Марина Яковлевна Бородицкая

Не забудь сказать спасибо

Посвящается моим сёстрам,

Тане и Наташе

© Бородицкая М.Я.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление.

© ООО “Издательство АСТ”.

Мы – из серёдки

пятидесятых,

мы поколенье

на воле зачатых,

детей непоротых,

жён небитых,

на школьных танцульках

скакавших под “Битлз”.

Мы обновляли

кратчайшие юбки,

бороды

и капитанские трубки,

разные степени

личной свободы,

сложные браки,

простые разводы.

Мы ещё помним,

как воздух был ясен

и автостоп

в основном безопасен:

на премиальные,

на шальные

в Таллин мотались

на выходные.

Лето пропели,

зиму проспали —

мы не успели,

но не пропали.

Меж кирпичами

известью ляжем.

Может быть, всё же

что-нибудь скажем.

Пушкинская, 17

Мой дом на Пушкинской сломали,

Пустырь забором обнесли,

В пятиугольной нашей зале

Звезду небесную зажгли.

Вдохну вечерний воздух влажный,

Приму столичный, праздный вид,

А в горле ком – пятиэтажный,

Оштукатуренный, стоит.

Пушкинская, 17

Чувство избранности знакомо мне с детства. С ноябрьских и майских праздников, когда на время демонстраций и парадов перекрывались милицией все проходные дворы и переулки между Пушкинской и улицей Горького. И только нас, обитателей Бахру-шинки, всюду пускали беспрепятственно: по паспортам. Почтовый адрес наш был – Пушкинская, 17, а по прописке – Горького, 12. Это считалось одно и то же, я так и не разобралась почему. Теперь, во взрослой жизни, я в подобных случаях говорю: “Так исторически сложилось”, а тогда – принимала как аксиому. Хотя улица Горького и наша Пушкинская, они же Тверская и Большая Дмитровка, как раз и были теми параллельными прямыми, которые никогда… ну разве что в Москве.

– Будьте любезны, нам нужно пройти, мы здесь живём, – вежливо, но твёрдо говорит милиционеру папа и протягивает поверх голов свой паспорт – чёрную коленкоровую книжечку, раскрытую на нужной странице. Милиционер вглядывается в волшебный штемпель прописки и белой перчаткой берёт под козырёк. Чувство избранности захлёстывает меня с головой. Под ногами, щекоча подошвы, мелко сотрясается от бронетехники мостовая.

Демонстранты размахивают всякой всячиной. Лучше всех видно – бронзовому Пушкину.

– Пушкин, Пушкин, возьми на ручки…

Папа и музыка

Про меня говорят: “Папина дочка, одно лицо!” И лет до шести мой главный человек – папа. Кто-то из гостей задаёт однажды идиотский вопрос: “А кого ты больше любишь, папу или маму?” Ответ сохранился в семейных анналах: “Я люблю маму, когда папы нет дома”. В тех же анналах осталась ещё одна моя знаменательная глупость: сводили в театр на “Сказку о царе Салтане”, спросили, понравилось ли, и я сказала: “Понравилось, но музыка слишком громкая, не даёт расслышать слова”.

Мама, кстати, не обижается, я же её тоже люблю очень сильно, а потом буду любить ещё сильнее, и она это, наверное, знает. Но пока что я папина дочка, и когда его нету дома, я тоскую.

Зато когда папа приходит с репетиции и до концерта ещё полно времени, он ложится на диван, а я усаживаюсь к нему на живот. Коленки он ставит торчком, и я опираюсь на них спиной, а папа таким нарочно-вкрадчивым голосом тянет: “Облока-а-чивайся, не бо-ойся…” – и вдруг коварно выпрямляет ноги, и я с визгом валюсь назад. Мы с папой обожаем эту глупую игру. Мы вообще любим дурачиться, например, мотать головами влево-вправо, задевая друг дружку носами, и кричать при этом “Бам-балеба́м!”.

А ещё папа знает песню про меня, и он мне её поёт:

Я встретил девушку —

Полумесяцем бровь,

На щёчке родинка,

А в глазах любовь…

Конечно, про меня: и брови, и родинка, все доказательства налицо!

А иногда он поёт коротенькую грустную песенку, в ней всего-то четыре строчки:

По солнышку, по солнышку

Дорожкой луговой

Я йду по мягкой травушке

Весеннею порой.

Фа-ми-до – нижнее ля… (ну да, в интернете ноты немножко другие, и есть ещё куплет, но я пишу, как запомнилось). Что в ней грустного? Наоборот, казалось бы, смешное словечко “йду”. Но песня как-то связана с папиной мамой, бабушкой Соней, которая умерла в войну – скорее всего, от диабета, – и я её никогда не видела, знаю от папы только одну её присказку: “Боже-боже, пошли мне сапо́жи на мои больные но́жи”.

И есть у нас ещё такой любимый фокус: песни на счёт. Раз – “Расцветали яблони и груши…”, два – “Два друга служили в нашем полку…”, три – “Три танкиста, три весёлых друга” и самая интересная, жаль, что папа знает только начало: “Четыре капуцина однажды вышли в сад, в саду растут маслины и зреет виноград…” Всего четыре песенки, а “Пять ребят о любви поют” тогда ещё не написали.

У рояля. Автору год или чуть больше.

Люблю, когда папа рассказывает анекдоты и взрослые хохочут. Я не очень понимаю, в чём там дело, но два анекдота он рассказывает специально для меня, и они мне никогда не надоедают.

– Больной, у вас хороший стул?

– Доктор, у нас вся мебель хорошая.

А второй – про вежливого милиционера, который грозно орёт в трамвае: “Кто чихнул? Кто чихнул, я вас спрашиваю?!” И даже пистолет вытаскивает – и всё это для того, чтоб сказать перепуганной старушке: “Будь здорова, старая карга! И в следующий раз признавайся сразу!” Эту сценку папа изображает в лицах.

Ещё он смешно рассказывает историю с нотами:

– Некто До-ре-ми-донтов воспылал любовью к До-ре. Но До-ре больше нравился Ми-ля. Их любовь была вроде ми-фа. Но её не устраивала его фа-ми-ля. Вот в чём соль!

Из папиных “настоящих” историй мне крепче всего запомнились три. Как папа научился плавать: его трёхлетнего молодые озорники-дядья выбросили из лодки на середине Днепра. Кто-то из них, правда, прыгнул следом и поплыл с ним рядом… Как папу на войне (он пошёл добровольцем в семнадцать лет, в сорок третьем, из выпускного класса ЦМШ) послали на смотр художественной самодеятельности. Он там сыграл на скрипке, а вернулся – роты нет, почти всех убили… И как освобождали Бухарест, и там на развалинах после бомбёжки уцелело пианино (или даже рояль?), и кто-то сел и заиграл, прямо на улице, а папа схватил скрипку и стал подыгрывать, и ещё прибежал кто-то с губной гармошкой, а кто-то бил в котелок, и так они “лабали” джаз, и люди танцевали… Папа, кстати, после войны тоже в джазе играл, у самого Утёсова, но я об этом пока не знаю.

Пару раз он берёт меня с собой на репетиции оркестра, и в перерыве я поднимаюсь на сцену и брожу, как в лесу, среди пюпитров и инструментов. Музыканты добрые, весёлые, и даже кто меня не знает, сразу кричат: “А, Яшки Бородицкого дочка! Одно лицо!” Показывают всякие интересные штуки: “А знаешь, как эта большущая труба называется? Ту-у-ба! А ты на чём играть хочешь?”

Я, конечно, хочу на скрипке. Скрипач, по-моему, самая важная профессия на свете. И самая мужская! А я ведь иногда бываю мальчиком, и зовут меня Миша (как моего красивого двоюродного брата, он уже в школе учится), так что скрипка мне очень нужна.

Мне покупают хорошенькую золотистую “восьмушку”. Таких маленьких футляров не делают, и её пеленают в байку и кусок брезента. Я беру её на руки, пытаюсь укачивать. Мне только пошёл пятый год, но папе не терпится, и мы едем к тёте-педагогу. На такси, конечно. И я всю дорогу пою-напеваю себе под нос про то, как Миша скоро станет настоящим скрипачом.

Тут надо, наверное, честно признать, что ребёнком я была странненьким. Лет до пяти-шести всё время что-то вполголоса напевала-наборматывала, сама себе рассказывала, словно какой-нибудь акын. Себя при этом нередко поминая в третьем лице, как часть пейзажа. Может, это было некое предкнижье, пра-книжье, потому что страсть к чтению всё это постепенно вытеснила.

На втором уроке, когда я уныло пытаюсь обхватить гриф левой рукой и сложить пальцы лесенкой, “как показывали в прошлый раз”, тётя-скрипачка говорит папе, что заниматься мне, пожалуй, рановато, лучше через годик… и, наверное, на фортепьяно. Слух, правда, имеется, но он пока “внутренний”, его надо развивать регулярным сольфеджированием, да и ручки пусть подрастут… Дома мама вздыхает с облегчением, фортепьяно – её территория, бабушка и дед тоже, кажется, не расстроены. Папа, конечно, сделал себе сурдинку, вырезал из школьного ластика, но и один скрипач в двухкомнатной квартире – нелёгкое испытание.

Папин уникальный слух (он слышал какие-то доли тона), чудом не убитый на войне – в артиллерии! – мне не достался. Не достался он и Таньке, моей сестре, хотя она куда способнее меня и стала отличной пианисткой. Не достался и внукам, ни одному из четверых. Достался – правнучке Майке, а уж как она им распорядится – решать, увы, не нам.

Меня готовят к музыкальной школе. Надо выучить песенку для вступительного экзамена. “Ма-а-ленькой ё-лочке хо-ло-дно зи-мой…” Первую фразу я пою уже практически чисто, но дальше идёт “Из лесу ёлочку взяли мы домой”, и на “из” я голосом никак не попадаю, да и на “ле” попадаю плохо. “И-из ле-е-су ё-лочку…” – бьётся мама. “Из ле-е!” – почти кричит бедный папа. Я вообще не очень понимаю, чего от меня хотят, слова же все пою правильно!

В школу меня берут. Хотя на вступительном экзамене в дошкольную группу я вдруг заявляю, что учила “Ёлочку”, но она мне уже надоела, а вот та песенка про волка на мостике, что пела девочка передо мной, наоборот, очень понравилась, и слова я сразу выучила. Учительница, тихо давясь от смеха, садится за пианино и пытается аккомпанировать, пока я радостно выкрикиваю: “Через мост! Перейти! Надо нам, ребята…” Мама за дверью замирает в ужасе, но я уже бодро “прохлопываю” все заданные ритмические фразы, с этим никаких проблем, так что здравствуй, музыкальная школа…

Нотные тетрадки для меня режут пополам по горизонтали. Они высокие, размером с машинописный лист, и я не дотягиваюсь до верхней строчки, а залезать коленками на скамью нам на сольфеджио не разрешают.

Папе, он рассказывал, было шесть лет, когда он вдруг понял, что слышит все ноты, вот любую клавишу нажми, хоть белую, хоть чёрную, хоть из другой комнаты – скажет и не ошибётся. В “угадай нотку” с ним играть было бессмысленно.

Среди старых фотографий отыскалось недавно несколько рассыпающихся от ветхости листков. В них на разные лады написано про “исключительно одарённого мальчика Яшу Израилевича”, которому необходимо дать возможность учиться в школе при Московской Консерватории. Вот пишет Консерватория в трест Главхлеба города Днепропетровска, ходатайствует “о разрешении перевода тов. Израилевичу Вениамину Самойловичу в г. Москву и оказании ему всевозможного содействия при переезде”, потому что в ЦМШ нет интерната, “а Яше одному жить в Москве невозможно”. Вот письмо в Центральное паспортное отделение г. Москвы с просьбой “о прописке Яши с матерью Соней Израилевной Израилевич хотя бы временно, до конца учебного года… В противном случае вся работа, проделанная Яшей под руководством проф. Ямпольского… пропадает даром”. Подписали директор Мос. Гос. Консерватории Нейгауз Г.Г. и худрук ЦМШ Гольденвейзер А.Б. И наркомпищепрому тов. Микояну, и на Петровку 38, и ещё всякие бумажки с резолюциями тогдашних “начальников культуры”.

И ведь переехали в конце концов. И учился папа у профессора Ямпольского Абрама Ильича, и если б не война, не брошенная перед выпуском школа – играть бы ему не в оркестре, а с оркестром. В сопровождении.

А за музыку мою ты, пап, не переживай. Она не пропала даром и никуда не делась, просто проложила себе другое русло. И пою я теперь, вот кого хочешь спроси, очень даже чисто и красиво.

Насчёт микидации

Считалось, что всякая “словесность” у нас в семье идёт от мамы – или с маминой стороны. От мамы – память на стихи и “автоматическая” грамотность:

мгновенно встающий перед глазами образ нужного слова, хотя бы раз виденного в книжке. От мамы – всевозможные игры в слова: “много маленьких из большого”, “балда с виселицей” – всё, что скрашивало нам бесконечные очереди в поликлинике, “глазном институте” и т. п. Всё это – плюс появившийся к тому времени “эрудит” – я добросовестно передала в наследство своим детям. Кажется, только в “города” мама проигрывала папе: он знал наизусть все столицы мира!

Папа на войне, на смотре фронтовой самодеятельности.

На обороте – несколько строк для любимого учителя Ямпольского из ЦМШ и сбоку – слёзная просьба к цензуре (!) не выкидывать фото.

Но вот, нырнув памятью в самое раннее, чуть ли не до-книжное детство, я вытащила на свет нежданный трофей. Была, была и у нас с папой своя словесная шутка-игра, на чистой лингвистике замешенная, ни дать ни взять знаменитая “глокая куздра”…

Номер исполнялся, как правило, во время еженедельных купаний “с головой”. Купал меня в основном папа. Лет, наверное, до десяти, пока не остригли косы и я не научилась (съездив в пионерлагерь) управляться с мытьём сама.

Было это в те благословенные времена, когда американские психологи ещё не изобрели “семейный инцест” и отцы могли без всяких задних мыслей намывать собственных дочек, а мамы – сыновей. Я своих, кстати, тоже лет до десяти купала, а может, и дольше. И оба дорожили ритуалом и ни в чём не позволяли его нарушать…

А в наши с папой “банные вечера” в большую ванну ставилась железная оцинкованная детская ванночка. Она была мне давно и безнадёжно мала, коленки приходилось подтягивать к подбородку или вывешивать ноги за борта, – но бултыхаться во взрослой ванне, даже тщательно вымытой, нам с сестрёнкой запрещалось категорически. Бабушка Вера, от природы болезненно чистоплотная, да ещё навсегда испуганная двумя пережитыми войнами, теплушками, тифозными вшами и т. п., успешно терроризировала всю семью. От собак – токсоплазмоз, от кошек – стригущий лишай, а от общей ванны (зловеще пониженный бабушкин голос действовал на родителей магнетически) девочке может что-нибудь попасть… Да, а по профессии бабушка была гинекологом, так что вопрос обсуждению не подлежал.

Но купаться всё равно было здорово! Из крана в ванночку бежала тёплая вода, уютно гудел живой огонь в газовой колонке, и папино внимание принадлежало мне безраздельно.

Ещё бы! Попробуйте-ка детским мылом (до шампуней оставалось лет десять) дважды намылить густые и длинные, ниже лопаток, девчачьи волосы, взбить пену и, главное, промыть так тщательно, чтобы не осталось противного тусклого мыльного налёта. Папа страшно гордился моими косами, и когда мы с мамой решили наконец от них избавиться, то долго ещё потом гуляли по улицам, не зная, что ждёт нас дома…

Да, так вот, когда человек купается в тёплой воде и родительском внимании, ему для полноты наслаждения хочется иной раз послушать какую-нибудь историю. Мой старший, Андрюша, в подобной ситуации требовал всегда одного и того же рассказа: про то, как я была вожатой в лагере (студенческая педпрактика) и, гуляя со своими пионерами в лесу, наткнулась на змею. Младший, Серёжка, предпочитал разнообразие. Ну а я, перебирая папин репертуар (“Расскажи, как у вас во дворе был мальчик Ханан, его ещё дразнили бананом. – Да ты сама уже всё рассказала! – А тогда про дядю Юзика – толстого пузика…”), чаще всего останавливалась на таинственной микидации.

– Пап, расскажи, как ты изде́ревался.

– А-а, ну это я разыграл однажды своего коллегу…

И папа заводит небрежной скороговоркой:

– Слушай, ты уже издер́ евался насчёт микидации?

И сам отвечает за своего приятеля:

– А, да-да… Что? Что ты сказал?

– Ну как же, ну насчёт микидации, ну помнишь, когда мы ещё все издетствовались насчёт Нюсь-Весневского?

Приятель недоумевает: то ли он опять не расслышал, то ли впрямь не понимает простых вещей? Он снова переспрашивает, и папа, мгновенно “переключая” лицо, отвечает уже с лёгким раздражением:

– Ну боже мой, ты что, не помнишь, ну когда мы ещё все издетствовались насчёт Нюсь-Весневского, так ты тогда уже издеревался насчёт микидации или нет?!

Идиотское правдоподобие этих незатейливых фразочек делает абсурд ещё абсурднее, и я захлёбываюсь хохотом пополам с водой… До сих пор, как вспомню беднягу Нюсь-Весневского (первая часть фамилии – явно от тёти Нюси, папиной сестры), тотчас изнутри поднимаются пузырьки радостного смеха.

Так благодаря одному из бесчисленных “лабуховских” розыгрышей, на которые не скупились “чуваки” из Утёсовского джаза (папина молодость!), завелось на моём чердаке смутное понятие о продуктивных моделях. Про которые нам потом объясняли в институте и по которым я на пятом курсе даже защитила диплом.

Жаль, что в него нельзя было вставить рассказ про микидацию. В лицах…

Игрушки

Моей главной игрушкой была кукла Янка, её папа мне, трёхлетней, привёз из Польши. Не большая и не маленькая, с выпуклым лобиком, тёмно-синими глазами и жёсткими рыжеватыми волосами, вся из какого-то гладкого, мягкого, почти тёплого материала, – это была самая лучшая кукла на свете. Глаза у неё закрывались, вместо ресничек по краям век темнели слитные козырьки, тельце сплошное, без шарниров, мягкое внутри – всё было правильно, всё как надо. Янка жила у нас лет тридцать; кажется, во время переезда с Пушкинской её потихоньку выбросила мама. Я бы не смогла.

“Сейчас вылетит птичка”. 1958.

Ещё я любила машинки, деревянные кубики (большие – с буквами или картинками и маленькие – разноцветные), тугой блестящий, громко бухавший об пол двухцветный мяч – одна сторона вишнёвая, другая тёмно-зелёная – и набор с игрушечными градусниками и шприцами “Доктор Айболит”.

Няня Настя, Нана́ка (она жила в семье чуть не с маминого рождения) подарила мне как-то весной (на Пасху, что ли?) на собственные деньги купленные игрушки. Крупную – еле помещалась у меня под мышкой – пластмассовую утку, снизу гладенькую, сверху рельефные перья, до сих пор помню их кончиками пальцев… И ещё новомодную штуковину: калейдоскоп.

Яркая утка называлась “селезень”, я впервые услышала это сине-зелёное слово. А калейдоскоп был картонный, цветной бумагой оклеенный, тяжёленький от спрятанного внутри волшебства. Разноцветные, матово светящиеся узоры не повторялись ни-ког-да! Захочешь показать кому-нибудь самую роскошную, единственную в мире картинку, несёшь осторожно, чтоб не тряхнуть, передаёшь из рук в руки, а там уже другая, а той – нет и не будет.

Своим детям я потом покупала калейдоскопы – пластмассовые трубки, – но мне они не нравились, ни один не нравился как тот, первый. В них, если приглядеться, всегда различались мутноватые зеркала, и сразу было ясно, как всё устроено.

Книжки

В четыре с половиной года я вдруг научилась читать – именно вдруг, и не “по складам”, а как-то сразу довольно бегло. И скоро моими любимыми игрушками стали книжки. Одна из тогдашних книг хранится у меня до сих пор: толстая, серая, с чёрно-белыми картинками, на коленкоровой обложке вытиснено: “С.Маршак. Сказки, песни, загадки. Детгиз, 1953”. На форзаце наискосок, синими чуть расплывшимися чернилами надпись: “Нашей ненаглядной доченьке Мариночке от папы и мамы. 15 IV 1956”. Почему апрель? Два года мне должно было исполниться только в июне. Не догадалась вовремя спросить… То ли в честь покупки первой “солидной” книги для дочери, то ли просто от радости, от разлившейся в воздухе весны пятьдесят шестого? Переплёт подклеен, странички истрепались и пожелтели, но этого Маршака я не выброшу никогда.

Ещё я любила Чуковского с рисунками Конашевича и книжку Валентина Берестова, которая начиналась со слов: “Вот девочка Марина, а вот её машина…” Я была уверена, что это про меня. Вообще я тогда требовала новых книжек каждый день и глотала их быстрее, чем издательства успевали издавать, а типографии печатать. Детские книжки в бумажных и картонных обложках уже негде было держать, и тогда мама придумала гениальный ход. Половину книжек сложила в пустой чемодан и убрала за шкаф. Месяца через два, когда чемодан был извлечён и открыт, я заново радовалась подзабытым сокровищам и тут же садилась их разбирать и перечитывать, а “старые” книжки убирались в чемодан и с глаз долой… Отличный способ, вполне применимый и к игрушкам, если детской комнате грозит захламление, а её обитателям – пресыщение.

Лет в семь-восемь моими “фаворитами” были синий томик “По дорогам сказки” (сборник сказок европейских писателей в чудесном переводе-пересказе Любарской и Габбе) и оранжевый том “Библиотеки пионера” с гайдаровским Тимуром и его командой. Из первого я вычитала волшебное норвежское заклинание, которым, уже студенткой, на педпрактике в пионерлагере, исцеляла синяки и ссадины “своим” подросткам (они уверяли, что помогает!):

Воздух,

Вода,

Земля

И огонь!

Ногу сломал

Необъезженный конь.

Жилы срастутся,

Смешается кровь,

Всё, что разорвано,

Свяжется вновь!

А в Тимура мы с ребятами даже играли на даче после первого класса. Но я про это ещё напишу…

Потом настал черёд Александры Бруштейн. Голубой матерчатый переплёт, девушка в шляпке вполоборота, юноша в гимназической куртке. Три повести под одной обложкой – “Дорога уходит в даль”.

Под Пушкиным.

Книга-убежище, любовь на всю жизнь, прививка душевной чистоплотности… Но это уже не игрушки, а совсем другая история.

Важные вещи

Однажды журнал “Дошкольное образование” попросил меня ответить на вопросы анкеты “для маленьких и больших читателей”. Журнал был хороший, вопросы – самые что ни на есть человечные: во что одевали детей, когда я была маленькая? Чем кормили, куда водили гулять, какие были игры? Ещё про любимое время года, про домашних животных. Важнейшие, в общем-то, вещи. И хотя мне всегда ужасно лень писать что-нибудь прозой, я на все вопросы ответила честно и старательно. А сейчас вот подумала: чего добру зря пропадать? Вставлю часть ответов в эти записки. Там всё довольно сжато получилось, по-журнальному, но я некоторые темы потом разовью.

Утром меня и ещё с десяток дошкольников приводили на бульвар и оставляли под присмотром тётеньки-воспитательницы, к обеду забирали домой, а потом, после сна, приводили опять, это называлось “прогулочная группа”. Из тогдашних игр я больше всего любила “ключики”: рисуешь на земле или на снегу кружок, потом бегаешь или танцуешь неподалеку… и вдруг по команде бежишь прятаться в свой “домик”, кто опоздал – водит. Однажды, едва я запрыгнула в свой кружок, на бульвар прибежал мой запыхавшийся папа. Он кричал: “У тебя! Родилась! Сестра!!!”

Дома я иногда ходила в пижамных штанах и курточке и воображала себя мальчиком. Но чаще на меня надевали голубое в белый горошек байковое платье и простые коричневые чулки (первые колготки появились позже, перед самой школой). Чулки пристегивались к специальным таким длинным тряпочным резинкам, а резинки были пришиты к белому полотняному лифчику с пуговицами на спине: их и мальчишки тоже носили, представляете? Иногда перед едой поверх платья надевался передник. А на улицу зимой полагалось надевать шерстяные рейтузы, меховую шубку, шапку тоже меховую или шерстяную, а под шапку ещё платочек, а на ноги валенки с галошами. Шуба перетягивалась ремешком, чтобы меньше продувало, а поверх воротника повязывался толстый шарф. В самые холодные дни носы нам смазывали вазелином, чтоб не отморозились; я этого почему-то ужасно не любила. Вообще московские зимы в то время были морозные и такие снежные, что родители спокойно возили нас по центральным улицам на санках, и даже у колясок были съёмные полозья.

Из еды я больше всего любила яйца всмятку и всякие бутерброды. Совсем не любила фрукты, шоколад и газировку. Но под увлекательную сказку или, ещё лучше, историю “из жизни” (маминой, папиной, дедушкиной, чьей угодно) могла съесть всё, даже нелюбимую манную кашу с тёртым яблоком. И мои родные этим бессовестно пользовались, так что в первый класс я пошла довольно толстенькой девочкой.

Моим любимым временем года в детстве было лето. Солнце, листья, трава, цветы, яркие сарафаны, лёгкие платья – красные в белую крапинку, с короткими рукавами-“крылышками” или вовсе без рукавов… И эти смешные слова “сняли дачу” (откуда сняли?), а на даче можно вообще ходить в одних трусах, и папа приезжает на закате, привозит новые книжки, и день рождения у меня тоже летом!

Впрочем, в детстве всякое время года в радость, а особенно радуют “первые разы”. Первый раз в этом году вместо валенок разрешили надеть ботинки – праздник, полёт!

Я и теперь больше всего люблю лето, особенно если удаётся поплавать в море. Люблю заплыть подальше, лечь на спину и смотреть в небо.

Когда я была маленькой, у нас никаких животных в доме не было. Я и не просила: понимала, что в квартире тесно. Да и бабушку жалко было, она ужасно боялась микробов. Мама с папой и так для меня постарались: родили мне чудесную сестрёнку, с ней играть было ещё интереснее, чем с кошкой или собачкой.

Подружка

Нас с Маринкой Штейнберг иногда называют Марина чёрненькая и Марина беленькая. У Маринки серые глаза и светлые кудряшки, она худенькая и чудо какая хорошенькая. Похожа на своего папу, русоволосого и кудрявого красавца дядю Иосифа. Наших мам подружил Страстной бульвар, вместе гуляли с колясками – и вот теперь мы ходим в одну прогулочную группу и вообще почти везде ходим вместе и часто спрашиваем друг у друга:

Две Маринки, беленькая и чёрненькая.

– Кто твоя самая лучшая подружка?

– Ты!

– А моя – ты!

И вздыхаем с облегчением.

А то вдруг переглядываемся – и в нарушение всех бабушкиных запретов:

– Давай лизнёмся?

И кончиками высунутых языков тянемся друг к дружке и хохочем.

Вообще Марин в моём окружении довольно много. Мама уверяет, что она первая додумалась до такого замечательного имени, а все приятельницы и родня у неё собезьянничали. Подростком я, конечно, придумаю, что меня назвали в честь Цветаевой, но нет, она тут ни при чём, и популярную итальянскую песенку “Марина, Марина, Марина” только в пятьдесят девятом сочинили, а дело тут, скорее всего, в Марине Влади, она как раз весной пятьдесят четвёртого названа в Каннах лучшей молодой актрисой…

Маринкина мама тётя Наташа тоже симпатичная (хотя моя мама куда красивее), но когда мы у них дома играем, она кричит “полировка!” очень сердитым голосом. Зато Маринкина бабушка, Дебора Степановна, нигде не работает. Она полненькая, уютная, с гладкой чёрно-серебряной чёлкой, и она водит нас обеих на всякие ёлки и утренние спектакли. Именно Деборе Степановне я обязана первым в жизни настоящим театром, это пьеса “Когда часы пробили полночь”, у меня от неё на несколько дней захватывает дух, и я сама с собой играю в Веснушку и Трубочиста…

А с Маринкой мы почти всегда играем во врачей или медсестёр. Сидим на санках, закутанные по самые носы, меж двумя рядами мёрзлых кустиков на бульваре и ведём приём.

– Больной, – спрашивает Маринка, – вы что выбираете, операцию или уколы?

– А какие уколы? – плаксиво переспрашивает “больной”.

– Бо́льные! – не без лёгкого садизма сообщает “врач”.

Нередко в игре участвуют куклы. Диагнозы стараемся сочинять пострашней и поинтересней, в ход идёт всё когда-либо слышанное плюс фантазия. Один Маринкин диагноз, побивший все рекорды, я запомнила навсегда.

– Ей (кукле), – докладывает она вибрирующим от ужаса голосом, – уличный мальчишка… грязной палкой… запихнул вишнёвую косточку… прямо в аппендикс!

Маринка Штейнберг станет-таки врачом. Кажется, даже хирургом. К нашему окончанию школы никаких штейнбергов в московские мединституты брать не будут, но она начнёт с медучилища и добьётся своего.

Четвёртое лето

Это мой первый сознательный год. Нет, помню я себя и раньше, но как-то нерезко и отрывочно. А за пару месяцев до четырёхлетия начала вдруг чётко осознавать и себя, и мир вокруг, и свою от него отдельность – и связанность тоже.

Я просыпаюсь рано утром в своей деревянной кровати-клетке. Первым делом нужно узнать, есть ли сегодня солнце. Это очень важно, от этого многое зависит: разрешат ли раздеться до трусов, пойдём ли гулять подальше, будет ли купание. Надо приподняться, вытянуть шею и через окошко дотянуться взглядом до кроны дерева в конце тропинки, что ведёт к калитке. Если на листьях пляшут первые золотистые блики – значит, всё в порядке.

Этим летом мир упорядочен как никогда. Вокруг меня, чередуясь, кружатся планеты: мама, папа, дедушка, бабушка. И мой ближайший спутник – Нанака.

Мы снимаем дачу у дяди Сёмы: улица Фрезерная, станция Сорок второй километр. Дядя Сёма – это дедушкин двоюродный брат. Он сам с женой тётей Гиной живёт тут же, в соседнем домике с верандой, а с ними дочка тётя Жанна, её муж дядя Павлик, большой, добрый и рыжий (он приезжает по вечерам из города), и тоже рыженький годовалый Сашка.

Мама с тётей Жанной вместе были в эвакуации на Урале, там они какое-то время спали валетом на одном сундуке. И вместо кукол, которых не было, заворачивали и баюкали друг дружкины босые ноги. Но мне об этом расскажут позже.

Между нашим домиком и дяди-Сёминым – всегда темноватый, уставленный соснами, усыпанный коричневыми иголками пятачок с качелями и гамаком. А с другой стороны от нас, на соседнем участке, живёт Маринка Штейнберг с бабушкой. Там тоже сдавался домик – вот повезло так повезло!

Никаких кранов с водой на даче нет, у крыльца висит рукомойник, в хорошую погоду все умываются там. Если уронить мыло, оно потом делается шершавым от приставших песчинок. В плохую погоду – в доме, над тазиком. Воду приносят из колодца у калитки, говорят – колодец, но это скорее колонка. Надо сильно качать рычаг, и тогда по наклонному узкому жёлобу потечёт вода. Холодная, прозрачная! Жёлоб внизу оканчивается курносой закорючкой, на неё можно повесить ведро.

Готовят здесь на керосинке (мне нравится керосиновый запах) или на электроплитке; ко всему этому нам с Маринкой приближаться запрещено. Бедная Маринкина бабушка Дебора Степановна хлопочет по хозяйству одна, и поэтому гулять с нами чаще ходит Нанака.

Нанака помогает мне как следует завернуть куклу Янку, чтобы ветром не продуло. С неодобрением смотрит на Маринкиного пупса, он в одной распашонке – но нам некогда, мы спешим на брёвнышки.

Если пройти по нашей улице налево до конца и ещё немного – будет лесная опушка, а на ней недостроенный дом. Стены бревенчатые стоят, окна прорезаны, а внутри трава. И груда брёвен перед входом – толстых, гладких, и дачники, и местные любят на них сидеть. Малышня возится с игрушками или щепками, ребята постарше играют в прятки. Через лето, когда мне исполнится шесть, меня тоже примут в игру и будут безбожно “заваживать”. Это когда человеку не дают никого застукать, только пойдёшь искать – кто-то шустрый выскакивает из-за угла и кричит: “Палочка-выручалочка за всех!” И приходится всё время водить.

До сих пор в ушах насмешливый голос большого мальчишки:

– Заваживание Маринки идёт полным ходом!

А я и рада, мне совершенно всё равно, водить или прятаться, главное – играть, причём со старшими. Процесс, а не результат. Но это когда ещё будет… а пока мы с Маринкой рвём одуванчики (стиснутый в кулаке букет – как большущая золотая хризантема), и Нанака плетёт нам венки.

В день моего рождения, двадцать восьмого июня, сияющая Дебора Степановна выходит на крыльцо с двумя одинаковыми передниками в руках. Мне и Маринке! Они голубые, с яркими крупными цветами – то ли рисунок на ткани, то ли аппликация, теперь уж не помню. В магазине такую красоту не купишь, это она где-то заказала. Погода стоит жаркая, и мы нацепляем обновки прямо на трусы. И отправляемся гулять вдоль тихой, травянистой по краям Фрезерной улицы. Не спеша идём мимо чужих заборов: смотрит кто-нибудь или нет? Маринка, завидев малознакомого дядьку, кричит, показывая на меня:

– Сегодня ей четыре года! Мы обе в фартучках!

Нас поздравляют.

Никаких речек поблизости нет, Кратовское озеро далековато и грязновато, и в жаркие дни на траву у дорожки выставляется жестяная ванночка. Вода в ней долго греется на солнце – именно на солнце, это рекомендация “самой Знаменской”, дорогого частного врача, – потом в неё доливают чуть-чуть кипятка, и пожалуйста, можно залезать. Вот он, верх роскоши: плескаться в прохладной воде, на вольном воздухе, под открытым небом, посреди Вселенной…

Доктора Знаменскую, страшноватую авторитарную тётку, мы через двадцать лет по настоянию мамы вызовем к диатезному младенцу Андрюше. И сравним сохранившиеся мамины (про меня) записи под её командирскую диктовку – с моими, про Андрюшку. На смену безраздельно властвовавшей манной каше придёт не менее категоричная гречка, антибиотики из закадычных друзей превратятся во врагов, но “солнечная вода” останется в силе.

На брёвнышках становится жарко, и мы с Нанакой ходим в ближайший лесок собирать цветы. Нанака – хранитель и дух этого лета, она даёт цветам имена. Это с её голоса я запоминаю: ромашка, клевер, колокольчик, а эти крошечные оборки над узкогорлым зелёным кувшинчиком – гвоздика.

На закате мы ходим “к шоссейке” встречать маму или папу, они иногда приезжают от станции на попутке. Вообще машин здесь немного, а пологий травянистый склон забрызган белой кашкой. Если сорвать метёлочку травы и двумя сжатыми пальцами провести по ней снизу вверх, получится “петушок” или “курочка”. И всё это живёт под самым носом, так близко от глаз, даже нагибаться не приходится.

Так уже не будет никогда.

Слова

– Па-ап, мне скучно! – Сейчас приглашу симфонический оркестр. Папа, наверно, и правда может позвать к нам оркестр, он же там работает, играет на скрипке. Но никакой оркестр моей тоски не разгонит. Потому что оркестр – это музыка без слов, а мне нужны слова, слова, слова…

Душа моя изнывает без новой, ещё не читанной книжки. У меня, если хотите, ломка (хотя такого слова я – тогдашняя – не знаю).

Усаженная за пианино, я торопливо листаю толстенький альбом с пьесками для начинающих (на жёлтой картонной обложке – противный серый мальчик в профиль, за роялем). Там иногда попадаются песенки со словами! Слова разделены на кусочки и напечатаны под нотами. Некоторые, приятно-ритмичные и не совсем понятные, перечитываю по нескольку раз. “Па-то-ка с им-би-рём, ва-рил дя-дя Си-ме-он. Тёт-ка А-ри-на ку-ша-ла, хва-ли-ла…” Жалко, что так мало.

Добрейшая, терпеливейшая Ревекка Соломоновна, которая приходит к нам домой и занимается со мной на фортепьяно (потом уже я начну ходить к ней в музыкальную школу), всего раз вышла из себя и по-настоящему на меня прикрикнула. В разгар её объяснений я воровато пролистала нотный альбом вперёд и любовалась картинкой с пляшущими в кружок под душем детьми и подписью в целых две строки:

Льётся тёплая водица,

Мы умеем сами мыться!

Мне было очень стыдно, что я рассердила свою первую учительницу. И главное, из-за такой ерунды! Я же сразу поняла, что стишки – дурацкие. Вот если бы попалось что-нибудь сто́ящее…

* * *

Вдруг вспомнилось словечко из детства: эксно́стрис. Его часто употребляли бабушка с дедушкой: “Он экснострис? – Разумеется”.

Я: “Бабуля, что такое экснострис?”

Бабушка Вера: “М-м… Умный человек”.

И усмехалась ангельским своим, голубиным смешком, когда я рассказывала про кого-то из класса – кажется, Олю Никифорову, – что она “ужасно умная, прямо настоящий экснострис”.

Много позже, уже учась в Инязе, я наконец-то сообразила: ex nostris – по-латыни “из наших”. Еврей, стало быть.

Вот и латынь пригодилась.

* * *

И ещё два бабушкиных-дедушкиных слова, очень важных и совершенно точно французских: пурляпти и пурлягран. Уж не знаю, в семье ли у бабушки так деликатничали, или она этому в гимназии научилась, а дед подхватил, – но словечки эти удобно заменяли “по-маленькому” и “по-большому”. Можно было, не смущая ребёнка перед сверстниками, спросить, например, на бульваре: “Пурляпти не хочешь?”

Вообще-то по-французски это три отдельных слова, pour le petit, и посерёдке не “ля”, а “лё”, но так уж оно в семейном обиходе пообмялось. Дед изобрёл даже глагол – “пурляптикнуть”.

Студенткой я прочла “Другие берега” Набокова (соседка Ольга Григорьевна одолжила самиздат) и узнала, что в их англофильском семействе в ходу были обозначения “number one” и “number two”. Номер один и номер два. Ну и чем мы, спрашивается, хуже?

Многочисленные русские синонимы этих замечательных слов – и дворовые и пионерлагерные – я с тех пор изучила досконально. Со всеми лексическими гнёздами. Но вслух произносить всё равно не люблю, неприятно как-то. Бабушка бы поморщилась.

* * *

А папина скороговорка про трёх китайцев? Чуть не забыла! Это ведь не простая была скороговорка, не какая-нибудь “Шла Саша по шоссе”, а целый связный рассказ, там и сюжет имелся, и счастливая концовка.

Жили-были три китайца: Як, Як-Цидрак и Як-Цидрак-Цидрони.

И были у них три подружки: Цыпка, Цыпка-Дрипка и Цыпка-Дрипка-Дрипопони.

И вот они женились: Як на Цыпке, Як-Цидрак на Цыпке-Дрипке, а Як-Цидрак-Цидрони – на Цыпке-Дрипке-Дрипопони.

Откуда они взялись, эти таинственные китайцы с какими-то не совсем китайскими именами? Бог весть. Но я, оттарабанив знакомый текст, каждый раз ужасно радовалась, что они вот так удачно все нашли друг друга и никто ничего не перепутал.

Казалось, в мире царит гармония…

* * *

Ещё словцо вынырнуло вдруг из памяти: мазилка. Так называлась толченая с сахаром чёрная смородина, комковатая и густо-фиолетовая. Она хранилась, подсыхая, в стеклянной банке.

– Мазилку будешь?

И пара чайных ложек вязкой шероховатой зернистой массы шлёпалась в стакан, доливалась кипячёной водой, разбалтывалась – получалось что-то вроде компота. В ярко-фиолетовой воде плавали смородиновые шкурки. Было вкусно и наверняка полезно, хотя почему-то мазилка считалась скучным десертом…

Кто её готовил? Мыл ягоды, перебирал, толок? У нас почти никаких домашних заготовок не делали, мама с бабушкой терпеть не могли этой возни, но витамины для ребёнка – святое дело. Наверное, Нана-ка, Настя, няня…

Вместе спать

Где-то между пятью и шестью годами на меня напала бессонница. Никак не получалось уснуть. Мешал, во-первых, страх: а вдруг все в доме уже заснут, а я ещё не успею и останусь совсем одна? А во-вторых, мне зачем-то нужно было понять сам механизм засыпания. Ухватить момент: ну как это, как? Вот есть человек – и вот его до утра как будто нету?

Момент не ухватывался, выскальзывал, и я, укладываясь, изводила домашних одним и тем же вопросом:

– А я успею уснуть?

Успеешь, говорили мне, мы ещё не скоро ляжем…

Считать “до ста” не помогало, счёт меня только взбадривал.

– Ты просто закрой глаза, – советовал папа, – и ни о чём не думай.

Час от часу не легче. Как это можно ни о чём не думать?

– Тогда я буду думать, что я ни о чём не думаю, это всё равно же получается думанье, – барахталась я в неизведанных водах философии. От которой – с тех самых, кажется, пор – стараюсь держаться подальше.

Я пыталась решить проблему простым, но постыдным для “такой большой девочки” способом. Просилась, а то и без спросу лезла в родительскую постель. Мама сердилась, она вообще в то время была раздражительная (и хоть бы кто-нибудь мне объяснил, что она беременна Танькой!). Бабушка грозила пальцем и своим любимым словечком: “негигиенично!” Папа… ну да, именно папа сделал тогда поистине блестящий, спасительный ход.

– Понимаешь, – сказал он, – мы же всё равно будем вместе спать.

Это означало: даже когда мы ненадолго разойдёмся каждый в свою кровать, в свой сон, в своё отдельное забытьё, мы всё равно будем думать друг о друге, помнить друг про друга и каким-то чудесным образом поддерживать связь. Уж не знаю, как он сумел меня в этом убедить, но заклинание подействовало.

Теперь, отправляясь вечером к себе за шкаф, я неизменно спрашивала:

– А мы будем вместе спать?

– Ну конечно, – заверял меня папа, если был дома. А если он ещё не вернулся с концерта или записи, я задавала другой вопрос:

– А папа скоро придёт?

И услышав, что скоро, и сказав с десяток раз всем “спокойной ночи”, храбро удалялась в ночное изгнание.

Примерно тогда же я каким-то образом догадалась или додумалась про смерть. В сказках она встречалась не так уж редко, а ещё у моей закадычной подружки Маринки Штейнберг умер дедушка, и мы с ней это обсуждали. Оказалось, кроме “умереть” есть ещё глагол “сдохнуть”, но так говорить можно только про очень плохих людей, например про Сталина.

Дедушка и бабушка. 1976.

Не помню как, но до меня наконец дошло, что “умереть” – это про всех, а значит, и про нашу семью, да и про меня тоже.

– Лёгкая смерть: заснул и не проснулся, – сказал (разумеется, не мне) о ком-то папа…

Он же и вытащил меня из бездны ужаса. Всё просто: до того, как я вырасту, а родители слегка постареют, пройдёт ещё много времени, и учёные успеют изобрести такое лекарство, чтобы люди не старели и не умирали. Они, учёные, уже над этим работают.

Наверное, многие родители так успокаивают детей. Много лет спустя читаю у Берестова:

…Вечной страшась разлуки,

Верил во власть науки.

Жить и учёным охота,

Кто-то придумает что-то.

Я всё-таки волновалась: изобретут ли? Успеют ли? И довольно часто переспрашивала:

– Пап, а правда же, учёные…

– Правда, правда, – подтверждал папа.

Тьмы низких истин нам, как известно, дороже нас возвышающий обман. А обман утешающий – тем более.

Да и какой тут обман? Просто учёные подкачали.

Эликсир жизни

Дед Наум вышел на пенсию ещё молодым и крепким, в шестьдесят с небольшим. У нас тогда родилась Танька, и на меня не хватало рук: гуляние, музыкальная школа, потом первый класс общеобразовательной (туда – папа, обратно – почти всегда дедушка). Да и по хозяйству нужна была помощь: магазины, очереди, молочная кухня… Позже я как-то услышала (мама с бабушкой говорили), будто и дедово начальство радо-радёшенько было проводить его на пенсию. Инженер, что называется, от бога, проектировщик (придумал, как сделать лифт у нас в доме, а все говорили – невозможно) и просто на все руки мастер – характером дед обладал отнюдь не сахарным, чуть что не так – вспыхивал и орал, для убедительности разделяя слова на слоги:

– Я! ска! зал!..

Или:

– В чём! я! ви! но! ват?!

Вообще-то у нас в семье разговоры на повышенных тонах и такие, скажем, средиземноморские интонации не были редкостью. Так что я привыкла. Как бы там ни было, дед взял на себя старшую внучку, то есть меня, – в большой степени и снабжение семьи продуктами – целиком и полностью.

До сих пор помню, как вкусно пахло в Елисеевском магазине: сыром, колбасой, чем-то копчёным… Это был ближайший от нас “гастроном”, а булочная – Филипповская. Иногда меня ставили в очередь – в кассу или к прилавку, а иногда, вместо гуляния, оставляли дышать воздухом у входа в магазин. И в награду за долгое и тоскливое ожидание дед по дороге домой рассказывал мне очередную историю “про Кольку”. Начинались эти истории всегда с одной и той же фразы: “Иду я по улице, смотрю – толпа!” Толпа собиралась вокруг незадачливого Кольки, который вечно попадал в какие-то передряги. То он заблудился, то чужое пальто надел в школьной раздевалке… Как же мне жаль теперь, что почти ничего не помню из этих мимолётных – специально для меня – импровизаций!

Вообще “словесная” жилка у деда Наума имелась несомненно, и маме передалась тоже от него. Он писал нам из больницы смешные рифмованные письма: “Доктор очень меня лечит – Может быть, не искалечит…”, сочинял всякие забавные словечки, мог, например, спросить, если я привередничала за едой:

– Может, подать тебе жареного черебобика?

А то вдруг спросит, что вкусней, сустрепенчик или апельсин.

Дед завёл специальную светло-жёлтую тетрадку и, аккуратно макая перо в чернильницу, каллиграфическим почерком опытного чертёжника вписывал туда мои первые дурацкие стишки: “Солнце вышло из-за туч, и пробился первый луч. Засветило ярко, людям стало жарко…”, ну и всякое такое. Кстати, в школе он за меня и черчение делал, и строчил на старой ножной машинке заданные по труду передник или ночную рубашку…

Интересно, почему дед назвал своего “героя” Колькой? Может, из-за фильма “Друг мой, Колька”, одного из первых оттепельных “про школьную жизнь”. А может, потому, что его самого иногда коллеги и соседи называли Николаем, и ему это, кажется, нравилось. Для родных дедушка был Наум, по паспорту – Ниссон, а там и до Николая рукой подать.

Идём с ним по Страстному бульвару, и вдруг он как пустится бегом! Крикнет только мне: “Догоняй!” Бегать я не любила, быстро задыхалась, и деда это очень огорчало. Дома он заставлял меня “боксировать”, лупя кулаками в его напряжённый живот, и делать “уголок” для брюшного пресса, то есть поднимать ноги под прямым углом, опираясь одной рукой на подоконник, другой на спинку кровати. Пресс у меня и впрямь укрепился так здорово, что в институте я сдавала нормативы “лёг – сел” с заведёнными под скамейку ногами и закинутыми за голову руками “за себя и за того парня” (точней, за ту хилую однокурсницу). А позже, рожая первого сына, поминала деда добрым, хоть и не очень тихим словом.

Чуть не забыла: бокс был дедушкиной страстью. Лет в шестнадцать-семнадцать в дореволюционном Питере он соглашался на роль “учебной груши” для отработки ударов – лишь бы пустили бесплатно на занятия.

А кстати, в мои шесть лет на фигурное катание водил меня ведь тоже дед! На каток “Динамо” на Петровке. Мою подружку Маринку Штейнберг приводила бабушка, а меня дед. В перерыве, когда нас запускали в раздевалку погреться, он доставал из кармана не какое-нибудь там яблоко, а тщательно завёрнутый вкусный бутерброд. С “докторской” колбасой, а то и с икрой. Я обожала покушать и являла собой этакий совершенно не грациозный маленький бомбовоз. Зато благодаря дедовым “уголкам” у меня неплохо получался “пистолетик” (проезд-приседание на одном коньке, вторая нога торчит вперёд перпендикулярно). А за “пистолетик” полагалась награда: прокатиться у тренера на руках!

Нелюбимые яблоки тоже шли в дело: дед иногда притаскивал их на бульвар почищенными и порезанными на кусочки. В стеклянной банке! И ловко совал мне в рот, чтоб не прикасалась грязными руками.

Когда я уже училась в средней школе, дед купил одну из первых советских электрических соковыжималок. Радовался ей, как ребёнок игрушке, собирал-разбирал, экспериментировал. Чистить и мыть её после отжима было ужасно хлопотно, но деда это не смущало. Придёшь, бывало, из школы – и прямо с порога тебе торжественно вручается огромная кружка чего-то буро-пенистого, яблочно-морковного:

– Пей! Это – эликсир жизни!

Дед вышел на пенсию, а бабушка долго ещё работала в своей женской консультации на Кутузовском. И каждый раз перед утренним приёмом дед поднимался по будильнику и готовил ей завтрак. Индийский растворимый кофе с молоком (никакой особой кофейно-варочной культуры у нас в доме не наблюдалось, и джезвы тогда ещё не было). Широкий, но тонко отрезанный ломоть полукруглого светло-коричневого “столичного” хлеба намазывался маслом (слегка!), сверху укладывался сыр, и всё это нарезалось аккуратными поперечными “солдатиками”, чтоб удобно было есть.

Такую же фразу про хлеб или бутерброд – “нарезать солдатиками” – я потом встречала и в английском, и во французском (французы своих “солдатиков” обмакивают в яйцо, сваренное всмятку). В немецком тоже наверняка есть эти съедобные солдатики. Интересно, откуда они взялись?

Электрическая соковыжималка давно сломалась. А старая, механическая дедушкина – с рубчатым прессом и дырчатой вставкой, с двумя ручками, верхней и нижней, которые нужно изо всей силы прижимать друг к дружке, – хранится у меня до сих пор. Вместе с остатками каменного письменного прибора, где красноватая обезьяна цепляется за горшок-карандашницу, а за обезьяну – черепаха и какая-то птица. Вместе с побитыми пузатенькими буддами, китайским лаковым подносом, подбородником с папиной скрипки и бабушкиным деревянным стетоскопом, которым она оба раза выслушивала мой беременный живот. И говорила с ангельской своей улыбкой:

Женя (ещё не мама). 1949.

– Никто этого знать, конечно, не может, но по сердцебиению – скорее девочка.

И ещё где-то спрятан – надо поискать хорошенько – маленький, с грецкий орех, серебряный корпус от карманных часов. В виде черепа с латинской надписью:

Fugit irreparabile tempus.

Звуки

Если (о, счастье!) мама уходила из дома на то время, что мне полагалось просидеть за пианино, на пюпитре тотчас возникала книжка. Зачитавшись, я забывала даже профилактически побрякивать по клавишам одной рукой. Тогда сестрёнкина няня, юная Тамарочка, кричала из кухни маминым голосом:

– Не слышу звуков!

