Бригадир

Глава 1

Предупреждаем!

1. В тексте романа есть жестокие сцены убийств, насилия, пыток… Не рекомендуется читать людям с тонкой душевной организацией и моралистам. Напоминаем! Главный герой плохой. Авторы еще хуже.

2. Клички и фамилии некоторых исторических персонажей сознательно изменены.

3. В тексте есть мат.

— По дурному жизнь прожил. Вот о чем жалею.

Хлыст закашлялся и сплюнул кровь в миску. Братва придвинулась ближе, и по рукам пошли кружки с чифирем. Пили аккуратно, по чуть-чуть. Только из кружки Хлыста не пил никто. Страшно! Нестарый еще мужчина был истерзан нелегкой жизнью. В тюрьме, среди таких, как он, долгожителей не бывает. Худое лицо с ввалившимися щеками изрезали ранние морщины. Оно уже приобрело прозрачную восковую бледность, как всегда бывает у тех, кому суждено вот-вот оставить этот мир. Нос заострился, а лоб покрыли мельчайшие бисеринки пота. И только глаза на нем еще жили своей жизнью. В них светился недюжинный ум, мудрость того, кто решал судьбы других, и глухая тоска.

— Первый раз заехал на малолетку в 82-м, — прохрипел Хлыст. — За девчонку знакомую вступился на улице, ее уже в кусты после дискотеки тащили. Я же боксер был. Силы много, а дури еще больше. А терпила затылком о бордюр, и наглухо. Папа прокурор постарался, и здравствуй зона… Девчонка та про попытку изнасилования на суде ни слова не сказала — мол, и не было ничего. Как откинулся, назад заехал почти сразу. Жили совсем плохо, думал матери помочь. Разбойное нападение впаяли. Помог вот… А вышел прямо в тот день, когда Союз развалился. Как сейчас этот день помню. Стоял я тогда у калитки и радио с открытым ртом слушал. Словно небо мне упало на голову. Думал, быть такого не может. Я же никаких перестроек и не видел толком. Ан нет! Сами знаете, новые времена наступили, бери, что плохо лежит. Да только не понял я тогда, как поступить нужно. Потому и сжег свою жизнь как спичку.

Хлыст откинулся на койке и смежил глаза. Тонкие, синюшные пальцы, сплошь покрытые татуировками, перебирали четки из хлеба, затвердевшего до каменного состояния.

— Всего полгода на воле побыл. Устроился на работу, думал завязать. Даже женился. А потом… Сразу на восьмерик заехал. Там, во время третьей ходки меня и короновали. Вся моя жизнь с тех пор — тюрьма и воровской закон. И жизнь закончилась, и закона больше нет. Воры ссучились и барыгами стали, корона воровская покупается, как картошка на рынке. Черт поганый, который ни дня на нарах не сидел, законником себя объявляет. Жулики активистами становятся, барыги — авторитетами, а авторитеты — барыгами. Все с ног на голову встало. И зачем жил, спрашивается…

Кашель усилился, Хлыст скрючился, а глаза его потухли.

— Зовем лепилу, — принял решение сиделец по кличке Румб. Крупный, седой бродяга начал первым стучать в дверь палаты тюремной больницы. К нему присоединились еще четверо.

— Что надо? — в кормушку заглянул врач в халате, который когда-то был белым — Что шумите?

— Хлыст помирает! Чего смотришь? Сделай что-нибудь!

— В реанимацию везите! — лениво крикнул врач охране.

На его обрюзгшем испитом лице навсегда застыла маска гадливого недоумения. Чего, мол, я в этой грязи вожусь! Тут он был царь и бог. Он был тем, кто даровал бродяге счастье полежать в больничке, и тем, кто этот бесценный дар мог отнять. Лепила — это не вертухай. Лепила всесилен и, в отличие от охраны, пользуется среди воровского люда некоторой толикой уважения.

Каталка заехала в пустую, до потолка облицованную кафелем палату. Хлыст, истощивший свои силы в предыдущем разговоре, лежал недвижим. Его тощая грудь, ребра которой были обтянуты тонкой, прозрачной кожей, поднималась в редком хриплом дыхании.

— Что это такое клокочет, Станислав Валерьевич? — испуганно спросил молоденькая медсестричка. Ее неведомо каким ветром занесло в глухую таежную дыру сразу после училища.

— Отек легких это, Машенька, — равнодушно ответил врач. — Посмотрите на него. Facies Hippocratica. Маска Гиппократа. Классика! Как в учебнике.

— Умрет? — сестричка прикрыла рот рукой, а врач посмотрел на нее сочувственно.

— Мы все когда-нибудь умрем, Машенька, — сказал он, неторопливо и вальяжно раскрывая дефибриллятор. — Кто-то раньше, кто-то позже…

— Это же человек! — воскликнула девчонка, совершенно по-бабьи всплеснув руками. — Он умирает. Его спасать надо!

— Кто человек? — удивленно посмотрел на нее из-под очков доктор. — Он человек? Вы, Машенька, глубоко заблуждаетесь. Не человек он. И мы с вами для него не люди.

— Кто же он тогда? — изумленно посмотрела на него девчонка.

— Волк он, — вздохнул врач. — Волк-одиночка. А мы с вами для него еда. Не дай вам бог встретить такого ночью одной на безлюдной улице. Сожрет ведь и косточки выплюнет. Так он прожил всю свою жизнь. А теперь вот умирает. И не заплачет по нему никто, и на могилу никто не придет. А через неделю не вспомнят его даже те, кто за него сейчас в палате глотку рвал. Потому что они такие же одиночки, как и он, хоть и кажутся стаей. Электроды смажьте, Машенька. Мы должны провести реанимационные мероприятия, и мы их с вами сейчас проведем. Хотя толку от них…

Врач равнодушно махнул рукой и покрутил ручку аппарата, выставляя минимальную мощность.

— Разряд!

Боль выгнула дугой тощее, покрытое рисунками тело. Лепила оказался прав, ведь он работал тут уже двадцать лет. Смерть обмануть нельзя, и сегодня она пришла за человеком, который всей своей жизнью приближал ее приход.

— Ну вот! — врач посветил фонариком в зрачок пациента и удовлетворенно произнес. — Что и требовалось доказать. Смотрите, Машенька, глазной рефлекс отсутствует. Накройте-ка вы его простынкой. Все же божья душа, хоть и пропащая.

* * *

Кто-то оттянул веко и опять посветил мне в глаза. Я очнулся и выругался про себя. Не дадут помереть спокойно!

— Зрачки реагируют равномерно, — глубокий мужской бас почти оглушил меня, — внутричерепной гематомы нет.

— Да у него голова пробита! Посмотрите, все в крови.

Голос заступника был молодым и звонким.

До затылка кто-то дотронулся, и я почувствовал боль. Но не такую, как была раньше, а легкую, почти незаметную.

— Тут простое рассечение. Кости черепа не повреждены. Сейчас обработаю и отправлю его назад. Как же он мне надоел, вы бы только знали, коллега!

Проморгавшись, я обнаружил себя лежащим на больничной койке, а надо мной нависал крупный бородатый доктор в таком же привычном бело-сером халате. Они их вообще никогда не стирают, что ли?

— Что за…потные яйца бабуина… тут происходит?

Это заблуждение, что в тюрьме ругаются матом. За неаккуратные слова нынче большой спрос. Выругался по матушке — добро пожаловать на разбор.

— Что, что… Ты упал с лестницы, — радостно оскалился лепила, лицо которого будило во мне какие-то смутные воспоминания. — Опять упал, представляешь! Только на моей памяти в третий раз. Тебе, парень, наверное, нравится с лестницы кувыркаться?

— Не понимаю ничего, — прохрипел я. — Я же от туберкулеза умирал. Кровью харкал… Почему голова болит? Руки! Да что тут…

— Хорошо же ему прилетело! — врач покивал с понимающей улыбкой. — Опера совсем с ума посходили! Не берегут себя совершенно. Так ведь и вспотеть можно. А на дворе декабрь, на минуточку. Пневмонию поймать, как здрасте.

Я потянулся было к голове, звенящей от боли, словно колокол, но застыл. Руки оказались не мои. Я свои хорошо помню. Дряблые, костистые, забитые наколками. На левой кисти не хватало двух фаланг, отморозил в свое время. Привет солнечному Магадану. А эти руки я узнавал с трудом. Они были молодыми, сильными, с гладкой чистой кожей.

Я сдвинул робу на плечах. О! Знакомая татуха. Кинжал с правого плеча входил в горло, а выходил с другой стороны на левом плече. Я ее сделал весной 91-го.

— Что ты разглядываешь себя, Хлыст? — поинтересовался доктор, обрабатывая мне голову. — Не дергайся, мешаешь.

— Да что тут происходит? — я рывком сел на кровати.

— До чего же ты беспокойный пациент, Хлыстов, — бородатый посмотрел на меня с легкой укоризной в затуманенном дозой казенного спирта взоре. — Тебе же выходить сегодня, а ты опять в оперчасти нахамил. И очередное сотрясение получил, и, что куда важнее, казенную постель в крови перепачкал!

— Козлом не стану, — механически произнес я, с ужасом понимая, что говорю я это второй раз в жизни. Именно так и я сказал за день до того, как вышел на волю в далеком девяносто первом. А если быть точным, 7 декабря 1991 года. Я очень хорошо запомнил тот день. Кум и Ко из оперчасти решили напоследок повесить на меня расписку в сотрудничестве. Лежит в деле и не мешает — потом, может, поможет кому. Я напрочь отказался, после чего был избит. В очередной раз.

Я попал в прошлое⁈ Но как?

Через полчаса я, оглушенный и загнанный, уже сидел в коридоре медсанчасти. Боли не было, она придет позже, когда закончит свое действие анестезия. Рассечение на затылке мне зашили, добавив в привычный ассортимент лекарств новокаин. То ли в честь освобождения, то ли потому что шил молодой, неопытный еще доктор. Он пока не знал, что хорошо зафиксированный больной в обезболивании не нуждается. Ничего, научится. Какие его годы.

Я не мог прийти в себя. Я снова молод. Мне двадцать пять. Я прямо завтра выйду на волю, отсидев от звонка до звонка. Мама умерла полгода назад, а отца своего я в глаза не видел. Он был одновременно моряком дальнего плавания, секретным разведчиком и космонавтом, который спал в анабиозе на корабле, который летел к Альфе Центавра. Да плевать, кем он был! Материно неловкое вранье я раскусил, когда мне было пять лет. А самое поганое, что раскусил его не только я, но и ребята на районе, которые отличались от меня тем, что имели полный набор насквозь проспиртованных персонажей, которые азартно забивали козла за столиком. Они подарили мальчишкам свое имя в качестве отчества, и это вселяло в последних ничем не обоснованный оптимизм. Вот такая жизненная коллизия привела к тому, что многие во дворе, особенно старые бабки на лавочке, смотрели на нас с мамой как на говно. Уж они-то, выросшие в деревне, спали со своими мужиками только после свадьбы, и никак иначе. Они хранили верность своим алкашам и ужасно этим гордились. Ну, по крайней мере, так все это преподносилось с лавочек… А наличие во дворе нас с мамой они категорически не одобряли, о чем и не стеснялись высказываться в форме, максимально приближенной к матерной. Я был ребенком. Мне было обидно, мне было больно, а потому свое место под солнышком я занимал кулаками. Мне ведь и не оставалось ничего больше, как только вбить в глотку обидчику его слова вместе с зубами. Даже странно, что я не сел раньше.

Облезлая сталинка в рабочем районе сразу после войны стала коммуналкой. И она оставалась таковой, хотя человек уже давно полетел в космос, в Москве прошла Олимпиада, а Советский Союз развалился на части, к вящей радости измученного сухим законом населения. Оно, население, еще не понимало, что совсем скоро линии на карте, по которым порвали великую страну, закровоточат. Люди мечтали о сорока видах колбасы в магазине и собственной яхте. Они видели все это в сериале про рабыню Изауру. Только и разговоров было: о колбасе да о несчастной судьбе бразильской рабыни. Даже в тюрьме эту бодягу смотрели — в ленинской комнате! Сгоняли всех зэков вечером и врубали «мыло». А сидельцам и хорошо — поглядеть, как дон Педро лезет под юбку рабыни. Самое то, что надо для измученных воздержанием мужиков.

— Что задумался, Хлыст? — ко мне подошел врач и осмотрел повязку на голове. — Борзый ты очень, могли ведь и сломать окончательно.

— Не дождутся, — буркнул я, трогая затылок.

— Ладно, дуй в отряд, собирайся. Завтра перед выходом я тебе повязку поменяю. На свободу с чистой повязкой. Ха-ха-ха!

Это наш лепила шутил так. Он в целом неплохой человек был, только шутки у него на редкость дурацкие. Впрочем, минут через пять пришел тюремный контролер, который избавил меня от пытки тонким врачебным юмором, и я поплелся в барак.

Боже! Как здесь все знакомо! Лысый дневальный по кличке Сыч, запах портянок и пота, плакат с распорядком дня — подъем, зарядка, помывка и так далее. Ну и лозунги, куда без них. «Понял сам — скажи другому, честный труд — дорога к дому».

— Хлыст, как ты? Оклемался? — Сыч заглянул мне в лицо — Суки красноголовые, в последний день отпинать. Не припомню такого!

— Ладно, со всеми посчитаемся, — вздохнул я, направляясь в дальняк, отхожее место на здешнем диалекте. Там-то и посмотрел в мутное зеркало на себя нового. Узкое лицо, высокие залысины — волосы начинают уже покидать черепушку, серые глаза. Нет, это я, сомнений нет. Сергей Дмитриевич Хлыстов образца 91-го года. Только с малость покоцанной головой.

Вернувшись в барак, я сел на шконку. Открыв тумбочку, вытащил нехитрый скарб сидельца: алюминиевую кружку, вафельное полотенце, пачку грузинского чая. Ручка, несколько листков серой бумаги — жалобы писать. Мыльно-рыльное в деревянной раздвижной коробочке. Сама шкатулка — поделка местных умельцев. Имеется красивый черный ангел, которого выжгли на крышке паяльником. Тут многих на тему религии пробивать начинает. И меня вот тоже. Когда не работаешь, время медленно тянется. Поневоле начинаешь книги читать, даже если до этого только в журнал Мурзилка заглядывал. Такой вот парадокс. Чем дольше сидит человек, который едва окончил школу, тем чище и грамотнее становится его речь. Тем меньше в ней грязи и пошлости. С каждым годом всё четче и конкретнее звучат его слова, и всё весомей они становятся.

Пока я разбирался с вещами, в барак зашел отряд. Сидельцы вернулись со смены в промке. Барак тут же наполнился гомоном и смехом. Несколько человек подошли ко мне, похлопали по плечу. Объявились и «семейники» — Паша Локоть, грузный, с глазами навыкате блатной, тянувший срок, как и я, за разбой, и Лёха Пианист — худой вертлявый паренек, работавший щипачом. Пианистом его назвали за длинные, тонкие пальцы, которыми он мог вытащить кошелек так нежно, что жертва и не почует ничего. Подошел и Рубильник, в девичестве Жора Кобаладзе. Да только не звал тут никто никого ни Лёшами, ни Мишами, ни Жорами. Бывало и такое, что годами люди сидели рядом, и имен своих друзей не знали. Только погремухи. А как еще называть Рубильника, если его рубильник нависал над губой, словно гора Казбек? Он и был откуда-то из тех мест. То ли из Грузии, то ли из Абхазии. Он не любил говорить об этом, а в душу у нас лезть не принято. Чернявый, носатый кавказец, гастролер-домушник, который подламывал богатые хаты в столицах, после чего скрывался в своем ауле на пару месяцев. Остальные в отряде были обычными мужиками и бакланьём, горластым и наглым. С ними я дел не имел. Гнилой народ, мелкий и подлый. Из тех, кто мог первохода загнать под шконку и при этом стучать, как голодный дятел.

Впрочем, здесь был еще один, кто терся рядом. Санек Троллейбус. Кличку последнему дали за то, что он носил очки, и без них был слепой как крот. Минус шесть, не дай бог, разобьешь окуляры! Все, пиши пропало. Сидел Сашок за какие-то сложные манипуляции с социалистическим имуществом, которые по какой-то загадочной причине не понравились местному ОБХСС. Парень он был правильный и полезный, а потому пригрелся около нас как родной, хоть и барыга. Срок у Троллейбуса заканчивался через месяц после моего.

— Ну, ты как сам? — Профессор, здешний смотрящий, сел рядом на койку и достал из тумбочки кипятильник — Сейчас чифирнем, полегчает. Троллейбус, метнись-ка за водой!

Санек ушел в туалет, а я порылся в вещах, нашел сверток с сушками. То, что надо к чифирю. Пить «черную жижу» надо быстро, чтобы успеть до построения.

— На волю завтра? — взгляд Профессора был на редкость пронзительным и умным. — Я тебе людей дам. К делу приставят.

— Я теперь сам поплыву, — ответил я, совершив первый шаг в сторону от той жизни, которую уже прожил. — Я на зону больше не заеду. Ни к чему это. Времена меняются, Профессор, и нам меняться надо.

— Ты не то в барыги решил податься? — несказанно удивился смотрящий.

— Да нет, — поморщился я. — Западло это. Но и мелочь по карманам тырить не стану. Большие возможности сейчас появились.

— Ну-ну! — удивленно покачал головой Профессор и вдруг спросил — Ты же подмосковный? На вот маляву, передашь в столице при случае.

Смотрящий передал мне сложенный в конвертик листок бумаги.

— В гостинице Советская, в ресторане найдешь Лакобу. Это главный в абхазской братве.

— Тут ничего лишнего? — я помахал конвертиком — А ну как опера на выходе обшмонают.

— Ничего не поймут, там в основном общие приветы, — Профессор хлопнул меня по плечу, отошел, так и не попив чифир. А я смотрел в его спину, точно зная, что он уже покойник. Он не выйдет отсюда. Его забьют в ШИЗО, когда зону перекрасят из черной в красную. Это случится через два года.

— Голова болит? — интересовался Троллейбус, дуя в кружку. — Не тошнит? Может быть сотряс. У меня такое было на пересылке. Конвойные батареи отбили, потом блевал сутки и кровью кашлял.

Я сочувственно покачал головой. Сапогами по ребрам — это серьезно. По себе знаю.

— Нет, у меня череп крепкий.

— Твое предложение насчет заглянуть к тебе в Лобню в январе в силе? — Сашка внимательно на меня посмотрел.

Честно сказать, никаких предложений я не помнил. Сидели мы с Троллейбусом бок о бок уже года три, человеком он оказался без гнилья, шебутной только очень. Везде лез, был в курсе всего, но лишнего не болтал и в актив не лез. Даже странно для того, кто сидел по барыжной статье.

— Да, — кивнул я, — подгребай. Буду тебя ждать. Адрес ты знаешь.

— Сейчас новые времена начинаются. Что мне делать в моем Ленинграде? — Санек вздохнул. — Ребята пишут, там сейчас тоска глухая. Надо в Москву двигать. Там такие возможности открываются…

— Питер — дыра, — механически сказал я, изумляясь сам себе. Старый фильм, который мне так нравился, тут еще не сняли. — В Москву ехать надо. В Москве вся сила.

Санек удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Услышать слово «Питер» от уличного пацана из Подмосковья — это для него несколько неожиданно.

— Ты досиди сначала ровно, — буркнул Локоть.

— Да! — вздохнул Троллейбус. — Попробуй тут досиди. Вон Хлыста как в последний день отделали!

— Правильно говорить «крайний» — поправил я его. — До моего последнего дня еще далеко. Ладно, пора на вечерний сходняк. Вон, активисты шумят уже. Собираемся.

Глава 2

— Лицом к стене! — хлестнула плеткой знакомая фраза. Тело привычно встало и завело кисти назад. А ведь мне для этого даже голову включать не пришлось. Все само собой получается. За столько-то лет…

— На выход! Налево иди!

Я механически, переставляя ноги, словно сомнамбула, прошел в каптерку, где в чем-то расписался, пролистнул паспорт и «волчий билет», справку об освобождении. Все верно. Схватив в охапку свой скудный скарб, я двинул на выход и в комнате при каптерке переоделся. Потертые синие джинсы-«варенки», ботинки фирмы Скороход, рубашка, легкая куртка. Эх… По нынешней зиме я совсем околею — за окном минус двадцать. Ночью шел снег, и отрядных первым делом с утра кинули на уборку дорожек. А я вот все, на волю.

В комнате появился кум — начальник оперативного отдела майор Гусев. И провожал он меня, сияя людоедской улыбкой.

— Ох, ненадолго ты выходишь, Хлыст. Зуб даю, что скоро обратно заедешь.

— Береги зубы, гражданин майор, — я завязал шнурки. — Пригодятся еще. Это только у акул они отрастают обратно. А ты не акула ни разу. Так… окушок.

— Опять дерзишь! — непонятно почему развеселился кум. Наверное, я его забавлял. — Так и будешь в отрицалове? Молодой ведь парень. Жить еще и жить.

Он бубнил и бубнил, а я молчал. Я почти всегда молчал, когда он говорил со мной. Но сейчас для молчания появились очень и очень веские причины, потому что по радио в каптерке диктор выдавал такое, что конвоиры пооткрывали рты.

— Сегодня, 8 декабря 1991 года тремя государствами-учредителями Союза были подписаны Соглашения о прекращении существования СССР и создании Союза независимых государств…

Это казалось дурной шуткой, но так говорил диктор. А дикторам в нашей стране пока еще верили безоговорочно.

— Слышал, Иван Семеныч, чего по радио говорят? Союз развалился! — ожидаемо произнес мордатый вертухай, лязгнув засовом дверей.

— Глупость какая-то! — кум покачал головой — Не верю я в это. Голосовали же на референдуме за сохранение!

— Да им там в Кремле все по хер, — ответил мордатый и уже обратился ко мне. — Ну что стоишь, мух считаешь. Справку получил? Вещи тоже? Вали отсюда! Машина вот-вот уедет.

— Погоди, командир! — остановился я в двух шагах от долгожданной воли. — Будь человеком. Дай радио послушать. Не каждый день мир с ног на голову переворачивается.

— Ну послушай, если хочешь, — равнодушно пожал плечами охранник и отвернулся. — Водила все равно еще путевку оформляет.

Диктор, который явно наслаждался звуками своего густого, бархатистого баритона, прекратил вбивать гвозди в гроб великой страны, и я окончательно потерял интерес к происходящему. Мне все стало ясно. Заиграла музыка, а я открыл тяжелую железную калитку и вышел на мороз. За воротами стоял тарахтящий вхолостую Зилок, который отвезет меня в город, а сам загрузится харчами для сотен людей, которым еще только предстоит домотать свой срок. Поселок с крошечным полустанком считался центром жизни в глухом таежном углу, где вокруг построили два десятка лагерей. Республика Коми — редкостное по приятности место, если приезжаешь сюда добровольно. Грибы, лыжи и сказочная природа. А я вот, по совершенно понятной причине, эти места люто ненавидел. Я любил Крым. Наверное, потому что не был там ни разу. И моря я тоже никогда не видел. Я вообще ни хрена в этой жизни не видел, кроме родной Лобни и лагерей.

— Как же мы теперь жить-то будем?

Бородатый, косматый водила Зила тоже слушал радио. Он ошалело крутил головой и отпускал матерные комментарии. Как мы будем жить? Не было больше никаких мы. Закончились. Потеряв привычные ориентиры и небогатую, но предсказуемую жизнь, люди станут похожи на кур с отрубленной головой. Начнут бегать, суетиться и бессмысленно хлопать крыльями. Многие из них не впишутся в рынок, как радостно предрекали два его апологета — один рыжий, а второй толстомордый. Они свалятся в самую убогую нищету. Настолько страшную, что для их дочерей завидной долей станет карьера проститутки. Как можно было довести до такого скотского состояния целый народ? Этого я так и не смог понять за всю свою долгую жизнь, которая научила меня хорошо понимать людей. Может быть, я пойму это сейчас? Со второй попытки? Я поежился и посмотрел в небо. Снег валил и валил.

— Поехали уже, а то застрянем по дороге, — я протянул руку к радио и уменьшил звук. — Не слушай. Для здоровья вредно.

Водила хмуро на меня посмотрел, но ничего не сказал, только притопил педаль газа. Наверное, он в глубине души понимал мою правоту. Зона, на которую я любовался в зеркало заднего вида, быстро растаяла в сизой морозной дымке. Я очень надеялся, что это навсегда.

* * *

Вокзал в Сыктывкаре привел меня в полнейшее удивление. Не могло быть в советском городе таких вокзалов. Он выглядел как женщина, которая прожила в браке тридцать лет, а потом ее бросил муж. Такая, которая перестает следить за собой и растерянно смотрит по сторонам, не понимая, как же ей теперь дальше быть. Вот и вокзал казался таким. И вроде бы на нем все так же толкался народ, по-гусиному вытягивая шеи в сторону табло, опасаясь опоздать на поезд в родной Мухосранск. И вроде бы противная баба, которая выиграла областной конкурс на самый гнусавый голос, тоже присутствовала, придавая вселенной нужную стабильность. Но что-то уже пошло не так, как раньше, и я водил головой по сторонам, чтобы впитать в себя эти изменения.

Во-первых, тут было непривычно грязно. Желтый, обоссанный снег на перроне совершенно точно не чистили очень давно, и первые же заморозки заковали брошенные бычки в ледяной плен. Лед тоже был поколот кое-как, как будто распад страны привел к коллективному суициду среди дворников, которые не смогли пережить этого трагического события.

Во-вторых, тут появился покосившийся ларек, где слово «Мороженое» на боку было закрашено. Его вывеска резала глаза латиницей, сообщая окружающим, что эта убогая будка, набитая разноцветной дрянью, вовсе никакой не ларек, а Маркет, что должно было хоть как-то компенсировать бешеные цены в его ненасытной утробе.

В-третьих, непонятные люди, крутившиеся тут и там, и делавшие вид, что тоже ждут поезда. Но они точно никуда не ехали. Этот типаж был мне очень хорошо знаком. Эти ребятишки с быстрыми глазами тут работали, технично закрывая зоны обстрела, словно охрана олигарха. О чем это я? Нет же еще олигархов. И обстрелов пока тоже нет.

Ответ пришел быстро. Мальчишки, которым было лет по 18–19, прикрывали новую забаву, вонючим ветром перемен принесенную на просторы необъятной. Эту забаву я знал очень и очень хорошо, потому что… М-да… Странно жить второй круг, удивительно. И забава эта оказалась для наивных, словно дети советских людей непривычной и интересной. Они толкались около бойкого паренька, который сыпал прибаутками, и махали руками, как полоумные. Тут Севера, а на вокзале толкается много народу с котлетой денег, спрятанных в потайной карман, пришитый заботливой женой к семейным трусам. Наперстки — знакомая мне тема, которую я неплохо отработал в прошлой жизни. Она подержится еще несколько лет, высосав последние деньги из наивных лохов, а потом способы обогащения станут более изощренными и сложными.

Пока все было просто. Деньги ходят вокруг в неописуемом количестве, и сами просятся наружу. Им тесно в кошельках и карманах. Ведь лох — не мамонт, лох не вымрет. Лох хочет всего и сразу. Он верит во внезапное счастье, и всегда несет наказание за это. Он плачет, потеряв деньги, но потом, словно заколдованный, тащит последнюю копейку очередному жулику, в надежде, что уж этот точно его не обманет.

— Подходи, народ, налетай! — донеслось до меня. — Кручу-верчу, запутать хочу! Игра не на зрение, а на ваше везение! Вот шарик, а вот лошарик! Шарик крутится, деньга мутится! Кто рисковый! Подходи! Тот, кто шарика боится, тот в разведку не годится!

Делать было нечего, до поезда еще три часа, а потому я подошел поближе. Скучно же, да и мыслишка одна в голове забрезжила. Когда у тебя денег в кармане только на билет и мороженое пломбир, то мысли голове появляются быстро и все до одной дельные. Правда, иногда небезопасные. Как эта вот…

Пацаны оказались фраерами. Вчерашние школьники с бригадиром во главе. Вот он, в синем пуховике, бдительно по сторонам зыркает. Он, скорее всего, от братвы поставлен. Взгляд острый, злой. С этим непросто будет. Остальные — дети, мягкие, как говно. На один зуб. Я подошел к ларьку, это который Маркет, и просунул голову в кормушку.

— А скажите, очаровательное создание, озаряющее своей красотой этот бренный мир! Не найдется ли в вашем Маркете складного ножика, чтобы одинокий бродяга, которого нелегкая судьба несет к родному берегу, мог порезать колбаску в поезде.

Очаровательное создание, оказавшееся красномордой теткой лет сорока, кокетливо прыснуло в могучий кулак и положило передо мной перочинный ножик с предписанным законом лезвием. Изделие это ни для чего, кроме открывания пива и нарезания ливерной не годилось, и я со вздохом вернул его назад. Не то! Но какое-то орудие труда мне все равно нужно, иначе, приехав домой, я пойду на гоп-стоп в поисках пропитания. И сразу же сяду, прямо как в прошлый раз. Господи прости! Ну и дурак же я был! Нужное мне изделие нашлось в хозмаге, который стоял на привокзальной площади. Сапожное шило с длинным и острым жалом. Как оружие — полная дрянь. Им, даже попав в сердце, можно не убить. Но зато, чтобы надавить на неокрепшую психику, оно подходило как нельзя лучше. А у этих щеглов психика была ровно такая, как нужно. Подвижная и неустойчивая, как и положено всем сексуально неудовлетворенным юношам.

А бойкий пацан раздевал одного бедолагу за другим. Они, опустошив заначки, отходили в сторону, недоуменно почесывая затылки. Впрочем, некоторые из них, сбросившие с себя пелену дьявольского наваждения, требовали деньги назад и даже кидались драться. С ними разбиралась группа поддержки, культурно оттаскивая терпилу за забор. Народ шумел, возмущался, но когда очередной подсадной игрок срывал банк, все тут же забывали про несчастного и снова включались в коллективное безумие. Пожалуй, свой поезд я пропущу. Они и не думают сворачиваться, перекачивая деньги дружкам, которые изображали выигравших. Хотя нет… Оживление спадает, и пацан явно теряет задор, путаясь в своих речевках. Даже заговариваться стал. Вон чего орет.

— Друзья и подружки! Лохи и лохушки! Игра — болгарское лото! Не выигрывает никто!

Чушь понес, болезный. Утомился, видимо. Пора!

— Играю! — я положил трешку.

— Кручу, верчу, запутать хочу! — устало забубнил парнишка, взятый на это дело из-за врожденной бойкости и хорошо подвешенной метлы.

Он не жил воровской жизнью. Просто щенок, который захотел легких денег. За это он и заплатит. Мальчишка покрутил наперстки, а потом поднял тот, на который я показал. Он сделал сожалеющую мордочку, которая тут же искривилась от боли. Я сжал его запястье и поднял все наперстки на доске. Шарика там не оказалось. Даже странно, если бы он там был. Мальчишка ведь зажал его в кулаке. Старый трюк, на который ловились люди долгие годы.

— Слышь! Ты что делаешь, козел! — возмущенно зашипел пацан. — Я тебя урою!

— Ты кого козлом назвал, нечисть? — ласково ощерился я и незаметно достал из кармана орудие бандитского ремесла. Так себе перо, но все лучше, чем ничего.

Я рывком поднял худощавое тело и ласково приставил шило к боку, проколов зимнюю куртку. Я ждал группу поддержки, и она привычно метнулась, окружив нас кольцом.

— Один шаг, и я в его печени поковыряюсь, — произнес я, сурово оглядев пацанву. — Бугра зовите. С вами, сявки, базарить не о чем.

Бугор вскоре подошел и сам. Он увидел непривычную заминку и решил вмешаться. А я спокойно ждал. Мне ведь и не оставалось ничего. Покупка орудия убийства опустошила мой бюджет почти полностью. Я ведь в зоне не работал. Деньги остались только те, что в момент задержания с собой были.

— Что за кипеж? — сурово глянул на своих крупный мужик с оспинами на лице.

— Да вот! Димку чуть на перо не приняли! — мальчишки ткнули в мою сторону.

— Попутал, братан? — недобро посмотрел на меня бугор.

Он явно не был дураком и по достоинству оценил скороходовские ботинки и тонкую куртку. Самое то, что надо в декабре в республике Коми. Немногие люди одевались так. Только те, кто заехал в СИЗО, когда на деревьях еще висели листья. У меня вот именно так все и вышло, и бугор это понял сразу.

— Это твой бандерлог попутал, — спокойно ответил я. — А ну-ка, повтори! — и нажал для убедительности, погрузив острие на пару миллиметров где-то в районе бандерлоговой печени. Пациент испуганно ойкнул, но мужественно молчал. Наверное, он недавно смотрел кино про партизана в гестапо. Впрочем, его хватило ненадолго. В партизаны он явно не годился.

— Говори, или локаторы обрежу, — повторил я с угрозой и снова кольнул его в бок.

— Я сказал: Слышь. Ты что делаешь, козел, — загробным голосом произнес наперсточник. Паренек совсем потух. Он уже понял, что натворил.

— Я Хлыст, — спокойно сказал я. — Сто три, 19-я ИК. Узнай за меня у людей. Этот черт упорол косяк. Он меня за фофана принял. И он меня назвал тем, кем я по жизни не являюсь. И он теперь мой, я его наказать должен. Так что иди своей дорогой, уважаемый, и этих бакланов уводи. Я по всем понятиям прав.

— Не кипешуй, Хлыст, — поднял перед собой руки бугор. — Не гони волну! Я Бочка, мы тут от людей стоим. Косяк за ним, без вопросов. Он жизни воровской не знает. Обычный фраерок. Мы его для работы взяли.

— Тогда я его заберу и накажу.

Я немигающе смотрел в глаза бугра, ожидая ответа. Тот упрямо сжал скулы и молчал. Жесткий парень, придется додавить.

— Жмура в скверике заберете, за дальняком. Ты же не возражаешь?

Они безмолвно возражали, особенно наперсточник, который сомлел окончательно и почти висел на моей руке. Он не хотел, чтобы его юное хладное тело лежало за вокзальным сортиром. Там грязно и плохо пахнет. А он очень хотел жить и к маме.

— Извините, я случайно вас обидел, — прорыдал паренек, а бугор схватился за голову и даже застонал от невероятной тупости происходящего. Назвать вора обиженным — это уже совсем плохо. Братва убивала и за меньшее.

— Давай закроем вопрос, — облизал пересохшие губы бугор. — Парень кругом не прав, и он уже это понял. Мы с тобой разойдемся краями, а он мне должен будет.

— Предлагай, — коротко сказал я.

— Косаря хватит? — спросил бугор, прикинув наличность в кармане.

— Косаря хватит, — милостиво кивнул я. — Этот парашник больше не стоит.

Бугор тоже кивнул, согласившись этим тезисом, и полез за пазуху. Через пару секунд ко мне в ладонь, прожигаемая жадными взглядами пацанов, перекочевала пухлая пачка разномастных купюр с Лениным в профиль. Что же, вполне неплохо для первого дня! Как говорится, деньги есть, можно поесть!

Сегодняшнюю выручку эта бригада потеряла, но для нее это вовсе не конец света. Бугор, судя по сдержанной ухмылке, даже рад происходящему. Ведь запутавшийся мальчишка теперь у него на крюке. Хотя это даже не крюк. Это пятитонный якорь в жопе. Хрен он теперь соскочит с него. Братва выдоит его до капли, заставив отдать втрое. А я… А я даже успеваю на московский поезд! У меня в городе-герое пересадка.

Показав свой билет проводнику, я прошел в вагон. Принюхался. Пахло дымом и поездной едой. В купе на языке крутилось привычное «Мир вашему дому», но я сдержался, коротко поздоровался и полез на свою полку. Мне надо привыкнуть к тому, что я еду в одном месте с каким-то вахтовиком, суетной бабулькой и ее внуком лет десяти. Я немного отвык от такой компании, и мне нужно было слегка прийти в себя. Впрочем, лежал так я недолго. Я только что откинулся, у меня есть деньги, и я уже несколько лет не ел нормальной пищи. Так, чего я жду!

Мерное раскачивание поезда бросало меня из стороны в сторону, но оно никак не помешало мне добраться до рая советского общепита — вагона-ресторана. Тут пока что было пустовато. Наверное, потому, что Сыктывкар — станция отправления, а каждый советский человек, переодевшись в поезде в домашнее трико с оттянутыми коленками, тут же доставал вареные яйца, соль и жареную курицу. Я никогда не мог понять, почему это было именно так, но в глубине души подозревал, что в этом действии присутствует какой-то загадочный колдовской ритуал, который не дает погаснуть Солнцу. По крайней мере, пока я дошел до цели, то почти оглох от треска яичной скорлупы и потерял обоняние от запаха жареных кур.

— Красивая, покорми голодного бродягу, — я положил на стол пятерку, а пухлощекая официантка шепнула заговорщицким голосом.

— Рассольник не берите, лучше солянку. И шницель с картофельным пюре.

— Что ты меня лечишь⁈ — возмутился я — Вы в эти шницели и котлеты старое мясо пихаете. Давай эскалоп. Или бифштекс на худой конец.

— Нету!

Голос официантки дрогнул. Врет ведь, зараза.

— Поищи, — убедительно посмотрел на нее я, — не видишь, человек тянется к прекрасному! К тебе, например.

Советский союз рухнул, но его правила и обычаи будут жить еще долго. Я положил на стол вторую пятеру.

— Ладно, сделаю, — шепнула порозовевшая официантка. — Есть резерв для особых гостей. Мясо нежнейшее. Пальчики оближешь.

— И компот! — величественно кивнул я с видом Наполеона, одержавшего очередную победу. — А два раза по полста, красавица.

— Коньяк? — догадалась официантка, которая с трудом приходила в себя от неожиданного комплимента. Она сегодня по комплиментам перевыполнила годовой план. Впрочем, это было неудивительно. Красивой ее мог назвать только такой босяк, как я, не видевший женщину несколько лет.

— Само собой, — важно кивнул я, пытаясь припомнить, когда в последний раз пил коньяк. Получалось, что давно. Примерно тогда же, когда видел живую бабу. Внутри шевельнулось что-то правильное, мужское. Ага, не все значит, мне отбили вчера опера. А еще я понял, что тысяча — это не так-то уж и много по этой жизни.

Глава 3

Я сидел у окна в вагоне-ресторане, наблюдая, как за стеклом проносились бесконечные заснеженные поля. Зима 1991 года выдалась суровой, морозный узор покрывал окна, а редкие деревья, словно часовые, стояли вдоль железнодорожного полотна, укутанные в белые шубы.

Пухлощекая фея советского общепита не подвела, и эскалоп оказался на удивление вкусным и сочным. Вот ведь что незаслуженные комплименты вкупе с пятеркой животворящей делают, — удовлетворенно думал я. — И мясо появляется, которого нет, и даже улыбаться начинают проклятые халдеи, хоть и видно, что непривычно им это. Улыбка у них обычно на оскал похожа. Их пасти заточены не на то, чтобы улыбаться, а чтобы рвать и хватать куски. Но мы-то люди простые, советские, нам и это в радость. Сказочный ужин закончился, и я спокойно попивал армянский коньяк, закусывая его лимончиком, который мне принесла расщедрившаяся официантка.

От скуки и внезапно нахлынувшей любви ко всему живому я начал водить затуманенным взором по залу, и оказалось, что не напрасно. Мне открылась прелюбопытнейшая картина. Через два столика, в самом углу, культурно отдыхала шумная компания. По крайней мере, один из них отдыхал, а трое остальных работали. Так мне показалось вначале, и я убеждался в своей правоте с каждой секундой. Один из сидящих за столиком пил, как не в себя, а остальные его морально поддерживали. Тот, что пил, носил старую куртку, которая видела не одну зиму, и тяжелые ботинки, покрытые засохшей грязью. Судя по всему, это был вахтовик или старатель, крепкий мужчина с грубыми чертами лица и измученными глазами. Из тех, кто месяцами моет золотишко, пожираемый гнусом, а потом едет в столицу, чтобы спустить все честно нажитое за пару недель. Денег вахтовики не жалели. Такие граждане заселялись в лучшую гостиницу с кабаком, а потом пускались во все тяжкие, щедро раздавая деньги тамошним блядям и запихивая купюры в саксофон, пока ополоумевший от счастья ресторанный лабух не сможет выдуть ни ноты. Из самой гостиницы все это время они не выходили, ибо все нужное у них уже было. Они называли это красивой жизнью. Вот и этот начал свой путь к этой самой жизни, вливая в себя ледяную Столичную гранеными стаканами. Другого способа развлекаться эти товарищи не знают. Звали вахтовика, судя по громкому разговору, Андрей, и бухал он, как в последний раз. Краса местного ресторана только и успевала подавать бутылки, напоминая в своем усердии подносчика снарядов в гвардейском дивизионе. Трое остальных, судя по разговорам, познакомились только что и уже успели стать закадычными друзьями.

Странная это была компания. Пенсионер самого интеллигентного вида, бледный юноша с нервными пальцами, похожий на выпускника филфака, и майор-вэвэшник, который ехал в отпуск на Большую землю. И, судя по всему, главным в этой компании был именно пенсионер, который задавал темы для разговора и призывно поднимал руку, привлекая внимание официантки.

— А может, тебе фокус показать, Андрюша? — приобнял его пенсионер. — Карточный! А то скучно сидим что-то!

— Фокус? Давай фокус! — вахтовик махнул в знак согласия красной, обожженной лютым морозом лапищей.

Пенсионер достал из кармана колоду, одним движением свел ее край в конус, сделав похожей на лезвие стамески. Фокус? Ну конечно! Мне даже скучно стало. Он же колоду точит, придавая краям карт определенный угол. Для знающего человека в этом большой сложности нет. Развод лоха в шулерском деле напоминал охоту. Она требует терпения и знания психологии жертвы. Никто и никогда в здравом уме не сядет играть в поезде с незнакомой компанией. На это даже дети уже не ведутся. А уж вахтовики, которые считались законной добычей для каждого каталы, и вовсе знали про это не понаслышке. Втянуть лоха в игру — целая наука, и никогда и ни за что опытный катала не предложит сыграть на интерес в первый же час знакомства. Как говорил Остап Бендер — это низкий класс, нечистая работа. Лох нынче пошел пугливый, а неумелый шулер бывает бит канделябром и выброшен голым на мороз.

Этот лох был развесистый, отборный, сортовой. Из тех, кто верит, что когда ты едешь в поезде, и совершенно случайно к тебе подсаживаются незнакомые люди, то они могут стать твоими лучшими друзьями. Уже через час он ржет как лошадь над их анекдотами и хлещет водку стаканами. А потом он сам, без посторонней помощи, приходит к выводу, что, играя по маленькой, может выиграть на новые Жигули. Как тут еще не выпить на радостях?

Схожу-ка в я тамбур. И покурю, и покараулю заодно, когда один из них захочет посетить место общего пользования. Мне позарез нужно поговорить со знающим человеком.

— Мальчики, не здесь! — укоризненно посмотрела на компанию официантка. — У нас с картами нельзя!

— Да брось ты, — хохотнул майор. — Культурно же сидим, отдыхаем…

— Нельзя!

— А если так?

На стол положили десятку. Официантка вздохнула, забрала деньги и немного прибавила громкость на двухкассетнике, что стоял на стойке. Оттуда завывал ультрамодный Комиссар.

Ты уйдёшь,

Но приходит злая ночь,

Ты её, признайся, дочь,

Что ты делаешь со мной?

А песенка-то в тему!

И ведь официантка хорошо знает любителей карт, — догадался я, проходя мимо столика. Деньги моментально взяла. Привычная.

«Не здесь!» Ишь ты! Через пару часов Андрюша, вошедший в раж, расчехлится, достанет свои сбережения, и игра пойдет по-взрослому. Он будет много выигрывать и понемногу проигрывать, а потом, в самый последний момент, карта не придет. И это станет его концом. Утром он проснется, раздетый до трусов, и начнет, продираясь сквозь сивушный туман в голове, вспоминать, куда же он подевал ту кучу денег, что была у него еще вчера. Такие люди могли везти с собой и пять, и десять, и двадцать тысяч. Обычная история на Северах.

Первым не утерпел пенсионер и двинулся в мою сторону. Он уже было взялся за ручку туалета, как я сказал:

— Здравия людям! Как игра, уважаемый?

— Вы что-то хотели, молодой человек? — если пенсионер и нервничал, то виду не показал. Напротив, его благообразное лицо лучилось неподдельным удивлением.

— Как игра, говорю? — я повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза.

— Кто будешь? — пенсионер в мгновение ока стал тем, кем был на самом деле. Прожженным каталой, знатоком людских душ. — И с какой целью интересуешься?

Я представился. Сказал откуда я и куда еду.

— Откинулся, значит? — мошенник задумался — А я слышал про тебя. Ты тот Хлыст, что 19-ю на голодовку весной сажал? Качал режим?

— Было такое. Но сажал не я, смотрящий по зоне.

— Меня Уралом кличут. И что же ты хочешь? Грева? Подгоним ближе к Москве. Святое дело помочь вышедшему сидельцу. Тем более что арестант ты правильный, авторитетный.

— Грева не нужно, а нужен расклад по людям в Москве. Я, как сам видишь, ненадолго выпал из приличного общества, но рассчитываю туда вернуться. Кто сейчас держит общак, к кому обращаться по делюгам…

Ситуация в Москве оказалась сложная. Поездные каталы ходили под авторитетом по кличке Шора, который контролировал площадь трех вокзалов, Ярославский в том числе. Тот уже, в свою очередь, решал вопросы с Сильвестром, центровым по Москве, и с грузинскими авторитетами. Главными же сейчас были солнцевские, ореховские, бауманские. Ну и кавказская братва. Куда без них…

— И когда они все расплодиться успели? — не на шутку удивился я.- И куда советская милиция смотрит?

— Смешно сейчас было, — без тени улыбки произнес пенсионер. — Хорошо пошутил. Так я пойду? Зов природы, знаешь ли…

— Он же с прииска? — спросил я наудачу, когда пенсионер уже почти вошел в приветливо зовущую к себе кабинку поездошного сортира.

— Возможно, не интересовался, — аккуратно ответил Урал, который врать мне в лицо побоялся. Неприятное это дело — обманывать людей, у которых такая статья за плечами.

— Тогда, когда уходить будете, — сказал я ему, — я в твое купе заеду. Надоело мне в плацкарте чужие носки нюхать. Не возражаешь? И пациента туда притащите. Мне с ним перетереть надо.

— Хочешь под крышу его завести? — зыркнул из-под бровей пенсионер.

— Посмотрим — пожал плечами я.

— В 5–45 подгребай, — без особой охоты кивнул катала. — Вагон пять, купе три. Мы уже сойдем. А гражданин потерпевший спать будет. Он пьет слишком много. Ты поаккуратней с ним. Он с утра может весьма резким быть. У него, как проснется, с поводами для радости совсем плохо будет.

Я снова сел на свое место, удивляясь произошедшим в стране переменам. Компания так никуда и не ушла. Каталы работали прямо в ресторане, не опасаясь никого. А это значит, что и бригадир поезда о них знает, и транспортная милиция. Неужели бардак достиг такого масштаба, что туго свинченная на железные болты страна начала развинчиваться сразу же, как только все покатилось под откос. Что же, все еще хуже, чем я думал. Странно, и как я всего этого не замечал тогда, в своей прошлой жизни. Молодой был, глупый…

— Эх, ребята, — вошедший в раж вахтовик хватал карты дрожащими руками, — сегодня я точно удачу за хвост поймаю.

Он уже выиграл немало, и пока я медленно тянул коньяк, гора денег перед ним росла на глазах. Вахтовик громогласно хохотал, сыпал тупыми шутками и глумился над остальными. Он был пьян в дрова, ему было очень хорошо, и он ощущал себя на седьмом небе от счастья. Так оно всегда и бывает поначалу…

— Да я вас до трусов раздену! — заревел он в восторге, когда у него сыграло восемнадцать.

— Конечно, Андрюха, — поддакнул один из катал, высокий и худощавый юноша с острыми чертами лица. — Удача любит смелых. Ты сегодня в ударе.

Карты были сданы, и игра продолжилась — соседи резались в очко. Ставки поднимались с каждым ходом, и деньги медленно, но уверенно начали перекочевывать из карманов вахтовика к каталам. Вахтовик проиграл уже пару тысяч, но все еще надеялся на удачу. Периодически каталы давали ему выиграть сотню-другую, чтобы он не соскочил с крючка. И это сподвигало пьяного в дым мужика на все новые и новые глупости.

— Ну что, играем дальше? — спросил второй из катал, коренастый мужчина с густыми бровями и глубоко посаженными хитрыми глазками. Тот, что изображал майора. — Или, может, тебе хватит на сегодня?

— Ещё чего! — фыркнул вахтовик, доставая из кармана еще несколько купюр, которые небрежно бросил на стол. — Я должен отыграться. Мне же сегодня прет!

Игра шла дальше, а каталы искусно подмешивали карты, чтобы вахтовик снова и снова выигрывал. Он хохотал над несчастным пенсионером, которому сегодня дико не везло. С каждым проигрышем отчаяние старичка росло, но он не мог остановиться. Ему казалось, что удача вот-вот повернется к нему лицом.

— Это моя последняя ставка, — сказал пенсионер, выкладывая на стол все оставшиеся деньги. — Либо все, либо ничего.

— Отвечаю! — азартно ответил вахтовик, не понимая, что Фортуна уже повернулась к нему задом, достойным сотрудницы советского общепита.

Бледный юноша с холодным взглядом лишь усмехнулся и раздал карты. Он разломил колоду на две равные части и вставил их одна в одну. Так назывался этот прием, когда карты вкладываются в строгой последовательности: первая карта из левой половины, вторая — из правой. И так до самого конца. Четыре таких движения, и карты в колоде ложатся в том же порядке, что и в самом начале. Неудивительно, что после этого удача оказалась на стороне катал. Вахтовик проиграл все до последнего рубля.

— Ну что, дружище, не повезло тебе сегодня, — сказал майор, собирая деньги со стола. — Бывает и так.

— Да как же… у меня больше нет денег… — растерянно пробормотал мужик, переводя глаза с одного игрока на другого. Его голос дрожал от отчаяния.

— Не переживай, — успокоил его юноша-выпускник филфака, похлопав по плечу. — Главное, чтобы здоровье было. Давайте тяпнем на ход ноги, и спать.

— Мужики! — тихо произнес Андрей, который слегка растерял веселый, пьяный кураж. — У меня есть шлиховое золото. Полтора кило. Тут на семь тысяч.

Вахтовик приоткрыл портфель и показал в нем что-то. Это уже становилось интересным. Он и впрямь ехал с прииска, чтобы сдать золотишко прикормленным зуботехникам.

— Ну, да его поди еще продай, — пожал плечами Урал — И вообще, это статья, Андрюша, а мы люди законопослушные. Только ради тебя! Возьмем по два куска.

— По три! — набычился вахтовик.

— Ладно, давай по три, — согласился пенсионер, выкладывая на стол пачки купюр. — Верю на слово. Полтора кило, так полтора кило. Ты же фартовый! Тебе же карта перла весь вечер. Отыграешься.

— Я отыграюсь! — глаза вахтовика сверкнули лихорадочным блеском.

И он не ошибся. Карта пришла снова, и невменяемый от водки и азарта мужик окончательно потерял разум. А вот мне стало скучно и потянуло в сон. За окном в законные права уже давно вступила ночь. Я пошел в свой вагон и попросил проводницу разбудить меня в 5–30. Мне еще нужно будет найти то самое купе. А еще надо угнездиться так, чтобы выспаться с отбитыми ребрами. А это, я вам скажу, задача не из простых.

* * *

— Ты кто? — похмельный всклокоченный мужик смотрел на меня, как на привидение. — Это не мое купе! Где вещи мои?

— Тебе чего надо, мужик? — приоткрыл я спросонья глаза. — Выпил вчера, так пойди поправься.

— Да, — растерянно тот зашарил руками в поисках вещей. — Кошелек где? А, вот он…

Пусто… Ай, бля! — он завыл в голос, бросив ни в чем не повинное кожгалантерейное изделие на пол.

— Портфель! Где портфель? — в панике метался он по купе.

— Слушай, дай поспать, а? — недовольным голосом сказал я. — Вот повезло мне с попутчиком! Я специально СВ взял, думал, порадуюсь в тишине. А ты, орел степной, играл всю ночь, водку глотал ящиками, а потом храпел у меня над ухом…

— Я же играл! — загробным голосом сказал он и рухнул мешком на полку, положив руки на колени. — Вспомнил! Да как же меня угораздило-то… Как пацана развели…

— Ну, я так понял, что поспать ты мне не дашь! — я зевнул, сел за столик и протянул ему руку. — Серега.

— Андрей, — вяло ответил тот, напоминая счастливым выражением лица рыбу, выброшенную на берег взрывом тротиловой шашки. — Да как же я так вчера…

— Да ты нормально вчера, — уверил его я. — Я когда ужинать ходил, ты лучше всех был. Веселился от души.

— Денег нет больше, — мертвенным голосом бубнил тот. — Совсем нет. Ни копейки. Полгода в тайге. Семье ведь вез.

— А зачем в карты тогда сел играть? — задал я резонный вопрос. — Это же поезд. Тут ждут вашего брата. Того, кто полгода в тайге вкалывал. Ты верующий? — спросил я его.

— Да так, не особо, — честно признался тот. — А это тут при чем?

— Да при том, что вырубился ты вовремя, — доходчиво пояснил я, — или вырубили тебя. Тут уж я не знаю. Если бы ты начал драться с ними, то нож в бок и в снег за калитку. Нашли бы весной, собаками объеденного. Тут это обычное дело. Так что пойди ты, Андрей, свечку в церковь поставь. Ты сегодня родился заново.

Загрузил мужика я здорово, тот аж побледнел.

— Как же я домой попаду? — убитым голосом сказал вахтовик. — Мне же до Гомеля еще пилить. А у меня ни копейки.

— Возьми, бедолага, — я положил на стол полтинник. — До дома доедешь электричками.

— Я верну, — лихорадочно засуетился тот. — Я верну обязательно. Пиши адрес и телефон. Я по почте тебе переведу. Полтинник, тьфу! Я же почти пятнадцать тысяч проиграл! Да что же я за дурак! — он застонал и обхватил голову руками.

— Ты, Андрей, — сказал я скучным голосом, — на этот поезд больше не садись.

— Почему это? — удивился тот.

— Ты же в ресторане играл, — терпеливо, как ребенку, объяснял я. — Тебя человек тридцать видело. И из них человек двадцать слышало про шлиховое золото. Примут тебя, Андрей, прямо на вокзале.

— Да что ж я натворил! — побледнел тот. — Сам ведь всё знаю. Сколько раз отбивался в тайге…

На огромного, сильного мужика было больно смотреть. Он все прекрасно понимал, но разум его все еще затуманивало похмелье. Я молча поставил перед ним бутылку «Жигулевского», которую тот открыл голыми руками и выпил в два глотка. И хоть бы спасибо сказал.

— Вот мой телефон и адрес, — подвинул я ему бумажку. — Деньги сюда пришлешь. А вот когда захочешь с товаром поехать, позвони. Я могу сопроводить незаметно. Без меня ты живым не доедешь. Я тут всех знаю, порешаю вопросы.

— Да ладно, неудобно беспокоить, — вяло отмахивался тот. Его снова накрыло приятная истома. Пиво, упав на старые дрожжи, начало возвращать его к жизни.

— Неудобно, когда соседские дети на тебя похожи, — отрезал я. — Я тебе серьезное дело предлагаю, а ты ломаешься. Могу и со сбытом помочь. В Москве золотишко легче пристроить, чем в Гомеле твоем. И советую тебе как друг. Переводи все сразу в доллары. Союз ведь развалился. Рублями скоро подтираться начнем.

— Да я этих долларов в глаза не видел, — совершенно растерялся Андрей.

За окном пошли московские окраины, поезд въехал в столицу.

— Зато я видел, — ответил я ему и протянул руку. — Бывай, братан, я приехал. Подумай, как в себя придешь. Встретим, отвезем куда надо, и баксами заплатим по хорошему курсу. Ты кругом в шоколаде будешь. Иначе грохнут тебя, Андрюха. К бабке не ходи. Тебя же вчера все здешние жулики срисовали.

— Спасибо тебе, Серега! — услышал я голос мужика, который сжал в кулаке полтинник и смотрел на меня с такой чистой, искренней благодарностью, что я чуть ножкой по полу не заводил. — Век не забуду!

Я вышел на перрон и вдохнул полной грудью морозный столичный воздух. Сдавать золото зуботехникам — прошлый век. Скоро, очень скоро в моду войдут массивные золотые цепи, достойные призового алабая. А такие, как этот вахтовик, могут стать очень неплохим источником дешевого сырья.

Ледяной воздух мне на пользу не пошел, и я закашлялся так, что в глазах выступили слезы. Ну и дубак! Прямо сейчас мне нужно приодеться. Холодно же…

Глава 4

Привокзальная площадь предстала передо мной во всей своей неприглядной красе. Наверное, и здесь дворники объявили бессрочную забастовку, а москвичи и гости Первопрестольной начали дружно бросать мусор мимо урн. Такой грязи в столице нашей Родины я не видел никогда. Первое, что бросилось в глаза, это море людей. И эти люди были мне незнакомы. Они оказались совсем не похожи на тех советских граждан, которых я покинул несколько лет назад. Те были спокойные и какие-то по-домашнему добрые. Эти уже успели остервенеть. Они толкались, кричали, суетились, создавая какофонию звуков, от которой у меня сразу же заболела голова. Я остановился на ступеньках, пытаясь сориентироваться в этом хаосе.

Прямо перед входом в вокзал расположился стихийный рынок. Десятки, если не сотни людей расстелили на земле газеты, одеяла, картонки — на них было разложено все, что только можно представить. Я увидел книги. Книги! Предел мечтаний советского человека, даже такого, кто не читал ничего и никогда. Книги всегда стояли на полках, не открытые ни разу, и радовали хозяев первозданной позолотой своих корешков. Ими гордились, их показывали гостям. Они как бы намекали на врожденную интеллигентность горожан в первом поколении. А теперь всем было плевать, что подумают соседи. Если уж книги понесли на продажу, значит, дело — труба. Тут торговали потрепанной одеждой, консервами, сигаретами, какими-то инструментами и даже, кажется, деталями от автомобилей. И кто мог разрешить это прямо в центре города?

— Колготки! Колготки импортные! — кричала женщина средних лет, размахивая упаковками перед лицами проходящих мимо людей.

— Сникерсы! Настоящие американские сникерсы! — зазывал паренек, держа в руках коробку с шоколадными батончиками.

Я медленно двинулся вперед, офигевая от этого зрелища. Вокруг меня люди торговались, спорили, обменивались товарами. Кто-то пытался продать старый телевизор прямо на тротуаре, а рядом пожилая женщина предлагала домашние соленья в трехлитровых банках.

Пробираясь через толпу, я заметил группу мужчин, играющих в «наперстки» на картонной коробке. И это были ни разу не сыктывкарские пацаны — настоящие волки. Зазывала ловко манипулировал стаканчиками, а вокруг него столпились зеваки, среди которых находился то один, то другой смельчак, рискнувший расстаться со своими деньгами в надежде на легкий выигрыш.

— Эй, парень! — окликнул меня хриплый голос. Я обернулся и увидел пожилого мужчину в потертой дерматиновой куртке, с таким выхлопом, что ломовая лошадь сдохнет. — Часы не нужны? Настоящие швейцарские, недорого отдам!

— Откуда у тебя швейцарские часы? Гуляй, босота! — я оттолкнул мужика и ужом ввинтился в толпу. Мне нужно дойти до метро и доехать до Новослободской. Там на Савеловском вокзале можно было сесть в электричку до Лобни. Черт, как же холодно! Может, сначала купить зимнюю куртку или пуховик? Судя по ценам, мне хватало, но впритык. Похожу, осмотрюсь малость. Ведь как будто с другой планеты прилетел.

Воздух был пропитан запахом жареных пирожков, сигаретного дыма и чего-то кислого. Этот запах я так и не распознал. Пройдя еще немного, я увидел группу цыганок, которые пытались гадать прохожим. Одна из них, заметив меня, двинулась в мою сторону, натягивая на физиономию золотозубую улыбку, и я ускорил шаг, избегая встречи. Не смотреть ей в глаза! Не смотреть! Как они это творят, никто не понимал, но отдать деньги и золото такой даме было делом нескольких минут. А ведь раньше им и в голову не пришло бы таким в столице заниматься. Тут же в КПЗ заехали бы, а потом за сто первый. Пропала страна!

Вдруг мое внимание привлек громкий спор. Двое мужчин ругались из-за какой-то сделки, их голоса становились все громче. «Ты мне гнилье подсунул!» — кричал один. «Сам ты гнилье!» — отвечал другой, приправляя речь неимоверным количеством мата. Я обошел их по широкой дуге, наблюдая, как глупый спор вот-вот перерастет в драку. Озлобленные люди быстро съезжают с катушек и начинают махач, вовлекая в него всех причастных и непричастных. А драки с моей справкой — это именно то, что нужно. Тут же поеду назад, и даже дома чаю не попью. На фиг!

Чем дальше я продвигался от вокзала, тем более сюрреалистичной казалась мне картина. Это снова выглянул тот самый Я, проживший длинную жизнь. Я — молодой о существовании таких слов даже не подозревал. На углу улицы я увидел человека, продающего странные металлические конструкции.

— Антенна для ловли западного телевидения! — объяснял он потенциальным покупателям. При этом антенна продавалась одна, без приставки. Тупейший развод.

Впрочем, у прохожих денег не было, и они лишь завистливо цокали языками и шли себе дальше, грезя о богатой жизни, которую им обещали члены Межрегиональной депутатской группы. Депутаты слов на ветер не бросали и частично обещания уже выполнили, начав с самих себя.

Шагая мимо подземного перехода, я заметил группу подростков, торгующих сигаретами поштучно. Сигареты! Поштучно! С ума сойти! Глаза пацанов были настороженными, они постоянно оглядывались по сторонам, видимо, опасаясь милиции. Наверное, за это еще гоняли, хоть и все больше по привычке. УК РСФСР никто не отменял, как и статью за спекуляцию.

Пройдя еще немного, я увидел очередь, растянувшуюся на полквартала. Люди стояли молча, с угрюмыми лицами. Я подошел ближе и увидел, что очередь вела к небольшому магазинчику.

— Что дают? — в хвост очереди пристроилась какая-то тетка в платке.

— Сахар, — неохотно ответили ей. — Два кило в руки. И масло подсолнечное разливное. Литр.

— По талонам? — деловито поинтересовалась тетка.

— А то! — хмыкнули в ответ.

Карточки! Блин! Как я мог забыть! Нет у меня никаких карточек. И как их получить, я понятия не имею. Я остановился, чтобы перевести дух и осмотреться. Только сейчас я заметил, в каком состоянии находились здания вокруг. Облупившуюся краску не подновляли очень давно, а на стенах виднелись едва затертые надписи и обрывки объявлений. Город без хозяйской руки на глазах приходил в полное запустение.

Ладно, может, в метро будет лучше? Я нырнул в теплую подземку, и мне действительно, полегчало. Мрамор, имперский сталинский стиль, мягкие сидения поездов — все это оказалось на месте. Плюс проезд пятнадцать копеек. Считай бесплатно по нынешним временам. Я словно вернулся назад, в старый, скучный и безопасный мир. Только люди вокруг были новые. Неприветливые, вечно куда-то спешащие, озлобленные, растерянные…

— Товарищ, — обратился я к соседу по вагону, худощавому мужчине в модной куртке с опушкой по капюшону, и в вязаной шапочке. — Не могли бы вы мне подсказать кое-что?

— Спрашивай, — удивленно глянул он на меня. Не принято в метро с незнакомцами разговаривать. Тут все отворачиваются от соседей, стараясь не замечать людей, стоящих рядом.

— Где такую куртку можно купить и почем? — просительно посмотрел я на него. — Я из Ашхабада приехал. У нас там, сами понимаете, немного пожарче будет.

— Да? — взгляд мужика потеплел. — Хорошие места, я там служил. Дынь таких нигде больше не ел. Тебе на толкучку надо, парень, там подешевле выйдет. Или в комок. Рублей в пятьсот-шестьсот уложишься. Хотя… Дорожает все на глазах просто. Пятьсот рублей за аляску! Она сотню стоила!

— А когда метро втрое подорожать успело? — поинтересовался я. — Пятачок же был.

— Да когда и все остальное, — зло усмехнулся сосед. — В Павлов день. Второго апреля. Как сейчас помню, смотрю я телек, а там наш премьер выступает. Ведущий его спрашивает: скажите, планирует ли правительство увеличение цен? А Павлов ему и отвечает: могу сказать вам совершенно определенно, повышения цен не планируется. Планируется лишь реформа цен в сторону их увеличения. Ну не сука?

— Еще какая, — полностью согласился я, удивляясь, как это премьер такой страны мог предать воровской закон и сотрудничать с администрацией зоны. — Очень нехороший человек! Так где куртку-то мне купить?

— На толкучку ты не успеешь, — мужик взглянул на часы. — Там уже разошлись все. Комок ищи. Там купишь.

— А где этот комок найти, уважаемый? — спросил я.

— Да везде, — равнодушно махнул рукой тот и потерял интерес к разговору. — У нас хлеба нет, а комков как раз навалом. У любой станции метро найдешь. Сразу не покупай, приглядись. Они цены лупят, не стесняясь. Этим кооператорам все по хрен. Сегодня не продадут, так продадут завтра. Цены ракетой летят. И если решишь пуховик взять, то бери в клетку простеганный. Иначе зиму не отходишь, все перо вниз собьется.

— От души, — вежливо поблагодарил я, а в глазах соседа плеснулось понимание и брезгливость. Он даже отодвинулся от меня.

— Ашхабад, да? — презрительно посмотрел он на меня и пошел к выходу.

Вот блин, — думал я. — Надо отвыкать от фени. У меня ведь на ближайшие несколько лет серьезные планы!

Люди, что шли рядом со мной, еще не знали, как будут жить через год. Они еще питали пустые надежды, навеянные бредовыми речами ораторов, вылезших из каждой подворотни. А вот как теперь буду жить я сам, мне уже стало ясно. Я совершенно точно не стану кантоваться как раньше. Не сожгу впустую еще одну жизнь. Ведь боженька попустил мне исправить ошибки. И я их исправлю. Вот прямо сейчас и начну. Только бы до дома добраться.

А пока меня вместе с толпой выплеснуло из черного зева метро, и я оказался на улице Тверской. Которая совсем недавно еще была Горького. Почему на Тверской? Да потому что тут уж точно много магазинов. Где им быть, как не здесь? Самая дорогая недвижимость столицы в недалеком будущем. Мамочки! — я вертел головой и не верил своим глазам. — Да тут на первых этажах квартиры! И там люди живут! На первой линии? Не верю! На заметку!

Я прошелся туда-сюда, по достоинству оценив хвост очереди, который стоял в оплот империализма, торгующий своими пластиковыми бургерами. Только невероятное стечение обстоятельств могло превратить ЭТО в изысканный деликатес и пищу богов. Люди стояли несколько часов в Макдак, который славился по всему миру тем, что там нет очередей. Впрочем, я убеждений соотечественников не разделял и такой едой брезговал. Где же этот проклятый комок? Да вот же вывеска! «Коммерческий магазин „Зима“». Я глубоко вздохнул и толкнул тяжелую дверь.

Внутри магазина было тепло и малолюдно. Яркое освещение и обилие товаров на полках резко контрастировали с серостью улицы. Крошечное помещение, где вещи висят плотно, одна к другой. И проходы очень узкие. Тесно и непривычно в таком магазине советскому человеку. Я начал осматриваться, пытаясь сориентироваться в этом царстве одежды.

— Вам помочь? — услышал я мелодичный голос.

Обернувшись, я увидел молодую стройную продавщицу лет двадцати. Ее большие голубые глаза смотрели на меня с искренним интересом, а светлые волосы были собраны в аккуратный хвост, открывая точеную шейку с изящной золотой цепочкой.

— Да, пожалуй, — ответил я, опуская взгляд ниже. Грудь — крепкая тройка, тонкая талия. Ножки стройные… Ну, насколько нарисовало мое собственное воображение. На девчонке было милое вязаное платьице чуть ниже колен. Скромница.

— Мне нужна теплая зимняя куртка или пуховик. Что-нибудь современное, — я оторваться от нее не мог. Никогда таких глаз, как у нее, не видел. Огромные, прозрачно голубые, и какие-то невероятно наивные. Я очень давно не смотрел в такие глаза. Целую вечность.

— Отличный выбор! — улыбнулась девушка. Ой, какие милые ямочки на щеках! — Меня зовут Елена. Давайте посмотрим, что у нас есть.

Девушка повела меня вглубь магазина, где располагался отдел мужской верхней одежды.

— Вот, посмотрите, — она указала на ряд пуховиков — Это последний писк моды — финская парка. Она очень теплая и легкая.

Я с интересом разглядывал яркие куртки — оранжевые, белые, синие. Они действительно смотрелись современно и стильно. Размеры были практически все. До чего дошла советская торговля, пока я сидел! Точнее, уже российская. А обслуживание какое!

— Да, кстати, меня зовут Сергей, — представился я и глянул на цены. И очешуел. Пассажир в метро говорил про пятихатку? Держите карман шире. Восемьсот рубликов!

— А это что за цены? — спросил я, скрипнув зубами.

— Увы, все очень быстро дорожает, — Лена слегка смутилась, даже покраснела. — Вот этот синий пуховик стоил месяц назад 650 рублей, сейчас восемьсот. А вот тот, черный, 750. Поверьте, у нас очень высокие закупочные цены, и они тоже меняются почти каждый день!

— Много жалоб? — поинтересовался я, разглядывая девушку сзади, пока она доставала пуховик с вешалкой. Пятая точка просто отпадная!

— Очень! — расстроенно ответила она. — Люди сейчас такие злые стали.

— Лена, а что-нибудь подешевле есть? — я померил черный пуховик и посмотрелся в зеркало. Глобально — это было то, что надо. Темные джинсы, черная куртка или пуховик, вязаная шапочка-пидорка — так авторитетные люди будут одеваться почти все девяностые.

— Конечно! — Елена не теряла оптимизма — Вот, посмотрите на эти куртки на синтепоне. Они тоже очень теплые, но немного дешевле. Вот эта, например, стоит 500 рублей.

Я взял куртку, наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и я почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Прямо как пацан нецелованный! Она тоже вздрогнула и резко отдернула руку.

— Как вам? — спросила девушка, сильно покраснев.

— Неплохо, — ответил я, разглядывая себя в зеркале. — Но, наверное, возьму все-таки тот черный пуховик.

Жаба душила: надо отдать почти все деньги, что взял с наперсточников, и остаться с голой задницей. Но понты дороже.

— Знаете, — сказала девушка, забирая пуховик, — Этот цвет вам очень идет. Вы такой суровый становитесь, мрачный… Я вас даже испугалась немного.

— Знаешь. Давай на ты!

— Ой, нам запрещено! — смутилась она.

— Я отменяю этот запрет!

Лена засмеялась, на щеках опять появились милые ямочки.

— Ой! А что это у тебя за рана на затылке? — спросила она.

— Бандитская пуля, — заговорщицким тоном ответил я, трогая пластырь. — До свадьбы заживет. Кстати, как ты относишься к свадьбе? Я вот очень хорошо отношусь, особенно если невеста красивая попадется. У тебя, случайно, нет такой на примете?

Она снова расхохоталась, порадовав меня белозубой улыбкой и ямочками на щеках.

— Давно ты тут трудишься? — спросил я, когда мы подошли к кассе.

— Около полугода, — ответила девушка. — Я же ромгерм закончила…

— А ромгерм — это что? — не понял я.

— Романо-германская филология, — пояснила Лена. — Английский-немецкий. А потом меня в школу хотели распределить. Представляешь? Меня и в школу! Да я этих детей боюсь. Они же бешеные сейчас. Ну и не пошла… Тут и по деньгам гораздо лучше, и работе нескучная.

— Да, я заметил. Наверное, много интересных людей встречаешь?

— О да! — Лена оживилась — Это же Тверская! К нам недавно сам Джигарханян заходил. Это который снимался в «Здравствуйте, я ваша тётя!» и в «Неуловимых мстителях»!

— А еще в «Место встречи изменить нельзя», — вспомнил я, добавил с характерным акцентом актера: «Бабу не проведешь! Баба, она сердцем чует.»

Лена засмеялась, я тут же пошел в атаку:

— Может, сходим как-нибудь в кино? Что сейчас идет?

— Ой, а я и не знаю, — смутилась девушка. — Я давно там не была.

— Пиши номер телефона, — я заплатил деньги в кассу, где мне пробили чек. Его я и отдал девушке, нарисовав в воздухе цифры.

— Я сейчас упакую пуховик.

Елена, поглядывая на меня из-под ресниц, положила мою покупку на оберточную бумагу, завернула в несколько слоев, а сверху повязала шпагат.

А я все ждал. Получится ли выцыганить номерок или нет? Она колебалась.

— Ты не понимаешь, — заговорщицким тоном произнес я. — Ты ранила меня в сердце и обязана оказать первую помощь. Если я не увижу тебя больше, то сяду в этом пуховике у двери и буду сидеть, пока не умру. Или, пока ты не дашь мне свой телефон.

Девушка расхохоталась, быстро черкнула цифры на чеке и подала его мне.

— Спасибо тебе большое, Лена! — сказал я, забирая пуховик. — Завтра позвоню. Не скучай!

— Тебе спасибо за покупку, — ответила девушка — Приходи еще. У нас часто бывают новые поступления.

— К таким новым поступлениям нужны регулярные поступления денег, — засмеялся я — И желательно в долларах!

Я кивнул Лене и направился к выходу. У самой двери я обернулся. Девушка все еще смотрела в мою сторону. Наши взгляды встретились, и она помахала мне рукой. Господи, неужели еще остались вот такие… Простые и чистые, как слеза младенца. Неужели мне попался тот, кто сможет вылечить искалеченную воровскую душу? Я хорошо знаю людей и могу по повадкам и жестам рассказать о человеке многое. И если чутье меня не подводит, то она — неограненный бриллиант, который валяется в пыли под ногами.

Выйдя на улицу, я почувствовал, как холодный ветер со снегом ударил в лицо. Переодеться, что ли, сразу? Или в метро? Я улыбнулся, вспоминая нашу беседу с Леной, и зашагал по заснеженной улице, чувствуя странное тепло внутри, которое, кажется, не имело ничего общего с покупкой.

А ведь хорошо быть молодым, — думал, ныряя в переход. — Симпатичные девушки стали знакомиться. Но только для того, чтобы дружить с девушками, нужно всего три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. А вот их у меня практически не осталось. Надо срочно исправлять это упущение.

Глава 5

В вагоне электрички было тесно и жарко. Но ничего, потерплю! Сорок семь минут, и я дома. В восемнадцать пятьдесят три прибытие. Весь вечер мой! Я встал в углу, рассеянным взглядом скользя по толпе народа, набившегося сюда на Савеловском. Жители дальних районов, вроде Дегунино — счастливчики, они уже почти дома. Следом из вагона выплеснет долгопрудненских и жителей пригородных поселков. В Лобню доедет едва ли треть. Даже места свободные появятся. Я бы посидел с превеликим удовольствием. Как сошел утром с поезда, так и провел на ногах весь день. А они у меня не железные. Получать варикоз в цветущем возрасте не было ни малейшего желания.

В любовании из окошка видами московских полустанков я оказался совершенно одинок. Никому эти полустанки не интересны. Когда двадцать лет ездишь на родной завод по одному маршруту, то поневоле каждое дерево начинаешь в лицо узнавать. Тут, в вагоне, таких было большинство. Уставшие люди, которые мечтали попасть домой. Потертые пальто и курточки, вязаные шапчонки двух ультрамодных фасонов — гондончик и петушок, воротники из искусственной чебурашки, и даже шляпы, несмотря на мороз. Попадались и такие индивиды, подражавшие в своем стиле последнему генсеку.

Стоп! Волосы на затылке встали дыбом. На меня кто-то смотрел с интересом, и недоброжелательный это был интерес. Кому-то я очень понадобился. А точнее, не я, а пуховик мой. Такая одежда бросалась в глаза не меньше, чем пальто от Армани в начале нулевых. Очень заметная вещь в серой, отличающейся лишь оттенком толпе. Значит, срисовали меня! Я аккуратно крутнул головой и боковым зрением увидел, как паренек лет двадцати отвернулся в сторону, притворяясь, что и его заинтересовал вид за окном. Теперь нас таких в вагоне было целых два. Хотя нет! Нас было три! Паренек ехал не один. Рядом с ним отирался товарищ, тоже одетый в неплохой пуховик, но существенно хуже моего, китайский. И он вслед за другом старательно делал вид, что ко мне лично и к моей одежде совершенно равнодушен. Получалось у него на троечку. Обоих я видел, когда переодевался в тамбуре. Не хотел в родной город, как босяк заехать. Вот прямо на старую свою куртейку пуховик и надел. И оба тогда царапнули меня взглядам, но я не обратил на это внимания, подумав, что показалось. Не показалось, однако!

В Долгопрудном почти весь вагон вывалился на перрон, а я, горестно вздохнув, пошел в тамбур. Не так, совсем не так я представлял себе возвращение домой, но как говорил один очень уважаемый человек: «если драка неизбежна, надо бить первым». Я аккуратно снял пуховик, повесил его на решетку боковой двери и полюбовался на всякий случай. Вдруг не свидимся больше. А сам встал подальше и сжал шило, пытаясь унять биение сердца. Я подтянул рукава тонкой куртки и стал ждать. Думаю, все случится быстро.

Затевать такое в поезде — верх безумия, но у меня и выхода другого нет. В пятистах метрах от станции — городской парк, рядом с ним они меня и приняли бы. Место — дрянь: темное, безлюдное, там то и дело кого-то раздевали. Сам бывал грешен в своей «прошлой жизни»… Если пойти сразу домой, в обход парка, то все еще хуже. По дороге пруд, окруженный неухоженными зарослями. Там меня, если что, и притопят в полынье, на радость ракам. Можно, конечно, перейти через мост над путями и оказаться прямо у знакомого до боли горотдела милиции. Там-то на меня не нападут, но сама мысль об этом вызывала у меня непреодолимое отвращение. Да ни за что! Все равно что помощь от мусоров принять! Да и направление это было строго противоположным тому, где я живу.

На мое счастье, первым пошел паренек пожиже. Видимо, он в этой паре работал за умного. Разведчик! Бык шел следом за ним, буквально в трех шагах. Дверь тамбура открылась, и дрыщ растянул физиономию в дебильной улыбке.

— Я думал попросить, чтобы ты клифт поносить дал, а ты и сам догадался! Ай, молодца!

Он хотел сказать еще что-то такое же остроумное, но не успел. Я резко воткнул ему шило прямо в ляжку. И сразу ударил по руке, где дрыщ держал нож-бабочку, выбивая ее. Понтовщик хренов. «Разведчик» заверещал и повалился на заплеванный пол. А я ногой врезал по ручке открывающейся двери тамбура, задвигая ее обратно. Очень удачно: «бык» успел засунуть в щель свою тупую голову, и получил створкой по ней.

— Ой, бля! — заверещал он, закатывая глаза. Я распахнул дверь и дернул его на себя, насаживая на колено. Добавка в пах сработала. Товарищ первого гоп-стопщика зажал причиндалы, скрючился и повалился рядом с «дрыщом». Тому я сначала хотел пробить пыром по голове, но потом передумал. Незачем. Вот он — лежит, держится за ногу и негромко подвывает.

— Ты чего беспределишь? Мы же просто шли…

— Чего тогда лежишь? — усмехнулся я, проверяя карманы гопстопщиков — Вставай и иди.

— Сука, да за нами знаешь какие люди…

— Ага, в Голливуде.

Черт! У здорового в кармане ТТ! Ствол перекочевал ко мне, и я резко встал, успокаивая дыхание. Убрал шило в карман, откинул ногой нож-бабочку подальше.

— В угол! Оба! — резко сказал я, дослав патрон. Вот ведь придурки! Волыну с собой носят. До первого патруля, и здравствуй 182-я статья. До пяти лет.

— Если кто дыхнет неровно, завалю на месте!

Гопстопщики начали шевелиться, пришлось на них прикрикнуть. Я сунул пистолет в карман и уставил ствол на них. Ткань куртки туго натянулась, а незадачливые грабители смотрели на меня, судорожно сглатывая слюну. Карман — плохая защита от пули.

— Милиция! — закудахтала старушка, сидевшая до этого на ближней лавке в вагоне. Всей картины она не видела, но то, что в тамбуре случилась драка, поняла сразу. Тут ведь и дурак догадается. А теперь бабка стояла у дверей и грозила нам клюкой через стекло.

— Да мы шутили, бабуль! — улыбнулся я ей от всей души. — Товарищи мне приемы из кино показать хотели. С этим, как его… — как назло, я не мог вспомнить ни одного любителя дрыгать ногами на камеру.

— С Ван Даммом! — охотно поддержал вранье дрыщ, который с ужасом смотрел на мою правую руку. Явно начинающий. А вот «бык» нет, тот уже ворочался, примериваясь, как броситься на меня половчее. Крепкий, гад!

— Хулиганы! Совсем распоясались! — бабка недовольно поджала губы и ушла в другой конец вагона.

— Итак, — я руку из кармана не вынимал, но ствол смотрел прямо на незадачливых грабителей. — Вы попутали, черти. Вы это уже поняли? Смотрящий в курсе ваших тут дел? В общак отстегиваете?

Парни погрустнели.

— А ты что, смотрящего знаешь? — «разведчик» отполз к выходной двери.

— Лобненского? — усмехнулся я. — Хмурого? Конечно, знаю. Так хорошо знаю, как вам никогда не узнать. Дела общие делали.

— Братан, с нас подгон! — попытался улыбнуться здоровый. — Обознались!

— Само собой, — серьезно кивнул я. — Но пока мы с вами не закончили, ответь мне на один вопрос. Откуда волына? ТТ — нечастая штука в наших краях.

— Из Новороссийска, — неохотно ответил «бык». — Копаный. Там, если у знающих людей поспрашивать, много чего есть. Станичники и пулеметы на чердаках прятали после войны. У меня отец оттуда. Все детство в войнушку с настоящим парабеллумом играл.

— Понятно, — задумчиво ответил я. — Ну что же, теперь приступим к наказанию. Поскольку я только что откинулся, то дам вам выбор. Я сегодня добрый. Первое, я каждому влеплю по пуле в колено, и мы в расчете.

— Или? — с надеждой посмотрели на меня грабители.

— Или вы сейчас выворачиваете карманы, — любезно продолжил я и показал на заплеванный пол, — и все, что там есть, кладете вот сюда.

Передо мной выросла кучка из грязного носового платка, двух тощих портмоне, еще одной выкидухи, двух ключей, расчески и железнодорожного ключа-треугольника. А мальчишки-то часто тут промышляли! Подготовленные.

— Догола раздеваетесь! — прикрикнул я и повел стволом. — Вещи складываете, потом отжимаете двери, и как электричка начнет тормозить, прыгаете сами. Фирштейн?

— Братан! — жалобно посмотрел на меня бык. — Не нужно, братан! Подгон царский сделаем. Не правы были, признали ведь уже!

— Пошел! — резко сказал я и шевельнул стволом. Видимо, они что-то такое прочитали в моих глазах, потому что вещи полетели на пол. Потом два голых гопстопщика отжали двери, бычара перекрестился, кинул на меня злой взгляд и прыгнул первым. За ним сиганул «дрыщ».

Приземлились вполне удачно, вон как резво бегут по снегу. Только «разведчик» хромает на правую ногу — шило я ему воткнул от души. Машут мне кулачками, как бы намекая на желательность будущей встречи. Я вздохнул, зашел в соседний тамбур, собрал вещи и выбросил их в открытую дверь. Отморозят парни себе все, что можно, и заедут в больничку…

Потом я надел пуховик, собрал деньги из бумажников. Почти двести рублей, неплохо. Выщелкнул магазин из ТТ, посмотрел сколько патронов. Полна коробочка — 8 штук.

Я перешел в соседний вагон, а потом — в следующий. Надо валить! Как только выйду на станции, бегом со всех ног! Хоть бы со стволом не повязали! Кто знает, сколько трупов на нем висит… Это мысль меня слегка обеспокоила. Выцыганить, что ли, на станции лист бумаги и написать заявление в ментовку? Одно время это работало. Так мол и так, в вагоне такой-то электричке нашел пистолет, несу сдавать. Да не поверят мне мусора. Скажут: только с зоны откинулся, а уже со стволом рассекает. Ходячая «палка» в отчетность, спасибо, что сам пришел.

Так ничего и не решив, я дождался остановки поезда и первым вышел на перрон родимой станции Лобня.

* * *

Дом, милый дом! Так писали в мультике про паскудную мышь и несчастного кота, который нам показывали в ленинской комнате. Издевались над нами так. Двухэтажная халупа, стоявшая на улице 40 лет Октября, одной из тысяч улиц с таким названием. Их клепали к каждому юбилею революции, и ведь не удивлял никого беспредельный идиотизм этой ситуации. Дом, в котором я жил, если и не был ровесником того славного события, то уж войну точно застал весьма неновым. Старый, дряхлый… Два этажа, выложенные из шлакоблока с деревянными перекрытиями, полные клопов и тараканов.

Я поднялся по скрипучей лестнице и сунул ключ в раздолбанный замок. Он поломался для вида, но пропустил меня в юдоль, где я провел свое счастливое детство. В нашей квартире было три комнаты. Если считать от туалета, то в первой жили мы с мамой, а во второй жила Зойка с мужем и двумя детьми.

Зойка была мечтой моего детства, обладательницей сисек пятого размера и влажных коровьих глаз. Ее считали самой красивой девчонкой на районе. Она была года на четыре старше, и меня, сопляка, в упор не замечала. Уже в шестнадцать Зойка встречалась с Витьком из соседнего подъезда, честно дождалась его из армии, и как писала мне мама, родила ему двоих детей-погодков. Она работала медсестрой, он — водителем автобуса. Мужичок, само собой, побухивал после смены и сбегал от нее в гараж, где надрачивал свою копейку, вылизывая ее с остервенением мартовского кота. А она брала дополнительные смены, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Обычная судьба обычной советской семьи. Имя им легион.

А еще в нашей квартире, через комнату, обретался дядя Боря. Тощий, татуированный тип в майке-алкоголичке, который превратил существование моей мамы в ад. Она, тихая, замученная одинокой жизнью и непослушным спиногрызом женщина, боялась его до дрожи. Он мог зажать ее в углу, мог съесть нашу еду в холодильнике, мог наблевать перед нашей дверью или орать до ночи блатные песни. Он упивался ее страхом. А я в этом страхе рос. С малых лет я впитал ужас любимого человека, потому что дядя Боря был авторитетом с двумя ходками. Так говорили во дворе, понижая голос до шепота. Он никогда не снимал свою майку, но та часть тела, что торчала наружу, была синей от татуировок. Их значения я тогда не знал. Ненавижу его!

Я вдохнул затхлый воздух родной квартиры, подошел к двери своей комнаты и начал ковырять ее вторым ключом. Замок здесь немного заедал. За Бориной дверью было тихо, за Зойкиной — тоже. Судя по звукам, она суетилась на кухне, где что-то выговаривала сыновьям, которые не желали жрать ее стряпню и капризничали. В животе заурчало. С вечера ведь крошки во рту не было. Знакомую до боли атмосферу нарушил лишь шум воды над ухом. Кто-то спустил унитаз.

— Ба! Серый! — дядя Боря был, как обычно, навеселе, и растягивал в улыбке щербатый рот. Зубы у него были просто жуткие. Впрочем, неудивительно. Он ими открывал пиво, ленясь купить предназначенный специально для этого инструмент. И прямо сейчас дядя Боря тянул мне руку для приветствия.

Его улыбка внезапно потухла, как перегоревшая лампочка, а я стоял над его тихо матерящимся телом и не мог понять, что же это меня сподвигло так его приласкать. Ведь почему-то я его ударил, хоть и не планировал вначале. Как-то не до того было. Прямо сейчас я прикидывал, куда бы спрятать ствол. Хранить его у себя — полное безумие.

— Ах ты, сука! — понял я причину собственной несдержанности. Инстинкты сработали быстрее головы. Он же руки не помыл. Шум унитаза я слышал, а шума умывальника нет. А ведь это был бы самый частый тюремный зашквар.

— Ты, падаль, запомоить меня решил! — я насовал дяде Боре в табло от всей души. — Конец тебе, черт! Урою!

— Сережа! Сережа! Ты чего? Я же не специально! — скулил тот.

— Майку снимай! — скомандовал я, пораженный внезапной догадкой.

— Не надо! — сжался он в комок, хлюпая разбитым носом. — Не надо майку!

— Сам снимешь или мне ее с тебя холодного снять? — прошипел я и рванул грязную алкоголичку наискосок. Майка хрустнула ветхой застиранной тканью и сдалась, обнажив крысу, лукаво смотрящую на меня с выпуклого пивного пуза.

— Вот тварь! — выругался я. — Штаны!

— Нет! — заверещал сосед, с которого сошел хмель, а в глазах поселился животный ужас. С кухни прибежали перемазанные кашей дети, которые смотрели на поверженного громовержца отдельно взятой квартиры с каким-то нездоровым интересом. Можно поклясться, что если бы я сейчас сказал «фас», они бы порвали его не хуже собак. Зойка стояла рядом и тоже упивалась этим зрелищем. Она за эти годы располнела и обабилась, а симпатичная мордашка расплылась в блин. И тем не менее, была она еще вполне ничего себе.

— В комнату, быстро! — тут же сориентировалась Зойка, а когда дети скрылись за дверью, вопросительно посмотрела на меня.

— Нож! — резко скомандовал я, и она метнулась на кухню, сверкая нехорошим блеском в коровьих глазах. Глаза у нее остались прежние: большие, влажные и очень красивые, опушенные густыми ресницами. Классная она все-таки баба, хоть и разбарабанило ее неслабо. — Штаны с него снимай!

Я приставил нож к горлу тихо скулящего дядя Бори, а Зойка, измученная совместным проживанием под одной крышей с этим животным, стянула в него трусы, обнажив дряблые ягодицы.

— Ух ты! — весело взвизгнула она, разглядывая черта с лопатой, который подмигивал нам оттуда. — А что это значит?

— Это значит, — я поднял голову дяди Бори кончиком ножа. — Это значит, что эта тварь отсюда съезжает. Ты ведь съезжаешь, тварь?

— Куда же я… — промычал дядя Боря, который уже знал свою будущую судьбу. Конец ему. Он не учел только одного: я только что откинулся, и я сегодня никого не убиваю. В честь возвращения домой. Не убиваю даже петухов, которые тянут руку порядочному арестанту.

— К маме, — ласково сказал я. — Даже у такого, как ты, должна быть мама. У тебя же мама есть?

— Есть, — промычал дядя Боря, как завороженный, разглядывая кончик ножа, который, словно змея, покачивался около его глаза. — В деревне…

— Вот и поезжай туда, — пояснил я. — Потом в исполком пойдешь и скажешь, что Зойке комнату отдаешь. Она ведь на очереди стоит.

Я повернулся к соседке, которая смотрела на творящееся безобразие с каким-то бесшабашным весельем. Она упивалась унижением этого осколка человека так, что ее немалая грудь вздымалась в учащенном дыхании.

— Ты на очереди стоишь? — уточнил я на всякий случай.

— Стою, — кивнула та. — Вчетвером же в одной комнате живем.

— А если я тебя еще раз увижу, — повернулся я к Боре вновь, — то зарежу как свинью, и опять сяду. Мне не впервой. Понял меня?

— Понял, — сдавленным голосом ответил Боря. — Можно утром уйти?

— Нельзя, — отрезал я. — Прямо сейчас уйдешь. Витек поможет тебе вещи перевезти. — Я снова повернулся к Зойке. — Он же поможет?

— Поможет! — с готовностью замотала та головой, украшенной десятком бигуди. — Тарантас свой заведет и поедет. Я только из гаража его вытащу, а то напьется еще. Ой, Сережа, ты же с дороги! Иди на кухню, покормлю хоть!

Боря уполз к себе, собирать вещи, а я наворачивал жареную картошку с солеными огурцами. И казалось мне, что ничего на свете и вкуснее быть не может. Картошечка! Да с лучком! Да еще любящими руками для своей семьи приготовленная. Это был восторг! Да и огурчики оказались на славу. Крепенькие, хрустящие, соленые в меру. Прямо как я люблю. Тарелку я приговорил вмиг, а Зойка сидела напротив, подпирая кулаком щеку, и разглядывала меня, словно не узнавая. В ее глазах я видел странную задумчивость.

— Ты так изменился, Сережа, возмужал, — сказала она наконец, но я ничего не ответил. Лишь поблагодарил и пошел к себе.

— Мужу ни слова, — сказал я и открыл, наконец, дверь в свою комнату. — Сама понимаешь, почему.

— Да уж, не дура, — услышал я спиной, но поворачиваться не стал. Пусть сама разбирается со своим алкашом.

Я осмотрел знакомую комнату. Тут все осталось как раньше, только пыль лежала слоем толщиной в палец. И мамы больше не было. Доконала ее эта жизнь. И я ее доконал… А ведь у меня больше и нет никого на всем белом свете. Жестоко покарал меня господь. Я забрал жизнь у плохого человека, а за это он вырвал сердце из моей груди. Не положено людям обрывать нить, которую ткали не они. Ведь даже хоронила маму соседка Зойка, которая и не поняла сейчас, что я только что расплатился с ней за эту услугу. Она была слишком чиста сердцем, чтобы считать это услугой. Она мою маму искренне уважала. Зойка тогда по привычке, записанной в генах всех советских людей, пробежала по соседям, собрав по пятерке, и все устроила.

Я включил старенький Рекорд и бездумно слушал вздор, который несли растерянные дикторы. Им еще верили. А я уже не верил. Я знал цену их успокаивающим словам. Ну и вранью Ельцина, которого тоже показали. С похмельной рожей тот о чем-то вещал с трибуны Верховного Совета. Я щелкнул выключателем, погасив очко этого духовного мусоропровода. Мне стало противно.

За дверью раздавался глухой бубнеж Витька, который никак не мог поверить в свое счастье, и громогласные команды Зойки, которая была счастлива выгнать из дома соседа на ночь глядя и занять все его двенадцать квадратных метров. Она вселит в новую комнату своих отпрысков, и наконец-то вдоволь потрахается с собственным мужем, впервые за много лет.

Вот такой вот получился мой первый день в родном доме. Что-то слишком много событий, устал я, как собака. Я разобрал старенькую софу и расстелил белье, которое мама всегда хранила в шифоньере. Впрочем, поспать мне не удалось, потому что в дверь кто-то очень тихо, но решительно постучал. Да ладно! Неужели…

— Я зайду? Дети уже заснули, а Витька только ночью приедет. Он Борьку с вещами к матери повез.

Она сняла бигуди и надела обтягивающий пышные формы халат. И даже глаза подвела, зараза. Не дождавшись ответа, Зоя мягко уперлась мне в грудь и отодвинула вглубь комнаты. Она одним движением развязала халат, держащийся на бантике. Под ним ничего не было, а я, как завороженный, смотрел на налитое красотой и желанием тело. На меня уставился крупный бюст с набухшими сосками. Я хотел было что сказать, но она закрыла мне рот поцелуем.

— Ни слова сегодня, — прошептала она, когда наши губы на минуту разомкнулись. — Просто обними. Этого никогда не было, и это больше никогда не повторится.

Я опустился вместе с ней на софу, жадно лаская недоступные мне раньше прелести. А потом перевернул ее на спину и услышал слабый стон. Ну до чего же она хороша!

Как, оказывается, здорово быть молодым, — думал я в который раз за сегодня. И почему я не ценил этого раньше?

Глава 6

Утро напомнило о себе сосущей пустотой в брюхе. Все же несколько последних лет я жил по строгому расписанию — с утра каша из сечки или другой крупы, на обед вонючий суп с гнилой капустой, макароны с тушенкой. Вечером обычно давали картошку с какой-нибудь дешевой консервированной рыбой, что и кошке жалко скормить… Сидельцы, конечно, часто готовят сами, и это спасает ситуацию. Но наличие графика накладывает свой отпечаток. В шесть утра подъем, в семь первый прием пищи.

Надо будет мотнуться в магазин и на рынок, прикупить еды. Наш старенький холодильник Полюс стоит на кухне, но он пустой и стерильно чистый, и даже от сети отключен. Первым делом включить его — пусть наберет холода.

Я осмотрел комнату при ярком утреннем свете и поморщился. Не с моими двумя жизнями капризничать, да только существовали мы с мамой откровенно бедно. Если хуже не сказать. Комната три метра на четыре с половиной, с одним окном, рама в котором разбухла так, что едва открывалась форточка, а краска полопалась и облетала белыми неаккуратными лепестками. Шифоньер, старенькая софа на качающихся ножках и раскладное кресло, на котором я спал почти столько же, сколько себя помню. Ах да! Сервант с посудой за стеклом и книжная полка. И пыль! Очень много пыли на всем этом. Терпеть не могу пыль — тюрьма приучила к чистоплотности.

Я оглянулся по сторонам и осознал, что сейчас попрошу «помощь друга» из знаменитой игры будущего. Я понятия не имею, где в этом доме лежат тряпки и ведра. Я оделся и вышел в коридор.

— Здоров, Серый! — сосед Витька улыбнулся мне от всей души. — Борька решил к матери уехать, прикинь! Вот свезло нам с Зойкой! Надо бы обмыть это после смены.

Хороший он все-таки парень. Здоровенный, голубоглазый. Правда, не все зубы уже в наличии, да и часть волос уехала с головы. Прямо как у меня… Не бухал бы еще — цены бы не было. Ну так вся страна пьет. Вместе с президентом.

— Уехал? — восхитился я. — Ну так отлично, Витек! Пацанам комнату отдашь. А то все в одной ютитесь.

— И не говори, — подмигнул он мне, явно питая серьезные планы на грядущую ночь. — Ну ладно, бывай, у меня смена скоро начинается. Побежал!

— Сереж! — услышал я голос Зойки с кухни. — Иди поешь! И холодильник твой я включила. Он чистый, не бойся. Как тетя Маша померла, я помыла его. Ты не волнуйся!

— Картошечка! — мой рот непроизвольно наполнился тягучей слюной.

— Зой, в последний раз! — я прижал руку к сердцу. — Не буду тебя объедать. Все куплю сегодня же.

— Объедать? — криво усмехнулась Зойка. Невесело так усмехнулась. — Уж чего-чего, а картошки у нас хватает. Витька из деревни привез два мешка. А вот больше ни хрена нет. Картошка только да огурцы соленые. Ну и бульонку еще на суп беру. В магазинах хоть шаром покати. У тебя талоны на продукты есть?

— Да откуда? — удивился я, уписывая картошку за обе щеки. — Когда бы я их получить успел?

— Беда прямо, — погрустнела Зойка и снова села напротив, по-бабьи подперев щеку. — Цены какие-то безумные стали. Потому и Витька пьет. Он же мужик, а приносит копейки по нынешнему времени. И у многих сейчас так…

— Благодарю, было очень вкусно, — вежливо сказал я и понес тарелку к умывальнику. Поддерживать разговор на эту тему я не хотел. Да и становиться жилеткой тоже. Не мое это.

— Зой! — повернулся я. — А где мама лежит?

— На Краснополянском, — и она махнула рукой куда-то вдаль. — Погоди! Я же записала все… Участок, место… Там пока просто колышек стоит с табличкой… Да вот же она!

Зойка достала из недр кухонного шкафа какую-то бумажку и подала мне. Восьмой участок, место сто десять. Я поблагодарил ее в очередной раз и пошел к себе. Действительно, она оказалась права. Между нами ничего не было, и никогда больше не будет. Как будто не эту женщину я терзал полночи со всем своим нерастраченным пылом. Как будто не она пришла ко мне в одном халатике, а потом искусала всего, чтобы криком не разбудить сыновей. По ней и не скажешь, что у нас вообще было что-то. Ведет себя так, что и мысли не возникнет повторить. Да наверное, и к лучшему оно…

— А где тряпку с ведром взять? — вспомнил вдруг я. — Прибраться хотел.

— Под ванной, — ответила Зойка. — Синее эмалированное ваше. Ты, Сереж, на работу ко мне сегодня зайди, я тебе перевязку сделаю. Ой! Мальчишек же будить! В сад вести нужно!

И она сорвалась в свои хоромы, чтобы растолкать пацанов, которые спали всем на зависть. Пушкой не разбудишь. А я пошел прибираться. В носу свербило просто отчаянно. Сначала прибраться, а потом зарядка. Я же спортсмен, хоть и бывший. КМС по боксу выполнил когда-то. Надо еще в зал зайти. Вдруг своих пацанов увижу…

* * *

Краснополянское кладбище было на другом конце города, за парком. Я надел новый пуховик, натянул вязаную шапку и пошел… нет, не на остановку автобуса. А в подвал дома. Здесь у каждой квартиры были небольшие кладовочки на решетке. Лазая тут пацаном, я еще в школьные годы сделал себе в потолке коридора небольшой тайничок. Если встать на выпирающий из стены кирпич и потянуть доску на себя, открывается небольшая ниша. Туда-то свой ТТ, аккуратно завернутый в платок, я и запихнул.

И сразу, быстрым шагом, подгоняемый кусачим морозцем, я пошел по Ленина в сторону кладбища. Идти туда полчаса, не больше, а двигаться молодому организму очень даже полезно. Я вздрогнул. Молодому! С ума сойти! До сих пор ведь не верю.

Мамина могилка нашлась не сразу. Много прибавилось их за этот год. Просто кучи земли, укрывшие дорогих кому-то людей.

— Прости, — шептал я, глядя на вытянутый заснеженный холмик.

Вот и все, что осталось от того, кто дышал ради меня. Она не стала делать аборт, как требовала бабка. Она дала мне жизнь, сломав взамен свою. У нее все покатилось под откос. Отвернулись подруги, укоризненно смотрели в институте, который ей пришлось бросить. Она пошла работать. Бабка-покойница не дала и рубля на выблядка. Нагуляла! И для бабки это стало трагедией всей жизни.

Я постоял так недолго. Памятник! Я поставлю ей памятник. Лучший из всех, что можно заказать здесь. Только вот на ноги встану. Я развернулся и пошел назад в центр. Там была ДЮСШ, в которой я несколько лет вполне успешно колотил грушу и таких же сопляков, как я сам. Я вымещал на них всю боль своей короткой жизни. Я бил кого-то, и мне становилось легче. Как будто я мстил тем, кто делал больно мне и маме. Я ведь и на первое дело пошел, чтобы ей новое платье купить. Никогда и никому в этом не признавался. Купил вот…

Этот район назывался Красная поляна, и по непонятному капризу властей именно здесь располагался горком партии и моя спортшкола. Тут не было площади с неизменным Лениным в центре, но зато на крыльце главного здания города сидела одинокая собака, что провожала тоскливым взглядом спешащих по своим делам людей. Пошел небольшой снег, и хлопья падали прямо на собачью грустную морду. Периодически песель трясся, сбрасывая с себя влагу, но не уходил. Видимо, он охранял горком, раз ни в какую не хотел оставлять свой пост. Я подошел поближе и погладил его по мокрой голове.

— Что, друг человека, неважнецкая у тебя жизнь?

Песель оказался худющим, ребра просто просвечивали сквозь шкуру. Глядя на животину, я обнаружил, что двери горкома были распахнуты, а внутри никого не наблюдалось. Ни души! Только документы валялись на полу. Даже привычного мента на входе не оказалось.

А ведь тут когда-то было главное средоточие власти, куда местные «боги» вальяжно подкатывали на черных Волгах. Я посмотрел наверх. И в грязных окнах не видно деловой суеты, какая была тут раньше. Удивительная картина, непривычная.

Я вошел внутрь, удивляясь разрухе, царящей здесь. Партию распустили 6 ноября, месяц назад, а тут валялись какие-то бумаги, рулоны плакатов, с которых на меня смотрели белозубые строители коммунизма, и папки с завязочками. Я пошел по пустым коридорам, поражаясь, как быстро рухнуло то, что казалось незыблемым, словно горы Памира. Как быстро перекрасились люди, которые еще полгода назад клялись в верности партии. Впрочем, я никогда не уставал удивляться человеческой подлости. А уж двуличности партийных чиновников — тем более. Все они одним миром мазаны. Хотя… Кажется, я немного ошибся. Не все.

— Выпей со мной, паренек, — хмуро сказал какой-то седовласый мужик весьма представительной внешности. Он сидел в разгромленном, как и все здесь, кабинете, и пил коньяк из граненого стакана. За его спиной висела большая карта родного города, на которую я и уставился жадно. Классная вещь! Это то, что мне надо!

— Не бухаю, отец, — сказал я. — Спортсмен.

Пить с утра — это дурной тон. Да еще и в госучреждении. Пусть и бывшем. Да еще и с моей справкой. А вот этот тип явно не был тут чужим. Он расположился по-хозяйски. Лет под шестьдесят, благородная седина и тоскливые глаза человека, который лишился всего в одночасье. Так обычно выглядят люди, у которых сгорел единственный дом. Интересно, чего он тут делает? — подумал я.

— Мой это кабинет, — ответил мужик на незаданный вопрос, попивая коньяк мелкими глоточками. — Я тут двадцать лет просидел. Два года до пенсии, а все инструктор. Обещали секретаря дать. Эх… И чего я в исполком не пошел, когда звали? Вот ведь дурак! Все надеялся, что повышение дадут по партийной линии. Эх! — снова вздохнул он и забросил в себя полстакана. Силен! Сразу видать выучку.

— Садись, — махнул он рукой. — Я каждый день сюда прихожу. И каждый день пью. Потому как делать больше нечего. Не знаю я ничего, и ничего делать не умею, кроме как людям мозги засирать. Ноль без палочки я теперь. Так жена говорит, дура старая. Всю жизнь за моей спиной просидела, а я, оказывается, ноль. Меня Константин Георгиевич зовут.

— Сергей, — протянул я второй стакан. — На палец, не больше. Армянский?

— Лучший, — гордо кивнул мужик. — Двин! Нам его с завода ящиками привозили. Это не та бурда, что простой народ пьет.

— А ты непростой, значит? — усмехнулся я, когда божественный напиток огненным смерчем пронесся по моим жилам.

— Я теперь никакой, — махнул рукой мужик. — Я пустышка, пирожок с никто. А на работу прихожу каждый день, чтобы просто с ума не сойти. Месяц хожу, на весь горком один. А скоро ходить не буду. Сюда, наверное, исполкомовские заедут. Им теперь в старом здании тесно. Они теперь на коне!

— А ты, Константин Георгиевич, наверное, всех в этом городе знаешь? — спросил я. — Столько лет при власти!

— Всех! — величественно взмахнул тот рукой. — Только дружу не со всеми. Сам понимаешь.

— Так чего грустишь? — удивился я. — Пиши телефон и жди звонка. Сейчас только ленивый бабло не поднимет. Нас ждут великие дела, фельдмаршал! Кончай бухать и дай в торец своей жене. Мужик ты или где?

— Телефон? — радостно удивился тот, не веря, что может быть кому-то нужен. — Дела? Ты тоже из этих?… Кооператоров? Как эта сука Вахидов?

— Что еще за Вахидов? — я деловито угнездился на стуле и налил себе еще на палец.

Я приготовился услышать интересную историю. И не ошибся. Акула чахлого местного бизнеса развернулась так, что я даже позавидовал. Вахидову мало было стать богатым. Он хотел остаться тут один. И он с успехом шел к этой цели, подминая под себя одну торговую точку за другой. И помогали ему в этом нелегком деле и бандиты, и менты. Да… Тут, в нашем маленьком городке, началась совсем другая жизнь. У него появился собственный царек.

— Нет, я не из кооператоров. Зовут меня Сергей Хлыстов.

— А… что-то слышал такое. Это тебя за убийство прокурорского сынка при Брежневе посадили?

— Меня.

— Да… громкое дело было. Спортсмен значит?

Константин Георгиевич написал на бумажке свой номер, подвинул ко мне.

— Будет какое-то стоящее дело, звони.

— Обязательно. Я возьму вон ту карту города? — я кивнул на схему Лобни на стене.

— Бери что хочешь, — равнодушно махнул тот рукой. — Тут теперь все можно брать.

Я снял карту, аккуратно сложил ее и засунул за пазуху. Я точно найду ей достойное применение.

* * *

Моя спортшкола стояла через пару домов на той же улице. Только теперь там оказалась качалка, которой при мне не было. Не разрешали тогда такое безобразие. Атлеты по подвалам железки тягали. И там же жрали свой метандростенолон, от которого их перло во все стороны, как штатовских бройлеров, и от которого в цветущем возрасте засыхала главная мужская гордость. Сейчас качалки разрешили, а если точнее, то просто махнули на них рукой. И власть, и милиция пока находились в состоянии умственного паралича. Им стало не до «быков» в подвалах, и это было очень заметно. По крайней мере, знакомых лиц около спортшколы я не увидел, зато ощутил на себе долгие изучающие взгляды. Почти как в электричке.

Знакомые лица встретились внутри. И сразу много. Причина этого оказалась крайне тривиальна. Для молодых, здоровых парней в нашем городке было всего два вида досуга — качалка и гаситься всеми видами дерьма. От алкоголя до маковой соломы. И поклонники обоих этих направлений почти не пересекались, существуя как бы в параллельных измерениях.

— Серый! — заорал Вовка Карась, которого я знал с детсадовских времен. — Откинулся, бродяга! Пацаны! Серый откинулся!

Меня окружили родные, знакомые, полузнакомые и даже совсем незнакомые лица. Каждый хлопал по плечу, каждый что-то ободряющее говорил, каждый жал руку. Я даже растерялся. Как будто на собственный день рождения попал. А меня тут, оказывается, помнят. Шумная была история с первой ходкой. Вся спортшкола за меня ходатайствовала, да только без толку.

— Какие новости, Вован? — спросил я, когда все рассосались обратно к своим штангам. Мы отошли в сторону и присели на лавку у стены. — Я малость выпал из вашей бурной жизни. Приехал в родной город, а на его месте помойка какая-то. Хотя… Москва нынче не лучше.

Вовка молчал, а я смотрел на друга, который сильно изменился за последние годы. Он и раньше был крепышом, а теперь так и вовсе раздался вширь и заматерел. Русые волосы постриг в ультрамодный квадрат, что придавало его добродушной физиономии почти угрожающее выражение. Но это было напускное. Вовка — парень простой и незатейливый, как кувалда. И правой бьет примерно так же, по себе помню.

— Так какие новости? — напомнил я о себе.

— Да полная жопа тут, Серый, — поморщился Вовка. — Я как из Афгана вернулся, на работу устроился. На керамический пошел, как батя. И вроде ничего все поначалу было, а сейчас… За год цены раз в восемь выросли. Люди волком воют. В магазинах хоть шаром покати. Талоны отоварить проблема целая. На рынок пойдешь — от цен уши заворачиваются. Не пойму, как жить. Пацаны злые как собаки. Дури много, а куда деть, не знают. С заводов поувольняли или сами ушли. Дерутся сейчас так, как раньше не дрались никогда. Ну, сам помнишь, что за махачи были… Насуешь в табло, юшку из носа пустишь, и все на этом, разбежались. А сейчас не дерутся, Серый, сейчас калечат. Озверел народ. Заводятся все с пол-оборота, бухие через одного. С утра квасить начинают. Не поверишь, даже обкуренные появились. Как в Афгане.

— Оттуда, небось, и тащат, — пожал плечами я.

— Не… — возразил друг. — План из Чуйской долины везут. Мне тоже предлагали заняться, да я не повелся. За наркоту рога отобьют.

Вовка говорит и говорит, не остановить. Нашел родственную душу. Рядом лязгает железо, пацаны потеют, качая бицуху. Запашок тут стоит, конечно… Конюшня отдыхает.

Если коротко — в Лобне жопа. ГидроСтрой без заказов, Спецпрокат тоже. На Мосэлектромаше в бээс народ распускают. Продукцию выпустили, а денег не платят. На железной дороге тоже все очень грустно. Кто смог устроиться где-то в Москве — выживает. Кто нет — бедует.

— А по криминалу что? — спросил я, когда мы с Карасем выползли покурить на крыльцо.

— Вот, на Приму липецкую перешел. Самая дешевая, — Карась протянул мне открытую пачку. — Будешь?

— Не, бросаю, — отмахнулся я. Опускаться до Примы мне категорически не хотелось. Лучше пользованный веник курить.

— И это правильно, — кивнул Карась. — А по криминалу… Тут все места заняты. Город держит Костя Хмурый и его банда. Рынок, вокзал и магазины в центре — какие-то черные. Вахидовские, говорят. Они, вообще-то, коммерсы или типа того. Слухи ходят, что менты их крышуют. Хуйня какая-то…. Чтобы милиция такими вещами занималась! Но дыма без огня не бывает.

— А депо? Вагоны кто обносит?

— К железке не подступиться. Тоже Хмурый. У нас городок маленький, денег почти нет. Так что только он и черные. Больше и нет никого. Наезжают иногда гастролеры всякие. Из Долгопрудного, Люберец, Солнцево… Провожают их отсюда с почестями. Иногда с салютом… Ну, ты сам понял.

Вован затянулся сигаретой, а потом смачно сплюнул в сугроб.

— Ну что? Сегодня бухач будет? Проставляться собираешься?

— Как же без проставы? — усмехнулся я. — Пацанов надо уважить. Куда пойдем?

— В стекляшку. Там типа пивбара открыли. Только что насчет шуршиков? Я сразу скажу — пустой!

— Чутка есть, на пиво хватит, — осторожно ответил я, зная, как пьет друг детства, когда войдет в раж. Не остановишь.

— Пойдет и пиво, — довольно кивнул он, подходя к освободившемуся снаряду.

А я оглядел зал. Все-таки не заниматься сюда пришел. У меня здесь дело куда серьезней.

Глава 7

Разговор понемногу заглох, и Карась пошел снова тягать свою штангу. Он был парень серьезный и работал по плану, делая какие-то пометки в блокнотике. Я обошел качалку, чтобы приглядеться к пацанам. Надо решить, кого «с прицелом» звать на бухач, а кого и не стоит. Большую часть парней я знал со школы. Сразу отмел толстого, одышливого Лома — он был каким-то ментовским сынком, собирался служить в органах, но так пока никуда и не устроился. По слухам, у него был диабет, а туда с таким не берут. В качалке он к железу даже не подходил. Здесь он в основном трепался и толкал анаболики со смесями.

Вычеркнул из списка худого, мосластого парня по кличке Кот. Его уже ловили на том, что он сшибал мелочь у школьников, вылавливая тех после уроков. По первому разу предупредили, но кажется, тот просто сменил район и продолжил свои гнилые занятия. Нехороший человек этот Кот, не годится для серьезных дел. Ему на ногу наступишь, он и запоет, как соловей.

Остановился на трех пацанах. Гриша Копченый. Он как и Вован отслужил в армии, только в Афган скатал неудачно. Его колонну зажали в ущелье духи, в Гришин БТР попала граната, и он загорелся. Копченый еле выскочить успел. Лицо с правой стороны — один большой шрам, который только-только начал бледнеть, превращаясь из багрового куска мяса в грубый рубец на всю щеку. Не Фредди Крюгер, конечно, но где-то рядом. Копченый выжил, но заработал себе погоняло. И что удивительно, он не озлобился, просто закрылся, не пуская посторонних в свою боль. Невеста, что ждала его после армии, внезапно передумала. Наверное, посчитала, что для свадебной фотографии ей нужна фактура получше. Несмотря на все свои жизненные перипетии, Копченый оставался таким же простым, как и Володька, с носом-картошкой и сбитыми в мозоли кулаками. Копченый тоже любил молотить по боксерскому мешку и помахаться в ринге. Некоторое время мы с ним даже постоянно спарринговали в секции — были в одних весах. Ну, пока я не присел.

— По пиву? — почесал в затылке Гриша — Это можно. Только, Хлыст, я сейчас на мели. Предупреждаю сразу. Получку задерживают.

Да… дела у пацанов идут совсем плохо.

— Не парься, наскребу. Готовь печень, — я похлопал здоровяка по плечу и направился к следующему другу детства, который отзывался на кличку Китаец.

На самом деле Дима Пак не был никаким жителем Поднебесной. Он был русским корейцем, чья семья переехала в Союз еще в начале сороковых. Всех, разумеется, распределяли централизованно, и Паков определили в Лобню, а когда на свет появился Димка, спустя семь лет он пошел в нашу родимую пятую школу. Парнем он был мелким, но резким. Владел какими-то единоборствами, которых нахватался у своей восточной родни. Даже ногами махал, чем сразу в школе заслужил авторитет. Ну и, разумеется, Пак был черноволосым и узкоглазым. Лобненский народ не сильно разбирался в различиях между азиатами, поэтому к Димону прилепилась кличка Китаец, которая его поначалу сильно бесила. А потом ничего, привык. А куда деваться? Всему району зубы не пересчитаешь, скорее своих лишишься. А когда фильмы с Брюсом Ли появились, он кличкой даже гордиться начал. И в подвал пошел, где каратисты собирались. Как раз пару лет назад и этот спорт разрешили.

— Хлыст, я, конечно, тебя уважаю, и все такое, — почесал Димон чернявый затылок, — и все наши махачи во дворах с центральными помню. Но пить этот шмурдяк в стекляшке? Да ну на хер, сами травитесь там. Давай ко мне в гости. Ты же с моим отцом знаком? Ну вот и накатим дома. Нам корейской водки передали знакомые. Соджу. Слыхал?

— Да ну…

Я даже расстроился. Димон был мне нужен. Но сесть за стол с большой и дружной корейской семьей, которая крайне не одобряла мой образ жизни — это так себе идея.

— Неудобняк, — поморщился я. — У тебя там мать, братья. Нормально не посидишь.

— На нет и суда нет.

Пак отвернулся в сторону и направился было к груше. Я притворно вздохнул и развел руками:

— Ладно, Димон, как хочешь. А я хотел рассказать, как чалился вместе с корейским авторитетом из Хабаровска.

— Да? — Китаец резко повернулся ко мне. — И как его звали? У меня пол-Хабаровска родни.

— Так ты идешь? — подмигнул я. — За пивасом и узнаешь.

— Ладно, уболтал, — махнул он рукой. — Это тот новый бар, который слева от стекляшки?

— Вроде он. Я сам понимаешь, человек на районе, считай новый. Мало того что ничего не знаю, так еще и половину забыл. Карась предложил туда сходить. Давай в семь.

— Знаю эту тошниловку, — поморщился Пак. — Вся гопота там толчется. Как бы там не отхватить…

— Так ты идешь?

— Иду, — Пак тяжело вздохнул. — Забегу домой переодеться и приду прямо туда.

— По рукам, — я шлепнул его по ладони и направился к четвертому кандидату на бухач. Звали его Штырь, и этот парень, как и я, успел отсидеть в середине 80-х. И даже почти по такой же статье, как и я по второму кругу — разбой с отягчающими.

— Смотрящему уже показался на глаза? Насчет грева после дачки, — сразу опешил меня вопросом Штырь, когда я подошел к стойке со штангой. Парень уже лег на скамейку, приноравливался к грифу.

— Подстраховать? — я встал рядом, посмотрел сверху вниз на Штыря. Его узкое лицо с глазами навыкате было красным после предыдущих упражнений. Во рту качок перекатывал зубочистку. Пижон! Как бы не подавился, пока будет штангу жать. Но я благоразумно промолчал. Тюрьма очень быстро отучает давать непрошеные советы. Присмотрелся к наколкам Штыря, он как раз сделал новые. Колючая проволока на предплечье, череп на указательном пальце. Из-под закатанных тренников были видны кандалы с цепями на лодыжках.

— В у нас в Лобне появился смотрящий? — усмехнулся я. — Растем над собой.

Штырь начал жать, а я страховать. Он ответил, выплевывая по слову на каждый жим.

— Хмурый объявил себя положенцем. Представляешь?

— Положенцем авторитетные воры назначают, — ответил я. Эта не было для меня сегодняшнего новостью. Я ведь уже проходил все это когда-то бесконечно давно. На редкость грязная история.

— Люди говорят, что этот пидор дал денег грузинам, ну те и собрали сходку. Я вообще таких погонял не знаю. Какой-то Джеко, Ходжа… Кто такие? Апельсины они, с титулами купленными! Друг на друга короны надевают! Нормальных бродяг не позвали, прогона тоже не было. Эй, Лом, убавь звук! Заебал уже с этими дисиками…

Толстяк поморщился, но убавил звук на магнитофоне, который выдавал в эфир «Дорогу в ад» AC/DC. Самый четкий тяжелый рок для качалки.

— Не, не буду я ничего у Хмурого просить, — покачал головой я. — Никакой он не авторитет и, тем более, не положенец.

— Тоже так думаю, — кивнул Штырь.

— Мы тут с пацанами на пиво собрались. Ты как?

— Я всегда как штык, — он показал в улыбке кривоватые зубы. — Точнее, как Штырь.

Парень засмеялся и сделал последний жим. Уже вместе мы поставили штангу в стойку.

— Фууу…. Прямо взмок весь.

— Слушай, Штырь. А как тебя зовут по паспорту? Я че то даже и не знаю.

— Дурное имя мамка дала, — поморщился Штырь. — Она у меня верующая. Ты только не смейся. Пахом.

— Да ладно, — я постарался сохранить максимально серьезное выражение лица. И у меня даже получилось. — Нормальное имя. Старое, русское такое… Мне нравится. У меня знакомые вообще сына Ратибором назвали.

— Оно только тебе нравится, — хмыкнул Штырь. — Ты даже не представляешь, сколько зубов пришлось выбить тем, кому оно не нравилось.

— Тогда давай в семь, — протянул я руку. — Буду около универмага ждать. Домой только мотнусь. В холодильнике хоть шаром покати.

Я шел в сторону дома резким упругим шагом. Морозный воздух врывался в легкие ледяным облаком, но мне было плевать. Я сделал перевязку, я купил продуктов на рынке, я познакомился с нужным человеком и наметил первое свое дело. Неплохо для одного дня.

* * *

Ветер выл и швырял в лицо мокрый снег, но нам было плевать. Коллективный заброс за галстук, что ожидал нас в недалекой перспективе, придавал этому вечеру дополнительное очарование. Мы дружно месили сугробы своими говнодавами, перешучиваясь и докуривали сигареты. На город уже наползали сумерки, а редкие фонари едва-едва освещали протоптанную тропинку через парк.

Мы дотащились до бара и отряхнулись от снега. Тошниловка называлась «Кегля», и располагалась она в пристройке, что прилепилась к универмагу. Внутри нас встретил густой сигаретный дым и гул голосов. Я огляделся. Обшарпанные стены, заляпанные столы, грязный пол. На стенах — выцветшие плакаты с полуголыми девицами и рекламой «Жигулевского». Ну и публика соответствующая. Цвет, так сказать, местного бомонда.

— Откуда название? — я ткнул локтем Карася. — Кегельбана не наблюдаю.

— А я пасу? — ответил товарищ, протискиваясь к стойке. — Можно у бармена спросить. Нам сразу десять кружек. На закусь что есть? Сухарики? Давай!

Никаких официанток в баре и в помине не было, поэтому, оплатив сразу счет, мы сами забирали пиво и сухарики со стойки. Все веселье обошлось в двадцатку. Финансам, считай, пришел полный кирдык. Надо бы ускориться с бабками, а то так и зубы можно положить на полку.

Мы заняли свободный столик у окна, а я отхлебнул мутного пива из кружки. Ну и дерьмо же! И разбавлено не по-божески. Хотя по сравнению с тюремной баландой…

— Ну что, братва, — Карась принюхался к своему «жидкому золоту.» — Давайте за Хлыста. Отсидел братишка от звонка до звонка и вышел в авторитете.

Мы чокнулись.

— Слышали мы про тебя, — покивал Штырь, сразу засадив в себя полкружки махом. — Сидел ровно, был смотрящим за карантином на зоне. Уже, считай, в авторитете! Вторая ходка, не хухры-мухры.

— Ну, чтобы третьей не было, — поднял уже тост я. Мы опять чокнулись, разобрали сухарики с блюдца. Мнда… Не так я себе представлял проставу.

— О, Китаец! — обрадовался Копченый, заметив зашедшего в бар Пака. — Мы тут!

Гриша помахал ему, а Димас протиснулся к нашему столику. Пожал руки, начал отряхиваться от снега.

— Хули ты делаешь⁈ Попутал, чурка нерусская?

На лысого здоровяка с золотой цепью попало немного снега, и он резко вскочил, толкнув Димона. Тот толкнул его в ответ, он такого никогда не спускал. Назревала драка. Рядом встал товарищ лысого — щуплый мужичок с крысиным лицом и медного цвета волосами. Поднялись и мы. Двое против пятерых? Не, не потянут. Разве что кто-то из посетителей впишется.

— Какие-то проблемы? — надвинулся на них Штырь. — Нет! Ну ща будут!

Он достал из кармана четки на стальных гайках и начал крутить их в руке. Натуральный кистень. Причем ничего незаконного, пока по голове им не бьешь. Ведь в нашей законопослушной стране любой ребенок знает, что даже мамина скалка, примененная не по назначению, в глазах милиции превращается в холодное оружие дробящего действия. Лысый и крысомордый, видимо, знали это тоже, а потому слегка поскучнели, сразу растеряв весь боевой задор.

— Братва! Все ровно! По пиву за наш счет, — я не стал обострять, достал деньги из кармана и помахал бармену. Налей, мол, им, я оплачу.

Лысый помялся, зло посверкал поросячьими глазками, но потом все-таки опустился за стол. Мы тоже решили не портить вечер и подвинулись, чтобы Китаец мог сесть. Подняли еще раз тост за меня, добив взятое пиво. Копченый ушел за новой порцией, а у нас начался обычный мужской треп ни о чем. Сначала обсудили политику. Тем было всего две: «Мишка Меченый просрал страну» и «Ельцин молодец, он всех спасет». А потом обсудили резко подорожавшую водку. Вспомнили табачные бунты прошлого года. Шли слухи, что будут закрывать фабрики, которые производят сигареты.

— Иностранные, пиздец, сколько стоят, — вздохнул Карась. — Откуда бабки брать?

— Есть одна тема, — тихо начал я, когда парни дошли до кондиции. Посетители вокруг уже сменились. Лысый с крысомордым, выпив дармовое пиво, уже ушли, а рядом засела какая-то шумная компания, которой все вокруг были до фени.

— За Вахидова слышали? — спросил я, забирая последний сухарик с блюдца.

— Не советую, — остро глянул на меня Штырь. — От всей души не советую. Закопают тебя, дружище.

— Давай без лирики, — поморщился я. — Ты забыл, где я провел последние годы? Я там насовсем бояться разучился.

— Ты знаешь, сколько у него в бригаде человек? — хмыкнул Карась. — И заметь. Все со стволами!

— А ты точно в Афгане служил? — подколол я товарища. — Не в полковом оркестре?

— Кто такой этот Вахидов? — спросил Пак, отхлебывая пиво из своей кружки. — Я вот о таком даже не слышал.

— Кооператор он, — Вовка оглянулся по сторонам и вытер пену с подбородка. — Самый богатый из всех. Рынок под ним. Фрукты, цветы, ларьки — все точки его. Говорят, вахидовские люди начинают торговцев душить и с мест сгонять. Он сюда чуть не весь свой аул перетянул. Родня у него злая и резкая, как понос. Ходят с ножами, пушками, и только толпой.

— А братва куда смотрит? — удивился я.

— Да он платит вроде кому надо, — Штырь, не стесняясь, сплюнул прямо на пол. — И с ментами дружит. С Барановым из горотдела в десны целуются.

— Баранов, — кивнул я. — Как же, помню такого. Очень хорошо помню.

Тот самый, кто меня отправил на первую ходку. Майор рано понял, как надо вести сейчас дела, и сразу начал крышевать молодой российский бизнес. В прошлой моей жизни он дорос до немалого чина в главке, а пока возглавляет горотдел милиции. Фантастическая сволочь. Но сволочь очень неглупая и опасная. Нельзя его недооценивать.

— Тема есть, братва, — я еще больше понизил голос, внимательно посмотрел на парней. — Денег поднять можно. Много денег. И я примерно знаю, как это сделать.

— Ты в прошлый раз тоже так говорил, — криво усмехнулся Карась. — И сел.

— Сейчас все не так, — покачал я головой. — Собери мне все, что знаешь про этого кооператора. Если боишься, я один пойду.

— Там и собирать нечего, — пожал могучими плечами товарищ. — Я же по вечерам на рынке грузчиком подрабатываю. Я всю эту кухню насквозь знаю. Только, Серый, я с тобой пойду. Ты же, башка непутевая, опять заедешь на кичу без меня. Да и жизнь эта блядская у меня в печенках сидит. Одну картошку жру с материными закрутками. Джинсы до дыр протер, а новые купить не на что. Не могу так больше…

Я посмотрел на Копченого. Тот кивнул, не раздумывая.

— Тоже в деле. Если есть наколка какая верная, чтобы застать его со спущенными штанами и без бригады рядом…

— Вахидов в контрах с Хмурым, — задумался вслух Штырь, разглядывая пустую кружку — Уже было две стрелки. Последняя со стрельбой.

— Убили кого? — Китаец повернулся к Пахому.

— Не. Из-за тачек пошмаляли и разъехались. Даже не ранили никого. Детский сад.

— Я не подписываюсь, — замотал головой Китаец. — Вы что, пацаны, с ума посходили? Да вас же перебьют, как детей!

— Отлучусь кое-куда, — сказал я и поднялся из-за стола. Жаль, что Пак сливается. Характер у него стальной, такой ни в ментовке, ни в пресс-хате не расколется.

Все в этой жизни меняется, кроме одного. По туалету всегда можно судить о крутизне кабака. Судя по этому признаку, мы сегодня украсили собой заведение, которое с гордостью носило бы минус три звезды Мишлен. Интересно, у них тут хоть уборщица есть? Я вымыл руки и взялся за ручку через карман куртки. Бр-р!

— Братан! — я подошел к стойке и положил рубль. — Дай позвонить, а?

— Звони, — мордатый бармен равнодушно смахнул рубль ладонью и поставил на стойку телефон с диском. Я набрал номер, который запомнил сразу и навсегда, и замер, затаив дыхание.

— Слушаю вас! — раздался мелодичный голос на том конце провода.

— Я могу услышать самую красивую девушку на свете? — спросил я. — Ту, которая ранила меня в самое сердце, но оказалась такой жестокой, что так и не залечила эту рану?

Я надеялся услышать колокольчик знакомого смеха, от звуков которого сердце сжалось бы в сладкой истоме. Но услышал кое-что совсем другое, куда менее приятное.

— Молодой человек! — в трубке раздался звенящий от возмущения голос. — Я все знаю. Дочь рассказала мне, как вы познакомились, и как получили этот телефон. Оставьте свои нелепые потуги для доярок из родного села. А моей Леночке вы совсем не пара. И вообще, у нее уже есть жених. Прощайте! И никогда больше сюда не звоните.

— Опа! — удивился я, все еще держа в руке трубку, которая исходила короткими гудками. А у нас, оказывается, есть строгая мама. И коренная москвичка при том. Белая кость, голубая кровь, пальцы веером, сопли пузырями. Да… И мама-то не дура совсем! Хрен проскочишь. Что же, придется снова ехать в Москву.

— Пока, Серый!

Пока я ходил в туалет, пацаны уже засобирались. Карась протянул руку.

— Давай завтра пересечемся. Мне на работу вставать рано. Я все разузнаю и дам расклад.

— Я тоже пойду, — встал Гриша, а Штырь просто молча начал одеваться, написав мне на бумажке свой телефон и сделав движением пальцем, что набирает номер на диске.

Они живут на районе, который назывался Букино, а мы с Димоном — в Южном. Нам с ним по пути.

— Ладно, сейчас допью кружку, — обратился я к Паку. — И мы тоже пойдем.

Глава 8

— А ты чем занимаешься, Димон? — спросил я. — Вовка пашет на керамическом, Копченый баранку крутит, Штырь… Кстати, я так и не понял, чем Штырь занимается.

— Этого никто не понимает, -хмыкнул Димон. — Из него слова не вытянешь. А я с отцом гайки кручу на сервисе.

— И как? — спросил я. — Хватает?

— Да так, — покрутил он пальцами. — Вертимся. Сам знаешь, как оно. Рупь в кассу, рупь себе. Ну и начальнику цеха тот же рупь занести надо, а то хрен нарядов получишь. Он мигом лавочку прикроет, сволочь жадная. А так-то из клиентов очередь стоит такая, что хвост на улице. С запчастями проблема, ну это не новость.

— А свой автосервис хочешь иметь? — испытующе посмотрел на него я. — Вот свой собственный. Чтобы все деньги тебе на карман шли.

— Так не бывает, — изумленно посмотрел на меня Китаец. — Кто же мне разрешит?

— Я разрешу, — усмехнулся. — Шутка, Димон. На самом деле скоро все шлюзы откроют. Делай что хочешь, зарабатывай сколько хочешь, кусай бабло ртом и жопой. Денег вокруг полно, не смотри, что их ни у кого нет. Земля, имущество, торговля любая. Ведь нет в магазинах ни хрена. Только привози и людям продавай. Представь, что можно тачки гонять из-за границы. Они там ни во что стоят. Представь, что можно поставки запчастей наладить, и очереди на ремонт сократить. Да это же золотое дно!

— Хорошо бы! — мечтательно протянул Димон. — Да где только денег на все это взять?

— С дела, — жестко ответил я. — Взять у плохого человека и отдать хорошему. Тебе, например, и семье твоей. Не надоело впятером в двушке-трамвайчике душиться? Ты Карлоса Кастанеду читал? Это такой философ знаменитый. Он говорит, что правильный путь для любого живого существа — это путь к абсолютной свободе. А настоящую свободу дают только деньги. Очень большие деньги, Димон! И вот теперь представь, что значит перемещение энной суммы денег от одного нехорошего человека к тебе в масштабе вселенной? Да это просто пыль!

— Не хочу я в криминал лезть, — поморщился Китаец, но в глазах его появилась легкая задумчивость. — Плохо это закончится. А я в Москву хочу. В универ поступать буду — родаки денег скопили. А где ты Кастанеду читал? У нас вроде не издавали…

В тюремной библиотеке брал книжицу. В будущем.

— В самиздате. Ладно, пошли домой, студент! — хлопнул я его по плечу. Друг начал колебаться, и это нормально. На большее я сегодня и не рассчитывал.

Уйти нам не дали. Лысый и крысомордый стояли метрах в ста от бара, и бросились к нам с такой радостью на лицах, как будто обрели давно потерянного дедушку-миллионера. И эта непонятная радость не сулила нам ничего хорошего. Уж больно они в себе уверены были. Я взял Димона за локоть и потянул его в темноту парка. Драться здесь, под фонарями — форменное безумие. Советские люди пока еще звонят в милицию, а та еще приезжает на вызовы.

— Ну что, косоглазый! — сплюнул на снег тот, что был с золотой цепью на шее. — Хана тебе!

— А ты можешь валить! — это щуплый заявил мне. — К тебе претензий нет. Мы с этим бакланом перетрем.

— Я, пожалуй, останусь, — вежливо ответил удивленной парочке и расстегнул молнию любимого пуховика.

Как назло, с собой ничего нет. Ну вот вообще ничего, кроме мелочи и ключа. А это очень серьезное подспорье в намечающейся драке. Сначала мелочью их забросаю, а потом ключом насквозь проткну.

— Я люблю смотреть, когда кто-то с кем-то перетирает. Просто хлебом не корми, — добавил я и понял, что надо было не в парк уходить, а встать посреди улицы и кричать:«Караул!». Мордатый достал кастет, а его щуплый друг щелкнул лезвием выкидного ножа.

— Ну тогда смотри! — усмехнулись они. Нехорошо, поганенько так усмехнулись.

— Парни! Парни! — поднял я ладони перед собой. — Не делаем резких движений. Побазарим, разберемся по-хорошему! Я Хлыст с Южного. Только откинулся. За меня полюбас впишутся. Вас в баре срисовали.

Вписаться за меня вряд ли бы кто взялся пока. Разве что Штырь. Но они этого не знают.

— Да мы не против по-хорошему, — кивнул Мордатый, который немного смягчился. — Только фраерок этот попутал серьезно. Мы под Хмурым ходим, а он повел себя некрасиво. Не полагается так. Мы в авторитете люди. Я — Руль, а он — Рыжий.

— Подгон с нас, — сказал я. — Чего хотите, братва?

— Возвращаемся в бар, — подумав, ответили местные урки, — и этот косоглазый прощения у нас просит. На коленях.

Я хотел взять в свои руки начавшийся было переговорный процесс, чтобы малость снизить уровень требований, но тут меня ждал сюрприз. Точнее, не ждал, и совсем не сюрприз. Китаец, который заводился с пол-оборота, когда кто-то всуе поминал его внешность, остался верен себе и тут.

— Да хуй тебе, пидор гнойный! — крикнул Димон, а я мигом снял ставший любимым пуховик и намотал на левую руку. Ни малейших сомнений насчет дальнейшего развития событий у меня уже не осталось. Даже если эти парни на зоне были последними чертями, то они все равно нас сейчас на ремни распустят.

— Это было смело! — сказал я будущему соседу по кладбищу. — Но глупо. Нас сейчас убивать станут.

И я не ошибся. Руль заревел и бросился на Китайца, размахнувшись от души. Он был килограмм на тридцать тяжелее, и прилет кастета в непутевую Димонову башку станет последним прилетом в его жизни. Впрочем, Китаец удивил. Не зря он какой-то там пояс заработал. Не то синий, не то зеленый. Я в этой японской мути не разбираюсь.

Китаец просто шагнул назад, и кастет со свистом пролетел мимо его головы. Еще удар! И еще один нырок. Димон выбрал нужный момент, разорвал дистанцию и пробил ему вертушкой куда-то в район уха… В голове крутилось полузабытое слово «ура-маваши», но без особой уверенности. Впрочем, удар я оценил. Зимой! Без разминки! В обуви и джинсах! Да еще на снегу… Силен Димон, ничего не скажешь. Руль оценил тоже. Рухнул, как трехстворчатый шкаф с пятого этажа, то есть с грохотом и без малейшей надежды на повторную сборку. А озверевший вконец Китаец уселся сверху и принялся колотить его по морде кулаком, словно кувалдой. Методично и неотвратимо. Просто впечатывая того в землю.

Все это я наблюдал краем глаза, потому что отбивался от Рыжего, который со своим ножиком обращался аккуратно и нежно, как хирург со скальпелем. Целила эта гнида в бедро, явно пройдя расширенный курс тюремной анатомии. Короткий тычок в зону сосудов и широкий проворот в ране, откуда ударит фонтан крови. Я умру минут через пять, а он будет стоять рядом и упиваться этим волшебным зрелищем. Поганая смерть, которая сильно удивит патологоанатома. Крошечная дырочка снаружи, и кровавый фарш внутри.

Впрочем, пуховик спас меня. Спас ценой собственной жизни. От чуда финской текстильной промышленности остались одни воспоминания и горсть перьев, вылетавшая из него при каждом удачном попадании.

Димон уже встал, потирая разбитый в кровь кулак, а на его лице гуляла шальная улыбка берсерка. Даже мне в этот момент не по себе стало, а уж Рыжий и вовсе с лица спал. Димон пытался надеть на руку трофейный кастет. Распухшие пальцы слушались его плохо, а потому он просто бросил его со всей дури в голову урки, и тот завыл, схватившись за глаз.

— Хана вам! — прорычал Рыжий, и в этом я не сомневался ни секунды. Хана нам. И мне, и Китайцу. Но это случится только тогда, если о произошедшем кто-нибудь узнает. А оно нам надо?

Рыжий отвлекся на секунду, утирая кровь, что густо текла в глаз из рассеченной брови, и это все решило. Я схватил его за кисть, в которой был зажат нож, и ударил коленом в пах. Он застонал, согнувшись крючком, а я выкрутил нож из его руки и ударил им в шею. Все! Готов! Наповал.

— Да что же мы наделали, Серый! — Китаец уселся прямо в снег, как будто у него ноги подломились, и уставился на меня неживым, совершенно стеклянным взглядом. — Мы же их убили!

Я осмотрел себя, как мог. Вроде крови нет. Подошел к Рулю. Потрогал пульс на сонной артерии. Мертв. Походу Китаец сломал братку шею. Последующее добивание смысла не имело.

Пак смотрел на дело рук своих и даже ногами засучил, пытаясь отодвинуться подальше от жуткого зрелища. Да, парень, это тебе не кино. Люди умирают очень некрасиво и почти никогда не успевают сказать при этом высокопарную речь. Смерть — это всегда дерьмово, что бы там ни говорил Карлос Кастанеда про переход в состояние эфира. Наверное, великий философ никогда не бухал в стекляшке и не отбивался предметом верхней одежды от лобненской гопоты. Если бы у него появился такой интересный опыт, то, несомненно, его философские воззрения подверглись бы серьезным коррективам. А вот Димон философом не был, он был автослесарем, и прямо сейчас его трясло мелкой дрожью. Он попытался достать сигареты из кармана, но прикурить так и смог. Руки его ходили ходуном.

— Тела в кусты, и засыпаем снегом, — скомандовал я.

— Н-н-нельзя в кусты, — промычал Китаец, который, не отрывая глаз, смотрел на трупы, которые пялились в небо остекленевшим взглядом. — Собаки почуют. Их здесь уже в пять утра выгуливать начнут…

— Соображаешь, — приятно удивился я. — Я, вообще-то, не для этого в кусты их прятать хотел. Потащили, Димон. Их прикопать надо, а потом от тел избавиться. Нету тела, нету дела. Машина нужна. У кого есть?

— Отцовскую взять могу, — ответил Димон, разглядывая рассеченные кулаки. — Черт, завтра руки распухнут. Как же я на работу пойду, а? Знал бы ты, как в тюрьму неохота.

Китаец опять застонал.

— Для автослесаря, который не хочет лезть в криминал, — хмыкнул я, хватая Руля подмышки, — ты очень лихо работаешь ногами. Ну, чего встал? Я один жмуров таскать буду?

— В люк, — решительно сказал Димон. — Бросаем их в люк. А вывезем завтра ночью. Надо братву подтянуть. Сами не справимся.

Ох… сейчас еще его искать, откапывать и поднимать. Ночью, в снег…

— Разломим? — протянул я ему деньги, взятые из кошельков убитых. Неплохая сумма, полкуска. — И цепь еще неслабая.

— Ну, не хочешь, как хочешь, — равнодушно ответил я, когда Димон отчаянно замотал головой. Его все еще трясло.

* * *

— Ну, вот так вот все и получилось, пацаны, — сказал я, откидывая в сторону чугунную крышку люка.

— Ну ни хэ себе! — удивился Штырь, разглядывая скрюченные тела, которые мы сбросили в коллектор, который нашелся прямо на территории парка. — Какой ты, Димон, злой убивец, оказывается. А так ведь сразу и не скажешь.

Карась и Копченый одновременно выругались матом. Причем с очень даже похожими оборотами. При этом Вовчик сильно покраснел, а вот Гриша почему-то побледнел, что его обгорелой физиономии не прибавило даже толики красоты.

— Ну вы, парни, даете! — почесал репу Карась. — Зря мы без вас свалили.

— Чего уж теперь… — тяжело вздохнул Китаец. — Что делать будем?

Парни переглянулись.

— Ясен пень, что, — Штырь сплюнул на снег. — Не в ментовку же идти сдаваться.

Он повернулся ко мне:

— Ну и как мы их оттуда доставать будем? И куда потом денем? — задал Штырь не менее резонный вопрос. — Не землю же отогревать. В прорубь только если… Пацаны, у вас дома гири есть?

— Две гири, капроновые веревки, лом, рыбацкий бур, мешки и машина, — прикинул я. — Легковая не пойдет, не засунем. И прорубь нужна. Желательно поглубже.

— В Агафониху поедем, — сказал Вовка, который был заядлым рыбаком. — Километров десять до нее. Там озеро глубокое, и дачи вокруг. Прорубь точно найдем, и не одну. Там среди недели никого, на выходных народ подъезжает окушка потягать.

— Я своего Зила возьму, — заявил Копченый. — Скажу мастеру, что перевезти кое-то нужно. Суну чирик. Он и не станет придираться, что я машину ночью верну. И в журнале время прибытия как надо поставлю. Там тетя Зина сегодня на вахте, она кочевряжиться не станет.

Парни меня очень порадовали. Вписались мигом, без сомнений и гнилых колясок на тему «а что скажет мама». Но виду я не подал.

— За машиной гони, — повернулся я к Китайцу. — Веревки и мешки есть? Пацаны, с вас гири.

Через пару часов я и Гриша Копченый тряслись на дребезжащем Зилке, в кузове которого отдыхали два местных авторитета.

— Только бы на ментов не нарваться… Только бы не нарваться, — шептал Копченый побелевшими губами.

Ему было страшно. Не такой уж он отважный герой, как оказалось. Пока вытащили тела из люка, пока забросили их в кузов, до пацанов начала доходить вся бренность нашего невеселого бытия. Они повесили на себя соучастие в убийстве. И это ни хрена не смешно. Пойдут паровозом, даже если мы с Китайцем все на себя возьмем. Китаец взял отцовскую копейку, погрузил в багажник две гири, лом, рыбацкий бур и веревки, и теперь трясся позади нас метрах в двухстах. Карась и Штырь ехали с ним.

Ледяные глыбы, которыми было усеяно Рогаческое шоссе, заснуть не давали. Машину то и дело подбрасывало на кочках. Впрочем, заснуть и так не вышло бы. Во-первых, все были на нервах, во-вторых, ехать до деревни Агафониха всего-то минут пятнадцать-двадцать, не больше, а в-третьих, продавцы полосатых палочек, охранявшие въезд в на хрен никому не нужный совхоз с гордым названием Останкино, вышибли последние остатки сна, которые решили пробраться в мой уставший мозг. Дело было плохо. Мы нарвались на патруль, и толстый сержант-гаишник, вылезший из машины, махнул жезлом, приказывая остановиться.

— Другой дороги не было? — сквозь зубы спросил я, наблюдая перекошенную рожу Вовки в заднем стекле Димоновой копейки. Они обогнали нас и остановились впереди, явно не зная, что делать.

— Через лес не проехали бы, — негромко ответил Гришка. — А давать круг по трассе намного дольше, и там точно пост. Я никак не пойму, чего этих сюда занесло.

Он вытащил документы, достал из бардачка путевой лист и набрал воздуха в грудь. Я сунул в ладонь Копченого пару сотенных купюр, что взял на мордатом.

— Я пошел, — выдохнул Гриша и вышел из машины, хлопнув дверью так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Ну, не Мерседес, что поделаешь…

— Сержант Сергеев, предъявите документы, — услышал я с той стороны двери.

Под седушкой у меня лежал ТТ, и я аккуратно дослал патрон в ствол. Полное дерьмо! Вот ведь вляпались! За мента лоб зеленкой сразу намажут. Впрочем, мне с двумя ходками и так вышка светит. Причем два раза. Одна за Руля, вторая — за Рыжего. А если даже и вышку не дадут, то в камере удавят по-тихому. Хмурый нипочем такое не спустит. Он тогда и так небольшого авторитета лишится в один миг.

— А почему это вы, товарищ, не по маршруту поехали? — услышал я строгий и слегка удивленный голос. — Нарушаем?

— Нарушаем, товарищ сержант, — раздался виноватый голос Копченого. — Я машину в АТП попросил. Картошку перевезти надо от бабки. Она у меня в Агафонихе живет. Давай разойдемся, командир, а? Ну сам же знаешь, чего сейчас в магазинах творится… Ты не в пятой, случайно, учился? Лицо уж больно знакомое.

— В пятой, — смилостивился сержант. — Ладно, езжай, хрен с тобой.

Гриша залез в машину, а я сунул ему заботливо раскуренную сигарету, которую он и втянул в себя в полторы затяжки. А ручки-то дрожат.

— Поехали, — ткнул я его локтем. — Пацаны ждут впереди.

* * *

Лед озера Круглое, до которого мы не доехали метров триста, оказался молодым и крепким. Проруби тут не нашлось, и даже рыбацкие лунки затянуло крепко-накрепко. Ледок у берега слегка потрескивал под ногами и прогибался упруго, и эти места мы обходили стороной. По словам Карася, тут били ключи, которые ослабляли ледяной панцирь. Но ближе к середине озера он уже был надежным, как скала.

— Бурим, — сказал я, и привычный Карась завертел ручку рыбацкой снасти. В этом месте лед оказался толщиной сантиметров десять, и уже через полчаса ругани и махания ломом прорубь появилась перед нами во всей своей красе. Черное зеркало, полметра в диаметре, в котором плавало ледяное крошево.

— Жмуров в мешки, гири приматываем, и в воду! — сказал я, и через пару минут две авторитетных личности из команды нового лобненского положенца отправились в свой последний путь, решив напоследок освоить подледное плавание.

— Тут яма глубокая, — задумчиво сказал Карась. — Омут, метров десять глубиной. Я здесь как-то раз неплохого сомика взял. В прорубь куски льда бросайте, пацаны. К воскресенью затянет так, что и следа не останется.

— Пошли, что ли, — сказал я и повернул к берегу.

Чего тут еще разглядывать? На рыбалку сюда я точно не поеду. Вовка теперь, скорее всего, тоже. Пацаны пошли за мной гурьбой, не обращая внимания на негодующие восклицания Карася. Он, отличие от нас, рыбачил здесь часто. Он понял, что значит метель, которая укрыла лед пушистым одеялом. Мы ведь даже следы свои потеряли и, как и положено нормальным героям, поперли по самому короткому пути. Нас слегка потряхивало, нам хотелось убраться отсюда поскорее, и мы не стали его слушать. Как выяснилось, зря!

— Да куда ж вы? Сказал же, там же ключи бьют! Лед ведь тонкий…, — заорал Вовка. Чутье опытного рыбака не подвело, и через пару секунд мы осознали, что между криками друга, треском льда и купанием в ледяной воде есть самая непосредственная связь. Мы провалились в это чертово озеро. Провалились, начали бить руками по воде и пытались ухватить край льда. Хрен там! Ухватиться за него получалось, а вот выбраться — нет. Он просто ломался под весом наших тел.

— Сука! — закатил я глаза. Ледяная вода пробралась под одежду и сковала дыхание тугим обручем. Я не хочу умирать!!

Глава 9

Ужас на мгновение отключил голову, а нас всех обуяла паника. Мы барахтались в воде, пытаясь ухватиться за край льда, но он продолжал крошиться. Молодой лед резал руки, и от этого становилось еще страшнее. Сколько мы выдержим в ледяной воде? Пять минут? Десять?

— Пацаны! — закричал Штырь, который бестолково шлепал ладонями по черной глади. — Я плавать не умею!

Кто бы мог подумать, что этот громила с тяжелым взглядом не умеет держаться на воде. У Пахома уже глаза закатились, и он намертво вцепился в меня, утаскивая в глубину. Я хлебнул воды и вынырнул, отталкивая его от себя.

— Хватайся за лед!

— Держись, Штырь! — Китаец попытался подплыть к нему, но и сам в тяжелой зимней куртке едва держался на плаву.

Я чувствовал, как холод сковывает тело. Мысли путались. Надо что-то делать, иначе мы все здесь сдохнем. Проклятый пуховик медленно, но уверенно напитывапся ледяной водой. Еще немного, и он утащит меня на дно.

— Пацаны, слушайте меня! — крикнул я — Прекратите дергаться! Скидывайте куртки — они нас вниз тянут.

Мой изрезанный и на скорую руку зашитый Зойкой пуховик отправился на дно. Несчастливый он, что-ли, — мелькнула в голове дурацкая мысль, а за ней еще одна, точно такая же. — Надо новый купить.

— Ты что, охренел⁈ — заорал Карась, стуча зубами. — Замерзнем на хуй.

— Делай, что говорю! — рявкнул я. — Ты потонешь раньше. Снимаем куртки и выбираемся на лед спиной! Повторяйте за мной.

С трудом стягивая мокрую одежду, я, раскинув руки, начал ломать тонкий край спиной, продвигаясь в сторону берега. И вот через пару метров он ломаться перестал, и я стал медленно выползать на лед, распластавшись, как морская звезда. Тот трещал, но мой вес выдержал.

— Давайте, пацаны! По одному! — скомандовал я и пополз к берегу, стараясь не дышать. — Руку мне!

Копченый первым последовал моему примеру. Он, схватив меня за пальцы, вылез на лед и, отдышавшись, протянул ладонь Штырю.

— Давай, Штырь, хватайся!

Постепенно мы все выбрались из полыньи. Дрожащие, мокрые, но живые.

— Б-бля, х-холодно-то к-как, — простучал зубами Карась.

— Н-надо б-быстро до машины добраться, — сказал Китаец. — И-иначе замерзнем.

Мы побежали к берегу, где стоял наш старый ЗИЛ и копейка отца Китайца. Бежать было тяжело, мокрая одежда липла к телу, а ноги скользили по льду. Прежде чем сыпаться в копейку, догадались бросить на сидения брезент, что лежал в багажнике, и отжать руками воду со штанов и свитеров.

— Димас, у тебя ключи? — спросил я, когда мы утрамбовались внутрь.

— Д-да, — Китаец дрожащими руками достал связку из кармана и завел копейку, попав в замок зажигания раза с третьего.

Я выкрутил печку на максимум, но когда она еще раскочегарится.

— Над-д-о к-костер р-развести, — прохрипел я. — Будем сушиться. Китаец, Штырь, с-собирайте хв-в-орост. Копченый, там в кузове ЗИЛа я видел канистру. Что в ней?

— Б-бензин.

— Отлично, с-свечку в ближайшей церкви п-поставлю. Т-тащи ее сюда!

Парни бросились выполнять указания, а я начал расчищать место для костра. Пацаны кинули в кучу ветки, доски и пару ящиков, которые рыбаки использовали как табуреты. Карась плеснул бензина и бросил спичку, едва увернувшись от вспыхнувшего огненного столба. Дело пошло на лад. Мы сгрудились вокруг костра, пытаясь согреться и высушить одежду. Подставляли огню то один бок, то другой, как шашлык. А от одежды повалил пар, словно в бане.

— Эй, Хлыст, — окликнул меня Карась.- А ты молодец. Если б не ты, мы бы там все…

— Забей, — отмахнулся я. — Главное, живы остались.

— Пиздец я обосрался — признался Штырь. — Прошлой зимой, на Крещение, так баба утопла тут рядом. Окунулась в прорубь после службы, а ее течением под лед затянуло.

— Откуда знаешь? — поинтересовался Копченый.

— Так это предыдущая жена нашего тренера по боксу. Николаича. Парни на похороны ходили.

— Наверное, сердце прихватило, — со знанием дела заявил Вовка. Он сейчас встречался с какой-то медсестрой, а потому считал себя специалистом по всем вопросам, касающихся здоровья. Он искренне думал, что знания могут передаваться половым путем.

— Надо ебнуть водки, или даже спирта, — вздохнул Копченый, натягивая на себя сырой горячий свитер. — А то у меня сейчас тоже сердце остановится. У кого выпить есть?

— Я смогу вынести, — Китайца продолжала бить крупная дрожь. — Но это корейская водка. Имейте в виду.

— Да похуй, — сказал Штырь. — Я сейчас если не выпью — сдохну. Погнали. Слышь, Серый, а откуда ты знаешь, как надо из ледяной воды вылезать, а? Я вот даже не слышал о таком.

Сказать правду? — думал я. — Что смотрел видео на телефоне, который тайком пронесли в камеру? Так не поймут. Тут еще диск пальцем крутят, а ксерокс считается чудом заморской техники, которое стоит на учете в КГБ. Кстати! — в голове промелькнула парочка мыслей. Тут народ неискушенный. Может прокатить с копированием рублей и баксов. Сунуть в куклу копии — святое дело. Здесь это пока технология космического масштаба. По старинке люди работают.

— Слышал от кого-то из парней, — я пригладил волосы, взял сигарету у Штыря и жадно затянулся. — Не мы первые так купаемся.

* * *

Домой мы доехали пулей и остановились у Димонова подъезда так, что даже тормоза заскрипели. Водка! Только она спасет промерзшие насквозь организмы. А потому, когда Китаец спустился вниз с разноцветной бутылкой, Штырь открыл ее дрожащими руками и присосался к горлышку, как пионер к горну.

— Это что? — выдохнул он, отпив едва ли не треть. Бутылку мы у него тут же отобрали и пустили по кругу, где каждый сделал по могучему глотку.

— Да, Димон, это что? — подозрительно спросили мы у Китайца, когда бутылка опустела, а холод, который проморозил нас насквозь, и не думал сдавать своих позиций.

— Ты что, ее разбавил по дороге? — подозрительно посмотрел на Китайца Вовка.

Это был очень обидный намек, и Димон возмутился.

— Вы! Бледнолицые варвары! Это корейская водка! В ней двадцать градусов! Ее положено крошечными глотками пить. А лучше с пивом!

Азиатский ерш. Забавно.

— Я всегда знал, что все косог… корейцы — извращенцы, — убежденно сказал Карась. — Водку с пивом только голимая синева мешает.

— Дебил! — обиделся Китаец, который был оскорблен в своих лучших чувствах. — Только благородный напиток на вас извел.

— А пошли по мне! — сказал вдруг Карась. — У меня Крестный отец есть, первая и вторая часть. А?

— Вован? — подозрительно уставился я на него. — Я чего-то о тебе не знаю? К тебе? Смотреть? У тебя что, видак есть? Или, что еще интересней, своя хата?

— Ну есть, — ничуть не смутился Карась. — Взял у отца Вм-12 позырить. Меня бабка к себе прописала, а теперь померла. Я один живу. Как король на именинах.

— Ах ты ж… — позавидовали мы не слишком белой завистью. — Ну, пошли тогда. И самогона по дороге возьмем. Есть место…

Ночь пролетела как одна минута. Шедевром Копполы можно наслаждаться бесконечно, а тут все, кроме меня и Карася, смотрели его впервые. И я им даже немного завидовал. До сих вспоминаю, какое впечатление произвел на меня этот фильм. Удар по голове, переворот сознания, восторг… Самогон растопил, наконец ледяной лом, что, казалось, вбили в мою многострадальную спину, и в кончиках пальцев закололо так, что хоть плачь. Мертвую немоту сменила острая боль, а по телу разлилось сивушное тепло, которое прогнало, наконец, холод, который чуть не убил нас всех.

— Кру-уть! — выдохнул Штырь, когда пошли заключительные титры второй серии. — Я, Серый, только одного не понял. А что, в Америке вору не западло барыгой быть?

— Получается, не западло, — развел я руками. — А поскольку мы на всех парах несемся от развитого социализма к недоразвитому капитализму, рекомендую всем сделать правильные выводы.

— Какие еще выводы? — непонимающе уставились на меня пацаны. — Ты это о чем?

— Вы кино смотрели? — задал я вопрос. — Вы у этих парней партаки на пальцах видели? Похоже, что они по понятиям живут? Они, бедолаги, и не знают, что должны в тюрьме чалиться и на общак сдавать.

— Во блин! — почесал голову Штырь. — Так-то ты логично рассуждаешь, Хлыст. Только странно это от тебя слышать. Ты же за закон глотки рвал.

— Умнеть начал, — усмехнулся я. — И вам того же советую. Не надо семи пядей во лбу быть, чтобы на зоне от чахотки сдохнуть. Жизнь, парни, она одна! И, как говорил Павка Корчагин, прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. То есть сыто и богато.

— Я за, — кивнул Димон. — Я очень хочу сыто и богато. Я задолбался по утрам в сортир очереди ждать. Мне ваши понятия воровские никогда особо близки не были. Глупость это все, детский сад — штаны на лямках. Я вот свой автосервис хочу. И пусть меня барыгой считают. Плевать мне.

— Я тоже за, — сказал Карась, и Гриша Копченый ему вторил.

Штырь, после некоторых раздумий качнул головой. Он тоже согласен пожить богато, даже если это в чем-то будет расходиться с пацанскими понятиями. Он сделал верные выводы, разменяв свой первый четвертак. Никто из его знакомых, прожив правильную воровскую жизнь, не стал счастливым. Наоборот, их жизнь — полное дерьмо. Пьянки, отбитый ливер и недолеченый туберкулез, который досрочно сведет в могилу. Нет, Штырь точно не был дураком, и он отлично понимал, куда все движется.

— Хоть и без воровского закона, а подниматься придется в банде, — Штырь тяжело вздохнул, посмотрел на свои наколки — Надо бугра выбрать. Серый, ты как? На бригадира готов встать?

Я внимательно посмотрел на парней. Бледные, под глазами круги, но держатся бодрячком.

— Ну а куда я денусь с этой подводной лодки? Банкуйте!

— Вот она, волшебная сила искусства, — бурчал я себе под нос, когда пришел домой под утро. — А ведь я в жизни так хорошо объяснить не смог бы, как этот фильм. Полдела сделано. Осталось совсем чуть-чуть — поднять денег. Но это потом. Сначала — Лена! И новый пуховик!

* * *

Москва встретила меня холодным ветром и неприветливыми лицами. Я снова шел в своей старой куртейке, которая явно была не по погоде. Но деваться некуда. На кармане у меня немного денег и массивная цепь, снятая с покойного Руля. Ее я помял пассатижами, превратив в комок желтого металла. Ни к чему светиться лишний раз, вещь приметная. Магазин Ювелирторг от заветного Ленкиного комка отстоял совсем недалеко. Улица Горького 1, и теперь около него крутилось втрое больше пронырливых молодых людей, чем раньше. Золото и валюта — вот их бизнес. Их еще гоняют, но больше по привычке. Да и стучит тут каждый первый, дав подписку опознать украденную вещь и указать на того, кто ее принес. Но я тут не планировал больше появляться, поэтому кивнул одному из парней в модной красной аляске, тихо произнес: золото, 585-я проба.

Тот показал в сторону подворотни. И я опять остро пожалел, что не взял ТТ. Сейчас дружки барыги отоварят меня по голове. Но все, на удивление, прошло спокойно. На маленьких весах модный взвесил золото, покапал кислотами, проверяя пробу. После чего даже не поленился сделать надпил специальным коротким рашпилем.

— Так, у тебя тут тридцать грамм, по полтосу, выходит полтора куска.

— За лоха не держи. Я цены поспрашивал. Семьдесят пять уже цена.

— Мне тоже что-то заработать надо. Давай по шестьдесят семь.

Я кивнул, и ко мне перекочевала пачка сторублевок. Я тщательно пересчитал, посмотрел водяные знаки. Все-таки золото — это тема! Надо ее дальше качать.

* * *

Две тысячи в кошельке настраивали на серьезный лад. И я, засунув руки в карманы, решительно зашагал в сторону заветного комка. Вот же он! Толкнув жалобно звякнувшую дверь, я снова попал в царство пуховиков, алясок и нутриевых шуб. Шуба из нутрии! Носит же кто-то такую роскошь! В Лобне такой шубы точно ни у кого нет. Даже у директрисы ювелирного. Хотя… Меня ведь не было довольно долго. Многое могло измениться.

— Ой! — Лена смотрела на меня, как на привидение. — У меня дежавю? Или я это где-то уже видела? Да, эту куртку я видела точно. Насчет ее хозяина не уверена. Тот был на пару дней моложе.

Юморит. Это хорошо! И выглядит на все 100. Девушка сделала модную укладку и сменила помаду на ярко-красную.

— Видишь ли — небрежно ответил я. — Просто я считаю, что джентльмену неприлично носить один пуховик три дня подряд. Думаю, мне пора купить новый. Что можете предложить?

— Ничего, — растерянно покачала головой Лена. — Завоза ведь не было еще. Могу точно такой же вам… тебе… подобрать. Пока есть размер. Только цена на сто рублей выросла… извини…

— Ну вы, блин, даете! — я даже удивился такой наглости. — Совсем кооператоры проклятые распустились! Сталина на вас нет!

— Так цены же закупочные… — Ленка растерялась еще больше, а потом расхохоталась вместе со мной. — Да что я говорю такое! Какие еще цены? Партия же одна! Денег хозяин хочет, вот и все! Пойдем, покажу. На тебя всего один остался. Разбирают быстро. А чего ты такой бледный? И круги под глазами.

— Ночами не спал, все думал, как заработать на такую роскошную девушку.

Лена опять захихикала, я оглядел себя в зеркало. Вампир какой-то. Но, в целом, в новом пуховике… Я казался сам себе именно таким, каким всегда хотел быть. Черные джинсы, черная куртка и тяжелый взгляд. Вон, даже Ленка опасливо на меня посматривает.

— Нет, ну а все-таки… Где первый пуховик? Ты столько денег за него выложил. Странно!

Естественное женское любопытство. Что ж… Придётся удовлетворить.

— Виновата во всем ты, Лена!

— Я? — раскрыла та в глаза в удивлении. — Я-то здесь при чем?

— Ты продала мне слишком хороший пуховик. Вот одни упыри на него глаз и положили. Решили снять обновку с меня. Пришлось подраться. Увы, пуховик этот бой не пережил и пришел в полную негодность.

— У меня есть знакомая швея, — неуверенно сказала Лена. — Может починить, и возьмет совсем недорого. Жалко же… Хорошая вещь…

— Это мелко, Хоботов! — пошутил я цитатой из фильма — Для меня не проблема купить новый.

Я достал пачку «золотых» денег, помахал ее перед Леной. И тут же перевел разговор на менее щекотливую тему:

— Мама в шоке? Боится, что твоя Столичная особая будет испорчена моей Пшеничной?

— Не то слово, — из девчонки как будто воздух выпустили. — Она мне весь вечер выговаривала. Что ты лимита. Что гопник, у которого язык хорошо подвешен. И что Гоша — такой хороший мальчик, а я… Ой!

— Кто такой Гоша? — я сделал самую свирепую рожу, на какую только был способен. — Я вызову его на дуэль. Поскольку оскорблен я, то выбор оружия за мной! Я выбираю рогатки.

— Он проиграет, — Ленка расхохоталась. — Я его с детства знаю. Наши мамы подруги. Он в жизни рогатку в руки не брал. Он аспирант-математик.

Ну, ботан мне не конкурент.

— Ну так себе история в свете назревающих событий, — сказал ей я. — Кстати, я тоже в своем роде ученый. Только не аспирант, а академик. Хочешь провести научный эксперимент?

— Какой? — ей стало любопытно.

— Когда ты его проведешь, то узнаешь, как найти мужчину своей мечты, — с самым серьезным видом сказал я. — Гарантия результата — сто процентов. Иначе фирма возвращает деньги. Насколько я разбираюсь в часах, у тебя до конца рабочего дня осталось десять минут. Я провожу тебя.

— А если я не согласна? — лукаво посмотрела она на меня.

— А разве кто-то спрашивал твоего разрешения? — пожал я плечами. — Тебя просто поставили в известность.

— Ну ты и нахал! — подняла она бровь, а потом добавила. — Мы доедем до моей станции метро, и дальше ты не пойдешь. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.- Кто понял жизнь, тот не спешит.

— И когда же ты понять ее успел, Сергей? — удивилась она. Впрочем, этот вопрос остался без ответа.

Мы нырнули в залитый светом зев метро, а вокруг нас шла бесконечная московская толпа. Метро — это место, где жизнь поставили на ускоренную перемотку. Тут всегда идут быстро, не замечая никого вокруг. Тут всем плевать на всех, и это замечательно. Ненавижу метро.

— Эксперимент! — сказал я. — Ты думала, я шутил?

— Я думала, шутил, — кивнула Ленка, сняв с головы пушистую меховую шапочку. Тут было довольно тепло.

— Тогда смотри! — я сделал загадочное лицо. — Мы сейчас остановимся и повернемся навстречу толпе. Ты станешь на пути у этих людей и простоишь так минуту.

— Зачем? — непонимающе посмотрела она на меня, обдав бездонной синевой глаз.

— Не спрашивай, — ответил я. — Просто делай и не думай. Раз! Два! Три!

Мы остановились, а навстречу нам, обтекая со всех сторон, неслись тысячи людей. На их лицах была написана усталость, скука, раздражение от препятствия впереди и даже гнев. Кто-то обходил Ленку молча, кто-то смотрел неприязненно, кто-то обругал, если я правильно читал слова по едва шевелящимся губам. Она смотрела вперед, упрямо закусив губу. Ей было не по себе, я видел это совершенно ясно. Но она честно простояла свою минуту, а потом повернулась ко мне.

— И что дальше? — в ее голосе слышался вызов.

— Не по себе? — спросил я.

— Даже немного страшно, — честно ответила она. — Я как будто стала врагом для всех этих людей. А ведь я им ничего не сделала.

— Теперь моя очередь! Становись за мою спину и засекай минуту.

Люди опять текли мимо, но на этот раз Ленка не видела этих лиц и шевелящихся в проклятии губ. Их видел я, и мне было плевать на них. Я смотрел прямо в глаза этим людям, и они отводили взгляд, не смея принять мой вызов.

— Я поняла, — прошептала Ленка, когда все закончилось. — Это так просто… Даже удивительно! Мне не было страшно. Наоборот, мне было спокойно, как никогда в жизни. Это так… приятно… Я никогда не чувствовала ничего подобного. Даже с папой в детстве.

— Это не все, — жестко сказал я. — Эксперимент продолжается. Я не знаю твоего Гошу. Я уверен, что он замечательный парень. Но что бы ты чувствовала, если бы стояла сейчас за его спиной. Просто закрой глаза и представь! Что ты чувствуешь? Ну?

— Страх! — едва слышно сказала она. — Мне страшно, Сережа. Как будто я стою тут совсем одна.

— Ну вот, — я изобразил звук фанфар. — Поздравляю! Вы прошли ускоренный курс по поиску мужчины своей мечты. Диплом получите по почте! Укажите адрес, куда доставить мужчину.

— Не провожай меня дальше! — я увидел в ее глазах растерянность. — Прошу! Я доберусь сама. И пожалуйста, не звони пока мне домой. Мама уже в шесть дома. Хотя нет, завтра она уедет в бабуле… Ой! Я это сказала? Пожалуйста, не звони! Мне надо разобраться в себе, понимаешь?

— Понимаю, — совершенно серьезно ответил я. — Если я не позвоню в обед, скажем в два, мы успеем не сходить в ресторан? Я прямо сейчас не закажу столик.

— Нахал! — ответила она и попыталась исчезнуть в толпе. Ага, щаз! Я быстро прижал девушку к себе и клюнул в губы. Пока она не пришла в себя, я быстро развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Я размышлял, что надо бы прикупить что-нибудь соответствующее случаю. Навряд ли пуховик поверх олимпийки — это именно то, в чем сейчас ходят в ресторан с такими девушками. А кроме этого у меня ничего и нет. Зато у меня есть деньги, и это решает множество проблем.

Глава 10

— Серый, здоров!

Китаец пришел ко мне домой ни свет ни заря. Впустила его Зойка, потому как уже суетилась на кухне, собирая в сад своих малолетних разбойников. Они после получения собственной комнаты буквально на ушах ходили, а Витька, наоборот, выглядел счастливым, как кот, обожравшийся сметаны. Из их комнаты, что находилась через стенку от моей, по ночам доносились такие охи и вздохи, что я начал терять покой. Молодость брала свое. Китаец показался мне сегодня болезненно-бледным, что на его смуглой физиономии смотрелось весьма непривычно.

— Случилось чего? — я, зевая, свесил ноги с софы и, для разнообразия, попал в тапки с первой же попытки. У нас без тапок нельзя. По ногам ощутимо дуло, а заклеить окна у меня все руки никак не доходили.

— Повестка пришла, — загробным голосом сказал Китаец. — В милицию.

— Ну иди, — спокойно ответил я.

— Это по тому делу, понимаешь? — Китаец начал ходить комнате из угла в угол, разгоняя ударивший в голову адреналин. — Может, к родне во Владик уехать, пока тут успокоится все? Или в Таджикистан. Там сейчас вообще хрен пойми, что творится. Что делать-то, Серый?

— Во-первых, — жестко сказал я, — перестать вести себя как баба. Успокойся и сядь. Во-вторых, не вздумай никуда подрываться. Сразу в розыск попадешь. И в-третьих, иди и рассказывай все как было.

— Все? — удивленно посмотрел на меня Димон.

— Все! — кивнул я. — Кроме одного эпизода. Да, снег стряхнул на какого-то незнакомого парня, закусились слегка, но потом разошлись, и даже проставились в виде извинения. Потом ты пошел домой вместе со мной. Я тебя проводил до подъезда, потому как ты в говно был. А поскольку ты спортсмен, то пьешь редко. Поэтому и бледный такой. Понял?

— То есть не врать? — задумчиво сказал про себя Китаец.

— Ни в едином слове, — я надел штаны и сел напротив. — Ни в одной мелочи! Начнешь врать, запутаешься тут же. Тебя опытный мусор как ребенка раскрутит и под корягу заведет. Твой шанс — говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Но не всю. Понял?

— Понял! — воспрянул духом Китаец. — До выхода из кафе говорю все как было, а потом мы с тобой просто пошли домой. Но тогда и тебя дернут, Серый!

— Ну дернут и дернут, — пожал я плечами. — Схожу. Мне не впервой. Странно, что их так быстро начали искать.

— Да, странно. Вроде бы две недели должно пройти?

— Ладно, когда меня дернут, постараюсь все разузнать.

— Бывай! — хлопнул по ладони повеселевший Димон и отвалил в закат, оставив меня с легким ощущением голода. Как-никак, уже наступило утро.

А у меня еще дела. Карман снова показывает дно, ведь вчера я купил подходящий пиджак к джинсам, туфли и французские духи Ленке в подарок. А еще я должен найти где-то цветы. А я понятия не имею, где они продаются. Придется выехать пораньше и подготовиться.

* * *

Она все-таки пришла. Правда, на ее лице застыло выражение «да что, черт побери, я такое творю!», но я понял, что уже победил. Мамы сегодня нет дома, и отговорить цвет романо-германской филологии от свидания с таким неподобающим типом, как я, оказалось просто некому. Она надела короткое приталенное пальто чуть выше колен, почти не скрывающее умопомрачительных ножек. На голове у нее была маленькая кокетливая шляпка, явно не по погоде. Девушка, которая пришла в ресторан, выбрала изящество, презрев декабрьский холод.

— Я потрясен! — сказал я абсолютно искренне и протянул ей букет.

— Розы? — приятно удивилась Лена, а на ее щеках вновь появились задорные ямочки. — Спасибо! Так здорово. Я люблю розы!

— Пошли скорее, а то ты совсем замерзла! — показал я рукой в сторону очереди страждущих, где в мою сторону со значительным видом смотрел швейцар ресторана гостиницы Советская, получивший вчера полтинник. Сказал, что все порешает. Так и вышло. Перед нами открыли резные деревянные двери и, оставив позади толпу завистливо стонущих сограждан, мы вошли в царство пошлой советской роскоши. Лепнина, хрустальные люстры-пылесборники и весь прочий сталинский шик.

— Ампир давно вышел из моды, — небрежно бросил, снимая с нее пальто. — Но местным ребятам забыли об этом сказать. Впрочем, я питаю слабость к лепнине и коринфским колоннам. А ты?

— Мне тут нравится, — совершенно серьезно сказала Лена, разглаживая подол юбки. Сегодня девушка надела голубое платье-колокольчик и повязала широкий белый пояс, подчеркивающий осиную талию. — Тут так красиво! А почему именно Советская?

Правду говорить не буду. Я здесь для того, чтобы совместить приятное с полезным. Я не забыл про маляву, что передал Профессор для Лакобы.

— Тут историческое место. Про ресторан Яръ слышала?

Дождавшись неуверенного кивка, продолжил — Здесь он был. Какие тут личности кутили… Писатели, поэты!

— Меню! — скучающий официант, который даже не подумал изобразить любезность, положил перед нами папку в потертой позолоте. Провели нас к столику у окошка — хоть тут промаха не было.

— Для начала шампанского принеси, — сказал я. — У нас сегодня особенный день, любезный. Поэтому, будь добр, сделай себе лицо. По деньгам не обижу.

Официант совершил над собой немыслимое усилие, но советская закалка взяла верх. Маска, которую он натянул на себя, показалась мне еще менее соответствующей случаю, поэтому я просто махнул рукой.

— Бить их некому! Никакого сервиса нет, даже ненавязчивого!

Посмотрел меню. Судя по ценам, я опять в глубокой финансовой дыре. Это свидание еще вывезу. А следующие?

— А какой у нас сегодня праздник? — лукаво спросила Ленка.- Ты сказал, что у нас сегодня особенный день?

— Особенный! — поднял я палец к лепному потолку. — У нас юбилей.

— Какой еще юбилей? — удивилась девушка. — Мы же знакомы всего… Да мы почти не знакомы!

— Сегодня первый день наших отношений! — я попытался изобразить возвышенное выражение лица. — И я решил это отметить. А вот соответствующий этой торжественной дате подарок.

— Шанель номер пять? — растерялась Лена. — Сережа, но это же очень дорого! Я не могу…

— Так ведь и юбилей не рядовой, согласись! — я улыбнулся. — Не каждый год такой бывает.

Зашелестела обертка упаковки, девушка побрызгала духи на запястья и потерла их друг о друга. По лицу было видно, что подарок удался.

Официант, который решил украсить наш юбилей лицом унылой лошади, принес шампанское в ведерке. Стрельнула в потолок пробка от бутылки. Я сделал заказ по меню — закуски, горячее, десерт. Унылая лошадь черкнула что-то в блокноте и ускакала в закат, подняв мне этим фактом настроение на пару градусов.

За нас? — я взял в руку бокал.

— За знакомство, — поправила она меня. — И я сегодня очень надеюсь узнать, кто ты и чем занимаешься. Расскажешь?

— Да ничего интересного. Верчусь, как и все.

К этому разговору я был готов. Прокрутил его по дороге из Лобни в Москву.

— Ну а все же?

— Тачки из-за границы гоняем, а потом тут продаем. Так что не пугайся, если пропаду. Работа.

— Ну хоть не шпион — засмеялась серебристым колокольчиком Лена.

— Ой! — показал я в сторону. — Музыка! Потанцуем. Сто лет не танцевал.

Я обнимал девушку, и от ее запаха у меня кружилась голова. Мы медленно двигались в такт Летнего дождя Талькова, я чувствовал себя как мальчик, который позвал на танец самую красивую девушку в школе. Дискач, первый поцелуй… В моем варианте — уже второй. Но не будем торопить события.

Музыка закончилась, а мы все стояли, не разжимая объятий. Наконец, девушка мягко высвободилась.

— Потанцуем, красавыца! — услышал я гортанный голос, и Ленка испуганно посмотрела на меня. Ее за кисть схватила какая-то волосатая лапа. Крепкая фигура, наглый взгляд, курчавые волосы. Понятно… На поле вышла команда Арарат.

— Девушка с незнакомцами не танцует, — ответил я.

— Я сэйчас познакомлюсь! — довольно оскалился брюнет. — Я Вахтанг. Как Кикабидзе, только моложе и красивее! Уйды, парень, она со мной теперь!

Ленка стояла и смотрела на меня. Ее огромные глаза наливались слезами, а губы задрожали от испуга и обиды.

— Я Хлыст, — сказал я очень тихо, — резко развернув мужика в сторону. — Это моя девушка, и ты сейчас уйдешь. У меня малява к Лакобе. Передай ему, Профессор приветы шлет.

Вот и все. Сдулся Вахтанг. Глазки забегали, наглое выражение лица мигом пропало. Даже махаться не пришлось. Как говорится, лучшая драка та, в которой ты не участвовал.

— Тэбя проводят, — сын гор задумчиво посмотрел на меня, освободил руку и наиграно поклонился Лене. — Прости, красавица, обознался! Хорошего отдыха.

— Я так испугалась, Сережа, — сказала она, когда я подвел ее к столику и отодвинул стул. — У него глаза… Страшные. Прямо как у тебя были, когда ты перед зеркалом куртку мерил. Что за Лакоба, Профессор? Похоже на клички. Так чем ты занимаешься кроме машин?

— Я сижу в ресторане с самой красивой девушкой на свете, — честно признался я. — Я пью шампанское и жду наш заказ. А еще я должен ненадолго оставить тебя одну. Думаю, за время моего отсутствия горный орел не унесет тебя в свое гнездо.

Я встал и пошел в сторону туалета, а чернявый парень махнул мне приглашающе и повел по коридору в какой-то номер. Как рассказывал смотрящей по моей зоне, гостиница Советская была под абхазскими ворами, работавшими на Московском ипподроме. И Лакоба был главным из них. Они принимали ставки на бега, и они же порой устраивали результаты забегов, срывая банк. Неприметная дверь в конце коридора скрипнула и впустила меня в полутьму номера. Тут-то и сидел худощавый небритый абхаз лет под пятьдесят с острым колючим взглядом.

— Лакоба? — поинтересовался я, и тот кивнул. — Тебе просили передать.

Я протянул записку, и тот развернул маленькую бумажку, мазнув по ней коротким взглядом.

— Читал? — спросил он.

— Нет, — коротко ответил я. — Она не для меня.

— Сам кто? — проскрипел вор — Абзавись.

— Я Хлыст. Был смотрящим по карантину на зоне Профессора. Недавно вышел.

— По какой чалился?

— По 146-ой

— А… разбойник. И какая ходка?

Я почувствовал себя будто на собеседовании.

— Вторая. Первая по мокрому делу, — предвосхитил я новый вопрос.

— Хорошо, — кивнул Лакоба. — Ты правильный человек. Сюда можешь в любое время приходить. Проблем нэ будет. Появятся дела интересные, тоже приходи.

— Дел-то полно, кое-чего не хватает — вздохнул я. Потом все-таки решился — Сведи с Северянином!

— Зачэм⁇

Лакоба явно напрягся. Резко потушил сигарету, налил себе Боржоми в стакан. Мне не предложил.

— Хочу стать смотрящим по Лобне. Буду засылать на московский общак. Но нужен прогон.

Вор засмеялся, выпил газировку махом. Словно водку.

— А губа не дура! Ты знаешь сколько надо будет отдать авторитетным людям?

— Вот и узнаю.

— Лобня, Лобня… где это хоть?

— Городок по Дмитровке. Подмосковье.

— И что? Там нет своего положенца?

— Есть. Хмурый. Но он не в авторитете. Сам себя назначил.

— Так нельзя! Ладно, запиши телефон связной. После Нового года набери. Порешаем твой вопрос. И готовь бабки. Тысяч сорок. В баксах.

Я мысленно охнул. Ну и расценки!

— Ладно, иди, тебя проводят. А пока иди, дэвушка ждет. Нехорошо, когда такая дэвушка одна сидит.

* * *

Я вернулся к своему столику, с немалым удивлением увидев там бутылку шампанского, которую не заказывал.

— Официант поставил, — развела руками Лена. — Я и сказать ничего не успела. Ты так долго, Сережа. Я уже и волноваться начала. Давай вернемся к нашему разговору. Так кто же ты? Все очень странно!

— Вот ты все-таки любопытная, — рассмеялся я. — Мне нечего рассказать тебе такого, чем стоит похвалиться маме. Но я обещаю, что это изменится. Тебе не будет за меня стыдно. И твои центровые подружки еще удавятся от зависти. Пусть они ходят под ручку со своими аспирантами занюханных НИИ и инженерами развалившихся заводов. Ты не будешь знать отказа ни в чем, и я порвусь на британский флаг, чтобы это было именно так.

— Ты же бандит, Сережа? — она посмотрела на меня наивным, почти детским взглядом. — Я ведь не дура, я все уже поняла. Тот Вахтанг — точно бандит. Я часто вижу таких в магазине. А ты что-то шепнул ему, и он прислал шампанское в виде извинения.

— Может, все-таки расскажу анекдот, а? — с надеждой спросил я. — У меня завалялась парочка. Из них один даже немного смешной. Слушай…

— У нас ничего не получится, прости, — грустно покачала она головой. — Наверное, я создана для инженера развалившегося завода. Или для аспиранта…, — она повела рукой вокруг. — Мне чужда эта жизнь. Она пугает меня.

Ну вот. Приехали. Лена включила заднюю. На поле замена — Арарат ушел, пришла команда Динамо.

— Ты не сможешь делать вид, что этой жизни нет, — у меня защемило сердце. — Ты не страус, чтобы прятать голову в песок. Эта жизнь наступает неотвратимо, Лен. Она уже везде. Кажется, что страна еще есть. А ее почти нет. Скоро людям перестанут платить зарплату вообще, а цены начнут расти в десять раз быстрее, чем сейчас. Слабые будут ложиться на обочину дороги и умирать. Или винить во всем власть. Или спиваться. А сильным всегда будет хорошо. И хорошо будет тем, кто рядом с ними…

— Проводи меня до метро, ладно? — попросила она, вставая со стула. — Я очень благодарна тебе за этот вечер. Получается, зря ты покупал такой подарок. Не нужно было так тратиться.

— Ты скоро все поймешь, Лена, — упрямо сжал я зубы. — А я буду ждать. Я умею это делать. Ты даже не представляешь, сколько я ждал в свое время. Ты заберешь эти духи, потому что они куплены для тебя и подарены от всей души. Ты ничего не должна мне за это, не волнуйся. И ты не обидишь меня отказом. Я не стану тебя беспокоить, но пообещай мне взамен одну вещь!

— Какую? — она подняла на меня огромные, опушенные густыми ресницами глаза.

— Если у тебя что-то случится, если тебе будет страшно или плохо, то первый, кому ты позвонишь, буду я. Вот мой номер. Я приду, все решу и ничего не попрошу взамен.

— Я обещаю, — серьезно ответила она. — Но пока не звони и не приходи. Мне нужно побыть одной. Я слишком много придумала себе такого, чего на самом деле нет.

* * *

— Значит так, — усталый опер смотрел сквозь меня. — Хлыстов Сергей Дмитриевич. Десятого десятого шестьдесят шестого?

Капитан Сергеев разменял тридцатник, и к этому почтенному возрасту обзавелся небольшим брюшком, сероватой кожей и тоскливым взглядом насмерть загнанного коня. А ведь я его помнил совсем другим. Он тогда мальчишкой был, сразу после школы милиции. И глаза у него горели, не так, как сейчас… Он-то меня и посадил в прошлый раз. И именно от него лежала в моем почтовом ящике повестка. Ну кто бы мог подумать!

— Да, — коротко ответил я. — Я самый. Не узнали?

— Узнал, узнал. Что можете пояснить по инциденту? — спросил опер.

— По какому именно, товарищ капитан? — поинтересовался я. — У меня очень насыщенная жизнь.

— Да уж, представляю, — усмехнулся капитан. — Гражданин Сивков Сергей Николаевич и гражданин Петренко Николай Тимофеевич вам знакомы?

— Не знакомы, — замотал я башкой и не покривил душой ничуть. Я у них паспорт не спрашивал.

— У вас был конфликт в баре у стекляшки два дня назад, припоминаете? — спросил он.

— Не припоминаю я никаких конфликтов, гражданин начальник, — замотал я головой снова. — Сидели, отмечали мою новую! Подчеркиваю! Новую, законопослушную жизнь! Культурно отдыхали, никого не трогали. Граждан Сивкова и Петренко знать не знаю.

— Гражданин Пак Дмитрий Николаевич вам знаком? — все так же устало спросил опер.

— Конечно, — кивнул я. — Близкий мой, со школы еще. Мы с ним в кафе сидели. А что случилось-то?

— Граждане Сивков и Петренко вступили в конфликт с гражданином Паком, — сказал опер. — Есть свидетели. А потом они бесследно пропали. Машина Сивкова стоит на улице Ленина неподалеку от кафе.

— Бога побойтесь, товарищ капитан! — поднял я перед собой ладони. — Димон снегом обсыпал какого-то лысого хрена. Тот вспылил, но увидев нашу дружную компанию, понял, что был неправ. Мы заслали ему пива, и на этом инцидент был исчерпан. У меня по существу вопроса все.

— Что делали после кафе? — спросил капитан, что-то строча в протоколе.

— Домой с Диманом пошли, — ответил я, и снова не покривил душой. — Мы же соседи.

— Вот тут подписывай, — капитан ткнул ручкой. — Тут и тут. Пиши: «С моих слов записано верно. Мной прочитано». Хотя… Кого я учу… Выметайся отсюда, Хлыст. И не попадайся мне больше. Не нравится мне, что ты рядом с этим делом проявился. Только вышел, и тут же люди стали пропадать. Сам что думаешь об этом?

— Вообще ничего не думаю, — ответил я. — Я же их даже не знаю. Пропуск подпишете?

Глава 11

Я брел домой, отплевываясь от сухой снежной крупы, что летела прямо в лицо. Скоро Новый год, а настроение… Совсем не новогоднее у меня настроение. С Ленкой как-то дерьмово все получилось. Бабу-то найти не проблема. И для меня ТОГО сошла бы сейчас любая. Да только я уже не тот совсем. Мне теперь абы какая не нужна. Женщина хороша тогда, когда она на одной волне с тобой, как скрипка в оркестре. Такая нужна, с которой не только поговорить можно, но и помолчать. С Ленкой я бы с удовольствием помолчал… До утра… Но не срослось. Ведь даже не лимита я, а просто деревенщина, чьи манеры режут глаз воспитанной девушки из приличной семьи. Кстати, забавно… Что же это мы с таким гонором продавцом работаем? Презренное это дело для советской интеллигенции. «Торговка» — оскорбление в их среде, и довольно серьезное. Значит, не так уж здорово дела идут у папы с мамой, раз единственная дочь, свет в оконце, такими вещами на жизнь зарабатывает. Да… дела сейчас у всех не очень, а скоро будут еще хуже, а потом еще. Не удивлюсь, если Ленка и вовсе единственной кормилицей окажется у папы профессора и мамы учительницы русского языка и литературы. Да… Жизнь всех на прочность проверяет. И каждый прямо сейчас узнаёт на своей шкуре, тварь ли он дрожащая, или право имеет…

Хорошо, что я снова тот же самый пуховик купил. Слишком много вопросов возникло бы. Бродяга, что только откинулся, дорогое шмотье меняет каждую неделю. И вроде мелочь, а опытный глаз зацепит.

— Ну как? — жадно спросили парни, которые ждали меня у детского сада, что стоял посередине между горотделом милиции и моим домом.

— Да ровно все, — отмахнулся я. — Нету тела, нету дела. Выдыхайте. И рот на замок. Эту тему даже между собой больше никогда не обсуждаем. Менты и прослушку могут впихнуть.

— Куда? — удивился Копченый — В качалку?

— Не, — помотал я головой, — там у них наверняка стукач есть. На телефон. Ставят на кнопку и пишут все твои разговоры. Потом тебе их прокручивают на допросе. Так что имейте в виду.

Парни покивали, но затем на хмурых лицах появились кривые улыбки. Присели все-таки на измену.

Мы пошли в зал, чтобы поговорить спокойно, больше ведь и негде. Там дождались, пока разойдутся все наши «шварценеггеры», а Николаич заглянет и попросит Китайца, как самого ответственного из всех, да еще имеющего запасной ключ, запереть зал после девяти вечера. Тренеру тоже надо было куда-то свинтить пораньше, а Димас уже закрывал качалку не раз. Китаец вообще выглядел очень положительным мальчиком, особенно если чубчик на бочок зачешет. Все бабушки наших одноклассниц млели от его куртуазных манер и начинали мечтать о своре косоглазых внуков. Сроду не скажешь, что это милый паренек пару дней назад человека голыми руками насмерть забил. Как только последний из занимавшихся ушел, дверь тут же закрыли на замок и сдвинули скамьи.

— Короче, братва, — Карась достал свою спортивную сумку и поставил ее перед нами. — Я все разузнал про Вахидова. У него собственный дом в Мечте…

— Это же дачный кооператив, — не поняли мы. — Там дома слова доброго не стоят. Зачем ему в таком говне жить?

— Вы еще удивитесь, — многозначительно сказал Карась. — И построил, и земли еще рядом прихватил. Туда свозят деньги с рынка и ларьков бригадиры. Каждый вторник и пятницу. Там у него просто крепость, мля! Ни зайти, ни выйти. И кобели огромные бегают. И как построить смог такое? Как не отняли? Не понимаю!

— Не спалился? — поинтересовался я.

— Не… просто погрел уши пару раз в нужном месте. Но получилось даже лучше. Смотрите!

Вован открыл сумку, достал оттуда длинный мясницкий нож в прозрачном полиэтиленовом пакете.

— Ша! — прервал наш порыв Карась завладеть пырялкой и пустить ее по кругу — Лапами не трогать. Тут пальчики.

— Чьи?

— Толяна. Брата Хмурого. Он на рынке держит точку, разделывает мясо. Я коробки у него таскал, зашел в павильон — смотрю никого! Ну и подсуетился. Поднимает он бабок столько, что только держись, — вздохнул Карась — Слышал, что торговля мясом — это прикрытие. А так толкает наркоту. И крыша у него от Хмурого — так что вахидовские зубами скрипят, а сделать ничего не могут. Но с Хмурым из-за одной точки рамсить не хотят. Не стоит оно того.

— Ну и зачем нам нож брата Хмурого? — поинтересовался Гриша — Его же все равно Вахидовские не жмут.

— А нож затем, — догнал я. — Что если поставить Вахидова и охрану на глушняк, то кипешу ментовского будет до небес. Мы, парни, сделаем так, что они друг сами рвать будут.

Все покивали, только Пахом скривился:

. — Карась! Ты решил устроить тут Чикаго? Пересмотрел Крестного отца?

Инициативу Вована надо было защищать.

— Штырь, Карась решил, что поголовье бандитов на наш маленький город несколько чрезмерно. Я тоже думаю, что его слегка стоит проредить, причем сделать это надо так, чтобы на нас с вами никто и не подумал. Пусть одни плохие люди убивают других плохих людей. А мы, как та мудрая обезьяна, посидим на ветке, пока тигр и дракон рвут друг друга в клочья. А ножик этот нам очень и очень пригодится. Я бы даже сказал, что он станет главным действующим лицом во всей этой истории.

— Не стоит нам пока такой замах брать, — покачал головой Штырь. — Нас как тараканов передавят. Нужно сначала потренироваться… на кошках. Да и бабла приподнять немного. Нам от тех разборок, что начнутся, ни холодно ни жарко будет. А жрать каждый день надо. Не знаю как вы, а я спортсмен. Мне усиленное питание нужно.

— Согласен, — кивнул я. — Давай-ка сюда свой кинжал, Вован. Я его спрячу как следует.

Отправлю-ка я будущее орудие убийства к ТТэшнику в схрон.

— Так что насчет «кошек»? — поинтересовался Китаец — Мне тоже пипец как бабки нужны.

— Тогда давай скупщиков рыжья потрясем, — сказал Вовка, который сегодня просто фонтанировал идеями. — Они нормально так поднимают. Я их каждый день у ювелирки вижу, а каждый вечер — на рогах. Когда они из кабака возвращаются.

— Обязательно потрясем, Карась, — проникновенно сказал я. — Но мы живем в маленьком городке, и мы совершенно точно не тронем никого там, где нас могут узнать по куртке, по голосу или по походке. А поедем мы в Москву. И поедем тогда, когда будем готовы. Кто на этой неделе свободен?

— Я! — поднял замотанную руку Димон. — Все равно работать не могу.

— Я! — ответил Штырь. — Я вообще не работаю. Это для лохов. Без обид, парни!

— Тогда завтра в 15−00 встречаемся на Казанском вокзале, — сказал я. — И не приведи бог вам сесть в один вагон.

— На Савеловском, наверное? — удивленно посмотрели на меня пацаны.

— На Казанском, под табло, — со вздохом ответил я, поражаясь широте кругозора своих друзей. — На Савеловском слишком много наших будет. Вот подойдет к тебе человек десять и спросит, как дела? Что отвечать будешь?

* * *

Благородное искусство слежки только на первый взгляд кажется простым. Ну, казалось бы, иди за человеком да иди. Но это совсем не так. Валютчик — существо пуганое. У него инстинкты как у дикого зверя. Редко кто из них под ножом не стоял. А после такого испытания на жизнь начинаешь смотреть совершенно по-другому…

— Значит так, — начал я свой инструктаж, когда мы собрались за квартал от знакомого Ювелирторга. — Вы сейчас пройдете мимо точки. Наш терпила — в бело-синей куртке. Он молодой, резвый и горластый. Работает за троих. Судя по всему, непуганый еще по серьезному. Остальных не трогаем, ребята тертые.

— Угу, — кивнули парни без тени улыбки.

Опять повалил снег, и на улицах появились москвичи, которые тащили домой елки. Новый год был все ближе и ближе.

— Идем по очереди, — продолжил я. — Ты, Димон, проходишь мимо, запомнил клиента в лицо и пошел на ближайшую станцию. Ждешь его там. Скорее всего, он не будет кружить, но чем черт не шутит. Ты, Штырь, ведешь его до метро. Нужно убедиться, что это именно та станция, где Димон. Внутрь не идешь. Довел до дверей, и домой поезжай.

— А если он на другую станцию пойдет, тогда что? — деловито поинтересовался Штырь. Или вообще на машине уедет?

— Тогда узнаешь, как он уходит с точки, и отбой, — сказал я. — А завтра все переигрываем.

— А если он на мою станцию придет? — спросил Димон. — И вот я его там увидел.

— Садишься в соседнюю дверь и едешь с ним, — пояснил я. — Я уже буду с тобой, скажу, что дальше делать.

— Сложно как все, — удивленно посмотрел на меня Штырь.

— Это пока еще несложно, — ответил я. — Теперь по технике. В глаза не смотреть, взгляд расфокусированный. Ни в коем случае не пялиться пристально в затылок! Почует. Не пытаться рассмотреть его через витрины — можете встретиться взглядом. Этот трюк еще при царе Горохе использовали. Если он остановился, например, шнурок завязать, идете следом, не сбавляя хода. Не останавливаетесь и не мечитесь ни в коем случае. Просто проходите мимо, взгляд рассеянный. Лучше потерять день, чем спалить тему. Понятно?

— Серый! — удивленно посмотрели на меня пацаны. — Может, мы о тебе не все знаем? Ты точно чалился все эти годы?

— Тебе справку об освобождении показать? — огрызнулся я. — Если все поняли, расходимся. Сначала узнаем, где он живет, потом принимаем на выходе из квартиры. Он «воздухом» загруженный с утра выйдет. Там отдельный инструктаж получите. Это случится не сегодня.

— Слушай, Хлыст! — наморщил лоб Димон. — Ну вот довели мы его до дома. А как мы узнаем, в какой он квартире живет? Не толкаться же в подъезде все утро. Нас там все бабки срисуют тут же.

— Видишь ли, Димон, — я приобнял его за плечи. — Для этого и нужно два человека. Когда клиент заходит в подъезд, то через пару минут обычно загорается какое-нибудь окно. Либо спереди дома, либо сзади. Так-то мы и узнаем, где он живет. Думается мне, наш терпила — пташка не слишком ранняя. Ему на завод к восьми утра не идти. Значит, кроме пенсионеров, все будут в школе и на работе. Восход в день Ч случится в 8–59, на минуточку, а значит, придем мы туда по темноте.

— В 8–59? — тупо посмотрел на меня Штырь. — Так поздно?

— У тебя же дома календарик отрывной на стене висит? — кивнул я. — Вот там это все и написано, можешь проверить.

* * *

В Лобне, видимо, бушевала эпидемия гриппа, потому что и сотрудник автосервиса Дмитрий Пак, и формовщик Карасев Владимир, и даже водитель самосвала Кузнецов Григорий на смену в тот день не вышли, сраженные коварной болезнью. Они явились в поликлинику, где, культурно кашляя в платочек, изложили симптомы ОРВИ, знакомые каждому в нашей необъятной стране, мучимой этим недугом с постоянством, достойным лучшего применения. Как и водится в декабре в любой поликлинике, измученная участковая докторица дала три дня, даже особо не вникая в жалобы и анамнез. Очередь за дверью уходила за горизонт, а ей дико хотелось домой. Точнее, не так! Ей хотелось сначала выйти с автоматом Калашникова в коридор, перестрелять там всех бабок, которые пришли сюда, чтобы вывалить на нее всю тоску своей неудавшейся жизни, и только потом уйти домой с чувством выполненного врачебного долга. Получив заветный больняк, парни следующим же утром погрузились на электричку, которая везла злых, как собаки жителей ближнего Подмосковья на работу в Нерезиновую. Ведь, на наше счастье, клиент был молодой и непуганый. Он пришел на точку прямо из метро, а следовательно, деньги тащил из дома с собой…

— Значит так! — сказал я, когда мы собрались в соседнем парке, в километре от нужного места. — Ты, Димон, заходишь в подъезд и поднимаешься на этаж выше. Там стоишь на шухере. Карась — ты стоишь этажом ниже. Оба торчите на лестнице, в глазки не попадаете. Штырь и Копченый идут со мной. Вот пластилин, залепите глазки у соседей. Как только терпила выходит из квартиры, ставим ему в лоб волыну и заходим с ним. Вопросы есть?

— Есть! — поднял руку Копченый. — У нас что, есть волына?

— Есть! — кивнул я, не обращая на малость удивленные лица товарищей по нелегкому бизнесу. — ТТ. Обойма полная.

— Однако! — крякнул Штырь. — Ну ты даешь, Серый! Где взял?

— Где взял, там больше нет, — отрезал я. — Итак! Вчера клиент вышел из дома в 9–45. Поднимаемся за 20 минут до этого времени и ждем на площадке между этажами. Надеюсь, в этом доме живут нормальные старухи, которые умеют пользоваться лифтом. Вот шапки! Свои прячьте в карман. Надвигаете на глаза. Тут дырки специально прорезаны. Вот медицинские перчатки. После дела все это сбрасываем. Вопросы есть?

— Нет! — помотали головами парни. — Вроде все понятно разложил.

— Тогда смотрим на часы, — скомандовал я. — Заходим в подъезд по одному с интервалом в минуту-полторы. Хорошо, что на нем домофона нет, — сказал я и осекся.

— Чего на нем нет? — недоуменно посмотрел на меня парни.

— Домофон, — ответил я, мысленно кроя сам себя почем зря. Так проколоться! Какие домофоны в Лобне! — В блатных домах теперь подъезды запирают. Там, где непростые люди живут.

— Охренеть! — изумились пацаны. — Уже подъезды запирать начали! Вот довели страну демократы!

Да! — думал я. — Мы же сами и довели эту страну! Не кто-то, а именно мы! Не запирали в Союзе подъезды. А в Лобне нашей многие и дверей в квартиры не запирали, или оставляли ключи под ковриком. Благословенные времена были! Были и прошли.

Одиннадцатый этаж четырнадцатиэтажного дома на Ленинградке. Квартиры на таком этаже давали людям простым, не слишком приближенным к власти. Блатные брали сразу пачку ордеров и осматривали все, оставляя верхние этажи тем, кто попроще. Советский бомонд обычно селился не выше четвертого. Не приведи господи, еще лифт сломается. Умрешь ведь, пока поднимешься с сумками. Для наших целей одиннадцатый этаж подходил вполне. Верхний бы, конечно, получше, а нижний — намного хуже. Палево гарантировано. Парни заняли свои места и замерли, стараясь не дышать.

— Черт! — ругнулся вполголоса Штырь, когда этажом выше клацнул замок и Димон метнулся на лестничную площадку, предупредительно стукнув ключами по железу перил.

— Порожняк, — так же тихо ответил я, когда мимо нас проехал пыхтящий лифт. — Время подходит. Глазки залепи!

— Угу, — буркнул Штырь и быстро размял два комочка, залепив ими стекляшки на соседских дверях.

— Приготовились! — шепнул я. — Выходим, когда он дверь начнет запирать.

Дверь клацнула защелкой замка, а я быстро вышел и приставил пистолет к затылку человека, который крутил ключом в замочной скважине.

— Не шевелись! — сказал я, уперев ему в затылок железо ствола. — Если не будешь делать глупости, останешься жить. Закричишь, дернешься или захочешь увидеть наши лица — получишь пулю в затылок! Если вкурил, то молча открывай дверь и заходи в хату.

На мой голос подтянулись и Китаец с Карасем. Нечего им на лестнице тусоваться. Заметят еще бдительные пенсионеры.

— Вы конкретно попутали, парни! — сдавленным голосом сказал скупщик. — Я от серьезных людей работаю. Если вас найдут, на куски порежут.

— Просто ложись на пол, — сказал я, заводя его в зал. — Представь себе, что ты морская звезда. Руки и ноги в стороны. Деньги где?

— Нет здесь денег! — сделал он отчаянную попытку вырваться. Копченый, стоявший тут же, пробил ему хуком слева, а когда клиент упал, присел на корточки рядом.

— Тебя же предупредили, — ласково сказал Гриша. — Ты подумал, что в затылок тебе пугач ткнули? Нет, дружок, это ТТ. Одна маслина в голову испортит весь ремонт твоей мамы. Рот открыл!

— Чё? — испуганно спросил валютчик, не спуская глаз с черной точки ствола.

— Рот открыл! — я приблизил ТТ к его башке, и тот послушно отвалил челюсть вниз. А Копченый-то молодец! Провернуть ствол в пасти, да так, чтобы зубы самую малость покрошились — такое редко кто выдерживает.

— Так где деньги? — спросил я, а клиент промычал что-то невнятное и скосил глаза влево и вниз.

— Понятно, — сказал я, не вынимая ствол. — Рукав!

Штырь, который понял все с полуслова, полез в левый рукав, где всегда и во все времена валютчики носили деньги. И удобно, и не выпадет, и побежать можно, и даже подраться при необходимости. Он молча вытащил пакет с деньгами и показал мне.

— Белье и книги! — скомандовал я, и четверо ребят начали прочесывать квартиру, методично, шаг за шагом проверяя каждый сантиметр.

— Сливной бачок, морозилка, вентиляция и стиральная машинка, — скомандовал я, когда увидел толстую пачку сторублевок, которая лежала в томике из собрания сочинений Ленина, в котором самым варварским образом вырезали карман для этой цели. Расчет был верен. Эта книга станет последней, которую возьмет в руки гость.

— Подушки, матрасы, крупы на кухне! — сказал я, когда пацаны притащили тощую пачку долларов и немецких марок. Живем!

— М-мать! — радостно промычал Карась, который вынул из банки с пшеном мешочек с золотом грамм на четыреста. Там даже небольшой слиток нашелся. Я свел пальцы, показывая ему жестом: захлопнись! И он захлопнулся с такой готовностью, что чуть зубы не сломал. На его лице бродила дебильная улыбка, которую я ощущал даже через ткань изуродованной шапки.

— Изолента! — скомандовал я. — Сначала глаза завязать тряпкой, потом только заматывайте! Мальчик себя хорошо вел. Оставим ему на память его брови.

Через десять минут скупщик, лишившийся честно заработанных денежных средств и золота, лежал, напоминая мумию Тутанхамона. Он не протестовал, приняв правила игры. Он очень хотел жить и по маленькому. Он ведь даже заявление в милицию подавать не станет и отговорит от этого любимую маму, которая вечером придет с работы…

Глава 12

— Ну Серый, ты и голова! — пацаны подняли стаканы с коньяком. — У тебя не башка, а этот… как его… компьютер! Как по часам все прошло!

Новогодняя ночь 1992 года наступит вот-вот. Мы дали денег кому надо и сняли баню на Вовкином автокомбинате. Отдельное здание, в два этажа. Неплохая такая банька, с печкой-каменкой и цветным телевизором. Правда ни бильярда, ни бассейна, ни мрамора. Обычная советская баня с подобием метлахской плитки на полу и вагонкой на стенах. До Нового года еще целый час, и там уже крутят какой-то Голубой огонек, на котором еще не видно голубых. Их туда пока не пускали. Хотя Киркоров уже есть, Леонтьев в лосинах тоже.

— Парни! — поднял я свой стакан. — Спасибо за теплые слова, но гордыня — грех смертный! И за него неизбежно придет наказание. Надо жить скромно и не злить людей своим благополучием!

— Ты это сейчас к чему? — недоуменно уставились на меня пацаны.

— К тому, — ответил я, — что мы не будем гулять так, что все местные бляди начнут тоннами скупать ювелирку. Мы даже виду не покажем, что подняли денег. Потому что пока этого делать нельзя. Нам не нужно лишнее внимание. Мы просто живем, хорошо едим, не считаем копейки и покупаем зарубежные шмотки. И на этом пока все!

— Во блин! — Карась почесал стриженый затылок и переглянулся со Штырем и Китайцем. У них явно были другие планы на жизнь.

— Нас запалят, — усилил я натиск. — Везде есть стукачи ментовские. Да и у бригад тоже разведка налажена.

Насчет последнего я уверен не был — не доросли еще. Но обязательно дорастут. Те, кто выживут.

— Ну если так то да… — пацаны закивали — Хмурый быстро подтянет и начнет вопросы задавать, откуда бабло на красивую жизнь.

— Вот именно, — с нажимом ответил я. — А если кого-то из нас пассатижами за одно место подержат, то он очень быстро и во всех подробностях расскажет, откуда дровишки. И поедем мы в стольный град Москву, упакованные в изоленту, как наш недавний друг. Он же крыше платит, вы сами слышали. А раз так, то подгон Хмурый уважаемым людям сделает царский. Он после этого с ними будет в десны целоваться, потому как диких беспредельщиков приструнил. Ну а мы с вами составим компанию еще двум гражданам, имен которых договорились больше не упоминать. Хотя… Наверное, это будет совсем другой пруд, и даже не в нашем районе.

— Согласен, — коротко сказал Штырь и забросил в себя коньяк одним глотком. — Что с деньгами делать будем?

Всего с московского перекупа мы подняли почти сто пятьдесят косарей. Это без золота. Немало так-то.

— Возьмем по два косаря на жизнь, остальное в общую кассу пойдет, — пояснил я. — Нам для серьезных дел машина нужна. Мы не можем на встречи с людьми на метро приезжать. Нас всерьез никто не примет. Девятку брать надо.

— Девятку! С длинным крылом! — простонал Китаец, в глазах которого появился восторг и детская мечтательность. Он бы за такую машину душу продал.

— А за такую машину Хмурый не спросит? — задал резонный вопрос Копченый. — Она не меньше сотки стоит.

Это в декабре. Если протянуть хотя бы пару месяцев, и в 200 не уложимся. Цены продолжают расти как на дрожжах.

— С кого спросит? — недобро усмехнулся я. — С меня? Ну пусть попробует. Я ему быстро обосную, что почем. Он никто, чтобы с меня спрашивать.

— Опасно, — ответил, подумав, Штырь, который местный криминал знал куда лучше, чем остальные парни. — Хмурый за авторитет порвет. Его у него и так немного.

— Вот и посмотрим, — пожал я плечами. — Зубов бояться, в рот не давать. Кстати, о досуге! А что у нас с культурной программой на сегодня? Мы что, проведем лучшую ночь в году, как…

— Телки сейчас подвалят, — уверил меня Димон, который был парнем обаятельным и остроумным, а потому нелегкое дело обеспечения товарищей женским полом облегченного поведения поручили именно ему.

— Нормальные хоть? А то намотаем на конец, чего не надо, — подозрительно спросил Вовка, который недавно в очередной раз разругался со своей медсестрой, но это никак не повлияло на глубину его познаний. Медицинский взгляд на жизнь, полученный крайне нетривиальным путем, укоренился в нем крепко.

— Я всё купил, — коротко ответил Димон, который настраивал двухкассетник. — Подо что бы такое потанцевать?

— Си-си-кетч давай! — загорелся Копченый, который слыл тем еще меломаном. — И Саманту Фокс! Тач ми! Тач ми нау! — пропел он фальшиво, перебирая гондоны, что Димон вывалил на стол. Импортные. Ну как импортные — индийские..

— Тач ми! О, гля! Со вкусом клубники, пацаны! Тач ми нау!

М-да… На Саманту Фокс «прожаренный» Гриша не был похож точно.

— Лучше наше чего-нибудь, — попросил Вовка, который парнем был консервативным — Есть отечественное на кассетах?

— Малиновки заслышан голосок? Или барабан был плох, барабанщик сдох? — скривился Копченый. — Ну ты и лошара, Вован. Давай я тебе Пинк Флойд дам послушать? И Скорпов? Хоть на человека станешь похож. А то ведь деревня деревней!

— Не надо мне твоих Скорпов, — величественно отмахнулся Вовка. — Я по-ненашенски все равно не понимаю.

— Да там и понимать нечего, — захохотал Копченый. — Слушай и наслаждайся! Нет, ну ты и валенок!

— Стучат! — поднял голову Штырь. — Телки пришли.

Девчонки завалились шумной гурьбой. Я пригляделся: вроде не проститутки. У нас в Лобне такого добра пока не водится. Хотя судя по тому, что в Москве уже стоят на Тверской — скоро будем ждать наплыва. Эти же просто умеренной симпатичности шалавы с района, которые готовы прыгнуть в постель к малознакомым мужикам за еду, бухло и веселую компанию. Впрочем, и от денег с подарками «по итогам» дамы тоже не откажутся.

Мы уже попарились, а потому сидели в простынях на голое тело.

— Я Света, — подсела ко мне одна, пергидрольная блондинка с пышными формами и вздернутым носом а-ля «картошка». — Я люблю шампанское. А что это за татуха с кинжалом у тебя на шее? Расскажешь?

— Непременно, — ответил я, наливая ей бокал. — Но это, Светик, не главное мое украшение. Есть и другие. И я тебе их сегодня покажу все до одного.

Та хихикнула, оценив тонкий намек по достоинству, но тут по телеку стали показывать Задорнова, который начал свою новогоднюю речь. Он что-то говорил и говорил, а лица ребят смурнели на глазах.

«Мы поздравляем всех бывших граждан СССР, — фигачил Задорнов, — СССР больше нет, но есть наша Родина. Можно разделить Родину на несколько государств, но Родина у нас одна, не зависящая от этого. Поэтому предлагаю поднять бокалы за нашу Родину. С Новым годом, друзья!». Куранты начали свой отсчет.

— Я что-то не поняла, — растерялась Света, которая даже бокал на стол поставила. — Это нас теперь вместо президента этот клоун поздравлять с Новым годом будет? Вообще ни во что народ ставят, сволочи!

— А ведь она права, — думал я. — Даже это чудо с ПТУ за плечами шкурой почувствовала те перемены, что скоро накроют нашу страну. И они ей точно не понравятся.

Как только куранты отбили 12, мы прокричали: ' с Новым годом!', хлопнула пробка еще одной бутылки шампанского. И дальше вечеринка пошла по накатанной. Еще алкоголь, танцы, ну и парилка, где я, улучив момент, когда мы со Светкой остались одни, без особых колебаний, сдернул с нее простыню, обнажив крупную грудь с большими красными сосками.

— Сережа, что ты делаешь⁈ — девушка попыталась сыграть в девственницу, но получилось плохо. Я, впившись поцелуем в шею, уже укладывал ее на вагонку полки.

* * *

Второе января. День, когда советские люди, едва продрав глаза после празднования Нового года, тащились на работу с кривыми, похмельными лицами. В каждом холодильнике стоял почти полный тазик с Оливье и непременная селедка под шубой, которую доедать надо сразу, ибо салат этот невероятно нежный. Зойка шубу делала потрясающую. И именно в этом я имел возможность убедиться, помогая в утилизации остатков праздничного стола. Она добавляла туда одним слоем яблоки, и это придавало салату совершенно непривычный вкус. Моя мама так не делала.

— Ум-м! — закатил я глаза. — Вкусно как!

— Твоя вчера звонила! — тон Зойки стал довольно неприязненным. — А тебя дома не было.

— Моя⁈

— Елена. Знакомое имя?

— Когда звонила? — вскинулся я.

— Часов в десять вечера, — скривилась соседка.

— Не понял! Ты ревнуешь, что ли? — поднял я бровь.

— Да с чего бы это? — Зойка с грохотом сбросила кастрюлю в мойку. — Я замужем, между прочим.

— Тогда прекрати ревновать. И что она сказала? — спросил я.

— Да ничего, — пожала Зойка пухлыми плечами. — Курица какая-то испуганная. Тебя спросила, а потом трубку положила.

— Чёрт! — выругался я и бросился к телефону, который стоял в коридоре. Тумбочка, которая служила подставкой для этого дискового раритета, помнила еще Берию, и мы регулярно подсовывали под переднюю ножку кусок картона, иначе она опасно кренилась, словно желая самоубиться об пол отсутствующей у нее головой.

— Добрый день, — вежливо сказал я, набрав заветный номер. — Елену пригласите, пожалуйста.

— Молодой человек, — услышал я на том конце возмущенный голос. — Я же велела вам не звонить сюда!

— Меня зовут Сергей, — ответил я. — С кем я говорю?

— Виолетта Генриховна, — услышал я слегка растерянный голос. Понятно, откуда гонор такой. Понты у нас потомственные. И папа у нас первостатейный каблук.

— Елена звонила мне вчера, — сказал я. — А у нас был уговор. Я ее не беспокою больше, но если у нее что-то случилось, она выходит на связь. Так что Виолетта Генриховна, быстро позовите дочь к телефону. Иначе я найду ваш адрес в течение двух часов и приеду в Москву. Тогда вам придется познакомиться со мной лично. Вы точно этого хотите?

— Леночка! Тебя! — услышал голос потенциальной, и уже сильно нелюбимой тещи. Она отняла трубку от уха, и я ее слышал еле-еле.

— Сережа! Приезжай! — донесся до меня плач в трубке. — Приезжай, пожалуйста!

— Лена! Что ты делаешь! — услышал я глухой, далекий голос матери. — Мы же обратились в милицию! Прекрати! Он же бандит!

— Мама! — ледяным тоном ответила Лена, подавив всхлип. — Ты ничего не понимаешь! Они не помогут! Они больше никому и никогда не помогут! Жизнь поменялась! А ни ты, ни папа этого не замечаете!

— Ого! — удивился я. — А девочка-то с характером. И вполне неглупа. И теперь я понял, почему она работает продавцом. Не хочет от мамы с папой зависеть. Мы бунтарки, оказывается. Что же, похвально.

— Склиф, приемное, — снова услышал я ее голос.- Я буду там через час. Когда ты сможешь приехать?

Теперь понятно, почему так быстро наступило прозрение. Просто так в Склиф не вызывают.

— Буду через два часа. Надо собрать команду.

— Какую?

— Реанимационную!

* * *

Папа у нас был красавчик. Ну, насколько можно быть красавчиком с двумя черными фингалами под глазами, сломанными ребрами и шрамом после трепанации черепа. Это мне с деловым видом доложил Вовка, который сунулся в палату и был оттуда изгнан с позором. Там еще делали уколы, и посетителей не пускали. Впрочем, столик на колесиках, влекомый немолодой теткой в белом халате, вскоре уехал в соседнее крыло.

— Тут стойте, — сказал я Вовке и Штырю, которых прихватил с собой. — Лена, пойдем!

Судя по тому, что папа возлежал один в двухместной палате, человеком он явно был непростым. И даже непрезентабельный вид не мог скрыть благородной породы, которую он передал дочери. Потомственная московская интеллигенция, бессмысленная и беспощадная. Сословие, которое примет на себя первый удар свободного рынка. И судя по физиономии Геннадия Константиновича, этот удар был не один.

— Итак, — начал я, присев на табурет рядом. — Елена уже рассказала вам обо мне? Я Сергей. Я решаю проблемы. И я вас внимательно слушаю.

— Вы тоже из тех? — обреченно вздохнул он. Говорил мужичок еле-еле, язык явно заплетался — Девочка моя, да как же ты…

— Геннадий Константинович, — жестко оборвал я бессмысленные отцовские завывания. — Давайте обойдемся без лирики. Ваша дочь мне ничего не должна. Насчет вас пока не знаю. Скорее всего, какие-то условия с моей стороны все-таки появятся. Колитесь быстрее, пока в сознании!

История, рассказанная седовласым профессором и руководителем внезапно ставшего никому не нужным НИИ, была банальна и проста, как косяк с киргизской травой. Институт, который занимался проектированием народных строек и прочей никчемной по этой жизни херней, сидел без денег, но при этом оказался немыслимо богат. У него было несколько больших корпусов рядом с Рублевкой. Эти сладкие куски будут делить все 90-е, но самые умные начали делать это уже сейчас. К моему будущему тестю подкатили сначала по-хорошему, потом по-плохому, а потом и вовсе отмудохали прямо у подъезда. Да так, что он едва не замерз с елкой в обнимку. Хорошо, что их спугнули соседи, которые подняли крик из окон, и у бандитов сдали нервы. Какая-то бабка, которая с ревом пикирующего Боинга пронеслась по подъезду, тут же нашла законного владельца остывающего тела. Она же вызвала скорую, иначе черепная гематома могла бы оставить Ленку и подведомственный НИИ сиротами. Гости ничего сложного не требовали — всего лишь договор аренды корпуса на пять лет по фиксированной цене с возможностью пролонгации. А цена была три рубля за квадрат. Смешная. Такая беспредельная наглость возмутила даже научного работника, который полным идиотом не был, и калейдоскоп цен в магазинах видел. Он показал гостям на дверь, а те ему показали, на что способен хороший кастет. Профессор впечатлился не на шутку. Судя по всему, его раньше вообще никто и никогда не бил, и полученные знания были в новинку.

— Значит так, Геннадий Константинович, — сказал я после небольшого раздумья. — Дело принимает скверный оборот. Вас ведь убивали по-настоящему. Вы сами это понимаете?

— Н-нет! — с нарастающим ужасом посмотрел на меня профессор, а Ленка сзади сдавленно всхлипнула. — Но за что?

— За деньги, — любезно пояснил я. — И выкрутиться у вас не получится. Все эти НИИ — слишком лакомые куски, чтобы позволить такому, как вы… Прошу прощения за грубость… ими распоряжаться. Вас непременно убьют. Причем сделают это напоказ, чтобы потом договориться с вашим замом или кого там назначат вместо вас. Он после этого подпишет вообще все что угодно.

Это я еще не стал пугать вариантом, когда Лену просто встретят после смены и затолкнут в машину. Потом ее пустят по кругу и дадут позвонить родакам.

— Что же делать? — профессор начал приходить в себя и осознавал, что рациональное зерно в моих словах есть. — Говорят, что Ельцин скоро указ выпустит о свободной торговле. Вот для чего им корпуса! Они что-то про вещевой рынок говорили. У нас же земля еще…

Догнал! Надо же, как трепанация черепа позитивно влияет на финансовую грамотность. Да и реальный взгляд на жизнь появляется. Полезная штука кастет, если правильно им пользоваться.

— А еще коммерческая недвижимость в центре столицы, — подсказал я. — Очень скоро ваши сотрудники окажутся на этих рынках в качестве продавцов, а их места займут коммерсанты. Потому как нужны офисы и юридические адреса. А бизнес-центров в Москве пока нет.

В этот момент все на меня посмотрели, как на пророка. Тут такими понятиями пока не оперировали. Бизнес-центр? Юрадрес? Нет, не знаем, — было написано на лицах.

— Значит, — горько усмехнулся профессор, — мне все-таки нужна крыша. Как они и предлагали.

— И прямо сейчас, — кивнул я. — Скорее всего, вас убьют или здесь, или сразу после выхода из больницы. Это неизбежность.

— Что же делать? — закусил губу Геннадий Константинович. — Вы сможете мне помочь?

— Смогу первое время, — кивнул я. — Я оставлю здесь ребят, которые будут вас караулить круглосуточно. Но это не может продолжаться вечно. Потом кто-то должен будет заявить права на ваш НИИ. И тогда остальные отстанут, а все разборки пойдут уже мимо вас, на уровне крыши. Это работает именно так. Увы.

— Вы вроде бы культурный молодой человек, — вздохнул профессор. — И как вас занесло на эту стезю! Давайте так. Я уже все понял и все сделаю, как вы скажете. Я боюсь за свою жизнь и за жизнь дочери.

— Они что, угрожали ей? — напрягся я. Вот как чуял — будет жопа.

— Они вскользь упомянули о ней, — невесело усмехнулся профессор. — А это одно и то же. Я же не дурак. Все понимаю.

Значит, ребятки пошли ва-банк. А это даже хорошо. Так работают дилетанты. Профессионалы сделали бы все тихо.

— Тогда вы готовы сдать небольшое помещение ТОО…. скажем… «Геопром»? — назвал я первое слово, что пришло в голову. — Тогда мы будем держать руку на пульсе и вовремя вмешаемся.

— Но почему «Геопром»? — растерялся тот.

— А чтобы никто не догадался, — ответил я. — Шутка. И вот еще что. Вопрос с корпусами непраздный. Его придется решать. Большие люди захотят получать свою долю за защиту, и поверьте, они ее получат. С тех людей, или с других. Им все равно.

— Я все понял, Сергей, — понурился светоч отечественной науки. — Давайте я выйду из больницы, и мы все решим.

— Вот и славно, — похлопал я его по плечу и позвал Штыря. — Тогда вот этот милый парень останется с вами. Его зовут Пахом. Завтра его сменят.

— Лена, ты подожди меня внизу, — мягко сказал я, повернувшись к девушке, которая перестала плакать. В ее огромных глазах появилась робкая надежда. — Я спущусь через десять минут.

— Слушай, Серый, — уважительно сказал Штырь, провожая тугую Ленкину задницу, обтянутую белым халатом, пристальным взглядом. — Я сначала напрягся немного. Подумал, что ты нас из-за телки на чужие пики толкаешь. А тут вон какие дела заворачиваются! Это не наша возня мышиная. Своя недвига! Мы ведь сами ее и сдадим коммерсам. Это же такие деньжищи!..

— За них еще повоевать придется, — опустил я его на землю, оглядывая парней. — У нас очень мало времени. Несколько недель, не больше. Нужны люди и стволы. Но если мы заберем этот НИИ под себя, то выйдем сразу в первую лигу, минуя вторую и третью. Теперь самое главное. Если кто-то попробует наехать, делаешь морду кирпичом, даешь от ворот поворот и звонишь мне. Стрельбы тут не будет. Не те люди, побоятся. Сявки наглые, судя по всему. Убивать они его не хотели, так, попугали и перестарались малость.

— Нормально тогда ты на терпилу жуть погнал, — хохотнул Вовка. — Вот он загрузился. И даже я поверил!

— Ты Штыря завтра меняешь, — перебил его я. — Переночевать есть где?

— К тетке заеду, — кивнул Вовка. — Полчаса на метро. Завтра утром как штык. Или как Штырь. Гы-гы.

— Расходимся! — скомандовал я. — Вечером звонок в девять ноль-нуль. Без опозданий.

— Есть, босс! — совершенно серьезно сказал Штырь.

Пахом пошел в палату, Вовка — на метро, а я спустился в приемное, где Ленка, которая уже сняла халатик, стояла у двери в пальто и прижимала к груди сумочку. В ее глазах чувство вины смешалось с испугом и смятением. Она явно не понимала, как будут строиться наши отношения дальше. Да я и сам не понимал пока, если честно.

— Я так благодарна тебе. Если хочешь…

— Не хочу, — резко ответил я. — Мне твоя благодарность не нужна, Лен. Ты же не шлюха, чтобы платить телом.

— Дурак! Какой же ты дурак! — из ее глаз брызнули бессильные слезы, и Ленка выбежала, оставив меня стоять и смотреть через стекло двери, как она бредет куда-то не разбирая дороги.

Да. Наверное, я и впрямь дурак. Но такой оплаты я от нее не приму, этого слишком мало. Ведь мне нужно намного больше. Мне нужно все без остатка.

Глава 13

Пока профессор поправлял здоровье в НИИ имени Склифосовского, мы уже осваивались в своем новом офисе. Перепуганный зам по хозчасти дал нам ключ от кабинета на третьем этаже, где из мебели имелся стол, два колченогих стула и пыльное окно. Корпус НИИ выходил прямо на сосновый лес, и я начал понимать беспредельщиков — лакомый кусок. Тут, если развернуться…

— Уважаемый Иван Тихонович, — проникновенно сказал я. — На первое время это помещение нам подойдет. Но вы же понимаете, мы люди бизнеса…

Иван Тихонович все понимал. Он уже посетил своего директора в больнице, а потому посматривал на нас с плохо скрываемым ужасом. Особенно на Копченого, который прикупил себе объемную кожаную куртку на меху, и теперь внушал ужас даже мне. Рожа у него была что надо. Особенно слева, где кожа представляла собой один большой рубец. В фильм ужасов Гришу взяли бы едва взглянув и без грима.

— Так вот, — продолжил я. — Мы люди коммерческие, а значит, помещение нам потом понадобится существенно больше. Я по дороге глянул ваш цокольный этаж. Он нам подойдет.

— Ленинская комната есть, — попытался торговаться завхоз. — Хотя кому она теперь нужна…

— Никому, — кивнул я, поощряя его догадливость. — А вы пока команду дайте, чтобы тут прибрали все. Мы же арендаторы, мы пыли боимся.

— Я пойду? — робко поинтересовался зам.

— Я еще не закончил, — придержал я его за локоть. — А что это за комната слева по коридору? Там еще написано: Копировальная.

— Аппарат там стоит, американский — непонимающе посмотрел на меня тот. — Ксерокс. Цветной. Полгода назад купили. Десять виз собрать надо, чтобы копию на нем сделать. Он же на учете там… — и Иван Тихонович благоговейно ткнул пальцем в потолок, с которого на него взирал недовольный паук. Он явно считал хозяином помещения самого себя.

— Ключ дайте, пожалуйста! — протянул я раскрытую ладонь. — Завтра верну.

— Нельзя! — побледнел завхоз. — Статья это! Первый отдел меня в порошок сотрет!

— Ключ! — подал голос Копченый, и это оказало магическое воздействие. До этого Гриша молчал. Завхоз посмотрел в его глаза, шумно сглотнул и трясущимися руками отцепил ключ от связки.

Я был на седьмом небе. Достижения буржуйской промышленности послужит на благо родной страны и ее граждан. Правда, не всех, а только пяти. Но ведь это лишь начало!

— Гриша, — повернулся я к Копченому, который еще ничего не понимал. — дуй на остановку. Найди ларек, где делают ключи. Потом сюда. Мы с тобой займемся одним очень увлекательным и крайне прибыльным делом.

Я подошел к телефону, стоявшему на столе, поднял трубку и убедился в наличии гудка. Потом полез в карман, где полистал записную книжку. Да где же ты у меня? Вот же! На Ф! Алексеев Константин Георгиевич, несостоявшийся секретарь горкома, ноль без палочки по версии его жены, и полезнейший человек по моей собственной версии. Почему на Ф? Да потому! Я покрутил диск телефона и услышав знакомый раскатистый баритон, сказал:

— Фельдмаршал? Это Сергей, который спортсмен! Ну что, готов к великим делам? Как пионер? Отлично. Тогда дело первое. Надо в темпе вальса зарегистрировать ТОО на Карасева Владимира Александровича. Называться оно будут «Геопром». Неважно почему так называется. Он завтра с паспортом у тебя. Оплата по таксе.

Я положил трубку, сел на стул и забросил ноги на пыльный стол. А жизнь-то налаживается. Надо теперь машину купить. У нас послезавтра суббота, когда откроют авторынок. Нам срочно нужно перевести рубли в доллары! На это у нас один день.

* * *

Зима девяносто второго выдалась на редкость суровой. Морозный воздух щипал щёки, пока мы с Григорием пробирались сквозь толпу на Южнопортовом рынке. Вокруг царила атмосфера всеобщего безумия: люди толкались, орали, размахивали руками. Кто-то пытался продать старые часы, кто-то — потрепанные джинсы. Но мы пришли сюда не за этим. Наша цель была куда серьёзнее — мы хотели купить машину.

— Хлыст, глянь-ка туда, — Копченый дёрнул меня за рукав, указывая на ряд подержанных автомобилей с картонками цен на лобовом стекле. — Вроде то, что надо.

Я присмотрелся. Среди разномастных «Жигулей» и «Москвичей» выделялась симпатичная «девяносто девятая» цвета мокрый асфальт. Выглядела она почти как новая.

— Пошли глянем, — кивнул я, и мы направились к тачке.

Возле неё топтался невысокий, коренастый брюнет с пышными усами и горбатым носом. В мороз он не боялся носить кепку-аэродром, правда какой-то утепленный вариант.

— Генацвале продает, — тихо сказал Копченый, засовывая руки в куртку

— Сам бог велел такого прокидать.

Увидев нас, расплылся брюнет в широкой улыбке.

— Вах, дорогие, подходите, подходите! Машина — зверь, не машина! — заговорил он с сильным грузинским акцентом. — Меня Гиви зовут. Что, приглянулась красавица?

— Гамарджоба, Гиви, — я протянул руку — Я Сергей, это Григорий. Расскажите про машину.

— Ой, что тут рассказывать, батоно Сергей? Сами видите — красавица! Не бита, не крашена. Год всего проехала, пробег — двадцать тысяч. Мотор — зверь! Коробка — песня! Салон — как новый. Отдаю с чехлами и летними шинами. Видишь, сейчас «Снежинка» стоит!

Пока Гиви расхваливал товар, мы с Гришей внимательно осматривали машину. Я открыл капот, проверил уровень масла, осмотрел днище на предмет ржавчины, ходовую. Григорий тем временем изучал салон и багажник.

— А документы в порядке? — спросил я, захлопнув капот.

— Обижаешь, дорогой! — Гиви прижал руку к сердцу — Всё чисто, как слеза младенца! Вот, смотри, — он достал из внутреннего кармана куртки пачку бумаг.

Мы с Гришей переглянулись. Я сел за руль, грузин дал ключи. Завели мотор, послушали. Вроде ничего не стучит. Посмотрел пробег на одометре. Ну это ничего не значит — могли и скрутить. По шинам тоже не поймешь. Зимние ставят только в сезон, и то не все, а летом на тачке могли натаксовать по полной. Эх, жалко, магнита нет — проверить крылья и бампер. Хотя по зазорам вроде все чисто.

— Проехаться бы…

— Не, не, — пошел резко в отказ Гиви. — Тут жопу поднял — место потерял. Второй раз заехать на рынок — опять братве платить.

Ладно, это было понятно. Пора было переходить к главному.

— Сколько хочешь за машину, Гиви? — спросил я как можно небрежнее.

— Для вас, дорогие мои, особая цена! Сто двадцать тысяч рублей, и машина ваша!

Я присвистнул. Сумма была немаленькой.

— Скидка на накидку?

— Что?

Грузин шутки не понял.

— Слушай, Гиви, — вовремя вступил в разговор Григорий — А если мы долларами заплатим? Какой курс дашь?

Глаза продавца загорелись. 'Вай мэ, дорогой! Доллары — это другой разговор! Сам собирался их покупать после продажи тачки. Давай по девяносто рублей за доллар. По рукам?

Мы с Гришей снова переглянулись и кивнули друг другу. План начинал работать.

— Хорошо, Гиви, — сказал я — Мы согласны. Только нам нужна расписка и справка-счёт. Оплатим возле ГАИ, как снимешь с регистрации.

Дальше все прошло быстро. Мы сели в машину к Гиви, махнули на Вагоноремонтную улицу в ГАИ. Толпа перед зданием была огромная, в очереди можно было провести весь день, а то и два. Слава богу, у крыльца клубились «жучки», которые за деньги ускоряли весь процесс.

Когда грузин снял машину с учета, мы прямо у ворот, рядом с толпой сунули ему деньги. Франклины произвели на грузина неизгладимое впечатление, он начал их пересчитывать, а мы его торопили.

— Давай скорее, тачка остынет, на холодную придется заводить, — нажимал я.

— Сейчас… сейчас…

Продавец даже язык высунул от усердия, пересчитывая баксы по четвертому разу. Каждую бумажку он чуть ли не обнюхал, посмотрел водяные знаки и потер пальцем шершавый воротник президента. Рублевый хвост он уже пересчитал и положил в карман куртки.

— Тысяча сто… тысяча двести, дарагой! — возмутился Гиви. — Сто долларов нет!

— Да ладно! — удивился я. — Дай-ка пересчитаю!

— На! — протянул тот купюры. — Считай! Тут тысяча двести, а должно быть тысяча триста!

— Сто… двести, — бубнил я, — тысяча сто, тысяча двести! Прости дорогой! Ошибся! Сейчас добавлю!

— Вот видишь! — довольно подбоченился продавец. — Я четыре раза считал!

— А ну, пошел отсюда! — рыкнул Копченый на какого-то плюгавого мужичка, который даже подпрыгнул от неожиданности. Да и мы с Гиви подпрыгнули тоже. — Чего тут шкуру трешь!

Он развел руками и улыбнулся нам виновато.

— На бабки зырил, сволочь!

— Все верно, дорогой, забери, — вложил я деньги в руки продавца, который свирепо рассматривал ни в чем не повинного мужика, подозревая его во всех грехах.

— Да! — облегченно выдохнул он и поспешно спрятал баксы в карман.- Жулье вокруг одно!

На самом деле это были не баксы, а качественные ксерокопии, которые мы подготовили в НИИ заранее. В суматохе и при явном желании Гиви побыстрее заключить сделку у нас был шанс, что он не заметит подмену настоящих долларов на куклу.

— Вот еще сто, — протянул я купюру, а Гиви и ее изучил с прежним рвением. — Прости, дорогой! Бывает.

Я протянул Гиви заранее заготовленный лист бумаги.

— Теперь пиши расписку. Мол, я такой-то такой-то, паспортные данные, такого-то числа продал автомобиль ВАЗ-21099, цвет — мокрый асфальт, номер двигателя такой-то, номер кузова такой-то. Получил сто двадцать тысяч рублей. Дата, подпись, расшифровка.

Гриша тем временем корпел над каким-то бланком, который взял в ГАИ. Даже язык от натуги высунул от натуги, бедолага. Непривычен он к чистописанию, скорее к гире и штанге.

Гиви быстро накарябал документ своим размашистым почерком. Я взял паспорт грузина. Господин Бетишвили. Прописка в Гори. Иностранный гражданин по нынешним временам. Пойдет.

— Вот, готово! — Гиви расписался в договоре, а потом протянул нам документы и ключи. — Теперь машина ваша! Владейте на здоровье!

Мы пожали друг другу руки. Гиви, довольный сделкой, похлопал нас по плечам.

— Ну что, обмоем? — предложил он. — Тут рядом чебуречная есть, отличная! Я угощаю!

Мы вежливо отказались, сославшись на дела. Гиви ещё раз поздравил нас с покупкой и, насвистывая что-то себе под нос, скрылся в толпе.

Мы с Григорием посмотрели друг на друга и рассмеялись. Не верилось, что всё прошло так гладко.

— Ну что, Хлыст, по коньячку? — предложил Копченый. — Это обмыть надо! За сотку баксов тачку купить! Ну ты и шустер! Как ты так быстро пачку на куклу подменил. Я даже заметить ничего не успел.

— Поиграй в карты с мое, — усмехнулся я. — Знаешь, какая ловкость рук появляется! Давай сразу номера поставим.

— Я в Лобне прописан. Там очередь в ГАИ на год!

— За бабки все решаемо, Гриш! — я прихватил товарища за рукав — Ты же понимаешь, что тачку оформляем на тебя, грузин вломится в ментовку с заявой, как поймет, что доллары паленые.

— Как вломится, так и выломится, — пожал плечами Копченый. — Свидетелей нет, его слово против моего. В расписке рубли. Да и не пойдет генацвале к ментам, у него же валюта на руках. Он к братве пойдет. И вот тут нам стрелку и назначат.

— Так это же хорошо! Будем нарабатывать авторитет. Ладно, поехали домой, надо по-быстрому номера ставить, а то на каждом углу с транзитками тормозить будут. А еще к нотариусу нужно попасть. Нам же доверенности на тачку на всех оформлять.

* * *

Наше появление в Лобне вызвало легкий фурор. Димон, которому завтра было заступать на смену в Склифе, с лицом восторженного идиота кружил по всему городу и бибикал телкам. И знакомым, и незнакомым. Судя по выражению лиц, знакомые хотели прыгнуть к нам в машину прямо через закрытое стекло, а незнакомые мечтали сделать то же самое, и уже потом познакомиться. Я восторг Димона разделял только частично, потому как уже пару раз чувствовал на себе долгий изучающий взгляд. И каждый раз те люди, которые на меня смотрели, встретившись со мной взглядом, и не думали отворачиваться. Ну что же… Ждемс-с.

Здание горкома все еще стояло пустым, и Фельдмаршал, который своим величественным видом вводил непривычный народ в шок и трепет, ждал нас в кабинете. Китаец даже заробел. Он никогда не касался власти и людей, что терлись при ней. А Константин Георгиевич, который вновь обрел смысл в жизни, уже, видимо, пару дней не бухал, отчего выглядел весьма представительно. Лишь слегка, самую малость набрякшие мешки под глазами говорили понимающему человеку, что он прошел очень тяжелый период в жизни. А может, у него просто коньяк закончился…

— Вот все документы, — придвинул папку бывший ответственный работник. — Кого директором назначим?

Проклятье! — об этом я и не подумал. — Никого из нас нельзя. Это полная херня, если директорами станут уличные же пацаны, шпана. А тут надо по кабинетам ходить и с людьми общаться. И непременно в галстуке и с портфелем. Иначе никак. А у нас на пятерых один галстук, и то я могу сильно преувеличивать.

— Себя пишите, — небрежно бросил я. — Вы для этой работы как нельзя лучше подходите.

— Я? — то ли испугался, то ли обрадовался Константин Георгиевич. — А что делать-то нужно?

— Сохранять серьезный вид — уверил я его, — говорить много умных непонятных слов и заходить в нужные кабинеты, чтобы получать нужные подписи. Иногда за них заносить денег.

— Я в криминал не полезу, — дал заднюю инструктор горкома. Даже взбледнул слегка.

— Вам и не придется, — успокоил его я. — Вы станете, так сказать, солнечной стороной Луны. И получать будете в твердой, свободно конвертируемой валюте, что в самое ближайшее время станет невероятно актуально. Сто пятьдесят долларов в месяц для начала вас устроит?

Горкомовец заторможено кивнул. Давно себя мужиком не чувствовал.

— Согласен!

Нарисованная мной картина вернула ему почву под ногами, которую он потерял вместе с партией.

— Если солнечная сторона… и в валюте… я согласен.

— Тогда, как только будут готовы документы, — продолжил я и сунул ему бумажку с адресом, — едете в этот ХренпромНИИ, находите зама по хозчасти и решаете вопрос по помещению. Весь цокольный этаж второго корпуса. Тот, что на лес смотрит. Договор аренды на десять лет. Рубль — квадратный метр. Серьезные санкции за разрыв договора со стороны НИИ. Доступно излагаю?

— Более чем.

— И плюс нужно найти три съемные квартиры неподалеку. Двушки, обязательно с телефоном. Вопросы?

— Никаких, — возбудился не на шутку наш новый директор. — Все сделаю в лучшем виде, Сергей… э-э-э…

— Дмитриевич, — любезно подсказал я. — Сергей Дмитриевич Хлыстов. Я ни в каких документах не расписываюсь, и в ваших разговорах не фигурирую. Меня вообще не существует. Это в ваших же интересах. Потому что я как раз темная сторона Луны.

— Зачем нам этот фофан? — скривился Димон, когда мы снова сели в машину. — Да еще и баксах ему платить. У нас, Серый, что, лишние деньги появились?

— Ты не понимаешь, Димон, — сказал я. — Братва побегает, постреляет еще лет пять, а потом серьезные дяди отправят ее туда, где ей и место. То есть на кладбище. Авторитетная братва ляжет на Ваганьковском, а босяки попроще — хоть вот на нашем Краснополянском. Но конец один, понимаешь? Эта херня не продлится долго, а нам нужен легальный бизнес, который обеспечит нашу безбедную старость. Крестного отца помнишь?

— А… ну да, — вкурил Димон, резко выкручивая руль. Никак не наиграется, мальчишка. — Так то логично. Я тоже не особо верю, что разбойники вроде Хмурого смогут долго банковать. Он же вообще отбитый на всю башку. Люди говорят, на кокс подсел.

— На кокс? — удивился я. — Так он наркоша что-ли?

— Да вроде нет, — пожал плечами Китаец. — Кокс, он же безобидный., а когда бабу под ним дрючишь…

— Останови, — сказал я. Димон удивился, но послушно прижался к обочине, не глуша мотор.

— Выйдем, — добавил я, а когда Димон непонимающе уставился на меня, резким ударом в челюсть опрокинул его на снег.

— Еще раз эту дрянь попробуешь, пиздец тебе, Димон, — торжественно пообещал я. — Отвечаю! Ни хрена это не безобидная штука. Перескочешь на герыч, и не заметишь даже. Всосал, придурок?

— Да я разок только, — Димон отвел глаза в сторону. — Обещаю, Серый, я уже завязал с этим.

— Ко мне рули, — хлопнул я дверью.

Поехали, но не доехали. Впереди замаячил пост ГАИ.

Мент в тулупе лениво махнул полосатой палкой, приказывая остановиться. И тут меня как обухом по голове — пистолет! Сука, совсем забыл про ТТ, который лежал у меня в кармане пуховика. Если найдут — пиздец котенку, лет пять строгача как с куста.

— Вот блядь, — выругался я сквозь зубы. — Братва у меня при себе ствол!

— Хуй ли ты его тащил⁈ — испугался Китаец

— Кидай под сидение, — тихо произнес Копченый. — Под пассажирское.

Сердце колотилось как бешеное. Пока сразу два мусора неспешно подходили к машине с двух сторон, я незаметно вытащил пистолет и сунул его под сиденье.

— Тащил потому, что продавец тачки мог быть не один. И тоже с пушкой.

— Документики, пожалуйста, — гаишник склонился к окну, обдавая салон запахом дешевого одеколона и старого перегара. — А почему на транзитах катаетесь, граждане?

В голосе мента звучала плохо скрываемая надежда на хороший улов.

Копченый передал права и техпаспорт. Потом еще и договор купли-продажи. Мент внимательно изучил бумаги, поправил портупею.

— Сегодня только купили, — солидно произнес Гриша. — Едем ставить на учет.

Гаишник с сомнением посмотрел на договор, потом снова на нас — Так, выходим из машины. Все.

Мы переглянулись. Делать нечего, пришлось выбираться на мороз.

— Станьте вон там, руки на тачку, — скомандовал гаишник. — Сейчас проведем личный досмотр.

Я почувствовал, как по спине потекла струйка холодного пота. Если найдут пистолет — хана. Но вроде засунул его хорошо, не должны обнаружить…

Гаишник начал с Китайца, тщательно обшаривая его карманы. Потом перешел к Копченому. Я стоял последним, и каждая секунда казалась вечностью.

Его руки шарили по моей куртке, залезли во внутренний карман. Пусто. Я едва сдержал вздох облегчения.

— Чисто, — буркнул гаишник. Второй заглянул в салон, принюхался — А теперь откройте багажник.

Я похолодел. Если они решат обыскать тачку…

Гриша спокойно открыл багажник. Мент заглянул внутрь, пошарил среди инструментов и запаски. Потом посмотрел на физиономию Копченого.

— Что, повоевал парень? В Афгане?

— Ага, за речкой два года.

— Поцеловала тебя старуха.

— Какая старуха⁈

— Известно какая. С косой. Долго проживешь. Ладно, езжайте, — гаец отдал документы. — Но чтоб в течение пяти дней сняли транзиты. Иначе в следующий раз оформлю протокол, а машину на штрафстоянку.

Мы закивали, как китайские болванчики. Гаишник отдал мне документы, и мы поспешно забрались в машину.

Только когда пост ДПС скрылся из виду, я позволил себе расслабиться.

— Ну ты даешь, Хлыст! — присвистнул Китаец — Я думал, сердце из груди выпрыгнет.

— Привыкай. На стрелках еще страшнее.

* * *

У подъезда родной халупы меня ждал сюрприз. Санек Троллейбус, замерзший насмерть, танцевал вокруг спортивной сумки со своим барахлом какой-то экзотический танец. Совсем околел, бедолага. Я полюбовался полминуты этим забавным зрелищем, но сжалился над товарищем. Мороз же на улице.

— Хлыст! — раскинул руки замерзший Троллейбус, радостно сверкая из-за толстых окуляров. — Ты дома вообще не живешь? У тебя там крыса какая-то обитает. Не пустила в коридор даже.

— Это Зойка, — успокоил я его. — Нормальная она баба, просто ПМС у нее. И вообще, ты себя в зеркале видел? Я бы тебя тоже не пустил. Знакомься с братвой.

Я представил Китайца и Копченого. Парни пожали руки.

— Так, сейчас ко мне пойдем, согреешься. Димон, дуй в Москву на электричке. Надо золото пристроить. Меньше чем по 75 не отдавай, цены выросли.

— Золото? — жадно посмотрел на нас Троллейбус. — А какое?

— Слиток, — ответил я.

Бродяга тяжело вздохнул.

— Давайте отойдем.

Мы сели в машину.

— В червонцы перебивать нужно, — пояснил Троллейбус. — Берешь золото, если низкая проба, проводишь простейший аффинаж, делаешь штемпель Николашки. Царские червонцы в любой скупке берут по цене металла. И барыги многие его любят. Золото, оно и в Африке золото. И ты вроде бы как законопослушный, но малость обедневший коллекционер. А это ненаказуемо.

— А чего не в советского Сеятеля? — удивился я.

— А это, мой друг, — снисходительно ответил Троллейбус, — уже фальшивомонетничество. Если примут с Николаем — это подделка культурных ценностей. Там три года по статье, но почти всегда отпускают на условку. А если Сеятель… это сразу десятка или типа того.

— Я ни хуя не понял, — признался Китаец. — Если мы вот этот слиток и так барыгам можем сдать по цене золота. — Димон достал нашу московскую добычу и показал Троллейбусу. Тот взял брусок, взвесил его в руке и посмотрел клеймо.

— … то зачем нам николаевские монеты?

— Затем, что Уголовный кодекс надо чтить! — важно поднял палец Санек. — Ну или хотя бы стараться это делать. Слиток продавать — это статья о незаконном обороте драгметаллов. Тебе пятерик впаяют, если поймают. Но весь цимес схемы — это скупать золотой песок у черных старателей. Скажем, грамм сейчас на рынке по 75 рублей. А ты берешь у них по двадцать.

— А они отдадут? — усомнился Копченый — Не дураки же, цены знают.

— А куда им деваться? Не в сберкассу же нести.

— Есть у меня один знакомый вахтовик, — задумался я. — Свяжусь. Погоди-ка… А напомни, за что ты чалился на зоне? Ты во всем этом шаришь, что ли?

— Я в этом не просто шарю! Я за это сел! — гордо уверил меня Троллейбус. — Я, между прочим, ювелир. Причем, подающий надежды! Вам, шпане уличной, не чета! Просто однажды я жутко задолбался чинить замки на дешманских сережках…

Глава 14

Дело вроде бы шло на лад. Свободные деньги, которые остались у нас после… э-э-э… приобретения машины, мы пустили в ремонт цоколя НИИ и закупку мебели. Тут будет наша база — десять комнат, подвал для хранения всякого-разного. Как выразился Карась, который просто фанател от посконных песен и стихов, «отсель грозить мы будем шведу!». На удивление, наш зиц-председатель из горкома оказался мужиком толковым и по-крестьянски хватким. Делать руками он ни хрена не умел, зато планировал и командовал просто на загляденье. А его солидный вид повергал не привыкших еще к новым временам штукатуров и маляров в священный трепет. У них человек с папкой подмышкой вызывал страх на генетическом уровне. Как бы то ни было, но во всякую ерунду с ремонтом он нас не погружал. Квартиры нашел буквально за пару дней, перечитав объявления на столбах и подъездах. Если бы мы направили на это дело Копченого, то, видит бог, все закончилось бы вызовом скорой для четы пенсионеров, решивших съехать на дачу поближе к родимым помидорам.

У нас были планы на золото, у нас были наколки на пару верных дел, и мы уже почти освободили целый этаж в одном из огромных, бестолковых корпусов НИИ, откуда народ потихоньку начинал смотреть в сторону леса. Кое-кто уже брал бээсы и челночил вовсю, украшая рынки собой и привезенным из Польши барахлом. Самые отчаянные пробовали на зуб Турцию, и подъем там ожидался в три-пять концов. Кульманы и ватманы понемногу пустели. Около них совсем скоро останутся дамы непризывного возраста и мужики с полной атрофией мужского же начала. И тогда мы сдадим в аренду еще пару этажей.

Робко наметившаяся идиллия прервалась двенадцатого января, когда в моей новой квартире, украшенной бабкиным сервантом с фотографией покойного деда в рамочке, раздался звонок. Не слишком много людей знали этот номер, поэтому я напрягся. Из больницы уже доложились: наш пациент идет на поправку, а одного слишком настырного гостя Димон вывел из палаты на лестницу и отправил в красивый полет. Профессор впечатлился. Думается мне, нашему пациенту дадут выйти из больницы. Он им все-таки нужен живой. Просто еще разок попугать хотели.

— Хлыст, — услышал я в трубке голос Копченого. — Тут Хмурый объявился. Его парни отловили брательника моего в школе, сказали, чтобы я показался у них на точке. И чем быстрее, тем лучше. Дали номер телефона отзвонить.

Это была еще не стрелка, но где-то рядом.

— Позвони и скажи, что работаешь от меня. Я приду.

— Один? Давай мы все вместе!

— Не надо. Много чести этим чертям. А что за точка?

— Да столовка какая-то. Под ресторан косят. «Дружба» называется.

— Помню такую. Возле промки. Сегодня все решу, продолжайте сторожить директора.

— Принял.

Сон ушел как ни бывало. Хмурый на стрелку зовет. Апельсины грузинские, к которым терпила плакаться пошел, пробили через ГАИ, кому продали тачку. А тут уж сложить два и два несложно. Мы же не прятались. Нас уже на ней весь город видел. Да и что там того города!

* * *

Еще одна кооперативная тошниловка, которая попутно выполняла роль базы для Хмурого и его людей, стояла на самой окраине. Разбитые фонари и расписанные неприличными словами заборы внушали оптимизм стабильностью бытия. Из нового я нашел только одну неоспоримую и вечную фразу любителей украшать город: «Цой жив». Эта мода пришла сюда совсем недавно.

Днем тут тихо, и только в дальнем углу, за столиком сидели трое — сам Костя, которого я помнил еще худым, прыщавым молодым человеком, какой-то мордатый товарищ, которого я не помнил вовсе и вертлявый ушастый паренек с ножиком-выкидухой. Он быстро колол бабочкой между растопыренными пальцами ладони. Наверное, показывал сам себе, какой он крутой. Я даже глаза закатил к потолку. Надо же, детский сад какой.

— Хлыст, — протянул я руку мордатому и ушастому. — С тобой, Хмурый, мы вроде знакомы.

— Толян, — скупо ответил мордатый и умолк. Правильно, говорить будет не он.

А ведь это брат Хмурого, — догадался я. Тот самый, у которого Карась подрезал нож. Присмотрелся внимательнее. Слабый подбородок, бегающие глаза. Потому-то при таком брате мясо на рынке пластует. Сморкач. Нет, настоящих бандитов тут не наблюдается. Обычная гопота, обнаглевшая от наступившей безнаказанности.

— Рома Косой, — представился любитель ножей. Судя по вызывающему взгляду, торпеда здешняя. Наглая, берущая на голый понт.

Костя Хмурый за прошедшие изменился сильно. Заматерел, обрюзг, а в глазах его поселился какой-то лихорадочный, шальной блеск. Да он же закинулся, — догадался я. — Нюхнул перед разговором. Учтем. Не лучший расклад. Кто знает, в какую сторону его торкнет.

— Рассказывай, Хлыст, — начал Хмурый, — когда откинулся, почему гордый такой ходишь, почему на глаза показаться не пришел.

— Слушай, Костя, — наморщил я лоб в умственном усилии. — Меня тут не было давно. Просвети, что здесь изменилось, раз я должен к тебе на цырлах бежать. Ты ничего не попутал часом? Ты вообще кто?

— Это ты попутал, Хлыст, — нехорошо посмотрел на меня Хмурый. — Ты попутал, и конкретно. Меня люди смотрящим в Лобне поставили.

Костян расправил плечи и начал перебирать в руке черные четки. Да, дешевые понты — наше все. Полно еще таких фуфлыжников, строящих из себя бандитов. Но очень скоро РУБОП и более зубастые конкуренты уменьшат поголовья этого тупого бычья почти до нуля.

— Да? — поднял я брови. — Смотрящим? Не знал. А что за люди?

— Джеко и Ходжа, — нехотя ответил Хмурый. — В законе воры. Я под ними хожу.

— Никогда не слышал о таких, — помотал я головой. — И прогона не было.

— Ты все уже понял, Хлыст, — насел на меня Хмурый. — А теперь по делу. Вы одного хача кинули. Тачку придется вернуть, и людям за обиду заплатить. Хач этот при делах. Люди огорчились. Это их барыга. Он им платит.

— Кто конкретно огорчился? — уточнил я.

— Ходжа, — ответил Хмурый. Ему очень не нравился этот разговор, но он не понимал почему. Пока он не выходил за рамки.

— Курсани его, что вопрос решил, — протянул я руку. — Я буду ждать завтра у Южнопортового на пустыре. В девять вечера.

— Добро, — кивнул Хмурый. — А как встретишься, сюда приходи. Поговорим за долю. Смотрю я, поднялся ты, а в общак не платишь. Нехорошо!

— Костя, — улыбнулся я от всей души. — Я и про тебя, и про лобненский общак только что услышал. А поговорить… Я поговорить люблю. Хлебом не корми, дай перетереть с хорошим человеком. Мы с тобой обязательно все обсудим. Но потом… Я все равно из Лобни переезжаю.

— Ну-ну, — подозрительно посмотрел на меня Хмурый. — И куда собрался?

— В Москву, Костя, в Москву. Курсуй своих людей. Пусть приезжают на разговор.

* * *

— Серый, я что-то не понял, — напрягся Штырь, с которым мы поехали в гостиницу Советская. — Мы что, тачку возвращать будем?

— С ума сошел, что ли? — удивился я. — Мы, Пахом, из дворовой во вторую лигу завтра перейдем.

— А как? — наморщил тот лоб. — Те воры, может, и не совсем воры, но мочить их точно нельзя. За беспредел самих на ножи поставят.

— Увидишь! — загадочно ответил я и открутил спинку сиденья пониже. — Смотри на дорогу лучше. Вдруг старушка выскочит ненароком.

Помпезные интерьеры гостиницы впечатление на Штыря произвели соответствующее. Не бывал он здесь, и бывать не мог. Паренек из заштатного городишки, он упрямо сжал челюсти и оглядел, жадно раздувая ноздри, стайку местных проституток, что толпились у бара. Тут было дорого.

— Ничего, Штырь, — толкнул я его локтем. — Скоро брезговать ими станешь. Мы себе таких девок в кооператив наймем, что все упадут! Меньше трешки ни у кого не будет! А эти… Они же дешевки!

— Они? — поразился Штырь. — Полсотки бакинских за палку? Это они дешевки? А что же тогда дорого, по-твоему?

— Приличные женщины, — ответил я. — Красивые, стильные, образованные и воспитанные женщины. Они стоят намного, намного дороже. И эти лярвы им в подметки не годятся. Они просто тупые шалавы. С ними же скучно! А настоящий кайф ты получишь только с такой женщиной, о которой я сказал. Добиться ее — это как для альпиниста на Эверест залезть. Не купить, не заставить! Только вызвать настоящие чувства, Штырь. Для этого и стоит жить.

— Это как та, в больнице… — догадался Штырь, но замолк. К нам уже шли.

— Хлыст, — коротко сказал я. — К Лакобе, по делу.

— К нему без дела не ходят, — усмехнулся чернявый паренек лет восемнадцати, худощавый и резкий. — Жди, скажем ему.

В этот раз номер был совсем другой, и даже этаж не тот. Мы шли по мягкому ворсу ковровых дорожек, скрывающих шум шагов, и поражались царившей здесь тишине. Впрочем, номер был похож на прошлый как две капли воды, только развернут зеркально.

— А, Хлыст, — протянул руку старый вор. — Это кто с тобой?

— Штырь, близкий мой, — ответил я. — Тоже правильно отсидел, понятия знает.

Лакоба просто кивнул, приняв услышанное к сведению, а Штырь даже грудь выпятил. Для него этот разговор — как для солдата с генералом поручкаться.

— Чего приехал? — проскрипел вор — По твоему вопросу я еще не говорил с людьми

— Тут другая тема. Есть такой человек — Ходжа, — начал я. — Что знаешь за него? У него интересы в моем городе.

— Баклан он, — поморщился Лакоба. — Один раз на красную зону заехал, и теперь пальцы гнет, как каторжанин заслуженный. Титул у него купленный. Моих парней он стороной обходит, но проявляется часто.

— Если я его уроню, у серьезных людей претензий не будет? — спросил я в лоб.

— У серьезных не будет, — задумчиво ответил Лакоба. — А у несерьезных сразу появятся. Сам понимаешь. Сейчас закон не все чтут. Много фраеров-беспредельщиков появилось.

— Дай своего паренька на вечер, — попросил я. — В машине посидит.

— Паренька? — Лакоба выпустил дым в потолок, а потом резко затушил сигарету. — Паренька я тебе не дам. Тут авторитетный человек нужен. Вахтанга помнишь? Он с тобой поедет. Иди, Хлыст, Вахтанг в ресторане. Попроси его ко мне зайти.

— Я обрез возьму, — негромко сказал Штырь, когда мы вышли из гостиницы на мороз.

— У тебя есть? — удивился я. — Откуда?

— У одного алкаша ружье купил, — пожал плечами Штырь. — И не смотри на меня так удивленно. Я же тебе говорил, что не работаю. Сам мог догадаться, на какие шиши я смеси в качалке покупаю.

— Ну да, — успокоился я, — действительно.

Какой же я невнимательный все-таки!

* * *

Пустырь у рынка освещался тусклыми фонарями, которые горели через один. Мы приехали за час и обошли все окрестные подворотни и кусты. Нет, ничего подозрительного. Засаду нам никто не готовил. К нам приедут за извинениями и тачкой, а не на разборки. Нас тут никто в грош не ставил, и это очень хорошо.

Наша девяносто девятая тарахтела движком вхолостую. За рулем сидел Китаец, рядом с ним Вахтанг, который за все время не произнес ни слова, а я, Копченый и Штырь сели сзади, задыхаясь от тесноты. Этим двоим качкам и без меня там было бы тяжко. Но авторитет есть авторитет. Не на улице же приплясывать на морозе. Мы приехали минута в минуту, а наши визави подскочили секунд через тридцать. Бандитский понт, черт его возьми. Опаздывать никак нельзя, за это и спросить могут.

Из тонированной вкруг девятки вышел крепкий носатый брюнет с наглым взглядом. Горлопан, — понял я. — Такой только нахрапом берет, наезжая на непривычных людей. Из машины вылезли еще двое детей гор, а за их спинами замаячил уже знакомый нам Гиви. Он был малость бледноват.

— Я Ходжа, — представился носатый. — Обзовись.

— Я Хлыст, — спокойно ответил я. — Это близкие мои. Копченый, Китаец и Штырь. Говори чего хотел.

— Вы человека моего кинули, — сказал Ходжа, скривившись при виде нашей команды. — Тачку вернете сейчас. И за наезд заплатите мне пятьсот зелени. Это мой человек, я ему крышу даю.

— А ты кто такой вообще? — вежливо поинтересовался я. — Где чалился? Кто за тебя сказать может? Я только дешевого понтореза Ходжу знаю, а про вора Ходжу даже не слышал.

— Ах ты! — двинулся на меня вор и полез в карман.

— Стоять! — крикнул я и уставил на них свой ТТ. Штырь молниеносным движением из-под полы пальто выхватил обрез. Тоже понтовщик, оказывается. — Шевельнетесь, башку снесу!

— Ты ответишь за это, сука! — Ходжа упрямо сжал зубы.

— Карманы! — скомандовал я, и Китаец с Копченым обшарили гостей, вытащив три ножа и два Макарова. Ну надо же, какой сюрприз!

— Этих троих — мордой в снег! — сказал я, убирая пистолет. — К ним претензий нет. А вот к тебе есть, фуфел. Ты честного арестанта сукой сейчас назвал. Тебя никто на мушке не держит. Ну, чего стоишь? Обоснуй!

Трусом Ходжа не был, и взревев, бросился на меня. Силен, — думал я, пробивая двоечку в область главного украшения его лица. Там что-то хрустнуло, а из носа показалась струйка крови. Но я побыстрее буду. О! Еще и сопатка слабая! Ходжа не продержался и тридцати секунд, после чего я начал то, из-за чего, собственно, сюда и приехал. Методичное, унизительное избиение. Не слишком калечащее, но обидное до крайности. А когда его рычание превратилось в скулеж, из машины вылез Вахтанг, который смотрел на творящееся безобразие с нескрываемым одобрением. До этого он курил и интеллигентно стряхивал пепел в открытое окно, прекрасно слыша каждое слово.

— Я Ваха, — сказал он, подойдя к нам, когда избиение закончилось. — Вор Ходжа! Ты не вор теперь. Корону с тебя за гнилой базар снял Хлыст, и я это подтверждаю. Уезжай в Сухум, Рауль, не человек ты больше. У тебя мама старенькая. Помоги ей по хозяйству. Мимоза скоро распускаться начнет, а потом мандарины пойдут. Займись тем, что потянешь. Покажешься в Москве, тебе не жить. Запомни, тварь. Тут больше твоего ничего нет. Другие люди возьмут то, что было раньше твое.

Назад мы ехали почти что пьяные от адреналина. Мало того что крышу Хмурого сломали, так еще и пушками вооружились — что с боя взято, то, как говорится, свято. Вахтанг, которого мы хотели высадить у гостиницы, жестом позвал с собой.

— Сегодня гуляем, парни, — ответил он. — Ешьте, пейте, берите любых телок! Сегодня ваш вечер. Я угощаю!

* * *

Утро было тяжелое. Голова трещала так, что хотелось сдохнуть и холодного шампанского. Того самого, которым похмеляются аристократы и дегенераты. Такие, как я. Надо же было так нажраться! И еще шалавы эти, которых нагнали новые друзья. Штырь аж двух сразу от жадности утащил в номер. Да сколько же эти девки пьют! Вы спросите, почему такая щедрость по отношению к лобненским босякам? Да потому что мы, до предела незамутненные селяне, сделали за этих людей всю грязную работу. Мы хотели прославиться, и мы прославились, а эти парни заберут под себя темы избитого «апельсина», за которые отдарились бухлом и шлюхами. Только что по плечу не похлопали: молодец, торпеда, дерзай дальше! Далеко пойдешь, если жив останешься. Ну так себе размен, конечно. Хотя, как говорил Профессор, надо сначала поработать на славу, чтобы потом слава стала работать на тебя.

Я поднялся, со стоном направив стопы в сторону душа, как вдруг проклятый телефон снова зазвонил. Да какого хрена! В голове забились в истерике крошечные противные колокольчики, каждая нота которых только усиливала мои и без того невыносимые страдания.

— Алло! — прохрипел я, а потом прокашлялся и сказал уверенно. — Аллё!

— Сережа! — услышал я ее голос. — Сережа! Папе совсем плохо. Он умирает!

— Я скоро приеду! — ответил я и бросил трубку. Я поднял глаза к побелке потолка и заорал. — Да что за херня! Почему ты решил ласты склеить? Ведь только-только налаживаться все стало! Я же с тобой два дня назад разговаривал! Ты же нормальный был!

Я полез под ледяной душ и постоял там, пока не принял синий цвет. Потом переключил на кипяток и опять постоял, пока не стал багрово-красным. И так раз десять. Я вылез из ванной, вытерся кое-как и сунул ноги в джинсы. Надо ехать.

Склиф встретил меня знакомой шумной суетой. Снова кого-то везли на каталке, снова подъезжали скорые к подъезду приемного покоя. Уставшие до предела люди спасали других людей, не получая за это порой даже простой благодарности. Так, как будто мастерство хирурга — это что-то такое, чему учат в ПТУ за пару лет. Никогда не мог этого понять! И отношения властей к врачам, и отношения населения к ним же. Любое чмо, разбившее по пьяни свою безмозглую башку, смотрит на врача свысока и, поплевывая через губу, напоминает про клятву Гиппократа.

— Что с ним? — спросил я у нестарого еще реаниматолога с сероватой кожей и хроническим недосыпом в глазах.

— Пневмония началась, — сказал тот. — Ребра сломаны, поэтому вентиляция легких снижена. Застойные явления, к которой присоединилась госпитальная инфекция.

— Э… А чем госпитальная от простой отличается? — спросил я. — Ну инфекция и инфекция.

— Госпитальная злей намного, — пояснил врач. — Ее не каждый антибиотик берет. Она же мутирует. Пенициллин не берет точно. А у нас больше и нет ничего.

— Прогноз? — спросил я, а Ленка, стоявшая рядом, прикусила губу, чтобы не заплакать. А мамашка-то не приехала! Или уже была тут?

— Без хороших антибиотиков — скверный, — не стал врать реаниматолог. — Хотя, прогнозы давать — дело неблагодарное. Медицина — наука, вторая по точности после богословия. Хотя люди иногда удивляют.

— А он удивит? — прямо спросил я.

— Не уверен, — поморщился врач. — Ему под шестьдесят, у него тяжелая травма, и я час назад перевел его на искусственную вентиляцию легких.

— Что нужно? — спросил я.

— Антибиотики, — ответил врач. — Лучше цефалоспорины третьего поколения. Цефотаксим, например. Новое лекарство… Хотя… Это у нас оно новое. Да! В простой аптеке их не найти.

— Я понял, — кивнул и сунул доктору сотку в карман. Тот не стал выделываться и благодарно закрыл и открыл глаза. Молодец! Не люблю, когда кривляться начинают. — Если такое лекарство в Москве есть, то я его достану.

— Я здесь сутки, — врач повернулся и пошел. — Пачки четыре сразу берите! И гемодез.

— Это что за зверь?

— Раствор специальный, для снятия интоксикации. Тоже на Западе придумали.

— Телефон! — повернулся я к Ленке. — Мне нужен телефон.

— На посту есть, — она, бледная как мел, показала куда-то вдаль по коридору. — Или в ординаторской. Я попрошу.

— Алексеев у аппарата, — услышал я вальяжный голос на том конце провода. Это был кабинет горкомовца в НИИ.

— Фельдмаршал, — сказал я. — В аптечном управлении блат есть? Или как оно там называется, не знаю… Записывай лекарства. Через три часа привезешь в Склиф, в реанимацию. А мне по хер! Купи, укради, убей кого-нибудь за них! Уже догадался, для кого! Молодец! У тебя три часа! Время пошло!

Глава 15

— Значицца так, братва!

После того как я объявил общий сбор, в НИИ приехали Троллейбус, Карась, Штырь и Китаец. Копченый остался сторожить директора.

— Запускаемся с Вахидовым. Сегодня у нас вторник — надо будет проследить, как повезут выручку с рынка. Сколько человек, как передвигаются, охраняется ли дом Вахидова, а если да, то как. Вы уже тренированные на московском скупщике, поэтому простые истины повторять не буду. Держим большую дистанцию, все записываем, на память не полагаемся.

— А что вдруг так все срочно стало? — удивился Вован. Его на стрелке не было, и рассказать ему не успели. Он отсыпался после ночного дежурства.

— Мы тут раскороновали одного черта носатого. На стрелке. Ходжу. А он типа крышевал Хмурого. Сечешь?

— Костя в натуре станет хмурым от таких новостей — коротко хохотнул Китаец. Все парни сидели, обливаясь потом и отдуваясь — до совещания пришлось затаскивать в подвал большой засыпной сейф, что достал по блату Фельдмаршал.

— И у нас кончаются бабки, — развел руками я. — То, что взяли на скупщике — ушло в ремонт, мебель и прочую лабуду. Ну и пропили-прожили часть.

— Цены совсем с ума сошли.

— Это Ельцин ебнулся, — Троллейбус пнул ногой стул. — Слышали, что сегодня подписал? Закон о свободной торговле! Все, хана стране. Все распродадут, все недра, нефть и газ.

— Тебя это так сильно волнует? — вежливо спросил я, сигнализируя глазами, что сейчас мы собрались про другое.

— Не, ну как бы… Ладно, давай к Вахидову.

— Нам надо забирать Лобню под себя. Рынок, нефтебазу….Ну и все эти хмуровские ларьки вместе с жэдэ станцией. Тогда будет поток нала каждую неделю. Сечете? Есть бабки — есть движуха. Нет бабок — все сосут. Нам за квартиры платить, Фельмаршалу и персоналу башлять…

— Ну зачем нам сейчас наемники⁈ — застонал Карась — Чем они заниматься будут тут?

— Купи-продай — отрезал я — Как и вся страна. Тебе же Троллейбус про закон о торговле объяснил? Короче, дело к ночи. Нужен первоначальный капитал. Его нам обеспечит Вахидов. И нужны ежемесячные бабки, хотя бы полгода, пока поднимается кооператив.

— На стрелки замучаемся ездить — тяжело вздохнул Штырь — Ларьки, еще хер с ними. А вот рынок и нефтебаза… Много желающих появится, как сковырнем Хмурого и Вахидова.

— А кто обещал, что будет легко?

* * *

— Нам нужен факс.

— Нет, он нам не нужен!

— Просто необходим.

— Зачем⁈

— Слать факсы.

— Кому⁈

Уже с утра, первого февраля Фельдмаршал смог меня выбесить до невозможности. До белого каления. У меня тут чуть ли не войсковая операция в планах, Вахидова обложили со всех сторон, пасем каждый день, а Константин Георгиевич сношает мне мозг каким-то факсом.

— Мы же планируем заниматься торговлей? У нас и в уставе прописано.

— А есть что продавать?

— Пока нет. Но как связываться с поставщиками?

— Какими?

Фельдмаршал впал в ступор.

— Значит так, Константин Георгиевич! — энергию горкомовца надо было направить в нужное русло. — Смотрите. Есть такой московский кооператив Исток. Его директора показывали по телевизору.

— Помню, помню. Первый советский миллионер. Тарасов кажется?

— Точно. Артем Михайлович. Он торгует компьютерами по всему Союзу. И не только ими. Медью, нефтью, всем подряд.

— Нет уже Союза, — Фельдмаршал тяжело вздохнул.

— Неважно. По СНГ. И там большой жирный кусок намечается.

— Я же сказал, что не полезу в криминал! Вы мне обещали!

— А и не надо. Пока просто разузнайте про Исток. Где они сидят, чем торгуют. Ассортимент, понимаете? Позвоните туда, как покупатель.

Я кивнул в сторону пачки газет, которая лежала у меня в кабинете на столе. Верхняя была открыта на разделе Реклама.

— Ну, разузнаю. Дальше что? Вы этого Тарасова в плен возьмете? Так у него, как вы это называете? А точно, крыша. Миллионером без нее не стать!

— По ящику говорили, что против него уголовное дело возбуждено и он срочно уехал в Лондон, — пояснил я. — Так что крыша у него протекла. Тут, в Москве, наверняка рулит какой-то заместитель. Раз уж фирма работает и реклама идет. А уж с ним-то мы справимся.

— Но это же бандитизм! — возмущенно посмотрел на меня бывший ответственный работник.

— Бандитизм — это когда цены за год в десять раз растут, — решительно отмел я его возражения. — А у нас цивилизованное рейдерство. На Западе этим налево и направо занимаются, и даже налоги с этого платят.

— Да? — искренне поразился Фельдмаршал.

Видимо, горкомовец не смотрел фильм Красотка. Там как раз Ричард Гир подобным и занимался. Что он там отжимал в перерыве между тем, как попехивал шлюх на рояле? Судовую верфь? Не помню. Ну ничего. Устроим премьерный показ для избранных сотрудников.

— Да! — передразнил я горкомовца. — Вы забыли, как сами вещали про дикий оскал капитализма? Так это он и есть! Вы же хотели заниматься бизнесом и зарабатывать, я подчеркиваю, очень неплохие по нашим голодным временам деньги. Так и занимайтесь, и зарабатывайте. Я вас уверяю, вы сделаете доброе дело. Эта контора без отца-основателя скоро пойдет ко дну. Пусть лучше на нас работает.

— Что нужно делать? — наморщил лоб Фельдмаршал, в голове которого бегунок на шкале законного и незаконного понемногу поехал в сторону красной зоны.

— Сделаем вторую доверенность якобы от Тарасова, поменяем подпись в карточке в банке, переманим сотрудников со всеми связями. И вуаля, бизнес наш.

Я планировал познакомить наивных советских кооператоров с таким явлением, как корпоративный захват.

— Так они же в милицию пойдут! — всплеснул руками бывший ответработник.

— А их там пошлют в суд, — пояснил я. — Спор хозяйствующих субъектов. Да у нас еще ни практики судебной нет, ни постановлений пленумов Верховного суда. Да в этом никто из судей вообще ни хрена не понимает. Кому там Тарасов поручил из Лондона рулить кооперативом — поди разберись. А если ментов еще простимулировать рублем… Улавливаете?

Лицо горкомовца просветлело.

— У меня друг — председатель лобненского суда. Каждую субботу на рыбалку с ним ходим.

— Подледный лов? — с интересом посмотрел я на него.

— И он тоже. Если тишком поменять юридический адрес Истока на Лобню… Они же там сто лет судиться будут.

— Ну вот, — одобрительно кивнул я, — начинаете соображать. Но нужен свой нотариус, который не побоится все оформить по-черному.

— Есть такой! — обрадовался Фельдмаршал. — Лев Степанович Гершинсон. Он эмигрировать из страны собрался. В Израиль. Так сказать, на историческую родину. Оформит все — комар носу не подточит. Не бесплатно, конечно.

— Не рассчитывал на такой подарок, — усмехнулся я.

— Фонды потребуются, — солидно намекнул Константин Георгиевич. — Представительские! Чтобы костер дружбы горел, туда все время нужно бросать дрова.

— Дадим, — кивнул я. — Вперед, фельдмаршал! Труба зовет. Но сначала разведка. Кто заместитель, кто главный бухгалтер. Хорошо бы достать образцы подписей на каких-то документах, прайс-листы, где склады. Прикинуть обороты.

— Помощники мне нужны. Одному такую операцию не провернуть.

— Ищите. Желательно каких-то отставников из органов.

— Хорошо, займусь.

Наш Фельдмаршал хотел было щелкнуть каблуками, но передумал и исчез, вновь обретя смысл жизни. Общение с власть имущими в роли подателя материальных благ — нет доли слаще для человека, подобного ему. Статус и связи нарабатываются просто по щелчку пальцев. Только успевай бросать чужие дрова в костер своей собственной дружбы с нужными людьми.

* * *

Спустя пару дней объявились ниишные беспредельщики. И получилось это так…

— Сергей Дмитриевич! — услышал я в трубку телефона сдавленный голос зама по хозчасти. — Тут люди какие-то пришли, руководство спрашивают.

— Ну, так вы и есть руководство, Иван Тихонович, — не понял я сначала.

— Это по вашей части, — загробным голосом произнес он, а я прикрыл трубку и крикнул пацанам, которые резались в карты.

— Шухер! Братва на терки подвалила!

Все тут же подорвались, а карты оказались отброшены в сторону.

— Ну так проводите их ко мне в кабинет, — совершенно другим тоном сказал я в телефон, глядя, как бойцы готовятся к долгожданной встрече. — Скажите, что я зам по безопасности на этом объекте.

Копченый и Карась дослали патрон в своих Макаровых, Штырь забил два двенадцатых с картечью в зверски изуродованную охотничью двустволку. А вот Китаец достал нунчаки, вызвав у меня приступ зубной боли. У нас тут что, разборка или кино с Джеки Чаном?

— Димон, дружище, я тебя заклинаю, — сказал я, едва сдерживая рвущийся наружу мат. — Убери эту хуету подальше!

Не удержался-таки, а ведь стараюсь отвыкать, работаю над собой. Вот придурок! Насмотрелся фильмов своих по видаку.

— Да ладно! — обиделся Китаец. — Классная же штука.

— Убери! — рявкнул я.- Сюда не клоуны придут. Делаем, как договорились. Налажаешь, я тебе эти зубочистки в жопу засуну. Просто сиди и молчи. Насилие только в крайнем случае! А ну, сделали приличные лица! Мы же в храме науке, балбесы!

Впрочем, последнее оказалось лишним. Те, кто к нам зашли, прилично выглядели, пожалуй, только на фото у елочки. Когда стишки Деду Морозу рассказывали. Два шкафообразных молодых человека в кожаных куртках протиснулись в дверь, оставив за ней бледного Ивана Тихоновича. Судя по выражению его лица, он впервые обрадовался, что мы почтили своим вниманием этот НИИ. А скорость, с которой он растаял на горизонте, пробудило во мне воспоминание о таком явлении природы, как мираж.

— Присаживайтесь, уважаемые, — приветливо показал я рукой на стулья. — Я Хлыст, а это близкие мои. Копченый, Троллейбус, Карась, Китаец и Штырь. А вы кто такие будете?

— Я Бурый, он Татарин, — представились парни. — Мы из Троицкой братвы.

— А чего так далеко приехали? — вежливо поинтересовался. — Бензинчик сейчас в дефиците. Могу плеснуть в бак на обратную дорогу.

— Это наша тема, — сказал тот, который Бурый, и повел рукой по сторонам — Вы кто такие будете? Под кем ходите?

Стриженный до блеска затылок и площадка из агрессивно торчащего ежика. Такова нынешняя мода. А если добавить толстые цепи на бычьих шеях и гайки на пальцах, то из них и вовсе получились эталонные рэкетиры без малейшей примеси фантазии. Они просто скопировали расхожий стереотип, и у них это неплохо получилось. По привлекательности они вполне могли посоревноваться с Копченым. Страшные ребята с оловянными глазами убийц. Я теперь понимаю Ивана Тихоновича и ту скорость, с которой он испарился. Самому не по себе стало, да и мои парни сжали стволы в карманах.

— С чего бы это она ваша? — поинтересовался я, игнорируя вопрос, под кем мы ходим. — Я вот считаю, что она моя. Кстати, о Троицкой братве. Не знаю за вас. Погремухи кинь. Кто где чалился, а я пробью перед стрелкой. Ты же пришел мне обозначить, Бурый? Ведь так?

— Мы не чалились, — спокойно ответил качок. — Мы спортсмены. Сидеть в тюрьме вредно для здоровья.

— А я вот чалился, фраерок, — ответил я. — По мокрой статье. Можешь за меня у людей поинтересоваться. Плохого никто не скажет. Забивай стрелу. Мы приедем.

* * *

Троицкая братва тянуть не стала. Отмороженные качки и боксеры, которым избыток анаболиков в крови заменил собственный тестостерон, решили выйти из своего нищего райцентра на большой простор. И, на удивление, они рассуждали вполне здраво, нацелившись на столичную недвижимость. А впрочем… Чем их история отличается от нашей? Да ничем. Близнецы-братья, за исключением того, что мы-то как раз кое-каким авторитетом в московском криминальном мире обзавелись, точнее, пытаемся, а они еще нет. Они класть хотели на старые понятия, а значит, двигаться могли только по беспределу. Не самая плохая стратегия для начала 90-х, но смертельно опасная уже во второй их половине, когда резко подорожали места на престижных кладбищах.

Глухой пустырь недалеко от Химок для таких встреч подходил как нельзя лучше. Именно поэтому они забились здесь. Стреляй-не хочу, хрен, кто услышит. А вот и они! Их было больше ровно двое, а потому мы переглянулись, и я выдохнул:

— Не вывезем, пацаны. План Б. Как договаривались!

Те кивнули понятливо и разошлись полукругом. План А подразумевал какой-никакой разговор и попытку разойтись без крови. Подавить авторитетом, покидать понты… Теперь так не получится, их слишком много. У нас только один шанс сохранить за собой НИИ, и мы им воспользуемся. Если их приедет человек тридцать, нас просто затопчут. К нашему счастью, их было вдвое меньше, и приехали они на трех машинах.

— Девятка, — шептал я. — Еще девятка… Шестерка с троечным движком… Ну тоже ничего тачка. Не успели ребятишки подняться.

Осталось секунд сорок… Тачки подъезжали вплотную к нам. Большая ошибка! Понятно, что ребяткам не хочется месить снег, но в любой драке нужна дистанция.

— Делаем, как договаривались, — сказал я. — Гасим сразу, без разговоров. Из машин не даем выходить. Сначала тех, кто на переднем сиденье, потом водил. Потом тех, кто на заднем сидении. Эти слоны все равно вылезти не смогут. Три машины. Каждому по одной! Патроны беречь!

— Мне куда? — хмуро поинтересовался Штырь, который вышел на стрелку со своим карамультуком и полным карманом картечи.

— Ты на подстраховку, — скомандовал я. — Димон, а ты сзади держись. Может, с тела возьмем ствол. Тогда он твой.

Вместо ответа Китаец ослепительно улыбнулся и отвернул полу куртки, за которой я увидел набор метательных ножей и какие-то железные пластины в виде звездочек. Да ну е-мое!

— Спрячь это нахуй, придурок! — заревел я на недоделанного ниндзю. — Тебя по этой срани найдут быстрее, чем по пальцам. Вот ведь кретин!

— Пошли, пацаны, — скомандовал Карась, когда тачки конкурентов картинно развернулись перед нами, взбив колесами рыхлый снег.

Моя первая! Я достал ТТ и выстрелил прямо в удивленную морду того, кто сидел спереди. Он даже понять ничего не успел, а на его широкой физиономии презрение едва сменилось удивлением, как ушло вместе с жизнью. Во лбу красным цветком развернулась дырка, а боковое стекло брызнуло осколками…

Водитель! Та доля секунды, что прошла, не помогла качкам сзади. Они, бедолаги, сидели там тесно, словно селедки в банках. Они даже руку в карман не могли засунуть. Поди еще вылези…

Водитель! Есть! Еще трое! Одного нужно ранить!

— Твою мать! — до меня донесся рев Штыря, который стоял с переломленным обрезом и трясущимися пальцами пытался всунуть туда патрон. Из его ноги толчками била алая кровь.

— Димон, жгут! — крикнул и побежал на помощь к своим, высаживая оставшуюся обойму в машину рядом с Пахомом.

Я сделал это напрасно. Карась и Копченый, которые отслужили в Афгане, отработали чисто. Ну, почти чисто. Один из сидевших сзади вывалился на снег и достал Штыря из-за колеса. А его самого достал Китаец, который рассек ему лицо своей сраной звездочкой, чем спас Штыря от второй пули. Бойца добили Карась с Копченым, разрядив в него с перепугу остатки магазинов.

— Жгут! — снова рявкнул я. — Истечет ведь!

— Сука! — Штырь зажимал ногу руками, но получалось скверно. Кровь просто вытекала из-под его пальцев, насквозь пропитав штанину.

— Это Ливайсы были, — попытался пошутить Штырь, когда ногу ниже колена перетянули его собственным ремнем. — Мои любимые. Там больше некого завалить? Я за эти штаны с удовольствием…

— Молчи, братан, — сказал я. — Полежи и помолчи. Мы сейчас поедем в больничку. Там тебя подлатают.

— В больничку мне нельзя, — белыми губами прошептал Штырь. Много крови потерял все-таки. — Мусоров вызовут сразу!

— Ты, падаль! — встряхнул я недобитого качка из первой машины. Он хрипел и пускал кровавые пузыри, уставившись на меня затравленным взглядом.

— У тебя пробито легкое! — снова встряхнул я его. — Это не приговор! Если все расскажешь, мы тебя у Склифа выбросим. Еще потопчешь землю. Сколько вас? Остальные где?

— Все тут, — тихо прохрипел троицкий, зажимая рукой грудь. — Дома сявки остались, пацанва. Бугор наш в первой машине ехал…

— От души! — вежливо сказал я и разрядил пистолет ему в голову. Вот блин! Ведь хотел же отвыкать от фени. Да что же она прет из меня, проклятая!

— Куда их всех? — спросил Карась, который тщетно пытался раскурить сигарету. У него из пальцев падала уже третья, и он бросил это неблагодарное дело. Афган, не Афган, а ручки-то дрожат. Там по духам стрелять сильно легче было, чем по этим славянским лицам. Эх, сколько же парней в землю ляжет еще… А ведь могли бы семьи завести, детишек нарожать!

— В кусты, — скомандовал я. — Обшмонать сначала, потом в кусты. Тачки забираем, потом за телами вернемся.

— Серый! — непонимающе посмотрели на меня пацаны. — Тачки же в крови все и в дырках.

— Да, херню сморозил, — честно признался я. — На нервяке весь.

— Предлагаю так все оставить, — высказался Китаец. — В руки им вложим наши стволы, а их заберем себе. Надо только разбросать тела покрасивее. А наши колеса и шузы спалить потом. Их по протектору опознают мигом.

Мы начали протирать пальчики на пистолетах.

— Димон! — я смотрел на товарища со все возрастающим уважением. — Ты помнишь, я говорил, что ты придурок? Так вот! Я в тебе сильно ошибался, братан! Нормальный эксперт все равно разберется, что это лажа, но все лучше, чем на наш пруд полный самосвал жмуров везти. Гирь не напасешься. Грузим Штыря и погнали в Лобню! Я, кажется, знаю, как ему помочь! Но сейчас мне нужен телефон!

— Братва! — закричал Китаец, который полез в багажник расстрелянной девятки. — Ты сказал, что если ствол поднимем, мой будет! Весло! Я с таким служил!

— Патроны есть? — спросил я, разглядывая счастливого Димона с Калашом калибра 7,62. Нам такое весло сильно пригодится.

— Три рожка! — кивнул Китаец.

— Тогда шмонаем всех по-быстрому и погнали!

Глава 16

— Ты, Сережа, совсем охренел? Ты чего в дом притащил? — прошипела Зойка, когда ко мне в комнату занесли и хотели уже положить на софу Штыря с простреленной ногой.

— Стоять! — скомандовала Зойка братве. — Клеенку постелю, изгваздаете же все! Вот ведь бестолочи! Прибила бы! Ты, Пахом, совсем дурак? О матери подумал? У нее же сердце больное!

— Ты сделала, что я просил? — я попытался проигнорировать ее гнев. — Если да, то шуба твоя. Нутрия, в пол. Весь город усрется от зависти. Я же тебе обещал, когда звонил.

— Да не плети! — посмотрела она на меня удивленно. — Какая еще шуба?

— В пол! — сунул я в ее руку толстую котлету денег, поднятых на разбойниках из Троицка. — Решай сама. Хочешь шубу, хочешь видак, хочешь, золота купи себе. Я тебе очень благодарен, солнце.

— Пал Семеныч скоро придет, — Зойка ошалело смотрела на деньги в руке и не могла поверить своему счастью. Витька ее получал рублей восемьсот, и она четыреста от силы со всеми переработками. И этого едва хватало на еду. Еще год назад это были космические деньги, а сейчас…

— Нормальный лепила? — спросил я.

— Он лучший хирург в городе! — горячо воскликнула она и даже порозовела немного.

— И он без разговоров согласился со смены уйти? — удивленно взглянул я на нее.

— Сказала, что двоюродный брат с плохой компанией спутался, — вызывающе посмотрела на меня Зойка. — Тебе не все равно?

Наш разговор прервал требовательный звонок в дверь, и Зойка метнулась открыть.

— Павел Семенович, спасибо, что пришли! Вы так выручили!

— Да ладно, Зоечка, — услышал я, — как я тебе откажу!

Вот ведь сучка! — с веселым удивлением подумал я. Витька скоро в дверь не пройдет, рога не пролезут.

— Где наш больной?

— Вот он! — Зойка открыла дверь, пропуская вперед благообразного мужчину лет сорока в очках и с железным биксом в руке.

— Что с ним? — спросил врач, надевая перчатки и обрабатывая их резко пахнущей жидкостью. Спирт, не иначе.

— Пулевое, — коротко сказал я. — Артерия задета. Кровь алая, и толчками била.

— Тогда молодцы, что жгут наложили, молодые люди, — величественно кивнул доктор своей стильной эспаньолкой. — Кстати, я не хочу знать обстоятельств получения этой раны. Я о ней обязан в милицию доложить.

— Два куска, — ответил я. — И никто никуда не звонит.

— Пока не могу обещать, — поморщился врач. — Если он попадет в стационар, это регистратура сделает. Там же медсестры, санитарки… Такое не спрятать, и всех не заставишь замолчать. Штанину режьте! Зоя Михална, проассистируйте мне, пожалуйста.

— Да, Павел Семенович, — кротко сказала Зойка, глядя на врача обожающими глазами.

— И дайте больше света!

Из комнаты пацанов принесли настольную лампу и направили ее на ногу Штыря. Я кивнул парням, чтобы они не отсвечивали и отошли в сторонку. Незачем напрягать доктора. Ему сейчас за скальпель браться.

— Сначала промоем область раны, — бурчал себе под нос эскулап, когда штанину ниже колена отрезали вовсе и бросили в ведро.

Зойка протерла голень, убрав следы крови, и только ранка меньше ногтя мизинца говорила о том, что Штырь таки чуть-чуть не помер. Странно, она же крошечная такая.

— Прелестно! Прелестно! — напевал себе под нос врач. — Люблю сквозные ранения. Не нужно под рентгеном руки жечь.

— А разве пулю нельзя вытащить, нащупав в ране? — не удержался я, а врач посмотрел на меня уничтожающим взглядом.

— Конечно же, нет! — возмущенно сказал доктор. — Раневой канал пульсирует и закрывается. Пулю вынимают, продвигая инструмент под потоком рентгеновских лучей, а врач при этом хватает очень приличную дозу облучения. Вы кино пересмотрели, молодой человек? Тогда я вас разочарую, это совсем не так работает. Шприц!

Он обколол рану новокаином и рассек ее вдоль.

— Зажим! Еще зажим! Еще! Вязать! Ждем!

Он перевязал мелкие сосуды под кожей и прижал рану салфеткой.

— Кровь остановиться должна, — словно извиняясь, пояснил он. — У меня же коагулятора нет.

— А-а! — с умным видом покивали мы. — Ну да! Откуда у нас коагулятор! Но ты скажи, доктор, мы купим что нужно!

— Сейчас чуть ослабьте жгут, — скомандовал он, беря в руку зажим. — На раз-два-три. Потом затягивайте. Мне надо сосуд поймать. Скорее всего, мелкую веточку перебило.

— Раз! Два! Три! Есть! Поймал! Зоя, вязать!

И как он в этом месиве видит что-то! Все красное, и не понять ни хрена.

— Теперь выходное отверстие, — снова бурчал себе под нос доктор. — Новокаин! Скальпель! Вязать! Дренаж!

Он всунул с двух сторон какие-то трубки и положил сверху повязку.

— А зашить? — непонимающе посмотрел на него Штырь, который под новокаином не чувствовал ничего. У него самое веселое потом начнется, когда анестезия отходить будет.

— Огнестрельные раны не зашивают! — с мученическим видом поднял глаза к потолку Павел Семенович. — Молодые люди! Я вам настоятельно рекомендую или устроиться на нормальную работу, или перестать смотреть голливудские фильмы. При вашем образе жизни такая вопиющая безграмотность может закончиться плачевно. Там же полную чушь показывают! Я вас уверяю, что получать в голову двенадцать раундов подряд и остаться в своем уме решительно невозможно. Это я про Рокки, если вы вдруг не поняли.

— Поняли, — кивнули мы.- Мы же боксеры. Сами ржали, как кони над первой и второй частью. Но прикольно же…

— Тогда завтра я его перевяжу, — ответил врач, собирая бикс. — А пока лежать…

Доктор, получив деньги, ушел, и Зоя пошла его провожать. А мы расселись вокруг софы, на которой возлежал Штырь. Повязка немного промокла кровью, но он был огурцом, и даже шутить пытался.

— Ливайсы мои не выкидывайте, пацаны, — попросил он, — я себе козырные шорты на лето сделаю.

— Шорты? Шорты? — Китаец начал хихикать как придурок и никак не мог остановиться. Пальцы его ходили ходуном, а в глазах появился безумный блеск. Он смеялся каким-то дебильным коротким смехом, которого мы от жизнерадостного Димана не слыхали ни разу в жизни.

— Шорты! Шорты! — повторял Китаец. Он снова и снова хихикал как полоумный, а потом заорал:

— Нас ведь положить могли сегодня! Положить на хуй! Штырь чудом уцелел! Парни!

Он повел по сторонам безумным взглядом и уставился на меня.

— Отходняк словил, — со знанием дела сказал Копченый. — Пацан еще. Водки бы ему. Есть у тебя?

— У меня нет.

Я встал со стула и пошел на кухню. У Витьки точно есть заначка, о которой знала его жена. Так и оказалось. Только не водка, а паточный самогон, вонючий, как солдатская портянка после марш-броска.

— Пей, Димон, — всунул я ему в руку стакан, а он начал хлебать, выбивая зубами какую-то затейливую мелодию. Непривычен Китаец к смерти. Тринадцать человек за пару минут положить — это не урку забить сгоряча. Тут особый склад мозгов нужен. Как у солдат или бандитов. Ну да время такое. Если я правильно помню свою прошлую жизнь, крови в ближайшие годы будет столько, что хоть стены крась. Привыкнет…

* * *

Парни разошлись по домам, а Копченый по просьбе Карася пошел проводить Китайца. Как бы чего не случилось. Штырь заснул в моей комнате, а Зоя быстро убралась за доктором и сунула мне листок с рецептами. Что давать Пахому и когда, график измерения температуры.

— Ему теперь отдыхать долго надо. Да и тебе тоже. Поспите.

— Спасибо тебе! — я клюнул соседку в щеку. В губы не решился. Да и ни к чему это.

— Как вас вообще угораздило в такое попасть? — спросила она зло, отворачиваясь от моих непрошенных ласк.

— Зой, тебе лучше не знать, поверь. Тебя это вообще никак не касается.

— А когда милиция с меня шубу снимать будет и в вещдоки ее сдавать? — поджала она губы. — Тогда меня это тоже касаться не будет?

— Ничего такого не случится! — твердо произнес я — Мы не наследили. Успокойся.

— Ладно, я спокойна, как танк, — скептически посмотрела на меня соседка. — Тигр. Под Прохоровкой.

Я покивал и пошел к себе. И там меня просто срубило. Помню, что разложил кресло-кровать, лег и провалился в черную дыру. Ни снов, ни кошмаров. Так и проспал примерно до обеда.

Штырь не беспокоил, его тоже вырубило. Проснулся я около двенадцати, когда Витька был на смене, Зойка пошла на дежурство, а ее спиногрызы изводили воспитателя в детском саду. Тут и Пахом открыл глаза, и мы с ним поковыляли в обнимку до туалета. Жрать хотелось просто невыносимо, а в моем холодильнике хоть шаром покати. Ну, надеюсь, Зойка меня не убьет. Я ее картошку съем, а потом новую пожарю. Пока я названивал братве и Фельдмаршалу в Москву, Штырь поел с большим аппетитом. Даже и не скажешь, что в нем вчера ковырялись. Повязка слегка промокла, но кровотечения не было.

— Ну что там? Все тихо? — Штырь допил чай. — Китаец отошел или дуркует еще?

— Тишина как на кладбище, — я начал мыть посуду. — Димас пошел на рыбалку с отцом. Слушай, я все еще никакой. Давай подавим подушку.

— Давай.

И мы опять завалились спать.

Проснулись уже вечером, когда на город опустилась ночь. Я включил Рекорд и попрыгал по каналам. Выбор был небольшим, и я остановился на пятом канале. Часы на стене показывали без пяти одиннадцать — самое время для «600 секунд». Самая знаменитая передача в Союзе после Взгляда.

Знакомая заставка программы сменилась суровым лицом Невзорова. Его пронзительный взгляд, казалось, проникал прямо в череп через экран телевизора. Харизматичный он все-таки был когда-то мужик. В смысле есть… Не привыкну никак.

— Добрый вечер, страна, — начал Невзоров своим фирменным, чуть хрипловатым голосом. — Сегодня начнем с новостей столицы. В подмосковных Химках произошло событие, которое можно назвать кульминацией бандитского беспредела. Наша съемочная группа специально приехала сюда, чтобы снять этот репортаж.

Я подался вперед, не в силах оторвать взгляд от экрана. Камера показывала знакомый унылый пейзаж промзоны: серые заборы, покосившиеся фонарные столбы, грязный снег вперемешку с мусором.

— Вот здесь, на пустыре возле завода «Энергомаш», — вещал Невзоров, — вчера вечером произошла массовая бандитская разборка. Камера медленно «плыла», показывая огромную лужу крови на снегу — По предварительным данным, в перестрелке участвовало не менее двадцати человек.

Экран заполнили кадры с места происшествия: разбитые, изрешеченные машины, следы от пуль на бетонных столбах, гильзы, разбросанные по всему пустырю. Я тяжело сглотнул вязкую слюну. За такое количество трупов, что мы устроили — это стопроцентное пэжэ! Поедем в Черный лебедь, если поймают. Или не поедем, если вышак дадут.

— Итог этой кровавой бойни шокировал даже видавших виды оперативников, — Невзоров сделал драматическую паузу. — Тринадцать трупов, господа. Тринадцать! Это рекорд в истории бандитских разборок новой России.

Камера показала ряд тел, накрытых белыми простынями. Рядом суетились люди в милицейской форме и штатском.

— По неподтвержденным данным, причиной конфликта стал передел сфер влияния между Троицкой и Лосиноостровкой группировками, — Невзоров говорил быстро, чеканя каждое слово — Я спрашиваю вас, уважаемые телезрители: до каких пор это будет продолжаться? Когда власть, наконец, обратит внимание на разгул преступности?

Я покачал головой. Вопросы Невзорова повисли в воздухе, как запах крови Штыря. В голове крутилась одна мысль: «Вот это замес…»!

— А теперь — еще эксклюзивные кадры с места событий, — Невзоров исчез с экрана, где начали показывать оперативную съемку.

Дрожащая камера показывала следы побоища: простреленные колеса машин, разбитые стекла, окровавленные куртки. Крупным планом — татуировка на запястье одного из погибших: парашют, орел… Я невольно передернул плечами. Мы подстрелили парня, отслужившего в ВДВ.

— По словам сторожа Энергомаша, перестрелка длилась не более двух минут, — голос Невзорова за кадром звучал почти зловеще. — Но эти две минуты превратили тихий подмосковный пустырь в настоящее поле боя.

Камера показала следователя, деловито собирающего гильзы в пластиковый пакет. У нас и было-то всего ничего. У меня обойма, и у пацанов по две. А выглядит все так, как будто пару цинков расстреляли. Солидно выглядит… Усраться можно, до чего солидно.

— Судя по следам на снегу, — комментировал тем временем Невзоров. — Некоторые пытались спастись бегством, но были настигнуты пулями.

Ну это пиздежь. Никто там убежать даже не пытался, просто не успели. Максимум — из тачек вывалиться.

— А сейчас — интервью с анонимным источником из правоохранительных органов, — объявил Невзоров.

Я машинально потянулся за сигаретой. Руки слегка дрожали.

— Дай мне тоже курнуть, — попросил Штырь, поудобнее устраиваясь в кровати.

— Не подожжешь нас? Тебе, кстати, колоть надо антибиотик. Сейчас Зойку позову.

— Подожди, давай досмотрим.

На экране появилось размытое лицо человека в милицейской форме, голос которого был изменен до неузнаваемости.

— Мы давно знали, что готовится что-то серьезное, — вещал неизвестный металлическим голосом. — Но масштаб! Такого мы еще не видели. Это война, настоящая война на улицах!

— Вот так, дорогие телезрители, — мрачный Невзоров снова появился в кадре — Пока власти делят кресла в высоких кабинетах, на улицах наших городов льется кровь. И кто знает, где прогремят выстрелы в следующий раз?

Заставка программы, знакомая мелодия. Я щелкнул выключателем, и экран погас.

— Дзы-ы-ы-ы-нь! Дзы-ы-ы-ы-нь!

— Сука! Проклятый телефон! — выругался я. — Так ведь до кондрашки доведет! Да кому там неймется? Ночь же на дворе!

— Алло! — недовольно сказал я, схватив трубку в коридоре.

— Сережа! — услышал я счастливый голос Ленки на том конце провода. — Папу скоро выписывают! Ему намного лучше, представляешь! Температуры уже нет, и кашля тоже!

— Ну… хорошо, — ответил я запнувшись. — Но мне сообщили уже, Лен. Я об этом знаю.

— Давай увидимся! Пожалуйста! Завтра в семь, там же. Форма одежды парадная, цветы обязательны. В глазах я желаю видеть немое восхищение. И приготовь запас анекдотов. Только не пошлых. Пошлые я не люблю.

— А если я не могу? — сказать, что я удивился, это ничего не сказать.- Или у меня дела?

— Дела перенесешь, — решительно заявила девушка, голос которой слегка дрожал от собственной смелости. — И вообще, тебя никто не спрашивает, Хлыстов. Тебя ставят в известность. Все, пока! Не опаздывай.

— Охренеть! — сказал я, с тупым недоумением разглядывая трубку телефона, из которой неслись длинные гудки. — Так бывает, что ли?

Тащиться в Советскую мне совсем не хотелось. Опять эти бандосы, воры… Тут меня и осенило! А ведь там же рядом театр Ромэн, в соседнем здании. Цыганский. Вот куда нам надо. Я набрал Константину Георгиевичу и озадачил его на ночь глядя вопросом: нужно ли доставать билеты в театр, или дефицита уже нет?

— Сергей Дмитриевич! — горкомовец после схемы с рейдерским захватом «Истока» меня сильно зауважал и обращался исключительно по имени-отчеству. — Сейчас главный дефицит в стране — это деньги. Точнее, даже валюта. Так что смело ведите барышню в театр, билеты купите у жучков на входе.

— Это точно?

— Точно!

— Так! Я тебе кассету в «Красоткой» дал. Помнишь? Изучай матчасть. Как рейдеры работают, и самое главное, сколько они с этого поднимают. Тебе понравится. Отбой, Фельдмаршал!

Я тут же перезвонил Лене и обрадовал ее предстоящей культурной программой.

— Ой, а какой там будет спектакль? — тут же завелась девушка. — Я там многое уже видела. Можешь сказать название?

Конечно же, я не мог. Последний спектакль, который я смотрел, назывался «Петрушка».

— На месте узнаешь, — загадочно сказал я. — Пусть сюрприз будет.

После того как решил дела амурные, дозвонился все-таки до Китайца. Беспокоил он меня. Так сказать, самое слабое звено в нашей прочной цепи.

— Да в норме я, в норме! — трубку поднял сам Димас. — Пришел, еще жахнул соджу и лег спать. Вы-то как?

— Тоже весь день отсыпались.

— Ящик смотрел?

— Ага. Ты главное не кипешуй, и все будет пучком.

— У меня вся семья смотрела! Ты бы видел глаза отца.

— Увеличились в два раза? Придется новую фотку на паспорт делать?

Димас засмеялся. Ну значит, точно отпустило.

— Ты поговорил с ним, чтобы поменять шины у тачки?

— Да, он все сделает. Я сказал, что шипы повылетали — это, кстати, правда, и что нужны новые. Все будет стоить три куска. Это если подержанные.

Я выругался про себя. Доктор обошелся дешевле. Цены летят в космос, а рейтинг Ельцина вот-вот с такой же скоростью полетит вниз. Скоро его начнут нагибать коммуняки, случится расстрел парламента, который еще не стал Госдурой, а потом выборы 96-го года. Ага, «голосуй или проиграешь».

— Чего молчишь? — Димон продолжал дисциплинированно висеть на проводе. — С бабками затык?

— Да нет, выкрутимся. Пусть машину сделает уже завтра с утра, лады? И хорошо бы нам подыскать неприметную буханку. Можно подержанную.

Я уже не так радовался настоящему бандитскому шику — как бы классно было возвращаться со стрелки на неприметной тачке. В этот раз проскочили, а в прошлый раз чуть не приняли со стволом.

— Добро, поспрашиваю у знакомых. Сейчас много кто продает.

— Все, бывай. Завтра на базе увидимся.

Я повесил трубку и пошел за Зойкой, ведь наступило время менять повязку и колоть Штыря антибиотиками. Нас ждет то еще развлечение. Оказывается, эта татуированная машина не только плавать не умела. Она еще и до смерти боялась уколов…

Глава 17

Конец января оказался куда теплее, чем его начало. Минус три, не больше. А потому я стоял на заветном месте в ожидании девушки своей мечты и почти не замерз. Как оказалось, столь умеренный морозец был благом не только для моего букета, но и для толпы каких-то чокнутых, которые бродили по улице в открытых ярко-оранжевых балахонах. Стеклянный взгляд, свежевыбритые черепа, удары в барабан и странные завывания с призывом к Кришне стали такой же приметой времени, как и продажа сигарет поштучно. Все это происходило то ли от полной безысходности, то ли от того коллективного помешательства, в которое погрузилась огромная страна. Люди, потерявшие опору в жизни, начали искать ее везде, где только можно. А вот эти придурки, щеголявшие на морозе в цветастых тряпках, искали ее там, где искать точно не стоило. Молодые ведь пацаны, — пожалел я их, глядя в их по-овечьи тупые, бессмысленные глаза. — И когда же вам успели так мозги промыть⁈ Я проводил эту толпу взглядом, а когда повернул голову, то обнаружил около себя Ленку, которая глядела на меня с наигранным возмущением.

— На них смотреть интереснее, чем на меня? — спросила девушка с лукавой улыбкой.

— Ни в коем случае, — помотал я головой и вручил цветы. — А можно, немое восхищение сегодня обретет голос? Ему столько всего нужно сказать!

— Можно! — милостиво ответила Ленка, которая выглядела еще сногсшибательнее, чем обычно. И тот самый запах… Шанель… Она слегка накрасилась, подведя стрелки глаз, а помаду и вовсе выбрала вызывающе яркую, какую я не видел у нее никогда. Если она хотела ударить по всем моим чувствам сразу, то у нее это получилось. У меня даже голова закружилась, а когда в гардеробе театра я снял с ее пальто, то голова совсем покинула свое место, и возвращаться туда больше не собиралась.

Увидев фигуру в виде песочных часов, которую она умело подчеркнула поясом и декольте, я совсем потерял нить происходящего. Честно сказать, вообще не понял, о чем был спектакль — какая-то цыганка Аза, страдания, романсы…. Ну и айлюлю, и айнаны. Куда уж без него. Я плохо слышал звуки и не понимал ни слова. Да я не хотел ничего видеть и понимать. Просто держал Ленку за руку и ощущал, как через её тонкие пальцы проходят мощные разряды тока.

И когда мы вышли из театра, то просто повез ее к себе домой. И она приняла это как должное. Видимо, мы уже стали понимать друг друга без слов…

* * *

Мы лежали в обнимку, а я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Мерное, едва слышное дыхание вздымало мою руку, которую положил ей на грудь. Не смог удержаться… Чистая девичья кожа и волосы пахли так одуряюще, что во мне опять начало просыпаться желание. Не сумев удержаться, я тихонько, чтобы не потревожить Лену, поцеловал в затылок и плечи.

— Не останавливайся, — хихикнула она, прижимаясь ко мне попкой. — Я, между прочим, уже давно не сплю.

— Ты такая ненасытная? — я рывком перевернул ее на спину. — Никогда бы не подумал.

Грудь в форме чаши призывно колыхнулась, и Лена попыталась ее прикрыть. Я не позволил, прижав ее руки к постели.

— На самом деле нет, — чуть покраснела девушка. — Просто сама не знаю, что со мной происходит. Мне кажется, это вообще не я. Подожди, не трогай там… Ой! Сережа, не надо…

Это знаменитое женское «не надо» окончательно разбудило во мне вулкан, который взорвался буквально через несколько минут — совсем не сравнить с нашим первым «забегом».

Ленка встала и пошла одеваться, опять взволновав меня до предела перекатом упругих ягодиц. Да что же она со мной делает? Или с Нового года накопилось столько тестостерона? Всего-то месяц воздержания.

Девушка по-хозяйски залезла в шкаф и надела мою футболку, которая… закрыла все самое интересное.

— Не пялься так! — она покраснела еще больше. — Ты меня смущаешь.

— Хорошо, я отвернусь! — ответил я и привел свою угрозу в действие.

— Хам! — услышал я. — Я же специально самую короткую футболку выбрала, чтобы ты пялился. Пойду зубы почищу. И если ты не приготовил вторую зубную щетку, я тебя убью.

— Твоя розовая, — крикнул я, — удивляясь сложным изгибам женского сознания. Никогда нам, мужикам, их не понять. И, наверное, именно в этом вся прелесть.

Я разметался по кровати, разглядывая слегка облупившуюся побелку на потолке. До чего же убогий бабушатник Фельдмаршал мне снял, но пока ведь и нет ничего другого. Понятие «евроремонт» только стучится в наши двери, и состоит оно в дебильных пластиковых панелях, которыми не избалованные излишеством отделочных материалов советские люди обшивали стены. Когда-то это казалось круто…

Я поднялся и пошел в ванную. Ленка, чуть склонившись перед зеркалом, пыталась разглядеть микроскопический прыщик на гладкой как фарфор коже, но судя по разочарованию на ее лице, у нее так ничего и не получилось. Я опустил взгляд вниз, туда, где немного задралась короткая до неприличия футболка, и со звериным рычанием обхватил ее сзади. Ну его, этот завтрак, подождет! Да здравствует молодость — я готов на третий заход!

* * *

Кооператив «Исток» величественно и неотвратимо погружался на дно. Но ведь и в ресторанах Титаника еще танцевали, когда нижние палубы уже вовсю заливала вода. Тут было точно так же. Еще ходили по коридорам люди, выражая озабоченность всем своим видом, еще открывали и закрывали двери склады, принимая и отгружая товар. Но все уже шло к концу. Бестолковые ворюги, которых оставил рулить темой первый советский миллионер, уверенной рукой вели корабль от айсберга к айсбергу. И комитетская крыша, про которую с таинственном видом распространяли по городу слухи завистливые коллеги-кооператоры, оказалась дырявой, как дуршлаг. Не было ее вообще, иначе не прятался бы от правосудия отец-основатель в славном городе Лондоне, который кэпитал оф Грэйт Бритен.

Это все рассказал Фельдмаршал, который привел ко мне в кабинет неприметного мужчину с коротким седым ежиком на голове, в сером костюме и несвежей рубашке. По колючему взгляду визитера я понял все и сразу. Вот он и есть самый настоящий комитетчик.

— Николай Дмитриевич, — протянул узкую, но удивительно крепкую руку товарищ из конторы. — Подполковник КГБ в отставке.

— Разве бывают отставные подполковники КГБ? — позволил себе усомниться я.

— Бывают, — невесело усмехнулся тот. — Особенно такие, которые не вовремя открывают рот и отказались принимать кое-какие новые порядки в родной структуре.

— Тогда добро пожаловать на светлую сторону Луны, — с самым серьезным лицом сказал я. — Мы спасем отличное предприятие от некомпетентных и вороватых сотрудников. Кстати, Николай Дмитриевич! Они же воруют?

— Аж щеки лопаются, — развел руками тот. — Даже не стесняются. На подконтрольные кооперативы перебрасывают деньги миллионами.

— Тогда нам нужен главбух, — прикинул я, — хороший юрист и адвокат…

— Главбух у меня уже есть, — горячо уверил меня Константин Георгиевич.- Эльвира Николаевна! Серьезная женщина! Была бухгалтером на молокозаводе.

— Э-э-э…, — поводил я пальцами в воздухе.- Вы уверены, что это, что нужно? Она так умна?

— На этот счет не беспокойтесь, Сергей Дмитриевич! Тупая, как колода! — уверил меня Фельдмаршал. — Но подпишет все, что нужно! Она недавно овдовела, двое детей на руках. У нее муж на винзаводе работал… Профзаболевание подкосило. Не вышел из очередного запоя.

— Юриста и адвоката приведу я, — скупо улыбнулся комитетчик. — Я же юрфак закончил.

— Чего хотите вы? — прямо в лоб спросил я.

— Должность зама по безопасности на… — он скупо усмехнулся, — на светлой стороне Луны.

— Вы приняты, — кивнул я. — И вот еще что. Вы должны понимать, уважаемые, что очень и очень скоро у Луны не останется темных сторон. Именно к этому мы будем с вами стремиться. Итак, если все получается, то вы садитесь в кресло с зарплатой в триста долларов плюс процент от прибыли. Я не стану жадничать.

— Добро, — сказал наш новый зам, удовлетворенно сверкнув глазами. Хорошие деньги для того, что еще недавно получал десять баксов в месяц.

— Вот документы, — положил передо мной папочку Фельдмаршал. — В принципе у нас все готово. Как вы проницательно заметили, никакой административной крыши у Истока нет. Заместитель Тарасова Лисицын строит из себя большую гэбэшную шишку в прошлом, но в органах этот товарищ никогда не служил.

Николай Дмитриевич согласно прикрыл глаза и тяжело вздохнул:

— Иногда и так бывает.

— Товарищи остались в СССР, — наставительно заметил я — Привыкаем к господам! Что еще?

— У меня есть одна просьба… Личного, так сказать, характера…

— Говорите, — удивился я.

— Вы знаете, Сергей Дмитриевич, — помялся бывший аппаратчик, — что я категорически не приемлю насилие и прочую уголовщину. Поэтому хотел бы зайти в новый офис, когда там уже… воцарится некоторое спокойствие… понимаете?

— Без проблем, — кивнул я. — Это все?

— Нет, — покачал головой Фельдмаршал. — Видите ли, если мы уже сегодня поменяем учредительные документы и подписи в банках, то нам вообще не нужно будет совершать никаких дальнейших преступлений. Мы даже этот Исток забирать себе не будем. Только то, что сейчас принадлежит Истоку.

— Это как? — подался я вперед.

— Исток даст ТОО Геопром заём, — гордо посмотрел на меня Константин Георгиевич. — И все поступающие деньги по дебиторской задолженности будут идти туда же. А ваши ребята взыщут долги у проворовавшихся управляющих. Впрочем, меня это уже не касается…

— Беспроцентный заём! — восхитился я. — Года на два!

— Лучше на три! И процент небольшой надо все-таки положить. Иначе подозрительно, — скромно опустил глаза старый коммунист. — Там как раз на пачку сигарет останется. Можем даже вернуть потом, все по закону. По старому курсу.

Засмеялись присутствующие волчьим смехом. Курс доллара стремительно летел в космос, раз в неделю ставя новые рекорды.

— Схема неловленная, — продолжил Фельдмаршал. — А потом мы выкупим на эти деньги товар вместе со складом и перезаключим договоры аренды. К тому времени все сотрудники будут уже у нас, мы просто повысим всем оклад. Сейчас там идут задержки по зарплате. Сотрудники уже приведут клиентов.

— Константин Георгиевич! — я втянул в себя сигарету в одну затяжку. — Только не говорите, что вы сами все это придумали. Судя по вашим глазам, слова «дебиторская задолженность» и «неловленная схема» вошли в ваш лексикон пару дней назад.

— Это будет моя последняя просьба, — скромно потупился Фельдмаршал. — Племянник жены трудится помощником аудитора, зарплата копеечная… Паша — такой умный мальчик, в комсомоле долго трудился, почти сделал карьеру. Но тут новые времена наступили.

Я чуть не заржал. Вот она новая элита. Ходорковские, Лисовские и прочие. Откуда они вышли все? Правильно, из ВЛКСМ!

— Умный мальчик — покивал я, барабаня пальцами по столу. Тут надо аккуратно очень. — Но насколько верный?

— Я ручаюсь за его лояльность!

— Хорошо, должность зама, зарплата в долларах, но… Надо будет доказать свою верность. Доверенность на директора Истока будет на вашего Пашу. Посмотрим, не струсит ли и справится ли… Давление на него будет серьезное.

Теперь задумался Константин Георгиевич. Николай Дмитриевич смотрел на своего визави с большим интересом.

— Хорошо, пусть будет так. Я подстрахую. Сам не буду вылезать из офиса Истока и все контролировать.

Собственно, это мне и надо было. Теперь осталось самое легкое. Захват.

* * *

Пять небритых рож в кожаных куртках, занимавших весь коридор, заставили все встречных прижаться к стене в животном ужасе. Кажется, сотрудники уже знают, что значит такой визит. Мы шли прямо в кабинет, который занимал директор Лисицын — человек, управлявший одним из самых больших бизнесов в СССР. И управлялся он с ним из рук вон плохо.

— Вышли все! — сказал я, потому что у Лисицына шло совещание, и в кабинете сидело человек семь. — Идите к себе, уважаемые. Когда понадобитесь, вас позовут.

Никто не встал, поэтому я кивнул Копченому, и он рывком выдернул мелкого мужичка в двубортном костюме, сидевшего ближе всех. После чего баскетбольным броском отправил того к двери. Тут-то всех проняло всерьез, и народ, испуганно оглядываясь, потянулся на выход.

— Что вы себе позволяете? — вздернул подбородок Лисицын. — Тут частная компания! Вы, собственно, по какому вопросу?

Я посмотрел на директора. Стареющий, за полтос, с большой проплешиной на голове. Лисицын нервно сдернул очки, схватился за телефон. Начал набирать ноль два. Я не препятствовал. С милицией все одно придется объясняться. Лучше побыстрее.

— Мы по коммерческому вопросу, Андрей Васильевич, — я дождался, пока директор повесит трубку и уселся на край его стола. — Не надо! Не надо так нервничать!

Я положил перед Лисицыным папку и открыл ее.

— Мы представители собственника Истока, Артема Тарасовича…

— Он Михайлович, — посмел поправить меня Андрей Васильевич.

— Да мне по хер! — махнул я рукой. — Это неважно. Важно другое. Вот в этой папке новые учредительные документы, приказ о вашем увольнении и приказ о назначении другого директора и главного бухгалтера Все изменения зарегистрированы надлежащим образом, подписи в банковской карточке тоже изменены. Все законно и прозрачно, как слеза младенца. Желаете ознакомиться с копиями документов?

Лисицын начал на автомате листать документы, взгляд у него был стеклянным. Я сделал знак Грише присмотреть за экс-директором и вышел в общий коридор. Исток сидел кучеряво — в одном из зданий Академии Наук на Ленинском проспекте. Большие, просторные комнаты, компьютеры IBM на столах, фикусы… Я прошелся по кабинетам и выбрал самый большой. Это оказалась бухгалтерия.

Бледные тетки смотрели на меня, как бандерлоги на удава, который выбирает, кого бы сейчас сожрать. А это удачно, что я с утра гелем смазал волосы и зачесал их назад. Плюс нацепил солнцезащитные очки. Зимой это выглядит особенно впечатляюще.

— Так, господа! И дамы, — я громко похлопал в ладоши. — Общее собрание коллектива!

И уже Карасю с Китайцем:

— Сгоняйте всех сюда.

Все сотрудники в бухгалтерии не поместились, и куча народа осталась стоять в коридоре. По прикидкам, в центральном офисе трудилось около ста человек. Может, чуть меньше.

— Уважаемые Истоковцы! — громко произнес я, чтобы все услышали — Меня зовут Сергей Дмитриевич Хлыстов. Только что я имел телефонный разговор с Артемом Михайловичем. У меня для вас две новости. Одна хорошая, а другая плохая. Начну с плохой. В Истоке выявлены массовые факты воровства. Махинации с деньгами на счетах достигли астрономических сумм.

Я глянул в лица, и не сказать чтобы эта новость сильно шокировала народ. Знают, знают, про пилеж и откат.

— Терпение господина Тарасова закончилось, и он решил назначить нового директора и главного бухгалтера. Собственно, это и есть хорошая новость. Я сюда приехал как раз представить вам новое, честное — я выделил голосом это слово — руководство.

Повернувшись к Копченому, тихо произнес:

— Запускайте Пашку и остальных.

Спустя пять минут в бухгалтерию вошел пухлый розовощекий парень лет тридцати с такой же проплешиной на голове, как у Лисицина. Что-то в этой жизни совсем не меняется. Павла сопровождал Фельдмаршал и героических пропорций тетка с начесом и с 5-м размером груди как минимум. Это была наш «молочный» бухгалтер, которую срочно выдернули на встречу. Судя по ее лицу, она понимала в происходящем примерно ничего, но зато фактуру имела зачетную. Выглядела тетка монументально, хоть сейчас в бронзе ваяй.

— Итак, знакомьтесь. Ваш новый директор, Павел Андреевич Суровкин. Выпускник московского института международных отношений, член ассоциации московских кооператоров. Павел Андреевич имеет большой опыт работы в коммерческих организациях, в том числе за рубежом. Он теперь будет вами руководить. Господин Лисицын уволен. Я вас пока оставлю, знакомьтесь.

В тюрьме, на соседней шконке сидел один жулик. Так вот, он рассказывал, что рейдерство — это всегда нахрапом, на адреналине. Иначе никак. Стоит толпе почуять хоть малейшую твою слабость, неуверенность — сожрут. А так слушают, глаза стеклянные. Сыпь пшено — клевать будут. Вот сейчас Пашка им пообещает счастье небесное, райские врата и так далее. Ну и кнут какой-нибудь выдаст. На этот счет Суровкин проинструктирован крепко.

Я вернулся с парнями в кабинет Лисицина и застал там сцену, как Копченый объясняет «за братву». Мол, волноваться не надо, заказывать международный звонок в Лондон, тоже пока стоит обождать. Вот бугор вернется и политику партии объяснит.

— Ты Василич, сделай шаг навстречу братве, и братва тебе два в ответ сделает. Сечешь, в натуре? — втирал Копченый экс-директору, на лице которого читалось некоторое сомнение во всем происходящем.

— Это мошенничество! — начал кричать Лисицын, только увидев меня — Вы подделали документы! Как господин Тарасов мог дать доверенность лобненскому нотариусу? Он в Лондоне уже как полгода!

— Ну, приехал ненадолго, — пожал плечами я. — Не по чину ты брал, Андрей Васильевич, вот и сказали тебе «чао».

— Я только вчера разговаривал с ним, он мне ни словом не обмолвился! — кипятился директор.

— Слушай, Лисицын! — не выдержал я. — Ты уже притомил своей душевной простотой. Собирай вещи и вали из кабинета! Сюда больше не возвращайся, понял? Новая охрана все одно тебя не пустит.

— Я этого так не оставлю, — заорал, покраснев, экс-директор

— Видит бог, я хотел по-хорошему, — достав «троицкий» Макаров из кармана, я приставил его к голове Лисицина. Мелькнула и пропала мысль, что надо бы почистить пистолеты погибшей братвы. Не дело так относится к оружию. — Поехали с нами. Поговорим в другом месте. Тут душновато. На свежем воздухе до тебя быстрее дойдет.

* * *

— П-п-простите, г-господа! — клацая зубами то ли от страха, то от холода, сказал Лисицын. — З-зем-мля мерзлая. Не получается копать.

Да, мы малость промахнулись. Пациент, который поехал копать себе могилу, сделать этого не смог. Для этого был нужен лом, а его мы с собой не захватили. Он уже взопрел, а мы даже малость замерзли, ожидая, когда же он выкопает хотя бы на штык. Нашим ожиданиям не суждено было сбыться. С физподготовкой у экс-директора Истока было совсем плохо.

— У меня бур лежит в машине, — предложил Копченый. — Хочешь, полынью себе пошире сделаешь? Тут недалеко пруд есть. А нам все равно, куда жмура прятать.

— Н-не надо! — промычал Лисицын.- Я все понял!

— И что же ты понял? — спросил я с легкой насмешкой.

— Я уволен, — потерянно ответил тот.

— Да ни хрена ты пока не понял, — жестко ответил я. — Пацаны, костер разжигайте, надо землю малость отогреть.

Все это заняло еще пару часов, когда яма глубиной чуть меньше метра вместила в себя директора кооператива. Ну почти вместила. Он ведь и тут схалявил, сволочь. Яма оказалась коротковата, пришлось ноги в коленях подгибать.

— А теперь понял? — спросил я, уставив в его перекошенное лицо ствол. — Молчишь? Значит, не понял!

Я выстрелил два раза чуть выше его головы, обдав фонтанчиками земли. Лисицын тонко завизжал, а когда на него полетели комья грязи, истошно завыл.

— Я сам уйду! Сам! И дела передам! Обещаю!

— И руку на прощание всем в офисе пожмешь! — продолжил я. — И самовар на прощание примешь в подарок! Расписной. Понял?

— Да! Да! Понял! — истошно орал директор, потому что Копченый и Карась методично забрасывали его комьями грязной, мокрой земли.

— Ты, все-таки, не понял! — скучающе смотрел я на него. — Это еще не все! Ты деньги у Тараса Артемовича украл. Надо вернуть. Кто там у тебя в фирмешке Промснаб директором трудится, а? Вспомнишь сам или помочь?

— Брат жены там! — орал Лисицын.- Все до копейки верну!

— Ну вот и молодец! — поощрительно сказал я. — Ты не возражаешь, если мы пока за твоей семьей присмотрим? Мы хорошо умеем это делать. Никто их даже пальцем не тронет.

— Не надо… не надо семью! — взмолился Лисицын. — Они ни в чем не виноваты.

— Почему это не виноваты? — пристально посмотрел я на него. — Еще как виноваты. Сладко ели, мягко спали на ворованные деньги. Получается, ты, крыса поганая, их тоже в блудняк ввел.

— Я все сделаю… — бледными губами прошептал Лисицын.

— Сроку тебе до завтрашнего утра! — жестко сказал я. — Привезешь в Исток два миллиона налом. А сейчас идешь домой, отмываешься от говна, надеваешь пиджак с гаврилой, забираешь трудовую, жмешь всем руки, а потом получаешь почетную грамоту и самовар.

— Какой самовар? — с тупым недоумением уставился на меня Лисицын.

— Вот ты темный все-таки! — сочувственно взглянул я на него. — Ты что, «Старики-разбойники» не смотрел? Ну там еще Евстигнееву самовар подарили на прощание.

— Так, мне до пенсии десять лет еще, — облизнул тот губы, вылезая из ямы.

— Если мусора проявятся, падаль, то тебе до пенсии не дожить! — я сунул ствол в его слюнявый рот. — К братве не ходи, там уже все порешали насчет Истока. Понял?

— Понял! — промычал он, глядя на меня со все возрастающим ужасом.

Я провернул ствол у него во рту, пока не услышал тошнотворный хруст коронок. Лисицын склонился и выплюнул на снег кровяной сгусток, в котором плавал золотой зуб. Тут даже парней передернуло. Экс-директору было очень больно, но он не посмел и слова сказать. Только смотрел и размазывал слезы по лицу грязной рукой…

— Ну а если понял, то чеши домой пешком, — милостиво сказал я.- Мы такое говно в тачку не посадим. У нас чехлы новые. Дорога там! Поехали, пацаны!

Глава 18

Братва все-таки проявилась, и довольно серьезная. Не троицкие спортсмены-босяки, а мощная группировка, державшая юг Подмосковья. И люди пришли авторитетные и непростые, ничуть не похожие на тупых качков. Назвались, вежливо поздоровались. Пришедшие к нам в гости спортом никогда не занимались, а если и занимались, то исключительно на свежем воздухе и с пилой. И каково же было их удивление, когда они прочитали вывеску, познакомились с новым директором и со мной. Я объяснил им популярно, что они крышевали Исток, а тут ТОО Геопром, который к почившему в бозе Истоку никакого отношения не имеет. И крышу навесить этому ТОО никак не получится, потому что она у него уже имеется. Все эти непривычные вводные слегка выбили из колеи уважаемых людей, и они удалились для консультаций с коллегами. Да, они улетели, но обещали вернуться, как Карлсон. А жизнь тем временем продолжалась…

— Босс, — бывший комсомолец Пашка, хоть и был чуть постарше меня сегодняшнего, сразу взял дистанцию в отношениях. В его комсомольско-барыжных глазах читался страх вперемешку с уважением. Он совершенно точно не был идиотом, регулярно смотрел «600 секунд», а логическую связь между вручением расписного самовара Лисицину и отсутствием у него же двух зубов просек моментально.

— Босс! — продолжил Пашка, когда я вышел из задумчивости и повернул к нему голову. — Замы уволены, печати изъяты, главбух еще упирается. И даже милицию повторно вызвала.

— А чего ты ее не выставил? — удивился я, крикнул в открытую дверь кабинета Лисицина. — Валя! Сделай мне кофе. С молоком.

— Сей секунд, Сергей Дмитриевич, — отозвалась из приемной секретарша экс-директора.

— Так главный бухгалтер же должен сдать дела. По описи, — Пашка вытер платком потное лицо. — Иначе потом проблемы могут быть.

— Ну, с этой вы сами, — поморщился я. Воевать с женщинами? Фу… — Напусти на нее нашу доярку. Эльвиру… как ее там?

— Николаевну.

— Ага, ее. Она справится.

— Уже, — кивнул Пашка, озарив кабинет отблесками не по возрасту ранней лысины. — Она просто невероятна. В бухгалтерии никто даже пикнуть не смеет. Все головы склонили и работают.

— Как у нее с компьютером? — поинтересовался я, уже зная ответ.

— Никак, — развел руками Пашка, разглядывая зашедшую секретаршу. А там было на что посмотреть. Ноги от ушей, крашеная блондинка, сиськи в узкой белой блузке, оттопыренная задница в черной юбке-карандаше. Вдобавок такие пухлые губы, что так и хочется вспомнить Мерлин Монро с ее песней «а вона би лав бай ю…».

— И если честно, с бухучетом у нее тоже никак, — продолжил Пашка. — Она всю жизнь два счета вела. То есть заполняла вручную два журнала-ордера. Но тетка бесценная, и яйца у нее такие, что любому мужику впору. Тут пару часов назад снова милиция приезжала, так она с ними так поговорила, что они только документы посмотрели, извинились и уехали.

— Тогда пусть занимается общим руководством, — тяжело вздохнул я. Обрастаем людишками, каждому из которых придется давать работу по уму и по способностям. А они, между прочим, регулярно денег просят.

— Что у нас с бабками? — задал я самый животрепещущий вопрос.

— С деньгами у нас все нездорово, — поморщился Пашка. — Дебиторская задолженность огромная. И частично ее можно признать безнадежной. Я нашел массу крайне сомнительных сделок. Этим вопросом уже Николай Дмитриевич занимается. Дал ему распечатку движений по счетам за последние полгода — пусть пробьют контрагентов. Сдается мне, это фирмы Лисицина. Или Тарасова.

— А на счетах сколько?

— Больше сорока миллионов.

Тут я тихо ахнул.

— Но все законтрактовано, надо покупать доллары для оплаты поставок. Очень муторное валютное законодательство — половина бухгалтерии занимается оформлением документов под эти банковские проводки.

— Мне тоже справку подготовь с цифрами, — сказал я Пашке. — Но без зауми всякой. Слева — нам должны, справа — мы должны. Внизу итог. Понял?

Тот кивнул и исчез.

— Сергей Дмитриевич, можно? — заглянул в кабинет зам по безопасности.

— Проходите, — махнул я рукой, отмечая, что вкалываю, как раб на галерах, уже который день. Люди в моем кабинете менялись как в калейдоскопе и, честно говоря, это даже было неплохо. Непривычно только.

— Охрану на складах поменял, сейчас будем проводить инвентаризацию, — доложил он. — Комиссия уже собрана. Я, наш главный бухгалтер и завскладом. Эльвира Николаевна — председатель, все как положено.

— Она справится? — позволил я себе легкое сомнение.

— Она? — поразился бывший особист. — Вы просто слабо представляете масштабы хищений на пищевых производствах, Сергей Дмитриевич. И схемы, которые там проходят. Вот, помнится, в Воронеже громкое дело было. На сырном производстве возникали излишки в размере десяти процентов и реализовывались в гастрономах за наличку. Раз сто проводили проверку, но ничего найти так и не смогли. Левого сырья так и не обнаружили, а машины с неучтенным товаром продолжали уходить на точки. Директора миллионерами стали. Задолго до Тарасова.

— И что там было? — заинтересовался я.

— Максимально строго ГОСТ соблюдали, — развел руками особист. — Выдерживали жирность продукта по нижней грани норматива.

— И что? — непонимающе посмотрел я на него.

— А то! — назидательно ответил Николай Дмитриевич. — До этого дела считалось, что соблюсти технологию с такой точностью технически невозможно. Потому-то ГОСТ и давал широкий диапазон. Так что технолог и начальник цеха должны были получить Ленинскую премию, а получили восемь лет общего режима. И это еще повезло, что они многодетными оказались.

— Так что Эльвира Николаевна… — задумчиво сказал я.

— Собаку на этом съела, — поддержал меня зам. — Пищевка — это вам не факсы и компьютеры в коробках считать. Там думать надо. Я, Сергей Дмитриевич, хотел несколько бывших сослуживцев привлечь. Чувствую я, работы будет выше крыши.

— Я не против, — сжал я руками голову. — Но дай сначала на ноги встать. Мы пока что сами не понимаем, что взяли. Даже кассу пересчитать не успели.

— Я понимаю, — кивнул наш особист. — Я вернусь с этим вопросом через пару недель.

А ведь он прав! — размышлял я. — Все крупные финансовые группы создавали свои службы безопасности. Все до одной! Кое у кого и вовсе частные армии были. И разведка работала не хуже, чем у родного государства. И прослушку ставили, и наружное наблюдение вели, и экономический блок работал — ловили нечистых на руку продаванов и закупщиков. Ведь у постсоветского человека совсем иной менталитет, чем у того же японца. Наш человек не ворует, он просто компенсирует себе недополученную зарплату. И выбить это не получится никогда. И ведь угрызений совести ни у кого нет. Крадут у человека, которому жмут руку, и хоть бы что-то в груди шелохнулось. А с другой стороны… А почему бы у такого, как я и не украсть? Разве я заработал это все? Еще как заработал. Жизнью рискнул и продолжаю рисковать — история с Истоком еще не закончена. Так что службе безопасности быть, но чуть позже.

Наконец-то долгожданная передышка! Я достал ключи, которые изъяли у Лисицына и подошел к сейфу. Второй день недосуг было залезть туда. Как выяснилось, зря!

— Ешкин кот! — я подбежал к входной двери и закрыл ее на два оборота ключа. Не приведи бог, зайдет кто. Да сколько же здесь?

На столе лежали пачки долларов и немецких марок, аккуратно перевязанные черными резинками. Вот где эта тварь свою заначку хранила! Двадцать две тысячи долларов и шестнадцать тысяч марок. Неплохо он тут косил. Неудивительно, что увольняться не хотел. Неужели понимал, что корабль ко дну идет, и тащил все, до чего мог дотянуться? Похоже на то…

— Да что же это! — повторял я, не веря своим глазам. Руки сами полезли пересчитывать купюры по второму кругу — Да мы же теперь ого-го! Хотя… а что ого-го? Мы еще не знаем, как тут дела обстоят. Может, тут долги одни. Или это не мои теперь долги? Это Истока долги. Игра в вершки и корешки! — я нервно хохотнул.

И впрямь, как в детской сказке. Мы забираем себе все, что представляет хоть малейшую ценность, а остальное оставляем на высосанной, словно говяжий мосол фирме…

— Кому я должен, всем прощаю! — гнусаво пропел я и поднялся с кресла. В дверь требовательно постучали, а бабки сразу убрал и пошел открывать.

— Серый, здоров! — на меня смотрел осунувшийся Штырь, собственной персоной, который опирался на палочку, словно воин, раненый на Колчаковских фронтах. За его спиной улыбались во весь рот остальные участники нашей концессии, которые и привезли его из Лобни.

— А четко у тебя тут все! Телек, кожаный диван, картины на стенах, — Пахом принялся разглядывать все.

— Заходите, пацаны! — раскрыл я руки, обнялся со Штырем. — Оклемался, братан! Валя! Я там холодильник видел — принеси нам, что покрепче.

— А чё? — удивленно посмотрел на меня Штырь. — У нас уже и секретарша есть⁈

Бригада расселась за стол для совещаний, частью на диван. Как только даже не вошла, а вплыла Валя, все стали поедать ее глазами. Та сильно покраснела, но справилась с собой. Девушка быстро расставила рюмки, поставила на стол бутылку Столичной, которая, правда была ополовинена. А неплохо тут жил Лисицин. Совсем неплохо.

— Ты ей уже вдул? — Штырь дождался, когда Валя выйдет, разлил водку. — Ну, за здоровье!

Мы выпили, а закусить-то нечем. Недоработка.

— Нет. Я ее уволю.

Все в удивлении на меня уставились.

— Эту богиню⁈ — Карась недоуменно покачал головой.

— Это богиня лежит под совсем другими богами и стучит им, небось, так, как не стучит самый ушлый дятел. Нет, поймите, парни, трахать свою секретаршу, это даже не похоть и не измена жене — это просто часть рабочего процесса. Нечто из разряда коммерческой гигиены.

— Из чего? — не допер Копченый.

— Не трахаешь ты — трахает кто-то другой, — пояснил я. — И этому другому она все сливает. Усек? Так что мы обязательно наймем девок на телефон и прочее, но с улицы. Кстати, на, Троллейбус, возьми.

Я протянул парню бумажку с объявлением. Там было написано: «Крупной коммерческой структуре требуются секретари-референты со знанием английского языка, модельной внешности. Оплата работы в американских долларах, регулярные зарубежные поездки. Собеседования пройдут 10 февраля в 10 часов по адресу…»

— Заедь в редакцию газеты Московский комсомолец и дай эту рекламу.

Ну да. Я собирался устроить кастинг и взять на работу самых красивых девушек Москвы. Теперь могу себе это позволить. Брать надо с запасом — девчата быстро вымываются из коллектива. Декреты, иностранные женихи…

— И все это за неделю, что я с дыркой в ноге провалялся? — Штырь продолжал разглядывать кабинет. А если на месячишко уеду на Волгу порыбачить, вы ГУМ отожмете?

И Пахом рассмеялся собственной шутке. Пацаны поддержали. ГУМ! Вот сказал тоже! Кто ж его отдаст?

— Гум будет чуть позже, — на полном серьезе сказал я. — Если захочешь, директором станешь. Кабинет с видом на Кремль, все дела… Хотя нет, давай лучше Копченый. Он представительный.

Пока пацаны катались от смеха, представляя себе Копченого в качестве директора ГУМа, нам принесли закуску! Колбаску, сырок, мелко порезанные помидоры и огурцы. А Валя-то не так плоха. Может, перевербовать ее? На темную сторону…

— Ну, на ГУМ, конечно, не хватит, — сказал я, дождавшись, когда секретарша выйдет и плотно закроет дверь, но первое время голодная смерть нам точно не грозит.

Я начал выкладывать на стол пачки баксов и марок.

— Это… бля… что? — выдавил из себя Карась, который пришел в себя первым.

— Первая серьезная добыча, парни, — сказал я. — Порвем на всех по-братски. А тебе, Пахом, косарь зелени сверху! За боевое ранение!

— Да… ёб… — данное выражение в различных вариациях прозвучало раз двадцать.

— Тачку куплю! — облизал пересохшие губы Китаец. — Сотую Ауди… селедку…

— А я начну с новых Ливайсов, — хохотнул Штырь, который пришел в брюках со стрелками. — Заживем, пацаны.

— Отсюда я часть заберу, — я отсчитал половину. — Придется в общак занести. Иначе спросят с нас так, что в галошах до пенсии ходить будем. И свой общак надо собирать. Пригодится. Деньги прогулять — ума много не надо. Не всегда такой фарт переть будет. И вы не думайте, что мы в пустоте работаем. Круги по воде уже пошли. Важная встреча не за горами.

— Купил Ауди, называется…, — уныло сказал Димон. — Ну тогда хоть девятку с длинным крылом…

— Чё делать надо, Серый? — преданно смотрели на меня парни, сжав в кулаке купюры с американским президентом. Целое состояние для нищих пацанов.

— Вопрос по Лобне надо решать, — ответил я.

— Серый! — вежливо прокашлялся Китаец. — Я, может быть, малость выделываюсь сейчас, но зачем нам теперь лезть в это говно?

— Во-во! — поддержал его Карась. — Мы в Москве закогтились, братан. Тут бабки все и все замутки. Зачем нам снова уходить туда, откуда только что сбежали?

— Нам тайная база нужна, — начал я загибать пальцы. — Такая, где нас никто не достанет. Нам мусора нужны прикормленные, суд, нотариусы и даже председатель нашего сраного исполкома. Они все должны у нас с руки есть. И пехоту мы там набирать будем. Из тех, кого знаем со школы еще. Лобня, Димон, должна стать нашим удельным княжеством, и желательно вместе с округой. А если Шарик прикрутим, то вообще в космос улетим.

— Какой шарик надо прикрутить? — пацаны совершенно запутались. — И к чему его надо прикрутить, чтобы в космос улететь? И зачем нам туда лететь? Мы чё, бля, космонавты?

— Аэропорт Шереметьево, — терпеливо пояснил я. — Он у нас, считай, через забор стоит. Там склады, таможни, чего только нет. Все сладкое, прямо леденец. И поймите, нас скоро авторитетные люди на серьезный разговор позовут. Денег захотят. А в Истоке… Тут не все так просто. Есть большие долги. Так что Лобня нам нужна обязательно. И дальше надо брать под себя квадрат: Зеленоград — Лобня — Долгопрудный — Химки. Аэропорт прямо в середине стоит. Пока этого никто не понимает, но если получится, пацаны, то даже московские темы отдохнут.

— Слушай, Серый! — Карась промокнул внезапно вспотевший лоб. — Ты бы придержал коней, братан. Чёт не поспеваю я за тобой… Мы только недавно радовались, как ловко барыгу на гопстоп взяли, а сейчас уже аэропорты делим.

— Да! — посмотрели на меня парни с легким осуждением. — Давай тут порядок наведем сначала. Тебя, Серый, чего-то понесло…

— Ладно, — махнул я рукой. — Потом поймете. По Вахидову работаете без остановки. Это даже не обсуждается. Но если решите купить тачки, то без деталей — мол, при делах стали в Москве, поднялись. К вам потянутся люди. Через месяц каждый из вас по два человека приводит. Они под вами ходить будут. Со мной им даже видеться не обязательно, и даже знать им про меня пока не нужно. И все контакты со мной только через одного из вас. Но за их косяки отвечаете головой вы. Так что выбирайте тщательно. Поняли?

— Поняли, — кивнули пацаны. — Это мы вроде капо становимся?

— Да вот прямо ими, — кивнул я. — Вы капитаны своих бригад. Вы за своих людей отвечаете, вы же их исполнить должны будете, если ошибетесь. Это самое трудное в нашем деле.

— В смысле исполнить? — не поняли пацаны. — Грохнуть, что ли?

— Грохнуть, — кивнул я. — Ваши люди, и проблемы тоже ваши.

— Жестко, — почесал затылок Штырь. — Но так-то да, резонно. Если стукача пропустим или крысу… Наш косяк. Все по понятиям.

— Сергей Дмитриевич! — в дверь постучала перепуганная насмерть секретарша. — Звонок… из Лондона… Я переключу на вас?

— Давай! — кивнул я и поднял трубку.

— Это Тарасов! — услышал я нервный голос на том конце. — С кем я говорю? Где Лисицын? Что тут вообще происходит?

— Меня зовут Сергей Дмитриевич, — вежливо представился я. — А вы, собственно, кто будете и куда звоните?

— Я Тарасов! — завизжал человек в трубке так, что каждое слово отчетливо было слышно на весь кабинет. — И я звоню в Исток! В свою собственную компанию! Лисицына срочно мне дайте!

— Нет тут никакого Истока, — спокойно ответил я. — И Лисицына тоже нет. И тебя тут больше нет и не будет. Если хочешь, приезжай, побазарим за жизнь. Умеешь за жизнь? Чего молчишь? Не умеешь! Тогда сиди в своем Лондоне дальше и не отсвечивай. Тут твоего больше ничего нет, кроме долгов.

Я положил трубку.

— Ну, чего смотрим? — спросил я у пацанов, которые пялились на меня, как на Ленина в мавзолее.

Неудивительно. Я же только что послал лесом самого знаменитого бизнесмена времен заката Союза. Судя по выражению лиц, им просто было интересно, поразит меня молния с небес или не поразит. Нет, не поразила.

— Да не, нормально все! — поднял перед собой ладони Копченый. — Я пойду еще малость накачу на сон грядущий. А то на трезвую голову не поверю, что скоро стану директором ГУМа. У меня… сука… и галстука подходящего нет.

— Санек, задержись!

Когда братва начала выходить из кабинета, я тормознул Троллейбуса. Все к этому отнеслись с пониманием, и никто не посмотрел на меня, как фашисты на Мюллера, когда он попросил Штирлица остаться. Ну надо человеку поговорить с ближником тет-а-тет — значит, надо.

— Вот! — Троллейбус выложил на стол тощую стопку долларов. — Я слитки и цепи перебил в червонцы, в скупку сдал и в баксы перевел. Тут косарь.

Я отсчитал двести пятьдесят долларов и подвинул к нему. Половина чистой прибыли. Троллейбус кивнул головой и сунул деньги в карман.

— Тут такое дело… — он замялся, не зная, как сформулировать сходу. — С золотом тема далекая, черные копатели шлих летом моют, когда на Колыме и в Магадане реки вскроются. Только осенью, дай бог, сюда дойдут партии…

— Давай я тебя к делу приставлю, — сказал я.

— Стрельба, Хлыст, это не мое, — поморщился Троллейбус. — я не разбойник, как вы. И вообще, я в приличной семье рос и музыкальную школу закончил. Я к умственной работе склонность питаю. Есть что-то для меня? Может, с компьютерами…

— Компьютеры — это тема, — кивнул я. — Но ими есть тут кому заниматься. А вот металл…

— Какой металл? — вскинулся Троллейбус.

— Да любой металл! — сказал я. — Тарасов придумал хитрую схему. Он скупает задешево цветмет. Гонит его вагонами в Китай. Там продает, покупает всякие тряпки и контейнерами морем тащит в Европу. Там продает, и на валюту закупается компьютерами, электроникой, везет все это сюда. Берет три цены, чтобы отбить падающий к доллару рубль. Сечешь?

— Треугольная торговля, — хмыкнул Троллейбус. — Прямо как у Британцев в 18-м веке. Оружие и бухло — рабы — хлопок и кофе… Наценка 500 процентов.

— Ага, — кивнул я, — такая же тема. Но с металлом все очень мутно, закупки надо плотно пасти. Чую самое воровство — это там. Я бы это направление выделил отдельно и всех людей, которые им занимаются, отправил в офис в НИИ на Рублевку. Нечего им тут торчать.

— Логично, — сказал Троллейбус. — Все будет на виду. Ты меня туда главным хочешь?

— Да. И решать надо прямо сейчас. Сам их всех и перевезешь.

Санек задумался, повертел в пальцах пустую рюмку со стола.

— Давай, соглашайся, — надавил я. — Мне больше некого на это поставить. Фельдмаршал привел в Геопром своих людей, надо их уравновесить. Иначе забронзовеют быстро и подвинут нас нахер. Найти новую крышу — не так уж и сложно. Голодных сейчас полно.

— Да вся страна! — кивнул Санек.

— Точняк. Ну так что?

— Могу из Питера позвать кое-кого? — Троллейбус внимательно на меня посмотрел — За надежность ручаюсь.

— Не торопись ручаться, — покачал головой я. — Большие деньги быстро портят людей. Но позвать можешь. И даже оплатим перелет самолетом, чтобы побыстрее в работу включились. Иди в кабинет Пашки, звони оттуда. Чтобы левые уши не грели.

— С Китаем, Серый, тема неплохая, — сказал Троллейбус в дверях. — Но надо пощупать порты Таллина, Риги и Вентспилса. Бабок меньше, но путь куда короче. Контейнер с китайским барахлом месяца два ехать в Европу будет. А туда мы фурами металл погоним. Оборачиваемость денег мгновенная.

— Занимайся, — кивнул я. — Одно другому не мешает. Открывай сеть точек по скупке металлолома. Иди в областные цветметы и перекупай людей. Они там сейчас последний хер без соли доедают.

Я подумал и добавил.

— Или вообще выкупай металл прямо у приемщиков. А точки открывай прямо через забор и цену выше ставь.

— Денег где на закупку возьмем? — напряженно посмотрел на меня Троллейбус.

— Отсюда сначала дадим, — поморщился я. — Завязывайся с коммерсами из Шпротланда. Предлагай скидки. Пусть прямо сюда с баксами едут. В порты потом полезем. Сначала нужно работу наладить.

Глава 19

— … "Уважаемая редакция. Я вышла замуж по любви, но так получилось, что мой муж оказался из деревни и мы сразу поехали жить к его отцу. Моему мужу пришлось уехать на работу в город, и я осталась у свёкра. Свекр был крепким и видным мужчиной, и было видно, что я ему нравлюсь. Однажды он прижал меня на кухне, запустил руку под юбку…' — Лена приподнялась в кровати и посмотрела на меня квадратными глазами.

— Ты где эту похабщину взял? — девушка потрясла газетой Спид-инфо.

— А чего сразу похабщина? — я отнял номер и заглянул в статью. — «…Мы занялись любовью. После первого раза свекр не давал прохода, запрещая надевать трусики, чтобы заниматься сексом при любом случае. В ванной, на зале, на кухне. Все закончилось, когда приехал муж. Вскоре я поняла, что беременна, и беременна от свекра. Мужу эту тайну я открыть побоялась. В итоге родился мальчик. И свекр и муж в ребенке души не чаяли. Спустя год к нам приехал погостить племянник мужа. Муж и свекр уехали за покупкой новой машины. И тут между мной и подростком случилась какая-то химия….»

— Сейчас же убери! Это порнография какая-то! — Лена попыталась отобрать у меня газету, но мне стало любопытно, чем там в этой шведской семье все закончилось.

— Лен, отдай! Интересно же!

— Нет! — девушка все-таки смогла отобрать газету, смяла ее, запихнула под кровать — Это же ужас какой-то!

— Да просто пацаны принесли в офис поржать, — попытался отмазаться я. — Они ее у метро купили.

— «Моя вагина как водородная бомба»⁈ — Лена процитировала центральный заголовок на главной странице — Хлыстов, ты совсем умом тронулся? Ты зачем эту дрянь читаешь?

— Все, все, сейчас же заглажу свою вину — я запустил руку под одеяло, пытаясь нащупать собственную «водородную бомбу».

Лена хихикнула, отодвинулась. Потом она посмотрела в район моей шеи, и ее лицо нахмурилось.

— Ты сидел в тюрьме, Сережа? — спросила вдруг она. — Эта наколка на шее… с ножом… она такая страшная.

— Лен, — я сделал новую попытку с бомбой, но безуспешно. Девушка села в кровати, скрестила руки на груди.

Я тяжело вздохнул.

. — Давай договоримся о двух вещах. Ты никогда не спрашиваешь о моем прошлом и о том, как я зарабатываю деньги. И тогда наши отношения станут безоблачными.

— Ну не знаю, — недовольно сказала она. — Мы встречаемся уже два месяца, а я ничего не знаю о твоей жизни.

— А там и знать нечего, — ответил я. — Потому что без тебя я существую, а не живу. А значит, и жизни никакой нет. И рассказывать мне тебе не о чем.

Технично оборвал. Но это по ее неопытности. Осада продолжится — даже не сомневаюсь.

— Ух ты! — зарылась она куда-то мне подмышку. — Красиво выкрутился! Я такие романтичные слова услышала! Не ожидала! Я считала, что ты грубиян и сухарь!

Нет, просто нахватался в тюрьме. Однажды, еще в СИЗО, сидел вместе с брачным аферистом по кличке Гулявый. Тот занимался тем, что соблазнял женщин, втирался к ним в доверие, а потом обкрадывал. И даже на киче он продолжал вести переписку с десятком дам. Жаловался им на жизнь, лепил про глаза цвета утреннего неба, про сердца, которые бьются в такт….

— Так! Харэ лирику разводить! — я извернулся и вытащил из-под кровати СПИД-инфо. — Что там вещает пресса? Вот! Еще из писем читателей… «Ненавижу Новый год. Все друзья напиваются до поросячьего визга, а я потом свое нижнее белье на елке нахожу». Затейливо люди отдыхают!

Ленка окончательно оттаяла и засмеялась так, что опять на щеках появились мои любимые ямочки.

— Ладно, читай еще! Только без похабщины.

-«Дружок сказал: чтоб не стесняться с бабами, выпей, мол, водочки. Пью я ее уже третий год. Стесняться перестал, но и баб хочется все меньше…»

— Еще! — хохотал Ленка.

— «Мы счастливо пережили минет, первый в жизни Ирочки. То-то было радостных слез и веселья». Кстати! — повернулся я к ней. — Мне кажется, мы что-то упустили в нашей интимной жизни.

— С ума сошел? — покраснела Ленка. — Да ни за что!

— А тебя никто не спрашивает, женщина, — сделал я страшное лицо и схватил ее за пышную гриву волос. — Тебя просто ставят в известность.

— Подчиняюсь грубому насилию, — покорно сказала она вдруг. — Пусть тебе будет стыдно за это.

В глазах ее промелькнули веселые бесенята.

* * *

Благословенные лужковские времена еще не наступили, и Москва, управляемая демократом Поповым, медленно и уверенно превращалась в помойку. Паралич власти вместе с финансовым крахом привел к тому, что многомиллионный город стал похож на загаженную барахолку. Торговали всем и везде. Торговали на улицах, на площадях и даже в метро. Только купить на свою зарплату люди могли все меньше и меньше.

Я вел Ленку под руку к ее магазину. Она упорно не хотела бросать работу, словно доказывая свою состоятельность не только маме и папе, но теперь и мне тоже.

К себе ее взять? — мелькнула дурацкая мысль. — Да ну на фиг! — прогнал я ее тут же. Под колпаком ходить? А может, к Троллейбусу на Рублевку? А вот это уже идея! И язык она знает, и присмотрит, если народ крысятничать начнет.

Мы аккуратно обошли картонные коробки, из которых продавали вчера фрукты, да так и бросили прямо на тротуаре. Убирать все это было то ли некому, то ли никто не хотел. Видимо, коренные москвичи на эту работу уже не шли, а массовый наезд таджиков еще не начался. Да-да! Москва еще не кишлак, а нормальный русский город. Я только сейчас понял эту несложную истину. И это так непривычно!

— Кстати! — сказал я, когда мы выскочили из метро. — А что говорит твоя мама? Она же понимает, почему ее дочь не ночует дома. И она точно знает, с кем именно она ночует…

— Мама попробовала мне устроить скандал, — пожала плечами Ленка, — да на нее папа накричал. Она так растерялась, что потом молчала целый вечер. Он же на нее никогда голоса не повышал. А тут такое…

— Да? — удивился я.- Я думал, папа твой плотно у мамы под каблуком сидит.

— Ну… — Ленка смутилась. — Доля правды тут есть. Моя мама — довольно властная женщина. Она не привыкла, когда ей перечат. Просто папа рассказал ей, как этот твой друг -кореец спас его от убийцы, который пришел к нему в палату.

— Ну да, ну да, — рассеянно сказал я. — Димон зачетно отработал, конечно.

Надо же, как проняло-то нашего академика. Впечатлился.

— И мама больше мне ничего не говорит, — продолжила Ленка. — Только смотрит осуждающе, как будто я падшая женщина. А я счастлива! И плевать мне на ее мнение. Вот!

Она уставилась на меня упрямым взглядом. Мы уже пришли, а через десять минут начинается ее смена.

— Я так счастлива, Сережа! — посмотрела она на меня ясными глазами. — И не дай бог тебе сделать меня несчастной! Я тебя просто убью! Понял?

— Ты что, ревнуешь? — я легонько поцеловал ее в губы. — Зря.

— Я тебя предупредила, — погрозила она пальчиком и скрылась в утробе своего магазина.

— Серый! — услышал я. — Ну ты в натуре запарил, романтик хренов. Поехали уже!

Блин! Я же договорился с пацанами, чтобы они меня от Ленкиного магазина забрали. Вот они, из Уазика-буханки выглядывают и лыбятся, как придурки. Они все видели и все слышали. Да… не здорово получилось.

— Поехали! — ответил я, оглушительно хлопая железной дверью.

* * *

Мы и не знали, что в окрестностях Лобни есть такие хоромы. В СССР строились скромно, потому что дома нескромные попросту отбирали, непременно делая в них детский садик, где выращивали очередные цветы жизни. Впрочем, эти запреты никогда не касались республик Кавказа и Средней Азии, где уважаемые люди всегда возводили себе маленькие дворцы, совершенно не опасаясь последствий. Но на излете советской власти, года этак с 89-го, умные люди уже понимали, куда все идет, и на запреты потихоньку начинали плевать. Вот и товарищ Вахидов на них наплевал, отгрохав два этажа с цоколем и мансардой. Метров пятьсот, не меньше. Он побоялся строиться на виду, а потому свой несуразный монстр из красного кирпича засунул в ближний пригород, чтобы не мозолить глаза и без того озверевшего населения.

— Козырно устроился, — завистливо сказал я, выехав сюда впервые. Наша «буханка» месила колесами раскисшую деревенскую дорогу.

Пацаны дежурили тут уже неделю, устроившись с биноклем на втором этаже деревенской школы. Сторож, получавший по пузырю за каждый день такого дежурства, пребывал в нирване, полностью доверившись обаянию Карася. Тот ему что-то наплел про калибровку сложной антенны, и с того дня сторож из запоя не выходил, а ключ делегировал Вовке, который заперся в пустующем, заваленном старым хламом классе с дедовым биноклем. Карась сдал смену в пять утра, пока добрые люди еще спят. А вместе со сменой передал тетрадь на сорок восемь листов, где по часам было расписано, кто приезжал, на чем и во сколько.

Картина получилась почти безрадостная. Следуя славным кавказским обычаям, Вахидов и его родня одиночества не переносили и передвигались исключительно группами по 3−5–8 человек. И мы точно знали, что они не пустые. Ствол в такой компании лежал на кармане минимум у каждого второго. Это было известно всему рынку, откуда Карась уже уволился. Кто не носил ствол, тот носил нож. И это 100% был кинжал а-ля Рэмбо. Других выходцы с Кавказа не признают.

Но самое веселое было совсем не это. Дом охраняли два рослых мохнатых барбоса, злобных до того, что даже свои огибали их по широкой дуге. Днем этих тварей держали на цепи, отчего они сходили с ума и бросались на всех подряд, едва не задыхаясь в широком ошейнике. А вот поздно вечером их выпускали, что делало скрытное проникновение в дом затей почти безнадежной. Кобели порвут в момент.

Ворота открывал и закрывал кто-нибудь из односельчан хозяина, которые перебирались сюда целыми улицами, понемногу вливаясь в местную торговлю. Этих людей можно было понять. Горный аул, прилепившийся к скале, откуда даже орлы срать боятся — так себе место для жизни в стремительно нищающей стране. Получалось, что в этом доме почти никогда не бывало меньше пятнадцати человек одновременно, и они уезжали и приезжали без какой-либо системы. Вот прямо то, что надо для тихой, подобно булавочному уколу операции, которую я хотел провести. А еще продуманный Китаец бросил через забор кусок мяса, чтобы проверить кое-какие свои соображения, и не ошибся. Псы брезгливо обнюхали отборную свиную вырезку и с гордым видом отвернулись. Этих тварей дрессировал профи. А может, они просто привыкли к баранине…

Однако, во всей этой истории было несколько положительных моментов. Во-первых, гомерических размеров забор из кирпича, невиданный в этих землях со времен строительства Московского Кремля. Во-вторых, график доставки денег не менялся никогда, и они оседали здесь. Вся выручка с торговых точек и плата за крышу. В-третьих, сам Вахидов приезжал домой примерно в одно и то же время, а сопровождали его два охранника из близкой родни. Парни это были сильные, злые, но с оружием обращались, как негры из голливудских фильмов. Они, если и служили в армии, то бегали там с Калашом, а не с короткостволом. Они, дурачась, стреляли по бутылкам, не боясь за своим забором никого и ничего. В деревне, населенной преимущественно стариками, никто и пикнуть не смел.

— Отползать надо, Серый, — хмуро сказали пацаны, оценив блестящие перспективы молниеносной и бесшумной операции. — Не потянем мы. Это ж крепость какая-то!

— Да хрен там, — вежливо сказал я. — Тут все просто как три копейки. Значит так! Димон, ты отвечаешь за снабжение. Записывай! Мне нужно… Две лопаты, широкий лейкопластырь, пять телогреек с надписью «Связь»…

— «Горсвет» пойдет? — спросил Китаец.

— Пойдет, — милостиво кивнул я. — Не перебивай! Комплект резины, хозяйственные перчатки, моток капроновой веревки, изолента, двадцать шариков для пинг-понга, телефонные жетоны, будильник «Слава» и штук пять масляных фильтров.

— На какую модель машины фильтры? — деловито поинтересовался Димон, записывая мои мысли в тетрадку так усердно, что даже язык немного высунул.

— На ЗиЛ, — ответил я. — Да! Еще понадобится пустая бочка на 200 литров, оранжевый жилет и большой термос с чаем.

— Термос-то с чаем тебе на хрена понадобился? — не выдержали пацаны, которые прослушали всю эту ахинею с открытым ртом.

— Зима же на улице, — непонимающе посмотрел я на них. — Холодно. Замерзнем как собаки.

* * *

Большие люди не работают, они решают вопросы. Абдувахоб Вахидов, несомненно, считал себя большим человеком, поэтому с рынка он уезжал сразу после полудня, а уже через полчаса был дома, где его ждал обед в кругу семьи. Путь его лежал по узкой дороге, которая в нескольких местах закрывалась от посторонних глаз аллеей из тополей и каких-то кустов, названия которых я не сказал бы даже под расстрелом. Тут-то и расположилась наша буханка, перегородив дорогу так, что объехать ее было решительно невозможно. Впрочем, слева и справа мы поставили оранжевые конусы для верности. Вдруг лихой джигит все-таки решит пройти по обочине. Тут в это время пустынно, а время мы подобрали довольно точно, вычислив за неделю график своего клиента так, чтобы встать на точку минут за пятнадцать.

— Едут! — Китаец, который стоял на обочине с лопатой, симулируя бурную деятельность, шум мотора услышал первым. Мы замерли, успокаивая дыхание. Тридцать первая Волга, непременно черная, и непременно с личным водителем — главный фетиш советского человека в глубинке. Только в ней он чувствовал себя хозяином жизни. Он еще не знал, что существуют лимузины и мерседесы 600 серии. Черная Волга была пределом мечтаний.

— По местам, — скомандовал я, — щелчком отправляя бычок куда-то вдаль. — Кто машину попортит, убью! Нам на ней еще по деревне ехать.

Волга остановилась перед нами и требовательно засигналила. Мы посмотрели на водителя, развели руками и отвернулись. Двое рабочих суетились с лопатами, а остальные ходили вокруг и давали советы, как это обычно и бывает в таких случаях.

— Слышь! Дорогу освободи! — раздался требовательный голос с резким акцентом.

— Да тут такое дело, братан! — Вовка, широкая, простецкая физиономия которого лучилась самым искренним сожалением, подошел к окну машины. — Там кабель перебило. Подожди малёхо. Или в объезд поезжай.

— Дорогу освободи, баран! — процедил водитель.

— Я работаю тут, — обиделся Вовка. — Наряд у меня! Если захочу, вообще дорогу до утра закрою. В кишлаке у себя командуй! Понял⁈

— Тебе что, рожу разбить? — вспыхнул водитель и вышел из машины.

— Эй! Эй! Парень, полегче! — подошел я, встав у правой двери. — Мы же работаем!

— Дорогу дай, баран! — заорал водитель, после чего Вовка, наконец, обиделся и коротким хуком отправил его на землю

— А! Сука! — второй боец выскочил из машины и тут же упал с простреленной головой. Я ждал его.

— Своего добей! — сказал я и наклонился к окну. — Карась! Это он?

— Он! — ответил Вовка, когда прикончил своего. — Вахидов.

Хозяин моего родного города сидел ни жив ни мертв, наблюдая, как крепкие парни в спецовках с надписью «Горсвет» оттащили его племянников в посадку и забросали снегом. После чего они аккуратно затоптали следы, и особенно капли крови, что остались на дороге. Потом так же спокойно и деловито странные «рабочие» сложили в Уазик оранжевые конусы и съехали на обочину.

— За руль садись! — ткнул я стволом в голову Вахидова. — И не вздумай дурить. Башку прострелю. Карась! Карманы.

Хабар оказался стандартным — три Макаровых, цепи и лопатники. Все это забросили в «буханку», которая тронулась за Волгой, за рулем которой сидел бледный, как мел хозяин жизни.

— Вы зря это сделали, — спокойно сказал он. — Вы ошиблись, парни. Но я дам вам денег, и вы уедете. Я не стану вас искать. Просто зайдете, получите и уйдете. Договорились?

— Конечно, — сказал я. — Ты сейчас подъезжаешь к дому, даешь сигнал и заезжаешь. Руки держать на руле. Лишних движений не делать. Шаг влево, шаг вправо — пуля. Если ведешь себя разумно, и ты, и твоя семья не пострадает. Понял? Мы заберем все ценности и уедем.

— Да! — коротко ответил Вахидов, только пальцы его, обхватившие руль, побелели от напряжения.

Сын гор, услышавший требовательный гудок, открыл настежь широченные глухие ворота, огромные, как на автобазе.

— Дальше проезжай, — скомандовал я, видя, как вытягивается лицо открывшего нам ворота. Он не понимал, что происходит.

Впрочем, его удивление продолжалось какие-то секунды, потому что во двор въехала наша «буханка» из которой раздался странный, непривычно глухой выстрел.

— Гля, в натуре, через зиловский фильтр почти не слышно, — удивился Штырь, расстреливая собак, которые натянули цепи, стремясь разорвать нам глотки. Они стояли на задних лапах, задыхаясь от бессильного лая.

— Не, ну ты, Серый, голова! — сказал Карась, уважительно поглядывая на меня через дырки в очередной вязаной шапке.

— Хорош болтать! — резко сказал я. — Карась и Китаец — контроль двора, остальные — за мной. Терпила впереди, мирняк — в подвал. Ты — Руль, ты — Рыжий, как те жмуры из пруда. Не забывайте погоняла при бабах дать.

Связанный Вахидов шел впереди, а всех встречных женщин и пару мужиков средних лет мы погнали в подвал. Детей не было, время школьное.

— Се… А бля! Руль! Рыжий! — заорал Штырь из подвала. — Сюда идите!

В подвале нас ждал сюрприз, если можно так выразиться. Клетка, где сидело пять девушек от шестнадцати до двадцати лет, смотревших на нас стеклянным, бессмысленным взглядом. Их явно чем-то обкололи, приготовив к транспортировке.

— Ну с-сука! — выдохнул я, наливая черной злобой. — Неужели и это уже началось? Ключи где? Или сейчас с холодных возьму.

— У меня! — робко сказал пожилой мужик и бросил связку перед собой.

— Открывай! — скомандовал я. — Так! Сколько вас тут? Одиннадцать! Рты!

Парни заставили перепуганный народ раскрыть рты, засунули туда шарики от настольного тенниса и залепили широким лейкопластырем. Потом сноровисто связали всех, положив на пол.

— Так, — повернулся я к Вахидову. — Теперь деньги. И не дай тебе бог утаить хотя бы рубль. Неделю умирать будешь!

— Я отдам, — спокойно ответил Вахидов. — Деньги не стоят жизни.

Мы поднялись на второй этаж, где он показал на картину, за которой прятался небольшой сейф. М-да, никакой фантазии. После приключений Ивана Васильевича, который меняет профессию, это даже не смешно.

— Тут двадцать тысяч долларов, — сказал Вахидов, когда я открыл замок. — Большие деньги. Берите и уходите. Я не буду вас искать.

Что-то тут было не так. Что-то не так! Но что? Он слишком спокойно расстался с деньгами. И тут только доллары. А где же рубли? Выручка где? Видимо, эта мысль пришла в голову не мне одному, потому что Копченый, который прихватил с собой по дороге утюг, ударом опрокинул Вахидова на пол и кивнул мне на ключи. Ну точно. Как же я сразу не догадался! На связке есть еще три массивных ключа, явно сейфовых. Там-то и лежит то, что нам надо.

Вахидова связали так, что двигаться он больше не смог. Всю одежду с него просто срезали. Он бледнел на глазах, ведь у него ничего не спрашивали, а на животе стоял утюг, который в любой момент могли включить в розетку.

— Да что вы за шайтаны⁈ Женщин хоть не трогайте!

Его глаза сверкали ненавистью и страхом.

— Не тебе, мразь, о женщинах говорить, — процедил я. — У тебя женщины в клетках сидят.

— Они шлюхи, — презрительно скривился он. — Приличная девушка не пойдет с полузнакомым парнем. Эти пошли. Они шлюхи, грязь, позор своих родителей.

— Понятно, — сказал я, не желая втягиваться в этот бессмысленный спор. — Основной сейф где?

— Иди на хуй!

— Копченый, включай утюг!

Глава 20

Мы уходили быстро. Вся операция заняла меньше часа. Одежду, шапки, обувь и перчатки сожгли в железной бочке, которую оставили на городской свалке. Там же сожгли и колеса от буханки, а пистолеты разобрали и раскидали в разные стороны. На свалке всякого добра вагон, а мусоровозы похоронят наш след уже завтра утром. Две спортивных сумки, набитых деньгами, вытащили из огромного сейфа, стоявшего за фальшпанелью в одной из комнат вахидовского замка. Именно они-то и были нашей целью. А теперь мы сидели в бане на окраине Москвы, которая в этот день объявила внезапный санитарный день. И санитарную ночь заодно… После такого нужно было как следует расслабиться. А что расслабляет лучше, чем баня, водка и продажные женщины? Они не делают нервы, зато делают совершенно другие вещи, способствуя отливу крови из воспаленной заботами головы. Как медицинские пиявки.

— Слушай, Серый, — спросил Карась, когда мы зашли в парилку, оставив баб за столом. — Ну, ты мозг, конечно! Респект и уважуха! Все как по нотам отыграли. Но, едрен батон, на хрена ты рядом с вахидовским бабьем коробку с будильником внутри поставил?

— Так мы им сказали, что там бомба, — лениво ответил Штырь, который потел на верхней полке. — И она тикает. Сказали, что если шевельнутся, то рванет. Бред, конечно, но они прониклись.

— А будильник на хрена завели? — не унимался Карась.

— А чтоб не расслаблялись, — хмыкнул Штырь, автор шутки года. — Прикинь, лежишь ты связанный в подвале, рядом с тобой бомба тикает, а тут будильник Слава звонит. Не знаю, как у тебя, а у меня от него каждое утро инфаркт микарда. Этот звонок какой-то садист придумал.

— Не, ну вы даете! — закрутил башкой Вовка. — Шутники, блин. Да там весь подвал от говна отмывать придется.

— На то и был расчет, — ухмыльнулся Штырь. — Весело, правда?

— Здоров, пацаны! — в парилку завалился Китаец, у которого было отдельное поручение. — Я работаю, значит, в поте лица, а вы тут уже с телками бухаете! Обидно так-то!

— Иди, выбирай первый! — великодушно разрешил я. — Любая твоя. В мусарню позвонил?

— Ага! — ухмыльнулся Димон. — Сначала с таксофона на рынке. Сказал, что слышал, как Вахидов с Толяна деньги за крышу требовал, а тот его прирезать обещал. А потом помчал на автовокзал, и голосом старой бабки проныл, что приехал из нашей деревни. Слышала, мол, стрельбу в Вахидовском доме. Фамилию не скажу, потому что этих аспидов боюсь, как коммунист исключения. Поехала в город, ибо участковый наш алкоголик, и у бандитов на зарплате. И трубку повесил.

— Нормально, — кивнул я. — Нашим мусорам нет доверия. Им надо готовое дело подгонять, раскрытое. А то налажают еще. Там тоже сейчас бардак начинается. Вдруг Толян не сидел, и его пальцев в базе нет. Тогда наши Шерлоки Холмсы в трех соснах могут заблудиться.

— Сидел Толян, — ответил Карась. — Точно знаю.

— Кашу маслом не испортишь, — махнул я рукой. — В нашем деле, Вован, мелочей не бывает. Никогда! Никогда, парни, нельзя недооценивать две вещи: рабочий энтузиазм идиотов и непредсказуемость человеческой тупизны.

— Мощно задвинул, Серый! — кивнул Копченый с самым серьезным видом. — Я все! Пойдем накатим. Там уже телки заскучали.

— По кому? — хмыкнул Димон.- Не льсти себе.

— Погоди, Гриш, — сказал я. — Тормозни! Успеешь к бабам. По деньгам вопрос. Мы пока тратить их не будем…

— Да ну на хрен! — завыли пацаны. — Серый, да имей уже совесть!

— Башку включите! — рявкнул я. — В Лобне сейчас серьезный замес начался. Мусора сольют и тем и другим, будьте уверены. Они палку за убийство срубят, а потом с удовольствием понаблюдают, как одни бандосы других рвут.

— И че? — непонимающе посмотрел на меня Димон.

— Да подумай хоть немного! — прорычал я. — Бабло пропало, кровь льется, а тут мы, такие красивые и на новых Аудях! Ты самым умным себя считаешь, Димон? Никто два и два не сложит?

— Ну так-то да! — уныло сказал Китаец, который уже мысленно закадрил всех девок Лобни на своей новой «Селедке». — А когда?

— После того как город под себя возьмем, — жестко сказал я. — Вот тогда и ходи козырем, сколько хочешь. А пока, парни, ведем себя скромно и лежим ногами в сторону ядерного взрыва. Деньги эти в бизнес кинем. У нас дыры в кассе Истока такие, что паровоз проехать может. И Троллейбус тему с металлом мутит. На закупки лавэ нужны. За постанову ворам тоже заплатить придется в общак. Вы думаете, нам Лобню просто так отдадут? Да хрен там! На жизнь возьмем, чтобы копеек не считать, и пока все на этом. Не хрен светить, как фонарь ночью. Потерпите!

* * *

Капитан Сергеев ходил по месту преступления и никак не мог понять, что его же беспокоит. И вроде бы все ясно как божий день. Вот труп Вахидова со следами пыток. Вот нож, вот пальцы. Куча связанных свидетелей в подвале. Труп у ворот, два — во дворе… Украденные девушки, по которым заведены розыскные дела. Были анонимные сигналы от неравнодушных граждан. По нынешним временам и для этого нужна отчаянная смелость. Люди все чаще отворачиваются, когда видят, как кого-то лупят на улице. А на крик «убивают!» и вовсе не откроется ни одна дверь в подъезде. Боятся люди.

Так что же в этом деле не так? — мучительно думал он, когда приехал в отдел и разложил перед собой материалы. — Да все не так! — озарило его внезапно. Нестыковка на нестыковке! Два сигнала получены с разницей в полчаса, хотя указанные события произошли в разные дни. Почему? Руль и Рыжий пропали два месяца назад. Решили вернуться и подзаработать? Ну, допустим… Тело Вахидова нашли с ножом в сердце. На ноже — отпечатки пальцев некоего Петренко, брата местного авторитета. При этом у Петренко алиби. Он был дома с женой. Жена врет? Возможно… Аноним, который предупредил о выстрелах, слышал их один. Никто в деревне никаких выстрелов не слышал. Глушитель? Специзделия появились у уголовников? Странно… На дороге следы УАЗа, выезжавшего из ворот. При этом у местной братвы никакого УАЗа нет. Угнали? Тоже возможно.

Итак, версия первая. Люди Кости Хмурого вернулись, убили и ограбили Вахидова, а потом скрылись. Они втянули в это дело Петренко, который подговорил свою жену, чтобы она прикрыла его. Логично? Да не слишком. Особенно нож, оставленный в ране. Такое случается только в пьяных драках, но не тогда, когда серьезные люди идут на разбой. Зачем его вообще резать, если с собой стволы с глушителями? Абсурд какой-то. Может это какой-то особый сигнал? Нож-то не простой — мясницкий.

Сергеев затянулся и выпустил в потолок кабинета струю сизого дыма.

Версия вторая. Кто-то технично стравливает две банды, оставляя безусловные следы, которые проигнорировать просто не получится. Нож в сердце и пальцы на нем — это бетон. Ни один адвокат не разобьет в суде. Но если нож — ложная улика, то все остальное идет в масть, как родное. Сейчас в оборот возьмут всех, кого достанут. Сам Хмурый и его бойцы уже сидят в обезьяннике, ожидая допроса. Так майор Баранов распорядился, чтобы не сбежали. А брата его, мясника, велел колоть, пока теплый. По жесткому.

Вот и он. Крепкий мордатый малый лет двадцати с небольшим. Взгляд наглый, но явно растерян.

— Рассказывай, — начал Сергеев, используя беспроигрышный оперской заход.

— О чем? — недоуменно посмотрел на него задержанный.

— Про дела свои бандитские! — хмыкнул Сергеев. — Гражданин Сивков Сергей Николаевич и гражданин Петренко Николай Тимофеевич вам знакомы?

— Виделись мельком, — спокойно ответил Толян.

— Когда в последний раз? — начал записывать Сергеев.

— Месяца три назад, — пожал плечами тот. — Может, больше. Они не кореша мне.

— Вахидова Абдувахоба Мирзоевича знаете?

— Знаю, — кивнул Толян. — Видел недавно вот… На рынке. Я там мясом торгую. А что, за это сажают уже?

— Не спеши, — успокоил его Сергеев и бросил фото на стол. — Сажают за другое. Этот нож знаком?

— На мой похож, — ответил Толян. — Какая-то сука на рынке увела пару месяцев назад. Хороший был нож, точится отлично.

— А вот насчет вот этого что думаешь? — спросил Сергеев, бросив на стол фото Вахидова. — Это твой нож в сердце торчит. И пальцы на нем твои.

— Не я! — побледнел Толян. — Ты что, начальник, меня по полной загрузить решил? Это же вышка! Не резал я его. Да и за что?

— Он деньги у тебя за крышу требовал? — спросил Сергеев

— Нет! — крикнул Толян. — Не требовал! И не резал я его!

— А терки у твоего брата Хмурого с Вахидовым были?

— Ничего не знаю. Спросите у него самого.

— Обязательно спросим. Двенадцатого февраля во второй половине дня где был? — Сергеев старательно писал протокол допроса, опустив голову к столу.

— Дома был! — орал Толян, брызгая слюной. — Жена подтвердит! Ты чего беспределишь, начальник?

— Тут, тут, тут, — ткнул Сергеев в лист и нажал на кнопку, когда Толян все подписал. — Увести!

Колоть? — думал Сергеев. — Колоть можно того, кто виноват. Этот не убивал. Оперская чуйка кричала и била в набат. Подстава это. Изощренно хитрая подстава. Сергеев взял протокол, положил в материалы дела и пошел в кабинет начальства. С тяжелым сердцем он туда пошел. Баранов, с которым они раньше водку пили, стал теперь большим человеком. Получил майора, должность и.о. начальника отдела МВД по Лобне. Считай, сел на подполковничью должность… Не узнать теперь человека.

— Разрешите, — просунул он голову в кабинет.

— Заходи! — Баранов смотрел волком с того самого дня, как убили Вахидова.

Значит, дыма без огня не бывает, — подумал Сергеев. — Часто покойного кооператора с ним видели. Дела у них какие-то общие были.

— Тут, товарищ майор, вот какое дело, — сказал капитан, раскрывая папку. — Не клеится дело Вахидова. Белыми нитками все шито. Подстава это. И звонки в дежурку поступили странные. И про угрозы Вахидова никто больше на рынке не слышал. Да и странно это было бы. Не станет племянник авторитета кооператору дань платить. Западло это. И Вахидов не полный дурак, чтобы с него ее требовать. Нож украли, а потом в ране оставили, чтобы ложный след нам дать. Зуб даю. У нас одна зацепка — УАЗ. Надо всех владельцев трясти. Все остальное нам как приманку бросили.

— Ты, Сергеев, совсем головой тронулся! — прошипел Баранов, который даже красными пятнами пошел. — Ты чего несешь? Четверо убитых, двое пропали! Дело Вахидова в главке на контроле! У тебя орудие убийства с пальцами, у тебя мотив — война банд! Кости Хмурого и брата его против Вахидова! Потерпевшие клички налетчиков из банды слышали! Тебе что еще надо? Коли его!

— Он не расколется, — решительно сказал Сергеев, — а выбивать показаний я не буду. Даже для того, чтобы с тебя, Володя, приставку и.о. сняли. Понял⁈

— У меня полный обезьянник братвы! — еще тише прошипел Баранов. — Мне теперь что, выпустить их теперь? Веди его в резиновую комнату и отмудохай как следует. Или слоника ему сделай! Электрический провод на хер повесь, в конце концов. Пусть пишет… И на них тоже пусть пишет. Мы же город от этой мрази враз почистим! Ты что не понимаешь, что мы ОПГ взяли? Да за это сразу звезда на погон упадет!

— Не стану, — с каменным лицом ответил Сергеев. — Я свою звезду честно выслужу. Хочешь, забирай у меня это дело.

— И заберу, — проорал Баранов. — Ты чего позволяешь себе? Совсем нюх потерял, капитан?

— Разрешите идти? — встал Сергеев.

— Иди! — заорал майор. — Стеклову дело сдашь, чистоплюй хренов!

* * *

Толян водил взглядом по сторонам, едва понимая, что с ним происходит. Он сидел, привязанный к стулу в полутемном помещении. С него сняли противогаз, когда он почти потерял сознание. В который раз уже сняли. Советская милиция была не сахар, а милиция российская озверела вконец, потеряв берега. Не было раньше в городеле резиновой комнаты, она только при Баранове появилась. Ни звука отсюда не выходит, даже если бьют тут кого-то от всей души.

— Ну, — ласково посмотрел на Толяна лысый опер по фамилии Стеклов. — Будем чистосердечное писать?

— Не убивал я, — прохрипел Толян. — Богом клянусь, начальник!

— Какой ты упрямый пациент, — неприятно удивился мент. — Нож твой? Пальцы твои? Говори!

— Мои, — промычал Толян. — Но я не убивал.

— Ну, сука, достукаешься ты у меня, — зло сказал Стеклов и надел противогаз. — Готов? — подмигнул он задержанному. — Тогда поехали!

Опер пережал трубку воздуховода, а Толян через несколько секунд начал задыхаться и биться на стуле, едва его не опрокинув. По бокам его держали еще двое.

— Открывай, задохнется! — заволновался один из них, молоденький лейтенант.

— Теперь как?

Стеклов с удовольствием разглядывал глаза Толяна, в которых лопнули сосуды. Противогаз оказался полон рвотных масс, в которых было перемазано лицо мясника.

— Хр… все подпишу. Только убери это… Богом прошу…

— Отлично. Как говорится, признание — царица доказательств. Давай под протокол. Во сколько приехал к дому Вахидова?

— Не помню…

— Записывай, Нестеренко! К дому Вахидова я приехал примерно в 12–45…

* * *

Я припарковал девятку у входа в ресторан «Советская». Сердце колотилось немного быстрее обычного, но я постарался сохранить невозмутимый вид. Сегодня решалась не только моя судьба, но и судьба всей Лобни. Звонок от Лакобы раздался вчера поздно ночью, после чего спал я плохо. Ворочался, прикидывал. Проскочу или не проскочу…

Кивнув охраннику на входе, я прошел внутрь. Метрдотель, увидев меня, понимающе улыбнулся и указал на лестницу, ведущую на второй этаж. Там располагались VIP-кабинеты, один из которых сегодня занимали самые влиятельные люди криминальной Москвы.

Я глубоко вздохнул и постучал в дверь.

— Входи, Хлыст, — раздался хриплый голос Лакобы.

Я вошел в кабинет и огляделся. За большим круглым столом сидели трое воров: Лакоба, Компас и Северянин. В комнате было сильно накурено, пепельницы были забиты бычками. Я пожал руки, присмотрелся к двум незнакомым мне авторитетам.

Компас был невысоким, коренастым мужчиной лет пятидесяти. Его круглая лысая голова блестела в свете люстры, а маленькие глазки буравили меня насквозь. Он был одет в дорогой костюм, который, казалось, вот-вот лопнет на его мощном теле. Разумеется, присутствовала и толстая золотая цепь на бычьей шее, и печатки на пальцах. Все по высшему бандитскому шику.

Северянин же был полной противоположностью. Высокий, худощавый, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад, а на тонких губах играла едва заметная усмешка. От него веяло холодом и опасностью. Уверен, что на сходку он пришел вооруженный до зубов. Пистолет, нож, может быть и кастет.

— Ну что, Хлыст, принес? — спросил Лакоба, нарушив тишину.

Я кивнул и достал из внутреннего кармана пиджака два конверта.

— Сорок кусков, как договаривались.

Лакоба взял конверт и передал его Компасу. Тот быстро пересчитал баксы и кивнул.

— Хорошо, Хлыст, — сказал Северянин, впервые подав голос. Его тон был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. — Бродяга ты авторитетный, навели справки на твоей крайней зоне. Тут все ровно. Так что с сегодняшнего дня можешь считаться смотрящим за Лобней, брать в общак. Справишься?

Все трое внимательно на меня посмотрели

— Справлюсь, не подведу, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Компас хмыкнул и достал из кармана сложенный лист бумаги.

— Вот прогон для братвы. Зачитаю, слушай внимательно.

Он развернул лист и начал читать хриплым голосом:

— Всем порядочным арестантам и людям, живущим по понятиям. Решением воров в законе Лакобы, Компаса и Северянина, Серега Хлыст назначается смотрящим за городом Лобня. Все вопросы по общаку и разборкам решать через него.

Компас закончил читать и посмотрел на меня.

— Все понял?

Я кивнул.

— Понял. Можно копию для себя?

Компас и Северянин засмеялись — Что, на память хочешь оставить? Ладно, возьми, — он протянул мне сложенный лист. — Для тюрем отдельный прогон напишем.

Я взял «документ» и спрятал его во внутренний карман.

— Спасибо за доверие. Не подведу, — сказал я, оглядывая присутствующих.

Компас кивнул — Иди, Хлыст. Работай.

Я повернулся к выходу, но голос Лакобы остановил меня:

— Хлыст, еще кое-что. Будь осторожен. Шадринские заинтересовались тобой. Они крышевали Исток, а ты у них эту кормушку отобрал. Могут предъявить.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Шадринская братва была известна своей жестокостью.

— Понял, буду начеку, — ответил я, стараясь выглядеть спокойным. Хотя на самом деле никакого спокойствия не ощущал. Да и с чего бы?

Глава 21

Павельцевская нефтебаза, расположенная между Долгопрудным и Лобней была второй в Московской области по размеру и единственной, которая принимала топливо автотранспортом, по железной дороге, по воде и по трубопроводу. Это был старый монстр, построенный с советским размахом и основательностью. Объемы хранения тут были просто невероятные, а перспективы, с учетом предстоящей автомобилизации страны, еще более невероятные. Деньги в топливе зарабатывались такие, что даже обычный оператор приходила на смену в сережках в полкарата, и это не считалось чем-то из ряда вон. Впрочем, далеко не все имели тягу к пошлой роскоши, а потому просто покупали кооперативные квартиры и тачки, резко выделяясь своим благосостоянием на фоне остальных советских людей.

Время милых и наивных «королев бензоколонок» давно прошло, а сидели на этой теме люди циничные, прожженные и грамотные. Любой оператор заправки мог дать фору учителю физики, лихо манипулируя массой, объемом и плотностью, скраивая из этого неплохой гешефт. На нефтебазе знания у сотрудников были еще более углубленные, и к этим трем параметрам добавлялась температура, что делало схемы расхищения социалистической собственности почти неловленными. Учитывая, что погрешность измерения резервуара составляет полпроцента от хранимого топлива, то с одной бочки объемом пять тысяч кубов можно было невозбранно украсть целый бензовоз. А резервуаров тут было много…

— Да гонишь ты все! — не выдержал я, когда прослушал часовую лекцию от невысокого мужичка, зама по товарным операциям, который и осуществлял контакт между нефтебазой и местным криминалитетом. Хмурый незадолго до посадки прикрутил этот объект, сунув ствол в морду директора прямо у подъезда. Даже бензовозы жечь не пришлось. Это было бы перебором для такого маленького городка, как наш. Зама звали просто Петрович, а откровенничал он с нами, потому что ему было обещано участие в теме, если проявит лояльность. Государственные заправки совсем скоро будут отдавать в аренду и приватизировать. И он, не будучи дураком, понимал все перспективы этого бизнеса. Петрович был невысок, скромен и все время смотрел куда-то в сторону, явно чувствуя себя не в своей тарелке. От этой нервозности он постоянно снимал и протирал запотевшие очки. Будто дырку в них хотел сделать.

— Слушай! Если на базе воруют, то тогда на заправки должны не довозить топливо! — заявил я, поражаясь собственной догадливости.

— Так они и не довозят, — развел руками мужичок. — Плотность завышают сильно. Поэтому при правильном объеме топлива в бензовозе килограммов триста-четыреста всегда остается на базе.

— Почему килограммов, а не литров? — удивился я

— Так у нас тут по массе учитывают топливо, — усмехнулся Петрович, стряхивая воду с кепки. На Москву стремительно надвигалась весна, и Лобня погрузилась в непролазную грязь.

— А чтобы недостачу покрыть, операторы вызывают слесаря, — продолжал мне объяснять ситуацию зам. — И тот в настройках колонки ковыряется, чтобы она недоливала. Ну, и сами понимаете, что тут остановиться еще никто не смог. Нужно пару процентов включить, чтобы недолив закрыть, а они ставят десять. Откуда золото на пальцах, по-вашему?

— А еще водители воруют, — предположил я.

— Само собой, — кивнул тот. — Водитель бензовоза учит вместе с ребенком физику на седьмой класс, потому что иначе денег не заработает.

— На фига ему физика? — удивился я.

— Закон сообщающихся сосудов, — снисходительно посмотрел на меня ветеран топливного бизнеса. — Забрасывают наверх сливной шланг и открывают вентиль. Когда заливается бензовоз, то шланг наполняется ровно до того же уровня. А это, на минуточку, два ведра.

— Но и это еще не все? — тупо посмотрел я на него, догадываясь, что продолжение последует.

— Конечно, — усмехнулся Петрович. — Потому как вместо двух ведер он сливает пять.

— А как же он товар сдает на заправке? — я смотрел на него, как ребенок на фокусника, который только что вытащил кролика из шляпы.

— На солнышке надо постоять, — развел Петрович руками. — Бензин нагреется и расширится до нужного объема. Физика! Говорю же, седьмой класс.

— А поскольку массы не хватает, то на заправке недоливают клиентам, — тут уже догнал я. — А неучтенное топливо вы опять развозите по заправкам и продаете за нал. Ну ни хрена себе у вас круговорот бабла в природе.

— Да! — смутился Петрович и протянул мне пачку долларов. — Тут пять тысяч. На эту сумму договаривались с Константином Владимировичем.

— В месяц?

— Да, первого числа можете приезжать.

— Он будет пасти вас, — кивнул я в сторону Копченого, который терся с Карасем возле девятки. Петрович поежился. Хоть весна и надвигалась, но зима еще позиции свои в стране не сдала. Но ежился мастер явно не от холода.

— Если какие проблемы, наезды, тоже говори все Григорию Александровичу. Он даст номер телефона. Подумай, как можно вымутить десять, и косарь твой.

Я протянул я руку.

— Твои мысли и десять процентов. Реализация наша.

— Я подумаю, — серьезно ответил Петрович. — А вы подумайте, как поставить меня директором. Тогда десять тысяч будет сразу.

— Это полтос, не меньше — засмеялся я — За лоха меня не держи. Если база левака столько в месяц дает, то сколько имеет директор в год? Прикинул?

Замдиректора грустно кивнул.

— Я понял, — сказал я, — денег у тебя нет, но ты их хочешь, как дембель бабу. Тогда готовь схему. Такая должность будет стоить денег. И денег немалых.

Я развернулся и пошел к машине. У меня еще куча дел в офисе. А там сегодня было очень весело…

В стремительно меняющемся мире, когда инфляция съедала все сбережения и зарплаты, полностью девальвировалась даже такая штука, как женская честь. Постсоветские дамы от пятнадцати до пятидесяти пяти, насмотревшись бразильских сериалов, повели по сторонам острым жалом и пришли к неутешительному выводу: их мужья и женихи — полнейшие лохи, недостойные их неописуемой красоты. Причем зачастую в лохи определяли даже мужиков непьющих и работящих, а собственная неотразимость начинала котироваться так высоко, что ее не мог заметить никто, кроме дамы, насмотревшейся тех самых бразильских сериалов. Как и положено во времена дикого рынка, красота стала товаром и была выставлена на продажу. И только проститутки оставались честны. Они знали свою цену с точностью до доллара. А вот женщины порядочные сразу начали задирать планку до максимума, мечтая сорвать банк. А вдруг?

Я и не подозревал, что скромное объявление в «Московском комсомольце» вызовет катастрофу, сравнимую с открытием первого Макдональдса. По крайней мере, когда в день кастинга я попытался попасть в собственный офис, то даже не понял, что это за очередь. По наивности я решил, что в свободную продажу выбросили докторскую колбасу и импортные колготки, потому что хвост ее начинался примерно в полукилометре от нашего забора.

— Что тут происходит? — растерянно спросил я зама по безопасности, который метался по офису с видом Александра Матросова, идущего на амбразуру.

— Претендентки, Сергей Дмитриевич, — растерянно ответил он. — Это те, кто пришел анкеты заполнять…

— А вы страшных прямо на входе не можете отсеивать? — задал я резонный вопрос.

— На каком основании? — уточнил особист.

— Потому что они страшные, — непонимающе посмотрел я на него.

Николай Дмитриевич не мог. Эта задача оказалась ему не по силам. Отважный подполковник КГБ СССР, прошедший горячие точки, не был готов отвергнуть соискательницу только потому, что она страшна, как моя прошлая жизнь. Видимо, он опасался за свою. Сказать такое даме, которая желала обналичить капитал, данный ей природой, он не рисковал. Николай Дмитриевич сделал поначалу грандиозную ошибку, поставив на первичную фильтрацию секретаршу Валю. Он недооценил женское коварство, потому что первый день кастинга прошел зря. Валя самых красивых отсеяла на входе, спустив их анкеты в шрёдер. Тогда на пост заступила наш главбух Эльвира Николаевна, проинструктированная мной лично, и взяла руль в свои могучие руки. Дело пошло на лад, и через тончайшее сито ее внимания потек первый ручеек красавиц и умниц. И правда, а чем ей еще заниматься, если бухгалтерия ходила по струнке, склады были пересчитаны, а кладовщики все еще глотали валидол? Ну не бухучетом же! Так она все равно его не знала, зато бабой была ответственной, исполнительной и цепкой, как французский бульдог.

— Это… бля… что? — не выдержал я, когда в приоткрытую дверь в один из кабинетов увидел два десятка женских макушек, старательно склонившихся над бланками анкет. Над ними с величественным видом нависал наш главбух, своей укладкой пробудившая в моей памяти такое понятие, как «вшивый домик». Ультрамодная была прическа лет двадцать назад. Или тридцать… не суть. Дамы тут собрались самые разные. Причем возраст некоторых претенденток вызывал у меня немалые сомнения. Ну а как могут не вызвать сомнения две восьмиклассницы в вечернем макияже, которые закинули ногу на ногу, демонстрируя мне ажурный край чулок и тонкую полосу голой ноги прямо над ним. Их призывный, томный взгляд заставил меня вздрогнуть. Со всем этим безобразием срочно нужно было заканчивать.

— Это что такое? — повторил я.

— Претендентки, — стыдливо отвел глаза наш безопасник, который уже понял, что сильно накосячил.

— Проверяете паспорт на входе, — вполголоса прорычал я. — Возраст 20 тире 25. Пароль: Ду ю спик инглиш? Отзыв: Йес, ай ду. Эти переходят во второй тур. Усек? Да у тебя девяносто процентов сразу разбежится.

— Слушаюсь, — просветлел подполковник. — Сейчас скажу ребятам.

— Это не все, — жестко сказал я. — Панельных шлюх гоните в шею без предъявления паспорта и пароля. Они не обидятся.

В итоге дело наладилось, и в полуфинал вышло сразу тридцать претенденток. Я послал Пашку снять на день конференц-зал академии, и мы всех загнали на сцену, где в углу скромно стоял бюст Ленина на подставке. Уверен, что Ильич в гробу, точнее, в своем саркофаге на Красной площади, перевернулся, глядя на «конкурс красоты», что мы тут устроили. Мне в тот момент вообще казалось, что бюст зажмурил гипсовые глаза от стыда. Нет, в купальники девок не переодевали, но экзамен устроили на пять с плюсом. Сначала Пашка, свободно владеющий английским, пообщался с претендентками на разные темы. Отсеялось трое, которые совсем плохо спикали. Потом я попросил девушек улыбнуться. Минус еще три дамы.

Пухленьких отсеяли очень просто. Увязавшийся с нами Фельдмаршал где-то достал напольные весы и предложил претенденткам на них встать. После чего метром измерил рост. Быстро поделил второе на первое, выведя какой-то коэффициент. Ушли не только четыре девушки в теле, но и еще две обиделись на такой утилитарный подход к их индивидуальности. Так даже лучше. Щепетильная баба с возу — мне легче.

— Слушай, это как в той загадке, — сказал Китаец, который назначил сам себя председателем комиссии.

— Что за загадка? — спросил я.

— Решил один мужик жениться. Только не знал, какую из трех баб выбрать. Тогда дал он каждой энное количество денег, дабы посмотреть, как каждая ими распорядится. Первая на все деньги купила себе дорогие одежды, сходила в салон, сделала прическу, пришла к мужику и сказала: «Смотри дорогой, я хочу, чтобы у тебя была самая красивая жена, и ты мог мною гордиться!». Вторая на все деньги накупила мужику шикарной одежды, обставила весь дом, пришла к нему и сказала: «Я хочу, чтобы ты был у меня самый красивый, и все видели, какая я хорошая хозяйка». Третья все деньги вложила в дело, через месяц получила в два раза больше и отнесла их мужику, мол смотри, как я забочусь о твоем капитале. Какую он выбрал?

— Третью? — предположил я.

— Не, — со знанием дела ответил Димон, — ту, у которой сиськи больше. Кстати, надо «плоскодонок» провожать, Серый. Не люблю таких.

В итоге, после придирчивого отбора в финал вышло десять девушек.

Когда оставшимся мы сообщили, что окончание собеседования пройдет в бане, а Карась снял весь высший разряд Сандунов на вечер,… не отказалась ни одна! Да что, блин, творится в этой стране! Это же бывшие комсомолки!

— Слушай, Хлыст, — шептал мне на ухо Китаец. — Я сейчас с ума сойду! Глаза просто разбегаются.

— Ты губу-то закатай! — сквозь зубы ответил я. — Тут есть свои правила. Каждый из вас может выбрать по одной секретарше, не более. И будут они сидеть на Рублевке, никакой Лобни. А то я знаю вас, вся работа встанет.

— А остальных куда?

— Пашке одну, по одной Фельдмаршалу, гэбэшнику, мне три.

— А почему тебе три⁈ Губа не треснет?

— Потому что они у меня будут работать сменами, включая выходные.

— Выходные-то зачем?

— Не догоняешь?

— Нет, — помотал башкой Димон. — Точнее догоняю, но, мне кажется, ты свои силы малость переоцениваешь. Сотрется, Серый.

— Мы не только себе сосок берем на перекур, — поморщился я. — Эти девчонки для нас будут делать вообще все. Сдавать вещи в химчистку, брать билеты на самолет, покупать продукты если потребуется, устраивать встречи, следить за расписанием дня. Вообще все! Ты их будешь видеть чаще, чем родаков.

— Но зачем? — глаза Китайца приняли почти что нормальный размер.

— Затем, что самым ценным ресурсом скоро станет время, — постучал я пальцем по Димонову лбу чуть повыше его растерянных косых глаз.- Такой у нас будет марафон, что ночевать в офисе придется. Я, кстати, уже велел Фельдмаршалу несколько кабинетов оформить под спальни. На Рублевке тоже так сделаем: возьмем в аренду второй этаж над цокольным.

— Спать в офисе? — неприятно удивился Китаец. — Да на хрена?

— Ты слышал выступление Гайдара? Ну то, про приватизацию?

— Не-а… — Димон помотал головой. — Я такой отстой не смотрю.

— А зря! — я тяжело вздохнул.

Нет, не будут пацаны из бригад читать «Коммерсант». И учится из них пойдут… ну вот разве Китаец.

— Большие дяди будут пилить страну, — продолжил я. — Ты был с нами на лобненской нефтебазе?

— Был.

— Видел, сколько всего после Союза осталось?

Китаец кивнул.

— Ну, вот все это и будут растаскивать по норкам. И я очень, очень хочу попасть в число больших дядь с огромной норкой.

— Теперь всосал, — кивнул Димон. — То есть вместо того, чтобы поднимать бабло и наслаждаться жизнью, мы будем пахать, как рабы? А зачетных телок мы набираем не для того, чтобы трахать, а чтобы не забыть про какую-нибудь встречу? Серый, я себе это все как-то не так представлял.

— Добро пожаловать в реальную жизнь, — хмыкнул я.

Я уже выбрал тех, что будут работать со мной, и сделал пометки на их анкетах. И эти девчонки оказались не самыми красивыми из наших финалисток. Самых красивых пусть забирают пацаны, мои будут пахать вместе со мной.

* * *

— Сергей Дмитриевич, одну минутку!

Фельдмаршал поймал меня уже в дверях. Убегал я на стрелку, что назначили нам осколки вахидовского аула в попытке оставить себе рынок на Маяковского. Все прочие мелкие объекты вроде магазинов и ларьков они отдали без боя — Карась с Китайцем спокойно перевели крышу на нас. Но в рынок вахидовская родня вцепилась зубами и когтями. Особых проблем я там не ожидал, стрельбы тоже. Никакой авторитетной поддержки у них не было, вывезем все на базаре. Но пушку на всякий случай взяли, и я велел парням кинуть автомат в буханку, на которой мы собирались ехать. В ней для оружия сделали специальный тайник.

Рассчитывал я так. Если возьмем рынок, считай, вся Лобня будет под нами. Кроме ж. д. станции. Ее с наскоку не завоюешь. Своя вневедомственная охрана, плюс борзый начальник, который послал нас после первых же заходов. Придется повозиться.

— Константин Георгеевич! — я попытался отшить Фельдмаршала. — Я тороплюсь. До завтра подождет?

— Увы, нет. Я быстро.

Мы зашли обратно в кабинет, я сел за стол для переговоров, а горкомовец примостился напротив.

— Тарасов подал через адвоката заявление в ОВД Лобни. Пишет, что было мошенничество с доверенностями.

— Ну, это ожидаемо, — пожал плечами я, поглядывая на часы. Придется гнать, но благо МКАД нынче не тот, что в двухтысячных, больших пробок нет.

— Иск в суд тоже подан, — продолжал вещать Константин Георгеевич. — Пытаются опротестовать кредиты, что мы выдаем Геопрому. Требуют в качестве обеспечительной меры наложить арест на банковские счета.

— И это мы обсуждали. Пока не вижу ничего критичного.

— Пашу уже допросили в рамках дознания, — фельдмаршал помялся. — Потом его отвели к начальнику, майору Баранову. Он сказал, чтобы приехал наш главный, пообщаться, порешать вопросы.

Я тяжело вздохнул. Баранова я знал. Собственно, мою первую ходку он и оформил.

— Что же вы так нахмурились, Сергей Дмитриевич? — обеспокоился горкомовец. — Знаете Баранова?

— К сожалению, да. Он, само собой, берет, но, увы, не по чину. Пока нас не высосет, не отступится. Ладно, это моя проблема, буду решать. Скорее всего, сразу дам много денег и пообещаю еще. Пусть ждет. Надо будет подготовиться.

— Я ничего об этом не хочу знать! — теперь Алексеев испугался, поднял руки в защитном жесте

— Да не будет там никакого криминала, — успокоил я его. — Решим по-другому. Так что насчет суда?

— Хм… как бы это выразиться… Колеса Фемиды надо слегка смазать.

— Ясно. Сколько?

— Недорого. Пять тысяч долларов. Иск замотают: сначала отложат на несколько месяцев, а потом отклонят по формальным основаниям.

Хренасе не дорого! Я встал, открыл сейф. Деньги, мало того что стремительно дешевели, так еще и разлетались, словно мотыльки с включенной лампы. Или мотыльки на свет, наоборот, слетаются? Что-то я уже совсем запутался.

Ворам дай, закрыть кассовый разрыв в Истоке дай, теперь еще и на взятки отбашляй! Такими темпами вахидовских денег у нас не будет уже к майским праздникам. А поступлений крупных что-то не наблюдается! Только с нефтебазы удалось нормально поднять. Ларьки и прочие магазины — просто детские слезы. Братве на сигареты и пиво. И чтобы местные барыги не расслаблялись.

Я вытащил из сейфа куцую пачку долларов и отсчитал пятьдесят сотенных купюр. Задумался, а сколько Фельдмаршал возьмет себе? И сколько вообще дойдет до председателя лобненского суда…

— Чтобы там все умерло и было похоронено, — я выдал наличность в руки Алексеева. — Головой отвечаешь. Ясно?

— Все сделаем в лучшем виде! — в глазах бывшего партаппаратчика я узрел такую непоколебимую преданность, что у меня даже скулы свело. Я остро пожалел, что верный ТТ лежит в УАЗике между запаской и ящиком с гаечными ключами. Мне так его сейчас не хватает!

Глава 22

Лобненские дела нужно было поставить на рельсы. Мне придется показаться тамошней немногочисленной братве и взять ее в ежовые рукавицы. Если начнется беспредел и вольница — спросят с меня. Впрочем, разгромленная банда Хмурого сейчас особенной силы из себя не представляла, как и шумная вахидовская родня, которая без связей и денег своего вожака стоила совсем немного. Так, крикливые бакланы, которые могли толпой отпинать тут кого угодно. И если десяток оставшихся солдат Хмурого прогон уже услышал, и заочно присягнул, то славные дети гор жили по своим порядкам. С них-то мне и придется начать. Встреча назначена на пустыре, недалеко от железнодорожного депо. Два младших брата Вахидова стояли передо мной, крепкие, решительные и опасные. Если средний брат, Якуб, по слухам, мужиком был вполне разумным и рассудительным, то самый младший из всех, Тагир, слыл законченным отморозком. Якуб отвечал в их семье за торговлю, Тагир же — за силовые операции. Впрочем, комплект яиц присутствовал у обоих оставшихся в живых братьев, но пока что договариваться был склонен только один из них.

— Рынок наш, — упрямо смотрел на меня седоватый мужик, средний из братьев покойного. — Мы нэ отдадим его.

— Лобня моя, Якуб, — спокойно ответил. — Если ты не подчиняешься мне, ты не подчиняешься решениям авторитетов, которые поставили меня. За это придется ответить. Ты готов начать войну? Ты готов умереть за этот рынок? Ведь вы уже воюете. Хмурый убил твоего брата. Кровь пролилась.

— Я вырежу его сердце, — хищно оскалился Тагир, — а потом заставлю сожрать. Я возьму десять жизней из его рода за своего брата. И наши сыновья пропали там. Они ехали с ним в машине. Я буду резать его по кускам.

— Эй! Эй! — поднял я ладони перед собой. — Остановись, пока не развязал третью мировую войну. Убийца в СИЗО, а здесь крови не будет, уважаемые. Я этого не позволю. Тут у меня будут тишина, порядок и покрашенные лавочки в парках. Поняли? Иначе я и вас, и вашу родню выкину отсюда. Вам не выстоять, если подъедет московская братва.

Вся моя бригада подтянулась ближе. Руки в карманах, пистолеты на взводе.

— Моя братва тоже может подъехать, — хищно усмехнулся Вахидов-младший.

— Тогда давай решим сейчас, — я пристально посмотрел на него. — Или вы и ваши люди идете под меня, или ты прямо сейчас объявляешь мне войну. Если у нас мир, то ты зарабатываешь деньги. А я… оставлю вам половину дани с рынка. Больше вы никуда без моего позволения не лезете, крыши не вешаете и не беспределите. Если ты не согласен, просто развернись и уйди.

— Половина? — поморщился Якуб, но, видимо, взвесил оставшиеся силы своей семьи. — Это возможно.

Тагир что-то резко сказал на своем, поглядывая на меня со злобой. Его брат ответил, но тон его был успокаивающим. Так они поговорили пару минут, то повышая голос, то понижая. В конце концов, Якуб просто наорал на брата, и тот с неохотой кивнул. А я по-прежнему не понимал ни слова.

— Это не все, — остановил я их, видя, что они собираются уходить. — Вы даете мне людей, когда я скажу. И вы объясняете своим малолетним родственникам, что они не у себя в горах. Иначе я не ручаюсь за пацанов. Они очень злы на вас. Если начнете быдлить на улицах или девок красть, я этого терпеть не стану. Вам тут не жить, отвечаю. Все беспредельные босяки, которые попробуют тут нарушить порядок, пойдут под нож. Твоих это касается тоже.

— И что, здесь воровать не будут? — сощурился Якуб.

— Почему? — удивился я. — Будут, конечно. Но только там и тогда, когда я разрешу. Зачем воровать там, где живешь, Якуб? Тут же все всех знают. Это просто глупо, ведь рядом огромная Москва. Там места всем хватит.

— А если у нас появятся темы в Москве? — спросил Тагир.

— Через меня, — ответил я. — Я согласую с людьми, двадцать процентов в общак. А если хочешь двигаться сам, уезжай из моего города. Я все сказал.

Якуб переглянулся с братом, оба синхронно кивнули…

— Ладно, мир.

Мы пожали руки, а я им представил Копченого как связующее звено.

— Платите по первым числам. Если рынок вырастет, процент пересмотрим.

— От большей прибыли и большую долю не жалко, — согласился Якуб, а я сделал вид, что поверил ему.

* * *

Первая точка по приему цветмета меня не впечатлила вовсе. Небольшая площадка, огороженная забором, вагончик, напольные весы и старенький автокран. Вот и вся бизнес-империя Троллейбуса, который показывал мне ее с такой гордостью, что позавидовал бы Стив Джобс на презентации четвертого Айфона.

— Денис! Олег! — два мужика немного за тридцать пожали мне руки. Один плотный, коренастый, второй — чуть повыше, он слегка сутулился. Этих Троллейбус из Питера подтянул на тему с металлом. Потом с ними поближе познакомлюсь.

— Это что, все? — удивился я, с любопытством разглядывая красноносого мужичка в телогрейке, который был тут и приемщиком, и и кладовщиком, и даже с краном управлялся.

— А что тебе еще надо? — неприятно удивился Санек, который, видимо, ожидал бурного восторга с моей стороны. — Это же не лом. Цветной металл — он емкий и дорогой. Места много не просит. Сиди, сортируй и жди, когда на фуру наберется. Потом грузишь и вывозишь в благословенный Шпротланд. Хоть в Таллинн, хоть в Вентспилс, хоть в Ригу. Хотя… в Таллинн немного ближе. Скажи, Хлыст, а на хрена они к этому городу еще одну букву приделали. Я теперь каждый раз, когда его произношу, боюсь гайморит заработать. Я тогда точно так же разговаривал.

— Да мне по фиг, — махнул я рукой.- Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы в твердой валюте платило. Когда вторую точку откроешь?

— И вторую, и третью, и четвертую, и пятую, — кивнул Санек. — Нам по транспорту выгодно отработать сначала Химки, Долгопрудный и Зеленоград. Потом Мытищи, Красногорск и Пушкино. Сделаю здесь центральный склад. Тут безопаснее.

— Воруют? — поинтересовался я, кивая на приемщика, клевавшего сизым носом в своей каптерке. — Или еще не успели научиться?

— Еще как успели, — обреченно вздохнул Санек. — Мне кажется, наш народ кто-то по невидимому радио воровать учит. Вот приходит к тебе человек на работу проситься. Зарплату не платят, дети голодные. Смотрит жалобно, как дворняга на морозе. Три смены отработает, даже первую зарплату получить не успевает, сука, а я его уже в стекляшке вижу. Он там неучтенку пропивает. Обвешивает клиентов на раз, даже если он только вчера учителем труда был. Как вот этот, в каптерке. А один, сволочь такая, убедил какого-то деда, что тот не олово принес, а свинец. Ну и рассчитал как за свинец.

— Большая разница? — поинтересовался я.

— В десять раз. И пока ничего с этим сделать нельзя. Камеры ведь, как в амерском кино не поставишь.

— Действительно, — хмыкнул я. — Камеры на улице? Фантастика какая-то! Сразу своруют.

— А когда лом брать начнем, там совсем труба, — еще горше вздохнул Санек. — Если систему контроля не отладить, то приемщики больше нас зарабатывать начнут.

— На хрена нам сейчас лом? — поморщился я. — Возни с ним! Цветмета пока много. Грузи в Прибалтику, и в ус не дуй.

— Нет! — удивил меня Троллейбус. — Лом — тема! Там, оказывается, на сортировке серьезные бабки зарабатываются. Привозят тебе, положим, железо из котельной старой, а там меди вагон. А принимают по цене лома. Но и там воровство такое, что мама не горюй!

— На сортировке? — спросил я.

— На проценте засора, — пояснил Санек. — Можно пять процентов засора поставить, а можно десять. И как ты понимаешь, клиенту за это не платят.

— А как этот засор определить? — удивился я.

— На глаз, — огорошил меня Троллейбус.

— Твою налево! — присвистнул я. — А можно я по выходным у тебя буду приемщиком подрабатывать? Это ж золотое дно!

— А я тебе о чем толкую! — сверкнул Санек толстыми окулярами.

— Сразу говорю, — предупредил я его. — Провода со столбов не берем, ограды с кладбищ не берем, чугунные люки не берем. От ментов не отмахаемся потом.

— Провода со столбов? — недоуменно уставился на меня Троллейбус. — Ты гонишь, Хлыст! Да какой дурак полезет провод под напряжением снимать? Это же совсем больным на голову надо быть!

— «Рояля» напьются, полезут, — уверил я его. — От него же крыша отъезжает наглухо.

— Рояль? Что еще за пойло?

— Ах ты ж! — я даже остановился.

Вот это я тормоз! Ведь пока можно бухло по ночам продавать! И город на шестьдесят тысяч человек — мой. Я никому не позволю тут открыть ни одного ларька без своего разрешения.

— Санек! — сказал я. — Говори со шпротами своими. Мы туда везем металл, а оттуда — спирт! «Рояль». В Германии его делают. Специально для протирки оптики. Его уже завозить начинают. А тут мы будем первыми.

— Охрана понадобится, — засопел Троллейбус, который тут же перспективы будущего бизнеса оценил. — При таком раскладе даже баксы не нужны. Спиртом забирать станем. Это ж какой подъем будет!

— Охрану дам. Тут братва от скуки скоро беситься начнет — парни уже подбирают людей. Одна нога здесь, вторая там! — скомандовал я. — Ищи помещение под склад и пять ларьков. Больше не надо. Если металла не хватит, добьем налом. Бухло — это ж чистые деньги! Только бери зеленые бутылки с красной пробкой. Он пьется мягче.

— Да ты откуда это знаешь? — глаза Троллейбуса приняли совершенно неприличный размер. — Я даже такого названия не слышал, а ты уже распробовать успел!

— Места надо знать, — важно ответил я. — Фронт работы понятен? Иди, Санек, звони в свой Таллинн! Новый Мерседес сам на себя не заработает!

* * *

Первый «залет» моего нового секретариата случился аккурат на международный женский день. Вся страна отдыхала и праздновала, а мы работали — как раз финишировали с инвентаризацией финансов и договоров Истока. Нам нужно было заканчивать с этим как можно быстрее. Рубли на счетах и в дебиторке стремительно дешевели, и каждый день, что наши деревянные лежали у кого-то другого, обходился нам в бешеные деньги. Служба безопасности работала не покладая рук, выделяя в массе долгов безнадежные суммы, которые должны будут перейти в «отдел взыскания», который находился на темной стороне Луны. Дел было по горло, но отвертеться от этой встречи я не смог никак.

Сегодня работала Настя, стройная рыжеволосая выпускница института Дружбы народов имени убиенного империалистами Патриса Лумумбы. И ошибка ее состояла в том, что она пустила ко мне в кабинет постороннего. Точнее, «залет» случился у службы охраны, которая вообще открыла двери отцу Сильвестру. Но и не открыть ему было проблематично — огромный харизматичный поп в черной рясе, с серебряным крестом шел не разбирая дороги, как бульдозер. Борода как у Карла Маркса, голос — бас из оперы. Да такой силы, что будет слышно в самом последнем ряду.

— Господин Хлыстов? — священник зашел в кабинет и перекрестил меня сходу.

— Азм есмь, — неудачно сострил я.

Шутки поп не понял или не захотел понять, но он даже не улыбнулся.

— Я отец Сильвестр. По важному делу. Много времени не отниму.

— Настя, сделай нам кофе, — крикнул я в открытую дверь, после чего обратился к священнику. — Или вы предпочитаете чай?

— Чай, отлично. Благодарствую!

— И чай! — крикнул я. — Неси лимон тоже. Я внимательно слушаю, — это я уже сказал прибывшему на переговоры святому отцу.

— Господин Хлыстов! Нужна ваша помощь. Храм царевича Димитрия…

— Простите, это который играл в ножичек и зарезался?

Мой бестактный вопрос совершенно не понравился Сильвестру. Он нахмурился и продолжил:

— Да, это последний представитель рода Рюриковичей. Причислен к лику святых как мученик, погибший от рук убийц.

Неудобяк вышел.

— Да? — не удержался я. — А я почему-то думал, что Василий Шуйский — последний русский царь из Рюриковичей. Но продолжайте, прошу вас!

— Наш храм находится в аварийном состоянии, — священник посмотрел на меня с немалой укоризной, как будто это именно я его в такое состояние и привел. — Крыша течет, фрески разрушаются. Нужны средства на ремонт. Я пришел просить вашей помощи.

Я тяжело вздохнул. Такие просьбы последний месяц я получал часто. По району прошел слух: вместо жадного Истока появился щедрый Геопром. Покрасил лавочки и оградку, помыл окна в здании… А это все хозяйственный Фельдмаршал. Я ведь его об этом не просил.

— Присаживайтесь, батюшка. Давайте поговорим.

Мы сели в кресла у журнального столика. Я внимательно посмотрел на священника. В его глазах читалась смесь недовольства и надежды. Ему очень не нравилось, что приходится просить. Но и требовать он не смел.

— О какой сумме идет речь? — спросил я.

— В долларах или в рублях? — вскинул он голову.

Ого, какой продвинутый священник.

— В валюте.

— На крышу и реставрацию надо… — Сильвестр замялся. — Шесть тысяч долларов..

— Всю сумму сразу или по частям?

— Сразу хотя бы две тысячи, — снизил требования священник — Залатать крышу и починить стропила.

Я задумался. Православная церковь сейчас на подъеме. Много кто из братвы помогает восстанавливать храмы, активно воцерковляется. Не буду-ка я выделяться из толпы. Две тысяч не такие уж большие деньги. Дадим. Только бы добровольное подношение не превратилось в регулярные взносы.

В кабинет, покачивая бедрами, зашла Настя. Моя новая секретарша оказалась девушкой бойкой, улыбчивой. Из-за медных волос и россыпи веснушек на лице и на плечах ее в коллективе прозвали Рыжик. Но я пока к новому погонялу не привык, хотя все остальное уже опробовал и признал годным.

В руках секретарши был поднос с чашками: мне кофе, а Сильвестру чай. Священник осуждающе взглянул на обширное декольте девушки, потом на короткую юбку, которая едва-едва прикрывала длинные ноги в черных чулках, но промолчал. Как говорится, в чужой монастырь…

— А веруете ли вы в бога, Сергей Дмитриевич? — в лоб спросил меня отец Сильвестр.

— Не отрицаю существования высшего существа, — ответил я, немного подумав, — но, знаете ли, успел побыть комсомольцем, и так быстро свои убеждения изменить не готов. Я же не флюгер.

— Это похвально, — удивил меня священник. — Твердые убеждения встречаются сейчас нечасто. Много людей пытается заполнить пустоту в душе набором ритуалов. А вера — это не диета в постные дни, — тут священник совершенно искренне вздохнул, — вера — это состояние души. Это осознанное желание творить добро.

— А если приходится осознанно творить зло? — с любопытством спросил я его. — Как быть такому человеку?

А ведь он мне нравится! Если я хоть что-то понимаю в людях, то он и правда верит в то, что делает. Он не станет кроить деньги, которые возьмет с меня. Или все-таки станет? Это легко проверить.

— Если человек осознанно творит зло, то он выбрал сторону дьявола, — убежденно ответил священник. — Гореть его душе в Геенне огненной.

— А зачем тогда вы исповедуете таких людей? — спросил я. — Зачем отпускаете им грехи? Ведь они же грешат снова.

— Господь милостив, — кротко ответил отец Сильвестр. — Он не оставляет даже самые заблудшие души. Наш храм находится на территории первой Градской больницы. Вы не представляете, сколько людей несет к нам свою боль. Вы когда-нибудь пробовали утешить человека, у которого нашли рак в последней стадии? А жену, потерявшую любимого мужа? Без искренней веры сделать это не получится.

— Вы не будете возражать, — бросил я пробный шар, — если крышу и стропила мы отремонтируем за счет предприятия? А потом по мере сил будем помогать. Видите ли, мы легальная фирма. Нам проще нанять людей и оплатить материалы и работы по безналу.

— Не буду я возражать, — священник посмотрел на меня светлым взглядом. — Я даже могу вас в проповеди упомянуть как благодетеля храма.

— Не нужно, — поднял я ладонь. — Это не реклама. Мы вам просто поможем от души.

— «У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая», — нараспев процитировал отец Сильвестр и неожиданно подмигнул. — А ведь вы уже переходите на сторону добра, Сергей Дмитриевич.

— Вы знаете, — я отпил кофе, глядя ему прямо в глаза, — а ведь если бы вы сейчас попросили денег вместо досок и штукатуров, я бы вас просто прогнал.

— Я попросил помощи, а не денег, — священник поджал губы и поднялся с достоинством. — А если вы попросите освятить вашу машину, я этого делать не стану. Я оставлю свой телефон у вашего секретаря.

Ну надо же, — думал я, глядя в его могучую спину. — Бывают же еще такие! Помогу! Я ему обязательно помогу! Хоть и не верю пока так, как он.

Глава 23

Мы неслись по МКАД, пытаясь обогнать ветер. Именинник Карась подарил сам себе на день рождения новую девятку красного цвета, и едва обкатав, решил дать ей под хвост. Машина, в которой сидело пять не самых маленьких пацанов, ход набирала медленно. Но понимал здесь это только я. Глаза парней горели восторгом и неземным счастьем. У Карася особенно. Он до сих пор не мог забыть взгляд девушки из своего двора, которая не стала ждать его из армии, презрительно фыркнув. Зачем ей работяга с ПТУ за плечами? Она себе получше найдет. Ну и нашла. Ее муж окончил техникум. Карась в тот день небрежно кивнул ей, словно припоминая, кто это такая вообще, и прошел к родителям. Те и вовсе от счастья не знали куда деваться. Сынок-то в люди выбился! В самой Москве, на фирме работает!

Мы скоро поедем в ресторан, а пока Карась выжимал из своей ласточки все, на что она была способна. И ласточка старалась как могла. Натужно пыхтя слабосильным мотором, она дотолкала стрелку до 150 и на этом месте застыла.

— Тормози! — крикнул Димон, который увидел непонятное шевеление на обочине. Оттуда, сияя, как новый рупь, выскочил гаишник, который тряс приспособлением, выданным ему государством для отъема денег у населения. Цифра на табло намекала ему на сытую неделю как минимум.

— Нарушаем, товарищ водитель! — пузатый блюститель общественной безопасности на дорогах выглядел таким счастливым, как будто день рождения был у него самого.

— Нарушаем! — весело крикнул Карась. — Днюха у меня сегодня, командир! На! Порадуйся!

И он протянул сержанту сто баксов, отчего тот превратился в соляной столп. Деньги для 92 года были космические.

— На этом участке еще посты есть? — спросил Вовка, а гаишник попытался что-то невнятное промычать, но так и не смог. Он просто отрицательно помотал головой.

— Тогда я тут покатаюсь немного, — спокойно ответил Карась. — Ты меня больше не тормози.

— Хорошей дороги! — козырнул гаишник, который вновь обрел дар речи. Он так и стоял, не отнимая руку от фуражки, пока мы не скрылись из поля его зрения. Сотка баксов была зажата в его сведенных судорогой пальцах.

Через пару часов, когда большие мальчики уже наигрались досыта и разбрелись по домам, я поехал за Ленкой. Сегодня у нас не свидание. Сегодня мы выходим в люди как пара. Я представлю ее пацанам, а они признают ее своей. У них-то самих ни ума, ни фантазии, и в кабак они возьмут собственных секретарш, потому как женщин качеством выше пока не встретили. Шмары из бань и телки с лобненской дискотеки им и в подметки не годятся. И, насколько я слышал, каждый из них неплохо вложился в гардероб своей дамы, чтобы не ударить в грязь лицом. Принцип «смотри страна, кого имею» еще никто не отменял.

Ресторан «Прага» все еще удивлял. Роскошные залы в имперском стиле, мрамор лестницы и лепнина. Так представляли себе настоящую красоту в пятидесятых. И здесь на самом деле было очень красиво. Прагу не успели изуродовать безумной реконструкцией середины девяностых, а потому остатки блеклого шика еще сохранялись. Ее знаменитая кухня пока жила, и там работали люди, придумавшие «Птичье молоко» и торт, носивший имя этого заведения. Несмотря на ощущавшееся начало конца, тут было помпезно и дорого, ровно так, как и нужно бывшим босякам, срубившим свое первое большое бабло. Деньги легко пришли, и легко же уйдут, и никто из сидевших за столом парней не вспоминал, что за возможность красиво спустить годовой бюджет средней семьи мы совсем недавно рисковали свободой и жизнью. Об этом сейчас никто не думал, кроме меня. Хотя… если бы мне исполнилось двадцать шесть, как Карасю, я бы тоже об этом не думал, а кидал в себя коньяк рюмку за рюмкой, разгоняя пьяную дурь. Но я был с Леной, и напиваться в хлам мне не хотелось совершенно. Старею я, что ли…

Я разглядывал своих друзей и с трудом удерживался, чтобы не заржать. Ленка тоже кусала губы, а когда ее силы заканчивались, выходила к общий зал и уже там хохотала от души, размазывая тушь. Дело в том, что все четверо, не сговариваясь, оделись почти одинаково. Их пиджаки отличались лишь оттенком малинового и количеством золотого цвета пуговиц на рукаве. У кого две, у кого три, а у кого и все четыре. Их дамы проявили чуть больше выдумки, но тоже не обошлось без крайностей. Две пришли в коктейльных платьицах, не скрывавших почти ничего, а еще две надели длиннейшие макси, которыми подметали пол. Наверное, к этим платьям должны прилагаться пажи, но, видимо, их забыли упаковать, а потому девчонки ходили так. Общим у них было только одно, точнее, два: умопомрачительное декольте, вываливающее на всеобщее обозрение всю неописуемую красоту, и пластырь на пятках. Девчонки планировали сегодня потанцевать, а туфли надели новые. Так что пластырь в этой ситуации стал так же обязателен, как толстые цепи их ухажеров, выпущенные на свет божий.

Меня одевала Ленка, поэтому мою цепь она, сморщив от негодования тонкий носик, засунула под водолазку, а пиджак выбрала клубный, с кожаными вставками на локтях. Если честно, то оглядев себя в зеркале, я ее выбор оспорить не посмел. Смотрелся я стильно и элегантно, и ничуть не напоминал карикатурного «нового русского», как мои кореша.

— А поехали в Найт Флайт, на Тверскую! — крикнул вдруг Димон, когда салаты и горячее было съедено, а из десерта на столе осталось только полбутылки коньяка.

— Да кто нас туда пустит? — с сомнением спросила Наташка, бойкая дамочка лет двадцати пяти с длинными ногами и капризными губами. Новая секретарша Китайца. — Там же иностранцы одни.

— Точнее, пустят, но без парней, — прыснула в кулак Катя, платиновая блондинка, которая пришла сюда с именинником. Она явно знала толк в таких заведениях. И в сауне, по словам нового босса, она тоже показала себя выше всяких похвал. Когда она написала в анкете, что отлично владеет языком, то не соврала ни на грамм.

— Вот это решает все проблемы, — Штырь показал нам такую же сотенную купюру, какую дал гаишнику Карась. — Гуляем сегодня, братва!

— Поехали! Поехали! — захлопали в ладоши девчонки, которым не терпелось попасть в самый известный клуб столицы. Только Надя — еще одна пепельная блондинка с начесом и в очках, почему-то загадочно улыбалась. Она явно знала больше остальных. Но Пахому не торопилась объяснять, заманивая в свои сети. Пришлось нажать и прямо спросить, что не так.

— Вообще-то, там фейс-контроль, — наконец, раскололась девушка.

— Это что за зверь? — удивился Копченый, по-хозяйски обнимая свою скво — низенькую чернявую молдованку по имени Агата.

Вот глянулась она ему на кастинге, и не очень понятно чем. Может, страстным взглядом, который девушка нам старательно демонстрировала? Женщина-вамп. Точнее, недовамп. Вот все в наличии — яркая помада темного оттенка, густо подведенные глаза. А чего-то не хватает. Лоска? Изысканности? Воспитания? Ведь сразу видно — девушка из колхоза, готовая прогрызать себе путь к богатой жизни как акула. И она очень старательно прячет от других место своего рождения, как и все москвички в первом поколении. Она умна, хитра и окончила школу с медалью. Она пойдет по костям, лишь бы не вернуться назад, к маме, папе, корове Зорьке и к тому жениху, которого ей уже приготовили родители.

— Фейс-контроль — это когда на входе охрана сверяет твой образ с образцовым и решает: пускать тебя или нет, — пояснил я. — И бабки тут не помогут. Имидж клуба стоит дороже ста баксов.

— А что будет с имиджем, если мы туда пройдем? — пожал плечами Штырь. — И может, мы с этим имиджем перетрем? Пообещаем, что все ровно будет.

— Имидж, — это репутация, — толкнула его локтем в бок Надя, которая в плане общего кругозора и образования была Штырю не чета. И она явно взялась за его воспитание. Он даже разговаривать стал почти без мата.

Я решил пояснить.

— Ну, например, ты выпьешь лишнего, расколотишь бутылку об голову какого-нибудь лоха, который будет клеиться на танцполе к Наде, — я кивнул в сторону девушки. Она сразу занервничала и начала поправлять прическу. — Тебя попробуют вывести, а ты словишь бычку, сделаешь розочку и будешь отмахиваться ей от охраны.

Пахом натужно рассмеялся, остальные тоже. Всем было очень легко представить Штыря, который отмахивается розочкой. Совсем недавно этот человек спускал под лед трупы лобненских гопников и мочил троицкую братву. После чего даже особо не морщился, когда лепила ковырялся в его ране. Не говорить же ему, что такие рожи, как наши, в принципе отпугивают трепетных, как лани иностранцев. И даже розочкой для этого размахивать не нужно. Экспату достаточно ощутить на себе тяжесть свинцового взгляда человека в малиновом пиджаке, чтобы почувствовать неприятные позывы в животе.

— Ладно, покатили, — все-таки решился я. — Сегодня наш день! Я знаю кое-кого из их крыши. Они сейчас присматривают за клубом. Я решу.

* * *

Пошлая роскошь ночного клуба резко контрастировала с имперским шиком «Праги». Здесь кожаные диваны, прижавшиеся к стенам, были забиты хохочущими людьми, лица которых бликовали в свете зеркальных шаров, что крутились под потолком. Грохотала музыка, да так, что даже своего соседа не услышать. Ложи были забиты иностранцами, для которых и открыли этот клуб. Хозяевами были шведы, и они зарабатывали бешеные деньги, собирая капусту с загулявших гостей. Москва уже начала наполняться экспатами. Менеджеры среднего звена, приезжавшие сюда, становились сразу на топовые должности, имея как доказательство компетенций только иностранный паспорт. Для них здесь был Клондайк. Гигантская, еще не разграбленная страна лежала беззащитная перед ними. Огромные возможности, почти полное отсутствие законов, чиновники, которые в это время еще продавались за банку тушенки — все это срывало крышу у мужиков, избалованных к тому же доступностью и качеством местных женщин. Пятидесятилетний рыхлый, очкастый диабетик мог заполучить любую фею, просто продемонстрировав ей свой акцент. Даже платить не нужно было. Достаточно грустно вздохнуть и упомянуть, что русская жена — это его мечта. И тогда волшебная красавица, подобную которой в своей Оклахоме он мог увидеть разве что по телевизору, начинала баловать его минетами, обгоняя по производительности любой иностранный пылесос. Наивные комсомолки еще верили в сказку. Вот здесь-то все эти люди и тусовались после тяжелой трудовой недели, выбирая любую из толпы девчонок, пришедших сюда за богатым женихом. А еще здесь встречались особенные персонажи, пока еще незнакомые широкой публике. Как вот этот, например…

Борис Абрамович, еще молодой, с частично сохранившейся шевелюрой, сидел в дальнем углу и разговаривал с каким-то типом, положив локти на стол. Это не было проявлением невоспитанности. Скорее, так он усиливал напор своих аргументов. Энергия, с которой он говорил, добивала даже до меня, а его собеседник и вовсе таял, как снеговик на солнышке. На его лице выражение презрительного недоумения сменялось задумчивостью, а за ней — заинтересованностью, которую тот, впрочем, старательно прятал. Вокруг стояла и бдительно зыркала по сторонам охрана — не дай бог, кто левый подойдет. Через этот кордон не прорваться, даже будь ты лучшим игроком в регби.

— Ты чего зло смотришь на этого «кудрявого»? — тихо на ухо поинтересовался Карась. — Какие-то терки намечаются?

— Нет пока, но могут быть. Это Береза. Борис Абрамыч.

— Еврей, что ли?

— Еще хуже, — ответил я. — Черная дыра отечественного бизнеса. Всасывает в себя все, что только можно. Про Логоваз слышал?

— Вроде продажу тачек с ВАЗа под себя забрали, — почесал в затылке Вован.

— И еще много чего возьмут.

— Думаешь, если поднимемся — придут?

— Даже не сомневайся, — кивнул я. — Это «кудрявый» еще министров в правительстве ставить и снимать будет. Вот увидишь.

— На-на! — завизжали девчонки, узрев на сцене мускулистые торсы кумиров, едва прикрытые куцыми жилетками.

Наши дамы бросили своих кавалеров, и даже Ленка упорхнула, оставив меня скучать. Ведь там пели «Фаину», песню, разорвавшую страну на части. Десятки девчонок обступили сцену и визжали так, что заглушали музыку. А ведь до чего парни харизматичные, — удивился я. Никогда не видел их вживую. И вроде группа девчачья, а энергетика талантливых артистов просто пронизывала зал насквозь. А молодых девчонок и вовсе валила наповал.

— Заводные черти! — толкнул меня Китаец. — Скажи, Серый!

— Черти — плохое слово, Димон, — поморщился я. — Не говори его никогда. Можешь сильно ошибиться. Подтянут за язык, виноват окажешься.

Штырь согласно покивал.

— Да ладно тебе! — блеснул улыбкой Китаец. — Гуляем же сегодня! Гундишь, как старый дед.

Он бросился было потанцевать, но песня закончилась, а на сцену, где стоял шест, выскочила девчонка, которая начала раздеваться под медленную музыку. Первый отечественный стриптиз! Я видел такое раньше не раз и оценил зрелище на троечку. А вот пацаны были сражены наповал. Они даже рты приоткрыли, не обращая внимания на молнии, которые гроздьями сыпались из глаз их спутниц. Ленка тоже сидела рядом и кусала губы, ей не нравилось то, что она видела.

— Гля Серый, какая телка зачетная, — шепнул мне в ухо Димон, показывая подбородком на девчонку, которая крутилась на шесте. — Вот бы ей вдуть!

— Ну вдуй, — равнодушно пожал я плечами. — Они рабочие. Только тебе не понравится. Они же спортсменки, жопа как камень.

— Да? — посмотрел на меня Китаец с недюжинным уважением. — Чё, пробовал уже?

— Я пойду! — резко сказала Ленка, когда стройная стриптизерша в одних трусиках начала тереться о мужика в соседней ложе, а тот с дебильной улыбкой на лице пихал ей в эти трусики купюры.

— Хорошо же сидим, — расстроился я. — Ну Лен! Ты чего? Это же шоу просто. Оно сейчас закончится.

— Сам тогда смотри свое шоу! — девушка даже пятнами пошла от возмущения. — Тебе нравится на чужих баб пялиться, вот и пялься!

Девушка подскочила, поправила юбку и быстро пошла к выходу. Ну а я рванул за ней, смущенно разведя руками. Пацаны понимающе кивнули. Бывает, мол.

В гардеробе я Лену почти поймал — сутолока народа помешала. Даже не одевшись, метнулся на крыльцо и схватил ее за руку. — Да подожди ты! Вместе уедем!

Вдруг из очереди отделились две массивные фигуры, а от обочины стартанул в мою сторону серый жигуленок.

— Хлыстов Сергей Дмитриевич?

Фигуры подхватили меня под локти и подтащили к машине, приветливо раскрывшей передо мной свои двери. Оттуда выпрыгнули еще двое в черных куртках. Перед глазами мелькнула красная ментовская ксива в открытом виде.

— Московский уголовный розыск. Вы задержаны. Быстро в машину!

Не дожидаясь моей реакции, менты моментально запихнули меня на заднее сидение и уселись по бокам. Запястья знакомым до боли холодом обняли наручники. И спустя пару секунд жигуленок стартанул с резкой пробуксовкой. Последнее, что я успел увидеть — это квадратные глаза Лены, растерянно стоявшей у обочины.

Конец 1 тома.

НАЧАЛО 2-ГО ТОМА УЖЕ НА АТ, ЖМИТЕ НА КНОПКУ =

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Бригадир

Content

Бригадир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene