История Брунгильды и Фредегонды, рассказанная смиренным монахом Григорием ч. 2

Глава 24

Год 6092 от Сотворения Мира (584 от Р.Х.), 1 сентября. Париж. За четыре недели до смерти короля Хильперика.

- Не к добру, ох, не к добру! – качала головой Фредегонда, которой доложили, что в повозке ее дочери сломалась ось. Она даже из города выехать не успела.

Это было скверное предзнаменование, и сердце матери защемило. Характер Ригунты портился день ото дня, и с ней не было никакого сладу. Фредегонда считала дни, когда отправит, наконец, строптивую дочь к жениху в Испанию. Ведь еще немного, и она задушит ее собственными руками. Наглая девчонка, единственная на всем белом свете, не ставила мать ни во что. Она открыто оскорбляла ее, называла служанкой, и никакие увещевания отца и побои матери не могли помочь. И вот, наконец, неугомонная пятнадцатилетняя принцесса достигла брачного возраста и покидает родной дом. Пятьдесят возов добра везли за ней слуги. Почти две сотни человек останутся с принцессой в Испании, и будут служить ей там. Вой стоял в Париже страшный, ведь люди отправлялись на чужбину, разлучаясь с семьями. Самых упрямых из тех, кто не желал ехать, Хильперик посадил в темницу, и они дожидались отъезда там. Четыре тысячи воинов сопровождало свадебный поезд, и целая свита из знати. Ее дочь прибудет к мужу так, как подобает дочери великого короля. А Фредегонде тут без нее куда спокойней будет.

***

Три месяца спустя. Париж.

Эта свадьба не задалась с самого начала. Фредегонда, которая после убийства мужа пряталась в кафедральном соборе, посвященном святому Стефану, рассматривала стоящего перед ней дворецкого Леонарда, как крысу на помойке. Он чувствовал нарастающий гнев госпожи, но продолжал свой рассказ. Королева, которая получала со всех сторон удар за ударом, сдерживалась с трудом. Все еще красивое лицо женщины, которой шел сороковой год, искажала гримаса, и ничего благоприятного из этого Леонард для себя не ожидал. Слишком хорошо он знал свою госпожу. А та слушала его с неослабевающим вниманием.

События разворачивались так. Сначала сломалась повозка, что абсолютно всеми было воспринято, как дурное предзнаменование. Потом, в первую же ночь, полсотни человек, украв коней, драгоценную упряжь и две золотые цепи, попросту сбежали в Австразию, чем поселили в сердцах оставшихся сомнения. Король Хильперик, который ненавидел Аквитанию и ее жителей, тяготевших ранее к Сигиберту, не дал на прокорм войска ни зернышка. Он велел собрать необходимые припасы по пути, и свадебный поезд превратился в огромную банду, которая, как ненасытная саранча, разорила все земли от Парижа до самой Тулузы. Герцог Бобон и граф Ансовальд, который не оставили невесту, как остальные герцоги, а должны были сопроводить ее до самого Толедо, грабили несчастных аквитанцев с неослабевающим остервенением. Не каждая война принесла этой земле столько горя, как свадьба дочери их короля. Тянулись на север стада животных, а лагерь франков каждый вечер оглашался пьяными песнями наевшихся до отвала воинов. Они воспринимали эту поездку как еще один военный поход, и вели себя соответственно Ну, разве что, деревни не жгли. Грабежи и насилия сопровождали дочь короля, которая была выше этого, окруженная знатными дамами, с которыми выпивала и веселилась каждый вечер. В Тулузе они остановились надолго. Повозки требовали починки, упряжь истрепалась, а обувь пехотинцев пришла в полную негодность. Им еще идти через горы, а делать это со сбитыми ногами поздней осенью означало верную смерть. Примитивные поршни, которые носила большая часть франков, представляли собой просто кусок кожи, завернутый вокруг стопы, и эта немудреная обувка требовала замены. Тут то и застал принцессу гонец с вестью, что короля убили. И это круто переменило ее жизнь.

- Кто остался с моей дочерью? - прошипела Фредегонда. – И что с ее имуществом?

- Герцог Дезидерий налетел со своими людьми, госпожа, и все забрал, - зажмурился от ужаса Леонард. – Все слуги разбежались.

- Где сейчас моя дочь? – спокойно спросила королева, но это спокойствие было ложным.

- Она в церкви Марии Тулузской, госпожа, - проблеял дворецкий. – Герцог оставил ей немного денег на пропитание, но все остальное вывез. Я слышал от его людей, что он переметнулся к королю Гундовальду.

- Вот оно как? – задумалась Фредегонда. – К Гундовальду, говоришь?

Самозванный король отхватил себе несколько городов в Аквитании, и переманивал к себе всю мятежную знать государства франков. Хильперик смотрел на это сквозь пальцы, потому что эти города принадлежали по большей части братцу Гунтрамну. А воевать с лучшим полководцем того времени, Муммолом, который тоже переметнулся к непризнанному сыну Хлотаря, трусоватому бургундскому правителю сейчас было просто некем. Он копил силы. Ум Фредегонды заработал с безумной скоростью. Она, как всегда в такие моменты, была спокойна, холодна и рациональна. Дочь в безопасности – и это хорошо. Но она может быть использована как заложница, или ее может принудить к замужеству тот же Гундовальд, а тогда конец и ей, и ее сыну. Знать переметнется на сторону нового короля тут же. Учитывая, что отношения с неуправляемой дочуркой были просто хуже некуда, дальнейшие события пойдут по самому скверному варианту. Ссылка на кухню – это самое мягкое, что ждало бы Фредегонду в этом случае. Скорее всего, она просто умрет самой позорной смертью, а любимая доченька перед этим еще и вдоволь покуражится над ней. Фредегонда такие вопросы просчитывала за считанные секунды. Королева подняла глаза на Леонарда.

- А почему ты здесь, когда твоя госпожа терпит лишения в Тулузе? Поясни мне, Леонард, - ледяной холод, который волной пошел от королевы, привел дворецкого в ужас. У него застучали зубы, и он рухнул на колени.

- Пощадите, госпожа! – завыл он.

- Стража! – крикнула Фредегонда. – Раздеть(1) и вышвырнуть отсюда!

Дворецкого выволокли из церкви, срывая по пути нарядную одежду, пояс и перевязь, на которой висел меч. Тот был счастлив. Если был бы жив король Хильперик, он вернулся бы домой не только голым, но и слепым. Покойный правитель был довольно однообразен, когда хотел высказать свое монаршье неудовольствие.

- Авдона позовите! – крикнула Фредегонда.

Судья ее мужа явился быстро, он был одним из немногих, кто сохранил верность. Да у него и выбора особенного не было. Он был тем, кто взыскивал с франков налоги, придуманные Хильпериком. После смерти господина его избили, ограбили до нитки, а дом сожгли. Ему не к кому было прибиться больше, и он по-прежнему служил Фредегонде.

- Госпожа! – склонился он в поклоне.

- Авдон, - отчеканила Фредегонда. – В город вернулись слуги, бросившие мою дочь в Тулузе. Они должны быть наказаны.

- Их казнить, госпожа? – деловито поинтересовался судья.

- Нет, - после небольшой паузы сказала Фредегонда, и ее лицо озарила хищная улыбка. – Это будет несвоевременно, мы получим бунт. Но каждый из них должен получить что-то на память об этой поездке.

- Я все понял, госпожа, - склонился судья. – Все будет сделано в лучшем виде. Мы найдем новых слуг, а эти не забудут своего предательства никогда. Остальным наука будет.

Наутро виновных выволокли из домов и собрали перед старым дворцом. Пекари и повара, горничные, портные и прачки. Их было под сотню человек. Перепуганные люди, которые вернулись домой из дальних земель каким-то немыслимым чудом, были окружены воинами. Из толпы их выдергивали по одному, и передавали палачу. Кто-то потерял глаз, кто-то ухо, нос или палец. Всех их лишили одежды и дали взамен какие-то рваные вонючие тряпки. Страшные крики, которые стояли у дворца, перекрыл густой бас судьи.

- Вы предали свою госпожу, и вы наказаны. Молите Бога за добрую королеву, которая не стала вас казнить. То, что вы получили, будет уроком вам всем. А теперь, пошли все вон отсюда. Вы не нужны здесь больше! Убирайтесь!

Толпа перепуганных, воющих от ужаса и боли людей отхлынула от дворца. Да только идти многим из них было некуда. У них не было другого дома, как не было иного способа зарабатывать на жизнь, кроме как служить королю. Тут у многих еще деды служили, они даже родились в этом дворце. И это делало их судьбу еще более страшной. Стать литом – это самая завидная участь, которая могла ждать теперь бывших королевских слуг. А ведь можно было попросту умереть от голода. И они повалили на левый берег Сены, где стояли монастыри. Святые отцы не дадут пропасть. Да и рабочие руки там всегда нужны.

А в этот момент Хуппа получал указания от своей госпожи. Уж он-то никуда от нее делся, преданней собаки не было, чем граф-конюший. Он прекрасно знал, что если королева потеряет власть, то он потеряет голову. Слишком много он позволял себе, пользуясь милостью госпожи. Слишком многих Хуппа обездолил, отнял земли и деньги. Слишком многих в неправедных судах разорил вирами. Некуда ему было бежать, и он преданно поедал взглядом свою повелительницу. Он понимал ее с полуслова.

- Моя дочь сидит в церкви Марии Тулузской, - начала Фредегонда, тщательно подбирая слова. – Ты должен привезти ее сюда.

- Не к жениху? – уточнил на всякий случай Хуппа.

- Приданое разворовали, - поморщилась королева. – Без приданого и отца-короля готы ее не примут. Земли на юге мы теперь гарантированно потеряем, а значит, моя дочь им больше не нужна. Дезидерий, сволочь проклятая, к Гундовальду переметнулся. Ну, я с ним разберусь потом. Сейчас я слишком слаба, голову бы сохранить. Вот еще что, Хуппа, новый брак моей дочери станет для меня крайне опасным.

Королева испытующе взглянула на слугу, понял ли. Он понял. Он всегда понимал свою госпожу с полуслова.

***

Гунтрамн принимал послов своего племянника, брезгливо поглядывая на них исподлобья. Они смели что-то у него требовать. У него! У единственного короля франков. Не считать же королями двух мальчишек, не вошедших в положенный возраст. Каждый из них – лишь игрушка в руках матерей, ненавидящих друг друга, да своры герцогов. А люди, что стояли перед ним, что это были за люди! Предатель на предателе! И как посмели явиться к нему на глаза! Епископ Эгидий, что еще недавно принимал подарки от Хильперика и верно ему служил, теперь требует голову его жены. Гунтрамн Бозон, который приложил руку к смерти двух его племянников… Граф Сигивальд… Да тут просто сброд какой-то!

- Великий король, - умильным голосом сказал епископ Реймса, первый из клириков королевства, - Благодарим Всемогущего Бога за то, что он после многих невзгод вновь восстановил тебя в твоей стране и в королевстве. (2)

- Не тебе благодарить Господа! – резко ответил Гунтрамн. - Не тебе, по чьему коварному совету и вероломству были сожжены в прошлом году мои области, не тебе, который никогда и никому не был верен в своем обещании, чья хитрость повсюду известна, не тебе, являющему себя не святителем, а врагом нашего королевства. (2)

Епископ, хватая воздух ртом, отошел назад. Он краснел и бледнел, но сказать ничего не мог. Его постыдная роль в братоубийственной войне была хорошо известна. Вперед вышел граф Сигивальд.

- Твой племянник Хильдеберт умоляет, чтобы ты приказал возвратить города, принадлежавшие его отцу (2).

- Я уже раньше вам говорил, что они по нашим договорам перешли ко мне, поэтому я не хочу их возвращать (2), - Гунтрамн был готов к этому разговору, и никаких городов, естественно, отдавать не собирался. Не для того он столько лет лавировал между двумя неумными братьями, что сложили головы в этой бессмысленной резне. Так что умолять они его могут, а вот заставить – нет. Был бы жив братец Сигиберт, тот бы уже толпы алеманов гнал на его земли. А эти… Слабаки и ничтожества!

- Твой племянник просит о том, чтобы ты велел выдать преступную Фредегонду, от которой погибли многие короли, с тем чтобы он отомстил за смерть отца, дяди и своих двоюродных братьев (2), - упрямо продолжил граф.

А вот и второй вопрос, который ожидал хитроумный Гунтрамн. До чего же все предсказуемо! Вот еще! Отдать им Фредегонду, означало разрушить тот хрупкий баланс, который он выстраивал долгие годы, стравливая, обещая и непрерывно предавая всех подряд. Не для этого Гунтрамн рушил клятвы, данные на мощах святых, не для этого…. А если выдать королеву, то и младенца Хлотаря потом удавят потихоньку, а земли поделят. Нет уж, Нейстрия должна сохраниться. Иначе снова будет война, но только уже с ним, с Бургундией. Пусть будет кто-то, кого Брунгильда ненавидит еще больше, чем его.

- Выдать ее нельзя, так как у нее есть сын-король. К тому же я не верю, что то, что вы о ней говорите, правда (2), - скучающим голосом произнес он. Вроде бы все острые моменты были обсуждены, но тут вперед выдвинулся Гунтрамн Бозон, и открыл рот, чтобы что-то сказать. Король опередил его.

- А тебе что здесь нужно? Ты недруг нашего королевства. Не тебя ли послали на восток, в Константинополь с посольством, а ты привез сюда этого самозванца, Балломера(3)?

- Мой король, я невиновен! – возмутился герцог. – Клянусь святым Мартином и Девой Марией! Если тут есть кто-то, равный мне, пусть выйдет и прямо об этом скажет. А я потребую Божьего суда. Поединок решит, кто из нас говорит правду.

Гунтрамн поморщился. Выставить против этого здоровяка и забияки ему было некого. Соперник должен быть равным ему по статусу, а найти герцога, который рискнет жизнью ради такого, он не сможет. И король решил увести разговор в сторону.

- Все должны проникнуться только одним желанием: как бы изгнать из нашей страны чужестранца, отец которого управлял мельницей, и уж если говорить правду, то отец его сидел за гребнями и обрабатывал шерсть(2), - сказал Гунтрамн, и осекся. Он сказал глупость, и послы племянника грянули злым смехом.

- Так у него было два отца? – глумливо спросил герцог Бозон. – Не слыхал о таком. Вот ведь ты нелепость какую сказал. Мы прощаемся с тобой король, но так как ты не пожелал возвратить города твоего племянника, то мы знаем, что цел еще топор, который расколол головы твоих братьев. Скоро он, брошенный в тебя, пронзит твой мозг (2).

- Убирайтесь отсюда, - заорал Гунтрамн. – Иначе я не посмотрю, что вы послы! А тебя, Бозон, я казню, если увижу еще раз. Не попадайся мне на глаза. Достойно проводите этих людей! Пусть запомнят навсегда мое гостеприимство!

Знать Австразии, приехавшая на эту встречу и, правда, не забыла этот день никогда.

- Да что б тебя! – не поверил Сигивальд, когда в него прилетела гнилая репа. – Я тебя сейчас зарублю, сволочь голозадая!

Ответом ему стало улюлюканье черни, которую согнали воины Гунтрамна и дали соответствующие указания. Седой сотник приблизился к отряду австразийцев и процедил.

- Если хоть один меч покинет ножны, или если вы хоть курицу по дороге затопчете, ни один из вас из города не выйдет. Лучники только ждут приказа. Вы оскорбили короля, и молитесь, что живы остались.

В послов летели куски навоза, которые вездесущие мальчишки бросали в расфуфыренных всадников. Они были счастливы. Местные голодранцы бросали в знать гнилые яблоки, репу, дохлых кошек и даже особо вонючую грязь, взятую из старых отхожих ям. Восторгу горожан не было предела. Когда еще предоставится такая возможность, безнаказанно поглумиться над толпой герцогов и графов. Да они внукам своим рассказывать об этом будут. В нарядную рясу первосвященника Галлии прилетела коровья лепешка, заботливо собранная каким-то сорванцом. Епископ замахнулся посохом, а тот, заливаясь счастливым смехом, скрылся в улюлюкающей толпе. Сигивальд схватился на рукоять меча, но Бозон положил руку сверху.

- Не стоит, друг. Они только этого и ждут. Ты зарубишь какого-нибудь наглеца, а король прикажет перебить нас всех за нападение на горожан. Он же только этого и ждет.

Видя, что ответа на неимоверную наглость не последовало, чернь совершенно остервенела. Навоз, дохлятина и гнилье полетели с удвоенной силой, и к воротам города самые знатные люди королевства франков доехали в синяках и грязи. Позор был просто немыслимый, и по всей Галлии с купеческими караванами и паломниками понеслась неслыханная новость, обрастающая все новыми подробностями с каждой милей, что проходил тот, кто ее нес.

1 – лишение свободного человека одежды был символическим унижением. Разоружение равнялось лишению гражданских прав.

2 – цитируется по источнику.

3 – Балломер – презрительное прозвище Гундовальда, означающее «дурной, или порченый Меровинг».

Глава 25

Год 6066 от Сотворения Мира (558 год от Р.Х.). Суассон.

- Гундовальд, сейчас ты увидишь своего отца! – мать сжала руку десятилетнего мальчишки, который вызывал недоумение окружающих, глазеющих на его длинные рыжеватые волосы, спадающие на лопатки. – Смотри на него прямо, но почтительно. Он же король!

Гундовальд понятливо кивнул головой. Он всегда знал, чей он сын, матушка не давала забыть ему об этом ни на минуту. Хотя, люди поговаривали, что был какой-то человек, который объявил себя его отцом при рождении, но мама все эти слухи гневно отвергала. Она была девушкой из приличной семьи, и не смогла отказать лишь самому королю, и никому больше. Она давно пыталась пристроить сына во дворец, но каждый раз получала отказ в самой оскорбительной форме. И тогда ей пришла в голову гениальная мысль. Она поехала с сыном в Париж, где обратилась к тамошнему королю, Хильдеберту I, и не прогадала.

- Вот твой племянник, сын короля Хлотаря. Так как отец его ненавидит, возьми его к себе, ведь он одной с тобой крови (1), - так она сказала в тот день.

Бездетный король взял ее сына под крыло, поверив в правдоподобную историю. Да и немудрено. Братец Хлотарь плодил бастардов с немыслимой скоростью, не пропуская ни одной смазливой бабенки. А эта женщина была очень даже ничего, и вполне могла как-то согреть ложе любвеобильного короля. Сметливый грамотный мальчишка приглянулся Хильдеберту. Все шло к тому, что король Парижа назначит Гундовальда наследником, но Хлотарь затребовал сына к себе, и им пришлось отправиться в Суассон. Никаких наследников, кроме самого себя, тот видеть не желал.

- Гундовальд, сейчас ты увидишь своего отца! – в сотый раз сказала мама, с трудом унимая дрожь в теле. У нее будет одна возможность, всего одна. И у ее сына тоже.

Они ждали уже почти час, и сесть им никто не предложил. Наконец, король вышел на крыльцо и брезгливо посмотрел на мать с сыном, что почтительно ему поклонились.

- Не знаю эту бабу, и этот пацан не мой сын. Остричь и прогнать со двора, - бросил он и хотел уж было уйти, но мать бросилась ему в ноги.

- Мой господин, я не лгу. Это мальчик ваш сын! – заливалась она горючими слезами, обнимая его ноги. – Возьмите его к себе. Я одинокая бедная женщина, мне не вырастить его. Не дайте погибнуть своей родной крови!

- Да? – король даже немного растерялся от такого напора. Впрочем, это вполне могло быть правдой. Тут уже бегал пяток его ублюдков(2), и он их не признавал, чтобы не дробить земли. Так что одним больше, одним меньше. Может, он и, правда, переспал когда-то с этой бабой. Всех ведь не упомнишь. - Ладно, приставьте этого мальца к какому-нибудь делу. Только остричь не забудьте. Будут еще всякие побирушки волосы отращивать.

***

Год 6090 от Сотворения Мира (582 от Р.Х.). Константинополь.

- Мой король! – герцог Гунтрамн Бозон источал чистый мед. – Приветствую вас! Знать Австразии ждет вас с нетерпением!

Проходимец, который служил всем и никому, он с легкостью кузнечика перескакивал от короля к королю, предавая всех подряд. Изумленные правители только крутили косматыми головами, признаваясь сами себе, что они полные идиоты. Ведь они отлично знали, с кем имели дело. По какой-то необъяснимой причине он всегда выходил сухим из воды, прирастая после каждого такого кульбита не только золотишком, но и округляя свои владения во всех трех королевствах. Видимо, это происходило потому, что он и полководцем был вполне толковым, и хитрецом отменным, втираясь в доверие к королям, опутывая их сетью из лести и услуг. Именно это сочетание отваги, хитрости и беспримерной наглости помогало удержаться ему на плаву, несмотря на то, что он был причастен к смерти двух франкских королей. Хильперик не забыл того, что именно этот герцог убил Теодеберта и подставил Хлодвига. И он страстно желал его смерти. Не случайно в этот самый момент Гунтрамн Бозон служил регенту Австразии Гогону, который послал его в Константинополь с дипломатической миссией. Разве есть способ лучше, чтобы укрыться от гнева коварного короля? Ну, разве что оказать несколько услуг его еще более коварной жене… Лишнего наследника устранить, например… Или двух…

Гунтрамн Бозон смотрел на сидевшего перед ним мужчину слегка за тридцать, и видел возможность. Великолепную, немыслимую возможность! Причем, в девяти случаях из десяти он, Бозон, выигрывал. Правда, можно было и голову сложить. Ну, да риск – дело благородное. Без риска можно только в монастыре пыльные книжки читать, да богу молиться. А он – воин!

Жизнь изрядно побросала Гундовальда. Он несколько лет ошивался при дворе Хлотаря, а после его смерти прибился к Хариберту, став его «верным». Волосы отращивать ему не позволяли, но и не обижал никто. Служба была необременительной, и впереди мячило герцогское достоинство, не меньше. Но вскоре и этот покровитель умер, и Гундовальд решил, что настало его время. Он отрастил волосы, и заявился в Мец, к королю Сигиберту, называя того братом, что как бы намекало на честный раздел земель. Сказать, что Сигиберт был удивлен, это не сказать ничего. Он так оторопел, что даже убивать этого блаженного не стал, а просто остриг его в очередной раз и посадил под стражу в Кёльне. Не помогло. Незваный родственник удрал, каким-то чудом перевалил через Альпы и бросился в ноги великому полководцу Нарсесу, который правил тогда, как наместник, римской Италией. Старый евнух, который был лишен суетных эмоций вместе с мужским естеством, принял единственно верное решение. Он отправил меровингского бастарда в Константинополь, где подкармливали беглую варварскую знать, чтобы использовать потом в своих целях. Так, остатки королевского дома Тюрингии, вырезанного королем Хлотарем, осели именно там, и ждали своего часа. Вдруг, политика великой Империи потребует от них службы, и тогда им придется отрабатывать кров и пищу. Имперские чиновники, большая часть из которых тоже была лишена плотских радостей, сделают из них копье, которое полетит во врага. И вот, старый Нарсес умер, Италия уже лет пять, как была захвачена лангобардами, а Гундовальд все еще жил в столице, воспитывая двух сыновей, прижитых от какой-то женщины, которая к тому времени уже умерла. Столичные евнухи имели на него свои планы, им нужно было вернуть Италию, но иной силы, кроме франков, там просто не было. Империя прочно увязла в войне с персами, той самой войне, которая через несколько десятилетий опустошит весь Восток и выплеснет из пустынь орды арабов, несущих зеленое знамя Ислама. И тогда персов-огнепоклонников в Константинополе будут вспоминать со скупой слезой, как непутевых родственников. Но это будет потом, а пока Империя все еще сильна и немыслимо богата. Ей нужна была Италия, ей нужны были для этого франки, а значит, ей нужен был законный претендент на престол их королевства. И все это Гунтрамн Бозон понял в считанные дни после приезда. И он видел неиллюзорную возможность набить свою мошну так, как никогда ранее. Причем, получат ли все участники процесса то, что хотят, или не получат, ни малейшего значения не имело. Он, Гунтрамн Бозон, будет в самой гуще событий, и он своего не упустит!

***

Полгода спустя.

Корабль из Константинополя пришел в порт Марселя без происшествий. Морские пути еще исправно функционировали, и корабли ходили по Средиземному морю, не боясь пиратов. Лет через сто арабы перекроют эту дорогу окончательно, и Европа станет задворками мира на долгие столетия, а ее города покинет половина жителей, чтобы снова стать крестьянами. Их навыки перестанут быть нужными кому бы то ни было, ведь виллы знати сами будут производить все, что им необходимо для жизни. Со смертью портов с их пошлинами, и городов как ремесленных центров окончательно деградирует и династия Меровингов, которая по старому римскому обычаю содержала профессиональную дружину, платя ей золотом. Они так и не смогли додуматься до феодализма, а потому проиграли. Старый Рим умер, и это понял только Карл Великий, который стал раздавать землю за военную службу. Но это будет еще так не скоро… А вот прямо сейчас Марсель процветал, и туда ежедневно приходили корабли из Империи, привозя вино и ткани, пряности и папирус, ювелирные изделия и оружие. Половина города принадлежала королю Хильдеберту, а вторую выторговал себе король Гунтрамн, безмерно жадный до купеческих податей и столичных товаров.

Гундовальд вез с собой огромную казну, что дали ему имперские чиновники на ведение войны. По их замыслу, он должен был нанять войско, перебить своих братьев и стать королем франков. Знать Австразии в лице герцога Бозона выразила свое самое горячее желание видеть на троне вместо сопливого мальчишки настоящего мужа, и евнухи купились. Они еще не знали этого проходимца. Десятки тысяч солидов в виде монеты, тканей и дорогой посуды были отправлены с Гундовальдом в Марсель. И вот теперь все это немыслимое богатство разгружали люди местного епископа Теодора. Он имел письмо из самого Меца, где ему предписывалось встретить этого человека и дать ему коней. До Авиньона, где нового короля ждал беглый бургундский патриций Эоний Муммол, было рукой подать. Именно оттуда должен был начать свое победоносное шествие король Гундовальд, присоединяя по дороге все новые и новые отряды франков.

***

Две недели спустя. Авиньон. Австразия.

- Тут, король, за последний год кое-что произошло, - задумчиво постукивал пальцами по столешнице Эоний Муммол. – И это может сильно поменять наши планы.

- О чем ты говоришь? - воскликнул Гундовальд. Он в своих мечтах уже видел себя королем, а тут, словно ведро ледяной воды на голову вылили.

- Епископ Эгидий, от имени которого с тобой вели переговоры, отстранен от власти. Он втайне служил королю Хильперику, и теперь его партию свергли. Герцог Луп отправлен в изгнание, а другие герцоги едва не казнили его. Думаю, тебе сейчас здесь не будут рады.

Гундовальд опустился на скамью без сил. Неужели, все, что он делал, было напрасно? Столько лет потрачено зря! А ведь мама так хотела этого!

- Но ты не волнуйся, - успокоил его Муммол. – Это же Франкия. Тут вечно что-то происходит. Ты не успеешь оглянуться, как вернешься сюда снова.

***

В это же время. Прованс. Земли короля Хильдеберта.

Армия Гунтрамна Бозона вошла в мятежный Марсель. Мыслимо ли дело, епископ Теодор посмел принять самозванца и дать ему лошадей до самого Авиньона. Герцог, пылая праведным гневом, бросился к королю Хильдеберту (а если быть более точным, то к его матери), и предложил избавить страну от новой междоусобной войны. Он отправит своих«верных» в этот поход, взяв из казны только зерно на прокорм. Он так горел негодованием, так преданно заглядывал в глаза, что Брунгильда позволила ему возглавить армию Австразии.

- Епископа взять, и в келью под замок! – скомандовал он, не обращая внимания на священников, потерявших дар речи от такого беззакония.

- Ты что творишь, герцог? – возмутился епископ. – Я тебя сейчас прокляну, исчадие сатаны!

- Проклинай! – махнул рукой Бозон. – Плевать я на тебя хотел! К королю на суд поедешь. Там ему объяснишь, как ты тут самозванца привечал.

- Да у меня письмо было от… - Теодор внезапно замолчал, увидев не на шутку заинтересованные лица слушателей. - Я об этом только королю расскажу, - сказал, насупившись. – Ведите меня в келью, проклятые язычники! Что б вас на том свете черти жарили!

Гунтрамн Бозон был доволен. Марсель приведен к покорности, и теперь ему нужно без промедления вести войско к Авиньону, не то армия Бургундии успеет туда первой. А это в его планы не входило совершенно. До города, где прочно окопался старый товарищ Эоний Муммол, было четыре дня пути. Пешее войско может проделать этот путь и за три, но нужен стимул.

- Воины! – заорал герцог. – Если придем в Авиньон за три дня, то окрестные деревни ваши! Гуляем!

Радостный крик был ему ответом. Франки очень не любили походов без добычи.

***

Три дня спустя. Авиньон. Австразия.

Авиньон встретил Бозона промозглым мелким дождем. Река Рона петлей окружала его, и герцог цепким взглядом воина отметил, что город уязвим лишь с одной стороны. А вот зачем он это отметил? Ведь тут его ждал верный друг! Герцог и не задумывался об этом, такие вещи получались у него сами собой. Старый Авенионус процветал при римлянах несколько столетий, и даже сейчас, то тут, то там, герцог видел следы былого великолепия. Как и везде, старые постройки разбирались на кирпич, чтобы построить из него очередную базилику, а то и вовсе какой-нибудь уродливый дом, ничуть не похожий на прекрасные римские строения. Впрочем, такое творилось повсеместно, и никого уже давно не трогало. Дом Муммола стоял в центре, внутри городских стен, и выделялся своими размерами. Дом и сам не сильно отличался от крепости. Толстые стены, низкие двери и небольшие окошки. Патриций серьезно относился к своей безопасности. Впрочем, сейчас он с самым радушным видом встречал на крыльце дорогого гостя.

- Ну, и где этот олух, наш новый король? – спросил Бозон у патриция Муммола, обнявшись с ним.

- Да я его на Корсику отправил, - пожал плечами патриций.- Пойдем, ужин готов. У меня вино из Империи. По такому случаю грех не выпить.

- Выпьем, конечно! – обрадовался Гунтрамн Бозон. – А золото где?

- У меня в подвале, где же еще, - удивился Муммол. – Он же налегке уходил. А я на его золото новую армию наберу, и тогда призову его править.

- Ты серьезно? – Бозон даже поперхнулся вином, которым запивал сейчас жареное мясо.

- Да ты с ума сошел, что ли? – удивился Муммол. – Нет, конечно. Это я ему так сказал. У нас же с тобой уговор был.

- Тьфу, напугал, дьявол! Так что, все как договорились? Золото пополам? – деловито спросил Гунтрамн Бозон, обгрызая баранью ногу.

- Пополам, - кивнул Муммол. – Твое здоровье! Кстати, а ты слышал, как бывший граф Евномий отдает свои долги? Забавная история приключилась, я чуть живот не надорвал.

- Это турский граф, что ли? – оторвался от мяса Бозон. – Нет, не слышал.

- Так вот, Евномий этот у одного еврея денег занял, чтобы налог вовремя внести(3), а когда срок пришел долг отдавать, он еврея того убил, и в колодец бросил.

- Хороший способ деньги возвращать, - оценил Бозон.- А дальше что было? Тело нашли?

- Родственники нашли, представь. Слуги тело в тот колодец бросили, что прямо у его дома был. Ну, не дурни ли? – захохотал Муммол.

- И впрямь, дурни, - согласился Бозон. – А судья что сказал?

- А ничего! – торжествующе заявил Муммол. – Расписок нет, свидетелей нет, а граф на Евангелии клятву принес, что знать не знает, откуда в его колодце труп иудея. И его отпустили.

- Вот это поворот! – Бозон даже есть перестал. – А что, так можно?

И он загрустил, подсчитывая в уме, сколько денег мог бы сэкономить, если бы отдавал долги подобным образом. Получилось так много, что герцог загрустил еще сильнее. Но тут его осенило.

- А ты догадался этому олуху сказать, чтобы он у ромеев еще денег попросил? – поднял на патриция глаза Бозон. – Вдруг еще раз получится?

- Обижаешь, - хищно усмехнулся Муммол. – Он как на Корсику прибудет, первым делом в Константинополь напишет. Великий император, армия, мол, почти собрана, дайте денег, и Галлия у ваших ног.

- Неужели купятся? – задумчиво спросил Гунтрамн. – Ну, не совсем же они там тупые.

- А вдруг? – жуя жесткое, сильно перченое мясо, спросил Муммол. – Разве мы что-то теряем? Думаю, попытаться нужно. Ну что, ты в деле?

- Само собой, - решительно кивнул головой Гунтрамн Бозон. – Грех такую возможность упускать. Тут золото само в руки идет, только успевай подбирать.

И два честнейших человека, граф и герцог, продолжили праздновать. У них был отличный повод. Никогда они еще не зарабатывали столько денег так легко и так быстро.

1 – цитируется по источнику

2 – многие бастрады Хлотаря достигли высокого положения, если им хватало ума не претендовать на королевскую власть. Герцог Суассона Раухинг тоже был его непризнанным сыном.

3 – по всей видимости, речь шла о старом римском законе, когда магистраты отвечали своим имуществом за сбор налогов. Именно поэтому графу пришлось занять деньги у ростовщика.

Глава 26

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), январь. Тулуза.

Десяток всадников под командованием Хуппы проделал путь до Тулузы за пару недель. Он не стал брать с собой «верных» королевы, наоборот, его выбор удивил бы человека непосвященного. С ним скакала какая-то отпетая шваль, ослепленная вознаграждением, и взятая чуть ли не на ближайшем рынке. Эти наемники, как и все другие, любили золото, баб, пожрать и выпить. А на остальное им было плевать. Держать язык за зубами они тоже не умели, и как раз этого от них никто и не требовал. Хуппа очень хорошо уяснил, что именно от него хочет госпожа, а потому нашел тех, кто исполнит свою роль, не задавая лишних вопросов.

Принцессу вытащили из церкви буквально чудом, ведь в город уже вошли люди короля Гундовальда. Герцог Дезидерий, Ваддон, бывший майордом Ригунты, епископ Сагиттарий, вездесущий Гунтрамн Бозон и сам Эоний Муммол поддержали новоявленного короля, который объезжал в Аквитании город за городом(1). Тулуза присягнула ему, когда войско обложило город. Поговаривали, что даже епископ Бордо, клявшийся в верности королеве Фредегонде, послал к Гундовальду гонца с выражениями преданности. Нужно было уходить, и очень быстро, иначе все дороги на север скоро будут перекрыты. Эти земли кишели армиями всех королей одновременно, и они больше грабили, чем наводили порядок. Юг Галлии, до самых Пиренеев, принял самозванца сразу и безоговорочно. Знать, измученная постоянными переделами земель между правителями, желала спокойствия и стабильности. Она хотела своего собственного короля, и она его получила. Дезидерий, ограбивший до нитки дочь своего повелителя, оставил у церкви стражу, которая охраняла покой Ригунты. Ну, и следила заодно, чтобы та не сбежала.

- Этих берем в ножи, выводим девчонку, и ходу, - процедил Хуппа, и наемники понятливо кивнули. В ножи, так в ножи. Им за это платят, в конце концов. Два франка, дремавших у входа в базилику, были зарезаны одновременно. Они даже не успели достать мечи.

- Госпожа! – склонился Хуппа перед дочерью своей королевы.

- Почему так долго? – презрительно заявила та. – Я прикажу тебя высечь, Хуппа, когда вернемся домой.

- Как будет угодно моей госпоже, - ответил граф с каменным лицом. Наглая девчонка не забывала напомнить ему о том, что графом он был далеко не всегда. – Но нам надо спешить. Здесь скоро будут воины короля Гундовальда, и монастырь – это лучшее, что вас ждет.

- Они не посмеют! – побледнела принцесса. – Я дочь короля!

- Еще как посмеют, - уверил ее Хуппа. - Вспомните свою тетку Теодогильду. Она сгнила в келье заживо. Говорят, ее насмерть заели вши.

- Уходим! – решительно сказала Ригунта. – Ну, что же ты встал?

- Ваши вещи, госпожа? – вопросительно посмотрел на нее граф-конюший.

- Мои вещи? – зло рассмеялась Ригунта. – Они все на мне. Дезидерий был так добр, что оставил мне немного денег, как раз на кусок хлеба в день. Все остальное он забрал.

- Тогда в путь, госпожа, - почтительно сказал Хуппа.

Они выскочили из городских ворот, когда воины Гундовальда нашли убитых у церкви.

- Ушла! – разочарованно сплюнул Гунтрамн Бозон, разглядывая трупы. – А ведь можно было за нашего королька выдать.

- Так она племянница ему, - удивился Дезидерий, хмуро разглядывая трупы своих людей. – Кто же их поженит?

- С нами епископ Сагиттарий, забыл? – посмотрел на Бозон с недоумением. – Гундовальд ему кафедру в Тулузе обещал. Наш пьяница его за это хоть с римским папой обвенчает.

- Да, этот может, - задумчиво подергал себя за бороду Дезидерий. – И как он епископом стал, ума не приложу. Из моего коня и то епископ лучше получился бы, ей богу.

Сагиттарий был личностью легендарной. Будучи епископом города Гап, он так преуспел в грабежах и насилиях, что слухи о нем бродили по всей Галлии. Служитель божий ходил в военные походы, и разил врага собственной рукой, что для священника было совершенно немыслимо. Он пропускал службы, потому что заканчивал пьянствовать только под утро, а его дом был полон непотребных девок. Его лишали сана, но он невероятными усилиями возвращался назад, к вящему горю своих прихожан, которым приходилось прятать от него жен и дочерей. Действительно, ну что ему стоило обвенчать дядю с племянницей, если сам Претекстат Руанский сделал нечто подобное совсем недавно.

- Ладно, пойдем, расскажем королю, что убежала наша принцесса, - сплюнул Бозон.- Да и выпить хочется уже.

Гундовальд в это время был в доме епископа Тулузы Магнульфа. Стол был накрыт богатый, и вино лилось рекой. Епископ сидел мрачный, ведь ничего хорошего от всего этого безобразия он не ждал. Гнев короля Гунтрамна будет страшен. С каждым выпитым кубком настроение пирующих улучшалась, крики становились громче, а похвальба все отчаяннее. И только преосвященный Магнульф был мрачнее тучи. Сброд из отъявленных разбойников и авантюристов, что сидел у него в покоях, приводил его в откровенное уныние.

- А что это ты, епископ, невесел, - остро глянул на него Сагиттарий. – Или не веришь в победу нашего короля? – Гундовальд услышал этот вопрос и вопросительно посмотрел на священника.

- Не верю, - коротко ответил Магнульф. – Ты выдаешь себя за сына Хлотаря, но правда это или нет, я не знаю. Он ведь не признал тебя. Да и не может быть, чтобы у такого, как ты, что-то путное получилось. Ведь ты даже на щите устоять не смог, когда тебя по полю несли(2).

За столом установилась звенящая тишина. Гундовальд, которому кровь бросилась в лицо, заявил:

- Я сын Хлотаря, и скоро я возьму то, что мне причитается по праву. А Париж будет моей столицей, как во времена отца. Ну, ничего, мои послы уже у брата Гунтрамна, он отдаст мою долю.

- Неужели у франков больше не осталось королей, если такой, как ты собрался править? – с горечью спросил епископ. – Вот ведь горе нам, грешным!

- Да как ты смеешь говорить такое самому королю? – заревел Муммол и влепил епископу пощечину. Тот упал на пол, а Дезидерий с Ваддоном, осыпая его руганью, вытащили старика на улицу. Несчастного епископа начали избивать кулаками и древками копий, не обращая внимания на горожан, которые возмущались неслыханным варварством. Когда мучители устали, Муммол скомандовал:

- Вышвырнуть бунтовщика из города! И телеги сюда гоните, будем его добро грузить!

***

Отряд Хуппы скакал уже два дня, и принцесса совсем выбилась из сил. Они расположились на небольшом хуторе, выгнав оттуда хозяев. Ведь не только всадникам, и лошадям тоже нужен был отдых. В январе даже в Аквитании довольно холодно, и вечер у теплого очага был просто необходим уставшим людям. Тут был запас еды и вина, и наемники расположились у огня, осоловев от непривычной сытости. Ригунта брезгливо ела слипшуюся в мерзкий комок кашу из разваренного овса, но молчала. Ей не о чем было говорить с этим быдлом, и она удалилась в соседнюю комнатку, где легла спать. Она была просто разбита. Сопровождающие пугали ее до дрожи, и даже сквозь завесу беспримерной наглости, которой всегда отличалась Ригунта, пробивались робкие ростки понимания. Ей нужно вести себя тихо, как мышка, иначе будет беда. За хлипкой дощатой стеной нарастал пьяный шум, и она свернулась калачиком под какой-то рваниной, заткнув уши. Ей безумно хотелось спать. Она ложилась и так, и эдак, но гул за стеной все равно доносился до нее. Наемники и не думали успокаиваться. Напротив, они затянули песни, надрывая пропитые глотки. Они нечасто видели в своей жизни вино. Такая откровенная рвань с оловянными глазами людей, готовых зарезать за грязные портки, могла пить только мутную бурду из заквашенного ячменя. И почему за ней послали именно их? Неужели у матушки, что б ей икалось, не нашлось «верных», чтобы спасти свою единственную дочь. Вскоре Ригунте удалось задремать, но ненадолго. Грубым движением кто-то перевернул ее на спину, а жадные руки задрали платье и нижние юбки на лицо.

- Ну-ка, девка, не кобенься! – услышала она пьяный голос. – А то не посмотрю, что ты из благородных.

Что это? Ригунта завизжала от ужаса, а за стеной раздались подбадривающие крики.

- Да не ори, дура! – завозился на ней наемник, дышащий ей в лицо ядреным винным духом. – А то в рыло суну. Тебе еще остальных парней ублажать. Лежи спокойно, а то порвут тебя, как кошку.

- Хуппа! Хуппа! Спаси! – заверещала Ригунта, но ее призыв остался без ответа. Между ног стало больно, и она закричала еще сильнее.

Это никак не заканчивалось. На ней пыхтел и сопел пьяный оборванец, который в прошлые времена не подошел бы к ней даже на бросок копья. Да что же это делается? Измученная девушка потеряла сознание. Она не знала, что Хуппа, притворивший пьяным, отдал золотой тремисс первому наемнику, который вышел от нее довольный, завязывая ремень на штанах.

- Я проспорил! Получи! – сказал граф с видимым сожалением. – Жалко денег, конечно, но спор есть спор. Я не думал, что тебе духу хватит девку из благородных огулять.

- Да по мне хоть королева! – пьяно хохотнул наемник. – Баба есть баба. Давай сюда золотой! Парни, ваша очередь. Девка сладкая, как медовый пряник!

***

В это же время. Мец. Австразия.

Отец Леонтий читал королеве Брунгильде житие святого Афанасия Великого, подвижника из Александрии. Та слушала, не отрываясь. Пять раз ариане изгоняли из лона церкви великого святого, но каждый раз он возвращался и нес свет истины. Несгибаемый был человек, удивительно даже. Брунгильда, которая сама росла в арианской вере, поморщилась, вспомнив о дочери Ингунде. Та осталась верной православию, и немало натерпелась из-за этого в еретической Испании. Даже ее родная бабка, мать Брунгильды, мучила бедную девочку непрерывно, и требовала отречься от истинной веры. Один раз чуть в пруду не утопила. Брунгильда вздохнула. Она в свое время легко перешагнула это препятствие, понимая, что иначе ее затопчут те самые епископы, которые верой и правдой ей сейчас служат. А вот дочь оказалась тверда в своей вере.

Леонтий стал чтецом в ее домовой церкви месяц назад, и он очень нравился ей. Молодой благообразный мужчина, с красивым одухотворенным лицом, он имел глубокий насыщенный голос, который проникал в самую глубину ее сердца. Она была одинока. Красивая женщина медленно старела без мужской ласки, и всей ее жизнью стал сын. Ему скоро исполнится пятнадцать, а значит, он станет совершеннолетним. Сигиберт в его возрасте пропадал на охоте, беря кабана на копье. Да и в походах уже успел побывать с отцом Хлотарем. А сын как будто не от него. Нескладный, совершенно бесцветный мальчишка, который из всех удовольствий предпочитал ловлю рыбы сетью, словно монастырский арендатор. Не слишком почетное занятие для короля-воина, даже, скорее, постыдное. На ком бы женить сына? Ум королевы работал под переливы медового голоса священника, и она потеряла нить его повествования. Да, точно! Пора его женить. А вот на ком? Дочь баварского герцога? Сразу нет! Бавары и так слишком сильны. Из тюрингов невесту взять? Там и нет никого из знати, старый Хлотарь на славу потрудился. Дочь лангобардского короля? Тоже нет, это означает ссору с Империей, крупнейшим торговым партнером. С длиннобородыми воевать скоро. Еще одну испанскую принцессу за него взять? Да без надобности это. Ингунды достаточно, родство и так крепкое. Дочь аварского кагана? Или князька сербов? Брунгильда прыснула со смеху, и изумленный чтец остановился. Он перешел к трагической истории, когда великого святого обвинили в изнасиловании, и в этом не было совершенно ничего смешного. Служанка Фавлейба, стоявшая рядом, как тень госпожи, тоже удивленно посмотрела на Брунгильду.

Ну, точно! Фавлейба! Вот и жена ее сыну. Красива, глупа и полностью ей послушна. Что ж, решено! Быть девчонке королевой.

- Леонтий! – махнула она рукой. – Давай продолжим завтра. Устала я что-то, отдохнуть желаю.

- Конечно, госпожа! – склонился он, преданно поедая ее глазами. – Как скажете!

Ну, до чего же красив, отстраненно подумала Брунгильда. И как смотрит на нее! А может пригласить его почитать что-нибудь на ночь?.. Нет! Нужно гнать от себя грешные мысли. Нет у нее права на слабости, ведь тут же разорвут волки, что окружили ее и ее сына. Сразу же разорвут. Нельзя! И она, сопровождаемая стайкой служанок, пошла в свои покои.

Впрочем, отдохнуть ей не удалось. У двери ее ждал епископ Петр(3).

- Королева! – епископ был хмур. – Я прошу уделить мне немного времени.

- Конечно, святой отец! – удивленно ответила Брунгильда. Визит епископа был неожиданностью. – Что-то случилось?

- Прошу вас, наедине! – со значением посмотрел на нее епископ. – Вопрос очень важный.

- Конечно! – сказала еще более удивленная королева, движением руки отпуская служанок. – Фавлейба, ты тоже оставь нас. Я слушаю вас, святой отец! Вы меня заинтриговали.