Этот окрик, от которого я вздрагивала всё детство, трагедийный – в мамином исполнении, комический – в Томкином… Я только сейчас узнала, что Блок, перестав за три года до смерти писать стихи, говорил: “Я больше не слышу звуков”.

Буханка

Хлеб из Филипповской булочной – батоны по тринадцать копеек (это уже в шестидесятые, конечно) и круглый “обдирный” (он теперь “столичным” называется) – бабушка и дедушка всегда обжаривали над огнём. Доставали из продуктовой сумки или бумажного пакета, насаживали на вилку и несколько секунд поворачивали туда-сюда над горящей газовой конфоркой. Делалось это, чтобы убить микробы: ведь никаких целлофановых обёрток тогда не было и батоны, караваи, буханки лежали на полках просто так. Продавцы брали их руками – тоже прямо так, без перчаток – и протягивали покупателям. В Филипповской деньги принимал не продавец, а кассир, но в магазинах попроще и деньги, и хлеб нередко проходили через одни и те же руки.

Дома у нас полагалось “после денег” обязательно вымыть руки с мылом. И у меня, и у моих детей это превратилось в рефлекс. А горбушка обжаренного хлеба пахла как-то особенно вкусно…

Мне было лет шесть-семь, я чем-то болела и просила у бабушки Веры какую-нибудь историю. Сказок она почти не помнила и всегда рассказывала “из жизни”.

– Вот однажды в эвакуации, – начала бабушка…

Я уже знала про эвакуацию на Урал, бабушка там работала в госпитале, а одиннадцатилетняя мама сама готовила на страшном примусе в их крошечном закутке и однажды летом побежала с девчонками на реку и чуть не утонула. Про эвакуацию много было историй, например, мамина – про огурец. Как она жевала жмых и не могла никак проглотить, а другой еды не было, и бабушка достала единственный солёный огурчик и велела маме на него смотреть, “чтобы слюна выделялась”. У меня стихи про это есть.

Или как дедушка Наум к ним в отпуск приехал, он был военным инженером на Севере, не то в Мурманске, не то в Архангельске, на ремонте и заправке боевых судов, знаменитых английских “конвоев”, между прочим, тоже. Дед ещё что-то такое изобрёл, чтобы им дозаправляться прямо в море, платформы какие-то, ему патент выдали, может, он и сохранился где-то, этот патент…

Так вот, приехал дед к жене и дочке страшно исхудавший, “настоящий скелет”, и привёз им, вот не помню уже, материи какой-то или что-то из одёжки – и бутылку водки. Водка – настоящая, не самогон – во все скудные времена была валютой, и бабушка побежала на рынок сменять её на еду. Встала с ней где-то с краешку, а росту в бабушке Вере было примерно метр пятьдесят, и вот какой-то гад, сволочь, подскочил, бутылку выхватил – и бежать. Бабушка закричала, бросилась за ним, а он обернулся и ей: “Убью!”. И она испугалась, отстала… Горечь той обиды я странным образом ощущаю до сих пор.

А ещё в эвакуации – это детям не рассказывали, это мы уже потом узнали от мамы – к бабушке иногда приходили женщины. Даже из деревень окрестных приезжали, узнав, что по специальности она акушер-гинеколог. Предлагали муку, крупу – немыслимые богатства, чтобы только сделала аборт. Прокормить ещё одного ребёнка было невозможно, а уж если “нагулянный”, да муж в армии… Плакали, умоляли, но бабушка не соглашалась. Не из каких-то нравственных соображений, она к таким вещам относилась трезво, а из страха. Аборты были строжайше запрещены. “Не могу, – говорила, сама чуть не плача, – меня расстреляют или в тюрьму посадят, и что тогда будет с моим ребёнком?”

А в тот раз, ну когда я болела и канючила, мне бабушка рассказала, как возвращалась поздно вечером из госпиталя и мимо неё проехал грузовик – полный кузов ровных ржаных кирпичиков. Буханки хлеба! Он ехал небыстро, и бабушка ускорила шаг и всё смотрела ему вслед и думала: “Вот бы упала буханочка, вот бы одна упала! Я бы Жене принесла…”

– Бабушка! – завопила я в каком-то праведном ужасе. – Ты что?! Ты подняла бы хлеб с земли?

Бабушка смотрела на меня беспомощно и виновато. Сама ведь учила про микробы.

– Но я бы обязательно, – и она прижала руку к груди, – обязательно его обжарила бы на огне!

Не будет войны!

Для поступления в первый класс надо выучить стихотворение. Стихов я знаю наизусть целую кучу: все рифмованные строчки, что попадаются мне на глаза, выучиваются как-то сами. Остаётся выбрать, и мы с папой выбираем самое пафосное. Его читала вслух из какой-то своей книжки или тетрадки Татьяна Семёновна, воспитательница нашей прогулочной группы (Страстной бульвар, средняя аллея, третья скамейка от входа, что возле Пушкинской). Вот оно, это стихотворение, сидит в башке без малого шесть десятков лет:

Не будет войны, мне мой папа сказал,

Все честные люди за мир постоят,

Они не позволят калечить ребят,

Бомбить города —

Не будет, не будет войны никогда!

Мы можем спокойно учиться и жить,

Мы можем спокойно расти и дружить.

И папа, и мама из каждой страны

Все скажут, конечно: не будет войны!

Читаю я замечательно, звонко и торжественно, как пионеры по радио. Стихи мне ужасно нравятся: и начинаются с папы, и клятвенно заверяют, что войны не будет, не будет! Война закончилась за девять лет до моего рождения, закончилась, но никуда не делась, и я её, честно говоря, боюсь…

В общем, со стихами всё в порядке, только вот беда: автора мы не знаем. А если спросят?

– Не спросят, – отмахивается папа.

– Спросят – скажи: Татьяна Семёновна, – хохочет мама.

Она вообще была против этой новомодной английской школы, хотя английский очень любит и после Гнесинки училась ещё на вечернем в Инязе. Но в школу мама ходила рядом с домом, и все её одноклассницы жили поблизости. А эта довольно далеко, придётся ездить, да и кто меня туда примет, район-то не наш, и можно себе представить, какие там нужны связи.

Но папа всё-таки настоял на своём, ведь подумать только, специальная английская школа (их в том году впервые открыли, несколько штук на всю Москву), язык со второго класса и чуть не каждый день!

И мы отправляемся во Вспольный переулок. За углом, на Качалова, Дом звукозаписи, так что папа тут всё знает. В школе на первом этаже – столпотворение. Дети, родители, стулья, скамеечки с кожаными сиденьями и смешным названием “банкетки”, строгие тётеньки и лысый дядька-директор. Я нисколько не волнуюсь, это ведь не музыкальная школа (в которой я уже учусь). Ноты и клавиши – враждебная территория, а здесь царят родные мои слова-словечки…

Знакомлюсь с девочкой, она передо мной в очереди, зовут Дина, а фамилия интересная – Ганитель, похоже на “канитель”. Мы болтаем, а потом её вызывают в кабинет, и я слышу, как она декламирует: “Мой весёлый, звонкий мяч, ты куда помчался вскачь?” Хорошо бы оказаться с ней в одном классе.

Дальше моя очередь, исполняю свой коронный номер: “Не будет войны, мне мой папа сказал!”. Папа рядом, чувствую, млеет. Случившийся тут же лысый дядька-директор тоже доволен: “Ну вот вам и готовая самодеятельность!”. Тётеньки спрашивают что-то про буквы; услышав, что я умею читать, подсовывают какой-то рассказик под картинкой. “Этот дом новый, он очень высокий, – тараторю я. – Около дома растут…” Но тут букварь отбирают (я не сразу отдаю, хочется же выяснить, что там растёт!) и меня отправляют в коридор дожидаться папу. Он выходит улыбаясь и промокает лоб большим душистым платком.

Через несколько дней мы узнаём, что меня приняли. В первый “А”! Не иначе папа им тогда пообещал привести в школу весь Государственный симфонический оркестр. Или приходить каждый день и играть в учительской “Полёт шмеля”. Потому что район был всё-таки не наш, Свердловский, а соседний, Фрунзенский, и способных ребят в той очереди сидело полным-полно. А Дину Ганитель не взяли…

Спустя шесть лет школа во дворах, через улицу от нас, тоже становится “английской спец”, и Таньку отдают туда, поближе к дому. Поступает она всё с тем же стихотворением про папу и войну и проходит на ура. Она мне только что звонила из Кливленда – и триумфально продекламировала этот неувядаемый текст от начала до конца.

Впрочем, не совсем от начала. Отсмеявшись, мы решили выяснить, кто же всё-таки автор, и я полезла в Гугл. И в составе сценария праздника, посвящённого “патриотическому воспитанию младших школьников Краснодарского края”, обнаружила искомые стихи. Автором оказалась В.Осеева, та самая, что написала “Волшебное слово” и другие поучительные рассказики, нежно любимые учителями и методистами. А ещё – очень даже неплохую повесть “Динка”. Но стихотворение “За мир” (у него, оказывается, и название есть) явно было написано на злобу дня году в 1959-м, и начинается оно вот такой строчкой: “Мой папа воззванье за мир подписал”. Которая в паре со следующей – “Не будет войны, мне мой папа сказал” – образует правильное двустишие.

А ведь мне ещё в детстве казалось, что начальная строка странно как-то повисает в воздухе! Но я думала – наверно, так и надо, очень уж она такая… главная (сейчас бы сказала – ударная). Концовку же, вполне возможно, я сама упростила. У Осеевой оказалось: “Все скажут, как мой, что не будет войны”. Запутано и выговаривается с трудом – “какмойчто” – а я в шесть лет уже без зазрения совести улучшала чужие тексты. Но первой строчки, про подписанное “воззванье”, точно не было!

Мама и папа. 1976.

Татьяна Семёновна её выкинула. То ли чтоб не объяснять дошколятам, что за воззвание такое, то ли просто ей строка не понравилась. И правда, никудышная строка, без неё куда лучше. Никакой злобы дня, только вера в папино слово: сказал – значит, всё будет хорошо.

Спасибо за редактуру, дорогая Татьяна Семёновна (Страстной бульвар, третья скамейка от входа, конец пятидесятых).

Человек в космосе

Это было ещё до школы. Днём прибежал домой папа – с криком:

– Человек в космосе!

Я не очень-то понимаю, что за космос такой, я ещё не совсем переварила недавнее дедушкино объяснение: “Небо – это воздух”. Получается, что мы живём прямо в небе, дышим небом, это же с ума сойти…

Папа с дедом что-то громко, взахлёб обсуждают про космос, про какую-то стратосферу, по радио торжественный металл чередуется с бурными всплесками, и мне передаётся всеобщее возбуждение. Я скачу и кружусь возле Танькиной кроватки, и Танька – ей сегодня ровно полгода – тоже радуется непонятно чему.

На следующий день после завтрака меня отводят в группу. Но не к нашей обычной скамейке, потому что на бульваре царит весенняя распутица, там же не асфальт, а просто земля, и на любой из трёх аллей можно здорово увязнуть в грязи. Эти несколько дней мы гуляем – а точнее, топчемся – на уже подсохшем пятачке у самого входа на Страстной.

Бедная Татьяна Семёновна! Мало того, что ей приходится поминутно перехватывать кого-нибудь из нас при попытке подобраться к трамвайным рельсам… Нет, трамвай уже не ходит, и рельсы как раз убирают, а место, где они были, наверное, собираются заровнять и залить асфальтом и для этого прямо рядом с бульваром свалили большущую груду… Язык не поворачивается назвать это щебнем! Это чистые сиренево-розовые осколки какого-то благородного камня, может, даже гранита – искристо сверкающие на изломах, будто колотый сахар. Невозможно удержаться и не набрать в своё ведёрко этого чудесного “рафинада”. Но Татьяна Семёновна не дремлет, она уволакивает смельчака назад, на бульвар, и самое обидное – заставляет высыпать всю добычу обратно.

А сегодня у неё вообще сплошная нервотрёпка. Потому что каждые несколько минут кто-нибудь из нас командует: “Три-четыре”, и вся прогулочная группа орёт хором, дружно и оглушительно:

– Юрий! Алексеевич!! Гагарин!!!

Татьяна Семёновна почему-то ужасно пугается, машет на нас руками и кричит:

– Тише! Хватит! Прекратите немедленно!

И грозит нам милицией, которая “сейчас придёт”.

Чего она боится? Мы же видим, сегодня весь город немножко сошёл с ума. Везде полно народу, люди смеются, громко перекликаются, заговаривают с незнакомцами, а на улице Горького начинается стихийная демонстрация…

Татьяна Семёновна боится – это я теперь понимаю, – что кто-нибудь увидит, услышит и доложит “куда надо”: она, мол, вывела детей на самовольное мероприятие. Не запланированное, не согласованное, никем не разрешённое. А мы не боимся, потому что ничего такого не застали. Мы видим: прямо сейчас начинается что-то новое, яркое, небывалое. Перемигиваемся, набираем побольше воздуха – и называем это новое по имени:

– Юрий! Алексеевич!! Гагарин!!!

Медовые пряники

Букет сладко пахнущих флоксов, привезённых с дачи, предназначался для первого школьного дня. Но папа с негодованием отверг простецкие флоксы, и по дороге в школу мы заезжаем на рынок. Едем, конечно, на такси, хотя папину любовь к такси (мною, надо признаться, унаследованную) в семье не поощряют, это дорогое удовольствие. Но тут особый случай! С рынка папа возвращается с шикарным букетом, ярким и пышным (астры? хризантемы?), и стоя в белом фартуке под табличкой “1 А”, я держу его обеими руками.

Учительница Валентина Степановна – молодая и симпатичная, тёмные волосы собраны в пучок, как у мамы. Парты в классе вовсе не чёрные: наклонные столы покрыты свежим слоем салатовой краски, а скамейки светло-коричневые. Моя парта – третья в среднем ряду, со мной сидит мальчик, чёрненький, загорелый, его зовут Витя Мазотов.

Мы хором заучиваем стихотворение (и чего там учить? всего-то четыре строчки):

Рано утром малышок

В школу к нам стучится:

– Открывайте шире дверь,

Я пришёл учиться!

А потом мы это дело разыгрываем по ролям. Валентина Степановна обводит глазами класс: ищет кого-нибудь помельче на роль малышка. И – вот удача! – выбирает меня. Она беспокоится, хорошо ли я помню свой текст. Ха! Я стою за дверью, жду, пока весь класс нестройным хором скажет первые две строки, потом распахиваю дверь и радостно выкрикиваю своё “соло”:

– Открывайте шире дверь,

Я пришёл учиться!

Потом нам раздают учебники: “Букварь”, “Арифметику”, ещё какие-то “Разрезные кассы” букв, слогов, цифр и бумажных монеток. “Кассы” – это такие папки, твёрденькие, с кармашками внутри. Я торопливо листаю “Букварь”: мало слов, ну совсем мало! Только в конце встречаются связные строчки, и тех немного.

Зато можно напугать родителей, они уже ждут внизу:

– Мам! – подбегаю я. – Меня сегодня выгнали за дверь!

В общем, день удался.

Половину первого класса мне предстоит проболеть. В детский сад я не ходила, прогулочная группа не в счёт, потому что на воздухе, так что “проэпидемичиваться в детском коллективе” придётся в школе. Папа будет привозить мне от Валентины Степановны классную и домашнюю работу и нависать надо мной, как коршун, пока я прописываю все эти нудные строчки букв по косым клеточкам и цифр по квадратным. Перьевой ручкой! При каждой помарке он будет на меня кричать, а потом аккуратно подскабливать страничку тонким лезвием. Папе почему-то очень нужно, чтобы я стала отличницей, а для этого одного чтения да устного счёта мало, надо писать и писать…

И я на всю жизнь разлюблю это бесконечное писание, и стихи сочинять и переводить, когда придёт время, буду всё больше в голове и уж потом только записывать и править. А от прозы буду бегать как чёрт от ладана… и всё-таки не убегу.

Но пока что на дворе золотой, блаженный московский сентябрь, и в школу можно ходить без всяких кофт и пальто и даже в гольфах. И уроков у нас мало, отпускают рано, и сегодня меня и своего сына Андрюшу забирает мамина приятельница тётя Лена Тимохина.

Тимохины живут недалеко от нас, и мы с Андрюшей уже несколько раз гуляли вместе на Страстном – я с велосипедом, он с самокатом. Велосипед, конечно, лучше, но я разрешаю Андрюше сколько угодно кататься на моём верном “Школьнике”. Во-первых, я не жадина, а во-вторых, он в классе самый красивый мальчик. Этого мне никто не объяснял, сама откуда-то знаю. На него так приятно смотреть, и мне так лестно, что он со мной играет!

А сегодня мы идём домой пешком. Погода чудесная, и тёте Лене полезно гулять. У неё большой живот: совсем скоро у Андрюши родится братик или сестричка. Мне не завидно, у меня же Танька есть. Мне хорошо – так хорошо, как будто на дом не задали никаких крючков и палочек, а музыкальная школа вообще закрылась на ремонт.

Мы идём по улице Качалова до Никитских ворот и сворачиваем на Тверской, самый длинный из бульваров. Вообще-то он скучный: ни качелей, ни горки, одни аллеи да клумбы. Но сегодня нам весело, мы проходим полбульвара болтая и смеясь, а потом тётя Лена присаживается на скамейку и достаёт из сумки благоухающий бумажный кулёк.

– Вот, купила в булочной, когда за вами шла, такие свежие оказались, будете?

Медовые пряники! До обеда! Будем ли мы? Мы жуём, и переглядываемся, и улыбаемся с набитыми ртами. Никогда ничего вкуснее не ели!

– Мам, дай ещё!

От первого пряника во рту остался только медовый вкус. Тётя Лена расправляет кулёк и протягивает Андрюше добавку. Он подносит ко рту волшебно пахнущий коричневый кругляш – и вдруг спохватывается:

– Мам, и Марине тоже!

Бывают же такие дни – кажется, лучше и некуда, и тут что-то случается совсем уж невообразимо прекрасное. Тётя Лена со своей милой улыбкой протягивает мне второй пряник, и я, вежливо смущаясь, его беру, но дело совсем не в прянике, а в этом “и Марине тоже”.

О сладкий миг, о солнечный бульвар!

Скоро у Андрюши появятся сразу два братика. Их назовут Димка и Максимка.

Жи-ши пиши…

Ура, нам объяснили правило! Мы только что научились как следует вписывать все буквы в косые клеточки – и уже учим настоящее правило русского языка!

“Жи, ши пиши с буквой «и»”. Это очень важное правило, говорит Валентина Степановна, поэтому его учат первым. Его нельзя нарушать ни за что и никогда, а кто хоть разик напишет с “ы” – сразу двойка.

Я уж точно не напишу. У меня вообще такое чувство, будто мне это правило объяснили давным-давно. Это потому, наверное, что я откуда-то знаю, как пишутся слова. Знаю, и всё. Во втором классе на переменке после диктанта мы с Андрюшкой Тимохиным будем орать друг на друга как ненормальные. Я: “Ле-пес-ток! Вторая «е», я точно знаю!” Он: “Ли-пес-ток! Потому что проверочное слово – «лист»! А не «лест» никакой!” И как ему объяснить, что у меня этот несчастный лепесток, сто раз в книжках виденный, просто стоит перед глазами?

В общем, правило – вещь интересная, но мне и так неплохо. Проходит некоторое время, мы уже знаем, что “ча, ща пиши с буквой «а»” (тоже мне новости), нам раздают проверенные тетрадки, я раскрываю свою – и под вчерашней классной работой вижу большую красную двойку. И обведённое красным слово “жыр”.

Первая в жизни двойка. Представляю папину реакцию и реву. И ведь понимаю, откуда взялось это “ы”! “Жир” – ужасное, гадкое, отвратительное слово, и меня от него тошнит, вот прямо сейчас вырвет, ы-ы! Но как объяснишь Валентине Степановне, что от слова может тошнить, как от самой вещи?

У меня это с раннего детства, даже колбасу “любительскую” есть не могу. Стоит мне проглотить хоть кусочек сала или жира, тут же начинаю бледнеть-зеленеть, и все домашние кричат: “Дыши, дыши!” и бегут за аварийным тазиком. Может, это оттого, что я в год с небольшим чуть не умерла от дизентерии? Лизнула на даче какую-то травку, которую, как потом ехидно заметил папа, “баба Вера не успела прокипятить”. Мне рассказывали, как дед со мной, уже посиневшей, на руках бежал к шоссе ловить попутку. Вот вам и “жыр”…

Ох, вот тут не могу не отвлечься. Как-то летом в начале девяностых к нам с Гришей Кружковым приехал погостить Марк Вейцман, наш друг и замечательный поэт. Сейчас он живёт в красивом городе Модиине, а тогда приехал с Украины, привёз помидоров – огромных, с “перетяжечками”, и какого-то необыкновенного сала. Дети были розданы бабушкам, вечером пришли ещё друзья, и давай они это сало жарить и уплетать – под горилку, разумеется, и всякие “перестроечные” разговоры. Особенно смешно было, когда Марк Израилевич Вейцман отчитывал Долину Веронику Аркадьевну за пренебрежение к проблемам еврейства. Под жареное сало с помидорами… Пахло, надо сказать, всё это умопомрачительно, и ребята уговорили меня попробовать кусочек. Попробовала – и месяц животом маялась, почти ничего есть не могла. Но эти посиделки на кухне – московским летом, с друзьями, с гитарой!

Попытки объяснить дома, что “жир – это просто такое слово”, ни к чему не приводят. Папа страшно сердится, остальные успокаивают нас обоих: ничего, бывает. Делаю “работу над ошибками”: пишу и пишу ненавистное слово, три строчки подряд, стиснув зубы и громко дыша носом.

Кефирная история

Про то, как дедушка Наум бежал со мной, годовалой, к дачному шоссе – ловить попутку в больницу, – я знаю из рассказов. А вот чудесное спасение шестимесячной Таньки произошло, можно сказать, у меня на глазах. Ну почти.

Дело было вечером, мама сидела в бабушки-дедушкиной комнате и кормила Таньку из бутылочки подогретым детским кефиром. Такие стеклянные бутылочки, тяжёленькие, с выдавленной сбоку мерной шкалой, заткнутые стерильной ваткой, приносились по утрам с молочной кухни, потом их мыли и сдавали обратно.

И вот мама кормила Таньку из такой бутылочки с надетой на горлышко резиновой соской и смотрела при этом телевизор. По телевизору тогда почти ничего увлекательного не показывали, программ-то было всего две, и если вдруг интересный фильм – например, “Дети Дон-Кихота”, – его ждали несколько дней, звали друг дружку, тащили стулья… Но мама что-то такое нашла, балет наверное, и засмотрелась. И не заметила, как ребёнок подавился, не вытащила вовремя соску изо рта. А когда спохватилась, Танька уже задыхалась и корчилась, не могла вздохнуть.

Дома из взрослых была ещё только бабушка, она ринулась на помощь, но как-то у них с мамой ничего не получалось, Танька краснела, потом синела и не пищала даже, а мама с бабушкой ужасно кричали.

Я убежала в большую комнату, в свой закуток за шкафом, и наполовину забилась под топчан. Вся не влезла, он был довольно низенький. Зажмурилась, уши зажала, но всё равно слышала из-за стенки страшные мамины вопли:

С мамой и Танькой на Страстном бульваре. 1962.

– Помоги-и-те! Умирает!

И тут в дверях заскрежетал ключ, из магазина вернулся дед. Он с порога оценил ситуацию (законы физики деда никогда не подводили), вырвал Таньку из рук орущей мамы, ухватил за ножки, перевернул вниз головой и резко, сильно тряхнул. Кефирная рвота выплеснулась на пол в прихожей, Танька тут же заревела, мама, прижав её к себе, зарыдала, бабушка от потрясения застонала, и в этот момент пришёл с концерта папа.

Что тут началось! Это я уже своими глазами видела. Танька вопит, папа хочет её на руки взять, а мама вцепилась мёртвой хваткой, кричит: “Не дам, не дам!”. Бабуля в полуобмороке, у ребёнка же “чуть головка не оторвалась, могла шейка повредиться”, а дед собрался, кажется, рявкнуть что-то для детских ушей неподходящее, но мои уши больше не зажаты, и он только бурчит себе под нос.

Получается, мы теперь с Танькой обе деду обязаны жизнью. То-то он нас так любит! Называет “мамка моя”, это у него прозвище ласковое, больше ни от кого такого не слышала.

Через много лет у Дины Рубиной читаю, как дед говорит любимой внучке: “Ай, мамеле, он не стоит твоих вдохновенных соплей!” Мам́ еле, мамочка, что может быть ласкательней? Идиш в доме не культивировался, на нём только бабушка с дедом иногда переговаривались, и то нам говорили – это, мол, французский. Так что, похоже, дедушка сделал для нас перевод.

Немножко вольный.

Восьмое лето

Мне восемь лет, мы снимаем дачу в Кратово. Хозяйку зовут как-то смешно, сейчас уже не помню, может быть, тётя Песя. Впрочем, сколько мы дач снимали в Кратово, Отдыхе, на 42-м километре – почему-то всегда у бабушек-хозяек смешные имена-отчества, была однажды даже Нэха Цезаревна, это вот запомнилось…

У хозяйки внучка, шестилетняя Женя, мы вместе играем и из-за моей мелкости смотримся, наверное, ровесницами. Их крыльцо с одной стороны дома, наше с другой, но в доме через стенку всё слышно. Женя плохо ест, плохо и очень медленно, ну не любит она есть, и часа по полтора-два они с бабушкой мучают друг друга.

– Женя, что это значит? Я тебя спрашиваю! Как картошка оказалась в твоём горшке?!

– Не зна-а-ю! – ревёт Женя.

В остальном нормальная девчонка. Да, ещё от неё бабушка требует “всегда говорить только чистую правду”, и время от времени Женька заявляет сама на себя:

– Бабушка, накажи меня, я плохо поступила!

И встаёт в угол. Мама переглядывается с Тамарочкой, сестрёнкиной няней (Нанака, бедная, болеет, всё по больницам). Им обеим, маме и тёть-Томе, кажется, что это “уже чересчур”. Мне тоже внутри делается как-то странно.

Ещё с нами играет шести– или семилетний Колька, довольно крупный и светловолосый. Мы выходим на “просеку”, так почему-то называется тихий, заросший по краям травой переулок вдоль нашего забора, сочиняем какие-то военные действия, перевязывание раненых… Однажды, разгорячившись, я снимаю и вешаю на забор свою голубую шерстяную кофточку и совершенно о ней забываю. Седлаю верный “Школьник” (шины, как всегда, накачаны дедушкой), катаюсь по соседним улицам и спохватываюсь только к вечеру. Кофты, конечно, уже нет, и меня долго ругают. Взрослые ищут под забором, не свалилась ли, спрашивают соседей, чуть ли не объявления вешают, но всё зря.

В шестидесятые с вещами было, разумеется, полегче, чем сразу после войны, но слова “трудно достать” составляли прочную пару. И хотя в семье у нас все работали и зарабатывали, кофта, надеваемая по вечерам на летнее платье, была у меня одна и в идеале могла ещё послужить сестрёнке.

А вообще это было лето Тимура. Я давно умоляла папу раздобыть ту самую книжку, знаменитую, замечательную, и однажды, выбежав на закате к калитке на тройной папин свист (ми, верхнее до и ля, Ма-ри-ша!), наконец прижала её к груди. Толстенькую, в ярко-оранжевом коленкоре! Три повести под одной обложкой: “Тимур”, “Военная тайна” и “Судьба барабанщика”.

“Тимур” накрывает меня с головой, часть захлёба перепадает и Жене с Колькой. Они таскают из дома верёвочки, железяки, даже стекляшки – всё, что может звенеть и бренчать. Мы лезем на чердак посмотреть, нельзя ли там устроить “по форме номер один позывной сигнал общий” (в этой книжке слова часто стоят в каком-то странном порядке, и от этого захватывает дух). За чердак меня ругают как зачинщицу: лезли по приставной лестнице, могли упасть, топали у всех над головами (потолки тонкие), чуть не разбудили Таточку…

Тогда мы тянем верёвочную “связь” из моего окна к нашей “лазательной” липе, я даже как-то ночью пытаюсь подёргать за верёвки, но слабое звяканье наших гремушек никого, к счастью, не будит, и, честно говоря, я и сама понимаю, что это всё ерунда. Мне просто хочется ещё пожить в книжке, в чужом дачном лете, побыть этой девочкой постарше меня, залезшей на таинственный чердак и повернувшей волшебный штурвал. И услышать: “Сумасшедшая девчонка! Сейчас примчатся… люди, и они тебя поколотят”. И чтобы меня спас высокий темноволосый мальчик в синей безрукавке с вышитой звездой…

Ничего похожего со мной не происходит, и скрепя сердце я решаю перейти к сути вопроса: к добрым делам. Совершенно ясно, что бегать ночью по чужим участкам, носить воду и колоть дрова у нас не получится. Почти у всех в посёлке есть краны с холодной водой – на участке, а то и в доме; готовят здесь на керосинках или газовых плитках, печки, у кого есть, летом не топят, и где искать эти самые дрова и чем и как их колоть, непонятно. Мы просто ходим от калитки к калитке и спрашиваем, не надо ли чем-нибудь помочь. В одном месте нам разрешают постирать бельё, и мы с Женькой неумело тискаем чужие скользкие полотенца в противной остывшей воде.

Дело кончается скандалом, на меня хором кричат бабушка, мама и Тамарочка: если так хочется помогать, почему бы не начать с собственной семьи? Почему я дома не предлагаю постирать, помыть посуду – ну нет, конечно, здесь меня берегут, чтоб лишний раз не намочила ручки (диатез на руках – проклятие моего детства), а я, оказывается…

Всё это чистая правда. И мысль по-тимуровски помочь своим меня ни разу не посетила. До сих пор стыдно.

“Военная тайна” – первая книга, от которой я плачу. Верней, даже не плачу, а просто на словах: “И на той траве лицом вниз и с камнем у виска неподвижно лежал всадник “первого октябрятского отряда мировой революции”, такой малыш – Алька” так больно делается в горле, что не выдохнуть. А на словах: “Высоко над синим морем вырвали остатками динамита крепкую могилу” – я выбегаю из дома, хватаю велосипед и начинаю наматывать круги прямо по участку, часто дыша и выкрикивая какие-то обрывки песен.

“Судьба барабанщика”, похоже, написана мне на вырост. Не всё там ясно, и страшная, тёмная тревога лезет из всех щелей, даже хороший конец как-то не совсем успокаивает.

Потом это всё куда-то отступит, рассеется, папе дадут отпуск, родители возьмут меня с собой в Гагры, а Таньку не возьмут, потому что им надо отдохнуть по-человечески, а я уже большая и со мной, мама говорит, ездить – одно удовольствие и никаких хлопот. Таньку жалко (хотя что она понимает в свои неполные два года?), но мамины слова радуют очень сильно.

В Гаграх у меня появляется подружка-ровесница по имени Анка, наши родители вместе уходят вечерами в ресторан, в кино или на танцы, и ей, бедняге, всё время ставят меня в пример. Ведь я спокойно, без слёз и истерик, остаюсь одна хоть до полуночи и отпускаю родителей с единственным условием: мне позволено не гасить свет и читать до их возвращения.

Спокойствие моё – напускное, одной в съёмной комнате оставаться тоскливо, но это, наверное, первый урок преодоления, который я задаю сама себе.

Сейчас впервые подумала: а не замешан ли тут Гайдар? Во всяком случае, книжками меня снабжают исправно, у меня на тумбочке – половина фонда местной детской библиотеки.

Я ещё не знаю, что это моё последнее лето без очков. Но дальше уже другая история.

Фамилия

Уроки я уже делаю самостоятельно. После первого класса папа выдохся и отстал, только иногда проверяет написанное. И кто-нибудь из взрослых помогает мне расчистить и организовать “рабочее место”.

Таких мест в квартире три. Можно устроиться за столом в “большой комнате”. Эта комната, пятиугольная, повторяющая “корабельный” срез нашего дома, снится мне до сих пор. Она действительно большая, двадцать один квадратный метр, и дальняя от двери часть прямоугольника – там, где начинается срезанный угол, – отгорожена платяным шкафом. Вдоль фанерной изнанки шкафа вытянулся мой топчан, накрытый пёстреньким, в коричневых листьях, покрывалом. Под прямым углом, изголовьем к моей голове, уместилась Танькина кроватка.

И у нас есть своё собственное окно: в большой комнате их два. За окном, на боковой стене дома напротив, нарисована арка, и в ней надпись: “Храните деньги в сберегательной кассе: удобно, выгодно, надёжно”. Потом идёт цифра 3, за ней кружочек, палочка и ещё кружок. А справа от окна, на уровне моей головы, стена образует горизонтальный выступ, такую полочку шириной с ладонь. Я уверяю Маринку Штейнберг, что этот карниз был специально сделан, когда строили дом, – для кукольной посуды. Маринка завистливо вздыхает, взрослые почему-то смеются. Ещё в нашем с Танькой зашкафном пространстве имеется низенький столик для игрушек: перед сном я укутываю сложенных там кукол покрывалом со своего топчана. Но для уроков этот столик не годится.

В прямоугольной “взрослой” части большой комнаты стоит родительский раскладной диван, пианино, “горка” с посудой (как же я расстроилась, когда её привезли: думала, будет настоящая горка!), книжный шкаф и стол со стульями. Здесь можно делать уроки, только шумно очень: то папа отрабатывает сложный скрипичный пассаж, то мама разбирает на пианино какую-нибудь пьеску, чтобы задать потом ученикам, а тут ещё Танька гремит своими игрушками…

Можно усесться и на кухне. Кухня у нас просторная, двадцать метров, я когда-то гоняла по ней на трёхколёсном велосипеде. Пол тогда был интересный, широченные сучковатые доски, потом положили скучный линолеум. В кухне царит огромный, неподъёмный круглый стол на одной разлапистой, как бы расходящейся корнями в разные стороны ноге. Сверху стол покрыт светлой клеенкой с птичками, на головах у них синие капли-шапочки, которые так приятно отколупывать.

Стол придвинут к стене, моё место самое лучшее: лицом к окну, тут же и радиоприёмник (круглое отверстие спереди затянуто коричневой тканью), и тяжёлая чёрная настольная лампа. Очень уютно делать здесь уроки, и чтобы напротив, например, бабушка гладила бельё, а рядом Тамарочка резала капусту или морковку (только не селёдку, а то я сразу убегу!), и папа зашёл бы пообедать между репетицией и концертом… Стола хватает на всё и на всех. Тамарочка тоже здесь уроки делает, она учится в вечерней школе, дед помогает ей решать задачки, а я иногда диктую упражнения по русскому, так быстрей получается. Она и спит на кухне, её железная кровать справа от окна спрятана за буфетом.

Но кто-нибудь непременно спохватится: мы, мол, мешаем ребёнку, ребёнок отвлекается, хотя наверняка это я им мешаю вести взрослые разговоры. И чаще всего меня отправляют делать уроки в дедушкину-бабушкину комнату, за дедов письменный стол. В этой комнате (она квадратная и ближе всех к прихожей) всегда чистота и порядок. В книжном шкафу – корешки Малой советской и бабушкиной Медицинской энциклопедии, на шкафу часы, они мелодично отзванивают каждые тридцать минут, и ночью тоже, но никого не будят – вот что значит привычка! Это самое тихое место в квартире, а уж сколько здесь проглочено книжек! На краешке широкого дивана, у самого изголовья, вполоборота, ноги кое-как втиснуты в щель между диваном и тумбочкой со стопкой журналов “Здоровье”, на тумбочке лампа, зажечь, уткнуться в книжку и затаиться, пока не найдут, не крикнут: “Займись делом!”

Через несколько лет здесь же будут воровато пролистываться некоторые тома медицинской энциклопедии, а пока под журналами запрятаны “Приключения шахматного солдата Пешкина”… Но нет, надо садиться за письменный стол.

У дедушки на столе – простор и порядок. Тёмная полировка защищена от клякс вырезанным точно по размеру стеклом. И всегда есть на что отвлечься: чудной письменный прибор, неизвестного назначения полый бронзовый медведь со снимающейся головой, внутри громыхает отломавшийся от медвежьей лапы пистолетик (эх! так и не разобралась, в чём там было дело). Есть ещё пресс-папье, оно похоже на детскую качалку из нашего двора, только внизу не полозья, а слой промокашки. А на краю стола лежит толстенный, тяжеленный потрёпанный том – московская телефонная книга. Внутри на жёлтой бумаге – сплошные чёрные столбики фамилий и телефонных номеров.

Открываю букву Б: Бо… Боро… ага, вот! Столбик за столбиком идут Бородинские, целая страница или полторы, а дальше карандашом подчёркнуто: Бородицкий Н.А., это дедушка. И наш номер, Б9–08–90. И больше никаких Бородицких – во всей Москве, кроме нас, ни одного! Есть ещё в других городах, но это всё наши родственники, так мне дедушка объяснил.

А мы тоже, объяснил он, должны были стать Бородинскими, ведь эту фамилию давали тем, кто сражался на Бородинском поле, вот и наш предок там сражался. В царской армии, оказывается, солдаты служили по двадцать пять лет (мама дорогая, ну и чудище был этот царь!). А были такие мальчики, их забирали шестилетними из еврейских семей (“Принесите-ка мне, звери, ваших детушек…”, звучит у меня в голове), и наш геройский пра-пра-пра тоже в армию так попал. Он отслужил свой срок, повоевал с французами, повидал мир и вернулся домой ещё довольно молодым и грамотным человеком. И ему в родном городишке даже доверили детей учить, только фамилию переделали на местный лад, и получился такой белорусско-польский акцент.

Никаких сомнений в исторической достоверности этой легенды у меня тогда не возникло. Да и потом, признаюсь честно, уже взрослой тётенькой с гуманитарным образованием – я ни разу не додумалась что-то в ней перепроверить. Обещала дедушке, что не дам славной фамилии заглохнуть, передам её, когда вырасту, своим сыновьям. А то ведь у него ни сына, ни внука, только наша мама и мы, две девчонки. Вот и папа, когда они с мамой женились, взял её фамилию, сам-то он был Израилевич (про “дело врачей”, в год их женитьбы ещё даже не закрытое, мне только предстояло узнать).

Обещание я сдержала, сыновей родила, фамилию им передала и семейное предание пересказала. И лишь годы спустя, услышав эту историю, всезнайка Фаина Гримберг открыла мне глаза. Открывать людям глаза – Фаинино любимое занятие, но никуда не денешься, она и впрямь лучше знает.

– Ой, не могу! Кантонисты на Бородинском поле! – покатывалась Фаина, пока я молча сопела в телефон. Ну конечно, людоедский закон о еврейских мальчиках появился только при Николае Первом, стало быть, не раньше 1825-го. А фамилия наша, растолковала мне Фаина, происходит от названия Брод или Броды: таких местечек в белорусских, польских, литовских землях было хоть пруд пруди – или брод броди… И она, фамилия то есть, и вправду редкая, потому что выходцы из тех краёв чаще всего оказывались Бро́дицкими или Бродскими.

И добавила мне в утешение, что мы с Иосифом Бродским, возможно, дальние родственники. Тоже неплохо, но дедовой легенды было жалко до слёз.

В мои четырнадцать, Танькины восемь лет у нас появилась своя комната. Кухню перегородили стеной с окошком-фрамугой наверху, там теперь почти всегда горел свет, зато нам досталась отличная солнечная десятиметровая детская. С дверью, которую можно было закрыть. А вёл к этой двери крошечный коридорчик, тоже от кухни отрезанный, так что новой кухонной двери было некуда открываться, и её заставили ездить вправо-влево по специальному жёлобу, ну как в поезде. Идея была мамина, воплощение – дедово, и заметьте, ни про какие шкафы-купе тогда и слыхом не слыхивали.

Дверь эту мама постановила выкрасить в малиновый цвет, шкаф для верхней одежды – тоже, линолеум в прихожей поменять на косые пластиковые квадраты, малиновые и салатовые… Все знакомые ахали – в общем, выяснилось, что наша мама прирождённый дизайнер интерьеров (правда, слов таких тогда не знали) и ей по плечу самые смелые и дерзкие решения.

По-настоящему мама развернулась, когда я уже поступила в институт, а бабушка с дедушкой переехали в новую квартиру на Войковской, возле парка и канала. Это был кооператив от папиного оркестра, он так и назывался – “Симфония”. И тогда наша “большая комната” превратилась в настоящую просторную гостиную в жёлто-зелёных тонах, а бабушкина-дедушкина – в родительскую спальню, украшенную какими-то стильными современными штуковинами вроде лёгких, обтянутых красной материей кубиков для сидения с лохматыми белыми подушечками наверху. И с каким упоением всё это добывалось и устраивалось!

Лет через пять нас с первым мужем согнали со съёмной квартиры, потом родился Андрюша, и на Пушкинской снова стало тесно.

А ещё потом – нас расселили, дом снесли и построили новый. Высотой, жёлтым цветом и формой он напоминает прежний, но теперь там живёт городская прокуратура.

И много ещё всякого произошло с тех пор, и взрослых никого не осталось, а Танька в Америке. А я вот всё сижу и делаю уроки. И отвлекаюсь, отвлекаюсь, отвлекаюсь…

Двор и прочая география

Наш подъезд выходит на Пушкинскую улицу, и чтобы попасть во двор, нужно повернуть налево, дойти до узкого проулка, отделяющего наш дом от Музыкального театра Станиславского (с которым у нас общий адрес) и по этому проулку пройти немного вверх. Проулок – короткая, не туда повёрнутая часть буквы “Г”, а длинная – жёлтый кирпичный дом, в нём ещё есть подвалы, а в подвалах живут люди, можно присесть на корточки и заглянуть. Дом этот тянется до самого Козицкого переулка. А всё пространство между ним и задней стеной Музыкального театра – это и есть наш двор.

С изнанки театра во дворе огорожены два скверика. Первый, поменьше, – неинтересный, там только клумба, скамейки и большая беседка – сквозные стены в косой квадрат, – куда приходят иногда какие-то дядьки и читают познавательные лекции, например “Есть ли жизнь на Марсе?” Зимой, правда, клумба превращается в низенькую нестрашную горку с раскатанной ледяной дорожкой, но в остальное время тут делать нечего.

Зато второй скверик, побольше, примыкающий к Козицкому, – вот он-то и есть средоточие всей окрестной детской жизни. Здесь, на утоптанной земле под тополями, устроена самая лучшая в округе игровая площадка: турник с качелями, карусели, а зимой и деревянная горка. Есть ещё маленькая беседка – прятаться от дождя и рассказывать истории; иногда появляются малышовые качалки на железных полозьях, но долго они у нас не живут. В общем, нам, кто обитает рядом со всем этим богатством, многие завидуют, и если кто-нибудь в округе скажет: “Айда на Бахрушинку!”, то имеется в виду именно эта наша площадка на задворках театра. Хотя вообще-то Бахру-шинка – это целый квадрат разномастных и разновысоких домов, прорезанный проходными дворами и уместившийся меж двух улиц, Пушкинской и Горького, и двух переулков, Козицкого и Немировича-Данченко.

Качели у нас – ничего особенного, сидячие, на одного человека. Когда они сломались окончательно, кто-то приспособил к турнику широкую верёвочную петлю с надрезанной с двух сторон фанеркой. И надо же было этой конструкции развалиться именно подо мной – или надо мной, потому что развязалась верёвка. Край фанерки разодрал кожу под коленкой, но главное – я со всего маху треснулась затылком о твёрдую, каменистую землю – и пожалуйста, сотрясение мозга.

А у нас в тот же вечер – поезд, потому что папин оркестр едет на гастроли в Сочи, и нас тоже берут, но детский психиатр дядя Яша Барденштейн по телефону пугает маму “ужасными последствиями”, правда, мама, спасибо ей, не пугается, и мы всё равно уезжаем. В Сочи я двенадцать дней лежу в гостиничном номере, занавески задёрнуты, голова на двух подушках, принудительно жую ириски (сладкое полезно для мозга) и украдкой (читать категорически запрещено) пробегаю глазами Макса Бременера. Страшно при этом боюсь навсегда остаться слабоумной дурой, но удержаться не могу. Мне одиннадцать лет, Таньке скоро пять, и во двор мы вышли на полчасика, чтобы дать маме спокойно уложить чемоданы…

Наш дом. Пушкинская, 17.

Да что говорить, качели подкачали. Зато наша карусель – о, таких я больше не встречала нигде! Представьте себе дощатый, окованный по краям железом круглый блин, поднятый сантиметров на двадцать от земли. Посередине шест, на котором он вращается, и от верхушки вниз, к ободку блина, расходятся толстые железные прутья. Получается такой сквозной конус. Мы встаём между прутьями, отталкиваемся – каждый одной ногой, – и круг вращается. Минут через пять голова уже кружится вовсю, начинает подташнивать. А ведь опытный человек должен ещё уметь “летать”: очень сильно разогнав карусель, отпускать ноги и держаться только руками. Это трудно и, честно говоря, жутковато. А потом все нюхают собственные ладони и морщатся: они после железных прутьев почему-то пахнут рыбой.

Лет до восьми я во дворе почти не бываю. Потому что гуляю только со взрослыми, а значит, либо на Страстном бульваре, либо в “Пушкинском садике”, так в семье называют сквер, где памятник Пушкину.

Страстной бульвар я, можно сказать, всосала с молоком матери. Нет, правда, мне мама рассказывала: лето было жаркое, домой идти лень, и она пару раз кормила меня грудью прямо на бульваре, на “маленьком круге”, где скамейки вокруг клумбы, на них мамы с колясками и нельзя шуметь (в отличие от “большого круга”, который скорее овал, там песочницы, зимой горка и шуметь разрешается). И там же, на “маленьком круге”, мне ещё предстоит укачивать в коляске старшего сына – и шикать на шумных детей!

А на “большом круге”, у самого пересечения бульвара с Петровкой, одно время стояла тележка с газированной водой. За копейку наливали стакан “чистой”, за три – с сиропом. Посуда мылась тут же: продавец нажимал перевёрнутым стаканом на какой-то кружок и – пш-ш! – внутри гранёного стекла на пару секунд вспыхивал бурливый фонтанчик. Разумеется, пить из этих стаканов строжайше запрещалось, но папа иногда потихоньку пил.

Однажды я так извозилась во влажном свежем песке, что руки сделались рыжими чуть не до локтей. Папа встал в очередь, купил стакан газировки без сиропа и полил мне на руки. И тут какие-то дядьки давай на него кричать: “Безобразие! Люди из этого пьют, а вы…”

Почему безобразие? Папа же до моих грязных рук стаканом не дотрагивался! Но мы в перепалку вступать не стали, отошли подальше и вытерли остатки воды и песка папиным большим белоснежным платком.

В “Пушкинском садике” в тёплое время года включают фонтан, и мальчишки лежат животами на гладком высоком скруглённом парапете и палками с пластилином на конце пытаются достать со дна монетки. Нам с Маринкой Штейнберг (она живёт рядом, на Пушкинской площади) “обтирать парапет” не разрешают, а без этого никак не посмотришь, ловятся монетки или нет. Нам остаётся только “ходить по цепи кругом”: балансировать, как на канате, на низко подвешенных толстых чёрных цепях вокруг памятника. Это не очень интересно, зато вечером на крыше серого здания “Известий” зажигается первая в Москве “бегающая” неоновая реклама. Когда она только появилась, мы приходили сюда с папой смотреть, как “буки бегают”. Я просила папу почитать, что там пишут, сама ещё не умела, и он меня смешил, читая: “Покупайте жареные кирпичи” (вместо “пирожки”) и всё в таком духе. Вообще реклама была совершенно дурацкая, вроде “Пейте томатный сок” – а его и так все пили.

Рядом с “Известиями” – кинотеатр “Центральный”, там по воскресеньям в девять утра бывают детские сеансы, всего десять копеек за билет, но одну не пустят, а родители в выходной так рано не встанут.

А за “Известиями”, за “Центральным” прячется в глубине двора старинный двухэтажный особнячок – музыкальная школа номер три Свердловского района. С музыкой у меня сложные отношения, и я знать не знаю, что это знаменитый дом Фамусова (на первом этаже актовый зал: не здесь ли давали балы?). И что по этой желтоватой, вытертой пологой лестнице – несколько ступенек прямо, потом налево – взбегал в тридцатые годы мальчик Митя Сахаров, он же Дмитрий Сухарев, любимый наш Антоныч. И что с Вероникой Долиной мы учимся здесь в одно время, а познакомимся лет через двадцать с хвостиком…

Так вот, во двор меня впервые отпускают классе во втором. Одну! Я клятвенно обещаю вернуться ровно через полтора часа: для этого надо время от времени подходить к каким-нибудь взрослым и вежливо спрашивать, который час.

Я иду не спеша, в предвкушении новых знакомств и всяческих чудес. Я столько раз читала в книжках, как весело и дружно играют дети во дворе… Это зима или начало весны, и в ближнем скверике на заснеженной клумбе раскатана ледяная дорожка. По ней съезжают несколько девчонок, и я пытаюсь присоединиться. Но меня оттесняют и спрашивают, из какой я школы. Услышав, что из двадцатой, решительно заявляют:

– А здесь двадцатки не катаются! Здесь только шестьсот тридцать пятки и сто семидесятки катаются (номера школ могла перепутать, смысл – нет).

Так и не дали съехать. Двигаюсь дальше в недоумении. Между ближним и дальним сквериками приткнулась какая-то будка или гараж, на крыше – несколько мальчишек.

– Эй ты, дура! – кричат сверху.

Оглядываюсь по сторонам: кому это они?

– Ты, ты, дура очкаристая! – кричит мне черноволосый, довольно симпатичный мальчишка. И кидает снежок, целясь в голову.

– Ты зачем так? – поднимаю к нему лицо и еле увёртываюсь от меткого плевка.

Где и как я догуливаю свои полтора часа, теперь уж не вспомнить. Но домой прихожу как ни в чём не бывало и взрослым – ни слова. Пожалуешься – всё, двор закрыт, а мне зачем-то нужно освоить этот чужеродный мир, опасный и странно притягательный.

Через некоторое время дело пойдёт на лад. Во-первых, я просто примелькаюсь, во-вторых, поможет хорошо подвешенный язык. Я умею интересно рассказывать, а однажды, дожидаясь своей очереди в “классики”, заявляю скучающим девчонкам, что могу и в рифму, “про что хочешь и прямо сразу”. Мне задают слово “крыса”, и я завожу шарманку: “В кладовке крыса утром рано сожрала вкусную сметану…” Далее крыса много чего ещё слопала: пирог, творог, потом на неё орал хозяин означенных продуктов: “Зачем ты съела тво́рог? Тебе что, хвост не дорог?” Чем дело кончилось для несчастной крысы, не помню, но вся компания разевает рты, а мне делается стыдно за свой жульнический фокус. Ведь это ненастоящие стихи, таких можно наболтать сколько угодно, и это в сто раз легче, чем влететь, как некоторые девчонки, на ходу в свистящий шар вращаемой с двух сторон скакалки. Или залезть на крышу.

