, крайне заинтересованы, чтобы одно из наших произведений было представлено у них.

– Здорово! Поздравляю, – сказала Анни. – Что-то новенькое?

– Офигительно новенькое, – подхватил мистер Фэнг. – Прямо только что явилось на свет.

– Ого!

– Вот именно, что ого! Точнее и не скажешь! Ого!

– Пап, – нетерпеливо сказала Анни, – мне еще надо роль повторить.

– Ну, ладно-ладно, хорошо, – отозвался отец.

В этот момент миссис Фэнг где-то совсем рядом с телефоном воскликнула:

– Просто скажи ей, милый!

– Сказать мне что? – насторожилась Анни.

– Ну, что все действо будет вращаться вокруг твоих недавних снимков.

– Этих ню? – уточнила Анни.

– Верно, тех самых. Видишь ли, музей связался с нами, чтобы выяснить, был ли твой… м-м… перформанс очередным творением Фэнгов.

– Ох уж…

– Мы сказали, что ты мощно всколыхнула средства массовой информации, показав, какова она – цена славы.

– Угу, – буркнула Анни.

– Понимаешь, «чадо А» сотворяет действо такого масштаба, что оно охватывает весь мир! Это же то, что делали Фэнги, – только возведенное в энную степень! К тому же «чадо А» уже очень давно не участвовало в наших произведениях.

– Потому что я, знаешь ли, давно уже не чадо.

– Ну что ж, я просто хотел дать тебе знать. Хотя для тебя это было бы весьма занятно.

– Да уж, – отозвалась Анни, внезапно заинтересовавшись, чем же все-таки окончилась та секстина.

– Мы тебя любим, Анни, – в унисон сказали родители.

– Да, – ответила она. – Я вас тоже.

Наутро Анни описывала по комнате неспешные круги, разглядывая журналиста, что лежал в ее постели в одном исподнем. Трусы у него оказались неоново-фиолетовыми, и Анни не могла сказать, нравится ей это или нет – это была просто притягивающая глаз деталь.

Похмельем она нынче не страдала, что означало – накануне она не так уж сильно и набралась; а это, в свою очередь, означало, что с ее стороны все это было не такой уж и безбашенной затеей.

– И впрямь, – сказала она себе, заваривая на кухне кофе, – не такая уж и дикая затея с моей стороны.

Проснувшийся наконец Эрик был заметно удивлен – что вполне можно понять, – тому, что Анни стоит прямо перед ним, задумчиво всматриваясь в его неоново-фиолетовый зад.

– Я готовлю кофе, – сказала она и поспешила в кухню.

Они сели друг напротив друга за ее обеденный столик, которым Анни как-то никогда не пользовалась. Она провела рукой по гладким древесным волокнам столешницы. «Хороший, кстати, столик – надо бы садиться за него почаще».

– Итак, мы с тобой нарушили самые главные правила взаимоотношений интервьюера и интервьюируемого, – констатировал он.

Анни слушала его лишь вполуха. Интересно, что это за древесина?

– Зато это, возможно, способствовало созданию интереснейшей статьи, – продолжал разглагольствовать Эрик. – Это постмодернистский, альтернативный, новожурналистский метод создания портрета знаменитости.

Анни изучающе оглядела Эрика. Он, оказывается, не использовал под кофе подставку, и Анни подвинула к нему ее, для ясности показав жестом на его кружку. Однако Эрик, похоже, намека не понял и продолжал распространяться дальше:

– Как вот включить в заметку такую важную деталь, касающуюся взаимоотношений с интервьюируемым, чтобы не затмить прочее содержание статьи? Может, перемежать наши личные разговоры с тем, что записано на диктофон? И если уж случилось кое с кем переспать – то где здесь граница допустимого откровения?

Анни вдруг захотелось разбить столик пополам.

– Ты и это собираешься включить в статью? – процедила она.

– А как такое можно обойти! Даже не представляю! Мы же с тобой занимались сексом!

– Ну а я очень даже представляю, как это обойти, – проговорила Анни. Сжав в кулак поврежденные пальцы, она дрожащей от напряжения рукой с силой постукивала по столу. – Ты просто оставишь это за кадром.

– Я вот так не думаю.

– Так не делается, это нехорошо. – Вскочив, Анни заходила взад-вперед по кухне.

– Прежде чем сдать окончательный вариант, я пришлю тебе статью, – пообещал Эрик, – дабы сверить цитаты и убрать несовпадения в нашем воспроизведении событий.

– Нет, я, как и все, подожду выпуска.

– Мне тебе позвонить потом или…

– Просто уходи, – оборвала его Анни, не имея ни малейшего желания узнать, что могло последовать за этим «или».

– Я правда считаю, что ты потрясающа…

Но Анни уже прошла в ванную и заперла за собой дверь.

Может, она сходит с ума? Она не ощущала себя сумасшедшей, однако все же была уверена, что нормальные люди себя так не ведут.

Послышалось, как открылась и закрылась входная дверь.

Анни прижала к лицу полотенце, вообразив, что она – гигантский, не знающий пощады полумедведь-получеловек. Что всех своих врагов она втоптала в землю, расхлестав их кровь по сторонам, и над головой уже нетерпеливо кружат грифы. Она перебила всех, кого надо было уничтожить, и, наконец выдохшись, сделав все, что надо было сделать, – если и не правильно, то, по крайней мере, по справедливости, – она заползла в берлогу, глубокую и темную, и, насытившаяся, на долгие месяцы впала в спячку в ожидании прихода новой весны.

Анни посмотрела на свои руки: правая кисть была багровой и распухшей, возможно, даже сломанной. Ей никогда не удавалось что-либо разбить и ничего не повредить себе самой.

Вернувшись в кухню, Анни сложила грязную посуду в раковину. Потом взяла трубку, набрала рабочий номер Салли – и тут же ее переключили на голосовую почту.

– Салли, – сказала она, как всегда, развернувшись лицом к солнцу, – я, кажется, снова тебя подвела.

«Портрет леди». 1988 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

Никто из Фэнгов не мог этого отрицать: Бастер был поистине прекрасен. Когда он вышел на авансцену в аляповато расшитом блестками вечернем платье, с белокурыми локонами, упруго подпрыгивавшими в такт его твердым уверенным шагам, остальные члены семьи начали верить, что он и в самом деле может победить.

В то время как мистер Фэнг непрерывно снимал происходящее на видеокамеру, его супруга крепко сжала руку дочери и прошептала:

– А ведь у него получится, Анни! Твой братик точно станет Маленькой мисс Клеверок.

Анни вгляделась в Бастера, в его застывшее от невыразимого счастья лицо – и тут же поняла, что для ее братца все это далеко уже не просто художественная акция. Он и вправду жаждал получить эту корону.

Двумя неделями раньше Бастер наотрез от этого отказался:

– Да не стану я ходить в платье!

– Это не совсем платье, это вечерний наряд, – увещевала его миссис Фэнг, – можно сказать, разновидность костюма.

Но девятилетнего Бастера нисколько не проняли эти словесные тонкости.

Мистер Фэнг, незадолго до того потративший добрую часть гранта от Фонда Йозефа Бойса на приобретение профессиональной видеокамеры «Panasonic» с возможностями оцифровки вместо того агрегата, что разбил один сильно взбешенный работник зоопарка, зумом увеличил в кадре лицо сына, аж сжавшееся от отвращения, и произнес:

– Люди искусства славятся упрямым нравом.

Тогда миссис Фэнг, устремив взгляд в камеру, очень вежливо попросила мужа выйти из комнаты.

– Пусть лучше Анни туда пойдет, – предложил Бастер, испытывая от родительских фантазий неотвратимый приступ клаустрофобии.

– Если Анни победит в конкурсе красоты, – стала серьезно объяснять ему мать, – это уже не явится художественным размышлением на тему гендерных предпочтений, искусства воплощения и мужского влияния на понятие красоты. Победа Анни есть вполне предрешенный исход, status quo.

С этим Бастер никак не мог поспорить. Его сестра непременно выиграла бы конкурс «Мисс Клеверок» в юношеской категории, даже если б она стала разражаться на сцене безудержным ревом или выкрикивать ругательства. Она была самой красивой в четверке Фэнгов. Именно она в любых обстоятельствах способна была отвлечь на себя внимание всех и каждого вокруг, что позволяло остальным Фэнгам спокойно осуществлять свои тайные действия, творя великое искусство. В общем, Бастер отлично понимал, что Анни – красавица, а он – вовсе нет, хотя и ценится за что-то иное. Однако чем бы он там в семье Фэнгов ни славился, он точно не собирался напяливать на себя платья и соревноваться в конкурсах красоты.

– Можно я все-таки не буду в этом участвовать? Пожалуйста!

– Бастер, – сухо сказала миссис Фэнг, – у нас на очереди есть и другие проекты. И ты вовсе не обязан делать то, чего не хочешь.

– Я не хочу это делать, – поспешно вставил мальчик.

– Ладно, хорошо. Я лишь хочу тебе кое-что сказать. Мы – одна семья. И мы порой выполняем сложные для нас вещи просто потому, что любим друг друга. Помнишь, как я на мотоцикле перелетела через машину?

Еще бы Бастер этого не помнил!

Как-то раз, на совесть облепив один из городков в штате Джорджия флаерами с рекламой головокружительно рискованного трюка, миссис Фэнг, мастерски загримированная под девяностолетнюю бабулю, разогналась со склона на взятом напрокат мотоцикле и перелетела через чье-то припаркованное авто. Едва не коснувшись колесами машины, она приземлилась на асфальт и, отчаянно виляя, в итоге угодила в кювет, но, к счастью, ничего себе не повредила. В местной газете даже напечатали об этом статью, и федеральные агентства новостей тут же этот материал подхватили. Следует добавить, за всю свою жизнь миссис Фэнг ни разу не ездила на мотоцикле и уж тем более не перескакивала на нем через автомобиль.

– Возможно, меня не станет, – сказала она, прежде чем сесть на мотоцикл, своим детям, исполнявшим роли правнуков. – Но что бы там ни случилось – просто смиритесь с этим.

Как уж такое забудешь! На обратном пути в машине мама глушила виски прямо из бутылки, а потом, подобрев и разулыбавшись, разрешила детям стягивать со своего лица латексный грим.

– Мне было очень страшно. Когда ваш отец мне такое предложил, я сперва не хотела это делать. Я категорически отказалась. А потом подумала: как же я смею когда-либо просить вашего папу или вас сделать что-то действительно трудное, когда сама на это неспособна? Потому я и согласилась. И это было совершенно неописуемое ощущение! Мне кажется, ты и сам поймешь: когда делаешь то, чего как раз всеми силами хочешь избежать, сразу начинаешь чувствовать себя гораздо сильнее и значительнее.

– Я не хочу этого делать, – уперся Бастер.

– Что ж, вопрос снят, дружище, – сказала мама, загадочно улыбаясь.

Она бодренько встала с колен, отряхнула брюки и устремилась по коридору к кабинету.

Когда Анни зашла в гостиную, Бастер все так же сидел на полу.

– Ну что, чувак, мама разозлилась.

– Да нет, нисколько, – возразил ей брат.

– Увы, да.

– Нет, не разозлилась, – сказал Бастер, уже не так уверенно.

– Увы, – вздохнула Анни, ласково гладя ему голову, точно какому-то малявке.

Ночью, прижавшись ухом к двери в родительскую спальню, мальчик слышал обрывки разговоров, краткие реплики вполголоса типа «Я пыталась…», «Но, может быть…», «Он не станет…», «Ну и бог-то с ним» да «Вот это будет классно». Наконец Бастер поднялся и пошел в комнату к Анни. Сестра смотрела немое кино, в котором упрятанную в бочку женщину несло все ближе к краю водопада, в то время как главный герой находился за десятки и даже сотни миль вдали.

– Это самый лучший момент! – воскликнула Анни и ладошкой поманила его к себе.

Бастер положил голову ей на колени, и сестра мягко сжала его мочку уха, задумчиво перекатывая ее между большим и указательным пальцем, словно загадывала желание.

На экране бочка покачивалась на воде, то и дело подскакивая на камнях, и явно несла героиню к верной гибели.

– Не бойся, все будет хорошо, – пообещала Анни.

И в тот момент, когда герой наконец явился к самому скату водопада, бочка перемахнула через край и скрылась в бурлящем потоке. Вскоре у подножия водопада к поверхности воды вынесло деревянные обломки.

– Вот черт, – процедила Анни.

Тут под водой скользнула тень, и на поверхности показалась героиня, у которой на лице отчетливо читалось: «А вот хрена лысого, меня нельзя убить!» Она подплыла к берегу и выкарабкалась наружу, вместе с каплями воды словно стряхивая с себя саму возможность недавней гибели. Под неторопливую размеренную музыку героиня решительно двинулась в сторону злодея, дабы с ним разобраться, нимало не заботясь, где сейчас ее красавчик и почему не поспел на помощь вовремя.

На этом Анни выключила телевизор.

– Не могу больше это видеть, – сказала она. – Если еще раз посмотрю – наверное, пробью ногой дыру в стене.

– А есть что-то такое, чего ты не стала бы делать, если бы мама с папой тебя об этом попросили? – спросил Бастер сестру.

Анни задумалась.

– Я ни за что бы не согласилась кого-то убивать, – сказала она наконец, – и не стала бы причинять боль животным.

– А еще?

– Даже не знаю, – пожала плечами Анни, которой, похоже, прискучили его вопросы. – Больше, пожалуй что, и ничего.

– Я не хочу быть девчонкой.

– Ну да, естественно.

– Но все равно я это сделаю, – заявил Бастер, в этот момент внезапно переменив свое решение.

– Ну, естественно, – снова отозвалась Анни.

Резко поднявшись, мальчик выскочил в коридор. Разом упавшая с его плеч тяжесть подарила ему миг облегчения, после чего навалилась с прежней силой.

Бастер распахнул дверь родительской спальни. Мать наматывала отцу на пальцы аптечные резинки, прикрепляя ими специальные накладки томатно-красного цвета и с характерными срезами, имитирующие ампутированные фаланги. Оба заметно удивились, увидев сына, однако нисколько не попытались скрыть от него свои действия.

– Я согласен это сделать, – сказал Бастер, и миссис Фэнг издала восторженный возглас.

Родители поманили его к себе, и мальчик, забравшись к ним в постель, протиснулся между ними.

– Это будет просто классно! – прошептала сыну миссис Фэнг, покрывая поцелуями его лицо.

Мистер Фэнг сорвал с рук резинки и с наслаждением несколько раз сжал и разжал кулаки.

Очень скоро Фэнги-старшие, приобняв сына, уснули. Один лишь Бастер по-прежнему лежал, не смыкая глаз, под тяжестью родительских рук, которая успокаивала мальчика, даря ему если не сон, то, по крайней мере, чувство безопасности.

С неведомой для него прежде уверенностью Бастер сделал последние шаги к самому краю сцены, ритмично цокая каблуками по гладкой дорожке и в такт шагам покачивая задом. Дойдя до положенной отметки, он повернулся пару раз по сторонам, потом приподнял выставленное вперед плечико, уперся рукой в бедро, склонил голову набок – и устремил взгляд на зал, тут же разразившийся аплодисментами. Повернувшись и зашагав назад, к остальным девочкам, Бастер, прощаясь, взмахнул рукой над самой головой. Этот жест, как ничто другое, выдавало в нем осознание того факта, что оставшуюся за его спиной аудиторию теперь можно переманить лишь чем-то, ну совершенно невероятным. Две другие девочки уставились на Бастера – на незнакомку, которой они в жизни не встречали, – с явно не самыми лучшими помыслами. Тот в ответ смерил соперниц взглядом и занял место среди их финальной тройки.

Бастеру едва удавалось сосредоточиться на происходящем, от возбуждения он даже оскалил зубы, точно собирался загрызть какого-то зверька. Как же ему все это нравилось! Эта чарующая роскошь платьев и туфель, и причесок, и маникюра, это внимание людей, прежде не слишком-то его замечавших. И то, что внутри этого гламурного одеяния он по-прежнему оставался все тем же Бастером, на деле означало, что в нем самом имеется нечто важное и существенное, благодаря чему весь этот номер и смог состояться. Это был настоящий фокус с превращением, и Бастеру приходилось то и дело одергивать себя, чтобы ненароком не раскрыть секрет. Сделать это казалось так легко, так просто, если знать, на что смотреть, – и это придавало тайне особое очарование.

И вот наконец: бла-бла-бла… Ну разве они не прелестны! Бла-бла-бла, так замечательно все проделали… Бла-бла-бла, победительницы сегодняшнего конкурса… Бла-бла-бла, вторая вице-мисс… Бла-бла-бла, звучит чье-то имя – и не Бастера, и не его новый псевдоним, Холли Вудлоун. Бла-бла-бла, поскольку прежняя Маленькая мисс Клеверок уже не может исполнять свои обязанности… Бла-бла-бла, новая мисс Клеверок, бла-бла-бла… И тут зал буквально взрывается аплодисментами. Вот черт! Имя этой бла-бла-бла-победительницы – и есть новое имя Бастера!

Он повернулся к сопернице и увидел, что та плачет. Так все-таки победила она или нет? А он выиграл или проиграл? Бастер в недоумении посмотрел в зрительный зал, ища родителей, но их не было видно из-за множества фотовспышек да яркого прожектора, который, казалось, охватывал всех стоящих на сцене.

Тут ему в руки всучили букетик малинового клевера, и первая вице-мисс тихо рявкнула:

– Обними меня.

Бастер чмокнул ее в щеку и легонько приобнял за спину.

Теперь настало время совершить нечто великое и неотвратимое – то, что превратит хитрую проделку Бастера с короной в настоящее искусство.

Они не один день репетировали финал своего ивента, подставляя различные варианты исхода конкурса: Бастер выбывает сразу после первого тура; Бастер проходит в финальную десятку; Бастера спроваживают со сцены, когда объявляются три финалистки; Бастера награждают лентой и аплодисментами, но не коронуют. И наконец, уже без особого энтузиазма, они разыгрывали то, что сегодня получилось: как Бастер, весь сияющий и переливающийся блестками, стоит на опустевшей сцене, фокусируя на себе взгляды целой толпы; едва способный дышать, он ощущает внутри вакуум, как будто втягивающий весь воздух в зале к нему в легкие.

Бастер помахал рукой так же, как – он это много раз наблюдал по видео – это делали женщины, которые и не махали-то по-настоящему, а просто шевелили ладошкой, точно заводные или же увечные. По щекам его покатились слезы, густо накрашенная тушь размазалась по глазам черными, как у енота, пятнами, потекла по лицу.

Он остановился на самом краю сцены, стойко держась на своих шатких каблуках, и, ощутимо привыкая к своей короне, грациозно и величественно поклонился вперед – после чего резко откачнулся в исходное положение. Как и планировалось, парик сорвался с его головы и улетел назад, скользнув по сцене. Казалось, в этот момент шорох парика был вообще единственным звуком на долгие мили вокруг. Через мгновение раздался другой звук: огромная аудитория в едином выдохе выпустила из легких воздух, чтобы тут же втянуть опять – кому-то для истошного крика, а залу в целом, как и мечталось Фэнгам, – чтобы просто взорваться.

Едва заметно изменив позу, встряхнув и расправив плечи и чуточку двинув тазом, Бастер прямо на глазах сделался снова мальчиком – причем все эти движения казались настолько естественными, словно хамелеон менял окрас, резко, но без малейших усилий возвращаясь в исходное свое состояние. Затем, качнувшись на каблуках, Бастер сбегал за своей короной, высвободил ее из спутавшихся искусственных кудрей парика и вернул на законное место – себе на голову. Ринувшись за ним на авансцену, одна из администраторов конкурса попыталась сграбастать корону, но Бастер резко отклонился, отчего женщина потеряла равновесие и кувыркнулась со сцены. Вот это было Бастеру уже очень знакомо: примерно так заканчивались, в общем-то, все ивенты Фэнгов. А это означало, что ситуация переменилась и теперь он остался один на один с проблемой, перед лицом опасности.

– Говори же! – крикнула миссис Фэнг Бастеру, который был как будто слишком оглушен происходящим, чтобы продолжать свою роль.

Теперь наступала завершающая сцена ивента, после которой их семья должна была воссоединиться и уйти прочь, оставив сцену преступления медленно исчезать за горизонтом. Бастер должен был швырнуть корону в публику и крикнуть: «Корона золотая – лишь, в сущности, венец терновый»[10]. Вместо этого Бастер еще крепче прижал корону к голове, словно отделившийся вдруг от нее кусок черепа.

– Брось ее! – крикнула миссис Фэнг. – Швырни же эту штуку!

Бастер ловко спрыгнул со сцены и устремился по центральному проходу, пробежав мимо Фэнгов, выскочил за дверь и канул в ночи.

Мистер Фэнг еще немного поснимал обескураженные лица зрителей, затем крупным планом запечатлел обладательницу второго места, которая и плакала, и содрогалась от икоты, и потрясала Бастеровым париком, точно черлидерским помпоном.

– Неплохо получилось, – заключил мистер Фэнг.

– Могло быть и лучше, – проворчала в ответ его жена.

– Нет, – возразила Анни, все еще аплодируя любимому братишке, – лучше быть точно не могло.

* * *

Бастера они нашли под минивэном: спрятавшись там от всех, он приметно посверкивал всякий раз, как пытался примоститься получше на неудобном асфальте. Мистер Фэнг опустился на колени и осторожно помог сыну выбраться наружу.

– И куда подевалась строка из Мильтона? – строго спросила миссис Фэнг, и Бастер вздрогнул от маминого голоса. – Кстати, предполагалось, что ты выбросишь корону.

Бастер поднял взгляд на мать.

– Это моя корона, – произнес он.

– Но тебе-то она не нужна, – с раздражением сказала миссис Фэнг.

– Нужна, – ответил мальчик. – Я ее выиграл. Это я – Маленькая мисс Клеверок, и это моя корона.

– Бастер, Бастер, – покачала головой мать и указала на корону у него на голове: – Ведь это как раз то, против чего мы и выступаем: против самой идеи оценивать человека, опираясь исключительно на его наружность. И мы протестуем против такого поверхностного выделения…

– Это… моя… корона, – повторил Бастер, весь аж вибрируя в своем праведном гневе.

По лицу миссис Фэнг скользнула еле заметная улыбка, стиснутые было зубы разжались. Уступив сыну, Камилла трижды кивнула и забралась в машину.

– Ладно, – сказала она, – ты вправе пересмотреть свой взгляд на эту корону.

Глава 4

Бастеру было совсем паршиво. Лежа в больничной койке, разложенной под нужным углом, он тихо стонал, чувствуя сильную, пронимающую до мозга костей боль, что непрерывно блуждала по всему его лицу. И хотя Бастер был едва в сознании и как следует наколот и снотворным, и обезболивающим, он хорошо понимал всю степень своего несчастья.

– Вы не спите, – произнес кто-то рядом.

– Вы мне? – не без усилия спросил Бастер.

Он шевельнулся, попытавшись потрогать свое лицо, которое болело аж до звона в ушах.

– Ой, нет, – забеспокоился тот же женский голос, – этого не надо делать! Что ж это всем так хочется запустить свои ручонки туда, где только-только все как надо зафиксировали…

Но Бастер ее уже не слышал, снова проваливаясь в некое тягучее подобие сна.

Когда он пробудился в следующий раз, возле его постели сидела прекрасная незнакомка. Лицо ее излучало теплоту и уверенность, словно она ожидала, что он в любой момент проснется.

– Привет, Бастер, – улыбнулась она.

– Привет, – еле слышно произнес он.

Он почувствовал, что ему надо помочиться, и едва это ощущение появилось, как тут же само собою и прошло.

– Я – доктор Оллаполли, – представилась она.

– А я – Бастер, – отозвался он, хотя, понятно, это и так было ей известно.

Бастер был не прочь, если бы кто впрыснул ему, что ли, хоть небольшую дозу морфия. Она – красива и деятельна, а он – обдолбан лекарствами и, похоже, изувечен. Сквозь заволакивающий мысли туман он подумал: «Да, дело дрянь».

– Бастер, вы помните, что произошло? – спросила женщина.

Он ненадолго задумался и наконец ответил:

– Картофельная пушка?

– Да, вам случайно выстрелили в лицо из картофельной пушки, – подтвердила доктор.

– Я неуязвим.

Она невесело усмехнулась.

– Что ж, рада это слышать, Бастер, но это не такое уж верное утверждение. Хотя вы везунчик – этого я отрицать не стану.

И доктор Оллаполли пустилась перечислять подробности его плачевного состояния. Он, дескать, перенес тяжелую челюстно-лицевую травму. Начать с того, что у него был обширный отек мягких тканей лица, преимущественно с правой стороны, куда, если правильно уяснил Бастер, как раз и угодило картошкой. Еще он получил звездообразное («прямо звезда», – тут же подумалось Бастеру) рассечение верхней губы. Еще потерял правый верхний клык. Еще перенес множественный перелом костей лицевого скелета с правой стороны, включая верхнюю стенку глазницы. Но была и хорошая новость: несмотря на то что под глазом у него синел приличный бланш, зрение его, как уверила доктор, ничуть не пострадало.

– Хорошо, – выдохнул Бастер.

– У вас теперь останется шрам на губе.

– «Звездообразный», – процитировал он, отчаянно желая ей угодить.

– Именно звездообразный, – без тени улыбки повторила она.

– Трудно произносится.

– У вас же не хватает зуба.

– Ясно.

– После операции по стабилизации переломов потребуется некоторое время на восстановление, прежде чем ваше лицо полностью заживет.

– Вы спасли мне жизнь, – произнес Бастер.

– Я вас подлатала. Только и всего.

– Я люблю вас.

– Вот и чудно, мистер Фэнг.

Прежде чем покинуть палату, женщина ему улыбнулась с великой задушевностью, и Бастер подумал, что, пожалуй, все доктора должны так улыбаться своим подопечным, если желают их скорейшего выздоровления.

Если верить дотошной дамочке из финансовой службы, пробравшейся к нему однажды утром в палату и просветившей его насчет денежной стороны дела, Бастер задолжал клинике за медицинские услуги где-то в районе двадцати тысяч долларов. Имеется ли у него страховка? Нет, не имеется. Тогда дело принимает немного щекотливый оборот. Не желает ли он составить график оплаты услуг? Бастер такого желания не проявил. Он сделал вид, что снова провалился в сон, и подождал, пока дамочка уйдет из его палаты.

Двадцать тысяч долларов?! Пол-лица за двадцать штук?! Да за такие деньги он хотел бы себе бионический глаз плюс рентгеновское зрение! Господи, да хоть бы восстановили за эту сумму потерянный зуб – он и тому был бы рад.

Бастеру явилась было мысль выпрыгнуть из окна да сдернуть, однако на тот момент он засыпал уже по-настоящему, не имея больше надобности притворяться.

На третий день выздоровления – за день до намеченной выписки – в палате у Бастера нарисовался Джозеф, который привез из отеля его багаж.

– Привет, солдат, – поздоровался Бастер, на что Джозеф густо покраснел и заметно напрягся.

– Привет, Бастер, – отозвался тот наконец, непроизвольно содрогнувшись, что Бастер отнес на собственное покореженное и распухшее лицо.

– Хорошо ж ты меня снял! – сказал Бастер и даже попытался улыбнуться, однако это выражение лица пока что было за пределами его возможностей.

Джозеф, уставившись в пол, ничего не ответил.

– Шучу! – фыркнул Бастер. – Ты тут не виноват.

– Лучше б я умер, – буркнул Джозеф.

Он оттащил багаж в угол палаты, робко сел на чемодан напротив того стула, что стоял возле койки Бастера, и, уткнувшись локтями в колени, подпер лицо ладонями. Своим видом он напоминал надвигающуюся бурю, готовую разразиться шипением и воем.

– Правда – вот как перед богом! – лучше бы я умер, – повторил Джозеф.

– Но мне-то уже лучше, – пожал плечами Бастер. – Так что невелика беда.

– Ты лицо свое видел, Бастер?

Лица Бастер не видел, изо всех сил стараясь не заглядывать в зеркала, как специально развешанные по палате и над раковиной в туалете.

– Завтра меня собираются выпустить, – сменил он тему. – Вот только не знаю, то ли потому выписывают, что мне уже лучше, то ли потому, что я совсем без денег.

Джозеф в ответ промолчал, явно избегая встречаться взглядом с окривевшим на один глаз Бастером.

Тот дотянулся до пластикового поильника с водой и сделал несколько неловких глотков, большей частью набрызгав себе на рубашку.

– А где остальные ребята? – поинтересовался он.

– Они не могут прийти, – ответил Джозеф. – Мне тоже не следовало бы здесь быть, но мне хотелось сказать тебе, что я очень, очень сожалею о случившемся, к тому же я хотел принести твои вещи из отеля.

– А почему тебе не следовало бы здесь быть? – озадаченно спросил Бастер. – Здесь что, есть какие-то впускные часы?

– Да видишь ли, мои родители проконсультировались с адвокатом, и тот сказал, что мне больше не следует с тобою контактировать.

– Почему?

– На случай, если ты подашь на нас в суд, – уже чуть не плача объяснил Джозеф.

– Да я вовсе не собираюсь подавать на вас в суд.

– Я им так и сказал! – надтреснутым голосом, прерывисто дыша, ответил Джозеф. – Но они говорят, что теперь наши отношения носят… как это… «состязательный характер», и коль скоро ты можешь на законных основаниях подать против нас иск, то мне не следует с тобой общаться.

– Но ты все равно сюда пришел.

– Знаешь, даже при всей той свистопляске, что у нас случилась, – сказал Джозеф, улыбнувшись впервые с того момента, как вошел в палату к Бастеру, – я все равно ужасно рад, что мы друг друга встретили.

И Бастер – который только что попал на двадцать штук, которому, можно сказать, собрали по косточкам физиономию, и заживать ей еще было да заживать, – в ответ ему согласно покивал.

* * *

Он покинул больницу, имея при себе несколько фотокопий, подтверждающих его медицинское состояние, несколько платежных требований и пластиковый поильник.

Пока Бастер ждал такси, до него вдруг дошло, что он, собственно, толком и не знает, куда теперь податься и, что на данный момент более актуально, как туда доехать. Не зная точно, насколько затянется его рабочая поездка, билета на обратный рейс Бастер так и не купил. Кредитку же свою он успел выскрести под ноль. Он прикинул варианты не столь приятных способов путешествия, как самолет, и к тому моменту, как подъехало такси, уже знал, как поступить.

– На автовокзал, – сказал он, сев на заднее сиденье.

Все вокруг него – весь штат Небраска – виделось холодным и унылым, и, пока такси мчало его до указанного места назначения, Бастер всеми силами боролся со сном. Он глядел на подернутые изморозью поля, на неведомых пичужек, едва не примерзших к линиям электропередачи, и понимал, что там, куда он сейчас едет – где бы ни находилось это место, – его возвращения никто не ждет.

Уже в очереди на автовокзале Бастер понял, что у него не хватит денег, чтобы вернуться во Флориду. Дрожащими руками он выложил на стойку всю оставшуюся у него наличность и спросил:

– Куда я могу на это уехать?

Улыбнувшись, кассирша терпеливо пересчитала купюры.

– Вы можете добраться до Сент-Луиса, и у вас еще останется пять долларов.

– Я никого не знаю в Сент-Луисе, – ответил Бастер.

– Ну а где вы хоть кого-то знаете?

Доброта этой женщины была сейчас единственным, что помогло Бастеру совсем не упасть духом.

– Если честно, то нигде.

– А как насчет Канзас-Сити? Или Де-Мойна? – спросила она, быстро молотя пальчиками по клавиатуре, словно ища ответа на исключительно сложный вопрос при помощи предельно скудных ресурсов.

– Сент-Луис сгодится, – сказал Бастер, уже с трудом сохраняя самообладание.

– Родной город Чака Берри! – обмолвилась кассирша.

– Что ж, это все решает, – ответил Бастер и, взяв свой билет и пять долларов сдачи, буквально обрушился на сиденье в середине совершенно пустого ряда кресел. Он выудил таблетку из прописанной ему скляночки, проглотил и стал ждать, когда затихнет боль, стянувшая его лицо, точно липкой лентой.

– Ну что же, встреть меня в Сент-Луисе, – сказал он, сам не зная, к кому обращается. К Джозефу? Или к доктору Оллаполли? Или к добросердечной кассирше? Или, может быть, ему стоило бы адресовать это приглашение ко всем троим разом – глядишь, кто-нибудь бы да и откликнулся?

Бастер уснул. А когда проснулся – примерно через час, – то обнаружил на груди и коленях несколько купюр по одному и по пять долларов. Пересчитал – оказалось семнадцать баксов. Это было так трогательно – и в то же время так невероятно кстати! Посмаковав про себя трогательный аспект случившегося, Бастер даже почувствовал себя бодрее. Он подумал было ради прикола пустить эти деньги на первый взнос в уплату медицинских счетов – но вместо этого отправился в дешевую закусочную через дорогу. Там заказал себе молочный коктейль, очень холодный и сладкий – одно из весьма немногих яств, которые он теперь мог употреблять, учитывая, что во рту у него беспрерывно ныло. Бастер вставил соломинку в проем, где некогда сидел ныне отсутствующий зуб, и стал тихонько потягивать коктейль, не обращая внимания на пару-тройку посетителей заведения, которые безуспешно пытались на него не пялиться и не портить себе аппетит.

С автовокзала Бастер по телефону-автомату позвонил Анни с переводом оплаты на нее, однако на другом конце послышались лишь безнадежные длинные гудки, не отозвалась даже голосовая почта. Если бы сестра сняла трубку, она, несомненно, откликнулась бы на его зов, хотя он терпеть не мог кого-то о чем-либо просить, признавая тем самым, что не способен содержать себя, как говорится, «в разумности и безопасности». С Анни он не общался с тех самых пор, как нечаянно увидел в интернете ее голую грудь. И проблема была не в том, что он увидел ее полуголой – хотя Бастер, конечно же, не стал бы рекомендовать такое другим ранимым юношам, обожествляющим своих старших сестер. Просто от этих снимков у Бастера сложилось впечатление, что сестру затягивает нечто пагубное и безнадежное – и в результате он стал испытывать неудовлетворенность собой из-за того, что он, похоже, был не в силах ее спасти. Впрочем, в данный момент все это совершенно ничего не значило, поскольку Анни так и не ответила на звонок, и Бастер наконец повесил трубку.

Некоторое время он обдумывал единственно оставшееся в его распоряжении решение, которое напрашивалось само собой и в то же время внушало ему страх: вернуться к родителям. Бастер все пытался как-либо переделать это уравнение, прикидывая так и эдак, чтобы ответ вышел каким-то иным, – но раз за разом, доходя до корня, неизменно получал: мама и папа, Калеб и Камилла, мистер и миссис Фэнг.

– Алло? – сняла трубку мама.

– Мама, – сказал Бастер, – это твое чадо.

– О-о, звонит наше чадо! – искренне удивилась она.

– Которое? – послышался голос отца.

И мама, не сообразив прикрыть ладонью трубку, а может, и просто не придавая этому значения, ответила:

– «Б».

– У меня беда, мам.

– О нет! Что случилось, Бастер?!

– Я в Небраске.

– Плохо дело! – воскликнула она. – А что ты делаешь в Небраске?

– Это долгая история.

– Ну да, звонок с оплатой на нас, так что давай-ка покороче.

– Именно. Так вот, мне нужна ваша помощь. Мне стрельнули в лицо, и…

– Что?! Тебе стрельнули в лицо?!

Тут в трубке раздался встревоженный голос отца:

– Тебе выстрелили в лицо?!

– Ага. Но со мной все в порядке. То есть я не совсем в порядке, но и не при смерти.

– А кто выстрелил тебе в лицо? – спросила мать.

– Тоже долгая история? – вставил отец.

– Именно, – ответил Бастер. – Очень и очень долгая.

– Мы за тобой приедем, – быстро сказала мама. – Уже, можно сказать, выезжаем. Вот беру атлас дорог и рисую линию от Теннесси к Небраске. Ого! Да здесь черт знает сколько гнать! Надо прямо сейчас выкатываться. Калеб, быстро выезжаем!

– Мы уже едем, сынок! – вновь послышался в трубке отцовский голос.

– Погодите-ка! – спохватился Бастер. – Я через считаные часы уже буду в Сент-Луисе.

– В Сент-Луисе?! – изумилась мать. Бастер сразу же представил, как она стирает в атласе прежнюю линию и рисует новую. – Ты что, с подстреленным лицом собираешься еще и путешествовать?!

– Да все нормально, это была всего лишь картошка.

– Что еще за картошка? – спросил мистер Фэнг.

– Мне в лицо пальнули картошкой, – пояснил Бастер.

– Послушай, Бастер, – заговорила мама. – Теперь я уже совсем не знаю, что и думать. Это что, розыгрыш? Какая-то арт-герилья?[11] Ты это записываешь? Алло, нас что, записывают?

От этих слов у Бастера под незажившей кожей лица словно случился сейсмический сдвиг. У него закружилась голова, и он едва устоял на ногах. Следующие минут пять он обстоятельно посвящал родителей в события последних пяти дней, и к тому моменту, как он закончил, решение было принято. Он поедет домой и будет выздоравливать под присмотром родителей. Мистер и миссис Фэнг непременно позаботятся о своем мальчике. Дома он сможет расслабиться и отдохнуть, его тело само пойдет на поправку, ну а семейка Фэнг, собравшись втроем, как обещала мать, «найдет для себя массу развлечений».

В автобусе до Сент-Луиса какой-то мужичок с укулеле встал посреди прохода, предлагая поиграть на заказ.

– Давай-ка сбацай нам «Free Bird»! – выкрикнул кто-то.

Мужик, разозлившись, сел на свое место.

Осторожно пройдя по освободившемуся проходу, Бастер добрался до туалета. После нескольких не увенчавшихся успехом попыток закрыть дверь он наконец сдался и, не запираясь, вгляделся в маленькое, почти ничего не отражающее зеркальце. Видок у него был, конечно, зверски живописный! Как Бастер ни готовился увидеть наконец свое уродство, он никак не ожидал, что даже через несколько дней после случившегося его физиономия окажется настолько раздутой. Одна половина лица была почти сплошь багровой от кровоподтеков; местами, где были отодраны куски кожи, запеклась корка, и все как минимум раздалось вдвое – за исключением глаза, который, напротив, сузился едва ли не в пять раз, точно сжатый тисками. Шрам на губах нисколько не напоминал звезду – скорее, «вилочку» из индюшачьей грудки или, еще точнее, – подкову. Да-да, звездочки, косточки на счастье, подковки. Прям не шрам, а вестник удачи!

Взяв в руку тюбик мази с антибиотиком, которую ему очень скоро придется за большие деньги приобретать самому, Бастер осторожно смазал ранки, что отняло у него немало времени и сил. Закончив, он улыбнулся в зеркальце собственному отражению, отчего оно сделалось только хуже, и вернулся на свое место.

Вокруг его кресла оказалось совершенно пустынно: соседствовавшие с ним пассажиры устроили вокруг него буферную зону аж в три сиденья. Вот это он понимал! Таков и будет его новый стиль жизни: трехместная буферная зона – желаешь ты того или нет; куча времени на размышления – нужно оно тебе или нет; и путешествие по длинной нескончаемой автостраде – тоже, хочешь ты того или нет.

Приехав наконец в Сент-Луис, Бастер два-три часа прослонялся по зданию терминала, потом забрел в обустроенную под вагон-ресторан закусочную, заказал себе снова молочный коктейль и промокнул лицо влажной салфеткой.

– Простите, вы не против, если я спрошу… – обратилась к нему женщина из соседнего отсека, указывая на его лицо.

Бастер уже готов был ответить ей как есть, но тут что-то в мозгу его вдруг переключилось – словно сомкнулись какие-то долго дремавшие синапсы, некогда запрограммированные на спонтанную ложь, которая призвана была создавать нечто лучшее из того, что имелось на самом деле.

– Да вот, устраивал в Кентукки одно сверхрискованное шоу, – стал объяснять он даме. – Собирался перемахнуть в бочке через водопад, но кто-то уже перед самым трюком просверлил в бочке дырки, и она начала тонуть, еще даже толком не добравшись до водопада.

Женщина покачала головой и пересела за столик к Бастеру, оставив свою еду нетронутой.

– Какой ужас! – молвила она.

Бастер согласно кивнул и продолжил:

– Задыхаясь от нехватки воздуха, я наконец достиг края водопада, потом бочка разбилась, ударившись о камни, и меня еще долго швыряло бурлящим потоком по камням. К тому моменту, как меня вытащили на берег – где-то на полмили ниже по реке, – все уже думали, что я мертв.

– Я – Дженни Купер, – протянула она Бастеру руку.

– А я – Отчаянный Ланс, – представился он, очень стараясь не расплыться в улыбке, ибо теперь-то хорошо знал, как это выглядит для окружающих.

– Вы говорите, кто-то просверлил вам в бочке дырки? – переспросила Дженни.

Выдерживая драматическую паузу, Бастер сделал долгий глоток, решив, что отныне он будет жить лишь на молочных коктейлях.

– Кто-то очень нечестно сыграл, – наконец ответил он. – Я даже в том не сомневаюсь. Жизнь отчаянных смельчаков полна опасностей, Дженни, и порой вовсе не по тем причинам, которые вам могут показаться.

Новая знакомая вытащила из сумочки бумажку с авторучкой и написала свой телефонный номер.

– А вы надолго в Сент-Луисе? – поинтересовалась она.

– Всего на день.

– Что ж, позвоните мне вечерком, когда наскучит слоняться по городу, – сказала Дженни, сунув ему в ладонь бумажный клочок.

Женщина вернулась за столик в свою кабинку, а Бастер сделал такой долгий глоток коктейля, что от напряжения даже заболела голова.

Не прошло и десяти минут, как в привокзальную закусочную вошли мистер и миссис Фэнг. У миссис Фэнг висела через плечо перевязь с забинтованной рукой, голова тоже была неуклюже обмотана бинтом. У мистера Фэнга под обоими глазами красовалось по фингалу, ноздри были заткнуты марлевыми турундами с запекшейся кровью. Двигался он согнувшись и сильно хромая.

– Бастер! – вскричали они в унисон.

– Мы спрашивали людей, не видели ль они покалеченного парня, – сказал мистер Фэнг, – и все без исключения показывали на эту забегаловку.

Обнимая родителей, Бастер заметил, что Дженни опять отвернулась от своего столика и, закинув руку на бортик кабинки, с интересом наблюдала за происходящим.

– О, мой мальчик! – вскричала со слезами миссис Фэнг.

– Мы уж думали, что тебя потеряли, – добавил отец.

– Что, черт возьми, тут происходит? – не понял Бастер. При всех своих способностях он понимал, что совершенно бессилен против родителей. К тому же их было двое, так что схватка получалась нечестной.

Тут Дженни поднялась из-за столика и представилась мистеру и миссис Фэнг.

– Вы – родители Ланса? – спросила она.

– Кого? – хором переспросили те.

– Ланс – это мой сценический псевдоним, – поспешно объяснил ей Бастер.

– А вы оба что, тоже спускались в бочке с водопада? – спросила Дженни.

Еще ни разу за всю свою долгую жизнь его родители не позволяли кому-то постороннему застигнуть их врасплох.

– На нас напал медведь, – дружно сказали они, словно и не слыша вопроса Дженни.

– Мы были в Мичигане – отдыхали с палаткой в горах, – заговорила миссис Фэнг. – Мой муж, я и наш сынок, что перед вами, Бастер. Вдруг на наш маленький лагерь напал ужасный гризли, и, чтобы спасти себе жизнь, мы вынуждены были с ним бороться.

– Ланс? – повернулась к нему Дженни. – О чем это она?

– Это было еще до того случая с водопадом, – устало объяснил Бастер, но Дженни, не дослушав, быстро расплатилась за заказ и вышла из кафешки.

– Мы ее потеряли, – молвил мистер Фэнг.

– Что за черт тут происходит? – снова спросил Бастер. – Почему вы оба в повязках?

– А, ну мы думали, что, наверное, стоит тебе как-то подыграть.

– Вы собирались подыграть тому, что я чуть не помер?

– «Подыграть» – пожалуй, неверно сказано. Нам хотелось привнести в это событие собственную интерпретацию.

– Так, народ, кушать будете? – подошла к ним официантка, и чета Фэнг заказала себе по молочному коктейлю.

– Сент-Луис, – протянул мистер Фэнг. – Не припомню, чтобы я когда-то здесь бывал.

– Мне сразу приходит на ум фильм с Джуди Гарленд – «Встреть меня в Сент-Луисе», – сказала миссис Фэнг.

– Чудесное кино, – кивнул мистер Фэнг.

– В этом фильме одна девчушка – не помню ее имени – на Хэллоуин бродит по округе, убивая соседей.

– Господи, мама, – фыркнул Бастер.

– Да нет, в самом деле. Она говорит, что хочет кого-нибудь убить, и, когда один мужчина открывает на звонок дверь, чтобы выдать угощение, она бросает ему в лицо горсть муки. Чистое безумие! Мне ужасно хотелось, чтобы вы, детки, как-нибудь в конце года такое же проделали, но подумала, что это было бы, наверно, слишком уж банально.

– Им следовало бы весь фильм посвятить этой душевнобольной девочке, – заметил мистер Фэнг.

– «Я самая ужасная!» – хором взревели родители Бастера, судя по всему, выдавая цитату из фильма. Вдвоем они выглядели в точности как подопечные какого-нибудь дома умалишенных, которые вдруг нашли свою любовь.

Тут подошла официантка и со шлепком положила на стол счет:

– Вы бы подуспокоились, что ли. И оплатите-ка вот это.

– Мы окружим тебя доброй заботой, Бастер, – пообещала миссис Фэнг.

– Да-да, мне сейчас больше всего необходима именно добрая забота, – подхватил он.

– Так кто же это сделает лучше нас! – воскликнул мистер Фэнг, и семейка выпорхнула из заведения, так и не заплатив.

«День саранчи». 1989 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

– Порой мне кажется, у меня сердце в животе, – произнесла Анни.

Она помолчала, обдумывая сказанное, повторила еще раз.

Анни проговаривала это снова и снова, пока реплика не зазвучала так, будто читалась на иностранном языке, пока слова уже перестали быть словами, распавшись на звуки, а фраза перестала быть отдельным предложением, обратившись в песнопение.

– Порой мне кажется, у меня сердце в животе, – произнесла Анни еще раз, выделяя интонацией слова «порой», «кажется» и «в животе» и в такт каденции кивая головой.

– Порой мне кажется, у меня сердце в животе.

– Порой мне кажется, у меня сердце в животе.

– Порой мне кажется, у меня сердце в животе.

– Порой… мне кажется, у меня сердце в животе.

– Порой мне кажется, у меня сердце… в животе.

– Порой мне кажется… у меня сердце… в животе.

– Порой…

Тут ей в ухо врезалась пластмассовая чашка, и Анни обернулась. В дверях ее комнаты стоял Бастер.

– Если ты еще раз это скажешь, – мрачно пообещал он, – я подожгу дом.

– Я репетирую, – сказала Анни.

– Заладила как попугай, – проворчал, надувшись, Бастер.

– Я репетирую! – вскрикнула сестра и запустила чашку обратно в Бастера, но тот успел захлопнуть дверь, ретировавшись в свою комнату.

– Порой мне кажется, у меня сердце в животе, – медленно и тихо, словно читала зашифрованное послание, произнесла Анни. Сердце в ее груди бешено колотилось от волнения.

Анни должна была играть Нелли Вивер в одном малобюджетном фильме под названием «Достань ножи». Картина рассказывала о коммивояжере по имени Дональд Рэй, который круглый год колесит по стране, продавая столовые ножи и рассчитывая таким образом вылезти из игорных долгов. Анни играла умственно отсталую дочку главной героини, и в фильме ей была отведена одна-единственная реплика.

В Нэшвилле проходили пробы на роль, и Анни стала упрашивать родителей отвезти ее туда.

Фэнги были настроены довольно скептически.

– Ой, детка, – покачала головой миссис Фэнг, – неужто ты хочешь в актрисы? Это ж всего на шаг от танцовщицы.

– Которая всего на шаг от модели, – добавил мистер Фэнг.

– Я просто хочу попытаться, – сказала Анни.

– Прямо даже и не знаю, – продолжал отец. – А вдруг этот фильм ждет успех, и в наших хэппенингах тебя станет узнавать всякий встречный? Мы ж тогда лишимся столь нужной для наших работ анонимности.

Для Анни эти слова елеем легли на душу. Отныне она будет именоваться Анни Фэнг, а не просто какое-то «чадо А» – мелкий подмастерье. Люди станут узнавать ее в любом произведении Фэнгов и просить у нее автограф! А родители, не желая привлекать к себе внимание, будут просто тихонько дожидаться в стороне, пока все желающие с ней сфоткаться и пожать ей руку не получат искомое. В сущности, она могла бы запросто порушить все родительские проекты.

– Ну, пожалуйста! – протянула Анни.

Через несколько дней мистер и миссис Фэнг смилостивились. Тихими ночами обсуждая между собой этот вопрос, они рассматривали всевозможные способы вмешаться в ход событий и, если Анни все-таки выберут на роль, оставить в фильме свой, «фирменный», знак.

– Хорошо, – сказали они наконец дочери. – Можешь быть актрисой, если тебе так хочется.

На пробах она представляла сцену из своего любимого фильма «Всё о Еве». Поднеся к губам незажженную сигарету, которую она загодя умыкнула из чьей-то дамской сумочки в фойе, Анни произнесла: «Спускайте занавес. Конец», – и изобразила долгую затяжку. Режиссер захлопал в ладоши, улыбаясь во весь рот и поглядывая по сторонам на других членов отборочного жюри.

– Это было потрясающе! – сказал он, пожав Анни руку. – Просто чертовски потрясающе!

Когда она вышла в фойе, родители спросили, как все прошло.

– Пристегните ремни, – сказала Анни, покачивая во рту сигарету. – Ожидается бурная ночка[12].

Фэнги-старшие так и не поняли, что за вздор она несет.

За две недели до того как Анни надо было выехать в столицу штата Арканзас Литтл-Рок, к месту действия фильма, чтобы отснять сцены с ее участием, семейство Фэнг сидело в зале ожидания портретной фотостудии «JCPenny», собираясь сделать очередной ежегодный рождественский семейный снимок. Весь последний месяц Анни старательно вживалась в роль: ела в нагруднике, с трудом завязывала шнурки и постоянно носила на лице тупую улыбку, рассчитывая, что изображенная столь густыми мазками умственная отсталость добавит ее игре достоверности. В зале ожидания она смотрела какой-то журнал, перевернутый вверх ногами, не обращая внимания на сильную течь из носа, в то время как остальные члены семьи надевали клыки.

– Согласись, Анни, – сказала миссис Фэнг, пробуя языком кончики своих новых зубов, – все ж таки тут напрашивается какая-то изысканность манер!

Анни едва не вышла из образа от того, что ее родители – в этих сделанных на заказ винирах просто вылитые вервольфы! – призывают к какой-то изысканности.

Миссис Фэнг прихватила ладонью лицо дочери и ловко нацепила ей клыки.

– Смотри не потеряй, – сказала она. – Они безумно дорогие.

Клыки были приобретены у одного дантиста, торгующего разными аксессуарами по бросовым ценам и готового к натуральному обмену интересующих обе стороны товаров и услуг. Фэнги поднесли ему старинное лоскутное одеяло времен Гражданской войны, долгие годы хранившееся в их семье, и в обмен – после всех отливок и подгонок – получили четыре комплекта клыков – защелкивающихся накладок на настоящие зубы, что можно снимать и надевать еще не один год.

– Всем веселого Рождества, – сказал, улыбаясь, мистер Фэнг, блеснув длинными и острыми клыками.

С серьезными, постными лицами Фэнги прошли в студию, сгруппировались, следуя указаниям фотографа – густо накрашенной, пучеглазой и очень беспокойной тетки, которая в какие-то пять минут расставила их по местам, произнеся: «Сюда, сюда и вот сюда». Анни притворилась, что не понимает, чего от нее хотят, тупо уставясь в объектив фотокамеры.

– Иди-ка сядь рядом с мамой, – бросила ей фотограф.

– Она у нас олигофрен, – тихонько объяснила миссис Фэнг, прикрыв ладонью рот.

– Ой, – смутилась женщина и повторила уже громко и отчетливо: – Иди сядь рядом с мамочкой.

Анни села, куда было сказано, и снова устремила взгляд в камеру, готовая, что ее сейчас снимут крупным планом.

– Раз, два, три! Сы-ыр! – сказала фотограф.

И Фэнги, дружно обнажив клыки, вскричали разом:

– Сы-ы-ыр!

Женщина издала тихий скрип, как при надевании слишком уж тесной туфли, однако в целом вид клыков ее как будто оставил равнодушной.

– Так, папаша у нас, кажется, сбликовал, – сказала она и снова поймала семейство в глазок видоискателя.

От накладных зубов челюсти начали понемногу побаливать, и в промежутках между снимками Фэнги без конца водили языком по новеньким винирам.

– Можно уже их снять? – спросил Бастер, едва закончилась фотосессия, и увидел, что родители уже сложили свои клыки в специальный пластиковый контейнер.

– Когда получим фотографии и разошлем их к празднику знакомым, думаю, они вызовут куда более яркую реакцию, – сказал мистер Фэнг, заметно огорченный полным отсутствием реакции со стороны фотографа.

– Она была слишком занята своей работой, – объяснила миссис Фэнг, потирая плечи мужу, дабы снять ему напряжение. – Это все равно что просить нейрохирурга в разгар операции посмотреть, как ты показываешь фокус.

– Нам бы надо еще фальшивой крови, – молвил Бастер.

– Возможно, – отозвался отец. – Неплохая, кстати, мысль.

– И чучело оленя, которого мы как будто будем поедать, – подхватила миссис Фэнг.

– Можно организовать, – сказал мистер Фэнг.

– Порой мне кажется, у меня сердце в животе, – вставила Анни.

И больше уже никто не сказал ни слова.

Через три дня Анни позвонил ассистент режиссера.

– У меня, боюсь, плохая новость, – сказал он.

Анни мгновенно, словно от удара молнии, перестала изображать дурочку.

– А что такое? – встревожилась она. – Прикрывают съемки? У них что, деньги кончились?

– Мы вырезаем твою реплику.

Для Анни это прозвучало как приговор: будто ей вдруг сообщили медики, что ногу не спасти и придется ампутировать. Хотя на самом деле для Анни случившееся было, пожалуй, даже хуже. Уж лучше бы она потеряла ногу, но осталась при «говорящей» роли в художественном фильме!

– Но почему? – недоуменно воскликнула Анни. – Вы что, считаете, я не справлюсь?

– Не в этом дело, Анни, – ответил ассистент режиссера.

– Порой мне кажется, у меня сердце в животе, – произнесла она.

– Великолепно, Анни! Просто, видишь ли, Маршалл подумал, что главный герой будет испытывать больше мучений, если ему за все его коммивояжерское турне ни разу не удастся поговорить с дочерью, чем ежели это получится однажды.

– Я не согласна!

– Ну, что делать. Маршалл обсудил это со сценаристом, и вместе они приняли решение.

– Что они там хотят? – полюбопытствовала миссис Фэнг.

Анни, закрыв ладонью трубку, завопила:

– Сейчас же выйди отсюда!

Ошарашенная миссис Фэнг развернулась и вышла из гостиной.

– То есть я в этом фильме не снимаюсь? – спросила Анни ассистента.

– Нет, Анни, ты по-прежнему снимаешься, просто у тебя не будет ни одной реплики. Ты будешь в тех сценах, где Дональд Рэй вспоминает свою семью, а еще ты будешь в титрах.

– Я буду какой-то статисткой, – сказала Анни и заплакала.

– Ой, милая, ну пожалуйста, не плачь! – воскликнул мужчина таким голосом, будто сам вот-вот заплачет. – Могу я переговорить с твоей мамой или с папой?

– Они умерли, – буркнула Анни.

– Что?

– Они очень заняты. Они не хотят с вами разговаривать.

– Анни, – заговорил ассистент, который, судя по голосу, вновь обрел самообладание, – я знаю, ты сейчас очень злишься. Но если ты хочешь стать актрисой, ты должна научиться справляться с разочарованием. У тебя впереди еще долгая карьера, и мне бы очень не хотелось, чтобы ты из-за этого все бросила.

В этот момент у Анни, уже знакомой с чувством разочарования, где-то внутри разбилась еще одна надежда и тут же рассеялась без каких-либо мучительных последствий.

– Я знаю, – сказала Анни и повесила трубку.

– Так и чего они хотели? – поинтересовался мистер Фэнг, когда Анни вернулась к обеденному столу.

Она наколола вилкой кусочек брокколи, не торопясь прожевала, потом сделала долгий глоток воды.

– Разная киношная дребедень, – сказала наконец Анни. – Ничего важного.

– Ну, знаешь, когда ты на меня наорала, это выглядело как раз очень важным, – заметила миссис Фэнг.

– Ерунда, – буркнула она.

– Анни Фэнг, оскароносная актриса! – торжественно произнес мистер Фэнг.

– Не говори так, – огрызнулась Анни.

Тут Бастер, уже опустошивший свою тарелку, отодвинулся от стола и выразительно изрек:

– Порой мне кажется, у меня сердце где-то в животе.

Девочка запустила в брата стаканом, который пролетел в паре дюймов от его головы и разбился о стену. Анни выбежала из кухни и заперлась в своей комнате. Этой ночью она пересматривала видео с Бетт Дэйвис – «Бремя страстей человеческих». На той сцене, где Бетт на чем свет стоит бранит влюбленного в нее хромого студента-медика, Анни нажала на паузу и, глядя в зеркало, закричала:

– Ты скотина! Грязная свинья! Я никогда не любила тебя… ни разу!

Она продолжала читать монолог, медленно пятясь от зеркала, делаясь в нем все меньше, наконец совсем из него исчезнув… а потом внезапно метнулась к своему отражению с криком:

– А после того как ты меня целовал, я всякий раз вытирала рот! Да-да, вытирала рот!

Остальные Фэнги, слушавшие в гостиной панк-рок, просто добавили громкости и сделали вид, что ничего не заметили.

Спустя полгода «Достань ножи» вышел в ограниченном, почти что никаком, прокате. Те несколько рецензий, что ему удалось снискать, содержали весьма сдержанные похвалы – и ни единого упоминания об игре Анни. Тем не менее, когда Фэнгам стало известно, что этот фильм пройдет в кинотеатре «Атланта», Анни была не в силах сдерживать волнение.

– Вы будете так мною гордиться! – заявила она родителям.

При съемках сцен с ее участием Анни не разрешала мистеру и миссис Фэнг сопровождать ее на площадке. Все это время они просидели безучастно в мотеле, и лишь после того как эти несколько сцен отсняли (причем каждую делали с первого дубля, чтобы приберечь пленку для более важных эпизодов фильма), девочка стала хоть как-то отвечать на вопросы родителей, и то весьма односложно, уклончиво пожимая плечами. Заключив, что дочка просто потеряла к съемкам всякий интерес, Фэнги-старшие на нее и не давили.

Тем не менее в машине, на пути к единственному в радиусе трехсот миль кинотеатру, где показывали этот фильм, Анни аж дрожала от счастья, а Фэнги-старшие гадали, сколько ж им придется врать, чтобы их дочь поверила, что это кино и правда ничего.

Они купили попкорна, конфет, изюма в шоколаде и лимонада и расселись по креслам в едва обитаемом зрительном зале.

Как только погас свет и защелкала пленка, из динамиков грянула песня, идущая лейтмотивом фильма. Звонкий мужской голос бодренько запел:

Растут мои долги, и множатся издержки:

Никто-то мой товар не хочет покупать.

А ну, достань ножи, ножи из нержавейки!

Я все ж таки придумаю, кому бы их продать.

– О боже! – громко вздохнул мистер Фэнг, и жена чувствительно щипнула его за руку.

Фильм тянулся и тянулся, не вызывая ни малейшего желания его кому-то рекомендовать. Мужичок с полным чемоданом кухонных ножей и висящими тяжелым грузом карточными долгами все ездил и ездил по длинным, прямым и унылым автострадам.

Где-то через час после начала фильма Бастер успешно запихал в рот тридцать девятую изюмину в молочном шоколаде и хотел показать сестре свои раздувшиеся щеки, но та на него даже не взглянула. Анни не отрываясь смотрела на экран, улыбаясь и нетерпеливо подрагивая коленками. Бастер пожал плечами и, одну за другой, повыплевывал изюмины обратно в коробку.

На экране Дональд Рэй, демонстрируя свой товар в доме у какой-то пьяной дамочки, порезал себе руку ножом, и лишь брызги крови удержали Фэнгов от того, чтобы окончательно не заклевать носом. Кинишко было настолько малобюджетным, что мистер Фэнг логично предположил, уж не по правде ли актер, игравший Дональда Рэя, ради этой сцены рассек себе кисть. Актер этот в его глазах сразу весьма возвысился.

– Сейчас будет, – прошептала Анни, повернувшись к родителям. – Вот, это я.

Вот Дональд Рэй в отеле, с замотанной самодельным бинтом рукой, снял телефонную трубку и заказал звонок оставшейся в Литтл-Рок семье за ее счет. В трубке послышался приглушенный металлический звук – и действие враз переместилось в дом Дональда Рэя, где аппарат яростно трезвонил на кофейном столике. Камера отъехала назад, и стало видно женщину, наклонившуюся, чтобы снять трубку. Несколько секунд она что-то слушала, потом сказала, что готова оплатить переговоры. «Дональд Рэй», – произнесла она наконец, одновременно и сердито, и с облегчением, что он таки дал знать о себе.

– Смотрите очень внимательно, – предупредила Анни.

Позади жены Дональда Рэя сидела на полу, тупо уставясь в ковер перед собой, не кто иной, как Анни.

– Там ты! – встрепенулся Бастер.

– Гляди теперь, – сказала Анни. – Это мой звездный час!

Мистер и миссис Фэнг увидели на большом экране свою дочь с ничего не выражающим лицом и, очевидно, понятия не имеющую о том, что за разговор ведется буквально в шаге от нее. Как уже после признали Фэнги, сыграно это было более чем убедительно. Потом внезапно – так быстро, что, на миг оторвав взгляд, этого можно было и вовсе не заметить, – Анни посмотрела прямо в камеру и улыбнулась. Фэнги глазам своим не верили! Этот молниеносный момент был настолько ошеломляющим и нарушающим ход фильма, что им понадобилось еще несколько секунд, чтобы осознать, что же они только что увидели.

Анни улыбнулась в камеру… обнажив в улыбке зубы. И показав клыки.

– Анни?! – воскликнули разом мистер и миссис Фэнг.

В соседнем с ними кресле сидела счастливая, сияющая Анни. Сцена закончилась, и ее персонаж больше не должен был появиться в этом фильме.

Теперь-то Фэнги действительно поняли, что перед ними – настоящая звезда.

Глава 5

Анни необходимо было немедленно уехать из города. Спустя три дня после ее совершенно провального интервью указательный и средний пальцы на правой руке еще болели, отливая синевой. Она извела полрулона изоленты, чтобы зафиксировать их вместе, использовав вместо шины разломанную пополам палочку от мороженого. Закончив, Анни воздела руку, глядя на себя в зеркало. За счет черной изоленты правая рука напомнила ей пистолет, и Анни, прицелившись в свое отражение, понарошку выстрелила. Если станет хуже и потемнеют уже кончики пальцев, она просто возьмет и добавит изоленты. Она бы и все тело обмотала изолентой, точно завернувшись в кокон, а когда вокруг все поутихнет и успокоится, она вновь появится на свет – обновленная, полная сил и талантов и вообще гораздо лучшая, чем была прежде.

Зазвонил телефон. Пусть звонит, решила она. У нее и без того уже забит автоответчик сообщениями от писаки из «Esquire», изъявлявшего желание к ней зайти и «обсудить статью», что для Анни звучало как «еще разок потрахаться, чтобы я мог об этом написать». Пусть лучше об этом позаботится автоответчик!

Анни любила свой автоответчик, словно живое существо – особенно за то, что он вечно спасал ее, не давая сгоряча принимать неверные решения, что было ей так свойственно. Механический голос автоответчика сообщил, что никого нет дома, и попросил оставить сообщение.

– Это Дэниел, – сказал звонивший. – Возьми трубку, Анни. Ну же, возьми трубку! Мне тебя видно, Анни, – продолжал Дэниел. – Ты дома. Я гляжу сейчас прямо на тебя. Подними трубку.

Анни обернулась к окну и, никого не увидев, подумала: а может, Дэниел уже успел проникнуть в дом? А он вообще вернул ей ключи, что она дала ему, когда они встречались?

Анни уже начала терять веру в свой автоответчик, который все никак не обрывал прием голосового послания.

– Анни, я люблю тебя и хочу помочь! – не унимался Дэниел. – Всего лишь возьми трубку.

Наконец Анни сдалась и, дотянувшись до аппарата ушибленной рукой, сняла трубку.

– Где ты? – спросила она. – Как ты можешь меня видеть?

– А я и не могу тебя видеть, – ответил Дэниел. – Я так сказал, только чтобы ты ответила на звонок.

– Ну, тогда я сейчас повешу трубку.

– Это очень важно, Анни! – забеспокоился Дэниел. – Помнишь, о чем мы с тобой говорили в последний раз?

– Довольно смутно.

– Я сказал, что мне показалось, ты сходишь с ума.

– А, ну да, это я помню.

– Возможно, тогда я ошибался…

– Я и так знаю, что ошибался.

– Но мне кажется, сейчас ты точно сходишь с ума.

– Послушай, я тороплюсь на самолет, – сказала Анни и мысленно сделала для себя пометку сразу после разговора с Дэниелом забронировать себе рейс.

– Просто разреши мне зайти к тебе на пять минут поговорить.

– Я не могу, Дэниел.

– Ты мне не безразлична, Анни. Я просто хочу поговорить с тобой минут пять – и больше ты меня никогда уже не увидишь.

Анни задумчиво и неторопливо потянула виски, задавшись вопросом: а не достигла ли она, часом, уже самого дна?

– Ладно, – ответила она наконец. – Заходи.

– Спасибо, – сказал Дэниел. – Я уже у твоей двери.

– Что?!

– Ну да, ты ж никогда не меняешь пароль у себя на калитке. Так что я здесь уже минут пятнадцать.

– Почему же ты просто не постучал в дверь?

– Мне не хотелось разозлить тебя, Анни.

– Вот это правильно, – кивнула она и направилась к входной двери, испытывая острую потребность пополнить запас виски.

На кухне Анни выложила на блюдо восемь разогретых поп-тартсов[13] и отнесла печенье в гостиную, где ждал ее Дэниел, успевший за время разлуки сменить свою фирменную стетсоновскую шляпу на порк-пай[14]. Дэниел буквально жил на поп-тартсах и минералке – Анни ни разу не видела, чтобы он употреблял в пищу что-либо иное. Случись ей быть слепой и глухой, она бы непременно узнавала Дэниела по характерному сладковатому запаху клубничного ароматизатора и подгорелого теста.

Он похлопал ладонью по местечку на диване рядом с ним, но Анни, улыбнувшись, уселась в кресло-качалку напротив, сочтя, что ее кофейный столик будет достаточно надежным барьером между ними. Анни принялась размеренно покачиваться в кресле, всякий раз издавая раздражающее поскрипывание. У нее было такое чувство, будто на коленях у нее лежит маленькая, страдающая нарколептическими приступами собачка.

– Так ты сказал, что хочешь со мной поговорить, – напомнила Анни.

– Верно, – ответил Дэниел, вовсю усыпая пол возле ног крошками поп-тартсов.

– О чем?

– О твоей карьере, о том, что ты с ней делаешь и что делаешь с собой. Я-то знаю, что ты не лесбиянка, – усмехнулся Дэниел.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

– Что у тебя с рукой?

– Дала в морду своему агенту, – ответила Анни, подняв перед собой поврежденную, однако нисколько не дрожащую руку. Она сама была поражена крепостью собственных нервов.