***

На следующий день.

Подвал дворца сохранился еще с римских времен. Его надземная часть разрушалась уже не раз, а новое строение не имело ничего общего со старинной усадьбой, что стояла на этом месте. Здесь, как в любом приличном римском домусе, в подвале стояли печи с сетью воздуховодов, которые давным-давно были разрушены или забиты мусором. Как греть полы горячим воздухом, в Меце не имели ни малейшего понятия. Говорят, кое-где на юге еще остались старинные виллы, где эта система была исправна, но годы и войны берут свое. Римское наследие неумолимо разрушалось.

Брунгильда сидела на резном кресле, которое сюда принесли два дюжих раба-венда. Она устроилась удобно, ведь разговор обещал быть долгим. Шагах в пяти от нее к лавке был привязан брат Леонтий, лицо которого исказил такой страх, что от былой красоты не осталось и следа. Королева брезгливо смотрела на него, и удивлялась сама себе. И что она в нем нашла?Как беглец из Нейстрии, растрогавший ее своей слезливой историей, смог так заморочить ей голову? Ведь она купилась, как деревенская простушка. Она поверила, что злобная Фредегонда возненавидела этого служителя церкви, и стала его преследовать. Если бы не отец Петр, то и она сама, и ее сын, уже были бы мертвы. Он сказал ей вчера:

- Моя королева, я не могу нарушить тайну исповеди, это было бы неслыханным преступлением с моей стороны. Но и ничего не делать я тоже не могу. Вы должны взять на пытку чтеца Леонтия, и добиться от него правды.

Епископ коротко поклонился и ушел, оставив Брунгильду в недоумении и ужасе. Такие слова могли означать только одно: чтец – шпион и убийца. И она, не колеблясь, повелела схватить его. Герцог Гундульф, стоявший рядом, сказал:

- Тебя будут сечь, монах, пока ты не скажешь все, как на духу.

- Я ни в чем не виноват! Меня оговорили! – зарыдал Леонтий.

- Начинай, - кивнул палачу герцог, и на спину несчастного посыпались удары, рвущие кожу спины. Кожаная плеть ходила в мускулистой руке палача, рассекая со свистом воздух.

- Я ничего не знаю! Пощадите! – голосил он. – Госпожа! Как вы могли подумать на меня такое!

- Остановись! – скомандовала королева. – Что я подумала? О чем ты сейчас говоришь?

- Э-э-э…, - выдал сквозь слезы чтец. – Ну… Если вы меня велели схватить, значит, подумали обо мне что-то плохое. Но я ни в чем не виноват. Пощадите, госпожа!

- Я все поняла! – решительно сказала королева. – Сечь его, пока не признается. Если палач устанет, пусть его сменят! Ну же!

Монах сломался минут через десять. Его спина представляла из себя кровавое месиво, и он потерял сознание от боли. Его облили водой.

- Говори, негодяй! – сказал Гундульф. – Мы тебя слушаем.

- Я должен был отравить королеву и короля. Яд в моей келье за камнем. Вы узнаете это место, оно замазано свежей глиной. – И он застонал от боли и осознания того, что из этого подвала он больше не выйдет. А если и выйдет, то только до ближайшего эшафота, где его казнят на потеху черни.

- Почему ты решился на это? – спросил изумленный Гундульф, который о визите епископа Петра не знал.

- Награда! Я жаждал награды! Она обещала сделать меня епископом в Руане, - прошептал несчастный Леонтий.- Я так мечтал об этом!

- Королева Фредегонда? - неверяще воскликнул герцог и посмотрел на Брунгильду, которая сидела с понимающей усмешкой. – Да как она посмела? Хотя… Она же убила короля Сигиберта. Ну, до чего же неугомонная баба, - в удивлении покрутил головой герцог. – Казнить его, госпожа?

- Ни в коем случае! – мотнула та головой. – Вылечить спину, отвезти в Руан и передать лично в руки графу Ансовальду. Чтобы ни один волос с его головы не упал!

И она развернулась, и пошла к себе. Три пары глаз удивленно смотрели ей след. Даже палач, туповатый полуголый детина в кожаном фартуке, забрызганном кровью, был изумлен. Разве можно признаться в покушении на убийство короля и остаться в живых?

1 – Короли объезжали города, утверждая свою власть. Прибытие в чужой город означало его аннексию. Усугубляло ситуацию то, что в это время взималась дань и вершился суд.

2 – Гундовальда короновали в местечке Брив. Когда его проносили на щите, он не удержался и упал, что было трактовано современниками как то, что он скоро потеряет власть.

3 – святой Петр Мецский. День памяти 27 сентября. Его участие в этой истории является одним из вероятных сценариев. Потому что иной правдоподобной версии, как мог быть раскрыт столь хорошо внедренный агент, у автора не нашлось.

Глава 27

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), февраль. Руан. Нейстрия.

Фредегонда с немногими оставшимися верными ей людьми жила на вилле под Руаном. Епископ Претекстат, который восемь лет провел в ссылке на крошечном острове у побережья, триумфально вернулся в родной город, и теперь он служил Гунтрамну, словно цепной пес. Епископ ничего не забыл, и он люто ненавидел Фредегонду. Королева была окружена его лазутчиками, а о каждом ее шаге доносили прямо в Шалон-на-Соне. Фредегонда до сих пор не крестила маленького Хлотаря, чем немало удивляла окружающих. Но у нее на это были свои резоны, и крещению сына была в ее планах отведена особая роль. Она не разбрасывалась возможностями, коих у нее осталось совсем немного. А крещение короля – это возможность, да еще какая. Нет, она не сделает глупость, она просто не может себе этого позволить. Тот жалкий огрызок, что оставили ей, даже королевством было сложно назвать. Пяток небольших городов на северо-западе Галлии, прижавшихся к морю, и все. Даже Суассон и Камбре, вотчины старого Хлотаря, у нее нагло отобрали. Герцог Раухинг, этот ублюдок старого короля, переметнулся к Брунгильде, не моргнув глазом. И чего ему не хватало? Во всем королевстве франков не было никого богаче, чем герцог Суассона. Южные города забрал себе Гунтрамн, причем забрал даже те, что принадлежали раньше Сигиберту. Проклятый святоша греб под себя все, до чего мог дотянуться. У нее сегодня было необычное дело. В Руан привезли монаха Леонтия, которого она послала с особой миссией в Мец. Он не справился, и его, словно в насмешку, привезли назад. Брунгильда решила поглумиться над ней. Она дала понять, что Руанская королева настолько ничтожна, что ее убийц даже казнить незачем.

- Как тебя смогли разоблачить? – спросила Фредегонда монаха, стоявшего перед ней на коленях.

- Я не знаю, госпожа, - с жаром начал доказывать он. – Меня схватили ни с того, ни с сего, и подвергли немыслимым мучениям. Я не выдержал.

- Ты никому не проболтался? – с подозрением спросила королева.

- Нет, госпожа, что вы! Кроме исповедника, я никому об этом не говорил! - горячо оправдывался тот.

- Что??? – широко открыла глаза Фредегонда. – Да ты совсем дурак? И кому ты исповедовался?

- Епископу Петру, он святой человек…Нет! Невозможно! Ведь тайна исповеди…- с ужасом сказал монах, которого только что посетило озарение. – Пощадите, добрая госпожа! Умоляю!

- Пощадить? – лицо Фредегонды напоминала ледяную маску. – Хорошо, я тебя пощажу. Не стану убивать служителя божьего. Отрубите этому дурню руки и ноги, прижгите, и отвезите родне. Он хочет жить, так пусть живет.

Она повернулась и ушла, выбросив из головы жалкого неудачника. У нее было еще более важное дело. Только что приехал Хуппа и привез ее дочь. Вот на кого можно положиться, он никогда ее не подводил.

- Госпожа! – склонился в поклоне граф-конюший. На его лице была написана искренняя почтительность. Свою королеву он боготворил. – Я сделал все, что вы велели. – И он добавил значительно: - И даже то, что вы не велели. Но я ничего не мог сделать. Эти наемники никого не слушают. Сущие разбойники! А уж болтуны какие! Они прямо сейчас награду пропивают.

- Где моя дочь? – не переменившись в лице, спросила Фредегонда. Она услышала все, что нужно. Хуппа не подвел и в этот раз.

- Она в своих покоях, купается с дороги, моя госпожа, - пояснил Хуппа.

Фредегонда развернулась и пошла к покоям дочери, где та отмокала в огромной бадье, до краев наполненной горячей водой. Движением руки королева прогнала служанок из комнаты.

- Доченька, как ты? Я так волновалась! – с участием сказала она.

- Знаешь, о чем я думала всю дорогу от Тулузы? – ответила вопросом на вопрос Ригунта. Она с блаженным видом лежала, не открывая глаз. – Я думала о том, что буду делать, когда вернусь домой. И я, кажется, придумала.

- О чем ты? – не поняла ее Фредегонда. Она совершенно растерялась. Она ждала чего угодно, но только не такого. У ее дочери был стальной характер. Ума бы только побольше…

- Меня теперь никто и никогда не возьмет замуж, - спокойно заявила Ригунта, по-прежнему не открывая глаз. - Значит, мне нужно будет чем-то заниматься. В монастырь я не пойду, скорее в петлю залезу. И вот, что я придумала, матушка. Я посвящу свою жизнь тому, чтобы превратить твою жизнь в сущий ад.

- Что ты такое несешь? – взвилась королева.

- Да, мамочка! – с блуждающей улыбкой на лице заявила ей любимая дочь. – У меня есть свои поместья, денег хватает, и времени свободного теперь будет предостаточно. Ты проклянешь тот день, когда родила меня. Это я тебе обещаю. А теперь убирайся отсюда, служанка.

- Ах ты, дрянь! – взвизгнула Фредегонда.

- Убирайся, я сказала! – закричала Ригунта сквозь выступившие слезы. – Ненавижу!!!

***

В это же время. Шалон-на-Соне. Бургундия.

Король Гунтрамн был чернее тучи. Самозванцу уже покорился весь запад королевства, от Бордо до самых Пиренеев. Но самым скверным из этого было то, что Брунгильда заняла нейтральную позицию, и даже хуже. Она тайно поддерживала Гундовальда. Ведь тот, объезжая города, которые ранее принадлежали Сигиберту, принимал присягу в пользу его сына. Он как бы подавал знак Брунгильде, что не враг ей. А вот в собственных городах Гунтрамна и в тех, что принадлежали его покойному братцу Хильперику присягу приносили уже лично ему. Это был открытый вызов, но сил у бургундского короля было маловато. Лучшие полководцы всех франкских королевств служили сейчас Гундовальду. Дезидерий, Бозон и даже непобедимый Муммол, все они были в лагере самозванца. Гунтрамн, которого никто и никогда не видел на поле боя, откровенно трусил. В случае проигрыша судьба Фредегонды, сосланной в медвежий угол, покажется ему райской. Нет, ну и стервой оказалась его невестка! До сих пор злится за то, что он Фредегонду ей не выдал. А ведь он стал отцом ее сыну, и только благодаря бургундскому королю она все еще правит.

- Государь! – перед ним склонился герцог Леодегизил. – Послы самозванца вошли в город и смущают народ. Они заявляют налево и направо, что пришли требовать долю наследства для своего королька. И у них в руках зеленые ветви.

- Что у них в руках? – изумился Гунтрамн. Древний германский знак мира, который подчеркивал священный статус посла, использовался последний раз лет сто назад. Это был такой замшелый обычай, что о нем уже почти никто и не помнил. И уж точно, Гунтрамн, ревностный христианин, плевать хотел на какие-то там ветки.

- В подвал их, на дыбу! – решительно сказал он. – Как с ними палач поработает, меня позовите. Сам поговорить с ними хочу. Нет, ну какая дерзость! Послы от самозванца! Подумать только!

Король в тот день обедал в одиночестве, он так больше и не женился, смиренно приняв свою участь. Жареные дрозды в шафране были сегодня очень хороши, но Гунтрамн не замечал вкуса изысканного блюда. Он методично вливал в себя кубок за кубком. Крепкое вино из Газы било в голову, уменьшая то беспокойство, что терзало короля. Он был уже изрядно пьян, когда майордом позвал его в подвал. Послы были готовы к откровенному разговору.

- Государь, - сказал герцог, который вел допрос. – Вы должны это услышать. Говори, отродье сатаны!

Подвешенный на дыбе посол поднял на короля мутный взгляд и произнес:

- Гундовальд, недавно приехавший с Востока и считающий себя сыном вашего отца, короля Хлотаря, послал нас, чтобы получить причитающуюся ему часть королевства. Если же она не будет вами возвращена, знайте, что он придет с войском в эту область. Ведь к нему присоединились все храбрейшие мужи той Галльской земли, которая простирается за рекой Дордонь. И говорит Гундовальд так: «Когда сойдемся мы на одном бранном поле, тогда Господь покажет, сын я Хлотаря или нет»(1).

- Так-то ты их подготовил, - укоризненно спросил Гунтрамн у герцога Леодегизила. – Смотри, как нагло разговаривают. А ну-ка, растянуть их посильнее и огня им под ноги!

Через полчаса король вышел из допросной в смятении. Подтвердились его худшие опасения. К самозванцу попали сокровища Ригунты, и недостатка в средствах у него не было. Призвал в Галлию его сам Гунтрамн Бозон, который служил Брунгильде, и это подтверждало наихудшие опасения. Дело было плохо. Если на него накинутся с двух сторон, то ему конец. Но Гунтрамн не был бы самим собой, если бы не нашел достойный выход из ситуации. Не напрасно этот слабый богобоязненный человек считался лучшим политиком своего времени.

- Леодегизил, - скомандовал он. – Собирайся, поедешь в Мец. Я должен встретиться с племянником. И готовься, войско на самозванца поведешь ты.

***

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), март. Шалон-на-Соне.

- Теперь ты убедился, мой дорогой племянник? – сказал Гунтрамн, когда они вышли из подвала. – Ты же слышал этих людей собственными ушами.

Хильдеберт, худощавый пятнадцатилетний юноша с длинными светло-русыми волосами, расчесанными на пробор, шел рядом с задумчивым видом. Всеми делами управляла мать, но ее тут не было, а значит, придется принимать решения самому.

- Я все услышал, дорогой дядя! Мы должны раздавить этого негодяя, и побыстрее, пока он не набрал силу.

- Пойдем, Хильдеберт, нас ждут, - сказал ему король. – Я отдам тебе все города что принадлежали раньше твоему отцу, и сделаю это в присутствии всех воинов. Я тебя заклинаю, не встречайся в ближайшее время со своей матерью, иначе Гундовальду будут известны все наши планы. Епископа Эгидия остерегайся особенно, он предатель. Запомни, это, Хильдеберт!

Они пришли в зал, где сидели знатнейшие воины обоих королевств. Гунтрамн прилюдно вручил племяннику копье (2) и сказал:

- Смотрите, о мужи, как мой сын Хильдеберт уже вырос. Смотрите и остерегайтесь считать его ребенком. Теперь забудьте о своей развращенности и своеволии, которыми вы отличаетесь, ведь он ваш король, которому отныне вы должны служить преданно (1).

Этим ходом Гутрамн решил многое. Он отдал ему города, которые и так были захвачены Гундовальдом. Он признал Хильдеберта совершеннолетним и вывел из-под опеки матери. Хильдеберт даст ему собственное войско, и они двинут его на Гундовальда. Самозванец будет уничтожен, и очень скоро.

***

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), май. Комменж. Аквитания.

Городок Комменж, расположившийся в предгорьях Пиренеев, был почти неприступен. Он стоял на высокой скале, и был окружен высокой стеной с башнями. В городе был источник чистой воды, а его амбары ломились от зерна. Именно сюда сбежал Гундовальд, когда понял, что на него движутся армии Австразии и Бургундии. Герцог Дезидерий, отличавшийся поразительным чутьем, сбежал первым. Он умудрился прихватить часть казны, половина из которой, впрочем, досталась врагам. Верблюды, груженые драгоценной поклажей, немало изумили воинов Гунтрамна, и вся Галлия окончательно убедилась в том, что не истинный Меровинг пытался захватить власть, а безвольная кукла, оплачиваемая из далекого Константинополя. Тем не менее, Сагиттарий, герцог Аквитании Бладаст, Ваддон, Гунтрамн Бозон и Эоний Муммол не струсили, и готовили город к обороне. Запасов и воды было предостаточно, стены были крепки, а значит, сидеть в осаде они могли много месяцев. Но главным вопросом было не сколько сидеть, а зачем. И эта мысль терзала приближенных Гундовальда день и ночь. Они уже уяснили, что их авантюра потерпела крах.

А войско под командованием Леодегизила плотно обложило город. Осажденные наблюдали со стен, как воины ставят палатки, как собирают тараны и как возвращаются в лагерь отряды, грабившие окрестности. Столбы дыма на горизонте говорили о том, что с деревенскими жителями никто церемониться не собирался. Южная часть Аквитании была ограблена дочиста.

Оллон, граф Буржа, взобрался как-то на холм и кликнул Гундовальда. Тот пришел, и у них состоялся преинтереснейший разговор. Граф спросил его:

- Не ты ли тот маляр, который во времена короля Хлотаря размалевал двери и своды часовни? Не ты ли тот, которого жители Галлии обычно называли Балломером? Не ты ли тот, которого франкские короли за непомерные притязания неоднократно остригали и выгоняли? Скажи же, несчастнейший из людей, кто тебя привел в эти места? Кто в тебя вселил такую дерзость, что ты осмелился дойти до границы наших государей и королей? Если кто тебя пригласил, то назови того вслух. Вот пред очами твоими стоит смерть; вот тот самый ров погибели, что ты так долго искал, в него тебя ввергнут стремглав. Назови имена твоих спутников и выдай тех, кто тебя призвал (1).

Гундовальд ответил:

- Что Хлотарь, отец мой, возненавидел меня, это каждому известно; что он меня остриг, а потом и братья остригли, это всякому ясно. Оттого-то и сошелся я с Нарсесом, правителем Италии; там и жену взял, и двух сыновей родил. А как жена умерла, я с детьми уехал в Константинополь. Императоры же приняли меня ласково. И там я жил до сего времени. А перед этим, когда был в Константинополе Гунтрамн Бозон, я, обеспокоенный, старательно расспрашивал его о делах моих братьев и узнал, что род наш захирел и от корня нашего остались только короли Гунтрамн и Хильдеберт, то есть брат мой и сын моего брата. Король Хильперик и сыновья его умерли, остался только один младенец. Брат мой Гунтрамн детей не имел, а Хильдеберт, наш племянник, не был еще в силе. Все это подробно изложив, Гунтрамн Бозон пригласил меня сюда, говоря: «Приходи, ибо тебя зовут все знатные мужи в королевстве Хидьдеберта, и никто не посмеет слова молвить против тебя. Ибо все мы знаем, что ты сын Хлотаря, и если ты не придешь, то в Галлии никого не останется, кто мог бы править королевством». Я же, вручив ему много подарков, взял с него клятву у двенадцати святынь в том, что я доеду до этого королевства в безопасности. Посему я прибыл в Марсель, и там меня принял с величайшим радушием епископ, так как у него были письма от знатных лиц из королевства моего племянника Хильдеберта. А оттуда по желанию патриция Муммола я переехал в Авиньон. Гунтрамн же, забыв о клятве и о своем обещании, отнял у меня мои богатства и присвоил их себе. Знайте, что я такой же король, как и брат мой Гунтрамн. И если вы переполнены такой лютой ненавистью ко мне, то отведите меня к вашему королю, и если он признает меня своим братом, то пусть делает то, что ему захочется. Если же вы этого не захотите, то дайте мне уйти туда, откуда я пришел. Я и вправду уйду, никому не причинив обиды, А чтобы убедиться в том, что это правда, спросите Радегунду из Пуатье и Инготруду из Тура, они подтвердят вам, что я говорю правдиво (1).

- Никуда ты отсюда не уйдешь, самозванец, - сплюнул Оллон. – Лучше сдайся сам. Иначе мы возьмем город и тут даже собаки живой не останется.

Гундовальд молча развернулся и ушел. Ему больше нечего было сказать своему врагу. Город готовился к обороне. Гунтрамн Бозон уже собрал ополчение из горожан и вывел их за стену. После этого ворота были закрыты, и несчастные остались один на один с врагом. Их перебили, а имущество в городе было разграблено. Так уменьшили количество ртов в осажденном городе.

На следующий день начался штурм. Тараны, укрытые досками и связками хвороста, подкатили к воротам. В наступающих летели камни, стрелы и лилось кипящее растопленное сало. Епископ Сагиттарий, облаченный в броню, был на стене, подбадривая защитников, и лично бросал камни в осаждающих. Слуга божий явно ошибся, когда выбирал жизненную стезю.

Этот штурм захлебнулся, как не задался штурм и на следующий день. Войско законных королей откатилось в лагерь, нужно было похоронить убитых, ведь счет им шел на сотни. Установилось шаткое перемирие. Надолго ли?

1 – цитируется по источнику.

2 – копье было символом бога Вотана, и означало в данном случае признание Хильдеберта полноценным королем, а не опекаемым принцем.

Глава 28

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), июнь. Руан. Нейстрия.

- Ах, ты, шлюха проклятая, - Фредегонда хлестала по щекам пьяную дочь, которая лежала совершенно голая, бесстыдно раскинувшись на своем ложе. Ригунта не бросала слов на ветер, и словно сорвалась с цепи. Она спала со всеми подряд, от герцога до слуги, и слухи о ее ветрености пошли кругами по всей стране, немало удивляя подданных. Ведь распутницу у франков ждало серьезное наказание. Где-нибудь в деревенской общине муж загулявшую жену мог остричь наголо и гонять кнутом по всей деревне на потеху односельчанам. После этого любвеобильную даму прогоняли с глаз долой, и выйти замуж снова она уже не могла до конца жизни. Юные же девицы вообще не знали мужчин до свадьбы. Так что любимая дочурка подбросила матери проблем, опозорив ее перед всеми. Отнять имущество дочери Фредегонда не могла, закон охранял ее от самоуправства. Даже по статусу, согласно обычаям, дочь была ей равна, и ничуть не ниже. Они обе считались королевами, и Фредегонда просто не находила себе места от бессилия.

В остальном ее жизнь понемногу входила в колею. Она прибирала к рукам знать своего королевства, и правительницей оказалась на редкость толковой, жесткой и справедливой, не допуская садистских перегибов своего мужа. Ведь то, что сходило с рук королю-воину, ей не простит никто. Нейстрию сейчас никто не трогал, ведь пока она наводила порядок в своих землях, на юге зрело облако бунта. Неудачник Гундовальд, над которым смеялась вся родня, отхватил себе таки королевство в Аквитании. Фредегонда не верила в его успех, уж очень шатким был его трон, окруженный проходимцами и предателями.

- Да проснись ты! – хлестала она по щекам дочь. Та, наконец, приоткрыла глаза и прохрипела:

- Я королева, что хочу, то и делаю. И ты мне не указ! Пошла вон, служанка!

Фредегонда опрометью бросилась из покоев дочери, чтобы никто не заметил ее мокрых глаз. Она выгнала всех из своей спальни и ничком упала на подушки. Никто не должен видеть ее слабость, никто не должен видеть ее слез. Рыдающую бабу с дочерью-шлюхой никто слушаться не станет, мигом разорвут в клочья, даже глазом моргнуть не успеешь. Ригунта нашла то место, куда можно было ударить побольнее. Прямо в материнское сердце, которое было отдано другому ребенку, во имя которого и творились самые чудовищные преступления. Ведь до сих пор Фредегонда разлучена с единственным оставшимся в живых сыном, который по приказу Гунтрамна жил в Париже, в старом дворце Хлодвига под присмотром кормилиц и нянек. Именно Гунтрамн должен вскоре крестить племянника, превратив его из ничтожного младенца в самостоятельную политическую фигуру. А уж любящая мама постарается, чтобы у сына к совершеннолетию была полная казна и люди, готовые за него воевать. Ведь если всего этого не будет, то недолго ему быть королем. Зарежут вмиг. Ах да! Зарезать! Она же совсем забыла о делах со своей непутевой дочерью.

- Хуппу ко мне!

Граф-конюший появился незамедлительно, словно ждал за дверью. Он взглядом преданной собаки впился в свою госпожу, ожидая приказаний.

- Ты нашел подходящих людей? – спросила у него Фредегонда.

- Да, госпожа, - склонился тот. – Они притворятся нищими и прирежут короля Хильдеберта, когда он подаст им милостыню.

- Люди надежные? – поморщилась Фредегонда. – В плане ей виделись изъяны, но ничего лучшего пока не было. Нищие, так нищие. Эту легенду они пока не использовали.

- Вполне, - склонился Хуппа.

- Тогда отправляй их сразу после крещения. Если Хильдеберт погибнет, то мой сын унаследует все три королевства. А ты станешь герцогом, Хуппа.

- Да, госпожа, - снова склонился он. – Король Хильдеберт будет убит. Я вам это обещаю.

***

В это же время. Комменж. Аквитания.

Летние вечера на юге Галлии чудесны. Россыпь звезд на небе соперничала с множеством костров, что окружило Комменж со всех сторон. И иногда казалось даже, что костров больше, чем небесных светил. Короли привели армию чудовищных, неслыханных доселе размеров, сгребая под угрозой тяжких кар ополченцев со всех графств Бургундии. В поход пошли не только франки, но и римляне, что было делом весьма нечастым, а при старых королях и вовсе неслыханным. В бой тогда одни только франки и шли.

- Бежать бы нам отсюда, господин, - несмело сказал старый слуга герцогу Бладасту, с которым стоял вместе на городской стене Комменжа. – Сгинем мы тут.

- Да как ты сбежишь-то? – герцог простил дерзость слуге, которого знал с рождения. – Все выходы перекрыты, у ворот стража стоит.

- А если отвлечь стражу? – с надеждой спросил слуга. Он был весьма неглуп, и свою будущую судьбу видел вполне отчетливо. Не было у них отсюда выхода, несмотря на отбитые штурмы. Рано или поздно еда закончится, и тогда конец им.

- Это как? – резко повернулся к слуге Бладаст, который понял замысел своего человека. – Поджечь чего-нибудь хочешь?

- Дом епископа! – решительно кивнул слуга. – Как все тушить бросятся, тут-то мы и уйдем.

- Перед самым рассветом делай, что задумал, - сказал после недолгих размышлений Бладаст. – Десять золотых дам, если сбежим отсюда.

- Имперских солидов, господин? – лукаво прищурился слуга. Франкские тремиссы были втрое легче.

- Ну да, помечтай, - хмыкнул герцог.- Ты когда золото последний раз в руках-то держал?

- Да никогда, а то вы не знаете, - снова сдерзил слуга. – Так подержать-то хочется. И корову купить тоже хочется. Так я пойду вещи собирать?

- Иди, - сказал герцог. - Не говори никому, не то проболтаются. Нужным людям я скажу сам.

Городок представлял из себя скопище хибар, из которых выделялись дом епископа да жилище местного богача Хариульфа. По большей части строения были деревянными, а потому пожар был страшным бедствием, которое угрожало всем жителям. Не случайно, штраф за поджог мог достигать двухсот солидов. Шестьдесят семь коров добрых можно было за такие деньги купить, или три десятка воинов в панцири одеть. Да что там! Хорошее копье всего солид стоило, а целая крестьянская семья несколько месяцев на тот солид питаться могла. В общем, сумма это была до того велика, что за нее пять таких домов заново отстроить можно было. Но слуга не боялся. Точнее, он боялся того, что в город бургундские войска зайдут, и тогда уж точно он свою старуху-жену никогда больше не увидит. И слуга бестрепетной рукой запалил трут, раздул его и поджег пучок соломы. Сухие ветки он уже до того к стене привалил. Огонек весело вспыхнул, жадно глотая сухую траву. Вскоре и ветки затрещали, несмело облизывая каменную стену. Старик же бросился бегом туда, где его ждали «верные» господина.

- Пожар! – раздался протяжный вопль за его спиной. Полусонные горожане и воины побежали на зов. Кто-то тащил ведро с водой, кто-то топор… Если пожар перебросится на соседние дома, им конец. Это понимали все.

- Чего стали? – заорал герцог на стражников. – Сгореть захотели? А ну, бегом пожар тушить! Мои люди ворота посторожат!

Стражники бросились к зареву, которое поднималось всего в паре сотен шагов от них, а небольшой отряд герцога открыл ворота и растворился в темноте, топотом копыт пробуждая от сна бургундский лагерь. Впрочем, их не стали задерживать, никто не ожидал столь беспримерной наглости. Стража вернулась быстро, ведь пожар был потушен тут же, и об измене аквитанского герцога немедленно доложили Эонию Муммолу и Ваддону. Те хмуро молчали и понимающе переглядывались. Надежды на благоприятный исход дела не было уже ни у кого. И никто из них не ждал ничего хорошего от занимающегося дня.

- Вот ведь сволочь! – нарушил молчание Ваддон. – Сбежал все-таки!

Лагерь бургундцев встретил наступившее утро деловитой суетой. В сотне шагов от стены строились штурмовые колоны из пехотинцев с большими щитами и связками фашин. Комменжу предстоял новый штурм.

- Ты думаешь о том же, что и я? – мрачно спросил его Муммол.

- Да что тут думать, - махнул рукой Ваддон. – С восточной стороны пойдут, там ров пожиже. Забросают хворостом, а потом с лестницами на приступ пойдут.

- Согласен, - кивнул Муммол. – Ну, что же, кипятка у нас хватит, пусть лезут.

По сигналу трубы колонны штурмующих пошли к стене города. Как и предполагал Ваддон, враг решил завалить ров и взять город приступом. Вот и воины с лестницами показались в лагере, строясь для атаки. Связки хвороста полетели в ров, и то один, то другой воин валился наземь, поймав стрелу. Епископ Сагиттарий в кольчуге и шлеме метался по стене, подбадривая воинов, и лично бросал камни. Он довольно вскрикивал при каждом удачном попадании, ведь христианское милосердие было совершенно чуждо этому исчадию Сатаны. После его броска молоденький парнишка упал в ров, обливаясь кровью из рассеченной головы, и его тут же завалили фашинами, не оставив ни малейшего шанса на спасение. Его товарищи падали рядом, ведь стена была высотой в три человеческих роста, а с такого расстояния попадет даже слепой. Из лагеря выдвинулись новые отряды, которые тащили наспех сколоченные лестницы. Горожане и крестьяне, непривычные к воинской жизни, трусили отчаянно. И лишь зуботычины десятников из франков гнали их вперед, под камни и кипящее масло. Бургундцы преодолели ров сразу в трех местах, а их лестницы уперлись в стену. Криками, угрозами и пинками на лестницы погнали первых смертников, из которых до верха не добрался ни один. Камни и кипяток сделали свое дело. Довольные защитники скалились и тыкали пальцами, глядя, как катаются внизу воющие от безумной боли ополченцы, у которых прямо на глазах кожа покрывалась огромными пузырями. Штурм захлебнулся в очередной раз, и войско отхлынуло в лагерь. Заставить людей лезть на стену не могли ни угрозы, ни обещания награды. Умирать никто не хотел. Четыре десятка убитых остались под стеной, и еще сотню раненых увели в лагерь. Комменж снова устоял, а вечером к воротам подошли послы от герцога Леодегизила.

- Эоний Муммол, - сказал один из них, - скажи нам, у тебя помутился разум? Ты предал своего государя и стал служить какому-то самозванцу. Твоя жена и дочери в плену, а сыновья уже убиты. Одумайся!

- Если сохраните мне жизнь, то мы можем договориться, - ответил после раздумья Муммол.

- Герцог Леодегизил дает обещание, что сохранит тебе жизнь, - торжественно ответил посол.

Вечером в церкви встретились епископ Сагиттарий, Хариульф, Муммол и Ваддон. Никто из них более не помышлял о сопротивлении. Каждый из них понимал, что теперь это не имеет ни малейшего смысла. Тяжелое молчание первым нарушил Ваддон.

- Надо свои шкуры спасать. Как думаете, если мы нашего королька выдадим, сможем уцелеть?

- Думаю, да, - после недолгих раздумий сказал Муммол. – Я Леодегизила хорошо знаю, договоримся. Надо только, чтобы он святым Мартином поклялся. Иначе обманет, и не поморщится.

- Ну, значит, так и решим, - согласно кивнул Сагиттарий.- Договаривайся с ними о том, что Гундовальда мы выдадим, а взамен они нас отпускают на все четыре стороны.

Все необходимые клятвы были принесены, и это успокоило заговорщиков. Вечерний ужин прошел в неловкой тишине. Гундовальд всеми чувствами, обострившимися за последние недели до предела, чуял неладное. Не к добру это молчание, ох, не к добру. И никто из верных доселе соратников не встречается с ним взглядом, словно боялся, что он в них прочтет всю правду. Вскоре вязкую тишину нарушил Эоний Муммол.

- Вчера послы приходили, король. Твой брат мир предлагает. Говорит, что из родных никого не осталось, только мальчишка Хидьдеберт, да младенец Хильперика. А ты сам знаешь, дети в этом возрасте мрут, как мухи. Боится король Гунтрамн, что держава франков после его смерти вовсе без короля останется.

- Договорились, значит, - с горечью ответил Гундовальд. Вот и нашлась причина этой тягостной тишины. Никто не хотел брать на себя грех предательства первым. Все ждали, когда это кто-то другой сделает. И Гундовальд добавил:

- По вашему зову занесло меня в эту Галлию. И часть моего богатства, состоящего из большого количества золота, серебра и разных драгоценностей, находится в Авиньоне, а другую часть унес Гунтрамн Бозон. Я же с Божьей помощью во всем положился на вас, доверил вам свой замысел, править желал всегда с вашей помощью. Теперь же, если вы мне в чем-либо солгали, будь вашему поступку судьей Господь. Ибо сам Он и рассудит дело мое(1).

Муммол, который честно смотрел ему прямо в глаза, ответил:

- Ни в чем мы тебя не обманываем. Вот, смотри: у ворот стоят храбрейшие мужи в ожидании твоего прихода. Теперь же сними мой золотой пояс, которым ты опоясан, чтобы не казалось, что ты идешь в гордыне своей(1).

- Ясны мне твои слова: ты хочешь отнять у меня твой подарок, который носил я до сих пор в знак твоей дружбы(1).

- Да ничего тебе не грозит. Герцог святым Мартином поклялся, что ничего тебе не будет. Поедешь отсюда прямо к брату. Я тебе тоже всеми святыми клянусь! – Муммол был так убедителен, что Гундовальд поверил ему. Точнее, он хотел ему верить, ведь иначе он совсем пропал. А так хоть какая-то надежда оставалась.

После ужина Гундовальд помолился, вручив свою жизнь Всевышнему, и пошел к воротам. Он не обращал внимания на взгляды воинов и горожан, в которых читался затаенный страх, надежда, презрение и ненависть. Ведь это он навлек на них все эти беды, это его неуемная жажда власти привела сюда гнев королей. Створка ворот открылась с противным скрипом, и Гундовальд несмело вышел наружу. Граф Оллон, стоявший со своими людьми невдалеке, понимающе ухмыльнулся.

- Пойдем, король, тебя ждет вино и сытный ужин, - и он сделал приглашающий жест рукой.

Со стены за развернувшимся действом напряженно наблюдали бывшие друзья Гундовальда. Тот не прошел и полусотни шагов, как тяжелое копье, ударившее в спину, опрокинуло его наземь. Имперский доспех выдержал, и это немало удивило Оллона, который и попытался убить бывшего короля. Гундовальд начал вставать, но в голову его ударил тяжелый камень, и он потерял сознание. Воины Оллона налетели, как воронье, и начали бить его без разбора копьями и мечами. Его раздели догола, длинные волосы и бороду вырвали, ноги связали веревкой и утащили в лагерь.

- Упокой, господи, его душу, - перекрестился епископ Сагиттарий, который, не отрывая глаз от жуткого зрелища, прикладывался к фляжке с вином. – Теперь и нам пора выходить.

Заговорщики со своими людьми спокойно вышли из города, а внутрь зашли отряды франков. Уже к вечеру следующего дня в Комменже не осталось ни одного целого здания и ни одного живого человека. Даже слуг божьих не пощадили. Пространство внутри городских стен превратилось в голую землю, кое-где усеянную битым камнем и тлеющими углями.

Хариульф и Ваддон, смекнув неладное, ушли из лагеря, оставив в заложниках своих сыновей. Эоний Муммол и Сагиттарий расположились в соседнем городишке, ожидая воли короля Гунтрамна. Они и не знали, что воля эта была известна заранее. Гунтрамн не колебался ни мгновения. Бунтовщиков ждала смерть. Слухи об этом пошли по лагерю, и Муммол с Сагиттарием вломились в дом Леодегизила, который оказался в ловушке.

- Ты меня обманул, сволочь! – заорал Муммол, и потянул из ножен меч. – Конец тебе!

- Эй, погоди, дружище! Не горячись! – примирительно поднял руки Леодегизил. – Тут какая-то ошибка! Да я тебе девой Марией и святым Мартином клянусь, что никто тебя убивать не собирается! Побудь здесь, я сейчас все улажу.

Пока Муммол переваривал сказанное, герцог выскочил на улицу, где увидел своих воинов, окруживших «верных» Муммола. Те уже сыпали оскорблениями, и вот-вот должны были сцепиться между собой. Бургундских бойцов было существенно больше.

- Я вам что сказал, олухи?! – заорал на своих воинов Леодегизил. – Я вам велел перебить их! А почему они ко мне в дом вломились? Прикончить всех!

«Верные» были убиты быстро, а вот с Эонием Муммолом пришлось повозиться. Отважный граф был в броне и шлеме, и сразил немало врагов, прежде чем бургундские франки не подняли его на копья. Сагиттария, который вышел на улицу и тоже ждал неминуемой смерти, окружили враги с окровавленными мечами.

- Вам, святой отец, в лесу бы спрятаться, - участливо сказал десятник с длинными усами и чисто выбритым затылком. – А то, неровен час, погибнете здесь. Капюшон на голову набросьте, вас и не узнает никто. И бегите, святой отец, отсюда. Со всех ног бегите!

Сагиттарий выдохнул с облегчением, мелко перекрестился и набросил, как и советовал ему богобоязненный воин, капюшон на голову. И он даже не успел заметить, как тот же воин с хеканьем махнул мечом. Голова мятежного епископа вместе с отсеченным капюшоном покатилась по земле, уставившись в ясное аквитанское небо удивленными глазами.

1 – цитируется по источнику.

Глава 29

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), 4 июля. Орлеан. Бургундское королевство.

- Долгих лет королю! Слава! Славься, наш король! – нестройные приветствия оглушили Гунтрамна, когда он вошел в Орлеан. Крики, что доносились до него, были на трех языках. В этом городе звучала латынь, сирийское наречие и даже язык иудеев, коих в Галлии тогда было несметное множество. Особенно много их было на юге, в Марселе и Арле. Гунтрамн иудеев ненавидел, каки полагается доброму христианину, и много раз крестил их под угрозой казни. Это было единственное, в чем они были схожи с братом Хильпериком. Тот тоже в своих владениях крестил иудеев сотнями, а те, зная свирепый нрав короля, шли на это, боясь кары господней. Хильперик не терпел ослушания, и его палач достиг немыслимых высот в деле вырывания глаз, приближаясь в этом деле к мастерам из самого Константинополя. И только на языке франков король не слышал приветствий. Город этот так и остался римским, хоть и пал старый Рим добрую сотню лет назад.

Орлеан не изменил ему, отказав в притязаниях Гундовальда, и король благосклонно кивал налево и направо, приветствуя горожан. Как и полагается отменному хитрецу, Гунтрамн после общей с собственным племянником победы, поехал в Париж, чтобы этому самому племяннику подложить хорошую свинью. Ну, и его возлюбленной матери Брунгильде тоже. Хотя, кого он обманывает? Очередная подлость бургундского короля предназначалась именно невестке, а не ее недалекому сыну. Того вообще мало что интересовало, кроме ловли рыбы. Не король, а крестьянин какой-то. Тьфу! Гунтрамн принял предложение Фредегонды и станет крестным ее сына. Этим он признает его право на Нейстрию, и устранит последние сомнения в том, что мальчик настоящий сын Хильперика. Не в последнюю очередь он это сделает из-за того, что именно Брунгильда тайно поддерживала Гундовальда, и даже сейчас, не боясь гнева короля, приняла у себя бунтовщика Ваддона. Тот, бросив своих сыновей, помчался в Мец, и там вымолил себе защиту. Где-то в своих владениях прячется мятежник Дезидерий, укрепляя и без того неприступную виллу. Негодяй Бозон тоже скрылся в ее землях, поделившись частью несметных богатств, что он смог награбить за свою беспокойную жизнь. Что ж, Гунтрамн достойно ответит этой интриганке. Вся ее семейка такая. По слухам, ее дочь Ингунда в Испании вместе со своим муженьком мятеж против законного короля подняли. Принцу самому на трон не терпится сесть. Постоянные неурядицы за Пиренеями привели к тому, что непрерывную грызню за власть назвали «готской болезнью», и именно ей была больна Брунгильда в самой тяжелой форме. Никак успокоиться не может.Что ж, она скоро узнает, что Фредегонда останется королевой, а у ее сына появился мощный противовес в лице двоюродного брата, который тоже станет крестным сыном Гунтрамна, и его возможным наследником. Бургундский правитель оставался верен себе. Он всегда стравливал между собой королей, оставаясь в стороне, и получая все выгоды от этого. Так и сейчас. Наглая интриганка Брунгильда была ему, как кость в горле, а ослабленная Фредегонда, которая напоминала волчицу с вырванными клыками, будет постоянно беспокоить ее, к вящему удовлетворению бургундского короля. А иначе для чего нужна эта опасная баба? Он прихлопнул бы ее одним ударом, словно комара. А пока… Пусть живет и кусает жену ей же убитого родственника.

Герцог Леодегизил, который ехал с королем стремя в стремя, наклонился к Гунтрамну поближе и шепнул:

- Смотри, мой король, как иудеи надрываются! Ведь громче всех тебя приветствуют! Царем земным величают. Я слышал, что они уже целую делегацию составили. Придут на местных христиан жаловаться. Те в прошлом году синагогу спалили. Не иначе, будут просить, чтобы ты за свой счет ее отстроил.

- Да не бывать этому! – вскинулся Гунтрамн. – Не терплю это племя. Не пускать их ко мне! Сам с ними разберись.

Герцог понятливо кивнул головой. Он стал вторым лицом в королевстве, и властью обладал теперь просто невероятной. Они с государем двигались к базилике святого Авита, где их ждал епископ Турский Григорий. Невысокий болезненный священник мало изменился за те годы, что его не видел Гунтрамн.Он был все так же худ и подвижен, лишь умные ясные глаза окружила тонкая сетка морщин. Виски Григория присыпало мукой седины, но старым он не выглядел вовсе, хотя и перешагнул уже сорок седьмой год. Согласитесь, возраст вполне почтенный.

- Государь! – смиренно склонился епископ. Гунтрамна за его щедрость к церкви Григорий боготворил. – Вы оказали нам честь. Вкусите святых даров!

- И вкушу, - ответил, не раздумывая, король и отпил из чаши, что поднес ему священник. Этого епископа Гунтрамн искренне уважал за аскетизм и полное отсутствие тщеславия. Только его близкие связи с Брунгильдой внушали опасения, но Григорий никогда не был замечен в интригах, а потому король, тщательно взвесив все за и против, выбросил данный факт из головы. Это было несущественно.

- Я вас, святой отец, хочу завтра на обед пригласить. Ровно в полдень приходите. И других святителей тоже позову, я вас здесь не случайно собрал. Надо бы обсудить кое-что.

- Почту за честь, государь, - склонился в поклоне епископ. – Я тут предстоятеля из Бордо видел. Он тоже завтра будет?

- Несомненно, - хмуро кивнул король. Это было больным вопросом. Епископ Бордо открыл ворота города самозванцу Гундовальду, и Гунтрамн ненавидел его за это люто, до зубовного скрежета.

Обед на следующий день готовился с размахом. Уж больно серьезные люди съехались в Орлеан по приказу своего короля. После разгрома Гундовальда отказаться от такого приглашения было полнейшим безумием, и грозило, как минимум, ссылкой в самую захолустную обитель.

Длинный стол был уставлен всевозможными яствами и тончайшими винами, да только, кроме самого Гунтрамна, мало у кого здесь был аппетит. Григорий насытился быстро, он был к мирским благам равнодушен, а вина по характеру своему почти не пил. Он понимал, что не вина из Империи их тут пригласили отведать. Король хочет прощупать епископов и понять, чего от них ждать в дальнейшем. Это понимали и сами епископы, которые сидели за столом. Многим из них кусок в горло не лез. Они были виновны в измене, и только священный сан уберегал их от гнева суеверного повелителя.

Король был весел, шутил, и отличался сегодня отменным аппетитом. В обеденный зал внесли серебряное блюдо исполинских размеров, на котором лежали жареные перепела и цыплята. Епископы с удивлением разглядывали этакое чудо, прикидывая в уме его стоимость. Выходило нечто умопомрачительное.

- Понравилось блюдо, святые отцы? – спросил Гунтрамн, который крошил крепкими зубами мелких птичек. Перепела сегодня удались, и на столе перед королем росла кучка костей, которые тот сплевывал перед собой. Он, не дождавшись ответа, добавил. – А у меня еще одно такое есть, на сто шестьдесят фунтов. Решил вот себе оставить. А еще полтора десятка приказал расплавить и монету из этого серебра начеканить. Мне много не нужно, только то, чем я каждый день пользуюсь. А что не спрашиваете, почтенные, откуда у меня такое богатство появилось?

В комнате воцарилось тягостное молчание. Вот оно! Из-за этого их король и позвал. И уж точно не для того, чтобы неимоверно дорогой посудой похвалиться.

- А я вам, святые отцы, сейчас расскажу, - сказал Гунтрамн в мертвой тишине, шумно отхлебывая из кубка. – Это из сокровищницы Эония Муммола, что в Авиньоне была найдена. Жена все его богатства выдала, чтобы мое прощение заслужить. Я ее с дочерьми отпустил в имение, что ей от родителей досталось, а все остальное приказал в королевский фиск(1) зачислить. Там, уважаемые, серебра было на двести пятьдесят талантов(2), и еще тридцать талантов золотом.

В зале раздался изумленный гул. Сумма была неслыханной. Но никто не посмел усомниться в словах самого короля, тем более, что драгоценное блюдо стояло прямо перед ними как доказательство.

- У меня, святые отцы, отродясь таких денег в казне не водилось, и вот я половину из них своему племяннику в Мец отослал, а другую думаю бедным раздать, да церквям пожертвовать. Кровавое то серебро, изменой от него разит. Правда, епископ Бертрамн?