Физический риск, преодоление животного страха – вот мои главные дворовые “знакомства”. Забраться по сугробам на крышу гаража и спрыгнуть с неё – в другой сугроб, куда ниже. Залезть по пожарной лестнице на крышу театра, это три или четыре этажа! Один раз, прибившись к небольшой компании ребят, я это делаю – и до сих пор, как вспомню, холод в животе. Правда, лестница не из перекладин, а почти настоящая, с перилами, площадками и пролётами, но всё это сварено из железных палок, а между палками воздух, ставишь ногу – и под ней сквозит бездна. И скользко ещё!

Мы лезем не просто так, нам кто-то рассказал, будто с крыши можно заглянуть на чердак, а там хранятся настоящие театральные костюмы. И мы действительно прилипаем к стеклянному оконцу, никаких там красивых костюмов нет, зато оттуда глядит на нас чёрное лицо, густо вымазанное “негритянским” гримом.

– Дядь, как вас зовут? – кричит, расхрабрившись, кто-то из нас.

– Сенегал, – отвечает он и улыбается.

Кто это, из какой пьесы, может, вообще почудилось? Так до сих пор и не знаю.

Казаки-разбойники, вышибалы, штандер, ножички, “Сыщик, ищи вора́”… Я уже многое умею. Могу правильно, не воображая и не заискивая, спросить: “Можно с вами?” Учусь трезво оценивать свои слабые и сильные стороны. Бегаю-прыгаю так себе, зато, например, в вышибалах у меня иногда получается поймать летящий мяч и выручить свою команду – вернуть всех, кого уже вышибли. И я пробую не убегать от мяча, а повернуться к нему и схватить.

Что уж говорить о бесчисленных считалках, дразнилках и всяких ритуальных приговорочках! Этот фольклор я впитываю мгновенно. Солнце разгорается – игра начинается! Чаю-чаю-чаю, Райку выключаю! Дурой назвали? Дура Нюра, а я Марина! Нахалкой? Нахалка на палке, а я на ногах! Жухала долго не живёт, заболеет и умрёт! Кто за мною повторяет, тот в уборную ныряет, а в уборной красный свет, ты ныряешь, а я нет! Тише, тише, не все сразу, да помню я, помню…

Очки мои тоже примелькались, их уже не замечают. Вот только Райка, дочка дворничихи, донимает иногда своими воплями: “Еврейка, еврейка!” Сама она, девчонки говорят, татарка. И хоть мне противно притворяться такой же дурой (мама всегда говорит: “А ты будь умнее!”), однажды я на неё рявкаю:

– А ты татарка, ну и молчи!

Помогает.

Как-то зимним вечером я влезаю на крышу гаража, чтобы спрыгнуть в снег, – и вижу кем-то брошенную книжку. Истрёпанную, без первых страниц, но ужасно интересную, я про неё уже где-то слышала.

Называется “Приключения доисторического мальчика”. Пристраиваюсь тут же, на крыше, и начинаю читать. Тороплюсь изо всех сил, но темнеет ещё быстрее. Домой такую книжку нести нельзя, вид у неё совершенно антисанитарный. И читать уже нельзя, ничего не видно, к тому же я страшно замёрзла. И тогда я бегу в ближайший подъезд, тот, что возле Козицкого переулка, грею задубевшие руки на батарее, туда же кладу сушиться варежки – и при свете тусклой лампочки лихорадочно листаю страницы. До́ма наорут, но будь что будет, я должна узнать, что стало с маленьким Креком. Дочитываю, оставляю книжку тут же на подоконнике – и бегу домой, на словесную расправу.

Потом я бываю во дворе всё реже и реже. Школа, музыка, а с пятого класса ещё и бассейн… Выхожу иногда погулять с Танькой, заодно прихватываю что-нибудь почитать. Насчёт чтения теперь строго: у меня стремительно прогрессирующая близорукость, так что “никакой макулатуры”. Классику – пожалуйста, всё равно для школы понадобится, ну и английские книжки – святое дело.

Так я лет в двенадцать, сидя на лавочке, проглатываю толстый том Некрасова. Томительный дактиль “Железной дороги”, и это язвительное: “Кажется, трудно отрадней картину нарисовать, генерал?” А “Русские женщины”, ну чем не приключенческая повесть? Да и “Кому на Руси…” – довольно интересная история, даже со сказочной скатертью-самобранкой. Там только одно место нужно поскорей пролистать и забыть: как маленького Дёмушку загрызли свиньи, нет, не надо, скорее что-нибудь другое, вот хоть “Горе старого Наума”, там влюблённые притворяются братом и сестрой… Но лучше всего – маленькие стихотворения-картинки, прямо кусочки живой жизни (годы спустя буду для перевода выискивать похожие – у Бёрнса). “Кумушки”, “О чём думает старуха, когда ей не спится”, а в отчаянную Катерину я просто влюбляюсь: “А и поколотит – невелик наклад…”

Ну а вместо “макулатуры” у меня теперь английские “альманахи для мальчиков и девочек”. Выковыриваю из них, как изюм из булки, всякие шуточки и анекдоты. Самые смешные потом пересказываю маме.

А двор – ну что двор, спасибо ему, мы научились жить вместе, хотя своими друг дружке не стали.

Впрочем, как знать? Классе уже в девятом или десятом меня провожает домой – с органного, между прочим, концерта – хороший мальчик Саша Новик, сын маминой приятельницы, они нас давно мечтали познакомить. Срезаем, естественно, дворами, а после Сашка сдуру тем же путём идёт обратно. Звонит потом из дома: представляешь, подошла какая-то шпана, шапку сняли (правда, отдали), головой в сугроб макнули и говорят: ты к этой девчонке не шейся, она наша, здешняя, в музыкальную школу ходит.

И при чём тут, спрашивается, музыкальная школа? Тем более я её тогда уже окончила. Нет, шпана у нас и правда водилась: Вовка Арбуз, например, он меня как-то стеганул пару раз моими же прыгалками, ещё какой-то Мыльный или Мыльник, но в штандер и вышибалы они не играли, и мы практически не пересекались. А вот поди ж ты!

Дворовые голоса, обрывки разговоров заносит иногда непонятно каким ветром на мой совсем не театральный чердак.

– Запомни, в моём имени – нэ, тэ и ше, все остальные – а!

Это какая-то Наташа на деревянной горке.

– А я вообще за десьминут до звонка встаю. Я ж сплю-то – в чулках и в лифчике!

Это, кажется, Райка.

– Москва, Динамо, через забор и тама!

Присказка сопровождается втыканием указательного пальца одной руки в приоткрытый кулак другой. Это Анька, они с братом-близнецом Андреем запоздало просвещают меня насчёт “откуда берутся дети”. Я знаю, что из маминого живота, речь идёт о том, как они туда попадают…

А вот и считалку принесло, самую любимую.

Из-под горки катится

Голубое платьице,

На боку зелёный бант,

Его любит музыкант…

Было, было у меня лет в пять-шесть такое платьице, голубое с блёстками, короткая юбочка внизу вырезана фестонами, сбоку на подоле – не бант, а букетик искусственных цветов. Платье кололось и кусалось немилосердно, я его терпеть не могла, зато музыкант, папа то есть, обожал меня в нём фотографировать. И уговаривал при этом “сделать губки бантиком”! Но считалка про другое, там дальше идёт взрослая любовь:

Музыкант молоденький,

Звать его Володенькой,

Через месяц, через два

Будешь ты его…

Вдова, подсказывает рифма, а рифме я верю с младенчества. Но двор плюёт на эти тонкости и оптимистически выдыхает:

– Жена!

Не бросайте мелочь!

Класса до третьего никаких собственных денег у меня не водилось. Деньги – зараза и грязь, и незачем ребёнку их лишний раз трогать. Нужны монетки для игры в магазин? Сейчас Нанака с мылом вымоет и даст…

В школе деньги с родителей собирали регулярно: то на обязательные для младшеклассников завтраки, то на кино или музей. Нужная сумма аккуратно заворачивалась в бумажку и передавалась учителю.

В третьем классе мне впервые разрешили возвращаться из школы самостоятельно. Это было грандиозное событие, и ему предшествовала серьёзная стратегическая подготовка. Маршрут разрабатывался так, чтобы переходы через улицы свелись к минимуму. Сначала автобусом, уже не помню каким, до Никитских, потом троллейбусом пятнадцатым или тридцать первым до остановки “Пушкинская площадь”. Дальше пешком по нашей стороне улицы, или можно дворами, днём это не опасно: в арку возле мясного магазина, потом перейти Козицкий – и по нашему двору неправильной буквой “Г” до Пушкинской, почти до самого подъезда. И нигде не задерживаться!

Задерживаться у меня и в мыслях не было, я рвалась оправдать доверие. Задерживаться, загуливаться и привирать дома я научусь позже, классе в шестом, с помощью подруги-восьмиклассницы. Но до этого ещё далеко, а сейчас – о деньгах на проезд.

Поездка на автобусе стоила 5 копеек, на троллейбусе – 4, итого 9. Кошелька у меня не было, и взрослые решили, что он пока не нужен. Девять копеек на проезд укладывались по утрам в пустой спичечный коробок, а коробок засовывался в карман пальто или, если тепло, – форменного фартука.

Зайдя в троллейбус или автобус, человек опускал нужное количество копеек в кассу – вертикальный железный ящик с покатой стеклянной “крышей” и щелью наверху. Монетки со звоном падали на стальную пластину, ходившую вверх-вниз, как язык. Когда они накапливались, “язык” опускался под тяжестью и деньги соскальзывали в непроглядную таинственную глубь. Но сначала всякий мог посмотреть, сколько ты бросил копеек и, значит, имеешь ли право открутить и оторвать от прикреплённой сбоку катушки тоненький узкий билет.

На билетах были шестизначные номера; если сумма первых трёх цифр совпадала с суммой трёх последних, билет считался счастливым и в идеале должен был съедаться при загадывании желания. Но если бы вдруг вошёл контролёр, никакая скорбная повесть о съеденном билете не помогла бы, плати рубль штрафа или отведут в милицию и позвонят оттуда родителям…

Хулиганистые подростки иногда в транспорте “зарабатывали” на мороженое: с силой бросят пятак или вообще железку – и скороговоркой:

– Мелочь не бросайте, пожалуйста! Не бросайте мелочь…

– А ты сам-то, мальчик, сколько бросил?

“Лучшей пионерке лагеря им. Николая Гастелло…” 1964.

– Полтинник, дяденька, вот и собираю сдачу. Чес-слово, полтинник, он провалился уже!

Так и целый рубль набрать можно, никто ведь не считает. И сама я, двенадцати– или тринадцатилетняя – да стыдно мне, стыдно! – пару раз вот так собирала мелочь. Не корысти ради, вот честно, а токмо волею старшей подруги, которой срочно понадобились деньги для каких-то загадочно-взрослых дел.

Но в третьем классе я ещё паинька. Захожу в троллейбус, достаю заветный коробок. Пятак уже истрачен в автобусе, должны были остаться две монетки: трёхкопеечная и копейка. Трёхкопеечная вот она, а копейки нет. Обшариваю карман – нету, выпала, пропала! И что теперь делать? Бочком подхожу к кассе, опускаю три копейки – как можно тише, чтоб не расслышали мой подозрительно одинокий “бряк”, торопливо откручиваю билет – вроде никто не заметил…

В тот же вечер мне выдают старый папин кошелёк-“подковку” и немного мелочи “на всякий случай”.

Случай не заставляет себя ждать: директор просит снять с уроков несколько ребят со звонкими голосами и хорошей памятью. Нас везут выступать в Моссовет, рассказывать со сцены про наш пришкольный участок, предмет директорской гордости. Текст уже написан, его быстренько раскидывают на четверых или пятерых, говорить надо по очереди (этот жанр назывался, кажется, “монтаж”). До сих пор помню свою последнюю реплику: “…и даже мёд в пчелиных домиках!” – вот, мол, всё у нас на участке есть. В общем, ерунда и показуха, я такие вещи уже понимаю. Зато с уроков сняли, и в Моссовете я никогда не была, здесь просторно и солнечно, и красиво, как во дворце. И ещё здесь вкусно пахнет, а до нашего выступления времени полно, и мы такие голодные!

В буфете обнаруживаются пирожки с капустой, я их раньше не пробовала, а Лёша Ковылов, мой сосед по парте, пробовал и очень хвалит, но у него нет денег. А у меня, вот удача, нашлось десять копеек, как раз на пирожок, и мы его тут же покупаем и делим пополам. М-м!

– Я тебе завтра, – говорит Алёшка с набитым ртом, – верну пять копеек.

– Зачем? – удивляюсь я.

– Ну ты же мне одолжила.

Я-то думала, это просто дружеское угощение, но так даже интересней. Скоро весь наш класс накрывает волна взаимных одалживаний и возвращений. На переменках только и слышно: “Вот, возьми, я у тебя вчера брал пятнадцать копеек” или “На, держи, только завтра верни”. Речь идёт о суммах от пяти до двадцати копеек: видно, всем одновременно родители стали давать мелочь “на всякий случай”. При этом никакой коммерции не наблюдается, дал в долг пятиалтынный (как старинному другу, улыбаюсь подзабытому названию пятнадцатикопеечной монеты) и столько же получил обратно. Это что-то вроде игры.

Наверное, мы так осваиваемся с деньгами, с неожиданно возникшей собственной покупательной способностью. С радостной, как всё первое в жизни, необходимостью выбора: коржик на переменке или эскимо по дороге домой? И по какой дороге: улицей или дворами? Мы потихоньку осваиваем город, а он, как исполинский зверь своих детёнышей, натаскивает и приучает нас.

Соседи слева

Мы живём на четвёртом этаже. Наша лестничная площадка похожа на букву “Г”. Квартир здесь три, наша семидесятая – на длинной стороне, возле самого стыка с короткой. Лестница вниз, на третий этаж, идёт не вдоль стены и не поворачивает, а перечёркивает пространство между этажами под довольно рискованным углом. С обеих сторон у неё перила: идёшь как будто по воздуху. Из-за этой странной конструкции – она появилась, кажется, году в тридцатом, когда старый дом надстроили, к трём этажам добавили ещё два – долгое время считалось, что лифт у нас установить невозможно.

Но спускать вниз Танькину коляску и затаскивать её потом обратно было так тяжело и сложно – мама говорит, наш четвёртый этаж по высоте как шестой! – что дедушка не выдержал. Тем более таскать-то приходилось ему или папе, а если обоих не было дома, гуляние отменялось. Дед уже давно придумал, как убрать старую лестницу, новую пустить вдоль стены, освободить место для лифтовой шахты и чтобы ничего при этом не развалилось. С чертежами в руках он пошёл обивать пороги, стучать кулаком по начальственным столам – и добился-таки своего.

Медленно плывущая кабина, металлическая сетка, громыхающие двери на каждом этаже – я всё это полюбила с первого взгляда и по утрам, если спускалась одна, шептала украдкой: “Здрасьте, дядя лифт”. Дети порой одушевляют механизмы, как древние греки – свои деревья и ручьи… Но я хотела – о соседях.

Слева от нас, на короткой стороне буквы “Г” живёт дядя Николай (он себя называет “рабочий класс”)

с женой, дочкой и, кажется, тёщей. Их дверь – напротив лифта. Дядя Николай меня очень занимает: он первый и пока единственный пьяница, с которым я знакома. Нет, я знаю, у многих моих дворовых приятельниц по вышибалам и классикам пьющие отцы, но я этих отцов никогда не видела. И здорово же они пьют, наверно, если эти девчонки, готовые верить любым россказням, на моё заявление, что у нас папа и дед выпивают “совсем чуть-чуть и только по праздникам, когда гости”, отвечают неизменным: “Врёшь!”

Николай – другое дело: его, когда выпьет, слышно через стенку, хотя стены в доме очень толстые. Вернее, слышно какое-то “бу-бу-бу” и женский визг, и пару раз соседки даже прибегают к нам прятаться, а деда просят “воздействовать”. А один раз Николай немножко не доходит до дома: он открывает дверь лифта и падает почему-то спиной вперёд. Так и отключается: ноги в лифте, всё остальное на площадке, и тащить и увещевать его снова приходится деду. Николай дедушку очень уважает, он сам так говорит, и после таких безобразий просит у него прощения.

А мне интересно: как же это получается? Взрослый дядька, всё понимает – он что, не может бросить?

Однажды, возвращаясь из школы дворами, я встречаю Николая. Он очень приветливо со мной здоровается; момент, похоже, самый подходящий…

– Дядя Николай, – начинаю я проникновенно, – ну зачем, зачем вы пьёте? Вам же самому от этого плохо. Разве вы не можете бросить?

Сосед растроган до глубины души. Со слезами на глазах он клянётся, что всё осознал, больше ни капли, и в знак благодарности целует мне руку!

Когда через некоторое время Николай снова напивается, я расстраиваюсь больше всех.

– Ведь он же мне обещал! Руку поцеловал даже!

Мама с бабушкой, которым я эту сцену пересказываю в лицах, не знают, сердиться им или смеяться. Бабушку волнует, вымыла ли я руки с мылом, мама начинает было про “вмешиваться в чужие дела”, но не выдерживает, прыскает и, махнув рукой, убегает посмешить кого-то из своих телефонных подружек.

Позже, классе в седьмом-восьмом, возвращаясь вечерами из музыкальной школы, я частенько натыкаюсь на какого-нибудь дяденьку, лежащего на тротуаре возле кафе “Лакомка” (его как раз тогда открыли рядом с той аркой у мясного магазина, за которой начинаются проходные дворы). Тогда я бегу в сто восьмое отделение милиции – на нашей улице, напротив и чуть наискосок от дома – и, запыхавшись, говорю дежурному:

– Простите, пожалуйста, там возле арки, где кафе, опять лежит человек, я, конечно, понимаю, что он, скорее всего, пьяный, но вдруг у него инфаркт, бывают же такие случаи…

– Не беспокойтесь, барышня, – вежливо отвечает дежурный (меня с моей нотной папкой здесь уже знают). И, повернувшись, кричит кому-то невидимому:

– Петров! Езжай к “Лакомке”, сердечника подбери!

У меня тогда эти инфаркты не шли из головы, потому что у мамы начались какие-то странные судорожные приступы, думали – сердце, у неё ведь порок сердца был, вызывали неотложку, один раз пришлось нам даже уйти из Театра оперетты посреди спектакля “Баранкин, будь человеком!”. Потом как-то обошлось, отпустило…

Много лет спустя нам с Гришей Кружковым и маленьким Андрюшкой пришлось делить коммунальную хрущёвскую двушку с пьющим соседом Женей. Бедный Женька был когда-то водителем высшей категории, но к моменту нашего знакомства “съехал” уже до грузчика в “Гастрономе”. Он был совершенно безобиден, нас с Гришей ужасно уважал (“Какие люди! Книги пишут!”) и периодически извинялся за шум и прочее беспокойство. Правда, когда в его десятиметровую комнатку вселилась противная краснорожая баба с пергидрольными сосульками на голове… В общем, во мне проснулась бабушка Вера, и я перестала выпускать ребёнка в общую прихожую и кухню: эта тётка так и норовила его потискать и поцеловать.

А однажды мы с Гришей пришли домой поздно: первый раз в жизни были на приёме в посольстве. В американском! По случаю выхода в свет двуязычного тома Уолта Уитмена, в котором Гриша участвовал как переводчик. Вернулись весёлые, нарядные (я в мамином модном платье, Грише мой папа одолжил “парадный” галстук), впервые отведавшие джина с тоником… Андрюша был у бабушки, а Серёжка – уже в проекте, только мы ещё об этом не знали, и я потом девять месяцев себя ругала за тот джин-тоник.

Входим в квартиру, а под дверью нашей комнаты разлёгся Женька. Спит беспробудным сном, и с места его не сдвинешь. Перелезли кое-как, просочились к себе.

– А давай, – предложил Гриша, – теперь к нам посла с послицей пригласим. Отгащивать!

Полчаса хохотали как сумасшедшие.

А Женька был всё-таки благородным пьяницей. Когда подошло время мне рожать, он согласился съехать к матери (сожительницу выставил ещё раньше) и сдать нам свою комнату всего за тридцатку в месяц! Обе наши мамы несколько дней отмывали и отскребали помещение, в три слоя застилали простынями продавленный диван, выветривали табачный дух… И у нас на целый год появилась отдельная “двушка”!

Правда, Женька возникал иногда в дверях “между взносами” и просил прямо и открыто:

– Гриш, дай десятку на пропой души!

Гриша давал, но вздыхал:

– Жень, ты так быстро пропиваешь – я не успеваю зарабатывать!

А маленький Андрюша ещё несколько лет, почуяв на улице или в транспорте знакомый перегар, говорил уважительно:

– Дядей Женей пахнет!

Соседи справа

Справа от нас, в самом конце длинной стороны буквы “Г”, в небольшой квартирке, полной книг и фотографий, живёт Ольга Григорьевна. Чудесная, умная, добрая, немного похожая на Фаину Раневскую. У неё живые, блестящие голубые глаза, внушительный нос и длинный улыбчивый рот. Седеющие стриженые волосы подкрашены чёрным, и после мытья на них надевается сеточка.

С Ольгой Григорьевной мы дружим, как она говорит, в третьем поколении. То есть бабушка и дедушка сразу с ней подружились, как только въехали в наш дом, и у неё на глазах выросла мама, и вот теперь растём мы с Танькой. Мама к Ольге Григорьевне всегда прислушивается, потому что она “зря не скажет”. Когда мама была старшеклассницей, ей Ольга Григорьевна один раз сказала: “Женечка, ты косолапишь, обрати внимание на походку”. И мама обратила – да так, что её в конце концов стали принимать за балерину! Тем более у нас в соседнем доме музыкальный театр.

У Ольги Григорьевны был муж по фамилии Черняк, он рано умер, и я его, к сожалению, почти не запомнила. Кажется, он приходился дядей поэту и шахматисту Вадиму Черняку, но утверждать не берусь, а интернет не помог.

По-настоящему дружбу с Ольгой Григорьевной я смогу оценить лет в тринадцать-четырнадцать. Я уже “болею” Цветаевой, “приватизирую” синий том, со страшным трудом родителями раздобытый, но так и не осиленный. И при этом почти ничего не знаю и не читаю из Ахматовой, Гумилёва, Мандельштама. Ольга Григорьевна выравнивает этот перекос, давая мне, соплячке, в руки самиздатовские книжки – переплетённую машинопись. Я читаю: “Созидающий башню сорвётся…”, мгновенно запоминаю, забираю себе – и от этой стройной, спокойной, убийственной всеохватности у меня сносит крышу не хуже, чем от цветаевского безумия…

На пятом курсе я выйду замуж и уеду с Пушкинской в съёмную однушку у метро “Филёвский парк”. Через пару лет хозяин попросит квартиру спешно освободить, и я с мужем Сашей и намечающимся животиком вернусь в родные пенаты. Ольга Григорьевна заходит к нам по-соседски, называет нас всех “молодёжь”, даже маму с папой (не молодёжь – бабушка и дедушка – переехали на Войковскую). Приносит в кастрюльке бульон, в котором варились антрекоты из ближайшей “Кулинарии”: хозяйственностью она, как и мы, не отличается. Варёную говядину, объясняет, врачи разрешили, а бульон – ни-ни. Рассказывает интересные истории “из киношных кругов”.

Ну да, это мне так с детства запомнилось: “Зайду к Чернякам”, “Спроси у Черняков”, а вообще-то у Ольги Григорьевны фамилия – Абольник (в молодости друзья звали Оля-Аболя), и она известный кинокритик. А когда-то её родители дружили с Лилей Брик, жили с ней в одном доме, и она с Лилей Юрьевной ходила на выступления Маяковского!

В декабре семьдесят восьмого года родился Андрюшка. Его и меня, полудохлую, забирают из роддома уже в январе мама и папа – домой, в нашу с Танькой десятиметровую комнатку. Танька спит в гостиной, родители у себя в спальне, Андрюшина кроватка вплотную прижата к моей ещё детской тахте, а Сашкин, такой же узкий диванчик пустует: он в тюрьме по ложному обвинению.

Как же не хочется вспоминать ту зиму! На улице минус сорок, Андрюшку забирают в больницу, в отделение для новорождённых, с подозрением на пневмонию, а меня не берут, потому что у меня – плюс сорок. Мама собирает передачи в Бутырку, там очереди на целый день. И все мы пишем, звоним, стучимся во все двери и просим, просим изменить треклятую меру пресечения – просто отпустить человека домой до суда! Ведь есть же презумпция невиновности?!

Вместе с нами и нашими друзьями об эту непрошибаемую стенку бьётся и Ольга Григорьевна. Кому-то звонит, поднимает старые журналистские связи, просто заходит поговорить и подбодрить. Объясняет, что меру пресечения, конечно, не изменят – потому что “честь мундира”, – но задействовать нужно всё, что только можно, хоть Комитет советских женщин (благо он рядом, в переулке за углом, где Пушкин встречался с Мицкевичем), хоть чёрта в ступе!

И когда Сашку, уже после суда, отпускают – не оправдывают, конечно, но дают срок, уже отбытый в СИЗО, 10 месяцев и 25, кажется, дней, – Ольга Григорьевна тоже не остаётся в стороне. К нам на праздничное сборище по случаю “падения оков” приглашена целая толпа народу: друзья, коллеги, однокурсники – все, кто бился и колотился вместе с нами. И она щедро предлагает свою квартиру в качестве подсобного помещения – проще говоря, кухни.

С утра там чистятся горы картошки, нарезаются тазы и кастрюли салатов, добровольцы носятся по площадке со стульями и посудой… И ходит по рукам, восхищая публику первыми словечками и очевидным сходством с папой, одиннадцатимесячный Андрюшка. Отпустили, выплюнули, пронесло!

Через пару лет, в начале восьмидесятых, Ольга Григорьевна объявила нам о своём решении переехать. Союз кинематографистов предложил ей место в Доме ветеранов кино, который недавно построили в Матвеевском. В обмен, конечно, на её квартиру на Пушкинской. Ей тогда уже исполнилось семьдесят пять, она давно вдовела, детей не было, а Дом в Матвеевском, как она нам весело объяснила, был “весьма роскошной богадельней”, так что второй раз могли и не предложить.

В квартиру на Пушкинской въехали молодые актёры Женя Симонова и Саша Кайдановский с маленькой Зойкой. То ли просто подошла их очередь на ведомственное жильё, то ли сама Ольга Григорьевна похлопотала – она “этим ребятам” очень симпатизировала. Новые жильцы сразу взялись всё перекраивать и переделывать, сносить перегородки; теперь на площадке можно было встретить принцессу из “Обыкновенного чуда” с ведром битой штукатурки.

Мы с мамой иногда приезжали к Ольге Григорьевне в Матвеевское. Ехать было далеко и неудобно, мы обычно ловили такси. Но место и впрямь по советским меркам было роскошное. Просторные холлы, пандусы, столовая, больше похожая на ресторан, отличный кинозал. Каждому постояльцу полагалась не комната даже, а однокомнатная квартирка со всеми удобствами. В крошечной прихожей была специальная ниша с электрочайником, плиткой и мини-холодильником. А в комнате – балкон, выходящий в сад!

Мы привозили с собой любимый шоколадно-вафельный тортик, на журнальном столе устраивался чай, и Ольга Григорьевна пересказывала нам киношные сплетни и описывала здешнюю жизнь. Плохо себя чувствуешь или просто лень спускаться в столовую – звонишь, и еду тебе привозят на специальном столике. Хочешь – гуляй, хочешь – работай или принимай гостей (“Коммунизм!” – восхищалась мама). Ну и медицина тут же: врач, медсестра, можно вызвать. Хотя разговоров “о болячках” Ольга Григорьевна не любила.

Да, ещё в Матвеевское привозили всякие дефицитные фильмы. Помню, как мы с Гришей Кружковым примчались туда по приглашению Ольги Григорьевны смотреть “Китайский синдром” с Джейн Фонда.

Летом девяносто шестого мама прилетела из Америки, от Таньки, чтобы побыть со мной и обожаемыми внуками. И чуть не с порога заявила: “Надо съездить к Ольге Григорьевне”. Я тянула: дел по горло, переводы, конференции, успеется, но мама торопила: “Поехали!”

Повезла нас в тот раз Наташа Тумашкова, мы с ней ещё со школы друг у дружки дневали и ночевали, и Ольгу Григорьевну она, конечно, знала. Заблудились, ясное дело. Наташка же не таксист, а я тот ещё штурман, а мама нам с заднего сиденья: “Девочки, не надо так нервничать!” Но добрались-таки, и дело того стоило. Ольга Григорьевна обрадовалась нам ужасно. Поила чаем, расспрашивала о детях, и что я новенького перевожу и сочиняю, и как Андрюша закончил первый курс, и как там наши в Кливленде… Рассказывала со смехом, что у неё появились очередные “ребята”, молодая парочка – “киношные”, да, но имён не назвала. Приезжают в гости, как бы навестить старушку, и она благородно уходит погулять по саду, потому что им, бедным, негде…

Мы болтали, смеялись, фотографировались на солнечном балконе. Говорили Ольге Григорьевне, как она хорошо выглядит: и правда, она давно не подкрашивала волосы, и седая стрижка была ей к лицу. На здоровье она не жаловалась – я вообще не помню, чтобы она хоть раз на что-нибудь жаловалась. Разве что однажды, когда Андрюшка был грудной, Саша в тюрьме и я искала какую-нибудь подработку, чтоб не сидеть так долго на шее у родителей, – она обмолвилась, что в молодости вволю отведала “негрской работы”. Была, значит, литературным “негром”, писала за кого-то, и ей платили.

За кого писала – и что? Как можно было не расспросить, не узнать? А про Маяковского, про тридцатые годы, про войну и эвакуацию в Алма-Ату…

Больше мы не виделись. Осенью девяносто шестого Ольга Григорьевна умерла.

Есть в английском такое выражение: touch somebody’s life – прикоснуться к чьей-то жизни. Ну, вы понимаете.

Хесины

Бабушкина ближайшая сестра Ася Савельевна – в Танькином детском сокращении Бабася – была замужем за Григорием Хесиным, когда-то председателем Литфонда (что-то вроде элитарного завхоза), знавшимся и дружившим со многими известными литераторами, отсидевшим при Сталине, и т. д. и т. п. Я его совсем не помню, в моей мысленной книжке легенд и мифов Пушкинской, 17 он фигурирует лишь дважды.

Первое упоминание – страшное. В сталинских лагерях, а может, ещё на Лубянке, дяде Грише выбили все зубы. Может, я что-то и перепутала, но так мне тогда запомнилось, и это неслыханное злодейство совершенно поразило моё детское воображение. Рассказывали ещё, что там, в застенках, дяди-Гришино здоровье было окончательно подорвано (у него, кажется, была астма), что он потому так рано и умер, ну это ещё было понятно… но зубы! все!

А второе упоминание – смешное. Когда я годам к тринадцати сравнялась наконец в росте с Бабасей, то есть достигла немыслимой высоты в 147 сантиметров, кто-то из домашних пошутил: “Ну, до такого мужа, как Гриша Хесин, ты уже доросла. Догоняй теперь бабушку!” Хотя дядя Гриша был высокий, выше нашего дедушки. И оба они своих жён, что называется, на руках носили и огораживали каменной стеной. Я так и не доросла до такого мужа.

Бабушка Вера (справа) с сестрой “Бабасей”.

Бабася, в отличие от нашей образованной бабушки-доктора, никогда нигде не работала и, опять же не в пример сестре, обожала домашнее хозяйство. О, как она готовила! Как сейчас помню заставленный снедью овальный стол в “большой комнате” их небольшой квартиры на Герцена – и многочисленную родню, со стонами восторга поглощающую холодец, рубленую селёдку, фаршированную рыбу, смуглую курицу с черносливом, а к чаю – маковые ромбики, медовую с орехами коврижку – “лэкех” и мой навеки разлюбимейший, творожно-изюмно-лимонный, решёточкой из теста украшенный пирог под названием “Бабасина ватрушка”. И она специально пекла его к моему приходу!

Впрочем, и когда пироги затевались просто так, “без гостей”, для нас с Танькой всегда как-то передавался благоухающий свёрток с гостинцем. И на следующий день троюродная кузина-младшеклассница Ленка, Бабасина внучка, смущала меня в школьном коридоре, громогласно вопрошая: “Ну как? Вкусный лэкех был?” и забывая при этом деликатно понизить голос на подозрительном слове.

Хесины жили в двух шагах от нашей двадцатой школы, но чтобы к ним попасть, надо было перейти через Герцена – улицу с ужасным двусторонним движением. Для этого полагалось высмотреть в толпе внушающего доверие взрослого, лучше тётеньку, подойти и сказать: “Простите, пожалуйста, можно я с вами перейду?” Или даже “с вами за руку”, но уж эту дошкольную стыдобищу я пропускала. Тётеньки и так норовили вцепиться мёртвой хваткой.

Этот популярный когда-то способ преодолевать опасные перекрёстки давно и незаслуженно забыт. Когда я предлагаю его своим детям, они делают большие глаза и крутят пальцем у виска.

Вместе с крошечной Бабасей и дядей Гришей в квартире на Герцена жили их дочка – тётя Тамара, тихая и милая учительница английского языка, её муж, дядя Яша Барденштейн, знаменитый детский психиатр и видный мужчина, и моя троюродная сестрица Ленка, толстушка и большая умница.

В легендах и мифах Пушкинской, 17 запечатлелась тёти-Тамарина знаменитая фетровая шляпка в виде серенькой чалмы. Тётя проносила её чуть не двадцать лет, ни за что не соглашаясь сменить на другой головной убор, к неиссякаемому возмущению нашей модницы-мамы.

Дядя Яша Барденштейн интересен был, во-первых, тем, что назывался “второй муж тёти Тамары”, а во-вторых, своим громчайшим басовитым голосом. Рядом с ним всегда хотелось заткнуть уши. Мне до сих пор кажется, что его маленькие пациенты выздоравливали из одного только страха перед этим голосом. На какого-то мальчишку он, говорили, так рявкнул, что тот с перепугу перестал заикаться!

Дома дядя Яша ничего не делал, только отдыхал от работы. Он лежал на диване, рядом стоял телефон, и когда раздавался звонок, дядя Яша рявкал на всю квартиру:

– Тамар-ра-а! Сними трубку-у!

Тётя прибегала, снимала, если надо – передавала трубку мужу. И дядя Яша начинал орать по телефону…

У Бабаси и дяди Гриши Хесина был ещё сын, Витя. Этого двоюродного дядю – из всей родни – я всегда больше всех ощущала своим. Длинный, худой, черноусый и черноглазый, с ласковой улыбкой на грустном смуглом лице, он представлялся мне каким-то рыцарем печального образа, каким-то лишним человеком, Чацким без ехидства, Печориным без бравады… словом, воплощением доброты и благородства. Может, оттого, что писал стихи “когда-то в юности”, а может, потому, что – единственный, кажется, из всего клана – любил их читать.

В моей мифологии дядя Витя – персонаж уязвимый, страдательный, вроде мудрого кентавра Хиро-на, на всё бессмертье отравленного ядовитой стрелой. Отравлен он был, несомненно, тем же крушением “оттепельных” надежд, что и здравомыслящие члены семейства, но в отличие от них прививка не сделала его жизнеспособным циником, а только понизила иммунитет и повысила чувствительность к унижениям.

Мы не часто виделись с дядей Витей – он с семьёй жил отдельно от родителей, – но о нём часто говорили в моём присутствии, вероятно, надеясь, что сей пример послужит мне наукой. Снисходительно, с лёгкой примесью злорадства, объявляли его “наивным идеалистом”, которого “жизнь научила”.

Кажется, это было связано с пропиской. После института, презрев родительские мольбы, дядя Витя – о ужас! – выписался из Москвы и уехал строить новую жизнь и проявлять энтузиазм куда-то к чёрту на рога под Волгоград. А потом, уже с молодой женой Тамарой (тоже “нищим инженером”) и с маленьким Сашкой просился обратно, и отцу стоило невероятных каких-то усилий снова его прописать…

Я-то помню его уже в Москве. Жил дядя Витя с семейством бедновато, инженерил честно и сочинял трогательные стихи к знаменательным семейным датам. И всякий раз при встрече мне хотелось как-то дать ему понять, что я – за него, и пускай он не поддаётся, пускай опять выкинет что-нибудь этакое, всем назло, и не будет больше стоять в углу, как наказанный жизнью, а обернётся к ней лицом да и сам её чему-нибудь научит!

…Все московские Хесины уже давно живут в Америке.

Тётя Тамара с Ленкой и дядей Яшей уехали в середине семидесятых. Дядю Витю с женой “перетянули”, как водится, дети, в особенности младшая дочь Илонка.

И теперь у её маленькой дочки Алины – лучший в мире гувернёр. Как было когда-то принято в благородных семействах, он говорит с девочкой на иностранном языке. То есть по-русски. И читает ей стихи.

Бабася и её муж Григорий Хесин остались дома, на Донском кладбище. Там же покоится и наша бабушка Вера. Иногда я их навещаю.

Дяде Вите в Бостон я послала свою первую и на тот момент единственную книжечку стихов. Он отозвался чудесным письмом: пусть хотя бы отрывки из него останутся в моих записках. Похвалы и возгласы радостного узнавания – опускаю.

В юности я увлекался С.Надсоном, заучивал его стихи наизусть, пытался подражать. Потом понял, какое это счастье самому не сочинять, а только читать и перечитывать написанное другими. Мозг постоянно свободен, и можно им распоряжаться как угодно. У тебя же он пригвождён к поэтическому столбу, который, я знаю по собственному опыту, в один миг превращается в невесомое облако, на котором паришь, паришь, паришь – и только-то благодаря удачно найденному образу или слову. Разве не так?

…У тебя есть стихотворение “Из Китая”. А я вот недавно, перебирая старые письма за 57–59-е годы (мы с Тамарой познакомились в августе 57-го, а поженились в сентябре 59 года. Жили в разных городах и обменивались письмами: их больше сотни, и все они сохранились), обнаружил в одном из них большой абзац о тебе (“моя пятилетняя племянница”) и о твоём папе, “который сейчас находится в Китае с оркестром”. Тогда выезд за рубеж был уделом избранных…

…А вот кусочек из письма мамы (т. е. Бабаси. – М.Б.) от 17 декабря 57 года: “На Пушкинской всё по-прежнему. Маришка, разговаривая со мной по телефону, спрашивает: почему к ней не приходит дядя Витя и придёт ли к ней на ёлку”.

1995 г.

И ещё написал мне дядя Витя, что летом (как раз в конце июня!) у Алины появилась крошечная сестричка. Назвали Маринкой.

Между дверьми

Это мамина история. В марте 1953-го, когда хоронили Сталина, по нашей Пушкинской, от Страстного к Колонному залу Дома Союзов, двигалась толпа.

Двигалась она со скоростью несколько шагов в час, ведь в зал пускали небольшими порциями, а желающих проститься с выставленным для обозрения покойником были сотни и сотни тысяч. И густота этой людской массы была такова, что вся улица, прямоугольник с километр длиной и метров двадцать пять шириной, оказалась плотно забита вертикально воткнутыми телами. По бокам толпу сжимали стены домов. А наш подъезд (дед говорил по-питерски: “парадное”) открывался наружу, то есть никак в это время не открывался из-за крепко утрамбованных тел.

И все три дня и три ночи, пока длилась эта чудовищная демонстрация скорби, мама, папа, бабушка, дедушка и домработница Настя (моя будущая няня Нанака) провели на осадном положении, подъедая запасы продовольствия и с ужасом глядя из окон на колышущуюся тьму.

Всё это было ещё до меня, но по маминому рассказу представлялось довольно живо. Запасы хранились, наверное, между дверьми. У нашей квартиры входных дверей было две, внешняя и внутренняя, обе двустворчатые. Правые (если смотреть из прихожей) створки открывались очень редко, если только вносилось или выносилось что-то громоздкое. И там, в глубине между этими створками, отстоявшими друг от дружки сантиметров на сорок, дед устроил деревянные полки, куда складывались банки и жестянки с консервами, а внизу стоял ящик для картошки. Балкона у нас не было, а между дверьми всегда темно и прохладно. А в холодильнике “ЗиС” (который появился в доме, кажется, одновременно со мной – до этого всё скоропортящееся вывешивалось, разумеется, за окна) места было не так уж много.

На внутренней створке болтался огромный железный крюк, на внешней была петля (или наоборот? уже не помню). Если квартира на некоторое время пустела, последний уходивший должен был крюк накинуть и кроме обычного замка запереть внешнюю дверь особым штырьком на хитрую потайную щеколду.

Мне, когда я вошла уже в сознательный возраст и доросла до собственных ключей, всё это ужасно не нравилось. На дворе стояли шестидесятые, в песнях – сплошная дружба, доверие к людям, двери и сердца нараспашку… Но старшие, особенно дед и бабушка, были неумолимы. Им, видите ли, “того раза” вполне хватило.

“Тот раз” приключился во время войны. Деда отправили инженерить в северный военный порт, бабушка с мамой уехали в эвакуацию на Урал, и в Москве осталась только Настя. Если бы уехали все, домоуправление имело бы право заселить на “временно свободную жилплощадь” других людей, и тогда с отдельной двухкомнатной квартирой – бесценным даром судьбы, доставшимся деду в тридцать первом или тридцать втором за какие-то выдающиеся инженерные заслуги, – пришлось бы проститься навсегда. Такое происходило сплошь и рядом.

И вот Настя жила в Москве, работала где-то на производстве (надо же было карточки продуктовые получать), задерживалась там допоздна, а иногда и на сутки оставалась. Приходит она однажды домой на Пушкинскую, а наружная дверь вся искромсана. Крепкое дерево рубили топором – и прорубили, но вторая дверь устояла, видно, кто-то грабителей спугнул.

А подъезды тогда не запирались, кодовые замки появились только в девяностые, но дом наш до этого новшества не дожил…

Правду о Сталине – что он узурпатор, чудовище и палач – мама узнала ещё году в тридцать восьмом.

Лет, значит, в восемь. Просветил её молодой тогда дядя Фима, самый младший бабушкин брат, умница, дипломат, переводчик с немецкого, он мне потом цитировал Гейне в подлиннике, пытаясь преодолеть мою детскую неприязнь к “языку фашистов”. Просветил под большим секретом: сболтнёшь хоть слово, хоть полслова – и твоих родителей заберут в концлагерь или вообще расстреляют, а тебя – в детдом для детей врагов народа. И мама набрала в рот воды, горькой воды, отравленной – и никогда, никому вне семьи – ни звука. Пела пионерские песни, ходила строем, весёлая такая болтушка, всеобщая любимица, вступила в комсомол – и всё время знала: там, снаружи, за двойной дверью – ложь, и морок, и мрак.

Господи, ужасалась я с тех пор, как подростком узнала эту историю, ну можно ли было такое сотворить с восьмилетним ребёнком? Нашёл с кем поделиться дядь-Фима, умник великовозрастный!

А теперь думаю – вот пришла бы ко мне второклассница Майка и с порога бы завопила: представляешь, Марина, эти подлые вредители хотели убить дедушку Сталина, какое счастье, что их всех расстреляли! А? Смогла бы я удержаться? Никто ведь не рассказывал и теперь уж не расскажет, с чего у них вообще начался тот разговор…

Противоядием же, видимо, послужили счастливый мамин характер и здоровый скепсис. В чём-то она даже научилась бить противника его собственным оружием. Школьные сочинения, например, если не была уверена в успехе, заканчивала надёжной, испытанной фразой: “Итак, вперёд, туда, где развеваются знамёна коммунизма!”

И попробуйте под этим поставить меньше пятёрки…

Диафильмы

День рождения у меня в конце июня, и это никуда не годится. Ребят не соберёшь, никого в городе нету, да я и сама куда-нибудь уезжаю. Если в пионерлагерь на первую смену, то хотя бы на утренней линейке поздравят и вызовут “на флаг”. Подарят книжку из библиотеки, это хорошо, только бы не про войну. Или кулёк конфет, тоже неплохо, можно раздать всем в палате. Вот почему, интересно, в лагере “палаты”, как в больнице?

У Таньки день рождения очень удобный, двенадцатого октября. И когда она дорастает до собственных гостей, мама вносит рацпредложение. Будем праздновать оба дня рождения подряд, в ближайшие к двенадцатому октября субботу и воскресенье. И мне тогда не обидно, и взрослым облегчение: один раз возиться с готовкой вместо двух.

Для моих гостей отводится суббота, и это правильно: можно собраться попозже, после школы, и не расходиться допоздна. Танькина малышня приходит в воскресенье пораньше, к обеду, зато расходится уже часам к шести-семи, и можно начинать уборку.

Придуманная мамой традиция прижилась и продержалась лет пять, с моих одиннадцати до шестнадцати, дальше начался зловредный возраст.

Обычно готовка затевается ещё накануне, в пятницу, а субботним утром разворачивается во всю ширь. Ведь кроме нескольких одноклассников придут ещё друзья “домашние”, то есть дети родни и родительских друзей: Маринка Штейнберг, Маринка Раппопорт, Петров Алёшка, Борька и Маринка Левины, Павлик тёти-Аллин, Ленка Беленькая… Ну все, у кого мы тоже всегда бываем на днях рождения, а с ними придут их родители, и надо приготовить приличный стол. Без холодца, допустим, можно и обойтись (хотя лучше всё-таки с холодцом, взрослые любят), но рубленую селёдку обязательно, и оливье, никакой туда варёной колбасы, конечно, лучше с крабами или просто “без всего”. И сырный салат с чесноком, и мой любимый паштет, он называется “печёночный”, но в основе там ливерная колбаса. Ну и всякое покупное, икра, ветчина – всё, что удаётся раздобыть главному снабженцу, деду то есть.

Марина и Таня. 1966.

К студню натирается хрен со свёклой, дети не оценят, это для взрослых; масло надо нарезать кубиками и вынуть из холодильника немного заранее, чтоб мазалось. И вино, ну конечно, вино, а детям – лимонад и томатный сок.

То мама, то бабушка бежит к телефону консультироваться с несравненной кулинаркой Бабасей. Бабушка под её диктовку печёт лэкех, медовую коврижку с орехами – ух ты, целую пузатую баночку мёда в тесто вылила! Лэкех будет круглый, с дыркой посерёдке, как огромный бублик, потому что печётся в “чуде”, такой специальной кольцеобразной кастрюле. Но ещё нужен свежий торт “Подарочный” из кондитерской в Столешниковом: бисквит с кремом, сверху толстый слой колотых орехов и много сахарной пудры. А если повезёт, то будут и пирожные в складных картонных коробках, каждое в своём отделении!

Меня от участия в готовке освобождают, ну разве что пошлют за хлебом. У меня особое и очень ответственное поручение: я массовик-затейник, развлекаю малышню. План составляется заранее: загадки, конкурсы с призами и, конечно, гвоздь программы – кино!

Таня после концерта. 1985.

Кино – удовольствие недешёвое, и мне выдают деньги на покупку новых диафильмов, не показывать же детям прошлогодние. Диафильмы продаются в киоске на углу Столешникова вместе с газетами и журналами и стоят тридцать или даже тридцать пять копеек штука. Каждый вложен в круглую жестяную коробочку, снаружи коробочка оклеена голубой, розовой или жёлтой бумажкой, на бумажке типографским способом напечатаны название (например, “Три весёлых краски, сказка”), автор, художник и цена. Их дают в руки, можно даже вынуть тугой рулончик плёнки, чуть-чуть отмотать и посмотреть на свет. Под каждым кадриком-картинкой напечатан текст, и я норовлю размотать и досмотреть плёнку до конца.

Каждый диафильм – это новая, ещё не читанная книжка, и пусть она для маленьких, всё равно интересно. Иногда удаётся прочитать таким образом четыре или пять плёночных “книжек”. Дома бы за такое влетело, ведь шрифт ужасно мелкий, я что, хочу совсем погубить свои несчастные глаза? Но я никак не могу удержаться. Наконец выбираю три коробочки и довольная бегу домой.

С утра в воскресенье с дедовой помощью поперёк их с бабушкой комнаты натягивается леска – примерно на высоте Танькиной головы. К леске на длинных нитках привязывается заранее отобранная резиновая и пластмассовая мелочь: пупсики, значки, погремушки (для смеха). Мама всегда просит набрать побольше ерунды из собственных запасов, и так на эти празднества денег не напасёшься. Нужен ещё платок для завязывания глаз и большие ножницы. “Срезалки” – аттракцион небезопасный, об этом меня всякий раз предупреждают, так что я беру инициативу в свои руки. По очереди завязываю малявкам глаза и, слегка раскрутив, подталкиваю в нужном направлении, пока вся компания не заорёт в восторге: “Режь! Режь!” и вожделенный приз не брякнется к ногам счастливца.

Далее следуют какие-нибудь загадки, фанты или небольшой смотр художественной самодеятельности, потом кормёжка, и вот гости уже ёрзают от нетерпения:

– А кино будет? А скоро?

Кино приберегается на самый конец программы, чтобы взрослые могли спокойно посидеть за столом.

На стенку вешается экран: он остался у нас со времён папиного увлечения киносъёмкой. (Где теперь те ролики, что он снимал своей новенькой “Пентакой”? Где кинофильм под названием “День моей дочки”?) Народец рассаживается кто на чём, я лихо заправляю краешек плёнки в катушку диапроектора, выключаю свет – и приступаю к волшебству.

Это совсем просто: крутишь колёсико до очередной ярко подсвеченной картинки, вслух читаешь текст – три-четыре строчки прозы или стихов – и, подождав чуть-чуть, чтобы все налюбовались, крутишь дальше. В луче проектора клубятся пылинки, мелюзга с разинутыми ртами, как говорят папины друзья-музыканты, “сидит и кочумает” и только просит: ещё, ещё!

На следующий день меня ждёт новая приятность. Почти все мамы Танькиных гостей считают своим долгом позвонить нашей маме и поблагодарить за доставленное ребёнку удовольствие. Хорошая была традиция, кстати – ещё с давних, учтивых времён, – жаль, что она сошла на нет.

– Да, Леночке, так понравилось, и очень вкусно было, и интересно, и она, знаете, всё твердит, какая у Танечки необыкновенная сестра!

Мама мне эти комплименты пересказывает в подробностях, ей тоже приятно, а я, что греха таить, купаюсь в похвалах и чувствую себя немножко… звездой экрана.

А я бы, пожалуй, и сейчас покрутила с Майкой диапроектор. Уверена, ей бы понравилось – где их только теперь искать? Нет, я понимаю, диафильмы – это не мультики и уж тем более не Кидзания, куда теперь на дни рождения приглашают. Но не спеша поворачивать ручку в предвкушении следующей картинки и продолжения истории – согласитесь, ни с чем не сравнимое удовольствие.

Клянусь жизнью!

– Клянусь жизнью! – пылко восклицает мама, вскакивая из-за стола после семейного обеда. – Клянусь жизнью, я мо́ю посуду! Я первая поклялась!

И, хохоча, обнимает бабушку. А та качает головой: снова оплошала. Поперёк маминой клятвы она, конечно, не пойдёт: вдруг мама тогда… ну, сами понимаете. Но в следующий раз бабуля уж не расслабится и непременно поклянётся первой.

Такая у них игра – или не совсем игра. Две взрослые женщины обожают друг друга и хотят поберечь, но нет чтобы просто сказать: “Чур, я!” – непременно нужно жизнью рисковать.