– Ну да, я слышал, она тебя послала.

– Мы послали друг друга. Желание такое явилось к нам одновременно. Так это все, о чем ты хотел со мной поговорить?

– «Парамаунт» дал мне возможность написать сценарий к третьему фильму «Сильных мира сего».

– О-о… поздравляю!

– Спасибо.

– Я и не знала, что они решили состряпать третий фильм, – легко произнесла Анни, стараясь, чтобы на лице у нее никак не отразилось предательского смущения.

– Вот потому-то я и хотел поговорить с тобой. – Дэниел снял наконец свой порк-пай и покрутил в руках: – Эта шляпа принадлежала Бастеру Китону.

– Ты ж терпеть не можешь немое кино.

– Это так. Просто я получил сейчас столько денег, что уже не знаю, на что их потратить.

– Дэниел…

– Ну ладно, ладно… Так вот, когда я согласился написать третьих «Сильных мира сего», у них было ко мне только одно требование.

– И какое?

– От меня захотели, чтобы я убрал из фильма твой персонаж. Они больше не хотят, чтобы ты участвовала в проекте.

Стоя и так, казалось бы, уже на самом «каменном дне», ниже которого падать просто некуда, и глядя на недостижимый для нее мир, раскинувшийся выше уровня моря, Анни почувствовала, как земля у нее вновь уходит из-под ног.

– Меня больше не хотят видеть в этом фильме? – переспросила она.

– Не хотят.

– И они объяснили причину?

– Объяснили.

– Это связано с расползшимися по инету фотками и с моей якобы «психической неадекватностью»?

– Именно.

– Вот черт…

– Мне жаль, Анни. Но я подумал, тебе следует об этом знать.

Невзирая на внутренний голос, криком кричавший, чтобы она держала себя в руках, Анни ударилась в слезы. Она никогда бы не поверила, что будет плакать из-за упущенной возможности снова напялить на себя дурацкий костюм супергероини и часами выстаивать перед зеленым щитом, произнося реплики вроде: «Оказывается, молния все же может ударить в одно место дважды». Даже сейчас, вовсю плача, Анни видела в этом настоящее посмешище – но все равно была не в силах перестать рыдать, покачиваясь в кресле на глазах у своего бывшего бойфренда.

– Фигово, я понимаю, – кивнул Дэниел.

– Фигово? – вскинулась Анни. – И ты понимаешь?

– Ну, у меня такое чувство, что действительно фигово.

Анни поднялась с кресла, прошла в кухню и вскоре вернулась с бутылкой виски «George Dickel». Хорошенько хлебнув прямо из горлышка, Анни ощутила, как по телу быстро разлилась этакая холодная решимость, жесткая бесчувственная непреклонность, что обычно изображают в фильмах ужасов. Внезапно она поняла, что алкоголь вполне может решить эту проблему. Он, конечно, создаст новые, причем более тяжкие, заморочки, но в настоящий момент, стремительно пьянея, Анни все больше исполнялась уверенности, что сумеет справиться с ситуацией и непременно «вылезет из этого дерьма».

– Третий фильм в трилогии никогда хорошим не выходит, – хмыкнула она. – Чего стоит «Возвращение Джедая», или «Крестный отец-3», или «Скандальные «медведи» едут в Японию»!

– И все же писать сценарий буду я, – возразил Дэниел, – так что, надеюсь, выйдет очень даже неплохо. Вот как раз об этом я и хотел с тобой переговорить.

Анни честно пыталась обратиться в слух, но не в силах была избавиться от нарисовавшейся в воображении картинки, где она в липовом наряде Леди Молнии одиноко сидит за столом на каком-нибудь затрапезном сборище любителей комиксов, попивая диетическую содовую и с тоскою глядя на молчащий мобильник.

– Анни? – напомнил о себе Дэниел. – Я хочу поговорить с тобой о фильме.

Анни вообразила себя уже в Японии – как она рекламирует «тапиочные жемчужины» с кофеином, живет в квартире размером с кладовку и встречается с выдохшимся на поединках борцом сумо.

– Анни? – снова позвал Дэниел.

Анни представила, как в театре-ресторане, обустроенном в бывшем амбаре, она играет Миру Марлоу в пьесе «Плохой год для помидоров» и неостановимо раздается вширь на ломтях ростбифа и макаронах с сыром, которые поедает во время перерывов в буфете.

– Я хочу тебе помочь, Анни, – продолжил Дэниел, которого ничуть не остановило отстраненное лицо Анни, изучающей возможные варианты своего будущего. – И мне кажется, я смогу это сделать.

Анни расправила складочку на джинсах – словно погладила оцепеневшую на ее коленях собачонку.

– В чём, Дэниел, ты хочешь мне помочь?

– Я хочу, чтобы ты перестала чувствовать себя настолько разбитой и подавленной, и хочу помочь направить твою карьеру в прежнее русло.

– Только, пожалуйста, не говори, что мне надобно провериться в какой-нибудь психушке.

– Нет, у меня есть идея получше, – уверил ее Дэниел.

– Будем надеяться, – отозвалась Анни.

Дэниел поднялся с дивана, положил недоеденный поп-тартс обратно на блюдо, подошел к Анни, непроизвольно подавшейся назад, и опустился на колени. Почуяв, что дело пахнет предложением руки и сердца со всеми вытекающими отсюда неловкостями, она энергично замотала головой, словно пытаясь это предотвратить. Тогда Дэниел – кстати, безо всякого кольца в руке – весь изогнулся крючком, точно в бейсболе кэтчер, изготовившийся принять подачу питчера. Лицо его оказалось вдруг меньше чем на фут от ее лица.

– Студия хочет уже через месяц получить сценарный план. Я же арендовал небольшой коттеджик в Вайоминге, где вокруг только пустошь да волки. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

– И что мне там делать? Смотреть, как ты вымарываешь мою героиню из фильма, да есть вяленое антилопье мясо?

– Нет, ты сможешь там просто расслабиться. Погулять по окрестностям, подальше от всей этой хренотени, и малость успокоиться. И тогда, быть может, если все пойдет хорошо, мы с тобой попробуем возобновить наши отношения…

– То есть ты хочешь, чтобы я поехала с тобой в Вайоминг и занималась там с тобой сексом?

– Ну, в общем, да, – заулыбался Дэниел.

– И как это поможет моей карьере?

– Это уже другой вопрос, который я хочу с тобой обсудить. Я подумал, что, если мы вместе поработаем над сценарием, то, возможно, найдем способ оставить Леди Молнию в фильме и так здорово подадим свою идею, что студии ничего не останется, как на это согласиться.

– Они просто возьмут и наймут другую актрису, – сказала Анни, подавшись вперед, отчего они едва не соприкоснулись лбами.

– А может, и нет. Поедешь со мной, развеешься, проветришь мозги, избавишься там от своей дурной славы – и, глядишь, они вспомнят, что ты, вообще-то, «кассовая» звезда и к тому же с бездной таланта.

– И все это будет, если я поеду с тобой в Вайоминг и стану с тобой спать?

– Именно, – кивнул Дэниел.

– Я тут перепихнулась с журналистом из «Esquire», – сообщила ему Анни.

– Ну и ладно, – с искренним безразличием ответил Дэниел.

– Три дня назад. Сможешь даже прочесть об этом в следующем выпуске.

– Мне наплевать, – ответил Дэниел. – Это лишний раз доказывает, что тебе необходимо хоть на какое-то время уехать отсюда ко всем чертям.

Вайоминг нарисовался в воображении Анни как некое суровое и необитаемое пространство – самое место, где ей можно бы спрятаться. Худшее, что с ней там может произойти, – это если ей придется заниматься сексом с Дэниелом или же ее съедят волки. Но, в принципе, все это можно пережить.

Когда Анни изъявила-таки согласие, Дэниел – точно в награду за здравое решение – надел ей на голову свою новую шляпу. А потом они сели в гостиной прямо на пол – Анни потягивала очередной стакан виски, а Дэниел поедал очередной поп-тартс. «Разве не так ведут себя нормальные взрослые люди?» – подумала Анни, немного даже загордясь собой. Дэниел показал ей свою наипоследнюю татуировку: пишущая машинка в окружении долларовых значков. Анни велела ему спустить на место рукав и попыталась притвориться, что этого не видела.

К тому моменту как Дэниел покинул ее дом, договорившись с Анни встретиться утром и вместе выехать в Вайоминг, она уже чувствовала себя неправдоподобно трезвой и, если и не счастливой, то, по крайней мере, уверенной в том, что все ж таки способна не трахаться со всем, к чему ни прикоснется.

* * *

Уже глубоким вечером, условившись наутро встретиться с Дэниелом и сама растрогавшись разумным своим решением покинуть Лос-Анджелес, Анни положила на сковородку жариться кусок болонской колбасы и стала слушать аудиокнигу с рассказами Джона Чивера в исполнении Джорджа Плимптона, которую когда-то купила, но так ни разу и не слушала, поскольку не прошла пробы на роль жены Чивера в биографическом фильме, в итоге так и не состоявшемся. Умиротворяющий голос Плимптона с его космополитичным, почти британским, произношением разливался по кухне, рассказывая истории о разных типах, которым Анни в большинстве случаев с удовольствием бы врезала по морде. Тем не менее его речь успокаивала Анни, заставляя ее чувствовать себя здравомыслящей, талантливой – и вовсе не такой и сумасшедшей.

Она щедро намазала два куска белого хлеба майонезом и проложила между ними успевшую обуглиться колбасу, соорудив себе сэндвич. Затем наполнила стакан льдом, налила туда виски и, вдохновленная персонажами Чивера, хронически упивающимися коктейлями, кинула вдобавок кусок сахара. Размешав получившееся пальцем и назвав его «Олд Фэшн», Анни уселась за обеденный столик, дабы насладиться ужином, и нажала на «паузу», оборвав плимптоновский голос на полуфразе – «…от бекона с кофе к паштету…», причем вместо «паштету» Анни даже услышалось значительное «эстету».

Анни успела лишь три раза приложиться к сэндвичу, как зазвонил телефон, и она, более не нуждаясь в защите своего автоответчика, сняла трубку.

– Але? – Хлеб прилип у нее к нёбу, а майонез, заполнив там все бугорки и впадины, надежно держал его, точно герметик.

– Анни? – послышался удивленный мужской голос.

Она проглотила то, что было во рту, и, когда наконец язык смог свободно шевелиться, сказала:

– Да, это Анни.

– У тебя был такой голос, будто ты опять прикидываешься олигофреном.

– Дэниел?

– Бастер.

Всякий раз, слыша голос брата, Анни испытывала странное чувство: он звучал для нее не как настоящий голос, а так, будто раздавался в ее собственной голове. Словно брат прятался у нее где-то в грудной клетке и лишь случайно, иногда давал ей о себе знать. Бастера не слышно было уже несколько месяцев, а точнее – с того момента, как он велел ей ни при каких обстоятельствах не сниматься топлес. Тогда она, естественно, разделась, и то, что от брата до сих пор не было ни весточки, Анни расценивала как вполне заслуженное для себя наказание.

– Привет, как дела? – спросила она, искренне интересуясь его, как говорится, текущим статусом. – Что у нас стряслось? Ты кого-нибудь убил? Или тебе нужны деньги?

– Я едва не убил самого себя, и мне нужно где-то около двадцати тысяч долларов. Но звоню я вовсе не поэтому.

– Погоди-ка, что случилось?

– Это долгая история, которая тебя к тому же огорчит. Так что я воздержусь тебе это рассказывать. А реальная новость – что, так получается, теперь ты можешь снова приехать домой.

– Слушай, Бастер, – колючим и нетерпеливым голосом заговорила Анни, – я нынче целый день под градусом, так что с трудом могу понять, чего ты там городишь.

– Я вернулся домой.

– Во Флориду?

– В Теннесси.

– Когда это ты успел поселиться в Теннесси?

– Я живу с мамой и папой.

– Ой, Бастер, – вздрогнула Анни. – О нет…

– Ну, все не так уж плохо.

– А мне кажется, как раз наоборот.

И тут торопливо, едва дождавшись конца ее фразы, Бастер выдохнул:

– Ты права, хуже некуда.

Медленно, словно сам не мог поверить в то, что произошло, он поведал сестре об инциденте с картофельной пушкой, изуродованном лице и о новых обстоятельствах своего существования.

– Несколько раз они назвали меня «чадом Б». Знаешь как: позвали – а когда я, отозвавшись, вышел, сделали вид, что ничего такого не было. А может, и правда не было. Я ни в чем уже не уверен. Совсем мозгами разболтался на этих обезболивающих.

– Беги оттуда, Бастер! – чуть не крича, призвала Анни.

– Не могу. Я здесь застрял на некоторое время.

– Тебе нельзя там находиться, – не отступала она. – Ты должен от них сбежать.

– На самом деле я подумал: а может, ты сюда приедешь? Составишь мне компанию. Посмотришь, как годы лечат наших маму с папой.

В воображении Анни предстала ее спальня – ничуть не изменившаяся с того дня, как она покинула родной дом, – где все так же были развешаны по стенам постеры с любимыми фильмами, где на туалетном столике до сих пор стояла полупустая бутылка с коллодием для грима, а в потайном местечке, под половицей в кладовке, лежал так и не скуренный пакетик травки.

Анни не навещала дом с тех пор, как ей было двадцать три. С родителями она неизменно встречалась где-нибудь на нейтральной территории, в местах, заранее согласованных обеими сторонами и не связанных с Фэнгами каким-либо скандальным инцидентом. На семейные праздники и дни рождения они предпочитали съезжаться в таких городах, где никто из них прежде не бывал, останавливаясь в тихих и заурядных отелях. И теперь возвращение в семью казалось Анни совершенно ужасной идеей, которая, воплотившись в реальность, непременно погубит ее, причем настолько изощренными способами, что ей даже трудно было это вообразить.

– Я не могу, Бастер, – сказала наконец Анни. – Я еду в Вайоминг.

– Не бросай меня здесь, Анни, – взмолился Бастер.

– У меня у самой сейчас не пойми что происходит. Мне надо бы разобраться в своих делах.

– Это у тебя там не пойми что происходит?! – вскричал Бастер. – Знаешь, вот сейчас, в эту самую минуту, я сижу на кровати своего детства, потягивая сдобренную хорошенькой дозой обезболивающего апельсиновую содовую через соломинку, которую удерживаю той брешью, где раньше у меня был зуб, пока его не раскрошило картофелиной. А мама с папой в гостиной сидят слушают «Black Record», причем на немыслимой громкости. Они оба напялили маски «одинокого рейнджера», что, кажется, делают теперь довольно часто. А я за последний час прочел от корки до корки выпуск «Guitar World» 1995 года, потому что боюсь заходить в интернет, чтоб не увидеть очередную фотку с сиськами моей родной сестры.

– Я не могу, Бастер, – повторила Анни.

– Приедь за мной.

– Я просто не представляю, как я туда поеду.

– Мне тебя не хватает, Анни.

– Мне жаль, Бастер, – решительно сказала она и повесила трубку.

* * *

Когда она снималась в первых «Сильных мира сего», то разговаривала с Бастером каждый божий день, порой даже часами – ожидая, когда за ней заглянут в трейлер и проводят на площадку. Ей так хотелось рассказать брату о разных диковинных штучках, что превращали фильм в боевик-блокбастер, о таких технических приемах и конструкциях, которые даже для Фэнгов казались чересчур уж навороченными.

– Представляешь, тут есть один мужик, – как-то раз поделилась Анни с братом, – так вся его работа в том лишь состоит, чтоб следить, чтобы Адам Бом правильно ходил.

– И как называется такая должность?

– Консультант по физической реабилитации, – фыркнула Анни.

Едва положив трубку, она уже с нетерпением ждала следующего разговора с братом.

Поздним вечером, после целого дня съемок, с ноющей кожей головы и непривычно жесткими волосами, над которыми поиздевалась целая команда парикмахеров, Анни забралась в постель и стала слушать, как Бастер читает ей свой второй роман – о мальчике, который единственный не пострадал от радиоактивных осадков после Третьей мировой войны. То задремывая, то вновь стряхивая сон, Анни внимала, как серьезным и дрожащим голосом Бастер зачитывает ей то, что написал всего несколько часов назад: Мальчик наподдал ногой банку из-под супа, которая покатилась по выщербленному асфальту разбитой дороги. Когда она наконец остановилась, из нее поспешно выбралось целое семейство тараканов, бросившись врассыпную наутек, словно они боялись, что кому-то из них придется отвечать за нарушение порядка. С трудом удержав себя, чтобы не растереть ногой насекомых, мальчик двинулся дальше.

Анни подрегулировала громкость телефона и села в постели с твердым намерением услышать каждое слово книги, причем именно в том ключе, в каком хотел передать это Бастер. История его была ужасно мрачной. Надежда на лучшее казалась в ней вспыхнувшей во мраке спичкой, которой в любое мгновение суждено погаснуть. А еще Анни представляла, что этот мальчик, совершенно случайно спасшийся от ужасных последствий мировой катастрофы, – и есть сам Бастер, и очень надеялась, что в конце романа его все ж таки ждет какое-то счастье.

«Для нас с тобой, Бастер, это будто момент икс, – хотелось ей сказать брату. – Что бы там ни закрутилось дальше, это будет настолько великим и значительным, что, когда все наконец уляжется, мы сами себя не узнаем».

А потом ее фильм был признан самым крутым блокбастером за последние годы, а книга Бастера – разругана критиками и распродана с уценкой. И в дальнейшем любой их разговор словно проходил сквозь фильтр обоюдного осознания того факта, что один из них смог одолеть океан, твердо встав ногами на неизведанной земле, а другой просто потерялся в пучине.

Бастер не раз звонил ей поздней ночью из номера какого-нибудь отеля по заданию очередного журнала, будучи в заметном подпитии. Анни обычно слушала его вполуха, поскольку, как правило, смотрела какой-нибудь фильм, убавив громкость настолько, чтобы брат не мог это расслышать.

– Ты теперь у нас кинозвезда, – сказал ей как-то Бастер. – А я – брат кинозвезды.

– А я зато – сестра Бастера Фэнга, – парировала она.

– Кого-кого? Ни разу о таком не слышал.

– Да брось, Бастер!

– Я самый никудышный из Фэнгов, – пробормотал он, причем так сумбурно и невнятно, что, лишь когда брат бросил трубку, до Анни дошло, что же такое он сказал.

* * *

Наутро Анни, твердо совладав с желанием приложиться к виски, ждала Дэниела, чтобы уехать с ним в аэропорт. Минувшей ночью ей едва удалось немного поспать. Ей приснился сон, в котором Дэниел стоял в дверях коттеджа в одежде из оленьей шкуры с бахромой, причем без руки, которую ему оторвал гризли.

– Вот он, чудесный бескрайний Вайоминг! – восклицал он, в то время как Анни делала безуспешные попытки наложить ему жгут.

Когда прибыл Дэниел – в ковбойской шляпе, вновь вернувшейся на забытое место, с покачивающейся во рту незажженной сигаретой «Мальборо» и в новеньких водонепроницаемых ботинках, которые скорее подошли бы какому-нибудь астронавту или любителю зимней рыбалки, – он быстро забрал у нее из рук сумки и втиснул в крошечный багажник своего спортивного авто. Анни словно что-то удерживало, не давая последовать за ним к машине, и она продолжала стоять на крыльце перед дверью, задаваясь вопросом – теперь уже на трезвую голову, – а какого черта она все это делает.

– Скажи мне еще раз, что я буду делать в этом Вайоминге? – спросила она Дэниела.

– Ты станешь моей музой, – отозвался он.

– Я понимаю, теперь уже поздновато об этом спрашивать. Но все-таки скажи: там будет телевизор?

– Нет, – мотнул головой Дэниел. – Только ты и я.

– Надо хоть взять колоду карт, – бросила Анни, поспешив в дом.

В аэропорту, уже зарегистрировавшись на рейс и пройдя контроль безопасности, в ожидании доставки к самолету Анни слушала, как Дэниел обсуждает свои первоначальные соображения к третьей части «Сильных мира сего».

– Никаких больше нацистов, – с умным видом качал он головой. – Нацисты давно уже свое отыграли. Я думаю, нам нужно действовать по-крупному. Поднять, так сказать, ставки.

– Ну да, – отозвалась Анни.

– Динозавры!

– Что?!

– Им придется сражаться с динозаврами. Это будет нечто потрясающее, уж ты мне поверь!

– А как ты смотришь на нацистских динозавров?

Дэниел насупился.

– Анни, быть чьей-то музой отнюдь не означает потешаться над его идеями.

Ей вдруг пришло в голову, что, если не считать Бастера, никому на свете, кроме Дэниела, не известно, куда она едет. Между тем она отправлялась к одинокому коттеджу где-то в самой глухомани штата Вайоминг с бывшим бойфрендом, с которым ее связывали весьма непостоянные отношения. И теперь ей придется часами внимать разглагольствованиям Дэниела о динозаврах да ракетных установках и постоянно слышать этот дурацкий слоган: «Отбомбим их обратно в каменный век!» И все это вместе внезапно показалось Анни огромной ошибкой.

У нее не было больше агента, однако все же оставались агент и менеджер. Те люди, которым – хотелось бы надеяться – было бы небезынтересно знать о ее планах.

– Позвоню-ка я лучше своему агенту, – сказала Анни. – Дам знать, что я на некоторое время буду вне досягаемости.

– Возможно, он и так уже в курсе, – обмолвился Дэниел.

– Это как?

– Я кинул весточку нескольким знакомым в СМИ насчет нашего путешествия. Что мы, дескать, уезжаем в дикую глушь работать и получать удовольствие.

– Что ты несешь, Дэниел?!

– Ну, я подпустил кое-какую информацию наиболее известным журналистам, освещающим сферу развлечений. Что, дескать, мне предложили писать сценарий сиквела «Сильных мира сего» и что ты едешь со мной в Вайоминг работать над сценарием. И что… – Тут он замялся.

– Ну же?

– Я сказал им, что мы с тобою снова вместе.

На мгновение ей показалось, что Дэниел – буквально каждой своей черточкой – как две капли похож на Минду Лоутон.

– Однако мы вовсе не «снова вместе», – напомнила ему Анни.

– Господи, Анни! А что, по-твоему, будет у нас дальше? Мы же скоро будем жить с тобой в маленьком коттеджике где-то в самой глухомани. Только мы вдвоем!

– Мы, если не ошибаюсь, собирались работать над сценарием. С твоими нацистскими динозаврами и чертом в ступе.

– Анни, если честно, то без меня тебе труба. А вместе мы – могучая пара. Вместе мы можем править этим городом!

– Дэниел, ты говоришь сейчас, как Злой Ученый.

– Я нужен тебе, Анни, и я – согласен, в это очень нелегко поверить, – я тоже нуждаюсь в тебе.

– Ты очень много в чем нуждаешься, Дэниел, и в первую очередь в лекарственных препаратах.

– Мне бы очень не хотелось устраивать тут безобразную сцену, но если ты не поедешь со мною в Вайоминг, я сделаю все, что в моих силах, чтобы разрушить твою карьеру так, чтобы ее было уже не восстановить.

Анни почти физически ощутила, как его слова пронизали ее плоть, превратив тело в аморфную и совершенно разлаженную сущность.

– Мне нужно немного подумать, – тихо произнесла Анни.

Дэниел кивнул и тут же сказал, что ему необходимо посетить уборную.

– Когда я вернусь, – добавил он, – мы притворимся, будто ничего этого не произошло. Мы полетим в Вайоминг и вновь займемся тем, что у нас с тобой получается лучше всего.

Анни даже не представляла, что это у них такое «получается лучше всего». Вместе они во всех отношениях оказывались явно ниже среднего.

– Не торопись, – напутствовала его Анни, когда Дэниел уже двинулся к выходу.

Едва он скрылся из виду, Анни поспешила к стойке с двумя сотрудницами авиакомпании и постояла немного, чтобы они ее узнали.

Женщины озабоченно шуршали бумагами, то и дело взглядывая на экраны компьютеров, и наконец почти в унисон сказали:

– Да, что-то там не так.

Анни глянула через плечо, не появился ли Дэниел, вовсю представляя, как из динамиков аэропорта льются зловещие звуки скрипки, являя собой музыку к триллеру об одной невероятно глупой женщине и ее свихнувшемся бывшем бойфренде.

– Не могла бы я вас кое о чем спросить? – подала голос Анни.

Женщины одновременно оторвались от экранов, раздраженно скривив губы, что, возможно, означало у них улыбку.

– Угу? – хором отозвались они.

– Я хотела спросить насчет моего билета на самолет.

– Так вон он, у вас в руке, – ответила женщина справа.

– Я знаю, – терпеливо сказала Анни, пытаясь все же донести до них потребность поторопиться. – Но не могла бы я его поменять?

– Вы хотите на другое место? – уточнила женщина слева.

– Я хочу на другой самолет.

– Что, простите? – хором откликнулись обе.

– Я хочу попасть на другой рейс.

– Почему?

– Это сложно объяснить.

– Что ж, – заговорила женщина справа, – это довольно сложно – поменять вам билет на самолет.

– Ладно, хорошо, – сказала Анни. Дэниел, слава богу, до сих пор не нарисовался. – Мой бывший бойфренд попросил меня поехать с ним в Вайоминг, чтобы попытаться возобновить нашу связь, и я ему сказала «да», а вот теперь думаю, что должна была ответить «нет».

– Ого, вот это да! – воскликнула женщина слева.

– Он сейчас в туалете, и мне нужно срочно попасть на какой-нибудь другой рейс, чтобы вылет был прямо сейчас, пока он ничего не знает.

– Вот это и правда класс! – восхитилась женщина справа.

Несколько нажатий на клавиатуре – и женщины по очереди стали зачитывать пункты назначения, Анни оставалось лишь выбрать подходящее. Ей не хотелось оказаться ни в Нью-Йорке, ни в Чикаго, ни в Далласе.

– А еще что-нибудь есть?

– Вы бы поспешили, – посоветовала женщина справа. – Ваш бойфренд и так уже подзасиделся в сортире.

– Наверное, любуется своим отражением в зеркале, – хмыкнула Анни.

– Ну да, знаю я такой тип мужчин, – кивнула одна из сотрудниц. – Понятно, что вам не хочется с таким кавалером ехать в Вайоминг.

Итак, она совершала побег. Это было ее великое исчезновение!

Анни достала свой сотовый, опасаясь, что он в любой момент начнет звонить, и бросила в ближайшую урну. Теперь уже никто не укажет ей, что делать, – в эту минуту она сама решит свою судьбу. Она вырвалась из клетки! И, перерезав таким образом всяческие линии связи, Анни испытала редкостное, ни на что не похожее возбуждение. Ей захотелось уже вечером оказаться где-нибудь очень-очень далеко – и у нее это получится, да! Вот только она пока не знала толком, что будет делать, кроме как пытаться обернуться невидимкой посредством кое-каких субстанций.

И пока женщины за стойкой пытались волшебным образом перекинуть ее с рейса на рейс, и до мгновения, когда ей предстояло все бросить позади, оставались считаные минуты – Анни вдруг подумала о Бастере. Она представила, как брат сидит, подпершись подушками, в своей, еще отроческой, кровати, с изуродованным лицом, оказавшись в этом доме, как в ловушке, а тем временем их родители, призвав на помощь «всю королевскую конницу и всю королевскую рать», пытаются собрать в нем то, что давным-давно успело развалиться.

Анни понимала, что сама сейчас разваливается на части, а Бастер как раз этот процесс пережил – и теперь она спрашивала себя: а возможно ли такое, чтобы Фэнги, восстанавливаясь под единой крышей, составили бы друг другу приятное общество? Это казалось маловероятным – и все-таки, стоя сейчас в терминале аэропорта, где люди спешили кто куда, каждый устремляясь в своем направлении, Анни вдруг захотела рискнуть. Итак, она не едет в Вайоминг с Дэниелом – где бы она теперь ни оказалась, это все равно будет несравненно лучше.

– А у вас есть какой-нибудь рейс в Нэшвилл? – спросила она.

– Можете сесть на борт до Детройта, вылетающий через десять минут, а там уже пересесть на рейс до Нэшвилла.

– Вам надо решиться немедленно, – сказала женщина слева. – Кажется, я уже вижу вашего бойфренда.

– Бывшего бойфренда, – поправила ее Анни. – Да, лечу в Детройт.

Зажав в руке новый посадочный талон, Анни поблагодарила женщин, которые взялись донести до Дэниела ее послание – что, дескать, она не может с ним поехать, – неким совершенно неподражаемым способом.

– Это будет реально здорово! – пообещали они. – Он будет просто раздавлен!

Анни размотала на руке изоленту, бросила в мусорницу и, посгибав пальцы, не ощутила никакой боли.

Тогда она бегом, энергично взмахивая руками, заторопилась к самолету – настоящая кинозвезда в несуществущем кинофильме. Она представила, как оператор с камерой движется рядом с ней, стараясь держать ее в кадре.

Она сбегала – как бы ни было это спонтанно, непродуманно и, может статься, чревато разочарованием, – и мотивация ее героини была проста и понятна: скорее исчезнуть!

Анни пронеслась через недешево обставленную съемочную площадку, мимо статистов, которые могли бы ее задержать. Вслед ей неслись крики режиссера, но они уже настолько затихли позади, что Анни их даже не различала.

Безымянный проект. 2007 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

Когда Анни сошла с эскалатора в пункте выдачи багажа, она увидела своего брата Бастера, державшего в руках табличку с надписью ФЭНГ. Как он и уверял сестру по телефону, лицо его было порядком изуродовано, и ей оставалось лишь положиться на свой природный актерский дар, чтобы изобразить минимум удивления. От усиленных попыток удерживать на лице невозмутимость у Анни даже скрутило в животе. Когда она наконец подошла к Бастеру и взяла в руки табличку, ни он, ни она сперва даже не знали, что делать дальше. Долгое мгновение они просто глядели друг на друга – встретившиеся «А» и «Б», в этой буквенной последовательности как нельзя более дополнявшие друг друга. Потом Бастер протянул руки и крепко прижал сестру к себе.

– Поверить не могу, что ты вернулась, – сказал он.

– Знаю, – кивнула она. – Что у меня все так не слава богу?

– У нас у обоих полный швах, – усмехнулся Бастер, и Анни, разумеется, с ним согласилась.

– А где мама с папой? – спросила она.

Бастер посмотрел куда-то в сторону, сделал глубокий вдох и наконец ответил:

– Они в машине. Расписывают план действий. У них созрел новый замысел.

– О нет! – воскликнула Анни, почувствовав, как по телу заструился такой знакомый жар. – Пожалуйста, только не это!

– Добро пожаловать домой! – хмыкнул Бастер и направился к ленте за багажом.

Калеб с Камиллой стояли на парковке возле своего минивэна и неистово размахивали руками, точно пытались сбросить пламя. Анни с Бастером осторожно приблизились.

Встреча с родителями после нескольких лет разлуки оказалась для Анни даже бо́льшим шоком, нежели увидеть уродливо распухшее лицо брата. Отец с матерью являли теперь миниатюрную, сгорбленную версию их же самих. Волосы их успели полностью поседеть. Да, они оставались все такими же худенькими и кипучими и по-прежнему обладали этим завораживающим окружающих зарядом энтузиазма. Но все ж таки – хоть ей и не следовало бы уже этому удивляться – они были такими старыми!

Отец держал в руках «плечики», на которых висела ярко-голубая футболка с надписью «Клохчущая компашка». Ниже красовался логотип фастфуда «Королевская курочка»: пухлая, царственного вида дамочка с куриной ножкой в руке.

– Анни! – вскричала Камилла.

– Что это у вас? – указала на футболку Анни, когда матушка поцеловала ее в щеку.

– Подарок, – сказал Калеб, сунув в руки дочери футболку.

– Нет уж, благодарю.

– Ты выслушай сперва! – в унисон воскликнули родители.

– Ну, пожалуйста, – взмолилась Анни. – Я же только что вернулась.

Она обернулась за поддержкой на Бастера, который – как только теперь поняла Анни – явно был слегка под кайфом. Брат изобразил глуповатую улыбку.

Отец отодвинул заднюю дверцу минивэна и жестом пригласил Анни в салон.

– Мне бы сперва выпить, – сказала она.

– Вот это уже разговор, – улыбнулся Калеб, обхватив руками сразу обоих своих детей. – Это помогает лучше всякого лекарства!

Анни поглубже вдохнула, понимая, что бежать ей больше некуда, и забралась в минивэн. Следом залез Бастер, и родители, улыбнувшись, задвинули дверцу.

Как объяснили родители, план их был довольно прост. Они сейчас едут к моллу у аэропорта, все необходимое Калеб с Камиллой подготовили заранее. Анни с матерью облачатся в футболки «Королевской курочки» и возьмут с собой по увесистой стопке фальшивых купонов. Один из листков Камилла передала посмотреть Анни с Бастером. Это была весьма профессиональная подделка. Купон гарантировал бесплатный сэндвич с курицей, причем без каких-либо условий и оговорок. Предложение было достаточно заманчивым, чтобы клиент принял его без колебаний, и в то же время сам купон сделан был довольно небрежно, чтобы кассир вмиг заметил подделку.

– И сколько вы их понаделали? – поинтересовалась у родителей Анни.

– Сотню, – ответили те и продолжили объяснять задуманный ими ивент.

Анни с Камиллой будут раздавать купоны, а Бастер тем временем усядется за столиком в фуд-корте, поближе к «Королевской курочке», и запечатлеет первоначальное замешательство среди кассиров, когда клиент за клиентом начнут им приносить поддельные купоны. Затем, когда уже достаточному числу посетителей будет отказано, когда малооплачиваемому и вечно перерабатывающему персоналу станет очевиден весь ужас сложившейся ситуации, Калеб подойдет к стойке, дабы довести все до критической точки, организовать возмущенных клиентов и обрушиться всей толпой на «Королевскую курочку».

– Прелестная выйдет картинка, – пообещал Калеб своим отпрыскам.

– Я не хочу этого делать, – заявила Анни.

– Хочешь-хочешь, – возразил мистер Фэнг.

– Я нехорошо себя чувствую, – замотала головой Анни. – Да и Бастер совершенно не в форме.

– От этого тебе как раз станет лучше, – уверила Камилла. – Мы снова одна семья. И это то, чем мы всегда и занимаемся. Чем занимаются Фэнги, – поправила себя она. – Мы делаем невиданные и хорошо запоминающиеся вещи.

– Я не смогу это сделать, – упрямо сказала Анни, снова взглянув за помощью на брата.

Тот потрогал повязку на поврежденном глазу и не сразу произнес:

– Мне тоже совсем не хочется.

– Ты мне это брось! – сказал Калеб сыну.

– Нет, мы не станем это делать, – возмутилась Анни.

– Дети… – начала было Камилла, но в этот момент мистер Фэнг с досадой хлопнул по клаксону, выплеснув в этом жесте весь свой гнев, после чего смог обрести прежнее самообладание.

– Ну и ладно! – бросил он. – Вы все равно этим давно не занимались. Еще испортите все к черту! Мы с вашей матерью сами все сделаем. Обойдемся и без вас. Сколько лет уже обходились! Мы просто пытались и вас к этому привлечь. Чтобы вы снова ощутили себя частью творения.

Анни почувствовала, как вся ее решимость потихоньку улетучивается.

– Пап, ты не так…

– Нет-нет, – отозвался Калеб. – Не надо было вообще вас просить. Сами сделаем. Это по-любому состоится. Хоть камерой-то вы поработать сможете? Хоть это-то вы можете для нас сделать?

– Конечно, – сказал Бастер, взглянув за поддержкой на Анни. – Сделаем.

– Вы же совершенно разучились это делать, – ворчал Калеб, глядя строго перед собой. – Вам же заново нужно постигать, что все это значит. И кто вообще вы есть.

Итак, обленившиеся отпрыски обосновались за столиком, а Калеб и Камилла, разделившись, разошлись в разные концы торгового центра и принялись создавать основу предстоящего ивента.

– Бесплатный сэндвич с курицей в «Королевской курочке»! – призывно орал Калеб, потрясая купоном перед проходящей мимо женщиной, несколько даже в нахальной манере. – И ничего больше не надо покупать!

– Нет, благодарю, – сухо ответила женщина.

– Что? – не поверил ушам Калеб, и купон поник в его руке.

– Спасибо, но мне ничего не надо, – объяснила женщина.

– Но ведь это же бесплатно! – сказал Калеб, огорошенный отказом.

– Я не голодна.

– Вы что, следите за своим весом? – искренне озадачился Калеб. – Это же чуть ли не самая здоровая пища на всем фуд-корте.

– Нет! – раздраженно повысила голос женщина и, хлопнув ладонью по протянутому ей купону, побыстрее отошла от Калеба.

– Вы что, не понимаете? – кинул ей вслед Калеб. – Это ж бесплатно.

Один из купонов Камилла вручила мужчине в наушниках, который взял бумажку на ходу, даже не сбившись с шагу, и, пройдя немного дальше, кинул ее в урну. Камилла устремилась к мусорнице, достала оттуда купон и, подскочив к мужчине, с улыбкой похлопала его по плечу:

– Вы обронили!

– Да мне не надо! – ответил он чересчур громко, поскольку в наушниках гремела музыка.

– По нему вам дадут один бесплатный сэндвич в «Королевской курочке», – стала объяснять Камилла. – И ничего больше заказывать не требуется.

– Не, спасибо, – мотнул он головой и пошел дальше, кивая головой в такт музыке, которой Камилла уже не слышала.

Тут с ней поравнялось семейство из пяти человек, и Камилла протянула им целый веер купонов.

– Бесплатный сэндвич с курицей каждому! – прокричала она, аж до боли в лице натянув улыбку.

– Мы не едим мяса, – ответила мать семейства, заслоняя собой детей от купонов.

– Да что ж это такое в самом деле! – в сердцах вскричала Камилла. Она стояла здесь уже битых полчаса, и ей удалось всучить лишь два десятка купонов.

– Что-то я не понимаю, – сказал Калебу очередной прохожий, даже попятившись от купона.

– Чего ж тут непонятного! – начал уже выходить из себя Калеб. – Вы берете у меня купон, получаете бесплатный сэндвич, приносите его мне, и я даю вам пять баксов.

– Так почему бы вам самому это не сделать?

– Я тут работаю, – раздраженно объяснил Калеб. – А работникам купоны не полагаются.

– Тогда почему бы вам не пойти и не купить? – уперся мужик. – Это всяко будет дешевле, чем пять баксов.

– Вам что, не нужны халявные деньги? – чуть не прошипел Калеб.

– Пожалуй, что нет, – ответил тот и поспешил прочь.

– Бесплатные сэндвичи с курицей, черт бы их побрал! – заорал Калеб.

Сидя тем временем на фуд-корте, Анни с Бастером посвящали друг друга в подробности своей жизни – как их обоих угораздило дойти до точки.

– А таблоиды? Желтая пресса? – спросил Бастер. – Может, тебе пока поносить маску или что-то в этом роде?

– Ну, я все же не такая прямо кинозвезда, – усмехнулась Анни. – Меня пока что не шибко-то узнают. А может, всем вообще на это наплевать. К тому же в таблоидах считают, что я сейчас с Дэниелом в Вайоминге. Ни за что не поверю, чтобы он стал извещать их, что я послала его прямо в аэропорту! Так что я теперь инкогнито.

– Если хочешь повязку на глаз, чтоб тебя не узнавали, то могу одолжить свою, – предложил Бастер и тихо добавил: – Что-то никто не является с купоном.

– Несчастные кассиры, – посочувствовала Анни. – Им не так много платят, чтобы иметь дело с Калебом и Камиллой.

Наконец к стойке подошел тинейджер с купоном. Бастер тут же стал следить за происходящим через глазок цифровой камеры, что доверил ему отец.

– Ну что, поехали, – пробормотал он.

Мальчишка сделал заказ и, когда кассирша пробила чек, протянул той купон. Кассирша тут же нахмурилась, вырвала у паренька из рук листок. Мальчишка уверенно указал ей слово «бесплатно» на купоне. Тогда кассирша вызвала менеджера – парнишку примерно одного с ней возраста и примерно одного возраста с клиентом – и показала ему купон. Менеджер тоже нахмурился и поднял листок к свету, словно ища водяные знаки. Затем уставился на клиента, смерив того взглядом, и наконец отдал купон кассирше, согласно кивнув. Девушка положила купон в кассу и вручила мальчишке сэндвич с курицей.

– Ой… фигово… – произнесла Анни, видя, что действие разворачивается совсем не по плану.

Несколько минут спустя купоны предъявила одна пожилая чета, и кассирша обслужила их без малейших колебаний. Итак, три купона, три куриных сэндвича – три посетителя сидели сейчас в каких-то десяти шагах от Анни с Бастером, уминая любезно предоставленную их родителями бесплатную еду.

– Может, надо пойти сказать маме с папой? – спросил Бастер.

– Нет, – возразила Анни. – Давай-ка просто побудем в стороне.

Глядя, как народ уплетает сэндвичи с курицей, Анни поняла, что сама не ела еще со вчерашнего дня. В сумочке у нее по-прежнему лежал скомканный купон, что дал посмотреть в машине отец. Она разгладила на столе листок, отнесла в «Королевскую курочку» и вскоре вернулась с бесплатным сэндвичем. Она стала неторопливо есть сэндвич, в то время как Бастер снимал и снимал подходящих к стойке людей, каждый из которых получал именно то, что и было ему обещано.

Спустя полтора часа, раздав приличное количество купонов, Калеб с Камиллой встретились у фонтанчика в середине молла.

– Боже правый, – посетовал Калеб жене, – люди сделались настолько бестолковыми, что ими невозможно управлять.

– Да, – кивнула Камилла, – они так противятся всему, что выходит за привычные рамки, что не хотят замечать мира вокруг. Господи, как же все это удручает!

– Ну что, – сказал Калеб, сбрасывая с себя футболку с «Королевской курочкой», – пойдем творить искусство!

Когда они явились в заведение, то разгневанно бушующей очереди там, на удивление, не оказалось. Не ощущалось ни враждебности одной стороны, ни разочарования – другой. За столиками фуд-корта, однако, сидели человек примерно двадцать пять, закусывая бесплатными сэндвичами с курицей. За одним из столиков Камилла заметила Анни с Бастером и в недоумении подняла ладони. Ее отпрыски лишь пожали плечами.

– Что за черт тут происходит? – прошипел жене Калеб.

– Не знаю, – тихо отозвалась Камилла, явно напуганная полным отсутствием ожидавшегося бедлама.

– Дай-ка мне один из этих чертовых купонов! – Калеб вырвал у нее из рук листок. – Ни на кого теперь нельзя положиться, если хочешь сделать нормальное произведение искусства, – проворчал он и целеустремленно зашагал к «Королевской курочке».

– Могу я принять ваш заказ? – даже не взглянув на Калеба, спросила девушка за кассой, одной рукой набивая сообщение на мобильнике.

– Я хочу бесплатный сэндвич, – заявил Калеб, – причем немедленно.

– Хорошо, – ответила кассирша и отступила к доготовочной кухне, чтобы взять с окошка уже обернутый куриный сэндвич.

– Погодите! – закричал Калеб. – Мне разве не нужно для этого купон?

– Давайте, – протянула к нему руку девушка.

Калеб вручил ей купон.

– Мне его дали какие-то сомнительные типы, что шлялись перед магазином. Он, кажется, вообще какой-то не такой.

– Нет, все в порядке, – успокоила его кассирша. – Вот ваш сэндвич.

– А мне кажется, это поддельный купон, – не унимался Калеб.

– Вовсе нет, сэр.

– Да липовый он, черт возьми! Вы посмотрите на него хоть пару секунд. Он же ненастоящий!

– Так вы желаете сэндвич или нет? – спросила девушка.

– Дайте-ка я поговорю с вашим менеджером.

К ним вышел менеджер.

– Что-то не так с вашим заказом, сэр?

– Этот купон – поддельный!

– Я так не думаю, сэр.

– Да вы вообще хоть на него смотрели?! – уже криком кричал Калеб.

– Да, сэр. Все вполне официально.

– О господи, ну что за люди! – не на шутку разошелся мистер Фэнг. – Во народ! Он же липовый! Вы же все эти бесплатные сэндвичи выдали за поддельные купоны!

– Уважаемый, возьмите, пожалуйста, свой сэндвич и освободите очередь.

– Я не стану есть этот сэндвич, даже если вы сами мне заплатите! – застучал кулаком по стойке Калеб.

Вокруг стали собираться люди – посмотреть разворачивающуюся сцену.

* * *

Бастер прилежно снимал все происходящее на видео.

– Вот ч-черт, – буркнул он под нос.

– Сэр, если вы сейчас же не уйдете, я вызову полицию, – сказал менеджер.

– У вас же нет ни малейшего чувства ответственности! Единственное, что от вас требуется, – это делать свою работу, а я сделаю все остальное. Весь тяжелый труд на мне. Все, что от вас требуется, – так это просто не мешать!

– Сэр, уходите немедленно.

К Калебу подошла миссис Фэнг.

– Пойдем отсюда, милый?

– Я делаю всю чертову работу, а вам лишь остается лицезреть красоту творения! Это все, что от вас требуется!

Камилла потянула мужа прочь от «Королевской курочки», и все сидевшие на фуд-корте провожали их взглядом. Забрав у жены оставшиеся купоны, Калеб подбросил их в воздух. Никто даже не шевельнулся, чтобы урвать себе хоть один.

Бастер выключил камеру.

– Это было ужасно, – заключил он.

– Да, нехорошо получилось, – кивнула Анни.

Сидя в минивэне, брат с сестрой обсуждали постигшую родителей неотвратимую реальность. Действительность от них определенно ускользала. И это касалось не только их художественного чутья, но также и рассудка. Что же с ними сталось без Анни и Бастера?

– Я понимаю, они всегда придерживались радикальных взглядов на то, что представляет собой искусство, – сказала Анни, – но ведь сегодняшнее – это же просто маразм! Он что, всерьез собирался вызвать большую бучу в «Королевской курочке»? Он реально ожидал, что люди начнут сходить с ума из-за халявного куриного сэндвича?

Бастер, что по-прежнему был от обезболивающих слегка под мухой, согласно кивнул.

– Да, плохи их дела.

Лишь спустя где-то полчаса их родители наконец появились – с мрачными лицами и краснотой вокруг глаз, будто они только что плакали.

– Мне жаль, пап, – сказал Бастер, но Калеб ничего не ответил.

Почти всю дорогу до дома ехали в молчании. Анни угрюмо наблюдала, как незнакомые виды за окном постепенно сменяются знакомыми. Бастер держал сестру за руку, ощущая себя таким образом в безопасности в напряженной, тягостной атмосфере минивэна.

Наконец уже за несколько минут до дома Калеб стал тихонько посмеиваться.

– Вот же чертова «Курица»! – воскликнул он, и его плечи мелко затряслись.

После этого захихикала и Камилла.

– Что за напасть на нашу голову! – замотала она головой.

– Мне очень жаль, пап, – снова сказал Бастер. – Мне жаль, что так вышло, мама.

Но родители лишь отмахнулись.

– Великое искусство – сложный труд, – изрек Калеб. И через несколько мгновений добавил: – Только вот не понимаю, почему порой оно бывает настолько сложным!

Он попытался улыбнуться, однако Анни и Бастеру он все равно казался страшно измученным. Глядя, как отец дрожащими руками вцепился в руль, Анни еле удержалась, чтобы не предложить самой довезти их до дома.

Потом Калеб поцеловал жене руку, а Камилла слегка ущипнула его за ухо и задорно улыбнулась. К тому моменту, как они добрались до дома, родители уже обсуждали новые идеи по созданию хаоса, которого, с их точки зрения, так в мире не хватало.

Прежде чем выйти из машины, они немного помедлили – собравшиеся вместе Фэнги, сидевшие каждый на своем прежнем месте. Вскоре они вчетвером прошли в дом – под общий кров, – и у каждого из Фэнгов зародилось стойкое ощущение, что теперь, когда они вновь воссоединились, не стоит и надеяться предотвратить дальнейший ход событий, что бы там ни ждало их впереди.

Глава 6

Хотя опухлость на лице сама собой заметно спала (оказалось, что его тело непостижимым образом способно к самовосстановлению), все же на глаз Бастер продолжал носить защитную повязку. Вызываемый ею недостаток глубины восприятия с успехом компенсировался обезболивающим, да так, что Бастер даже почувствовал в себе однажды экстрасенсорные способности.

Просмотрев до середины книжку с комиксами своего детства о наделенных суперсилой слониках, он решил проверить новооткрытые таланты: попробовать угадать время, не глядя на часы. В голове у него вспыхнули циферки – как раз у закрытого повязкой глаза, – и Бастер громко произнес: «Четыре сорок семь пополудни». Потом взглянул на часы на тумбочке у кровати – на них значилось 9.04 утра. «Что ж, – решил он. – Экстрасенсорное восприятие приходит и уходит».

Бастер откинул одеяло и тронул ступнями половицы. Давно не стиранные кальсоны у него уже порядком обвисли – пребывая в родительском доме, эту свою униформу Бастер наотрез отказывался снимать.

Он прошел по коридору. В гостиной беспрестанно раздавалось характерное шипение от того, что игла проигрывателя скреблась по краю пластинки. Родители – все в тех же масках, только уже спящие, – лежали поперек дивана. По полу были разбросаны книги по управлению огнем и пиротехнике, на кофейном столике лежал тонкий слой черного пепла. На кухне его сестра, уже две недели как вернувшаяся в дом Фэнгов, на одной сковородке жарила болонскую колбасу, а на другой – целую упаковку яиц. Лопаточкой шевеля на сковородках снедь, Анни долгими, неторопливыми глотками потягивала из запотевшего стакана водку с томатным соком.

– Утро доброе, – сказала она.

– Ага, – отозвался Бастер.

Он сунул в тостер два куска хлеба. Когда они, подрумяненные, выскочили наружу, переложил тосты на тарелку, сел за стол и принялся осторожно, не торопясь жевать, стараясь, чтобы намокшие во рту крошки не залипали в проеме, где обычно сидел зуб. К столу подошла Анни с лопаткой, на которой опасно балансировал кусок жареной колбасы, увенчанный яичницей, и переложила все это на тарелку брата. Бастер, уже и не помнивший, когда нормально ел последний раз, старательно размял содержимое тарелки вилкой, пока оно не стало походить на какой-то баснословно дешевый паштет. Сестра вернулась к столу с тарелкой размером с райд[15], на которую горой были навалены куски колбасы и яичница – этакое разноцветье из поджаристо-красного с бледно-белым и ярко-желтым.

– Есть какие планы на сегодня? – спросил Бастер сестру.

– Буду смотреть фильмы, – ответила Анни, попивая свою «Кровавую Мэри». – Ты тоже давай-ка расслабься.

– Ну да, – кивнул Бастер. – Чего мне напрягаться!

Расслаблялись они с самого возвращения в родительский дом. Анни поселилась в своей прежней комнате, составив себе под кроватью целый бар, и Бастер теперь частенько набредал на сестру, когда они оба бесцельно слонялись по дому, в то время как родители азартно трудились над различными художественными проектами, к которым Фэнги-младшие не питали ни малейшего интереса. Бастер нередко делился с Анни своими таблетками, и они вместе смотрели немые фильмы или разглядывали комиксы, избегая любого напоминания о каких-либо элементах своей жизни, существовавших где-то за пределами этого дома. И Бастер, и его сестра, наверное, и так бы постепенно превратились в настоящих затворников, но теперь благодаря приезду Анни они осуществляли это превращение вместе.

На кухню пришли родители, недовольные тем, что в воздухе витает дух пригорелого жира.

– У меня от одного запаха жареной болонской испортится желудок, – проворчал Калеб.

Работая слаженной командой, да так споро, что руки словно сами делали привычное им дело, мистер и миссис Фэнг подготовили ингредиенты к своему завтраку: листья шпината, апельсиновый сок, натуральный йогурт, бананы, чернику и толченое льняное семя. Все это они загрузили в блендер, запустили – и через полминуты подсели к столу со стаканами, полными пурпурно-зеленой жижи. Оба сделали по большому глотку и после этого глубоко, всей грудью вздохнули.

Потянувшись через стол, миссис Фэнг ласково похлопала каждого из своих чад по руке.

– Чудесная штука, – молвила она.

Зазвонил телефон, однако никто даже не двинулся, чтобы снять трубку. За исключением собравшихся за этим столом, на свете не было ни одного человека, с кем бы кто-либо из Фэнгов желал поговорить.

Наконец на звонок отреагировал автоответчик, и голос миссис Фэнг глухо произнес: Фэнги умерли. Оставьте ваше сообщение после тонального сигнала, и наши призраки вам непременно перезвонят.

Миссис Фэнг со стаканом смузи в руке единственная из собравшихся за столом захихикала.

– Когда это я успела оставить такое приветствие?

Когда прозвучал сигнал, некий мужчина, явно сбитый с толку столь дурацким сообщением автоответчика, неуверенно заговорил:

– М-м-м… Да… Я звоню мистеру Бастеру Фэнгу.

Бастер решил, что звонят из клиники в Небраске, интересуясь, где же их денежки. Как это им удалось так быстро выследить его аж в Теннесси? Может, когда он валялся без сознания, ему в голову всадили чип? Мысленно сосредоточившись, Бастер ощупал повязку на глазу, пытаясь выявить в себе некий инородный предмет.

– Это Лукас Кицца, – говорил между тем голос в телефоне, – я тут преподаю английский язык – в Муниципальном колледже округа Хаззард. Совсем недавно мне стало известно, что вы вернулись в наш город, и я хотел бы узнать, не будет ли вам интересно встретиться с некоторыми моими студентами, чтобы побеседовать на тему творческого процесса и, может быть, даже почитать что-то из ваших работ. Ваши два романа произвели на меня глубочайшее впечатление, и, думается, мои студенты из общения с вами извлекут для себя большую пользу. Не могу предложить вам никакого денежного вознаграждения, однако надеюсь, вы все-таки рассмотрите мое предложение. Спасибо.

Бастер тут же поглядел на родителей:

– Это вы подстроили?

Мистер и миссис Фэнг тут же закрылись руками, словно кто-то на них нападал.

– Мы тут ни при чем, – сказал отец. – Я даже не знаю, кто такой этот Кицца.

– Тогда как он мог узнать, что я вернулся в город? – не отступал Бастер.

– У нас маленький городок, Бастер, – рассудила миссис Фэнг. – Когда ты сюда приехал, у тебя была непомерно раздувшаяся физиономия. Естественно, это привлекало внимание.

Когда в день его прибытия они возвращались домой, Бастер, будучи еще под действием большой дозы лекарства, которую он принял на свое усмотрение, внезапно проснулся на заднем сиденье минивэна и потребовал где-нибудь остановиться, чтобы съесть жареную курицу.

– Бастер, мне кажется, такая жесткая еда пока что не очень для тебя подходит, – возразила мать.

Однако Бастер сильно нагнулся вперед, дотянулся до руля и, вцепившись в него, стал с пугающей монотонностью повторять:

– Жа-ре-ну-ю ку-ри-цу!

Спустя десять минут Фэнги припарковались возле KFC и зашли в заведение. Родители проводили неуверенно покачивавшегося Бастера к столику.

– И что ты хочешь?

– Жа-ре-ну-ю ку-ри-цу! – снова завел он. – И чтобы «сколько съешь».

Родители отошли к шведскому столу и через несколько минут вернулись, неся сыну грудку, крылышко, бедрышко и ножку, а также горку залитого подливкой картофельного пюре и бисквит. К этому моменту буквально все, сидевшие в радиусе пяти столиков, глядели лишь на Фэнгов. Забывшись, Бастер отодрал от рта окровавленную марлю, взял сильно поджаренную куриную ножку и жадно ее откусил. Тут же он почувствовал, как во рту будто что-то оторвалось, жевательные мышцы после столь долгого бездействия неприятно напряглись, и Бастер застонал, точно похоронный плакальщик, уронив ножку обратно на поднос. Изо рта, слегка пожеванный, весь в кровавой слюне, вывалился кусочек курицы.

– Ну вот, – молвил мистер Фэнг, сдернув поднос со стола и вывалив его содержимое в мусорницу, – наш маленький эксперимент окончен. Поехали домой.

Бастер хотел было прилепить марлю обратно ко рту, но мать с отцом уже вовсю тянули его к парковке.

– Я чудовище! – заревел Бастер, и родители никак не попытались его в этом разубедить.

* * *

– Не собираюсь я туда идти, – заявил Бастер.

– А я думаю, ты должен пойти, – сказала Анни, и родители с ней согласились.

Бастеру нисколько не хотелось обсуждать с кем-либо писательскую тему. После публикации – причем провальной – его последнего романа минуло уже несколько лет. На этом его литературная карьера покрылась льдом и доселе держалась в замороженном состоянии. И мысль о том, чтобы написать что-нибудь новенькое в этом доме, в окружении его семейства, казалась Бастеру самой что ни на есть неудачной. Его сочинительство теперь, будто какую-то нычку с редкостно извращенной порнографией, следовало держать подальше от чужих глаз – как некую одержимость, которую ни за что не должны обнаружить посторонние.

Мистер и миссис Фэнг прикончили свое полезное питье и вернулись в гостиную дальше работать над очередным проектом. Бастер, аппетит у которого так и не появился, перестал притворяться, будто завтракает, и счистил оставшуюся на тарелке тюрю в отходы.

– Еще увидимся, – бросил он Анни.

Оторвав взгляд от стремительно опустошаемой тарелки, она посмотрела на брата и молча кивнула.

Устроив себе, исключительно со скуки, двухчасовой «тихий час», Бастер почувствовал, как от долгого пребывания в неподвижности у него ноют все мышцы. От сна его решительно растрясла сестра.

– Я тут обнаружила кое-что очень странное, – сообщила она.

– И насколько странное? – спросил Бастер, вовсе не уверенный, что ради этого стоит вылезать из постели.

Анни подняла в руке миниатюрную, размером с коффердам[16], написанную маслом картину, на которой было изображено дитя, по самый локоть сунувшее ручку в пасть волку. Вокруг них лежали блестящие хирургические инструменты, уже окропленные кровью. Было неясно, то ли малыш их засовывает волку в пасть, то ли, наоборот, оттуда вынимает.

– У меня там, в глубине кладовки, чуть ли не сотня, наверное, таких картинок, – сказала Анни.

При перспективе разглядывания такого числа странностей, а не просто какого-то случайного экземпляра, в Бастере все же стал пробуждаться интерес.

– Ладно, встаю, – буркнул он и последовал за сестрой в ее комнату.

Опустившись на четвереньки, Анни с Бастером вытащили около сотни таких же маленьких картин из тусклого света кладовки на середину спальни, разложив их на полу, точно плитку. Когда же наружу извлекли последнюю миниатюру и огляделись, то оба застыли, изумленно взирая на то, какая ужасная дисгармония воцарилась теперь в комнате.

Мужчина, весь покрытый грязью и узкими, словно от плетей, сочащимися кровью ранами, пробирается через поле, наводненное пегими, с белыми гривами лошадьми.

Маленькая девочка, погребенная заживо, играет при свете горящей спички в очко, в то время как ее родители рыдают над могилой.

Люди в защитных костюмах складывают штабелями целое море мертвых, уже разлагающихся гусей.

Женщина с объятыми пламенем волосами и доподлинной улыбкой Моны Лизы держит в руке сделанную из кости кисть.

Юный отрок с обмотанными колючей проволокой руками борется с тигром, а его приятели, встав в круг, за этим наблюдают.

Две женщины, пристегнутые друг к другу наручниками, застыли над стальными зубьями медвежьего капкана.

Семейство сидит по-турецки на полу хижины в окружении кроликов и внутренностей, выпущенных из еще живых зверьков.

– Что это? – ошарашенно спросил Бастер, медленно переводя взгляд с картины на картину, словно они рассказывали некую связную историю.

– Может, кто-то их посылает маме с папой? – предположила Анни. – Помнишь ту дамочку, что без конца присылала им пакетики с зубами?

– А они очень даже неплохи, – с долей восхищения произнес Бастер.

И в самом деле, чисто технически эти миниатюры были выполнены просто блестяще – особенно учитывая столь скромные размеры холста. Это были работы художника, достигшего определенного мастерства, каким бы неприятным ни казался сам объект изображения. Бастер тут же представил, что из этих картинок сделали мультфильм, и его с великим пиететом смотрят люди, подсевшие на психоделическую «наркоту». А потом Бастер подумал, что, будь он хорошим писателем, то мог бы целую карьеру себе сделать лишь на том, что разворачивал бы события, запечатленные на каждой из этих миниатюр. Но вместо этого все, на что он был способен – это стоять, тупо уставясь на картины и чувствуя себя так, будто они с сестрицей обнаружили нечто сродни порнографии и им не следовало бы так уж в открытую это разглядывать.

Когда они стояли над картинами, боясь шевельнуться, словно окружавшие их изображения внезапно сделались живыми и угрожающими, дверь распахнулась, и в комнату вошла мать. Все, что она готовилась им сказать, сменилось резким вздохом, причем настолько звучным, что казалось, будто их матушка втянула в себя разом весь кислород в спальне. Потом по лицу ее пролегла мрачная тень, глаза сузились.

– Не смейте это разглядывать, – едва ли не прошипела она.

Оттолкнув своих отпрысков с дороги, миссис Фэнг, мгновение поколебавшись, принялась переворачивать холсты, пока не скрыла из виду все до единого изображения. Пока мать убирала от их глаз скандальные миниатюры, Анни с Бастером стояли, демонстративно глядя в потолок. Происходящее казалось им не менее рискованной процедурой, чем обезвреживание мины или обращение с опасными химикатами. Закончив наконец, их матушка села на кровать, так быстро и прерывисто дыша, будто была на грани нешуточной истерики, и с чувством произнесла:

– Вот же ж твою мать! Ч-черт! Черт, черт, черт!

Анни с Бастером, не привыкшие к такому проявлению у нее эмоций, предпочли держаться на расстоянии.

– Что не так, мам? – подала голос Анни.

– Не знаю, – ответила та, глядя перед собой в пол.

– А что это за картинки? – спросил уже Бастер.

– Не знаю.

– Откуда они взялись? – спросила Анни.

– Это мои. – Миссис Фэнг подняла наконец глаза на сына с дочерью. – Их написала я.

В шесть рук они переправили миниатюры с пола обратно в самый тыл кладовки. Миссис Фэнг тем временем объясняла своим детям происхождение картин.

– Я ведь всегда была живописцем. Благодаря этому я и получила стипендию, чтобы изучать искусство в университете. А потом встретила вашего папу, влюбилась… Ну и… вы сами знаете, как он относится к изобразительному искусству.

Да уж, за их детско-отроческую пору отец не раз отзывался о живописи, графике и даже о фотографии, как о мертвых формах искусства, неспособных в точности отображать всю широту и многослойность реальной жизни.

– Искусство начинается тогда, – объяснял он, – когда мир вокруг тебя начинает бешено вращаться. А не тогда, когда ты заставляешь его застыть, превращая просто в глыбу льда.

В доказательство своих слов Калеб брал какой-нибудь первый попавшийся предмет – будь то стакан или магнитофон – и вдребезги разбивал его о стену.

– Вот это – искусство, – говорил он, после чего собирал с пола осколки разбитого предмета и протягивал посмотреть детям: – А вот это – нет.

– Все дело в том, – продолжала мама, когда миниатюры были вновь надежно упрятаны, – что мы с вашим отцом уже стареем, и боюсь, нашу с ним творческую карьеру уже настигли сумерки. Но все же я на десять лет моложе его, и если, избави бог, он умрет раньше меня – что тогда я буду делать? Вместе мы тандем – Калеб и Камилла Фэнг, – и потому-то у нас что-то получается. Так что, оставшись одной, мне придется осваивать что-либо иное. Поэтому на протяжении последних лет я и писала эти маленькие – даже не знаю, как правильнее их назвать, – сценки. И если ваш отец, не приведи господь, о них узнает, он воспримет это как предательство.

– И откуда ты брала все эти образы? – полюбопытствовал Бастер.

Его мать смущенно постучала пальцем по лбу.

– Откуда-то отсюда, – улыбнулась она.

В этот момент в комнату с телефоном в руке вошел мистер Фэнг, всегда с подозрением относившийся к сборищам, к которым почему-то не приобщали его.

– Что у вас тут происходит? – спросил он.

– Мы просто разговариваем, милый, – ответила миссис Фэнг.

Ее супруг прищурился:

– И о чем разговариваете?

– О наших чувствах, – ответила Анни, и отец быстро потерял к этому интерес.

Он кинул трубку Бастеру, сказав:

– Это тот самый Кицца. Хочет с тобой переговорить. – И вышел из комнаты.

Бастер взял в руки трубку так, будто это была граната на боевом взводе, и Анни с миссис Фэнг даже непроизвольно от него попятились.

– Алло? – донесся из трубки слабый голос Лукаса Киццы.

И Бастер, еще под впечатлением от материной живописи, поднес телефон к губам, отозвавшись:

– Да?

* * *

Лукас Кицца оказался энергичным напористым господином, который весьма искусно подпускал необходимую дозу лести, чтобы поддерживать неохотное внимание Бастера.

– Мне думается, ваш роман «Подземка» – одно из самых неожиданных творений гения, что мне вообще когда-либо доводилось читать, – сказал Кицца, и ошеломленный Бастер ничего не смог даже ответить. – Знаете, иной раз езжу я по нашему городку и задаюсь вопросом: как такая вот среда могла способствовать рождению столь значимого голоса в литературе?

– На самом деле здешние места мало что этому дали, – признался Бастер.

– Оно и понятно, – продолжал разливаться Кицца. Он так уверенно отбивал слабые подачи собеседника, что Бастер мог надеяться разве что немного отсрочить неизбежное. – Думаю, в такой артистической семье окружающая среда лишь препятствовала вашему развитию. Но тем не менее, мистер Фэнг, поскольку в литературном клубе нашего колледжа я работаю с группой весьма подающих надежды студентов, то не могу не задаться мыслью: а что, если ваше появление у нас вдохновит этих ребят плодотворнее развивать свои творческие начинания?

– Видите ли, в данный момент я пребываю в несколько непривычной для меня ситуации…

– Если я осмелюсь быть с вами откровенным, Бастер, то мне кажется, вы большую часть жизни пребываете в непривычных ситуациях, – с подчеркнутой доброжелательностью оборвал его Кицца.

– И что от меня требуется? – сдался наконец Бастер.

– Приехать в колледж и потолковать с моими студентами.

– И когда мне это сделать? – уточнил он, чувствуя, как неизбежное уже обращается в твердый факт.

– Может, во вторник? В час пополудни. Мы собираемся каждый месяц в библиотеке колледжа.

– Да, пожалуй, – согласился Бастер. – Думаю, я смогу прийти.

– Замечательно! – воскликнул Лукас Кицца.

– Замечательно, – повторил за ним Бастер, только чтобы услышать, каково это звучит из собственных уст.

Он положил трубку возле себя на пол и тут почувствовал, как через все тело, точно длинный дребезжащий поезд, пробежала тошнота.

– Ну что, пойдешь? – спросила Анни.

Бастер кивнул.

– А повязку на глаз надевать будешь?

– Я еще не успел над этим подумать.

– Я бы проголосовала «нет», – качнула головой Анни.

– А я бы – «да», – сказала мать.

Она поднялась на ноги, скрылась в кладовке. Выйдя оттуда с двумя миниатюрами, миссис Фэнг вручила их каждому из своих отпрысков.

– Я хочу, чтобы эти вот картины остались у вас, – молвила она. – А вы взамен уничтожите все остальные, если мне случится умереть раньше вашего отца.

Кивнув, Анни с Бастером опустили глаза на подаренные им холсты. Бастер держал в руках миниатюру, где мальчик сражался с тигром, а Анни досталось изображение девочки, играющей в гробу. Затем миссис Фэнг возложила на головы сына с дочерью руки, словно даря им свое благословение, и произнесла:

– Я рада, что нам удалось поговорить.

Анни с Бастером снова кивнули и, дождавшись, пока мать выйдет из комнаты, поскорее перевернули картины, словно им неловко было держать их в руках.

В неудобном и колющемся, старомодном твидовом костюме из отцовского гардероба Бастер сидел, всеми игнорируемый, на диване в секретариате колледжа, зажав в руке экземпляр своего последнего романа. Даже за миллион долларов он не признался бы в авторстве этой книги, если бы секретарши, которые, надувая и лопая жвачку, вслух разбирали всякие мелкие жалобы, попытались бы выяснить причину его появления в колледже.

Сестра в тот день отправилась смотреть какой-то фильм в дешевеньком кинотеатре в почти безлюдном, точно призрачном, молле на окраине города. Она подвезла Бастера прямо к зданию на второй родительской машине – дребезжащем драндулете типа «универсал», который понадобилось минут десять заводить.

– Удачи тебе в колледже, – напутствовала его Анни и резко, стирая шины об асфальт, рванула с парковки, оставив Бастера одного стоять на тротуаре.

В тот же миг он пожалел, что не имеет при себе никакой бумажки, никакого официального документа, объясняющего его приезд, – этакой мистической штуки, что не дала бы счесть его за хулигана или праздношатающегося прогульщика.

В ожидании, когда за ним явится Лукас Кицца, Бастер, дабы отвлечься, нашел рукам занятие, обшаривая карманы костюма. Во внутреннем кармане пиджака он обнаружил цифровой магнитофон размером с пластинку жевательной резинки – очередное изобретение для шпионских игр, которое могло оказаться как безумно дорогим, так и очень, очень дешевым. Бастер нажал на кнопку воспроизведения и услышал неторопливый и серьезный отцовский голос: «Мы существуем на краю… трущоб, сплошь заселенных золотоискателями. Мы беглецы, скрывающиеся от полиции, и законники уже сбились с ног, гоняясь за нами».

Бастер, огорошенный тем, что только что услышал, нажал на повтор, увеличил громкость и поднес тонкое, как щепка, устройство к уху, словно пытался расслышать среди помех в эфире голос давно почившей возлюбленной.

«…И законники уже сбились с ног, гоняясь за нами», – донеслось из магнитофона. Бастер достал ручку, открыл титульный разворот своей книги и записал услышанные фразы, чтобы увидеть эти слова на бумаге.

Перед ним возник образ плантации, некогда уничтоженной в огне восстания рабов и с тех пор заброшенной. Он увидел группу людей, которых лишь с натягом можно было назвать взрослыми, исхудавших и оборванных, срывающих доски, которыми было заколочено одно из окон, и вторгающихся в старинный особняк. Увидел, как они мастерят себе оружие из дерева и кости, из всего, имеющего острые концы, и патрулируют окрестности, поля, ныне засаженные марихуаной, где по глубоким бороздам теперь взад-вперед гоняют дикие собаки.

Он еще раз нажал кнопку повтора.

«Мы существуем на краю…» – сказал отцовский голос, и в этот момент перед Бастером остановился Лукас Кицца.

– Муза нанесла вам нежданный визит? – улыбнулся Лукас, указав рукой на открытую книгу Бастера. – К этому всегда нужно быть готовым.

Бастер, что никогда не бывал готов к визиту этой чертовки, немедленно с ним согласился.

Лукас Кицца оказался высоким и худым мужчиной с бледным и по-детски припухлым лицом, которого легко можно было принять за студента. В классической белоснежной рубашке с засученными до локтя рукавами, в брюках хаки с задними карманами, вязаном жилете с ромбами и черных кожаных кроссовках, он казался просто идеальным молодым учителем, которому до сих пор – то ли благодаря везению, то ли его особому таланту – не вымотали на такой работе все жилы. Сам же Бастер, припахивающий нафталином и непривычно щурящийся на свету своим не прикрытым повязкой глазом, словно искупительную жертву, держал перед собой источник своего творческого позора, мечтая лишь о том, чтобы пережить этот день без слез и боли.

Хмурые члены литературного клуба расселись кружком в одном из пустующих помещений библиотеки. Сгустившуюся в комнате атмосферу тревожности и отчаяния можно было, казалось, пощупать пальцем, и у Бастера даже возникло стойкое чувство, будто он попал на сборище «Анонимных алкоголиков». Перед ним сидели пять мужчин и пять женщин, которым большей частью было где-то около двадцати или, может, двадцать с хвостиком, хотя одному мужчине явно было за сорок. Все тихо сидели, держа перед собой блокноты, никто ни с кем даже не переглядывался.

– Итак, господа студенты, перед вами Бастер Фэнг, – начал Лукас. – Он автор романа «Дом с лебедями», который снискал единогласную похвалу критиков и удостоился престижной премии «Золотое перо». Второй его роман «Подземка» – как и полагается второму роману, – произведение гораздо более сложное и полемичное. Автор заглянул в наш клуб, чтобы поговорить с нами о творческом процессе, так что, очень надеюсь, вы уделите нашему гостю максимум своего внимания. – Тут Лукас повернулся к Бастеру и широко улыбнулся.

Бастер оказался к такому не готов. Он ожидал, что Лукас и его студенты станут задавать ему разные вопросы, а он будет пытаться как можно терпеливее на них отвечать. Так что он не подготовил никакой речи, достойной вообще чьего-либо внимания.

– Да, спасибо, благодарю вас. Мне очень приятно здесь оказаться, – заговорил он. – И знаете, я решил, что, чем наводить на вас скуку смертную своей болтовней, может быть, будет лучше, если вы начнете задавать мне вопросы, а я стану с радостью давать на них как можно более полные ответы.

Он сделал паузу, подождав вопросов, пока со скверным разочарованием не понял, что таковых не последует.

– Может быть, вы пока начнете свою презентацию, – предложил Лукас, – и по ходу дела у нас возникнут какие-то вопросы?

Бастер согласно кивнул. Подумал, кивнул еще раз. Потом, дабы уравновесить этот последний кивок, помотал головой.

Студенты стали вглядываться в свою обувь с еще пущим интересом.

«Мы беглецы, – подумалось Бастеру. – Мы беглецы, и законники уже сбились с ног, гоняясь за нами».

Он еле подавил в себе желание произнести это вслух.

– Итак, – начал Бастер, еще толком не ведая, что скажет дальше, – я предпочитаю писать книги за компьютером.

Один из студентов настрочил это высказывание в свой блокнот и, взглянув, что же он там написал, насупился.

– Делают, знаете ли, такую жевательную резинку, – продолжал Бастер, – у нее внутри есть мятное желе… – Он скользнул взглядом по лицам студентов, однако ни на одном не встретил признаков узнавания. – В общем, когда я работаю над книгой, я люблю жевать. Хотя теперь такую резинку днем с огнем не сыщешь. – Он на миг закрыл глаза, сосредоточиваясь. – Господи, вот хоть убей, не могу вспомнить ее название!

Наконец, не выдержав, вклинился Лукас Кицца.

– Хм, Бастер, вы, полагаю, собирались в более широком плане порассуждать о своем творческом процессе. К примеру, поскольку сидящие перед вами студенты еще только начинают обретать собственный литературный голос, то, может быть, вы поведаете нам, что же все-таки побуждает вас взяться за перо?

– Так вот, как я уже сказал, пишу я книги на компьютере, – ответил Бастер.

Впервые за время их общения с лица Лукаса стала сходить терпеливая улыбка, и Бастер почувствовал, что единственный его союзник – единственный человек, который как будто не считает его совсем уж полным идиотом, – быстро отдаляется от него. Тогда Бастер решил взяться за дело всерьез. Он приложил ладонь к глазу, который прежде закрывала повязка, и подождал, пока его экстрасенсорное восприятие сделает свое волшебное дело.

– Да, разумеется, поведаю, – сказал он наконец.

Бастер посмотрел на студентов, которые теперь уже откровенно его игнорировали, и попытался придумать что-нибудь занятное, что помогло бы завладеть аудиторией.

– У вас когда-нибудь бывало такое, что вас преследовала какая-то ужасающая мысль, и вы, при всем своем желании, никак не могли от нее избавиться? – спросил Бастер.

Некоторые студенты подняли на него взгляд.

– К примеру, когда вы были детьми, не закрадывалась вам в голову такая мысль: а что произойдет, если мои родители вдруг умрут?

Теперь уже все до единого студенты внимали Бастеру. Некоторые даже закивали и подались вперед. Лукас Кицца, казалось, слегка встревожился, однако Бастер почувствовал, что наконец попал в струю.

– Ты даже не желаешь об этом думать, но не можешь никак остановиться. И вот ты размышляешь: вероятно, я унаследую от них какие-то деньги, но, скорее всего, не смогу ими воспользоваться, пока мне не стукнет восемнадцать. И мне, наверное, придется жить с моими тетей и дядей, которые не сумели завести собственных детей и ненавидят меня уже за одно то, что я существую. И тут до тебя доходит, что живут-то эти дядя с тетей в другом конце страны, а это значит, что теперь придется сменить школу. И если тебе посчастливилось завести друзей там, где ты живешь сейчас, то придется о них забыть и начать все заново. И новая твоя комната будет размером с чулан, а дядя с тетей окажутся вдруг вегетарианцами и однажды, застукав тебя с гамбургером, будут целый час на тебя орать. И так далее, и тому подобное. И все это продолжается до тех пор, пока наконец тебе не исполнится восемнадцать и ты не сможешь делать то, что хочешь. Тогда ты возвращаешься обратно, в свой родной городок, находишь себе работу. Вот только никто вокруг не знает, как с тобой держаться, а большинство твоих давних друзей разъехались по колледжам и университетам. Поэтому единственное, что тебе остается, так это сидеть в своей квартире и пялиться в телевизор. И вот, просматривая однажды фильм, который ты когда-то, еще ребенком, смотрел вместе с родителями, вдруг начинаешь невероятно по ним скучать. И лишь тогда ты по-настоящему понимаешь, что ушли они навсегда.

– Я очень много думаю о подобных вещах, – произнес один из студентов.

Бастер просиял. Будь у него в кармане хоть какие-то деньги, он отдал бы их этому парню.

– Вот, пожалуй, именно поэтому я и пишу. Такие вот странные мысли являются мне в голову. И мне вроде совсем даже не хочется об этом думать – но я не в силах избавиться от этих мыслей до тех пор, пока не проникнусь ими до самой сути, пока не доведу до какого-либо логического конца. И лишь тогда я могу двигаться дальше, к чему-либо другому. Вот что, собственно, и означает для меня литературный труд.

– Замечательно, – произнес Лукас Кицца, с явным облегчением убедившись, что Бастер все же не клинический психотик, – это как раз то, чем мы и занимаемся нашей группой: учимся брать какую-то идею и воплощать ее в повествование. Спасибо, Бастер, что объяснили нам это в столь замечательной образной форме.

– Да пожалуйста, – пожал плечами Бастер.

Еще одна студентка, девушка в трикотажной майке, на которой было написано: «Не давите на меня!», спросила, не работает ли сейчас Бастер над новой книгой. Тот даже почувствовал легкий укол стыда, поскольку за последние несколько лет предъявить ему было нечего. Тем не менее Бастер кивнул и сообщил, что и в самом деле сейчас работает над одним крупным замыслом, и подвигается у него книга медленно. Он, мол, пока не уверен, есть ли в этом какой-то толк, и даже не знает, закончит ли ее когда-нибудь… «…На краю трущоб, сплошь заселенных золотоискателями…» – вспомнил Бастер и до поры до времени отбросил эту фразу.

Тут молодой человек в очках с толстыми линзами и в черной оправе, щеголявший густой курчавой бородкой, поднял в руке экземпляр «Подземки»:

– Я немного почитал этот роман, а потом полез в интернет и нашел несколько отзывов о нем. Кажется, народ все же не очень его принял.

Бастер кивнул. Он обнаружил вдруг, что парень этот ему шибко не нравится, что борода прикрывает ему рот, и не поймешь, то ли тот говорит серьезно, то ли самодовольно ухмыляется.

– Так вот, – продолжал парень в очках, – мне интересно: а как вы воспринимаете отрицательные отзывы, когда довольно долго проработали над какой-то вещью и считали ее вполне хорошей?

Тут снова выступил вперед профессор Кицца, желая напомнить аудитории, что «Подземка» также получила немало благосклонных отзывов и что известно множество классиков литературы, которые поначалу получили у критиков решительный отпор.

Но Бастер лишь отмахнулся:

– Да нет, все нормально. Эта книга действительно получила в основном ужасные отзывы. В свое время у меня от этого аж скручивало все внутри, мне даже хотелось умереть. Но спустя какое-то время это прошло. А потом я просто с облегчением понял, что, пусть даже людям мой роман совсем не нравится, – я все же сам его создал. По правде сказать, я не очень хорошо знаю, о чем говорю, поскольку у меня нет своих детей, – но все же мне кажется, это сродни тому, как родить ребенка. Это ваше дитя, вы его явили на свет, и что бы там ни случилось, вы все равно будете испытывать этакую гордость собственника. Вы все равно любите этого ребенка, даже если он и не представляет собой чего-то значительного.

Потом было еще несколько вопросов, на которые Бастер честно старался отвечать как можно искреннее. Далее он прочитал кусок «Подземки», когда главный герой, мальчик, впервые выходит из бомбоубежища и видит вокруг себя полнейшую разруху. Фрагмент звучал чертовски удручающе, и Бастер даже пожалел, что стал его читать, однако студентам, похоже, понравилось, насколько там все было мрачно и беспросветно.

Наконец Лукас поблагодарил его за встречу, студенты один за другим покинули помещение. Остались только Бастер с Лукасом.

– Надеюсь, все прошло нормально? – спросил Бастер.

– Все было замечательно! – воскликнул Лукас.

– Вроде толковые ребята.

– Чудные студенты!

Тут Бастер заметил в руках у Лукаса стопку бумаг.

– Вот тут написанные ими рассказы, Бастер, – пояснил преподаватель. – Если у вас получится на них взглянуть, то для ребят это будет незабываемое потрясение.

– О, ну что вы!

– Разумеется, вы не обязаны это делать, – поспешно оговорился Лукас. – Я просто подумал, что, может быть, вам самому это интересно.

Бастеру, естественно, меньше всего на свете было интересно это читать, но тут он вспомнил, как терпеливо они слушали всю ту несусветицу, что он нес насчет этой чертовой жвачки, как будто перед ними выступал сам Энди Руни[17], – и его сопротивление дрогнуло.

– Конечно же, – кивнул он. – Давайте их сюда.

Лукас расплылся в радостной улыбке и вручил ему творения своих подопечных. Потом открыл портфель и вынул оттуда еще один рассказ.

– А вот это написал я, – сказал он, быстро наливаясь краской.

– О-о! – воскликнул Бастер.

– Мне было бы крайне интересно услышать, что вы об этом думаете.

– Да, конечно, я прочту.

Рассказ назывался: «Бесконечная трепология живой рукописи доктора Хаузера». Лукас поспешно сообщил, что это постмодернистская фантастика – что-то типа сказки в духе панк-рока. В ответ Бастер изобразил настолько широкую улыбку, что даже обнажилось место утерянного зуба.

– Да, конечно, – повторил он.

Тогда Лукас Кицца обхватил Бастера и крепко прижал к себе. Бастер обнял его в ответ. «Мы существуем на краю…» – подумалось ему. Наконец Лукас разжал хватку и вышел из комнаты.

В ожидании, когда за ним заедет сестра, Бастер уселся на бровку тротуара перед зданием колледжа. Чтобы как-то скоротать время, он стал проглядывать рассказы членов литературного клуба. В одном повествовалось о пьяной оргии, и большей частью рассказ состоял из обстоятельного описания некой питейной игры под названием «Флип-хлоп», которая, на взгляд Бастера, была чересчур уж сложной и замысловатой, чтобы способствовать достаточно простой цели – поскорее напиться. Другой рассказ был о девушке, которая, выяснив, что бойфренд ей изменяет, нанимает киллера, чтобы убить изменника на студенческом балу. Еще была одна история – совершенно непостижимая, чтобы Бастер мог в нее поверить, – о парне, который пытается уболтать свою забеременевшую подружку сделать аборт. Что-то не так было в этом рассказе – какой-то странный ракурс, устаревший язык, сжатые предложения… Наконец Бастера осенило, что это точная копия хемингуэевского рассказа «Холмы, что белые слоны», вот только название изменено на «Подслушанный разговор». Сперва он решил обязательно донести Лукасу об этом плагиате, но потом подумал: а вдруг здесь окажется какая-то экспериментальная трактовка событий – эдакое полное переприсвоение текста? У Бастера чуть голова не треснула, пока он пытался найти хоть какие-то здравые объяснения этому идиотскому решению мальчишки передрать столь известный рассказ. Потом он предположил, что это сделал тот самый парень, что спрашивал Бастера насчет отрицательных рецензий, – и сразу почувствовал себя уверенней. Затем прочитал еще один рассказ о веселой попойке с еще одной мудреной питейной игрой – и окончательно успокоился.

Через полчаса сидения Бастер начал уже подумывать: а может, Анни просто о нем забыла, вернулась после кино домой и хлопнула водки с тоником?

– Ну же, приедь за мной, – прошептал он, пытаясь установить с сестрой ментальный контакт.

Дабы как-то смягчить обиду от того, что про него попросту забыли, Бастер полистал оставшиеся работы, пока не наткнулся на рассказ «Ущербный мальчик». Ему сразу понравилось, как звучит название. Рассказ этот, написанный лаконичными, словно пункты какого-то перечня, абзацами, излагал историю мальчика, которого в первые же секунды после рождения уронила акушерка, отчего его череп, еще до конца не окостеневший, получил изрядную вмятину. Впоследствии, когда малыш однажды вылез из кроватки, он сломал руку. Потом ему откусила палец собака, когда он пытался скормить ей сухарик. Потом полозом саней ему рассекло ногу, да так, что кровь потоком струилась с горки, обагряя снег. Потом, когда он переходил улицу, его сбила машина, и у него сломалась ключица. И так на протяжении всего рассказа – бесконечное перечисление всевозможной физической боли, которую испытал этот мальчик на пути к зрелости. Бастеру уже хотелось расплакаться. К концу рассказа герой – теперь уже не мальчик, а старик, согбенный и хромающий, – кладет ладонь на раскаленную конфорку и внезапно обнаруживает, что не чувствует никакой боли. Его рука, отнятая от докрасна накалившейся плиты, не имеет ни малейших видимых повреждений. Тело героя, и внутри, и снаружи становится стойким, как алмаз, и совершенно невосприимчивым к любой боли.

Очень странным, эксцентричным был этот рассказ, невероятно, просто дьявольски гнетущим – и Бастер мгновенно влюбился в его автора. Он взглянул на имя сочинителя – им оказалась Сюзанна Кросби – и вернулся в колледж, чтобы ее найти.

Дамы в секретариате, как ни странно, не проявили никакого желания поведать ему, где можно отыскать Сюзанну Кросби.

– А кто вы такой? – еще раз спросила одна.

– Я Бастер Фэнг.

Секретарь непонимающе уставилась на него.

– Я – гость вашего колледжа, – устало объяснил Бастер.

– Извините, – качнула она головой.

– А можете вы просто передать ей сообщение? – спросил он женщину.

– Я не желаю ни в чем таком участвовать, – отрезала та, и Бастер не мог не признать, что это, в общем-то, логично: какой-то странный тип доискивается молодой студентки. Откровенно говоря, его даже удивило, что до сих пор никто не вызвал полицию.

Поблагодарив секретаршу за уделенное ему время, Бастер снова вышел на улицу дожидаться сестру. Через несколько минут совершенно незнакомая девушка из-за спины похлопала его по плечу. У нее были длинные светлые волосы и идеально чистая кожа. Глаза ее – насыщенного голубого цвета – взирали на Бастера без тени эмоций.

– Сюзанна? – вскинул брови Бастер.

Девица даже заметно побледнела.

– Что вы! Боже упаси! Я офисный помощник, работаю тут и учусь. Я слышала, как вы спрашивали мисс Палмер насчет Сюзанны. Я могла бы передать ей послание.

Бастер поблагодарил ее, и девушка протянула ладонь:

– Двадцать пять баксов.

Он объяснил девице, что денег у него при себе нет.

– Можете выписать мне чек, – надоумила она.

Бастер даже хохотнул.

– У меня вообще нет никаких денег.

– Вот блин, – буркнула блондинка и развернулась, чтобы зайти в колледж.

В этот момент к самому тротуару подкатила сестра. Бастер крикнул вслед девице:

– Погодите! – И со всех ног поспешил к Анни. – Ты где была так долго?

– Машина не хотела заводиться, – объяснила она. – Пришлось ловить кого-нибудь, чтоб «прикурить».

Бастер спросил у нее двадцать пять долларов.

– Чего? – опешила сестра.

– Мне нужно двадцать пять долларов, чтобы отдать вот той девушке, – с растущим нетерпением сказал он.

Анни посмотрела на указанную девицу, которая с озадаченным лицом вовсю глазела на нее.

– Бастер, – подступила к нему поближе сестра, – ты что, натворил тут какую-нибудь глупость?

Бастер сказал, что это долгая история, и попытался даже все объяснить, но тут девица снова возникла рядом с ним, указывая на Анни.

– А я вас знаю, – сказала она, счастливо улыбаясь. – Вы страшно знамениты!

Анни кивнула, совершенно не заинтересованная выдавать себя за кого-то другого, и спросила блондинку:

– А почему вы спрашиваете у моего брата двадцать пять долларов?

На что девица ответила:

– Он ничего мне не будет должен, если вы согласитесь со мной сфоткаться.

– А что, Анни, звучит заманчиво! – сказал Бастер.

Чувствуя себя виноватой, что так сильно припозднилась, Анни согласно кивнула, и девушка протянула Бастеру свой мобильник.

Бастер «щелкнул» фото, блондинка забрала телефон и с удовлетворением посмотрела на получившийся снимок. Вполне возможно, что и он теперь уплывет на просторы интернета.

– Так что, теперь-то вы передадите от меня сообщение Сюзанне? – спросил Бастер.

– Я сделаю лучше, – ответила девица. – Вытащу сюда ее саму.

Пока девушка отсутствовала, Бастер более детально обрисовал сестре обстоятельства дела. Анни выслушала его под гудящий двигатель, который не глушила из страха, что он опять не заведется.

– Я тебя умоляю, Бастер, – воскликнула Анни, как можно крепче сжав его ладонь, – ну, не сходи ты тут с ума! Мы же для этого и решили держаться вместе, ты не забыл? Чтобы не дать другому совсем съехать с катушек!

Бастер решил еще раз взвесить ситуацию: вот он стоит перед колледжем, готовый признаться в любви совсем незнакомой студентке. Чем больше он размышлял о ее произведении, которое и вправду было написано очень даже искусно для девятнадцати лет, тем больше пытался себя убедить, что рассказ этот все ж таки не настолько совершенен, чтобы так вот влюбиться в его автора. Может быть, ему вообще не стоит признаваться в своем чувстве всякий раз, как кто-то нарисуется на горизонте и сделает его еще несчастливее, чем прежде? Может, ему следовало бы просто уйти от этого и не усложнять еще больше себе жизнь?

– А вот и она, – обронила Анни, и Бастер, развернувшись, увидел Сюзанну, которая, порядком смущенная, направлялась сейчас к ним.

Сюзанна оказалась малорослой и плотной, с маленькими угрюмыми глазками, которые скрывались за очками в тонкой проволочной оправе. У нее были длинные, соломенного цвета волосы, убранные в «конский хвост», и бледная кожа лица, испещренная сумасшедшим узором веснушек. Толстые пальцы унизывал добрый десяток дешевых колец. Из прохудившейся кроссовки высовывался большой палец.

Бастер с удивлением понял, что совершенно не запомнил ее среди студентов писательского клуба, что даже в том крошечном помещении она умудрилась остаться незамеченной.

– Что вы хотели? – спросила она, чуть ли не возмущенная, что ее побеспокоили.

Бастер отыскал в стопке работ ее рассказ и поднял в руке, точно пропуск, официальный документ, обеспечивающий ему определенный уровень доступа.

– Я прочитал ваш рассказ.

Услышав это, Сюзанна тут же стала наливаться румянцем.

– Это профессор Кицца вам дал?

Бастер кивнул.

– Я не просила его это делать.

– Это изумительный рассказ, – сказал Бастер, и Сюзанна наконец оторвала взгляд от тротуара.

– Спасибо, – сказала она. – Очень приятно слышать это от вас.

Тогда Бастер сказал, что с удовольствием почитал бы что-нибудь еще из ею написанного, и девушка обещала над этим подумать.

– Давайте-ка я дам вам свой электронный адрес, – оживился Бастер и, вырвав первую страницу из творения Лукаса Киццы, написал на обороте свой е-мейл.

Сюзанна взяла листок, кивнула и повернулась было ко входу в колледж, чтобы уйти, но на пути у нее столпилось не меньше десятка студентов под предводительством той самой блондинки-помощницы.

– Вот она! – сказала студентам девица. – Это знаменитая актриса!

Студенты медленно и осторожно двинулись вперед, словно к загнанному в угол зверю.

– Полезай в машину, Бастер! – бросила Анни.

Быстро обежав авто, тот плюхнулся на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу.

Анни рванула с места, когда студенты уже почти добрались до края тротуара, и теперь они столпились у самой бровки, окружив Сюзанну Кросби.

Оглянувшись назад, Бастер помахал ей рукой, и в тот момент, когда машина уже почти вырулила на улицу, он увидел, что Сюзанна тихонько помахала ему в ответ.

Вернувшись домой и поставив машину в тупичок отсыпанной гравием подъездной дороги, Анни с Бастером обнаружили пустой дом и оставленную на кухонном столе записку:

А и Б!

Мы уехали в Северную Каролину творить искусство. Вернемся через несколько дней.

К нам в комнату не заходите!

Любящие вас

Калеб и Камилла.

На самом деле Анни с Бастером и так ужасала сама мысль о том, чтобы зайти к родителям в комнату. Всего того, что случайно попадало из их спальни в общие части дома, как-то: фальшивые ножи, полиэтиленовые пакеты с куриными потрохами и с поддельной кровью, наспех набросанные на бумаге идеи будущих арт-проектов, неизменно требовавших того или иного взрывчатого вещества, – было более чем достаточно, чтобы Фэнги-младшие насторожились. Что же такое их предки считают настолько необычайным, чтобы прятать от детей у себя в комнате?

Оставшись без чьего-либо контроля в полностью предоставленном им доме, Анни с Бастером приготовили себе попкорн, сделали по коктейлю. Просмотрев где-то с полчаса старый слабенький нуар с Эдвардом Дж. Робинсоном, Анни внезапно повернулась к Бастеру и, нахмурив брови, сказала:

– Гляжу, ты перестал закрывать свой глаз повязкой.

Бастер коснулся глаза, уже полностью свыкшегося с освещением. Ощущение пространства окончательно вернулось, и Бастер совладал с желанием сбегать к себе в комнату за повязкой.

– Пожалуй, она мне больше не нужна, – сказал он, и сестра поцеловала его в щеку.

– Мы присматриваем друг за другом, – улыбнулась она.

– И нам становится все лучше, – подхватил Бастер.

И брат с сестрой стали весело смотреть, как какой-то бедолага в телевизоре идет, сам того не ведая, навстречу собственной смерти.

«Печальнее на свете…» 1995 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

На премьере постановки «Ромео и Джульетты» по Шекспиру в средней школе округа Хаззард Бастер должен был играть Ромео. Его сестра Анни была в роли Джульетты. И никто на их школьных подмостках, кроме самого Бастера, похоже, не понимал, какая это для него проблема.

– Бастер, могу я кое о чем тебя спросить? – наклонился к Бастеру преподаватель театрального искусства мистер Делано. – Тебе доводилось слышать выражение: «Шоу должно продолжаться»?

Бастер кивнул.

– Так вот, – продолжал мистер Делано, – эта фраза как будто специально придумана к нашему случаю.

Первоначальный их Ромео, Коби Рейд, несколькими часами ранее врезался на машине в дерево. Никто точно не мог сказать, нарочно он это сделал или нет, хотя никого эта подробность, собственно, уже не интересовала. Поскольку Коби остался жив, однако очутился на больничной койке со сломанной ключицей, пневмотораксом и заметным уроном, нанесенным его обворожительной улыбке, актеры и весь театральный коллектив дружно решили, что отменять спектакль не следует, достаточно лишь сменить актера в главной роли. Тот факт, что Бастер, будучи администратором сцены, помнил наизусть каждую строчку этой пьесы, совершенно логично сказался на окончательном выборе. А то, что в роли Джульетты выступала сестра Бастера – которая была на два года его старше и для которой, как для выпускницы, это был последний школьный спектакль, – это все считали лишь мелким, хоть и не самым удачным, обстоятельством.

– Я всего лишь актриса, Бастер, – стала увещевать его сестра, когда он заглянул к ней в гримерку. Глядя на себя в зеркало, Анни заботливо расчесывала волосы, специально для этой роли выкрашенные из ее естественного светло-золотистого цвета в темно-каштановый. Вид у сестры, подумалось Бастеру, был такой, будто ее загипнотизировали или же чем-то накачали.

– Я же буду целоваться не с тобой, – сказала Анни. – Я буду целоваться с Ромео, моей единственной настоящей любовью!

– Да, но, мне кажется, проблема, о которой я все тебе талдычу, в том, – медленно, словно говорил с маленьким ребенком, возразил Бастер, – что, целуясь с Ромео, ты будешь также целоваться и со мной.

Анни, которой явно наскучил весь этот разговор, нетерпеливо кивнула.

– А я, как ты понимаешь, твой брат, – продолжал Бастер, пораженный тем, что вынужден объяснять такие простые вещи.

– Я понимаю, что ты пытаешься мне сказать, – снова кивнула Анни. – Но это как раз и делают настоящие актеры.

– Что, лижутся со своими братьями и сестрами при всем честном народе?

– Во имя искусства они делают то, что делать им совсем не просто.

Родителям эта идея как раз очень даже понравилась. Когда через репродуктор зрителям объявили, что роль Ромео будет исполнять Бастер Фэнг, мать с отцом пробились за кулисы с неизменной видеокамерой и обнаружили там расхаживавшего кругами сына, который, чрезвычайно сконфуженный в своей тунике и чулках, репетировал реплики, что ему совершенно не хотелось говорить.

– Подумай об особом подтексте, – напутствовал отец, стиснув Бастера в медвежьих объятиях. – Пьеса о запрещенной любви ныне приобретет дополнительный пласт инцеста.

Мать Бастера энергично закивала:

– Это просто изумительно!

Тогда Бастер, не выдержав, сказал, что всем абсолютно начхать на этот подтекст.

– Просто мистер Делано срочно искал кого-то, кто знает все слова Ромео.

Отец как будто несколько мгновений раздумывал над этими словами.

– Вот те раз! – всплеснул он руками. – А ведь я знаю все слова Ромео!

– Господи, папа! – вскричал Бастер. – Никто не собирается тебя просить играть Ромео!

Мистер Фэнг поднял руки, словно капитулируя.

– Да ладно, я этого и не предлагаю. – Потом повернулся к жене: – Хотя, можешь себе представить? Вот это точно был бы убийственный вариант!

Миссис Фэнг снова закивала:

– Да, это было бы убийственно!

– Мне правда надо готовиться, – чуть не взмолился Бастер, закрывая глаза и очень надеясь, что, открыв их, уже не увидит рядом родителей.

– Ну что, увидимся на актерской вечеринке, – сказал отец. – После того, как «сломаешь себе ногу»[18].

– Калеб! – затряслась от смеха миссис Фэнг. – Ты невыносим!

Не открывая глаз, Бастер принялся кружить на тесном пятачке, словно пытался улететь от всех прочь. Когда он открыл глаза, родители уже ушли, а перед ним стояли мистер Делано, сестра и директор школы, мистер Гесс.

– Да, это проблема… – сказал директор.

– Что именно? – спросил Бастер.

– А вот это, – указал мистер Гесс одной рукой на Бастера, а другой – на Анни, а потом свел руки вместе и сцепил пальцы в замок.

– Но Бастер знает все реплики Ромео, – попытался убедить его мистер Делано.

– Разве день так молод?[19] – вставил Бастер и даже выдавил улыбку, будто пытался продать бракованный товар внезапно оказавшемуся разборчивым покупателю.

– Мистер Делано, – сухо продолжал директор школы, не замечая стараний мальчика, – позвольте спросить: вы знакомы с сюжетом этой пьесы?

– Да, Джо, прекрасно знаком.

– То есть вы в курсе, что Ромео влюбляется в Джульетту, потом они целуются, женятся, занимаются любовью, а затем кончают с собой?

– Ну, это все же очень беглое…

– Ромео и Джульетта целуются, верно? – перебил его мистер Гесс.

– Да, целуются, – подтвердил учитель.

– Мистер Делано, – продолжал директор, – вам известен тот факт, что Анни и Бастер – брат с сестрой?

– Бастер знает текст, Джо. Без него сорвется спектакль.

– О! Я игрушка рока!! – не без патетики изрек Бастер, который и рад был умолкнуть, но никак не мог закрыть рот.

– Вот как мы с вами поступим, мистер Делано, – решил мистер Гесс. – Будем играть пьесу как ни в чем не бывало, но только в те моменты, когда Ромео с Джульеттой предстоят какие-либо, так сказать, романтические взаимодействия, наши детки должны будут немного «затереть» эту любовь. Вместо страстного поцелуя они, скажем, пожмут друг другу руки, или крепко обнимутся, или еще что-нибудь в этом духе.

– Но это же смешно! – возмутилась Анни.

– Это удачный компромисс, – парировал директор.

– Это же просто глупо! – не унималась Анни.

– И я уж больше не Ромео, – снова вставил Бастер, и сестра расстроенно похлопала его по плечу.

– Попробуем выкрутиться, Джо, – молвил мистер Делано.

– Никогда не любил шекспировских трагедий, – в сердцах высказался мистер Гесс. – По мне, так лучше его комедии ошибок или же исторические пьесы.

Едва директор вышел из гримерки, Анни вслед ему выставила кукиш.

За кулисами, держась от сестры на безопасном расстоянии, Бастер наблюдал, как на сцене разгорается свара между двумя знатными домами, совершенно равными своей родовитостью. Пикировка вышла у актеров довольно-таки неуклюже: в день премьеры все были на нервах. Это никто еще в их составе не знал, как Анни с Бастером сыграют отношения своих героев!

В зале Бастер увидел родителей. Причем отец стоял с камерой в проходе, направив ее к разворачивавшемуся на сцене действу, но если он вообще что-то и снимал, то явно ничего стоящего. По правде говоря, вся нынешняя премьера сильно смахивала на очередной перформанс Фэнгов: ощутимо веяло большим переполохом, а Бастер с Анни были как будто предвестниками великого потрясения. И, в точности как с предыдущими перформансами, Бастером постепенно завладело чувство причастности к тому, что вот-вот все вокруг может измениться, причем совсем не в лучшую сторону.

Место администратора сцены Бастер занял с совершенно конкретной целью: все время оставаться в тени. Он мог все контролировать и координировать, вмешиваться в любой аспект представления – и при этом никто из зрителей не знал, что он здесь. А теперь, благодаря неудачной попытке суицида, предпринятой Коби Рейдом, он сделался Ромео – юным идиотом из Вероны, который так страждал плотской любви, что путь к ней готов был устилать трупами.

В колющейся маске свирепого тигра, в которой к тому же было трудно дышать, Бастер сжал в ладони кисть Джульетты и спросил разрешения «с лобзанием припасть к ее руке», причем таким тоном, что просьба, как ему казалось, была заранее обречена на отпор. Анни ему, слава богу, отказала. Тогда Бастер («О боже, нет!») с иносказательной витиеватостью спросил, нельзя ли ему ее поцеловать. Взглянув в этот момент на сестру, он заметил на ее губах лукавую улыбку. Она наслаждалась их словесной игрой, она откровенно флиртовала с ним, и Бастер – стараниями этого Уильяма, черт бы его побрал, Шекспира – должен был идти у нее на поводу.

– Твои уста грех сняли с уст моих, – продекламировал Бастер и, наклонившись к сестре, сделал вид, будто хочет ее поцеловать. В дюйме от ее рта он громко чмокнул в воздухе губами и тут же отстранился.

Угрозу, казалось бы, удалось избежать, публика тихонько прыснула смехом, однако же не возмутилась. Сестра сердито зыркнула на него и, отлично зная, что Шекспир на ее стороне, улыбнулась и сказала:

– И на себе, должно быть, удержали.

И Бастеру ничего не оставалось, как ответить:

– Отдай же вновь мне их. Пускай назад грехи мне возвратятся.

И когда Анни быстро подалась к нему, чтобы вернуть поцелуй, Бастер сделал обманное движение, чуть отклонившись влево, и снова поцеловал воздух, звучно и влажно чмокнув. Зрители засмеялись уже в открытую.

Анни посмотрела на Бастера без тени эмоций, хотя руки у нее были сжаты в тугие, ищущие, что бы сокрушить, кулачки, и бесстрастно произнесла:

– Да вы большой искусник целоваться!

Когда наконец сцена завершилась, окончилось первое действие, Бастер глянул на сидевшего в первом ряду директора школы мистера Гесса. Тот, явно удовлетворенный увиденным, красноречиво выставил большие пальцы. Трагедия, попав в руки Бастера, превратилась в комедию.

Как только опустился занавес, закрывая от зрителей сцену, Анни с разворота врезала Бастеру правым кулаком по лицу, сшибив брата с ног.

– Ты все мне портишь! – зашипела она. – Это же мой последний школьный спектакль! А из-за тебя над нами все смеются!

– Мистер Гесс сказал, чтобы никаких поцелуев, – напомнил Бастер, у которого на виске уже вспучивалась шишка.

– Кого это колышет?! – вскрикнула Анни. – Это же «Ромео и Джульетта»!!! Мы с тобой – Ромео и Джульетта. И мы будем целоваться!

– Нет, не будем, – мотнул головой Бастер.

– Бастер, – срывающимся голосом взмолилась Анни. – Прошу тебя! Сделай это для меня!

– Я не могу, – отрезал Бастер.

– Чума пади на дом твой! – гневно бросила Анни и быстро затопала от него прочь.

– Мой дом – твой дом, – сказал ей вслед Бастер, но сестра была уже вне пределов слышимости.

– О Ромео, Ромео! Отчего, зачем ты Ромео? – вопрошала Анни.

И Бастер, прячась в тени, под балконом, не мог ей ничего ответить.

Перед самым окончанием второго действия Бастер стоял рядом с Джимом Патриком, очень пухлым детиной, в свои шестнадцать уже начавшим лысеть, – в общем, идеально подходящим на роль брата Лоренцо. И брат Лоренцо наставлял его, что, дескать, сладкий мед своею сладостью нам приторен порою, и что, наконец, оскомину набьет и, наконец, уже более просто и доходчиво – люби умеренней, пролюбишь дольше. Как только прозвучал этот совет, на сцену, ступая «о, столь легкая нога», вышла Анни и взяла руки Бастера в свои, сжав их крепко, до бесчувствия, и едва не оставив от его кистей лишь безжизненную плоть. Она громко поприветствовала Джимми, и тот ответил:

– Ромео за нас за двух пускай тебя благодарит.

Зал тут же покатился со смеху, грянули аплодисменты. Бастер посмотрел на стремительно краснеющее лицо сестры, сконфуженное и рассерженное одновременно. Немигающие глаза ее быстро наливались слезами. Он ей все испортил! И сам Бастер прекрасно это понимал. И тогда, призвав на помощь все начальные познания, коими он обладал, не имея в этом деле никакого опыта, ни малейших навыков, Бастер притянул к себе сестру и поцеловал так крепко и властно, что лишь через мгновение она смогла ему ответить, и перед зрителями оказались два самых настоящих несчастных влюбленных. Этот поцелуй вобрал в себя и нежность, и сладость, и вообще все то, что (если исключить тот факт, что перед ним была сестра) Бастер надеялся испытать в своем первом в жизни поцелуе.

– Нет! Нет-нет-нет-нет! – заголосил мистер Гесс, сорвавшись со своего кресла, и стал неуклюже карабкаться на сцену.

В зале послышалось возмущенное шиканье пополам с возгласами одобрения, и Бастер так и не понял, относилось все это к их поцелую или же к поведению директора, который, забравшись-таки на сцену, растащил Фэнгов порознь и, бормоча ругательства, растолкал их в противоположные концы сцены. Анни встретилась взглядом с Бастером и улыбнулась. Тот лишь пожал плечами. В этот момент опустился занавес, чтобы уже больше в этот вечер не подняться.

На сем, хотя и несколько преждевременно, и завершилась та повесть о Ромео и Джульетте. То, что «печальнее на свете», увы, их еще ждало впереди.

Полгода спустя в Музее современного искусства в Чикаго Анни с Бастером сидели за полупустым столом, допивая бокалы вина, оставленные там людьми, достаточно взрослыми и степенными, чтобы быть неравнодушными к дармовому алкоголю. Родители тем временем общались с куратором музея и кучкой меценатов.

– Лучше б мы остались дома, – пробурчал Бастер.

На что его сестра, после семи бокалов вина трезвая как стеклышко, ответила:

– Ну да, это все равно как притащить тех несчастных фермеров из «…Восхвалим мужей» в Музей современного искусства на открытие выставки Уолкера Эванса[20]. Типа, эй, мужики, у нас тут нынче выставят источник вашего позора – причем гораздо крупнее, нежели было у вас, да еще и в красивой рамочке!

В это время в главном зале экспозиции, куда Фэнги-младшие наотрез отказались заходить, на огромном экране мелькала видеозапись того самого спектакля во всей его красе. И как Анни с Бастером ни старались, им нигде было не укрыться от усиленных динамиками собственных голосов да шекспировских строк, эхом отдававшихся у них в мозгу.

– Сильно переоцененная мелодрама, – злобно проворчала Анни.

– Почему я непременно должен быть втрюхавшимся тинейджером? Что они лапшу-то вешают? – возмущенно добавил Бастер.

Оба сошлись на том, что подростки сплошь и рядом во все времена кончали жизнь самоубийством. После чего, посмотрев на родителей, брат с сестрой заключили, что тот факт, что оба они – А и Б – до сих пор живут и здравствуют, есть самое настоящее чудо.

Неожиданно возле их столика, пьяный и счастливый, нарисовался мистер Делано и плюхнулся на пустовавшее рядом сиденье.

– Дети мои! – вскричал он и вдруг захихикал.

С той самой злополучной премьеры Анни с Бастером не видели мистера Делано. Едва опустился занавес, как его уволили из школы, и до вечера следующего дня он уже освободил свою квартиру и покинул город.

– Дети мои! – снова начал мистер Делано, все же совладав с собой, хотя лицо его и оставалось пугающе пунцовым. – Как же я по вас соскучился!

– А что вы здесь делаете, мистер Делано? – полюбопытствовал Бастер.

– Как я мог пропустить такое открытие! – воскликнул мистер Делано. – К тому же если бы не я, всего бы этого и не произошло.

Анни незаметно забрала из руки мистера Делано бокал с вином и заменила пустым, подтолкнула к нему поближе тарелку с креветками на тостах, однако учитель, похоже, ничего этого не заметил.

– Мистер Делано, – снова обратился к нему Бастер, – так что вы здесь делаете?

– Меня пригласили ваши родители, – ответил тот. – Они сказали, это единственное, что они могут для меня сделать после того, как меня уволили из-за столь прогрессивной постановки.

– Мне жаль, что вы потеряли работу, – посетовала Анни. – Это было несправедливо.

– Милая ты моя, я ж знал, во что ввязываюсь! – в сердцах воскликнул мистер Делано. – Я тысячу раз говорил вашим родителям, пока мы всё это готовили: в искусстве ценно лишь то, что труднодостижимо, что, воспарив, оставляет после себя выжженную землю.

Анни с Бастером испытали такое чувство, будто, став невесомыми, и сами воспарили над землей. Внутри у обоих расползлась отвратительная слабость.

– Что?! – гневно выдавила Анни.

– А что? – переспросил мистер Делано, и пьяный румянец быстро схлынул с его щек.

– Что вы хотите этим сказать? – сквозь зубы со злостью проговорила Анни. – Что значит «пока мы всё это готовили»?

Мистер Делано наклонил к губам пустой стакан, лицо у него стало мертвенно-бледным.

Анни с Бастером резко придвинулись к нему на стульях, так что уперлись коленями в ноги мистера Делано. Тому даже показалось, что своими выпирающими, острыми костями они прямо вонзились ему в кожу. В ярости Фэнги-младшие умели выпускать наружу страшную угрозу, до поры таящуюся, свернувшись, в их телах.

– А что, родители вам разве не сказали? – удивился мистер Делано.

Бастер и Анни замотали головами.

– Все вот это, – показал мистер Делано в сторону зала, в буквальном смысле переполненного последним произведением Фэнгов, – планировалось сильно загодя. Родители ваши ко мне подошли еще тогда, когда Анни выбрали на роль Джульетты. Мне эта мысль понравилась. Возможно, вы и не поверите, но когда я еще совсем молодым парнем жил в Нью-Йорке, я был в первых рядах авангардистского движения в американском театре. Меня даже как-то арестовали за то, что во время бродвейского шоу «Трамвай “Желание”» я на сцене жевал битое стекло и сплевывал кровь в зрительный зал. Ваши родители – настоящие гении, и я был счастлив им помочь!

– А как же Коби Рейд? – вспомнил Бастер. – Откуда вам было знать, что он вдруг выйдет из игры?

– Об этом позаботились ваши родители.

Лица у Анни и Бастера синхронно вытянулись в шоке, и мистер Делано торопливо поправился:

– Нет-нет! Бог ты мой, ну конечно, нет! Они заплатили Коби пятьсот долларов, чтобы тот не играл в пьесе. Он просто не должен был явиться на премьеру. А то, что он разбил машину, – так это самому Коби сильно не свезло.

– И все это они проделали с нами во имя искусства, – медленно проговорила Анни.

– Да, во имя искусства! – восторженно вскричал мистер Делано, воздев над головой пустой стакан.

– Они нас использовали, – хмуро произнес Бастер.

– Нет, Бастер, нельзя так говорить – это несправедливо. Просто ваши родители придержали часть информации, дабы вы максимально выложились на сцене. Вот представь, что ваши родители – режиссеры. Они контролируют все детали проекта, собирают воедино разрозненные куски, чтобы создать нечто цельное и прекрасное, каковое иначе просто не будет существовать. Они так искусно вами руководили, что вы даже не поняли, что они это делают!

– Идите в зад, мистер Делано, – процедила Анни.

– Дети мои!.. – воскликнул тот.

– Идите в зад, мистер Делано, – повторил за сестрой Бастер.

Держа в руках по бокалу, поскольку они были не в состоянии разжать кулаки и поставить емкости на стол, Анни с Бастером оставили своего бывшего педагога по театру сидеть дальше и, устремившись к окружавшей родителей толпе, решительно протолкались в самую середину.

– А вот и наши А и Б, – вымолвил мистер Фэнг, увидев остановившихся перед ним отпрысков.

– Наши сегодняшние звезды, – добавила миссис Фэнг.

Бастер и Анни, без единого слова понимая обуревавшие друг друга желания, разбили бокалы о головы родителей.

На пол посыпались осколки, родители одновременно испустили резкий вздох, издав безупречное «О».

– Мы всегда выполняли то, что вы просили нас делать, – дрожа всем телом, проговорила Анни. – Мы делали то, что вы нам велели, и никогда не спрашивали зачем. Мы просто это делали. Для вас.

– Если бы вы нам сказали, что происходит, – добавил Бастер, – мы все равно бы это сделали.

– У нас с вами все кончено, – заявила Анни, после чего Фэнги-младшие медленно прошли в главный зал экспозиции, а шокированные зрители, так и не понимая, то ли это тоже какой-то художественный перформанс, то ли обыкновенный скандал, поспешно расступились перед ними.

По рукам у детей текла кровь – и собственная, и родительская, – стеклянные осколки впились под кожу. Словно не замечая этого, Анни с Бастером молча глядели на самих себя на экране – и видели там двоих детей, до такой степени не желавших следовать родительской воле, что они готовы были покончить с этим навсегда, настолько зрелищно и эффектно, насколько позволяли их собственные скудные средства.

Глава 7

Наутро, когда Анни проснулась (а Бастер отсыпался у себя в комнате), ее охватило состояние необычайного счастья. Конечно, сама она ничегошеньки не сделала, чтобы устроить себе это счастье. Она два часа потеряла в этом несчастном кинотеатре, на протяжении всего фильма тайком потягивая из мини-бутылочек бурбон, – а вот Бастер сделал вчера достаточно аж за двоих. Он выбрался наконец из дома, забыв и про свое окривевшее лицо, и про все прочее; он встречался с группой студентов и обсуждал с ними как раз то, что делает его таким особенным. В результате оба они к концу дня чувствовали себя намного счастливее, нежели при пробуждении, – а такого за последнее время Анни как-то припомнить не могла. Пустячок, возможно, – но порадовал.

Анни выскользнула из постели, полностью одетая во все то же, что и накануне, и схватила стопку рассказов, привезенных вчера Бастером из местного колледжа. Внимательно пролистала, пока не нашла рассказ Сюзанны, после чего отправилась в другой конец дома, в кухню, – достаточно далеко от Бастера, чтобы выполнить свой незавидный долг: не дать брату втрескаться в эту странную девицу. Когда-то это была ее обязанность – отгонять любую неприятность, что могла бы их, А и Б, в жизни постичь, и теперь Анни успела подрастерять былые навыки.

Этим утром она обошлась без возлияний. Наполнила высокий стакан томатным соком, отхлебнула немного и, памятуя, что родителей отделял от них аж целый штат, почувствовала, что сама отлично справится со всем тем дерьмом, что свалилось на нее за последнее время.

Рассказ был не таким уж и выдающимся – наоборот, немного даже банальным, – но Анни сразу поняла, как он подействовал на Бастера, испытывающего сейчас незаслуженные муки. Если бы брат стал и дальше от нее отдаляться, Анни непременно пообщалась бы с этим персонажем по имени Сюзанна, поведала бы ей фамильную историю Фэнгов да и послала девицу восвояси. И, кстати сказать, Анни уже не давал покоя этот загадочный Джозеф из Небраски, к которому Бастер проявлял довольно затянувшуюся привязанность. Именно Джозеф стрельнул в физиономию ее брату, который не заслужил таких страданий, и, случись тому явиться к ним сюда, Анни ни на минуту не потерпела бы присутствия этого господина Картофельного Пуляльщика.

Взяв листки с рассказом Сюзанны, Анни отправила их в мусорное ведро, затолкав как можно глубже. Потом вернулась к своему объемистому стакану томатного сока, в который она уже и не отказалась бы добавить водки, и отмахнулась от подозрения, что она просто ревнует брата к этим назойливым чужакам, которые оттягивают внимание Бастера от чего угодно, но только не от этого дома и не от их несчастий. Нет уж, решила Анни, она позаботится о брате. Кто-то в этом доме должен принимать здравые решения, даже если они не влекут за собой захватывающего финала, не предполагают никаких стрельб и взрывов, никаких криков-воплей или причинения психологических травм.

Тут Анни вспомнила о Дэниеле, который в это самое время отращивал себе в Вайоминге косматую бороду, кропая там самую что ни на есть нелепейшую чушь, – и начала понемногу менять свое мнение относительно потенциальных любовных интересов. Она вытащила из мусорного ведра рассказ, разгладила, как могла, страницы и оставила лежать на столе.

Когда спустя четверть часа явился Бастер с пугающим, не до конца еще зажившим шрамом над верхней губой, он сразу заметил на столе рассказ и вопросительно взглянул на Анни:

– Ты это читала?

Анни в ответ кивнула.

Бастер нахмурился, явно смутившись, а потом спросил:

– И как тебе оно?

Анни сделала затяжной глоток томатного сока и сказала:

– Очень хороший рассказ.

Бастер заулыбался.

– Да, очень хороший, – кивнул он.

* * *

За завтраком Анни решила, что теперь, когда в их жизни наметился наконец определенный импульс роста, настала необходимость серьезно обсудить сложившуюся у каждого ситуацию и найти, как закрепить вчерашний успех. Выкладывая все это брату, она почувствовала себя настоящей ведущей инфорекламы. Когда же Бастер согласился, что это отличная идея, Анни уже ощутила себя настоящей Опрой Уинфри. Отставив в сторону тарелки, брат с сестрой устроили настоящий мозговой штурм. Будь у них в кухне маркерная доска, они бы непременно ее исписали.

Что там у Бастера? Его наверняка уже выселили из прежней квартиры во Флориде; он задолжал клинике двадцать штук, которых у него нет и в помине; лицо до конца еще не зажило. Анни в который раз оглядела еще отливавшие легкой синевой, покрытые коростой шрамы, изрезывавшие правую половину его лица, кривой рубец над губой, еще не рассосавшееся кровоизлияние в правом глазу.

Исполнившись уверенности, Анни со знанием дела принялась разрабатывать план действий. Она даже представила, будто разговаривает не с одним только Бастером, а выступает перед целой студией зрителей.

– Я могу расплатиться с клиникой, – решительно заявила она, и Бастер даже не попытался ей возразить.

У нее же есть деньги, дошло вдруг до Анни. Куча денег. Просто невероятное количество! И как же замечательно было осознавать, что деньги – какой бы дурной славой они ни овевались – иногда все же способны решить твои проблемы!

– Когда мы разберемся тут со своими делами, – сказала Анни брату, – ты отправишься со мной в Лос-Анджелес. Как думаешь, смог бы ты написать сценарий к фильму?

Бастер помотал головой: мол, об этом он пока не думал.

– А к телепостановке? Это будет покороче.

Бастер подумал с пару секунд и опять помотал головой.

– Ну и хорошо, на самом деле, – махнула Анни ручкой. – Ты можешь просто найти себе какую-нибудь постоянную работу – такую, что даст тебе время сосредоточиться на собственных творениях. И вообще, если честно, я могу одолжить тебе такую сумму, чтобы ты довольно долгое время совсем не думал о работе.

Бастер пожал плечами, не найдя никаких объективных возражений против такого плана. Анни радостно улыбнулась. Все проще простого! Она устроит собственное телешоу, так же вот помогая несметному числу людей, оказавшихся за бортом.

– А лицо у тебя, кстати, потихоньку заживает, – ободрила она брата. – Еще месяц-другой – и станешь совсем как был.

Бастер улыбнулся ее словам поддержки, явив взору щербину на месте выбитого зуба. «Надо будет, – мысленно сделала Анни для себя пометку, – найти дантиста, чтобы поправить это дело».

Итак, с этим разобрались. Бастер не оставлен без ухода, и его существование на данный момент обрело твердую почву. Неужели это возможно, чтобы жизнь сделалась такой легкой и спокойной?

Теперь настала очередь разобрать ее ситуацию. В ближайшем обозримом будущем Анни явно останется без работы. Она потеряла роль в крупнейшем в истории кино многосерийном блокбастере. По интернету вовсю гуляют ее сиськи. Она переспала с журналистом. Ее бывший бойфренд, который как-то очень быстро становился одним из влиятельнейших людей в Голливуде, теперь уже, наверное, ради нее и палец о палец не ударит.

Когда Анни закончила перечислять подробности своего никудышного положения, Бастер аж присвистнул:

– Нехило!

– Благодарю.

С минуту Анни раздумывала, упершись взглядом в стол. Ну и ладно, она станет сниматься во второстепенных ролях в фильмах поскромнее, больше внимания уделяя качеству сценария. А еще лучше – ну да, намного лучше! – возвратится в театр. Поиграет месяц-другой в бродвейских постановках Теннесси Уильямса, вернется в боевую форму – а там уже посмотрит, что и как. С сиськами в инете, увы, ничего уж не поделаешь. Просто на будущее надо быть с этим осторожнее. Урок она усвоила хорошо.

– Ты не парься насчет этого журнального писаки, – подбодрил ее Бастер. – Можешь мне поверить, там никому и дела нет до этих внештатников.

Анни кивнула. И впрямь – в сравнении с тем, в какой заднице порой оказываются люди с весьма скромной репутацией, у нее-то как раз все не так уж плохо. По крайней мере, ничего такого не случилось, от чего бы ей было не оправиться. То же самое и с Дэниелом: это было просто неверное решение, последствия которого она уж как-нибудь переживет. Главное было в том, что она совершила в жизни некие весьма существенные ошибки, о которых лишний раз говорил тот факт, что она опять оказалась с родителями. Но все это вполне исправимо. Ей просто надо собрать разбитые осколки и, если уже нет возможности их соединить, скорее избавиться от них с минимумом неприятностей.

Наконец, остался маленький вопрос насчет алкогольной и лекарственной зависимости у них обоих.

– Ну, это решается просто, – предложил Бастер. – Мне – никаких обезболивающих, пока совсем уж станет невтерпеж, а тебе – до пяти вечера никакого алкоголя.

Пару секунд поразмыслив, Анни решила, что да, звучит вполне разумно.

«Что дальше?» – подумала она. Хотя это был всего лишь разговор и ничего еще не было достигнуто – она уже чувствовала себя лучше, сильнее и увереннее. И притом она была нисколько не пьяна. «А что, – сказала она себе, – возможно, и получится».

Если бы к своему нынешнему «мозговому штурму» они готовили заранее повестку, то сейчас вполне могли бы поставить галочки возле пунктов под названием: «Проблемы Бастера» и «Проблемы Анни».

Анни уже встала было из-за стола, чтобы немедленно начать претворять слова в действия, но Бастер жестом попросил ее сесть обратно.

– Я тут все думаю о наших маме с папой, – сказал он.

Анни сейчас вообще не задумывалась о родителях, ни на мгновение, но все же решила дать Бастеру выговориться.

– Я понимаю, они в свое время невероятно много перепортили нам крови, – продолжал Бастер, – но все-таки они нам дали у себя пристанище. И они, в меру своих сил, заботятся о нас.

Со всем этим Анни не могла не согласиться. Родители действительно много раз их подставляли – и действительно позволили им жить под своим кровом.

– Так вот, – заключил Бастер, – я считаю, что мы должны принять участие в их следующем проекте – не важно, что они там придумают.

Но Анни покачала головой.

– Мы же пытаемся выкарабкаться, Бастер, – возразила она, и брат, всегда такой мягкий и сговорчивый, недовольно нахмурился. – Участвовать в том, что делают Калеб с Камиллой, это подписать себе погибель, – продолжала Анни, непроизвольно, спазматически сжимая кулаки. Почувствовав, как ее охватывает злость, она усилием воли взяла свои эмоции под контроль, не дав им разбушеваться. – Это же настоящая отрава! Она снова превращает нас в тех самых детей, которых они просто использовали как хотели. А мы с тобой сегодня все утро искали, как от этого избавиться.

– Ты же видела их провал в «Королевской курочке», – напомнил Бастер. – И сейчас мы могли бы их поддержать. Мы могли бы убедить родителей, что следующий их замысел непременно удастся. Мы лишь однажды примкнули бы к ним, помогли бы вновь подняться на ноги – и больше никогда уже в этом не участвовали.

Анни не готова была взять на себя такую обязанность – сознательно включиться в безумный бред родительских желаний. Однако у нее до сих пор стояло перед глазами, какими немощными казались ее мать с отцом в том самом молле, какими нелепыми и жалкими были их попытки что-то сделать. И Анни решила все же скрепя сердце рассмотреть такую возможность.

– Может, и стоит, – неопределенно сказала она Бастеру.

– Вот и хорошо, – облегченно выдохнул он.

* * *

Организовав таким образом для каждого его нынешнее бытие, Анни с Бастером взялись за окружающую их среду, полностью посвятив себя уборке дома – что оказалось далеко не легкой задачей. Анни повыносила в гараж несколько мешков, доверху набитых пустыми бутылками из-под спиртного. Бастер поубирал со своей тумбочки у кровати десятки марлевых повязок, влажноватых от мази, с корками засохшей крови, не утруждая себя все это выбрасывать: он просто складывал их сбоку от постели, сооружая причудливый живой памятник своему выздоровлению. Они помогли друг другу перестелить постели, вместе пропылесосили полы и навели порядок в своих скромных пожитках. Потом так же вдвоем отправились в общую ванную и начистили там все до блеска. Еще не дошло и до полудня, а они уже успели сделать больше, чем за все предыдущие годы.

Наконец пришел черед и гостиной. Самая большая в доме комната вся была забита старыми родительскими разработками, записями и эскизными набросками, сложенными как попало вперемешку с рекламными листками и книжонками-однодневками. Анни пока что не представляла, куда все это деть, не знала даже, с чего начать систематизацию бумаг, а потому сосредоточилась покуда на беспорядочно сваленных на пол долгоиграющих пластинках – родительской коллекции звукозаписи, которая до сих пор вызывала у Анни недоумение.

Калеб с Камиллой любили два вида музыки: проникновенные эзотерические вещи в духе Джона Кейджа или апокалиптик-фолк-музыки «Current 93» – и самую что ни на есть примитивную, резкую и крикливую музыку панк-рока. Когда Анни с Бастером были еще совсем маленькими, родители вместо колыбельной частенько пели им «Six Pack» группы «Black Flag». «Я родился с бутылкой во рту», – помнится, пела им мать, после чего вступал отец: «Six Pack! Six Pack!» А напоследок, прежде чем поцеловать перед сном детей в лоб, Калеб с Камиллой тихо шептали им хором: «Six Pack! Six Pack! Six Pack!» – после чего выключали в детской свет.

Раскладывая папки с пластинками в шкафу под полкой с проигрывателем, Анни поставила альбом «Buy» Джеймса Ченса и «The Contortions», запустив его сразу с пятой песни, которую, помнится, часто слушали ее родители, прежде чем с головой погрузиться в созидание какой-то очередной, новой формы хаоса. Вспоминала она об этом, как ни странно, без неприязни. Волнуясь перед ждущей впереди неизвестностью, она наблюдала, как родители работают над новым творением, придавая ему все более законченный вид, и притом прекрасно знала, что без нее и Бастера у них ничего не выйдет.

Странная, совершенно нестройная музыка полилась из динамиков, и не прошло и минуты, как из коридора появился Бастер и стал притоптывать ногой. Анни поманила его к себе, и некоторое время они стояли рядом, кивая в такт головами и подпевая:

– Искажай себя. Искривляй себя[21].

И раз Анни теперь нельзя было пить, а Бастеру – увлекаться таблетками, то уж танцевать под этот раздражающе резкий, атональный джаз-панк они вполне могли. И хотя музыка с визгами и скрежетом постоянно выбивалась из нормального ритма, Анни с Бастером ни разу не сбились с шага, танцуя в единственно разученном ими за всю жизнь стиле – пусть и незатейливо, но зато с превеликим энтузиазмом. И если бы у этого танца существовало название, оно бы непременно звучало как «Фэнг».

Тут затрезвонил телефон. Прозвонить он успел уже три раза, прежде чем кто-либо смог не просто его услышать, а вычленить этот звук из царившей в гостиной какофонии шумов. Анни добежала до аппарата в кухне, когда включившийся автоответчик уже произносил: «Фэнги умерли», – и, запыхавшись, быстро сказала в трубку:

– Мы не умерли! Извините, мы вас слушаем.

На другом конце провода повисло молчание, и Анни уже было решила, что автоответчик просто спугнул звонившего, когда наконец услышала сдержанный, спокойный мужской голос:

– Миссис Фэнг?

– Да, – отозвалась Анни.

– Камилла Фэнг? – немного оживился звонивший.

– Ой, нет, простите! – спохватилась она. – Я Анни, дочь миссис Фэнг. Я – дочь Камиллы.

Уж не пьяна ли она, часом? Анни секунду подумала – нет, однозначно не пьяна. После столь исступленного танца она попыталась собраться с мыслями.

– Матери сейчас здесь нет, – сказала она.

– Так вы ее дочь? – уточнил незнакомец.

– Да.

– Это офицер полиции Данхэм, – представился он, и Анни мысленно приготовилась к тому, что услышит дальше: что, дескать, был проведен арест (то есть родители попали в беду, и это само по себе досадно), что будет назначена сумма залога…

На какое-то мгновение Анни даже восхитилась тем, что после провала в торговом центре, когда Фэнгам не удалось получить от людей никакого эмоционального отклика, им удалось создать нечто достаточно зрелищное, чтобы потребовалось вмешательство полиции.

– Что они натворили?

– Простите? – отозвался полицейский.

– У них неприятности?

– М-м, да, возможно, – неуверенно произнес офицер, после чего попытался вновь обрести контроль над разговором. – Боюсь, я должен сообщить вам, Анни, что ваши родители на данный момент числятся пропавшими без вести.

– Что?

– Сегодня утром мы обнаружили минивэн ваших родителей, припаркованный на площадке для отдыха возле трассы И-40 Ист, прямо перед границей штата Северная Каролина. Насколько мы можем судить, минивэн стоял там еще с предыдущего вечера. И мы… весьма обеспокоены местонахождением ваших родителей.

Анни почувствовала в себе предательский порыв разрушить любой тщательно продуманный родительский план, однако не имела ни малейшего желания связываться с полицией, если была возможность этого избежать. Ведь она уже была на пути к возрождению! А потому Анни решила сказать все начистоту.

– Офицер, все это инсценировано, – заговорила она. – Мои родители – в своем роде художники, причем довольно известные. И то, что с ними якобы произошло, – это так называемое искусство художественного перформанса. На самом деле они никуда не пропали – они всего лишь хотят, чтобы вы считали их пропавшими. Мне очень жаль, что вас побеспокоили.

– Нам все известно о ваших родителях, Анни. Я провел кое-какие разыскные мероприятия, переговорил с полицией вашего штата, так что я прекрасно осведомлен насчет, хм… творческой природы того, что делают ваши родители. И все же должен сказать, мы совершенно серьезно расцениваем этот случай как исчезновение.

– Это фейк, – сказала Анни, отчаянно пытаясь избавить этого любезного и выдержанного человека от попыток найти ее родителей, то есть именно от того, что те от него и ожидают. Анни вспомнилось то странное, неприятное чувство, всякий раз посещавшее ее после очередного «события» Фэнгов: осознание того, что она, в отличие от Калеба и Камиллы, какое-то время абсолютно не контролировала свои мысли и поступки.

– Мисс Фэнг, я думаю, нам не помешает обсудить это лично, но вам все же следует осознать, что все это совершенно серьезно. Вокруг машины обнаружено огромное количество крови, имеются следы борьбы. К тому же за последние девять месяцев в этом районе мы уже сталкивались с похожими происшествиями на площадках для отдыха. Не хотел бы вас пугать, но в Восточном Теннесси зафиксировано уже четыре подобных случая с исчезновением людей, и все они закончились убийством. Понимаю, вам кажется, что все это состряпали ваши родители, однако это совсем иной случай. Вам следует быть готовой к тому, что все это случилось по-настоящему и, возможно, будет иметь весьма печальный исход.

В кухню зашел Бастер:

– Кто это?

Но Анни только помотала головой и приложила палец к губам, прося тишины.

– Когда вы в последний раз общались со своими родителями? – спросил офицер.

– Вчера утром, за завтраком.

– Они упоминали, куда собираются ехать?

– Нет, они нам ничего не сказали о своей поездке. А когда мы с братом вчера во второй половине дня вернулись домой, то нашли оставленную ими записку, в которой говорилось, что они едут в Северную Каролину.

– У них есть какие-нибудь знакомые в Северной Каролине?

– Понятия не имею, – ответила Анни.

– Может быть, у них есть знакомые в штате Джефферсон? Кто-то, кого они могли встретить на стоянке для отдыха?

– Не знаю.

– Я оставлю вам свой номер телефона, мисс Фэнг, и прошу позвонить, если у вас появятся какие-либо вести о ваших родителях. Также прошу вас позвонить, если вы вспомните нечто такое, что сможет нам помочь, или же если вы сочтете, что мы что-либо упускаем в расследовании. Со своей стороны, мы сделаем все от нас зависящее.

– Вы что, думаете, они мертвы? – спросила Анни.

– Это мне неизвестно, – уклончиво ответил офицер.

– Но предполагается такая возможность?

– Да, это один из возможных сценариев.

– Ну что же мне никак вам не втолковать! – все больше отчаиваясь, воскликнула Анни. – Все это не по-настоящему. Вы взялись вести дело, не имеющее ничего общего с реальностью. Все это подстроено. Это совершенно в их духе: устроить какое-нибудь дикое сумасшествие и смотреть, как вы будете из этого выкручиваться.

– Надеюсь, вы правы, мисс Фэнг. Очень на это надеюсь, – ответил офицер Данхэм и повесил трубку.

Анни вернула телефон на рычаг и достала из кухонной тумбы полувыпитую бутылку водки.

– Рановато еще, – напомнил Бастер, ткнув пальцем в сторону часов на микроволновке.

– Ты присядь, Бастер, – предложила Анни.

– Что там натворили мама с папой? – насторожился брат.

– Что-то совсем ужасное, – ответила она, потом хлебнула для пробы прямо из горла и, сочтя, что так вполне подойдет, запрокинула бутылку выше.

Пересказав все брату – достаточно небрежно, с множеством «если», – Анни уселась на постель, а Бастер тем временем стал искать в интернете информацию об убийствах на площадках для отдыха возле автотрасс. И в самом деле, как выяснилось, в этом районе случались подобные инциденты: не раз находили тела зарезанных или застреленных мужчин и женщин, переправленных потом в мусорные контейнеры при автозаправках или придорожных фастфудах. Полицейские подозревали в этом какого-нибудь водителя грузовика, который регулярно курсировал между штатами Теннесси и Северная Каролина. Все это выглядело вполне убедительно, отчего Анни прониклась еще большей уверенностью, что это лишь часть старательно продуманного родительского замысла.

– Я тебя умоляю! – махнула она рукой. – А ты не думаешь, что Калеб с Камиллой, узнав об этих убийствах, решили, что это может сыграть им на руку?

Родительская уловка казалась Анни настолько очевидной, что ее даже изумляла такая бестолковость полицейских.

Бастер, который как-то весь притих, уйдя в себя, в ответ лишь покачал головой.

– Не поддавайся, Бастер, не дай им взять тебя в оборот! – уже чуть ли не кричала Анни. Оттого что Бастер, похоже, попался на их удочку, ее злость против родителей возросла еще сильнее. – Ведь этого-то они и добиваются, черт подери! Они хотят, чтобы мы думали, будто они мертвы.

– Может, они и впрямь мертвы, – глухо ответил Бастер. Казалось, он вот-вот расплачется, и от этого Анни разъярилась еще больше.

Она вдруг вспомнила о родительской спальне, о вечно закрытой двери, надежно ограждавшей эту территорию от остального дома. Внезапно, с предельной ясностью, Анни увидела, как родители прячутся у себя в спальне и, тихонько посмеиваясь, ждут, когда их кто-нибудь найдет. Она представила, как они затаились под кроватью в окружении консервных банок и бутылей с водой – в этаком бомбоубежище, защищающем их от остального мира.

Анни потянула брата за собой в коридор, и спустя несколько мгновений они вдвоем застыли перед дверью в родительскую спальню. Анни прижалась ухом к двери, пытаясь расслышать там какие-либо звуки.

– Анни? – позвал ее Бастер, но сестра яростно зашикала на него.

– Они там, – наконец сказала она. – Прячутся от нас.

Анни медленно повернула дверную ручку, которая подалась без малейшего сопротивления. Впервые за целую вечность Анни с Бастером вошли в комнату, которую они могли видеть, да и то без особой охоты, разве что в своем воображении.

– Ау, родители! – прокричала Анни в открытую дверь. – Мы знаем, что вы здесь! Калеб! Камилла!

Она обвела взглядом комнату, почти лишенную какого-либо скарба. Стояла кровать, причем незастеленная, при ней две тумбочки, на которых были оставлены несколько стаканов с водой да поливитамины. Никакой другой мебели в комнате не имелось. И главное – не было того хаоса и неразберихи, что обычно царили у родителей в гостиной. Нигде просто так не лежало ни единой бумажки!

– Их здесь нет, – заключил Бастер.

Но Анни побежала к стенному шкафу и широким взмахом распахнула дверцы.

Там не обнаружилось ничего, кроме носильных вещей. Обычный стенной шкаф, в котором полно было разной обуви, рубашек, штанов – не было только самих Фэнгов.

– Анни, – проговорил Бастер, – странно все это.

Сестра развернулась к нему, не понимая, что он имел в виду: то ли их попытку найти Калеба с Камиллой, то ли тот факт, что в их спальне не обнаружилось ничего из ряда вон.

– Я подумала, что они могут прятаться здесь, – объяснила Анни. – Но они все равно прячутся – только где-то в другом месте.

Бастер повел плечами и, не скрывая страха на лице, сказал:

– Или же они попали в беду. Если не еще хуже. Анни, они ведь и впрямь могли погибнуть.

Анни решительно взяла ладони брата в свои и уставилась на него в упор, пока он не встретился с ней глазами.

– Они не погибли, Бастер. Они просто делают то, что делали всегда. Они создают экстремальную ситуацию, дабы вызвать наибольший эмоциональный отклик от тех, кто ближе всех к происходящему. Они дождались, когда мы оба вернулись в родной дом, когда мы снова собрались все четверо, а потом стали вынашивать это ужасное «событие» для того, чтобы заставить нас испытать нечто такое, что они могли бы использовать в своем замысле.

– Может, и так, – согласился Бастер.

– Определенно так, – уверила его сестра. – Это же совершенно в духе Калеба и Камиллы Фэнг. Классика жанра! Погрузили нас в непонятную ситуацию, оставили в полном обалдении одних – а теперь сидят ждут, что же произойдет дальше.

– Так и что «произойдет дальше»? – спросил Бастер, взяв наконец себя в руки.

– А я тебе скажу, – ответила Анни, чувствуя, как эта уверенность все в ее голове разом расставила по своим местам. – Я тебе абсолютно точно скажу, что произойдет, Бастер.

Анни резко уткнулась лбом в лоб брата, ощутив тепло его лица.

Они вместе, А и Б. Тоже Фэнги.

– Мы их найдем, – уверенно сказала она.

«Рождественская песнь». 1977 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

Фэнгам предстояло пожениться, исполнив весь этот нелепый фарс с «союзом двух сердец», «пока смерть не разлучит нас», «клянусь», «клянусь» и прочими элементами ритуала.

Наконец Калеб надел на палец Камилле кольцо и повторил за священником напрочь лишенные энтузиазма в его устах слова супружеской клятвы. Слева от алтаря жена пастора, стряхнувшая с них весьма кругленькую сумму за исполнение на церковном органе свадебного марша Мендельсона, снимала происходящее на Калебову восьмимиллиметровую камеру «Super 8», которая крутилась и щелкала на протяжении всей церемонии. Калеб опасался, что женщина упустит всю изысканность ивента, запечатлев его в статических и скучных ракурсах. В который уж раз он сказал себе, что в будущем, планируя снимать бракосочетание со своим участием, он любой ценой обеспечит съемкам некий художественный контроль.

Камилла в приятном ожидании, с тугим и круглым, точно мячик, животом, уже и не помнила, счастливой ей планировалось быть или же мрачной, а потому решила изобразить нервозность, что сгодилось бы при обоих раскладах. Всю церемонию она то и дело потирала ладонью до неприличия беременный живот, глубоко и тяжело дышала и время от времени внезапно искажала лицо гримасой, давая понять, что родовые схватки неуклонно надвигаются, что чуть ли не в любую секунду, чуть ли не прямо в церкви это может случиться… А подойдет ли, кстати, это место для будущих крестин?

Всякий раз, проводя пальцами по изрядно выпуклой округлости живота, Камилла замечала, что у пасторской жены, чье лицо сверху наполовину закрывалось видеокамерой, с отвращением кривились губы. Тогда Камилла стала потирать рукой живот все чаще и чаще, с улыбкой наблюдая, как пасторша выражает свое кислое недовольство, нагляднейшим образом демонстрируя рефлекс собаки Павлова. Изумившись про себя, насколько легко ей удалось вызвать у этой женщины спонтанное отвращение, Камилла вдруг спохватилась, что Калеб с пастором выжидающе смотрят на нее.

– Клянусь, – быстро произнесла она, хотя все брачные клятвы были уже произнесены.

– Теперь он желает вас поцеловать, – сказал ей священник, небрежно махнув рукой на Калеба. – Изволите ли вы его поцеловать?

– Ну да, – ответила Камилла. – Почему бы и нет?

И она подалась всем телом к мужу, прижавшись животом к его дешевому смокингу. Пасторша же с такой силой швырнула в новобрачных горсть конфетти, словно рассчитывала их этим ослепить. На этом Калеб с Камиллой повернулись и молча двинулись на выход.

Дойдя до церковных дверей, они резко развернулись обратно и зашагали снова к алтарю. Калеб забрал у пасторши камеру, дал на чай священнику, после чего попозировал с Камиллой для семейного портрета за десять баксов на «Полароиде».

– Если желаете, могу оформить официально? – спросил пастор, пересчитывая десять однодолларовых купюр, после чего сложил их пополам и передал жене.

Камилла перегнулась через скамью и выудила из своей сумочки свидетельство о браке, официально оформленное и с печатью. Подписав бумагу, она передала ручку мужу. Калеб тоже подписал и попытался вручить ручку пасторше, но та отмахнулась и достала свою. Она подписалась на документе как свидетельница, после чего передала ручку пастору. Тот тоже вывел свое имя, помахал бумагой в воздухе, словно ее требовалось подсушить, и наконец вручил свидетельство Калебу.

– Вы теперь муж и жена, – молвил пастор.

– Это точно, – ответила Камилла.

– Будьте всегда добры друг к другу, – напутствовал их священник.

– И к этому дитю, – добавила его супруга.

– Но главное – друг к другу, – сказал пастор и сурово глянул на жену, которая к этому моменту успела отвернуться, начав прибираться в церкви перед следующей по списку брачной церемонией.

Вернувшись в машину, Калеб с Камиллой посмотрели на подписанное свидетельство, в котором значилось: Мистер Джордж де Врис и мисс Жозефина Босс. Потом Камилла грубо задрала юбку своего купленного с большой уценкой свадебного платья и вытянула оттуда накладной живот, который плюхнулся на днище машины, точно готовый взорваться мешок с порохом. Они сняли обручальные кольца, а также дешевый помолвочный перстень с фальшивым бриллиантом и сложили все это в автомобильную пепельницу, звякая, точно мелочью.

– Я не могу больше это делать, – простонала Камилла, выгибая дугой спину, чтобы облегчить ноющую боль в пояснице после носки тяжелого накладного живота.

– Великое искусство – сложный труд, – отозвался мистер Фэнг.

– Я серьезно, Калеб. Никаких больше свадеб.

– Ты больше не желаешь выходить за меня замуж? – улыбнулся тот, не без труда «уболтав» машину стронуться с места на первой передаче.

– Тридцать шесть раз уже вышла! – воскликнула Камилла. – По-моему, достаточно.

– А надо пятьдесят, – невозмутимо ответил Калеб. – Договаривались на пятьдесят. «Пятьдесят свадеб: великое исследование любви и закона»! А «Тридцать шесть свадеб» звучит как-то совсем ужасно.

Камилле тут же вспомнились «Тридцать шесть видов Фудзи»[22], которые она изучала на первом курсе в университете. Перед ее мысленным взором возникла «Большая волна в Канагаве» с ее всесокрушающим водяным валом и крошечными людишками в их утлых лодочках – абсолютно бессильными и крайне испуганными перед лицом надвигающейся катастрофы.

– Я беременна, – сказала она.

– Вот и славно, – ответил, не включаясь в услышанное, Калеб, который отчаянно сражался с коробкой передач, пытаясь проехать по городу с незнакомым расположением улиц.

– Я беременна, – повторила Камилла.

Машина остановилась, издав металлический скрежет стачивающихся шестеренок. Сзади кто-то вдавил клаксон и объехал их авто, застывшее прямо посреди улицы.

– Я беременна, – еще раз сказала Камилла, надеясь, что уж трех-то раз хватит, чтобы до Калеба дошли ее слова.

– Ну, и что нам теперь делать?

– Не представляю.

– Надо же что-то делать.

Некоторое время они молча сидели в машине с незаглушенным двигателем, оба не в силах поверить в самую возможность стать родителями, столь внезапно им представившуюся.

– У нас нет денег, – наконец произнес Калеб.

– Знаю, – отозвалась Камилла.

– Хобарт часто высказывается: «Дети убивают искусство». Миллион раз мне это говорил, – сказал Калеб.

Ему захотелось опустить стекло, впустить в салон свежего воздуха, однако ручка стеклоподъемника была сломана.

– Я знаю, – ответила Камилла. – Слышала, как он это говорил.

– Вообще, не самое лучшее обстоятельство, и в самое неподходящее время.

– Понимаю, но я все равно произведу его на свет.

Калеб положил ладони на руль и вперился взглядом в пустую улицу. Впереди, в тридцати ярдах от них, зеленый свет на светофоре сменился желтым, потом красным, потом все пошло в обратном порядке. Калебу сделалось тошно: он не исполнил своих обязательств перед Камиллой, возможно, приведя эту бывшую свою студентку, что была моложе его на десять лет, к полному краху карьеры. С неожиданной ясностью он почувствовал себя неудачником. Все его старания на художественной ниве заканчивались так, что он даже сам дивился, как мало удавалось ему добиться. Возможно, так и устроена жизнь, и ожидание успеха после каждого нового поражения как раз и есть тот двигатель, что заставляет этот мир вращаться? Возможно, художественное творчество само по себе в каком-то смысле регрессивно? И может быть, опустившись так глубоко, он вдруг каким-то образом однажды выскочит наружу, вновь оказавшись на плаву?

– Ладно, – сказал наконец Калеб.

– Что? – взглянула на него Камилла.

– Хорошо, пусть так и будет.

Камилла наклонилась к Калебу и поцеловала его – неторопливым и куда более искусным поцелуем, нежели были их тридцать шесть свадебных.

– Нам надо бы пожениться, – заметил Калеб.

Камилла протянула руку к пепельнице, нашла там помолвочное кольцо и надела обратно на палец.

– Ладно, – улыбнулась она.

– Ладно? – переспросил Калеб.

– Да, – ответила Камилла, – я выйду за тебя замуж.

Три месяца спустя они поженились в тридцать седьмой раз. А через четыре месяца после этого события у них появилось на свет дитя – девочка, названная Анни. Менее чем через месяц после ее рождения в галерее «Анкор» в Сан-Франциско состоялось их шоу «Тридцать семь свадеб». По стенам были развешаны свидетельства о браке, мастерски подделанные Камиллой, а также сделанные сразу после церемонии любительские портреты счастливой четы в различных состояниях счастья. Одна стена галереи непрерывно мерцала и вспыхивала запущенными по кругу видеозаписями всех тридцати семи бракосочетаний – этой нескончаемой череды обмена кольцами и поцелуев невесты. Последний предмет этой экспозиции – подлинное свидетельство о браке – размещался рядом с фотографией с последней свадьбы, где Калеба и Камиллу окружали друзья и коллеги, его давно умершие родители, а также ее семья, которая отвергла приглашение, издавна придерживаясь твердого убеждения, что Калеб основательно «промыл» их дочери мозги. Проводил церемонию Хобарт Ваксман, наставник Калеба, у которого в резюме значилось скрываемое им обычно звание дипломированного пастора.

– Ужасная затея, – высказался Хобарт после церемонии, обняв новобрачных Фэнгов, – но как элегантно исполнена!

Банальная идея, причем в таком ужасном воплощении, что размазываются и последние капли смысла – такова была последняя фраза рецензии на «Тридцать семь свадеб» в газете «The San Francisco Chronicle». Даже спустя девять месяцев после показа эта строка овладевала мыслями Калеба в те редкие минуты, когда Анни не наполняла криками их тесную квартирку, яростно выражая свое бессловесное недовольство.

– Чего она хочет? – недоуменно спрашивал он жену.

– Чего-то хочет, – улыбалась Камилла, покачивая малышку на руках.

Лицо его жены теперь всегда лучилось каким-то особым светом, однако это сияние не могло сбить с толку Калеба. Он не мог с уверенностью сказать, что его жена счастлива. В свою очередь, сам Калеб, как он постоянно говорил Камилле после того скверного отзыва, счастлив не был.

После той рецензии Калеб уже не принимался ни за какой новый проект. Он читал в университете лекции по искусству постмодернизма, усмотрев в том легкий способ оставить Камиллу одну ухаживать за ребенком, да изучал в газете раздел частных объявлений, выискивая там какое-нибудь неординарное, эксцентрическое предложение или какой-нибудь нелепый вариант трудоустройства – что-нибудь, способное посеять в нем замысел для будущего творения.

Отчаянно ища для себя выражения, Калеб выступил с идеей прокопать ход до центра Земли. И вот однажды в выходной, когда утренний кофе оказал на мистера Фэнга свое волшебное действие, он потратил девять долларов, отнюдь не лишних в их хозяйстве, приобретя лопату.

Когда он вернулся домой, Камилла настойчиво потчевала малышку с ложечки протертым горохом. Обернувшись через плечо, она увидела мужа с лопатой в руке.

– Пойду сейчас копать, – объяснил он свое приобретение.

Камилла как будто поддержала его решение. Копать ход? Ну да, ход. А что, интересная мысль! Почему бы нет? А куда? К центру Земли, потом сквозь этот самый центр – и на другую сторону земного шара. Будто бы и нет там никакой земной мантии. А чем? Этой вот лопатой. Инструмент самый простой, зато качественный и надежный.

Кроха с восторгом уставилась на сияющий штык новенькой лопаты, пытаясь схватить его ручонками. Калеб взялся покрепче за черенок и отступил подальше от ребенка.

– Стану копать, пока это будет иметь смысл, – сказал он, и Камилла жестом велела мужу ее поцеловать.

Калеб поцеловал жену, потом погладил ладонью нежную округлую макушку дочки, у которой лицо было измазано болотно-зеленой массой, и решительно вышел из квартиры, имея в своем распоряжении какое-никакое, но орудие труда и стараясь отогнать от себя мысль, что он попросту теряет рассудок.

Придя в парк, он воткнул лопату в землю и всем своим весом вогнал поглубже. Еще одно быстрое движение – и там, где две-три секунды назад ничего еще не было, образовалась ямка. Калеб повторил ту же процедуру, наблюдая, как перед ним вскрывается земля. Если это и было искусство, то оно существовало где-то в самой дальней части спектра – причем в той части, что явно наносила вред садово-парковым работам.

– Действие еще не есть искусство, – напомнил он себе. – Реакция на него – вот искусство.

Стоя по колено в выкопанной посреди общественного парка яме, Калеб попытался объяснить это представителю полиции. Подняв глаза на нависшую над ним полицейскую униформу, на ладонь, покоящуюся на кобуре, Калеб сказал:

– Это дыра в Земле. Углубление в ее плоть. Мне кажется, это что-то значит.

– Закопайте как было и убирайтесь отсюда, – велел полицейский.

– Да, офицер, – ответил Калеб.

Он выступил из ямы с таким видом, будто вышел из шахты рудника, ошеломленный тем миром, в который ему довелось вернуться.

С каждой порцией сбрасываемого в яму грунта, который он старательно утрамбовывал ногой, Калеб наблюдал, как нечто сделанное превращается в несделанное.

– И больше сюда не приходите, – добавил полицейский, – не то я вас арестую.

Калеба арестовывали уже не раз, однако он не испытывал ни малейшей враждебности по отношению к полицейским. Он понимал их реакцию на свои действия. Это был вполне предсказуемый компонент его работы. Он творит беспорядок, и, как только достигается желаемый эффект, – былой порядок должен быть восстановлен.

– Удачного вам дня, – пожелал Калеб офицеру, на что тот лишь молча кивнул.

Вернувшись домой и спрятав лопату в самой глубине кладовки, он признался Камилле, что, похоже, сходит с ума.

– Я подозревала, что так твоя идея и кончится, – молвила Камилла.

– Вот если б мы тогда зарядили пятьдесят свадеб…

– Увы, Калеб, – ответила жена, и, как показалось Калебу, лицо ее исполнилось жалости. – Это само по себе не сработало, только и всего. Мы с тобой смастерили бомбу – а она не взорвалась. Проводочки подвели. Так что теперь мы просто сделаем другую.

– Когда?

– Скоро.

Малышка стала пускать слюни на распашонку, по ткани поползло мокрое пятно. Свободно удерживаемая Камиллой, девочка потянулась к Калебу, и отец позволил ее ручкам, таким нежным и легким, едва материальным, потеребить ему лицо. Она легонько похлопывала его по глазам, носу, губам, словно пытаясь сказать: «Вот, вот и вот» или же «Мое, мое, мое». Калеб заулыбался.

– Это мы ее сотворили, – умилилась Камилла.

«Вот только очень непродуманно», – подумал Калеб, вслух же сказал:

– Выполнена лучшими мастерами.

Для Калеба Анни являлась исключительно проектом Камиллы. Он, разумеется, менял подгузники, купал и выполнял прочие черновые работы по уходу за малышкой, но именно Камилла понимала природные потребности дочки и реагировала на них, не тратя на то излишних усилий. Вот дитя возмущенно орало – и вдруг каким-то образом успокаивалось. Вот лежало с неподвижным, ни на чем не сфокусированным взглядом, – и вдруг Камилла тихими словечками вызывала на лице ее улыбку.

– Как тебе это удается? – удивлялся Калеб, и жена, потеребив себя за мочку уха, загадочно подмигивала:

– Это волшебство.

Малышка воспринималась им точно колибри в сложенных ладонях, и Калеб боялся сжать покрепче руки, чтобы убедиться в ее реальности. Для него это была такая форма искусства, к которой он не имел никакого мало-мальски врожденного дара.

– Давай-ка куда-нибудь выберемся, – предложила Камилла.

– Куда? – насторожился Калеб, еще памятуя о недавнем предупреждении полицейского.

– Сходим поболтаться по торговому центру.

– А почему туда?

– Это бесплатно, – пожала плечами Камилла.

В торговом центре был в то время самый пик рождественских продаж, со всех сторон суетились любители шопинга, и Фэнгов буквально заворожила царящая там предпраздничная атмосфера. Проникавший сквозь застекленную крышу солнечный свет смешивался с сиянием тихо жужжащих люминесцентных ламп, отчего все вокруг казалось налощенным и дорогим. Разноцветная мишура, сосновые иголки и снег из ваты были подвешены в таких местах, где их легко было увидеть, но не потрогать руками. Набившие оскомину мелодии из рождественского репертуара настигали посетителей даже в туалете. В целом этот молл был похож на мастерски сконструированный лабиринт, выбраться из которого попросту не представлялось возможным.

Фэнги то поднимались на эскалаторе, то спускались вниз, и так снова и снова – малышка ликовала на подъемах и напрягалась на спусках.

На краю какой-то мусорницы застрял чек, в развернутом виде оказавшийся длиной в пару футов, и Калеб с Камиллой не торопясь прочитали его пункт за пунктом, словно перечислялись в нем не товары, а дорожные указатели, направлявшие их к чему-то удивительному и доселе неслыханному.

Потом они увидели, как какая-то женщина, нагруженная пакетами и коробками так, будто скупила весь магазин, приобрела себе в киоске «Оранж Джулиус»[23] и тут же поставила стакан на скамейку, чтобы переложить свое имущество получше. Распределив все как надо, дама удалилась, даже не вспомнив о купленном напитке. Калеб тут же подхватил его, сделал несколько пробных глотков и передал стакан Камилле.

– М-м-м, – улыбнулась она. – Чистый апельсин!

Теперь, имея в руках здешний трофей, Фэнги сразу почувствовали себя частью местного сообщества, сделавшись уже не сторонними наблюдателями, но активными участниками происходящего. Они стали уверенно прогуливаться по торговому центру, стряхнув с себя первоначальную неопытность, и еще долго, после того, как стакан опустел, продолжали носить его в руках, то и дело передавая друг другу, точно факел.

Наконец они набрели на длинную очередь, тянувшуюся от снежного городка в самом центре молла. Там тоже играла рождественская музыка, но уже иного качества – заметно более звонкая и явно электронная, – которая непрестанно лилась из огороженного пространства.

– Что там такое? – спросила Камилла последнего в очереди человека – хмурого дородного мужчину, словно оставленного под стражей у двух маленьких детей.

– Санта-Клаус, – буркнул он и повернулся к Фэнгам спиной.

Калеб выразительно оглядел неподвижную, довольно извилистую очередь и даже присвистнул:

– Это только затем, чтобы повидаться с Санта-Клаусом?

Один из отпрысков мужчины впереди повернулся к ним и пояснил:

– Вы ему скажете, что хотите получить, и он вам это подарит.

Камилла с Калебом понимающе кивнули. Они-то уж прекрасно знали, как это работает.

– А еще с ним можно потом сфоткаться, – добавил второй ребенок.

– А это бесплатно? – уточнила Камилла.

– А вы как думаете? – фыркнул мужчина.

– Думаю, что не бесплатно, – сказал Калеб.

– Ну что, от встречи с Сантой худа не будет, – добавила Камилла.

Когда-то в родительском доме висела репродукция иллюстрации Томаса Наста[24] с Санта-Клаусом – тучным краснолицым мужичком, неуклюже стиснувшим под локтем куклу, которую маленькая Камилла по ошибке принимала за настоящего ребенка. И, несмотря на все родительские объяснения, она уже не могла представить Санту иначе как пьяным дядькой, ворующим детей. Став постарше, она считала, что Санта-Клаус – это настоящий художник, который где-то в своей далекой мастерской создает изящнейшие игрушки, пользует эльфов, когда прискучит творчество, и совершенно равнодушен к вопросам прибыли.

– Ну что, пусть Анни встретится со своим первым сказочным персонажем? Она может попросить у него что-нибудь чудесное.

– Она же не умеет говорить, – сказал Калеб, не желая нарушать традицию.

– Ну, я-то знаю, чего она хочет, – улыбнулась Камилла. – Я ему переведу.

И вот, встроившись в цепочку людей, они терпеливо дожидались, когда наступит их черед. Анни радостно играла соломинкой от «Оранж Джулиуса», и потихоньку они придвигались к «стране Санты». Там, склонив головы и как будто поедая снег, стояли чучела оленей, лежали мешки, битком набитые игрушками. От лавки Санты, еще невидимой с их уже достаточно выигрышного места, то и дело доносился бесплотный рев: «Хо-хо-хо!», которым, впрочем, трудно было напугать Фэнгов. Калеб непроизвольно принялся издавать разные звуки по трое: «Ха-ха-ха!», или «Хе-хе-хе!», или «Ху-ху-ху!», пока на него не шикнула Камилла.

Наконец терпение их было вознаграждено, и Фэнги ступили за бархатную веревку, отделявшую избранных от еще-не-избранных, и в сопровождении скучающего эльфа-тинейджера поднялись по ступеням к трону Санта-Клауса.

– Хо-хо-хо! – прокричал Санта-Клаус, судя по всему, искренне довольный столь высоким своим положением.

Калеб отступил назад вместе с эльфом, а Камилла присела возле Санты и осторожно примостила Анни к нему на колено.

– Так чего желает эта чудная…

Не успел он закончить фразу, как Анни испустила пронзительный душераздирающий крик, от которого, казалось, могли полопаться стекла. Казалось, это вопит не маленькая девочка, а изощренные адепты темного искусства. Образ нежной крохи и издаваемый ею ор были настолько несовместимы, что Калеб поначалу не поверил, что его собственное дитя и является источником кошмара, охватившего маленькую «страну Санты».

– Господи боже! – закричал Санта, судорожно задергав ногой, словно пытался стряхнуть с себя ребенка.

Камиллу страшно перепугал этот поистине сейсмический эмоциональный сдвиг, отразившийся на лице дочери. Рот у девочки разверзся так широко, словно оттуда вот-вот вылетят целые орды демонов. Камилла умом понимала, что ей надо взять ребенка на руки, успокоить его – но она как будто к месту приросла. Какая-то частица ее наотрез отказывалась как-либо контактировать с малышкой, пока не будет ясно наверняка, что та вдруг не полыхнет пламенем.

Упомянутый эльф за фотокамерой, на пять минут отлучившийся покурить, преспокойно смотрел в видоискатель, готовясь сделать фотографию исторической встречи. Калеб глядел на всю эту сцену, на лицо Санты, застывшее в гримасе ужаса, на ребенка рядом с ним, уже чуть ли не малинового от крика, на еще одного эльфа, закрывавшего ладонями уши, и, наконец, на Камиллу, ошеломленную, сбитую с толку – будто она вслушивалась в иностранную речь, с изумлением ловя в ней отдельные элементы родного языка. По всей длине огромной очереди, словно плач Анни был стремительно распространяющийся лесной пожар, стали кричать и бесноваться другие дети. Нескольким родителям пришлось оттащить своих одержимых чад подальше от очереди, бросив там свои места, отчего детишки развопились пуще прежнего. А те родители, что остались стоять дальше, глядели на Калеба с Камиллой и Анни так, будто те до скончания века испортили людям Рождество. И все это вместе, с точки зрения Калеба, было просто потрясающе.

– Сделайте-ка нам побыстрее фото, – сказал он скучающему эльфу.

Тут же полыхнула фотовспышка, щелкнул, поймав нужный кадр, затвор – и Калеб метнулся к Санта-Клаусу, стянул ребенка с колен перепуганного старика и крепко прижал к себе, счастливо вбирая в себя идущий от дочки жар, вызванный столь бурным возмущением. Анни с раскрасневшимися глазками и еще подрагивающими губами, будто в состоянии постшока после ужасного землетрясения, почти сразу же стала успокаиваться. Вскоре к ним подошла и Камилла.

Прием у Санты застопорился, «страну» его временно прикрыли – да и, надо сказать, ни один человек из длинной извилистой очереди не изъявлял желания туда зайти.

– Здорово! – шепнул Калеб на ушко Анни. – Классно у тебя получилось!

Прежде чем уйти, Калеб повернулся к эльфу:

– Я хочу получить фото.

– Пять баксов, – отозвался тот.

– Но у нас нет денег, – оторопел Калеб от такого поворота.

– Ну, бартером не занимаемся.

– Давай просто пойдем, Калеб, – тихо сказала Камилла.

– Но мне очень нужна эта фотография. Давайте я вернусь завтра и с вами расплачусь.

– Завтра меня здесь уже не будет, – помотал головой эльф. – Слава те господи.

– Ну пожалуйста! – чуть не взмолилась Камилла.

Все вокруг теперь снова смотрели лишь на них. А Санта-Клаус, обхватив руками голову, мелко подрагивал, не в силах успокоиться.

Тут в Калебе вспыхнула искра озарения, и он торопливо передал малышку Камилле.

– Я на пять минут, – сказал он. – Добуду деньги.

Оставив жену с ребенком, Калеб помчался к сувенирной лавке «Стеклянный домик», помахивая кем-то выброшенным сегодняшним чеком. Добежав до входа, Калеб сбавил шаг, напустил на себя соответствующую случаю манеру и, не привлекая внимания, прошел в магазин. Он прогулялся по первому проходу, рыская глазами по полкам со стеклянными безделушками. Наконец набрел на ряд с нужными статуэтками: две рыбки, зеленая и оранжевая, выпрыгивали из холодно-синего моря. В подробной расшифровке товара у него на чеке так и значилось: Зеленая и оранжевая рыбки: стекл. фигурка – $14.99.

Со статуэткой в руке Калеб подошел к кассе и поставил фигурку на стойку.

– О, замечательный выбор! – похвалила женщина.

– На самом деле я как раз хочу это вернуть, – ответил ей Калеб. – Супруга у меня сегодня это купила, вместе с кое-какими другими штучками, а потом мы поняли, что эта весьма своеобразная вещица ну совершенно не вписывается в интерьер того, кому это предполагалось подарить. Так что хотелось бы оформить возврат. – Он извлек из кармана чек и указал на стоимость фигурки. – Хотя вещица и вправду очень милая, – добавил Калеб, раскрыв ладонь в ожидании денег.

Уже через несколько минут расплатившись с эльфом, Калеб осторожно раскрыл памятную складную фоторамку и уставился на бездонную впадину рта, зиявшую на дочкином лице с плотно зажмуренными глазами. Казалось, звуки ее пронзительных воплей буквально размывают пространство вокруг – и это было прекрасно. Это вносило в жизнь хаос, вызывая сильное потрясение, – и еще долго резонировало вокруг, после того как Фэнги покинули «страну Санты». Это было настоящее искусство, понял Калеб, на радостях так оживленно болтая с Камиллой, что та едва поспевала его понять.

– Это будет предел совершенства, – закончил объяснять свой замысел Калеб.

В Камилле, поначалу лишь согласившейся рассмотреть его предложение, все сильнее возрастал к нему интерес.

Они сидели на фуд-корте, набрасывая свой новый замысел на салфетках. Анни тем временем радостно подскакивала на отцовском колене, давно уже забыв о случившемся у Санты.

– Свадебный проект наш провалился, потому что мы имели дело с людьми, привыкшими к брачным церемониям. А под конец мы вообще пошли да тупо поженились.

– Пожалуй, нам надо было в последнюю секунду передумать, – предположила Камилла.

– Верно, надо было сделать что-то, что удивило бы их, произвело ошеломляющий эффект. Там столько на самом деле утеряно потенциальных возможностей!

– А еще в этой маленькой свадебной часовне не было достаточно народу, чтобы устроить столь грандиозное «событие», о котором мы с тобой сейчас толкуем.

– Да, моллы для ивентов – идеальные площадки. Где еще, кроме университетских кампусов да спортивных соревнований, ты найдешь такое скопление народу! К тому же торговые центры обычно имеют довольно разнообразную структуру, с кучей всевозможных магазинов. И здесь перед тобой оказывается целая толпа людей, повально одержимых материальным потреблением, застрявших в этом огромном торговом лабиринте, что напрочь выбивает их из душевного равновесия.

– Да, вышло бы неплохо, – согласилась Камилла.

– А еще нам надо бы раздобыть камеру «Super 8», – сказал Калеб и, ткнув пальцем на лежавшее на столике фото, добавил: – И надо поймать не начальный момент нашего ивента, а бурные от него последствия – реакцию людей на все триста шестьдесят градусов вокруг.

– Но кто сказал, что она сделает это снова? – резонно возразила Камилла. Несколько секунд она обдумывала последствия всего того, что они здесь с мужем обсуждали, и наконец сказала: – И кто сказал, что мы сами заставим ее сделать это еще раз?

– Что?

– Калеб, мы поместили нашу девочку в такую ситуацию, которая превратила ее в сущую катастрофу.

Калеб молча глядел на жену, словно ожидая, когда же она закончит свой аргумент. Изумленная тем, что ей надо еще что-то доказывать, Камилла как можно терпеливее стала объяснять мужу:

– Она же испугалась Санта-Клауса! И именно мы, а не кто иной, положили ее на колени к этому толстяку. Ты понимаешь, что это пахнет серьезными психологическими проблемами и далеко аукающимися последствиями?

– Знаешь, как дети быстро от всего оправляются? Моему брату Джефри, к примеру, было три года, когда за ним погналась стая диких собак, а кончилось это тем, что он провалился в колодец и проторчал там аж три дня. Теперь он благополучно продает виниловую вагонку, у него есть и жена, и дети. И сильно сомневаюсь, что он вообще помнит о том происшествии.

– Калеб, она всего лишь дитя!

– Она человек искусства, как и мы с тобой. Просто она пока об этом не знает.

– Она дитя, Калеб.

– Она тоже Фэнг, – ответил отец. – И это вытесняет все прочее.

Оба родителя посмотрели на Анни, которая, улыбаясь, следила за ними глазками – такая красивая, сияющая, настоящая маленькая кинозвезда. Хотя Фэнги не могли со всей уверенностью это утверждать, но Анни как будто говорила им: «И я с вами!»

– В пятнадцати милях отсюда есть еще один молл, – сказал Калеб. Он достал из кармана девять долларов и кое-какую мелочь, выложил на стол. – И еще один – примерно в часе езды.

Камилла колебалась. Она любила искусство – даже при том, что не всегда до конца понимала, в чем оно состоит. И она любила своего мужа. И любила свое дитя. Разве так уж странно было бы все это вместе соединить и посмотреть, что из этого выйдет? Хобарт говорил, дети убивают искусство – но ему-то откуда это знать? Они ему докажут, что он ошибается. Дети могут творить искусство. А их малышка способна сотворить вообще самое что ни на есть потрясающее искусство!

– Ладно, – ответила Камилла.

– Мне кажется, все будет просто великолепно! – воскликнул Калеб, так сильно стиснув жене руку, что даже после того, как он ослабил хватку, в кисти у нее еще долго ломило.

И вот своей маленькой семьей они поднялись из-за столика и вышли из торгового центра на улицу, под солнце, жаждая изменить до неузнаваемости привычные очертания окружающего мира, желая взорвать нечто на воздух и потом долго наблюдать, как вокруг них, точно хлопья снега, оседают мельчайшие осколки рутины.

Глава 8

Бастер сидел в парикмахерском кресле, разглядывая на листке варианты мужских стрижек, о которых он даже и не слыхивал. Сам парикмахер, с ножницами наготове, нетерпеливо переминался рядом.

– Вообще не представляю, что это такое, – сказал наконец Бастер, непонимающе глядя на названия с вроде бы вполне понятными словами: «ежик», «бобрик», «армейская», «полубокс», «асимметрия с пробором», «стиляга», «авианосец».

– Просто скажите мне, чего вам хочется, – не выдержал мастер, – и я тут же сотворю это у вас на голове.

– Наверное, надо бы покороче, – ответил Бастер. – Хотя, все же не слишком коротко.

– Сынок, – сказал парикмахер, которому на вид было где-то около семидесяти, – все, что я ни сделаю, все едино будет покороче. Тебе насколько надо покороче?

– Ну, не слишком коротко, – повторил Бастер, которого от царящего там запаха лавровишневого лосьона уже начало мутить.

– Ладно, скажи тогда, на кого ты хочешь походить, – предложил парикмахер.

– Он хочет походить на интеллигентного мужчину с завидным состоянием, – подала голос сестра, сидевшая в зоне ожидания.

Парикмахер повернул кресло с Бастером на тридцать градусов и принялся за работу.

– Будет у тебя тогда «Лига плюща», – молвил он.

– Звучит неплохо, мне нравится, – произнес Бастер.

– Футбол любишь? – спросил старичок-мастер.

– Не могу сказать, что не люблю, – ответил Бастер, – но и не шибко разбираюсь.

– Ну, тогда, ежели не возражаешь, я буду просто тебя стричь, и обойдемся без разговоров.

Менее чем через четверть часа Бастер был просто вылитый выпускник «Лиги плюща». Он провел рукой от макушки до основания шеи, чувствуя ладонью, как волосы под ней постепенно сходят на нет.

– Хорошо выглядишь, – похвалила Анни.

– Да, очень симпатичный мужчина, – согласился парикмахер.

Заплатив мастеру пятнадцать долларов, Анни с Бастером хотели было уйти, но парикмахер, ладонью указав на Анни, спросил:

– А вы тоже желаете подстричься?

Она тронула рукой волосы, касавшиеся плеч, вопросительно взглянула на Бастера, который и впрямь почувствовал себя увереннее и явно был доволен своим новым обликом, и пожала плечами:

– А что вы мне могли бы предложить?

– У вас хороший овал лица, мягкие черты, – прищурился мастер. – Волосы подкорочу и сделаю вас похожей на Джин Сиберг в картине «На последнем дыхании».

– А что, звучит неплохо, мне нравится, – улыбнулась Анни и села в кресло.

Бастер глядел не отрываясь, как руки парикмахера порхают над головой сестры, ловко пропуская меж пальцами пряди, как в совершенном ритме смыкаются ножницы, как мастер ни на миг не останавливается, чтобы оценить свою работу. Бастер восхищался его сноровкой, любовался каждым движением, которые, казалось, исходили исключительно из мышечной памяти, никак не связанные с сознанием, – и для самого Бастера это было непостижимо. У него мозг постоянно прерывал действия тела, встревая со своими вопросами и опасениями. Вот и сейчас – что далеко ходить, – сидя с покалывающей после стрижки шеей и наблюдая, как отрезанные у сестры волосы растут горкой на полу, он не мог заставить себя не задаваться вопросом: «Как, черт подери, мы собираемся отыскать маму с папой? И какого дьявола мы тратим драгоценное время, делая себе тут стрижки?»

Пойти постричься была идея Анни: это, по ее мнению, был еще один шаг на пути к их возрождению. Ведь если они будут выглядеть так, как положено по роли, рассуждала Анни, то и играть будут соответствующе.

– Это же все актерство, Бастер, – сказала она как-то брату. – Ты надеваешь платье своего героя – и очень скоро становишься тем самым человеком.

– Каким человеком? – не понял тогда Бастер.

– Тем самым, что способен разрешить тайну и нигде не облажаться.

Последние несколько дней он уже начал думать, что, может, оно и вправду было бы лучше, чтобы их родители оказались мертвы и их горе обрело бы какую-то определенность, нежели мучиться неотвязным подозрением, горячо поддерживаемым его сестрой, что родители ввязались в нечто такое, что Бастер уже никак не мог заставить себя называть искусством.

От полиции в этом деле не было никакого проку. На следующий день после исчезновения родителей Анни с Бастером ездили пообщаться с шерифом штата Джефферсон.

Шериф, мужчина за пятьдесят, симпатичный и бывалый, этакий тертый калач – вылитый коп с телевизионного экрана, – провел их в свой кабинет и заговорил с ними спокойным, заученным тоном, который отработал у себя уже за годы, будучи вынужден постоянно сообщать печальные вести людям, склонным к бурным проявлениям скорби.

– Что ж, я понимаю, вам может показаться, мы слишком малыми силами за это взялись, однако мы делаем все, что в наших возможностях. Мы опытные полицейские и намерены докопаться до самой сути произошедшего, – сказал он Фэнгам-младшим.

Бастер кивнул, обрадовавшись тому, что возле него оказался кто-то, кто, судя по всему, за это дело отвечает. Анни же осталась неудовлетворена.

– Наши родители сами же все это и проделали, шериф, – настаивала она, так далеко откинувшись на стуле, что рисковала в любой момент опрокинуться. – Я пыталась объяснить это вашим офицерам. Все это – лишь большая мистификация.

У шерифа напряглись на шее мускулы, тут же ослабли. Явственно набравшись терпения, он обратился к Бастеру и к Анни, вперившись в нее взглядом:

– Я в курсе насчет ваших родителей. Мы проводим расследование, как вы понимаете, а потому почитали кое-что насчет того, какие художественные штучки они вытворяли.

– Поэтому вы и должны понять, что это их исчезновение совершенно в русле всего того, чем они занимались всю жизнь, – подхватила Анни.

– Сударыня, – с иронией произнес шериф, – мне кажется, вы немного не понимаете, что у нас тут произошло. На искусстве-то свет клином не сошелся! Вы не видели место происшествия. Не видели, сколько там кровищи было возле минивэна…

– Кровь фальшивая, – прервала его Анни. – Это же старо как мир!

– Да нет же, настоящая, – возразил шериф, очевидно обрадовавшись, что у него имеется настоящее судебно-медицинское заключение, чтобы доказать дамочке ее неправоту. – Человеческая кровь. Вторая положительная – как и у вашего отца. – Шериф оперся локтями о стол и, собравшись с мыслями, осторожно продолжил: – Я понимаю, это совершенно из ряда вон выходящее событие, и, боюсь, вы не готовы предположить, что это событие отнюдь не срежиссировано вашими родителями. Я думаю, вы просто боитесь признать, что это может оказаться чем-то куда более серьезным, нежели невинные художественные штучки.

Почувствовав, как мало-помалу истончается шерифово терпение, Бастер попытался показать, что он шерифа понимает и что он вообще не такой уж упертый тип.

– Я где-то читал, что «отрицание является первой стадией скорби», – сказал он.

– Иди ты к черту, Бастер! – зашипела, мигом повернувшись к нему, Анни.

Но тут вмешался шериф:

– Ну, я все же не думаю, что вам так уж пора о ком-то скорбеть. Я всего лишь хочу сказать: вы должны согласиться, что мы расследуем это дело так, будто действительно было совершено преступление и ваши родители сейчас находятся в неизвестной нам пока серьезной опасности.

– Да они где-то прячутся сейчас и дурацки над нами посмеиваются, почитывая в газетах о расследовании их мнимого убийства. Они выждут, пока вы не сообщите об их смерти, – и вот тогда покажутся на свет божий и будут делать вид, будто воскресли.

– Ладно, пусть так, сударыня, – кивнул шериф. – Давайте рассмотрим вашу теорию. В штате Теннесси, если тело не обнаружено, человека официально не объявляют умершим, пока не минет семь лет после его исчезновения. Не слишком ли долго им придется ждать, как, по-вашему?

– Вы просто не знаете Калеба и Камиллу Фэнг, – парировала Анни, но Бастер все же заметил на ее лице первый росток сомнения.

– Во-вторых, где могли бы тогда прятаться ваши родители? Мы отслеживаем их кредитные карты, так что, стоит вашим родителям снять себе номер в отеле или купить какой-то еды, или заправиться бензином – мы тотчас же об этом узнаем. Как, по-вашему, они проживут семь лет без денег?

– Не знаю, – честно ответила Анни.

Вид у нее был совсем сбитый с толку, ее мозг, запущенный на полных оборотах, тщетно пытался разрешить головоломку с исчезновением родителей – и Бастер тут же почувствовал себя предателем по отношению к сестре, что поддержал шерифа.

– Они могут расплачиваться наличными, – сказал Бастер.

Но шериф лишь отмахнулся от него.

– И что мы имеем, сударыня? – не отступал он от Анни. – Ежели ваши родители решили просто исчезнуть без следа, то, поскольку никакого преступления не было совершено, у меня действительно нет никаких причин пытаться взять их след. То есть вы утверждаете, что предпочли бы, чтобы я прекратил их поиски силами полиции. Так?

– Чертовски глупо получается, – заметила Анни.

Шериф сделал паузу, с искренним сочувствием глядя на Фэнгов-младших, затем сказал:

– Позвольте, я задам вам кое-какие вопросы. Я так понимаю, вы оба проживали с родителями?

– Да, – снова включился в разговор Бастер. – Мы временно проживали с мамой и папой.

– Как давно вы переехали к родителям?

– Три-четыре недели назад, – ответила Анни.

– Итак, – продолжал шериф, – вы оба вернулись в родительский дом, и спустя считаные недели ваши родители исчезли без следа, ничего вам не сказав?

– Именно так, – кивнул Бастер.

– А может быть, – высказал предположение шериф, – как одна из возможных версий, они не очень-то и хотели, чтобы вы вернулись в отчий дом? Они почувствовали, что лишились уединения, вот и решили сбежать, ничего вам не сказав. Может, они и не собираются ждать семь лет, чтобы их объявили погибшими. Может, они просто выжидают, когда вы вернетесь туда, откуда приехали, и тогда возвратятся домой. Может, как раз это и произошло?

Бастер взглянул на сестру, подумав, что та может удариться в слезы, однако Анни не проявляла никаких эмоций. «Только не плачь, Анни», – сказал про себя Бастер. Им надо быть сильными и твердыми. Шериф ошибается: их родители не погибли, и они вовсе не пытались сбежать от Анни и Бастера. Они устроили хитрую и красивую художественную инсталляцию со своим исчезновением. Они проделали то, что делали всегда, – из неизвестности и полной неразберихи сотворили искусство.

Тут до Бастера дошло, что он плачет. Коснувшись лица, он почувствовал слезы, которые, похоже, сами собой неудержимо выкатывались из глаз. Черт возьми, да он уже просто рыдал! И Анни с шерифом глядели на него во все глаза.

– Бастер? – тронула его за плечо Анни, привлекая к себе.

– О господи, сынок! Я вовсе не думаю всего того, что наболтал. Извини меня. Я никак не думаю, что это может быть правдой. Ваши родители вовсе не сбежали из-за вас. Возможно, на них просто напали в пути, и… Ладно, сынок, я ничего такого на самом деле не думаю. Я просто размышляю вслух.

– Идем, Бастер, – помогла ему подняться на ноги Анни. – Благодарю вас, шериф.

И она буквально вытолкала Бастера из кабинета.

Когда он, все так же безудержно плача, проходил мимо офицеров полиции и секретарей, то почувствовал, что такой эмоциональный всплеск у него никому не кажется странным, что, возможно, примерно этого здесь и ожидали, когда Бастер с Анни еще только ступили в кабинет шерифа, чтобы обсудить ужасное исчезновение своих родителей. Такова обычно и бывает искренняя скорбь, понял Бастер. А потому продолжил рыдать, непроизвольно перемежая всхлипы глухими стонами – и по пути к парковке, и в машине, и всю дорогу домой.

– Ну что, – бодро сказала Анни, едва они вернулись из парикмахерской, сделав еще один шаг на пути к возвращению утерянных позиций, – устроим «мозговой штурм»?

В руке у нее была авторучка, на кухонном столе лежал линованный желтый блокнот. То и дело Анни, забыв о новой стрижке, привычно поднимала руку к волосам и, внезапно спохватившись, морщилась.

Бастеру между тем ужасно хотелось хоть немного вздремнуть. Его стремление выглядеть дееспособным индивидом – хотя это пока что означало лишь сходить постричься да почитать заметки о своих пропавших родителях, уже начавшие появляться в интернете, – вызывало слишком уж непосильное для него переутомление. Его сестру, напротив, казалось, переполняло энтузиазмом, а злость на родителей наделила Анни просто сверхчеловеческой ясностью мысли.

– Нам надо составить список подозреваемых, – сказала сестра.

Бастер взглянул на нее непонимающе.

– Кто-то же помог нашим родителям сбежать, – пояснила она. – Если они запланировали исчезнуть без денег аж на семь лет, значит, им обязательно понадобится чья-то помощь. И если нам удастся вычислить, кто этот человек, то мы найдем и Калеба с Камиллой.

Бастер согласно кивнул и попытался вспомнить тех людей, что могли бы взяться помогать их родителям, – тех, кто принял на себя роли, что некогда играли они, Анни с Бастером. Но даже когда художественная карьера Фэнгов-старших была в самом зените, особая разновидность их творчества, а также решение работать здесь, в Теннесси, всегда держали их на самой периферии мира искусства. Калеб в восемнадцать лет осиротел – его родители погибли при лобовом столкновении с мусоровозом, оставив его единственным на свете Фэнгом. А семейство Камиллы отреклось от нее, когда она вышла за Калеба. За все свои детские и отроческие годы Бастер не мог припомнить, чтобы кто-то хоть раз заглянул к ним в гости на обед или перекинуться в картишки, или помочь Фэнгам в каком-нибудь проекте. Ни один посторонний не допускался в их дом – у родителей была едва ли не агорафобическая потребность основательно заградиться от окружающего мира. У Калеба с Камиллой были Анни и Бастер, и они ясно давали понять, что больше им никто не нужен.

Итак, Бастер и Анни усиленно вели «мозговой штурм», и Бастер даже пожалел, что у него нет при себе ручки, чтобы поглубже вовлечься в этот процесс, – когда вдруг раздался звонок в дверь.

Открыв парадную дверь родительского дома, Бастер обнаружил на крыльце Сюзанну Кросби с зеленым салатом в руках и блюдом с лазаньей.

– Я не вовремя? – спросила она.

– Нет, – ответил Бастер, принимая в руки снедь. Потом нахмурился и попытался уточнить свой ответ: – То есть время сейчас не самое лучшее, но все равно вы можете войти.

– Я по-любому надолго не задержусь, – ответила Сюзанна и прошла в дом.

Бастеру подумалось: сколько же это времени прошло с тех пор, как кто-то не из Фэнгов ступал в их дом? Месяцы? Или даже годы? Бастера подмывало сказать Сюзанне об исключительной важности сего события, но он подумал, что это может прозвучать заискивающе, и подавил в себе порыв. Он проводил Сюзанну в кухню, где Анни все так же задумчиво глядела в блокнот с ручкой наготове, будто собиралась еще кого-то внести в список.

Бастер остановился перед Сюзанной, загородив ее от взгляда сестры.

– Ты что, заказал еды, Бастер? – спросила Анни. – На кой черт? Мы же предполагали заняться «мозговым штурмом»?

– Нет, это нам Сюзанна принесла.

Он шагнул в сторону, и Сюзанна смущенно помахала его сестре рукой.

– Я просто хотела сказать, что очень огорчилась, услышав насчет ваших родителей, – сказала она, имея в виду разные новостные сообщения, что все чаще начали всплывать в сети. – Вот я и подумала: а не отнести ли мне этим ребятам, вам то есть, что-нибудь поесть? Поверьте, я вовсе не хотела вам навязываться…

Бастер умоляюще уставился на сестру, но Анни, впервые за все время поглядев на Сюзанну, внешне расслабилась.

– Извините, Сюзанна, – произнесла Анни. – Мы все пытаемся как-то с этим разобраться. Спасибо вам за угощение.

– Не за что, – отозвалась гостья.

– Так давайте поедим, – предложил Бастер, снимая с лазаньи алюминиевую фольгу.

Однако Анни отодвинулась от стола, не выпуская из рук блокнота с ручкой:

– Я еще не голодна. Так что оставлю вас вдвоем и поработаю над этим у себя в комнате. Еще раз спасибо, Сюзанна.

– Вы мне здорово понравились в «Крайнем сроке», – сказала гостья вслед удаляющейся Анни.

– Приятно слышать, – ответила та, прежде чем закрыть за собой дверь.

В кухне остались только Бастер с Сюзанной, да еще, пожалуй, еда на столе.

– Мне действительно надо идти, – сказала Сюзанна.

Бастер посмотрел на ее короткие толстые пальцы с темно-красными ногтями и дюжиной колечек, на дешевые браслеты, что унизывали ее руки чуть не до локтей. Он знал, что Анни ожидает его в своей комнате с так и не расследованным «Делом об исчезновении Фэнгов», – но ему так понравилось принимать в своем доме Сюзанну, он был настолько рад хоть какому-то гостю!

– Отобедайте со мной, – попросил он. – А то мне не хочется есть в одиночестве.

Сюзанна кивнула, и Бастер достал тарелки, столовое серебро, наполнил два стакана водой со льдом. Он положил себе в тарелку приготовленной ее руками снеди и осторожно попробовал пожевать, неожиданно для себя смутившись из-за отсутствующего зуба.

– Очень вкусно, – похвалил он, и Сюзанна его поблагодарила.

– Я прочла вашу книгу, – сказала она.

– Когда же? – удивился Бастер.

– На следующий день после того, как вы встречались с нашей группой, – ответила девушка. – Я сперва посмотрела насчет вас в инете, а потом одолжила вашу книгу у профессора Киццы. И прогуляла занятия, чтобы посидеть почитать в парке. Мне так понравилось!

– Благодарю, – произнес Бастер.

– Только она получилась такая печальная.

– Знаю. И чем дальше я писал, тем печальнее она становилась.

– Но конец все же несет надежду, – качнула головой Сюзанна. – Вроде как.

Несколько минут они ели в молчании.

– На самом деле я не была уверена, можно ли мне сюда прийти.

– Почему же? – спросил Бастер, и сам неплохо представляя почему, но желая услышать это из ее уст.

– Когда вы тогда вызвали меня с занятий, я была уверена, что вы попросту меня клеите.

– О боже, – выпрямился на стуле Бастер. – Извините, что так нелепо получилось.

– Да все нормально. Так вот, я прочитала вашу книгу, потом почитала в интернете о вас самих, и о вашей сестре, и о родителях – и я поняла, что, может быть, вы просто… очень одиноки. Я тоже одинока. И я действительно очень хочу стать писателем, и мне кажется, вы могли бы помочь мне отточить мастерство. Поэтому я и захотела с вами подружиться.

– Хорошо, – ответил Бастер.

– Я дико нервничаю, – призналась Сюзанна. – Изо всех сил стараюсь это скрыть, но у меня плохо получается.

– Ну что же, я безмерно рад, что вы сюда пришли.

– Я очень сожалею насчет того, что случилось с вашими родителями.

– Спасибо, – кивнул Бастер.

– Я лучше пойду.

– Спасибо, – повторил он.

Прежде чем уйти, Сюзанна вытащила из своего рюкзака большую пачку бумаг и положила на стол.

– Это еще из того, что я написала, – пояснила она. – Там отдельные фрагменты рассказов, неудачные зачины. В общем, не самые лучшие сочинения – но вы ведь хотели побольше почитать моих работ.

– Хотел, – подтвердил Бастер, с невольной завистью глядя на солидную стопку отпечатанных страниц перед собой. Даже если все это написано ужасно – черт подери, зато как много!

– Ну, до встречи, – сказала Сюзанна и быстро вышла из кухни.

Бастер остался стоять у стола, махая рукой ее удаляющемуся к дверям силуэту.

Запивая лазанью долгим глотком ледяной воды, Бастер проникся надеждой, что Сюзанна вовсе не помешанная и не чрезмерно склонная к депрессии особа, а, напротив – добрая, веселая и талантливая, ну, может быть, немного эксцентричная девушка, которой удастся сделать его жизнь намного лучше.

Убрав оставшуюся еду в холодильник, он пошарил по кухонным ящикам, пока не нашел хорошо заточенный твердо-мягкий карандаш. В его будущем как будто затеплился какой-то чудесный огонек. Сюзанна…

Он посмотрел вперед, в сторону сестриной спальни, вспомнив, что там его ждет тайна, которая, быть может, так никогда и не раскроется. Бастер ощутил в себе новый прилив целеустремленности, желание поскорее закончить то, что они с сестрой начали. Он непременно найдет отца с матерью, разгадает неразгаданное – и тогда сможет наконец распрощаться с этим отрезком своей жизни и выйти на новый путь, который приведет его к чему-то совершенно замечательному.

«Выстрел». 1975 год

Художники: Хобарт Ваксман и Калеб Фэнг

Хобарт ему все уши прожужжал «этим чертовым прохиндеем от искусства» Крисом Бурденом[25], и Калеб уже не на шутку волновался, напряженно ожидая того неотвратимого мгновения, когда его наставник решит проделать что-нибудь в том же духе. Бурден, который и в самом деле несколько лет назад ради перформанса дал прострелить себе из винтовки руку, как раз недавно представил новое свое творение «Обреченный» – когда он неподвижно лежал под наклоненным листом стекла, а рядом на стене галереи громко тикали часы. Так он провел что-то около пятидесяти часов, пока какой-то сотрудник музея не поставил возле него кувшин с водой, что побудило наконец-то Бурдена подняться, сходить взять молоток и вдребезги разбить часы.

– Надо было этим идиотам оставить его там лежать, пока бы не окочурился, – проворчал Хобарт ученику.

Но Калеб покачал головой:

– Нет. Понимаешь, Хобарт, в этом-то вся и соль. Он готов был лежать не шевелясь, пока на него не окажет воздействие кто-то из музейного персонала. Получается, что именно от них зависела продолжительность перформанса – только сами они об этом знать не знали. Это же очень интересно!

Хобарт воззрился на Калеба так, будто все, чему он учил своего любимого ученика, прошло впустую.

– Все это бред сивого мерина, Калеб, – энергично замахал руками Хобарт, привлекая к ним внимание других посетителей, зашедших в кафешку пообедать. – Сколько я тебе талдычил, что все, что происходит в подконтрольной среде, – это ничто. Это не искусство. Это мертвое, безжизненное нечто. Кому на хрен интересно, если ты дашь себя подстрелить прямо в галерее? Там же никакой опасности, ничего неожиданного! Такое должно происходить в обычном мире, среди обычных людей, которые абсолютно не в курсе, что это искусство. Вот как это надо делать!

Калеб кивнул, в который раз сконфуженный тем, что разочаровал своего кумира. И он мысленно поклялся, что непременно поднимется на новую ступень, уничтожив в себе все свои предыдущие представления об искусстве. Что заставит себя невзлюбить то, что ему на самом деле нравится, и станет утверждать то, что полностью пока не понимает – в надежде, что в итоге к нему явится нечто похожее на вдохновение, нечто такое, что сделает его более известным, нежели Крис Бурден или даже Хобарт Ваксман.

Калеб привлек к себе внимание Хобарта еще десять лет назад, когда, будучи студентом Калифорнийского университета в Дейвисе, представил ему свой дипломный проект. Он вкатил в комнату снабженное моторчиком приспособление, объявив, что, дескать, соорудил устройство, способное «вернуть то, что некогда потеряно, и в мгновение ока возродить разрушенное». Несколько лет назад в автомобильной аварии Хобарт лишился мизинца на левой руке, и теперь студенты в аудитории дружно уставились на его руку.

Калеб щелкнул выключателями, машина загудела, зажужжала, послышалось трение металла о металл. Через считаные мгновения из прорезей в ее корпусе потянулся дым, и Калеб велел всем покинуть аудиторию – мол, что-то там сломалось. Однако никто даже не пошевелился. Все сидели, завороженно глядя на простенькую конструкцию, изобретенную Калебом. Еще через несколько секунд машина взорвалась. Калебу пробило винтиком правую щеку, руки от контактных ожогов стали ярко-пунцовыми, с губ вовсю текла кровь. Больше никто в аудитории не пострадал.

Когда дым в помещении рассеялся, Хобарт задал Калебу несколько вопросов. В чем тут заключалось искусство? В самой машине? Или во взрыве? Или в отказе студентов покинуть аудиторию? Или в неудавшейся попытке вернуть Хобарту отсутствующий мизинец?

Со своим теннессийским акцентом, настолько сильным, что другие студенты порой с трудом понимали его речь, Калеб ответил ему тогда:

– Всё вместе, разом – и каждая мелочь в отдельности.

Хобарт улыбнулся, удовлетворенно кивнул, и спустя несколько месяцев Калеб уже был его помощником и ближайшим доверенным лицом.

Главная проблема была в том, что Хобарт вот уже долгие годы не создавал ничего, мало-мальски достойного внимания.

– Это же университет, – объяснял он. – Он напрочь лишает тебя права на какую-то креативность.

Калеб, едва сводивший концы с концами, получая от Хобарта стипендию и понемногу подрабатывая преподавателем, далеко не был так уверен, что надежная работа с постоянным заработком да еще и разными льготами никак не пойдет на пользу искусству.

– Можешь мне поверить, Калеб, искусство лучше воздействует тогда, когда рождается из отчаяния. Единственная причина, по которой я здесь еще остаюсь, – что кто-то же должен учить наших детей, иначе мы навеки увязнем в том ужасном искусстве, которое имеем на сегодняшний день.

Однажды ночью, когда Хобарт уснул в своем удобном рабочем кресле, Калеб решил пролистать заметки своего наставника, над которыми тот работал в последние несколько недель, и обнаружил, что все они состоят лишь из сотен изображений подписи Хобарта – и ничего больше. И в этот самый момент, обескураженно водя пальцем по строчкам с именем учителя, Калеб осознал, что если вообще суждено произойти чему-то действительно значимому, то именно он, Калеб Фэнг, должен это осуществить.

Той же ночью, деля ложе с Камиллой, формально еще его студенткой, Калеб вкратце обрисовал ей свой план. И хотя ей не было еще и двадцати одного, он точно знал, что у его подруги довольно острый глаз на то, что получится, а что – нет, и как вообще следует творить искусство. За предыдущие три месяца, причем полностью сама, она придумала перформанс, в котором крала дорогие товары из универсамов и аптек, а потом устраивала лотерею, участники которой выигрывали то, что она похитила. А затем на вырученные от лотереи деньги она расплачивалась с магазинами, причем по значительно более высокой цене, нежели стоили те товары, и с удовольствием объясняла свои правонарушения менеджерам. Ни один магазин при этом не подал против Камиллы иск, а в одном универсаме даже полюбопытствовали, не заинтересована ли она и дальше творить у них свое искусство.

Фэнг был на десяток лет старше Камиллы, и если бы вдруг их отношения раскрылись, Калеба выгнали бы с его, и так не бог весть какой, работы. И все же Калеб уже не представлял себе жизни без этой девушки. Камилла была уравновешенным и уверенным в себе человеком, этаким плодом богатейского воспитания – являя в себе все то, чем сам он никогда не обладал. Все, чего им обоим хотелось, – это создать нечто значительное, и постепенно они начали осознавать, что для того, чтобы сотворить что-то действительно стоящее, они нуждаются друг в друге.

– Это плохая идея, Калеб, – сказала ему Камилла, покуривая мастерски свернутый косячок с ядреной сердцевиной. – На ней же огромными буквами написано, что это провал.

– Я так не думаю, – возразил Калеб.

С его точки зрения, это как раз могло бы сработать. И если план выгорит – Хобарт сделается известнейшим художником на всю страну. А если нет – такое Калеб тоже допускал, – то сам он наверняка попадет за решетку, причем на очень долгий срок.

– Великое искусство – сложный труд, – изрек Калеб, надеясь, что, произнесенное вслух, это лишний раз убедит его в том, что является истиной.

Когда Калеб изложил свой план Хобарту, объяснив возможные последствия этого весьма амбициозного проекта, его старший товарищ улыбнулся, замахал руками, словно давая понять, что не нуждается в дальнейших объяснениях, и ответил «да».

Камилла не собиралась отпускать его на это дело в одиночку. В назначенный день она угрожала сорвать им все задуманное, если ей не позволят тоже в этом поучаствовать. Калеб втайне даже испытал некоторое облегчение, что его будет сопровождать какой-то помощник. Еще одно имя в полицейском рапорте могло отвлечь внимание от Фэнга. Но все же главным образом он просто одобрял идею совместного творчества, к которому, как подозревал Калеб, он был предрасположен куда больше. А потому утром они вдвоем, рука в руке, покинули его квартиру, причем Калеб нес на плече спортивную непромокаемую сумку.

Они обосновались в личном кабинете Хобарта, с единственным окном, выходящим во внутренний университетский двор, и стали ждать. Пока Камилла следила за появлением Хобарта, Калеб принялся собирать «М1 Гаранд» – оставшуюся еще с войны отцовскую винтовку, один из немногих предметов, унаследованных им после гибели родителей. Отец когда-то показывал ему, как обращаться с этим оружием, и в памяти как будто даже засели какие-то отцовские наставления – однако руки Калеба подчинялись им с большим трудом. С каждым щелчком, издаваемым винтовкой по мере обретения ею своей истинной формы, Фэнг все больше сомневался в разумности своего решения, думая о последствиях возможной неудачи. К тому моменту, как он собрал и зарядил винтовку и взвесил оружие в руках, Калеб был уже почти уверен, что не сумеет с этим справиться.

И тут Камилла громко прошептала:

– Вот он!

Калеб сразу ощутил прямо-таки наркотический прилив воодушевления, предвкушение, что вот сейчас он сделает что-то действительно яркое и значимое. И, приникнув к окну, Фэнг нацелил винтовку на своего наставника.

Он проследил, как Хобарт пересек внутренний двор в направлении корпуса факультета искусств, так сильно сместив центр тяжести вперед, что, похоже, готов был повалиться ничком от малейшего прикосновения. Вокруг профессора бурлило и перекатывалось целое море куда-то движущихся людей – и каждый случившийся там человек, просто в силу своей близости к грядущему событию, теперь выступал частью произведения искусства.

Калеб глубоко вдохнул, задержал дыхание, ощутив, как по всему телу распространяются спокойствие и уверенность в разумности однажды принятого решения, и выстрелил из винтовки.

Камилла, возвышавшаяся прямо над его левым плечом, коротко вскрикнула, поднеся ладони ко рту, и Калеб увидел, как Хобарт упал на землю, будто ноги у него внезапно стали ватными. Горстка зрителей, до которых вдруг дошло, что сейчас рядом с ними случилось, бросилась врассыпную, по двору эхом заметались звуки тревоги и хаоса, и Калеб торопливо отпрянул от окна. Хотя ему и не терпелось узнать, в какое место ранил Хобарта и насколько серьезным было ранение, Фэнг всецело сосредоточился на тягомотной и отнимающей много времени разборке винтовки.

Камилла сложила детали оружия в спортивную сумку, и, прежде чем она покинула кабинет, чтобы вернуться в квартиру Калеба и ждать его там, влюбленные поцеловались.

– Это было прекрасно. Правда, прекрасно, – сказала Камилла, потом решительно вышла из кабинета, прошагала по коридору и скрылась из виду.

Калеб сел на пол, отлично зная, что ему надо бы пошевеливаться, чтобы уйти как можно дальше от места происшествия, и попробовал заставить свои руки не трястись. Он пытался успокоить себя осознанием того, что, какими бы ни были теперь последствия его поступка, он это все же совершил, он воплотил идею в жизнь. Своими собственными руками он создал творение, раскинувшееся теперь перед его глазами.

На следующий день Калебу удалось просочиться к наставнику в больницу. К этому моменту радио и телевидение вовсю гудели новостями о Хобарте Ваксмане, которому – во имя искусства! – прострелили правое плечо, слегка задев мускулатуру. Полицейские нашли в его кармане отпечатанную на машинке записку со словами: «22 сентября 1975 года в меня выстрелил друг». Этого друга пока что обнаружить не удалось, однако уже в самом скором времени полиция собиралась предъявить ему обвинение по тяжкой статье. Давая интервью в местных новостях, шеф полиции заявил: «Я, конечно, понимаю, что искусство является необходимой составляющей цивилизованного общества, но ведь нельзя же так просто ходить и отстреливать людей! Тут перед нами стоит серьезная проблема».

Когда Калеб встретился с Хобартом у того в палате, его наставник, лежавший в окружении всевозможных трубок и аппаратов, в облаке антисептического запаха до поры отсроченной смерти, не смог выдавить и слабой улыбки.

– Мне очень жаль, – промолвил Калеб. Теперь-то он понимал, насколько плохо подготовлен был для своей роли и какой ужасной, непоправимой ошибкой могло все это обернуться, не помоги ему слепая удача.

– Это было прекрасно, Калеб, – с трудом заговорил Хобарт, шипя, как закипевший радиатор. – Я ощутил толчок – и тут же оказался на земле. Я мог слышать творившийся вокруг меня хаос, видеть ноги людей, разбегающихся кто куда. И я подумал, что сейчас лишусь сознания от боли, от болевого шока, и все твердил себе: держись, не отключайся, вбирай это в себя – ведь ничего подобного ты уже больше не увидишь! И это было так прекрасно!

Калеб отлично знал, что последует дальше. Он добровольно сдастся в полицию, вручив им собственноручно отпечатанное и подписанное Фэнгом и Ваксманом письмо с объяснением их произведения. Потом он отсидит положенный срок – пусть даже и меньший, нежели мог ожидать любой нормальный человек, благодаря самой экзотичности совершенного преступления, – потеряет работу, ибо применил огнестрельное оружие на территории капмуса, и еще неизвестно сколько времени все в его жизни будет из рук вон плохо. Калеб все это понимал – и был к этому готов.

Хобарт, скорее всего, благополучно поправится и станет одним из наиболее известных и широко обсуждаемых художников десятилетия. В следующем году он наверняка получит грант Национального фонда искусств, а их университет, отчаянно соревнуясь с Калифорнийским, удостоит его «заслуженным профессором». И еще долгие годы Хобарт будет держаться на плаву главным образом за счет скандальной славы их произведения.

Но Калеб вовсе не завидовал внезапной удаче своего наставника. Он прошел у Хобарта хорошую школу, обретя почти что волшебное умение – заставлять мир перестраиваться в соответствии с его собственными желаниями. Хобарт научил его самому главному: когда ты действительно любишь искусство, оно стоит любого числа несчастий и какой угодно боли. И если ради достижения определенных артистических целей ты должен причинить кому-то боль – да будет так! Уже не важно, что выйдет в результате: нечто очень красивое, или порядком эксцентричное, или просто надолго врезающееся в память – это по-любому того стоит.

Глава 9

Благополучно долетев до Сан-Франциско, Анни с Бастером спустились с самолета и прошли в здание терминала. Прежде чем отправиться в путешествие, они долго спорили относительно своего облачения. Бастер предлагал надеть мягкие фетровые шляпы-федоры, старые потрепанные костюмы, прихватить с собой сигареты без фильтра, старомодные зажимы для галстуков. Анни подумала, что, может, больше подойдут хорошо сочетающиеся друг с другом черные костюмы и маски «одинокого рейнджера», толченый амфетамин и наманикюренные ногти. Бастеру, судя по всему, хотелось принять образ детектива, Анни же – супергероя. Наконец они сошлись на том, что выглядеть все же должны так, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания – нечто сдержанное, однако в какой-то степени единообразное. В итоге Бастер облачился в белую рубашку, закатав рукава выше локтей, в темно-синие джинсы и черные кожаные кроссовки. Анни надела белую блузку с треугольным вырезом, темно-голубые джинсы и черные кожаные балетки. На запястьях у них красовались точные и синхронизированные, солидные, тяжелые, водонепроницаемые часы, которым доверяют скуба-дайверы. В карманах у них имелось по увесистой пачке денег, по авторучке, в половину размера обычной – для тайного записывания, – по горсти взбадривающих конфеток с корицей, дабы держать себя в тонусе, и адрес Хобарта Ваксмана, который являлся их лучшим, пожалуй, даже их единственным шансом найти пропавших родителей.

Получив багаж и зажав в руке ключ от взятого напрокат автомобиля, Анни с Бастером выдвинулись в путь, имея конечной целью дом Хобарта Ваксмана в городке Себастопол, к северу от Сан-Франциско, и моля бога, чтобы этот старикан, которому было уже что-то около девяноста, оказался в достаточно ясном уме, чтобы ответить на все их вопросы, и в то же время достаточно туго, в силу своего почтенного возраста, соображающим, чтобы не пустить их по ложному следу. Пока Бастер прокладывал маршрут, а его сестра вела машину, они успели обсудить самые разные способы вынудить Хобарта выдать местонахождение их родителей.

– Может, нам ворваться к нему грозными и разъяренными да попытаться взять его на испуг? – спросил Бастер.

Но Анни тут же отмела эту идею.

– Мы же не хотим вызвать у него сердечный приступ! Я предлагаю держаться хладнокровно, делая вид, что мы приехали, просто чтобы узнать у него побольше о наших родителях, именно теперь, когда их, вероятно, больше нет в живых. Надо его разговорить, а потом медленно и незаметно перевести разговор на то, где они могли бы находиться, если все же не погибли.

– А если он и в самом деле знает, где они? – парировал Бастер. – Тогда он точно заподозрит неладное, что мы свалились на него как гром среди ясного неба. Я в жизни с ним не встречался, да и ты не видела его уж больше двадцати лет. Он поймет, что мы пытаемся выследить родителей. Потому-то нам и надо его малость припугнуть.

– Нет, – категорически отрезала Анни. – Мы не станем бить девяностолетнего старика.

– Просто устроим небольшую взбучку, – поправил ее Бастер. – Встряхнем его малость, ясно давая понять, что мы тут шуточки шутить не намерены.

– Ладно, хорошо, давай-ка все же придумаем еще что-нибудь, – предложила Анни. – А как тебе такой вариант? Один из нас с ним разговаривает, отвлекает. А другой, под видом поиска уборной, обшаривает дом в надежде найти какие-нибудь улики, ключи к разгадке. Если мы у него что-нибудь отыщем, будет чем прижать его к ногтю. Тогда ему придется играть на нашем поле.

– Неплохо придумано, – признал Бастер. – Мне нравится.

– Бедняга даже не представляет, что за напасть его ждет, – усмехнулась Анни.

* * *

После двух недель постоянного «мозгового штурма» все, что сумели придумать Анни с Бастером, – это обратиться к Хобарту Ваксману. И все это время они отчаянно надеялись, что внезапно зазвонит телефон и у них появятся хоть какие-то зацепки.

Сразу после того, как вести о загадочном исчезновении их родителей просочились в средства массовой информации, в обществе вдруг обнаружился поразительный интерес к Фэнгам. Все центральные газеты не преминули упомянуть об их предположительном похищении. В «Нью-Йорк таймс», в разделе искусств, Калебу с Камиллой посвятили аж целую полосу. И хотя в этой статье несколько раз упоминались Анни с Бастером, они прозорливо решили воздержаться от каких-либо комментариев. Несколько дней непрерывно трезвонил телефон, после чего звонки прекратились так же внезапно, как и начались. Цикл производства новостей покатился дальше, и все, что после него осталось, – так это сами Анни с Бастером да их вера в то, что родители терпеливо ждут, когда же их отыщут.

Анни периодически связывалась с полицией, чтобы узнать, не засветились ли где-нибудь родительские кредитки. Нет, пока не засветились. С их банковских счетов никаких денег тоже не снимали. Вдвоем брат с сестрой старательно перешерстили родительские записные книжки, изучили случайные номера телефонов на разных клочках бумаги – однако не нашли ничего, что хоть как-то могло их навести на нынешнее местопребывание родителей. Хозяин галереи, где когда-то представляли свое творчество Фэнги-старшие, уже почил. Родственников у них никаких не было. Оставался только Хобарт Ваксман.

Родители их, никогда не заморачиваясь историей художественных достижений своих коллег, упрямо отвергали попытки детей найти в искусстве для себя нечто стоящее внимания. Дадаизм? Слишком глупо. Мэпплторп?[26] Чересчур надуманно. Салли Манн?[27] Слишком уж затасканно. Хобарт Ваксман? Этот, по крайней мере, реально что-то создал! И, несмотря на то что Хобарт ни разу не гостил у их семейства в Теннесси и никогда не встречался с Бастером, – если кто и существовал на свете, кому родители могли бы поведать детали своего грандиозного исчезновения, это был именно он. Шибко на него надеяться, конечно же, не стоило – но что им еще оставалось? Какие еще подсказки оставили им Калеб с Камиллой?

Анни вспомнилось, как родители с восторгом и замиранием сердца описывали одно из известнейших произведений Хобарта – то, что впервые принесло ему известность. Работа называлась «Гость без приглашения». Создавая ее, Хобарт проникал в богатые особняки, сплошь усеявшие Западное побережье, – этакие гигантские сооружения с целыми армиями слуг. Оказавшись однажды внутри, он подолгу – днями, неделями, а то и месяцами – спокойно себе жил, никем не замеченный, в одном из этих огроменных домов, со многими десятками совершенно необитаемых комнат. Он спал в кладовках, таскал себе с кухни еду и смотрел телевизор, не забывая запечатлевать себя, дабы впоследствии было чем подтвердить свой визит. Несколько раз Хобарта все-таки обнаруживали, арестовывали, на какое-то время сажали в тюрьму – но в большинстве случаев, просто исчерпав все имеющиеся возможности, он тихо исчезал в ночи, не оставив после себя ни малейших признаков того, что он вообще там находился, за исключением открытки, в которой благодарил хозяев за гостеприимство.

– Это было настолько совершенно! – восторженно объяснял Калеб еще пребывавшей в нежном возрасте Анни. – Он захлестнул своим искусством ничего не подозревавших людей, сделал их частью своего творения – а они об этом даже не знали!

– Но если эти люди не знали, что происходит, – озадаченно возразила Анни, – то как же они могли оценить его значение?

– От них и не предполагалось никаких оценок, – слегка даже разочарованный ее реакцией, ответил Калеб. – От них требовалось лишь это пережить.

– Боюсь, мне этого не понять, – покачала головой Анни.

– Да, самые простые вещи наиболее трудны для понимания, – согласился Калеб, очень довольный своей дочерью по причинам, которые тогда еще ей не были понятны.

Дом Хобарта оказался в самом конце длинной и извилистой подъездной дороги, от которой, куда ни глянь, виднелись лишь простиравшиеся на долгие мили поля. Подъехав к его жилищу – маленькому коттеджу с похожей на сарай студией во внутреннем дворе, – брат с сестрой не обнаружили ни машины, ни каких-либо иных признаков, что хозяин дома.

– Это еще и лучше, – сказал Бастер. – Повынюхиваем тут малость, пока его нет.

Они вышли из машины, и Бастер, обойдя коттедж, приблизился к студии. Анни же тем временем заглянула в окно с парадной стороны дома. Потом она постучала в дверь и, когда никто так и не показался, попыталась повернуть дверную ручку, оказавшуюся не на запоре.

Надо ли ей туда заходить? И нет ли у нее ощущения, будто она очутилась в каком-то фильме? На это Анни не могла ответить с полной уверенностью, хотя обычно ей казалось, будто жизнь как раз лучше складывается именно тогда, когда она похожа на кино – когда, даже если ты еще не читал сценария, все равно знаешь, что он существует и из него можно узнать, чем все закончится.

Внутри дома царила безукоризненная чистота. Стояла кое-какая современная и явно недешевая мебель, кресло, которое Анни вроде как видела на какой-то открытке в музее. Анни прошла к письменному столу, на котором стоял телефон, лежали отрывной блокнот и небольшая стопка корреспонденции. Анни просмотрела почту и, не найдя ничего для себя полезного, взяла под углом блокнот, надеясь увидеть на нем отпечатки предшествовавших записей, однако он хранил просто девственную нетронутость. Тогда Анни сняла с телефона трубку, набрала *69, чтобы выяснить, кто звонил сюда последним, но у Хобарта эта услуга, похоже, не была подключена. Корзина для бумажного мусора оказалась пуста. Вот и всё. На этом у Анни иссякли почерпнутые из фильмов навыки детектива.

Она двинулась было по коридору, ведущему к остальным комнатам, когда вдруг услышала голос брата:

– Гм, Анни…

Она повернулась к кухне с открытой раздвижной стеклянной дверью и увидела Бастера, стоящего в чересчур напряженной позе и с сильно выпученными глазами. Тут же из-за спины брата раздался голос:

– Не двигайся, детка, не то я живо продырявлю твоего дружка.

Тогда Анни заметила Хобарта Ваксмана, сгорбленного под грузом лет, который стоял у Бастера за спиной, крепко вцепившись ему в загривок.

– Стой, Анни, у него ствол, – предупредил ее брат.

Вот это, подумалось Анни, уж точно было как в кино. Ее начала охватывать паника, поскольку она не раз видела такого рода фильмы, и все они заканчивались не самым приятным образом: короткая борьба за пистолет, случайный выстрел, доносящиеся издалека полицейские сирены.

– Хобарт? – спросила Анни.

Старик выглянул из-за Бастера, прищурился на нее.

– Погоди-ка, – сказал Хобарт, ослабив хватку у Бастера на загривке. – Это что, Анни Фэнг?

– Верно, Хобарт, – кивнула Анни.

– А это, значит, Бастер?

Брат с сестрой дружно кивнули.

– Вот черт! – выдохнул Хобарт.

– А не могли бы вы убрать пистолет? – попросила Анни.

– Да у меня и нет пистолета, – усмехнулся Хобарт. – Это моя рука уперлась ему в спину.

И, подняв руку, он энергично пошевелил пальцами.

– А ощущалось точно как ствол, – сказал Бастер. – Грубовато вы со мной…

– Да брось, ничего подобного.

– Извините, Хобарт… – начала Анни, следом за мужчинами направляясь в гостиную.

Легко отмахнувшись рукой, старик развеял ее неловкость, обнял Анни, потом даже поцеловал.

– Я не видел тебя с тех пор, как ты была еще совсем малышкой, – проговорил Хобарт. Потом повернулся к Бастеру и добавил: – Прелестнее ребенка я в жизни не видал.

Бастер с широкой улыбкой кивнул Хобарту, после чего попятился обратно в коридор.

– Ну, вы тут с Анни побеседуйте, – сказал он хозяину, – а я пока воспользуюсь туалетом.

Едва отвернувшись от Хобарта, Бастер подмигнул сестре и заговорщицки поднял палец к губам. Но когда он проходил мимо, Анни крепко схватила брата за руку и втянула обратно в кухню.

– Ну ладно, – все так же широко улыбаясь, согласился Бастер. – Схожу попозже.

– А я видел тебя в кино, – сказал Хобарт, указывая рукой на Анни. – Там, где ты играла библиотекаршу, что скорефанилась со скинхедами.

– «Крайний срок», – подсказала Анни.

– Именно! – хлопнул в ладоши Хобарт.

– Ее за этот фильм даже номинировали на «Оскар», – похвастался за сестру Бастер.

– Кто, как не она, должен был его получить! – добавил Хобарт.

– Спасибо, – расцвела румянцем Анни.

– А что насчет тебя, – указал уже на Бастера старик, – я читал твою замечательную книгу о парочке, что усыновила двух совершенно одичавших детей… У меня совсем беда с названиями!

– «Дом с лебедями», – напомнил Бастер.

– Он за эту книгу получил «Золотое перо», – в свою очередь, похвасталась Анни.

– Я видел, ты написал еще один роман, однако отзывы на него были не очень-то хорошие, так что я не стал и пытаться его читать.

У Бастера кровь отлила от лица, однако он быстро взял себя в руки, улыбнулся и ответил:

– Вы не много потеряли.

– На самом деле эта книга еще лучше первой, – возразила Анни.

– Ну, теперь, когда я наконец с вами повстречался, непременно ее прочитаю, – пообещал Хобарт.

– Вам, наверное, любопытно узнать, зачем мы здесь? – произнесла Анни, заворачивая разговор в нужное русло.

– Я, конечно же, слышал о ваших родителях. Так что, как я понимаю, вы хотите со мной о них поговорить, – предположил Хобарт.

Анни с Бастером кивнули.

– И что вы хотели бы узнать?

– Где они? – спросила Анни.

– Что? – растерянно переспросил Хобарт, и улыбка мигом сошла с его лица.

– Где наши родители? – в унисон спросили Фэнги-младшие, медленно придвигаясь к Хобарту.

Старик глубоко вздохнул, после чего произнес, указывая на гостиную:

– Давайте-ка сядем поговорим.

Чуть ли не пять минут Хобарт пытался усесться поудобнее в покачивавшемся кресле «Кенгуру» от Джорджа Нельсона[28]. Анни с Бастером сели бок о бок напротив хозяина на черной кожаной, тоже нельсоновского изобретения, «слинг-софе», чувствуя себя на ней так, будто ждут на остановке автобус, который очень и очень запаздывает.

– Я понятия не имею, где сейчас ваши родители, – сказал наконец Хобарт гостям.

– Мы вам не верим, Хобарт, – ответила Анни.

– Если уж они даже вам обоим не сказали, что собираются делать, то с чего вы могли взять, что они сообщат это мне?

– Они вас любят, – произнесла Анни непривычно дребезжащим от ревности голосом. – Вы были их наставником. Им бы непременно захотелось поведать это вам – единственному на свете человеку, который с таким уважением отнесется к их художественным принципам, чтобы никому и никогда об этом не сказать.

– Вы сейчас вообще не представляете, о чем говорите, – произнес Ваксман, прищурившись так, будто разглядывал еле видимые глазу волны безумия, исходившие от Бастера и Анни. – Ваши родители меня ненавидели.

– Вовсе они вас не ненавидят, – возразил Бастер, намеренно говоря о родителях как о живых, в настоящем времени. – Возможно, их и напрягал как-то вопрос вашего влияния, но все же вы всегда были единственным художником, которого они уважали.

– Я уже как минимум лет десять не виделся и не разговаривал с ними, – сказал Хобарт. На лице у старика медленно проступили признаки гнева, лысая его голова обрела оттенок первейшей стадии загара. – Да черт подери! Бастер, я же еще ни разу даже не видел тебя – их единственного сына!

– Мы вам не верим, – повторила Анни.

Бастер чуть отклонился в сторону от сестры – немного, всего на каких-то пару дюймов, но вполне достаточно, чтобы она заметила их разделение, и сказал:

– А я, кажется, ему верю.

– Нет, – отрезала Анни, склоняясь к Бастеру, чтобы вновь сомкнуться с ним плечами. – Мы вам не верим.

– Ну, коль скоро вам угодно выпытывать и выбивать из меня информацию – а я уже догадываюсь, какой вид борьбы этот господин предпочитает, – усмехнулся Хобарт, указав на лицо Бастера, – мне думается, нам больше не о чем с вами разговаривать.

У Анни непроизвольно сжались кулаки, хотя она и твердила про себя: «Спокойно, спокойно. Ну-ка, успокойся!» Тут же она почувствовала, как рука брата взяла ее за кулак и медленно разжала пальцы, заставив их расслабиться.

– Извините, – сказала Анни. – Мы просто пытаемся понять, что происходит, и, похоже, оба не очень-то сильны в том, чтобы самостоятельно разгадывать тайны.

– А у меня это выходит особенно плохо, – признался Бастер.

– Мы уже не знаем, что делать, – добавила Анни.

Хобарт молчал, правой рукой теребя воротник рубашки, и Анни почувствовала даже досадную неловкость, что «провалилась» прямо перед публикой. Она не только ни на йоту не продвинулась в поисках родителей, но еще и грубо ворвалась в жизнь старика Хобарта и нарушила его старательно создаваемую уединенность заката жизни. Одно упоминание Калеба и Камиллы Фэнг, похоже, пробудило в его памяти нечто такое, что он с успехом скрывал до сей поры даже от собственного самоанализа. Анни захотелось немедленно сбежать из его дома, заскочить в машину и укатить подальше – однако она вдруг почувствовала, что совершенно не способна шевельнуться, что тяжесть ее провала, точно якорь, держит ее неподвижно на диване.

– Могу я дать вам маленький совет? – нарушил молчание Ваксман и, когда Анни с Бастером ему кивнули, сказал: – Перестаньте их искать.

– Что? – не поверила ушам Анни.

– Тут возможны два варианта. Первый – что они действительно погибли, что с ними случилось что-то ужасное. И в таком случае эта ваша погоня за недостижимым только продлит муки скорби, неизбежные при любой кончине.

– Хобарт, – подала голос Анни, – вы и вправду думаете, что Калеб и Камилла мертвы?

Ваксман помедлил с ответом, осторожно выбирая нужные слова. Анни с Бастером терпеливо ждали, словно от его слов зависела судьба родителей.

– Я так не думаю, – признался Хобарт. – Насчет этого я с вами полностью согласен. Ваши родители наделены такой силой воли, такой безусловной уверенностью в том, что должно быть, а что нет, что я даже вообразить не могу такой сценарий, в котором их ждал бы настолько случайный и настолько пошлый конец, как убийство на придорожной стоянке. Вот врезаться в землю на самодельном летательном аппарате в аэрошоу на очередной ярмарке штата – это я вполне могу представить. Кинуться дразнить тигра в зоопарке на глазах у группы школяров – это, естественно, тоже. Поджечь себя прямо посреди «Mall of America»[29] – о да, это вполне в их духе!

– То есть они где-то прячутся, – подытожила Анни.

– И это сразу приводит нас ко второму варианту, – кивнул Хобарт.

– А именно? – спросил Бастер.

– Позвольте им считаться пропавшими, – продолжил старик. – Допустим, они живы. Они придумали этот свой странный маленький трюк – и даже словом о нем не обмолвились своему сыну с дочерью. Очевидно, они хотят, чтобы вы считали, что они действительно погибли. Ну и сделайте так, как они хотят.

Анни взглянула на брата, который старался не встречаться с ней глазами. Мысль просто отказаться от поисков казалась ей такой же невозможной, как и перспектива действительно отыскать родителей. Тем не менее Анни все время представляла тот момент, когда ей удастся порушить все, что с таким тщанием создали родители, она чуть не воочию видела растерянность и неверие на их лицах, – и от этого ее сердце начинало биться чаще.

– Я все время говорю это своим студентам: не только Калеб с Камиллой, но любой художник, явивший миру хоть толику надежды, должен полностью посвятить себя работе. Что им необходимо избавиться от любых препятствий и творить, создавая все то невероятное и фантастическое, что просто обязано существовать. Я всегда им говорил: «Дети убивают искусство».

От этой фразы Анни с Бастером передернуло: отец всякий раз ее цитировал, когда кто-то из них затруднял воплощение очередного проекта Фэнгов.

– И я вовсе не шутил, – продолжал Хобарт. – Вот поэтому-то я никогда не был женат и вообще никогда никем всерьез не увлекался. А ваши родители решили, что сумеют найти какой-то способ преодолеть эту мою теорию, сумеют создать то, что полностью опровергнет мои слова. И вот они так тесно переплели свою семью с искусством, что разъединить это уже было невозможно. Они и вас обоих превратили в свое творчество. И это на самом деле было потрясающе! Но время шло, и может, оттого, что я никогда всерьез не полагался на свои более ранние успехи, а может, потому, что просто вашим родителям завидовал, – только однажды я понял, что не могу видеть ни одно из творений Фэнгов, не испытывая при этом леденящего душу ужаса, что с вами обоими совершается нечто непоправимое. И Калеб это понял. Он уловил мои невысказанные суждения об их работах. И вот довольно скоро он перестал мне писать и вообще прервал всякое со мной общение, сохранив свое право на собственное видение искусства. Родители ваши оказались правы. Они победили меня, полностью вывернув мою теорию. Дети не убивают искусство – искусство убивает детей.

От этих слов у Анни будто электрический ток пробежал по телу вверх и вниз. Хобарт смотрел на нее так, словно считал себя ответственным за все, что происходит и в ее жизни, и в жизни Бастера. В его лице была печаль, которую Анни не в силах была полностью постичь.

– Несправедливо так говорить, – сказала Анни, которая не могла не взять сторону родителей – не важно, в какой степени она была согласна с Ваксманом. Она не хотела Хобартовой жалости… или, может быть, не хотела, чтобы ее с такой легкостью жалели?

– Но мы-то всё же живы, – напомнил Бастер, и Хобарт поднял ладони, словно сдаваясь.

– Да, это верно, – ответил он, с грустью посмотрев на них обоих.

– Значит, мы просто дадим им исчезнуть? – спросила Анни. – Просто позволим им это провернуть?

– Похоже, только начиная об этом думать, вы злитесь на родителей за то, что они не подключили к этому делу вас, за то, что заставили вас считать их мертвыми.

– А как еще нам об этом думать? – вскинулся Бастер.

– Что ваши родители наконец-то просчитались, – невозмутимо ответил Хобарт. – Что они, как-то по неосторожности, распустили те нити, что скрепляли семью с искусством, и теперь вы оба свободны.

Ни Анни, ни Бастер, услышав это, даже не шелохнулись. Анни ждала, что Хобарт скажет дальше, с трудом пока что признавая, сколько разумного смысла кроется в его словах.

– Вам нет вовсе надобности следовать за вашими родителями по всей стране, скрываясь от всех и заставляя свою жизнь подождать до тех пор, пока мир не узнает об их последней в жизни акции. Они забыли привязать вас к себе – и теперь вы не обязаны идти за ними. Разве это не кажется вам добрым поворотом?

– Очень трудно воспринимать это именно так, – призналась Анни.

– А мне думается, что так оно и есть, – сказал Хобарт, – когда они целую жизнь прожили себе на уме.

– Не уверен, что мне хочется думать об этом в таком ключе, – присоединился к сестре Бастер.

– А что вы оба хотите получить, если вам все ж таки удастся найти родителей? Чего вы этим добьетесь?

Анни, которая, как ни удивительно, еще ни разу не побывала на кушетке у психотерапевта, испытала стойкое чувство, будто сейчас как раз вовсю проходит курс лечения. Впрочем, это ни в малейшей степени ей не помогло. Ее тонкие длинные пальцы снова сжались в крохотные крепкие кулачки, готовые крушить все и вся. Мысленно напрягшись, она попыталась найти ответ на вопрос Хобарта, и, поскольку никакого подходящего ответа у нее так и не нарисовалось, Анни откинулась на спинку дивана, чувствуя себя будто в тупике.

И тут заговорил Бастер:

– Мы хотим их найти и показать им, что они не могут делать все, что им захочется, просто потому, что им это, видите ли, кажется прекрасным.

– Не стоит потраченных усилий, – отозвался Хобарт. – Мне очень жаль, Бастер и Анни, но даже если вы им это и покажете – не думаю, что они сделают какой-то вывод. Ваши родители, как и многие художники, просто не способны признать сей факт. Калеб с Камиллой большую часть своей жизни уверяли себя, что искусство – это единственное, что действительно что-то на свете значит.

– Можете вы, по крайней мере, вспомнить хоть кого-нибудь, кто мог бы нам помочь? – все еще силясь произвести впечатление человека адекватного, сказала Анни, следуя их с Бастером плану действий независимо от того, имело ли это дальше какой-то смысл.

– Ни од-но-го. Их агент – как вы, вероятно, знаете сами – некоторое время назад ушел в мир иной, и они с тех пор так и не удосужились подыскать себе другого представителя. В художественных кругах у них было очень мало друзей – если вообще таковые имелись. И скажу точно, никто больше не делал такого рода вещей, как они. Был один господин, который написал книгу о вашей семье, – но я даже представить не могу, ни при каких обстоятельствах, чтобы ваши родители с ним как-то общались.

Автором, о котором вспомнил Хобарт, был Александр Шер – художественный критик, написавший целое критическое исследование творчества Фэнгов «Однажды укушенный[30]: Обзор каверзного искусства Калеба и Камиллы Фэнг». Ему удалось уболтать Калеба с Камиллой дать ему несколько долгих интервью – как по телефону, так и лично. Бастеру и Анни разговаривать с ним не разрешили. Когда выяснилось, что у Александра Шера имеются кое-какие серьезные замечания к их творчеству, Калеб с Камиллой сразу оборвали всякое с ним общение и попытались даже подбить издателя «зарезать» книгу, однако безрезультатно. Книга была опубликована, но особой ценности не представляла: еще задолго до Александра Шера люди пытались постичь смысл творчества Фэнгов, определить ценность этого вида искусства.

– Критиковать искусство – все равно что препарировать дохлую лягушку, – обмолвился Калеб, когда вышла книга Шера. – Они старательно изучают все ее кишки, и дерьмо, и разные органы, в то время как то, что действительно имеет значение – то, что прежде вдыхало жизнь в это жалкое тело, – уже давно исчезло. Для искусства это уже ничто.

Когда Анни с Бастером спросили, зачем же тогда их родители сперва согласились поговорить с Шером, мать ответила:

– Если не зацикливаться на поисках чего-то особо ценного, то, пожалуй, даже забавно, когда кто-то немного пороется в кишках и крови.

Хобарт продолжил перечислять возможных сподвижников Фэнгов, причем ни один из них не был известен Анни с Бастером.

– Помню еще двоих художников, которые от вашей четверки были совершенно без ума. Один из них – Дональд какой-то там – был, в сущности, настоящий вандал, творивший ужасные вещи по отношению к уже существующим произведениям искусства. Это был в высшей степени невежественный индивид – но перед вашими родителями он тем не менее трепетал.

– А где он? – спросила Анни.

– Помер, – легко ответил Хобарт. – Свалил на себя какую-то скульптуру, которую пытался разобрать, и проломил себе череп.

– А другой кто? – вспомнила Анни, которая поймала себя на том, что с искренним изумлением узнает о своих родителях какие-то новые, пусть даже и незначительные, подробности.

– Это была женщина – кстати, моя бывшая студентка, – которой удалось как-то сблизиться с вашими родителями. Она была молода и красива и таила в себе способность многое вокруг себя усложнять. – Хобарт сделал паузу, дабы убедиться, что собеседники уловили смысл его слов. Анни выдержала бесстрастное выражение лица, и старик сказал: – Секс – вот на что я тут намекаю. Впрочем, довольно скоро она исчезла с их небосклона, как только стало ясно, что у ваших родителей нет никаких иных интересов, кроме как творить искусство. Кажется, совсем недавно я читал в бюллетене о выпускниках, что она вышла замуж, завела детей, оказавшись совершенно нормальным человеком. Обычно такое бывает неприятно узнать – но для нее это был наилучший вариант. Если ты ужасен как художник, то самая обыкновенная жизнь – идеальное для тебя спасение.

Анни вдруг ясно вспомнила на удивление молодую женщину, что помогала ее родителям делать какую-то из ранних их работ. Звали ее Бонни или, может быть, Бетти. Она держалась так, будто Анни с Бастером вовсе не существовало, не признавая никого, кроме тех двух художников, на которых она надеялась произвести впечатление. Вообще, нередко люди, терявшие голову от Калеба с Камиллой, держались так, будто Бастер с Анни невидимки, чтобы фокусироваться исключительно на Фэнгах-старших. И это, по крайней мере, для Анни – было вполне объяснимо.

– А еще кто-нибудь есть? – спросила она Хобарта, но тот лишь покачал головой.

Уже становилось поздно, и небо прямо на глазах, точно по волшебству, делалось темнее и темнее. Старик еще пытался сидеть прямо, однако плечи у него заметно опали, и руки мелко тряслись, будто он пытался удержать в ладонях какого-то маленького и перепуганного зверька.

– Больше никому и никогда не удавалось сблизиться с Калебом и Камиллой, – ответил он наконец. – В вашем маленьком мирке существовали только вы четверо. И никто не смог бы с этим потягаться.

По его интонации Анни так и не поняла, хорошо это или плохо. Как все-таки, по мнению Хобарта: родители любили их или держали заложниками искусства? А спросить его об этом напрямик Анни страшилась.

– Пожалуй, мы уже оставим вас в тиши и уединении, – сказала она. – Мы и так вас, наверное, порядком утомили.

– Не уходите, – подскочил внезапно Хобарт. – Уже поздно. Вы можете у меня переночевать. Сейчас я приготовлю ужин.

Но Анни замотала головой. Бастер незаметно подтолкнул ее локтем, но сестра осталась непреклонна:

– Нам уже пора.

– У нас даже не получилось поговорить о моей работе, – попытался уговорить их Хобарт. В нем настолько зримо сквозило отчаяние, что казалось, будто его тело вот-вот расплывется, расширится и займет столько места, что Анни с Бастером окажутся в этой гостиной безнадежно зажатыми в угол.

– Нам надо успеть на самолет, – сказала Анни, хотя у них не было ни билетов в обратную сторону, ни места, где остановиться на ночлег. – Спасибо за вашу помощь.

– Да ни черта я вам не помог, – пожал плечами Хобарт. – Всего лишь дал совет, которому, сдается мне, вы вряд ли последуете.

Старик заключил Анни в объятия, поцеловал ее, потом пожал руку Бастеру.

– Знаете, вы оба – великие художники, – сказал Хобарт, уже провожая гостей к их прокатному автомобилю. – Вы умеете отделять искусство от реальности. Большинство из нас этого, увы, не умеют.

– До свидания, Хобарт, – кивнула Анни, заводя двигатель.

– Приезжайте как-нибудь, – сказал им старик.

Анни плавно вдавила педаль газа, и машина медленно покатилась по подъездной дороге. В зеркало заднего вида Анни краем глаза пронаблюдала, как Хобарт прошаркал назад к дому, закрыл за собой дверь, и тут же весь дом погрузился в темноту.

По пути к Сан-Франциско Бастер спросил, что они предпримут дальше. Варианты действий у них были настолько ограничены, что очень трудно было избавиться от ощущения полного провала. Что еще им оставалось, кроме как вернуться домой? Никаких зацепок у них так и не было, а после разговора с Хобартом полопались и немногие жалкие надежды. Анни теперь вообще не представляла, как продолжать поиски.

Вскоре Бастер уже спал, тихонько похрапывая на пассажирском сиденье. Анни жала на газ, далеко прорезывая фарами сгустившийся впереди мрак и ясно понимая, что им больше ничего не остается предпринять. Ее не покидало ощущение, что это какое-то негласное состязание, и родители сейчас просто соревнуются с ней и Бастером. И, следуя этой линии мышления, она не могла не признать, что Калеб с Камиллой их победили. Родители ее куда-то исчезли на неопределенный срок, если вообще не навсегда, и притом единственное, что приходило ей в голову сделать, – это просто вернуться домой.

Приехав к аэропорту слишком поздно, чтобы успеть на какой-либо рейс, Анни запарковалась на длительную стоянку и откинула свое сиденье. Едва она сомкнула глаза, как Бастер в полусне спросил:

– И что теперь?

– Утром вернемся назад, в Теннесси.

– А насчет мамы с папой?

– Может, Хобарт и прав, – сказала Анни, озвучив наконец все то, над чем она размышляла последние пару часов. – Очень может статься, что они по оплошности так дистанцировались от нас – не подумав, что мы можем просто взять и забыть о них. Возможно, как раз сейчас мы оказались в позиции силы.

В той игре, которая, по ее мнению, развернулась между родителями и ею с Бастером, единственный возможный способ сейчас победить – это просто самим завершить игру на собственных условиях.

– Может быть, – без особой уверенности отозвался Бастер, и не успела Анни еще ему что-то сказать, как он снова провалился в сон.

Анни закрыла глаза, чувствуя себя в этой машине, точно в тонкой капсуле, защищающей их от остального мира. И, запершись вместе с братом в этом объекте, совершившем наконец полную и окончательную остановку, она уснула, причем так основательно, как не спала уже долгие недели.

Анни с Бастером почти что каждый день связывались с полицией, чтобы узнать, не выяснилось ли что новое насчет их родителей, – однако на кредитных картах Фэнгов-старших не наблюдалось никаких финансовых подвижек, как не поступало и никаких сообщений насчет каких-либо странно ведущих себя людей, подпадающих под их описание.

Анни каждый день занималась тем, что прибирала в доме, готовила им с братом еду, устраивала себе трехмильную пробежку и непременно смотрела хотя бы один старый фильм на видеоплеере, в то время как Бастер сидел целыми днями, запершись у себя в комнате, работая над чем-то очень для себя важным, чего он пока что не мог объяснить сестре.

Один раз она зашла к нему в комнату, когда брат что-то набивал на компьютере, и увидела возле него листок бумаги, на котором была написана какая-то странная неразбериха: Мы беглецы… Мы точно беглецы… Мы существуем на краю… Мы на краю… Законники гоняются за нами… Законники уже сбились с ног, гоняясь за нами… В поселке полно золотоискателей… Трущобы, сплошь заселенные золотоискателями… Мы живем на краю… трущоб, сплошь заселенных золотоискателями. Мы беглецы, скрывающиеся от полиции, и законники уже сбились с ног, гоняясь за нами… Мы..? На краю..?

– Бастер, – недоуменно спросила Анни, указывая на написанное. – Что это?

Брат покачал головой.

– Не могу пока что сказать точно, – ответил Бастер, – но собираюсь это выяснить.

Анни оставила его и дальше трудиться за компьютером, с неистовым стуком по клавишам создавая что-то из ничего. Сейчас она слегка даже завидовала брату – тому, с какой легкостью он мог сам с собою творить свое искусство. В отличие от Бастера она нуждалась в сценаристах вроде Дэниела, которые написали бы для нее текст, в режиссерах вроде Фримэна, которые сказали бы ей, как надо этот текст произносить, в актерах вроде Минды, с которыми она должна взаимодействовать в кадре. Прежде ей всегда казалось, что вечное одиночество Бастера – когда он пишет что-то, запершись один в своей крохотной комнатушке, – только способствует его саморазрушению. Теперь же, напротив, Анни решила, что, пожалуй, даже очень интересно что-либо творить, когда никто больше не вмешивается в процесс. И все же лично для себя Анни не могла представить ничего иного, кроме актерского ремесла: чтобы читать написанный кем-то текст, наделяя его достоверностью, и двигаться в указанном режиссером направлении, придавая каждому своему действию естественность, и бросать влюбленные взоры на другого актера, убеждая себя при этом, что ты его искренне любишь.

Отправившись к себе, Анни взялась смотреть фильм, в котором героиня – прекрасная хищница – остановилась под светофором с носовым платком во рту, превращаясь из пантеры обратно в женщину. Анни даже пожалела, что ей не случилось быть актрисой в ту давнюю пору, когда вокруг было столько всего диковинного и невероятного, и притом никто этого как будто даже не замечал.

За все время после поездки в Лос-Анджелес Анни всего один раз заглядывала в электронную почту. Там оказалось послание от Дэниела, которое она удалила, даже не читая. Еще было письмо от ее агента, идущее под темой «Пересмотр наших деловых отношений». Его Анни тоже удалила, не читая. Больше в «ящике» не было ничего, кроме спама.

Загрузив опять компьютер, Анни обнаружила, что ее ждет новое сообщение от Люси Уэйн, режиссера «Крайнего срока». Они не общались уже довольно долго: съемки у Фримэна и последовавшая за этим шумиха вокруг ее личной жизни настолько выбили Анни из колеи, что она избегала каких-либо контактов с Люси, боясь услышать, как сильно ее разочаровала. В теме письма значилось: «Новости». Анни «кликнула» сообщение и стала читать:

Привет, Анни!

Сотню раз пыталась тебе дозвониться. Агент твой сказал, что ты ушла в самоволку, но все же дал мне твой е-мэйл, чтобы я сама попыталась с тобой связаться. Я и так все время думаю о тебе, а узнав насчет твоих родителей, всерьез забеспокоилась. Надеюсь, ты в порядке, хотя понятно, что ситуация у тебя сейчас не из лучших. Я знаю, сколь сложными были ваши отношения с Калебом и Камиллой. Хотя мы с тобой и не общались уже приличное время, я была бы рада снова тебя видеть.

Главная причина, по которой я тебе пишу, в том, что я закончила наконец сценарий к своему следующему фильму, и в связи с этим очень много о тебе думаю. Моя новая героиня – женщина, о которой я пишу последние года полтора, – такая личность, которую я никак не могу вообразить иначе, как не вспомнив при этом тебя. Пожалуй, этот персонаж вообще во многих отношениях прописан с мыслями о тебе. Не знаю, каковы твои нынешние обстоятельства и насколько тебе сейчас вообще интересны какие-либо съемки, – но мне кажется, ты просто идеально подходишь на эту роль. Сейчас я пытаюсь пробить финансирование, хотя, после того как «Парамаунт» всем своим бредом практически убил мой последний фильм, подумываю снова пойти собственным, независимым путем. Так что денег много не ожидается, но, надеюсь, ты на это согласишься. Высылаю тебе в прикреплении сценарий, чтобы ты могла, коли будет желание, с ним ознакомиться. Была бы рада услышать на этот счет твои соображения и пожелания и еще была бы рада вновь поработать с тобой в одной команде. Очень хотелось бы снова испытать тот азарт и прилив вдохновения, что владели мной при съемках «Крайнего срока», и огромная заслуга в том принадлежала именно тебе.

Напиши мне, если будет возможность,

Твоя Люси Уэйн.

До того как стать сценаристом и режиссером картины «Крайний срок», Люси, родители которой были совсем малоизвестными фотографами, работала концептуальным художником при какой-то знаменитости чикагской арт-сцены.

Как-то раз Люси навышивала крестиком множество тонких шерстяных одеял, выведя черными нитями причудливые надписи типа: Это лучшее, что я мог бы сделать для тебя, или Беги босой к океану и обратно, или Всплесни руками и вызови дождь. Затем пораздавала эти одеяла городским бездомным – и очень скоро весь Чикаго запестрел необычными билбордами размером с одеяло. Тогда Люси с видеокамерой в руках обошла город в поисках своих рукоделий, предполагая то, что из этого в итоге получилось, показать в художественных галереях. Потом, снабдив отснятый материал повествования, Люси превратила это в несколько короткометражных фильмов, с которыми умудрилась поучаствовать в различных кинофестивалях, тем самым окончательно и бесповоротно втянувшись в кинопроизводство.

Анни припомнилось, с каким благоговейным восторгом Люси встретила тот факт, что Анни Фэнг и являлась некогда тем самым «чадом А».

– Я просто влюблена была в твоих родителей, – сказала ей Люси. – Как же я тогда хотела быть их ребенком!

Анни, на тот момент своей жизни пытавшаяся избегать какой бы то ни было причастности к наследию Фэнгов, в ответ лишь заметила:

– Они б тебя порвали на кусочки.

Новый сценарий Люси под названием «Одержимые огнем» рассказывал о женщине, устраивающейся смотрительницей дома к одной семейной паре в Западной Канаде, чьи дети время от времени непроизвольно воспламеняются. Сами дети от этого не получают ни малейших повреждений, чего не скажешь об их жилище, поэтому героине в первую очередь вменяется в обязанности беречь от сожжения особняк, своевременно подавляя пламя. Глава семейства с супругой – господа богатые, сугубо рациональные и крайне бессердечные – правят в своем доме с непреклонной суровостью, выискивая малейшие оплошности смотрительницы. Их четверо отпрысков – в возрастном диапазоне от шести до пятнадцати лет – детки очень милые, но, в силу сложившихся обстоятельств, чрезвычайно одинокие. Родители с нескрываемым отвращением относятся к несчастному «недугу» своих чад, поэтому как в плане развлечений, так и связи с внешним миром детям остается уповать лишь на смотрительницу. Со временем женщина все лучше и искуснее справляется со своими обязанностями, при этом в ней развивается одержимость огнем, спичками, искрами и прочим в том же духе, и ей приходится все сильнее удерживать себя от соблазна самой спровоцировать детей к самовозгоранию. В финале фильма их дом – ну а как же иначе! – сгорает дотла, героиня, схватив в охапку сразу четверых детей, вытаскивает их из пламени, оставляя родителей позади, после чего увозит отроков из Британской Колумбии к вечным холодам Юкона.

Анни не могли не растрогать непривычные для нее чувства, описанные в сценарии, и то малоприятное положение, в котором эта женщина очутилась, глубоко проникнувшись нависшей над семьей опасностью. Будущий фильм, снимать который понадобится главным образом в одном и том же месте, в особняке, уже сейчас нес в себе жуткое ощущение клаустрофобии и постоянной угрозы пожара, и Анни заранее предвкушала, насколько трудными и в то же время захватывающими будут съемки этой картины, если все эти эмоции удастся соединить. Как и «Крайний срок», фильм этот был о человеке, который всецело предается худшим своим побуждениям – и которому каким-то образом удается это испытание пережить.

Это что же, выходит, Люси видит ее именно такой: женщиной, которая вечно совершает самый что ни на есть ужасный выбор и при этом всё ей нипочем?

Свернув «окно» с текстом, Анни написала Люси лаконичный ответ: «Мне понравилось. Я в деле».

Отправив электронное письмо, Анни нарисовала мысленно картину будущего, в котором уже не будет никаких поисков родителей. А потом, войдя в азарт, вообразила будущее, в котором родители уже нашлись. А потом – поскольку пресечь этот разгулявшийся и совершенно беспочвенный оптимизм было просто некому – Анни нарисовала будущее, в котором ее родителей вообще никогда не существовало.

И едва она представила себе такое чудо, едва оно обрело какие-то зримые формы – как видение вспыхнуло перед ней в воздухе, мигом испарившись, и Анни осознала, что без родителей ей самой путь в этот мир был бы попросту закрыт. И как бы ни пыталась, Анни никак не могла придумать себе способ явиться сюда до матери с отцом, каким-то образом их опередив. Сперва все равно должны были возникнуть родители – молодые и совсем еще неопытные, совершенно не сведущие, что их дети уже неумолимо движутся им навстречу, ожидая, когда же их нарекут Анни и Бастером.

«Свет! Камера! Начали!» 1985 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

Бонни тихо наблюдала, как Фэнги – каждый сам по себе, словно не замечая присутствия остальных, – меряют шагами студию. Они просто ждали того, что произойдет дальше. Лица у них были настолько безучастными ко всему, что Бонни даже казалось, это не люди, а роботы, запрограммированные исполнить свою роль без малейших отступлений, – какой бы ужасной ни была вокруг обстановка и какой бы страшный беспорядок из этого неминуемо ни проистек.

Наконец, все идеально подготовив к съемке, Калеб поднялся с режиссерского кресла и встал за спиной оператора.

– Начали! – крикнул он.

И вот тут-то Бонни, уже вспотевшая под костюмом няни и не способная унять дрожь в руках, всерьез задумалась: а как она вообще собирается держаться вровень с этой необыкновенной семейкой, да еще и помогать им творить прекрасное?

* * *

О Фэнгах она узнала не так давно, всего несколько месяцев назад, на курсе Хобарта Ваксмана по «Введению в смысловое и концептуальное искусство». На занятии они изучали одну из ранних работ Фэнгов, в которой Калеб Фэнг приделал к спине несколько самодельных, похожих на осветительные патроны устройств и, расхаживая по наводненному народом торговому центру с девятимесячным сыном на руках, внезапно окутался пламенем. Огонь выбивался у него из-под куртки, из штанин вовсю струился дым – а он продолжал ходить по моллу с ребенком на руках. Весь этот ивент снимала на камеру Камилла, которая стояла на втором этаже центра и, перегнувшись через перила, пыталась получше поймать в объектив совершенно ничего не выражавшие лица как Калеба, так и малыша, что было совсем уж поразительно, – а тем временем окружавшие их любители шопинга застывали в недоумении перед разворачивавшейся у них на глазах сценой.

– Все это, – сказал Хобарт аудитории, – настолько элементарно и первозданно, настолько не обременено какими-либо прежними традициями, что едва не искажает само понятие искусства. Фэнги, образно выражаясь, просто швырнули самих себя, точно ручные гранаты, в открытое пространство и стали ждать, когда же произойдет взрыв. У них не было никаких иных ожиданий, кроме как вызвать хаос. И случись вам оказаться среди тех, кто засвидетельствовал это собственными глазами, вас бы глубоко поразил тот факт, что Фэнгов как будто мало заботили как психические переживания, так и порой физическая боль, без которых обычно не обходились их перформансы.

Студентка завороженно глядела, как Фэнг, явно превозмогавший боль от нешуточных ожогов по всему телу, твердой поступью прошел через весь молл, гипнотизируя девушку буквально каждым своим движением. Объятый пламенем, Калеб Фэнг невозмутимо шел вперед, прикрывая собственного сына от жарких языков огня. Все это казалось настолько бессмысленным и в то же время настолько притягательным, что Бонни в тот же миг влюбилась – причем не столько в искусство Фэнгов, сколько в них самих.

Немного пофлиртовав с Хобартом Ваксманом – а Бонни лишь недавно научилась использовать свою незаурядную красоту для получения какой-то для себя выгоды, – студентка раздобыла у него почтовый адрес Фэнгов. И вот она принялась писать Калебу с Камиллой письмо за письмом, надеясь однажды получить ответ, хотя сама еще толком не знала, что хочет им предложить. Бонни поведала им о собственной художественной мечте, которая состояла лишь в том, чтобы сделаться еще одним необходимым компонентом в разыгрываемых Фэнгами ивентах и перформансах.

От Фэнгов никакого ответа не приходило, и Бонни не могла их за то винить. Они создавали нечто прекрасное и совершенное – с чего бы им вдруг прерывать этот процесс, чтобы включить в него еще одного участника, тем более не имеющего своего художественного видения!

Теперь Бонни месяцами пыталась придумать какой-то собственный перформанс, некое оригинальное разоблачение абсурдности бытия – но не могла похвастаться ни малейшим проблеском новых идей. Глядя на уже созданные кем-то произведения, она могла безошибочно определить, почему та или иная работа снискала успех или, напротив, провалилась. Но вот взять это свое понимание и воплотить во что-то полностью самобытное, или хотя бы по-новому интерпретировать нечто уже существующее – этого Бонни никак не удавалось. Как однажды, насколько мог доброжелательнее, объяснил ей Хобарт, она была просто-напросто критик.

Бонни просмотрела несколько других видеозаписей Фэнгов, что дал ей на время Хобарт. Они оказались в таком зернистом качестве и так неумело кадрированы, что порой даже трудно было с ходу определить, что же там на самом деле происходит. Вот если бы Фэнги могли организовывать свои действа с правильной подсветкой, с оператором, который точно бы знал, что ему надо снимать, да еще бы с несколькими камерами, чтобы поймать все нюансы происходящего! Если бы Фэнги могли создавать свои произведения так, будто снимают фильмы! Но Бонни прекрасно понимала, что это невозможно. Привлекая внимание к тому факту, что вот-вот должно нечто произойти и это нечто надо запечатлеть камерой, неизбежно теряешь наиважнейший аспект самого перформанса.

И тогда ее осенило, что же она может предложить Фэнгам, как способна усовершенствовать их работу, как может сделать себя необходимой. Они могли бы использовать оборудование, предназначенное для настоящих киносъемок, а также всех тех людей, благодаря которым кино способно радовать глаз и в то же время сохранять столь необходимую для их творчества спонтанность. Все это казалось настолько идеальным вариантом, что впервые за все время Бонни допустила хоть какую-то надежду, что, несмотря ни на что, она все же может творить искусство.

Калеб вылетел в Лос-Анджелес, чтобы поработать с Бонни, Камилла же с детьми остались дома готовиться к предстоящим ролям.

Когда Бонни встретила его в аэропорту – в коротком-прекоротком платьице, с очень пышно начесанными волосами, создававшими впечатление, будто они льются с огромной высоты и прямо к ногам Калеба, – он просто пожал ей руку и тут же принялся вкратце излагать, что именно ему понадобится, дабы воплотить свой замысел в реальность. С трудом отыскав в сумочке блокнот, Бонни заторопилась вслед за Калебом, записывая выпаливаемые им в спешке указания, которые, как он ожидал, должны были быть выполнены слово в слово.

– Я вынужден поверить на слово, что вы талантливая девушка, – сказал он, когда наконец усевшись к ней в машину, они мчались по городским улицам. – В моей семье прежде всего ценится именно талант. Так что я буду исходить из того, что вы действительно способны сделать то, что я вас попрошу.

– Я сделаю все, чего бы вы ни пожелали, Калеб, – кивнула Бонни. – Что бы вы ни попросили меня сделать, вы убедитесь, что все так и будет.

Калеб улыбнулся, побарабанил пальцами себе по бедру.

– Это будет нечто совершенно особенное, Бонни, – загадочно сказал он. – Новый сюжет для семейки Фэнг.

И хотя открыто сам он об этом не сказал, Бонни осмелилась поверить, что теперь она тоже является частью этой семейки.

Вместе они весьма оперативно поработали, арендовав на неделю кинокамеры, осветительную аппаратуру, а также небольшое студийное пространство. Наняли на три дня команду киношников для короткометражного фильма, пообещав оплату наличными вперед. Еще наняли команду документалистов, чтобы они снимали, как создается новый фильм. Калеб усиленно дорабатывал сценарий, а Бонни, вот уже две недели пропуская занятия, каждое утро приезжала в отель к Калебу докладывать, как движутся дела.

– Я хочу, чтобы вы тоже снялись в фильме, – сказал ей как-то Фэнг, и Бонни почувствовала себя так, будто между ними вдруг стала возможна настоящая близость. Но Калеб никогда не проявлял к ней ни малейшего физического влечения. Все его внимание было сосредоточено лишь на одном – сотворении чего-то невероятного и потрясающего, – и это возбуждало Бонни еще сильней.

Наконец приехало остальное семейство Фэнг. Их дети, Анни и Бастер, оказались настолько лишены всяческих эмоций, что Бонни рядом с ними ощущала себя крайне неловко. Хотя им было всего лишь восемь и шесть лет, они вели себя как крошечные взрослые, и Бонни, которая пока что себя взрослой не шибко ощущала, решила, что ей будет удобнее этих детей попросту избегать. Они всё затевали какие-то замысловатые игры, которые для Бонни были непонятны, и играли в них часами, не обращая внимания на то, что происходит с ними в одной комнате, пока наконец кто-то из родителей не призывал их – и тогда дети немедленно прекращали игру и торопились к Калебу с Камиллой.

А сама Камилла… Да, для Бонни эта женщина была просто непостижима! Она относилась к студентке исключительно тепло, постоянно подбадривая ее словами поддержки, и в конце концов Бонни поймала себя на мысли, что, возможно, вместо Калеба она была бы совсем не прочь переспать с Камиллой. В какой-то момент Бонни поняла, что ей уже совершенно безразлично, каким путем ей удастся проникнуть в эту семью. Ей просто хотелось стать одной из них.

И вот наконец камеры заработали, и Бонни, в роли няни, ввела детей в комнату. Камилла, игравшая их прикованную к постели мать, обессиленно приподнялась на подушках и позвала детей к себе поближе:

– Дайте же мне взглянуть на моих прекрасных крошек!

Не успела она закончить реплику, как Калеб крикнул:

– Стоп!

Команда операторов стала готовиться к пересъемке сцены, а Калеб сказал:

– Слушай, Джейн, давай-ка немного больше эмоций. Ты уже несколько месяцев не видела своих детей – и вдруг они входят! Просекаешь мою мысль?

Камилла кивнула в ответ:

– Хорошо, сделаю.

Свет! Камера! Начали!

Бонни снова ввела детей в комнату, и Камилла, подавшись вперед, вскричала:

– Дайте же мне взглянуть на моих прекрасных крошек!

– Стоп! – заорал Калеб. – Слушай, здесь, пожалуй, немного перебор с эмоциями. Ты же умираешь от рака. Изобрази-ка нечто среднее.

– Поняла, – ответила Камилла и в знак согласия приподняла большие пальцы.

Свет! Камера! Начали!

Бонни ввела детей в комнату, и Калеб тут же закричал:

– Стоп!

Команда обычных киношников разбрелась по площадке, а документалисты сфокусировали камеры на Калебе.

– Слушай, Бонни, – заговорил он. – Мне кажется, ты слишком уж быстро заводишь детей в комнату. У них мама при смерти, ей очень плохо. Ты должна быть в нерешительности: стоит ли показывать детям, что сталось с их матерью.

Бонни согласно кивнула, от волнения не в силах что-либо ответить.

Свет! Камера! Начали!

Бонни ввела детей в комнату, Камилла подалась вперед со словами:

– Дайте же мне взглянуть на моих прекрасных крошек!

И Калеб тут же крикнул:

– Стоп!

Он прижал ко лбу указательный палец, о чем-то напряженно раздумывая, и наконец изрек:

– Джейн, а давай-ка попробуй сказать ту же реплику, только без слова «прекрасных», ладно? Мне кажется, выходит как-то тяжеловато.

Камилла снова подняла в ответ большие пальцы.

Свет! Камера! Начали!

Бонни ввела детей в комнату, Камилла подалась вперед:

– Дайте же мне взглянуть на моих кро…

– О нет! Стоп! Слушай, извини, Джейн, но здесь это слово «прекрасных» просто само просится. Извини!

Свет! Камера! Начали!

Бонни ввела детей в комнату, и Калеб тут же закричал:

– Стоп! Слушайте, дети, вы как-то не так входите. Вы же совсем не двигаете руками. Это выглядит странно. Можете вы ради меня пошевелить ручками?

Анни с Бастером кивнули.

Свет! Камера! Начали!

Бонни ввела детей в комнату, Камилла подалась вперед со словами:

– Дайте же мне взглянуть на моих прекрасных крошек!

– Стоп! – крикнул Калеб. – Нет, погодите, я извиняюсь. Мы что, решили вернуться к реплике с «прекрасными крошками»?

Терпеливо улыбнувшись, Камилла ответила:

– Ну да, решили. Ты как раз и хотел оставить «прекрасных крошек».

– Ладно, – поднял ладони Калеб, словно извиняясь. – Сделаем это следующим дублем.

Свет! Камера! Начали!

Бонни ввела детей в комнату, Камилла подалась вперед… И Калеб заорал:

– Стоп! Слушай, Джейн, ты слишком уж сильно наклоняешься вперед. От этого просто сквозит отчаянием. Мне нужно медленное, размеренное движение в сторону деток. «Прекрасных крошек».

Улыбка у Камиллы сделалась напряженнее.

– А может, ты сам мне покажешь, чего ты от меня хочешь?

Но Калеб лишь отмахнулся:

– Я узнаю, когда сам увижу.

Свет! Камера! Начали!

Бонни ввела детей в комнату, и Камилла подалась вперед со словами:

– Дайте же мне взглянуть на моих прекрасных крошек!

Тут Калеб, естественно, заорал:

– Стоп! Послушай-ка, ты в этой реплике как-то проглатываешь «мне». «Дайте-ка мне взглянуть на моих прекрасных крошек». Ты же их не видела несколько месяцев!

Камилла явно не поняла, чего от нее хотят, но тем не менее кивнула:

– Давай попробую.

– У меня уже хорошее предчувствие насчет этого дубля, – заявил Калеб.

Спустя три часа они так и не сумели сделать ни единого, одобренного Калебом, дубля. Обрушивая свое недовольство главным образом на Камиллу, он не забывал при этом еще и обстоятельно отчитывать Анни с Бастером за те очевидные ошибки, что они якобы делали в своих совершенно безгласных ролях. Наконец между дублями дети расплакались, и Калеб не преминул сказать:

– Вот так! Дайте мне эту эмоцию в следующем дубле!

На что Камилла с кровати в непотребном жесте показала ему средний палец:

– Шел бы ты!..

– Начали! – закричал Калеб…

Спустя некоторое время он обнаружил что-то неладное с освещением, потом – с работой кинокамеры, потом – с микрофоном.

– Послушайте, ребята, – подал голос один из киношников, – скажите нам конкретно, чего вы хотите, прежде чем мы станем снимать, – и мы вам это сделаем.

Калеб устремил взгляд на камеру документалистов и скептически помотал головой:

– Я не знаю, что именно я хочу, пока сам этого не увижу.

На что один из операторов огрызнулся:

– Ну знаете, так не работают!

– А я вот так работаю, – злобно фыркнул Калеб. – И у меня за спиной уже десятки престижных наград с разных кинофестивалей!

Свет! Камера! Начали!

Бонни ввела детей в комнату, и Камилла подалась вперед со словами:

– Дайте же мне взглянуть на моих прекрасных крошек!

Калеб ничего не сказал, лишь скрестил на груди руки, и Бонни подвела детей к изножью кровати, чтобы Камилла могла провести рукой по лицу Бастера.

– Стоп! – закричал Калеб. – Я хочу, чтобы ты сначала коснулась лица девочки, а потом уж мальчика.

Камилла в ярости ударила кулаками в подушку:

– Да что тебе опять не слава богу?!

– Я просто хочу, чтобы все было идеально, – ответил Калеб.

Бастер и Анни начали громко всхлипывать, и Камилла прижала обоих детей к себе. Бонни так и не поняла, на самом деле все это или тоже часть перформанса.

Один из киношников попытался урезонить Калеба, примирительно положив ладонь на режиссерское плечо. Но Калеб с силой смахнул его руку прочь.

– Да уберите вы от меня руки! – закричал он. Потом, жестом указав на команду документалистов, потребовал: – Продолжайте снимать! Это процесс рождения гениального шедевра, и вы должны запечатлеть его полностью.

Едва это сказав, Калеб подхватил со своего кресла сценарий и принялся раздирать его на мелкие кусочки.

– Вот так, – приговаривал он, – никакого больше сценария. Будем полностью импровизировать.

Оторопевшие киношники просто замерли вокруг площадки, уставясь на Калеба.

– Свет! Камера! Начали! – заорал тот, однако никто даже не шевельнулся.

Тогда режиссер толкнул оператора к камере, и в этот момент один из киношников бросился на Калеба, захватив его шею и руки в крепкий «замок». Другой вцепился Калебу в ноги, чтобы тот не лягался, и вместе они унесли режиссера с площадки.

Через пять минут не на шутку разбушевавшийся Калеб вернулся и принялся размахивать, точно оружием, режиссерским креслом. Потом выхватил камеру у документалистов и немедленно их всех прогнал.

– Все, снято! – заорал он, и команда поспешно удалилась с площадки, выкрикивая мимоходом ругательства в адрес Калеба.

Едва на площадке не осталось никого, кроме Фэнгов и Бонни, дети мгновенно перестали плакать и заулыбались. Камилла рассмеялась и медленно похлопала в ладоши Калебу, изобразившему низкий поклон. У него шла носом кровь, рубашка была безнадежно разорвана и местами свисала лоскутьями, но Калеб лишь повел плечами и спросил своих домашних:

– Ну, и как оно вам?

Камилла восторженно закивала:

– Совершенно потрясающе!

Бонни между тем не могла и шевельнуться, не в силах оправиться от шока. Лишь где-то через десять минут Калеб заметил, что девушка истерически плачет, и протяжные прерывистые всхлипы у нее постепенно сменяются икотой.

– Бонни, – подошел к ней Калеб, – ты здорово сыграла. Все просто изумительно сделала.

Он поманил к себе остальных членов семьи, и они дружно обступили Бонни, обхватив ее за плечи и гладя по спине.

– Я так испугалась, – всхлипывая, призналась девушка.

– Вот и хорошо, – кивнула Камилла. – Именно это ты и должна была чувствовать.

Они сложили аппаратуру, забрав с собой все отснятое до последнего кадра, чтобы потом сообща это отредактировать. Когда все на площадке было убрано, Калеб предложил всем вместе пойти это отпраздновать, и дети радостно захлопали в ладоши.

– Я думаю, мне все же лучше вернуться домой, – сказала Бонни.

– Самое трудное уже позади, – успокоил ее Калеб. – Теперь можно расслабиться и обсудить, как все прошло.

Но меньше всего на свете Бонни хотелось переживать заново это сумасшествие последних нескольких часов.

– Мне кажется, я не в состоянии, – сказала она. – Мне кажется, я вообще не в состоянии делать то, что делаете вы. Из меня не выйдет настоящий художник.

Камилла ласково коснулась ее руки:

– В первый раз всегда бывает тяжело. На тебя обрушивается столько разных эмоций, и даже не знаешь, которым из них верить. Вроде и знаешь, что это не по-настоящему, но ощущается все настолько реально, что все равно чувствуешь себя не в своей тарелке и ничего не можешь с собой поделать. Но это проходит, можешь мне поверить.

Но Бонни замотала головой:

– Ничего у меня не получится.

– У тебя есть настоящее дарование, Бонни, – стал увещевать ее Калеб. – Из тебя выйдет нечто особенное, вот что я скажу. Ты явишь миру что-то совершенно необычайное, и мы вчетвером будем очень рады это наблюдать.

Вся семейка плотно окружила Бонни и обнимала, и тискала ее в объятиях до тех пор, пока девушка чуть не готова была закричать. Тогда Фэнги разом отпрянули от нее и весело устремились по улице прочь, зримо наэлектризованные радостью от сотворения чего-то действительно значимого. Бонни проследила взглядом, как они постепенно исчезли из виду – столь тесно связанные воедино, что их, казалось, невозможно разделить.

Глава 10

Всякий раз находясь в доме, Бастер никак не мог избавиться от ощущения, будто за ним и сестрой следят. Кто именно, он не мог точно сказать. Или, вернее, мог предположить: Калеб или Камилла. Однажды ночью, не выдержав, Бастер сдвинул с места каждый вентилятор, заглянул под каждый абажур, даже обшарил пальцами волокна ковра, пытаясь найти какое-нибудь подслушивающее устройство. Анни вошла в комнату как раз в тот момент, когда ее брат лежал на полу, проворно водя пальцами по ковру, будто читал что-то по Брайлю.

– Что ты делаешь, Бастер? – опешила она.

Бастер поднял голову, чувствуя, как кровь ударила в уши, а в висках громко застучало.

– Кое-что потерял, – отозвался он.

– Что именно?

– Не знаю, – ответил Бастер, опустив взгляд обратно к ковру.

В душе у него все больше росла уверенность в том, что они с Анни являются некой важной составляющей грандиозного хэппенинга, устроенного их родителями. Те исчезли, и теперь, чтобы завершить произведение, настала пора Анни и Бастеру раскодировать нужную последовательность действий, которая вернет их мать с отцом из небытия. Сколько раз родители погружали их в пугающе незнакомую обстановку какого-нибудь молла или общественного парка, или некой частной вечеринки, прося детей лишь о том, чтобы в любой момент они готовы были раскрыться навстречу каким угодно обстоятельствам, что, точно боги, сотворят их родители. И сколько раз Анни с Бастером – уже на уровне рефлексов настроенным на приятие хаоса, который, стремительно распространяясь вокруг, мгновенно проникал во все живое и неживое, – сколько раз, едва начиналось «событие», им приходилось реагировать на него единственно верным способом, чтобы привести все к наилучшему – вернее, наистраннейшему – исходу.

Сейчас он боялся того, что, если он поведает сестре о своих подозрениях и им понадобится все-таки продолжить поиски родителей, – Анни возьмет да и откажется. Это был вопрос довольно щекотливый – желать чего-то такого, чего, возможно, вовсе не желает его сестра. Сам же Бастер никак не мог свыкнуться с той ситуацией, в которой внезапно очутился, а потому все продолжал старательно прикладываться ухом к стенам дома, пытаясь уловить родительские голоса.

– А вы не пробовали связаться с ними спиритическим путем? – спросила Сюзанна, усевшись к нему в машину.

Двигатель вовсю урчал, в руках Бастер держал экземпляр одного из ее последних рассказов. После возвращения в Теннесси он через день встречался с Сюзанной, дожидаясь ее на парковке перед рестораном «Sonic Drive-In»[31], где она подрабатывала ночами официанткой. Когда у нее случались перерывы, девушка неслась на своих роликах через всю парковку, запрыгивала к нему в салон – да так, что колесики на роликах еще какое-то время продолжали крутиться, – и они вместе обсуждали ее рассказы и то, как их можно «причесать». Он с удовольствием уплетал то, что она ему приносила, и они сидели рядом, едва не касаясь плечами, за стремительно запотевающими окнами авто.

– Что ты сказала? – оторвался Бастер от рассказа.

– Ну, если они умерли, то вы можете попытаться пообщаться с ними посредством спиритического сеанса или чего-то в этом духе. Или через доску Уиджа, например. В «Walmart» ее достать нетрудно.

– Не думаю, что это удачная идея, – покачал головой Бастер. – Я не верю в эту чепуху, а потому не приму ничего, что бы мне там ни сказали. Даже если будут уверять, что родители мертвы и пытаются со мной связаться.

– Я тоже не верю в эту хрень, – пожала плечами Сюзанна. – Но согласись, все же что-то в этом есть. Ты кладешь ладони на маленькую деревянную стрелку и своей энергией заставляешь ее вертеться по доске и что-то тебе там вещать – даже если ты и без того это знал. И ты сам вызываешь слова, которые, может статься, иначе ни за что бы не произнес.

– Мне так не кажется, – буркнул Бастер, желая поскорее сменить тему разговора.

– Похоже, я не совсем понимаю, что происходит, – сказала Сюзанна, внезапно как-то посерьезнев. – Ты думаешь, твои родители погибли?

– Возможно.

– Но в то же время думаешь, что они живы?

– Да, может, и так.

– И ты считаешь, что они, возможно, делают это специально?

– Да.

– И ты не знаешь, как их найти, если они все-таки живы?

– Именно. Мы пытались, но ничего у нас не вышло.

– Ну что, – подытожила Сюзанна, – насколько я понимаю, вы не сможете жить спокойно, пока в точности не выясните, что с ними случилось на самом деле. И у вас больше не осталось никаких здравых соображений насчет того, как отыскать родителей. Так, может, теперь, чтобы их найти, вам надо начать делать какие-нибудь глупости?

– Продолжай, – выпрямился на сиденье Бастер, заинтересовавшись ее странной логикой.

– Вам надо выкинуть какую-нибудь глупость, что-то совершенно неожиданное, и, может быть, как раз это выманит их на свет или позволит вам самим подобраться к ним ближе.

– И ты предлагаешь мне воспользоваться доской Уиджа?

– Можно придумать что-нибудь еще более дурацкое, – кивнула Сюзанна. Девушка напряженно сощурилась, будто ломала голову, придумывая какую-нибудь дикую глупость. Будто обычно никакие дикие глупости ее голову не посещали.

– А что, это здравая мысль, – признал Бастер. – Очень даже неплохо.

– Ты помог мне, – указала Сюзанна на свой рассказ, до такой степени исчирканный красной ручкой Бастера, что теперь уже было совсем непонятно, что именно принадлежит в нем Сюзанне, а что – Фэнгу. – И мне было бы очень приятно, если бы я тоже смогла тебе помочь.

Она быстро поцеловала Бастера в губы, овеяв его запахом майонеза и кетчупа, и тут же укатилась от него на своих роликах, не дав ответить. И он задумчиво глядел вслед девушке, которая с четкой ритмичной отмашкой, словно какой-то точный механизм, быстро скользила к светящимся задним фонарям других машин.

* * *

Бастер вошел в гостиную, где Анни читала книжку из родительской лимитированной коллекции – что-то типа руководства о том, как свергать правительства.

– Кажется, у меня есть одна идея, – сказал Бастер и тут же сконфузился. При этом он не очень понимал: то ли он сконфузился из-за того, что произнес это вслух, то ли из-за того, что на его памяти он говорил эти слова впервые.

– И что у тебя за идея? – поинтересовалась Анни.

– Мы покончим с собой.

– Ужасная идея, – ответила сестра.

– Ну, не на самом деле покончим, а прикинемся, будто убьем себя. Чтобы тем самым заставить маму с папой выйти из укрытия.

– Ага, что годится для гусыни, мол, сгодится и для гусака, – хмыкнула Анни и добавила: – Это не лучшая идея, Бастер.

– Почему же?

– Если они действительно мертвы…

– Но ты же не считаешь, что они мертвы, – с жаром перебил ее Бастер.

– Я не считаю, – согласилась Анни.

– И я не считаю. Так почему бы не попробовать?

– Потому что, если мы притворимся, будто покончили с собой, мы тем самым испоганим себе жизнь ради единственной цели – найти наших родителей, которые намеренно заставляют нас думать, будто они жестоко убиты. По-твоему, это здравая мысль?

– Понимаешь, они ждут, что мы с тобой что-то сделаем, – объяснил Бастер сестре. – Я это чувствую. Я даже в этом уверен. Они где-то прячутся, выжидая, когда мы сделаем следующий ход, – и тогда сложится вся картина.

– Мы не будем этого делать, понял? Мы больше не позволим им вклиниваться в нашу жизнь! – вскинулась Анни, вся напрягшись от гнева. – Они делают нам больно, Бастер! И если они специально мучают нас, чтобы заставить делать то, что им хочется, – то тогда я хочу, чтобы они считались пропавшими навсегда. Я не хочу, чтобы они опять оказались рядом с нами!

Выпалив последние слова, Анни плюхнулась обратно на диван, и ее гнев сменился вдруг глухой тоской, от которой Бастер на некоторое время даже лишился дара речи.

Они всегда будут оказываться в этом тупике. Бастеру хотелось верить, что родители их по-прежнему любят, что все это они спланировали для того лишь, чтобы спасти своих детей от жизненного краха, чтобы сделать их сильнее. Анни же, напротив, была уверена, что родители сотворили нечто исключительно для себя самих и что их совершенно не волнует, сколько страданий они доставят другим ради служения своей идее.

– Так что извини, Бастер, – отрезала Анни, – я не позволю, чтобы они так с нами поступили.

И она вновь уткнулась глазами в книгу.

– Это все не просто так, – сказал Бастер, и тут же потерял мысль, которую хотел донести до сестры. Поэтому он повторил фразу еще раз, уже громче, так что Анни выпустила из рук книгу и уставилась на него.

– Это все не просто так, – снова произнес Бастер, но уже без особой твердости в голосе.

Он представил, будто его родители заключены в нечто вроде подземной камеры, и от шлакобетонных стен их руки постоянно выпачканы меловой пылью. Представил, как по ночам они ежатся от холода и жмутся друг к другу, ожидая, когда же их дети воспользуются ключами, что они в спешке им оставили, и наконец высвободят их из этого кошмара, который они сами же себе и сотворили.

Поднявшись с дивана, Анни притянула к себе брата, легонько приобняв.

– Это все не просто так, черт бы все побрал, – сказал Бастер. – Это хэппенинг, и мы по-любому в него втянуты. И даже если мы ничего не будем делать – мы все равно останемся его частью.

Анни обняла его крепче:

– Они всю жизнь нам испоганили, Бастер.

– Они же не специально, – отозвался брат.

– Но тем не менее это так.

Бастер сидел у себя в комнате, Анни спала за следующей дверью. Воздух гулял сквозь вентиляционные решетки по всему дому, производя тихий шелест, похожий на родительское дыхание. Бастер работал над новым произведением – возможно, даже книгой – и в который раз произносил запавшую ему в память фразу, что повторял как молитву всякий раз, как брался писать свою историю:

– «Мы обитаем на краю трущоб, сплошь заселенных золотоискателями. Мы беглецы, скрывающиеся от полиции, и законники уже сбились с ног, гоняясь за нами».

Теперь он уже знал, что это за беглецы. Брат с сестрой, двойняшки. Сироты. А сирот в этом мире отправляли в жуткие детские дома, где их готовили к следующему в жизни назначению: драться в бойцовской яме с другими детьми ради увеселения богатых и власть имущих. Брат с сестрой сбежали из детдома и вместе с несколькими другими сиротами обустроили себе лагерь на самом краю страны, рассчитывая скрываться в нем до тех пор, пока они не станут взрослыми и потому неинтересными для тех, кто сейчас их разыскивает. Бастер начал роман с тех слов, что озвучил ему с магнитофона отцовский голос, и теперь он настрочил на компьютере уже около девяноста страниц настолько странной писанины, что даже уговаривал себя немного сбавить темп, дать словам получше рассесться на странице, чтобы не поддаться желанию разнести это произведение в клочки.

Бастер сознавал, что у него выходит, – он же был не дурачок! Двойняшки – это он и Анни. А умершие родители, оставившие этих двойняшек сиротами, – это Калеб и Камилла. Арена для боев, где вынуждены сражаться дети, – это для Бастера всего лишь способ написать о жестокости и насилии, что, как он полагал, подведет всему черту. Он уже сейчас понимал, что хорошо эта история не закончится, и все же не имел иного выхода, кроме как эту историю закончить.

Долгие часы он сидел ее писал, пока от изнеможения не свалился в постель, – и вот тогда Бастер испытал творческое удовлетворение, удовольствие от того, что он что-то создал, – пусть даже и не вполне еще успешно, но своими собственными руками.

Когда он обнаружил, что уже не может писать дальше – словно все то, что было дальше, скрывалось от его взора за поворотом сюжета, – Бастер извлек на свет подаренную матерью живописную миниатюру, которую он по-прежнему прятал под кроватью, будто боялся, что долгое пребывание этой картинки в открытом состоянии сделает радиоактивным сам воздух, которым он дышит.

Мальчик на картине и тигр, с которым он отчаянно сражался, настолько переплелись телами, что Бастеру порой казалось, они слились в объятиях, утешая друг друга перед неотвратимостью смерти одного из них. Руки мальчика, обмотанные колючей проволокой, что впивалась ему ржавыми остриями в костяшки пальцев, были написаны настолько мастерски, настолько тщательно, что, когда Бастеру случалось подолгу смотреть на эту картину, у него у самого начинали ныть руки. Спроси его кто, он вряд ли бы мог сказать, кем он позиционирует себя на картинке. Мальчиком? Или же тигром? Или одним из детей, что следят за развернувшейся битвой? Порой Бастер даже представлял, будто он – та самая колючая проволока. Коварное приспособление, взрезающее все, что с ним ни соприкоснется. Или временами рисовал в воображении, будто сам он уже в брюхе у тигра, и мальчик сражается со зверем, чтобы его, Бастера, освободить. Именно эту картину выбрала мать для Бастера и собственноручно ему отдала… И в этот миг – сидя на полу с маминой миниатюрой в руках, – когда все вокруг него застыло в тишине и неподвижности, Бастер вдруг понял, что нашел именно то, что способно вернуть ему с Анни родителей.

Он распахнул дверь в сестрину спальню, скрипнув у входа половицами, и Анни резко подскочила в постели, широко открыв глаза, словно взведенная пружина в тонко откалиброванном механизме.

– Ты чего, Бастер? – спросила она без малейшей сонливости в голосе.

Брат поднял в руке миниатюру.

– Вот, – сказал он, протянув сестре крохотную картину, словно сокровище, которое он по-любому не мог оставить при себе. – Вот так мы их и найдем.

Когда Анни вернулась из кухни, налив себе полную кружку водки, Бастер вовсю раскладывал на полу спальни остальные миниатюры, до сей поры упрятанные у нее в глубине кладовки.

– Мне от этого станут кошмары по ночам являться, Бастер, – сказала ему сестра, но брат все равно продолжил выкладывать, точно плитку, картинку за картинкой, где каждая по-своему обескураживала выписанным на ней воплощением тревоги. Анни сделала добрый глоток из кружки и уселась на кровати. – Ты можешь просто мне сказать, что ты делаешь?

– Эти вот картинки нам помогут, – сказал ей Бастер, проведя рукой по миниатюрам, словно дарил им благословение. – Если мама хотела держать их в таком прямо секрете – с чего бы она стала хранить их у тебя в кладовке? Зачем она спрятала их так, чтобы мы легко смогли их найти?

– От нас она их и не прятала, – заметила Анни. – Она прятала их от Калеба.

– Да, может, оно и так, – кивнул Бастер, с каждым словом все больше оживляясь. – Но это уже кое-что. Это как раз то, что мы давно искали.

– Я не понимаю тебя, Бастер. И вот этого всего, – указала она рукой на картины, явно сторонясь их взглядом, – я тоже не понимаю.

– Это творчество Фэнгов, никому пока в мире не известное. Вряд ли мама действительно хотела, чтобы мы с тобой их уничтожили. Мне кажется, именно так мама с папой и возвратятся назад – для них это хороший вариант наконец проявиться.

– Через эти художества? – недоумевающе спросила Анни.

– Через показ, – поправил ее Бастер. – Нам нужна крупная художественная галерея для показа этих произведений живописи – тайного искусства Камиллы Фэнг. Мы как можно ярче осветим это в прессе, устроим широкое общественное обсуждение – и пусть они попытаются все это сорвать!

– Ты говоришь все это, не подумав, Бастер, – возразила сестра.

– Именно так мы и сможем вытащить их из небытия, – добавил Бастер, с непоколебимой решимостью развеивая все сомнения Анни.

– Нет, – покачала она головой, – я не желаю в этом как-либо участвовать.

Бастер еще раз окинул взглядом картины, которые, несомненно, мать ему оставила не иначе как инструменты к применению. Он представил, как эти миниатюры висят на стенах какой-нибудь престижной галереи, и неисчислимое множество людей один за другим склоняются лицом к крохотным холстам, чтобы поближе рассмотреть их содержание. Бастер вообразил, как сам он стоит посреди этой галереи, и сестра рядом с ним – и вот они видят, как людское море перед ними раздается, и их родители вновь являются миру, возродившись для того, чтобы ни один аспект их творчества не остался без их критического контроля.

– Тогда представь себе это иначе, – сказал наконец Бастер. – Может, насчет нас у них и нет никаких планов, может, мы вообще для них ничего больше не значим. Тогда эти картины станут нашим с тобой секретным оружием. Мы используем их как ловушку.

– Продолжай, – заинтересовалась сестра. От слов «ловушка» и «оружие» взгляд у нее вмиг стал ясным и сосредоточенным.

– Мы заявим, что таково было мамино истинное видение искусства, однако под нажимом папы она вынуждена была трудиться над тем, что, по его мнению, единственное создавало художественную экспрессию. Мы наговорим кучу всего такого, отчего отец полезет на стены! И, если получится, мы устроим в их жизни такой хаос, что у родителей просто не останется выбора, кроме как публично раскрыть свое существование, дабы исправить недоразумение и вернуть истинное положение вещей.

– Камилла станет отрицать, что вообще имеет какое-то отношение к этим изображениям, – добавила Анни, похоже, все же признавшая, что это и правда «уже кое-что». – Калебу придется, как ни крути, пойти на эту выставку, чтобы увидеть все собственными глазами. Камилла явится вместе с ним, чтобы попытаться его убедить. А мы их там будем поджидать.

Анни еще разок отхлебнула водки, и алкоголь жарко заструился по телу, обращая неудачные идеи в очень даже неплохие.

– Ну да, – заулыбалась она. – Это мне нравится.

Бастера вполне устроило то, что Анни решила, будто они создают свой собственный ивент, а вовсе не участвуют в родительском проекте. Сам он, сказать по правде, был убежден, что они просто выполняют ту работу, которую наказали им родители. Если уж Калеб с Камиллой решились на столь сложное дело, как организовать свою гибель и исчезнуть, – им необходим был кто-то, способный вернуть их в мир живых. А кто еще это может сделать, как не Анни и Бастер? Их А и Б?

Бастер еще раз окинул взором получившийся у него из маленьких холстов гобелен – эту непрерывную цепочку хаоса и обескураживающей оригинальности. И выглядело все это вместе, если отступить на приличное расстояние, ни дать ни взять родительский портрет.

Разработка мероприятия отняла у них изрядно времени: Анни с Бастером были доселе незнакомы с этим аспектом их семейного творчества – с промежуточным этапом между начальной концецией и самим действием. Однако с уходом родителей все легло на них, и Бастер неожиданно для себя обнаружил, что весь горит от нетерпения, предвкушая возможность показать кому-то – своим родителям, сестре, да всему миру, наконец, – что он способен творить нечто экстравагантное не хуже их.

Взявшись за дело, Анни с Бастером начали с такого, несколько однообразного, занятия, как фотографирование всех до единой созданных матерью миниатюр.

В центральном универсаме на городской площади они приобрели прямоугольный лоскут черного бархата. Положив кусок бархата на полу в гостиной, они стали по одной приносить туда крошечные картины и аккуратно опускать на черную ткань. Сняв с торшера в гостиной абажур, Бастер держал лампу над миниатюрой, в то время как Анни ее фотографировала. Отсняв таким образом пятнадцать работ – в том числе саранчу, поедающую обглоданные останки мула, и детей на берегу моря, тыкающих острой палкой в больную птицу, – Анни решила от этого дела устраниться.

– Знаешь, Бастер, я, кажется, больше не в силах смотреть на этот бред, – передала она камеру брату. – Мне для этого надо либо хряпнуть посильней, либо не пить вообще – а ни на то, ни на другое я уже не способна.

– Это всего лишь часть процесса, – невозмутимо ответил Бастер, глядя на картину в глазок видоискателя.

Он отснял миниатюру, проверил на цифровой картинке, все ли как надо получилось, потом убрал этот холст в сторону и вместо него положил другое, не менее странное, изображение.

Поначалу, когда только его матушка призналась, что это творения ее кисти, Бастер представлял, как она сидит в тускло освещенной кладовке в детской спальне дочери, выписывая эти сюжеты, в то время как муж отбыл с каким-то поручением, и ее никогда не отпускает острый, возрастающий от малейшего хруста страх, что ее засекут. Он представлял, как мать навещает свои картины по ночам, когда муж уже уснул, и подолгу глядит на них, пытаясь понять, зачем она с такой невероятной одержимостью их пишет. Однако теперь, убедив себя, что эти работы являлись всего лишь бутафорией для куда более крупного и важного художественного произведения – Новоявления Фэнгов, – Бастер представлял, как родители, смеясь, норовят перещеголять друг друга, брызжа сюжетами для новых миниатюр, и как мама старательно водит кисточкой по холсту, чувствуя на плече руку мужа и слыша его одобрительное бормотание. Представлял, как родители, стоя рядышком, с огромным удовлетворением взирают на то, что у них в итоге получилось, прежде чем спрятать все это в кладовку в спальне Анни до того времени, когда пропавших Фэнгов уже пора будет обнаружить и они смогут явить миру свой новый труд, к которому шли чуть ли не всю жизнь.

Когда наконец все миниатюры были каталогизированы, Анни с Бастером принялись перебирать возможности, где их обнародовать. Музеи, решили они, исключены. Там слишком много времени требуется на подготовку экспозиции, да и сами эти структуры настолько громоздки, что только усложнят их ситуацию. Им требовалось некое пространство, которое легко занять новыми экспонатами, которое будет всецело отведено под творения их матушки – и где все это можно сделать быстро. Поэтому Анни с Бастером сосредоточили свои поиски на галереях, с которыми Фэнгам уже доводилось работать.

– В Нью-Йорке, помнится, есть галерея «Агора», – предложила Анни.

Эта частная галерея в районе Челси некогда показывала видеоматериал одной из ранних работ Фэнгов – запись, отснятую камерой слежения и выкраденную Фэнгами, вкупе с собственной записью на потайную видеокамеру мистера Фэнга. В том перформансе Бастер, оставленный в примерочной одного крупного универмага, ходил по магазину с двумя охранниками и, наобум указывая то на одну, то на другую пару, говорил, что это и есть его родители, и громогласно на том настаивал, когда встречал, естественно, отказ.

Они отправили в галерею электронное письмо, вложив в него несколько снимков миниатюр, и лишь через пару часов им позвонил владелец галереи Чарлз Бакстон.

– Это А или Б? – с ходу спросил он, когда Бастер снял трубку.

– Б, – отозвался Бастер, но, тут же спохватившись, добавил: – Это Бастер.

– Что за чушь собачья, Бастер?

– Прошу прощения?

– В чем прикол? Это вас родители подговорили?

– Наши родители покинули этот мир, мистер Бакстон, – ответил Бастер. Нервы у него были уже на пределе, и его вдруг окатило леденящим чувством, что он вот-вот все завалит, если не будет осторожней в выражениях.

– Мне это известно, – ответил хозяин галереи. – Знаю из газет. А еще я знаю, что за семейкой Фэнг как-то не водится все делать честно и открыто.

– На сей раз все по-настоящему, – уверил его Бастер. – Эту выставку устраиваем мы с сестрой, исключительно по собственной инициативе, в память о нашей матери.

– А у вас есть хоть какое-то подтверждение, что именно ваша матушка все это написала? – спросил мистер Бакстон.

Бастер задумался. Ни на одной из работ не было подписи, вообще ничего, что могло бы доказать, что художником, создавшим эти картины, на самом деле была их мать. У Бастера даже мелькнула мысль: а что, если мать с отцом просто где-то нашли эти миниатюры, купили их у какого-то другого художника – чисто ради исполнения более великого замысла.

– Мы с сестрой разговаривали с мамой об этих картинах незадолго до ее исчезновения, – сказал наконец Бастер. – Она призналась, что именно она их написала.

– Что-то все же здесь не так, – проговорил мистер Бакстон. – Я помню вашу семейку. Ваш показ имел большой успех, и я понимаю, что главную роль в этом сыграла редкостная индивидуальность ваших отца с матерью. Но меня тогда в первую очередь интересовала именно работа. А вот в том, чтобы сделаться непосредственной частью этой работы, моей заинтересованности не было и нет. Я не желаю стать предметом всеобщих насмешек, когда вдруг выяснится, что это очередная проделка Фэнгов. Оно того, знаете ли, не стоит.

– Но это по-настоящему, – повторил Бастер. – Все совершенно по-настоящему.

– Во-во, примерно так же и говорил ваш батюшка, прежде чем должно было произойти нечто из рук вон плохое, – ответил мистер Бакстон.

Бастер услышал, как на другом конце повесили трубку, и разговор их закончился монотонным настойчивым гудком.

– Все это странно, ужасно странно, Бастер, – сказала Сюзанна, разглядывая миниатюру с мальчиком и тигром. – Но это и правда здорово!

У Бастера появилось скверное предчувствие, что Анни спустит его с лестницы, узнав, что он показал Сюзанне одну из картин матери, что он проболтался кому-то извне про их план вернуть родителей из неизвестности. Сестра и так уже с прохладцей относилась к тому, что Бастер столько времени проводит с Сюзанной, по-прежнему придерживаясь чисто фэнговской тенденции не доверять никому, кто не является членом их семьи.

– Она что, правда так хорошо пишет? – как-то раз спросила Анни, когда Бастер вернулся домой после очередной встречи с Сюзанной.

– Мне кажется, да, – ответил Бастер. – По-моему, она всерьез хочет этим заниматься, и, кажется, я способен помочь ей отточить перо. Но дело, видишь ли, не только в этом. Она мне нравится. И я нравлюсь ей. Со мной такое случается нечасто.

– Все с тобой понятно, – усмехнулась сестра. – Я, в общем-то, и не собираюсь как-то вам мешать. – А потом, как будто невзначай, будто не ради этого она затеяла весь этот разговор, а просто запоздало у нее мелькнула такая мысль, Анни сказала: – Только не говори ей ничего про картины, ладно? Это только между нами.

На что Бастер тогда согласно кивнул.

И вот, когда они с Сюзанной обговорили все написанное – как его, так и ее творения, – обсудили новые идеи, отшлифовали до совершенства те или иные фразы, в их беседе наступило внезапное затишье. Они и не заметили, как авторесторан вокруг них опустел и парковка погрузилась во тьму. На полу автомобиля валялись обертки от здешней еды и скомканные страницы неудавшихся повествований. Бастер так сильно занервничал от повисшей в салоне тишины, так испугался, что Сюзанна сочтет это за намек, будто ей уже пора, что решился показать девушке миниатюру и посвятить ее в созревший у них с Анни грандиозный план возвращения родителей – просто чтобы удержать ее в машине. Ему было все равно, что это полное безрассудство с его стороны и что Анни, узнав об этом, взбесится. Единственное, чего ему в тот момент хотелось, – это чтобы Сюзанна побыла с ним рядом еще каких-то десять минут. И когда он полез в средний бардачок, чтобы достать оттуда крохотную мамину картину, Сюзанна крепко обняла Бастера и, прижавшись всем телом, проникла языком ему в рот, ощупывая кончиком то место, где когда-то сидел отсутствующий зуб. От того, что ее язык настойчиво терся в эту прогалину на десне, у Бастера зажгло уши, язык пересох.

– Я хочу этого сейчас же, – сказала она, торопливо сдергивая рабочую униформу. При том, как стремительно она сумела раздеться в столь тесном пространстве, у Сюзанны, вероятно, были гуттаперчевые руки. – Если ты, конечно, сам этого хочешь.

Бастер к такому совершенно не привык: чтобы физическое влечение так немедленно удовлетворялось. За всю свою жизнь он целовал всего пять женщин, и то одна из них была его сестрой. Количество, понимал он, просто ужасающее. Он мог бы по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз он вообще занимался любовью, и притом еще хватило бы пальцев, чтобы изобразить не самые простые фигуры для театра теней. Так что Бастер мудро промолчал, заставив себя не признаваться ни в чем таком, что предупредило бы Сюзанну, что секс с ним может доставить ей отнюдь не бешеный восторг, – и попросту кивнул. Он снял с нее очки, положив их на «торпеду», и перебрался вслед за девушкой на заднее сиденье машины, по пути стягивая брюки, но каким-то образом, вовсе неумышленно, оставляя надетой обувь. И уже в тот момент, когда ноги Сюзанны крепко обхватили его торс, отчего Бастер резко выдохнул, словно только что вышел из горящего дома, он понял: да, он этого действительно хочет.

И вот теперь, все так же сидя в машине посреди пустой автостоянки, с ноющим от боли ртом, обследовавшим языком буквально каждый участок тела Сюзанны, Бастер пытался понять, зачем же он все-таки показывает девушке миниатюру. Было ли это не чем иным, как его внутренней потребностью поведать еще кому-то о своих родителях, – поделиться мыслью, что он развязался с чем-то очень сложным и громоздким и теперь распоряжается своей жизнью как нормальный здравомыслящий человек. И не использовал ли он, если уж на то пошло, эти странные и полные жестокости картины матери, а также идею выставить их на всеобщее обозрение, выманивая родителей из укрытия, – чтобы показаться более привлекательным в глазах Сюзанны?

– Ты думаешь, в них ключ к разгадке? – спросила она Бастера.

– Мне кажется, да.

– А по-моему, в них кроется гораздо больше.

Бастер, неуклюже извернувшись на заднем сиденье машины, провел ладонями по ее правой руке, по нежным волоскам на ней, поднявшимся навстречу его прикосновению. Он уже жалел, что поторопился показать Сюзанне картину. Он хотел, чтобы она и дальше неспешно поглаживала его тело, потирая кожу множеством унизывающих ее пальцы колечек.

Единственная за всю жизнь женщина Бастера, с которой у них что-то было, – тоже писательница, опубликовавшая сборник рассказов примерно в то же время, когда вышел его «Дом с лебедями», – как-то сказала ему, что у него совершенно неадекватные эмоции. «Ты очень милый человек, – заявила она Бастеру в ресторане за десертом, когда их связь длилась уже год, – но такое впечатление, будто твоя семейка натаскала тебя реагировать на все происходящее вокруг в определенном, специфическом ключе, присущем именно их искусству, так что теперь ты просто не знаешь, как вести себя в реальном мире. С людьми ты держишься так, будто любая беседа – это всего лишь подготовительная ступень к чему-то ужасному». В ответ на это Бастер, признав справедливыми ее опасения, сказал, что ему надо посетить мужскую комнату, после чего сбежал из ресторана, оставив подруге неоплаченный счет, и больше с ней ни разу не виделся.

Порой его посещали страстные влечения, однако всякий раз они осложнялись его неспособностью полностью проникнуться этими страстями – и Бастер стал всячески уклоняться от любовных отношений.

И вот теперь, сплетясь телами с полуобнаженной женщиной на заднем сиденье родительской машины, Бастер лишь сокрушался о том, что не подождал чуточку подольше после секса, чтобы показать ей написанные матерью картины. Странный, казалось бы, эмоциональный отклик! Однако Сюзанну, к ее чести, это как будто ничуть не беспокоило. Или, точнее, сама она была слишком охвачена эмоциями, чтобы на это обращать внимание, и потому становилась для Бастера еще желаннее.

– Я хочу сказать, что, если эти работы изначально предполагались всего лишь как ключ, – продолжала Сюзанна, – то не думаю, что она стала бы в них вкладывать столько стараний. Тут человек явно подолгу создавал каждую картину. И для него это наверняка много значило. Я не говорю, что ты ошибаешься насчет того, что это ключ, – я просто считаю, что это еще и нечто большее. Разве не таково любое искусство вообще, как, по-твоему? Вроде посвящено чему-то одному – а на самом деле рассказывает о целом множестве вещей!

– Ладно, согласен, – кивнул Бастер. – Но в первую очередь – в первую и наиглавнейшую – это, безусловно, ключ. А уж что там оно значит еще, чего бы такого потаенного о моей матери ни открывало, – я далеко не уверен, что хочу это знать.

– А я вот сомневаюсь, – произнесла Сюзанна, так осторожно касаясь пальчиком колючей проволоки на картинке, словно ожидала, что ей кольнет палец, – что даже твоя мама могла бы в точности сказать, о чем здесь говорится.

Получив ответ еще от пяти художественных галерей, также не заинтересовавшихся живописными работами его матери – или, может, просто опасавшихся впускать в свои стены этот затаившийся хаос, – Бастер начал догадываться, что родители, похоже, в своих планах все же немного просчитались. Если никто не возьмется выставить эти картины – как тогда Фэнги вернутся? Анни пошла даже на то, чтобы по электронной почте связаться с Хобартом в надежде, что тот поможет им подыскать галерею. Некоторое время старик ломался, вежливо отбрыкиваясь в ответ на их просьбы, но наконец не устоял перед напором Фэнгов-младших. В какой-то момент Бастер с предельной ясностью понял, что рано или поздно где-нибудь да найдется какая-то галерея, которая возьмется выставить работы Камиллы. Все ж таки Фэнги до сих пор являлись достаточно значительными фигурами в мире искусства, чтобы кто-нибудь захотел представить миру это неожиданное для всех ответвление их особенного, легкоузнаваемого творчества. Хотя на это, конечно, могли уйти и годы. Бастер сомневался, что способен ждать так долго, живя с этой неопределенностью. А еще он понимал, что, если все это затянется на необозримый срок, его сестра однажды спонтанно самовозгорится.

В один из дней в их почтовом ящике обнаружилась небольшая посылка, и на какую-то долю секунды у Бастера внутри все опустилось. Взяв себя в руки, он тронул пальцами почтовый ярлык, взглянул на адрес и увидел там имя Анни. Анни! Не Бастера, что столько времени посвящал поискам родителей, – а его сестры, которую как будто все устраивало, которая, точно бывалый наемный убийца, лишь терпеливо выжидала наилучшего момента, чтобы поразить цель.

Бастер отнес посылку в дом, зашел к сестре в комнату и швырнул коробку ей на кровать.

– Это тебе, – процедил он.

Анни улыбнулась.

– Я тут подумала, что мы пересмотрели уже все фильмы в доме, и решила заказать еще.

Бастер насупился:

– А я решил, что, может, это мама с папой нам что-нибудь прислали, – признался он.

Теперь уже нахмурилась Анни:

– Они нас не ищут. Это мы разыскиваем их.

Она вскрыла коробку и извлекла из нее стопку дисков. Бастер заметил среди них «Пять легких пьес» и «Орфея» – фильмы, которые, насколько он помнил, очень нравились Анни и которые сам он не особо любил или, если честно, не понимал. Из той же стопки Бастер выудил футляр с названием «Третий человек» с черно-белым изображением Орсона Уэллса на обложке.

– Ни разу не видел, – сказал он, – хотя, пожалуй, должен был.

Просияв, Анни забрала у него из рук диск и легонько постучала его футляром по кровати, в точности как дирижер перед исполнением симфонии.

– Это вообще офигенное кино! Главный герой там – писатель. А еще там есть актриса. И еще одного там убивают, хотя вроде на самом деле не убивают. Возможно, он просто сам с какой-то целью исчезает.

Бастер замотал головой:

– Так вот взяла и испортила мне удовольствие.

– Когда фильм на самом деле потрясающий, – пожала плечами Анни, – его невозможно испортить, просто рассказав сюжет. При всем прочем сюжет там уже дело второстепенное.

– То есть это история о нашей с тобой жизни? – предположил Бастер.

– Это была бы история о нашей с тобой жизни, – поправила его сестра, – если бы жизнь у нас обоих была получше и поинтереснее. Давай лучше посмотрим вечерком.

Вечером они вдвоем устроились на диване, поместив компьютер Бастера перед собой на кофейный столик, запустили фильм – и услышали мелодию к нему, сыгранную на одной лишь цитре, настолько хаотичную и атональную, что Бастер едва подавил в себе порыв это кино выключить. Потом они смотрели, как Джозеф Коттен разъезжает по Вене, разыскивая человека по имени Гарри Лайм, который то ли мертв, то ли нет. На каждом углу возникают какие-то темные подозрительные личности, то и дело завлекающие Коттена в разные весьма странные места. Бастер поймал себя на мысли, что в его жизни таких темных подозрительных личностей определенно не хватает. Когда же Лайм и впрямь в итоге оказался жив, Бастер мгновенно испытал самого его потрясшее чувство облегчения – хоть и прекрасно сознавал, что для всех было бы лучше, ежели бы Гарри Лайм действительно был мертв.

Поднявшись на самую верхотуру на чертовом колесе, Орсон Уэллс напомнил Джозефу Коттену, что Италия после тридцати лет войны, террора и массовых кровопролитий дала миру Ренессанс и Микеланджело, а вот Австрия после пяти столетий демократии и мира произвела на свет лишь, черт бы их побрал, часы с кукушкой. Бастер поразился: ну прямо слово в слово, как высказался бы его отец! Анни поведала брату, что эти слова написал сам Орсон Уэллс, добавив их уже после того, как был закончен сценарий, и Бастер понял, что, если б довелось когда-то встретиться его отцу с Орсоном Уэллсом, они бы стали лучшими друзьями.

Когда кино закончилось и Коттен совместно с представителями власти таки выследил Орсона Уэллса в системе городской канализации, после чего Коттен наконец застрелил Уэллса, – Бастер повернулся к сестре:

– Я знаю, почему ты взяла этот фильм.

Анни улыбнулась:

– Наверно, потому, что он очень уж во многом подходит к нашей жизни.

– Он показывает, – возразил Бастер, указав рукой на пустой экран, – что надо настойчиво и неусыпно искать исчезнувшего человека, даже когда вокруг все говорят, будто это напрасно. Что их еще возможно вернуть из мертвых.

Но Анни покачала головой:

– Я выбрала его потому, что он ясно дает понять: после того как ты вернешь кого-то из мертвых, тебе самому придется их убить.

И, насвистывая мелодию из фильма, причем самым ужасным образом, Анни извлекла диск из компьютера, засунула в футляр и захлопнула коробку.

Когда зазвонил телефон, Бастер, насколько ему было известно, оставался дома один. Анни ушла в магазин за продуктами – то, что прежде казалось ей нудной необходимостью, ныне расценивалось как хороший предлог выйти из дома. Теперь, когда она порядком задержалась в родном городе, жители начали узнавать ее, просить автограф, и это немало грело Анни душу. Такое внимание было ей очень приятно: люди к ней подходили с неизменной любезностью и доброжелательностью и, похоже, не видели того второсортного фильма, в котором ей довелось недавно сняться. Здесь ее знали как супергероиню – и это было замечательно. Иной раз девушка на кассе даже давала ей бесплатно пачку жевательной резинки.

Итак, телефон уже вовсю трезвонил, а Бастер был дома один. Он подошел к аппарату, дал ему прозвонить в пятый раз и снял трубку в надежде, что голос на другом конце провода окажется знакомым.

– Это А или Б? – спросил голос, настолько старый, что Бастер даже не мог бы с уверенностью сказать, мужчина звонит или женщина. Одно он понял сразу: что звонят из еще какой-то галереи. Это были словечки их языка – «А и Б Фэнг», – и Бастер ответил в трубку так, как когда-то, много лет назад, научила отвечать его сестра, если кто-то, не из родителей, пытается обратиться к ним их сценическими именами:

– Это Бастер.

– Я посмотрела картины, – сообщил голос, – и решила, что мне стоит вам позвонить.

– А кто это? – спросил Бастер, подумав было, что это Анни, пытающаяся таким образом поднять брату настроение.

Целое утро Бастер все глубже погружался в работу над романом, дав ему наконец название: «Дети ямы». Его героев-двойняшек, все-таки схваченных полицейскими, держали с другими детьми в подземных тайных помещениях, выстроенных прямо под зданием с бойцовской ареной и соединенных туннелями. Они жили за железными дверьми, с постоянно звучавшими из громкоговорителей балладами об убийствах. Двойняшки Майк и Рейчел быстро зарекомендовали себя яростными безжалостными борцами, заслужив уважение остальных ребят. Теперь ими постоянно вынашивался план побега, хоть и без реальной надежды на осуществление. И при том, что Бастер даже усилил степень угрозы, таившейся в этих обитателях подземелья – грязных, диких, старавшихся вымещать всю свою злость на взрослых, а не друг на друге, – он не мог не испытывать какой-то даже симпатии к их бойцовской яме, сознавая, что, если их жизнь и не сумеет избежать катастрофы, они, по крайней мере, будут страдать вместе.

И вдруг – точно пловец, который, наскоро высунувшись на поверхность после нескольких минут под водой, видит, что его кто-то обогнал, – Бастер обнаружил, что его «сделал» этот настойчивый, скрипучий голос из телефона.

– Папа? – растерянно спросил он. – Мам?

– Что? Нет, это Бетси Прингл. Мы с мужем много лет заведовали тут, в Сан-Франциско, галереей «Анкор». У нас довольно экспериментальное выставочное пространство. Теперь я держу галерею вместе с сыном.

Бастер не помнил такой галереи и уж точно не посылал им никакого е-мэйла с фотографиями.

– И по какому вопросу вы звоните? – спросил Бастер, пытаясь разговорить незнакомку и выудить побольше информации.

– Насчет картин. Я звоню по поводу живописных работ вашей матери, разумеется. С вами все в порядке? Может, там рядом есть «чадо А»? Нельзя ли мне с ней поговорить?

– Ее нет дома. Я сам, вообще-то, способен разобраться, – буркнул Бастер.

– Хорошо. Рада это слышать. Так вот, наверняка вам известно, что мы были первой в мире галереей, показавшей творчество Фэнгов. Ваш отец к тому времени уже устраивал показы собственных творений – но именно мы явили свету первую совместную работу ваших матери с отцом. Это было еще до того, как родились и вы, и «чадо А». И вот за то, что мы в свое время открыли их миру, мы хотели бы получить какое-то преимущество перед другими галереями. Мой муж, кстати, всегда горячо поддерживал творческие искания ваших родителей. Так вот, мы хотели бы иметь возможность экспонировать последнюю работу Фэнгов. Чтобы завершить полный круг, так сказать.

– Галерея «Анкор»? – переспросил Бастер, еще пытаясь включиться в вопрос. – Не припомню, чтобы мы с вами связывались.

– Мне звонил Хобарт, – ответила женщина. – Это наш старый друг, настоящий гений. Полагаю, ваша сестра писала ему по электронной почте и просила содействия. Вот он и связался со мной. Умнейший человек! Сейчас как раз гляжу на эти миниатюры. Чудесная, замечательная работа! Помнится, ваша матушка начинала как живописец и за свои искания в этом весьма традиционном искусстве получала все, какие только ни были, студенческие стипендии. Так что меня – вопреки вашим возможным ожиданиям – не так уж и шокировало увидеть эти ее картины. Я, конечно, не в курсе ваших планов, но мне кажется, вам не терпится обнародовать работы вашей матери – а у нас как раз в скором времени намечается окошко. Думаю, для всех заинтересованных это было бы очень даже хорошо.

Бастер пожалел, что рядом не было Анни. У него под рукой не нашлось ни ручки, ни бумаги, он даже не сумел запомнить имя этой женщины, а потому без конца повторял про себя слово «Анкор», так что хотя бы это он уже забыть не мог. Если и правда все получится, это приведет в действие тот механизм, на который он сейчас возлагал все надежды. Это будет тем первым толчком, что запустит мраморный шарик с уклона неуклюже навороченной машины Руба Голдберга[32].

– Думаю, это отличная идея, – произнес в трубку Бастер. – Мы как раз искали способ предать известности тот факт, что наша мать являлась талантливым художником сама по себе, имея собственные средства выражения.

– И мы этого хотим не меньше, – подхватила миссис Прингл. – В честь ее памяти.

При этих словах Бастер вздрогнул. Первым порывом у него было прояснить тот факт, что родители просто исчезли, а не умерли, что официально они пока что не считаются умершими, – однако решил все же придержать язык за зубами.

– Мой сын собирается обговорить с вами детали дела, – продолжала женщина. – Я же просто хотела сделать вам предложение. Именно я пока являюсь владельцем галереи, и окончательное решение по-прежнему принимаю я. И я по-прежнему считаю – хоть я уже стара и не так тесно связана с миром искусства, как это бывало, – так вот, я считаю, что странное и неожиданное всегда лучше, чем просто красивое.

– Порой это бывает и одновременно, – напомнил ей Бастер.

– Порой бывает, – легко согласилась миссис Прингл и передала трубку своему сыну.

Когда Анни вернулась из гастронома, Бастер напоминал приливную волну – он с такой силой выплеснул на нее новую информацию, что, закончив говорить, уже едва не задыхался.

– Вот оно, Анни. Началось! – вдохновенно сказал он сестре.

Анни широко улыбнулась. Обнажившиеся при этом зубы были у нее настолько ровные и белые, что Бастеру даже показалось, будто сестра работает ходячей рекламой зубной пасты с некой новой, медицински не обоснованной формулой.

– Хорошо бы, – ответила она. – Жаль, черт возьми, я не увижу лица Калеба, когда он узнает об этих картинах. Любые бы деньги заплатила, лишь бы на это посмотреть!

Бастер хотел было сказать ей, что их отец, скорее всего, и так уже знает о миниатюрах, однако подумал, что они с сестрой подходят к этому вопросу с совершенно разных точек зрения, и к тому же он не хотел омрачать сестре радость. Какая, в сущности, разница, какие у них мотивации, если все равно все это закончится тем, что они, четверка Фэнгов, соберутся наконец в зале галереи?

* * *

– Можно, я поеду с тобой? – стала проситься Сюзанна, когда Бастер поведал ей об открытии выставки в Сан-Франциско, ожидавшемся всего через какие-то пару недель.

Они находились в ее крохотной квартирке в социальном жилом комплексе, где даже разбитый в хлам водопровод считался благом. Казалось, там в любое время суток по коридору взад-вперед с шумом и гамом носятся дети, притом что стены в квартире были немногим толще вывешенного на веревке белья.

– Не думаю, что это хорошая идея, – признался Бастер.

Он вообразил сразу четверых Фэнгов – себя с Анни и Калеба с Камиллой, – которые снова воссоединились, одни злые, другие – вызволенные на свет, и все вместе – пока не знающие, как им держаться дальше. А потом представил Сюзанну, которая все катается и катается вокруг них на роликах.

Интересно, он действительно не хотел знакомить с ней Фэнгов – или же не хотел знакомить с Фэнгами ее? Или в тот момент, когда наконец произойдет столь важное для него событие, ему просто нужно быть одному? Он сам не понимал, в чем дело. Бастер попытался представить всех присутствующих в его жизни людей в виде химических элементов – когда до конца неясно, можно ли их смешивать друг с другом и не чревато ли это взрывом и серьезными ранениями. Самое подходящее объяснение виделось ему в том, что он просто хотел оставить Сюзанну себе, подальше от потенциального хаоса. Но какова бы ни была тому причина, как бы ни хотел он, чтобы Сюзанна была с ним рядом, когда вернутся родители, – он все равно не мог позволить ей туда прийти.

– Я ж не стану тупо ходить за вами хвостом, – уверяла девушка. – Я могу вам пригодиться. Ты вот думаешь, что на открытии выставки ваши родители вновь заявят о себе, верно? И устроят там сногсшибательную сцену? А вот Анни считает, что они придут инкогнито и сразу попытаются исчезнуть вновь. Как бы то ни было, они по-любому попытаются задать тон. Но ведь меня-то они не знают. Я могу устроить за ними наблюдение, или, скажем, последить за ними из здания напротив. Можем прихватить с собой рацию, а еще я могу взять бинокль, и, когда их увижу, сразу дам тебе знать, чтобы ты был готов. Тогда у тебя будет тактическое преимущество. – У нее аж зрачки расширились от этих воображаемых шпионских игр, и Бастер поймал себя на мысли, что Сюзанна как раз очень бы пришлась по душе его родителям: так быстро и естественно она адаптировалась к необычности происходящего вокруг.

– Я все равно не считаю, что это хорошая идея. Вовсе не так хотел бы я познакомить тебя со своими родителями, – объяснил ей Бастер, как будто существовала какая-то иная версия реальности, в которой Бастер мог привести Сюзанну в родительский дом, и они бы вместе пили на террасе чай со льдом, играли в карты и рассуждали о скачках. Он сам не мог понять, почему, встретив девушку, которую как будто нисколько не смущает история его экстравагантной семьи, он так уверен, что она заслуживает чего-то как раз традиционного и скучного.

Они лежали в постели, по телевизору по-прежнему крутили нескончаемый киномарафон про кунг-фу, который шел и все то время, что они занимались любовью. В комнате то и дело разносились резкие, точно от хлыста, звуки ударов ногой наотмашь, а также непрерывный, какой-то дробный смех, который даже в дубляже на английский звучал чужим и инородным для их ушей. Сюзанна была без очков, отчего ее взгляд казался тусклым и несфокусированным. На лице ее читалось разочарование, и Бастер беспокоился, что расстроилась она именно из-за него.

– Мы с тобой встретились в очень непростое для меня время. И я ужасно рад, что мы встретились, но мне кажется, все станет намного лучше после того, как я сделаю это для своих родителей, и для нас с Анни. Тогда надо мной не будет висеть это… как бы это назвать… эта неопределенность.

Сюзанна приникла к нему всем телом и постучала кончиком пальца ему по лбу, резким болезненным движением скользнув по коже. Вздрогнув, Бастер чуть было не отшатнулся – но тут же заметил странное выражение ее лица. Сюзанна внимательно, изучающе глядела на него, словно пытаясь решить для себя, что же он за человек на самом деле. Бастер замер не дыша, очень надеясь, что увиденное все же ей понравится.

– Я помню, как ты вошел в аудиторию, где занималась наша литературная группа, – тихо заговорила Сюзанна. – Я еще подумала тогда, что ты, пожалуй, очень привлекателен – несмотря даже на синяки по всему лицу. А потом ты начал распространяться о какой-то дурацкой жвачке, которую ты, дескать, любишь жевать, когда работаешь, – и тут я заметила, что у тебя не хватает зуба. К тому же ты весь настолько был на нервах, что я сразу поняла: ты очень странный, необычный человек. И почему-то именно это заставило меня сильнее тобой заинтересоваться. Потом пришла эта девица и вытащила меня из колледжа – а там ты стоишь! И вдруг ты мне говоришь, что тебе понравился мой рассказ. Я тогда еще подумала, что ничего чудеснее я в жизни не слышала. Ты просто внезапно появился в моей жизни – и сделал меня счастливой.

– Ты тоже сделала меня счастливым, – тут же вставил Бастер, пожалев, что не произнес это раньше, чем Сюзанна. Он постарался проговорить это так, чтобы ей стало ясно: он не просто повторяет за ней слова. Однако Сюзанна улыбнулась, и Бастер понял: все он сделал верно.

– Ты так говоришь, будто и впрямь может однажды настать пора, когда твоя жизнь перестанет быть полной странностей. Но, учитывая историю твоей жизни, я в этом очень сомневаюсь. И главное, что я хочу тебе сказать, – для меня на самом деле все это не так и важно. Какой бы странной ни была у тебя жизнь – меня это устраивает. Это даже забавно.

Бастер не знал, как ей на это ответить, слегка обескураженный ее снисходительной добротой, а также последним утверждением, будто вся его жизненная нестабильность – «забавна». Он начал понимать, что подруга его такая же чудаковатая, как и он сам. Если даже не больше. И если бы ей довелось родиться у Фэнгов, то она, наверное, блистала бы в самом фокусе их семейного искусства, далеко обставив Анни с Бастером, в которых у родителей уже бы не было ни малейшей надобности. И хотя самый тот факт, что он оказался наедине с человеком, своей эксцентричностью превосходящим даже Фэнгов, должен был бы вызвать у Бастера серьезные сомнения, он крепко прижал девушку к себе.

Постепенно гомон разгулявшихся детей, которым давно пора было спать и которых нисколько не пугала в коридоре темнота, и характерные звуки ударов мастеров кунг-фу, пробивавших себе стезю сквозь все зло и пороки, а еще звук дыхания Сюзанны, настолько ровного, что можно было подумать, она крепко уснула, – все это убаюкало Бастера, приведя его в такое состояние, которое другие люди в его представлении, вероятно, и называют безмятежностью.

Анни с Бастером старательно упаковывали каждую миниатюру: сначала в пузырчатую пленку, потом в картон, который затем обматывали скотчем, – сотворяя из всевозможных кусков и обрезков вокруг себя целое море, в котором брат с сестрой как будто дрейфовали. Держа в руке полоску пузырчатой пленки, Анни слегка ее щипнула, сдув упругий пластиковый кругляшок с таким звуком, будто прищелкнула в озарении пальцами. Она вся осветилась каким-то, одной ей известным, тайным знанием… и тут же на лице ее пролегла мрачная тень. Анни хотела что-то сказать, но с ходу запнулась, отчего рассердилась еще сильнее. Спустя некоторое время, когда в ее часто сжимавшейся руке на пленке звучно полопались, точно в фейерверке, все до единого пузырьки, Анни наконец обрела голос.

– Если ты считаешь, что Калеб и Камилла это спланировали, – обвела она рукой картины, – то не кажется ли тебе, что в таком случае они должны были бы все запечатлеть.

Она широко развела руки, словно подразумевала и сам их дом, и все что ни есть под этой крышей, и Бастер с готовностью закивал:

– Я о том уже много раз думал.

Анни нахмурилась, невидяще уставясь в окно.

– Не нравится мне это, – произнесла она и, отложив кусок пленки, поднялась на ноги. – Если они нас записывают, – сказала она, обводя глазами комнату, – то я кого-нибудь убью.

Бастер тоже встал, и вдвоем они медленно двинулись через гостиную к выходу, прижавшись друг к другу спиной.

Анни коснулась стереомагнитофона, послушала шипение звукозаписи, после чего выдернула вилку из сети. Внезапно ей пришла в голову идея получше. Анни опять включила магнитофон и проиграла на высокой громкости, чтобы заглушались их голоса, первую попавшуюся запись – «Rock for Light» группы «Bad Brains»[33]. Грянувшая из динамиков музыка была исступленной и чрезвычайно интенсивной, отчего у Анни забилось втрое чаще обычного сердце, а руки враз соскучились по делу.

Бастер несколько раз включил и выключил торшер, точно это резкое изменение освещенности помогло ему сфокусировать зрение. Потом взял в руки оловянное пресс-папье в виде судейского молотка, как будто совсем не сообразующееся с декором гостиной, легонько постучал им по ладони, затем даже потряс им, ожидая услышать какое-нибудь бренчание, – и наконец выдвинул ящик стола, опустил в него вещицу и задвинул ящик, оставив пресс-папье в темноте.

– Зеркала! – вспомнила Анни, однако в гостиной не нашлось ни одного зеркала.

Они одновременно развернулись в сторону прихожей, где висело высокое зеркало, в котором Фэнги, прежде чем выйти из дома, могли хорошенько обозреть свою наружность.

Заговорщицки кивнув Анни, Бастер приложил указательный палец к губам, давая знак помолчать. Он шагнул к бельевому шкафу, достал оттуда простыню с «огуречными» узорами пейсли и, держа ее в руках, точно ловчую сеть, на цыпочках подошел к зеркалу насколько можно ближе, чтобы не попасть в отражение. Обернулся к Анни – та одобрительно кивнула. Тогда Бастер ловким движением накинул простыню на зеркало, оставив свободно свисать боковые края.

– Здорово вышло, – отметила сестра, и Бастер довольно улыбнулся.

Следующие полчаса они со знанием дела завешивали каждое имевшееся в доме зеркало. Когда с этим было покончено и за их действиями не мог уже наблюдать никто со стороны, брат с сестрой развинтили беспроводной телефон. Они сами толком не ведали, что ищут, но благодаря шпионским боевикам нисколько не сомневались, что, увидев «жучок», непременно его распознают. Не найдя ничего подозрительного – или, точнее, смирившись с подозрительной природой любых без исключения деталей, которые отвечают за подсоединение аппарата к линии, – Бастер снова собрал телефон, гадая, не повредил ли чего в его утробе, станет ли эта штука вообще когда-нибудь звонить и не будет ли ему все это, в сущности, абсолютно безразлично.

– Поверить не могу, что я в это ввязалась! – неожиданно прокричала Анни. Она заскрипела зубами, сжав руки в такие крепкие кулаки, что костяшки пальцев сделались белыми, точно рыбье брюхо. – Как раз этого они от нас и ждут! Ведь как раз это они и любят!

Уже на грани истерики, едва не разразившись слезами, Анни ухватила Бастера за предплечье, чтобы как-то удержать себя в руках.

– Как думаешь, у нас получится, Бастер? – спросила она брата.

– Это единственное, о чем я теперь способен думать, – ответил Бастер. – И, наверное, если это вообще единственное, о чем все время думаешь, то уже не важно, получится оно или нет. Что еще остается, как не попытаться это сделать?

– Я хочу, чтоб ты сказал, что все у нас получится, – настойчиво проговорила Анни.

Бастеру было довольно непривычно в этой роли – служить для другого человека источником определенности.

– Это получится, потому что должно получиться, – произнес он, тут же заметив, как Анни расслабилась, на миг словно обмякнув, но потом вновь обрела уверенность и силу.

Он задумчиво застыл возле сестры, которая будто забылась в трансе. Льющаяся из динамиков музыка была настолько громкой, что от мощи басов, казалось, вибрировал на кончиках ковровый ворс. Бастер внезапно вообразил, будто его мать с отцом и есть те самые сироты из его романа, спрятавшиеся на самом краю цивилизации и со страхом ждущие, что рано или поздно к ним кто-то все же подберется, опутает своей сетью и отвезет на телеге в какое-то иное, непонятное место.

А потом – потрясенный внезапным осознанием того, что это вполне может обернуться и правдой, – Бастер представил, что вовсе не они с Анни пытаются найти след своих родителей, а родители, которые, казалось, контролировали даже восход и закат солнца, просто потихоньку подтягивают сына с дочерью к себе все ближе и ближе.

«Неоконченный ужин». 1985 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

Они забронировали столик в самом дорогом ресторане Атланты. По этому случаю Фэнги разоделись с такой роскошью, что Анни с Бастером чувствовали себя моделями для демонстрации некоего совершенно недостижимого для смертных стиля жизни.

– Если меню там на французском, то как мы тогда узнаем, что именно едим? – спросила Анни родителей.

– В том отчасти и будет наше развлечение, – ответила мама.

Ни Анни, ни Бастер в своей колющейся новенькой одежде пока что и понятия не имели об истинной сути родительских планов, не сомневаясь лишь в том, что в какой-то момент они с полной ясностью поймут, что же их родители разумели под словом «развлечение».

– Фэнг, столик на четверых, – сверилась администратор со своим кожаным ежедневником. – Вот сюда, пожалуйста.

И их родители, улыбающиеся и вообще ведущие себя легко и непринужденно в этой довольно непривычной для Фэнгов обстановке, расселись на стулья с высокими спинками в окружении множества людей, объединенных единственным желанием – тихо и спокойно провести этот вечер. У Анни с Бастером тут же где-то в животе шевельнулось нехорошее и очень стойкое предчувствие, что сегодня здесь можно ожидать чего угодно, но только не спокойствия.

– Может, вы нам все-таки расскажете? – спросил Бастер. Ладони у него сделались холодными и влажными, нервы не на шутку разгулялись.

– Нет, – отрезал мистер Фэнг. – Ты просто должен быть готов. Вы сами все узнаете, когда это случится. И когда это случится, вы должны вести себя естественно.

– А вы можете, по крайней мере, сказать, это случится до того, как подадут еду, или после? – спросила Анни, отчаянно ища хоть какой-то подсказки.

– Мы не можем вам этого сказать, – ответила, улыбаясь, миссис Фэнг и отпила из бокала вина, настолько дорогущего, что Анни сразу сделала вывод: их нынешний ивент будет заключаться в том, что, едва покончив с десертом, они смоются из ресторана, не заплатив по счету, и разбегутся в разные стороны.

Анни взглянула на брата – тот делал глубокие размеренные вдохи, пытаясь погрузиться в состояние небытия и потом вновь вернуться к жизни, – и решила действовать противоположным способом, задержав дыхание до тех пор, пока полутемный, освещенный лишь свечами зал не пошел волнами перед ее глазами, весь прогибаясь и гудя. Тогда она наконец вдохнула и тут почувствовала в себе мощный заряд энергии. Она даже знала о назначении всех без исключения предметов сервировки, нагроможденных перед ее тарелкой.

Наконец прибыл заказ.

– Ешь свое блюдо, – кивнула Бастеру миссис Фэнг.

– Я не голоден, – отозвался он, глядя на тонкую полоску печени в красном бургундском вине.

Бастер уже в сотый раз огляделся по сторонам, вновь убедившись, что они с сестрой – единственные дети во всем ресторанном зале.

– Ты должен это съесть, – молвил мистер Фэнг.

– Это что, часть произведения? – спросил Бастер.

Мистер и миссис Фэнг с улыбкой взглянули друг на друга, чокнулись бокалами и хором проговорили:

– Ешь свое блюдо.

Бастер ткнул ножом в поблескивающую соусом печенку и стал аккуратно отрезать ломтик. Он положил кусочек в рот, подержал на языке, прочувствовав его чрезвычайно пряный мясной вкус, после чего проглотил, даже не пытаясь прожевать. Родители внимательно посмотрели на него, и Бастер выдавил улыбку, чувствуя, как на лбу выступили капли пота.

– Вкусно, – сказал он.

Заказав еще вина, молча продолжили трапезу. Откуда-то, из неведомого для Анни с Бастером источника, лилась умиротворяющая классическая музыка. Каким-то образом, исключительно усилием воли, Бастер сумел употребить весь кусок печенки, нисколько его не жуя. При этом он все время испытывал настойчивую потребность вызвать рвоту, однако изо всех сил превозмогал эти позывы. Он никак не мог испортить вечер до того, как вечер и без того будет испорчен.

Возможно, из-за приглушенного освещения в ресторане Анни в какой-то момент показалось, что лицо у Бастера приняло отчетливый зеленоватый оттенок бледной морской пены, а язык распух, уже едва помещаясь во рту. Анни провела пальцами по краю ложки, потом еще и еще раз, чувствуя, как тупая полоска металла все глубже вдавливается ей в кончики пальцев, понемногу стирая на них завитки папиллярных узоров. Родители, которые вообще редко когда выпивали, обычно с неодобрением относясь к алкоголю, притупляющему реакцию, на сей раз спокойно продолжали потягивать вино. Казалось, они были совершенно счастливы, делясь друг с другом тайнами прихода конца света, – как будто Анни с Бастером вовсе не существовало рядом, как будто дети просто смотрели кино с участием своих родителей.

В какой-то момент мистер и миссис Фэнг сверились с часами, переглянулись… и продолжили пить вино.

Бастер устремил на люстру настолько напряженный взгляд, словно рассчитывал силой своего желания перекусить кабель, чтобы эта огромная сверкающая масса света и стекла обрушилась на пол. Что-то должно было произойти. Что-то должно было нарушить этот вечер. Бастеру хотелось, чтобы случилось все, что угодно, лишь бы он смог отсюда убежать, покинуть это здание, смог бы вернуться в безопасность своей комнаты. Он чувствовал настойчивые позывы рвоты, которые словно током пронизывали тело. Бастера бросало в холод и жар одновременно, суставы ломило. Вдруг он почувствовал резкое расслабление всех мышц, потом еле заметное их напряжение – и уже не мог больше контролировать действия своего тела.

Анни повернулась к брату в тот самый момент, когда он выплеснул на стол поток рвотной массы – темно-коричневой и темно-красной, напоминающей останки разорванного в клочья животного. Мистер и миссис Фэнг одновременно громко схватили ртом воздух. Мистер Фэнг даже попытался подставить под подбородок сыну соусник, но это уже оказалось без надобности. Бастер издал звук, будто из него резко выпустили воздух, и остальные гости ресторана разом повернулись к Фэнгам. Официант ринулся было к их столику, потом, передумав, устремился к кухне.

Бастер закрыл лицо руками, бормоча:

– Простите! Я не хотел!

Тут Анни заметила, что родители просто не способны что-либо предпринять. Они лишь с удивлением, даже с интересом наблюдали за происходящим. Тогда Анни резко отпихнула свой стул, забренча на столе бокалами, и приняла брата в объятия. Сама не зная как, она без особых усилий сумела поднять Бастера на ноги, и он обхватил ее руками за шею. Видя все вокруг в каком-то мареве, она потащила брата через весь зал к выходу, на свежий воздух. Там, посадив его на тротуар, погладила по волосам.

– Прости, что так получилось, – произнес Бастер, и Анни поцеловала его в лоб.

– Пойдем давай отсюда, – потянула она брата.

Их минивэн был, естественно, заперт, и Анни оглядела парковку в поисках какой-нибудь штуковины, которой можно было бы вскрыть замок или же разбить окно машины. А родители пусть там сами разыгрывают то, что им в голову взбрело и ради чего они так долго выжидали, ничего не делая.

Понемногу обретая свой нормальный цвет лица, Бастер привалился к колесу минивэна, внезапно ощутив в желудке посасывающую пустоту. И лишь тогда, когда Анни стала оборачивать руку пиджаком, чтобы, разбив стекло, проникнуть в машину, появились родители.

– Простите, – снова выдавил Бастер, но мистер и миссис Фэнг опустились возле сына, обняли его.

– Тебе вовсе не за что извиняться, – сказал Калеб. – Ты все замечательно сделал.

Он поднял Бастера на плечо, открыл минивэн и усадил сына на заднее сиденье.

– Так вам удалось устроить свой ивент? – спросила Анни.

– Мы и не делали никакого ивента, – пожала плечами миссис Фэнг. – Его сделали вы. Вы, наши дети, все устроили за нас.

Минивэн, выкатив на автомагистраль между штатами, мчал их домой. Анни ощутила, как все ее тело словно обдало жаром, кисти стали непроизвольно сжиматься и разжиматься.

– Это было нечестно, – бросила она родителям. Бастер отдыхал, положив голову ей на колени, и она гладила его по слипшимся от пота волосам, прохладным стараниями кондиционера. – И ничего замечательного.

– Ни малейшей разницы с тем, что было в прошлые разы, Анни, – невозмутимо ответил мистер Фэнг. – Мы всегда вам говорим, что что-то должно произойти. Даже если вы не знаете точно, что случится, вы все равно являетесь участниками происходящего. Теперь, надеюсь, ты это понимаешь? Вы с Бастером – Фэнги. И вы являетесь частью нас. Мы создали вокруг вас некую ситуацию – и вы, без всяких к тому стараний, дали случиться событию. И сотворили нечто изумительное.

– Это сидит глубоко в вас самих, – добавила миссис Фэнг. – Именно этим мы всегда и занимаемся: искажаем окружающий мир, вызывая его резонанс. И вы, наши дети, сделали то же самое без малейшей помощи с нашей стороны. Без какого-либо руководства, не имея даже представления, что должно произойти, вы создали этот хаос. И произвели вы это, исходя из того, что сидит внутри вас.

– Вы заставили Бастера так разнервничаться, что он сам у себя вызвал дурноту, – поняла Анни.

– Ты считаешь, мы поступили нечестно, однако мы просто пытались показать вам, как это работает, – сказал мистер Фэнг. – Даже если мы умрем и останетесь только вы с Бастером – вы все равно сумеете это сделать. Вы – истинные художники. Даже когда вы сами того не хотите, этот дар все равно заявляет о себе. Это сидит в ваших генах. Вы творите искусство – и не можете иначе.

– Мы ужасно злы на вас, – сказала Анни. – И нам на все это наплевать.

– Возможно, вы иногда и злитесь на нас, – сказала своим детям миссис Фэнг. – И порой мы доставляем вам переживания – но у нас есть на то причина. Мы делаем это, потому что вас любим.

– Мы вам не верим, – отрезала Анни. Бастер уже вовсю спал, то и дело вздрагивая и тихонько поскуливая во сне.

Миссис Фэнг развернулась лицом к Анни, положила руку на ее ладонь.

– Ты даже не представляешь, как сильно мы вас любим, Анни, – сказала она и повернулась обратно. Потом взяла за руку мистера Фэнга, ведущего их машину в вечерней тьме, и добавила: – Совсем не представляешь.

Глава 11

Анни стояла посреди галереи, со всех сторон окруженная творениями своей матери, и ощущала нечто похожее на волнение перед выступлением – нечто более пьянящее, нежели просто волнение. У нее было такое чувство, будто она минут десять карабкалась по лестнице к трамплину для прыжков и теперь стояла на самом его краю, сознавая, что это единственный способ отсюда спуститься. А положа руку на сердце – она была просто отчаявшейся сумасшедшей, которая надеялась, что ее умершие родители возродятся к жизни и явятся на эту самую выставку взглянуть на картины.

На ней было маленькое черное платье с верхом типа «халтер», завязывающимся бантом сзади на шее. Оно очень напоминало то платье, что носила Джин Сиберг в фильме «Здравствуй, грусть», за тем лишь исключением, что для Сиберг платье специально шили в «Givenchy», а свое Анни купила в Нэшвилле, в интернет-магазине. И все же, учитывая, что она теперь носила стрижку «под Джин Сиберг», Анни чувствовала себя известной кинозвездой в знаменитом платье. Она напомнила было себе, что и сама как бы является кинозвездой, однако ей было намного приятнее прикинуться настоящей, полномасштабной кинозвездой, нежели оставаться этой «как бы».

Бастер по этому случаю надел один из отцовских твидовых костюмов, немного ему великоватых, – резонно сочтя, что это наверняка привлечет внимание отца, когда тот наконец покажется в галерее.

Анни выпила бокал вина, который кто-то ей поднес. Кивая и улыбаясь каждому подходившему к ней человеку, она все время ожидала, что вот-вот что-то случится.

Она сделала все возможное, чтобы это событие прошло с должным успехом. Анни задействовала все имевшиеся у нее связи, чтобы обеспечить ему максимальную огласку. Она изъявляла готовность давать интервью по поводу картин своей матери каждому сунувшемуся к ней журналисту, всякий раз надеясь, что, может, именно его статья наконец-то зацепит внимание родителей. За несколько недель до открытия выставки появились заметки в газетах «The New York Time», «The San Francisco Chronicle», «The San Francisco Examiner», «The Los Angeles Times», в журналах «ArtForum», «Art in America», «BOMB Magazine»». В журналах «Juxtapoz» и «Raw Vision» были опубликованы очерки, авторы которых пытались расхвалить работы Камиллы Фэнг как замечательный образец массового искусства. Одним из основных тезисов Анни в общении с журналистами была идея о том, что картины ее матери выявляют художника, пытающегося выйти за рамки ограничивающих его творчество и уже несовременных форм искусства, которых некогда придерживалась семья Фэнг, и создающего нечто, может быть, более значимое, более сложное и, наконец, более художественное. И дескать, Камилле было несказанно обидно, что она вынуждена была скрывать это от всего мира.

Давая все эти интервью, Анни изображала Калеба склонным к внезапным приступам гнева – причем настолько ужасным, что с него вполне, мол, станется украсть машину, завести ее, замкнув напрямую стартер, потом, вдавив педаль газа до полика, примчаться к дверям галереи, стукнуть кулаком по столу с вином и сыром и начать портить и уничтожать миниатюры со всем своим энтузиазмом, которого, зная Калеба, можно ожидать в избытке. На это, во всяком случае, очень надеялась Анни, пытаясь вывести родителей из эмоционального равновесия, чтобы они совершили ошибку, выдали свое существование, – это дало бы ей возможность раз и навсегда засветить их публично, после чего плечом к плечу с Бастером двинуться к закату. Тут занавес. Конец.

На появление Калеба и Камиллы очень рассчитывал и сын миссис Прингл, Чип. Лишь после нескольких телефонных разговоров с ним Анни перестала давиться хохотом от одного его имени. Чип Прингл – вот же дал бог имечко! Но даже с трудом сдерживая смех, она хорошо чувствовала, что он и сам надеется на то, что эта выставка – всего лишь увертюра перед новым появлением Калеба с Камиллой Фэнг. Несколько раз он пытался вынудить Анни признаться, что все это – тщательно продуманная комбинация, которая позволит Калебу с Камиллой вновь заявить о себе миру. А поскольку именно в этом и был так убежден ее брат (да и Анни, сказать по правде, начала сознавать, что как раз это, похоже, и планировали их родители), она позволила и Чипу в это верить, хотя и ни единым словом его догадки не подтвердив.

– Это – искусство, – затаив дыхание, произносил порой Чип, никак свою мысль не конкретизируя.

И Анни ему просто вторила:

– Искусство, – как будто они являлись членами какого-то тайного клуба, и это был их сверхсекретный пароль.

В то время как Бастер описывал круги по галерее, стараясь ни с кем не разговаривать, и то и дело переводил взгляд от миниатюр на стене к оживлению в зале, неустанно высматривая мать с отцом, Анни стояла совершенно неподвижно на своем сторожевом посту, позволявшем ей следить за единственным входом в галерею.

Бастер подошел к сестре, держа в руке горсть маленьких сырных кубиков.

– Пока что ничего, – бросил он.

Анни взглянула на открытую ладонь брата с несколькими кубиками сыра.

– Почему бы тебе не взять для этого тарелку?

Бастер с искренним удивлением воззрился на свою ладонь:

– Я и не знал, что они у меня в руке.

– Дай-ка мне один, – попросила Анни и закинула кубик в рот, наслаждаясь его теплом и солоновато-острым вкусом.

Бастер сунул остальные кубики во внутренний карман пиджака и отряхнул руки, отчего Анни сразу захотелось побыстрее спровадить его на противоположную сторону галереи.

– Я все представляю, как это произойдет, – сказал Бастер сестре. – Где-то через час, когда народу наберется уже прилично, мы услышим выкрик: «Эти картины – подделка!» Все разом повернутся на голос, мама с папой пройдут в самый центр галереи – и после этого все превратится в хаос. Так, надеюсь, это и случится.

– А мне кажется, Калеб и Камилла скорее влезут сюда через окно в туалете, спрячутся где-нибудь до самого закрытия, после чего заберут все до единой картины и укатят себе туда, откуда явились, – ответила ему сестра.

Анни мгновенно пожалела о сказанном, как будто этот придуманный ею сценарий, будучи озвучен, мог воплотиться в явь – а ей такой вариант нисколько не улыбался. Она не хотела, чтобы родители улизнули незамеченными. Она предпочла бы, чтобы они при многочисленных свидетелях встретились в этой галерее лицом к лицу со своими сыном и дочерью. Что произойдет дальше, она пока совсем не представляла, но на данный момент ей довольно было просто желать их появления и быть готовой к тому, что последует за этим.

– Хочу еще поболтаться вокруг, поразглядывать собравшихся, – сказал Бастер и, пробившись сквозь небольшое скопление людей в галерее, исчез из виду.

Анни была уже вся на нервах. Припомнив старую добрую технику Фэнгов, она стала постепенно «умерщвлять» каждую часть своего тела, и когда это медленное онемение подобралось уже к самому затылку и просочилось в мозг, Анни постаралась как можно дольше протянуть этот момент. Все мысли в ее голове потихоньку развеялись, точно в финальной сцене фильма «Бульвар Сансет», когда ясное изображение на глазах тускнеет, теряет четкость и затем плавно переходит в черноту.

Спустя несколько секунд, которые в действительности вполне могли оказаться часами – о времени она сейчас и понятия не имела, – Анни открыла глаза, почувствовав, что тело ее вновь возвращается к жизни… И тут же увидела Бастера, который торопился к ней, странно пожимая плечами и с непонятным, каким-то растерянным выражением лица. «Это что же я такое пропустила?» – испугалась Анни, попытавшись по-быстрому собраться силами и духом, чтобы быть готовой к тому, что может случиться дальше.

Бастер уже почти дошел до сестры, а она все равно не могла никак расслышать, что он говорит: ее слух еще адаптировался, настраиваясь под окружающее.

– Что? – спросила Анни, когда брат тронул ее за руку.

Бастер указал на вход в галерею, просто произнеся:

– Люси.

Она глянула через зал и обнаружила, что Люси Уэйн, которой она не видела уже более двух лет, смотрит, улыбаясь, на нее. И Анни – теперь чувствуя себя перерожденной, совершенно обновленной, сияющей и идеально подходящей к обстановке, – уверенно улыбнулась ей в ответ.

Очень низкорослая – немногим больше пяти футов, – с черными, убранными в пучок волосами, Люси двинулась через галерею к Анни с Бастером, которые даже не стронулись с места. Люси протянула вперед руку – так, будто пробиралась куда-то в кромешной тьме, – Анни тут же сообразила, что та просто взволнованно машет ей рукой, и помахала в ответ. То же самое сделал и Бастер. На Люси была белая блузка с четырьмя расстегнутыми сверху пуговками и висящими на получившемся V-образном вырезе очками в роговой оправе, а также черно-белая клетчатая юбка – и выглядела она, с точки зрения Анни, как самая что ни на есть дерзкая библиотекарша, которая большую часть своей жизни занимается сексом в книгохранилищах.

– Ну, привет! – сказала Люси, легонько потеребив Анни по плечу.

– Тебе и правда захотелось прийти посмотреть? – спросила Анни, еще до конца не веря в появление Люси на этой экспозиции.

– Это моя стихия, – ответила та, указав рукой на картины. – Всякая странная хренотень, – все так же улыбаясь, добавила Люси, и в ее темных, почти черных глазах блеснул искренний интерес. – Ради этого я и живу.

Анни не нашлась, что ответить, и Бастер решил поддержать беседу:

– Ну, тогда вы пришли куда надо. Тут вы с каждой стены получите по годовой норме всякой странной хренотени.

Люси Уэйн отцепила от блузки очки, надела их на нос и приблизилась к одной из миниатюр.

– О-о-о… – протянула, даже скорее прогудела Люси. – Вот это здорово.

Поскольку Анни по-прежнему не могла себя заставить разглядывать мамины картины, она могла лишь догадываться, что за странный образ возжег в ее знакомой интерес. Она допила вино и едва начала ощущать неловкость от своего стояния с пустым бокалом, как молодой человек в форменном облачении с подносом вытянул из ее руки бокал и устремился дальше. Проведя не один год в Голливуде, Анни вполне уже привыкла к тому, что ее окружают всякие странности и что заботятся о ней люди, которых она и знать не знает.

Спустя два часа после открытия галерею все так же наполняло чересчур большое число людей для выставки художника, известного экспериментальным искусством перформанса, – однако от родителей по-прежнему не было ни слуху ни духу. Впрочем, это нисколько не озадачивало Анни. «Все нормально», – мысленно сказала она себе и тут же поняла, что произнесла это вслух.

К этому времени не меньше десятка человек, причем все уже в летах, один за другим успели подойти к Анни, чтобы выразить, до какой степени их взволновало искусство ее родителей и сколь неописуемо изменило их видение мира. Анни, естественно, каждому улыбалась, каждому кивала – и всякий раз изумлялась этим людям. Это ж каким необычным восприятием все они обладают, что какой-то из ивентов Фэнгов остался в их памяти столь приятным воспоминанием? Потом она сообразила, что эти люди, вероятно, толкуют о некогда виденном показе «события» Фэнгов в каком-нибудь музее – и это еще сильнее удивило Анни. Или на них так сказалась полученная при этом эмоциональная травма? А больше всего потрясал тот факт, что те, кого, как говорится, «уж нет среди нас», еще способны были извлечь из всего этого какую-то для себя выгоду.

Анни вдруг почувствовала, будто стены галереи зловеще сдвигаются вокруг нее, а потому сделала глубокий вдох и мысленно заставила себя держать все под контролем. Если родители появятся… вернее, когда родители появятся, она будет готова к этой встрече. И ей, в отличие от всех прочих, надо будет перед ними устоять.

Она давно уж потеряла счет бокалам, которые выпила за этот день. Их могло быть всего два – и с тем же успехом могло быть и десяток. Человек, что все это время забирал у нее опустевшие бокалы, избавил ее от наглядной диаграммы степени ее опьянения. Анни уже хотелось справить малую нужду, однако она никак не могла оставить свой пост. Она отгоняла от себя саму мысль, что, отлучившись, может упустить момент, когда родители вернутся. Ведь если ее не окажется на месте, чтобы засвидетельствовать их появление, – можно ли будет считать, что это на самом деле произошло?

Ей хорошо было видно Люси, которая, стоя рядом с Бастером, рассматривала одну из маминых миниатюр, и Анни понимала, что ей полагалось бы находиться там, возле Люси, внимательно беседуя с тем самым человеком, что станет режиссером ее следующего фильма – если, конечно, все пойдет по плану. И хотя они с Люси в последние недели вовсю переписывались по электронной почте, Анни все равно крайне разволновалась, увидев ее вживую. Она намеренно ни разу не обмолвилась Люси о готовящейся выставке, хотя и догадывалась, что та наверняка уже об этом где-то прочитала, будучи поклонницей Фэнгов еще задолго до знакомства с Анни. Ей не хотелось, чтобы Люси воспринимала ее в контексте родительского творчества. Однако теперь, когда Люси Уэйн стояла от нее меньше чем в десяти шагах, Анни обнаружила, что ей уже совершенно все равно и что она ужасно рада тому, что Люси пришла на выставку.

Довольно скоро, словно прочитав ее мысли, Люси подошла к Анни:

– С того момента, как я пришла, ты вообще с места не двинулась, и мне все кажется, что ты показываешь здесь какой-то перформанс. Что ты живая статуя или что-то в этом духе.

Анни решительно замотала головой:

– Я всего лишь стою не двигаясь. Просто размышляю.

– А могу я тебя кое о чем спросить?

Анни кивнула.

– Бастер сказал, что вы оба ждете прихода родителей, что, по-вашему, они сегодня здесь появятся, – сказала Люси, абсолютно никак не выдав своего отношения к этой идее.

Анни устремила взгляд на брата, который теперь сидел на скамье, беседуя с престарелыми поклонниками Фэнгов. У Бастера, похоже, рот вообще не закрывался!

– Есть такая возможность, – призналась Анни.

– То есть точно вы этого не знаете? В смысле, родители вам ничего насчет этого не сказали?

Анни снова покачала головой. У Люси расширились глаза, губы мимолетно дрогнули то ли в улыбке, то ли в укоре. Казалось, она хотела еще что-то добавить, однако вовремя сдержалась. И потому Анни сама произнесла то, что, по ее мнению, и хотела сказать Люси:

– Я знаю, это может показаться безумием.

– Ну, если честно, поскольку речь идет о Калебе с Камиллой Фэнг, это безумием не кажется, – ответила Люси. Она оглядела зал, словно желая убедиться, что Фэнгов-старших и впрямь в галерее нет, и сказала: – Похоже, у вас тут что-то нешуточное намечается. Может, мне лучше уйти? Мне кажется, вам с Бастером необходимо держаться вдвоем?

– Ты можешь остаться, – отозвалась Анни. Опустив глаза, она обнаружила, что держит уже новый бокал вина, словно руки сами собой, без ее ведома и согласия, сотворили вдруг это волшебство. – Останься, пожалуйста, – не дрогнув ни единым мускулом, сказала Анни и тут же заметила в голосе предательскую нотку отчаяния, надежду, что, может быть, Люси вопреки своему чувству неловкости все же останется рядом.

И когда та согласно кивнула, Анни сразу испытала такой подъем энергии, что не могла уже просто так стоять на месте, ей нужно было куда-то торопиться. А потому она вручила Люси свой стакан со словами:

– Мне нужно в дамскую комнату, я скоро вернусь, – и умчалась.

По пути к туалетам она обратила внимание, что толпа посетителей заметно пошла на убыль, что выставка достигла той стадии, когда уходящим из галереи уже не приходят на смену новоприбывшие. Это была критическая точка, означавшая, что некто из уже находящихся в галерее явился сюда последним. Если, разумеется, не считать ее родителей, напомнила себе Анни.

Не успела она открыть дверь в дамскую комнату, как ее ухватил за руку Чип Прингл, так легко и неназойливо отведя в сторонку, будто лишь аккуратно скорректировал ее собственную траекторию.

– А они так и не показались, – констатировал он. – Не хотел бы испортить элемент внезапности, но ты вообще примерно представляешь, когда они придут? Со мной-то уж ты можешь поделиться?

– Скоро, – коротко ответила Анни и мигом пожалела о сказанном. Она хотела было поправить свой ответ, но тут же решила оставить как есть: это слово показалось ей самым что ни на есть правдивым ответом – правдивее даже, чем «Я не знаю», или «Они не придут», или «Они уже здесь».

Анни высвободила руку из Чиповой хватки, даже не взглянув на его лицо и не видя, как он воспринял ее ответ, и решительно устремилась в уборную, на несколько мгновений позабыв, что она делает в этой галерее. Да что она вообще делает в этой галерее!

Когда Анни вернулась в зал экспозиции, Люси по-прежнему стояла на ее месте, все так же держа в руке ее стакан – только уже опустевший. Прежде чем Анни вновь заняла свой наблюдательный пост, Бастер успел ее перехватить.

– Что-то мне уже тревожно, – тихо сказал он.

– Да брось, – отмахнулась Анни.

– «Тревожно», пожалуй, не то слово. Я скорее даже напуган.

– Да брось, – повторила она. – Не стоит тут ни тревожиться, ни пугаться.

– Я не думаю, что они придут, – выдал Бастер, весь как-то сжавшийся в отцовском костюме.

– Они всегда задействуют фактор неожиданности, – объяснила сестра. – Они ни за что не появятся, пока мы будем считать, что они не появятся.

Бастер кивнул, как будто убежденный ее ходом мышления, и от этого Анни захотелось отчаянно завыть – от осознания того, что их родители столько раз устраивали им с Бастером, говоря языком Люси, «всякую странную хренотень», что предположение, будто Калеб и Камилла Фэнг способны читать их мысли, вполне смахивало на истину. Тут же весь ее гнев, довольно долго благополучно сидевший где-то глубоко внутри, вдруг забурлил и стал вырываться на волю, проникая в кровь, напитывая мышцы. И Анни поняла, сейчас она должна всеми силами удержать этот гнев в себе, не дав ему излиться, пока не появится возможность выпустить его по назначению, направив именно на тех, кто справедливо его заслужил, на тех, кто – черт бы их побрал! – так сюда и не явился.

Она подошла к Люси, и та буквально на несколько дюймов посторонилась, чтобы пустить Анни на ее прежнее место.

– И какая тут твоя любимая? – поинтересовалась Люси, вытягивая шею, чтобы из-за Анниного плеча разглядеть одну из миниатюр.

– Никакая, – ответила Анни. Она была сейчас совсем не прочь осушить еще бокал вина, и, обнаружив, что в руке у нее на сей раз ничего такого нет, испытала сильное разочарование, даже, пожалуй, потрясение, что не увидела того, что так ожидала увидеть.

– Я, наверное, уже пойду, – сказала Люси, даже не взглянув на часы, не попытавшись притвориться, будто у нее имеется некая весомая причина уйти, кроме той, что ей просто уже пора. – Я хотела тебе кое-что сказать, хотя, возможно, сейчас это и не вовремя. Но раз уж я здесь, и ты здесь, и я уже сто лет тебя не видела – все-таки скажу. Надеюсь, это тебя как-то вдохновит.

– И что же это? – спросила Анни, отчаянно желая услышать какие-то добрые вести. Сейчас ей во что бы то ни стало требовалось нечто реально осуществимое! На мгновение Анни расслабилась, и этого хватило, чтобы ее мышцы перестали на нервах судорожно сокращаться. Она устремила взгляд на Люси, ожидая услышать что-то действительно хорошее.

– Моему фильму дали зеленый свет. Мы получили деньги, сейчас окончательно определяемся с местом действия и скоро приступим к пробам на роли. Я все же сниму этот фильм, Анни! Мы с тобой снимем этот фильм.

Анни заулыбалась, потянулась к Люси, которая тоже обняла ее в ответ.

– Это будет знаменательное событие, Анни, – добавила она. – Что бы ты ни делала в будущем, с тобой навсегда останется этот фильм, а еще у тебя всегда буду я, готовая помочь, когда бы ни возникла в том нужда.

– Спасибо, – кивнула Анни. – Очень хочу, чтобы все у тебя получилось. И очень хочу, чтобы у меня все вышло там как надо.

– Получится, – пообещала Люси и, высвободив Анни из своих объятий, направилась к выходу, помахивая на прощание рукой. – И у тебя все будет в лучшем виде, – бросила она напоследок.

Тем временем к Анни подошел Бастер, обвел рукой почти опустевший зал.

– Они уже не придут, – процедил он сквозь зубы, как будто воздух вокруг был настолько едким, что им больно было дышать.

В галерее еще бродили где-то с десяток человек, до закрытия оставалось пятнадцать минут. Анни с Бастером не мигая глядели в пол, словно ожидая, что в любой момент что-нибудь вдруг возникнет прямо у них из-под ног.

Еще пара человек двинулась на выход, мужчина и женщина. У дверей они как-то в нерешительности замешкались, глядя на Анни с Бастером, будто ожидая от них какого-то знака, чтобы задержаться.

– До свидания, – помахала им Анни, и пара, кивнув в ответ, вышла из галереи. Вид у них был крайне разочарованный – вероятно, они ожидали того же, что и Анни с Бастером.

Вслед за ними потекли к дверям и остальные, и вскоре в галерее остались лишь Анни, Бастер, Чип Прингл и его матушка. Даже сотрудники кейтеринга успели отбыть, поскольку им ничего уже не оставалось, как выключить у себя свет и все закрыть.

Чип приблизился к Анни, досадливо качая головой:

– А они так и не показались.

Анни лишь кивнула, не в силах говорить.

– Это, похоже, была всего лишь возможность, – добавил Чип.

– Если вы и правда этого ожидали, – лучезарно улыбаясь, подала голос миссис Прингл, которая слегка покачивалась, будучи заметно под хмельком, – то Калеб и Камилла бы на это не пошли.

Похоже, она была сейчас единственным по-настоящему счастливым человеком во всей галерее. Она полюбила эти миниатюры просто за то, что они собой представляли, и, судя по всему, была вполне довольна тем, что дала Фэнгам-младшим сделать то, чего исчезнувшие старшие не могли.

Что еще оставалось теперь делать Анни с Бастером? Каждый божий день приходить сюда и ждать родителей – и так до самого закрытия выставки или пока не произойдет что-нибудь иное, пока тайное не станет явным?

Бастер вдруг заплакал, подрагивая головой, и поднял ладонь, как будто извиняясь или, может быть, прося минутную паузу, чтобы взять себя в руки.

– Они так и не пришли, – запричитал он.

Анни взяла брата за плечи, придвинулась к нему поближе лицом, глубоко дыша и словно показывая ему, как надо дышать, как набирать воздух и выпускать его обратно, чтобы остаться в живых.

– Дверь я запер. Перед уходом просто выключите везде, где останется, свет, – тихо сказал Чип и неуклюже повел матушку из их собственной галереи, оставляя позади особенный вид искусства, который творили, сами того не желая, Фэнги-младшие.

Анни был понятен столь резкий упадок духа у Бастера: выставка картин была его идеей, и все в его теории строилось на этом заключительном маневре. И вот теперь, когда брат с сестрой сделали, казалось, все, что требовалось для возвращения родителей, Калеб с Камиллой снова отказались дать о себе знать. Это был провал, еще один провал, и даже Бастеру, настолько вроде бы привыкшему к постоянным неудачам, это было трудно пережить.

– Они умерли, Анни, – произнес, вернув самообладание, Бастер, причем так спокойно и отчетливо, будто озвучивал прогноз погоды для страны, в которой никогда не было и не ожидается дождей.

– Не говори так, Бастер, – одернула его сестра.

Именно сейчас, в этой темной безлюдной галерее, где не было ни малейшего напоминания об их родителях – за исключением разве что застывших мазков на холстах, развешанных по стенам, – Анни не в силах была вынести этого и не могла позволить никакого отступления от единственно признанного ею факта, что родители живы, что они где-то прячутся и что эти ужасные люди непременно должны быть наказаны.

– Может быть, с самого начала было ясно, что они мертвы, просто мы упустили какие-то важные нити к разгадке, – сказал Бастер. – Мы просто склонны были думать, что это некая уловка. Но уж больно все это смахивало на очередной Фэнгов ивент, чтобы оказаться правдой.

– Ты прав, – ответила Анни. – Все это сошлось чересчур странно, чтобы случиться без всякого плана.

– Итак, что, если это и было ими спланировано?

– Я тебе все время о том и талдычу, Бастер.

– Да нет же, – нетерпеливо отмахнулся брат. – Что, если все это было спланировано и частью этого плана как раз и было умереть?

Анни ничего не ответила. Она молча глядела на Бастера, ожидая услышать неизбежное.

– Помнишь, как удручающе все вышло с «Королевской курочкой» в молле и как они оба расстроились, что так глупо сели в лужу? А что, если они решили, что более не способны творить свое искусство? Ведь если они не смогут творить искусство – ради чего тогда жить? А если нет того, ради чего жить дальше, – так почему бы и не покончить с такой жизнью? И если они действительно собрались со всем этим покончить – так почему бы не сделать это таким экстравагантным и загадочным способом, чтобы в последний раз заставить мир о них заговорить и запомнить их как лучших и недостижимых в своей области?

– Бастер, я тебя умоляю…

– Может, это и воспринималось нами как новый ивент Фэнгов – потому что это ивент и был. Просто мы не сообразили, в чем он на самом деле заключался.

Анни охватила внезапная слабость, неминуемо случающаяся, когда нечто неопределенное в одно мгновение становится ясным и бесспорным. Может, она так долго изо всех сил хваталась в страхе за эту последнюю возможность, что сдаться перед неотвратимой правдой было лишь вопросом времени? Она пыталась как-то удержать на месте смещающиеся где-то внутри ее литосферные плиты, когда сталкивающиеся друг с другом чувства и эмоции образовывали новые горы, на которые невозможно забраться.

Да, существовали отдельные стадии переживания горя – это она уже усвоила. Первая была отрицанием, следующая – гневом. Анни не представляла, какая последует дальше, и у нее не было ни малейших иллюзий насчет того, что рано или поздно она ее достигнет.

Вернувшись в отель, Анни первым делом уложила спать Бастера в его отдельном номере – братец провалился в сон, едва добрался до подушки, – и, возвратясь к себе, тоже упала в постель, все еще свыкаясь с тем фактом, что родители будут отсутствовать всегда, что они не способны однажды воскреснуть. Каким-то образом это принесло ей облегчение, понимание того, что, какие бы действия они с Бастером ни предпринимали, соединявшая их с родителями нить уже ослабла.

И тут Анни поймала себя на том, что ей хочется, чтобы родители – даже если их нет в живых – все же не умерли. Ей захотелось их оживить – пусть даже в этом не будет никакой живой искры, наделившей бы эти действия смыслом. Анни пожелала услышать их голоса – но только так, чтобы говорили они на некоем, непонятном ей языке.

Она перекатилась по кровати, взяла в руки здешний телефонный аппарат и набрала домашний номер родителей. В трубке прогудел звонок, потом еще один, и еще, а потом, немного хрипловатый и чересчур громкий, раздался голос ее матери:

– Фэнги умерли. Оставьте сообщение после сигнала, и наши призраки вам перезвонят.

Анни подождала, и ее молчание записал домашний автоответчик. Наконец, так ничего и не высказав вслух, Анни повесила трубку на рычаг.

Через десять минут она вновь взялась за трубку, нажала кнопку повтора и снова послушала мамин голос – этот бестелесный звук, тень призрака:

– Фэнги умерли. Оставьте сообщение после сигнала, и наши призраки вам перезвонят.

На сей раз, как только мать закончила говорить, Анни повесила трубку, не дав автоответчику записать звуки скорби. Кстати сказать, довольно слабой скорби. Больше Анни звонить не собиралась. Она услышала все, что ей требовалось услышать.

И вот она тихо лежала у себя в номере – не двигаясь, ни о чем не думая, не имея понятия ни о чем на свете, кроме шума кондиционера в углу комнаты, тихонько стрекотавшего, точно машина, которой, наверное, не следовало бы никуда нестись в ночи, но которая, разумеется, все равно куда-то помчится.

«Инферно». 1996 год

Художники: Калеб и Камилла Фэнг

Семейка Фэнг – точнее, трое оставшихся Фэнгов – по уши погрязли в рутине. С той поры как Анни уехала в Лос-Анджелес, рассчитывая сделаться новой кинозвездой, Калеб с Камиллой и Бастер долгие шесть месяцев все капитальнее увязали в тесных недрах своего жилища, не зная, что им делать дальше. После истории с «Ромео и Джульеттой», которая значительно ускорила отъезд Анни, Бастер не желал больше оказываться в центре внимания. Ему вполне достаточно было просто наблюдать со стороны, и даже более того – он бы предпочел вообще закрыть глаза и только слушать. Камилла утверждала, что без Анни все будет получаться совсем по-другому, что прежде они были единой семьей, и именно это единство приносило их творчеству успех. Калеб же упрямо заявлял, что в Анни уже и нет необходимости и что в своей творческой карьере они вступают в новую и весьма продуктивную фазу. Ему лишь требовалось какое-то время, дабы определиться, что же это будет за творение. А потому все просто пребывали в ожидании.

У Бастера появилось ощущение, будто в этом доме он сделался невидимым: сколько раз его родители испытывали шок, внезапно обнаружив сына на кухне, будто были полностью уверены, что он уехал вместе с Анни. Самому же Бастеру родители казались слишком раздражительными – любой предмет у них в руках словно готов был взорваться.

Короче говоря, их семейство несло сейчас потоком нестабильности. И этот поток – черт его дери! – они сами же и вызвали. Ныне он был их творением.

Чтобы как-то занять время, пока родители предавались своему следующему шедевру (Бастер при этом не единожды слышал шепотом произносимое слово «самострел»), он сосредоточился на писательстве. Прежде чем уехать, Анни, пытаясь подготовить младшего брата к новой жизни без нее, вдохновила Бастера к творческому труду, причем такому, что никак не ассоциировался бы с Калебом и Камиллой.

– Тебе непременно надо что-то для себя найти – что-нибудь типа игры на гитаре, или написания романов, или аранжировки цветов, – наставляла она. – Тогда ты сам увидишь, что создание чего-то нового вовсе не должно быть чем-то совсем уж прибабахнутым, как это кажется у Калеба с Камиллой.

Из всего предложенного Бастер выбрал писательство, ибо это проще всего спрятать от родителей. Он зажал в руке горсть карандашей, точно букет по случаю его перехода в другую лигу, перелистнул блокнот до пустых страниц, затем представил, как буквы и прочие значки мучительно изливаются строками на бумагу… И больше ничего.

Он совершенно не представлял, с чего начать. И вообще не имел понятия, о чем можно писать. Что еще было на свете, кроме его семьи? Написать о своей семье? Это была совсем не лучшая идея… Но ведь он мог бы написать о некоем семействе. Скажем, о семействе Дэнг. Родители могли бы быть, к примеру, карликами, а брат – старше сестры. Для еще только зарождающегося Бастерова творческого воображения этого казалось достаточно, чтобы спрятать стоящие за этим истинные лица. А потом он просто напустил на своих Дэнгов всевозможные беды и неприятности. То они оказывались в брюхе у кита, то были заперты в багажнике машины, готовой вот-вот сорваться со скалы. То у них в небе не смог раскрыться ни один парашют, и они стремительно летели к земле. Причем все эти несчастья были результатом родительского пренебрежения своими обязанностями – мистер и миссис Дэнг, можно сказать, сами накликивали на свою семью разные напасти. И в тот момент, когда вся семья была, казалось бы, спасена – естественно, благодаря спокойствию и изобретательности их детей, – кто-то из родителей вдруг совершал критическую ошибку, обрекая всех на смерть. Все истории заканчивались одинаково: эффектной гибелью семьи, которая благополучно воскресала в следующем рассказе.

Когда Бастер впервые прочел один из этих опусов сестре, она некоторое время хранила молчание, после чего сказала:

– Может, тебе лучше попробовать гитару?

Нет, он так вовсе не считал! Он ведь нашел для себя нечто такое, что способен творить сам. В своем произведении он мог придумать какую-то коллизию, какой-то конфликт и проследить это до самого разрешения. И когда все уже было позади, он единственный оставался в этой истории целым и невредимым. Он – писатель. Так решил сам Бастер, притом что больше никто ему об этом не говорил.

Как-то раз Бастер позвонил Анни глубокой ночью, чтобы не вызвать подозрения матери с отцом. Не то чтобы его родителей это особо беспокоило – Анни же не была в изгнании! В отличие от семейства Камиллы, мистер и миссис Фэнг не отреклись от своей дочери из-за того, что она не оправдала их надежд. Они всегда готовы были поддержать ее – но, поскольку она не собиралась больше участвовать в их творчестве, то они уже не особо занимали ею мысли. На деле они вручили ей перед отъездом приличную сумму, чтобы она могла начать карьеру в Калифорнии. «Это были огромные деньги, Бастер! – как-то поведала ему сестра по телефону. – Такие водятся только у действительно богатых людей».

Это напомнило Бастеру, что его родители формально и впрямь богатые люди. В дополнение к ежегодным грантам и стипендиям, которые они бесперебойно получали, Калеб с Камиллой, когда Бастеру было еще десять лет, выиграли стипендию Фонда Макартуров, так называемый «грант для гениев». На них обрушилась тогда такая сумма, что это было все равно что урвать джекпот. Между тем его родители продолжали жить так, будто ничего этого и не было, – разве что порой покупали для своих творений более дорогой реквизит.

Мысль о том, что родители отдали часть этих денег Анни, грела Бастеру душу, ибо позволяла надеяться, что его семья, которая на данный момент пошла трещинами, еще способна исцелиться. А еще это давало понять, что, если Бастер верно раскинет свои карты, то, когда он двинется по жизни дальше, ему тоже, возможно, перепадет заветная пачка.

На его звонок ответила соседка Анни по квартире, Беатрис – лесбиянка, помогавшая вести дела хозяину какой-то ушлой конторы, возможно, даже незаконной, что рассылала по почте разную порнографию.

– Анни дома? – спросил ее Бастер.

– Да вот, рядышком, – усмехнулась Беатрис. – Чего же ты до сих пор не выслал мне тридцать баксов, как я тебе велела?

– У меня нет таких денег, – ответил он. Как ей объяснишь, что деньги-то у него как раз есть – уже лежат в запечатанном конверте под кроватью, – но что они слишком радиоактивны, чтобы их можно было кому-то переслать, что их нечистые намерения просачиваются сквозь пол и попадают в землю, загрязняя водные ресурсы.

– Если бы ты прислал мне эти деньги, – как обычно, проворковала она, – я бы отправила тебе кое-что совершенно удивительное.

– Анни-то дома? – снова спросил Бастер.

– А как же, – хмыкнула Беатрис. – Не вешай трубку.

Наконец ответила Анни, и они с Бастером принялись болтать о привычных уже вещах. Об Анниных пробах. (Мне тут перезвонили с телефильма о неудавшемся ограблении банка. Буду там пытаться вразумить бестолкового грабителя, пока его умный напарник не просек мои старания и меня к черту не прихлопнул.) О Бастеровых рассказах. (И тут до них доходит, что у одной из гранат нет чеки. Е-мое! Можешь себе представить, что там началось!) Об Анниных мечтах стать кинозвездой. (Я вовсе не хочу заделаться какой-то супермегакинозвездой. Я просто хочу, чтобы люди, увидев меня в каком-то фильме, сразу вспоминали, что уже видели меня в другой ленте и там я им очень даже понравилась.) О Бастеровых, внезапно обрисовавшихся мечтах стать писателем. (Не думаю, что мама с папой стали бы что-нибудь из этого читать.)

– И ты, и я, Бастер, создадим нечто настолько потрясающее, – не раз говорила ему Анни, – что Калеба с Камиллой будут вспоминать лишь как родителей Анни и Бастера Фэнг.

– С тех пор как ты уехала, они больше ничего не представляли, – сказал Бастер, не скрывая тревоги в голосе.

– Это может быть только к лучшему, Бастер.

– Тебе легко так говорить! Ты-то – в Калифорнии. А я как раз здесь.

– Ничего, скоро и ты сможешь оттуда отчалить, – утешила его сестра. – Скоро ты сможешь поехать со мной в Лос-Анджелес, и мы никогда больше не вернемся назад.

– Никогда? – переспросил Бастер.

– Ни за что и никогда.

* * *

В супермаркете отец Бастера, запнувшись вдруг на полуслове, проделал неуклюжее па, угодив в витрину с соусами к спагетти, и, оглушенный, распластался неподвижно на полу, мало чем отличаясь от жертвы убийства. Мать в этот момент бродила по другому проходу, и Бастер оцепенел, не зная, как быть дальше. Этого они заранее не обсуждали. Из правой руки отца так хлестала кровь, что явно было впору зашивать. На помощь Калебу со всех сторон спешили люди, их встревоженные крики метались по проходу.

Бастер торопливо скользнул на пол, тут же выпачкав на коленях джинсы, и принялся с безумным видом набирать горстями соус, тут же отправляя в рот.

– Нет, нет, да нет же, – морщась от боли, зашептал ему отец.

Бастер почувствовал, как от стыда разлился по лицу румянец, и попытался переосмыслить ситуацию.

Вокруг них уже начала собираться толпа. Вдруг Бастер заорал:

– Я все видел, от начала до конца! Мы подадим на вас в суд! Мы вас оставим без штанов!

Отец сцапал Бастера за футболку и, держась за нее, неловко сел.

– Я просто упал, Бастер, – тихо сказал он. – Только и всего. Просто упал.

Бастер опустил голову, боясь поднять взгляд на столпившихся вокруг людей, и тихо дожидался, пока кто-нибудь другой не восстановит порядок. Во рту он обнаружил крошечный осколок стекла от какой-то разбившейся емкости и, подержав его несколько секунд на языке, проглотил.

Чуть позже, уже в машине, перепачканные Бастер с отцом сидели на застеленных пластиковыми пакетами сиденьях. Отец недоуменно покачал головой. Его порезанная рука, с которой все оказалось не так плохо, как это выглядело в томатном соусе, была замотана салфетками.

– Представляешь, шлепнулся на задницу! – сказал Калеб жене. – А «Б» решил, что мы с тобой скатились к этим клоунским штучкам.

Спустя несколько недель после случая в супермаркете Бастер, вернувшись из школы домой, обнаружил, что родители, врубив на всю громкость трэш-метал, настолько лихо и неистово отплясывают по гостиной, что почувствовал себя очень неловко, будто ненароком застал их за занятием любовью.

– Бастер!!! – вскричали оба, перекрывая музыку, когда увидели сына, ошарашенно стоящего в прихожей.

Мать быстро подошла к нему и ввела в гостиную. Стол в ней был буквально усыпан всевозможными конфетами и шоколадными батончиками. Так его родители праздновали успех: оглушительной музыкой и множеством сластей. Бастер понял, что что-то должно произойти, и просто ждал, когда же родители наконец покажут ему, как он должен вписаться в новую, опасно шаткую конструкцию, что они вдвоем изобрели.

– Вот взгляни-ка! – сказал отец, когда в доме немного поутихло.

Бастер уселся между родителями на диване, дожевывая уже третий батончик – на сей раз наполненный двумя видами карамели разной консистенции. Ему вручили заметку из газеты «The New York Times», озаглавленную: «Сжигая дом дотла». На сопровождавшей статью фотографии крупным планом был изображен мужчина, стоявший на пороге дома с зажженной спичкой в руке. Судя по всему, этот человек – художник-перформансист по имени Дэниел Харн – намеревался сжечь до основания свой дом вместе со всем его содержимым, утверждая таким образом материализм и беспощадность стихии. Его дом и все хранящиеся в нем воспоминания должны были обратиться в угли и пепел – и все это во имя искусства.

– Мы что, будем сжигать наш дом? – опешил Бастер.

– Нет! – вскричал отец. – Господи, конечно, нет! Я вообще никогда не краду чужие идеи – тем более такие неудачные.

– Бастер, – заговорила мать, – этот чудак Харн пытается устроить большое зрелище – но это так же скучно, как и любое обычное произведение искусства. Он всем заранее об этом растрезвонил. Пригласил приехать на север штата Нью-Йорк зрителей, уже готовых увидеть, как сжигается дом. И даже всем сказал, о чем следует подумать за мгновение до того, как это случится.

– Это не искусство, – отрезал отец. – Это просто некое арт-шоу. Все тут уже сделано.

– То есть мы станем тушить ему огонь? – не понял Бастер.

– Неплохая, кстати, мысль, – похвалила мама. – Но есть идея и получше.

– Намного, намного лучше, – подхватил отец, явно в приподнятом расположении духа, и засмеялся.

Вслед за ним залилась смехом и мать. Причем веселились они оба с таким задором, с таким искренним воодушевлением, что Бастер, больше из любопытства, решил попробовать тоже. Он хохотал и хохотал вместе с родителями, и хотя пока не знал, в чем, собственно, причина веселья, но надеялся, что она по крайней мере стоит тех усилий, что он уже на нее затратил, изображая радость.

* * *

В следующий раз позвонив сестре, Бастер поведал ей об очередном предполагаемом перформансе Фэнгов, который в плане у родителей значился как «Горящий дом».

– Ты не должен делать то, что они тебе велят, – сказала Анни.

– Это ты не должна делать то, что они тебе велят, – огрызнулся Бастер. – А я пока что живу вместе с ними. К тому же я сам этого хочу. Так хотя бы я чувствую себя частью происходящего. Все же они как-то меня любят. Как бы то ни было, я у них свой человек.

– Вообще-то, обычно совсем не так проявляют чувства к своим детям.

– Все равно я буду только фотографировать, – усмехнулся Бастер. – Так что арест мне по-любому не грозит.

– Будь осторожен, – напутствовала его Анни.

– Без тебя будет уже совсем не то, – вздохнул брат.

– Без меня будет то же самое, – отозвалась Анни. – Будет так же ужасно, как всегда.

Несколько мгновений никто не проронил ни слова. Наконец сестра произнесла:

– Знаешь, я как-то вдруг очень пожалела, что меня там не будет.

И Анни повесила трубку, словно не желала вдаваться в эту тему. Бастер остался на линии один, по-прежнему прижимая телефон к уху и надеясь, что, если хорошенько вслушается, то непременно различит, как сестра у себя в Лос-Анджелесе репетирует свой текст, старательно проговаривая слоги.

Через три недели он был уже в Вудстоке, штат Нью-Йорк. Держа в руках камеру «Leica R4», с которой он не очень-то умел обращаться, Бастер дожидался, когда же незнакомый ему мужик спалит свой дом дотла. Сетуя, что не взял с собою куртку потеплее, он сидел среди немалого скопления людей – человек восьмидесяти или даже ста, – устроившихся на складных сиденьях, что были расставлены на безопасном расстоянии от грядущего пожара. Бастер был много моложе прочих собравшихся зрителей, являвших собой пестрое смешение нью-йоркских художников и просто зевак, падких до такого рода зрелищ. Имелся поблизости и наряд пожарных. По-видимому, для подобного действа требовались официальные разрешения, и художник все их сумел получить. Бастер даже представить не мог, что бы сказали его родители о художнике, который занимается всякой бумажной волокитой для того, чтобы реализовать собственное видение мира. Родители его, кстати сказать, уже минут двадцать назад, как и планировалось, исчезли из виду. Бастеру предстояло просто-напросто дождаться пожара и сделать как можно больше снимков.

Усевшись на складной стульчик на самом краю третьего ряда, Бастер принялся бесцельно вертеть и крутить в руках фотокамеру.

– Ты пришел сюда ради искусства? – спросил его кто-то над ухом.

Быстро обернувшись, Бастер обнаружил возле себя улыбающегося пожилого мужчину при галстуке-бабочке и в добротной теплой куртке.

– Или же ты пришел поглазеть на большой пожар?

– И то и другое, – ответил Бастер.

– А я вот пришел, скорее, посмотреть, как этот дурень будет сжигать свой дом, – сказал незнакомец.

Бастеру показалось, что мужчина немного пьян и что, похоже, в этом состоянии он пребывает большую часть времени.

– У меня сестра – вполне даже успешный художник, – продолжал тот. – Делает разные протестные плакаты и прочую такую дребедень. А я вот, боюсь, уже не способен понимать современное искусство, – покачал он головой и указал на камеру в руках у Бастера: – Вот это я понимаю. Фотография там, живопись, скульптура. Даже когда выходит не очень – мне все равно это понятно. Но чтоб палить собственный дом! Или жрать свои фекалии! Иль простоять на месте три дня подряд! Ладно еще, когда особые какие-то обстоятельства, когда у тебя нет иного выхода…

Бастер стал потихоньку закругляться с этой странной беседой, насколько можно отворачиваясь корпусом от незнакомца, но при этом продолжая на него смотреть, так что в какой-то момент ему показалось, что еще немного, и у него открутится голова.

– Что, или я не прав?! Если я сейчас вот двину тебе по физиономии – я смогу назвать это искусством?

Бастер тут же поднял камеру и сфотографировал мужчину.

– Это что, искусство?! – не унимался тот. Лицо у него все сильнее наливалось багровыми тонами, щеки выпирало от злости.

– Это для свидетельства в полицию, – объяснил Бастер. – На случай, если вы меня ударите.

– Искусство, блин… – мотнул головой мужик и изобразил дрочливый жест.

Бастер поднялся с места и пересел так, чтобы между ним и незнакомцем оказался ряд сидений.

Он уже не на шутку замерз. Когда же наконец запалят этот дом?

Минут через двадцать из дома вышел человек с канистрой бензина. Ни словом не обратившись к зрителям, он полез в карман, извлек оттуда коробок спичек, чиркнул одну и швырнул назад, в открытую дверь. Пламя полыхнуло мгновенно, однако прошло еще довольно много времени, прежде чем огонь разошелся по комнатам, охватив весь дом. Бастер хорошо слышал, как щелкают, преобразуясь и перестраиваясь от жара, молекулы горящего строения, – и все ж таки это было не так зрелищно, как он себе напредставлял. Теперь он понял, что рисовал в воображении огромный взрыв, а вовсе не пожар. Бастер по-быстрому переменил свои ожидания: перед ним был всего лишь дом, охваченный огнем. А чего еще он хотел? Бастер подумал было, что из вежливости, наверное, надо бы мужику похлопать – в знак признания затраченных на это представление трудов. Однако никто вокруг этого не делал, и потому Бастер просто сидел на своем стуле, ожидая появления матери с отцом.

Вот разлетелось вдребезги окно, из дома вовсю повалил дым – и тут Бастер увидел своих родителей, которые в сизой пелене, окруженные пляшущими языками пламени, рука в руке спокойно вышли из строения. Бастер навел на них видоискатель, отснял фото. У отца руку охватило огнем, и он энергично помахал ею – но Бастер даже не понял, то ли отец так приветствует ошарашенных зрителей, то ли пытается сбить с себя пламя. Когда родители подошли ближе, стало ясно видно, что у матери вся спина пылает огнем. Они уже еле держались на ногах, угорев от дыма, но все равно продолжали идти.

Фэнги миновали расступившуюся толпу, миновали Бастера – и казалось, готовы были и дальше идти аж до самого дома, но тут один из пожарных подбежал и облил их из огнетушителя. С головы до ног облепленные пеной, они стали похожи на второпях слепленных снеговиков. Фэнги повалились на землю, тяжело откашливаясь от дыма. К тому времени как они полностью пришли в себя, Бастер и прочие зрители собрались возле них кружком. В отличие от Бастера, все так же деловито снимавшего кадр за кадром, остальные оцепенело замерли, не в состоянии издать ни звука. Они просто изумленно смотрели на эти два странные создания, в то время как остов дома продолжал гореть, и неугомонные языки пламени отбрасывали на людей причудливые тени.

Тем временем родители Бастера поднялись с земли, обнялись, поцеловались, потом пробились сквозь толпу, вырвавшись из-под контроля пожарных, и поспешили в лес, к своему минивэну. Тут Бастера с предельной ясностью вдруг осенило, что родители просто забудут его здесь, если он сам не подсуетится и не встретит их возле машины.

Словно напоминая собравшимся о том, ради чего они, собственно, здесь съехались, задняя часть дома провалилась внутрь, и Бастер, улучив момент, пока все отвлеклись, устремился вслед за родителями. В лесу он едва разбирал дорогу и все старался не повредить фотоаппарат, который был настолько дорогим, что Калеб даже заставил сына дать ему имя – Карл, – чтобы тот обращался с камерой бережнее. В какой-то момент Бастеру показалось, что он бежит совсем не в том направлении. Потом он решил, что это родители, одурев от дыма, побежали в неверную сторону. Ему был уже очень хорошо знаком этот промежуток времени – между «событием» и благополучным воссоединением семейства. Вот только на сей раз с ним не было Анни. Сегодня он остался в одиночестве. Родители по-прежнему были вместе, а он – один.

Бастер остановился, сфотографировал кромешный мрак и, доверившись интуиции, заторопился к минивэну.

Когда он наконец добрался до машины, родители его уже ждали. Они сидели на заднем сиденье с открытой дверцей, осматривая друг у друга на теле быстро набухающие, зловеще пунцовые отметины. Родители помахали Бастеру, и он тут же их сфотографировал.

– Понимаешь, Бастер, – заговорил отец, – если кто-то когда-то тебе скажет, что нечто сделано из огнестойкого материала – то на самом деле разумеется лишь, что огня просто будет меньше. Но все равно оно горит как сучий сын.

– Смотрелось вообще потрясающе! – уверил родителей Бастер.

Отец в ответ кивнул, а мама лишь выдавила слабую улыбку.

– Знаешь, когда ты потом выскочил из леса, – сказала она, – я даже решила, что за тобой сейчас выбежит Анни.

Только теперь Бастер с особым вниманием посмотрел на мать, которая при малейшем перемещении болезненно морщилась. В воздухе пахло жжеными волосами.

– Мне ее тоже не хватает, – признался он.

Мама поманила его ладонью к себе и крепко-крепко обняла. Между ними это были редкие моменты, и Бастер всецело отдался той чудесной общности духа, когда можно разделить с матерью какое-то единое чувство, пусть даже это и глубокая печаль.

А потом мама расплакалась.

– Это совсем не то же самое, верно? – всхлипнула она.

– Камилла… – начал отец, но осекся, увидев на лице жены растерянный взгляд человека, стоящего на самом обрыве скалы и знающего, что в любой момент он может сорваться вниз.

– Понимаешь, главная причина, зачем мы все это проделали, – чтобы доказать себе, что мы по-прежнему семья, – заговорила она. – Что мы способны и дальше создавать эти прекрасные, эти потрясающие произведения – причем делать это вместе. Мы с твоим отцом произвели на свет тебя и твою сестру, а потом вчетвером творили искусство. И теперь из-за того, что ее с нами нет… как бы это выразить… у меня такое чувство, будто, что бы мы дальше ни делали, все равно будет чего-то не хватать. Всегда будет отсутствовать нечто очень важное.

Отец склонился вплотную к ним обоим.

– Мы же знали, что в какой-то момент это неминуемо произойдет. Или сами мы могли умереть, или дети бы разлетелись кто куда – но мы по-любому не могли навсегда остаться вчетвером. Нам просто надо к этому привыкнуть, адаптироваться. Наше искусство претерпит некую эволюцию, став в итоге совсем иным, может быть, даже лучше.

– Не говори так, – снова всхлипнула мать.

– Ну хорошо, не лучше – я просто неудачно подобрал слова. Но все равно будет не менее плодотворным.

– Я очень сомневаюсь, что смогу заниматься этим без вас обоих, – сказала мама Бастеру. – И вряд ли даже захочу.

Бастер снова обнял мать.

– Это лишь на время, – сказал он.

– Как мне это понимать?

– Мы уедем – а потом однажды вернемся. И так будет гораздо лучше, поскольку мы с Анни к тому моменту уже успеем узнать, на что способны и чем мы можем вам помочь.

– Вы вернетесь, – произнесла мать.

– И нам придется всему вас заново учить, – проворчал отец.

– А потом мы вместе сделаем что-то совершенно замечательное, – сказал Бастер.

Перестав плакать, Камилла погладила Бастера по щеке.

– Я знаю, что это неправда, – произнесла она, – но пока давайте притворимся, что так оно и будет.

Глава 12

Смирившись наконец со смертью родителей, Анни и Бастер, к своему удивлению, обнаружили, что процесс переживания горя весьма обыден и даже в каком-то смысле утомителен. Без поминальных церемоний, которые они оба сочли совершенно ужасной идеей, не осталось никакого способа проявить свою скорбь. Мысль о том, чтобы в честь ушедших родителей сотворить нечто дикое и эксцентрическое, лишь промелькнула в разговоре, не вызвав каких-либо серьезных обсуждений. Казалось, будто уход родителей в мир иной не оставил детям никаких иных вариантов, кроме как просто жить дальше и двигаться вперед, узнавая, что ждет их впереди.

Анни собиралась вскоре вернуться в Лос-Анджелес и заново начать свою жизнь – пока ее не призвали вновь все на свете отложить ради съемок в фильме Люси. Она пригласила к себе и брата, благо дом у нее был достаточно просторным, чтобы вместить их обоих, однако Бастер уже вынашивал собственные планы остаться в родном городке, очень надеясь, что не совершает тем самым огромной ошибки. Благодаря несколько заискивающим и, по сути, лживым похвалам безумному и путаному рассказу Лукаса Киццы, Бастеру удалось занять место адъюнкт-профессора в местном колледже, преподавая основы композиции и составление технической документации. Теперь его должны были величать не иначе как «профессор Фэнг», что звучало настолько «суперзлодейски», что Бастер сомневался, сможет ли он это долго вынести. Он собирался переехать жить к Сюзанне, о чем они только и говорили последние несколько недель, и Бастер не видел ни малейших причин от этой мысли отказаться. Дом Фэнгов обезлюдеет, останется без присмотра, связанный разными причудами закона, пока наконец кто-то не примет решение о его дальнейшей судьбе.

Анни с Бастером поначалу имели сомнительное желание спалить его дотла или взорвать ко всем чертям, однако они все же справились со столь разрушительным проявлением скорби, быстро поняв, что это просто неутихший гнев маскируется в них траурной печалью. Им просто надо оставить этот дом позади и никогда больше к нему не возвращаться – и если повезет, то мозг у них сам аккуратно подредактирует содержимое памяти, вычистив из нее эту часть жизни.

А пока что Анни с Бастером предавались своей преображенной повседневности. Бастер писал, Анни репетировала. Время от времени Бастер, как и много лет назад, когда он еще жил здесь с родителями, а Анни – уже в Лос-Анджелесе, брался прогонять текст на пару с сестрой, отчаянно пытаясь играть ей под стать и всякий раз убеждаясь, что это невозможно. Любые попытки отыскать родителей, все старания и хлопоты в этом деле, все упрямые потуги – все это просто закончилось, и брат с сестрой с изумлением обнаружили, сколько же у них получается свободного времени.

В один из последних своих вечеров в родительском доме Анни, запершись в своей комнате, занималась джаз-аэробикой под старую видеозапись, найденную в одной из комиссионок. Бастер услышал из окна, как шуршат по гравию подъездной дороги покрышки Сюзанниной машины, однако продолжил стучать по клавиатуре, рассчитывая успеть выжать как можно больше слов из сложившегося в голове повествования. Похоже, его новый роман должен был стать целой пропастью всевозможных характеров, запутанных, точно в лабиринте, эпизодов – но Бастер пока сосредоточился лишь на поисках выхода, явно не совпадавшего с первоначальным входом, и прокладывал себе путь сквозь мрак, пока не обнаружил тропинку, обещавшую ему спасение. Он понимал, что Майк и Рейчел выберутся наконец из «ямы» и найдут себе место на земле. Но ему-то надо было сперва самому проникнуть туда, найти правильную череду событий, что высвободят его героев… Тут Бастер услышал, как из прихожей его зовет Сюзанна, и наконец оторвал руки от клавиатуры.

В одной руке девушка держала два бумажных пакета со съестным из «Соника» – донышки их уже отсырели от жира и осевшего пара, – а в другой у нее был подносик с двумя массивными кружками с содовой, настолько большими, что на расстоянии они казались бочонками.

– Обед, – объявила она.

Кивнув, Бастер расчистил кофейный столик в гостиной, после чего они вдвоем уселись на пол и вонзились зубами в бургеры. Бастер не ел еще с самого утра и теперь решил, что это угощение – и соленое, и жирное, и с убийственным запахом специй – послужит ему вполне заслуженной наградой за то, что он написал сегодня достаточно, чтобы испытать чувство удовлетворенности.

– Как прошел день? – спросил он Сюзанну.

Покончив с бургером, девушка уже аккуратно вскрывала пакетики с горчицей, чтобы сдобрить ею корн-дог[34].

– Неплохо, – отозвалась она. – Клевые чаевые, никаких мудаков – день промчался быстро. К тому же, кажется, у меня появилась кое-какая идейка насчет моего нынешнего рассказа. Я даже записала ее в перерыве на салфетке.

Бастер улыбнулся.

– Я тоже славно поработал. – Он поцеловал ее в щеку.

– Я так и думала, – сказала Сюзанна. – В кафе мне очень радостно думать, что ты строчишь тут свою книгу как заведенный.

Так они и ели принесенную Сюзанной снедь, запивая понемногу содовой – настолько сладкой, что на вкус казалось, это просто жидкий сироп, – и Бастер с взволнованной радостью представил, что так может продолжаться вечно, если сам он все не перепортит.

– Я принесла тебе кое-какую музыку послушать, – сказала Сюзанна, зашарив в своем рюкзачке. – Заказала для тебя кое-что из инета. Звучит так же, как и твоя шизоидная хрень, что ты гоняешь на своем проигрывателе, только нечто новенькое. – Наконец она извлекла CD-диск некой группы под названием «Vengeful Virgins». На обложке диска были изображены десятки и сотни гитарных струн, извивавшихся причудливыми изгибами. – Это двое братьев-двойняшек, и они что-то типа савантов[35]. Им где-то всего лет по четырнадцать – и они играют эту реально завороченную музыку. Всего-то барабаны и гитара – а выходит просто жесть!

Бастер пожал плечами. Ему не хотелось вдаваться в долгие объяснения, но единственное, почему он слушал родительские пластинки, так это потому, что никогда не развивал собственного музыкального вкуса. Ему казалось невероятно сложным искать для себя какую-то иную музыку, постоянно прослушивая что-то новое и всякий раз задаваясь вопросом: «А эта как, подходит?» Родители его выбрали когда-то заслуживающую внимания музыку – вот он ее и слушал. Однако Сюзанне он не стал всего этого говорить, кивнув лишь:

– Запускай.

И вернулся к хрустящей картошке, которую Сюзанна для пущей хрусткости велела фритюрщику пожарить дважды.

Первая композиция начиналась с ударов бас-барабана в каком-то неровном, судорожном ритме. Так продолжалось больше минуты, после чего послышался неожиданно высокий голос явно пубесцентного юнца:

Когда придет конец,

А это неизбежно,

И нас навек затянет в прах и пыль,

Мы будем наблюдать,

Как угасает небо,

Оставив нам лишь ржавчину да гниль.

И все-таки мы будем дальше жить.

Мы будем дальше жить,

Мы не умрем.

Сюзанна легонько подтолкнула локтем Бастера, указав на стереосистему:

– Ну, что я говорила! Скажи, прикольно. Ни на что не похоже.

Он согласно кивнул.

Тут завизжала гитара – или что-то, звуком напоминающее гитару, – к ней подтянулся барабан, отбивая ровный, как удары сердца, ритм, и понеслась лихая песня, которая так неистово извивалась и крутилась, что Бастеру показалось, будто рождается нечто совершенно удивительное, что в любой момент неминуемо взорвется.

Дослушав вторую композицию, он утвердительно кивнул:

– А что, здорово! – И, провозгласив это, задал такую громкость, что завибрировал весь дом.

Сюзанна еще раз чмокнула его в щеку:

– Я знала, что тебе понравится.

Неожиданно из динамиков грянула новая песня.

– Скорбен этот мир! – завопил юнец с компакт-диска, надрывая голосовые связки. – В нем надо жалость позабыть!

Бастер выпрямился на месте. Песня всколыхнула в нем самые глубинные воспоминания. Он тяжело уперся ладонями в кофейный столик, да с таким нажимом, что столик мелко задрожал.

– Грохнем всех родителей – и можно дальше жить, – пропел Бастер в унисон с парнишкой на диске. Потом надтреснутым голосом повторил: – Грохнем всех родителей, и можно дальше жить.

Сюзанна тронула его за плечо:

– Ты знаешь эту песню?

В ответ Бастер смог разве что кивнуть.

Тут из своей комнаты, не выпуская из рук гантелек, примчалась Анни. Лицо у нее застыло в дикой растерянности, донельзя искаженное, точно в изображении какого-нибудь кубиста.

– Что за черт у вас творится? – указала она одной из гантелек на стереосистему.

Бастер приподнял в руке футляр от диска.

Побросав гантели, отчего глухо сотрясся пол в гостиной, Анни вырвала из его руки коробочку.

– Номер три, – подсказал Бастер, ткнув пальцем в трек-лист на обложке. – Песня номер три. «Г. В. Р.»[36].

– Что такое? – забеспокоилась Сюзанна, даже попятившись от такого накала напряжения Фэнгов-младших.

– Это песня Фэнгов, – коротко объяснил Бастер, и они с сестрой выбежали из гостиной, устремившись к его компьютеру, к интернету, неожиданно для себя сильно заинтересовавшись этими «девственниками».

– Что? – не поняла Сюзанна.

– Песня наших родителей! – крикнула ей на ходу Анни. – Наших чертовых родителей! – эхом пронесся ее голос по дому, в котором довелось им с братом вырасти.

Пока Фэнги-младшие скрупулезно прочесывали интернет, Сюзанна решила уйти, предоставив хозяев их собственным странностям. Бастер так быстро пролистывал выпавшие в «гугле» результаты поиска, что сестра то и дело похлопывала его по ладони, чтобы он замедлил темп.

Как выяснилось, группа «The Vengeful Virgins» записывалась в небольшом инди-лейбле «Light Noise», обосновавшемся где-то на Северо-Западе. В том самом, что открыл миру некую группу «The Leather Channel», о которой Анни с Бастером в жизни не слышали, но которая после этого якобы подписала многомиллионный контракт со звукозаписывающей компанией «Interscope Records».

Двое мальчишек, что состояли в группе – тринадцатилетние Лукас и Линус Бальтц, – собственным именным сайтом не располагали, обходясь лишь убогой страницей в соцсети «MySpace», на которой мало что можно было найти, кроме нескольких, гоняемых по кругу, композиций да пары-тройки фотографий с двумя худыми и долговязыми вихрастыми пареньками, у которых были темные, почти черные глаза и широкие улыбки, обнажавшие слегка кривые зубы. Казалось просто немыслимым, что именно эти ребятишки и сочиняли те совершенно выносящие мозг песни, которые только что слышал Бастер. И хотя бесчисленные блогеры затаив дыхание превозносили этот альбом, неизменно упоминая «ошеломляюще юный возраст» музыкантов, Бастеру удалось найти лишь пару статей с какой-то мало-мальски личной информацией о мальчиках. Он узнал, что живут они в Вейланде, штат Северная Дакота, и что они самоучки, помешанные на апокалипсисе. А еще, сообщалось на сайте компании звукозаписи, на данный момент они совершали гастрольное турне.

Бастер просмотрел даты гастролей. В этот самый вечер они играли в Канзас-Сити, штат Миссури, а завтра должны были выступить в Сент-Луисе.

Для Бастера это явилось настоящим потрясением: после того как они с сестрой с огромным трудом заставили себя «отпустить» родителей, смириться с их уходом, – они оба так молниеносно переметнулись обратно, к рьяным, исступленным, полным неопределенности поискам Калеба с Камиллой.

У Бастера мгновенно созрел план: завтра они с Анни отправятся в Сент-Луис и сходят на концерт посмотреть этих «девственников». На месте придумают какой-то способ проникнуть за кулисы, припрут мальчишек к стенке своим давним знакомством с их песней, попытаются заставить их сообщить, где Калеб и Камилла, – и дело в шляпе. В плане этом, конечно же, имелись кое-какие пробелы, Бастер это признавал. Если уж их родители сочли возможным посвятить этих ребятишек в тайну своего исчезновения, то они, должно быть, точно были уверены, что мальчикам можно доверять. Тогда как они с Анни заставят ребят сказать то, что так необходимо им узнать? А что, если эти двойняшки не имеют ни малейшего представления, о чем идет речь? Что, если родители и вправду на том свете, с чем Фэнги-младшие наконец смогли смириться, и все это лишь какое-то странное совпадение? Об этом Бастер старался не думать, сосредоточившись лишь на остром, болезненном предчувствии, свербящем где-то глубоко внутри, что он как нельзя ближе подобрался к столь важному для него знанию.

Анни села к Бастеру на постель, задумчиво наблюдая, как он складывает в спортивную сумку-даффл кое-какую одежду и туалетные принадлежности.

– А можно я тебя все-таки кое о чем спрошу? – осторожно произнесла сестра. – Ты думаешь, эти чертовы мальчишки какими-то путями знакомы с Калебом и Камиллой и те отдали им свою песню?

Бастер быстро обдумал ее слова и утвердительно кивнул.

– А это означает, – продолжала Анни, – что наши «девственники» наверняка знают о Фэнгах и в курсе, что мы вместе создавали почти все их произведения?

Бастер снова кивнул.

– Значит, они наверняка знают, кто мы такие, раз уж им ведомо о наших родителях достаточно, чтобы знать, что те от нас так лихо схоронились. Так вот, тебе не кажется, что они могут при встрече сразу нас узнать?

Бастер обо всем этом как-то не думал.

– Возможно, – ответил он.

– Однозначно, – поправила Анни. – Так что таким путем ничего у нас не выйдет. Мы должны быть умнее их. Нам надо найти обходной путь, минуя их защиту.

Бастер принялся распаковывать сумку.

– Похоже, в Сент-Луис мы не едем, – насупился он.

Однако не успел он вернуть в комод ни одного предмета одежды, как услышал тихий смех сестры. Обернувшись, он увидел, что Анни улыбается так, будто сумела выведать все тайны мира и ничуть не беспокоится, что их утечка может уничтожить все вокруг.

Сестра поманила его ладонью к себе поближе.

– Калеб с Камиллой пекутся только об искусстве, – заговорщицки сказала она. – Все прочее для них не важно.

Бастер в знак согласия кивнул, пока не очень понимая, к чему она клонит.

– Эти детишки еще такие юные! Представляю, сколько на свете всего такого, перед чем они не в силах устоять.

– Деньги? – высказал догадку Бастер, еще пытаясь уловить то, что Анни постигла с полной ясностью.

– Слава.

И пока Анни во всех подробностях излагала свой новый план, Бастер вполуха слушал композиции «девственников», еще гремевшие из динамиков стереосистемы, и чувствовал, как его захлестывает неодолимое желание местами вырезать свое имя, причем такими крупными буквами, что их было бы видно аж из космоса, – отметив таким образом все то, что, безусловно, являлось его собственностью.

Поздним вечером, не имея возможности до наступления нового дня привести свой план в действие, Бастер сидел на диване в гостиной и в который раз слушал записи «девственников». Он закрыл глаза, спокойно приемля то, как визжащие и бухающие звуки свободно разливаются по его жилам и мускулам, точно некий хитрый бальзам, не признанный официальной медициной. Он мысленно представил своих родителей, которые прячутся где-нибудь в подвале в Северной Дакоте, слушая те же самые песни и посылая миру этот странный ключ к своему исчезновению, и которые готовы колесить по городам и весям до тех пор, пока Анни с Бастером не обнаружат их существование. Или же этот ключ предназначался только Анни и Бастеру? Или такое развлечение родители придумали для себя, и для них это всего лишь способ продолжать работать, только уже анонимно? Или, может, – что самое худшее, о чем Бастер всеми силами старался не думать с того мгновения, как услышал эту песню, – что те два мальчика явились заменой Анни и Бастеру, что это новые дети Фэнгов, которых Калеб с Камиллой используют, чтобы вернуть себе известность. Что они устали от Анни с Бастером, устали от всех их провалов и неудач, да просто от того, что те уже далеко не дети, – и теперь обзавелись Лукасом и Линусом. И в знак этого нового содружества они отдали мальчишкам песню, которая некогда принадлежала только Фэнгам, зная, что так они запустят свое творение далеко по всему свету, чего Анни с Бастером даже и не снилось.

Выключив музыку, Бастер еще долго сидел в ночной тиши родительского дома. Потихоньку он рассасывал кубик льда, водя округлыми подтаявшими гранями по тыльной стороне зубов. Он концентрировался до тех пор, пока не почувствовал, что температура его тела как будто подстроилась под холод, воцарившийся во рту. Руки и ноги онемели, и только сердце по-прежнему выбрасывало кровь к конечностям, которые он перестал задействовать. Прошло тридцать минут – и Бастер внезапно вернулся к жизни, поднялся с дивана. Ноги сами понесли его к компьютеру. Он решительно стер последние несколько страниц романа – эдакий промах воображения – и начал писать заново. Это единственное, что Бастер способен был полностью держать под контролем: он сам создал этот мир, заставив его подчиняться своей воле, и чувствовал безмерное удовлетворение от того, что может говорить именно то, что считает нужным, и никто ничего ему не скажет наперекор.

На сей раз его героев-двойняшек ждали выкуп и освобождение. Избежав бойцовской арены, они легко дезавуировали то будущее, которому, казалось, были предназначены, и открыли для себя новый мир, довольно быстро в нем прижившись. И это, увы, означало, что ничего-то вокруг них не изменилось, что дети в их мире по-прежнему попадают в рабство и, принужденные биться между собой в «яме», размозжают друг другу руки вдрызг, потом годами залечивая последствия своих травм.