Названный епископ из города Бордо сжался в комок и, сделав над собой усилие, промычал:

- Государь, я ограблен был до нитки и избит до крови. Я угрозами самозванца был устрашен. Простите мне мой невольный грех, человеческая плоть слаба.

- Да и ты, епископ Палладий(3), достоин не большей благодарности. Ибо ты трижды, что недостойно и говорить о епископе, нарушил клятву мне, отправив письма, полные коварства. В одних письмах ты просил у меня прощения, а в других письмах приглашал брата моего Хильперика. Господь да будет судьею в деле моем, ибо я всегда старался содействовать вам как отцам церкви, а вы все время хитрили со мной(4).

Король повернулся к епископам Ангулема и Ажена, которые тоже открыли ворота своих городов самозванцу Гундовальду.

- Скажите же и вы, святейшие отцы, что вы предприняли для блага нашей страны и сохранности нашего королевства? (4)

Епископы молчали, ведь сказать им, изменникам, было нечего. А король встал, омыл руки и принял благословение у ближайшего к нему священника, как ни в чем ни бывало.

- А что, отец Григорий, привел ты с собой дьякона, как я просил? – ни с того, ни с сего спросил Гунтрамн.

- Конечно, государь, - ответил турский епископ. – Он споет псалмы, если вашему величеству будет угодно.

- Нашему величеству угодно, чтобы все пели, не только дьякон, - сказал благодушный от пяти опрокинутых кубков король. И он пристально посмотрел на епископов. – Все пойте!

Епископы переглянулись. Ситуация была постыдной донельзя. Полтора десятка высших церковных иерархов будут петь по очереди, как простые церковные служители. И где? В трапезной! Но деваться было некуда, и Григорий, распределив псалмы, позвал своего дьякона. Епископы, обливаясь потом, судорожно вспоминали текст, потому что проделывали это многие годы назад. Король же, явно наслаждаясь ситуацией, поощрительно кивал головой. Наконец этот позор закончился, и Гунтрамн сказал:

- Об одном только прошу вас, святители Господни, – продолжал король, – это чтобы вы молили о милосердии Господнем для моего сына Хильдеберта. Ибо он человек умный и деятельный, и едва ли за многие годы найдешь столь осторожного и энергичного мужа, как он. И если Бог сочтет его достойным, чтобы даровать ему власть в этой галльской стране, то, может быть, будет надежда на то, что наш весьма обессиленный род благодаря ему сможет воспрянуть(4).

Наконец, обед закончился, и обрадованные этим обстоятельством епископы потянулись на выход. Они увидели шанс спасти себя и сохранить свою власть. Но, уже уходя, они услышали в спину то, из-за чего, собственно,бургундский король и вызвал их в Орлеан:

- Правда, мать его, Брунгильда, грозила мне смертью, но я нисколько ее не боюсь. Ибо Господь, который вырвал меня из рук врагов моих, спасет меня и от ее козней(4).

***

На следующий день король отправился на охоту, а епископ Григорий ждал его, чтобы вымолить прощение для графа Бордо Гарахара и герцога Бладаста, которые все это время прятались в базилике святого Мартина в Туре. Они были изменниками, и знали это. Об участи своих друзей они тоже знали, и не желали себе подобной участи. Григорий же хотел просить за них из христианского милосердия, и из-за немалых сумм, что были обещаны его епархии для украшения церквей. Он уже просил короля за этих людей не раз, отправляя гонцов с письмами, но неизменно получал отказ. В отличие от Брунгильды, которая, подобно Цезарю, предпочитала щадить своих врагов, Гунтрамн был похож на Октавиана Августа, и своих врагов любил видеть мертвыми. Ему всегда импонировало то, что Август, в отличие от своего божественного дяди, правил долго и счастливо, и умер своей смертью.

- Чего тебе, святой отец? – спросил Гунтрамн, который удивленно посмотрел на епископа, который смиренно ждал его у дверей в покои.

- Я опять с просьбой, государь, - склонил голову Григорий.

- Говори, - милостиво сказал Гунтрамн. Он сегодня был в превосходном расположении духа.

- Я вновь нижайше прошу вас помиловать несчастных Гарахара и Бладаста, мой король.

- И речи быть не может, - отрезал Гунтрамн. – Я знаю, что ты их в своей церкви укрываешь. У тебя там вечно какие-то негодяи прячутся.

- Защита святого доступна всем, мой государь, - посмотрел на него ясными глазами епископ. – Я не могу нарушить священный обычай. В базилике они неприкосновенны. И я послан с этой просьбой своим господином. Что я скажу ему, если вы мне откажете?

- Это о каком таком господине ты говоришь? – изумился король.

- Я говорю о святом Мартине, мой король, - усмехнулся Григорий. Он уже понял, что его нехитрая манипуляция удалась. Суеверный король был поражен до глубины души.

- Ладно, веди этих проходимцев, - поморщился Гунтрамн. – Твой господин не станет возражать, если они получат у меня по первое число?

- Что вы, государь! – горячо воскликнул Григорий. – Вразумление грешников – дело богоугодное. Я мигом!

Понурые бунтовщики выросли перед королем в мгновение ока. Богобоязненность короля ничуть их не обманывала. Они прекрасно знали и его припадках ярости, и о бессудных казнях, которые вершились по его приказу. Он был чуть менее звероподобен, чем его братья, но он был куда опаснее их. Ведь они все уже умерли, а он всё еще правил.

- Ну что, проходимцы, нашли себе защиту у святого? Думаете деньгами купить себе прощение? Много отцу Григорию пообещали? – со злым прищуром спросил у них Гунтрамн.

- О милосердии ваше величество молим, - впились в короля преданным взглядом бунтовщики. – Мы готовы искупить свои ошибки.

В зал занесли два тяжелых сундука, которые были немедленно открыты настежь. Они были плотно набиты золотой и серебряной посудой, украшениями и кошелями с монетой. За время бунта герцог и граф награбили достаточно, и они прекрасно знали, что королю об этом известно. Что есть золото, когда на кону жизнь?

- Ах вы, хитрые лисы, - укоризненно покачал головой Гунтрамн. Он уже принял их капитуляцию, но пока они должны помучиться, оставаясь в неведении насчет своей судьбы. – Вы хотите купить меня украденным у меня же? Да как вы посмели? А я уж думал простить вас, нечестивцев. Отец Григорий так просил за вас.

Мятежники упали на колени, отчетливо ощущая лезвие меча на своей шее. Король Гунтрамн, подобно римским императорам, носил смерть на кончике своего языка. Никто не оспорил бы его приказ, и оба бунтовщика обливались потом под нарядными туниками. Гунтрамн держал паузу, он наслаждался тем страхом и унижением, что сейчас испытывали эти люди. Он был бы не прочь их казнить, но воля святого… Ее он игнорировать не мог. Король упивался происходящим, понимая, что стоящие перед ним теряют месяц жизни за каждую секунду, что он молчит.

- Я прощаю вас, - вымолвил, наконец, король. – Но если еще раз вы ослушаетесь меня, негодяи, то я выпишу палача из самого Константинополя. Император окажет мне эту любезность. И тогда ваша участь станет уроком для знати всех трех королевств. Вы меня хорошо поняли?

- Да, ваше величество! Спасибо! Спасибо!

Герцог и граф, которые за эти минуты несколько раз попрощались с жизнью, читая свой приговор в глазах Гунтрамна, от радости чуть не потеряли сознание. Они спасены! Они будут жить! А золото еще будет! Они отлично знают, как его можно добыть.

1 - Фиск – римское название личной казны императора. В более ранее время фиск отличался от государственного казначейства. От этого слова происходит понятие «фискальный».

2 - Речь идет об аттическом таланте – 26,2 кг.

3 - Святой Палладий Сентский, день памяти 7 октября.

4 - цитируется по источнику.

Глава 30

Год 6093 от Сотворения Мира (585 от Р.Х.), октябрь. Вилла Беслинген (1). Австразия.

Галльскую богиню Ардуину давно сокрушили христианские епископы, но память о ней была жива в названии гор и чудовищного по размеру бора, занимавшего половину Австразии. Женщине верхом на кабане еще поклонялись галлы и германцы, но священники боролись с язычеством не покладая рук. Люди трудолюбивыми муравьями вгрызались в вековые дубравы, расчищая место под пашни, но лес пока не сдавался. Он по-прежнему служил домом для медведей и лосей, волков и кабанов, оленей и косуль, туров и зубров. Огромные быки еще жили здесь. Лишь лет через триста они окончательно проиграют эту битву маленькому человеку с топором. Дикого зверя здесь еще было много, хотя выбивался он охотниками нещадно, уходя все дальше и дальше от ненасытных людей. Между Рейном и Эльбой еще мало кто жил, и германцы, сводя лес, понемногу двигались на восток, навстречу славянам, с которыми потом будут резаться за эти земли добрых полтысячи лет.

Вилла Беслинген была захолустной дырой в центре Арденнского леса. Выбор удивил бы непосвященного человека, но король явил свою волю, и герцоги королевства, кляня судьбу и раскисшую дорогу, потащились в немыслимую даль. Съезд знати Австразии был назначен здесь не случайно. Из этого места удрать было невозможно, сюда вела только одна дорога, надежно перекрытая королевскими воинами. Повестка высокого собрания была известна заранее, кроме одного пункта, из-за которого, собственно, все и затевалось. Тем для обсуждения было довольно много.

Совсем недавно в Бургундии прошел Маконский церковный собор, ставший триумфом Гунтрамна. Он скрутил епископов Галлии в бараний рог, заставив одних иерархов смешать с грязью других за поддержку Гундовальда. С точки зрения религии значение это собора колебалось в районе нулевой отметки, если не считать попыток руанского епископа Претекстата привнести в богослужение молитвы собственного сочинения. Восьмилетняя ссылка на крошечный остров дала ему, по всей видимости, массу свободного времени. Также один из уважаемых епископов затеял дискуссию на тему, а можно ли считать женщину человеком, но получив обоснованный ответ из священного Писания, успокоился и больше эту тему не затрагивал. Он, к своему удивлению, узнал на склоне лет, что его жена тоже человек, и что с этим знанием ему предстоит теперь как-то жить. После собора Гунтрамн тяжело заболел, что было всеми воспринято как наказание свыше за то, что он хотел отправить в ссылку стольких уважаемых людей. Подумаешь, виновны в государственной измене. С кем не бывает…

Совсем недавно закончился бесславный поход Австразии в Италию. Император дал королю пятьдесят тысяч солидов за то, чтобы лангобарды были изгнаны из имперской провинции. Но, как это обычно и бывает, у короля несколько лет находились куда более важные дела. Например, ловля лосося… Когда домогательства имперских послов стали и вовсе невыносимы, войско все-таки нехотя собралось и перевалило через Альпы. Там герцоги франков и алеманов разругались вдрызг, и с чувством выполненного долга повернули назад, не вступая в бой. Не получилось, но они же пытались!

Дочь Брунгильды Инготруда сбежала из Испании в римскую Африку, где удерживалась местным префектом. Ей удалось ускользнуть, в отличие от мужа, который любящим отцом был казнен за мятеж. Жалобы королевы не достигли цели. Герцогам на судьбу дочери Брунгильды было откровенно наплевать. Здесь далеко не все присутствующие знали даже, где эта самая Африка находится. Герцоги и не думали скрывать своего глубокого равнодушия к судьбе дочери Сигиберта.

Все эти вопросы были обсуждены уже по несколько раз, и самые знатные люди Австразии до деталей изучили каждую трещину на балках потолка, и каждый камень в весело трещавшем очаге. Им было невыносимо скучно, как скучно было и юному королю, который сидел рядом с матерью на возвышении. Спинки их резных кресел были одинаковой высоты, и это не укрылось от внимания первых мужей королевства. Им это не нравилось, но и сделать они ничего не могли. Брунгильда с каждым днем забирала все больше власти при бесцветном и никчемном сыне. Наконец, наступила кульминация. Дворцовый граф Трудульф, который вел заседание, прокашлялся и вымолвил:

- У нас остался еще один вопрос. Даже не знаю, что и сказать. На праздник святого Ремигия в Меце произошло нечто чудовищное…

Герцоги насторожились. Так вот оно что! И в самом деле, не жалобы же надоедливой бабы они сюда приехали выслушивать. Урсион и Бертефред переглянулись. За последние годы их отношения с королевой лучше не стали. Наоборот, они стали еще хуже, если только это было возможно. А вот о том, что произошло в Меце, они знали, и с интересом ждали развязки.

- Некая знатная дама скончалась, и была похоронена в базилике Меца. Она пожертвовала большие суммы на украшение церкви, и была удостоена этой чести. В великий праздник, когда знать и священники удалились за город(2), чтобы почтить святого, какие-то негодяи проникли в церковь, вскрыли плиту пола и ограбили могилу, сняв с покойной драгоценности.

Герцоги загудели в изумлении. Тут многие были замешаны в мятежах, убийствах и насилиях, но грабить могилы в церкви никто из них пока не додумался.

- Монахи, которые оставались в храме, заметили творящееся преступление, и позвали стражу. Так вот, достопочтенные… - Трудульф взял паузу. – Эти люди оказались слугами герцога Гунтрамна Бозона и сказали, что действовали по его приказу. Епископ Меца требует виновного к ответу.

В зале установилась звенящая тишина. Гунтрамн Бозон перешел последнюю черту, и это поняли все, включая его самого. Слишком долго наглые проделки сходили ему с рук, но сейчас он зарвался. Тут попахивает святотатством, а за это можно и на костер угодить. Король, который безмолвствовал все это время, негромко сказал:

- Герцог Гунтрамн Бозон, мы ждем вас к ответу. Поясните нам всем, как вы на это решились? Ведь эта женщина приходится вам родней!

Бозон упорно молчал. Было слышно только его сопение. Он упрямо смотрел из-под бровей на королеву, которая улыбалась ему самой милой улыбкой, на какую только была способна. Она не забыла его оскорблений после смерти Сигиберта, она не забыла, как он погубил ее второго мужа Меровея. Она ничего не забыла. И вот, наконец, настал час ее торжества.

- Я ни в чем не виновен, - сказал, наконец, герцог. – Меня кто-то оговорил и я готов дать любые клятвы. Прошу вас, мой король, тщательно разобраться в этом вопросе.

- Хорошо, - кивнул Хильдеберт. – Мы обсудим это после обеда.

Гунтрам Бозон встал и вышел, и никто из герцогов его задерживать не стал. И, правда, сидят они тут долго, время обеда давно наступило. А потом можно и послушать, как будет оправдываться известный хитрец. Но никакого потом не было. Герцог Гунтрамн Бозон бесследно исчез, и его поиски закончились безрезультатно. Во все конца Галлии поскакали гонцы с приказом о конфискации немалых владений опального герцога. Королева не упустила возможности лишить своего врага главного ресурса – денег.

***

Год 6094 от Сотворения Мира (586 от Р.Х.), февраль. Руан. Нейстрия.

Фредегонда была счастлива. Она дождалась, наконец, когда сможет проверить прочность своих цепей. Она изрядно засиделась на захолустной вилле под неусыпным надзором ненавистного епископа Претекстата, который правил в Руане, словно удельный князь. Как непослушный ребенок проверяет своими шалостями границы дозволенного, так и опальная королева решила проверить, что теперь позволено ей. Юг Галлии пылал. Неугомонная Ингунда, дочь ненавистной соперницы, скончалась в римской провинции Африка при очень странных обстоятельствах. Она была молода и здорова, подхватить простуду в жарком Карфагене довольно сложно, а никакого смертельного мора в тех местах в то время не было и в помине. Зато был любящий свекор, который уже расправился к тому времени с ее мужем, и это все решило. Гунтрамн объявил себя мстителем за племянницу и пошел завоевывать готскую Септиманию, что высунулась из-за Пиренеев на юг Галлии дразнящим языком. Иметь такое соседство считали для себя оскорблением все короли франков без исключения, но ни у кого из них так и не получилось загнать этих германцев за горы. Армия франков, поднаторевшая в междоусобицах, воевать с серьезным врагом за последние годы разучилась полностью. Ненасытной саранчой прошла она по собственной земле, разорив дотла целые области. Готский Каркассон и Ним были взяты, потому что их жителям тоже было все равно, кому из дикарей платить налоги, но тут из-за Пиренеев пришел принц Реккаред, бывший жених Ригунты, и ситуация в корне поменялась. Франки разбежались самым позорным образом, получая ответ от своих же сограждан, которые припомнили им недавние грабежи и насилия. А Реккаред громил Бургундский Прованс. Уже был взят Арль и Бокер, и принц угрожал даже Тулузе. Гунтрамн оказался в очень тяжелом положении. Тщательно взвесив всю информацию, что поступила к ней с разных сторон, Фредегонда покинула опостылевшую виллу, и выехала в Руан. Она посчитала, что Гунтрамну еще долго будет не до Нейстрии, и интриг ее королевы. И она не ошиблась.

Фредегонда вошла в базилику святого Стефана, где вел службу епископ Перетекстат. Ссылка пошла ненавистному святоше на пользу, а морской воздух придал свежесть его обрюзгшему лицу. Королева, окруженная графами и охраной, рассекла толпу, которая несмело отхлынула в стороны, давая ей дорогу. В глазах черни она читала восхищение и страх, два чувства, которые пьянили ее сильнее, чем вино. Все знали, кем она была раньше, но подчинялись ей беспекословно. Все, кроме него!

Епископ заканчивал службу, и упорно делал вид, что не видит королеву. Его взгляд устремлялся к небесам, придавая ему одухотворенный вид. Да только Фредегонду не обмануть. Она, будучи тонким знатоком человеческих душ, чувствовала его смятение и наслаждалась им. Впрочем, своей сегодняшней свободой она наслаждалась еще больше. Ненавистный епископ был растерян и напуган, она чувствовала его страх. Он не мог скрыть его за пением священных текстов и его голос то и дело «давал петуха». И этой его слабостью Фредегонда сейчас искупала долгие месяцы своего унижения.

- Благослови, святой отец, - медовым голосом произнесла она.

- Не будет тебе моего благословения, - резко ответил епископ. Прихожане в церкви насторожились. Это было довольно серьезным оскорблением, а Фредегонду здесь изрядно побаивались. Да и жутковатая слава ее покойного мужа все еще бросала на нее свой отблеск.

- Ты, монах, снова захотел в ссылку? – серьезно спросила его королева. – Я могу тебе это устроить. Ты будешь страдать каждый день, что остался в твоей ничтожной жизни. И те восемь лет, что жил на острове, ты будешь вспоминать со слезой, как лучшие годы своей жизни.

- Я тебя не боюсь, дьяволица! – закричал Претекстат, брызжа слюной. – Я и в ссылке был епископом, а тебе недолго осталось быть королевой. Король Гунтрамн все узнает! Забудь свое высокомерие, иначе гореть твоей душе в геенне огненной! О сыне своем подумай, и о том, как довести его до совершеннолетия!

Фредегонда резко развернулась и вышла из церкви, подметая плиты пола своим платьем. Свита потянулась за ней. Хуппа обдумывал то, что уже сегодня поручит ему госпожа. Такая наглость не должна остаться безнаказанной. Если королева спустит этому толстяку такое унижение, с ней завтра уже никто считаться не будет. А пока… А пока королева поедет к себе на виллу. Ей надо отдохнуть, в это время года дороги довольно тяжелы для путешествующих.

Неделя пролетела незаметно, и вновь в базилике святого Стефана шла воскресная служба. Епископ Претекстат выбросил из головы стычку с опальной королей, у него были дела поважнее. Служба окончена, и после молитвы он поедет домой. Он встал на колени, для чего у него была специальная скамеечка. Тучный и немолодой уже мужчина изрядно устал. Ведь должность священника легка только для того, кто никогда этим ремеслом не занимался. На самом деле, у молотобойца в кузне жизнь полегче будет, чем у епископа, который добросовестно исполняет свой долг. Претекстат чувствовал взгляд, что сверлил его затылок, но он к таким взглядам привык, и не обратил на него особого внимания. Мало ли кому пришло в голову попялиться на епископа. Не обратил он внимания и на то, что кто-то подошел к нему сзади. Напрасно! Незнакомец достал длинный нож, похожий на те, что носят саксы, и ударил его подмышку. Епископ был настолько самонадеян, что не надел панцирь, но тот, кто пришел убить его прямо в божьем храме, этого знать не мог. Он бил наверняка. Убийца спокойно вышел, одним только взглядом раздвинув оцепеневших от ужаса прихожан и священников. Епископ медленно завалился на бок, и к нему кинулись дьяконы и служки. Он все еще был жив, хотя дышал с хриплым свистом, и стонал от боли.

К королеве послали немедленно, и она вскорости прибыла в дом епископа, неся на своем постаревшем лице печать скорби. Фредегонду сопровождал граф Ансовальд и герцог Бепполен, которые встали сзади, словно защищая спину своей госпожи, что села у кровати умирающего.

- Мне так жаль! – сказала Фредегонда, которая не удостоилась приветствия. Впрочем, это не помешало ей с удобством расположиться в кресле, которое подали трясущиеся от ужаса слуги. – Мы найдем виновного и накажем его. Я обещаю!

- Убирайся отсюда, дьяволица! Ты не знаешь, кто это совершил? Это совершил тот, кто убивает королей, кто то и дело проливает кровь ни в чем не повинных людей, кто совершает в этом королевстве всяческие злодеяния(2), – прохрипел Претестат, в груди которого что-то клокотало. Нож пробил легкое, но не достал до сердца, а потому он все еще был в сознании и мог говорить.

- У меня есть искусные врачи, - мягко сказала Фредегонда, не обращая внимания на оскорбления. – Они могут тебе помочь.

- Бог уже пожелал призвать меня из этого мира. А ты, зачинщица этих преступлений, будешь проклята в этом мире. И да пошлет Бог кару на главу твою, за мою кровь(2), - ответил епископ, и отвернулся от нее.

- Бог тебе судья, святой отец! Я не виновна, и ты это знаешь. Ты умираешь, а потому твой разум помутился. Я прощаю тебе все обиды, что ты мне нанес. Покойся с миром, - ответила она ему и вышла из спальни.

- На виллу! – резко сказала она, сев в свою повозку. – Трогай!

- Госпожа! Но зачем вы туда поехали? – спросил ее Хуппа этим же вечером. – Разве это было не опасно?

- Не особенно, - ответила Фредегонда, которая вертела в руках золотой браслет, привезенный из Империи. – Опасно было бы не приехать, когда в моем городе совершено такое чудовищное преступление. Хотя…- она помолчала, мстительно улыбаясь. – Ты знаешь, я так долго об этом мечтала, что не могла не посмотреть ему в глаза напоследок. Старая сволочь издохла, и я снова королева в своих землях. Мне теперь никто не указ!

- Но король Гунтрам! – осторожно произнес Хуппа. – Он будет в ярости.

- Несомненно, он будет в ярости, - подтвердила Фредегонда.- Ну, а я-то тут при чем? Я его не убивала. А, может, это ты его убил?

- Нет, госпожа, что вы! – граф-конюший облился холодным потом. – Как вы могли подумать такое! Убить епископа в храме! Это же немыслимое кощунство!

- Ну вот, видишь, мы с тобой его не убивали, - посмотрела на него королева немигающим взглядом. – И мы скорбим вместе со всеми горожанами. Правда, Хуппа?

1 - городок Nieder-Besslingen в герцогстве Люксембург, округ Диекирх

2 - цитируется по источнику

Глава 31

- А ну, выходи, убийца проклятая! Ты нам сейчас за все ответишь! – франк из Руана по имени Ингомер надрывался перед домом, в котором жила Фредегонда. С ним был десяток вооруженных слуг, и все они были настроены крайне решительно. Лейды королевы, охранявшие дом, зыркали на пришельцев неприветливо, но вели себя мирно. Фредегонда прямо приказала своим людям ни в какие драки не вступать, если не будет прямой угрозы для ее жизни. Похороны епископа прошли прескверно. Горожане кипели, и слухи бродили по городу один хуже другого. Любая ссора могла привести к тому, что город вспыхнет, как стог сена в летний зной. Епископ Мелантий(1), которого сместил возвратившийся из ссылки Претекстат, благоразумно не покидал виллу, где и жил все то время, что прошло после убийства короля. Он в свое время неплохо поладил с горожанами, но старый епископ пользовался в городе непререкаемым авторитетом, и его смерть поставила Руан на грань бунта.

Фредегонда надела драгоценное ожерелье и золотую диадему, а потом спокойно вышла на улицу. Увещевания Ансовальда и Мелантия, опасавшихся за ее жизнь, она пропустила мимо ушей. Будет она еще всякую деревенщину опасаться. Внутри нее все подрагивало от возбуждения. Она сотворила страшное. Такое, чего до нее еще никто не делал. Впрочем, королей прилюдно до нее тоже никто не резал. Она во многом опередила свое время. Королева вышла на крыльцо, и замерла, словно статуя. Франки застыли, замолчав. Коронованные особы еще не внушали того трепета, как это было в порядке вещей тысячей лет позже. Короли из рода Хлодвига запросто гостили у своих подданных, разбирали их жалобы, пили на их свадьбах и вместе с ними били врага на поле боя. Они были скорее племенными вождями, чем небожителями более поздних эпох. Но она… Она не на шутку пугала. В голубых глазах женщины, красота которой уже потускнела, читался недюжинный ум и решительность. И она не боялась их, толпу крепких воинов, не раз стоявших против врага в пехотном строю.

- Ты что-то хотел, славный муж? – спокойно спросила она. – Или горе по умершему епископу помутило твой разум?

- Много же ты совершила злодеяний на своем веку, но хуже всего то, что ты приказала убить святителя Божия. До сих пор ты такого еще не совершала. Да не замедлит Бог покарать тебя за кровь неповинную! Ибо мы все будем расследовать это злодеяние, чтобы тебе впредь неповадно было совершать такие ужасные дела(2), - ответил ей Ингомер.

- Я невиновна, - спокойно ответила королева. – И в этом я клянусь тебе святым Мартином.

- Ты еще и в святотатстве виновна, лгунья проклятая! – сплюнул франк и начал поворачивать коней. – Поехали отсюда, я все сказал этой твари!

- Может, ты окажешь мне честь и отобедаешь со мной? – все также спокойно ответила Фредегонда. – Преломи со мной хлеб(3).

- Не буду я с тобой обедать, - упрямо ответил ей Ингомер. – Не будет у меня с тобой мира!

- Тогда хоть вина выпей, - предложила ему королева. – Негоже нам, как хозяевам, отпускать тебя без угощения.

- Вина выпью, пожалуй, - сказал после раздумья франк. – А лучше полынной настойки(4).

- У нас она на меду, тебе понравится, - ласково улыбнулась ему королева. – Хуппа, угости славного мужа и его людей.

Граф-конюший налил чашу, и подал ее Ингомеру. Тот осушил ее, крякнув от удовольствия. Настойка и, впрямь, была хороша. Внезапно на лице его появилось удивленное выражение, и он стал массировать верх живота.

- Не смейте это пить! Тут что-то нечисто! – и он скомандовал: - Уходим отсюда!

Сопровождающие его люди недовольно зашумели, но не посмели ослушаться. Они так и уехали с недовольными лицами, проклиная про себя хозяина. Впрочем, недовольство быстро их покинуло, когда через четверть часа Ингомер упал под копыта собственного коня. Он был мертв.

***

Две недели спустя. Орлеан.

Съезды знати все еще проводились дважды в год, как это было принято по древнему обычаю. Правителей из рода Хлодвига замшелые порядки сильно тяготили, но отказаться от этого никто их них пока не рискнул. Даже король Хильперик, которому море было по колено, покорно сидел и слушал, когда какой-нибудь деревенский сотник изволил говорить в этом высоком собрании. Ранней весной общинники выходили на «мартовское поле», где обязаны были продемонстрировать свое вооружение, и тогда же короли собирали сильных людей из своих земель. Вот и сейчас…

Король Гунтрамн вершил суд. К нему шли люди, что не получили удовлетворения в судах графств или знать, которая считала ниже своего достоинства, если ее судили какие-то там центенарии и собрание черни. Старые обычаи трещали по швам, а резкое обогащение королевских лейдов и графов разделило общество, создав в нем высших и низших. Да еще и появление земельных аллодов привело к тому, что общинную землю стали захватывать все, кто чуял свою силу. Вот об этом то и шла сейчас речь.

- Государь, - склонился перед ним истец. – Я прошу вашей защиты в деле об убийстве моей родственницы Домнолы, вдовы Нектария. Ее земли захвачены, а она сама убита.

- Это какой Нектарий? - поинтересовался Гунтрамн. – Который после смерти моего брата Хильперика его окорока и вина украл? – По залу покатился смешок.

- На него наговаривают, мой король, - щеки истца заалели, как мак. – Но муж моей сестры служил покойному королю.

- Продолжай, - хмыкнул Гунтрамн. – Он прекрасно помнил эту историю и не раз смеялся над ней.

- Ее земли захватил Бобон, референдарий королевы Фредегонды. Он под страхом смерти запретил ей входить в них. А ведь эти земли ей достались от отца!

- Это так? – повернул король голову в сторону камерария, который заведовал всеми налогами, и должен был знать об этом. Камерарий подтвердил сказанное, а истец продолжил.

- Когда же Домнола отвергла его наглые притязания, и вошла в свой же виноградник, то Бобон прискакал с отрядом и убил ее. С ней были убиты и все ее слуги.

- Что ж, - сказал после раздумья король. – Земли вернуть родственникам, а с Бобона взыскать вергельд по закону. Если не заплатит – его имущество в казну.

Истец вышел, кланяясь с благодарностью, а король махнул рукой референдарию по имени Лицерий, который вел заседание.

- Следующий! – крикнул тот.

Следующим был епископ Ле-Мана(5) Бертрамн, назначенный недавно на кафедру одного из самых неспокойных приходов. Он сменил на этом посту епископа Бадегизила, который отошел в мир иной пару месяцев назад. Покойный был костью в горле бургундского короля уже много лет. Буйный пьяница, грабитель и насильник терроризировал свой город, и никакой управы на него не было. Суеверный король боялся связываться с епископами, а этот хотя бы не был изменником, и Гунтрамн терпел его, уповая на божье правосудие. Бадегизил был когда-то майордомом старого короля Хлотаря, и его капризом был назначен на кафедру Ле-Мана, пройдя за сорок дней все церковные чины(6). Горожане, получив вместо благочестивого епископа этого зверя, взвыли, и засыпали короля жалобами. Впрочем, тот их проигнорировал. Епископ грабил и избивал прихожан, приговаривая при этом: «Если я стал епископом, мне теперь не мстить за свои обиды, что ли?». От заповедей господних этот человек был весьма далек, а обидеть его было на диво легко. И если кто-то и был хуже, чем покойный Бадегизил, так это его жена. Женщина, которая получала наслаждение, вырезая срамные места у мужчин, и прижигая их раскаленной бляхой у женщин. Истинная дьяволица!

- Что тебе? – скривился, словно от зубной боли Гунтрамн. Епископство Ле-Мана вызывало у него только такие чувства. – Не можешь с ненормальной бабой справиться?

- Не могу, государь, - смиренно склонился епископ Бертрамн, который был полной противоположностью своему предшественнику. – Эта грешница расхитила церковное имущество, и отдавать не хочет.

- Передайте ей мое приказание, - повернул голову к референдарию король. Тот стоял рядом и записывал слова своего повелителя. – Если ослушается, приводите во мне на суд. Я сомневаюсь, что у нее после этого хоть какое-то имущество останется.

Епископ рассыпался в благодарностях и удалился, а в зал вошел граф Клермона Евлалий. Германские графы и римские комиты еще отличались по объему полномочий, и наместники в римских округах имели куда больше прав, чем в областях, населенных франками. Лишь лет через сто две эти должности окончательно сольются в одну, и германское слово «граф» исчезнет из обихода в этих землях(7). Оно останется на востоке. Там, где позже возникнут германские княжества.

Граф Евлалий принес жалобу на собственную жену, которая сбежала к опальному некогда герцогу Дезидерию. Впрочем, тот пошел по проверенному пути и заручился помощью епископов. Король простил его, принял в подарок немало золота из награбленного беспокойным герцогом, и теперь тот сидел в ряду знати, и улыбался в густые усы.

- Государь, я прошу вас о правосудии! - напыщенно заявил Евлалий, который происходил из древней сенаторской семьи Оверни. – Моя жена Тетрадия покинула меня и ушла к этому нечестивцу Дезидерию! Я требую ее возвращения!

Герцоги и графы хохотали в голос. Вот ведь дуралей! Даже Гунтрамн не выдержал и рассмеялся. Ситуация была глупее некуда.

- Слушай, Евлалий! – король вытер проступившие слезы и посмотрел на этого олуха. – Я правильно тебя понял, что от тебя ушла баба, и ты требуешь, чтобы я ее вернул?

- Да, государь, - растерянно ответил граф. Он начал понимать, какую глупость сейчас совершил.

- То есть, я доверил богатейшую область человеку, который собственную жену в узде удержать не может? – Гунтрамн стер с лица улыбку и посмотрел тяжелым взглядом на графа. – Вон сидит Дезидерий, - ткнул пальцем Гунтрамн. – Вызови его на божий суд, убей того, кто спит с твоей женой, и она снова к тебе вернется. Не хочешь? Тогда пошел вон с глаз моих!

Евлалий, над которым уже открыто потешались все вокруг, побагровел, и выбежал из зала.

- А ты, Дезидерий, готовься. Пойдешь на юг, с готами воевать. Я тебя простил, несмотря на твои прежние преступления, а ты у моих же графов жен уводишь. Пойди, займись делом, герцог. Нам от готов житья не стало, весь Прованс разорили.

Дезидерий согласно кивнул головой, а в зал вошел запыленный гонец и склонился в поклоне.

- Кто ты и как посмел зайти сюда? – удивился король. – Почему его пропустили? – гневно посмотрел он на референдария.

- Это важно, государь, - ответил бледный чиновник. – Вы должны это услышать.

- Говори! – кивнул Гунтрамн.

- Я послан епископом Байё, ваше величество, - снова поклонился гонец. – Епископ Руана Претекстат убит прямо в церкви во время службы.

- Что? – ахнул король и все знатные люди королевства. Весть была неслыханной! Да что там! Она была просто невозможной. – Но кто посмел это сделать?

- Ходят слухи, что это сделано по приказу королевы. Один знатный франк поехал к ней, угрожая разобраться в этом деле, но был отравлен.

Знать загудела в изумлении. Хильперик и его жена всегда стояли наособицу, выделяясь свирепым нравом даже среди своей жестокой родни, но это уже выходило за любые рамки. Король должен был призвать зарвавшуюся бабу к ответу и послать армию, чтобы опустошить ее земли. Но он не мог! С юга его терзали готы, и никакой армии у него просто не было. Придется выкручиваться.

***

Жители Руана и его окрестностей ходили по улицам, втянув голову в плечи. Каждому из них казалось, что сейчас небесная молния испепелит весь город. Все церкви были закрыты, младенцев не крестили, покойников не отпевали, а священники ходили с потерянным видом. Те и вовсе не знали, что им теперь делать. Епископ Байё Леодовальд, который примчал сюда, как только услышал злую весть, своим приказом затворил все церкви, пока не найдется виновный. Он ловил на улице каких-то людей, пытал их и, получив новую порцию слухов, хватал новых. Вскоре смиренный служитель Божий напал на верный след, и направился на виллу Водрё, где жила Фредегонда с близкими ей людьми.

Королева с интересом читала очередное письмо, присланное ей королем вестготов. Она регулярно общалась со своим несостоявшимся сватом Леовигильдом, и тонко направляла его усилия на южные земли Бургундии. Принц Реккаред громил франков и римлян, опустошая земли от Марселя до Тулузы, уводя внимание бургундского короля в сторону от нее и ее сына. В свою очередь готы подбивали ее убить Гунтрамна, и обещали за это кучу золота. Фредегонда тщательно обдумала это предложение, но положительного ответа не давала. После смерти Гунтрамна ему наследовал племянник, за которого правила ненавистная Брунгильда. Да ее же раздавят, не пройдет и месяца. Нет уж, пусть живет король Бургундии, и поддерживает то равновесие, что он создавал так долго. Готам же Фредегонда давала крайне обтекаемые ответы, обходя эту скользкую тему. Епископа она давно уже ждала у себя, и была готова к разговору с ним. Как всегда в такие моменты, Фредегонда была собрана, холодна и полностью лишена эмоций. Она была готова к драке за власть и за саму свою жизнь. Потому что, совершив неслыханное преступление, она эту самую жизнь поставила на кон, словно незадачливый игрок в кости. Епископ ворвался к ней, словно ураган.

- Да как ты посмела! Святотатство! Прокляну! – орал Леодовальд, брызгая во все стороны слюной. Так он бесновался еще некоторое время, пока не заметил, что Фредегонда смотрит на него скучающим взглядом. Она, видимо, ожидала, когда закончится запал у немолодого уже человека, и он просто устанет орать во весь голос. – Ах ты, исчадие сатаны! Дьяволица проклятая! – выдохнул напоследок епископ, понимая, что весь его пыл растрачен зря.

- Ты чего тут разоряешься, святой отец? – с равнодушным видом спросила у него Фредегонда, которая даже не подумала встать ему навстречу. Она долго готовилась к этому разговору, и каждое ее слово, каждый жест были тщательно выверены. – Я тебя слушаю лишь из уважения к твоему сану и летам. Любого другого я уже велела бы сечь на конюшне и за часть того, что ты сейчас сказал.

- Да ты… Как ты смеешь! – выпучил глаза епископ.

- А в чем дело? – невинно посмотрела на него королева. – Ты ворвался в мой дом, кричишь на меня, угрожаешь, сыплешь обвинениями. Я должна это терпеть?

- Ты убила епископа! – обвиняюще ткнул в нее пальцем Леодовальд.

- Докажи! – прямо посмотрела на него королева. – Насколько я знаю, его убил мужчина, а не женщина. Или вызови меня на суд и приведи свидетелей. А я приведу своих. Скажи судье, что его убила, а я с тебя еще и немалую виру возьму за оскорбление. У тебя есть столько золота, епископ?

Леодовальд сел, словно у него подломились ноги. На чисто выстриженной тонзуре выступили капли пота, который он вытер рукавом сутаны. Он знал, с кем имел дело. Епископ был далеко не дурак.

- Но ведь его убили по твоему приказу, - промямлил он, уже понимая, что проиграл. Это он прочел в глазах Фредегонды, которая смотрела на него снисходительно, как на маленького ребенка. А еще он прочел в ее глазах, что его догадки правдивы. Это она приказала убить Претекстата, а сейчас просто глумится над ним.

- Докажи! – просто сказала Фредегонда, потушив насмешливые огоньки в глазах. – Я тебе клянусь святым Мартином, что не убивала епископа, и не отдавала такого приказания. Я сама найду убийцу и покараю его. Обещаю!

Леодовальд сидел и хватал воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Он уже понял, что будет дальше, поэтому просто встал и вышел, услышав в спину.

- Даже не пообедаешь со мной, святой отец? Зря! Сегодня запеченная свинина…

Последнюю фразу он уже не слышал, потому что приказал ехать отсюда прямо в Байё. Он не знал, что прямо в это время трое епископов, посланных королем Гунтрамном в Париж, увещевали воспитателей юного короля Хлотаря. Они требовали найти и выдать убийцу королю Гунтрамну.

- Тут такое дело, - один из герцогов почесал густую бороду. – Нам самим не нравятся эти дела, и мы очень хотели бы отомстить за них. Но нельзя допустить, чтобы виновный, если он найдется среди нас, был отведен к вашему королю, ибо по королевскому постановлению мы сами можем пресечь преступления, совершаемые среди нас(2).

- Так знайте, что если тот, кто совершил это преступление, не будет выдан, наш король придет сюда с войском и опустошит всю эту область огнем и мечом, ибо ясно, что одно и то же лицо приказало заколоть мечом епископа и погубить отравой франка(2), - заявил епископ Агриций из Труа.

- Напрасно грозишь, святой отец, - обиделся герцог. – Мы в Нейстрии живем, и у нас королем Хлотарь, а не Гунтрамн. Мы тут сами разберемся, это я тебе обещаю.

- По крайней мере, Мелантия этого не ставьте епископом, заклинаем вас! – в голосе епископа послышались умоляющие нотки.

- А это уж как королеве угодно будет, - развел руками герцог. – Решит епископа Мелантия поставить, значит, такова ее королевская воля.

Епископы встали и вышли, плюнув напоследок, и повернули коней на юг. Им предстояло принести своему королю нерадостные новости.

1 – святой Мелантий Руанский. День памяти 16 октября. Именно его назначил Хильперик после отстранения Претекстата на кафедру в Руане. Мелантий был человеком, полностью преданным Фредегонде.

2 – цитируется по источнику.

3 – знак мира у древних германцев.

4 – в оригинале – абсент, полынная настойка.

5 – город юго-западнее Парижа. Примерно в 185 км от него.

6 – чтец, помощник дьякона, дьякон, пресвитер.

7 – Сomes – (лат). Comte – (фр). Здесь звания графа и комита употребляются как синонимы, хотя отличались по объему полномочий.

Глава 32

Год 6094 от Сотворения Мира (586 от Р.Х.), апрель. Руан. Нейстрия.

Софроний, племянник покойного епископа Претекстата, жил в Руане, как и дядя, но не обладал и малой частью его богатства и влияния. Епископами не случайно становились самые состоятельные и знатные римляне, ведь после их смерти именно церковь наследовала все имущество покойных. Один римский папа за другим, пользуясь правом первосвященства, требовали от епископов целибата, но церковь Галлии жила своей жизнью, не желая подчиняться тому, кого назначали в далеком Константинополе. С Империей тут старались не ссориться, но и прежней силы в этих краях она больше не имела. А потому длинноволосые короли с удовольствием носили тоги римских патрициев, но дальше в своей любви к прошлому не заходили. Епископы и короли не вступали в прямую конфронтацию с высшим церковным иерархом, но зачастую требования из далекого Рима пропускали мимо ушей. Претекстат, как и Григорий из Тура, был редким исключением. Женщины не переступали порог его спальни, а потому земельные владения руанской епархии сильно прирастут после смерти своего предстоятеля. Софроний же был небогат. Он был небогат настолько, что покорно принял приглашение королевы, догадываясь, о чем сейчас пойдет разговор. Ему будут угрожать, чтобы он отказался от мести.

- Я нашла убийцу твоего дяди, - сказала ему королева после скомканных приветствий.

- Да? – раскрыл рот Софроний. Он ожидал всего, что угодно, но только не этого. – И кто же он?

- Его сейчас приведут сюда, подожди! – королева сделала приглашающий жест слуге у двери.

Вскоре лейды привели избитого в кровь бедолагу, одетого в рваное рубище. Он смотрел на всех тоскливым взглядом загнанного в ловушку зверя.

- Ты убил моего дядю? – спросил потрясенный Софроний.

- Я, - ответил бедняга.

- Но за что?

- Мне заплатили за это, - опустил тот голову. – Сто солидов дала королева, пятьдесят – епископ Мелантий, и еще пятьдесят – руанский архидьякон. И мне с женой была обещана свобода, ведь мы с ней рабы.

- Но… Да… Да что тут происходит? – племянник епископа удивился до такой степени, что даже не заметил, как пленника увели. – Вы зачем все это мне рассказываете? Что все это значит?

- Это значит, что я готова по обычаю заплатить за кровь. Ты получишь вергельд, как последний в роду. И я выдам тебе убийцу, - спокойно сказала королева. Ее лицо было неподвижно, как маска. И она пугала племянника епископа, просто безумно пугала.

- Да? – Софроний моментально понял, что ему предлагается. И даже страх немного отступил. Вергельд за кровь королевского дружинника равнялся шестиста солидам. А за епископа?... У него даже захватило дух от открывающихся перед ним перспектив.

Королева прочитала невысказанный вопрос в его глазах, и стоявший рядом Хуппа поставил на стол четыре увесистых кошеля, которые глухо звякнули, породив в сердце Софрония неиллюзорную надежду на безбедную старость.

- Тут тысяча солидов (1), - сказала Фредегонда, глядя ему в глаза тяжелым взглядом. – Но у меня будет одно условие.

- Я все понял, и я согласен, - сказал Софроний. – Никто ничего не узнает, а убийцу я прикончу собственной рукой. Я в своем праве(2).

- Умный мальчик, - сказала Фредегонда, глядя ему прямо в глаза. - Тогда иди на двор, он там и ждет смерти. Мои люди проводят тебя до дома. Опасно везти столько золота в одиночку.

Софроний вышел на двор, где старый воин без лишних слов подал ему меч, вложив рукоять в ладонь. Тот подошел к бедняге, который стоял с обреченным видом. Он уже понимал, что его ждет и смирился со своей участью. Софроний поднял меч и неумело ударил убийцу наотмашь. А потом еще раз и еще. Через несколько минут на пыльном дворе лежали обрубки тела, на которые насмешливо смотрели лейды Фредегонды. Впрочем, она тоже вышла на крыльцо, чтобы полюбоваться на свою победу. Племянник епископа принял деньги за кровь, а значит, с его головы теперь даже волос не упадет. Он нужен ей. Он теперь – живое свидетельство ее торжества. Ведь теперь она только что снова стала полновластной королевой в своих землях.

- Мелантий! – крикнула королева. – Собирайся и поезжай в Руан. Ты снова там епископом станешь.

***

В то же время. Мец. Австразия.

- Давай! Давай! Рвите его! Рвите! – король Хильдеберт, которому уже стукнуло шестнадцать, азартно орал, глядя, как рослые псы аланской породы наскакивают на медведя. Лесной зверь грозно рычал и отбивался, но силы были не равны. Мишка уже покалечил пару собак, и они отползли в стороны, жалобно скуля и зализывая раны. Псари потом позаботятся о них. Алаунты – слишком ценные экземпляры, чтобы после каждой травли терять их. Эта порода пришла в Европу с Кавказа, их привели сюда отважные всадники – аланы, которые использовали их как боевых псов. И впрямь, крупные короткомордые собаки не боялись никого и ничего, а потому знать разводила их, чтобы травить на охоте крупного зверя. Нескладный мальчишка с длинными рыжеватыми волосами недавно и сам стал отцом. Безымянная наложница родила ему сына, словно осознавая свой долг перед династией. Младенца назвали Теодебертом, а его крестным отцом стал сам епископ Трира Магнерих. Будущее Меровингов, что висело на тонком волоске, стало принимать более отчетливые очертания. Мальчик рос крепким и здоровым, и сама Брунгильда, словно наседка, окутала внука своей заботой, опасаясь покушений.

Хильдеберт полюбил кровь, и травля зверя привлекала того, кто еще ни разу не взял зверя на копье, как подобает мужчине и воину. Он смотрел на кровь издалека, из окна на втором этаже своего дворца. Король приговорил к смерти одного из своих лейдов, Магновальда. Тот забил до смерти свою жену, а потом сошелся с женой покойного брата. Убийство плюс кровосмешение... Епископы были в ярости. Магновальд прямо сейчас стоял в толпе таких же королевских дружинников, как и он сам, и азартно орал, болея в этой схватке за медведя. Король медлил, наслаждаясь властью. Он, словно сам господь, был сейчас повелителем чужой жизни, и оттягивал неизбежное, упиваясь моментом. Магновальд здесь, и он не знает, что ему грозит. А он, Хильдеберт, знает. И знает воин, который стоит сзади, и ждет сигнала. Он не понимает, почему король медлит. А король просто посматривал с любопытством на человека, который через минуту должен был умереть. Ведь это так забавно, оказывается! Человечишко радуется, строит планы на жизнь, предвкушает, как задерет юбку той, ради которой убил законную жену. Ан, нет! Смерть стоит у него за спиной, и только Хильдеберт видит ее, и только он может отдать ей приказ. Разве это не пьянит больше, чем вино? Король отвлекся от травли зверя и повернулся назад. Воин, стоявший в десяти шагах, поймал его взгляд, и король кивнул. Франк достал из-за пояса топор-франциску, и метнул его в голову Магновальда, который упал на пол, удивленно глядя на небо стекленеющими глазами.

- Выбросить его в окно(3)! – скомандовал король, и снова вернулся к своей забаве.

Воин, убивший Магновальда, знал, что ему нужно делать дальше. К смерти был приговорен и Гунтрамн Бозон, а его уже нашли. Скоро за его головой выйдет отряд королевских лейдов. И это не последний герцог, который должен умереть. Брунгильда ничего не забыла. Она отомстит за свои былые унижения.

Неделю спустя тот же самый воин скакал на коне во главе полусотни королевских дружинников. Они уже были в окрестностях Вердена, где правил епископ Агерик, крестный отец юного короля. Лейды гнали предателя уже не первый день, но Гунтрамн Бозон с отрядом своих «верных» уходил от погони. Он был готов к тому, что за ним придут, и свежих коней держал под седлом день и ночь. Несколько месяцев он прятался на дальней вилле со своей семьей, но его нашли и там. Как в таких случаях бывало не раз, герцог бросил жену с дочерьми, а сам с преданными людьми ушел. У него был один шанс, всего один. Епископ спасет его, а потому кони хрипели, выплевывая тягучую пену, но упрямо мчали вперед, подгоняемые своими всадниками. Показались предместья, и вот уже минут через десять Гунтрамн Бозон и его люди мешками свалились с коней внутри церковной ограды. Здесь они недоступны, что мятежный герцог и показал королевским воинам, догнавшим их. Гутрамн Бозон согнул в локте левую руку и рубанул по ней правой. Этот жест во все времена и во всех странах означал одно и то же(4).

***

Через три месяца. Суассон.

Три здоровенных мрачных мужика возрастом от сорока до пятидесяти лет сдвинули кубки, после чего в их луженые глотки водопадом потекли вина, меды и настойки. Напоить герцогов Раухинга, Урсиона и Бертефреда было нелегко, у них была хорошая практика и отменное здоровье. Двое последних, чьи владения располагались далеко отсюда, за Угольным лесом (так его назовут позже), приехали в Суассон для серьезного разговора. Магновальда прилюдно убили, словно дикого зверя, а Гунтрамн Бозон опять сидит в церкви, и ждет суда. Его имущество конфисковано, а семью выгнали на все четыре стороны. Тучи сгущались над головами тех, кто привык сам править этой землей.

- Много власти эта баба взяла, - начал разговор Бертефред, когда приятное тепло, наконец, окутало его тело и голову. Все молчали. Пояснений, о какой именно бабе идет речь, здесь никому не требовалось.

- А король наш слабак, - поддержал друга Урсион. Их земли были на севере, между Маасом и Мозелем, и они дружили уже много лет, вместе отбиваясь от нападений саксов и фризов. – Если бы не был так похож на отца, подумал бы, что эта стерва его от конюха нагуляла. Но тот воин настоящий был, а этот… - и герцог в расстроенных чувствах махнул рукой.

- Сам жалею, что от молодого Хлотаря ушел, - поморщился Раухинг. – Тут мужи в чести живут, королева Фредегонда много власти не имеет. Сидит себе на вилле и не мешает никому.

- Это ты загнул, брат, - удивленно посмотрел на него Бертефред. – Епископа в церкви велела зарезать, Бепполена изгнала. Она тоже не подарок.

- Да, у нее яйца такие, что не каждому мужику впору, - согласился Раухинг. – Но она гадить по-мелкому не станет. Суды всякие устраивать, королю Гунтрамну жаловаться. Она зарежет или отравит сразу. Но поверь, с ней дело можно иметь, я ее хорошо знаю. Мы договоримся, это я на себя беру.

- Что предлагаешь? – поставил вопрос ребром Бертефред. – Мы же не зря в такую даль тащились?

- Короля с матерью убить, а при детях его править, - припечатал Раухинг. – Я слышал, что молодая королева на сносях. Может еще сына родить.

- Согласен, - ответил Урсион.

- Согласен, - поддержал его Бертефред. – Выпьем, братья! За нашу волю!

- Кстати, а знаете, кто еще ошибся по-крупному? – все так же мрачно спросил Раухинг.

- Кто? – жадно спросили его герцоги.

- Дезидерий, царствие ему небесное, - ответил им Суассонский герцог. – Он тоже к Гунтрамну ушел. Нас скоро и вовсе не останется.

***

За пару месяцев до этих событий.

Герцог Дезидерий вел свой отряд на юг, к Тулузе. Ополчение из римлян – это, конечно, тот еще сброд, но он вел отряд охочих франков, привычных к воинской жизни, и вся надежда была на них. Шайки готов и осмелевших от безнаказанности жителей Септимании грабили Прованс уже который месяц подряд. Они уже обчистили Арелат и Бокер, и подходили вплотную к самой Тулузе, опустошая ее окрестности. Дезидерий не задумывался над тем, что бургундцы напали первыми, и теперь всего лишь получали отмщение от разгневанных соседей. Его такие мелочи не интересовали, и он понемногу очищал провинцию от крупных отрядов, выдавливая их назад в Септиманию. Мелкие же шайки он истреблял под корень. Впереди был Каркассон. Крепкий город, недалеко от которого стояло войско в тысячу с лишним бойцов. Именно их он сейчас гнал на поле, что подходило для битвы как нельзя лучше. Людей у герцога было больше, чем у готов, и он был спокоен. Его ждала любимая женщина, которую он отобрал, словно вещь, у этого слюнтяя, клермонского графа. Она была горяча, словно огонь, и немолодой уже воин совершенно потерял голову, отдав ей горы добра перед этим походом. А она, вместо того, чтобы послушно сидеть дома, пошла с ним на войну, и прямо сейчас ждала его в обозе. Он возьмет ее сразу же, как увидит. Она сама сказала ему, что ее заводит запах мужского пота и крови. Ей был нужен настоящий воин, а не жалкий умник, любитель пыльных свитков в библиотеке.

А вот готы уже ждали войско франков. В центре вражеского войска, по обычаю, стоял крепкий отряд в три сотни мечей, по флангам же – горожане с копьями, решившие почему-то, что пограбить соседей – это отличный и, главное, безопасный способ пополнить семейный бюджет. И прямо сейчас их посетило озарение, что это не совсем так. Франков пришло пять сотен, и половина из них была в железных шапках, а кое-кто из знатных воинов и вовсе имел доспех. Метатели ангонов махали руками, разминаясь перед боем. Бросок должен быть сильным и точным. Не хватало еще руку в плече вывихнуть, нужно кровь по жилам как следует погонять. Так же, как и у готов, на флангах стояли ополченцы, которые под страхом крупного штрафа были призваны на войну. Многие и копья то в руках раньше не держали. Впрочем, у врага в строю стоят точно такие же вояки. Но у Дезидерия их куда больше. Фронт был небольшим, всего несколько сотен шагов, и уже через несколько минут вся эта масса людей двинется навстречу друг другу, превратив поле в заваленное трупами кладбище. Как было известно всем полководцам того времени, войско нужно довести до места схватки, а дальше оно все сделает само. Управлять ходом битвы в такой свалке было совершенно невозможно. Только в самом начале… Раздался сигнал рога. Франки и готы сомкнули щиты, а мясо из римлян опустило копья. Вперед вышли метатели дротиков и сделали первый залп. Туча металлических жал полетела вперед, пробивая насквозь щиты. Многие готы из тех, кто держал щит на локте, оказались пришпилены к нему навсегда. Те же, кто держал щит слишком близко к телу, и вовсе были убиты. Ангоны пробивали щиты насквозь, и их наконечники могли быть в локоть длиной, и спокойно доставали до сердца. Франки побежали вперед, когда их копья еще были в воздухе. Многие на бегу метали топоры, разбивая оставшиеся целыми щиты готов. Так они и выигрывали все сражения. Первый натиск франков был неудержим и страшен. Самые быстрые уже прыгали на древки своих копий, застрявших в щитах, и готы оставались беззащитными, принимая грудью меч или летящий топор.

Центр войска был смят быстро. Все же выучка франков, что привел с собой Дезидерий, была на высоте. Численное преимущество тоже делало свое дело, и готы медленно пятились назад, оставляя тела товарищей на пыльной траве. Римляне из ополченцев тоже откатывались назад, словно плечи у лука, их давили числом, и они таяли просто на глазах. Строй готов, наконец, рассыпался, а герцог, весь день напролет рубившийся с конным отрядом врага, подошел чуть ли не к самым городским стенам. Готы откатывались к Каркассону, но горожане не спешили открывать ворота. Они уже вдоволь натерпелись от разбойников, и своих и чужих, и теперь просто ждали развязки, наблюдая за всем со стен. Они тыкали пальцами, по достоинству оценивая развернувшееся внизу зрелище.

Сюда пришли остатки конницы готов, чтобы спастись. И здесь же они сложили головы все до одного. Знатнейшие франки, что воевали на конях, были вымотаны до предела. Жаркое солнце, битва, гибель товарищей. Люди и кони были готовы лечь и умереть от усталости прямо здесь. Кое у кого лошади и вовсе отказывались идти вперед и жалобно ржали. Несчастные животные просто выбились из сил. Этим то и воспользовались жители Каркассона, повалив из ворот вооруженной толпой. Небольшой отряд конницы был окружен копьеносцами и переколот в мгновение ока. Всего несколько человек ушли, чтобы рассказать обо всем графу Ансовальду, что еще добивал вражескую пехоту. Войско Бургундии победило, и Ансовальд с чувством выполненного долга повел его назад. Теперь он станет герцогом вместо Дезидерия. Упокой милосердный господь его беспокойную, лживую и весьма жадную до чужого добра душу!

1 – Солид – 4,55 грамма. Так что 4,5 килограмма золота – неплохая сумма и по нашим временам.

2 – Данная ситуация является реконструкцией событий. Согласно источнику, племянник Претекстата получил убийцу из рук Фредегонды, услышал его признание, разрубил мечом на куски и больше никаких претензий к королеве не имел. Она осталась безнаказанной, потому что правосудие свершилось. По мнению автора, ему по обычаю заплатили виру, и он ее принял.

3 – чтобы не осквернять порога. Это считалось плохим предзнаменованием.

4 – первое применение жеста, означающее «хрен вам» было зафиксировано в Риме в 121 году до н.э. Виновного в оскорблении некоего Антиллия проткнули в нескольких местах бронзовыми палочками для письма, отчего он и умер. После этого завязалась потасовка, которая привела к смерти народного трибуна Гая Гракха.

Глава 33

Год 6095 от Сотворения Мира (587 от Р.Х.). Мец. Австразия.

Королева Файлевба не подвела свою госпожу. Через год с небольшим она родила своему мужу еще одного сына, которого назвали Теодорихом. Радости Брунгильды не было предела. Ее власть и так была крепка как никогда, а при двух внуках она и вовсе стала непоколебимой. Знать королевства завалила малыша подарками, что, впрочем, его вовсе не взволновало. Он хорошо поел и спал на руках кормилицы, женщине богатырского роста, молока которой хватило бы и на трех таких пацанов. Рядом увивалась восемнадцатилетняя тетка Хлодозинда, младшая дочь Сигиберта, которую сговорили за короля готов Реккареда. Жених уже и свадебный дар прислал в десять тысяч имперских солидов, к которым прилагались два городка в Септимании. Только война, которую развязал бургундский король, спутала все карты.

- Ваше величество, гонец от короля Гунтрамна, - шепнул Брунгильде на ухо Хаример, референдарий короля Австразии. – Говорит, это очень срочно.

Удивленная королева встала из кресла, в котором она любовалась на спящего внука. Ей скоро сорок пять стукнет, силы уже не те, и она медленно пошла в свои покои, сопровождаемая стайкой служанок. Гонец коротко поклонился ей, и Брунгильда с удивлением заметила, что его руки пусты. Письма не было, а значит, гонец принес то, что нельзя доверить бумаге. Служанки, повинуясь взмаху руки, вышли из покоев, оставив там лишь королеву и референдария.

- Говори, - сказал Хаример.

- Мой повелитель шлет свои поздравления в связи с рождением молодого короля, но его письмо и подарки привезет посол. Он вскоре будет здесь. Я же прислан сказать, что герцоги Раухинг, Урсион и Бертефред замыслили измену. Вас и вашего сына убьют, страну разделят между вашими внуками, а править станут мятежные герцоги. Раухинг уже договорился с мужами из Нейстрии, чтобы те не ударили ему в спину.

- Фредегонда имеет к этому отношение? – глаза королевы опасно сузились.

- По нашим сведениям, нет, ваше величество, - ответил гонец. – Она ненавидит Раухинга, как предателя, и в этом деле она не замешана.

- Ну, надо же! – не на шутку удивилась королева. – Меня и моего сына кто-то хочет убить, а она ни при чем. Что-то я не припомню, чтобы такое раньше случалось. Эта тварь всегда где-то рядом, когда планируется измена или убийство. Позовите короля!

Хильдеберта искали не один час. Он со свитой ловил сетью лосося, а гонца отправили отдохнуть с дороги. Юный король вбежал в покои матери и покорно подставил щеку для поцелуя. Хильдеберт по-прежнему был послушным сыном. Выслушав новости, он вопросительно посмотрел на мать.

- Мы должны убить их первыми, матушка, - сказал Хильдеберт после секундного раздумья.

- Несомненно, мой король, - Брунгильда никогда не показывала свою власть явно, ей хватало того, что правила на самом деле она. Боже упаси уязвить самолюбие потомка Хлодвига, которые все, как один, обладали взрывным темпераментом. Правда, в ее сыне он был запрятан очень глубоко и еще не проявил себя в должной мере.

- Может быть, нам следует вызвать сюда Раухинга, как будто мы ничего не знаем? – спросила Брунгильда.

- Да, - кивнул Хильдеберт. – А его имущество в казну. Я много раз слышал, как он хвалился своим богатством. Нашей казне деньги не помешают. И созывай войско из Шампани и Алемании, Хаример!

- Ты воистину мудрый король! – восхитилась Брунгильда. – Твой отец гордился бы тобой! Не хочешь написать дяде?

- О чем? – в задумчивости наморщил лоб юный король.

- Он удерживает кое-какие города, принадлежащие нам, - подсказала мать. – И кстати, герцог Годегизил неплохо бы справился в этом походе.

- Да! Пишите дяде! – скомандовал Хильдеберт. – Я встречусь с ним. Скажите, когда прибудет этот мятежник Раухинг. Я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу увидеть в них страх.

- Конечно, ваше величество! – склонился Хаример, на лице которого не дрогнул ни один мускул. Он уже привык.

Через пару дней небольшие отряды королевских лейдов рассыпались по всей стране. Они скакали туда, где было имущество герцога Суассонского Раухинга. Сам он, будучи вызван гонцом в Мец, не знал, что сразу после его отъезда королевские люди вскрыли кладовые в принадлежащем ему доме и начали опись имущества. Хильдеберт оказался прав, в королевской казне золота оказалось куда меньше, чем у его собственного чиновника(1).

А сам Раухинг, ни о чем не подозревая, прибыл в Мец. Конный всадник этот путь мог проделать дней за шесть-семь, и герцог вскоре уже был в королевском дворце, ожидая приема. Причиной вызова был поход в Италию, что наметили на следующий год, и герцог прокручивал в голове все, что могло ему пригодиться. А вдруг, король назначит его командовать? О-о-о!... Это сулило бы самые широкие возможности. Жаль только, что самого короля к тому времени уже и на свете не будет. Впрочем, никуда та Италия не денется. Они туда обязательно наведаются. Лангобарды там не все разграбили, еще есть, чем поживиться.

- А, герцог, привет! – король приветливо раскинул руки, и обнял Раухинга. – Как добрался?

- Слава Богу! – ответил слегка растерянный герцог. Он никогда не видел короля таким приветливым.

- Я вот тут подумал, может, ты поход в Италию возглавишь? Ведь опытнее тебя у нас и нет воина. Тебя все слушать будут (2). Ты же дядя мне, хоть и не признал тебя мой дед.

Раухинг выпучил глаза. Все медведи в лесу сдохли, не иначе. Король его родней величает, чего раньше никогда не бывало. Хоть не убивай его теперь. Сам герцог свое происхождение всем в лицо тыкал, да только родные братья от него носы воротили. Они от законных жен рождены, а он от простой служанки, которую король обрюхатил. Таких, как он короли признавали, когда других наследников мужского пола не было. А у покойного короля Хлотаря, как назло, пятеро взрослых сыновей подрастало. Пришлось свою гордость в известное место засунуть и о длинных волосах забыть.

- Ты, дядя, приходи на ужин. Посидим по-семейному, - ласково сказал ему король.

- Непременно приду, - ответил ошарашенный Раухинг, который даже не заметил, как к нему под ноги подкатился какой-то слуга, а второй сильно толкнул его в грудь.

Упавшего герцога придавили телами подбежавшие лейды, и вскоре он бессильно скалил зубы, видя кривую ухмылку юного короля.

- Я сын короля Хлотаря, ты не посмеешь, - прохрипел Раухинг, руки и ноги которого были прижаты к полу. Страха в его глазах не было, только ненависть.

- Ты кусок дерьма, а не сын Хлотаря! – плюнул на него король. – Измену замыслил, сволочь? Думал, я не узнаю ничего? Убить его!

Воин, стоявший рядом с королем, кивнул и потащил меч из ножен. Он рубанул с оттяжкой, развалив голову герцога почти пополам. Хильдеберт, смотревший на это зрелище с нездоровым возбуждением, удовлетворенно кивнул.

- Теперь остальных достать надо! Годегизила позовите, и матушку мою. И побыстрее!

***

Славный город Августа Треверорум(3), население которого в лучшие времена превышало пятьдесят тысяч человек, удивлял и сейчас. Здесь все еще стояли во всей своей красе термы и амфитеатр, а собор, построенный по приказу самого Константина Великого, поражал глаз приезжих купцов из земель саксов, которые частенько здесь бывали. В том соборе, что был посвящен святому Петру, хранилась голова святой Елены, матери благочестивого императора. Прямоугольная крепость, имеющая четверо ворот, еще была цела, хотя старинные постройки вовсю разбирали на кирпич, как и везде, впрочем. Крупнейший торговый город, не раз бывший резиденцией императоров Запада, рипуарские франки взяли одним из первых(4). И это означало, что Империя в этих краях навсегда потеряла свою власть. Уж больно далеко был этот город, стоявший на правом берегу могучей реки Мозель. Прямо за ней, на левом берегу, раскинулись стародавние владения речных франков, что тянулись до самого Мааса. Соединял эти земли настоящий римский каменный мост, истинное чудо, уцелевший неведомо как в те бурные времена(5). Земли мятежных герцогов раскинулись на неделю пути(6), и, по слухам, их отряды уже вышли из Вёвра(7), стоявшего на самом севере. Они еще не знали о той участи, что постигла Раухинга, как не знали о том, что их замысел раскрыт, и им навстречу движется целая армия.

Войско под командованием Годегизила, зятя Лупа, герцога Шампани, потекло рекой через Трирский мост, и разлилось по обширной равнине, предавая мечу всех, кто пытался оказать хоть малейшее сопротивление. Виллы мятежной знати грабили дочиста, ни упуская ни зернышка из их закромов. Крепкие хозяйства простых франков тоже были разорены ненасытной ордой, собранной из разных племен. Обездоленные франки хмуро смотрели на пепелища своих домов, на плачущих от стыда жен и дочерей и на тела своих соседей, с которыми еще недавно сговорились поженить своих детей. Король не скоро получит подати с этих земель, да и воинов в положенном количестве она тоже даст еще очень не скоро. Армия шла на север, к своей цели. Там, где на высоком холме стояла базилика, в которой укрылся Урсион, Бертефред, их семьи и немногочисленные «верные», которые посчитали для себя позором бросить господина в его смертный час. Герцоги не захотели уйти в земли саксов или данов. Они приняли бой.

***

- Что брат, сдаться не хочешь? – пошутил Урсион, когда был отбит очередной приступ. Вокруг базилики места было немного, а подход к ней был крайне неудобен. Оба герцога воинами были отменными, и с ними остались самые отчаянные бойцы, не боявшиеся ни бога, ни черта. Половина из них истово верила в Водана и Донара, а вторая половина не отрицала их существование. Потому и смерти никто из них не боялся.

- Ага! – оценил шутку Бертефред, который осматривал лезвие меча, на котором появились весьма приличных размеров зарубки. – Хочу!

Нападающие откатились вниз, но новый штурм не заставит себя ждать. Осажденных уже пытались сжечь, несмотря на то, что они укрывались в божьем храме. Дикари тюринги не слишком обращали внимание на такие мелочи. Из них и вовсе язычников было большинство.

- Надоело сидеть тут, брат, - сказал вскоре Урсион.

- Что хочешь сделать? – с любопытством спросил Бертефред, голова которого уже была рассечена и перемотана тряпкой. Дворцовый граф Трудульф передал ему предложение королевы, которая была крестной его дочери. Брунгильда обещала сохранить ему жизнь, если он сдастся. Бертефред думал недолго и ответил отборной руганью, смысл которой сводился к тому, что Урсион ему друг, а королеву он видел исключительно обнаженной и в недвусмысленной позе.

- Пойду, подерусь, - Урсион встал и вытащил меч из ножен.- Что толку сидеть, все равно умирать. Прощай, брат!

Друзья обнялись, и Урсион с немногими людьми вышел наружу. То, что случилось потом, вошло в легенды. Одетый в чешуйчатый панцирь и крепкий имперский шлем Урсион прошел по рядам нападающих, словно бог войны Циу. Собственно, он почти в одиночку перебил весь отряд, что в тот момент стоял у церкви. Здоровенный детина, закованный в доспех, для копий алеманов и тюрингов был почти недосягаем. Несколько «верных» прикрывали его с боков, когда он играючи отбивал щитом удары копий, а потом рубил наотмашь воинов, что их держали. Три десятка германцев он посек за четверть часа, и граф Трудульф лично повел на подмогу свой отряд. Урсион и его люди встретили их, и одетые в железо аристократы схлестнулись в поединке. Герцог был выше и сильнее, а Трудульф – моложе и более быстр. Щиты были изрублены быстро, и они схватились на мечах. Урсион, что сначала по привычке берег оружие, вспомнил вдруг, что делать это ему уже незачем. Ведь это его последний бой. И удары посыпались на дворцового графа Брунгильды, превращая бесценный меч в бесполезный кусок железа. Трудульф дрогнул, не устояв против яростного напора, и это стоило ему жизни. Меч разрубил его шею, и граф упал, обливаясь кровью. Люди Урсиона к тому времени уже погибли, и обессиленный герцог оказался в кольце копьеносцев. Он пропустил удар в бедро, и после этого упал на землю, где был добит разъяренными алеманами, что потеряли сегодня своих друзей.

- Бертефреда не убивать! Главный враг пал! – закричал Годегизил.

Воины ворвались в церковь, и начали грабить имущество мятежников, что было свалено в кучи и сложено в сундуки. В наступившей суматохе Бертефред и трое его людей вскочили на коней и скрылись. Его путь лежал в Верден, к епископу Агерику. Он рассчитывал укрыться в его доме, пока сама королева не помилует его.

***

Месяцем позже. Верден. Австразия.

- Он под защитой святой церкви! – решительно заявил епископ Агерик Годегизилу, который потребовал выдачи мятежника.

- У меня приказ, святой отец! – понуро склонил голову герцог. – Сам король потребовал его голову.

Случилось странное. Брунгильда предпочитала щадить своих врагов, но там, где требовалось покарать бунтовщиков, ее бесцветный сын проявлял звериный нрав, свойственный всем Меровингам. Он не знал пощады. Видно, мальчишка крепко усвоил урок своего отца, и считал, что если врага вовремя убить, то он тебя уж точно убить не сможет. Поэтому, несмотря на позицию королевы-матери, Годегизил получил приказ мятежного Бертефреда уничтожить, иначе уже не поздоровится ему самому. Герцог знал, что происходит в королевстве. Графов гнали со своих мест, и на их место ставили совершенно новых людей. И по странному совпадению, все новые графы, герцоги и дворцовые чины были лейдами королевы Брунгильды. Ударился в бега даже герцог алеманов Леодефрид(8), близкий партии епископа Эгидия, служившего в свое время королю Хильперику. Так что Годегизил трезво оценивал свои шансы. Невыполнение приказа короля означало изгнание. И ради того, чтобы избежать этого, герцог решил наплевать на святость убежища.

- Прокляну, нечестивец! – побледнел епископ, который понял, что бунтовщика убьют прямо в церкви.

- Проклинай! – выплюнул герцог и вышел из покоев епископа, громко хлопнув дверью.

Старик осел на лавку, потирая грудь в области сердца. Не бывало до сих пор такого. Не пережить ему такого позора. Не останется святости в храме, оскверненном пролитой кровью.

А люди Годегизила уже лезли на крышу базилики. Никто из них не хотел злить святого, а потому выход из положения нашли вполне изящный и остроумный. Поскольку врываться в храм с оружием и проливать там кровь было бы неслыханным кощунством, воины в храм решили не входить. Они сноровисто разобрали крышу, сделав в ней множество здоровенных прорех. Бертефред с любопытством смотрел наверх, не понимая, что затеяли его враги. Их замысел стал ему понятен, когда в него и в его людей полетели куски черепицы, раня острыми осколками обожженной глины. Герцог уворачивался, изрыгая ругательства в адрес святотатцев. Но те довольно хохотали, потешаясь над бедолагами, которые скакали по всей церкви, словно зайцы. Это закончилось быстро, и черепица, попавшая в голову Бертефреда, вышибла из него дух. Он упал на плиты пола, и еще несколько удачных бросков завершили его бурную, полную опасностей жизнь. Его слуги были убиты тем же самым образом.

Годегизил послал к королю гонца, сообщив ему о смерти злейшего врага, и удовлетворенный король Хильдеберт вернулся к любимому занятию – ловле лосося. Его мать, Брунгильда, которая победила всех своих врагов, торжествовала победу. А король Гунтрамн, хранитель равновесия в королевстве Франков, понял, что пора отдавать города покойного Сигиберта, которые он присвоил. Иначе эти города у него попросту отберут и, возможно, вместе с жизнью. Король Бургундии обратил свой взгляд на север. Там, в беззащитной Нейстрии, еще можно было поживиться. Он компенсирует свои потери, и он не даст в обиду малыша Хлотаря и его мать. Он по-прежнему будет держать их в запасе, словно нож в рукаве уличного бандита.

1 – в то время герцоги были назначаемыми чиновниками, которым подчинялось от двух до семи графов. Как правило, герцогства устраивались в пограничных районах. Также герцогами назывались вассальные племенные вожди на востоке Австразии, например вожди алеманов и баваров.

2 – предыдущий поход закончился полным фиаско просто из-за того, что герцоги не договорились, кто из них главный. Алеманы отказались подчиняться франкам, а франки даже не рассматривали подобную возможность.

3 - Трир

4 – в 480 году, еще до того, как Хлодвиг разбил Сиагрия.

5 – этот мост функционирует до сих пор.

6 – от Мозеля до Мааса около 200 км.

7 – город Вервье в Бельгии, провинция Льеж.

8 – после побега герцог пропал из всех хроник. Видимо, он сбежал за границу королевства.

Глава 34

Год 6095 от Сотворения Мира (587 от Р.Х.). 28 ноября. Андело. Австразия.

Герцог Гунтрам Бозон стоял перед обоими королями. Епископ Вердена Агерик, который хлопотал за него перед Хильдебертом, на суд не пришел, и это было скверно. Предал его святой отец, как пить дать, предал. Оба короля разговаривали между собой, глядя на опального герцога, словно на пустое место. И это тоже было плохо. Они на него даже не сердились, как будто и нет его больше. И разговоры у их величеств шел где-то около, словно уже все оговорено было. И даже истинной правительницы Австразии здесь не было. Брунгильда не пришла на королевский суд, чтобы не умалить достоинства своего сына. Звериное чутье прожженного хитреца било в набат. Он в ловушке, и ему отсюда не вырваться. Герцог уже все понял, и водил как бы равнодушным взглядом по залу виллы, в которой решалась сейчас судьба всей Галлии(1). Короли делили области, города, и оговаривали доли Брунгильды и королевских дочерей. Гунтрамн, захвативший чужие земли, теперь милостиво большую часть отдавал назад. Часть же меньшую он оставил себе. Видимо, за труды.

Гунтрамн Бозон слушал разговор дяди и племянника, и ждал, когда же они обратят внимание на него. И вот…

- А что дядя, мы будем делать с этим проходимцем? Епископ Вердена ходатайствовал за него. Просит жизнь ему сохранить.

- Даже речи быть не может, - покачал головой бургундский король. – Это же он сюда Гундовальда притащил. Да и где этот епископ? Почему не пришел? Не хочет позориться? Нет этому негодяю прощения.

- Ну, нет, так нет, - равнодушно пожал плечами Хильдеберт. – Не станем же мы из-за такой малости ссориться. Это матушка всех на свете простить готова, а я бы всех бунтовщиков под корень изводил, чтобы мстить было некому. Взять его!

Бозон был готов к такому исходу. Тяжелый кулак опытного вояки ударил в скулу воина, что сделал к нему шаг с самыми недвусмысленными намерениями. Тот рухнул, как подкошенный, на землю, а герцог вытащил меч из его ножен и опрометью бросился наружу. Люди с мышиным писком разбегались в стороны, видя богато одетого громилу с искаженным в ярости лицом и мечом в руке. Он бежал к дому, где остановился епископ Трирский. Только он теперь мог спасти герцога от неминуемой смерти.

Гунтрамн Бозон вломился в дом предстоятеля, оттолкнув какого-то служку, который пытался загородить ему дорогу.

- Да как ты смеешь? – епископ так удивился, что даже перестал есть. – Ты совсем стыд потерял, герцог?

- Меня к смерти приговорили, - выплюнул Бозон, грудь которого вздымалась от усталости. – И мне кажется, что тебе об этом известно, святой отец.

Он был уже не мальчик, и такого рода пробежка в сопровождении стражи изрядно его утомила. С улицы доносился шум, там собиралась любопытная толпа, которую бургундский сотник гнал по домам, попутно приказывая своим воинам оцепить дом.

- Ты что наделал? – побледнел епископ, который внезапно все понял. – Ты с королевского суда сбежал, что ли, нечестивец?

- Сбежал, - коротко кивнул герцог. – А ты будешь молить королей, чтобы они сохранили мне жизнь. Я тебя озолочу за это.

- Да ты спятил, что ли? – завизжал епископ. – Убирайся отсюда!

- Никуда я не пойду, святой отец, - криво ухмыльнулся герцог. – Мы теперь вместе до гробовой доски. Если мне умереть суждено, то и ты тоже со мной погибнешь. Король не сможет тебе отказать, я это точно знаю.

- Да… Как же…, - епископ побледнел. – Выпусти меня отсюда, и я попрошу за тебя. Клянусь девой Марией и святым Мартином.

- Да ни за что! – замотал головой Бозон. – Никуда ты отсюда не уйдешь. Посылай кого-нибудь из своих попов, пусть королям твои слова передадут. И пусть скажут, что если они меня силой отсюда попробуют забрать, то я тебе лично горло перережу(2).

А Хильдеберт и его дядя прискакали к жилищу епископа, и с любопытством смотрели на поднявшуюся суету. Аббат, который выбежал из дома, изложил им требования герцога.

- Огня! – крикнул Гунтрамн, не дослушав. – Поджигайте дом!

- Там же епископ Магнерих! – воскликнул юный король. Он был в растерянности.

- Если не сможет выйти, сгорит вместе с этим негодяем, - равнодушно сказал бургундский король. – Поджигайте! Чего смотрите!

В дом со всех сторон полетели горящие ветки и пучки соломы. Сырое дерево стен разгоралось плохо, но факелы все летели и летели. Священники, наплевав на пламя, вломились в дом и вытащили епископа, который уже закашливался от едкого дыма. Следом за ним вышел Гунтрам Бозон с мечом в руке, он так и не решился прикончить священника. Никаких переговоров не последовало. В герцога тут же метнули несколько копий, и они, мешая друг другу, пронзили его, не позволив упасть. Он так и повис на них, словно уродливая статуя. Даже после своей смерти мятежный герцог не покорился, и не лег на землю. Огонь бунта был потушен, а его тлеющие угли только что были затоптаны. Галлия замерла в робком ожидании. Неужели наступит мир?

***

Полгода спустя. Год 6096 от Сотворения Мира (588 от Р.Х.). Толедо. Королевство Вестготов.

Король Реккаред с немалым удивлением рассматривал огромный золотой щит и чаши, присланные из Австразии в качестве ответного подарка. Вроде бы все формальности были соблюдены. Брунгильда приняла вергельд за умершую дочь, а король Гунтрамн, скрепя сердце, дал согласие на брак племянницы с вестготским королем. Правитель Бургундии уже немолод, а значит, женой Реккареда станет сестра будущего наследника всей Галлии, за исключением Руана и его окрестностей. Наконец прекратятся войны, что не первый год терзают Септиманию по воле алчного Гунтрамна. Готы раз за разом били армии франков, но те все-таки захватили часть городов. Несмотря на победы, Испания слабела с каждым днем. Покойный король Леовигильд, умирая, отказался от арианской ереси, чтобы сблизиться с местным римским населением и получить его поддержку. Этим шагом он надеялся получить и поддержку франков. Его сын сделал никейское христианство государственной религией, и тут же получил мятеж вестготской знати, которая не желала принимать веру покоренного населения. Взбунтовался юг и запад страны. Реккаред громил мятежников, но заговор проник и в сам дворец. Ему только что донесли, что к нему причастен епископ Ульдила и королева Гоисвинта, мать Брунгильды, его будущей тещи. Неугомонная старуха была фанатичной арианкой. Она никогда не примирилась бы с отступничеством, и даже не думала этого скрывать. Ее вес в государстве, власть и богатство были таковы, что Реккаред не видел другого выхода, как просто прикончить беспокойную бабку. А это значит, что свадьбы не будет, Брунгильда никогда не простит ему смерть своей матери. Как бы ни был полезен союз с франками, покой в собственных землях дороже. Гоисвинта была еще жива, но Реккаред уже начал переговоры с вожаками бунтующей знати. Его женой станет Баддо, дочь одного из герцогов. Готы правильно поняли сигнал, поданный им одним из последних великих королей, и вокруг мятежников начала образовываться пустота. Королева Гоисвинта еще распоряжалась в своих немалых владениях, она все еще плела интриги и посылала деньги восставшим арианам, но она уже была мертва. Просто она еще не знала об этом. А знать начала переход в православие, отказываясь от веры предков. Герцоги и графы даже подумать не могли, что всего через сто двадцать пять лет их правнуки снова отринут свою веру. Они примут ислам, чтобы сохранить свои владения. Те же, кто не захочет этого делать, забьются в горы, и оттуда начнут долгий путь Реконкисты, который займет почти восемьсот лет.

***

В то же время. Северная Италия. Фриульское герцогство.

Светловолосый здоровяк с голубыми глазами и белозубой улыбкой скакал вдоль войска лангобардов, выстроившихся для битвы. Король Аутари был умен, силен и красив(3). Он умел нравиться людям и находил ключик к сердцу каждого. Десятилетие раздора, в которое провалилось государство лангобардов после смерти его отца, короля Клефа, закончилось избранием нового правителя. Тридцать герцогов, которые вкусили единоличной власти, не хотели бы ей делиться, но на севере собиралась черная туча. Могущественные короли франков, подкупленные императором Маврикием, готовили поход на их земли. Все купцы, что возвращались с севера, говорили в один голос, что вскоре Италия увидит неслыханное по числу воинов вторжение. Франки, алеманы, тюринги, бавары и римляне Галлии пойдут на Италию, что только-только начала приходить в себя после завоевания. На удивление, жизнь здесь стала вполне сносной. Лангобарды, ощутив преимущества мирного сосуществования, держали порядок железной рукой. И вскоре, сначала робко, а потом все смелее и смелее, пошли торговые караваны, которые вновь оживили ремесло в городах и повезли пошлины в казну. Никто ни в какую Империю не хотел, ведь судьба жителей Рима и Равенны, которых обдирали сборщики налогов, была всем известна. Римская рабовладельческая аристократия была вырезана почти под корень, а на их землях воцарились новые хозяева. Иногда, если у новых владельцев земель было хорошее настроение, то рабовладельцев самих продавали в рабство. Такой вот поворот судьбы. Римское население примирилось с захватчиками, со слезой вспоминая благословенные времена Теодориха Великого(4). Оставшихся лангобарды обложили налогом в треть от урожая, и это всех устроило. Никто не хотел перемен, но купцы не обманули, и армия Австразии могучей рекой перекатилась через Альпы, разливаясь по равнинам северной Италии. Дикари громили города и селения, вырубали сады и виноградники, а обратно в Галлию потянулись толпы римлян, которые стали теперь бесправными сервами. Франки не знали, что новый король смог договориться со своей знатью. Тридцать герцогов выставили своих воинов на поле битвы, и теперь гигантская армия вторжения уже не казалась такой уж и страшной. Биться пришел весь народ лангобардов, который прослышал о тех ужасах, что творили на севере пришлые германцы. Король Аутари был неглуп и полководцем был недурным. Он отвел в сторону свою конницу, сформировав из нее резерв, а в центр поставил самых сильных воинов в железных шлемах и доспехах. Он знал тактику франков, она всегда была одинаковой – сначала шквал из дротиков-ангонов, а потом удар в центр войска, который рассекал его напополам. И король был к этому готов. В центре стояли воины в десять рядов, и проломить его с ходу не получится ни у кого.

Так и вышло. Тысячи ангонов собрали свою кровавую жатву, как и всегда. Лангобарды отбросили в сторону разбитые дротиками и францисками щиты и встретили наступающего врага длинными копьями и топорами. Мечи у пехотинцев встречались очень редко. Дорогая вещь, как ни крути. Лангобарды тоже умели бросать дротики, и через головы первых рядов тоже хлынул смертоносный стальной дождь. Франки увязли в битве, тесня неповоротливый строй врага. Но Аутари ждал. Его козырем была конница. Именно ей были сильны лангобарды, в отличие от франков, что были великолепными пешими бойцами. Каждый знатный воин-лангобард был именно конным бойцом, закованным в чешуйчатый панцирь, одетый в богатый шлем с плюмажем и имеющий стальные поножи. Длинным копьем такой воин управлялся виртуозно, умея и колоть, и резать массивным острым наконечником. Пять сотен тяжелых кавалеристов могли втоптать в землю многократно превосходящее войско, и именно всадники решили исход этой битвы.

Аутари все еще ждал. Франки потеряли строй, навалившись на его бойцов, что не уступали им числом. Пора! Конница опустила копья и хлынула лавой, рассыпавшись по полю, и ударила франков в левый фланг. Она сокрушила пехоту, которая просто побежала, бросая щиты и оружие. Следом дрогнул и центр, где бились франки, самые стойкие из вражеского войска. И вскоре тысячи бойцов, что казались только что неодолимой силой, превратились в беспорядочно мечущееся стадо, спасающее жизни. Конные лангобарды, по большей части, уже лишились копий. Те застряли в телах убитых, или были изрублены отчаянно сопротивляющимися пехотинцами. Всадники потянули из ножен длинные римские спаты и начали добивать бегущих. Немногочисленная кавалерия франков достойного сопротивления оказать не смогла, и тоже развернула коней. Побежденных северян войско лангобардов преследовало до тех пор, пока ночь не опустилась на землю. И выжили из них очень немногие.

Из многоводной людской реки, что перелилась через Альпы, назад тек жалкий ручеек. Беглецы продавали добычу, что смогли сохранить, и оружие для того, чтобы просто купить себе еду. Они теперь не воины, они жалкие бродяги, и жители южной Алемании, куда пришли остатки армии, смотрели на бедолаг с жалостью и презрением. Ничего другого воин, лишившийся оружия, в то время заслужить не мог. Никогда до сих пор войско короля франков не подвергалось подобному разгрому. Никогда длинноволосые короли не испытывали такого позора. Великие полководцы Хлодвиг, Хлотарь и Сигиберт пренебрежительно взирали с небес на своего никчемного потомка, управляемого властной и умной матерью. Ведь пока его воины умирали за римское золото, он предавался забавам с наложницами и ловил рыбу. На большее он был не способен.

***

В то же время. Вилла Водрей. Нейстрия.

- На, получи! – Фредегонда хлестала по щекам дочь, которая отвечала ей полной взаимностью. Две самые могущественные женщины в этих землях колотили друг друга, словно две торговки, не поделившие мужика. Обе госпожи стоили друг друга, и в свирепости не уступали никому, а потому слуги разбежались, чтобы не попасть под горячую руку. Иногда они испуганно выглядывали из-за двери, потому что любопытство все-таки перевешивало. Впрочем, удивить этим можно было только того, кто на королевской вилле был первый раз. Скандалы и потасовки между матерью и дочерью не утихали. Ригунта вела настолько скандальный образ жизни, насколько это вообще было возможно. Казалось, не было никого вокруг, с кем бы она ни переспала. Позор, свалившийся на голову Фредегонды, был просто невероятным. Она безукоризненно блюла свое вдовство, и никто не мог упрекнуть ее в связях с мужчинами. Но дочь! Дочь рушила все, что пыталась выстроить королева в том жалком огрызке, что оставил ей Гунтрамн. Эта дура даже не смогла понять, что все они живы лишь по воле этого старого богомольного интригана, и жила так, словно завтра настанет конец света.

На шум прибежали графы Ансовальд и Ландерих, лишь они не боялись вмешиваться в женскую драку. Они растащили королев в стороны и подождали, когда те успокоятся. Те дышали тяжело, и с ненавистью смотрели друг на друга.

- Шлюха! – выпалила мать в сердцах.

- Служанка проклятая! Тебе место на кухне, воду таскать! – ответила ей дочь. Впрочем, это было сказано больше по привычке. Они уже успокоились, и восемнадцатилетняя Ригунта, гордо фыркнув, удалилась в свои покои непобежденной. Она была счастлива, настроение у ненавистной мамаши испорчено надолго.

- Госпожа, есть новости, - коротко поклонился Ландерих.

- Что, король-святоша нас ограбил до нитки, а за это не даст в обиду моего сына? – иронично спросила Фредегонда, которая уже взяла себя в руки. Служанка с гребнем приводила в порядок ее волосы, которые растрепались в драке.

- Да, госпожа, - с легким удивлением ответил дворцовый граф. Он знал королеву много лет, но не переставал удивляться ее проницательности. – Он забрал под свою руку Нант, а в Париже без его позволения даже дышать теперь боятся. И он послал войско в поход на бретонцев, чтобы защитить наши земли.

- Это он Брунгильде показывает, что у него два племянника, а не один, - отмахнулась королева. – Чтобы не думала о себе много. А то эта стерва уже возомнила себя повелительницей Галлии при своем сыночке недалеком. Наш Гунтрамн ей намекает, что завещание и поменять можно. Не придавай значения этим вещам, они ничего не стоят.

- И как у нее это получается? – буркнул про себя граф, произнес в голос. – И долго нам в этой дыре сидеть, госпожа?

- Ровно до тех пор, пока не сдохнет бургундский король, - немигающим взглядом посмотрела на него Фредегонда. – И вот тогда готовься, граф. Нам придется очень тяжело. Со слезой вспоминать будем то время, когда в этой глуши сидели.

- Нас убьют, госпожа? – посмотрел Ландерих ей прямо в глаза.

- Не исключено, - ответила она. – Или мы убьем их. Мне лично больше нравится второй вариант.

1 – Анделотский договор 587 года – первый из подобных документов, что дошли до нас, пусть и в летописи.

2 – это был самый обыкновенный захват заложника, без прикрас.

3 – Может быть, это преувеличение, но так писал историк Павел Диакон.

4 – король остготов в начале 6 века, при котором Италия процветала.

Глава 35

Год 6097 от Сотворения Мира (589 от Р.Х.).Середина февраля. Вилла Водрей. Окрестности Руана.

- Служанка проклятая! Я тебя на кухню сошлю! – визжала Ригунта, которая колотила мать маленьким острым кулачком. Та не оставалась в долгу, и била дочь в ответ. Вскоре женщины устали, и разошлись в стороны, глядя друг на друга с ненавистью. Прислуга попряталась. Все знали, что в такие моменты не нужно попадаться королевам под горячую руку. Могли и вдвоем отдубасить.

- Чего ты на меня нападаешь? – примирительно сказала Фредегонда. Дочь от неожиданности захлопала глазами. Она даже немного растерялась.

- А то ты не знаешь, - вызывающе ответила она.- Ненавижу тебя, проклятая старуха.

- Зачем ты позоришь меня перед людьми? – спросила Фредегонда. – Ты же просто потаскуха распоследняя.

- Завидуешь! – хмыкнула дочь. – На тебя саму уже мужики не глядят, вот ты и взъелась.

- Чего тебе не хватает? – спокойно сказала мать. – Еды? Денег? Украшений? Так тут все твое! Это добро мы с твоим отцом наживали. Бери все, что хочешь!

И она пошла к кладовой, отцепляя на ходу ключ от пояса. Ригунта застыла в изумлении. Это был ключ от казны. Мать никогла ее туда не пускала. А сегодня… У принцессы захватила дух.

- Заходи! – приглашающе махнула рукой Фредегонда. – Ну, чего встала?

Служанки стали потихоньку вылезать из своих щелей, поняв, что гроза миновала, а Ригунта зашла в святая святых королевства, куда ее мать пускала только своего казначея. Она с любопытством оглянулась. В комнате стояли массивные сундуки, крышки которых мать поднимала вверх, чтобы открыть дочери те богатства, что там лежали.

- Хочешь меха? – спросила королева, тыча в лицо дочери драгоценные шкурки соболя, бережно переложенные полотном. – Возьми два циммера(1). Или ткани? – штуки тончайших материй из Константинополя были навалены одна на другую.

- Может, посуду возьмешь? – Фредегонда рывком открыла сундук, доверху набитый кубками и блюдами. – Нет! Я знаю, что тебе нужно! Украшения!

Глаза Ригунты разгорелись. Мать открыла сундук, набитый браслетами, золотыми цепями, фибулами и ожерельями. Да, она хотела именно это!

- Чего ждешь? – резко спросила мать.- Мне еще и подать тебе? Я же старуха, мне тяжело наклоняться. Имей в виду. Все самое ценное лежит внизу, в шкатулках. Там перстни и серьги с камнями. Ну, бери, сколько унесешь!

Ригунта окунула руки в драгоценности, нащупав на дне дерево резных шкатулок. Ненавистная мать не обманула. Все самое ценное было именно там. Она наклонилась, а Фредегонда резко ударила ее по голове тяжелой, окованной металлом, крышкой сундука. У Ригунты помутилось в голове от удара, и она стала задыхаться. Мать неумолимо душила ее.

- Помогите! – завизжала за дверью служанка, которая подглядывала в щель приоткрытой двери. – Мою госпожу убивают!

В кладовую ворвались люди Ригунты и оттащили Фредегонду от дочери.

- Госпожа! Это же ваша дочь! Вы ее убьете!

- Уведите отсюда эту тварь! – закричала Фредегонда, пугая окружающих искаженным лицом.

Она заперла дверь и пошла к себе, выгнав служанок. Женщина, которую боялась половина Галлии, упала на свою постель, а ее плечи сотрясались от рыданий. Впервые в жизни она не знала, что ей делать.

***

В то же время. Пуатье. Австразия.

- Я, наверное, скоро помру, сестра, - с тоской шепнула Хродехильда, дочь короля Хариберта, своей двоюродной сестре Базине. – У меня уже от этих постов и молитв голова кружится. Ненавижу эту богомольную корову.

Два года назад скончалась почитаемая при жизни как святая сестра Радегунда. Настоятельницей основанного ей монастыря была назначена сестра Левбовера, которая в любви к господу не уступала своей предшественнице. Суровый устав основательницы стал еще суровее, если только это было возможно. Сестры взвыли. Службы чередовались с трудами по хозяйству, переписка священных текстов сменялась изготовлением тканей. И без того небогатый стол стал откровенно скудным. Сестры из знатнейших семей Галлии питались хуже крестьян, трудившихся в монастырских виллах. А зачем тогда им столько добра, спрашивается? Запасов вдоволь, пожертвования возами везут. Почему они тут прозябают, словно нищие? Они же дочери королей! При этом сама мать-настоятельница себе в маленьких радостях не отказывала. И мужичок при ней крутился, в женское платье переодетый. И кости аббатиса любила метнуть. А уж в том, чтобы лишний раз унизить родовитых сестер, Левбовера находила особое удовольствие.

- Она еще и худородная, - согласно ответила Хродехильде сестра. – Ей за счастье над нами свою власть проявить.

Базина, дочь короля Хильперика, выросла в монастырях, и эта жизнь была для нее привычной. Но ей тоже иногда хотелось и поесть вдоволь, и побездельничать. А тут просто каторга какая-то. Уже и, правда, силы заканчиваются. Они так обрадовались, когда Радегунда умерла, надеялись, хоть какое-то облегчение будет. И ничего! Даже хуже стало.

- Давай ее прогоним, - жарко шептала ей на ухо Хродехильда. – К королю пойдем, пусть спасет нас от этой старой карги. Мы же племянницы его. Не могут с нами, как с простыми девками обращаться.

- Думаешь, получится? – с сомнением спросила Базина. – Что-то боязно мне.

- Я все продумала, - с исступленной верой сказала ей сестра, не обращая внимания на монахинь, которые распевали рядом псалмы и посматривали на них с немалым удивлением. – Если не получится, я руки на себя наложу, богом клянусь. Не могу так жить больше!

- А давай! – с бесшабашной уверенностью, которая ей отнюдь не была свойственна, ответила Базина. Она выросла довольно робкой девушкой. А уж после того, что с ней случилось, и вовсе замкнулась в себе. Не каждой дочери короля уготовано увидеть жестокую смерть матери и быть изнасилованной сворой наемников. – Хуже все равно не будет!

Вечером две принцессы, что пользовались в монастыре немалым авторитетом из-за своего происхождения, собрали монахинь и начали вещать:

- Сестры, сколько еще нам терпеть?! Разве мы рабыни, что с ними обращаются так недостойно? Пойдемте отсюда, будем просить справедливости! Король – наш дядя, он не даст нас в обиду! А мы не дадим в обиду вас! Поддержите нас, и заживем, как люди! А Левбоверу эту окаянную – долой!

- Долой! – закричали сестры, многим из которых монастырская жизнь давно стала поперек горла. Их никто не спрашивал, когда невестой Христовой делал. Вон, в других монастырях, знатные девицы и едят сытно, и работой их не обременяют. Да и, чего греха таить, даже мужчины порой тяготы служения господу скрашивали.

- Идем в Тур! – кричала Хродехильда.- Там нас укроет епископ Григорий! Он святой человек!

- Идем! – поддержали ее сестры, которые в тот момент словно обезумели.

- Куда вы собрались, несчастные! – грозно крикнула Левбовера, которую позвали перепуганные монахини из тех, кто никуда уходить не собирался. – Идите по своим кельям! Иначе наказание будет суровым! Вы пожалеете!

- Наказание! – завизжала Хродехильда. – Я дочь короля! Как ты смеешь обращаться со мной, словно я служанка! Мы уходим отсюда!

Четыре десятка монахинь вышли из ворот монастыря. Они прошли пешком сотню верст по раскисшей зимней дороге, не имея лошадей и припасов. То, что из них никто не погиб, было истинным чудом. Но, тем не менее, все они вскоре оказались в Туре, приведя в немалое смущение горожан и священников, особенно епископа Григория.

- Дочь моя, ты обезумела? – осторожно поинтересовался епископ, когда Хродехильда пришла к нему за благословением. Молодая женщина выглядела усталой, и даже изможденной. Путь сюда оказался очень тяжел.

- Нет, святой отец, - ответила принцесса. – Мой разум при мне. Я прошу тебя позаботиться о моих сестрах, пока я не встречусь со своим дядей, Гунтрамном. Он узнает, как с нами обращаются, какие унижения нам пришлось претерпеть.

- Если мать-настоятельница нарушила какие-либо правила, я готов вместе с епископом города Пуатье Маровеем сделать ей внушение, - сказал девушке Григорий. – Я уверен, что этот вопрос можно решить миром.

- Нет! – замотала головой принцесса. – Ничего этого не надо. Я все равно пойду к королю. Пока она там, ноги моей в этом монастыре не будет.

- Почему противитесь разумному предложению? Почему не слушаете совета епископа? Боюсь, как бы не собрались епископы и не отлучили вас от Церкви(2), - сурово посмотрел на нее Григорий.

- Мне уже все равно, святой отец, - поникла Хродехильда. – Я так больше не могу. Я все равно пойду к дяде. Прямо сейчас пешком уйду.

- Дочь моя, - вскрикнул епископ. – Да хоть тепла дождись. На себя посмотри, ты же еле на ногах стоишь!

- Хорошо, - кивнула Хродехильда. – Да будет так.

***

Полгода спустя. Год 6097 от Сотворения Мира (август 589 от Р.Х.). Пуатье.

Изрядно поредевшее воинство Хродехильды вернулось в Пуатье. Король Гунтрамн принял племянницу ласково, богато одарил и пообещал прислать епископов, чтобы они разобрались в этом скандальном деле. Но неделя шла за неделей, а ничего не менялось. Из сорока сестер, что пришли с Хродехильдой и Базиной в Тур, осталось чуть больше двадцати. Кто-то из сестер сбежал домой, кто-то перебрался в другой монастырь, а некоторые и вовсе вышли замуж, разочаровавшись в монашеской жизни. Даже отлучение от церкви, что грозило им за такой проступок, не устрашило девушек. Весна!

И вот, в середине августа, когда уже всем стало ясно, что никто не станет разбираться с их бедами, Хродехильда решила вернуться в Пуатье. В ее голове созрел план. План отчаянно смелый, который лишь и пристал дочери короля. Два десятка монахинь заняли базилику святого Илария, и начали созывать под свои знамена всех, кто хотел сытно есть, пить вино и получать плату за службу. Денег у принцесс было достаточно. В считанные дни Хродехильда собрала в церкви полсотни разбойников, беглых рабов и безработных наемников. Церковь стали готовить к обороне, а грабежи и убийства стали в Пуатье обычным делом. Тут-то и нагрянули епископы с пасторским увещеванием. Да только они немного ошиблись…

- Вернитесь в монастырь, заблудшие овцы, - с брезгливым прищуром посмотрел на монахинь митрополит(3) Бордо Гундегизил. С ним прибыли епископы Ангулема, Перигё и Пуатье. Сзади стояла свита из дьяконов и чтецов.

- Вернитесь в свою обитель, - поддержал его Маровей, глава епархии Пуатье.- Вы покаетесь, и мать-настоятельница вас простит. Она добра, и епитимья не будет слишком суровой.

- А этих разбойников гоните по домам, - добавил епископ Бордо. – Им не место в храме божьем.

- Никуда мы не пойдем, пока вы не расследуете то, что вытворяла настоятельница, - упрямо заявила Хродехильда. – Вы же нас даже выслушать не хотите.

- Отлучаю всех! – застучал посохом митрополит. – Проклинаю вас, исчадия Сатаны! Гореть вам всем в аду!

- Да что мы смотрим на них! – вызывающе заявил крепкий бродяга с короткой дубинкой в руке. – Ишь, пугать вздумал! Бей их, парни!

Он коротким ударом сбил с ног одного из могущественнейших людей королевства франков, а его друзья принялись за остальных. Упавших епископов били палками, не слушая их жалобных воплей. В церкви началось настоящее побоище, и вскоре все служители божьи были избиты до крови, и выбежали из базилики, зажимая раны и выплевывая выбитые зубы. Не бывало доселе такого позора. Никто не смел поднять руку на отцов церкви. И поскакали гонцы в далекий Шалон и еще более далекий Мец, чтобы рассказать о неслыханном кощунстве. Епископы были в тупике.

Хродехильда не растерялась, и в тот же день в монастырские виллы поскакали отряды ее людей, которые ласковым словом и легкими побоями объяснили управляющим, что власть переменилась. Доходы от вилл должны были пойти теперь не в монастырь Святого Креста, а напрямую дочери короля. Теперь принцессы наслаждались свободой. Никаких служб, никаких пыльных свитков. Они получили все, что хотели. Но там, далеко, властители Галлии ломали головы, что же им делать с неугомонными родственницами. Король Гунтрамн, который уступил Пуатье племяннику всего год назад, наблюдал за этой ситуацией с презрительной усмешкой. Уж он бы не допустил такого безобразия. Несчастные жители Пуатье, в котором царила воля обезумевшей от безнаказанности банды разбойников под командованием дев из королевского рода, стонали и вспоминали старые времена. А король Хильдеберт, вновь почувствовавший опасность, оторвался от своих забав, и приказал графу Пуатье Макону навести, наконец, порядок в своем городе. Дочери там королевские разбушевались, или не дочери.

***

В то же время. Вилла Водрей. Недалеко от Руана.

- Госпожа, герцоги Бепполен и Эрбахар идут войной на бретонов, - доложил дворцовый граф Ландерих. – Те ограбили Нант и всю область вокруг, и король Гунтрамн хочет их наказать.

- Наказать, говоришь… - Фредегонда задумалась, а на ее губах появилась легкая улыбка. Бепполена она ненавидела и считала предателем. Герцог ушел из Нейстрии, и теперь служил бургундскому королю. – Наказать, это хорошо. Это то, что сейчас нужно. Позови-ка мне Хуппу.

Невысокий лысоватый человек с неприметным лицом явился быстро, словно ждал вызова. Он поедал глазами свою королеву, и не смел заговорить первым. Она была задумчива, и Хуппа знал, что когда она смотрит вот так мечтательно вверх, то сейчас выдаст какую-то невероятно сложную задачу, от которой у него, графа-конюшего, голова кругом пойдет. Но за это он свою жизнь и любил. И за это он боготворил свою королеву. За то, что она позволяла ему играть чужими жизнями, словно ребенок куклами. За то, что смотрела сквозь пальцы на его грабежи и насилия. За то, что он, когда то полное ничтожество, мог теперь казнить и миловать. Да он за нее в огонь и в воду пойдет. А пока Хуппа просто ждал, когда она заговорит.

- Я слышала, ты в Туре изрядно наследил? – неожиданно спросила она его. Хуппа поперхнулся. Узнала! Но как?

- Так вы же, госпожа, не велели в ваших землях …- он задумался, подбирая подходящие слова.

- Грабежами заниматься, - закончила она за него. – Если ты разбой творишь, так хоть не попадайся. Еще один раз такое случится, мне придется тебя на суд королям выдать. А поскольку мне тебя выдавать не с руки, то я тебя просто прикажу придушить во сне. Ты меня хорошо понял?

- Понял, - граф понуро кивнул. Хуппу в последнее время преследовали неудачи. То его отряд, вышедший на разбой, разгромят в Турской области, а два бойца попадут в плен и заговорят на пытке. То, когда он захотел себе знатную невесту украсть, то мать девицы со слугами настоящее сражение дали. Он сам тогда еле ноги унес. Вот ведь позор какой!

- Ладно, - махнула рукой Фредегонда. Она не могла долго сердиться на своего цепного пса. – Дело есть для тебя.

Хуппа подался вперед. Вот оно! Сейчас королева снова удивит его.

- У нас в Байё племя приморских саксов живет, - сказала Фредегонда. – Прикажешь им в поход выйти. Трех сотен хватит.

- Три сотни? – раскрыл рот Хуппа. Она все-таки смогла его удивить. И он осторожно ответил. – Пойдут, если надо. Они бойцы отменные, госпожа, и живут небогато. За зерно все, что хочешь, сделают. А если пограбить дадут, то и больше пойдет. А мы с кем-то воюем?

- Поезжай к ним, - сказала Фредегонда. - Скажешь, чтобы волосы постригли покороче. И найди им одежду, как у бретонов.

- А… А зачем? – изумлению Хуппы не было предела.

- Надо наказать кое-кого, - зловеще улыбнулась Фредегонда. – Один предатель зажился на этом свете.

- А волосы зачем? – Хуппа совсем растерялся. – И одежда?

- Пусть наш друг Варох(4) получит всю славу. Мне достаточно мести. Слушай внимательно, все должно пройти так…

– Циммер – сорок шкурок.

2 - Цитируется по источнику

3 -Один из шести митрополитов Галлии. В то время в западных церквях эта должность еще была.

4 – Варох - один из вождей бретонов.

Глава 36

Год 6098 от Сотворения Мира (590 от Р.Х.).Середина февраля. Бретань.

Этот поход не задался с самого начала. Герцога Бепполена терзали самые скверные предчувствия. Они сразу же разругались с Эрбахаром, и этот сын свиньи увел свой отряд в сторону города Ванн. Туда, по слухам, бретонский князек Варох свез награбленную добычу и свое собственное добро. Войско Бепполена прошло через земли короля Гунтрамна, нещадно грабя все на своем пути. Франки по-прежнему считали римлян покоренным населением, и особенно не стеснялись. Окрестности Нанта, где саранчой пронеслись бретоны, удивили даже видавших виды воинов. Тут грабить было уже некого. Даже урожай винограда был собран, и переработан в вино. Хозяйственные бретоны потом вывезли его в свои земли. Зерна и скота тут тоже не осталось. Налетчики вымели все подчистую и скрылись в своей стране, богатой лесами и болотами. Искать их там можно было целую вечность, получая стрелы из засад, но тут Бепполену помог счастливый случай. Он встретил того священника…

- Сын мой! – священник смотрел на него ясным взором.- Господь тебя благослови! Ты должен покарать этих язычников

- Я бы их покарал, - хмуро ответил Бепполен, - да только где их найдешь? Можно целые год бретонские хутора жечь, и не найти никого.

- Я тебя отведу туда, где стоит их войско, - сказал священник. – Я проповедовал в тех землях и хорошо их знаю. Ты нападешь неожиданно, словно орел на зайца. Эти нечестивцы сожгли мою церковь, и они должны понести наказание.

- Что ж, веди, - обрадовался Бепполен. – Я скажу о тебе королю, и он отстроит твою церковь заново. Обещаю!

Войско бретонов и, впрямь, нашлось очень быстро. Уже через неделю святой отец запутанными тропами вывел его отряд прямо к лагерю Вароха. Он благословил герцога и ушел восвояси. И тут сердце Бепполена царапнул страх. Ему показалось, что орлом тут был вовсе не он. Уж слишком деловитой была суета во вражеском лагере. Не так, совсем не так ведут себя люди, застигнутые врасплох. Но рассуждать поздно, и герцог построил войско для битвы. Сюрпризы начались сразу же. Бретоны были голодранцами с кривыми копьями и топорами, которых франки громили во все времена. Но не сегодня. В центре их войска стояли плечистые мужики с круглыми щитами, мечами и секирами, ничуть не хуже, чем у его воинов. Второй неожиданностью стало то, что врагов было больше раза в два. А третьей – наличие болота, к которому его войско прижали почти сразу. Множество воинов просто утонули в топкой грязи. Дело было плохо, и франки укрылись в лесу, где начали рубить деревья и делать завалы. В прямом сражении у них не было никаких шансов. Бепполен со своими людьми отбивался два дня, пока его самого не пронзило копье. Из его отряда не уцелело ни одного человека.

***

Месяцем позже. Окрестности Орлеана. Бургундское королевство.

- Кто посмел? – орал Гунтрамн, в бешенстве тыча в убитого тура, туша которого лежала перед ним. Тот был уже разделан и, судя по всему, совсем недавно. – Кто посмел охотиться в моем лесу? Кто бьет мою дичь?

Гунтрамн побагровел так, что казалось, его сейчас разорвет от злости. Лесничий, который по следам вывел королевскую охоту на убитого лесного быка, мечтал о том, чтобы стать невидимым. Не тут-то было.

- А ты что молчишь? – заорал король. – Так-то ты мой лес бережешь? Кто это сделал, говори!

- Хундон! Это сделал постельничий Хундон! – зажмурившись, просипел лесничий. Он от ужаса почти не соображал. – Я его как-то раз поймал в лесу, он хотел поохотиться. Больше некому!

- Хм!- озадаченно произнес Гунтрамн, гнев которого начал стихать. – С чего бы ему на такое преступление идти? Человек он весьма полезный, и служит мне давно. Очень странно! А ну, поехали на виллу.

Через несколько часов лесничий и постельничий стояли перед королем, испепеляя друг друга ненавидящими взглядами. Немолодой уже придворный свою вину отрицал, и клялся всеми святыми.

- Но ведь кто-то же этого быка убил! – заявил король, и вполне логично добавил: – Докажи, что это не ты!

- Святым Мартином клянусь! – с готовностью заявил постельничий. – И девой Марией.

- Что-то я тебе не верю, - подозрительно посмотрел на него Гунтрамн. – А вдруг ты сейчас врешь? Что же делать то мне с вами, негодяями? Если не наказать, так любая сволочь будет мою дичь бить.

Он глубоко задумался, но вскоре посветлел лицом и хлопнул в ладоши.

- Точно! Божий суд! Сражаться будете сегодня на закате. Господь рассудит это дело.

И его величество удалился обедать, оставив обоих несчастных в расстроенных чувствах. У короля было скверное настроение. Войско Бепполена погибло, а Эрбахар, по слухам, получил взятку от бретонов, и оставил в живых князька Вароха. Гунтрамну вообще не везло в войнах. Он и забыл, когда в них побеждал. Одна радость, мальчишка Хлотарь при смерти, а потому Гунтрамн сидел в Орлеане, чтобы коротким броском занять Париж, как только тот отдаст Богу душу. Король хотел заполучить этот город целиком.

Ближе к вечеру на лугу за королевским домом начал собираться любопытный народ. Безумная скука провинциальной жизни привела сюда всех, кто мог ходить. Когда еще такое зрелище увидишь? Двое королевских мужей друг друга будут убивать насмерть. Дворцовые слуги, крестьяне из тех, кто жил неподалеку, и даже сервы, что работали на вилле, все они пришли поглазеть на божий суд. А вот и сам король сидит на возвышении, слушая слова референдария, который склонился над его ухом.

- В Пуатье все очень скверно, мой король. Эти девки совсем обезумели. Город стонет от них.

- Пусть стонет, - равнодушно махнул рукой Гунтрамн. – Я вмешиваться не стану. Это Хильдеберта город, пусть он сам в своих землях порядок наводит. Я ему не нянька.

- Есть еще одна новость…, - хотел было сказать референдарий.

- Потом расскажешь, - нетерпеливо сказал король. - Уже идут!

Постельничий выставил за себя племянника, рослого воина с копьем и мечом на поясе. А вот лесничий решил биться сам, он был довольно ловок с оружием. Поединщики разошлись в разные стороны и внимательно смотрели друг на друга. Лесничий тоже взял копье, с одним мечом против такого воина не повоюешь. В толпе оживленно переругивались и делали ставки. Силы были примерно равны.

- Начинайте! – поднял руку король.

Молодой воин решил победить быстро, и молниеносным движением метнул копье в противника. Тот не успел увернуться, и граненый наконечник пронзил его ногу, перебив кость. Лесничий, бледный, как полотно, упал на землю. Он из последних сил вытащил меч и притих, закатив глаза.

- Готов! – разочарованно сказал Гунтрамн. – Вот проклятье! Я думал, подерутся, как следует. Что ж, дело ясное, невиновен Хундон.

А воин тем временем взревел и пошел по полю, рисуясь. Он ловил восхищенные взгляды и тряс мечом над головой. Впрочем, виновный был еще жив, и воин пошел к телу лесничего. Того нужно было добить. Он примерился было для последнего удара, но тут раненый враг, который лишь притворялся умирающим, поразил его мечом в живот. Воин, что несколько секунд назад считал себя победителем, упал навзничь, засучил ногами и затих. Он был мертв.

- Однако! – крякнул Гунтрамн. Его фраза потонула в море криков, а постельничий припустил, как заяц в сторону ближайшей церкви. Если он не успеет, ему конец.

- Не дайте ему уйти! – заорал король.

Немолодого уже человека быстро догнали, избили и притащили к королю.

- Значит, все-таки, это ты моего тура убил! – обвиняющее ткнул в него пальцем Гунтрамн.

- Я не делал этого, государь! – прошамкал тот разбитыми в кровь губами.

- Ты будешь наказан за свое преступление, - хмуро ответил король. – Божий суд не может ошибаться. Ты виновен! Забить его камнями!

Несчастного привязали к столбу, и улюлюкающая толпа начала бросать в него палки, нечистоты и булыжники, что валялись под ногами. Вскоре бедняга повис на веревках, бездыханный. Король сурово посмотрел на свершившееся правосудие, а потом буркнул про себя.

- Туша ведь совсем свежая была, а Хундон все это время рядом со мной был. Когда он успел бы его убить? Может, я погорячился? Ведь двадцать лет он мне верой и правдой служил. Тьфу ты, пропасть, и за что господь меня наказует?

И он повернулся к референдарию.

- У тебя-то хоть хорошие вести?

- Да, государь! – склонился тот. – Молодой король Хлотарь поправился. Его мать Фредегонда в честь этого церкви богато одарила и попросила князька Вароха наших пленных без выкупа отпустить.

- Это ты называешь хорошей новостью? – побагровел король. – И я не совсем понял. Она попросила отпустить наших пленных? И он их отпустил? Без выкупа? Я тебя правильно понял?

- Да, государь, все верно, - склонился референдарий.

- Вот ведь стерва, - сплюнул Гунтрамн, который моментально все понял. – Если бы не была нужна, своими руками задушил бы!

***

Год 6098 от Сотворения Мира (26 марта 590 от Р.Х.). Пуатье. Австразия.

- Где она? – раздался грубый голос под сводами монастырской часовни.

Сестры, что молились у ковчега с частицей святого Креста, склонили головы еще ниже, а петь начали еще громче. Так они пытались заглушить свой страх. Они встали еще до рассвета, как только до них донесся слух, будто то бы безбожная Хродехильда повелела схватить мать-настоятельницу. Сама Левбовера пряталась под покровом алтаря, где тряслась от ужаса.

- Да где она? Королева с нас головы снимет! – услышали монахини у себя за спинами.

- Темно, черт! – выругался кто-то. – Три свечи на весь храм, не видно же ничего. О, а их тут много! Эй, кто тут из вас Левбовера?

Ответом ему было молчание. Сестра опустили головы еще ниже, шепча молитвы трясущимися губами.

- Как же ее тут найти? – растерянно сказал один из налетчиков. – Приск, они не признаются!

- А ты наощупь поищи! – послышался глумливый голос.

- Как это? - раздались заинтересованные голоса.

- А вот как! – раздался треск разрываемой ткани и визг одной из сестер. – Ох, хороши сиськи! Но не та! Та старая, а эта молодая!

Бандиты с хохотом стали гоняться по церкви за обезумевшими от страха монашками и рвать на них одежду. Девушки жалобно кричали, но ничего не могли поделать. Даже в церкви они не нашли защиты.

- О, кажись, поймал! – сказал один из налетчиков. – Дряблая, как моя старуха. Тащи ее!

Сопротивляющуюся монахиню схватили и потащили на выход, и лишь шагов через сто, когда на ее лицо упали лучи проснувшегося солнца, старший поднял руку.

- Стоять! Это не она! Я ее знаю. Это Юстина, племянница епископа Григория.

Бандиты недовольно зашумели. Они тащили рыдающую монахиню в разорванной одежде на руках, а она была в теле. Ее бросили на землю и велели убираться прочь.

- Пошли назад, - сказал крепкий черноволосый мужик, по виду и говору – из Прованса. Это и был Приск.

При свете солнца аббатису нашли быстро. Священный покров не спас ее. Уже через четверть часа она сидела в тесной келье под замком, охраняемая стражей, недалеко от покоев Базины. А сброд, что собрали мятежные принцессы, стал толпиться во дворе монастыря. Ведь власти в нем больше не было.

- А чего мы стоим, парни? – вдруг заорал Приск. - Сегодня наша воля! Бери, что глаза видят!

Толпа разбойников, охранявших Хродехильду, кинулась в монастырь, вынося топорами крепкие двери. Туда же бросилась чуть ли не вся городская голытьба, которая хватала все, что не было прибито гвоздями. Первым делом погромщики бросились к подвалам с вином, и на монастырский двор стали выкатывать бочки, около которых сразу завязалось несколько драк. Всем хотелось выпить. Кто-то пил вино кубком, украденным в трапезной, кто-то черпал его ладонью. Юркий оборванец залез в бочку своим колпаком, полным вшей и теперь жадно пил, не обращая внимания на кроваво-красные ручьи, что стекали по его груди. Из кладовых тащили мешки с зерном, окорока, сыры и прочую снедь. Несли одежду из разбитых сундуков и церковную утварь. Все, что десятилетиями собирала святая Радегунда, было разворовано за полдня. Все труды ее пошли прахом. Ведь даже железные петли с дверей были сняты, засовы и решетки выломаны и унесены. Железо имело немалую ценность в то время. Удивительно, но монастырь не стали жечь. Видимо, вина было выпито слишком мало.

Это стало последней каплей. Не прошло и недели, как Приск прибежал в покои Хродехильды.

- Королева, в город входят воины графа! Уходить надо!

- Веди всех в монастырскую часовню. Оружие возьмите!

Не прошло и часа, как воины графа Маккона окружили базилику, где хранилась частица Святого Креста. Воинство Хродехильды стояло у выхода, сжав в руках дубинки и топоры.Воинов графа было куда больше, и они враждебно зыркали друг на друга. Стычки, что завязались было вначале, закончились быстро, и трупы зарубленных оборванцев валялись на пыльной земле.

- Остановите это кровопролитие! – сама Хродехильда вышла из часовни, держа в руках распятие. – Я королева, не делайте того, о чем потом пожалеете. Моя месть настигнет вас!

- Девку не трогать, остальных – взять! – скомандовал граф.

Оборванцев стали вязать и сгонять в кучу. Тех, кто сопротивлялся, зарубили на месте.

- Всем остричь волосы, по сто ударов бичом каждому! Кто дерзко смотрит – глаз долой, кто рукой шевельнет – руку долой! Не жалеть бунтовщиков!

- Ты пожалеешь об этом! – прошипела Хродехильда. Ее сестры Базины рядом не было, она уже вовсю мирилась с матерью-настоятельницей.

- Ты пойдешь с нами, - не обращая внимания на ее тон, ответил граф. – Короли ждут тебя на суд!

***

Неделю спустя.

- Да, натворили вы дел, племянницы, - король Гунтрамн задумчиво барабанил пальцами по подлокотнику своего кресла и смотрел на огонь. – Что же мне теперь делать-то с вами?

Сестры угрюмо молчали. Епископский суд, что прошел только что, отверг все обвинения в адрес аббатисы Левбоверы. Ее любовник признался, что он евнух и привел врача, который оскопил его в детстве. Игра в кости оказалась невинным развлечением, дозволенным еще самой Радегундой. Скудное питание объяснили тем, что год был неурожайный. Золото, украденное для изготовления украшений племянницы, было подарено графом Макконом, в чем тот и поклялся. И так по каждому пункту. Суд стал фарсом, и это было понятно абсолютно всем, и самодовольным епископам в первую очередь. Даже Григорий, кичившийся своей неподкупностью, не замечал очевидного. Сестер отлучили от церкви. Они теперь были никто, ничтожней, чем рабыни с монастырских вилл.

- Вы, дурехи, представляете, что сейчас в королевстве происходит? – задал вопрос Гунтрамн. – Да кого я спрашиваю? – вздохнул он. – Чтобы вы поняли, почему не до вас было, и почему вас покарать нужно.

Сестры превратились в статуи. Они внимали своему дяде. Тот вздохнул и начал.

- В церкви брожение. Умер епископ Парижа, а на его место за взятки выбрали сирийского купца! Купца! – король в ярости швырнул на пол кубок. – Купец стал одним из митрополитов Галлии! Да он даже молитв не знает! Думаете, это все? В Арле какой-то мужлан себя Христом объявил и начал толпы людей вокруг себя собирать.

- Как так Христом? – раскрыла рот Базина. – Да кто же ему поверит? Он же чудеса должен явить! Иначе все поймут, что самозванец он.

- Так он и явил, - хмуро посмотрел на нее король. – И будущее прорицает, и наложением рук исцелил многих.

- Неужто от самого Сатаны это? – в испуге открыли рты принцессы. – Ведь так даже святые епископы не могут!

- А от кого же еще? – уверил их король. – От нечистого его сила! Сам епископ Григорий так думает.Но самое страшное не это! Ему пожертвования возами везут, а он их бедным раздает! Ничего себе не взял!

- Спаси Христос! – в ужасе перекрестились сестры. – Такого даже святая Радегунда не делала! Это точно дьявольское наущение, чтобы еще больше людей прельстить! И что же с ним делать теперь?

- Да ничего! – махнул рукой король. – Зарубили его люди епископа Аврелия. Но до сих пор в него по всей Галлии веруют! А тут вы еще! Так что мне делать с вами?

- Я бы в монастырь вернулась, дядя, - робко сказала Базина. – Не по мне вольная жизнь. Матушка простит меня, если я покаюсь.

- Хорошо, - кивнул король, и посмотрел на Хродехильду. – А ты?

- Пока эта старая карга там, ноги моей в монастыре не будет! – упрямо посмотрела та в глаза королю.

- Тут недавно Ваддона убили, - внезапно сказал Гунтрамн. – Это референдарий Ригунты, который к Гундовальду примкнул потом. Я его сыновей казнил за разбой, а их виллу конфисковал. Думаю, тебе ее подарить. Денег тебе на безбедную жизнь хватит. И заканчивайте с бунтами, без вас забот много.

- Да, дядя, - склонилась Хродехильда. – Спасибо. Я о таком и мечтать не могла. Не получится из меня монашка.

- Идите с богом, - миролюбиво кивнул своим родственницам король. – Я все решу на днях. Ждите.

Глава 37

Год 6099 от Сотворения Мира (591 от Р.Х.). Мец. Австразия.

Брунгильда любовалась внуками, которые возились перед ней на бесценном ковре, привезенном из далекого Константинополя. Она была уже немолода, и иногда слышала за спиной обидное слово «старуха». Да, ее красота потускнела с годами, так ведь ей почти полсотни лет, и она давно стала бабушкой. Ее лицо прорезали морщины, заложив горькие складки на лбу и около рта. В волосах королевы змеились серебристые пряди, и лишь глаза по-прежнему были пронзительно голубыми, как в тот день, когда она приехала в эти неприветливые земли, покрытые густыми лесами.

- Теодорих, Теодеберт, не деритесь! Вы же братья! Вы должны вместе бить своих врагов.

Но мальчишки не слушались, и с упрямым сопением боролись на ковре. Теодеберт был старше и сильнее, но Теодорих рожден от законной жены. Матери понемногу раздували пламя вражды, и внуки Брунгильды с малых лет усвоили вкус к соперничеству. Теодеберт скоро уедет в Суассон, и станет королем там, в землях ненавистной Нейстрии. Пусть Фредегонда захлебнется своим ядом в бессильной злобе. Никто не сможет теперь помешать королеве восточных земель, даже коварный хитрец Гунтрамн, который столько лет указывал, что делать ей и ее сыну. Да только дни бургундского короля сочтены, она это знала точно. Мыслимо ли дело, седьмой десяток разменял! Да столько вообще не живут. Все те, кто начинал с ним, все его слуги, герцоги и графы давно уже в могиле. Второе, а то и третье поколение знати правит его землями. А он все живет. По слухам, уже и на коня с трудом залезает, и на охоте зверя бьет лишь тогда, когда тот уже и сам на последнем издыхании. А это верный знак, недолго ему осталось.

Брунгильда была на пике своей власти, и в Австразии не было больше силы, что могла бы противиться ее воле. Осужден и изгнан епископ Реймса Эгидий, верный пес Хильперика. Граф-конюший Суннегизил, который замышлял убийство ее сына, признался на пытке, что и покойного короля Нейстрии тоже убил он. Палачам пришлось постараться, но дело того стоило. Теперь на имени Брунгильды не было даже пятнышка. По странному стечению обстоятельств Суннегизил оказался человеком бургундского короля, и лишь по его просьбе был оставлен в живых. Королева крепко держала в руках все дипломатические нити западного мира. Юты и саксы из Британии вели все дела через ее канцелярию, а королева Кента, ее племянница(1), вовсю проповедовала католичество среди язычников огромного острова. Брунгильда не стала обострять отношения с готами Испании, простив им казнь матери, и получила спокойствие на южных границах. Второй поход в Италию, что затеял ее сын, снова с треском провалился. Огромная армия франков загнала лангобардов в крепости, но понесла огромные потери от дизентерии, эпидемия которой опустошала тот край. И, тем не менее, король Аутари согласился на ежегодную дань в двенадцать тысяч солидов. Ему показалось, что неугомонным франкам лучше заплатить, чем каждые два года воевать с ними. Брунгильда же, истощив силы австразийской знати в бессмысленных походах, получила мир в собственном королевстве. У герцогов больше не было сил бунтовать. А самые буйные из них и вовсе сложили свои головы в далекой Италии. Так, герцог Оллон, убивший в свое время Гундовальда, был пронзен дротиком, брошенным со стены крепости. Жаль Винтрион, который разгромил окрестности Меца, пока вел на войну свой сброд из Шампани, остался жив. Нашествие гуннов принесло меньше горя этой земле, чем поход собственной армии. Ну, так она ему этого никогда не забудет, и он заплатит за это достойную цену. Авары и славяне не беспокоили границ Австразии, их сдерживал воинственный баварский герцог Гарибальд. Мятеж принцесс-монахинь в Пуатье был подавлен, и в городе воцарился покой. Упрямая Хродехильда добилась того, чего хотела, и теперь наслаждалась жизнью в богатейшем имении, подаренном ей дядей. Цена ее спокойной жизни – разоренный монастырь, истерзанный бандитами город, десятки убитых и сотни ограбленных. И впрямь, Хродехильда оказалась истинным потомком великих королей. Она не стояла за ценой, когда хотела получить то, что считала своим. Прямо как ее дед Хлотарь.

И даже во Франкии все было спокойно. Фредегонда, что сидела в своем медвежьем углу, вела политику своего крошечного королевства с грацией рыночного мясника. В прошлом году она послала в Австразию две команды убийц по шесть человек каждая. Их схватили, пытали, и, искалечив, отпустили домой. Брунгильда снова посмеялась над соперницей, а ее сын снова остался жив. Дочь Хильперика Ригунта внезапно скончалась, не дожив и до двадцати лет. Люди болтали всякое, но мать в смерти дочери обвинить не осмелились. Та разорила бы сплетников в судах. Но Брунгильда-то знает, это Фредегонда отравила распутную дочь. Не тот был характер у королевы Нейстрии, чтобы терпеть такой позор. А уж как Фредегонда потеряла область Турне, и вовсе стало поводом для насмешек знати всей Галлии. Королева не смогла примирить две враждующие семьи знатных франков, объявивших друг другу кровную месть. Тогда она не нашла ничего лучшего, чем пригласить на пир троих оставшихся в живых мужчин, напоила их и приказала стоявшим сзади слугам разрубить им головы топорами, когда те сидели за ее столом. Это вызвало такое возмущение, что весь север Руанского королевства добровольно перешел под власть Австразии. Так что у Брунгильды не было поводов для беспокойства, она полностью контролировала ситуацию. До сегодняшнего дня…

***

Месяцем позже. Нантер. Недалеко от Парижа.

Это место было необычайно важным. Ведь именно здесь родилась святая Геновефа(2), столь почитаемая в землях Галлии. Сам великий Хлодвиг и его жена Клотильда прислушивались к ее советам. Именно поэтому король Гунтрамн решил провести крещение племянника именно здесь, в баптистерии(3) местной базилики. Знать Нейстрии потянулась сюда, осознавая, какого масштаба событие готовится. Ведь не случайно юный король до семи лет оставался некрещеным, что считалось делом совершенно неслыханным. Гунтрамн хотел сделать это несколько лет назад, но все откладывал из-за того, что нужно было заключить мирный договор с Хильдебертом(4). А теперь, когда Брунгильда усилилась просто неимоверно, изгнав людей бургундского короля из дворца в Меце, тянуть дальше стало опасно. Король, тонко чувствовавший расстановку сил, понимал, что может последовать примеру своих братьев, и покинуть этот бренный мир при помощи яда или ножа, и начал действовать. Не менее тонко чувствовала ситуацию и Фредегонда, которая прислала ему письмо, где были такие слова:

- Пусть государь, мой король, прибудет в Париж и, пригласив моего сына, своего племянника, к себе, велит окрестить его; и пусть король соблаговолит воспринять его от священной купели и назвать его своим крестником(5).

Да, бывшая служанка дурой не была, и она видела впереди то же, что и он. Ведь если убьют короля Бургундии, то ей и ее сыну не прожить и недели. А потому франкам нужен был еще один законный король. И они его получат прямо сейчас. Вот только делегация герцогов и придворных из Меца, что были присланы ненаглядной невесткой Брунгильдой, требовала принять их, и немедленно. Что ж, он удостоит их этой чести.

- Приветствуем тебя, король, - произнес герцог Винтрион, который стоял во главе посольства Австразии. – Мой король Хильдеберт шлет тебе пожелания долгих лет жизни и здоровья. Он слышал, что болезнь ног не давала тебе приехать сюда ранее.

- Пустое, - отмахнулся Гунтрамн, которого прозрачный намек задел за живое. – Я здоров, как бык. Все мы иногда болеем, и мой юный племянник тоже узнает об этом в свое время. А его почтенная мать тем более.

- Мой король интересуется, почему ты решил нарушить договор с ним, и заключаешь соглашение с его злейшими врагами. С теми, кто много раз пытался убить его. Не ты ли давал обещание, что не свяжешь себя дружбой с его недругами? А теперь ты же возводишь на трон Парижа этого мальчишку. Ты не боишься, что бог покарает тебя за нарушение своего обещания?

- Никаких обещаний я не нарушаю, - отрезал Гунтрамн. – Я всего лишь становлюсь крестным отцом двоюродного брата твоего короля. Так что в том плохого? Разве может один христианин отказать другому в такой малости? Так что поезжайте отсюда и скажите своему господину: «Договор, который я заключил с тобой, я хочу сохранить нерушимым, и этот договор, если только он не будет нарушен по твоей вине, мною никоим образом не будет нарушен (5)».

Винтрион мрачно сверлил Гунтрамна взглядом, но не сказал ничего. Он молча повернулся и вышел, а за ним потянулась его свита. Им нужно принести в Мец злую весть. Король Гунтрамн, что объявил короля Австразии своим наследником, нашел себе еще одного сына. Став крестным отцом Хлотарю, он признает его законным Меровингом и наследником Хильперика. А это значит, что скоро случится новая война. Теперь это лишь вопрос времени.

Король же Гунтрамн пошел в базилику, где его ждали герцоги и графы, что съехались со всей Нейстрии. И только королевы Фредегонды здесь не было. Ей было приказано не покидать виллу.

Семилетний мальчик, что стоял в окружении воспитателей, был одет в полотняную рубаху длиной чуть ниже колен. Его босые ноги приятно холодил камень пола. Он даже не помнил толком, как выглядит его мама. Ведь они виделись всего несколько раз, тайком. Дядя Гунтрамн не поощрял такие встречи. Мальчик помнил лишь горячие слезы, что лились из ее глаз, когда она душила его в объятиях.

- Жди меня, сыночек, - жарко шептала ему она. Мама не бросит тебя. Мама будет рядом. Верь мне! Мы им всем покажем! Мы отомстим за твоего отца!

И он верил. Ведь мама любит его, он это чувствовал всем своим детским сердцем. Все эти мамки и дядьки, что растили его с младенчества, никогда не плакали, когда обнимали его. А она плакала. И он, чувствуя ее боль, плакал сам. Сейчас должно произойти что-то важное, и маленький король Хлотарь гордо поднял голову. Важный, одетый в расшитые одежды епископ затянул что-то протяжное. Мальчик понимал то, что он пел, лишь обрывками. Все же уличная латынь, которой он владел не хуже, чем родным наречием франков, уже тогда изрядно отличалась от языка богослужений. Дядя Гунтрамн стоял рядом, ему было тяжело. Маленький Хлотарь чувствовал, как он кряхтит и переминается с ноги на ногу. Дядя уже немолод и, как сплетничают воспитатели, у него болят ноги, которые покрываются язвами, которые не хотят заживать. А еще дядя дышит шумно, словно кузнечный мех, с каким-то натужным хрипом. Пора!

Хлотарь по знаку дяди вошел в воду купели, кожей ощущая на себе сверлящие взгляды герцогов, стоявших вокруг. Для них все происходящее явно значило куда больше, чем для него, обычного мальчишки, который часто бегал купаться на речку. Ведь Сена протекала недалеко от дворца прабабки Клотильды, в котором он сам сейчас жил. Под пение епископов маленький худой мальчишка трижды окунулся в купели и попал в объятия дяди Гунтрамна, который неожиданно сильным голосом произнес:

- Нарекаю тебя Хлотарем. Пусть дитя растет и будет достойным этого имени, пусть обладает такою же силою, какой некогда обладал тот, чье имя он принял.

Голос дяди был усилен каменными сводами и разнесся по всей базилике, куда набилась знать Нейстрии. Юный король шел на выход, а они почтительно расступались перед ним. Он ощутил опасливые взгляды, что они бросали на его волосы, свисающие ниже худеньких лопаток. В глазах герцогов читалась задумчивость и плохо скрываемый страх. Ведь он теперь король франков, а не безродный мальчишка, которого многие считали прижитым невесть от кого. Хлодвиг слышал, как об этом шептались служанки в старом дворце. Он понял теперь, почему мама не давала крестить его столько лет, хотя любой епископ посчитал бы это за величайшую честь. Он понял, что только что дядя Гунтрамн сделал его врагом самого могущественного человека в Галлии – тетки Брунгильды, которая приказала зарезать его отца. И он понял, что теперь только мама сможет защитить его, пока он не войдет в полную силу. Мама! Мальчишка прогнал слезы, что хотели было выкатиться из его глаз, и упрямо сжал челюсти. Нельзя! Никто не должен видеть его слабым. Он же король!

***

Год 6100 от Сотворения Мира (28 марта 592 от Р.Х.). Шалон-на Соне. Бургундия.

Король Гунтрамн умирал. Он читал приговор в глазах своих врачей. Они боялись его до обморока, проклятые шарлатаны. Они помнят, как он казнил их коллег после смерти жены, и теперь заливали его лекарствами. Распухшие ноги в гноящихся язвах непрерывно покрывали новыми мазями, да только не помогало ничего. Дух в королевских покоях стоял такой, словно это был не дворец, а помойка за мясным рынком в жаркий день. Говоря по-простому, тут непереносимо воняло. Да только Гунтрамну было уже все равно. Он дышал тяжело, сидя на ложе в высоких подушках, по которым разметались длинные, слипшиеся от пота пряди волос, и ждал епископа. Ему нужно было причаститься, исповедаться, и дать последние распоряжения. Наконец, епископ Флавий пришел, и сел на край постели, состроив на своем круглом лице соответствующее случаю выражение. Он причастил короля, помазал елеем его лоб и ладони и торжественно произнес:

- Через это святое помазание по благостному милосердию своему да поможет тебе Господь по благодати Святого Духа. Аминь. И, избавив тебя от грехов, да спасет тебя и милостиво облегчит твои страдания. Аминь!

- Ну что, теперь я готов к царствию небесному? – криво усмехнулся Гунтрамн. – Я столько церквей и монастырей построил, что, думаю, Он примет меня. Зови всех сюда. Я знаю, они под дверь толпятся, ждут моей смерти. Пусть своими ушами мою последнюю волю услышат.

Король оказался прав, и в покои повалили дворцовые чины – референдарий и камерарий, майордом и коннетабль, доместики и графы, герцоги и епископы. Многие собрались в Шалоне, предвидя тектонические перемены, что грядут в землях Галлии. Все эти люди жаждали своими ушами услышать последнюю волю того, кто много лет держал на своих плечах тяжкий груз власти, и не давал своим хищным неумным братьям превратить эту землю в безлюдную пустыню.

- Похороните меня в церкви святого Марцелла, - слабым голосом сказал король. – Своим наследником я назначаю…

Все превратились в слух, вытянув шеи. Они боялись пропустить даже звук. Ведь последняя воля покойного короля священна и отменяет все, что было написано и сказано раньше. Неужели он изменит свое завещание?

- Своим наследником я назначаю своего дорогого племянника Хильдеберта. Он теперь ваш король. Слушайте и почитайте его. Все мои земли, виллы, леса и угодья, золото и меха, все это теперь к нему переходит. А мальчишку Хлотаря – не трогать! И земли его не трогать тоже, у него их и так немного осталось. И никакой войны! Пусть в мире живут! Земля эта и так настрадалась, дайте покой людям на ней. Такова моя последняя воля…

Король закатил глаза и потерял сознание. Дыхание повелителя Бургундии стало слабым и прерывистым, а лицо приобрело восковую бледность. Знать, оживленно переговариваясь, толпой повалила из его покоев, ведь многих мутило от смрадного духа, что стоял там. Ни для кого из них не было секретом, что Брунгильда, зная о болезни короля, втайне готовила поход на запад. Земли Шампани и Суассона собирали бойцов. Мартовское поле(6) в этом году было таким, что и старики не упомнят. Каждый ремень, каждый щит проверили королевские люди. Даром, что не обнюхали. Война будет, и очень скоро. И не покойному королю отменять ее.

1 - святая Берта Кентская, дочь Хариберта. Кент - королевство германского племени ютов на крайнем юго-востоке Великобритании. В настоящее время – одноименное графство. В честь ютов назван полуостров Ютландия, занимаемый Данией.

2 - святая Женевьева, покровительница Парижа. Германское имя позже видоизменилось.

3 - баптистерий – культовое христианское сооружение, используемое для крещения. В то время таинство производилось путем погружения с головой, поэтому в здании делали полноценную купель.

4 - Анделотский договор 587 г.

5 - цитируется по источнику

6 - смотр всех свободных мужей, которые должны были явиться в полном вооружении

Глава 38

Год 6100 от Сотворения Мира (592 от Р.Х.). Друази. Окрестности Суассона.

- Слышь, Вилли, а ты чего со своей долей добычи сделаешь? – спросил часовой армии герцога Винтриона у своего товарища, что клевал носом рядом. Товарищ не отвечал, видимо, задремав в предрассветной тишине. – А ну, не спи, баран безрогий! С нас же сотник шкуру спустит!

- А? Чего? – вскинулся тот. – Да не сплю я! Задумался просто.

- А что я тебя сейчас спрашивал? – подозрительно спросил его бдительный товарищ.

- Да я тебя и не слушал, - легкомысленно отмахнулся Вилли.- Все равно ничего умного не скажешь. У тебя одни только бабы и выпивка на уме.

- Вот еще! – обиделся воин. – Я вот спрашивал, что ты со своей добычей сделаешь?

- Женюсь!- решительно ответил Вилли. - Мне родители невесту хорошую подыскали. Теперь приданное нужно(1) заплатить. Там тесть такой, что палец в рот не клади. И быков упряжку ему подавай, и оружие хорошее предъяви, - жених вздохнул.

- Дело хорошее, - кивнул его товарищ. – Скорее бы нас сменили что ли. Вот и солнце уже встает.

- Святые угодники! – прошептал в испуге Вилли. – Тут же вчера леса не было. Я же своими глазами луг видел. Спаси святой Мартин и бог Водан!

- Ты пьяный, что ли? – подозрительно посмотрел на него товарищ. – Как это лес может за одну ночь вырасти? Слышишь, колокольчики звенят! Это наших коней на опушке пасут. Нет, ты точно пьяный! И почему ты, сволочь этакая, без меня пьешь? Вот не стыдно тебе?

Их беседу прервал ангон, который с хрустом пробил грудную клетку говорившего, и тот упал замертво. Следом прилетело еще несколько дротиков, один из которых попал в шею Вилли, который только собрался крикнуть что-то, но не успел. Он с булькающим хрипом упал на землю рядом с товарищем, не увидев, как молодые деревца и кусты придвинулись еще ближе к лагерю.

Вилли не знал, что минутой ранее майордом Ландерих шепнул Фредегонде, обряженной в кольчугу и шлем:

- Пора начинать, моя королева! Солнце встает.

- Ну, так начинай, - ответила ему королева, сжав в руках восьмилетнего сына, который сидел перед ней на коне, и тоже был одет в кольчугу, подогнанную по росту. – Смотри внимательно, мой маленький король. Мама научит тебя побеждать. Я же обещала тебе.

Войско подошло к спящему лагерю почти вплотную, прикончив олухов-часовых, а потом связки ветвей были отброшены в стороны, а над полем разнесся рев боевого рога. Франки Нейстрии с криком бросились вперед, разя мечами, топорами и копьями мечущихся спросонья врагов. Завязавшиеся кое-где схватки заканчивались быстро, ведь тот ужас, что почувствовали воины из Бургундии и Австразии, словно сковал их члены. Они видели, как умирают вокруг их товарищи, и теперь хотели лишь одного – бежать отсюда куда глаза глядят. И вот огромное войско, что привел к Суассону герцог Винтрион, побежало во все стороны, теряя припасы, оружие, а иногда и саму жизнь. Ведь жалкая полусотня всадников, что была у королевы Нейстрии, с гиканьем и свистом рубила бегущих. Ландерих же с десятком бойцов припустил за герцогом Винтрионом, который на хорошем коне уходил от погони. Догнать его шансов практически не было.

- Уйдет, черт! – сплюнул Ландерих. – Он налегке, а мы в доспехе. Возвращаемся! Руби эту сволочь.

Всадники вытащили длинные мечи-спаты, что с римских времен служили кавалерии верой и правдой, и начали свою смертельную карусель. Конники топтали и рубили обезумевших от ужаса воинов, орущих чуть ли не на десятке разных диалектов. Тут были речные франки из-за Великого леса, тюринги, алеманы, бавары, саксы, бургунды и римляне из Аквитании. Брань и мольбы о пощаде неслись к небу, но оно не слышало, как и всегда, впрочем. Подданные со всех концов гигантского королевства Хильдеберта пришли на зов своего повелителя, и гибли сейчас из-за изощренного коварства королевы Фредегонды. А ведь как все хорошо начиналось…

Двумя неделями ранее. Шампань. Австразия.

В окрестности города Мо стекались отряды со всех земель Галлии и Германии. Грабить запретили строго-настрого. Местный правитель Винтрион, сменивший в свое время герцога Лупа, сам знал толк в хорошем грабеже, а потому пообещал лично отвернуть виновным все, что можно. Ему было жаль своих земель, куда сейчас стекались и толпы дикарей из восточных лесов, и сотни зажиточных франков во главе своих старост-центенариев. Тысяч семь, а то и все десять придут сюда. Больше для похода на нищее Руанское королевство и не нужно. Баба, мальчишка-король и пять захолустных городов, вот и все королевство. Но все равно, клич, что прошел по германским лесам, вывел оттуда подросшую молодежь, что не успела сложить головы в итальянских походах. Казалось иногда, что люди там не заканчивались никогда, столько их являлось на первую же возможность повоевать и пограбить. Огромное разномастное воинство запрудило окрестные луга и поля, безмерно раздражая горожан и селян, которые все равно страдали от столь неприятного соседства.

- Надо уводить отсюда эту сволочь, - сказал сквозь зубы герцог своему товарищу Авдовальду, когда проводил очередного отца опозоренной дочери. – Они же тут все разнесут.

- Еще не все подошли, - возразил ему Авдовальд. – С юга отряды ждем.

- Да демоны с ними, - сплюнул Винтрион. – Нас все равно вдвое больше. Кого там эта баба по своим лесам и болотам соберет? Мы их и так раздавим.

- Это точно, - поддакнул Авдовальд. – Тогда давай выход назначать. Они же тут в округе разорили все вчистую. Пусть в землях Хлотаря грабят.

Не прошло и трех дней, как длинная змея, разбитая на землячества и роды, поползла по дорогам Шампани. Она двигалась на запад, в сторону Суассона, который спешно затворил свои ворота и готовился к обороне. Что с того, что здесь тоже были земли короля Хильдеберта. Для тюринга или франка из-за Леса все едино, ограбят и не поморщатся. Селяне, услыхав о приближении огромной армии, погнали в лес скотину, и там же спрятали все ценное, что было в домах. Они еще помнили славные походы недоброй памяти короля Сигиберта, после которых травой зарастали поля, а их хозяева ели потом ту самую траву, если повезло остаться в живых. А уж если идут германцы-язычники, то пиши пропало. Для этих ребят и вовсе разницы нет, кого грабить.

Так случилось и в этот раз. Все земли, через которые частым гребнем прошли воины Винтриона, были обчищены до нитки. Герцог встал лагерем у деревеньки Друази, воинам нужно отдохнуть перед последним рывком на земли Нейстрии, точнее ее жалкого огрызка, который приказано было раздавить. А особенно важным в том походе было доставить к госпоже королеву Фредегонду живой или мертвой. Лучше живой, конечно. Уж очень госпожа хотела ей в бесстыжие глаза посмотреть, когда она на дыбе повиснет. Не забыла Брунгильда, по чьей милости мужа лишилась.

А пока в лагере раздавались довольные голоса, и разносился запах жареного мяса. Кое-где истошно визжали бабы, которые не успели скрыться в лесу. Ну что ж, в следующий раз умнее будут. Герцог довольно обозревал свое воинство, у него были самые хорошие предчувствия. Они не покидали его до самого рассвета.

***

В то же самое время. Руанское королевство.

- Нам нужно уговорить этих людей пойти умирать за тебя, сын мой, - сказала Фредегонда, внимательно глядя в глаза мальчику с длинными русыми волосами, заплетенными по-воински, в косы. – Ты все запомнил из того, что я тебе говорила?

Хлотарь кивнул с серьезным видом. Они почти не расставались. Когда умер дядя Гунтрамн, мальчик ждал. Он надеялся, что мама придет за ним, как обещала, и вот, не прошло и недели, как к старому дворцу в Париже подкатила украшенная резьбой повозка. Из нее вихрем выскочила немолодая, одетая в драгоценный шелк женщина, которая быстрым шагом пошла по коридорам прямо к его покоям. Старые римские термы, перестроенные под жилье великим Хлодвигом, стояли крепко, и до сих пор во всем Париже не было здания лучше. Никто не посмел остановить королеву, наоборот, все уступали дорогу и кланялись. Ее хорошо помнили здесь. Помнили и боялись.

- Мама! – радостно закричал мальчишка, узнав ее сразу же.

- Сыночек! – она почти задушила его в объятиях, а из глаз женщины, которую страшились многие мужи в королевстве Франков, потекли слезы радости. Она нечасто позволяла себе плакать на людях. Но сегодня это не имело значения, и суровые дядьки, ходившие за маленьким королем с рождения, не могли нарадоваться, видя счастье своего воспитанника.

- Вы со мной? – в глазах Фредегонды слезы сменились сталью. – Король уезжает немедленно.

- А вещи? – растерянно сказали воспитатели. – Собраться же надо.

- Тогда собирайте и привозите, - отрезала она.- Мой сын уезжает прямо сейчас. Он не будет сидеть тут и ждать убийц.

- Убийц? – выпучили глаза дядьки.

- Убийц, - обронила Фредегонда, которая сжала ладошку единственного из своих шести детей, кто остался в живых.

Хлотарь запомнил этот день на всю жизнь. Еще неделю они тряслись потом в скрипучем возке, пока не приехали на виллу Водрей, где жила мама после убийства отца.

- Не верь никому, - исступленно шептала она, сжав руками его голову и впившись ему в глаза пронзительным взглядом. – Ни одной живой душе не верь, кроме меня и Хуппы. Хуппе лишь потому можно верить, что истинный он душегуб и грабитель, и без моей защиты его казнят тут же.

- Значит, королю такие люди рядом нужны, которые без него сгинут, мама? – спросил не по годам разумный мальчишка, который с детских лет вынужден был опасаться за свою жизнь.

- Конечно, сынок, - кивнула она тогда. – Ведь все прочие продадут тебя за земли или золото. Как продали нас с тобой после смерти отца. Кое-кого уже настигла моя месть, кто-то уже умер, а остальных придется убить тебе.

- Но я не умею, мама, - растерялся Хлотарь.

- А я тебя научу, - успокоила его Фредегонда. – Если не научу я, то научит жизнь, но ты можешь погибнуть раньше. Уж слишком могущественные у тебя враги.

- Тетя Брунгильда? – спросил мальчишка. – Она хочет моей смерти?

- Да, - кивнула мама. – И ее сын, и ее внуки. Все они твои враги, и тебе не будет покоя, пока они живут на этом свете.

- Я их всех убью, мамочка, - заявил Хлотарь. – Я не хочу умирать.

Вместо ответа мама снова сжала его в объятиях, а из ее глаз потекли слезы. Слишком часто она плакала в последнее время, это было совсем не похоже на нее. А еще через месяц к ним пришла весть, что король Хильдеберт собирает воинов из Австразии и Бургундии, чтобы пойти походом на Руанское королевство. И они с мамой стали действовать.

Следующие несколько недель юный король провел в дороге. Он ехал в возке с матерью, а за милю до следующего городка или крепкой деревни пересаживался на коня, как настоящий воин. Гонец заранее предупреждал о его прибытии, и на месте их уже ждал богатый стол и выпивка. По дороге мама рассказывала ему про каждого, с кем придется сейчас говорить. Где он воевал, чем он славен, сколько у него сыновей и внуков. Даже удивительно, как она все это держала в своей голове. Мама учила его, какой тост поднять, и какими словами похвалить. Какие подвиги хозяина вспомнить, а о чем ни в коем случае нельзя говорить, чтобы не обидеть. Так восьмилетний мальчишка постигал нелегкую науку быть королем. Все эти хутора, деревни и городки перепутались в его памяти в клубок, но он держался. Ведь на кону была его собственная жизнь и жизнь его мамы. Сегодня был особенный день. Немногочисленные герцоги и графы его невеликого королевства ждали на совет своего короля. Именно тогда мама сказала:

- Ты все запомнил из того, что я тебе говорила?- а он понятливо кивнул.

- Тогда пошли, у нас все получится.

Совет начался скверно. Знать королевства ругалась и стучала кубками. Шансов у их войска не было никаких. Если они поставят в строй всех свободных, имеющих оружие, то все равно их будет вдвое меньше, чем ведет сюда Винтрион. А придут далеко не все, многие струсят. Плохой расклад, очень плохой. Мама незаметно кивнула ему. Пора.

- Что ж, - заявил маленький король. – Видно, в моих землях не осталось храбрых мужей. Я пойду по дворам и соберу мальчишек. Я сам поведу их на бой. Пусть их отцам будет стыдно.

Ответом ему было гробовое молчание. Не было для свободного человека большего позора, чем проявить трусость. Крики как-то поутихли, а умудренные воинским опытом мужи стали думать, как одолеть врага малыми силами. А мама незаметно подмигнула ему. Молодец, мол, справился. И вот тогда, когда всем стало окончательно ясно, что они проиграли, мама и предложила тот дерзкий план.

***

Неделей спустя.

- Мама, мне страшно, - шепнул Хлотарь, который сидел на коне вместе с Фредегондой, которая тщательно объезжала обломки оружия и трупы в разгромленном лагере. Не хватало еще поранить копыто коню.

- Тебе нечего бояться сынок, - сказала мама.- Бояться нужно живых, а не мертвых.

- Тут так плохо пахнет, - снова сказал он так, чтобы не слышала охрана.

И впрямь, в воздухе стоял тяжелый запах крови и внутренностей, что на жаре казался просто тошнотворным. Еще день-другой, и здесь будет невыносимый смрад. Тучи воронья, что летали над полем боя, нетерпеливо каркали, ожидая своей очереди. Они ждали, когда люди, убившие других людей, заберут сейчас одежду, оружие и все, что сделано из железа, и уйдут, оставив им падаль. Самые нетерпеливые из птиц уже примостились на груди раненых, с плотоядным интересом присматриваясь к их блестящим глазам. Те, кто имел силы отмахнуться от наглых падальщиков, делал это, теряя последние силы, а птицы лениво перелетали на другое тело. Им, в общем-то, было совершенно все равно. На поле лежали тысячи тел, и уже к вечеру стаи, которые слетелись сюда отовсюду, наедятся так, что не смогут взлететь. Даже лисы, что ночью выйдут из леса на запах падали, не тронут сегодня птиц, ведь еды и так много. Куда больше, чем они смогут съесть. Всем хватит.

- Тут так плохо пахнет, - сказал юный король. – Меня мутит от этого запаха.

- Запомни этот запах, мой сын, - сказала ему мама. – Так пахнет твоя первая победа. А их будет еще много в твоей жизни. Ты же помнишь, чему я учила тебя?

- Да, - послушно сказал мальчик. – Мне не будет покоя, пока живы мои враги, и тетка Брунгильда особенно. Она опаснее всех остальных.

- Молодец! – похвалила мама. – Смотри и запоминай.

- А что мы будем делать дальше, мамочка? – спросил король, который осматривал разгромленный лагерь без прежнего страха. Он даже не отвернулся, когда бородатый воин, сверкая выбритым затылком с коротким выдохом разбил палицей голову раненому саксу, который крыл его почем зря на своем наречии.

- А дальше мы огнем и мечом пройдем по землям Австразии. Мы будем идти до тех пор, пока у нас хватит сил, и пока хватит возов для добычи.

- Но ведь у нас мало людей, мама! – наивно сказал король.

- Ты удивишься, сыночек, сколько друзей сразу же появляется у победителя, - хмыкнула она. – Не все хотят умирать в бою, но все хотят грабить побежденных. Поэтому скоро к тебе придут все, кто может держать в руках оружие. И даже те, кто не может.

- Да? – мальчишка задумался. Он сегодня усвоил еще один важный урок. Ведь все эти люди рядом с ним забыли, как не хотели идти в этот поход, как они не верили в их победу. Эти воспоминания унесло из их памяти, словно проливной дождь уносит в реку уличную грязь. – А я должен сказать им об этом?

- Ни в коем случае! – мотнула мама гривой густых волос, лишь слегка тронутых сединой. – Ты сделаешь вид, что ничего не случилось. И ты выскажешь им свою благодарность.

- Но они же трусы, и не пришли, когда были нужны, - возмутился король.

- А разве это твоя последняя война? – спросила мама, - Они тебе еще пригодятся. - И Хлотарь вновь задумался. До чего же тяжела наука быть королем! Мальчик легонько стукнул пятками конские бока. У него было еще много вопросов.

1 - приданное у германцев давал жених. Жених и невеста обычно хранили целомудрие до свадьбы. Невеста – точно.

Глава 39

Месяц спустя. Год 6100 от Сотворения Мира (592 от Р.Х.). Мец. Австразия.

- Святой Мартин, да за что мне это? – с тоской думала Брунгильда, глядя на ненаглядного сыночка, который брызгал слюной и орал что-то невразумительное. Смысл его воплей сводился к тому, что он потерял города по среднему течению Сены, и теперь хотел бы получить их обратно. – И как от Сигиберта могло родиться вот это?

Преданная, как собака, Файлевба стояла за спиной свекрови, держа на руках малютку Теоделану, третьего ребенка непутевого короля франков. Лицо молодой королевы было непроницаемым, словно маска. Даже самые прожженные хитрецы не могли выведать у бывшей служанки, что она думает на самом деле. А потому всплески эмоций недалекого муженька никак не отражались на ее хорошеньком личике. Девочка была весьма неглупа и отлично понимала, кому обязана своим положением. Теоделана хныкала, ее пугали крики отца. Впрочем, король уже терял пыл, видя, что мать и жена не реагируют и смотрят на него с бесконечным терпением, словно на неразумного ребенка. Наконец, Хильдеберт выдохся и упал в кресло.

- Ладно, говори, почему мы не пойдем отвоевывать мои города, - сдался, наконец, он.

- У нас нет на это ни сил, ни времени, - ответила мать и добавила, видя, что ее сын порывается снова начать свои излияния. – У тебя есть дела куда важнее. Тебе нужно мягко подчинить себе знать Бургундии, иначе ты лишишься гораздо большего, чем те земли, что раньше принадлежали раньше Хильперику. Ты потеряешь весь юг. Так что важнее?

Вопрос был риторический, и ответ был понятен. Потерять Прованс и Аквитанию ради того, чтобы получить земли севера – смешно и думать. За последние десятилетия знать Бургундии и Австразии раскололась на два разных народа. Они уже не считали себя чем-то единым. И даже франки, получившие земли и должности на благодатных землях юга, стали величать себя фаронами. Так называли себя аристократы бургундов, почти истребленные старым Хлотарем и его братьями. И вот что теперь происходит! Они породнились с римскими сенаторскими родами, они учат своих детей в школах, уцелевших с незапамятных времен, и их потомки теперь ничем не напоминают тех полудиких парней с топорами, что пришли сюда с берегов Мааса. Они даже носят какие-то дурацкие пряжки на поясах, думая, что именно так выглядели настоящие бургундские фароны. Вот ведь глупость какая! Брунгильда специально узнавала у стариков и точно знала, что не видели они таких пряжек у своей знати. Но все это укоренилось настолько прочно, что нужны теперь многие десятилетия, чтобы выкорчевать эти убеждения. Звероподобная знать Австразии, в свою очередь, свысока смотрела на изнеженных аристократов юга. Простые воины, любящие хорошую войну, баб и попойки, презирали грамотеев Бургундии. Именно эти два разных мира Брунгильде придется собрать в один, потому что ее сын на это совершенно не способен.

- Думаешь, ударят в спину? – задумчиво спросил Хильдеберт. Он проявлял редкостное здравомыслие, когда речь шла о его шкуре.

- Вспомни заговор Суннегизила, - обронила мать. – Ведь многие из них хотели бы этого.

- Проклятье! – ответил ей Хильдеберт, который теребил в задумчивости длинную рыжеватую косу. Файлевба гордо посмотрела на мужа. Если бы не она, жить бы им всем в изгнании, а то и гнить в могиле. – Да, мама, ты права. Надо сначала в своих землях порядок навести. А с Нейстрией мы потом разберемся. Времени у нас полно.

- Ты великий король! – воскликнула Брунгильда. – Твой отец гордился бы тобой!

***

За три года до этих событий. Год 6097 от Сотворения Мира (589 от Р.Х.). Мец. Австразия.

- Ох, хороша! – воспитатель королевских детей Дроктульф покусывал необъятную грудь кормилицы Септимины, которая мурлыкала от удовольствия. – Еще хочешь?

- Да!- почти простонала она. Она любила этого человека. Любила настолько, что извела своего мужа, чтобы быть с ним. Колдунья дала ей то самое зелье, а она подсыпала его в пищу ненавистному супругу.

- Я поговорил с Галломагном(1) и Суннегизилом(2), им нужна наша помощь, - шепнул ей на ухо любимый человек. – Они хотят королев прогнать, а потом править при мальчишке-короле. В золоте купаться будем.

- Да! – она почти ничего не соображала от страсти. – Хорошо, как скажешь! Еще!

Кормилице отводилась своя роль в замысле заговорщиков.Она имела доступ к Хильдеберту в любое время, и ее любили его сыновья. А еще она уже извела одного мужика с помощью колдовства, так почему бы не извести еще одного, если не будет слушаться. При двух младенцах править-то еще сподручнее. План был безупречен, но заговорщики не учли одного: все, что говорит один человек, обязательно услышит другой, а потом продаст услышанное. А потому через несколько дней старая рябая служанка шептала новости в ухо королевы Файлевбы, которая только что потеряла в родах сына. Девчонка была безутешна, но то, что она услышала, мигом прогнало тяжкие мысли.

- Хорошо, я щедро награжу тебя. Но чтобы никому ни слова. Ни единой живой душе! Даже на исповеди! Поняла!

- Да, королева, - преданно смотрела ей в глаза старая служанка, которая прямо сейчас вспоминала, как она вместе с этой зазнайкой драила полы в покоях Брунгильды. Как же она ненавидела эту счастливую стерву! Своими руками задушила бы! Но на лице служанки читались только преданность и обожание.

- Иди! – слабым голосом сказала Файлевба. – И помни, что я сказала!

Служанка ушла, а королева обдумала услышанное. Ничего хорошего ей эта ситуация не принесла бы. Ее должны были изгнать из дворца, отнять детей. Нет уж! Она слишком любила свою новую жизнь. И даже слюнявые ласки своего муженька готова была терпеть ради этого.

- Матушку позовите, - сказала она своей наперснице, которую прогнала из покоев по настоянию доносчицы. – И, побыстрее! Скажи ей, что дело не терпит отлагательства.

Брунгильда пришла быстро, и на лице ее читался гнев. Мало того, что эта девка родила королю мертвого сына, так еще и к себе зовет, словно она ей ровня. Впрочем, смертельная бледность невестки, потерявшей много крови в родах, немного успокоила ее. А ее испуганный вид и вовсе заставил забыть о гневе.

- Все вон! – негромко сказала Брунгильда, которая поняла все без слов. Что-то очень серьезное случилось, иначе невестка не осмелилась бы на такую неслыханную дерзость.

- Нас, матушка, из дворца изгнать хотят, чтобы самим при муже моем править. А ежели противиться будет, то эти люди колдовством его изведут, а сами регентами станут, как Гогон в свое время.

- Кто? - вопрос Брунгильды напоминал удар бича.

- Суннегизил, Галломагн, Дроктульф и Септимина, - ответила Файлевба.

- Вот как? – задумалась Брунгильда, в голове которой сопоставилось сразу несколько фактов. – Так вот как она вдовушкой стала. А я еще удивлялась, что она такая веселая ходит. Словно курятины объелась. Что ж, дочка, спасибо. Век не забуду. Отдыхай пока. Я сама разберусь с этим делом.

Через несколько часов, когда король прискакал со свитой к дворцу, его ждало зрелище, от которого забурлила юная кровь. Раздетые донага кормилица и воспитатель его детей были подвешены за руки к столбам, а палач раздувал жаровню, деловито перебирая стальные пруты и клещи. Его помощник вымачивал в воде кожаные бичи и сейчас проверял инвентарь, осматривая плетения тонкой кожи.

- Матушка, что тут происходит? – изумился он, с интересом разглядывая крупное, пышущее здоровьем и силой тело Септимины. Она выкормила двух его сыновей и должно было случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы ее взяли на пытку.

- А вот сам сейчас и узнаешь, - спокойно сказала Брунгильда, сидевшая в кресле поодаль. Она терпеть не могла подобных зрелищ, ну так и заговоров против нее давно не устраивали. Года три уже как спокойно жила. Нельзя такого рода вещи на самотек пускать. – Начинайте!

Длинные кожаные бичи засвистели, а по ушам ударил пронзительный визг кормилицы. Палачи остановились, но заговорщики молчали.

- Чего стоим? – разъярился король. – Может, вы их гладить еще будете?

Те поняли намек верно, и тот, что сек кормилицу, закрутил бич хитрым финтом и ударил ее немного сверху. Длинный лоскут кожи повис на ее спине, а женщина потеряла сознание от невыносимой боли. На нее вылили ведро колодезной воды.

- Это я убила мужа, - прорыдала она. – Колдовством извела.

- Да плевать на твоего мужа, глупая баба, - сказал ей Ромульф, дворцовый граф Брунгильды. Он уже упустил Галломагна и Суннегизила, и они укрылись в церкви. Граф был в ярости. – Про заговор рассказывай, сука!

Поскольку та молчала, удары посыпались с удвоенной силой, и вскоре спины обоих представляли собой мясо, кое-где прикрытое обрывками кожи. Первой сломалась Септимина, и признания полились из нее потоком.

- Зачем ты в это ввязалась? – брезгливо спросил ее Ромульф. – Чего тебе не хватало, дура?

- Я люблю его, - прошептала кормилица прежде, чем потерять сознание.

- Убить всех! – лицо короля перекосило от гнева.

- Нельзя, сын, - сожалеющее ответила королева. – Эти двое для нас не опасны, а Галломагн и Суннегизил дядюшке твоему служат.Мы не можем убить тех, кого из церкви вывели, грех это великий.

- А то сам дядя такого никогда не делал! – кипел девятнадцатилетний король. – Я слышал, как он человека посылал, чтобы своего врага прямо в церкви убить.

- Да конечно, он это делал, - поморщилась королева. – Но нам с ним ссориться не с руки. Лучше конфискуем их владения и золото. Нищие для нас не опасны.

- Ну, хорошо, - подумав, сказал король. – А с этими что делать?

- Да что хочешь, - пожала плечами королева, которая уже уходила в свои покои. – Накажи, как считаешь нужным.

- Как считаю нужным? – произнес Хильдеберт, раздувая ноздри, в которые бил запах крови. – Ты! – он ткнул рукой в Дроктульфа. – Остричь, отрезать уши, и пусть рабом на винограднике трудится. Я его помиловал, зато солнце не помилует, - захихикал король.

- Теперь ты! – обратился он к кормилице, которая смотрела на него мутными от боли глазами. – Вот ведь здоровая какая! Не каждый воин с такой справится. Лицо раскаленным железом сжечь, и на мельницу, жернов вращать. Пусть вместо осла работает!

И король, довольный своим остроумием, пошел во дворец. У него разыгрался нешуточный аппетит.

***

И вновь год 6100 от Сотворения Мира (592 от Р.Х.). Отён. Бургундия.

- Да, многие бы хотели меня убить и при моих детях править, - задумчиво произнес Хильдеберт, вспомнив ту историю. – Плевать на эту Нейстрию! Пусть в сидят в своих лесах. Париж все равно мой!

Место, где была назначена встреча с бургундской знатью, Брунгильда выбрала не случайно. Город стоял на границе двух стран, здесь был преданный ей епископ Сиагрий, и именно тут старый король Хлотарь с братом Хильдебертом I разбили бургундского короля Годомара. Выбор был крайне символичным, и собравшиеся аристократы покойного Гунтрамна понимали это не хуже ее. Задачей Брунгильды было поставить себе на службу образованную знать южных земель. По крайней мере, референдарий Бургундского королевства Асклепиодот был одним из самых ученых людей своего времени, уступая, пожалуй, лишь папе Григорию и епископу Пуатье Венанцию(3).

- Король! Королева! – знатнейшие люди южных земель поклонились Хильдеберту и его матери, и смотрели на них выжидательно.

- Приветствуем вас, храбрейшие мужи! – королева источала любезность. – Прошу вас к столу!

Знать, оживленно переговариваясь, повалила в покои епископа, где был приготовлен богатый пир. Разделить хлеб – знак мира для каждого германца. Начало было положено. Длинный зал, в котором стоял изрезанный ножами стол, отапливался очагом, дым от которого уходил под потолок. Копоть оседала клочьями на балках, державших покатую крышу, крытую черепицей. Деревянные стены, обмазанные глиной, были затянуты цветными тканями, а вдоль них стояли разодетые слуги, держа в руках серебряные кувшины с вином. Серебряной же была посуда на столах.

Угощение было богатым. Хлеба и каши, дичь и жареные куры, свинина и рыба. Стол ломился от еды, а герцоги и графы кромсали поясными кинжалами куски мяса, окуная грязные руки в поднесенные слугами чаши, а то и просто вытирая их об лавку. Шум веселья нарастал с каждым выпитым кубком. Римляне ели медленно и с достоинством, мало напоминая варваров, жадно тянущих жирные руки к выпивке. У Гунтрамна были богатейшие погреба, а Бургундия всегда славилась отменными винами. Хотя, и выбора особого не было. Особенно сейчас, когда из разоренной дотла Италии уже много лет как ничего не привозили. Только Марсель и Арль получали морем товары из далекой Империи, о чем не преминул напомнить сидящий тут же патриций Прованса Эгила. Ему вторил Динамий, управлявший Австразийской частью этой провинции. Он был верным человеком Брунгильды, и рассчитывал на ее благодарность.

В зал внесли огромный сундук, откуда под одобрительные возгласы король стал доставать драгоценные подарки, и вручать их присутствующим. Для каждого он нашел свои особенные слова, подвиги каждого он знал и помнил. Рядом сидела Брунгильда, скромно потупив глаза, но ни для кого не было секретом, что именно она разучивала с сыном все это действо, словно он был актером давно забытого здесь театра.

- Асклепиодот! – крикнул король, поднимая над головой драгоценную чашу. – Прими этот дар, и окажи мне честь служить при моем дворе так же, как ты служил моему дяде.

Референдарий, растроганный вниманием короля, почтительно поклонился и поймал взгляд королевы, блеснувший из-под опущенных ресниц. Он поклонился и ей.

- Варнахар! – майордом Бургундии встал, гордо выпятив грудь . А король продолжил: – Прими этот пояс, и служи на своем посту, как и раньше.

- Патриций Вандальмар! – король достал меч с рукоятью, отделанной золотом и камнями. – Мой дядя считал тебя храбрейшим из мужей. Носи с честью этот меч, и служи мне на своем посту так же верно.

Патриций поклонился, преданно глядя на короля и его мать. Все скверные предчувствия, что терзали его после смерти Гунтрамна, испарились в один миг.

К концу вечера аристократы Бургундии выяснили, что все они либо остались на своих постах, либо получили посты не менее почетные, либо получили повышение, управляя делами двух королевств сразу.

Подарки были розданы, знать удовлетворена, а в зале началась банальная пьянка, которая при достаточном количестве вина могла затянуться на неделю-другую. Женщине нечего было здесь делать, и королева оставила сына пить с местной аристократией, благо с этой задачей он должен был справиться превосходно.

Брунгильда отбыла на виллу в окрестностях города. Она, скорее всего, именно здесь будет проводить большую часть времени. Тут, на границе двух королевств она станет работать, словно швея, которая иглой из разных кусков создает красивое платье. Она, Брунгильда, станет той швеей, чтобы ее сын правил единой страной, которую она вскоре перекроит заново. Уж слишком сильны князьки в Австразии, слишком опасно оставлять портовые города Прованса кому-то, кроме преданного, как собака, Динамия.

Ее старший внук, Теодеберт, сейчас с матерью в Суассоне. Она сделала его королем, чтобы буйная франкская власть, помнившая времена Хильперика, успокоилась и забыла про мальчишку Хлотаря, который считал эти земли своими. Младшего внука она отошлет на восток, в земли Эльзаса(4), к алеманам. Они должны быть верны тому, кто вырос на их глазах.

А еще ей нужно будет переделить земли, перемешать их заново между собой. Уж больно опасна знать Австразии. Уж слишком отважны и безрассудны люди из родовых земель франков. Нужно подрезать крылья непокорным герцогам, не то они подрежут крылья ее сыну. Может быть, даже вместе с головой.

1 – Галломагн – референдарий Австразии, хранитель королевской печати.

2- Суннегизил – граф-конюший того же королевства.

3– Поэт Венанций Фортунат стал епископом Пуатье.

4 - Эльзас уже тогда стал так называться, по реке Иль, что там протекает.

Глава 40

Год 6103 от Сотворения Мира (декабрь 595 от Р.Х.). Мец. Австразия.

Герцоги поднимали кубок за кубком в честь победоносного короля Хильдеберта. Последний поход на север, устроенный франками, закончился оглушительной победой. Германское племя варнов, восставшее против владычества Меровингов, было вырезано почти под корень. Там не оставили никого, кто был бы ростом выше меча. Воины получили добычу, а король получил славу вождя. Все, как и положено по древним обычаям германцев.

Сам Хильдеберт, из оружия предпочитавший рыболовную сеть, милостиво кивал головой и раздавал подарки. Он был на пике своего могущества. Бретонов смирили еще одним походом, варнов истребили, а в вечно беспокойной Баварии посадили послушного герцога Тассилона. Воинственные баварцы вторглись в земли вендов и разгромили их, приведя с собой огромное количество скота и рабов. Далекий родственник в Нейстрии не высовывается из своих лесов, и скоро узнает силу победоносного короля. Поход на запад не за горами. Все франки должны жить в едином королевстве, как в благословенные времена великого Хлодвига.

На исходе шестого века королевство франков еще бережно хранило робкий огонек культуры, который тлел в мрачной темноте наступающего средневековья. Еще работали юристы, знающие римское право, еще писал свои тяжеловесные вирши Венанций Фортунат, еще приходили корабли в порт Марселя, привозя туда каждые пять-шесть лет какую-нибудь заразу, от которой тысячами умирал потом народ на побережье. В целом страна понемногу оправлялась от той непрерывной резни, что шла в Галлии со времен соперничества королей Сигиберта и Хильперика. Даже Аквитания, разоренная этими войнами дотла, цвела и наслаждалась мирным временем, почти забытым в этой истерзанной войнами земле.

По настоянию королевы Брунгильды графы провели новую перепись, и с многих обезлюдевших областей были сняты тяжкие подати. Ибо платить их там было некому. Но, несмотря на установившийся мир, казна была в самом плачевном состоянии. Торговля и ремесла угасали, как угасало денежное обращение. Налоги все чаще платились зерном, а куриалы(1), которые отвечали по старинным римским законам своим имуществом за их сбор, стонали от безысходности. Кое-где земли и вовсе лежали пустыми. Старый мир потихоньку умирал, но Меровинги по-прежнему платили золотом своим дружинам, все сильнее опустошая скудеющую с каждым годом казну. Ведь раньше короли награждали воинов из захваченной добычи, а ее в последние годы было очень и очень мало. Ну что возьмешь у нищих бретонцев или варнов? Скоро короли начнут раздавать земли вместо золота, и превратятся в полное ничтожество, покорные своей собственной знати. До этого момента остается всего полсотни лет. А пока король Хильдеберт выслушивал славословия, с удовольствием отхлебывая из золотого кубка, который наполнялся стоявшим за спиной слугой. Его жена сидела рядом, и на ее лице, обычно непроницаемом, было написана растерянность. Файлевба плохо себя чувствовала. В животе начались непонятные рези, и ей все тяжелее было сохранять невозмутимый вид, глядя на шумное застолье, где в луженые глотки герцогов водопадом лились меды и настойки. Ей, много лет прожившей при утонченном дворе королевы Брунгильды, были глубоко противны эти грубые бородатые мужланы, рвущие руками цыплят, и вытирающие жирные руки о волосы или кожаные чулки. Ей претило их неуемное пьянство, бахвальство и грубость. Обычно она стоически терпела такие застолья, считая их частью того долга, что исполняет королева, но не сегодня.

- Мой король, я должна уйти, - шепнула она изрядно пьяному мужу. А когда тот непонимающе посмотрел на нее, добавила. – Мне совсем плохо, рези в животе. Прилечь хочу.

- Ну, иди, раз такое дело, - легкомысленно махнул рукой Хильдеберт, краем сознания отмечая, что и ему тоже нездоровится. Но для короля уйти с пира в честь победы немыслимо, это будет воспринято как оскорбление.

Пир удался на славу, и слуги унесли короля в его покои на руках, потому что сам он идти не мог. Наутро слуга, удивленный тем, что его величество не встал до полудня, заглянул к нему в спальню и обомлел. Король, которому едва минуло двадцать пять, был мертв. Остекленевший взгляд и тонкая струйка засохшей слюны не оставляли ни малейших сомнений в этом.

- Упился! – осенил себя крестом старый слуга. – Царствие ему небесное!

Новость со скоростью пожара понеслась по дворцу, поскакали гонцы в Суассон и Отён, к королеве матери. Но в то, что король выпил слишком много, больше никто не верил. Не могла же королева Файлевба упиться до смерти вместе с ним.

***

Три месяца спустя. Весна 6104 от Сотворения Мира (596 от Р.Х.). Селение Лаффо. Недалеко от Суассона.

Королю Хлотарю было уже двенадцать, и он навсегда запомнил тот день, когда мама зашла в его покои с торжествующим видом. Она тогда сказала:

- Пора!

- Что пора? – удивился тогда мальчишка.

- Пора забирать то, что принадлежит тебе по праву. Король Хильдеберт умер.

- Но почему? – удивился тогда Хлотарь. – Он же совсем молодой!

- Не спрашивай меня об этом, сын, - ответила тогда мама, - и мне не придется тебе врать. Вдруг тебе когда-нибудь придется давать клятву перед епископами. Не нужно гневить бога, мы с твоим отцом достаточно прогневали его. На тебя это пасть не должно.

- Но у моего двоюродного брата два сына, - задумчиво сказал Хлотарь, когда обдумал сказанное. – А это значит, они сейчас начнут делить земли, а старуха Брунгильда будет отбиваться от волков, которые попытаются урвать свои куски в этой неразберихе.

- Молодец, - поцеловала его мать. – Быстро учишься. Именно поэтому мы соберем Мартовское поле и выйдем в поход сразу же.

Все получилось так, как и сказала мама. В этот раз на смотр пришло людей куда больше, ведь многие помнили прошлую победу и неописуемый по масштабам грабеж, что устроило войско Нейстрии после нее. Тысяч пять, а то и все семь выставит западное королевство в этот поход, и это войско придет с хорошим оружием и припасами. А еще матушка разослала своих людей по городкам, что раньше принадлежали королю Хильперику, и эти люди давали обещание за обещанием. Нейстрийцам, и впрямь, жилось несладко в своей собственной стране. Герцоги, пришедшие с востока, считали их покоренным населением, а потому грабили нещадно. Времена короля Хильперика, который уж точно не был ангелом, теперь, сквозь дымку прошедших лет, вспоминались людьми, как райские. Агенты Фредегонды, колесившие по дорогам от деревни к деревне, и от городка к городку, подливали масла в огонь, будя в людях глухое недовольство и ненависть к пришельцам. Крепкие хозяйства обдирались налогами, словно липка, и франки скрипели зубами, вспоминая старые добрые времена. Они и забыли, что именно Хильперик начал первым брать подати с тех, кто до этого платил «налог кровью». Эти земли не дали бойцов в войско, что двумя колоннами, с востока и юга шло походом на непокорную Нейстрию. Многие и вовсе ждали короля Хлотаря, и готовы были присоединиться к нему. Они собирали свои отряды, потому что грабить будут все, и свои, и чужие.

Все три армии выстроились на рассвете. Герцоги Австразии и Бургундии, которые до сих не договорились о том, кто же их них будет командовать, угрюмо сопели. Они не рассчитывали, что крошечная Нейстрия выставит почти столько же бойцов, сколько оба королевства вместе. Их промедление дорого им обошлось. Пока они пререкались, пехота франков метнула ангоны и вломилась в их ряды чуть ли не раньше, чем дротики пробили щиты. Ландерих, командовавший боем, направил бронированный кулак из воинов королевской дружины на фланг, где стояли ополченцы из римлян, и опрокинул его. В начавшейся свалке бегущие, бросающие копья крестьяне, смяли свои же порядки, и войска Брунгильды побежали, теряя остатки мужества. Уже к полудню все было кончено. Герцоги, посланные королевой, так и не смогли договориться, а проигравшая армия потянулась домой, по крепко усвоенной привычке грабя те земли, через которые проходила.

- Что же, - удовлетворенно сказала Фредегонда. – Вот теперь им точно будет не до нас. Мы возвращаемся, мой король.

- Но почему? – удивился Хлотарь. – Разве мы не пойдем догонять их армию?

- Нет, - со счастливой улыбкой сказала Фредегонда. – У нас есть дела поважнее.

- Какие же? – спросил мальчик.

- Нас ждет Париж! Теперь он наш.

***

В то же время. Мец. Австразия.

Спокойная жизнь закончилась, а все планы, что строила Брунгильда,теперь могли вызвать только усмешку. Ее сын мертв, на руках двое внуков, девяти и десяти лет, матери которых ненавидят друг друга. Кто отравил Хильдеберта? Фредегонда? Возможно. Герцоги, грезящие независимостью? Еще более возможно. Империя, чтобы с новыми королями договориться о завоевании Италии? Тоже может быть. Папа Григорий, у которого они отобрали несколько епископств в Альпах? И этого нельзя исключать. Святоши особенно опасны. Лангобарды? Легко, они ненавидели его сына. Слишком многим нужна смута в королевстве Франков. С запада воспряла Нейстрия, а ее малолетний король издевательски сел на трон в Париже. Все западные области приветствовали нового владыку и его мать, которая смирила свой звериный нрав, и отменила недоимки по налогам. Чиновников Брунгильды выгнали из городов, ограбив до нитки. Вдобавок ко всему, эти хвастливые болваны, герцоги, потеряли еще одну армию около проклятого Суассона. Старая королева перебирала четки. Вместе с ними она перебирала вероятности того, что произойдет, если она поступит так или этак. Ей нужно разделить страну, ослабив герцогов Австразии. Щелк! Камень четок сухо ударился о соседний. Ей нужно разделить дворы и воссоздать администрации двух королевств. Щелк! Ей нужно удержать при себе внуков до конца регентства. Щелк! Ей нужно пополнить казну, ведь денег катастрофически не хватает. И даже дань лангобардов ее не спасает. Щелк! Можно, конечно, организовать еще один поход в Нейстрию. Но тут еще эти вести с восточных границ… Неужели, Фредегонда, коварная тварь, имеет отношение и к этой беде? Иначе как она могла так ловко выбрать момент? Как раз тогда, когда никто не сможет ей ответить.

***

В то же время. Тюрингия.

Хан Баян второй вел свою конницу от равнин Паннонии через непролазные леса славян. Венды были его данниками и невольными союзниками, с которыми он скоро пойдет в поход на Константинополь. Их вождям обещана богатая добыча и новые земли для поселений. Славяне, селившиеся вдоль рек, рубили вековые леса, расширяя пахотные земли. Но все равно, каждые двадцать пять - тридцать лет парни, вошедшие в возраст, взяв копье и пару дротиков, уходили в поход навсегда, потому что не могла прокормить эта земля такое количество народа. Слишком скудной она была, слишком плохо росло зерно там, где едва научились бросать семена в плодородный теплый пепел сожженных лесов. Слишком холодно было там, где деревянной сохой приходилось ковырять землю, пронизанную узловатыми корневищами. А потому и народ здесь жил суровый, привычный к морозам и скудной пище. Брать здесь, кроме рабов, было нечего, и Баян договорился с вождями, чтобы те провели его конницу в земли франков. В награду вендам будет позволено воевать и грабить вместе с благородными аварами. И, конечно же, умирать они будет первыми, а грабить последними. А как же иначе? Ведь так завещал еще великий хан Баян первый, который привел этот народ в степи Паннонии.

- Вот земли германцев, великий хан, - проводник из вендов показал дымы, поднимающиеся в небо. Бородатый мужичок, одетый в холщовые штаны и безрукавку из козлиной шкуры на голое тело, казалось, был сделан из железа. Он легким шагом, плавно переставляя ноги в кожаных поршнях, вел передовой отряд авар. Казалось, лошади устают быстрее, чем он. Он сделал свое дело. Впереди начинались земли тюрингов, земли, где никто не ждал конную орду.

С гиканьем и свистом пара сотен всадников бросилась на беззащитное селение. Всегда и во все времена кочевники поступали одинаково. Тех, кто сопротивлялся, убивали. Тех, кто был слишком стар или слишком мал, убивали тоже. Остальных вязали, и гнали на юг, в паннонские степи. Мужчины останутся рабами в аварских хрингах, женщины станут наложницами, рожающими новых всадников, а лишних продадут римским купцам, которые, словно воронье, кружились у ставки кагана на Дунае, в надежде урвать товар подешевле. Что ж, в этот раз они смогут немало заработать. Ведь Тюрингии нечего было противопоставить пяти тысячам всадников, прошедших лесными дорогами в королевство франков. Местный герцог созывал ополчение, но войско тянулось медленно, а он со страхом посматривал из-за деревянного частокола на столбы дыма, что поднимались на горизонте. Гонец к королеве уже ускакал, герцог молил о помощи. Ведь гунны разбили и пленили в свое время самого короля Сигиберта, величайшего воина, имя которого было овеяно легендами.

А пока в далеком Отёне старуха Брунгильда склонялась к тому, чтобы откупиться от нежданно-негаданно нагрянувших варваров, которые разоряли Тюрингию огнем и мечом. Авары, пресытившиеся добычей, уступили место вендам, которые хлынули из своих лесов, словно горная река, убивая, сжигая и грабя. Славянам было, что припомнить соседям-германцам, и их месть утолялась только жертвами, что уходили в небеса вместе с дымом сожженных деревень. Богатые тризны справляли венды по своим воинам, погибшим в этом походе. Множество пленных они перебили у погребальных костров. Богатую добычу унесли отсюда те, для кого железный топор был богатством, а корова – спасением. Все новые и новые отряды славян выходили из непроходимых лесов, обрушиваясь на селения германцев безжалостной лавиной. Казалось, бедствиям этой земли нет конца, но десять тысяч солидов увели аварскую орду из этих мест, а вместе с ней ушли и венды, утолившие свою месть. У Брунгильды больше не было сил, чтобы воевать. Ей нужно было удержать власть для того, чтобы две части огромной страны вновь не сползли в бесконечную войну всех против всех.

И только тут старая королева поняла всю мудрость покойного короля Гунтрамна, который много лет не позволял раздавить надоедливую Нейстрию. Ведь если ее внуки убьют мальчишку Хлотаря прямо сейчас и разделят его земли, то следом они неизбежно вцепятся в глотки друг другу. И тогда все ее труды пойдут прахом. Эта несложная мысль придавила Брунгильду к земле, словно каменная плита. Ненавистная Фредегонда будет жить. Она и ее сын будут жить не только потому, что дважды разбили ее армии. Они будут жить, потому что нужны ее внукам, которые именно их должны будут ненавидеть вместе. Хотя бы на первых порах. А потом старая королева что-нибудь придумает. Власть плохо делится на двоих, так уж устроен мир. И зачастую венец правителя дается вместе с траурным саваном, что грозит ему, если он будет слаб. Войне – быть, Брунгильда понимала это совершенно точно. Но только не сейчас, когда ее внуки так малы и не имеют наследников. Она, умудренная опытом правительница, возглавит то, что неизбежно должно произойти. Она сделает все правильно, так, как будет полезно для государства франков. А то, что в этой борьбе погибнут ее внуки и будущие правнуки, она видит уже сейчас, и она готова к этому. Ведь законы власти неумолимы, и она, Брунгильда, будет следовать им неукоснительно. Она же сама писала их.

1 Куриалы – состоятельные граждане, владеющие имениями в окрестностях городов. Они составляли городской совет, обеспечивающий автономное самоуправление, и отвечали за сбор налогов своим имуществом.Отказаться от этой роли было нельзя. Куриалы были, по сути, заложниками. К этому времени римская система сбора налогов находилась на грани коллапса.

Глава 41

Четыре года спустя. Год 6108 от Сотворения Мира (600 от Р.Х.). Дормель. Нейстрия.

Хлотарь смотрел на поле битвы, где гибла его армия. Он, облаченный в тяжелый доспех, с отрядом охраны тоже бился в первых рядах, но все было кончено. Небольшая речушка, разделявшая до битвы два войска, была запружена трупами так, что ее можно было перейти посуху, не замочив ног. Король, которому минуло шестнадцать, подрагивал от возбуждения, не обращая внимания на тяжелый запах крови, который молотом бил в нос. В его животе было пусто, король ничего не ел со вчерашнего вечера, иначе не миновать бы ему позора. Ведь и умудренные годами мужи бледнели и давились рвотой, увидев это чудовищное зрелище.

Армия Нейстрии полегла на этом поле почти вся. Озверевшие бургундцы и австразийцы перебирались через чахлую речушку и добивали его войско, что развалилось на небольшие кучки, истекая кровью. Герцоги учли свои ошибки, и притащили сюда тысяч тридцать воинов со всех концов обоих королевств. Чума, что снова разразилась на юге, в портовом Марселе, подарила Нейстрии два года спокойной жизни. Брунгильда проявила благоразумие, и не стала рисковать, начиная войну в то время, пока бушует этот мор. Но болезнь стихла, и над непокорной Нейстрией снова нависло черное облако беды. Война должна была прийти в эти земли, и она пришла. Кровью умоется теперь эта земля, ведь защитить ее больше некому.

Хлотарь смахнул пот со лба. Надо уходить. Все кончено. Три года назад умерла мама, и он похоронил ее рядом с отцом в базилике святого Винцентия, рядом с могилой епископа Германа(1). Она многому научила его, но как же не хватает ее советов! Она умерла спокойно, на пике власти, уважаемая всеми. Она посадила своего наследника на трон деда в Париже, а потому посчитала свой долг исполненным. А ведь ему было всего тринадцать лет, когда она умерла. Тринадцать! Ему пришлось рано повзрослеть, хорошо хоть мать оставила ему преданных людей во главе с майордомом Ландерихом, который управлял королевством разумно и умеренно. Именно поэтому вся земля дала ему воинов, когда сюда пришли войска королей Теодориха и Теодеберта.

Бежать! Хлотарь, окруженный охраной, развернул коня в сторону севера. Он укроется на вилле, в непроходимом Бротонском лесу(2), где переждет самое тяжелое время. Так он и сделал. Хлотарь не увидит, как были стерты с лица земли города и села южнее Сены, как увели в рабство тысячи людей, что их населяли.Дымы пожарищ поднимались столбами, а жители Парижа, который не затронула эта беда, со страхом смотрели со стен, как опустошают окрестности древнего города.

***

Два месяца спустя.

- Ну что, родственничек, вот и свиделись, - растянул в ехидной усмешке свои губы король Теодеберт, которому шел пятнадцатый год.

- Свиделись, - коротко кивнул Хлотарь, который окинул взглядом зал в парижском дворце, набитый герцогами и графами. Два брата-короля сидели рядом друг с другом, а епископ Тура Пелагий, сменивший покойного Григория, стоял рядом. Именно под его поручительство приехал на эту встречу Хлотарь.

- Наши майордомы уже все обсудили, решение тебе известно, - сказал Теодеберт, который рос парнем решительным и неуступчивым, в отличие от младшего брата, который характером напоминал мягкотелого отца. – Мы оставляем тебе двенадцать графств в устье Сены. Сиди в своем Руане, и не высовывайся оттуда. Бабка не велела тебя убивать, поэтому живи.

- Моя благодарность мудрой королеве Брунгильде, - спокойно ответил Хлотарь, внутри которого все клокотало. Его ограбили до нитки. У некоторых герцогов земли было больше, чем у него теперь.

- Юг Нейстрии до Сены заберет Теодорих, - старший брат ткнул младшего локтем. Тот кивнул головой. – А я заберу север, до самого Пролива. И чтобы ноги твоей не было в Париже, иначе горько пожалеешь.

- У меня все равно нет выбора, - пожал плечами Хлотарь. Он набрал воздуха в грудь и бросил в толпу знати фразу, которую обдумывал не одну неделю. - А кто из вас герцог Винтрион? Я хотел бы познакомиться с этим отважным воином.

Герцоги зашумели, переругиваясь между собой. Они бросали злобные взгляды друг на друга и скрипели зубами. Хлотарь сидел с непроницаемым лицом, мама была бы довольна им. Наконец, майордом Австразии Гундульф, с перекошенным от гнева лицом, сказал:

- Винтрион казнен за измену. Разве ты не знал об этом, король? – последнее слово он словно выплюнул.

Хлотарь ощутил удовлетворение. Ну, конечно же, он знал об этом. Он не мог себе позволить не знать о таких вещах. Брунгильда начала истреблять тех, кто казался ей наиболее опасным. А их имущество пополняло тощую казну королевств, которыми она все еще полновластно правила.

- Нет, я не знал об этом, - сказал Хлотарь, не меняясь в лице. – В нашу глушь плохо доходят новости. Но я удивлен. Герцог верно служил королям, как же он стал изменником? Впрочем, мне жаль, он был славный воин. Я хотел бы, чтобы такой, как он, был по правую руку от меня.

Герцоги зашумели еще сильнее, а Ландерих задумчиво посмотрел на юного короля. Он явно пошел не в отца(3), скорого на необдуманные решения. Сейчас же чувствовалась кровь Фредегонды, которая плела свою паутину, планируя ходы на долгие годы вперед. Прямо сейчас юный король прощупал почву, и осознал тот уровень ненависти, что знать Австразии испытывает к старой королеве. Он протянул им руку, и они ее не отвергли.

***

Годом позже. Год 6109 от Сотворения Мира (601 от Р.Х.). Мец. Австразия.

- Как тебя зовут? – Брунгильда смотрела на хорошенькую девчушку, одетую в простое платье, которая стояла перед ней на коленях. Та опустила глаза в пол, не смея смотреть на самую могущественную женщину в западном мире. Густые русые волосы спускались до пола, пробуждая в королеве зависть. Ведь и у нее когда-то были такие.

- Билихильда, госпожа, - ответила та, обмирая от страха. Старуха, кутающаяся в драгоценные меха, что сидела перед ней в резном кресле, пугала ее до ужаса. Королева смотрела на девушку пронизывающим взглядом, парализуя ее волю.

- Она девственна? – спросила Брунгильда дворцового графа Ромульфа, который и купил девчонку по ее поручению. Нетронутая красивая рабыня всегда стоила немало. А эта была вдобавок довольно умна, и остра на язык.

- Да, госпожа, - склонился тот.- Ее осмотрела повитуха.

- Вроде бы хороша собой, у нее крепкие зубы и широкие бедра. Должна родить здоровых детей, - сказала сама себе королева. И она обратилась к обмершей от страха девчонке: - Если ты будешь послушна, то твоя жизнь изменится в ту же минуту. Я могу сделать тебя королевой.

- А? – девочка неприлично раскрыла рот, не веря услышанному. Но на всякий случай ответила: - Я сделаю все, что вы скажете, госпожа. Клянусь!

- Она мне подходит, - решила Брунгильда. – Уведите ее, и готовьте свадьбу. Мой внук Теодеберт вошел в положенный возраст, ему уже пятнадцать. Пора жениться.

Билихильда, которая не могла поверить, что это происходит с ней, ушла на подгибающихся ногах. Она не посмела повернуться спиной к королеве. А та уже и забыла о ней, ведь другие заботы государства требовали ее неусыпного внимания.

- Эгилу схватили? – спросила она у дворцового графа.

- Да, ваше величество, - ответил тот. - Он на пытке признался в измене. Они вместе с герцогом Каутином замышляли убить королей и вас, госпожа.

- Тогда казнить обоих, а их имущество в казну, - с удовлетворением сказала Брунгильда.

И впрямь, ее идея принесла плоды. Она обвиняла непокорного герцога в измене, на пытке из него выбивалось признание, а королям объясняли, что бабушка раскрыла очередной заговор. В результате Брунгильда устраняла самых опасных аристократов, а их имущество пополняло казну.

- Хорошо, - сказала она, протянув вечно зябнущие ладони к вычурной бронзовой жаровне, в которой тлели угли. – Очень хорошо, Ромульф. Что там герцоги, ненавидят меня?

- Э-э-э…, - протянул он, старясь подобрать правильные слова.

- Да говори, как есть, - раздраженно поморщилась Брунгильда, сощурив небесно-голубые глаза, которые по-прежнему оставались молодыми, не уступая безжалостному времени. А оно не пощадило ее. Лоб и щеки королевы избороздили морщины, да и зубы уже начали выпадать. Шестьдесят лет почти, мыслимо ли дело! Фредегонда уже давно умерла, а ведь моложе ее была. Столько лет они враждовали, а Брунгильда с ненавистной соперницей и не встречалась никогда. Вот ведь как бывает!

- Ненавидят, госпожа, - честно признался Ромульф. – Думаю я, потеряем мы Австразию. Ваш старший внук на деда Сигиберта похож. Такой же упрямец. Не станет он вас слушать, уже сейчас вокруг себя герцогов собирает.

- Да, понимаю, - обронила королева после раздумья. – Потому и велела жену ему купить. Мне покорная королева нужна, как жена сына моего. Вот ведь неблагодарные. Я же эту страну для них сохранила. Без меня тут одни волки бегали бы. Мальчишкам бы только воевать, всю страну разорили своими походами.

- Они не понимают, госпожа, что вам всем обязаны, - пояснил граф. – Молодежь подросла, старых времен не помнит. Их на подвиги тянет, славы хотят и добычи.

- Славы, говоришь, - задумчиво протянула Брунгильда, кутая в меха старые кости. – Будет им слава. Давай-ка поход на васконов(4) устроим. Они своими набегами всю Аквитанию измучили. Пусть мальчики порезвятся. Вот свадьбу сыграем(5), и пусть идут.

***

Два месяца спустя.

Свадьба прошла по-семейному, как принято у франков. Было человек сто, не больше, лишь избранные аристократы и епископы обоих королевств. Из Нейстрии не было никого, захолустное королевство никто всерьез не воспринимал. Празднеств такого масштаба, что в свое время устроила Брунгильда и Сигиберт, более никто не проводил. Уж слишком дорого и хлопотно. А потому все ограничилось длинным столом под полотняным шатром, да незатейливым пиром, где герцоги и епископы не уступали друг другу в поглощении настоек и вин. Выбор невесты удивил немногих. Все знали, что Брунгильда не терпит соперниц, а бессловесную Файлевбу до сих пор вспоминала со слезой. Так что рабыня, купленная у торговца, что сидела по правую руку юного короля, повелителя сотен тысяч людей, вызывала у герцогов лишь понимающую усмешку. Еще одна безмозглая кукла, которая будет рожать детей, и смотреть в рот проклятой старухе. О том же думал и король Теодеберт, который все еще был под властью бабки, и отказаться от этой свадьбы не мог. А может, не хотел, ведь он возьмет столько жен, сколько захочет. Он же король!

Вечером, когда все закончилось, он лежал на супружеском ложе, обнимая податливое девичье тело. Жена, к его удивлению, пришлась ему по нраву. Она терлась о его плечо, и только что не мурлыкала от удовольствия.

- Скажи, - решился, наконец, задать вопрос Теодеберт. – Ты моей бабке в верности клялась?

- Клялась, конечно, - резко перевернулась к нему юная жена, сверкнув неожиданно острым взглядом. – Ну и что с того?

- Как что с того? – Теодеберт приподнялся на локте и стал рассматривать жену так, словно видел впервые. – Ты понимаешь, что сейчас говоришь?

- Понимаю, конечно, - улыбнулась юная супруга. – Я ей поклялась в верности и тебе только что поклялась в верности. Только тебе я клялась в церкви. Ну, а теперь сам подумай, какая клятва для меня важнее?

- Вот как? – задумался Теодеберт. Он был простоват и незатейлив до крайности, как и многие воины. Он любил хорошую выпивку и драку, но хитростью не отличался никогда. – Слушай, женушка, а мы с тобой поладим.

- Тогда иди ко мне, мой король, - ответила ему юная жена. – Мой долг родить тебе детей. И будь уверен, я тебе их рожу столько, сколько захочешь.

***

Полгода спустя. Отён. Бургундия.

Вилла на границе Австразии и Бургундии по-прежнему служила сердцем огромному королевству. Именно сюда скакали гонцы и ехали дипломаты со всего мира. Несмотря на все усилия королевы, северные земли неумолимо дичали. Новая поросль австразийских магнатов не просто не читала Цицерона и Вергилия, эти люди даже не ведали об их существовании. И если еще Луп, покойный герцог Шампани, был человеком образованным, то новая знать королевства глупела просто на глазах. Высшим смыслом их жизни стали укрепленные деревенские виллы, где на месте производилось все, что нужно. И даже конец Света не изменил бы тягучую жизнь недалекой деревенщины, интересы которой крутились вокруг войны, охоты и выпивки. Именно об этих людях писал поэт Венанций:

«Этим людям, не отличающим гусиного крика от лебединой мелодии, все равно, пою я перед ними или издаю хриплые стоны; часто варварские песни слышатся лишь в ответ на гудение арфы. Я не пел стих, я бормотал его, чтобы мои слушатели, сидящие с кленовыми чашами в руках, предавались вакханалиям, которые Вакх счел бы безумными, и произносили тосты.»

Образованная римская аристократия вновь уехала на юг, как только наметился разлад молодого короля с его бабушкой. Теперь лишь в Бургундии сохранялись старые традиции, домашние библиотеки и школы, где молодых аристократов из сенаторских семей учили риторике и юриспруденции. В Австразии уже ничего этого не было. А теперь еще и молодая королева, которая словно приворожила внука Брунгильды, твердой ручкой вела эти земли в сторону от римского наследия. Да и вообще, буквально за одно поколение, старый Рим умер в сердцах этих людей. Он ничего больше не значил для них. О нем напоминали лишь полузабытые сказки да величественные развалины, в которых так удобно добывать камень для уродливых построек нового времени.

- Вот ведь стерва! – Брунгильда выплеснула свое раздражение на дворцового графа, который стоически терпел гнев повелительницы. А ведь это он купил эту девку. Надо же было так опростоволоситься! – Где были твои глаза, когда ты притащил сюда эту змею?

- Она была, словно овечка, госпожа, - понуро наклонил голову граф. – Да мне даже в голову не пришло, что девка нас обведет вокруг пальца.

- Эта овечка скрутила моего внука в бараний рог, - резко ответила ему королева. – А теперь и герцоги восточных земель кружатся вокруг нее, и что-то нашептывают ей. А от нее ни слова! Как будто не происходит ничего! Вот неблагодарная тварь! Вызови ее ко мне!

- Моя королева, это плохая идея, - осторожно сказал Ромульф. - Она на сносях, и может не поехать, сославшись на плохое самочувствие. Или еще хуже, мы получим отказ от самого короля, и тогда это будет удар по вашей власти. Герцоги только и ждут этого. Мы уже теряем влияние в Австразии. То тут, то там ваших слуг оскорбляют и не выполняют их требований.

- Ты прав, - ответила Брунгильда, которая немного отпила из серебряного кубка тонкой работы. – Мы ошиблись, и теперь пожинаем плоды этой ошибки. Файлевба, девочка моя, как же тебя сейчас не хватает! Знала бы, кто виновен в твоей смерти, сама вырвала бы ему сердце, - грустно сказала Брунгильда, а потом добавила: - Нужно что-то делать с моими виллами. Я боюсь, любимый внук наложит на них свою жадную лапу.

- Я поговорю с епископами, госпожа, - ответил Ромульф. – Мы можем обменять ваши земли в Австразии на виллы в Бургундии. Так мы сохраним ваше имущество.

- Да, - согласилась Брунгильда. – Не хватало еще, чтобы меня ограбил собственный внук.

- Госпожа, у нас на носу совершеннолетие короля Теодориха, - осторожно напомнил ей Ромульф. – Мы не должны повторить эту ошибку. Может, подобрать ему жену из семьи какого-нибудь верного герцога?

Ромульф с замиранием сердца ждал ответа повелительницы, ведь у него самого была дочь на выданьи. А разве может быть лучше партия для его умницы-дочки, чем недалекий увалень с длинными косами, сидящий на троне? Да и его положение станет незыблемым. Ромульф, как и любой магнат королевства, немного нервничал, когда казнили очередного герцога. Ведь их единственной виной было богатство.

- Пожалуй, нет, - сказала после раздумья королева. – Он вообще обойдется без жены.

- Как это? – раскрыл рот Ромульф. – Но он же взрослый парень.

- Найди того торговца, у которого ты купил Билихильду, - сказала она и задумалась.

- Еще одну девку купить? – не поверил своим ушам Ромульф.

- Троих купи, - решительно сказала королева. – Пусть мальчик развлечется. Если не подберешь достойных, то посмотри среди служанок во дворце. Тут мелькают хорошенькие мордашки.

- Так мы его женить не станем? – Ромульф все еще не мог поверить.

- Нет, - отрезала королева. – Ему наложницы наследников родят. Еще одну Билихильду я не вынесу. Нет, ну до чего неблагодарная стерва! Как же я могла так обмануться? Старею, Ромульф, я старею!

1- св. Герман Парижский, современник Хильперика. В частности, именно он отлучил от церкви короля Хариберта за брак с монашкой. Вокруг этой базилики выросло аббатство его имени – Сен-Жермен-де Пре, давшее название одноименному району Парижа.

2- Бротонский лес – национальный парк западнее Руана, в низовьях Сены.

3- «Книга истории франков», более поздняя, чем сочинение Григория Турского, и вторичная по отношению к нему, прямо называет отцом Хлотаря II именно Ландериха. Также Ландерих и Фредегонда обвиняются в убийстве Хильперика из-за того, что он разоблачил их связь. Данная точка зрения является маргинальной, и всерьез не рассматривается. Григорий Турский, ненавидевший Фредегонду, не упоминает о ее супружеской неверности. А уж он-то молчать бы не стал.

4 - Васконы – баски, они же будущие гасконцы.

5 - Согласно Хронике Фредегара, Теодеберт женился в 608 году, но это крайне маловероятно, потому что Билихильда в 610 году умерла, родив пять детей. В средневековье женитьба означала признание правителя дееспособным. У Меровингов совершеннолетие наступало в 15 лет, поэтому и свадьба, вполне вероятно, была именно в это время.

Глава 42

Три года спустя. Год 6112 от Сотворения Мира (октябрь 604 от Р.Х.). Южная Нейстрия.

- Убьют нас там, господин, - уныло бурчал викарий(1) Дамиан, который ехал рядом с самим майордомом Бургундии. – Ну, как пить дать убьют!

- Ты что несешь! - вспылил маойрдом Бертоальд, которому тоже не нравилась эта затея, но вслух он об этом не говорил. Королева в последнее время была скора на расправу.

- Ну, посудите сами, господин, с тремя сотнями людей идем собирать налоги в край, который наше войско недавно дотла разорило, - сказал Дамиан, и сердце Бертоальда ёкнуло.

Эта земля еще не оправилась от войны. Мелкие городки, что жили с речной торговли, в прошлом походе стерли с лица земли, а их жителей увели в королевские виллы, где они стали рабами. Крепкие когда-то деревни и хутора пугали черными остовами обгорелых стен. Кое-где до сих пор лежали кости хозяев, тела которых растащили собаки и лисы. От прежней жизни людей тут осталась едва ли треть. Кто не погиб от железа, умер от голода, потому что нечего было сеять, и нечего было есть, пока взойдет посеянное. Рыба спасла тогда тысячи людей, и жалкие остатки населения робко жались к рекам, где и находили их сборщики королевских налогов. Ввалившиеся глаза и обострившиеся лица лучше любой переписи говорили, что брать тут нечего. А раздувшиеся от травы животы детей заставили отвернуться даже Бертоальда, хотя он был воином, и повидал немало.

Майордом погрузился в невеселые мысли. А ведь прав этот трус проклятый. Никогда не бывало, чтобы такой чин самолично шел в покоренную землю подати собирать. Сборщиков налогов и в более спокойных землях убивать начали(2). А три сотни воинов для земель, вплотную примыкающих к тому огрызку, что оставили королю Хлотарю, и вовсе было ничтожно мало. Один бросок армии из-за Сены, и их просто перебьют, ведь местные люто ненавидят бургундцев. Все это напоминало ловушку. Хорошо спланированную ловушку. И Бертоальд даже знал, кто ее подготовил. Патриций Протадий, коварный змей, который вкрался в доверие к королеве, безжалостно выжимая налоги из подвластных земель. Вот кого глаза голодных детей не трогали. Старуха Брунгильда души не чаяла в этом проходимце из местных римлян. Поговаривали даже, что он стал ее любовником. Вот ведь глупость какая, кто на такую старуху залезет! Бертоальд даже усмехнулся, подумав о такой нелепости. Хотя от этой сволочи можно всего ожидать. Он за золото и власть с самим Сатаной спать будет. Гнилой человек, как есть, гнилой. Протадий в прошлом году по поручению королевы епископа Дезидерия Вьеннского в ссылку отправил. Даже церковный собор ради этого собрал. Не вписался епископ в новые времена. Потерял нюх святой отец, не понял он, что сейчас государям нужно. В своей епархии старую римскую литературу в школах велел преподавать, самолично комментарии к Энеиде написал. Бертоальд, хоть и был франком, ученых людей сильно уважал. А их с каждый годом все меньше становится, умирают старики один за другим. Папа Григорий(3), этот твердолобый фанатик, ненавидел светскую литературу. Он сам, будучи блестяще образованным человеком, римское наследие не жаловал, считая ненужным и даже вредным. Папа, говорят, стучал посохом и требовал убрать непокорного прелата, да только нет в Галлии его власти. Лишь собор епископов мог сместить своего собрата, и он его сместил. И за что? Какая-то бабенка обвинила Дезидерия в том, что он ее за задницу подержал. Ну и что с того? Убудет от нее, что ли? За такую малость уважаемого всеми епископа с кафедры гнать? Да что за времена начинаются? Суров папа Григорий, и власть большую взял. И королева его в том поддерживает. Слухи пошли, что под епископа Санса копать начали. Якобы у него особо приближенная монашка имеется, и он ее регулярно по ночам исповедует. Да лет двадцать назад у епископов целые гаремы были из наложниц-монашек. Таких аскетов, как отец Претекстат и Григорий из Тура, по пальцам можно было пересчитать. Видно, королева на Дезидерия взъелась, потому что он короля в распутстве обвинил. Вот уж кто себе ни в чем не отказывает! У Теодориха за два года три сына от наложниц родились! Старшего королева повелела Сигибертом назвать, в честь мужа покойного.

Нерадостные мысли и дальше крутились в голове Бертоальда, отвлекая от грустного зрелища, что видел он вокруг себя. Не радовал первое лицо королевства вид разоренной земли и нищих подданных, сверкающих на него голодными глазами. Так они дошли почти до низовьев Сены, где в Бротонском лесу заняли виллу Арель, где любил охотиться сам Хлотарь. Три сотни людей нужно было кормить, а ограбить местных еще сильнее у Бертоальда просто не получалось. Пришлось бить оленей в королевском лесу. Как выяснилось позже, это была на редкость плохая идея.

***

Месяцем позже.

Бертоальд угрюмо смотрел со стены Орлеана на войско Нейстрии, что взяло город в осаду. Их гнали сюда почти три недели, и теперь напротив городских ворот был разбит лагерь руанских франков. Бертоальд бросил обоз, но смог увести людей под защиту городских стен. Он успел послать гонца к королю Теодориху, и ждал его войско со дня на день. Если он тут хотя бы месяц просидит, в городе голод начнется, и тогда горожане откроют ворота сами. Войском Нейстрии командовал Ландерих, который взял с собой малолетнего принца Меровея. И прямо сейчас пятилетний мальчишка со смешными косичками с любопытством разглядывал стены огромного города, куда большего, чем отцовский Руан.

- Выходи, сразимся! – крикнул со стены Бертоальд. – Выходи, пусть нас бог рассудит!

- Нашел дурака! – хмыкнул в ответ Ландерих. – Да ты младше меня на двадцать лет. По-твоему, бог на стороне глупцов? Нет, мы возьмем этот город, и тогда я тебя прикончу, сволочь бургундская! Я тебе все припомню, что ты в моей земле творил!

- Это война, Ландерих! – скупо ответил Бертоальд. – Ты не баба, и сам немало земель разорил. Чем сейчас твои воины вокруг Орлеана занимаются? Псалмы поют и милостыню подают нищим? Не тебе меня судить!

- Сдавай город, упрямый осел! – в сердцах сказал Ландерих. – Иначе я тут перережу всех. У меня воины на бургундцев злы. Тут у каждого кого-то из родных убили.

- Я тебе другое предлагаю, - спокойно ответил Бертоальд. – Скоро король с войском подойдет, и мы с тобой все равно сразимся. Надевай красный плащ, я тебя в нем быстрее увижу. Я тоже такой надену.

- Да чтоб тебе пропасть! – Ландерих сплюнул и развернул коня. – Вот ведь странный малый! И откуда у него в голове такое дерьмо? Как ребенок, право!

***

А в это время в Мец примчался посыльный, принесший удивительные вести. Ничтожная Нейстрия нарушила договор, а ее войско взяло в осаду Орлеан. Самое время прикончить зарвавшегося родственника. Король Теодеберт хотел было отдать приказ собирать войско, как на его локоть опустилась маленькая ручка жены.

- Не спеши, мой король. Не сделай ошибку, которая может дорого тебе стоить.

- Ты о чем это? – нахмурился Теодеберт. – Самое время наказать Хлотаря, а земли его поделить.

- А разве он враг тебе? – мягко спросила Билихильда, подхватив на руки дочь, которая бегала вокруг родителей, путаясь в длинном платьице. Королева уже родила мужу двоих детей, и чуть округлилась в нужных местах, став еще желаннее.

- Хм, - задумался король. – Не враг, точно. Бабка с братцем для меня куда большие враги, тут ты права. Но я все же со своими лейдами туда схожу, узнаю, что там да как.

- Узнай, но не трогай Хлотаря. Он для нас еще полезен будет. Мне верные люди из дворца доносят, что старуха брата против тебя настраивает. Говорит, что только он от законной жены рожден, а ты от непотребной девки. А раз так, то твое королевство ему по праву принадлежит.

- Что??? – Теодеберт побагровел. – Да я по всем обычаям законный король! Разве важно, кто сына родил? Главное, кто отец! Это же все знают!

- Конечно! – успокаивающе тронула его жена. – У него самого сыновья наложницами рождены. Поэтому в эту чушь только такой дурак, как твой брат поверить может.

- Хотел с сотней лейдов выйти, теперь пять сотен возьму, - прорычал Теодеберт. - Я ему покажу непотребную девку! Он мне еще вернет земли, что проклятая старуха у Австразии отняла.

Пять сотен воинов добрались до земель Хлотаря почти через месяц, и стали лагерем у Компьена. Теодеберт опоздал. Войско Бургундии, что привел Теодорих, разбило нейстрийцев наголову. Отважный Бертоальд, искавший, как и обещал, поединка с Ландерихом, погиб, когда бился в первых рядах. Сам Ландерих ушел, и увел остатки разгромленного войска. Маленький король Меровей попал в плен, когда вся его свита полегла, изрубленная бургундскими мечами. А братец Теодорих вошел в Париж, как победитель, не понимая, что с давних времен обладание этим городом приносило одни лишь несчастья. Эта старая клятва сыновей старого Хлотаря, где они пообещали друг другу, что не войдут в город без разрешения остальных братьев. Это все ее колдовство. И Теодориху эта победа тоже не принесет счастья.

- Брат! – Теодеберт раскрыл объятия навстречу Хлотарю, который зашел в его шатер.

- Скорее дядя! – широко улыбнулся Хлотарь. – Но я согласен на брата. Я же старше всего на пару лет.

- Какая муха тебя укусила? Зачем ты пошел на Орлеан? – не удержался от вопроса Теодеберт.

- Его слуга занял мою виллу и стал бить мою дичь. Я что, должен был простить ему это? – удивленно посмотрел на него Хлотарь.

- Да, согласен, просто неописуемая наглость, - не меняясь в лице, ответил Теодеберт. – Надеюсь, оно того стоило. Я слышал, твой сын попал в плен.

- Да, - поморщился Хлотарь. – Жена с ума сходит. Я выкуплю его.

- Я пришел подтвердить наш мир, - сказал король Австразии, наливая в чашу вина из кувшина, стоявшего на столе.

- И привел для этого армию, - на всякий случай уточнил Хлотарь, поднимая к губам наполненную чашу.

- Точно! – подтвердил тот. – Вдруг кто-то решит нарушить наш мирный договор. Мой брат Теодорих, например. Или бабка.

- Что ж, брат, я готов жить с тобой в мире, если ты сам не нарушишь его, - протянул руку Хлотарь.

Они обнялись. Именно этот мир не дал Теодориху расправиться с крошечным королевством, и войско Бургундии, слегка ограбив местные земли, потянулось домой, на юг, увозя с собой маленького короля, сына Хлотаря(4). А майордомом Бургундии был назначен Протадий, который так сильно желал этого.

***

Полгода спустя. Год 6113 от Сотворения Мира (август 605 от Р.Х.). Кьерзи. Недалеко от Суассона.

- Семь!

- Девять! Я опять выиграл! – Протадий был на редкость везучим парнем. Ему везло даже при игре в кости.

В своей палатке майордом играл с королевским лекарем Петром, только он соглашался на это. Герцоги ненавидели пронырливого выскочку всеми фибрами души, и воротили от него носы. Жестокий и алчный майордом был любим лишь одним человеком, королевой Брунгильдой, которая своей властью вознесла его на высший пост в королевстве.

Шатер короля Теодориха стоял поодаль, и сидевшие в нем герцоги смотрели на своего повелителя исподлобья. Ситуация была скверной.

- Государь, мы тут половину армии оставим, - заявил герцог алеманов Унцилен, который вел сюда своих воинов чуть ли не три месяца. Уж больно далеко на север Галлии они забрались в погоне за войском Австразии. И, как всегда в таких случаях и бывает, внезапно выяснилось, что это не они гнались за армией Теодориха, а он загнал их в ловушку, обложив, словно волков.

- Нам тут конец, - подтвердил патриций Вульф, крепкий воин с обветренным лицом. – Этот болван Протадий войну начал. Своими бы руками ему кишки выпустил.

- Не смейте его трогать, - сказал Теодорих.

Впрочем, король был неплохим воином, и прекрасно осознавал всю грусть ситуации, в которой они оказались. Майордом и бабка Брунгильда обрабатывали его чуть ли не год, натравливая на брата. Он уже и сам поверил, что Теодеберт не родня ему, а еще один ублюдок, коих у Меровингов было не перечесть. Брунгильда так и не простила старшему внуку то, что он фактически выгнал ее из Меца, заставив уйти к послушному во всем Теодориху.

- Нельзя нам в бой вступать, - решительно поддержал друга патриций Вульф. – Воинов много потеряем, а для чего? Государь, воины со своими воевать не хотят. Мириться с королем Теодебертом надо, пока дело до беды не дошло. Воины злы, того и гляди, нас самих на копья взденут.

- Верно говорит, - одобрительно зашумели остальные герцоги.

- Унцилен, иди с воинами поговори, - сказал король, подумав. - Пришли биться, значит, будем биться!

Герцоги разошлись, а Унцилен шепнул Вульфу:

- Нечего его слушать, мальчишка еще. Я пойду и убью эту сволочь, а ты короля задержи. Делай, что хочешь, но он туда попасть не должен.

Унцилен решительно двинулся вперед, к своим воинам, которые были на грани бунта. Среди них дурней было не так уж и много, и они прекрасно видели, в каком положении оказалась армия. Герцог смело смотрел в глаза воинам, многих из которых он знал по двадцать лет. И сейчас в их глазах он читал ярость, которая вот-вот прорвется наружу.

- Король велел убить Протадия, - заявил им Унцилен. – Это он нас в ловушку привел. Как убьете, будем мириться и выбираться из этой задницы. Ну, чего смотрим, он вон там!- он ткнул рукой в сторону.

Воины взвыли от восторга и бросились к палатке, где играл в кости майордом, довольные крики которого доносились даже сюда. Воины обнажили мечи и кинжалы, и подошли к шатру, сноровисто обрубив веревки, которые его держали. Палатка сложилась, а из-под нее раздался шквал ругани и проклятий.

- Руби его! – орали воины.

- Тут еще кто-то есть!

- Вот обоих и руби!

Тела, что были укутаны тканью шатра, пронзили мечи и скрамасаксы. Вопли майордома и королевского врача быстро затихли. Они были мертвы.

Днем позже на деревянных чурбаках сидели два брата, которым еще и двадцати лет от роду не было, и смотрели друг на друга исподлобья. Они росли порознь, но еще помнили то время, когда боролись мальчишками на бабкином ковре. Хорошее было время!

- Прости, Тео, - смущенно заговорил Теодорих первым. - Это все Протадий, чтоб ему пусто было, это его интриги. Он говорил, что ты мне не брат, представляешь? Целый год над ухом зудел, ну я и поверил. Убили мы его вчера. Мы же с тобой родная кровь, ни к чему нам эта война. Давай мириться, что ли.

- А бабка не заругает? – усмехнулся Теодеберт. - Вы же ее любимчика зарезали!

- Заругает? Да она просто с ума сойдет! – в ответ усмехнулся брат. – Бабуля в нем души не чает. Того и гляди, замуж его позовет. А, черт, уже не позовет…

И оба молодых парня расхохотались в голос. Ну, разве могут два родных брата сердиться друг на друга из-за такой ерунды? Не могут, конечно. И тогда случилось небывалое. Два войска осторожно разошлись в стороны, и потекли рекой в свои земли, не пролив ни капли крови. Тысячи отцов вернулись к своим детям. Тысячи жен увидели снова своих мужей. Радость пришла в тысячи семей. И только Брунгильда, черная от горя, свирепо сверлила взглядом графа Ромульфа. Тот стоял, опустив голову вниз, и старался не смотреть на ее перекошенное от злобы лицо.

- Узнай все об этом деле. Любые деньги отдай. Кто дал приказ, кто убивал. Каждое имя хочу знать. Ты понял меня?

- Понял, моя королева, - склонился граф. – Я все узнаю и доложу.

- Он пожалеет, что родился на свет, - спокойно сказала Брунгильда, и это спокойствие пугало гораздо больше, чем ее ярость. – Я уже знаю, как накажу его. Он будет страдать целую вечность, я лично позабочусь об этом.

1- Викарий – мелкий чиновник, помощник графа.

2 В это время налоговый гнет принял особенно тяжелый характер, а латинское слово exactio (сбор налогов) изменило смысл, и стало означать несправедливые, грабительские поборы.

3 Григорий Великий (590-604) – один из величайших пап, заложивший основы католической церкви в ее современном понимании. Чрезвычайно порядочный, аскетичный и фанатично верующий человек. Один из авторитетнейших церковных писателей. В это время ему подчинялось очень ограниченное количество епископов, даже Милан, Аквилея и Равенна на территории Италии жили своей жизнью. Но он неуклонно проводил линию на построение жесткой церковной вертикали, которой потом отличался католицизм.

4 Меровей после этого пропадает из всех хроник. Высказывается предположение, что он умер в плену от болезни. По крайней мере, дальнейшее общение королей не намекает на кровную месть за убийство.

Глава 43

Два года спустя. Год 6115 от Сотворения Мира (август 607 от Р.Х.). Вилла Фаверн. Восток Бургундии.

- Окружайте дом!

Отряд королевских лейдов на хороших конях, в доспехах и шлемах вызывал немалое удивление на дорогах. Для похода мало, для того, чтобы письмо отвезти, много. Прохожие удивленно крутили головами и спешили к женам, чтобы поделиться новостью. Ведь, определенно, для местной глуши это было событием года. Последняя новость в этой дыре случилась месяца три назад, когда дочка мельника родила от бродячего торговца, который обещал жениться на ней, но потом сбежал. А вот теперь такое диво!

- Слуг гоните прочь, первый десяток к дверям! – командовал сотник Баудульф, который имел очень подробные инструкции от самого майордома Клавдия.

Богатая вилла, в центре которой стоял господский дом со службами, процветала. Сюда из многих походов патриций нагнал сервов, которые трудились за скудную пищу, наполняя бездонные карманы хозяина. Патриций Вульф бедняком точно не был. Приземистый каменный дом с перистилем и черепичной крышей уцелел с незапамятных времен. Видно, война щадила эти места. Ведь всё больше из дерева сейчас строят. Ставят деревянный каркас, который забивают всякой дрянью, а потом это все глиной обмазывают и белят. Дешево и сердито. Из камня уже давно только церкви возводят, мастеров мало, да и очень дорого это.

- Что вам тут нужно? – из дома высунулся бледный управляющий. Визит такого отряда на виллу не сулил ничего хорошего, даже если эта вилла принадлежит столь значительной персоне.

- Хозяин где? – рыкнул на него сотник.

- Отдыхать изволит, - проблеял управляющий, и добавил: - После обеда. Может, обождете, славные воины? Господин не любит, когда его после обеда беспокоят.

- Дело не терпит, - криво усмехнулся сотник. – У меня послание от самой королевы.

- Уже зову! – управляющий засеменил вглубь дома, откуда вскоре вышел недовольный хозяин.

- Письмо привез, сотник? – спросил патриций, и протянул руку. – Давай!

- У меня на словах послание, - усмехнулся Баудульф и потянул меч из ножен.

- Ты чего это? – побледнел Вульф. – Не балуй! За что?

- Королева велела тебе привет передать, - сказал сотник, нанося ему удар в живот. – Она сказала, что ты знаешь, за что.

- Протадий! – захрипел Вульф. – Это из-за него! Вот старая сука!

- Рубите его! – заорал сотник. – А потом сжечь тут все!

- Сразу жечь будем или сначала пограбим малость? – деловито спросили воины, вытирая окровавленные мечи о нарядную одежду убитого патриция.

- Думаю, он на нас не обидится, - сказал сотник после недолгого раздумья. – Но потом все сжечь! У меня приказ!

Через час отряд уже мчал в сторону алеманских земель.С герцогом Унциленом все было немного сложнее, но инструкции были еще строже. Баудульф по праву гордился своей исполнительностью, и именно за это королева его ценила. Он все сделает, как надо.

Через две недели, когда герцог Унцилен был связан веревками крепко-накрепко, сотник вывел на двор его семью и заявил.

- Убирайтесь отсюда на все четыре стороны! Ваше имущество конфисковано по приказу королевы!

- Но за что? – спросила бледная, ничего не понимающая жена герцога. – И что с моим мужем?

- Мужа сейчас отдадим, - пообещал Баудульф и крикнул. – Руби ему ноги! Ремнями перетяните сначала, он не должен кровью истечь!

Вскоре Унцилена с обрубками вместо ног, погрузили на телегу, куда посадили и его жену. У них жили неподалеку родственники, где они и решили укрыться.

- Королева велела тебе передать, - сказал сотник, который поехал рядом с телегой, без эмоций глядя на бледного, как полотно мужчину. – По старым обычаям, не может быть герцогом тот, кто не способен сесть на коня. Так что ты теперь не герцог.

- Дай жене забрать мои вещи, - прохрипел он. – Жить надо будет на что-то.

- Тут теперь ничего твоего нет, - покачал головой Баудульф. – У тебя больше вообще ничего нет. Совсем ничего. Ты еще долго будешь помнить убитого тобой Протадия.

***

В то же время. Вилла Брокариак. Недалеко от Отёна. Бургундия.

Брунгильда сидела у очага и читала письмо от Билихильды, которое привез ей из Австразии некто Пипин, родом из местечка Ланден, что за Маасом. Сколько ни рубила она головы непокорной франкской знати, та вместо одной головы отращивала три, словно сказочное чудище. И следующая поросль магнатов была еще хуже, чем предыдущая. Вот и этот сопляк смотрел на нее дерзко, лишь притворяясь почтительным. И откуда они берутся? – грустно думала королева.

- Уходи, ответа не будет, - обронила она, отпустив молодого наглеца. Пипин коротко поклонился ей, и вышел, не сказав больше ни слова.

- На, прочти, - королева протянула письмо семнадцатилетней внучке Теоделане, что сидела рядом, преданно глядя на свою бабушку. Она была отрадой сердца старой королевы, напоминая мать, Файлевбу, по которой Брунгильда до сих пор заказывала поминальные службы.

- Дерзость какая! – воскликнула Теоделана, прочитав папирус.- Как будто она ровня тебе, бабушка. Так еще и указывает, что делать, и советы дает! Вот ведь змея!

- Надо было ее наложницей к Теодориху отправить, - с тоской сказала Брунгильда. – Ошиблась я, внученька, крепко ошиблась. Дорого нам теперь эта ошибка встанет. Дай-ка мне письмо от папы Григория, перечитать хочу.

Епископ Рима, позже удостоенный звания Великого и Отца церкви, был мужчиной не только очень умным, но и крайне деятельным. Его письма к королеве приходили чуть ли не раз в три месяца, и каждый раз он умел удивить. В этот раз он требовал, чтобы евреям запретили иметь рабов-христиан,чтобы королева активнее крестила язычников-алеманов и тюрингов, и чтобы имения святого Престола в Провансе отныне управлялись папским диаконом. Последнее так позабавило королеву, что она захихикала, как девчонка.

- Вот ведь скупердяй, - закатилась она дробным смешком. – Зерна на четыреста солидов в год получает, и все ему мало! Все думает, что мы на нем наживаемся. Да черт с тобой, святоша этакий, ставь своего управляющего.

- А еще что пишет, бабушка? – с любопытством спросила Теоделана, отложив вышивку.

- Просит английских мальчиков - рабов покупать, и к нему слать, - ответила Брунгильда.

- А зачем они ему? – непритворно удивидась внучка.

- Миссионеров будет из них готовить, - пояснила королева. – Взять мальчишку лет десяти, потом отправить его в монастырь святого Бенедикта, и еще через двадцать лет готов проповедник.

- Это он на такой долгий срок загадывает? – удивилась Теоделана. – Да у него в Риме прямо сейчас народ с голоду умирает? Зачем ему это?

- Великий человек, - пожала плечами королева. – Далеко смотрит. Он же раньше префектом Рима был, и сейчас этим городом продолжает править. Если бы не он, Рим давно бы лангобарды взяли. Смотри, какие они толпы рабов из Италии к нам гонят. И недорого совсем. Мой майордом Флореций только за этот год почти двести душ купил. Будут на моих виллах работать.

- Ой, бабушка, - вскинулась Теоделана. – Слухи ходят, что в Австразии монах из Ирландии объявился. Все говорят, что он чудеса творить может.

- Спасу нет от этих святых! – перекрестилась Брунгильда. – А зовут-то его как?

- Колумбан(1), бабушка.

- Опять он! – простонала Брунгильда.- Ну, пусть теперь у твоего дяди голова болит.

***

В то же время. Орлеан. Бургундия.

Орлеан притих. Древний город, что выдержал несколько осад от королей Нейстрии, с опаской встречал одного из них. Впрочем, статный белозубый красавец(2) с длинными рыжеватыми косами, на женскую половину города оказал просто магическое влияние. Не одна кумушка со вздохом провожала молодца, так похожего на свою недоброй памяти мать. Красотой он удался в нее, а отчаянной бесшабашной смелостью – в отца. Тот тоже в свое время наделал немало глупостей, не имея жизненных планов далее, чем на неделю. Впрочем, король был куда умнее покойного Хильперика, и толику хитрости от матери все-таки взял.Иначе ведь и случиться такого не могло, чтобы король Теодорих его в крестные сына своего позвал, и позволил именем умершего в плену Меровея наречь.

- Брат! – Хлотарь широко раскрыл объятия, встречая своего внучатого племянника. – Рад встрече!

- Здравствуй, брат! – обнял его в ответ Теодорих, с любопытством оглядывая дальнего родственника.

Сердце царапнула мыслишка: - А ведь совсем не бедствует дядюшка в своем медвежьем углу. Одет по-воински - зеленый плащ с красной оторочкой, штаны с кожаными чулками, перевитыми лентами, да рубаха, обшитая по краям тесьмой. А дальше чудеса начинаются. Рубаха у Хлотаря из самого что ни на есть имперского шелка, тесьма на ней из золотых нитей, а широкий воинский пояс украшен так, что Теодорих чуть слюной не подавился. Конь под седлом – аргамак из аварских степей, иноходец. А упряжь до того нарядная, что местные голодранцы покой и сон потеряли, мечтая с нее драгоценную бляху срезать. Да только как срежешь то? С королем три десятка отборных бойцов прискакали, и тоже на хороших конях. На поясах – спаты с богатыми эфесами. Протянешь руку, тут же без руки и останешься. Морды у хлотаревых лейдов такие, что иудеи и римляне, что в Орлеане проживали, чуть от страха не обмочились. Здесь, в старой столице, франков, почитай, и не было вовсе. А тут три десятка отпетых душегубов по городу скачут, да по сторонам бдительно зыркают. Богатые дома примечают, не иначе. Вдруг, когда счастье привалит нетронутый войнами Орлеан пограбить. И у многих горожан облегчение наступало, когда узнавали, что король из проклятой Нейстрии прискакал маленького принца крестить. Авось, и городу это зачтется когда-нибудь.

Базилика в Пуатье стояла с незапамятных времен(3). Епископ Люпус, приехавший сюда из Санса, благословил королей. Он сам метил в крестные, но обиды не показал. Понимал, что он Хлотарю не ровня. Впрочем, обряд крещения прошел без каких-либо происшествий, и когда орущего младенца отдали матери, очередной наложнице Теодориха, два короля занялись тем, ради чего это все и затевалось. Политикой.

- Большой войны не избежать, брат, - сказал Теодорих, когда он и Хлотарь остались одни после пира. Оба короля были изрядно навеселе, и правителя Бургундии потянуло на откровенность. Хлотарь, еще сохранивший толику разума, благосклонно кивал, подбадривая племянника. – Меня бабка на брата натравливает, словно я охотничий пес. А Теодеберта и травить не надо. Он на меня зол, потому что я его землями владею. Его только жена, Билихильда, и сдерживает. Напоминает, как деда Сигиберта зарезали, и отца с матерью со свету сжили. Он вроде пока слушается ее.

- Вот как? – заинтересованно спросил Хлотарь. Впрочем, он всего лишь хотел поддержать разговор. Все это он и так знал. Сеть шпионов, что досталась ему от матери, работала исправно.

- Ты с кем будешь, если война начнется? -испытующе посмотрел на него Теодорих.

- С тобой, конечно, - обаятельно улыбнулся Хлотарь. – Ты же кум мне теперь!

- Ну, хорошо, - с облегчением выдохнул Теодорих. Он был неплохим парнем, но, как и многие Меровинги страдал приступами ярости, когда уже не мог контролировать свою жестокость. Впрочем, это было обычным делом в их роду. – А, кстати, брат, ты не знаешь, куда этот сумасшедший монах из Ирландии подевался? Еле избавились от него.

- Ты про отца Колумбана, что ли? – поднял бровь Хлотарь. – Был у меня в том году, я его к Теодеберту отправил. Тот ему землю под монастырь где-то на востоке пообещал дать. Очень беспокойный человек. Мне даже не по себе было, когда говорил с ним. Словно я виноват в чем-то.

- Беспокойный? – Теодрих даже поперхнулся. – Да он же просто ненормальный! Слушай…

***

Годом ранее. Шалон-на-Соне. Бургундия.

- Благослови, святой отец, - король Теодорих представил почитаемому в Галлии священнику, пришедшему сюда из далекой Ирландии, своих детей. Трое сыновей сияли умытыми мордашками, а их длинные волосы были расчесаны гребнем и смазаны маслом. Мальчишки гордо смотрели по сторонам, осознавая торжественность момента. Худой, как щепка монах в скромном одеянии смотрел на них с нескрываемой брезгливостью.

- Не стану я этих выблядков благословлять! – Колумбан трясся от возмущения, и почти перешел на крик. – Во грехе рождены, от блудниц поганых! Словно не христианский ты король, а нечестивый язычник из глухого леса!

Теодорих побагровел, и по движению его руки няньки увели ничего не понимающих детей, на глазах которых появились слезы. Им сказали, что их святой человек коснется, и будет потом у них удача во всем. А святой человек оказался злым и противным дядькой, который еще и обзывается обидно. Младший сын, получивший римское имя Корб, даже заплакал. Трехлетний малыш так и не понял, чем разозлил этого непонятного человека. А отец, которого все боялись, словно даже меньше ростом стал. Мальчишки не слышали, как разговор пошел дальше.

- Так-то ты, святой отец, за мое добро платишь? – почти прошипел Теодорих. – Мы с матерью тебе землю подарили с сервами, помогли монастырь обустроить, а ты меня при детях и слугах позоришь? Да по нашим обычаям они самые что ни на есть законные дети. Я их отец, и я их признал своими. А то, что я с их матерями не венчан в церкви, так это и неважно. Вон, дядя Хариберт без наследников умер, а королевство его поделили. И как поделили! Война тридцать лет шла. Сколько людей погибло!

- Кто праведником погиб, тот рядом с господом в блаженстве райском пребывает, - с фанатичным блеском в глазах ответил ему Колумбан. – Жизнь земная – лишь мгновение, все во прах уйдем. А ты во блуде живешь, а потому в аду тебе гореть! Почему законную жену не берешь?

- Возьму скоро, - спокойно ответил Теодорих. – Принцесса Ирменберга(4) из Испании моей женой будет. Садись за стол, святой отец, отведай наших даров!

- Даров! – завопил Колумбан. – Не нужны мне дары нечестивцев и грешников!

Монах начал сбрасывать на пол посуду и еду, а Теодорих смотрел на все это с неослабевающим изумлением. Священник, прославившийся строгостью жизни и подвигами в служении Богу, был явно не в себе.

- Я, кажется, понял, - сказал король после раздумья. – Ты хочешь стать мучеником и попасть прямо в рай. Ведь после того, что ты тут наделал, я просто обязан разбить тебе голову секирой. Я подтверждаю указ своей бабушки, монах. Ты не можешь больше покидать своего монастыря, и никто больше не может прийти к тебе. А если ты не угомонишься, я вышвырну тебя из своих земель.

- Я попаду в рай,- усмехнулся Колумбан. – А ты будешь гореть в аду! И я предрекаю тебе, король. Не пройдет и трех лет, как погибнешь ты, и твое семя. И никто из них не будет править!

Монах развернулся и вышел из покоев короля, оставив того в немалом смущении. Слово такого человека значило немало, особенно если дойдет до чужих ушей. Ведь так и впрямь можно лишиться головы, если враги поверят в эти бредни. Гнать! Гнать его отсюда! Пусть плывет в Британию, и там проповедует среди язычников. Если он и там будет бить посуду, то саксы зарежут его сразу же, и он попадет, наконец, туда, куда так стремится. Прямо в рай!

***

- Интересная история, - сказал Хлотарь, когда дослушал рассказ до конца. – Как слышал, твои люди его в Нанте на корабль посадили, и повезли в Кент. Так вот, как только он отплыл, разразился шторм, и тот корабль к моим землям прибило. Капитан наотрез отказался снова с ним плыть. Сказал, что это святой человек бурю вызвал.

- Тьфу, ты, - расстроился Теодорих. – Вот ведь язва! И что он у тебя делал?

- Да все учил епископов, как правильно нужно дату пасхи исчислять, как исповедовать, да как постриг проводить. Честное слово, брат, я думал, до смертоубийства дело дойдет. Святые люди, они удержу не знают, когда свою правоту доказывают.

- А что думаешь? – Теодрих задал мучивший его вопрос. – Он и вправду будущее предсказывать может? Неужто дети мои погибнут?

- Да не беспокойся, брат! – Хлотарь обнял племянника. – Церкви одаришь, и епископы помолятся за тебя. Они отведут беду.

Хлотарь, говоря это, выглядел немного рассеянным, и лишь глаза выдавали напряженную работу мысли. Он явно верил предсказанию бесноватого монаха.

1 Св. Колумбан.

2 По данным хроник, Хлотарь был красив, и пользовался успехом у дам.

3 Крестильная церковь – баптистерий, сохранилась в Пуатье в целости и сохранности. Ее слегка перестроили (см. доп. материалы)

4 Ирменберга приехала в Бургундию и прожила там год. Ее брак с Теодорихом так и не сложился из-за интриг Брунгильды и Теоделаны. Принцессу отправили назад, в Испанию. Впрочем, ее приданное было Теодорих присвоил.

Глава 44

Год 6118 от Сотворения Мира (февраль 610 от Р.Х.). Мец. Австразия.

Толстые гранитные плиты королевской виллы дарили приятное тепло. Старинный римский гипокауст, который уже никто из смертных построить не сумел бы, функционировал исправно. Он до сих пор приводил в изумление диковатую знать из-за Мааса, не видевшую в своей жизни ничего, кроме закопченного очага. Печь, расположенная в подвале, нагревала теплым воздухом каменный пол, а потому лица маленьких детей короля не были покрыты въевшейся сажей, как лица их сверстников. Билихильда не обманула и родила королю двух сыновей и трех дочерей. Она еще крепко держала в кулачке немалое мужнино хозяйство, но все шло к катастрофе. Инстинкт хранительницы очага бил в набат. Ее дети опасности! Ее муж в опасности! Вся ее жизнь, круто повернувшаяся после решения старой королевы, может пойти под откос. А Билихильде нравилась ее жизнь. Да, король был редкостным мужланом, и периодически страдал приступами ярости, как и все воины. Особенно, если был пьян. Ну, так на то она и женщина, чтобы хитростью и лаской повернуть мужа туда, куда нужно ей. И пока ей это удавалось. До этого момента.

- Прошу, Тео, не нужно, - рыдала она, обнимая мужа. – Ну, чего тебе не хватает? Ты хочешь ввязаться в войну, в которой можешь проиграть. Ты что, игрок в кости? Ты хочешь поставить на кон жизни наших детей? Ведь твой брат убьет их!

- Это мои земли, женщина! – прорычал Теодеберт, который готовил выход войска сразу после Мартовского поля. – Проклятая старуха обкорнала мое королевство, и еще смеет меня поучать.

- Да тебе земли мало, что ли? – почти завизжала Билихильда. – Да ее за всю жизнь не объехать. Я тебе пятерых детей родила. Зачем? Чтобы они из-за твоей жадности погибли?

-Ты не понимаешь, - сказал Теодеберт почти спокойно. – Меня же уважать не будут, если я это стерплю. Не брат, так собственные герцоги прикончат, или убийцы Хлотаря. Он в свою мамашу проклятую пошел. Змей лицемерный.

- Он же тебе в спину ударит, - схватилась за последнюю соломинку Билихильда. – Этому отродью Фредегонды верить нельзя.

- Не ударит, - хохотнул Теодеберт. – Он клятву у могилы родителей дал. Не пойдет он на эту войну.

- Не верю! – обреченно сказала Билихильда. – Сердце у меня не на месте, Тео. Предчувствие плохое. Не начинай эту войну, всеми богами заклинаю. И старыми, и новыми.

- Заткнись, рабыня! – с холодной яростью отчеканил Теодеберт. – Забыла, кем ты была? Кто ты такая, чтобы королю перечить?

- Я рабыня? – взвилась Билихильда, которая не выносила, когда припоминали этот незначительный эпизод из ее жизни. – А твоя мать кто? Да ты сам от рабыни рожден! Забыл?

Глядя в мертвые глаза мужа, Билихильда поняла, что только что совершила страшную ошибку, смертельно опасную. Ведь ее ненаглядный Тео тоже не любил, когда об этом кто-то вспоминал. А герцог рипуарских франков Арнульф, ожидавший приема у короля, истово перекрестился, когда за дверью послышались истошные крики, мольбы и смачные звуки ударов. Герцог был довольно религиозен. Вскоре все стихло, из двери вышел король, пугая безумным блеском глаз, и произнес:

- Слуг позови, тут прибраться нужно. И вина пусть принесут.

Краем глаза Арнульф заглянул в комнату, где сломанной куклой лежала в луже собственной крови королева Билихильда, и прошептал:

- Хорошая была женщина. Царствие ей небесное!

***

Полгода спустя. Эльзас.

Король Теодорих со свитой в сотню лейдов ехал на суд знати, собранный братом по старинному закону франков. Он размышлял. Время шло, и о замшелых родовых обычаях стали понемногу забывать. Последний раз такой суд отнял аквитанские города у Хильперика, когда он приказал бабкину сестру задушить. Так ведь с тех пор сорок лет прошло, и все сорок лет кровь льется, словно водица. Хуже всего было то, что брат эти земли у него весной отнял, когда войско туда ввел. А ведь он, Теодорих, вырос там. Его все графы и епископы на коленях качали. Его это земля! Мало ли, что когда-то она Австразии принадлежала!

Путь был долог. Пока из Шалона в Эльзас доберешься, чуть не месяц пройдет. Майордом Клавдий все устроил. Впереди гонец поскакал, чтобы на королевских виллах по пути припасы готовили для его свиты. А если виллы по пути не было, то приказы получали куриалы городов, епископы и аббаты монастырей. А ведь сейчас с едой туго было, год неурожайный. Да и в порты снова какую-то хворь завезли. Ученые люди сказали, что дизентерия это. То тут, то там вспыхивала эта болезнь, сотнями выкашивая людей, а маленьких детей – в особенности. Так и гуляла эта зараза по Галлии, двигаясь вместе с караванами купцов, армиями и паломниками. И ведь ничем не остановить ее. Сколько Теодорих даров монастырям и церквям передал, и без толку все!

От невеселых мыслей отвлекали крестьяне и сервы, работавшие в полях. Полуголые простолюдины в коротких штанах-брэ пугливо кланялись, видя конный отряд франков с бритыми затылками и всадника с длинными волосами, собранными в воинский хвост на макушке. Не каждый меч прорубит с ходу густую гриву волос, спускающуюся на спину короля.

Вечером отряд остановился на ночлег на вилле, принадлежавшей королеве, и Теодорих закатил знатный ужин. Вождь у германцев должен пировать с ближними людьми, иначе в жадности обвинят и в зазнайстве. А ведь эти воины с ним в одном строю рубиться будут. От них его жизнь зависит. А потому вино и настойки лились рекой, приводя лейдов в самое благостное расположение духа. Кое-где уже повизгивали служанки, которых потащили в ближайший стог сена. Впрочем, они и сами были не прочь. Ведь те, кому грубые ласки воинов были не по нраву, давно спрятались, зная, чем закончится буйное пиршество.

Они пересекли границу, которая была понятием довольно условным, и в значительной степени определялась тем, какому епископу подчинялись те или иные земли. Тут их встретил отряд лейдов Теодеберта, старший из которых спешился и склонил голову.

- Приветствую, король! Мой государь ожидает вас в Салосии(1), я провожу вас.

До земель Эльзаса король и его свита добирались еще неделю, когда впереди показалось огромное поле, заставленное шатрами и палатками. Сердце Теодориха повалилось в пятки. Он попал в ловушку.

На следующий день на вилле, принадлежавшей когда-то королю Сигиберту, собрался суд знати, что съехалась сюда со всей Австразии. Теодорих хмуро смотрел на людей, выражение лиц которых не сулило ему ничего хорошего. Многих он неплохо знал. Вон сидит Карломан, граф Брабанта, рядом – его сын Пипин, шепчущий что-то на ухо герцогу Арнульфу. Тут же расположился майордом Гундульф, дальний родственник покойного епископа Григория из Тура.

Знать из Бургундии села наособицу. Патриций Рикомер, доместик Варнахар и герцог алеманов Гунцо, выделявшийся свирепостью даже среди своих полудиких земляков-язычников. Герцог носил крест на шее, а рядом с ним висел языческий амулет от сглаза и порчи. Гунцо до сих пор приносил жертвы Фрее и Водану, отчего епископы терпеть его не могли. Христианство в германских лесах тлело слабым огоньком, сосредотачиваясь вокруг редких монастырей, в дне пути от которых уже и не найти было человека, кто верил бы в распятого бога.

- Внимание, лучшие мужи королевства франков! – майордом Гундульф начал суд, который продлится совсем недолго.

Результат был предсказуем. Войско Австразии окружило свиту Теодориха, и ценой свободы бургундского короля стал новый договор. Договор, по которому области, что старая Брунгильда отторгла у Австразии, возвращались теперь обратно. Эльзас, Южная Шампань, Сентонж(2) и Тургау(3). Эти земли забрал себе раздувшийся от гордости Теодеберт.

Но и это было не все. В конце этого фарса встал герцог Гунцо и громогласно объявил, что народ Алемании переходит под руку короля Теодеберта, как и было в старые времена. Как можно было еще больше унизить своего короля?

Обманутый и ограбленный Теодорих с тяжелым сердцем уехал из места, где вырос, и которое ему больше не принадлежало. Он подписал договор, и скрепил его клятвой. Но договор, подписанный под угрозой смерти, не стоит ничего. Как ничего не стоит и клятва, от которой его освободит любой епископ.

Теодорих покинул земли брата, и повернул на запад, к Шалону. Каково же было удивление свиты, когда они не стали останавливаться, и поскакали дальше. Король решил нанести визит двоюродному дядюшке Хлотарю. Он хотел услышать подтверждение той клятве, что тот дал пару лет назад. Он пообещает ему за помощь герцогство Дентелен, старые земли его отца, что отобрал когда-то Теодеберт.

***

Год 6120 от Сотворения Мира (май 612 от Р.Х.). Недалеко от Туля. Австразия.

Чудовищная по размерам бургундская армия вторглась в Австразию с юга, сметая жалкие ополчения местных графов. Тут были франки, ополчения из Прованса и Аквитании, недавно покоренные васконы и римляне из Орлеана и Тура. Под страхом огромных штрафов города выставляли свои отряды, вооруженные кое-как. Из всего войска лишь королевская дружина да франки, разбитые на сотни, отличались хорошей выучкой. Но зато ополченцев было много, очень много, и эта ненасытная орда хлынула на соседние земли, грабя и убивая всех на своем пути. Запылали деревни, пали города Наис и Туль, что был расположен всего в двух днях пути от Меца. С запада войска Хлотаря вошли в старые вотчины, принадлежавшие когда-то Суассонским королям. Камбре, в котором давным-давно укрывалась Фредегонда с детьми, снова стал собственностью Нейстрии.

Теодеберт, собравший свою разношерстную армию по всем землям огромного королевства, двигался на юг скорым шагом. Ему нужно было защищать столицу. Была бы жива Билихильда, было бы кому дать хороший совет. Но новая жена короля оказалась бессловесной дурой, которая хорошо усвоила урок, преподанный ее предшественнице. Она не перечила мужу ни в чем, а поскольку наследника она так и не родила, то и слушать ее все равно бы никто не стал. Эту честь еще нужно заслужить.

А пока две огромных армии расположились на поле, уступая друг другу лишь числом. Теодорих привел куда больше людей, чем его брат, и это решило исход битвы. Австразия была разбита наголову, и остатки ее воинов покатились назад, к далекому Тольбиаку(4). Там герцоги спешно собирали тюрингов, алеманов и даже наемные отряды саксов. Из-за Рейна шли все новые отряды из мелких племен, что несли из оружия лишь копье или топор, а щитов и шлемов не имели вовсе. Зато их было много. Разбитое войско Теодеберта докатилось до Тольбиака, где его ждало свежее подкрепление. Это не помогло, и разразилось сражение, равному которому не было за всю историю королевства франков. Тысячи людей погибли. Теснота и давка были такими, что те, кого пронзили копья, стояли в рядах сражающихся, словно живые. Им просто некуда было упасть. А когда ночь спустилась на землю, Теодорих узнал, что выиграл все-таки он. Теодеберт бежал в Кельн.

- Бертхар! – покрытый потом и кровью Теодорих подозвал своего референдария. – Бери отряд на свежих конях и привези мне этого гада. И выродков его тоже.

- Да, господин, - склонил голову придворный.

Желание короля было исполнено. Бургундцы перебили всех, кто участвовал в битве и не успел скрыться. Весь путь от Тольбиака до Кельна был усеян телами убитых. Речные франки, чтобы остановить разорение своей земли, выдали короля связанным по рукам и ногам. Австразийская знать, по старому германскому обычаю, поехала присягать новому королю. Никто из них не видел в этом ничего зазорного. Если вождь проиграл, значит, он неугоден богам. А разве должен разумный человек служить неудачнику, и тем более, умирать за него? Ну, конечно же, нет! Ведь это против воли богов, что была высказана совершенно недвусмысленно. И вот теперь бывший король Теодеберт, сверкая свежевыстриженной тонзурой, стоял на коленях перед родным братом.

- Что, братец, поперек горла стали тебе мои земли? – торжествующе спросил его Теодорих, прикладываясь к кубку. - Ну, чего молчишь?

А Теодеберт не отвечал, с тоской вспоминая убитую им Билихильду и ее пророческие слова. Рядом испуганно жались друг к другу дочери и сын Меровей, которому и пяти лет не было. Он нехотя ответил:

- Хочешь убить, убей!

- А зачем мне тебя убивать? – насмешливо спросил его Теодорих. – Ты же брат мне. А вот сына твоего, пожалуй, убью.

Лейды навалились на Теодеберта, не позволяя ему броситься на короля, а один из них схватил за ноги малыша Меровея и размозжил его голову об камень. Дочери короля Австразии истошно зарыдали, но их ужас лишь насмешил пьяного дядю, который хохотал, упиваясь их страхом и унижением соперника.

- Старшего сына тоже убить, девок – в монастырь, а этого, - он ткнул в Теодеберта, - в Шалон отправить. И не приведи господь, если сбежит, или погибнет в дороге. Шкуру с виновного сдеру!

И король потерял интерес к родне, продолжив пировать с герцогами Австразии, которые присягнули ему все, как один. Кроме Гунцо, который скрылся в лесах далеко на востоке.

***

Месяцем позже. Шалон-на-Соне. Бургундия.

- Смотри, Сигиберт, кто к нам приехал в гости! – Брунгильда презрительно смотрела на старшего внука, закованного в цепи.

Стражник умелым ударом поставил бывшего короля на колени, и теперь он сверлил родную бабушку ненавидящим взглядом. Тонзуру на макушке подновил королевский цирюльник, и она сверкала нежной кожей, покрытая кровоточащими порезами. Король отчаянно сопротивлялся стрижке.

Одиннадцатилетний правнук стоял рядом с Брунгильдой, и с любопытством рассматривал своего несчастливого дядюшку. Ведь он никогда не видел его. Мать Сигиберта была безвестной рабыней, как и мать стоявшего на коленях короля, и это роднило их. Тетка Теоделана, сидевшая по своей привычке с вышивкой, тоже бросала взгляды на брата, но ничего не говорила. Она была полностью предана бабуле и, возможно, именно поэтому, разменяв третий десяток, не была выдана замуж и ходила в девках. Старший брат всегда был ей чужим, она и видела-то его всего несколько раз в жизни. Он рос в Шампани, а она – в Меце и Отёне, а потому и особых чувств они друг к другу не испытывали.

- Что думаешь о нем? – спросила Брунгильда мальчика, так напоминавшего ей покойного мужа. – Только посмотри внимательно, не спеши.

- Он зол, - сказал Сигиберт. – И он не смирится с поражением.

- Верно, - одобрительно сказала Брунгильда.- Говори дальше!

- Он всегда будет нам врагом, бабушка, - решительно сказал Сигиберт.

- И снова я соглашусь с тобой, - поощрительно сказала королева. – А что это значит?

- Значит, он опасен и должен умереть, - решительно сказал мальчик, вспомнив все беседы, что вела с ним умудренная опытом бабуля.

- Слышали, что сказал король? – спросила Брунгильда у стражников, с трудом скрывая усмешку. – Он высказал свою волю. Исполняйте!

Упирающегося Теодеберта уволокли во двор, где лейд королевы ударом меча закончил его беспокойную жизнь. А любящая бабушка повернулась к своему правнуку и спокойно сказала:

- Никогда не щади своих врагов, Сигиберт. Если враг мертв, то ты можешь спать спокойно. Но если он жив, то ты всегда должен опасаться удара в спину. Зачем тебе это? Король хотел пощадить брата, сделав его священником. Но я люблю твоего отца и не позволю ему совершить такую ошибку. Пусть твой дядя умрет. Лучше мы с тобой закажем заупокойные службы, чтобы спасти его душу, чем будем гасить мятежи, истребляя тех, кто должен платить подати в казну.

- Я понял, бабушка, - сказал Сигиберт, который на лету схватывал нелегкую науку царствования. – Я не стану щадить своих врагов. Ты будешь гордиться мной!

1 Салосия – коммуна Сельц, на левом берегу Рейна.

2 Сентонж – область в Аквитании, севернее Бордо.

3 Тургау – кантон на севере Швейцарии

4 Римский Тольбиак – современный Цюльпих.

Глава 45

Год 6121 от Сотворения Мира (конец августа 613 от Р.Х.). Турне. Нейстрия.

Турне был древним римским фортом на крайнем севере Галлии, захваченным еще дедом Хлодвига, легендарным Меровеем, в честь которого и называли свой род длинноволосые короли. Он стал первым городом, который отвоевали франки, а потому тут не осталось ничего от старого римского наследия. Длинные дома с крышами, крытыми тесом и соломой, да лачуги бедноты, что лепились друг к другу, словно пчелиные соты. Город был деревянным, точно таким же, как селения фризов, саксов и данов, только намного больше. Тут не было терм и базилик, и даже местная церковь была построена из дерева, нещадно продуваясь всеми ветрами.

Одетый, как римлянин, доместик из Бургундии коротко поклонился королю Хлотарю. На нем было длинное цветное платье почти до пят и плащ-палудаментум, что как бы подчеркивало торжественность ситуации. Этот плащ был длиной до земли, и в обычной жизни знать предпочитала более короткий сагум. Он был куда удобней.

Хлотарь принял его по-простому, сидя на коновязи старого дворца своей матери. Король был зрелым мужчиной двадцати девяти лет, но казался существенно моложе из-за того, что прямо сейчас с азартным хрустом грыз спелое яблоко. Крепкие белоснежные зубы крошили тугую плоть дара местной земли, а доместик чувствовал себя униженным. Те вести, что он привез, были достойны куда большего, чем прием на дворе, где между кучек конских яблок бегали куры и свиньи. Доместик гадливо оглядывался, опасаясь испачкать нарядную одежду. Его опасения были не напрасны, и зацепить краем длинного плаща жидкую грязь он все-таки умудрился.

- Эй, Дагоберт! – крикнул король. – Посмотри, какой нарядный дяденька к нам приехал.

Пятилетний принц, единственный сын короля, побежал к отцу, бросив мучить поросенка, которого только что с упоением таскал за хвост. Наложниц у Хлотаря не было. Он был большой чудак, и безумно любил свою жену Бертетруду, а люди поговаривали, что и она любила его. Вот такое неслыханное дело творилось в этом глухом углу, где малолетний король выглядел хуже, чем сын зажиточного горожанина где-нибудь в Орлеане. Впрочем, длинные волосенки, разметавшиеся по плечам, настраивали на серьезный лад. Перед доместиком стоял юный король франков, на чумазой рожице которого было написано нескрываемое любопытство. Он еще не видел дяденьку, не носившего штанов, так как рос в окружении отцовских лейдов. А они как раз штаны носили. Тут, на берегу Шельды без штанов было бы весьма холодно зимой, и Дагоберт это понимал. Он рос очень умным мальчиком.

- Мой король шлет свой привет и наилучшие пожелания своему брату, - начал торжественную речь доместик. – Он посылал тебе весть, чтобы ты забрал свое имущество и людей из герцогства Дентелен, потому что считает эту землю принадлежащей ему по праву.

- А то что? – насмешливо спросил Хлотарь, бросая наземь огрызок яблока и вытирая рот рукавом. – Раз уж мой племянник решил нарушить свою клятву, то что будет дальше?

- В противном случае мой король наводнит твою землю своими воинами! – торжественно заявил доместик. – Он приведет сюда армии двух королевств.

- Смотри, Дагоберт, на этого дядю, - сказал Хлотарь. – Такой красивый, и такой смешной.

- Не понимаю, что смешного я сейчас сказал? – побагровел доместик. – Король с армией уже стоит в Орлеане. Вас всех ждет война.

- Да ни черта меня не ждет, - равнодушно махнул рукой Хлотарь. – Ты откуда ко мне приехал?

- Из Орлеана и приехал, - ответил растерянный придворный.

- И долго ты меня искал? – насмешливо спросил его король.

- Почти месяц, - смущенно ответил тот. – Я сначала в Руан поехал, но мне сказали, что вы здесь.

- Вот видишь, сынок, - показал король пальцем на доместика. – А красивый дядя ничего не знает.

- Чего я не знаю? – спросил чиновник, который почувствовал, как земля уходит из-под ног.

- Умер твой король, - сплюнул Хлотарь, - гонец ко мне из Орлеана прискакал, а за ним герцоги и графы. Договариваться хотят. А ты со мной договариваться хочешь?

- Что? – чиновник напоминал рыбу, выброшенную на берег. И он мужественно проблеял: - Но королева Брунгильда… Но юный король Сигиберт… И отчего умер мой король? Ведь ему двадцать пять лет всего!

- Рассказываю по-порядку, - терпеливо сказал Хлотарь. – Король твой помер две недели назад в Орлеане от кровавого поноса, который римляне дизентерией называют. А на юного короля Сигиберта и на совсем не юную королеву Брунгильду мне насрать. Присягу мне давать будешь? Нет? Ну, как хочешь! Мне дураки не требуются, даже такие нарядные. А отпустить тебя я не могу, ты же болтать станешь. – И он дал команду лейдам: - Зарубить его!

Король развернулся и пошел в покои, не обращая внимания на вопли бургундского чиновника. У него было много дел, он уже битый час договаривался с Пипином из Ландена, герцогами Арнульфом и Ромарихом, Варнахаром, назначенным недавно майордомом Бургундии, и Радоном, сыном камерария Австразии. Переговоры шли сложно, и знать продавливала свои условия, которые сильно ограничивали власть короля.

- Да черт с тобой! – бросил в сердцах Хлотарь. – Дам я тебе эту клятву! Доволен?

Варнахар был доволен, ведь он останется майордомом Бургундии до конца дней своих, и король не сможет сместить его(1). Арнульф тоже был удовлетворен, он будет назначен епископом Меца. Оставалось не так много, выучить, как там все эти церковные службы проводятся. Ну, да дело не хитрое, он справится. Радон становился майордомом Австразии, но ему обещание не смещать с должности король дать отказался под тем предлогом, что еще не знает его в деле.

- И графами должны назначаться только уроженцы своих округов!- это был последний пункт договоренности, и Хлотарь нехотя согласился (2).

- Все? – спросил он и, получив положительный ответ, сказал: - Тогда пошли пить, стол уже накрыли. Вы еще свое обещание должны выполнить…

***

Два месяца спустя. Год 6121 от Сотворения Мира (10 октября 613 от Р.Х.). Шалон-сюр-Марн. Австразия.

Две армии расположились в полумиле одна от другой. Между ними был огромный луг, где и должно будет все случиться. Вороны привыкли к тому, что если толпы людей стоят друг напротив друга, то скоро будет много еды. Они кружили над полем, хриплым карканьем выражая свое нетерпение. Пора бы уж людям начать. Птицы были голодны. Птицы хотели клевать теплое мясо и блестящие глаза. Но люди все никак не хотели убивать тех, кто стоял напротив, и в криках воронов слышалась нешуточная обида. Воинов собралось довольно много, и бой был бы жарким, если бы он случился. Но, не сегодня…

Тринадцатилетний король Сигиберт II, которого Брунгильда поставила командовать армией, сделав таким образом совершеннолетним мужем, растерянно смотрел по сторонам. Он чувствовал, что все идет не так, как планировали. Бабка нарушила все мыслимые обычаи, назначив его единственным правителем, и лишив доли троих его братьев. Она не хотела дробить наследство Теодориха, но было уже слишком поздно. Измена пропитала королевство, словно яд пропитывал тело умирающего. Этим ядом были гонцы с загадочными посланиями. Этим ядом были аристократы Австразии и бургундские фароны, что вдруг зачастили в гости туда, куда совсем недавно и не думали ехать. Этим ядом было то, что майордом Варнахар только делал вид, что собирает армию в лесах Тюрингии. Все уже рухнуло, и королева Брунгильда пыталась наладить оборону из далекого Вормса, что спрятался на границе со славянами. Она обо всем догадалась, и приговорила Варнахара к смерти, но это только ускорило развязку, ведь тот совсем не хотел умирать. И все новых, и новых аристократов он тайно приводил под знамена нового короля.

Все уже закончилось, и тот договор, что заключила знать обоих королевств с Хлотарем, лишил королеву войска. Аристократы сами выбрали себе государя, который будет уважать их права, а не мучить бессудными казнями и конфискациями. Брунгильда, которая правила самовластно, подобно римским императорам, заигралась. Она так и не поняла, что старый мир умер, а в новом мире народилась новая сила, что тоже претендовала на власть. Именно здесь, на этом поле незаметно для окружающих окончательно умерла эпоха поздней античности и зародилось раннее средневековье. Именно с этого времени римские чиновники, графы, постепенно становились наследственными сеньорами, родовая община все больше и больше теряла свою власть и земли, а разница между рабом, колоном и свободным крестьянином-общинником постепенно начнет стираться, пока не исчезнет совсем. Именно король Хлотарь передаст церкви все права на образование и науку, окончательно похоронив этим шагом античное наследие. Именно его указ о том, что королевские свиньи не могут пастись в чужом лесу, впервые ограничит власть короля. Вот из таких, порой незначительных, а то и просто смехотворных изменений зарождался новый мир.

И для того, чтобы мир изменился, снова потребовалась невинная кровь. По-другому, видимо, мир меняться не хочет. Но в этот раз крови было совсем немного. Столь эпохальное событие, завершившее полторы тысячи лет истории, удовлетворилось скромной жертвой. Двое мальчишек и старуха. Даже удивительно, до чего бог, вращающий колесо истории, оказался милосерден на этот раз. Ведь когда это колесо повернулось снова, то он уже не был так добр. И тогда запылали костры инквизиции в Голландии, и заработала на полную мощь гильотина во Франции, реками крови расчищая дорогу делающему первые шаги капитализму.

А пока два войска выстроились друг напротив друга, ожидая условного сигнала. И он прозвучал. Войско Сигиберта II развернулось, и попятилось назад. Не все бойцы понимали, что происходит, и командиры объясняли им на ходу. Ошалевшие воины, не посвященные в тонкие материи высокой политики, изумленно чесали бороды, внезапно узнав две вещи. Первая, они теперь служат новому королю, которого вскоре по старому обычаю поставят на щит. И второе, они останутся живы, потому что драться со своими же братьями теперь не придется.

Войско Нейстрии отдавливало бургундскую армию к городку Шалон, что в Шампани, и там они стали одним лагерем, теперь уже не опасаясь удара в спину. Знать поскакала в ставку короля Сигиберта, стараясь выслужиться перед новым повелителем, и уже через час трое перепуганных мальчишек стояли подле своего дальнего родственника, в глазах которого они читали свой приговор.

- А четвертого где потеряли? – вопрос хлестнул плетью по бургундцам, втянувшим головы в плечи. Принц Хильдеберт сбежал. Дядьки, что клялись в верности юному королю, скрылись, увезя мальчишку с собой.

- Понятно, - в ярости прошипел Хлотарь. – Если сбежит, будем еще одного Гундовальда ждать. Найти и привести ко мне!

Лейды поклонились, и во все провинции необъятной страны поскакали гонцы, которые несли ее жителям обещание награды за помощь и немыслимые кары, если мальчишка будет укрыт от правосудия короля. Его следы нашли в Арле, в монастыре святого Иоанна, но и оттуда он скрылся бесследно. Его так никогда и не нашли. Арль был портом, и скорее всего, мальчик прожил долгую жизнь как частное лицо где-нибудь в Империи. Денег у него должно было быть предостаточно.

- Ингобад! – вперед шагнул граф из Нейстрии, преданно глядя на своего короля. – Возьми младшего, Меровея, и увези отсюда. Он у тебя жить будет. Меровей крестник мой, позаботься о нем.

Ингобад поклонился, а плачущего пятилетнего мальчика оторвали от братьев и вывели из зала.

- А с нами что будешь делать? – тринадцатилетний Сигиберт II, отрада сердца многомудрой бабушки Брунгильды, сделал шаг вперед и гордо выпятил грудь. Он пробыл королем всего-то два месяца. Его младший брат Корб прятался за спину брата.

- А вас придется убить, дружок, - поморщился Хлотарь. – Мне жаль, но это необходимо. - Он вовсе не был жесток, но обстоятельства требовали принятия непростых решений. Если оставить в живых законного короля, и даже остричь его, сослав в монастырь, то рано или поздно он выйдет оттуда. Такое потом случится еще не раз. Хлотарь не мог об этом знать, но, будучи умным человеком, не слишком верил в оковы монашества. В конце концов, Гундовальд отращивал волосы раза три, пока смерть не утихомирила его жажду власти. Хлотарь не мог позволить себе подобной ошибки, да и воспитание хитроумной матери диктовало единственно верную тактику.

- Вывести и зарубить! – дал команду он. – Не мучить, пусть умрут быстро!

Лейды схватили мальчиков, а Сигиберт гордо поднял голову и ушел, не проронив ни слезинки. Бабушка годилась бы им.

***

Еще два месяца спустя. Год 6121 от Сотворения Мира (начало декабря 613 от Р.Х.). Окрестности деревушки Ренев. Современный регион Кот-д,Ор. Бургундия.

Вновь знать Галлии стекалась со всех концов страны, чтобы по древнему обычаю судить своего короля. Только в этот раз судили королеву, что было совершенно неслыханным. Брунгильда не была королевой в привычном смысле этого слова, она не стала послушной женой, рожавшей наследников и носившей на поясе ключи от кладовых с припасами. Она стала править, унизив тем многих мужей, что отказывали своим женам в наличии разума и даже души.

Суд стал формальностью, ведь не столько Хлотарь, сколько знать требовала смерти ненавистной старухи, мертвой хваткой державшей их за горло столько лет. Король мог бы отправить ее в монастырь, чтобы она закончила свою жизнь в молитвах, но такой возможности у него не было. Он получил бы бунт. А потому дряхлую королеву истязали уже три дня, практически без передышки, чтобы каждый из аристократов, что боялся ее столько лет, мог лично насладиться ее мучениями.

Договор зачитали спешно, обвинив королеву Брунгильду в мятеже, казнях и смерти десяти франкских королей. Хлотарь, читавший свиток с обвинением, недоуменно поднял глаза на Варнахара, который и привез королеву из дальних восточных земель вместе с внучкой Теоделаной(3). Ее никто не стал защищать.

- А почему тут десять имен? Она своего мужа Сигиберта точно не убивала, двоих принцев по моему приказу казнили, а Хильдеберт сбежал. Моего дядю Меровея его собственный друг зарезал, а Теодорих и вовсе от кровавого поноса подох, сволочь вероломная!

- Это для красоты слога, мой король, - махнул рукой майордом. – Все, что было, скоро забудется. Только ученые люди узнают правду, а прочим она будет не нужна. Они просто запомнят, что Брунгильда виновна в смерти десяти королей. И точка. В глазах черни она станет злодейкой, а вы – ангелом господним, который покарал сущее зло.

- Ангелом господним, говоришь, - глубоко задумался Хлотарь, теребя густую бороду. – А что, толково придумано, дозволяю. Десять королей убила старуха. И впрямь, как ее не казнить после этого!

Утро всполошило лагерь неслыханной новостью, и воины ринулись к королевской ставке, пытаясь увидеть там хоть что-то. Все деревья были облеплены сидящими на них зеваками, которые передавали дальше то, что увидели и услышали от глашатая, стоявшего на помосте и зачитывающего длинный свиток.

- Что там? – жадно орали снизу тем, кто сидел на опасно прогнувшихся ветвях.

- Сказал, что она десять королей убила, - ответили сверху.

- Вот сволочь! – воины раззявили рты в полном изумлении. - Десять? Ишь, ты!

- Раздевают!(4) – восторженно заорал вихрастый мальчишка-раб лет десяти, забравшийся выше всех еще до рассвета.

- И как она? – проснулся интерес воинов, которые не видели ничего из-за моря голов и спин стоявших перед ними.

- Старуха, как старуха, - разочарованно сказал мальчик. – Я думал, она в теле будет, а она сморщенная, как печеное яблоко. И избитая вся…

- Так ей годов сколько, - успокоили его воины. – Говорят, ей лет сто. Не иначе, колдунья. Кто бы еще десять королей–воинов погубить смог. Их же волосы защищают. Точно тебе говорю, колдунья!

- Какую-то животину страхолюдную привели, - восторженно заорал мальчишка. – Я про такую и не слыхал никогда! На нее сажают!

- Верблюд это, - успокоил его умудренный годами воин, тоже забравшийся на ветку, но пониже. – Мы их в Аквитании видели, когда на короля Гундовальда в поход ходили.

Королеву верхом на огромном животном провели по всему лагерю, чтобы этим зрелищем смогли сполна насладиться все без исключения, а потом передали своим внукам. И впрямь, о чем еще рассказывать долгими зимними вечерами на глухом хуторе, как не о том, что видел этакое диво. Как старую Брунгильду, победившую десять королей, исхлестанную бичами, возили на неведомом животном, которого внуки, испуганно сверкающие глазенками, в этой дыре и не увидят никогда.

- Коня привели! – заорал сверху парнишка. – Ее за ноги привязывают!

- По обычаю тюрингов казнить решили, - удивленно покачали головами воины. – Отродясь у нас таких затей не бывало. Ну, бывало, забьют до смерти бабу какую, ну утопят, как тещу старого Хлодвига. Или придушат, как Хильперик свою жену-испанку. Но чтобы так… Не по-людски…

Два королевских лейда, взяв под уздцы коня, запряженного страшной упряжью, поскакали, набирая ход. Королева, тело которой нещадно колотило о кочки и камни, взвыла из последних сил, и вскоре замолкла. Видно, хорошо приложило по голове старуху. Дальше уже таскали бесчувственное тело, а лейды тянули коня, дуреющего от запаха крови, то влево, то вправо. Наверное, они это делали для того, чтобы удары о стылую землю посильнее размотали грязные клочья, еще недавно бывшие телом повелительницы Запада.

Хлотарь, который наблюдал за всем этим действом с помоста, отдал команду майордому Нейстрии Гундоланду:

- Тело сжечь и пепел развеять!

В глазах приближенных читался молчаливый вопрос: Почто не по-христиански с телом королевы поступаешь, государь? Хлотарь нехотя ответил:

- Не хватало, чтобы к ее могиле паломничество началось. Про Сигизмунда(6) забыли? Его теперь святым почитают. А святой из него, как из моего коня епископ.

- Все исполню, мой король, - склонил голову Гундоланд, младший брат покойного Ландериха, и самый преданный Хлотарю человек. – А что дальше-то делать будем? Мы вроде как победили.

- Мы победили? - хмуро ухмыльнулся Хлотарь. – Ты ошибаешься, мой верный друг. Это они победили! – и он ткнул в Пипина и Арнульфа(7), гордо стоявших впереди других аристократов Австразии. – Их время пришло, и теперь я с ними воевать буду. Да только сил у них теперь куда больше, чем у меня.

1 Эта договоренность и стала той отправной точкой, после которой майордомы постепенно полностью захватили власть в королевстве франков. Это привело к вырождению династии Меровингов, которых позже стали называть «ленивыми королями».

2 А эта договоренность постепенно превратила графов из назначаемых чиновников в наследственную аристократию.

3 О Теоделане больше никаких известий не осталось. Ее не казнили, иначе это было бы зафиксировано. Скорее всего, ее отправили в монастырь со строгим уставом, где она и умерла под чужим именем.

4 Лишение одежды – символический акт унижения.

5 Каждый хронист описал какой-то свой вариант казни. Видимо, в меру фантазии того, кто ему об этом рассказал. Здесь приведен вариант, записанный в 624 году, самый ранний из всех.

6 Сигизмунд – король Бургундии. Приказал задушить собственного сына, в чем потом раскаялся и удалился в монастырь замаливать грехи. Вскоре Бургундия была завоевана франками, которые его казнили. Бургунды выкрали его тело, вывезли в глушь и там устроили целый культ, который был элементом их самосознания как народа.

7 Арнульф, святой епископ Меца, и Пипин поженят своих детей. От этого брака произойдет род майордомов, самыми известными представителями которого станут Карл Мартелл и Пипин Короткий. Пипин свергнет последнего Меровинга и сам станет королем. Уже его сын Карл Великий провозгласит себя императором Запада.

Content

История Брунгильды и Фредегонды, рассказанная смиренным монахом Григорием ч. 2

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45