Мне уже лет тринадцать, и я таких вещей не одобряю. Не верю, конечно, в эти глупости, и всё же как-то не по себе. Никакие няни-домработницы с нами уже не живут: Тамарочка окончила торговый техникум, вышла замуж и уехала в Клин. И я честно предлагаю помыть посуду, но на меня машут руками: тебя с твоим диатезом только не хватало, иди займись делом. Делом – значит, уроками или, того хуже, музыкой. А посуду мыть, говорит бабушка, теперь одно удовольствие, ведь на кухню провели наконец горячую воду, ну то есть она нагревается, если включить газовую колонку в ванной. А горячая вода – и прямо здесь, в доме – это же счастье, говорит бабушка.

Бабушка. Конец 1940-х или начало 1950-х.

Вот интересно (это мне взрослой сейчас интересно): она всегда так умела или научилась, претерпев – с её-то невозможной чистоплотностью – две войны, тифозные теплушки, эвакуацию, госпиталь? То, что другие принимают как должное, бабушка принимала как драгоценный дар судьбы и не забывала ему порадоваться. И нам с Танькой, хотя бы отчасти, сумела передать это незамысловатое ноу-хау под названием благодарность. Но я отвлеклась…

Никакой религии у нас в доме не водилось. Бог жил в языке: слава богу, боже упаси, ещё он любил троицу – в общем, был, как ему и подобало, словом. Православный поп назывался “толоконный лоб”; к тому же дедушка, если нам на улице встречался священник, обходил его стороной, объясняя мне, что в длинных неопрятных мужских волосах могут водиться вши (он из-за этого и хиппи потом не одобрял). Да ещё, если на Первое мая или Седьмое ноября светило солнце, дед провозглашал: “Бог большевиков любит!”, а если шёл дождь или мокрый снег, поднимал кверху палец: “Не любит Бог большевиков!”

О существовании иудейского вероисповедания я узнала в десять лет из книги Бруштейн: там Сашеньке в первый день учёбы противная “госпожа начальница” объясняет, что “евреи – иудейского вероисповедания”.

Про евреев мне впервые растолковали немногим раньше, когда я, лет восьми, заливаясь хохотом, зачитывала всем домашним из “Кондуита и Швамбрании”: “Мама, а наша кошка тоже еврей?” Тут я наконец осознала, что и мы евреи, только (бабушка уточнила) обрусевшие. Ещё одно смешное слово – русые, но облысевшие? Дали книжки Шолом-Алейхема: “Мальчик Мотл” и рассказы для детей. Интересные, но грустные. “Мне хорошо, я сирота!” Про иронию никто не объяснил, но я сразу поняла, что это здорово сказано…

Да, так вот, религии не было, а суеверия были. Зеркало разбить – плохая примета, а чашку – ничего: немножко накричат, а потом скажут, к счастью. Нельзя переступать через лежащего ребёнка: не вырастет! Мама боялась дурных снов под пятницу и что в окно вдруг влетит птица, это к смерти. Про птицу, может, и правда: моим уже взрослым и “детным” дачным летом к нам с Танькой на закрытую с боков веранду залетела ласточка, пометалась от стены к стене и умчалась. Через несколько дней умерла бабушка.

Господи, о чём ни начну – всё на бабушку сбиваюсь.

Самое въедливое, самое неотвязное суеверие было – “тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить”. Не успеешь сказать что-нибудь вроде “Я совершенно здорова”, как всё семейство хором: “Сплюнь!” И плюю, стыдно признаться, но до сих пор плюю, особенно когда про детей или про внучку что-нибудь хорошее скажется.

Это инстинкт какой-то, древнее́ единого Бога, древнее всех разночинных богов – оглянуться с опаской на неведомую, но всемогущую силу: вдруг подсмотрит, подслушает и сделает назло? Боже упаси! И голова сама поворачивается влево с ритуальным “т-т-т”, а кто-то стучит по дереву или скрещивает пальцы.

А уж если человек говорит: “Клянусь жизнью”, хоть и в шутку вроде бы… А бабушка, никуда от неё не денешься, она ведь и “Клянусь честью!” говорила, и очень даже всерьёз. А самое гневное, самое ругательное слово у неё было – “отвратительно”.

Самый лучший Новый год

Это было тридцать первого декабря в год моего двенадцатилетия. Папа сказал, что не успел купить нам с Танькой подарки и сейчас мы с ним пойдём и сами выберем, что хотим. Сперва мы отправились в “Детский мир” (это недалеко, пешком минут пятнадцать), и там шестилетняя Танька выбрала себе пароход – огромный, пластмассовый, белоснежный с красными мачтами и якорьками, очень красивый и совершенно бесполезный, у мамы такой ни за что бы не выпросить. Она его собиралась запустить летом в море, когда мы все поедем на гастроли с папиным оркестром… Я подозревала, что пароход ни в один чемодан не влезет и, скорее всего, останется дома, но зачем портить ребёнку праздник? Тем более, мы шагали уже назад по Кузнецкому Мосту, прямо к магазину подписных изданий.

И там продавался пятитомник Кассиля!!! И папа мне купил сразу четыре тома: фиолетовый, красный, жёлтый и зелёный, а на пятый, голубой, нам дали подписку и обещали прислать открытку. Это был роскошный, сказочный подарок! И мы шли домой ранним вечером, и вокруг был снег, никакой слякоти, снег и фонари, светящиеся окна и витрины. И я прижимала к груди новенькие книжки (не помню даже, позволила ли я их завернуть и перевязать или сразу схватила в охапку), а Танька – свой ослепительный пароход, а дома ждала ёлка, и мама с бабушкой накрывали стол…

2020

«Пляшет ложечка в тонком стакане…»

Пляшет ложечка в тонком стакане,

Над верандой редеет туман:

Это мама стучит каблучками,

Ярче солнца её сарафан.

От калитки свистят на три ноты:

Ми-до-ля, это имя моё,

Это папа, пораньше с работы —

То-то райское нынче житьё!

Здесь у нас не бывает ненастья,

По утрам половицы скрипят:

Это няня, Нанака, Настасья

Вносит мой невесомый наряд.

Это сосны ворчат, это ели,

Чтобы свой укротили размах

Раскладные, сквозные качели

И верёвочный белый гамак…

Что мне в этих чешуйчатых соснах?

Кем навеки в меня засмолён

Звон призывный коней трехколёсных

И студёный колодезный звон?

Кто мне задал назвать своё имя

И заполнить листок обходной:

Перечислить, сцепив запятыми,

Всё, что кончится в мире со мной?

«Медный кран, серебряная струя…»

Медный кран, серебряная струя,

раковина звенит.

Двое в кухне: бабушка Вера и я,

солнце ползёт в зенит.

Ковшик ладоней к струе подношу,

воду держу в горсти —

и честно размазываю по лицу,

что удалось донести.

– Раз, – объявляет бабушка, – два —

но не считает до трёх,

а произносит смешные слова:

– Троицу – любит – Бог…

Бабушка Вера не верит в Бога,

но слов удивительных знает много.

И я послушно в лицо плещу

и переспрашивать не хочу.

Вот эта свежесть и будет – Троица,

она уже никуда не скроется,

с лица не смоется, в кран не втянется,

в небесной кухне навек останется:

в просторной кухне с живой водой, с окном, где солнечный глаз, и с бабушкой Верой, ещё молодой, такой же, как я – сейчас.

Из Китая

Треск резинки – и взлетает

Резкий, хрупкий вертолёт.

– Пап, откуда?! – Из Китая.

Пятьдесят девятый год.

Зонтик лаковый, бумажный

В трубку толстенькую сжат,

И шуршит на кукле важной

Неснимаемый халат.

Круглый веер с веткой дуба:

Шёлк натянут – в пальцах зуд,

Но сияя белозубо,

Кеды взнузданные ждут!

Воспитательница Сяо

В детской книжице жила:

С детских слов письмо писала,

Тонкой кисточкой вела.

С папой книжку полистаю,

Суну нос в цветочный чай…

Я когда-нибудь слетаю

В этот праздничный Китай!

Первый класс

В каморке за шкафом, исконно моей, —

Сестрёнка грудная и мама при ней.

Сестрёнка кряхтит и мяучит во сне.

С отцом на диване постелено мне.

…Опять среди ночи вопьётся в мой сон

Тот сдавленный вой, тот мучительный стон:

“Огонь!” – он кричит, он кричит на меня —

Боится огня или просит огня?

“Огонь!” – он кричит, я его тормошу,

Зову и реву и проснуться прошу…

А утром он чайник снимает с огня,

В колготки и платье вдевает меня,

Доводит во мраке до школьных ворот

И дальше, сутулясь, со скрипкой идёт.

«Встаньте, кто помнит чернильницу-непроливайку…»

Встаньте, кто помнит чернильницу-непроливайку,

Светлый пенал из дощечек и дальше по списку:

Кеды китайские, с белой каёмочкой майку,

И промокашку, и вставочку, и перочистку.

Финские снежные, в синих обложках тетради,

День, когда всем принести самописки велели,

Как перочистки сшивали, усердия ради,

С пуговкой посередине, – и пачкать жалели.

Встаньте, кто помнит стаканчик за семь и за десять,

Пар над тележками уличных сиплых кудесниц, —

С дедом однажды мы в скверике при Моссовете

Сгрызли по три эскимо, холоднейших на свете.

Разные нити людей сочленяют: богатство,

Пьянство, дворянство… порука у всех круговая,

Пусть же пребудет и наше случайное братство:

Встаньте, кто помнит, – и чокнемся, не проливая!

«Дюймовочка, Снегурочка…»

Дюймовочка, Снегурочка —

Изгваздана в снегу,

Бахрушинская дурочка,

В слезах домой бегу.

А дома – ноты стопкою

Да книжные тома,

А дома спросят: “Кто тебя?”

А я скажу: “Сама!”

– Вольно ж тебе с хулиганьём! —

В сердцах воскликнет мать,

Но дед покажет мне приём,

И я пойду опять…

А у татарки-дворничихи

Трое татарчат,

Они с утра в окне торчат

И гадости кричат.

А Санька, белокурый бог,

Заедет мне под дых!

А что приём, когда врасплох?

И мне никак не сделать вдох,

Не добежать до них…

Но крыша возле чердака

Звенит, как зыбкий наст,

Но чья-то грязная рука

Скатиться мне не даст,

И я вдохну все звуки дня,

Весь двор – со всех сторон, —

И никогда уж из меня

Не выдохнется он!

Трёхпрудный переулок

По скрипучей лестнице взберусь я —

От материй летних здесь пестро:

Маме шьёт портниха тёть-Маруся

Радостное платье “фигаро”.

Сарафан, а сверху распашонка:

В этом платье с юбкой “солнце-клёш”

Мама будет прямо как девчонка —

Чёрненькая, глаз не оторвёшь!

Тёть-Маруся перхает “Казбеком”

И обмылком чертит, как мелком.

Я по книжным полкам, как по рекам,

С удочкой сплавляюсь и сачком.

Алый ситец, белые горошки,

Час ещё, наверно, просидим,

Пол дощатый, блёклые дорожки

И стоячий папиросный дым…

Тёть-Маруся достаёт булавки,

В окна лезет тополиный зной,

Я уже кончаю повесть Кафки

В комнатке прохладной, проходной:

Я уже как муха в паутине

Бьюсь и оторваться не могу —

И меня в трёхпрудной этой тине

Мама ждёт на дальнем берегу.

Сонный морок, снятое заклятье,

Смуглых рук июньская пыльца…

Горький дух из радостного платья

Выветрится. Но не до конца.

Мотоциклистка

Благодарствуй, отважнейшая из дев,

Что сверкнула так близко, едва не задев,

И вернула меня к берегам Итаки:

На платформу “Сорок второй километр”,

Где летела, лицом осязая ветр,

Я у дяди Бени на бензобаке.

Дядя Беня, троюродный, был сероглаз,

От семейных торжеств отрываясь, не раз

Он катал детишек вокруг посёлка.

Сына Борьку, что был покрупней меня,

Он сажал за собою, на круп коня,

Бензобак был спереди – там, где холка.

Я была счастливее всех кузин,

Подо мной плескался душистый бензин,

Оживал под пальцами руль горячий,

По бокам – две прочных мужских руки,

А навстречу плыли, словно буйки,

В море медных сосен – утлые дачи.

Этот гул морской, этот хвойный звон,

Этот лучший в мире аттракцион,

Дядю в кожаной кепке и запах рая

Ты у вечности выхватила, быстра,

О моя шлемоблещущая сестра,

Что промчалась мимо, жизнь презирая.

«Перед отправкой в лагерь остригли косы…»

Перед отправкой в лагерь остригли косы:

Кто там поможет вымыть, кто заплетёт?

Нет, в пионерский, конечно, что за вопросы, —

Где тихий час и речка, лес и компот.

Шорты купили и голубую майку,

И тюбетейку от солнца – узорчатый край.

Спрашивали: “Ты девочка или мальчик?”

Вот было счастье – ответить: “А угадай!”

Так повернёшься и этак, взглянешь лукаво,

Дядьку смутишь незнакомого в пух и прах,

Есть у десятилеток римское право:

Быть пацанёнком в юбке, девкой в штанах.

Шорты порвутся, ускачет двухцветный мячик,

Выживут только мыльные пузыри.

Муза моя, ты девочка или мальчик?

Ты Керубино: смейся, лукавь, замри!

Гроб на колёсиках

Страшная сказка из детства доносится,

после отбоя в палате – ни зги:

– Девочка-девочка, гроб на колёсиках

едет по улице вашей, беги!

В чём провинилась несчастная девочка?

Кто пионерку решил извести?

Кто в репродукторе, добрый, надеется

предупредить и беду отвести?

Не до подробностей! гроб на колёсиках

катится к дому, въезжает в подъезд, —

под одеялами разноголосица

писка и визга: ой, мамочки, съест!

Мамочки в лагерь девчушек спровадили

крепнуть на воздухе, кушать и спать.

Дурочка в сказке не слушает радио,

да и услышит – куда отступать?

Гроб на колёсах по лестнице тащится,

дверь протаранена – грохот и гром —

и воспиталка орёт, что рассказчицу

в спальню к мальчишкам поставит – “гольём”!

Девочка, девочка, что с тобой сделали,

мы не узнаем уже никогда.

В небе луна ухмыляется белая,

чёрная в речке лоснится вода.

Спят воспитатели, дрыхнут вожатые,

дети тревожным забылися сном…

Только малявка одна странноватая

слух напрягает в безмолвье ночном.

«Последний лагерный денёк…»

В.Берестову

Последний лагерный денёк.

Последний окрик, долгожданный.

Зажат в руке сластей кулёк,

Мальчишки грузят чемоданы.

Друг другу пишем адреса.

В дощатом корпусе унылом

Звучат, как в роще, голоса —

Всё кажется сегодня милым:

Комочки в тёплом киселе,

Горячий шёпот за беседкой,

Потёки краски на стекле,

Кровати с панцирною сеткой.

Забыт вражды закон простой

И дружбы сладкие мученья,

И замкнут в тумбочке пустой

Дух мятной пасты и печенья.

Пора, пора в автобус лезть

И песни петь – не в лад, но вместе…

Зачем мы все гостили здесь?

И кто нас встретит там, на месте,

Обнимет, скажет: “Боже мой,

Опять разбитая коленка!”

И насовсем ли мы домой

Иль это просто пересменка?

«“Бог – это совесть”, – сказала бабушка Вера…»

“Бог – это совесть”, – сказала бабушка Вера.

Под утюгом орошённая блузка дымилась.

Бог в этот миг, обнаружив меня у торшера,

щёлкнул разок по затылку, и вот – не забылось.

Бабушка так говорила о глаженой блузке:

“Вещь – совершенно другая! ведь правда? ты видишь?”

С дедом они перекрикивались по-французски,

только потом я узнала, что это идиш.

Дед же Наум учил меня бегать и драться

и по-латыни ворчал, что хомини хомо —

волк. Я не верила деду, я верила в братство,

в дружество, равенство, счастье и бегство из дома.

А ещё так смешно говорила бабушка Вера:

“Честью клянусь”, не просто “честное слово”.

“Бога гневишь, – вздыхала, – ну что за манера!

Ты вот поставь-ка себя на место другого”.

Без рейтуз

И снова мир как новенький блестит.

С улыбкой терпеливые таджики

ограды красят в разные цвета

и лавочки, и горки, и качели…

Отличный день! В такие дни когда-то

впервые разрешали без рейтуз

из дома выйти. Это было важно:

сегодня без рейтуз – а там, глядишь,

и без пальто, и в гольфах, и в носках,

и в летнем платье, и на босу ногу,

и вовсе босиком, в трусах, на даче, —

о, счастье человечьего зверька!

Зачем так нужно в детстве голым телом

касаться окружающего мира

и слой за слоем убирать преграды,

как бы сдвигая влажную бумагу

и проявляя нежную картинку,

где жизнь всегда как новая блестит?

«Как было весело, Господи, как мы смеялись…»

Как было весело, Господи, как мы смеялись!

Как мы смеялись – до визга, до слёз, до захлёба…

Нянька сестрёнкина, мы её звали тёть-Тома,

пальцем грозила, а было ей лет восемнадцать.

Пальцем грозила она и сама хохотала,

нас же стращала: у них на селе говорили,

кто, мол, смеётся без удержу – скоро заплачет,

так нас пугала она и сама же смешила.

Были родители нами отпущены в гости.

Томка для нас пропускала вечернюю школу.

С ней мы играли в театр: одевались нелепо

и представляли, вопя, сумасшедших и пьяных.

Пьяных у нас лучше всех представляла тёть-Тома:

так спотыкалась она, так смешно голосила —

Танька, сестра, заливалась до мокрых колготок!

Часто, видать, на селе эту пьесу давали.

Ночь наступала. Родителей где-то носило.

В кухне, в углу за буфетом, на койке железной

Томка шептала молитвы – быть может, прощенья

за скоморошины грешные наши просила.

Танька, уже наревевшись, сопела за шкафом,

я же, ворочаясь рядом на узком топчане,

молча гадала: когда-то придётся мне плакать?

Лучше бы как-нибудь после… потом… постепенно…

«Девочке в очках и с нотной папкой…»

Девочке в очках и с нотной папкой

Матерью говорено и бабкой:

“Днём куда ни шло, но вечерами —

Проходными не ходи дворами!”

Проходные тёмные дворы

Заведут в соседние миры,

И придёшь как будто бы домой,

А сама не та, и дом не твой.

Девочка в очках, со школьной стрижкой,

С погнутым сольфеджио под мышкой,

Так и пропадает с той поры.

Что-то сотворили с ней дворы?

То ли голос крови заглушили,

То ли память с пуговкой пришили,

То ли перед выходом в Козицкий

Путь ей срезал ножичек бандитский.

…Рыбкой пучеглазой, заводной

Всё скользит от Дмитровки к Страстной,

Вынырнет – и окунётся снова

В тёмный воздух, в арку у мясного.

«Заземлите меня, заземлите…»

Заземлите меня, заземлите,

я больше не буду!

Ну, смеялась над физикой —

так не со зла ж, не назло!

Я не верила, что электричество

водится всюду,

Чуть притронулась – и затрещало,

и всю затрясло.

Кареглазый учитель, явись

из глубин лаборантской,

Что-нибудь отключи, расконтачь,

эту дрожь пресеки!

Никогда я поступок свой не повторю

хулиганский:

Не дотронусь

до юной твоей долгопалой руки.

Заземлите меня!

Если надо – землёй закидайте:

Я читала, ударенных молнией

можно спасти!

Ну хотя бы учебник,

учебник по физике дайте —

Там уж, верно, укажут,

куда мне заряд свой нести…

Прогульщик и прогульщица

Прогульщик и прогульщица

Прогуливали день:

Брели вдвоём сквозь белый свет

И голубую тень,

По самой лучшей из дорог,

Испытанной и старой,

И проходили за урок

По полтора бульвара.

Прогульщик и прогульщица

Расстаться не могли.

Когда бульвары кончились,

Они в музей зашли.

Повесив куртки на крючки,

В египетском отделе

В пластмассовые номерки

Друг дружке пальцы вдели.

«Есть дерево; не знаю, как зовут…»

Есть дерево; не знаю, как зовут,

Но что-то в женском роде: как бы проза

В подвесках поэтических причуд.

Блатной романс. Японская берёза.

У ней такая медная кора!

Она росла на даче у подружки

(Там, на участке, словно бы вчера,

Мы делали шалаш из раскладушки).

И мальчик, по-индейски меднокож,

Сливался с ней, обхватывал ногами

И плавно поднимался – так, что дрожь

По всем соседним кронам шла кругами.

Четырнадцатым летом, налегке,

Мы ве́лики пасли, согнав к оврагу.

Трещал приёмник. Где-то вдалеке,

Незримые, вползали танки в Прагу.

И к той древесной гладкости прильнуть

И уловить земное сотрясанье

Мешала только маленькая грудь,

Болевшая от всякого касанья.

Есть дерево: не знаю, как зовут,

Но всё оно, как смуглая прохлада,

Как первых стыдных мыслей детский зуд,

Осталось в глубине чужого сада.

И если этот ствол давно исчез,

Оставив по себе пенёк надгробный,

Я мысленно целую круглый срез

Со всей историей внутриутробной.

«Бабушка, видишь, я мою в передней пол…»

Бабушка, видишь, я мою в передней пол.

У меня беспорядок, но в общем довольно чисто.

Глажу бельё, постелив одеяльце на стол,

И дети мои читают Оливер-Твиста.

Бабушка, видишь, я разбиваю яйцо,

Не перегрев сковородку, совсем как надо.

В мире, где хаос дышит сивухой в лицо,

Я надуваю пузырь тишины и уклада.

Бабушка, видишь, я отгоняю безумье и страх,

Я потери несу, отступаю к самому краю:

Рис ещё промываю в семи водах,

А вот гречку уже почти не перебираю.

Бабушка, видишь, я в карауле стою

Над молоком, и мерцает непрочная сфера…

Вот отобьёмся – приду наконец на могилу

твою,

Как к неизвестному воину, бабушка Вера!

«В раннем детстве слова…»

В раннем детстве слова

отбили меня у нот:

взяли численным превосходством,

обошлись простым мордобоем.

В средней школе они

отбили меня у чисел.

В ход пошла стратегия,

отвлекающие манёвры:

на районной олимпиаде,

за шаг до решенья задачи,

мне шептали в ухо,

что икс – это вечно искомое,

а с игреком не дай мне бог заиграться.

Потом слова

отбивали меня у мужей:

одного взяли штурмом, другого измором…

И только дети

поступили тактически верно:

опустили мосты,

впустили противника в крепость

и встали с мисками в очередь

перед походной кухней.

«Вы, гоголевских два солёных огурца…»

Вы, гоголевских два солёных огурца,

Милей мне трёх сестёр и всех плодов из сада:

Архангел Добчинский с обрывком письмеца,

Улыбка, тайный знак, забытая услада.

Здесь, в книге жалобной, где пробуют перо

(Оно же ножичек), где правит страх сердцами,

Поблёкли рожицы, повыцвело шевро,

И только вы одни глядите молодцами.

Вы сами – след пера, чернильная строка,

Суть бестелесная, что свет исколесила

На сотне языков, – но всё ещё крепка

Засола местного таинственная сила.

В эвакуации жевала мама жмых,

Но в горло жмых не лез, а было ей лет десять.

Солёный огурец (он был один у них)

На нитке бабушка придумала подвесить.

И тотчас детский рот наполнился слюной,

И жмых питательный был радостно проглочен

И в битве бабушки с проклятою войной

Противник оттеснён и приговор отсрочен.

Слова не вывезут, и не спасут слова.

Но спросят вновь и вновь на гулком

бездорожье:

На что, мол, уповать? И я скажу: на два

Солёных огурца – и милосердье Божье.

«Опять, опять дворами, вдоль помоек…»

Опять, опять дворами, вдоль помоек,

Обидою прерывисто дыша,

Вдоль жёлтеньких Бахрушинских построек

Без спросу загуляется душа.

Отброшена взыскательной любовью,

Она утянет тело в те края,

Где в детстве научили сквернословью,

Где не смыкались школа и семья,

Где с крыш зимой съезжали, застревая

На жёлобе, – и знали наперёд,

Что вывезет московская кривая,

Бахрушинская лихость пронесёт…

И вывезла! до самых новостроек,

И пронесла – над самой пустотой!

Да фиг теперь найдёшь среди помоек

Хотя б клочок уверенности той.

«По дороге съедали ручку от калача…»

По дороге съедали ручку от калача

или бок калорийной булки с изюмной мушкой.

В магазине любимом на площади палача

примеряли сапожки, выпрашивали игрушку.

“Виноградной косточки” списывали слова,

пили сок венгерский в чекушках под звон капели.

Если нам казалось, что Родина не права,

мы качали права – как маленьких в колыбели.

Мы спешили дышать синевою иных начал

и бессонные окна распахивали ночами.

Кто-то пел, а кто-то молчал и ногой качал,

но замкнулся круг на старом своём начале.

Жаль, игрушку выпросить не у кого, хоть плачь, виноградные косточки выметены норд-остом, и улыбчивый за плечами встаёт палач – только бороду сбрил и сделался меньше ростом.

* * *

– Десять лет, – говорила бабушка, – десять лет

отдала бы из жизни, чтоб только в гимназию взяли! —

Дело было в “еврейской квоте”, известный сюжет:

три процента, не больше, – но бабушку записали.

Белокурая барышня, точёная миниатюра,

гимназисты так и валились от стрел Амура

к этим детским туфелькам, обещая сдуру

в её честь по-рыцарски всех перебить жидов…

Иногда мне кажется: революционеры

были частью плана, чтоб выбился дед в инженеры,

а бабуля, мечту исполнив, стала врачом.

И счастливые три процента флажком удачи

трепыхались над нами, в карманах звенели сдачей,

и в глазах её золотистых – тогда, на даче, —

впрочем, я уже выросла, и это здесь ни при чём.

Я не знаю, куда улетел тот девчачий обет

и потребовал ли кредитор возвращенья долга.

Просто скорая к бабушке ехала слишком долго,

и потом ещё десять лет горевал о ней дед.

«Мимо Николаевых…»

Мимо Николаевых,

Князевых и Сориных,

Звягиных, Наумиков

и Кольцовых-Цзен —

в гости к папе я иду

тропкою прото́ренной:

тесно на Ваганькове,

я иду бочком.

На Донском просторнее,

вот пойду я к бабушке —

Майя Кристалинская

улыбнётся мне,

стюардессы, лётчики,

где-то тут и бабушка:

вон она, за Фрумою

Лазаревной Щорс.

И скажу я бабушке:

– Я была у дедушки,

всё там аккуратненько,

только нет цветов.

На плиту гранитную

положила камушек:

так у них положено,

камни да трава.

Бабушка и дедушка,

век вы спали рядышком.

В разных полушариях

как вам спится врозь?

С неба скажет бабушка:

– Ты уроки сделала?

Не теряй-ка времени,

музыкой займись.

«Маму мою отпустили на волю…»

Маму мою отпустили на волю

из темноты, немоты и бессилья.

Выдали ей вместо дрожи и боли

сильные, стильные, яркие крылья.

День золотился, и свет благодарный

зеркалом стал для небесного тела.

Мама надела наряд свой шикарный

и, рассмеявшись, на юг улетела.

«В околопляжных водах…»

Сестре Тане

В околопляжных водах

скачет семья французов,

рядом серьёзный немец

пузом дробит прибой.

Ты говоришь: “С головкой!”,

я говорю: “По шейку!” —

только в воде уместно

нежничать так с собой.

Мы уплывём подальше,

мы обогнём французов

и англичан обгоним,

брызгаясь на ходу.

Жёлтый буёк далёкий

лысой кивнёт башкою:

вижу, мол, что плавучесть —

это у вас в роду.

Жёлтый буёк привязан,

мы же вольны с тобою

лечь, разбросавши руки,

и ощутить спиной

давшего нам плавучесть,

давшую вдох и выдох,

форму ступни и кисти,

раковины ушной.

Разностью чуть заметной,

схожестью родовою

пьяных, под белым небом

с чайкой наискосок,

нас океан колышет

в околоплодных водах:

вынянчит – и толчками

выгонит на песок.

Я сегодня играю влюблённого лорда

“Ощущаешь себя кентавром…”

(Из беседы с Еленой Калашниковой)

– Продолжите фразу: “Литература для меня – это…”

– Если вы имеете в виду чтение книг, то это – часть жизни, без которой я себя с очень раннего детства не мыслю, практически – часть тела. Любимые персонажи – всё равно что члены семьи. А если имеется в виду моё крайне скромное участие в литературном процессе – то нечаянная радость (это про стихи) или увлекательная работа (про перевод).

– Согласны ли вы с Чарльзом Буковски (роман “Голливуд”): “Нельзя быть писателем каждую минуту жизни. Ты становишься им, садясь за машинку. Когда ты за ней сидишь, остальное уже не так трудно. Самое трудное – заставить себя сесть на этот стул. И это удаётся не всегда. Ведь у тебя всё как у людей – мелкие заботы, большие беды, хвори и невзгоды. И чтобы одолеть всех этих бесов, которые стараются загнать тебя в угол, нужно быть в отличной форме. Вот урок, который я вынес для себя, наблюдая борьбу, скачки, видя, как жокеи преодолевают невезуху, подвохи и ужас перед барьером. Я пишу о жизни – ха-ха! На самом деле я не перестаю восхищаться незаметным мужеством людей, которые вот так живут день за днём. И это придаёт мне силы”.

– Я согласна с Буковски, писателем нельзя быть каждую минуту, а поэтом – вообще что-то немыслимое. Ты ощущаешь себя кентавром или бол́ ьшую часть времени не ощущаешь никем таким особенным. “Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон”, можно и посуду помыть, и, наверное, это к лучшему, что пишущим женщинам, в отличие от мужчин, не положены жёны, “создающие условия” – нам легче оправдываться перед вечностью: ну да, сегодня опять ни строчки, зато вон сколько всего переделано… Можно и дом в порядок привести – не то чтобы я это особенно любила – или побаловать себя детективом, желательно в оригинале, тогда хотя бы поддерживаешь язык в рабочем состоянии. Почему я сказала “ощущаешь себя кентавром”? Может, потому, что я из семьи музыкантов и очень люблю маленькие незамысловатые радости жизни. Мой папа был замечательным скрипачом. Я всё детство толкалась среди оркестрантов, называла их дядя Генрих, дядя Яша, дядя Лёва, видела их в трусах на пляже. Летом мы с мамой и сестрёнкой ездили за папой на гастроли. Музыканты – лабухи, чуваки – особенные люди, они воспаряют к небесам, а в промежутках выливают слюну из мундштука и травят похабные анекдоты.

– В стихах о папе вы написали: “…И дальше, сутулясь, со скрипкой идёт”. Расскажите подробнее о нём и о маме.

– Он работал в Светлановском оркестре. Доигрался от последних скрипок до самой первой. У него был необыкновенный слух: фальшь слышал до четверти тона, или как там это называется. Представляете, что было, когда я занималась сольфеджио?.. Вначале мама просила его со мной посольфеджировать, чтобы у ребёнка наконец прорезался слух, а потом прибегала с криком: “Яша, тише, ты убьёшь ребёнка!”, а папа отвечал: “Я не могу, она берёт с подъездом!” (значит, не сразу голосом попадает на нужную ноту, а сперва как бы поелозив вокруг). Потом у меня всё-таки слух прорезался. Я, как говорится, благодарна родителям за все муки, хотя играть давно разучилась, зато петь люблю до сих пор, вот это ощущение, когда голосом точно попадаешь. А мама всю жизнь преподаёт по классу фортепиано.

– В музыкальной школе вы учились у неё в классе?

– Нет, конечно. Разве можно заниматься со своим ребёнком?! Когда она садилась со мной позаниматься, это, как правило, ничем хорошим не кончалось. Ещё я норовила пристроить книжку на колени, увлекалась и переставала дрынчать левой рукой по клавишам, а тут она незаметно подходила сзади. Или кричала из кухни: “Не слышу звуков!” Со своими детьми я пробовала заниматься языками – они извиваются, изнемогают, сползают под стол, ведут себя так, как никогда бы не позволили себе при постороннем.

– Ваша младшая сестра продолжила музыкальную линию?

– Да. Она пианист-исполнитель, преподает тоже здорово: у неё вот такусенькие детишки уже играют!

– Судя по вашим стихам, детство у вас было скорее мальчишеским. Так ли это?

– Всего хватало. Помню странное ощущение, когда я услышала от приятельницы, которая выросла в Ташкенте, что в двенадцать лет она уже знала мальчика, за которого выйдет замуж, ему тогда было семнадцать. Нормальный династический брак. У меня это вызвало приступ безумного восторга, потому что в двенадцать я представляла себя только на коне и со шпагой. Даже не совсем была уверена в том, что я – девочка. Может, это влияние моего дедушки, у которого было сильное такое мужское начало, а внуков – ни одного.

– Дедушка с папиной стороны?

– С маминой. Это мой главный дедушка Наум, настоящий хулиган. Мы гуляли с ним по бульварам, бегали наперегонки (я всегда отставала), он заставлял меня боксировать. А может, тут влияние мальчишеского чтения – всех этих Жюль Вернов, Майн Ридов… В моём детстве было правильное сочетание телесного и духовного, от этого – уравновешенность психики, которая подпирает меня всю жизнь.

– Где вы учились?

– В английской спецшколе. Спасибо папе, который меня туда пропихнул. Моя двадцатая была одной из первых спецшкол в Москве; сейчас она буржуазная, противная, – наверное, и тогда была снобская. Но там работали хорошие учителя, которые эмигрировали туда из разных областей жизни, например, бывшие международники. Директор был жуткий коммунист, он мне примерно в девятом классе разъяснил, что я могу не рассчитывать на характеристику для поступления в вуз, так как ко мне большие претензии по комсомольской линии. И я ушла в тридцать первую школу, тоже английскую. Там был либеральный директор, замечательный дядька, Суворов, он принимал к себе беженцев из других школ. К этому времени я уже открыла, что можно переводить стихи.

– Сколько вам было тогда?

– Лет в двенадцать-тринадцать я решила, что первая это придумала. Никому из преподавателей и в голову не приходило предложить нам переводить стихи стихами. По-моему, первое, что я перевела, – это знаменитое стихотворение Лонгфелло “Стрела и песня”. Причём размером подлинника, хотя никто мне этого не объяснял, непонятно, как я сама допёрла. А потом села переводить “Белеет парус одинокий…” на английский! Я хотела поступать в университет, на филологию, поближе к литературе. Но в 1971-м на романо-германском отделении филфака мне популярно объяснили, что “на мою нацию нет разнарядки” (помните Искандера?), и в тот же год я подала документы в Иняз. Туда тоже трудно было поступить, но из-за обиды на университет я даже не заметила, как проскочила конкурс. Видимо, меня что-то вело: первое, что я увидела в вестибюле Иняза, – большое красочное объявление: “Всем, всем, всем! Кто любит стихи, пишет стихи и хочет их переводить (или даже пытается). Приходите в такую-то аудиторию”. Это оказалась замечательная литературная студия “Фотон”, которую вели три совершенно потрясающих человека: Павел Грушко, Евгений Солонович и Андрей Сергеев. Девиз был такой: “Этому нельзя научить, но этому можно научиться”. Там читали и своё, и переводы – тогда увлекались верлибром. Первые пару лет я вообще почти ничего не читала, мне казалось, все умнее меня и у всех гораздо лучше получается. Я старалась не пропускать занятия, в лучшие дни нас собиралось десятка полтора, обычно человек десять. К нам приходил сам Гинзбург.

– Лев Владимирович. Председатель объединения художественного перевода в Союзе писателей.

– Да. Он изумительно переводил немецкую поэзию, вагантов… Делился находками: как однажды нужна была рифма на “ох”, и он придумал: “И понапрасну лает / Беззубый кабысдох”. Потом я прочитала его замечательную книжку “Разбилось лишь сердце моё…” Если по Толкиену, Левик – эльф, а Гинзбург – гном, земной такой, полнокровный, как корешок женьшеня. Позже я у многих училась, ходила в ЦДЛ на семинар к Левику. К тому времени вовсю переводила, писала, у меня родился Андрюша, это были хорошие годы.

– А переводческие альманахи читали?

– Старалась. До сих пор вон стоят “Тетради переводчика”. Но я не теоретик и тяжело прорубаюсь сквозь теоретические дебри. Они могут помочь тем, у кого черепушка устроена определённым образом: кто подходит к тексту аналитически. Этот подход я уважаю, но сама иду от практики – или вообще чёрт знает от чего. Нормальный переводчик, когда строфу набрасывает, начинает с системы рифм, я же – с той строки, которая первая в голове зазвенела и от которой потом ветвятся остальные.

– Как у вас “поднялась рука” на Чосера? Сами решились или кто-то посоветовал?

– Мне и в кошмарном сне не могло присниться сесть за вещь длиной восемь с половиной тысяч строк рим-роялем, семистрочной “королевской” строфой. Эта идея пришла в головы Григорию Кружкову и замечательному человеку – Андрею Николаевичу Горбунову из Издательства МГУ, для которого я делала поэтов-кавалеров. Они, зная моё жуткое лентяйство, подъезжали исподтишка: почему бы не взяться, вот я немного поделаю, а потом Гриша перехватит… К тому времени, как я вработалась, где-то к третьей книге, я поняла, что это вещь моя и я её никому не отдам. Я начала понимать Middle English, а вначале разбирала каждую строку со словарями, глоссариями, подстрочными переводами.

– В Инязе вам не преподавали Middle English?

– Ну, нам о нём рассказывали, задавали к семинару разобрать несколько строк из того же Чосера (начало “Кентерберийских рассказов”), говорили про сдвиг согласных… но читать на нём, уж конечно, не учили! Мне ужасно повезло: это был разгар перестройки, то голодом грозили, то гражданской войной, и, когда это всё подступало и кругом начинали кричать: “Когда же это кончится?” (как та тётенька: “Когда же этот голод кончится, а то от продуктов в квартире уже не повернуться!”), я говорила: “Отстаньте, у меня четырнадцатый век. Троил сочиняет любовное письмо Крессиде”. А Серёжка мой, ещё совсем маленький, когда я три года подряд переводила Чосера, спрашивал: “Мамочка, у тебя в головке строфа? С тобой нельзя разговаривать?” (это я на всех рявкала: “Тихо, у меня в башке строфа!” – а руки вечно были заняты чем-то хозяйственным).

– Вы пользовались подстрочными переводами, английскими?

– Вначале – да, для сравнения с собственным разбором. Англичане издают их, чтобы понять своего великого поэта. Там в XVII веке один поэт взялся его переводить как следует, стихами, и, если бы закончил, у них был бы вполне внятный Чосер. Ведь XVII век – это язык Шекспира, то есть под-устаревший, конечно, но всё-таки Modern English. Но он, видимо, читал по мере того, как переводил; я, впрочем, тоже. Но я-то хоть сюжет знала, меня не шокировало известие, что Крессида собирается изменить Троилу. А он, когда к началу четвёртой книги это понял, то пришёл в такое дикое возмущение, что написал своё собственное семистишие: мол, бабы сволочи, пусть кто хочет, тот дальше и переводит, а я отказываюсь. На том дело и кончилось. Потом другой поэт всё-таки перевёл, но уже в XX веке.

– Вы часто читаете оригинал по мере продвижения перевода?

– Это хулиганство, конечно, но бывало: чего не сделаешь, чтобы хоть немножко развлечься.

– Когда вы осознали, что перевод стал вашей профессией?

– На скрещении трёх дорожек: стихов, переводов и чего-то детского, когда я на английском прочла детские стихи Милна. А когда принесла свои первые переводы из него, все эти замечательные мужчины (Грушко, Солонович и Сергеев) хором сказали: “Ага, машинка заработала”. До этого у меня бывали удачные переводы, но всё как-то вразброс, и они говорили, что мой отличный инструментарий пока работает вхолостую.

– Вы приносили им “домашние задания”?

– Домашнее задание было одно: захотелось – поработал. Единственный раз Левик дал задание: перевести знаменитое стихотворение Рильке “Осень”, его никто ещё тогда адекватно не перевёл. И то это было необязательно. Просто мы тащили всё, что успевали сделать за две недели. Я брала антологию английской поэзии, пыталась переводить, но всё это было как-то мимо, случайный выбор, что ли. А открыв Милна, поняла: весело, здорово, и я это могу – лучше всех. Так и пошло. Когда ведёт, то ведёт по-настоящему. Когда мои студийцы ноют, что им не пишется, я говорю: “Когда Боженька задаст работу, он задание напишет крупными буквами на доске”. Помню, я шла с совещания “молодых, подающих надежды”, где меня первый раз выпустили с детским стихотворением Милна. Я “на ура” прочитала эту лихую звонкую лабуду – и от радости заглянула в букинистический магазинчик на Качалова, рядом с ЦДЛ. Протянула руку и вынула из ящика книжку удивительной, ироничной американской писательницы и поэтессы Дороти Паркер. На следующий день уже переводила её стихи, а через какое-то время отнесла подборку в журнал “Иностранная литература”, в только что появившийся отдел “Антирубрика”. У тётки, которая мыла пол, я спросила, где отдел юмора, а в отделе на вопрос “Кто вас направил?” (в то время был большой протекционизм) ответила: “Тётенька, которая моет пол”. И через два года там появилась моя первая публикация.

– Какие авторы, по вашему мнению, плохо переведены или “загублены” (если это вообще возможно) отечественными переводчиками? Может, вспомните самые яркие явления этого ряда? Не об этом ли ваши строки: “Америки вот жаль… да и звезды: / Их с неба рвут такие неумейки…”?

– Да, бывает такое ощущение… Правда, тут я имела в виду не совсем перевод. Некоторые авторы ждут своего переводчика, но я бы не сказала, что они “загублены”, каждый кому-то по руке.

– Значит, непереводимых произведений нет?

– Непереводимых на русский нет. Он своей гибкостью, всеядностью, способностью ассимилировать всё что угодно приспособлен к переводу как никакой другой. А вот отличная книжка про Гарри Поттера загублена переводом[1].

– Дело в переводчиках двух первых книг – Оранском и Литвиновой?

– Дело не в них, конечно… Издательство торопилось, текст разодрали на куски. Вот у меня спрашивают: “Как такое получилось, у нас ведь замечательная школа перевода?!” На что я отвечаю: “Вот всей школой и переводили”. Чтобы эта книга стала фактом русской литературы, придётся перевод делать заново. Жаль, детей в первую очередь привлекает содержание, хотя продвинутые всё понимают.

– Сколько же этим “продвинутым”? Лет двенадцать?

– Это как музыкальный слух – или есть, или нет. И в семь лет ребёнок может сказать: “Я не буду читать эту книжку”. Мои дети отказались слушать “Питера Пэна” в заштатном каком-то переводе. Вот вам ещё пример – “Трое в лодке, не считая собаки” Джерома Джерома. Как мы хохотали над этой книжкой! Помню, мы (я, семилетняя, и наша домработница Тамарочка семнадцати-восемнадцати лет) сидели на скамейке на Страстном бульваре, покачивали коляску, в которой лежала моя младшая сестра Танька, и, дико подвизгивая, читали друг другу вслух эту книгу. А тут на днях моя подруга купила её в новом переводе, прочли мы несколько абзацев – текст никакой, как будто Маринину читаешь или промокашку жуёшь. Видимо, издатели не сговорились с наследниками, или как там ещё бывает…

Есть замечательная, поэтичнейшая книжка, которая по всем законам должна стоять рядом с “Винни-Пухом” и “Мэри Поппинс”, – “Ветер в ивах” Кеннета Грэма. Она – из таких бессмертных книг, как “Питер Пэн”, выпирающих из рамок детского, как молоко из кастрюли, как хороший переводчик из рамок перевода, – оказалась… ну, не загублена, но как-то не засверкала, на неё не нашлось своего Заходера.

Если книжка хорошо переведена, у меня не возникает вопроса: “Ах, почему не я?!” Тут у меня как раз чисто женский подход: появилась эта вещь в нашем общем хозяйстве, сделана на совесть – и слава богу. Зачем портить “Карлсона”, когда есть прекрасный, несколькими поколениями уже как родная бабушкина сказка ощущаемый перевод Лунгиной? Мне несколько раз звонили, не сговорившись с Заходером, о переиздании “Мэри Поппинс”, на что я отвечала: “Перевод уже есть, такой сияющий. А потом, у меня память хорошая – помню все заходеровские обороты, как тут переводить?!” Хотя некоторые обожают соперничать (почему-то в основном мужчины): выйдет хороший перевод – и они тут же выпускают свой.

– Среди переводчиков чувствуется конкуренция или чаще всё-таки хорошие отношения?

– Среди переводчиков меньше всего склок, это, по-моему, самая интеллигентная часть наших пишущих людей, такие незримые труженики, привыкшие тушеваться, как актёры-кукольники: “А я так себе, за ширмочкой стою”.

– По мнению Владимира Британишского, у нас не представлена американская поэзия. Например, Эмили Дикинсон или Сильвия Платт. Вы согласны?

– Да, пожалуй, Эмили Дикинсон ждёт свою переводчицу[2].

– Или переводчика?

– Это всё равно. Я бы тут вообще не стала строго проводить границы между “М” и “Ж”. Пол на каком-то высшем уровне ничего не значит – каурая это кобыла или гнедой жеребец из буддийской притчи, лишь бы нёсся, не вздымая пыли. Если мне пришлись по руке эти повесы и кутилы, поэты-кавалеры, почему бы Эмили Дикинсон не оказаться по руке переводчику-мужчине?[3] Жаль, что эта абсолютно гениальная поэтесса не для меня: тут нужно больше тишины, акварельности, полутонов – такой, знаете, Дебюсси, у меня же более сильное туше.

Думаю, жанр стихотворного перевода не умрёт: всё-таки чудовищно притягательно вдруг обняться с кем-то из другого века, спеть чужим голосом.

– Что такое для вас перевод?

– Трудно определить. Перевод стихов – это когда делают невозможное, вот садятся за стол или, как я, на диван и делают. Ну да, я работаю лёжа на диване, иногда сидя – в общем, меняю позы.

– Перевод прозы – более “земное” занятие?

– И перевод стихов достаточно земное занятие. На первый взгляд, в переводе прозы больше смысла, он более возможен. Со стихами каждый отдельный случай – исключение, как Бёрнс в переводе Маршака. Победителей не судят, здесь это правило работает как нигде.

– Когда вы понимаете, что перевод получился: в процессе, когда заканчиваете работу, или должно пройти время?

– Понравилось – не понравилось, кто что сказал – это этап редактуры, а вот получилось или нет, ты знаешь прямо сразу, как только закончил кусок и перечёл. Это всё равно что стрелять. Любите стрелять? Я обожаю, несмотря на близорукость. Вы видите, как кучно легли пульки вокруг десятки, точно так же с получившимся переводом. Я научилась стрелять в пятнадцать-шестнадцать лет, мне это ужасно нравится, может, потому, что здесь тоже есть точность попадания, не знаю. Ну а в процессе работы, особенно вначале, трудно сказать, получилось или нет. Всё зависит от объёма. Тут как с тканью: надо выткать хотя бы с ладошку.

– Насколько в вашей жизни важна фигура редактора?

– По-разному. Раньше редактору полагалось быть опасливым. “Вы это «боже мой» из текста уберите”. В советское время совершенно случайно пропустили строку Чуковского “Боже тебя сохрани” (это крокодил говорит). В те времена кто-то умудрился у Блока “И ангел на небо повесил звезду” заменить на “И кто-то на небо повесил звезду”. Когда моему старшему, Андрюше, было полтора года, для книги “Младшие современники Шекспира” мне заказали перевести пьесу Джеймса Шерли “Ветреница”. Это чуть ли не первая была у меня “заказная” переводческая работа, я до потолка прыгала от счастья, что её получила. Так вот, название надо бы перевести погрубее, но велено было смягчить… Хороший редактор увидит то, что ты “замыленным” своим глазом пропустил. Пока у меня дома происходил нескончаемый переводческий семинар, никакой нужды в редакторах вообще не ощущалось. Но один раз у меня был чудесный редактор, эту работу я вспоминаю с наслаждением и благодарностью. На эту авантюру меня подбил мой младший сын Серёжа и наша с ним любовь к замечательному английскому писателю Алану Гарнеру – не Гарднеру, автору детективов и вообще американцу, а Гарнеру. Он жил на границе Англии и Уэльса, и сейчас ещё живёт, а в молодости, кажется, дружил с Толкиеном. Я прочитала по-английски его “Камень из ожерелья Брисингов” и “Луну в канун Гомрата”, когда мы ещё ни Толкиена, ни жанра фэнтези не знали. Это была поэтичная страшноватая сказка про мальчика и девочку, которые попадают в волшебный мир, и на них охотится всякая нечисть, потому что у девочки на запястье волшебный хрусталик, открывающий пещеру, где спят Артуровы рыцари в ожидании последней битвы добра и зла. Много лет спустя мне заказали в “Армаде” новый перевод этой сказки – тот, что был, не устраивал составителя серии Машу Жданову. Я терпеть не могу браться за длинную прозу, это всё равно что замуж выйти, а я в этом смысле давно на каникулах. К тому же работаю медленно, к абзацу иногда подхожу как к строфе и начинаю его всячески облизывать, а это перебор. От Маши я сперва отмахивалась: “Некогда, надо детей кормить”… В общем, меня не торопили, и за год я перевела обе книги. “Не хотите поработать с редактором?” – спросила меня Маша. “Какой редактор?! У нас свобода, гласность, перестройка”. Я решила, что опять будут выстригать все “боже мой”. Теперь-то я понимаю, что для большой прозаической вещи хороший деликатный редактор просто необходим. Редактором оказалась Чулпан Мусиевна Залилова, дочка Мусы Джалиля, такая мудрая фея, вся серебристая, воздушная. Работать у неё дома было уютно, как в сказке. Она аккуратненько всё прочитала, нашла несколько неудачных фраз (очень точно, прямо “в десятку”), помогла подыскать более удачные варианты. Я ей подарила книжку своих стихов, они ей понравились, она отнесла их в “Арион”. Бывают знакомства, от которых потом происходит в жизни всё хорошее.

Ещё люблю работать с моим закадычным редактором на “Радио России” Жанной Переляевой, с которой мы вместе ведём “Литературную аптеку”.

Два лекаря-аптекаря, учим старшеклассников, что бы им такое почитать от меланхолии, а что – от неразделённой любви[4].

– Расскажите о своём круге чтения.

– С возрастом даю себе всё больше поблажек. Если бы мне сейчас было двадцать пять, я прочитала бы всего Пелевина и Сорокина, чтобы иметь представление, другие же читают. А сейчас открыла книгу – не понравилось, невкусно, закрыла. У меня чисто физиологический подход к литературе. В нашей “Литературной аптеке” по радио я часто повторяю, что к литературе у меня ненаучный подход, качество стиха я измеряю количеством мурашек на квадратный сантиметр коленки. Читаю только то, что доставляет физическое наслаждение.

– И что доставляет физическое наслаждение?

– Из прозы, например, Сэй-Сёнагон; “Праздник ожидания праздника” и “Сандро из Чегема” Фазиля Искандера (как в двадцать лет прочитала рассказы про мальчика Чика, поняла: это моё). Каждый год перечитываю Джейн Остин и, кстати, как литературный аптекарь всем её рекомендую в качестве антидепрессанта.

– На английском читаете Остин?