Но что, собственно, способны сделать эти двое? Лучше уйти, оставив все позади, нежели пытаться склеить то, что давно разбито. Разве не это неделями пыталась втолковать ему Анни, разумея их родителей. И вот вопрос: он согласился с утверждением сестры, лишь исходя из замысла собственного романа, – или же это универсальная, всеобъемлющая истина?

Бастер напечатал заново эпизод, перечитал – и понял, что это единственно возможный ход, имевший вообще какой-то смысл. Когда он наконец отодвинулся от компьютера, было уже час ночи, но Бастер не ощущал себя хоть сколько-нибудь усталым. Он постучался к Анни и обнаружил, что она лежит без сна, вперившись взглядом в стену.

– Я не в состоянии ничего делать, кроме как думать о них, – пожаловалась Анни. – Совершенно дурацкое состояние.

Бастер схватил видеокассету – первое, что попалось под руку, – и вдвоем они, с дрожащими от волнения пальцами, стали смотреть немое кино с Бастером Китоном, где того шлепали, подбрасывали, кувыркали, швыряли сквозь стены. И всякий раз, как с ним происходила новая напасть, Анни с Бастером изумленно глядели на Китона, который с бесстрастным, как камень, лицом только отряхивался, оправлял на себе одежду и торопился дальше.

* * *

На следующий день, уже после полудня, за все это время так и не сомкнув глаз, Бастер сидел на водительском месте рядом с Анни, которая отдыхала на пассажирском, припарковавшись на автозаправке в Нэшвилле прямо напротив уличного таксофона. Двигатель был заглушен, окна опущены.

Еще утром Бастер позвонил в ночной клуб в Сент-Луисе, где должны были в тот день выступать «The Vengeful Virgins», и поговорил с хозяином, сообщив тому, что, дескать, он, Уилл Пауэлл, корреспондент журнала «Spin», крайне заинтересован в том, чтобы побеседовать с Лукасом и Линусом. При этом Бастер ясно дал понять, что, если мальчики дадут ему эксклюзивное интервью, у них появится реальная возможность получить заглавную статью в следующем номере журнала. Хозяин пообещал передать мальчикам информацию, когда те приедут в клуб, и теперь Анни с Бастером ждали в машине, усыпав в ней пол обертками жевательных конфет, от которых весь салон пропах кокосом и арахисовым маслом.

В Нэшвилл они приехали, дабы завуалировать свои истинные намерения относительно Лукаса с Линусом. Ведь если мальчишки в курсе вопроса об исчезновении Фэнгов-старших, Бастер не может так просто передать им телефон родительского дома, чтобы ему могли перезвонить. Он даже не хотел, чтобы в номере телефона засветился местный код их Колфилда, раньше времени вызвав какие-то подозрения. Нэшвилл был одним из центров музыкальной индустрии Штатов, и хотя «девственники» никоим образом не вписывались в тематику «Гранд ол опри»[37], там вполне бы мог обосноваться пишущий о музыке внештатный журналист. И лишь когда брат с сестрой уже начали проворачивать всю эту хитрую задумку, их вдруг осенило, что они вполне могли бы приобрести себе «одноразовый» мобильник с предоплатой и спокойно звонить по нему, не выходя из дома. А заново менять все планы, переставлять детали уже запущенной в дело ловушки показалось им совсем плохой идеей – еще хуже, чем ждать часами у таксофона, пока он зазвонит, прекрасно понимая, что этого может и не случиться. Бастер отдавал себе отчет, что, независимо от его осторожных попыток рекогносцировки, ему требуется изрядная доля везения, чтобы все это сработало. И теперь, с каждой проходящей впустую минутой, он все больше вспоминал, каким всегда был неудачником, что, как маяк, притягивал к себе всевозможные нелепые злосчастья.

Бастер уже хотел было повесить на автомат табличку: «Не работает», но Анни отвергла эту мысль.

– Никто уже и не пользуется таксофонами, – хмыкнула она. – Вообще трудно поверить, что они еще существуют. Так что нет никакого смысла заморачиваться с твоей липовой табличкой.

По пути к Нэшвиллу Анни придумала целую серию вопросов к «девственникам». Это были открытые и незамысловатые вопросы, что позволят мальчишкам почувствовать себя настоящими знаменитостями. Упрятанным в самый конец списка – девятым из десяти – был единственный действительно важный вопрос, тот самый, ответ на который можно было бы сохранить для потомков: Как вы написали песню «Г. В. Р.? Десятым вопросом – ежели его вообще понадобится задать – значилось: Если бы вы были деревом, то каким?

И тут таксофон зазвонил: один гудок, второй, – пока Бастер не выскочил из машины и не сорвал трубку с рычага:

– Алло?

– Это тот самый парень из журнала «Spin»?

– Да, это я, – ответил Бастер и тут же почувствовал, как кто-то легонько постукивает его по плечу.

Обернувшись, он увидел рядом Анни, державшую в руке вопросы. Он взял из рук сестры блокнот, а она подобралась к Бастеру вплотную, чтобы слышать, как развивается беседа.

– Это Лукас или Линус? – уточнил Бастер.

– Лукас. Линус играет на барабанах. Он у нас любитель помолчать и погреметь. А я обычно разговариваю. Что я вам ни скажу, он со мной будет согласен. Годится?

– Вполне. Отлично. Итак, вопрос первый: у вас столь необычная музыка и, как мне кажется, она полностью самобытна. И все-таки хочу спросить: оказывает ли что-то на вас влияние?

– Трудно сказать. Нам нравится спид-метал, но мы пока что не настолько умелые музыканты, чтобы такое играть. Иногда еще, пожалуй, слушаем рэп, но на нас это никак не отражается. Идеи для песен мы черпаем в основном из фильмов и книг. Нам нравятся «Безумный Макс» и «Доктор Стрейнджлав», и «Карнавал душ», и фильмы с Винсентом Прайсом. Читаем мы романы из серии «Сага о копье», а также комиксы про зомби, а еще любим книги про конец света. Вот, к примеру, нам страшно понравилась одна книжица под названием «Подземка». Вы ее уже читали?

У Бастера поплыло перед глазами. Хотел бы он сейчас оказаться в Сент-Луисе и увидеть лицо Лукаса, когда он это спрашивал! Его что, уже вычислили? В самом начале их хитрой комбинации?

– Да, я читал эту книгу, – ответил он, взяв себя в руки.

– Обалденно классная книга! Кстати, первая песня в нашем альбоме – благодаря ей. Я написал ее после того, как прочитал «Подземку». Никто пока что об этом не знает.

– На какой гитаре вы играете? – поспешно спросил Бастер, меняя тему разговора. Он с трудом сдержался, чтобы не спросить Лукаса, почему конкретно его роман показался ему столь поразительным, поскольку знал, что это уведет интервью далеко в сторону от того, что ему на самом деле надо сейчас выяснить.

– Да не знаю. Заказал по каталогу. Мы на самом деле не паримся с инструментами. С дорогими начинаешь переживать, что ненароком попортишь. И к тому же они не дают такого звучания, как дешевые. А нам нравится, как играют как раз дешевые.

Далее Бастер прошелся по остальным вопросам, на которые Лукас отвечал с каждым разом все короче и короче. Недавнее воодушевление, вызванное перспективой попасть на обложку журнала «Spin», погасилось его собственным, болезненным дефицитом внимания. Бастеру было слышно в трубке, как парень трет подушечками пальцев по струнам гитары, издавая попискивающие звуки, точно загнанный зверек.

Анни пихнула брата под ребра, чтобы он сосредоточился и перешел к неизбежному вопросу. Наконец, понимая, что никуда от этого не деться, Бастер набрался решимости после целой череды разочарований и сделал попытку вновь отыскать своих родителей:

– Скажите, как вы написали «Г. В. Р.»?

На другом конце линии повисло молчание. Бастер слышал, как Лукас глубоко и ровно дышит в трубку. Он был готов к тому, что мальчик бросит телефон, однако тот неторопливо, размеренным голосом ответил:

– Да как бы само родилось в голове.

– И ничего необычного не произошло, что побудило вас написать эту песню? – спросил Бастер.

– Да вроде нет, – отозвался Лукас. – Просто я, знаете ли, подумал, что, если люди хотят сделать в своей жизни что-то стоящее, им надо уничтожить родителей. Глупый вопрос, если честно. Без обид.

– Вы не писали этой песни, Лукас, – заявил Бастер.

– Нет, писал.

– Я точно знаю, что не вы ее сочинили. И если вы мне не скажете правду, я наваляю об этом огромную статью.

– Я вешаю трубку…

– Кто написал эту песню, Лукас? Это ведь даже не лучшая композиция в альбоме. Мне вообще кажется, что восемь других песен куда лучше, намного лучше этой. Она как-то коряво написана, да и чувства там слегка, скажем, банальны. В ней нет той глубины, что присуща остальным песням. Из этого я и понял, что не вы ее писали.

– Она еще станет нашим хитом, – ответил Лукас.

– Но это отнюдь не означает, что у вас нет песен лучше, гораздо лучше этой.

– Я… Я не сочинял ее…

– Я знаю, Лукас, – подхватил Бастер. – Она совсем не в вашем ключе.

– Всем эта песня нравится, а я ее не сочинял, – надтреснутым голосом произнес Лукас.

– Кто ее написал?

– Кто-то другой, – ответил парень, и Бастер с трудом удержался, чтобы не вметелить трубкой в кирпичную стену.

– Кто ее написал?

– Мой папа, – наконец сказал Лукас.

– Что? – изумленно выдохнул Бастер, почувствовав, как земля тронулась из-под ног.

– Сочинил ее мой папа. Он сказал, что мы вполне можем ее взять. Это была первая композиция, которую мы вообще играли в своей жизни, вот мы и решили добавить ее в альбом, потому что лучше всех ее знали.

– Ваш папа?

Услышав эти слова, Анни нахмурилась, снова пихнула локтем брата, на что Бастер мотнул головой и слегка от нее отвернулся.

– Ну, точнее, мой отчим. Но я все равно зову его папой. Он уже так долго заменяет мне отца, что я считаю его своим настоящим папой.

В этот момент Бастер различил в трубке другой голос, женский.

– Тут вот мама подошла, – сказал Лукас. – Она хочет что-то вам сказать.

У Бастера не было ни малейшего желания общаться с этой женщиной.

– Погодите, – удержал он Лукаса, – у меня остался еще один вопрос.

– Ладно, давайте. Только она и вправду хочет с вами поговорить.

– Хм… Если бы вы были деревом, то каким бы деревом предпочли быть?

– Тем, в которое ударила молния, – ни секунды не раздумывая, ответил Лукас и передал трубку матери.

– Это кто? – спросила женщина.

– Это кто? – отозвался Бастер.

– Что вам надо, сэр?

– Вам известен Калеб Фэнг? – спросил Бастер.

– Оставьте его в покое, – отрезала женщина. – Предупреждаю вас, оставьте моего мужа в покое.

И вдруг совершенно растерявшись, чувствуя, как уже ноет рука, прижимающая к уху трубку, Бастер упавшим голосом произнес:

– Мама?

– О господи, это Бастер?! – воскликнула женщина. – Нет, Бастер, я не твоя мать!

– Что происходит? – спросил Бастер, порядком разозлившись из-за того, что так глупо оконфузился, приняв за мать совершенно постороннего человека.

– Оставь их в покое, Бастер. Просто позволь им жить своей собственной жизнью.

– Что, черт возьми, происходит?! – вскричал Бастер, однако женщина уже повесила трубку.

Бастер продолжал оставаться на линии, не желая вешать трубку на рычаг. Через несколько секунд он, разумеется, повернется к сестре и попытается как можно внятнее все объяснить, а потом будет ждать, пока она решит, что делать дальше. Долгое мгновение он просто слушал в трубке гудок, и ему казалось, будто этот долгий, непрерывающийся звук затягивает его в самую проводку телефона. Внезапно он вспомнил про свои клыки – те самые виниры из детства. Где они теперь? Бастер очень пожалел, что сейчас их на нем нет: зубы там такие острые, что способны прогрызться сквозь что угодно. Он представил, как его клыки погружаются во что-то мягкое, пульсирующее жизнью, и оставляют там отпечаток, который уже никогда и ни за что оттуда не сойдет.

Глава 13

Едва они приехали в Северную Дакоту, Анни сразу поняла, что, если на земле все же разразится апокалипсис, именно тут захочется остаться жить любому: здесь был прозрачный, обжигающе чистый воздух, отсутствие всяких красок, ощущение, что это место так никогда и не оправилось от ледникового периода и потому останется почти что неизменным в то время, как прочий мир сразу лишится своих самых главных ценностей. Здесь была сплошная дикая глушь – даже в самом крупном городе штата, – и Анни не без тревожности вышла из здания аэропорта. Ее не покидала мысль, что родители хорошо знают эти места и уже неплохо освоились на этом бесплодном земном пространстве, где ее с Бастером попросту разорвут в клочки дикие звери.

И даже когда они уже вовсю неслись по однополосной трассе, слушая по радио хеви-метал, то и дело обрываемый помехами в эфире, Анни готовила себя к тому, что, вполне возможно, их родителей там и не окажется. Если эта женщина, другая жена Калеба – если верить наглому заявлению незнакомки, – уже предупредила Фэнгов, что дети их все ж таки вычислили, то, может статься, они опять пустились в бега, направившись к следующему своему схрону. Была же какая-то весомая причина тому, что они исчезли с самого начала, и теперь Анни всерьез задумалась: а действительно ли предполагалось, что они с Бастером будут в этом участвовать? Она начала уже думать, что их родители создали нечто такое, что никак не позволят порушить – даже собственным детям. Тем более собственным детям.

Найти дом, где жили двойняшки, оказалось проще простого. Быстрый поиск в интернете выдал им адрес всего одной четы Бальтц, Джима и Бонни, живущих в Вейланде, штат Северная Дакота.

– Что будем делать, если это и правда они? – спросил Бастер сестру, на что Анни затруднялась пока с уверенностью ответить. Она колебалась между ненавистью и прощением, что означало: ей предстоит склониться к одному какому-то варианту. Если, конечно, родители не смогут объяснить все это так, что появится еще и третий вариант – неохотное приятие.

– Ничего не будем делать, – наконец ответила Анни. – Подождем, пока решение, что делать, явится само. Так тогда и поступим.

Дом семейства Бальтц оказался почти в точности похожим на дом Фэнгов в Теннесси: без всякой отделки одноэтажный дом в стиле ранчо, способный выдерживать природные стихии без особых хлопот с его содержанием. На длинной, засыпанной гравием подъездной дороге был припаркован тягач с полуприцепом. На дверце его красовалась надпись:

ФЛУКСУС

Грузоперевозки

Если что-то существует —

это можно загрузить!

– Нам сюда, – сказала Анни и, заглушив двигатель, некоторое время внимательно разглядывала окна дома, чтобы различить там какое-либо движение, однако ничего так и не увидела.

– Едва ли они обрадуются, нас увидев, – заметил Бастер с напряженным лицом, уже готовый к новому разочарованию.

– Это мы, их увидев, не обрадуемся, – ответила Анни и вышла из машины.

Она поднялась на крыльцо и встала на коврике, на котором не было ни слова в духе «Добро пожаловать». Бастер остановился рядом с ней на крыльце. Отказавшись воспользоваться дверным звонком, Анни постучала костяшками пальцев в деревянную дверь – настойчиво и даже мелодично.

В доме царила тишина – тридцать секунд, минуту, – и тогда Анни с Бастером, уже вдвоем, еще раз постучали в дверь. Изнутри донеслось непонятное шевеление, послышались шаги по деревянному полу, потом дверная ручка повернулась, дверь открылась – и перед ними, без всяких ошибок и недоразумений, оказался их отец, Калеб Фэнг.

– А и Б, – произнес он без малейших эмоций в голосе, точно ученый, классифицирующий знакомые роды и виды.

– Мы вас нашли, – сказала Анни, чувствуя, как от напряжения пробежала по мышцам судорога.

Калеб кивнул:

– Нашли. Я вас, кстати, поджидал. Бонни мне звонила после разговора с Бастером, предупредила, что вы можете приехать. Так что я вас уже ждал. И если бы вы не приехали, я бы, пожалуй, даже испытал некое разочарование.

– Где мама? – спросил Бастер, уже подспудно вспоминая ту женщину, Бонни, но в данный момент не в состоянии на этом задержаться.

Калеб пожал плечами:

– Она не здесь.

– Что? – нахмурилась Анни.

– Она здесь не живет, – пояснил Калеб.

Оттолкнув в сторону отца, Анни прошла в дом, Бастер последовал за ней.

– Мы здесь в позиции силы, Калеб. Это ты понимаешь?

Калеб кивнул.

– И чтобы вы ни делали, мы все можем уничтожить. Вряд ли вы этого хотите – чтобы все ваши труды пошли насмарку. Но вот нам с Бастером, знаешь ли, очень хочется все разорить и уничтожить – причем самым ужасным образом. Так и тянет взорвать все к чертям собачьим перед самым вашим носом! Так что вы расскажете нам все, что нам захочется узнать.

– Вот и славно, Анни, – невозмутимо ответил отец. – Я могу рассказать вам все в общих чертах, и, мне кажется, вас это должно удовлетворить. Думаю, вы с Бастером поймете все, как никто другой.

– Вы расскажете нам всё, – с нажимом произнесла Анни. – Вы с Камиллой расскажете нам все, причем во всех подробностях, и тогда мы сами уже решим, удовлетворит нас это или нет.

– Чтобы все подробно объяснить, понадобится очень много времени, – молвил Калеб.

– Вот и славно, – ответила она.

– Анни! – позвал вдруг Бастер.

Обернувшись к брату, она увидела, что Бастер, успевший пройтись по гостиной, держит в руках некое изображение в раме. Анни подошла к нему поближе и изучающе уставилась на фото: там был их отец, только помоложе, та женщина, что когда-то помогала Фэнгам создавать ивент, и двойняшки где-то семи-восьми лет. Семейный портрет.

– Это что такое? – выдавила Анни.

– Моя семья, – ответил Калеб.

– И когда это было снято? – спросил Бастер.

– Шесть лет назад, что-то около того.

– Кто это? – спросила Анни, указав на женщину.

– Моя жена.

– Пап? – сдвинул брови Бастер.

– Все это не так просто.

– Хватит трепаться! – рыкнула Анни, швырнув картину на пол. – Ни слова больше, пока здесь не будет Камиллы, пока мы все не соберемся вместе и не поговорим.

– Ладно, посмотрим, что у меня получится, – пожал плечами Калеб.

Он прошел к телефону, набрал номер и очень тихо произнес в трубку:

– Это я.

– Там мама? – спросил Бастер, но Калеб тут же вскинул ладонь, чтобы тот умолк.

– Тут возникла проблема. Надо поговорить. – Последовала долгая пауза, Калеб что-то сосредоточенно слушал, глядя в упор на Анни с Бастером. – А и Б, – сказал он наконец и вскоре повесил трубку.

– Это была мама? – снова спросил Бастер, и Калеб утвердительно кивнул.

– Надо прокатиться к нашему месту встречи, – сообщил он. – Поедете за мной. Это примерно в сорока пяти минутах отсюда.

– Мы поедем вместе, – заявила Анни.

– Идет, – легко согласился Калеб и, взяв с вешалки бейсбольную кепку, вышел из дома. На улице он подождал своих отпрысков, чтобы сопроводить их туда, куда они так рвались поскорее попасть.

Анни вела машину, отец сидел рядом в пассажирском кресле. Бастер, устроившись на заднем сиденье, всем телом наклонился вперед, к тому пространству, что разделяло ее сестру с отцом.

– Мы ведь и вправду уже начали думать, что вы погибли, – сказал Бастер.

Калеб тихо хохотнул – точно перехватило дыхание.

– Таков и был замысел.

Анни сунула в CD-плейер диск с альбомом «The Vengeful Virgins», и отец поморщился:

– А можно мы не будем это слушать?

– Нам нравится, – возразила Анни и добавила громкости.

Калеб привел их к одноэтажному торговому центру, в котором, похоже, уже прикрылись почти все якорные арендаторы. Оказался он, кстати, аж за три городка от Вейланда.

– Нам сюда, – кивнул Калеб. – Но когда мы будем разговаривать, вы должны называть меня Джимом. Никаких там Калебов.

– Постараемся не забыть, – хмыкнула Анни.

– А маму как зовут? – спросил Бастер.

– Патрисия.

– Джим и Патрисия Фэнг, – произнес Бастер.

Втроем они решительно ступили в здание молла – три отдельные фигуры, вписывающиеся в новое для себя пространство.

Мать они нашли на фуд-корте. Она уединенно сидела за столиком возле кафешки, торговавшей корн-догами и лимонадом. Увидев Анни с Бастером, она было нахмурилась, но быстро изменила выражение лица на какую-то манерную гримасу и помахала им рукой.

– Привет, Бастер, – сказала Камилла.

– Привет, Патрисия, – отозвался Бастер, и мать тут же перевела взгляд на Калеба.

– И насколько они в курсе? – спросила она мужа.

– Да ни хрена мы не в курсе! – не выдержала Анни. – Но вы-то нас как раз и просветите.

Кивнув, Камилла воздела руки ладонями вперед, словно умоляя ее успокоиться.

– Хорошо, хорошо, – поспешно сказала она. – Только давайте-ка садитесь.

Потом Камилла оглядела собравшихся за столиком:

– И как вы хотите все выяснять? Нам просто начать рассказывать или предпочитаете задавать нам вопросы?

Калеб заявил, что будет лучше, если он сначала все расскажет, а потом, когда закончит, ему можно будет задавать вопросы. Но Анни замотала головой:

– Нет, мы прямо сейчас начнем с вопросов.

– Хорошо, давайте, – ответил Калеб, поняв наконец, что на данный момент их дети взяли над ними верх.

– Почему вы решили исчезнуть? – спросила Анни.

Калеб с Камиллой взглянули друг на друга и улыбнулись.

– Ради искусства, – в унисон сказали они. – Мы – Калеб и Камилла Фэнг, и это определяющая для нас работа. Вы же это сами понимаете. Иначе с чего бы нам исчезать? Все это – составляющие части чего-то неизмеримо большего. Некоего художественного заявления, «события», причем настолько масштабного, что игнорировать его просто невозможно.

– И долго вы это планировали? – спросил Бастер.

– Да уж не один год, – ответила Камилла. – Много-много лет.

– Мы взялись за это, как только вы нам ясно дали понять, что больше не желаете что-либо делать для нашего творчества, – сказал Калеб. – Ты, Анни, вскоре от нас уехала, а потом, через несколько лет, уехал и Бастер. Мы столько трудов положили, чтобы сделать вас неотъемлемой частью своих творений, чтобы посвятить вас в самую суть своей работы, – и вдруг вы нас оставили. Так что нам пришлось все начинать с нуля, все строить сначала.

– То есть вы обвиняете в этом нас? – вскинулась Анни.

– Никто и ни в чем вас, Анни, не обвиняет, – с чувством сказала Камилла.

У Калеба на лице написано было совсем иное, брови у него возмущенно поднялись, глаза расширились.

– Если бы не вы, заставившие нас иначе взглянуть на собственное творчество, мы так никогда бы и не задумали этого проекта.

– Мы начали с самого насущного, – продолжал Калеб. – Сделали себе новые идентификационные карты, получили новые номера соцобеспечения, новые паспорта, новую налоговую историю – да вообще всё. Мы теперь – Джим Бальтц и Патрисия Хоулет.

– Когда это было? – уточнил Бастер.

– Вскоре после того, как ты окончил колледж, – ответила Камилла. – Десять-одиннадцать лет назад.

– То есть у вас эти ID-карты уже одиннадцать лет и вы только в прошлом году решили вдруг исчезнуть? – недоумевающе спросила Анни.

– Это была часть единого замысла, – объяснил Калеб. – Нам требовалось разработать и внедрить новых персонажей, чтобы, когда Калеб с Камиллой отправятся на тот свет, мы легко могли обернуться новыми личностями.

– У нас на примете была одна женщина, Бонни, – вы, скорее всего, ее помните. Она всегда была горячим сторонником нашего дела. Вот мы и обратились к ней. Мы ей рассказали, каким образом хотим исчезнуть, и Бонни взялась нам помочь. Ее незадолго до этого бросил муж – человек, который вообще ни в грош не ставил искусство, – и она осталась одна с двойняшками, которым еще не было и двух лет. И потому ваш отец на ней женился. Джим на ней женился, причем совершенно официально.

– Я купил грузовик, и это было мое прикрытие – водитель-дальнобойщик, – с азартом заговорил Калеб. – Большую часть времени я проводил с вашей матерью в Теннесси, но каждые два-три месяца обязательно возвращался сюда и жил неделю-другую с Бонни, Лукасом и Линусом, после чего опять пускался в путь. И эта схема работала вполне нормально.

– Ну а ты? – спросила Анни у матери.

– У Бонниной семьи уже несколько лет имелся во владении маленький коттеджик на нескольких акрах земли. Я приезжала туда на лето, знакомилась с местными жителями, создавая потихоньку себе предысторию, так что, когда я переехала сюда насовсем, у людей не возникло мысли, будто среди них затесался какой-то непонятный, подозрительный чужак.

– И ты это делала все десять лет? – изумился Бастер.

– Да мне это было совсем не в тягость, – пожала плечами Камилла. – Мне здесь нравится: тут тихо, вокруг очень милые люди. Я быстро привыкла.

– Мало-помалу мы обналичили наши финансы в своем банке в Теннесси, а потом положили их на счета здесь, в Северной Дакоте, сколотив достаточную сумму, чтобы на нее жить. Так что план наш был, можно сказать, уже в действии. Оформился он еще не окончательно, но все же вполне достаточно обрисовался, чтобы мы могли более-менее знать, что произойдет, когда мы наконец исчезнем.

– И тут вдруг в нашей жизни снова появляетесь вы, – улыбнулась Камилла.

– И мы понимаем, что должны переходить к действиям, – продолжил Калеб, оживляясь все больше и больше. – У нас не было в планах, что вы оба вернетесь, но тут мы поняли, что это знак свыше и что нам надо немедленно запустить маховик действий. Ведь теперь, если мы куда-то денемся, останетесь вы – и вы обнаружите наше исчезновение. И тогда это событие будет иметь еще бо́льшую значимость. И если мы всё сделали правильно, то вы наверняка станете нас искать – и то, какой резонанс вызовет после нас наша кончина, добавит нашему творению вящей глубины.

– А что там была за кровь? – полюбопытствовал Бастер. – Полицейские и в самом деле решили, что вы погибли.

Камилла даже закатила глаза.

– Это ваш отец придумал, уже в последнюю минуту.

– Бонни приехала из Северной Дакоты нас забрать, и, когда нам надо было уже ехать, мне пришла идея сымитировать следы разбоя, оставить признаки борьбы. Поэтому я взял нож и себя порезал. Даже не представлял, что так много будет крови.

– О боже! – всплеснула руками Камилла, с улыбкой вспоминая то событие. – Это был сущий кошмар! Казалось, ваш отец сейчас умрет от потери крови. Бонни пришлось остановиться у аптечной лавки и купить «аптечку первой помощи». Мы застелили заднее сиденье газетами, чтоб Калеб не залил кровью всю обивку. Это было ужасно!

– А ведь сработало, а? – весело сказал он жене.

Камилла усмехнулась.

– Да. У тебя всегда была слабость к ярким жестам.

Глядя на своих родителей, по-прежнему влюбленных друг в друга, восхищающихся сейчас великолепием и блеском дела рук своих, Анни с Бастером почувствовали, как их позиция силы потихоньку сдает рубежи.

– А как насчет маминой живописи? – вспомнила Анни. – С ней-то как?

Калеб сразу помрачнел, Камилла отвела взгляд в сторону.

– Да, это… С вашей стороны все было сыграно отлично. Когда столько лет сам являешься источником волнений, наверное, забываешь, каково это – когда тебя настигает хаос. Вообще, это был не самый приятный опыт. Вы же нас чуть не засыпали!

– Вот и славно было бы, – вставила Анни.

– Поначалу ваша мать решила сказать мне, будто это всего лишь мистификация – нечто такое, что вы сами тут на пару нафантазировали. Мне ужасно хотелось сходить на это открытие, чтобы увидеть все своими глазами, но я понял, что окажусь там «под колпаком». И вместо этого я навестил ее коттеджик, когда ее не было дома, и обнаружил еще много этих… – Лицо у Калеба сделалось цвета слоновой кости, он задрожал так, словно ему под ногти загнали иголки. – Этих художеств.

– Это был мой секрет, – сказала Камилла своим детям, пытаясь изобразить улыбку, – которым я поделилась только с вами.

– Впрочем, это мы уже проехали, – продолжил Калеб, хотя Анни с Бастером до сих пор видели на его лице брезгливую мину. – Я ни на миг не сомневаюсь, что ваша матушка полностью посвятила себя тому, что мы с ней делаем всю нашу жизнь. Я люблю ее, и она любит меня, и – что самое главное! – мы с ней вместе любим творить настоящее, подлинное искусство. И мы оба очень любим то, что у нас получается.

– И что теперь? – спросил Бастер, который без всякого удивления, подтверждая лишь свои худшие опасения, отметил про себя, что ни он, ни Анни не включены в перечень того, что любят их родители.

– Ну, мы дождемся, когда официально станем считаться умершими, и тогда возродимся к жизни, – сказала Камилла.

– А все вот это? – обвела Анни рукой пространство вокруг, разумея их существование в Северной Дакоте.

– Это мы оставим позади, – ответил Калеб.

– А как же Бонни? А Лукас с Линусом?

– Мы все оставим позади, – повторил отец.

– Я говорил с ними по телефону, – сказал Бастер. – Они ведь называли тебя папой.

– А я и есть им папа, – пожал плечами Калеб. – Но все придется изменить.

– А они в курсе всего этого? – спросила Анни.

– Господи, нет, конечно! – разгорячился Калеб. – Как ты себе это представляешь? Они же совсем не такие, как вы с Бастером! В них не сидит настоящий художник. Они понятия не имеют, как с этим обращаться, и непременно найдут способ все порушить. Мне кажется, они уже сумели напортачить – с этой чертовой песней.

– А я тебе еще тогда говорила, что это глупость, – укорила его Камилла.

– Так и в чем там дело? – спросила Анни.

– Мальчишки все время бренчали на своих инструментах, создавая просто невообразимый тарарам, и я решил научить их нашей песне. Представить себе не мог, что когда-то они станут играть по-настоящему, что выпустят свой альбом, подпишут договор с лейблом звукозаписи, отправятся в гастрольную поездку! Как я мог такое предвидеть?! Ну вы же сами их слышали. В общем, да, признаю: я ошибся. Я во всем виноват. Я сам тогда поленился – и поплатился за это.

– Это все просто безумие какое-то, – покачала головой Анни.

– Я понимаю, вы расстроены, – сказала мать. – Вам не понравилось, что мы держали вас в полном неведении. Но все же вы должны признать, что это потрясающая работа!

Анни во все глаза глядела на родителей. С того момента как они пришли на фуд-корт, поведение матери и отца радикально переменилось. Теперь они с огромным удовольствием объясняли детям свой грандиозный проект. И с благоговением рассказывали, как корежили жизнь тем, кто был с ними рядом, дабы замысел их мог обрести зримые очертания и однажды воплотиться в жизнь.

– Вам на нас всегда было наплевать, как и на всех вообще, кроме самих себя, – начала Анни. – Вы сделали все, что только было в ваших силах, чтобы разбить жизнь нам обоим. Вы заставляли нас выполнять все, что вам хотелось, а когда мы больше не смогли этим заниматься, вы просто бросили нас.

– Это вы нас бросили, – напомнил Калеб, и голос его заметно потяжелел от гнева. – Это как раз вы нас оставили, чтобы заняться низшими формами искусства. Это вы нас разочаровали. Вы едва не порушили то, что мы успели создать. Поэтому мы продолжили творить уже без вас. А теперь мы создали нечто такое, что лучше и величественнее всего, что мы делали прежде, – и вы оба тут оказались ни при чем.

– Мы очень даже при чем, – возразил Бастер. – Мы ваши сын и дочь.

– Это ровным счетом ничего не значит, – отрезал Калеб.

– Милый, это не так, – подала голос Камилла.

– Ну хорошо, ладно, – кивнул, успокаиваясь, Калеб. – Конечно, это что-то значит, но все равно никак не наравне с искусством.

– Если бы мы не подняли шумиху из-за вашего исчезновения, никто бы даже не заметил, что вы куда-то делись, всем бы было наплевать. Что бы значил этот ваш «уход в мир иной» без нас? – возмутилась Анни.

– И мы на самом деле очень это ценим. Как мы уже сказали, мы питали надежду, что вы с братом добавите к нашему творению нечто свое – хотя и представить не могли, что вы и вправду нас найдете. В этом отношении вы все же малость переборщили. Как было бы здорово, если бы вы занялись снова собственной жизнью, забыли бы об этой нашей встрече и продолжили бы нас искать. Так вы могли бы стать оригинальной составляющей нашего произведения.

Тут Анни вскинула ладонь и замотала головой:

– Мы не желаем как-то в этом участвовать. И вообще мы хотим, чтобы все это наконец закончилось. Хочется раздолбать всю эту вашу затею к чертовой матери!

– Но почему? – удивилась Камилла. – Зачем вам это надо?

– Потому что вы сделали нам больно, – сказала Анни.

– То есть вы готовы уничтожить больше десяти лет сложного художественного труда только потому, что это как-то задело ваши чувства? – переспросил Калеб.

– Нет, мне этого не понять, – недоумевала Камилла. – Вы же сами больше не захотели быть с нами. Вы же просто самоустранились из нашей жизни.

– Мы не хотели больше творить искусство, – сказал Бастер. – По крайней мере, ваше искусство. Но мы хотели по-прежнему оставаться с вами.

– Это невозможно разделить, – покачал головой Калеб. – Мы и наши творения – едины. И вы должны принять это как данность.

– Мы и приняли, – фыркнула Анни. – Потому-то и уехали от вас.

– Тогда зачем же вы вернулись? – воскликнула Камилла. Она уже начала терять самообладание, в уголках глаз стали наливаться слезы.

– Нам нужна была ваша помощь, – сказал Бастер.

– Так ведь мы же помогли вам, черт подери, – огрызнулся Калеб.

– Нет, не помогли. Вы нас бросили одних, – сказала Анни.

– Потому что так было нужно, – вставила Камилла.

– Ну, это уже просто смешно! – вскинулся Калеб. – Мне шестьдесят пять лет. Вот и все, как говорится. Это последняя крупная вещь, что я создаю в своей жизни, – и я умоляю вас, чтобы вы не лишали меня этой возможности!

– И вы желаете так вот прожить еще шесть лет, пока власти штата не объявят вас официально погибшими – только чтобы довести до конца свое произведение?

– Да, – ответил Калеб.

Анни перевела взгляд на мать, та утвердительно кивнула.

Анни резко отодвинулась от стола, то же сделал и Бастер. Они оба поднялись, встав перед родителями, ждавшими от них ответа.

– Мы никому не расскажем, – сказала Анни.

– Спасибо, – выдохнула Камилла.

– Но видеть мы вас больше не желаем.

– Ладно, – ответил Калеб. – Мы понимаем. И мы на это согласны.

Камилла пару мгновений поколебалась, потом все же кивнула:

– Что ж, если это так надо.

– Это последний раз, когда мы вас видим в своей жизни, – с расстановкой произнес Бастер, подчеркивая каждое слово.

А действительно ли понимают их родители, что это означает? Он попытался встретить на их лицах осознание бесповоротности момента, однако не увидел ничего, кроме спокойной уверенности, что им удалось спасти то, что непременно должно существовать. Бастер хотел было повторить свою фразу, но понял, что это ничего не изменит, – и просто дал этому моменту пройти.

Родители огляделись по сторонам.

– Как тут малолюдно, – молвила Камилла. – Все эти заведения потихоньку разоряются, выходят из бизнеса. И это на самом деле огорчает.

– Да, они идеально подходили для того, что мы делали, – добавил Калеб. – Как будто специально строились для нашего особого вида искусства.

– Это было так увлекательно! – подхватила Камилла. – Мы заходили в какой-нибудь молл, разбредались по нему – и никому и в голову не могло прийти, что мы собирались делать. Ничего подобного я в жизни не испытывала. Я видела каждого из вас – и Анни, и Бастера, – но уже вовсю шла игра, и я не смела даже выдать, что мы знакомы. Это сразу бы все испортило. И я просто ждала, когда наконец произойдет нечто потрясающее, – а мимо бродили толпы людей, со всех сторон было непрестанное движение.

– Как же это было замечательно, – согласился Калеб.

– А потом разыгрывалось то, что мы замыслили. И не важно, что именно это было, – я помню, как мне нравилось наблюдать первые последствия, видеть растерянную оторопь у всех на лицах, кроме нас. Мы были единственные в целом мире, кто знал, что происходит. И потом я не могла дождаться того момента, когда мы снова соберемся вместе – нашей четверкой – и сможем наконец испытать удовлетворение от того, что сотворили нечто прекрасное.

– Да, это было просто невероятное ощущение, – подтвердил ее муж.

Забыв, похоже, про свое прикрытие, Калеб с Камиллой взялись за руки и поцеловались. Бастер и Анни двинулись потихоньку от родителей прочь – от мистера и миссис Фэнг. Анни, еще одержимая решимостью вызвать бурю, хотела было раскричаться, закатить страшный скандал, вплоть до вызова полиции, стереть в пыль и прах все то, что было так для них важно. И Бастер, почти физически ощущая бурлящую в сестре ярость, мягко коснулся ее плеча, легонько сжал ладонью, поцеловал Анни в щеку.

– Пойдем, – позвал он. – Двинем-ка отсюда подальше.

Гнев в ней поутих, и Анни подавила в себе желание сделать то, что непременно сделали бы в подобной ситуации ее родители, – устроить хаос, независимо от того, кто при этом пострадает. Теперь она окончательно поняла, что им с Бастером никогда больше не придется стать частью какого-то родительского замысла. Они уже чуточку отступили в сторону от той жизни, что придумали им родители, и теперь все, что от Анни с Бастером требовалось, – это двигаться дальше, не останавливаясь. Анни согласно кивнула брату, расслабила плечи.

Все больше отдаляясь от родителей, Анни с Бастером всеми силами противились порыву обернуться и изменить этот последний увиденный ими образ Калеба с Камиллой – обнимающихся, счастливых людей, для которых ничто на свете столько не значит, сколько живущее в них самих искусство.

Анни с Бастером вышли из молла, сели в прокатную машину, выехали на автостраду. Друг с другом они не разговаривали, не в силах найти слова, чтобы поделиться своими чувствами. Сумев-таки вернуть родителей из мира мертвых, они сейчас ощущали в себе необычайные, свойственные им одним магические способности. Анни протянула руку, и Бастер крепко взял ее ладонью – словно сцепление их рук могло как-то придержать, стабилизировать вращение Земли.

Слушая мерный шорох шин, они надеялись, что, куда бы теперь ни привела их судьба, там ожидает их прекрасное местечко – место, где они станут созидать нечто свое. И впервые в жизни брат с сестрой безоглядно поверили, что это обязательно исполнится.

«Одержимые огнем». 2009 год

Художник: Анни Фэнг

Анни сидела на полу посреди спальни, казавшейся ячеистой из-за выстроившихся вдоль западной стены кроваток, и поглядывала на обступивших ее четверых детей – двух девочек и двух мальчиков.

– У тебя волосы короткие, как у мальчика, – заявил ей самый младший, семилетний Джейк, прелестный, точно куколка, малыш.

– Да, они очень короткие, – согласилась Анни.

– Но на тебе это смотрится очень даже мило, – сказала старшая, Изабель, пятнадцатилетняя девчушка с огромными голубыми глазами и неровными зубами.

Другой мальчик, Томас – подросток двенадцати лет с уже угловатой и несуразной фигурой, – добавил:

– А еще твои волосы очень приятно пахнут.

Анни кивнула каждому из детей, которые, казалось, приникли к ней поближе.

– А можно я тебя поцелую? – спросила вторая девочка, десятилетняя Кейтлин, с целой россыпью веснушек на носу.

Анни помолчала, глядя в пол, потом обернулась на закрытую дверь в спальню и наконец ответила:

– Думаю, можно.

– Если ей можно тебя поцеловать, – заявил Томас, – тогда и всем нам можно.

Тут дети, взявшись за руки, принялись кружить, пританцовывая, вокруг Анни, весело скандируя:

– Поцелуем, поцелуем!..

Анни еще раз посмотрела на дверь и сказала:

– Ну ладно. Хорошо. Только по одному.

Но дети замотали головами, закричав:

– Нет, все сразу!

Тогда Анни кивнула и закрыла глаза.

Через мгновение она почувствовала прикосновение их маленьких влажноватых ротиков к своим щекам, ко лбу, к собственным губам. Потом дети произвели какой-то странный звук, единый и протяжный – некий гудящий рокот, разом прокатившийся у них по горлу, – и тут же Анни ощутила запах дыма, который, истекая из всех четверых детей сразу, завитками поднимался вокруг нее.

Она быстро оттолкнула от себя детей, в испуге зашипев:

– Нет! Нет, нет, нет!

Но те лишь рассмеялись и, оставляя за своими маленькими ножками причудливые дымные следы, убежали в дальний конец спальни.

– Снято! – закричала Люси.

И тут же фигуры чуть ли не десятка людей, что каким-то образом оставались все это время невидимыми, стали сновать по комнате, устанавливая и переставляя подсветку, разгоняя дымную завесу. Кто-то из съемочной группы протянул Анни руку и помог ей подняться с пола.

– Вроде смотрится неплохо, – сказал мужчина, и Анни в ответ улыбнулась.

Шел всего первый день съемок, однако самой Анни, которая уже столько времени провела рядом с Люси, работая над фильмом, казалось, будто это длится уже не один месяц.

Люси быстро подошла к Анни, обняла ее:

– Ты здесь просто чертовски хороша!

Анни, еще не до конца отойдя от эксцентричности недавней сцены, лишь кивнула в ответ, слишком растерявшись, чтобы что-то возразить.

Прежде чем снимать эту первую сцену, Люси посоветовала Анни побольше времени провести рядом с детьми.

– Предполагается же, что они тебя любят. Так что будет очень даже неплохо, если тебе удастся и в самом деле вызвать их любовь.

Но Анни скептически покачала головой:

– Не думаю, что такое произойдет.

На репетициях Анни неизменно обращалась с детьми так же, как и с остальными актерами – с любезной осторожностью, уважая их личное пространство. Но в последний вечер перед съемками она все же набралась храбрости и постучала в дверь номера, где жили маленькие артисты. Войдя, она обнаружила, что дети играют в какую-то игрушку на «PlayStation».

– Во что играем? – спросила она.

И те, не отрываясь от экрана, ответили:

– «Летающая гильотина-3».

Анни улыбнулась.

– А там нет, часом, такого получеловека-полумедведя? – спросила она, заранее зная ответ.

– Майор Урса, – отозвался Томас.

– Так, подвиньтесь-ка… – сказала Анни и потом чуть ли не целый час громила всех четверых в пух и перья.

– А у тебя здорово получается! – сказала ей Изабель.

– Эт-т точно, – кивнула Анни. – Это у меня получается просто здорово.

Вечером после съемок первой сцены Люси позвонила Анни в ее номер:

– Не хочешь ко мне заглянуть?

И Анни прямо в пижаме прошла по коридору до номера Люси. У той оказался целый арсенал вовсю работающих экранов, каждый из которых показывал отснятую сцену в каком-то определенном ракурсе. Фигура Анни там почти скрывалась за детьми, одетыми в длинные, от шеи до пят, ночные рубашки цвета слоновой кости.

Анни села рядом с Люси, и, нацепив наушники, они стали внимательно смотреть, как камера медленно увеличивает Аннино лицо с закрытыми глазами и четверых детей, тянущихся к ней все ближе, чтобы поцеловать. Получилось это даже намного чувственнее, чем Анни ожидала, и в то же время ужасающе – как Анни вся съеживалась под склоняющимися над ней детскими телами, от которых полз и клубился дым, грозящий всех их поглотить.

– Действительно классно, – сказала она Люси, в распахнутых, немигающих глазах которой отразился последний кадр, где Анни упала ничком на пол. Из наушников слышался детский смех, эхом отдающийся под высоким потолком спальни.

Брат прислал ей последний черновой вариант своего нового романа, который Анни читала вечерами. Однажды во время перерыва в съемках Изабель заметила у Анни в сумке страницы распечатки.

– А там что? – полюбопытствовала она.

Анни объяснила, что это сказка.

– А о чем? – спросила девочка.

– О кучке детей, которых выкрадывают из дома и заставляют драться друг с другом насмерть, чтобы заработать себе на жизнь.

Тут же все четверо выстроились перед Анни:

– Мы хотим это послушать, – решительно заявил Томас.

– Не думаю, что это подходит для детского чтения, – попыталась отказаться она.

– Терпеть не могу, когда так говорят! – возмущенно заорала Кейтлин. – Зачем же, спрашивается, люди пишут истории о детях, когда они не хотят, чтобы дети их читали?

Они стали упрашивать Анни почитать хоть что-нибудь из этой «сказки», а потому она вытянула наугад страницу откуда-то из середины романа и прочитала:

«Стоило им оказаться за пределами бойцовской ямы, как дети становились беспокойными. Свои разочарование и неудовлетворенность они вымещали на собственных телах, то прикладывая к коже зажженные спички, то прикасаясь к острым краям железного загона, и это позволяло им не растерять всю ту злость, которая требовалась там для выживания…».

Томас захлопал в ладоши.

– Ты обязательно нам это почитаешь! – потребовал он.

И потом, когда все репетиции и режиссерские наставления были позади и маленькие актеры сидели, ожидая, когда им надо будет выйти на площадку и «самовоспламениться», – они слушали в исполнении Анни написанную Бастером историю о детях, которые делали нечто неописуемое ради того, чтобы позабавить праздно глазеющих на них взрослых.

Как-то раз Люси зашла в номер в тот момент, когда Анни рассказывала им про очередную вылазку ловцов, которые совершали ночные рейды по близлежащим городкам, хватая детишек, достаточно отважных и глупых, чтобы сбегать из дома. Одна девочка, очутившись в прочной самозатягивающейся сети, пыталась разорвать веревки, пока не содрала кожу на руках, и потом без умолку вопила и брыкалась, пока ловец тащил ее волоком по камням.

Дети со страшно перепуганным видом внимали повествованию, но всякий раз, когда Анни делала паузу, дружно кивали, в нетерпении услышать новую жуткую подробность. И Анни уже не могла дождаться, когда ей удастся позвонить брату и сказать ему, какую невероятную, потрясающую вещь он написал.

– Ты чем тут с ними занимаешься?! – опешила Люси.

– Им нравится! – пожала плечами Анни. – Им в самом деле это нравится.

Анни села на постели в своей убогой каморке, где стояли лишь неудобная узкая кровать, маленькая тумбочка, стол да дешевый шатающийся стул. В комнате имелось единственное окошко, но и то находилось чересчур высоко, чтобы в него можно было посмотреть.

Вытянув ящик тумбочки, Анни извлекла оттуда маленький коробок с деревянными спичками. Открыв его, достала единственную, достаточно крепкую спичку и чиркнула ею о боковинку, пристально глядя, как вспыхнуло и постепенно разгорелось крохотное пламя. Анни не отрываясь смотрела на него, пока глаза не перестали различать что-либо, кроме этого бойкого пляшущего огонька, обреченного навсегда потухнуть в тесном пространстве комнаты. Она все держала горящую спичку, а между тем пламя ползло дальше и дальше по деревянной палочке, оставляя после себя хрупкий черный уголек, что отчаянно пытался сохранить свою недавнюю спичечную форму. Вот огонь подкрался совсем близко к кончикам пальцев, и лишь в тот момент, когда она почувствовала жгучий поцелуй пламени, Анни дыханием потушила спичку.

– Здорово, Анни! – восхитилась Люси. – Думаю, получилось что надо.

– Давайте еще раз, – предложила Анни.

Подумав, Люси кивнула ассистенту. Съемочная группа быстро изготовилась к новому дублю, и Анни проделала все то же, пробудив к жизни еще одну спичку. Как и в предыдущий раз, она, замерев, дала огню догореть до самого кончика спички – не дрогнув ни мускулом, чтобы не погасить тоненький язычок пламени в своей руке. Огненным жаром опалило кончики пальцев, кожа на них вмиг порозовела – и лишь тогда, когда держать почти сгоревшую спичку стало совсем уж нестерпимо, Анни ее погасила.

– Здесь еще лучше, – похвалила Люси. – Возьмем, пожалуй, этот.

– Давай еще раз, – снова сказала Анни.

Казалось, она способна проделывать это бесконечно, подпуская к себе пламя с каждым разом все ближе и ближе, пока оно окончательно не проберется к ней под кожу, распространяясь по всему телу и поджигая ее изнутри.

Изабель сидела и красила ногти, несмотря на то что перед съемками следующей сцены лак следовало удалить, едва он успеет высохнуть.

– А Люси в тебя влюблена, – словно невзначай сказала она Анни, которая, на пару с Джейком поедая крендельки в шоколаде, смотрела вместе с ним мультики про пришельцев, участвующих в соревнованиях по скейтборду.

– С чего ты так решила? – спросила Анни.

– Могу объяснить. К тебе она исключительно внимательна.

– Да она вроде ко всем внимательна. Ей вообще это присуще, – возразила Анни.

Но Изабель торжествующе улыбнулась, как будто сумела расшифровать код, придуманный взрослыми, дабы держать ее в неведении относительно отдельных, чрезвычайно важных вещей.

– И все же к тебе она очень и очень, ну просто сверхвнимательна, – уверила ее Изабель.

– А если вы поженитесь, – высказался Джейк с набитым крендельками ртом, – вам надо будет завести четверых детей и назвать их в нашу честь.

Анни стояла перед письменным столом мистера Марбери, отца одержимых детей, разглядывая бесчисленные эскизы странных архитектурных изысков, казалось бы, никак не друживших с элементарными законами физики. Некогда мистер Марбери был выдающимся архитектором и даже спроектировал этот самый дом, где жило его семейство, – но теперь он бесконечные часы просиживал в своем кабинете, изобретая конструкции, способные существовать разве что в его воображении.

Наконец в кабинет вошли мистер Марбери с женой. Дверь за ними со стуком закрылась, Анни вся напряглась и быстро отшатнулась от стола с бумагами.

– Прошу вас, садитесь, мисс Уэлльс, – велел он Анни, и она тут же подчинилась.

Единственный раз, когда ей довелось быть в этой комнате, – это когда она приходила на собеседование по поводу будущей должности. На лице у мистера Марбери застыло то же выражение, что и тогда, – эта мина брезгливости от того, что ему приходится разбираться со столь неподобающей для него ситуацией, и самодовольной уверенности, что, даже несмотря на всю безыскусность поручаемой работы, Анни этого места все равно недостойна. Миссис Марбери, молчаливая как всегда, просто стояла рядом с мужем.

– Мы более не нуждаемся в ваших услугах, – сообщил он Анни.

– Но почему?

– Думаю, вы догадываетесь сами. В последние месяцы слишком уж много случалось определенных инцидентов, и вы оказались совершенно не способны ограничить у наших детей опасные импульсы.

– Я считаю, вы несправедливы, – ответила Анни.

– Едва ли это как-то отразится на моем решении.

– А как же дети?

– Мы получили для них места в клинике в штате Аляска, специализирующейся как раз на таких редких случаях. Дети там будут разделены, что исключит возможность проявления у них коллективной истерии, и будут лечиться современными научными методами, явно лежащими за пределами вашей компетенции.

– Но ведь они же дети! – с чувством произнесла Анни, словно мистер Марбери имел оплошность об этом забыть. – Это же ваши дети.

– То, что они дети, еще не гарантирует им всех благ семейного очага, мисс Уэлльс, – заявил он. – Если люди не способны существовать в пределах, созданных для них норм поведения, они теряют возможность претендовать на звание сына или дочери.

Анни почувствовала, как внутри ее разливается нестерпимый жар, как сердце генерирует в ней взрыв столь небывалой мощи, что она, кажется, вот-вот треснет по швам и весь дом наполнит яростью. И Анни, которая обычно остерегалась насыщать свою игру собственной личной историей, просто стала действовать исходя из того, что в данный момент перед ней имелось. А были перед ней эти родители, абсолютно уверенные в своей непогрешимости, напуганные незаурядными способностями собственных детей и стремящиеся во что бы то ни стало уничтожить любое проявление случившегося в их жизни диссонанса. Это были вовсе не ее родители, и у нее не было ни малейшего желания лепить эту неубедительную ложь. Перед ней стояли всего лишь люди, такие как есть, – и эти люди заслуживали наказания.

Она сжала кулаки, вонзившись ногтями в кожу, и набросилась на мистера Марбери, сильными неистовыми ударами сбив его на пол. Она молотила его до потери сознания, а потом, бросив мистера Марбери без чувств, с непроизвольно, точно в судороге, вздрагивающими ногами, Анни выбежала из кабинета. Миссис Марбери осталась оторопело стоять, словно приросшая к полу, не в состоянии сделать и шаг к своему поверженному супругу.

Люси скомандовала: «Снято!» – и Анни тут же помчалась обратно в кабинет проведать Стивена, игравшего мистера Марбери.

– Я тебя не очень сильно побила? – спросила она, и Стивен, пошатываясь, поднялся на ноги.

– В самый раз, – усмехнулся он. – Но много дублей мне не выдержать.

Люси, пристально глядя на Анни, вся засветилась:

– Просто идеально! Именно этого мне от тебя и требовалось.

Анни отвернула голову в сторону гримерки, избегая встречаться с Люси взглядом. Потом, сжимая и разжимая кулаки, она прошла мимо съемочной группы, изумляясь, с какой легкостью новая роль способна накликать в ее жизнь новую катастрофу.

* * *

Вечером Анни позвонила Бастеру.

– Ну, как там наш кинобизнес? – спросил брат.

Анни ответила, что все отлично и она настолько погрузилась в материал, что в съемках всецело опирается на интуицию, уже на подсознательном уровне владея происходящим.

– А как твой роман? – поинтересовалась она в ответ.

Бастер сообщил, что отправил книгу своему агенту, который был немало шокирован, узнав, что Бастер Фэнг не просто еще жив, но и по-прежнему пишет.

– Он считает, книга может иметь большой успех, – поделился Бастер с сестрой, и в голосе брата она различила нескрываемое волнение, желание показать ей, что у него все отлично, что им обоим удалось наконец выбраться на обратную, светлую сторону своих несчастий и неудач.

– Думаю, он прав, – согласилась Анни.

– А Сюзанна только что продала свой рассказ в «Missouri Review». Собирается их письмо с одобрением рукописи повесить в рамочке.

Анни была поражена, что Бастер, всегда самый слабый и уязвимый среди Фэнгов, сумел так прочно встать на ноги, что обскакал даже ее. Она привыкла всегда о нем заботиться, оберегать его от самых злобных проявлений хаоса, – и вот теперь он счастлив и влюблен, а она словно застыла в мертвой точке, все еще пытаясь раскрыть для себя загадки ее же собственного тела.

– Можно я кое о чем тебя спрошу? – произнесла Анни, заранее зная, что Бастер готов ответить на любой ее вопрос. – Как думаешь, ты верное решение принял насчет Сюзанны?

– По-моему, довольно странно задавать мне такой вопрос, – удивился брат.

– Я хочу сказать, тебе не кажется, что это какая-то совершенно безбашенная поспешность? Потому что ты ее очень мало знаешь. И потому что ты тот, кто ты есть. Да и просто из-за всего, что было до этого?

– Мне показалось, съехаться с Сюзанной – удачная мысль, хотя меня это поначалу ужасно пугало. По-моему, я всегда в жизни делал то, что было не самыми удачными идеями, и всегда это заканчивалось так, как и следовало ожидать. Наверное, это у меня из-за мамы с папой. Со своим творчеством они ставили нас в такие ситуации, которые заведомо были для нас ужасны. В этом-то все и дело. Они нас научили не раздумывая внедряться в любой безумный замысел, независимо от того, хочешь ты этого или нет.

– Ты хочешь сказать, что, независимо от того, хорошая идея или плохая, ты все равно испытываешь страх в момент ее осуществления? Разница лишь в том, что за этим последует?

– Пожалуй, так, – согласился Бастер, – хотя я и сам толком не знаю, что имею в виду. Я только что написал роман, в котором дети обломком кочерги друг друга загоняют в кому. У меня, наверное, просто нездоровые задатки.

– Мне кажется, Люси в меня влюблена, – неожиданно сказала Анни.

– Я заметил, – ответил Бастер, после чего на несколько мгновений умолк. – Так ты поэтому спросила меня насчет Сюзанны? Говоря научным языком, ты заинтересована в возможности успешного практического исследования на материале любовного романа одного из представителей семейства Фэнг?

– Пожалуй.

– Ты лесбиянка? – напрямик спросил Бастер.

– Возможно. Пока не знаю.

Ей вспомнилось, что свой опыт с Миндой Лоутон она некогда охарактеризовала как безоговорочное зло, включая и собственное согласие остаться с другой женщиной. Впрочем, Минда и не казалась ей достойным кандидатом для лесбийского эксперимента, будучи для образца исследования уж слишком склонной к психопатии.

– Мне кажется, тебе лучше определиться с этим до того, как у тебя случится секс с твоим режиссером.

– Возможно. Не знаю…

– Вообще, она и правда классная, – признал Бастер. – И к тому же симпатичная.

– И что, по-твоему, мне делать? – спросила она брата.

– Знаешь, что бы там ни было, я думаю, тебе все равно будет страшно, когда это случится. Но пусть тебя это не останавливает.

Вокруг царил леденящий холод, ветер играл хлопьями снега. Анни и четверо детей стояли у себя в трейлере перед обогревателем, прижавшись друг к другу поплотнее, чтобы согреться, и готовясь к своему финальному, отчаянному выходу.

– Ты мне правда очень нравишься, Анни, – сказал Джейк. – Жаль, что съемки почти уже закончились. Мне придется опять вернуться в школу, а с нашими учителями не будет так классно, как с тобой.

У Изабель тут же покатились слезы, и Анни погладила ее по волосам.

– Ну, мы пока что и не закончили, – напомнила она. – Нас ждет еще одна сцена – и это будет нечто потрясающее!

Прислушавшись к ее словам, Изабель утерла слезы.

– Да, – кивнула она, – это будет просто круто.

Поскольку в силу своего скромного бюджета они не имели возможности по-настоящему спалить дом, Люси вместе с оператором-постановщиком, художником по декорациям, а также специалистами по спецэффектам решили, что они просто-напросто соорудят огромнейший костер, отгородив действие полосой густого леса. Тем самым последние кадры – где Анни решительно шагает по шоссе, таща за собой как на буксире детей, – позволят создать впечатление гигантского пожара, уничтожающего все, что герои, уходя, оставляют позади.

Кто-то из съемочной группы постучал в дверь трейлера, и Анни с детьми вышли наружу, тут же почувствовав пробирающий насквозь мороз. Дети, чтобы не замерзнуть, перекидывали в руках одноразовые грелки, босые ноги у них были обернуты таким количеством меховой ткани, что казалось, это вывернутые наизнанку зверьки.

Люси опустилась перед детьми на колени, объясняя напоследок, как будет сниматься эта сцена, и напоминая, что им понадобится потеснее сгрудиться вокруг Анни.

– Помните: вам надо держаться к Анни как можно ближе, – говорила она. – Это единственный человек, который действительно вас любит. И если, не дай бог, вы ее упустите, уже ничто на свете не сможет вас спасти.

Потом она подалась к Анни, сказав:

– А ты просто уходишь от пожара и не оглядываешься.

С того места на краю леса, где они находились, едва можно было разглядеть костер, однако Анни с детьми все равно дружно вытянулись в струнку, чтобы увидеть, как облитая средством для розжига древесина резво полыхнула, извергнув над собой огромный огненный шар. Тут же сквозь деревья вырвалась, обдав им тела, волна жара.

– Ах! Какая красотища! – воскликнула Кейтлин.

Им подали знак. Анни помогла детям быстро выбраться из курток, сбросить обувь, и когда Люси крикнула: «Начали!» – Анни с Кейтлин на руках, с вцепившимися в ее одежду остальными детьми выбралась из лесных зарослей и вышла к шоссе.

Анни знала, что позади бушует огонь. Ей слышно было, как шипит и потрескивает древесина, меняя свое обличье, раскаляясь добела, обращаясь в угли. На некоторое время, твердо расставив ноги, она застыла на месте с крепко обвившей ее шею Кейтлин, а потом повела детей по дороге прочь – в путь, который, казалось, будет длиться вечность.

Они шли по шоссе, глядя прямо перед собой. Пронизывающий ветер швырял им в лица снег, но они, не меняя темпа, шаг за шагом уходили вдаль от бушующего огня, который словно грозил поглотить все вокруг.

Тут Люси прокричала в мегафон: «Снято!» – и дети, немедленно оторвавшись от Анни, помчались в тепло трейлера.

Анни осталась совершенно неподвижно стоять на дороге, глядя, как к ней быстро направляется Люси с озаренным отсветами пламени лицом и распростертыми руками. Подойдя, Люси крепко обняла Анни, а потом развернула ее лицом к огню, полыхавшему за полосой деревьев.

– Разве это не прекрасно? – спросила она, положив свою голову Анни на плечо.

Анни смотрела на разыгравшиеся языки пламени, восхищаясь этому хаосу и в то же время ни на миг не опасаясь, что стихия пожара овладеет ее существом. Это было удивительно прекрасно, признала Анни, позволяя себе полностью раствориться в созерцании огненного зрелища и, возможно, впервые в жизни понимая своих родителей. Посмотрев вдаль и улыбнувшись, она прижалась к Люси и стала любоваться на пожар, который, казалось, будет длиться вечно, и никакими усилиями его уже не потушить.

Примечания

1

«Ивент», или «эвент» («случай, событие»), «хэппенинг» («событие, происшествие»), «перформанс» («представление, игра») являются близкими друг к другу формами акционистского искусства постмодернизма, зародившимися в 60-х гг. XX в. Различаются они главным образом степенью срежессированности, масштабности «события» и вовлеченности в него аудитории. Объединяет их то, что все они являются «искусством действия», своего рода «живыми картинами», стирающими грань между искусством и действительностью, провоцирующими реакцию зрителей и побуждающими их к действию. – Здесь и далее примеч. пер.

2

«Pie in the sky when you die» (англ.) – букв. «пирог на том свете». Выражение происходит из антирелигиозной песни американских рабочих «Поп и раб».

3

PSI (англ. Pound-force per square inch) – фунт-сила на квадратный дюйм, употребляемая в основном в США единица измерения давления.

4

Предназначенное для развлекательной стрельбы дульнозарядное орудие, приводимое в действие сжатым воздухом или за счет энергии, образующейся при воспламенении смеси горючего газа и воздуха.

5

Штат Небраска носит шутливое название «Кукурузный штат», а его жителей, соответственно, именуют кукурузниками.

6

Спортивная игра в мяч, распространенная в Испании и странах Латинской Америки.

7

Описываемая в романе компьютерная игра «Летающая гильотина» от начала до конца выдумана автором.

8

Фамилия «Фэнг» означает «клык».

9

Сестина, или секстина, – стихотворение на две рифмы, состоящее из шести шестистиший и трехстишия, где каждая новая строфа в определенном порядке повторяет конечные слова предыдущей.

10

Цитата из поэмы Джона Мильтона (1608–1674) «Возвращенный рай» (1671).

11

Арт-герилья (от исп. guerrilla – «малая война») – акционистское искусство, запускаемое в массы нетрадиционными, «партизанскими» способами: граффити, плакаты, стикеры, «путешествующие» книги и проч.

12

Ставшая крылатой фразой реплика героини – актрисы Марго Ченнинг (исполнительница – Бетт Дэйвис) – в фильме «Всё о Еве».

13

«Pop-Tarts» – хрустящее печенье со сладкой двуслойной начинкой, чаще продающееся замороженным и употребляющееся разогретым в тостере.

14

Мягкая шляпа с плоской круглой тульей и слегка загнутыми кверху полями.

15

Райд – разновидность тарелки, которая является стандартным элементом большинства ударных установок. Обычный размер райда – примерно 50 см.

16

Коффердам – латексный или полиизопреновый платок размером 152×152 мм, применяемый в стоматологии для изоляции рабочего поля при различных зубоврачебных манипуляциях.

17

Энди Руни (1919–2011) – американский журналист, автор и ведущий популярной рубрики в программе «60 минут».

18

Фразой «Break a leg!» (букв. «Сломай ногу!»), по смыслу равноценной выражению «Ни пуха ни пера!», театральные актеры в Англии и США желают друг другу удачной игры (в то время как пожелание удачи как раз считается скверной приметой).

19

Первая реплика Ромео в ответ на утреннее приветствие Бенволио. Здесь и далее реплики в переводе Аполлона Григорьева.

20

В 1936 г. американский фотохудожник-документалист Уолкер Эванс (1903–1975) совместно с журналистом и писателем Джеймсом Эйджи (1909–1955) осуществили проект «Восхвалим же славных мужей»: по заданию журнала «Fortune» они исследовали жизнь фермеров Юга в период Великой депрессии.

21

«Contort yourself» («Искажай себя») – одна из наиболее популярных композиций группы «James Chance & Contortions».

22

«Тридцать шесть видов Фудзи» – серия из 46 цветных гравюр по дереву (36 основных и 10 дополнительных) японского художника, иллюстратора и гравера Хацусики Хокусая (1760–1849).

23

«Оранж Джулиус» – молочно-цитрусовый коктейль, популяризованный в начале 1920-х гг. американским бизнесменом Джулиусом Фридом. Также название общенациональной американской сети киосков с прохладительными напитками.

24

Томас Наст (1840–1902) – американский художник-карикатурист, впервые разработавший современный облик Санта-Клауса.

25

Крис Бурден (1946–2015) – американский концептуальный художник, работавший в жанрах перформанса и инсталляции.

26

Роберт Мэпплторп (1946–1989) – американский фотохудожник, прославившийся уникальными портретами знаменитостей, а также гомоэротическими фотографиями.

27

Салли Манн (р. 1951) – американский фотограф, известная семейными и детскими фотографиями в стиле пикториализма, моделями для которых часто служила ее семья, и пейзажами американского Юга.

28

Джордж Нельсон (1908–1986) – американский художник-конструктор, один из основателей американского модернизма, архитектор, дизайнер оригинальной мебели и предметов интерьера, автор проекта «Дом будущего», создатель шкафа-«стенки» и многого другого.

29

«Mall of America» – крупнейший торговый центр в США и один из крупнейших в мире, находящийся в г. Блумингтоне, штат Миннесота.

30

Намек на странные трансформации героя «вампирской» комедии ужасов «Однажды укушенный» (1985) американского кинорежиссера Ховарда Сторма (р. 1939) с Джимом Керри в главной роли.

31

«Sonic Drive-In» – американская сеть авторесторанов быстрого питания, где официанты – как правило, на роликовых коньках – подают клиентам еду прямо в машину.

32

Машина Руба Голдберга (или машина Робинсона, или Робинсона-Голдберга, или просто «заумная машина») – некое устройство, выполняющее очень простое действие чрезвычайно хитрым способом, посредством целой цепочки всевозможных механизмов.

33

«Bad Brains» – американская хардкор-панк-группа, появившаяся в 1977 г. в Вашингтоне.

34

Сосиска в тесте из кукурузной муки.

35

Синдром саванта, или савантизм, – довольно редкое патологическое состояние, при котором люди с отклонением в развитии (в том числе аутисты) имеют так называемый островок гениальности: выдающиеся способности в какой-то одной области (чаще всего в музыке, изобразительном искусстве, математике) при общей ограниченности личности.

36

«Грохнем всех родителей».

37

«Гранд ол опри» (букв. «старинная Гранд-опера») – одна из старейших (с 1925 г.) американских радиопередач в формате концерта в прямом эфире с участием звезд кантри. Транслируется из одноименного здания в Нэшвилле.

Content

Кевин Уилсон
Ненависть и прочие семейные радости

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания