Клэр Норт

В конце пути

Claire North

THE END OF THE DAY

© Claire North, 2017

© Школа перевода Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Часть I. Язык

Глава 1

В конце он сидел в гостинице и считал таблетки.

Считал без помощи слов и цифр, без помощи рук, без обвинений.

Он не представлял, что Смерть придет; осознанно – не представлял. Смерть был, Смерть есть, Смерть будет, Смерти нет, и все это – правда. Кому знать, как не ему. Поэтому такой конец хорош.

Тик-так.

Мир вращался, часы тикали

тик-так

и вместе с тиканьем в ушах звучал обратный отсчет времени до Армагеддона, и это тоже было нормально. Вести борьбу не имело смысла. Борьба только ухудшала ситуацию.

Все хорошо.

Он взял первую таблетку и подумал о своей работе с гораздо большей теплотой.

Глава 2

В начале…

Вестник Смерти плеснул в стакан очередную порцию виски, приподнял голову старой дамы с темно-синих подушек, поднес напиток к ее губам и сказал:

– Самую красивую я слышал в Колорадо.

Женщина пила, ветер рвал небеса, гнал их навстречу новой буре и новым ударам волн о базальтовые скалы, навстречу еще одному выдернутому дереву и еще одной вспученной крыше – третья буря за месяц, не по сезону; не по сезону, да только разве нынче не всё так?

Старуха удовлетворенно моргнула, и вестник отставил стакан.

– Колорадо? – наконец прохрипела она. – Не думала, что в Колорадо вообще что-то есть.

– Очень большое место. Очень пустое. Очень красивое.

– И была публика?

– Нет. Однако я заслушался. Понимаете, мои студенческие дни, и та девушка… В обозримом будущем ей вряд ли светил ангажемент, но для меня… она пела неподражаемо.

– Старые песни умирают.

– Не все.

Женщина ответила улыбкой; потом улыбку сменила гримаса боли, повисли невысказанные слова: полюбуйся на меня, сынок, да подумай, о чем толкуешь.

– Что за девушка?

– Ах, да. Я… ну, мечтал о романе, но в сердечных делах все так неопределенно, правда? Я так ничего и не сказал, она не поняла и пошла на свидание с другим, но тогда мы уже заказали билеты на самолет, и… Послушайте, не знаю, стоит ли… Наверное, мне не следует говорить о себе.

– Почему?

– Ну, как же… – Он неловко пожал плечами, скользнул взглядом по комнате.

– Думаешь, раз я умираю, то я должна говорить, а ты – слушать?

– Если хотите.

– Говори ты. Я устала.

Вестник Смерти нерешительно замер, затем постучал по краешку стакана с виски, вновь поднес его к губам старухи, дал отпить.

– Простите, – пробормотал он, когда она глотнула и облизала губы. – Я в этом деле новичок.

– У тебя хорошо выходит.

– Спасибо. Я боялся, что… О чем бы вы хотели послушать? Меня интересует музыка. Я решил, вдруг в поездках… ну, по работе… я смогу собирать музыку – не компакт-диски, а всевозможную музыку из всевозможных мест. Мне сказали – ладно; разрешили… Вы точно не хотите поговорить? Когда… когда придет мой начальник…

Вестник нащупал бутылку с виски, удивился тому, сколько уже выпито.

– Я знаю песни, – говорила старуха, пока гость откручивал крышку. – Да только петь тебе не стану. Одна женщина попробовала их сохранить, сказала – беда, если они погибнут. Я поверила. И что? Теперь это… просто песня. Просто песня.

Вестник отвел взгляд – не столько пристыженный, сколько ошеломленный твердостью старухи. Чтобы нарушить тишину, он вновь подлил виски. Толстостенный стакан был сделан из чистого хрусталя, по низу шел матовый ободок, а изрезанное дно походило на смертоносный цветок. Один стакан из набора. По древней мощеной дороге из Куско вестник нес все четыре стакана, хотя знал, что понадобятся максимум два. Он не представлял, куда деть остальные, но почему-то считал неправильным их разлучать. Нес вестник и виски: в боковом кармане рюкзака. Погонщик мулов указал вестнику путь – безлесную дорогу, по которой редкие пилигримы в одеждах инков порой еще носили почерневшие кресты, – затем сообщил:

– В здешних краях выпивка только самодельная, – и жадно глянул на бутылку.

Вестник Смерти пояснил: «Это для одной пожилой женщины. Она при смерти», и погонщик ответил – а, старая мама Сакинай, да-да, туда еще тридцать миль, будь внимателен, не пропусти поворот; развилки там почти не видно, но она есть; если заблудишься, никто не поможет. На бутылку погонщик больше не глядел.

Ночевали они в каменной лачуге в форме улья: между плоскими кусками сланца – ни капли строительного раствора; в крыше вместо дымохода – дыра. Утром вестник Смерти наблюдал, как солнце рассеивает туман в долине и как в сухой, испещренной камнями траве проступают едва заметные очертания: остатки былых могучих сооружений в честь солнца, луны, реки и неба. Иногда, поведал хозяин трех удивительно послушных мулов, сюда прилетают вертолеты – с врачами, или кинооператорами, или еще кем-то, – но машины не приезжают, нет, в здешние края не приезжают. И зачем иностранцу к маме Сакинай, в такую глушь без асфальта?

– Я вестник Смерти, – ответил вестник. – Я как бы предваряю…

Погонщик мулов нахмурил брови, пососал нижнюю губу и наконец заключил:

– Тогда ты должен путешествовать на пернатом змее. Или хотя бы на внедорожнике, а?

– Понимаете, мой начальник любит путешествовать теми же способами, что и живые. Он говорит: нужно самому прочувствовать, что предшествовало концу. Говорит: так проявляется вежливость. – Вестник прокрутил в голове последнюю фразу и решил, что она звучит глуповато. Не в силах смолчать, он добавил: – Если честно, я на этой должности всего неделю. Мне… просто рассказывали. Предыдущий вестник.

Погонщик мало что смог ответить, и так они шли-шли, пока дорога не раздвоилась – точнее, пока от камней, уложенных много столетий назад древними горцами, не скользнула в сторону едва заметная бурая тропка. Вестник Смерти последовал по ней. Он брел и гадал, действительно ли здесь ходят люди? Или это просто след огромного и, возможно, голодного зверя? Вниз, вниз, вновь в долину, где между белых камней бежит тонкий ручеек и где стоит один-единственный дом цвета высохшего речного русла: с деревянной крышей, с соломой на крыльце, с черноглазой собакой, залаявшей на гостя.

Вестник Смерти остановился футах в десяти от собаки, присел на корточки, дал ей полаять всласть и поскакать вокруг, потребовать ответа – кто, что, почему чужой человек здесь, куда люди не ходят, только раз в две недели племянник мамы Сакинай, да раз в три месяца патронажная сестра с тяжелыми сумками, хотя их тяжести все равно не хватает, чтобы вылечить хозяйку.

– Научись ладить с собаками, – советовала вестнику во время стажировки его предшественница. – Полезный навык, спроси у любого почтальона.

Чарли старательно кивал, хотя, откровенно говоря, собаки его ни капли не пугали. Он любил почти всех животных и знал – если не суетиться и не шуметь, то они не тронут. Словом, собаке наконец наскучило лаять, она легла и положила голову на передние лапы. Вестник подождал еще немного и, когда над безлесной землей затихло все, кроме шепота ветра да журчанья ручейка, шагнул к двери мамы Сакинай, трижды постучал и произнес:

– Мама Сакинай? Меня зовут Чарли, я – вестник Смерти. Я принес виски.

Глава 3

В краю лесов…

…в краю дождей…

Шел тест на профпригодность.

Чтение, письмо, общие знания.

Вопрос 1. Расположите государства в порядке снижения численности населения.

Вопрос 2. Кто является руководителем Организации Объединенных Наций?

Вопрос 3. Назовите пять стран, бывших британскими колониями в период с 1890-го по 1945 год.

Вопрос 4. «Человек – не более чем сумма его переживаний и его способности донести эти переживания до своего ближнего». Прокомментируйте. (500 слов.)

И так далее.

Чарли отвечал лучше, чем ожидал, хотя не знал заранее, что именно учить.

Тест сдавал только Чарли, других кандидатов в классе не было. В этом классе готовили будущих преподавателей английского языка для иностранцев. На стене висел карикатурный плакат с правилами употребления наречий. Кто-то оставил включенным проектор, и тот противно попискивал. Чарли закончил на двадцать минут раньше и задумался, прилично ли уйти прямо сейчас.

Не было других кандидатов и в приемной психиатра, где Чарли сидел – носки вместе, пятки врозь – и ждал собеседования.

– Ассоциации. Я называю слово, вы произносите первое, что приходит в голову.

– Серьезно? Как-то это…

– Дом.

– Семья?

– Ребенок.

– Счастливый.

– Небо.

– Голубое.

– Море.

– Синее.

– Путешествие.

– Приключение.

– Работа.

– Интересная.

– Отдых.

– Сон.

– Сны.

– Полет.

– Кошмары.

– Падение.

– Любовь.

– Музыка.

– Люди.

– …Люди. Простите, мне и правда это первое…

– Смерть.

– Жизнь.

– Жизнь.

– Все живое.

Получив работу, Чарли первым делом позвонил маме, и та очень обрадовалась. Она, конечно, и представить себе не могла такой карьеры для сына, никак не могла, но раз там гарантирована пенсия и хорошая начальная зарплата, и раз ему по душе…

Вторым делом он стал искать свой индивидуальный номер налогоплательщика. Без номера, сказали в управлении в Милтон-Кинс, Чарли не зарегистрируют в налоговой.

Глава 4

Мир сделал оборот.

…в краю гор…

…в краю грифов и парящих орлов…

…в Куско вестник Смерти заказал очередной кофе из кафе напротив гостиницы, посмотрел на черноглазую черноухую собаку у своих ног, вздохнул и произнес:

– Да я бы и рад. Только тебя через таможню не пропустят.

Собака не сводила с него взгляда – неподвижная, терпеливая, без ошейника, неопрятная, зато откормленная. Она молча шла за вестником Смерти от хижины мамы Сакинай; ждала под проливным дождем у порога каменной лачуги, где спал Чарли, пока угрызения совести не вынудили его толкнуть деревянную дверь и впустить собаку. Внутри она тихо сидела в нескольких футах от него – не выла, не скулила, – а потом брела за ним следом по древнему пути назад в город.

– Послушай, – объяснял вестник сперва по-английски, затем по-испански, поскольку не знал родного языка мамы Сакинай. – Твоя хозяйка не умерла.

Чарли не добавил «пока». Это слово вдруг показалось ему непристойным.

Собака не отставала. Следующей ночью, когда они дремали рядом у старинной дороги, Чарли почудились шаги в темноте, поступь костяных ног по древним камням – в глубь гор, по тропе, которую высекали мертвые и использовали живые. Он вздрогнул, перевернулся на другой бок, собака прильнула к нему теплым телом, и оба пролежали без сна, пока луна не уползла за горизонт.

Днем Чарли пришел в Куско и вместо того, чтобы готовиться к отъезду, стал бегать по городу в поисках дома для упрямого животного. Помог счастливый случай, и Чарли передал собаку автомеханику. Его дочь-подросток – синяя спецовка поверх футболки, лицо в смазке – при первом же взгляде на собаку воскликнула:

– Дай ухо! – и ухватила псину за ухо.

Та вырвалась, девочка захохотала:

– Дай хвост! – и сцапала хвост.

Собака выдернула хвост, девочка вновь поймала ухо, потом хвост, потом ухо, потом хвост, потом…

…наконец они покатились по траве, пыхтя от удовольствия.

– Чье животное? – спросил более осмотрительный отец, стоявший рядом с вестником Смерти.

– Одной пожилой женщины, которая жила в горах.

– Ага. Она умерла?

– Да. Умерла. От старости.

– Вы ее родственник?

– Нет. Меня прислали в знак уважения. Она называла себя последней представительницей своего народа и говорила на языке, которого больше никто не знает. Мой начальник любит выказывать уважение.

– Ясно! – Лицо механика озарило понимание. – Вы этнограф!

Вестник Смерти с улыбкой кивнул и решил запомнить это объяснение на будущее – вдруг пригодится.

– У вас футболка местной команды? – спросил он у механика.

Девочка со смехом каталась по земле в обнимку с новым другом.

– Да, клуб у нас небольшой, но дела идут хорошо. В прошлом году мы были призерами регионального этапа национального футбольного кубка.

– Где бы мне купить такую футболку?

Глава 5

– Беда с этим «Арсеналом»: он отлично играет первую половину сезона, потом все гробит и занимает четвертое место…

– Фанаты крикета – не то что ваши регбисты…

– Отправка поезда задерживается в связи с неполной комплектацией поездной бригады…

– У вас есть что-нибудь вегетарианское?

– Я горжусь своей новой транспортной политикой: цены честные, а воздух в Лондоне – чище!

– Уже четыре месяца на аварийных источниках питания. Четыре! Попахивает большим политическим переворотом, а?

– Дорогая, не надо скандала.

– …влажность зимой, и когда белье сушишь, проступает черная плесень, та самая, которая опасная, черная, от нее может…

– Человек умирает дважды. Первый раз – когда он умирает, второй – когда о нем забывают.

– Как тебе новая работа? Ну и ну. Да, это тебе не страхование…

В самолете из Лимы в Лос-Анджелес рядом с Чарли в премиум-эконом-классе (по мнению Смерти, его вестникам неприлично летать экономом, а бизнес-классом не подобает) сидела женщина и ахала:

– Ой-е-ей! Боже! И сколько вы уже так работаете?

– Чуть больше недели.

– Вы видели, как люди умирают?

– Нет.

– Вы вестник Смерти, но не видели, как умирают?

– Нет. Я ухожу раньше.

– Кошмар. Наверное, хуже не придумаешь – смотреть в глаза человеку и знать, что он умрет? Ужас, да?

Чарли обдумывал вопрос, вино от авиакомпании перекатывалось в пластиковом стаканчике, соленые крендельки от авиакомпании липли к зубам. Наконец вестник сказал:

– Вроде бы нет. Пока что все… по-моему… пока что все нормально.

Соседка открыла рот от удивления, отвернулась и до конца полета больше ни разу не взглянула на Чарли. Его это слегка опечалило, однако, поразмыслив, он решил, что подобная реакция отчасти понятна.

Как и было положено, как и было предсказано, Смерть пришел к маме Сакинай. Он сел с ней рядом, они немного поговорили, и Смерть сказал:

У меня, конечно, было много разных вестников. Разумно, когда вестник – из смертных, мост между этим миром и следующим. В старину я использовал орлов, но люди быстро перестали их замечать – летит себе птица в небе, – и я отправился в Итаку, где орлы парили, оракулы вещали, а просители верили. Однако тут Одиссей попал в переделку; не помочь ему было бы невежливо; впрочем, если честно, пришел я по зову Пенелопы, хоть и не подчинился ее велению. У берегов Те-Вахипоунаму всплыли киты и жутко завращали глазами, предрекая бурю, – да только жрецам… Видите ли, жрецы очень любят толковать хорошо известные знаки по-новому и совсем не любят сообщать властителям правду, поэтому мое послание пропало впустую. Вы не возражаете, если я… Благодарю вас. Отвратительная привычка, я знаю, но… Вы очень добры.

На людей я переключился несколько тысячелетий назад. Нужно ведь шагать в ногу со временем. Порой выпадали большие удачи. Египет, кровавый дождь, жабы, саранча – я был под впечатлением, очень зрелищно выглядело. Мы вчетвером стояли на берегу Красного моря и прямо-таки ахали – ничего себе, вот это уровень работы! – однако фараон, как обычно, все проигнорировал, и настала ночь, и в те дома, где на дверях не было свежей крови, явился я, как и предрекал вестник. Потом монголы поскакали на запад, к людям прибыл другой мой вестник на вороном коне и сказал: «Если я говорю “много”, то имею в виду “не счесть”», однако у человечества проблемы со слухом, оно совершенно не понимает, когда его искренне предостерегают, а когда лишь проявляют любезность.

Один вестник ушел с работы после того, как начали жечь книги; он заявил, что раньше умирали только люди, теперь же умирает все человечество. Другой отказался покидать Нагасаки – решил, что для него уместна именно такая кончина; и, наверное, правильно решил; я проследил, чтобы он попал в эпицентр взрыва, я сидел с вестником, пока тот не стал тенью на стене. Была у меня вестница с «наколками» из северных лагерей, но люди не хотели слушать, не понимали ее посланий. Была другая, которая предостерегала: «Война разразится из-за алчности и обернется убийством во имя Господа», а люди смеялись вестнице в лицо, а я такого поведения не люблю, особенно когда сам… проявляю любезность.

Пустыня легко может хранить тело тысячелетиями, но может и обращать его в прах. Я до последней минуты не знаю, какой исход предпочту. Порой во время движения песков даже меня удивляют встречи со старыми знакомыми.

Смерть сделал очередную затяжку, стряхнул пепел в пепельницу и, потянувшись, сказал: надеюсь, я вам не наскучил, просто вы спросили…

– Нет, – прокаркала мама Сакинай. Воздух проходил сквозь ее искривленные, потрескавшиеся губы со свистом. – Вы мне не наскучили.

Смерть кивал, его большие красные рога царапали потолок, желтые вращающиеся глаза на ярко-алом лице открывались и закрывались – похоже, в улыбке. Мама Сакинай не предполагала, что Смерть станет ей улыбаться, однако во всем остальном облик гостя ее не удивлял, это был бог загробного мира, и выглядел он именно так, как описывали предания.

Она произнесла:

– Ваш вестник, Чарли, угостил меня виски и поговорил о музыке.

Ах да, он любит музыку. Мне еще рассказывали, будто он собирает футболки безвестных футбольных клубов.

– Футболки?

Ему нравятся заштатные команды, из какого-нибудь четвертого дивизиона лиги Калабрии. Полагаю, раньше Чарли болел за «Астон Виллу», задумчиво рассуждал Смерть, и его длинный коготь, бурлящий кровавыми красками, катал сигарету по переливчатой коже; белые пятнышки извивались, словно личинки, по телу, то вспыхивали новыми узорами, то совсем исчезали в клокочущих оттенках плоти.

Постоянные неудачи «Астон Виллы» способны вызвать недовольство у любого, даже у такого спокойного человека, как Чарли. Игра меняется; одна ее форма умирает, на смену приходит другая.

В ответ мама Сакинай медленно кивнула, ее голова в пигментных пятнах вновь глубоко утонула в подушках, чтобы больше уже никогда не подняться, и на последнем дыхании мама Сакинай промолвила:

– Он хотел послушать песни моего народа, только в устах чужака они звучат совсем по-другому. Хорошо, что вы послали его вперед. Я давно не разговаривала… ни с кем.

Смерть вновь улыбнулся и подсел ближе, нежно сгреб когтями руку умирающей и чуть склонил голову набок, чтобы массивные рога не пробили окно над постелью. Затем на языке мамы Сакинай – на древнем наречии ее народа, который до прихода колонизаторов вел охоту, который сам погибал в охоте на человека и постепенно утрачивал память о себе – на языке этого народа Смерть тихо заговорил. Тебя ждет страна за низкой луной, мама Сакинай. Там в небесных реках живут духи твоих предков. Они зовут тебя, зовут на твоем родном наречии; они рассказывают старые предания – предания, которые больше никогда не будут рассказаны в здешнем краю жгучего солнца. Предки слышат твои шаги по золотому пути, предки держат тебя и не дают упасть. Твой народ умер, мама Сакинай, и его язык тоже, и его легенды, и жизнь, однако переменился лишь мир живых, мир мертвых не меняется никогда.

Сказав это, Смерть ласково поцеловал ее в губы – запечатал наречие, которое больше не прозвучит на поверхности Земли, – и мама Сакинай умерла, и тело ее отдали грифам, а те похоронили ее в небесах.

Часть II. Лед

Глава 6

– Независимость Шотландии…

– У ирландцев совсем не такие запросы, как у…

– Каталония, ах, Каталония!

– Положение «вне игры» – это когда мяч передан нападающему за линию защиты…

– Беспорядки в провинции Синьцзян…

– Когда я был в Тибете…

– Только не надо о Кашмире!

– …то есть, нападающий ближе к воротам, чем защитники…

– Не думайте, это не голословное…

– Сегодня грузинские сепаратисты заявили…

– Вы добавляете соевый соус?

– Я ездила туда в прошлом году, замечательные люди, такие гостеприимные…

– Жители Крыма…

– Суперклей для ремонта обуви – не желаете?

– Схороните мое сердце на Фолклендских островах…

– Губернатору собственной персоной, Остров, Улица, Южная Атлантика. Какой еще индекс?

– Да, Аргентина использует этот прием весьма эффективно: перемещает свою оборону к центральной линии и тем самым создает положение «вне игры» для…

– Профилактика болезни Альцгеймера!

– Это совершенно изменило мой образ мыслей.

Глава 7

Через четыре месяца после того, как он стал вестником Смерти, Чарли бросила девушка.

Подобная развязка назревала давно, еще до новой работы; Чарли, хоть и был немного удручен, но с раскаянием сознавал, что печаль будет недолгой. Интересно, это очень плохо?

– Дело не в твоих разъездах, – пояснила девушка. – И не в твоей работе, нет; я понимаю, ну да, понимаю. Просто я нацелилась на патентное право, и я очень стараюсь, а на фирме будет всего пара вакансий, и я мечтаю получить место, то есть у меня планы; я знаю, где хочу жить и где хочу проводить время, и все мои друзья успешны, и ты тоже успешный, конечно, просто… Послушай, нам было здорово, да, но ты… По-моему, у нас не…

– Не переживай, – ответил Чарли. – Я понимаю.

Спустя два месяца она начала ходить на свидания с коллегой, специалистом по трудовому праву. Сперва Чарли надеялся, что ее новые отношения обречены; потом он встретил эту парочку на вечеринке у общего друга – вечеринки Чарли теперь посещал очень-очень редко, а тут удача, он не ожидал, что сможет прийти, да и пригласивший его друг тоже не ожидал. Бывшая девушка выглядела ужасно счастливой, ее кавалер тоже, да и был он в высшей степени приятным малым – для юриста.

– Скажи, а на Смерть подавали иски? – осенила юриста внезапная мысль, которую в немалой степени подогрело дешевое пиво и шоколадные кексы с волшебными травками.

– Пробовали один раз, – ответил Чарли.

– И что?

– Истца доконал рак, прежде чем дело передали в суд.

– Ясно. Что ж. Видимо, некоторые дела не подлежат судебному разбирательству.

Десять дней спустя, в больничной палате в Солсбери…

– Так и сказал?

– Да. «Не подлежат судебному разбирательству».

– Хвала ему.

– Вы?..

– Просто шучу.

– Извините, – пробормотал Чарли монахине в бледно-голубом одеянии; в нос ей подавали кислород, в руки вливали раствор, но ни то, ни другое не могло ее спасти. – Я говорю о себе, а вы… Это непростительно.

– Ну вот еще, – с досадой возразила пожилая монахиня, последняя представительница своего монастыря, куда новая кровь давно не текла и где старой крови уже не осталось. – Я люблю слушать про людей.

Он вяло улыбнулся.

– Женщина в горах тоже так говорила, но я хочу выразить вам почтение, а не нагнать на вас скуку.

– Вы и не нагнали. В моем возрасте скучна смерть, а жизнь прекрасна. Расскажите еще. Расскажите о жизни.

– Ладно. Я думаю попробовать знакомство по Интернету.

– Ах, да. Я о таком слышала.

– Вот только мой род занятий… разъезды…

– Говорят, стюардессы много занимаются сексом.

У Чарли отвисла челюсть, а на лице монахини, скрытом под лейкопластырем и трубочками, заиграла слабая улыбка.

– Что? – прохрипела она. – Когда отошла мать-настоятельница, остались только я, Господь, его святое слово да телевидение.

В небоскребе над суетливыми улицами…

В городе, который никогда не спит…

Повсюду зеркальные окна; восход солнца дарит круговой обзор. Один архитектор как-то заметил, что в здании почти не должно быть окон, что дневной свет – привилегия меньшинства, обеспечиваемая каторжным трудом большинства. Дабы наслаждаться светом, люди обязаны работать, и если верить этому правилу, тогда Патрик Фуллер был настоящим трудягой.

Он откинулся назад в кресле, надул щеки и длинно выдохнул, затем сел ровно и еще раз недоверчиво прочел электронное письмо.

Нет, не померещилось.

Патрик Фуллер вызвал помощницу. Каждый раз, когда она возникала в дверях кабинета, Патрик испытывал сомнения: неужто он выбрал ее за внешность? Патрик приложил все силы к тому, чтобы «не за внешность», – он специально пригласил на собеседование столько же кандидатов-мужчин, сколько и женщин. Возможно, красота помощницы – красота, которая сейчас очень отвлекала, – все же возымела власть над его животной частью натуры, которую Патрик ошибочно считал побежденной.

А возможно, помощница просто отлично выполняла свою работу, и генетическая лотерея была тут ни при чем.

– Это шутка? – спросил он.

– Нет, сэр, – ответила помощница. – Мы проверили.

Патрик Фуллер вновь посмотрел на письмо, затем сказал:

– Предоставьте мне о нем все сведения. Все. Кто его отправил, кто получил, что оно означает. Пусть служба безопасности обыщет офис, вместе со взрывотехниками, а вы запишите меня на вечер к кардиологу. – Патрик немного поразмыслил и добавил: – И закажите мне билет на самолет в Нуук.

Мир сделал оборот.

– Кем-кем работаешь?

– Я вестник Смерти.

– Ну конечно.

– Да.

– Что, настоящий вестник Смерти?

– Да.

– Как в…

– Да.

– Странно… То есть, ты же говорил… В твоей анкете на сайте сказано «личный помощник».

– Ну, в некотором роде…

– Да, но помощник Смерти?!

– На сайте я не врал, просто там в выпадающем меню нет варианта…

– Ты не очень-то похож на свою фотографию.

– Не очень?

– Да. Нет, я не говорю, что с фото что-то не так, просто… просто в жизни, понимаешь, у тебя лицо другое; оно… Слушай, я к чему, я же… Ты любишь свою работу?

– Работа хорошая.

– Я не о том спрашиваю.

– Я люблю путешествовать. Люблю новые знакомства, люблю ездить туда, куда иначе не попал бы; люблю наблюдать за… переменами.

– Переменами?

– Смерть – не только умирание.

– Бред какой-то. Но живешь-то ты и правда в Далуиче – про это ты не наврал?

– Правда. Только дома я бываю редко.

– Значит, свидание по Интернету…

– Ах, да. Понимаешь, серьезные отношения…

– …знать бы еще, что это такое…

– Знакомство с людьми…

– Хочу предупредить: я еще не совсем отошла, только рассталась…

– Ничего.

– И твоя работа меня озадачивает.

– Ну… меня это не смущает, если тебя не смущает.

– Не знаю. Не знаю.

– Ты вроде бы замечательная. Прости, я несу…

– Ты в курсе, сколько свиданий было у меня за месяц?

– Не пойму, куда ты клонишь. Я думал, что лучше говорить правду. М-м… Я все испортил, да?

– Нет. Не испортил. Ты просто сказал правду. Давай еще выпьем. Давай… немного пообщаемся.

В ледяном краю…

…где под снегом бежали трещины…

По льду шел человек – и думал, что он идет не один.

Давным-давно, еще мальчиком, он бродил по этой самой гряде, но в те дни она выглядела по-другому – меньше камней, больше сугробов. На нем тогда были шерстяные перчатки, ткань примерзала к рукам, кровь пропитывала нитки и тоже замерзала. Однажды он провел группу исследователей по Сноргисфорду – самому опасному глетчеру в мире, по их словам, – однако глетчер растаял, теперь на его месте не пойми что; да и вообще, ледники опасны лишь для идиота-покорителя, если же их не трогать, они не опасны; если их не трогать, все хорошо, не страшно, все так…

– Знаешь, – сообщил человек белизне, – я не ожидал, что будет так просто.

Небо, снег, лед, камень; ответа не было. Не было и горизонта. Не было конца белизне, внутри которой брел человек. Ни солнца, ни севера, ни магнита, способного указать дорогу домой. Человек ощущал тяжесть сумки за спиной и не понимал, зачем он взял столько вещей. Он отшвырнул сумку и вновь почувствовал себя молодым, легким на подъем; испытал соблазн побежать, переборол его, задумался – почему? Старик, мысленно сказал себе человек, ты стал стариком в дорогих ботинках. Поживи немного, удиви себя. Но не удивил, а побрел дальше сквозь белизну.

Глава 8

Среди ночи засветился телефон, и вестник Смерти тут же открыл глаза. Телефон с отключенным звонком вибрировал на прикроватной тумбочке. В постели заворочалась женщина по имени Эмми («Это как Эмма, только лучше!» – гласила ее анкета на сайте), натянула подушку на голову: верный знак, что Эмми разбудили; теперь она лишь притворялась спящей и своей позой словно упрекала Чарли за телефонный звонок в три утра. Чарли помедлил, разрываясь между гудящим телефоном и эбеновой кожей Эмми под светлой простыней. Эмми дышала так тихо, что на какой-то миг вестник принял ее за мертвую – и отругал себя за глупость. Он отдернул руку от соблазнительного изгиба ее спины, взял телефон.

Обновление календаря и письмо.

Чарли проигнорировал первое, открыл второе и прочел – спокойно, сосредоточенно; лицо сияло в темноте, словно луна.

Утром Эмми сказала:

– Твой Далуич, конечно, район шикарный, но тут нет ни одного нормального автобуса. Никуда не уедешь!

– Есть поезд до Лондонского моста, – ответил Чарли, соскреб со сковороды остатки яичницы и водрузил их на тост. – Еще автобус до озера Канада-Уотер.

Эмми наморщила носик – крошечную выпуклость на приветливом круглом лице. Даже сквозь мягкий алкогольный туман, в котором они вчера вечером доползли до дома и рухнули в кровать под нечленораздельные «ты мне на руку села» и «стой, дай я контактные линзы сниму», – даже тогда Чарли понимал, какая же Эмми потрясающая, умопомрачительная, великолепная. Свет дня сгладил ночное впечатление, сделал его не столь грандиозным – стали заметны и средний рост, и грубоватая прямолинейность, и старомодная мягкость животика с ягодицами; да, днем впечатление было не столь грандиозным, но одновременно волнующим: теперь, когда Чарли наконец протрезвел, он увидел перед собой очень умное лицо, полное жизни, и это выглядело эротичнее любой иконы стиля с надутыми губами.

Чарли выпалил, хотя сам не понял, зачем, – видимо, испугался онеметь от близости Эмми:

– У меня вечером самолет.

Вилка у нее в руках замерла, яичница упала в тарелку.

– Ты не говорил…

– Ночью пришло сообщение.

– То есть… Произойдет катастрофа?

– Вряд ли. Не знаю. Наверное, нет.

– Куда ты летишь?

– В Нуук.

– Где это?

– В Гренландии.

– Зачем?

– Я… По работе.

Эмми опустила вилку на тарелку, села ровно, сложила ладони перед лицом, прислонила кончики пальцев к изящному носику и произнесла:

– Ничего страшного, если продолжения у нас не будет. Одна-единственная ночь. Ты славный. Мне понравилось. Все было здорово. Я не хочу тратить силы на отношения, которых нет. Все в порядке. Договорились?

Вестник Смерти кивнул – медленно, отведя взгляд в сторону.

– Ничего не поделаешь. Самолет вечером, значит?

– Да.

– У тебя есть теплая одежда?

– Да. Есть какая-то.

– Ты быстро собираешься?

– Да.

– Хорошо. Мы позавтракаем, ты проводишь меня на станцию, а потом… не важно. И еще, Чарли…

– Что?

– Ты газ не выключил.

Чарли посмотрел на плиту: в сковороде над шипящим голубым огнем чернели хрустящие угольки – остатки завтрака.

Глава 9

Есть четыре всадника Апокалипсиса. Мир не может прийти к единому мнению по поводу их внешности, ведь каждый видит конец по-своему, но раз уж всадники являются людям, то предпочитают соответствовать духу времени. И вот…

Вестница Голода замерла посреди зала вылета в международном аэропорту Франкфурта, прижала к уху телефон и рявкнула:

– Долго еще ждать?..

Вестница Войны стукнула кулаком по клаксону маленького белого «Форда» и сердито рыкнула: ее захватила в плен трасса с односторонним движением и поволокла прочь от Вашингтона, назад через Потомак.

– Идиотская кольцевая! Если я, мать вашу, хочу повернуть направо, то какого черта вы ставите этот паршивый знак всего за пять шагов от…

Вестник Чумы с терпеливой улыбкой на старческом лице зашагал по проходу птицефермы, держа в руках папку-планшет, вдохнул запах помета и пыли, посмотрел на искалеченные ноги птиц в тесных серых клетках и спросил:

– Сколько цыплят, вы говорите, пало в эти выходные?

А на зеленой окраине Лондона вестник Смерти проводил Эмми на железнодорожную станцию. Его поцеловали в щеку, он дождался отхода поезда, а затем в одиночестве побрел домой – в квартирку со спальней цвета магнолий, в дом из красного кирпича, в тот уголок мира, где школы хорошие, где люди воспитывают детей и играют в футбол в парке, – и там вестник достал дорожную сумку, убранную лишь три дня назад, стащил вниз коробку с зимней одеждой, стал собираться и ощутил предвкушение новизны.

Глава 10

Мужчина спросил: зачем ты приехал?

Вестник Смерти ответил: у меня есть онлайн-календарь, в нем расписание командировок, мой начальник вносит командировку в календарь, и я отправляюсь в указанное место.

Мужчина спросил: как ты сюда попал?

Я прилетел в Рейкьявик. Меня как-то отправили к пилоту, который летал над спящими вулканами, – я вручил ему новые солнечные очки. Он надел их с гордостью, а его жена заплакала. Да, реакция бывает разной. Понимаете, иногда это предостережение, а иногда – последняя любезность.

Предостережение?

Значит, еще есть шанс что-то изменить. Не полететь над вулканом, например, или вообще сказаться больным и не полететь никуда. Или… Ну, мало ли. И Смерть пройдет мимо. Я увидел его еще раз, пилота, на пересадке в Исландии. Он мне улыбнулся. Такое было впервые – встреча с тем, кого я уже посещал. Обычно ведь… Приятно, очень приятно. Я и не подозревал, что такое возможно.

Значит, ты приехал сюда, чтобы Смерть прошла мимо?

Наверное.

Слышу сомнение.

Я точно не знаю.

Ты прилетел из Рейкьявика?

На крошечном самолетике.

Тут только крошечные и летают.

Я уже понял. Я ищу вот этого человека.

А, профессор Абсалонофтсен.

Так вы его знаете?

Мы в Нууке, самом крупном городе Гренландии. Тут все друг друга знают.

А вы знаете, где сейчас профессор Абсало… Где он?

Уле.

Уле? Где это?

Это имя. Профессора зовут Уле.

А. Спасибо, так гораздо проще. Вы не знаете, куда уехал профессор Уле?

На север.

Куда именно?

Просто на север. Пошел на лодке вдоль берега.

На какой лодке?

На рыбачьей.

Не на пароме?

Нет – паром ходит через четверг, а рыбаки за небольшие деньги отвозят на север, когда хочешь. Можно еще на вертолете, но те в основном с грузами летают.

Не знаете, на чьей лодке он ушел?

Спроси в порту, там скажут.

Спасибо.

Он умрет? Профессор Уле? Ты его поэтому ищешь?

Я и правда не знаю. Я везу ему подарок.

Какой?

Чай.

Вестник Смерти гоняется по Гренландскому морю за человеком, чтобы подарить ему… чай?

Да.

Что за чай?

Индийский, с финиками и перцем.

Гадость какая.

Профессору, видимо, нравится.

Это и есть твоя работа?

Да.

Я бы так не смог – сообщать человеку, что…

Вы мне очень помогли, спасибо.

Всегда пожалуйста! Всегда пожалуйста. Я гостям рад.

Глава 11

В голом краю

в том краю, где деревья не растут

мэр Нуука однажды попробовал озеленить город и украсил улочки саженцами ростом с ребенка. Однако летом было слишком холодно и серо, поэтому листья не распускались, а зимой сок в ветках замерзал, и во время весенней оттепели они падали на землю – шлеп! – от малейшего дуновения с моря.

За домом старой миссис Арнадоттир есть ледяной лоскут, который, по ее словам, никогда не тает. Это, конечно, ерунда – летом термометр порой показывает целых четырнадцать градусов выше нуля, и молодежь бегает по улице в футболках да коротких юбках, впитывает ласковое солнышко, – но миссис Арнадоттир уверяет, будто тени у нее за домом густые, а камни хорошо держат холод, и будто в одно лето, вскоре после взрыва Кракатау, снег вообще не сошел, и вот тогда-то крошечная ледышка начала расти, расти и стала такой толстой, что теперь она не исчезнет во веки вечные; мало того, ледяной лоскут напоминает лицо Иисуса.

Тут люди прекращают спорить с миссис Арнадоттир, поскольку подвергать сомнению чужие верования невежливо.

Если ты повидал целый свет, гласит старая поговорка, тебя еще ждет Гренландия.

В отеле у моря был настенный телевизор с плоским экраном, отменный вайфай, джакузи на открытой всем ветрам крыше и гедеоновская Библия на прикроватной тумбочке. Чарли решил посетить джакузи под свинцовым небом. Он проковылял по обледенелым скользким бревнам и, ахнув от неожиданности, сел в голубую мерцающую воду. Стоило только в нее погрузиться – и вылезти стало немыслимо.

Чарли считал, что в жизни нужно попробовать все хотя бы раз. За десять месяцев работы вестником он успел поесть овечьих мозгов (не понравилось), погонять верхом на страусе (много синяков), поплавать с аквалангом (лучше не придумаешь) и спуститься в жерло вулкана. В вулкане добывали серу, и Чарли полез туда, чтобы вручить какого-то уродливого костяного божка одному шахтеру. Чарли подозревал, что кость была человеческой, но его это не волновало. Обычный кальций, уже никому не нужный; отношение к смерти, как к некой святыне, постепенно начинало казаться нелепым. Если человек в вулкане что-нибудь и сказал, то рокот из-под земли все заглушил, и Чарли ничего не расслышал; да и, по правде говоря, от желтовато-черных паров у него так слезились глаза и так горела кожа, что он не стал задерживаться и выяснять.

Из-за этого вестник до сих пор чувствовал себя немного виноватым.

Его обязанность как раз и состояла в том, чтобы задерживаться и выяснять. Чарли был горд тем, что делает такое важное, очень важное дело. Хотя почему оно важное, объяснить он не мог.

Чарли посмотрел на небо цвета золы и вздрогнул.

В сером океане плавали лодки с высокими парусами, а у бетонных причалов солидные торговые суда оранжевого цвета выгружали свежие овощи, мобильные телефоны и лес. Вдоль каменистого берега шел ряд жилых домов, и в лучах заходящего солнца яркие здания на сером фоне напоминали чистую шерстяную нить, вплетенную в грязный свитер. Вестник Смерти поискал продуктовый магазин; единственный открытый уже распродал все фрукты, остался лишь кулек яблок сомнительного вида. Чарли поел в одиночестве в ресторане отеля – говяжий бургер и картофель фри, – затем попросил кофе. Официант принес заказ и поджег содержимое чашки, вспыхнуло желтовато-голубое спиртовое пламя, повалил едкий дым. Впрочем, кофе оказался неплох.

Вечером Чарли смотрел футбол: две местные команды играли на освещенном прожекторами поле. Матч вышел не самым зрелищным – спокойным, неторопливым; Чарли купил футболку с логотипом проигравшей команды.

Потом, уже в номере, Чарли проверил онлайн-календарь.

Задания поступали каждый день и несли с собой новые поездки. Некоторые были запланированы на далекое будущее – самое позднее поручение, которое видел Чарли, предстояло выполнить через двадцать два года: тогда вестнику Смерти (не факт, что Чарли) следовало доставить никелированную пуговицу в лабораторию на юге Франции.

Были задания, до которых оставалось несколько месяцев, но билетов Чарли не заказывал, не спешил. Он никогда не знал, откуда предстоит лететь или что произойдет. Поначалу Чарли пробовал опережать события, он был предусмотрительным и бережливым, заранее составлял маршрут путешествия. Однако за три месяца до поездки в Дамаск отель, который забронировал Чарли, разбомбили, а страховая компания увильнула от выплаты компенсации; потом сильно задержали рейс из Аддис-Абебы, и Чарли едва не опоздал на встречу, влетел в комнату смущенный и перепуганный – он не знал, что сказать, как загладить подобную грубость или как потом объяснить свой провал работодателю.

Чарли еще не встречал Смерть. По крайней мере, по долгу службы.

В Милтон-Кинс вестника не отчитывали, но выражали сдержанное разочарование по поводу каждой отмены рейса и каждой невозмещенной отельной брони, поэтому Чарли постепенно начал менять свои дорожные привычки. Вначале неохотно, а затем с растущей уверенностью в себе он учился жить в чемоданном настроении, добывать билеты на отходящий поезд, рыскать по городу в поисках последнего номера в последнем отеле в разгар туристического сезона, и лишь дважды – один раз в Монреале из-за гонок «Формулы-1», второй раз в Брюгге по неизвестной причине – вестнику не повезло, и он ночевал на лавочке: почти не спал, зато чувствовал себя живым до умопомрачения.

Гренландское задание поступило неожиданно, и это было необычно. Еще необычнее – точнее, вообще впервые – было то, что объект, профессор Абсалонофтсен, отсутствовал по указанному адресу. Профессор странствует, сообщил его сосед и пожал плечами.

Вестник Смерти позвонил в Гренландский университет, штат которого состоял лишь из одиннадцати постоянных преподавателей, – уж там-то должны были заметить загадочное исчезновение девяти процентов преподавательского состава! Но нет, наступили летние каникулы, студенты разъехались, а работа позвала профессора на лед. Дело обычное.

– Не переживайте! – жизнерадостно заверила секретарь по телефону. – Профессор Уле научился прятаться от белых медведей, когда вы еще памперсы носили!

Эти утешительные слова, увы, спокойствия не добавили.

Чарли оплатил место на грузовом судне, которое доставляло мясные консервы и запчасти в поселки Баффинова залива, и накануне отъезда позвонил Эмми, однако не дозвонился.

«Мне было с тобой чудесно, – напечатал Чарли и задумался, который час в Лондоне, не спит ли Эмми. – Хотел бы по возвращении тебя увидеть. Временно буду без связи. Напишу позже, если не против».

Чарли задался вопросом, как подписать сообщение – уместно ли послать поцелуй? – не нашел ответа, оставил все как есть, нажал «Отправить» и тут же подумал – не слишком ли он навязчив?

Когда на востоке взошло солнце, Чарли сел на суденышко размером чуть больше ванны с килем, в паре миль от берега потерял сигнал мобильного телефона и не получил ответа от Эмми, даже если та его написала.

Глава 12

В голом краю…

…в краю, где деревья не растут…

Смерть сидел по-турецки на льду и наблюдал за охотой белой медведицы. Старая медведица хорошо знала эти земли, где солнце никогда не заходит, никогда не всходит, и рискованно балансировала на льдине, уносимой все дальше в море. Медведицу устраивала такая охота – устраивала, поскольку медведица хорошо плавала, – а вот ее добычу не устраивала, и добычу видели у здешних берегов все реже и реже.

Смерть любил наблюдать за полярной медведицей – если Смерть вообще хоть что-нибудь любил. Медведица великолепно приспособилась к этому краю, на который эволюция давно махнула рукой. Любил Смерть наблюдать и за морскими львами – те с трудом волокли свои туши по льдам, потом радостно падали в студеную воду; любил плавать рядом с полупрозрачными и совсем прозрачными созданиями, улитками и жучками, ползающими по морскому дну. Смерть любил смотреть, как косатки выслеживают морского котика, пробовал на вкус горячую кровь захваченного врасплох животного и с удовольствием аплодировал каждый раз, когда нырнувшая птица ловила добычу – цап! – безупречное падение с небес, безупречный захват, еще одна зима пережита, еще одна зима подошла к концу.

Сейчас Смерть наблюдал, как медведица плывет назад. Вскоре и медведица заметила Смерть и узнала, кто он такой, его узнавали все существа; она медленно подошла, пригнув голову, и сунула огромный пыхтящий нос ему в волосы, а Смерть крепко обнял медведицу, ощутил ее дыхание и стал ждать.

Смотри! – сказал капитан суденышка, и Чарли посмотрел. Видишь хвост?

Чарли смотрел, смотрел, но ничего не видел, и тут море вспорол хвост шириной больше двуспальной кровати, хлестнул по вскипевшим волнам, взметнул в небеса целый океан воды, и она все лила, лила сверху, даже когда создание уже давно ушло на глубину; шкура у него была в ракушках, глаза – огромными, мудрыми и усталыми; сотни хищников оставили следы зубов на его боках, а под животом у него кружили стайки мальков – они поедали криль, который поедал чешуйки со шкуры гиганта.

Видал? – спросил капитан. Видал?

Да, ответил Чарли. Видал.

Кит сделал под судном разворот, и Чарли на мгновение показалось, что кит смотрит прямо на него и что в глазах гиганта написано неизвестное Чарли пророчество.

Глава 13

На борту судна, плывущего на север вдоль берегов Гренландии, вестник Смерти заключил, что он ничего не смыслит в холоде.

– Ну ты даешь! – хохотнул капитан. Суденышко вдруг дало крен, рвануло вперед, подпрыгнуло и рухнуло в белопенные волны. – Ты прям капуста!

Укутанный в рубашку, укутанную в свитер, укутанный в пальто; укутанный в штаны, укутанные в носки, укутанные в ботинки; укутанный в шапку, укутанную в шарф, Чарли вцепился в пульт управления в маленькой рулевой рубке, чтобы ноги не разъезжались, и сказал:

– А я вот не пойму, как вы не мерзнете в одних ботинках да непромокаемом плаще.

– Сейчас же лето! – жизнерадостно пояснил моряк. В борт ударила очередная волна, плеснула на палубу сумасшедшую пену, которая тут же стекла назад в воду. – На тебе слишком много одежды; ты стал, как шар!

– Очень холодно.

– Где? Тоже мне, холодно! Холодно – это когда соленая вода замерзает. С ноября по май я сюда и не сунулся бы, не смог бы пройти. Двадцать миль морского льда между тобой и гаванью… Но сейчас! Сейчас лето, тепло, хорошо. Эх! Ты ешь побольше мяса, больше мяса, так-то. Серьезно – одежды на тебе многовато. На льду надо, чтоб было чуток холодно, иначе пот примерзнет к телу, и ты в считаные минуты помрешь.

– Очень обнадеживающе.

– Дело говорю! Знаешь, сколько дураков вот так глупо погибло! Эй, без обид. Зато тебя больше не тошнит, молодец!

– Спасибо; я много путешествую.

– Ты имбирь когда-нибудь пробовал?

– Да.

– Говорят, помогает от морской болезни.

– А вы никогда не пробовали имбирь?

– Я? Нет.

– Какие же овощи вы едите?

Капитан рассмеялся.

– Мы едим рыбу!

Они плыли под замерзшим солнцем, и даже грохот моря не заглушал капитанского смеха.

Однажды ночью под полуночным солнцем Чарли стоял на палубе рыбацкого судна, где спали все, кроме ночного вахтенного, и наблюдал, как небо наливается багрянцем, как море отражает золотые блики, но самого солнца не видел – видел лишь его рассеянное сияние в небесах да влажное зарево над изогнутым горизонтом. Чарли подождал еще немного, и вот солнце, которое зашло несколько минут назад, начало всходить вновь, а Чарли вдруг заметил, что мобильный телефон принимает сигнал – откуда? – и что Эмми прислала ответ.

«Мне тоже понравилось, – писала она. – Позвони, когда вернешься».

Чарли послал улыбку бесконечному утру и понял, что мир неописуемо прекрасен.

Глава 14

Через два дня после того, как Чарли сел на рыбацкое судно в Нууке, он сошел с него в поселке Оунавик и чуть не упал. В ногах, ступивших на деревянный причал, исчезли все кости, а мир мягко повело из стороны в сторону. Чарли прислонился к пластмассовому ящику с мидиями, пока к нему не вернулось равновесие.

Население Оунавика составляло двести семьдесят три человека, шестьдесят две лайки и четыре кота. Котов могло бы быть пять, но одного съел неведомый хищник. Здесь было холоднее, всего несколько градусов выше нуля. Снег растаял, однако крутую черную скалу над поселком до сих пор усеивали белые пятна в тех местах, куда не попадало солнце.

Чарли выбрал путь вдоль причала, мимо расстеленной на земле голубой пленки с пучеглазой мертвой рыбой, и спросил у первой же встречной местной жительницы – та, закатав рукава, чистила свежий улов над окровавленным ведром, – не знает ли она профессора Уле. Чарли изъяснялся по-датски не слишком хорошо и с сильным немецким акцентом.

Женщина с удивлением услышала этот язык из уст чужака, внимательно на него посмотрела, потом заговорила; она, похоже, больше привыкла к гренландскому диалекту калааллисут.

– Знаю, конечно. Он приплыл три дня назад, погостил у Свена, потом подался на северо-восток.

– Северо… еще севернее?

– Да.

– На чем поехал профессор?

– Ногами пошел.

– Во льды? И вы его не…

Чарли умолк, однако старуха угадала его мысли и улыбнулась.

– Не остановили? – хмыкнула она и вновь переключила внимание на улов, на нож, ловко выпростала рыбьи внутренности, и те аккуратным сгустком шлепнулись на дно ведра. – Нет, конечно. Он понимает, что делает.

– Я его ищу.

– Да? Что-то случилось? Семья? Или?..

Голос женщины замер – что же еще может быть, кроме семьи?

– Я должен кое-что передать профессору. Меня зовут Чарли, я…

Собеседница уже потеряла к нему интерес.

– Поговорите с Ане и Свеном. Они занимаются такими, как вы.

Домов в Оунавике было совсем немного, а табличек с названием улиц не было вовсе.

Двое мальчишек-подростков объяснили Чарли дорогу, и, когда он заблудился во второй раз – его сбивало с толку, что дома тут цеплялись за камень без всякой системы, что красное здание соседствовало с таким же красным, а не с белым, синим или желтым, – вот тогда женщина с топором в одной руке и со смартфоном в другой ненадолго прервала свои занятия и показала, как пройти к дверям.

– Нечасто к нам заглядывают гости, – произнесла она по-датски с сильным акцентом. – Надо бы устроить праздник.

Вестник Смерти ответил слабой улыбкой и решил не упоминать о цели своего путешествия.

Ане и Свен жили на краю поселка. Их собаки при приближении Чарли вскочили – скорее с любопытством, чем со злобой; молодые доверчивые псы запрыгали позади старых крепких ветеранов, желая разглядеть чужака. Лайки были не просто данью старым традициям, лайки были необходимостью.

– На собаках мы охотимся на суше, а на каноэ – в море, – пояснил Свен, шесть футов три дюйма, волосы черные-пречерные, будто отполированные, кожа обветрена до красноты. – По-другому никак. – Он терпеливо подождал в холодном коридоре, пока Чарли снял ботинки, стряхнул одно пальто, стащил второе, следом зимние штаны, оставил на себе лишь несколько нижних слоев одежды из хлопка и флиса; когда гость стал наконец доволен, хозяин коротко кивнул и гаркнул: – Сюда!

Чарли проследовал в гостиную с камином; газ в него поступал из пропановых баллонов за окном. На полках стояли фотографии – Свен держит гарпун, Свен с собаками; Свен и Ане на ступенях маленькой церкви на холме над Оунавиком, в волосах у Ане белые цветы, поверх платья наброшена теплая шаль. Ане в окружении своих учеников, всех двадцати: младшему – пять, старшему – шестнадцать, школьники одеты в котиковые шубы. Свен и Ане чинят нарты; медовый месяц Свена и Ане в Риме, они неприкаянные, растерянные, щурятся от яркого света, бьющего в глаза.

Под снимками – телевизор с плоским экраном; на экране – беззвучная мелодрама про мор и путешествия во времени. У противоположной стены – топчан, укрытый стеганым одеялом и шерстяными пледами.

– Здесь будете спать, – сообщил Свен. – Завтраком мы вас покормим.

– Спасибо, но я…

– Вы собираетесь на лед, так?

– Так.

– Неудачное время. Лето было очень жаркое, ледники тают. Морская охота плохая – во сне может в море унести. На юге потоп, у нас ничего интересного.

Свен говорил по-английски четко, решительно, по делу, и Чарли подозревал, что по-датски или на калааллисут речь хозяина звучала бы так же резко.

– Что вы хотите увидеть? Северное сияние? Сейчас солнце заходит совсем ненадолго, сияния не видно; возвращайтесь зимой. Киты? Моря меняются, течения ведут себя неправильно. Белые медведи? Они вымирают. Вам грустно такое слышать? Правительство говорит – не переживайте, настало время больших возможностей, теперь все вокруг зазеленеет; но нарвалов мало, и птицы летают другими маршрутами, и все живое…

Свен умолк, помотал головой, отвернулся, чтобы Чарли не заметил ни единого проблеска чувств на его длинном непроницаемом лице.

– Я ищу профессора Уле, – нарушил тишину гость. – Мне сказали, что он временами наведывается сюда, в Оунавик.

Свен вновь повернулся – быстро, с любопытством, – и у Чарли мелькнула мысль, не сказал ли он чего-то плохого, не обидел ли. Затем Свен выпрямил спину и с непонятной гордостью произнес:

– Да, наведывается. Он был четыре дня назад.

– Вы его видели?

– Он заходил.

– Ночевал у вас?

– Нет. У нас сложные отношения.

– Не понимаю.

– Вы не знаете?

– Не знаю и не понимаю.

Вновь удивление, смешанное с чем-то еще, – не глумится ли Чарли над ним, Свеном; не валяет ли дурака, сидя в самом сердце его дома? Чарли неуютно поерзал на топчане и добавил:

– Я просто выполняю работу. Я… Я должен передать профессору вот это. – Он показал чайную жестянку в ярко-красной подарочной обертке.

Свен, утратив все свое величие, перевел взгляд с жестянки на Чарли, вновь на жестянку и назад на Чарли.

– Зачем?

– У меня такая работа. Я вестник Смерти.

Свен все стоял, камин горел, солнце дрожало над горизонтом и медленно ползло вниз, медленно запускало пальцы за черные клокочущие горы, что высились над поселком. Затем, не сказав ни слова и не изменившись в лице, Свен вышел из комнаты, а Чарли с жестянкой чая остался сидеть на топчане и смотреть на огонь.

Глава 15

– Хорошая была охота, хорошее убийство, мы всю тушу использовали, всю до кусочка…

– Во время испытаний данного продукта ни один кролик не пострадал.

– Что они творят? Это мерзко, мерзко до ужаса…

– Охота с гончими – старинная традиция…

– Вурдалаки!

– Они мажут кровью лица…

– Давай начистоту, ладно, поговорим начистоту? Понимаешь, бедняки нам завидуют…

– Я против законов, которые запрещают оружие, да, против – мне оленей стрелять надо.

– А счетчик все тикает…

Меню ресторана «Полярная звезда», Нуук, сентябрь 2015

Копченая скумбрия с хреном, горчичными зернами и молоком.

Сердце овцебыка, подается со спельтой, облепихой и домашним майонезом.

Седло северного оленя, краснокочанная капуста, костный мозг и ежевика.

Суаасат – суп из тюленя, с луком, картофелем и лавровым листом.

Соус тартар из нарвала, подается с хрустящим картофелем и компотом из водяники.

Все блюда готовятся из самых свежих и самых лучших продуктов.

Приносите свою рыбу!

Глава 16

Ане преподавала в школе. Ане сама была школой. Когда Ане не преподавала, она мастерила украшения из кости, кожи и камня. Работы Ане выставлялись в Нууке – одно украшение купил американец для какого-то своего знаменитого клиента, который якобы участвовал в кампании в поддержку коренных народов; правда, этого украшения Ане больше не видела и чем дело кончилось, не знала, да и вообще, она была полукровкой и не понимала, как люди в Лос-Анджелесе собираются ее защищать, и от чего именно, но что поделаешь, хоть деньги заплатили, и то хорошо.

Сейчас Ане стояла в кухне своего маленького домика, расположенного там, где соленая вода встречается с белым льдом, и тихо, тягуче перешептывалась с мужем, с которым жила пятнадцать лет, а в соседней комнате на старом мамином топчане, предназначенном для редких гостей, сидел вестник Смерти и безуспешно ловил сигнал мобильного телефона, и смотрел в огонь, и ждал.

Он же не…

…но приехал сюда…

…не значит…

…летний лед…

…Уле ушел без собак…

…всегда без собак…

Узнаем ли мы Смерть, если он появится?

Не знаю. Не знаю.

Наконец, когда тени вытянулись и небо приобрело фиолетово-серый оттенок, когда настала долгая, пропитанная светом ночь, тогда Ане со Свеном вошли в комнату к Чарли, и Ане сказала:

– Четыре дня назад Уле отправился в сторону Витувасскат. Без собак, почти без еды и воды. Он умрет?

– Не знаю, – ответил Чарли, затем торопливо добавил: – Меня отправляют вперед. Я не… Мое прибытие – это не конец. Иногда меня посылают как последнюю любезность, а иногда – как предостережение. Я никогда не знаю, в каком именно качестве выступаю.

– Предостережение?

– Предостережение, благодаря которому Смерть может обойти стороной.

– Вам об этом известно? – резко спросила Ане, маленькая женщина, шарик в плетеном пальто; она выглядела еще ниже на фоне своего высокого мужа, а тот на ее фоне казался тонким, словно жердь. – Известно о предостережениях?

– Я лишь посланник, – ответил Чарли с вымученной улыбкой. – Больше я ничего не делаю.

Муж посмотрел на жену, жена – на мужа. Дом у них был тихим. И городок был тихим. В таком маленьком поселении пересуды отравляли жизнь, и люди тут не судачили. С холма на востоке редко сходил снег, поэтому они не обсуждали изменение климата, или морей, или небес. В темные месяцы, с ноября по апрель, когда ни одно судно не рисковало сюда плыть, а вертолет прилетал лишь за умершими, тогда продуктовый магазин стоял пустым, если не считать мясных консервов да ферментированной птицы с костями и перьями. На льду или в море ветер уносил слова охотников прочь, а поселковый Интернет работал медленнее, чем ползли глушившие его ледники, – он был таким капризным и слабым, что не мог заполнить здешний мир цифровыми новостями и историями. С друзьями Ане говорила на калааллисут, с рыболовами – по-датски, со старшими учениками, которые мечтали куда-нибудь съездить и жутко боялись уезжать, – по-английски; удерживая в голове столько языков, Ане не испытывала потребности разговаривать во время отдыха. Их со Свеном брак протекал в тишине, и общались они молча – читали малейшие движения рук и глаз, выражали ими мысли, которые не привыкли выражать словами.

Таким вот способом Ане и Свен завели друг с другом долгую трудную беседу, стоя в дверях гостиной, и наконец Свен сообщил Чарли:

– Завтра пойдем искать старика вместе.

Обсуждение было закончено.

Глава 17

Чума сидит в салоне эконом-класса самолета, выполняющего многочасовой рейс, и рассуждает:

– …разница полов. Видите мужчину, вон там? В кино показывают сексуальную сцену, а он изображает невозмутимость, полную невозмутимость, ягодицы туда-сюда, груди прыгают на весь экран, – подумаешь, совсем не возбуждает, что тут сексуального. Зато вон там женщина, смотрите, она украдкой проверяет, не видит ли кто, загораживает экран, ей бы хоть капельку уединения, но уединения нет, где его взять посреди ночного полета в эконом-классе, в классе для отбросов. Люблю я вот так летать, люблю летать с кучей народа…

Голод сидит дальше, впереди, в премиум-экономе. Не совсем бизнес-класс – не совсем; члены общественных организаций и правительственные чиновники низкого ранга не могут себе позволить бизнес-класс, как не могут они и признать, что времена настали тяжелые, что пора привыкать к бюджетным путешествиям, что с деньгами очень напряженно и очень…

– Я буду карри из курицы, – выдыхает она так тихо, что за ревом двигателей бортпроводница ничего не слышит и наклоняется ближе. – То есть, если карри еще есть.

Война летит первым классом. Шампанское, шампанское, торговцы оружием и шампанское, мягкие ягодицы бортпроводниц, кокетливые взгляды на бортпроводников с прилизанными волосами, порой такие же кокетливые взгляды в ответ.

Однажды в аэропорту Хитроу Война протянул золотую карту сотруднику, который успокаивал плачущую женщину. Та приехала в аэропорт встречать сына, а он не сошел с самолета. Сын был арестован на турецкой стороне за совершение теракта, и мать рыдала, выла и причитала, что мальчик у нее хороший, а человек в форме авиакомпании, с блестящими запонками и шелковистым галстуком, утешая мать, твердил, что это наверняка ерунда и ошибка, много шума из ничего, что подобные недоразумения всегда разрешаются благополучно.

Война полюбовался трогательной сценкой, а потом протянул престижную золотую карту, символ уважаемого клиента авиакомпании, и прошептал сотруднику на ухо:

– Мальчик этот на прошлой неделе обезглавил трех женщин и подростка, однако мне нравится твоя отзывчивость, сын мой, нравится твоя чуткость.

Смерть летает, поскольку это современно, но особого наслаждения от самолетов не получает – кроме тех редких случаев, когда он путешествует впереди, с пилотом.

Глава 18

Это – рассвет?

Здесь, где под ногами было море, а над головой – небо, Чарли впервые ощутил вращение Земли и поверил в то, что Солнце стоит на месте, а Земля крутится, и решил, что теперь он понимает древних, которые в утренней заре видели Бога.

В ледяном краю вечного солнца…

Вот бы больше никогда не спать и жадно пить это небо. Поначалу Чарли думал фотографировать все свои путешествия, но почему-то не решался; ведь фото не способно отразить того, что чувствуешь, когда у тебя на глазах солнце описывает круг над горизонтом.

Да и как подписывать такие снимки в Интернете?

Гора над безбрежным коралловым морем, солнце встает над цветущим лесом, здесь я сообщил одной женщине о том, что она умрет. #работа #очереднойрабочийдень

Чарли не фотографировал. Вместо этого он до боли в глазах смотрел вокруг и старался запечатлеть увиденное в сердце.

Это время суток, заверил Свен, – ближайший эквивалент зари, который понятен растерянному, ослепшему организму Чарли, ведь летом ориентироваться по свету бесполезно; поэтому они взвалили на спину тяжелые рюкзаки, рассовали по карманам пакеты с вяленым воловьим мясом и двинули прочь от моря.

Без собак, пояснил Свен. Для нарт мало снега, земля слишком обнаженная и неровная. Придется пешком. Ты умеешь ходить пешком, вестник Смерти?

Умею, наверное, ответил он. Раньше я таким не занимался.

Свен поджал губы, но смолчал и подумал – какой, интересно, у Чарли опыт работы, и полезен ли он в снегах.

Солнце было здесь ненадежным спутником, и Чарли брел в некоем мареве между сном и бодрствованием, между движением и падением, ноги машинально переставлялись, глаза смотрели, Чарли карабкался, думал и не думал, время шло и не шло. Порой он вспоминал, что у него есть ноги и что они болят, потом забывал и вновь только брел-брел-брел.

Первая часть пути оказалась легкой, земля – твердой и каменистой, а неглубокий снег – нетронутым. Затем они полезли в гору, на черные скалы, выбеленные пометом, – его тысячелетиями оставляли мигрирующие птицы, а некоторые даже вили тут гнезда, – и от едкого воздуха у Чарли заболело в груди, засаднило в легких, и он предложил отдохнуть на вершине холма, а Свен посмотрел на спутника как-то странно – вполне возможно, с жалостью.

Чарли дал себе слово больше не просить передышки, глянул вниз и по другую сторону кряжа, вдали увидел лед. Не снег, нет – в последнее время для хорошего снегопада не хватало влажности, – а слежавшийся плотный лед, заполнивший фьорд; не гладкую волнистую поверхность, а неровную пустыню с дюнами и башнями, с выступами и шипами – их вздымал, стискивал, разбивал и вновь вспучивал ледник в долине. Чарли услышал громовые раскаты, но не увидел туч и понял: это ледник, он ползет, ползет, рушит сам себя и сам же возрождает.

Вестник Смерти – онемелый, неуверенный – посмотрел на Свена в надежде, что их путь лежит не туда, не на эту подушку, утыканную сине-белыми иголками. Свен поднял глаза к солнцу, словно ища у него такой же поддержки, затем перевел взгляд на Чарли и спросил:

– Ну? Куда дальше, знаешь?

– Мне нужно найти профессора Уле – а как его найти, мне не сказали.

Чайная жестянка – нелепая обуза, привязанная к рюкзаку. Две пары перчаток, вкус сушеного мяса во рту.

Свен еще раз кивнул и, злобно глядя в сторону фьорда, начал спускаться.

– У меня есть кое-какие соображения, где искать.

Белые небеса, белая земля. Наверное, Чарли со Свеном летели; наверное, они были белыми чайками, или нет, белыми червями и корчились на снегу. Есть такие черви, смутно припомнил Чарли, черви, которые живут в снегу и растворяются в солнечных лучах, тают с приходом лета.

Чарли со Свеном пошли по краю фьорда, вдоль границы между льдом и камнем, пошли по каменной стороне, и здесь скрежет, гул, треск, шорохи и глухие удары стали такими громкими, что они заглушили бы любое подобие беседы, даже если бы путники ее вели. Внезапно в ледяном потоке что-то раскололось, рухнула целая гора, Чарли подпрыгнул – бомба? вулкан? – завертел головой, но ничего не увидел, Свен остался совершенно невозмутим.

Как-то раз Чарли показалось, что он потеет, и ему тут же стало страшно, он представил, как пот на затылке замерзает в ледяную корку, и все, мгновенная смерть, – однако Чарли жил дальше, а пот, если и был, то не замерзал. В другой раз путники встали попить, поесть сухого мяса да рыхлых безвкусных батончиков, и тут Чарли ощутил, что ему холодно, что его колотит, притом сильно, и он вопросительно посмотрел на Свена – нормально ли это? Тот отреагировал спокойно, поэтому Чарли решил, ну и пусть себе зубы стучат, и побрел за Свеном дальше, а зубы постепенно стучать перестали.

Когда солнце повисло низко – но не село, нет, – Свен объявил:

– Тут сделаем лагерь.

Поднимался туман, быстро густел – легкая серая дымка торопливо ползла вверх, заволакивала вечное солнце.

Чарли скинул со спины рюкзак и чуть не упал.

Подо льдом, который на глазах исчезал в серой мгле, кипела настоящая промышленная работа: гибли и таяли рабы-кристаллы, возводились фабрики, рушились кафедральные соборы, и земля дрожала от этой бурной деятельности.

– Так, – твердо заявил Свен. – Ботинки не снимай. Захочешь в туалет – оставь рюкзак здесь, а к нему привяжи веревку. Не броди, не выходи на лед. В прошлом году один человек помер в десяти шагах от собственной двери, потому что не смог отыскать ее в тумане.

Ботинки Чарли не снимал и всю желто-белую ночь то и дело резко просыпался, уверенный, что он вообще не спит, а значит, и не просыпается.

Глава 19

На второй день пути Чарли взглянул на часы и с изумлением увидел, что сейчас только шесть утра. Пока он не-спал, туман растаял, и когда Чарли напряг мозги, он припомнил, как пробудился от своего не-сна и заметил исчезновение тумана, только, наверное, то был обман, наверное, Чарли просто воображал пробуждение, ведь он опять брел при свете дня.

Идешь-идешь по однообразному миру, слева ломающийся лед, справа камень. Чарли вновь посмотрел на часы и испытал потрясение – половина десятого! – а через несколько часов оказалось всего без четверти десять. После этого проверка времени стала навязчивой идеей. Он с ужасом обнаружил, что с очередной проверки миновало шесть минут, хотя Чарли точно брел целый час. Затем куда-то пропало три часа, а Чарли задремал на ходу и ничего не заметил. Эти удивительные метаморфозы, думал Чарли, определенно скрывали нечто важное, некую причудливую концепцию времени, таили в себе ответ на надоедливый детский вопрос. «Мамочка, что такое время?» – зудел какой-нибудь местный малыш в одной только вязаной шапочке да рукавицах на длинной резинке и слышал: «Вот оно, время, дитя, вот оно – живет здесь, где ничего не меняется, где лед возник после извержения Кракатау; бреди здесь хоть веки вечные, вокруг будут лишь белизна да шум».

Немного погодя Свен велел:

– Дай сюда эти чертовы часы.

То были его первые слова за весь день. Чарли открыл рот для возражения, посмотрел Свену в глаза, молча отдал часы – и едва не зарыдал от облегчения.

У кромки льда, где мир трещал и хрустел, Чарли оторвался от внимательного созерцания пустоты, от ходьбы-ходьбы-ходьбы, поднял голову и на вершине хребта заметил пятерых человек, шествующих в обратную сторону. Они носили сверхпрочные зимние ботинки на толстой подошве и пояса с ледорубами, кошками и флягами; тащили большие рюкзаки защитного цвета, туго затянутые лямками на плечах и животе. На руках у всех имелись перчатки, а на двух головах из пяти – шапки. Из оставшихся троих двое были блондинами, а еще один – жгучим брюнетом. Другая одежда отсутствовала. Незнакомцы помахали. Чарли помахал в ответ и посмотрел на Свена – видит ли тот их, или у Чарли галлюцинация? Свен поднял руку, приветствуя туристов, но вежливо отвел от них взгляд.

Потом у кромки льда нашелся рюкзак, похожий на рюкзаки Чарли и Свена. Мудрый Свен присел, поворошил содержимое находки, цокнул языком и заключил:

– Рюкзак Уле.

– Почему здесь?

– Уле, должно быть, его бросил. Тут еда, питье, компас…

Чарли промолчал. Ноги в ботинках, похоже, расплющило. Когда он снимет обувь, то наверняка увидит ступни без костей – отбивные с заплатками кожи. Чарли взглянул вперед, на подвижный скрежещущий лед, затем назад – и там вдруг узрел бледного всадника на белом…

Чарли моргнул, потряс головой – нет, не узрел, конечно. Не узрел, и все тут.

– Пошли, – отрывисто приказал Свен и рванул вдоль ледяного фьорда.

Чарли помедлил, посмотрел на брошенный рюкзак. Тот почему-то вызывал мысли то ли о мусоре, то ли о крушении надежд, и Чарли решил его подобрать, но Свен рявкнул:

– Не тронь!

Чарли оставил рюкзак в покое и поспешил следом.

Гренландец, который до этого уверенно брел по пустынной земле, теперь ускорял шаг. Лицо у Чарли горело, легкие саднило от холодного воздуха, а путники все пробирались вдоль ворчащего глетчера, почти бежали по белесому грязному крошеву, лезли на скалы, где иногда расцветали тощие белые цветочки, но обычно ничего не выживало. Однажды Чарли увидел что-то над головой – кажется, хищную птицу – и стал гадать: интересно, она ест только свежее мясо или не брезгует и разложившейся человечиной? Затем ему померещился белый медведь, и Чарли едва не закричал Свену «смотри, смотри», но тут «медведь» – горбатая ледяная глыба – на глазах у Чарли раскрошился в пыль.

Он налетел на какую-то стену, да-да, на твердую стену, и начал переставлять ноги обдуманно, осторожно, поднимать и опускать их усилием воли. Когда шагать наконец стало проще, его затопила легкость, захотелось бежать, хохотать, веселым щенком прыгать вокруг медлительного Свена. На минуту Чарли ощутил себя бессмертным, неуязвимым и тут же понял, что он в опасности, и испытал восторг. Чарли мог упасть, мог замерзнуть, оголодать, поскользнуться, заплутать, и это его восхищало, будоражило, ведь он вестник Смерти, предшественник, а Смерть ни в коем случае не придет за своим вестником так рано, а значит, он, Чарли, заговорен, неуязвим.

Осмелев, он чуть не засмеялся в голос, выпрямил плечи, переступил с ноги на ногу и сразу же потерял опору, рухнул на спину, дыхание перехватило, затылок впечатался в рюкзак, в шее хрустнуло, а Свен повернул голову и внимательно посмотрел, и смущенный Чарли переполз на четвереньки, встал и покорно заковылял дальше по снегу.

Солнце едва коснулось горизонта – что это здесь означало? – и вновь поползло вверх.

Сила, тепло и мысль угасли, Чарли позабыл о своем бессмертии и вновь вспомнил о вечной ходьбе. Лед стал другим, теперь было меньше пирамид и шпилей, их сменяли невысокие волны из старого скристаллизовавшегося снега, фьорд рос вширь и вглубь. Внезапно Свен замер, встал на колени у снежной кромки и произнес:

– Там!

Чарли – ноги дрожат, руки дрожат, на плечах борозды от лямок рюкзака – посмотрел и увидел след от ботинка, один-единственный едва заметный отпечаток в том месте, где снежной толщины хватило, чтобы сохранить о нем память.

– Уле пошел на лед, – прошептал Свен, и за его толстыми зеркальными очками расцвел ужас. – Черт побери.

Следом за Свеном Чарли поглядел на замерзший фьорд. Здесь словно застыло ласковое море, покрытое легкой рябью, и лед был уже не мрачным серовато-белым, как в начале пути, а темно-голубым. Тем не менее под ним шумело, скрежетало, хрустело и рычало, и во все стороны бежали кривые трещины и рваные разломы, создавая впадины и уступы, туннели и обрывы. По ровным участкам ледника текли тонкие ручейки воды, они следовали какому-то необъяснимому уклону поверхности, струились в деловитом молчании на фоне промышленного грохота. Глетчер таял. Холодное солнце грело кожу Чарли, грело землю, и мир таял.

Свен ступил на лед и зашагал к горизонту, который Чарли все никак не мог различить – белое на голубом на белом.

Чарли качнуло, он едва не упал, кое-как восстановил равновесие, упер руки в бока, тяжело задышал и не сошел с места. Ощущение неуязвимости слабело, химические вещества, которые наполняли тело радостью, улетучивались.

Свен повернул голову, и в голосе его впервые просквозило сочувствие.

– Можешь вернуться. У меня есть телефон с навигатором. Тебе необязательно идти дальше.

В конце концов, это всего лишь работа.

Всего лишь работа.

Чарли вдруг заметил, что он стоит на чужих следах; следах того, кто прошел здесь раньше. Чарли торопливо переставил ногу – он словно оскорбил некую святыню, – посмотрел на Свена и, кажется, увидел кой черт знает, что именно Чарли увидел?

Он вздрогнул, вовсе не от холода, и шагнул на лед.

Спустя какое-то время в краю, где времени нет, Чарли упал и больше не поднялся.

Он смутно сознавал, как Свен разбивает палатку, натягивает на Чарли спальный мешок, поит Чарли тепловатым чаем, вталкивает в Чарли еду, а потом злой ветер стихает и перестает кусать за лицо, и тогда Свен заползает в тот же спальник и крепко прижимает Чарли к себе, пока тот не перестает дрожать.

Наверное, Чарли спал – сказать было сложно, – и когда он открыл глаза, то Свен спал рядом, в том же мешке, а солнце по-прежнему наворачивало круги по небу.

Свен спросил:

– Сможешь идти?

Чарли ответил:

– Да, – и ответил искренне.

Во сне он увидел конец света и по пробуждении понял, что предотвратить его под силу только ему, Чарли.

– Да, – повторил он и стряхнул с себя безумный сон. – Хочу закончить дело.

И они пошли.

Глава 20

На третий – наверное, третий – день они начали спуск с ледяного пика. Кошки и веревка, ледоруб и ледоступы.

В другое время Чарли испытал бы страх, но сейчас не испытал, он просто преодолел препятствие – человек, который преодолевает собственное тело, собственную неумелость. Чарли послушно выполнил все команды Свена и добрался до подножия пика, до полосы почти ровного льда, и Свен посмотрел на Чарли вроде бы с уважением, а еще с легким испугом и пробормотал:

– Чарли, ты как?

– Хорошо, – ответил Чарли и понял, что тот, кто это произнес, не соврал. – Идем дальше.

И они пошли.

Горизонт – неужели это горизонт?

Неужели вон там – конец льда, граница глетчера, и он встречается с землей, замерзший водопад, стремительное падение в никуда?

Или то просто обман зрения, спятившая перспектива, и нечем измерить пологое уныние, и нет возможности определить, что высоко, что низко, нет ни близи, ни дали, нет красок, одна только белизна.

Идти.

Вдалеке Чарли, кажется, узрел…

…да нет, конечно.

Потом он вновь посмотрел вдаль и, кажется, узрел…

…и на этот раз, как в случае с туристами на вершине хребта или с бледной фигурой, которую Чарли абсолютно точно не заметил у фьорда, он взглянул на Свена – видит ли тот, и тут Свен явно увидел: он резко охнул, бросил рюкзак, закричал и побежал вдаль.

Не зная, что делать в таких обстоятельствах, Чарли тяжело заковылял следом и поволок за собой рюкзак Свена.

На льду лежал мужчина.

Он словно спал, безмятежный ребенок – колени поджаты к животу, ладони под щекой, глаза закрыты. Мужчина, абсолютно точно понял Чарли, был мертв. Кожа его побелела, губы посерели, грудь недвижимо застыла. Свен уже падал на колени, скидывал рукавицы, неловко ощупывал незнакомцу горло, лицо, слушал, ловил хоть какие-нибудь признаки жизни. Чарли стоял рядом и смотрел – беззвучно, во сне. Что этот мужчина здесь делал? Почему белизна не поглотила его, как она поглотила их со Свеном? Он тоже умер в поисках профессора Уле?

Тут Свен гаркнул:

– Не стой пнем – помоги!

Оказалось, мужчина не умер.

Устанавливая палатку, Свен забивал колья в лед с дикой силой, словно те были его врагами, а Чарли тем временем неуклюже запихивал замерзшего мужчину в спальный мешок и очень боялся поломать бедняге руки-ноги – такими задеревенелыми они были. Кончик носа у несчастного почернел; Чарли не стал строить догадки, какого цвета пальцы и ступни мужчины. От тепла его тела лед под ним сперва подтаял, потом застыл вновь, когда мужчина начал холодеть, поэтому его пришлось вынуть из примерзшей куртки и свитера, раздеть догола, до бескровной кожи, затем Свен скинул свою одежду и тоже залез в спальник.

Чарли сидел на рюкзаке и молча наблюдал, как Свен крепко прижимает к себе мужчину, греет его своим теплом, периодически щупает пульс, слушает дыхание и шепчет, то по-датски, то на калааллисут:

– Не умирай, идиот чертов, не умирай, мать твою…

Чарли понял – вот и все, конец, они прошли ледник и отыскали нужное, им оказался вот этот мужчина, этот мешок замороженного мяса, какое разочарование, обычный человек, а не грандиозная личность на краю света.

Чарли понял, что он невероятно устал и что мир для него умер, смытый белым цветом; понял, что его, Чарли, кровь еще никогда не была такой живой и горячей, и что род людской есть самая прекрасная драгоценность во вселенной, и что любая жизнь ничтожна, а истребление ее не имеет ни малейшего значения, и что все эти осознания справедливы, причем все одновременно.

Чарли понял, что плачет, – ощутил на щеках жгучие соленые дорожки. Он попробовал вытереть соль рукавом, но лицо запекло еще сильней, и Чарли позволил слезам течь, не ощущая печали, стал жевать сушеное мясо и ждать.

Интересно, должен ли он вообще тут сидеть, учитывая обстоятельства? Должен ли он был засовывать мужчину в спальный мешок? Ведь Чарли, как-никак, вестник Смерти, глашатай, который шествует впереди…

Он попил воды, нагревшейся от тела, и выбросил эти мысли из головы.

В небе стояло солнце, Свен крепко обнимал старика, Чарли клевал носом.

Грохот, рев… конец света все-таки настал. Чарли, по-прежнему сидевший на рюкзаке, резко вынырнул из дремы и увидел крах мира. Горизонт оторвался, усох и пополз ближе, земля задрожала, лед пошел трещинами, Чарли упал на четвереньки, добежал до палатки и стал сдирать парусину, перекрикивая гул:

– Лед! Лед ломается! Ломается!

Сонный Свен вылез из спального мешка и увидел, как подступает граница глетчера, лежавшая в нескольких сотнях метров отсюда, как летит в невидимую глубь застывший водопад и вздымает оттуда целые клубы кристаллов, как дрожит земля, словно от землетрясения, как трещит по швам мир, и в трещины эти откуда-то снизу выскакивают безумные змейки талой воды, бегут по леднику в разные стороны.

– Помоги! – взревел Свен, схватил спальник с неподвижным мужчиной и поволок его прочь, дальше от края глетчера, Чарли закинул за спину рюкзак и сгреб второй угол спальника.

Они тащили мешок по содрогающемуся льду, прыгали, роняли – ясное дело, мешок порвется, ясное дело, они упадут, – бежали, а мир за спиной летел вниз, земля била по ступням и взбрыкивала, выплевывала какую-то жижу, та булькала и пускала пузыри, словно мерзлая лава, поверхность таяла и уходила из-под ног, Чарли со Свеном падали и брели на четвереньках, вставали и падали вновь, а потом уже и вовсе ползли на животе, как червяки, волокли между собой мужчину в спальнике, как вдруг в отдалении заскрежетало, словно днище подводной лодки налетело на мель словно затрещал раскаленный металл, сунутый в холодную воду и мир вновь замер.