– И на английском, и переводы хорошие – всё равно. С наслаждением читаю Дину Рубину, Марину Москвину… Из поэзии – Самойлова, Чухонцева, Аронова, Кушнера, в тысячный раз бегают мурашки от его стихов.

– Вот у меня ещё какой вопрос: а кто те люди, которые вас сильно изменили?

– Хороший вопрос. Вроде на нас влияет огромное количество людей, я к тому же быстро поддаюсь влиянию. Легко переливаюсь в чужую форму, иначе из меня не получился бы хороший переводчик. Влияли друзья, подруги, родители, бабушки и дедушки, мужья, и всё-таки я не могла вспомнить ни одного человека, который бы по-настоящему меня изменил. А потом вспомнила: конечно, дети. Они кардинально меняют нас изнутри, не только образ жизни. Появляется страх.

– Уязвимость.

– Да. Страшная уязвимость. Кстати, это знакомо не только женщинам. Включила тут за обедом телик и увидела симпатичную физиономию Александра Ширвиндта, который говорил, что с тех пор, как у него родился сын, его не покидает чувство страха. Помню, после Андрюши, своего первенца, я стояла на Фрязинском озере на двухметровой вышке. Я отлично плаваю, по гороскопу я Рак, обожаю воду и всю жизнь сигала вниз, не глядя. И вот из-за животного страха в кишках я простояла час: не могла прыгнуть вниз головой. Надо мной хохотали все лягушки и все мальчишки. В итоге прыгнула солдатиком, спуститься с вышки пешком – слишком большой позор. С тех пор я разучилась прыгать вниз головой.

– По-вашему, “переводческая манера Марины Бородицкой” сформировалась или вы постоянно ищете новые ходы и приёмы? (“…Я больше не испорчу борозды. / Но пороха не выдумаю тоже. / И чёрт с ним с порохом, да жаль звезды / Несхваченной, на яблоко похожей”.)

– Стихотворение это – не про новые приемы, в нём иная горечь. Хочется иногда почувствовать себя таким “люденом”, читали “Волны гасят ветер” Стругацких? Увлекательнейшая книжка, там появляются люди с какой-то шестой-седьмой сигнальной системой, им земное уже неинтересно, ну такие, примерно как Бродский, которым скучно объяснять, что они имели в виду, почему именно так сказали, они просто уносятся в небеса. Не знаю, существует ли манера конкретного переводчика Марины Бородицкой, и может ли вообще существовать, потому что перелевод… тьфу… оговорка по Фрейду. Перевод – это переливание себя в другой сосуд. Существует туше, вот как ты мнёшь эту глину – сильно или слегка, оглаживая или мучая. Своё туше я ощущаю как достаточно сильное, скорее мнущее, чем ласкающее. Хотя с каждым автором по-разному.

Ноябрь 2002 – ноябрь 2004

“Что, нечем заплатить? Заплати звуком!”

(Беседа с Дмитрием Ивановым[5])

– Примерно полгода назад у вас отдельной книгой вышел перевод шекспировской “Комедии ошибок”. Я знаю, что он был готов уже давно, но книжка вышла только сейчас. До вас “Комедию” переводили на русский дважды, и всё равно это не самая известная пьеса Шекспира, более того, великий русский филолог Фаддей Францевич Зелинский писал, что она “не принадлежит к тем драмам, которые сделали бессмертным Шекспира”. Как вы думаете, это справедливое суждение?

– Нет. Когда я бралась за этот перевод… опять же он ко мне сам прилетел, это была просьба Консорциума – вслушайтесь в это прекрасное слово, – Консорциума университетских издательств, который образовался в Петербурге и взялся за страшно амбициозный проект: издать пятнадцать томов Шекспира с отличными современными комментариями Сергея Радлова. Не такими вот: “Афина – древнегреческая богиня мудрости”, а полноценными комментариями, которые в этой книге в итоге и вышли. Спасибо большое Сергею Радлову.

Так вот, я не считаю, что “Комедия ошибок” – это какая-то хроменькая утка среди шекспировских пьес, его великолепных комедий. Сначала у меня тоже было к ней немножко высокомерное отношение. Но я взялась честно, поскольку у меня чисто женский подход к таким вещам. Если в нашем общем литературном хозяйстве какая-то вещь уже есть в хороших русских переводах, я не буду переделывать её заново. Ну только если вмешаются какие-то совсем уж внешние обстоятельства, например нельзя получить права на какой-то стихотворный перевод Маршака. Но в случае с “Комедией ошибок” действительно жизнеспособного перевода у нас не было, я с этим была согласна, я изучила вопрос немножко, изучила текст и поняла, что не зря замечательный фильм “Комедия ошибок” с Михаилом Козаковым, где он играет обоих Антифолов, наполовину сделан как пантомима, потому что там очень неудобоваримый, местами труднопроизносимый текст.

Я за неё взялась, снисходительно думая, что это почти ученическая пьеса. Ничего подобного! Она плотная, цельная, блестящая, как такой жёлудь, из которого потом должны вырасти сразу несколько дубков. Там не только “Двенадцатая ночь”, это понятно само собой, история с близнецами, путаница, но ещё и “Укрощение строптивой” – там две сестры, и одна другую увещевает, объясняет, как надо вести себя с мужчиной, а потом сама ведёт себя противоположным образом, даже не то что ведёт, а высказывает совершенно противоположные суждения. Там даже чуть-чуть, мне кажется, проглядывает бледный зародыш будущего “Отелло”, потому что присутствует мотив сильной ревности, причём женской.

И самое интересное для меня как для поэта – то, что пятистопный белый ямб ещё не властвует там безраздельно. Где ещё у Шекспира, в какой пьесе вы найдёте, чтобы не в песенках шутов и других персонажей, не в каких-то вставных номерах, не в прологах и эпилогах, а прямо в обычных сценах встречались целые большие рифмованные куски? Причём они рифмуются не только двустишиями, но периодически и перекрёстной рифмовкой – целые монологи написаны правильными катренами с перекрёстной рифмовкой. Местами там встречается так называемый “хромой ямб”: “Не будь я в вере твёрд как сталь и крепок как скала, / Вращать бы мне в обличье пса на кухне вертела!” И так целые куски, а периодически встречается прямо раёшник: концы рифмуются, а сами строчки безразмерные. То есть там разнообразие форм, Шекспир с ними играет.

Потом эти очаровательные ошибки, когда Аббатиса прибавляет 7 лет к 18, и у неё получается 33…

“О дети, тридцать три несносных года тянулись муки…” – говорит она, когда они все в конце встречаются. Откуда взялись эти 33 года? Но об этом замечательно пишет Сергей Радлов в комментарии. Если бы я эту пьесу ставила, а мне бы очень хотелось, чтобы её поставили в каком-нибудь приличном театре, я бы эти шекспировские оговорки и опечатки обговорила в программке, чтобы было ещё интереснее.

– У Зелинского есть другое интересное высказывание об этой пьесе, что юмор её непереводим на русский язык, вообще непереводим ни на какой язык. При этом ваш перевод оставляет ощущение языковой лёгкости и именно что искромётного юмора. Были ли у вас какие-то сложности по этой части?

– Конечно, были. Но это, можно сказать, мой фирменный момент. Да, я всегда стараюсь, чтобы было легко, чисто по звуку, потому что я звуковик. Мне даже сны страшные снились, когда я, правда, не Шекспира переводила, а ещё только поэтов-кавалеров XVII века, – ко мне приходил кто-то из авторов, мною недопереведённых, и говорил мне таковы слова: “Что, нечем заплатить? Заплати звуком! Звуком!” Между прочим, это очень хорошая подсказка, потому что, когда нечем заплатить автору – а перевод это же сплошная компенсация: я у тебя подпортил или забрал вот это, но отдам тебе своё вот то-то, – я всегда стараюсь заплатить звуком, чистотой, каким-то весельем. Я очень всё это люблю, и мне до сих пор это было по руке. Но, конечно, пришлось поломать голову. Это очень весёлое и азартное занятие. Покойный Серёжа Ильин, переводчик, которого я очень любила, говорил: “Наше дело весёлое”. И действительно, когда мне удавалось в две строчки уложить практически пословицу, когда одна сестра, которая замужем, Адриана, говорит другой, Люциане: “Зачем мужья свободней нас во всём?” и сестрица-морализаторша отвечает ей немного свысока: “Их дом – весь мир, наш мир – семья и дом”, то тут я, конечно, танцевала и приговаривала: “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!”, потому что здорово получилось. Но на это надо потратиться… Иногда студенты спрашивают, чем лучше пожертвовать, если никак не получается, – формой или содержанием? Но те мои студенты, кто уже побывал на моих семинарах (я ничего не веду регулярно, а так, время от времени), знают правильный ответ – временем. Сиди – думай, ходи – думай, посуду мой и думай, необязательно при этом сидеть, можно что-то полезное делать.

– Вы больше не планируете переводить что-нибудь у Шекспира?

– Как-то пока не планировала. Я и на эту-то пьесу еле-еле решилась, честно говоря. Я ходила вокруг да около, смотрела в текст и ничего не понимала, у меня был какой-то странный синдром идиотки. Чосера разбирала, а тут смотрела в текст, и мне казалось, что я ничего не понимаю, никогда не пойму. Что это сам Шекспир, и куда мне со свиным рылом в калашный ряд… я никак не могла начать. И тут мне помогло, как ни странно, появление моей обожаемой и, к сожалению, единственной внучки, которая как раз родилась в 2011 году, весной, когда мне надо было приступать. Она родилась в Киеве, я туда прилетела, дети, стоило мне войти, тут же брызнули из дома со словами, что у них накопилось много дел и что если девочка будет орать, то чтобы я сильно не расстраивалась, ничего, обойдётся. А человеку было две недели от роду, даже меньше. Я на удивление спокойно подняла этого совершенно беззащитного человечка, спела ему пару негритянских спиричуэлс – это очень хорошо действует на младенцев, рекомендую. При этом желательно ещё приплясывать. Никто у меня не орал. И руки у меня всё вспомнили: как перепеленать, как держать. И тогда какой-то голос в моей голове сказал: “Ты не побоялась взять в руки вот эту начинающуюся, чуть теплящуюся человеческую жизнь. И ты боишься взяться за какого-то давно умершего дяденьку?” Я тут же села прямо рядом с кроваткой, разобрала первый акт и начала его переводить. Второй раз не знаю, соглашусь ли на такую авантюру, потому что все пьесы уже сделаны… это, опять же, чисто мужское. Например, замечательные переводы Шекспира делает сейчас Григорий Кружков. Но я не могу себе представить, что возьмусь, например, за “Короля Лира”, который уже есть в переводах наших столпов… Зачем?

– Я читал в ваших интервью, что, когда вы переводили Джона Донна, это далось вам непросто. В чём были сложности?

– Это просто тяжело. Вся эта метафизика, усложнённость мысли, не сплетённой простой косичкой, а идущей сложной мысленной плетёнкой. Это не очень моё, потому что я действительно – и меня в этом, кстати, обвиняли – чуть-чуть пытаюсь прояснить её и разгладить. А надо оставить всю эту затемнённость, весь этот нераспускаемый клубок, этот узел. Вот, я даже процитирую одно стихотворное послание. Из Донна мне в основном достались послания, письма в форме сонетов и опять же длинных посланий, потом ещё эпитафии, одна длинненькая такая эпиталама и ещё буквально несколько стихотворений. Вот, например, из послания “Графине Хантингтон”:

Как сонный хаос был всему началом,

Пока стихии, кои заключал он,

К желанным целям розно устремясь,

Древнейшую не разорвали связь,

Отъяв огонь от воздуха и влагу

От суши к вящему для мира благу, —

Так и любовь на свет порождена,

В сумятице двух первых душ она

Дремала неосознанным томленьем,

Невнятной жаждой, смутным устремленьем.

И это ещё из самых простеньких. Конечно, мне было очень сложно. Может быть, в первую очередь потому, что дети все ещё были небольшими и нужно было по дому делать всякие вещи, а такой текст трудно удержать в голове, это вам не строфа Чосера. Помню, кто-то из коллег зашёл к нам за какой-то книжкой и застал меня за глажкой белья, но не сложного, а типа постельного, потому что за сложным бельём так и обжечься можно. А у меня на подставке, на школьном таком пюпитре для книжек, стоял текст Донна, и вот я вожу утюгом, и смотрю в этот текст, и вожу утюгом… у меня это отражено, кстати, в каких-то моих стихах, поскольку у меня довольно много стихов, написанных на полях переводов. Из моих трёх, а когда-то и четырёх голов, конечно, поэтическая первична. Сначала бывает поэт, а потом переводчик и всё остальное.

– Давайте тогда перейдём к вашим поэтам-кавалерам. Сборник их стихов в ваших переводах, “Именем любви”, вышел совсем недавно, уже в этом году. Как вы над ними работали?

– Этот сборник – практически переиздание, первой была книжка, выпущенная питерской “Наукой” в 2010 году. Ту серию составлял замечательный, обожаемый мною Михаил Давыдович Яснов. Он же меня и уговорил взяться за переводы, потому что это была большая работа. Трижды в жизни меня удавалось уговорить на очень большие работы, которые, как выйти замуж, занимают и год, и два, и больше. Мише Яснову (для меня он, конечно, Миша, потому что мы дружили много лет и почти буквально братствовали и сестринствовали) пришлось пустить в ход тяжёлую артиллерию, и тогда он сказал: “Не возьмёшься, я кому-нибудь ещё отдам. И сделают скучно”. Тут я, конечно, сказала: “Нет, я возьмусь. Не отдавай никому”. Я этих поэтов уже знала, я их делала для Андрея Николаевича Горбунова в сборник со скучным названием “Английская лирика первой половины XVII века” (но совершенно замечательный, выпущенный приснопамятным Издательством МГУ). Но там у меня было немного, всего четыре ярких поэта: Саклинг, Давенант, Лавлейс и Кэрью. Прелесть была невозможная. А тут я взяла и сделала столько, чтобы получилось на книжку. Если берёшься за какую-то вещь, которая тебе по руке, то по закону притяжения информации всё начинает к тебе стекаться. Мне как раз выпала поездка в Англию, буквально на несколько дней, и я зашла в несколько книжных магазинов – и букинистических, и не букинистических – и привезла оттуда прекрасную книгу, которая легла в основу всего этого дела: “Бен Джонсон и поэты-кавалеры”. И набрала ещё в букинистических замечательных книжек с немножко обидными названиями типа “Второстепенные поэты” такого-то периода. У меня потом из этого стихи получились: “Второстепенные английские поэты, / Вы руки тянете ко мне из тёмной Леты / И как детдомовская ребятня, / «Меня! – кричите вы. – Меня, меня…»” и так далее.

– Они ведь стали второстепенными потому, что были сторонниками короля, то есть это политическая ситуация сделала их второстепенными.

– Во-первых, политическая ситуация, да, они были на проигравшей стороне. Во-вторых, в российской культуре им не повезло в первую очередь потому, что Иосиф Бродский больше любил Донна и метафизиков. И вслед за ним у нас пошло увлечение именно Донном и метафизиками. Но эти поэты точно так же тянулись за Донном, как и за Беном Джонсоном. И получилось довольно несправедливо. Жизнерадостная, полнокровная и ничуть не менее “умная”, вполне метафизическая грибница поэтов осталась у нас практически совершенно незамеченной. Я их полюбила, ещё когда для Андрея Николаевича переводила, когда он ходил вокруг меня кругами по поводу замечательной поэмки Кэрью, сплошь эротической, под названием “Блаженство”, и говорил: “Мариночка, умоляю, побольше небесного блаженства, небесного… а то выкинут вещь из состава!” Это было ещё в 1980-е годы, но из состава выкинули не эту вещь, а другую, “Загадку о свече”, – за непристойность. Хотя там нет совершенно ни одного непристойного слова, даю вам честное пионерское-переводческое. Но очень всё, как это называется, суггестивно сделано. Это такой жанр – неприличные загадки, с вполне приличными разгадками. Я потом в эту книжку вставила “Загадку о свече”. Её народ очень залюбил, и всегда, когда я что-то переводческое читаю, меня просят это прочитать. Это Саклинг, конечно. Хулиган, полный хулиган.

– Считается, что Донна на русский язык трудно переводить в том числе и потому, что в русской поэзии не было ничего подобного, не было этой сложной, барочной метафорики, не хватало смелости сопоставлять предельно низкое с предельно высоким и так далее. И поэтому так трудно было найти подходящий языковой регистр для русского Донна. А поэты-кавалеры – тот же Андрей Николаевич писал об этом – в чём-то действительно были преемниками Донна. Не только его метафизики, но и усложнённой метафорики. Как вам кажется, что из русской поэзии было к этому близко? Или вам пришлось придумывать новый язык?

– Для поэтов-кавалеров новый язык я не придумывала, это примерно тот же самый язык, которым я переводила Чосера. Может быть, там чуть-чуть больше пришлось повозиться, потому что текст надо было пристарить, а с другой стороны, не так, чтобы было “аки-паки-зело”. Но, в сущности, это тот же Жуковский, Батюшков, Баратынский, Пушкин, в конце концов. Это тот же XIX век, когда мы чувствуем, что текст несовременный, но в то же время мы его легко понимаем. Где-то я, может быть, что-то чуть-чуть осовременила. Например, у Уильяма Давенанта есть такая автопародия, хотя это совершенно не жанр XVII века, псевдопростонародная, любовная песня из серии “Пора, красавица, проснись”. Может быть, у меня она вышла чуть-чуть посовременнее: “Встречай зевотой новый день, / Умыться не забудь, / Сорочку чистую надень / И сверху что-нибудь…” Там он ей объясняет, что следует делать с утра. Может быть, самую капельку где-то, развлекая саму себя, я тут осовременила, но в принципе нет. Это было нетрудно. После Чосера уже ничто не было трудно.

– А ещё у вас очень много переводов из английской поэзии XIX века…

– Да, и из XVIII века у меня есть, например, очень любимый Бёрнс. Его я делала по просьбе Евгения Витковского. Он большое издание Бёрнса готовил. К моему ужасу, там практически не было Маршака, но, видимо, уже начались трудности с правами, поэтому он многое заказывал переводить заново. А там было где попастись, непереведённого Бёрнса было хоть отбавляй. Это были в основном такие “полянки”, всякие сельские, жанровые сценки. Я их просто обожаю, это прямо малые голландцы, сцены из деревенской шотландской жизни. Передо мной стояла трудная задача – надёргать себе того, что мне будет по вкусу и по руке из того, что мне на выбор дал Витковский, но при этом не пересечься с Маршаком. Я не хотела пересекаться с Маршаком ни в коем случае. Народ переводческий там набросился на все эти классические “For a’ That and a’ That”, “Джона Ячменное Зерно” и другое, что мы знаем буквально с детства. Я же побежала в совершенно другую сторону. Мне хотелось Бёрнса, которого ещё не переводили. В одной балладе я пересеклась с Маршаком, но это получилось практически случайно. Но утешилась тем – и Витковский тоже меня утешил этим, – что Маршак там одну строфу вообще пропустил, решил, что она не нужна, а мы всё вернули к полной эквилинеарности.

“Под праздник урожая”, кажется, это называлось. Всё остальное вообще у нас никогда не фигурировало, и меня это очень устраивает.

Там стояли очень интересные задачки – например, некоторые песенки отличаются грубоватой непристойностью. И мне хотелось, с одной стороны, это показать, а с другой стороны, совершенно не хотелось употреблять какие-то непарламентские слова и выражения, потому что по-русски это всегда звучит грубее, чем по-английски. В некоторых случаях мне удалось выехать на звуке. Например, там есть такая песенка, как бы от женского лица: “КораБЛЬ ИДЁТ, подружки, / КораБЛЬ ИДЁТ сюда, / Везёт отборных молодцов, / Ребята хоть куда…” и так далее. И в том же стихотворении дальше идут такие строчки: “Простите меня, матушка / И БАТюшка родной, / мне больше не по нраву / Ложиться спать одной. / Есть у меня полянка, / Не след ей засыхать, / Есть у меня делянка, / Пора её пахать…” Там нормальные все слова идут, но даже на стыках звуков иногда чувствуется, что это та низкая, простонародная культура, которую я тоже очень-очень люблю.

Ой, вы бы видели, какой у меня Беранже! Правда, его мало. “Иностранная литература” делала номер по эротической поэзии разных стран. Его составляла Маша Анненская, как она рано ушла, боже, как я по ней горюю! Она попросила меня сделать определённые стихотворения Беранже. Я сделала. Весело было.

– Попутно хочу спросить – вы ведь переводите не только с английского?

– Конечно, не только с английского. Английский – это мой основной язык, но с французского я тоже перевожу. А ещё переводила Туве Янссон и даже Астрид Линдгрен. Но с подстрочника, честно говоря. У Туве Янссон я вообще только стихи переводила. Замечательные стихотворные книжечки выходили в питерской “Азбуке”, они, к сожалению, прошли незамеченными. Но сказок её я не переводила, только стихи – и те стишки и песенки, которые вошли в сказки про муми-троллей. У Астрид Линдгрен я перевела целых три повести, которые не успела перевести Лилианна Лунгина. Потому что Линдгрен их позже написала, она их приписала к своему первому, основному “Эмилю”. Про Эмиля и малышку Иду действительно я переводила. Ещё я с польского перевожу, очень люблю польский язык. У меня есть ранний Юлиан Тувим: как уже переведённый – “Пан Крохотульский и рыба-кит” недавно вышел, так и совсем у нас неизвестный – про царя Ивана Грозного, про Расею-матушку. Это я делала для большого тома Тувима “Фокус-покус”, его составлял Андрей Базилевский.

– Если вернуться к английской литературе и перейти в XIX век, вы там тоже много кого переводили. Скажем, Роберта Браунинга.

– Да, Браунинга, и Саути у меня есть, замечательный “Художник и Дьявол”.

– Что в их поэзии вас задевает? Эти ранние и поздние романтики, чем они интересны?

– Просто хорошие поэты.

– Браунинг тоже ведь поэт-рассказчик, у него очень много историй.

– Да. Интересно, что сама я как поэт – что детский, что взрослый – совершенно не рассказчик. Я лирик в чистом виде. Рассказчик у нас в детской сфере – Эдуард Успенский. Он умеет рассказать историю в весёлых стихах как никто. В английской поэзии мне нравятся рассказчики, нравятся баллады, нравится Браунинг, его замечательная история про гамельнского крысолова. Она необычно и новаторски звучит даже по форме. Я её довольно давно сделала. Но и Элизабет Браунинг мне тоже нравится ничуть не меньше, а может быть, и больше своего знаменитого супруга. Её сонеты принято называть “С португальского”, но отчасти это ещё и “От португалочки”, потому что он её так шутливо называл. Это абсолютно чистая, без всякой иронии, – хотя я обожаю иронию, доходящую аж до сарказма, – совершенно чистая любовь, концентрированная, в чистом виде. И так красиво написанная… она прошла, можно сказать, по канату над бездной сиропа и умудрилась туда не плюхнуться.

– А такие поэты, как Милн, Кэрролл, – это, наверное, больше детская литература?

– Это больше детская литература, но, поскольку они англичане, там нет никаких границ, возрастные границы совершенно размыты. В томике Милна, предназначенном для трёхлеток, от трёх до шести, который называется “When We Were Very Young”, есть стихотворения, которые я бы отнесла совершенно спокойно к разряду взрослой лирики. Я обожаю размытые возрастные границы, как у Валентина Дмитриевича Берестова, которого я тоже очень люблю. Кстати, Честертон – это и приключения, и отец Браун, это давно уже дети, подростки отобрали у взрослых. И тем не менее это и для взрослых прекрасно работает. Баллады Честертона я тоже очень люблю и переводила просто с полным счастьем. “Баллада самоубийцы” моя любимая:

Я к виселице новенькой в саду

С утра иду, не трепеща нимало;

Вывязываю петлю на ходу,

Как денди вяжет галстук свой для бала;

Соседи (на заборе) ждут сигнала,

Чтоб закричать “Ура!” Но, на беду,

Меня смешная прихоть обуяла:

Сегодня не повешусь – подожду.

Ну здорово же?

– Кстати, и Киплинг тоже писал и для взрослых, и для детей.

– Абсолютно. Мы сделали его двухтомник напополам с Григорием Кружковым. Мы не работаем и не работали в соавторстве, как, например, Ильф и Петров. “Напополам” в данном случае означает, что мы разодрали вещь по кускам, и каждый делает свои куски. В первом томе я больше делала баллады, а Григорий в основном делал прозу. Во втором томе – наоборот: у меня побольше прозы, у него – стихов. В общем, примерно пополам и получилось.

Да, Киплинг – он и детский, и взрослый. Он всеобщий. Я очень тоже эту работу любила и люблю. Первый том называется “Пак с волшебных холмов”, второй – “Подарки фей”. У нас почему-то он выходит и переиздаётся всё время под названием “Сказки старой Англии” – наверное, это более “продажное” название. Но на самом деле это двухтомник Киплинга, который должен стоять во всяком порядочном английском доме, особенно где растут подростки.

– А что вам у Киплинга больше всего нравится? Проза, стихи, какое-то отдельное произведение?

– Мне у него нравятся и проза, и стихи. Безумно нравятся его детские вещи, “Just So Stories”, которые я прочла ещё в детстве, по-английски. Нашему поколению вообще страшно повезло, потому что при нас открылись так называемые английские спецшколы. По крайней мере, в Москве и в Питере. Французские тоже открылись, даже парочка испанских, немецкие были. Но мне повезло, и я попала в английскую, и как раз это были оттепельные времена, когда издательство “Прогресс” начало издавать адаптированные и неадаптированные английские классические детские вещи. И вот эти “Just So Stories” вышли, и тут же учителя английского велели нам их закупить на весь класс, и мы начали это читать. Я уже тогда понимала, что это замечательная ирония, что он окликает нашу будущую взрослую жизнь, нашу будущую жизнь как родителей, а не только как детей. В общем, это здорово. Это многослойность, это двойное дно, это то, что я очень люблю и в детском, и во взрослом. Когда автор апеллирует одновременно и к внутреннему ребёнку (который, я уверяю, живёт внутри каждого взрослого человека, иногда даже меняет возраст и пол), и к будущему взрослому, которого ощущает в себе каждый растущий человек. Киплинг – он такой.

– И напоследок вернёмся из Англии в Россию. Как вы думаете, что€ русская литература получила от такой мощной переводческой культуры, которая у нас существует с XIX века?

– Просто массу всего. Мне кажется, если мы начнем перечислять, то никогда не закончим, потому что в котёл с русской культурой буквально перевернули и опрокинули целый сундук с сокровищами. Начиная с Жуковского, и ещё пораньше даже. И всё это в том котле настолько перемешалось, растворилось… От “Лесного царя” и “Замка Смальгольм” до нонсенса и абсурдизма, всё это настолько в ней, слава богу, размешалось и растворилось, что достать это из неё и выкинуть не под силу больше никому. Какие бы генеральские, адмиральские и маршальские погоны этот кто-то на себя ни нацепил.

– В советское время перевод ведь занимал особенное место. Вспомним знаменитое довлатовское: “Кто у нас лучший стилист?” – “Переводчица Рита Райт-Ковалёва”.

– Да-да, кто-то, либо Стейнбек, либо Апдайк, рассказывал, что, когда он приехал в Советский Союз, ему постоянно задавали вопрос: “А вы знакомы с Воннегутом? Вы знаете Воннегута?” Как раз тогда вышла “Колыбель для кошки”. И он в конце концов сказал: “Романы Курта, мне кажется, сильно проигрывают в оригинале”.

– Была какая-то особая культура, привязанность к переводам зарубежной литературы в позднесоветское время. Как вы думаете, это был по-своему “счастливый” период для переводчиков?

– Да, в общем, конечно, счастливый. У нас тут такая парадоксальная штука: чем сильнее давление сверху, тем более пышным цветом расцветают переводческая школа и детская литература, потому что это две области, куда можно эмигрировать. И все туда в основном и эмигрируют. Это ещё при Александре Сергеевиче было. Как вы думаете, ему сошло бы с рук вот такое: “Самовластительный злодей! / Тебя, твой трон я ненавижу, / Твою погибель, смерть детей / С жестокой радостию вижу”, – если бы он с самого начала не дал понять, что это адресовано не кому-нибудь из местных, а Наполеону.

– Будем считать, что нас ждёт расцвет переводческого дела.

– Да он уже вполне начался, как мне кажется. И детская литература тоже расцветает, можете мне поверить. Много интересных молодых имён.

2024

Перевод с английского

Шпагу мне! Я сегодня играю

влюблённого лорда,

Он прощается с милой,

поскольку идёт на войну.

Он ей пишет стихами: не плачь, мол,

решился я твёрдо,

И других не люби,

а вернусь – я бока им намну.

Впрочем, что я! Отставить! Он пишет:

“Прощай, дорогая,

Слёз жемчужных не трать —

лучше бусы из них нанижи,

Но верни моё сердце,

чтоб радостно шёл на врага я,

И, как ладанку, в бой

мне сердечко своё одолжи…”

Так он весело, лихо, красиво

бумагу марает!

Этот странный, старинный костюм

я примерить должна:

Мне к лицу и трико, и коле́т,

а жабо натирает,

Мне идёт этот слог и размер,

только рифма тесна…

Ну же! – лихо, легко и отвесно,

как в воду вонзиться,

И свободней, свободнее,

с радостью в каждом персте,

И уже не лицо моё —

облик иной отразится

В этом дьявольском зеркале,

в белом бумажном листе!

Мёртвый лорд подбирает на лютне

мотивчик весёлый,

Триста лет его нет, а гляди,

всё такой же шальной.

…И однажды, одетая мальчиком,

вскрикнет Виола:

“Это ты, Себастьян? Ты воскрес

и вернулся за мной!”

«В переполненном баре, у стойки, в дыму густом…»

В переполненном баре, у стойки, в дыму густом

Я на детском высоком стуле приветствую мир.

Двухметровый седой одуванчик по имени Том

Мне подносит Гиннес, как няня несла кефир.

Под ирландским клевером я ль не желанный гость?

Изумрудный свитер на мне и душа зелена.

Мне за двух поэтов из Дублина спеть довелось:

Джеймс и Патрик, такие были у них имена.

Том стихов не читает, он мёрзнет в тёмной Москве,

И не видит он, что зелёное мне к лицу,

И не знает, как в замке Тары, в хмельной тоске,

Вождь отсёк себе палец, чтоб перстень бросить

певцу.

Джеймс и Патрик, слышите? Песни опять не в цене.

Но зато нам положена тайная благодать

И бесплатные мёд да пиво, даже в стране,

Где цветы воруют с могил, чтобы снова продать!

«Покой, и воля, и надёжный ямб…»

Покой, и воля, и надёжный ямб,

Горячий суп и детские раздоры,

И втоптанный в ковровые узоры,

Тускнеет одомашненный Хайям.

Прохладных простынь потолочный свод —

Прочь, прочь любви задышливый анапест!

На тонкой книге дружеская надпись

И на столе насущный перевод.

Любовь чужая: лютня, соловей,

Заморские серебряные трели,

Но сладок сон мой, словно в колыбели,

В большой ладони, Господи, твоей —

В гостинице Твоей, где знать и голь

И есть кому радеть о постояльце…

Покой и воля. И на среднем пальце —

Почётная школярская мозоль.

Из древнегреческого

Порассохлась моя старая лира,

Пооблезла с неё вся позолота.

Что ж тут странного? На ней между делом,

Между стиркой да готовкой бряцали.

Забавляли ею плачущих деток,

Забивали дюбеля в переводы

И, пристроив между двух табуреток,

В семь рядов на ней сушили пелёнки.

Что ж ты плачешь, нерадивая баба?

Что ты гладишь ослабевшие струны?

Ты сама лежишь меж двух табуреток

И сломаешься вот-вот посерёдке.

«Я больше не испорчу борозды…»

Я больше не испорчу борозды,

Но пороха не выдумаю тоже.

И чёрт с ним, с порохом, да жаль звезды

Несхваченной, на яблоко похожей.

Я ни в какую крайность не впаду,

А стало быть, не упаду в объятья

К обратной крайности. Но, борозду

Блюдя, я не останусь без занятья.

Я переводчик, верная рука,

Индейцев друг – и бледнолицых, впрочем.

И если я творю не на века,

То всё-таки мой сруб довольно прочен.

Америки вот жаль… да и звезды:

Их с неба рвут такие неумейки!

Зато я не испорчу борозды —

Прямую выведу, как по линейке.

«Корделия, ты дура! Неужели…»

Корделия, ты дура! Неужели

Так трудно было старику поддаться?

Сказать ему: “Я тоже, милый папа,

Люблю вас больше жизни”. Всех-то дел!

Хотела, чтобы сам он догадался,

Кто лучшая из дочерей? Гордячка!

Теперь он мёртв, ты тоже, все мертвы.

А Глостер? О, кровавый ужас детства —

Его глазницы – сцена ослепленья —

Как будто раскалённое железо

Пролистывали пальцы, торопясь…

На вот, прочти. Я отвернусь. Тебя же

В том акте не было? Читай, читай,

Смотри, что ты наделала, дурёха!

Ну ладно, не реви. Конечно, автор —

Тот фрукт ещё, но в следующий раз

Ты своевольничай, сопротивляйся:

Виола, Розалинда, Катарина

Смогли, а ты чем хуже? Как щенок,

Тяни его зубами за штанину —

В игру, в комедию! Законы жанра

Нас выведут на свет… На, вытри нос.

Давай сюда платок. Его должна я

Перестирать, прогладить и вернуть

Одной венецианской растеряхе

В соседний том. Прости, что накричала.

Отцу привет. И помни: как щенок!

«Попросили меня раз в “Иностранке”…»

Попросили меня раз в “Иностранке”

перевесть современного поэта,

англоговорящего, живого, —

“Ведь не всё ж мертвецов тебе толмачить!”

Вот раскрыла я живого поэта —

ах, какой же он красавчик на фото!

Веет смертью от его верлибров,

смерть сочится из каждого слова,

я прочла и умерла, не сдержалась.

Тут пришли ко мне мёртвые поэты,

всё любимчики мои, кавалеры.

Поклонился дипломат, Томас Кэрью,

громко чмокнул шалопай, сэр Джон Саклинг,

и сказал мне ловелас, Ричард Лавлейс:

– Слышал в Тауэре свежую хохму,

“Коли снятся сны на языке заморском —

с переводчицей ложись!” Ловко, правда?

А Шекспира незаконный сыночек,

Вилли Давенант, сказал:

– Брось ты киснуть!

Сшиб я в “Глобусе” пару контрамарок

на премьеру “Идеального мужа”, —

этот педик, говорят, не бездарен.

– Ну, а после все пойдём и напьёмся.

– И сонеты почитаем по кругу!

– Хорошо, – сказала я и воскресла.

Я воскресла, поглядела в окошко,

отложила современного поэта.

И не то чтобы я смерти боялась,

просто вечер у меня нынче занят.

«И опять принесут заказной перевод…»

И опять принесут заказной перевод,

И поэт иноземный, как инопланетный,

Прожигая скафандр, в атмосферу войдёт

И подстрочником ляжет на стол кабинетный.

Что ж, ладонь на ладонь, жми на впалую грудь,

Силясь жизнь уловить в странном облике

внешнем,

Слабый ритм ухватить, что-то влить и вдохнуть,

Чтобы смог он дышать в резком воздухе

здешнем.

Этот ладится жить, а иной и помрёт,

И кому объяснишь, коль пойдут пересуды,

Как густеет в груди поэтический мёд,

Как не хочет он литься в чужие сосуды…

«Играешь со словом, играешь…»

Играешь со словом, играешь,

У норки его сторожишь,

Крадёшься, к земле припадаешь,

Танцуешь, в азарте дрожишь.

На нитке у самого носа

Качнётся: “Чего же ты ждёшь?

Играй! это просто, так просто —

Подпрыгнешь и лапой сшибёшь!”

Прыжок – и опять не даётся,

Опять начинает дразнить,

И лишь добродушно смеётся

Держащий незримую нить.

«Англичане мои! младенческая мечта…»

Англичане мои! младенческая мечта —

быть как вы: я и спину старалась держать прямее.

Но не складывалась иронически линия рта,

и подрагивала губа, твердеть не умея.

Героический Вальтер Скотт! Убийственный Свифт!

Безупречный джентльмен с Бейкер-стрит!

В самом деле,

коль родился садовником, волен ты делать вид,

что цветы тебе надоели. Все надоели.

Сэр, не правда ли? Правда, сэр… Это скрип дверей,

это входит дедушка Диккенс. Я в детстве даже

обижаться не стала, что гнусный Феджин – еврей,

как у Гоголя отрицательные персонажи.

Нет, любовь моя – словно крепость: в её стенах

мирно дремлют ягнёнок с тигром и чёрт

с младенцем,

и скелет в чулане – точней, обгорелый прах,

потому что сэр Уинстон Черчилль знал про

Освенцим.

Переводчик – поэту

Я не узна́ю, из какого сора

пророс твой стих, мой бледнолицый брат:

ночных ли страхов, нянькиного вздора,

обломанной сирени вдоль оград?

Я не узна́ю, что за боль-заноза

застыла в нём, как муха в янтаре…

Я мог бы откупиться рифмой “роза”,

но розы не росли в моём дворе.

Давай меняться – знаешь, как когда-то:

мой сор – на твой! Держи бумажный шлюп,

подшипник целенький для самоката,

свисток футбольный и молочный зуб.

Давай меняться! Что глядишь несмело?

Вон тот каштан, что в кулаке согрет,

весь лакированный, годится в дело,

и стёклышки – тут хватит на “секрет”…

Я не узна́ю, что за тараканы

чердак твой посещали вечерком,

но не тревожься: есть на дне кармана

гудящая коробочка с жуком.

«Второстепенные английские поэты…»

Второстепенные английские поэты,

вы руки тянете ко мне из тёмной Леты

и, как детдомовская ребятня:

– Меня, – кричите вы, – меня, меня!

Да я сама тут запасным стою хористом,

да я случайно забрела на эту пристань,

мне снилась воля, мне мерещился покой…

Но шелестят уже страницы под рукой.

Первостепенные английские поэты

давно пристроены и кушают котлеты,

забвенья молчаливая вода

над ними не сомкнётся никогда.

А я переднего уже тяну, как репку,

и кто-то сильный встал за мной и держит

крепко,

и вся компания – а стало быть, и я —

за шкирку выхвачена из небытия.

И за учителей своих…

Картинки из “Зелёной гостиной”

Вспоминая Вильгельма Левика

Оказалось, что помню я преступно мало. Шесть лет – с 1976-го и почти до самой смерти Вильгельма Вениаминовича – занималась у него в семинаре, помню какие-то “внешние” вещи: кто присутствовал, где было дело, даже кто каких авторов переводил… но живых, озвученных и расцвеченных картинок, тех самых impressions, из которых и складывается для каждого послежизненный портрет дорогого человека, осталось – наперечёт. Попробую перелистать этот мысленный фотоальбом, пока он не истрепался окончательно.

Помню своё первое ощущение при взгляде на Ле-вика: серебро. От него шло какое-то серебряное сияние: седина, благородный серый костюм, серые лучистые глаза (а может, и карие, только всё равно с каким-то лунным отливом). Мягкий, довольно высокий голос – тоже серебристый. Помню, сидим мы где-то в недрах ЦДЛ, в той самой “Зелёной гостиной”, и В.В. увлечённо рассказывает, как в Италии до сих пор – он сам видел и слышал! – во многих семьях “Божественная комедия” – часть повседневного обихода: вот пришли дети из школы и спрашивают (тут прямо в ушах у меня раздаётся живой, мелодичный левиковский голос):

– Папа, можно почитать Данте?

Помню, как он говорил о Рильке. В Рильке у нас была беззаветно и, похоже, безнадёжно влюблена Танечка Фрадкина. Недосягаемый Райнер Мария молодой переводчице не давался (как не давался он, впрочем, почти никогда и никому). Но В.В., выслушав очередной Танин опус, не заострял внимания на его слабостях – нет, он снова и снова заводил речь о том, как безумно сложен для перевода этот ускользающий Рильке и какого уважения заслуживают отважные попытки “взять” эту высоту. Помню, единственный раз он задал нам что-то вроде домашнего задания: попробовать перевести знаменитую “Осень”. Для тех, кто не знал немецкого, тут же, на лету, “с листа” продиктовал подстрочник, и через две недели, пристыженно вздыхая, несколько человек “оглашали” результат. Мой перевод – по первому впечатлению (отчасти благодаря вдохновенной декламации) – даже понравился, но подробного разбора, разумеется, не выдержал. Я же, тогда ещё студентка, радовалась чистейшей радостью участника волшебного действа.

Мне до сих пор кажется: не умри Таня Фрадкина так рано и так страшно нелепо (она погибла от укуса осы) – в конце концов у неё бы обязательно получилось…

Из “зелёной гостиной” нас, помнится, через некоторое время попросили, и мы занимались то в помещении парткома (попасть туда можно было только по лестнице из ресторана, где нас с любопытством разглядывали жующие члены Союза писателей), то в какой-то каминной, то в комнате за сценой, а потом почему-то вообще прогнали из ЦДЛ, и мы стали собираться в литературном музее на Петровке (в бывшем монастыре!), где работала тогда наша семинаристка Юля Сульповар (Покровская). А потом, кажется, попросили и оттуда – и другой участник семинара, Ян Пробштейн, приютил нас у себя на работе, в подвальном помещении детской художественной студии при ЖЭКе, где-то недалеко от Маяковки. И по всем этим адресам В.В. являлся с неизменной немецкой пунктуальностью и ласковой улыбкой.

Лютой сорокаградусной зимой 1978–1979-го мне пришлось на время перестать посещать занятия. В декабре родился Андрюшка, я никак не выздоравливала и месяц провалялась в роддоме, а едва выписалась – ребёнка с подозрением на пневмонию забрали в больницу, меня же с плюс-сорокаградусным маститом туда не пустили… В общем, всё было ужасно, хуже некуда, но когда наконец, после трёхмесячного перерыва, тощая, страшненькая, несчастная, в спадающих джинсах, под которые мама заставила надеть шерстяные рейтузы, – я впервые пришла на семинар… о, как засветились навстречу родные лица, как меня поздравляли с сыном! Сам В.В. хлопотал вокруг меня, усаживал – и уж никак не ожидал, что я, как и другие, принесла “что-нибудь показать”. А я принесла лимерики, целую кучу. “Да когда же вы успели?” – “В роддоме…” И я рассмеялась вместе со всеми.

Мы тогда вообще много смеялись. Как замечательно спел про римлян Окуджава: “Видимо, не знали, что у них упадок”. Видимо, не знали, что у нас застой. Помню, как готовили В.В. на день рождения что-то вроде капустника и я ввязалась сразу в два номера. С Гришей Кружковым сочиняли мы пародию на пушкинский “сон Татьяны”:

Он засмеётся – все хохочут,

Нахмурит брови – все молчат,

В оригинал вперит свой взгляд —

И все оригинала хочут…

(цитирую по памяти, может, и перевираю), а с Серёжей Таском – на “Ивиковы журавли”, где вместо Ивика был у нас, разумеется, “Левик, друг богов” и ещё почему-то булгаковская Аннушка:

Чтоб Левика звезда погасла,

Она подсолнечное масло

У врат Худлита пролила…

Помню, как веселился вместе с нами Вильгельм Вениаминович, помогая Юле Сульповар подыскивать “античные” ругательства для перепалки двух древнегреческих дам в блистательной мистификации Пьера Луиса “Песни Белитис”. Сейчас даже не верится, что вот так, прямо у нас на глазах, рождался этот, не менее блистательный и давно уже ставший классикой, перевод.

Правда, так уж от души хохочущим я В.В., пожалуй, не помню. Вот его друг и коллега Элисбар Георгиевич Ананиашвили, захаживавший к нам на занятия, – тот смеялся самозабвенно. А Левик больше улыбался.

Помню, как он однажды почти рассердился. Какой-то молодой человек, кажется, из новеньких, принёс показать перевод – довольно слабый, но не в этом дело – совсем уж дурацкого и пустого современного стихотворения “Кофе с едой” (“Coffee With The Meal”), где лирический герой никак не допросится, чтобы официант подавал ему кофе одновременно с обедом. Автора, хоть убей, не помню. “Выбор произведений для перевода, – отчеканил Левик, – тоже свидетельствует о вкусе переводчика и масштабе его дарования”. За точность цитаты не ручаюсь, за смысл – вполне. Сама теперь в том же духе поучаю своих семинаристов, чтоб не тратили время и силы на перевод какой-нибудь заведомой ерунды.

А вообще не очень-то он с нами возился. Не водил за ручку по редакциям, не опекал. Зато уж если протягивал руку за понравившейся рукописью – “Дайте-ка мне… покажу, пожалуй, в «Детгизе»” – это было как орден получить. Один раз протянул и за моей подборкой детских англичан (я часто выбирала для перевода что-нибудь смешное или детское, что, несомненно, свидетельствовало о “вкусе и масштабе”, а пуще – о стремлении переводчика потешить “почтеннейшую публику”). Я бежала домой, на Пушкинскую, из лит-музея на Петровке и ликовала, вот именно ликовала – так, будто меня уже издали в твёрдом переплёте и с чудесными цветными картинками. Собственно, издаваться было теперь не обязательно. Главное, Левик сказал: “Дайте-ка сюда…”!

Помню, идём мы после очередного семинара всей компанией к метро и В.В. говорит своим необыкновенным голосом:

– Я раньше ходил – быстрее всех! А теперь иду и думаю: я же так быстро иду! Отчего меня все обгоняют?

Летом 1981-го мы с Гришей Кружковым поженились (Левик радовался, передавал поздравления) и ходить на семинары почти перестали. Переводческий семинар в режиме нон-стоп продолжался теперь у нас дома, в коммуналке на Чонгарском бульваре…

Похорон не помню совершенно. Как будто засветили плёнку. Помню тарелку с поминальным рисом в темноватой прихожей их квартиры, занавешенное зеркало. И Татьяну Васильевну, приговаривающую: “Вот кутия, кутия…”. На поминки я остаться не могла: надо было отпустить дежурившую при ребёнке бабушку. Помню, Гриша написал стихи, назывались они, кажется, “На смерть переводчика”, там были такие строки:

Переселявшаяся столько раз,

Душа, конечно, вновь переселится…

Спустя полтора десятка лет, готовясь к очередной радиопередаче серии “Литературная аптека”, я перечитывала свою любимую, гениально переведённую Левиком балладу Браунинга “Как привезли добрую весть из Гента в Ахен”. И нашла в ней маленькую неточность: “К подпруге склонясь, я ослабил её…” Разыскала оригинал, проверила – конечно, не ослабил, а подтянул, я и сама немного училась верховой езде и знаю: перед долгой скачкой подпругу затягивают как можно туже. Но с этим крошечным изъяном божественная баллада показалась мне ещё милей, ещё роднее. И на записи в студии, на пятой строфе, на внезапном затишье после грохота копыт в четвёртой, – на любующемся, любовном шёпоте всадника: “Мой смелый! Ты скачешь в степной тишине, Ты ухом прядёшь, обращённым ко мне…” – голос у меня задрожал и прервался от слёз.

Кстати, что там была за добрая весть, в балладе не сказано, да это и неважно. Главное, что она подоспела вовремя, иначе бы всё пропало… А переводчик – он и есть тот самый всадник, единственный доскакавший, любивший и ласкавший родной язык, как своего ненаглядного коня. Всадник со спасительной вестью.

2006

Юриосич

В детстве я его не читала. Как-то не успела, или не вышел ещё тогда несравненный “Недопёсок”… Я познакомилась с “Юриосичем”, когда у самой уже были дети. Сначала с человеком познакомилась, с писателем – позже.

Яков Лазаревич Аким привёл однажды в нашу студию “детско-юношеских писателей” своего друга Юрия Коваля. Мы занимались на улице Писемского (в Борисоглебском, то есть, переулке), недалеко от ЦДЛ, и они, наверное, уговорились идти потом в писательский ресторан – втроём, с Сергеем Ивановым (он ту же студию вел: Аким больше поэтами занимался, а Сергей Анатольевич – прозаиками). И вот он вошёл, Коваль, протиснулся в нашу узкую комнатку – в свитере, крупный такой, мягкий, но сильный. Красивый, но на писателя не похож. Мне почему-то показалось, что он за дверью оставил рюкзак, а может, ружьё или удочки.

А Яков Лазаревич уже нас гостю представляет и хочет, видимо, устроить что-то вроде смотра.

– Вот Марина, – это он про меня, – сейчас нам что-нибудь п-почитает.

А у меня, как назло, ничего нет нового! Не буду же я ради этого прекрасного незнакомца старьё читать, которое вся честна́я компания уже слышала.

– Я, – говорю, – сейчас тут одну небольшую поэму перевожу с английского… уже практически вчерне закончила. Только она не совсем детская. То есть совсем не детская, а такая, скорее эротическая… семнадцатого, в общем, века.

Тут Яков Лазаревич смутился немножко, а собратья мои студийцы, напротив, оживились, и Коваль говорит:

– Читайте, читайте, мы же все тут взрослые люди, это даже хорошо, что у вас такие разносторонние интересы.

И я прочла по тетрадке “Блаженство” Томаса Кэрью. Ну то самое. Милейший Андрей Николаевич Горбунов, заказывая мне для издательства МГУ эту рискованную по тем временам поэмку, всё повторял:

– Только умоляю, Мариночка, побольше небесного блаженства, а то ведь выкинут вещь из состава!

Я эту вещь, кстати сказать, недавно перечитывала. Она и правда неплохо получилась. Сейчас бы, наверное, сделала с бо́льшим мастерством, но куражу того, прежнего, нет и в помине. И таких благодарных слушателей, как в тот вечер, у меня уже никогда не будет…

Память вечно всё перетряхивает и утрамбовывает, и за точность дат я не ручаюсь. Но вот у меня в руках чудом уцелевший средь бурь перестройки и журнального изобилия гласности сентябрьский номер “Пионера” за 1983 год. Слева, на шестнадцатой странице, три моих стихотворения в жанре “школьной лирики” со среднестатистическими рисуночками. Справа, на семнадцатой – волшебство. Прямоугольная картинка: плотный серый фон, жёлтый, светящийся в воздухе фонарик – или это поплавок небесный? – под ним растопыренная пальмовая крона без всякого ствола, снизу лес (наш, обычный, зубчиками), река гладкая с перевёрнутым лесом и жёлтой светящейся скобочкой лодки, а в ней человечек с удочкой, в чёрном свитере. И надпись чуть скошенными, “бамбуковыми” буквами: “Самая лёгкая лодка в мире”. И ниже: “Рисунки автора”.

В нашей тогдашней коммуналке мы с Гришей Кружковым вырываем друг у друга журнал и шёпотом, чтоб не разбудить младшего, восклицаем: “Гениально! Ге-ни-аль-но!” Повесть печатается в четырёх номерах, и каждый раз, глядя на уже знакомый поплавок-фонарик и нездешние буквы заголовка, мы дружно переводим дух. Но как это пропустили? Как – прорвалось?

И вот уже весна восемьдесят пятого. Только что состоялся очередной “вынос тела”, и страна с мрачноватым азартом напевает: “Кто на новенького?” Сейчас Гриша достанет из ящика свежую газету с мужским портретом – и, вглядевшись в подпись, потрясённо выдохнет: “Папашка-горбач!”…

В следующий раз мы встретились с Юриосичем в ресторане ЦДЛ. Там мне назначил свидание, вполне деловое, Сергей Иванов. Мы сели за столик, и тут подошёл Коваль.

– Юра! – обрадовался ему Сергей Анатольевич. – А у нас вот Марина в Союз вступает, в детскую секцию, ей рекомендации нужны. Мы с Акимом уже дали, третьим будешь?

– Буду, – твёрдо сказал Коваль и уселся на свободный стул.

– Но вы же моих стихов совсем не знаете, вот если только в “Пионере”… – замирая от ужаса и восторга, промямлила я.

– А мы сейчас закажем раков, и пока они будут вариться, вы мне всё и прочтёте.

Под ресторанный гул, под звяканье ножей и вилок я читаю ему стихи. Им обоим. Понимаю, что можно нести любую чушь, рекомендацию всё равно напишут, но мне страшно хочется, чтобы ему понравилось. Читаю “взрослое”: про свою Бахрушинку, про детство, про любовь… Стихи образуют вокруг нас троих подобие защитного пузыря, и шум не мешает.

– По-моему, надо брать, – решительно заявляет Юриосич. – Чего тут думать? Я, Серёж, так и напишу: “Надо брать. Коваль”.

– Т-так, Юрочка, эти вещи не п-пишутся (оба наших руководителя слегка заикаются – и Сергей Анатольевич, и Аким). – Вот я тебе сейчас п-продиктую…

И под диктовку Иванова разборчивыми полупечатными буквами на листке бумаги в клеточку Коваль, посапывая, выводит: “Я, такой-то, рекомендую в члены Союза советских писателей одарённого молодого автора такую-то, чьи произведения отличаются…” – дальше было что-то про оптимизм и высокий художественный уровень, дата и подпись.

Потом они учили меня разламывать раков. А я от волнения ничего не могла есть и сидела как дура, такая вся красивая и одарённая, с новой замечательной стрижкой каре, скрывающей малиновые уши…

В Союз меня с первого раза не приняли – идейный уровень оказался ниже нормы, – да я и не больно-то надеялась. Жаль только, что не сохранила ту бумажку. Надо было перепечатать и копию отвезти Юриосичу на подпись, а я поленилась и отдала оригинал. Может, он и сейчас пылится в каком-нибудь писательском архиве.

Мы потом ещё с ним встречались не раз, только всё как-то мимоходом. Помню, я ему похвасталась, что начала учиться верховой езде, и он спросил с каким-то жадным любопытством:

– Вы сели на лошадь? Оседлали живое тело?

И головой покачал:

– А я вот почему-то не могу.

А я думала, он всё может.

Однажды он нам с Маринкой Москвиной пел – просто так, без гитары. Дело было после торжественного открытия Недели детской книги в Колонном зале. Там Яков Лазаревич и Юриосич приветствовали детишек от команды “живых классиков”, а мы – от “молодых поэтов и писателей”. Для такого случая мне моя элегантная мама одолжила свой серый английский жакет и юбку до колен в благородную узенькую полоску, а Маринка нарядилась в брючный костюм-тройку: чёрный, вельветовый. В общем, выглядели мы на все сто, и когда Аким и Коваль после выступления пригласили нас пообедать в новый кооперативный (!) ресторан, мы долго ломаться не стали. Так в один голос и выпалили:

– Дурак откажется!

Мы были уже не ученицы, а “свои”, коллеги по цеху и немножко прекрасные дамы, и это было странновато и здорово. Нас угощали долмой (я с тех пор навсегда полюбила эти игрушечные зелёные голубцы), поили вином, развлекали рассказами и пением. Мне особенно почему-то запомнилась песенка, сочинённая Ковалем для какой-то Аллочки, их с Акимом общей приятельницы. Там ещё фигурировал Аллочкин муж Вадим, и когда живые классики дуэтом грянули:

Вадимово Вадиму воздадим,

И воздадим салатово – салату! —

тут всплеснулось вдруг такое веселье, будто чашу с пуншем внесли и поставили на стол… Правда, цены в этом кооперативном духане были совершенно несусветные и, расплачиваясь, наши рыцари оставили там, кажется, всю свою наличность. Мы с Маринкой за них переживали, но они держались стойко: нам, мол, не привыкать. Настоящие гусары и поэты.

Он, разумеется, был поэт, наш Юриосич. И именно поэтому – такой ослепительный прозаик. Ведь в прозе всего драгоценнее – вещество поэзии (а в настоящую поэзию всегда подмешана проза). Он, по-моему, над каждым абзацем работал, как над строфой – стройной, причудливой, совершенной. И это умение двумя-тремя фразами нарисовать законченный портрет! Вот она, вся человеческая комедия, вся галерея людских типажей, – в коротеньком рассказе “Клеёнка”. Недоверчивый угрюмец Колька Дрождев, слезливая скандалистка тётка Ксеня, кроткая Манька Клеткина и ходячий хватательный рефлекс – мамаша Мирониха. И блаженный, отрезающий от своей радости всем по кусочку дядя Зуй…

Да, а про фонарик, про поплавок небесный мне потом объяснили: это Юриосич нарисовал блесну. И то сказать, не всякий ли поэт есть ловец человеков?

Он выступал вместе с Юлием Кимом в каком-то доме культуры, а после концерта подписал и подарил мне новую книжку, “Опасайтесь лысых и усатых”. Кто-то взял её почитать и не отдал. Я нашла и купила другой экземпляр, но за подписью ехать было уже не к кому. А я съездила бы, не поленилась.

Давно, ещё в ученические годы, зашёл у нас в студии спор: можно ли да нужно ли говорить с детьми о смерти. Тогда умница Яков Лазаревич принёс и прочёл нам вслух рассказ Коваля “Вода с закрытыми глазами”. Теперь, когда я его перечитываю, в ушах всегда звучит чуть заикающийся, подрагивающий голос Акима:

– Ты бы заплакал, если б я умерла?

(Это Нюрка спрашивает, первоклассница, дяди-Зуева внучка.)

– Конечно, – серьёзно ответил я.

– А мне кажется, никто бы не заплакал.

– Вся деревня ревела бы. Тебя все любят…

И ещё:

“Я расстелил на траве куртку, улёгся и стал слегка умирать, поглядывая, впрочем, на солнце, которое неумолимо пряталось за деревья. Так не хотелось, чтоб кончался этот день. Ещё бы часок, полтора”.

2007

Дядя Валя

– Книжку купил?! С этим воплем я, пятилетняя, выбегаю в прихожую встречать отца. Читать я научилась как-то сама, в четыре года, и с тех пор потребляла продукцию детских издательств едва ли не быстрей, чем её успевали печатать. День без новенькой книжки – яркой бумажной брошюрки или картонной “раскладушки” – считался пропащим.

– На, держи, – папа расстёгивает брезентовый чехол на скрипичном футляре. – Видишь, это книжка про тебя.

Вот девочка Марина,

А вот её машина…

Про меня! Кто это сочинил? Откуда этот Валентин Берестов знает, что я не только в куклы играю, что у меня есть машины и я им строю гаражи из таких вот картонных “раскладушек”? Может, это сам папа и написал? Уж если он выучился так играть на скрипке (меня тоже пытаются учить, и я точно знаю: трудней работы на свете нет!) – что ему стоит самому придумать книжку? Пара пустяков!

Ну, пусть не папа – а всё-таки немножко он. Наверняка такой же молодой, красивый, весёлый, и у него тоже дочка Марина. Чудеса!

Лет в шестнадцать в журнале “Юность” прочла стихотворение:

Любили тебя без особых причин

За то, что ты – внук,

За то, что ты – сын,

За то, что малыш,

За то, что растёшь,

За то, что на папу и маму похож.

И эта любовь до конца твоих дней

Останется тайной опорой твоей.

Боже ты мой, разве бывают такие стихи? “Мне нравится, что вы больны не мной!” – вот это стихи, а тут что? Просто обнял кто-то и на ухо прошептал самый главный в жизни секрет. Рукой развёл непроходимые дебри моих отношений со старшими – и включил солнце.

Для меня. Про меня. Я почувствовала себя Прекрасной Дамой.

Восемьдесят первый год, душный летний вечер. Мы сидим на балконе берестовской квартиры в Беляеве:

сам Валентин Дмитриевич, его жена Татьяна Ивановна, мой муж Гриша Кружков (мы на днях расписались, а может, ещё только собираемся) – и я. Мне велят почитать свои детские стихи. Я вообще-то пишу и перевожу уже давно, а для детей начала только этим летом. Меня Кружков надоумил, верней, просто объяснил, что я это – умею: так я позже учила плавать своих сыновей. Я волнуюсь, голос дрожит, но в темноте читать стихи гораздо легче, может, мы потому и вышли на балкон. Он слушает и смеётся, и радостно дышит, и я уже знаю, что всё хорошо.

Потом он радуется, что я притащила с собой книжку “на подпись”: где-то в “буке” откопала, кажется, “Школьную лирику”. Радуется, что у меня уже есть двухлетний Андрюша – и ему тоже подписывает книжку. А Татьяна Ивановна радуется, что они скоро переедут на первый этаж (в их квартире поселятся “ребята”, её дочка Галя с мужем):

– Наконец-то можно будет на дерево смотреть нормально, снизу вверх!

И все мы радуемся за неё.

Позже он говорит при мне разным знакомым:

– Гриша привозил к нам Маришу на одобрение. Мы одобрили.

Ему всегда можно было позвонить и покудахтать над только что снесённым стихом. И он тоже звонил: читал стихи и даже песенки пел, свежесочинённые. А однажды я звоню, читаю стихотворение с такой первой строчкой: “Встаньте, кто помнит чернильницу-непроливайку!” Дочитываю до конца, а он:

– Я давно уже стою.

И попросил ещё раз прочитать, так понравилось. А может, захотелось послушать сидя.

Мы, “относительно молодые”, называли его дядя Валя. За глаза, а потом, помнится, и в глаза. И он был именно дядей: постарше брата, помладше отца, как приедет – в доме праздник. Был заботливым нашим дядькой Савельичем, а иногда и Черномором.

Перестройка ли, путч или ещё какая государственная чехарда – мы к нему:

– Валентин Дмитрич, как вы думаете…

– Всё будет хорошо, – говорил он. – Прошла уже весна воздуха, – говорил он, – теперь идёт весна воды, а там уж скоро и весна травы.

Или ещё так, Маршака передразнивая:

– Не беспокойтесь, голубчик, они проворуются!

И никогда не ошибался.

Декабрь 1994 года. Какое-то мероприятие в ЦДЛ, кажется, презентация очередного номера “Русской визы”. Специально приехал из Питера Миша Яснов, сидим с ним рядышком, настроение хуже некуда: только что начали бомбить Грозный.

И вот один выступающий:

– Мы присутствуем на похоронах великой русской литературы!

Другой:

– Мы сидим на поминках по российской культуре!

В зале уже никому жить не хочется.

Выходит Берестов, читает стихи (цитирую по памяти, извините, если что не так):

Простим родной стране её историю:

Она не будет больше, господа!

И климат ей простим, и территорию,

И бездорожье, – это не беда.

Не будем ей указывать отечески,

За кем идти и двигаться куда.

Она решила жить по-человечески:

Простим её за это, господа!

И я физически чувствую, как зал начинает дышать. Вот бывают люди, как бы забирающие воздух. А с ним рядом дышалось, как в кислородной палатке.

Ущербные черносотенные людишки часто вслух принимали его за еврея. И он радовался:

– Значит, на лице у меня что-то написано, кроме страстного желания похмелиться!

Он умел радоваться даже опечаткам.

– “Валенитином” меня назвали. Это я получаюсь как будто лекарство такое, валенитин.

Лекарство, да. О его феноменальной доброте ходили легенды. Даже для самого отъявленного графомана (и сколько таких у него перебывало!) находил доброе слово. Обидеть, отказать – не получалось у него, и всё. Но – странное дело! – это ничуть не обесценивало его похвалу чьим-нибудь стихам, песням, прозе. Мы всегда знали, когда он хвалит по-настоящему: он тогда радовался взахлёб.

А вот случай “из жизни”. Постучался к ним с Татьяной Ивановной – просто с улицы! – приезжий человек, попросился переночевать. Времена были ещё советские, все знали, что в гостиницу не попасть, но чтоб вот так пустить к себе на ночь незнакомца!

Его и не пускали нигде.

– Понимаете, – пожаловался он с порога, – везде предлагают чаю, а ночевать ни-ни!

А человек пожилой, устал уже. Берестов с Татьяной Ивановной ему, конечно, постелили. А за чаем (как же без чаю) разговорились, и гость давай плакаться, как там у них в Прибалтике, не помню, в какой именно республике, ненавидят русских.

Они послушали и спрашивают:

– А вы их язык знаете? Говорите на нём?

Оказалось, ему такое и в голову не приходило.

– Ну как же вы так, – огорчилась Т.И. – Людям же обидно, ведь они-то русский учат. Вы хоть попробуйте, начните – и увидите, что будет.

Он попробовал. Потом написал им оттуда: действительно, всё изменилось, к нему теперь совсем по-другому относятся…

В Беляево можно было приехать когда угодно. Но дважды в год собирались обязательно: первого апреля, в день рождения В.Д., и – после смерти Татьяны Ивановны – в день её памяти, 22 декабря, самый тёмный, самый короткий день в году, канун поворота на весну.

Каждому вновь пришедшему гостю Берестов радостно сообщал:

– Мариша уже приехала. И Сонечка, и Лёва, и т. д. Андрюша Чернов попозже подъедет…

Но постепенно от декабрьских встреч начали отлынивать. Кто уехал, кто болен, кто занят, да и погода плохая, ехать далеко, тяжело…

Он понимал, не обижался (во всяком случае, виду не подавал). Он тогда начал засчитывать звонки.

– Мариша, как хорошо, что вы звоните. Вот и Олег уже звонил, и Андрюша Чернов из Питера…

Цветов на панихиду натащили столько – еле довезли их до кладбища. Большущие алые и белые розы мирно соседствовали друг с дружкой. Строили разноцветные рожицы голенастые гвоздики. Пронзительно синели ирисы, лоснились перехваченные резинками тюльпаны, над чьей-то головой мотался растрепанный черноглазый мак.

Мы стояли на дорожке вокруг открытого гроба. “Жить-жить-любить!” – орали апрельские птицы. И мой сосед справа, переводчик с японского, сказал:

– Наверное, неправильно говорить “детский поэт”. Ведь детский и поэт – одно и то же.

Тогда до меня дошло, почему он терпеть не мог, когда называли детским писателем, детским поэтом. Тавтология, стилистическая неправильность, должно быть, резала ему слух, как “оплата за проезд” или “карточка в анфас”.

О его стихах, простых как волшебная палочка, по-детски взрослых, по-взрослому детских, всегда с секретом, с двойным дном, – пусть напишут другие.

Поставила точку, и рука сама потянулась к трубке: позвонить ему, прочесть, что получилось. Господи, ну неужели нельзя?

“Встаньте, кто помнит…”

Я стою, дядя Валя, папа Валя, я стою.

И плачу.

Апрель 1998

На смерть марсианина

Запоздалое объяснение в любви поэту Шефнеру

Умер Вадим Шефнер. Я узнала об этом с опозданием. О его неповторимой фантастической прозе, мудрой и насмешливой, где одомашненный космос заглядывает в окошки коммунальных кухонь, – написано немало. Да и о стихах, несомненно, писали, просто сегодня мне хочется сказать – от себя.

В детстве, топая из школы, я распевала на самодельный мотив его “Утешительный марш”. Или бормотала, расплываясь в дурацкой улыбке:

У ангела ангина,

Он, не жалея сил,

Берёг чьего-то сына,

Инфекцию схватил…

Позже, на студенческих вечеринках, желая охмурить понравившегося мальчика, декламировала нарочно для этого выученное, таинственно волнующее стихотворение “Фантастика”, предлагая бедняге немедленно отгадать автора:

На пиру невидимок стеклянно звучат голоса,

И ночной разговор убедительно ясен и грустен:

“Я на миг, я на миг, я погреться на четверть часа”, —

“Ты навек, ты навек, мы тебя никуда не отпустим…”

Автора мальчик, как правило, не знал и знать не хотел. Это сейчас в любой “Школе женского обаяния” вам объяснят: чтобы охмурить мужчину, надо не образованность свою показывать, а восхищаться им и льстить как можно грубее. Тогда же таких школ ещё не было. Притом явное, почти физическое наслаждение, с каким я выговаривала вслух это волшебное “Ты навек, ты навек…”, – справедливо наводило охмуряемого на мысль о некоем извращении, доселе не известном науке, и он спешно приглашал на танец другую однокурсницу.

Жизнь тем не менее продолжалась, а с ней и моя неуёмная страсть к исполнению вслух любимых стихов. И когда я открыла на “Радио России” свою “Литературную аптеку” для старшеклассников, то сделала это – признаюсь! – не только для того, чтобы вызвать у недорослей слюнотечение при виде интересной книжки, но и с целью безнаказанно предаваться своему тайному пороку.

Старшеклассники в письмах одобряли Искандера и Сэй-Сёнагон, великодушно прощали мне Пушкина ради “Элегии на раздевание возлюбленной” Джона Донна – и всё время настойчиво советовали сделать “ну хоть одну передачку” о лекарственных свойствах фантастики. Я добросовестно вооружилась Брэдбери и Стругацкими, не хватало только стихов, и добрая соседка одолжила мне сборничек “Кибернетический Пегас. Наука и фантастика в русской и советской поэзии” (Л.: Детская литература, 1989). Так я впервые прочла почему-то не включённое Шефнером в его “Личную вечность” (стихи разных лет, изданные в 1984-м) стихотворение “Марсианин”. Длинное, сюжетное, в трёх частях.

Прочла – и включила его в свою мысленную антологию лучших стихов на свете. А ещё – в свой секретный список самых сладостных стихов для чтения вслух.

Начинать лучше не спеша, с простоватой такой, повествовательной интонацией лермонтовского дяди из “Бородина”:

Марсианин (легенда)

I

Марсианин умирал

На Земле моей.

С Марса он к себе не ждал

Белых кораблей.

В телескоп он разглядел,

Что у нас – беда,

Добровольцем прилетел

Именно сюда.

В партизанский наш отряд

Заявился он,

Не гражданский, не солдат,

А в бою – силён.

С нами он, как друг и брат,

В смертный бой ходил,

Он трофейный автомат

Сам себе добыл.

И – правда же? – для шефнеровского рассказчика, ушедшего на фронт, как на работу, из ленинградской коммуналки, марсианин в партизанском отряде – явление почти будничное, в точности как для героя его же повести “Круглая тайна” – инопланетная штуковина ШВЭНС, “шар всепроникающий, экстерриториальный, неземной, самоуправляемый”, он умел исполнять желания, такой шар-искуситель в авоське, человека проверявший на прочность…

А тут, значит, марсианин, ну и что особенного-то, если у нас – беда. Вон в Испанию в тридцать девятом кто только не ехал – помогать. И как легко, по-зощенковски, переходит рассказчик от газетно-приподнятых “друг и брат”, “смертный бой” – к земной, прямо руку оттягивающей весомости “трофейного автомата”. Сам, значит, добыл, дело известное… И почему-то есть в этой будничности надежда: вдруг прилетят, спасут? Ну хоть не с Марса, хоть с Большой земли, иностранец всё-таки…

II

Марсианин умирал

Средь земных людей,

Он медпомощи не ждал

Со звезды своей.

Не страшась в тяжёлый час

Никаких невзгод,

Он на Марсе ради нас

Полный взял расчёт.

С нами радость и беду

Он делить привык,

Быстро, прямо на ходу,

Выучил язык.

Был он доброй шутке рад,

Не заносчив был,

В самокрутке самосад

Запросто курил.

– Что на Марсе за народ? —

Спрашивали мы.

– Есть ли рощи, синий лёд,

Снежные холмы?

– Есть ли страны, рубежи,

Золото и сталь?

Есть ли там любовь, скажи,

Есть ли там печаль?

Он болтать был не мастак,

Он курил, молчал,

На вопросы наши так

Кратко отвечал:

– Есть любовь и есть отказ,

Есть закатный свет, —

Всё там – вроде как у вас,

Только смерти нет.

Там, на Марсе на моём,

Жизнь всегда в цвету.

Я вам как-нибудь о нём

Лекцию прочту.

Ещё шире, ещё стремительней раскачка: от “медпомощи” до звезды, от “полного расчёта” до любви и печали, и сердце уже обрывается от страшного предчувствия – не прилетят, не спасут! – на этом “Только смерти нет”, ведь в стихах всё, что названо, – есть, и тут же передышка, вздох облегчения, обещание прочесть лекцию, ну конечно, были такие модные лекции – “Есть ли жизнь на Марсе”…

III

Марсианин умирал

На Земле моей.

С Марса он сюда не ждал

Белых кораблей.

Он, громя врага в упор,

В боевом строю,

У деревни Спасский Двор

Отдал жизнь свою.

Лёжа в мёрзлом лозняке,

Пулею сражён,

На нездешнем языке

Тихо бредил он.

Он сквозь горестную дрожь

Продолжал твердить

Слово всё одно и то ж —

Имя, может быть?

Он глядел в ночную тьму,

В звёздную метель,

Я под голову ему

Подложил шинель.

С дальней родины своей

Не сводил он глаз,

Протянул он руки к ней —

И ушёл от нас.

И его среди зимы

Схоронили здесь.

Толком не узнали мы,

Что на Марсе есть.

Тут главное – название деревни произнести чётко, с расстановкой и чтоб голос не дрожал. Раньше я на этом месте каждый раз плакала, теперь научилась сдерживаться, просто Спасский Двор этот непонятный – это такая внезапная достоверность, что настигает, как пуля, и понимаешь: “легенда” в подзаголовке – так, для обмана цензуры, а по-настоящему это всё правда. И мёрзлый лозняк, и шинель под головой – так и кричат: правда! правда! и ещё верней, ещё больней, чем правда, потому что это он – о себе, о своём уходе. Это его среди зимы схоронили здесь. И досадливое: “Толком не узнали мы…” Ну маленько-то узнали, а толком – нет.

Но, может быть, он ещё прилетит – добровольцем? И расскажет.

2002

Володя Тихомиров.

:ил человек магический…

Вспоминая Владимира Тихомирова

Он был человек совершенно магический. Ну да, волшебный, без всяких там переносных смыслов. В его присутствии – и особенно когда он читал или рассказывал – я впадала в какой-то счастливый транс и не могу теперь вспомнить ни дат, ни подробностей. Даже когда и как мы познакомились, точно не помню.

Вот мы сидим втроём – он, я и Гриша Кружков – у нас дома, дети ещё маленькие, значит, на дворе примерно середина восьмидесятых. Говорим о “Беовульфе”, о строках и полустроках, потом переходим на исландские саги. Мы тогда с Гришей ужасно увлекались исландскими сагами, даже висы пытались сочинять. Наперебой вспоминаем те места в “Саге о Ньяле”, что сильней всего поразили воображение. Володя с Гришей восхищаются жутковатой репликой одного из воинов: он перерубил противнику ногу в бедре, и тот “какое-то время стоял на одной ноге и смотрел на обрубок другой”. Перерубивший сказал: “Нечего смотреть. Ноги нет, это точно”. И противник упал замертво.

Ещё Володя с улыбкой повторяет за кем-то из персонажей: “Интересно, живой или мёртвый сказал Скарпхедин эту вису?” И мы соглашаемся, что там и тогда этот вопрос звучал вполне обыденно…

Володя и сам похож на викинга, на скандинавского скальда: длинные волосы, бородка, крупные неровные зубы, чуть сощуренные, будто от морского ветра, глаза. Некрасивый, но неотразимый.

И тут совершенно для меня неожиданно (я отстала от жизни, засиделась дома с детьми) оказывается, что последняя его работа – “Ригведа”. Не то вышла уже, не то вот-вот выйдет в “Худлите”. Неужели санскрит? Подстрочник? Володя рассказывает, как работал с Татьяной Яковлевной Елизаренковой (пересказывать не буду, эта увлекательная история есть в интернете), и главное – как древние ведические гимны “сами просились наружу”, спешили переводиться, реинкарнироваться в русский язык, “только успевай записывать”… Я поверила, и сейчас верю. У меня похожие штуки – правда, редко – случаются со стихами. Приблудится какой-нибудь явно чужой, ну явно же не по адресу, стишок, и не выгонишь, приходится усыновлять, приспосабливать к делу, называть как-нибудь вроде “Подражание Некрасову”… Но эти древние тексты, похоже, знали точный адрес и только ждали своего часа.

Раз десять, наверное, – в самых разных местах – я слушала, как Володя читает из “Ригведы” и “Атхарваведы”. И каждый раз это было чистейшее волшебство. Исчезала вузовская аудитория или казённый зальчик, Володин голос гудел, как под сводами храма, тело двигалось в нездешнем ритме, лицо смуглело на глазах – перед нами был индийский жрец, взывающий к Агни или Вишну.

Одну дату такого чтения я, впрочем, знаю точно. Девятое марта 2005 года. В тот день в Америке рожала моя сестра, а в Москве, на Фрунзенской набережной, мы с Мариной Москвиной и полдюжины наших студийцев ждали в гости “самого Тихомирова”. Студия предназначалась для молодых талантливых писателей и поэтов, пишущих “для детей и юношества” (хотя мы этих ограничений не соблюдали), а крышу над головой давала нам Дина Рубина, служившая здесь в то время израильским культурным атташе. Поэтому занимались мы в помещении Еврейского молодёжного центра и на случай какой-нибудь проверки первой в списке ставили Аню Эпштейн.

Вечер, темень, мокрый снег. От метро – минут пятнадцать-двадцать пешком. Я боюсь, как бы гость не заблудился, и ругаю себя, что не встретила его хотя бы на полдороге. Я боюсь за сестру и младенца, за окном холодно и как-то безнадёжно… но вот он пришёл, слава богу, всё-таки пришёл! Включаем чайник, выкладываем на стол пряники и печенье, и через пять минут Древняя Индия накрывает нас горячим куполом. Володя читает гимны Агни и другим богам, потом заговоры “против болезней, ран и смерти”. “Индра, владыка блага, / убей червей у дитяти… / Вот я жёрновом будто зёрна / всех червей я в муку порушу…” Студийцы наши сидят онемевшие, ошеломлённые, на лицах блаженство. Слух на слово у них уже достаточно развит, чтобы понять: перед нами речетворец. Это тоже Володино слово, из “Гимна познанию”. А в другом гимне сказано:

Призываем Владыку Речи

призови нас Владыка Речи

да сольёмся мы с сокровенным

откровенья да не утратим.

В тот день за океаном родилась у нас Сашенька – Александра Вера.

Как-то раз мы с Володей по телефону договаривались о встрече. Он обещал прийти к нам с Жанной Переляевой в радиостудию на запись “Литературной аптеки” (Володя как автор повышенной целебности выступал у нас даже дважды). Я предупредила про наш любимый вопрос, который задаём каждому гостю: о самых “лечебных” книжках его детства и особенно отрочества. Тут разговор как-то мгновенно перешёл на Пушкина… и Володя сказал мне удивительную вещь. Будто бы у него такая плохая память на чужие стихи – и вообще на прочитанное, – что он, счастливый человек, каждый год перечитывает всего Пушкина. Заново. Как впервые.

У меня довольно хорошая память на стихи, в том числе прочитанные вслух. Она, конечно, слабеет с возрастом, и всё же, возвращаясь домой с поэтического вечера, я обычно твержу про себя какие-нибудь полюбившиеся строчки. Но после Володиных выступлений – даже в молодости, – даже когда он у меня дома читал “Жемчужину”, таинственную поэму английского Средневековья (помню, кто где сидел и с чем были пирожки, купленные в киоске на Никольской), – после его выступлений в памяти неизменно оставалось только ощущение. Золотого пчелиного гула, чистой беспримесной радости.

Радость была одной из главных составляющих его волшебной силы. Помогал ли он развешивать для выставки солнечные картины своей жены Эли – художницы Изабеллы Бочкарёвой… Пересказывал ли разговоры старушек из вымирающей приволжской деревни, где они с Элей проводили по полгода (“А много ли клюквы? – Ой, Володя, как пришли, так и воткну-лися!” Или вот это, “живьём” перекочевавшее к нему в стихи: “Одну меня Бог сберёг, да и ту забыл”)… Продавал ли на Рождество в подземном переходе – с Петрушкой на руке! – свою детскую книжку-пьесу “Ирод-царь” (где теперь эта чудесная книжка? куда делся весь, если верить выходным данным, 200-ты-сячный тираж? сейчас раскрыла её наугад: “Отчего ты генерал? – А я громче всех орал: «Царю Ироду слава!»”)… Всё, словом, что ни делал он – всё сопровождалось и окутывалось мощным излучением радости. И дар его был – радостный дар: вот почему, наверно, ему так давалась народная речевая стихия.

Дети, подростки очень это чувствовали. Мой младший сын Серёжа, ещё школьником увидев и услышав Володю, положительно в него влюбился. Потом, студентом, устраивал его выступления в своём РГГУ, расстраивался, что мало пришло народу (сколько бы ни пришло “на Тихомирова” – мне тоже всегда казалось: мало, до обидного мало!). Даже поехал однажды без спросу к ним с Элей в деревню. Со снабжением в тамошней глуши было из рук вон плохо, и я страшно досадовала, что пропустила Серёгин отъезд и не дала ему с собой хотя бы продуктов. “Свалился на людей, как снег на голову!” – негодовала я. А сын уверял, что Владимир Георгиевич к его появлению “отнёсся философски” и ничуть не рассердился. И что сам он там сложа руки не сидел, помогал по хозяйству. Чудеса, снова чудеса!

…Вдруг позвонила какая-то женщина – родственница? – сказала, что умер Володя. Поехал с соседями на их машине в посёлок за припасами – там, у себя, на Волге, – стало плохо, не спасли… Помню, как металась по квартире, звонила кому-то в “Новую газету”, отсылала по электронке какой-то крошечный (больше не вставить, “номер уже свёрстан”) текст. Помню – и всё равно до конца не верю, что нет Володи. Что он не вернётся, как Гэндальф во втором томе “Властелина колец”.

Бормочу про себя уже заново прочитанные-перечитанные строчки:

Всё исполнилось силой слова.

Да поможет мне жар богов.

Гуляю с маленькой внучкой на детской площадке и всматриваюсь в рожицы её сверстников – мальчишек, рождённых весной 2011-го. Не промелькнёт ли что-нибудь этакое?

Хорошую религию придумали индусы…

И в конце концов, почему непременно мальчик?

2013

Без начала и конца

Несколько слов об Асаре Эппеле

Самое первое воспоминание о нём – весёлое. Год, наверное, семьдесят шестой, ЦДЛ, какая-то гостиная – “Большая”? “Зелёная”? При Союзе писателей открываются студии для начинающих переводчиков поэзии. Прозы, наверное, тоже, просто я не помню. Перевод – последний porto franco советской литературы, и народу набежало довольно много (безо всякого, прошу заметить, интернета). Рослая симпатичная шатенка (это, скорее всего, секретарь переводческой секции Таня Луковникова) громко разъясняет:

– Кто с английским, немецким, французским языком – подходите к Левику, к Вильгельму Вениаминовичу. Кто с испанским…

Подробностей не помню, но были там, кажется, и Лев Гинзбург, и Морис Ваксмахер – прямо город мастеров.

И вдруг из угла, из мягкого кресла какой-то бородатый дядька:

– А кто с языком племени Балумба – давай ко мне!

И все засмеялись, и стало ясно (если кто ещё не понял), что поэтический перевод, кроме всего прочего, – дело весёлое и азартное.

У нас с Гришей дома – цвет отечественной школы перевода! Асар Эппель, Павел Грушко, Алексей Зверев, Григорий Кружков, Андрей Сергеев, Морис Ваксмахер, Евгений Солонович. Автор отсутствует на фото, потому что снимает. Год 1985 или 1986.

Это, конечно, был Асар Эппель. Он на самом-то деле набирал ребят с английским и польским, и я, хоть и записалась к Левику, к нему тоже иногда приходила на занятия. Идея “племени Балумба” его занимала ещё какое-то время. Племя это он произвёл от медведя Балу и даже гимн сочинил его животворной силе – полнокровный такой гимн, с упоминанием детородного органа. “О дай нам, могучий Балу…” и так далее.

Когда в восьмидесятом году в “Детской литературе” вышла в пересказе Эппеля совершенно волшебная книжка Витезслава Незвала “Анечка-Невеличка и Соломенный Губерт” – достать её было невозможно.

Ни в Книжной лавке писателей (даже если б нас туда пустили), ни у спекулянтов, нигде и никак. А спустя тридцать лет на летнем книжном фестивале в ЦДХ я увидела у букиниста один-единственный, прилично сохранившийся экземпляр. И тут же его купила и счастливая помчалась домой – листать, разглядывать, искать знакомую (он часто читал её вслух) песенку без начала и конца:

В королевском замке

Взяли муху в мамки…

Вечером позвонила Асару Исаевичу (это был, наверное, наш последний разговор, потом ещё виделись, но мельком). Поделилась радостью: вот, мол, купила у букинистов вашего Незвала, того самого, с рисунками Пивоварова. Рублей аж за семьсот или даже восемьсот…

Эппель выдержал мхатовскую паузу и важно, с расстановкой сказал:

– Вы совершенно правильно поступили. И вам очень повезло. Это прекрасная и редкая книга.

Всё верно. Сейчас вот сняла её с полки – шероховатый коленкоровый переплёт, сзади выдавлено “2 р. 50 коп.” – и заглянула в выходные данные. Тираж – всего-то сто тысяч экземпляров.

Хотела в конце написать что-то вроде: “Да, вымирает наше племя…” И передумала – вот ещё! Отдадим лучше должное почтенному жанру, песенке без конца.

Эй, кто там с языком племени Балумба? Давайте к нам!

2012

Жёлтый фонарик

Лёша Зайцев появился в нашей литературной студии незадолго до перестройки. Студия была при Союзе писателей, вели её поэт Яков Аким и прозаик Сергей Иванов, и принимали туда молодых авторов, пишущих “для детей и юношества”. Лёша ничего такого сугубо детского не писал, но ведь юношество – понятие растяжимое. Детская литература в СССР служила не только убежищем для “непроходных” талантов, но порой и проходом в литературу большую. И чудесные наши руководители этот проход расширяли как могли.

Лёша прочитал для знакомства, помнится, три стихотворения. Два из них какое-то отношение к детству всё же имели: в одном фигурировал одинокий гном, проживавший в канавке, другое – начиналось строкой: “Ещё короеды не знали грамоты…”, а концовку я с того самого дня помню наизусть:

“Возьми, – просил я, – меня из детства,

В какую бы сторону тьмы ни шёл ты!”

И жёлтый фонарик, монах тибетский,

Кивал мне – умный, прозрачный, жёлтый.

В третьем же стихотворении… а может, он его не тогда читал, а позже? В памяти всё слежалось, не разнимешь, да и не надо… В третьем стихотворении какие-то люди “вносили в поэзию ясность ума, / как вносят покойника в храм”.

К этому прибавим, что собою Лёша Зайцев был хорош и обаятелен. Волосы волнистые, тёмно-каштановые, карие мягкие глаза, ямочки – на актёра Домогарова похож немного. В общем, Лёша вошёл в компанию, как нож в масло.

В нашу с Гришей Кружковым тогдашнюю жизнь он принёс Бродского. Нет, заполучить в руки томик Бродского, даже самиздатовский, в те годы было почти нереально, так что Лёша принёс его в собственной голове. Как сейчас помню: он сидит на нашем узком кухонном диванчике, спиной к ещё светлому окну (день, стало быть) и читает наизусть: “Нынче ветрено, и волны с перехлёстом…” Легко, не сбиваясь, влюблённым голосом высвечивая самые сладостные места: “Жрица, Постум! И общается с богами!” Мы слушаем как в детстве, как под гипнозом, раскрыв рты, замерев от счастья.

А ещё он здорово умел готовить, прямо как настоящий шеф-повар. Делал это вдохновенно, и ему – в отличие от большинства из нас – было не лень. Помню страдальческую гримаску на его лице, когда я, наспех сочиняя ужин для нагрянувших гостей, просто плюхнула в сковородку вскрытую банку горошка.

– Тут сверху можно бы соус… муку разболтать, лучок обжарить, он такой получается густенький…

На моё хныканье про вечно остающуюся от готовки гору посуды пояснил:

– А я сразу мою, ещё в процессе. Сковородку использовал – помыл!

В съёмной хрущёвской однушке Лёша устраивал – “из того, что было” – удивительные застолья. Как-то раз – не помню, сам ли он летал на Дальний Восток или кто-то из друзей привёз редкое лакомство: свежие морские гребешки. Их надо было съесть немедленно, Лёша с женой Флорой спешно созвали народ. На наши восторги Лёша сиял своей радостно-смущённой, неотразимой улыбкой и потчевал:

– Салат, салат берите. Гребешки надо класть прямо на горячее пюре!

Хлеб насущный давался им с Флорой нелегко. А ещё ведь была собака, огромная ласковая догиня, имени не помню – Бони? Чери? Лёша её обожал. Всплывает картинка: мы гуляем где-то за городом, Лёшка достаёт из походной сумки банку консервов, фасоль с какими-то колбасками, и делит её по-братски. Колбаски достаются псине, а хозяин доедает фасоль в томате.

В общем, с деньгами было плохо, и кто-то устроил Лёшу замом главного редактора в журнал “Советский школьник”. Журнал издавался специально для слепых и слабовидящих ребят: часть тиража по Брайлю, часть обычным, только очень крупным шрифтом. Платили мало, но это была территория свободы, маленькая тёмная ниша, куда редко заглядывало око цензора. Там можно было напечатать всё, вплоть до поэтов Серебряного века, и вскоре чёрно-белый, спартанский с виду “Школьник” сделался одним из самых роскошных (по содержанию!) подростковых журналов. И наша Акимовско-Ивановская студия была в нём широко представлена. Марина Москвина, Боря Минаев, Серёжа Седов, Таня Пономарёва, Инна Гамазкова, Света Винокурова, Тим Собакин, Андрей Усачёв… У меня тоже Лёша брал подборки стихов, ему особенно нравились те, что “на вырост”.

Позже, во времена гласности, Лёша вёл в “Огоньке” раздел современной поэзии “Бронзовый век”. Вот где он развернулся! Тиражи были миллионные, цензура сдохла, и бронза звенела серебром…

С Флорой, умной (она биолог, работала в научной лаборатории), яркой, немножко нервной, как породистая лошадь, – Лёшка иногда вёл себя по-свински. Напивался ужасно, был за ним такой грех, устраивал скандалы, мог привести в дом кучу случайных собутыльников, так что ей, заболевшей, негде было приткнуться. В Москве у Флоры никакой родни не было, иногда она сбегал́ а на ночь к кому-нибудь из нас, потом они с Лёшкой долго ходили, как он говорил, “поссоренные”, потом мирились до следующей его пьянки. Мы кипятились, возмущались, пытались Лёшку воспитывать.

– Если ты будешь так себя вести! Если будешь обижать Флорочку! – грозился Гриша Кружков. – Я вообще с тобой раззнакомлюсь, так и знай!

Но невозможно было с Лёшей раззнакомиться.

– Флорка, – бурлила в телефон Дина Рубина, – он гад, он сволочь, пусть только позвонит – я ему всё скажу, он у меня получит!

Но раздавался звонок, и Динка с неповторимой своей интонацией, на низкой ноте, на блаженном выдохе произносила:

– Лёшка…

Как долгожданному брату, который где-то пропадал и вот, слава богу, нашёлся, и можно вздохнуть с облегчением.

Нет, никак нельзя было с Лёшкой раздружиться. Такой он был родной и тёплый, такие писал стихи и читал их радостно и смущённо.

Он любил друзей и щедро вставлял их в свои тексты:

Могут встретиться вам посреди

Доходяг у пивных автоматов

И лимитчик Ходжа Насреддин,

И писатель Андрей Саломатов…

Друзья отвечали ему взаимностью. Позже он пару раз приходил на наши сборища с юной девушкой подчёркнуто славянского вида: голубые глаза, светлая коса до пояса, кажется, её звали Настей. Читал новые, умилённые стихи:

Принеси мне молока

Из зелёного ларька…

И дальше:

Полюбуйтесь, добры люди,

Как ступает ангел мой.

Беременная Флора некоторое время жила у подруг, потом, уже с дочкой, – в бывшей Гришиной коммуналке. Помогать с ребёнком к ней приехал старенький папа. Потом они улетели в Америку, где Флора стала известным учёным, а Лёшина дочка – умницей, красавицей и, кажется, художницей.

А Лёша с девушкой Настей – а может быть, уже с другой девушкой – уехал в Париж, одно время, говорили, зарабатывал своим кулинарным мастерством, писал стихи, издал книжку. Звонил редко, считаные разы, но бывают друзья, с которыми не так уж обязательно разговаривать, главное – знать, что они где-то есть.

И вдруг позвонили: Лёши нет. Уже нигде. Как будто жёлтый фонарик пришёл и забрал его из затянувшегося земного детства – в неведомую нам взрослость.

И кто теперь напишет его стихи?

2016

А теперь убираем лошадь

Вспоминая Эдуарда Успенского

Он, конечно, был большой ребёнок. Гениальный ребёнок.

Мог надуться и сказать: “Ах, так? Тогда я с вами не играю!” Хлопнуть дверью и уйти со своего же мастер-класса в Липках. Потому что семинаристы повадились назло ему сочинять коротенькие стишки, на словесной игре или, хуже того, на чистой лирике замешанные. А надо наоборот – длинные, смешные рифмованные истории, вроде “Бурёнушки” или “Осьминожков”.

Только для этого надо быть Эдуардом Успенским…

Иногда ему просто всё надоедало. В тех же Липках посреди семинара мог сказать: “А ну их, эти занятия, пошли в бассейн!” И обожавшие его одарённые барышни мчались натягивать купальники… а он вместо бассейна садился в машину, ехал в аэропорт и улетал, например, в Японию. Мальчишка, Питер Пэн!

У Анчарова в “Теории невероятности” есть притча о пятерых. Вот один из этих пятерых, о счастье рассуждающих, – вылитый Успенский. “Третий сказал: «Счастье – это когда можно выдумывать и бросать идеи пачками и не заботиться о том, что они не осуществятся»”.

У него многое осуществилось, хотя выдумано было – без счёта. На “Радио России”, например, “Классика за полчасика”, какой был проект! Какое слюнотечение вызывал у отроков и отроковиц – на хорошие книжки! Я там три передачи успела сделать, каждая – ровно на тридцать минут. “Дорога уходит в даль”, “Оливер Твист” и “Ромео и Джульетта”. Потом, конечно, закрыли…

Зато “Гавань” жила долго и счастливо. И с ней связана у меня одна смешная и трогательная история.

Дело было летом, “Гавань” собиралась переезжать с радио на телевидение. И тут как раз меня Эдуард Николаевич пригласил на передачу. “Приезжайте, – сказал, – в Останкино, в студию”. Ну я и решила, что речь о телестудии. Переехали, значит – и нас по телику покажут!

Петь я собиралась старую студенческую песенку “В гареме нежится султан…”. Подыграть на гитаре обещал Андрюша Усачёв, он часто пел в этой программе. Звоню ему накануне:

– Давай морскую тематику обыграем. Я надену матроску, а тебе принесу белую капитанскую фуражку, знакомый каперанг подарил…

– Ну давай, – отвечает Андрюша как-то озадаченно.

Я встала в пять утра, чтоб нагреть воды и вымыть голову: горячую воду тогда отключали чуть ли не на месяц. Надела блузу с матросским воротником, юбку мамину гофрированную (сжатая в трубку, она хранилась в капроновом чулке), туфли на каблуках (мука мученическая!) и отправилась в Останкино. Дотащилась до нужной студии – и оказалось, выступаем мы по радио.

Рассказываю народу про свои напрасные хлопоты, все хохочут. И вот уже микрофоны включены, и Успенский по очереди представляет участников передачи.

– А ещё у нас в студии Марина Бородицкая, – сообщает он с серьёзной миной. – Она, понимаете, сегодня готовилась к телесъёмкам, а попала на радио. Но чтобы такая красота не пропала даром, я сейчас, дорогие радиослушатели, опишу вам Маринину внешность. Представьте себе известную картину Брюллова “Всадница”. Представили? А теперь… убираем лошадь!

Сердиться на него было невозможно. История, что называется, осталась в анналах. Спустя годы друзья притащили мне на пятидесятилетие коллаж из брюлловской репродукции с моей приклеенной фотофизиономией. И до сих пор, застав меня у зеркала, кто-нибудь из подруг нет-нет да и скажет:

– А теперь убираем лошадь!

2020

В Питере у Миши Яснова и Лены Баевской.

Конец 1980-х.

Радость жизни

Мише Яснову – вдогонку

Детская грёза, старший мой брат,

Выкраденный из коляски,

В этой занятнейшей из баллад

Дело идёт к развязке.

Миша Яснов. Гром среди ясного неба. Мишка, Минька, Мишуня… Немыслимо, совершенно невозможно, чтобы его не было.

Реву, а вспоминается всё радостное. Он же был – сплошная радость. С той самой ночи (конец восьмидесятого? начало восемьдесят первого?), когда мы с Гришей Кружковым, измотанные целодневным сидением в Шереметьеве, наконец-то приземлились в их с Ленкой питерской коммуналке. Часика этак в два ночи. Это меня Гриша к ним знакомиться привёз, мы ещё были не женаты.

Пили кофе, читали стихи, курили прямо в комнате. Приходила соседка Рита, та самая, “дщерь любви и пищеторга” из Мишкиной поэмы о Дельвиге, приносила на блюдце для шестилетнего Мити его любимую “морковку звёздочкой”. Ездили все вместе – плюс Гриша Гладков и его гитара – в Пушкинский лицей. Пели вполголоса в электричке, Митька радовался собственноручно открытым рифмам: “Кружков – Гладков – и Яснов!”

Перед самым московским поездом мы с Гришей оглушительно поссорились, и Мишка с Леной нас мирили.

Сколько потом было таких гостеваний – уже в отдельной квартире на Красноармейской! Ленкин Ростан, Мишкин Верлен – и собственные стихи его, любимый мой анапест: “Проходными дворами я к дому бежал от шпаны…” И таксик Мегрэ.

Мишка тоже, когда бывал в Москве по делам, с Леной или один, всегда у нас останавливался. “Я снова! Я снова! Увижу Яснова”, – вопили мы всей семьёй. Господи, сорок лет дружили, а он ни разу, кажется, меня не назвал Мариной. Маришечка, Маришенций… так в ушах и звучит.

Имена, словечки, каламбуры – мы всё время играли в эту бесконечную игру. То придумывали какие-нибудь “убольшительные” суффиксы: “Хороша каха, да мала чаха!” То вдруг напала на всех троих неотвязная, как семечки, страсть к шарадам. Дело было на заре перестройки, Мишка приехал на несколько дней, мы вместе мотались по городу: к Юре Ефремову в гости ездили, ещё куда-то – и сочиняли, сочиняли шарады в стихах и тут же их друг дружке загадывали. Никак не могли остановиться.

– А вот ещё одна! Последняя…

И хоть бы записывали, дураки такие. Были же хорошие… А я всего три запомнила, да и то свои собственные. Запишу их всё-таки здесь, пока совсем не забылись. Вот с этой всё началось:

“Мой первый слог – загон для виски. Второй – утёнок по-английски. А целое – наш милый дом, в котором с вами мы живём”. Бардак, естественно.

Вот лёгонькая: “Простая цифра – слог мой первый, простая буква – слог второй. А целое нам портит нервы и очень радует порой”. Семья.

А эту, крупным шрифтом распечатанную, я прилепила на дверь туалета. И висела она там целую вечность, даже после нашего с Гришей развода:

Мой первый слог выносят из избы,

Мой слог второй придуман для стрельбы.

Здесь обретёшь, измученный прохожий,

Отдохновенье от пинков судьбы.

Мишка и после развода у меня обычно “парковался”. У Гриши с новой женой – бывал в гостях, а позже мы у них и вместе бывали.

Однажды, уже в новом веке, мы с Мишкой придумали себе общее имя. Издательство “Розовый жираф” заказало мне текст к нарисованной художником истории. Сочинять “стишки к картинкам” не хотелось, хотелось какой-нибудь “фишки”, игры, и я втянула в это дело Яснова. Сказку мы сочиняли весело и быстро, футболя взад-вперёд по электронке порции свежеиспечённых четверостиший (на размер “Жил Александр Герцевич…”) и по ходу подправляя друг друга. А потом сели придумывать псевдоним – таинственный, но чтобы можно было разгадать. Две наших фамилии сплели в одно имя, два имени – в фамилию, и получился Яснобор Мишарин. “Он у нас татарин!” – рифмовали мы, смеясь, по телефону.

“Жираф” с удовольствием подхватил и подогрел интригу, объявив на сайте: кто первым разгадает псевдоним, получит на книжной ярмарке “Нон-фикшн” бесплатный экземпляр только что изданной книжки с автографом таинственного автора.

Я как раз “дежурила” на стенде “Розового жирафа”, подписывала переводные книжки, когда в проходе показалась счастливая запыхавшаяся тётенька. На бегу она кричала:

– Это я, я! Первая разгадала, вот сертификат!

Мишка, тоже приехавший на ярмарку, отыскался неподалёку, и мы торжественно подписали победительнице её заветный экземпляр – “от двухголового автора”. И много, много радости клубилось тогда в Доме художника – и внутри нас, и вокруг…

Дело было в 2009-м, книжка называлась “Однажды в зимнем городе”, нарисовал её Игорь Куприн. На обложке красовалась длинная-предлинная собака: может, поэтому, получив от издательства картинки, я сразу подумала про Яснова. У него всегда жили таксы: Мегрэ, потом Бэрримор…

В октябре 2012 года мы полетели в Киев на фестиваль “Книжный арсенал”. Миша, Гриша и я, прямо как три мушкетёра – двадцать и ещё десять лет спустя. Выступали в детской программе, номер свой назвали “Трое в лодке, не считая щенка Мартына”. Народу собралось уйма, в Киеве было мирно, солнечно и вкусно.

Выходим из кафе. Верней, выходят “мальчики”, а я задержалась, заскочила в туалет. Выбегаю к ним – и тут происходит искромётный диалог.

Я: “Ребят, простите, молнию заело”.

Миша, мгновенно: “Сказал Зевс”.

Гриша: “Выходя от Данаи”.

Долго хохочем и бьём друг друга по плечам.

У Мишки одно из любимых выражений было “радость жизни”.

– Маришенций, погоди, вот Масяня (внучка) заговорит, и у тебя так детское попрёт – просто радость жизни.

Отправишь ему подборочку для какого-нибудь журнала “Детский сад со всех сторон” (и сколько же он этого просвещения на себе тащил!), спросишь:

– Подойдёт?

– Да не то слово, просто радость жизни!

Держит в руках книгу моих многострадальных поэтов-“кавалеров” (которой без него никогда бы не было: уговорил!). И спрашивает:

– А знаешь, в чём тут главная радость жизни? Вот в этой строчечке: “В русских переводах публикуется впервые”…

Ещё он говорил: “Возьмёмся за лапы”. Или даже “за лапки” (и получалось нисколько не слащаво). Это значило – идти куда-нибудь вместе, получая дополнительное удовольствие оттого, что вы вместе. Например: “Я вернусь к пяти, мы с тобой перекусим, возьмёмся за лапки и поедем на вечер к Вероничке”.

Радостной была всякая мысль о нём, даже случайная. Под Ригой, возле станции Дубулты, недалеко от дома творчества, где мы с Мариной Москвиной и Таней Пономарёвой были зимой 85-го на каком-то семинаре “молодых-одарённых”, росло дерево с ужасно похожей на Мишкину шевелюрой. Мы его прозвали “дерево Яснов” и, отправляясь в Ригу и возвращаясь назад, кричали ему “привет” и смеялись от нечаянной радости.

Радость пузырьками вскипала на его “детских” выступлениях. Малышня и школьники затаив дыхание следили за фокусами словесного жонглёра. Свинка взлетала оттого, что болела птичкой. Мамонты и папонты, а также дедонты и бабонты, пришедшие с чадами на утренник, изо всех сил пытались выговорить “Верка-вертушка, во рту ватрушка” (и повторить три раза подряд – попробуйте-ка!) и как загипнотизированные слушали виртуозный перевод из Рене Обальдиа: “Щебечущий щегол ощипывал щавель…”

Мы и о болячках говорили весело. Мишке нравилась придуманная мной фразочка “небольшой текущий ремонт себя”. Я обожала его двухчастное стихотворение “Из неоконченного”, всегда просила читать его вслух. Начиналось оно строкой: “Слезится глаз. Под вечер ноет челюсть…” А на последней строчке – “с анапестом в ухе и геморроем на пятой стопе” – мы оба прыскали и… ну да, это была радость жизни.

И стихотворение, которое я написала к его приезду лет десять назад, задумано было как радостное и даже слегка хулиганское. Но начавши за здравие (“Ура! В Москву собрался / Мой друг, поэт Яснов…), внезапно протрезвевшая муза потащила меня в другую сторону, и оказалось, что поём мы совсем не о том.

Всё меньше ликованья

Разлито в небесах,

Всё горше расставанья,

Всё бессловесней страх…

В последний раз мы говорили 18 октября. Я позвонила что-то уточнить насчёт премии Чуковского – мы оба в жюри.

– Маришечка! – обрадовался он. – А я как раз держу в руках твою книжечку.

Речь шла о малышовой книжке про знаки зодиака.

– Э, а я почему не держу её в руках? Даже не знала, что уже вышла.

– А потому, что ты о ней не пишешь! – рассмеялся Мишка. – А я вот о ней пишу. Мне “Лабиринт” прислал книжки на рецензию.

Про́клятые поэты и поэты-романтики. Детские книжки и драгоценные взрослые стихи. Антологии в помощь учителям, воспитателям и другим дорогим читателям. Отзывы, рецензии, ученики. Дружество и братство.

Просто радость жизни.

30 октября 2020

По случаю приезда в Москву петербургского поэта Михаила Яснова

Ура! В Москву собрался

Мой друг, поэт Яснов,

И быт мой оклемался

От холостяцких снов.

Бифштекс в кулинарии

Прикуплен на обед,

И тапочки мужские

Являются на свет,

И поднятым забралом

Сияет унитаз,

И дело лишь за малым:

Вина купить в запас.

…От необъятных буден

Сумевши увильнуть,

Из воздуха добудем

Мы радости чуть-чуть:

Из воздуха, из трёпа,

Из рюмки коньяка,

Картошки и укропа

И детского стишка.

Всё меньше ликованья

Разлито в небесах,

Всё горше расставанья,

Всё бессловесней страх.

Покуда мы словесны,

Пока телесны всё ж —

Звони, мой друг прелестный,

Что с поезда идёшь!

Перед глазами

Игорь Бяльский: отдельные кадры

Нас познакомила Дина Рубина. Привела Игоря к нам с Гришей Кружковым на Хорошёвку, дело было году в восемьдесят седьмом.

– Это Игорь Бяльский, – сказала Дина, – очень хороший поэт.

Оказалось, правда. Сидели на кухне, курили на балконе, читали стихи.

Вот ведь пишется всякая ерунда, а человек не пишется. А сам так и стоит перед глазами, так и звучит в ушах:

– Приезжайте, живите, места много!

Вижу его в Текоа, на развалинах Иродиона. Блестя глазами и зубами, рассказывает нам с подругой Наташкой про Ирода Великого. Который знался с Клеопатрой и Марком Антонием и реконструировал второй Храм, а что касается избиения младенцев, так там напутали, он вообще до этого не дожил… Жарища, пыль, а мы смотрим на Игоря и любуемся. С трудом отрываемся, чтобы взглянуть, как велено, сверху в ущелье.

Слышу голос в трубке:

– Маринка!

И дальше, с ноткой ласкового сарказма:

– Я, конечно, знаю, право первой ночи ты отдаёшь “Новому миру” – но, может, и для нас наберётся подборочка? Если по сусекам?

Да боже ж ты мой, какие сусеки, когда редактор толстого журнала – “Иерусалимского” – сам – просит стихов! И на мои вечные сомнения: мол, не жидковато ли получилось, не маловато ли “ударных”, спокойно отвечает:

– А я вот сейчас сверстаю и тебе пришлю, с листа и посмотришь.

И верстал, и присылал – за считаные минуты. А на журнальной странице, набранные чётким фирменным “ИЖевским” шрифтом, с гордой пометкой “Русское подворье” сверху – стихи уже не выглядели дрожащими тварями, а смотрелись так, будто право имеют.

И сколько раз я радовалась этим подборкам, большим и маленьким! А ещё ведь и пьеска была, ехидная, “Поэт и спонсор”, отправленная подальше от родины из-за узнаваемости персонажей и места действия. И проза, “вспоминательная”, дурацкая, лоскутная, в пандемию вынянченная – и втиснутая Игорем с пылу с жару в уже и так переполненный номер…

И всякий раз – какая честь, какая удача: опубликоваться именно в этом, вот просто потрясающем номере “Игорева Журнала”, так я его про себя звала. А можно бы назвать “Игорева Жизнь”. Господи, неужели – всё?

Бывают такие люди: если уйдут – в пространстве остаётся незарастающая чёрная дыра.

И в отверстие сквозное,

как в баранку, с давних пор

тянет холодом и зноем

и летит нездешний сор…

Прямо в глаза летит. Не проморгаться.

2022

Наша классная

В сентябре 1965 года мы стали пятым “А”. И вытянули счастливый билет – двадцатитрёхлетнюю выпускницу “педа” Татьяну Исааковну Мещерякову. Она учила нас математике, дружбе и свободе. От неё мы узнали, что решение задачки может быть красивым и что шоколад всегда делится на всех. У неё мы научились ставить палатку, разжигать костёр, не ныть, не ябедничать и ещё одной бесценной вещи, которая пригодилась много позже: разговаривать с детьми, учениками, студентами. Уважительно, без крика и чуть насмешливо.

Она носила блузки “а-ля ковбойка”, серую мешковатую юбку (которая перед очередным походом мгновенно заменялась на брюки) и стриглась как Фрейндлих в фильме “Служебный роман”. Но нам на это было наплевать. У нас с ней была любовь, счастливая и взаимная, а “бэшки” изнемогали от зависти.

Наше отрочество пришлось на “оттепель”, и у оттепели было Татьянино лицо. Кавээны, капустники, туристские песни, театры, Высоцкий… И тайное общество “Г.С.” – “горящая свеча”. Собирались у кого-нибудь дома, пили чай, гасили свет, зажигали свечку и читали стихи. Тетрадь завели специальную: толстую амбарную книгу в ярко-оранжевом коленкоре, на обложке красивым шрифтом “Г.С. 1966–…” (она хотела написать год выпуска, но мы упросили, чтоб многоточие). На таких сборищах – тоже её идея – полагалось друг к дружке обращаться только по именам: фамилии и клички оставались снаружи, за кругом света, а в круге все были свои… Однажды вместо стихов она достала из портфеля том Цвейга и при свечке, в ослепительной тишине, орешком перекатывая “р”, весь вечер читала нам “Письмо незнакомки”.

Новый год. 5 класс “А” и наша Татьяна Исааковна.

Никогда не сюсюкала, даже растрогавшись. В школьный лагерь под Одессой, куда не сразу смогла с нами поехать (принимала экзамены у старшеклассников), прислала письмо, которое начиналось: “Дорогие мои балды и черти…”

Позже, в старших классах, мы пытались бунтовать. Нормальная подростковая дурь: выйти, вырваться прочь из-под любой опеки. Потом, уже выпускниками, приходили на школьные праздники и юбилеи, отсиживали, нетерпеливо перешёптываясь, “торжественную часть”, шли куда-нибудь все вместе, тащили её с собой… Кажется, после двадцатилетия выпуска (нас там было больше, чем вчерашних школяров!) не вполне трезвый Толька Разбаш стоял перед ней на коленях, прощения просил за наши выходки, она смеялась… Она тогда была уже больна, но боролась отважно.

Потом, лысеющие дядьки, седеющие тетки, хлюпая носами, мы выбирали для неё последние цветы на промороженном Комсомольском проспекте. После панихиды в школу не пошли, делать там было больше нечего. Отогреваясь в ресторане на Остоженке, заклинали друг дружку “не пропадать”. И пропадали, конечно, не созванивались, не встречались подолгу. А потом опять собирались – и с наслаждением называли друг друга по фамилиям и кличкам: имена вместе с отчествами, должностями и званиями оставались снаружи, за кругом света.

В этом круге все по-прежнему – свои. Такую вот аксиому преподала нам наша Классная, Татьяна Исааковна Мещерякова.

2008

Детский литературно-художественный

Светлой памяти журнала “Пионер”

– Маринк! – с таинственным видом выбегает в прихожую младшая сестра. – “Пионер” пришёл! У папы лежит спрятанный…

Ну понятно, спрятали, чтоб я сразу не “уткнулась”, а сделала сперва уроки и отсидела положенные полтора часа за пианино. Но нет никаких сил удержаться, и я иду искать. Вариантов не так много: ящик стола, верхняя полка шкафа… и вот он, свеженький, толстенький, долгожданный! Зовут обедать, но поздно, я уже уткнулась: сижу на кровати в расстёгнутой форме, в недостянутых колготках и пожираю “Короля Матиуша первого”.

Сначала прочитывалось главное: повести, рассказы и стихи. Потом, уже с некоторой ленцой, “познавательное”: про писателей и поэтов, про зверей, про науку, “Что нам читать”, приключения Смехотрона и Полиглота (были такие смешные человечки, питались энергией “ЧИ” – читательский интерес) в какой-нибудь стране физики или на острове математики… Под конец разгадывались ребусы, шарады и всякие словесные головоломки из рубрики “Ума палата” – и снова перечитывались полюбившиеся стихи и проза.

Никакая “Жизнь страны Советов”, никакие приветствия товарища Брежнева и “Рубежи пятилетки” не читались никогда и воспринимались как неизбежное зло, как справедливая и не слишком дорогая плата за “Матиуша”, за “Алису” в пересказе Заходера, за кёстнеровского “Мальчика из спичечной коробки”, за крапивинские “Та сторона, где ветер” и “Тень каравеллы”, в общем, за всё хорошее.

Хорошее – побеждало с разгромным счётом. Каким-то чудом в журнал просачивалась “большая” поэзия: тут одно-два стихотворения Мандельштама, там, под предлогом картинок из детства, что-то пастернаковское, и даже “Творчество” Брюсова (“Фиолетовые руки / На эмалевой стене…”), и “Музшкола имени Бетховена в Харькове” – моё первое знакомство со Слуцким. Помню, как я вбегала в кухню и с хохотом читала вслух маме:

…Она меня за шиворот хватала

И в школу шла, размахивая мной.

И объясняла нашему кварталу:

– Да, он ленивый, да, он озорной,

Но он способный: поглядите, руки,

Какие пальцы: дециму берёт.

Ты будешь пианистом.

Марш вперёд! —

И я маршировал вперёд.

На муки.

Это уж точно было про меня. “Я не давался музыке. Я знал, / Что музыка моя – совсем другая!” – с чувством декламировала я. Мама смеялась, но музыку бросать не разрешала.

А какие там работали художники! Пятьдесят лет прошло, а для меня и “Матиуш”, и “Мэри Поппинс” так и существуют только с иллюстрациями Владимирова и Терлецкого. Крапивин – с рисунками Медведева, тогда ещё чёрно-белыми. “Самая лёгкая лодка в мире” Коваля – с рисунками автора.

Благодаря Таньке, младшей сестре, подписку на “Пионер” удавалось выклянчивать ещё долго, и я хранила ему верность и в старших классах, и чуть ли не в институте. А когда поняла, что потихоньку дрейфую в сторону детской литературы, с облегчением выписала его снова. И крутите вы пальцем у виска сколько хотите, мне для дела надо!

Собственные стихи, детские и немножко на вырост, я принесла в журнал осенью 1981 года. Поэзией там ведала Софья Игнатьевна (за глаза – Сонечка) Богатырёва. Она мне сразу ужасно понравилась: хрупкая, беленькая, элегантная, в глазах ум и отвага. Я тогда ещё не знала, конечно, что Сонечка – вдова поэта и переводчика Константина Богатырёва, насмерть забитого гэбэшниками в семьдесят шестом на пороге собственной квартиры… Не знала, какие чудеса стойкости и стратегии приходилось ей совершать на своём “Пионерском” посту. Позже, когда мы подружились, она со смехом рассказывала, как начальство в лице замглавредактора, скомкав, бросало в неё “Балладу о точильщике” и ещё какие-то романтические стихотворения Гриши Кружкова, а она их подбирала, расправляла и невозмутимо удалялась. Когда начальство отбывало в отпуск, Сонечка быстро ставила “непроходное” в номер.

Сонечка Богатырёва.

А тогда я что-то промямлила: работаю, мол, учительницей, но пишу и перевожу уже давно, но для детей, правда, недавно… Оставила рукопись (то есть, конечно, машинопись) и выскочила курить в коридор, тогда с этим было не строго. И там меня Сонечка через некоторое время нашла (а могла бы и не выходить, и стихи посмотреть как-нибудь потом, не сразу!). Сказала, что подборка ей понравилась и она её непременно напечатает. Через годик-полтора. Это было счастье.

И в августе 1982 года я держала в руках свежий номер “Пионера” с морем и кипарисами на обложке и с восемью собственными стихотворениями, на целый разворот, с. 22–23, рисунки В. Дудкина. Там в конце ещё были выходные данные: тираж 1 650 000 экз., цена 30 коп. Что означало: тебя читают все!

Мне вообще везёт на хороших людей, но Сонечка Богатырёва, милая наша первопечатница (так мы с Кружковым её прозвали), – это особый случай. Сердце моё наполняется благодарностью, когда вспоминаю её рассказы, их с мужем Юрой тёплый дом, хлебосольный даже в начале девяностых, чудесную московскую речь с неожиданными поворотами: “Тридцать – это, Марина, не возраст. Возраст – это когда целуешь сына в щёчку, а щека колючая”. А телефон отдела поэзии до сих пор помню наизусть, хотите – проверьте: 251–13–85.

Приезжать в “Пионер” всегда было приятно. Честно говоря, когда работаешь не выходя из дома и дети ещё маленькие, каждый поход “в люди” – радостное событие. Напускаешь на себя важный вид: “Мне нужно в редакцию, завезти подборку, вычитать вёрстку, то да сё…” Оставляешь детей на маму и/или мужа – и на свободу! Можно прокатиться на такси, от нас до “Правды” езды на рубль, можно сговориться с Маринкой Москвиной встретиться в коридоре между прозой и поэзией и вместе пойти обедать в правдинскую столовую, там недорого и вкусно. И персонал вежливый: вот юноша на раздаче, красиво отведя на руке Маринкину тарелку с куском курицы, вопрошает: “Вам со сложным гарниром?” А Маринка в ответ, царственно: “Не усложняйте!”

И можно привезти домой свежие творожные кольца, дети твёрдо на них рассчитывают, сказала же, что еду в “Пионер”. В каждом издательстве тогда водился какой-нибудь продуктовый дефицит, в “Прогрессе”, например, продавали даже говяжью вырезку, и тут уж мать семейства возвращалась домой не прогульщицей, а добытчицей.

Началась перестройка, всё забурлило, и именно в “Пионере”, в кабинете аж главного редактора (я туда, кажется, попала впервые) собрались однажды все наши. Выпускники Акимовско-Ивановской литстудии, их ближайшие друзья-коллеги, почти всем “в районе тридцати”. Боря Минаев, Лёва Яковлев, Лёша Зайцев, Коля Ламм, Тим Собакин, мы с Москвиной, Кружков, Седов, Усачёв “и прочая, и прочая”. Подтянулась и редакционная молодёжь – Ася Друянова и другие. Всем хотелось перемен, “чтоб было всё иначе”, свободно, авангардно, иронично, психологично, без всякой там идеологии… Так появилось общество “Чёрная курица”, которому суждено было пережить любимый журнал.

И ведь получалось. Вот у меня в руках апрельский номер за 90-й год. На обложке чёрная курица, из слов и кусочков текста составленная. Внутри – красота неописуемая: стихи Собакина, Усачёва, Олега Григорьева, Володи Друка, даже Игоря Иртеньева. Проза Москвиной, Саши Дорофеева, Юры Нечипоренко, Бори Минаева (с рисунками Жени Двоскиной!). И страшилки Эдуарда Успенского. И ещё, и ещё, и ещё… Даже портрет Ленина (апрель всё-таки) без всякого официоза: с одной красной гвоздичкой и отрывком из очерка Михаила Кольцова. Тираж, между прочим, 1 820 000 экз. Цена, правда, не обозначена. Отличный номер, просто блеск, мне до сих пор немножко грустно, что я в него не попала.

Я не аналитик и в экономике смыслю мало. До сих пор толком не понимаю, как это вышло, что “Пионер” стал худеть, бледнеть и скукоживаться. Как картофелина – успевшая, впрочем, дожить до весны и пустить здоровые, сочные ростки.

Некоторое время ещё держался (силами той же компании) первоклассный журнал “Трамвай”. Потом была “Куча мала”. Потом родился и прожил довольно долго – благодаря самоотверженной Дине Крупской – яркий во всех отношениях “Кукумбер”.

Сейчас место детского литературно-художественного (и хотя бы отчасти “бумажного”) журнала пустует. Есть, правда (спасибо Юре Нечипоренко). “Электронные пампасы”. Борется за жизнь питерский “Костёр”. Где-то в дебрях интернета встречается, говорят, и некий призрак “Пионера”. Но пустота не заполняется. Возраст, Сонечка, возраст…

2017

Правдивая похвала

Поэту С

Первое, заочное знакомство с поэтом Сухаревым совпало для меня с потерей невинности. Ну, почти совпало.

Герой моего – тоже первого – “взрослого” романа успешно гипнотизировал свою добычу с помощью гитары и песен. Дело давнее, пионерлагерь, летняя педпрактика… впрочем, это у меня ещё в каких-то доисторических стихах описано, там и гитара фигурирует, “дрожащая от нетерпенья”. А что исполнялось – не сказано.

А исполнялся, повторяю, Сухарев. Пока звучало “О сладкий миг, когда старик…”, я ещё как-то держалась, там все-таки сюжет немного отвлекает. Но прослушав “Выберу самое синее море…”, где молоденькие мальчики так кротко и мужественно скучают без девчат, – размякла и сдалась на милость победителя.

После этого – какие уже могут быть у человека ассоциации с творчеством данного поэта? Кроме самых отчаянно-прекрасных?

Нет, правда. В Дмитрии Антоновиче Сухареве мне нравится – всё!

Нравятся его стихи, да что там нравятся, я их люблю без памяти. И по памяти тоже. Одни просто люблю, а другие – прямо до мурашек, до внезапного ликования. Главное, ничего в них вроде особенного нету, простодушные такие стихи, и вдруг раз – и под дых! “А по небу низко-низко – самолётик молодой…”

Нравится, что он придумал и основал “Братство обливающихся слезами”. Над чужой, то есть, строкой. И с каким наслаждением он эти чужие любимые строки смакует вслух. Я ведь и сама в это верю: что в прочтении вслух – в чей-то слух! – и заключается весь глубокий смысл, вся суть и сладость стихотворения…

Нравится, как он изобретает всякие несусветные поэтические вечера, на которых полагается читать наизусть то Межирова, то Цветаеву, то Бродского, а кто не знает, тот пускай выучит, и все учат как миленькие, и я тоже. И как он носится со свежеоткрытыми поэтами – Борисом ли Рыжим, Машей Фаликман – и щедро, на все стороны, раздаривает эту радость узнавания. Да господи, мой-то первый “авторский вечер: стихи и переводы” – не он ли затеял и устроил когда-то, в каком-то клубе?

Ещё мне нравится, что в детстве мы, хотя и в разные времена, ходили, бегали и лазали по одной и той же Москве. Он по Малой Дмитровке, я по Большой, но обе они впадают в Пушкинскую площадь. А проходными дворами нам друг до дружки вообще было бы рукой подать.

Ужасно нравится, как он поет. Честное слово. Когда запевает с Димой Богдановым: “Степан Степа-а-ныч, я…” или тот нежнейший финал, “Тихое счастье окнами в сад” – мне хочется, чтоб это никогда не кончалось. И заберите вашего Паваротти!

Нравится, каким красавцем и ловеласом он смотрится среди поклонниц. И как смотрит на жену Аллочку, тоже красавицу, собираясь петь “Куда ты уехала, Сьюзен?” – и всякий раз подробно объясняет залу, что никакого международного романа не было и Сьюзен эта – плод воображения, просто красивое имя.

Однажды я не удержалась, написала про него стихи. В театре Камбуровой, практически с натуры. И вот я их прямо сейчас приведу полностью. Это не лучшие мои стихи (юбиляр как-то раз пытался утверждать обратное, но взгляд его при этом был лукав). Зато нарисованная в них картинка – правдива, и тень автора ревниво маячит на заднем плане, как автопортрет художника Пукирева на знаменитом полотне “Неравный брак”.

А у нас Наташа влюблена

В Сухарева Дмитрия Антоныча:

Как его услышит – так она

И вздыхает, и томится до́ ночи.

Всё бы любовалась без помех,

Шею по-девчоночьи вытягивая,

Как стихи читает он для всех,

Головой и голосом подрагивая.

Он сидит, сединами в зенит,

Держит стих на нитке над Вселенною

И дрожит тихонько, и звенит,

Словно скрипка старая, бесценная.

Однако пора переходить к пожеланиям.

Дмитрий Антоныч, миленький, пожалуйста – будьте нам здоровы!

И радуйтесь жизни.

Всё-таки вольная песня в России жива.

Всё-таки каждый второй понимает слова.

А?

2010

Булатов и Васильев

Как хорошо лежать на раскладушке,

По-дачному валяя дурака,

А в небе сосны сблизили макушки

И едут негустые облака…

Как хорошо не открывать Америк,

Ведь небо нам в колодце колких крон

Булатов написал – спасибо, Эрик! —

И с облегченьем погрузиться в сон.

Давным-давно, ещё до перестройки, с издательством “Малыш” сотрудничали замечательные художники – Эрик Булатов и Олег Васильев. Детские книжки они иллюстрировали не от хорошей жизни: оба считались авангардистами и картины свои выставлять на родине не могли (а за пределы родины кто бы их пустил?). Книжки они тем не менее оформляли просто чудесно: весело, изобретательно и в своей неповторимой манере – улыбчивой, но не слащавой.

А у меня в далеком 1983 году почти одновременно родились второй ребёнок и посвящённый этому событию цикл стихов – детских, написанных как бы от лица ребёнка старшего. Я составила книжку – для тогдашней “малышовской” брошюры дюжины стихотворений было вполне достаточно, – перепечатала на машинке, отвезла в редакцию Биане Петровне Цыбиной и пошла жить дальше.

Я тогда числилась “молодым поэтом” и о таких иллюстраторах, как Булатов и Васильев, мечтать не смела, только любовалась на берестовского “Жаворонка” с их рисунками, надписанного автором для обоих моих мальчишек, дошкольника Андрюши и младенца Серёжи. Однако книжки в те стародавние времена лежали в издательствах подолгу… И то ли моя репутация уже слегка подросла, то ли шальной ветер перестройки смешал “маститых” с “начинающими”, но в восемьдесят седьмом году мне сообщили: за мою книжечку берутся Булатов и Васильев! Это была сказочная удача.

А потом позвонили они сами, Эрик и Олег: хотим к вам приехать порисовать, мы всегда так работаем, с натуры… И приехали! И спросили: “А где младенец?”

Тут мы с Гришей Кружковым (соавтором младенца) принялись извиняться и разводить руками: дескать, за время пути кое-кто успел подрасти. И вместо младенца к ним вышел четырёх-пятилетний пацан-чик, увешанный оружием, – то есть именно такой, каким был на момент его рождения мой лирический герой, старший брат Андрюша.

– Ладно, давайте фото, – сказал Олег. – И ещё бы кроватку посмотреть, как он там лежит… может, у соседей есть маленький?

– Всё есть! – обрадовались мы и повели их в мамину квартиру на той же площадке: там жила моя младшая сестра, и в бывшей Серёжкиной кровати с прутьями гордо держал головку её младенец Антон.

И они нарисовали – ну то есть “набросали” – нас всех: Антона в ползунках, Серёжку в синей трикотажной курточке, длинноногого восьмилетнего Андрюшу в коротких штанах и “выходном” жёлто-голубом джемпере, Гришу и меня. На моём “портрете” ступни ног не поместились и пририсованы сбоку. А маму рисовать не стали, сказали, мол, такая нетипично молодая бабушка в джинсах для книжки не пригодится. Но мама всё равно была довольна и организовала чай.

Для книжки (она вышла в 1988-м и называлась “На кого же он похож?”) Эрик и Олег нас немножко усреднили. Грише добавили волос, с меня сняли очки. Появились две симпатичные бабушки, одна с пучком, другая в платочке. В старшем брате смешались воинственный Серёжка и мечтательный Андрюша. Зато накуксенный Серёжка-младенец на обложке очень похож на собственное фото. А все наброски – с автографами! – потом достались нам.

Надо сказать, что сыновьям, особенно старшему, уже школьнику, ощущать себя персонажами книжки отнюдь не льстило. Честно говоря, их от этого слегка корчило, и слово “Малыш” на обложке только усугубляло положение. Но потом ничего, переросли.

Булатов и Васильев, помнится, иллюстрировать детские книги скоро перестали, моя была чуть ли не последней. Их ждали выставки, поездки, заслуженная слава.

Недавно я отыскала чуть поблекший тонкий рисунок: худенький задумчивый мальчик, удлинённые глаза, двухцветный джемпер, шорты, домашние тапки… Отдала застеклить и обрамить и подарила “натурщику” на день рождения.

А книжку потом переиздавало “АСТ”, и даже в глянцевом виде, но у меня ещё жива та, старенькая, в шероховатой бежевой обложке, где сзади написано:

“Тираж 150 000 экз. Цена 30 коп.”

Записки разных лет

Девяностые

Мысль изреченная есть ложь.

И что ж?

* * *

Бывает, выпадет вдруг из памяти слово.

Протянешь руку – пусто.

Батюшки! Ведь только что было!

Ищешь, ищешь, плюнешь наконец…

И тут оно возвращается, как какой-нибудь блудный сын. Хочется зарезать тучного тельца и на радостях напиться.

* * *

Прозу писать ужасно хочется, но лень одолевает.

Так вот прямо и одолевает! Невольно собьёшься на стихи.

Малеевка-92

…В этот раз мы застали жасмин! Стеной стоящий малеевский жасмин, плотно набитый белыми, прохладно пахнущими бубенчиками.

И многоярусные дубы.

Вечером, в ожидании “Вестей”, все прогуливаются или сидят на лавочках у входа в столовую и главный корпус. Тут же играют дети. Когда-то литфондовское начальство нипочём не желало допускать пишущую братию с детьми или маленькими внуками в “святая святых” главного корпуса.

– Что вы! У нас там работают известные писатели!

Лично я бы на месте известных писателей бегом бежала от главного корпуса в самый дальний домик.

Потому что все дети, сколько ни наберётся их в Малеевке, с утра до ночи толкутся именно здесь!

Звонче всех переговариваются несколько дошколят. В кустах жасмина оборудован у них домик. Комнаты расположены анфиладой, в одной из них на перевёрнутом ящике расставлен кукольный сервиз.

Верховодит шестилетняя Лера. Сегодня у неё в подчинении смуглая красотка Анюта из Еревана и совсем маленький белобрысый пацанёнок по имени Алан.

– Убирайте, ну убирайте же эту грязь! – командует Лера. – Видеть её не могу!

Алан и Анюта веточками старательно метут “пол”.

Вдруг на аллее показывается долговязый девятилетний Славка.

– Ах! – вскрикивает Лера и, просияв, выбегает из кустов ему навстречу. – Это же мой вчерашний убийца!

Вчера в пылу мужской “перестрелки” в девочек угодило несколько шальных зелёных яблок. Был небольшой скандал.

– Негодяй! – томно восклицает Лера. – Видеть тебя не хочу! Знать тебя не желаю!

Славка растерянно моргает. Он и вообще-то простоват, и давно уже думать забыл про вчерашнее, и вдобавок спешит присоединиться к прыгающим возле клумбы мальчишкам. Этим летом в моде у них игра в “классики”.

– Чё пристала, – бурчит он наконец и, отодвинув девочку, идёт своей дорогой.

Лера бежит за ним. Бежит, чтобы ещё раз сообщить, что не желает его видеть.

О женщины…

* * *

Мальчик: – С моей матерью не соскучишься. Она интересно так выражается, как-то извилисто. “Голова, мон шер, без употребления может отпасть, как рудиментарный орган”.

А то скажет просто:

“Щас как тресну!”

* * *

Будущий бывший муж. Между прочим, на иврите (по свидетельству Любки Юдович) бывший муж – это буквально “муж, который прошёл”.

Как дождь. Или грипп.

* * *

На даче у Тумашковых. Светский разговор за столом: четверо наших гавриков хвастают друг перед дружкой добрыми послеразводными отношениями своих пап и их новых подруг – с нами, мамами. В общем, демонстрируют широту взглядов.

Андрюха (15 лет):

– И вообще, наш девиз: “Развод – в каждую семью!”

* * *

Всё на свете зачем-нибудь нужно. Не будь в институте ненавистной, всеми проклинаемой “военки” – над чем бы мы тогда хохотали?

О Муза, воспой этот сквер или двор,

Точней, пятачок при Инязе,

Где группу девчонок тиранил майор

С холопской фамилией Князев.

– Равняйсь! – говорил и чертил им рубеж

Носком башмака уставного

Вдоль красных и розовых, серых и беж,

И синих, и розовых снова…

Но туфли упрямо ступали с носка,

От вешней шарахались грязи,

В глазах у майора читалась тоска

О сладком единообразьи —

Стихи не дописались, как-то ничего из них не вышло, а вот товарищ майор со своими “перлами” остался навсегда. “Красные лакировочки, шаг вперёд… Чёрненькие лодочки, полшага назад… Ну вот и подровнялись”.

Вопрос: что делает офицер – ночью?

Ответ: хороший офицер ночью – держит! В одной руке фонарь, в другой – карту!

К третьему курсу мы уже выросли из майора с его вопросами и ответами. Военный перевод – штука тонкая. Вёл его у нас молоденький белокурый капитан Усов, правда, без усов, зато “со знанием языка”. В том числе, как ни странно, и родного.

Английское слово enemy полагалось переводить нейтральным русским “противник”. Ирка Свердлова, эмоциональная натура, вместо противника вечно ляпала темпераментное “враг”. Однажды, когда очередной Иркин враг предпринял какое-то очередное занудство, вроде разведки боем, бедный капитан Володечка не выдержал.

– А вы, comrade Свердлова, не церемоньтесь, – посоветовал он сквозь зубы с плохо скрываемым бешенством, – вы в следующий раз просто говорите: су-по-стат!

Ирка Свердлова, любимица группы, хохотунья и жизнелюбка, на занятиях по ВП совершенно теряла свою природную смышлёность. Перед тем как приступить к трёхсуточной предэкзаменационной зубрёжке, она долго бегала по комнате, хлопая себя по оттопыренному задику и приговаривая:

– Учи, жопа… учи военку… учи сейчас же!

На голову она уже не надеялась.

* * *

Нужно было видеть, как мы с Иркой готовились сдавать какую-нибудь политэкономию социализма. Обе мы не умели зубрить не понимая, обе так и не научились пользоваться “шпорами” (особенно я, с моей-то близорукостью) – стало быть, надо было исхитриться и как-то запихнуть всё это в память. Но тщетно пытались мы вычленить из текста хоть какие-то логические куски!

Свердлова, истерически листая учебник:

– Так, ладно, это нам не попадётся… это тоже… это наболтаем… ага, вот! Таким образом, преимущества социализма… да каким же образом-то, жопа ты с ушами… ты объясни по-человечески, по пунктам! о-о, мамочка! чует сердце, не сдадим!.. А, вот по пунктам… в свете решений… тьфу, жопа, опять съезд!.. Ладно, это не попадётся… наболтаем… ставь “псису” (т. е. галочку)… сил моих нет какая жопа!!!

Если и встречалась мне когда-либо в чистом виде “хорошая девочка из приличной московской семьи” – так это Ирка. А все её лексические изыски – нормальная реакция молодого организма на отсутствие в воздухе витамина “З” – здравого смысла.

Экзамен же мы, как правило, сдавали на пять. Логику, какую-никакую, притягивали за уши (за те самые!), выстраивали некое подобие связных тезисов – и, устремив на экзаменаторов приветливый взгляд санитара в дурдоме (“Вы только не волнуйтесь, всё будет хорошо!”), бодро заводили: во-первых… во-вторых… и наконец, в-четвёртых… Что за божественная музыка для педагогических ушей, тщетно, как и мы, пытавшихся выловить из окружающего идиотизма “хоть что-нибудь по пунктам”!

* * *

Отличные яблоки – “Слава победителю”. В честь победителя гремят в них семечки.

* * *

Приходил Саша Маслаев. Милейший маргинал! Автор мифического прибора под названием “мыслеподавитель Маслаева”. (Дал объявление в газете – сразу письма: нам, пожалуйста, четыре штуки, мне, мужу и детям!) Говорили обо всём на свете, на птичьем каком-то языке, понимая друг друга с полуслова.

“Знаешь, так как будто само несёт… и всё в приятной струе…” Или (это мне больше всего понравилось):

“У меня тоже был такой период – ушёл в семью”.

* * *

Иногда мудрость – просто крайняя степень легкомыслия.

* * *

Мысли за стиркой: детское пачкается снаружи, взрослое – изнутри.

* * *

Инна Гургеновна, хирург-онколог, зав. отделением большой больницы:

– А книжку я твою прочла, да… ещё вчера… дай, думаю, погляжу, чем это люди живут, кроме онкологии…

Она же:

– Вот привёл меня племянник на этот стадион, какой-то там спортивный праздник, я сижу и думаю: “Не может быть! Чтобы столько здоровых людей сразу?!”

* * *

Серёжка:

– Маршака я уважаю за то, что он так пишет – складно! Прямо как в одной компьютерной игре, кирпичики так складывает, складывает, и получается целое… письмо.

Он же, уставясь в телевизоре на очередной диснеевский мультик, где подростка-недотёпу подговаривают друзья нарядиться в какой-то детсадовский костюмчик, что якобы понравится обожаемой им девочке:

– Мам, помнишь? Мальволио! Жёлтые чулки и подвязки крест-накрест!

Вот он, мамин звёздный миг…

* * *

Атом, каторжник эпохи,

Волочит своё ядро…

* * *

А всё ж как будто есть она,

Защита от судеб:

Вот магазин “Поэзия”,

А через стенку – “Хлеб”…

Не успела додумать восьмистишие – узнаю: “Поэзию” гонят на улицу ради какой-то коммерческой структуры. А не спорь, дура, с классиками!

* * *

После ужина в Малеевке сидим как-то на лавочке у корпуса “Б” с Исаем Кузнецовым. Прогуливаем детей: он – четырёхлетнего внука Алёшку, я – шестилетнего сына Серёжку.

Зачитались. Вдруг – сопенье, сердитые вопли. Мальчишки передрались и с азартом сыплют друг другу на головы золу с песком (накануне перед корпусом жгли костёр – праздновали Ивана Купалу). Так и сыплют, прямо горстями!

Растащили их по домам. Утром встречаемся по дороге на завтрак.

Исай:

– Вы своего вчера вымыли?

– Ага.

– А я своего вытряхнул.

* * *

Из несостоявшейся “московской азбуки” (Чернов сочинял петербургскую, предложил “перекликаться”).

П – памятник Пушкину:

Вот поэт. Он как живой!

С непокрытой головой.

Видно, скульптор Опекушин

Был к стихам неравнодушен.

Я – Яуза (картинка – марширующий оркестр):

От Москвы-реки до Яузы —

Восемнадцать тактов паузы.

Или больше тактов, сорок восемь, например? Хорошо бы такую азбуку сделать когда-нибудь…

* * *

Идём с Серёжкой к зубному. Он соскучился (гостил у бабушки), воркует:

– Мамочка, ты такая милая, такая милая, что тебя хочется лизнуть… и ещё лизнуть.

– Это если всякий захочет лизнуть и ещё лизнуть, что же от меня останется?

Серёжка (мгновенно):

– Палочка!

* * *

Афоризм Маринки Москвиной:

– Счастье – это когда все твои близкие здоровы, довольны жизнью и находятся в доме отдыха.

* * *

Афоризм Лены Баевской:

– Лучший отдых – это когда не мешают работать.

* * *

“Зелёная груша” (наш с Маринкой Москвиной семинар) выступает перед детьми в ЦДЛ.

– А Баба Яга, она какая бывает? – допытывается у зала очередной молодой талант.

– Злая! Вредная! – кричит малышня.

– А ещё?

– Костылявая!

* * *

Десятое марта 1997 года, вечер бардов в ДК МГУ на Ленгорах. Выступает Сергей Никитин – один, без Тани. Поёт чудный романс на стихи Самойлова: “Повремени, певец разлук… Мы скоро разойдёмся сами…” А у меня в ушах отчего-то звучит и звучит, красиво сливаясь с Серёжиным, такой желанный здесь женский голос. Глядь по сторонам – а это подпевает моя соседка слева, совсем девчушка, по виду первокурсница. Тоненько, чистенько, чуть слышно.

* * *

Спрашиваю у Андрюши (уже второкурсника):

– Что у тебя с деньгами?

– Ничего общего!

* * *

Проделки интонации и контекста. Вот недавний шедевр:

– Дама, вам два крыла достаточно?

(Это я в нашем магазинчике “Юрианна” покупаю крылья индейки, ребятам на бульончик.)

А вот эпизод начала перестройки:

– Мужчина! вы забыли своё сердце!

Серёжа с мамой на лестнице.

(Это в ближайшем отделе заказов предлагалось писателям среди прочего съедобного товара “сердце говяжье”.)

* * *

Смерть в огороде жизни

Нанялась прореживать грядки,

А сама выдёргивает лучших.

* * *

Получилось! Получилось! Я видела Венецию. На книжной ярмарке в Болонье выкроился день, и мы рванули втроём на поезде, я и мои работодатели: умница Лена и финансовый директор Сергей.

…Плыть на кораблике номер один по главной улице – зеленоватому, сверкающему Гранд-каналу, провожать глазами чёрные стручки гондол, моторки с надписью “такси”, заглядывать в узкие водяные переулки, где в глубине белеет горбатый мостик…

Бродить по тёмным, ущельным пешеходным улочкам за людной площадью Сан-Марко – улочкам, где двоим не разойтись и лишь высоко над головой реет в сумраке чьё-то бельё… и вдруг вынырнуть в ослепительный свет, и перед тобой – залитая солнцем небольшая мощёная piazza: разноцветные дома, три-четыре прохладных платана – и столики, столики, за которыми неторопливые воскресные люди, жмурясь, потягивают пиво или кофе капучино с толстой сахарной пенкой…

Господи, за что мне такое счастье?!

Если бы разделить это с кем-то из своих! Пожалуй, было бы даже и слишком. Невозможно вынести.

И сочиняешь на ходу стишки, усмешкой замедляя мгновение:

…И откушав равиоли,

Сполоснувши пивом рот,

Инкассатор на гондоле

В банк за выручкой плывёт.

А в витринах – маски, маски дель арте…

Нет, не Париж, он всё-таки для жизни, а праздник, который всегда… это ты, “венец наслажденья, Венеция”!

* * *

Вопрос из передачи “Брейн-ринг”: почему крепостные крестьяне, даже зажиточные, часто подбрасывали своих детей в “воспитательные дома” для подкидышей, созданные Екатериной Второй?

Ответ: воспитанники этих домов выходили оттуда вольными.

Всё тот же вечный выбор.

Собственное дитя лишить любви – чтобы дать свободу!

Подвиг или злодейство?

* * *

Так вот и живём. Когда логически, когда – зоологически.

* * *

Бывают дети сложносочинённые. Вот Серёга такой.

Андрюха, пожалуй, скорее сложноподчинённый?

* * *

В какой-то из бесчисленных черновых тетрадок того времени (любимый формат – клетка, 48 листов) завалялся маленький нелинованный листок-записка. Хотела выбросить, но пригляделась и поняла: это же квинтэссенция нашей тогдашней жизни, моей и мальчишек. Андрюша учился уже в универе, храбро ходил в анатомичку (“Опять тыкали в нос сырыми мозгами!”), Серёжка поступил в гуманитарный класс пятьдесят седьмой школы и начал бегать по Нескучному саду с толкиенистами, что я категорически запрещала после сломанного – деревянным мечом перебитого – запястья. Я преподавала английский в каких-то группах, подрабатывала устным переводом и писала стихи. Записки мы оставляли друг другу на кухонном столе.

На одной стороне листочка Андрюшиным почерком: “Звонили из изд-ва Олма-пресс”. На другой, карандашом, моей рукой – три торопливых абзаца.

Кто будет доедать суп – его надо греть, всё время помешивая.

Андрей! Рыбные котлетки вкусные! Но в крайнем случае свари себе сосиску.

Серёга! Я знаю! “Есть упоение в бою…” Просто у меня нет запасных детей. Прости. Люблю. Буду прибл. в 9:00.

М.

Суп, скорее всего, был грибной, из пакетика, рыбные котлетки – наверное, гостинец от бабушки Светы.

Андрюшин выпускной: аттестат – только в руки маме!

Андрюша в то время почитывал Рекса Стаута – детективы на дешёвой бумаге издавали все кому не лень – а я, хоть и фыркала, что перевод на четвёрку с минусом, но тоже совала нос в истории про Ниро Вульфа. И мы, бывало, смеялись: вот, мол, Серёга у нас – Арчи Гудвин (вооружён и опасен), Андрюха – шеф-повар Фриц (он, устав от моих полуфабрикатов, пробовал готовить сам, и получалось!), а я – несравненный сыщик Ниро, который ненавидит работать и от новых дел всячески отбояривается, но уж если взялся… Наши два растения, кактус и монетное деревце, играли роль знаменитой коллекции орхидей.

В общем, мы справлялись. Орали иногда друг на дружку со страшной силой, но и смеялись много. Хорошее было время.

* * *

Лучшая в мире подзорная труба – это калейдоскоп.

* * *

Двадцатое ноября 1997 года, четверг. Грандиозный вечер поэтического перевода в Политехе. Потрясающий Гаспаров прочёл чуть заржавленным от старости голосом и как бы отбивая такт – виртуозно сделанную и уморительно смешную пародию на античную трагедию.

Неудержимый Ревич с Верленом и Малларме. Мрачно-мудрый Сергеев с такими же американскими поэтами. Улыбчиво-мудрый Солонович с итальянцами. Печальный Гелескул с двумя очарованными странниками: Лоркой и Лесьмяном. Блистательный Эппель с Галчинским и Шимборской. Непредсказуемый, всех испанцев переиспанивший Грушко.

В общем – “таких теперь не делают”…

Примерно в середине вечера поворачиваюсь к сидящему рядом семейству Мастеровых:

– Вы не замечали, как на определённом этапе восприятия поэзии начинает вдруг мерещиться бутерброд?

Кивают с пониманием.

Уже почти ночью, на кухне, одиноко светясь от всего услышанного и торопливо пихая в рот еду, вспомнила вдруг о Фаине Гринберг с её вечным вопросом: откуда, мол, у меня в стихах этакая “психическая норма”? Поди ещё разберись, что она под этим разумеет: пониженное содержание безумия? повышенное присутствие радости жизни? Обычно я отвечаю: от недостатка гениальности. Или отшучиваюсь как-то. А тут вдруг подумала: я же и правда выросла в семье со здоровым соотношением духовного и телесного. Не знаю, сколько это будет в процентах, но для меня оказалось – в самый раз.

Вот у Цветаевой, похоже, в семье был перебор духовного. “О, как мать торопилась с нотами, с буквами, с «Ундинами», с «Джен Эйрами», с «Антонами Горемыками», с презрением к физической боли, со Св. Еленой, с одним против всех, с одним – без всех… Чтобы сразу накормить – на всю жизнь! Как с первой до последней минуты давала – и даже давила! – не давая улечься, умяться… заливала и забивала с верхом – впечатление на впечатление и воспоминание на воспоминание…”

У Ахматовой – почти ничего о её детстве не знаю, кажется, южный город, море, материнские упрёки за платье на голое тело, – но почему-то подозреваю, что перебор телесного. Зной, разнеженность, тазы с вареньем?

Нет, я с Ними себя не сравниваю, не равняю, боже упаси! Просто повезло. Потому что расти в семье музыкантов… они же – лабухи, чуваки. Они же – кентавры. Воспаряя в заоблачные выси, в паузах выливают слюну из мундштука. Поправляют подушечку-подбородник, чтоб не натёрло скрипкой. Об инструментах своих говорят одушевлённо, как деревенские о скотине, мучают их и ласкают, потом вызывают настройщика…

Вот такое дали мне “ля”.

* * *

Ефим Шифрин:

– …И есть Бог, которого я так чувствую, что даже стыдно за своё безверие.

* * *

Наверное, только “лёгкую” поэзию можно положить на музыку. Положишь, какая помощней, а она музыку-то и раздавит.

* * *

Написала стишок, для “публикабельного” актива – слабоват, а выбросить жалко. Пусть останется здесь, в записках.

Если можно – я знаю, что сложно и шансы убоги, —

Если всё же обломится нам этот лишний кусок,

Схороните меня по Казанской железной дороге,

Где натыканы сосны в прохладный и чистый песок.

Чтоб ко мне, как на дачу, съезжались вы с праздничной

снедью

И по просеке шли вдоль июньского долгого дня,

И гудел, как разнеженный шмель,

над сосновою медью

Самолёт, и звенела на великах чтоб ребятня.

19–20 апреля 1998

* * *

До меня, кажется, дошло, отчего так дорого ценится в поэзии именно интонация. Отчего с ней так носятся: “неповторимая! своя собственная!”. Интонация – это даже больше го́лоса. Это когда сквозь текст проступает на мгновение телесный облик автора: жест, ужимка, гримаска.

* * *

Под Костромой, в музее деревенского быта (или как его, деревянного зодчества?) набиваю карманы словами.

Бож́ ница, мат́ ица, руб́ ель (им гладили и мягчили бельё), вол́ ок (отодвигающаяся, как дверь купе, ставенка), оце́п (наклонный гибкий шест, нижний конец заведён под что-то прочное, низ печки или какую-то перекладину, к верхнему прикреплена люлька, к люльке – верёвочная петля, ногой в неё, вверх-вниз, а руки свободны – прясть). Ещё костра́ (или ко́стра?) – сухая, отшелушиваемая оболочка льна; ещё, кажется, кичиѓ и, вроде цепов, тоже лён бить, и ещё, и ещё… эх!

Поленилась сразу записать, раззява!

* * *

Ещё словцо в коллекцию словечек. Жаль, если пропадёт.

Лето 1981-го, Плёс. Мы с Гришей берём напрокат лодку, хотим попасть на другой берег Волги. Гриша садится на вёсла, я усаживаюсь напротив, и лодочник передаёт мне на руки двухлетнего Андрюшу. Беленького, нежного, немножко испуганного, в трикотажных трусиках и майке.

Лодочник, дюжий мужик, смотрит, как Андрюшка устраивается у меня на коленях. И вдруг выдыхает:

– Любова́нный парень!

* * *

Дорасскажу, раз уж вспомнила, эту лодочную историю. Я давно хотела переплыть Волгу. Этакую галочку поставить, для самой себя. Ну и хвастать потом, конечно. Мальчишество из организма полностью не выводится. А тут и возможность появилась, да и Волга в этом месте жарким летом не самая широкая, и километра не будет. И вот мы с Гришей придумали: на тот берег плывём в лодке, а обратно – я вплавь, а они с Андрюшкой рядом, на лодке, чтобы не так страшно было плыть. Страшно там не из-за глубины или расстояния, а из-за уличного – речного, то есть, движения. Катера, моторки так и носятся, да и баржи ходят довольно густо, и пароходики…

На том берегу я раздеваюсь до купальника, волосы убираю под резиновую шапочку, всё чин чином, очки, правда, не снимаю, чтоб ориентироваться, поэтому плыть приходится сажёнками, сбиваясь иногда для отдыха на “пляжный брасс”. Не стильно, в общем, но мне плевать, я плыву себе не особо спеша (терпеть не могу плавать на время) и радуюсь жизни.

И вдруг откуда-то сверху, непонятно с какого берега:

– Девушка в голубой шапочке! Немедленно вернитесь в лодку!

Делаю вид, что это не мне, и плыву дальше. Ну что они мне сделают?

А противный мегафонный голос опять:

– Девушка в голубой шапочке! Последнее предупреждение!

Всё равно плыву. Но уже без прежнего удовольствия. Метров сорок осталось до берега, и тут как рявкнут на всю реку:

– Девушка в шапочке! Штраф пятьдесят рублей!

Ну ничего себе! Тут меня Гриша мигом в лодку затащил. И мы с ним решили, что заплыв считается, потому что мы уже близко были, практически в зоне пляжа. Штраф с нас не взяли: то ли не узнали без шапочки, то ли просто пугали, пятьдесят рублей – это же огромные были деньги.

Всё равно обидно.

* * *

– Господи, пугай, но не наказывай!

Эта фраза Юле Сульповар (Покровской) досталась от бабушки. Чудесное наследство. Юля недавно написала стихи с таким рефреном.

Дубровка, 2002[6]

Позвонили знакомые девочки-переводчицы из московского бюро “Вашингтон Пост”. Предложили подежурить с кем-то из корреспондентов ночью на Дубровке. “Мы уже по одной ночи отдежурили, ничего там не происходит, скучно и очень холодно. А платят – вдвое! Только поесть возьми и оденься как следует…”

Вдвое – это было, кажется, долларов 150 или даже 200, совсем не плохо! Я в то время на “Вашпосту” уже не работала: отказалась идти к ним на постоянную (очень хорошую) зарплату и постоянную же несвободу. Осталась на вольных хлебах, но отношения сохранились, и меня периодически приглашали подработать.

Я оделась многослойно: футболка, тёплая водолазка, папина шерстяная рубашка (реликвия), толстые колготки под джинсы, кожаная куртка с капюшоном. Насыпала в пакет хлебных палочек, детей предупредила (без подробностей) и поехала.

Была ночь на 26 октября.

Дежурить мне досталось с Питером Бейкером. Питер был симпатичный, небольшого роста, темноволосый, негромкий и какой-то свой. Моложе меня лет на десять, хотя явно об этом не подозревал. Они с женой, Сьюзен Глассер, возглавляли тогда Московское бюро “Вашпоста”, а может, Сьюзен его возглавляла пополам с кем-то другим, а Питер был просто репортёром, теперь не вспомню.

Мы долго ехали в темноте на редакционной машине, нас проверяли и пропускали через какие-то кордоны, у последнего кордона мы вышли, и Питер машину отпустил. Стали нудно проверять документы, меня никак не хотели пускать – не было вашпостовского удостоверения, я же там в постоянном штате никогда не числилась. Как ни странно, дело решил мой красный билет Союза писателей СССР, чем-то похожий на гэбэшную книжечку. Плюс мои истовые заверения, что писатель и журналист – совершенно одно и то же.

Наконец мы прошли на огороженный участок – улицы не улицы, скорее какого-то сквера. Темень, лужи, мокрый снег, разноязыкие кучки людей, сигаретный дым. Я было углядела навес – самодельный, из какой-то целлофановой простыни на шестах – и нацелилась туда, покурить под “крышей”. Но меня живо турнули телевизионщики: навес был устроен не для людей, а для их бесценной аппаратуры.

Журналистский пятачок, или скорее загон, был организован не перед входом в театр, а сбоку и на расстоянии метров триста. Вроде бы для безопасности репортёров, хотя, как жизнерадостно объяснил Питер, “если рванёт – от нас тоже ничего не останется”.

Железное милицейское заграждение с ближайшей к театру стороны было плотно уставлено камерами на штативах, мохнатыми, как исполинский камыш, выносными микрофонами на шестах и бородатыми дядьками-операторами. Нам с Питером объяснили, что именно туда со стороны театра подходит время от времени какой-то важный начальник не то эмвэдэшной, не то военной пресс-службы и сообщает очередное “коммюнике”. Типа, всё без изменений.

И тут загрохотало. Точней, грохнуло пару раз, не помню, очереди это были или одиночные выстрелы. И все бросились к “первой линии”, к переносному барьеру, то бишь к операторским и прочим телевизионным спинам.

Вышел дядька в тёмном, заговорил. Закачались перед ним камышовые головки ТВ-микрофонов. А у самого ни микрофона в руке, ни матюгальника. И начался худший кошмар переводчика: ничего не слышно!

Я заметалась. Спины телевизионщиков надежды на протырку не оставляли, и, пользуясь своими мелкими габаритами, я полезла вперёд у них под ногами. Задела за штатив одной из камер и была схвачена за шкирку с яростным: “Куда-а?!”

Пришлось сыграть этюд (спасибо несбывшейся мечте о театральном училище).

– Ребят! – заныла я отчаянным голосом. – Я ж работу потеряю! Мне ж переводить! Уволят же!

Крякнув, хозяин штатива подхватил меня, пристроил у себя под мышкой и, приподняв над барьером, высунул вперёд, поближе к говорившему…

Вот сразу скажу, ни одного “коммюнике” – а их за ночь было с полдюжины – я сейчас не вспомню. Всё это были неживые слова, обтекаемые и среднестатистические. Вроде: “Характер и последствия прозвучавших в помещении театра выстрелов определить пока не удалось”. Или – ближе к утру – “В настоящее время обсуждается возможность начала штурма” (а в зал уже вовсю качали ядовитый газ).

Но тогда! Сосредоточившись до предела, я всасывала памятью каждую драгоценную фразу, потом неслась по лужам к подпрыгивавшему от нетерпения Питеру и, перекрикивая шум, по-английски вываливала, выливала в его подставленный диктофон всё, что удалось расслышать и донести.

Каждый раз при этом вокруг нас собиралась небольшая, но плотная толпа с диктофонами и блокнотами. Почти никто из коллег Питера не догадался взять с собой переводчика: думали, и в эту ночь всё будет тихо.

В первый раз Питер попросил было меня понизить голос:

– Ты работаешь на наших конкурентов!

Но потом махнул рукой. Вокруг были все свои, делали одно дело, мучились одной тревогой, предлагали друг другу глотнуть из фляжки или затянуться. И всё тот же приручённый оператор при каждом новом “коммюнике” встречал меня как родную и помогал просунуться вперёд.

С рассветом, когда вдоль нашего сквера выстроилась цепочка пустых автобусов, а параллельно – вереница “скорых”, стало ясно без всяких “коммюнике”, что всё закончилось и сейчас будут вывозить людей. Последнее сообщение было оптимистическим: заложники живы – по крайней мере, подавляющее большинство, им оказывается помощь, в больницах всё готово…

Мы с Питером заехали в редакцию, обнялись с возбуждённой Сьюзен.

– Ребята, вы герои! Марина, мне Питер включал телефон… твой голос, такой спокойный, на фоне выстрелов…

Спокойный, ха.

Счастливая и немножко гордая собой, я ехала домой на редакционной машине. Мальчишки завтракали перед учёбой.

– Сделайте маме какао и налейте рюмку коньяка! – скомандовала я, задрав нос, и отправилась под горячий душ. Промёрзла в ту ночь – сквозь все слои – кажется, до нутра.

Я проспала до пяти вечера. Проснулась и узнала число погибших. Впервые услышала фразу “задохнуться от запавшего языка”. Добровольцам-спасателям не объяснили, что потерявших сознание от газа нельзя переносить лицом вверх, тем более с закинутой назад головой. Люди, впрочем, продолжали погибать ещё несколько дней. Противоядия не было.

Двухтысячные

“Они любить умеют только мёртвых”. Пушкин это отлично знал. Юная Цветаева по наивности попросила аванс:

– Послушайте! Ещё меня любите

За то, что я умру.

Не допросилась.

10 мая 2001

* * *

Марь-Фёдоровна:

– Прямо не знаю, что делать. Скоро надо уже в другой мир перебираться, а я в Бога – ну совершенно не верю. А там ведь для неверующих – знаете, Мариночка, совсем другие условия!

* * *

Байка, записанная с опозданием. Случай тринадцати-четырнадцатилетней давности.

Я дала Дине Рубиной телефон Марь-Фёдоровны, они сговорились, и вот М.Ф. впервые собирается к Динке делать уборку. Накануне Динка звонит мне, голос взволнованный:

– Ну, Маринка, всё! Завтра! Завтра она приходит!

– Приходит, ну и отлично.

– Так я готовлю плов.

– С ума сошла, зачем?

– Ну а как же, первый раз человек приходит в дом!

– Да? – ехидничаю я. – Так ты уж заодно и приберись как следует.

– Ты думаешь? – колеблется Динка. – Действительно, человек первый раз в доме…

* * *

Господи, скоро помирать, а надо ещё успеть вырасти!

14 сентября 2001

* * *

Марь-Фёдоровна, уходя, просит у меня книжку взрослых стихов (“Год лошади”), которую “уж так хвалила Олечка” (Оля Варшавер). Вручаю ей книжку с надписью. М.Ф., довольная, бормочет, копаясь в сумке:

– Детское-то мне не очень интересно… а взрослые стихи вполне могу почитать… я и у Вероники её книжки беру… когда уж совсем читать нечего…

* * *

Ездила в издательство “Олма-пресс” за гонораром. Причиталось мне за участие в сборнике “Лучшие стихи для детей” (подборка отличная, большая, с предисловием, прямо как отдельная книжка, спасибо Мише Яснову, он составлял) – так вот, причиталось мне за это дело аж 2000 рублей. Три, ну четыре похода за продуктами – или, например, одна приличная пломба.

Прихожу, а в “Олме” зарплату дают. Пришлось в очереди стоять довольно долго: пока-то каждому редактору его тысячные бумажки специальной машинкой пересчитают… Передо мной как раз одной милой женщине её ежемесячные 38 тысяч аж три раза пересчитывали.

Не завидно, нет! Но когда кассирша, не сообразив с ходу, что я прохожу по другой ведомости, спросила: “Какой ещё гонорар? Вы вообще кто?” – ужасно захотелось ответить:

– Мужички́ мы! Кормильцы ваши.

Зря удержалась.

Февраль 2005

* * *

Умерла Таня Бек. Надо это написать, чтобы самой поверить. Словно брешь пробили в укреплениях, и чёрным холодом тянет из дыры.

Пятьдесят пять лет. Запас жизни в ней ещё был огромный. Запас дыхания. Просто кто-то перерезал шланг.

Просто несколько человек в течение нескольких дней дружно и неотступно желали ей зла. Молча и вслух, по телефону. Такой иствикский шабаш, только мужской…

Как же так? Она ещё должна была стать старухой! “Я буду честная старуха…” Честной была всегда, а старухой так и не стала. Не станет.

Ужас.

8 февраля 2005

* * *

Чудесная Саша Дагдейл, поэт и переводчик (отличный!) с русского на английский, попросила написать про “главного” поэта моего отрочества и юности. Нас обеих вообще чрезвычайно занимает отроческое чтение: весь этот человеческий подшёрсток, подлесок – откуда он растёт? Саша даже прочла по-русски мою любимую Александру Бруштейн (“Дорога уходит в даль”, три повести под одной обложкой), а я по её наводке – подростковую Джоан Эйкен.

Вот пишу ей ответ…

Милая Сашенька, мой роман (в смысле, “ love affair” ) с Цветаевой – это целая история. Постараюсь нарисовать некий пунктир…

Из четвёрки самых прославленных поэтов Серебряного века (Ахматова, Цветаева, Пастернак, Мандельштам) – первой в мою жизнь вломилась Цветаева. Мне было двенадцать лет, когда родителям удалось – разумеется, “по блату”, ценой каких-то неведомых ухищрений – раздобыть изданный годом раньше (в 1965-м) в “Советском писателе” знаменитый, “оттепельный”, синий том её стихов. Книга эта вышла крошечным для тогдашнего СССР тиражом в сорок тысяч экземпляров и разошлась “по своим” и по чёрным рынкам, почти не успев коснуться магазинных прилавков. Моя мама, столько мечтавшая об этой книге, полистала её и с недоумением отложила: из поэтов XX века её поколению достались Маяковский, да на гребне войны поднявшийся Симонов с его “Жди меня – и я вернусь…”, да полузапретный, в тетрадку переписанный Есенин; вершиной же поэзии для мамы на всю жизнь остался лермонтовский “Демон”. Ну, а папа в основном читал не книги, а ноты, так что очень скоро синий том поступил в моё полное распоряжение.

Дальше наши отношения развивались примерно так…

двенадцать лет. “Ее звали как меня, вот здорово… интересно… Ну нет, так нельзя… так нормальные люди не пишут! Кто ей вообще разрешил?!!” Синий том отбрасывается прочь с каким-то яростным раздражением, как источник заразы или опасного безумия. четырнадцать – шестнадцать лет. “Только так и можно писать! Только так и нужно! И недаром меня назвали в её честь! (бесстыдное враньё)”.

Синий том – главная книга, сокровище, он всегда под рукой, на нём чуть ли не клянутся как на Библии. Я пишу стихи, пытаясь – в основном безуспешно – подражать ранней, цыганской бесшабашности моей великолепной тёзки. Помню наизусть кучу стихов из первой трети тома, а из последней – пьесу “Приключение”, которую постоянно разыгрываю то вслух, то про себя, мысленно примеряя разные роли. Вижу себя высокой, тонкой, переодетой мальчиком таинственной Генриеттой – прекрасно при этом понимая, что лучше всех у меня выходит Мими: маленькая итальянская шлюшка. Её песенку – “Страсть ударяет молотом, нежность пилит пилой! Было весёлым золотом – станет сухой золой…” – распеваю во всё горло, шагая в школу. В школе начитанные девочки делятся на сторонниц Ахматовой и Цветаевой, почему-то нельзя любить обеих сразу. Я – воинствующая “цветаевка”. восемнадцать лет. Первая в жизни курсовая работа – “Виды сравнений и сопоставлений в стихах М.Цветаевой”. Синий том искалякан карандашом. На листе ватмана вычерчена идиотская схема: в центре слово “поцелуй”, от него стрелочки в разные стороны – сложная система сравнений и метафор в “Стихах к Блоку”. Сонные экзаменаторы оживляются и хихикают. Пять с плюсом!

Прости, Марина, прости… Какая-то прозекторская стадия любви. Посвящаю ей стихи, не менее дурацкие, помню только пару строк из серёдки:

“Твои стихи живут во мне, / Как пересаженная почка…” и концовку: “Морской пожар! огня глоток! / Тысячеликая Марина!” двадцать один год. Первое замужество, первые разочарования. Синий том стоит на полке, время от времени из памяти выуживаются определённые стихи и проглатываются, как обезболивающие таблетки. “Было дружбой – стало службой, / Бог с тобою, брат мой волк! / Подыхает наша дружба: / Я тебе не дар, а долг…” Много позже из этой привычки защищаться и обезболиваться стихами вырастет моя передача на “Радио России” – “Литературная аптека”. двадцать пять и далее: сознательный возраст.

Синий том стоит на полке рядом с Пастернаком, Ахматовой, Мандельштамом. Через некоторое время рядом встанут Гумилев, Ходасевич, Волошин.

И ещё несколько книг Цветаевой и о ней. Я прочту и полюблю её прозу, а о стихах уже не смогу сказать, как в девятом классе, что они мне нравятся безоговорочно – и все до одного. Впрочем, теперь это не важно, потому что Марина уже – член семьи.

Из всего “серебряного квартета” она стала для меня первой – и осталась главной, хотя я многое люблю у Пастернака и Ахматовой и прихожу в восторг от Мандельштама. Но только о Цветаевой можно сказать, что после неё качественно изменился сам русский язык, что она застала один язык, а нам оставила уже другой. Из её предшественников такое удалось одному Пушкину, из последователей – только Бродскому (считавшему её, между прочим, – величайшим поэтом двадцатого века).

Время от времени я посвящаю ей стихи, но нигде их не публикую. Просто ни разу не получилось на пять с плюсом, самое большое – на четыре с минусом. Сейчас вот скопирую тебе одно – просто чтобы завершить эту затянувшуюся эпистолу.

Шнуруя ботинки

Цветаевские башмаки —

Пощёчина высокой моде

И низкой тоже: велики,

Грубы, устойчивы к погоде.

По горным пастбищам любви

В них было хожено немало…

А думается, доживи

Она – уж верно б, написала

Про космонавтов, про свинец

У них в подошвах, про магниты,

Что улететь на тот конец

Пространства – не дадут…

“Иди ты!” —

Себе сказала и шнурки

Двойным стянула прочным бантом,

Чтоб не были шаги легки

Земным бессрочным арестантам.

2009

* * *

Прочла сейчас – не отрываясь – двадцатитрёхстраничное “Тривиальное стихотворение” Фаины Гримберг. Сумасшедший захлёб всеобщностью всего.

Поняла ту лёгкость, с какой она когда-то (скандальная история!), не отыскав нужных текстов, не то подстрочников, подсунула издательству греческие народные – колыбельные, кажется – песни вместо заказанных еврейских, поменяв только имена. Или наоборот, еврейские вместо греческих.

Не всё ль – едино?

15 января 2012

* * *

Нечаянно придумала афоризм. А может, его уже до меня придумали, но я, ей-богу, сама.

“Если я могу это сделать – как я могу этого не сделать?”

Думала при этом о своём безудержном улучшении чужих текстов. Но получилось, кажется, шире.

* * *

Осень 2013-го. Едем из зоопарка: Масяня с няней Танечкой и я. Масяне два с половиной года, она впервые побывала в зоопарке, в автобусе (не считая дороги туда) тоже едет в первый раз и громко развлекает пассажиров вопросами из области зоологии.

– А медведь как кричит? А тигр вот так: рр-р! рр-р! – да? А жираф?

– А жираф, – отвечает в сердцах усталая Таня, – интеллигентный, воспитанный жираф… вообще не кричит! И ещё он никогда не визжит, не топает ногами и не труси́т попой! И за это его любит Марина.

Майка потрясённо замолкает. Я и правда больше всех зверей фотографировала красавца жирафа.

* * *

Майкины самые первые “стихи”:

Таня подбегала,

Майю целовала.

И ещё:

Мышка прибежала,

Хвостиком махнула.

Мышка потерялась —

Хвостиком не махнула.

Целая философия, однако.

Майя.

* * *

Трёхлетняя Майка услыхала где-то глагол “задолбать”. И с умным видом сообщает няне Тане:

– Ты меня за-бал-дала!

Экий роскошный коллаж. Тут и “балда”, и “болтать”, и “долбить”…

* * *

Майка:

– Танечка, а ты знаешь, где живут мои родители?

(У неё получается “ядители”.)

– Майечка, ну ты же сама знаешь, где они живут.

– Знаю. На яботе.

* * *

Два замечательных случая на выступлениях. Пригласили в пятьдесят седьмую школу, но не к юным математикам или гуманитариям, а к малышне. Сидят первачки и второклашки, набились в один класс. Показываю книжки “Розового жирафа”, рассказываю “Мадлен и собаку”.

– И вот эта собака, что спасла Мадлен из реки, осталась жить у девочек в пансионе, они с ней подружились, назвали Женевьевой, везде её с собой брали… а потом произошла страшная история.

Держу мхатовскую паузу, не хочу “продавать” концовку, пусть сами прочтут.

И замирающий от ужаса мальчишеский голос с первой парты:

– Ал-лер-гия?!

И правда, что может быть страшней? Разрешили собаку, полюбил её всем сердцем, и вдруг…

Второй случай – на книжном фестивале в Воронеже. Выступаю перед большой разношёрстной аудиторией: дети, мамы, бабушки. Стараюсь “жонглировать”: то совсем детское прочту, то “на вырост”, то повзрослей – чтобы всем было интересно.

Но очень мешает маленький Кирюша. Он сидит в первом ряду у мамы на коленях и звонко встревает посредине чуть не каждого стихотворения. Года два человеку или два с половиной. Мама его и побегать отпускала, и баюкать пыталась – бесполезно. Уже на неё косятся, а ей, бедняге, интересно и уходить ужасно не хочется.

Ну, думаю, сейчас ты у нас, Кирюша, получишь, чего добивался, – всеобщее внимание. А мы получим передышку.

– Так, а теперь все замолчали, – говорю. – Эта загадка – специально для Кирюши. Она очень лёгкая, совсем ясельная, и он её сейчас сам отгадает. И чтоб никто не подсказывал! Слушай, Кирилл:

Тявкает, лижется,

Очень быстро движется.

Знаешь, кто это?

– Знаю, – сияет счастливый Кирюша. – Это я!

* * *

Приснилось двустишие:

Вьём гнездо, птенцов рожаем,

Жизнь зачем-то продолжаем…

21 июля 2014

* * *

Знаменательный диалог. Это май 2014-го, Масяне три года. – Маина, а ты, сто ли, поэт? (Это няня Танечка превозносит перед “дитём” мои заслуги.)

– Ну, в общем… как бы… поэт.

Мхатовская пауза. И – не то с удивлением, не то даже и с сочувствием:

– С ума сосла, да?

* * *

Майка распевает полюбившуюся ей песню – “пугачёвскую” – про волшебника-недоучку. Там есть слова:

Вычислить курс звезды,

И развести сады,

И укротить тайфун —

Всё может магия…

Мы с Таней прислушались повнимательней – а она поёт: “И укротить айфон…”!

Февраль 2015

* * *

Майка с Таней читали “Самую лучшую свадьбу” Дональдсон (в моём переводе). Там женятся два огородных пугала. Теперь Майка, когда пребывает в благостном расположении духа, предлагает Тане:

– Давай жениться!

Март 2015

* * *

Таня уехала на две недели домой, на Украину. Майка скучает ужасно и перечисляет всё, что она сделает, как только Таня появится снова:

– Я её обниму! Я её оближу! Я ей… свою болячку покажу!

Я Масяню очень понимаю. Нашей несравненной Танечке Тимошенко никакая Мэри Поппинс в подмётки не годится! Такого сочетания ума, доброты, врождённой деликатности и понимающей любви к детям я никогда в жизни не встречала и не встречу. Про музыкальное образование уже не говорю – спросите-ка у Мэри Поппинс что-нибудь про сольфеджио!

Каждый раз, когда приходится её называть няней (а где другой термин-то взять?), я внутренне морщусь. Если б не эта жизнь проклятая, полстраны превратившая в “заробитчан”, составила бы наша Танечка счастье многих поколений школьников. И одарённых, и просто любящих петь и слушать…

* * *

Майка с родителями гостит у Таты (моей сестры Таньки) в Кливленде. Татой, ещё детским прозвищем, её назвали специально для Масяни, когда в первый раз приехала, в полтора года. Потому что кругом одни Тани: и мама, и няня… Раньше Майка ещё и со мной Таньку путала: стоило ей вынуть контактные линзы и надеть очки, спрашивала: “А сейчас ты Маина?”

Но теперь она уже большая, и для неё выкатывают из гаража двухколёсный, хотя и с подпорками, велосипедик, из которого выросла Танькина дочка Сашенька. Майка робеет, и Тата, чтоб её вдохновить, обещает снять сей исторический момент на видео и послать Марине, “вот она удивится”. Майка тут же жмёт на педали и кричит:

– Снимай скорей! Марина ахнет в обморок!

* * *

Приснилось (!), что сочинила современный шлягер.

И его уже поёт-вопит какая-то певица. В куплете что-то вроде: а ты вот думал, что я потону, что не выплыву, а я – и припев:

Пе́ре-кредито-ва́лась!

Пере-кредито-валась!

Перетерпела малость,

Пере-дозаняла…

Этакое сугубо материальное эхо “Non, rien de rien…”

Но откуда?!!

* * *

На даче, по дороге с детской площадки, почему-то затеяли с Майкой переводить “Row, row, row the boat…” – английскую песенку, которую она больше любит не в классическом, а в пародийном варианте, “с крокодилом”:

Row, row, row the boat

Gently down the stream…

If you see a crocodile,

Don’t forget to scream!

(тут разрешается визжать оглушительно).

Майка идею перевода стихов восприняла совершенно естественно. Да идея-то, кажется, ей и принадлежала – она какой-то подружке захотела спеть, “чтоб было понятно”. И абсолютно естественным показалось ей соблюдение при этом и ритма, и количества строк – те самые эквиритмичность и эквилинеарность. Со мной такое тоже было, только лет в двенадцать – тринадцать, а ей четыре.

Да, и она внесла-таки весомую лепту в наш совместный недолгий труд: исправила конечную рифму. Сначала мы пели:

Я на лодочке плыву

Тихо по ручью.

Попадётся крокодил —

Громко закричу.

А Майка предложила “зарычу”. Так действительно смешнее, и лучше рифмуется с “ручью”.

И она эти строчки запомнила и спустя месяц мне пропела – “прокрученное” в голове крепче помнится…

Лето 2015

* * *

Продолжает играть в рифмы, сегодня сочинила: “Кто там стучится? Это волчица?” (по-моему, здорово!).

Накалякав что-то на листке из альбома, примагничивает его к холодильнику – и мне, небрежно:

– Записку вот написала им. Чтоб не забыли, как их зовут.

На листочке – девочка, цветы, какие-то бусы и три крупных печатных слова: мама, папа, Майя.

* * *

Всё что угодно, лишь бы не спать. Уже книжка прочитана, картинки рассмотрены, голова на подушке, глаза прикрыты, я сижу рядом на кресле и громко, ритмично дышу (иногда помогает)… кажется, получилось… и тут приоткрывается шкодливый глаз – и голос, полный умилительной жажды знаний, напоминает:

– Мариночка! Любимая! А ведь мы так давно не занимались математикой!

* * *

Майка сидит в кухне на столе и глядит в окно.

– Одна свобода, две… пять…

Мамочки, думаю, ребёнок гражданскими свободами озаботился?!

А она, оказывается, высматривает “ядителям” свободные места для парковки!

Ноябрь 2015

* * *

Поток сознания за игрой в кубики и мелких зверюшек (извлечённых из шоколадных яиц):

– Пошёл хомяк в магазин, а хлеба нет. И он вместо хлеба купил себе жену. Красивую-прекрасивую, единственную и неповторимую!

…И стал он горько мыть посуду. Так и уснул прямо на посуде… А жена у него была полетянка.

– Кто-кто?!

– Полетянка, из космоса.

Оказалось, инопланетянка.

* * *

– Марина, ты бабушка?

– Ну конечно.

– Но ты же девочка?!

Декабрь 2015

* * *

– А почему эти пожарные лестницы так высоко начинаются? – А чтобы дети не лазили.

– А как же пожарные залезают?

– Ну они, наверно, друг друга подсаживают. – А последний?!

* * *

Сочинила стишок, маленький, но “ловкий”, очень была довольна.

Бабушкой быть

чрезвычайно легко:

в сани впрягайся,

давай молоко,

лай и мурлычь,

охраняй и паси,

и шоколадные

яйца неси!

Показала Андрюше, ему понравилось (всегда ужасно радуюсь, когда ему нравится), и он почти сразу написал вот такой “симметричный ответ”:

Майечкой быть

тоже очень легко:

в санках катайся,

пей молоко,

ройся в песке,

по двору колеси

и шоколадные

яйца проси!

Как же я благодарна, что мальчишки получились такие “словесные”, оба! Прямо какой-то нечаянный выигрыш…

* * *

Первое января 2016-го, на даче. Листаю полученную в подарок книжку Водолазкина “Дом и остров”.

– Марина, ты что смеёшься?

– Читаю, как ленинградские академики ездили собирать турнепс.

– Да… это действительно смешно.

* * *

– Вот подрастёшь, будешь мне помогать переводить детские книжки, да?

– Ага. Я вообще буду певицей, парикмахером и поэтом.

Февраль 2016

* * *

Майкины стихи о птицах:

Птица в облаке летает,

По слогам она читает.

Птица по небу сияет

И глазами не моргает.

* * *

После вечера памяти В.Берестова, на котором Майка вместе со мной побывала (не с кем оставить было) и даже слегка поучаствовала:

– Вечер памяти, Майечка, это такой концерт, когда все вспоминают кого-то и рассказывают о нём, читают его стихи, поют песни. Ты вчера была с Мариной на вечере памяти – кого, ты знаешь?

– Марины?

Таня в отъезде, и я таскаю Майку с собой по делам.

В здании ПЕН-клуба скрипучая лестница. Майя: – Идём вверх по скрипенькам!

* * *

В Нижнем Новгороде по музею современного искусства (здание Арсенала, прямо в Кремле) водит меня и компанию библиотекарей девушка-экскурсовод. Умная, стильная и – в отличие от меня и моих спутниц – по-настоящему понимающая и чувствующая весь этот авангард.

И вот она говорит:

– Да, восприятие изменилось. Раньше скажут, бывало: “Всё-таки я этих чёрных квадратов не понимаю”. Или: “Да я тоже так нарисовать могу”…

– А теперь?

– А теперь требуют всё вынести вон и немедленно сжечь.

Сентябрь 2016

* * *

Вчера, 29 октября 2016 года, впервые попала на чтение имён у Соловецкого камня, в сквере на Лубянке. Редкий случай: вид огромной – на холоде! – очереди радует до слёз. Незнакомые лица кажутся родными, много молодых…

Многие, дождавшись очереди и прочтя в микрофон доставшееся имя, возраст, род занятий, дату расстрела – добавляют: “И ещё мой дедушка (прадедушка), такой-то… тогда-то…” Или бабушка, прабабушка.

Перечень имён, возрастов, профессий вводит в какой-то гипнотический ступор, заставляет отступить реальность и здравый смысл. Возчик сахарного завода… Продавец магазина… Начальник отдела игрушек министерства образования… Дворник дома номер 5 по Каланчёвской улице… Просто дворник… Замнаркома какой-то промышленности… Школьный библиотекарь… Военный инженер… двадцать девять лет… сорок один год… шестьдесят пять лет… двадцать один год… Тридцать восьмой, снова и снова, тридцать седьмой и тридцать восьмой. Тридцать тысяч за год в одной только Москве – просто так, по разнарядке, для галочки.

Тысячи свечных огоньков в стеклянных банках, почти каждый в леденеющих руках держит такую лампадку. Огромный, нескончаемый оцифрованный список на электронной доске: можно полистать, укрупнить. Спасибо “Мемориалу”[7]…

Мне достался Райчук Элья Эльяшевич, шестьдесят пять лет, заместитель начальника обувного цеха комбината Общества землеустройства еврейских трудящихся. Расстрелян 3 июня 1938 года.

Вечная память.

* * *

В Звенигородский пансионат на Форум молодых писателей (где я один из “мастеров”, т. е. ведущих семинары) приехал Олег Чухонцев. Читал стихи. Удивительно, как живой голос – по крайней мере, у большого поэта – проявляет, закрепляет интонацию стиха, делает её неоспоримой, единственно возможной…

В разгар чтения я вспомнила: на айфоне есть же функция звукозаписи! Надо поискать, включить, вон другие держат перед собой гаджеты, даже на видео пишут. Оторвалась от стихотворения, засуетилась… и в этот миг со сцены прилетела концовка: “…Лишь воздухом запечатлённая речь”.

Выдохнула благодарно, отложила телефон и включила слух.

Октябрь 2016

* * *

Майка, шесть лет: – У нас там (на Ходынском поле) ещё есть такой красивый дворец, туда ходят, чтоб рассказывать сказки Богу.

Интересная фантазия, подумала я… и вдруг поняла: это она про церковь.

* * *

Сидим на открытии Конгресса переводчиков с Кариной Карменян. На трибуне Водолазкин говорит:

– Вообще отношения между автором и переводчиком – это своего рода брак.

Я, Каринке на ухо:

– А иногда просто секс.

Каринка:

– А иногда секс за деньги.

Сентябрь 2018

* * *

В “жёлтом домике” (Андрюшин-Танин-Майкин дачный коттедж недалеко от Дмитрова), на карантине. Танечка, бессменная и несравненная Майкина воспитательница, запредельно от этой многолюдной “самоизоляции” уставшая, рассказывает дитяти, как в стародавние советские времена детей в садике усаживали рядком и командовали: “Рот на замке, ручки на коленях”.

– Вот попробуй, – предлагает Таня, – посиди так несколько минут.

Майка, всё утро носящаяся вокруг нас как турбо-швабра и без остановки поющая и вопящая, замирает от ужаса:

– Ты что, я же умру…

Май 2020

* * *

Шестой Международный конгресс переводчиков проходит онлайн, в “зуме”. Коронавирус же… Были интересные сообщения.

Мне понравилась фразочка из доклада бразильской переводчицы Эрики, она переводила “Небесных верблюжат” Елены Гуро:

– А голубя пришлось заменить на обычную птицу, колибри…

В самом конце кто-то из докладчиков сказал: – И надеюсь, в следующий раз нам не придётся любоваться книжными полками за спиной друг друга.

Следующий раз будет в 2022-м.

«Под фонарём на сахарном снегу…»

Под фонарём на сахарном снегу,

У вечности глазастой под вопросом,

Я вензель свой рисую как могу

Мальчишеским ботинком тупоносым.

И связанные крепко за шнурки,

Подрагивая в отгремевших маршах,

Звенят в руке забытые коньки

О леденцовой глади Патриарших.

Там сок томатный, гривенник стакан,

От крупной соли он ещё багровей,

Там детство терпеливо к синякам,

А юность исцелована до крови, —

И всё развеется, как снежный прах,

Всё в Лету утечёт с весной слезливой!

И лишь уменье бегать на коньках,

Дурацкая привычка быть счастливой,

И светлый лёд, и медная труба —

Слышна, хоть с головой в сугроб заройся! —

И обнимая, шепчет мне Судьба:

“Закрой глаза и ничего не бойся”.

«“Амур-р! Амур-р!” – взывает серый кот…»

“Амур-р! Амур-р!” – взывает серый кот,

В бессильной страсти лапы воздымая:

Который год любовь с него дерёт

Семь шкур – так пропадай же и восьмая!

Мелькни! стрельни! задень, хотя бы тронь! —

Седой профессор теребит бородку,

И в узком стойле медногрудый конь

С размаху бьётся о перегородку…

О сребролукий маленький Амур,

И мы твою разносим контрабанду.

Ночной радетель, голенький Тимур,

Возьмёшь ли трубачом в свою команду?

Амур! Амур! Лукав пунцовый рот,

Но детский лепет твой повсюду понят:

Лосось полуживой к верховьям прёт,

И ласточка кричит, и голубь стонет.

«А был ты не друг, и не сват, и не брат…»

А был ты не друг, и не сват, и не брат —

Ведро мне донёс от колодца.

И был ты улыбчив, кудряв и женат,

А вспомню – душа рассмеётся:

Какое нас вёдро застигло врасплох,

Какая весёлая сила!

И имя твоё означало – “как бог”,

А отчества я не спросила.

И не было к ночи незваных гостей,

И я не сказала “не надо”,

И было у нас девяносто детей —

Аж два пионерских отряда.

Был хлеб из столовой, и чай для питья,

И общие песни для пенья,

И с круглою раной гитара твоя,

Дрожащая от нетерпенья.

Не болью, не варварством, не воровством

Осталось, лишь тайным богатством,

Лишь радости с радостью кратким родством

И кровосмесительным братством!

Лишь стойкость веселья, да скудость вестей

Осталась, да песня-примета, —

Да где-то живут девяносто детей,

Что нашими были всё лето.

«Я раздеваю солдата…»

Я раздеваю солдата,

Спящего праведным сном.

Вот кобура уже снята

И гимнастёрка с ремнём.

Я раздеваю солдата —

Как же ещё поступать?

Легче ведь без автомата,

Да и без обуви спать.

Я раздеваю солдата

Прямо-таки до белья.

Знаю, скандалом чревата

Бесцеремонность моя.

Я поднимаю солдата,

Спать уношу без помех…

Боже, всего и труда-то!

Я их раздела бы всех.

«О девочке смуглой и смелой…»

О девочке смуглой и смелой,

О девочке резкой как стриж

Мне солнце по крышам гремело,

Шуршала шершавая тишь:

О пряменькой, высоконогой,

С мальчишеской стрижкой в кружок,

О девочке сильной и строгой,

Прекрасной, как точный прыжок.

Все десять литых полнолуний

Она восходила во мне —

Гимнастка, танцорка, молчунья,

И вот я твержу в полусне:

“Любовь моя! Видишь – спросонок

Июльской зари розовей,

Накуксенный круглый совёнок

Расселся в кроватке твоей…”

Но нет, её лёгкая зыбка

Всё так же пуста и чиста,

Сквозит в зазеркалье улыбка

Её негритянского рта,

И я говорю, обеднелый

Загад зажимая в горсти:

“Как девочка, сильный и смелый,

Как девочка, сын мой, расти!”

Кормящая

Мой возлюбленный, проснулся ты в ночи,

Ищешь грудь мою, спешишь приникнуть к ней,

Что подобна двойням серны. О, молчи!

Сколь прекрасен ты собою, царь царей!

Твой живот смуглее чаши золотой,

Естество нежнее лилий на ветру.

Освежите меня яблок кожурой,

А уж мякоть я на тёрочке натру.

Мёд и млеко у тебя под языком,

Я не чую, что сосцы мои в крови.

Подкрепите меня чаем с молоком,

Ибо я изнемогаю от любви.

«В восемьдесят четвёртом…»

В восемьдесят четвёртом

в очереди за водкой

меня пропустили вперёд.

– Мужики, – попросила я, —

мне одну, хотя бы надбитую, для компресса,

у ребёнка уши болят.

Мужики расступились, и кто-то гаркнул:

– Дайте девушке, ей для ребёнка!

Я ушла, прижимая бутылку к груди.

Дети выросли, я проколола уши,

но разбилась любовь, и стихи зачахли,

и опять я проталкиваюсь к прилавку

за прозрачным, горьким любовным хмелем.

– Мне чуть-чуть, – шепчу, от стыда

сгорая, —

хоть на донце… Мне для стихов.

«Когда старшему сыну было двенадцать лет…»

Когда старшему сыну было двенадцать лет,

У нас были с ним одинаковые голоса.

“Борода, – кричали мне в трубку, – ты чё, выходи!”

И пугались: “Ой, тёть-Марин, извините, я спутал”.

Когда младшему сыну было двенадцать лет,

У нас были с ним одинаковые голоса.

“Слышь, Серый, – шептали мне в трубку, —

встречаемся там же…”

А теперь в моём доме цветут два бархатных

баритона,

В телефонной трубке звучат басы и сопрано,

А я и рада бы выйти, я собралась бы за пару минут,

Но меня уж ни с кем не путают и никуда не зовут.

«Четырнадцатый год…»

Четырнадцатый год,

Национальность – эльф.

Возьми меня в поход

От Сиракуз и Дельф

До самых тёмных чащ,

Куда заводит речь,

И самодельный плащ,

И деревянный меч.

Безродный княжич мой,

Что дам тебе в удел?

Рабами и землёй

Твой пращур не владел.

Вот разве только степь,

Где замерзал гонец,

Вот разве только цепь,

Что выковал кузнец,

Вот разве только дуб

В излучине морской,

Где бродит лесоруб

С невнятною тоской,

Где горе – от ума,

От языка – родство,

Где терем и тюрьма —

От корня одного.

«Чего бы проще: с этакой страной…»

Чего бы проще: с этакой страной

Расстаться? Да она и слёз не стоит!

Пусть в метриках ей пишут: “Отказной

Ребёнок-даун, внешне монголоид,

Характер тихий, но порой вязать

Приходится. Лакает водку с чаем.

Протянешь руку – может облизать,

А может откусить. Необучаем”.

Всего-то шаг до вольного житья:

Бумажку подписал – и прочь сомненья.

Глядишь, американская семья

Ещё заплатит за усыновленье!

Но всё нас тянет в эту маету,

Всё верится: в диагнозе ошибка,

И нам сияет в аэропорту

Кириллицы щербатая улыбка.

«Бедный композитор…»

Бедный композитор,

Куда он без рояля?

Бедненький прозаик,

Куда он без стола?

И художник бедный,

Вечно он с этюдником,

Кисти эти, тюбики, —

Я б не подняла!

Бедный, бедный скульптор!

Режиссёр-бедняга…

Лишь поэт на свете

Хорошо живёт.

Он гуляет по траве

Со строфою в голове.

Только не стреляйте.

Только не в живот.

«Святой Антоний из Падуи…»

Святой Антоний из Падуи,

разыскиватель пропаж,

тут снегу столько нападало,

что след потерялся наш.

Развешаны в небе простыни,

раздвинешь – там новый ряд,

лишь пудры алмазной россыпи

под фонарями горят.

Святой Антоний из Падуи,

вершитель малых чудес,

найди мне обруч и палочку

и сад, заросший как лес.

Губную гармошку папину

с коричневым ободком,

насквозь и навек пропахшую

мужским душистым платком.

Верни мне девчачьи россказни,

cкамейку, где я ждала

подругу почти что взрослую,

что так волшебно врала,

и ветер воздушно-капельный,

и ливня краткий галоп,

и радость мою, что канула

в седой московский сугроб.

Святой Антоний из Падуи,

запечатлённый в веках

простой раскрашенной статуей —

мужик с дитём на руках,

найди меня в этом городе,

зарёванную умой,

дай молча хлебнуть из горлышка,

домой вороти, домой.

«Интернет…»

Интернет —

это просто большой интернат:

в нём живут одинокие дети,

в нём живут одарённые дети

и совсем несмышлёные дети.

А ещё в нём живут

кровожадные,

беспощадные,

злые, опасные дети,

которым лучше бы жить

на другой планете.

Но они живут

вместе с нами

в большом интернате,

и от них, словно эхо, разносится:

– Нате! Нате!

Подавитесь! Взорвитесь!

Убейтесь!

Умрите, суки! —

и другие подобные звуки.

Мы бы вырубили им свет,

но боимся тьмы.

Мы позвали бы взрослых,

но взрослые – это мы.

«За ткацкий стан, за виноградный пресс…»

За ткацкий стан, за виноградный пресс,

За прялку, мялку и иные штуки,

По мелочи, какими камнерез

И плотник, позабывшись, ранят руки,

За молоток сапожника, за круг

Гончарный, за кадушку и опару,

За кисть, за ножницы для кройки брюк,

За скрипку, Господи! и за гитару,

За мех кузнечный, дышащий как грудь,

За почерневший тигель лаборантский —

Простишь ли, Боже, нам когда-нибудь

Щипцы, и дыбу, и сапог испанский?

«Здравствуй, дедушка Эзоп…»

Здравствуй, дедушка Эзоп!

Думаешь, забыли?

Кол осиновый в твой гроб,

Думаешь, забили?

С возвращением, старик,

Твой топчан свободен.

Ну-ка, высуни язык!

Одевайся. Годен.

Здравствуй, дедушка Эзоп,

Здравствуй, раб лукавый!

Вновь растёт твой хитрый стёб

На дрожжах державы.

Зряшный шум прошёл в лесу,

Будто ты не нужен.

Доскажи нам про лису.

Задержись на ужин.

К другу стихотворцу

Мы вместе пили, мы вместе ели,

Но согласись, мон амур,

Что два поэта в одной постели —

Всё-таки чересчур.

Ну да, случаются исключенья,

Вот хоть Верлен и Рембо,

Но их любовные приключенья

Нам повторить слабо.

А вдруг к священной жертве некстати

Потребует Аполлон —

Как мы поймём в тесноте объятий,

Кого к ней требует он?

Не лучше ль двум разойтись поэтам

По койкам – да на покой,

И по стишку сочинить об этом?

Прочти, как закончишь свой!

Песенка анакреонтическая

Памяти Тани Бек

Эй, сбирайтеся на пир,

Милые подруги!

Пусть бряцанье наших лир

Зазвучит в округе.

Приготовлены венки,

Перемыты кубки,

В кухне стонут чугунки

И трепещут ступки.

Танцевать приглашены

Лучшие флейтисты:

Спины их обнажены,

Локоны душисты,

Их пунцовые уста

Дивно молчаливы…

Занимайте же места —

Краток миг счастливый!

Пусть обносит мальчик нас

Пенистым по кругу,

И хвалу мы не скупясь

Пропоём друг другу,

И утонет, как змея,

В чаше величальной

Этот ужас бытия

Экзистенциальный.

«Мы сидим под зонтиком…»

Мы сидим под зонтиком

уличного кафе

за какую-нибудь неделю

до аутодафе:

до сожжения листьев,

осеннего полыханья, —

переводим дыханье.

Мы сидим как будто под сенью крон,

под защитой древесных стволов,

и отстрел покуда не разрешён,

и ещё не объявлен отлов.

Мы сидим, как птицы на ветке

возле гнезда,

обалдевшие от внезапного

окончанья труда:

все рождённые выкормлены,

поставлены на крыло, —

вроде нормы выполнены,

и ещё тепло.

Мы сидим, как лабухи

на задворках оркестра:

сколько тактов продлится пауза,

нам неизвестно,

мы вообще ничего не смыслим

в этих листках,

где восьмушки горстями,

как вишни на черенках.

Мы сидим рассеянные,

вкусившие благодать

на углу Бассейной и Храмовой,

на невидимой стрелке…

Мы уже встаём —

прости, что заставили ждать, —

не робей, воробей,

доедай из моей тарелки!

«Ещё последняя нам сласть…»

Ещё последняя нам сласть

дана в наследство:

сначала в отрочество впасть,

не сразу в детство.

О, там обиды велики,

победы хрупки,

но утешают пустяки:

косынки, юбки.

Там каждый взгляд, что бросил он,

и вздох невнятный

с подругами обговорён

тысячекратно.

Там можно сделать встречный шаг

как одолженье

и целоваться просто так,

без продолженья.

«На семьдесят пятом году…»

На семьдесят пятом году

Мальчишку себе заведу:

Чертёнка из крови и плоти —

Куда той соплюшке у Гёте!

И я о любви запою,

Как Тютчев, на всех наплюю

И буду его стариканам

Своим представлять Эккерманом.

И буду его баловать,

И между бровей целовать,

В гостях не давать напиваться,

Дразнить, просто так любоваться,

Стихи ему в кухне читать

И громко, до слёз хохотать,

Однажды с девчонкой застукав…

Ох, прячьте, подруженьки, внуков!

«Мне Пушкин обещал, что день веселья…»

Мне Пушкин обещал, что день веселья

Настанет. Он сказал: “Товарищ, верь!”

И верили ему в лесах тамбовских

Все волки, на скрипучей Колыме —

Невольники, толпой во тьму влекомы…

Мне тоже Пушкин никогда не врал.

Вот только нужно запастись терпеньем,

И грифельными досками, и мелом,

И книжками, в которых есть картинки,

И книжками, в которых нет картинок, —

Чтоб дети на обломках самовластья

Хоть что-нибудь сумели написать.

«Никого не держала. Стыдилась прикинуться слабой…»

Никого не держала. Стыдилась прикинуться слабой.

Никому не кричала: “Уйдёшь – я умру!”

Потому что неправда. Не умерла бы.

Ничего не хранила. На волю детей отпустила.

Распустила охрану, уволила рать.

Даже лиру, которая в сущности – лук,

Из немеющих рук

Телемаху вручу, что сумеет согнуть и сыграть.

Лишь одно утаю:

Мой нечаянный выигрыш, радость мою,

Голос мой, что ликуя звенел на ветру, —

Никому не оставлю, с собой заберу.

Невредный совет, или Привет Архилоху

Как, мол, жить? куда, мол, деться?

Ангел мой, какой пустяк!

Разве ты не помнишь с детства,

Как вести себя в гостях?

Не чинясь, отдай с порога

Свой подарок и букет:

То, что ты принёс с собою,

Не тебе принадлежит.

За столом не объедайся

И соседа не толкай,

Если хочется добавки —

Попроси, тебе дадут.

Не ломайся, если просят

Спеть, сплясать, стихи прочесть:

Сделай это как умеешь

И посмейся над собой.

Не хвались в игре удачей,

Стойко проигрыш сноси,

Если где-то насвинячил,

То прощенья попроси.

Не молчи весь день как рыба,

Без нужды не тарахти,

Не забудь сказать спасибо,

Встать и вовремя уйти.

Сон

Пред небесной медкомиссией

стоит мой жалкий дух:

Зренье дрянь, неважно с мышцами,

на троечку – слух.

Голый, взвешенный, измеренный —

дурак дураком,

На него глядит сощуренный

архангел-военком.

Сам воинственный, таинственный

святой Михаил

Задаёт вопрос единственный:

– Усердно ль служил?

– Я старался… всеми силами…

дудел… пробуждал…

Гавриила вон спросили бы —

награды не ждал…

– Ты слонялся, ты повесничал,

валял дурака,

Дрых на травке, лоботрясничал,

глазел в облака,

Высоты не взял завещанной,

не отнял у тьмы, —

Ты опять проснёшься женщиной

в начале зимы.

Примечания

1

Теперь уже есть адекватные переводы Марии Спивак. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Уже дождалась! У Григория Кружкова получилась прекрасная Дикинсон.

3

Как в воду глядела!

4

“Литературная аптека” закрылась в 2018-м, прожив 21 год.

5

Была опубликована на сайте “Горький” 4 апреля 2024 г.

6

Записано осенью 2017-го по категорической просьбе Иры Ермаковой, “пока совсем не забылось”.

7

В книге упоминается организация “Мемориал”, внесенная Минюстом РФ в реестр иноагентов.

Content

Марина Яковлевна Бородицкая
Не забудь сказать спасибо

Пушкинская, 17

Пушкинская, 17

Папа и музыка

Насчёт микидации

Игрушки

Книжки

Важные вещи

Подружка

Четвёртое лето

Слова

Вместе спать

Эликсир жизни

Звуки

Буханка

Не будет войны!

Человек в космосе

Медовые пряники

Жи-ши пиши…

Кефирная история

Восьмое лето

Фамилия

Двор и прочая география

Не бросайте мелочь!

Соседи слева

Соседи справа

Хесины

Между дверьми

Диафильмы

Клянусь жизнью!

Самый лучший Новый год

«Пляшет ложечка в тонком стакане…»

«Медный кран, серебряная струя…»

Из Китая

Первый класс

«Встаньте, кто помнит чернильницу-непроливайку…»

«Дюймовочка, Снегурочка…»

Трёхпрудный переулок

Мотоциклистка

«Перед отправкой в лагерь остригли косы…»

Гроб на колёсиках

«Последний лагерный денёк…»

«“Бог – это совесть”, – сказала бабушка Вера…»

Без рейтуз

«Как было весело, Господи, как мы смеялись…»

«Девочке в очках и с нотной папкой…»

«Заземлите меня, заземлите…»

Прогульщик и прогульщица

«Есть дерево; не знаю, как зовут…»

«Бабушка, видишь, я мою в передней пол…»

«В раннем детстве слова…»

«Вы, гоголевских два солёных огурца…»

«Опять, опять дворами, вдоль помоек…»

«По дороге съедали ручку от калача…»

«Мимо Николаевых…»

«Маму мою отпустили на волю…»

«В околопляжных водах…»

Я сегодня играю влюблённого лорда

“Ощущаешь себя кентавром…” (Из беседы с Еленой Калашниковой)

“Что, нечем заплатить? Заплати звуком!” (Беседа с Дмитрием Ивановым)

Перевод с английского

«В переполненном баре, у стойки, в дыму густом…»

«Покой, и воля, и надёжный ямб…»

Из древнегреческого

«Я больше не испорчу борозды…»

«Корделия, ты дура! Неужели…»

«Попросили меня раз в “Иностранке”…»

«И опять принесут заказной перевод…»

«Играешь со словом, играешь…»

«Англичане мои! младенческая мечта…»

Переводчик – поэту

«Второстепенные английские поэты…»

И за учителей своих…

Картинки из “Зелёной гостиной” Вспоминая Вильгельма Левика

Юриосич

Дядя Валя

На смерть марсианина Запоздалое объяснение в любви поэту Шефнеру

:ил человек магический… Вспоминая Владимира Тихомирова

Без начала и конца Несколько слов об Асаре Эппеле

Жёлтый фонарик

А теперь убираем лошадь Вспоминая Эдуарда Успенского

Радость жизни Мише Яснову – вдогонку

По случаю приезда в Москву петербургского поэта Михаила Яснова

Перед глазами Игорь Бяльский: отдельные кадры

Наша классная

Детский литературно-художественный Светлой памяти журнала “Пионер”

Правдивая похвала Поэту С

Булатов и Васильев

Записки разных лет

Девяностые

Дубровка, 2002

Двухтысячные

«Под фонарём на сахарном снегу…»

«“Амур-р! Амур-р!” – взывает серый кот…»

«А был ты не друг, и не сват, и не брат…»

«Я раздеваю солдата…»

«О девочке смуглой и смелой…»

Кормящая

«В восемьдесят четвёртом…»

«Когда старшему сыну было двенадцать лет…»

«Четырнадцатый год…»

«Чего бы проще: с этакой страной…»

«Бедный композитор…»

«Святой Антоний из Падуи…»

«Интернет…»

«За ткацкий стан, за виноградный пресс…»

«Здравствуй, дедушка Эзоп…»

К другу стихотворцу

Песенка анакреонтическая

«Мы сидим под зонтиком…»

«Ещё последняя нам сласть…»

«На семьдесят пятом году…»

«Мне Пушкин обещал, что день веселья…»

«Никого не держала. Стыдилась прикинуться слабой…»

Невредный совет, или Привет Архилоху

Сон

Примечания