А. Фонд

Конторщица 5

Пролог

В коммуналке, что на проспекте Механизаторов, пахло мышами, огуречно-укропным рассолом, духами «Красная Москва» и звенящей тишиной, которую лишь изредка разбавляло трамвайное дребезжание, но где-то далеко, аж на проспекте.

Сама упомянутая квартира, как в принципе весь райончик на Механизаторов, могли бы считаться довольно-таки уютными, если бы не люди. Сейчас две из четырех комнат пустовали — Валерий Горшков после развода и неудачного «вразумления» непослушной супруги прятался где-то в казематах местной психушки, а пожилая соседка Римма Марковна оказалась тем ещё тёртым калачом: быстренько сориентировалась и пристроилась в приживалках у недорезанной супруги Горшкова. Остальные же обитатели — Фёдор Петров (в миру — Петров-Водкин, тунеядец и инвалид с явно липовой справкой) и многодетный крановщик Грубякин с «любимой» тёщей Клавдией Брониславовной, в борьбе за лишние квадратные метры заветной жилплощади регулярно вели кровопролитные коммунальные войны, с попеременным успехом пытаясь выжить друг друга.

Допотопное радио в недрах кухни внезапно кашлянуло и громко пожаловалось скрипучим голосом:

— Московское время, двенадцать часов!

Затем раздался треск, пощёлкивания и голос торжественно продолжил:

— В эфире передача для трудящихся «В рабочий полдень».

После этого раздалось небольшое потрескивание и голос ведущей, явно взбодрившись, с придыханием проинформировал:

— Наша слушательница, Раиса Ивановна Бобрик, швея-мотористка из поселка Хряпино, просит, чтобы мы поставили для неё песню «Бубенцы звенят, играют» в исполнении Леонида Утёсова.

Заиграла песня о бубенцах и суровой судьбе бедной невесты.

— Мама! Сделайте потише! Я же Лёшку укладываю! — возмущённо крикнула из комнаты Зинка, супруга Грубякина.

В доказательство раздался детский рёв. Музыка моментально стихла.

Когда Элеонора Рудольфовна, мать Валеры Горшкова, вошла на кухню, Клавдия Брониславовна, в старом халате и в бигуди, как раз помешивала что-то в кастрюльке, судя по запаху — манную кашу, и тихо ворчала себе под нос.

— Здравствуйте, соседушка, — слащаво расплылась в улыбке Элеонора Рудольфовна, — а что это вы концерт по заявкам сегодня не слушаете? Радио опять сломалось?

Клавдия Брониславовна зло вспыхнула и принялась ещё активнее перемешивать кашу.

— Да, какое там радио! — расстроенно проворчала она, — Зинаида Алёшеньку спать сейчас укладывает, вот и стараюсь не шуметь. Как же это всё надоело, если б вы только знали! Невозможно в такой тесноте жить — ни радио не послушать, ни телевизор посмотреть! Сил моих больше нету!

— Да, кошмар, — с готовностью поддакнула Элеонора Рудольфовна, набирая воду в чайник, — с возрастом всё больше хочется тишины и спокойствия.

— И главное, зятю всё никак квартиру не дают!

— А вы в профком писали? — подкинула дровишек Элеонора Рудольфовна.

— Да что там писать! — аж вскинулась Клавдия Брониславовна, и, понизив голос до шепота, чтобы Зинка не услышала, тревожно продолжила, — он же, гад такой, хоть и ударник на производстве, но в Партию наотрез вступать отказался. Представляете? Но это то ладно, но он же прилюдно заявил на партсобрании, дебил такой! Критиковать начал, скотина! Вот теперь с квартирой и маринуют. А я говорила Зинке, не выходи за него! Так кто ж меня послушается?!

От злости Клавдия Брониславовна так резко сдёрнула кастрюльку с конфорки, что чуть не расплескала всю кашу.

— «Кто ж меня, мамо, с четырьмя детьми замуж возьмёт?» — перекривила она Зинку гнусным голосом и, торопливо оглянувшись на дверь, не услышала ли Зинка, продолжила жаловаться, — лучше бы без этого своего замужа сидела. Давно бы уже квартиру, как матери-одиночке, дали бы.

— Ну да, как раз вон в новом микрорайоне дома строятся, с улучшенной планировкой, — поддакнула Элеонора Рудольфовна, с удовольствием ковыряя больное место соседки, — трёхкомнатную сразу дали бы вам. Ой, не выключайте газ, я чайник поставлю.

Клавдия Брониславовна только яростно засопела и принялась мыть посуду.

— Там же и парк рядышком, и до поликлиники всего две остановки, — продолжила сыпать соль на рану Элеонора Рудольфовна, откручивая газ побольше, — я вот одна живу в двухкомнатной квартире. Какая красота, скажу я вам! Что хочу — то и делаю. И никто мне не указ!

— Если бы этого алкаша Петрова выжить, — мечтательно протянула Клавдия Брониславовна, — можно было бы расширить жилплощадь. Да и комната Миркиной вон пустая стоит, никак не подобраться!

— Ну ничего, вот скоро мой Валерочка вернется и наведёт тут порядок… — торжественно сообщила Элеонора Рудольфовна, с заговорщицким видом.

— А как же…? — округлила глаза Клавдия Брониславовна и осеклась на полуслове.

— Что как же?

— Ну, Лидия как же?

— Аааа… тварь эта! — зло фыркнула Элеонора Рудольфовна, пыл которой сразу поутих.

Теперь уже Клавдия Брониславовна с удовольствием прошлась по нервам соседки:

— Она же его сразу посадит.

— Да нет, не посадит, — покачала головой Элеонора Рудольфовна, засыпала в заварник чаю и залила кипятком, — забрала она заявление, мне Семён сразу позвонил. Так что Валерочка выйдет и наведёт здесь порядок!

— А когда выйдет? — напряглась Клавдия Брониславовна, которую новость о возвращении соседа совсем не обрадовала.

— Да на следующей неделе должен. Там комиссия по вторникам заседает. Значит, или во вторник, или в среду. — Элеонора Рудольфовна достала из буфета пузатую чашку и небольшую фаянсовую сахарницу.

— А почему это она вдруг заявление забрала? — продолжила любопытствовать Клавдия Брониславовна.

— Точно не могу сказать, но Семён что-то такое говорил, что ей для характеристики это не надо.

— А куда характеристика?

— Говорят, на повышение опять идёт, мразота такая, но куда точно — не знаю, — голос у Элеоноры Рудольфовны от обиды дрогнул и сахар просыпался мимо чашки. — И вот где справедливость?! Была чушка чушкой! Замухрышка зачуханная, тупица никому не нужная! Я её из болота колхозного вытащила, в люди вывела! А она, тварь неблагодарная, сколько зла нашей семье принесла!

— Да уж, — согласилась Клавдия Брониславовна, вытирая помытую кастрюльку вафельным полотенцем, — смотреть на неё тошно.

— А вы давно её видели?

— Да нет, приезжала тут пару дней назад. И знаете, соседушка, костюм на ней импортный, венгерский. Я такие в «Военторге» видела, но там всего пару штук выбросили и то, маленькие размеры. Не иначе блат у нее там есть.

— Не удивлюсь, как она его получила! — фыркнула Элеонора Рудольфовна.

— А на Свете курточка тоже импортная, розовая. У нас ни у кого из детей таких курточек нету. И где она только берет всё это?!

— Светлана — моя внучка! А она отобрала, тварь такая, воспользовалась обстоятельствами, что Олечка ответить ей не могла, жизненные трудности у неё были… А я болела тогда, тоже помочь ничем не смогла. Вот так мы и потеряли Светлану.

— Кошмар какой, — равнодушно поддакнула Клавдия Брониславовна, для поддержания разговора.

— Но ничего, недолго ей осталось за мою внучку деньги от государства тянуть. Вот вернется Олечка и мразь эта за всё ей ответит!

— Да вы что?! А когда вернется? — от любопытства Клавдия Брониславовна даже перетирать тарелки бросила.

— В октябре. Через месяц, — похвасталась Элеонора Рудольфовна.

— А что же так? Не понравилось ей в Чехословакии? — не удержалась от тонкого ехидства Клавдия Брониславовна.

— Да просто климат не подошел, — выкрутилась Элеонора Рудольфовна и, чтобы сбить соседку с неприятной темы, добавила, — она же лучшая актриса в нашем городе, очень талантливая, её здесь с руками-ногами в театр возьмут.

— А Света?

— Конечно, и Светлану она обязательно заберёт, — безапелляционным тоном продолжила развивать наболевшую тему Элеонора Рудольфовна.

— И где они жить будут? — съехидничала Клавдия Брониславовна. — У вас?

— Да зачем у меня-то? — недовольно отмахнулась та, — отец Светланы квартиру же ей оставил. Трёхкомнатную. Вот и будут там жить. Может, ещё и я к ним перееду.

— Да что вы говорите! А разве её Лидия к рукам не прибрала?

— Вот как раз потому эта дрянь и оформила на Светлану опекунство! Из-за квартиры!

— Ну примерно так я и думала, — заявила Клавдия Брониславовна и, высунувшись в окно, крикнула, — Павли-и-ик! Пашенька-а-а! Иди кашку кушать! Иди сюда, гад такой!

Элеонора Рудольфовна подхватила чашку с чаем и ушла, оставив после себя еле уловимый запах нафталина и старости.

— Ну да, ну да, как же! Актриса она талантливая! — чуть слышно проворчала себе под нос Клавдия Брониславовна, отходя от окна, — знаем мы таких актрис, насмотрелись. Хотя если у них с Валеркой получится поставить эту выскочку Лидию на место — это будет просто прекрасно!

Глава 1

— Лидия! — сварливым голосом сказала Римма Марковна и я внутренне напряглась, сейчас начнется.

— Слушаю, — пришлось ответить. Римма Марковна не любила пассивности в разговорах и отделаться общими междометиями у неё не прокатывало.

— На выходные нужно ехать в Малинки! — строго заявила она. — Поедем все на два дня.

— Зачем? — поморщилась я, на выходные у меня были другие планы.

— Как это зачем? Как зачем?! — аж подпрыгнула от возмущения Римма Марковна, — нужно перевезти банки с консервацией, заквасить капусту. Да и грибы пошли. Вон Роговы позавчера два ведра опят и целый бидончик груздей привезли!

— Ну давайте, я вас в субботу утром отвезу, а потом в воскресенье обратно заберу? — предложила я, внутренне вздыхая, что подрыхнуть хотя бы до девяти утра на эти выходные мне явно не светит.

— Лидия! — возмутилась Римма Марковна, — а что, на старости лет я должна сама на яблоню лазить за яблоками?

— Светка поможет, — привела убойный, на мой взгляд, аргумент я.

— Но я не могу! — высунулась из комнаты мордашка Светки.

— Что значит не могу? — начала закипать Римма Марковна, — это ещё что за фокусы такие?

— Это не фокусы! — с обидой в голосе воскликнула Светка, — мы же с ребятами договорились макулатуру собирать.

— Подожди, Света, — попыталась вспомнить я, — разве сбор макулатуры у вас на субботу назначен? По-моему, на родительском собрании классная руководительница говорила, что во вторник всё будет.

— Ну и что, что во вторник! — закричала Светка, — просто мы хотим собрать наперёд побольше макулатуры, а во вторник же все побегут собирать, и мы сможем только немножко. А нам надо, чтобы у нас больше всех было. Мы должны получить первое место в соревнованиях! Как ты не понимаешь этого!

— Света, но и ты пойми, у вас будут и пионеры собирать, не только вы, — попыталась вразумить упрямого ребёнка я, — ты хоть соображаешь, что здоровый семиклассник один унесет столько макулатуры, сколько вы всем классом?

— Пионеры будут металлолом собирать, — чуть насмешливо, словно неразумному дитяти, объяснила мне Светка, — а макулатуру — только октябрята.

— Но ты же ещё не октябрёнок даже…

— Ну и что! Ты что, не понимаешь разве?!

— Извини, не понимаю, — призналась я, — объясни.

— Если у нас будет первое место за сбор макулатуры и грамота, то, когда нас будут принимать в октябрята — все захотят в мою звёздочку. И я выберу самых лучших.

— Света, но ты же не одна будешь собирать макулатуру? И другие ребята будут.

— Да! — запальчиво огрызнулась Светка, — еще со мной будет Толька Куликов, Санька, Мишка и Васька из третьего дома.

— О! Да ты с Куликовым пакт о примирении заключила, я смотрю? И с третьедомовцами?

— Да! Заключила! — вскинулась Светка, — они поддержали мой план. И они тоже хотят себе лучших ребят в звёздочки отобрать.

— А как макулатуру потом делить будете? Первое место же одно только.

— Ты совсем ничего не понимаешь, — вздохнула Светка, изумляясь моей непонятливости, — мы будем работать группой, впятером, займем первое место и получим грамоту, а когда станем октябрятами каждый из нас возглавит свою звёздочку!

— Света, а если вас всех в одну звездочку определят? — удивилась на такой гениальный рейдерский захват юных октябрят я. — И что тогда?

— Ну тогда командиром буду я!

Римма Марковна, которая молча и терпеливо слушала наш спор, наконец, не выдержала и поставила точку в дискуссии:

— В общем так. В субботу с утра в Малинки поедем все, а вернемся в воскресенье, — проворчала она. — И нечего свои аферы на выходных проворачивать.

— Но я вообще-то планировала в субботу сходить в парикмахерскую, — возмутилась я.

— Ничего не знаю! Яблоки собирать надо. И грибы.

Этот день ничем не отличался от других рабочих дней в депо «Монорельс»: туда-сюда сновали рабочие и конторские служащие, а в директорском кабинете, как всегда по четвергам, шло рабочее совещание. Обычно сначала Иван Аркадьевич начинал из самых важных объявлений, затем прогонял по рабочим вопросам.

Однако сегодня привычный порядок был слегка нарушен.

— Знакомьтесь, товарищи. Это — Кашинская Татьяна Сергеевна, — представил Иван Аркадьевич хрупкую миловидную женщину в скромном сером костюме, которая застенчиво покраснела при упоминании её имени.

Все с повышенным интересом принялись разглядывать новенькую.

— Товарищ Иванов пока поработает на месте Мунтяну. Там как раз нужно технику безопасности подтянуть, а вот коммунистической агитацией и пропагандой у нас теперь займется Татьяна Сергеевна.

Народ с жадным любопытством впитывал подробности.

— Татьяна Сергеевна, это Лидия Степановна Горшкова — кивнул на меня Иван Аркадьевич. — Она ваш непосредственный руководитель. Все рабочие вопросы будете решать с ней.

— Очень приятно, — мило улыбнулась я.

Кашинская чуть робко вернула мне доброжелательную улыбку.

«Сработаемся», — мелькнула у меня мысль.

— Иван Аркадьевич, — на всякий случай уточнила я, — получается это направление обратно мне возвращают?

— Да, приказ будет сегодня, — коротко кивнул он и переключился на другие насущные вопросы.

После окончания совещания я подождала Кашинскую и предложила ознакомить её с коллегами и вверенным ей фронтом работ.

Сначала мы прошлись по всем кабинетам, где я представила её сотрудникам конторы, затем повела в промзону. Правда показала лишь издали, водить по грязным цехам в её белых туфельках на высоком каблуке показалось мне негуманным. Вот завтра как раз буду там акты подписывать и её заодно возьму. Нужно только не забыть предупредить, чтобы взяла старую удобную обувь (гибель моих апельсиновых лоферов я не могла забыть до сих пор). Хорошо, что мы женщины и понимаем друг друга.

В кабинете Лактюшкиной пришлось краснеть — там, как обычно, шла бойкая торговля косметикой. Я укоризненно взглянула на Репетун, мол, чего в первый день перед новенькой палишься, но та сделала большие невинные глаза и воодушевлённо предложила:

— Девочки! Как хорошо, что вы сейчас заглянули! У меня как раз новые кремы для лица и рук есть. Польские. Есть еще тени, и они с перламутром!

— О! Тени! А какой цвет? — живенько включилась в обсуждение Кашинская, и у меня отлегло от сердца — наш человек.

Репетун тут же защебетала, остальные бабоньки окружили и стол, и новенькую, и принялись наперебой расхваливать косметику, саму Кашинскую, Лактюшкину, меня и заодно всю нашу контору депо «Монорельс».

В общем, еле-еле я вырвала Кашинскую из цепких лап наших дамочек.

— А это наша Ленинская комната, — я отперла дверь и пропустила Кашинскую внутрь.

После того бесславного «пиара» товарища Иванова в городской газете, в Ленинской комнате навели образцово-показательный порядок, подкрасили, побелили и установили монументик В. И. Ленину, побольше и поновее. Но при всем при этом даже невооруженным глазом было видно, что после косметического ремонта Ленинскую комнату открыли явно впервые.

— Проветрить здесь надо, — вздохнула я и попыталась распахнуть форточку, которая намертво «приклеилась» к раме после покраски.

— А что, работники разве не пользуются Ленинской комнатой? — задала Кашинская тот вопрос, которого я так боялась.

— У нас же здесь ремонт был, — дипломатично увильнула в сторону я, продолжая тщетно терзать заевшую форточку, — потом краска долго сохла. Теперь, я надеюсь, с вашим приходом работа в Ленинской комнате наладится.

— Конечно, — кивнула Кашинская и осторожно прошлась по газетам, застилавшим посередине свежевыкрашенный пол.

— Вы здесь пока обустраивайтесь, — вздохнула я и указала на небольшую комнатку сбоку, — вон ваш кабинет. Там все материалы. План с мероприятиями — на столе. Я сейчас скажу Зое Звягинцевой, она придет. Обсудите с нею ваш график на ближайшие две месяца И покажете потом мне.

— Она тоже в отделе пропаганды?

— Да нет, она у нас на общественных началах, — вздохнула я, — активистка она у нас на предприятии. А так-то Зоя в отделе кадров трудится.

— А кто тогда у меня в отделе? — спросила Кашинская, смягчив вопрос приятной улыбкой.

— Понимаете, как такового отдела у нас нет. Есть должность, но это не совсем то… — замялась я. — Как бы вам объяснить… товарищ Иванов… он совмещал…

— Я всё понимаю, — кивнула Кашинская, — в смысле понимаю, что именно он совмещал. Но я-то не так. Не оттуда. Поэтому хочу сразу расставить точки над «i». Чтобы знать, на кого можно рассчитывать.

— Это правильно, — похвалила её я, вспомнив, как меня, словно щенка в омут, бросили на должности заместителя без каких-либо объяснений и поддержки, и как пришлось воевать со всеми. — Но я всегда на месте, Татьяна Сергеевна. Так что любую помощь и поддержку мы вам окажем.

Вернувшись к себе, первым делом я вызвала Зою. Как и обещала Кашинской, нужно озадачить её и отправить в Ленинскую комнату: сентябрь только начался, а отчёты по мероприятиям уже требуют. Вот пусть и займутся вместе.

Кашинская произвела на меня вполне благоприятное впечатление, очень надеюсь, что работу она покажет хорошо и с коллективом сработается.

Пока Зоя не спустилась, я решила быстренько накидать план для Марлена Ивановича по обучению кадров. Зарывшись в инструкции и приказы, я вздрогнула, когда в дверь раздался громкий стук.

— Заходи, Зоя! — крикнула я, торопливо допечатывая последний абзац, пока не забыла мысль.

Но это была не Зоя. В кабинет заглянула Репетун.

— Лидия, можно? — спросила она.

У меня совершенно не было лишнего времени, но отказывать было не удобно:

— Да, но, если быстро, — вздохнула я, отрываясь от недопечатанного листа. Проклятая идея по подготовке кадров сразу же вылетела из головы.

— Я быстро, — кивнула Репетун. — Спрошу только.

— Давай, — разрешила я. После того случая с подставой Барабаша и последовавшей совместной пьянкой у меня на Механизаторов, наши отношения были какими-то непонятными — мы и подружками ещё не стали, но и просто коллегами уже не были. Так, серединка на половинку. Возможно, это называется словом «приятельница», не знаю, как правильно.

— А это правда, что ты на Москву намылилась? — в лоб задала вопрос она (наедине она обращалась ко мне на «ты»).

— С чего ты взяла? — удивилась такой осведомлённости я.

— Да так, слухи, сплетни, — неопределённо отмахнулась Репетун.

— Не могу тебе ничего конкретно ответить, — пожала плечами я. — Я сплетни не собираю. И бегать опровергать их не собираюсь.

— Да я всё понимаю, — усмехнулась Репетун, — не кипятись. Просто если ты надумаешь двигать на Москву, то возьми и меня с собой, пожалуйста. Очень тебя прошу.

Не дожидаясь моего ответа, она выскочила из кабинета, оставив меня в глубокой задумчивости.

Допечатать злосчастный абзац опять было не судьба — в кабинет вошла Зоя.

И вид у нее был решительный.

Она с размаху плюхнулась в кресло напротив и выразительно уставилась на меня большими грустными глазами. В воздухе запахло проблемами.

— Значит так, Зоя, — я решила не давать ей инициативу, а то сейчас начнётся, — записывай. Первое. Идёшь к Кашинской. Татьяна Сергеевна Кашинская, я её к вам приводила знакомить.

Зоя кивнула.

— Она у нас вместо Иванова. Так вот, идёшь к ней, и вы до обеда составляете план мероприятий на сентябрь и октябрь.

— Но нужно же на квартал.

— Знаю, — согласилась я, — но хочу посмотреть на неё в работе. Так что давай сперва на два месяца.

Зоя опять кивнула.

— После обеда придёте обе ко мне. С планом. — Я заглянула к себе в блокнот. — Ага… ну на сегодня пока всё, можешь идти работать.

Но Зоя даже не пошевелилась, поудобнее устраиваясь в кресле (я уже несколько раз хотела заменить эти, доставшиеся от Урсиновича кресла, на жесткие стулья, а то выпроваживать посетителей всегда ох как трудно).

— Что-то случилось? — со вздохом прервала паузу я.

Зоя смущённо замялась:

— Лида, я не знаю, что делать, — плаксиво начала она, — он детей мне не отдает… и развод требует…

— Ну, так, а что ты хотела? — пожала плечами я, — ты же сама недавно просила в село их отправить.

— Но я тогда совсем потеряла голову от любви! — всхлипнула Зоя.

— А где гарантия, что ты опять не потеряешь? Повторно? — безжалостно ответила я. Зоя уже изрядно заколебала меня своими проблемами, половина из которых существовали исключительно у неё в голове.

— Лида-а-а-а… — заныла она, — Ну, что мне делать?

— Всё зависит от того, что ты сама хочешь.

— Не знаю! Не знаю я уже, чего я хочу! — разрыдалась Зоя, закрыв лицо руками, плечи её затряслись.

— Ну, а если ты сама не знаешь, то, что тебе могу посоветовать я?

— Что мне делать, Лида-а-а? — пошла по второму кругу Зоя.

Я вздохнула. Ну не выгонишь же её в таком состоянии. Да и не отстанет она. Придётся оказывать посильную психологическую помощь:

— Значит так, — сказала я. — ты готова слушать мой ответ, или так, порыдать просто зашла?

— Готова, — высморкалась Зоя.

— Тогда слушай. Первое. Успокойся. Дай себе дня два. Или три. Просто на то, чтобы прийти в себя. Лучше возьми отгулы. Или больничный. И езжай в деревню, на природу куда-нибудь, в лес. Можно на огород к матери, если задалбывать разговорами не будет. Ты должна полностью перезагрузиться.

— Что сделать? — не поняла Зоя. В этом времени еще не знали таких методик и слов.

— Очистить свои мысли от тревог и успокоиться, — пояснила я.

— Но я не могу успокоиться, — завелась Зоя, — он же не отдает мне детей…

— Зоя! Ты меня слышишь? Я говорю тебе, как сделать. Давай ты сначала сделаешь это. А потом будешь меня перебивать.

— Извини, я не перебиваю, просто я…

— Дальше. В деревне, на природе, ты просто думай. Думай о том, чего от этой жизни хочешь именно ты. Потом, возьми листок бумаги и выпиши все свои мысли, желания и фантазии. Даже самые-самые фантастические.

— Ага, типа я хочу на луну, — фыркнула Зоя.

Хорошо, хоть рыдать перестала.

— Можешь и про луну, если надо, — кивнула я. — Записываешь всё это в столбик. А потом, когда всё-всё-всё запишешь, сядь и подумай. К примеру — почему тебе хочется именно на луну? Может быть причина не в луне, а в том, что тебе хочется одиночества? Или же наоборот — признания от коллег за геройское освоение Луны, или же острых ощущений или что-то ещё подобное. Поняла?

Зоя кивнула.

— И вот когда ты возле каждого своего желания определишь настоящую причину, причем делать это надо честно, даже если правда нелицеприятна и от неё стыдно. Пишешь только правду. Всё равно никто, кроме тебя, этот листочек не увидит. Так вот, когда ты поймёшь, чего хочешь, сходи погуляй. В лес, в поле, по дороге. Одна. И думай. Ходи и думай об этом своём желании. Если после прогулки оно тебе не кажется дурацким, значит вот оно, ты нашла истинную свою мечту и цель. Это понятно?

— И зачем это всё мне?

— Потому что, когда ты поймёшь, чего хочешь именно ты, тебе будет легче выстроить план по выполнению этого. Так ясно?

— Вроде ясно.

— А потом начинай писать варианты, как всё это выполнить. Если сама не справишься, приходи, помогу. Договорились?

— Спасибо тебе, Лида, — на лице Зои, впервые с того момента, как она вернулась, появилась робкая улыбка.

Надеюсь, у неё получится.

Большие напольные часы в виде барельефа с Гераклом, разрывающим Гидру, подарок от горисполкома на юбилей депо «Монорельс», уже пробили девять вечера, а хозяин кабинета еще даже не думал идти домой. Он перевернул последнюю страницу очередного документа и устало откинулся на спинку кресла, разминая затёкшую шею.

В дверь раздался стук (секретарь уже давно ушла домой, просто он был не из тех руководителей, которые держат подчинённых до тех пор, пока сами не уйдут).

— Войдите, — сказал хозяин кабинета.

В открывшейся двери показалась голова Альбертика.

При виде своего бывшего заместителя Иван Аркадьевич поморщился.

— Разрешите? — спросил Альбертик, сделав вид, что не заметил реакции шефа.

— Что-то срочное? — довольно неприветливо спросил Иван Аркадьевич, но выгонять не стал.

— Согласовать нужно, — смущённо замялся Альбертик.

После того случая с превышением полномочий, пока идёт служебное расследование, Альбертика отстранили от руководящей должности, однако он продолжил исполнять обязанности, связанные с несколькими производственными направлениями. Понимая, что положение у него хуже некуда, был он ниже травы, тише воды.

Вот и сейчас не стал показывать гонор и положил перед Иваном Аркадьевичем листок бумаги.

— Что это? — поморщился шеф, закуривая сигарету.

— Это предложение для метрологов, — с готовностью ответил Альбертик, — мы в этом квартале обязались выполнить план поверки оборудования досрочно. А если мы сделаем именно так, то не только досрочно выполним, но и перевыполним наши обязательства на триста процентов.

— Хм… а ведь неплохо, — вчитался в отпечатанные строчки Иван Аркадьевич и выпустил струю дыма, — а нас потом не обяжут каждый квартал выдавать такой процент?

— А мы не будем вносить в основной план, — хитро ухмыльнулся Альбертик.

— Ну что же, неплохо, очень даже неплохо, — сдержанно похвалил Иван Аркадьевич, и, демонстрируя, что Альбертик еще не в фаворе, хмуро добавил, — у тебя всё?

— Нет, еще один момент, если позволите, — сконфузился Альбертик и быстро добавил, — у нас последняя партия монорельсовых балок поступила с браком. И замять это дело не получится. Чтобы не подставляться самим, предлагаю вернуть всю партию обратно и потребовать замены, в рабочем порядке.

— А как это провернуть, чтобы никуда «наверх» не вышло?

— Ну смотрите, они нам еще консольные двухплечевые краны должны поставить, поэтому ссориться не захотят. Я могу съездить к ним и переговорить тихонько.

— Ну, попробуй, — вздохнул Иван Аркадьевич, чуть смягчившись.

— Я сделаю! Всё сделаю! — с готовностью закивал Альбертик, — Вот только…

— Что? Не юли! — рассердился хозяин кабинета, который сильно устал за этот нескончаемый рабочий день. А тут донимают непонятно чем.

— Да вот… Есть один момент… нужно же у Лидии Степановны согласовать, — потупился Альбертик.

— Ну так и согласуй.

— Ну… понимаете…

— Что ты мнешься, как баба?

— Она же на меня обижена, — покаянно склонил голову Альбертик.

— Ну и что, что обижена? — не понял Иван Аркадьевич, — Я вот тоже на тебя обижен и что с того?

— Ну вы — мужик, — подольстил начальству Альбертик, — А Лидия — женщина. Импульсивная причём. Ей трудно переступить через своё отношение. А можно через вас оставить служебку на подпись?

— Вот ититьтвоюмать! — вызверился Иван Аркадьевич, — Мне делать нечего, только в ваших разборках участвовать!

— Ну тогда она не подпишет, — грустно захлопал глазами Альбертик, — а вот если вы лично ей служебку дадите — то согласует, куда она денется.

— Ладно, оставляй, — вздохнул Иван Аркадьевич и попросил, — и скажи там Семёнычу, что я еще часика полтора посижу. Работы навалилось что-то совсем много.

Глава 2

По аллее у Дома культуры навстречу нам шла молодая женщина, лет двадцати — двадцати пяти, в коротком, по нынешней моде, легком плаще и в ярко-бордовых лакированных туфлях на высоких каблуках. За руку она вела без умолку болтающего совсем ещё мелкого карапуза в зелёном картузе с помпоном.

Я так засмотрелась на эти её обалденные туфли, что от неожиданности чуть не споткнулась, когда Светка вдруг выдала:

— Мама, я хочу братика! Как этот! Смотри, какой миленький!

Чтобы отвлечь ребёнка от опасной темы нужно сразу же переключить его внимание, это я прекрасно помнила ещё из той, моей прошлой жизни. Поэтому я быстро сказала:

— И что же ты, Светка, будешь теперь со сбором макулатуры делать?

Тема оказалась настолько благодатной, что всю оставшуюся дорогу от магазинов, куда мы ходили покупать резиновые сапоги для походов по лесу и заодно кое-каких продуктов, Светка возмущалась. Мол, деспотичная Римма Марковна не разделяет её позиции на первенство среди октябрят, потому что для неё какие-то паршивые грибы и яблоки дороже личного счастья Светки. А личное Светкино счастье, по мнению самой Светки, как раз и заключалось в том, чтобы в никакие Малинки на выходные не ехать, а лучше собрать всю макулатуру в городе, занять первое место и показать им всем.

— Ты понимаешь? Понимаешь?! — горячилась она, аж подпрыгивая от переполнявших эмоций, — от этого же зависит всё!

— Ну разве других конкурсов больше не будет? — попыталась смягчить Светкино недовольство я.

— Будет! Смотр стенгазет будет, — отмахнулась Светка, — но это всё не так серьёзно, как макулатура. Да и рисую я не очень, а у Ленки Ежовой из первого «А» старший брат художник. Вот он как нарисует, и её стенгазета сразу все первые места займёт! А Ирка Куничкина из первого «В» так вообще стихи пишет. Так что ничего мне не светит.

— Ну у вас же честное жюри будет, — проявила педагогическую толерантность я, хотя сама прекрасно помнила мой прошлогодний дебют со стенгазетой и как там всё происходит. — Если ты интересно всё оформишь, то вполне можешь и победить.

— Нет, я лучше макулатуру собирать буду, — упёрлась Светка и тут же добавила, без всякой логики, — и я очень хочу маленького братика!

В спорах мы дошли до подъезда, где на лавочке примостились соседские старушки — Варвара и Клавдия. Они со смаком лузгали семечки и обстоятельно обсуждали последние новости:

— У Райки из третьего дома скоро ребеночек будет. Она потому на всё лето в деревню к своим и уехала.

— Не может быть, у неё же и так четверо.

— А я вам говорю…

— Добрый день! — громко поздоровалась Светка и неожиданно заявила. — Ага, ага, а у меня скоро будет братик! Мама Лида мне купит!

Я аж растерялась от такого Светкиного вероломства, а обе старушки уставились на мой живот блестящими от любопытства глазами. Новость настолько их потрясла и ошеломила, что всегда жадноватая Клавдия даже не обратила внимания, как семечки из бумажного кулька посыпались на землю.

Ну всё, капец, вот это я реально попала.

А дома я угодила прямо в цепкие руки Риммы Марковны.

— Лидия, — сказала она, принимая у меня из рук авоську с продуктами и дождавшись, когда Светка ускакала в комнату, — Я тут подумала…

У меня нехорошо ёкнуло сердце. Прекрасно зная, что ментальные озарения Риммы Марковны не всегда носят безобидный характер, я напряглась:

— О чем?

— Капусту же солить надо, — веско и безапелляционно сообщила она и требовательно взглянула на меня, проверяя реакцию.

— Ага, — ответила я, ещё не понимая, к чему весь этот разговор.

— Я хочу не в банки, а в бочку. Так она более хрустящей получится и дольше хранится будет.

— Ну ладно, — облегчённо пожала плечами я и принялась разуваться.

Но рано я радовалась. Приняв моё согласие за слабость, Римма Марковна ринулась в наступление:

— А как, по-твоему, я эту бочку из погреба выкачу? Она же тяжелая.

— Ну я сама выкачу.

— Нет! Ты надорвешься!

— Ну тогда вместе выкатим.

— Нет, Лида, у нас большая дубовая бочка. Мы с тобой не сможем.

— И что делать? — спросила я, и, как оказалось, это было моей стратегической ошибкой.

— Придётся попросить кого-то из соседей, — проворчала Римма Марковна и быстро перевела тему.

Я всё ещё находилась под впечатлением от Светкиного коварства, и внимания на последнюю фразу не обратила. А зря.

Последний рабочий день на этой неделе в депо «Монорельс», как обычно, начался с летучки, причём в расширенном составе, конкретно для конторских служащих.

Вчера я вызвала Кашинскую и Зою, и мы очень подробно обсудили график мероприятий на сентябрь-октябрь и договорились, что на летучке каждая выступит с краткой информацией за свой участок работ. Работы мы разделили: общие мероприятия (товарищеские собрания, политинформации и всякие агитбеседы) остались за Зоей, а вот внешние — перешли к Кашинской (24 сентября — день машиностроителя и 3 октября — день создания профсоюзов, которые мы решили провести с привлечением членов от горисполкома и ветеранов труда. Кроме того, планировалась большая лекция от какого-то доцента, который должен был рассказать о солнечных затмениях, одно из которых произошло буквально месяц назад). Поэтому на сегодняшнюю утреннюю летучку я шла со спокойной душой — хоть в этом вопросе у меня идеальный порядок. Потому что в остальном — так себе: вон Марлен Иванович опять нахомутал с целевиками и я теперь не могла ничего придумать, как заткнуть прореху в планировании и не рассердить Ивана Аркадьевича.

Начало летучки поставило меня в тупик.

— Давайте послушаем Лидию Степановну и её группу, и потом уже перейдем к метрологам, там сейчас прорва работы, — сказал Иван Аркадьевич и уставился на меня в ожидании.

Кабинет, как обычно, был битком набит, я поискала глазами своих докладчиков: Зоя прилежно сидела у окна, сложив листы с докладом на коленях и, судя по шевелящимся губам, беззвучно перечитывала текст, а вот Кашинской я что-то не видела.

— Начнет Зоя Звягинцева, — сказала я, надеясь, что Кашинская просто заблудилась и сейчас прибежит, — затем продолжит Татьяна Сергеевна.

— А где она? — не дал мне выкрутиться Карягин.

— Сейчас должна подойти, — ответила я, и мы все переключились на Зою.

Та быстренько и прилежно оттарабанила свои мероприятия.

В кабинете повисла пауза. Кашинской не было.

— Хорошо, — похвалил Иван Аркадьевич Зою, и та, вспыхнув от удовольствия, уселась на своё место, — давайте следующего докладчика.

— Товарищ Кашинская ещё не подошла, поэтому я пока доложусь о подготовке молодых кадров… — начала я, но Иван Аркадьевич раздражённо перебил:

— Лидия Степановна, давайте не прыгать туда-сюда по всем вопросам. Мы так ещё больше запутаемся. Извольте закончить с мероприятиями и потом уже расскажете об учёбе.

Я подавила негодование, мы вчера набросали только общую канву, и Кашинская обещала самостоятельно расписать наполнение мероприятий. И вот что мне сейчас говорить?

Но никуда не денешься, пришлось выступать. Кратко я доложила, что у нас планируются три больших мероприятия: два посвящены таким-то важным датам, и одна — лекция от учёного.

— Давайте подробнее, как будем день создания профсоюзов отмечать? Напомните, когда дата?

— Третьего октября, — сказала я, внутренне холодея, но что-то говорить было надо, и я добавила, — Мы планируем привлечь членов от горисполкома и ветеранов труда…

— А кого конкретно от горисполкома? — заинтересовался Иван Аркадьевич. — Я в понедельник там буду выступать, так передам приглашения.

— Кандидатуры еще в обсуждении, — выкрутилась я. — До конца дня список подам вам.

Вчера мы очень детально и обстоятельно перебрали их все, набросали список, который унесла с собой Кашинская, пообещав оформить, как надо.

— Плохо, что в обсуждении, — нахмурился Иван Аркадьевич, — до праздника чуть больше двух недель осталось, а у вас кандидатуры только в обсуждении.

Я начала по памяти перечислять кандидатуры, но Иван Аркадьевич остановил:

— Мне сейчас не надо вот этого вот всего, Лидия Степановна, — недовольно поморщился он, — не будем гадать на кофейной гуще! Я хочу видеть список перед глазами. А списка нет. Давайте впредь готовиться к совещаниям более ответственно. А сейчас переходим к метрологам…

Я села на место с пылающими щеками. Со своего угла сделала большие глаза Зоя.

Летучка продолжалась. Кашинская так и не подошла.

После совещания я отправилась к себе в кабинет, внутренне кипя от раздражения. Сегодня планировала посетить промзону, но, зная Ивана Аркадьевича, стопроцентно начнет мариновать с этими кандидатурами и дёргать туда-сюда.

Вот терпеть не могу, когда планы нарушаются из-за ерунды.

Хотя, может, она заболела?

Этот вопрос я и высказала Зое, которая пулей побежала за мной.

— Нет, я её точно видела, когда на работу шла, — покачала головой Зоя. — Мы еще на проходной поздоровались…

— Вообще тогда ничего не понимаю, — удивилась я, — ну не могла же она на двух этажах среди десятка кабинетов заблудиться? Летучка шла почти два с половиной часа, за это время всю территорию монорельса можно было трижды обойти.

— Может плохо стало? — предположила Зоя, — я в позапрошлом году мероприятие с ударниками из ДнепроГЭСа вела, так от волнения у меня так живот прихватило, что чуть не опоздала.

— Да не могла она два с половиной часа в туалете просидеть, — не согласилась я, — не холера же у нее, и не тиф.

Я нажала кнопку коммутатора и велела Людмиле позвать Кашинскую. На часах было уже больше одиннадцати, а мы договаривались в десять сходить на промзону.

Пока я ждала Кашинкую, Зоя снова завела старую пластинку:

— Лида. Я вчера думала над твоими словами. И всю ночь не спала — думала.

Я мысленно вздохнула.

— И поняла, что ты права, — сказала она, — поэтому я напишу сегодня заявление на отгулы, у меня их три. Вместе с выходными почти неделя получится. Поеду к тетке, она живёт на хуторе, почти в лесу. И главное, она совсем уже глухая, так что я буду и на природе, и молчать. Обдумаю всё, как ты и сказала…

— Молодец, — сдержанно похвалила я. — Можешь взять с собой книгу, но только классику, лучше о природе, что-то нейтральное.

— Да нет, я ей погреб побелить хочу, и в доме нужно перестирать все, на огороде кабаки собрать. Работы там хватает. И думать можно сколько угодно.

— Но в лес ты обязательно сходи, — посоветовала я, — деревья пообнимай, на земле посиди, если дождя не будет.

— Лидия Степановна, Ленинская комната закрыта, Кашинской я не нашла, — отрапортовала Людмила по телефону.

Я велела ей продолжить поиски, а сама, с недобрыми предчувствиями выпроводила Зою. Нужно еще подготовить папку с документами для промзоны. Может, хоть после обеда получится сходить туда.

Не успела я вытащить нужные бумаги, как в дверь постучали.

— Заходите, Татьяна Сергеевна! — крикнула я.

Дверь открылась и в кабинет вошла… Щука.

После тех разборок в кабинете у Ивана Аркадьевича обычно жесткая и наглая Щука вела себя ниже травы, тише воды. Я уже и думать о ней забыла, а тут она сама ко мне пришла.

Ну что же, будем обороняться.

— Лидия Степановна, — сказала Щука, без приглашения устраиваясь в кресле напротив, — давайте поговорим. Я не займу много времени.

— Слушаю вас, Капитолина Сидоровна, — скрыв раздражение за маской вежливости, ответила я.

— Лидия… эмм… Лидия Степановна, — поправилась Щука.

Я сделала вид, что не заметила оговорку. Сегодня у меня и так хватает всяких неприятностей, чтобы еще бодаться со Щукой.

— Вы, как-никак имеете отношение к моему отделу, по сути, вы являетесь моей ученицей и поэтому я, как старший товарищ, можно сказать по-матерински, хочу с вами поговорить.

Я напряглась, начало разговора было не просто неожиданным, скорее ошеломляюще неожиданным. Ладно. Посмотрим, что она будет петь дальше.

В общем, если в двух словах, то Щука решила проявить конформизм и подлизаться ко мне. Наладить отношения, так сказать.

— И вот что я скажу насчет Кашинской, — в заключении сказала Щука, одарив меня улыбкой голодной акулы. — Я бы с этой дамой держала ухо востро. Сдается мне, что её отсутствие на летучке не просто так.

Когда Щука ушла, я крепко задумалась: что-то в её словах, конечно, было рациональным, но моё личное отношение к самой Щуке заставляло меня внутренне не соглашаться.

До обеда Кашинская так и не появилась.

Зато я моментально нашла её во время обеда, когда вошла в столовую. Она спокойно сидела за столиком вместе с двумя метрологами, и весело им улыбалась.

Я нагрузила поднос едой: взяла рассольник, тушеные овощи и компот, и подошла к их столику:

— Приятного аппетита, товарищи, — вполне вежливо сказала я, ставя поднос на стол.

Мне нескладно ответили.

— Татьяна Сергеевна, у вас что-то случилось? — спросила я, — почему вас на совещании у директора не было?

— Каком совещании? — удивлённо спросила Кашинская, и я чуть компотом не поперхнулась.

— Вчера мы готовили с вами график мероприятий для того, чтобы озвучить Ивану Аркадьевичу. На утреннем совещании, — напомнила я, сдерживаясь изо всех сил.

— Лидия Степановна, вы говорили, что будет совещание, но откуда я могла знать, что я тоже должна туда пойти? — пожала плечами Кашинская и пододвинула к себе тарелку с омлетом.

— Н-ну, может быть, я не доступно донесла, — задумалась я, хотя вроде раза три говорила, Зоя вон пришла. Но, с другой стороны, глядя, как Кашинская мило болтает с ребятами из метрологического, вряд ли скажешь, что она злостный симулянт.

Нет, мне явно нужно немного передохнуть, а то Зое насоветовала перезагрузиться, а сама видимо переутомилась и тупо косячу.

После обеда я велела Кашинской принести мне отпечатанный список приглашенных на мероприятие и отправилась с ним к Ивану Аркадьевичу.

Он, как обычно, был занят, раздражен и много курил.

— Иван Аркадьевич, вот этот список, — положила бумажку ему на стол я и принялась каяться, — очевидно, мы с Татьяной Сергеевной не поняли друг друга. Но список был подготовлен ещё вчера.

— Да я верю, что вчера, — затушил в пепельнице сигарету Иван Аркадьевич и потянулся за другой, — просто дисциплину не надо нарушать, Лида. Порядок есть порядок. Для всех.

— Я понимаю, — понурилась я, — это я виновата, переутомилась наверное и не донесла информацию до Кашинской. Иван Аркадьевич, а что, если я пару дней отгулов возьму? Мы завтра с Риммой Марковной в Малинки едем, грибы собирать и капусту солить. Так я их со Светкой в воскресенье обратно в город закину, а сама в деревне ещё дня два посижу. Если что, телефон там в соседнем доме есть.

— Добро, — согласно кивнул Карягин, — раз надо — пойдём навстречу. Напиши заявление на отгулы, и чтобы в среду была как огурчик.

Я счастливо выдохнула. Красота!

Вечером того же дня.

— Иван Аркадьевич, я буквально на секунду, — сказал Альбертик, просачиваясь в кабинет.

— Что опять случилось? — недовольно поднял голову от экономических сводок хозяин кабинета.

— Нужно акт подписать, — торопливо подсунул бумажку Альбертик, — остальные уже все подписали.

— И Акимовна?

— Да.

— А оставить у секретаря не мог?

— Мне сейчас надо… очень прям надо.

— Ладно, давай, — вздохнул Иван Аркадьевич и ворчливо добавил, — что-то дал я вам всем волю. Разбаловались окончательно. Одна на планерку не явилась, второй с любой ерундой туда-сюда бегает. Ох, грехи мои тяжкие…

— Это вы про Кашинскую? — вкрадчиво поинтересовался Альбертик и сразу добавил. — А, знаете, может она и не виновата. Может, это Лидия ей не сказала.

— Ты это к чему? — нахмурился Иван Аркадьевич.

— Да так, просто, — потупился Альбертик, — забыла передать, может. Или не посчитала нужным…

— Ненавижу эту гадину! Убил бы! — пожаловался товарищ Иванов Ваське Егорову, разливая по рюмкам остатки портвейна. Пустая бутылка отправилась к остальным двум, под стол.

— Зря ты на неё так, — не согласился порядком уже захмелевший Василий.

Они сидели в кабинете и предавались возлиянию, по древней как мир мужской традиции обмывая вступление Иванова на новую должность. И хоть это было не повышение, а по сути, наоборот, традиции нарушать было не принято.

Несколько раз отрывисто бамкнуло — ходики на стене показали восемь вечера. Васька поднял рюмку и, расплёскивая содержимое на застеленный газетой стол, где лежали остатки порезанного крупными кусками хлеба, пару кусочков докторской колбасы и половинка большого желтоватого огурца, заплетающимся голосом сказал:

— Нормальная же баба. Чуть с придурью, конечно. Но где ты сейчас баб без придури видел?

— Да, все они — сучки, — с готовностью поддержал коллегу Эдичка. — Лишь бы из нас, мужиков жилы тянуть и нервы трепать.

— Д-д-давай за баб бахнем? — икнул Егоров.

— А давай! Только за всех баб, кроме Горшковой!

Глава 3

В Малинки мы выехали поздно. Сперва очень долго собирались: домовитая Римма Марковна, несомненно, хотела взять с собой всего и побольше, включая вафельницу, мясорубку и массивный финдибобер для лепки пельменей (запамятовала, как он правильно называется). Затем, когда мы уже уселись в машину, она вспомнила, что забыла светкин учебник по английскому (та занималась дополнительно). Пришлось возвращаться и искать (хитрая Светка запрятала его на шкафу, надеялась, что все забудут).

Потом оказалось, что не взяли крышки для закатки варенья.

Затем вспомнили о том, что на даче в прошлый раз закончилась соль. То есть соль-то была, но вот крупная — закончилась, а Римма Марковна наотрез отказывалась солить капусту любой другой солью. Соответственно бежать в магазин выпало мне (кто бы сомневался), хорошо, что он совсем рядом, в соседнем дворе.

Апогеем всего стало известие о том, что ключ от дачного дома остался в городской квартире. Римма Марковна схватилась за сердце и вознамерилась умереть прямо на месте. Пришлось возвращаться с полпути (отъехали от города уже километров на шесть).

В результате в залитые солнцем Малинки добрались почти к обеду, когда полуденный зной настолько затопил всё вокруг, что воздух аж звенел. Римма Марковна была сердита, аки сыч:

— Полдня потеряли! — шипела она непонятно на кого.

Я старалась не реагировать, а Светке было всё равно.

Хотя такую её реакцию понять было трудно: ну приехали чуть попозже, ну и что с того? По грибы, значит, завтра с утра сходим, а сегодня как раз с капустой и яблоками разберемся. Но нет, Римма Марковна раздражалась и ворчала что-то себе под нос. Слов разобрать было невозможно, да я особо и не пыталась.

Так и доехали, в молчании и ворчании по растрескавшейся грунтовой дороге между пшеничных полей с редкими вкраплениями васильков и маков промеж налитых колосьев. Часть хлебов уже собрали, и сине-алые цветы выделялись на этом фоне ещё сильнее.

Странно, обычно она всегда максимально собрана, заранее всё пишет на список, чтобы ничего не забыть, хлопочет, по десять раз перепроверяет, а сейчас не пойми, что творится, стареет что ли?

И только в Малинках, когда я вошла в заросший травой двор, сразу стало понятно, к чему был весь этот спектакль, включая плохое настроение Риммы Марковны. Во дворе, у погреба под старой разлогой яблоней, стояла огромная дубовая бочка, возле которой хозяйничал… Будяк.

— Добрый день, соседки! — бодро крикнул он нам и жахнул из ведра воду в бочку. — Что-то ваша бочка совсем рассохлась, Римма Марковна. Пришлось замачивать. Пусть набухнет, а то протекать будет.

— А как же моя капуста? — стрельнув в мою сторону глазами, равнодушно запричитала Римма Марковна, которая при виде Будяка никакого удивления абсолютно не высказала, хоть и попыталась потом изобразить изумление. Из чего сразу становилось понятно, кто именно является режиссером всей этой чудо-постановки.

— Дня три она должна помокнуть, как минимум, — заявил Будяк авторитетным тоном и, подхватив два пустых ведра, шустро отправился к колодцу.

Я выразительно посмотрела на Римму Марковну.

— Это не я! — агрессивно огрызнулась она, хотя я вообще ничего не спрашивала.

— Пётр Иванович к нам вчера днём приходил, и баба Римма сказала, чтобы бочку из погреба надо вытащить, потому что ты все время одна, а мне нужна сестричка, — наябедничала Светка и тут же экспрессивно добавила, для аргументации топнув ножкой, — но я хочу братика!

Римма Марковна сделала вид, что она вообще не при делах и юрко прошмыгнула в дом. Будяк, который нес два ведра с водой и всё прекрасно слышал, тотчас же поставил их на землю прямо посреди дорожки и внезапно заторопился куда-то по своим делам. А сделавшая своё чёрное дело и даже не подозревающая об этом Светка постояла немного, подняла с травы большое сочное яблоко и, надкусив его, весело поскакала куда-то в сторону малинника.

Я осталась во дворе одна, в окружении сумок, авосек и ящиков. Маленькая стрекоза с рыжими крылышками с треском пролетела мимо и уселась на увязанную в холщовую торбу кастрюлю с едой.

Я вздохнула и пошла разбирать барахло.

В обед все заговорщики чинно сидели в увитой виноградом садовой беседке, ели приготовленный Риммой Марковной еще в городе плов и усиленно делали вид, что ничего вообще не происходит.

— А где это вы такой барбарис купили, Римма Марковна? — с подчёркнутой вежливостью спрашивал Будяк, с аппетитом вкушая плов.

На меня он старался не смотреть, а если случайно и встречался со мной взглядом — быстро отводил глаза.

— А это со мной Нора Георгиевна немножко поделилась, — обстоятельно отвечала Римма Марковна, тоже стараясь не смотреть на меня, — ей знакомые этнографы аж из Узбекистана привезли, вот она и отсыпала.

— Да, с барбарисом плов — царь любой трапезы, — выдал мудрость Будяк. — Он и кислинку придает, и аромат…

— Это потому, что это барбарис пурпурный, видите, длинненький какой. Он более кислый, чем обычный, поэтому и привкус такой интересный, — хвастливо сообщила Римма Марковна. — Но я еще и рис сперва немного в духовке…

— Если вы закончили обсуждать ботанику, то я бы тоже хотела задать один вопрос, — невежливо перебила Римму Марковну я.

Мои слова почему-то произвели на наш маленький коллектив странное действие: Будяк внезапно подскочил и, сообщив почему-то Светке, что ему нужно к Роговым, шустро потрусил со двора. Римма Марковна, тоже не допив чай, в срочном порядке унеслась мыть посуду.

Мы со Светкой остались за столом одни.

— А чего это они? — удивлённо спросила Светка, жуя домашний пирог с яблоками.

— Работы у них много, — пожала плечами я и долила себе из самовара душистого чаю с малиновым цветом и лесными травами.

— У взрослых всегда работы много, — вздохнула Светка. — Зато нам весь пирог достался.

Здесь я с нею была полностью солидарна.

Хотя в душе злобно хихикнула.

А вопрос у меня был совсем простой — хотела спросить, у кого мы из соседей прошлый раз ту высокую лестницу брали, чтобы нарвать яблок…

— А давай, Светка, ты будешь с того краю яблоки собирать, — предложила я и поставила две огромные плетёные корзины на траву. — А я — с этого?

После обеда мы с ней натянули свои старые ситцевые, выгоревшие за лето, платья (которые не жалко) и решили сперва собрать все упавшие яблоки в саду (битые для варенья-«пятиминутки», которое Римма Марковна делала для пирогов), а затем уже отыщем ту высокую лестницу и полезем на деревья рвать яблоки. Их мы аккуратно сложим потом в ящик, на всю осень и часть зимы вполне хватит.

— Почему это я с того краю? — моментально принялась возмущённо торговаться Светка.

— Ну, мы можем поменяться, — согласилась я, и убрала с лица брошенную ветерком паутинку, — просто здесь много крапивы, а ты же не любишь…

— Тогда я буду с этой стороны! — моментально сменила мнение на противоположное Светка.

— А давай тогда будем соревноваться, — предложила я, — кто наберёт полную корзину яблок первым, тот получит большой леденец на палочке! Прямо огромный! Сладкий-сладкий!

— А где ты его возьмешь? — с подозрением спросила Светка. — Покажи сперва!

— Ну ты же меня знаешь, — не повелась на Светкины манипуляции я (а то ей сейчас покажи, а она потом сразу ныть и выпрашивать начнёт, знаем, проходили).

— Но с твоей стороны больше яблок, — нахмурилась Светка, визуально прикидывая фронт работ. — Это несправедливо!

— Да, ты права, — кивнула я, — и чтобы восстановить справедливость, я разрешаю тебе после того, как ты соберешь со своей стороны все яблока, собирать и с моей.

— Слово? — недоверчиво прищурилась Светка. — Поклянись сердцем матери!

— Слово! Клянусь! — подтвердила спор я.

— Ты там пальцы за спиной скрестила, — не поверила Светка, совершенно безосновательно заподозрив меня в вероломстве.

— Ничего подобного! — возмутилась я, — я не скрещивала!

— Скрестила! — не сдавалась Светка, — Клянись заново! И руки перед собой держи!

Я вытянула руки вперёд и поклялась, но коварно добавила:

— А петушок на палочке большой-большой, красного цвета, как ты любишь…

— Добрый день, Лида! — мимо нас по огородной меже проходил Рогов с полным ведром маслят. — А чего это вы по грибы не пошли? Там, в среднем лесочке, за выгоревшей просекой, их хоть косой коси. Я сперва всё подряд брал, а потом только шляпки. А потом так вообще — только шляпки молоденьких.

Он продемонстрировал «улов»: блестящие каштановые шляпки дразнили с изнанки пористой молочной белизной, крепкие ножки облеплены песком и ниточками мха — все грибочки были как на подбор, один в один. Я аж облизнулась, завтра с утра надо обязательно сходить в лес!

— Да мы поздно приехали, — вздохнула я, глядя как Светка, воспользовалась тем, что я болтаю с соседом, и торопливо собирает яблоки, при этом норовя стащить и с моей стороны (да уж, правильная мотивация — великое дело!).

— А что так? Много работы?

— Да нет, Римма Марковна всё позабывала, пришлось возвращаться, — вздохнула я.

— Странно, обычно она такая дисциплинированная, — удивился Рогов и поделился новостями, — а вы в курсе, что Пётр Иванович дом здесь приобрел?

— В Малинках?

— Да, прямо на этой улице, последний от левады. Место хорошее, прямо над Камышовкой. Там запруда небольшая, он говорил, что расчистит и баню прямо над ней срубит. Ох и удобное место! Аж завидки берут. Буду теперь своих подбивать, чтобы тоже дом здесь себе заиметь.

— Купил?

— Да вы у него сами спросите, вон он идёт, — пожал плечами Рогов и заторопился дальше.

Внизу, среди зарослей цикория и ромашек, по протоптанной тропинке у озера шел Будяк. Точнее не шел, а практически крался. Наткнувшись на мой взгляд, он изобразил независимый вид и хотел пройти мимо, на был остановлен мной:

— Пётр Иванович!

При звуках моего голоса Будяк притормозил.

— Можно тебя на минуточку? — сказала я незлым голосом.

Будяк вздохнул:

— Вредничать будешь?

— Да нет. Поговорить бы.

— Я сердцем чист и ласков, — включил режим «клоуна» Будяк, — отчего же не поговорить?

— Что это за цирк с бочкой и сестричкой для Светки? — задала вопрос я спокойным тоном, ну, почти спокойным.

— К тебе я отношусь с любовью и почтением, душа моя, — дурашливо подмигнул мне Будяк.

— Не выкручивайся.

— Что тебе во мне не нравится? В чем изъян?

— Пётр Иванович, прекращай дурака валять! — вконец рассердилась я. — Иначе рассоримся. Ты меня знаешь!

— Ну, не ругайся, — погрозил мне пальцем Будяк, — и вообще, Лида, образ циничной и отмудоханной судьбой курицы тебе не идёт.

— Ты на мой вопрос собираешься отвечать?!

— Пошли пройдёмся до лесочка, Римма Марковна шишек попросила набрать для самовара на вечер. По дороге поговорим.

Я бросила взгляд на сад — Светка активно собирала яблоки. Ну что же, сама вполне справится. Я кивнула Будяку, и мы начали спускаться к озеру.

— Осторожно, тут болото, — предупредил меня Будяк и подал руку, — перепрыгивай.

Мы обогнули болотистый, заросший камышом берег, прошли по дощатому мостику без перил, перекинутому через затянутую ряской небольшую запруду, где стая жирных уток с подбулькивающим чавканьем паслась на ярко-салатовом ковре. Дальше, на глинистом обрыве, начинался еловый лес, сырой и мшистый, он тянулся неширокой полосой до безымянного ручья.

Я думала, нам туда, но Будяк (так и не отпуская мою руку) потянул меня дальше и чуть в сторону.

— Ты куда? Вот же шишки, — не поняла его стратегии я, пнув большую еловую шишку.

— Это не такие шишки, как нам надо, душа моя, — снисходительно посмотрел на меня Будяк. — ты когда-нибудь пробовала чистить самоварную трубу после еловых шишек?

— Нет, — сказала я, решив не признаваться, что я никогда вообще не чистила самоварную трубу, — а что с ними не так?

— Ты хоть что-то, кроме своей работы замечаешь? — вопросом на вопрос ответил Будяк.

Я начала сердиться и поэтому промолчала.

— От еловых шишек накапливаются смолы, их чистить тяжело, а ещё самовар быстро чадить начинает, — терпеливо, словно школьнице, пояснил Будяк.

— И что?

— Мы идём во-о-он туда, — Будяк указал на пригорок, за которым начинался сосняк.

Ну ладно, туда, так туда.

Мы быстро преодолели весь путь и поднялись на песчаный бугор, заросший сухими бессмертниками. От лёгкого ветерка они качались и слегка потрескивали. По пути я немного запыхалась, поэтому уселась на нагретую солнцем корягу перевести дух. Будяк принялся собирать шишки в полотняную торбу, а я откинулась спиной к сухой и тёплой коре и от удовольствия аж закрыла глаза — хорошо как! Коряга, казалось, прогрелась до самой сердцевины, я провела рукой по шершавой коре — маленькие, тонкие словно пергамент, желтовато-прозрачные плёночки с треском ломались под моей ладонью, оставляя пахучую смолистую липкость на пальцах.

Пока я отдыхала, Будяк собрал все шишки и сказал:

— Ещё там соберу.

Я пошла за ним, по дороге подобрала две старых шишки, они были давно пустые, но ещё липкие и пахли хвоей.

— Ты обещал поговорить, — сказала я, бросая шишки ему в торбу.

В ответ Будяк радостно вскрикнул:

— Лида, смотри!

Я взглянула туда, куда он показывал: прямо за большим, вывороченным ветровалом с землёй корневищем старой сосны был неглубокий овраг, в буквальном смысле усыпанный огромными маслянисто-коричневыми шляпками грибов.

— Маслята! — радостно засмеялся Будяк, — Смотри, Лида, сколько их тут!

Он торопливо высыпал из торбы все шишки и бросился собирать грибы.

Я немного постояла и тоже, поддавшись искушению, рванула собирать.

Буквально за десять минут торба была полная, а грибы всё не кончались.

— Что делать? — нахмурился Будяк, в руках у него было несколько грибов, которые он не смог засунуть в переполненную торбу. — У тебя, конечно же, сумки с собой нет?

— Нет.

— А как ты в лес шла? — укоризненно покачал головой Будяк, и я не знала, сердиться на несправедливые слова (ведь сам меня из сада выдернул) или расценивать это как шутку. Его же не поймёшь. Поэтому решила не отвечать.

Будяку мой ответ и не требовался. Он поставил торбу, и принялся складывать рядом грибы. Я тоже продолжила азартно собирать.

Буквально ещё через полчаса рядом с торбой, на земле, образовалась приличная такая куча. Будяк даже белый нашел, а я — две бабки.

— Что теперь делать? — спросил меня Будяк, когда мы собрали все грибы на этом месте.

— Не знаю, — растерялась я.

— И как мы всё это домой понесем? — упрекнул меня Будяк, словно это я была виновата в том, что нам попалось столько грибов.

— Сам думай, — перевалила ответственность на его плечи я.

Будяк посмотрел на грибы, на торбу, потом взглянул на меня и глаза его загорелись:

— Снимай платье! — велел он и принялся стаскивать с себя рубашку.

Я аж растерялась, словно школьница в каптёрке у физрука.

Нет, я, конечно, понимала, что к чему, но не ожидала, что вот так вот всё будет.

— На, одевай! — Будяк швырнул мне рубашку и нетерпеливо добавил, — давай быстрее, Лида, скоро солнце сядет, а я точно уверен, что вон там тоже грибы есть.

— Зачем? — не поняла я.

— Да что ж ты такая недогадливая, — сердито вздохнул Будяк, — мы твоё платье у ворота завяжем и туда еще ого-го сколько грибов войдёт. А ты пока в моей рубашке побудешь. Ну, или, если хочешь, можешь голышом походить.

— А почему нельзя в твою рубашку грибы сложить? — не поняла я.

— Да потому что моя рубашка намного меньше, — терпеливо пояснил Будяк, — а у тебя подол вон какой длинный, туда целый мешок грибов влезет.

— Отвернись, — велела я, но Будяку же никакой веры не было, поэтому я зашла за дерево и принялась стаскивать платье.

— Ой, да что я там не видел? — проворчал Будяк, но всё-таки отвернулся.

Я переоделась в его рубашку, которая была мне чуть выше колена.

Будяк внимательно посмотрел на мои коленки и одобрительно кивнул. Я старалась не смотреть на его голый торс.

Грибы мы собирали в молчании. К слову сказать, еле-еле они в моё платье влезли.

— Фух! Ну вот и всё! — заявил Будяк, когда вокруг пригорка и в овраге не осталось ни одного гриба. — Надо будет дня через два-три вернуться.

— Ага, — согласилась я устало.

— Пять минут на отдых и домой, — скомандовал Будяк.

Я опустилась прямо на горячую сухую хвою и прикрыла глаза.

— Не спи, — хмыкнул Будяк, — ты поговорить же хотела.

— Угу, — сказала я.

— Ну так говори.

— Ты не ответил, — проворчала я.

— Лида, ну что ты как маленькая, — вздохнул Будяк. Взгляд его при этом был серьёзным.

— Я маленькая?! — вскинулась я, — что это за цирк с сестричками и бочкой?! Мы же с тобой договорились вроде!

— Лида, — медленно, с расстановкой сказал Будяк, глядя мне прямо в глаза, — мы с тобой договорились. И не вроде, а точно.

— А как же бочка? — не удержалась от едкого сарказма я.

— Лида, ну ты же знаешь нашу Римму Марковну, — усмехнулся Будяк, — так-то она человек очень хороший, я бы с ней в разведку спокойно пошел. Но вот эти вот её бердычевские выкрутасы… она же жить не может, если не будет проворачивать какие-то гешефты и заговоры, или интриговать за спиной. Натура у неё такая. Прими уже это как данность и живи себе спокойно. Бороться здесь бесполезно. Ну вот такая она. Ей нужно было помочь с бочкой, она попросила — я и помог.

— А сестричка?

— Ох, Лида, ну пусть она себе считает, что всё спланировала и ловко обвела тебя и меня вокруг пальца. И что мы сделаем всё именно так, как она запланировала. Ну и пусть так и дальше считает. Проще не возражать, чем что-то доказывать. Пошли лучше домой, а то, чует моё сердце, за шишками всё равно придётся возвращаться.

Когда мы вернулись обратно во двор, Римма Марковна вышла из дома и, окинув пристальным взглядом наш полуголый вид, победно улыбнулась. Будяк улыбнулся тоже и заговорщицки ей подмигнул. Нужно ли упоминать, что моё настроение опять испортилось?

Глава 4

Уютно укрывшись пледом, я сидела в допотопном плетеном кресле на веранде и вязала Светке тёплый шарф. Освещения от лампы не хватало, поэтому я зажгла две свечи, которые рачительная Римма Марковна по старой повоенной привычке хранила всегда под рукой, и они сейчас горели, весело потрескивая и бросая вытянутые тени на стену. В это позднее время вокруг: и в саду, и во дворе, и за забором на улице — было тихо-тихо, если, конечно, не считать оглушительного треска сверчков, что для сентября было совсем несвойственно, а ещё свирепого пыхтения ёжика, который всё лето жил у нас в поленнице и по ночам выходил во двор поохотиться. Обычно он подъедал мертвых пчёл и прочих насекомых. Пахло нагретой за день травой, яблоками и еле уловимыми духами «Дзинтерс» от кофты Риммы Марковны, а когда налетал лёгонький ветерок, от озера шел густой запах аира и сухого камыша.

Хотя погода все последние дни стояла жаркая, по вечерам уже становилось зябковато. Поэтому я надела старую растянутую кофту Риммы Марковны (зато тёпленькая) и укутала ноги в плед. После обеда я увезла своих в город — завтра Светке в школу, сама же потом вернулась обратно на дачу, так что этот вечер у меня выдался относительно свободным, чтобы всласть посидеть в тишине, подумать, помечтать.

Я перекинула зелёную шерстяную нить и вытянула петлю желтого цвета. Вязание на спицах, собирание моделей самолетиков, и прочая подобная мелкая моторика — это, говорят, сродни медитации. Во всяком случае, в тибетских монастырях именно так считают. Правда там вроде как вяжут крючками и вышивают, но точно не помню.

Потрескивание свечей, звуки ночного сада, тихий стук спиц — всё это создавало еле уловимую мелодию, под которую хорошо думалось. А подумать было над чем.

Первая мысль — а что я вообще здесь делаю? Жизнь мне дала какой-то запредельно уникальный шанс — прожить всё заново, имея знания человека из двадцать первого века. А я чем занимаюсь? Какая у меня цель, кроме обустройства мещанского комфорта? Неужели собрать семь слоников на трюмо — это и есть моя миссия? Так сказать, главный мещанский приз? Я так задумалась, что не слышала ничего вокруг, а когда голос раздался рядом — аж вздрогнула.

— Я тебя напугал, Лида? — спросил Будяк, присаживаясь на табуретку напротив.

— Скажи, зачем ты сейчас пришел? — нахмурилась я. — Поужинать мы поужинали, что еще?

— Я тебе неприятен?

— Пётр Иванович, — поморщилась я, — я специально взяла два отгула, чтобы побыть одной. Устала я адски. И вот мне сейчас совершенно не хочется что-то выяснять, доказывать и всё остальное. Говори, что хотел и дай мне выдохнуть.

Будяк помедлил и признался:

— Я думал, ты из-за меня осталась, Лида.

— Ну, ты уже узнал, что нет, — пожала плечами я и сердито чертыхнулась, обнаружив, что спустила петлю еще в предыдущем ряду и всё вязанное полотно перекосило. Придётся целых два ряда теперь распускать.

— Что я опять не так сказал, Лида, что ты злишься?

— Будяк! — рыкнула я, — ты кем сейчас себя возомнил? Ты почему такие выводы делаешь, твоё драгоценное величество?! Осталась я исключительно из-за тебя, ага! И ругаюсь тоже из-за тебя! А на самом деле — у меня петля на шарфике слетела и всё распускать придётся. Вот и ругаюсь! — я возмущённо продемонстрировала ему испорченный шарфик.

— Лида, — сказал Будяк, даже не посмотрев на моё вязание, — у меня теперь здесь дом, в Малинках. Да ты и сама уже в курсе, я думаю. В общем, я решил, что мне хочется спокойствия на старости лет.

Я скептически зыркнула на подтянутую спортивную фигуру этого «пожилого человека»: что-то, когда он на эту продавщицу запрыгнул, ни о какой старости и мыслей не было.

Будяк, очевидно, правильно понял мою ехидную ухмылку, потому что сказал:

— Понимаешь, надоела вся эта суета, постоянно куда-то спешишь, бежишь, торопишься. Борешься с какими-то обстоятельствами. Уже хочется быть хозяином собственной жизни. Так-то я давно пенсионер, а в Доме пионеров больше для души подрабатываю. Чтобы дома не сидеть. Но ребятишки есть и в Малинках. Как раз целая футбольная команда своя будет. Я от Дома пионеров здесь кружок хочу взять и буду вести. Хотя мне ещё физкультуру в школе в соседнем селе предлагали, но я не хочу.

— Вот ты ленивый, — равнодушно сказала я.

— Да нет же. Я хочу ходить в лес по грибы, на рыбалку, заниматься огородом. Читать книги, смотреть фильмы, встречаться с друзьями и ездить друг к другу в гости. Это же мой собственный дом, Лида. Дом моей мечты. Пока там ещё много работы, но потихоньку я всё сделаю. Хочу пол перестелить в комнатах, печка там хорошая, а вот лежанку нужно новую переложить, пригласил печника, Кузьмич — дельный мастер. У него сейчас работы много, но в октябре обещал всё сделать. Веранду ещё хочу сделать двойную, деревянной лапшой обить — часть закрытую, часть открытую, чтобы по вечерам там липовый чай пить с мёдом, и чтобы пахло хвоей.

— Это просто сказка, а не жизнь, — ощутила укол лёгкой зависти я.

— Лида, — Будяк заглянул мне в глаза, — послушай, что я скажу.

Я кивнула, мол, слушаю.

— Это в дополнение к нашему тому разговору. Так вот, Лида, я тебя не подгоняю и на твое решение давить не буду. Просто знай. Я живу в Малинках и жду тебя. В любое время дня и ночи. Если ты решишь прийти ко мне — я сделаю тебя счастливой. Во всяком случае постараюсь. Просто, знай это.

С этими словами он встал и, не прощаясь, и пошел через двор к воротам. Скрипнула калитка и я осталась одна. Вязание выпало из моих рук и клубочек зелёной шерсти покатился аж под стол. А я всё сидела и смотрела в сгущающуюся темноту двора.

Нужно ли говорить, что этим вечером шарфик так и не был довязан?

С утра опять стало жарко. Не так как вчера, конечно, но всё равно. Возможно поэтому я проснулась очень поздно, долго нежилась в постели, потом сварила и неторопливо попила кофе (завтракать не хотелось), послонялась по пустому двору, в конце концов мне стало скучно.

В общем, сидела я на маленьком чурбачке и вылущивала фасоль. Длинные белые и темно-бордовые фасолины с веселым щелканьем прыгали в большой эмалированный таз. Рядом уже выросла куча пустых стручков и сухих стеблей. Я запустила руки в фасоль и несколько раз перемешала фасолины. Боже, как же я люблю это делать! Они словно отполированные, такие гладенькие, приятные на ощупь. Лучше этого только крутить в пальцах только что упавшие и лопнувшие каштаны.

Римма Марковна, хоть и ворчала, но моё решение остаться одной в Малинках, приняла. Особенно, когда узнала, что Будяк живет теперь там.

Так что осталась я в Малинках, и чтобы жизнь малиной не казалась, Римма Марковна надавала мне кучу всякой работы. Хотя, по правде говоря, я была даже рада — сама же хотела перезагрузиться. А физическая работа лучше всего этому способствует.

Я опять запустила пальцы в фасолины и задумалась. И вот как дальше быть? Что я хочу — остаться здесь или валить из страны? А если остаться здесь, то что мне делать — бежать спасать СССР или вырыть огромный бункер и затарить его ящиками с водкой и вином, потому что скоро придёт Горбачев и спиртное станет по талонам? Да и не будет его почти. А если бежать из страны, то куда бежать?

От нахлынувших эмоций, от какого-то иррационального бессилия я застонала. Бывают же такие моменты, когда чувствуешь себя совершенно беспомощной.

Но пострадать и порефлексировать мне не дали. И опять это был Будяк, который торопливо вошел (почти вбежал) в калитку.

— Будяк, ну что там опять? — простонала я.

— Лида, тебя к телефону, что-то срочное!

— А с каких пор у тебя здесь телефон появился?

— Агрипина Ивановна просила передать, я как раз мимо шел.

— Иду, — вздохнула я, в полной уверенности, что звонят с работы. Хоть и поздно, но тем не менее. Опять какое-то профсоюзное заседание небось.

Но увы, действительность оказалась несколько иной — звонила Римма Марковна и она была явно в панике:

— Алё! Лида! — закричала она в трубку. — Лида! Срочно возвращайся домой!

— Что случилось? — перепугалась я, — что-то со Светкой? Она живая?

— Со Светкой еще ничего не случилось, но скоро будет, — сказала Римма Марковна недобрым голосом и тон мне её не понравился, — мне сказали, что Ольга скоро возвращается обратно.

Мое сердце дважды стукнуло где-то в районе горла, и руки заледенели.

— Кто сказал?

— Клавдия Брониславовна. Я её на рынке сегодня встретила, она рыбу покупала. Щуку она собиралась фаршировать…

— Римма Марковна, да подождите вы со своей щукой! Что она вам конкретно сказала?!

— Что Ольга возвращается уже скоро обратно. Сюда, Лида! И что она заберет Светочку и будет жить в квартире её отца! И что закон будет на её стороне! Лида! Что делать?!

— Спокойно! А откуда у Клавдии Брониславовны такая информация?

— Оттуда! Ей твоя бывшая свекровушка сказала!

— Элеонора Рудольфовна?

— Ну а кто же?! Или у тебя их много? Приезжай давай! — рявкнула Римма Марковна и в трубке пошли гудки…

В город я поехала не сразу. Ну ничего этот один день не решит, а мне тоже бросать всё не с руки. Поэтому я сперва, как и планировала, дочистила фасоль, убрала все по местам, затем собрала малину (осенью она плодоносит как-то более активно), нарвала зелени и нагрузила две сумки картошкой и овощами. Римма Марковна в прошлую ходку тоже кучу всякой всячины набрала, но я решила ещё добавить, мало ли как дела с этими новостями пойдут, можно так закрутиться, что потом и не вырвешься.

Я как раз вытаскивала из погреба две банки с вишнёвым вареньем, как опять появился Будяк:

— Лида, что там случилось? Зачем Римма Марковна звонила?

— Соскучилась, — буркнула я. Настроение и так было ни к чёрту.

— Лида, — Будяк мягко отобрал у меня банки, поставил их на землю, взял меня за плечи и легонько встряхнул, заглядывая в глаза, — Рассказывай.

Я и рассказала. Против моего ожидания, Будяк нахмурился.

— Что? — встревожилась я.

— По поводу Светы я не переживаю. У тебя опека, там, я уверен, всё оформлено как следует. Валеев не позволил бы небрежности к документам дочери. Я помню его. Крепкий был мужик. Хватка такая у него, что никто не сломает.

Я вздохнула. Да уж. Жалко, что всё так вышло. И как бы оно могло сложиться, если бы он не умер?

— Лида, — позвал меня Будяк, — давай-ка, спустись на землю.

— Но ты же сказал, что Светку она не сможет забрать.

— Не сможет, — кивнул Будяк, — да и то, что она за границу убегала, это её службы сразу возьмут на заметку. Так что у неё против тебя шансов вообще нет. Отказ же она написала?

— Написала.

— А вот квартира…

— Что квартира? — побледнела я.

— Она на кого оформлена? И как?

Я замялась.

— В общем, надо бы документы посмотреть, — задумался Будяк, — есть у меня один знакомый, как раз на этом деле спец. Сейчас поедем в город, и ты сразу собери все документы. Пока Ольга приедет, мы должны быть полностью готовыми. Думаю, в этот раз битва будет нешуточной.

— Почему ты так решил?

— Сама посуди, Ольга возвращается из сладкой заграничной жизни побитой собачонкой. Думаю, что она уже поняла, что такое реальная жизнь, и цену свою уже поняла. И тщетных девичьих надежд не питает давно.

— И что делать?

— Что. Что? Воевать. Бороться.

— Как же я не хочу воевать, — пожаловалась я, расстроенно.

— А тебе и не надо, — обнял меня Будяк и прижал к себе, — для этого у тебя есть я.

Это всё конечно хорошо: романтика и трали-вали, — рассуждала я, пока ехала обратно в город. Но полагаться на по сути посторонних людей не следует. Поэтому я решила прежде всего, прямо завтра с утра, нанести визит к любимой бывшей свекровушке. То-то Элеонора Рудольфовна «обрадуется» при виде меня.

Я решила задать ей парочку вопросов напрямую. Нужно понимать, к чему готовиться. Понятно, что всё она мне не скажет, но хоть какая-то ясность будет. В то, что Клавдия Брониславовна могла наврать, я не верила. У не банально не хватит фантазии на ложь.

Дома ждала обеспокоенная Римма Марковна, которая места себе не находила. О крайней степени паники можно было судить хотя бы по тому, как дрожали её руки, и как она за полчаса разбила две тарелки и чашку, чего в обычные дни за ней не наблюдалось (скуповата на вещи была Римма Марковна).

Не успели мы перекинуться и двумя словами, как зазвонили в дверь. Римма Марковна выскочила первой. Буквально через пару минут она вернулась:

— Это тебе, — удивлённо протянула она мне два письма.

Обычно почтальон бросает письма в почтовый ящик, но уже несколько раз кто-то забирал из ящиков прессу, и жильцы добились, чтобы до тех пор, пока они не найдут воришку, почту разносили по квартирам. У нас Римма Марковна выписывала много всего — от журнала «Работница» до таких газет, как «Известия» и «Правда». Светке мы выписывали «Мурзилку» и «Весёлые картинки». Я же выписывала нашу городскую передовицу. На работе заставили. Да и раньше я колонку там вела.

Но письма нам приходили редко. Точнее почти никогда не приходили. Разве что Римме Марковне иногда её знакомая писала, и то, в основном, открытки к праздникам с переписанными стихами Марины Цветаевой.

Я глянула на адреса — первое из Москвы, «до востребования». Второе — из Красного Маяка.

Сперва распечатала то, что от Лидочкиных родителей.

— «Лидия! — писала мать, прямо между строк сквозило её сердитое настроение. — 'Ты там сидишь в своем городе и горя не знаешь зажировалась(зачёркнуто). А у нас тут беда за бедой. Витька запил, скотина такая, Лариска его сперва выгоняла, а он не уходит. Так эта дура сама взяла и ушла. И сидит теперь у меня на голове. А этот вахлак мало того, что всех алкашей по всему селу собрал. Так уже и вещи выносить из дома начал. Да и крыша у него совсем поехала, все о переселениях душ каких-то рассказывает. Так что надо было, что бы тогда ты за него замуж пошла. А то Лариска теперь мучится.

Лида! Приезжай срочно к нам. Работы очень много. Мы не справляемся. Картошку не выкопали до сих пор еще. Навоз привезти надо, дров купить две подводы. Отец болеет, а мы не справляемся. А ты, говорят, теперь большим начальством стала, и зарплата у тебя большая. Так что приезжай прямо сейчас же!»

Подписи не было.

Я дважды перечитала текст письма и невесело усмехнулась. Да, это биологическая мать Лидочки, но чёрт возьми, какая же она недалёкая. Наглая. И глупая.

Это же и Лидочка такая была. Понятно почему Горшковы обалдели после моего попадания, когда Лидочка начала что-то вменяемое предпринимать.

Но поехать надо. Я, конечно, не собираюсь им там огороды городить, но отец Лиды болен, нужно в больницу его забрать или что. Надо ехать. Завтра после посещения свекровушки так и сделаю.

Мне теперь что, машина на руках, туда-сюда за полдня смотаюсь.

Второе письмо ввергло меня в ещё более глубокую задумчивость. Было оно кратким и гласило:

- ' Лидочка, доченька! (уж позволь старику тебя так называть, ведь ты бы могла быть нашей с Зинаидой дочерью), — писал Василий, несостоявшийся муж Лидочкиной покойной тётки. — Здоровье у меня нынче совсем ни к чёрту стало (прости что поминаю, но привычка). И задумался я, что всю жизнь прожил сам. Сейчас вот помру, и квартира моя трёхкомнатная достанется государству. А мне хотелось бы оставить её тебе. Тем более она находится в старой части Москвы, в Старомонетном переулке, в самом центре.

Да и доживать последние дни в одиночестве страшно. Приезжай ко мне. И бери своё дитя, знаю, что не родное оно тебе, но ты всё равно бери. И старуху свою приживалку тоже. Место всем найдётся. Только не тяни, доченька (просто, что тебя так называю, хоть напоследок побудет у меня настоящая семья)'.

Внизу прилагался адрес.

Да уж.

Я задумчиво покрутила конверт.

И вот как мне теперь быть? Разорваться?

Что выбрать? Малинки? Москву? Или остаться в городе?

Вопрос.

На следующий день, прямо с утра я легко вбежала в знакомый подъезд дома с колоннами, поднялась на второй этаж и нажала кнопку звонка. Сейчас Элеонора Рудольфовна со своими интригами, переживёт лучшие мгновения своей жизни, гарантирую!

Не успела трель звонка затихнуть в глубине квартиры, как дверь распахнулась.

На пороге стоял… Валера Горшков.

Собственной персоной.

Глава 5

— Лидия? — резко взбледнул Горшков.

Бывший лидочкин муженёк изменился. Постарел, подурнел, обрюзг. Намечающуюся лысину уже не могли скрыть жидкие волосёнки, а под глазами залегли вместительные мешки. Странно, он же жил в больнице, считай санаторий — кормят, поят, выгуливают, регулярно делают клизмы. Почему же он так изменился? Неужто совесть замучила? Или такие есть в нём что-то от Санта Клауса и его таки держали на сильнодействующих лекарствах?

— Ну да… — начала отвечать я, но закончить фразу не успела — Горшков захлопнул дверь прямо перед моим носом.

Я аж отшатнулась от неожиданности, больно стукнувшись локтем об стену, аж ток по руке пошел.

Нет, ну я, конечно, ожидала всякого, а увидев Валеру, вообще всякого, вплоть до прыжков на меня с ножом и криками «Зарежу, убью, ненавижу!». Но вот так вот тупо — просто взял и захлопнул дверь перед носом — я даже не знаю, как это всё и прокомментировать. И вот что мне теперь делать? Долбиться в двери? Лезть в окно? Караулить бывших родственников у подъезда, ведь рано или поздно продукты у них закончатся, и они вынуждены будут выйти на улицу.

Я растерянно оглянулась, немного подумала и нажала на звонок.

Потом еще.

И еще…

И опять еще…

В общем, я мучила звонок до тех пор, пока в модной по этим временам мелодии (птичья трель) не начали проявляться обречённые хрипло-лающие нотки. То ли программу заглючило, то ли контакты я прожгла.

— Что тут происходит? — раздался возмущённый голос снизу.

Я оглянулась — по лестнице поднималась ещё одна лидочкина эксродственница, Элеонора Рудольфовна, к которой, в принципе, я и пришла. Хоть свекровушка изрядно запыхалась, таща тяжелые авоськи вверх, но в принципе выглядела довольно неплохо и даже не растратила остатки былой красоты: всё такая же лоснящаяся, с масляными глазками-буравчиками и настороженно-возмущённым взглядом на весь мир.

Увидев, что это я, она резко затормозила:

— Лидия?! — обличительно взвизгнула она и, пошатнувшись, неловко взмахнула руками, выронив одну авоську. Раздалось смачное «блям-с» и на ступени лестницы обильно потекло что-то белое и желтое. Скорей всего, разбились яйца и молоко.

— Добрый день, Элеонора Рудольфовна, — вежливо поздоровалась я и, ткнув указательным пальцем на дверь, поинтересовалась. — А что, разве Валерия уже вылечили?

— Да ты! Ты! — от возмущения и осознания причиненного ущерба Элеонору Рудольфовну переклинило, и она, словно выброшенная на берег камбала, смешно пучила глаза и разевала в беззвучном крике рот.

— Что ж вы так неосторожно, — приветливо сказала я. — Продукты вон разбили, лестницу запачкали, теперь мыть придётся. Ещё и шумите.

— Аааххха… — Она хватала ртом воздух и от усилий её вспотевшее лицо налилось дурной кровью, и я аж испугалась, что её хватит удар. Ещё инфаркта мне тут не хватало.

— Тихо, тихо, Элеонора Рудольфовна, — постаралась придать своему голосу мягкости я, где-то, ещё в прошлой жизни, я читала, что при истерике с потерпевшим нужно разговаривать как с ребёнком. — Ничего страшного ведь не случилось. Ещё раз потом в магазин сбегаете…

Элеонора Рудольфовна издала мучительный стон и схватилась за сердце.

— Мне только спросить, — торопливо сделала заявление я, пока она окончательно не упала в обморок. — Это правда, что Ольга возвращается и хочет забрать Свету?

— Да! — справившись с собой выпалила Элеонора Рудольфовна, и столько концентрированного злорадства было в её голосе, что я прямо удивилась, насколько бессердечна эта женщина.

— С чего это вдруг? — продолжила допрос я, участливым голосом.

— И Светлану заберёт, и квартиру, которая ей полагается, и которую ты незаконным путём выманила у её умирающего мужа! — взвизгнула Элеонора Рудольфовна, да так громко, что под соседней дверью послышалось какое-то торопливое шорканье — там явно подслушивали, а в квартире Горшковых резко распахнулась дверь — видимо, Валера тоже услышал вопли мамочки и решил прийти на помощь (ну, или же был голоден и хотел спасти продукты).

— А что, чешский муж, владелец заводов и поместий, её под зад ногой пнул? — вполне миролюбиво поинтересовалась я, просто из вежливости, исключительно для поддержания разговора.

— Да ты! Ты! — заверещала Элеонора Рудольфовна, но от переизбытка эмоций сбилась и фразу закончить внятно не смогла.

— Так вот, Элеонора Рудольфовна, — воспользовалась паузой я, и мой голос стал на градус холоднее, — передайте своей доченьке, что если она хоть рыпнется в сторону Светки, я её уничтожу!

— Света — Олина дочь! — выдала сакраментальную фразу бывшая свекровь.

— И что?

— Её родная дочь!

— От которой она отказалась, — сказала я, — и вы, кстати, тоже. У меня даже расписки ваши есть. Суммы правда помню не точно, но могу глянуть.

— Ты воспользовалась её трудной ситуацией! — зашипела Элеонора Рудольфовна и свирепо зыркнула на Горшкова в поисках поддержки.

— Бессовестная! — поддакнул Валера, правда неубедительно.

— Валера, закрой рот, я с мамой говорю!

— Хамка!

— Валера, ещё одно слово и тебе будет не только Кобзон завидовать, но и хор китайских мальчиков!

— К-каких? — не понял Горшков.

— Выхолощенных, Валера! — уточнила я и для иллюстрации указала пальцем на горшковские бубенчики.

— Да ты! Ты! — резко сдулся Валера, на всякий случай прикрыл ладошкой достояние, и бочком, бочком начал пробираться обратно к двери.

— Вернемся к теме разговора, — строго сказала я и пригрозила Элеоноре Рудольфовне, — а если будете лезть в нашу со Светой жизнь — я куда надо пожалуюсь. Ваша Олечка теперь неблагонадёжная, так что посмотрим, кто кого!

— У меня есть связи! — гордо парировала Элеонора Рудольфовна, — так что всё у Оленьки будет хорошо! И Света скоро уже будет жить с родной матерью.

В этот момент Валера Горшков оказался у двери и изо всех сил дёрнул ручку, так, что дверь аж скрипнула.

— Валера! — возмутилась я, — не шарпай ручку! Аккуратнее!

— Какое твое дело? — вытаращилась бывшая лидочкина свекровь, — пусть шарпает, сколько хочет.

— Как это какое? — удивилась я, — эта квартира — Светино наследство. Так что попрошу поаккуратнее. Не хочу потом за ремонт переплачивать.

— Какое наследство? Что за бред? — лицо Элеоноры Рудольфовны пошло пятнами.

— Это не бред, — ответила я. — У вас же, кроме Светочки, больше внуков нет, Ольга явно больше рожать не собирается, от Валеры толку не было и не будет. Получается, что квартира скоро достанется Свете.

От осознания столь простого и логичного факта перекосило теперь уже не только Элеонору Рудольфовну, но и Валеру.

Ни слова не говоря, бывшая свекровь подхватила уцелевшую авоську и, зло поджав губы, направилась к двери.

— Мамо! — воскликнула я и, когда она обернулась, показала пальцем на мутную лужу на лестнице — омлет свой не забудьте.

В ответ родственнички демонстративно захлопнули дверь, так что кусок штукатурки обвалился.

Я нахмурилась. Вот гады, таки ремонт потом делать придется.

Следующим пунктом моего променада был пединститут.

После того, как я пугнула свекровушку, и заодно бывшего муженька, настроение слегка поднялось, и я устремилась в храм знаний, словно торпеда.

Я впорхнула в вестибюль, пролетела по мраморной лестнице, мимо барельефа с античными героями, мимо бюста Гегеля, на мраморной щеке которого красовался отпечаток губной помады какой-то весёлой студентки.

Мне повезло, у деканата очереди не было. Я постучала.

— Войдите! — послышался надтреснутый голос.

Я вошла. Пахнуло знаниями, старыми бумагами и несбывшимися надеждами. В деканате было пусто, если не считать щуплого дедка, который практически уткнулся носом в бумаги и остро отточенным карандашиком что-то тщательно выписывал в старый потрёпанный блокнот каллиграфически-бисерным почерком.

Это был замдекана, насколько я помнила. Илларион Игнатович Чвакин, так его звали.

— Что вы хотели? — сварливым голосом спросил он, всем своим видом демонстрируя, сколь сильно он занят и что я отвлекаю его от крайне важных дел.

Однако этим меня смутить было сложно:

— Я хочу сдать сессию, — многозначительно ответила я.

— Сессия давно закончилась, приходите на следующий год, в феврале, там будет двухнедельный период, чтобы сдать «хвосты», — равнодушно пожал он плечами и хотел вернуться обратно к своим записям, но я не позволила:

— Илларион Игнатович, вам должен был позвонить Карягин. Директор депо «Монорельс» — сказала я.

Чвакин с интересом патологоанатома взглянул на меня поверх очков, при этом не делая попыток ответить.

— Я — Лидия Горшкова.

— Лидия Горшкова… Горшкова… Горшкова… — он со вздохом достал из недр шкафа пачку папок и, принялся медленно перелистывать чуть дрожащими руками в коричневых пятнах на тонкой папирусной коже, — А вот. Лидия Степановна Горшкова.

Он перенес папку на стол, раскрыл моё дело и углубился в записи.

Я молча ждала, когда он изучит.

Наконец, Чвакин закрыл папку и поднял подслеповатые глаза на меня:

— А что же вы, Лидия Горшкова, уже две сессии прогуляли?

— Обстоятельства так сложились. Болела долго.

— И что вы предлагаете? — флегматично спросил он.

— Я хочу сдать все экзамены экстерном.

— Но это невозможно! — лёгкая тень эмоции проскользнула в его невыразительном голосе, — Экстернат мы не практикуем и не одобряем!

— Но Ленин же сдал все экзамены экстерном!

— Так то Линин!

— Ленин — наш вождь и он указал нам путь, — слегка пафосно заявила я, — и я следую заветам Ленина и иду по его пути! Ставьте мне всё экстерном. Буду сдавать. Как Ленин!

— Но вы не сможете сдать сразу две сессии подряд, — изумился дедок.

— Кто сказал две сессии? — нахмурилась я. — Я планировала три…

Из института я вышла окрылённая. Шагала по нагретой осенним солнцем брусчатке (в исторической части города она была) и старалась не попадать каблуками между камней. Я, конечно, очень люблю и уважаю всю эту старину, но ободрать лак на каблуках новых туфель будет обидно.

Итак, сессию сдавать меня допустили. Точнее две или три, сколько смогу. Здесь сыграл звонок Ивана Аркадьевича и не удивлюсь, если тайное желание Чванкана щёлкнуть меня по носу — мол, если завалю столько сессий, то точно отчислят меня и возиться со всеми этими моими проблемами больше не надо будет.

По поводу результатов сдачи я особо не переживала — многие знания остались с той жизни, память у Лидочки оказалась прекрасной, остальное всё зависить от усидчивости и дисциплины.

Сдам, куда я денусь.

Иначе не видать мне Москвы, как своих ушей.

Москва. Я мечтательно заулыбалась, подставляя лицо мягким лучам осеннего солнышка. Сколько там возможностей! Как ни крути — столица! Буду ходить в театры, увижу вживую тех классиков, которые умерли в той моей жизни, и я не успела насладиться их игрой. Это же такая возможность! Увидеть Андрея Миронова, Ролана Быкова, Фаину Раневскую.

Я замечталась, улыбка не сходила с моих губ. Мечтала я, когда шла по просторной аллее, мимо полыхающих алыми каплями рядов рябины, мечтала, проходя мимо музыкальной школы, мимо Доски почёта, мимо памятника первому трактору, мимо киоска «Союзпечати», мечтала, когда вошла в небольшой скверик. И только наступив ногой на упавшую сосновую шишку, я внезапно аж остановилась, замерла, вспомнив сосновый лес, сбор маслят в моё платье, тенистую прохладу яблоневого сада в Малинках, где мы пили чай из самовара на шишках.

Малинки… усилием воли я попыталась отогнать ненужные бестолковые мысли и запретила себе думать о всякой зряшной ерунде. Лучше буду мечтать о Москве. Я представила, как надену красивое платье и пойду гулять по Арбату, как потом мы сходим со Светкой в парк Горького, но что-то уже так радостно и не мечталось.

Я вздохнула и заторопилась домой. Настроение немного испортилось.

У сиреневых кустов около нашего дома Нора Георгиевна выгуливала Лёлю. Увидев меня, она расцвела улыбкой (после того случая, когда она угодила в больницу, соседка стала меня любить больше всех во дворе):

— Лидия! — улыбнулась она мне, — как сейчас самочувствие у тебя?

Я сперва не поняла, но потом, обнаружила, что соседка внимательно рассматривает мой живот, и до меня дошло:

— Да ничего подобного, Нора Георгиевна. Не выдумывайте! Это Светка мечтает просто о братике и болтает ерунду всякую.

— Ага, — сказала Нора Георгиевна и сразу стало понятно, что она мне не очень-то и поверила.

— Хотя совсем скоро у меня даже Светки не будет, — грустно вздохнула я, чтобы поменять тему.

— Что случилось? — чуть не подпрыгнула от любопытства Нора Георгиевна.

— Я сейчас ходила к Горшковым, — печально сказала я. — К Элеоноре Рудольфовне. В общем, скоро Ольга вернется и заберет Свету. Так они мне сказали.

— Не заберет! Не позволим!

Я пожала плечами, мол, что тут сделаешь?

— Идём, Лида! — рявкнула Нора Георгиевна и беспокойно заозиралась на кусты, — Лёля, мы идём домой! Быстро!

Лёля торопливо выскочила из-под зарослей смородины, укоризненно взглянула на меня, мол, что же ты так, всю прогулку испортила, и покорно поплелась за моей соседкой, которая резво устремилась в подъезд.

Ну а я что? Я тоже пошла.

Дома Нора Георгиевна развила бурную деятельность: вызвала Римму Марковну, достала из шкафчика вишнёвое варенье, поставила чайник, и мы сели думать.

— Она не сможет! — неуверенно заявила Римма Марковна и с надеждой посмотрела сперва на меня, потом на Нору Георгиевну.

— Теоретически — не сможет, — подтвердила я.

— Что ты имеешь в виду? — забеспокоилась Римма Марковна и крепко сжала кулаки, аж костяшки побелели.

— Однозначно не сможет, — безапелляционным тоном подтвердила Нора Георгиевна и сняла вскипевший чайник с плиты. — Сама посуди, она отказалась от ребенка, сбежала за границу, за всё время не интересовалась её жизнью, денег на воспитание не давала. А теперь вдруг вернется и спокойно заберет? Этого не будет! Наша советская система воспитания поставлена так, что ничего у не выйдет!

— Это если она будет действовать по системе, — вздохнула я и зачерпнула ложечкой варенье (я, когда нервничаю, жру как хомяк).

— А по-другому никак, — Нора Георгиевна разлила нам всем по чашкам чай.

Я скептически хмыкнула.

— Лида! — строго одёрнула меня Римма Марковна, — говори, что не так?

— Нигде нет гарантии, что она опять к Быкову не вернется, и он для неё и Светку вернет, и эту квартиру.

Обе старушки побледнели. Римма Марковна чуть чашку не уронила и торопливо поставила её обратно на стол:

— Что же делать? — тихо охнула она.

— Думать, как решить эту проблему, — тихо ответила я. — Думаю, что сперва нужно подкатить к Быкову и завести разговор так, чтобы, если они и сойдутся обратно, никаких мыслей у него помогать ей со Светкой не возникало.

— И как ты это сделаешь? — спросила Римма Марковна.

— Ещё не знаю, — ответила я, — надо продумать.

— А я знаю, как подойти к этому вопросу с другой стороны, — азартно ухмыльнулась Нора Георгиевна и, видя, наше недоумение, пояснила, — у нас с его супругой есть общие знакомые. Примерно раз в месяц мы собираемся на квартире у Натальи Михайловны, вы её вряд ли знаете, и беседуем об искусстве: о живописи, литературе, театре. В следующую среду у нас будет беседа и обсуждение творчества Чюрлёниса. Наталье Михайловне как раз альбом с его репродукциями обещали и пластинку с музыкой. И жена Быкова тоже там будет. Во всяком случае — должна быть. Она старается не пропускать такие наши встречи. И я мимоходом как-нибудь аккуратненько ей сообщу, что Ольга возвращается, и планирует посетить её мужа для возобновления отношений.

— Ой, кому-то будет совсем не весело, — хмыкнула я.

— А я на рынке обычно покупаю рыбу у Тамилы Макаровны, она в их доме живёт, — заблестела глазами Римма Марковна, — запущу информацию, что Ольга едет специально к Быкову.

— Мда, это будет эпическая битва, — с довольным видом потирая руки, заметила Нора Георгиевна.

А еще нужно решить вопрос, как отбить Горшковым охоту к квартире Валеева, — сказала я.

— И к этой квартире, — добавила Римма Марковна.

— Я посоветуюсь с Сергеем, — сказала Нора Георгиевна. — Это ученик моего покойного мужа. Талантливый мальчик. Юрист.

— Прекрасно, — кивнула Римма Марковна и посмотрела на меня, — А ты что собираешься делать?

— Сначала поеду в Красный Маяк, — ответила я и мстительно улыбнулась.

— А потом?

— А потом — в Москву.

Глава 6

Я как раз выехала из города и уже поворачивала на дорогу, ведущую в сторону деревни Красный Маяк, как на развилке у безымянной стелы в виде огромной звезды и двух гипертрофированных пузатых колосков, подняла руку старушка. Обычная такая, божий одуванчик, в тёмном платке и с двумя огромными увесистыми сумками.

Я остановилась.

— До Графского? — строго спросила старушка, цепко хватаясь за дверцу автомобиля.

Я сперва даже не поняла, что за Графское такое, но потом вспомнила, что это же название Красного Маяка до революционного переименования.

— Да, — не успела ответить я, потому что бабулька уже садилась в машину, рядом со мной, на переднее сидение.

В салоне моментально появился запах старого тела, жареного лука и одеколона «Ландыш — Новая Заря». Я открыла окошко, лучше уж буду пыль глотать, чем все эти запахи.

— Ты мои сумки в багажник поставь, — велела она мне сердитым тоном. — Только синюю осторожно, там посуда, так что ставь сверху, чтобы не побилась.

«Простота хуже воровства» — вот многое мне в этом времени нравится, нравится открытость людей, чувство «плеча», взаимовыручка и помощь друг другу. Но вот эти вот закидоны меня просто бесят. Я согласна, что помочь ближнему, подвезти до деревни, куда автобус ходит не так часто, да и переполнен постоянно — это святое, но вот почему я должна сама таскать чьи-то неподъемные баулы — мне не понятно.

Тем не менее пришлось вылезать из машины, открывать багажник и ставить сумки. К слову сказать, в деревню я ехала не с пустыми руками — помнила, как Лидочкина мать в прошлый раз надавала мне две сумки продуктов. Я хоть моей целью было свести до минимума, а то и покончить с этим странными пассивно-агрессивными родственными отношениями, подарки я всё-таки везла. Не знаю почему так. Просто по-другому не могла.

И теперь мне пришлось вытаскивать свою сумку, пристраивать баулы старушки, затем обратно пытаться впихнуть свою. Места там уже не было, поэтому мою сумку я поставила на заднее сидение.

— А почему мою сзади не поставила? — возмутилась старушка. — Я же говорю, там посуда. Побьётся — будешь возмещать.

На эту сентенцию я не ответила ничего, молча села на водительское сидение и завела машину.

— А посуда у меня дорогая, — не унималась бабулька, — сервиз на двенадцать персон, между прочим, мне по знакомству достался. И бокалы из чешского стекла, бордовые. Так что езжай осторожно и не гони.

Я вздохнула и тронулась.

— Постой, это же ты Скобелевых дочка, да? — близоруко прищурилась на меня старушка, — Лидка, ты, что ли?

Я кивнула.

— А я-то думаю, почему лицо такое знакомое! — продолжала рассыпаться в озарениях старушка. — А ты что же меня, не признала? Бабка Райка я, Миронова, Юлькина бабушка. Хотя ты с нашей Юлькой и не дружила почитай. Это Лариска всё больше с нею на танцульки свои бегала.

Я не знала, кто такая Юлька, поэтому от комментариев воздержалась.

— А ты в село надолго? — спросила бабка Райка. — А то я во вторник на базар в город опять хочу ехать, так хорошо было бы с тобой.

— Не знаю, — ответила я.

Реально не знала. Если всё пройдет, как я планировала, то в обед я хотела выехать обратно. Но информировать об этом бойкую старушку не посчитала нужным, поэтому ответила расплывчато.

— А и правда, — сказала бабка Райка, — откуда ж тебе знать. Работы сейчас на селе — делать, не переделать, так что скорей всего — надолго. Как раз до вторника управишься, и то не факт. Но если не успеешь, то тогда в среду отвезешь меня.

Я не нашлась, что ответить на это, вздохнула, что всю дорогу придется слушать трёп невольной попутчицы, и обречённо порулила дальше.

Хлеба вдоль дороги уже убрали. Так что огромные проплешины нив беззубо щерились рыжеватой стернёй, деревья по обочинам стали понемногу желтеть, небо было синее-синее, и настроение у меня незаметно стало задумчиво-мечтательное.

Бабка Райка включила режим «поворчать», но смысла в её возмущениях особого не было, так что я воспринимала это всё фоном. Больше любовалась природой за окном. Примерно до тех пор, пока в монологе старушки не проскочили странные слова:

— …ну ладно еще ты, тебя-то Шурка ненавидела всегда, с детства, — обстоятельно обсказывала бабка Райка, — а вот чегой она нынче на Лариску-то взъелась — не понятно мне. Но я мыслю так, что…

— Подождите, — невежливо перебила я попутчицу.

— Что? — откликнулась старушка, обрадовавшись, что я хоть как-то реагирую на её болтовню. Видимо привыкла, что остальные обычно отмахиваются от густого «потока сознания» словоохотливой бабки.

— А вы знаете причину, почему меня мать так ненавидит? — сформулировала я вопрос (странно, это мать Лидочки, не моя, но вот я задала вопрос вроде как простой и не касающийся лично меня, а в горле аж ком появился и руки отчего-то задрожали).

— Ну так… — принялась выкручиваться бабка Райка.

— Да говорите, я и так знаю, просто хочу с общественным мнением сравнить, — дипломатично пришла на выручку в щекотливой ситуации я.

— Ну, раз знаешь, — недоверчиво взглянула на меня старушка, но, не найдя ничего подозрительного во мне, осторожно продолжила, — Лариску-то она любит, когда родила, так уж с нею тетешкалась, словно с куклой. А как ты появилась, все думали, что с тобой ещё больше должна, второе дитя, оно же всегда более любимое, уже мамка понимание есть, что к чему…

— И почему? — вернула я бабульку ближе к теме.

— Так это… — смутилась вдруг старушка. — Шурка, говорят, нагуляла тебя. Степан-то он мужик хороший, но покорный, как телок, слова поперёк лишний раз не скажет. А нам же, бабам, в мужиках огонь нужен… ну, ты понимаешь же…

— Угу, — поддакнула я.

Вот оно что. Я примерно так и подозревала.

— А к нам в село парторг приехал, из города, — продолжила заливаться соловьем старушка: от переизбытка эмоций лицо её раскраснелось, глаза горели, в эту минуту, казалось, она помолодела лет на десять. — Молодой, красивенный. А как он на баяне играл — слушать, не переслушать! Все девки за ним умирали. А он как Шурку увидел и всё — на остальных ослеп. А она замужем же была, и Лариске её годика полтора было уже.

Старушка мечтательно вздохнула и продолжила:

— А какая у них любовь была. Как в кино. Идёт Шурка по селу, словно пава. Коса у неё толстенная, сапожки — лакированные ей Степан из города привёз — красавица в общем. А парторг этот стоит за забором и только смотрит ей вслед. А глаза у него такие синие-синие. И тоскливые-тоскливые. Она идёт по селу, а он за ней — провожает значится. Но издалека. Вежество блюдет.

— А как же…? — запнулась я.

— Да он ей так проходу полгода не давал, взглядами этими, — ответила бабка Райка, — а потом Степан на переобучение в город, на курсы, поехал, на два месяца. Их тогда всех молодых отправили. Строго у нас с этим было. Вот и он уехал. А Шурка сама осталась. И тут у них всё и случилось.

— И что?

— А то! — как-то слишком уж сердито проворчала старушка, — гулять-то он с ней погулял, намиловался, сколько хотел, а потом его куда-то в аж соседнюю область перевели, вот он и уехал, даже не попрощался. А потом Степан вернулся и она поняла, что непраздная. Совестно ей перед Степаном и людьми, вот она в петлю и полезла. Но тут Степан в хлев зашел, успел вытащить. А людям сказали, что, мол, не было у них ничего и дитя, то есть ты, — его, Степана. Простил он, значится, Шурку. И тебя как свою родную принял. Вот только Шурка себя не простила и заодно тебя возненавидела. А перед людьми — тихоня тихоней. Но от людей-то ничего не скроешь. Люди всё знают…

Я не нашлась, что сказать на это.

Остаток дороги проехали в молчании.

Уже в самой деревне я не выдержала и спросила:

— Так я, выходит, не Степановна?

— Эдуардом звали его. — ответила баба Райка. — А так-то Степановна. Степан тебя на себя записал.

— А фамилию его вы знаете?

— А чего ж не знать? Я тут семьдесят три года живу — всё село знаю.

— И какая у него фамилия.

— Беляев.

Я выгрузила словоохотливую попутчицу у её ворот и поехала к дому Скобелевых. Разговор предстоял нелёгкий.

— Явилась не запылилась! — буркнула Лидочкина мать.

Заслышав шум от автомобиля, она вышла на улицу и сейчас поджидала меня, уперев руки в бока, с самым что ни на есть решительно-агрессивным видом.

— Добрый день, — поздоровалась я, выйдя из машины и не ожидая, впрочем, ответной любезности.

— Ты почему это домой не являешься?! — возмущённо высказала мне Лидочкина мать. — Сколько времени прошло, а тебе и дела до нас нет! Машину зато вон купила! Вырядилась, как фифа, а то, что у матери, может, на хлеб и копейки нету — это тебя совсем не волнует!

— Машина мне от мужа досталась, — спокойно парировала я. — Он, кстати, умер. Что же вы, мама, на похороны не приехали? Дочь поддержать.

— Да ты! — побагровела Шурка и запнулась, исчерпав контраргументы.

— А насчет помощи — так у вас же ещё одна дочка есть, Лариска. Всё равно вы только ей помогаете, так чего я зазря на вас батрачить должна?

— Поговори мне ещё! — рявкнула Шурка, заметив, как на шум начали выглядывать их своих дворов соседи. Да уж в деревне бесплатное представление можно увидеть не часто.

— А что «поговори»? — не стала молчать я, — Лариса — любимая дочь, а я — ненавистная. Вы только её любите. Так зачем я буду приезжать в дом, где меня ненавидят?

— Да ты…! Ты! — на мать было жалко смотреть, но я решительно пёрла к финишу, где на горизонте виднелась огромная точка над «i».

— Кстати, что там с отцом? Где он?

— Дома вон сидит, — зло фыркнула Шурка, — где ему быть.

— Чем он заболел? — спросила я, — в больницу его возили?

— Два пальца на ноге он сломал, гипс наложили, скоро снимать уж будут, а так что с ним станется, — отмахнулась Шурка и вернулась к волнующей её теме. — Надо свеклу зачищать, быстро переодевайся, сейчас Лариска подойдёт — пойдём на поле, я в этом году всего два гектара взяла, должны до завтра управиться. А завтра прямо с утра кабаки собирать будем, я бабкин огород застреляла, большой урожай получился, за завтра, может, и не управимся. Так ты позвони на работу и возьми на неделю отпуск, а то работы много…

— Нет, — тихо сказала я.

— … и фасоль потеребить надо, — продолжала Шурка, не слыша меня, — а возле дома огород лопатами копать будем, не хочу опять трактор загонять, в прошлом году он мне саженец груши сломал, хороший сорт такой был, так что будем в этом году руками…

— Нет, — уже громче повторила я, — Я не буду вам ничего помогать. И не останусь.

— Как это ты не будешь? — вытаращилась на меня Лидочкина мать с таким видом, словно я привидение.

— Вот так не буду, — спокойно ответила я. — У меня работа. Тяжелая. Выходные маленькие. Отдохнуть нормально не успеваю. Своя семья же ещё есть. Кроме того, я учусь в институте. На следующей неделе экзамены у меня, готовиться надо.

— Не, ну ты гля! — заверещала Шурка, развернувшись к соседям и указывая на меня пальцами, — родила на свою голову уёбище какое! Родной матери оно помогать не хочет! А как я тебя кормила, растила — так меня никто не спросил — хочу я или не хочу! А теперь оно выросло и концерты мне тут устраивает! Я тебе поустраиваю! Сейчас как возьму дрын, как перекрещу — так неделю на жопе сидеть не сможешь!

Она завелась и кричала все громче и громче, брызгая слюной и тыкая на меня пальцами.

— О! Ты смотри! Явилась! Тварь! — на сцене появилось новое действующее лицо — Лариска.

Увидев меня, она пришла в неописуемую ярость и некогда красивое, а нынче обрюзгшее, лицо ее так перекосило, что на него было страшно смотреть.

— Пусть эта дрянь скажет, куда она моего Витьку увозила?! Что он потом приехал и пить каждый день начал?! — верещала она. — Куда?! Отвечай, мразота! Дрянь! Скотина! Что ты с ним сделала?!

Я благоразумно не стала вступать в полемику, ждала, пока коллективная истерика лидочкиных родственниц исчерпает себя, чтобы закончить диалог.

Однако лидина мать и сестра так не считали и заводились всё больше и больше. Наконец, Лариска, видя, что я не боюсь её и не реагирую, подскочила ко мне и размахнулась в попытке уцепиться мне в волосы. Но не зря я в прошлой жизни целых два года ходила на айкидо, может, драться я так и не научилась, но как уворачиваться — это вбивали в нас намертво. Поэтому я плавно перетекла в сторону, а Лариска, потеряв опору, со всей дури пролетела мимо и с размаху врезалась в калитку. Жалобно скрипнули петли, и деревянная конструкция вместе с Лариской влетела во двор. Послышался стук от падения и вопль Лариски:

— А-а-а-а-а! Убили! А-а-а-а-а!

Шурка охнула и вбежала во двор, откуда донеслись её причитания и рыдания лидочкиной сестры.

Мда, внятного диалога с этими женщинами не получилось.

Ну что же, я, по крайней мере, попыталась. Совесть моя чиста.

Я заглянула во двор — Лариска сидела верхом на калитке и рыдала, размазывая слёзы по щекам. Рядом с ней стола Шурка и что-то ей выговаривала. Убедившись, что все живы, я вытащила из автомобиля сумки с подарками, аккуратно поставила их у калитки, села обратно в машину и поехала домой.

Жаль, что с лидочкиным отцом не попрощалась, но так даже лучше.

В общем, страница с родственниками Лидочки из деревни Красный Маяк была перевёрнута.

Надеюсь, навсегда.

А на работе, прямо с утра состоялся «глобальный» разговор с Зоей. Она как раз тоже вернулась из отгулов и жаждала поделиться результатами:

— И вот я подумала — не хочу я быть замужем! — взахлёб рассказывала Зоя, как не в себя поглощая ватрушки с творогом, которые заботливо сунула мне Римма Марковна (совесть её, видимо, за интриги в Малинках замучила). — Не хочу жить с человеком, от которого меня отворачивает. Даже если он пить перестанет, то все чувства давно прошли, выплаканы по ночам в подушку под его пьяный храп.

— А дети? — задала вопрос я и тут же пожалела об этом.

— Я долго думала, понимаешь? — завелась Зоя. — Он же детьми меня по рукам-ногам связал. Знает, что пока дети с ним, я никуда не денусь. В общем, я проревела все эти дни, Лидочка, и, наверное, выплакала всё, что было.

— И что?

— Я решила так, — вздохнула Зоя. — Пусть дети остаются с ним, если суд встанет на его сторону. Это же и его дети. Он отец и имеет точно такое же право на них, как и я.

— Ты в своем уме? — если честно, я ожидала всего, но не такого.

— Да, в своем, — невесело усмехнулась Зоя. — Я не хочу и не буду бороться и воевать с ним. Потому что я не хочу делать детей заложниками ситуации. Они не виноваты. Если он оставит их у себя — значит, я буду платить алименты. Как положено платить, покупать одежду.

— Но как ты жить без детей сможешь?

— Да они так каждый день ко мне по сто раз бегают. Я же их всегда и покормлю, и вкусненьким побалую, и все горести-радости послушаю. А он же как дундук — только «гыр-гыр» на них. Они подрастут и сами ко мне вернутся. А не вернутся — значит плохая я мать.

— А как же ты сможешь пережить все это?

— Ох, даже не знаю, Лида, — вздохнула Зоя. — Не знаю я. Но я вижу один только выход — я посмотрела на тебя и решила тоже поступать в институт. Буду учиться, и времени на тоску у меня не будет.

— Но вступительные экзамены уже прошли, — неуверенно сказала я. — Учеба уже почти месяц идет.

— Да, прошли, — кивнула Зоя, — но я узнавала — в нашем филиале нархоза недобор получился. А у меня высшего образования нет. А так, поступлю, закончу. Получу диплом. Глядишь — жизнь и изменится. Ты же мне с целевым поможешь? Поговоришь с Иваном Аркадьевичем?

— Я-то поговорю, но Зоя, ты же сейчас на эмоциях всё решаешь. Смотри, чтобы потом не пожалела…

— Зато не буду ни ему, ни детям, ни подругам мозги нытьем и рыдания замучивать.

— Ох, и отважная ты, Зоя. Я бы так не смогла, — задумалась я.

— Жизнь такая, Лида. — на глазах у Зои появились слёзы. Она смахнула их тыльной стороной ладони и упрямо продолжила, — И знаешь, что я скажу. Я ведь за тот свой проступок ни капельки не жалею. Было у нас счастья всего-то десять дней. И ни один из этих десяти дней я не забуду. Никогда! Ради этого стоило жизнь свою перековеркать. Да, я виновата перед мужем и детьми, но, если бы время отмотать назад и дать мне возможность сделать выбор, я бы, не колеблясь выбрала бы опять пережить всё это.

Мы ещё немного поговорили, и Зоя ушла.

А я осталась одна и задумалась. А как бы я поступила в этой ситуации? Тоже бросила бы детей? Не мне судить, ведь по сути я своих детей бросила, переместившись сюда и не делая попыток вернуться обратно, отгоняя мысли о детях, о моей той семье прочь.

Не знаю. Всё так сложно.

Я вытерла слёзы и грустно улыбнулась, глядя в окно, где солнце светило в не по-осеннему ярко-синем небе. Кажется, сейчас я, как никогда, была готова к новому этапу моей жизни, горела жаждой что-то изменить.

Глава 7

Я сидела на подоконнике своего кабинета (шел ливень и увидеть меня в окно с улицы за ледяной стеной воды никто не мог), грызла огромное красное яблоко и размышляла. Я уже полтора года здесь, в этом мире, а занимаюсь всё какой-то ерундой — то ремонт делаю, то мужа-придурка гоняю, то с бабами на работе собачусь. А ведь у меня, как у всякого нормального попаданца, должна быть какая-то миссия. Точнее даже не так, а Миссия. С большой буквы. Другое дело, что нащупать эту миссию я всё никак не могла (или не хотела) — СССР спасать я смысла не видела, да и знаний у меня столь глобальных не было, песен я петь не умела, а всё остальное и так вроде было нормально, и меня вполне устраивало.

И всё как бы и ничего, но в последнее время мне стало скучно. Причем настолько скучно, что я уже не знала, что и делать — не помогала ни бесконечная выматывающая работа, ни сдача экзаменов, ни даже стратегии противодействия матримониальным интригам Риммы Марковны.

Я откусила еще от яблока и задумчиво уставилась в окно — тяжелые косые струи лупили в стекло, растекаясь мутными потоками. В кабинете было тепло и сухо, яблоко было сладким, работы срочной не намечалось, так что если бы не скука, то я могла бы констатировать, что жизнь вполне удалась.

И взглянула на многострадальную репродукцию «Алёнушки у омута» и тут мне в голову пришла гениальная мысль. Озарение. В общем, вспомнился приём из корпоративных войн двадцать первого века. Есть такой способ, называется что-то типа «мордой об асфальт» или «пинок в лоб» (точно не помню), в общем, там суть такая, что если чего-то очень хочется, то нужно сперва предложить нечто трудновыполнимое, а когда тебе откажут, нужно сразу же предложить то, что тебе нужно. Отказавшему один раз человеку повторно отказывать будет неудобно и на небольшую просьбу он согласится. Вероятность успеха — около восьмидесяти пяти процентов. Некоторые профессиональные манипуляторы у нас на работе раскачивали этот навык почти до ста процентов.

В общем, решила я попробовать.

А хотела я ни много, ни мало — ещё одну штатную единицу для себя: мне нужен был второй технический секретарь, который поможет разобраться с архивом. И я надеялась «увести» ставку у Щуки или Лактюшкиной. Иван Аркадьевич жутко не любил всего вот этого, поэтому приходилось выкручиваться.

Чтобы усилить чувство вины первой просьбой нужно было взять что-то трудное. Я опять внимательно посмотрела на горемычную Алёнушку и меня осенило — Иван Аркадьевич планирует перевести основные активы депо «Монорельс» в Москву. Он постоянно шуршит в этом направлении, что-то там планирует, от кого-то «сверху» что-то постоянно требует, но дело покамест с места не сдвинулось. Так что «больная мозоль» найдена.

Вот и ладненько.

С чувством глубокого удовлетворения собой я отправилась прямиком к Ивану Аркадьевичу (даже яблоко не доела). Цокая каблучками по коридору, я чуть не столкнулась с Репетун, которая как раз выходила из общего отдела и чуть не убила меня дверью, хорошо, я успела отпрянуть.

— Ой, Лида, извини, — охнула она, — я хоть не ударила тебя?

— Нет, всё нормально, — успокоила её я.

— Ух, какой костюм на тебе! — оценила мою обновку она, — где взяла?

— Когда была в Москве, как раз выбросили, — похвасталась я, — успела купить. Крой правда не очень, так я Вероничке Рудольфовне отнесла, она поправила под меня.

— Да уж, хорошо тебе. В Москву мотаешься, — позавидовала мне Репетун, — я тоже в Москву хочу. А тут сидишь, сидишь, как в яме какой-то, нету той широты, того размаха! Эх!

Она вздохнула и упорхнула к себе, а я пошла к шефу.

В кабинете, было практически не накурено, что свидетельствовало о том, что дела идут очень даже неплохо. Нужно было срочно «ковать железо пока горячо» и пока шеф в нормальном расположении духа.

— Иван Аркадьевич, — сказала я, — у меня к вам просьба.

— Да? — поднял голову от бумаг он.

— Иван Аркадьевич, вы же планируете в Москву вскоре перебираться, правильно я понимаю?

— Всё верно, — кивнул шеф. — Только это ещё не так скоро будет, года два так точно. Мы вроде с тобой обсуждали это.

— А почему целых два года?

— Ну, сама посуди, нужно же перевести территорию и здания под наше депо, подготовить все документы, сделать генеральный план развития, выполнить показатели… ой, работы — море!

— А давайте я поеду в Москву, и сама займусь этим? — вкрадчиво предложила я, — Буду на месте осуществлять контроль, так сказать.

Иван Аркадьевич промолчал, внимательно глядя на меня. Затем поморщился и потянулся к сигаретам. Разозлился, видать. Пока всё шло по плану. Поэтому я сразу же перешла ко второму пункту, который он должен был поддержать.

— А давайте переведем из кадров или общего отдела мне ставку технического секретаря? В архиве — полный завал, а скоро конец года, новое пополнение будет. Мы не справимся, а вдруг проверка какая, — вздохнула я самым расстроенным видом.

— Слушай, — вдруг сказал Иван Аркадьевич и от избытка чувств рубанул рукой воздух. — А давай! Чего тянуть?!

Стараясь не показывать виду, в душе я капец как обрадовалась — теперь такой козырь у меня в руках, и я же прямо сейчас могу эту штатную единицу оформить как своего второго секретаря. Это же просто отлично! Методики двадцать первого века — рулят!

— Давай, Лида, пиши заявление, сейчас квартальный отчёт сдашь и сразу в Москву дуй, — загорелся Иван Аркадьевич, и у меня аж похолодели руки.

— К-как? — промямлила я и кровь отлила у меня от лица, а в ушах зашумело. — В смысле — в Москву?

— А вот так! — хлопнул рукой по столу шеф, — заодно и квартальный отчёт отвезёшь.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Нужно ли говорить, что я прокляла все эти манипулятивные техники двадцать первого века на корню? Они здесь вообще не действовали.

И вот что мне теперь делать?

Я же не собиралась в ближайшее время ни в какую Москву!

Так чудно начавшийся день, закончиться просто так не мог.

В общем, я сидела у себя в кабинете, ругала себя и пыталась найти положительные стороны в скором отъезде в Москву. Пока из всех причин была только одна — если мы сейчас уедем, то Ольга до Светки так быстро добраться не сможет, а потом я что-нибудь придумаю, или у неё потребность отбирать у меня дочь отпадет.

Но, чем дольше я размышляла над этим вопросом, тем больше мне становилось очевидным, что здесь явно что-то не то. И в этом мне еще предстояло разобраться.

Мои мысли прерывал стук в дверь.

— Войдите! — сказала я.

В кабинет просочилась Людмила, мой секретарь. И лицо у неё было крайне решительное.

— Говори, — сказала я.

— Лидия Степановна! — сделала круглые глаза Людмила, — у нас в третьем сборочном ЧП.

— Что случилось?

— Столяров ногу кипятком обварил, — сообщила Людимила, причем таким тоном, словно мы как минимум уже на Луну высадились.

— Он живой?

— Живой, конечно.

— Нога на месте?

— Да, там просто ожог…

— Тогда почему ты мне это говоришь? У нас Иванов за технику безопасности отвечает.

— Эммм… дело в том, что Иванов…

— Что? Говори!

— В запое Иванов, — выпалила Людмила и испуганно посмотрела на меня.

— Что ты мелешь такое?

— Да это все знают, — пожала плечами Людмила, — просто не афишируют. Да и не нужен он был особо, а сейчас ЧП случилось, хоть и не большое, но проверка всё равно будет. А его на рабочем месте нету.

— Составляй, значит, акт на него, — скрипнула зубами я. — В комиссию возьмешь Звягинцеву, Лактюшкину…

— Но Лидия Степановна! — пискнула Людмила.

— Я сказала — акт! — отрезала я. — И то быстро. И скажи Егорову, пусть оформит все по ЧП, я скоро буду.

Людмила удалилась выполнять, а я злорадно взглянула на Алёнушку у омута: «ну что же, вот, товарищ Эдичка Иванов, ты и допрыгался!», когда раздался телефонный звонок:

— Алё! — сказала я.

— Лидия? — раздался в трубке знакомый голос.

— А кто это?

— Иван Тимофеевич, сосед ваш.

— Здравствуйте, Иван Тимофеевич. Как дела у вас? Что случилось?

— Да вот, Лидия, помощь твоя требуется, — торопливо заговорил в трубку Иван Тимофеевич. — У нас спецкор заболела, а второго отправили в командировку. А нам нужен материал, причем срочно. Могу я попросить тебя помочь? Там нужно съездить, собрать материал и потом написать статью. Небольшую. Но сегодня. Газета ночью должна уйти в печать. Выручай, пожалуйста!

— Да, конечно! — откликнулась я. Не помочь соседу, который тыщу раз выручал меня, я не могла. — Говорите, куда ехать и что надо конкретно?

— Спасибо тебе, Лида! Выручила! — закричала трубка, — записывай адрес, улица Маяковского, дом восемнадцать, это текстильное предприятие, но тебе нужен конкретно трикотажный цех, там сразу видно, крыша такая синяя, не ошибёшься. Паспорт не только забудь, на проходной тебя пропустят, я позвоню, но показать всё равно надо. Интервью возьмешь у мастера-технолога и у двух-трех работниц, на твой выбор. Нужно показать перспективы легкой промышленности. И какая это работа, чтобы туда люди хотели идти.

— Поняла, пиар нужен, значит…

— Что?

— Ничего, это я так, — сказала я, — Всё сделаю как надо.

— И это, ты после работы можешь, — добавил Иван Тимофеевич, — там они в две смены работают.

— Хорошо, — сказала я и в трубке раздались гудки.

После окончания рабочего дня, я выскочила из депо сразу под рёв гудка, прыгнула в машину и покатила в сторону улицы Маяковского. Хоть Иван Тимофеевич и говорил, что можно в любое время, я решила «отстреляться» сразу. Быстрее возьму интервью — быстрее напишу заметку — быстрее освобожусь.

Здание номер восемнадцать было типичным блочным строением невыразительно-серого цвета. Над входом висел алый транспарант с надписью:

БОЛЬШЕ ОТЛИЧНЫХ ТКАНЕЙ СОВЕТСКОМУ НАРОДУ!

Рядом, на небольшой табличке значилось: «Ткацкий цех № 2 текстильного льнопредприятия 'Свободный пролетарий».

Я вошла на проходную, показала паспорт бодренькой старушке на вахте и, немного поплутав по коридорам, где на стенах висели любопытные плакаты, типа «Пятилетку в три с половиной года!» или «Пренебрегать овцой невыгодно и глупо: овца — и шерсть, и мясо, и тулупы!», нашла-таки искомый цех.

В большом помещении одновременно работали десятки ткацких станков, шум стоял такой, что приходилось перекрикивать:

— Кто у вас мастер-технолог? — спросила я высокую брюнетку в красной косынке.

— Я, — гордо ответила она.

— Я из нашей городской газеты, — представилась я, — давайте отойдем куда-то, где не так шумно. Я возьму у вас интервью. Это не займёт много времени.

При этих словах немного спесивое выражение лица девушки сменилось на доброжелательное, в глазах запылал восторг:

— Да, конечно! Давайте пройдём вон туда.

Мы очутились в небольшом подсобном помещении, куда не долетал адский шум от верстаков. Я начала интервьюирование:

— Расскажите о себе.

— Я сама из деревни Бязино, — чуть виновато скривилась девушка, — После окончания техникума легкой промышленности, я пришла сюда, на комбинат. Меня сразу поставили мастером, потому что я проходила здесь практику и хорошо себя показала. Потом вышла замуж, пошли дети, и мне пришлось перейти в рабочий класс. Я занималась снятием пуха с работающих прядильных станков при помощи особой электоиглы. И я обслуживала сперва по десять, а потом по четырнадцать машин одновременно. Сейчас дети подросли, и я опять стала мастером.

— И как? Вам нравится ваша работа? — спросила я, чтобы хоть что-то спросить. Объем работы впечатлял. Причем скучной работы, пыльной и с аллергенами.

Девушка что-то невнятно пробормотала.

— А о чём вы мечтаете? — спросила я.

— Хочу югославскую стенку, — скромно ответила она и я свернула интервью.

Аналогичная ситуация повторилась и с работницами. Удалось только выяснить, что красные косынки им выдают за особые успехи, типа знак отличия у них такой.

Я шла на выход среди этого царства ситца, сатина, фланели, бязи, сорочечной и махровой ткани, среди россыпей дамских рейтузов, береток, носков и кофт. Я задыхалась от пыли и почти оглохла от шума.

На выходе у проходной я вдохнула свежего воздуха, и тишина на улице показалась мне оглушительной.

За статью я не переживала, распишу так, что все будут думать, что здесь Эльдорадо, мне не сложно. Меня расстроило всё это суммарно.

Домой я вернулась в глубокой задумчивости.

— Лида, ты чего такая? — забеспокоилась Римма Марковна? Ты не заболела? Или на работе что?

— Да нет, всё нормально, — я рассказала о посещении ткацкого комбината и свои впечатления.

— Это ещё что! — хмыкнула Римма Марковна, — у них там как на курорте — тепло, чисто, зарплату платят, комнаты в общежитии дают. А вот я в юности, чтоб прокормиться, тоже в такой цех пошла. Только ткала я брезентовое полотно. Можешь представить.

Я не могла.

Вечером я сидела у себя в комнате за столом и писала статью в газету. В цехе я взяла некоторые документы, чтобы расписать статью. Среди них был журнал со списками работниц, кому предоставили комнату в общежитии. Я вчитывалась в написанные от руки строчки и среди фамилий обнаружила имя Веры, которая пыталась мне внушить, что она — это Лида.

Получается она не вняла угрозам Будяка и не уехала из города.

В то, что она отстанет от меня я не верила. Ей уже один раз удалось пошантажировать меня и на какое-то время это было успешно, поэтому она будет делать это раз за разом, в надежде на нужный результат.

Вот ведь засада!

Римме Марковне я решила пока ничего не говорить. Как-то так все складывалось, что жизнь сама меня подгоняла — «мол, пора ехать покорять Москву! Ты уже засиделась тут, Лида!». И я, незаметно даже для самой себя, засобиралась.

А на следующий день, прямо с утра меня вызвал Иван Аркадьевич.

Вся в непонятках, вроде же всё выполняю, работаю хорошо, я вошла в его кабинет.

— Лида! — воскликнул он, сердито нахмурив брови, — ну что у тебя всё время, как ни одно, то второе?!

— Что не так?

— Вот, полюбуйся! — он швырнул мне распечатанный конверт.

Недоумевая, я вытащила примятое письмо, вчитавшись в корявые строчки. Я присвистнула — писала мать Лидочки, Шурка. В письме она жаловалась, что я отбилась от рук, не выполняю свой долг перед престарелыми родителями, не помогаю, и просила повлиять и вернуть меня в лоно семьи.

Чертыхнувшись, я отбросила письмо на стол.

— Что будем делать? — спросил Иван Аркадьевич.

— Да что тут делать? — пожала плечами я, — послать их на три буквы и работать дальше.

— Не получится послать, — покачал головой Иван Аркадьевич.

— Почему это? — не поняла я.

— Во-первых, они прислали мне копию, а еще одно такое же письмо они послали в горисполком. Ты понимаешь, что это значит?

Я обречённо кивнула. Сволочная Шурка подсиропила мне на всю жизнь. Если там дадут ход письму, то на моей карьере можно ставить крест.

— А во-вторых, они — твои родители, — грустно сказал Иван Аркадьевич. — И так поступать с родителями нельзя.

— Иван Аркадьевич! — взвилась я. — Да они сами…

— Знаешь, Лида, — перебил меня шеф, — какие бы они у тебя ни были, они у тебя есть. А вот у меня — никого не было. Даже таких. Понимаешь?

— Я-то понимаю! Но они взяли по два гектара сахарной свеклы, хозяйство огромное. И всё, чтобы помогать Лариске. Это сестра. Их родная дочь. А я должна теперь ездить и пахать на их гектарах, чтобы все было Лариске.

— Я тебя понимаю и сочувствую, — кивнул Иван Аркадьевич, — но ты должна сейчас сделать две вещи…

— Что?

— Попробовать помириться с родителями и уговорить мать забрать письмо из горисполкома.

— Она не пойдёт на это, — понурилась я.

— Тогда у тебя нет выхода, — нахмурился Иван Аркадьевич. — Разве что попробовать съездить в горисполком и тихо порешать вопросы.

— У меня там есть знакомый, — сказала я со вздохом. — Товарищ Быков.

— Это хорошо, — согласился шеф, — далеко не последняя фигура там. Попробуй попросить его помочь. Но имей в виду, он-то может и порвёт это письмо. Но нигде нет гарантии, что твои родители не начнут писать выше. И тогда и тебе, и нам, и ему будет совсем несладко.

И я пошла к «опиюсу».

Глава 8

Лев Юрьевич обрадовался мне, как родной, и от избытка радости засветился, словно новогодний фонарик:

— Заходи, Лидия! — по-свойски сказал он мне и радушно махнул рукой по направлению удобного диванчика рядом с чайным столиком.

У меня в кабинете тоже такой диванчик стоял — в наследство от Урсиновича достался. Фишка этого диванчика была в его обманчиво благодушной мягкости. Когда женщина в юбке туда садилась, то её задница моментально «уезжала» вниз, а коленки оказывались наверху. Если юбка была не ниже колена, то ноги оголялись почти полностью. Я у себя в кабинете, естественно, любоваться чужими коленками не собиралась, поэтому использовала этот диванчик как дополнительную «полку» для папок и бумаг. Посетителей же предпочитала усаживать на обычные стулья.

Поэтому на предложение я не повелась и примостилась на краешке неудобного стула, изобразив скромность и давая понять, что мой визит не затянется.

Но чёртов «опиюс» мой манёвр раскусил, насмешливо хмыкнул и устроился на стуле напротив:

— Ну, что расскажешь? — спросил он, напустив на себя серьёзный вид.

— Лев Юрьевич, у меня один вопрос.

— Валяй, — покровительственно разрешил тот и откинулся на спинку стула.

— Вы на меня письмо уже получили?

— Что за письмо?

— От моей матери…

— Не понял? — чуть нахмурился Быков.

— На работу уже пришло. Жалоба, — начала объяснять я, — но там копия, под копирку написано. А оригинал в горисполком ушел.

— А горисполком тут причём? — удивился «опиюс», — в партком обычно жалобы пишут…

— Могу лишь предположить, что мать хотела, чтобы наверняка.

— А что случилось? О чем там? В двух словах обскажи.

— Мать просит вернуть меня в лоно семьи и повлиять, чтобы я стала выполнять свой долг перед родителями, — кратко рассказала суть письма я.

— Никогда бы не подумал, что ты с родителями так себя ведешь, — покачал головой «опиюс», — Нехорошо это, не по-людски как-то.

— Вы меня поругать решили? — вспыхнула я, поднимаясь, — ладно, пойду тогда. Извините, что отвлекла от работы, Лев Юрьевич.

— Погоди ты! — поморщился Быков. — Не капризничай. Всё равно не пойму. Почему твоя мать жалуется? Ты когда последний раз у родителей была?

— Три дня назад, — подавила вздох я.

— И что там случилось? Почему она письмо написала?

— Да всё просто, — пояснила я, — у меня зарплата хорошая, квартира моя и Светкина, вот сестру и заело, и она мать настропалила. А матери тоже лишние рабочие руки нужны…

— Ну так и помогла бы, — не понял Быков.

— Да что им помогать? — удивилась я, — и мать, и отец на работу ходят, до пенсии еще далеко. Они в колхозе работают, зарплату нормальную получают. Плюс хозяйство, огород.

— Может, не справляются уже?

— Конечно не справляются, — подтвердила я и принялась перечислять, загибая пальцы, — две коровы, четыре козы, два кабанчика, о курах-гусях я даже не говорю. Кроме своего огорода еще один есть. Но этого мало и мать два гектара свеклы на поле взяла. Конечно им батраки нужны. Если бы больные были и на еду не хватало — я бы деньги регулярно давала, мне не жалко. Но вот это уже чересчур! А ведь у меня тоже семья есть, работа, да и отдохнуть хоть иногда на выходных хочется…

— А сестра помогает?

— Не очень, — помотала головой я, — да и муж у неё в запой ушел, вот мать и решила меня припахать.

— Всё ясно, — сказал Быков и нажал на кнопку коммутатора, — Мариночка, зайди ко мне.

Через миг на пороге материализовалась секретарша Мариночка — юное лучезарное создание с бараньими белокурыми кудряшками и такими же бараньими глазами небесно-василькового цвета. Я взглянула на нее, на то, как «опиюс» ей улыбнулся (по-отечески, конечно же, ага) и у меня словно гора с плеч — «демонической» Олечке тут уже ничего не светит.

— Марина Игоревна, — деланно строго сказал «опиюс».

Мариночка радостно зарделась и преданно захлопала ресницами.

— Посмотрите корреспонденцию за вчерашний день. Нужно найти письмо из деревни… эм… Как деревня называется? — перевел взгляд на меня Быков.

— Красный Маяк, — подсказала я.

— Деревня Красный Маяк, — повторил Быков.

Мариночка упорхнула, а Быков нахмурился:

— Очень плохо, Лидия, что твои родственники решили на тебя жалобы писать. Ты же понимаешь, что на моём месте мог быть совсем другой человек и непонятно как бы всё обернулось?

«Ну вот и торг пошел», — подумала я и мысленно усмехнулась.

— Лев Юрьевич! — Мариночка сладким лучиком ворвалась в мрачный зев кабинета, — а письма нету!

— Не пришло?

— Я проверила в журнале — было, — захлопала ресницами Мариночка, — но мы почту с утра разобрали и письмо передали…

— Куда? — подхватился Быков и Мариночка испуганно пискнула:

— В горком партии…

— Ипиегомать! — выругался Быков и стукнул кулаком по столу так, что хрустальная вазочка аж подпрыгнула и жалобно зазвенела.

— Но Лев Юрьевич… — запричитала Мариночка, — вы же сами сказали… да и почту разбирает Бэлла Владимировна… Это она!

— Хорошо, хорошо, Мариночка, — поспешил успокоить расстроенную секретаршу Быков, — дальше мы сами разберемся.

Мариночка всхлипнула и вышла.

Но, судя по тому, как она зыркнула в мою сторону, все эти бараньи взгляды и лучезарный лепет был предназначен конкретно для товарища Быкова. На самом деле, если лучезарная Мариночка сойдётся в борьбе против «демонической» Олечки, я стопроцентно поставила бы на первую.

— Мда, нехорошо получилось, — сказал «опиюс», когда мы остались одни, — они-то понятное дело, письмо к тебе на работу, в это ваше депо «Монорельс», секретарю парткома передадут. Но вот он же будет знать, что ситуация на контроле в горкоме партии, и будет теперь из кожи вон лезть, чтобы всё было показательно выполнено. И из цепких лап парткома теперь это письмо уже никак не вырвать.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Там дама возглавляет, — вздохнул Быков, — идейная. Так что готовься.

И я, свернув разговор, «ушла готовиться».

На душе было паршиво.

Погода стояла чудесная, воздух был не по-осеннему кристально-чистым, так что дышалось легко и приятно. На работу я ехала с тяжелой душой. Разговор с Быковым ничем не помог. Только расстроилась.

Честно говоря, я мало представляла, чем мне всё это грозит. Хотя допой чуяла, что просто так это не замнут. Слишком много у меня врагов. Уж они не преминут воспользоваться ситуацией.

В депо «Монорельс» я вошла через задний ход, сегодня дежурил Петрович. Он удивился, но впустил. Я проскользнула в свой кабинет и заперла дверь. Хотела обдумать ситуацию спокойно.

Внезапно в дверь постучали. Я притворилась, что меня нет. В гулком коридоре полуподвала послышались шаги и через миг всё стихло.

Ну и хорошо.

Я вытащила из упаковки пару листов писчей бумаги и положила их перед собой.

Вздохнула.

Расчертила крест-накрест на четыре одинаковых квадрата. Я всегда в непонятных ситуациях делаю свот-анализ. Сейчас в графе «угрозы» записей получалось больше, чем всего остального.

В дверь стучали еще пару раз, но я не реагировала.

И тут зазвонил телефон. От неожиданности я аж подпрыгнула и автоматически схватила трубку:

— Алло, — сказала я.

— Лидия?

Я выдохнула — звонил Иван Тимофеевич.

— Лидия, спасибо за прекрасный очерк! Материал ушел в номер. Я газету с твоей статьей сегодня принесу и отдам Римме Марковне. Сколько тебе экземпляров надо?

— Давайте три, — механическим голосом сказала я (мысли были о другом), — я сейчас экзамены сдаю, как раз может пригодится для курсовой.

— Хорошо! — затрещало в трубке, — но я тебе не только потому звоню. Тут письмо пришло.

У меня сердце рухнуло вниз.

— Из деревни Красный Маяк, — продолжил добивать меня сосед, — я ракрыл и прочитал. Лида, у тебя будут проблемы. Мы не можем не отреагировать. Твоя мать оригинал в горисполком отправила.

— Я уже знаю, — безжизненным голосом сказала я.

— Не падай только духом, — попытался поддержать меня Иван Тимофеевич, — у тебя дисциплинарных взысканий нет, характеристика хорошая. Могут просто ограничиться воспитательной беседой и устным выговором.

— Сомневаюсь, — пробормотала в трубку я. Не с моим везением.

— Лида! — закричал сосед, пытаясь перекричать треск в трубке, — главное, не паникуй! Придешь домой — сразу зайди ко мне. Что-то придумаем!

Поблагодарив отзывчивого соседа, я опустила трубку на рычаг и приготовилась к худшему. Как раз в этот момент опять раздался стук в дверь.

На ватных ногах я побрела открывать дверь.

На пороге стояла Людмила и глаза у неё были по пять копеек, но только больше:

— Лидия Степановна! — пролепетала она и я поняла, что в депо «Монорельс» уже все знают и скрыть или замять инцидент не выйдет никак.

— Что?

— Вас в партком вызывают!

— Иду, — сказала я.

— Лидия Степановна! — добавила Людмила, — там такое было! Иван Аркадьевич ходил к ним ругался. Вернулся злой. Сейчас заперся в кабинете и никого не пускает к себе!

— Людмила, я иду, — стеклянным голосом повторила я, взяла себя в руки и пошла.

Партком находился в соседнем крыле, пришлось тащиться через весь двор, под взглядами вышедших на перекур коллег, которые само собой были в курсе дела. Но я была сегодня (как и всегда) в красивом платье, поэтому шла по замызганному внутреннему двору депо «Монорельс», словно получившая свой «Оскар» кинозвезда по красной ковровой дорожке где-то в Монако.

И жалящие любопытством взгляды меня только подстёгивали.

— Разрешите? — постучав, приоткрыла я дверь главной идеологической ячейки депо «Монорельс».

Секретарь парткома у нас был средних лет представительный мужчина. Он всегда держался немного отстранённо. В Партию я вступила недавно, чуть больше, чем полгода назад, так что пересекалась с ним пару раз, да и то, по официальным поводам.

Звали этого товарища Вениамин Сергеевич Колодный. И был он приземист аки гном и лыс, словно глобус. За сердитый нрав и мстительность, в депо «Монорельс» его боялись все и старались лишний раз не связываться.

— Подождите, — сурово ответил Колодный. — Вас позовут.

Ну ладно. Я закрыла дверь и дисциплинированно осталась стоять в коридоре.

И ведь он не занят, засранец. Я успела увидеть, что он читал книгу. Пухлый потрёпанный том он успел сунуть под стол, но я таки заметила.

Промариновав меня в отместку минут пять, Колодный, наконец, позволил мне войти.

— Лидия Степановна, — хорошо поставленным голосом сказал он, не предложив мне присесть. — На вас поступила жалоба. Вы догадываетесь от кого она могла поступить?

— Конечно, — не стала выкручиваться я, — пришло письмо из деревни Красный Маяк. Писала моя мать.

— Позвольте полюбопытствовать, а откуда вы это знаете? — прищурился Колодный.

— Так все депо «Монорельс» с утра гудит, — ответила я, и Колодный поморщился.

Ну, а что — получай, раз так. Если по правилам хочешь, то нужно в оба конца соблюдать.

Пауза затягивалась.

— Лидия Степановна, — продолжил секретарь парткома, постукивая карандашиком по столу, — расскажите об этой ситуации. Что стало причиной размолвки? Что вы такого сделали, что родная мать вынуждена писать нам? Причем не просто нам, на работу, а даже в горисполком.

Слово «горисполком» товарищ Колодный сказал немножко даже с придыханием.

Я знала таких людей. Еще в той, моей прошлой жизни, у нас на работе были конформисты, которые с таким же придыханием произносили слово «гендир». И шли к своей цели по головам. В принципе, как себя с ними вести, мне было понятно.

— Мать хочет, чтобы я помогала по хозяйству, — ответила я. — А чтобы выполнить всю работу, мне нужно уволиться с депо «Монорельс», поселиться в Красном Маяке и заниматься только тем, что помогать им.

— А на выходных помогать разве нельзя? — удивился товарищ Колодный.

Я перечислила всё хозяйство матери:

— Животных кормить нужно каждый день, не только на выходных. А коров еще и доить. И навоз чистить.

— Зачем им так много хозяйства?

— Они же помогают моей старшей сестре, — сказала я.

— А сестра родителям помогает?

— Сейчас нет, у нее неприятности в семье, муж в запой ушел. Она занимается воспитанием мужа.

Колодный еще немного побеседовал со мной, затем велел написать подробную объяснительную и принести ему завтра утром. Он сличит с письмом, затем будет создана комиссия, которая займется расследованием ситуации.

— А кто в комиссии будет? — спросила я, впрочем, даже не ожидая, что он мне даст ответ.

Однако он ответил (но лучше бы промолчал):

— Товарищ Иванов, товарищ Герих и я.

Я мысленно чертыхнулась. На объективное расследование я теперь не рассчитывала.

— И постарайтесь хорошо подготовиться, — напоследок сказал Колодный, после расследования будет партсобрание. Вопрос на контроле в горисполкоме.

На этом разговор был закончен.

Я устало откинулась на спинку кресла. Гудок проревел часа три тому назад, а я всё сидела, писала, формулировала, зачёркивала, переписывала, опять зачёркивала. И так бесконечно, по кругу.

Возле меня, у переполненной мусорной корзины, уже собралась горка мятой и рваной бумаги. А я всё никак не могла подобрать правильные слова.

Ну не знаю я, что мне писать! И как!

Объективно мать права, что пытается заставить общество принудительно вернуть блудную дочь в семью. Семья должна быть вся вместе. Но с другой стороны — разве же у нас крепостное право? Даже если откинуть то, что лично мне эти люди физически и духовно чужие, то с какой стати, я должна остаток жизни батрачить на посторонних людей, которые решили за мой счет повысить благосостояние своей старшей дочери?

Хочу я на это жизнь потратить?

Однозначно — нет.

Я перечитала строчки и, чертыхнувшись, что неубедительно, порвала листок и зашвырнула в мусорную корзину.

Трижды вдохнув воздух через стиснутые зубы, я волевым усилием заставила себя успокоиться и приступила к написанию объяснительной в миллион-тысячный раз.

Так, однозначно нельзя писать, какая Лидочкина мать меркантильный тиран и деспот на самом деле. Люди не поймут. Решат, что это я такая испорченная и быстренько меня осудят. Но и уступать тоже никак нельзя. А то на голову вылезут. Чем бы вся эта история не закончилась на работе, а возвращаться в Красный Маяк и общаться с этими людьми я больше не желаю.

Не знаю, что бы сказала мне настоящая Лидочка, но они мне — абсолютно чужие люди и изображать родственные отношения, чувствуя только раздражение, меня надолго не хватит.

Римма Марковна и Светка — моя семья. Они этому телу по крови чужие, но мне с ними легко и приятно. Даже постоянные интриги Риммы Марковны о том, как бы меня выдать замуж или хотя бы побольше накормить, выглядели сейчас невинно и мило.

Я вздохнула.

В точках бифуркации, которые частенько любит преподносить злодейка-судьба самое главное — изгнать страх. Потому что именно боязнь того, что потом будет, парализует все адекватные мысли и заставляет принимать неэффективные и часто вредоносные решения.

Поэтому, первое, что нужно делать в такой ситуации — это понять, чем всё может обернуться по самому плохому сценарию.

Итак, самое плохое, что может случиться, это когда меня сочтут во всем виновной (а Иванов и Герих вполне могут все устроить по самому худшему варианту, тут и гадать не приходится), исключат из Партии и уволят с работы (расстреливать они же меня из-за такой ерунды не станут, ха-ха).

И что я буду делать в этом случае?

Да ничего. Работу управленца я уже вряд ли найду, особенно с такой плохой характеристикой, но вот я вполне могу уехать в другое место и выбрать себе работу по вкусу и жить так, как хочу я, без всяких надоедливых родственников и огородов.

Ну а что?! Поеду в Кисловодск, к примеру, устроюсь там рабочим-озеленителем в какой-то санаторий, буду работать на свежем целебном воздухе, пить полезный нарзан и проживу до ста лет.

И Римма Марковна со Светкой поедут со мной. А квартиры поменяем. Барахло — дело наживное. Не пропадем!

От облегчения и осознания этой простой мысли я аж рассмеялась.

Ну вот, ничего такого уж прямо страшного нету.

А ведь Советский союз огромный — и мой выбор широкий.

И теперь хороший вариант, это если они примут мою сторону, формально поругают меня и на этом всё. Тогда я вполне законно смогу порвать с «родней», мол, я обиделась, раз вы такие. При этом я останусь здесь, буду потихоньку собираться в Москву.

Так что не всё так уж и плохо.

И тут зазвонил телефон. Недоумевая, кто же звонит так поздно, я подняла трубку:

— Лида! Лида! — закричала в трубку Римма Марковна (она всегда кричала, хоть треска сейчас и не было), — срочно иди домой! Срочно!

— Что случилось?

— Тут твои из деревни приехали!

Глава 9

Домой я домчалась, со скоростью торпеды.

Меня аж колотило от злости — совсем лидочкина мамашка обнаглела — мало того, что во все инстанции понаписывала кляузы (и ведь какая же дура, у «дочери» нынче должность какая и зарплата хорошая, а если уволят — будет на какой-нибудь овощебазе за три копейки гнилой чеснок для колбасы перебирать, и не видать той же Шурке обеспеченной старости). Совсем дебет с кредитом не сводит, великий стратег из Красного Маяка!

Я так торопилась, что от нервной суеты чуть не вписалась в чью-то машину, и лишь могучим усилием вырулила на свою дорогу. За спиной раздалось гневное бибиканье. Не обращая внимания, я въехала в наш двор, резко остановилась и еще несколько минут сидела, уткнувшись горячим лбом в руль. Сердце стучало где-то в горле, руки дрожали — меня накрыл адреналиновый отходняк.

Немного продышавшись, я ворвалась в квартиру, вся решительная и неумолимая, словно громовержец Зевс перед селянками. Но стоило мне увидеть гостей, как вся заготовленная обличительная речь сразу вылетела из головы.

На кухне сидели… тетя Зина и дядя Толя. И спокойно, по-хозяйски, пили чай. Риммы Марковны, как ни странно, в квартире не было.

Увидев меня, тётя Зина отставила чашку и слегка фальшиво заулыбалась:

— Аааа! Лида! Ну, здравствуй, племяха!

Дядя Толя проворчал что-то нечленораздельное, что, очевидно, символизировало слово «здравствуй».

Я тоже пробормотала слова приветствия, недоуменно прислушиваясь к тишине в квартире. Странно, в коридоре я заметила только одни чужие женские туфли и одни мужские. Значит, родители Лидочки не приехали.

— Вы одни? — на всякий случай спросила я.

— Ага, решили вот заехать, — сверкнула железным зубом тётя Зина и принялась аккуратно намазывать на хлеб толстый слой кабачковой икры. — Садись с нами чай пить, Лида. Разговор есть.

— Что-то случилось? — спросила я и добавила, — а где Римма Марковна?

— Да зачем тебе эта Римма Марковна! — чуть не подавилась от возмущения бутербродом тётя Зина, — завела приживалку…

Я не стала накалять ситуацию — было любопытно, зачем они явились:

— Ну чай, так чай, — как ни в чём ни бывало выдавила улыбку я, — как дела у вас в деревне? Отец выздоровел, не знаете?

— Ой, да что ему станется! — фыркнула тётя Зина, и оба её подбородка от резкого движения аж завибрировали, — а мы тебе молочка парного привезли. От коровки нашей. И творожок.

— Как хорошо! Молочко я люблю! — добавила сиропу в голос я, и налила себе чаю.

Некоторое время чавкали в тишине: тётя Зина всё никак не могла начать разговор, а я её не торопила. Дядя Толя же предпочитал от важных тем воздерживаться.

Наконец, чай был допит, кабачковая икра, капустные пироги Риммы Марковны и докторская колбаса доедены и дальше тянуть было некуда. Тётя Зина шумно выдохнула и осторожно завела разговор:

— Слушай, Лида, я знаю, что Шурка разозлилась и вытворила с письмами этими. Кошмар, конечно.

Я покивала головой, мол, да, ужас и кошмар.

— Подгадила она тебе, конечно!

— Ага, — подтвердила я с печалью в голосе.

— Шурка всегда была та ещё аферистка! — воодушевлённая моей покладистостью продолжила развивать дальше животрепещущую тему тётя Зина, — Чего только её шахер-махер с Ларискиным замужем стоят. Это же ты должна была за Витька замуж выйти!

Я насторожилась, но Зинка уже перешла на другую, более актуальную тему:

— И она ведь своего добьется, ты же её знаешь!

Я с грустным видом кивнула:

— Знаю.

— И вот я подумала, подумала, и говорю дяде Толе, — вкрадчивым голосом промурлыкала тётя Зина, заглядывая мне в глаза, — наша Лида хорошая, давай, Толик, поможем ей, пока Шурка всё у неё не выкачала! Правда, Толик?

Дядя Толя заугукал, мол, да, правда.

— Так что вот я тебе кое-что посоветую, Лида, — тётя Зина опять внимательно уставилась на меня взглядом голодной кобры, — я, как старший, опытный человек, хочу тебя выручить, по-родственному, так сказать.

Я изобразила напряженное внимание.

— Значит так. Смотри, Лида, план такой: ты пропишешь Ростислава у себя в квартире, и Шурка потом ничего тебе сделать не сможет!

Я немножко, мягко говоря (очень мягко) приобалдела. Надо было бы написать «опешила» или «изумилась», но я именно что приобалдела. В буквальном смысле.

Наглость бывает разная. Бывает агрессивная, бывает коварная, подлая, но вот так тупо и примитивно меня ещё никогда не разводили, ни в той жизни, ни в этой. Даже Кук, когда пытался выменять у папуасов золото на стеклянные бусы, и то действовал более тонко и дипломатично. Но всё равно для него это всё закончилось не очень удачно. А тут такое…

Первым моим порывом было взять их за шкирку и вышвырнуть на улицу вон. Или вызвать участкового и составить акт о попытке мошенничества.

Но потом мне вдруг стало любопытно. Почему они так себя ведут с Лидой?

Огромным усилием воли я взяла себя в руки и не показала ни взглядом, ни жестом, что меня это ошеломило или покоробило. Наоборот, я подчеркнуто-облегченно выдохнула и улыбнулась с наивным видом:

— А зачем?

— Ну как зачем? Как зачем? — заторопилась закрепить мнимый успех тётя Зина, — если ты будешь жить тут одна, Шурка быстренько пропишется сама, или Лариску заставит прописать. А тебя потом опять в дурдом сдадут. Они такие, что могут. Понимаешь?

Я молчала, во все глаза разглядывая «родственницу».

— А если тут будет Ростик, то она ничего не сможет сделать, — триумфально осклабилась Зинаида, — ты не беспокойся, он в общежитии живёт. Мы с Кауровыми полкабанчика коменданту завезли в складчину, и Ростику с ихним Васькой одну комнату на двоих дали… Жена коменданта — родственница Кауровым, так что всё там хорошо устроилось, и мы сбоку тоже, как говорится, притулились.

— А потом? — не удержалась от небольшого ехидства я, — когда пройдёт пять лет? Будем все вместе в этой квартире жить?

— Да зачем вместе? — не поняла моего сарказма родственница, — мы к тому времени эту квартиру разменяем, она в хорошем районе, вполне можно две однушки получить. А если нет, то однокомнатную квартиру и комнату в коммуналке. Тоже хорошо.

Я не нашла даже, что и сказать.

— Ты пойми, Лида, — видя, что я не проявляю восторга от гениальности плана, продолжила уговаривать меня тётя Зина, — если ты будешь жить одна в квартире, то Шурка тебя в покое не оставит!

— Я не одна тут живу, — сказала я, — здесь ещё Римма Марковна и Светка живут со мной.

— Ой, знаем мы и об этом! — всплеснула руками тётя Зина, — ты у нас всегда наивная была. Домашний неиспорченный ребёнок. Вот наглая старуха и влезла к тебе в квартиру. Но мы её быстро отсюда выдавим.

— Она не влезла, — продолжила я троллить тётю Зину. — Я сама ей предложила жить у меня. Она — пожилой человек, ей присмотр нужен.

— Пожилые люди должны в специальных домах для стариков жить, — мягко, но категорически объяснила мне Зинаида и, спохватившись, поинтересовалась, — она у тебя прописана?

— Нет.

— Ну, славабогу, тогда и проблем нету! — обрадовалась тётя Зина, — скажешь ей, пусть чемодан собирает и уматывается. Толик, ты же поможешь старухе чемодан до автобусной остановки донести? А то людей неудобно.

Я сидела и восхищалась логикой родственничков.

Толик чемодан донести согласился.

В коридоре что-то грохнуло на пол, раздался сдавленный ойк — вернулась Римма Марковна и услышала концовку нашего разговора.

— Заходите чай пить, Римма Марковна, — громко сказала я, — у нас тут разговор, родственный.

Тётя Зина вспыхнула, ей явно моё самоуправство не понравилось, но пришлось промолчать, чтобы не провалить план.

На кухню вошла бледная Римма Марковна, на щеках у нее алели багровые пятна.

— Вам крепкий или не очень сделать? — тут же ласково захлопотала тётя Зина.

Римма Марковна не ответила. Она смотрела на меня с таким видом, что впору сквозь землю провалиться.

— А, может, вам творожку положить, домашнего? — мелким бесом продолжила ластиться и охмурять тётя Зина, — свеженький, жирненький. Пожилым людям для костей очень полезно.

Она воткнула в безвольные руки Риммы Марковны чашку с чаем и посчитала свой долг вполне выполненным. Творог, кстати, так и не достала.

— Тётя Зина, — сказала я нерешительным голосом, — а как же тогда с квартирой быть?

— С какой квартирой? — не поняла она, — мы же всё обсудили с тобой, Лида! Но если что непонятно, я тебе потом объясню. Наедине. Без посторонних ушей.

— Нет, я не про эту квартиру, — продолжила изображать дурочку я, — Римма Марковна прописана в коммуналке, в переулке Мезанизаторов. И как участнику войны ей совсем скоро квартиру должны дать. В следующем году обещали. И мы хотели взять её квартиру, мою квартиру и разменять потом на четырёхкомнатную.

Римма Марковна от неожиданности аж чаем захлебнулась.

Прокашлявшись, она посмотрела на меня такими глазами, словно пеликан на ветвистоусую дафнию. И я её понимала. Это мы в моём мире привыкли на фэйки в жёлтой прессе реагировать скептически, а здесь люди были пока ещё доверчивыми и всё принимали за чистую монету.

Тётю Зину новость о четырёхкомнатной квартире тоже повергла в экзистенциальный шок.

— Ну что же, Римма Марковна, — печально сказала я и послушно повторила слова, как научила меня более опытная родственница, — мы тут с тётей Зиной поговорили, и я поняла, что вы у меня загостились. Так что собирайте вещи, дядя Толя согласился провести вас.

Римма Марковна не успела даже отреагировать, как моментально подхватилась тётя Зина. Они была бледна той благородной бледностью, которая была характерна для аристократов Средневековья или для очень тяжелобольных людей. Но так как тётя Зина наверняка не относилась ни к одной из перечисленных категорий, можно было сделать вывод, что именно мои слова столь изрядно её взволновали.

— Подожди, Лида! — строго сказала мне тётя Зина дрожащим голосом. — Нельзя же так!

Я посмотрела на неё с превеликим удивлением и для убедительности похлопала ресницами.

— Нельзя так со старшими разговаривать! — моментально переобулась в прыжке тётя Зина и, легко сменив мнение на противоположное, сердечно добавила, обращаясь уже к Римме Марковне, — вы на неё не сердитесь, Римма Марковна, она у нас такая. Да вы же сами видите. А Шурка воспитанием детей тоже не особо занималась. И вот что выросло, то выросло.

Я сидела и изо всех сил сдерживалась, чтобы не заржать.

— Лида меня неправильно поняла, — заюлила тётя Зина и долила старушке ещё чаю, — мы ей предложили Ростислава приписать, чтобы мамашка не турнула её из этой квартиры. А Ростислав живёт в общежитии, так что никто вам мешать не будет. И, конечно же, оставайтесь, живите, сколько угодно. И нам с Толиком спокойнее, что Лида под присмотром старшего человека будет. Правда, Толик?

— Конечно! — подал, наконец, голос глава семейства, тоже возбуждённый неожиданной новостью.

— С тобой ещё девочка живет, говорят? — спросила тётя Зина и, не слушая мой ответ, добавила, обращаясь опять исключительно к Римме Марковне, — ну вот и зачем Лида взяла чужого ребёнка? Потом замуж выйдет, свои детишки пойдут, куда этого девать будет?

Римма Марковна пробормотала что-то невразумительное, но тёте Зине ответ не и требовался:

— Где её родители? Небось алкаши какие-то? Пусть, значит, забирают её обратно к себе. Или можно в интернат отдать. Сейчас многие дети в интернатах учатся…

— Да нет, — наконец, смогла выдавить из себя Римма Марковна, — отец Светочки был высокопоставленным работником, недавно умер, а мать — артистка, сейчас в Чехословакии живет.

— А мать платит за содержание ребёнка? — продолжала вести допрос тётя Зина. — Если что, у Толика есть знакомый в Министерстве, в Москве, и можно через него заставить её платить. Валютой!

— Нет, Лида просто так взяла её, — пояснила Римма Марковна.

Я нахмурилась. Бесить родственников Светкой совершенно не входило в мои планы, но потом я увидела до боли знакомый блеск в бердычевских глазах Риммы Марковны и приготовилась ко второму акту Марлезонского балета.

— Лида у нас слишком доверчивая, — посетовала на мой характер тётя Зина. Она теперь разговаривала исключительно с Риммой Марковной и как-то так получилось, что меня выключили из разговора и перевели в разряд зрителей.

Ну, что ж, раз так, где там мой попкорн? Будем посмотреть!

— Да, Лида хорошая девушка, — и себе сдержанно похвалила Римма Марковна, явно нагнетая обстановку. Тётя Зина пока ещё не поняла, что в игру вступила тяжелая артиллерия.

— А Света эта, надеюсь, не прописана здесь? — взволнованно поинтересовалась тётя Зина.

— Нет, Свете от покойного отца осталась трёхкомнатная квартира улучшенной планировки, — пояснила Римма Марковна таким прям будничным-будничным голосом. — Она там прописана.

У тёти Зины выпала чашка из рук и разбилась на мелкие осколки.

— Ой, — охнула она.

— Но если Свету вернуть в интернат, то квартира туда уйдёт, — продолжила безжалостно резать по живому Римма Марковна. — А там дом хороший очень. Для партийных работников.

И тут от входной двери неожиданно раздался звонок. Мы дружно вздрогнули.

— Есть кто дома? — послышался знакомый голос (Римма Марковна от волнения забыла запереть дверь. Хотя по правде говоря, здесь люди днем двери не запирали. Кроме меня, конечно же).

Через секунду на пороге кухни появился Будяк, собственной персоной. Был он небрит, в каком-то нелепом свитере, растянутом и давно потерявшем первоначальный цвет, и старых штанах с заплатками. От него густо пахло табаком, сырой рыбой и болотной тиной.

— Здравствуйте! — поздоровался он и пожал дяде Толе руку. — А я смотрю, гости тут у нас.

(У нас?!!)

— Это Лидочкины родственники, из деревни, — вежливо пояснила Римма Марковна. — Зинаида и Анатолий.

— Прекрасно! А я — Пётр, — оживился Будяк и тут же обратился к дяде Толе с предложением, — может, по соточке? За знакомство.

Дядя Толя обрадованно вскинулся, но тётя Зина зашипела, и инициатива Будяка осталась нереализованной.

— Так о чём грустим? — невзирая на досадный инцидент, попытался взбодрить всех Будяк, — Что как на похоронах?

— Зинаида и Анатолий решили прописать своего сына у Лиды в квартире, — моментально наябедничала Римма Марковна.

— Зачем? — удивился Будяк.

— Чтобы Шурка, мать Лиды, не отобрала квартиру, — хмуро буркнула тётя Зина, которая явно была явно не в восторге от того, что приходилось оправдываться. — Хотя это наши семейные дела.

— Не отберёт! — беспечно заявил Будяк и потянулся к тарелке с творогом, который перед этим всё-таки выставила на стол рачительная Зинаида.

— Вы её не знаете! — сердито фыркнула она, прерывая все дальнейшие попытки продолжить эту тему.

— Да мне как-то всё равно, — отмахнулся Будяк и закинул ложку творога в рот, — м-м-м… вкусно как! Хороший творог. Жирненький такой!

Зинаиду аж передёрнуло.

— А что касается прописки вашего сына, — как ни в чём не бывало продолжил Будяк, — так я против. Категорически против!

— Это наши семейные дела! — вспыхнула тётя Зина.

— Именно семейные. Но наши, — улыбнулся Будяк улыбкой барракуды, — И я, как будущий муж Лиды, согласия не даю! Так что — до свидания!

Занавес.

Когда ошеломлённых родственников с горем пополам удалось выпроводить, я спросила Будяка:

— И вот зачем ты их так?

— Зато больше к тебе лезть не будут, — простодушно ответил он, с аппетитом доедая творог.

— Вряд ли они воспримут твои слова, — пожала плечами я и скептически взглянула на его жуткие носки с многочисленными дырками.

— Да это я только с рыбалки вернулся, а тут Римма Марковна звонит, — вздохнул Будяк, проследив за моим взглядом, — мол, нас с Лидой её родственники выгонять приехали. Я пока из Малинок приехал, болото же, дожди были, дорогу развезло — так и переодеться забыл. В чём был, в том и рванул…

Глава 10

Будяка отправить домой оказалось едва ли не труднее, чем проползти через пустыню Сахара или отделаться от тёти Зины и дяди Толи. Пётр Иванович юлил, изворачивался и находил множество малоубедительных причин задержаться. Да и Римма Марковна изо всех сил поддерживала его — сперва поужинать ему предложила, затем ножи ей наточить срочно надо было, а потом вообще вдруг решила блинчики на ночь глядя нажарить и заявила, что он обязательно должен дождаться их попробовать, и ещё с собой на завтрак взять.

Но я выдержала и это. Наконец за Будяком захлопнулась дверь, и я отправилась в свою комнату писать объяснительную на завтра.

Устало откинувшись на спинку стула, я уставилась на чистый лист бумаги и принялась мысленно составлять план объяснительной. Итак, я должна сперва…

Мои мысли прервал стук в дверь:

— Лида? — дверь скрипнула и в комнату просунулась голова Риммы Марковны. — А я вот кисельчика сварила, из малинки, как ты любишь.

— Римма Марковна, — скрипнула зубами я, — я сейчас занята.

— А чем это ты так занята? Сидишь вон, — запротестовала Римма Марковна без капли раскаяния, — ну так сиди себе спокойно, но сперва возьми вот кисельчик попей, пока гаряченький.

Она вошла в комнату и поставила передо мной большую чашку источающего умопомрачительный аромат киселя.

— Римма Марковна, — вздохнула я, уже понимая, что битва за талию с киселем проиграна, — у меня и правда, важная работа. Нужно объяснительную написать, секретарь парткома сказал.

— Это по тому письму? — нахмурилась она.

— Угу, — кивнула я.

— Да уж, удружила тебе мамка, — сокрушенно вздохнула Римма Марковна, — и это родная мать. Что уж про остальных родственников говорить. Как стая ворон накинулись.

— Ничего, справлюсь. И не с такими проблемами справлялась.

— Справишься, Лида, — грустно кивнула Римма Марковна, — деваться-то тебе некуда. Либо ты их, либо они тебя. Вот и приходится воевать со всеми. А была бы ты замужем — и горя бы не знала. Вот посмотри, Пётр Иванович…

— Римма Марковна, — рассвирепела я, — мы же с вами договорились! Почему вы опять нарушаете?!

— Ну мало ли о чем мы когда-то беседовали, — коварно сделала вид, что ничего такого и не было, Римма Марковна, — сейчас вот совсем другие времена настали. Тебе защита нужна и поддержка. Сильное мужское плечо.

Она ещё что-то там говорила и говорила. Я смотрела на неё, пропуская это ворчание мимо ушей. И вдруг меня осенила простая мысль!

Всё было до безобразия просто!

От осознания этой мысли улыбка наползла на моё лицо.

— Чего смеёшься? — подозрительно покосилась на меня Римма Марковна. — Я всё верно говорю…

— Римма Марковна, — перебила старушку я, — а почему вы сами замуж не выйдете?

— Старая я уже для всего этого, — огрызнулась Римма Марковна.

— А сколько вам лет?

— Семьдесят два… — вздохнула она, — будет… зимой.

Я зависла. Смотрела на нее во все глаза и понимала, что я ничего не понимаю. Я ведь думала, что Римме Марковне хорошо эдак за восемьдесят. А она ещё вполне даже не старая.

— Что? Что смотришь так? — брюзгливо проворчала Римма Марковна, — Да, я старый, пожилой человек, преклонного возраста, и мне много-много лет! И не надо на меня так смотреть!

— Но Римма Марковна, — задумчиво сказала я, рассматривая её совсем другими глазами, — вы же еще очень даже ого-го!

— В каком это смысле? — настороженно зыркнула на меня она.

— А то, — ответила я, — Семьдесят два — это прекрасный возраст. Это не угасание, а наоборот…

— Много ты понимаешь, — проворчала Римма Марковна, при этом было видно, что равнодушный вид она явно напускает, — суставы ломит, сердце барахлит, мигрени замучили, поджелудка совсем взбесилась, какое уж там ого-го?! Тут каждый день живёшь как последний.

— Здоровье и у молодого может барахлить, — ответила я, — тут уж ничего не поделаешь, нужно лечиться и держать себя в форме. А вот во всём остальном…

— Что с остальном? — вскинулась Римма Марковна.

— Нужно и можно привести себя в порядок, подлечится, заняться собой, глядишь, и мужчина найдётся.

— Да ты что такое говоришь, Лида?! Какой мужчина в моём возрасте?

— Подумайте, Римма Марковна, — не стала уговаривать её я (хорошо уже знала вредную старушонку, но здесь главное — закинуть удочку). — Вот скажите мне, какая у вас мечта?

— Доварить икру из кабачков, — проворчала Римма Марковна и забрала у меня незаметно опустевшую чашку из-под киселя. — Закатать так, чтобы вкуснее, чем у Норы Георгиевны получились.

— Нет, я про настоящую мечту, — покачала головой я.

— Ну, я мечтаю о каракулевой шубе, — пряча глаза, тихо сказала Римма Марковна, — с большой блестящей брошкой на воротнике.

— Римма Марковна! — всплеснула руками я, — а почему вы до этого молчали?!

— А что тут говорить? — надулась она, — шуба — удовольствие дорогое, да ещё и попробуй её достать. У тебя вон и то шубы нету, куда уж мне. Да и зачем она мне, я же дома всё время сижу, а когда Светку на сольфеджио вожу, так мне и в пальто нормально.

— Так, Римма Марковна! — подытожила я, — шубу для вас внесем в список приоритетных покупок. До зимы еще пару месяцев, как раз успеем купить. Я попрошу кое-кого посодействовать. Есть у меня связи. Так что шуба вам скоро будет.

— Да ты что, Лида!.. — начала клеить отмазки Римма Марковна, — не надо…

— Всё, разговор о шубе закончен. Сказала купим — значит купим. И брошку тоже купим. Только скажите, какая вам нравится.

— Ну вот… — забормотала смущённая Римма Марковна.

— Еще какие мечты? Только настоящие мечты, а не стоны о новой мясорубке.

— А больше и нету, — с улыбкой развела руками она.

— Так не бывает, — не поверила я. — Скажите, что вам всю жизнь хотелось? Вот просто хотелось, но вы не могли себе этого позволить? Где бы вы хотели жить? Как? Чем заниматься?

— Да всё хорошо…

— Нет, вы не ответили на вопрос, — не уступила я.

Римма Марковна надолго задумалась, а потом, покачав в такт своим мыслям головой, тихо сказала:

— Я всегда хотела жить в небольшом старинном домике с мезонином. Чтобы потолки высокие были. И чтобы был свой сад. Как у нас в Малинках. Но чтобы каждые выходные ходить в оперу или в театр. Чтобы семья была. Ещё хочу танцевать танго. Всегда мечтала. Это так красиво. Но в юности возможности не было, бедность была страшая, пришлось на фабрику идти, я в две смены там работала и без выходных, какие там танцы. Тут лишь бы до кровати доползти. А ведь ещё матери помогать надо было. Потом война. Потом всё как закрутилось, — вздохнула Римма Марковна, — Да зачем ты прицепилась ко мне, Лида? Бредишь старые раны.

— А знаете, Римма Марковна, существует одна старинная легенда. Восточная, вроде индийская или китайская, — сказала я. — Согласно этой легенде перед тем, как возродиться, каждой душе дают выбор — решить, какая половина жизни пройдёт счастливо: первая или вторая? Детство и молодость или же зрелость до старости? И некоторые души выбирают второй вариант, понимаете?

Римма Марковна молчала.

— И часто именно вторая половина жизни является наградой за перенесенные тяготы и страдания в юности, — продолжила я, — и наоборот. Помните, как у Данте Агильери: «Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу…»?

— У меня сейчас и так всё хорошо, как я и не мечтала даже! Никогда я так хорошо не жила.

— Ну, теперь смотрите, Римма Марковна, — задумалась я, — это же всё вполне реально. Чтобы иметь свой дом с мезонином и садом и при этом ходить в оперу и театры, вам нужно жить где-то в пригороде Ленинграда, Риги или Львова. Это я для примера говорю. Та же Астрахань — прекрасный вариант.

— В Астрахани летом жарко очень, — проворчала Римма Марковна, постепенно втягиваясь в разговор, — с моим давлением я там не смогу.

— Ну пусть не Астрахань, — согласилась я. — Можно же Кострому, Казань или Киев взять. Там климат умеренный. Как раз вам хорошо будет. Обменяем вам квартиру на домик с мезонином и будете там жить и ходить по своим театрам.

Римма Марковна аж икнула.

— А, чтобы семья была — нужно вам замуж выйти. Делов-то, — вероломно подытожила я.

— Да ты с ума сошла, Лидия! — вспыхнув, возмущенно сказала Римма Марковна и неловко добавила, пытаясь увести разговор в сторону, — давай я тебе молочка лучше налью.

— Не сошла, — ответила я, — у вас еще есть время, чтобы пожить так, как вы мечтали. Лет двадцать так точно. Вас вообще ничего не сдерживает, Римма Марковна. Когда выберем вам город и приобретем там домик, переедете и выйдете замуж. Сколько ваших ровесников остались вдовцами. Думаю, вполне вы себе какого-то бодренького дедка найти сможете…

— Да ты что! Ты что! — запричитала Римма Марковна, — нашто он мне?! Пердун старый! Буду обхаживать его? А потом его дети меня под зад ногой вышвырнут и опять на Дворище?

— А это всё от вас зависит, Римма Марковна, — ответила я ей, — если дом будет ваш, и вы там старичка не пропишете — никто вас не вышвырнет. Кроме того, у вас ведь ещё есть я. А я не позволю. Так что не отмахивайтесь, а подумайте. У вас есть реальная возможность последний кусок жизни прожить именно так, как вы мечтали.

Римма Марковна задумалась и тихо вышла из комнаты. Даже грязную чашку из-под киселя на столе забыла.

Я же вздохнула спокойно — теперь уж точно она от меня со своими интригами о моём замужестве отстанет. Ну а что? Клин клином вышибают.

Хотя на самом деле я желала ей счастья, и, хотя привыкла уже к её помощи, но была бы только рада, если бы она нашла себе такого же вредноватого дедка для походов в театр.

— Что значит «Всё так и есть»?! Это что такое?! — заверещал Колодный и от возмущения даже его лысина покраснела.

Он раздосадовано крутил туда-сюда листок бумаги с объяснительной, и не мог поверить, что действительно видит то, что видит.

Да, я вчера весь вечер просидела над написанием объяснительной, перебрала множество вариантов: от подробного описания, какая мать Лидочки деспотичная тиранка и ханжа с мелкособственническими инстинктами до живописания ее нравственности и истории реального происхождения Лидочки. Но по мере написания мне становилось противно. Всё было не то.

В результате я решила, что пусть увольняют, значит, пора ехать жить в Кисловодск, и написала вот так, в трёх словах: «Всё так и есть».

И пусть как хотят, так и понимают это.

— Что вы себе позволяете, Лидия Степановна?! — тем временем гремел секретарь парткома. — Вам было сказано написать объяснительную с подробным описанием ответов на все претензии матери! А вы что мне здесь написали? Что, я вас спрашиваю?!

— Объяснительную, — тихо сказала я. — Там же в заголовке написано.

— Я вижу, что написано в заголовке! — завизжал Колодный, — да вы издеваетесь?!

— Нет.

— Иван Аркадьевич! — схватился за голову Колодный, — вы посмотрите на это!

В комнате заседали сам Колодный и Иван Аркадьевич. Карягин очень переживал всю эту ситуацию и, хоть партком был независимой ячейкой и мог вызывать на ковёр хоть и самого директора, настоял на том, чтобы присутствовать на первом этапе расследования.

Когда секретарь парткома в гневе швырнул листок ему, он развернул и заглянул в текст:

— Лидия, действительно, что это? — нахмурился он. — Ты же должна была объяснить всё, а не ёрничать.

— Я не ёрничаю, Иван Аркадьевич, — сказала я и добавила, — понимаете, она — моя мать. Какая ни есть, но — мать. И я не хочу, чтобы в глазах товарищей по партии моя мать выглядела нелицеприятно. Лучше пусть меня судят. Я готова принять любое наказание. А мать — не трогайте! Не позволю!

Я покаянно склонила голову. Воцарилась тишина, лишь шуршала бумага — это секретарша стенографировала всё в протокол заседания.

Иван Аркадьевич как-то странно посмотрел на меня.

— Лидия Степановна, подождите нас за дверью, — хрипло сказал Колодный.

Я вышла в коридор и прислонилась пылающим лбом к прохладной стенке. Видимо, таки перенервничала. Сама не пойму.

О чём они спорили, я не слышала. Но, судя по повышенным голосам за дверью, разговор был отнюдь не простой.

Меня продержали в коридоре достаточно долго. Я уже аж устала стоять. Примерно через полчаса меня пригласили обратно.

— Лидия Степановна! — прокашлявшись, сообщил Колодный, — на основании докладной записки от вашей матери, гражданки Скобелевой, и информации об инциденте, полученной от вас в объяснительной записке, всесторонне изучив все обстоятельства этого дела, включая вашу положительную характеристику и поручительство от дирекции предприятия. Кроме того, звонил главный редактор нашей городской газеты и тоже дал вам положительную характеристику. В виду всего вышеизложенного, комитет КПСС нашего депо постановил о дисциплинарном наказании в виде устного замечания без занесения в личное дело, с условием, чтобы вы помирились с матерью. Срок вам — две недели.

Я мельком посмотрела на Ивана Аркадьевича. Вид у него был явно довольный.

Я зашла в небольшое кафе-«стекляшку» с неоригинальным названием «Прибой», которое находилось недалеко от депо «Монорельс». После всех этих потрясений банально решила взять тридцатиминутную паузу и побаловать себя вкусненьким.

В рабочее время посетителей в кафешке не было, если не считать полную женщину пенсионного возраста, которая с умилением смотрела как ее внук, малыш лет пяти, с аппетитом ест пирожное.

Я заказала три шарика мороженного «Пломбир», в вазочке, с сиропом и шоколадной стружкой, и стакан лимонада «Колокольчик».

Оплатив заказ, я устроилась за самым крайним столиком. От общего зала меня отделяла большая стереоколонка.

Смакуя сладкую молочно-шоколадную льдистость, я на какой-то миг совершенно выпала из реальности. Не знаю, как долго я познавала нирвану, но обратно в наш мир меня вернули голоса. Говорили явно на повышенных тонах. Но меня зацепил не шум, а то, что было упомянуто моё имя.

— А я тебе говорю! Это Горшкова! — возмущался женский голос, — этой выскочке всё сходит с рук!

— Успокойся, — пытался уговорить её мужской голос.

— Не могу успокоиться! Вот почему одним — всё, а другим — ничего! Пашешь, пашешь и ничего. А эта дрянь только появилась, и уже в кресле зама сидит! Без образования! И квартиры у неё! Говорят, аж четыре!

— Две.

— Да пусть даже две! А мы в двух комнатушках впятером ютимся! Уже который год!

— Успокойся, — повторил мужчина.

— Вот как её без образования на такую должность взяли?! А я, между прочим, МГУ закончила! Два курса! Потом, правда, перевелась к нам на заочный, когда Серёжку рожать пришлось. Но тем не менее! И я сижу простой служащей! А она только поступила недавно! У неё же то ли какой-то техникум, то ли вообще ПТУ! И она — зам! С личным кабинетом и секретаршей! Вот как так?

— Значит она сумела понравиться…

— А я, значит, не нравлюсь, да?

— Ну, ты — женщина порядочная, всего добиваешься честным трудом. А оно видишь вон как бывает…

— Ты хочешь сказать, что она…?

— Ну а как бы она ещё стала замом? — проворчал мужской голос с нотками злобной зависти.

— Думаешь, спит с Карягиным? — продолжала докапываться женщина.

— Ну а как бы она такой карьерный рывок сделала?

— Ну он же старый, фу!

— Это тебе фу. А этой мразоте лишь бы повыше вскарабкаться. Вот увидишь, она и его скоро подвинет!

— Не зря даже родная мать на неё жалуется в партком.

— Но ей ничего не было.

— Как не было?

— А вот так! Отпустили её, представляешь? Даже без взыскания. Видимо и Колодному понравиться сумела, — злорадно сказал мужской голос.

Меня этот разговор начал изрядно подбешивать. По голосам я уже почти догадалась, кто это. Поэтому, прихватив вазочку с чуть подтаявшим мороженным, я вышла из-за колонки и подошла к соседнему столику:

— Добрый день, коллеги, — мило проворковала я с лучезарной улыбкой, — слышу, вы тут обо мне говорите…

Глава 11

— Л-Лида…? — просипел товарищ Иванов.

— Просто Лида, — поправила его я с милой улыбкой голодной барракуды. — Сижу такая, никого не трогаю, починяю примус… в смысле, кушаю мороженку. И тут — бац! — обо мне забеспокоились! Так вот она я! Могу подробно ответить на все интересующие вопросы.

— Ты подслушиваешь! — взвизгнула Тоня.

А это была именно она, Тоня Звягинцева, девушка с забавной чёлкой, бывшая лучшая подруга Лидочки Горшковой, которая оказалась вот таким вот… человеком.

— Ну что ты так мелко обо мне думаешь, — поморщилась я, — Я — личность знаменитая, так что оценивай мои действия более масштабно. Не подслушиваю, а целенаправленно шпионю за тобой, Тоня. Разве не понятно? Ведь всем в этом мире, включая и меня, есть дело до того, какой салат Тоня сегодня ела и что Тоня думает о Лиде Горшковой!

Лицо Тони перекосило. В руках я держала вазочку с чуть подтаявшим мороженым. По всем законам жанра я должна была сейчас вывалить содержимое вазочки на голову товарища Иванова или Тони, но было откровенно жаль мороженного. Я не удержалась и торопливо закинула в рот несколько ложечек.

— А мороженное здесь вкусное, — сказала я, ставя полупустую вазочку на столик перед обалдевшими коллегами, — Рекомендую.

Я вышла из кафешки, не слушая возмущенные возгласы за спиной.

На душе было досадно.

Чтобы «смыть» неприятное ощущение, которое не покидало меня остаток рабочего дня, сразу по возвращению домой я потащила Римму Марковну на шопинг.

Вредная старушка сперва упиралась, но я строго сказала:

— Шуба сама себя не купит!

— Но, Лида! — запротестовала Римма Марковна, — сама подумай, зачем мне эта шуба!

— Ничего не знаю. В прошлый раз вы сказали, что мечтаете о шубе.

— Это была минутная слабость.

— Римма Марковна, мы же женщины, слабый пол, поэтому имеем полное моральное право потакать своим слабостям, — не повелась на отмазку я и тут же мстительно добавила, — мне же ещё замуж вас выдавать. А в новой шубе это будет провернуть гораздо легче.

Пока возмущенная Римма Марковна хватала ртом воздух и пыталась найти достойный ответ, я потащила её к машине.

Да, вот такая я мстительная.

И мы поехали в спецмагазин, в который когда-то давал талоны «опиюс» (он и сейчас опять дал), после того, как «демоническая» Олечка разворотила мою квартиру.

Мы вошли в подвальное помещение, похожее на катакомбы, затем долго шли по длинному-длинному коридору и, наконец, попали в огромный склад-бункер.

— Ох ты ж божечки мои! — тихо воскликнула Римма Марковна, увидев все товарно-импортное разнообразие и великолепие, которое ей и во сне не снилось.

Она, словно сомнамбула, с расширенными глазами бродила вокруг огромных стеллажей с куртками, пальто и костюмами, коробок с обувью, тюков с мягкими игрушками, плюшевыми пледами и коврами. Возле полок с мохеровой пряжей она зависла так надолго, так что пришлось её чуть ли не силком тащить в противоположную сторону, где были стойки с шубами.

— Римма Марковна, выбирайте, — сказала я ей, кивнув в сторону шуб. А сама отошла к стойке с детскими пальто. Светке как раз нужно было на зиму новое прикупить. Из того она уже выросла.

Себе я не планировала ничего. Талонов было не так чтобы много. Спасибо, Лев Юрьевич дал. Конечно же, не просто так. За ответную услугу. И я подозревала, что отдавать придется уже скоро.

Я уже выбрала Светке добротное зимнее пальто из верблюжьей шерсти красивого светло-коричневого цвета с ярко-зелеными полосками. Просто прелесть, а не пальто. Венгерское. Будет на фоне остальных детей, которые ходили в одинаковых серо-бордовых пальтишках, которые продавались у нас в «Универмаге», выглядеть как куколка.

— Лида, — ко мне подошла смущенная Римма Марковна.

— Выбрали?

— Да, — тихо сказала она.

— Показывайте, — велела я, — где?

Мы вернулись к шубам, и Римма Марковна несмело сняла с вешалки довольно-таки невзрачный полушубок, то ли из крашенного больного зайца, то ли вообще — из какой-то драной кошки, у которой при жизни, по-моему, явно был стригущий лишай.

— Что это? — удивилась я.

— Шубка, — сказала Римма Марковна и, видя мой скепсис, торопливо добавила, — Я хочу этот!

Но я её слишком хорошо изучила и на примитивную отмазку не повелась:

— Римма Марковна, — я добавила металла в голос, — речь шла о каракулевой шубе. Это — драная кошка! Не каракуль!

— Каракуль дорого! — огрызнулась Римма Марковна. — Это тоже шуба! Я хочу её.

Я смотрела на Римму Марковну и у меня аж комок в горле встал. Вот ведь поколение! Всю жизнь в трудностях, лишениях, нищете, потом война, потом восстановление, тяжкий непосильный труд. Они привыкли жертвовать всем: временем, здоровьем, силами, мечтами. Да, цель их была благородная, по сути они были (и есть) подвижниками. Была бы в это время действующая церковь, она бы могла канонизировать это поколение полностью, ещё при жизни.

Но сейчас уже другое время, время, когда люди живут нормально и государство решает 80 % их материальных проблем. И всё равно они не позволяют себе ничего лишнего! Привыкли во всем себе отказывать.

— Римма Марковна, — тихо, но твёрдо, сказала я, — где тут каракулевые шубы?

И, видя, что она собралась до последней капли крови доказывать мне целесообразность душегрейки из больного зайца, я быстро добавила:

— Надо покупать шубу из каракуля! На эти талоны срок годность же есть. И сегодня срок как раз заканчивается. Так что давайте быстрее. А то магазин скоро закроется. Пропадут же и будет жалко. Мы должны их полностью потратить.

Кажется, подействовало. Римма Марковна пристально посмотрела на меня, но, видя, что я не шучу, резво потрусила к каракулевым шубам.

И вот тут она, наконец-то, «отпустила тормоза». Мне пришлось почти час помогать ей выбирать. Она с огромным удовольствием, с почти детской какой-то радостью, перемеряла все шубы, которые там были. Даже мужскую дубленку. Кажется, она оттягивалась за все предыдущие годы лишений. Вошла во вкус, так сказать.

Наконец, мы остановились на элегантной шубе из лисы, в пол. Я молча посмеивалась. Еле-еле удалось убедить раздухарившуюся старушку не брать шубу из белого песца. В химчистке однозначно испортят, а чистить самостоятельно было стрёмно (в эти времена белый мех чистили смесью муки, крахмала и сухого молока. Мне кажется — жуть жуткая).

В общем, с горем пополам, наконец-то, выбрали!

На последние талоны, оставшиеся от покупки шубы Римме Марковне и пальтишка для Светки, она уговорила меня взять ещё два мотка королевского мохера нежно-персикового цвета.

— Свяжу тебе ажурную жилетку, — проворчала Римма Марковна, бережно прижимая огромный свёрток с шубой к груди, — а то нам набрали всего дорогущего, а о себе ты опять забыла.

И от этих слов стало у меня в груди прямо потеплело…

Дома Римма Марковна схватила шубу и убежала хвастаться Норе Георгиевне и всем, кто попадется. Светка ещё не вернулась из школы (они сейчас учились во вторую смену). И неожиданно я осталась предоставлена сама себе.

Побродив немного по пустой квартире, я включила телевизор. Но там шла какая-то ерунда и я выключила.

Эх, Интернет бы сейчас.

Вот много хорошего в это время. На пример, продукты. Да, с деликатесами здесь напряг, но вот простая пища намного вкуснее и качественнее, чем в моём мире. Или одежда. Конечно, модели не ахти, да и расцветки так себе, но зато вся одежда добротная, носится много лет. Это не «брендовые» вещи из моего времени, которые теряют товарный вид уже после двух-трёх стирок.

Но вот с досугом здесь прямо беда-беда. По телевизору большинство передач незамысловатые и скучные, хорошие остросюжетные книги в библиотеке чтобы взять — тебя записывают в специальную очередь. И книгу выдают строго на пару дней. И часто она в таком виде, что даже в руки ее брать противно. Хорошо, что у меня борьба за существование в этом мире и работа занимала почти всё свободное время, но, когда выпадали такие вот моменты, — я вообще не знала, куда себя девать и что делать.

К счастью, я слонялась по квартире недолго. Вернулась Римма Марковна с шубой и глаза её горели, как у боевого кота:

— Лидочка! — выпалила она с порога, — ты представляешь, эта старая кошелка, Нора Георгиевна, мне так позавидовала! Так прям позавидовала, что аж на душе приятно!

Она взахлёб принялась рассказывать, как отреагировала соседка на её шубу, как вдруг в дверь позвонили. Я пошла открывать.

Каково же было моё изумление, когда на пороге я узрела лидочкину мать и сестру.

— Что, не ждала? — вместо приветствия желчно выпалила Лариска и, оттеснив меня от двери, по-хозяйски вошла в квартиру.

За нею вошла лидочкина мать, молча поджав губы, даже не поздоровавшись.

От всего этого я на миг аж дар речи потеряла.

— А ты, я смотрю, кучеряво устроилась, — возмущенно завила Лариска, рассматривая коридор.

Не успела я ничего ответить, как послышался голос:

— Лида, смотри, а с этим шарфиком ведь правда лучше? Или тот синий всё-таки красивее? — и в коридор эдакой боярыней вошла Римма Марковна в новой шубе из чернобурки, на которой всё ещё болтался ценник.

Сцена в коридоре по уровню пассивной экспрессии легко могла бы конкурировать со знаменитой сценой, когда всем внезапно сообщили, что едет ревизор.

— Эт-т-о что т-такое? — внезапно осипшим голосом спросила Лариска, во все глаза уставившись на Римму Марковну.

— Не что, а кто, — поправила её я, — это Римма Марковна.

— А что она делает в нашей квартире? — взвизгнула Лариска и развернулась ко мне. — А?

— Живёт здесь, — ответила я спокойно (пока ещё спокойно).

— А на каком основании…

— Не твоё дело! — оборвала её я, — это — моя квартира. И здесь живут те, кого я считаю нужным здесь поселить. Перед тобой отчитываться не намерена.

— Да ты…

— А что вы здесь, у меня, делаете? — задала логичный вопрос я спокойным голосом (всё ещё спокойным).

— Да что ты себе позволяешь?! — заверещала Лариска, — К тебе мать родная приехала и сестра, старшая между прочим! А ты вместо гостеприимства дурацкие вопросы задаешь!

— А зачем вы ко мне приехали?

— Мать завтра в партком пойдёт! — выпалила Лариска с таким злорадством в голосе, что у меня аж мурашки по спине пошли, — будет разбираться, почему они телеграфировали, что вопрос закрыт! Наша мамка, если надо, и на самый верх дойдёт! Будешь как миленькая ездить и огороды полоть!

— Это что за крепостное право? — невесело рассмеялась я.

— Может чайку с дороги? — несмело пискнула Римма Марковна в попытке разрядить обстановку.

Лариска развернулась к ней и, тыча дрожащим пальцем, прошипела, обращаясь ко мне:

— Ты зачем ей шубу купила?

— А что не так? И с чего ты взяла, что это я ей купила?

— На свою пенсию она бы не смогла! — заявила Лариска, — да еще из чернобурки! Ты бы еще из соболя ей взяла!

— Из соболя не было, — невозмутимо прокомментировала Римма Марковна, которая вроде как пришла в себя. — Пока эту зиму придется носить чернобурку.

— Мама! Вы гляньте, что делается?! — взвизгнула побагровевшая Лариска, — я уже три года хожу в кроличьем полушубке, а эта старуха, мало того, что в нашей квартире живет, так ещё эта дура ей шубы такие покупает!

Шурка неодобрительно покосилась на Римму Марковну, но всё еще молчала — выдерживала бойкот.

— Извинись перед Риммой Марковной, Лариса, — сказала я лидочкиной сестре.

— Что? — презрительно загоготала Лариска, — перед этой? Перед твоей приживалкой? Это я ещё извиняться должна?! Пусть скажет спасибо, что мы участкового не вызвали!

— Так, я поняла, — сказала я, — что вы приехали в партком. Заставить их заставить меня ездить к вам батрачить на огороде. Понятно. Это понятно. Но я вот не пойму — а зачем вы ко мне домой тогда пришли?

— Как это зачем? — возмутилась Лариска, — а где мы, по-твоему, ночевать должны? Под забором?

Капец логика.

У меня аж глаза на лоб полезли. Какая милая пасторальная непосредственность. Зашибись. Мамулька с сестричкой приехали доломать карьеру Лиде и припахать её на обслуживание своего хозяйства. И не нашли ничего умнее, чем прийти к ней ночевать.

— А мне фиолетово, — сказала я, — можете хоть под забором.

— Ты что, выгоняешь нас? — Лариска настолько удивилась, что сказала это обычным человеческим, а не визгливым голосом.

— Выгоняю.

— На ночь глядя?! И куда мы пойдем?!

— А мне плевать. Куда хотите, туда и идите.

— Мы никуда не пойдём! — вдруг подала голос Шурка, мать Лиды. — Будем ночевать здесь. А старуха пусть уходит. Шубу пусть оставит и уходит. И давай нам уже ужинать, сколько можно языками молоть.

— Римма Марковна не старуха, — скрипнула зубами я, — и отсюда она никуда не уйдёт. Она здесь жила и будет жить. Столько, сколько сама захочет. Это — раз. Во-вторых, у меня здесь не притон и не ресторан. Никого я кормить и оставлять на ночлег из вас не буду. Вы уже один раз попытались мне сломать карьеру и репутацию. Не вышло. Сейчас решили лично приехать вредить.

— Да ты как с матерью разговариваешь! — заорала лидочкина мать.

— Пошла вон отсюда! Обе! — я раскрыла дверь и добавила, — иначе участкового позову сейчас я.

— Зови! — закричала Лариска, — пусть приживалку твою арестует! За незаконное завладение чужой квартирой!

— Что здесь происходит? — из квартиры напротив выглянул Иван Тимофеевич, весь солидный и представительный, в темно-синем бархатном халате и очках.

— Да вот! Полюбуйтесь! Родную мать мразота такая выгоняет на ночь глядя! — заверещала Лариска, в надежде на моральную поддержку столь авторитетно выглядящего соседа.

— Ну, я Лиду в этой ситуации вполне понимаю, — степенно произнес Иван Тимофеевич, — после того, что вы ей чуть не разрушили карьеру и доставили столько неприятностей, я бы тоже вас даже на порог своего дома не пустил.

— А вы кто такой?!

— А я главный редактор той газеты, куда вы тоже жалобу написали, — представился Иван Тимофеевич и попенял, — нехорошо поступаете, гражданочка. Не по-советски.

— Да это она не по-советски ведёт себя! — возмутилась Шурка, — родную мать на старости лет бросила, корова такая! Не ездит, не помогает! Работой прикрывается, дрянь!

— Неправильно вы рассуждаете. Работа у Лидии очень ответственная и для страны крайне важная. Стратегически важная. И нельзя ставить свои мелкобуржуазные и мещанские интересы выше общественных, — упрекнул её Иван Тимофеевич.

— Да что ты ему доказываешь! Они же сговорились! — влезла Лариска, — давай позовём участкового и пусть разбирается, что здесь происходит!

— Скорее он вас арестует, — мрачно ответила я, — за хулиганство.

— И нарушение общественного порядка, — добавил Иван Тимофеевич.

— А я подтвердить могу, как свидетель, — с первого этажа тяжело поднималась соседка Наталья и была она злая-злая. — Пришла с работы, устала, как чёрт, а они шум такой подняли, что не отдохнуть! Что здесь происходит?!

— К Лиде мать приехала, — вежливо пояснил Иван Тимофеевич.

— Ну и что, что приехала? — удивилась Наталья, — а зачем на весь дом орать?

— Да дело в том, что эта мать написала на Лиду донос в горисполком, — явно наслаждаясь ситуацией прокомментировал Иван Тимофеевич, — а теперь приехала ночевать, а Лида её в дом не пускает.

— Да какая же она после этого мать?! — ахнула Наталья, — такую мать врагу не пожелаешь. И правильно делает, что не пускает! Я бы тоже не пустила! И как Лида вам ещё ноги не переломала, не понимаю? Как на меня, я бы уже вам все рёбра пересчитала за такое вредительство.

— В общем, гражданочки, вам действительно лучше уйти, — подвёл итог Иван Тимофеевич и лидочкины родственницы, злобно ворча, ретировались.

Этот раунд я снова выиграла, но понимала, что всё ещё впереди.

На работу приехала хмурая и не отдохнувшая (всю ночь плохо спала из-за этого, да ещё Римма Марковна причитаниями своими достала, она решила, что из-за неё всё. Еле-еле я её убедила, что она — только повод прогнуть Лиду).

Я вошла в кабинет. Из-за того, что утром торопилась, успела накрасить только глаза. Но ничего, как всякая нормальная и предусмотрительная женщина, дубль косметики я хранила в нижнем ящике стола.

Я вытащила из ящика стола помаду, намереваясь подкрасить губы. Сняла колпачок и немного выкрутила. Уже поднеся к губам, я остановилась.

Помада была не моя.

Глава 12

Я задумчиво вертела в руках злополучный тюбик помады. С виду такой же, каким обычно пользовалась я: коричневый футлярчик с золоченой косой вязью — «Дзинтарс». Не то, чтобы он был прямо хорош, плыл, чуть что, но всё же чуть получше качеством и поприятнее, чем всё остальное. Я осмотрела тюбик ещё раз: вроде как мой, но точно не мой. Дело в том, что эта фирма выпускала помады нескольких оттенков, причем каждый цвет был или матовым, или перламутровым. Я всегда пользовалась только матовой помадой (у Лидочки губы были пухловаты, и перламутровый блеск на них выглядел пошло), а сейчас я держала перламутровую.

Кто-то лоханулся (это если хотели подбросить) или же случайно перепутал.

Отсюда вопрос: если это мне подкинули помаду, то зачем? Она с каким-то ядом или со слабительным? Или нею пользовался человек с герпесом?

А с другой стороны — может же быть такое, что кто-то спокойно шарился у меня в кабинете и случайно перепутал помаду? Может же такое быть? Вполне. У меня были отгулы, затем я два дня в суете пробегала. В кабинет мог войти кто угодно (запасные ключи есть в каморке вахтёра).

И вот кто это и как? И, главное — зачем?

С раздражением я швырнула тюбик обратно и с сожалением окинула взглядом остальную косметику — нужно будет выбросить всё, включая расческу, и больше не хранить ничего здесь. Непонятно, что тут происходит. А я к тому же изрядно брезглива.

Сразу же возникла мысль, что шарились и в документах. Интересно, в сейф добраться смогли? Хотя в это время все сейфы делают по одному образцу и вполне возможно, что их легко открыть одним и тем же ключом. Хотя я точно не уверена в этом.

Тем не менее в душе я порадовалась, что самые важные документы я держала в сейфе Валеева, на его квартире. Теперь нужно будет наведаться и туда, потому что кто его знает…

Мои мысли прервал телефонный звонок.

Я сняла трубку — звонил «опиюс» (должок за талоны на шубу Римме Марковне не заставил себя долго ждать).

— Алло! Лидия! — прозвучал приятный знакомый баритон, слишком уж бодрый и оптимистичный, так что у меня сердце тревожно ёкнуло.

— Слушаю, — вежливо ответила я.

— Знаю, что ты занята, поэтому не буду тянуть. В понедельник поедешь в командировку. Это ненадолго, до среды.

— Зачем? — пробормотала я совсем нерадостно (сейчас и так навалилось всё, а тут ещё командировка).

— От городского комитета советских женщин нужен представитель, точнее представительница на заседание, — хохотнул Быков, — но это хорошая командировка. Нужно съездить и принять участие.

— Без доклада?

— Без доклада, — подтвердил Быков.

— А в чём подвох? — не повелась на излишнюю радость я.

— Лидия Степановна, — мягко, по-отечески попенял меня Быкорв, — ты ещё такая молодая, а ведешь себя как пятидесятилетняя бабка. Во всём тебе какой-то подвох чудится, заговоры, тайны.

Я вздрогнула. Эх, если бы Быков знал, насколько он сейчас прав. Так-то мне по меркам моего мира пятьдесят три уже. Почти пятьдесят четыре. И да, постоянно какая-то фигня чудится. Которая, как правило, происходит потом реально.

Но вслух я сказала:

— То есть подвоха нет? Просто поехать и посидеть на собрании?

— На трёх собраниях. Три дня же.

— И всё? — настороженно уточнила я.

— Остальное я расскажу тебе при встрече, — вздохнул Быков. — Вот что ты за человек такой, Лида! Ничего от тебя не скрыть. Тебе бы в милиции работать, все преступления сразу раскрывались бы.

— А когда встреча? — поморщилась я, прикидывая, как свинтить с работы, ведь с Иваном Аркадьевичем договаривались, что я после отгулов буду работать в поте лица. А я только-только вышла, так мало того, что прогуляла считай два рабочих дня, так еще два дня разборки с этим письмом (удружили родственнички!).

Мне сейчас как раз уезжать не желательно, раз лидочкина мать лично приехала и намерена идти до конца — ничем хорошим всё это для меня не закончится. И мне как раз именно сейчас нужно сидеть здесь и контролировать ситуацию, а чёртов «опиюс» решил меня в командировку внезапно услать.

А с другой стороны — чёрт с ней. Если подо мной стул зашатался и меня уволят (к примеру), так хоть в командировку съезжу за государственный счет. А то засиделась я уже на одном месте.

Всё это мелькнуло у меня в голове за полсекунды, а Быков сказал:

— А давай сейчас пообедаем вместе и обсудим. Место, как обычно, — наше.

В трубке пошли гудки.

Я вздохнула и аккуратно положила трубку на рычаг.

Посидела, грустно рассматривая содержимое ящика, этой косметикой я больше пользоваться не буду. Затем набрала внутренний номер:

— Ало, Татьяна? Можешь заскочить ко мне до обеда буквально на минуточку? Нужна твоя помощь. Выручай — прихвати помаду, тушь, пудру и карандаш, как обычно я у тебя беру. Жду.

Я откинулась на спинку стула и приготовилась ждать Репетун. Идти на деловой обед неподготовленной, пусть даже с Быковым, я считала дурным тоном.

Интересно, что за задание он опять мне решил подсунуть? Надеюсь, больше не придется документы подменивать? В прошлый раз случайно получилось, повезло, что я с Велимиром была знакома. Кстати, вопрос с Велимиром так и не решился. Но что-то он больше не звонит. Интересно, сам отшил влюбленную секретаршу или что? Но раз не звонит, значит, всё у него там хорошо.

К ресторану «Нивушка» я подрулила в полном боевом раскрасе, как и полагалось каждой порядочной советской женщине. Единственно, мой мэйкап сильно отличался от общепринятого — я полностью игнорировала блестящие тени и перламутровые помады, особенно вырвиглазных расцветок.

Быков уже занял столик и, в ожидании меня, что-то записывал в блокнот.

— Четверг — рыбный день, а я варенную рыбу не сильно и люблю, — проворчала я, заглядывая меню. — Хотя моя Римма Марковна рыбу-фиш готовит так, что все рестораны Европы стыдливо краснеют.

«Опиюс» решил, что это шутка и добросовестно немножко похихикал.

— Салат из сельди, салат из морской капусты или килька с луком, — ворчливо прочитала я, — рыбный рассольник или уха, рыбные котлеты с гречкой или рыба под маринадом с картофелем. Зашибись выбор.

— А что бы ты хотела? — хмыкнул Быков, терзая вилкой кусок салата «шуба».

— Ну, на пример, обжаренные ломтики савары в облегчённом сливочном соусе Бер Блан и с чёрной икрой. Крем-суп из морского гребешка с трюфелями и эстрагоном. И запечённые устрицы в сморчковом соусе, — мечтательно вздохнула я, вспомнив гастрономические туры с Жоркой по мишленовским ресторанам.

Быков вылупился на меня, как на диковинку.

— Но что имеем, то и придется есть, — подытожила я и заказала рыбную котлету.

— Что-то ты сильно не в духе, — внимательно посмотрел на меня Быков, — устала? Или неприятности?

— Мать продолжает войну, — пожала плечами я. — Мало ей писем во все инстанции. Теперь сама лично приехала разборки устраивать. И мало того, что перед людьми позорит, так ещё вчера вечером припёрлась ночевать ко мне. Со скандалом.

— Надеюсь, ты за вечер с нею помирилась? — нравоучительно сказал Быков с видом доброго дедушки.

— С чего бы это? — удивилась я, — наоборот, выгнала её.

— Что, на ночь глядя?

— Ну да, а что?

— Лида, родную мать? Выгнала?

— Выгнала. И пусть скажет спасибо, что без членовредительства. Практически мирным путём.

В эту минуту принесли заказ, и он умолк.

Я пододвинула тарелку с рыбой и обречённо посмотрела на еду:

— Так что я должна сделать в командировке?

— Нужно встретиться с одним человеком и передать ему пакет.

— Пакет? А что там? Оружие? Наркотики? — настороженно спросила я.

— Шутница, — проворчал Быков, правда без улыбки, и добавил. — Это обычные бумаги. Там всего лишь медицинская карточка.

— И всё?

— В первый день передашь. В третий день — заберёшь обратно. Имя-фамилию и адрес получишь перед выездом вместе с пакетом.

— Ну ладно, — чуть растерянно пожала плечами я и, спохватившись, спросила, — а в какой город я хоть еду? Билеты же взять надо.

— Билеты тебе заказали уже. А едешь ты в Кисловодск.

Стоит ли говорить, что настроение у меня сразу скакнуло в верх и даже рыбные котлеты я доела с энтузиазмом, правда небольшим, но всё же.

Напоследок я спросила у Быкова:

— Вы не подскажите, Лев Юрьевич, где бы мне посмотреть списки парторгов нашего района, в деревнях которые были.

— Так зайди у Марины глянь.

— Мне за сорок девятый год нужно, — сказала я.

— А зачем?

— Курсовую в институте пишу, — выкрутилась я.

Мне не хотелось говорить о том, что я решила найти родного отца Лиды. Нет, я не ожидала поддержки и остального, мне от родной матери вполне хватило. Но мне нужно понимать, что за родня у Лиды, а то внезапно явится ещё и папаша и начнет тоже права качать, согласно Конституции. Хотелось подстраховаться.

— В пятницу после обеда будет Бэлла, — поморщился Быков, вспоминая, — зайди, я ей скажу, пусть архив посмотрит. Там у неё всё должно быть.

Соответственно и на работу я прискакала вся воодушевлённая и почти добрая.

А на работе меня сразу же вызвал Иван Аркадьевич и дал задание нам с Кашинской подготовить план совершенствования подготовки специалистов с высшим и средним специальным образованием без отрыва от производства согласно свеженькому постановлению Совмина СССР № 552.

Я «взяла под козырёк» и пошла работать.

Но только-только ввела Кашинскую в курс дела и разделила роли, кто из нас чем будет заниматься, как прибежала Людмила и сообщила, что меня опять вызывают к Колодному.

Хорошее настроение начало стремительно опускаться вниз. Нет, была ещё небольшая надежда, что там просто расписаться по результатам устного внушения нужно, но интуиция вопила, что всё будет ой как плохо.

И моя интуиция не ошиблась.

— Добрый день, — я вошла с лёгкой улыбкой.

В кабинете у секретаря парткома сидели лидочкина мамашка и сестра Лариска. И если Шурка изображала несправедливо обиженную неблагодарной и злой дочерью мать, то Лариска вся прямо светилась от злорадства и торжества.

Правда при виде моего югославского брючного костюма, сестричку серьёзно так перекосило, что слегка примирило меня с данной ситуацией.

— Товарищ Горшкова, проходите пожалуйста, — махнул рукой в сторону стула Колодный.

Я сначала даже не поняла, что за изменение в его поведении такое. Прошлый раз он держался совсем по-другому. Сесть мне тогда не предложил, наезжал. А тут прямо обрадовался, как родной.

Однако не заморачиваясь по поводу такой дипломатии, я дисциплинированно села на предложенный стул и приготовилась слушать.

— Лидия Степановна, — продолжил Колодный и уточнил, — гражданка Скобелева — ваша мать?

— Да, — подтвердила я.

— Мы вчера с вами провели беседу по жалобе вашей матери, — попенял мне Колодный, — высказали вам устное внушение. Было такое?

— Было, — подтвердила я.

— Вам было рекомендовано помириться с матерью. Было такое?

— Было.

— Тогда почему вы не выполнили предписание парткома?

— Так вы же срок дали две недели, — примитивно отмазалась я, — а прошло меньше суток. Не успела.

— А вот ваша мать пришла ко мне в слезах и утверждает, что вы выгнали её из дома в непогоду, на ночь глядя?

— Выгнала, — согласилась я.

— Почему?

— Мать и сестра начали оскорблять и выгонять Римму Марковну, которая проживает у меня. Она — фронтовичка, ветеран Великой Отечественной войны. Да и просто пожилой человек. И явно не заслужила такого неуважительного и хамского отношения. Вот я и сделала выбор.

— Неправда! — вспыхнула Лариска, — эта приживалка в нашей квартире живет! Незаконно! Ещё и шубу ей купила!

— Я бы попросил не употреблять такие выражения, — резко оборвал Ларискины причитания Колодный и повернулся ко мне, — вам есть что сказать?

— Конечно, есть. Да, действительно, у меня живет Римма Марковна. У неё слабое здоровье, а в её комнате в коммунальной квартире условия для пожилого человека плохие, у соседей много детей, они шумят постоянно. А у меня дома тихо, комфортно. Вот я и предложила ей некоторое время погостить у меня, пока она не поправит здоровье. Сердце, знаете ли. Недавно вон инфаркт был. Могу справку принести показать.

— Да у неё там не одна приживалка! — мстительно фыркнула Лариска, игнорируя мои слова, — устроила притон из нашей квартиры!

— И это правда. Ещё у меня в квартире живет Света. Девочка, семи лет, сирота. Это дочь сестры моего бывшего мужа. Отец у неё умер, мать сбежала заграницу. Не хотелось ребёнка в детдом отдавать. Дети должны жить в семье. К сожалению, моя семья не поддерживает это моё решение. Отсюда и все конфликты.

— Врёт она все! — закричала Лариска. — не слушайте её!

— Да что вы ей верите! — наконец, раскрыла рот и Шурка. — Она же у нас дурочка, в дурдоме лечилась! Вот и чудит. Вы бы, товарищ, заставили её к родной матери ездить и помогать. А то совсем разленилась! Как завела приживалок этих, так к нам и носа не сует!

Мы с Колодным переглянулись.

— Гражданка, — сказал Колодный, — ваш вопрос ясен. Вы заявление написали?

— Написала, — прошипела Шурка, злобно зыркнув на меня.

— Вот и хорошо. Оставляйте тогда заявление. Будем разбираться дополнительно.

— Как разбираться? Долго? — опешила Шурка.

— От двух недель до двух месяцев, — сказал Колодный, — нужно заново комиссию создать. Проверить все факты. Поехать к вам в деревню, на месте посмотреть…

— Так это когда ещё всё будет! — возмутилась Лариска, — а я что, сама два гектара сахарной свеклы зачищать буду?

Первый раунд «войны» с Шуркой и Лариской закончился моей позиционной победой. То, что сперва я восприняла, как зло, обернулось на благо. Тот же Колодный воочию увидел, что из себя представляют родственнички Лиды и сделал правильные выводы. А, значит, есть шанс на благоприятный исход этого дела.

Вот чем они думают? Чем больше они скандалят и пытаются заставить и прогнуть меня, тем меньше у них шансов на благополучный исход дела. Почему некоторые родители считают, что дети должны по первому зову бежать и все выполнять, только потому, что те их родили и воспитали? Дети разве просили об этом? Неужели нельзя включить мозг и относиться к детям с уважением? Разве разница в возрасте является поводом, чтобы хамить и гонять другого человека? Хотя перекосы бывают и в другую сторону, когда деткам буквально дуют в жопку и в результате из них вырастают хрупкие капризные одуванчики, совершенно неприспособленные к жизни в реальном мире. И при этом такие детки считают, что им все должны, и страшно удивляются, и негодуют, когда вокруг них не водят хороводы. Мне кажется, если Лида была из первой категории, то Лариска — из второй. И это у одной-то матери.

В общем, еле-еле Колодный выпер лидочкиных родственниц из кабинета. При этом они визжали и вопили так, что из соседнего крыла аж Жердий с Лактюшкиной прибежали. С одной стороны, неприятно, что теперь всё депо «Монорельс» будет об этом знать (хотя и так все знали), а с другой, может, увидев всё это, симпатии коллег хоть немного станут на сторону Лиды, то есть меня.

Но, когда я вернулась к себе в кабинет, я была настолько взбудоражена, что не могла сосредоточиться и работать. И опять я решила сходить на пару минут на улицу и купить себе сливочный пломбир. Это была моя и Лидочкина слабость. Здесь у нас полностью с ней совпало. Мороженное меня всегда успокаивало и примиряло с самыми сложными ситуациями.

Я вышла на проходную и, перекинувшись приветствием с бабой Валей, которая сегодня дежурила, через стекло входной двери увидела, как по улице медленно идут, о чём-то споря, Шурка с Лариской. Мне не хотелось с ними сейчас сталкиваться, и я резко притормозила на вахте.

Баба Валя что-то там рассказывала. Я что-то невпопад ей отвечала. Не вслушиваясь. А сама наблюдала за родственницами.

И тут к ним подошел… товарищ Иванов. Они немного поговорили и втроём куда-то пошли.

И, кстати, у меня сложилось впечатление, что они хорошо знакомы.

Глава 13

— Какая ещё, ипиегомать, командировка?! — вызверился Иван Аркадьевич. — Лида, ты точно там ничего не перепутала?! Может, ты с будуна?! Нет?!

Я молча пожала плечами. Но без резких движений, чтобы не провоцировать разъярённого шефа ещё больше. Да что тут говорить? Сама в шоке.

— Лидия, мы же с тобой как договорились? Как, я спрашиваю?! — продолжал метать громы и молнии шеф, а я не могла ничего опровергнуть. Мой косяк, но вариантов отказаться от поручения Быкова не было. И дело здесь не только в талонах на шубу Римме Марковне, но и в нашем деловом взаимополезном общении. Жертвовать долгосрочной стратегией ради сиюминутной похвалы Ивана Аркадьевича я не намерена.

— Ты и так прогуляла целых два дня!

— Я в отгулах была, — осторожно поправила его я, стараясь не злить ещё больше.

— Да хоть в Гондурасе, хоть на Луне! — со всей дури стукнул по столу кулаком Иван Аркадьевич, охнул и подул на руку. — Мы с тобой как договаривались, Лида? Как?! Что ты отдохнешь и дальше будешь работать без перерывов. А ты, мало того, что среду и четверг пробегала с этими жалобами, так теперь без ножа меня режешь!

Я молча слушала и терпеливо ждала, пока он перезлится. Так-то он был полностью прав.

— Ну вот что мне с тобой делать, Горшкова?! Что?! Кто план мероприятий по совершенствованию подготовки специалистов писать будет? Мне же в понедельник хоть умри его сдать надо! Постановление мы выполнять обязаны! — он схватился за голову и уставился на меня злыми глазами.

— Я до субботы всё напишу, — пообещала я.

— А доклад мне?

— И доклад напишу.

— А если Клавдия там косяки найдёт и не примет?

— Ничего страшного, я Кашинской все первоисточники оставлю, если вдруг что — она в рабочем порядке поправит, Клавдия Валериановна всегда так разрешает, — попыталась успокоить шефа я, — а хотите, я художника попрошу, пусть вам к докладу пару красивых графиков на плакатах нарисует?

— А он успеет? — чуть подобрел Карягин.

— Иван Аркадьевич, основные цифры у меня есть, сейчас прямо посажу его рисовать, а сводную таблицу до вечера закончу, он за завтра вполне нарисует. А не успеет — пусть в субботу и воскресенье выходит. До понедельника всё у вас будет.

— Ну тогда ладно, — окончательно смилостивился Иван Аркадьевич и закурил сигарету, — езжай тогда в свою командировку, Лида. Но больше так не делай!

Я подавила облегчённый вздох и уже развернулась уходить, как шеф меня окликнул:

— Что там с недоразумением с матерью? Чем всё закончилось?

— Да она уже сама сюда приехала, — поморщилась я. — Уже к Колодному даже добралась. Он вызывал, очную встречу делал…

— Это я знаю, слышал, — задумчиво кивнул Иван Аркадьевич и выпустил кольцо дыма, — ты мне вот что объясни, Лида, а почему ты ему сказала, что Света — это дочь сестры твоего бывшего мужа Горшкова, а не дочь твоего умершего мужа Валеева? Разве так не правильнее?

— А это я «соломки подстелила» на будущее, — объяснила я, кисло скривившись.

— В каком смысле?

— Светкина непутёвая мамашка в заграницах своих нагулялась, и буржуйский муж её под зад ногой нынче пнул. Так вот она решила обратно вернуться и Светку отобрать. Думаю, скоро очень большая война за Свету будет.

— Лида, ну что ты как маленькая, — покачал головой Иван Аркадьевич, — сама подумай, что она тебе может противопоставить? Ты — заместитель директора депо «Монорельс», член Партии, да ещё вдобавок входишь в наш городской Комитет советских женщин. А она — неблагонадёжная актрисулька с подмоченной репутацией.

— Именно поэтому я и стараюсь подстраховаться, — вздохнула я. — Когда происходит противостояние «ум» или «красота», всегда стопроцентно побеждает красота. Особенно если это касается женщин. И связи. Увы, но это так. И эта непутёвая актрисулька вполне может обаять какого-нибудь деятеля «наверху», и он может решить судьбу Светы в пользу Ольги. Это — раз. А во-вторых, я боюсь, что мои родственнички, Ольга и моя мамашка, в борьбе против меня очень быстро споются. А так у меня протокольно отмечено, что я взяла дочь сестры бывшего мужа, да ещё после нашего с ним развода, к себе, чтобы не допустить детдом.

— Ох, накручено как, — покачал головой Карягин и поморщился, долгоиграющие многоходовые стратегии он не любил.

— Да ничего не накручено! Одно дело — забрать падчерицу, это как семейный долг воспринимается, и совсем другое — очень отдалённую родственницу, считай совершенно чужого человека. Это уже как героический подвиг почти.

— В принципе, ты тут права, — кивнул Иван Аркадьевич, — но вот всё равно не пойму ничего. Зачем же ей обратно Свету забирать, если она не занималась нею и хотела в детдом сдать?

— Квартира.

— Что квартира?

— От Валеева Светке осталась квартира. Улучшенной планировки в доме для партработников.

— А-а-а-а, тогда понятно, — отрешенно побарабанил пальцами по столешнице Карягин, — но ладно, раз ты так думаешь — действуй. Если нужна будет моя помощь — ты знаешь.

— Знаю, — улыбнулась я и сказала, — спасибо вам, Иван Аркадьевич. Вы для меня очень много сделали и делаете. И я это ценю.

— Иди уж, егоза, — проворчал он, но видно было, что тронут.

Я вышла из кабинета Ивана Аркадьевича и по новой привычке решила сбегать на улицу, купить пломбир, чтобы успокоить нервы. Прямо напротив проходной депо «Монорельс» продавали мороженое с уличного лотка.

Я зашла на проходную и замешкалась, роясь в сумке в поисках мелочи (кошелёк сегодня забыла дома в другой сумке, но мелочь на сдачу я часто бросала в боковой карманчик, вот и накопилось там). Пока я копошилась на выходе, из комнатки проходной выглянула тётя Валя. Она сегодня дежурила:

— Здравствуй, Лида! — улыбнулась она, — а я смотрю, кто это тут у меня застрял. Случилось чего?

— Да мороженого захотелось, сил нету, — ответила я, здороваясь, — вам тоже купить?

— Нет, я покашливаю, на выходных со снохой в деревне на речку стирать ходили, вода холодная, вот я и подстыла маленько. Теперь чай с мёдом пью. Может, будешь?

Тёте Вале явно хотелось поболтать. Обычно я всегда уделяла ей немного времени, просто сейчас у меня его категорически не было.

— Я бы с удовольствием, — ответила я, подсчитывая, хватит ли мелочи, — но спешу, работы много.

— А как там твои дела с матерью? — вдруг спросила она.

Блин, вот всем есть дело!

Но виду я не подала и также приветливо ответила:

— Да всё нормально.

— А чего ж мамка твоя аж сюда приезжала? — не унималась тётя Валя, — зачем же ты родную мать так обижаешь, что ей аж защиты у общества просить приходится? А с виду, ты, Лида, такая порядочная казалась…

Ну и вот что ей говорить? А ведь тётя Валя — простая женщина, без образования, работала у нас в депо маляром, потом вышла на пенсию и, чтобы дома не сидеть, подрабатывает на проходной. Срез, так сказать, общественного мнения. И это мнение всё больше и больше мне не на пользу.

— Мать сердится, что я соседку-старушку к себе жить забрала.

— А зачем ты чужую старушку приютила, а родную мать обижаешь? — не поняла меня тётя Валя, — не хорошо так с родной матерью поступать.

— Она хочет, чтобы я Римму Марковну выгнала, а Светку отдала в детдом.

— Родная мать родному дитяти никогда плохого не посоветует, — упрямо покачала головой тётя Валя, — ты мамку во всём слушаться должна. И помогать. Это долг твой, дочерний.

Ага, всем я всё должна!

Но объяснять постороннему человеку все нюансы не хотелось.

— Мне жалко выгонять по совету матери Римму Марковну в Дворище.

— В Дворище? — охнула тётя Валя, — да, Дворище и врагу не пожелаешь. Страшно состариться и туда попасть. У нас вон соседи, всю жизнь вместе прожили. А нынче как совсем состарились, так Егор отца к себе в Ленинград доживать забирает, а мамку в Дворище, значит, решил отдать.

— Как же так? — только и смогла сказать я, у меня аж челюсть отвисла от изумления.

— А вот так, не родная она ему, мачеха. Не любил он её. И теперь смотреть за ней не хочет.

— Но как же…

— Да, беда вот такая… почитай пятьдесят лет вместе прожили, душа в душу, вместе состарились и теперь разлучаться приходится. Чай и не увидятся больше никогда.

— Ужас какой.

— Так что ты правильно, что старушку на Дворище не отдаешь. Но и с мамкой мириться надо. Поняла?

— Поняла, — кивнула я, радуясь, что хоть одного человека смогла убедить в своей правоте.

Мда, информационная война против меня пошла мощная. И симпатии общественности, как показал разговор с тётей Валей, явно не на моей стороне.

Нужно срочно продумать чем и как перебить этот негативный поток информации. С общественным мнением в это время не шутят. И Лидочкина мать прекрасно это понимает, потому и решила бросить все дела и рвануть в город дожимать меня морально.

Раздумывая обо всех этих проблемах, я задумчиво шла по коридору и ела мороженое. Навстречу мне показалась Зоя Смирнова. Увидев меня, она обрадовалась:

— Лида, привет, как дела? — сразу затарахтела она.

— Хорошо. Ты как?

— Ой, ты знаешь, — широко улыбнулась Зоя, — а у меня всё потихоньку налаживается.

— Ты с мужем помирилась?

— Нет, я к нему не вернусь, — категорически ответила Зоя, и даже руками замахала, — я же сделала так, как рассказывала тебе. Отдала ему детей. Он немного поигрался в отца, устал и сам мне их привез. Так что они все теперь живут у меня.

— А алименты?

— Ой, алименты я ему на детей плачу.

— Как же так? Дети живут с тобой, а алименты не он тебе, а ты ему платишь?

— Да чёрт с ним и с этими деньгами! — вздохнула Зоя, — если я сейчас начну поднимать этот вопрос, он же опять детей заберёт. А так пусть подавится этими деньгами! Алкаш уродский!

— А как же ты справляешься?

— Ой, не говори, — поникла Зоя, — с деньгами ещё так-сяк. Я вон подработку взяла — полы в детском саду по вечерам мою. Всё копейка какая-никакая. У матери в селе картошки набрала, пока хватит. А там видно будет. Плохо только, что в общежитии у меня койкоместо только. Я там рядом своим малым раскладушки поставила, так соседки недовольны, людей в комнате и так много, им же после работы отдохнуть охота, а дети ты же сама знаешь…

— А на расширение жилплощади ты заявление писала?

— Ну какое мне расширение, Лида? — в голосе Зои зазвенела сдерживаемая обида, — по закону же дети живут с моим бывшим. А я живу одна. Вот и всё. Никому ничего не докажешь. Да и доказывать я не буду, а то отберет обратно.

— Так, — задумалась я, — давай-ка ты поживёшь у меня на Механизаторов? Комната большая, хорошая. Там кровать есть и диван. Но места много, можно ещё две кровати спокойно поставить. И стол есть, чтобы уроки учить. А на кухне холодильник и буфет.

— Это было бы просто замечательно! — воскликнула Зоя, но тут же спохватилась, — но там же у тебя эта живёт…

— Уже давно никто не живёт, — улыбнулась я, — так что собирайся, вот тебе ключи. Можешь в любое время туда въехать.

— Вот спасибо, Лида! — бросилась мне на шею Зоя. — ты не представляешь, как выручила! Я прямо сегодня же перееду! А то мои соседки по комнате мне бойкот из-за детей объявили. Сил моих больше нету. Если бы ты знала, как я от этих бесконечных комнатных войн устала!

— Ну, на Механизаторов там войны ещё похлеще происходят, — усмехнулась я.

— Да какие там войны! Одно дело, когда у тебя своя комната. Зашел, дверь закрыл и делай, что хочешь. А соседи пусть себе воюют, сколько угодно. И совсем другое, когда в одной комнате постоянно. Там не стань, сюда не сядь, радио не включай, громко не говори, свет после девяти выключай. А мои не всегда уроки до девяти поучить успевают.

— Но туалет же общий, кухня, ванная…

— Ерунда это всё, Лида, ерунда!

— В общем, я сейчас сильно в запарке, Зоя, в воскресенье уезжаю в командировку на три дня. Но ты сама там глянь, чего там не хватает, может, посуды какой или ещё чего. Скажешь, а я потом принесу. Или Римму Марковну попрошу занести.

— Да ничего не надо, — успокоила меня Зоя, — у меня всё основное есть. Ты не представляешь, как выручила меня.

— Когда-то и меня также люди выручили, — с тихой улыбкой сказала я, вспомнив, как Иван Аркадьевич устроил меня тогда в профилакторий пожить после ссоры с Горшковым, а Алевтина Никитична дала простыню, чашку и полотенце.

— А что там твоя война с матерью? — вдруг спросила Зоя.

Мне стало неприятно. С одной стороны, она же как лучше хочет, а с другой стороны, все спрашивают и все меня осуждают. Нет. С этим вопросом нужно что-то срочно решать.

— Да на парткоме меня поддержали вроде, но вот люди считают, что я виновата и должна мать слушаться, — я со вздохом в двух словах рассказала Зое свои горести.

— Да уж, здорово тебе твоя мамка нагадила, — охнула она, — не иначе сестрица твоя на квартиру глаз положила.

— Так и есть, — не стала отрицать очевидное я. — Не знаю, что и делать.

— Тебе надо или обе квартиры на одну большую обменять, а то они найдут способ себе одну выдрать, — сказала Зоя, — или мужа найди такого, чтобы они его боялись. А больше других вариантов и нету. Они тебя в покое не оставят, пока ты по-ихнему делать не станешь. Но ты же не станешь?

— Не стану, — кивнула я.

— Они тебе уже как репутацию испортили. А представь, что они постоянно сюда ездить станут.

Я представила и меня передёрнуло:

— Может, в Москву уехать жить?

— Думаешь, они тебя в Москве не найдут?

— Найдут, — вздохнула я. — Они меня и на Марсе найдут. Особенно ради квартиры.

— Поэтому реши эту проблему здесь. Иначе будешь всю жизнь воевать с ними.

— Да ну, — усмехнулась я, — они пусть пару месяцев поиграются, потом надоест, да и работы на селе много, не наездишься в город.

— Поверь, — нахмурилась Зоя, — я знаю такой тип людей. Они, пока своего не добьются — в покое тебя не оставят. И пусть пройдёт хоть год, а хоть и двадцать лет.

От такой перспективы настроение у меня испортилось.

Остаток рабочего дня я провела как электровеник на максималках: набросала черновой вариант плана мероприятий по совершенствованию подготовки специалистов с неполным высшим и средним образованием без отрыва от производства. Вызвала Кашинскую, объяснила ей тот кусок работы, что должна сделать она. Вызвала Марлена Ивановича. Затребовала у него последние данные по курсам без отрыва от производства. Вызвала Лактюшкину. Затребовала у неё выборку стажировок отдельно по всем цехам. Писала анализ. Затем велела Людмиле напечатать. Затем вычитывала и правила. В общем, ой.

Из-за того, что хотела успеть всё, пришлось на работе подзадержаться на добрых три часа. А ещё же планировала метнуться на квартиру Валеева, у него там в сейфе я держала кое-какие документы. Среди которых был блокнотик с моими расчётами (каюсь, постоянно формулы эти забываю или путаю, поэтому выписала всё в блокнотик) и папка с нужным мне сейчас отчётом. С художником я встретилась лишь мельком — не успевала подготовить ему таблицы из-за медлительности Марлена Ивановича. Поэтому я договорилась, что с самого утра он ко мне зайдет, заберёт уже правильные таблицы и сразу сядет рисовать плакаты к докладу для Ивана Аркадьевича. И я решила воспользоваться этим куском времени, у Валеева была своя машинка, поэтому я планировала прямо там, в квартире, сесть и отпечатать набело листы со сводками и таблицами.

Примчалась на квартиру к Валееву, перво-наперво полила цветы (специально оставила несколько неприхотливых вазонов, чтобы ходить поливать, и соседи видели, что в квартиру ходят хозяева). Поставила чайник на плиту. И, пока он грелся, вытащила бумаги и села печатать. По старой привычке решила ещё раз перепроверить. Оказалось, что правая и левая колонки в двух местах почему-то не сходятся. Матюгнулась и принялась пересчитывать.

Ну не могла же я во всех столбиках нахомутать.

Я сидела и скрупулёзно умножала, делила и вычитала до тех пор, пока не услышала звук проворачивающегося в дверном замке ключа.

Глава 14

— Вы кто? — я удивлённо смотрела на незнакомого мужчину в добротном костюме и явно очень дорогом импортном плаще. — И что вы здесь делаете?

Он застыл в прихожей квартиры Валеева и также недоумённо рассматривал меня. Его лицо показалось мне смутно знакомым. Хотя, может, типаж такой, распространенный.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответил он. Голос у него был как у Высоцкого, глубокий, низкий, с хрипотцой.

— Вообще-то я первая задала вопрос, — немного резко ответила я (потому что нервничала), — или участкового позвать?

— Участкового? — незнакомец удивился настолько искренне, что я аж растерялась: (странно, может быть, сейчас повторяется ситуация, как в фильме «Ирония судьбы»?).

— Ну это же вы ворвались ко мне в квартиру, представиться отказываетесь, о цели своего вторжения тоже не говорите, — сказала я более-менее ровным тоном. — Что мне остается делать?

— Подождите! Что значит «ко мне в квартиру»? — опешил незнакомец, — это Васькина квартира. А вот кто вы и что здесь делаете — вопрос. И вообще, позовите Василия. Где он?

— Умер, — сказала я тихо.

Незнакомец дёрнулся и застыл.

— Ч-ч-что? — огорошено переспросил он.

— Он умер, — повторила я, тщетно пытаясь справиться с внезапно возникшим комком в горле.

Незнакомец сжал руки и шумно выдохнул, тоже пытаясь справиться с эмоциями. Наконец, хрипло спросил:

— Давно?

— Уже почти год прошел, — прошелестела я и, взяв себя в руки, добавила, — странно, что у вас ключ от квартиры, а вы ничего не знаете.

— Я был далеко, — глухо сказал незнакомец севшим голосом. — Не знал я.

— А ключ откуда?

— Да Васька когда-то дал, говорит, мол, будешь у нас в городе, забегай переночевать. Я тоже дал ему свои ключи от моей московской квартиры. Махнулись. Вот и забежал…

— А предупреждать о визите у вас не принято?

— Я звонил по телефону, — сказал незнакомец извиняющимся тоном, — никто трубку не брал. Вот я и решил, что Васька опять в командировке, или в отпуск рванул. Ну и вот…

— Ясно, — медленно ответила я.

Возникла пауза.

Наконец, незнакомец сказал:

— Как он умер?

— Болел сильно. Сердце.

— Как же так? — растерянно побормотал незнакомец, ни к кому не обращаясь.

Я промолчала.

— Простите, а вы кто? — наконец, задал вопрос он.

— Вдова.

— Юлия? — спросил он удивленно, — почему-то я вас совсем по-другому представлял. Эх, Васька, Васька. Фантазер ещё тот… был…

— Нет, не Юлия, — покачала головой я, — меня Лида зовут.

— Но разве…?

— Юлия бросила Василия, когда узнала, что он… — я не смогла продолжить, проклятый ком в горле.

— Васька всегда не умел разбираться в женщинах, — вздохнул незнакомец, — стоило любой красивой поблядушке жопой вильнуть и всё — Васька пропал.

Я кашлянула, пытаясь скрыть смущение.

— Простите, — извинился незнакомец, — я не вас имел в виду.

Я аж вспыхнула от смущения.

Незнакомец тоже сконфузился, поняв, что сболтнул явно не то.

— Что-то я не то говорю, — удручённо покачал головой он, — совсем расклеился. Очень меня это расстроило.

— Да ничего, — вежливо ответила я, — я понимаю.

Незнакомец кивнул и сказал:

— Пожалуй, пойду я. Извините за вторжение. Не хотел напугать вас.

Ссутулившись, он развернулся и, покачиваясь, как пьяный, уже открывал дверь, как я вдруг неожиданно для самой себя выпалила:

— Постойте! Куда же вы пойдёте на ночь глядя?

— Не беспокойтесь, — махнул рукой незнакомец. — Ничего страшного.

— Стойте говорю! Если Василий дал вам ключи и разрешил ночевать, значит ночуйте.

— Я не хочу стеснять вас.

— Вы и не будете стеснять, — торопливо ответила я, слишком торопливо, — у нас тут город небольшой, с гостиницами напряженка не Москва же. Вряд ли вы сейчас на ночь глядя найдете свободное место. Там нужно заранее заказывать, если не ошибаюсь. А тут вы спокойно себе отдохнете.

— Но… — замялся незнакомец. — Я аж на неделю приехал.

— Да ради бога, живите хоть неделю, — пожала плечами я. — Никто вам мешать не будет. Сейчас я вам постелю, а то всё под чехлы убрали, и уеду. Мы здесь не живём.

— Почему? — незнакомец явно обрадовался возможности ночевать, в городе действительно с отелями была беда. Как, впрочем, и в стране в это время.

— У меня есть своя квартира, — объяснила я.

Дело в том, что я вспомнила, где видела его лицо — Валеев мне как-то показывал студенческий альбом, и вот там было несколько фото с этим мужчиной, в стройотряде, с гитарой на какой-то праздник, на параде. Правда там он был сильно помоложе и без седины на висках.

Я поселила его в квартире Валеева. Более того, я съездила домой и привезла от Риммы Марковны ужин. Старушка порывалась ехать познакомиться, ругала, что я не пригласила его к нам домой, но я отмахнулась и повезла еду на валеевскую квартиру.

Я поймала себя на мысли, что просто соскучилась по Валееву и мне сильно хочется поговорить о нем хоть с кем-то. И его друг юности именно тот собеседник что нужен.

Поезд тревожно загудел, фыркнул, перрон побежал навстречу, всё быстрее и быстрее, замелькали столбы, провода, люди, здания. Вокзал давно уже скрылся, а я всё сидела и смотрела в окно на рваные клочья облаков в свинцовом небе. Мысли мои были далеко.

С Леонидом мы проговорили тогда долго. Вспоминали Валеева, он рассказывал о студенческих временах, вспоминал всякие смешные случаи, я же говорила о последних днях, о его надеждах, желаниях, о Светке. Оказалось, что Леонид — Светкин крёстный. Да, вот так. Хоть оба партийные лидеры, но Светку втихушку крестили, бабушка Валеева постаралась, мол, негоже ребенку некрещёному быть. Леонида на крестинах не было, но его записали крёстным.

Он оказался интересным собеседником, цельным таким человеком. Обещал за Светкой присматривать и помогать, благо связи есть.

— А где вы далеко так были, что туда новости не доходят? — не выдержав, снедаемая любопытством, поинтересовалась я.

— Да где я только не был, — вздохнул Леонид, и потянулся за добавкой рыбного пирога (Римма Марковна расстаралась, как чувствовала, что гость будет, вот есть у нее чуйка такая, уже не раз убеждаюсь).

— На Луне что ли? — беззлобно поддела его я, — или за туманом и за запахом тайги кочуете, раз без связи?

— Кочую, но не совсем за туманами, — обозначил улыбку Леонид, — Всё гораздо прозаичнее и южнее… Мозамбик, Куба, Уганда, Бенин.

— Ого, — уважительно сказала я (убедилась, что в это время прорваться за пределы страны не так-то и просто). — Вы капитаном дальнего плаванья что ли работаете?

— Не совсем, — ухмыльнулся Леонид, — больше на социалистический путь развития союзников наставляем, если вы понимаете, о чем я.

Я не очень понимала вот это вот всё, но согласно кивнула. Если захочет — сам расскажет. Кстати, я на Кубе бывала, в той, моей прошлой жизни, с Жоркой, но, конечно же, рассказывать об этом было бы глупо.

Леонид немного поругал меня за халатное (это он так выразился) отношение к валеевской квартире. Ну а я что? Не разорвусь же. И так дел невпроворот, не успеваю крутиться.

Он пообещал проконтролировать, чтобы с наследством Светки все было хорошо. Честно говоря, у меня аж гора с плеч.

Перед тем, как уйти домой, я влезла в сейф и прихватила документы на работу, раз обещала Ивану Аркадьевичу все доделать. Уже дома, поздно вечером, обнаружила, что среди стопки бумаг я случайно захватила и тетрадь, в которую Валеев в последние дни записал план на жизнь для нас со Светкой. Совсем о ней впопыхах подзабыла.

И вот сейчас я сидела в вагоне и под мерный перестук колёс и дребезжание ложечки в стакане из-под чая, перелистывала его записи, вчитываясь в строгие строчки, написанные властным почерком.

Я вздохнула и тыльной стороной ладони торопливо вытерла мокрые от слёз щеки. Когда строчки перестали прыгать перед глазами, вчиталась дальше. Согласно плану Валеева, Светке предстояло изучить английский и немецкий языки, чтобы разговаривать свободно (английским она занимается и так, а вот второй язык Римма Марковна хотела, чтобы французский, уж очень он ей нравился. Но раз Василий Павлович посчитал, что обязательно нужен немецкий — придётся ещё и на немецкий ходить). Поступать же ей нужно будет на юридический, плюс экономика и политические науки.

Мда, это всё хорошо, но через десять лет, когда Светка будет студенткой, начнутся «лихие девяностые» и вся эта партийная идеология накроется медным тазом. Здесь, конечно, придётся корректировать, причем кардинально так. Затем аспирантура и защита как минимум кандидатской. Бедная Светка.

Мне Валеев тоже расписал профессиональный путь наверх, и Высшая партийная школа там фигурировала в обязательном порядке. Я невесело усмехнулась — тут хоть бы этот несчастный ВУЗ поскорее закончить, а то Валеев, судя по всему, из меня решил бигбосса вылепить всесоюзного масштаба. И основной его посыл был — на Москву.

Что же, как ни крути, а от Москвы отвертеться уже не получится.

И чем скорее я туда перееду — тем легче мне будет реализовать все валеевские планы. Я ему обещала. Значит, буду выполнять.

Тем более, что я таки успела пообщаться перед отъездом с Бэллой Владимировной, суровой дамой пенсионного возраста, которая хоть и ворчала, но, по приказу Быкова, подняла все нужные архивные документы. Оказалось, что да, в Красном Маяке действительно был такой парторг — Эдуард Борисович Беляев. Проработал он там меньше года, затем был переведен сперва в Рязанскую область, а оттуда, через четыре года — в Серпухов, Подмосковье. Значит, нужно будет заглянуть и туда, хоть издалека на реального папашку взглянуть. А лучше — пообщаться. Ведь лидочкина мать мне всё равно ничего не расскажет. Сейчас она укатила обратно в Красный Маяк, но я понимала, что новый виток противостояния ещё предстоит. И явно он не один будет. Жадные родственники не успокоятся, пока не отожмут у Лиды всё, что нажито непосильным трудом. Отсюда следует, что чем скорее мы свалим на Москву, подальше от тупой алчной лидочкиной родни — тем лучше.

Так что — Москва, жди! Я уже скоро.

Кисловодск мне сильно понравился. От вокзала простирались синие дали, тронутые осенней позолотой. И воздух. Он здесь был густой, насыщенный травами, свободой и первыми осенними туманами, стелющимися с гор. Его хотелось пить, такой он здесь был вкусный и светлый.

Я дышала этим целебным воздухом и не могла надышаться. Вздохнула так глубоко, что аж заболело в груди, и я потом долго не могла нормально выдохнуть.

Последние дни (да в принципе и всё время) у меня выдались трудными, морально трудными. А здесь, среди такого великолепия, я прямо отдыхала душой.

На старых улочках мягко звучала стеклянная симфоническая музыка. Она заполонила всё пространство города. Толпы отдыхающих ходили нарядные, тихие. Никто никуда не спешил. Люди чинно прогуливались по вековой брусчатке промеж огромных клумб с чайными розами и анютиными глазками, вокруг Нарзанной галереи, старинных зданий с витиеватой лепниной, слушали классические мелодии, которые очень уместны были именно в этом месте и в это время.

Когда не было скучных заседаний Комитета, я с удовольствием прогуливалась вместе с этими людьми, дышала пьянящим воздухом, маленькими глотками пила тёплый солоноватый нарзан, пробовала местные пироги с сыром, укропом и свекольной ботвой.

В эти минуты я была счастлива. Мне хотелось смеяться. Просто так, от избытка ощущений и чувств.

Прогуливаясь, я зашла в небольшой магазинчик, где продавали фарфоровую посуду, изготовленную где-то здесь, на местном заводике. Поддавшись порыву, я вдруг купила миленькую фарфоровую сахарницу с лиловыми фиалками и махровыми маргаритками. Почему-то подумалось, что такая вещица будет очень уместна в нашей будущей московской квартире.

Почти сразу я отыскала нужное место по заданию «опиюса». Это был санаторий имени Семашко, весь утопающий в вековых хвойных деревьях старого парка, старомодный, немного даже чопорный. Здесь я должна была встретиться с человеком по имени Михаил Евгеньевич Шац и забрать у него карточку. Это оказался такой же чинный консервативный старик в белом халате, прямой, словно проглотил аршин, но вполне бодрый и энергичный.

— Добрый день, Михаил Евгеньевич, — поприветствовала его я, — Я — Лидия Горшкова и меня прислал Лев Юрьевич Быков, забрать документы.

— Что-то не торопится ваш Быков, барышня, — чуть насмешливо проворчал Шац, склонил голову набок и сразу стал похож на большого шкодливого попугая в очках, — уже скоро все сроки выйдут.

— К сожалению, раньше он не мог, — попыталась выгородить «опиюса» я, сама не знаю, зачем.

— Возьмите, пожалуйста, Лидия Горшкова, — протянул он мне свёрток с карточкой.

Я забрала документы и, не удержавшись, спросила:

— А вы здесь доктор, да?

— И даже дважды, — хмыкнул Шац.

— В каком смысле? — не поняла сперва я.

— Доктор как врач и доктор медицинских наук, к вашим услугам.

— А по каким вы наукам? — спросила я из вежливости, для поддержания разговора. Так-то я уже намылилась уйти.

Ответ Шаца заставил меня передумать уходить так быстро:

— Моя специальность — неврология. У нас в санатории одно из главных направлений — заболевания нервной системы.

— А психическими болезнями вы не занимаетесь?

— Я таки профессор, член-корреспондент Академии наук, у меня широкий профиль, и под моим руководством защищают кандидатские и докторские в том числе и по психиатрии, если они сопутствующие с неврологией, — со скромным достоинством ответил Шац. — А что конкретно вас интересует?

— Да вот, даже не знаю… — замялась я.

— Смелее, барышня, — подбодрил меня профессор.

— Не знаю, как правильно это сказать…

— «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…», — процитировал Тютчева Шац. — Вы своими словами сформулируйте, Лидия, а я, если не пойму, задам уточняющий вопрос.

— Хорошо, — несмело кивнула я, сердце тревожно застучало, — а скажите, пожалуйста, в вашей практике не встречались случаи с одержимыми?

Шац несколько изумлённо посмотрел на меня, и я торопливо добавила:

— Читала недавно роман, французский, и там были описаны одержимые и как церковь изгоняла из них чужие души. Вот мне и любопытно стало.

— Такие случаи есть, и их немало, — кивнул своим мыслям доктор, — только диагнозы их по-другому называются.

— А скажите… такие болезни… они лечатся? Человек, который считает, что он одержим духами, он может вылечиться и стать нормальным?

Шац хмыкнул и вдруг выдал очередную цитату:

— «Наука движется вперед, лет через сто она поймет, что нужно есть, что нужно пить, что нужно жарить, что варить, и что настаивать на чем, но мы уж будем ни при чем…».

Я недоумённо взглянула на него, и он пояснил:

— Конечно лечится.

Мы еще немного побеседовали на эту тему, и я вышла от него вполне довольная: он подтвердил мои мысли по поводу того, что когда Лида, будучи одержима душой той якутки, попала в психушку и её там полностью вылечили. Но вот куда подевалась душа якутки — вопрос.

Ну да ладно, с этим я ещё потом разберусь.

А Шац мне так-то понравился.

И вот я снова сидела в покачивающемся под мерный перестук колёс вагоне и с сожалением покидала эти чудесные места. Командировка закончилась, а домой не хотелось. Нет, за своими я соскучилась. Везла им подарки. Светке я накупила сладостей. Хоть я была противницей всего этого, так как стоматология в это время ещё была не ахти, но тут не удержалась и накупила от души, аж два больших кулька. Такая вкуснятина! А Римме Марковне у кавказских мастериц я приобрела свалянную из шерсти жилетку, тёмно-синего цвета и такой же берет. Соседки ей обзавидуются. Да, прибарахлили мы её капитально. С таким приданым теперь и замуж выдавать можно.

И тут меня озарила гениальная идея — Михаил Евгеньевич Шац! Это же идеальная кандидатура! Такая чудесная пара получится. Будут друг другу Ахматову и Мандельштама цитировать. И если их свести, и Римма Марковна уедет жить в Кисловодск, я же смогу сюда приезжать сколько захочу!

Осенний сумрак заглушил свет за окном, в вагоне включили освещение и на оконном стекле, словно в зеркале, отразилась моя широкая предвкушающая улыбка.

Глава 15

Я прошлась по тихим, пустующим нынче комнатам (моих не застала, они ушли к репетитору французского языка), мимолётно коснулась нарядных кружевных занавесок на свежевымытых окнах, понюхала цветущие в вазонах комнатные цветы, улыбнулась большому фотопортрету в рамочке, где мы все вместе: Римма Марковна, Светка и я на параде в честь дня Великой Октябрьской социалистической революции, — божечки, как же хорошо быть дома!

Зашла в их комнату положить подарки — на светкином столе аккуратной пачкой лежали тетрадки и учебники, рядом акварельные краски и зелёный школьный пенал. Я выдвинула ящик и посмотрела на её заветные «сокровища»: обклеенная вырезанными из открыток цветами общая тетрадь, где округлым старательным почерком было написано: «Анкета для моих друзей», ещё одна раскрашенная фломастерами тетрадь с лаконичной надписью «Песенник», коллекция разноцветных камешков, собранных этим летом в Малинках, крошечный альбомчик с почтовыми марками, пластмассовый пупсик, высушенные листья дуба, клёна, ясеня, сухие каштаны и жёлуди, какие-то стеклянные шарики, пару рваных брусочков пластилина в коробке, большая складная лупа и несколько диафильмов «Сказка о царе Салтане», «Маленький Мук», «Путешествие Нильса с дикими гусями».

Ох и Светка! Не ребёнок, а маленький Плюшкин!

Этажерка Риммы Марковны, напротив, была почти аскетичной: на покрытых вязанными салфетками полочках одиноко стоял флакончик духов «Опиум», лежал тюбик крема, начатая упаковка валидола и потрёпанный томик Бунина с самодельной закладкой из новогодней открытки.

Да, сложно будет менять свой уклад и переезжать в Москву. Здесь-таки всё уже родное, привычное. Мне-то ещё ничего, а вот моим будет очень непросто.

Из задумчивости меня вывел звонок. Я открыла дверь — на пороге стол Иван Тимофеевич. Увидев меня, он широко улыбнулся:

— Лида! Приехала! А тут тебя как раз к телефону.

Пока шла к соседу, гадала, кто это: с работы? Родственники Лидочки? В школу вызывают? Вроде, больше и некому. Но не угадала — звонил Леонид:

— Лидия! — лаконично сообщил он, — я должен вернуться в Москву, на работу срочно вызывают. Хотел вот предупредить.

— Как жаль, — неожиданно даже расстроилась я. — Хотела познакомить вас со Светой. И с Риммой Марковной. А когда вы уезжаете?

— Поезд сегодня в полночь.

— Слушай, а давайте тогда приходите к нам на ужин? А то нехорошо будет — сколько здесь были и со Светкой так и не повидались.

— Согласен, — без лишних реверансов ответил он.

— Вот и чудесно, — улыбнулась в трубку я, — тогда ждем вас к семи. Записывайте адрес…

Пока день не закончился, я решила сбегать на работу, хотела проверить, что там с планом мероприятий по совершенствованию кадров, всё ли в порядке. Написала Римме Марковне записку, что вечером будет гость, переоделась и поехала.

Депо «Монорельс» встретило меня привычной суетой. Не забегая к себе, я отправилась сразу к Ивану Аркадьевичу.

— Вернулась, — не очень приветливо встретил меня шеф, весь его стол был завален бумагами и, судя по всклокоченному виду, работы было много, — нагулялась в Кисловодске? Водички попила? А мы тут зашиваемся, как видишь.

— Документы приняли? — не повелась на плохое настроения Карягина я, — или нужно что-то переделывать?

— Всё приняли, — хмуро кивнул Иван Аркадьевич, — хорошо, что Кашинская всё сделала.

— В каком смысле всё сделала? — удивилась я.

— Всю документацию оформила, что там надо, и отправила, — раздраженно закурил шеф.

— Подождите, я не совсем поняла, неужели Клавдия сперва не приняла, и Кашинской пришлось что-то переделывать? Но там же всё верно было…

— Приняла сразу, как только Кашинская ей отправила. Причём, приняла без единого замечания — отмахнулся шеф. — Все бы так работали. Учись, как надо.

— Но это же я…

— Всё, Лида, некогда мне, сейчас из главка звонить будут. — Нахмурился Иван Аркадьевич, — иди работай.

Я вышла из кабинета в непонятных чувствах. С одной стороны, то, что приняли — это прекрасно. Такая гора с плеч. Но вот при чем здесь Кашинская? Да, она сделала небольшую часть работы, которую я ей поручила. И проконтролировала отправку пакета с курьером. Но на этом и всё. С чего Иван Аркадьевич решил, что это она всё единолично написала?

В общем, надо идти разбираться. Второго Урсиновича я не вынесу.

В Ленинской комнате было шумно. Я заглянула — несколько человек, из молодёжи, склонились над столом и о чём-то отчаянно спорили:

— Не так!

— Почему это не так?!

— Пока у нас не будет наш, созвучный злободневный репертуар — даже пробовать не стоит!

— Да ты хоть вникни в сущность вопроса!

— А я тебе говорю…!

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровалась с рабочими я и спросила, — а чем вы тут занимаетесь?

— А это мы стенгазету делаем, — со вздохом ответил долговязый парень, из метрологов, — коллективную. От рабочего класса на злободневные темы.

Остальные нестройно поздоровались, без особого энтузиазма продолжая что-то рисовать, клеить, чертить на большом листе бумаги, растянутом аж на три стола.

— В честь какой даты? — уточнила я (что-то не помню, чтобы у нас в плане стояла стенгазета на это время).

— А это теперь у нас всегда стенгазеты по средам будут, — ответил другой парень, я вспомнила, что он работал в третьей бригаде помощником мастера.

На звуки нашего разговора из своего кабинета выглянула Кашинская. При виде меня лицо её чуть скривилось и приняло отстранённое выражение.

— Татьяна Сергеевна! — сказала я, — я только что от Ивана Аркадьевича и у меня к вам разговор.

— Я занята сейчас, — отрезала Кашинская нелюбезно, — давайте позже.

— Позже буду занята я. Так что давайте поговорим сейчас. Пока у меня есть время.

Кашинская закатила глаза и вынуждена была вернуться обратно в свой кабинет.

Я вошла следом.

— Слушаю вас, Лидия Степановна, — холодно произнесла Кашинская, усаживаясь за стол.

Я окинула глазами небольшой кабинет. Другого стула в нем не было.

Ну ладно, я в эти игры тоже умею.

— А что это за дополнительные стенгазеты у нас теперь по средам? — спросила я.

— Нужно приобщать молодежь к советской пропаганде, — процедила Кашинская и налила себе чаю. — Теперь каждую среду у нас будет стенгазета-молния на злободневную тематику. Подготовленная рабочей молодежью, между прочим.

— Что-то я не помню, чтобы у нас в плане мероприятий стояла еженедельная стенгазета.

— План мероприятий давно устарел и не отвечает современным вызовам! — глядя мне прямо в глаза прищурилась Кашинская и отпила чаю. — Иван Аркадьевич одобрил. И подписал соответствующее распоряжение. Так что буду теперь исправлять недоработки предыдущих руководителей.

— Татьяна Сергеевна, — добавила льда в голос я, — Иван Аркадьевич всегда очень занят и ему некогда вычитывать мелкие документы, вроде поквартального плана внутренних мероприятий. Он отвечает за всё предприятие в целом. И подсунуть ему можно любой документ! Любую ерунду. И он подпишет. Потому что доверяет мне. И сотрудникам вверенного мне подразделения.

— Стенгазета — это не ерунда! — взвилась Кашинская и чуть чашку не перевернула, — здесь на протяжении долгого времени непонятно чем занимались. И как это всё контролировали! Бардак творился! Пришло время хоть кому-то навести порядок.

Хм, а вот это уже камушек в мой город. Причем не просто камушек, а огромный такой булыжник. Мягко говоря, эта дамочка только что обвинила меня в некомпетентности, разгильдяйстве и непрофессионализме.

Ну что же, по крайней мере я попыталась быть хорошей.

— Татьяна Сергеевна, — обманчиво мягким, очень спокойным голосом сказала я, — у нас вообще-то промышленное предприятие. Называется депо «Монорельс». И у нас есть утверждённый план выполнения работ по производству. Есть показатели, которые нужно достигать. Существует соцсоревнование в конце концов! А то, что делаете вы, иначе, чем саботажем и вредительством не назовешь!

— Как стенгазета может быть вредительством! — подпрыгнула Кашинская.

Теперь она уже не сидела, а стояла за столом, чашка с недопитым чаем сиротливо осталась на столе.

— А очень просто, — пожала плечами я и подошла к окну, повернувшись к Кашинской спиной, — вот для подготовки этой вашей стенгазеты вы оторвали от работы шесть человек. Из метрологического отдела, с третьей бригады и с других производств. Правильно?

— Да, по одному человеку с каждого направления, — чтобы ответить Кашинской пришлось встать и подойти ко мне.

— А вы хоть знаете, Татьяна Сергеевна, что в третьей бригаде не хватает людей? Что у метрологов Валентина ушла в декрет, и они там зашиваются? Что совсем недавно Иваныч просил ещё двух помощников мастеров. Потому что там всего двое и они не справляются. А вы одного из них забрали рисовать рисуночки. На злободневную тему. И пока этот парень рисует, другие предприятия Советского Союза досрочно перевыполняют план. И у них будут высокие показатели. А у нас — провал. И виноват в этом будет Иван Аркадьевич, которому вы вовремя подсунули распоряжение на подпись. Потому что воспользовались его хорошим отношением и доверием после того, как выдали наши общие результаты по подготовке плана мероприятий по совершенствованию кадров, над которым, между прочим, трудились и тот же Марлен Иванович, и Капитолина Сидоровна, и другие, и который разработала вообще-то я, за свой личный результат. И как это ещё можно называть, как не подлым вредительством социалистической собственности?

По мере моего монолога лицо Кашинской всё больше и больше бледнело, пока не стало нежно-зеленоватого цвета.

— Вы ко мне придираетесь! — наконец, выпалила она, задыхаясь от переизбытка эмоций.

— Нет, Татьяна Сергеевна, — ответила я очень спокойный и ровным голосом, — пока я ещё даже не начала к вам придираться. Но это пока ещё. В общем, даю вам срок до конца рабочего дня, чтобы вы отозвали распоряжение и вернули людей на работу.

Кашинская ссутулилась.

— Хотя нет, не так, — произвела контрольный я, — отзывать распоряжения — плохой выход. Первая же проверка придерется, не отобьемся потом. Поэтому вы просто людей верните на рабочие места.

— А как же стенгазета? — пролепетала Кашинская.

— Правильный вопрос, — одарила улыбкой голодной акулы я. — Очень правильный и своевременный. Вот что значит профессионал, Татьяна Сергеевна. Раз распоряжение вы подписали у Корягина и запустили его в работу, значит еженедельной стенгазете быть! Каждую среду! На три ватманских листа. На злободневную тему!

— А кто тогда её будет делать?

— Вы, Татьяна Сергеевна. Вы, — задушевно сообщила я.

— Но у меня очень много работы! — заюлила и попыталась спрыгнуть Кашинская.

— А кто сказал, что вы будете тратить на это своё рабочее время? — удивилась я и вышла из кабинета.

Но точку на этом я не поставила. О нет!

Я прошла мимо грустных активистов, которые вяло рисовали стенгазету, и зашла к себе в кабинет:

— Людмила! — нажала кнопку коммутатора я, — пригласи ко мне Капитолину Сидоровну. Срочно.

Когда Щука вошла ко мне, вид у неё был немного огорошенный и нервный. Помня прекрасно, как она регулярно издевалась и третировала меня, ничего хорошего от этого вызова она явно и не ожидала.

Но я умею ломать шаблоны.

— Капитолина Сидоровна, — сказала я ничего не выражающим голосом, не поднимая глаз от документов на столе, — присаживайтесь. У нас будет разговор.

Щука присела на краешек стула, и вся как-то съежилась.

— Капитолина Сидоровна, — я, наконец, подняла глаза от бумаг и подарила ей улыбку, — я хочу вас поблагодарить. От души.

Щука выпучила глаза и стала похожа на камбалу.

— Да, Капитолина Сидоровна, я теперь понимаю, что всё это время вы пытались меня научить работе, — продолжила я, наблюдая, как Щука от удовольствия аж покраснела, — и именно теперь я это полностью оценила.

Щука икнула и не знала, что говорить.

— А ещё я хочу сказать вам спасибо, Капитолина Сидоровна, за то, что вы меня, как наставник, по-матерински, предупреждали по поводу некоторых сотрудников. Я имею в виду Кашинскую. Вы были абсолютно правы.

— Да! Я вам говорила, что ей нельзя доверять! — затараторила Щука, вне себя от радости.

— Можете себе представить, она этот план мероприятий, который мы с вами сделали вместе, преподнесла Ивану Аркадьевичу как свою единоличную работу, — продолжала нагнетать я.

— Не может быть! — ахнула Щука.

— Увы, может, — вздохнула я, — я сейчас вот только вернулась из командировки, зашла к нему. Так он её очень хвалил. И ставил нам в пример. Мол, благодаря её работе Клавдия всё приняла без заминок.

— Вот ведь дрянь какая! — завелась Щука. — Не успела прийти и уже всё под себя подгребла.

— Боюсь, что при распределении поощрений в этом квартале это на всех нас скажется самым кардинальным образом.

Этого уже стерпеть Щука и вовсе не смогла.

— Даже не знаю, что с ней и делать, — растерянно пожаловалась я и в доказательство развела руками.

— Зато я знаю! — выпалила Щука и многозначительно посмотрела на меня своими маленькими пронзительными глазками, — положитесь на меня, Лидия Степановна! Я и не таких обламывала, поверьте!

— Вы думаете, с ней можно как-то совладать? — закинула удочку я.

— Я не думаю! Я — знаю! — важно сообщила мне Щука.

— Тогда действуйте, Капитолина Сидоровна! — согласилась я и вдобавок наябедничала ей о стенгазете и отрыве работников от производства, максимально сгустив краски, — если нужна будет моя поддержка и помощь — говорите. Мы же общую работу с вами делаем.

В общем, расстались мы с нею взаимно довольными друг другом.

Домой я вернулась в прекрасном расположении духа и сразу попала под оханья Риммы Марковны.

— Лида! — возмущенно запричитала она, — ну почему ты раньше не сказала, что будет такой гость? Я же рыбу-фиш сделать не успею!

— Это ужасно, — с невозмутимым видом сказала я и пошла мыть руки, — может, сказать ему, пусть не приходит, раз так?

— Да ты что?! — не поняла моего юмора Римма Марковна, — я, конечно, толстолобика нафаршировала, но лучше бы рыба-фиш была.

— Кошмар, людей стыдно, — смеясь про себя, согласилась я, вытирая руки полотенцем, — что он теперь о нас подумает?

— Ну я сделала рагу из кролика, котлеты, голубцы и бризоли.

— И это всё?

— Ещё салат «Оливье», — расстроенно произнесла старушка.

— Даже и не знаю, — грустно вздохнула я.

— А я придумала! — внезапно решила Римма Марковна, — я ещё блинчиков с мясом сделаю!

— Ну хоть что-то, — покивала я, стараясь не рассмеяться.

Блин, обожаю её!

Стол накрыли «как для гостей», то есть не на кухне, как обычно, а в моей комнате. Комната Риммы Марковны со Светкой была побольше, но там стояло две кровати. Поэтому раздвинули стол у меня.

Римма Марковна накрыла его кипенно-белой льняной скатертью с вышитыми монограммами, сервировала злополучным Валеевским сервизом, достала дефицитные мельхиоровые столовые приборы. Стол ломился от еды и источал одуряющие ароматы.

Светку нарядили в новое платье, завязали бант, и она сидела, надувшись, потому что по телевизору должен был идти фильм «Дети капитана Гранта», а она вынуждена тут сидеть со скучными взрослыми.

— Ты чего надулась? — спросила я.

— А это обязательно, чтобы я тоже была? — возмущенно спросила она, — у меня дела вообще-то!

— Раз дела, значит, иди, — кивнула я и Светка радостно спрыгнула со стула.

Воровато оглянувшись, не видит ли Римма Марковна, она двумя пальцами стянула бутерброд со шпротами и торопливо сунула себе в рот почти целиком.

— Я уфш-шф-шфла, — с набитым ртом сообщила она мне.

— Иди, иди, — сказала я, — жаль только, что ты с дядей Леонидом не познакомишься. Это — лучший друг твоего папы и твой крёстный отец, между прочим.

От такой новости Светка чуть не подавилась. Могучим усилием проглотив бутерброд, она спросила:

— А как это понять — «крёстный отец»?

Объяснять ей о таинствах христианства было долго и не вовремя, поэтому я ограничилась кратким резюме:

— Это как запасной отец. Твой папа же умер. Теперь вот дядя Леонид будет тебе всегда помогать.

— Как добрая фея у Золушки?

— Именно так, — одобрила аналогию я, — только у Золушки это была крёстная мать, а дядя Леонид — твой крёстный отец.

Светка задумалась и торопливо влезла обратно на стул.

Смотреть «Дети капитана Гранта» ей явно расхотелось.

Леонид пришел ровно к семи. Он был в таком же дорогом импортном костюме, в белой рубашке и при галстуке. Мне он подарил букет гвоздик, а Римме Марковне — хризантемы:

— Извините, но роз не было, — чуть смущенно сказал он.

Светке достался большой плюшевый мишка. Даже не буду спрашивать, где он его смог достать в нашем городе за столь короткий период.

Мы чинно сидели за столом, ели и беседовали. Римма Марковна, хоть и прибеднялась передо мной, но расстаралась на славу. Вытащила из закромов всё, что было. Ну и надо отдать ей должное — готовила она не хуже шеф-повара из мишленовского ресторана.

— Попробуйте рыбку, Леонид, — с ослепительной улыбкой гостеприимно предлагала блюдо гостю Римма Марковна.

Она принарядилась по случаю: надела своё самое нарядное бархатное платье с жабо у ворота, приколола туда большую брошь из чешского стекла, которую мы-таки прикупили ей к шубе, в ушах у неё болтались массивные золотые серьги (даже не знала, что у неё есть такие), а на пальцах красовалось штук пять дутых золотых колец с искусственными рубинами и ещё какой-то блестящей хренью, символизирующей незамысловатый ассортимент советской ювелирки.

Во даёт! И где она всё это время так ловко прятала золото? Ведь ещё недавно она была бедней еврейского кота и носила старый халат поверх нового, чтобы на дольше хватило.

Ну ничего, гость уйдёт — разберусь. Нет, мне не нужны её украшения, я и в том мире не особо носила всю эту золотую бижутерию, хоть и выбор был, и средства, но это же дело принципа — как можно что-то скрывать друг от друга, если в одной семье живем?

В общем, меня это нехорошо смутило. Я аж посмотрела на Римму Марковну другими глазами.

— Дядя Леонид, а ты любишь котлеты? — сказала Светка для храбрости, чтобы начать разговор.

— Конечно люблю, — усмехнулся тот, и Римма Марковна срочно подложила ему на тарелку две котлеты.

— А ты любишь красную икру?

— И красную, и чёрную, всякую люблю, — рассмеялся Леонид, к полному удовольствию Светки.

Она, от такого совпадения вкусов даже влезла с ногами на стул и продолжила допрос:

— А Толька сказал, что бывает ещё осетровая икра. А она какая? Ты ел?

— Света, а почему ты называешь его Толька? — спросил Леонид, — это же как кличка собаки.

— Потому что он вредный, — сказала Светка и сунула в рот кусочек шпротины с бутерброда.

— Светочка, кушай аккуратно, — тотчас же сделала замечание Римма Марковна, — а то, что о тебе дядя Леонид подумает?

— А у нас во дворе живёт Дружок. И у него тоже нету папы. Мама есть, а папы нету.

— Что за дружок?

— Да не дружок. А Дружок, — пояснила Светка.

— Собака это, — подтвердила Римма Марковна.

— Отец у Дружка вполне себе может и быть, — хмыкнул Леонид, — просто ты не видела, как он к его мамке бегал.

— А у синичек есть отец и мать?

— Конечно есть.

— А у ворон?

— И у ворон есть.

— Смешно, как ворона скачет. Она — вор.

— Почему это?

— Толька притащил Дружку колбасу, а ворона подлетела и цап — ухватила и улетела.

— Голодная, может, была, — сказал Леонид. — Ворона не вор, ей же тоже кушать надобно.

— А вот у меня нету папы, — сказала Светка, — мама Лида есть, а папы нету. А давай ты женишься на маме Лиде и будешь мне папой?

— Света, я твой крёстный папа, так что папа у тебя тоже есть, — дипломатично ушел от ответа Леонид, но в мою сторону посмотрел внимательно.

— А ты знаешь, как ворона каркает? — спросила Светка, — а я умею как ворона каркать! Хочешь покажу?

Она закаркала и тут раздался голос:

— А это ещё кто такой?! — на пороге стоял Будяк.

И был он злой.

Блин. Римма Марковна, как всегда, не заперла дверь!

Глава 16

Мхатовская пауза неожиданно затянулась.

Будяк стоял, загораживая дверной проем и мрачно разглядывал нашу компанию. Римма Марковна растерянно хлопала глазами, переводя взгляд с Будяка на Леонида и обратно. Леонид же хранил невозмутимое молчание (может быть потому, что он был занят важным делом — сосредоточенно доедал котлету). Светка продолжала тихо каркать себе под нос, деловито размазывая рагу из кролика по тарелке. А я просто сидела и наблюдала.

— Пётр Иванович! Какая неожиданность! — излишне бодрым голосом воскликнула Римма Марковна и тут же засуетилась, ставя новый прибор на стол, — а мы тут сидим, ужинаем. По-родственному…

— Дядя Леонид теперь мой папа! — воодушевлённо сообщила Светка и для пущей убедительности дважды каркнула.

Будяк сверкнул глазами. Холодный, нехороший огонь блеснул в них, но он промолчал и на этот раз.

Леонид вежливо доедал уже вторую котлету, правда теперь с трудом, и возможно поэтому никак Светкин пассаж не прокомментировал.

— Пётр Иванович! — сказала Римма Марковна, чтобы сгладить неловкость, — садитесь с нами ужинать. У нас, конечно, по-простому, без рыбы-фиш. Но кто ж знал, что у нас будут такие гости…

— С удовольствием, Римма Марковна! — вдруг крайне весело произнёс Будяк и умостился, но не возле того прибора, что поставила Римма Марковна, а возле меня, — передайте мне тарелку и вилку сюда, пожалуйста.

Он щедро, не чинясь, наложил себе оливье и затем протянул руку сидящему справа Леониду:

— Пётр!

— Леонид.

Мужчины обменялись излишне крепким рукопожатием. Тишина аж зазвенела.

Дальше мы ели молча, под тревожный стук столовых приборов.

Ходики в коридоре бамкнули так неожиданно, что Римма Марковна аж подпрыгнула, и вилка, звякнув, выпала у неё из рук:

— Ой, — смутилась она и нервно поправила брошь у ворота, но тут же реабилитировалась, — кому положить бризоли? Очень рекомендую. Это по рецепту моей бабушки.

Так как все опять промолчали, Римма Марковна сгрузила пару бризолей мне на тарелку. Я незаметно вздохнула — терпеть их не могу.

— Леонид, — вдруг подал голос Будяк, — а вы к нам надолго?

— Сегодня в полночь отбываю обратно в Москву, — не поднимая глаз от тарелки ответил тот.

— Рискну вас не обидеть, искренне считая умным, — задумчиво произнёс Будяк, — но вы не ответили на мой вопрос.

— Какой?

— Кто вы такой и что вы здесь забыли?

— Теперь это мой папа! — тут же влезла Светка и облизала испачканные в рагу пальцы.

— Светочка! Кушай аккуратнее, пожалуйста, — сделала замечание Римма Марковна.

— Вот этот момент я бы и хотел прояснить, — сухо сказал Будяк и так на меня взглянул, что я незаметно для самой себя съела ненавистный бризоль целиком.

— Странный вопрос, — сухо ответил Леонид, — я гость в этом доме. И, кроме того, вы же прекрасно слышали, что я — Светин отец.

— Светин отец недавно умер, — еле слышно сказал Будяк и метнул быстрый взгляд на Светку, но та не услышала, сосредоточенно выковыривая из кусочка фаршированной рыбы морковку и раскладывая её по краям тарелки.

— А вот кто вы такой и к чему такой пристальный интерес к нашим семейным делам? — не остался в долгу Леонид.

— Так что это за очередной отец? — вопросом на вопрос ответил Будяк, требовательно глядя на меня.

— Леонид — Светочкин крёстный, — торопливо внесла ясность Римма Марковна, пока ситуация не стала совсем критичной.

— А! Так вы кум Валеева? — удовлетворённо констатировал Будяк, язвительно хмыкнул и положил себе на тарелку рагу из кролика. — За это надо выпить!

— Я не пью, — тотчас же заявил Леонид и отодвинул полупустой бокал с шампанским в сторону.

— Да как вам угодно. А мы вот выпьем, по-семейному, — Будяк деловито разлил шампанское по бокалам мне и Римме Марковне. Себе он плеснул коньяку.

— Давайте выпьем за Лиду! — предложил Будяк нам с Риммой Марковной (Леонида он проигнорировал), и внезапно добавил, обращаясь исключительно ко мне, — я ласковый и хороший, ты не пожалеешь!

Леонид поперхнулся фаршированным толстолобиком и закашлялся.

Мы чокнулись и выпили.

— Вот это тост, — проворчал Леонид, справившись с кашлем.

— Веселить красивых девушек мне нравится, — отозвался Будяк, миролюбиво наколов соленый грибочек вилкой.

— Светочка, если ты покушала, иди к себе, — торопливо произнесла Римма Марковна, — я тортик тебе в комнату сейчас принесу.

— И компотик! — заявила Светка и, радуясь от того, что её, наконец, отпустили, ускакала к себе.

— А вот скажите, Леонид, почему же вы на похоронах не были и объявились аж через год? — воспользовался тем, что Светка ушла, Будяк.

— Я был в отъезде, — хмуро ответил тот, давая понять, что дальше эту тему развивать не намерен.

— Зачем же тогда пытаться занять седалищем три четверти лавочки, если жопа шириной в десятую её часть? По размерам и по масштабности, — неуклюже пошутил Будяк и подмигнул Римме Марковне.

Леонид вспыхнул.

— Вижу, адекватные люди нынче редкость, — процедил он и, потеряв интерес к Будяку, повернулся ко мне, — Лида, я посмотрел документы на квартиру. Там есть несколько моментов, из-за которых при желании её могут у вас отобрать. И, думаю, это произойдёт очень скоро.

— И что делать? — ахнула Римма Марковна, опередив мой вопрос.

— Нужно обменять Васину квартиру и твою вот эту на квартиру в Москве, — сказал он. — С доплатой, разумеется. Я сейчас, когда вернусь, сразу начну искать нормальные варианты обмена.

Римма Марковна перевела недоумённый взгляд на меня, а Леонид продолжил:

— Лида, ты когда в Москву переезжать собираешься? Мне нужно чётко знать конкретные сроки. Иначе не уложимся. Это ведь не так просто.

— В каком смысле переезжать в Москву? — удивился Будяк, — Лида никуда переезжать не собирается. Только в Малинки.

— После Нового года я поеду туда сама, мы основное управление депо «Монорельс» будем там организовывать, — тихо объяснила всем я, — полгода буду ездить туда-сюда, примерно по две-три недели. Как раз Света закончит первый класс, а с сентября она уже пойдёт в московскую школу.

— Как в Москву?! — всплеснула руками Римма Марковна и возмущенно воскликнула, — И почему это, Лида, я узнаю об этом только сейчас?!

— Тогда успеем, — не обращая внимания на взбудораженную старушку, задумчиво посмотрел на люстру Леонид, что-то прикидывая про себя и добавил, — за это время нужно будет, кстати, подыскать Свете хорошую спецшколу с основным уклоном в немецкий язык.

— Какой ещё немецкий язык?! — возмутилась Римма Марковна, — Света уже учит английский и начала изучать французский. С неё достаточно!

— А зачем он вам нужен, этот французский? — искренне удивился Леонид.

— Он самый красивый! — убеждённо воскликнула Римма Марковна, глаза её вспыхнули мечтательным огнём, — на нём же разговаривали и писали великие Гюго и Мопассан… Бодлер и Сент-Экзюпери!

— А на немецком разговаривали и писали великие Розенкранц и Карл Маркс. И что с того?

— Но Лида… — глаза у Риммы Марковны округлились, как у простуженного мопса. — Как же так? Как так-то?

— Римма Марковна, — устало сказала я, — немецкий язык для Светы — это была последняя воля Василия Павловича. Его предсмертное желание. Он взял с меня обещание. Понимаете?

Римма Марковна поникла, вздохнула, но тут же подпрыгнула на стуле:

— А что ещё за спецшкола такая?! Что за выдумки?! Зачем было забирать Светочку из детдома? Чтобы теперь, когда она привыкла к дому, отдать её в интернат?

— Это не интернат, Римма Марковна, — терпеливо поправил её Леонид, — а спецшкола. Там, между прочим, дети высшего партийного руководства учатся. Да, всю неделю они учатся, а на выходные — домой. И не так просто будет её туда устроить. Но у меня есть там кое-какие связи…

— Какая-то ерунда! — вдруг подал голос молчавший всё это время Будяк, — никуда Лида переезжать не будет. Точка.

— Вас вот не спросили, — огрызнулся Леонид и обновил мне, Римме Марковне и себе шампанского. Коньяк Будяку не налил.

Будяк многозначительно, долгим взглядом, посмотрел на Римму Марковну, и та вдруг выдала:

— А я не согласна! Я не желаю на старости лет переезжать в Москву! Мне и тут хорошо! И Светочке хорошо! У неё здесь друзья, кружки, школа. Да и у тебя только-только всё наладилось, Лида! Пора хоть немного пожить в своё удовольствие, спокойно, а не начинать опять крутиться как белка в колесе. Мы никуда не поедем и точка!

Выдав эту тираду, она бросила вопросительный взгляд на Будяка и тот одобрительно кивнул.

Меня всё это уже начало потихоньку выбешивать:

— Римма Марковна, — терпеливо сказала я, — я всё понимаю. И никто вас заставлять переезжать не будет. Если не хотите с нами в Москву — оставайтесь здесь. У вас есть своя комната на Механизаторов, я помогу сделать там хороший ремонт. Купим вам туда новую мебель. Или даже попробую добиться для вас отдельной квартиры. Вы фронтовик, должны пойти навстречу. Живите себе спокойно.

Римма Марковна налилась нездоровой краской. Упреждая её надвигающуюся истерику, я добавила:

— А вообще-то, кто-то совсем недавно рассказывал мне о своих мечтах. Я вот специально ради вас съездила в Кисловодск. Он изумительный и полностью отвечает вашим желаниям. И театр там великолепный. И шубу мы вам купили. И даже жениха я вам там нашла. Профессор медицины, между прочим. Уважаемый человек. Тютчева вон цитировать любит. И вдовец…

Будяк насмешливо фыркнул. Римма Марковна от возмущения потеряла дар речи.

— Так что не надо говорить, что вас кто-то заставляет, — продолжила я, — у вас вон целых три варианта: ехать с нами в Москву, остаться жить здесь или выйти замуж в Кисловодске.

— Действительно! — поддакнул мне Леонид и веско сказал, — предлагаю за это и выпить! За плюрализм!

— Так! — не дал нам даже чокнуться Будяк, — хватит ерунду городить! Никуда Лида не едет. Я купил дом в Малинках, забор уже поставил новый, баню срубил, сейчас гараж ещё достраиваю. Осталось немного ремонт в доме доделать, ванную установить и всё — можете переезжать ко мне. Там пять комнат и кухня. Места всем хватит. Рядом лес, речка, озеро. Природа какая! Грибы, ягоды! А воздух как мёд! Куда там вашему Кисловодску!

— Угу, и Светка будет пасти коров вместо того, чтобы ходить в школу, — не удержалась, чтобы не съязвить я.

— Ничего страшного в коровах нет, — отмахнулся от такого неочевидного и малозначительного аргумента Будяк, — я вон всё детство коров пас. И ничего — выучился.

— Оно и видно, — флегматично прокомментировал Леонид.

— Школа в соседней деревне есть, — проигнорировал подколку Будяк. — В Хряпино. Туда детей возит автобус. Кроме того, и у меня, и у тебя есть машины. Можно спокойно самим возить её. Да и недалеко там, всего-то пять с половиной километров. Пешком тоже вполне ходить можно.

— И ты предлагаешь заточить молодую, полную сил женщину в забитой дыре? — от избытка эмоций перешел на «ты» Леонид, — А ведь она ещё и умная, между прочим! В свои годы уже такую должность занимает! А что она в твоей дыре делать будет? Навоз вилами кидать? Свиньям хвосты крутить?!

— Прежде всего она будет жить со мной! — важно приосанился Будяк, — а для хвостов и навоза у неё есть я.

— Эй, товарищи! Вы ничего не забыли? — напомнила о себе я.

И, видя, как недоумённо вытянулись лица мужчин, пояснила:

— Давайте я сама решу, как свою жизнь жить. Ладно? Спасибо вам, конечно, огромное за помощь и поддержку. За советы. Но дальше я сама. И да, я еду в Москву. Это — решено!

После моей речи остаток вечера вышел скомканным. Римма Марковна дулась на меня. Будяк и Леонид злились друг на друга. А я просто устала от всего этого.

Так что посидели ещё немного и разошлись. Даже торт «Графские развалины» не попробовали.

И да, в конце они таки подрались. Во дворе.

Что-то не поделили, видимо….

Соответственно на работу я явилась далеко не в самом прекрасном расположении духа. Во-первых, перед соседями за ту драку было стыдно. Во-вторых, заколебала меня Римма Марковна, которая весь вечер ныла, чтобы мы не уезжали в Москву. А в-третьих, погода была не очень, а у меня всегда, когда идёт мелкий моросящий дождь, начинает дико болеть голова. Метеозависимость у меня, в общем.

Поэтому я была не в духе.

Чтобы не рычать на людей зазря, я мирно сидела в своём кабинетике и перекладывала бумажки в папках. Эта механическая работа должна была меня успокоить. Но получалось наоборот.

И тут ко мне явилась Щука.

Чеканной гренадёрской походкой она вошла в мой кабинет и сказала:

— Лида… эмм… Степановна! С Кашинской проблемы.

— Что за проблемы? — стараясь не кривить лицо от дикой боли в затылке и висках, спросила я.

— Она написала на меня докладную.

— Во как! — изумилась я. — С чего вдруг?

— Да вот, после нашего разговора, я решила немного поставить её на место. А она — сразу на меня докладную Ивану Аркадьевичу на стол. И через сорок минут будет рабочее совещание. Разбираться будут. Дожилась на старости лет.

Щука всхлипнула.

Я видела, что она явно переживает. Поэтому постаралась её успокоить.

— Капитолина Сидоровна. Не паникуйте. Не надо. Обещаю вам, что вы ещё в прибытке останетесь. Вы же меня знаете.

— Знаю, — широко улыбнулась Щука и её слегка квадратное лицо стало похоже на мордочку пожилого сайгака.

В кабинете Ивана Аркадьевича собрались начальники всех подразделений. Я вошла и окинула взглядом собравшихся: народ, как обычно, гудел о своих производственных делах, Щука была напряжена и серьёзна, зато Кашинская улыбалась. Настроение у неё было радостным.

Ну ничего, сейчас кто-то будет грустить.

— Товарищи, — сказал шеф, когда все собрались и расселись. — Прежде, чем мы перейдём к рабочим вопросам, предлагаю обсудить один неприятный инцидент.

Он пододвинул к себе лист бумаги с отпечатанным текстом. Что там, в этом тексте, мне с моего места было не видно, но Щука мне вкратце рассказала. Так что я была в курсе.

— Татьяна Сергеевна — человек у нас новый. Но уже доказала, что она — замечательный и дельный специалист, и на неё можно положиться практически во всех вопросах.

По рядам прошелестел вздох. Кашинская просияла.

Мне срочно захотелось в Москву. Или хотя бы в Малинки.

Тем временем шеф продолжил:

— И мне очень неприятно осознавать, что некоторые наши сотрудники вместо того, чтобы сплочённой командой работать над нашим общим делом, над результатами, начинают ставить палки в колёса друг другу! Такого никак не должно у нас быть, товарищи! Поэтому я и хочу сейчас на товарищеском, так сказать, суде разобрать и обсудить с вами этот досадный случай.

Народ недоумённо начал переглядываться. Щука побледнела.

— Итак, товарищи! — продолжил свою речь Иван Аркадьевич, — вчера Капитолина Сидоровна оскорбила Татьяну Сергеевну. Прилюдно. Я всё верно говорю, Капитолина Сидоровна?

Щука выдала то ли всхлип, то ли вздох.

— Не слышу!

— Извините, Иван Аркадьевич, — вмешалась я, — а в чём, собственно говоря, состоит преступление Капитолины Сидоровны? Не очень понятно.

— Как обычно, Лидия Степановна, как обычно, — ответил шеф, — вам ли не знать характер Капитолины Сидоровны и то, как она умеет изводить подчинённых?

— Насколько я знаю, Капитолина Сидоровна всегда очень переживает за депо «Монорельс» и каждую ошибку наших сотрудников воспринимает крайне тяжело. Но это не повод обличать её сейчас здесь. И тем более писать доносы вышестоящему руководству. Если Капитолина Сидоровна посчитала уместным указать новой сотруднице на ошибку в работе, значит ошибка там была большая. И даже очень большая! И вместо того, чтобы с благодарностью поучиться у Капитолины Сидоровны, и принять её помощь, Татьяна Сергеевна вынесла это на общее обсуждение. Оторвала нас от работы. Причем это происходит уже не в первый раз. Пару дней назад она сорвала производственный процесс, потому что ей вдруг захотелось нарисовать стенгазету. И шесть человек были отозваны с производства и рисовали в рабочее время!

— Как так? — поморщился Иван Аркадьевич, — почему я об этом ничего не знаю?

— Видимо потому, что Татьяна Сергеевна не сочла нужным посоветоваться с более опытными товарищами. С той же Капитолиной Сидоровной. Более того, Татьяна Сергеевна решила рисовать стенгазету на каждую среду. Огромную. На трёх ватманских листах.

— Да я всегда говорю, что некоторым делать нечего! — подскочил со своего места Иваныч, — у нас и так людей не хватает, а когда Володьку эта забрала рисульки рисовать, мы чуть не прошляпили подготовку буксового узла! А это же на роликовых подшипниках! Еле выкрутились! У нас людей и так мало, а она Володьку забрала!

— А почему ты мне сразу не сказал? — нахмурился Иван Аркадьевич.

— Так вы же сами приказ подписали! — возмутился Иваныч.

Остальные согласно загудели.

— Какой приказ? — опешил шеф и нажал на кнопку коммутатора, — Наталья, что там за приказ о стенгазете? Неси его сюда, быстро!

Через секунду распоряжение лежало на столе у Карягина.

— Что за херня? — удивился он, — как я мог такой дебилизм подписать?

— Татьяна Сергеевна вам среди других бумаг подсунула, вот вы все скопом и подписали, — невинно прокомментировала я, — и нужно теперь проверить, что ещё она вам подсунула.

Народ возмущённо загомонил. Шум нарастал.

Иван Аркадьевич побагровел и взвился. И минут десять яростно ругал Кашинскую, и всех остальных заодно.

Когда он иссяк, в кабинете воцарилась оглушительная тишина, а Кашинская стояла бледная и старалась даже не дышать.

И в этой звенящей тишине я произнесла:

— Иван Аркадьевич, так что с Капитолиной Сидоровной делать будем? Может, пусть Татьяна Сергеевна сейчас по-быстрому извинится перед ней, и мы уже пойдём работать. У нас же ещё дел полно. И отчет за вторую декаду на носу.

— Вы сговорились! — задыхаясь от возмущения, прошипела Кашинская. — Это немыслимо!

— Ага, конечно, мы сговорились и все вместе написали от вашего имени докладную на Капитолину, и принесли Ивану Аркадьевичу, чтобы он весело провёл утреннюю летучку, — съехидничал Иваныч, — Нам же больше делать нечего, лишь бы этот цирк ваш всё утро обсуждать. Эх, развели прынцесс!

В общем, получила Кашинская по самое немогу.

Теперь уже сияла Щука.

А вот когда я вышла из кабинета в коридор, нос к носу столкнулась с Кашинской. Глядя на меня немигающим взглядом, она еле слышно прошипела (но я услышала):

— Я это ещё припомню! Кровью умоешься, сука!

Глава 17

В воздухе, казалось, витал ядрёный запах серы, выражаясь языком теологической литературы (Евангелие от Иоанна, Откровение 21:8). Если же говорить проще — попахивало скандалом. И не одним.

Поезд на Москву был ночным, плацкартный вагон мелко дребезжал на поворотах, забытый на столе чей-то стакан в подстаканнике звонко подпрыгивал в такт, а у меня на душе было тревожно. С одной стороны, всё моё естество жаждало чего-то нового, мне уже стало скучно и тесно в нашем городке, а с другой стороны, там ведь уже всё обжито, привычно и стабильно. А что ждёт меня в столице? Смогу ли я там устроиться? Причём устроиться так, чтобы перевезти семью и создать им условия с комфортом?

На дворе шел октябрь 1981 года, до начала «лихих девяностых» оставался всего какой-то десяток лет и пора бы уже начинать думать, как правильно определиться с будущим. Мысли мои метались между вариантами переезда за границу или обустройства здесь, в СССР, но так, чтобы не стать нищими, когда наши мудрые вожди окончательно развалят такую страну.

Поезд загудел и чихнул, подъезжая к какой-то станции, заспанная проводница торопливо побежала закрывать туалеты, несколько пассажиров — толстая тётка с двумя увесистыми баулами и три мужика с чемоданами и сумками, начали, громко переговариваясь, шумно пробираться в тамбур сквозь спящий вагон, нимало не заботясь, что перебудят пассажиров.

Вагон дёрнулся так, что я чуть не слетела со второй полки, и остановился. Захлопали двери, с улицы донеслись объявления о прибытии. В окно заслепило ночным прожектором. Весь этот ночной бедлам сбил меня с размышлений, и я переключилась на другое: Будяк или Леонид? После того памятного вечера, симпатии обоих ко мне проявились столь явно, что нужно уже было что-то решать. Держать двух взрослых мужчин во фрэнд-зоне было некрасиво. Особенно, конечно, удивил Леонид. То, что он «положил на меня глаз», стало ясно еще при первой встрече, но то, что он начнет так активно соперничать с Будяком, здорово напрягало.

Нет, я не ханжа и не «синий чулок». Я здоровая молодая женщина со своими потребностями и да, замуж мне давно пора, быть монашкой второй год подряд глупо и неуместно. Но что-то меня останавливало, сама не пойму.

Я задумалась.

Еще в той, моей прошлой жизни мы с Жоркой были любовниками. Это произошло как-то внезапно и само по себе. Помню, была зима, снег. У нас состоялся трёхдневный корпоративный выезд в один из престижных загородных пансионатов, где имелись свои горнолыжные трассы и конюшня. Наш шеф считал, что неформальное общение на природе, спорт, сближают сотрудников и повышают корпоративный дух. Слава богу, что такие выезды он проводил всего раз или два в году. Я тогда очень не хотела ехать, но как начальник департамента по управлению персоналом, именно я была обязана там быть.

Пансионат был элитарный, закрытый, для узкого круга лиц, но при этом довольно большой и, кроме нас, там ещё отдыхало несколько компаний. В том числе проходил какой-то выездной семинар учёных, только для «своих» (потом я уже узнала, что они распиливали какой-то европейский грант).

И вот сидим мы такие в ресторане, ужинаем, я встаю и выхожу в другой зал, чтобы проверить, всё ли готово для выезда на утренний пикник на природу (да, сама знаю, что дебилизм устраивать такое зимой, но нашего шефа разве переубедишь? Упёрся — и всё.). И в дверях сталкиваюсь с Жоркой, который возвращался откуда-то. Хватило одного взгляда. Сердце моё взметнулось куда-то аж в горло и там мелко-мелко задрожало, забухало, руки и ноги онемели, а внизу живота запылал огонь. У Жорки, очевидно, было всё то же самое. Ни слова не говоря, он взял меня заруки и пристально посмотрел в глаза:

— Георгий, — хрипло сказал он.

— Ирина, — словно чужими губами прошептала я.

А потом мы сидели за отдельным столиком и говорили, говорили. Когда заиграла музыка, он пригласил меня на танец. Наши руки сплелись, мы были так близко друг от друга, что я слышала, как стучит его сердце.

В общем, танец тот мы так и не дотанцевали. Мы сбежали и заперлись в номере. И не выходили оттуда двое суток. Только минеральную воду заказывали по телефону и иногда что-то перекусить, не помню. Ни зимы, ни горнолыжной трассы, ни коняшек, ни элитной бани с бассейном я так и не увидела. Да мне и не до того уже было.

Шеф, конечно, потом сильно ругался, ну а что я могла сделать? Я ведь себя не контролировала вообще.

Когда пришло время вернуться домой, я стала словно зомби, не могла найти себе места, не могла ни есть, ни сосредоточиться ни на чём, всё думала о нём, вспоминала. А потом, буквально через день он позвонил мне, и всё. Мы стали встречаться и встречались несколько лет подряд, до моего попадания сюда.

Поэтому я знаю, что такое страсть, любовь. А ни с Будяком, ни с Леонидом у меня такого огня нет. Да, мне приятны и волнительны их ухаживания, взгляды, намёки, но, если того же Будяка долго нет, так я о нём и не думаю. А как Леонид уехал, так я о нём вспомнила раза два и то, потому что собирала документы, которые он сказал собрать.

И вот что мне делать?

А ведь решать что-то было нужно.

Я долго ещё думала, ворочалась на жестком матрасе с выпирающими комочками ваты, пока незаметно для самой себя не уснула, так ничего и не придумав.

В Москве была суета.

Я не буду описывать, как я воевала с суровой дамой в Главке, как оформляла и переоформляла документы, прямо горы документов. Постоянно чего-то то не хватало. То было оформлено не так, как хотелось этой даме. Наконец, преодолев небольшую часть бюрократических барьеров, я получила немного времени, целый день, который могла использовать для себя.

И первое, что я сделала, я поехала в Серпухов. Да, я очень хотела увидеть Лидочкиного отца.

Автобус медленно ехал, останавливаясь у каждого столба, пассажиры то выходили, то заходили, и мне казалось, что эта дорога никогда не закончится. За дни, проведённые в Москве, я тысячу раз пожалела, что у меня нет здесь своей машины — добираться туда-сюда бесконечное количество раз отнимало уйму времени и сил. Когда окончательно начну устраиваться, нужно будет перегнать мой автомобиль сюда, иначе я сойду тут с ума.

Город Серпухов в эти времена представлял собой смесь облезлых старинных храмов, церквушек и ажурных домиков, которые не развалили во время революции и после, вперемешку с новыми кварталами однотипных сталинских и хрущёвских построек. Он утопал в зелени и был довольно уютным.

Эдуард Борисович Беляев действительно проживал здесь.

Поплутав немного, не без труда, постоянно переспрашивая правильную дорогу у местных жителей, я таки нашла его дом (спасибо дорогой Бэлле Владимировне, которая пробила по своим связям мне его адрес. Нужно будет по приезду обязательно отнести ей коробку конфет и шампанское), поднялась на третий этаж и позвонила в обитую строгим тёмно-синим дерматином дверь. Раздалась трель звонка, дверь распахнулась и на пороге появился совсем не старый ещё представительный мужчина, в пенсне и махровом халате, из кармана которого торчала газета.

При виде меня он вытаращился, снял пенсне, потёр глаза, надел его обратно и ещё раз внимательно посмотрел на меня:

— Здравствуйте, — немного удивлённо сказал он, — вы, собственно, кто и к кому?

— Добрый день. Вы — Эдуард Борисович Беляев? — спросила я, неожиданно смутившись.

— Да, — ответил он, пристально рассматривая меня, — чем обязан? И кто вы?

— Скажите, Эдуард Борисович, а в сорок девятом и пятидесятом годах вы работали парторгом и проживали в деревне Красный Маяк?

— Да, — совсем уж удивлённо протянул он и ещё раз внимательно посмотрел на меня. — А что?

— А Александру Скобелеву вы знаете?

— Знаю, — смутившись, кивнул он и торопливо добавил, — а что с ней?

— Я — Лидия, её дочь, — сказала я и тихо добавила. — И ваша.

Мы сидели на кухне и пили коньяк и ели бутерброды с дефицитными шпротами. Лидочкин отец оказался довольно-таки состоятельным человеком: и обстановка в квартире, и продуктовый набор — всё свидетельствовало о том, что живет он отнюдь не бедно.

Нужно отдать ему должное, при такой неожиданной новости он не упал в обморок, не затопал ногами в истерике. Нет, довольно-таки быстро справившись с эмоциями и взяв себя в руки, он пригласил меня в квартиру и накрыл немудрящий стол: коньяк, бутерброды, порезанные лимоны, бородинский хлеб, сыр и сервелат.

И теперь мы сидели и беседовали.

Меня немного поразило, что он даже не усомнился в том, что я (в смысле Лида) его дочь. Вот лично я бы, на его месте, решила, что это аферистка какая-то.

Этот вопрос я и задала ему в первую очередь.

— Нет, конечно, — удивился он, — ты же как две капли воды похожа на мою мать в молодости и немного на сестру. Я, когда тебя увидел, сначала не понял даже, думал, померещилось, что это моя мамка помолодела и явилась ко мне. Лучше расскажи о себе.

— Мать невзлюбила меня сразу, как только я родилась, — поделилась я, — у неё есть ещё вторая дочь, Лариса. Так вот для той дочери она делает всё, а меня — только шпыняет и ругает. Даже жениха моего женила на Лариске, потому что та в него влюбилась.

— Ох и Шурка! В своём репертуаре. Но ты сильно не осуждай её за это, ведь расстались мы тогда очень уж нехорошо, — вздохнул лидочкин отец. — Шурочка была замужем, разводиться боялась, боялась, а что люди подумают и скажут, боялась своих родителей и мужа. А удержаться мы не смогли. Дело молодое. Ты же замужем?

— Вдова, — ответила я.

— Эх, горе какое, такая молодая, а уже вдова, — искренне посочувствовал мне лидочкин отец, и продолжил, — Но, значит, ты всё понимаешь. И вот она как раз уехала в город, к тётке, а меня срочно вызвали и перевели в Чучковский район. Это в Рязанской области. Мы даже попрощаться не успели. Тогда это быстро делалось.

— То есть вы бросили её беременную?

— Лида, — опять вздохнул Эдуард Борисович, — о беременности я вообще не знал. Иначе увёз бы её с собой. Даже невзирая на то, что она замужем и что это может поставить крест на моей будущей партийной карьере. Как-то бы мы решили этот вопрос. Но ты же мать свою знаешь.

— Знаю, — теперь уже вздохнула я.

— О том, что меня скоро куда-нибудь переведут, ей было хорошо известно. Политика Партии была у нас такая тогда. Понимаешь?

— Угу, — кивнула я, накалывая вилкой кусочек сыра.

— Ты не думай, что я какой-то залётный хахаль. И мамка твоя не такая, — Эдуард Борисович разлил коньяк по рюмкам. — Это была настоящая любовь. Вот потому и не удержались.

Он подложил мне на тарелку ещё бутерброд и спросил:

— А твой отец… ну, в смысле муж Шурочки… Степан же его зовут? Он как к тебе относится? Он догадывается?

— Он прекрасно всё знает, — я хлопнула коньяк и поморщилась, закусывая лимоном, — она же вешалась потом, в хлеву. Так мне люди рассказывали. А он её спас, из петли вытащил, и ко мне всегда очень хорошо относился. Лучше даже, чем к Лариске.

— И это же все люди на селе знают… — даже не столько спросил, сколько констатировал Эдуард Борисович и тоже хлопнул коньяку, правда закусывать не стал.

— Знают, — подтвердила я, — это люди мне и рассказали.

— Бедная она, бедная, — загрустил Эдуард Борисович, — это же сколько ей пришлось пережить…

— Ну мой отец не позволял ничего такого, насколько я знаю, — вспомнила я откровения соседской бабульки, — Но могу ошибаться.

— Ох, Лида, сама знаешь, какие бывают люди, — покачал головой Эдуард Борисович, — а дети у тебя есть? Расскажи, как ты живешь? Как вообще?

— У меня есть дочь, Света, — похвасталась я, — уже первоклассница.

— Так, тебе тридцать лет… хотя нет, должно быть больше…

— Тридцать один недавно было.

— Ну пусть тридцать один. Дочери семь. Это ты в двадцать четыре родила получается… А замуж во сколько вышла?

— Это не моя дочь.

— В каком смысле?

— У Василия была дочь. Потом он умер. Вот она со мной и осталась.

— А её мать что же?

— Ольга отказалась от дочери и уехала в Чехословакию. Там замуж вышла.

— Ну ничего себе, — поморщился от удивления Эдуард Борисович, — Вот как нынче бывает.

— Но сейчас она развелась и хочет вернуться обратно, — торопливо сказала я, — и Светку хочет отобрать у меня назад.

— Воспылала вдруг материнской любовью? — недоверчиво хмыкнул лидочкин отец.

— Почти, — чуть пьяненько хихикнула я и потянулась за кусочком колбаски, — Валеев оставил Светке трехкомнатную благоустроенную квартиру. Вот она узнала и решила наложить лапу.

— Так, — нахмурился Эдуард Борисович, — давай поступим так: напиши-ка мне все её данные, этой Ольги, и данные твоей приёмной дочери. Есть у меня кое-какие связи. Попробую посодействовать. Тем более она за границей жила. Неблагонадёжная, значит.

— К тому же актриса, — наябедничала я.

— Совсем хорошо, — ухмыльнулся Эдуард Борисович, — моральный облик актрисы, сбежавшей за границу… хм… интересненько… это значительно облегчает нам задачу…

— Эдуард Борисович, — сказала я, — спасибо вам огромное за помощь. От связей ваших не откажусь. Мне сейчас ваши советы очень нужны.

— А ты кем работаешь?

— Я сейчас третий заместитель директора депо «Монорельс», — похвасталась я, — хорошая зарплата, двухкомнатная квартира, автомобиль. Всё у меня нормально.

— А почему только третий заместитель, а не директор? — хитро прищурился Эдуард Борисович, — смотрю, хватка у тебя моя. Могла бы уже давно далеко пойти.

— Да я ещё высшее образование не получила.

— А вот это плохо, — пожурил меня он, нахмурившись. — ты же сама понимаешь, что и подвинуть могут и будут в своём праве?

— Понимаю. — Вздохнула я, — Но я исправляюсь. Потихоньку, но исправляюсь. Вот только что сессию за два курса сдала. Экстерном. За три не позволили.

— Надо поднажать, сама знаешь же.

— Угу.

— А давай за твою мать выпьем, за Шурочку, — разлил коньяк Эдуард Борисович, его глаза мечтательно затуманились, — она у нас красавица!

— Сейчас уже не очень красавица, — покачала головой я, — сами понимаете, тяжелая работа на селе, условий особых нет, вот и состарилась раньше времени.

— Эх, годы как идут, — кивнул Лидочкин отец и чокнулся со мной, — а ведь когда-то мы были молодыми. Эх, жизнь…

Мы выпили и закусили. Я не стала тянуть кота за хвост и выложила главную причину, ради чего я сюда к нему приехала:

— Эдуард Борисович, — сказала я, наблюдая, как он делает себе бутерброд с сыром, — мне ваша помощь очень нужна. Собственно говоря, я из-за этого набралась наглости и побеспокоила вас.

— Да что ты такое говоришь?! — возмутился он и даже о бутерброде забыл, — Лида! Ты — моя дочь и всегда будешь желанным гостем в моём доме! Давно уже должна была приехать! Я-то о тебе не знал! Инче сам бы давно приехал к вам!

Я кивнула.

— Так чем тебе надо помочь? — деловито спросил он, отложив бутерброд в сторону, — денег могу дать только тысячу, если быстро надо. Остальные все на сберкнижке, это завтра-послезавтра только. Время-то терпит? И сколько тебе нужно?

— Мне не нужны деньги, — покачала головой я, — у меня их хватает.

— Ну да, вижу, не бедствуешь, — одобрительно окинул оценивающим взглядом мой импортный вельветовый костюм Эдуард Борисович, — а что тогда надо? Говори, чем смогу — помогу.

— Мне нужно письмо.

— Письмо? — изумился Эдуард Борисович, — ну ты даешь! Что за письмо и зачем? И к кому?

— Письмо к моей матери, к Шуре, — быстро сказала я, — понимаете, она совсем на меня обозлилась. Сестра её ещё постоянно подзуживает. Она хочет мою квартиру отобрать для Лариски. И заставить меня переехать в село. Чтобы там работать на её огородах…

— Ну и пусть себе дальше хочет! — хмыкнул Эдуард Борисович, — тоже мне проблему нашла!

— Да, это проблема! — горячо воскликнула я, — она же в горисполком письмо с жалобой на меня написала! И ко мне на работу! И в нашу городскую газету! Меня секретарь парткома на ковер вызывал. Я еле-еле выкрутилась. Так мать припёрлась сама лично ко мне на работу и устроила там настоящий скандал.

— Ого! — сразу посерьёзнел Эдуард Борисович, — дела…

— И вы же её характер знаете! Она не успокоится, пока не добьется своего! На меня и так уже на работе начальство косо смотрит. А враги активизировались, чтобы меня с места сдвинуть!

— Я так понимаю, ты хочешь, чтобы я написал ей и запретил тебя трогать? — догадался Эдуард Борисович, — ну хорошо, я напишу. А вот теперь смотри, давай мы поступим так…

Договорить фразу он не успел, так как в дверях кухни показалась эффектная блондинка, примерно лет пятидесяти, которая при виде нас, возмущённо воскликнула:

— А это ещё что такое?!

Глава 18

— Адочка, послушай, я всё объясню! — моментально подскочил Эдуард Борисович и как-то виновато обернулся ко мне, — Лида, познакомься, это Аделаида Викентьевна, моя супруга.

— Очень приятно, — вежливо икнула я, досадуя, что она появилась в столь неподходящий момент, — а я — Лида.

— Кто вы? — довольно нелюбезно процедила Аделаида Викентьевна и так зыркнула на супруга, что мне сразу стало ясно, что пора отсюда сваливать.

— Ладно, не буду мешать вам, — сказала я, поднимаясь из-за стола, — к тому же мне пора. Спасибо, Эдуард Борисович, за разговор… и вообще… за всё.

— Ты собираешься объяснить мне, что здесь происходит и кто такая эта Лида?! — похоже супруга лидочкиного отца завелась и назревал скандал.

Очевидно, и сам Эдуард Борисович понимал это. Так как не стал удерживать меня, однако сказал:

— Подожди, Лида, как ты сейчас на Москву поедешь? Давай я отвезу тебя.

— Эдуард Борисович, вы же выпили! — отказалась я, — не надо никуда меня везти, я сама, на автобусе спокойно доберусь. Тут недолго ведь.

— Ты с ума сошел! Никуда ты не поедешь! — заверещала Аделаида Викентьевна, некрасиво вытянув шею, отчего стала похожа на большую гусыню. — Только через мой труп!

Судя по тому, каким взглядом посмотрел на неё Эдуард Борисович, до состояния трупа ей уже было недалеко. Видимо и сама Аделаида Викентьевна это поняла, потому что покраснела и залепетала уже менее уверенно:

— Но Бусик, как прикажешь понимать всё это? Я прихожу домой раньше времени, а ты тут с этой… — она замялась, подбирая слова, — с этой… девицей распиваете коньяк среди бела дня! Наедине! И что мне думать?!

— Лида — моя дочь, — тихо, но очень гордо, сказал Эдуард Борисович, и Аделаида Викентьевна ахнула и резко сдулась:

— К-к-как дочь? Ты что, изменял мне, Бусик?! — со слезой в голосе пролепетала она.

— Не говори глупостей, Ада, — устало сказал Эдуард Борисович и потёр виски, — мы с тобой женаты двадцать пять лет, а Лиде — тридцать один. Когда она родилась, я тебя тогда и не знал ещё даже.

— Но ты никогда не говорил мне о дочери… Ты скрывал?

— Сам только что узнал, — вздохнул Эдуард Борисович. — Господи, столько лет прошло. Кто бы мог подумать…

— Странно, столько лет эта Лида не появлялась, а тут вдруг появилась, — чуть придя в себя, нехорошо прищурилась Аделаида Викентьевна и с вызовом глянула на меня, — и знаете, Лида, денег у нас нет!

— Да нужны ей твои деньги, как зайцу стоп-сигнал! — рявкнул Эдуард Борисович, — у неё самой их столько, что хоть стены обклеивай!

— Тогда я совершенно ничего не понимаю… — красиво подведённые глаза Аделаиды Викентьевны налились слезами, — это всё так неожиданно…

— Вот что за баба-дура! Мочи моей нет, — пожаловался мне Эдуард Борисович, — нет, чтобы порадоваться, расспросить, поговорить, сразу скандалить начинает!

— Но Бусик…

— Помолчи лучше, Ада!

Аделаида Викентьевна скорбно поджала губы.

— И, кстати, у нас теперь есть внучка, — хвастливо вдруг заявил Эдуард Борисович, — уже первоклассница! Вот видишь, Ада, а ты говорила, что я бесплодный!

Аделаида Викентьевна сдержанно промолчала.

В общем, у четы Беляевых я задержалась ещё почти на час. Пока мы с Аделаидой Викентьевной пили чай, Лидочкин отец написал письмо Шурке. Так что возвращалась я домой вооруженная самым страшным идеологическим оружием. Супруга Эдуарда Борисовича, кстати, оказалась вовсе не такой уж и плохой. А подобная реакция на незнакомую девушку, распивающую коньяк с ее мужем — в принципе вполне понятна. Так что я не обижалась, а довольно-таки мило поболтала с ней. Заверив её, что не претендую ни на их квартиру, ни на дачу, ни на автомобиль. После такой новости Аделаида Викентьевна совсем воспряла духом, стала совсем уж приветливой и чай мы попили довольно мило. Более того, когда они меня провожали на вокзал, я удостоилась от супруги Лидочкиного отца приглашения заезжать иногда в гости. Без ночёвки правда, но тем не менее.

Р-родственники, итить их!

Домой я возвращалась в хороший, не по-осеннему тёплый день: осторожно падали золотистые листья, в воздухе носилась паутина и пахло клейкими ёжиками каштанов, а в прозрачном небе где-то высоко-высоко курлыкали журавли.

Римма Марковна хлопотала на кухне, Светка унеслась к третьедомовцам по своим делам. Я зашла на кухню:

— Что тут у вас? — спросила я и устало примостилась на моём любимом месте.

— Светочка делает успехи, — похвасталась Римма Марковна, — у неё скорость чтения самая высокая в классе. А вот с французским — беда, придётся, видимо, репетитора менять.

— Так, может, у неё нет способностей к языкам?

— Ага, как же! — возмутилась Римма Марковна, ловко орудуя возле духовки, — к английскому есть, а к французскому — нет способностей!

— Тогда да, нужно искать нового учителя.

— Вот только где его найдёшь? — загрустила Римма Марковна и вытащила из духовки противень с бисквитами, на всю кухню запахло ванилькой, а у меня в животе заурчало, — еле-еле Ингу Романовну удалось найти и уговорить. Да и то, по протекции Норы Георгиевны. Не знаю, что теперь и будет.

— Да ничего страшного не будет, — успокоила старушку я, — пусть походит пока к этой Инге Романовне, а потом всё равно в Москве другие учителя будут. Может, и хорошо там всё пойдёт…

— Ты всё-таки упёрлась на Москву ехать, — поникла Римма Марковна, но, тем-не-менее, водрузила передо мной тарелку со свежеиспечёнными бисквитами и налила кружку молока.

— Угу-м, — ответила я, впиваясь зубами в ванильную мякоть бисквита.

— Лидочка, дорога, послушай меня, старую, — Римма Марковна уселась напротив меня и впилась таким укоризненно-гипнотическим взглядом, так что я чуть молоком не подавилась, — ну вот зачем тебе эта Москва, Лида? Там всё так сложно, строго. Ты тут только устроилась, а вот опять — всё заново…

— Римма Марковна, здесь оставаться не вариант, — ответила я, — это — стопроцентно. Кроме того, здесь мои родственники и родственники Светы нам спокойно жить не дадут. Тратить время на вечную войну с ними не хочу.

— Да, — грустно покачала головой старушка, — ты уж извини, Лида, но твоя мамка такого наворотила — врагу не пожелаешь.

— И это — только начало, — согласилась я и добавила, — кстати, я сейчас перекушу, отдохну полчасика и еду к ней.

— Зачем? — опешила Римма Марковна.

— Хочу окончательно разобраться, — сказала я.

— Ох, Лида, но ты ведь уже ездила туда окончательно разбираться! — вздохнула Римма Марковна, — и на сколько твоего «окончательного разбирательства» хватило? На три дня?

— В этот раз у меня есть серьёзный аргумент, — ухмыльнулась я и протянула руку взять ещё бисквит.

Микроклимат города и его окрестностей всегда сильно отличается. Если утром у нас погода была тёплая и спокойная, то выехав за город, я торопливо закрыла окно — подул холодный ветер, в боковые стёкла ударились косые струйки дождя. Хорошо, что я решила не выпендриваться перед родственниками и натянула на себя тёплый спортивный костюм и куртку.

В Красном Маяке, однако, дождя не было, зато было непроходимое болото. Особенно на дороге. Тио матерясь и разбрызгивая грязь, я подрулила к знакомым воротам, посигналила и вышла из машины, стараясь не вступить в свежую коровью лепёху. В дом заходить не хотелось.

Здесь разберёмся.

Я машинально погладила нагрудный карман, где хранилось письмо от Эдуарда Борисовича. На душе стало теплее.

Лидочкина мать, Шурка, открыла калитку, увидела меня и уставилась на меня в изумлении. Видимо, не ожидала, что я приеду так быстро.

— Явилась! — хрипло сказала она и зло добавила, — Бесстыдница!

— Здравствуйте, — сказала я.

— Ну заходи, — неприветливо буркнула мать, при этом в её голосе послышались нотки злорадства.

— Здесь поговорим, — сказала я.

— Неча на улице народ веселить! — отрезала она, — марш в дом! Я тебе сейчас всё расскажу!

— Вы уверены, что хотите, чтобы отец это слышал? — спросила я.

— Что слышал?

— Ну, на пример, про Эдуарда Беляева…

— Ч-ч-что? — побледнела мать и ухватилась за калитку.

Я аж испугалась, что она сейчас упадёт прямо в грязь.

— Т-т-ты знаешь? — прохрипела Шурка.

— Мне кажется, в Красном Маяке все знают, — дипломатично ответила я, — теперь и я в курсе.

— И что с того? — вскинулась мать.

— Теперь мне понятно, почему ты так себя ведешь, почему всё достаётся только Лариске, даже мой жених, а мне только упрёки и тумаки, — с горечью сказала я, не замечая, что в порыве перешла к лидочкиной матери на «ты». — Нелюбимый ребенок, которого ты нагуляла. А я всю жизнь расплачиваюсь за твои удовольствия…

— Замолчи! — зашипела Шурка, воровато оглядываясь вокруг, не услышал бы кто.

— А почему я должна замолчать? — криво усмехнулась я.

— Ты хочешь разрушить мою жизнь? Жизнь своей сестры? Нас же люди засмеют…

— Но ты и сестра вполне спокойно разрушили мою жизнь, — равнодушно пожала плечами я, — когда письма на меня стали писать, когда в партком приехали. Что-то о моей репутации и о моей жизни вы не особо задумывались. Почему меня теперь должна волновать ваша жизнь? На основании чего я должна вас жалеть? Чтобы вы потом мою квартиру себе забрали?

— Потому что я — твоя мать! — возмутилась Шурка, всё такая же бледная, с горящими лихорадочными глазами.

— Матери так не поступают, — не согласилась я, — ни одна мать не должна мстить своему ребёнку, даже если её любовник бросил. Ребенок то при чём? В чём я была виновата перед тобой? За что я всю жизнь расплачиваюсь?

Шурка насуплено промолчала.

— В общем так, — сказала я, — я сейчас уеду, а вы забываете обо мне навсегда, мамаша. У вас есть любимая дочь Ларисочка. Вы только её любите, только ей во всём помогаете. Вот пусть она вас и досматривает, пусть помогает. А меня забудьте и прекращайте мне мстить. И тогда я вас тоже трогать не буду.

— Ты смотри, как она заговорила! — закричала Шурка и тихо ойкнула, оглядываясь, не услышал ли кто.

— И вот ещё, — не стала вестись на истерические манипуляции и заедаться по второму кругу я. — Я вчера встречалась с отцом. С настоящим отцом.

Шурка вскрикнула и разрыдалась, прижав руки к лицу.

Я подождала немного, пока первое потрясение пройдёт, и сказала:

— Эдуард Борисович написал вам письмо.

— П-письмо? — неверяще пролепетала Шурка, вспыхнув, и мне на миг сделалось её даже жалко. Могучим усилием воли, я отогнала это неуместное сейчас чувство и продолжила:

— Да, письмо. Я ему всё рассказала. И о моём несчастливом детстве. И о свадьбе Лариски с моим женихом. И о вашем плохом отношении, и о письмах в партком.

— Да как ты посмела?! — опять вышла из себя Шурка и велела, — письмо давай сюда!

Я не стала её троллить и молча протянула письмо. Шурка дрожащими руками распечатала и принялась судорожно читать. По мере чтения лицо её делалось то мечтательным, то задумчивым, то хмурым. Беляев рассказал мне в общих чертах что там написано, поэтому вскрывать и читать я не стала — неэтично как-то. И теперь «читала» по лицу Шурки содержание письма.

Дочитав письмо, Шурка вытерла слёзы и тихо спросила:

— Какой он?

— Красивый. Импозантный. Видный мужчина, — безжалостно ответила я. С каждым моим словом плечи Шурки опускались всё ниже и ниже.

— Семья у него есть? Дети?

— Жена, Аделаида Викентьевна, лет пятидесяти, красивая, ухоженная женщина. Блондинка, — сказала я.

Шурка грустно посмотрела на свои огрубевшие руки и ничего не ответила.

— А из детей только я. Он же только тебя всю жизнь любил.

— Ладно, — после долгого, тягостного молчания сказала мать. — Живи своей жизнью, Лида. Ты вся в отца. Наверное, поэтому я тебя так не люблю.

Хоть я и не была Лидой, но мне от этих слов стало не по себе.

— А отца хоть любила? — спросила я, лишь бы заполнить тягостную паузу.

— Любила, — кивнула своим мыслям Шурка, — я и сейчас его люблю.

— Так почему же меня не любишь?

Шурка не ответила.

Мы так и стояли молча, обдуваемые злым ветерком, не чувствуя холода. Она о чём-то думала, о своём, далёком-далёком. А я не решилась прервать эти её мысли. Последние слова не были ещё сказаны. Мне нужно было удостовериться, что эта женщина теперь точно уйдёт из моей дальнейшей жизни навсегда и оставит меня в покое.

Нашу тягучую паузу неожиданно нарушили.

— Лида! Скобелева! — со стороны поворота к нам по обочине дороге, разбрызгивая грязь бежала женщина. Я присмотрелась. Пока она совсем не приблизилась, я не могла понять, кто это. Сперва подумала, что Лариска, но эта была гораздо толще.

Приблизившись почти вплотную, женщина воскликнула:

— А мне мой говорит, гля, к Шурке Лида приехала! А я потом смотрю — точно, твоя ж машина!

— Чего тебе? — нелюбезно буркнула лидочкина мать.

— Шура, а ты что, плачешь? — от жадного любопытства глаза тёти Зины (а это была именно она, просто в фуфайке и платке я её не узнала). — Случилось что? Где Степан?

— Дежурит сегодня на бойне, — ответила Шурка. — Чего хотела?

— Да я спросить хотела только, — дородная тётя Зина всё никак не могла отдышаться, — ты когда обратно в город собираешься, Лида?

— А твоё какое дело? — вызверилась Шурка, не дав мне ответить.

— Да надо Ростику мешок картошки и кое-каких харчей передать. Они там, в общежитие, уже всё подъели, — объяснила тётя Зина, — так я подумала, чем тащить всё на автобусе, можно же машиной, раз Лида всё равно в город едет.

— Я не подниму мешок картошки, — дипломатично ответила я, — да и нету у меня сейчас времени ездить, общагу ихнюю искать.

— Ничего страшного! Я же с тобой поеду, — «обрадовала» меня тётя Зина, — мне всё равно в городе надо по делам пару дней побегать, как раз поночую у тебя и всё порешаю. Ты же меня до сберкассы подкинешь днем и потом в зубную поликлинику, и ещё в «Заготзерно»?

Мне эта беспардонность вконец надоела, и я с наивным видом брякнула, обращаясь к лидочкиной матери:

— Тётя Зина хочет, чтобы я в своей квартире Ростислава прописала.

— С хрена ли? — упёрла руки в бока Шурка и враждебно уставилась на тётю Зину.

— Чтобы потом разменять квартиру на меня и Ростислава, — наябедничала я.

— А ху-ху ты не хо-хо? — заверещала Шурка и ткнула Зинке прямо под нос две фиги.

— Ну ты и дурища, Лидка, — Зинка бочком, бочком, пятилась подальше от разъярённой Шурки.

Отойдя на безопасное расстояние, она злорадно добавила:

— Не зря тебя в дурке столько раз держали!

Шурка заорала благим матом, схватила ком болота и метнула в Зинку. На фуфайке расплылось грязное пятно.

— И дочурка дура набитая, вся в мамашу!

Шурка бросила ком опять, правда на этот раз промахнулась.

— Идиотка! На! Любуйся! Вот тебе срака! — заверещала Зинка, отбежала подальше, куда невозможно было добросить грязь, сняла штаны и показала нам рыхлую белую задницу.

— Ты хоть бы подмылась, чушка! — обидно расхохоталась Шурка и опять швырнула грязь.

Но Зинка уже унеслась.

— Ты же не прописала его? — подозрительно глядя на меня, тревожно спросила Шурка.

— Нет, конечно, — ответила я, — таких желающих из нашей деревни ого сколько. У меня столько квартир нету, вас всех прописывать.

— Не пускай её больше в дом, — велела мне лидочкина мать, — а я с ней еще разберусь.

— Я планирую переехать в Москву и разменять обе квартиры на одну, там отец обещал помочь, — сказала я. — Так что никого я прописывать не буду, ни Ростислава, ни Лариску.

— Ладно, Лида, — устало сказала лидочкина мать, под глазами у неё залегли тени, плечи ссутулились, казалось, она постарела лет на десять, — езжай, делай своё счастье. А мы тут уж сами как-нибудь…

Мне её на миг даже стало жалко, но я не повелась на эти манипуляции.

— Хорошо, — просто сказала я.

— Ты возле отца будешь? — напоследок спросила она.

— Да.

— Скажи ему, что я его не забыла, — тихо сказала мать, махнула рукой и, тяжело ступая, пошла в дом.

А я порулила к дому Лариски.

Глава 19

У Ларискиного дома грязи хоть и было чуть поменьше, но всё равно — пока доехала, настроение испортилось ещё больше — машину забрызгало так, что мыть придётся теперь долго.

Подъехав к воротам, посигналила.

К моему удивлению, из дома вышел Витёк, а не Лариска. Был он заспан, сто лет небрит, всклокочен, старые треники обильно пузырились на коленях, а залатанную фуфайку, видимо впопыхах, он набросил прямо на голое тело.

Но при этом он был абсолютно трезв. Хоть на лице красовались следы злоупотребления спиртным.

Я вышла из машины.

— О! Лидка! — удивился он, — а ты чего к нам?

— Нельзя? — усмехнулась я невесело.

— Да просто я не думал…

— Лариска дома? — прервала я его бормотание.

— Не, она к Гальке ушла. Это надолго, ты ж её знаешь.

Я знала.

— Ладно, значит, не судьба, — сказала я, — тогда пока, я уехала.

Я уже развернулась идти к машине, как Витёк вдруг окликнул меня:

— Погоди, Лидка.

— Чего тебе? — нелюбезно ответила я.

— Пока Лариски нету, давай поговорим.

— О чём нам с тобой говорить, Витя? — удивилась я.

— Я хотел тебе сказать, что не обижаюсь на тебя, — выдал Витёк.

— Да мне как-то по-барабану, обижаешься ты там или нет, — немного изумлённо усмехнулась я, — ты вон не особо задумывался, когда женился на Лариске — обижаюсь ли я.

— Да, нехорошо получилось. Ты меня прости, Лида, сам не знаю, что на меня тогда нашло, — покаялся Витёк, — я как в тумане был. Кроме Лариски никого больше не видел, понимаешь? А потом в один момент вдруг глянул на неё — и аж тошно стало, сам не пойму, как я так вляпался.

— Перелюбил, значит, — не удержалась от сарказма я, — ну что же, и такое в жизни бывает…

— Да не любил я её никогда, — рассердился Витёк.

— Ну что ж, сочувствую, — равнодушно сказала я и добавила. — Ладно, поговорили и хватит. Мне пора. Бывай!

— Ну подожди, Лида! — попросил Витёк, — может, в дом зайдёшь?

— Не хочу. — Покачала головой я, — да и тебе потом от Лариски попадёт, когда вернется и узнает.

— Плевать мне на неё!

— Ого, какой храбрый стал, — засмеялась я. Разговор начал утомлять.

— Слышь. Лидка, а давай я к тебе перееду? — внезапно предложил Витёк и я сильно удивилась.

— Зачем?

— Жить будем вместе. Детей заведём.

— Жить? А на что жить? — хмыкнула я.

— Ну ты же хорошо зарабатываешь, — Витёк достал цигарку и с третьей попытки раскурил. Руки его мелко тряслись. То ли от волнения, то ли от беспробудного пьянства.

Меня этот разговор всё больше и больше забавлял. Интересно, если бы на моём месте была настоящая Лида, как бы она отреагировала?

— Я хорошо зарабатываю, есть такое, — не стала отрицать очевидного я. — А ты, значит, решил мне на шею сесть, да? Альфонсом заделаться?

— Ну, Лидка, ну зачем ты так? — декоративно-обиженно попенял меня Витёк, — я же не это имел в виду. Я тоже работать пойду.

— Работать? И кем? Кем ты можешь работать, Виктор?

— На завод пойду, — не совсем уверенно сказал Витёк и закашлялся от цигарки.

— Чтобы на заводе работать, тоже квалификацию иметь надо, — ответила я, — а у тебя, Виктор, кроме восьми классов и образования никакого нет.

— В дворники тогда пойду! — вскинулся Витёк. — Или сторожем!

— Замечательно. И сколько зарабатывает дворник? Или сторож? Ты сможешь семью содержать? А ведь у меня дома еще бабушка и дочка есть. И запросы у нас высокие. Те же платные уроки для Светки в месяц как зарплата дворника и сторожа вместе стоят.

— Ну что ты, Лидка, как Лариска, всё деньгами меряешь? Есть же любовь.

— Любовь, Витя, хороша для юного поколения, когда вся жизнь впереди и силы идти вперёд есть. А когда у тебя полжизни уже прошло, а за спиной ничего так и нету — тогда нужно в первую очередь не о любви думать, а о крепком материальном тыле. А любовь уже потом, и то, как украшение достатка и смысл жизни в комфорте.

— А знаешь, Лидка, — вдруг задумчиво посмотрел на меня Витёк, — ты какая-то такая стала…

— Какая?

— Злая, что ли.

— А это потому, Витя, что учителя хорошие были. Вот ты, на пример.

— Ты так и не простила, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс Витёк.

Я промолчала.

— Пропадаю я, Лидка, — вдруг выпалил Витёк. — Если не заберешь меня к себе — сопьюсь к чёрту! Или в сарае повешусь! Не могу больше!

— Ничего, Витёк, — равнодушно ответила я, — я вон, после твоей свадьбы вообще с катушек съехала и в дурку угодила. И ничего. Теперь — заместитель директора депо «Монорельс». Смогла же выкарабкаться? Смогла. И ты, если захочешь — сможешь. А не сможешь, то Вселенная от твоей смерти ничего особо не потеряет.

— Я не смогу, Лида, — опустил голову Витёк, — я не знаю, как жить дальше. Понимаешь, как гляну на Лариску — аж с души воротит! До тошноты! Иду к мужикам и пью. Или сам-один пью. С работы меня скоро выгонят. Дома все на соплях, руки опускаются. Не могу я!

— Так а в чём проблема, Витя? Я не пойму, — удивилась я.

— Не могу я так больше жить! — со слезой в голосе вскричал Витёк и сердито бросил окурок на дорогу.

— Ну так не живи так, — пожала плечами я. — Кто же тебя заставляет?

— Жизнь…

— Жизнь, Витёк, выбираем мы сами, — покачала головой я. — Не нравится жить с Лариской в деревне Красный Маяк — так перед тобой весь Советский союз! Огромная страна с огромными возможностями. Выбирай любую точку на карте — и вперёд! Меняй свою жизнь так, чтобы жить хорошо было именно тебе. Чтобы нравилось именно тебе. Нельзя быть терпилой и проживать жизнь кое-как, как черновик! Она пролетит быстро, потом в старости жалеть будешь, что не сделал то-то или то-то, а уже всё — поезд ушел.

— Тебе легко говорить, — вздохнул Витёк.

— Да, легко, — согласилась я. — Я свою жизнь, как могу, стараюсь изменить, улучшить. А вот ты привык всю жизнь идти по наименьшему сопротивлению. Была под рукой я — решил жениться на мне. Подсунули Лариску — и так сойдёт. А ведь за свои поступки рано или поздно отвечать придётся…

— Я уже и так отвечаю, не видишь, что ли, — обиженно буркнул Витёк.

— Я вижу только, Витя, что ты пристроился к Лариске и живёшь за её счет. А сейчас вот мне предлагал. А что ты взамен можешь дать? А ничего!

— Так а что мне делать, Лида?! Я так жить не могу, а как все поменять — не знаю!

— Как что? — поморщилась я. — Ты же недавно еще мечтал жить в Одессе, возле моря. Ну так езжай и живи.

— Там дорого жить, — нахмурился Витёк, — так-то я бы давно уже уехал. Но у меня денег нету.

— Ну так езжай сперва туда, где не так дорого, или подзаработай денег. Потом переедешь в Одессу. Езжай на те же Севера, на вахту, заработай, купи потом дом под Одессой и живи себе у моря. Или, если холода не любишь — езжай куда-то сразу в Краснодарский край, там совхозы, виноградники, овощи. Лишняя пара рук там всегда нужна. Работа тебе знакомая. И возле моря жить будешь.

— Я в Одессу хочу.

— В Одессе тоже дворники и сторожа нужны, — усмехнулась я и добавила. — Если всю жизнь искать оправдания, то и жизни не будет. Нужно поехать и попробовать. Получится — отлично, значит, будет у тебя новая жизнь. Не получится — вот тогда-то можно вернуться обратно и грустно говорить, мол, я хотел, но не вышло. А когда не попробовал даже, то твоим аргументам — грош цена.

— Лариска меня убьет… — вздохнул Витёк.

— Конечно, убьёт. И правильно сделает, — не стала утешать его я, — ты не оправдал её надежд: был ого-го красавец на все село, а сейчас посмотри на себя! Да ещё бухаешь как конь и сидишь на её шее. Я вот, если честно, совсем не понимаю, зачем она терпит тебя.

— Так ты считаешь, что мне нужно уехать? — задумался Витёк.

— Да. И чем скорее, тем лучше. Иначе пропадёшь ты тут. А там глядишь, поедешь в Одессу, поживешь сам, потом посмотришь — понравится тебе такая жизнь или нет. И с той же Лариской определишься: поймешь — нужна она тебе или нет. Может, ты ещё так соскучишься за ней, что к себе её туда заберешь. А нет — так в Одессе баб много, кто-то по-любому подхватит тебя.

— Лид, а можно у тебя денег на дорогу и первое время занять? — спросил Витёк.

— Нет, Витя, денег я тебе не дам. И не потому, что я жадная. Просто если я сейчас дам — ты их пропьешь. А если ты сам себе цель уехать поставишь, то возьмешь себя в руки, пойдёшь на работу, плюс подкалымишь где-то, и заработаешь. И будешь ценить эти деньги. Это будет твой первый шаг. Твой первый самостоятельный шаг. Ты всё должен сделать сам. Тогда и результат будет только твой. Понял?

Витёк кивнул.

— Так что удачи тебе, Витя, как бы не сложилась твоя дальнейшая жизнь. А мне пора ехать строить мою.

Я улыбнулась ему, кивнула на прощание и поехала прочь из деревни Красный Маяк, строить своё будущее, но уже без злобных и жадных лидочкиных родственников.

Этот день, видимо, был предназначен судьбой для откровенных разговоров. То ли ретроградный Меркурий так вмешался, что ли Веселенная решила, что пора расставить некоторые точки над «i», но дома состоялся ещё один разговор, уже с Риммой Марковной.

— Ну что там, Лида? — спросила она меня, когда я вернулась домой.

Я в двух словах рассказала о матери. Про Витька я, конечно же, ничего говорить не стала.

— Ох, не верю я, что она от тебя отстанет, — сказала Римма Марковна.

— Сейчас она в замешательстве. После письма отца, — ответила я, — а потом, когда придёт в себя и Лариска её обработает — мы уже в Москве будем.

— Далась тебе эта Москва, — проворчала Римма Марковна, но без всякой сердитости. Просто по обыкновению.

— Кстати, Римма Марковна, — вспомнила я, — вот хочу спросить, да всё время забываю. Откуда у вас столько золота? Когда вы накопить успели, что и я об этом ничего не знаю?

— Какого золота? — удивилась Римма Марковна.

— Когда у нас в гостях был Леонид, вы принарядились и на ваших руках была куча золотых колец, а ещё серьги таки висюльками, с камушками.

— А! Это! — засмеялась Римма Марковна, — так это я у Норы Георгиевны одолжила и у Зинаиды Ксенофонтовны на вечер. Не могла же я перед московским гостем просто так быть. Хотелось блеснуть и поразить! Пусть не думает, что только в его этой Москве все хорошо одеваются. Мы и сами с усами!

Я облегчённо рассмеялась. Хотя стало стыдновато. Зря подозревала её. Хороший человек Римма Марковна. А вот я всё никак не могу отделаться от меркантильного мышления моего времени.

А затем состоялся ещё один разговор, слава богу, последний на этот день, иначе я бы сошла с ума.

Мы как раз возвращались со Светкой с занятия по французскому языку (я давно хотела поприсутствовать на уроке и потом побеседовать с педагогом, понять, почему у Светы не идёт именно этот язык, а сегодня выдался свободный день, вот я и воспользовалась моментом).

Погода начала портиться ещё больше: сердитый ветерок норовил влезть под подол, в рукава осеннего пальто, леденил шею, лицо. Мы ускорили шаг, Светка прыгала через лужи, мне же приходилось обходить. По дороге Светка успевала собирать упавшие каштаны и шишки и набивать ими карманы новенького пальто.

И тут, на повороте к нашему двору я увидела… Романа Мунтяну.

Он стоял, вытянув шею и заглядывал во двор. За это время он ещё больше похудел и почернел, осунулся. Одет был, правда, неплохо, в хорошее осеннее пальто, на голове — кепка из сукна. Туфли начищены. Но вот, невзирая на добротную одежду, веяло от его облика чем-то таким… безнадёжным что ли, нафталиновым.

Он явно высматривал меня. Потому что ни к кому другому в нашем дворе у него интереса не было.

— Мама, смотри, белочка! — радостно заорала Светка, указывая на посыпанную песком боковую дорожку, где действительно в живописной позе сидела белка.

От звонкого светкиного голоса зверёк прыснул прочь, на дерево, а Мунтяну обернулся и уставился на меня.

Я поняла, что постоянно избегать его не получится и шагнула вперёд:

— Привет, Роман, — сказала я, — меня опять ждешь?

Он не ожидал от меня этого и вздрогнул.

— Привет, — глухо сказал он и, чуть помедлив, добавил, — ты всегда убегаешь, Горшкова.

— Извини, — сказала я, — да, ты прав, сколько можно бегать. Давай поговорим нормально.

Этого он тоже не ожидал, потому что от удивления его лицо вытянулось.

— Только здесь холодно, — продолжила ломать шаблоны я, — или подожди, пока я Светку домой заведу, или давай пойдём вон в то кафе, оно хоть и не очень, но там, зато, более-менее тихо и тепло, и поговорить можно.

Мунтяну, конечно же, выбрал идти в кафе. Очевидно, он опасался, что я сейчас отведу Светку домой и потом не вернусь. В принципе, я сперва так и думала сделать.

Я кликнула Светку, которая, как заправский кот, прыгала вокруг дерева, пытаясь достать белку, и мы пошли в кафе.

Небольшая кафешка представляла собой условно отгороженный угол в кулинарии, где продавали всё — от мясных и рыбных полуфабрикатов до выпечки. Там стояло два столика и пару стульев, и особо нетерпеливые покупатели могли сесть и съесть приобретённое пирожное, а также запить его стаканом сока или лимонада.

Я купила Светке её любимое пирожное «Картошка» и яблочный сок, себе взяла стакан минеральной воды без сиропа — хотелось пить. Мунтяну от всего отказался.

— Роман, — сказала я, когда мы получили наш заказ и уселись за крайним столиком, чтобы не мешать покупателям, и чтобы они не мешали нам. — Скажи, что ты от меня хочешь?

— Да ты…! — задохнулся от возмущения Мунтяну и смуглое лицо его аж потемнело.

— А ты можешь спокойно, без психов, перечислить мне все свои претензии? — сказала я, отпив воды. — Что случилось?

— А то ты не знаешь, что случилось? — нахмурился Мунтяну.

— Нет, не знаю, — пожала плечами я и положила бумажную салфетку Светке на колени. — Примерно догадываюсь, но точно не знаю. Это лишь мои предположения. А я хочу знать твои.

— Не ври, — процедил Мунтяну.

— Давай так, — предложила я, — я скажу, что знаю или предполагаю, а ты меня поправишь?

— Говори, — нехотя кивнул он, видя, что скандала не получается.

— После того, как в Москве я сорвала вашу «акцию» по привлечению иностранцев к «Манифесту», у тебя начались проблемы «с ними»?

Мунтяну кивнул.

— Потом ты вернулся на работу, там запил и тебе посоветовали уволиться?

Он опять кивнул, чуть помедлив.

— Ты решил, что источник всех неприятностей — это я и начал меня преследовать. Но кое-какие тёмные личности за меня заступились?

— Это ты навела их на меня! — гневно процедил Мунтяну.

— Конечно, я, — не стала отрицать очевидное я, — ты тогда был так ослеплён своими обидами и претензиями, так что мог и убить меня. И сам бы потом сел. Так что я защищалась, как сумела. На моём месте ты бы поступил также.

— Ты всю жизнь мне сломала! — прошипел Мунтяну с яростью.

— Нет, Роман, свою жизнь ты сломал и продолжаешь ломать сам, — не согласилась я.

— Что? — вытаращился на меня он.

— А то, — ответила я, — я знаю, таких как ты, Роман.

— Каких таких?

— Людей, одержимых идеей, — ответила я. — которые жить просто так не могут.

— Я не фанатик, — набычился Мунтяну.

— Ага, а уже второй год цепляешься за иллюзию своей идеи.

— Это не иллюзия!

— Роман, вот ты сейчас горишь этой своей идеей, — пристально посмотрела в глаза Мантяну я и очень тихо, чтобы не услышал никто посторонний, продолжила, — а ты не думал, а что будет потом, когда у тебя, предположим, всё получится и Советского союза больше не будет?

— Начнется новая, справедливая жизнь! — вскинулся они глаза его вспыхнули торжественным огнём.

— Ой ли? — скептически прищурилась я, — а ты не думал, что теперешнее поколение, выросшее в Советской стране, когда у них вся жизнь государством расписана и обеспечена, ты не думал, как все эти люди впишутся в новую жизнь? Смогут ли жить при другой системе? Как они будут выживать при жестком капитализме? Как начнут конкурировать друг с другом, воспитанные на идеях равенства и братства?

— Ну… — неуверенно протянул Мунтяну, пытаясь сформулировать достойный ответ, но я ему не дала, меня уже понесло, вся та горечь за мою разрушенную, ранее великую страну, за то, что потом случилось в моём времени, выплеснулось на него.

— А я тебе скажу как, Роман! — меня аж затрясло, — брат пойдёт на брата! Дружные ранее братские народы будут с ненавистью бросаться друг на друга. Начнутся многочисленные регулярные войны, подогреваемые «друзьями» с запада, которые будут наживаться и жировать на человеческих жизнях! Республики изолируются друг от друга, но самостоятельно жить не смогут. Простые люди начнут прозябать в нищете. А теперь представь, Роман, а что делать полукровкам, когда весь Советский союз сейчас перемешался?! Что делать полуармянке-полуазербайджанке или полурусскому-полуукраинцу? Выбирать сторону папы или мамы? Идти воевать против двоюродных братьев по папиной линии или по маминой? Или плевать на свои корни и вообще дезертировать куда-нибудь в Таиланд? А двоюродные братья с обоих сторон пусть сами как хотят, так и выкручиваются?

— Почему в Таиланд? — не выдержал Мунтяну, лицо которого от моих слов приобретало все более и более ошеломлённое выражение.

— А куда? — пожала плечами я. — Таиланд далеко, там только океан и пальмы. Других проблем нет.

— Ты передёргиваешь, — не согласился Мунтяну. — Не будет такого.

— Будет, Роман, и не то ещё будет! — убеждённо заявила я, вспомнив Карабах, Донецк и снос памятников воинам-освободителям в Риге.

Я вспомнила, как мы с Жоркой отдыхали в турецком отеле и познакомились с азербайджанской и молдавской семьями. Милые люди. Азербайджанцы были врачи, а молдаване — гидрогеологи. Мы так прекрасно проводили с ними время, веселились, болтали, шутили. А вот их дети между собой общаться уже не могли, потому что совершенно не знали русского языка.

— И ты хочешь ускорить конец! Нельзя так! Пойми, Роман, чтобы уничтожить идеологию, нужно дать взамен другую идеологию, и она должна быть гораздо лучше и полезнее предыдущей. Тот же Ленин посмотри, как поступил. А он был мудрым человеком.

— Но Ленин… — начал было Мунтяну, но я опять его перебила.

— Да при чём здесь он! Ты пойми, Роман, какая бы страна не была, но только тогда она будет воистину великой страной, когда в этой стране простому человеку, работяге, будет жить хорошо и безопасно. Когда старики и дети не будут голодать. Когда стареть будет не страшно! Во всех остальных случаях — нет!

— Ты не понимаешь! — яростно принялся отстаивать свои позиции Мунтяну, — в этой стране никогда не будет…

— Замолчи! — шикнула я на него, указав глазами на Светку, которая бросила свою любимую «картошку» и жадно слушала наш спор. — Пойми, Роман, нельзя сломать такую страну! Наши враги за границей только и ждут этого! Ждут нашего поражения, чтобы начать высасывать ресурсы, природные и человеческие. Они никогда не будут нам друзьями, потому что не относятся к нам, как к равным. Мы для них — всегда третий сорт. А вот когда мы будем мощной страной, они нас будут, как минимум, уважать. На равных. Пойми, Роман, для этого нам нужно развивать то, что есть. Да, в этой системе много неполадок и проблем. Очень много! Но нужно проблемы решать. Неполадки исправлять. А не ломать! Понимаешь меня?

Мунтяну неуверенно кивнул.

— И вот когда ты поймешь, что нужно сделать, какая взамен старой системе должна вырасти новая, но так, чтобы простому человеку стало жить ещё лучше и спокойнее — только тогда начинай действовать! — подытожила свой эмоциональный всплеск я и не удержалась, съехидничала, — а так ты и себя, и ребят только довёл бы до нехорошего финала, и в этом я вам помешала, да. Каюсь, прости.

Мунтяну сердито отмахнулся. Он был задумчив. Сидел, уставившись перед собой невидящим взглядом и что-то думал, думал.

Я понимала, что ему нужно время, поэтому пошла взяла Светке еще пироженку, а себе томатный сок. Немного подумала и взяла Мунтяну тоже томатный сок и два бутерброда с колбасой.

Вернулась и поставила на столе. Светка принялась уплетать «картошку» (Римма Марковна меня убьет, что я её перед ужином сладким накормила), а задумчивый Мунтяну, не глядя, машинально выпил томатный сок, съел бутерброды, а потом еще выпил и мой сок тоже.

Я усмехнулась.

— Лидия, что мне делать? — наконец отмер он.

— Как это что? — посмотрела на его напряженное лицо я, — жить дальше. Работать.

— Я не смогу просто так жить. Мне нужна идея. Чтобы гореть. Иначе я зачахну.

— Но я же дала тебе идею, — сказала я, — сделай нашу страну еще более великой! Устрани все недостатки, не сломав то, что уже есть. Приумножь богатства. Сделай так, чтобы люди еще больше гордились, что они — советские люди, а не стыдились своей национальности.

— Это всё красивые слова, — вздохнул Мунтяну, поднимаясь из-за стола, — это сделать невозможно. Ладно. Хорошо, что поговорили. Я буду теперь думать.

— Роман, не бывает ничего невозможного, — убеждённо сказала я, — если человек поставил цель и действительно хочет этого — он этого всегда достигнет. Не всегда быстро, но обязательно достигнет. Люди вон и без ног на Эверест поднимаются!

— Лида, я потерял всё! — нахмурился Мунтяну, — у меня нет ни работы нормальной, ни жилья! В моей трудовой книжке последняя запись об увольнении из депо «Монорельс» по собственному желанию, а потом — что я дворник в микрорайоне «Комсомольский». В моём личном деле, как мне шепнули, стоит большой крест. И вот что я могу делать?

— Всегда можно начать жизнь заново, — ответила я, — уезжай в другую местность, где тебя не знают, смени фамилию, женись и возьми фамилию жены. Получи новое образование. Которое поможет тебе реализовать твою идею. И берись, и делай!

— Хорошо, Лида, — кивнул Мунтяну, — я иду думать. Но у меня к тебе ещё много вопросов.

— Договорились, — согласилась я, — всегда рада поговорить с тобой. И ответить на твои вопросы.

Мунтяну ушел, я немного задумалась и тоже собралась вставать. И тут я увидела, какими огромными глазами смотрит на меня Светка.

Глава 20

— И зачем ты меня сюда притащил? — тихо спросила я у Леонида, незаметно одёргивая длинное, в пол, платье из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой, которое было настолько узким, что при малейшем движении норовило подскочить вверх.

— Ничего страшного. Это всего лишь дипломатический вечерний приём, — нервно оглядываясь на группу каких-то людей декоративно-официального вида сбоку от нас, прошептал Леонид и торопливо увлёк меня дальше.

— И что? — не поняла я.

— А то, что на него нужно приходить с супругой!

— Ну и пришел бы с супругой, — зашипела я, — меня зачем притащил? Врун. Сказал, что ненадолго в гости, а потом в театр пойдём, я вырядилась как для театра.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая, — Леонид, похожий на пингвина в этом антрацитово-чёрном фраке, ловко подставил мне локоть, так, что пришлось уцепиться за него. — Именно так, как требуется.

Я не успела ничего ответить, так как к нам подошел человек в белом фраке, очевидно из сопровождающих. Он галантно с нами раскланялся, наградил меня дежурным комплементом, на который я ответила такой же дежурной улыбкой, и увлёк в аванзал.

Там, под аркой из белых и чайных роз (и это в конце октября!), тихим фоном играло джаз-трио, стояли кресла и столики с пепельницами. Бесшумно сновали официанты, предлагая лёгкий аперитив из шипучих, полусухих и сухих вин, белый вермут, крюшоны и соки, и на закуску — маслины, жаренный миндаль, миниатюрные корзиночки из слоёного теста с красной икрой и салатиками, карликовые канапушки с какими-то затейливыми кремами, которые пахли так одуряюще, что у меня чуть слюнки не потекли (я с утра замоталась по работе, потом пока к Велимиру заскочила за вечерним платьем, которое он взял для меня у какой-то своей коллеги, — ни пообедать, ни поужинать не успела).

Нас усадили за один из таких столиков, вручили напитки и закуски, и на миг мы с Леонидом остались наедине.

— Так зачем ты меня сюда притащил? — решила-таки выяснить всё я, торопливо прожевав маслинку.

— Согласно протоколу… — заюлил Леонид, но дальше фантазия ему отказала, и он иссяк, мучительно раздумывая над отмазкой. А чтобы я не заподозрила — припал к бокалу с чем-то пузырящимся (жаль, что это не кипящая кислота!).

Врун несчастный. Как раз протокол таких вот встреч я прекрасно знала: по роду своей деятельности в моем времени порой приходилось сопровождать гендира на подобные дипприемы, потому что его очередная супруга заимела привычку не вылезать из декретов. Так вот, на дипломатические приемы (обед, ужин или журфикс) принято приходить с супругой. Но не все и не всегда женаты или замужем. Об этом принимающая сторона всегда знает и рассаживает таких «одиноких» гостей попарно или возле хозяев, если они почетные гости. Это не приветствуется, но и не запрещено. Тем более краем глаза я уловила несколько дамочек разного возраста, которые были без мужского сопровождения.

— Не беси меня, — с обворожительной улыбкой угрожающе сказала я и деликатно откусила от канапушки, — говори правду, иначе я прямо сейчас встану и уйду домой.

— Ты не сделаешь этого, — элегантно отсалютовал мне бокалом Леонид и подарил улыбку проходящей мимо нас паре пожилых дипломатов негритянской наружности.

Я изобразила нечто среднее между улыбкой Джоконды и ухмылкой самки богомола после первой брачной ночи.

Леонид понял, что я не шучу и слегка побледнел.

Я терпеливо ожидала, не забывая наяривать корзиночки с красной икрой.

— Через двадцать минут будет ужин, — заметил Леонид.

Я потянулась к блюду и аккуратно подцепила ещё одну маслинку, оставив без комментариев его замечание.

— Ну ладно, — вздохнул Леонид и враз вместо официального чудо-пингвина стал похож на нашкодившего ребенка. — Скажу, но только по секрету. Понимаешь, Лида, меня хотят отправить с посольством в Тирану.

— Это Африка? — с географией у меня всегда было не очень.

— Это Албания, — грустно вздохнул Леонид, — Народная Социалистическая Республика Албания.

— И что здесь такого ужасного? — не поняла я.

— Я надеялся, что меня включат в посольство в Афины.

— А в чем разница? — от изумления я даже о корзиночке с салатиком забыла, — и то, и то заграница. Или ты на Олимп хочешь посмотреть? Так Зевса там давно вроде как уже нету…

— Не смешно, — покачал головой Леонид и опять обменялся улыбкой с какими-то делегантами, которые как раз продефилировали мимо нас, окинув меня внимательными взглядами.

— Так что не так с Албанией?

— Тише ты! — укорил меня Леонид.

Я сделала виноватое лицо — народу в аванзале всё прибывало, шум нарастал.

— Это же практически ссылка, — глаза Леонида стали как у Шрека, — это, по сути, конец дипломатической карьеры. Понимаешь?

Я понимала. Теоретически. Но это не помешало мне задать главный вопрос:

— А какое отношение к Албании имею я?

— Самое прямое, — глядя мне в глаза, заявил Леонид, — на Тирану у нас три кандидатуры: я, Иванов и Родионов. Главным критерием является семейное положение. Иванов женат, у него двое детей, его не пошлют. Остаемся я и Родионов. Оба холосты.

— Ну и с чего ты взял, что пошлют тебя, а не Родионова?

— Он младше меня почти на десять лет и у него нет такого опыта, — со вздохом пояснил Леонид.

— И поэтому ты решил притащить меня сюда и показать всем, что у тебя есть невеста?

— Да, — сказал Леонид.

— А меня поставить в известность ты не планировал?

— Я планировал! — горячо зашептал Леонид, — только чуть позже, опасался, что ты не пойдёшь.

— Позже — это когда? — с невинной улыбкой уточнила я, — после свадьбы?

— Кто здесь говорит о свадьбе? — к нам подошел какой-то представительный толстячок, тоже во фраке. Под руку он буксировал немолодую даму, которая в вечернем платье явно чувствовала себя не очень комфортно.

— Познакомьтесь, Андрей Венедиктович, — моментально подскочил Леонид, — это Лидия. Моя невеста.

— Вот как? — чуть нахмурился Андрей Венедиктович, но моментально изобразил великую радость, — а мы и не знали о невесте. Вот это новость!

— Да вот всё так быстро получилось, — преувеличенно-радостно сообщил ему Леонид и повернулся ко мне. — А это Андрей Венедиктович, глава нашего ведомства. И его очаровательная супруга Алевтина Юрьевна.

Мы обменялись улыбками и банальными приветствиями.

— Ну, Леонид, ну удивил, — не мог прийти в себя Андрей Венедиктович, — а как же наши планы?

Леонид деланно-печально вздохнул и развёл руками.

— Ну ничего, ничего, — по-отечески похлопал его по плечу Андрей Венедиктович, — свадьба же только планируется, детей у вас всё равно еще нету, и непонятно, когда они там будут, так что просто подкорректируем слегка планы и ничего менять не будем.

Леонид сник.

— Почему это детей нету? — включилась в игру я, — у меня есть дочь, Светочка. Ходит уже в первый класс. Сразу после свадьбы Леонид удочерит её. Девочке ведь нужен отец.

И, не давая Андрею Венедиктовичу опомнится, мстительно добавила:

— Кроме того, мы планируем взять ещё двоих детей из детдома и усыновить сироток.

Теперь на меня ошеломлённо уставились все, включая Леонида.

— Так, значит, вы, Лидия, были замужем? — непонятно чему обрадовался Андрей Венедиктович.

— Была, — начала я, но Леонид меня вдруг перебил:

— Муж умер у нее, — сказал он каким-то чужим жестким голосом, — да вы знаете его. Васька Валеев.

— Валеев? — помрачнел Андрей Венедиктович, — помню его. Толковый парень был. Жаль, что ни одной красивой бабы не пропускал. А так да, далеко бы мог пойти…

От дальнейших всесторонних обсуждений нашей будущей семейной жизни нас спас протокол — гостей начали провожать и рассаживать за обильно сервированным хрусталем, фарфором и серебром столом в главном зале. Меня усадили напротив Леонида, между каким-то чопорным дедком и молодым парнем с усами. Леонид сидел между двух тёток совдеповской наружности, которых не спасало ни обилие драгоценностей, ни дорогие наряды.

Подали горячие блюда, начались тосты и здравицы, и остаток времени я пыталась успеть перекусить, между банальными ответами на банальные вопросы, которыми засыпали меня соседи по столу, изображая великосветский этикет.

Наконец, подали десерты и, через минут двадцать я оказалась на свободе.

Обед был закончен. Гости переместились в «музыкальную комнату», как объявил распорядитель. На самом деле это был огромный зал, где уже сидели взволнованные артисты филармонии, зажав между взопревших коленок арфы и прочие инструменты.

Леонид оказался рядом и осторожно увлёк меня на балкончик:

— Ты была очаровательна! — сообщил он мне благодушно, — и прекрасно справилась. Спасибо тебе, Лида.

— Да, я молодец, — не стала скромничать я. — Вот только что мне за это будет?

— Ты просто прелесть, какая меркантильная, — хмыкнул Леонид и добавил, — неужели ты считаешь, что я думаю только о себе?

Я именно так и считала. Поэтому промолчала.

— Ох и Лида, — весело попенял меня Леонид и сказал, — идём, теперь я тебя кое с кем познакомлю.

— Мне опять надо будет изображать твою невесту? — задала невинный вопрос я сердитым голосом.

— Сейчас все сама увидишь, — с таинственным видом сообщил мне Леонид и увлёк в музыкальную комнату, где уже вовсю наяривали что-то торжественно-средневековое. Судя по восторженным лицам присутствующих это было нечто шедевральное. Так как с музыкой меня связывало всего лишь два обстоятельства — бывший супруг Валера Горшков, учитель пения, и знакомый пианист международного уровня Велимир, — поэтому я поверила эмоциям знатоков, что исполнение явно великолепное.

Тем временем Леонид, ловко лавируя в толпе, вытащил меня в курительную комнату, где небольшими группками курили и тихо переговаривались несколько мужчин и одна пожилая дама. От одной из группок отделился невысокий сухонький человек и направился в наш угол:

— Леонид! — радостно пожал руку он и улыбнулся мне, — а это, я так понимаю, твоя невеста, из-за которой наш Сыч сегодня весь вечер рвёт и мечет?

— Знакомься, Лидия, это — Игорь, мой хороший приятель. Игорь, а это — Лидия, как ты уже понял, моя невеста.

Игорь галантно поцеловал мне руку.

Я позволила себе чуть зардеться.

Когда с церемонией знакомства было покончено, Леонид сказал:

— Игорь, Лиде нужно помочь. В общем, если в двух словах, у неё есть приемная дочь. Сейчас биологическая мать ребенка возвращается в город и собирается отобрать Свету.

— И? — прищурился Игорь.

— Всё усложняется тем, что мамашка — актрисулька с низкой социальной ответственностью и у неё серьёзные покровители.

— Я понимаю и сочувствую, — поморщился Игорь, — но чем в этой ситуации могу помочь я?

— Мамашка сейчас была замужем в Чехословакии, — хитро прищурился Леонид, — так ты нам поможешь?

— Ну если так… — хмыкнул Игорь, — конечно, помогу. Тем более, я тебе должен за то дело в Бенине.

— Спасибо! — от души пожал руку ему Леонид. Я тоже искренне присоединилась к благодарностям.

Когда мы возвращались обратно в такси, Леонид крепко сжал мою руку и горячо зашептал на ухо, так, чтобы водитель не слышал:

— Лида, а может, ну его всё, давай и вправду поженимся?

Я про себя застонала, вот блин, а ведь так всё хорошо шло…

Этот месяц у меня был в режиме «два — на два»: я две недели делала дела в Москве, затем возвращалась домой и две недели пахала там. Такой график меня настолько вымотал, что я похудела на восемь килограмм и моя одежда болталась на мне, как на вешалке.

Римма Марковна очень этим обстоятельством была недовольна, переживала и старалась в эти дни закормить меня до потери пульса. Светка же, как ни в чём не бывало, продолжала учиться и радовать нас своими успехами.

И всё шло в принципе усреднённо неплохо, когда однажды бледная Римма Марковна встревоженно сообщила новость:

— Ты представляешь, Лида, — трясущимися руками капала она валерьянку в стакан с водой, — восемь… девять… сейчас на рынке я встретила Клавдию Брониславовну… одиннадцать… двенадцать… и она мне сказала, что вернулась Ольга!

У меня настроение рухнуло вниз.

Да, я подготовилась, как смогла, подстраховалась по полной. Леонид подключил свои связи, но как подумаю, что опять предстоит позиционная война — сразу на луну выть хочется.

— И она живет сейчас у Горшкова на Механизаторов, — Римма Марковна нервно хлопнула стакан с валерьянки и брезгливо поморщилась, — так вот вчера она говорила Зинке, что скоро заберет Светочку и будет жить с ней в отдельной квартире!

— Не будет, — мрачно сказала я.

— Лида, а что, если она Свету из школы украдет? — запричитала Римма Марковна.

— За это уголовная статья есть, — попыталась успокоить старушку я.

— Лида! Но ведь она может прийти в школу и наговорить ей чего угодно. Это же ребенок! Её красивыми словами или импортной куклой помани — и она побежит!

— Света — не такая. Она умная девочка, — придав своему голосу максимальной убедительности сказала я, но червячок сомнения в душе шевельнулся.

В то, что Ольга будет играть по правилам, я не верила.

— Ты знаешь, Лида, — решительно сказала Римма Марковна и отставила сковородку с недожаренными котлетами, — пойду-ка я в школу схожу. Надо встретить Свету. А то, кто его там знает, как оно…

Римма Марковна отправилась встречать Светку в школу, а я пошла на Механизаторов. С Ольгой надо было говорить серьёзно.

Коммунальная квартира, как обычно, встретила какофонией всевозможных запахов и звуков: где-то что-то жарилось, кто-то с кем-то ругался, весело орало радио и требовательно — Зинкины дети.

Я только порадовалась, что не живу здесь. Комфорт я всегда ценила и ценю. Особенно сейчас, работая в таком вот бешеном ритме на два города.

Повинуясь какому-то наитию, я сперва заглянула на кухню.

Как раз там все были в сборе — Горшков и Ольга ели за столом какое-то невнятное варево, Зинка хлопотала у плиты, что-то помешивая, а Петров сидел на табуретке у мусорного ведра и чистил картошку.

— Нет, Валерка, — разглагольствовал Петров, ловко очищая кожуру длинной витой полосочкой, — какой бы я ни был алкаш, но я же не идиот и понимаю, что нормальный человек, в здравом уме, вот так вот запросто из заграницы обратно возвращаться не станет…

— Валера, скажи ему! — зашипела Ольга. — А то я за себя не отвечаю!

— А я бы тоже не вернулась, — авторитетно заявила Зинка и заработала ещё одно рассерженное шипение от Ольги.

— Тебя за границей и не ждут! — сердито выпалила «демоническая женщина», — твоё дело — детей побольше рожать. От работяг на заводе!

— Зато меня мой работяга холит и лелеет, а не под зад ногой, как твой заграничный прынц! — уязвлённо захохотала Зинка.

— И поэтому вы всю жизнь в одной комнатушке живете! — театральным голосом захохотала Ольга. — Мечта жизни!

— Так и ты нынче не во дворцах живешь! — не осталась в долгу Зинка.

— Я здесь не живу, — оскорблённо зашипела Ольга, — я по брату соскучилась, вот в гости и приехала.

— Ага! А то мы не в курсе, что Элеонора Рудольфовна тебя выперла, вот ты сразу и соскучилась! — хихикнула Зинка, — не на улице же тебе теперь ночевать!

— У меня есть своя отдельная трёхкомнатная квартира! — заверещала Ольга.

— Это у Светки есть своя трёхкомнатная квартира, — флегматично заметил Петров и пульнул очищенную картошку в стоящую на полу поодаль кастрюльку с водой, разбрызгав воду вокруг.

— Светка — моя дочь! — заявила «демоническая женщина», — и будет жить со мной! В этой квартире!

— Ой, не трынди! — достал из мешка новую картошку Петров, — ты просрала Светку, просрала её квартиру, а сейчас просрала и заграничного мужа! Как была бестолочью, так и осталась!

— А я тебе говорю, что уже завтра Светка будет жить со мной!

— Так тебе Лидка и отдаст! — хохотнул Петров.

— Да что она мне сможет сделать, твоя Лидка! — заверещала Ольга.

Я поняла, что пора вмешаться:

— Здравствуйте, товарищи! — официальным голосом громко сказала я.

Все обернулись и уставились на меня.

Глава 21

Посреди стеклянной тишины что-то громко плюхнуло, от неожиданности все повернули головы к плите — это у Зинки выпала ложка из рук прямо в кастрюлю с борщом (полуведёрную, между прочим).

— Ба-а-атюшки! А вот и Лидка! — довольно потирая руки, громко нарушил звенящее молчание Петров, — ты всё слышала? Наша великая актриса теперь будет жить в твоей квартире со Светкой! Она так сказала.

— А перед этим она пару раз слетает на Луну и соберёт урожай яблок на Марсе, — в тон ему ответила я.

— Светлана — моя дочь и будет жить со мной в квартире её отца! — выпалила побагровевшая Ольга.

Я с демонстративной жалостью посмотрела на неё, показательно смерив взглядом сверху-вниз и снизу вверх. Она раздобрела, поправилась, обзавелась двойным подбородком — от былой «демонической» притягательности не осталось и следа. Вот что с женщинами делает сытая буржуйская жизнь и семейный уют.

— Ольга? — сделала «большие глаза» я. — Да нет! Не может быть!

— Что не может быть?! — сварливо спросила Ольга.

— Точно, это — Ольга, — с жалостью покачала головой я, — Что же с тобой случилось, Ольга? Небось дорвалась до свиной рульки с кнедликами? Или к пиву? Говорят, чехи мастера в этом деле.

— Ты о чём? — не поняла она.

Петров фыркнул.

— Да ты шире, чем выше, — изображая ошеломлённое изумление, продолжала нагнетать я. — Килограмм тридцать, небось набрала?

— На буржуйских харчах и не так наберёшь, — мстительно добавила от плиты Зинка, которая выудила-таки ложку другой ложкой и теперь дула на обожженные пальцы, — на свиноматку теперь похожа.

— На себя посмотри, корова! — вызверилась на Зинку Ольга.

— Теперь понятно, почему тебя муж выгнал, — покачала головой я, — а как с театром дела? Небось после Пражского национального театра тебя в наш с руками-ногами сразу забрали? Теперь ты будешь примой?

Оба подбородка и рыхлые щёки Ольги стали наливаться нехорошей краснотой, Зинка возле плиты обидно расхохоталась, Петров тоже звучно похрюкивал в уголке, и тут Горшков, прежде хранивший молчание вдруг сказал:

— Ты зачем сюда пришла?

— Захотела и пришла, — равнодушно пожала плечами я, — не твоё дело.

— Здесь наша жилплощадь. И мы тебя не приглашали, — заявил Горшков. — Ты не имеешь права врываться на чужую жилплощадь!

— Меня не надо приглашать, — отмахнулась от его обвинения, как от малосущественного, я, — у меня комната здесь. Так что прихожу сюда, когда считаю нужным.

— У тебя нет здесь комнаты! — завёлся Горшков.

— Комната Риммы Марковны, — напомнила я. — Напротив твоей.

— Но это не твоя комната! Я сейчас участкового позову!

— И загремишь очередной раз в дурку, — вздохнула я, — и когда ты уже ума наберешься, Валера? Уже четвёртый десяток пошел, а как был дураком, так и остался.

— Что здесь происходит? — неотвратимым айсбергом вплыла на кухню Клавдия Брониславовна, — почему такой шум? Ни минуты покоя!

— А вот припёрлась эта и шумит! — наябедничал Горшков, некультурно тыкая подрагивающим от волнения пальцем в мою сторону, — я и говорю, участкового надо вызывать!

— Ну почему же припёрлась? — Клавдия Брониславовна не могла отказать себе в удовольствии пропустить такое представление и щедрой рукой подлила масла в огонь, — Лидия пришла проведать комнату Риммы Марковны, правильно я понимаю?

— Совершенно, верно, — миролюбиво согласилась я.

— Но мне не понятно, с чего все подняли такой шум? — еле сдерживая злорадство, продолжала допрос Клавдия Брониславовна сахарным голосом, — ну пришла и пришла. Кричать-то зачем?

— Она оскорбляет меня! — выдала «перл» Ольга и метнула злобный взгляд в мою сторону.

— И что? — добавила медку в голос и изобразила вид наивной пятиклассницы Клавдия Брониславовна.

— Говорит, что я набрала тридцать килограмм!

— Врёт, — неодобрительно нахмурилась Клавдия Брониславовна и смерила Ольгу внимательным взглядом, — думаю все сорок пять будет.

— Да что вы все набросились на меня! — со слезами в голосе воскликнула Ольга.

— И поджарый живот без еды не живёт! — изрёк народную мудрость Петров и сам хохотнул над своей шуткой.

— Что? — не поняла Ольга.

— Хорошего человека никогда не бывает чуть-чуть! А потребность в пище сильнее любви! — добавил Петров.

— Они и видно, — заржала Зинка, снимая кастрюлю с плиты, — и заграничный пры-ы-ынц это понял, раз обратно отправил!

— Так, давай-ка, Ольга вернемся к главному вопросу, — прервала затянувшуюся коллективную истерику я и вернула разговор в конструктивное русло, — я тут краем уха услышала, что ты решила мою Светлану забрать?

— Света — моя дочь! — взвизгнула Ольга, голос её аж зазвенел. — Я её родила!

— Не спорю, — поморщилась я, — а потом довела до полного истощения и написала отказ. У меня все подтверждающие документы на руках.

— Я её люблю и скучаю за нею, — трагически заламывая руки, вскричала Ольга.

— Ты тут брось страдания Гамлета изображать, — не повелась я, — любишь Свету, говоришь? Ты когда в город вернулась? Неделю назад примерно?

— Полторы, — мстительно подсказала Зинка, гремя посудой.

— Тебе какое дело? — скривилась Ольга.

— Мне — никакого, — покачала головой я, — но вот вопрос, если ты так сильно соскучилась за Светой, то почему ни разу за эти полторы недели даже не попыталась её увидеть?

— Мне нужно было жизнь наладить, обустроиться, — фыркнула Ольга.

— Когда я зашла сюда, ты сидела на кухне и жрала это варево, — попеняла я, — что-то это мало похоже на налаживание жизни.

— Так что мне, с голоду умереть? — обиделась Ольга.

— Но ты же год дочери не видела! Соскучилась же, сама говоришь. И приезжаешь в город и спокойно занимаешься, чем угодно, вон болтаешь на кухне, даже не подумав узнать, как у нее там дела! Бред какой-то!

— Самая чистая любовь — это любовь к еде! — опять изрёк народную поговорку Петров.

— Я собиралась к Свете!

— Полторы недели аж собиралась, да?

— Я должна была подготовиться! И вообще, не лезь в наши отношения с дочерью! Мы сами разберемся!

— Ты совсем сбрендила, Ольга? — удивилась я, — я — опекун Светы. Официально. И именно я решаю, с кем она будет видеться и с кем не будет.

— Ты что, запрещаешь мне видеть дочь? — из глаз Ольги показались две слезинки, которые аккуратно потекли по щекам, не размазав тушь.

Всегда завидовала умению актрис так изящно плакать.

— Да, запрещаю, — сказала я.

На кухне опять воцарилась тишина. Все взгляды скрестились на мне.

— Ты за этот год ни разу даже не поинтересовалась, как у неё дела! — продолжала обличать Ольгу я.

— Я страдала в разлуке!

— Ты развлекалась в Праге! — отрезала я, — и когда у тебя было всё хорошо, ты даже не вспомнила о дочери. А сейчас, когда тебя оттуда выгнали — сразу заговорила о Свете, тем более что у неё есть квартира! Как тут материнской любовью не воспылаешь!

— Да ты… — выпалила Ольга, но я её прервала:

— В общем так, Ольга, — жестко сказала я, — мой тебе ответ такой: Светы тебе не видать! Никаких встреч. И квартиру ты не получишь. Валеев всё организовал так, что даже если ты и сможешь каким-то чудом отобрать у меня Свету, то квартира моментально отойдёт государству.

— Да как…! — ахнула Ольга.

— Но я тоже не зверь, Ольга, — тем временем продолжила я, — если ты возьмешься за ум, найдёшь нормальную работу, да хоть бы в той же библиотеке, наладишь жизнь, прекратишь блядствовать — так и быть, я позволю тебе иногда видеться и общаться со Светланой. Но сейчас даже на пушечный выстрел не подходи к ней! Иначе я тебя уничтожу! Ты поняла?!

— Это я тебя уничтожу! — заверещала Ольга, — не думай, что если меня здесь не было, то не найдутся защитники!

— Знаю я твоих защитников, — вздохнула я, — только твоё время ушло, Ольга. И красота, увы, ушла. Посмотри на себя в зеркало и сделай выводы.

— Ты меня ещё узнаешь! — прошипела Ольга, вскочила с табуретки и, бросив грязную тарелку на столе и растерянного Горшкова, выскочила из кухни, громко хлопнув дверью.

— Всем спасибо, представление окончено! — подвела итог дискуссии я и пошла домой.

Так как время еще было не позднее, решила по дороге домой заскочить к Быкову. Вдруг он задержался на работе.

Я-то, конечно, бахвалилась, но червячок сомнения в душе шевелился. Кто его знает, что там ещё Ольга вычудит. Мне скоро обратно в Москву, и ехать в таком тревожном состоянии — не вариант.

В приёмной «опиюса» сидела давешняя секретарша с овечьими глазами и кудряшками, и наманикюренными пальчиками ловко печатала что-то на машинке.

— Здравствуйте, Марина Игоревна, — сердечно сказала я и улыбнулась.

— Ой, Лидия Степановна! — не менее сердечно защебетала Мариночка. Она меня ещё тогда вычеркнула из категории конкуренток и, видя, что Быков имеет со мной какие-то конфиденциальные дела, решила вести со мной доброжелательно. — А Лев Юрьевич на партсобрании. Это надолго.

— Жаль, — искренне расстроилась я, — нужно было поговорить. Но ждать до полуночи я точно не могу. Мне на Москву скоро.

— Я скажу ему, что вы заходили, — захлопала ресницами Мариночка.

— А вы сами, Марина Игоревна? Разве ещё не идёте домой?

— Да нет же, — легкая мечтательная улыбка набежала на пухленькие губки секретарши, — я должна дождаться Льва Юрьевича. Вдруг поручение какое срочное.

«Угум, знаю я, какие у него к тебе поручения могут быть», — подумала я, но вслух сказала другое:

— Да я немного расстроена. Вот и хотела поговорить.

— Что случилось? — равнодушно спросила Мариночка, — я могу вам чем-нибудь помочь?

— Да чем вы мне поможете, — со вздохом сказала я и закинула удочку, — между нами говоря, вернулась Ольга.

— Какая Ольга? — спросила Мариночка, но, судя по появившемуся на щеках румянцу, о существовании Ольги в жизни «опиюса» ей было хорошо известно.

— Да есть тут одна такая… актрисулька, — махнула я рукой и развернулась, собираясь уйти, — вернулась недавно из Чехословакии и решила устраиваться здесь. Ищет теперь, как укрепить старые связи.

— Лидия Степановна, а хотите чаю? — взволнованным голоском, но решительно, сказала Мариночка, — Льву Юрьевичу из Въетнама привезли. Очень вкусный. Вы такого никогда не пробовали! А давно она приехала?

Следует ли говорить, что от такого прекрасного предложения милой девушки я не отказалась?

А дома я сказала Римме Марковне:

— Ольгу припугнула, с ее «опиюсом» почти разобралась. Теперь ваш черед, Римма Марковна. Запускайте через Нору Георгиевну весть о том, что Ольга приехала к Быкову. Пусть супруга тоже будет в курсе. Кто как не мы с вами, должны спасти женское счастье этой хорошей женщины?

Улыбка Риммы Марковны была больше похожа на оскал гиены перед прыжком.

Затем я позвонила Леониду.

И ещё раз позвонила — Будяку (ну а что, раз обещал, вдруг чем-то и поможет?).

В общем, как смогла — подстраховалась.

Римме Марковне было велено Светку водить в школу и со школы. И также на все кружки и секции. Она поохала, поахала, но согласилась.

Мы как раз обсуждали, как Римме Марковне совместить походы в школу и на рынок, как в этот момент в комнату влетела Светка. Она раскраснелась, и прямо с порога радостно выпалила:

— Ма! Ба! Можно, я пойду с Толькой и Сережкой «Приключения Электроника» смотреть?! Это у нас в летнем кинотеатре!

Мы незаметно переглянулись.

— У тебя нет денег! — моментально вышла из затруднительной ситуации Римма Марковна, — а мы тебе сейчас дать ни копейки не можем, нужно маму Лиду в Москву собирать. А до моей пенсии еще четыре дня.

— А мне и не нужны ваши деньги! — хвастливо воскликнула Светка, — у меня свои есть!

— Где ты взяла? — сразу нахмурилась Римма Марковна, — лучше честно признавайся.

— Так мы с Серёжкой и Павликом собрали бутылки, помыли и сдали. Как раз на билет хватает и даже на мороженное.

Я вздохнула. В этом времени дети не чураются работы, даже такой вот «грязной» и непочётной. Это в моём времени родители практически падают в обморок от отдной только мысли о том, что любимое чадушко будет своими ручками мыть полы в классе. Дотрагиваться до микробов. А ведь мы же мыли! И полы, и окна, и оттирали специальной вонючей пастой (название я уже забыла) черные полоски от обуви на крашеных досках пола. И каждую полосочку нужно было сидеть и по несколько минут вручную оттирать. И так сантиметр за сантиметром. И не дай бог пропустишь какую. Придёт классная руководительница, наорёт и придётся потом всё заново переделывать. А если дома, не дай бог, узнают — так ещё и от родителей получишь. Ой, я представляю, если бы, к примеру, детишек из моего времени отправили на картошку в колхоз! Или металлолом собирать. О том, как мы всем классом перебирали в ангаре гнилой чеснок для колбасного цеха, и потом ещё и чистили его, я даже вспоминать не хочу. Однако же было весело…

— Ну ма-а-ам… — вывела из задумчивости меня Светка, — так можно я пойду в кино? Я уроки уже все выучила.

— А по английскому? — мощной хваткой бульдога вцепилась в Светку Римма Марковна.

— А мне сегодня не задавали!

— Как это так? — удивилась я. — Так не бывает.

— А вот и бывает! Училка сказала, что если я быстро порешаю все задания, и у меня останется время, то я могу и домашку потом сделать. И я поэтому очень быстро все сделала! И домашку тоже!

— Что-то странно… — не поверила Римма Марковна.

— Да там легкотня, — нужно было пропущенные буквы в слова вставлять. — Объяснила Светка и опять спросила, — Так я пойду, да?

Я вздохнула. И вот как ей объяснить?

— Хорошо, Света, иди, — сказала я, — только знаешь что? Мне сейчас тоже на работу надо. Нам по пути. Давай вместе до кинотеатра дойдём.

Светка надулась, но пришлось соглашаться.

Наверное я, в попытке подстраховаться, малость переборщила. Будяку явно звонить не надо было. Он же сразу прискачем, хорошо, что нужно было провести Светку, поэтому я под этим предлогом благополучно отбыла на работу.

Рабочий день давно закончился, но тётя Варя, вахтёрша, меня впустила.

— Есть кто на работе из персонала? — спросила я.

— Как обычно, только директор наш, Аркадьич, до полуночи сидит, и Зойка, как оглашенная, последний месяц постоянно задерживается.

Перекинувшись со словоохотливой старушкой ещё парой ничего незначащих фраз, я поблагодарила её и пошла к себе.

В моём кабинете было всё по-старому, вот только витал слабый запах духов. Знакомых духов.

Вообще, с духами в это время было не то, чтобы очень хорошо, проще говоря, какие-то духи были, а вот хороших, и, тем более разнообразия и выбора — не было.

Я пользовалась импортными, французскими «Lancôme», которые подарил мне Леонид в честь благополучного избавления от необходимости ехать в Албанию. Презент я приняла и теперь наслаждалась знакомым приличным ароматом, которым иногда пользовалась и в том, моём, времени.

Этот же запах в кабинете был тяжелый, сладкий. Так пах «Опиум», но это был точно не он.

Кто-то был здесь в моё отсутствие. Интересно, что тут искали? И кто?

Но додумать мысль мне не дали — буквально через миг ко мне хлопотливым вихрем ворвалась Зоя:

— Лида! — обрадовалась она, — а я уже домой собралась идти. А тётя Варя и говорит, что ты пришла. Так я решила хоть увидеть тебя! Ты же у нас теперь такая занятая, что и не поймаешь тебя! Столичная штучка! Ну расскажи, как там в Москве? Что сейчас носят? Ты кавалера себе завела какого-нибудь?

Еле отбившись от лавины вопросов, я переключила Зою на другое:

— А у тебя как дела?

В ответ Зоя разразилась получасовым монологом о том, как изменилась у неё жизнь после развода.

Я терпеливо выслушала и спросила:

— А на работе что?

— Ой, столько всего, ты не поверишь! — защебетала Зоя.

— Рассказывай! — потребовала я.

И Зоя, блестя глазами от предвкушения, начала рассказывать:

— Ты представляешь, оказывается, Альберт Давидович своей жене изменял. А с виду такой порядочный казался. Причем давно уже. Угадай с кем?

Я пожала плечами.

— Вот ты скучная, Лида! — рассмеялась Зоя. Ни капли воображения у тебя. С Кашинской!

У меня глаза полезли на лоб.

Глава 22

Дни крутило-вертело всё стремительней. Создавалось впечатление, что планета внезапно слетела со своей оси и теперь её хаотичное вращение втянуло и мою жизнь, словно дырявый носок в пылесос. Оглядываясь на остальных, я бы не сказала, что у них было также: днём народ, как правило, работал, по вечерам отдыхал или заседал на многочисленных партийных и общественных собраниях, заседаниях и комитетах, занимался художественной самодеятельностью, ходил в кино и на танцы, целовался под луной, мастерил детей, смотрел «Программу 'Время», забивал в козла у гаражей или вышивал крестиком. Я же скользила по жизни вроде, как и рядом со всеми, но при этом совершенно сама по себе.

Леонид мне очень помог: он дёрнул за какие-то свои очень влиятельные верёвочки и мне внезапно разрешили сдать сразу все сессии за оставшиеся три курса института. Вот кто бы мог подумать — обещали все, а реально помог только он. Так что я сейчас буквально разрывалась между депо «Монорельс», Москвой и экзаменами.

И вот в один «прекрасный» вечер я вышла из здания пединститута в глубокой задумчивости. Преподаватель литтеории, старенький доцент Шестаковский предложил мне заманчивую альтернативу — если я напишу реферат на тему «Образ рабочего в производственном романе», он мне экзамен «автоматом» поставит. И я решила подойти к этому со всей ответственностью (всё же реферат писать легче, чем зубрить кучу учебников, тем более что препод он был требовательный и у него мало кто даже на «четвёрку» сдавал). В общем, набрала я книг всяко-разных, начала писать и столкнулась с тем, что моя аргументация слабовата. Я уже и так, и эдак пробовала, и классиков цитировала, и критиков анализировала — получалось всё не то.

И тут меня осенило! А зачем мне копипастить чужие мысли, если я могу взять статистику непосредственно нашего производства и проанализировать труд рабочих и сравнить с описаниями писателей-производственников! А ведь у меня вся эта информация есть!

Мысль показалась мне здравой и, окрылённая, я понеслась на работу. И плевать, что уже полдесятого вечера. Сегодня дежурит тётя Варя, у неё бессонница, так что пустит. С дипломатической целью я прихватила полпирога с вишнёвым вареньем от Риммы Марковны и устремилась на работу.

Всё прошло как по маслу и уже буквально через минут пятнадцать, я стояла перед дверью своего кабинета. Одобрительно улыбнувшись самой себе, я сунула ключ в замок и отперла дверь.

Каково же было моё удивление, когда за моим рабочим столом я увидела… Тоню Звягинцеву, бывшую Лидочкину подружку, которая самозабвенно рылась в ящике моего стола.

И да, духи у неё были сладкие.

— Ничего себе! — удивлённо сказала я, — а что ты тут делаешь?

— Ап… эмм… ээээ…. - побледнела Тоня и издала нечто нечленораздельное.

— Тебе повторить вопрос?

— Да мне тут надо…

— Что надо?

— Эммм… отчет мне надо! За прошлый квартал! — попыталась выкрутиться Тоня, но и сама поняла, что звучит это, мягко говоря, неубедительно.

— Рассказывай! — жестко велела я и уселась напротив Тони за стол.

— Что рассказывать? — включила дурочку Тоня.

— Что ты ночью делаешь в моём кабинете?

— Ну я же говорю…

— Тебе отчёт понадобился именно ночью? — поморщилась я.

— Да, завтра утром нужно Швабре всё сдать… — опять начала врать Тоня.

— А то ты не знаешь, что копии всех отчётов лежат у Швабры в шкафу?

— Ну именно этого отчёта там нет, — глаза у Тони забегали.

— Антонина, хватит дурака валять, — сказала я. — Отчёт и две копии я лично делала и лично отдала один экземпляр Швабре. И ты это знаешь. Кроме того, можно было попросить у меня или у Людмилы.

— Но…

— Антонина, мне надоело, — устало сказала я. — У нас режимный объект, ты проникла в запертый кабинет, я сейчас вызову охрану, и мы составим акт кражи со взломом. Сядешь за вредительство надолго. Это я тебе обещаю. Всё. Шутки закончились!

Тоня побледнела. По её виску скатилась крупная капля пота.

— Будешь говорить или я вызываю охрану? — я потянулась к коммутатору.

— Меня попросили, — всхлипнула Тоня.

— Кто?

— Этого я не могу сказать! — со слезами в голосе затараторила Тоня.

— Не можешь мне, будешь следователю рассказывать, — равнодушно пожала плечами я.

— Лида! Подожди! Я расскажу! — разрыдалась Тоня.

— Говори.

— Альберт Давидович попросил.

— Зачем?

— Этого он мне не сказал.

— А что конкретно ты искала?

— Списки санаториев, — поникла Тоня.

— Но списки есть у Зои Смирновой, — удивилась я, — что их искать втихушку?

— Списки за все прошлые годы.

— Аааа… тогда понятно, — кивнула я.

Всё ясно. Альбертик решил подчистить следы.

— В общем. Тоня, это серьёзное дело и я вызываю охрану. Тем более ты лазишь в моём кабинете регулярно. Запах духов тебя выдал.

— Ты же обещала! — Тоня уже рыдала вслух, лицо её опухло от слёз, но мне жалко её не было.

— Это было до того, как ты мне про свои аферы рассказала, — надавила на кнопку коммутатора я.

— Когда Элеонора Рудольфовна меня просила присматривать за тобой, я и подумать не могла, что ты станешь такой скотской дрянью! — с ненавистью выпалила Тоня.

Её посыл я проигнорировала, а вот к бывшей свекрови у меня появились вопросы.

Не буду описывать всю ту суету, что поднялась, когда я вызвала охрану.

Зато утром, не успела я прийти на работу, как была приглашена «на ковёр» к Ивану Аркадьевичу.

— Ты что творишь? — закричал он (давно я его таким злым не видела), — ты же мне всю статистику испортила! Сейчас все эти проверки начнутся!

— А что, разве лучше, чтобы она продолжала шариться по нашим кабинетам и сливала внутренние документы на сторону? — вопросом на вопрос ответила я, опускаясь без спросу на стул.

Иван Аркадьевич помрачнел и нервно раскурил сигарету.

— Это уже не в первый раз происходит, между прочим, — пояснила я. — Прихожу утром в кабинет, а там запах духов. И духи не мои. Это точно.

— Так, может, уборщица надушилась? — предположение Карягина прозвучало малоубедительно даже для него самого.

— Кто? Тётя Люся? — рассмеялась я, — да у нас девчонки скинулись и ей на день рождения набор мыла и шампуней подарили, чтобы она хоть мылась почаще. Откуда у нее могут взяться импортные духи?!

— Ну это да, — вздохнул Иван Аркадьевич. — Ох сейчас и волокита начнется…

— И пусть, — отмахнулась я, — вредителей и саботажников нужно выпалывать сразу.

— Альберта жалко, — сказал Иван Аркадьевич, — всё-таки он мне сколько помогал.

— А сколько он под шумок всего поимел, — в тон ему ответила я, — и аферы эти с санаториями налево, и приписки, и остальное.

— Это его, видимо, совсем ОБХСС прижал, раз он на такое отважился…

— А это уже его личные проблемы. Нечего было махинации тут проводить. Ещё и Тоньку втянул.

— Да, девка попала, конечно…

— Голову нужно на плечах иметь. А раз нету мозгов — пусть отвечает, как следует.

— Ох, Лида, Лида, — нахмурился Иван Аркадьевич и выпустил дым. — Поразгонять сотрудников легко, а где новых взять? Пока новичок обучится, пока в коллектив впишется — сколько времени пройдёт. А ведь нам результаты нужны здесь и сейчас.

— Свято место пусто не бывает… — процитировала я известную поговорку.

— Ещё и ты скоро в Москву уедешь, — убитым голосом продолжил кручиниться Иван Аркадьевич, — Альберта вон закроют, Тонька попала, Герих мы, считай, на пенсию выгнали, и вот кто остается? С кем работать?

— Подрастает молодежь, Иван Аркадьевич, — усмехнулась я, — нужно и им давать шанс. А то все места плотно позанимали старые кадры — Марлен Иванович, Швабра, Щука.

— Легко тебе говорить — молодежь, — проворчал шеф, — что-то я особо инициативных не вижу.

— Ну почему же? Хорошо пошла в рост Зоя Смирнова, её вполне можно уже на место Кашинской ставить…

— Чем тебе Кашинская опять не угодила?

— Мутная она, Иван Аркадьевич. Сами разве не видите?

— Да я-то вижу, но работу свою она знает и делает.

— Вот и Зоя знает и будет делать. Только, в отличие от Кашинской, на неё можно положиться, — парировала я.

— Подружайку свою продвигаешь? — хитро прищурился Карягин.

— А почему бы и нет? — усмехнулась я. — Она обучаемая и исполнительная. Сами знаете.

— Ладно. Я подумаю. — Шеф затушил сигарету.

Я смотрела на него и видела, как он осунулся и постарел. Эх, жену бы ему, надёжную, чтобы дома быт наладила, коллектив крепкий, спаянный — как бы проще жилось. И приятнее.

— Что так смотришь? — спросил шеф.

— Тяжело вам?

— Ох, Лида, а кому сейчас легко? — усмехнулся Иван Аркадьевич, правда невесело, — раз впрягся, значит нужно везти.

— Понимаю…

— Сама-то как?

— Да ничего, кручусь. Сессию вон сдаю, третью уже.

— Как это тебе удалось договориться?

— Да Леонид, мой хороший знакомый, позвонил, и там уж помогли договориться о разрешении.

— Мда, обещал я тебе помочь, но не сделал, — хитро хмыкнул Иван Аркадьевич, — но это не потому, что не мог, просто знаю, что только ты диплом о высшем образовании получишь — сразу упорхнёшь отсюда.

— Да я и так упорхну, Иван Аркадьевич, — сказала я, — жизнь же идёт дальше. Нужно искать своё место.

— Жалеть не будешь? — спросил он. — Тут у тебя уже всё есть, живи и радуйся. А ты всё чего-то хочешь, ищешь. А чего — и сама, небось, не знаешь.

— Жалеть буду. — Честно ответила я, — Но, если не воспользуюсь возможностью и останусь — ещё больше пожалею.

— Ну смотри, — проворчал шеф.

— И ещё, — сказала я, — я хочу Репетун в Москву забрать.

— А зачем она тебе там? — удивился Иван Аркадьевич. — Прям такой ценный кадр? Ты же знаешь, Лида, какая она.

— Вот поэтому, — вздохнула я, — её испорченная в молодые годы репутация не даёт ей ходу дальше. А ей ведь уже тесно на старой должности. А здесь расти некуда. Пропадёт же человек. Перегорит.

— Ладно, я подумаю, — кивнул Иван Аркадьевич.

Этот разговор был один из последних, когда мы вот так поговорили с ним по душам.

Я вышла от Ивана Аркадьевича в глубокой задумчивости. Всё-таки зёрнышко сомнения он во мне посеял. А если я действительно сейчас делаю большую ошибку? Да, с квартирами Леонид сказал, что поможет обменять. А ещё же тётьзинин несостоявшийся муж в Москве обитает. Нужно и к нему наведаться, а я всё никак не соберусь.

А с другой стороны — ну, предположим, останусь я тут, и что дальше? Буду продолжать сражаться с вздорными бабами-коллегами на работе, а дома воевать с родственниками? В этом должен быть смысл моей жизни?

Да нет, я же так быстро заскучаю. Мне уже становится скучно. Боюсь подумать, что будет дальше.

В Москве — Леонид. Он практически сделал мне предложение. Если я скажу «да» — мы поженимся. Хочу ли я этого? Вряд ли. Нет, я понимаю, что замуж надо бы, но как-то сердечко не ёкает.

Ладно, оставлю этот вопрос на потом.

Зато в Москве я смогу сделать прекрасную карьеру. Может быть, даже выйду если не на уровень Терешковой, то где-то рядом. Во всяком случае я свою нишу найду. Пусть не сразу, пусть не за год, но найду. Тем более высшее образование у меня вот-вот будет.

Стану большим начальником, помешаю распаду СССР и воспитаю будущего президента — Светку, как я видела по телевизору в будущем. От этой мысли я почему-то вспомнила Жорку, который не бросил меня там. Милого, родного Жорку. Настоящего. Сердце защемило.

Как мне его не хватает!

Тогда, после линейки на первое сентября, когда Жорка-десятиклассник нёс Светку и она звонила в колокольчик, я выбрала момент и подошла к нему. Якобы поблагодарить за Светку. Мы перекинулись парой слов и у меня аж отлегло — нет, не он. Точнее он, но не он. Не знаю, как объяснить. Мимолётные мимические движения, разрез глаз, взгляд — это был словно молодой брат-близнец моего Жорки, но не Жорка.

Сердце опять закололо от тоски.

Вечером дома Римма Марковна затеяла какое-то особое блюдо. Она хлопотала у плиты, весело напевая что-то себе под нос и не пускала нас со Светкой на кухню, поэтому я пошла к себе «учить уроки», Светка что-то рисовала у себя в комнате. В общем, все были заняты своими делами.

И тут раздался звонок в дверь.

Я пошла открывать, недоумевая, кто это бы мог быть. Почему-то подумала на Будяка, давно его не было. Но я ошиблась — на пороге стоял… Витёк. Несостоявшийся Лидочкин жених и муж Лариски.

Я воззрилась на него с удивлением — был он выбрит, чисто одет и при этом абсолютно трезв. Правда новый костюм сидел на нём, как на корове седло, да и рубашка была поглажена кое-как, символически, но тем не менее преображение было налицо. В руке он держал потрёпанный саквояж.

— Привет, — сказал он смущённо. — Я на минутку. Можно?

— Ну заходи, — удивилась я, — что-то случилось в деревне?

— Да нет. Я так… попрощаться зашёл.

— В каком смысле?

— Уезжаю я, Лида, — в его голосе проскользнули нотки гордости, — мы тогда с тобой поговорили, и я как прозрел. Понимаешь? Бросил пить, заработал немного деньжат, как ты советовала, купил билет и вот сейчас уезжаю.

— Куда?

— В Одессу, — его лицо расплылось в мечтательной улыбке, — пойду там хоть дворником, хоть сторожем. Работы не боюсь!

— А как же Лариска?

— Да ну её в пень! — отмахнулся он, — не могу я больше смотреть на неё. И сам пропадаю и ей нервы все вымотал. А там, может, жизнь по-другому повернется.

— А если не повернется?

— Тогда на Севера подамся, — хмыкнул он, — сама же говорила, Советский союз большой, где-нибудь и мне местечко найдётся.

— Лида. Кто это? — из кухни вышла Римма Марковна, — у нас гости?

— Здравствуйте, — скромно сказал Витёк.

— Да, Римма Марковна, познакомьтесь, это — Виктор. Муж Лариски.

— И твой жених, который бросил тебя? — неодобрительно проворчала Римма Марковна, покачав головой.

— Ой, Римма Марковна, когда это ещё было, — усмехнулась я. — Всё уже давно забылось.

— Да, я тогда очень нехорошо поступил, Лида, — вздохнул Витёк, — Прямо по-скотски. Но просить прощения и каяться не вижу смысла — всё равно это уже ничего не изменит.

— Ну проходите, мойте руки. Сейчас ужинать будем. Я сегодня запекла говядину с черносливом в рукаве по особому рецепту. Так что вы вовремя.

— Да я же говорю, я только на минутку, — засмущался Виктор, — да и поезд у меня скоро уже.

— Ничего страшного, поужинать успеете, — строго сказала Римма Марковна. — В дорогу голодному нельзя.

— Да я боюсь, что на последний трамвай вдруг опоздаю. У меня с двумя пересадками же.

— Лида отвезет, — сказала Римма Марковна и я вздохнула, ну вот, поучила, называется, уроки.

Пока Витёк мыл руки, на кухню впорхнула Светка:

— Смотри, мама, я Африку нарисовала!

Она протянула рисунок.

— Ух ты, как красиво, — похвалила я (Светка рисовала из рук вон плохо. Но очень ревностно относилась к критике её художеств). — Слон у тебя такой…эммм… большой получился. И жираф. Тоже большой.

— И лев! — прихвастнула довольная похвалой Светка.

— Да. И лев тоже, — поддержала юное дарование я, — а это кто? Зебры?

— Да какие же это зебры?! — возмутилась Светка, — это же мухи це-це!

— А почему они такие большие? Больше, чем лев и чем слон?

— А мы на уроке проходили, что муха це-це самый страшный зверь и может убить и льва, и слона! — выдала Светка.

На кухню вышел Витёк.

— Светочка, познакомься, это — дядя Витя, — сказала я.

— Ой, я сейчас, — вдруг сказал Витёк и выскочил из кухни.

— Куда это он? — удивилась Римма Марковна, которая ловко раскладывала еду по тарелкам.

Я лишь пожала плечами.

Через миг Витёк вернулся. В руках он держал большую куклу с голубыми локонами:

— Это тебе, — сказал он и протянул куклу Светке.

Я аж умилилась.

Мы сидели за столом и мирно ужинали. Витёк сперва робел, стеснялся Римму Марковну, но потом чуть осмелел и даже рассказал весёлую историю, или анекдот, про Бабайку.

Мы с Риммой Марковной вежливо посмеялись.

— А я вот видела Бабайку, — заявила вдруг Светка, намазывая масло на хлеб.

— Светочка, Бабайка — это сказочный персонаж. Его придумали, чтобы маленьких детишек пугать, — нравоучительно сказала Римма Марковна.

— Нет, я видела! — упёрлась Светка. — И вчера. И сегодня тоже.

— И где ты его видела? — спросила я, чтобы прекратить этот спор.

— Возле школы. Она всё время туда приходит и смотрит на меня, когда мы на переменке в резиночки прыгаем.

— Кто на тебя смотрит, Светочка? — встревожилась Римма Марковна.

— Я же говорю, Бабайка!

— А на кого она похожа? — спросила я.

— Это такая толстая-толстая тётя, — сказала Светка и у меня аж заледенели руки.

Глава 23

— Ну как? — я покрутилась перед зеркалом и лукаво глянула на Римму Марковну.

— Хорошо, — сказала она, но таким тоном, что сразу становилось ясно, что если и хорошо, то всё равно не очень.

— Что не так?

— Лида, ты же идешь в театр, — с явным упрёком вздохнула Римма Марковна. — Это же квинтэссенция искусства!

— И что?

— Для театра это платье слишком простое. Ну что это за цвет? Я бы посоветовала тебе надеть то, бордовое.

— Но оно же страшное! — возмутилась я.

— Лида, оно из бархата, а значит, не может быть страшным! — безапелляционно заявила Римма Марковна, которая была ярой сторонницей жесткой консервативности. — Для театра — атлас, бархат, парча, в крайнем случае — шелк. А у тебя что за платье?!

— Нормально мне и так, — проворчала я и одёрнула подол простого черного платья из лёгкого трикотажа.

— Ты можешь надеть то платье и прикрепить жабо из кружев, у меня есть белого и чёрного цвета.

— Римма Марковна, — фыркнула я, — или я иду в театр в этом платье, или я вообще никуда не иду.

— Ох, божечки мои, божечки, — вздохнула Римма Марковна, уступая, и вдруг выскочила из комнаты.

Неужели обиделась? Я немного аж напряглась.

Но тут она вернулась:

— Ну вот, — улыбнулась Римма Марковна и приколола мне на платье брошь из чешского стекла, которую мы ей недавно купили.

— А это зачем?

— Поход в театр — это праздник, а какой праздник для женщины без драгоценностей? Пусть хоть и бижутерия, зато красиво и сверкает.

Я подавила вздох и спорить не стала — пусть себе сверкает.

В театр мы собрались с Зоей Смирновой. Она меня уговорила, мол, сидишь или на работе, или дома, или чужие проблемы решаешь. А жить когда? И я немного подумала и согласилась. Вообще за последние пару месяцев Зоя сильно изменилась. После развода и «перезагрузки» с неё словно слетела вся эта бабья беспросветность и она почувствовала вкус к жизни, вкус от простых радостей, будь то поход в кино или покупка новой кофточки. Я смотрела на её женскую непосредственную радость и тихо завидовала: я сколько не борюсь, не добиваюсь всего, а расслабиться и ощутить удовольствие, праздник, не могу. Не знаю почему. Иногда думаю, что просто не моё время и я хоть и пристроилась неплохо, но внутренне не приняла всего этого.

Не помню в каком-то блоге в интернете я читала, что люди, которые переехали в другую местность (скажем, из Саратовской области на Дальний Восток, или из Таймыра на Алтай, чаще болеют, чем местные. Дескать это обусловлено тем, что геохимический фон и энергетика в «чужой» местности для этого человека другая. Возможно, и со временем также. Человек переносится в другой мир, в другое время и его организм не может настроиться на него на клеточном уровне. Или на молекулярном. Отсюда и невозможность расслабиться, и частое плохое настроение, и тревожность.

Не знаю, права ли я, но мне эта теория нравилась, и я уцепилась за нее, в попытках оправдать свое состояние.

И тут подвернулась Зоя, которая вцепилась в меня, как клещ, и буквально вынудила идти с нею в театр. Я нехотя согласилась, но даже не спросила, что за постановка и кто играет. Да, впрочем, это и неважно.

Как говорила Зоя, если даже постановка будет дрянь, то хоть в буфете по коньячку хлопнем в антракте и нарядное платье будет повод «в люди» выгулять. Я сочла её аргументы вполне убедительными и согласилась. Мы договорились, кто в платье какого цвета приходит (чтобы не одеться одинаково и не быть «как инкубатор»).

И вот я кручусь перед зеркалом, а Римма Марковна ворчит, что некуртуазно.

Ну и ладно, зато теперь буду сверкать ческой брошкой.

Постановка оказалась классической, «Женитьба» Гоголя, но в чьей-то обработке. Вот сколько буду еще ходить в театр, но больше на классику в обработке не пойду. Мало того, что Иван Кузьмич Подколёсин, виляя толстой задницей, постоянно суетился на сцене и вопрошал, жениться или не надо, так еще и Агафья Тихоновна выбешивала. Во-первых, актриса, которая её играла, была сильно немолода, так, что даже толстый слой грима не скрывал её возраст, во-вторых, она ещё постоянно прыгала по сцене с дурацким оскалом вместо улыбки.

Ну в общем, Зоя была в восторге, а вот я еле-еле досидела до антракта.

— Ну как тебе? — искрилась от восторга Зоя, аккуратно поправляя тщательно завитые кудряшки, — какая эта Фёкла Ивановна хитрая! Вот бы себе где такую сваху найти!

— Зоя, пошли в буфет, — не стала спорить я, — я срочно хочу выпить. Иначе не досижу вторую часть.

Зоя сперва хотела возмутиться, но потом глянула на меня и передумала. Вместо этого хихикнула и мы пошли в буфет. Отстояв небольшую очередь, мы взяли по сто грамм коньяка, кофе и пирожное, и отошли к одному из столиков.

— Я так не хочу, чтобы ты в Москву уезжала, — вздохнула Зоя. — Может, останешься?

— Да нет, Зоя, — покачала головой я, — всё уже решено. Нужно, чтобы в жизни постоянно были новые вызовы, которые надо преодолевать, иначе пойми, жизнь тогда превратится в болото.

— Да, ты права, — глаза Зои затуманились, — как вспомню свою прошлую жизнь до развода — так сплошное болото, не представляю, как я полностью в нём не утонула.

— Ну ты нашла вполне себе приключение, — не удержавшись, хихикнула я (коньяк немного уже опьянил).

— А ты знаешь, я не жалею, — поставила опустевший бокал на стол Зоя, — если бы пришлось прожить этот кусочек жизни заново, я бы всё повторила.

— Даже зная о последствиях с разводом?

— Даже зная…

— Извините, я могу забрать бокалы? — перебил Зою голос одной из официанток.

— Да, конечно, — я обернулась, чтобы она могла забрать посуду, как мой взгляд наткнулся на… Олечку (!).

Да, порой так бывает. Спросите любую женщину, что бы она выбрала — быть красивой или умной? Думаю, ответ очевиден. Но тут кроется подвох. Если раскрасавица не использовала в молодости потенциал своей красоты и не вышла удачно замуж, то всё, стоит ей чуть постареть, набрать вес, и её песенка, как женщины, практически спета.

Вот также произошло и с «демонической» Олечкой. Растолстев, утратив свежесть, она оказалась никому не нужна. А так как талантами она наделена не была, да и умищем не блистала, то сейчас стояла перед нами в белом передничке среди нарядной публики и собирала грязную посуду.

В первый миг, увидев меня, она остолбенела.

Я, честно говоря, тоже.

Думала, сейчас начнутся вопли в стиле «верни мне дочь и квартиру». Но нет, она покраснела, сильно сконфузилась, и, метнув на меня недобрый взгляд, принялась торопливо собирать фужеры, грязные салфетки и постаралась поскорей скрыться. Видно было, что ей не по себе.

— Чего это она? — удивилась Зоя, икнула и сконфуженно хихикнула.

— Это Ольга, сестра моего бывшего и мать Светки, — тихо объяснила я.

— Ты же говорила, что она красотка? — удивилась та. — Актриса.

— Была красоткой… время-то идёт.

Прозвенел звонок и мы, торопливо допив кофе, поспешили в зал.

Пока Агафья Тихоновна маниакально перебирала женихов на сцене, я сидела в зале и размышляла, какие жизнь порой преподносит сюрпризы и как с возрастом ты становишься все менее и менее кому-то интересным.

— Как не быть седому волосу, на то живёт человек! — декоративно вскричала Фёкла так, что я аж вздрогнула.

— Где ты выдумала седой волос? — возмутился Подколёсин на сцене и, шумно отдуваясь, заметил, — это хуже, чем оспа.

Я опять вспомнила Олечку и была с ним солидарна.

— Ну как постановка? — спросила дома меня Римма Марковна.

— Да ничего так, живенько, — ответила я, вспомнив как толстозадый Подколёсов от сильного желания жениться резвым бесом прыгал по сцене. — А ещё я там Ольгу встретила. Представляете, она там теперь официанткой работает. Правда Светку больше забирать не грозится. Даже удивительно.

— Ой, я бы на твоем месте не была так доверчива, — покачала головой Римма Марковна и добавила, — Ольга не так проста, как кажется. Значит, момент выжидает. Так что будь настороже. Кстати, брошку можешь пока оставить себе. Тебе она очень под цвет глаз идёт. Приколи на пальто и носи.

— Спасибо, — поблагодарила я, хоть и не сильно жаждала носить такое, но обижать Римму Марковну не хотелось. Поэтому решила день-два поносить, а потом под благовидным предлогом верну.

На работе схлестнулась с Кашинской.

В общем, как раз я готовила сводный график мероприятий за третью декаду, как в кабинет постучали и вошла Кашинская, не дожидаясь приглашения.

— Татьяна Сергеевна? Что-то случилось?

— Почему я премиальные получила всего тридцать процентов? — возмущенно спросила она.

— Очевидно, на основании результатов вашей работы.

— Но служебку же вы подаете!

— Я, — подтвердила я.

— А почему вы мне показатели занижаете? — воскликнула Кашинская.

— А что вы такого сверх нормы сделали?

— Я подготовила новый отчет о профессионально-квалификационном составе высвобожденных и необходимых работников! И рекомендации с обоснованием о повышении производительности труда!

— Отчёт Зоя Смирнова и Валя Иванова готовили, — поморщилась я, — а рекомендации вы старые переписали, только две новых строчки добавили. Да и то неудачно, пришлось вычеркивать и все переделывать. Так за что вам премия? Радуйтесь, что хоть тридцать процентов есть.

— Я руководила ими!

— А что там руководить? Они каждый год одно и то же по шаблону делают.

— Но я…

— Татьяна Сергеевна! — не выдержала я, похоже моё терпение закончилось, — мне надоело, что вы постоянно присваиваете себе результаты чужого труда.

— Какие могут быть «чужие» и «не чужие» результаты? — не унималась Кашинская, — одну же работу делаем.

— Угу, вот только кто-то делает больше, а получает меньше, а кто-то ухитряется, ничего не делая, делать карьеру и получать премии….

— Вы на что намекаете?! — взвизгнула Кашинская.

— Да вроде не намекаю, а прямо говорю, — усмехнулась я.

— Вы на меня взъелись! И, говорят, для своей подруги Смирновой место готовите!

— Правильно говорят, — не стала отпираться я, — так что советую вам начинать искать работу. Первый ваш промах и я уволю вас с треском. Но лучше, конечно, чтобы вы сами уволились. Или найдите другую работу, и мы вас по переводу оформим.

— Вы очень пожалеете! — фыркнула Кашинская и выскакивая из кабинета, ядовито добавила, — и брошка эта на вас уродская!

Хлопнула дверь, несчастная «Алёнушка у омута» опять низверглась вниз, а я машинально потрогала стеклянные кристаллы: надо будет эту картину с собой на Москву забрать.

Дома сидел Будяк, нагло дул чай и уплетал рыбные пироги Риммы Марковны.

Я вошла на кухню, он расцвёл улыбкой, утянул ещё кусок из тарелки и назидательно сказал:

— Душа моя, я вот что подумал…

Я напряглась.

— А давай на следующей неделе махнем с тобой вдвоём в Кисловодск? Я знаю, ты всё время туда хочешь. У меня сослуживец в Ессентуках живёт, давно звал. Поедем к нему, а Кисловодск там рядом, потом съездить можно будет.

— Пётр Иванович, я недавно только туда ездила. Так что нет, не поеду, — ответила я, присаживаясь за стол и наливая себе чаю.

— Ты таки точно на Москву собираешься? — нахмурился Будяк.

— Да.

— А как же наши планы на будущее?

— Какое будущее? — удивилась я.

— Жить в моём доме, ходить в лес, на рыбалку, любить друг друга?

— Не люблю рыбалку, — ответила я и встала из-за стола. Что-то пить чай перехотелось.

Настроение испортилось.

Будяк разобиделся и ушел. А я сидела и, чтобы не слушать ворчание Риммы Марковны, размышляла.

Ну вот перееду я в Москву… А правильно ли я делаю или нет? О том, что я там нормально устроюсь, я теперь даже не беспокоилась — Леонид во многом сильно помог: договорился насчет спецшколы с углублённым изучением языков для Светки, подыскал несколько приемлемых вариантов жилья, осталось выбрать и завершить все бумажные процедуры, да и то, основную волокиту он взял на себя. Работа там у меня, считай, есть, высшее образование вот-вот будет, осталось ещё четыре экзамена и зачёт сдать, а потом — дипломная работа и госэкзамены. Ничего, и это преодолею.

Но вот правильно я поступаю с Москвой или таки нет?

Вот пришел Будяк, зовёт жить в Малинки, там у него дом, огород, сад, рыбалка. Скоро же начнутся «лихие девяностые» и те граждане, у которых есть подсобное хозяйство, прекрасно выживут. Те же, кто привык жить на голую зарплату — вот им как раз будет полная жопа.

А в Москве у меня кроме зарплаты и, может, каких-нибудь подработок, ничего и не будет. Светка будет уже учиться в институте, а вот потяну ли я институт? Римма Марковна будет совсем дряхлой — смогу ли я оплачивать ей лечение и санатории?

Так, может, лучше-таки в Малинках остаться? На своей картошке не пропадём. Хотя смогу ли я в Малинках, считай в лесу, воспитать будущего президента? Это только в книгах волки или обезьяны в лесу воспитывают героя, и он потом вырастает и легко идет покорять города и страны.

Что мне делать? Вырыть бункер, запастить ящиками с водкой и коньяком, а когда начнется «сухой закон» и всё станет по талонам, продавать эту водку и жить на вырученные деньги? Но это всё будет ровно до того момента, когда бандиты, расплодившиеся в девяностые, не пронюхают об этом. И вот тогда мне будет «ой». Так что этот вариант не подходит.

Или подсказать Мунтяну, что нужно срочно грохнуть Горбачёва? Но он же не один всё развалил. Ну грохнет он его, так западные «друзья» другую кандидатуру найдут, я уверена, что у них есть и запасные планы. Так что здесь толку тоже не будет, только парня подставлю.

Есть ещё вариант — остаться здесь. Но стопроцентно в девяностые от депо «Монорельс» хорошо если горе-рекомендации Кашинской с обоснованием о повышении производительности труда в городском архиве останутся. Да и то не факт.

И тут в дверь позвонили.

Так как я на Римму Марковну слегка обиделась за все эти фокусы с Будяком, которые она опять якобы незаметно пытается проворачивать, то принципиально открывать не пошла. В коридоре раздались шаркающие шаги вредной старушки, душераздирающие стоны и умирающее покашливание смертельно больного человека.

Мда, такая артистка в ней пропадает.

Может, договориться, чтобы ее в местную самодеятельность взяли? Ну а что, будет выступать, на гастроли в окрестные сёла ездить, прославится.

Я хмыкнула, представив, как Римма Марковна со вздёрнутым от собственного величия носом, гордо раздает автографы где-нибудь в Дворищах.

И тут в прихожей раздались сердитые голоса, и Римма Марковна непривычно-тонким голосом закричала:

— Лида! Лида! Иди скорей сюда!

Я торопливо подхватилась и выскочила в коридор. На пороге стола… Элеонора Рудольфовна собственной персоной. Причем видно было, что к выходу она готовилась: седые букли тщательно завиты и уложены, на щеках слой пудры, румяна, на губах помада, на шее — крупные бусы из отборного янтаря, в два ряда. На плечи она накинула отороченную мехом какого-то, с виду боевого кота, плюшевую горжетку.

Распространяя по квартире крепкий запах духов «Опиум» и нафталина, Элеонора Рудольфовна неодобрительно взглянула на Римму Марковну, затем на меня, и вдруг заявила безапелляционным тоном:

— Нам нужно поговорить, Лидия!

Я удивилась и чуть напряглась. Интересно, что ей от меня нужно? Все наши прошлые встречи заканчивались для неё плачевно. И тем не менее она припёрлась. Значит, подготовила какую-то западлянку.

— Слушаю вас, — максимально спокойным тоном ответила я.

— У тебя моя внучка, Светлана! — сообщила новость она.

— У меня, — подтвердила я и порадовалась, что Светки сейчас нет дома, Римма Марковна её отвела к Роговым, там у ихней Гали день рождение и они пригласили ребят и празднуют. Они даже новую песню по этому поводу разучили под руководством Зинаиды Ксенофонтовны. Там что там устроили детский концерт, проводят конкурсы и всем весело. Забирать обратно пойдём примерно через час, пусть пока повеселится с другими детьми.

— Так вот, Лидия! Я скажу так, — поджала губы Элеонора Рудольфовна. — Ольге я запрещу отбирать Светлану. Всё равно она с ней толку не сведет. Мы её сейчас на работу в театре пристроили… авось там всё хорошо будет…

Я мысленно усмехнулась, — ага, видели мы её эту работу. Но хоть так.

— Поэтому, если ты хочешь, чтобы Света спокойно, без всех этих судов, и дальше жила у тебя, ты возьмешь меня жить к себе. В квартиру Валеева. Здесь я не хочу, рядом с этой… — Элеонора Рудольфовна презрительно взглянула на обалдевшую Римму Марковну, — а после моей смерти квартира останется Светлане.

— З-зачем у меня? — ошалело выдавила я из себя.

— Ну где-то же я должна доживать до старости, — вскинула подбородок Элеонора Рудольфовна, — мне хороший уход нужен.

Глава 24

Я вытаращилась на неё, как на приведение.

Видимо, что-то в моём взгляде не понравилось Элеоноре Рудольфовне, потому что она слишком уж торопливо добавила:

— И я готова простить тебя даже за твоё недостойное поведение. По отношению к Валерию!

Последняя фраза меня вконец ушатала. Могучим усилием воли я взяла себя в руки, открыла дверь и рявкнула:

— Вон!

— Что-о-о-?! — опешила бывшая свекровь, — да что ты себе позволяешь?!

— Повторить? — нахмурилась я, закипая и чувствуя, что вот-вот ситуация выйдет из-под контроля. — Я могу повторить: пошла отсюда вон! Быстро!

Лицо Элеоноры Рудольфовны покрылось пятнами.

— Ещё раз возле своего дома или возле Светки увижу — я за себя не ручаюсь! Это же касается Валерия, Ольги и остальной группы поддержки! Ясно?!

— Да ты…

— Ноги переломаю! — закричала я, бешено вращая глазами.

Элеонора Рудольфовна прошипела что-то явно нелицеприятное и, гордо вздёрнув подбородок, удалилась.

— Теперь вы видите, Римма Марковна, что мы просто обязаны уехать в Москву, — выдохнув, сказала я старушке, захлопывая дверь ногой, — они же нам жить нормально не дадут.

— Но ты ведь прогнала её, Лида, она уже не вернется, после такого скандала, — завела старую песню Римма Марковна.

— «Такое» у нас с нею уже не первый раз, — вздохнула я. — Пройдёт время, и она вернется. Сейчас Ольга еще с недельку-другую повыносит грязную посуду за нарядной публикой в театре и всё бросит, а жить где-то надо, и деньги нужны. А жить привыкла хорошо, и кушать вкусно. Так что Светку она без боя не отдаст. Я, конечно же, суд выиграю, но она будет постоянно начинать всё заново. Потом Валерочка проест деньги маменьки и тоже быстренько нарисуется, и начнет качать права. А ещё не забывайте про моих кровных родичей из Красного Маяка.

— Но ты же с ними разорвала отношения, — растерянно сказала Римма Марковна.

— На данный момент — это так, — кивнула я, — а вот когда весной садить картошку надо будет, или полоть гектары сахарной свеклы, мамашка обо мне сразу вспомнит. Вот увидите. И Лариска эту квартиру просто так мне не оставит. Я её жадную натуру знаю. Жаба задавит. А Витёк сейчас покрутится ещё немного в Одессе, оголодает, потом вернется обратно, но к Лариске на село возвращаться не захочет, вот и начнет ходить сюда и ныть, чтобы я его на работу устроила и с жильем помогла. Предположим, устрою, помогу. Он немного покрутится на работе, потом уволится, или его уволят, и опять начнет ходить сюда ныть. Еще и забухает. Я такой тип людей хорошо знаю. Нет, надо отсюда уезжать. И уезжать подальше. И срочно.

— Ты думаешь, где-то трава зеленее? — скептически ухмыльнулась Римма Марковна и покачала головой, — везде всё одно и то же, Лида, поверь. В Москве еще больше родичей обнаружится. И всем чего-то срочно надо будет.

— Вот когда обнаружится, тогда и будем воевать. А пока я только здесь их наблюдаю постоянно.

Этот разговор у нас произошел накануне.

А на следующий день, я как раз только вернулась от «опиюса», где мы ещё раз поговорили про наши дела. И сидела у себя в кабинете, пересматривая старые записи, чтобы убедиться, что всё выполнено и нигде никаких висяков и косяков у меня нету.

И тут раздался звонок телефона.

— Лида! Лида! — не своим голосом закричала в трубку Римма Марковна, — Светочка пропала!!

Трубка выпала у меня из рук. В ушах тяжело застучало.

Не помню, как я домчалась до школы, но, когда я там оказалась, там уже были все: милиционер, в форме, сурово нахмурив брови, что-то под протокол расспрашивал у Татьяны Фёдоровны, классной руководительницы. Рядом тихо утирала слёзы Римма Марковна, которую поддерживала под руки кипящая от возмущения Нора Георгиевна.

— Как? Что случилось? — воскликнула я, увидев их.

— Светочка после уроков пошла с одноклассниками в парк, это по соседству со школой, они развешивали кормушки для птиц, — тихо сказал Будяк и взял меня под руку, — к ним подошла женщина и что-то сказала Свете. Та крикнула мальчикам, что скоро вернется и ушла с ней.

— Что за женщина?

— Неизвестно.

— А приметы?

— Знаем только, что толстая.

— Ольга?

— Нужно проверять, — сказал Будяк. — Сейчас мои ребята занимаются этим.

— Я не буду стоять и ждать, пока мой ребёнок неизвестно где и непонятно, что с ним происходит! — закричала я. — Я еду к Ольге!

— Лида! Погоди! — попытался остановить меня Будяк, но я не слушала.

— Лида, не делай глупостей! — вслед мне закричала Нора Георгиевна, но я уже не слушала.

Машина завелась и завизжав, рванула вперёд. Всю дорогу в голове билась лишь одна только мысль — успеть бы! Хоть бы она не увезла Светку никуда! Иначе я даже не знаю, что со мной будет!

В театре в это время было тихо и пусто. Я торопливо шла по коридору, и эхо от моих шагов билось о мраморные стены. Ольга нашлась на кухне, где мыла посуду.

— Говори, где ты дела Свету! — закричала я и схватила её за горло.

Ольга завизжала, тарелки со звоном посыпались на пол.

Вполне возможно, я бы тут же и придушила её, но Будяк, который, как потом оказалось, отправился за мной, успел оттащить:

— Лида, успокойся! — строго велел он, встряхнув меня. — Возьми себя в руки.

— Она увезла мою дочь! — не унималась я. Меня трясло.

— Это не она, Лида, — тихо, но твёрдо, сказал Будяк, — ребята уже проверили. У неё алиби.

Бледная, перепуганная, Ольга стояла, прислонившись к стене. Губы её дрожали.

— А кто? Кто?! — по моим щекам потекли слёзы, — что мне делать?!

— Не паниковать, — в который раз повторил Будяк, — ребята её ищут. Поехали лучше домой, Лида. Нам нужно быть на месте. Вдруг какие новости, а мы тут и не знаем.

Я подавленно кивнула и позволила себя увезти.

Ольга, кстати, так и не спросила, что со Светкой.

То ли испугалась меня, то ли уже знала, то ли ей было безразлично.

Будяк оказался прав. Дома новости уже были. Да ещё какие!

В общем, не успели мы войти в пропахшую валерьянкой и отчаянием квартиру, как Римма Марковна радостно закричала из кухни:

— Лида! Света нашлась!

— Как?! — схватилась за сердце я, — где она?

— Её сюда везут, — выглянула Нора Георгиевна, которая не бросила свою подругу в беде и сидела с нею всё это время на кухне. — Ивану Тимофеевичу уже позвонили и все сказали.

Я радостно выдохнула и, не в силах дожидаться дома, бросилась во двор. Будяк, соответственно, устремился за мной.

Секунды, минуты текли, словно века. Я аж подпрыгивала от нетерпения.

Ну где же она?!

— Да успокойся ты! — не выдержал Будяк, — тебе же сказано — её уже везут. Никуда теперь твоя Светка не денется.

Я вздохнула. Мужчинам не понять.

Но всё рано или поздно заканчивается. И уже буквально через пятнадцать минут Светка очутилась в моих объятиях, зацелованная и обласканная, затем перешла в руки Риммы Марковны, Норы Георгиевны, и так — пару раз по кругу. В общем, оказалось, что Вера-Лида (мошенница, которая одно время обманывала меня), выследила Светку в парке у школы и сказала ей, что отведёт её к Римме Марковне, чтобы всем вместе ехать в Малинки. Вера хотела получить от меня деньги и квартиру.

Светка даже не усомнилась, что эта «мамина знакомая» может ей навредить, ведь информация о Малинках и обо всём остальном была ей прекрасно знакома. Поэтому она спокойно отправилась с похитительницей.

Однако баба Галя, ушлая и вредная старушонка, которая продавала в киоске рядом со школой мороженное, увидела всё это и усомнилась — она прекрасно знала, что Светку забирает или Римма Марковна, или я. И больше никто. В нашем микрорайоне все друг друга знают. И она поделилась своими мыслями с Заинаидой Ксенофонтовной, которая как пришла в школу за внучкой и решила порадовать ту пломбиром.

А Заинаида Ксенофонтовна уже подняла шум, сразу же позвонила Ивану Тимофеевичу, у которого в нашем подъезде был телефон. Затем вызвали опять милицию и очень быстро Светку нашли. Вера-Лида не успела отвести её далеко, была поймана, и доставлена в участок. А Светку, соответственно, вернули к нам домой.

Целую и невредимую.

Это происшествие оказалось той последней каплей, которая и переломила весь ход истории. Моей истории в этом мире и времени.

Когда в доме суета, вызванная счастливым освобождением Светки, чуть поутихла, мы с Будяком вышли во двор. Уже вечерело, тянуло сыростью. Я поёжилась:

— Веру посадят? — с надеждой спросила я.

— Думаю, после экспертизы, скорей всего, отправят обратно в дурдом, — задумчиво ответил Будяк, хмурясь.

— Но воровать детей, это же бесчеловечно! Как подумаю, что она могла сделать ей — так сердце кровью обливается!

— Лида, я понимаю, что сейчас не время, да и ты вся на нервах, — перевёл тему Будяк, — но пора дать ответ — ты поедешь со мной в Малинки? Там бы я мог вас защитить. Такого бы там точно никогда не произошло.

— Пётр Иванович, — со вздохом ответила я, — мне кажется, ответ очевиден.

— Я знал, что ты это скажешь, — опустил глаза Будяк.

— Мне жаль. Извини, — вздохнула я. — ты хороший человек и многие женщины были бы счастливы провести с тобой жизнь…

— Но не ты?

— Не я, — покачала головой я.

— Лида, но мы же созданы друг для друга!

— Знаю. Но я не хочу портить твою жизнь.

— А чего же ты тогда хочешь, Лида?

— Не знаю, Пётр Иванович. Я не знаю.

Это был последний наш разговор. Больше я Будяка не видела.

После этого мы Светку водили в школу — из школы вдвоём с Риммой Марковной. Но так постоянно продолжаться не могло. Поэтому я максимально активизировала сборы в Москву.

Стараясь «не светиться» перед коллегами, знакомыми и соседями, мы потихоньку, с помощью Лидочкиного настоящего отца и Леонида устроили обмен квартир (если уж совсем честно, то я и «опиюса» дважды подключала). Обменяли, конечно же, с доплатой. Доплаты у меня было не так чтобы и много, поэтому получилось обменять квартиру, что на Ворошилова, и Валеевское наследство Светки на небольшую однокомнатную в Отрадном. Комнату Риммы Марковны решили пока оставить. А то мало ли.

Нора Георгиевна согласилась пока присматривать за ней и держать оборону перед Грубякиными и Валерой Горшковым.

Квартира в Отрадном была не такая чтобы и очень. Но зато там была относительно большая кухня, где мы поставили диван, и я на нем спала. А Римма Марковна и Светка — в комнате. Леонид выхлопотал Светке место в спецшколе с углублённым изучением иностранных языков.

Пока всё было довольно неплохо.

Вот только у Леонида сроки уже сильно поджимали. На кону была его карьера, которая зависела от выбора — Тирана или Афины.

И нужно было что-то решать.

И решать нужно было именно мне…

Глава 25

Огромный белоснежный теплоход торжественно уходил в ночную даль, следуя по официальному маршруту Одесса-Афины. Это был советский спецрейс. На самом деле теплоход потом шел значительно дальше, куда-то аж в Южную Африку. Развозил представителей дипмиссий по рабочим местам, сотрудников консульств и посольств, инженеров для работ на ГЭС в мелкие африканские республики, учителей, врачей и прочих специалистов — поднимать экономику и уровень жизни в третьих странах в пику капиталистам.

Теплоход был воистину шикарным и комфортабельным: в нем разместились рестораны, бары, магазины, киоски, парикмахерские, фотолаборатория, бассейны, музыкальные салоны, кинотеатр, пункт химчистки одежды, портняжная и сапожная мастерские, а также несколько прогулочных палуб. Нам достались две каюты. Римма Марковна и Светка были в двухместной. Я тоже заселилась в двухместной, но значительно поменьше, где вторая койка была приставная, правда ко мне никого не подселяли, так что я жила одна. Леонида, согласно статусу, разместили в другом блоке, там, где дипмиссии и номенклатурные работники — в каютах первого класса и полулюкс.

— Лида, а может все-таки ты выйдешь за меня замуж? — очередной раз спросил Леонид, когда мы вышли на палубу подышать воздухом. — Я знаю, что ты меня не любишь, но нам ведь уже не по восемнадцать лет и юношеские мечтания нам не нужны.

— А что нужно? — глухо спросила я.

— Поддержка, Лида. Крепкий и надежный тыл. Дружба и партнерство, — просто ответил Леонид. — Чтобы приходить вечером домой с работы и знать, что тебя кто-то ждёт. Что ты кому-то нужен. Вместе гулять в парке. Вместе смеяться или грустить. Вместе встретить старость.

Я молчала. Думала.

— Я помогу тебе вырастить Светку. Я и так помогу, но лучше, если это будет происходить в одной семье. Ты же сама прекрасно понимаешь, что девочке нужен отец.

Леонид вздохнул и продолжил:

— Знаешь, Лида, мы ведь с Васькой были очень близкими друзьями. И его дочь — это, считай, моя дочь. Думаю, если бы все произошло наоборот, он бы поступил точно также.

Я молчала.

— Да и тебе поддержка нужна, Лида. Нужно крепкое мужское плечо. Нужен кто-то, кто будет тебя поддерживать. Тебя и твоих родных. Одной ведь так тяжело. Здесь Римма Марковна абсолютно права.

Я мысленно усмехнулась — и тут вредная старушонка подсуетилась.

Словно уловив на расстоянии наши слова и мысли, Римма Марковна вышла на палубу, величественно кутаясь в новую нарядную шаль из белой ангорки.

— Леонид! — позвала она, — у меня что-то замок в чемодане заело. А Светочке нужна пижама. Не могли бы вы посмотреть?

Римма Марковна очень гордилась Леонидом и очень чинилась при общении с ним, практически млея, что он такого вот полета птица. Поэтому обращалась к нему исключительно на «вы». Но при этом уже считала его своим, почти что зятем, и соответственно вовсю этим пользовалась.

— Иду, — тотчас же покладисто отозвался Леонид.

Римма Марковна скрылась в каюте, а Леонид вновь повернулся ко мне:

— Лида, я тебя не тороплю, — тихо сказал он, заглядывая мне в глаза. — Просто обещай подумать. Хорошо?

Я кивнула.

— Ладно, я пойду помогу там Римме Марковне, а то ты же её знаешь, — усмехнулся он. — Я скоро вернусь. Не скучай тут.

Он ушел.

А я осталась одна: стояла на палубе и смотрела на тёмную гладь моря, вдыхая густой солёный воздух.

Чайки с криками летали у борта, выпрашивая хлеба, был полный штиль, черная застывшая вода еле угадывалась за бортом.

Я думала о том, что жизнь порой ставит нас перед таким выбором, что и выбрать крайне сложно, и ничего не выбирать тоже нельзя. И вот как тут быть? То, что Леонид устроил меня в их греческую дипмиссию — это прекрасно, это — большая удача. И Светка будет учиться в хорошей школе при советском посольстве. И для Риммы Марковны дело нашлось — она будет дважды в неделю помогать с художественными книгами и периодикой в посольской библиотеке. Не бесплатно, конечно же. Вроде всё прекрасно устроилось. Но это только на первый взгляд. Ведь кто я там? Опять простая конторщица? Опять всё, считай, заново? Да и трехлетний контракт очень быстро закончится. А что потом? Возвращаться обратно в СССР? Искать, как остаться в Афинах? Пытаться попасть ещё куда-нибудь? Выйти по расчету замуж за Леонида и остаток жизни колесить за ним по разным странам?

Вопросов было слишком много. А вот ответов я всё не находила.

Смогла ли я хоть что-то изменить в ходе истории? Сдвинуть маховик времени или нет?

Выполнила ли я своё предназначение?

Хорошо ли я, правильно ли я сейчас поступаю?

Все эти мысли хороводом кружились у меня в голове.

Огромная луна вышла из-за туч и залила ослепительно-серебристым светом чёрную морскую гладь. Я глянула на воду — и в глазах потемнело…

ЭПИЛОГ

— Ох! — ахнув, я раскрыла глаза: прямо напротив меня пестрели до боли знакомые кусты магнолий на фоне ослепительно синего моря.

— С ума сойти! — пробормотала я и провела руками по лицу, ущипнула за подбородок — нет, это точно не сон. Не сон!

Кажется, я вернулась обратно…

Где-то высоко-высоко в небе пролетел самолёт, его не было видно, зато синеву стратосферы расчертил белый след.

Вернулась… Не может быть!

Да, я находилась на лоджии нашего номера, вокруг невыносимо ярко сияло африканское солнце, слышен был шум прибоя, крики чаек заглушал незамысловатый «арамзамзам» или что-то типа того. Пахло кофейным ликёром и счастьем.

— Жорка! Родной мой! — дрожащим голосом воскликнула я и слёзы брызнули у меня из глаз.

— Ирусь, ну ты чего? — выскочил на лоджию Жорка.

— Соскучилась, — счастливо вздохнула я, схватив его за руку, — представляешь, задремала на миг и мне такой странный сон приснился, с ума сойти!

— Что за сон? — спросил Жорка, — я хоть в нём был?

— Сон про другую жизнь, в далёком прошлом… и нет, тебя в нем не было. Если бы ты знал, как же я весь этот сон по тебе скучала!

— Слушай, Ирусик, а может, к чёрту всё — давай возьмем и поженимся? — внезапно предложил Жорка, — ну сколько можно самим мучиться и всех своих мучить? Мы же не можем друг без друга! Это очевидно.

— А давай! — засмеялась я, и тяжелый комок, сдавливающий всё время что-то внутри, разжался.

— Люблю тебя, Ируська, родная моя, — зарылся в мои волосы Жорка и обнял крепко-крепко.

Я счастливо вздохнула. Через миг Жорка отстранился:

— А сейчас давай, Ирусь, собирайся потихоньку, а то опоздаем же на дайвинг, а я пока схожу на ресепшн, гляну, может, уже наш рейс на завтра вывесили.

— Хорошо, — кивнула я.

Хлопнула дверь — Жорка вышел из номера. Неверяще, счастливо улыбаясь, я поднялась: надо идти в душ.

И тут мой взгляд наткнулся на столик, где среди кофейных чашек и пепельницы лежала старая брошка из чешского стекла…

От автора

Уважаемые читатели! Те, кто в течение 5 романов терпеливо преодолевал вместе с Лидой Горшковой все превратности судьбы и жизненные невзгоды, радовался её успехам и сочувствовал поражениям.

На этом я заканчиваю приключения Лидочки Горшковой, простой конторщицы из депо «Монорельс». Мне, как и вам, очень жаль расставаться с полюбившимися героями (даже с Риммой Марковной!), но будут ещё и другие серии, лучше или хуже, не знаю. Однако я считаю, что нельзя бесконечно раздувать историю ради самой истории.

Суть, главная идея, этой моей «Конторщицы» — показать, как наша современница попадает в эдакого совсем уж маленького (даже в чем-то никчёмного) человечка, и как она барахтается во всей этой её обыденной пустой жизни. И как потихонечку, пусть не сразу, микроскопическими шажочками, методом проб и ошибок, но всё-таки побеждает.

И вот мы с вами подошли к моменту, когда она уже почти победила. Сами же видите. А дальше тоже можно писать, но это ведь уже будет совсем другая история, история успеха, побед и достижений. Это уже будет не про нашу с вами Конторщицу. Поэтому здесь обязательно нужно ставить точку (хотя, если Вы обратили внимание, там-таки стоит троеточие, ведь кто знает, как дальше сложится Лидочкина жизнь…).

Спасибо вам за то, что были весь этот год вместе со мной и с Лидой!

Это было воистину хорошее время!

Во всяком случае мне так хочется думать…

С уважением и любовью, ваш Фонд А.

Content

А. Фонд
Конторщица 5

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

ЭПИЛОГ

От автора