Чарли посмотрел назад. Горизонт, который раньше отстоял на сотни метров, теперь был метрах в двадцати, не больше. Палатка, рюкзак Свена, все исчезло, а на том месте кружил туман из снега и дробленых кристаллов, из потревоженной изморози и ледяных испарений. Чарли перевел взгляд на Свена. Тот лежал на спине и крепко прижимал к себе спальник с бессознательным грузом – костяшки побелели, но удержали, не выпустили.

Чарли отвернулся, снял рюкзак, подполз к самому краю глетчера и заглянул в пропасть, на тающую землю.

На землю, где деревья не растут.

Вода из-подо льда, лед на воде.

Земля камней, а за камнями море, оно тянется далеко-далеко, морской лед исчез, серо-голубое перемешано с зеленовато-черным, мрачная темнота на фоне вечного света, царящего наверху глетчера. Какое необыкновенное уродство, подумал Чарли и понял – Смерти совершенно незачем демонстрировать кому-то свое обличье раньше, чем наступит конец.

Свен сказал:

– В моем рюкзаке был спутниковый телефон.

Чарли не ответил. Свен сидел на корточках без куртки, без шапки.

– Глупо было здесь торчать.

Чарли устало посмотрел на бескрайнее ледяное поле в той стороне, откуда они пришли.

– Ты неси рюкзак. Я понесу его.

Свен лишь раз кивнул на мужчину в спальнике, и Чарли помог взвалить его Свену на спину.

Идти.

Если бы на Чарли по-прежнему были часы, он бы их разбил.

Чарли шел не спеша, шаг за шагом, потому что знал – если он пройдет еще десять шагов, то умрет. Поэтому Чарли ставил одну ногу впереди другой – победа, и не так уж сложно на самом-то деле, – потом ставил вперед другую ногу, и все получалось, да и вообще, это безусловно был первый шаг Чарли, первый шаг в его жизни, а значит, будет и следующий, и таким вот образом вперед.

Чарли шел.

Свен дважды терял равновесие и падал, ронял мужчину в спальнике. Первый раз мужчина застонал, второй – не шевельнулся.

Трижды им пришлось делать привал: один раз – чтобы Чарли перевел дух, два раза – чтобы Свен посидел на льду и подрожал. Чарли потихоньку скормил Свену последнее мясо: сказал, будто есть еще. Когда они увидели границу льда, у Свена открылось второе дыхание, он припустил чуть ли не бегом, но вскоре замер как вкопанный – дорогу перегородила глубокая расщелина, по дну которой бежала-бурлила вода. Они прошли вдоль расщелины еще десять тысяч шагов, пока не нашли в ней узкое место для переправы. Чарли не предлагал понести спящего мужчину; в здешнем стылом краю это было бы бессмысленно.

Скала далеко скала далеко

еще далеко

уже близко?

близко, но еще далеко

лед рокочет лед ломается лед ломается у тебя под ногами иди и

грохот за спиной, мир вновь стал маленьким, коллапс настигает

целые реки талой воды, ее все больше, она заливает Чарли в ботинки опасно очень опасно ноги мерзнут

ноги мерзнут

руки мерзнут

мокро, и все мерзнет

Свен дрожит

дрожит

влага – враг

мир рассыпается

В голом краю в краю, где под вечным солнцем все тает Чарли поднял голову и узрел на горизонте бледную фигуру, а бледная фигура посмотрела на Чарли и признала в нем своего, и Чарли с улыбкой отвел взгляд и зашагал дальше.

Спать.

Как вышло, что он уснул?

Лежа на скалистой земле, в нескольких метрах от ледника лежа на камне Чарли спал на спине, рюкзак по-прежнему за спиной, под спиной, тело выгнуто дугой, но мозгу все равно, он уснул.

Свен рядом, валяется тут же, и под боком у него – мужчина без сознания.

Чарли подумал, что, если бы он не устал так сильно, то ощутил бы обиду – за такую вот смерть, за свою смерть в условиях, которые, говоря начистоту, по гренландским меркам и не суровые вовсе

убьет его, ясное дело, влага, не холод даже

а безумная усталость

он вымотался, пока мир летел в тартарары

Потом голос, необычный, новый, дерзкий, произнес по-английски с мягким южным акцентом:

– Держись, сейчас снимем с тебя ботинки…

Чарли спал, и во сне ему было тепло.

Глава 21

– Сперва создаете мудборд, доску настроений…

– Ой, гляньте на него агу-агу-агушеньки…

– В «Эксель» есть очень полезные функции…

– Мне так нравится произносить «улун». Попробуй. У-у-улун…

– Это символ нашего клуба!

– Вы попали в аварию?

– В начале и в конце делаешь стежок «назад иголку», закрепляешь шов, а потом…

– Вам страшно? Боитесь налетчиков с ножом? Приходите на тренировку!

– Две фигуры символизируют дыхание, оно же – энергия, а это – весь мир…

– Накалывают, значит, апельсин водой, натирают его формальдегидом…

– Алло! Да, мадам, именно так, я звоню по поводу маршрутизатора – хорошо ли работает ваш маршрутизатор, мадам?..

– Хотя… это может означать рис. Рисовое дыхание, например. Или газовый счетчик, если посмотреть под другим углом.

– Понимаю, вы оставляете конец двусмысленным, но нам для съемок надо точно знать – счастливый он или нет.

– Вам могут выплатить компенсацию!

Глава 22

Возле палатки у кромки тающего глетчера сидел на скалистой земле человек и проверял электронную почту.

Каким образом громоздкий телефон этого человека принимал сигнал, было загадкой для выплывшего из небытия Чарли. И каким образом сам человек – в суперсовременном ярко-синем костюме, тяжелых туристических ботинках, шапке и с брошенными рядом палками для ходьбы – как он вообще здесь очутился? Чудо, не иначе.

Чарли выполз из спального мешка, куда непонятно как попал, и завертел головой.

Слева увидел Свена – тот дремал в спальнике, принадлежавшем, видимо, незнакомцу с телефоном. Дальше, по-прежнему в мешке Свена, лежал мужчина, которого они приволокли с ледника, – лежал с открытыми глазами, не спал и молча смотрел в небо.

Среди этого странного квартета Чарли вдруг почувствовал себя последним глупцом, который ничегошеньки не понимает. Он глянул на человека с телефоном, почему-то принял данное устройство за символ загадочной власти, произнес по-английски:

– Здрасьте, – и тут же ощутил себя дураком из-за того, что выбрал дурацкий язык.

Человек с улыбкой поднял голову и ответил на том же языке, с оттенком чего-то… то ли крикета, то ли универсамов, то ли долгих пикировок с академиками.

– Здравствуйте. Как самочувствие?

Пока ошарашенный Чарли осмысливал эти слова, осмысливал этот язык, незнакомец спрятал телефон в карман, неловко отряхнул брюки, подошел к Чарли и присел рядом с ним на корточки.

Ему было лет сорок или, возможно, больше; благодаря тренировкам и докторам он выглядел по-юношески энергичным и одновременно зрелым, властным. Бледная кожа покраснела от холода, но вокруг серо-зеленых глаз еще не проступили белые круги – как бывает после долгого пребывания в защитных очках под северным солнцем. Из-под шапки выбивались идеально прямые темно-каштановые волосы, и если бы Чарли спросили, то он бы предположил, что водонепроницаемая одежда незнакомца скрывает холеное тело, хозяин которого любит плавать и, наверное, поднимать тяжести – без фанатизма, исключительно для поддержания формы.

Человек одарил Чарли улыбкой, и вестник Смерти вновь ощутил себя крошечным и подумал о земле, лежавшей под глетчером: что с ней стало, когда лед рухнул в море? Может, она воспрянула, стряхнув с себя ледяную тяжесть, и из-под нее вдруг полезли холмы, как подсолнухи по весне?

– Вы так пристально смотрите. – Незнакомец мягко нарушил безмолвный калейдоскоп мыслей Чарли. – Вам нехорошо?

– Я…

Голос был каркающий, чужой. Чарли попробовал сглотнуть, но во рту не было слюны. Незнакомец молча протянул Чарли флягу, тот с благодарностью отпил, потом еще, перестарался, вода пошла не в то горло, он начал кашлять. Незнакомец подождал, пока Чарли отдышится и продолжит пить не спеша, затем пробормотал:

– Я вызвал «Скорую». Она будет через пару часов.

– Я… Спасибо. Вы…

– Вертолет. Ему лететь с юга, но погода хорошая, так что посадка должна пройти без проблем.

– Спасибо. Как вы… В смысле, откуда вы здесь?

– Я нанял вертолет до фьорда. Восхождение прошло легче, чем я ожидал. Вы – вестник Смерти? – спросил он обыденным тоном.

Чарли резко сел, голова пошла кругом – кровь отреагировала на рискованную смену позы. Он зажмурил глаза, подождал, пока мир успокоится; шум крови в ушах стал неотличим от рева ледника, гибнущего у ног Чарли.

– Да, – пролепетал он. – А вы кто?

– Мое имя Патрик Фуллер. Меня пригласили посмотреть на конец всего.

– Не понял.

– Неужели? Разве приглашение прислали не вы?

– Я вас не знаю. С чего вы… Что значит «конец всего»?

Человек по имени Патрик с легким удивлением отстранился, по-новому посмотрел на Чарли и не заметил у того на лице ничего, кроме потрясения. Патрик Фуллер вновь улыбнулся, ласково похлопал Чарли по плечу и сказал:

– Не переживайте. Все будет хорошо.

Затем отошел назад к камню, достал телефон и продолжил набирать сообщение.

Глава 23

Мужчина, которого они притащили изо льдов

мужчина с всклокоченной белой бородой и серебряными волосами

с обожженной холодом кожей

кончики пальцев на левой руке почернели, вот-вот отломаются, как сучок

лежал смирно, пока Патрик держал ему голову, а Чарли держал чашку – лежал и глотал обезболивающее

тело – один скелет, поначалу слишком слабое, не могло само двигаться, пришлось его усадить

мужчина, спасенный из гибнущего мира

посмотрел на жестянку с чаем, которую Чарли каким-то чудом доставил с другого конца планеты, и заявил, чуть отстраненно из-за подействовавших лекарств:

– Там, где я живу, такого чая не достать. Что ж, давайте его заварим.

Патрик принес маленькую горелку, установил на нее металлическую чашку. Чарли подставил туда же свою, и трое мужчин стали ждать у голубого огня, пока вода закипит. Свен лежал с открытыми глазами в мешке, наблюдал за ними, но молчал.

– Я не знаю ваших имен, – проговорил Патрик.

– Чарли.

– Уле. А тихоня – Свен.

– Как вы себя чувствуете, господин Уле?

– Профессор Уле, и по-настоящему меня зовут… А, к черту, сойдет и Уле.

– Вы были в плохом состоянии.

– Можно подумать, сейчас я в хорошем.

– Пальцы на руках, ступни, я снял с вас ботинки и…

– Ампутация меня не пугает, – пожал плечами старик.

– Очень больно? У меня есть еще анальгетики, но я не знаю, можно ли…

– Зачем вы притащили чай? – оборвал его профессор Уле, быстро и резко.

В глазах у Патрика мелькнуло неудовольствие.

– А? А! Это моя работа.

– Носить чай старику на лед?

– Да.

– Что ж за работа такая?

– Я вестник Смерти. Мне сообщили ваше имя, велели вас найти и угостить чаем. Так тяжело еще не было. Может, все для того, чтобы согреть вас чаем?

Долгая тишина. Трое наблюдали, как закипает вода, а рядом, во льдах, мир убывал, рушился, мерзлый мир летел вниз, в пыль. Наконец профессор Уле крякнул, издал один-единственный звук:

– А.

Они послушали, как мир рассыпается на части.

Затем профессор вновь произнес:

– А, – и, слегка покачав головой: – М-да, такого я не ожидал.

– Я не совсем понимаю, – задумчиво протянул Патрик. – Вы вестник Смерти, но вы спасли этому человеку жизнь?

– Да, – пробормотал Чарли себе под нос. – Похоже на то, правда?

Уле снял с горелки одну чашку с кипятком. Патрик выключил огонь.

– Так, конечно, заваривать не следует, – проворчал профессор, когда листья были всыпаны и размешаны. – Воду на чай, а не чай в воду, неправильная чашка, неправильный кипяток, да и вода неправильная… – Он сдул с поверхности чая облачко пара. – Однако выбирать не приходится, да?

С этими словами профессор сделал глоток, и старое тело будто вздохнуло с облегчением, когда по нему побежало тепло. Чарли с Патриком досталась одна кружка на двоих. Напиток был не настолько плох, как опасался Чарли. Патрик отхлебнул чуточку, наморщил нос, отхлебнул еще чуточку, буркнул, что смог бы, наверное, привыкнуть к такому вкусу, но что вообще-то он, Патрик, любит «Эрл Грей».

Свен наблюдал и ничего не говорил.

В нескольких метрах от ног мир трещал под лучами летнего солнца.

Уле бросил:

– Вестник Смерти, значит. Нравится работа?

– Да. То есть… в этот раз… впервые у меня такая поездка, чтобы я…

– Вы просто навещаете обреченных умереть или еще что-нибудь… – Неопределенный жест сморщенной почернелой рукой, которую совсем скоро укоротят.

– По-разному, – ответил Чарли. – Я ездил в Пальмиру перед тем, как начали взрывать памятники, искал статую Баала; на Сицилии спасал фреску из византийской церкви, которую хотели снести и построить на ее месте офисный центр. В Шотландии один мужчина учил меня ловить рыбу голыми руками; в Перу я вел беседу с женщиной, чей язык больше никто никогда не услышит. Мой начальник полагает важным чествовать… не только живых, но и их образ жизни. Начальник говорит – ты не поймешь, что именно умирает, пока сам не пройдешь дорогами, по которым ходил умирающий, не подышишь его воздухом. Мне нравится путешествовать. Нравятся новые знакомства. Они… они дарят… – Чарли замолчал.

– Даже знакомства с умирающими? – спросил Патрик и, увидев вспыхнувшие глаза Уле, добавил: – Ой, то есть я не…

– Хороший вопрос для такого места, – успокаивающе махнул рукой профессор. – Для такого места – особенно хороший.

Чарли поморщился.

– Порой… Одна девочка, она… ее родители, они плакали, но девочка… Порой реальность придает сил. С моим появлением то, что раньше вселяло ужас, становится осязаемым.

– И ты угощаешь чаем.

– И порой я угощаю чаем, да.

– А кто ж боится чая? – рассудительно заключил профессор, обхватив кружку почернелыми пальцами.

Посидели в тишине. Где-то за ледником утробно лопнула струна, маленький островок закружило в водовороте, разломало на части, забили барабаны, горизонт немного приблизился. Уле пошевелил бесчувственной ногой в ботинке, повертел головой вправо-влево, хлебнул чаю. Свен молча наблюдал.

Патрик не выдержал:

– Мне прислали электронное письмо. Пригласили сюда, в это место, в это время. Письмо пришло из Милтон-Кинс, его подписала некая Саманта от имени Смерти.

– В управлении в Милтон-Кинс действительно работает Саманта, – пробормотал Чарли, не отрываясь от созерцания гибнущего ледника.

– У Смерти есть управление? – с живым любопытством уточнил Уле.

– Организация поездок, поиск жилья, новостные сводки, билеты в театр, изысканные застолья… Однажды мне пришлось сопровождать на самолете в Колумбию повара, специалиста по рыбе фугу. Знаете, как трудно найти бамбуковые носки в той части Нигерии, которую контролируют исламисты из «Боко харам»?

– Смерть привередлив?

– Смерть непредсказуем. Смерть… любит поступать по-человечески – как он это понимает. Иногда «по-человечески» означает бродить босиком по миру. Иногда – мчать на велосипеде по опасной автостраде, а иногда… иногда по-человечески – требовать кальяна в столице Северной Кореи. – Уловив молчание собеседников, Чарли поднял голову, оценил удивленно приподнятые брови Патрика, сосредоточенные морщины на лбу Уле. – Я же говорю, работа у меня интересная. Вечер караоке с вестницей Голода в автофургоне на берегу реки Ялуцзян достоин памяти потомков.

Они вновь погрузились в грохочущую талую тишину.

Затем:

– Что было в письме? – спросил Уле. – От Саманты из Милтон-Кинс?

– О, всевозможные приветствия, кое-какие хвалебные слова о моей работе, парочка прогнозов, приглашение посмотреть на кончину мира.

– Дословно – на кончину?

– Ну, как-то так. Кончина, переворот, перемена, гибель – язык был довольно цветистый. Сперва я принял это за шутку, однако такое же письмо получил и кое-кто из моих знакомых, среди них есть парочка интересных личностей. Я навел справки и… Даже если речь шла о каком-то дешевом розыгрыше, во мне взыграло любопытство, и я приехал.

– На кончину мира, – протянул Уле.

– Смотреть особо не на что, да? Мы чего-нибудь ждем, как думаете? Падения метеорита, например?

Уле засмеялся – странное булькающее фырканье через нос. Профессора никто не поддержал. Свен лег на спину и уставился в ясное белое небо. Чарли опустил взгляд и подумал – интересно, что он обнаружит под сухими носками, которые надел на него во время сна Патрик? Черные пальцы, как у профессора? Вряд ли. Скорее всего, Чарли не получит грандиозной награды за ту жуткую усталость, которая расплавила ему все кости.

Уле сказал:

– Нет никакого метеорита. – У него перехватило горло, он вновь хлебнул чаю, допил до самой гущи, отставил горячую чашку на землю и заговорил, выпуская изо рта пар. – Нет никакого метеорита, – повторил профессор. – Часы, которые отмеряют время до смерти человечества, стоят на без трех минут полночь, и вопрос лишь в том, переводить ли стрелки вперед. У меня спросили совета, и я ответил – поздно, ночь прошла, на подходе утро, только мы до него не доживем. В восьмидесятых Карл Саган опубликовал доклад – о ядерной зиме, о зиме, что настанет после бомбардировок, – так Сагана объявили предателем: как он посмел заговорить о конце! В США – одной из самых могучих и самых загрязняющих стран мира – вопросы экологии решают сенаторы и конгрессмены. Так вот, они заявляют, мол, данные о загрязнении сомнительны. Сомнительны! Я совершал погружения с командой НАСА, изучал проблему обесцвечивания кораллов, и мне не хватало воздуха. Акваланг работал нормально, а я задыхался.

В Амазонии есть участки, где за несколько дней пути не встретишь ни единого дерева; в Пекине воздух по цвету, как синяк. В Атлантическом океане плавает три тысячи миль мусора, пакеты и грязные подгузники бьются о борт кораблей. Еще живому носорогу, умирающему у сухого водоема, отрезают рог. По безлесным склонам ползет грязь и сносит деревни; новорожденные отравлены водой, которую пили их матери. Меня посадили перед комиссией в Брюсселе и заявили: «Что вы предлагаете? Если мы начнем что-то менять, мы разрушим всю экономику», а я ответил: «Вы уже разрушили весь мир», и меня попросили удалиться, поскольку мое свидетельство было чересчур субъективным. Я гулял по льду; мальчишкой приходил сюда и бродил по льду, вместе с твоей мамой, и видел столько жизни, даже в самых непригодных для жизни местах; видел жизнь, которая порождает жизнь, порождающую жизнь, которая держит нашу планету на плаву, просто… жизнь.

Свен смотрел в небо и молчал.

– Постичь устройство экосистемы совсем не трудно, – вздохнул Уле. – В школе нас учат, что растения выделяют кислород, необходимый животным, чьи тела после разложения выделяют питательные вещества, необходимые растениям. Но как же сложно уразуметь то, что ветер с горных вершин Америки однажды прилетит к озерам Зимбабве! Мы ужасно узколобые. Я понимаю твои слова о реальности.

Чарли поднял голову и встретил взгляд Уле.

– Я понимаю, – мягче повторил старик. – Мы прячемся от смерти, пока можем, но наступает момент…

Тишина, и мир разваливается на части.

Наконец Патрик сказал:

– По-моему, вы не правы, профессор. По-моему, человек безмерно гениален. Думаю, вы не правы.

Свен посмотрел на Патрика, на Уле и, похоже, с трудом сдержал слезы.

Чарли глазел на свои ноги и слушал вполуха.

Писк в кармане у Патрика; он глянул на телефон, затем на небо.

Они не уловили приближения вертолета, треск льда заглушил шум лопастей. Патрик встал. Чарли, с развязанными шнурками, тоже неуверенно попробовал подняться, в голове у него поплыло, и он отбросил эту затею. Свен лежал, где лежал, только теперь на боку, опирался на локоть и пристально наблюдал за Уле – так тигр смотрит на своего сородича, неожиданно встретив его на охоте в джунглях. Уле взглянул на Свена. Тот медленно помотал головой – ответ на незаданный вопрос.

Уле с улыбкой отвел глаза.

Свен потянулся к руке старика, но не достал.

Патрик говорил по телефону с невидимым человеком в ярко-желтом вертолете, перекрикивал грохот винтов, ветер отрывал от глетчера острые кристаллы-льдинки, они впивались в кожу, в волосы, от движения воздуха заметно холодало. Чарли прикрыл глаза ладонью и с опозданием заметил, как Уле, качаясь, с трудом встает.

– Чарли! – завопил Свен.

Голос его уносило прочь, а Свен уже извивался, воевал со спальником, путался в руках, ногах, ткани.

Чарли повернул голову и увидел – Уле нетвердой походкой, словно пьяный, бредет назад, на лед.

– Подожди! Стой! – Чарли кое-как встал, его шатнуло, он ухватился за камень, разодрал перчатки и кожу, вновь чуть не упал и побежал за стариком.

Уле ступил на лед, поскользнулся, но устоял и помчал вперед, руки захлопали по бокам, точно мокрые флаги. Глетчер был неровным, по его поверхности тут и там бежала талая вода, вспухали нарывы и язвы, внутреннее давление крушило, двигало многолетний лед, где-то тянуло его вниз, где-то – вспучивало. Чарли неуклюже шагнул на лед, тут же упал, встал. Рядом оказался Свен, а профессор бежал далеко впереди – летел сломя голову. Он что-то кричал преследователям, однако ветер от вертолета уносил слова.

– Стой! – взревел Свен, заглушая вой двигателей и грохот таяния. – Отец, стой!

Уле на бегу кинул на них взгляд, с улыбкой поднял в приветствии руку и провалился.

Чарли даже не видел разверстой во льду раны, куда шагнул Уле; не видел, что там внизу, вода или воздух, не мог оценить размеров провала. Может, Уле просто застрял у самой поверхности, не пролез по ширине? Свен ахнул – звук должен был быть, но его не было, – упал на четвереньки и галопом, без обуви, по-звериному поскакал вперед, заскользил, подкатил на брюхе к краю дыры, подтянулся поближе и глянул вниз

в пустоту, в глубину

куда не долетал свет

на реку, в которую быстро стаивали ледяные стены и которая спешила к огромному выжидающему морю.

Свен глянул вниз и зарыдал.

Чарли же глянул вверх и узрел на границе ледника фигуру: в шапке, с рукавицами в карманах, незнакомец стоял спиной к происходящему, и хоть выглядел обычным пешим туристом, но был он тем, кем был, легко узнаваемым под полуночным солнцем, и был он Смертью, разрушителем миров.

Ледник тряхнуло, мир распался, и Смерть тоже исчез.

Глава 24

Порой… Одна девочка, она… ее родители, они плакали, но девочка… Порой реальность придает сил, и…

Я неправильно рассказываю. Давайте попробую еще раз.

(Чарли не очень хороший рассказчик, ему привычнее хранить тайну.)

Речь пойдет о девочке, о тринадцатилетней девочке из больницы в Мумбаи. Я знал, что рано или поздно мне предстоит подобное. Чувствовал. До того случая все проходило, можно сказать… легко… но вот поступило это задание, и я оказался к нему готов, хоть готов я не был. Я сел в самолет, потом в такси, и… Девочка родилась очень больной, у нее отсутствовали правая рука и правая нога, а лицо… Врачи сказали, что малышка умрет месяцев через шесть-девять, а она выжила. Дожила до пяти лет, заболела воспалением легких, и родители приготовили ее к смерти, однако девочка опять выжила и захотела пойти в школу, и подружилась с другими ребятами в палате – девочка почти все время проводила в больнице; малышку любили доктора и сестры, ведь она была такой счастливой, такой неунывающей и отзывчивой, такой прекрасной; а потом, в тринадцать лет, уровень лейкоцитов у нее в крови стал падать, и медики никак не могли определить почему, и имя девочки появилось у меня в календаре, и я повез ей книгу: малышкой она любила эту книгу, но ее больше не издавали – отыскать этот экземпляр было непросто, скажу я вам, – и девочка спросила:

– Зачем ты пришел?

– Я вестник Смерти, – ответил я.

– Ага. Логично. Ты со мной побудешь, или тебе пора бежать?

Я представлял сотню вариантов этого диалога. Ребенок, для которого я – не предостережение. Я заготовил тысячу фраз, и вдруг такое: она не рассердилась, не испугалась – лишь захотела узнать, посижу ли я с ней, поболтаю ли, и я почувствовал себя полным идиотом. Выходит, я думал только о себе. Непростительно. Совершенно… Короче говоря, я решил:

– Побуду с тобой немного.

– Хорошо. Расскажи мне про смерть. Какая она?

Я не знал, но все равно попробовал – мол, бояться не надо, умирают все, – а девочка перебила:

– Нет, глупенький, я спрашиваю не про умирание; этим я всю жизнь занимаюсь. Что такое смерть?

– Я… Я не могу ответить.

– Почему? Ты не знаешь?

– Наверное, каждый знает. И… и, наверное, не знает никто. Я… я думаю, трудно принять ответ, когда ответ – ничто.

Она кивнула – ни дать, ни взять учитель, чьи ученики наконец-то усвоили важный урок.

– А как выглядит Смерть? Ну, твой шеф.

– Я встречался с ним только раз.

– Значит, он – он?

– Нет. Хотя я воспринимаю его именно так, каждый видит Смерть по-своему. Для кого-то это – фигура в черном, а для кого-то – женщина с бледным лицом. К одним приходят древние боги, к другим – дьявол, а к третьим – ангел. К одним является возмездие, которое постоянно их искало, а к другим – давно утраченный брат. Всегда по-разному, и облик Смерти для каждого уникален.

– А Смерть видят все?

– Под конец – да.

– Но ты же человек, ты не можешь посетить всех-всех умирающих.

– Не могу. Я – любезность; меня посылают раньше начальника в особых случаях. Иногда я прихожу предостеречь, а иногда – выказать последнее уважение.

– А со мной как? – спросила девочка.

– Думаю… Думаю, к тебе меня прислали выказать уважение. Обычно я этого не знаю, но… Мне кажется, так.

Она не плакала, эта девочка в больничном балахоне. Погрустнела она лишь раз: когда подумала о том, что теперь делать ее семье. Я встретил родителей девочки – нечаянно столкнулся с ними на выходе из палаты, и у меня не хватило духу рассказать им, кто я и зачем я приходил. Их имен в моем календаре не было, и я не чувствовал себя обязанным… Я просто боялся. Убеждал себя: своей откровенностью я не выкажу им уважения; не выкажу его так, как того хотел бы мой начальник. Девочке мое присутствие открыло правду, но для родителей эта правда стала бы… В общем, я ушел без оглядки, только они как-то все поняли и заплакали – нет, хуже, они старались не плакать, ради дочери старались вести себя как ни в чем не бывало, поэтому заплакали они в коридоре, потом вытерли слезы, надели улыбку и шагнули к дверям палаты. Я… В моем деле нужно уходить без оглядки. Я – не Смерть. Я навещаю живых, и когда я их покидаю, живые по-прежнему живы, и… и потом является он. Я, наверное, трус. Когда я устраивался на работу, то считал себя смелым.

Теперь девочка уже, конечно, умерла. Я не видел, как это произошло, я не думал об этом с тех пор, и вот пожалуйста.

Вот пожалуйста.

Глава 25

– Единого мнения насчет климатических изменений не существует. Нет, серьезно, послушайте, просто горстка левых лоббистов и заграничных активистов хотят сократить в Америке промышленность и рабочие места, просто…

– Человечество загрязняет атмосферу углекислым газом, да и вулканы…

– В прошлом году мы мерзли!

– Промышленные технологии, людская изобретательность, способность человека формировать собственную судьбу и судьбу планеты…

– …благословенный остров, душистый воздух, виноградные лозы, вино из центральных графств – ну разве не прекрасное будущее?

– Опустынивание…

– Создайте дымовую завесу из серы, и это возымеет эффект, эквивалентный…

– Конец ли это мира? Нет. Мир выстоит. Конец ли это человечества и тех видов, что живут благодаря гармоничному балансу тепла, газа, воды и питательных веществ – балансу, который поддерживает глобальная биосфера? А вот это уже вопрос поинтересней.

– Нет. Положа руку на сердце – нет. Твои слова не изменят моего мнения.

Я должен был тебя поддержать.

Слова из письма профессора Уле к Свену Аглуккаку.

Письмо было обнаружено после смерти профессора в его бумагах.

Глава 26

После.

Во льдах

где лед крошился и исчезал в никуда

где вода спешила к морю

вода сбегала с мертвого черного камня

Патрик говорил:

– Меня в Нууке ждет самолет, я лечу в аэропорт Ла-Гуардия. Приглашаю вас на борт.

Чарли отвечал:

– Спасибо. Нет, – и не знал, что еще сказать.

Никто не искал тела Уле под обломками крошащегося мира. Когда-нибудь, шепнул медик с вертолета «Скорой помощи», когда-нибудь тело случайно обнаружат у кромки воды – может, оно даже полностью уцелеет. Или его унесет в море, и профессор исчезнет навсегда, и это, наверное, к лучшему.

Свена под руки довели до вертолета, усадили. Свен ничего не говорил и ничего не замечал, поэтому он был удивлен, когда вертолет сел на окраине Оунавика. Встречать Свена пришел весь поселок. Ане укутала мужа одеялами, и его почтительно, бережно, без речей и церемоний, повели домой.

Чарли из вертолета не вылезал. Вновь идти к этим молчаливым людям казалось неуважительным, да и работа вестника была выполнена.

В больнице в Кекертарсуаке дежурили двое докторов и один медбрат, который работал еще и рыбаком и, по его признанию, не мог похвастать высокой квалификацией, но знал достаточно; акушерка разбиралась в этих делах лучше, однако ее вызвали в прибрежную деревню в семидесяти милях к северу.

Чарли сидел на краю койки в притихшей палате, среди чужих людей, и давал себя щупать и колоть. Ему посветили в глаза, обследовали ноги, обследовали руки и в конечном итоге велели:

– Прилягте. Вздремните.

Он проспал почти двадцать часов и открыл глаза с чувством, будто тело его пропускает свет и будто он, Чарли, вообще не здесь.

В вертолете, когда они летели на юг, Патрик произнес слова, которые усталый Чарли не расслышал. Теперь же, наблюдая за бесконечным круговоротом низкого солнца по больничному потолку, Чарли попробовал собрать эти слова вновь, выхватить их из рева вертолетного двигателя, из грохота падающего ледника, из собственного отяжелевшего тела.

Я – свидетель, сказал Патрик. Меня позвали засвидетельствовать кончину мира. Меня позвал Смерть, и я пришел. Ради того старика? Я должен был увидеть его гибель? Кто он такой?

Чарли не отвечал – по крайней мере, сейчас он не помнил, чтобы говорил. Заговорит ли он когда-нибудь вновь?

Кто такой этот старик? Патрик перекрикивал шум лопастей. Что в нем особенного?

Лед под летним солнцем ломался, а Чарли спал.

Еще один вертолет, потом еще, мелькание городов – на юг, назад в Нуук. В Нууке Чарли встречали радостно, с улыбками – как все прошло, как ваш поход во льды, рассмотрели тамошние чудеса, красиво, как же там красиво!

Люди улыбались, поэтому Чарли улыбался в ответ и кивал – да, да, красиво, но и непривычно, все очень-очень непривычно…

Самолет в Рейкьявик, а в Рейкьявике Чарли узнал, что Милтон-Кинс забронировал на сутки гостиницу с термальными источниками; они пахли серой, испарения щипали глаза, Чарли сидел в бассейне и изумлялся – так вот оно какое, тепло, – и представлял, как наконец-то оттаивают его, Чарли, кости. Когда сотрудник паспортного контроля в Хитроу произнес: «С возвращением, сэр», Чарли с улыбкой ответил: «Спасибо» и подумал, что линия метро Пиккадилли никогда не выглядела такой красивой, а небо – таким ярким.

На следующий день Чарли позвонил Эмми, спросил, как у нее дела, и не хочет ли она… ну…

Однако Эмми оказалась в Ньюкасле, а потом Чарли получил новое задание, и самолет на Урумчи взлетел за два часа до прихода ее поезда в Лондон, и Чарли впервые поехал в командировку с неохотой.

Часть III. Шампанское

Глава 27

– Хочется, конечно, чтобы в школе дела у нее шли получше, пусть бы хоть таблицы умножения не забывала. Нет, на пять или на два она помножит, но на этом все, а я таблицы умножения каждый день использую, вот и подумываю взять ей репетитора, а то в классе дети только плакаты рисуют; в начальной школе такая программа, я в курсе, но глупость же, да и девочка моя способна на большее…

– Волосы возле сосков – это ужас…

– Как можно работать медсестрой и не верить в науку? Я ее спрашиваю, а она мне грубит, грубит, говорю вам, я спрашиваю – разве капельницу ставит Бог, разве дренажную трубку вводит Бог, – а она отвечает, что я ничего не понимаю, что я ее извожу, оспариваю ее убеждения; да еще ленивая она, скажу я вам, ленивая и медлительная. Наверное, бумаги за нее Бог оформляет…

– Слушаю я вас – про женщин, которые вот так беременеют. По-моему, это особый сорт женщин. По-моему, женщины, которых насилуют или бьют партнеры, ну, такие женщины – отдельная часть общества, и вообще они – часть другого общества, а совсем не то, что вы рассказываете…

– Это не новый сезон, новый я видела…

– Раз вы работаете на себя, так нечего плакаться налогоплательщикам, когда вы решаете детей заводить; ваша матка – не наша забота, благодарю покорно…

– Мужчин ущемляют в правах. Раньше женщины ценили свою внешность, их учили быть покладистыми, а теперь…

– Ба! Что я слышу!..

– Он рассуждает о социальном равенстве, о стирании различий в оплате труда, о строительстве новых больниц и новых школ, об улучшении транспорта и защите стариков, об охране природы, о том, что богатые не должны богатеть, а бедные – нищать, только мне интересно, за какие деньги он все это провернет? Я не хочу платить больше налогов; я просто хочу, чтоб наша страна работала…

Глава 28

Спустя какое-то время после ледника…

…в краю холмов…

…в краю темных фабрик сатаны…[1]

Шел дождь, когда вестник Смерти садился в сто семьдесят шестой автобус до жилого комплекса Лонгвью. Шел дождь, когда вестник ехал в автобусе, крепко зажатый между испускающими пар телами и мятыми хозяйственными сумками, и шел дождь, когда вестник бежал от автобусной остановки к магазину подержанных матрасов – зонт хлопал на ветру, а вестник лихорадочно соображал, в какую сторону ему дальше.

Окрестности Элефант-энд-Касл он знал прекрасно: за долгое время жизни в южном Лондоне невозможно хотя бы раз не попасть на эту кипучую кольцевую развязку, на эту сумасшедшую площадь с односторонним движением, крупнейший транспортный узел; клочок земли, стиснутый с севера, востока и запада излучиной Темзы, изрыгал автобусы и измученных пассажиров, спешащих в разные уголки города. После переезда в Лондон Чарли как-то побывал в здешнем ночном клубе на очень шумной и очень пьяной вечеринке. Освещение клуба являло собой черноту, в которой мелькал дерганый зеленый лазер; пол пружинил. Друзья подбили Чарли поухаживать за девушкой, готовившей коктейли; потом его жестоко вырвало на улице у дверей, назад Чарли не впустили, и он в одиночку поплелся домой.

Теперь вестник Смерти вернулся, держа в левой руке ярко-оранжевую пластмассовую коробку с инструментами – внутри были отвертка с разными насадками, рулетка, молоток-гвоздодер и разводной ключ. С правого плеча свисала сумка на ремне, и пока Чарли старательно уравновешивал два груза с зонтом в правой руке, сумка выскальзывала, коробка выпадала, и он тихонько ругался.

Его бормотание тонуло в вое полицейской сирены и визге покрышек, в плеске луж, в грохоте дрели со стороны роскошного дома с пентхаусами в будущем жилом квартале под названием…

…короче говоря, со стороны какой-то новостройки – в рекламные щиты Чарли не вчитывался.

Наконец он опустил коробку с инструментами на землю, перекинул ремень сумки по диагонали через плечо, установил зонт перпендикулярно ветру – и уж тогда достал телефон, глянул на карту и по ее указке углубился в хитросплетение улиц, отделяющих Саутуарк от Кеннингтона.

Вестник брел прочь от шумного транспорта, по тихим боковым улицам, и чувствовал себя спокойней. Настоящий Лондон был здесь – здесь, а не в запруженном туристами Уэст-Энде, не в толпе возле Темзы, не в очередях у Тауэра. На этих улочках, в стороне от автобусных маршрутов, белые стандартные домики – приюты для престарелых, садик впереди и садик сзади, – соседствовали с важными викторианскими коттеджами, переделанными под трехквартирные особняки. Муниципальные жилые дома из красного кирпича, стоящие вокруг причудливых дворов, были построены в пятидесятые годы двадцатого века, в эпоху, когда каждый знал – от реактивного ранца людей отделяет всего одно поколение; великие мужи того времени до сих пор помнили радостный день, когда они открыли кран, и оттуда потекла горячая вода.

В жилой комплекс Лонгвью входило пять таких многоквартирных домов. Некий дух-проказник расположил их вокруг треугольных лужаек с пересекающимися аллеями, призванных создать ощущение закрытого мирка внутри этих стен; был тут детский павильон, а посреди двора стоял общественный центр – от него осталась лишь комнатка со сломанным чайником да шатким полом.

Почти весь комплекс был заколочен. Металлические жалюзи на первых этажах, знаки «не входить» на аллеях. У одного дома уже поджидали первые экскаваторы; с крыши свисали нестриженые кусты буддлеи. Отыскивая дорогу к нужной двери, к нужному зданию, Чарли пробежал пальцами по карте-граффити у входа в Лонгвью, и та отправила его назад. В конце концов он стал смотреть четные номера, а не нечетные, и отступил через парковку с растрескавшимся асфальтом и с поломанными ящиками в углу, миновал камеры видеонаблюдения и длинную серую стену, где кто-то вывел печатными буквами:

ПУТИ НАЗАД НЕТ

Краска поплыла, от чего буквы зарыдали. По заброшенным серым ступенькам скакала вниз пивная банка; платаны ежились от холодного ветра.

Вестник взобрался по ступеням, прошагал всю аллею, подошел к номеру семнадцать, перевесил сумку на плечо, поправил зонт и трижды постучал.

Глава 29

Она сказала:

– Я коллекционирую снежные шары. Вам, наверное, тоже захочется что-нибудь коллекционировать.

Он ответил без промедления:

– Я люблю музыку.

– Хорошо! Замечательно. Понятно, почему вы так нравитесь начальнице.

– Скажите, – протянул Чарли. – Вы очень долго были вестницей Смерти, а теперь вот это, вот здесь, отставка… Что вы станете делать?

Вопрос внутри вопроса – что вообще можно делать, когда сделал уже так много?

Она подумала, потом начала перечислять, загибая пальцы:

– Печь хлеб, читать, заниматься по субботам скалолазанием в женском клубе, давать уроки плавания с аквалангом. А еще мне давно пора провести ревизию гардероба.

После Гренландии Чарли отправил электронное письмо. Он хотел объяснить, думал, что она поймет.

«Я ничего не чувствовал. Я чувствовал – мир гибнет. Чувствовал – я горю. Чувствовал – я промерз до костей. Я чувствовал, будто все бессмысленно. Чувствовал, будто я стал свидетелем самого важного человеческого поступка за всю историю мира».

Она долго молчала – была, видимо, занята общественной деятельностью, спортивной ходьбой, клубом любителей книг, поиском идеальных ингредиентов для идеальных блюд; теперь-то у нее хватало на все это времени. Наконец пришел ответ.

«Похоже, вы прекрасно осваиваетесь».

Глава 30

Поливаемый сентябрьским дождем вестник Смерти встал перед тяжелой деревянной дверью в защитном металлическом каркасе, расположенной в муниципальном доме Кеннингтона, и трижды постучал.

Тишина внутри, тишина вокруг.

Он постучал вновь.

Ни движения.

Чарли подошел к окну у двери, заглянул через металлическую решетку, увидел лишь занавеску из цепочек, а за ней – смутные очертания плиты и холодильника.

Вернулся к двери, постучал три раза.

Изнутри долетел голос – женский, громкий:

– Отвали!

Чарли нерешительно замер. В его работе подобная реакция порой встречалась, но тут он даже еще не начинал разговора.

– Мисс Янг? Мисс Агнес Янг?

– Отвали!

– Мисс Янг, меня зовут Чарли, я не из муниципалитета.

– Вали! К черту!

– Мисс Янг, я вестник Смерти.

– Да вали ты уже отсюда… – Слова перешли в тихое бормотание, потом загремели вновь: – Вали! К черту! Не ясно, что ли?!

Чарли сглотнул – ситуация грозила перерасти в скандал, а скандалов Чарли не любил. Он глянул в один конец аллеи, в другой, не услышал ничьих шагов, не увидел ни одного любопытного лица, сглотнул еще раз и чуть повысил голос.

– Мисс Янг, меня прислал Смерть – выразить вам и вашему дедушке свое уважение и передать наилучшие пожелания. Если вы не хотите меня видеть, нестрашно, я понимаю, я тогда оставлю набор инструментов за порогом, а вы…

Загремела снимаемая цепочка. Щелкнул один замок, второй. Дверь распахнулась, и за ней предстало пять футов два дюйма[2] ярости в розовых спортивных штанах и серой толстовке, в светлых пушистых тапочках и с «ульем» на голове – Агнес Янг. Кожа у нее была шоколадно-коричневая, лоб и подбородок украшали бледные угри. Маленькие руки упирались в широкие бедра, а широкие бедра загораживали дверной проем – пусть только кто попробует войти в ее королевство! Из-за спины Агнес пахнуло табаком, но облако дыма скрыла львиная грива черных как смоль волос – они были туго, до блеска, зачесаны ото лба и взрывались на макушке буйным вулканом. Хозяйка одарила Чарли сердитым взглядом больших карих глаз над маленьким приплюснутым носом и рыкнула:

– Прикалываешься?

– Нет. – Чарли подавил желание сбежать от этого выразительного взгляда. – Меня зовут Чарли, я вестник Смерти…

– Он, мать твою, не умирает, не умирает, мать твою, так что ты лучше прикалывайся, блин, не то я тебе устрою, ясно?

Чарли молчал, облизывая губы и подыскивая разумные слова. С трубы над головой стекала дождевая вода, капала на бетон под ногами, мочила левую штанину и норовила просочиться в носок.

– Мисс Янг, – наконец произнес вестник, – иногда меня присылают как предостережение, а иногда – как последнюю любезность, мой визит не обязательно означает смерть человека, скорее…

– Ты пришел из-за дома? Поздно – все уже уехали к черту. Конец, блин, только мы с места не сдвинемся, слышишь? Передай своему боссу, мы, блин, отсюда ни ногой.

Вестник Смерти – пятки вместе, спина прямая – ощущал себя последней выстоявшей скалой, которую хлещет разгневанное море. Кто именно победит в битве между девичьей яростью и профессиональным хладнокровием, сомнений почти не было.

Тут из глубины квартиры долетел еще один голос – теплый, как слоеное пирожное из духовки:

– Агнес, впусти человека, ладно?

В другом краю…

…возле ограждения из колючей проволоки…

…вестница Голода стояла перед громкоговорителем, который почему-то тыкали ей в лицо, и говорила задыхающемуся от гнева мужчине, хозяину громкоговорителя:

– …ведь манипуляции с генами начались с Менделя и гороха?..

У кромки песков…

…вестница Войны задумчиво дергала себя за нос, скрывая удивление, и бормотала:

– Сколько-сколько, вы говорите, за баррель?

В белом свете лабораторных ламп…

…вестник Чумы поднимал руки и восклицал:

– Нет, спасибо! Знаю, она хорошо запечатана, но я все равно не хотел бы ее уронить, пусть кто-то другой возьмет, если вы не против.

В муниципальном доме в Кеннингтоне…

…вестник Смерти сидел на потрепанном буром диване в потрепанной бурой комнате, пол которой занимали бурые картонные ящики со старыми бурыми бумагами, а мужчина с короткой седой растительностью на эбеново-черном лице, одетый в темно-синий свитер и коричневые вельветовые брюки, дул на горячую кружку с чаем и спрашивал:

– Издалека приехал, сынок?

– Нет, сэр, – отвечал Чарли.

Агнес сунула ему чашку с логотипом футбольного клуба «Ливерпуль»; ее ручка давным-давно была принесена в жертву кухонным богам. Вестник крепко обхватил чашку, грея промокшие пальцы, а старый Иеремия Янг посмотрел на стоящий рядом чемоданчик с инструментами.

– Я живу в Лондоне, – пояснил гость.

– А, хорошо. Что, у Смерти в каждой стране по вестнику, или ты путешествуешь?

– Путешествую.

– Тебе нравится? Ты ведь, наверное, вечно в аэропортах. Или у тебя огненный скакун?

– Скакуна нет. Я… Да, мне нравится. Я встречаю разных людей, смотрю, как они живут. Это ведь интересно, правда?

– Даже если их жизнь подошла к концу?

– Иногда… иногда да. Иногда так лучше… – Чарли умолк, бессильно махнул рукой.

– Ты ведь не видишь самого конца, да? Только начало конца?

Иеремия послал слабую улыбку Агнес, которая присела рядом с ним на диванчик; инструменты помешали ей опереться на спинку, и девушка развернула колени к дедушке, а острое плечо – к Чарли. На вестника она не смотрела, а его по-прежнему не покидало желание от нее сбежать, и он разглядывал потертый ковер – настолько ветхий, что кое-где просвечивали расколотые половицы.

Старик продолжал – без всякой злобы, временами посмеиваясь всплывающим воспоминаниям:

– Я прожил здесь тридцать восемь лет. Ты уже родился тридцать восемь лет назад, Чарли?

– Нет, сэр.

– Тридцать восемь лет; когда Тэтчер была у власти, муниципальное жилье выставили на продажу, я и купил, еще бы, и другие купили – кто смог найти деньги. Я тогда не переживал, думал – я поступаю правильно, обеспечиваю детей, но Агнес…

– Отвали, дедуля, – встряла та, тоже беззлобно.

– …не по карману лондонские цены на аренду. Где ты в конце концов нашла жилье?

– В Харпендене.

– Харпенден – вот ближайший городок, который ей по карману, но цена на железнодорожные билеты высокая, и выходит то же самое. А чтоб купить такую квартирку, как эта, – сколько тебе надо копить, при твоей-то зарплате?

– Тридцать семь лет.

– Тридцать семь лет. Понятное дело, нас не просто выселяют – у нас выкупают долю. Мне предложили за квартиру двести пятнадцать тысяч. Я говорю, двести пятнадцать тысяч, да такого дешевого жилья во всем Лондоне не купишь, а мне отвечают, это сейчас рыночная стоимость, только у меня тут специалисты были, агенты по недвижимости, землемеры…

– Землемеры, – эхом повторила Агнес; она слышала этот рассказ неоднократно, и он давно запал ей в душу.

– …они сказали, что меня грабят, что тут все снесут, построят квартиры с одной спальней и продадут их минимум по полмиллиона. Пятьсот тысяч фунтов, представьте! За одну спальню – и это доступное жилье; а вон там, с другой стороны, будет еще один дом, когда старый уберут, там сделают роскошные апартаменты, только их отгородят от доступного…

– Доступного, – прорычала Агнес; лицо ее напряженно дергалось, а пальцы машинально поглаживали молоток в чемоданчике.

– …от доступного дома, чтобы жильцов роскошных апартаментов не беспокоили те, кто сумел выбить в кредит всего лишь полмиллиона фунтов за квартирку с одной спальней, и я сказал…

– Пошли они. На хрен.

– Агнес… Я сказал, что прожил в Лонгвью тридцать восемь лет; да, тут нужно приложить руки, но мы можем это сделать, район построили всего шестьдесят лет назад, здесь до сих пор стоят дома вековой давности, а мне в ответ…

– Им заплатили, – рявкнула Агнес, вскинула голову и свирепо уставилась на стену справа от вестника. – В свое время муниципалитет продал комплекс за сорок пять миллионов. Знаете, сколько потрачено, чтобы всех нас отсюда выжить? Сорок девять миллионов. Вот она, великая схема денежных накоплений: продать нам жилье и потратить наши же деньги, наши налоги на то, чтоб какой-то богатый козел построил конченую богатую многоэтажку для конченых богатых…

– Агнес…

– Пожалуйста, говорят, мы дадим вам новое жилье. Мне прислали фото, заботливые такие, мать их! Знаете, где? В Бракнеле. Я даже не представляла, где этот долбаный Бракнел, я нашла его на карте, так он даже не в городе, блин! Чтоб туда добраться, нужна машина, понятно, машина, и ничего, я им говорю – слушайте, я работаю в магазине на Тоттенем-Корт-роуд, не могу я жить в долбаном Бракнеле, а они мне – оттуда каждые полчаса ходят поезда до станции Ватерлоо, и я тогда… мне тогда…

Она плакала. Сидела с прямой спиной, сцепив пальцы на коленях, и плакала. Старик сжимал ладонь Агнес, та сжимала его ладонь; дедушка с внучкой вглядывались в картины, видимые только им двоим, а чай остывал, и тишина окутывала мир за окном. Наконец Иеремия поднял голову, посмотрел Чарли в глаза и спросил:

– Бывает ли, что Смерть приходит за идеей? За некой сутью?

– Да, – ответил Чарли, не в силах оторвать глаз от сердитой плачущей девушки. – Да, бывает.

– Хорошо. Пусть приходит. Я с удовольствием обсужу с ним кое-какие идеи, прошлые и будущие.

Спустя час вестник, допив чай из грязной кружки, покинул старика с внучкой и побрел назад под слабеющим дождем – голова опущена, ноги тяжелые. Неужели, рассуждал он, все дело в английском, неужели именно из-за него сегодня так тяжело на душе? В других странах Чарли говорил на других языках и тем самым словно воздвигал барьер между собой и своими обязанностями, выстраивал лингвистическую стену, которая превращала печаль, скорбь, тоску, отчаяние в понятия не столько эмоциональные, сколько фонетические. В разговоре же на родном языке, в городе, который Чарли постепенно начинал считать своим, эти слова приобретали значение, не нуждавшееся в переводе.

Чарли возвращался в Далуич в тускнеющем свете дня, асфальт под ногами блестел черным зеркалом, тут и там вспыхивали желтые фонари, из распахнутой пасти подземки вытекали взмокшие краснолицые люди, тащили домой после работы сумки с покупками.

Вечером при свечах – без повода, просто со свечами красиво – Эмми спросила:

– Ты чувствуешь себя англичанином?

– Нет. Вроде бы нет. Что значит – англичанином?

– Если тебя посылают к кому-нибудь в Англии, к умирающему…

– Смерть есть Смерть.

– Ты постоянно так говоришь.

– Прости, я не хотел… Просто… Все живут, и все умирают. Мир меняется – так устроено, – и я тоже буду жить, а потом умру… Может, сменим тему?

– Смерти не важно, какой ты национальности?

– Нет.

– Значит, англичанином ты себя не чувствуешь?

– Я чувствую себя… живым. Мне кажется, живые хорошо понимают, что значит жизнь для других.

– Еще рыбы?

– Да, спасибо.

– И гороха?

– Обязательно.

– На десерт у нас пирожные с заварным кремом.

– Ты меня потом до кровати донесешь?

На следующее утро Морин из управления в Милтон-Кинс прислала Чарли электронное письмо с советом включить радио, и на волне местной радиостанции он услышал звенящий голос Агнес:

– Мы не прекратим борьбу, никогда. Мы никогда не уступим. Дело тут не в деньгах, не в муниципалитете и не в самом здании – дело в справедливости. Дело в несправедливости. Дело в нас – мы отстаиваем свой дом, свою жизнь. Вчера моего дедушку навестил вестник Смерти, и дедушка заявил гостю в лицо – возвращайся к своему хозяину, передай, если я ему нужен, то пусть приходит в Лонгвью лично!

Через пять минут Чарли получил электронное письмо от давнего собутыльника – их дружба с годами становилась все натянутей – со ссылкой на «Твиттер». Там была фотография Чарли в профиль, сделанная с балкона верхнего этажа, когда Чарли уныло уходил в ночь. Снимком поделились уже несколько тысяч раз, и число это продолжало расти.

Глава 31

– Морин?

– Я – Долли, дорогой.

– Простите, связь ужасная.

– Что произошло, Чарли?

– Я слышал радио, видел фотографию…

– Ах, да! Не переживайте, милый. Знаете, предыдущую вестницу однажды вытолкнули на подиум в разгар модного показа в Токио. Она отлично сориентировалась – прошествовала по подиуму, потом назад до кулис, помахала ручкой. Все очень гордились. Не знаю, что от этого выиграли организаторы, но мало ли, ведь…

– То есть, мне не переживать?

– Ни капли! После визита вестника Смерти люди частенько перевозбуждаются; это не первый раз и наверняка не последний. Было, правда, как-то, перед самым падением Берлинской стены, представляете, мы везде искали, думали уже и про Штази, и про Лубянку…

– Спасибо, Долли, вы меня успокоили.

– Всегда пожалуйста, милый, всегда пожалуйста! Как там в Лондоне погода? В Милтон-Кинс льет, как из слона с больным мочевым пузырем!

Голоса.

В студенчестве Чарли любил слушать разговоры окружающих. В библиотеке, в поезде, в очереди перед кабинетом – чужая жизнь казалась ему занятной и увлекательной. Став вестником Смерти, Чарли по-прежнему слушал и получал от этого удовольствие, слова омывали его, смягчали сомнения и страхи после трудной работы, выжигали…

…индийскую больницу и девочку, родившуюся без руки, без ноги…

…треск льда…

…костяные ноги на камнях.

Слушая голоса, Чарли плавал в живом море, и вращение мира смывало все плохое.

Обычно.

Нынешнее утро обычным не было.

– Нет, ты подумай, кем он себя возомнил, этот Смерть? Вмешивается в политические вопросы! Ну да, мы все его, конечно, знаем, все его уважаем, движущая сила вселенной и прочее, и прочее, но, ей-богу, если ему приспичило совать нос в общественные дела, то есть же более приличные способы…

– Папа римский хочет приехать в Штаты? Так пусть сперва выяснит, что за люди тут живут. Зря он заявил, будто экономическое стимулирование богачей на самом деле не улучшает благосостояния бедняков – это ж марксистская болтовня, папа подпевает левым либералам, которые завидуют нашим достижениям. Нет, я не говорю, будто он – плохой человек, но его достают все: лоббисты-экологи, геи, сионисты, коммунисты-подпольщики. Может, Бог и сделал папу непогрешимым в вопросах религии, но в политике он – ноль в смешной шляпе.

– …да, да ясно мне, откуда она, но все равно – переговоры с «Хезболлой»? Я такая – ого; ты сама подумай – если даже бомбардировки не помогают, то переговоры?..

– Не вижу необходимости удостаивать вас ответом.

– …свиная башка! Свиная башка, и он сунул свой пенис ей в…

– Господь велел – не убий. Неужто вы убьете нерожденное дитя в своем чреве?

– Это твоя девушка? О боже, какая красавица… ты молодец! Она похожа на одну актрису – вы очень похожи на одну актрису… Ох, повезло тебе.

– Да. Она еще и умная.

– И что, вы уже… ну… подумываете о свадьбе?

– Нет.

В маленькой квартирке на юге Лондона, в спальне под покатой крышей, лежал Чарли и слушал не дождь, который стук-стукал в мансардное окно, а музыку.

Этот компакт-диск был последним приобретением Чарли, купленным у хозяйки отеля в Нууке примерно за три фунта стерлингов. Она сама составила подборку – с согласия артистов, клятвенно заверила хозяйка. Учитывая размеры Гренландии, артисты вполне могли быть дальней родней хозяйки, а то и ее близкими друзьями.

Сперва шли два шлягера родом из семидесятых – на датском языке, в стиле «АББА», только без радости. Затем фальшиво завизжали электрогитары, на микшерном пульте добавили обработку вокала, вступили какие-то слащавые мальчики, и песни превратились в смесь калааллисут и ломаного английского: баллады об утраченной любви и о сложных поисках работы, электро-гул и свист в начале и в конце каждой фразы.

Чарли слушал и боролся с разочарованием. Лил дождь, до следующей поездки оставалось девять дней. Так бывало: порой Чарли за двое суток пролетал двенадцать тысяч миль, не спал, перепрыгивал с континента на континент, доставлял подопечным Смерти то одно, то другое; порой же не происходило ничего, не поступало никаких новостей, хотя Смерть, конечно же, продолжал странствовать по планете, и дети рождались, и старики умирали.

Чарли перевернулся на живот, нащупал мобильник, полистал календарь. Следующая поездка была в северную Италию, к начальнику полиции, подозреваемому в неподкупности, – он вышел в отставку задолго до того, как его нездоровая нравственность заразила весь участок. Чарли разглядывал на экране чисто выбритое лицо с красивым подбородком и гадал, какая судьба ждет бывшего карабинера. В прежние времена, лет двадцать назад, он мог бы стать моделью, но долгая служба в полиции сделала его хмурым; сейчас этого человека нанял бы для рекламы только какой-нибудь производитель верхней одежды для банковских клерков и продавцов страховок, которые в душе мнят себя мачо и уверены, что в другой жизни они ходили бы с кольями на медведя, о да, ходили бы…

Теперь же отставной полицейский попал в список к Чарли – что-то с сердцем? или генетическое заболевание? или неосмотрительное высказывание в адрес какого-нибудь криминального авторитета? или?..

Чарли выключил телефон, вновь лег на спину. Девять дней. Можно поехать в Италию поездом; если выяснить стоимость авиаперелета и сделать отчет о расходах только на эту сумму, а за остальное заплатить из своего кармана, то должно выгореть. Поезд «Евростар» до Парижа, кофе в бистро, ночной поезд до Венеции, или даже дневной, живописная дорога мимо Женевы, через Швейцарские Альпы – устроить настоящее путешествие, пригласить Эмми, вдруг она сумеет вырваться? Сбежать подальше, сбежать от…

…дома.

И прочих заграниц.

Музыка стала другой. Исчезли барабаны, умолкла электроника. Стариковский голос запел на непонятном для Чарли языке. Песня, которую Чарли не знал, мелодия, которую он не смог бы повторить – трудно сказать, была ли в ней вообще какая-нибудь гармония, соблюдались ли правила классической музыки. Песня шла откуда-то из-за носа исполнителя, из глубины: необычный дребезжащий звук; он, наверное, имитировал ветер в ледовых коридорах. Звук не человеческий, а, скорее, животный – поющий в темноте дикий зверь, существо, которое стоит над тающим глетчером, которое оплакивает гибель своего мира, крах белизны, оплакивает профессора, бегущего к…

Чарли резко сел, выключил музыку. Перешел в гостиную, включил компьютер, с негодованием уставился на расписание поездов Лондон – Париж, проверил свой банковский счет, поставил легкий евро-поп: доблестные покорители любовных вершин, красивые девушки и накачанные мужчины, ты мой солнечный лучик, мой лунный свет, мое пламя, мой океан, мое летнее небо, моя ледяная королева, моя богиня, мой воин, моя радость, моя печаль, мой малиновый джем на подрумяненном темном хлебе со срезанными корочками, моя…

Чарли выбрал места в парижском поезде, перешел на страницу оплаты, готовый купить.

Зазвонил телефон.

Вестник машинально взял трубку.

– Чарли? – прозвучал голос, знакомый и далекий. – Чарли, это Патрик.

Глава 32

Они встретились в офисе неподалеку от Пиккадилли. В вестибюле за длинной регистрационной стойкой работало три человека; ни одного Чарли собой не заинтересовал, хоть и простоял перед ними не меньше пяти минут. Наконец его решили заметить, спросили имя, почтовый индекс, фото и адрес электронной почты. Затем предложили подождать, пока позвонят наверх.

Чарли ждал на диване. Целый ряд телеэкранов справа демонстрировал новости, текущие курсы акций и облигаций, а также напутственные лозунги.

Дорога к совершенству бесконечна.

На столе изящным нетронутым веером лежали журналы. Бесшумно разъезжались перегородки, отделяющие Чарли от лифтов. Наконец за ним спустилась молодая женщина: темные волосы собраны в высокий пучок, острые каблучки выбивают дробь по отполированному полу, походка не очень твердая. Четырьмя лифтами управляли две консоли. Следовало заранее выбрать этаж на консоли, и та указывала нужный лифт. Кнопок внутри не было, зато были экраны с очередными лозунгами.

Мы гордимся своим обслуживанием.

Довольство клиента – наш главный приоритет.

Мы – любящая корпоративная семья.

– Очень… мило, – пробормотал Чарли в неловкой лифтовой тишине.

Женщина улыбнулась.

– У нас два туалета на четыреста человек.

Лифт замер на седьмом этаже, и Чарли прошел за вихляющей женщиной через две герметичные двери – она открыла их бейджем, свисающим с шеи на длинной резинке. Взгляду предстало большое конторское помещение, где ровными рядами сидели работники – некоторые в наушниках, почти все молчали; над залом висела компьютеризированная тишина, вызванная нехваткой уединения, ведущей к нехватке разговоров. Одинаковые лампы над одинаковыми мониторами, одинаковые канцтовары в одинаковых белых подставках. Мало кто из сотрудников удосужился оживить свое рабочее место; лишь парочка бунтарей в дальних углах выставили на обозрение календарные плакаты с любимыми актерами, фотографии радостных друзей, хохочущего ребенка.

На мониторах неустанно бежали цифры, от их загадочного смысла дружно хмурились брови. Никто не поднял головы на вестника Смерти, шествующего мимо, и он вдруг почувствовал себя грязным в этом девственно-чистом месте.

Вдоль окна на улицу – оно смотрело на другие офисы, через дорогу, на другие загадочные цифры – шло несколько комнат, отделенных звуконепроницаемым стеклом. В тех, что побольше, за круглыми столами, заваленными бумагами, сидели люди, магнитные доски демонстрировали схематичные диаграммы: цифры идут вверх, цифры идут вниз, цифры неубедительно колеблются. В одном помещении на стене висел единственный лист формата А2 со словом «ИЗЫСКАНИЯ».

В конце ряда, в очередной стеклянной комнате, похожей на все остальные, стоял белый письменный стол с белой подставкой, в которой красовались белые карандаши, а за ним сидел и смотрел в белый монитор мужчина в сером и голубом, без галстука, с титаново-белым сполохом на запястье.

Поначалу Чарли не узнал мужчину – аккуратная прическа, наглаженная рубашка, начищенные до блеска туфли. Однако при повторном взгляде – вот он, человек, встреченный во льдах, чему-то хмурится. Патрик Фуллер, деловой мужчина в деловом мире, поднял голову на открывшего дверь гостя и тут же расцвел улыбкой. Встал, крепко пожал руку, сказал – Чарли, как хорошо, что вы пришли.

– Мистер Фуллер, – пробормотал гость и скованно присел на краешек стула напротив хозяина.

– Зовите меня Патрик.

– Патрик. Я не ожидал вашего звонка.

– Я услышал о вас в новостях. Я был в городе, и, как видите… – Жест, охватывающий кабинет, компьютер, пустые стены, голый пол.

Чарли наморщил лоб – что именно он должен увидеть в этом вакууме?

– Как поживаете? – быстро добавил Патрик, перескочив через замешательство Чарли.

– Нормально. Хорошо. Нормально. А вы?

– Замечательно; конечно, занят вечно, сами понимаете, но… замечательно, да, как всегда. Значит, вы выбрались из Гренландии целым и невредимым?

– Да.

– Отлично! Зря вы не захотели полететь со мной, хотя я понимаю, отчетность…

– Милтон-Кинс возмещает мне расходы по поездкам, но спасибо за предложение. И на леднике… за это тоже спасибо. За… Я вам благодарен.

– Не за что. Не каждый день сам Смерть приглашает меня посмотреть на гибель мира.

– И вы ее увидели?

Патрик надул щеки – с преувеличенным вниманием к вопросу.

– Трудно сказать. – Мистер Фуллер откинулся в мягко спружинившем кресле, шумно выдохнул, коротко хохотнул, словно обрадованный завершением трудного вступления, и живо, как знакомую всем шутку, произнес: – Значит, жилой комплекс Лонгвью, да?

Чарли застыл на краешке стула – ступни прижаты к полу, пятки вместе, носки смотрят вперед. Патрик Фуллер развалился на своем руководящем троне. Два человека в одной комнате, между ними – бездна.

– Да? – произнес наконец Чарли.

Чего еще от него ждут?

– Вы были там с визитом – по работе, надо полагать?

– По работе. Да.

– Надеюсь, жильцы не слишком огорчены. Там столько проблем; вы, конечно, слышали.

– Жильцы… Вы снова свидетельствуете? – выпалил Чарли. – На леднике вы говорили, что вас пригласили в свидетели.

– Да, – протянул Патрик и задумчиво покачал кресло из стороны в сторону. – Да, пригласили. Но нет! – Кресло замерло, хозяин быстро подался вперед, сложил ладони вместе и улыбнулся. – Сейчас – нет. Не свидетельствую. Консультирую, дело обычное.

– Консультируете?

– Застройщика. Мы занимаемся капиталовложениями. Нас интересуют масштабные объекты инфраструктуры – электричество, вода, телекоммуникации, а иногда и жилищное строительство, такого рода корпорации, понимаете? Я был в городе, услышал о вашем визите в комплекс и подумал… ну… Это же Чарли, мы знакомы! И ваш шеф, как всегда, где-то неподалеку. Будто мусоровоз на пикнике, да?

– Весьма необычное описание моего шефа.

Губы Патрика улыбнулись, а глаза – нет. И вновь вальяжная поза, и каждое движение, каждый поворот тела – знак препинания, перенос на новую строку, идея, ждущая воплощения.

– Я много думал о том, что произошло на леднике, – живо заговорил Патрик. – Тогда я не понимал. Старик… очень грустно, но я-то ждал… В послании упоминалась гибель мира. Смерть приглашает вас засвидетельствовать гибель мира – нет, гибель одного мира, по-моему, так, важнейшее уточнение, безусловно, важнейшее; в нем-то, видимо, и загвоздка. Я все думал, какого черта он устроил, заманил меня в глухомань, заставил наблюдать – при всем уважении – чью-то странную смерть… В самом деле, какого черта? Зато потом я обсудил это с женой…

– Вы женаты?

– Да.

– Я не знал.

– Она живет в Штатах, и я в основном тоже, но работа – сами понимаете. В общем, я поговорил с женой, поведал ей о старике и глетчере, и знаете, что она сказала?

– Нет.

– Вот что: «Разумеется, ты видел кончину мира. Человек умер, его мир кончился, перестал существовать – навсегда». Думаете, Смерть подразумевал именно это? Думаете, таков был урок?

– Не могу ответить.

– Да ладно, бросьте, вы же вестник, предшественник, у вас должно быть мнение!

– Я… я – мост. Я… я ни разу не видел ничьей смерти. То есть, видел… Несколько лет назад умер мой отец, но он умирал медленно. Я был с ним в конце, и… Вестник приходит раньше Смерти и уходит тоже раньше, но на леднике я впервые увидел и гибель Уле, и Смерть.

– То есть?..

– Смерть был там. Стоял на льду. Вы не заметили?

– Нет. Смерть собственной персоной, настоящий?..

– У кромки глетчера. Когда лед треснул, Смерть исчез. Его… ни с кем не спутаешь.

– Представляю. Может, и не представляю; может, это ложь; может, я… а может, и представляю. Теперь, значит, Смерть посылает вас в жилой массив в Кеннингтоне.

– Да.

– К старику?

– Не знаю, – почему-то уклончиво ответил Чарли.

– Вы вручили ему подарок, да? Вы ведь этим занимаетесь?

– Вручил.

– Можно спросить…

– Нет. – Неожиданно жесткий ответ удивил самого Чарли.

Патрик вновь улыбнулся – ничего не значащая, нейтральная улыбка. При виде нее Чарли опять ощутил холод льда, убийственную тяжесть в костях и подумал – интересно, что чувствует Смерть, когда ходит по земле, и что увидит Патрик, когда наконец узрит Смерть?

– Чарли, – сказал Патрик, – меня попросили с вами поговорить. Мои партнеры. Эта история с жилым комплексом, с девушкой и стариком… Все было под контролем, но тут явился вестник Смерти, и… Слушайте, кто это сказал, будто дело несовместимо с удовольствием? Он явно занимался каким-то неправильным делом. Я рад встрече с вами.

– Я тоже.

– Ужин. Пропустим по стаканчику, я с удовольствием познакомлю вас со своими собутыльниками.

– Я не…

– Чарли, мы вместе были на леднике. Пожалуйста. Когда вы представляетесь людям вестником Смерти, как они реагируют?

– По-разному.

– А чаще всего?

– Молодые пугаются больше стариков.

– У вас много друзей? Простите, вопрос бесцеремонный…

– У меня… – Чарли умолк, с улыбкой отвел глаза. – У меня всегда было мало друзей. Но дело, наверное, во мне. Только… во мне.

– Однако ваша работа…

– Пожалуй, с ней заводить друзей немного сложнее, да.

– С вами не хотят общаться? Не представляю.

– Если я звоню, то трубку поднимают.

– Хотя сами не перезванивают.

– Не особо, да.

– Вы знали, что так будет, когда давали согласие на работу?

– Я… Такая цена меня не пугала.

Патрик кивнул, быстро встал, сдернул со спинки кресла пиджак и сунул руки в рукава, поторапливая сам себя.

– Чарли, – провозгласил мистер Фуллер, – я не боюсь ни вас, ни вашей работы. Смерть позвал меня в свидетели, и я пошел. Работа привела вас в Лондон, в Лондоне есть потрясающие рестораны. А теперь – давайте напьемся.

Глава 33

Бар, неяркие лампы над полированными деревянными поверхностями, тускло-желтые нити накала, официанты в белых конторских нарукавниках и черных жилетах, за поясом – белоснежные, никогда не используемые кухонные полотенца.

Алкогольное меню: коктейли с пузырьками, коктейли с дымком, вино эпохи до цифровых технологий, вино с гор, вино из жарких долин. Пиво, сваренное тремя пивоварами на крошечном заводике в лондонском Хокстоне; пиво, сваренное из ягод, вручную собранных женщинами в Швеции. Чарли смотрел в меню и молился, чтобы платил Патрик. Тот достал карту, и Чарли облегченно вздохнул.

Музыка не звучала – она была не нужна.

Очередь, которую Патрик с улыбкой обошел, плотная толпа внутри, звон бокалов, восторг давно не видевшихся друзей, чья дружба сейчас вновь пройдет крещение алкоголем. Флиртующие парочки, какие яркие у тебя глаза, а вокруг радужки – золотистый ободок…

– Зачем тебе на телефоне два розовых помпона? – спросила женщина, сплошные ноги да волосы; каждый идеально завитый локон – ходячая угроза для озонового слоя.

– А ты пощупай, – ответил мужчина, бедра вперед, плечи назад, тело выжидательно выгнуто.

Она так и сделала.

– Ты пощупала мои яйца! – воскликнул он и радостно заулюлюкал собственной хитрости.

Женщина визгливо захихикала: точно некий сумасшедший ученый объединил флейту-пикколо с пулеметом Гатлинга; каждая пуля – начищенный до блеска белый зуб, оружие, из которого стреляют только во время смеха.

Чарли отводил глаза и думал – очень ли невежливо уйти? Сесть в автобус до Далуича, в поезд до Парижа, арендовать машину, уехать подальше, куда угодно, поговорить с женщиной в горах или с мужчиной у моря…

Тут Патрик заметил в дверях трех своих друзей и жизнерадостно им замахал, позвал; они помахали в ответ и заулыбались точно такой же чужой натянутой улыбкой, которая не сходила с лица у Патрика, и заговорили:

– О боже, настоящий вестник Смерти, ничего себе, только я-то представлял вас полностью в черном!

Все захохотали, а Чарли решил, что вот теперь и правда пора напиться в стельку.

Глава 34

Нет, ну да, послушайте…

Мисс Янг, вы сможете задать вопросы в конце встречи.

Я уже задавала! Я писала нашему представителю в парламенте, городским советникам, ходила в жилищное управление, ходила в долбаную библиотеку, искала там долбаное разрешение на строительство…

Мисс Янг…

Послушайте! Пожалуйста-пожалуйста, выслушайте меня. Вы снесете наши дома, дома, где мы живем, и я понимаю, вы на мели, вам нужны денежки, базовые услуги и все такое, но вы представьте, нас таких две тысячи человек, мамы-папы, дети, старики, и все мы там хорошо живем, хорошо ведь, и знаете, работаем рядом и в школу соседнюю ходим, и наша жизнь, мы ее строим, не только работа ведь, а все, что мы делаем, а вы это продадите, и я смотрела – там возведут новые дома…

У нас есть обязательство строить доступное жилье…

Да, но секция сто шесть, которая якобы старая, в ней все поменяли, и застройщикам уже ничего не нужно делать, и вообще, «доступное» в Лондоне стоит полмиллиона, а это недоступно, в смысле, для вас, может, и да, а для меня – нет, и сомневаюсь, что для шестерок, которых вы с собой привели, оно тоже доступно…

Мисс Янг, если вы не начнете вести себя прилично…

Вы нас убиваете. Рушите нашу жизнь. Когда вы своего добьетесь, то потратите на строительство больше денег, чем вы получили от продажи, и жилья станет меньше, и меньше людей смогут его купить, а нам придет конец. Я не знаю, что делать. Меня посылают из отдела в отдел. Никто не берет на себя ответственность, никто не говорит последнего слова. Что нам делать? Что нам, мать вашу, делать?

Глава 35

Голоса.

Обычно голоса очищают, обычно снимают тяжесть с души, но сегодня вечером…

…значит, так, я – женщина, да, я женщина, и я управляю предприятием. Должна признать, когда на руководящую должность у меня претендует женщина, я испытываю сомнения. Испытываю, да, конечно, ведь она может забеременеть – он влюбится, решит завести ребенка, и мне придется оплачивать ей отпуск по беременности и родам, оплачивать отпуск без всяких гарантий, что эта женщина вернется; тогда я временно найму человека на ее место, и как только он все изучит, как только станет полезен, она выйдет на работу, а я теперь буду вынуждена оплачивать страховку временного сотрудника и компенсацию ему за сокращение. Я к чему: если хочешь работать, так работай, но даже та женщина, которая заверяет, что не планирует детей, даже на такую я смотрю и думаю – милочка, однажды ты родишь, и тебе станет плевать на мои нужды, так какой же мне от тебя прок?

По-моему, страховку по беременности выплачивают как-то по-другому…

Я просто высказываю свои мысли по этому поводу. Мысли руководителя фирмы. Я – создатель рабочих мест, я создаю рабочие места…

Беженцы – нет, послушай! – беженцы попадают сюда и ждут от нас заботы. Их не интересует работа, им плевать на трудности, которые испытывает наша страна; беженцы считают, что им положено – именно так, положено! – все, что им здесь дают, а почему? Потому что они страдали. Ну так мы все страдали, у нас в стране люди тоже страдают, и им положено больше, чем вам, уж извините…

(Чарли.)

Бред, полный бред, ты меня прости, но это бред. Они ведь люди, правда? – обычные люди, а женщины… слушай, по какому праву мы судим женщин, ну, всех подчистую, так нет же – согласна? – нет же, судим всех женщин подряд, каждой наклеиваем ярлык «ты родишь, поэтому я тебя не найму». Ну серьезно, господи, у мужиков есть член, и мужики суют этот член в черт-те какие глупости.

(Чарли.)

и с катушек слетают, но я ж не думаю «ты мужчина, ты, может, козел, поэтому я тебя не найму», раз «ты женщина, ты, может, родишь». Сама подумай, что за хрень? Какую хрень мы несем нашим детям, дочерям нашим, моя дочка никогда не дождется равноправия, ведь…

(Чарли!)

Чарли вздрогнул, чуть не расплескал содержимое стакана, поморгал, изобразил осмысленное лицо, увидел усталую улыбку Патрика над барной стойкой, а вокруг Патрика на высоких табуретах – его друзей и знакомых, число которых каким-то образом выросло до семи; они спорили и аккуратно размахивали руками, стараясь выразить свое негодование и при этом не оцарапать друг друга отполированными ногтями.

Патрик ждал, пока Чарли полностью вернется в бар, вернется мыслями из…

…другого места, где гремит гром.

– Вы как? – негромко спросил Патрик. – Вид у вас немножко потерянный.

– Да нет. Извините…

К Чарли повернулась соседка – золотая цепочка-удавка на шее, золотые кольца на пальцах – и спросила:

– А вы что скажете?

– Про?..

– Переселенцев.

– Не знаю даже… О чем конкретно речь?

– Думаете, стоит пускать их в страну? Нет, я понимаю, война, конечно, я понимаю, это очень тяжело, но…

(На границе иракского Курдистана вестница Войны еще раз сфотографировала себя с вождем племени и спросила у него: «Простите, напомните, на чьей вы стороне?» Боевик подождал, пока ему переведут, и в изумлении уставился на вестницу; наконец он ткнул ей в озадаченное лицо указательным пальцем, воскликнул: «Очень смешно!» и пересказал шутку соратникам; те засмеялись, и смех их все гремел, гремел, гремел.)

– По-моему, ты упрощаешь…

– Кто-то же должен принять решение, так? Должен сделать четкий, реальный выбор…

(По стопам вестницы Войны выступает ее начальник. Сегодня он выступает на «Хонде» – единственной машине, которую предложили в аренду в местном аэропорту; Смерть сидит на пассажирском сиденье, ищет на карте север, и там, куда падают тени Войны и Смерти, мир горит.)

– Руководство должно быть четким и понятным. Путаница ни к чему.

(Чарли? Чарли…)

В мужском туалете Чарли прижимал голову к стене, а «Торнадо-3000» («Самая мощная и гигиеничная сушилка для рук в мире!») обдувало ему ладони, рябило и вздымало кожу, точно волны на море. В писсуарах почему-то стоял лед, возле умывальников услужливо ждали баночки с увлажняющим кремом для рук, а тонированные зеркала, отражавшие серое усталое лицо Чарли, были бронзового оттенка – наверное, предлагали клиентам мгновенный загар. Из белых глиняных горшков торчали заботливо расставленные сухие цветы, перевязанные серебристой проволокой, – странная мертвая пародия на японское искусство икебаны.

В туалет вошло двое мужчин.

…раз ему тяжело выполнять эту работу, ничего не поделаешь, придется…

…да, но все же инвалидность, ведь у инвалидов не…

…мне нужно фирмой управлять, нужно деньги зарабатывать, нужно…

В голове застучало, Чарли выскочил из туалета.

Постоял на улице, вдыхая холодный воздух. Слева, на Хеймаркет – рык автомобилей, ждущих проезда через путаницу светофоров на площади Пиккадилли. Ниже – имперская роскошь дворца Сент-Джеймс, особняки и старинное дворянство, офисы, принадлежащие лорду Такому-то, сыну лорда и леди Таких-то, людям, которые жалуются, что в нынешние времена быть аристократом ужасно обременительно, что это очень тяжкий труд. Парикмахеры кинозвезд, костюмы на заказ и начищенные медные пуговицы, пышное убранство, личные водители в черных фуражках и белых перчатках, с острыми стрелками на брюках…

Чарли не хватало воздуха. Он упер руки в большое барное окно, точно бегун после дистанции, и медленно выдохнул через нос, считая от десяти назад. Затем еще раз, и еще, и тут раздался голос:

– Чарли?

Он поднял голову.

Женщина – из друзей Патрика, только Чарли не помнил ее имя – в кремовом брючном костюме, с переброшенным через руку пиджаком и с сигаретой в зубах; высокие каблуки делали женщину еще выше, краска на волосах маскировала наступающую седину, рот растягивала такая же, как у Патрика, привычная дружелюбная улыбка. Хотя нет, не такая же: эта улыбка имела нюансы, она приветствовала незнакомцев, по достоинству оценивала мрачный юмор, изумлялась собственной глупости, вспыхивала гневом, выражала целую гамму чувств – кроме, пожалуй, радости. То была улыбка закоренелого дельца, и Чарли сразу понял, что сам он ни за что не сумеет так улыбнуться.

Чарли выпрямился – смущенный, щеки горят, – попробовал натянуть на лицо что-нибудь соответствующее и потерпел неудачу.

– Простите, я… подышать вышел.

– Вам нехорошо? Сигарету?

Женщина протянула портсигар тисненого золота с инициалами КЛ на крышке. Чарли помедлил – не поддаться ли искушению? – и покачал головой. Он пробовал курить в колледже и каждый раз мучился кашлем и тошнотой, хотя и делал вид, будто, как все Сильные Мужчины, получает удовольствие и чувствует себя прекрасно. Чарли никто не верил, и постепенно сердобольные друзья перестали предлагать ему сигареты.

– Я… я в норме, спасибо. Я… пойду назад, попрощаюсь с Патриком. Уже поздно, а у меня поезд…

Он уже пошел к дверям, но тут женщина сказала:

– Чарли? Можно ведь звать вас Чарли, да?

Он помедлил, шагнул назад. Она возвышалась над ним на несколько дюймов – из-за каблуков; из-за них же тело ее приобрело причудливые изгибы: бедра выдвинулись вперед, плечи ушли назад, подбородок для равновесия припал к груди, женщина напоминала зыбкую синусоиду – каждый участок тела хоть чуточку, да искривлен. Выглядело это не отталкивающе, однако стоять так наверняка было неудобно.

– Вы меня не знаете. – Она с улыбкой положила руку Чарли на плечо, удерживая его на месте. – А вот Патрик мне все о вас рассказал. Давно вы работаете вестником Смерти?

– Чуть больше года.

– Не так уж и давно. Вам нравится?

– Нормально.

– И часто вы видитесь с большой шишкой?

– Нет.

– Вы просто… как же говорил Патрик… приходите первым?

– Именно.

– Любопытно.

Женщина сделала глубокую затяжку, не убирая руки с плеча Чарли. Выдохнула уголком губ, сдула дым от лица Чарли и вновь улыбнулась, по крокодильи ослепительно.

– Моя подруга утверждает, будто она встречала Смерть – видела, как тот держит за руку велосипедиста, которого сбил автобус. По ее словам, Смерть выглядел зловещим, и прекрасным, и страшным, и добрым, и… Через пару недель она выходит замуж, я ей всегда говорила, что она выбирает неподходящих мужчин, но этот… он для нее слишком хорош. Преподает кикбоксинг и производит клапаны для пластиковых труб. Мне он нравится. По-моему, они будут… очень счастливы.

Хорошо это? Или плохо? По голосу женщины не понять.

Очередной выдох, клуб дыма, загашенный окурок, спасибо, ему пора…

– Шеф велел вам совать нос в дела Лонгвью?

Рука на плече, цепкая хватка. Чарли вдруг стало трудно выдерживать взгляд женщины, он отвел глаза, отругал себя за это, вновь посмотрел на нее; откуда-то проросла злость – непонятно, откуда, из глубины.

– Да, – ответил Чарли, голосом твердым и ровным, как плиты под ногами. – Велел.

Затяжка, выдох, тянет время.

– И зачем, по-вашему?

– Надо полагать, затем, что кое-кто умирает.

– Старик?

– Мисс Янг, – с неумышленной резкостью поправил Чарли. – Возможно.

И вновь улыбка, затяжка – на этот раз последняя; окурок на землю, под каблук, рука по-прежнему у Чарли на плече, улыбка шире.

– Бред собачий, – заявила женщина. – Бред. Я говорю, как думаю, такой уж у меня подход, мое время – деньги, мне некогда вести бессмысленные беседы. Патрик хочет сделать все спокойно, мягко, он вечно о таком печется, а я – нет. Меня называют черствой, и хорошо, пусть. Смерть переживает… Да бред же! Знаете, почему бред? Да потому, что от старика требуется всего-навсего переехать. Господи, он ведь не в какой-нибудь знаменитой Мраморной арке живет, нет – в паршивой квартирке в паршивом микрорайончике; пусть берет деньги да перебирается в приличное место, в дом для таких же стариков, к примеру; пусть заплатит там, чтоб за ним хорошо ухаживали, а когда деньги кончатся, пусть сядет на шею государству, как делает все его долбаное окружение.

Слова, сказанные без злобы, неувядающая улыбка, рука у Чарли на плече, пальцы, впивающиеся в кости.

– А девчонка? Какого хрена она до сих пор живет с дедом? Твою ж мать, да сколько ей лет, хватит страдать фигней, возьми ипотеку, шевелись! Меня в ее возрасте уже дважды повышали по службе, и я росла дальше, а ведь за плечами у меня ничего не было – ни денег, ни семейного дома. Но я работала, работала в поте лица, чтобы всего достичь.

Когда Чарли попробовал отойти, женщина крепко сжала его плечо – шелковая блузка скрывала руки тяжелоатлета, – сделала шаг и загородила собою двери.

– Капитализм, – ласково пояснила она, – подразумевает неравенство благосостояний. Я не говорю, будто это справедливо, не говорю, будто это хорошо, но лучшей системы пока не придумали, и благосостояние жильцов Лонгвью – деньги, которые предлагает муниципалитет, – о таком благосостоянии большинство только мечтает, а они нас отфутболивают?

– Нас? – с запинкой переспросил Чарли и, изогнув шею, заглянул женщине в лицо.

– Я руковожу проектом, – ответила она беспечно, словно весенний мотылек; порхнули в воздухе пальцы, охватывая деньги, людей, имеющиеся в ее распоряжении средства, мелочь, такая мелочь. – Жилой комплекс мой, я купила его у муниципалитета для перепродажи, и я продам, продам благодарным покупателям. Да, они будут благодарны – в стране жилищный кризис, вы не в курсе? На каждом этапе, на каждом шаге этого пути найдутся люди, готовые упасть на колени и возблагодарить меня за дальновидность, за похвальные замыслы; те, кому я дам работу; те, кто купит квартиру; фирмы, которые станут обслуживать новых жильцов; муниципалитет – за благоустройство района. Я… – Женщина помолчала, подыскивая слова, облизнула губы. – Я застройщик, и я горжусь этим званием. Строить, созидать – я делаю новое из старого, улучшаю его. Сейчас Лонгвью – паршивое-препаршивое старье; старые понятия, выложенные из старых кирпичей. Мы действуем во благо, я искренне в это верю, и, если ваш шеф, если Смерть хочет вмешаться, тогда передайте ему – пусть поговорит со мной лично, лично. Я не боюсь. Страх – единственное, что удерживает человечество от прогресса, а я… представитель человечества. Вам понятно, Чарли, вестник Смерти? Вы меня понимаете?

Он кивнул – медленно, слов не нашлось.

Непоколебимая улыбка посветлела и стала почти настоящей. Женщина отпустила плечо Чарли, достала портсигар, сунула в рот сигарету, вновь улыбнулась – сигарета дрогнула вверх-вниз – и, едва шевеля губами, добавила:

– У Патрика романтические представления. Он считает, что нужно уважать прошлое и силы природы. Я такими дурацкими мыслями не страдаю.

Серебряная зажигалка, вдох, тлеющий огонек на кончике сигареты.

Чарли молча смотрел на женщину.

– А если Агнес и Иеремия откажутся уйти?

Глаза ее стрельнули в сторону, на лице проступило недоверие.

– Вы что, издеваетесь? Тогда мы снесем дома вокруг них к черту. – Она быстро прокрутила в уме ситуацию, мысль засела в голове и пустила корни; женщина выхватила изо рта сигарету и стала размахивать ею перед лицом Чарли, подчеркивая каждый свой новый аргумент. – Вы в курсе, что они развернули целую кампанию? Не только они – все жильцы. Собрали пятьдесят три тысячи подписей под петицией в защиту домов, подали ее в муниципалитет, попытались добиться ее обсуждения в парламенте, притащили ее в местные газеты, заработали восемьдесят тысяч подписчиков в «Твиттере», подняли шумиху в «Фейсбуке»… И знаете, к чему это привело? Знаете, чем все обернулось в конце концов? Пшиком. Обычным пшиком, мать их. А почему? Да потому, что сделка проведена и обратной силы не имеет; бумаги подписаны, деньги уплачены. Таков закон. Так устроен мир, и никакое коллективное нытье ничего не изменит. Да, вот еще что. Они устроили нам антирекламу, да, и она нас задела, да, доставила нам неприятностей – на один день. Грязь прилипает ровно на день; может, чуть меньше. «Твиттер», «Фейсбук», телевидение, интернет-новости – вы в курсе, сколько времени сегодня держится на новостном сайте любая история, если только это не скандал со знаменитостями? Угадайте. Ну же, угадайте. Три часа. Вот как сильно нас задело. А потом мир сделал оборот, кто-то написал в «Твиттере» что-то новенькое, народ это пустил дальше, и пошло-поехало, и ничего не поменялось. Мир так устроен. Вот вам и власть народа. Хрень, а не власть.

Вестник Смерти молча посмотрел на лицо за двадцать тысяч фунтов и на костюм за десять тысяч, ощутил ногой прикосновение туфли за семьсот фунтов, и вестнику вдруг почудилась фигура за спиной женщины, этой сердитой женщины, чья улыбка напрочь пропала, а губы искривились, обнажив зубы, – почудилась фигура, наблюдавшая издалека, которая покачала головой и пошла прочь.

Чарли посмотрел женщине в глаза и понял, что сказать ему нечего.

(В большом торговом центре перед витриной магазина здорового питания стоит Голод и таращится на гигантские бочки протеиновых коктейлей, смотрит видеоролики из тренажерного зала, вновь переводит взгляд вниз, на пищевые добавки, и чувствует себя в затруднительном положении – она, всадник Апокалипсиса, не знает, что и думать…)

(На берегу Черного моря Война восклицает: «За здоровье!», чокается с капитаном боевого корабля и хихикает в ответ на смущенную капитанскую улыбку, а ветер полощет корабельные вымпелы.)

(В клинике южной Калифорнии Чума многозначительно кивает, обхватив подбородок ладонью, и говорит: «О, я знаю! Я знаю. На вакцинах просто зарабатывают деньги, в конце концов…»)

Возле нищего у колонны Нельсона опускается на корточки Смерть, кладет в шапку несколько монеток и задумчиво спрашивает:

– Вот скажи, изменился ли характер твоей работы с появлением бесконтактных кредитных карт?

Нищий вздрагивает и не отвечает, поскольку его пальто насквозь промочил дождь, и холод пробирает до костей, и никто с ним, попрошайкой, уже давным-давно не заговаривает.

В тот вечер Смерть скакал по земле на бледном коне, подходил к пришвартованному кораблю с босоногими беженцами, колотил в тюремные решетки, подносил химикаты поближе к свету со словами: «Что-то она мутновата», перерезал пуповину новорожденному с тихим шепотом: «С тобой мы увидимся не скоро», держал за руку вдову в холодной постели и хохотал, хохотал, хохотал над пылающим городом, и Чарли промолвил:

– Мне пора домой.

Женщина – ее имени он так и не узнал – вновь с улыбкой, вечной своей улыбкой, словно эти губы никогда ничего другого не делали, вдохнула сигаретный дым.

– Пока-пока, – пропела женщина, глядя в сторону. – Тра-ля-ля и все такое.

Чарли помедлил, подумал возмутиться, рассвирепеть, плюнуть ей в лицо, но лишь повесил голову и побрел прочь.

Глава 36

Я вот жила в Мумбаи, но знаете, там огромная пропасть между…

Париж. Горжусь Парижем, люблю Париж, а для работы он и вовсе…

Канберра. Не были в Канберре? Нет. Остальные тоже не были.

Бирмингем, сообщил вестник Смерти. Но сейчас живу в Лондоне.

Все засмеялись, вестница Голода забарабанила по тарелке палочками для еды. Вестники нечасто собирались вместе, чтобы вот так, вчетвером, но иногда землетрясение, иногда цунами, иногда мятеж, или бомбардировка, или…

– Простите-извините, – сказала вестница Войны. – Да, мне не светит вступить в ваш клуб стихийных бедствий, я пропущу все потопы и лавины… Мосул! Я столько времени провела в иракском Мосуле…

– В той части света теперь заоблачные цены на такси…

– Моя любимая гостиница, очень красивое место, но сейчас…

– Забронировать через «Эйрбиэнби» жилье в Могадишо. Я ответила, нет, оставайтесь с семьей…

– Я вот подумываю о тыле, о доме, – рассуждал вестник Смерти. – О чем-то своем. Чтобы однажды осесть, пустить корни: община, хор, городок с маленькими магазинчиками, все соседи меня знают…

Вновь бурный хохот, Чарли, какой ты смешной, ужасно смешной!

– Тогда в Пекине стоял густейший смог, и я…

– …верблюды, верблюды поразительные существа, вот только…

– Вся беда в том, что под землей есть нефть, так? Как только являются геологи, я понимаю – скоро ждать…

– Я смотрел футбольный матч на Шри-Ланке, – задумчиво тянул Чарли. – И был там один паренек – какой у него удар левой, уму непостижимо.

Позже, когда четверка помахала на прощание конвою ООН и вестница Войны пошла глумиться над представителем российского посольства, тогда вестница Голода опустила ладонь на руку Чарли и произнесла:

– Нужно выбирать, как жить тогда, когда ты живешь, Чарли.

Он стоял смущенный, в глаза бил свет фар отъезжающих грузовиков, на спине была соль, а вокруг – проволочная изгородь; стоял и не отводил взгляда от лица немолодой женщины.

– Давным-давно в Индии юношам велели упорно трудиться, зарабатывать деньги, строить дом, быть воином, быть мужчиной. Затем юноши взрослели, женились и переставали быть воинами, они распахивали поле, собирали фрукты вместе с детьми, учили их охотиться. И лишь когда эти житейские дела подходили к концу, тогда бывшие юноши удалялись в ашрам или в священную рощу и там размышляли над тайнами жизни. Так происходило всегда, бывшие юноши всегда уходили в священное место и всегда несли внутри себя святость. Однако до того, как стать святыми, они были сыновьями и отцами – пока не наступало определенное время. У тебя еще есть время, Чарли. Ты еще можешь выбирать.

Чарли задумался над ответом, но вестница Голода уже заметила знакомого врача-волонтера, которому хотела сказать куда больше.

– Эмми? Эмми, привет, прости, я…

– Который час?

– Прости, я только…

– Господи.

– Прости. Я не… Я кладу трубку.

– Ты меня уже разбудил. Ну, в чем дело, Чарли?

– Я… Не знаю. Я поехал в один жилой комплекс, потом мне позвонили, и мы пили, и там были какие-то люди, и женщина говорила… Я очень устал. Боюсь, я немножко пьян.

– Неужели?

– Прости. Я не хотел… Прости.

– Тебе плохо?

– Пройдет.

– Ага, как же.

– Пройдет, честно, я оклемаюсь.

– Работа доконала?

– Я считал… Кто бы мог подумать, что это обычное… но… Позвоню утром. Я не хотел тебя будить. Я… Я искуплю, я…

– Чарли, слушай, ты…

Тишина в трубке.

Один, без сна, в своей лондонской квартире…

В своей квартире, черт возьми?! Да разве он хоть что-нибудь сделал, чтобы считать ее своей? Диски с музыкой на полу, полок не хватает; комод, забитый футболками неизвестных футбольных клубов, но что еще? Фотографии, картины, царапины на стенах, пятна на ковре, возрастные отметины давно обжитого дома – да пошло оно! – обжитого не им, не здесь, не вестником Смерти…

Один.

Без сна.

В своей лондонской квартире.

Вестник Смерти глазел на скошенные потолки и мерз – а ведь ему казалось, что после льдов Гренландии он не замерзнет больше никогда.

Глава 37

– Я не актер, я мастер перформанса. Традиционный театр пал под натиском денег, корпоративизма и денег. Возьмем Уэст-Энд – одно и то же старье, призванное доставлять зрителям удовольствие, дарить счастье. Театр должен обладать властью, он должен быть инструментом общественных перемен, должен сеять внутри зрителя ростки вопросов – о себе самом, о мире вокруг! Нет, традиционные пьесы такого не делают. Они содержат лишь слова, написанные белыми представителями среднего класса о проблемах белых представителей среднего класса. Слушайте, я в курсе – я из среднего класса, и я белый, зато мне есть что сказать. Нет, платить за вашу работу мне нечем. Нет, никакой сметы нет. Придется вам как-то выкручиваться. Подобную работу делают исключительно из любви.

– …но я не ожидала…

– Если выбирать, куда вложить деньги – в спонсирование театра или в строительство очередной больницы, – выбор предсказуем, правда?

– Мой голос и есть мой инструмент!

– Ты, наверное, просто не умеешь.

– Девушка, вы – осветитель? Нет, я ничего не понимаю в освещении. Само собой, вы сделаете все великолепно, и я доверяю вашему высокому профессионализму и ценю ваше мнение. В общем, я тут записал, чего мы в точности хотим, а мой кузен расскажет вам, как…

– Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла…

– Лично я в ролевых играх – гибрид вора с магом: специализируюсь на коротких мечах и полностью прокачиваю школу стихий. Занятие шикарное, ужасно веселое и выглядит красиво, но разве это искусство?

Глава 38

В жилой комплекс Лонгвью накануне сноса явились приставы. Они вытащили мебель и сгрудили ее перед входом – всю, кроме кровати; та не уместилась на тротуаре, и ее швырнули прямо на дорогу. Приставы разбили картину – не нарочно, им просто было лень нести аккуратно – и расколотили несколько тарелок, а еще уронили скоросшиватель, и из него белыми голубиными перьями выпорхнули в небо школьные сочинения Агнес. Иеремия молча сидел на старом диване под кухонным окном. Агнес вопила и рыдала, и в конечном итоге приставы вызвали полицию. К чести копов, те были потрясены, искренне потрясены увиденным, но поделать ничего не могли, закон есть закон. Женщина-полицейский присела рядом с Агнес, когда у той уже не осталось сил буянить, и сказала:

– Послушай, милая, давай наймем грузовик, подумаем, куда отвезти ваши вещи, устроим вас в гостиницу и…

Агнес Янг подняла глаза на лицо фараонши, легавой, законницы – и на мгновенье почти сумела разглядеть в ней человека; но тут форма затмила все, и Агнес вновь опустила глаза, не произнеся ни слова, поэтому полицейская подошла к Иеремии, и вдвоем они сперва наняли грузовик с водителем (грабитель потребовал пятьдесят фунтов сверху за отсутствие нормального места для парковки), нашли на каком-то складе свободное помещение (не самые страшные цены) и сняли на ночь гостиничный номер, после чего Иеремия подбил сегодняшние расходы на клочке бумаги и покачал головой:

– Мне положено всего семьдесят два фунта в неделю… Их теперь отберут, раз я получил деньги за квартиру?

Полицейская точно не знала. Вдруг и правда отберут? Вдруг теперь, когда у Иеремии есть сбережения, но нет крыши над головой, правительство перестанет заботиться о старике?

Мир сделал оборот.

В клубе, неподалеку от правительственной резиденции на Уайтхолл, Голод звякнула бокалом о бокал – бледное шампанское плеснуло о края – и заметила:

– По большому счету, зачем нужно правительство? Оно не обязано заботиться о людях, оно же не нянька, что за старомодные взгляды…

В заброшенном автомобильном складе за Барьером Темзы – там, где река уступала место болоту, – Чума насвистывала и выводила бессмысленные закорючки в мягком иле, а спички никак не желали загораться в пустой металлической бочке, и серые лица жались от холода ближе друг к другу.

В двух улицах от Кремля, в недавно открывшемся кафе быстрого питания – исключительно русская кухня, никакой западной дряни – Война поплотнее завернул в блин грибную начинку, хмыкнул и пробормотал себе под нос:

– Как аукнется…

На обзорной галерее в здании английского парламента сидел Смерть и слушал заместителя министра.

– Наш парламент уже многое сделал для борьбы с расточительством. Двенадцать миллиардов фунтов на пособия для трудоспособного населения; двенадцать миллиардов фунтов – именно столько необходимо возместить для обеспечения других, жизненно важных сфер. Молодежи следует найти работу; мы должны прекратить поддержку так называемых претендентов на инвалидность и на жилищные субсидии, если требования этих претендентов не обоснованы; новое поколение обязано научиться давать, а не брать, и я заявляю…

Смерть тихонько кивал собственным мыслям и вспоминал, как давным-давно он тоже сидел на обзорной галерее – пусть и в другом здании, стоявшем раньше на этом месте[3], – и слушал…

– Человеческое воображение не в силах постичь столь огромного страдания, втиснутого в столь малое пространство… впрочем, дабы не слишком полагаться на одни только описания, я обращаю внимание Палаты на свидетельство, с надежностью которого не поспоришь. Смерть, бесспорно, свидетель надежный… смертность около пятидесяти процентов, и это среди негров, которых (как скот) покупают лишь здоровыми – умом и телом… Торговлю, основанную на грехе и беззаконии, необходимо упразднить… Будь что будет, но отныне я не найду покоя, пока не положу рабству конец.

Смерть тогда тоже приходил послушать Уильяма Уилберфорса; в тот день, когда рабство в Британской империи наконец отменили, Уилберфорс плакал, его сторонники ликовали, а Смерть с радостью исполнял свои обязанности; тот день был посвящен служению идее, он перевернул мир, и аболиционисты подняли голову и узрели на галерее Смерть, но не испытали страха, а улыбнулись.

Война, слегка навеселе, нетвердо бредет по ночным улицам Триполи, вскидывает пустой стакан к небу и напевает:

– Как аукнется… так и откликнется… как аукнется… так и откликнется…

В Лондоне Агнес и Иеремия Янги стояли перед своим бывшим домом, пока в фургон грузили последнюю мебель, и глядели в никуда, избегая смотреть друг на друга. Приставы дождались замены замка, на прощанье вежливо кивнули старику с внучкой и исчезли.

Двор опустел.

У Агнес больше не осталось слез, у Иеремии осталось мало – совсем мало – сил. Янги молча доехали в грузовике до склада; водитель отказался им помочь, зато девушка, которая работала здесь лишь пару месяцев – работала, чтобы платить за учебу, – узнала Янгов. Она позвала напарника – тот был в нее влюблен и все ждал, когда же парень этой девушки бросит ее окончательно, – и они дружно перетащили земные богатства Янгов в бокс в глубине здания, бывшего когда-то гаражом. Закончив, ребята вручили Агнес ключ от навесного замка, «забыли» внести в счет дополнительные услуги и пошли закрывать склад на ночь.

Садилось солнце, Агнес и Иеремия одиноко торчали посреди оживленной улицы; в правой руке Агнес сжимала небольшую сумку с запасными трусиками, мобильным телефоном, зубной щеткой, дедушкиной бритвой и кремом для бритья. Идти Янгам было некуда.

– Простите…

На углу улицы стоял вестник Смерти, позади него на светофоре рычал автобус, а впереди деловито скакал одноногий голубь. Под мышкой у вестника был зонт на случай дождя, спину вестник держал прямо, а пятки – вместе. Янги молча уставились на это явление в сгущающейся темноте.

Зачем он здесь?

Он и сам толком не знает.

– Я приехал в Лонгвью, но вы уже… зато я встретил полицейскую, спросил про вас, и она сказала, что вы… поэтому я пришел узнать… – Чарли замер, посмотрел под ноги, затем вскинул голову и попробовал еще раз. – Я тут не по работе. Это не… Одна женщина заявила мне, будто… Послушайте, завтра я еду поездом за границу, меня не будет недели три как минимум. У меня есть квартира, она… она небольшая, но… Когда я возвращаюсь домой, там всегда очень холодно – по крайней мере, мне так кажется. Я, понимаете, хочу сказать… если вам негде жить…

Чарли умолк. Он изучал собственные ноги, а Агнес с дедушкой изучали Чарли.

Наконец он поднял глаза, и в них впервые мелькнула каменная решимость, а в голосе прозвучало воодушевление.

– Хоть что-то по-человечески. Хоть что-то по-хорошему. Если хотите, то мой дом – ваш.

Агнес посмотрела на Иеремию, Иеремия посмотрел на Агнес.

Целую минуту на языке у Агнес вертелись слова – да пошел ты, не нужна нам твоя жалость, нахрен такой мир нахрен мир нахрен нахрен нахрен нахрен НАХРЕН, – вот только дедушка, который любил Агнес и растил ее после смерти мамы, который боролся из последних сил… он стал таким старым, постарел за одну неделю… дедушке было холодно, ноги его едва держали. Агнес посмотрела на вестника Смерти и подумала – ему, наверное, тоже страшно, и он, похоже, сам не знает, что делает и что говорит, но для него это важно, куда важнее всех сказанных им слов, – поэтому она коротко кивнула и выдавила:

– Да. Хорошо. Спасибо.

Чарли в ответ тоже кивнул, и троица молча побрела в ночь.

Глава 39

– Чарли…

– Сага…

– Я не…

– Мне просто нужен ваш совет.

– Думаешь, я…

– Я не хочу переходить границы, но это вроде бы и не…

– Ты свободный человек!

– В рамках…

– Работа – всего лишь работа. Ты ведь сам знаешь. Работа – всего лишь работа.

– Как вестница Смерти, вы… Когда вы выполняли мою работу, вы хоть раз…

– Ну конечно. Конечно. Она не возражала. Ты просто человек. Чарли? Что ты сделал?

– Старик и внучка.

– А, классика. Прямо-таки клише! Юность, старость, твое сердце кровоточило при виде…

– Нет. Нет, не так. Просто… Ну, может, и так. В Гренландии провалился лед, и человек умер, и я ощутил себя песчинкой. Что может один человек? А тут… Германия приняла миллион беженцев, их встречали цветами и едой, старухи уступали свои дома, чужие люди звали к себе ночевать, без всякой задней мысли, а потом в Кельне, на Новый год…

– Ты расстроен.

– Нет. Не…

– Работа?

– Волноваться о работе глупо.

– Глупо, да, глупо. С другой стороны, Чарли, эта работа – жизнь.

– Жи…

– Жизнь, да, именно. Ты вестник Смерти, ты выступаешь первым, до смерти, а ведь до смерти идет жизнь. Твоя задача – приветствовать жизнь, выказывать ей почтение. Было бы нелепо, даже неприлично, если бы ты не почитал жизнь. Что за музыка у тебя играет?

– Что? А… Хор из университета СОАС, международная музыка, африканская, азиатская, нерелигиозный хор, они на Рождество…

– Чарли, ты – мост. Ты соединяешь жизнь со смертью, иногда в буквальном смысле. И ты человек, это очень важно – это самое важное. Ты видишь человеческое во всем, что делаешь. Иначе ты не выкажешь живым того почтения, которое уготовано им самой Смертью. Заботиться и сострадать – это по-человечески.

– Значит, я зря?..

– Да.

– И можно…

– Без вопросов.

– Но почему сейчас? В самом начале, когда умирала мама Сакинай, тогда… У меня не возникало желания ее спасти – дурацкое слово, «спасти». Простите, вы, наверное, считаете меня…

– Просто для нее настало время, и она не испытывала страха.

– Да. Думаю, не испытывала.

– А те, кому ты помог сегодня?

– Их время еще не настало. Оно… не настало.

– Несправедливость – ее ты тоже встретишь. Иногда в автобусе, который слетает с дороги, полным-полно детей. Тебе придется их навещать, да, и ты не сможешь уберечь ледник, которому пришла пора растаять.

– Я… я понимаю. Только в этот раз… вдруг мелькнула мысль… будто я сумею помочь.

– И хорошо. Тебе кажется, что такая малость погоды не делает, а она делает. Один человек тоже делает погоду.

– Спасибо. Я думал… спасибо вам.

– Пожалуйста, Чарли. Пожалуйста.

В квартире в Далуиче сидят трое и смотрят телевизор.

Они слышат… все трое смотрят одно и то же, но слышат разное. Иеремия Янг – уже в полусне, голова склонена набок – громко дышит носом и улавливает…

– …откладывая яйца, морская черепаха знает: далеко не все ее детеныши доберутся до безопасного океана. Она закапывает выводок и ползет назад в темноте той же дорогой, спешит к воде, пока не начался отлив…

Агнес Янг завтра на работу, которую Агнес боится потерять, ведь она часто бывает не в духе, рассеянна, вспыльчива и порой опаздывает в магазин – однако Агнес ничего не говорит, не хочет никого волновать, короче… это ее проблемы, ее геморрой, и точка. Агнес Янг смотрит телевизор и слышит…

– Отыщут ли они в этом райском уголке настоящую любовь, или их виноград окажется зелен? Смотрите после перерыва: наши очаровательные пары катаются на водных мотоциклах: «Ужас, я чуть не умерла!»… и совершают восхождение на гору, где их ждет романтическая фотосессия: «О боже! Как… как… ого, боже мой, какая красотища!»… А еще мы узнаем тайну Здоровяка Джоша! Не переключайтесь…

Вестник Смерти сидит рядом с этой странной парочкой на тесном диване, смотрит телевизор и слышит лишь торжественные голоса, летящие ввысь; и удовлетворенно улыбается.

Часть IV. Крысы

Глава 40

– Вместе на кофе – нет, это было бы неприлично. Я замужняя женщина, а кофе с посторонним мужчиной может завести неизвестно куда. Нет-нет, с вами никуда не заведет, но мало ли, лучше не рисковать. Да, именно так и нужно – не рисковать, ничего сложного.

– Зачем издеваться над собственным телом? Зачем набивать на нем рисунок? Это ведь навсегда. Я такого не понимаю; по-моему, это неправильно, ну честное слово – неправильно…

– Значит, шестьдесят фунтов за членство, еще двадцать в неделю за личного тренера, ну и где-то тридцать пять на разные прибамбасы; дальше – пятьдесят фунтов раз в две недели на прическу и ногти, сколько там выходит… И не говори, зато мне хорошо, да, зато я – не пустое место, я что-то значу.

– …а он потом: «Я фотки в инет выложу», а я ему: «Плевать, ты на них тоже есть, чмо», а он: «Плати», а я ему просто в лицо посмеялась, да пошло оно, ну в самом деле, это же мое тело, только мое…

– Если я захожу на мужскую половину, то сижу за ширмой, а если мужчина заходит на женскую половину, он тоже должен сидеть за ширмой. Ну да, ведь защитные меры, они же и для тех, и для других…

– Так вот. Фотографии. Безусловно, они производят на наших клиентов плохое впечатление.

– Четыре с половиной тысячи долларов донору, плюс паспортные издержки, затем посредник в Саудовской Аравии, он берет долю и организовывает транспортировку к реципиенту, который обычно платит около семидесяти двух тысяч долларов за подходящую почку…

– Процитирую одного белого покойника: «Общество состоит не из индивидов, а из тех связей и отношений, в которых эти индивиды находятся друг к другу». Я тебе потом рассекречу, кто это сказал…

– По-моему, деньги – не худшее мерило ценности человека в обществе. Серьезно, ну а какой другой критерий использовать?

Глава 41

Вестник Смерти и вестница Войны встретились в международном аэропорту Эсенбога.

– Чарли! – пропела вестница Войны при виде Чарли, который бродил по залам вылета в поисках фонтанчика с водой или чашки чая.

– Марион? Откуда ты… – неопределенный взмах руки.

Аэропорт Эсенбога, возведенный для разгрузки Анкары, походил на любой другой международный аэропорт: стеклянные потолки, белые полы, эскалаторы, оранжевые буквы на электрических табло, одни и те же магазины, продающие одну и ту же одежду, один и тот же кофе, одни и те же надувные подушки на шею, одни и те же навесные замки на чемодан, сбивающиеся ударом молотка. Прилет, вылет, прилет, вылет – порой собственная жизнь напоминала Чарли сплошной зал ожидания.

– Бегу на тысяча семьсот четырнадцатый рейс до Варшавы; очередной кошмарный вояж – Украина, Беларусь, Балтийское море, ну ты в курсе. – Марион поцеловала Чарли в обе щеки. Ее выцветшие каштаново-пепельные волосы были собраны наверх, бежевые льняные брюки помяты с дороги. – Пришлось остановиться в Анкаре, посетить марш мира; курды, турки, турки, курды, конца-края этому нет. Я добиралась через сектор Газа, Египет, Ливию – все, как всегда. Ночевала в привычных отелях, сервис там стал хуже некуда – туристическая индустрия умирает, поверь. А ты куда? Не в Судан опять?

– Нет, в Сирию; возможно, в Ирак.

– Жуть! Была ведь такая красота, такая красота, а теперь… Ты ездил в Пальмиру?

– Да, ездил.

– Вот как повернулось!.. Ладно, все, спешу-спешу-спешу, передавай от меня привет древнему городу!

Вестница Войны помчала в другую сторону, а Чарли продолжил поиски вожделенного чая.

Глава 42

Чарли познакомился с Касимом Джахани, когда войне в Сирии шел лишь второй или третий месяц, а сам Чарли был новичком в должности. Он тогда летел от мамы Сакинай в Турцию, и душу его переполняло беспокойное, суетливое волнение; Чарли стоял в очереди на паспортном контроле, разглядывал людей и думал – если бы они знали, если бы чувствовали, какую важную работу он, Чарли, делает, какие судьбоносные у него обязанности…

Плакали дети, ворчали путешественники, люди не смотрели друг другу в глаза, и никто, кроме самого Чарли, не сознавал грандиозности его работы.

В начале карьеры Чарли, конечно, подозревал, что ему предстоят поездки в военные зоны, но это его не пугало. Даже наоборот, привлекало, манило возможностью самому увидеть то, что не попадало в новостные кинохроники; самому услышать голоса, которые никто не обрабатывал, не урезал до нескольких слов, призванных пояснить суть конфликта не терпящему сложностей зрителю; и да, Чарли хотел однажды вернуться, посмотреть в глаза друзьям – далеким, почти забытым друзьям – и сказать: я там был, я видел, увиденное меня изменило, но я выдержал, представьте себе.

Чарли тогда и в голову не приходило, что сам он может пострадать. Не станет же Смерть посылать своего вестника на гибель? Сомнения возникли позже – после ледника.

В ту пору, когда Чарли пересекал еще не закрытую границу с Сирией, война была по большей части гражданской, хотя она стремительно перерастала в нечто другое – нечто, не имевшее названия. Уже падали на гражданских кассетные бомбы, уже подрывали себя возле полицейских участков террористы-смертники, и прятались в толпе школьников вооруженные люди, а танки обстреливали дома со спящими жителями; улицы превращались в руины, их заволакивало дымом, и все труднее было понять, что есть что, и кто убивает кого – а уж тем более, почему.

«Гражданское население» – интересный речевой оборот, думал Чарли, разъезжая по городам северной Сирии в поисках своей добычи. Два слова, которые никак не вмещают в себя старух в очереди за яйцами, аромат зиры из кухонь; детвору, играющую в гляделки со своенравными бездомными кошками; классы, где утром преподают историю, а днем учат правилам поведения во время бомбардировки. Оборот «гражданское население», по мнению Чарли, подразумевал страну, в которой все замерло, застыло – словно люди, все до единого, с началом войны приросли к месту в ожидании конца.

Термин «гражданское население» не вмещал в себя…

– Ты любишь футбол? Я обожаю! Люблю «Арсенал». «Арсенальцы» лучше всех. Только вечно позорятся в Лиге чемпионов. Истинные англичане – парочка сильных игроков, куча работяг и чайники в пенальти!

Это и есть война? – спрашивал себя Чарли, когда на окраине Алеппо покупал футболку у сияющего тренера команды по мини-футболу. Вот это и имеется в виду под «гражданским населением»?

– Бомбят нас, пожалуй, не очень сильно, но вот дети – они уже девять месяцев улицы не видели. Дети живут в спальне, кухне и ванной. Я разрешаю им подольше смотреть телевизор, когда электричество есть. А как иначе? Хоть мне это и не нравится.

Тогда, в прошлом, до ледника и до лондонского дождя, в прошлом, когда гуманитарные организации еще рисковали переходить сирийско-турецкую и ливанско-сирийскую границы, Чарли затесался в гуманитарный конвой на переходе между турецким Акчакале и сирийским Телль-Абьядом, где до сих пор красовалось горделивое лицо знаменитого сирийского лидера, а у высокой желтой стены с колючей проволокой стояли грузовики и ждали, пока их досмотрят вооруженные люди с собаками. Тогда – в первый и последний раз – Чарли на вопрос пограничника о работе назвался санитаром и показал фальшивое письмо, которое вызывало у Чарли постоянное чувство вины, пробуждало угрызения совести за то, что он своим липовым паспортом, липовым именем и жутким сирийским диалектом арабского бесчестит благородную миссию.

Чарли и представить себе не мог, что он станет путешествовать не как вестник Смерти, что будет вынужден лгать. Но, как пояснили в Милтон-Кинс…

– Вам не везде рады. Кое-где просто не понимают важности вашей работы, милый.

Он ждал, что его тут же арестуют, однако солдаты глянули в письмо, в паспорт, переписали из обоих документов по паре слов на мятый листок бумаги и махнули «проходи». Чарли забрался назад в высокую кабину грузовика и прижал к груди свою ношу – детское питание, – а водитель дернул подбородком и произнес на ломаном английском:

– Теперь увидишь Сирия, да?

Чарли молча кивнул; он боялся заговорить, пока двигатель не зарычит во всю мощь, пока грузовик не рванет прочь от пыльного лагеря, не обогнет прерывистую границу и не покатит дальше по дороге.

Мимо в облаке коричневатой пыли пролетал мир, там и тут мелькали прямоугольные поля, на них тянулись к солнцу неприхотливые серо-зеленые растения, и Чарли, глядя за окно, вновь не мог поверить, что в этой стране идет война. Дорога достигла речной долины, деревья стали величавей и раскидистей; между полями и жмущимися к воде садами вырастали города, там продавали кока-колу и бензин на заправках. Чарли жмурил глаза от яркого солнца, вдыхал выхлопные запахи автострады и дым горящей древесины и думал, что он, наверное, ехал бы вот так вечно, по этой бесконечной дороге на юг.

Потом начались контрольно-пропускные пункты, а машин стало меньше. На некоторых КПП стояли полицейские, бородачи с автоматом Калашникова на животе, они изучали паспорт Чарли, его письма и реагировали по-разному: кто равнодушно, кто злобно. На очередном КПП мужчина с автоматом поставил Чарли к борту грузовика и стал орать, просто орать на Чарли. Бородач орал, а Чарли нервно поглядывал на водителя – хотел уловить, представляют ли эти непонятные вопли-слова настоящую угрозу.

Наконец бородач плюнул Чарли под ноги и отпустил его.

На другом КПП солдат заглянул Чарли в паспорт и воскликнул на превосходном французском:

– О, вы из Парижа!

– Да, – на том же языке солгал Чарли и мысленно взмолился, чтобы его не выдал английский акцент. – Из Парижа.

– Люблю Париж, я учился в Сорбонне, о, какие были времена, какие чудесные времена, река, люди, язык, говорить на этом языке – такое удовольствие…

Он потряс Чарли руку: если возникнут проблемы, любые проблемы, просто назовите мое имя…

…отпустил их.

Отъехав на несколько миль по пыльной безлюдной дороге, Чарли спросил у своего спутника:

– Как его зовут?

Водитель пожал плечами; он не обратил внимания.

Первый встреченный на пути блокпост мятежников возвели вовсе не мятежники, а ополченцы из городка в нескольких милях от главной дороги, чумазые мужчины с косматыми бородами и разномастным оружием – охотничьими винтовками, пистолетами, даже с диковинными топорами.

Вниз, вниз, показали бородачи, и Чарли с водителем вылезли из грузовика. Солнце уже садилось, дневной жар таял в жужжании насекомых. Чарли предъявил паспорт, рассказал свою легенду, а старший ополченец, седовласый мужчина с шелковистой кожей, фыркнул:

– Нет. Ты обманщик. Уезжай домой.

Чарли помялся, начал сначала – медик, миссия, еду в…

– Не нужна нам твоя медицина, уезжай домой!

Он нерешительно помедлил, глянул на водителя, который по-прежнему не обращал ни на что внимания, и произнес:

– Я вестник Смерти.

Понадобился перевод, водитель наконец ожил, на одном дыхании выпалил несколько слов, от которых бородачи в ужасе оцепенели, покрепче стиснули оружие и в гаснущем свете дня уставились на Чарли новыми глазами. Помолчав, командир велел:

– Пошли, пошли-пошли-пошли!

Чарли на ватных ногах проследовал за ним – видимо, в штаб ополченцев; в прошлой жизни здесь был то ли бар, то ли кафе, телевизор на стене до сих пор ловил слабый зернистый сигнал из Турции: футбольные матчи, мыльные оперы про козни османского двора.

– Ты меня не любил! – возопила женщина с экрана; тусклого лица было не разглядеть из-за помех. – Ты просто хотел стать визирем!

– Сядь-сядь-сядь-сядь!

Чарли сел – руки на коленях, спина неподвижная, прямая. Туда-сюда ходили мужчины.

– Ах ты развратница! Волчица! Он никогда не станет твоим, никогда!

Через время явился водитель грузовика и, пожав плечами, положил к ногам Чарли его тощую сумку.

– Удачи, – пожелал водитель и протянул мясистую, испещренную пятнами руку.

Чарли пожал ее, пробормотал что-то в ответ и сел ждать.

– Австрийский монарх слаб, а в советниках у него – трусливые…

Темнота стала гуще; электричество пропало, но снующие по комнате мужчины даже не вздохнули. Зажгли свечи, включили фонари, кто-то продолжил работать на ноутбуке. Спустя еще какое-то время в штаб шагнул командир, увидел Чарли и вроде бы удивился тому, что «гость» до сих пор тут.

– Смерть? – спросил ополченец. – Пошли-пошли-пошли! За мной.

Чарли пошел.

Ночная улица, за окнами – ни огонька, над головой – яркие звезды. Чарли ощущал прохладный свежий ветер с гор, слышал лай собак из темноты, видел редкие огоньки фар внизу, в долине.

Командир, раздраженный медлительностью Чарли, втащил его за рукав в дом. Там их встретила женщина в хиджабе – во рту у нее осталось лишь пять зубов, – просияла улыбкой при виде Чарли и жестом пригласила внутрь. По скрипучим ступенькам – в комнату с запахом дезодоранта; в углу – письменный стол, на полу – тряпки, пустая кровать в неярком свете свечей. Мятые простыни беспорядочно сбились, комната пропахла человеческим жильем; однако на кровати лежали подушки, а час был поздний, поэтому Чарли, прямо в одежде, с благодарной улыбкой свернулся калачиком под одеялом. Через три часа подросток, обитавший в этой комнате, пришел домой, обнаружил крепко спящего Чарли, тихонько ругнулся и залез под одеяло к вестнику Смерти; тот заворочался, но из сна не вынырнул.

В звездной ночи не спит Война.

Он небрежно опускается на табурет в кабинете в Дамаске, выбирает косточки из граната, слушает, как полководцы в изящной парче все спорят, спорят, и молчит – лишь временами роняет:

– Продолжайте, господа.

Высоко в горах, где курды ждут – и всегда ждали – возможности писать законы на своем языке, Война наблюдает за восходом луны; наблюдает вместе с мальчиком, которому сегодня наконец-то дали в руки оружие; Война гладит парня по голове и обещает:

– Завтра все изменится навсегда.

В Ливане Война шепчет старым бойцам «Хезболлы» – суровым мужчинам, которые когда-то противостояли Израилю, – а те слушают в тишине; им знакомы слова этого чужака, ведь те же самые слова, плюс-минус несколько имен, Война говорит молчаливым разведчикам «Моссада» в Тель-Авиве – те вертят в пальцах шариковые ручки и разглядывают лежащую на столе карту, на которой дремлет у моря беспокойный город.

В горах к северу от Тегерана, в долинах, куда обычно доходят только козы, Война карабкается сквозь тьму вместе с людьми в масках и очках ночного видения; замирает, когда замирают эти люди, повелительным жестом вскидывает кулак, указывает пальцем направление и спешит дальше в ночь.

Война закуривает сигарету под окнами западного крыла Белого дома в Вашингтоне, сотрудники в кабинетах поводят носом и гадают, кто посмел, а никотиновые страдальцы жадно вздыхают о дозе и вновь склоняют голову к монитору.

Война забирает молоток из рук мужчины, который только что заколотил ящик со снарядами для зенитного комплекса «Бук», и спрашивает:

– За сколько минут такая ракета наберет высоту в тридцать пять тысяч футов?

Пристыженный мужчина молчит.

Война едет в кузове пикапа вместе с воинами племени и ликующе пускает пулеметные очереди в небо.

Война мягко нашептывает сны президенту, пока тот, сытый, дремлет между шелковыми простынями.

Война стоит в дозоре на холодной границе Кашмира, выдыхает морозный пар.

Война сидит на корточках на тропе в джунглях и спрашивает, этой ли дорогой прошли беженцы.

Война кричит о свободе.

Война оплакивает террор.

Войну призывало столько людей! Мужчины, сильные мужчины, которых воспитывали сильными, – сколько их надевало доспехи и обнажало кровавый меч, сколько падало на колени посреди залитого кровью поля и проклинало бессмертное божество. А Война, безусловно, создание компанейское; когда его зовут, он приходит, вот только, даже придя на зов, Война вряд ли проявит покорность.

Голод и Чума сгорают от нетерпения; они тоже желают отхватить кусок пирога.

Присоединяйтесь, отвечает Война. Места хватит.

Повеселимся.

Глава 43

Чарли проснулся от того, что лежавший с ним в одной постели подросток отвоевал себе все одеяло.

Сперва Чарли не понял, где он. При свете дня комната напоминала маленькую диковинную гробницу, усыпанную чьей-то одеждой. Чарли был в неизвестной земле, рядом с неизвестным телом; он отпрянул в изумлении и непонимающе уставился на спящего мальчика.

За окном спальни кудахтали куры, ревел мотор, тормозил и ехал дальше грузовик. Вестник Смерти медленно отполз к краю постели, стараясь не потревожить мальчика, подхватил сумку и выскользнул за дверь.

Дом был полон спящих. Прежнюю гостиную устилали тюфяки и спальные мешки, даже в кухне на полу лежали двое мальчишек-подростков – лежали рядом, как любовники. Во сне кто-то прижимал к себе оружие, точно плюшевого мишку; кто-то напоминал морскую звезду: носки смотрят в потолок, руки широко раскинуты, губы дрожат от могучего храпа, сотрясающего тело. Чарли пробрался к выходу, отыскал свою обувь в куче грязных ботинок и жестких сандалий, вышел на улицу.

На перевернутом деревянном ящике сидел мужчина с винтовкой между колен. Увидев Чарли, он кивнул, но без улыбки.

С белесого неба, покрытого над горизонтом коричневатыми пятнами, припекало утреннее солнце, а Чарли некуда было идти.

Завтрак: лепешка и растворимый кофе.

Мужчины открывали глаза, мужчины разминали ноги, мужчины брались за дело. Одни – с большим энтузиазмом. Другие нерешительно ходили кругами и, похоже, гадали, в чем же оно состоит, их дело. В защите поселения, это понятно, но от кого? От других ополченцев? От правительства? От повстанцев?

– Мы на стороне бесперебойного электроснабжения и чистой проточной воды, – пояснил один мужчина, который в прошлой жизни работал кровельщиком, а сейчас, к собственному удивлению, командовал двадцатью людьми. – Мы на стороне хороших школ и достойной медицины.

– Кто же вам все это даст? – спросил Чарли.

Собеседник пожал плечами.

– Мы защищаем то, что имеем.

Чуть погодя Чарли купил у кого-то футболку неизвестной футбольной команды из Алеппо.

Еще через время к Чарли подошла девочка, лицо которой скрывала чадра, девочка лет двенадцати-тринадцати, она привела с собой девятилетнего брата и попросила поболтать с ней на английском. Девочка хотела стать дипломатом, когда вырастет, и путешествовать по миру. Брат же хотел стать актером; каждый раз, когда он об этом заявлял, сестра шлепала его по рукам и шипела:

– Не смей такого говорить!

Английский она знала хорошо, и они проболтали до тех пор, пока их не застукала мать ребят; она с криками погнала девочку домой и волком посмотрела на Чарли, а тот сел на бетонный блок и стал ждать.

В полдень показалась машина. Она мчала по середине дороги, взметая облако желтой пыли. Грязь на лобовом стекле была счищена полукругом, перегревшийся двигатель визжал. Машина затормозила возле Чарли, из нее выскочил мужчина. Женщина в солнцезащитных очках осталась на пассажирском сиденье.

– Вы! – на чистом, живом английском вскричал мужчина. – Вы вестник Смерти?

– Верно.

– Меня зовут Касим Джахани! Это меня вы ищете! – Он вскинул прямые руки на уровень плеч и покачал ими туда-сюда, словно проверяя на прочность невидимую бечевку. – Уррааа!

Они сели по-турецки под сенью гранатового дерева. Касим, брюнет с нестрижеными прямыми волосами и блестящими глазками над внушительным орлиным носом, одетый в пыльную полосатую рубашку и линялые голубые джинсы, тараторил со скоростью ста слов в минуту.

– …и тут я слышу, вестник Смерти, ко мне, что я натворил, думаю, ну я же вроде не болен – у меня жена врач, – она говорит, ты не болен, но это ж вестник Смерти, и может, вранье все, может, шутка, устроил кто-то розыгрыш, ха-ха-ха, ан нет, вы и правда приехали ко мне, поэтому, если я умру – а я надеюсь, что нет, – но если все-таки умру, то я хочу спросить, это ради благого дела?

Чарли хотел ответить – хотя не знал, что именно; такое было не в его компетенции, – когда Касим затараторил вновь:

– Потом я решил – наверное, не важно, благое дело или нет; наверное, во мне просто эгоизм говорит, эго-эго-эго, и все же зачем вестник ко мне пришел? Смерть приходит ко всем, но вестник… Я что, особенный? Не знаю, хочу ли я быть таким особенным, таким особенным, только вы здесь, и вы настоящий, странный, но самый настоящий, и…

Он внезапно умолк, склонил голову набок и спросил:

– Я стану великомучеником?

Чарли подождал продолжения, однако Касим, судя по всему, действительно хотел услышать ответ, поэтому Чарли уложил руки ладонями вверх на скрещенные ноги, глубоко вздохнул и начал:

– Иногда меня посылают в качестве последней любезности, а иногда – в качестве предупреждения…

– Мы воюем с собственным правительством, – хохотнул собеседник. – Считайте, что мы предупреждены!

– …еще меня иногда посылают ради… ради идеи, а также ради человека, который эту идею воплощает.

– Идеи? Какой идеи?

– Ну… Я ездил к женщине, которая была последней носительницей своего языка…

– О! Такое бесценно!

– А до того я посетил Западный берег реки Иордан…

– Страшное дело, израильтяне…

– …вместе с предыдущей вестницей. Я наблюдал, как она выполняет свое последнее задание. Там я повстречал израильский оркестр, который играл с палестинцами.

– Понятно! Бывают и хорошие евреи, люди есть люди, иногда мы про это забываем.

– Оркестром руководил дирижер из Хайфы. Каждую неделю еврейские музыканты отправлялись через пограничные блокпосты в Рамаллу. Израильтянам было легче пересечь границу, чем палестинцам, такая уж там система безопасности. Они встречались в вестибюле старой школы, израильтяне иногда приносили новые струны для поломанной скрипки или канифоль для смычков, но в основном у палестинцев все было в порядке, они играли на инструментах своих отцов и дедов – инструментах, сохранившихся невзирая на годы, – и там, в школе, музыканты давали совместный концерт для всех желающих любого вероисповедания: музыка во имя мира, музыка во имя…

Мы планировали поездку всего на один день – вручить дирижеру книгу «Архипелаг ГУЛАГ». Дирижер удивился, сказал, что он давно хотел ее прочесть, но все не находил времени. Поблагодарил нас, меня и Сагу, спросил, нравится ли нам работа. Сага ответила, что да, ей нравится, но что рано или поздно приходит пора и для других дел, и что я новенький, и что я люблю музыку, и что я наверняка стану замечательным вестником. «О, вы любите музыку! – воскликнул дирижер. – Тогда оставайтесь на концерт!» Я не знал, можно ли, как оно… а Сага подбодрила – останься, останься, я ведь и выбрала-то тебя за любовь к музыке, именно она помогла тебе пройти собеседование, да-да, останься непременно, послушай. И я остался. Я чувствовал себя ребенком, которого бросила мать, смешно даже, и тут…

…Я слушал, как они репетируют, Сибелиуса, и – это прозвучит банально, простите, только я должен был вот-вот стать вестником Смерти, и мне казалось, что они играют обо мне, честное слово; то есть, музыка, она такая и есть, да, в ней слышишь себя, но… подобной музыки я никогда в жизни не слышал, я ощущал ее всю, от первой до последней ноты, ощущал каждой клеточкой своего тела, мне нужно было уходить, Сага ведь уже вернулась в гостиницу по ту сторону границы, но я хотел послушать концерт. И я остался. В школьный вестибюль набилось море народу, родители держали детей на плечах, подростки лезли по стенам на подоконники. Музыканты заиграли, и зал перестал дышать; я не дышал, нас питал лишь звук, удивительный звук, и когда оркестр взял первую ноту – весь оркестр, каждая группа, каждый инструмент, – меня едва не разорвало на части; некоторые в зале плакали, улыбались до изнеможения и плакали о том, что там было и чего не было, – не было ни евреев, ни палестинцев, одна только музыка и люди. Слова – порождение истории; мы придумываем слова, а они меняют смысл с течением времени, однако музыка, которую играл тот оркестр…

Тут с улицы к дверям подвалила толпа мальчишек, человек двадцать, – бородатые, в белых одеждах; они стали кричать через двери, харам, харам, это харам, грех; мальчишки кричали и вопили, но оркестр их почти заглушал, тогда они начали швырять в помещение какие-то предметы, устроили толчею и давку – особенно приставали к женщинам, обзывали шлюхами, – оркестр добрался до второй части и умолк, потому что к тому времени весь вестибюль у входа пришел в движение, там толкались и кричали, а все из-за проклятых детей, из-за бородатых идиотов-мальчишек.

Музыканты переговаривались, а помощники – организаторы мероприятия – пробовали навести порядок, но тут кто-то упал и сломал ногу, толпа стала больше, и в оркестре поняли – дальше оставаться опасно; поэтому еврейские музыканты выскользнули через заднюю дверь и поспешили к границе, а музыканты-палестинцы, которым идти, разумеется, было некуда, остались. Я наблюдал. Я все видел. В мятеже не было никакой организованности, никакого смысла, сплошное толкание да пихание, вопли да беготня, одни били других за древние обиды, не имевшие никакого отношения к музыке. В конечном итоге трое или четверо злобных мальчишек обежали школу, схватили кого-то из палестинских музыкантов, разбили инструменты, пинками повалили музыкантов на землю, тут подоспела полиция, и мальчишки сбежали.

Я в испуге спрятался – укрылся на галерее второго этажа за занавеской, представляете? Со мной стояло еще двое людей, которые тоже убежали из потасовки; я подглядывал в щелочку и видел, что никто не погиб – каким-то чудом никто не погиб, – но, когда толпу наконец разогнали и полиция восстановила некое подобие порядка, я вышел из укрытия и увидел Смерть. Он сидел на галерее, закинув ноги на перила и сложив ладони домиком, и просто наблюдал, и при этом вертел большими пальцами. Я увидел Смерть, а он обернулся и увидел меня, узнал и посмотрел в другую сторону.

Больше оркестр не играл. В Израиле дирижеру сообщили о том, что его жизни угрожают ультраортодоксальные евреи-радикалы, которые подозревают дирижера в сотрудничестве с террористами, и что скоро против палестинских экстремистов проведут ряд военных операций, и тогда никто не сможет гарантировать дирижеру безопасность. Кое-кто из израильских музыкантов попробовал вернуться, однако палестинцев предупредили, что сотрудничать с врагом опасно. Дирижер теперь на пенсии. У него море времени для чтения.

(В квартире в Тель-Авиве седеющий мужчина переворачивает книжную страницу и читает при свете настольной лампы. «Вселенная имеет столько центров, сколько в ней живых существ. Каждый из нас – центр вселенной, и мироздание раскалывается, когда вам шипят: “Вы арестованы!”».)

Чарли умолк. Они посидели в тишине, вестник Смерти и маленький говорливый сириец. Затем Касим спросил:

– Что сказала ваша начальница? В смысле – Сага, а не Смерть. Что она сказала?

– Ничего. Она ждала меня в гостиничном баре. Сага оценила выражение моего лица и заказала водки. Мы вместе выпили и пошли спать по своим комнатам.

– И все?

– Да.

– Она не спросила…

– Думаю, она была в курсе произошедшего. Не самого концерта, а… того, что я видел. Кого я видел. Наверное, Сага взяла меня туда именно потому, что она понимала – я останусь ради музыки; и знала, что в школу придет Смерть. Может, меня таким вот способом знакомили с начальником… Понятия не имею, честно говоря. Я еще новичок. Мы этого не обсуждали.

Касим кивнул. Затем – негромко:

– По-моему, лучше бы умер я, а не мои слова.

Чарли помолчал, стал извиняться, простите, я еще такой неопытный, приезжаю к вам, а сам рассказываю о своих бедах…

– Нет-нет, не надо просить прощения! Мне интересно про Смерть! Здесь Смерть кругом, мы все ощущаем, как он подходит ближе с каждым днем, быстрее, ближе; хорошо поговорить об этом без страха!

…да, наверное…

– Хорошо, что вы приехали, правда! Вестник Смерти, просто такая работа, человек, с которым можно все обсудить, смерть, ужас, конец. Я рассказывал вам о своих идеях?

Чарли вновь замялся. Строго говоря, задание он выполнил. Приехал в Сирию; вручил Касиму подарок – упаковку мышеловок, на что Касим воскликнул: «Но у нас нет мышей!» – и теперь Чарли мог покинуть это странное тихое место, где война, несомненно, свирепствовала, но никто не знал, где, как и ради кого; покинуть Сирию и вернуться домой.

Разум советовал поступить именно так, однако Чарли впервые попал в настоящий хаос, а истории людей, живущих в этом хаосе, вызывали уважение, поэтому Чарли вдруг выпалил:

– Нет, а что у вас за идеи?

Касим, который перед тем слушал Чарли с поникшим лицом, просиял, расправил плечи и провозгласил:

– Я – поэт!

– Ясно.

– Я четырнадцать лет борюсь за свободу! Свобода, равенство, справедливость, братство. Я, конечно, вынужден еще работать уборщиком, ради денег, но душа моя ратует за освобождение народа. Вы с запада, да, для вас свобода – вещь естественная. Вы не пугаетесь ничьих шуток, вы спокойно высказываете свое мнение, пусть слышат. Если что-то не работает, вы можете пожаловаться, сказать «это нехорошо», и вам не грозит тюрьма или смерть, вы ведь просто констатируете факт. Знаете, как утомительно постоянно лгать? Лгать другим, говорить «да, это чудесно», и слушать ложь в ответ? Понимать, что, если белое – это черное, а небо – это земля, то вот с такой правдой тебе и жить всю жизнь, с такой вот новой правдой. Словно бы мы, люди, – орлы, а нам с рождения внушают, будто орлам суждено плавать, вот мы и плывем, задыхаемся, тонем, отчаянно мечтаем взлететь, но не видим неба. Мы отыщем новый путь. Мы сотворим лучшее будущее.

(Голос из грядущего; голос из прошлого: «Мы возведем Иерусалим»[4].)

(Дирижер в Палестине: «Люди слышат музыку. Каждый человек. Повсюду».)

(Девушка, которую Чарли пока не знает, плачет в муниципалитете: «Пожалуйста-пожалуйста, выслушайте меня».)

В глазах вестника Касим, наверное, заметил тень сомнения – он чуть отстранился, выпрямил руки и надменно добавил:

– Тот, кто не был свободен, не поймет, что такое свобода.

Чарли молчал.

В долине, далеко-далеко внизу, Война потыкал большим пальцем ноги в изрезанную колеями дорогу, задумчиво цыкнул зубом и с громким вздохом объявил:

– Думаю, сойдет… сойдет…

Бойцы в ответ радостно заулюлюкали.

Голод поравнялась со старухой – все ее пожитки на спине, сзади горит деревня – и сказала:

– Выше нос, уважаемая, хуже уже не будет…

Чума подняла палец по ветру и пробормотала:

– Чтобы построить отхожее место в подобных условиях…

Чарли молчал рядом с мужчиной по имени Касим, который вдруг притих и впервые испугался. Не Смерти, пожалуй, и не своей физической кончины, а произнесенных им слов и отстаиваемых им идеалов, а еще – подаренных ему мышеловок.

Спустя два года, через двенадцать недель после разрушения жилого комплекса Лонгвью в южном Лондоне и через четыре недели после продажи первой будущей квартиры в новой застройке за пятьсот семьдесят пять тысяч фунтов домовладельцу из Хоршэма, вестник Смерти вновь сидел в международном аэропорту Эсенбога и вновь искал Касима.

Глава 44

– Я хочу поехать в Германию и получить образование там. А что – у них есть деньги, есть школы, есть больницы, конечно, немцы мне помогут, у меня же ничего нет. Так будет честно, раз они богатые.

– Убили мать, отца, дядюшек, сестру и братьев, моих соседей, друзей…

– WirsinddasVolk![5]

– В школе ей очень трудно, оно и понятно, но у нас нет возможности проконсультироваться с кем-то, кто пережил такое же…

– Школы не справляются, больницы не справляются…

– То есть как это, нет кетчупа?

– Я не верю, что вам шестнадцать. Не верю вашему рассказу. Простите, но ваше заявление не…

– Wir sind das Volk! Wir sind das Volk!

– Заработок из-за них падает, им-то платят меньше; мало того, они работают дольше за меньшие деньги, я понимаю, мы сами их нанимаем, потому что любим покупать дешевле…

– Четырнадцать видов сгущенки! Четырнадцать! И это – важная составляющая их кухни. Ты подумай, ну куда столько вообще…

– Медсестра была полька, и, надо сказать, она отлично все делала: сам понимаешь, куда мне это вставляли, а я почти ничего не чувствовал…

– В прошлом году Япония из пяти тысяч заявлений о предоставлении убежища приняла одиннадцать; США – около сорока восьми тысяч; Швеция с населением в девять с половиной миллионов приняла девять тысяч четыреста тридцать три; Германия же в этом году должна обработать четыреста тысяч заявлений от беженцев. И меня вот интересует, прямо-таки покоя не дает один вопрос…

– Не хочу обобщать, но все-таки мексиканцы – преступники.

– Брексит обещал триста пятьдесят миллионов в неделю на здравоохранение, обещал контролировать иммиграцию, покончить с жилищным кризисом, кризисом в образовании, в экономике, в…

Люди-люди-люди-люди-люди-крысы…

– Luegenpresse, luegenpresse![6] Wir sind das Volk!

– Я вот не пойму: когда британская общественность проголосовала за то, чтобы назвать исследовательское судно «Лодочкой-Маклодочкой», тогда правительство сказало «нет». Зато, когда мы проголосовали за культурное и экономическое харакири, наши чертовы власть имущие и бровью не повели…

– Но ведь среди моих друзей есть черные.

Глава 45

Кошмарная поездка. Из ряда вон выходящая, повторная командировка, он ничего подобного не слышал, да и сроки – календарь Чарли обновился меньше чем за двое суток до вылета; очень необычно. Интересно, случалось ли такое у Саги? Нет, Чарли не то чтобы переживал, ведь уверенность его мало-помалу росла, просто все было слишком странно, и вот он вновь…

…в нескольких милях к северу от сирийско-турецкой границы, лежит в гостинице на жестком колючем матрасе, наблюдает за насекомыми, которые ровным строем маршируют по потолку, и сна ни в одном глазу. Чарли возвращается в Сирию, вновь ищет Касима Джахани. Неслыханно, Смерть не имеет обыкновения навещать дважды…

(Наивный вывод, сделанный глубокой ночью. В действительности: дважды не имеет обыкновения навещать вестник Смерти, Смерть же – верный, пусть и не постоянный спутник многих жизней…)

Чарли не страшно. Он теперь опытный нарушитель границ – взять хотя бы три ночи в Гондурасе, проведенные на осле. Да, было время…

Нет. Причина, по которой растерянный Чарли не спит глубокой ночью, вот в чем: ему дали указания, как попасть в Сирию, но не сообщили, как оттуда выбраться. И пусть Чарли безгранично доверяет управлению в Милтон-Кинс, которое способно организовать что угодно – вплоть до испанских закусок тапас в Пешаваре и струнного квартета в Фукусиме, – однако в Сирию Чарли посылают не впервые, и поэтому ему…

…неспокойно в сложившихся обстоятельствах.

Не потому, что он верит телевизионным репортажам. Почти не верит, нет – уже не верит. Путешествия размыли границы общепринятой истины.

Чарли лежит в ночи, наблюдает за насекомыми, а потом, видимо, засыпает, потому что его вдруг трясут двое мужчин с фонарем.

– Ты вестник? Пошли!

Их появление, пусть и бросившее в пот, не стало полной неожиданностью.

– Иду, – прокряхтел Чарли и потянулся к выключателю.

– Нет! Без света! Пошли!

– Без света, иду, – повторил Чарли и в полусне сполз с кровати.

При свете уличных фонарей Чарли собрал маленькую дорожную сумку, натянул поверх пижамы брюки и рубашку, пальто, стал похож на перемерзшего морского льва и побрел, волоча ноги, через темную гостиничную кухню в ночь.

Мужчины не назвались, не сказали, на кого они работают. Милтон-Кинс велел Чарли ждать в гостинице, и он ждал; потом пришли эти двое, а больше Чарли, в общем-то, ничего и не знал. Он помнил Касима Джахани, помнил даже с нежностью, – улыбчивый говорливый поэт с мечтами о свободе; это немного успокоило Чарли, когда провожатые открыли багажник допотопного «Фиата» и заявили:

– Лезь!

Чарли внимательно посмотрел в черное нутро машины, вопросительно замычал.

– Лезь-лезь! – гаркнули они, стреляя глазами по улице.

Чарли помедлил, пожал плечами и залез.

В багажнике оказалось на удивление спокойно. Сонный Чарли, укутанный в теплое пальто, перестал обращать внимание на непрерывную болтанку, свернулся калачиком, как эмбрион, и уткнул голову в сгиб локтя. Временами машина бежала гладко и быстро, временами скакала и тряслась, гравий громко барабанил о днище, совсем близко, и Чарли в полудреме думал – вот проснусь, а у меня камешек в ухе.

Однажды машина полчаса простояла, а когда Чарли уже решил было постучать изнутри, мотор взревел вновь, и «Фиат» помчал дальше. На следующей остановке провожатые открыли багажник и рявкнули на Чарли:

– Яллах, яллах![7]

Одеревенелый Чарли скатился на землю, к ступням прилила кровь, в них закололо, и он, словно зомби, захромал по кочкам, приволакивая ногу. Машина стояла на запыленном холме, где когда-то была смотровая площадка: грунтовая дорога огибала холм крутым серпантином и заканчивалась парковкой и лужайкой для пикников, внизу лежали вспаханные тракторами ровные поля, кое-где над металлическими городскими крышами дымили низкие каминные трубы.

Неподалеку от первой машины ждала вторая, блестящий прямоугольный внедорожник с черными бортами и тонированными стеклами, задняя пассажирская дверь была открыта, внутри сидело двое мужчин в сером камуфляже: на голове – черно-красная куфия, на бедре – кобура с пистолетом.

Чарли поманили в черную машину, он залез на заднее сиденье. Кремовая искусственная кожа, сосновый освежитель воздуха. В карманах на спинке кресел журналы – «Тайм», «Вашингтон пост» с пожелтевшими скрюченными страницами; сирийский дорожный атлас за тысяча девятьсот девяносто четвертый год. Мужчины сидели впереди, лица скрывала куфия. Один подался назад, спросил на ломаном английском:

– Пить? – и помахал бутылкой минеральной воды перед носом у Чарли.

Тот взял ее с признательностью, поблагодарил. Вода оказалась прохладной, чистой. Куда девать пустую бутылку, Чарли не знал, поэтому он спрятал ее в свою сумку – вдруг пригодится. Что-то ударило его в ногу. Он поднял предмет. Сорокапятимиллиметровая гильза, холодная, с крохотной насечкой в том месте, куда ударил боек. Чарли сунул ее рядом с собой в изгиб сиденья и стал смотреть в темноту за окном.

Пожар вдали, Чарли сперва принял его за рассвет. Только когда стало заметно, что розоватое свечение на востоке не разрастается, не освещает мир, тогда Чарли понял, что это.

Вдруг затормозили, резко, неожиданно, мужчины закричали: «Вперед, вперед!». Чарли побежал, потому что побежали они – слепой безумный бросок, – упал в грязную высохшую канаву шагах в пятидесяти от грунтовки.

Урчание мотора, двери машины нараспашку, маяк в темноте.

Над головой пролетел самолет, еще один, низко, рев двигателей разорвал небо.

Подождали пять минут, десять – самолеты больше не появились; спутники бережно подтолкнули Чарли назад к машине и поехали дальше.

Над пепельной землей занимался рассвет – настоящий рассвет, торопливый, серый. Чарли не знал, где они сейчас, куда едут. Ему велели ждать в гостинице, и он ждал, а теперь он, судя по всему, то ли в Ираке, то ли на полпути к Иордании. Старые указатели утратили смысл; не было больше Сирии – была Сирия под контролем государства, Сирия под контролем повстанцев и территории под контролем Фронта ан-Нусра, который не признавал никаких границ, кроме установленных Богом.

В рассветном зареве Чарли разглядел город без крыш – при артобстреле чудом уцелели лишь два или три дома в самом центре.

На безымянном поле, где никто не жил и за которое не было причин сражаться, зияли дыры от минометных снарядов, заполненные мутной водой из разрушенных арыков, и длинноногие птицы бродили среди разбросанных пальцев и рваной одежды тех, кого взорвали в разгар ее изготовления.

На водонапорной башне висел большой плакат. Чарли медленно, с трудом перевел: «Когда прозвучит трубный глас, земля и горы будут сдвинуты и разрушены; разрушены в прах. В тот самый день произойдет неотвратимое».

Чарли гадал, где же блокпосты. Один раз машина проехала мимо сдвинутого к обочине шлагбаума в месте прежнего КПП, в другой раз – мимо сожженного сарая возле раскуроченного моста; лицо президента на сарае полностью обуглилось, уцелел лишь кончик подбородка.

Встречная колонна грузовиков; сперва Чарли среагировал на нее спокойно, но тут последний грузовик вильнул к обочине, затормозил, оттуда выпрыгнули люди – гранатомет, штурмовая винтовка, пистолет, секира – и криками велели внедорожнику остановиться.

Водитель затормозил – непринужденный, уверенный, – со вздохом открыл дверь, жестом позвал Чарли за собой. Тот вышел; его пальто нелепо топорщилось поверх пижамы. Последовала беседа: люди из грузовика вопили и наводили оружие, люди из внедорожника отвечали спокойно, спокойно. Чарли пробовал уловить суть, но без толку; в какой-то момент водитель внедорожника взял Чарли за плечи и предъявил его вопящим людям, те боязливо переглянулись. В другой момент мужчина-пассажир из внедорожника начал шептаться с мужчиной, у которого была длинная борода, а на плече висел автомат Калашникова; эти двое встали спиной ко всем и принялись что-то настойчиво доказывать друг другу; когда они закончили, вооруженные люди залезли назад в грузовик и продолжили свой веселый путь, а водитель внедорожника сказал Чарли:

– Если хочешь отлить, то можно сейчас.

– Спасибо, не хочу, – пробормотал тот.

Водитель пожал плечами и показал Чарли садиться в машину, а второй мужчина пошел мочиться на обочину.

Они ехали, высокое полуденное солнце припекало.

Машину остановили, достали из багажника бочонок, перелили бензин в бак.

Вновь остановка – на окраине городка, где блуждали одни собаки, а если и жил кто-то еще, то он прятался под завалами своей разрушенной жизни. Здания напоминали древние покинутые ульи: пыльные стены, испещренные пулевыми отверстиями; необычные геометрические формы, просевшие и кривые; сплетение электрических проводов над головой, путаных и безвольно провисших. Когда-то здесь обитало загадочное живое существо, теперь оно умерло и оставило после себя лишь хитиновый панцирь.

Пассажиры внедорожника поели хлеба с оливками, выплевывая косточки на пустую дорогу. Чарли в пальто вспотел и спросил, можно ли ему отойти переодеться. Мужчины не возражали. Волоча ноги, он побрел по залитым солнцем призрачным улицам; увидел вывеску аптеки, полностью разрушенной взрывом; разбитый на куски трейлер, бывший когда-то передвижной ремонтной мастерской; наконец Чарли неуклюже замер под потолочной плитой, которая нависла над улицей, стащил пальто, рубашку, брюки и грязную пижаму. Голый, он покрутил головой – а вдруг случайный наблюдатель? – торопливо надел свежее белье, сунул ноги в штаны, в спешке запутался. Чарли все ждал – вот-вот, сейчас кто-нибудь рассмеется над его голым задом.

Чистую одежду – на себя, грязную – в сумку. В животе заурчало, во рту пересохло. На обратном пути к машине Чарли ощутил чей-то взгляд. Кажется, лязгнуло оружие.

Тишина на улице.

Тишина вокруг.

Чарли медленно повернул голову, никого не увидел. Глянул назад, и ему почудилось движение в темноте, что-то едва заметно мелькнуло за покореженными остатками старой стены. Чарли смотрел во тьму, тьма смотрела на него. В тисках ожидания время навеки замедлило ход.

Тут водитель позвал:

– Вестник! Вестник! Яллах!

Чарли шел к машине, и никто его не преследовал.

Увиденный мельком странный мир – мир, сошедший с ума.

Селенье, фотографии неизвестных Чарли героев. Дети играют на улицах, старухи замешивают хлеб, один мужчина ругает другого за разбитые яйца. Идет ли здесь война? Наверное, нет; хотя вот стена с фотографиями павших: мужчины гордо улыбаются в объектив – теперь все они мертвы, все мертвы.

У обочины загорает группа мужчин. Они машут проезжающему внедорожнику и бездельничают дальше, читают, вертят в руках сладкие фрукты.

Холм, наполовину сметенный взрывом. Тут было что-то военное, бормочет водитель, было да сплыло. Бог выгрыз кусок горного склона, оставил на нем неровные отметины зубов.

Семья из пяти человек – папа, мама, бабушка, двое детей – идет на север. Папа с детьми толкают повозку. Мама бредет сзади; бабушка восседает на горе из семейной мебели. Чарли хочет спросить, куда они держат путь, но времени нет.

Четверо детей в пыльных жилетах и шлепанцах со смехом бегут рядом с машиной на очень медленном, грязном участке дороги.

Город, где до сих пор есть электричество, рычание генераторов. Старуха в черной чадре держит двери библиотеки нараспашку, хотя окна заколочены. Очень важно – шепчет старуха, когда внедорожник останавливается купить воды, – очень важно поддерживать нормальную жизнь.

Похоронная процессия. Женщины кричат и падают в обморок, мужчины их поднимают, мальчики молча плачут и дают клятву взяться за оружие во имя своих отцов. Точно такую же похоронную процессию наблюдали когда-то отцы этих мальчиков, и деды, и деды дедов – вплоть до самого далекого колена – и давали точно такую же клятву.

Воздушный шар, яркий, полосатый. Из него выглядывают счастливые туристы, наслаждаются чудесным днем и великолепным видом внизу. Откуда они? Зачем здесь?

(Они из Латакии, куда Война еще не заглядывал и где море блестит от масла для загара. Однако несколько недель назад там видели вестницу Войны, которая покупала медовое мороженое, а вестница Голода не далее как вчера сняла в Латакии номер с видом на море…)

Землю ни с того ни с сего трясет, все рассыпается, водитель кричит, вылезай, вылезай, и они бегут, ныряют в пыль, в чахлую колючую траву.

Мир рвало на куски, Чарли бежал: в глазах песок, в ушах грохот, земля выпрыгивает из-под ног. Что-то твердое ударило в бок, швырнуло вниз, Чарли рухнул, скрючился, прикрыл голову руками, а небо падало, и землю разверзало, пыль вспучивало шрамами, и сверху поливало дождем из грязи.

Когда все наконец умолкло, Чарли медленно открыл глаза. Обмякшее тело дрожало, как желе. Сверху с ласковым шелестом сыпались комья земли – будто кто-то посыпал глиняный торт кондитерской крошкой. Пыль клубилась густым туманом, машина в этой серости куда-то пропала. Чарли встал на четвереньки, увидел водителя, уже на ногах – тот выкрикивал имя, звал друга.

Друг не отвечал.

Чарли с водителем почти час бродили по изувеченной округе, искали мужчину с пассажирского сиденья. Равнина превратилась в волнистый склон. Машина, невредимая и грязная, стояла в самом центре бури. Чарли не понял, откуда стреляли, и спросил:

– Нас хотели убить?

Водитель помотал головой, широко развел руками – у него не осталось слов ни в бело-пыльных губах, ни в ярко-красных глазах. Здесь не было ничего – ни живого существа, которое можно убить; ни урожая, который можно выкорчевать; ни лачуги, которую можно уничтожить. Одна только пыль да запах горячего металла. И вот где-то кто-то, не видя цели, открыл огонь по ничему; и там, где раньше не было ничего, стало еще меньше ничего. Математическая абсурдность такого поступка молотом гремела у Чарли в голове. Онемелый, он брел на ватных ногах через воронки, потом вдоль обочины – и не мог думать ни о чем другом.

В конечном итоге они нашли правую ногу второго мужчины. Водитель отвернулся, и его стошнило. Чарли же стоял и смотрел, он не верил, что эта штука – настоящая. Ее, наверное, бросил здесь какой-то безжалостный шутник, и, если руку потрогать, то она окажется пластмассовой, просто в краске. Чарли вдруг разучился думать, он с большим трудом заставил себя вспомнить слова, которые подходили бы к ситуации – горе, ужас, шок, травма, отчаяние, страх, опасность. Однако, чтобы не забыть эти слова вновь, нужно было приложить неимоверные усилия, поэтому Чарли сдался, оставил все как есть, и разум его вновь перескочил на математику ничего и на то, как сильно чешется левая нога.

Чарли сидел у обочины, пока водитель кашлял, извергал содержимое желудка и дрожал. Слез в пересохших глазах не было. Немного придя в себя, водитель нетвердым голосом произнес:

– Меня зовут Мурад. Ты едешь впереди.

И все.

Чарли занял переднее сиденье, и они продолжили путь.

К закату топливный бак почти опустел. На скорости пятнадцать миль в час внедорожник вполз в городок, название которого было закрашено так густо, что разобрать его Чарли и не пытался. Единственный звук долетал с городской площади – шум генераторов. При приближении машины редкие люди торопливо ныряли в дома. Чарли с водителем проехали по улице – видимо, главной – мимо мечети с низким куполом к просторному бежевому зданию, залитому огнями. Вдоль его основания шла галерея из высоких арок, два крыла лежали по обе стороны от остроконечного парадного входа, за ним высился купол. Фасад и бока украшали длинные полосы из черно-белой плитки, а под каждой аркой висели стеклянные фонари, они освещали само здание и площадь перед ним, на которой журчал слабенький фонтан. Над головой реяло знамя, но надпись на нем была неразличима. Машина остановилась, из парадного входа выскочила женщина с полностью закрытым лицом и в черных перчатках, что-то протараторила – Чарли не успел разобрать ни слова. Мурад устало кивнул, указал на нее рывком головы и велел:

– Иди. С ней.

Чарли нерешительно замер, ему вдруг расхотелось покидать своего молчаливого спутника. Разве двоим мужчинам, которые вместе пережили обстрел, нечего сказать друг другу на прощанье? Однако глаза Мурада уже смотрели в другую сторону, созерцали что-то другое, поэтому Чарли соскользнул с пассажирского сиденья и пошел за женщиной в здание.

Военный штаб.

Мужчины в камуфляже, с черными тканевыми повязками на правом рукаве. При приближении Чарли кое-кто закрывал лицо – солнечные очки, защитные очки, куфии, лыжные маски, в дело шло все подряд. Камуфляжная форма выглядела по-разному: у одних желтая, у других серая, у третьих синеватая. Не было единообразия и в оружии, сплошная мешанина, а многие мужчины держали палец на спусковом крючке – даже здесь, в штабе, – и головы их при виде Чарли дергались, а глаза вспыхивали, точно у вспугнутой кошки. По высоким коридорам гуляли голоса – некоторые женские, но в основном мужские; искусная геометрическая мозаика на полу и потолке – прямые и ломаные линии – шла трещинами и крошилась под гнетом времени и бесчисленных башмаков. Пустые зеркальные рамы – сами зеркала давно разбиты и вынесены; пустые картинные рамы – холсты бережно сняты неведомым хранителем.

Вверх по лестнице под хрустальной люстрой, затем по коридору – здесь когда-то, наверное, бродили руководители колонии, только из Парижа, пили хорошее шампанское, курили тонкие папиросы и обсуждали, каким же налогом обложить эту территорию; теперь на двухъярусных кроватях, впопыхах установленных вдоль стен, спали люди, которые служили…

…Чарли толком не знал, чему именно.

В одном конце виднелась распахнутая деревянная дверь, зеленая краска с нее была соскоблена. Чарли впихнули внутрь, женщина молча сделала книксен, закрыла дверь, и в неярком свете единственной лампы на тяжелом дубовом столе Чарли увидел Касима.

Чтобы узнать маленького поэта, потребовалось время. Он похудел, волосы тронула седина. На левой руке не хватало двух пальцев, а на лице, которое Касим поднял от бумаг, отсутствовала улыбка. На Касиме тоже была полевая форма, поверх документов лежал пистолет.

Ручка поэта побежала по бумаге, и он, не поднимая головы, спросил на прекрасном, как и раньше, беглом английском:

– Знаете ли вы город Дейр-эз-Зор, вестник Смерти?

– Нет. – Слабый голос Чарли едва слышен в просторной комнате.

– Это один из последних оплотов правительственного режима на востоке. Город в осаде уже много месяцев. Несколько недель назад правительство запретило последнему хлебозаводу обслуживать мирное население – мол, хлеб нужен солдатам. С каждого, кто хочет уехать – будь то мужчина, женщина или ребенок, – требуют пятьдесят тысяч сирийских фунтов. Бежать от войны, видите ли, – преступление. Предательство. Если люди все же убегут, то знаете, кого они встретят?

– Нет.

– Они встретят экстремистов. Встретят мальчишек, чьи отцы рано погибли и не успели рассказать сыновьям о человеколюбии. Встретят разгневанных мужчин, почти детей, которые раньше и знать не знали о своем предназначении, а потом Бог вдруг просветил их в кровавом виденье. Встретят счастливчиков, которые выжили в бомбардировке и поняли, что спасло их исключительно провидение: их спасло, а друзей – нет. Встретят воинов, которые не хотят сражаться, но они вынуждены – иначе их семью ждет смерть. Встретят людей, которые воюют за идею, и идею эту они ценят выше жизни. Встретят палачей, которые радостно отпиливают голову учителям, докторам, сиделкам, журналистам и детям. Встретят мужчин, которые насмерть забивают женщин камнями и поджигают пленников в металлических клетках. Скажите, вы знакомы с вестницей Голода?

– Немного.

– Пару недель назад она приехала в Дейр-эз-Зор, поговорить с мэром. Я удивился, что вас с ней не было.

– Работа позвала меня в другое место.

– Работа вновь привела вас ко мне?

– Да.

Губы Касима дрогнули, он коротко хмыкнул, слегка кивнул, продолжая писать. Чарли стоял чуть ли не по стойке «смирно», стискивал перед собой дорожную сумку и ждал.

Наконец поэт закончил выводить слова, щелкнул колпачком ручки, откинулся на спинку кресла, сложил руки за головой, закинул ногу на ногу и словно впервые увидел Чарли – причем без особого восторга.

– Что ж, вы здесь. Вы подарили мне мышеловки, я выжил, другие погибли, а теперь вы вернулись.

– Похоже на то.

– Что вы привезли мне сегодня? Вы ведь этим занимаетесь, правильно? Смерть посылает вас вперед, и вы доставляете?.. – Взлет бровей: властный, требующий повиновения.

Чарли пошарил в сумке, достал коробочку и с опаской положил ее на стол. Касим с минуту изучал подношение, затем стремительно сгреб его и открыл. Коробочка была около пятнадцати сантиметров в длину и четырех в ширину. Перьевую ручку покрывали чернильные пятна – черные, давно засохшие; на колпачке виднелась трещина. Касим долго изучал ручку, а потом расхохотался. Он откинул голову и захохотал, да так, что по щекам потекли слезы, и плечи у Чарли из солидарности дрогнули, хотя ничего смешного он не видел.

– Сперва мышеловки, теперь ручка! – сквозь смех завывал маленький поэт. – Смерть знает толк в подарках! – Он вскочил, обежал стол, похлопал Чарли по плечу и воскликнул: – Рад видеть вас, дружище, очень рад! Пойдемте! Сейчас же пойдемте есть!

Глава 46

Чарли…

…Чарли сам не понимает, как так вышло, но вот он…

…сидит на подушках посреди бального зала в безымянном городе, а женщины в чадре подают финики и свежие фрукты, горячий хлеб, нут и баранье жаркое, и Касим живо рассуждает о кампаниях и запланированных победах, о вероломных русских и опасности воздушного налета, о новом водоносном горизонте, который Касим хочет разрабатывать, и…

Чарли сидит в изумленном оцепенении, машинально ест, слушает и гадает – что, черт возьми, он тут делает?

Смерть знает Дейр-эз-Зор.

Он бывал здесь много раз.

Например, шагал вместе с армянами, еще в Первую мировую. Смерть был тогда занят, он прятался в окопе на севере Франции и держал за руку покрытого грязью мужчину, чьи безответные крики звучали над нейтральной полосой. Порой Смерть замечал своих сестер – Чуму, лицо которой обтягивала серая живая маска из вшей; Войну, который шествовал в желто-зеленых газовых клубах, и его обнаженные руки пестрели волдырями, сочились гноем. Когда все подошло к концу, Чума сказала – жаль, увлекательное было занятие, да и с инфлюэнцей вышло интересно, правда?

И вот Смерть шагал вместе с армянами через выстланную костями пустыню к Дейр-эз-Зору, и Голод шагала тут же, вела за руку стариков и детей; а когда детей не стало, Голод подступила к их родителям, и так они добрели наконец до этого города на востоке, и Голод признала свою работу выполненной, и остался только Смерть.

Позже – много позже – город построил церковь и мемориал, посвященный тем дням, высек слова в память об умерших, стал возносить молитвы о безымянных людях, чьи тела были отданы пескам. Смерти это понравилось. Смерть всегда платил достойную цену за зажженные ею поминальные свечи.

Церковь просуществовала недолго – пришла война, и злобные люди, не ведающие покоя, объявили церковь непристойной, варварской и взорвали ее, обратили в пыль. Стоя в этой пыли, Смерть рассердился – тем, кого он забрал, не выказывают должного уважения! – и решил: еще до исхода этого дня люди, много людей, испытают на себе его негодование. Ведь Смерть, как и остальных всадников Апокалипсиса, можно призвать, но, даже будучи призванным, он не обязательно подчинится человеческой воле.

Позади Смерти ждала Голод; хотя, честно говоря, у нее было слишком много дел в настоящем, чтобы сильно переживать о прошлом.

Дела-дела-дела-дела…

Играла музыка.

И были танцы.

И была поддельная пепси-кола, от которой у Чарли горело во рту.

И море еды.

И вновь танцы.

Когда же все кончилось, Чарли на нетвердых ногах побрел рядом с Касимом по полуразрушенным коридорам некогда роскошного дворца и пролепетал:

– Вы так добры, вы… невероятно добры…

Касим, лицо которого раскраснелось и заблестело явно от чего-то покрепче газировки, пробормотал:

– Ради вестника Смерти кто ж не расстарается?

Он захохотал над какой-то очень смешной шуткой и показал Чарли его комнату: с большой кроватью под настоящим балдахином и с шикарным взбитым матрасом, с Кораном на одной красивой резной тумбочке и с романом Тома Клэнси на французском языке – на другой; и Чарли залепетал спасибо-спасибо-спасибо, а Касим вновь засмеялся и ответил: «Не за что!» и пошел спать к себе.

Через пять минут, едва Чарли ополоснул лицо водой из миски возле искореженного жарой настенного зеркала, в дверь постучали, и не успел он ответить, как в комнату вошла женщина в шелковом халате – а больше, пожалуй, ни в чем – и пробормотала:

– Меня прислали к вам?

– Э… нет?

– Вы вестник Смерти?

– Да, но вас не присылали.

– Меня прислали, – решительно заявила она и потянулась к завязкам халата. – Прислали.

Чарли всплеснул руками, точно перепуганный цыпленок крыльями, и рванул к ней, не дав развязать узел.

– Нет, – забубнил он на жалком арабском. – Нет, я не… вы не…

Гостья вздрогнула. Чарли понял, что крепко сжал ей запястья, и вдруг заметил на них черно-лиловые синяки – застарелые следы, которым не давали возможности зажить. Сконфуженный, он отпрянул, и девушка вопросительно посмотрела на него. Она была совсем юной, волосы ее недавно безжалостно остригли, и они только-только начали отрастать.

– Я женат, – выпалил он. – У меня есть жена.

Лицо у девушки вытянулось, она опустила глаза в пол, запахнула халат на худеньких плечах. Вина, страх, тревога – Чарли не понимал, что именно, – чувства накатили резко, быстро, у него даже закружилась голова.

– Можете остаться, – уже мягче добавил он. – Я посплю вон там… – взмах в сторону низкой деревянной кушетки, заваленной подушками. – Вы поспите в кровати.

– Я остаюсь?

– Вы остаетесь. Вы спите там, я сплю тут.

Она нерешительно застыла – видимо, не поняла, – тогда Чарли затолкнул сумку под кушетку, упал на нее, поджал колени к груди, закрыл глаза и изобразил спящего.

Девушка немного постояла, разглядывая странного мужчину. Он не шевелился, и она подумала – вдруг его притворный сон перерос в настоящий? Подошла к огромной пышной кровати, нырнула под простыню и уставилась в потолок.

Спал ли хоть кто-то из них, оба не знали. С первыми рассветными лучами девушка сбежала.

Глава 47

Утром Чарли сказал:

– Я вручил вам ручку, мне пора…

Касим воскликнул, ну конечно, без проблем, мы найдем вам машину, подождите-ка здесь…

В обед Чарли сказал:

– Мне обещали машину. Касим еще не?..

Полковник заверил, машину наверняка ищут, не переживайте, я сейчас узнаю.

Вечером Чарли сказал:

– Спасибо за гостеприимство, только мне нужно попасть в другой город, он далеко отсюда, у меня…

Майор ответил, машин нет, и сегодня не будет, и завтра тоже, но вы подождите, мы вас отсюда вывезем, вот увидите.

Ночью над горизонтом повисло желтое зарево, а над головой промчало пять реактивных самолетов, и кто-то проворчал: «Чертовы русские!», а кто-то другой в противоположном конце двора проворчал: «Чертовы американцы!», и неизвестно, кто оказался прав, только какое это имело значение? И для тех, кто вверху, и для тех, кто внизу…

Чарли сидел на ступенях старинного дворца, зажав ладони коленями, и спрашивал, не встречал ли кто Касима. Поэт был везде и нигде. На передовой – сражался плечом к плечу с солдатами; в городе – охранял женщин. Ходил отлить, покурить, проведать свою мать; помогал защищать амбар, вел переговоры с боевым командиром с востока – человеком, который никому и ничему не хранил верность. Касим сочинял оду луне и тонким серебристым лучам, освещавшим эту темную землю. Он разговаривал по «скайпу» со своей знакомой из Южной Кореи. Присматривал за детьми. Был бессмертен. Готовился к смерти. Касим был чудовищем, вытаптывающим могилы. Он был героем, присутствовал повсюду одновременно и отсутствовал везде, где его могли бы отыскать враги – и даже сам Смерть.

Позже – когда генераторы обесточили и люди стали неслышно бродить по дворцу, прикрывая ладонями свечи, – Чарли в одежде лег на кровать в своей роскошной нелепой комнате и воззрился в потолок. Потолочная фреска – облака на фоне дождливого заката – местами облупилась, обнажив штукатурку. Где-то в темноте закричали – похоже, мужчина, – крик оборвался. Как попасть домой, Чарли не знал.

Глава 48

Щелк-щелк-щелк-щелк.

Здравствуйте, это Чарли. Саманта?

Нет, дорогой, я – Морин.

Простите, Морин, слышно очень плохо.

Как вы, дорогой?

Дело в том, Морин, что я застрял в Сирии, только я не понимаю, где именно. У меня есть спутниковый телефон, но… но я не хочу, чтобы тут об этом кто-то знал. Сам толком не понимаю, почему… У меня на следующую неделю запланированы поездки, а я в зоне военных действий, так и задумано? Управление велело ждать в гостинице, и я ждал, а теперь…

Сирия, говорите? А, верно, вижу в календаре – визит к генералу, да?

К поэту… Да, наверное, он генерал.

Хорошо-хорошо!

А теперь я тут застрял.

Нет, не застряли, у вас на следующей неделе встречи.

И никакой возможности на них попасть. У меня билет на самолет из Анкары на вторник, но как я доберусь до Анкары?

Все по плану.

Правда? А по какому? Я не в курсе, вы не могли бы меня просветить?

Я пришлю вам мейл.

У меня сейчас нет доступа в Интернет.

Проверьте папку «Входящие»!

Нет, я ведь…

Удачииии!

Щелк-щелк-щелк.

Глава 49

Голоса.

Слушай голоса и обретай покой, который исходит от жизни, от живых, от вечно живых.

– …на построение в шесть утра, потом выдвигаемся за водой к…

– …заявляет она, а я ей говорю – это ужасная глупость, говорю, ты будто с луны упала!

– Мне нравятся финики с запада, есть в них что-то, они не слишком липкие и приторные, а хорошие, плотные…

– Гадость.

– В общем, оружие из Бельгии пошло во Францию, в Ливию, к повстанцам, к палестинцам, к «Хезболле», к боевикам, к…

– Защита у них пока слабовата. Если они поставят троих назад и двоих вперед, тогда сумеют взять пару очков…

– Мой брат был финалистом регионального поэтического конкурса. Вот послушай…

– Врача! Ради бога, кто-нибудь, позовите врача… Я… Я не могу… Я…

– Серьезно? Нет. Когда? Как это произошло? Нет, я не знал. А жена его в курсе? Ну конечно, у него есть жена, вы что, ничего ей не сказали? Конечно, ей нужно сообщить, что же вы…

На третий день пребывания Чарли то ли в Сирии, то ли в Ираке – понять это теперь стало трудно, огонь смел все границы, – спутниковый телефон пропал. С внезапной яростью, с горящим от гнева лицом Чарли перетряхнул сумку, затем перевернул вверх дном комнату – бессмысленное действие, такое же бессмысленное, как и остальные действия Чарли, ведь он помнил, отлично помнил, куда накануне клал телефон: туда же, куда клал его каждый вечер после того, как взывал о спасении то ли к Морин, то ли к Саманте, то ли к Люси из управления в Милтон-Кинс (голоса у них были одинаковые), а они неизменно отвечали: «Не переживайте, дорогой, все под контролем!» и не объясняли, под чьим контролем и в чем он заключается.

Теперь телефон пропал, а с ним исчезла и единственная связь с внешним миром.

Чарли присел на краешек кровати, ощутил бесконечное одиночество и огромную жалость к себе. Откуда-то нахлынуло и едва не накрыло с головой непривычное, детское желание заплакать – не от страха, а от обиды и бессилия; Чарли вскочил, зашагал из угла в угол. Чувства мало-помалу улеглись.

Через два часа ко дворцу подъехала колонна грузовиков, из кабины выпрыгнул Касим в темных очках и лихо заломленном берете, рванул в здание, и Чарли, перескакивая через две ступеньки, помчал вниз, нагнал Касима возле кабинета.

– Касим! Касим, мне нужно…

Поэт/генерал пролетел мимо, словно Чарли был пустым местом, не удостоил его даже взглядом. Чарли смела волна из низших чинов, его затолкало, закружило, он протянул руку к уходящему Касиму, но тот уже исчез, и перед носом у Чарли захлопнули дверь.

В полдень он наблюдал за тем, как в самом большом зале дворца мужчины совершают молитву лицом к Мекке. Потом из соседней двери вышла женщина с глазами точь-в точь, как у той девушки, которая посетила Чарли в первую ночь; лицо женщины скрывалось под покрывалом, она поспешно отвела взгляд.

Чарли привидением бродил по внутренностям Касимовой армии, идти ему было некуда, делать – нечего. Его, словно неразумного щенка, кормили, поили и согревали по ночам, однако совершенно игнорировали днем.

На четвертую ночь рев самолетов стал ближе. Когда они сбросили бомбы, Чарли ощутил удивление – тряска оказалась сильнее грохота. От удара из окон вылетели стекла, а самого Чарли выбросило из постели. Он заполз под кровать, та ходила ходуном. С потолка тонкой струйкой текла пыль, снаружи гремело «ба-бах-ба-бах». Наконец все стихло, Чарли вылез из укрытия и выглянул наружу. Здание напротив дворца исчезло. Не осталось ни обломка стены, ни куска покореженной крыши, ни одиноко стоящей двери, ни даже табуретки. Сплошная пустота, пыльная завеса, и то там, то сям с неба вдруг прилетал кирпич и падал, тук-тук, внутрь идеально очерченного круга в земле, напоминающего след от прыща.

По темным завалам начали карабкаться люди – и мужчины, и женщины, – в клубах пыли запрыгали яркие лучи фонарей. Чарли ощутил на лице холодный ветер из разбитого окна, при свете свечи оглядел комнату: на кровати позвякивали осколки, изголовье было утыкано тлеющими угольками. Может, надо кому-то про это сказать? Впрочем, на фоне уличной суматохи кровать выглядела ерундой. Чарли взглянул в окно и на краю воронки узрел всадника Апокалипсиса: по его лицу метались лучики света, кожу покрывала пыль, за спиной пылал огонь, одна рука была в кармане, вторая бережно держала сигарету.

Чарли посмотрел на Войну, и тот, ощутив взгляд, поднял глаза на Чарли, с улыбкой стряхнул пепел, отвернулся и пошел прочь.

В ту ночь Войну узрело еще трое, и каждый из них увидел собственную версию одного и того же.

Студент-геолог Набил, который в день взрыва университета Алеппо избежал гибели благодаря опозданию на экзамен, прервал свои отчаянные блуждания в грязи, свои бесплодные попытки отыскать хоть одну живую душу под завалами альма-матер – и узрел…

Войну в доспехах из пепла: глаза в очках противогаза горят красным, на боку висит окровавленный меч, на животе – автомат Калашникова, рука сжимает электрошокер. Отекшие запястья и шея Войны сочились густой белой жижей – результат воздействия ядовитого газа. Набил однажды видел такое на фотографии, тогда газ применили на севере, против курдов; видел и с тех пор не мог забыть. Война находился далеко, но под ногами его громко хрустело, земля трещала, он выступал могучим, тяжелым шагом – неудержимый, как лавина; неминуемый, как сама ночь.

Амира – когда-то это был ее город, и она цеплялась за него, цеплялась, потому что мать не могла уехать из-за старости, а сестра из-за юности, потому что бежать было некуда и потому что следовало верить, следовало надеяться и верить в человеческое великодушие – Амира рванула сквозь клубы пыли на поиски выживших, и узрела Войну…

Мужчину с грязным лицом, в бандане, в высоких армейских ботинках и камуфляжных штанах, с волнистыми темными волосами и с опоясывающим шею рубцом, и Амира с ужасом поняла, что она смотрит в лицо своего брата, но не брата же, ведь он умер – сбежал воевать и не вернулся домой; по слухам, брат натворил каких-то страшных дел.

Вестник Смерти взглянул в окно и увидел Войну, и узнал его по отлично скроенному костюму, который ладно сидел на стройной, вылепленной в спортзале фигуре. Узнал по смартфону в ременном чехле, по запонкам в рукавах и по тому, как Война обозревал разруху и улыбался – словно человек, учуявший благоприятную возможность.

Касим тоже увидел Войну в ту ночь, да только не узнал надетого на нем лица, поскольку еще много-много месяцев назад Касим приказал разбить все дворцовые зеркала – слишком уж укоризненно они на него смотрели.

Глава 50

Скачок, рывок, подъем!

Грубые руки трясут за плечи:

– Ты, ты, вставай!

Чарли проснулся, слабый, разбитый; он лежал на кушетке подальше от окна, кровать по-прежнему усеивали осколки; плечи укутывало одеяло, Чарли был полностью одет – у него откуда-то появилась привычка спать в одежде. Рядом стояли двое солдат; один держал фонарик, другой тряс Чарли, хотя тот уже не спал.

– Ты! Встать-встать-встать, быстро встать!

Чарли скатился с кушетки, солдат ухватил его за локоть, потащил серыми предрассветными коридорами. Где-то на заднем дворе тарахтел генератор, жадно заглатывал бензин. Чарли пробовал выдернуть руку, ворчал, ладно-ладно, иду, но его держали крепко, яростно сжимали локоть пальцами, сплющивали – солдат не просто подталкивал в нужном направлении, он не отпускал. Чарли однажды видел, как таксист ведет себя вот так же с незаплатившим пассажиром: держит мужчину под локоть, как ребенка, не дает убежать, переводит через дорогу, потом стоит над ним возле банкомата. Чарли тогда не сразу понял, за чем именно он наблюдает, – то ли за свиданием любовников, то ли за похищением.

Дверь в кабинет Касима торопливо распахивает женщина в черном, на груди у нее висит ожерелье из патронов, Чарли впихивают внутрь, и дверь за его спиной закрывается.

Ставни на окнах убраны, Касим четко виден на фоне восходящего солнца: голова опущена, он пишет, непрерывно пишет, бумаги на столе, бумаги на полу, зачеркивания и быстрые каракули на каждой стороне листа, разные чернила сменяют друг друга по мере того, как приходят и уходят мысли. Касима Чарли не видел давно, ему постоянно отказывали, и вот они оба здесь, вновь.

Касим молча указал ручкой в сторону предмета на краю стола. Спутниковый телефон – куски печатной платы свисают на бледных проводах, клавиатура вогнута в том месте, где по ней ударили прикладом. Чарли внимательно посмотрел на телефон, затем на Касима, и всплеск адреналина, который поднял Чарли с постели, угас, не осталось ничего, одно спокойствие и тишина – там, где точно должно быть какое-то чувство; тишина да скрип ручки по бумаге.

Слова на странице…

…мы построим новый мир, старый мир гибнет, и теперь только очищение…

…от идей, о которых твердили старики, и мы отвечаем им…

…салафит, ваххабит, республиканец, атеист, католик, копт, суннит, шиит, суфист, армянин, православный, коммунист, фашист, капиталист, исламист, иудей, азербайджанец, друз, курд…

Чарли смотрел, как Касим пишет. Движение пера завораживало, гипнотизировало. Чарли внезапно понял, что он раскачивается на месте; поискал, куда бы сесть, но стулья из комнаты исчезли, их унесли, в присутствии генерала все обязаны стоять.

Каково предназначение истории? Она сеет лишь ненависть. Книги по истории следует сжечь, чтобы мы были не людьми своей земли, а просто людьми…

Солнце поднялось выше, на пол легли длинные тени, серое уступило место желто-белому. Оставшиеся в комнате островки тьмы теперь выглядели еще черней, а Касим все писал.

Давным-давно один человек отправился в Медину, и сошлись туда все племена, и на том собрании говорили о мире и о

Касим замер, ручка застыла в воздухе, ища и не находя нужное слово.

Мир оцепенел в ожидании. Слово, ручка, поэт и вестник Смерти.

Касим вдруг отложил ручку, хотя так и не закончил предложения, вскочил, промаршировал мимо вестника Смерти, не глядя тому в глаза, распахнул дверь и воскликнул:

– За мной!

Чарли решил, что команда относится к нему – больше никого рядом не было, – и пошел следом.

Они ехали в колонне из пяти грузовиков. В центре двигался автомобиль Касима – черный, кондиционированный, с мини-баром впереди, с колонками сзади, из которых звучал популярный в ОАЭ шлягер. Чарли сидел рядом с поэтом. В этой девственно-чистой машине Чарли вдруг остро осознал, как неприятно от него пахнет, какой он небритый и помятый, какие у него усталые глаза, как пуст рот.

Если Касим это и замечал, то виду не подавал, и они ехали молча, час, полтора, музыка гремела, в машине было холодно и потому неуютно, Касим глазел в окно. Чарли тоже смотрел на мелькавшую за окном землю, но видел лишь желтую пустоту, затемненную тонированными стеклами. Пустые поля и пустые дома, разбитые дороги и редкие струпья былых поселений, где когда-то кипела жизнь, школы и больницы, то, за что стоило воевать; все сгорело дотла.

Затормозили на краю деревни. Такую деревню можно увидеть в любом уголке света. Белые домики с ярко-красными крышами; автозаправка рядом с магазинчиком, в его витрине сохранилось несколько пакетов с чипсами. Центральную улицу украшали любовно выращенные пальмы. На верхушке одной, среди ветвей, свили гнездо крупные осы; они жужжали и роились у окон домишек.

Касим выпрыгнул из машины, бегом-бегом-бегом, поманил Чарли. Тот подчинился без возражений, но какой-то солдат решил, что этого мало, и толкнул Чарли в плечо, он споткнулся. Обжег солдата взглядом, однако ничего не сказал и поспешил за поэтом в глубь селения.

Детская площадка.

Школа.

Пересохшее русло ручейка.

Мечеть с зияющей дырой в белом куполе.

Ветеринарная клиника – стекла выбиты, лежанки голы.

Поле, где когда-то выращивали… неизвестно что, остались только стебли да пыльная земля.

Канава, недавно выдолбленная в земле.

Гудение мух, запах, запах, от него одежда на тебе гниет; запах, от него лопаются глаза; запах застревает в горле; запах рассказывает желудку про плоть, которая превращается в жидкость и течет в землю, про кровь, которую лакают волки, про обглоданные крысами пальцы ног, про личинки, кишащие в мышцах, про Чарли вырвало еще на подходе к яме. Касим уже стоял возле нее, нетерпеливо ждал, уперев руки в бока. Когда рвота прекратилась, тот самый солдат, который толкнул Чарли у машины, подтащил его за шиворот к краю ямы, ухватил за волосы на затылке и заставил взглянуть вниз.

На Чарли смотрело лицо – женщина, глаза открыты, но тусклы, зубы сломаны, платье порвано. Под ней лежал ребенок, которого она прикрывала собой от смерти, из-под матери торчала голая ножка. Другие упали лицом вниз, некоторые – со связанными руками. Смотреть на мужчин было в каком-то смысле легче, чем на женщин, – мужчинам сперва отсекли голову, а также ступни и кисти. Кое-кто из мальчиков тоже погиб от мачете. Сперва Чарли подумал, будто по мертвым ползают змеи, затем понял, что извивающаяся масса – это существа, которые радостно поедают вываленные кишки и их полупереваренное содержимое: оно растекалось вокруг мешковатых тел черными лужами.

Младенец с простреленным нёбом – он кричал, и его «успокоили». Женщина – она, видимо, сопротивлялась, и в нее выпустили не меньше десяти пуль; дырочки на связанном поникшем теле выглядели на удивление аккуратно. Некоторые трупы были голыми, некоторые – старыми; одна пара, мужчина и женщина, даже после смерти тянули друг к другу руки.

Мухи жужжали, селение молчало.

По щекам Чарли текли слезы, вызванные сперва запахом, – организм, наверное, хотел смыть с себя это зловоние, но оно цеплялось тем крепче, чем сильнее Чарли потел. Он прошептал:

– Меня сейчас стошнит, – и солдат толкнул его в сторону.

Чарли упал на колени, сделал рвотное движение, но рвать было нечем. Он так и стоял на коленях и рыдал, рыдал, рыдал и трясся, глотал рвотные позывы, поливал землю солью и рыдал.

Касим рядом смотрел на могилу и ждал, пока в вестнике Смерти не останется ни воздуха, ни звука. Тогда Касим достал из кармана два предмета.

Первый – мышеловка в нераспечатанной упаковке.

Второй – ручка.

– Мы воюем за лучший мир, воюем за свободу. Мы мечтаем о том, чтобы в нашей жизни вновь расцвела надежда, чтобы наши матери и дети были в безопасности. Мы мечтаем о справедливости. О праздниках. Мечтаем гулять у моря и есть мороженое. Мечтаем об антибиотиках для больных братьев. О работе, которая заканчивается в шесть пополудни. Мы мечтаем платить аренду, своими руками готовить еду, хорошую еду, вновь ощущать вкус корицы. Мечтаем украшать свой дом, вдыхать запах краски и испытывать гордость за построенную нами жизнь. Мы мечтаем исповедовать свою веру, благочестиво и в покое. Мечтаем знать своих соседей, и играть в простые игры, и читать книги, и смотреть телевизор. Неужели это слишком? Неужели наши мечты больше, чем у любого другого человека? Вы понимаете?

Чарли понимал и не издавал ни звука.

– Однажды вы мне сказали, что вас посылают либо как последнюю любезность, либо как предостережение. Тогда я подумал – вы пришли сообщить о моей смерти. Но о какой? Может, вы – мое самоисполняющееся пророчество? Может, я услышу вас, изменю свою жизнь и тем самым найду свою смерть? Потом я понял, что я ничего не изменю и буду воевать за семью, за друзей, за веру. Значит, вы были предостережением, рассуждал я, предостережением о том, что эта война меня убьет, и что мне следует бежать, спешить в Европу, где ваши правительства называют нас людьми второго сорта, не такими, как вы; где против нас возводят стены. Стаи, крысы, люди-крысы, бегущие с тонущего корабля, мы крысы, и тогда…

Касим задумчиво повертел в руках мышеловку и бросил ее в могилу.

– Тогда я подумал: война и правда превращает нас в крыс, разве нет? Вот что означает ваш подарок. Знаете, почему экстремисты, те самые, которые правят при помощи страха и оружия, почему они наслаждаются кровавой резней? Потому что те, кто не разделяет их веры, – не люди. Животные. Самая гнусная падаль. Скребущиеся крысы, которые выискивают крошечные куски мяса и пируют в мерзких трущобах. Если бы я сбежал, я бы стал скребущейся крысой. Оставшись, я убил в себе грызуна. Что так, что эдак, Смерть придет. Он придет.

С этими словами Касим вскинул ручку над собой.

– Конечно, я не умер. Приехали вы, вручили мне подарок – очень смешно, теперь-то я понимаю, ха-ха, – и я выжил. Молодец, похвалил я себя, сделал правильный выбор. Сбеги я, и Смерть пришел бы за мной, а я не сбежал; значит вы были лишь предостережением, не последней любезностью, и Смерть, как говорится, меня миновал. Смерть меня миновал, какое узколобие!.. Смерть на многие годы стал моим закадычным товарищем. Я его знаю, знаю его голос, его прикосновение, его ласку, знаю близость с ним – такую, какой вам, вестник Смерти, не испытать никогда. Он вел со мной долгие-долгие беседы, и я ему отвечал, на его языке, на тайном языке любовников, и я совершал… такое… И тут вновь приехали вы и обратились ко мне на своем примитивном, человеческом языке, будто слова еще сохранили какое-то значение, и вы привезли ручку, мою же старую ручку, с высохшими чернилами. Я потерял ее сто лет назад, а теперь она здесь, вернулась, и Смерть смеется надо мной и произносит… ненавижу использовать для его перевода слова, но я попробую… Смерть произносит: «я же тебе говорил», и вот пожалуйста, мы тут. Прошлый мир погиб, осталось только завтра.

Касим швырнул в могилу ручку, проследил взглядом за ее полетом, подождал приземления, затем посмотрел на Чарли, присел перед ним на корточки, провел рукой по его лицу, ощутил на коже слезы, почти улыбнулся – тому, что сам он, Касим, давным-давно забыл, а сейчас смутно вспомнил.

– Те, с кем я воюю, не люди, – выдохнул он. – Они сжигают других живьем. Хлещут врагов электрическими кабелями. Камнями забивают до смерти детей. Насильники. Экзекуторы. Правительственные чины, их тюрьмы и газовые атаки; русские и американцы, которые убивают нас сверху, словно мы просто точка на карте; они стали животными. Понимаете? Они были людьми, а война превратила их в нечто другое. Без них мир лучше. Когда мои солдаты уничтожали это селенье, они смеялись, потому что они не людей убивали, а мусор выносили. Только так и было. И есть. Мир гибнет. Мы вступаем в эру очищения, и когда весь мир станет чистым, мы обретем свободу.

Касим встал, отряхнул пыль с коленей, кивнул на своего подчиненного.

– Уезжайте домой, вестник Смерти. Расскажите своему хозяину, что я служу ему хорошо.

Касим отвернулся.

Солдат крепко ухватил Чарли под руку, на помощь подоспел еще один солдат, и они вдвоем повели Чарли прочь от могилы назад к машине.

Чарли поднял глаза, затуманенные слезами, и в другом конце поля, у взорванного дерева, узрел бледный силуэт. Земля высыхала у него под ногами, и небо над ним чернело, и имя ему было Смерть, и по пятам за ним следовал ад.

Глава 51

Глубоко ль то море, что нас разделяет?

Любовь моя, не обрывай своей песни

Вода несет твой голос к поверхности

Я ныряю

Я иду

На мне кожа из водорослей

Мне не страшны чудища с глазами, как расколотая луна

Чернила в моих венах даруют мне дыхание

Губы твои меня ведут

Мы вместе погружаемся в глубину.

Неопубликованный стих Касима Джахани, 2012

Смерть встречает каждый. Усталые ее приветствуют; благочестивые гневно ропщут. Молодые ее не понимают; богатые не желают верить в то, что ее нельзя купить. Однако самый сильный страх испытывают влюбленные.

Отрывок из электронного письма, Сага Кекконен, «Совет новому вестнику»

Глава 52

Машина привезла его в селение.

Там Чарли забрала другая машина.

Отвезла в другое селение.

Он переночевал на заднем сиденье автомобиля, в сарае с рифленым железом.

Поехали дальше.

Остановились. Чарли встретили мужчина в костюме и женщина в белом платье, сказали по-английски с сильным французским акцентом:

– Доброе утро, мистер вестник. Нас прислал Милтон-Кинс, мы доставим вас домой.

Чарли вручили свежую одежду, и он увидел указатель у обочины – на турецком языке, указатель на Анкару.

– Подождите, – попросил Чарли, и они подождали.

Он разделся донага у обочины, опрокинул на голову бутылку с водой, дал солнцу себя высушить, натянул чистую одежду и сжег все, что осталось позади.

Глава 53

– …и все жалуются, но когда нужно защитить демократию, то кого зовут?

– В Китае о правах человека…

– Спасите сикхов! Правительство Индии проводит политику геноцида в отношении наших братьев и сестер, великий храм вновь утопает в крови, а люди…

– Я им – ребята, хотите друг друга убивать, на здоровье.

– …сегодня на пороге своей квартиры был зарублен активист, выступающий за отделение церкви от государства…

Тик-так. Тик-так.

– Военная служба пойдет бедным ребятам на пользу.

– Охотники за привидениями!

– От имени его величества, а также от имени народа Саудовской Аравии я требую извинений за возмутительное предположение…

– Свободу Раифу Бадави; свободу пропавшим без вести журналистам Эритреи; свободу гражданам, сидящим в малайзийских камерах смертников; свободу брошенным в тюрьму белорусским блогерам, свободу…

– Грозит ли что-то моим детям? Грозит ли что-то моей семье? Переживем ли мы зиму? Вот что меня волнует, а остальное, честно, остальное можете засунуть себе…

– Инвестиции-инвестиции-инвестиции.

– Аун Сан Су Чжи выступала в защиту народов Мьянмы, даже когда была лишена голоса, посажена под домашний арест. А теперь мы вымираем – рохинджа, качины, карены, – и где же Аун Сан Су Чжи, почему не выступает?

– Есть такие Часы судного дня, они показывают, сколько времени человечеству осталось до самоуничтожения. Время это высчитывает по разным параметрам целая комиссия в…

– О скажи, видишь ли ты в первых рассветных лучах![8]

Тик-так. Тик-так.

– Мы живем в глобальную эпоху, и общество у нас глобальное; будете это игнорировать – вам аукнется, уж поверьте, так аукнется!

– Люди-люди-люди-крысы-люди-люди-крысы-крысы-люди-люди-люди-крысы-крысы-крысы-люди…

– Соберутся отставные судьи и будут решать, может ли правительство получить доступ к истории вашего веб-браузера – такая предупредительная мера против…

– На часах без трех минут полночь.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Часть V. Топленые сливки

Глава 54

По берегу моря…

…в краю, где все растет и зеленеет…

…брел вестник Смерти рука об руку с женщиной.

Звали ее Эмми. Она работала заместителем директора в средней школе Барнета. На Эмми были синие джинсы, яркие серо-голубые кроссовки, водонепроницаемый плащ и легкий белый шарф – подарок ее учеников, которые несказанно удивились своим высоким оценкам на выпускном экзамене по химии и решили хоть как-то отблагодарить учительницу. Шарф выглядел красиво, книга о приготовлении коктейлей – пожалуй, неуместно.

– Мы решили, что вам нужно почаще напиваться, мисс! – заявила самая смелая ученица.

Девочка в общем-то верно ощутила пустоту в жизни Эмми, которую та давно мечтала заполнить.

Эмми была чернокожей – того глубокого роскошного оттенка черноты, который родом с западного побережья Африки; в предках у Эмми, по утверждению ее матери, числились благородные правители древней Либерии. Они командовали армиями, проводили старинные обряды; решали, кого казнить, а кого миловать. Эмми же родилась в лондонском районе Денмарк-хилл, выросла в трехкомнатной квартире в Клэпхэме – еще до того, как цены там взлетели до небес, – посетила Либерию дважды, но увы, не воспылала к прародине особенной любовью.

Никто не назвал бы Эмми худышкой, однако и полной ее тоже никто не назвал бы. Вся она состояла из приятных округлостей, и если в подростковом возрасте Эмми при виде себя в зеркале презрительно морщила нос, то теперь, немного повзрослев и научившись по долгу службы помогать закомплексованным ученицам, она полюбила собственное тело. Ее чуточку беспокоило лишь то, что больше его любить некому.

Вестник Смерти тело Эмми любил.

Это осознание пришло к Эмме медленно, а к вестнику – быстро. Причем он, к удивлению Эмми, не просто без памяти увлекся ею как человеком. Нет, в каждой ее черточке, в каждом взмахе запястья и отпечатке ноги Чарли открывал что-то новое, видел физическое проявление неповторимой души Эмми – и все, что видел, любил.

Он, конечно, не произносил этого слишком часто. Вестник Смерти не славился разговорчивостью. Как-то вечером она поехала к нему в гости, хотя Эмми не очень-то понимала, что у них за отношения, и сомневалась, так ли уж ей нужен мужчина, работающий на Смерть да к тому же вечно разъезжающий по заграницам. В гостиной у Чарли сидели какой-то старик с внучкой, а Чарли невнятно бормотал – мол, они тут немного поживут, и он, мол, надеется, что Эмми не против. (Она была не против.)

Шли месяцы, Эмми по-прежнему сомневалась, и долгие отлучки Чарли не прибавляли ей уверенности. А на прошлой неделе он повел ее во вьетнамский ресторанчик. Чарли был молчалив, глаза его блуждали, мысли тоже, и Эмми подумала – ну-ну, и что нас ждет дальше, а?

Чарли? Чарли?

Часы на стене сказали тик-так, тик-так.

Эмми выпалили:

– Чарли, ты меня слушаешь?!

Тик-так, тик-так.

Чарли опустил глаза, уставился на едва тронутую тарелку, Эмми решила – сейчас заплачет, – и тут он рассказал ей все.

Рассказал о могиле. О бомбежках, о поездке по разоренной земле. Рассказал о Войне и его улыбке в клубах пыли, о Смерти на краю поля, на краю ледника. В голове у Эмми мелькнуло: «Это, конечно, прекрасно, только зачем тубу впутываться, хоть Чарли и переживает». Однако он говорил, она слушала, а потом они вместе пошли к нему, и Эмми думала: «А, к черту, я сбегу, когда захочу»…

В ту ночь Чарли заявил, просто и без всяких ожиданий, что он любит ее, и что она самая прекрасная женщина в мире, что красота ее – и в коже, и в глазах, и в улыбке, и в смехе, и в насупленных бровях, и в разговорах, и в молчании, и во всем хорошем и плохом, что только есть в ней, Эмми, ибо вся она прекрасна, каждой своей клеточкой.

На следующее утро Эмми встала перед зеркалом в ванной, окинула себя долгим суровым взглядом и заключила:

– Девочка моя, тебе такие отношения не нужны, не хочешь ты их.

Не успела Эмми договорить, как поняла, что ошиблась.

Она, конечно, бросит Чарли – как только он что-нибудь натворит, или как только ей с ним станет тяжело.

Но пока

на сегодняшний день

осознавая все плюсы и минусы такого решения

Эмми была готова рискнуть.

По берегу моря…

…в краю, где все растет и зеленеет…

брела Эмми рука об руку с вестником Смерти по краю обрыва, жесткие сухие цветы потрескивали на ветру, морская гладь внизу искрилась от солнца. Эмми с вестником брели и разговаривали: о трудных учениках и надоедливых учителях; о заведующих кафедрой, которые умеют только одно – ругать на педсовете подчиненных; о последних увольнениях и правительственных программах; о том, что Эмми нравится столярное дело и она мечтает после занятий прошмыгнуть в мастерскую к миссис Доуз, взять несколько уроков; о том, что родители винят школу, школа винит родителей, и лишь дети всегда винят себя. Чарли же рассказывал о долгом ожидании в Дубае и Франкфурте, прилетах-вылетах, прилетах-вылетах; о бдениях у постели умирающих; о доставке цветов в школу, в которой через несколько дней вооруженный мужчина убьет пятнадцать учеников. О встрече с родителями этих детей и о сказанных шепотом словах – порой я последняя любезность, а порой – предостережение…

О тайном знании – про то, что в перестрелке в Айове могло погибнуть не двадцать три ребенка, а двадцать четыре, но одна мама пообщалась в вестибюле с вестником и решила поверить своей дочери, когда та пожаловалась на простуду, хотя девочка наверняка соврала.

– В человеке постоянно идет борьба между интуицией и голосом разума, – размышлял Чарли под яркими лучами солнца. – К тебе подходит на улице мужчина, и интуиция подсказывает – что-то не так; ты просто чувствуешь, и все; чувствуешь, что мужчина… но он красиво одет, да и вообще вы в цивилизованной стране, и ты выбрасываешь предчувствия из головы: не глупи, не сочиняй, нечего пугаться на ровном месте. А мужчина идет за тобой до самого дома, и ты начинаешь кое-что понимать. Ты ведь ни о чем его не просила. Не просила помочь с сумками. Не просила проводить до подъезда. Мужчина, которого ты уволила, он рассмеялся и заявил, что вы еще увидитесь, а ты выбросила его слова из головы – подумаешь, брякнул сгоряча. И тебе становится ужасно страшно, а он приходит вновь, приходит, и тогда…

Эмми вложила свою руку в руку Чарли, и они побрели дальше молча, вдыхая запах соли. Внизу по черным камням ползали коллекционеры окаменелостей, целая семья.

– Ты мог что-нибудь изменить? – наконец спросила Эмми. – Мог спасти тех школьников?

– Не знаю. Я не знаю имени убийцы, не знаю, зачем меня посылают. Как-то я поехал в школу в Пакистане. Ехал и думал – о боже, дети, я навещаю детей, значит, Смерть их… но тут в школе вдруг распахнули ворота, и девочки сели за парты вместе с мальчиками и стали учить Коран, а еще истории из Библии и Торы, и учитель сказал: «Все мы – просто люди, и мы стараемся, как можем», и Смерть там тоже был, а я, значит, приехал раньше, чтобы вот таким образом выказать уважение, а потом Айова… Я к чему: мне ведь заранее ничего не известно, только по дороге в ту школу я, по-моему, знал. Иногда Смерть приходит по собственной воле, несет с собой пожары и наводнения, землетрясения и торнадо. Иногда же Смерть приходит потому, что его призывают люди. Я ему предшествую, и везде… знаешь, что везде меня поражает?

– Нет.

– При виде меня почти никто не удивляется. В айовской школе – никто мне не удивился, вообще. И никто ничего не предпринял, а потом все произошло…

Чарли и Эмми брели рядом вдоль моря.

Глава 55

Тише, ребята, тише! Да, мисс Вудс, вас это тоже касается, телефон убирайте! Продолжим с того места, на котором мы закончили прошлый урок. Размножение человека. Мы уже обсудили, как в процессе клеточного мейоза образуются яйцеклетки и сперматозоиды. Сегодня поговорим о том, что происходит во время секса, об оплодотворении и формировании эмбриона, спасибо, можете смеяться – конечно, можете, но я утверждаю, что в учебной программе нынешнего года важнее данной темы ничего нет. Никакие другие знания не окажут столь огромного влияния на вашу жизнь, а потому мы обсудим еще и контрацепцию. Между прочим, я тут недавно кое-что услышала – те, кто это обсуждал, сейчас поймут, что речь о них. Так вот, хочу прояснить. Занятие сексом в позе стоя не защищает, повторяю – не защищает ни от беременности, ни от болезней, передающихся половым путем…

Глава 56

– Чарли?

– А?

– Если завтра ты увидишь в календаре новое задание, если тебе поручат… Если бы это была я, если бы заданием была я, то как бы ты поступил?

– Тебе еще…

– Не увиливай. Я серьезно.

Скрип кровати. Шуршание белых простыней. Шум волн за окном, запах соли. Занавески трепещут от западного ветерка, впитывают солнце. Бело-голубое отражение в океане, водная гладь – как зеркало, в ней тоже небо.

Наконец:

– Если бы мне пришлось идти к тебе. Как вестнику.

– Да. Как бы ты поступил?

– Я бы тебе сказал.

– Да ну?

– Ну да.

– Сказал бы мне, что я умру?

– Это не всегда…

– Да к черту, я знаю, что не всегда, но ты бы смог? Смог бы спокойно выполнить такое задание?

– Да.

– После Сирии, после увиденного там, ты бы…

– Обычно никто не хочет знать. Лучше не знать. Твоего любимого собьет машина, как больно, какой ужас, жизнь вдребезги, ты не хочешь бояться, не хочешь думать, знание стало бы… но если бы я прочел твое имя, я бы узнал. Возможно, уже ничего нельзя было бы поделать; возможно, уже… и сказать об этом тебе было бы дикой жестокостью, непростительной, самой… только иногда я – предостережение. И чтобы тебя защитить, я небо переверну. Рискну всем. Если знание – это цена жизни, то я заплачу такую цену тысячу раз. Мы все умираем. Не нужно всю жизнь бояться смерти.

Чуть позже:

– Если серьезные отношения… твоя работа станет проблемой.

– Знаю.

– Когда ты на нее устраивался…

– У меня было на то множество причин, одни хорошие, другие – их много – плохие. Я думал, вот оно, приключение, я познакомлюсь с новыми людьми, погляжу мир, узнаю нечто… важное. Думал, я стану важным. Я, видишь ли, совсем не важный человек.

– А теперь?

– Теперь я по-прежнему считаю работу важной, хоть сам я важным и не стал.

– Почему? Почему так важно предшествовать Смерти? – Эмми не дала Чарли ответить. – Ради живых, я знаю. Ты делаешь это ради живых. Я понимаю всю ценность. Но предупреждаю, может, пять лет еще ладно, но потом…

– Знаю. Посмотрим. Мы вместе что-нибудь придумаем.

Глава 57

Спустя несколько дней вдали от морского побережья Агнес Янг прокашлялась.

– Э, да, не думала я, в общем, о таком, но планы типа не всегда сбываются. Мой дедушка, он был… ну, вы же сюда пришли, значит, вы знаете, какой он был. Он был хороший. Можно произносить много других красивых слов, типа – он был юморной, и душевный, и терпеливый, ужасно терпеливый, даже когда хотелось, чтобы он на тебя заорал, тогда на него легче было бы рассердиться, а дедуля не орал, и это только сильнее злило, – да, но все эти слова, они… они просто сахарная глазурь, понимаете? Эти слова вытекают из одного слова, главного слова про дедушку. Он был хорошим. Хорошим человеком. Многие люди считают себя хорошими, только дедушка к ним не относился. Он просто верил, что нужно помогать другим, выручать, поддерживать – даже незнакомых… многие говорят, будто они тоже так думают, а на самом деле нет, это не значит, что они плохие, но дедушка не говорил, а делал, всегда, поэтому он был хорошим.

Он умер в доме для престарелых. Дедушка туда не хотел, он вообще не желал покидать своего дома, вот только выбора дедуле не дали. Он почти ничего после себя не оставил, но то, что оставил, оно ценнее любой ценности, которой место в завещании. Дедушка оставил воспоминания; оставил нам идею – своим примером научил, как следует поступать. Он оставил в нас свой след, изменил нас. Я теперь другая. Мне кажется, я стала лучше, спасибо дедуле. Он не любил скандалить и шуметь, но никогда не удирал, если нужно было воевать; дедушка воевал не из злости, не из страха потерять свое, а за правое дело – и еще за других, потому что иногда нужно воевать за других, слабых и тихих, воевать изо всех сил. Дедушкин мир гибнет, и ничто его не вернет, а мы живем дальше. Этому меня научил дедушка. И пока я живу, пока вы помните, он тоже живет, всегда, с нами.

На отпевании…

вестник Смерти сидит молча, кивает каждому услышанному слову, стискивает руку Эмми и плачет вместе со всеми – не от исступленного горя, которое выражает себя причитаньями и криками, а от зияющей пустоты, которую никому не заполнить.

А за стенами церкви…

ждет Смерть. Ждет, не входит. На сегодня его работа закончена, а похороны – это церемония для живых, не для мертвых. Смерть не интересуют трупы.

Глава 58

– Так приятно с вами познакомиться, так приятно, мы слышали, что у Эмми есть мужчина, но она почти ничего о вас не рассказывает, замечательно…

– Спасибо за приглашение. Вы ведь знаете Эмми очень давно…

– Еще с колледжа! Сколько вы уже вместе?

– Больше года, мы так…

– И вы недавно вернулись из… она вроде бы говорила, из Японии?

– Да.

– Потрясающе, давно мечтала туда слетать, Япония такая… необычная.

– Кое-что в их культуре и социальном укладе действительно для нас непривычно, но я понял, что люди везде остаются людьми.

– Святая правда, святая правда! Кем же вы работаете?

– Эмми не рассказывала?

– Нет, она лишь говорила, что вы постоянно в разъездах.

– А вы учитель?

– Я? Нет – уволилась давным-давно, не выдержала. Мизерная зарплата, переработки, никакой материальной поддержки, постоянные нововведения. Да, следовало упорно трудиться, я понимаю, я тогда чувствовала себя ужасно виноватой, зато теперь у меня есть время на семью, на собственных детей, моих детей, и я стала гораздо счастливее. Но вы так и не сказали…

– Я вестник Смерти.

– О. Понятно. И… вам нравится работа?

– В ней есть свои плюсы и минусы.

– Можно спросить, как вас?..

– Знаете… Я считал… Поначалу думал, просто работа, а я тогда сидел без работы, дипломы перестали пользоваться спросом, кризис и все такое. Мне льстило – мне поручат, то есть, доверят столь важное… Я читал интервью с Альфредом[9] Пирпонтом, вы о нем слышали – последний британский палач.

– Вы считаете себя палачом?

– Нет! Нет, совсем нет, я не о… В интервью Пирпонта спросили, раскаивается ли он, и Пирпонт ответил отрицательно, потому что казненные должны были умереть, а он относился к каждому из них по-доброму и с уважением, всегда смотрел будущему висельнику в глаза и находил в нем хоть что-то человеческое, и я подумал… Я не палач, я выступаю в роли предостережения или последней любезности, и я встречаю… Я встречал разных людей, некоторые уже и так умирали, явно умирали, и Смерть был на подходе, и меня посылали вперед, и я думал… это как-то… хорошо. Это порядочно. Если, конечно, я веду себя соответственно. Мой начальник ценит… любезность. Любезность и уважение превыше всего. Каждый умирающий когда-то был ребенком; каждый ребенок когда-то о чем-то мечтал; каждый ребенок должен умереть. Важно видеть за историей человека, и, как по мне, это… хорошо.

– Понятно. Не столько палач, сколько… историк?

– Я не записываю историй.

– Да, это было бы…

– Нужно уметь хранить тайну.

– Тогда, может, исповедник?

– Возможно. Не важно, что ты сделал, не важно, кто ты… важно, чтобы тебя выслушали. В конце. И иногда важно… важно знать. Просто знать.

– Господи, я бы не хотела знать, когда я умру.

– Понимаю, но если бы это знание изменило вашу жизнь?..

– Вы намекаете на… неизбежность? Рок, судьба?

– Вовсе нет. Смерть является, когда его призывают. Иногда призывают люди и их поступки, но иногда он обходит людей стороной.

– Вы говорите прямо… с восторгом.

– Меня не пугает Смерть. Нет. Меня пугает… другое. То, что посередине. В юности у меня умер отец. Он умирал медленно и ужасно. У него был БАС, боковой амиотрофический склероз, – тогда о нем еще никто толком не знал и не говорил, не проводил флешмобов, не обливал себя ведром ледяной воды. Двигательные нейроны отмирают, мышцы постепенно атрофируются, и со временем человек даже дышать сам не может, лежит в респираторе; не может ни глотать, ни жевать, жизнь в нем поддерживают лишь лекарства. И я все это, конечно, видел. И я видел, и мама видела, но ей было невмоготу, и мне тоже было невмоготу, поэтому мы дежурили по очереди, несколько дней я, несколько дней она, и, в общем, папа умер в моем присутствии. Прошло почти два года с той минуты, когда он первый раз потерял равновесие, и до того, как мы отключили аппарат искусственного дыхания, и…

…и Смерть составил мне компанию. Недолго, только в самом конце. Мы отключили дыхательный аппарат, а папа все не умирал, лежал, сипел, час, второй, третий. Мама убежала в туалет, ее долго не было – тридцать минут, сорок, она не хотела плакать при мне. Я не плакал – к тому времени я уже давно не плакал. Открылась дверь, но вошла не мама, а Смерть. Я знал, что это Смерть, такое понимаешь безошибочно, хотя выглядел он, как доктор, белый халат и прочее. Смерть узнаю́т всегда, и каждый видит его по-своему.

Так вот, я в палате, мне пятнадцать лет, входит Смерть, пододвигает стул, садится возле меня и не произносит ни слова. Мы просто смотрели, ждали, а потом папа открыл глаза, увидел Смерть и… и улыбнулся. Смерть улыбнулся в ответ, взял папу за руку, и папа умер. Он умер, а Смерть посидел еще немного, мы были с ним вдвоем, больше никого, ждали медсестру. Это так… Знаете, когда на корабле выключают двигатель, его неожиданно начинаешь слышать; когда в больнице отключают аппаратуру, ее тоже неожиданно начинаешь слышать, и ничего громче этого звука нет на свете. Смерть сидел со мной рядом, мы молчали, только он и я, и было тихо-тихо, очень тихо.

Потом прибежали врачи, и Смерть ушел – по делам, наверное.

Простите. Я… вы видите меня впервые жизни, а я… но хорошо, что я рассказал. Я порой на этой работе наблюдаю такое, что… В общем, вот кем я работаю. У вас чудесный дом.

– Спасибо. Он маленький, но мы его любим. В будущем мы хотим подыскать что-нибудь побольше, сами понимаете, если дети…

– Конечно.

– …хотя с жильем сейчас творится непонятно что, зачем спешить…

– Только создали уют, и вдруг срываться с насиженного места…

– Да-да, именно. Мы сами отремонтировали ванную. Моя жена, представляете, получала образование оперной певицы, а чтобы платить за учебу, работала водопроводчиком, так что она у меня профессионал. Я только стою с ней рядом, молоток держу да изображаю бурную деятельность…

– А плитка?..

– И плитку сами положили, и швы затерли, причем получили море удовольствия, и нетрудно было, там дело в инструментах; нужно раздобыть правильные инструменты, иначе не работа, а кошмар получится, обрежешь плитку не так…

Слова, слова.

Вестник Смерти слышит их не впервые – цены на недвижимость, поездки на работу-с работы, стоимость макарон, новая стиральная машинка, где же сушить белье, – вестник слышит, и порой слова эти наводят на него неописуемую грусть.

Однако сегодня он слушает историю новой, строящейся жизни, и рассказывает о конце всего на свете, и почему-то не испытывает страха, и мир, который еще вчера лежал в руинах, вновь дарит вестнику удивительную радость.

Глава 59

Мир делает поворот к ночи, и по лагерю беженцев идет в голубой каске вестница Голода; она чихает, к ней подбегает ребенок, предлагает бумажный носовой платок, один из пяти своих платков, а вестница Голода с улыбкой говорит – нет, оставь себе, вдруг пригодится…

Мир делает поворот к ночи, и сама Война (почти никто на свете не видел Войну в женском обличье – с падения Трои) колесит по предместьям Вашингтона, стучит кулаком по клаксону мощного «мерседеса» и сердито кричит:

– Идиотская кольцевая! Если я, мать вашу, хочу повернуть налево, то какого черта вы ставите знак всего за пять шагов от поворота? Я нашлю на вас огонь, выжгу море под днищем ваших кораблей, я…

И так далее и тому подобное; ничего необычного – по крайней мере, для этих улиц.

Мир делает поворот к ночи, и вестник Чумы вешает костюм с галстуком на крючок за дверью спальни, надевает кроссовки и толстовку, смотрит, который час, кладет бумажник в левый карман, а ключи – в правый и выходит в прохладную берлинскую темноту.

Сегодня вестник спешит не по делам. На городской электричке он доезжает до Халензе, перед зданием вокзала покупает чашку горячего чая и бредет в сторону бульвара Курфюрстендамм, откуда слышен перезвон. Толпа уже собралась, флаги реют на ветру, яркие наряды соседствуют со степенными кожаными мокасинами и костюмами. Кто-то добирался пешком, кто-то – поездом, но больше всего здесь велосипедистов с зелеными флагами; велосипеды мчат к Бранденбургским воротам: спереди висят плетеные корзины, сзади таращат глазенки дети в миниатюрных шлемах.

Вестник Чумы пристраивается к толпе – незаметно, сзади. Сегодня он здесь не по работе, сегодняшняя ночь принадлежит ему. Люди все прибывают, кругом радостная толчея, многие фотографируют – себя, друг друга, – встают на цыпочки, снимают поверх голов. Какой-то мужчина – высоко над ним покачивается убор из ярко-красных перьев, на ногах сверкают ботинки на огромных каблуках – склоняется к вестнику и нежно целует в щеку: просто так, потому что вестник здесь. Две женщины сплели пальцы, у одной на груди висит распятие, женщины просят их сфотографировать и вызывающе льнут друг к другу. Пара отцов вскидывает на плечи сына, так лучше видно, и наконец, со свистом и с воплями поп-музыки из какого-то динамика, разворачиваются радужные флаги, и участники марша выступают под аплодисменты толпы.

Шествие идет по торговым улицам Берлина, и на вымпелах трепещут слова.

Мир.

Любовь.

Справедливость.

Дружба.

Вестнику Чумы вручают светящуюся палочку с серебристыми кисточками, и он машет ею в такт еле слышимой музыке – а что с ней еще делать, с палочкой? – и шагает со всеми, и распевает песнь свободы.

Мир делает поворот к ночи, и Смерть слушает последние слова старика, который умирает в одиночестве, вдали от дома.

– …женщины… – шепчет старик. – Одна теперь президент! Президент моей страны женщина, а они должны сидеть дома, они должны сидеть дома, знать свое место, такого не бывало в мое… в мое время…

Дыхание покидает его тело, и Смерть закрывает глаза. Потому что и тут есть чему сказать «прощай», сказать по-своему и тихо.

Глава 60

– Будущее…

– …прошлое…

– …по-моему…

– …что творится в мире…

– …праведный путь…

– …наши дети…

– …наши родители…

– …наши надежды…

– …наши страданья…

крысы-крысы-крысы люди-крысы

Чарли с криком просыпается в ночи.

Эмми крепко его обнимает, и оба они тихонько лежат и притворяются спящими, чтобы не волновать друг друга.

– Как на тебе штаны держатся, Гав?

– Не пойму я вас, мисс.

– Отлично ты все понимаешь. Они чуть не до колен спущены.

– Ну и что такого, мисс?

– Я просто удивлена, что штаны не падают.

– Открыть вам секрет, мисс?

– Пожалуй, не надо.

– Бабушка пришила штаны к трусам.

– Понятно.

– Поэтому штаны не падают.

– Ну да.

– Вы ведь никому не расскажете, мисс?

– Вряд ли мне поверят.

В ветреном, дождливом краю…

…в краю солнца и снега…

…в краю зелени, неспешной реки и колючих живых изгородей…

Чарли с Эмми ели у моря булочки с топлеными сливками. Наконец Чарли произнес:

– Спасибо.

Эмми спросила:

– За что?

Он легонько пожал плечами.

– За… все. За тебя. За все.

Она улыбнулась, крепко стиснула ему руку и вновь, в тысячный раз, задала себе вопрос, не тяготят ли ее эти отношения, дают ли они ей больше, чем забирают, – больше радости, больше времени, больше смеха, больше удовольствия, больше силы, больше уверенности в себе, – и к собственному удивлению поняла, что дают.

Глава 61

На телефон Патрика Фуллера приходит электронное письмо.

Он читает сразу. Обычно почту сортирует секретарша, но такие письма – нет, больше не сортирует. Они слишком важны, к тому же их содержание ее тревожит, хотя она и не признается.

…имеем честь пригласить…

…вежливо просим…

…засвидетельствовать…

…кончину одного мира…

Патрик впервые нажал «Ответить». Раньше он никогда этого не делал, хотя письма сыпались, точно из рога изобилия, а в последние годы и того изобильней. Однако до сегодняшнего дня Патрик не испытывал такой необходимости. Что изменилось? Наверное, он дошел до точки кипения.

Почему я?

Ответ поступил через несколько минут.

Потому что вы – человек нынешнего времени.

Очень понятно, черт возьми!

Патрик пролистал все сообщения этого отправителя, отметил что-то для себя интересное, что-то скучное, закрыл программу и позвонил секретарше.

Голос у нее звучал устало и растерянно – час был поздний.

– Ну что ж, – заявил Патрик. – Поедем на очередной конец света.

Часть VI. Смех

Глава 62

– Он, конечно, диктатор, зато глянь на результаты! Чистые улицы, хорошие школы, рост экономики. Ну да, журналисты пропадают, и мы не говорим того, что думаем, только оно нам надо? Он дарит надежду, мечты о будущем. Когда он умрет, снова начнется этнический геноцид, вот увидишь…

– У экономиста, физика и математика спрашивают, сколько будет два плюс два…

– Специальный корреспондент ООН, он такое заявляет, вряд ли у него есть правдивая информация. Ему наверняка наговорили не то, он съездил на место, да, но выслушал только жертв. Как по мне, ему нельзя доверять; ООН – ненадежный свидетель.

– Мир нам завидует, завидует России, все хотят нас ослабить, потому и обвиняют президента в…

– …математик, значит, говорит – два плюс два равняется четырем…

– Задача церкви не в том, чтобы дарить прощение намеренным грешникам, а в том, чтобы спасать грешников от самого греха.

– Нас оккупировали, к нам вторглись, к нам… ДА СЛУШАЙТЕ ЖЕ… к нам вторглись, а все делают вид, будто никакой войны нет!

– Еще чаю, викарий?

– …физик говорит – ну, учитывая неизбежные погрешности в расчетах и скорость вычисления данного равенства, я тоже предположу, что два плюс два равняется четырем…

– …помимо прочего в указе сказано: «Любой, кто письменно или устно передает сообщение, слух, доклад или заявление, которые… высмеивают или порочат военное правительство, гражданское правительство или государственного служащего, считается виновным в нанесении оскорбления и в нарушении данного указа». Раздел первый указа номер четыре, принятого в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году тогдашним военным диктатором Нигерии, Мохаммаду Бухари.

– Чтобы одолеть экстремистов, нужно оставить Крым России. Да, Украине на это пойти тяжело, однако дело приняло уже такой масштаб…

– А экономист придвигается поближе, проверяет – никто ли не подслушивает, – и шепчет: «А какое число вас устроит?»

– Они совсем на нас не похожи, ну вот ни капельки, но им нравится мистер Бин.

Глава 63

Чарли едва не пропустил самолет на Лагос – из-за визы. Обычно подобные вопросы улаживал Милтон-Кинс, а в этот раз Чарли пришлось лично посетить посольство Нигерии в Лондоне, отстоять сорок минут в очереди и наконец услышать, что нужный чиновник отправился домой, поэтому визит переносится на завтра.

Чарли пришел завтра, прождал час, попал в кабинет, заполнил и подписал гору анкет; улыбчивая, терпеливая женщина растолковала Чарли таможенные правила, спросила, не является ли он носителем инфекционных болезней, а на следующий день из посольства прислали письмо – принимая во внимание характер Чарлиной поездки, ему необходимо заполнить заявление на другой тип визы, поэтому не мог бы Чарли посетить посольство еще раз.

– А, расслабьтесь! – посоветовала Чарли закутанная в зеленое соседка, которая тоже ждала собеседования в приемной. – Это будто кусочек родной страны, прямо тут, в Лондоне!

В конечном итоге виза была получена за восемь часов до вылета. Чарли думал, что дело затянется еще дольше, поэтому он захватил с собой в посольство багаж и домой заезжать не стал.

Эмми спросила:

– Ты уже бывал в Нигерии?

– В Нигерии – нет, зато в других африканских странах – да.

– Где?

Целый список; разве упомнишь, сплошные самолеты, аэровокзалы, таможни, службы безопасности, чемоданы, бегущие тротуары, эскалаторы, автобусы, кофе, кресла, выходы на посадку, прилеты-вылеты, прилеты-вылеты, сплошные…

Вот – какие-то воспоминания вынырнули, словно нос реактивного лайнера из густого серого облака.

Демократическая Республика Конго. Путешествие-вихрь, полдюжины деревень без названия, идолы-талисманы древних богов, карты окрестностей; ваза, при виде которой старик начинает плакать. Уничтожение этих деревень неизвестно какой группировкой, воюющей бог знает за что, прошло не замеченным для международной прессы; даже местные издания уже так устали, что не стали поднимать шумихи.

Сьерра-Леоне, Либерия, Гвинея. В той поездке Чарли много-много раз пересекался с вестником Чумы, хотя работа последнего в основном требовала его присутствия в отеле, вместе с большой группой «Врачей без границ»; туфли вестника Чумы провоняли хлоркой, а на животе возникла сыпь из-за частого ношения герметичного белого костюма; вестник же Смерти въехал в Мали и направился в столицу, Бамако, оттуда дальше на север – к святыням, которые вскоре сгорят, хотя никто так и не поймет, почему.

Ботсвана. Вестник Смерти не ожидал, что ему поручат доставку в столь дикую местность, где нет ни одной живой души; однако же поручили, и вот глухой ночью он выложил на траву угощение – свежее сырое мясо из мясной лавки.

Как только вестник исчез, из тьмы выступили львы, а на следующую ночь к пересохшей реке степенно подошли бурые слоны. Они, наверное, тоже увидели Смерть – в каком бы облике ни являлись всадники обитателям высокой травы.

В Эритрее вестника Смерти арестовали и швырнули в крошечную каморку, такую тесную и низкую, что ни сидеть, ни стоять в ней было невозможно; он проторчал там почти весь день, ноги распухли, пол пропитался мочой – и самого вестника, и чужой, – высохшим зловонием сотен мужчин; наконец из Милтон-Кинс позвонили и вызволили Чарли.

Смерть не пришел в восторг от подобного отношения к своему вестнику, который в тот раз, кстати, выступал в роли последней любезности.

Смерть, если он не в восторге, оповестит о своих чувствах. Однако журналисты, которые могли бы рассказать миру обо всем, что они увидели в ту ночь – в ночь, когда Смерть явился с пламенным мечом и с кровью на устах, – были уже мертвы, а тела их захоронены в безымянной могиле.

Дурбан, ЮАР. В школе Гленвуда торжественно снесли остатки низкой кирпичной стены.

– В прежние времена, – провозгласила директриса, – эту стену возвели, чтобы разделить черных и белых детей, чтобы учить их по разные стороны. Есть стены, которые рушатся очень медленно, но постепенно все же рушатся, и наших детей ждет светлое будущее.

Ангола. К неподвижной глади озера подъехал грузовик с заботливо охлажденными лекарствами, из грузовика вышли женщины в резиновых перчатках, набрали в пробирки воду и сказали – да, сегодня да, в этом озере больше нет ришты.

Зрят ли Смерть круглые черви?

плыть-плыть-есть-размножаться-плыть-плыть-есть-размножаться

Кения.

– Я застрелил браконьера и спас носорога. На всей планете осталось пятьсот носорогов. Придут новые браконьеры, их я тоже застрелю.

Кигали.

– Мы будем жить. Мы сделаем нашу страну лучше, создадим новый мир. Мы не забудем прошлого. Мы обратим взгляд в будущее. Мы возведем Иерусалим.

Гана, подарок от Смерти военным деятелям – книга по истории Французской революции и якобинского террора. В том году в Гане были опротестованы результаты выборов, но потом наблюдатели объявили, что все прошло демократично и честно. И солдаты остались дома, и люди на улицах запели и возликовали.

Ради подобных событий Смерть тоже приходит. Поговаривали, будто в тот день Смерть пел и плясал вместе со всеми, и будто в ту ночь умирали одни старики.

Накануне отлета Чарли дарит Эмми цветы и готовит ужин, и ей уже легче принимать и первое, и второе, легче верить в то, что ее могут любить и что это нормально.

Вестник Смерти летит в Лагос.

Глава 64

В аэропорту Чарли встречал мужчина. Росту в нем было ни на йоту не больше пяти футов[10], а сбоку он выглядел как идеальная тонкая прямая. Гладкая бритая голова, небольшой приплюснутый нос, глаза в форме совершенного овала и улыбка до ушей – широкая-широкая, из-за нее шея, казалось, вот-вот лопнет, так напрягались на ней все мыслимые и немыслимые мышцы. Мужчина обеими руками стискивал картонку с крупной черной надписью: «МИСТАР ВЕСНИК».

– О вы вестник Смерти с приездом с приездом с приездом я Йоми с приездом прошу сюда позвольте ваши сумки хорошо ли долетели не долго ли не жарко ли люди жалуются на жару, но сейчас не жарко еще тепло тепло прошу сюда моя машина – уйди мальчик уйди не зли меня – простите дети у нас такие приставучие сюда садитесь давайте я это уберу вы любите музыку, у меня есть отличная музыка вам нравится «Уан дирекшн»?

– Э…

– …останься у меня сегодня! Эгей! Видите вон того парня, это пайли, они нехорошие, едут медленно, едут медленно…

– А у вас на дорогах всегда?..

– Погодите, вижу просвет!

– Разве по бордюру можно?

– Все так делают – гляньте, он едет не в ту сторону!

– Да уж.

– Вы как?

– Я… я не спешу, по-моему, в смысле, не надо гнать из-за меня…

– Э, в Лагосе так принято, вы в Найре, привыкайте!

– И то верно.

– Эгей, вы приехали убить кого-то важного?

– Нет, я вообще-то не убиваю…

– Кругом вражда, такая вражда, людям страшно, а когда людям страшно, большая касала, она сама себя подпитывает, страх и страх и страх и страх питает сам себя эгей, сделать бы двигатель на страхе, и не стало б больше загрязнения и вони в воздухе, один страх, страх он ведь побеждает, пока не приходит Смерть. Но нет – ты живой, так? Ты живой, пока живешь, вот так и можно остановить страх, поэтому эге-гей, живи, да и все, живи!

Йоми хохотнул и тут же ударил кулаком по клаксону – какой-то автомобиль оцарапал машину Йоми.

Гостиница в Икойи, на острове Лагос. Все на высшем уровне, совсем не похоже на Нигерию. Полы до блеска отполированы механическим полотером, его толкает женщина, которой велели не надевать на работу серьги-кольца; растения в горшках с крупным темно-серым песком, похожим на наполнитель для кошачьего туалета. Конторка портье с латунной табличкой «Ресепшен»; красная униформа, слишком строгая и жаркая для здешнего климата; ослепительные улыбки; лифтер, который подскакивает, точно в него электрошокером ткнули, спешит раньше вас нажать кнопку и – самое поразительное – не требует чаевых. Разве это Лагос?

Вестник Смерти стоял у окна номера на седьмом этаже, смотрел на лагуну, на задымленный серо-бурый горизонт, слушал автомобильные гудки, ощущал дрожь и гул генераторов за домами и испытывал сомнение – действительно ли он, вестник, здесь впервые? Может, он уже бывал в Нигерии – или, скорее, бывала другая вестница, а Чарли хранил ее мысли? Может, воспоминания всех предшествующих вестников Смерти сливались в одно, прилеты, вылеты, прилеты, вылеты…

(Чарли на мгновенье закрыл глаза и воспарил над пылающим Римом – орлиные крылья, желтые зеницы, – и ничуть не удивился.)

(Синдром смены часовых поясов – порой штука странная. Обычный синдром смены часовых поясов.)

Лагос, вечер, прогулка по берегу лагуны. Воздух липкий. Над водой, по идее, должен бы веять прохладный ветерок, сдувать клейкий пот и запах гнили, но даже там дно лодки пышет жаром, будто море выдыхает огонь. Безлюдное место отыскать трудно, разве что гостиничный номер. У обочины шумных дорог стоят женщины с огромными бочками и блюдами на голове – мойн-мойн, акара, эва-агойин и хлеб, жареные бананы-плантаны, тушеная говядина, черная фасоль и уксусные закуски; мясо-барбекю, от которого жжет внутри, пакеты с вареным арахисом и запеченная до углей рыба в оранжевом соусе, от которого пальцы Чарли еще долго щипало, даже тщательное облизывание не помогло. Перед магазинчиком, где девяносто девять процентов пространства занимали мобильные телефоны, и лишь один процент отводился воздуху, торчал мужчина в шортах и шлепанцах. Чарли поразмыслил, а не купить ли у него зеленый баклажан, но устоял. Диарея путешественника – аргумент убедительный; она была, скорее всего, неминуема, но Чарли ведь приехал в Лагос ненадолго, вдруг на этот раз – ну вдруг – бог милует.

Вдалеке мелькнула полицейская машина, и женщины, сидевшие на корточках перед хлипкими печками, исчезли, будто туман поутру, никакой суеты, обычное дело, издержки бизнеса. Ойнбо, ойнбо, кричала детвора Чарли, пока тот петлял между машин-убийц. Ойнбо, ойнбо, чужестранец, белый человек! Местами тротуары были, местами – нет. Местами вдоль обочины шла узкая грязная дорожка – здесь тротуар предполагался, но плиты не доехали. Гигантские рекламные щиты предлагали американские бургеры или спасение души в объятиях Христа. Попрошайки были наперечет. Даже старые вдовы, согбенные и беззубые, ковыляли туда-сюда вдоль дороги, продавали мятые фрукты или игрушечные пистолетики, кутались в пурпур и синь, желтизну и зелень, потертую на швах.

Электричество выключают, опять, опять, люди охают, чертыхаются, ворчат, ну и как работать в таких условиях? В небе над лачугами, которые льнут друг к другу в каждом закоулке Лагоса, подползают к белым особнякам суперзвезд, поп-звезд, звезд от бога и военных, – над этими лачугами как попало натянуты провода. Энергетические компании сыплют проклятьями и заявляют:

– Как же вам что-то поставлять, если вы все крадете?

– Нечего у вас красть! – звучит в ответ. – Вы нам ничего не даете!

Так и живут.

Утро, у Чарли длинный список дел.

Йоми ждал у гостиничных ворот. Чарли пришлось поручиться за своего возмущенного водителя – охранники не пропускали его на территорию.

– Куда сегодня поедем? – спросил Йоми.

– Мне нужно кое-что забрать, а потом кое-что отдать.

Пожатие плечами.

– Работа у вас такая, аби!

Поехали в резвом потоке лагосского транспорта, под дружелюбные гудки клаксонов. Йоми после недолгих уговоров включил радио, стал вертеть ручку настройки.

– Я закричал: «Боже, боже, боже!».

– О, Барбара-Энн, за руку меня возьми…

– Бои на севере…

– Я имею в виду экологические последствия такого…

– Отличие в том, что йоруба, я сейчас о людях, о народности йоруба…

– На часах двенадцать, полночь, брат мой…

– Господь мне денег не платит.

– Нашу демократию нужно восстанавливать…

– О, спасибо за звонок, у вас, похоже, настоящая проблема, настоящая, давайте-ка спросим мнения слушателей.

В конце концов остановились на волне, которая, по словам Йоми, передавала нормальный йо-поп и афробит, если вам такое нравится.

Чарли нравилось. Он любил слушать музыку тех мест, по которым путешествовал. Она оставалась с ним навсегда, он бережно хранил ее в памяти. Будь у него возможность, Чарли съездил бы на музыкальную площадку «Африка-Шрайн», но Йоми зацокал и возразил – нет-нет, если хотите настоящую музыку, правильную музыку, то я отвезу вас в Икеджу, послушаете новые группы, новые песни!

Группы вроде «Уан дирекшн»? с упавшим сердцем спросил Чарли.

Йоми внезапно глянул на него с таким гневом, что Чарли судорожно сглотнул и потупил взгляд.

– Та музыка – просто для вождения, для работы, – ответил Йоми. – А музыка Найры – для народа, для справедливости и для души.

Чарли сказал – замечательно, хочу. Днем они выехали из Лагоса, сто миль туда, сто миль назад, доставили ведро с лопатой одной семье в илистую речную низину, где отдаленные языки пламени окрашивали небо в черно-оранжевые тона. Вечером вестник с водителем отправились слушать новую музыку, и Чарли в конечном итоге слегка опьянел, а Йоми опьянел сильно, и они вернулись на остров Лагос на такси, вместе с образовательным технологом («технология изменит систему обучения детей») и медсестрой («деревенские медсестры не выходят на работу потому, что им дают бессмысленные задания»).

На следующий день Чарли и Йоми вновь мчали по ослепительным задымленным улицам Лагоса под высокими башнями банков и телекоммуникационных компаний, мимо раскидистых пальм, сквозь бесконечный грохот дорожек и дорог. Чарли глянул в телефон на список людей, которых следовало посетить, и усомнился, что они с Йоми ко всем успеют: слишком уж растянут этот город, слишком загроможден, в нем чересчур много бетона и гудрона, железа и грязи, виляющих машин и громкоголосых уличных торговцев, много лопающихся по швам автобусов, рекламных щитов и рынков, магазинов и пристаней; хорошо бы продлить командировку хотя бы на день, а лучше на два; впрочем, как ни странно, ни жара, ни пот, ни грохот не мешали Чарли получать удовольствие. Влажный зной Лагоса выжигал из Чарли сухое дыхание сирийской пустыни. Теперь, смыкая по ночам веки, он лишь порой – когда отпускал мысли поблуждать – видел устремленные на него глаза сотен трупов. Лишь порой. Потом Чарли ощущал вину за то, что он не видит их чаще. Потом видел вновь. Потом включал свет и плескал водой в лицо, смывая с себя мертвые взгляды. Потом в конце концов засыпал, а мир летел дальше, музыка играла, голоса звенели, землю устилали кости, и порой Чарли помнил, а порой просто жил, а порой – очень редко – у него получалось и то, и другое.

Дела-дела-дела. Бывало, что Смерть предпочитал работать именно так – множество встреч в одном месте, все разом; Сага советовала Чарли в подобных случаях смотреть в оба и ни в коем случае не опаздывать на обратный самолет.

– Землетрясения, цунами, мощные катаклизмы; будь внимателен, если увидишь поблизости Чуму, обычно это верный знак таких вот штучек… – Сага немного подумала и добавила: – А может, это просто политика Милтон-Кинс. Выполни работу оптом по одному авиабилету, навести побольше народу в одном месте, сэкономь, будь расторопным вестником – оно и правда, на паспортном контроле в Москве теперь ад кромешный, а для поездок в Израиль и Кубу почти всегда нужны разные паспорта.

Торговый центр – такой же, как в любой другой точке планеты: на пластиковых стульях восседают семьи, едят жареную курицу, вокруг снуют покупатели в ярко-розовых и сочно-красных нарядах, спешат приобрести на распродаже дизайнерские новинки в черно-белых тонах. Товары для кухни, детские книги, видеоигры, диски с последними киношедеврами, туристическое агентство, огромная аптека, забитая элитными памперсами. Витрины с золотыми часами разглядывают щеголеватые мужчины: в кармане пиджака торчит безупречный шелковый платок, кожаные туфли отполированы до блеска. Днем такой мужчина продает стиральные машины, а вечером подрабатывает репетитором математики на своей же улице, где он до сих пор живет с двумя сыновьями, своей матерью, женой, ее матерью – но по его одежде не скажешь, нет-нет, только не он, только не этот восхитительный джентльмен!

В магазине международной сети, которая продает сделанные в Китае детские коляски, вестник Смерти вручает женщине с ярко-красными губами и очень черными глазами книгу по юриспруденции. Книгу он купил возле университета. Женщина нервно прижимает подарок и вскидывает глаза:

– Тут «Боко харам»? Они расстреляют наш торговый центр, как в Найроби?

Чарли не знает.

По дороге в Мушин у Йоми зазвонил телефон.

– Ты, судя по всему, едешь в Мушин, – вежливо произнесли в трубке. – Все в порядке?

– Да-да, – отрывисто пролаял Йоми. – Я туда клиента везу!

Он отключился, смущенно поерзал и выпалил:

– Жена. Очень настаивала, чтобы я проверил машину. На всякий случай, видите ли.

Чарли не ответил.

– Жена хочет переехать в Абуджу, – нарушил тишину Йоми. – Говорит, там лучше, но я как-то был в Абудже, скука жуткая. Скука-скука-скука, дрянь, совсем не так, как тут, не как в Лагосе, Лагос волшебное место, клянусь, и лучшего не будет, клянусь, до конца моих дней.

Он немного восстановил свою честь этим горделивым заявлением, и они покатили дальше под звуки радио.

Немощеные улицы между незаконных домов. Когда Чарли впервые ехал в трущобы, он рисовал себе темные диккенсовские закоулки и злобные ухмылки. Когда Чарли впервые приехал в трущобы, ему попробовали продать кока-колу и спросили у него совета, какой оператор мобильной связи лучше. Тот человек из трущоб жил вместе с семью соседями в комнатке размером с Чарлину кухню. Крышей им служил лист рифленого железа, дыры в стенах закрывал картон. Бедняки смотрели футбол по телевизору с экраном тридцать на тридцать сантиметров, воруя электричество у крупного соседнего предприятия, и Чарли все гадал, за какую команду они болеют и где бы ему купить футболку. Они самовольно поселились в канаве для нечистот, ну и что, сказал новый знакомый, это ведь крыша над головой, это семья, дом, понимаешь?

Сегодня Чарли приезжает в Мушин и вручает женщине с тремя детьми садовую лопатку и рулетку. Женщина улыбается и благодарит, дети таращат глаза и тоже благодарят, так положено, а Чарли садится в машину и уезжает, назад на задымленную объездную дорогу – она вьется поверху, а под ней неистовствуют в ожидании люди.

В дорогом многоквартирном доме на берегу острова Виктория вестник Смерти проходит двух охранников и личного помощника и только потом попадает к их начальнику. Тот сидит, закинув ноги на стол из полированного стекла – человек, который несколько лет назад совершил некий грандиозный прорыв в области телекоммуникаций и настолько разбогател, что разучился управлять компанией и, ни о чем не подозревая, стал получать лишь крохотную толику от собственной прибыли. Чарли вручает мужчине маленький ершик, таким удобно чистить бутылки с узким горлышком, металлические щетинки торчат во все стороны; мужчина недоуменно смотрит на подарок, потом хохочет:

– Это для оружия, нет?

Он достает из стола револьвер, новенький, с рукоятью из слоновой кости и тяжеловесного серебра – на вид неподъемный, и отдача у револьвера наверняка очень сильная, руку сломать можно.

– Держу его для улицы, – поясняет мужчина. – Улица, люди, ух, люди такие завистливые!

– Поверю вам на слово, – говорит Чарли.

– Оставайтесь на чай. Я приготовлю бутерброды с огурцом.

– Спасибо за приглашение, но мне пора.

Полицейский. Импровизированная дорожная застава, он самодовольно расхаживает вокруг в зеркальных очках и белых перчатках, собирает небольшую мзду, комиссионные, понимаете ли, комиссионные полицейскому за разрешение проехать – и не важно, что вы ни в чем не виноваты, он тут закон, он найдет, в чем вас обвинить, уж будьте уверены.

Чарли протягивает ему три тысячи американских долларов в использованных банкнотах.

Полицейский стоит у обочины, дверь в его машину распахнута, громко играет музыка, он широко улыбается.

– Тебе не надо? Я не саби[11].

– Это от моего начальника, – поясняет Чарли.

Йоми беспокойно кружит сзади, он боится – непонятно, то ли полицейского, то ли прилюдной передачи из рук в руки такой крупной суммы.

– Начальник попросил подарить вам деньги, в качестве любезности. Или предостережения.

Полицейский не понимает. Он относит деньги домой, прячет их – кто бы мог подумать! – под кроватью и не рассказывает о них жене.

Церковь.

В зал, предназначенный для совещаний, набилось пять тысяч человек. После обеда придет еще пять тысяч, послушать другого проповедника. Сегодняшний пастор невысок, ему под семьдесят, он одет в ярко-фиолетовый полиэстер, за ним раскачивается хор из пяти человек, барабанщик с гитаристом живут своей громкой жизнью. Пастор бегает взад-вперед и выкрикивает: Иисус, Иисус, Иисус! Иисус, пощади нас, Иисус, искупи грехи наши, Иисус, Иисус!

Женщины несут пастору свои трусы – пусть благословит, это поможет забеременеть. Он продает освященные гигиенические прокладки, футболки благочестивых детей и божественные бутылочки с растительным маслом, которые гарантированно уберегут от бесовского обжорства. Пока пастор выкрикивает свои суждения о мире, между рядами снуют люди с желтыми ведрами и собирают найры крупными купюрами у рыдающих, радостных, исступленных людей, у которых в сердце надежда, а в легких – музыка.

– Иисус! Иисус, Иисус!

На колени перед пастором падает женщина с опухолью в груди и плачет, плачет, он прижимает ей ко лбу руки и кричит:

– Изыди, демон, изыди! Изыди в никуда, изыди!

Женщина корчится, визжит, бормочет на непонятном языке, и дочь ее тоже плачет, одна, дома, пока пастор делает свое дело, ведь дочь этой женщины – врач, она знает, что будет, она ясно видит судьбу своей матери, но не может уговорить ее на химиотерапию, как ни старается.

– Иисус! Иисус повелевает тобой! Иисус исцеляет тебя!

Вестник Смерти сидит в первом ряду и не подозревает о том, что вестник Чумы тоже здесь, на тридцать два ряда дальше.

Поздно вечером в гольф-клубах Икойи взлетают клюшки, экспаты пьют с экспатами в отеле для экспатов. Над берегами лагуны плывет музыка, по волнам скачут водные мотоциклы, встает луна, в супермаркетах по грязному полу гремят тележки, шипит мясо на раскаленной сковороде, квакушки квакают, между лачуг на тонких ногах-сваях скользят лодки, уходят подальше от сухопутных крыс, и Чарли слушает музыку у прекрасного, зловонного моря в ажуре мусора, закрывает глаза – так слышнее, – и ощущает умиротворение, пусть и ненадолго.

Глава 65

Разыскать Изабеллу Абайоми оказалось на удивление трудно.

Чарли не получил от Милтон-Кинс домашнего адреса, лишь время и место встречи. Место – ночной клуб в Ябе, за дверью без опознавательных знаков. Чарли дважды прошел мимо, прежде чем ее заметил. Постучал. Ему было очень не по себе. Открыла женщина, глянула неласково и вопросила:

– Чего нада?

– Я ищу Изабеллу Абайоми…

– Пятнадцать сотен найр!

– Простите, я…

– Давай сюда!

Он застыл в нерешительности. Изабелла Абайоми была последней в его списке, и, хотя происходящее смахивало на вымогательство, работу следовало выполнить. Чарли вытащил деньги. Женщина сунула ему клочок бумаги с номером, поставила на руке чернильную печать с изображением Минни Маус и наконец отступила в сторону. Чарли вошел.

В длинном коридоре хаотично горели лампы. Стены увешивали плакаты – карикатуры, лица, люди – одни принимали перед фотоаппаратом героические позы, другие смотрели в него со зловещей ухмылкой или грозным прищуром; их имена оттеняли сочные пятна, красные и желтые, синие и зеленые; по низу плакатов шли дата и время. Чарли загляделся, притормозил, но провожатая погнала его в конец коридора, который открывался в просторную круглую комнату; вдоль стен были то тут, то там прибиты длинные деревянные скамьи, выглядели они совершенно неуместно. С потолка свисали два ярких прожектора, покрытых ржавчиной, освещали сцену в центре. На ней стоял микрофон. Из доброй сотни мест в зале заняты были семьдесят, из магнитофона возле сцены играла музыка. Чарли открыл рот, решил еще раз объяснить – вестник Смерти, понимаете, не это нужно, а найти бы…

…однако женщина исчезла. Чарли озадаченно повертел головой и, не придумав ничего лучше, тихонько сел в сторонке. Парочка перед ним перешептывалась и хихикала, пересылала друг другу фотографии по телефону. Серьезный старик в одиночестве читал газету. Компания подростков пила слишком крепкое для их возраста пиво, улюлюкала и радостно шумела.

Чарли ждал.

Наконец к сцене прошагала та самая женщина, которая впустила Чарли, и выключила магнитофон. Это явно знаменовало начало некоего торжественного события, поскольку комната затихла, теперь ждали все как один.

На сцену вышла еще одна женщина. Лицо у нее было узким и вытянутым, с острым подбородком. Волосы туго обматывала высокая сине-фиолетовая чалма. Над небольшими овальными глазами двумя идеальными полукружьями взлетали брови. Губы украшала синяя помада, а ногти – лиловый лак; причем и на руках, и на ногах, обутых в серебристые сандалии. Женщина решительно сняла микрофон со стойки и произнесла:

– Вчера вечером на полицейского напал грабитель. Полицейский шел один, без значка, но, когда грабитель забрал у него бумажник, полицейский закричал: «Эй, верни мне деньги, я из полиции!». «Из полиции? – ответил вор. – В таком случае сам верни мне деньги!».

Глава 66

– Раввин, имам и священник заходят в бар…

– Тук-тук!

– Вы только послушайте, говорит он…

– Моя религия, заявляет имам, величайшая в мире!

– Кто там?

– Доктор, доктор, по-моему, я сошел с ума!

– В чем разница между английским футболом и чайным пакетиком?

– Нет, возражает священник, это моя религия величайшая в мире!

– Твою мать.

– Чайный пакетик проводит в кубке больше времени.

– Вы оба заблуждаетесь, вступает раввин. Величайшая в мире – моя религия, я вам сейчас поясню…

– Чей мать?

– Идет финал лесного футбола!

– …необходимые на ремонт синагоги…

– Ай-яй-яй. Мать – чья.

– Как называется американец, который выполняет самую непопулярную работу за смешные деньги и не жалуется?

– …но ведь суббота, шабат! Деньги вот они, лежат передо мной, только руку протяни, но в шабат нельзя ничего поднимать…

– Вновь слон, он проходит по центру поля, насекомые разлетаются кто куда, он бьет по воротам, гоооол!

– Путин терпеть не может гомосексуалистов, а у самого в Большом театре…

– Иммигрант.

– Неожиданно слон останавливается. Замирает посреди поля. Теряет мяч!

– …тогда я закрываю глаза и молюсь, молюсь изо всех сил…

– И они видят сколопендру, по ноге слона ползет сколопендра…

– И мои молитвы услышаны! Открываю я глаза, и представьте – на десять шагов вокруг меня не суббота, а четверг!

Глава 67

Изабелла Абайоми была юмористкой.

Чарли провел несколько минут в ошеломленном оцепенении, прежде чем это понял. Ее монологи затрагивали совершенно незнакомые Чарли темы, однако, как только уши его привыкли, он начал улавливать смысл за произносимыми именами, за звучащими историями и незаметно для себя стал смеяться.

– …а полицейский заявил: «Ты не Иисус, Иисуса я знаю, да и вообще, Иисус был из племени игбо!»

Смех зарождался не сразу, а по мере того, как исполнительница вела свой рассказ от обыденного к невероятному. Ее поход в прачечную перерос в перестрелку чужаков на крышах Лагоса, ужин с матерью перешел в обличительную речь по поводу коррупции в армии, миссия по ремонту туфель превратилась в поиски религии.

– Дешевле на три доллара! На три доллара, а я отвечаю, да хоть на двадцать долларов дешевле, хоть на тысячу, я ни за что это не надену – после того, что он натворил!

Лишь раз Чарли, засмеявшись, понял, что смеется в одиночестве.

– Он заявил: «К черту это, к черту, мне нужно демократию защищать, нужно новый мир строить». (Смех в комнате.) «Я теперь крепко верю в демократию, да и всегда верил вообще-то, диктаторство – такая хорошая школа» (смех), «и первым делом она меня научила убивать проклятых юмористов!» (Чарли смеется. Остальные – нет.)

– Короче говоря…

Он думает: Эмми понравилось бы. Она бы сразу поняла и пришла бы в восторг.

Какое-то время Чарли не смеется даже смешным шуткам – пока эта мысль его не отпускает.

– …а я говорю – нет, не йоруба, ты ведь за решеткой…

Под конец какая-то женщина справа от Изабеллы захохотала так неудержимо, что ее истерический смех стал мешать зрителям. Их вовсе не радовал визг, от которого закладывало уши; Изабелла же просто отвечала кривой улыбкой и рассказывала дальше, и смех слушателей подпитывал сам себя. Вскоре даже у Чарли начало сводить скулы.

Один мужчина не смеялся. Чарли его не замечал в сумрачном зале, Изабелла, если и замечала, то виду не показывала.

Белые брюки, белый пиджак, мужчина сидит в дальнем от сцены углу, левая нога закинута на правую, руки лежат на колене, он не смеется. И не улыбается.

Выступление длилось полтора часа. В финале Изабелла Абайоми отвесила поклон и, так же стремительно, как она возникла в начале, отошла от микрофона. Вперед выбежала пожилая женщина, вновь заиграл магнитофон, и люди – веселые, ожившие – с улыбками и разговорами стали расходиться.

Чарли поспешил к лестнице у подножия сцены, но подниматься не стал – почему-то решил, что это будет богохульством, – бросил виноватый взгляд через плечо, убедился, что никто не подсматривает, и проследовал за Изабеллой через заднюю дверь театра во внутренний дворик.

Дворик представлял собой грязный квадрат, у задней калитки в корзине безмятежно восседали две курицы со связанными ногами. Над затемненным окном клуба горела желтым единственная лампочка; Изабелла читала сообщение в телефоне и держала свободную руку на калитке, готовая уйти.

– Мисс Абайоми? – позвал Чарли.

Она замерла, вскинула голову – кажется, испуганно, – оценила его кожу, одежду, выражение лица.

– Да? Слушаю вас.

– Мисс Абайоми, – повторил Чарли, неловко приближаясь; она встала спиной к калитке, чтобы лучше его видеть. – Меня просили вам передать…

Он опустил ладонь в сумку, нащупал запечатанный конверт с открытками, на котором стояло имя Изабеллы, но она вдруг резко подняла руку и рявкнула:

– Не подходите! Что у вас там?

– Подарок, от…

– Не нужны мне подарки, вы кто такой?

Как странно, эта женщина недавно блистала остроумием, а теперь смотрела на Чарли настороженно, даже сердито.

– Меня зовут Чарли, я вестник Смерти…

Он по-прежнему протягивал ей конверт. Она вдруг молниеносно выбила его у Чарли из рук, швырнула на землю. Он отступил, Изабелла не шевельнулась, не произнесла ни слова. Чарли неуклюже поднял конверт, забормотал привычно – в качестве последней любезности, в качестве предостережения; не знаю, в каком именно, мой начальник, любезность, любезность, он…

– Отвали, – рубанула Изабелла.

Отвернулась, подергала перекошенную калитку, распахнула ее со скрипом и облаком пыли – и вышла на улицу. Чарли с конвертом в руках побежал следом.

– Мисс Абайоми, я понимаю, мое присутствие вам неприятно, но я очень хотел бы вручить вам подарок, это моя работа, и не воспринимайте, пожалуйста, мое появление как знак… совсем необязательно…

Она не обращала внимания: шагала, вскинув подбородок, расправив плечи. Чарли шел за ней. Он не хотел ее хватать, во всяком случае на улице, пусть и тихой. Чарли встречал людей, которые не желали его слушать, но они все равно брали подарок – часто от удивления, – и Чарли подозревал, что начальник не обрадуется, если Изабелла поступит иначе.

– Мисс Абайоми…

Она свернула за угол в конце дороги, в грязный переулок, который вел между домами к главной улице; из-за пересохших бежевых стен поднимался треск генераторов и запах бензина.

– Мисс Абайоми!

– Привет, ойнбо!

В переулок из дверного проема шагнул мужчина, за ним – еще двое, но первый жестом их притормозил и показал встать по обе стороны от него. Двое были одеты в грязные безрукавки и обвислые шорты. Главный носил белые костюмные брюки, белую рубашку и семь золотых колец, на груди мягко подпрыгивало золотое распятие, инкрустированное бриллиантами.

– Привет, ойнбо. – Он с любопытством склонил голову набок. – Как оно?

Мужчина из клуба; мужчина, который не смеялся. Недовольный зритель? Критик, который слишком серьезно относится к работе?

Чарли обдумал оба предположения, словно пациент, который видит на снимке свою опухоль и говорит: «Может, томограф ошибся» или «Я бы хотел услышать мнение другого врача»: со всей искренностью, но без малейшей веры.

Изабелла приросла к месту, Чарли тоже. В ее глазах вновь вспыхнул страх – мгновенный, резкий, – который превращал ее из смешной в сердитую за секунду. Она посмотрела на мужчину в белом, потом на вестника, и тому на минуту почудилось, будто, глядя на него, Изабелла видит Смерть, и будто Смерть и Чарли стали одним целым.

Мужчина спросил:

– В чем дело, лесбиянка?

– Мы вас не искали, – звонко и торопливо ответила она, потом выпалила: – Ойнбо – вестник Смерти!

Мужчина поднял брови, вновь оглядел Чарли, не поверил.

– Нарываетесь? – задумчиво протянул он.

Чарли с удивлением ощутил, как ладонь Изабеллы скользнула в его собственную.

– Смерть придет сегодня? – шепнула Изабелла, почти не размыкая губ.

– Я… вряд ли.

– Тогда бежим!

Он рванул вперед только потому, что она его потянула; все равно несколько секунд ушло на то, чтобы перестать спотыкаться, чтобы до него дошло – да, он бежит, и да, мужчины бегут следом, двое в вонючей одежде летят сломя голову, а главарь в блестящих туфлях трусит степенно, уверенный в своих ребятах, уверенный в себе.

Если бы не погоня, Чарли счел бы это приключение уморительным.

А может, оно и так уморительное, несмотря на растущее подозрение, что он, Чарли, спасает свою жизнь. Возможно, есть тут нечто смешное, возможно…

Свернули за угол, помчали назад к клубу. Изабелла врезала плечом в металлическую калитку, та неохотно подалась, Изабелла ввалилась во дворик, потянула Чарли за собой, пихнула калитку. Кто-то из преследователей впечатался в нее снаружи, Чарли с Изабеллой налегли изнутри, стали толкать, закрывать.

Какое-то время борьба шла с переменным успехом, затем калитка наконец встала на место, и Изабелла резко задвинула засов. Чарли застыл, прислонившись спиной к калитке, а та дрожала и ходила ходуном под ударами кулаков и ног. Изабелла кинулась к задней двери клуба, подергала изо всех сил.

Клуб был закрыт, музыка не играла.

Изабелла процедила ругательство, достала из кармана телефон. Калитка за спиной у Чарли скрипела и дрожала, засов стучал о стену, болты слабели.

– Вы звоните в полицию? – Чарли больно садануло по позвоночнику, дыхание перехватило.

– Полиция нехорошо, – рявкнула Изабелла. – Вы тупой?

– А вы звоните кому-то хорошему?

Она жестом велела ему умолкнуть, хотя удары снаружи не утихали. Поднесла телефон к уху, подождала соединения – уже собранная, профессионал на работе. Заговорила на языке йоруба, быстро, отрывисто; Чарли ничего не понял. Произнесла от силы десять слов, и разговор закончился. Изабелла подошла к Чарли и тоже навалилась всем весом на калитку.

– Вы знаете того господина? – спросил Чарли.

Голова у него шла кругом при каждом ударе по металлу.

Изабелла в ответ плюнула.

Не успел Чарли задать очередной вопрос, как стук снаружи затих.

Двое во дворе застыли, напряженно глядя друг на друга в ожидании продолжения.

Они ждали.

Снаружи зашуршало.

Изабелла крепко сжимала в кулаке телефон, как оружие, – если что, ударит. Чарли не шевелился, по-прежнему едва дышал и налегал спиной на калитку.

Когда над стеной вырос первый преследователь, выглядело это не столько акробатическим трюком, сколько пародией на него. Товарищ подкинул паренька вверх, тот едва не пролетел мимо узкой стены и неуверенно зашатался на ней, не зная, в какую сторону падать. Наконец он спрыгнул во дворик, Изабелла тут же подскочила и попыталась еще в полете вытолкнуть, выбить незваного гостя назад, на улицу, однако в результате он приземлился чуть ли не на нее, и они кубарем покатились по земле. Изабелла вскрикнула, Чарли машинально отлип от калитки, схватил парня и стал оттаскивать его от Изабеллы, колотить по голове, по груди – неуклюже, неумело; все эти телодвижения причиняли больше боли кулакам Чарли, нежели мальчишке-переростку: тот не обращал внимания на удары, махал руками и отпихивал Чарли, как надоедливую пчелу на пикнике. Парень рванул к калитке, но Изабелла поймала его за щиколотку и крепко сжала, а Чарли сграбастал незнакомца в охапку, дернул, тот потерял равновесие, ноги разъехались. Изабелла разжала захват, и конструкция из настырного мальчишки и растерянного мужчины вновь рухнула на землю.

Руки, пальцы, плоть, пыль. Не было в этой схватке ни благородства, ни ловкости, ни изящества; просто одно тело лезло вперед, а другое старалось его не пустить. Чарли даже не заметил «заточки» – назвать ее ножом было бы несправедливо, – пока противник не воткнул ее Чарли в правую руку, ближе к плечу. Да и тогда он не сразу понял, подумал – то ли ногтем оцарапало, то ли мышцу дернуло; и лишь от крика Изабеллы: «Нож!» Чарли опустил голову и различил небольшое лезвие в собственном теле.

От увиденного сразу стало больно и ужасно страшно. Чарли откатился, испуганный и зачарованный, мальчишка вскочил на ноги, ткнул в живот Изабеллу, которая попыталась его схватить. Она упала, а парень отодвинул засов и распахнул металлическую калитку.

Его приятель тут же влетел во двор, охватил взглядом скрюченную Изабеллу и Чарли, не сводящего изумленных глаз с собственной руки, решил доказать свою полезность и радостно пнул Чарли по почке, а Изабеллу ударил по лицу. Затем, довольный – мол, и я не зря хлеб жую! – посмотрел на запыхавшегося товарища, что-то бодро воскликнул на йоруба и отступил, освобождая путь для главаря.

Тот вошел – белые брюки, золотые кольца. Чарли, лежа на земле, смутно различил в кармане у мужчины красный шелковый платок в форме безупречного треугольника. Главарь посмотрел на Чарли – равнодушно, перевел глаза на Изабеллу и изогнул губы в откровенном презрении.

– Лесбиянка, – выдохнул на местном наречии. – Шлюха.

Она что-то сказал на йоруба; он ответил. Изабелла заговорила опять – пулеметная очередь из слов, гневных, едких, пропитанных ненавистью, умоляющих.

Главарь покачал головой, разочарованный пастор.

Вновь слова: его – строгие и сдержанные, ее – звенящие, испуганные.

Он расстегнул ремень на брюках.

Целую минуту Чарли пытался постичь – или, наверное, честнее было бы сказать, пытался не постичь, прогнать любое понимание. Он поднял глаза на мужчину и прочел в его лице что-то знакомое, заметил улыбку, которая напомнила о…

(Кровать, усыпанная битым стеклом; воронка, облако пыли и лучи фонарей; мужчина на краю воронки – одна рука в кармане, другая сжимает сигарету; мужчина улыбается, он…)

Чарли посмотрел на Изабеллу. Она прекрасно понимала, что происходит, что все это значит, и не было в ней ни капли сомнения, не звучал в голове вежливый равнодушный голос, не зудел – ну и ну, да нет же, ну что ты…

Чарли взглянул на двух парней. Совсем юные, еще подростки; один держал выкидной нож, другой – у которого лицо запылилось, и одежда в схватке изорвалась – смотрел на Чарли, и в глазах мальчишки тоже было что-то знакомое: выражение, которое Чарли видел тысячу раз, воспоминание про бледный силуэт у взорванного дерева и Чарли почудилось, будто в эту минуту весь мир угас, точно последние угольки в костре и подумалось – неужто и Изабелла видит то же самое?

(Она видит мужчину в белом костюме и знает, кто этот человек и чего он хочет. Его зовут Иона, он сын судьи, которому платят перевозчики наркотиков из Нейви-тауна и перевозчики нелегальных мигрантов с севера, ну как же, в прошлые выходные они вместе играли в гольф, и погода стояла чудесная…

…однако Иону юриспруденция не интересует, поэтому он зарабатывает по-другому: присваивает бизнес тех, кого отец сажает в тюрьму за мелкие преступления, и отбирает жизнь у тех, кого закон объявляет мертвым еще при жизни; и вот однажды Иона увидел выступление Изабеллы и счел ее великолепной и сказал, будь моей, а она ответила «нет» она ответила «нет», а ведь в этом городе Ионе не говорит «нет» никто и никогда.

Хуже всего то, что Изабелла не просто ответила «нет» – она еще превратила это в шутку.

Высмеяла его.

Вот что видит Изабелла.

Причем видит уже много лет, и уже много лет отказывается бояться и отказом своим пробуждает собственные страхи, ибо бесстрашие есть результат усилия воли, а усилие воли требует вдумчивого изучения фактов.

В воображении Изабелла проигрывала это мгновенье тысячу раз; теперь же, когда оно настало, она намерена следовать лишь одному правилу, одному-единственному, и намерена напоминать его себе каждую секунду предстоящего испытания: она, Изабелла, будет бороться и будет жить. Она будет жить.)

Иона вновь выругался в сторону Изабеллы: «Лесбиянка!», но та не дрогнула.

Тут вступил Чарли.

– Я вестник Смерти.

Голос его звучал слабо, из-за удара по почкам, из-за торчащего в руке лезвия. Интересно, оно хоть стерильное, мелькнула мысль, потом следующая – я полный кретин, – и Чарли повторил:

– Я вестник Смерти. Когда меня бросили за решетку, мой хозяин пришел в ночи, и к рассвету мертвы были даже вороны, черные перья усеивали пол. В Беларуси меня отвели в дом к одному богачу и приставили к голове пистолет, я призвал Смерть, и он ответил; он, видите ли, всегда отвечает, огонь, потоп, владычица вся в белом, Санта Муэрте, Святая Смерть, он приходит, всегда, всегда следует за вами по пятам, он…

Паренек, который не участвовал в драке, – усердный, жаждущий показать себя с наилучшей стороны – пнул Чарли в мягкий беззащитный живот, и Чарли рухнул, подавился собственными словами; они, впрочем, оказали на ситуацию не больше воздействия, чем столовый нож – на алмаз.

Что для этих мальчишек Смерть?

Да ничего особенного, подумаешь.

Мужчина, Иона, был, видимо, человеком более осторожным, и по мановению его пальцев Чарли подняли с земли и предъявили шефу. Тот, не обращая внимания на спущенные брюки, подковылял ближе, заглянул Чарли в глаза, повертел головой так и эдак, внимательно изучил вестника. Чарли хотел отвести взгляд, однако не мог. Внезапно мужчина протянул левую руку и с силой пробежал пальцами по лицу Чарли, растягивая и сжимая кожу, точно резину; надавил на глаза, ущипнул за нос, дернул за губы – пальцы его клацнули о стиснутые зубы Чарли. Чарли вздрогнул, отпрянул, и мужчина заулыбался.

Он улыбался, ибо был Богом, а Смерть… Смерть – для стариков и ничтожеств.

Мужчина коротко кивнул, Чарли швырнули обратно на землю, но не отпустили, заставили смотреть на Изабеллу. Довольный собой Иона вернулся к ней, ударил по губам, она не упала, тогда он ударил еще раз, а второй рукой ухватил за горло, не давая встать.

Изабелла свирепо смотрела на Иону и кусала губы до крови, лучше кровь, чем слезы…

И тут со стороны распахнутой калитки прозвучал женский голос:

– Я тебя убью.

Она сказала это совершенно спокойно, ровно, бесцветно. Все глаза обратились к ней, новой гостье на сцене. Женщина держала пистолет, крепко стискивала обеими руками, и при виде нее Изабелла едва не задохнулась от облегчения. Волосы незнакомки были заплетены в множество тугих, средней длины косичек с бусинами на конце; кожа – бледнее, чем у Изабеллы, все равно имела глубокий темный оттенок ночи. Под широкими яркими глазами выделялись высокие скулы. Женщина носила желтую тунику с длинными рукавами и зеленую юбку с запа́хом. Из ушей до самой шеи свисали крупные серьги-кольца, а из бюстгальтера торчал мобильный телефон.

Женщина нацелила пистолет на Иону, а тот недоверчиво прошипел:

– Ни за что. Не посмеешь.

– Сам знаешь, что посмею, – твердо ответила женщина. – Марш отсюда! – И еще раз, когда никто не двинулся: – Марш!

Она шагнула в сторону, освободила проход, отступила еще, проводила дулом пистолета двух мальчишек, которые вдруг опять стали детьми, и мужчину.

– Марш!

На миг ее голос, такой ровный и бесцветный, сорвался на визг, самообладание ей изменило, оружие дрогнуло.

По-видимому, именно это, а не спокойствие незнакомки, побудило их к бегству. Наверное, именно тогда они поняли, что ее страх для них опасен.

Иона застегнул ремень и процедил:

– Вам конец, суки. Конец.

И тоже вышел. Не побежал – нет, не побежал. Иона никогда не бежит.

– Вам конец, – выдохнул он и осклабился.

Замер в нескольких дюймах от пистолета, плюнул женщине под ноги и зашагал по улице.

Глава 68

Изабелла плакала.

Чарли тоже был бы не прочь заплакать, но как только схлынул адреналин, мысль о торчащем из руки ноже вышла на первый план и затмила все остальное.

Женщина с пистолетом прижимала Изабеллу к себе, пока та качалась, дрожала, всхлипывала и орошала тунику незнакомки слезами и соплями – прижимала крепко, прижимала и прижимала, и шептала слова на йоруба, которых Чарли не понимал: милая моя, я тебя люблю, я с тобой, я люблю тебя, я пришла, пришла, милая моя, милая…

В слезах Изабеллы не было ничего постыдного. Она плакала не от печали, не от горя, не от страха. Из Изабеллы выходила решимость, которая крепла целых три года; то было освобождение после бури. Чарли знал, он помнил, что чувствуешь, как только кошмар отступает.

Мало-помалу слезы утихли.

В краю лесов…

…в краю озер…

Наконец женщина с пистолетом посмотрела на Чарли и, указав на него, с беспокойством спросила:

– Кто этот ойнбо?

Изабелла подняла красные глаза и вдруг захохотала; слезы, которые сотрясали ее тело минуту назад, уступили место совсем другому чувству, радостному и необузданному, и оно свободно потекло наружу из смешливого уголка ее души.

– Он вестник Смерти, да-да! Вестник долбаной Смерти!

Женщину звали Кеми.

Ее машину окружила ватага детишек, которые при приближении хозяйки загалдели – мисс, мисс, мы охраняли машину, хоть вы ее тут и поставили, мы хорошо охраняли, – и Кеми не глядя сунула им пятьсот найр; дети радостно заулюлюкали, засмеялись и убежали, ликованию их не было предела.

Кеми вела. Изабелла сидела впереди, Чарли – сзади. Если он не смотрел на руку, боль немного отступала. Можно было вообразить, что это просто укус страшного насекомого, например, или результат зверской игры в теннис. Правда, последний вариант воображался плохо, но он был таким нелепым, что вызывал улыбку, а улыбка тоже помогала притупить боль.

Кеми крепко сжимала ладонь Изабеллы. Та, похоже, чувствовала себя не лучше Чарли. Она болтала без особого смысла, журчала словами, порой умолкала, смеялась и восклицала:

– Ты, с пистолетом! – и потом: – Вестник Смерти…

Смеялась, лепетала что-то еще, а временами плакала, но после обязательно шутила и цокала языком:

– Ай-яй, ну на кого я похожа, глаза опухшие, красные.

Кеми только крепче стискивала ладонь Изабеллы и молча вела машину в больницу.

Они поспешили к аварийному входу, но медсестра бросила на них взгляд и гаркнула:

– Вы ж ходячие!

Пришлось топать в легкую травму.

Очередь в легкой травме растянулась на шесть часов, наконец пришел врач-стажер с огромными совиными глазами за стеклами очков, указал на торчащее из Чарли лезвие и спросил:

– Только это, да?

Чарли не знал, как отвечать.

Потом другой доктор, намного важнее, увидел Чарли, съежившегося в пластиковом кресле рядом с Изабеллой, и пролаял:

– Вы иностранец! Что вы здесь делаете? – и послал их в больницу для американцев и экспатов.

В американской больнице у Чарли спросили, есть ли у него страховка.

Он кивнул и достал со дна сумки полис. Сотрудник перевел взгляд на Изабеллу.

– А у вас?

Она помотала головой – ладонь по-прежнему крепко зажата в ладони Кеми, – и Чарли неожиданно для себя выпалил:

– Я заплачу за ее лечение.

– Не надо… – начала Изабелла, но он ее оборвал.

– Я заплачу.

Изабелла, казалось, сейчас заспорит, но тут Кеми сильнее стиснула пальцы подруги, и Изабелла промолчала, посмотрела под ноги, и на ее глаза вновь навернулись слезы – слезы, которые подступают лишь тогда, когда после долгой черной полосы встречаешь на пути доброту. Изабелла кивнула, и ее впустили.

Лезвие извлекли под местной анестезией, потом сделали Чарли множество уколов и прививок от каких-то жутких болезней, причем через катетер – решили, что так будет проще, чем тыкать раз за разом.

Теперь Чарли лежал один в безупречно чистом, спокойном мирке заграничного богатства посреди суетливого города, из руки торчала иголка, на потолке сиял ослепительно-белый свет, Милтон-Кинс улаживал вопросы с медицинской страховкой, а сестры в ярко-синей форме неслышно скользили между пустых кроватей. Это место ни капли не походило на больницу, куда Изабеллу с Чарли доставила Кеми, – больницу, где на каждом шагу царили обман и лицемерие; где раненые и окровавленные, обездоленные и напуганные рыдали в коридорах. Здесь было царство ойнбо, белых людей, которые приезжают в Лагос понежиться на солнышке, посмаковать острые блюда и послушать афробит у моря, желательно не покидая при этом безопасного, знакомого мира.

А какой мир знаком ему, Чарли?

(В голове всплыли чьи-то слова. Очередной мир гибнет. Гибнет. Выдохни, отпусти…)

Чарли закрыл глаза, на сетчатке отпечаталось изображение флуоресцентной лампы на потолке – дерганое, нечеткое, оно словно просачивалось сквозь радужку само по себе, под действием силы тяжести.

Через несколько часов Чарли спросил:

– Можно я пойду?

Ему разрешили и вызвали такси.

Он сидел в приемном покое и…

…ничего не ощущал.

Часы тикали, время шло, а Чарли

просто был здесь.

Сидел.

Тут загудел телефон: из Милтон-Кинс подтвердили, что со страховкой все в порядке и что для Чарли уже заказан обратный билет на послезавтра в Дубай; и не мог бы Чарли выслать список прививок, которые ему нужно сделать в дальнейшем, – Милтон-Кинс все организует. Чарли смотрел на сообщение и думал об Изабелле. Наверное, теперь настало время поплакать и ему, она ведь уже перестала.

Он не стал отвечать, сунул телефон обратно в карман и нащупал там что-то теплое и бумажное. Достал. Конверт, запечатанный, с подписью «Изабелла Абайоми».

Чарли вытаращил глаза на конверт, словно кот, которому после двадцати лет счастливого чревоугодия неожиданно подсунули миску с непонятной едой.

Вынырнув из недолгого ступора, Чарли дотащился до регистратуры и спросил:

– Женщина, с которой я приехал, еще тут?

Сотрудница указала в глубь коридора, Чарли неразборчиво поблагодарил и, опустив голову, побрел в нужную сторону, нетвердые шаги его зашелестели поминальным шарканьем по священному коридору.

Изабелла и Кеми сидели перед кабинетом в отделе визуализационной диагностики, ждали результатов. При виде Чарли Изабелла с трудом встала, Кеми неохотно последовала ее примеру.

– Не нужно за меня платить… – произнесла Изабелла.

Кеми перебила ее простым:

– Спасибо. Я не знаю, зачем вы здесь, вестник Смерти, но за все, что вы сделали сегодня для Изабеллы, – спасибо. Только хочу поинтересоваться: эти люди напали потому, что вы приехали, или вы приехали потому, что эти люди напали?

Чарли помолчал. В голосе Кеми не было злости; спокойный вопрос благоразумной женщины. Благоразумной женщины с пистолетом в сумочке, поправил себя Чарли. Он набрал полную грудь воздуха, ощутил резкую боль, поспешно выпустил воздух и, вдохнув помельче, заявил:

– По-моему, эти люди не имели ко мне никакого отношения. Я предшествую Смерти, однако сегодня я его не видел.

Чарли протянул конверт, Изабеллу передернуло.

– Прошу вас. Пожалуйста. Я… я не знаю, как оно… но мой начальник не… он не… иногда он, конечно, хотя вряд ли… Однажды в Беларуси, там напали, и их… Прошу вас. Возьмите.

Изабелла помотала головой и спряталась за жесткой прямой спиной Кеми. Та втянула нижнюю губу в рот, затем отпустила, шумно надув щеки, и забрала конверт.

– Спасибо, – сказал Чарли.

– Не хочу я никакого конверта, – огрызнулась Изабелла.

Кеми пожала плечами.

– А он все равно явился, и Смерть тоже. Оба они здесь, хотим мы того или нет.

Она полоснула по конверту длинным острым ногтем и достала открытки.

Открытки.

Яркие картинки, масляная краска, фоторепродукции.

Домик у реки.

Слоны в высокой траве.

Голова рычащего льва.

Горы, где обитают дикие павианы.

Женщины, за яркие юбки которых цепляются дети, шагают по плодородным полям.

Рассвет над саванной.

На обороте – место для штампа, линии для адреса.

Художественные открытки с изображением нездешних мест, чужой рай.

Кеми листала их молча, Изабелла тоже разглядывала. Когда все было просмотрено, Кеми сунула открытки в конверт, дважды ударила конвертом по стене – утрамбовала содержимое – и спрятала его в сумочку.

– Спасибо, вестник Смерти, – вежливо произнесла Кеми и протянула для рукопожатия правую руку, на которой болталась сумочка с пистолетом. – Спасибо за все.

Чарли пожал руку, не сводя глаз с лица Изабеллы, улыбнулся и пошел прочь.

Уже у дверей он замер.

– Мисс Абайоми?

Изабелла на него не глянула.

– Вы замечательно умеете смешить. Я был на вашем выступлении. Здорово. Мне очень понравилось. Спасибо вам.

Глаза у нее вспыхнули, она прямо посмотрела на Чарли, отвернулась.

Он сделал еще шаг, вновь застыл и выпалил:

– Иногда я прихожу как последняя любезность, иногда – как предостережение, а сегодня… Кто я сегодня? Вы знаете?

На этот раз глаза Изабеллы метнулись к нему, вновь сверкнули бешенством, жгучей яростью, чем-то, не поддающимся описанию.

Зато Кеми отреагировала иначе.

– Сегодня? – с улыбкой выдохнула она. – Думаю, последняя любезность. Или предостережение? Скорее, все же любезность. Ничего не попишешь.

– Думаете, Смерть уже за вами идет? Это предопределено?

– Да. Наверное. Человек, которого вы видели, этот мужчина… Его зовут Иона. Его отец – судья. Иона миллионер. Ему принадлежат чужие жизни, чужой бизнес, да все. Иона захотел, чтобы мы тоже ему принадлежали. А у нас… у нас есть мы. Преступление, конечно; нам нельзя быть вместе. Тяжкий грех. Если нас арестуют – а уж Иона об этом позаботится или просто убьет нас, – тогда мы сядем в тюрьму. В северных штатах нас забили бы камнями насмерть. Ваши… открытки фантастические, только они не меняют главного. Мы – нигерийки. Здесь наш дом. Мы, вполне вероятно, за него умрем. За него – и друг за друга. Потому-то вы и приехали, господин вестник Смерти. Сегодняшняя стычка… была не первой. Далеко не первой. И не последней. Однажды мы не сумеем прийти друг другу на помощь, и возможно, раз вы уже тут, день этот близок. Не ужасайтесь, не надо – вам не стать таким, как мы, и потому не понять. Тот, кто лишает жизни лесбиянку, убивает не человека, нет. Нелюдя.

люди-люди-люди-крысы-крысы-люди-крысы-крысы-люди

Чарли потряс головой, в ушах гремело, в черепе барабаном стучало

люди-крысы-крысы-люди-крысы

Кеми склонила голову набок.

– Вы… Вам плохо?

– Я… Все нормально. Спасибо. То есть… Как же так?

– Мы сами выбираем, как жить, – пожала она плечами.

– А сегодняшнее нападение? Оно ничего не меняет?

– Нет. Говорю же – это не в первый раз.

Чарли посмотрел мимо Кеми, на Изабеллу, которая молча стояла позади своей любимой. Где сейчас Изабеллино остроумие, где ее юмор, ее заразительный смех? Вдали от сцены он исчез, хотя это, наверное, закономерно; наверное, смех тоже был лишь частью выступления.

Чарли уставился под ноги.

Застыл.

Женщины ждали.

Наконец он поднял голову и спросил:

– Дома у вас безопасно?

Они не ответили.

– Я живу в хорошей гостинице. То есть я живу в дорогущей плохой гостинице, но в целом там нормально.

– Не надо нас жалеть, – прошипела Изабелла. – Наша жизнь принадлежит нам.

– Нет, – возразил Чарли с невольной резкостью. – Смерть подступает. Я его видел. Видел на леднике, на краю ямы; видел посреди улицы, где богачи распивали шампанское, видел у постели отца. Смерть идет за вами, он на подходе, но я-то поспел раньше. Поэтому во имя всего на свете, во имя того, что по-настоящему ценно, прошу вас… очень прошу. Одна-единственная ночь. Позвольте мне сделать доброе дело.

Женщины переглянулись.

Слова, на йоруба, ласковые, быстрые.

– Ладно, – произнесла Изабелла.

Глава 69

– Хочу съездить в Африку.

– Он молодец, сократил нашу зависимость от иностранной помощи почти на семьдесят процентов. Да, это будет уже пятый его срок, зато с финансовой точки зрения…

– Белые тоже были рабами, между прочим! И нечего устраивать такой шум…

– Туареги, зулусы, банту, масаи, ашанти, хуту, тутси, шона, хауса, луба, фула, берберы, манде…

– В Африку? Куда именно?

– Кофе-бананы-ананасы-апельсины-манго-маис-сахар-красное дерево-черное дерево-алмазы-уран…

– Ты в курсе, что Египет – тоже Африка? Я-то всегда…

– Да чем так славны британцы? Столько бюрократизма в наследство…

– Не хотят. Не их культура. Да, в Эфиопии им это нравилось, только ведь от Эфиопии до Анголы пять с половиной тысяч километров…

– Пьесу ставят в Греции. Верно, действие происходит в послевоенные годы, но почему вы решили, будто это автоматически подразумевает?..

– Я что, похожа на жертву?

– Никак не пойму, почему там нельзя сделать, как везде.

Глава 70

В краю солнца…

…в краю нефти…

…на берегу лагуны, у которой раскинулся город…

Изабеллу и Кеми поселили в отдельных номерах, поскольку так положено.

Кеми украдкой прошмыгнула в номер к Изабелле и крепко ее обняла, тесно прижалась на односпальной кровати. Изабелла теперь не скоро почувствует себя в безопасности. Отныне глаза незнакомцев полны пуль.

Чарли лежал на спине, в комнате у моря, – смотрел в потолок, не спал.

Тут-тук-тук!

Тук-тук-тук!

Чарли открыл глаза. Видимо, он все же уснул, потому что солнце стояло высоко, день был жарким, а в дверь стучали. Чарли натянул бесплатный гостиничный халат и тапочки на тонкой подошве, прислонил ноющую, в синяках, спину к стене у двери.

– Кто там?

– Полиция!

Глазок в двери отсутствовал. Чарли приоткрыл ее, не снимая цепочки. В коридоре стояли двое мужчин в поношенных белых рубашках и черных брюках. Один помахал перед узкой щелью удостоверением, спросил:

– Вы – мистер вестник Смерти?

– Что вам нужно?

– Поговорить о вчерашнем происшествии.

– Дадите мне пять минут?

– Да. Мы подождем тут.

– Спасибо.

Чарли закрыл дверь. Интересно, остались ли у него чистые трусы?

Расположились в гостиничном баре. Алкоголь никто не подавал, по крайней мере в такое время. Чарли попросил фруктов и йогурта. Полицейские заказали кофе. Все трое сидели в ожидании заказа, не произнося ни слова, точно ритуал беседы нельзя было начинать, пока животы не наполнятся, а по жилам не потечет кофеин. Чарли демонстративно проверял почту в телефоне и гадал, много ли на лице синяков. Чарли очень спешил одеться, поэтому в зеркало не глянул и неправильно застегнул рубашку: вверху торчала одинокая пуговица, которую некуда было деть; внизу бедной родственницей висела бесхозная петля. Челюсть при движении скрипела. Живот болел. Рука пульсировала. Может, зря Чарли выписали из больницы?

Ц-ц, проворчал врач-стажер с совиными глазами, вынырнув из воспоминаний Чарли. Больше ничего не беспокоит? Не мешайте работать, у меня куча пациентов с настоящими травмами, ясно?

Миска с йогуртом; миска с фруктами. Йогурт имел металлический привкус; фрукты были самыми фруктовыми, сладкими и сочными на свете.

Полицейские пили кофе, наблюдали за Чарли. Наконец старший по званию, мужчина с седыми висками и небольшой россыпью темных родинок под правым глазом, заговорил:

– Мы хотели бы обсудить вчерашнее происшествие, в котором, по нашим сведениям, вы приняли участие.

– Вы имеете в виду нападение?

– Нападение. Да. Вам знаком этот человек?

На стол перед Чарли легла фотография. Он узнал лицо и инкрустированное бриллиантами распятие.

– Да. Он на нас напал.

– Напал… на кого?

– На меня с мисс Абайоми.

– Между вами тремя произошла стычка?

– Если вам такое определение больше по душе.

– Где это случилось?

– Перед комедийным клубом, где мисс Абайоми выступала.

– Зачем вы туда пришли?

– Я… я пришел по делу.

– По какому делу?

Чарли медлил, ложка в его пальцах кренилась все сильней, с нее в миску капал йогурт.

– Я вестник Смерти. И я… поэтому я и пришел в клуб.

– Чьей смерти?

– Вы не поняли.

– Неужто? Вы приезжаете, и люди умирают. Разве не так все происходит, а?

– Нет, не так… То есть, иногда так, а иногда… меня присылают ради идеи. В Гренландию меня отправили ради человека, только я думаю, что еще и ради льда, потому что он тает, а это меняет мир; в Сирии мертвые были уже мертвы, и меня прислали ради поэта, который стал… Иногда меня отправляют ради какой-то идеи, а еще ради какого-нибудь человека.

– И ради какой же идеи вы приехали сейчас?

– Не знаю. – Чарли оборвал себя, пристально посмотрел в миску и сообщил: – Мир гибнет.

– Что?

– Мир гибнет. Нет – чей-то мир гибнет. Кажется, ради этого меня и прислали.

– Совсем непонятно.

– Я, э-э… Знаете, когда…

Слов не стало. Чарли попробовал их отыскать, закрыл глаза. Слова, лед, пыль, огонь, мертвецы, песни в горах и…

Открыл глаза, увидел лица, вдруг испугался, что они никогда не поймут, на мгновенье увидел в глазах полицейских весь мир, все человечество, которое всматривается в далекую, почти невидимую звезду.

– Я не могу объяснить.

Жаль, что рядом нет Эмми.

Полицейский пожал плечами. Его младший коллега что-то царапал на квадратных отрывных листочках, посасывал нижнюю губу, словно был недоволен собственными записями.

– В общем, вы в клубе, там же и мисс Абайоми, и вот он… – Старший ткнул пальцем в фото Ионы, дважды. – Из-за чего у вас вышел спор?

– Не было никакого спора. Этот человек остановил нас, когда мы уходили. Пригрозил.

– Пригрозил? Что в точности он сказал?

– Я… не знаю в точности, однако с ним было двое ребят, они…

– Ребят – в смысле детей?

– Нет, в смысле… юношей. Было очевидно, что он угрожает…

– Только слов вы не поняли.

– Нет, но… Послушайте, мы… мы побежали назад в клуб, заперлись, подальше от этого человека, а один парень перелез через стену и… Смотрите, что он сделал…

Чарли задрал рубашку, его вдруг бросило в жар, стало нечем дышать. Синяки на животе и ребрах расцвели фиолетово-красным в окантовке желто-коричневого – все, что Чарли смог предъявить в качестве убедительного доказательства.

Младший полицейский перестал писать, поднял брови, ручка застыла над блокнотом.

Старший вздохнул и покачал головой – утомленный старец, который встречал очередное пасмурное утро вместо обещанного синоптиками солнца.

– Прикройтесь, мистер вестник Смерти, вы в общественном месте.

Чарли с неожиданным стыдом одернул рубашку.

– Значит, ребята… они хотят с вами поговорить, а вы, по вашим словам, чувствуете угрозу, хотя и не знаете, почему, а когда же Кеми Афолайан выхватила пистолет?

Чарли открыл рот. Закрыл.

Наверное, вот так чувствует себя марионетка, когда кукловод отпускает нити. Вестник облизнул губы, поискал подходящий ответ, с трудом выдавил:

– Этот человек… хотел… он…

– Да, мистер вестник? Что – он?

– Он снял ремень. Он… он собирался…

– А, вы снова о том же: я чувствовал угрозу… Вас, наверное, легко напугать? Может, вы неправильно истолковали ситуацию?

– Нет, нет, я там был, я…

– Оружие: когда мисс Афолайан его вытащила?

– Я… Он хотел нас убить.

– Уверены? Он так и сказал?

– Нет, конечно, – выплюнул Чарли. – Не говорил он ничего такого, мать вашу. Знаете, я понимал, я видел… Кеми спасла мне жизнь.

– А я слышал другое. Я слышал, будто она и мисс Абайоми вербально и физически угрожали этому человеку, обещали его убить. Говорили… Что они говорили?

Младший полицейский прочистил горло и с апломбом оперного певца на сцене провозгласил нараспев:

– Тебе конец, тебе конец, мы тебя убьем, ты покойник.

– Я от них такого не слышал, я слышал такое от него; слышал, как этот человек…

– Вы хоть раз видели, как мисс Абайоми и мисс Афолайан целуются?

– Что?

– Видели, как они целуются? Трогают друг друга сексуально? Массируют груди? Может, лижут шею – в таком вот духе?

– Нет.

– Точно?

– Да.

– Но они ведь лесбиянки.

– Я… ни за что бы не догадался.

– Как по-вашему, они угрожали этому человеку из-за того, что он догадался?

– Нет.

– Угрожали его убить, потому что боялись разоблачения?

– Нет.

– Значит…

– Он хотел нас убить! – Голос Чарли заполнил собою бар, вопль ярости и отчаяния. – Он хотел изнасиловать ее, а потом убить нас обоих!

Чарли привстал из кресла, оперся на кулаки, ловя ртом воздух. Весь бар повернулся, посмотрел, подождал, отвернулся. Полицейские сидели тихие, спокойные. Старший закинул ногу на ногу, положил руки на колени. Младший крепко сжимал в правой ладони ручку – голенастый птенец, готовый вонзить клюв.

Тик-так. Тик-так. Старинные часы, восемь минут опоздания, тик-тик-тикают на стене.

– Сядьте, мистер вестник, прошу вас, – наконец вздохнул полицейский.

Чарли опустился в кресло, дрожа от макушки до пяток.

– Вы ведь почти ничего не знаете о нашей стране, правда? – спросил старший без всякой злобы. – Нестрашно. Мало кто знает. О нашем континенте, Африке, говорят так, словно он – одно большое государство, вот как если бы ваша Шотландия была бы близнецом Греции. Это же Африка, говорят про нас, такая уж она, Африка. Вы, наверное, приехали сюда с какими-то предубеждениями, с ощущением собственной важности, привилегированности. Привилегия… интересное слово: ты будто сидишь выше всех, и оттуда, сверху, можешь судить и оценивать. Высота – вот что главное, она дает моральное превосходство, интеллектуальное превосходство. Белый человек посетил черный город, да? Мистер вестник Смерти, не смотрите вы так виновато, среди вашего брата это очень, очень частое явление.

Давайте-ка я поясню: Лагосу вы абсолютно по барабану. Лагосу плевать, что вы видели, или что вам привиделось, или что вы скажете, или кому вы скажете. Будь вы хоть самой большой шишкой на земле – кому какое дело? Здесь – никому и никакого, город… этот город… он наш, мы свои, мы рассказчики собственных историй. По долгу службы я оформляю бумаги; а бумаги поведают то, что нужно городу. Раньше меня это злило, представляете? Такое положение вещей казалось мне… ну, несправедливым, что ли. Теперь не кажется. Были бы мы в Нью-Йорке, я бы посоветовал вам убираться из города, а так… вот честное слово – уезжайте, оставайтесь, мне все равно. Без разницы.

Полицейский встал, бросил на столик несколько купюр и с улыбкой подал Чарли руку для рукопожатия.

Чарли сидел молча и отупело смотрел в пол.

Полицейский поулыбался, склонив голову набок, потом задумчиво пожевал губы и задал вопрос:

– Мистер вестник… что такое Смерть?

– Как?

– Что такое Смерть? Как по-вашему?

– Я… Смерть – это Смерть, и…

– Я вот часто думаю – почему хорошие люди умирают? Везенье? Случай? Существует ли судьба? Если да, то существует ли Бог? Что люди видят, когда умирают? Попадают ли они куда-нибудь? Смерть добра? Смерть жестока? Что такое Смерть?

Чарли помотал головой, перевел взгляд на отполированный гостиничный пол.

Полицейский пожал плечами, махнул напарнику и удалился.

Глава 71

Вот история.

Как-то раз, сказал вестник Смерти, меня послали навестить умирающего.

(Большинство историй Чарли начинаются именно так.)

Человек этот жил в Беларуси, и был он сталинистом, когда быть сталинистом имело смысл; был поклонником секретного доклада Хрущева, когда доклад вошел в моду; обожателем Брежнева, горячим приверженцем Ельцина, ревностным сторонником сближения Москвы с Евросоюзом и большим почитателем Путина – и все с одинаковым усердием, все ко времени.

Звали этого человека…

…имя у него было довольно длинное, да к тому же не мое дело о таком говорить; мертвым нужна определенная… конфиденциальность, им нужно уважение, поэтому назовем человека Родионом и тем ограничимся.

Родион, в силу своего непоколебимого разностороннего усердия, был очень богат. После развала СССР он разбогател еще больше: купил по дешевке государственные предприятия – компании по строительству дорог, больницы, школы, фабрики, всего не перечесть – и превратил их в крупный прибыльный бизнес. Инициатива, в некотором роде достойная восхищения. Следующий шаг Родиона, а именно появление его в политике, оказался не столь достойным. Точнее, не само появление, а то, как Родион повел дело. Он: а) в день выборов раздавал бесплатные телевизоры всем, кто за него голосовал, и б) отстреливал журналистов. Впрочем, тогда были такие времена, такие нравы, что ж бедняга мог поделать?

В край лесов…

…в край безбрежного неба…

меня отправили туда, сказал Чарли, с баночкой меда. Мед был из деревушки на юге страны и, по словам Родиона, по вкусу ничуть не отличался от меда его детства, от маминого меда. Родион, несомненно, умирал. Мой визит не был предостережением – Родиона съедал рак, рак всего. Мой визит был последней любезностью, данью памяти от моего начальника – человеку, олицетворявшему то, что достойно памяти.

К особняку Родиона я ехал долго, через холмы к северу от Бреста, красивые места, сказочные. Вековые дубы, пережившие походы множества армий; неумолчный птичий хор; девственно-голубая вода в озерах, где по берегу бродят дикие лошади. Пятнистый олень щиплет траву у обочины, солнечные лучи пронизывают лес, и какой запах – листьев, синего неба. Я был еще новичком в работе, я понятия не имел, только предполагал – Беларусь, тюрьмы и фабрики… конечно, они там тоже есть, но земля… Во мне крепла надежда: раз такая красота уцелела вопреки стараниям человечества, значит, род человеческий еще не разучился ее ценить. Я очень на это надеялся. Глупость? Я устал, простите, меня измучила головная боль, давно мучает… но вам же интересно послушать историю.

Итак, на север от Бреста, по безымянной дороге. Белоснежный особняк Родиона возвышался над озером: по четырем углам дома росли купола, какие бывают на рожке с мороженым да на православной церкви; во дворе лежали гранитные плиты и стояли растения в горшках; эдакий кусочек рая. Однако свои несметные богатства Родион заработал сомнительными методами, а потому были тут и крепкие ворота, и охранники – синие рубашки заправлены в брюки, большие темные очки, дружеские улыбки, – охранники, которые не переставали улыбаться даже тогда, когда ощупывали меня, забирали мой телефон и на ломаном английском приглашали:

– Вестник Смерти, да? Да-да, Смерть идет, ты заходи, заходи-заходи!

Они мне не удивились. Некоторые покорно принимают неизбежное, некоторым даже приятно, но эти охранники не просто встретили меня обыденно – они пришли в восторг. Я еще не успел повидаться с их боссом, а его люди уже организовали пир – ржаной хлеб и икра, мясная нарезка и салат, все очень вкусное. Я ел вместе с человеком, которого принял за главного головореза, Максимом; он знал английский лучше остальных и говорил-говорил, расспрашивал обо мне – где я живу, где я бывал, встречался ли со своим шефом, как он выглядит. Я не удовлетворил любопытство собеседника. Окружающая обстановка, это странное место в холмах почему-то сделали меня немногословным. Происходящее было ненормальным, неправильным – кто же радуется вестнику Смерти?

– Что такое Смерть? – спросил Максим, я не совсем понял, и он обернул все в шутку. – Пока мы ищем ответ, успеваем постареть, да?

В конце концов меня накормили, предложили освежиться в ванной и отвели наверх к Родиону. Я знал, что он далеко не молод, но рак состарил его еще сильней: кучка костей посреди гигантской кровати, вместо головы череп, обтянутый тонкой кожей; волос нет, бровей нет, из носа и уголка рта торчат трубки, подвешен мочесборник.

Я произнес то, чему меня научили, сперва по-русски. Я – вестник Смерти, меня прислали к вам в качестве последней любезности, я привез подарок. У Родиона имелась сиделка, хоть я и не уверен, что профессиональная; как бы это… скажем, она обладала красотой… как с обложки… и демонстрировала полное отсутствие интереса к аппаратам, которые поддерживали в пациенте жизнь – ну да ладно, он попросил у сиделки ложечку меда. Родион долго не мог глотнуть угощение, наконец справился, и я подумал – вот оно, сейчас он заплачет, расскажет мне о своей матушке, о детстве, об ужасах, которые он творил, о своем раскаянии; Смерть действует на людей именно так – я не против, нисколечко, людям полезно выговориться, и послушать полезно, это очень… очень человечно, а человечность, она… Только ничего подобного Родион не сделал. Сказал, что мед напоминает ему о доме, и что за это спасибо, а больше ничего не произнес. Максим объявил – все, время вышло, не нужно беспокоить старика.

Работа была выполнена.

Я спустился к машине, поблагодарил Максима за гостеприимство, но он не отставал, сиял улыбкой и шел за мной. В дверях дома Максим, по-прежнему ласковый, точно летнее солнышко, ухватил меня за рукав:

– Сколько, а?

– Н-не… не понимаю.

– Брось. Пять лет или, может, десять? Сколько нужно?

– Я не понимаю, о чем вы.

Все та же улыбка, неизменная улыбка. Он мотнул головой в ту сторону, откуда мы пришли.

– Босс, босс, сколько платить? Я слышал, Смерть играет в игры; можем поиграть, раз так. Вам нужна жизнь? Я дам вам жизнь. Скажем… по одной жизни за каждый год? Можешь выбирать, молодой, старый, идиот, девственница, мать – все равно. Назови цену.

– Простите, похоже, вышло недоразумение…

Максим сжал мою руку посильнее. С улыбкой.

– Нет, никакого недоразумения. Тот человек, наверху, с которым ты только что говорил. Он мне не отец, он больше, чем отец. Отец своего народа, отец нового, великого мира. Я за господина Родиона умру; захоти ты мою жизнь, я ее отдам, обязательно, моя жизнь за его жизнь, не сомневайся. Думаешь, я шучу? Нет. Не шучу. Про него – не шучу. Говори, озвучивай цену.

Я сглотнул. Хоть бы этот Максим прекратил улыбаться!

– Вы… ведете со мной переговоры о жизни своего шефа?

– Да-да-да. – Пальцы нетерпеливо прищелкнули в воздухе. – Не томи, цена?

– Извините. Я не уполномочен вести переговоры от имени начальника.

Максим обнял меня за плечи, оттащил от дверей, смахнул с моей рубашки невидимую пылинку.

– Слушай, Чарли, я понимаю, ты обязан отвечать именно так. Про обычных людей, может быть, про мелких людишек, но ведь это же господин Родион, это же босс, царь нашей страны. Твой шеф такое точно уважает, так что не веди себя со мной, как со всеми, ладно? Кончай ломаться. – Неизменная улыбка, но уже только губами.

– Вы были… очень любезны, – ответил я. – Для моего шефа это важно, и я благодарен, но вы поймите, я не могу… нет у меня таких полномочий.

– Но у кого-то же есть?

– Э… Нет. Я вестник Смерти. Сперва иду я, а потом… Простите, я думал, это понятно, думал…

– Поговори со своим боссом, скажи – не забирайте господина Родиона, рано, назовите цену.

– Нет.

– Нет? – Все та же улыбка.

Если б он вопил, визжал, плакал, я бы знал, что делать, но улыбка… Встречал ли Максим когда-нибудь Смерть? Знал ли, как Смерть выглядит? Наверное, нет. Возможно, Максим посылал на такую работу других; возможно, он не видел, как умирали его родители. Или просто не смотрел.

– Чарли…

Максим необычно произносил мое имя. Первый слог – голос вниз, Чар, разочарованный звук; затем – вверх, Ли, словно мы супруги, спорящие о том, чья очередь развешивать постиранное белье. Чар-ли.

– Чарли… а давай-ка ты возьмешь телефончик и наберешь своего босса, а? Небольшой звонок, да? Скажешь, что это важно, что мы хотим заплатить, десять, двадцать, сотню жизней, или чего-нибудь еще – чего он только пожелает, пусть назовет, мы выполним; дела ведь так делаются, да?

– Не могу. Не делается так… – Губы пересохли.

Пальцы Максима впились мне в плечо, больно, я охнул, скорее от неожиданности, а он продолжал улыбаться.

– Звони боссу. Звони. Говори, что по важному вопросу.

– Я могу позвонить в Милтон-Кинс…

– Издеваешься?

– Нет, это, это управление, там…

– На кой хрен мне твой Милтон-долбаный-Кинс?

Этот вопрос мне задавали многие, поэтому я тоже попробовал улыбнуться, подумал – может, я сумею превратить все в шутку, рассмешить, найти в нас что-то общее, сострить…

– Я умру за своего босса, Чарли. – Голос Максима, по-прежнему ласковый, прервал мои размышления. – Умру за него. И других умереть заставлю.

– Я не могу, у меня нет…

Он меня ударил. На удивление игривый удар, пощечина, такую отвешивают давнему приятелю, когда он совершает какую-нибудь глупость. Только здесь присутствовала сила, отбросившая меня в сторону. Тем не менее это было настолько нелепо, что я, покачнувшись, поймал себя на улыбке. Наверное, Максим хотел пошутить и нечаянно переусердствовал?

После второго удара – точно шаловливый котенок играл с сонным братишкой – моя улыбка исчезла.

После третьего я запутался в собственных ногах и упал.

Максим посмотрел удивленно и приветливо, предложил мне руку, и я ее взял, потому что он ведь протянул, а когда тебе протягивают руку помощи, ты ее принимаешь – так устроен мир.

Я встал.

– Ой, – сказал Максим и толкнул меня, затем вновь предложил руку, я вновь ее принял, а он вновь толкнул. – Что-то у тебя не клеится, Чарли. Прям беда. Хочешь, вызову подмогу?

– Нет, нет, я…

Что смешного?

Он улыбался, и я улыбался в ответ.

Я думал, что сейчас умру, и улыбался, потому что – какая нелепость, не мог я тут умереть, ничто ведь не предвещало, но я, конечно, умру, это было ясно как белый день и совершенно невероятно.

С годами я научился быстрее распознавать подобные истины.

– Эй! Чарли никак встать не может, все падает и падает! – заорал Максим. – Идите сюда, помогите!

Явились другие. Другие прислужники умирающего наверху хозяина, ребята господина Родиона.

Они горели желанием помочь.

Я подсчитал…

…на работе…

…меня похищали в общей сложности восемь раз.

В тюрьму сажали пять раз.

Под прицелом держали двенадцать раз.

В моей страховке путешественника около шестидесяти страниц. Об этом заботится Милтон-Кинс.

Милтон-Кинс… на кой хрен нужен Милтон-Кинс?

Как-то я прилетел в Узбекистан, и таможенник на паспортном контроле внезапно вышел из себя, когда я назвал свою должность; жутко психанул, выхватил пистолет и начал стрелять – не в меня конкретно, а вокруг; таможенник кричал и стрелял, пока коллега не ударил его стулом. Я не понимал, в чем дело. Потом мне сказали, что у этого человека серьезно больна дочь и что он вообще-то держится молодцом. Не знаю, как сложилась судьба дочери. Фантазирую, будто с ней все хорошо. Мы все фантазируем, правда? Представляем себе нормальную жизнь, терпимый финал, ведь…

Прилеты, вылеты, прилеты, вылеты…

…ведь без терпения и благоразумия, к примеру, трудно пройти таможенный контроль Соединенных Штатов. Американские таможенники задерживали меня одиннадцать раз и всегда задавали один и тот же вопрос – какова цель вашего визита?

У меня имелась виза, я уже неоднократно бывал в США, но…

– Какова цель вашего визита?

– Я вестник Смерти.

– Что это значит?

– Я предшествую всаднику Апокалипсиса. Иногда я прихожу как предостережение, иногда – как последняя любезность.

– Хорошо, но обязанности-то у вас какие?

При устройстве на работу вестником Смерти я заполнял анкету. В ней большой упор делался на умение общаться с людьми.

Поначалу я счел это блажью.

Ты приносишь весть тому, кто скоро умрет, – так стоит ли переживать?

У меня ушло немало времени, чтобы понять – я был неправ. Переживать нужно. Сопереживание – твоя работа. Ты человек, ты… ты понятен, ты приходишь первым, ты…

реальный.

А Смерть – нет.

Смерть, конечно, реальный, Смерть – он…

Терпение и благоразумие я стараюсь проявлять всегда. И обязательно проверяю, чтобы при пересадке в аэропорту у меня в запасе было не меньше двух часов – особенно, если пересадка предстоит в Атланте.

Ребята из Беларуси – им благоразумия не хватило.

Бить меня было неблагоразумно.

Без толку.

Это, пожалуй, мучило меня сильнее всего. Какой толк? Что им даст мое избиение? Но они упрямо били – наверное, только так и умели договариваться, в их мире так было принято. Они никогда не сталкивались с силой, которую нельзя разгромить в пух и прах, никогда не встречали существа, которое не скулило бы от ужаса.

Смерть не испытывает страха.

Смерть не останавливается.

В мои обязанности вестника входит…

…в анкете мне предложили привести в пример какой-нибудь случай, где я проявил умение общаться с людьми. Я рассказал об университетской газете, хотя написал в нее лишь три статьи, и все три о концертах. Сага – она работала вестницей до меня – выразила сомнение в том, что пример подходящий. Я согласился и пояснил, почему выбрал именно его, – я люблю музыку.

Какую именно? – спросила Сага.

Ну я и рассказал. Решил, что я все равно не получу эту работу, поэтому я позволил себе быть честным и поведал о музыке, о том, какие чувства она во мне вызывает, не только музыка, пение тоже, множество голосов, каждый уникален; каждый звук, исходящий из каждого горла на земле, уникален; поразительный инструмент, язык, на котором говорим мы все; истина, известная любому человеку, и еще…

В общем, в Беларуси меня били, и сильно. Я не особенно боялся умереть, нет – я думал, что меня превратят в калеку. Точно превратят. Придется уйти в отставку, заказать себе вставные зубы и каждое утро приклеивать их к деснам. Я больше никогда не смогу нормально ходить, потому что мне повредят позвоночник, не смогу управлять руками, разборчиво говорить и видеть, я ослепну, пока все это кончится, я ослепну, ну зачем они меня лупят? Какого хрена им это даст, какого?

Ну да ладно.

Бить в конце концов перестали.

Убивать меня смысла не было. Ни в чем смысла не было.

Мне сунули телефон, и Максим велел:

– Звони боссу. Скажи ему. Скажи, мы тебя на куски, бля, порвем. Скажи, пусть сюда не приходит. Еще десять лет. Давай.

Я не мог удержать телефон, ронял его раз за разом. Парни смеялись. Потом Максим помог, подал трубку, а я нажал кнопки.

Сага дала мне номер в свой последний, а мой первый рабочий день.

Предупредила:

– Не звони. Смерть ответит.

Я и не думал звонить, не думал, но мне к голове приставили пистолет, вот сюда, приставили к голове, а я не хотел умирать, все не верил, не понимал, знал – выстрелят, не знал – почему, из-за чего люди становятся такими

(люди-люди-крысы)

Короче говоря, я набрал номер.

Долго шли гудки. Я начал плакать – решил, что неправильно запомнил номер, что все, конец, что никакое мое благоразумие или безумие не сохранят мне жизнь, а я хотел жить, пусть даже вечно мучиться от боли, пусть, я отчаянно мечтал выжить

И тут Смерть ответил.

Голос у него…

…каждый видит Смерть по-своему, на свой лад. Каждый слышит Смерть на свой манер.

Я слышу мягкого спокойного мужчину, англичанина, как я; богатого, наверное, мне кажется, он богат, а еще… он будто из телевизора. Такие читают умные книги, произносят умные фразы и знают, что они правы. Смерть знает, что он прав, я слышу это в его голосе.

Смерть сказал – алло?

– Здравствуйте, сэр, это Чарли.

Лицо у меня было в слезах и в крови, он слышал мой плач, но словно не обращал внимания.

Ах да, Чарли. Разумеется. Как поживаешь?

– Не очень, сэр. Тут… Я в Беларуси, сэр, у господина Родиона…

Господин Родион, разумеется, я с ним как-то гонял на авто по пражским улицам, давно, давно.

– Я… я… дело в том…

Я не мог выдавить ни слова, собственный голос звучал непривычно, язык не умещался во рту.

Не спеши, Чарли. Не спеши.

– Он не желает умирать, сэр. И… меня завели в комнату, и… этот человек, он…

Тебе угрожают?

– Да, сэр.

Тебя хотят убить?

Пистолет вплотную к голове, я могу точно показать место, куда его приставили, хотя в ту минуту я ощущал его огромным, больше моей головы.

– Да, сэр.

Понятно. Мне такое не по вкусу.

– Я… Простите, сэр.

О, Чарли, не переживай, ты ни в чем не виноват; это лишь досадная реакция неучтивых людей на твой визит – весьма профессиональный и цивилизованный, я уверен. Послушай-ка, я сейчас очень занят, но не мог бы ты передать трубку кому-нибудь из представителей господина Родиона?

– Да, сэр…

И еще, Чарли?

– Да, сэр?

Закрой глаза и начни считать назад от ста.

– Да, сэр.

Теперь передавай трубку.

Я передал и с запинкой произнес:

– Мой начальник хочет поговорить с вами.

Максим просиял – гордый сын, оправдавший ожидания отца, – и схватил телефон. Пистолет от моей головы убрали. Я закрыл глаза, обхватил голову руками, зарылся носом в коленки и стал считать.

Сто

девяносто девять

девяносто восемь

С закрытыми глазами все слышишь по-другому. Голос Максима, он говорит по-русски, громко, хвастливо. Скрип его туфель. Пощелкивание остывающих батарей. Шум воды где-то в доме. Жужжание лампочки.

восемьдесят девять

восемьдесят восемь

восемьдесят семь

Однажды меня отправили с коробкой шоколадных конфет к женщине, которую муж бил смертным боем и потихоньку сживал со света. Она обожала сладкое, но муж считал, что от шоколада жена толстеет, поэтому мы с ней ели привезенные конфеты вместе, тайком, на скамейке под домом. Я спросил у женщины, почему она не уйдет, не сбежит, и услышал в ответ – вам не понять, никак не понять, он меня по-прежнему любит, я знаю, так вот любит, да-да, правда, просто… просто ему сейчас тяжело. Когда муж меня не бьет, он такой нежный, нежнее и добрее мужчины не сыщешь. Мы вместе налаживали жизнь, строили дом, муж так хорошо меня знает, просто он иногда злится, и только. Просто злится. А потом прекращает.

Я был предостережением; я был последней любезностью.

Я сказал – мисс, раз вы в это верите, тогда сегодня я всего-навсего последняя любезность, не более того.

Вечером она переехала в приют, и Смерть ее миновал.

В другой раз я познакомился с журналистом, которого в Пакистане похитили, а в Кандагаре едва не убили бомбой, случайно сброшенной американцами. Журналист сидел в инвалидном кресле и все равно рвался на передовую. Я спрашивал – зачем, зачем вам туда?

Он отвечал: там я жил. Я жил, и это чудо, что я жил; и жизнь моя – чудо, чудо, понимаете? Каждый мой вдох – чудо!

пятьдесят пять

пятьдесят четыре

пятьдесят три

Мир гибнет. О боже, Патрик ведь твердил мне во льдах, твердил – мир гибнет, чей-то мир, целый мир, какая разница, а я не слушал, не понимал, господи, не понимал…

Батареи пощелкивали, лампа жужжала, но Максим больше не говорил.

Я ездил к женщине в Японию, в горы. Женщина жила одна, одевалась в серое, и волос на голове у нее не было. Она спросила:

– Значит, игре конец? Танец завершен?

Я вручил женщине манускрипт, древний, ветхий; я бережно нес его по горам, брал в руки исключительно в хлопковых перчатках, а она живо его схватила, развернула, улыбнулась, кивнула, отдала мне и велела на закате бросить в огонь.

– Это вам, – возразил я. – Подарок.

– Никакой это не подарок, – объяснила женщина. – Это договор, который мы подписали в давние-давние времена. Я прожила долгую жизнь, вот только не знаю, стоило ли платить за нее такую цену.

Она прогнала меня назад в горы, и я выполнил ее просьбу, на закате сжег манускрипт, потом, кажется, услышал шаги Смерти – он взбирался к домику женщины, – и она умерла. Любопытно, что, когда я рассказал о ее смерти в деревне у подножия горы, мне не поверили.

– Она прожила там добрых триста лет! – воскликнула какая-то женщина, которую я принял за сумасшедшую.

Но тут вмешался ее сын.

– Только двести, – поправил он. – До этого она долго странствовала.

Неужто Смерть идет на сделки?

Неужто Смерть играет в кости?

Иногда я мысленно слышу тиканье – будто в голове у меня часы отсчитывают время, оставшееся до Армагеддона, тик-так, тик-так…

Я напрягал слух, и Максим, наверное, тоже напрягал, или нет – может, он просто хранил молчание. Я не слышал голосов в телефоне. Не слышал шарканья Максимовых туфель по полу.

тридцать девять

тридцать восемь

Не слышал я и кое-чего еще. Чего-то такого, что было в этом доме с самого начала – вот только чего? Тяжело описать, странное ощущение нехватки, я не мог подобрать слов.

Чудо. Каждый мой вдох – чудо.

И тут я различил шаги.

Клац. Клац. Клац. Клац. Дверь не открывали, дверь не закрывали, и все же – резкий звук шагов, не скрип кожаных Максимовых туфель, не шарканье кроссовок, а костяные пятки по камням, клац-клац-клац. Замерли. Повернули. Пошли. Вновь замерли. И больше не двинулись.

Тишина.

Безмолвие.

Утих ветер, птицы в лесу прекратили петь.

Пять.

Четыре.

Три.

Два.

Один.

Изо рта у меня текла кровь – по шее и дальше, за воротник. Текла кровь и из раны за правым ухом, и из рассеченной щеки, по которой ударил мужчина с золотым кольцом. Кровь была и на рубашке – сюда угодил острый носок туфли.

Я открыл глаза.

Парни были в комнате. Лежали. Один в кресле, другой на кожаном диване. Максим – на полу, калачиком, руки под головой, колени возле груди – точно ребенок, спящий ребенок. Спящий… Охранники просто спали. Вот только спали они с распахнутыми веками, с окровавленными глазницами, с вываленными языками, а на лице у одного парня – того, который по-настоящему хотел меня убить, – застыло такое выражение, словно он увидел…

Они, конечно, были мертвы. Все. Шесть человек навечно уснули кошмарным сном. Трубка лежала возле руки Максима, будто он сперва бережно опустил ее на пол, а уж потом прилег сам – умирать. Я поднял телефон; абонент был еще на связи, слышимость отличная.

Смерть окликнул – Чарли?

– Да, сэр.

Чарли, свяжись, пожалуйста, с управлением.

– Да, сэр.

Расскажи, что произошло. Не переживай насчет командировок на будущей неделе; тебе нужен отдых. Сделай перерыв. Поменяй обратный билет на первый класс. Под Лейтон-Баззардом есть чудесный спа-курорт – если пожелаешь, управление возьмет расходы на себя.

– Спасибо, сэр.

Непременно позаботься о себе, Чарли. Ты для меня очень важен.

Смерть повесил трубку.

Я бродил по дому.

Несколько пичуг рискнуло вновь запеть, но голос их прозвучал слабо, издалека.

Все были мертвы. Повара, уборщики, сиделка у кровати. Какой-то мужчина за столом навалился на клавиатуру, задремал, ни дыхания, ни пульса. В глубоком кресле-шезлонге у бассейна лежала женщина – шляпа надвинута на глаза, лодыжки скрещены, бикини и искусственный загар, – остывала. Не знаю, зачем я бродил по дому, оставляя за собой кровавый след. Возможно, меня что-то подталкивало, что-то… хотя вряд ли. Думаю, мною двигал страх, я боялся идти в машину, хотел сперва убедиться, что все мертвы, все до единого.

Не все.

Господин Родион был жив.

Подключенный к аппаратам, опутанный трубками, он еще жил, еще дышал; в изножье кровати прикорнула сиделка – изо рта стекала струйка крови, мертвые глаза смотрели на пациента. Он был жив, нем и заперт в этом морге.

Господин Родион прожил еще пять лет – в точности, как пожелал. Все, кого он знал и любил, умерли. А господин Родион жил. Понимаете, Смерть не любит, когда им помыкают.

На спа-курорт под Лейтон-Баззардом я не поехал.

Я слушал музыку.

Слушал реквиемы.

И вот однажды – мое исцеление тогда еще не завершилось – я пошел в парк в Стретэме; пошел наобум, куда угодно, лишь бы быть в движении, лишь бы не сидеть на месте, не думать. В парке проводили фестиваль воздушных змеев: детишки, ленты, яркие краски, музыка, барбекю. Я стал наблюдать. До этой минуты я видел лишь смерть

смерть в сновиденьях

в каждом встречном лице

смерть в небе и на земле

но в тот день

наблюдая за воздушными змеями

я увидел жизнь, и понял, что это чудо.

Жизнь – чудо.

Моя жизнь – чудо.

Это чувство, это удивительное ощущение…

…разве можно добровольно от него отказаться?

Разве смогу отказаться я?

Глава 72

– Чарли?

Отъезд из гостиницы, Лагос, сумки уложены, тело болит, чей-то голос.

– Чарли?

Чарли поднял голову.

– Патрик?

Патрик Фуллер. Ровная спина, уверенный взгляд, пятки вместе, прямые темные волосы. Сегодня на Патрике угольно-черный костюм, который даже после перелета выглядит безупречно, а за спиной Патрика стоит помощница – каштановые волосы, мешки под глазами. У него же нет и намека на мешки, он свеж и бодр – как ему это удается?! Что за волшебное средство подмешивают в имбирное пиво в бизнес-классе?

– Что ты… откуда ты?..

Чарли устал, неимоверно устал. Он спал, это точно, но как? Или не спал?.. В какой-то миг боль в теле утихла, и начался сон, только все было смутно, в последнее время все смутно, у Чарли невообразимо болит голова, однако…

– По работе, – ответил Патрик. – У меня тут дела, я… Ты жутко выглядишь.

– Я… в норме.

– Чарли, – с досадой сказал Патрик. – Мы… мы можем считаться друзьями?

– Я… об этом не думал. Наверное, да.

– Так вот, позволь сказать тебе на правах друга – выглядишь ты ужасно. Пойдем выпьем, а? За мой счет. Или перекусим. Здешний ресторан…

Чарли быстро помотал головой, слишком быстро – в ушах забулькало.

– Спасибо, не могу. У меня скоро самолет, а мне еще… мне еще нужно кое-кого уговорить тоже сесть в самолет.

– Точно не можешь? Вернешься в Англию – позвони мне, обязательно позвони, сходим…

– Спасибо. Позвоню, – ответил Чарли и понял, что солгал.

Глава 73

В Лагос приходит Смерть.

Возможно, полицейский был прав: этот город плевать хотел на внешний мир; ах, этот город, этот город! Он – жизнь и веселье, боль и страданье, красота и сердечность, диковина и забота; все в себе, целая вселенная собственного изобретения; что ей до внешнего мира, что ей до людских законов, это же Лагос! Законы Лагоса, правила Лагоса, жизнь Лагоса!

И тем не менее.

Даже в Лагос приходит Смерть, приходит, Смерть приходит ко всем нам – в конце.

Торговый центр, похожий на любой другой торговый центр; женщина с ярко-красными губами и очень черными глазами. Вестник Смерти вручил ей книгу по юриспруденции, и женщина испугалась, ведь она, хоть и не испытывала страха перед террористами (испытывать страх перед террористами – значит проиграть им), все же боялась их.

– Тут «Боко харам»? Они расстреляют наш торговый центр, как в Найроби?

Может, и расстреляют – правда, не сегодня. Сегодня женщина спокойно пойдет домой, и завтра тоже, а через пару месяцев обнаружит, что муж ворует у нее деньги, что все ее скудные сбережения исчезли; она побежит к полицейским, а те над ней посмеются и скажут – подумаешь, он ведь твой муж. Тогда женщина пролистает свод законов и все поймет; в тот день навсегда увянут ее мечты, и, пока они будут умирать, Смерть посидит с ней рядом и в нужную минуту подаст платочек.

Смерть едет в Мушин на полулегальном мото-такси окада, виляет по бесконечным запруженным улочкам Лагоса и наконец попадает в трущобы. Путешествовать вот так – долго и неудобно, однако Смерть считает это необходимым: идти следует тем же путем, каким идут другие. В Мушине Смерть находит дом женщины, которой подарили – зачем?! – рулетку и садовую лопатку; точнее, находит золу, ибо дом сгорел дотла, как и добрая сотня окружавших его хибар; пожарная команда не приехала, к чему ей в Мушин? Однако сегодня – в редкий миг сплоченности – люди собрались вместе, все до единого, все разом, и стали строить, строить из кирпича и раствора, а не из картона и ржавых гвоздей; и местные заносчивые мальчишки пожертвовали немного ворованных денег и на время прекратили грабить туристов в своем районе, ведь здесь – соседи, здесь – дом, а такое поважнее денег. Женщина отыскала лопатку под обугленными руинами собственной жизни и поняла, что этот инструмент предназначался не для садоводства, а для разравнивания цемента. Старый мир умирает, а новый рождается; Смерть любит присутствовать при подобных событиях, он замечательно проводит время, радостно таская бетонные блоки. Здесь тоже гибнет чей-то мир – в том или ином смысле.

Роскошный многоквартирный дом на острове Виктория. Богач, который обожает свой новенький револьвер, красивый серебряный револьвер, такой надежный, такой замечательный, с ним богача никто и пальцем не тронет, нет уж, он защищен, он добр, он в безопасности, он…

…чистит револьвер, шепчет любимой игрушке ласковые глупости и случайно пускает пулю себе в лоб. Смерть досадливо ахает, закатывает глаза и спешит дальше.

Полицейский на импровизированной дорожной заставе. Он получил три тысячи долларов, но не сумел придумать, как распорядиться такой суммой; не сумев придумать, стал и дальше по привычке брать мзду – и на второй день, и на третий, и на четвертый. Наступает очередной день, и полицейского расстреливает тринадцатилетний мальчишка, который хочет поразить местную банду своей храбростью, который мечтает стать Робином Гудом и очистить лагуну от коррумпированных злодеев. Полицейский посреди улицы умирает от ран, машина «Скорой помощи» стоит в пробке, и никто особенно не торопится его спасать.

Вот странно, размышляет он, истекая кровью. Три тысячи долларов, можно было бы зажить по-новому.

Наверное, так и предполагалось.

Ну да что уж теперь, поздно.

Смерть держит умирающего полицейского за руку и улыбается без всякого осуждения.

Через девять месяцев жена полицейского находит под кроватью нетронутые деньги, решает, что они нажиты нечестным путем, и отдает их на благотворительность.

– Иисус! Иисус повелевает тобой! Иисус исцеляет тебя!

Мать умирает на больничной койке, дочь спит, изнуренная рыданиями.

В конце концов мать дала согласие на лечение, ведь она хотела жить, отчаянно хотела жить, но лекарства уже не спасали.

В последние минуты рядом с ней сидел Смерть.

– Иисус… любит меня… – шепнула женщина. – Иисус… хранит меня. Я чувствую… его любовь. Мне не страшно.

Смерть улыбнулся и легонько поцеловал ее в лоб.

Она умерла тихо, в сорок один год, и в ее честь церковь организовала сбор средств.

Куда именно пойдут деньги, пастор не уточнял.

А что же Патрик?

Патрик Фуллер прибыл в Лагос – по делу, разумеется. Он строит многоквартирные дома на берегу лагуны, строит вместе с бизнес-партнером (который, увы, пустил себе пулю в лоб, но это ничего, это случайность, а не признак финансовой несостоятельности); Патрик разрабатывает землю под фабрику возле Мушина, местные против – мол, химикалии отравят воду, – но Патрик умеет умасливать нужных людей, он нутром чует, что дело выигрышное.

Патрик в торговом центре, похожем на любой другой торговый центр, покупает дизайнерскую одежду по цене, похожей на любую другую цену, Луи Вюиттон. Когда-то Патрик пробовал выйти на рынок брендовых товаров, но там прочно обосновалась компания «Эл-Ви-Эм-Эйч»[12], а Патрик Фуллер знает, когда лучше отступить.

Патрик заходит в церковь, слушает музыку. Он не верует, и происходящее в церкви Патрика совершенно не трогает.

Он заглядывает в комедийный клуб, однако там царит тишина; охране этот район не внушает доверия, и Патрик быстренько ретируется. Он готов признать – правда, не перед Чарли, хоть и непонятно, почему, – что последние два визита не имели никакого отношения к работе. Очередное электронное письмо пригласило Патрика посмотреть на гибель очередного мира, вот Патрик и пришел, ничего особенного не увидел и поспешил дальше, к следующей сделке, и не понял, почему Смерть интересуют подобные места.

А Изабелла с Кеми?

Изабелла заявила: это мой город, моя страна, мой дом, это моя жизнь, мое сражение, моя война, мой мир. Моя война, за право называться личностью, человеком, это мое человеческое тело, моя человеческая жизнь, мое все, это…

Кеми сказала: это мой город, мой дом, моя жизнь. И здесь живет женщина, которую я люблю.

Они долго-долго сидели молча, втроем. Изабелла, Кеми и вестник Смерти. Ждали в гостиничном вестибюле.

Затем Изабелла произнесла: если мы сбежим, кто поведет войну? Если мы покинем страну, кто заступится за ее народ? Консерваторы выиграют. Никто не сможет свободно любить, и для таких, как мы, наступят опасные времена. Кругом будут лишь закон и ложь. Мы не должны бежать. Мы обязаны остаться.

Кеми подняла глаза на потолок, затем опустила в пол и наконец посмотрела на вестника Смерти.

– Что бы сделали вы?

– Это не важно. Решение принимать не мне.

– Не стройте из себя идиота; я у вас не указаний прошу, я хочу взвесить разные точки зрения.

– Я бы выбрал жизнь, – ответил Чарли. – Прежде всего я бы выбрал жизнь.

– Отступничество – это трусость.

– Речь не об отступничестве. Вот если отрекаешься от желания жить – тогда ты отступник, да.

Молчание.

Затем Кеми извлекла из сумочки конверт с открытками. Быстро перетасовала их за спиной, перевернула картинками вниз, разложила веером и предложила Изабелле:

– Выбери одну.

Изабелла выбрала. Кеми перевернула открытку, и все увидели высокие облачные горы над ярко-голубыми озерами.

– Ц-ц, – пробормотала Кеми. – Руанда; из огня да в полымя, ага?

– Давайте я помогу с билетами, – предложил Чарли. – У меня накопилось много воздушных миль.

Изабелла и Кеми покидают прежнюю жизнь.

Самолет взлетает, Смерть провожает его взглядом. Он, наверное, доволен результатом – Смерть ведь всегда доволен. В зале вылетов – грязном, шумном, бестолковом – он замечает человека в синяках. Ему больно, но он гордо шествует к паспортному контролю.

Человек не видит Смерть, проходит мимо.

Вечером Смерть перешагивает порог комедийного клуба, где выступала Изабелла, садится в пустом темном зале и слушает тишину.

Часть VII. Плаванье с аквалангом

Глава 74

– Приведите пример ситуации, в которой вы были на высоте.

– Думаю, моя самая сильная сторона – умение работать с людьми. Я очень люблю людей.

– Какую пользу вы можете принести компании?

– …учитывая полную модернизацию рынка, перестройку снизу доверху, под которой я подразумеваю…

– Опишите себя одним словом.

– Сильная.

– Уверенный.

– Увлеченный.

– Целеустремленная.

– Пингвин.

– Она сказала?..

– …из этих сорока процентов десять процентов спишут на пенсию, а оставшихся уговорят уйти по сокращению штата. Управленцы высшего звена получат компенсацию в размере…

– …существенная протечка мочи и фекалий – настолько существенная, что человеку потребуется посещение ванной и смена одежды. В описании не сказано о незначительной протечке, которую можно было бы устранить при помощи прокладок и которая не требовала бы полного переодевания… При срочном позыве… не всегда отвечает требованиям…

– Я победитель, я победитель, именно это и нужно Америке, Америке нужны победители, я владею – вы только представьте – я владею активами на…

– Назовите свои слабые стороны.

– Я принимаю все слишком близко к сердцу.

– Если уж я сосредоточен на какой-то идее, то думаю только о ней.

– Мне нужно в туалет через каждые сорок минут.

– Он сказал?..

– …в каждом случае процесс диагностики/природу заболевания следует тщательно анализировать, взвешивать риск утраты контроля с учетом медицинских вероятностей и симптомов. Назначение препаратов, вмешательство специалистов и использование вспомогательных средств необходимо документировать.

– Расскажите о своих целях на ближайшие десять лет.

– В этой отрасли все основано на комиссионном вознаграждении.

– Право уволить в течение трех месяцев.

– Мы их не увольняем. Мы просто информируем, что если они не переезжают в Лондон вместе с фирмой, то нам они больше не нужны.

– Я приношу домой почти столько же, сколько и муж, но он все равно хочет, чтобы в выходные я стояла у плиты!

– На выходе претендент может продемонстрировать вам прокладки или смену одежды, которую он берет с собой. Во время испытания претенденту может понадобиться посетить туалет. Всю подобную информацию следует фиксировать в соответствующих разделах отчета… Риск недержания… следует признавать лишь в том случае, когда вероятность утраты контроля крайне высока бо́льшую часть времени. («Руководство по обучению и развитию» для Министерства труда и пенсий, последняя редакция – февраль две тысячи пятнадцатого года)

Глава 75

– Сага в Лондоне, – сказал Чарли.

– Кто такая Сага? – спросила Эмми.

– Она… она была вестницей Смерти. До меня. Сага принимала меня на работу, обучала… Она пригласила меня выпить. Я согласился. Хочешь со мной?

– В шумный паб? Не хочу шума.

– Можем посидеть в каком-нибудь тихом месте.

– Тогда, наверное, да. С большим удовольствием с ней познакомлюсь.

Три дня спустя Сага стонала от смеха, раскачиваясь над пустой тарелкой:

– …«Зачем человеку знать, что он скоро умрет?!» Вот что он спросил! Представляете? Наш Чарли – сидел, понимаешь, передо мной в каком-то жутком костюме, жутчайшем…

– Это был костюм друга.

– …хуже одежды не придумаешь, и я предложила задавать вопросы, а он спросил об этом! С ума сойти, подумала я… О, тогда все было по-другому, правда, ты выглядел таким… а теперь! Ой, Эмми, ну-ка скажите, его до сих пор укачивает?

– Укачивает? Нет, никогда не замечала…

– В первый раз я взяла Чарли с собой в Корнуолл – к одной женщине, она настоящая мастерица, витражные окна, ремесло, знаете ли, ремесло вымирающее, но не успели мы проехать и пяти минут по автомагистрали М4, как бе-е-е…

– Его никогда не укачивает…

– …меня никогда не укачивает.

– Я подумала – ну и ну! Ой-ей! И этого человека мы берем вестником Смерти? Нам присылали заявки Гарвард, Пекин, Сорбонна…

– Бирмингемский университет, – проворчал Чарли из-за пивного бокала.

– …но эти ребята честолюбцы, с ними прям беда. Почему вы хотите стать вестником Смерти? «Я желаю понять, что такое Смерть» или «Меня волнует конечность жизни» или – я и такое однажды слышала, клянусь, – «Грядет Апокалипсис, и я мечтаю проскакать по земле, опережая пламя» – этот был из Лондонской школы экономики, по-моему. Я только смеялась. «Ты прекрасно знаешь, что такое смерть, не с луны же ты свалился!» Или: «Конечность жизни? Да, жизнь слишком коротка!» Эмми, у вас в стакане пусто, давайте-ка я закажу…

– Вы очень…

– Повторите, пожалуйста! Еще порцию – это что? Отлично – еще одну, пожалуйста! Спасибо! Приходит куча электронных писем, управление ими просто наводнено, люди присылают свое исподнее, не понимаю я такого, присылают Смерти исподнее, и я диву даюсь, ну правда, вроде бы и не должна… Представьте – человек стаскивает с себя трусы, не стирает их даже, и такой – ага, выясню-ка я адрес этой знаменитости, этого всадника вечной ночи, и отправлю-ка свое бельишко, оно еще потное, горячее, и… нет, уму непостижимо. Дикость какая-то.

– Скажите…

– Эмми, вы чудо, я вам говорила, вы чудо расчудесное…

– …почему вы выбрали Чарли?

– А. Милый-милый Чарли. Милый Чарли в дурацком костюме, он неправильно пишет слово «глава», вы в курсе? Глава, в смысле «начальник», Чарли путает его с головой. Описки в заявлении на должность вестника Смерти! Я сказала: «Вас могут похитить. Вестников иногда похищают». Знаете, что он ответил?

– Нет…

– Он заявил: «Дело житейское. Похитители тоже люди». Вот он ответ, Эмми, голубушка. На ваш вопрос. Я выбрала Чарли, потому что самое важное в вестнике Смерти, самое ценное – это умение видеть людей. Не трупы, не убийц, не жертв, не солдат, не преступников, не президентов, ничего такого. Нужно видеть… людей. Людей, которым страшно. Людей, которые прожили жизнь, по-своему. Ты – вестник, ты – мост. За тобой стоит Смерть, но ты смотришь вперед, только вперед, а на тебя смотрит человечество. И это чудесно. Тост! За Чарли.

– За Чарли.

– Пусть однажды он купит хороший костюм.

Ночью они лежали с открытыми занавесками и наблюдали за отсветами фар на потолке.

– Она права, – сказал Чарли.

– А? – Эмми, в полусне, лицом в подушку.

– Сага, насчет людей, насчет виденья. Человечество смотрит. Она права. Все сложнее, еще сложнее… Представляешь, Сага теперь обучает плаванию с аквалангом? Она поселилась на острове и… Эмми?

– Угу. – Невнятно, издалека.

– Смерть за спиной, а я смотрю вперед, и мир смотрит на меня, и я его вижу, а… а мир, глядя на меня, видит лишь Смерть. Вот она, правда. Я не… Эмми? А каким меня видишь ты? Как я для тебя выгляжу?

Эмми спала.

Чарли привлек ее к себе и закрыл глаза.

Глава 76

Стандартная проверка…

Конечно, я понимаю.

Вас мучила головная боль…

Много работы.

Повторяющиеся кошмары. Приступы паники?

Я бы не назвал их приступами…

Милтон-Кинс настаивает…

Хорошо.

Ну что, начнем?

Давайте.

По шкале от одного до пяти, где пять – полное согласие, а один – несогласие… Вам трудно вставать по утрам?

Ну, по-разному, а вам нет? От дня зависит…

Мне бы цифру.

Наверное… два. Нет, может… два.

Часто ли вам бывает грустно?

Два.

То, что раньше доставляло вам радость, больше не доставляет?

Два. Нет. Три. По-моему, это из-за путешествий, ну, ты меняешься, чувствуешь…

У вас возникает желание причинить себе вред, боль?

Один.

Согласитесь с утверждением или опровергните его: «Моя жизнь гармонична и полна, я твердо уверен в избранном курсе».

М-м… три.

Вам нужно просто согласиться или нет.

А. Кажется… я согласен.

«У меня разумный баланс между работой и личной жизнью».

Я должен сказать «согласен-не согласен»?

Да.

Наверное, нет.

«Я радостно смотрю в будущее и предвкушаю все, что оно несет».

Я… мне трудно ответить, правда, это ведь неоднозначно…

Чарли. Не переживайте. Ваши ответы не передадут в Милтон-Кинс, тестирование проводится ради вашего блага и здоровья.

Да, но оценить… я ведь иногда просыпаюсь, а рядом Эмми, и она… а в другой день мне нужно на самолет, и я рад, поймите, я люблю путешествовать, очень, вот, скажем, те женщины в Лагосе, и я… а порой на меня накатывает… это не приступ паники, в смысле, мне не требуется дышать в бумажный пакет или еще что…

У вас бывает гипервентиляция?

Нет! Нет, я не о том… Я о неизвестности, понимаете? О неизвестности. Например, я отправляюсь в горы Перу, и небо такое… и земля вокруг… и там женщина, она умирает, и смерть ее печальна, конечно, печальна, но женщина… она готова. Весь мир готов, мир готов идти дальше, и нет ничего… Я отдал той женщине дань уважения, и это было хорошо. Но бывает, меня посылают туда, где есть только боль, и горе, и смерть без причины, глупо, так глупо, так… зря, и там…

Мы отклонились от…

…послушайте. Как-то меня похитили, в Мексике. Я не понимал, в чем дело, но и не думал, что я умру, ведь я вестник Смерти, я видел Смерть, я знаю, как выглядит Смерть. Необязательно заметить Смерть во плоти, достаточно – его образ, отбрасываемую им тень; я способен такое распознать, а там этого не было. Да, меня похитили, да, я пришел в ужас, но почему-то не от близости конца, нет. А если меня и ждал конец, я его не боялся. Не боялся я в тот день Смерти, не боялся остановки мира – черт, это что, свидетельствует о суицидальных наклонностях? Ничего такого, клянусь, я и близко не испытывал, я просто…

Меня куда-то притащили и провели какой-то религиозный обряд. Песнопения, жрец – то есть, жрица, только вроде как католическая, она пела, а у моей головы держали пистолет, и я понятия не имел, заряжен он или нет, ни малейшего понятия, но я не боялся, тогда – нет, я не боялся, потому что чувствовал себя безумно живым, никогда таким живым не был, да, я ощущал каждую свою клеточку, каждая моя частичка бурлила жизнью, и…

…в общем, понимаете, не сумею я дать нормальных ответов на ваши неоднозначные вопросы. Потому что временами мне безумно страшно вставать по утрам – ведь я не знаю, что принесет мир, что я увижу. Мне страшно – ведь в мире столько тьмы, столько жестокости; страшно от телефонных звонков – вдруг я услышу, что с Эмми беда, или что кто-то из моих любимых скоро умрет, или что мой привычный мир навсегда исчезнет, и вот от такого я в ужасе, я с ужасом встречаю новый день, с ужасом жду, что этот день мне принесет.

А временами я с нетерпением жду восхода, потому что мир полон людей, они поют и рассказывают, полон жизни и страсти, красы и волшебства, и Смерть – не повод для страха, а зеркало жизни, оно напоминает нам – живите, живите, живите, – и мне оказана честь, великая честь путешествовать по миру и видеть, что он населен людьми, и быть рядом с ними, быть живым, жить с ними, пусть и в конце.

Понимаете?

Я ответил на ваш вопрос?

…Не стану врать, Чарли, на вопрос вы ответили, но для отчета такой ответ – полная фигня.

Глава 77

людилюдикрысыкрысылюдикрысыкрысыкрысылюдикрысы

Чарли!

– Шаны торгуют опиумом, переправляя его через китайскую границу. Против гражданского населения развернули военную операцию, это случилось после гибели местного лидера в результате воздушного налета на…

Чар-ли…

– Я не лентяй, я использую любую возможность, как у вас язык поворачивается называть меня лентяем, как поворачивается, я выполняю работу, и выполняю правильно, зачем мне делать больше, почему я должен…

ЛЮДИ ЛЮДИ КРЫСЫ КРЫСЫ КРЫСЫ КРЫСЫ КРЫСЫ КРЫСЫ ЛЮДИ

– …казнены в Китае, их органы изъяты и переданы для немедленной трансплантации…

ЧАРЛИ!!!

Сна ни в одном глазу, Чарли весь в поту, смотрит в потолок, а потолок смотрит в ответ мир смотрит в ответ целый мир от края до края смотрит, смотрит смотрит но не на Чарли а на того который идет за ним который ступает по пыли, на тень что он отбрасывает, он идет он близко он идет неуклонно он близко он идет идет идет идет

Вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Чарли.

Возьми наушники, услышь музыку.

Музыка – это чудо.

Твоя жизнь – чудо.

Тише, так, тише.

Мир на тебя уже не смотрит.

Здесь ты в безопасности.

Закрой глаза.

Слушай.

Спи.

Это пройдет, само по себе, в свое время. Все проходит.

– Чарли?

– Эмми?

– Мне за тебя тревожно.

– За…

– Не за нас. За тебя.

– О.

– Кошмары по ночам, а…

– Я сделал хорошее дело, в Нигерии.

– Да, хорошее.

– Это не входило в мои обязанности, но…

– Кошмары…

– Со мной все хорошо.

– Не хорошо. Тому, кто так говорит, ни капельки не хорошо, это всем известно, ну вот всем, знаешь, такой себе постанглийский синдром, мы же в курсе – когда англичанин говорит «со мной все хорошо», он подразумевает «я задолбался», ты разве такой, разве ты постангличанин, не важно, ты точно задолбался. Тебе совсем не хорошо. Ты просыпаешься по ночам и дрожишь.

– Я… Просто в Мексике, я…

– Может, возьмешь отпуск?

– Было бы здорово…

– Или найдешь другую работу? Чарли? Я не стану тебе указывать, я буду с тобой, всегда поддержу. Ты как-то говорил, что вестник Смерти не имеет права перетягивать одеяло на себя. Нельзя рассказывать умирающему: «Я видел смерть одного человека, и она меня глубоко потрясла». У умирающего своя история, твои переживания тут ни при чем. Я не заставляю тебя бросать работу, ни в коем случае. Я не мучаюсь при виде твоих мучений; тут… тут не во мне дело, и не в нас, а в тебе…

– Я люблю свою работу.

– Знаю.

– Я и не представлял, как мир прекрасен.

– Знаю.

– Две женщины покинули Лагос, а Агнес Янг похоронила дедушку, и я…

– Ты чтишь жизнь.

– Вот именно.

– Только бывает, ты плачешь – когда думаешь, что тебя никто не видит. Такие переживания… Обдумай все. Когда сможешь. Хотя бы обдумай.

– Обдумаю. Даю слово.

Часть VIII. Дорога

Глава 78

Неужели правда?

Неужели пришло время уходить?

Сколько уже? Три года? Четыре?

Если бы четыре года обычной работы, а потом увольнение, тогда…

…он ведь любит работу, любит, просто…

Возможно.

Приходит бронь на авиарейс.

Длинная сумбурная поездка.

Чарли ждет безлюдная дорога: наверное, не одна тысяча миль – лишь он да опущенное стекло.

Эмми провожает его в аэропорт, целует на прощанье.

Чарли обещает подумать обо всем в дороге, клянется и на этот раз говорит от чистого сердца.

В аэропорту Майами Чарли задержали, но это было в порядке вещей. Таможенники часто реагировали на его работу именно так.

– Значит, вестник Смерти?

– Верно.

– По делам или на отдых?

– По делам.

– И сколько же времени, позвольте узнать, вы планируете провести в нашей стране?

– Около трех недель.

– Много же у вас дел.

– Да.

– Сообщите, пожалуйста, точный маршрут своей поездки.

– К сожалению, не могу.

– Почему?

– Начальник еще не прислал мне подробных указаний.

– У вас ведь есть обратный билет, из аэропорта Кеннеди.

– Да.

– Но как вы проведете эти три недели, вы не знаете.

– Не знаю.

– Сэр, вы понимаете, что в данных обстоятельствах я имею право запретить вам въезд в страну?

– Понимаю.

– И вы понимаете, что обжалование моего решения вряд ли что-нибудь изменит?

– Нет.

– Нет?

– Как бы вы ни хотели запретить въезд, Государственный департамент меня впустит.

– Вы так уверены?

– Да.

– Почему?

– Потому что внутри страны за мной можно следить, и можно привести в режим повышенной готовности подразделения Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям в тех городах, где я побываю. Если же меня не впустят, то так и не узнают, куда бы я поехал, а Смерть придет все равно. Смерть придет, понимаете? Я уже объяснял вашему коллеге: иногда меня присылают как последнюю любезность, иногда – как предостережение. Каждый делает свое дело.

В США Чарли впустили.

– Приятного путешествия, – сказал мужчина на паспортном контроле. – От нашего терминала ходит автобус в Диснейленд.

Глава 79

В краю свобод…

…в краю гор и открытых равнин…

Животом вниз, на кровати в Майами.

Кровать – стандартная гостиничная.

Гостиница – межнациональный хамелеон.

Город – огромная лакуна.

Когда самолет пошел на снижение над Флоридой, под ним раскинулись сплошные болота. Порой их прорезали прямые дороги, из ниоткуда в никуда. Порой посреди мутной воды возникал картинно-голубой плавательный бассейн – ни с того ни с сего. Порой, на удивление редко, вырастали города – приземистые, металлические, маленькие, они повторяли все изгибы осушенного участка земли, цеплялись за него, точно скорпион за спину крокодила.

Пальмы. Влажная жара, пропитанная автомобильными газами. Непрерывный свист кондиционеров. Уши Микки Мауса – на головах, на афишах, на машинах, на опорах высоковольтных линий.

Женщина, убирающая у Чарли в номере, говорила по-испански.

Портье говорил по-испански.

Мужчина, который вызывал для Чарли такси.

Таксист.

Женщина, у которой Чарли купил гигантский сандвич с пастромой: лук и перец перебивали вкус всего остального, челюсти с трудом пережевывали хлеб.

Рекламные щиты вдоль автострады.

Незаконная иммиграция – проблема каждого.

Супермаркет такой-то, первый поворот налево!

Распродажа оружия и боеприпасов со скидкой, только в эти выходные.

Попали в аварию? «Скотт и Маккоу» отвоюют то, что по справедливости ваше.

Вам от пяти до восемнадцати лет? Вы хотите стать моделью для Иисуса? Звоните!

Радио «Треп», лучшие новости и слухи.

Автомастерская «У Билла», нам доверяют уже тридцать пять лет.

– Незаконные иммигранты – преступники, едут сюда, преступники…

– Они преступники, потому что едут сюда?

– Да, они пересекают границу незаконно! Если в мою машину врежется такой иммигрант, я не смогу его засудить, не то что гражданина США!

В первый свой приезд в Америку Чарли решил путешествовать общественным транспортом. Однако скрипучие, битком набитые поезда еле ползали по стране, а сеть железных дорог походила не столько на разветвленную паутину, сколько на единственную паутинку. Тогда Чарли обратил свой взор на автобусы дальнего следования: там можно послушать песни Боба Дилана, свести интересные знакомства со старыми мудрыми племенами, живущими у дорог. Вот только автобус отходил лишь дважды в день, самолет опаздывал, а Чарли нужно было успеть во множество мест.

Словом, он взял напрокат машину.

– В Майами теперь полно ньюйоркцев, они выходят на пенсию и едут сюда, на юг, все портят, весь город испоганили.

Чарли ел на берегу мороженое с двойной посыпкой. Песок был нежно-желтым, его разравнивали каждый вечер после закрытия пляжа. Тогда на сцену выходили женщины в бикини и юноши в гавайских шортах, они танцевали и неистовствовали до самого восхода, а затем до заката отсыпались перед очередной дикой ночью. Старики досадливо цокали языком и причитали – нехорошо это, совсем нехорошо, – перебирались в Тампу и там разгадывали кроссворды в тишине и покое.

– Привет всем! Приезжайте в мотель «Плизанс»!

Видео, мужчина и женщина смотрят в дешевую камеру.

– Всем привет! Мы ждем вас! Привет!

Они нескладно помахали, и запустился следующий видеоролик, с рекламой прибрежного ресторанчика морепродуктов и станции проката водных мотоциклов.

Чарли ездил.

По вечерам он открывал маршрутный лист и каждый раз обнаруживал в нем что-нибудь новое, список все рос – имена, даты, встречи, необходимые подарки.

Остров за Тампой, куда вели длинные мосты; подарок пожилой женщине – фотопленка с запечатленными на ней ДНК-маркерами. Женщина улыбалась, к лицу ее подходили трубки с кислородом.

– Я его до сих пор различаю, представляете? – сказала она. – Хорошо помню день, когда мы выделили этот ген.

– И что это был за ген?

– Он провоцировал иммунную систему человека атаковать собственные почки. Можно, конечно, поддерживать жизнь при помощи диализа, но это не жизнь, совсем не жизнь…

Лающий кашель. Чарли сидит, слушает, ждет. Конец женщины близок, Смерть идет, Смерть идет, но первым является вестник.

– Вся команда получила награды. Кроме меня. Я была младшим научным сотрудником и единственной женщиной, тогда меня это не волновало, а сейчас… – Она улыбнулась, бережно переложила снимки на тумбочку и стиснула ладонь Чарли. – Мы изменили мир; мне не нужны медали. Я готова встретить Смерть. Мы с ним беседовали несколько раз, я тогда работала за океаном. Он приходил и сидел вместе со мной, когда кончались лекарства, и в дело вступала Чума. Мы вместе со Смертью оглядывали пустые шкафчики и гадали, сколько людей сегодня ночью умрет от ерунды, настоящей ерунды – дизентерии, диареи, холеры, – лишь потому, что перестали поступать деньги. Он был очень вежливый, Смерть, обязательно находил время поговорить с медиками на передовой. Я рада, что он обо мне помнит – теперь, когда настал мой час.

Чарли с ответной улыбкой крепко сжал старческую руку.

– Порой я – последняя любезность. Познакомиться с вами для меня огромная честь.

Они еще немного поговорили, глядя на заходящее солнце.

На обратном пути в Тампу, в гостиницу, Чарли остановился на красный свет светофора, и дорогу перед машиной перешла группка из пяти человек: мужчины и женщины, из одежды – одни вьетнамки, в руках пакеты с покупками.

«Шоссе, – гласила вывеска чуть дальше по дороге, – содержится на средства нудистов».

В магазинчике, где Чарли купил бутылку воды, у двери терпеливо ждала женщина в жемчугах и больше ни в чем – ждала, пока улыбающийся продавец принесет ей халат, дабы она не волновала других покупателей.

Глава 80

В прекрасном необъятном краю…

…в краю закона и свободы…

В Вашингтоне, округ Колумбия, вестница Голода стукнула кулаком по клаксону машины и с неожиданным для профессионала прямодушием рыкнула:

– Идиотская кольцевая! Ну почему, мать вашу, она не может доставить меня куда надо…

В лесу на склонах Южной Каролины вестница Войны подняла повыше мобильный телефон и сказала:

– Я думала, покрытие тут будет получше.

– Для наших целей, мэм, хорошее покрытие ни к чему.

– Но вы ведете дела…

– Из кабинетов. Здесь мы только тренируемся.

– Ага. Тогда понятно…

– Наши клиенты рассчитывают на охрану высочайшего уровня.

– Конечно-конечно. А вот скажите, базуки предоставляют они – или вы?

– Такая вспышка не…

– …мы не можем взять ответственность за…

– …вирулентность зашкаливает…

– Пора ВОЗу пошевелить задницей!

– Главный вопрос, конечно, о риске для населения, и я считаю…

Атланта, Джорджия. Вестник Чумы проводит здесь столько времени, что подумывает о покупке жилья. Он сворачивает оригами – великолепного лебедя – из верхнего листика отчета и оставляет его на столе. А спор продолжается.

В окружении розовых и бежевых домов неподалеку от центра Тампы взлетает в небо высотка: наверху логотип, в окнах зеркальные стекла. В объятиях вестника Смерти рыдает женщина, которая всю жизнь продавала медицинские страховки.

– Черт-черт-черт-мать-их-черт! К чертовой бабушке, я думала, это оплатят, думала – оплатят, а мне отказали, говорят – его страховка не покрывает, не покрывает, а я столько для них сделала, как можно, мы уже все распродали, все распродали…

В календаре у Чарли значилась встреча с десятилетним мальчиком, Чарли приехал в больницу и подарил мальчику плюшевого динозавра, поскольку малыш любил такие игрушки, но тут в календаре возникло еще имя матери, Смерть вручил динозавра и ей, чтобы она вместе с сыном поиграла в парк юрского периода – пока есть время.

В Мексиканском заливе старец на яхте ждал шторма.

– Тут, может, и не Эльдорадо, – смеялся старик, – а все ж океан! И волны есть, и небеса, и шторм!

Чарли потягивал бурбон и дивился крупным черным венам, выпиравшим у старика на руках: до чего хрупкие, проколешь – и лопнут. Старик кашлял – эмфизема или что похуже, – но шорты его бодро хлопали по высоким угловатым коленям, а скудные остатки волос браво реяли на ветру, так что никакая эмфизема была старику не помеха.

– Я видел Смерть не раз, – хохотнул он в ответ на вежливый интерес Чарли. – Как-то я встретил его в центре шторма, верхом на плоту из китового уса, Смерть плыл неторопливо, будто ничто его не тревожит, ничто на всем белом свете. Цветом Смерть был, как утопленник, а глаза – тусклые, рыбьи, мир вокруг нас бушевал и крутился, но мы потолковали, и Смерть сказал, что однажды он меня найдет, в другой раз. Говорят, на днях с юга прилетит большой ураган, а я никогда не мечтал помереть в своей кровати!

Старик вновь рассмеялся, в радостном предвкушении потер руки – тощие, опутанные венами, точно веревками, – и вскинул глаза на небо, поторапливая тучи.

Еще встреча: странная, совершенно для Чарли неожиданная.

Он приехал на окраину Орландо, хотя в действительности окраину этого города определить было трудно; Орландо расползался в разные стороны, вдоль шоссе вырастали все новые и новые микрорайоны, очередное ответвление от автострады вело мимо стриженых лужаек с несгибаемой травой, мимо изогнутых прудиков со стоячей водой, где днем крокодилы отдыхали от жары, а в сумерках превращались в плавучие бревна и подмигивали собачникам. Небольшой район с собственной баскетбольной площадкой, близнецами-крылечками и подъездными дорожками на две машины, с одинаковыми домами, с американским флагом перед каждой дверью и с опущенным красным флажком на почтовом ящике. Чарли попробовал отыскать здесь, среди похожих друг на друга безымянных улочек номер двадцать две тысячи триста девятнадцать – и немедленно заблудился. Когда же дом был найден, Чарли оказался там не первым.

Бетонную дорожку заполняли коробки. На белом бордюре ждал диван. В грузовик, уже и так полный вещей, запихивали обеденный стол. В кресле-качалке восседал мужчина, а со всех сторон соседи поглядывали из-за жалюзи и причитали – какая жалость; некоторые выносили холодный лимонад и спрашивали, чем помочь, выясняли, что нечем, и неловко топтались рядом.

Нарядная дама, вся в бежевом, угостила мужчину в кресле-качалке лаймовым пирогом – шедевральным, вкуснейшим, из лайма, который вырос у дамы в саду; мужчина проглотил лакомство, точно во сне, даже кислая начинка не сумела расшевелить беднягу. Дама ласково пропела:

– Все будет хорошо, дружочек, я искренне в это верю, – и, вынув тарелку у него из рук, тяжело побрела в дом, пока кожа не обгорела.

Чарли припарковал машину у обочины, в нескольких метрах от самого большого грузовика, отметил про себя, что никто здесь у обочины не паркуется: каждая машина аккуратно пристроена на аккуратной подъездной дорожке у аккуратного одноэтажного домика белого цвета. Чарли вылез в липкую, предгрозовую флоридскую жару в ту самую минуту, когда последнюю коробку сунули в грузовик, захлопнули дверь, и последний рабочий в синих шортах и пятнистом буром жилете забрался на пассажирское сиденье, оставив на бетонке мужчину, кресло-качалку, одинокий коричневый чемодан – и больше ничего.

Чарли шел, в грузовиках заводили моторы, и люди из кабин с любопытством поглядывали вниз, на Чарли. Они тронулись, а Чарли замер перед креслом-качалкой и произнес:

– Э-э…

Мужчина и бровью не повел. Возраст его определить было трудно. Слабый загар – спасибо солнцезащитному крему – придавал коже устойчивый розовый оттенок и говорил о происхождении из тех краев, где дождь привычнее солнца. Морщинки у глаз и вокруг рта намекали на ход времени. Огромные ладони полностью обхватывали ручки кресла. Чуть заметная седина трогала виски – пожалуй, преждевременно – и терялась на солнечно-каштановом фоне. Могучие кустистые брови нависали над большими голубыми глазами. Мужчина сидел совершенно неподвижно, лишь нижняя челюсть ходила вправо-влево, взад-вперед, – и смотрел в никуда.

Чарли кашлянул, попробовал еще.

– Мистер Робинсон?

Мужчина не шевельнулся. Его белая рубашка на спине и под руками обильно пропиталась потом. Ниже светлых льняных брюк ярко зеленели кроссовки с грязной истертой подошвой. Правый мизинец украшало серебряное кольцо, нос был искривлен – однажды его сломали во время футбольного матча и неудачно вправили, – а под нижней губой, точно Большой каньон, темнела ямка.

– Мистер Робинсон?

Он медленно поднял глаза и поглядел на Чарли, не видя, словно вестник Смерти был и не человеком вовсе, а лишь тенью, загораживающей обзор.

– Мистер Робинсон, меня зовут Чарли, я… я…

Слова, простые и знакомые, где-то застряли.

Мужчина щурился от яркого солнца, ждал, неподвижно застыв в кресле-качалке.

– Я вестник Смерти.

Долгое молчание.

Робинсон медленно втянул губы, будто решил попробовать их на вкус, – челюсть ходила вправо-влево, взад-вперед, – потом посмотрел в сторону и спросил:

– Что, пора?

– Нет, мистер Робинсон, я… Начальник присылает меня иногда в качестве последней любезности, а иногда в качестве предостережения, меня отправили… Это ваш дом?

Глядя в никуда, мужчина покачал головой.

– Нет, сэр.

– Его…

– Забрали. Долги. Все ушло. И жена. Она – раньше, несколько лет назад, но тоже из-за денег.

Прозаичность этих слов, простая констатация факта ввергла Чарли в молчание.

– Я… очень вам сочувствую.

– К тому давно шло, – пожал плечами мужчина. – В один прекрасный миг наконец прозреваешь, все вранье отпадает, да только ничего уж не изменишь.

– Вы… Где вы будете жить?

Робинсон вновь вскинул голову и теперь, кажется, увидел Чарли ясно, разглядел его одежду, лицо, позу. Наконец уточнил:

– Вы вестник Смерти?

– Да.

– Вы опоздали. Надо было приходить раньше судебного исполнителя.

– Исполнитель еще не… это не… – На язык просились банальные слова утешения.

Чарли спиной ощущал взгляды соседей, они наблюдали, спрашивали себя, что им делать, что можно сделать, что безопасно сделать, взвешивали так и эдак. Чарли проглотил слова утешения и сказал совсем другое:

– Мне велели вас подвезти.

– Подвезти?

– Да. Мой начальник… любит делать людям подарки. Это… это входит в… Да, раньше мне таких поручений не давали, но вот теперь… Знаете, я еду в Нью-Йорк. По дороге еще будут остановки, однако…

– Издеваетесь? – Мягко, негромко, огромные ладони на ручках кресла.

Эта мягкость напоминала неспешный бег волка, выслеживающего добычу в заснеженной пустыне.

– Нет. Я… Я очень сочувствую вашему положению.

Молчание. Обычно молчание не напрягало Чарли; те, к кому он приходил, уяснив цель его визита, говорили либо все, либо ничего; оба ответа Чарли устраивали. Это же молчание… Полуденный зной, от которого печет глаза; запах болота; испанский мох, длинной бородой стекающий с деревьев… По внутренней стороне руки вдруг потекла струйка пота. Чарли смотрел на Робинсона и гадал, почему тот не шевельнется, не заговорит, не заорет, не врежет вестнику кулаком. Чарли с любопытством ждал, как все обернется, и с удивлением понимал, что его устроит любой вариант.

Наконец:

– Нью-Йорк?

– Да.

– Вам велели подвезти меня в Нью-Йорк?

– Мне велели вас подвезти.

– В Нью-Йорке у меня брат.

– Да?

– Мы не особо дружим.

– Ясно.

– И вы хотите меня подвезти?

– Я… Такая уж у меня работа.

Робинсон буднично кивнул и встал. Он был на фут выше Чарли и, как многие высокие люди, сутулился; подбородок торчал вперед, бросая вызов неведомому будущему. Робинсон мотнул головой в сторону машины.

– Ваша?

– Да.

– Арендованная?

– Да.

– Маленькая.

– Когда я ее арендовал, вашего имени в маршрутном листе еще не было. Я не предполагал…

– Вы знаете, что такое Смерть?

– Я… Я знаю, что смерть бывает разной.

Робинсон кивнул, медленно и уверенно.

– Точно.

Вновь посмотрел на машину, будто не понимая, как эта странная кроха попала в край гигантских грузовиков.

– А кресло-качалка назад влезет?

Чарли задумчиво обозрел белое крашеное кресло. Что он, интересно, должен ответить? Чего от него ждут на этом задании?

– Давайте попробуем.

Глава 81

– А я считаю, он прав. Если пропаганда терроризма идет хоть в одной мечети, значит, под контроль нужно взять все мечети…

– Построить стену!

– …хотите защитить школьников – вооружите учителей…

– Десять лет назад такого не было; мир стал совсем другим.

– Что за типы! Они рубят головы. Насилуют. Пытают. Не считают своих жертв людьми…

– В нынешнем году подарите свою любовь семье и друзьям, тем, кто вам дороже всего…

– Ну конечно! Не забудь тогда про долбаные церкви: знаешь, сколько мужчин ходит в церковь по воскресеньям и мочит своих жен по понедельникам, а?

– Насилие женщин над мужчинами неуклонно растет, а закон не защищает права мужчин…

– Лапочка, Нью-Йорк – не Америка…

– Бензин всего по доллару и семьдесят девять центов за галлон, да, я сказал доллар семьдесят девять, лучших цен не найдешь во всем штате…

– Что за типы. Рубят головы. Насилуют. Пытают. Они не люди.

– Я не боюсь.

Глава 82

Ехали по автостраде I-75 в направлении I-10 и Алабамы.

Чарли вел машину осторожно – человек, привыкший к дорожным камерам на каждом повороте.

Робинсон, сменяя Чарли, выжимал восемьдесят пять миль в час, летел в крайней левой полосе и вполглаза поглядывал на встречный поток.

– Если кто из водителей помигает фарами – это знак, что впереди полицейский патруль.

– Понятно.

– Патрули – они не на страже закона стоят, народ едет на той скорости, на которой надо ехать, чтобы поспеть в нужное место. Нет, ну серьезно, семьдесят миль в час, что за бред? Деревня им тут разве? Патрули, они денежку косят. Выдаст какой-нибудь бедный лопух семьдесят пять миль – бац, вот тебе и штраф, и судебные издержки, и город срывает куш. Некоторые города обеспечивают львиную долю своего бюджета тем, что таскают граждан по судам, представьте!

– Я не знал.

– Поборы, дружище, поборы. Богачи платят, бедняки прогорают. Не просто поборы, еще и лотерея, слыхали?

– Да уж.

– Дороги наши – полная задница. Полная задница.

Высказав эту мысль, Робинсон успокоился, и машина покатила дальше на север.

Мимолетные картины Америки из окна автомобиля.

Серо-зеленый испанский мох свисает с бледных деревьев старушечьими прядями. Редкие цветы, яркие вспышки фиолетового, оранжевого, розового и синего перед муниципалитетами и перед беленькими, любовно вычищенными деревянными домиками вдоль автострады. Восьмиполосная махина замирает перед светофором на перекрестке, где стоят две конкурирующие автомастерские, забегаловка с сандвичами да магазинчик, торгующий пончиками и боеприпасами. За городом вдоль обочины выстраиваются крохотные церквушки. Баптисты, новые баптисты, баптисты-евангелисты, баптисты-методисты, методисты новой церкви, новоангликанские методисты, новоангликанские методисты-баптисты и так далее. Многие стоят бок о бок, разделенные лишь грязной парковкой. Церквушки соревнуются друг с другом при помощи вывесок: черные буквы, пришпиленные к белым доскам, как в кино пятидесятых годов.

ИИСУС ЛЮБИТ ВСЕХ ВАС

СПАСИТЕЛЬ ЖДЕТ

Чарли больше всего понравилось:

РАЗВЕ ИИСУС НЕ ВЕЛИК?

За Таллахасси они покидают автостраду и ползут по ухабистым проселочным дорогам. Бесчисленные невысокие мостки пересекают безымянные речные русла, эта заболоченная территория столь изменчива, что даже не нанесена на карту. Дома стоят пустые, в сотне ярдов от дороги, стены обрушены, стекла в трещинах, безлюдье. Как вдруг – заброшенный с виду домик, один-одинешенек, вдали от цивилизации, а перед ним припаркован внедорожник, отполированный и ухоженный, хотя крыльцо перекошено, и американский флаг в неподвижном воздухе висит безжизненно.

Доставка для фермера в поля с неухоженной травой – старый учебник французского.

При виде учебника фермер начинает всхлипывать: это ведь его детская книжка, по ней он выучил французский, но потом пошел работать на ферму, потому что ферма была его, его жизнью, его любовью, а теперь все пропало, все кончено, все; можно сколько угодно стараться, выращивать урожай, а цены падают, падают… и остается лишь одно – продать то, что создавали семь поколений.

Робинсон вышел из машины послушать разговор Чарли с этим человеком, но, когда фермер заплакал и Чарли его обнял, Робинсон без единого слова вернулся на пассажирское сиденье и серым камнем застыл в ожидании Чарли.

Мотель. Два этажа, розовые стены, запах сырости, на матрас под вылинявшими простынями лучше не смотреть.

Чарли не знал, позволяет ли бюджет командировки платить за две комнаты. С другой стороны, Смерть велел подвезти Робинсона, и было бы невежливо не оплатить ему гостиничный номер, поэтому Чарли молча вручил портье доллары, а Робинсон взял ключи и сжал их так, что костяшки пальцев побелели, а вены на руках запульсировали. Чарли задумался, нужно ли приглашать Робинсона в бар – или как еще положено коротать время в мотеле на обочине автострады? Однако Робинсон ушел к себе и дважды повернул в замке ключ. Когда же гостиничный вайфай медленно, очень медленно, загрузил страничку поиска, Чарли обнаружил, что ближайший бар расположен в четырнадцати милях.

Четырнадцать миль, уже начал понимать Чарли, для Америки не расстояние, однако при мысли о возвращении в машину тело заныло.

Мелькание телевизионных каналов.

– Женщину жестоко изнасиловали и задушили, обнаженное тело бросили в водосточную канаву, где его обнаружил…

– Я люблю спортивные группы поддержки, это потрясающая возможность самовыражения!

– Полицейская стрельба по…

люди-люди

– Торнадо в центральной…

– Аборты…

– Контроль за оборотом оружия…

– Флаг конфедератов…

люди-люди!

Чарли выключил телевизор, зажмурился, увидел вдруг яму в земле и мертвые взгляды, услышал жужжание мух, ощутил запах жидкой плоти, различил изумленные глаза детей, застреленных за то, что они не

люди-люди

В голове забили барабаны, Чарли сел, задыхаясь; пошел в ванную, плеснул водой в лицо, посмотрел в зеркало, услышал барабаны, залез в душ, постоял под слабой горячей струей, пока тесную кабинку не заволокло паром, почувствовал себя немного лучше, тут же вспомнил, из-за чего ему стало нехорошо, и в памяти вновь всплыло

крысы-крысы

В конце концов Чарли включил радио и уснул то ли под кантри, то ли под вестерн – он их никогда не различал.

Глава 83

По дороге к Мобилу первые три часа вел Робинсон. На светофоре он вдруг развернул машину, влился в пестрый скоростной поток встречного транспорта, немного проехал, вмиг пересек три полосы и подкатил к хибарке, где продавали вареный арахис и домашнее варенье.

Чарли, крепко прижатый ремнем безопасности, больно прикусил губу во время остановки, однако не произнес ни слова. Робинсон выскочил из машины и постучал в двери хибарки. На пороге возникла женщина с кожей цвета полуночи и ногтями цвета мандарина; Робинсон начал торговаться – быстро, настойчиво.

Несколько купюр перекочевало из рук в руки, и он вернулся к машине с кульком, внутри которого лежали пакеты с обещанным угощением – орешками, джемом и толстыми ломтями хлеба.

– Это тебе. – Робинсон протянул пакет Чарли.

Раздражение последнего, вызванное остановкой и усиленное влажной жарой, долгой дорогой, грохотом летящих мимо машин, немедленно переросло в стыд. Чарли взял пакет. Сколько же Робинсон выложил за покупку?

– Спасибо.

– Ты такого в жизни не пробовал, – заверил Робинсон.

Действительно, признал Чарли, когда они проехали пять миль до ближайшего разворота и вернулись на прежний маршрут, – вкус был божественным.

На окраине Мобила – величественный особняк. Давным-давно он пришел в запустение, крыша обвалилась, стекло в старинной газовой лампе треснуло, мох и лианы заползли в каждую щель, опутали стеблями, и особняк стал похож на типичный дом с привидениями. Потом его вместе с прилегающими болотами купил некий инвестор из Массачусетса, приладил новую огненно-красную крышу, выкопал за домом бассейн, восстановил ковку, отлитую в девяностых годах девятнадцатого века, отремонтировал окна, обрезал лианы, отмыл-отскреб, подстриг деревья, отреставрировал фрески и хрустальные люстры во внутренних залах, выложил гравийные дорожки и через три года заботливого, любовного труда распахнул двери исторической усадьбы, специализирующейся на проведении свадеб, корпоративов и роскошных приемов. Заработанные от этой авантюры деньги инвестор разделил между четырьмя своими детьми, один из них стал врачом, второй – программистом, третий, безмерно всех удивив, – стеклодувом в мичиганской мастерской, а четвертый бесследно сгинул в Тасмании.

В краю свобод…

…в краю грез…

Робинсон и Чарли ехали по гравийной дорожке в лучах закатного солнца, которое розовым золотом подсвечивало изогнутые ветви раскидистых деревьев. По обе стороны ярко-желтым пламенем горели газовые фонари, воздух вокруг них дрожал. Просторная парковка, отвоеванная у болот, была заполнена до отказа, кругом сверкали номерные знаки Алабамы и Миссисипи, несколько из Флориды, три – из Луизианы. Встречались машины, взятые напрокат: длинные золотистые лимузины, которые с трудом маневрировали перед парадным крыльцом; шестидверные седаны с пышными кожаными сиденьями и мини-баром; автомобили с фарами, светившими пурпуром и неоновой голубизной, с драпировками и надписями «ПРИНЦЕССА НА БОРТУ».

Чумазая арендованная машинка Чарли выглядела здесь совсем крошечной и неприметной. Когда он ее запирал, подошел служитель парковки – весь в черном, за исключением белоснежных перчаток – и спросил, не перепутал ли Чарли стоянки. Персонал оставляет машины с другой стороны, за домом.

– Я гость, – ответил Чарли. – В некотором роде.

Его британский акцент, пожалуй, произвел лучшее впечатление, чем измятая одежда и аромат долгого сидения за рулем. Робинсон с хрустом потянулся, разминая кости, огромные руки взлетели в небеса. Служитель нахмурил брови, затем кивнул и пропустил странных посетителей.

Они ступили на деревянный мостик над озером, густо поросшим зеленым мхом. Над ухом зудели комары, которых отпугивали при помощи яркого пламени цитронелловых свечей в стеклянных сосудах, расставленных через каждые пять футов. В деревьях, темных на фоне ослепительно распахнутого неба, пела жизнь, там чирикало, металось, скакало, падало. Робинсон замер на мосту, склонил голову набок, Чарли тоже встал. Они впитывали воздух, слушали, как плещет по воде откормленная рыба, как заливаются древесные лягушки, и это было чудесно.

Тут подошли седовласый мужчина в смокинге и девушка в нежно-голубом наряде с шлейфом, шлейф этот несла над головой латиноамериканка в темно-фиолетовом коктейльном платье. Девушкин наряд оказался широковат для мостика, она попробовала протиснуться, Чарли с Робинсоном прилипли к перилам, потом зашагали в хвосте процессии.

При приближении к дому стала слышна музыка, оркестр из десяти человек играл вальс – плавные ритмы, степенные танцы благородных людей. Какой-то мужчина, тоже в черном и тоже в белых перчатках, при виде Чарли с Робинсоном чуть подался вперед – будь Чарли понаивней, он принял бы это за поклон, – и поинтересовался родом их занятий.

– Меня зовут Чарли. Я вестник Смерти. Я приехал к миссис Уокер-Белл.

– Вы из обслуживающего персонала?

– Я вестник Смерти, – повторил Чарли с терпеливой улыбкой. – И все.

Мужчина кивнул – вновь похожее на поклон движение, – и достал из-под длинной полы черного фрака рацию, неожиданно современную и грубую в этом царстве элегантности. Несколько коротких фраз, выслушанный ответ. Улыбка, уже расслабленная:

– Миссис Уокер-Белл приглашает подождать ее в доме и спрашивает, не желаете ли вы шампанского.

Они ждали в доме.

Чарли попросил шампанского – он решил, что иначе Робинсон пить не станет, а ведь ему наверняка хочется. Их провели в комнату, где, судя по всему, наутро после свадебного банкета обычно завтракали счастливые молодожены: чаша с душистыми сухими лепестками, пышные цветы в прозрачных стеклянных вазах, белоснежные скатерти, белые кожаные стулья с высокой спинкой.

Чарли и Робинсон ждали, за приоткрытой дверью мелькали тени, звенел смех, играла музыка. Ждали. Робинсон перекатывал шампанское в бокале, поглядывал на нетронутый бокал Чарли, ждал. Оба ждали. Музыка звучала, тени двигались, Чарли и Робинсон ждали.

Робинсон в сердцах – даже в раздражении – запрокинул бокал, осушил его одним глотком, вытер губы тыльной стороной ладони.

Чарли молча посмотрел на Робинсона и подтолкнул к нему через стол свой бокал.

Робинсон его взял, повертел в пальцах.

Двое мужчин сидели и ждали.

Робинсон прихлебывал шампанское, уже медленней.

Спустя тридцать минут в дверях возник мужчина в черном. Фрак, строгие брюки, белые перчатки, широкий галстук. Кожа бархатистая, темная; стрижка короткая. Чарли в который раз отметил, что почти весь обслуживающий персонал здесь темнокожий.

– Господин вестник Смерти?

Чарли встал.

– Прошу следовать за мной.

Чарли проследовал. Робинсон приподнялся со стула – мне идти или ждать? Чарли с улыбкой пожал плечами. Робинсон, волоча ноги, побрел за Чарли.

Белые коридоры заливал теплый свет вольфрамовых ламп и ароматических свечей. Двери украшали венки из живых цветов, с потолка – местами настолько низкого, что Робинсону приходилось пригибать голову, – свисали полосы ткани, в которые были вплетены розовые и пурпурные букеты; пол усеивали душистые лепестки, их давили ногами, и в воздухе витал нежный запах.

Из-за дверей долетали голоса.

– Представляем… мистера Дуайт-Ли и мисс Дуайт-Ли!

– …чудесная возможность увидеться со старыми друзьями, жизнь развела нас так далеко, но сегодня мы здесь, вместе…

– Раньше разрешали носить только белое, а потом отцы отказались платить за очередное белое платье, и правила изменили, пастельное, только ты представь, у нее теперь новый стиль, у нее…

– Можете сыграть «Повеяло молодостью»?

– Трон, сусальное золото, платиновая инкрустация вокруг…

– Красота-красота! Капельку… знаешь… в духе школьного выпускного… но все равно красота!

– Мы славим себя, славим свои семьи, свою любовь к семье, любовь к…

– Настоящий жемчуг.

– …пожелать хрустальную туфельку, однако мозоли…

– А разве… разве она не надевала этого платья раньше?

Внезапно в голове застучало, да так сильно, что Чарли потерял равновесие, нащупал стену. Сзади Робинсон шагнул ближе, озадаченно протянул руку, но поддержать не осмелился.

– Ты… как?

Чарли кивнул. Боль утихла так же резко, как возникла, – точно вены враз сжались, а потом ослабли, и кровь свободным потоком хлынула в голову.

– Порядок, – пробормотал он. – Порядок.

Пошли дальше.

Комната в зеленовато-голубых тонах, с нежно-кобальтовыми рисованными цветами на стенах. Диваны вплотную к книжным шкафам; никому не нужные, для антуража, книги в кожаных переплетах; золотые абажуры; над никому не нужным (это ведь Алабама!), совершенно не нужным камином – неизвестно чей портрет: мужчина с огромными бакенбардами и в изогнутом цилиндре. В этой комнате ждала женщина.

Была она невысокой – пожалуй, даже миниатюрной – и очень подвижной; напоминала крохотного ежика, который вдруг уяснил, что от его иголок даже тигр испуганно воротит нос. Она щетинилась, она себя распаляла; делала несколько шагов в одну сторону, потом в другую, сжимала кулачки; на запястьях блестело золото, на шее – золотое ожерелье-кольчуга; гладко зачесанные седые волосы открывали высокий лоб, тонкие крашеные брови выжидательно и яростно гнулись. Кремовая юбка обнимала колени, аккуратную консервативную блузу прикрывал стеганый жакет. Сзади на поясе, пониже жакета, висела рация. На длинных мочках сидели золотые серьги в виде морских ракушек; на губах алела помада в тон красному лаку на ногтях; даме было никак не меньше семидесяти, но рядилась она под двадцатилетнюю.

– Ну-с? – рявкнула хозяйка и резким взмахом руки отослала провожатого прочь. – Кто из вас вестник Смерти?

– Я, мадам, – ответил Чарли и медленно, чтобы не разбудить барабаны в голове, поставил сумку на пол. – Меня зовут Чарли.

– Не думала, что у вас есть имя.

– Да, некоторых это удивляет.

– Откуда у вас имя?

– Я из Бирмингема.

– Алабама?

– Англия.

– В Англии есть Бирмингем?

– Да.

– И вы родом оттуда?

– Оттуда неподалеку, да.

– Ха. – Легкая озадаченность в голосе. У женщины были собственные представления, которые теперь грозили пошатнуться, а она не любила менять своего мнения. Быстрый взмах головой, отметающий все угрозы. – Я думала, вестник Смерти выглядит как скелет. Пылающий взор и все такое.

– Наверное, таким вы представляете себе не вестника, а Смерть, мадам.

– А вы разве не часть Смерти?

– Нет, мадам. Я из Бирмингема.

– Ха.

Тому, кто посягнул на ее представления единожды, – стыд и срам. Тому же, кто посягнул дважды?.. Она быстро шагнула вперед, ладонь взлетела вверх, точно разводной мост у за́мка. Чарли ее пожал, бледно улыбнулся и приступил к заготовленной речи.

– Миссис Уокер-Белл, меня прислали вручить…

– Со мной все в порядке, вам об этом известно?

– Я уверен, что с вами все в порядке.

– Значит, меня подстрелят? Собьет машина? Я выпаду из самолета?

– Порой, мадам, меня присылают в качестве последней любезности, но порой – в…

– Избавьте меня от болтовни, переходите к делу.

– Порой мой начальник приходит не за человеком, а за идеей.

– Ха! – Первые проблески веселости на лице. – Тогда передайте своему шефу, что ждать ему придется долго. Нашему миру не до перемен, покорно благодарствуем.

Чарли вновь улыбнулся, поднял сумку, извлек оттуда сверток и бережно протянул его миссис Уокер-Белл. Та хмыкнула, отодвинула краешек серой целлофановой обертки, увидела лоскуток ярко-красного, промельк темно-синего – и поспешно вернула целлофан на место.

– Вам поручили доставить мне вот это, молодой человек? – Лицо твердое, как алмаз, морщинистое; неотшлифованный вековечный камень.

– Да.

– Поручил ваш шеф?

– Да.

– Вы знаете, почему?

– Нет.

– Знаете, что это значит?

– Нет.

– Вы хоть что-нибудь знаете?

Чарли помолчал, склонив голову набок, медленно втянул воздух.

– Нет.

Она не сразу решила, как трактовать полученный ответ. Затем – едва уловимая перемена в глазах, легкое движение плечами, и на лице впервые проступила улыбка, улыбка почти человеческая. Прижав сверток к груди, старушка бросила:

– Пойдемте.

Она рванула вперед. Гости, едва поспевая, зашагали следом.

– Кто ваш друг? – на ходу спросила миссис Уокер-Белл, кивнув на Робинсона.

– Попутчик.

– Ого, вы сели в машину к вестнику Смерти? – воскликнула она и чуть повернулась, чтобы повнимательней разглядеть высокого загорелого мужчину; ноги ее при этом бежали в прежнем направлении.

– Да, мадам.

– Не проще ли было самолетом?

– Нет, мадам.

– У вас рак, что ли?

– Сомневаюсь, мадам.

Короткий кивок подбородком; миссис Уокер-Белл знает толк в таких вещах, знает толк в раке; она давно решила, что рак, как и многое другое, не посмеет ее и пальцем тронуть.

Через двери – туда, где играла музыка, затем, к удивлению Чарли, вверх по приставной лестнице. Миссис Уокер-Белл махнула гостям подниматься первыми.

– На мне ведь юбка, а вы как думали?

Одолели лестницу, забрались на помост. Его поддерживали стальные леса, скрытые под белыми и нежно-розовыми драпировками. На помосте стояла женщина, голова ее чуть не задевала потолок, по которому скакали гипсовые лошади – зубы оскалены, гривы треплет ветер. Женщина была вся в черном – черная блуза с длинным рукавом, черные брюки, черные туфли; тут же находился прожектор на длинной подставке; его ослепительно-белый луч высвечивал внизу, в бальном зале, арку из белых роз, сквозь которую шествовали гордые папочки с прекрасными дочерьми: на изящных руках – длинные шелковистые перчатки, лица сияют, каждую новую красавицу приветствуют овациями, играет музыка, бриллиантовые туфельки ступают по душистым лепесткам, официанты в черном скользят по залу с серебряными подносами, танцы, смех, шампанское!

Миссис Уокер-Белл возникла на помосте и даже не удостоила взглядом девушку с прожектором, озадаченную визитом непрошеных гостей; та явно раздумывала, не выгнать ли их взашей. Старушка спросила:

– Вы бывали на балу дебютанток, вестник?

– Нет.

– В английском Бирмингеме таких балов не устраивают?

– Нет, не устраивают.

– А вы? – Она одарила неласковым взглядом Робинсона, угрожающе взметнула одну бровь.

– Нет. Зато я побывал на выпускном после окончания школы.

Миссис Уокер-Белл наморщила нос, но от дальнейших замечаний воздержалась. Так они стояли – три чужака и сконфуженная девица-техник – и наблюдали за залом.

Что же они видели?

Робинсон: богатство, красоту, элегантность, изящество. Когда-то он был молод, покуривал травку и мечтал о собственном мотоцикле и черной кожаной куртке с заклепками. Потом Робинсон повзрослел и женился. Жена стала покупать журналы, где печатали картинки пастельных домиков со светлыми, толстыми, идеально чистыми коврами, со стеклянными столиками и мраморными ванными, а он потакал ее фантазиям, хоть и знал, что такое ему не по карману, потакал, потому что жену это радовало, а вскоре она свела дружбу с адвокатом («Никакой он не пиявка-прилипала!» – огрызалась жена), тот обитал в коттеджном поселке, отгороженном от автострады, и каждый сад там представлял собой поле для гольфа; адвокат жил той самой, журнальной жизнью, жил в журнальном мире; адвокат показывал Робинсону гараж (мужские игрушки, которых никто не касается), гостиную (прекрасные книги, которых никто не читает), кухню (все мыслимые удобства, нержавеющая сталь, которую никто не пачкает), и Робинсон испытывал…

…зависть.

В свое время зависть нашептывала Робинсону на ухо: «Глупости это все, пошлость»…

…а теперь он смотрел вниз, в бальный зал, и видел красавиц – ослепительных, одаренных, изящных, прелестных, богатых отцов, одетых с иголочки в белые рубашки и черные фраки, и вновь испытывал то же самое; что бы Робинсон ни делал, проклятое чувство приходило вновь, и звалось оно…

…завистью.

Он видел красивую жизнь, но жизнь эта была не для него.

Миссис Уокер-Белл: красоту, элегантность, изящество – конечно, несомненно. Но то были не просто эстетические понятия; миссис Уокер-Белл смотрела вниз и видела моральные ценности, видела образ жизни, который по сути своей – совершенство. Потому что животные враждуют, животные потеют и стонут, рычат и совокупляются, опорожняются и страдают, а люди умеют танцевать. Люди подняли себя выше, взрастили, вот еще хорошее слово: окультурили. Культурный человек, старые ценности, джентльмены и прекрасные дамы, прежний мир был куда проще, нынешний мир мог бы почерпнуть многое из понятия «элегантность». В уголках глаз миссис Уокер-Белл дрожали слезы: она смотрела вниз и видела – здесь, наконец-то, – воплощенную человечность.

А Чарли?

Чарли смотрел вниз и видел танцующих людей, и ощущал огромную усталость, и не было у него сил смотреть, не было сил видеть что-нибудь еще. Глаза его скользнули по залу, и тут он все же кое-что заметил, пальцы крепко стиснули металлические перила. Чарли глянул вновь, и на него поглядели в ответ, и оторвали одну руку от изгиба другой, ласкающей бокал с шампанским, и махнули – разок.

– Мне нужно… – пробормотал Чарли. – Там, внизу…

Он рванул к лестнице, однако миссис Уокер-Белл цепко ухватила его за рукав.

– Смерть ведь не придет? – прошептала она. – Не придет за моими девочками? – По лицу ее, вдруг постаревшему, катились слезы; ежовые колючки скрывали мягкий животик. – Скажите ему, что мы меняемся, мы вводим… новшества. Я понимаю, мир не способен… все меняется, и вы должны… но в этом году три наших дебютантки – черные!

Чарли медленно высвободил руку и стал спускаться.

Робинсон еще долго наблюдал за танцующими, слушал музыку.

Глава 84

Чарли отыскал знакомого на заднем крыльце; дальше шла топь, задрапированная раскидистыми деревьями. Солнце село; вокруг каменистой кладки, недавно очищенной от лишайника, зажгли множество свечей. Жара постепенно спадала, становилось суше и легче дышать; мышцы, которые днем яростно, до дрожи, выжимали из себя пот, теперь расслабленно отдыхали.

Чарли шагнул на крыльцо и аккуратно закрыл за собой двойные стеклянные двери, отрезав музыку. Ах, как он сейчас жалел о невыпитом шампанском, о рубашке, в которой ехал за рулем пятьсот миль, о головной боли, о слипающихся глазах…

– Патрик, – тихо произнес Чарли и подошел к мужчине с бокалом.

Патрик Фуллер улыбнулся, но головы не повернул, продолжая созерцать яркие звезды.

– Чарли.

Патрик, во фраке и галстуке-бабочке; единственный, кроме Чарли, носитель британского акцента в этих южных штатах; с нетронутым шампанским в бокале.

– Так мы ни разу и не повидались после Лагоса, да? – задумчиво протянул Патрик, задрав голову к вертящемуся небу.

– Да. Прости, я был… Почему ты здесь?

– Я получил приглашение.

– От миссис Уокер-Белл?

Патрик глянул на Чарли, скривил губы в немом укоре. Чарли отвел глаза, кивнул своим туфлям.

– Тебя пригласили на гибель мира? – вздохнул он.

– На гибель очередного мира, Чарли. Гибель чьего-то мира. Я вчитался повнимательней, и понял – смысл именно таков. Видимо, по случаю бала дебютанток Смерть придет даже в Алабаму; по случаю звонких скрипок и старых добрых гитар. Полагаю, традиция еще поживет, но что-то будет уже не так. Перемены, постоянные перемены.

– В картах Таро, – сказал Чарли, – Смерть означает именно перемены, а не гибель. Правда, я в такое не верю… Значит, тебя пригласили.

– Да.

– И ты приехал.

– Да. Если Смерть приглашает засвидетельствовать гибель некоего мира, то отклонять приглашение, по-моему, бестактно. Что ты подарил миссис Уокер-Белл?

– Я не вправе ответить.

– Ну да. Весьма благородно. Профессиональная этика, надо полагать.

– Вроде того.

Они постояли, разглядывая небо. Наконец Чарли не выдержал:

– Помнишь, жилой комплекс Лонгвью в Лондоне, ты меня познакомил с одной женщиной, и она… Она наговорила такого…

Патрик ждал.

– В Лагосе… я кое-что увидел и захотел сделать все правильно, хоть что-то сделать правильно, но полиция… да и дело очень непростое… то была не моя история, и выбирать я не мог, и…

Чарли умолк.

Затем – уже спокойней, глядя за горизонт и ничего не видя:

– Ты будешь скучать по этому миру, когда он исчезнет? По бальным танцам, по золотым туфелькам, по вот такому?

Патрик медленно втянул воздух, длинно выдохнул.

– Нет, вряд ли. Элита будет существовать всегда, и всегда будут мероприятия, где славят достояние элиты. Славят… и, пожалуй, выставляют напоказ. Нарядная красавица-дочь – это достояние, которое отец желает выгодно обменять, дитя, которое он готов продать на рынке; а подобные мероприятия – удобная оказия, возможность выставить товар напоказ. Так было раньше. Танец претерпел изменения, теперь отец демонстрирует не только то, что его дочь высокообразованна и красива, но и то, что он, отец, может себе это позволить, он имеет вес в… определенных кругах. В приличных кругах, где уважают прошлое и гордятся настоящим. Если на бал миссис Уокер-Белл придет Смерть, то он принесет с собой вовсе не громы и молнии, а женские брючные костюмы, курсы программирования и бизнес-менеджмента, а также несколько… иное отношение к богатству. Бал продолжится. Но он станет другим.

Долгое молчание.

Чарли сообщил:

– Она сказала, что в этом году на балу три черные девушки.

Молчание.

Наконец Патрик пробормотал:

– Я ожидал встретить здесь тебя. Надеялся встретить. Ты знаешь, почему меня пригласили в свидетели тогда, сейчас? С нашего знакомства во льдах прошло много времени, я немало передумал. Ты знаешь, почему?

Чарли помотал головой.

– А я, похоже, знаю. Потому, что я – часть происходящего. Заявление, конечно, нескромное. Один-единственный человек не влияет на целый мир, каждый из нас – лишь часть микромира, колесико в… только это ложь. Заблуждение, которое создаем мы сами, дабы оправдать собственную убогую жизнь, недостаток воображения, неспособность взять контроль в свои руки. Я влияю на мир. Влияю деньгами и честолюбием, и использование мною обоих этих инструментов зависит, да, зависит от моих способностей и знаний, но и они тоже определяются моей личностью. Если бы я был другим, то и весь мир был бы другим. Меня… кажется, меня приглашают засвидетельствовать не гибель отдельно взятого мира, не падение старого, а рождение нового. Мы с тобой… думаю, мы – неотъемлемая, ключевая составляющая этого процесса, мы оба, ты и я. Один приходит скорбеть, другой – праздновать. По-моему, дело обстоит именно так. Потому-то я и получаю приглашения.

Молчание.

Патрик пригубил шампанское.

Чарли смотрел в темноту.

– Чарли?

Он не ответил.

– Как по мне, твоя задача сложнее. В Гренландии погиб старик, и это было печально, но я не скорблю по тому, что он олицетворял. В Нигерии все меняется, прошлый мир отступает, и я горжусь – правда, горжусь – тем, что я часть ее будущего. Здесь, в Алабаме, девочки взрослеют, старые правила отходят, и лично для меня это праздник. Три афроамериканки на балу дебютанток – ты поразил меня, Чарли, когда порадовался новшеству, пусть и незначительному. Тем не менее тебя, похоже, посылают чествовать прошлое, а не будущее. Ты… ты должен слушать истории умерших. Хранить их воспоминания и отыскивать крупицы человечности, которой в этих людях никто не замечал. Очень… трудная задача. Я бы за такое не взялся. Чарли? Чарли?

Нет ответа.

Патрик вздохнул, сделал глоток – на этот раз большой, осушил бокал. Затем:

– Пойду-ка я в дом. Миссис Уокер-Белл очень радушная хозяйка.

Он сделал несколько шагов, помедлил, оглянулся.

– Я стану тебе другом, если ты позволишь. Я и правда искренне верю… мы делаем одно дело, каждый по-своему.

Нет ответа.

Патрик тихонько вздохнул и пошел к дверям.

– Я не скорблю, – резко сказал Чарли и повторил громче: – Я не скорблю. Я занимаюсь не этим. Ты не прав. Я… меня посылают для другого.

– Ты знаешь, для чего?

– По-моему, да.

Выжидательный смешок.

– Скажешь мне?

– Нет.

Пожатие плечами.

– Ясно. Если решишь остаться, попробуй виски. Уокер-Белл всегда подает лучшее.

– Не решу.

– Тогда до встречи в конце пути.

Патрик шагнул в дом, туда, где играла музыка.

Глава 85

Ночная дорога, поиски отеля.

Чарли ведет машину, Робинсон прижимает голову к стеклу. От кондиционера холодно, но Чарли не возражает, а Робинсон не жалуется.

Огни, огни, белые бегут навстречу, красные ползут впереди. Фонари на пешеходных переходах, но тротуаров нет, разрешено ли в этом штате сворачивать направо на красный? Чарли не знает, Робинсон не уверен. Сигнал на мобильном у Чарли очень слабый.

Фары, фары.

В США почти нет уличного освещения, подмечает Чарли. Даже на автомагистралях – сплошные фары. В городах – и крупных, и не очень – фонарей на удивление мало.

Вот и отель. Цена завышена, зато есть два одиночных номера и завтрак в придачу. Робинсон заявляет, что позавтракать надо обязательно – колбасная подливка, да еще андулет, настоящая еда.

Чарли устанавливает на телефоне будильник и ложится спать под завывания отельного кондиционера. Наверное, вот так же дребезжат и грохочут в ночи вентиляторы на космических кораблях.

Завтрак. Колбасная подливка; андулет.

Ничего вкуснее Чарли не ел. Что о нем подумают, если он вылижет тарелку?

Дальше на восток, к Атланте. Сперва ведет Чарли, потом Робинсон, через двести миль он и не думает уступать руль и останавливаться не хочет.

Ближе к полудню, без всякого предупреждения, Робинсон начинает говорить.

– В детстве мы с братом не ладили, а сейчас он в Нью-Йорке, руководит компанией, которая дает напрокат инструмент, ну знаешь, электроинструмент, а я всегда мастеровитым был, да и дело такое никогда не прогорит, никогда, ведь инструмент всегда нужен, но он нынче крутой, классный, стоит дорого, сам посуди, палку с гвоздем любой осилит, а вот ты попробуй купи что-нибудь современное, – алмазное сверло, к примеру, – а еще есть углеволокно, и титан, и разные виды стали, потрясающе просто, материаловедение, ты о нем и не думал небось, да; вот если бы я мог повернуть время вспять, я бы тогда… да, механизмы и прочие шестеренки изменили мир, только если не знаешь, как получить нерастрескивающуюся сталь, или нержавеющее железо, или даже просто алюминий, для него электролиз нужен, – ты хоть представляешь, сколько всего в мире сделано из алюминия? Надо было мне в колледже геологию изучать.

Робинсон так же внезапно затихает, и следующие тридцать миль проходят в молчании.

Затем:

– Девочки умрут? Дебютантки на балу?

– Не знаю. Ну, то есть… умирают все.

– Я не о том спрашивал.

– Я лишь посланник.

– Хрень, чувак. Я ждал, пока ты так скажешь; ждал, чтобы бросить тебе в лицо – хрень это. Прям удивительно, сколько ты выдержал, сколько не гнал пургу. Нет, я, конечно, благодарен, что ты меня везешь, но все равно – хрень, полная.

Молчание еще на десять миль.

Потом Чарли произнес:

– Вряд ли девочки умрут.

– У тебя предчувствие? Вот так ты и работаешь? Ну правда, если каждый раз… если ты приходишь, скажем, к ребенку… Ты ходишь к детям?

– Бывает.

– Если каждый раз ты приходишь к ребенку и знаешь, что он умрет, умрет в детстве, ну, умрет, даже не пожив… Нет, не представляю, ты бы не смог, ты бы тогда был… а ты не похож. Не похож ты на того, кто способен смотреть в глаза женщине и знать – завтра она умрет. И так – постоянно, изо дня в день.

– Ты заблуждаешься. – Чарли смотрел на мелькающие за окном деревья. – Порой я знаю.

– И как оно?

– По-разному. Бывает… бывает, знание – это проклятье. А бывает, благословенье. Иногда, если знаешь, то имеешь возможность поступить правильно.

– А те девочки, особняк… теперь ждать сообщения по телику – мол, их сровняли с землей?

– Сомневаюсь. Там… обстановка была не… Меня посылали к миссис Уокер-Белл, мне не давали поручения поговорить со всеми, вряд ли… Я вручил ей флаг Конфедерации. – Робинсон приподнял бровь, но взгляда от дороги не оторвал. – Мне нельзя об этом рассказывать, поэтому ты уж, пожалуйста… Профессиональный этикет… Да, флаг Конфедерации. Судя по моему опыту, такие подарки предназначены не для умирающих. Тут речь об идее. Понимаешь, Смерть приходит не только за людьми, но и за идеями. Флаги же придают новый смысл, олицетворяют идею, вкладывают в голову определенные мысли… Там, откуда я родом, крест святого Георгия был когда-то гордым символом Англии. Он воплощал смелость и благородный характер, твердость духа и отважное непокорство любым бедам, борьбу с ними – в таком вот роде. Хотя мы обходим молчанием тот факт, что флаг этот являлся еще и знаменем колониализма. Теперь же он стал символом политиков правого крыла, они размахивают флагом, как оружием, против любого, чей цвет кожи их не устраивает. Этот флаг… наш. Он олицетворяет нас – англичан, нас не-ирландцев, не-шотландцев, не-валлийцев, не-европейцев, не… И тех, кто размахивает нашим флагом, он превращает в…

людей-людей-людей

Чарли споткнулся.

крыс-крыс-крыс

Робинсон тут же подхватил мысль и, похоже, не заметил, как вестник Смерти вздрогнул от боли.

– Я знаю, что такое флаг Конфедерации. Это флаг рабства. Флаг мужественных свободных людей.

Чарли кивнул.

– Время придает новые смыслы; историю переписывают. Флаг Конфедерации долго был знаменем расистов и фанатиков, ты уж прости, но так гласит прошлое. Затем времена изменились, и он вновь стал флагом тех, кто мужественно сложил голову, и не важно, за что сложил, важно их мужество, ведь оно – истинное. В наши дни убийцы, которые верят в неминуемость и необходимость расовой войны, оборачивают себя флагом Конфедерации, и люди уже видят не знамя, не ткань, не цвет… Флаг становится идеей. Наверное, не для всех – думаю, для миссис Уокер-Белл он по-прежнему флаг ее народа, его культуры, гордости, истории и его павших. Но для других… флаг изменился. Один мир умирает. Другой рождается.

– Так ты… думаешь, Смерть придет за флагом?

– Я думаю, Смерть придет за идеей.

Робинсон долго-долго размышлял. Наконец он пожал плечами.

– Это ведь неплохо, да? В смысле, люди-то живы, правильно? Люди будут жить, девочки будут жить, ну а если идея… идея ведь не жизнь, понимаешь? Идея – не люди.

Чарли смотрел в окно и не отвечал.

Глава 86

Джорджия.

Как только они пересекли границу штата, первым делом увидели гигантский щит с изображением улыбающегося медведя. Ниже шло предупреждение:

ДОВОЛЬНЫЕ МЕДВЕДИ НЕ УСТРАИВАЮТ ЛЕСНЫХ ПОЖАРОВ!!!

Примерно через сотню ярдов в неприметном съезде с автострады обнаружился полицейский автомобиль с радаром на лобовом стекле.

Чарли с Робинсоном проехали мимо, а через несколько секунд патрульная машина включила сирену и с визгом рванула следом за седаном, который пролетел границу на скорости восемьдесят семь миль в час.

Урок программирования.

Учительница, ученицы. Одни девочки.

Младшей десять лет, темные волосы заплетены в множество тугих косичек, в ясных смешливых глазах – отсвет монитора.

– Я изучаю HTML и CSS, – пояснила она Чарли, сидевшему с ней рядом в переполненном классе. – Потом освою язык «Ява», а когда вырасту, буду создавать компьютерные игры, а еще писать программы, которые сделают мир лучше, помогут людям, облегчат им жизнь, уничтожат бедность, и все в таком духе.

На экране крошечная черепашка рисовала тугую спираль в направлении центра, на каждом шагу замирала, докладывала, сколько она уже прошла, и меняла цвет панциря с зеленого на синий.

– По воскресеньям, – радостно добавила девочка, – я мастерю роботов.

Чарли подарил ей книгу по веб-дизайну, вышел на улицу и присел на капот автомобиля рядом с мамой и бабушкой девочки.

Маме Чарли вручил флешку на цепочке, двенадцать гигабайт, для записи дочкиных работ. Дочка ни о каких записях и не думала, но мама подарок взяла – теперь она сможет держать в руках частичку своей малышки, станет к ней ближе.

Бабушке Чарли преподнес серебряную брошь – голубку в полете.

– Отец бил маму, – произнесла бабушка. – Виной тому была выпивка, да нищета, да стыд. Мой муж, тот меня не бил, но мы друг дружку не любили, и когда он ушел, я подумала – оно и к лучшему. Правда, я ни разу не выезжала из своего города, и работы приличной найти не могла, и дочь растила в такой бедности, в такой нужде – кому сказать, не поверят. Помнишь?

Мама девочки кивнула и подхватила рассказ:

– Папу я почти не помню, зато мама старалась изо всех сил. Тяжело было, знаете, очень тяжело, но мы с ней часто над чем-нибудь смеялись – да? Я… в пятнадцать я забеременела. В школе нам твердили про воздержание, мол, оно убережет от любой беды, да что толку? Попробуй убедить в пользе воздержания девчонку-подростка, попробуй добиться от нее правильного поведения! Про презервативы нам, конечно, никто и слова не говорил, а вот теперь моя дочь…

Женщина покачала головой и с улыбкой посмотрела на обочину оживленной дороги, в сторону маленького учебного класса, втиснутого между суши-баром и заведением с бифштексами.

– Ее ждет другой мир. Наши рассказы будут для нее просто удивительными историями, и ей не придется скрывать печаль за смехом.

Чарли улыбнулся и поговорил с мамой и бабушкой еще – о том, что они видели, о том, как жили. Робинсон тоже слушал, женщины хохотали, их девочка училась, и вскоре даже у него на губах расцвела улыбка.

– Смерть, – поведал Чарли на обратном пути, – приходит ради исторических перемен. Он приходит, чтобы наступил конец тому, чему, казалось, не будет конца.

Робинсон кивал, а вечером они ели цыпленка по-каджунски с пряным рисом, и Робинсон впервые начал непринужденно рассказывать, даже болтать – о виденных им людях, о знакомых ему местах, о политике, о своем любимом бейсболе, о том, что через каких-нибудь лет двадцать «Чикаго Кабс» снимут наконец проклятие, которое наложил на них мужик с козлом, и возьмут все будущие сезоны, вот увидите.

– В Нью-Йорке начну все сначала! – провозгласил Робинсон, когда они с Чарли, сонные и объевшиеся, брели в гостиницу. – Я думал, моя жизнь кончена, ан нет, совсем нет, как раз все отлично, хорошо, мне давно нужна была такая встряска. Тебе знакомо чувство, будто ты просто играешь роль, живешь, как должен, – потому что так надо? Я словно бы всю жизнь притворялся, а теперь… теперь я – это я. Я стал новым. Смерть скоро придет? Я хочу с ним поговорить, хочу узнать его впечатления о мире.

Чарли, немного под хмельком, пожал плечами.

– Ну, наверное… Смерть придет, если его призвать. По-моему…

– Что такое Смерть? Какой он?

– Для каждого разный.

– Но умирают все.

– Да.

– Как же Смерть может быть разным?

– Он… иногда он… иногда он ураган, а иногда – доброта; иногда он бескрайняя боль, а иногда… Впервые мы видим Смерть в детстве, а в конце понимаем – он всегда был рядом, но взрослыми мы не верим, закрываем глаза, потому что нам ужасно страшно, а он… Я очень устал. Прости. Тут…

Тик-так, тик-так…

– Лягу-ка я пораньше.

– Спокойной ночи, Чарли.

– Спокойной ночи, Робинсон.

И каждый нетвердой походкой пошел к своей кровати.

Чарли вел машину.

Он вручил цветочные семена последнему сотруднику угольной электростанции, когда тот ее запер, а мужчина покачал головой.

– Что мне делать с семенами? Я потерял работу, и теперь для нас все кончено…

Так оно и было, и Смерть пришел помахать вслед людям, которые брели прочь в неясное будущее, и постоял еще, посмотрел, как рабочие в касках сносят электростанцию – сносят, потому что чуть западнее, на холмах, лежит целое поле солнечных панелей; люди брели прочь, а в разоренной пустыне – в их жизни – прорастали цветы.

Чарли вел машину.

В городке на границе Джорджии с Южной Каролиной продавец за прилавком воскликнул:

– Велосипедные шлемы – настоящие убийцы, зачем вы привезли мне велосипедный шлем, у меня в таком приятель катался, а теперь он паралитик, да, вы бы его видели, он даже есть самостоятельно не может, не может даже… Велосипедные шлемы разрушают жизнь, поверьте!

Вечером, собираясь домой, продавец не сумел впихнуть шлем в полную сумку, но подарок все-таки был от Смерти, а продавец не привык разбрасываться подобными вещами, – словом, он нахлобучил шлем на голову и покатил на велосипеде домой, и в продавца врезалась машина, которой управляла пятнадцатилетняя девчонка, и он до конца жизни страдал от хромоты и от боли в ноге, страдал и жил.

Он жил. Жил в боли, с трудом выполнял повседневные задачи, жил и любил, и его любимый любил в ответ, с такой преданностью, с такой самоотдачей, что порой продавец дивился – неужели в человеке скрыта такая сила, такая мощная способность любить? Дивился и жил.

Смерть на внедорожнике поехал в другую сторону, обошел продавца стороной.

Глава 87

Бар на морском курорте в Южной Каролине.

Снаружи неподвижно застыло колесо обозрения, на поле для мини-гольфа детвора пускала шары по склонам пластмассовых вулканов прямиком в зияющие крокодильи пасти, на песке купальщики подставляли бледные тела солнцу, потягивали холодное пиво из переносных холодильников и слушали рев океана.

Чарли с Робинсоном шли по берегу и наслаждались; запах, говорил Робинсон, запах Атлантики совсем не похож на запах там, дома, тут другие волны, и катят они в другое место, это заметно, это витает в воздухе.

В гостинице, у стойки портье, ждали двое с закатанными рукавами и в черных брюках: один – седоватый и дружелюбный, другой – молодой, светловолосый, чопорный, с широкими запястьями и раздутыми руками, к которым смешно примыкало накачанное до безобразия тело.

При появлении Чарли незнакомцы шагнули вперед, спросили:

– Простите, вы – вестник Смерти?

– Да, – вежливо ответил Чарли, и портье, для которого эта информация оказалась внове, как ветром сдуло. – Я вас слушаю.

– Мы хотим угостить вас выпивкой.

– Спасибо, но я…

Тот, что помоложе, достал из кармана кожаное портмоне, показал жетон и настойчиво повторил:

– Сэр, мы хотим угостить вас выпивкой.

Чарли раздумывал, водя языком по нижней губе, хорошее настроение таяло.

– Мне с тобой? – негромко предложил Робинсон.

Вместо Чарли ответил накачанный:

– Сэр, мы бы хотели поговорить с вестником наедине, спасибо.

– Ничего. – Чарли благодарно кивнул Робинсону. – Не переживай.

– Зайду к тебе в номер через час, – объявил Робинсон, протиснулся – слишком напористо, пожалуй, – между двумя мужчинами и зашагал к лифтам.

Заказали выпивку.

Чарли попросил апельсиновый сок, который оказался подслащенной кислятиной апельсинового цвета.

Старший визитер взял «Кровавую Мэри», младший – минералку.

Они сидели в баре, в кабинке, под теплым светом низких ламп, а за окном мелькали машины, фары, фары, гигантские грузовики спешили в дальние края, большие семейные колымаги с высокой подвеской плыли мимо: на переднем бампере висит кенгурятник, на заднем сиденье дети смотрят телевизор.

Гости представились. Старшего звали Станчак, младшего – Нельсон.

Беседу вел младший, старший же сидел с улыбкой, откинувшись на изогнутую спинку дивана и скрестив ноги.

– Мистер вестник Смерти…

– Меня зовут Чарли.

– Я видел ваш паспорт.

– Тогда вам известно, что мое имя – Чарли.

– Откуда у вас имя, позвольте спросить?

– Знаете, я слышу этот вопрос уже второй раз за неделю. У меня есть имя, поскольку я человек. Я родом из Бирмингема.

– Алабама?

– Англия.

– Там действуют законы шариата?

– Нет.

– Но вы работаете на Смерть, его вестником?

– Да.

– Так вы – британский подданный и человек?

– Да. – Чарли на подобное не обижался, для этого он слишком давно работал вестником.

– Мистер вестник…

– Чарли.

Губы Нельсона скривились от отвращения, затем он неохотно произнес:

– Чарли. Что привело вас в Южную Каролину?

– Я еду туда, куда меня посылают.

– Это куда же?

– Я бы предпочел не говорить.

– Почему?

– У врачей и адвокатов есть понятие конфиденциальности. Мой начальник считает, что в его работе, которая часто связана с работой врачей и адвокатов, тоже необходимо хранить профессиональную тайну.

– Его работа – Смерть.

– Нет. Он сам – Смерть.

– Вы знаете, где Смерть сейчас?

– Повсюду.

– Хотите нас запутать?

– Нет. Смерть повсюду.

– Думаю, мы оба понимаем, что я спрашиваю об индивидууме, известном как мрачный жнец, темный ангел, всадник Апокалипсиса.

– Вы желаете знать, где находится теперешнее физическое воплощение моего начальника?

– Да.

– Где-то позади.

– Позади?

– На дороге позади меня. Так все устроено. Я иду впереди… он следует позади.

– Но он говорит вам, куда идти.

– Да.

– Значит, если вы отклонитесь от пути – если, к примеру, вернетесь в Джорджию…

– Смерть все равно придет в Южную Каролину, впрочем, будет недоволен тем, что я не выполнил своих обязанностей.

– А какие у вас обязанности?

– Предшествовать… Господа, – Чарли с прежней невеселой улыбкой подался вперед, сунув ладони между коленей, – мне задавали эти вопросы тысячу раз. Моим предшественникам – тоже. Во времена революции, когда Смерть и Война бродили по вашим краям вместе, тогда присланные в Америку вестники слышали те же самые вопросы и давали те же самые ответы, причем они были задокументированы и доступны любому желающему. Ответы на ваши вопросы можно найти в любой библиотеке или в «Википедии». Это… это бессмыслица. Смерть приходит, мир вращается, так было всегда, и так всегда будет. Поэтому вы уж простите, но я спрошу: зачем вам понадобились эти посиделки?

Младший откинулся назад – то ли в нетерпении, то ли в раздражении, призванном скрыть неуверенность. С минуту все трое сидели молча, переглядывались, выжидательно изучали друг друга, наконец старший опустил очки и поинтересовался:

– Смерть идет на обмен?

Чарли сел поудобней, расслабился – очередной знакомый вопрос.

– Нет. В общем-то, нет.

– В общем-то?

– Мне рассказывали об одной королеве… и о матери очень больного ребенка… и о солдате где-то на юге… но то было давно. По словам прошлой вестницы, однажды Смерть вызвали на поединок в лазерном лабиринте, знаете такой аттракцион? Мысль эта якобы настолько пленила Смерть, что он принял вызов. Хотя моя предшественница могла просто пошутить, она такая. У нее тоже есть имя и место рождения. Я не знаю, кто выиграл поединок, если он вообще имел место.

Чарли ждал. Старший, задав свой вопрос, пил дальше, вальяжный, точно лев на солнышке, – живот полон, работа выполнена.

Младший глянул на старшего, вновь подался вперед, чуть покачал головой, раздраженный неторопливостью коллеги и Чарли.

– Америка может предложить…

– Нет.

– Народ Америки требует…

– Нет.

– Вы уполномочены говорить от имени…

– Нет, но я знаю, как все устроено. Любой знает, как все устроено.

– За вами следят. Вы, по вашим же словам, человек, и мы можем…

– Вам не удастся манипулировать Смертью. Угрозы в мой адрес, моя высылка из страны его не остановят, он придет.

– У нас есть что предложить.

Чарли молча пожал плечами.

– Я слышал, будто Смерть приходит не только за людьми, но и за идеями.

– Да, верно.

– Мы могли бы поддержать определенные идеи, есть ведь концепции, которые…

– Нет. Мир меняется, вот и все.

– Вы утверждаете, что любой знает, как все устроено, однако ваш начальник…

– Любой знает. Вы тоже знаете. Даже сейчас вы говорите со мной и знаете, что это бессмысленно. Вы знали об этом всю жизнь.

Нельсон чуть отстранился, сел ровно на краешек дивана.

– Что такое Смерть?

Чарли едва не засмеялся, глянул на Станчака, проверяя – не в шутку ли задан вопрос. В глазах старшего мелькнул озорной огонек, и только.

– Ответ вам известен, – хмыкнул Чарли. – Он любому известен.

– Неужели? Говорят, Смерть шествует по земле, но кто он такой? Что есть Смерть, что это означает, почему он приходит, почему выбирает тех, кого выбирает? В чем причина? Случай? Рок? Можем ли мы сами выбирать, или наше время просто утекает? Есть ли… есть ли Бог? Смерть – это Бог?

– Смерть – это Смерть, – пожал плечами Чарли. – Больше тут сказать нечего.

– Плохо. Те, на кого я работаю…

– Вот он знает. – Чарли указал на Станчака. – Вы сэкономите уйму сил, если спросите у него.

Удивленный Нельсон посмотрел на коллегу. Станчак надул губы – эдакое лицевое пожатие плечами, – чуть поерзал на диване, не разомкнул скрещенных ног, не отставил полупустого стакана.

– Подобные вопросы… разными людьми воспринимаются по-разному, – наконец изрек Станчак.

Нельсон сердито нахмурил брови, быстро и недобро глянул на Чарли, готовый вскочить.

– Мы можем осложнить вам жизнь…

– Депортируйте меня, если угодно. Не вы первые…

– Думаете, ваша страна вас примет?

– Да.

– Вы сами себе не противны? Как вам это удается?

– Я – вестник, – ответил Чарли. – Я отношусь с почтением ко всему живому.

Казалось, Нельсон сейчас ударит Чарли, хотя тот не понимал, за что. Чарли уже видел такой взгляд раньше, видел, как он рождается из ниоткуда, из неких переживаний, которые были пока для Чарли необъяснимы. Станчак встал первым, опередив младшего товарища, успокаивающе сжал его плечо.

– Похоже, мы сказали все, что нужно.

Нельсон – натянутая пружина, которая вот-вот лопнет – на миг напряженно застыл. Обмяк. Опустил голову. Буднично кивнул и позволил Станчаку себя увести.

На следующий день за Чарли и Робинсоном весь день, до самой границы штата, следовала черная «Тойота».

Если Робинсон ее и заметил, то виду не подал, а Чарли не посчитал нужным заострять на ней внимание.

Глава 88

В краю свобод…

…в краю могучих рек, неудержимо несущих свои воды к морю…

Мертвый броненосец на обочине.

Чарли удивился, Робинсон – нет.

– Видел бы ты Канзас, – протянул он. – Там из сбитых животных можно пиры устраивать.

Рекламные щиты.

Адвокаты по бракоразводным делам, только для мужчин.

Вазэктомия.

Станции для взвешивания грузовиков, бороздящих дорогу в обоих направлениях: на станциях проверяют, не слишком ли тяжел груз, не следует ли взять за него дополнительную плату, не повредят ли покрышки асфальт.

Дома-автофургоны, плетутся на скорости семьдесят миль в час.

Раскуроченные, изорванные куски черной резины вдоль обочин.

Мосты, названные в честь погибших на войне солдат. Рядовой, сержант. Боец, который погиб совсем юным, и его имя теперь охраняет мост посреди пустого луга.

Светофор в каком-то городке – Чарли не обратил внимания на название.

Пока ждали, мимо прогрохотал поезд: желтые грузовые вагоны, синие надписи. Чарли долго слушал громкий перестук колес, высматривал конец поезда и гадал, какой он длины. Наверное, не меньше мили.

– Ты часто ездишь поездом? – спросил Робинсон.

– Да, бывает.

– В Британии? У вас там, например, метро есть…

– В Британии много поездов.

– И на них можно путешествовать любому?

– Да. При условии, что мокрых листьев на рельсах нет.

– Это как?

– Это… такая британская особенность.

– Типа британского юмора?

– Типа него.

– Америка – страна поездов, между прочим.

– Да, я слышал.

– Ты ведь повидал мир?

– В общем, да.

– Как она тебе? Америка, в смысле?

– Она… она очень красивая.

Губы у Робинсона дернулись, удерживая слова, и машина поехала дальше.

Глава 89

– Защитники демократии, вот мы кто; если где какой геморрой, то кого на помощь зовут – зовут Америку…

– Жители свободного мира!..

– При справедливом решении климатических проблем нельзя, чтобы внедрение углеродно-нейтральных программ стало для развивающихся стран бременем…

Тик-так тик-так

– …штате каждую секунду рождается младенец…

– Наши добрые друзья и союзники, Саудовская Аравия…

– Американские ценности, американские свободы…

– Корея, Вьетнам, Афганистан, Ирак…

– Что ж вы тогда не спасли Крым? Не спасли Руанду? Демократическую Республику Конго? А Сребреницу? Где вы были во время резни в Сребренице?!

– …в один прекрасный день ступить на Марс.

Тик-так тик-так

– Воинская повинность научит этих ребят быть гражданином, гражданство нужно заслужить…

– А женщины?

– По Конституции наличие или отсутствие определенных религиозных убеждений не может быть условием для занятия государственной должности…

– Для бедных, читай – черных.

Тик-так тик-так ТИК-ТАК ТИК-ТАК

– Ясное дело, я имею в виду христианские ценности, Америка – страна христианская!

– Поскольку для безопасности свободного государства необходимо хорошо организованное ополчение, то право народа хранить и носить оружие не должно нарушаться[13].

Вечер, Северная Каролина, Атлантическое побережье, гроза.

Над материком, милях в тридцати от пляжа, в землю били изломанные розово-желтые молнии, оттуда долетал приглушенный рокот барабанов, едва слышный за ревом волн.

Над океаном плясали молочно-белые молнии, их тени метались по низкому, нависшему небу.

Робинсон пил пиво в баре для сёрфингистов.

Чарли сидел на песке, слушал волны и наблюдал за грозой.

– Да. Я в Клане.

Робинсон сомневался, идти ли ему на встречу с этим человеком, который сидел сейчас на крыльце своего деревянного дома, скрестив ноги и водрузив на нос огромные солнечные очки.

– Куклуксклановец? – прошипел Робинсон. – И что ж ты ему повезешь?

– Французский шоколад.

– Ты совсем, что ли?!

Чарли пожал плечами.

– Это моя работа.

После долгих мучений Робинсон решил пойти – наверное, счел, что в компании слуги Смерти будет спокойней, чем одному в машине.

Пожилой мужчина, лысый под соломенной шляпой, одетый в наглаженную белую рубашку, бледно-зеленые шорты и кожаные сандалии, смотрел, как гости топают к нему от машины по грязной дорожке, ждал; при их приближении залаял-завыл пес на цепи сбоку от дома, на шум вышли дочь и внучка старика, застыли неподалеку, скрестив руки, уставились на незнакомцев.

– Вестник Смерти, говорите? – Хозяин присвистнул сквозь зубы, раздул щеки, потом улыбнулся. – Ну, хорошо, что Смерть проявляет такую любезность. А вы, значит, вестник Войны?

– Нет, сэр, – пробормотал Робинсон; он стоял чуть позади Чарли, глазел на высокие ветви залитых солнцем деревьев с растрескавшейся от жары корой, словно боялся, как бы его не застукали тут знакомые. – Я… просто попутчик.

– Смерть теперь берет попутчиков? Надо же…

– Не Смерть, а я, – поправил Чарли и протянул коробку с шоколадом.

Старик ответил бровями, открыл коробку, заглянул, и его лицо озарила торжествующая ухмылка.

– Эй, Дейзи, Магда, он привез шоколад!

– Не хочу я, – буркнула девочка в розовом платье и с собранными в хвостик светлыми волосами.

Она пряталась за матерью; та стояла с красным лицом и не сводила с Чарли неласкового взгляда, а пес все скакал и лаял.

– Не говори так, золотко, это вкусно, вкуснее не придумаешь, ты ничего подобного в жизни не пробовала. Иди-ка, откуси, не глупи. Иди сюда. Давай!

Мать легонько подтолкнула девочку, та выступила вперед, обошла Чарли так, чтобы между ним и ею оказалось дедушкино кресло, схватила кусочек шоколада, сунула его в рот и, не успев прожевать, убежала.

Старик медленно съел кусочек, за ним другой, закрыл глаза, смакуя, восторженно помычал, причмокнул и объявил:

– Господи, вот это да, самое оно. Знаете, давным-давно меня откомандировали в Берлин, к ребятам, и город этот, страна… Но вот кофе и шоколад, их я запомнил навсегда, засели они у меня в мозгу.

– Мне приятно, что я сумел вас порадовать.

– Он точно не вестник Войны? – Мужчина метнул очередной взгляд в Робинсона.

– Точно, сэр. У Войны – вестница, женщина.

– Скажите на милость! Может, и правильно. Мужчины ради своих дам чего только не сделают, а? Ну что, ребятки, садитесь, выпьем.

– Спасибо, но…

– Магда! Эй, Магда, принеси гостям выпить.

– У нас впереди длинная дорога…

– Лимонаду. Лимонаду-то можно, правда? Слушайте, ну вы же вестник Смерти, вы вроде должны проявлять любезность и все такое…

– Я… Лимонад – это очень кстати, спасибо.

– Магда, лимонаду и печенья, ну, того, вкусного… Вы любите печенье? Конечно любите. Дейзи, будь лапочкой, принеси еще стульев, ладно? Расти большой. Вот – садитесь, садитесь!

Гости послушно сели и стали пить лимонад в лучах плывущего над деревьями солнца.

– Я принял вас за вестника Войны, и неудивительно. Куда катится страна… – стал рассуждать старик, когда его семейство устроилось рядом. – Расовая война лишь вопрос времени, и Клан должен подготовить к ней наших. Потому как ниггер, если уж дерется, то дерется, как пес, а наши обмякли, наши сами роют себе яму. Я-то – нет. У меня прекрасные дочь и внучка, я их люблю, и я их защищу. Но раз уж вы от Смерти, а не от Войны, в этом тоже что-то есть. Хотя чудно́, конечно, чудно́. Я всегда думал, придет Война.

Чарли промолчал. Робинсон – ноги, плечи, спина, все клонится от старика подальше, голова опущена – промолчал.

– Давно вы в наших краях?

– Нет, но я здесь уже бывал, – ответил Чарли.

– Видали, как обстоят дела? Белого человека притесняют. Черные заграбастали все – школы, колледжи, работу, пособия; живут за счет государства, за счет того, что создали белые. Вы приглядитесь, сами увидите, верно вам говорю.

– Я… ничего подобного не заметил.

– А вы приглядитесь. Все так и есть.

– Простите, не верю.

Хозяин сокрушенно хмыкнул и покачал головой, его внучка метнула на гостей сердитый взгляд.

– Ах господи, да раскройте же глаза. Почитайте Библию, и вы поймете, что по-другому не вышло бы… в Библии… если люди производят потомство от обезьян… мы ведь именно об этом…

Резкая боль в виске. Чарли качнуло вперед, он сжал кулаки, зажмурился.

– Что такое?

Звон в ушах; глаза, глядящие на него сквозь тьму. Чарли зажмурился еще сильней, до боли, но мертвые лица не исчезли.

– Сынок, что с тобой? Магда, принеси-ка парню воды, ему нехорошо.

Боль начала отступать, медленно-медленно. Он открыл глаза – до чего все вокруг ярко! – потихоньку расслабил тело, один палец, второй, поставил лимонад на стол. Магда принесла стакан воды со льдом, Чарли выпил – медленно, с удовольствием. Робинсон молча наблюдал.

– Не привык к жаре?

– Я… Все хорошо. Простите. У меня иногда… Я в норме.

– Раз ты непривычный к жаре, лучше иди в дом. У вас в Британии, небось, солнца-то не много.

– Я… Не в жаре дело. Я… Все хорошо. Кажется. Думаю, нам пора. Спасибо за лимонад. И за гостеприимство.

Чарли и Робинсон встали, Робинсон быстро пошел к машине. Старик глянул на гостей и запальчиво произнес:

– Между прочим, Клан еще в силе. Про нас говорят, будто мы сдали позиции, но это неправда. Магда постоянно шьет костюмы для новеньких, и Дейзи тоже, она лихо на машинке строчит. С нами по-прежнему нужно считаться. Мы – важная сила. Вы ведь в курсе, да?

Чарли бесцветно улыбнулся и не ответил. Робинсон уже спешил прочь по дорожке, сжав кулаки.

Старик крикнул ему вслед, в голосе явственно прозвучал страх.

– Позавчера у меня заболел живот – заболел, будто… Только до больницы далеко, а мой па, он умер, когда ему было… но мы сильны. Все мы сильны. Должны быть сильными ради тех, кого мы любим.

Чарли остановился, глянул назад, на старика в плетеном кресле и двух женщин по бокам от него – спины прямые, брови хмурые. Чарли подумал было помахать, но не стал, пошел прочь.

Робинсон молчал, вцепившись в руль, костяшки пальцев побелели.

Машина затормозила у придорожного торгового центра, и Робинсон нырнул сперва в садовый магазин, потом в охотничий, оттуда в огромный отдел туристического снаряжения. Наконец до Робинсона дошло, что на кофе у него не хватает денег.

Чарли купил кофе, без единого слова.

Поехали дальше.

Наконец Робинсон сказал:

– Он, может, людей убивал. Линчевал их, блин.

– Может.

– А ты ему – шоколадку?

– Да.

– Почему?!

– Потому что он скоро умрет.

– Но он же мразь, конченый ублюдок, чертов расист, он…

– Когда-то он был ребенком, а теперь стал стариком, который смотрит вокруг и предпочитает быть свирепым и испуганным, предпочитает видеть в других людях… крыс. Таких… недо-людей. Моя работа… – в голове билась боль, Чарли с трудом выдавливал слова, – состоит в том, чтобы в каждом видеть человека. Даже в этом старике. Когда один человек убивает другого, приходит Смерть. Все мы видим его по-разному, все видим… что-то от самих себя, но Смерть приходит обязательно. Он приходит. Он уже в пути. Способность видеть – бесценна.

Робинсон не ответил.

Дорога.

Всегда дорога.

Глава 90

Званый ужин в Уилмингтоне.

Чарли не хотел туда идти, но женщина, которой он привез русскую водку – «Ах, мое детство! Вы подарили мне вторую юность!» – была, по ее собственным словам, «в трех-четырех днях от вечного сна, но мне никто не верит, останьтесь, тогда они поймут, что в этот раз все по-настоящему».

– Я точно не знаю… – возразил Чарли.

Она не дала закончить, подняла дряблую пожелтелую руку и рявкнула:

– Не говорите ерунды! Уже восемь вечера, ужин стынет, внизу ждут мои сыновья со своими детьми, я всех их люблю, вы должны с ними познакомиться, останьтесь, поешьте! Я настаиваю, настаиваю, чтобы вы остались и поели; и слышать не хочу о вашем отъезде раньше, чем вы посидите за моим столом! – Тут она ухмыльнулась и прошептала Чарли на ухо: – Не говорите родственничкам, но я почти все завещала на благотворительность. У них и так жизнь отличная, а вот уровень безграмотности в городах еще крайне высок.

Удивленный Чарли посмотрел в ее ясные озорные глаза голубого цвета. Почему из всех, кому суждено сегодня умереть, Смерть выбрал именно эту женщину? Почему он идет за ней?

(Смерть шел воздать ей почести, ибо она сотворила свой мир из ничего, построила империю там, где другие вырыли бы себе могилу. Когда в колледже заявили – нет, нет, девицам нельзя заниматься бизнесом, – она занялась все равно; когда муж сказал – лапуля, лапулечка, я тебя люблю, просто в постели мне с тобой уже как-то не так, – она его вышвырнула, и после развода муж с изумлением обнаружил, что получил по заслугам, ни больше ни меньше. Когда же мир сделал оборот и прошло время, она села у себя в особняке на берегу реки и стала размышлять о будущем и решила, что оно будет совсем не таким, как прошлое. По этому вопросу Смерть склонен с ней согласиться.)

– Мои дети, – хмыкнула она и пожала худеньким плечом. – Они получили от меня любовь, молоко, образование и приличный стартовый пакет. В нашей стране можно делать что угодно, и я делала. Дальше все зависит от них, они просто этого еще не поняли! Давайте я вас познакомлю, и вы поужинаете. Я настаиваю.

Перед лицом такой настойчивости отказ прозвучал бы грубо.

«Тик-так, тик-так», – отстукивают старинные напольные часы, а над обеденным столом звенят голоса:

– О боже, вестник Смерти, это так… так… ну надо же!

– Я вот о чем: если мы выступаем за христианские ценности, то должны помнить о ценности нерожденного ребенка…

– Знаю, что не политкорректно, но должен же кто-то озвучить всеобщую мысль!

– …это, ох, вы ведь… это потрясающе, так… так по-настоящему.

– Свободный рынок есть демократия! Правильно?

– Медицинское страхование очень важно, да-да, я понимаю, что рассуждаю, как нудный старик, но серьезно, вот я беру в руки контракт и думаю…

– У вас есть девушка? О боже, она, наверное, всем хвастает: «Я встречаюсь с вестником Смерти», и могу поспорить, она красавица. Красавица, да?

– Да. Еще она преподает химию…

– О боже, учительница? Я вот тоже хотела стать учительницей, но, представляете, не сложилось…

– Гибридные технологии, так-то; я считаю, с гибридными технологиями дебаты вокруг ископаемых видов топлива…

– Страховое обеспечение лишь поддерживает коррупцию и никакой пользы не приносит!

– Чарли, вот вы наверняка в курсе. У вас в Англии бесплатное медицинское обслуживание, без всяких страховок, зато уровень смертности крайне высок, верно?

– По-моему, не…

– Есть даже комиссии по смерти, на их заседаниях в буквальном смысле выбирают, кому умереть.

– Все происходит не…

– О боже, если я, значит, могу заплатить, а ты не можешь, так что теперь – ты в суд на меня подашь?

– Я? По магазинам, в основном. В основном, по магазинам.

Позже Робинсон и Чарли стояли на берегу: на фоне темного неба холодно горели огни военного корабля-музея, высоко над головой по мосту с ревом мчали машины, между железными фонарными столбами мерцали гирлянды из лампочек. По туристическим улочкам цокала лошадь с повозкой; из рожка, стиснутого в пальцах хихикающей малышни, капало на землю мороженое.

Наконец Робинсон спросил:

– Говоришь, она отдает все на благотворительность?

Чарли кивнул.

Долгое молчание.

Затем Робинсон захохотал, а вскоре к нему присоединился и Чарли.

Глава 91

Долгая дорога на север.

Горы Вирджинии, туман, грунтовка, вдоль нее стоят алюминиевые башни-цистерны. Грелка – подарок для женщины с тусклыми светлыми волосами.

Она взяла грелку и молча заплакала и не рассказала, почему.

Шелест горных деревьев, коробка с баночками, в них – разное варенье для старика, который однажды прошел Аппалачской тропой; он умел различать съедобные и ядовитые ягоды, и его маленький домик должны были скоро снести, чтобы расчистить место для супермаркета сети «Севен-элевен». Когда Чарли с Робинсоном уже садились назад в машину, старик сказал:

– Человек может потерять себя в пути, если пожелает. Иногда потерять себя – единственный способ узнать, кто ты.

На проселочной горной дороге – чаша с благовониями перед высеченным в камне лицом. Людей не видно, слова на ум не идут, лишь чудится – стихает ветер, умолкают животные, и странные блики бегут по воде.

Трасса, ведущая в город, одностороннее движение.

– Идиотская кольцевая! – проревел Робинсон и саданул раскрытыми ладонями по рулю. – Идиотская кольцевая с идиотскими знаками в идиотском…

В итоге их занесло на автостоянку перед Пентагоном, и только после этого они наконец переползли через реку Потомак.

В гостинице полным-полно народу, приехавшего в Вашингтон на разные конференции.

Чарли подметил в Национальной аллее три типа людей.

Местные: бегут трусцой и беседуют через блютуз-наушники или же торопливо маршируют, спешат на очередную встречу – пешком быстрее, чем на такси.

Командировочные: усталые, с красными глазами навыкате, от возбуждения не способные любоваться достопримечательностями и все же пришедшие сюда, гордые, благоговеющие перед этим знаменитым местом, обеспокоенные – успеть бы на трехчасовое заседание по внутренним стратегиям коммуникации, на вторую часть.

Туристы.

Они толпятся у монумента Вашингтона, разглядывают скульптуры в непромокаемых плащах – скульптуры павших в корейской войне. Кружат по каменному мемориалу, посвященному героям Второй мировой; смотрят дальше, дальше, в сторону великолепных музеев Смитсоновского института.

– Видал? – провозгласил Робинсон, глядя в неподвижный пруд. – Америка борется за демократию.

Чарли закусил губу, и Робинсон вскинулся:

– Что? Что не так?

Действительно ли Америка борется за демократию?

(Давным-давно Война стоял на Омаха-Бич под свистящими пулями и хохотал, уперев руки в бока, а вокруг падали люди, и вода бурлила красным от крови. «Черт возьми! – воскликнул он, когда над северной Францией раскрылся последний парашют, когда танки покатили по распластанным телам смельчаков и трусов, павших в песках. – Вы послушайте, какая музыка!»)

Музей американских индейцев.

Чарли вручает маленькую резную фигурку женщине, которая ждет снаружи. Фигурка изображает морского льва. Женщина прижимает подарок к груди, смотрит огромными испуганными глазами и шепчет:

– Заходишь внутрь, и мой народ будто и не умирал.

Нищий, которого прогнали из центра вашингтонские стражи порядка: подобные личности не должны марать тамошних улиц. Нищий крепко держит чашку с чаем, словно боится ее упустить. Чай – угощение от Чарли.

– Я хотел пойти в контрактники, – шелестит нищий. – А там сказали, что у них уже полный набор.

Чарли купил чай потому, что бедолага замерз, а чай был горячим. Этого человека нет в списке Чарли.

Сотрудница Конгресса бежит трусцой вдоль реки. Останавливается, и Чарли отдает ей аудиокнигу – будет что послушать на следующей пробежке. Над головой ревут истребители, патрулируют столичное небо. Женщина принимает подарок, придвигается ближе и тихонько говорит:

– Это я. Я разрешила. Я дала команду.

Ничего не объясняет, надевает наушники и бежит дальше.

Тако на плавучей платформе у берега. На блюде – гора еды, чуть ли не с фут высотой. Чарли и Робинсон осиливают, сколько могут – чипсы и авокадо, колбасу и фрикадельки, мягкий расплавленный сыр и помидоры, – потом капитулируют и отдают остальное на съеденье команде веселых футболистов с подругами.

На выходе Чарли замечает знакомую фигуру, выбирающуюся из машины вместе с двумя женщинами и мужчиной. Темные прямые волосы, идеально сидящий костюм…

Поздороваться? Однако Патрик занят, никого вокруг не замечает, и Чарли без малейших угрызений совести проходит мимо.

– О боже, ты в Вашингтоне, я в Вашингтоне, давай-ка мы с тобой…

Вестница Войны бережно поставила на стол три высоких запотевших бокала с пивом и просияла белозубой улыбкой.

– Бомбежки, разумеется. Американцы нынче вторжений не любят; переживают, зайчики – вдруг кто-то из своих пулю схлопочет, – поэтому бомбят сверху, так точней и безопасней – для тех, кто в небе, а не на земле! Только сам знаешь, как оно устроено: бомбы, бомбы, бомбы, лишь несколько координат, расплывчатая точка-мишень на карте, и бабах! Дело сделано. Проклятое руководство.

Марион отхлебнула пива, со смехом облизала белую пену, осевшую на верхней губе, и глянула на Робинсона.

– Так вы, значит, путешествуете с Чарли?

– Да. В Нью-Йорк.

– Смерть уже встречали?

– Нет, мэм.

– Встретите. Чарли просто так людей не подвозит – а может, и подвозит, – но если уж ему кто и отдал такое распоряжение, то это Смерть, а значит, Смерть идет следом. Он за вами явится, когда настанет время, уж не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь, мэм.

– Молодец! Вот это сила духа! К чему страшиться неизбежного? За нас, ребята, за нас!

Все трое осушили бокалы.

Позже, сидя у реки, в непривычной тишине после бесконечной дороги, Робинсон начал:

– Прости, что я на тебя наорал, когда ты назвал себя лишь посланником. Прости за то… за то, что я тогда наплел. Мол, пурга все это.

– Не переживай.

– Твоя работа. Сволочная работа. Кажется, я понял. Вроде бы понял то, что ты говорил про жизнь. Как по мне… шут его знает, все эти куклуксклановцы, дети, рыдающие старухи… и дорога, чертова дорога, долгая-долгая, я уже не соображаю, куда она ведет, я только думаю… прости, дружище, я скажу, как есть… я все думаю – кем надо быть, чтобы выдерживать такое?

Чарли долго молчал. По другую сторону реки садились и взлетали самолеты; рядом проехала парочка на роликах; какой-то старик облокотился о памятник верховному судье и стал вспоминать, куда подевались ключи от дома.

Наконец Чарли заговорил:

– Я ездил в Мексику… – Он умолк. Начал вновь. – Тебе можно рассказывать? Ну, ты умеешь хранить тайны? Можно доверить тебе эту историю?

Конечно, подтвердил Робинсон. Расскажи. Я хочу понять. Хочу разобраться.

Не знаю, сумею ли я ответить. Вечный вопрос, что такое Смерть, мне задают его постоянно… но для меня, для меня самого… Однажды меня послали в Мексику.

Глава 92

Однажды…

…в таких делах важна деликатность, сродни врачебной, никто не любит обсуждать интимные подробности своей жизни, но раз уж ты спросил…

Однажды вестника Смерти послали в Тихуану вручить бутылочку кленового сиропа журналистке, которая писала о криминале. Это было давно, еще до Нигерии, до крыс, людей и воронок в пыли, но уже после ледника. Намного позже ледника, господи, ледник остался в далеком прошлом, да и вообще, неужели тот человек, который узрел бледную фигуру на фоне беззакатного неба, был Чарли? Да нет, вряд ли. Совсем не Чарли.

Ладно, не в том дело…

Чарли поставил бутылку кленового сиропа на стол перед журналисткой, и она в ужасе посмотрела сперва на Чарли, затем на бутылку.

– Уже? Но у меня еще столько дел!

Он пробормотал стандартное утешение – иногда предостережение, иногда последняя любезность, ла-ла-ла…

Однако журналистка оборвала Чарли на полуслове и потащила за рукав к самой длинной стене редакции. Там в дешевых пластиковых рамках, отполированных до металлического блеска, висели сотни газет, посвященных важным и страшным темам, – выпуски за три последних года. На каждой первой полосе присутствовало два снимка: внизу – какая-нибудь женщина, чьи огромные круглые груди лезли прямо в фотоаппарат, а подпись под ними призывала познакомиться с [шаловливой/кокетливой/соблазнительной/прелестной/божественной/стыдливой/робкой/пылкой/чувственной] [Марией/Хуаной/Маргаритой/Габриелой/Розой/Алисой/Иоландой/и пр.]

и выше, во всю страницу, – мертвые тела.

Тела в грузовиках, распахнутые мертвые глаза смотрят на зрителя. Тела, швыряемые в яму по три сразу; яма высвечена ослепительно-белой вспышкой фотоаппарата. Тела, которые несут полицейские в синих рубашках; тела в морге; тела, брошенные у обочины; тела на полу магазина; тела с отсеченными конечностями, окровавленные торсы сфотографированы в цвете, пусть все видят.

– Думаете, вы – предостережение? – яростно выдохнула журналистка. – Да вся моя жизнь – предостережение, каждое мое утро! Знаете, сколько раз я видела Смерть?

(Правильный ответ – пять, но Чарли он неизвестен. Первый раз – на краю братской могилы, где были найдены одиннадцать пропавших учителей; второй – возле полицейского участка. В третий раз Смерть сидел позади горстки переселенцев, голодных и усталых, которые готовились идти на север через пустыню; в четвертый – Смерть помог маме журналистки войти в церковь, и в тот день маму разбил инсульт; в пятый раз Смерть шагал бок о бок с бандитами и вандалами, когда те с важным видом шествовали по центру дороги, а полицейские наблюдали, молчаливые и испуганные, и журналистка тогда подивилась самоуверенности головорезов, которые считали себя хозяевами города и маршировали с Госпожою ночи в своих рядах, – подивилась и сфотографировала Смерть, но снимок вышел смазанным, и журналистка потом все гадала, неужели белесые глаза вечного существа разглядела она одна.)

Сейчас она ругала вестника Смерти, отчитывала его, будто учитель в школе, требовала объяснить, чем он думает и как можно быть таким тупицей, а Чарли стоял – голова опущена, носки вместе – и ждал, пока журналистка накричится: он уже поработал вестником и усвоил, что возражать бесполезно, что крики есть часть процесса, что так люди выплескивают из себя переживания. Героем данной истории был не он, Чарли, а она, журналистка. Теперь-то он понимал. И упивался пониманием. Это была свобода, своего рода.

Журналистка кричала минут пять, а потом внезапно умолкла – осознала, что на нее смотрит вся редакция и что человек, вызвавший у журналистки такую ярость, не говорит ни слова, не возражает, не пытается оправдать свое здесь появление, а просто терпеливо ждет очередных ругательств на свою голову.

Тогда журналистка прекратила браниться, за рукав потащила вестника прочь из редакции в ближайший бар, заказала бутылку текилы и, когда они оба безбожно упились, заявила:

– Я отсюда не уеду. Я не сдамся. Никогда не предам свою страну и свой народ. Здесь идет война – война, которую необходимо выиграть, и я ее выиграю, любой ценой!

Чарли разглядел собеседницу сквозь дешевый алкогольный туман и провозгласил:

– Вы… вдохновитель… вашему народу!

Он нахмурился – слова, произнесенные заплетающимся языком, прозвучали как-то неправильно; однако журналистка неистово закивала, и в тот миг она показалась Чарли воистину величественной, богиней правды и справедливости, окутанной светом.

– Люди уезжают за границу, – воскликнула богиня, – потому что не верят в возможность перемен. Школы, медицина, полиция, коррупция, вечная коррупция. Но у нас прекрасная страна, такая многообещающая, мы уже восставали раньше – мы, народ, – восстанем опять, мы отыщем свой утерянный голос, разрушим старые стены, мы возведем Иерусалим.

– По-моему… – пролепетал Чарли и подтолкнул пустую рюмку к почти пустой бутылке, – это лучшая речь всех времен.

Вечером журналистка с трудом добрела домой и обнаружила на одеяле истерзанный труп своего кота, а на следующий день убили ее начальника, пятьдесят два ножевых удара; арестованный убийца посмеивался и беспечно болтал с полицейскими, все ему было нипочем; через пятнадцать часов он вышел под залог и бесследно исчез.

Спустя двенадцать часов после этого она покинула Мексику в автомобиле своего американского друга, в багажнике. На границе журналистка молила всех богов, чтобы ее друга – тоже журналиста и гражданина США – не обыскивали.

Когда машина проходила таможенный досмотр, навстречу проехал автомобиль с водителем и едва различимым пассажиром на заднем сиденье. Журналистка об этом не знала, а вот пассажир ее знал, он придирчиво изучил душный багажник, где она пряталась, – и на этот раз, послав вперед вестника в качестве предостережения, Смерть миновал журналистку.

Сейчас она работает уборщицей в нью-йоркском отеле, и время от времени шеф-повар угощает ее блинчиками, оставшимися после завтрака, и поливает их ее любимым кленовым сиропом, но вы не отыщете имени журналистки в списках сотрудников; вообще, это просто чудо, сколь больших успехов достигают крупные отели при столь малом количестве сотрудников. Журналистка живет в квартирке с пятью соседками, такими же нелегалами, хозяин принимает наличные – и еще берет немного сверху за молчание, – а по воскресеньям журналистка помогает в саду одной богатой даме на другом берегу реки, в Хобокене; дама обязательно угощает журналистку кофе с кексами, хоть и считает, что иммигранты несут в ее обожаемую Америку наркотики и преступность.

Однажды журналистка вернется домой.

Однажды она возведет Иерусалим.

Чарли этого не знал. Он доставил послание и сел в самолет на Мехико, повез добрые пожелания и бутылочку ароматического масла бывшему кубинскому палачу, который теперь умирал в больничной палате.

– Ах, – шелестел палач, пока Чарли сидел у его постели и слушал жужжание аппаратов, – приятно, что ваш начальник помнит своих.

В висках у Чарли стучало от жуткого похмелья, ровное гудение больничного оборудования убаюкивало, а палач рассказывал об убитых им людях и об увиденных чудесах, об историях, услышанных в тюрьме, и о преступлениях. Он мягко и неторопливо говорил о кубинских диктаторах, предшественниках Кастро; о том, что такое измена и в чем ее причины; о хороших людях, которые умирали за свои убеждения, и о плохих, с не меньшей искренностью умиравших за свои; и о любезности, которую палач всегда старался оказывать, о последней любезности, любезности будущим покойникам, ведь он отнимал жизнь, и по окончании его работы не оставалось никакой надежды на спасение, никакой возможности уверовать или узреть свет – одна лишь тьма. На самом деле после приведения смертного приговора в исполнение надежду теряют не мертвые, выдохнул палач. Нет-нет, не мертвые – живые.

Тогда, в ту мексиканскую поездку, Чарли любил свою работу, он казался себе исповедником, незнакомцем, который не осуждает и не лезет с нравоучениями, а приходит предупредить и уведомить; любезным слушателем историй – историй о прожитой жизни, о жизни, подошедшей к концу. Порой исповедь была пропитана гневом, криками и спиртным; порой она звучала тихим бормотаньем у больничной постели, но всегда Чарли слушал и испытывал благоговейный трепет. Будь он Чарли, он бы, наверное, плакал, но Чарли он не был. Он был вестником Смерти. Стоял между этой жизнью и следующей, и его переполняли благодарность и гордость, очень сильные, – за то, что живые говорят с ним в конце пути.

Чарли вышел из больницы и встал подышать. Тут на сумасшедшей скорости подкатил синий фургон, оттуда выскочили трое в белых жилетах и ярких шортах, приставили к горлу Чарли нож, заорали: «Вперед, вперед!», натянули ему мешок на голову и бросили в фургон.

Глава 93

Страха не было.

Занятно.

Чарли везли в фургоне по Мехико, мешок на голове вонял помидорами, в спину давил чей-то ботинок, но Чарли, похищенный бог знает кем и бог знает зачем, не боялся. Он представлял себя в плену, прикованным к стене цепью; картина выглядела безобидной – вроде спокойной передышки, возможности подумать без помех, когда не отвлекают ни очередной самолет, ни горничная, пришедшая убрать номер, ни обыденная жизнь. Да, если пребывание в плену слишком затянется, то Чарли, наверное, спятит, но это тоже неплохо, правда? А если за него потребуют выкуп? Милтон-Кинс, пожалуй, заплатит. Любопытно, есть у управления на такой случай страховка, которая покрывает расходы? А если убьют, пустят пулю в затылок? Что ж, Чарли закроет глаза, не станет смотреть. Он надеялся выжить, мысль о смерти казалась тогда нереальной и смехотворной. Стать чем-то потусторонним? Стать призраком, мелькнувшим в зеркале, – призраком с его, Чарли, лицом, в которое он вглядывается, а оно вглядывается в ответ, и нет больше вокруг ничего и никого? Живые вглядываются в мертвых, мертвые вглядываются в живых, и Чарли посмотрел в глаза своему призраку – и не ощутил страха.

Фургон нещадно трясло. Застряли в пробке. Чарли слышал сердитое рычание двигателя, вдыхал выхлопные газы, проникающие сквозь пол. Поехали вновь. Остановились. Что поделаешь, час пик. Кто-то, идущий посреди дороги, предложил вымыть окна, и водитель закричал по-испански:

– Отвали, отвали, не то пристрелю!

Женщина с ведром и губкой проворчала что-то насчет матери водителя с ослом и побрела дальше.

Выехали из пробки, водитель выжал газ до отказа и помчал, сигналя и виляя; фургон зашатало из стороны в сторону. Сидящие сзади хранили молчание, лишь раз кто-то спросил, где Сердж, услышал в ответ: «Не знаем», и на том разговор оборвался.

Долго ли они ехали и куда? Чарли не представлял. Наверное, будь он поопытней – умей, например, стрелять из автомата или мастерить бомбу из клея да консервной банки из-под томатов, – тогда Чарли отсчитывал бы секунды после похищения и повороты фургона, ориентировался бы при помощи какого-нибудь…

…какого-нибудь хитрого приема…

…которого Чарли попросту не знал.

Он был чужаком в чужой стране, во власти здешних чужаков, и до сих пор попадались ему чужаки сплошь добрые, участливые, великодушные, а вот сегодня они его похитили, и, если подумать, рано или поздно этого следовало ожидать.

Фургон затормозил на жилой улице – такие улицы есть где угодно. Окраины Мехико начинались и заканчивались, начинались и заканчивались много-много раз, по мере того, как город рос и каждые пять лет сметал свои дальние рубежи; внешние границы очень быстро становились внутренней частью столицы, внутренняя часть обретала статус делового кипучего центра, а деловой кипучий центр переживал кризис, поскольку интересы смещались к очередному новому коммерческому проекту, его возводили на землях, где раньше была трясина, а теперь погребенные под почвой кости ацтеков обеспечивали строительству крепкий фундамент.

Бетонные дома цвета вареных креветок выглядели относительно новыми, сквозь плиты лезли к солнцу ненасытные сорняки; одну длинную стену украшали граффити: огромные зеленые чудища нависали над добычей, летающие герои комиксов сжимали в руках меч невероятной длины, чьи-то ладони тянули к кроваво-красному солнцу пальцы, серые от пыли и растрескавшиеся от старости. Над улицей зигзагом нависала линия электропередачи, от нее ответвлялись тысячи проводов и убегали в раскрытые окна, где играли телевизоры. Асфальт на дорогах отсутствовал, посредине шла неглубокая сточная канава, упиралась в квадратную дыру, на которую когда-нибудь приладят канализационный люк. Сквозь распахнутую дверь долетел женский смех – громкий и пронзительный, точно звон бьющейся скрипки; смех перерос в истерические всхлипы и икоту – видимо, какая-то безумно смешная шутка довела женщину до полного исступления.

Чарли, по-прежнему с мешком на голове, мало что различал вокруг, пока его тащили по улице. Какой-то прохожий быстро перешел на другую сторону и отвел глаза. Из окна выглянула девочка-подросток, ахнула, подозвала подружку, спросила, что делать; подружка посоветовала звонить в полицию, и девочка позвонила, однако ее сочли телефонной хулиганкой и патруль не прислали. Впрочем, если бы и прислали, это вряд ли бы помогло.

За угол, в открытую дверь. Низкий гул голосов, воздух жарче и суше, нарастающая музыка… фолк-рок? Нет, если прислушаться, то за акустической гитарой можно разобрать ударные и клавишные:

– …я вверяю себя тебе, я вверяю себя тебе, ты мой творец…

Голоса стали громче, и музыка тоже, сквозь мешок забрезжил свет – непонятный, не от лампы, не от автомобильных фар. Чарли остановила чья-то рука, мешок сняли, и Чарли узрел

Смерть.

Нет – не Смерть.

Лицо у нее – белая кость, без глаз, без языка, широкая зубастая улыбка. На голове – небесно-голубой капюшон в обрамлении мелких белых цветов. Плечи и тело – всего-то четыре фута росту – окутаны голубой и розовой тканью и окольцованы пластмассовыми венками и леской, на которых висят клочки бумаги и денежные подношения, банкноты (песо) и фотографии близких: улыбающиеся дети, отсутствующие мужья, больные товарищи и жены машут с больничных коек. У ног создания – алтарь, уставленный свечами, пивными банками, текилой, блюдами с рисом и фасолью; в маленьких черных плошках тлеет фимиам, толстая сигарета с марихуаной наполняет помещение мягким серовато-зеленым дымом. В одной руке создание держит земной шар, пластмассовый, с дырочками от креплений; в другой – пистолет дулом в пол.

Раньше комната, видимо, была гостиной или кухней, ее расширили, выбив стену, и подперли провисший потолок лесами. Теперь зал вмещал около сорока человек; кто-то стоял на коленях, кто-то прижимал руки к груди. В углу сидели в инвалидных креслах две пожилые дамы и мужчина, место для них выбрали заботливо, и ничто не загораживало им статую. На полу у своих ног Чарли заметил лужицу крови. Сердце его подскочило к горлу да там и осталось – он увидел обезглавленную курицу, жизнь ее по каплям стекала в желтую миску у двери, через которую Чарли вошел. Одни люди держали свечи, другие довольствовались зажигалками, пламя мигало и потрескивало в такт дыханию молящихся, а те исступленно бормотали, возносили молитвы Госпоже ночи, Белой дочери, самой Санта Муэрте, да славится имя ее.

Чарли стоял впереди всех. Никто и не думал на него нападать, никто не обращал на него внимания. При желании он мог бы протянуть руку и просунуть палец в пустую глазницу идола. Похитители Чарли уже уходили, задержался лишь один, преклонил колени, перекрестился, поцеловал четки и поспешил за остальными. Музыка стала чуть другой, к прежнему гнусавому фолку добавился отчетливый ритм рока.

– …он один открывает школы, он один дает нам злато, он один, он один…

Чарли отважился повернуть голову, окинул взглядом молящихся.

Немощные старики кивают в такт песне, слышной только им; пятилетний ребенок играет распятием. Женщины – черные кожаные юбки туго обтягивают ягодицы, невесомые блузки нараспашку, яркая помада, маленькие сумочки; кое-кто из мужчин тоже в коктейльных платьях, из-за высоких каблуков икры непривычно напряжены, длинные завитые волосы собраны в высокую прическу. Вон раскачивается на каблуках таксист, а там – парочка музыкантов, глаза большие, зрачки еще больше. Несколько уличных мальчишек, белые жилетки, приспущенные джинсы, бедра наружу, лица привыкли к свирепому выражению, за поясом гордо торчит пистолет, знак принадлежности, знак власти, их единственная суть, глаза прикрыты, губы шепчут молитву. Горстка мусорщиков, и с ними их вечный спутник, зловоние; у двери – коленопреклоненный полицейский, оплакивает неведомые грехи, его успокаивающе поглаживает по плечу женщина.

Сюда, в этот храм во тьме, стекались дети ночи. Обездоленные люди; очень странные прихожане, отвергнутые кафедральными соборами и надменными епископами; любовники, скрывающие свою привязанность; ночные бабочки обоих полов; женщины, тянущие лямку на безымянной ниве; мужчины, на чьи молитвы не способно ответить ни одно другое божество. Все они шли сюда и преклоняли колени перед нею, единственной любящей их святой; перед той, которая звалась Миктлантекутли, Костлявой госпожой, Священной девой, Смертью в цветах.

Чарли вновь посмотрел на статую, и ему вдруг стало смешно, однако он слышал шепот молитв, летящих со всех сторон, и не смеялся.

Тут между Чарли и костлявой статуей шагнула женщина – пять футов в высоту и пара футов в ширину – со свирепым взглядом, в руках она держала окровавленный кухонный нож. Стоило ей заговорить, и зал враз умолк, многие встали на колени, приложили ладони сперва ко лбу, потом к сердцу.

– Радуйся, Мария, благодати полная. Господь с тобою. Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, ныне и в час смерти нашей, аминь.

– Аминь, – прошептал зал.

– Славься, Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша. К тебе взываем в изгнании, к тебе воздыхаем, стеная и плача в этой долине слез…

– Аминь.

– Душа Христова, освяти меня. Тело Христово, спаси меня. Кровь Христова, напои меня своим вином.

С этими словами женщина вынула из желтой миски куриную тушку, отшвырнула ее в сторону, точно использованную салфетку, одной рукой подняла миску и отпила. Затем протянула миску Чарли, и тот вдруг с ужасом понял, что больше рядом с женщиной никого нет. Только Чарли. Он помотал головой, женщина молча протянула миску вновь, обожгла его темными глазами. На ней не было ритуальных одежд – простая зеленая футболка, джинсы и шлепанцы. Чарли даже различил очертания мобильного телефона в кармане джинсов. Женщина настойчиво подтолкнула миску к Чарли, он покосился на окровавленный нож, взял миску, закрыл глаза и поднес ее к губам. Кровь еще не остыла, поэтому губы не ощутили ни тепла, ни холода – ничего; и лишь когда по языку скользнул тоненький ручеек, Чарли понял, что все-таки влил в себя несколько капель. Резко подкатила тошнота, он сунул миску назад женщине, чтобы скрыть рвотный позыв, отвел глаза. Рот наполнился горячей слюной, Чарли покатал ее между зубов, разбавляя кровь, встретил пристальный взгляд женщины – и глотнул.

Она удовлетворенно кивнула и отставила миску на пол.

– Diesirae, diesilla. – Женщина запела, и ее голос, сильный меццо-сопрано, поразил Чарли своей мощью. – Solvetsaecluminfavilla…[14]

Он так и стоял с окровавленными губами, боролся с умопомрачительным желанием вытереть их рукавом, слушал, и вдруг… Вдруг Чарли ощутил, как музыка входит в него, проникает в некий потаенный уголок, который уже давным-давно отгородился от остальных чувств, в тихий священный уголок, и оттуда что-то растет, подступает к самому горлу и нашептывает:

– Mors stupebit et natura… – Смерть сражена, и в природе волненье, всякую тварь теперь ждет пробужденье, вынесет скоро судья ей решенье…

Голос женщины заполнил Чарли целиком. Казалось, она поет лишь для него. Как жаль, что нельзя записать, нельзя удержать ее голос навеки… Нет, не жаль, наоборот, хорошо: пусть все останется между ними, этот удивительный миг, и волшебное песнопение святой, у которой вместо головы череп, песнопение молчаливому божеству, отверженной церкви, пастве во тьме, Чарли, Смерти.

Женщина пела, и Чарли захотелось подхватить, добавить гармонии, которая расцветала в душе в такт мелодии, и он стал петь мысленно. Интересно, слышит ли женщина, как это красиво? Наверное, слышит. Где, в каких еще церквях, поют такое?

– Judicandus homo reus… – Грешник, которого будут судить, так пощади его, Боже, милосердный Господи Иисусе, даруй им покой, аминь.

– Аминь.

Губы Чарли произнесли слово, но звука не вышло. Тут женщина вскинула нож и приставила его к горлу Чарли, в ямочку над самой грудиной, и от прикосновения окровавленного металла Чарли невольно съежился, и встретился глазами с женщиной, и не сумел их отвести.

Она перевела нож вниз, коснулась сердца Чарли, правой половины его груди, солнечного сплетения. Крест кровью.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа… – выдохнула женщина, после чего мягко положила руку Чарли на плечо и опустила его на колени.

Теперь он стоял, как и остальные, коленопреклоненный, и слушал – молитвы за пропавшего ребенка, проповедь о милосердии к ближнему. И песни: некоторые пела одна женщина, некоторые – весь зал.

– Сердце мое вознесется к Иисусу, – скрипел Чарли; нормальный голос пропал, язык не повиновался. – Душа моя голубкой воспарит…

Когда с молитвами было покончено, вперед вышли кающиеся и встали на колени возле Чарли, который теперь оказался в середине ряда. Женщина вынула пистолет из руки Санта Муэрте и, начиная с левого края шеренги, стала приставлять дуло к голове каждого и нажимать курок.

Пистолет вхолостую щелкал, Чарли вздрагивал, остальные не шевелились.

Женщина подошла к очередному грешнику, поднесла к его виску пистолет, нажала курок, и у Чарли на глазах выступили слезы, и он задышал часто-часто, и женщина шагнула к следующему человеку, нажала курок, и Чарли почудилось, будто святая пристально на него смотрит, будто глазницы у нее не пусты, а полны живой тьмы – живой, бурлящей тьмы, которая глядит ему прямо в душу, видит рождение и конец Чарли, знает точный день и точное место и смеется, потому что зрит то, чего Чарли знать не дано.

Женщина приставила пистолет к виску девушки, соседки Чарли, нажала курок, и девушка благодарно склонила голову и заплакала счастливыми слезами.

Женщина поднесла дуло к голове Чарли, помедлила. Затем произнесла по-английски – с сильным акцентом, но четко:

– И я взглянул, и вот конь бледный, и на нем всадник, имя которому Смерть, и ад следовал за ним[15].

Она спустила курок.

Потом несколько человек помогли Чарли встать. По щекам у него бежали слезы, хоть он и не понимал, почему. Его подвели к дверям, сунули в руки зеленый бельевой мешок на завязке. Прихожане потянулись из зала. Проходя мимо Чарли, они кивали, бормотали какие-то благодарственные слова и бросали в мешок замусоленные и перевязанные резинкой рулончики песо, пивные банки, текилу в бутылках, разнообразные часы: от ярко-розовых женских до водонепроницаемого титанового хронометра с запястья вооруженного мужчины. В мешок летели бутылки с водой, фотографии любимых, вырезки из старых газет и детская кукла; двое мужчин кинули пружинные ножи, а одна женщина – локон, завернутый в бумагу. Вскоре руки у Чарли заболели от тяжести даров, но он крепко держал мешок, пока последний прихожанин не ушел, дом не потемнел, и не осталась лишь женщина, которая вела молебен: она держала пакет с обезглавленной курицей и методично задувала свечи. Наконец они погасли, теперь тьму развеивал лишь огонек зажигалки в руках у женщины.

Стоя на крыльце, она долгим тяжелым взглядом изучала вестника, поворачивая голову то вправо, то влево. Щеки его были исполосованы слезами, губы запятнаны кровью, лицо испачкано смазкой и пылью от мешка, который надевали Чарли на голову. Слезы по-прежнему жгли глаза, он по-прежнему не понимал, почему, и прижимал к груди зеленый бельевой мешок, как мать прижимает новорожденное дитя.

Женщина все это рассмотрела и, похоже, одобрила. Она впервые улыбнулась и задула огонек. Затем трижды обмотала пакет с курицей вокруг запястья и бойко зашагала прочь.

Дома женщина ощипала курицу и пожарила ее с белой фасолью и кукурузными чипсами.

Чарли стоял в одиночестве – руки болели, колени ныли – и гадал, где бы тут найти такси.

Глава 94

– Что такое время?

– При определении понятия корпускулярно-волнового дуализма мы сплошь и рядом допускаем одну существенную ошибку…

– Положительное притягивает к себе отрицательное, но как? Только не надо мне втирать про электромагнетизм, что это вообще за хрень такая?

– Данная модель утверждает, что девяносто процентов массы во вселенной для нас невидимы.

– За персональной медициной – будущее, однако новые методики исследования ДНК, по-моему, только добавляют людям тревог о своем здоровье…

– Почему папа ушел?

– Так вы говорите, если человека не окрестить… а как же те, кто о христианстве сроду не слышал?

– Представьте лебедя, который вылетает сквозь ваш третий глаз…

– У меня есть подозрение, что, когда мы получим нужные инструменты для исследования, то обнаружим простое увеличение ядерной силы…

– Если Бог такой многомилостивый, почему он не помешал?

– Я его видел! Я видел атом! Он такой – фьють!

– В прошлом году у меня случился инфаркт, и я чуть не помер. В этом году я наконец-то помирился с сыном и переехал к нему поближе, в Португалию. Это ж уму непостижимо, черт возьми – чтобы вправить мне мозги, понадобилось тройное шунтирование и два часа реанимации!

– Зачем мы подпрыгиваем? Чтобы упасть. Однозначно и бесспорно, приятель, – чтобы упасть.

Глава 95

Молитва Нинье Бланка, Госпоже Смерти

Госпожа Смерть, десница Господня,

Повелительница семи ангелов,

Владычица четырех стихий,

Та, кому известны тайны сердца,

Ты лежала со мной в колыбели,

Перстом своим запечатывала уста мои,

Ты вела меня сквозь беды и опасности,

Вкладывала оружие в руки мои,

Нарекала меня мужчиной.

Владычица наша Смерть, госпожа в белых одеждах,

Госпожа серебряного меча,

Выдерни седые волосы с головы моей,

Бережно подними веки мои,

Пусти в грудь мою разбавленную кровь,

Все это принадлежит тебе, как было обещано.

Только храни дитя мое, пока храни.

Глава 96

Дорога на север.

Чарли бодрствует и знает, что путешествует по этой дороге в последний раз, и это хорошо, и он умиротворен.

Балтимор.

– Власть черным! – кричит женщина.

Чарли говорит:

– Простите, у меня…

– Власть черным! – рычит она и тычет мегафон прямо Чарли в ухо.

Он с трудом поспевает за манифестантами, их человек тридцать, женщина в середине – короткая футболка, джинсы в обтяжку, серьги-кольца и зеленые тени для век.

– Власть черным!

– Мэм, меня просили вручить вам…

– Плевать мне, что вас просили вручить! – вопит она в мегафон, и Чарли отшатывается. – Ничего мне от вас не нужно, белая шваль! Марш с дороги, марш с наших улиц! Власть черным!

В конечном итоге Чарли договаривается с гораздо более симпатичным мужчиной, тот идет чуть позади и обещает передать подарок по назначению. Это паяльник. Чарли не строит догадок, при чем тут паяльник.

– Видели манифестантов?

Белая женщина прижимает к себе кудрявую девочку с желтовато-коричневой кожей. Женщину успокаивают две участницы марша протеста – кожа темная, одежда яркая, лица виноватые.

– Я пристроилась к ним, хотела выразить солидарность, у меня дочь смешанных кровей, я хотела показать ей, что она принадлежит к обоим мирам, что все национальности равны, что вместе мы несем добро. А женщина – которая с рупором – ужасно на меня накричала и прогнала. Как же мне объяснить дочери, что род человеческий един, если люди ведут себя вот так?

В отдалении: барабанная дробь, усиленные мегафоном голоса.

Чарли обнял женщину, потом ребенка:

– Мир изменится. Вот увидите. Мир постоянно меняется.

Филадельфия. Мать утешает дочь-подростка, та рыдает.

– Я все умею, и на шпагат я отлично сажусь, и двойное сальто назад делаю, и поддержку тоже, и…

Она прерывает стенания и сморкается в мокрый платок.

– Солнышко, это просто состязание, ну не повезло сейчас, значит, в следующем году…

– Нет, мам! В следующем году я уже буду старая, и меня ни за что не примут, шанс был только в этом году!

Возле девочки лежат два больших синих помпона. Яркие рыжие волосы собраны в пучок на макушке, короткий ярко-розовый топ плотно облегает грудь и плоский живот.

– Виноваты ляжки. Я знаю – и ты знаешь! Ляжки у меня толстые, он примерно так и сказал, вот другие девчонки сделали операцию, и стало лучше, это видно, когда они вскидывают ногу, а я толстая. Ляжки толстые, попа толстая, но что же мне теперь делать? Я рождена для акробатики!

Мать вручает дочери очередной платок.

Чарли вручает ей стетоскоп.

Нью-Джерси.

– Делаем тысячекратное разведение, но такой раствор для нас все равно слишком концентрированный, поэтому разводим еще, эта вода помнит лекарственную траву, помнит целительную силу первоначального ингредиента и прекрасно помогает не только при расстройствах пищеварения, но и при раке толстой кишки…

Чарли все выслушал, а после занятия остался в клинике, где стены были увешаны коробочками с травой, изображениями человеческого тела, поделенного на энергетические зоны и чакры, и бог знает чем еще.

– Вы… вестник Смерти? Но я… я хорошо себя чувствую.

Чарли с улыбкой вручил женщине ее же визитку – изрядно попутешествовавшую, замусоленную и вот вернувшуюся к хозяйке.

– Что это? – спросила она, и пальцы ее, взявшие подарок, задрожали. – Что это?

Чарли вышел.

– Что это? – кричала она ему вслед, рот зиял черной пещерой. – Что это?!

В гостинице ждали двое полицейских.

Робинсон не вызвал у них ни малейшего интереса, зато у Чарли они потребовали паспорт, визу, маршрут поездки, названия забронированных гостиниц.

Один сказал:

– Мерзкое дело вы делаете. Нехорошее.

Чарли не ответил.

Второй заметил:

– Разговаривать с ним без толку. Он ведь не человек.

Чарли отвернулся, и в ту ночь даже обезболивающее не сумело унять пульсирующую боль в голове.

Поехали дальше на север.

Глава 97

Нью-Йорк подступал не спеша, проглядывал между небоскребами Нью-Джерси. Наконец город вырос на горизонте, окутанный дымом из труб и низким смогом.

Машину оставили на стоянке в аэропорту Ньюарка. Вылезли из нее и озадаченно уставились на заднее сиденье, на кресло-качалку Робинсона.

– Может, погрузить его в поезд? – неуверенно предложил Чарли.

Робинсон удостоил предложение сухим взглядом.

– Позвони брату, вдруг он?..

Робинсон помотал головой.

– Не бросишь ведь кресло в машине… – Чарли неопределенным жестом обвел асфальт, пропахший керосином.

– Спрошу в прокате авто, – решил Робинсон, – может, заберут.

Он зашагал в контору по прокату и вскоре вышел в сопровождении молодого человека в костюме. Они немного поспорили у машины, ласково и душевно, после чего молодой человек достал кресло и исчез с ним в конторе.

Теперь у Чарли и Робинсона остались лишь чемоданы.

Помолчали.

– Ну что, попробуем сесть в поезд, – сказал Чарли.

Робинсон подумал и пошел следом.

Поезд на Манхэттен гремел и скрипел. Чарли купил билет и Робинсону. Было бы невежливо бросить его в Ньюарке. Старые вагоны – вот-вот развалятся! – благополучно довезли путешественников до Пенсильванского вокзала, а там городской шум и бурный людской поток ошеломили Чарли, словно удар подушкой по лицу.

Робинсон глазел по сторонам, вытягивал шею, рассматривал крыши небоскребов; машины сигналили, такси гудели, люди проталкивались к метро. Чарли облегченно вздохнул – почувствовал себя чуть ближе к дому.

– Ну вот, – наконец объявил он. – Добрались.

– Похоже на то.

– Ты справишься?

– Да. – Робинсон тяжело выдохнул. – Да… новая жизнь. Новое… новое все, короче говоря. Я создам что-нибудь с нуля, да… Здесь хорошо начинать с нуля, ты в курсе?

– Мой номер у тебя есть. Если что…

– Спасибо, дружище, большое спасибо. Но если честно, у меня хорошее предчувствие… Ты когда-нибудь улавливал носом запах мечты? Знаю, это Нью-Йорк, Большое яблоко, тут все себя так ощущают, только я… я чую запах мечты. По-моему, твой начальник, он, по-моему, когда придет, то придет убить меня – прежнего, парня из Флориды: ну да, парень тот усердно работал, но он умрет, а я буду жить дальше, и это к лучшему, как по мне. Как по мне… к лучшему.

– Прощай, Робинсон, – сказал Чарли и протянул руку.

– Прощай, Чарли. Спасибо, что подвез.

Еще минута – и каждый пошел своей дорогой.

Встречи в Нью-Йорке.

Древний старик, голова набок, разговаривает при помощи аппарата.

– Мне предрекали смерть еще сорок лет назад, а я жил. Жил и жил, а теперь я наконец умру, но жизнью своей я доказал всем, как они ошибались.

Старик не испугается Смерти, когда Смерть придет. Старик с гордой улыбкой посмотрит в глаза запоздавшего друга.

Полицейский. Ходит туда-сюда, руку держит на пистолете.

– Я давно чувствовал, что он близок, давно чувствовал – вот он, мой конец, близко уже, все ближе, я знаю, я всегда знал…

Чарли вручает ему свечи-антистресс и набор для ароматерапии.

– Это что за фигня?

– В упаковке еще должен быть компакт-диск со звуками природы.

Полицейский выгоняет Чарли, нечего тут насмешничать.

Другой полицейский – смотрит очень долгим и очень тяжелым взглядом на Чарли, когда тот на метро возвращается в гостиницу.

Парень в черном костюме, идет по Тридцать третьей улице, знакомое лицо.

Чарли поел пиццы в Гарлеме вместе со старушкой.

– Все меняется, – сокрушенно вздыхала она. – Все меняется, теперь это называют облагораживанием запущенных районов, облагораживанием, в моем детстве было по-другому…

Чарли послушал джаз на Вашингтон-сквер.

– Впервые у нас… трубач из Кубы!..

Три часа на лавочке под сенью деревьев и под обстрелом голубиного помета пролетели быстро, Чарли слушал музыку и ничего не замечал.

Чарли пил коктейль и гадал, где сейчас Робинсон, раздумывал – может, позвонить?

Нет, не нужно, в конце концов решил Чарли. У Робинсона впереди неминуемая встреча, и Чарли не вправе вмешиваться.

В интернет-кафе на Сорок четвертой улице он набрал номер Эмми.

Первый раз не дозвонился.

Пришел вновь попозже, купил замороженный йогурт, набрал еще раз.

Услышав гудки, едва не зарыдал от облегчения.

– Чарли? – Голос усталый, в Англии ночь. – Чарли, ты где?

– В Нью-Йорке. Скоро прилечу домой, у меня билет на завтрашний самолет.

– Я соскучилась.

– И я соскучился… очень.

Соль на щеках так и норовит просочиться в разговор, да что ж такое? Не так уж долго Чарли отсутствовал, он всегда путешествовал один, почему же голос Эмми вдруг вызвал слезы, что, черт возьми, произошло?

– Как Америка?

– Хорошо. Утомительно. Хорошо.

– Познакомился с кем-нибудь интересным? Впрочем, об этом, наверное, нельзя рассказывать.

– Нет-нет, такое можно. У меня было много знакомств, люди разные, некоторые прямо замечательные, интересные очень, очень… добрые. Еще я навестил лидера ку-клукс-клана.

– Да ладно!

– Честное слово.

– Он умирает?

– Наверное, да.

– Я… сама не понимаю, что по этому поводу чувствую.

– Смерть всегда печальна, – произнес Чарли, не успев даже обдумать ответ. – Иногда печальна и жизнь.

– Чарли?

– А?

– Ты там как? Голос у тебя…

– Я просто устал. Безумно устал.

– Я знаю, какой у тебя голос, когда ты просто устал, а сейчас…

– Я в порядке. В полном порядке. Совсем скоро буду с тобой.

– Смотри мне.

– Я… я позвоню, когда вернусь.

– Хорошо. Сообщи, во сколько ты прилетаешь.

– Обязательно. Я люблю тебя. Пока.

– Пока. Я тоже тебя люблю.

Чарли не повесил трубку, и Эмми не повесила. Прошло пять секунд, десять… Не выдержав тишины, он отключился.

Чарли брел по Центральному парку, потому что парк был по пути.

На просторной лужайке шестьсот человек занимались йогой. Колонки, которые доносили до толпы указания тренера, были отлажены кое-как. Звук из первой колонки вылетал на микросекунду позже звука из второй, который вылетал на микросекунду позже звука из третьей; над лужайкой гудело неумолчное эхо и не давало ничего разобрать толком.

Чарли обогнул водоем, полюбовался отражением города.

На вершине холма, усеянного сухими поникшими деревьями, тренировался с боевым посохом мужчина в оранжевом одеянии – высокий, бледный, с бритой головой. Другой мужчина, загорелый и с накачанными руками, завороженно наблюдал, потом поднялся на холм и спросил, можно ли поучаствовать.

Высокий с покровительственной улыбкой сказал – конечно, отчего же нельзя, – и начал: захваты запястья, захваты руки, броски на землю, удары ногой, бросок от бедра, через плечо, на землю, выкручивание костей и мышц, тут загорелый закричал от боли, и его отпустили.

Он немедленно вскочил на ноги и воскликнул – просто обалденно, давайте повторим!

Они повторили.

В конце мужчина в оранжевом дал загорелому посох и велел:

– Перепрыгните.

– Э…

– Возьмите посох двумя руками и перепрыгните через него.

– Ой, я вряд ли…

– Если поверите, что вы можете, то получится.

Загорелый кивнул, набрал в грудь побольше воздуха, вытянул посох перед собой горизонтально. Изо всех сил подпрыгнул, подтянул колени к груди, рывком просунул посох под ягодицы, зацепился за него ногой и со стоном рухнул навзничь.

В полумиле оттуда рыцарь джедай неутомимо размахивал пластмассовым световым мечом, небольшая толпа безучастно наблюдала.

– Это боевое искусство, – ответил джедай на вопрос Чарли. – Я постигаю пути Силы.

– Вы… актер?

Джедай посмотрел снисходительно – разочарованный, уже заскучавший.

– Это боевое искусство, – повторил он. – Я постигаю пути Силы.

Телевизионная студия.

Яркие прожектора, досмотр в дверях – дальше с оружием нельзя. Три камеры, зрительские сиденья амфитеатром, длинный изогнутый стол, удобный диван для гостей, вода в бутылках и высокие прочные стаканы. Вдоль сцены – охранники; задний план составлен из силуэтов разных городов, неоновых, ослепительных.

Чарли увидел Патрика на миг раньше, чем Патрик увидел Чарли.

– Как ты здесь?..

– Меня пригласили, – ответил Патрик, чистенький, сияющий. – И я знаю ведущую.

– Знаешь?

– Да. Она брала у меня интервью несколько лет назад. О проекте, в котором я участвовал.

– Выходит, ты знаменитость.

– Эксперт, – поправил Патрик, сверкнув улыбкой. – Не знаменитость. Садись со мной.

Чарли сел, огни погасли.

Ведущая: ярко окрашенные волосы, ровные зубы, карие глаза, ослепительная улыбка, сплошное очарование и остроумие, из-под стола видны длинные стройные ноги; изюминка ведущей – открытые вопросы:

– Что же вы почувствовали?

Первый гость: известный спортсмен.

– Да, значит, хороший, значит, получился сезон, да, и если мы, значит, в следующем сезоне выступим лучше, то будет отлично.

Второй гость: мелкий политик.

– Школьные проблемы… позвольте мне закончить… я объясню вам школьную проблему, ее постоянно неправильно понимают, постоянно, вечно думают, вот я и объясню…

Третий и четвертый гости: кандидатка в сенаторы и ученый.

– Изменения климата – это шарлатанство, обман, – провозгласила кандидатка и насмешливо запрокинула голову. – Дешевый прием левых, ученые все путают, за последние несколько лет мир стал холоднее.

– Вообще-то, – пробормотал ученый, пятидесяти с небольшим, вежливый, плохо одетый, с лицом, лоснящимся от некачественного грима, – думаю, стоит напомнить, что…

– Знаете, в чем тут дело? В том, что остальной мир хочет помешать Америке достичь экономического могущества, и только-то, хочет помешать…

Голова… У Чарли заболела голова. Он подался вперед, прижал пальцы ко лбу, мечтая заглушить барабаны внутри черепа.

Тик-так тик-так…

– Если у вас есть доказательства…

– Доказательства! Не нужны мне доказательства, у меня есть глаза, есть здравый смысл, почему американцы перестали верить в себя, вот что мне интересно, почему они…

– Но если вы обратите внимание на данные…

– Ученые хотят затуманить наш взгляд, стараются запутать нас длинными терминами…

Тик-так тик-так…

– Уменьшение объема ледников…

– Даже если и так, даже если они и правда тают, ну и что! Я хочу выращивать виноград в Мэне, замечательная идея, по-моему, пусть зим будет поменьше, уж пожалуйста…

В краю льдов…

…в краю, где деревья не растут…

Чарли, видимо, охнул, потому что Патрик вдруг посмотрел на него и, подавшись вперед, зашептал в ухо – ты что, ты что?

Ученый пришел в возбуждение, занервничал.

– Не понимаю, как человек в здравом уме может заявлять…

– Послушайте, вы просто мужчина, я просто женщина, но я толкую о желаниях людей, а не о какой-то гипотетической модели, которую вы, ребята, и расшифровать-то нормально не способны. Хватит, прозрейте, снимите розовые очки…

Тик-так ТИК-ТАК ТИК-ТАК.

– Профессор Абсалонофтсен ушел во льды, нет, вы послушайте, он ушел во льды и не вернулся, и это…

– С какой стати я должна жертвовать привычным жизненным укладом? Зачем меня заставляют делать какой-то непонятный выбор? Я знаю, кто я, знаю, как я живу, осознаю свои ценности, а вы…

– Да вы дадите мне сказать?!

– …явились сюда диктовать мне, как жить? Нет уж, к черту такой подход, к черту, бред это все, глупости и…

– Дай сказать, женщина, идиотка ты безграмотная!

Ученый воскликнул это довольно громко, доведенный то ли до бешенства, то ли до слез.

Тишина.

Ведущая, которая пустила диалог на самотек – она любила пускать диалог на самотек и упиваться процессом, – деликатно кашлянула.

– Что ж, похоже, вам не помешает остыть и…

– Как он меня назвал? – прошептала кандидатка, глаза стали огромными, лицо побелело. – Вы слышали, что он сказал, вы слышали, я хочу извинений, я требую извинений, это же… Вы женоненавистник, вы ксенофоб? Вы слышали, как он…

Чарли вдруг осознал, что рядом с ним стоит охранник и что ассистентка с гарнитурой на голове поддерживает Чарли и ведет его к дверям. Патрик семенил следом. Комната за сценой, белый свет и диван; буфет, превращенный в склад медикаментов, какая прозорливость, подумал Чарли, какая удивительная предусмотрительность.

Его усадили на диван, ассистентка с наушниками сказала, что она умеет оказывать первую помощь, и спросила, не диабетик ли Чарли. Нет. Эпилептик? Нет. Боль в груди есть? Нет. Мигрени бывают?

…да. Наверное, дело в мигрени.

Ассистентка вздохнула с облегчением. Курсы первой помощи не углублялись дальше этих основных вопросов, и хорошо, что ответ, данный Чарли, не требовал каких-то особых действий со стороны ассистентки.

Чарли пил воду, Патрик сидел рядом.

– Ты заболел.

– Я… обычное переутомление.

– Чарли. Я видел тебя на леднике. Видел в Лагосе. И вижу сейчас. Что с тобой?

– Я… У меня звуки в голове… Я, бывает, иду и вдруг слышу… слышу людские голоса, и голоса мира, и… Со мной все нормально. Нормально. Спасибо, я тебе благодарен, благодарен за участие… Я в порядке.

– Не в порядке.

– В порядке.

– Я прилетел в Нью-Йорк не затем, чтобы увидеть твою смерть. Конца этого мира я не желаю.

– А какого желаешь? – вздохнул Чарли. – Смерть чьего мира ты прилетел смотреть? Какой мир ты строишь сегодня?

Патрик обдумал вопрос.

– По-моему… По-моему, я ищу мир без страха. По-моему, лед тает, и старое уступает дорогу новому, и в Америке спорят и орут друг на друга в телеэфире, а когда все это исчезнет, когда мир перевернется и мы построим нечто новое, оно будет… может, и не лучше… но, по-моему, честнее. Мы станем самими собой. Такими, как сейчас, только без притворства. Смерть говорил, некий мир гибнет… и вместе с ним гибнет некий жизненный уклад, образ жизни, и я полагаю, что, когда он погибнет окончательно, тогда возникнет новый мир, лучше. Знаю, ты не веришь, но мир будет лучше… Мне оказана честь наблюдать за его рождением.

Чарли покачал головой.

– Пора идти, – проворчал он. – Пора… у меня работа.

– Не глупи. Даже вестник Смерти нуждается в отдыхе.

– Нет, мне… Моя работа не просто работа, она… Она – мост, она – символ великодушия, она… Я пошел…

Он пошатнулся и едва не упал. Патрик подхватил Чарли под руку.

– Идиот чертов, – выругался Патрик. – Куда тебе нужно?

Он помог Чарли доковылять до гримерок за сценой. Проходы были забиты одеждой и реквизитом, кругом сновали деловитые люди с инструментами и рациями, все гудело и шумело, из студии долетали аплодисменты, приглушенные кирпичными стенами. Чарли спросил, где найти такого-то, объяснил цель своего визита и был направлен к двери.

Чарли постучал раз, другой.

Через минуту дверь распахнули.

На пороге стоял ученый: галстук с шеи сорван, лицо хмурое, бледное.

– Чего вам? – выплюнул ученый.

Повисшие плетью руки дрожали, колени выстукивали дробь, дышал он быстро и тяжело.

– Я вестник Смерти, – ответил Чарли и привалился к стене. Патрик наблюдал. – Меня послали вручить вам вот это…

Чарли показал маленькую картонную коробку. Ученый медленно взял ее трясущимися руками. Открыл.

Внутри лежал галстук, синий с лиловым. Ученый подцепил галстук пальцем, поднес к голой шее. Глаза ученого наполнились слезами, он поспешно сунул галстук в коробочку, захлопнул ее и прижал к груди.

– Я… – начал ученый и умолк, опустив голову, морщинистые щеки заблестели от влаги. – Я… Я жутко облажался, да?

Чарли не ответил.

Ученый вскинул голову, пристально вгляделся сперва в Чарли, затем в Патрика; по лицу последнего ничего не прочел и вновь посмотрел на Чарли, схватил его ладонь, стиснул и зашипел в ухо:

– Здравый смысл мертв. Здравый смысл мертв. Мы его убили, и он мертв.

С этими словами ученый отпустил Чарли и, прижав коробочку с галстуком к сердцу, отступил в гримерку и захлопнул дверь.

Патрик отвез Чарли в гостиницу.

Уже вечер? Надо же.

– Давай покажем тебя врачу, – предложил Патрик, когда Чарли вылезал из машины.

– Нет. Спасибо. Я хорошо себя чувствую.

– У тебя есть мой телефон.

– Спасибо. За… за помощь. Я тебе очень благодарен. Спасибо.

– Позвони мне. Обязательно позвони. И отдохни.

Патрик махнул водителю, поднял стекло, и машина укатила.

По шкале от одного до пяти…

Глупость какая.

По шкале от одного до пяти… хорошо спите?

Нет.

У вас хороший аппетит?

Нет.

Вам тоскливо днем?

Да.

Вы часто тревожитесь?

Да.

О чем?

О смерти.

О смерти?

Всего.

Что значит – всего?

Всего. Это конец чьего-то мира. Конец чьего-то мира.

Вы меня слушаете?

Вы слышите?

Вы видите?

Это конец всего мира.

Чарли, измученный, растрепанный. Он давно не брился – должно быть, не замечал щетины, не обращал на себя внимания. Чарли вставил магнитную карточку в дверь. Дверь открылась. Он шагнул в номер. Сунул карточку в держатель, включил электричество.

Возле кровати вспыхнули лампы, приглушили свечение города за тюлевыми занавесками. Посвистывал кондиционер, и от пересушенного воздуха у Чарли защипало глаза. В ванной он помочился, ополоснул лицо, посмотрел в зеркало, увидел в нем незнакомца. Пошел к кровати, упал прямо в одежде, подумал включить телевизор, не шелохнулся.

Не шелохнулся.

Не шелохнулся.

Голос с улицы, мешает. Чарли перелег на бок, протянул руку к телефону, нечаянно смахнул его на пол. Перекатился на живот, подполз к краю кровати, пошарил пальцами по ковру, нащупал телефон. В комнату постучали. С трубкой в руках он доковылял до двери, открыл.

В коридоре стояли трое. В белых рубашках, черных брюках и кожаных туфлях.

Один произнес:

– Мистер вестник Смерти?

Чарли ответил, прокричал, чуть ли не провизжал:

– Меня зовут…

Тот, который задал вопрос, воткнул шприц, тонкий и белый, Чарли в шею и подхватил его, когда тот упал.

Глава 98

– В квартире установлен «комендантский час», и, если я не вернусь к десяти вечера, то могу остаться на улице. Мне вот интересно: где тут забота о женской безопасности? Меня сажают в тюрьму и заявляют, будто это для моей же защиты?..

– Я всегда любил передачи Би-би-си, но туда теперь приглашают одних богачей да правых. Зрителям нужно предлагать разные экспертные мнения…

– Некоторым лучше умереть.

– О боже, такой ридикюльчик, волшебный просто, и я говорю – хочу, а она мне – зая, у тебя уже один есть, а я ей – ничего ты не понимаешь, ничегошеньки, именно этот нужен, не просто хочу – нужен…

– Люди тупые. Хочешь преуспеть в рекламном деле? Открою тебе секрет: люди тупые.

– Пузырь лопнет, вот увидишь, так всегда бывает.

– По-моему, Интернет не так уж и поменялся.

– Мне, пожалуйста, тонкацу в двойной острой панировке и еще…

– Видите ли, не все читатели сумеют понять книгу, и если вы немного ее подправите, то сильно облегчите им…

– Бум бах бум бах бум бах…

Тик-так тик-так…

– …восемьдесят процентов моего времени занимают ответы на мейлы, и я типа – да что за е-мое, и я их, в общем, теперь не читаю, у меня есть дела поинтересней, а народ типа – «я же присылал вам мейл», да е-мое…

– Если у вас есть свое мнение по предложенным вопросам, тогда, пожалуйста…

– Я ее бросил, потому что с ней я потерял себя.

/*оставьте свой комментарий*/

Глава 99

Встает солнце, и на Манхэттен приходит Смерть.

Смерть бывал здесь уже много, много раз.

В старые добрые времена он являлся в сопровождении своих братьев и сестер. Чума и Голод издавна питают слабость к многолюдным местам, а для Войны нет ничего слаще музыки марширующего оркестра.

– Пам-па-рам, трам-пам-пам! – улюлюкал Война, любуясь стройными рядами юношей с инструментами.

– Не позорься, – ворчала Чума, разминая ноющие кости.

Пусть играют, отвечал Смерть под шелест падающего серпантина. Пусть играют.

То было давно, с тех пор даже Голод научилась шагать в ногу со временем, теперь она заседает в совете директоров и произносит умные фразы:

– Вопрос не в количестве товара, а в методе сбыта.

Смерть тоже научился шагать в ногу со временем. Свидетельством тому – его выбор вестника. Когда-то – когда-то он предпочитал вестников, которые вселяли ужас в сердца людей, когда-то вестники были демагогами, они бесновались при виде восходящего солнца, расхаживали по вспаханным полям, покрытым коркой соли, и потрясали кулаками на ворон да на луну…

…а теперь…

Теперь Смерть приезжает на Манхэттен и селится в четырехзвездочном отеле неподалеку от Авеню Америки, и пробует бесплатную косметическую процедуру, маску для лица, спасибо – а кто бы не попробовал, получи он возможность?

Такие нынче времена?

В Гарлеме.

– Я знала, что ты придешь, – прошептала старушка. – Когда меня не станет, никто и не вспомнит, какой была эта улица раньше, до того, как мир изменился.

Я вспомню, отвечал Смерть, а веки старушки тяжелели, тяжелели. Я всегда помню.

В участке.

– Я его застрелил, – прошептал полицейский. – Я застрелил его. Перепугался до чертиков. Перепугался до чертиков, а он был мальчишка, и я его застрелил. Господи. О господи.

Он не просто застрелил – полицейский выпустил три пули мальчику в голову, пять пуль в грудь, затем вставил новую обойму и выстрелил еще трижды в грудь и дважды в ногу, и только тогда коллеги сумели его усмирить. Мальчик хотел достать из кармана удостоверение личности. Мальчик был пьян; он толком не понимал, что происходит.

Смерть обнимает рыдающую мать мальчика. Смерть шагает вместе с погребальной процессией – день ясный, небо чересчур голубое для детских похорон. Смерть сидит с полицейским, мир которого разваливается на части. Ты так долго жил в страхе, выдыхает он. Ты так сильно меня боялся, боялся всю жизнь. Теперь мы рядом, и бояться больше не нужно.

В доме для престарелых.

– Доктора говорили, что я встречу тебя еще в юности. Но они ошибались, а я жил. Не вылезал из этого кресла, сто лет не двигал руками, но жил. Я жил.

Смерть целует мужчину в лоб. Ты жил, отвечает Смерть. И ты был прекрасен.

В университете.

– Профессор, принесете ли вы извинения за сказанное на шоу, уйдете ли в отставку, что вы думаете по поводу судебного иска против…

Ученый захлопнул дверь, отсек гул голосов, привалился спиной к стене, судорожно дыша.

Смерть ждал в другом конце кабинета: одна нога свисала с письменного стола, другая упиралась в пол.

Какое-то время двое смотрели друг на друга, ученый и конец всего, потом профессор объявил:

– Здравый смысл мертв.

Смерть молча пожал плечами.

– Да были ли вообще такие времена, когда мы, люди, его ценили? Когда уважали логику, интеллект, здравый смысл, просвещение, развитие, всеобщее благо и… – Ученый подавился словами, глубоко вздохнул. – Я рос во времена открытий, дерзких стремлений и удивительных мечтаний; в моем детстве профессии ученого, врача, инженера были достойнейшим выбором. Мы ступили на Луну, и весь мир, точно единое существо, ахнул изумленно и радостно, мы вместе, у нас одна мечта, мечта о… или я все выдумал? Неужто на самом деле я жил в фантазии и видел лишь то, что хотел видеть? Неужто я наделил прошлое романтическим ореолом, а в действительности оно ничем не отличалось от настоящего? Неужто мы всегда были такими, а мои убеждения лишь облегчали мне жизнь? Я сделал мечту о здравом смысле своим божеством? Это правда?

Смерть не ответил.

Ученый подошел к нему, замер почти вплотную и заглянул Смерти в глаза. Увидел то, чего не смог вынести, вздрогнул, отвернулся.

Пальцы его что-то простучали по небольшой картонной коробке, стоящей на столе. Ученый помедлил, затем взял коробочку, открыл.

Внутри лежал кричащий сине-лиловый галстук.

Ученый повертел вещицу в руках и так, и эдак, пощупал ткань, полюбовался бликами. Потом медленно поднял воротник, накинул галстук на шею и стал завязывать.

Смерть наблюдал.

Когда узел был основательно затянут, ученый встал по стойке «смирно» – плечи назад, подбородок вперед – и произнес:

– Здравый смысл не мертв. Он жив, пока я за него сражаюсь.

Смерть с улыбкой соскользнул со стола и без единого слова вышел.

Еще один зов, и с делами будет покончено.

Он находит Робинсона на третий день – в саду скульптур возле кафедрального собора Иоанна Богослова.

Внутри собора – молитвы, записанные на карточках: «Молим о социальном равенстве. Молим о том, чтобы никого не судили по цвету кожи и по вероисповеданию. Молим об уважении ко всем, независимо от сексуальной ориентации»…

Горят свечи, генераторы тумана нагнетают под высокий-высокий потолок храма легкую дымку, и чудится, будто свет копьями пронзает небесный свод, а Робинсон сидит снаружи. Он пахнет потом и улицей, грязью и подворотнями. Пахнет тухлым сыром, и когда выходит из магазина, где просит попить и поесть, зловоние тянется за Робинсоном следом, точно хвост кометы.

За эти несколько дней борода у Робинсона отросла, а тело усохло, он сидит, подтянув колени к груди, и обнимает чемодан – чемодан потертый, и крышка вдавлена в том месте, которое служило Робинсону подушкой.

Смерть садится рядом, Робинсон поднимает голову – медленно, очень медленно – и наконец узнает соседа.

Обнажает в улыбке зубы, ноющие и покрытые налетом.

– Я все гадал, где тебя носит. Гадал, когда ты придешь.

Смерть молча поделился с ним орешками, Робинсон трясущимися руками высыпал из пакетика на грязную ладонь несколько штук и стал есть по одному орешку, перекатывая соленое угощение на языке, словно благословенное лекарство.

– Бизнес у брата прогорел. Уже несколько лет как, а он никому не сказал. Постыдился. И я ему про свою беду не сказал. Он наверняка понял, что мне тоже стыдно. Брат теперь на стройке. Строитель из него не ахти какой, но знакомые работенку подбрасывают – то там, то сям. Кто ж думал, что он прогорит, такое дело верное, мужчине всегда инструменты нужны, всегда, с ними он чувствует себя полезным, творит и… а, ладно. Все рухнуло. Я уже почти выплатил долги, во Флориде-то, на юге. Оставалось двадцать четыре тысячи долларов. Двадцать четыре тысячи! Пять лет назад было восемьдесят, если бы кредиторы чуток подождали, если бы дали мне отсрочку… но закладная не покрывала, и в общем… Банки не дают взаймы беднякам. Бедняки не такие надежные, как богачи, поэтому если бедняк получает кредит, то проценты – они выше ожидаемой прибыли, так что нового дела при таком раскладе не начнешь, вот и приходится идти к… другим. К тем, кто посговорчивей. Зря я это сделал, просто не знал иного способа выкрутиться и… а, ладно. Тебе ведь все это известно, да?

Смерть поделился с Робинсоном водой, смыть с языка соль. Робинсон схватил бутылку, нечаянно выпил много, чуть не подавился чистой прохладной жидкостью. Вытер губы тыльной стороной ладони, поерзал, развел плечи, вперил взгляд в небо.

– Как там Чарли? – не выдержал молчания Робинсон. – Чарли мне очень понравился, под конец.

Я уже давно о нем не слышал.

– Хороший парень.

Да. Хороший.

– Спасибо за то, что подвезли меня в Нью-Йорк. За то… Спасибо, что подвезли.

Пожалуйста.

– Я умру?

Нет. Сегодня – нет.

– Но… почему ты тогда пришел?

Смерть вздохнул, со скрипом повертел головой, прогоняя застарелую боль. Что тебе рассказывал Чарли?

– Что все умирают. Что все видят Смерть, а умение видеть – бесценно. – Робинсон еще подумал и добавил: – Что иногда ты приходишь не только за людьми, но и за идеями.

Молчание. Потом Смерть заговорил. Есть тут, в Америке, мечта. Чудесная мечта. Помню, когда я понял ее суть, то так восхитился, что чуть не заплакал, а меня нельзя обвинить в сентиментальности. Мечта гласит: если ты работаешь, если прилагаешь усилия, если веришь в себя, то достигнешь чего угодно. На пути к успеху нет преград, ничто не стоит между человеком и его стремлением.

В Джорджии я держал за руку умирающую пожилую женщину, а та сияла от гордости за внучку, которая изучает новые технологии и которая проживет совсем не такую жизнь, какую прожила бабушка, и станет совсем не тем, кем была бабушка, и она смеялась. Бабушка смеялась от счастья, даже когда сердце ее отмеряло последний удар. Вот она, мечта. Еще не известно, что выйдет из внучки, но мечта уже озаряет девочку сиянием. Другая женщина, из Северной Каролины, в одиночку сотворила свой мир и тем самым принесла благо всему миру, и когда она умирала, то говорила о будущем – ее жизнь уходила, а мысли были о будущем, только о будущем.

Сейчас я сижу рядом с мужчиной, который переживает последнюю свою жестокую бурю, мы встретимся с ним глазами, и он возрадуется всем своим прошлым делам, ибо то великие дела, и сам мужчина прекрасен. Все, кого я нынче касаюсь, все они прекрасны, и многих эта мечта возносила и озаряла светом. Восхитительная мечта. Мечта о свободе, а свобода, как и флаг, несет в себе множество значений. Мечта – в руках тех, кто покупает оружие в местном магазине; она – в глазах сёрфингистов, седлающих волны. Мечта – в молитвах прихожан вот этого собора; во взгляде ребенка, который учится читать; в шепоте отца, наблюдающего за возмужанием сына. Эта мечта достойна уважения и почестей. Самая подходящая мечта для живых.

Робинсон кивнул, стискивая чемодан, но в глаза Смерти не посмотрел.

– Мне некуда идти, – сообщил наконец Робинсон.

Я знаю.

– У меня ничего нет. Я без денег. Ни один банк на порог меня не пустит, у меня ни поручительств, ни медицинской страховки. Ночью какой-то тип меня обоссал, потому что я лежал в подворотне, а ему приспичило. Нассал на меня, будто я – пустое место, будто я…

Крыса?

Робинсон кивнул, не находя слов.

Смерть ждал, пока он придет в себя и заговорит вновь.

– Я верю в эту мечту, – прошептал Робинсон. – Верю. Я верю в потенциал каждого – и взрослого, и ребенка. Верю, что мы можем сотворить себя сами, что мир… мир лежит у наших ног, и что… что… – Он опять умолк. Посмотрел под ноги, в грязь.

Смерть его не торопил.

– Я… мне просто нужна поддержка, – наконец тихо произнес Робинсон. – Мне бы только… только кого-нибудь, кто в меня поверит, кто будет ждать. Ничего другого не прошу, лишь это, и тогда я воспряну. Клянусь, восстану из пепла, пусть только кто-нибудь в меня поверит!

Смерть улыбнулся, крепко сжал ему плечо. До свидания, Робинсон, сказал он и пошел прочь.

Он тоже вскочил – неловкий, взволнованный, вытянул вслед ему руку:

– Нет! Подожди! Пожалуйста, не бросай меня!

Смерть помотал головой – с легкой грустью, пожалуй, – однако не замедлил шага, не глянул назад.

Робинсон стоял один-одинешенек, Смерть удалялся, и весь мир обходил его стороной.

Глава 100

– Знаешь, что плохо у французов?..

– Знаешь, что плохо у евреев?..

– Ничего не имею против мусульман, просто…

– Ха, валлийцы! Вечное посмешище…

– 日本人, 他们不好人, 他们不好…

людилюдилюди

– Защитите русский народ!

– Сунниты не такие, как шииты, у них…

Тиктактиктак

– Сейчас часы показывают…

– Меня не гребет.

– Довериться немцу?!

людикрысыкрысылюди

– Если греки такие, то не видать им нормальной экономики.

– Сегодняшние националисты…

– Борцы за свободу!

людикрысыкрысыкрысыкрысы

– Мы хотим лишь безопасности.

– Мы хотим лишь мира.

– Мы хотим лишь еды.

КРЫСЫКРЫСЫКРЫСЫКРЫСЫ

– Мы хотим лишь привести своих детей в лучший мир.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Глава 101

Чарли очнулся в ящике, лежа на боку.

Колени у подбородка, одна рука зажата под телом, другая на груди, шея скрючена, ступни упираются в стенку. Чарли открыл глаза и увидел стенку, пошевелил коленями и ощутил стенку, сдвинул ноющую спину и стукнулся об стенку, открыл рот, чтобы закричать, но легкие вдруг сами исторгли какой-то звериный стон, сдавленный удушливый рык; Чарли надавил ладонями на стенки, покачал ящик из стороны в сторону – сейчас он упадет.

Не упал.

Чарли позвал на помощь. Никто не пришел.

Чарли попросил его выпустить. Никто не пришел.

Чарли немного поплакал, потом еще покричал, вновь поплакал. Никто не пришел.

Чарли горел, исходил потом, ловил ртом воздух – эмбрион в деревянной коробке – и думал: неужто Смерть явился, неужто наконец догнал своего вестника?

Чарли задыхался и понимал, что это означает: он умрет.

Не умирал.

Плакал.

Слез больше не было.

Никто не приходил.

Чарли ждал.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Ящик повалили на бок и покатили; голова Чарли билась о стенки; крышку сняли, внутрь хлынул яркий свет; Чарли подхватили под мышки, швырнули на землю. Он залебезил от облегчения и благодарности, но тут его дернули за руки и поставили на ноги. На голову надели мешок, руки сковали наручниками за спиной, залаяли-зарычали собаки, Чарли ощутил, как они льнут к ногам, и в ужасе закричал, а кровь уже бежала по венам, и пальцы ног оживали. Чарли споткнулся, упал, его толкнули на стул, ударили в голову – зачем? не было ведь повода, – усадили ровно, сорвали мешок; от света, ослепительно-белого, заболели глаза. В кругу света – лицо, толком не разглядеть, большое лицо, показалось Чарли, огромное лицо, оно ревет и брызжет слюной.

– Что такое Смерть?!

Задыхающийся, одурманенный, потерянный Чарли отпрянул от зловонно-мятного дыхания, от громкого голоса, режущего уши, от света и, смаргивая слезы, прошептал:

– Ч… что?

Рука – не того, кто стоял перед Чарли, – вновь отвесила ему затрещину, как щенку. Тот, кто стоял перед Чарли, ухватил его за подбородок, исполинские пальцы больно смяли кожу, проревел:

– ЧТО? ТАКОЕ? СМЕРТЬ?! – и тряхнул Чарли, точно светящуюся палочку.

– Я не понимаю вопроса!

Вновь затрещина, уже сильнее, Чарли завалился в сторону. Его подхватили.

– Ты попал, отсюда не выйти, понял, выхода отсюда нет, никто не спасет, никто не знает, где ты, так что отвечай, рассказывай, что такое Смерть.

– Смерть – это Смерть! Смерть – это Смерть, просто…

Больше никаких затрещин, теперь в дело пошел кулак. Чарли упал, его подняли, ударили, он вновь упал и был поднят. Зачем? Какой смысл? Оставили бы уже на полу.

– Почему Смерть? – прошипел большерукий, повернул голову Чарли, приблизил губы вплотную к его уху, зубы того и гляди вопьются в плоть. – Почему Смерть?

– Что – почему? Почему Смерть здесь? Смерть повсюду, Смерть ведь…

На этот раз Чарли после удара не подняли, оставили на полу, что вроде бы имело смысл, и стали пинать, что смысла не имело вовсе.

Чарли с надеждой подумал: если обвиться вокруг боли клубочком, тогда, может, и слышно ничего не будет. Он перекатился на колени, вжал в них голову, вывернул наружу ступни – вот бы через них выдавить из себя весь страх, всю муку.

Большерукий дернул Чарли за волосы:

– Что такое Смерть?

Удар.

– Что такое Смерть?

Удар.

– Что такое Смерть?

Удар.

К тому времени, как Чарли отключился, губы его так распухли, что он все равно не смог бы ответить.

Белая комната.

Чересчур белая, чересчур яркая.

Мягкие стены.

Забрезжил свет, вспыхнул, вместе с ним мозг разорвали сирены, рев, крики.

Затем исчезли.

Тишина.

Полная тишина.

Темнота, сплошная, ничто, в бескрайней пустоте не понять, где верх, где низ, где начало мира, а где конец.

Вновь свет.

И темнота.

Чарли долго лежал на полу, закрыв уши ладонями. Потом руки упали, и крики превратились просто в звук, без всякого смысла.

Чарли закрыл глаза, в темноте кто-то вошел в дверь, плеснул ему на голову ледяной воды, он попробовал уснуть с открытыми глазами, но не сумел.

Вечность.

Его вновь усадили на стул.

Большерукий круглолицый человек – Чарли решил назвать его Пузырем и даже похихикал над этим целую микросекунду – поостыл; он вальяжно сидел на стуле, обрамленный светом, и жевал жвачку.

– Что такое Смерть? – спросил Пузырь.

Чарли не ответил, кто-то его ударил. Необходимость в сильном битье отпала: малейший тычок пальцем – и Чарли рухнул бы на пол от мучительной боли.

– Что такое Смерть?

– Смерть – это… кончина.

Что-то жаркое и резкое – похоже, электрическое – обожгло поясницу. Запахло палеными волосками.

Пузырь опустился перед Чарли на корточки и, продолжая жевать, без особого интереса бросил:

– Что такое Смерть?

– Смерть – это… всадник Апокалипсиса… это…

Вновь боль.

Вновь клубочек, всхлипы, ожог.

Пузырь вынул изо рта жвачку, приклеил ее на стул, под сиденье.

– Что такое Смерть?

– Смерть – это… конец физиологических процессов. Активность мозга…

Жжение – горячее, невыносимое. Чарли решил считать очередной обморок благословением. Благословенным сном.

Другая комната.

Мешок с головы сняли. В комнате были книги, стол с мраморной столешницей и деревянными ножками в виде когтистых лап, держащих шар. Миска с зеленым салатом, белое вино в бокале, белый диван, заботливо укутанный синей полиэтиленовой пленкой. Чарли сидел на пленке. Видимо, чтобы не испачкать диван кровью.

На кушетке напротив восседал священник, скрестив руки на груди. Он был в черной рясе и жестком белом воротничке, да только стоило ли этому верить? Лицо священника показалось Чарли недобрым.

– Ваш начальник когда-нибудь рассказывал о рае?

Священник говорил с каким-то европейским акцентом – смутно знакомым, успокаивающим даже. Чарли недоуменно моргал в теплом свете низких ламп.

– Нет.

Из-за кровоточащих десен и разбитых губ ответ прозвучал невнятно.

– Рассказывал ли он о потустороннем мире?

– Нет.

– Вы верите в загробную жизнь?

– Нет.

– Отчего же?

– Я… я…

По какой-то непостижимой причине Чарли вдруг заплакал. Спрятал лицо в ладонях и по-детски зарыдал. Священник вздохнул, встал, оправил рясу, подошел к Чарли и очень нежно положил руку ему на голову.

– Ну-ну… Держитесь.

Слезы постепенно иссякли. Чарли с трудом подавил желание обнять священника за ногу, прижать к себе крепко-крепко и никогда не отпускать.

Священник вернулся на кушетку, смущенно кашлянул, закинул ногу на ногу и наконец произнес:

– Так отчего же вы не верите в загробную жизнь, Чарли?

– Я… не видел ни единого доказательства.

– Зато вы видели Смерть.

– Да. Только, по-моему… по-моему, не я один. Его многие видят.

– Но не многие получают от него зарплату и отчисления в пенсионный фонд, верно?

– Верно.

– Значит, в этой области вы – большой специалист?

– Я… я просто… Я просто предшествую.

– Да, я наслышан. Так ваше неверие зиждется лишь на недостатке доказательств? Или начальник вам что-нибудь говорил?

– Я иду к людям. Порой они продолжают жить, порой умирают. А… а порой умирает какая-нибудь идея, мечта, и… и приходит Смерть, и… иногда они напуганы, до того боятся, что… и я тогда думаю… а иногда не боятся вовсе, они готовы, а я иду первым, потому что…

– Чарли…

– Я иду, потому что…

– Чарли, сосредоточьтесь на вопросе.

– Я чествую живых! – выкрикнул Чарли и едва не соскользнул с укрытого полиэтиленом дивана, но успел за него ухватиться. – Я прихожу ради живых, разговариваю с живыми, я чествую живых я чествую жизнь я чествую жизнь я чествую то, что они живы чествую прежде чем они умрут увидеть смерть значит увидеть жизнь живую жизнь как вы мать вашу смеете…

Он упал, рухнул на толстый ковер и стащил за собой полиэтилен.

Священник вздохнул, наклонился, сложив пальцы домиком, и глянул на вестника Смерти.

– Дело в том, – прошелестел священник, – что вопросы эти заслуживают самого серьезного рассмотрения.

Чарли медленно поднял голову, посмотрел священнику в глаза и плюнул ему в лицо, кровью вперемешку со слюной. Священник вздрогнул, выпрямил спину, неспешно достал из рукава платок, вытер лицо, встал и кивнул кому-то позади Чарли.

– Зачем Смерть идет?

– Смерть всегда… приходит…

Боль.

Падение.

Пол был любимым местом Чарли. Ему нравился пол в этой комнате. Если Чарли падал, то свет переставал жечь глаза – хотя бы ненадолго.

Вверх, опять.

Опять.

– Зачем Смерть идет сюда?

– Смерть повсюду.

Боль. Падение.

Пол. Прекрасный, холодный пол.

Опять.

– Почему хорошие умирают?

– Случай.

Боль, острее и дольше; подобные ответы были мучителям особенно не по вкусу.

– Почему плохие живут?

– Не знаю.

В этот раз Чарли избили настолько сильно, что сперва позвали к нему доктора и только потом продолжили.

– Смерть – это судьба?

– Не знаю.

Боль. Падение. Опять.

– Бог существует?

– Не знаю.

Боль. Опять.

– Что такое Смерть?

– Не знаю.

– Почему люди смертны?

– Не знаю.

– Почему мы стареем и умираем? Человечество выживет? Человечество вымрет? Какая судьба ждет наших детей? Знает ли Смерть тайны мертвых?

Доктор успел остановить избиение до того, как из Чарли вышибли дух.

Белый пол в белой комнате.

Теперь в ней было еще и алое – кажется, он.

Доктор наложил притирание, Чарли это насмешило, смешное слово, притирание, смешное, смешные люди.

Он подумал об Эмми: она перепугается, сойдет с ума от тревоги: где же Чарли? Захотелось кричать, хотя жгло уже меньше.

Вошли люди.

Мешок на голову.

Понесли.

Втолкнули

на заднее сиденье машины.

Женщина в брючном костюме, на коленях – раскрытый портфель. Двигатель работал, машина стояла на парковке, пустой, кругом горели желтые неоновые лампы. Во время беседы женщина смотрела не на Чарли, а строго перед собой. Лицо ее походило на брусок мыла, в который воткнули два глаза и тонкий – тончайший – намек на губы.

Говорила она с британским акцентом, монотонно и ровно.

– Мистер вестник, мы готовимся к переговорам с вашим работодателем по поводу оказания определенных услуг. Учитывая нынешнюю геополитическую обстановку, мы налаживаем контакт со всеми всадниками Апокалипсиса, планируем обсудить взаимовыгодные условия. Как удобнее всего связаться со Смертью?

Чарли рассмеялся бы, но внутри него что-то лопнуло, и смеяться он не стал. Перевалил голову набок, к перекошенному плечу, пристально глянул на женщину.

– Сбросьте бомбу. Он придет.

– Мы уже сбрасываем бомбы, – спокойно ответила она. – Нам необходимо обсудить условия.

Чарли ухмыльнулся, окровавленные зубы, разбитые губы.

– Люди призывают Смерть. Призывают Смерть, призывают Войну. Барабанами и мечом призывают под свои знамена, требуют повиновения, и Смерть с Войной приходят на зов, но, будучи призваны, они не повинуются.

– Мистер вестник…

– Их призвали в окопы – мол, к Рождеству все кончится, – и сорок тысяч человек погибли за один-единственный день, представляете? Смерть с Войной призвали под Сталинград, Апокалипсис на эту землю, и те, кто их призвал, так гордились своими мощными машинами, так гордились – а потом сами взглянули в глаза высвобожденных чудовищ…

– Мистер вестник, я не о том спра…

– Смерть вас ждет, – прошипел Чарли. – Ждет в обнимку с ядерными боеголовками, в ореоле радиоактивного сияния. Он там, где тают льды; он в жерле вулкана. Он ждет постоянно. Вы просто не умеете видеть.

– Абсолютно непродуктивно, – проворчала женщина и махнула человеку за окном. – В современном мире так дела не делаются, а потому…

Его выволокли из машины, назад во мрак.

– Что такое Смерть?

Больше никаких избиений. Калечить было нечего.

Чарли заставляли сидеть на корточках и, если он падал, его подхватывали и тыкали в него чем-то горячим, потом и тычки перестали помогать, Чарли все падал, тогда перед ним сел Пузырь, скрестил ноги и, пережевывая жвачку, стал спрашивать.

– Что такое Смерть?

– Рак, и распад митохондрий, и…

– Что такое Смерть?

– Пьяный за рулем, человек с автоматом…

– Что такое Смерть?

– Грязная игла, белковая оболочка и РНК…

– Что такое Смерть?

– Недостойное решение, гибель очередного мира…

– Какой мир гибнет?

– Старый. Постоянно. Всегда гибнет. Перемены. Перемены и конец. Один угасает, другой – новый – вспыхивает, всегда, вечный переворот, никакой печали, вечная печаль. Печально умирать, печально жить, одни линчуют, другие умирают, все это печально, и мир вращается.

– Что такое Смерть?

– Наш образ жизни…

– Что такое Смерть?

– Свет и тьма; то, что мы бережем; то, от чего мы парим в небесах…

– Зачем Смерти ты?

Чарли открыл единственный целый глаз, посмотрел сквозь расплывчатый туман на Пузыря и впервые увидел у того в лице что-то… живое. Настоящий вопрос, заданный человеком, а не запрограммированным на одно и то же роботом.

– Я… мост…

– Это как?

– Я… заставляю увидеть.

– Поясни.

– Я устал, пожалуйста, я…

– Поясни! – Пузырь врезал ладонью по полу возле головы Чарли, тот вздрогнул.

– Я… Смерть приходит, и наступает развязка. Конец. Все останавливается. Ты знаешь Смерть, наблюдаешь его приближение всю жизнь, но не видишь, не представляешь, себя – не представляешь. Куришь по двадцать сигарет в день и понимаешь, что Смерть идет, он идет, идет, но ты куришь дальше, потому что жизнь, жизнь, жизнь. Строишь дом на склоне горы, прыгаешь без парашюта, говоришь «я могу умереть», но слова эти не имеют смысла. Смерть – не-бытие. Смерть не настоящий, пока не встретишься с ним взглядом. Я… мост. Я предшествую. Я – бытие. Я… делаю умирание настоящим. Никто не верит в Смерть, пока не посмотрит ему в глаза. Я – вера. Чтобы смысл возник, нужен кто-нибудь смертный. Я… бытие. Я живой.

– Ты чудовище.

Чарли потряс головой, прижал лоб к холодному, чудесному полу.

– Ты любишь сообщать людям, что они скоро умрут.

– Я люблю жизнь, – проскулил Чарли и вновь заплакал; он уже не пытался остановить слезы или понять, о чем они. – Я вижу жизнь, целый мир, он живой, такой живой, прошу отпустите меня прошу прошу я хочу жить пожалуйста…

– Что такое Смерть?! – взревел Пузырь, и Чарли съежился, вновь стал клубочком. – Говори! Говори, что такое Смерть, говори! – Пузырь тряс Чарли, голова его моталась на тоненькой шее. – Говори!

– Пожалуйста! – стенал Чарли. – Прошу прошу отпустите вы привлечете его сюда привлечете он придет такое уже бывало придет за вами прошу прошу жить я хочу жить вы хотите жить я люблю жизнь если видишь жизнь по-настоящему тогда видишь и смерть видишь жизнь видишь смерть видишь жизнь смерть жизнь смерть прошу отпустите прошу…

Пузырь отшвырнул Чарли, посмотрел в его благодарное лицо, плюнул в него и вышел.

Бизнесмен в костюме.

Бизнесмен достал желтый блокнот и ручку, послюнявил ее кончик и занес над бумагой.

– Мистер вестник, назовите дату вашего рождения.

Чарли назвал.

– Домашний адрес?

Он вновь ответил.

– Родители… отец умер?

Да, умер.

– Братьев-сестер нет?

Нет.

– Ваша сексуальная ориентация? Гетеро, гомо, би?..

Чарли не ответил.

– Это лишь для досье.

– У меня были девушки.

– А сейчас есть?

Он не ответил.

– Мистер вестник…

– Меня зовут Чарли.

– Да, конечно. Мистер вестник… чем скорее мы закончим, тем скорее я пойду домой. У моей дочери день рождения, не хочу опаздывать на праздник.

– Какой сегодня день?

– У вас есть девушка?

– Нет.

– Ну вот. Не сложно ведь. Дальше: почему Смерть выбрал вас?

– Не знаю.

– День рождения дочери, правда, очень спешу…

– Я прошел собеседование.

– Расскажите о нем.

Чарли рассказал.

– Другие претенденты были?

– Да.

– Однако Смерть выбрал вас?

– Да.

– Почему?

– Не знаю.

– Как по-вашему, почему он выбрал вас, а не кого-нибудь другого?

– Не знаю.

– Мистер вестник, вы устали, я вижу, но прошу вас сосредоточиться. Считаете ли вы, что у Смерти есть предубеждения против определенных национальностей?

– Нет.

– Тем не менее, уровень смертности в некоторых странах…

– Больницы. Врачи. Безопасность автомобилей. Законы об оружии. Благосостояние. Средняя продолжительность жизни…

– Хотите сказать, что смерть – лишь один из аспектов человеческой цивилизации?

– Да.

– Что мы сами ее порождаем – тем, как живем?

– Да.

– Если так, позвольте спросить: почему общество не становится лучше? Почему не становится лучше человечество? Если Смерть, как вы утверждаете, лишь составляющая человеческого развития, то разумно предположить, что человечество способно командовать Смертью, управлять им и тем самым формировать понятие смертности. Отчего же тогда Смерть не повинуется нашим приказам? Отчего он не довольствуется ролью, уж простите за выражение… мелкого примечания в законе о жизни?

люди люди крысы крысы люди крысы люди крысы

– Оттого, что… люди несовершенны.

– И оттого, что есть судьба?

– Да.

– И оттого, что порой отцы убивают своих и чужих детей, и жены стреляют в мужей, и самолеты падают с неба, и люди сбрасываются с мостов, да?

– Да.

– Почему?

– Я… я не…

– Почему они так поступают?

– Я… потому что такова жизнь, потому что так… так…

– Зачем нужен Смерть?

– Вы… вы сами знаете, все знаете все знаете ответ… зачем вы… я ничего не могу…

– Зачем нужен Смерть?

– Зачем нужна жизнь? Зачем рождение, зачем…

– Сосредоточьтесь, пожалуйста, мистер вестник. Вопрос звучит так: зачем нужен Смерть? Почему люди должны умирать?

– Потому что они стареют и…

– Зачем стареют? Где написано, что старение неминуемо? Зачем нужен Смерть? Разве Смерть – не враг человечества, не враг жизни? Разве вы служите не врагу че…

На этот раз Чарли хватило сил на недурственный бросок через стол и на то, чтобы хорошенько придушить бизнесмена до того, как вездесущие охранники не оттащили Чарли в сторону и не повалили его пинками на пол.

Глава 102

Тик-так тик-так тик-так тик-так

Чарли?

тик-так тик-так тик-так

Чарли?

Ты где?

Я тут.

Что ты делаешь?

Жду.

Кого?

Начальника. Он идет, идет. Поскорей бы. Он мне нужен.

Тик-так тик-так тик-так

Душ, чуть теплый.

Чистая одежда.

Доктор осмотрел Чарли.

Поставил капельницу.

Разрешил поспать в кровати.

Чарли решил – может, теперь отпустят.

На другой день его отвели назад в комнату, к стулу, к свету.

И начали по новой.

Что такое Смерть?

Что такое Смерть?

Зачем нужен Смерть?

Почему хорошие умирают?

Почему плохие живут?

Что там, по другую сторону жизни?

Можно ли со Смертью договориться?

Можно ли Смерть прогнать?

Почему жизнь должна заканчиваться Смертью?

Смерть – патриот?

Можем ли мы призвать Смерть?

Можем ли им управлять?

Что ты такое?

Зачем ты нужен?

Зачем нужен Смерть?

Почему мы умираем?

Почему мы не становимся лучше?

Почему люди порочны?

Почему жизнь конечна?

Почему люди себя убивают?

Почему радость исчезает?

Зачем мы приводим в этот мир детей?

Зачем нужна жизнь?

Что такое Смерть?

Пузырь сел на край стола и заявил:

– Давай между нами, пока запись приостановили. Как по мне, я зря трачу время. Ну нахрена это, а? Какой-то мужик из какого-то кабинета попросил меня задать вопросы, а я ему – без проблем, задам ваши конченые вопросы, а толку-то? Я знаю, что такое Смерть, и ты знаешь. Я его видел в Кабуле, видел, когда умирал мой отец. Я видел Смерть, а Смерть видел меня, и не о чем тут рассуждать. Смерть – то же самое, что солнце, что небо, Смерть – то, что бывает в конце, и все дела, но вот же зараза. Сидим мы тут с тобой вдвоем, и пока ты, вестник долбаной Смерти, не родишь что-нибудь получше, мы так и будем крутить эту карусель.

Чарли подумал, что он, пожалуй, недооценил Пузыря и что тот на самом деле славный малый.

Как-то Чарли проснулся в объятиях женщины. Он принял ее за галлюцинацию. Женщина прижималась к нему все теснее, гладила по волосам, целовала в шею и приговаривала – вот так, хорошо, все с тобой будет хорошо. Потом она ласково отстранила Чарли – лишь капельку, не размыкая объятий, – и позволила себя рассмотреть.

Какое-то время он ей верил и все думал – до чего фантастический сон, – но тут женщина прошептала:

– Смерть – это Бог?

Тогда Чарли сомкнул глаза, сомкнул губы и не произнес ни слова.

Потом он лежал на полу, разглядывал выбитый зуб. Пузырь спросил: «Что такое Смерть?», и Чарли закричал, завизжал, брызгая кровью изо рта Пузырю в лицо.

– Он – это ты! Он – это ты, он – это я, он – это мы все, Смерть в каждом из нас в каждом человеке который убивал в каждом ребенке который рождался он это мы он человечество он в каждой секунде каждых часов он в каждом атоме во вселенной он это ты!!! Ты – Смерть, ты – Смерть, и я тоже, ты убиваешь, и я убиваю, и мир меняется, и мы все умираем, все умираем и бежим от этого, ты бьешь меня, потому что тебе страшно до чертиков, так бей же! Бей! Лупи меня, мать твою, потому что ты не понимаешь, потому что ты не поймешь, поэтому давай бей! Бей, если это прогонит твой страх, лупи меня! Бей, потому что ты всю свою долбаную жизнь знал, что такое Смерть, но у тебя никогда не хватало мужества увидеть!

Чарли упал навзничь, воздуха в груди не осталось, и Пузырь довольно долго стоял молча – жевал, стрелял глазами в сторону невидимого наблюдателя. Затем, по незаметному для Чарли сигналу, Пузырь поднял вестника, усадил на стул, будто тряпичную куклу, и предложил:

– Жвачку будешь?

Чарли помотал головой.

– К тебе тут скоро люди придут, поговорить. – Пузырь двинул к дверям.

Чарли чуть повернулся, пытаясь разглядеть Пузыря против света.

– Ты его уже видишь? – прошептал Чарли, не утирая бегущей по подбородку крови. – Видишь? Слышишь его поступь? Ты видишь?

Пузырь вытаращил на Чарли глаза и, похоже, вздрогнул.

Вошли двое мужчин и женщина. Один говорил с восточноазиатским акцентом, остальные – с французским.

Разложили на столе бумаге.

– Если вы подпишете вот здесь… У вас есть влажные салфетки, а то у него кровь… Спасибо. Итак, поставьте подпись здесь, и еще здесь, и… Да, ничего страшного, не переживайте, сойдет. Дальше: вам нужно в туалет? Нет? Точно? Можно еще влажных салфеток, он немного… Спасибо. Нет аллергии на гипс? А на латекс? Хорошо. Что ж, большое спасибо, на этом, пожалуй, все… Удачи.

Они ушли.

Мужчина в белой рубашке, забрызганной кровью Чарли, погасил прожектор, который бил в глаза, и включил верхние флуоресцентные лампы. От неожиданной перемены освещения Чарли съежился, потом разглядел, что комната маленькая – намного меньше, чем он представлял, – а над дверью висит знак «Запасной выход». Мужчина со смущенной улыбкой протянул полиэтиленовый пакет с белым комочком внутри. До Чарли дошло не сразу.

– Ваш зуб, – с той же неловкой улыбкой пояснил мужчина. – Говорят, если держать его в молоке, он лучше сохранится.

Потом на голову Чарли натянули мешок – похоже, в последний раз.

Глава 103

– Наш мир, я озираюсь и вижу столько любви…

– Мы маловеры, но у нас нет необходимости высмеивать глубокие убеждения других.

– Я не вправе высказывать мнение о чьей-то сексуальной жизни.

– Все мы дети этого мира, все до единого.

– Мы возведем новый Иерусалим.

– Брак – не единственная возможность. Когда меня переполняет любовь, я выплескиваю ее на себя, на вас, на каждого человека…

– Исследования дарят нам столько же знаний о себе, сколько и вселенная…

– Пришло время перемен.

– Красота обладает ценностью; красота воплощает в себе человечность.

– Это начало новой жизни.

– Мы уже многого достигли, очень многого.

Глава 104

Чарли

открыл глаза.

Он лежал на обочине дороги.

Это было хорошо.

Чарли теперь любил на чем-нибудь лежать.

Стрекотали насекомые.

Он вдохнул запах прелой листвы.

Увидел темноту.

Ощутил асфальт.

Прохладный ночной ветерок шелестел листвой.

Чарли решил перекатиться на бок.

Передумал.

Неподалеку просвистела машина, замедлила ход – похоже, у дорожного ответвления, – повернула и помчала дальше.

Чарли

ждал.

Еще одна машина. Ослепительный свет фар, машина тормозит, останавливается, мотор не глушат, открывается дверь, хлопает, шаги, женский голос, и другой голос:

– Господи, он живой? Вы живы, мужчина?.. Он умер?..

Не умер, слава богу, господи, звони в «Скорую», набирай девять-один-один, господи, так, дай я взгляну, не двигай его, вдруг шея сломана, мистер, мистер, вы можете?..

Чарли закрыл глаза, улыбаясь темноте.

Больничная палата.

Когда Чарли смог говорить, то назвал номер Милтон-Кинс – кое-как промычал его разбитыми губами.

Чарли дали воды, потихоньку, маленькими глоточкам.

Когда он смог говорить вновь, то попросил телефон, и одна из нашедших Чарли студенток предложила свой, а Чарли сказал, что звонок международный, и будет дорого, но девушка затрясла головой и твердо заявила:

– Если дома вас любят и ждут, вы должны позвонить и успокоить.

Чарли набрал Эмми.

Гудки шли, и шли, и шли, никто не отвечал.

Он попробовал еще раз.

Нет ответа.

Чарли, весь дрожа, вернул телефон спасительнице.

– Позвоните чуть позже, – ободрила она. – Обязательно позвоните.

Чарли кивнул и закрыл глаза, чтобы поспать, и вспомнил о другом номере, и попросил набрать его.

Патрик прибыл на следующее утро, в девять. До его приезда спасительницы наотрез отказались покидать Чарли.

– Мистер, вы попали в беду, а мы людей в беде не бросаем, в наших краях так не принято.

Патрик принес цветы.

– Боже, – выдохнул он на пороге палаты. – Тебя поезд переехал?

– Похитили, – ответил Чарли. – Меня похитили.

– Кто, ты знаешь?

– Нет.

– Что говорят врачи?

– Я поправлюсь. Убить меня не хотели.

– А выглядит, будто хотели. Боже мой, – пробормотал Патрик и неловко присел на стул у кровати. – Я ведь просил тебя не усердствовать.

– Еще ты просил позвонить.

– Да, я рад, что ты внял просьбе. Слушай, если не считать… ну, сам понимаешь… – длинный взмах руки, охватывающий забинтованное тело Чарли, – ты как? Палата, тебе тут?.. – Пожатие плеча.

– Милтон-Кинс все устроил.

– Хорошо, что Милтон-Кинс хоть чем-то помог. Долго тебя здесь продержат?

– Обещали выписать сегодня.

– Да ладно!

– Врачи говорят, похитители хотели сделать больно, а не искалечить.

– Тебя… – Патрик медленно втянул губы, подыскивая тактичную формулировку, и, не найдя, выпалил: – пытали? Да? Из-за работы?

– Вот я и подумал: может, ты меня подвезешь?

Патрик подвез.

Причем, как ни странно, на наемном универсале без водителя и без кондиционера. За рулем Патрик сидел сам, стекла в машине были опущены. Чарли включил радио, нашел какую-то классику, без слов, расслабленно откинул голову на спинку сиденья и подставил лицо солнцу, пляшущему в кронах деревьев.

– Чего от тебя хотели? – наконец спросил Патрик, когда они катили к мосту Мэдисон-авеню.

– Я толком не понял.

– Тебя что, ни о чем не спрашивали? Мочили тебя и ни о чем?..

– Они хотели знать, что такое Смерть.

– Серьезно?

– Да.

– Глупый вопрос. Чокнутые, что ли?

– Вовсе не глупый.

– Да глупый же.

– Нет.

– Тебе виднее, ты у нас спец.

Поехали молча.

Музыка. Адажио для струнных, Самюэл Барбер. У каждой нации, говорил дирижер, есть свое произведение, которым она чтит память хорошего человека. У нас – вот это. Слушайте.

Чарли слушал. Может, и Патрик тоже; Чарли не знал.

Ветер из окна, запахи шоссе, плотный поток машин, рев грузовиков, солнце над головой.

Наконец Чарли спросил:

– Что такое Смерть?

Патрик забормотал – не зацикливайся, не думай, сейчас уже не важно…

Однако Чарли перебил и повторил:

– Что такое Смерть? Вопрос старый, как мир; наверное, первый в мире вопрос. Мертвые не могут рассказать, у них нет речи. Единственная гарантированная нам часть жизни – та, которую мы не в силах описать, проконтролировать и подчинить. Смерть приходит, а мы… а нам безумно страшно. Так страшно, что мы не смотрим. Так страшно, что мы не понимаем. Думаем, будто знаем, думаем, будто мы готовы, но нет. Подобно человеку, привязанному к железнодорожным путям, мы видим приближение смерти, всю жизнь видим приближение смерти – и не можем дать ей определение, хотя точно знаем, что это за пятно света на нас наступает. Чтобы видеть жизнь, чтобы чествовать жизнь, нужно знать: однажды она закончится, так было не раз, и вновь наступит жизнь, все меняется, перемены есть смерть. До чего глубокие слова, слишком глубокие для понимания, бездонные и страшные, поэтому мы задаем вопрос… пожалуй, самый человеческий вопрос за всю историю человечества. Вопрос, ответить на который может каждый, но никто никогда не ответит.

Патрик обдумал услышанное, держась в центральном ряду дороги. Потом выдал:

– Все равно глупость. Зачем из-за такого превращать тебя в отбивную? Оно того не стоит.

– Я рад, что ты приехал.

– Я и сам рад. Знаешь… может, это было моим предназначением.

– Предназначением?

– Ты веришь в Бога?

– Об этом похитители тоже спрашивали.

– Прости, я…

– Нет, в Бога я не верю.

– Смотри: мир… точнее… некий мир встречает свой конец, и меня зовут в свидетели, так? Меня зовут в свидетели, потому что я – часть этого конца. Мои поступки… Я – это перемены. Я – будущее, и тогда, по логике, я должен увидеть и прошлое, так? Ты согласен?

Чарли закрыл глаза, прижал голову к стеклу:

– Пожалуй.

– Похитители… Ты действительно не знаешь, кто они?

Чарли не ответил.

– Это тоже мир. – Патрик закивал собственным мыслям. – Может, для того я и здесь – чтобы все увидеть. Чтобы помочь… тебе. Знаешь, в моем мире влиятельным людям такое сошло бы с рук.

Дорога была длинной и бежала до самого горизонта.

Часть IX. Музыка

Глава 105

Гостиница на Манхэттене.

Чарли позвонил Эмми, она не ответила.

Он залез в горячую ванну, и по воде поплыли капли-бусинки запекшейся крови.

Позвонил Эмми: нет ответа.

Позвонил в Милтон-Кинс.

Нет ответа.

Чарли похромал в аптеку за обезболивающими. В самой маленькой бутылочке было пятьдесят таблеток, в самой большой – двести.

Он купил пятьдесят.

У прилавка – мать и дочь, спорят.

– Восьмой размер, вот залог успеха, в агентстве хотят восьмой размер, и ты должна…

– Мам, я устала, меня от всего уже тошнит, хватит лепить из меня…

– Хочешь прозябать в нищете? Хочешь быть никем? Господь наделил тебя красивой внешностью, милочка, используй ее. Пей таблетки и…

Чарли поковылял прочь.

Улица.

Шум.

Господи, пожалуйста, пусть умолкнет пусть умолкнет шум…

– …ну зачем толстухи напяливают обтягивающую одежду, смотреть противно…

– Полный отстой.

– Послушай, работает она хорошо, но хиджаб…

– …упали на пять пунктов, однако мы сорвем куш, когда откроют торги в Токио, вот увидите…

– Нет! Передайте ему, я забираю деньги, забираю и… передайте, черт возьми!

– Ох, не дружил бы ты с этими ребятами…

– Господи, в нашем районе дела и впрямь плохи, раз уже бомжи на улице появились…

– Такси!

– Он, мол, не христианин! И это заявляет папа римский! Да кто он такой…

– Я не смотрю новости. Они меня угнетают. Там одни…

КРЫСЫ КРЫСЫ КРЫСЫ КРЫСЫ

Боль нахлынула так остро, что Чарли едва не упал, ухватился за стену, тяжело задышал. Люди текли мимо. Парочка замедлила шаг, глянула; одна женщина остановилась – филиппинка в ярко-зеленой футболке и спортивных леггинсах.

– Мистер? Вам плохо?

Он очумело помотал головой и захромал дальше.

Пусть умолкнет, прошу, прошу, пусть умолкнет, очень уж…

Вестибюль гостиницы.

– Чаевые теперь прямо-таки грабительские…

– Да, но на простынях была метка…

– Ездить каждый день из Хобокена…

– …с ними на ужин, а они просто невыносимы…

– Я заказывал три больших!

– Женщины, которые стригутся коротко, специально себя уродуют, будто кому-то что-то доказать хотят…

– Впустишь непонятно кого в дом – и пострадаешь от собственного великодушия…

– Да он ни капли не старается!

Чарли добрел до лифта – в голове стучит, в теле жар.

Нужный этаж

Шаг шаг шаг

тик-так тик-так

дверь. Открыть. Электричество.

щелк

Одни и те же гостиничные номера, одни и те же повсюду, одно и то же в любой точке мира

прилеты, вылеты, прилеты, вылеты фьють самолет набирает высоту и садится где-то в точно таком же где-то в новом где-то в другом где-то с кучей людей которые всего лишь

люди люди люди

Вопли телевизора за стеной, прошу, господи, прошу, господи, пусть умолкнет…

– Объем ваших инвестиций может как упасть, так и взлететь…

– Возьмите кредит до зарплаты!

– С новой тряпкой из микрофибры кухню убирать легко и весело!

– Да разве он американец? Его отец родился то ли в Кении, то ли еще где…

Чарли смочил лицо холодной водой, упал на пол в ванной да так и остался лежать на спине, потому что пол был холодный, холодный пол холодил тело.

Чарли лежал.

Сердце стучало.

Ту-дум ту-дум ту-дум.

Время шло.

Тик-так, тик-так.

Мир вращался.

Чарли лежал.

Неподвижно.

Где-то за окнами был город. Мир гудел и рокотал, и музыка играла, и малыши рождались, а старики умирали, и не старики тоже умирали, и падали бомбы, и взметалась пыль, и лед трещал, и дома падали, и мир

менялся менялся менялся вновь

тик-так тик-так

А Чарли лежал на полу.

Тик-так. Тик-так.

Один из нас приходит скорбеть, другой – праздновать. По-моему, дело обстоит именно так. Потому-то я и получаю приглашения.

Чарли?

Я гулял по льду, мальчишкой приходил сюда и бродил по льду, вместе с твоей мамой, и видел столько жизни, даже в самых непригодных для жизни местах; видел жизнь, которая порождает жизнь, порождающую жизнь, которая…

Чар-ли…

Это мой город, моя страна, мой дом, это моя жизнь, мое сражение, моя война. Моя война за право называться личностью, человеком, это мое человеческое тело, моя человеческая жизнь, мое все, это…

ЧАРЛИ!

Однажды мы возведем Иерусалим.

Что-то лежит в кармане.

Этот факт доходил до Чарли постепенно, по мере того как острая боль уступала место ноющей, фоновой.

Небольшая баночка, Чарли подтолкнул ее пальцами, и она свободно покатилась. Он поймал ее, не дав скользнуть в угол. Поднес к глазам.

Пятьдесят таблеток болеутоляющего, в белой пластмассовой баночке.

Чарли смотрел на нее долго-долго.

Потом очень медленно приподнялся, встал на колени.

Снял крышку, отсчитал десять таблеток, выложил в ряд на краю умывальника.

Уставился на них.

Отсчитал еще восемь, выстроил над десятью, получил основание пирамиды.

Места для шести следующих сверху не хватило, поэтому Чарли разместил восемь штук внизу, под десятью, и превратил пирамиду в зачаток алмаза.

Замер.

Внимательно посмотрел.

Посчитал.

Тик-так тик-так.

Вернул крышку на баночку, отставил в сторону, большим и указательным пальцами аккуратно вынул первую таблетку из среднего ряда – того, где было десять штук, – поднес ее ко рту.

В двери постучали.

Тук-тук-тук.

Чарли застыл, подождал, пока уйдут.

Тук-тук-тук.

И вновь, когда он не пошевелился: тук-тук-тук.

Чарли медленно вернул таблетку на умывальник, с трудом встал и, не снимая цепочки, приоткрыл дверь. И тут же вздрогнул – боль, иглы, падения; воспоминание было настолько ярким, так вгрызлось в плоть, что он будто пережил все заново.

За дверью – глаз, карий, почти черный, краешек бледной кожи. В первое мгновенье Чарли принял гостя за Патрика – такими знакомыми показались черты лица, покрой костюма, фигура.

Чарли глянул еще раз и понял, что перед ним не Патрик. Совсем не Патрик.

Здравствуй, Чарли, сказал Смерть. Можно войти?

Глава 106

Смерть сидел на краешке кровати.

Чарли изучал свои руки. Смерть с любопытством рассматривал комнату, словно никогда прежде не бывал в гостиницах.

Довольно долго никто не заговаривал, наконец Смерть завершил осмотр, взглянул на Чарли, подался к нему, едва не задев локтем, и заявил: полагаю, нам не мешало бы поболтать.

Чарли не пошевелился, не оторвал взгляд от пола.

Мы просрочили ежегодную аттестацию, рассеянно продолжил Смерть, возвращаясь к созерцанию комнаты. А еще вышло новое предписание, по нему время, проведенное в дороге, считается рабочим, поэтому в Милтон-Кинс обдумывают, какие изменения внести в твой контракт, и хотят с тобой побеседовать.

Молчание.

Ну что, вновь заговорил Смерть, посмотрев на опухшее, в кровоподтеках, лицо Чарли. Как тебе работается?

Чарли медленно поднял голову и встретил взгляд Смерти.

– Честно говоря, есть некоторые трудности.

Смерть понимающе кивнул и похлопал Чарли по плечу. Похищение и пытки, верно? Давненько такого не случалось, но все же бывает.

– Вы их убьете? – спросил Чарли.

Убью? Кого?

– Тех, кто сотворил со мной такое.

Чарли, сокрушенно произнес Смерть, я не убиваю. Я просто… являюсь к началу действа.

– Но… в Беларуси…

Согласен, порой я бываю вспыльчив, и я не жалую… грубость, особенно в отношении своего посланника. К тому же господа из Беларуси пытались мною манипулировать. Неужто они не читали «Франкенштейна»? Не ходили в кинотеатр? Не знали, чем оборачивается подобное поведение? Впрочем, на твой вопрос я отвечу «нет». Едва ли твоих мучителей ждут какие-либо… очевидные последствия. Возможно, умрет дочь. Праздник в честь дня ее рождения, вероятно, был последним, однако люди эти будут жить, потому что, видишь ли… таков наш мир. Так он сегодня устроен. Я не правосудие, Чарли. Я не логика и не закон, я не уравниваю чаши весов. Знаешь, меня как-то назвали непостоянным, и я ответил: «Сейчас я вам покажу непостоянство», а потом взял да и передумал!

Смерть хохотнул, скосил глаза на Чарли – смеется ли тот, – увидел, что нет, и тут же стал серьезным.

Ну да ладно, продолжил Смерть и поерзал на краешке кровати. Ты хочешь, чтобы они страдали?

– Нет, – задумчиво ответил Чарли и удивился собственным словам. – Нет, не хочу.

Хорошо! Это хорошо. Знаешь, вот такое отношение и делает тебя замечательным вестником. Очень важно понимать ценность и смысл происходящего. За бахвальством и угрозами важно распознавать человека. В прошлом на меня, бывало, работали люди, которые видели лишь трупы, говорящие трупы; такие вестники не оправдывали моих надежд, не проявляли великодушия и вдумчивости – ни в словах, ни в делах. А вот ты…

Чарли обхватил голову руками, впился пальцами в кожу, будто мечтая прорвать плоть, обнажить череп. Смерть в удивлении умолк, пристально вгляделся. Чарли? Что с тобой?

Тот помотал головой, не находя слов.

Чарли, Чарли, укорил Смерть и погладил вестника по спине. Ох, Чарли, так не пойдет! Ну-ка, поговори со мной.

– Я… не могу, – прошептал Чарли. – Не могу. Того, что вы описываете… не могу. Я ездил по свету и видел… гибель всего. Лед треснул, и профессор умер, провалился и бросил сына одного, потому что миру пришел конец. Агнес и Иеремия, они кричали, кричали, кричали, но никто не слушал, потому что они слабые, а богачи – сильные, и мир Агнес рухнул, но ради чего? Изабелла дарила людям смех, и она жива, она жива, и это хорошо, зато полицейские… они сделали вид, будто ничего не произошло, потому что именно они обладали властью, и порой люди живут, а порой умирают, однако смех гаснет, и война не приносит побед, и Касим… он назвал их крысами. Вы подарили ему ручку с высохшими чернилами. «Крысы» погибли, потому что не были людьми, и я приехал в Америку, а тут… люди страдают, и мир вращается, а мечта… мечта не умирает, она обретает новые черты, от которых хорошие люди чахнут, и все из-за того, что люди – на самом деле нелюди!

Голос прерывистый, почти крик. Судорожный, дрожащий вдох. Еще одна попытка, теперь медленней.

– Теперь я смотрю на мир… Мне льстило, очень льстило быть вашим вестником, потому что я почитал жизнь. Я был таким, как вы хотели, я чествовал живых перед кончиной, считал это большой честью. Величайшей честью на земле. Теперь же я оглядываюсь – и слышу лишь бой барабанов, и вижу лишь мир, в котором тот, кто не с нами, тот против нас. Ученый прав, здравый смысл умер; мечта умерла; само человечество стало другим, озверело. Оно отвратительно. Жизнь отвратительна. Кругом грязь и мрак. Я смотрю вокруг. И вижу лишь вас.

Надрывный всхлип; Чарли вновь качнулся вперед, обхватил голову руками.

Смерть покивал, обдумывая услышанное и не убирая ладони со спины Чарли. Затем воскликнул – пойдем – и встал.

Чарли вскинулся – растерянный, глаза жжет, рот изумленно приоткрыт.

Пойдем, повторил Смерть, сама веселость. У нас встреча, опаздывать нельзя.

– Я не…

Пойдем. Это недалеко. Если хочешь, возьмем такси.

Смерть вытащил магнитную карточку из держателя, погрузив номер во мрак, бодро ею помахал и одарил Чарли озорной улыбкой. Пойдем-пойдем. Только одна встреча. Ради меня.

Смерть распахнул двери.

Чарли шагнул следом, на свет.

Глава 107

Такси. Всего пара кварталов, но Смерть заявил, что ходить пешком Чарли не стоит.

Крыльцо под длинным зеленым навесом. Регистрационная стойка, за ней работала женщина с пышной копной волос, одетая в ярко-розовое платье. Приемная: диваны, живые цветы, пожилые люди в инвалидных креслах, возле некоторых стояли на коленях родственники, держали стариков за руку, беседовали.

Кто-то грустил, кто-то улыбался. Кто-то пребывал не здесь, а в неведомой дали, но даже самые старые и отрешенные провожали Смерть глазами – узнавали его, хотя давно не узнавали ближайших друзей.

Пойдем! – торопил Смерть и вел Чарли по коридорам. Смерть, похоже, хорошо знал это место, лихо уворачивался от встреченного персонала, медсестер с папками, деловитого доктора, родственников с телефонами у уха, сотрудников, которые возили стариков в кафе и обратно. Пойдем!

Оставили позади очередь к лифту – сплошь инвалидные коляски, – взлетели по лестнице, и в очередном коридоре, украшенном цветами и кактусами в горшках, Чарли уловил музыку. Скрипки, виолончель, пианино. Инструменты звучали издалека и вразнобой, однако по мере того, как Чарли и Смерть шли, музыка набирала силу, заполняла коридоры. Наконец впереди возникли двойные двери, Смерть приоткрыл их и предложил Чарли заглянуть.

Большая комната, в центре уставленная стульями, а по бокам – инвалидными креслами и ходунками. В комнате сидели старики, многие спали, некоторые похрапывали. На одном дедушке была ермолка, другой разгадывал кроссворд и не обращал ни малейшего внимания на скрипучих музыкантов.

Чарли перевел на них глаза.

Дети, человек пятнадцать-двадцать. Их средний возраст составлял, пожалуй, лет двенадцать, с кожей всех оттенков – от бледной персидской, нежной и легко сгорающей на солнце, до темной индийской, цвета осени. Среди музыкантов было три или четыре девочки, и две из них, а также учительница, прятали волосы под хиджабом.

Чарли глянул на Смерть, и Смерть с улыбкой произнес: думаю, сейчас они замахнутся на Баха. Не суди слишком строго.

Он мягко прикрыл двери и повел Чарли по очередным коридорам, дальше и дальше – туда, где в одиночестве сидел старик: он смотрел через окно на улицу внизу, на коленях лежала раскрытая книга, голова клонилась набок, глаза были желтыми, тусклыми.

Какая-то женщина напротив старика делала записи на папке-планшете. Увидев Смерть, женщина поспешно встала.

– О… это вы.

Добрый день, бодро ответил Смерть. Как ваши дела?

– У меня… все хорошо, спасибо.

Это Чарли, он мой вестник, пояснил Смерть, когда взгляд женщины переметнулся на лицо Чарли. Да, выглядит неважно, на него обрушилась гора из человеческих страхов, замаскированных под неуправляемый поезд.

– А… понятно.

Ничего она не поняла, но кто же станет придираться к словам Смерти?

Мы получили большое удовольствие от музыки.

– От му… а, школьники. Да, они у нас впервые. Я решила, постояльцам понравится.

Ребята из мусульманской школы?

– Да.

Играют в еврейском доме для престарелых?

– Да. Кое-кто из наших старичков… отреагировал без особого восторга, политика, все связано, сами понимаете. Но я сказала – у нас половина персонала мусульмане, а вторая половина индусы и христиане; если уж вы разрешаете человеку, который верит не в вашего пророка, подтирать вам задницу, то и от классики не умрете, правда? В школе предложение встретили с огромным энтузиазмом, сказали, что они с большим удовольствием, что все мы одинаковы, и что… Ну ладно. Вы пришли за… – мягкий кивок в сторону отрешенного старика.

Верно.

– Ясно. Тогда, э-э, я вернусь, скажем… через час?

Замечательно.

– Хорошо. Что ж, я… ненадолго вас покину.

Спасибо. Вы очень добры.

Женщина кивнула и поспешно исчезла.

Смерть опустился на колени перед инвалидным креслом, вложил свою ладонь в руку старика.

Чарли стало интересно, что именно видела женщина, что она слышала, когда Смерть говорил? Слышала ли те же слова, что и Чарли; видела ли тот же образ? Или у нее с начальником Чарли шла своя, личная беседа – тайная, понятная лишь им двоим?

А старик?

Он открыл глаза от прикосновения Смерти и узрел…

…то, что он узрел, было его секретом, его и больше ничьим, однако старик улыбнулся.

– А, – прохрипел он. – Это ты.

Здравствуй, Исаак.

– Сколько лет, сколько зим.

Много времени прошло, правда?

– Ты не изменился.

Да? А по-моему…

– Где же мы в последний раз?..

Собибор[16].

– Собибор, – выдохнул старик. – Помню. Ты там был. Ты мне помогал, ты обещал никому об этом не рассказывать, и я тоже молчал. Собибор – в лагере каждый день приходилось выживать, и ты там был, и вместе…

Смерть крепче стиснул старческую ладонь, с улыбкой заглянул в древние мутные глаза. Я помню. Я был там постоянно. Ты жил сегодняшним днем, потом – завтрашним, и рано или поздно эти дни кончились бы, и ты бы обязательно дожил. Я помню.

Старик с огромным трудом положил свободную ладонь поверх руки Смерти, тоже стиснул.

– Я все думал, когда же увижу тебя вновь, друг мой. Много раз мне казалось… но ты приходил за кем-нибудь другим, не за мной. И я гадал – может, это из-за того, что мы сделали, через что прошли вместе; может, тебе нужен живой свидетель, тот, кто не забудет.

Люди не забудут, негромко ответил Смерть. Я никогда не забываю, а еще у меня есть вестник, он тоже помнит – как помнят смертные, помнит ради живых.

Старик вытянул шею, и Чарли шагнул ближе, чтобы его можно было разглядеть. Старик улыбнулся вестнику, который попробовал улыбнуться в ответ, и вновь перевел глаза на Смерть.

– Как думаешь, они меня ждут?

Не знаю.

– Я всегда полагал, что ждут.

Значит, так оно и есть.

– Этот человек… вместе… – Указывая на Смерть, старик смотрел на Чарли. – Я никому не рассказывал, и он дал клятву молчать. Но ты должен знать, должен знать, потому что… должны знать живые. Задача стояла выжить. Выжить, даже ценой предательства своих, даже ценой… Я выжил благодаря закрыванию дверей. Мой народ входил в газовую камеру, а мы вместе с этим человеком закрывали двери, верно? Каждый день закрывали двери.

Чарли прикусил губу, взглянул на старика, взглянул на Смерть, затем встал на колени у кресла и вложил свои ладони в сплетенье рук на коленях старика. Пальцы у Чарли были горячими, единственными горячими пальцами в этом замке́, в них пульсировала кровь.

– Ты выжил, Исаак, – прошептал Чарли. – Ты выжил.

Старик улыбнулся, и улыбка застыла на его лице навеки.

Глава 108

Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое…

Ом мани падме хум…

Аллах, всемилостивый, милосердный…

Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и прости нам долги наши…

Позволь нам поклониться свету величайшего солнца, всеобщего бога…

Ом мани падме хум…

Яко на небеси и на земли…

Нет бога, кроме Аллаха…

Приведи нас к миру, направь стопы наши к миру…

Да восстановит Иерусалим…

Даруй нам милость, благодать и сострадание в очах Твоих…

Во веки веков…

Аминь.

Глава 109

После.

После молчания.

Смерть сказал: я тут еще побуду, подожду сиделку. Хочешь остаться?

Чарли ответил:

– Спасибо, нет.

Смерть кивнул, голова набок. Ты… для меня очень важен, Чарли. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Понимаю. Спасибо.

Когда вернешься домой и отдохнешь… давай обсудим новое предписание по командировкам. К подобным вопросам следует подходить ответственно.

– Конечно.

Затем, словно запоздало вспомнив: Тебя разыскивала женщина по имени Эмми. Угрожала убить кролика. Я не понял, зачем, – речь шла о каком-то кровавом заклинании или о чем-то в таком роде, – но она была очень настойчива. Милтон-Кинс отправил ее сюда.

– Эмми здесь?

О – да.

– В Нью-Йорке?

– Да.

Лицо Чарли исказило некое подобие улыбки, которую Смерть неправильно истолковал и торопливо добавил: Ты не переживай. В таких делах… нужно поступать порядочно, так ведь?

– Я… Спасибо.

Я посижу тут, дождусь кого-нибудь. Куда ты сейчас?

– Наверное… Пойду позвоню.

А потом?

– Потом… – Чарли задумался. – Потом послушаю музыку. Недолго.

Смерть с улыбкой кивнул, и Чарли вышел.

Мир сделал оборот.

Война, тщательно закутанный, несмотря на высокое летнее солнце, разглядывает в бинокль Южно-Китайское море и говорит:

– Ни за что бы не сказал! Как по мне, какой-то занюханный кусок скалы, и все!

– Сэр, если присмотреться, – возражает капитан, – то видно, что наши люди водрузили на острове флаг.

– О! – гогочет Война и хлопает себя по выпирающему из-под мундира животу. – Это же совсем другое дело, а?

Мир сделал оборот.

В зеркальном зале в южной Англии Голод вытерла пот с блестящего лица, скатала коврик для йоги и заявила:

– Молоко по своей сути – гной. Вы пьете коровий гной. Ведь если наши предки…

– Вот и я о том же…

– …исключительно на ягодах и орехах…

– Именно! Ну в самом деле, у них и близко не было тех разносолов, что есть у нас, наше тело предназначалось для жизни в лесах и горах, мы эволюционировали на диете из самых простых, базовых продуктов, вегетарианцы считают себя знатоками, но даже вегетарианцы…

– Я давно говорю, что вегетарианством просто прикрывают нехватку силы воли…

Мир сделал оборот.

Чума переспросил:

– Что за детоксикация?

– Вывод вредных токсинов, образующихся в организме.

– Например?

– Ну, есть токсины пищевого происхождения, есть – воздушного, и в воде тоже бывают токсины…

– Ясно.

– Наша оздоровительная программа поможет вывести их из тела…

– А шланг в пятую точку?

– Чтобы промыть кишечник.

– От токсинов?

– Именно! Именно так! Я очень рад, что вы понимаете. Вы… вы ведь понимаете, да?

Чума откинулся в огромном офисном кресле, крошечные пневматические механизмы вздохнули со свистом, подстраиваясь под очертания человеческой фигуры.

– До чего чудесна современная эпоха, – мечтательно протянул Чума. – До чего восхитительна наука.

Мир…

…вращается.

– Сокращение этих статей – конечно же, очень важный шаг на пути к реактуализации нашей финансовой базы…

Патрик Фуллер смотрит на город внизу из окон высотки на Манхэттене.

За спиной Патрика идут разговоры, но он и так знает, к чему все клонят и что означают цифры.

– На самом деле упущенная выгода будет еще выше, взгляните на диаграмму номер пять…

Треп, пустой треп. Заумная болтовня, хотя выводы предопределены. И будущее уже стучится в двери.

Однажды, мечтает Патрик (презентация все идет), однажды мир станет честнее. Однажды люди начнут говорить то, что думают, а бизнес будет вестись порядочно.

Однажды Патрик тоже возведет Иерусалим.

Патрик прикрывает глаза от заходящего солнца, наблюдая за тем, как последние лучи света уползают за горизонт.

Мир…

…как всегда было…

…как всегда будет…

…вращается.

Эмми тараторила:

– Я прилетела в Америку идиот чертов это ж надо что с тобой стряслось это ж надо я прилетела в Америку поэтому никто тебе по телефону и не отвечал я здесь была я требовала от них ответа где ты а они не знали еще я звонила в посольство и там не знали никто ничего не знал тогда я прилетела да что ж с тобой стряслось что стряслось ты в таком состоянии ужас ты на ногах еле стоишь ты такой идиот я люблю тебя я люблю тебя придурок проклятый.

Чарли обнимал ее крепко-крепко: еще чуть-чуть – и она растает, впитается ему в душу. Эмми прижимала Чарли куда осторожней, боялась сделать больно, но даже это говорило о многом.

Где-то в прошлом был другой Чарли: не такой избитый, не такой помятый, он не умел молчать, постоянно лепетал какие-то слова, которые прикроют, защитят – его, ее, всех… от чего-то; может, от того, что он натворит, или от обещания, что он не сдержит, или от…

…чего угодно.

Но то было в прошлом, а теперь было настоящее, и все менялось, все менялось.

Эмми обнимала Чарли, Чарли обнимал Эмми, так они и стояли, а мир вращался.

Глава 110

– Я тут новости смотрел утром, ну, пока хлопья жевал…

– …я звоню вам, да, я считаю важным, чтобы мой голос услышали.

– Брексит изображают лишь в черном цвете – а почему не поискать в нем хорошее?

– Оооооооооооооооооооооооооооммммммммммммм!!!

– Боже мой, так неожиданно, так неожиданно, я прямо… Я хочу поблагодарить маму!

– Аэробное и анаэробное дыхание. Кто объяснит нам разницу?

– Эта киста… она ведь не опасна, да?

– …вслушалась в звуки природы, природы вокруг, и тут ощутила, так пронзительно ощутила свое место в мире, и я хочу поделиться с вами…

– Для нас большая честь передать это оружие мученикам из Газы…

– С новым протоколом IPv6 и с языком HTML5 в последующие семь лет ожидается поэтапное сокращение…

– А я не против, пусть следят. Мне нравится, что «Гугл» про меня все знает, очень удобно.

– Оооооооооооооооооооооооооооммммммммммммм…

– В обозримом будущем мы не планируем выпускать обновления для операционной системы…

– Дети выросли, разъехались, и мы подумываем о жилье поменьше.

– Интернет-пиратство не только наносит искусству ущерб, оно само существование искусства ставит под угрозу…

– Мы перезвоним вам в течение десяти рабочих дней!

– Оооооооомммммммммммммммм!

– Подать с картофелем фри?

– В конце концов все будет хорошо.

Сноски

1

Выражение «темные фабрики сатаны» взято из стихотворения «Иерусалим» Уильяма Блейка, положенного на музыку и ставшего неофициальным гимном Англии. – Здесь и далее примеч. пер.

2

157 см.

3

Нынешнее здание парламента (Вестминстерский дворец) построено на месте старого, сгоревшего в 1834 году.

4

Фраза из уже упомянутого ранее стихотворения «Иерусалим» Уильяма Блейка.

5

Мы – народ! (нем.).

6

Лживая пресса! (нем.).

7

В арабском языке этот возглас означает: «Давай, поторапливайся!»

8

Первая строчка гимна США.

9

У автора указано имя Альфред, в действительности же Пирпонта звали Альбертом.

10

152 см.

11

Sabi – понимать (йоруба).

12

«Луи Виттон Моэт Эннесси» – группа компаний, занимающаяся производством предметов роскоши.

13

Вторая поправка к Конституции США.

14

Diesirae (лат. «день гнева») – католическое песнопение, описывающее Судный день.

15

Откровение Иоанна Богослова, 6:8.

16

Собибор – нацистский концлагерь на территории Польши, где погибло около четверти миллиона евреев.

Content

Клэр Норт
В конце пути

Часть I. Язык

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II. Лед

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть III. Шампанское

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть IV. Крысы

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Часть V. Топленые сливки

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Часть VI. Смех

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Часть VII. Плаванье с аквалангом

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Часть VIII. Дорога

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Часть IX. Музыка

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Сноски