Марозелла Ди Франча, Даниэла Мастрочинкве

Женщина, которая жила у моря

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчики: Лев Кац (первая часть, главы 1–7), Татьяна Быстрова

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Петушкова

Руководитель проекта: Ольга Равданис

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Оксана Дьяченко, Елена Биткова

Верстка: Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Иллюстрация на обложке:

фрагмент картины Хоакина Сорольи-и-Бастиды «Прогулка по пляжу»

(c) Joaquín Sorolla y Bastida – Paseo a la orilla del mar/Wikicommons

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023 by Giunti Editore S.p.A., Firenze-Milano www.giunti.it

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Нашим любимым сестрам Аннализе и Марилиане

У моря нет родины, и оно принадлежит всем, кто захочет прислушаться к нему, с одного края до другого, где родится и умирает солнце[1].

Джованни Верга. Семья Малаволья

Часть первая

Мессина

1

Жители Мессины знали, что эту бурю, разразившуюся над городом в ночь с 27 на 28 августа 1904 года, они запомнят на всю жизнь.

В ту субботу из-за удушающей жары на набережной было полно народа. Люди всех возрастов старались как можно дольше не возвращаться домой и, чтобы хоть немного освежиться, до позднего вечера прогуливались неспешным шагом под полной луной, почти скрытой за облаками.

– Посмотрите туда! Над морем смерч!

Одни ничего не замечали и продолжали прогулку, другие посчитали это просто дымовым облаком. Кто-то предположил, что это гроза, бушующая над континентом, по ту сторону Мессинского пролива. Трудно было понять в опустившейся тьме.

Тем временем темная масса на фоне серого неба становилась все более отчетливой и уверенно двигалась в сторону береговой линии, пока, наконец, вспышки молнии и мощные раскаты грома не развеяли последние сомнения. Люди бросились врассыпную, а матросы, появившиеся из ниоткуда, пробирались сквозь толпу к причалам, чтобы закрепить швартовы. Буря быстро приближалась к молу.

– Кровавый дождь, кровавый дождь! – воскликнула какая-то старуха, и женщины вокруг стали повторять ее слова, осеняя себя крестным знамением.

– Святая Барбаредда[2], защити нас!

– Что за чушь! – успокаивали их мужчины, одной рукой прижимая шляпы, а второй крепко держа жен под руку. – Этот ваш кровавый дождь – не страшнее минутного дождика в пустыне.

Они старались сохранять невозмутимость, но все же оборачивались и бросали тревожные взгляды на набережную, где под порывами ветра брызги накрывали даже статую Нептуна. Больше всего мужчины опасались, как бы не повторилась буря, опустошившая Галати прошлой зимой. «Все хорошо, все нормально. Бояться нечего», – говорили они, подталкивая жен к дому.

Промокший до нитки и запыхавшийся от быстрой ходьбы, Руджеро наконец добрался до своего дома, одного из первых в Палаццате. «Должно быть, – подумал он, встряхивая темной мокрой шевелюрой, – уже далеко за полночь». Он потерял счет времени, целуясь под аркой с молоденькой портнихой, и теперь ждал хорошей трепки от родителей (если они, конечно, не спят) за то, что поздно вернулся в такую грозу, будто в этом была его вина. Ему не хотелось лезть мокрой рукой в жилетный карман, чтобы достать часы, да и какой в этом толк? Руджеро на цыпочках поднялся по лестнице и, стараясь не шуметь, вставил ключ в замочную скважину. У двери он снял промокшие насквозь ботинки. «Вот черт!» – пробормотал он, заметив свет в кабинете отца. Должно быть, тот все еще работает или просто ждет его.

Надеясь остаться незамеченным, Руджеро на цыпочках прошел в свою комнату в конце коридора. Там он сбросил промокшую одежду и завалился на кровать. Он все еще ощущал запах девушки на своей коже, а рука помнила, как сжимала полную грудь под мокрым платьем. Розина – так она представилась – испугалась грозы и сбежала в самый неподходящий момент. «Эх, если бы не эта гроза», – думал Руджеро, воображая, что могло бы произойти дальше. Он достал французский журнал, спрятанный под кроватью среди учебников по юриспруденции, и забрался под одеяло. Вдруг раздался такой удар грома, словно молния ударила в двух шагах от дома.

Через мгновение в дверях появился Гульельмо в обнимку с подушкой почти такой же величины, как и он сам. Светлые кудряшки малыша были взъерошены, а пижамные штанишки, как всегда, сползали.

– Что ты здесь делаешь? А ну брысь отсюда!

– Я не могу заснуть.

Руджеро выругался и спрятал журнал под матрас. Затем, смягчившись, подвинулся, освобождая место для брата.

– Ладно, мелюзга, запрыгивай!

Гульельмо не мешкая пристроился рядом и свернулся калачиком. Комнату озарила очередная вспышка молнии. Они молча ждали раскатов грома.

– Думаешь, Колапеше[3] сможет удержать остров в такую грозу?

– Кто-кто? О чем это ты?

– Ну, Колапеше. Мне Костанца рассказывала. Он держит наш остров!

– Это же сказка, глупыш!

Гульельмо замолчал и задумался.

– Но Коко…

– Почему бы нам не называть ее Костанца? Она уже не девочка.

– Ладно. Костанца теперь уедет от нас, раз она выходит замуж?

Руджеро нашарил на тумбочке спички и сигареты, поправил подушку, приподнялся и прикурил.

– Да, но не прямо сейчас. Может, через пару месяцев. А теперь спи.

Руджеро сделал пару затяжек. Он совсем забыл, что завтра помолвка Костанцы. Должно быть, из-за этого никто не заметил, как поздно он вернулся домой.

– Слава Богу, дождь прекратился!

Сквозь стеклянную дверь балкона Агата вглядывалась во все еще бурное море и небо цвета покровов Пресвятой Богородицы, как говаривала ее бабушка.

Агата вышла на балкон и содрогнулась под порывами ветра, которые проникали под легкую дамастовую накидку, наброшенную поверх ночной рубашки. Но, по крайней мере, этот ветер разогнал последние тучи и унес удушливый воздух вчерашнего дня. Это северный ветер или сирокко? Агата вечно их путала, хотя Доменико много раз объяснял, в чем разница. Буря оставила следы по всему побережью: над рыбным прилавком дона Гаэтано сорвало тент, а проспект Витторио Эмануэле превратился в сплошной ковер из сломанных веток, листьев, досок и мусора, которые плавали в лужах и загромождали трамвайные пути. Взглянув в сторону порта и чугунного здания рынка, Агата увидела, что туда свозят выкатившиеся на улицу бочки, каким-то чудом оставшиеся целыми. «Пресвятая Богородица!» – тяжело вздохнула она, будто ей собственными руками придется приводить все в порядок и устранять разрушительные последствия бури. Агата провела беспокойную ночь из-за ветра и проливного дождя, бивших в ставни, грохочущего, точно канонада, грома и мыслей о Руджеро, который в такую погоду был на улице! Наконец, услышав, что он пришел, она поблагодарила Деву Марию и провалилась в сон, не в силах отчитать сына.

Доменико в постели не было: наверняка он заснул на диване у себя в кабинете. Он поцеловал жену на ночь и сказал: «Я дождусь Руджеро и приду к тебе». Но вместо этого снова засиделся допоздна, изучая очередной трудный случай какого-то пациента. «Вечно он так. Совсем не заботится о своем здоровье», – думала Агата, умывая лицо в тазу.

Она надела халат, села перед туалетным столиком и тщательно причесала медно-рыжие волосы, чуть тронутые сединой. Что ни говори, а Костанце от нее достались светлая кожа и волосы, а от отца – широко расставленные, как у всех Андалоро, глаза и большие пухлые губы, придававшие ей несколько своенравный вид. Но это впечатление можно смягчить, если слегка припудрить лицо. Агата знала, каким хмурым и безжалостным бывает взгляд свекрови, а ведь у Костанцы она вот-вот появится. Надо бы напомнить ей, чтобы поменьше жестикулировала и тише смеялась, когда придут гости на помолвку. Как же ей будет не хватать веселого смеха дочери!

Любезная и улыбчивая невестка – вот что нравится всякой свекрови. А уж этой свекрови и подавно. Кузина Иммаколата, которая все обо всех знала, сказала, что где-то слышала, будто в своей семье Мария Орландо прямо как мать настоятельница. Поладит ли она с Костанцей, которая все хочет делать по-своему? Агата собрала волосы в высокий пучок и закрепила локоны костяными шпильками. Только бы Костанца не вздумала заговорить о футболе и о том, как познакомилась с Альфонсо. Не дай Бог, свекровь узнает, что Костанца бывает на стадионе. Ох уж этот проклятый английский футбол! Доменико следовало бы запретить девочке ходить на футбольное поле, где столько иностранных игроков. Агата боялась, что дочь приведет в семью какого-нибудь англичанина или немца. Но отец и тогда бы пальцем не пошевелил, так же как ни слова не сказал о помолвке с Альфонсо, хотя заметно, что он не очень-то доволен. У Альфонсо все еще не было профессии, его содержал отец, а Доменико такое не одобрял. По его мнению, молодые люди должны брать на себя ответственность и самостоятельно зарабатывать на жизнь. Но, как бы то ни было, он предоставил дочери свободу выбора. Тем лучше. Альфонсо казался Агате хорошим, воспитанным парнем, к тому же он из приличной семьи. А это кое-что значит.

Агате все еще не верилось, что Костанца, ее малышка Коко, помолвлена и совсем скоро выйдет замуж. Ведь она еще такая юная! Для нее дочь навсегда останется малышкой Коко, но уже сегодня состоится помолвка, а там и свадьба не за горами. Нужно напомнить Доменико, чтобы не называл ее Коко в присутствии жениха и его родителей. Костанце больше не нравится это прозвище, но отец любит поддразнивать дочь и невозмутимо продолжает свою игру. Кто знает, может, это из-за того, что он отказывается признавать: его дочурка стала взрослой.

Агата закрасила коричневым карандашом два-три седых волоска и, нанося на лицо и шею крем из розовой воды и глицерина, напомнила себе, что настало время для разговора о браке и обязанностях невесты. Да еще эта досадная ситуация с «женскими салфетками». Костанца обнаружила их в сундуке с приданым, когда его открыли, чтобы достать вещи, которые будут показывать на празднике, и спросила мать, зачем они нужны. Агата покраснела и пробормотала расплывчатое «Ты поймешь, они есть у каждой невесты». Она вздохнула. Предстоящий разговор смущал ее, она даже не знала, с чего начать. Ее покойная мать в свое время была избавлена от этих мучений, и к алтарю Агата пошла в полном неведении. Она вспомнила свою первую брачную ночь и улыбнулась. В последний раз оглядев себя в зеркале, Агата встала. Голова ее была забита многочисленными заботами. Одной бутылки ликера для женщин будет маловато, надо сказать кучеру, чтобы попросил еще две у золовки Джеммы, когда поедет за ней. Не все любят мандариновый ликер, да и какао тоже, хотя Агата не понимала, как можно устоять перед шоколадом из Модики. Погода обещает быть прохладной: уместно ли предложить гостям спумони[4]? Может, надо было заказать лимонную и шоколадную пиньолату[5], как предлагала тетя Джустина? Но теперь уже поздно, все распоряжения отданы.

Агата открыла ящик комода, чтобы достать список оставшихся дел, но тут ее внимание привлек футляр с коралловым ожерельем из Шакки, которое принадлежало ее матери. Она вынула его из коробки. До чего же красива эта подвеска в форме цветка, с капелькой внутри! Агата поднесла ожерелье к груди. Она наденет его вечером. Агата знала, что оно нравится Костанце. Дочь не раз намекала, как хочет получить его в подарок на свадьбу, – она еще не знает, что так и будет. Агата бережно положила украшение обратно в футляр, закрыла ящик и направилась на кухню.

Насыщенный электричеством воздух и грохот грома не помешали Костанце уснуть сладким сном невесты.

Она проснулась раньше обычного, взволнованная и счастливая. Спрыгнув с кровати, босиком побежала открывать ставни. Распахивая окна, она была уверена, что от ненастья, как часто бывает на Сицилии, уже не осталось и следа. И в самом деле, на улице сияло солнце, и даже ярче, чем обычно, словно Мессина хотела сделать ей свадебный подарок.

Теперь ничто не помешает гостям прийти к ней на праздник, и Костанца сможет надеть легкое платье из органзы, которое пару дней назад прислала Анна, портниха. «Жизнь прекрасна», – улыбаясь, подумала Костанца и устремила взгляд к горизонту, не обращая внимания на хаос, царивший в порту после шторма.

Костанца обернулась и оглядела свою комнату: белый кленовый комод, письменный стол, где она знала каждую царапину и каждое пятнышко, обои с ласточками, на которых сохранились ее первые рисунки, и почувствовала, что все это стало каким-то далеким, чужим. Мысли ее уже летели навстречу будущему дому и комнатам, которым предстояло принять ее в скором времени.

Костанца не смогла устоять перед соблазном снова надеть праздничное платье. Она уже примеряла его, но до сих пор не была уверена, действительно ли оно хорошо сидит. На ее эскизе платье не такое открытое, ведь она худая, да и грудь невелика, но мама и Анна решили сделать глубокое декольте. «Лето на дворе», – говорили они, стараясь убедить Костанцу, что так будет лучше. Но она ни за что не нацепит эти накладки, которые продают корсетницы, как предлагала портниха!

Костанца быстро скинула ночную рубашку и осторожно, чтобы не помять, надела платье. В целом то, что она увидела в зеркале, выглядело приятно. Сиренево-голубой цвет придавал ее светлой коже и большим голубым глазам особое сияние. Она была высокой стройной девушкой, и платье сидело на ней как влитое. Правда, плечи слишком оголены и ключицы чересчур выступают. Костанца подумала, что можно прикрыть декольте такими же цветами, которые будут в прическе. Длинные волосы медного цвета она заплетет в косу и уложит вокруг головы. Она тут же прикинула, как это будет выглядеть, но результат ей не понравился. Когда она станет замужней женщиной, то придумает себе более современную прическу и избавится от этой девчоночьей косы. Наконец-то она будет делать то, что считает нужным, и ей не придется отчитываться перед мамой, тетей, братом и кем бы то ни было! Только отец всегда и во всем ее поддерживал. Он говорил, что она уже достаточно взрослая и может сама принимать решения и отвечать за свои поступки. Скорее всего, и на ее замужество он смотрел так же. В последнее время глаза отца часто застилала пелена грусти, которая исчезала, как только он замечал на себе чей-то взгляд. Может, ему не нравится Альфонсо или он переживает из-за того, что дочь скоро покинет дом? Костанце тоже не хотелось с ним расставаться. Только это и омрачало ее счастье. Не будет больше захватывающих приключений, которые устраивал для нее отец. Например, прогулок на лодке воскресным утром, когда он будил ее на рассвете и они тихо выбирались из дома, как двое мальчишек, пока мать не проснулась и не остановила их. Как же им было весело! В этот час море было гладким, как столешница. Отец платил какому-нибудь моряку, чтобы тот прокатил их до самого маяка, а Костанца забавлялась, высовываясь из лодки и окуная руки в воду или забрасывая рыболовную сеть. Они приносили маме корзинку кефали, чтобы она не злилась, увидев дочь в мокрой одежде и с обгоревшим на солнце лицом. Приличные синьорины так себя не ведут! Наверное, мать права, и, к сожалению, теперь Костанце придется вести себя, как полагается замужней женщине. Она нахмурилась, но через мгновение, когда она отперла ящик стола и достала дневник, лицо озарила лукавая улыбка. Костанца в который раз прочла заветные слова: «Дорогой дневник, сегодня мы поцеловались. Это было чудесно. Настоящий поцелуй, вроде тех, о которых Джузеппина рассказывала в школе».

Конечно, у нее бывали и другие поцелуи: легкие касания губ, от которых сердце билось быстрее, но этот – совсем другое дело. Костанца почувствовала себя уязвленной, когда Альфонсо резко отстранился от нее. Ему не понравилось? Может, он разочарован? Ведь она так непринужденно переступила все запреты, забыв материнские наставления о том, как должна вести себя приличная девушка. Она была готова целую вечность стоять, прижавшись к его груди.

Вот о чем думала Костанца. Ей предстояло сделать самый важный шаг в жизни молодой женщины того времени – помолвка, потом замужество и дети. Казалось, судьба ее предрешена, и отчасти она была этому рада. Зная, что ожидает ее в будущем, Костанца чувствовала себя спокойно. Правда, вместе с тем она понимала, что многие ее желания не соответствуют образу жизни замужней женщины. Она восхищалась сестрами Гонценбах, основательницами Женского института, в котором она училась. Они вели необычную жизнь: одна посвятила себя журналистике, а другая, та, что была ближе Костанце, собирала старинные сказки и легенды. «Значит, даже приличная женщина может делать то, что ей нравится, а не ограничиваться домом, мужем и детьми?» – спрашивала себя Костанца. Она не хотела упустить ни одного шанса, который могла предложить ей жизнь.

Костанца записала эти соображения в дневнике, как делала всегда, чтобы упорядочить свои мысли. Ей нравилось возвращаться к событиям прошедшего дня и не только радоваться хорошему, прекрасному и забавному, но и размышлять об ошибках. Записывая все на бумаге, она могла посмотреть на свою жизнь более трезвым взглядом, словно со стороны. Анализируя совершенно неважные с виду мелочи, она улавливала смысл многих вещей. Это как увидеть что-то новое в человеке, рассматривая его фотографию: ты вдруг замечаешь неприметную ямочку на щеке, циничный взгляд или кривые ноги.

Аккуратно положив дневник на место, под папку с рисунками, Костанца достала с книжной полки партитуру романса, который собиралась спеть на празднике. Взгляд упал на ее любимые книги Жюля Верна, аккуратно расставленные на полке рядом с серией романов для девушек, которые она ни разу не открывала. Жюль Верн раньше принадлежал брату: он отдал ей книги, когда перешел в старшую школу и в книжном шкафу пришлось освободить место для учебников. Костанца буквально проглотила эти книги всего за несколько месяцев. Она заберет их в новый дом вместе со сборником сицилийских народных сказок на немецком языке, составленным Лаурой Гонценбах, – он всегда служил Костанце источником вдохновения для ее рисунков. Как знать, может, совсем скоро она будет читать их своим детям.

Интересно, цветы уже доставили?

Костанца надела туфли и быстро направилась в прихожую. Проходя мимо кабинета отца, она заметила под дверью полоску света. Наверное, он забыл выключить лампу. Но, скорее всего, просто заснул в кабинете, как часто случалось, когда он засиживался до глубокой ночи.

Костанца решила не стучать и тихо открыла дверь: ей хотелось удивить отца праздничным нарядом.

С порога кухни Агата увидела тетю Джустину. Несмотря на свои 60 с лишним лет и ночную бурю, та уже вовсю хлопотала в своем привычном фартуке в цветочек – насыпала на мраморный стол горку муки. И откуда у нее столько энергии? Агата бодро поприветствовала ее.

– Доброе утро, доброе утро. Наконец-то ты встала! – отозвалась Джустина. – Лед привезли!

– Боже мой, лед!

– Слава Богу, я велела Кармелине зайти к торговцу рыбой и заказать лед.

Тетя Джустина с глубоким вздохом закатила глаза, продолжая замешивать тесто костлявыми, узловатыми руками. Агата, ее племянница, – хорошая женщина, она обожает мужа и детей, но, как и ее покойная мать, совершенно непрактична, не умеет вести хозяйство и уж тем более управлять прислугой. Потому-то в этой семье каждый делает все, что ему вздумается. Прачка приносит белье, когда ей заблагорассудится; кучера вечно приходится разыскивать в порту, если нужно куда-то ехать. А Кармелина, эта худосочная килька, – просто нахалка! И как только Доменико взбрело в голову нанять горничную-неаполитанку, бестолковую недотепу, которая еще и делает вид, будто знает о стряпне все на свете? Уйма времени понадобилась, чтобы научить ее нескольким сицилийским рецептам! К счастью, тетя всегда любила готовить, но ей не под силу в одиночку организовать такой большой прием!

– Агата, надо поторапливаться, – сказала тетя, почесывая глаз тыльной стороной ладони. – Я делаю тесто для канноли. Их нужно штук 50, не меньше.

– Не меньше? А сколько же у нас гостей? – Агата достала из кармана список гостей и быстро просмотрела его. – Надеюсь, Антонино не явится вместе с Джеммой, а то они опять сцепятся с Доменико. Он не хотел его видеть, но, тетя, разве можно не пригласить старшего брата, да к тому же священника, если будет Джемма?

– А что с аранчини?

– Я сама ими займусь. Хорошо хоть, с рагу мы вчера управились.

– Если бы ее высочество Кармелина соблаговолила хотя бы протереть рикотту…

– Кофе только сварился, сами тогда наливайте, – нервно ответила Кармелина. – У меня всего две руки, не знаю, как я вообще на ногах держусь, после такой-то ночки!

– Кармелина, принеси, пожалуйста, банку с топленым салом! Нужно еще цукаты нарезать. Может, ты, Агата…

– Минутку, тетя. Дайте мне отдышаться! Разве вы не видите, что я до сих пор в халате? – сказала Агата, доставая из буфета чашки и блюдца для завтрака. – Сейчас мы со всем разберемся. Кармелина, я выпью кофе с господином Андалоро в его кабинете. Отнеси туда поднос с…

Внезапный громкий крик эхом прокатился по всему дому. Потом наступила еще более зловещая тишина.

Три женщины окаменели от страха перед свалившейся на них неизвестной бедой, которую они инстинктивно отказывались признавать. Но уже через мгновение они выбежали из кухни и столкнулись в коридоре с Руджеро; с лицом, покрытым мыльной пеной, он так спешил, что едва не сбил женщин с ног. Он первым вошел в кабинет, дверь которого была распахнута настежь. Еще до того, как он увидел сестру, лежащую без сознания на полу, в нос ударил непривычный запах серы. Отец распростерся на столе, лицом вниз; его голова утопала в луже крови, а безжизненная рука вытянута была по направлению к пистолету.

Руджеро почувствовал, что его сейчас вырвет. Все поплыло перед глазами. Дождавшись, пока восстановится дыхание, он глубоко вдохнул и резко развернулся, чтобы помешать женщинам войти. Но те уже стояли позади него.

Изумленные взгляды, потрясенные лица, крики отчаяния… Руджеро охватила паника, он задыхался и не мог вымолвить ни слова. Сердца всех, кто был в кабинете, разрывались от невыносимой боли. Внезапно они столкнулись с тем, что и представить не могли. В одно мгновение в голове каждого пронеслись тысячи мыслей. И прежде всего одна: почему?

– Надо унести отсюда Костанцу! – крикнула тетя Джустина. – Руджеро, перенеси ее в комнату! Кармелина, дай нюхательную соль!

– Пресвятая Дева! – Кармелина перекрестилась и, содрогаясь от рыданий, вышла из комнаты. Но тут же вернулась назад.

– Священник! Я пойду за священником!

– Какой еще священник?! Лучше займись Гульельмо, ни в коем случае не пускай его сюда, а лучше отведи наверх, к синьорине Эльзе. Только никому ни слова! Никому. Ты поняла?

Агата неподвижно стояла в углу, будто парализованная. Она наблюдала, как другие плачут, суетятся, и ей казалось, что они где-то далеко-далеко. Это Руджеро прибежал в кабинет с бледным лицом, наполовину покрытым мыльной пеной? И почему он кричит: «Она не может говорить, не может говорить!»? Кто не может говорить? Зачем тетя Джустина усадила его на стул и встала рядом, как будто пытается удержать? И почему она испачкала чем-то красным его новую пижаму, которую Агата подарила сыну на день рождения?

– Что значит «не может говорить», Руджеро? – спрашивала тетя Джустина.

– Костанца, ее всю трясет, она не может выговорить ни слова. Как ни старается, у нее выходят только какие-то странные звуки.

Не в силах усидеть на месте, Руджеро вскочил со стула.

– Что делать?! Позвать врача, дать ей успокоительное? Боже, что происходит? – Он в отчаянии обхватил голову руками. И, наконец, разразился безудержными рыданиями.

– Агата, ради всего святого, шевелись же! Иди к Костанце! – крикнула Джустина, тряся племянницу за плечи.

Агата машинально повиновалась. Она нашла дочь на пороге комнаты: с искаженным от ужаса лицом она стояла, прижав руки к горлу. Агата моментально вернулась к реальности.

– Успокойся, доченька! Сейчас вызовем врача. Доктор Санторо поможет нам. Он ведь так привязан к Доменико и любит нашу семью. Он обо всем позаботится, может, отец еще жив и доктор спасет его.

Обнимая и поглаживая дочь, Агата заметила, что на ней надето праздничное платье.

Руджеро, все еще сотрясаясь от рыданий, спустился к привратнику и велел срочно отнести записку доктору Санторо. Вернувшись в кабинет, он оторопел: тетя Джустина одна стояла у трупа с тряпкой в руке. Что она делает?

Они переглянулись. Тетя Джустина бросила тряпку в ведро с водой, сразу окрасившейся в красный цвет, и вытерла руки о домашнее платье, словно они были испачканы мукой, а затем осторожно взяла со стола пистолет.

– Сделай так, чтобы он исчез с лица земли, – сказала она. – Никто ничего не должен знать. Нам не нужен скандал.

Руджеро взял оружие: оно было холодным. Держа пистолет в руках, он с отвращением разглядывал его.

– Но полиция… мы не можем… – пробормотал он.

– Никакая полиция не придет, если мы будем держать язык за зубами. – Тетя посмотрела ему прямо в глаза, совсем как в детстве, когда заставляла сознаться в какой-нибудь шалости. – А врач… Я сама с ним поговорю. Он поможет нам, ведь он друг семьи. Он сделает это ради нас. Ты слишком потрясен, так что предоставь это мне. У Доменико было кровоизлияние в мозг. Запомни: кровоизлияние в мозг. Вот что доктор должен написать в свидетельстве о смерти.

– Но мама, Кармелина…

– После поговорим. Сейчас нельзя терять времени, – она достала из ведра тряпку и продолжила вытирать кровь.

Руджеро стоял неподвижно и смотрел на нее.

– Мальчик мой, делай, как я сказала. Спрячь эту штуковину где-нибудь. Скоро придет врач, а за ним остальные. Поднимется шум. Хочешь, чтобы тело не приняли в церкви? Так оно и будет, если не сделать, как я сказала.

Руджеро покачал головой.

– Я не понимаю, тетя. Почему, почему он это сделал?

Тогда Джустина достала из кармана телеграмму, которую нашла на полу рядом с телом, и протянула Руджеро.

Нью-Йорк, 15:00

Прогноз неблагоприятный. Пациент обречен на мучительную смерть. Желаю ему быстрой кончины, чтобы избежать страданий.

Микеле

Руджеро все вертел и вертел в руках желтую бумажку. Слова плясали у него перед глазами, и он не мог уловить их смысл.

2

Альфонсо Орландо ухаживал за Костанцей всю зиму, с тех пор как они познакомились в одно необычайно знойное ноябрьское воскресенье.

В порту, на стадионе «Райнери», проходил товарищеский футбольный матч между университетской командой и английскими моряками. Руджеро играл за студентов в полузащите. Матч уже закончился, а Костанца, растрепанная и взбудораженная, не обращая внимания на косу, совсем распустившуюся, пока она с волнением следила за игрой, размахивала шляпкой, подпрыгивая, в надежде, что Руджеро разглядит ее в толпе зрителей. Внезапно она увидела, как брат подходит к ней вместе с высоким темноволосым парнем с робкой улыбкой и раскрасневшимся от игры лицом.

– Альфонсо Орландо, мой товарищ по университету и этому злосчастному матчу, – представил его Руджеро.

Неуклюже поправляя мешок с футбольной экипировкой, Альфонсо протянул Костанце левую руку и, потрясенный медно-рыжей копной ее волос, не нашел ничего лучше, чем, заикаясь, пробормотать:

– Неужели вы брат и сестра? Ведь вы совсем не похожи.

– Ага, у Костанцы усов нет.

Девушка расхохоталась и, взяв брата под руку, чтобы идти домой, без тени смущения принялась комментировать матч.

– Жаль, что вы проиграли. Но есть одна вещь, которая вас утешит. Сейчас расскажу, – сказала она, без всякого кокетства улыбаясь шагавшему рядом Альфонсо. Как оказалось, Костанца сидела совсем рядом с двумя известными фигурами из футбольного клуба «Мессина» – менеджером Хьюлиттом[6] и секретарем Оутсом, которые тоже пришли посмотреть на игру.

– Серьезно?! Там были Хьюлитт и Оутс?

– Да, говорю же вам!

– Видишь, Альфонсо, а ты не верил, что они придут. Конечно, они пришли посмотреть на тебя. Уверен, тебя возьмут в команду.

– А как ты оказалась среди англичан? – спросил Руджеро сестру.

– Да какая разница! – нетерпеливо выдохнула Костанца. – Просто оттуда лучше видно.

Но главное не это: Костанца своими ушами слышала, как Хьюлитт хвалил их команду. Он говорил Оутсу и Сандерсону, что студенты играют совсем неплохо и у некоторых есть большой потенциал.

– A very good team![7] – воскликнула Костанца в нос, изображая Хьюлитта, и сама же рассмеялась.

За все это время Альфонсо не вымолвил ни слова. Он слушал, как Костанца рассказывает о разговоре тренера «Мессины» и Оутса, но не понимал ни слова. Все его внимание было приковано к чувственным движениям ее рта с мягкой, слегка выступающей верхней губой, которая придавала девушке немного дерзкий вид… Альфонсо нравилось в Костанце все: прямой взгляд, раскованный смех, копна медно-рыжих волос, белая кожа, румяные щеки, напоминавшие лица на тех картинах, которыми он любовался в книгах по истории искусства.

Да, он влюбился с первого взгляда, и если бы позволяли приличия, сделал бы ей предложение в тот же день.

Потом они еще не раз встречались на стадионе «Райнери». Костанца приходила посмотреть на игру брата, горячилась и свистела, как мальчишка. Она часто сокрушалась, что женских команд пока не существует. Как бы ей хотелось запустить мяч в ворота! Альфонсо никогда еще не ухаживал за девушкой и не понимал, догадывается ли Костанца о его чувствах. Казалось, она рада его видеть, но он не знал, как дать ей понять, что она ему нравится. Старшая сестра посоветовала ему смотреть на Костанцу томным взглядом, делать ей комплименты и при каждом удобном случае изображать из себя благородного рыцаря. Но Альфонсо все не находил «удобного случая», да и как можно впечатлить томным взглядом девушку, которая не умолкает ни на секунду, рассуждает о пенальти, напевает модные арии и пытается научить его английскому?

Однажды, когда Альфонсо в очередной раз пришел к Руджеро, что в последнее время случалось все чаще и чаще, тот попросил сестру развлечь друга, поскольку сильная зубная боль вынудила его бежать к стоматологу. В гостиную, где сидела парочка, немедленно примчался маленький Гульельмо, которому очень нравился Альфонсо.

Парень поднял малыша на руки и под его восторженные крики несколько раз подбросил в воздух.

– Пойдем играть в д'Артаньяна! – воскликнул Гульельмо и за руку потянул Альфонсо в свою комнату.

– Сейчас не могу. Если я уйду, Костанца останется одна. Я должен составить ей компанию.

– Потому что ты ее жених, да?

Альфонсо громко рассмеялся, но Костанца уловила в его смехе едва заметное «может быть». Ее щеки запылали, и, не решаясь взглянуть Альфонсо в глаза, она громко сказала: «Я никогда не выйду замуж. Я буду сочинять сказки, а ты, если не перестанешь надоедать Альфонсо, больше ни одной сказки от меня не услышишь».

С тех пор, сама того не сознавая, Костанца стала уделять больше внимания своей внешности, если предполагалась встреча с Альфонсо. Она уже не чувствовала себя с ним раскованно. Ей стало неловко обращаться к нему на «ты», как это сложилось у них с самого начала. Будто невинные слова, спонтанно слетевшие с уст ребенка, открыли ей глаза на ясную как день правду, которую она прежде почему-то не замечала.

Костанце казалось невероятным, чтобы такой красавец, как Альфонсо (а он, бесспорно, был обаятелен), мог заинтересоваться ею. Значит, поэтому он так часто у них бывал? От одной этой мысли у нее кружилась голова. В те дни Костанца часто вспоминала о Джузеппине: если бы подруга была рядом, она наверняка подсказала бы, как себя вести, ведь она хвасталась, будто знает о парнях все на свете. Но, увы, Костанце приходилось полагаться только на интуицию и собственный, довольно скудный, опыт.

Однажды Альфонсо принес Костанце великолепный лист, который нашел в саду и сберег, зная, что она собирает гербарий. Переворачивая страницы альбома, они не раз соприкоснулись руками, и никто не отвел своей. Руджеро так и застал их – молча сидящими рядом.

В тот вечер, когда все улеглись, Руджеро постучался в комнату сестры. Костанца сидела перед зеркалом и расчесывала волосы.

– Что у тебя с Альфонсо? – спросил он без предисловий.

– Ничего. А что у меня может с ним быть? – ответила она, пожимая плечами.

– Ты изменилась. Не отрицай этого. А он вечно торчит у нас. Не думаю, что Альфонсо влюбился в меня. Он что-нибудь говорил? Признался тебе в любви?

Костанца молчала, делая вид, будто занята волосами.

– Ладно, раз ты не отвечаешь, спрошу у него.

– Не смей! – вскричала Костанца и вскочила со стула, красная от гнева. – Ты что-нибудь слышал?

– Вот и ответ, – сказал Руджеро, смеясь, и вышел из комнаты.

Все было ясно, хотя никто не сказал ничего определенного. Руджеро не понимал, как такой обходительный, симпатичный парень, который легко мог бы заполучить любую девушку Мессины, может быть таким застенчивым с женщинами. Что касается сестры, создавалось впечатление, будто любовь одурманила ее. Костанца бродила по дому с мечтательным видом и, казалось, не слышала никого и ничего вокруг. Руджеро решил немного помочь влюбленным.

– Почему бы нам не прогуляться, скажем, до статуи Нептуна? – предложил Руджеро как-то вечером, когда они втроем сидели на балконе и наслаждались прохладой. – Сегодня такой ясный вечер, небо просто усыпано звездами! Костанца, попроси Альфонсо показать тебе созвездия, он знает о них все!

– Прекрасная идея! – отозвалась она.

– Я схожу за курткой, а вы идите. Я вас догоню.

Костанца и Альфонсо не заставили себя упрашивать. Они быстро вышли из дома и, забыв о Руджеро, направились в сторону статуи, не умолкая ни на секунду.

– Ты правда знаешь все о звездах? Как называется вон та, видишь, там?..

Альфонсо не дал ей договорить. Момент настал. Поблизости никого не было, не считая пары матросов, которым не было до них никакого дела. Альфонсо собрал все свое мужество.

– Забудь о звездах… Я должен сказать тебе кое-что…

Но Альфонсо никогда не отличался красноречием. Он взял руку Костанцы, поднес к губам и поцеловал.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Костанца, полагая, что настал ее черед действовать, иначе всему конец, притянула его к себе и поцеловала в губы.

– Костанца, – произнес Альфонсо, внезапно успокоившись, – я полюбил тебя с первого взгляда и буду любить вечно.

Первым человеком, с которым Костанце хотелось поделиться своей радостью, был, конечно, отец. Доменико сидел в кресле с газетой на коленях и озадаченно смотрел ей в глаза.

– А мама знает?

Костанца скорчила гримаску и помотала головой.

– Сначала я хотела сказать тебе, дорогой папа.

– Охотно верю, что Альфонсо в тебя влюблен. А ты? Ты уверена в своих чувствах?

– Скажи лучше, он тебе нравится? – спросила Костанца вместо ответа, присаживаясь на подлокотник кресла.

Доменико долго молчал.

– Он должен нравиться тебе, Коко. И больше никому.

Конечно, Альфонсо ей нравился. Он был красивым, добрым, милым. К тому же он был выше ее ростом, и потому она не испытывала неловкости рядом с ним. И когда он ласково поглаживал ее по руке или по затылку, запуская пальцы в волосы, Костанца чувствовала сладостное томление, трепет, и сердце ее билось чаще. Она представляла, как будет ходить на футбол, завернувшись в бело-синий флаг, и говорить всем, что она жена Альфонсо Орландо, да-да, того самого игрока «Мессины». Сандерсон и Хьюлитт недвусмысленно дали понять, что возьмут его в команду. О, она будет безмерно счастлива с Альфонсо.

– Да, пап. Я люблю его.

Теперь, чтобы считаться невестой Альфонсо, оставалось дождаться, пока родители жениха официально попросят ее руки. Костанце не терпелось всем об этом рассказать. Она поджидала кузину Палидду, которая обычно заходила по четвергам, чтобы поболтать. После того как Джузеппина, лучшая подруга, уехала, Костанца выбрала «доверенным лицом» пухленькую Палидду, которая смотрела на нее широко раскрытыми глазами и с открытым ртом.

Конечно, Джузеппина – совсем другое дело: с ней они были как сестры, и в тот вечер, когда Альфонсо сделал предложение, Костанца тут же бросилась писать подруге, спеша рассказать обо всем в мельчайших подробностях.

Но сейчас Джузеппина далеко, и поэтому приходилось довольствоваться юной кузиной. У Палидды, в ее 14 лет, все еще была несуразная и угловатая фигура. «Даже не знаю, как ее одевать», – удрученно сетовала ее мать Иммаколата. И все же у Палидды было серьезное преимущество перед Джузеппиной: будучи младше Костанцы на два года, она с благоговением внимала каждому ее слову.

Дожидаясь Палидду, Костанца думала, замолчит ли когда-нибудь синьорина Эльза, соседка с верхнего этажа, – она даже не снимала шляпу, подчеркивая этим, что зашла «на секундочку, только поздороваться», тогда как на самом деле торчала у них каждый Божий день после обеда и болтала без умолку. Она сидела бочком, наклонившись к тете Джустине, чтобы та лучше ее слышала, и сплетничала о консьержке, о детях консьержки, о неких синьоринах, которые обидели ее и навсегда стали злейшими врагами, и многих других. Костанца не понимала, как мама и тетя это выносят. Обе терпеливо сидели на диване, склонившись над рукоделием, и время от времени кивали головой. Слишком возбужденная, чтобы сидеть и выслушивать грязные сплетни, Костанца вышла на балкон, чтобы там дождаться кузину и других родственников.

«Помолвлена, я помолвлена, мы с Альфонсо помолвлены!» – репетировала она, пытаясь подобрать фразу, которая произведет на кузину наиболее сильное впечатление. Наконец в конце улицы показалась карета.

Четверг в доме Андалоро – приемный день.

У каждой уважаемой семьи был такой день, когда люди приходили после обеда, иногда засиживаясь допоздна, и дети всех возрастов в веселой суматохе смешивались со взрослыми. Тетя Джемма часто садилась за фортепиано, и молодежь развлекалась танцами или пением модных романсов.

Постоянным гостем этих вечеров был Коррадо Андалоро, двоюродный брат Доменико, который приходил с женой и четырьмя детьми. Это был крепкий, как и все Андалоро, мужчина, с большими седыми усами, за которыми он ухаживал с маниакальной страстью. Костанца и Руджеро очень любили дядю, потому что он всегда шутил и развлекал их.

Коррадо и Доменико были привязаны друг к другу так же, как некогда их отцы. Отец Коррадо, уважаемый патологоанатом в Мессинском университете, помог Доменико сделать карьеру, когда тот окончил медицинский факультет. Сам же Коррадо, хоть и получил юридическое образование, и слушать не желал о том, чтобы пойти по стопам дяди Фердинандо и работать в престижной нотариальной конторе. Он сумел самостоятельно построить блестящую карьеру журналиста. Сначала публиковался в небольших журналах, а затем понемногу начал заниматься исследованием социальных вопросов. Несколько лет назад он пришел в редакцию Gazzettino di Sicilia. На страницах этой газеты высказывал свое мнение по вопросам миграционного законодательства[8] и со временем стал одним из самых авторитетных ее голосов.

Вся семья с нетерпением ждала этих приемных дней. Когда гости уходили, тетя Джустина ворчала: такой беспорядок, будто отряд Гарибальди[9] прошел, но в глубине души радовалась, что дом наполняется жизнью, и с удовольствием наблюдала, как веселится молодое поколение. Перед приходом гостей Костанца и Агата приводили в порядок просторную гостиную. Они аккуратно раскладывали подушки на диванах, расставляли вазы с цветами, передвигали стулья и столики, чтобы освободить побольше пространства. Открывали большую стеклянную дверь, отделявшую столовую от гостиной, и выставляли на стол подносы с коньячными бокалами для мужчин и ликерные рюмки для дам. Доменико, по обыкновению, брюзжал из-за того, что дом снова погрузится в хаос. И хотя он говорил, что предпочел бы посидеть у себя в кабинете за работой или почитать хорошую книгу, радовался от души, когда приходили гости. «С этими приемными днями просто беда, – любила повторять Агата, носившаяся по дому взад и вперед. – Никогда не знаешь, сколько человек заглянет „на минутку“ и останется на весь вечер». Знали бы тогда Андaлоро, как они будут оплакивать эти приемные дни.

В тот четверг Костанца решила на всякий случай убрать в шкафчик изящную латунную клетку с механическими птичками, которые каждый час пели гимн любви. Этот подарок Альфонсо стал предметом серьезных разногласий между матерью и дочерью. Агата требовала вернуть подарок, считая, что Костанца не должна принимать такие дорогие вещи, пока родители Альфонсо официально не попросят ее руки! В конце концов Доменико постановил, что часы, которые, к слову, не особенно-то ему понравились, будут стоять на консоли в прихожей как подарок всей семье.

– Я была бы счастлива провести сегодняшний вечер в кругу семьи! – Агата положила вышивку на столик и встала, чтобы встретить прибывших родственников.

– Надеюсь, хоть Томмазелли не явятся со своими фальшивыми улыбочками. Бог знает, кем они себя воображают… – шепнула она Иммаколате, помогая ей снять накидку.

Агата не выносила тех, кого называла «мелкими дворянами». Эти люди смотрели на нее свысока и здоровались сквозь зубы при встрече на лестнице, но неизменно приходили в приемные дни, чтобы задать Доменико пару вопросов о своих недугах. А вот с Иммаколатой, в спокойном лице которой что-то напоминало королеву Маргариту[10], Агата чувствовала особую близость. И хотя эта женщина была женой кузена мужа, Агата любила ее как родную сестру. Она задержала Иммаколату в прихожей и, отведя в сторонку, рассказала о женихе Костанцы и своих переживаниях, которые больше никто не смог бы понять. В этот момент дверь открылась, и вошел Доменико, вернувшийся из больницы. Увидев мужа, Агата умолкла. Наблюдая, как он кладет на скамью сумку и газету, она заметила на его бледном лице признаки усталости. Что поделаешь, Доменико стареет. Об этом говорило множество мелких примет. Например, накануне вечером он завел с ней странный разговор о шафере Костанцы: хотел предложить эту роль Коррадо, не дожидаясь официального предложения. «К чему такая спешка, – ответила Агата со смехом. – Ты слишком сентиментален».

Кроме того, Доменико стал более снисходительным и мягким по отношению к Гульельмо. Теперь он позволял сыну играть в своем кабинете под столом, пока изучал истории болезней пациентов, и разрешал позднее ложиться спать. «Да, он и в самом деле стареет», – с тоской думала Агата. Куда девался тот жесткий, принципиальный отец, который с такой строгостью воспитывал старших детей? Вместе с появлением седины его суровость таяла, как снег на солнце. Лишь по отношению к самому себе, к своим моральным обязательствам и к профессиональному долгу Доменико оставался тем принципиальным человеком, в которого она когда-то влюбилась.

– Что я вижу? Что это за девушка двигается с легкостью Венеры Боттичелли, словно ступает по облакам, не чувствуя ног от счастья! – дядя Коррадо улыбнулся, подмигивая племяннице.

Костанца покраснела до корней волос и бросила гневный взгляд на Руджеро, ведь только он мог все разболтать. Что ж, она найдет способ страшно отомстить ему, хотя прямо сейчас ничего в голову не приходило.

Не успела Костанца ответить, как ее чуть не сбила с ног запыхавшаяся Палидда, которая пришла в сопровождении младших братьев, соперничавших за внимание сестры, то и дело дергая ее за косу, словно колокольчик за веревочку. Гульельмо, спрятавшись за занавеской с картонным копьем в руке, с тревогой дожидался, когда двое старших кузенов наконец его заметят.

Подошли и другие гости. Джемма, которая, несмотря на возраст и недуги, никогда не упускала случая навестить брата в воскресенье, вошла в дом, заметно прихрамывая. Профессор де Доминичис, исключительно обходительный калабриец, директор престижного пансиона, прибыл вместе с двумя дочерями, которые подружились с Костанцей в школе Берлица. Едва войдя в гостиную, он подскочил к Агате, щелкнул каблуками и с образцовой галантностью поцеловал ей руку. Как обычно, пришел и сокурсник Руджеро, завоевавший всеобщую симпатию остроумными пародиями на профессоров и политиков. Он впервые привел с собой младшую сестру, которая смущенно уселась в углу. Разумеется, опасения Агаты оправдались: явилась баронесса Томмазелли, одна, без мужа, – тот простудился, и она хотела спросить совета синьора доктора по этому поводу.

На пороге гостиной внезапно возник Альфонсо, которого представили гостям как близкого друга Руджеро.

3

3 июня, в день покровительницы Мессины Богоматери с письмом[11], балкон гостиной дома Андалоро украсило драгоценное покрывало из лазурной дамастовой ткани – самая красивая вещь в приданом Костанцы. Агата и Джустина вывесили его, как они сказали, «перед шествием в честь Девы Марии». Возвращаясь в тот день домой, Доменико заметил, что это совсем не то выцветшее полотно, которое его жена и тетя вывешивали каждый год. Совершенно очевидно, что покрывало вывешено на балконе не столько в знак почитания Девы Марии, сколько из желания произвести хорошее впечатление на старших Орландо, родителей Альфонсо, которые должны прийти сегодня вечером, чтобы вместе с Андaлоро посмотреть на торжественную процессию.

Сидя на диване в гостиной, Орландо осматривались по сторонам, разглядывали картины, фарфор, драпировки, зеркала.

Агата передала Кармелине огромный букет красных роз, который подарил ей синьор Орландо, и велела поставить их в вазу. Доменико пригласил всех на балкон, чтобы полюбоваться видом. Из Палаццаты и впрямь открывалась великолепная панорама: одни корабли исчезали у горизонта, другие заходили в гавань, на верхушке маяка мигал фонарь, а прямо под балконом, на проспекте Витторио Эмануэле, кипела жизнь – проносились коляски, телеги, трамваи, прогуливались люди. Палаццата – огромное пространство, занятое мраморными палаццо, простирающееся на весь припортовый район, – одно из чудес Мессины и всей Сицилии; эти монументальные здания первыми предстают взору тех, кто прибывает в город морем.

– Дорогой доктор, вы здесь словно в театре! Бесподобно! – восхищался Сальваторе Орландо. – Ведь это рай на небесах, весь город у ваших ног! Сегодня и мы полюбуемся процессией сверху! А эта мраморная лестница… Просто чудо! Да у вас настоящий королевский дворец!

Вернувшись в комнаты, тучная синьора Мария тотчас рухнула в кресло, хлебнула соленого лимонада и принялась обмахиваться веером.

– День сегодня выдался очень жаркий, – сказала Агата, отметив про себя, что щеки у будущей сватьи свисают, как у мастифа.

– Жара тут ни при чем, дело совсем в другом… – проронила та чуть слышно, чтобы не услышали мужчины.

Агата покраснела и стала крутить жемчужину в своем ожерелье, задаваясь вопросом, когда же тетя Джустина оставит свою кухню и придет ей на помощь. Она обвела взглядом комнату: у балкона Руджеро пытался отвлечь разговорами о футболе несчастного Альфонсо, который заметно нервничал. Костанца, разумеется, все еще находилась в своей комнате. Она выйдет позже, как и договаривались. Доменико, прикрывшись дежурной улыбкой, с отсутствующим видом сидел в углу дивана, закинув ногу на ногу, напротив Сальваторе Орландо.

Раздраженная, Агата едва заметно ему кивнула.

– Так, значит, вы живете за городом? – проговорил тогда Доменико с таким видом, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом.

– Можно и так сказать. Мы живем в Треместьери, рядом с вокзалом, недалеко от фабрики Сандерсонов, тех, что делают джемы и мармелады. Вы же знаете, где это? На трамвае можно добраться за несколько минут, но мы ездим на собственном автомобиле. Нас таких всего трое на всю Мессину. В следующий раз привезу вашим дамам одеколон в кожаном футляре, который тоже выпускают эти Сандерсоны.

Агата с благодарностью улыбнулась.

– Большая часть земель, где стоят здания фабрики, была во владении нашей семьи, я сам продал ее англичашкам.

Доменико слегка поднял бровь.

– Да что вы говорите?

– Знаю, знаю, не стоит продавать землю, но она не слишком плодородна, к тому же издольщики вечно мошенничают. Мне сделали… – он доверительно наклонился к Доменико и, понизив голос, сообщил: – «Астрономическое» предложение.

Сальваторе Орландо пригладил усы и продолжил, то и дело вставляя слова из местного диалекта:

– Я вложил кое-каких деньжат в компанию братьев Пирс. Англичане ведь знатные дельцы. Пирсы – судовладельцы; здесь, в Мессине, они настоящие короли, а не какой-то там Витторио Эмануэле[12]. Они крупнейшие акционеры Сицилийского банка, у них доли в дубильнях, кондитерских, оливковых рощах, виноградниках и прочих предприятиях, даже в нашей футбольной команде. Сицилиец сидел бы себе довольный на солнышке и наслаждался тем, что имеет, но этим вечно мало! Вот увидите, во что они превратят свою судоходную компанию теперь, когда Мессина стала международным портом.

– Да, это правда. Иностранцы преобразили город, и не только с экономической точки зрения, а прежде всего в культурном и социальном отношении. Благодаря им Мессина стала крупным городом-космополитом и распрощалась со своей провинциальностью, – ответил Доменико на чистейшем итальянском языке.

– Денежки у них водятся! Что правда, то правда. – Дон Сальваторе выразительно потер друг о друга большой и указательный пальцы. – Самые красивые виллы построены англичашками. Возьмите хоть виллу Берта. Или виллу Песси в Спарте, ту, что для Пирсов отгрохал молодой архитектор из Флоренции, у него еще такая куриная фамилия.

– Коппеде[13].

– Точно. Он самый. Я был на этой вилле и вот что вам скажу: может быть, однажды и я обзаведусь такой же. Конечно, я не так богат, как Пирсы, но при желании могу прокормить не одну, а целых три семьи. Так что мой сын, – с удовлетворением заключил Сальваторе, – может играть в свое «футболло», или как это называется, хоть всю жизнь, если захочет!

Закончив свою речь, дон Сальваторе откинулся на спинку кресла, выпятил живот и засунул руки в карманы жилета, наслаждаясь произведенным эффектом.

Доменико отвернулся и стал смотреть в другую сторону, едва удержавшись от резкого ответа. Его взгляд упал на полку, где стояла книга «Норманны: история цивилизации». Он задумался, что станет после его смерти с книгами, которыми он так дорожил.

– Видели, какая красивая служба была с утра в главном соборе? Гораздо лучше, чем в прошлые годы, – вступила в разговор донна Мария.

– Да, служба была замечательная, – согласилась Агата, стараясь заглушить голос мужа, который пробормотал что-то вроде: «Никогда не ходил на эти службы».

Супруги Орландо ошарашенно посмотрели на него и обменялись осуждающими взглядами. Агата подумала, что настало время помолиться Богоматери о благополучном завершении вечера.

– Мы с Марией всегда посещаем службу, наше место сразу за братией.

Никто из Андалоро никак не отреагировал на это заявление, так что синьора Орландо прервала неловкое молчание вопросом, прозвучавшим с почти инквизиторской интонацией:

– Вы ведь знаете историю Богоматери с письмом, покровительницы Мессины?

Агата, с облегчением ухватившись за возможность сменить тему разговора, ответила, что помнит ее лишь в общих чертах.

– Так вот, – начала синьора Мария менторским тоном, – через восемь лет после смерти Иисуса Христа апостол Павел высадился в Мессине.

– В бухте Сан-Паоло, рядом с Джампильери, – уточнил ее супруг, обращаясь к Доменико. – Вы ведь знаете, где это?

Все Андалоро утвердительно закивали.

– Да, в Джампильери, – продолжала синьора Мария, бросив гневный взгляд на перебившего ее мужа. – Высадился он и стал проповедовать Евангелие. И мессинцы так прониклись его учением, что пожелали познакомиться с Марией, матерью Иисуса, которая в то время еще была жива. И вот снарядили они в Иерусалим корабль с посланцами, среди которых был и сам святой Павел. А Богоматерь отправила мессинцам письмо, перевязанное ее волосами, – они и по сей день находятся в серебряной дарохранительнице, которую выносят во время процессии вместе со статуей Девы Марии. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что Мессина – единственный город на свете, удостоившийся такой чести!

– Хороша, да? Никто не рассказывает всякие истории лучше, чем Мария. Она ведь еще и обучает ребятишек катехизису, – гордо прокомментировал дон Сальваторе, – в церкви Святого Франциска. Но вообще-то она домоседка!

– Правда в том, – вмешался вдруг Доменико, терпение которого лопнуло, в то время как Агата с еще большим напряжением вертела в пальцах свое ожерелье, – что я неверующий. Конечно, я позволяю жене ходить в церковь, крестил детей, причащаюсь и все такое, чтобы жена была спокойна, но не нужно рассказывать мне о чудесах, шествиях и тому подобном! Я прекрасно знаю, как живут и чем болеют бедняки! Я работаю в порту врачом на добровольных началах и два раза в неделю осматриваю эмигрантов. Вижу истерзанных людей, истощенных женщин с детьми, присосавшимися к их пустой груди, изможденных мужчин, оборванных стариков. И мне приходится пересиливать себя, чтобы выдать нужное заключение, иначе их не пустят на борт! Разве Дева Мария не видит эти страдания? Не видит этих оборванцев или разорившихся землевладельцев, так обнищавших из-за непомерных налогов, что они вынуждены покинуть родину и ехать в Америку? Они продают все, что только могут! А что делает для них церковь? Я настоял, чтобы Костанца получила светское образование в Швейцарском женском институте сестер Гонценбах, где обучают по новым педагогическим принципам: там занимаются рисованием и иностранными языками, а не читают сказки из Библии. Я не хотел доверять образование своей дочери… – распалялся он, но тут Агата прервала поток его красноречия.

– Доменико, тебе не кажется, что ты сказал уже достаточно? – воскликнула она, пронзая мужа обжигающим взглядом, пока гости недоуменно смотрели друг на друга в наступившей тишине. Юноши тоже замолчали.

Доктор извинился.

– Хорошо. Я лишь хотел подчеркнуть, что институт Гонценбах – прекрасная школа.

Чтобы загладить неловкость, Альфонсо подошел к отцу, сел рядом и подал знак заканчивать разговоры и переходить к делу.

Сальваторе Орландо понял, что момент настал. Он прокашлялся, высморкался, встал, словно готовясь выступить с докладом, и торжественным тоном, с сильным сицилийским акцентом, попросил руки Костанцы для своего сына. Доктор Андалоро выразил свое согласие сдержанным «да». Руджеро сразу побежал за Костанцей, которая вместе с Гульельмо сидела в своей комнате, а остальные встали и не без стеснения начали обмениваться поздравлениями.

Тетя Джустина, нарядившаяся по случаю, вошла с подносом канноли и спумони, а следом за ней – Кармелина с бокалами шампанского. Костанца, раскрасневшаяся и смущенная, пришла последней, держа за руку Гульельмо.

– А вот и моя дочь!

Костанца с улыбкой повернулась к отцу.

4

В тот день должна была состояться помолвка, но парадная дверь так и осталась закрытой в знак траура, а дом наполнился людьми, которые пришли, чтобы выразить свои соболезнования.

Все сидели полукругом в гостиной, когда-то обитой коричневым бархатом, который, по желанию Костанцы, заменили ярким ситцем. «Прежняя обивка была бы сейчас куда уместнее», – с горечью подумала тетя Джустина, пока рассаживались первые гости.

Со стоявшего посреди комнаты стола, покрытого льняной скатертью с вышитыми цветами, убрали вазочки для мороженого, блюдца для спумони и отполированные до блеска серебряные приборы. Цветы от жениха и его родителей перенесли в кабинет покойного, где проходило прощание. Внешне все выглядело безупречно – это был тот самый кажущийся порядок, который должен успокаивать растревоженные души.

Концертный рояль, на котором учитель пения должен был аккомпанировать Костанце, приготовившей для гостей несколько романсов, отодвинули в глубину комнаты и накрыли темной тканью. Единственным напоминанием о несостоявшемся празднике был маленький амур; забытый и пустующий диван «визави»[14], на котором должны были сидеть помолвленные, так и остался стоять у камина.

Ставни в комнате прикрыли, чтобы не впускать в помещение солнце и горячий воздух. Слышался лишь приглушенный шепот четверых убитых горем женщин, которые молились, перебирая четки. На голове у них было что-то вроде черных чепцов; время от времени они поднимали опущенные глаза, сопровождая этим глубокий вздох, означавший: «Какое горе, Боже, какое горе!»

Напротив них, в кресле, сидела Агата, неподвижная, одеревеневшая, почти такая же безжизненная, как окружавшие ее предметы.

В глубине комнаты, в полумраке, сидел, обхватив руками коленки и уставившись в пустоту, Гульельмо, младший сын.

Костанцы не было. Успокоительные, которые дал ей врач, подействовали. Она пришла в себя, вновь обрела дар речи, но не желала ни с кем общаться, закрывшись от мира в упрямом молчании. Когда начали приходить люди, чтобы поцеловать и обнять ее, она едва не задохнулась. Она убежала и спряталась в темном уголке на кухне.

Палидда отправилась за ней. Испуганная болью, исказившей опухшее от слез лицо кузины, она не проронила ни слова. Затем, собравшись с духом, Палидда нежно взяла Костанцу за руку и попыталась убедить ее выйти к людям, ведь все о ней спрашивали, но Костанца грубо оттолкнула кузину.

– Я не хочу никого видеть! Не могу выносить все эти поцелуи и объятия!

Лишь когда появился Альфонсо, Костанца немного оживилась. Она позволила ему поцеловать себя в щеку, но из кухни выходить отказалась.

Антонино, брат Доменико, пришел первым. Он был в черной сутане, на его лице, белом как мел, не было ни слезинки: он считал, что должен подавать пример смирения и принятия воли Божьей. Антонино направился прямо в комнату, где проходило прощание; за ним торжественно проследовали два священника со святой водой и служки с кадильницей. Антонино заранее заготовил слова о смирении, которыми собирался утешить вдову усопшего и племянников, но, когда увидел закрытый гроб и понял, что не сможет сказать брату последнее прости, он вдруг весь похолодел. Его охватил яростный гнев, лицо покрылось красными пятнами. Забыв о своих намерениях, он посмотрел по сторонам и пылающим взором стал вглядываться в присутствующих, которые при его появлении вскочили, словно по команде.

В комнате воцарилась полная тишина. Даже скорбные вздохи прекратились, как по волшебству. Дрожащей рукой благословил Антонино усопшего брата и произнес молитву на латыни, пока служки окуривали гроб ладаном. После этого, поглощенный то ли горем, то ли гневом, он остался сидеть, ни на кого не обращая внимания.

Джемма, сестра Антонино и Доменико, не смогла справиться с чувствами при виде катафалка, венков и черных полотен на окнах. Прежде чем она упала в обморок, Руджеро подхватил ее и увел прочь.

Едва узнав о случившемся, примчался потрясенный дядя Коррадо: он даже не стал дожидаться жены. Терзаемый горем и тревогой, с трудом сдерживая рыдания, он без конца спрашивал Руджеро, что произошло, звал ли Доменико на помощь или был уже мертв, когда его нашли. Он хотел знать все подробности, но Руджеро запинался и отвечал односложно, чтобы ненароком не сказать лишнего.

Люди шли непрерывным потоком: родня, соседи, коллеги, студенты, друзья, знакомые, пациенты. Гостиная, коридор и прихожая уже не могли вместить толпу. Воздух, насыщенный слезами, причитаниями и вздохами, сделался спертым и влажным.

Измученный, едва державшийся на ногах от горя Руджеро принимал соболезнования на пороге. Кармелина провожала гостей в комнату, где проходило прощание. Сотворив короткую молитву, люди торопились покинуть этот дом, впрочем, задерживаясь внизу, чтобы вполголоса обсудить такие странности, как поспешно закрытый гроб и оскорбительное поведение брата усопшего. Выражая соболезнования, они пытались выведать хоть какие-то подробности у сбившегося с ног привратника, который уже не понимал, кого слушать, – настолько велика была толпа. Людской поток не иссякал: кто-то приносил цветы, кто-то корзины с едой, кто-то оставлял визитные карточки, а кто-то просто останавливался поглазеть, как будто это было какое-то невиданное зрелище.

Вечером дом наконец погрузился в глубокую тишину. Только тетя Джустина продолжала хлопотать, и стук ее каблуков отдавался в ее собственных ушах зловеще и мрачно. Нужно было подготовить одежду для похорон и решить, что делать с Костанцей, которая отказывалась надевать черное. Неплохо было бы и поесть, ведь никто так и не прикоснулся к еде на переполненных подносах, приготовленных к празднику и оказавшихся на поминках; нужно подкрепиться хотя бы бульоном, который принесли соседи, а иначе как выстоять похороны?

Руджеро всю ночь провел у гроба в полном одиночестве, решительно отказавшись от компании, любезно предложенной Коррадо. Все это время у него из головы не выходила жуткая сцена: отец, лежащий на столе в луже крови. Вид крови вызывал у Руджеро такой ужас, что ему пришлось бросить медицинский факультет после первых занятий.

Слава Богу, удалось провести отпевание в церкви. На страницах мессинских газет даже появились некрологи и заметки, где говорилось, что «университет и весь город скорбит в связи с утратой одного из самых выдающихся своих представителей – Доменико Андaлоро, который внезапно скончался от инсульта во время работы в своем кабинете».

Эти заметки были напечатаны для отвода глаз.

Джустина прекрасно понимала, что теперь к шоку и безмерному горю добавятся расспросы знакомых и безмятежная жизнь семьи будет разрушена. Наконец гости разошлись и Андaлоро остались одни. Они сидели в гостиной, не смея взглянуть друг другу в глаза, и пытались найти ответ на мучивший всех вопрос: почему Доменико сделал это?

– Может, это был несчастный случай, когда он чистил пистолет? – предположила тетя, но никто ее не поддержал. – Или, может, он допустил какую-то серьезную ошибку? Поставил неверный диагноз и решил покончить с собой из-за чувства вины? Кто тот пациент, о котором говорится в телеграмме?

В ответ – тишина.

– Мам, ты что-нибудь об этом знаешь? Ведь он часто говорил с тобой о своих больных, – спросил Руджеро, поглаживая мать по руке.

Агата попыталась заговорить, но ее губы дрожали, как и все тело. «Оказывается, он так долго страдал, – думала она, – а я даже не догадывалась». Почему он не попросил ее о помощи? И как давно он это задумал? Агата перебирала в голове его слова, объятия и поцелуи, пытаясь найти то, что она упустила.

– Странно, что он не оставил записку, какое-нибудь объяснение. Агата, ты не видела… – Джустина посмотрела на племянницу и не решилась договорить. Лучше поищет потом сама, посмотрит в карманах, в ящиках стола, в шкафу. Правда, если Доменико не оставил ничего на столе, вряд ли что-то найдется в другом месте. Застрелиться вот так – уму непостижимо, объяснить это можно разве что безумием. Может, ответ в той зловещей телеграмме? Кто этот загадочный пациент?

– Руджеро, сегодня же вечером напиши этому Микеле. Ты говорил, что знаешь его. Кто он такой?

– Микеле Минази. Бывший папин коллега. Он давным-давно переехал в Нью-Йорк, а сейчас преподает в Йельском университете. Конечно, я сейчас же ему напишу, но ответ придется ждать долго. Если, конечно, эта телеграмма вообще имеет отношение к делу.

Костанца, скрючившись, сидела в кресле с закрытыми глазами. Один-единственный вопрос затмевал для нее все остальное: «Почему именно в этот день, в день моей помолвки?»

Руджеро мерил шагами комнату, перебирая разные версии, в которые и сам не верил.

Может быть, отец принял решение внезапно? Это объяснило бы, почему он не оставил предсмертную записку. Но, главное, вспоминая ту ночь, Руджеро мучился чувством вины. Ведь если бы он вернулся чуть раньше, то, как нередко бывало, зашел бы к отцу, взял из его рук вонючую сигару и уговорил лечь спать. Он мог бы спасти отца, если бы заглянул тогда в его кабинет.

Руджеро леденел при мысли о том, что отец убил себя в тот самый момент, когда он лежал в своей кровати и листал грязный журнал. Значит, этот громкий звук, похожий на раскат грома, так напугавший Гульельмо, был выстрелом из пистолета. Как бы он хотел разделить свою муку с Костанцей. Но сестра была далеко, она словно отстранилась от всего мира.

В последующие недели они больше об этом не говорили, поглощенные мелкими повседневными заботами и тысячей неотложных дел. Главные вопросы оставались без ответов, растворившись в тягостном молчании, в подавленных рыданиях.

5

Шло время, но белый дом в Палаццате все так же был погружен в молчание, которое не вязалось с оживлением, царившим на улице, скрипом колес, шумом порта, голосами, доносящимся с рынка. Парадная дверь оставалась закрытой, а коляска больше не выезжала.

Лавиной сыпались письма и телеграммы с соболезнованиями. Даже старенький барон Сантини, близкий друг отца Доменико, префект, владельцы Мессинского банка, председатель мужского клуба, что на площади Кайроли, прислали свои соболезнования. Но письма от Минази, которого все ждали с таким нетерпением и тревогой, не было.

В послеобеденные часы Джустина стала часто задерживаться в комнатке, где сидела за швейной машинкой портниха, синьора Анна Сквиллаче. Она приходила почти каждый день шить траурную одежду на зиму.

Погруженная в свои мысли и чтение писем, Джустина не заметила, что педаль швейной машинки остановилась.

– Донна Джустина, все готово. Отнести наверх? Или сначала белье заштопать? Может, хотите отнести сами?

Джустина с нежностью посмотрела на эту невысокую женщину с преждевременно поседевшими волосами, такую скромную и молчаливую, и ей пришло в голову, что Анна ходит к ним шить уже почти 20 лет. Она стала частью семьи. Это ее руками сшита одежда для детей. Джустине захотелось спросить у нее совета, рассказать обо всем, что ее тревожит.

– Нет, Анна. Сделайте одолжение, отнесите сами. Только с вами Костанца разговаривает нормально. Вы же знаете, как она вас любит.

– О, я и сама души не чаю в синьорине. Вы не представляете, как тяжело мне видеть ее в этом ужасном состоянии. Такая добрая девушка! Столько эскизов нарисовала для моих клиенток! Надеюсь, Дева Мария смилостивится над нами и вразумит ее.

– Да, смилостивится… – вздохнула Джустина.

Если Костанца снова откажется надевать черное платье, у семьи Альфонсо появится отличный повод расторгнуть помолвку, а они только этого и ждут. А даже если не расторгнут, когда теперь молодые смогут пожениться? Никак не раньше чем через два года. Разве станет юноша так долго ждать? Времена изменились. Он легко найдет себе другую девушку и женится на ней или, что еще хуже, – какую-нибудь дурочку, которая поможет ему скоротать время до первой брачной ночи. Так думала Джустина, вкладывая письма обратно в конверты.

– Будьте любезны, отнесите ей вот это письмо. Оно от ее лучшей подруги, Джузеппины Витале. Наверняка шлет свои соболезнования.

Через несколько минут Анна вернулась сильно встревоженная.

– Донна Джустина, Костанце плохо, она плачет, кричит. Как только начала читать письмо, разрыдалась и отбросила его.

– Пойду посмотрю. Спасибо, Анна.

Когда Джустина вошла в комнату, Костанца лежала на кровати с заплаканным лицом, наполовину закрытым простынями.

– Что случилось? – спросила Джустина, видя, что племянница скомкала письмо и швырнула на пол.

– Сами прочтите, тетя. Посмотрите только, что она пишет!

Джустина наклонилась, подняла смятые листки, разгладила их рукой и стала читать.

Дорогая Костанца!

Поздравляю тебя от всей души! Ты не представляешь, как осчастливила меня эта новость! Я всегда знала, что ты сделаешь это первая, хоть ты и не соглашалась со мной.

Джустина с изумлением прервала чтение и посмотрела на дату: Нью-Йорк, 30 июля 1904 г.

Ты правда решилась взять дело в свои руки и поцеловать его? Я чуть со стула не упала, когда это прочла. А потом долго смеялась, вспоминая, как мы болтали о любви и учились целоваться перед зеркалом.

Стыдно признаться, но почти все, что я рассказывала тебе о своих любовных похождениях, – сплошные небылицы. Все мои познания – чисто теоретические, почерпнутые из книг. Я просто не могла выносить этих воображал в школе, которые строили из себя Бог знает кого, потому что, видите ли, они помолвлены! Я целовалась всего однажды, с другом моего брата, когда он уходил в армию. Помнишь, ты еще спросила, знаю ли я, как это делается, а я ответила: «Я нет, но зато он знает». И мы хохотали до слез.

А помнишь, как еще совсем детьми мы изображали влюбленную парочку и по очереди признавались друг другу в любви? Вот было весело! Но теперь это случилось с тобой на самом деле. Ты уверена, что он тот, кто тебе нужен? Раз ты его поцеловала, это не значит, что ты обязательно должна выходить за него замуж. Ты описываешь его как идеального мужчину, красивого, доброго, чуткого. Единственный недостаток, который ты за ним признаешь, – чрезмерная застенчивость, но это тебя только умиляет. На твоем месте я бы не волновалась из-за этого. Уверена, эта черта его характера быстро исчезнет рядом с тобой. Обязательно расскажи мне все о помолвке. Как бы я хотела присутствовать на ней! Будет здорово, если вы сфотографируетесь и ты пришлешь мне фотокарточку.

Дорогая Костанца, как я скучаю по нашей прежней жизни. Даже по школе скучаю! Ты еще видишься с девочками из нашего класса? Внучка Пирсов действительно вернулась в Лондон? А Марлен Шульц, которая вечно сосала леденцы, неужели она вышла замуж? Поверить не могу. Я все еще смеюсь, вспоминая, как мы над ней подшучивали. А как там Мария София, от которой так несло потом, что нам приходилось обрызгивать одеколоном все вокруг? Мы называли ее «Ваше величество». Но, как бы то ни было, а все они милые, даже те, что строили из себя невесть что. Помнишь учительницу с кислой миной по прозвищу Мисс Библия? Ни разу не видела, чтобы она улыбнулась. Впрочем, даже такие скромные знания английского, которые она нам дала, мне здесь очень пригодились. Подумай только, тут есть сицилийцы, включая мою мать, которые выучили всего пару слов на английском, а ведь, не зная языка, ты всегда будешь чужаком.

На этом прощаюсь, по вечерам я с ног валюсь от усталости. Работа в госпитале отнимает столько времени и сил! Я тебе писала, что работаю волонтеркой в Маленькой Италии? По правде говоря, я и сама не помню, но расскажу тебе об этом в следующих письмах.

Дорогая подруга, я очень по тебе скучаю. Кто знает, когда мы теперь увидимся.

С вечной любовью, твоя Джузеппина

– Дорогая, это письмо по ошибке попало в письма с соболезнованиями! Бог знает, сколько оно лежало на столике с почтой, а мы не замечали…

Костанца помотала головой, не переставая всхлипывать.

– Не расстраивайся. Лучше прочти его до конца. Это немного тебя отвлечет.

* * *

Руджеро и Джустина хотели изучить бумаги – письма, документы, записи Доменико – в надежде найти какое-то объяснение его безумному поступку. Но Агата воспротивилась. Она говорила, что сама займется этим через некоторое время. Агата взяла на себя роль верной и единственной хранительницы памяти о муже и никому не позволяла входить в кабинет, превратившийся в святилище. Все вещи Доменико – бланки с рецептами, ручка с его инициалами, серебряная чернильница рядом с деревянной подставкой для перьев в виде лодочки, которую Костанца смастерила еще в школе, тетрадь в кожаном переплете, куда он записывал сведения о норманнах для своей будущей книги, – должны оставаться на своих местах, словно Доменико просто ушел в университетскую клинику.

Спальня еще хранила его запах; его костюмы, рубашки, домашний халат и даже предметы обихода пахли им. Все эти вещи как бы свидетельствовали о том, что он жил. И Агата пока не была готова расстаться с ними.

Со дня смерти мужа Агата пребывала в каком-то летаргическом состоянии. Она бродила по дому со старушечьим пучком на голове и в черном платье, пропитавшемся духом нездоровья. Временами Агату охватывала ярость. Доменико ушел, нисколько не заботясь о последствиях своего поступка, не оставив и пары строчек, будто она не заботилась о нем столько лет, не любила его. Но потом ей приходило в голову, что, пожалуй, так и есть: она была плохой женой. Не заметила, что он страдает. Не поняла, как он несчастлив. В последнее время Доменико изменился, но Агата по глупости связывала это с возрастом, с усталостью. А теперь места себе не находила: ей казалось, что она ничего о нем не знала.

По настоянию тети Джустины Агата повторяла всем, кто еще приходил к ней выразить соболезнования, привычную ложь о кровоизлиянии в мозг, не замечая, какую неловкость это вызывает. Кармелина, разумеется, клялась и божилась, будто никому ни словом не обмолвилась о том, что доктор застрелился. Только кучеру Франческо шепнула кое-что по секрету. Но он не в счет, ведь это член семьи.

На самом деле, рассказывая то тут, то там, что у бедного синьора доктора взорвался мозг, что его нашли в луже крови, Кармелина только подливала масла в огонь и давала повод для всевозможных сплетен и слухов.

Вскоре уже вся Мессина знала правду о смерти доктора.

Костанца по-прежнему как будто не замечала ничего вокруг. Она смотрела, как тетя Джустина и Кармелина тихо ходят по дому, изредка переговариваясь полушепотом, готовят еду, достают из шкафов траурную одежду, которую надевали на похороны дедушки, пришивают черные ленты и даже гладят простыни. Костанца удивлялась, как они могут делать все это после случившегося.

Она бродила по темным комнатам, не в силах усидеть на месте, снова и снова проходила мимо закрытой двери кабинета. Почему отец покончил с собой? Ведь люди убивают себя только в том случае, если глубоко несчастливы, если дальнейшая жизнь представляется мрачной, невыносимой. Почему все думают, будто дело в этой дурацкой телеграмме? Костанца знала лишь одно: отец покончил с собой в день ее помолвки.

Больше она никогда его не увидит, никогда не поговорит с ним. Внезапное осознание этого простого факта причинило Костанце невыносимую боль, которую она пыталась заглушить, впившись ногтями в собственную плоть. Бессонными ночами одна и та же сцена вставала у нее перед глазами. Она вспоминала разбрызганную повсюду кровь, но лицо отца, превратившееся в какую-то незнакомую маску, ускользало из памяти. Тысячи вопросов не давали ей покоя: куда он приставил пистолет – к виску или к горлу? Могла ли она его спасти, если бы не потеряла сознание? Почему родные не захотели, чтобы она взглянула на отца в последний раз, перед тем как закрыли гроб? Разве они не понимали, как важно для нее было попрощаться с ним?

– Ты перенесла тяжелый удар, лучше не стоит, милая, это всего лишь бездыханное тело, – говорили ей. – Душа твоего отца уже далеко, она улетела на небо и всегда будет охранять тебя оттуда.

Они холодно называли «бездыханным» тело, которое она обнимала, руки, которые лечили и щекотали ее, губы, которые иногда ругали ее, усы, которые кололись при поцелуях.

Костанца хотела вернуть это тело, ей не нужна душа!

Когда наступало утро и Костанца понимала, что впереди еще один день, она мрачнела и грубила родным. Только рядом с Альфонсо, который приходил навестить ее почти каждый вечер, она снова становилась милой и ласковой, как прежде, хотя ее молчание, бледное лицо и печальная улыбка выдавали ее страдания. Костанца льнула к Альфонсо, словно ребенок. Он говорил, что сделает ее счастливой, что всегда будет защищать ее, – и она верила. Он держал ее за руку, иногда целовал, не зная, как еще подбодрить и утешить ее. Успокоенная его присутствием, Костанца прижималась к нему всем телом. Альфонсо смотрел на нее глазами, полными доброты и понимания, и не находил ничего лучше, чем отвлекать любимую рассказами о своей футбольной команде: Доменико Тарро на днях подвернул ногу, вчера на поле стояла адская жара, Ваккаро не забил пенальти. Ничего особенного, но Альфонсо казалось, что Костанце нравится его слушать.

Однажды вечером Альфонсо пришел взволнованный, с долгожданной новостью: Хьюлитт пригласил его в команду. Но Костанца отреагировала довольно прохладно, и Альфонсо подумал, что совершил ошибку. Как будто, говоря о будущем, он проявляет неуважение к ее горю. Костанца молча встала и отправилась искать младшего брата.

Гульельмо не очень хорошо понимал, что такое смерть. Он знал только, что мертвые никогда не возвращаются, – так ему ответили на вопрос, когда папа вернется с небес. Гуляя с Кармелиной, он приглядывался к мужчинам, чьи внешность и походка напоминали отца, уверенный, что однажды увидит его в толпе и приведет домой, к всеобщей радости. Но с каждым днем отцовские черты стирались из его памяти, пока не остались лишь круглые очки и черные усы. Тогда Гульельмо задумался: как же он узнает папу? Наверное, именно поэтому мертвые не возвращаются: никто их больше не узнаёт и они теряются навсегда.

Он не находил утешения ни в окаменевших руках матери, ни в навязчивых объятиях Костанцы, которая тискала и прижимала его к себе до тех пор, пока он не начинал извиваться, как кот, и не убегал, чтобы не задохнуться.

Только в октябре, когда Гульельмо пошел в школу, ему показалось, что все вновь пошло своим чередом; он наслаждался школьной суетой и мечтал остаться учеником навсегда.

6

Внешне Руджеро старался сохранять спокойствие, но с трудом узнавал себя в той роли, которую столь сурово навязала ему судьба. У него не получалось мыслить достаточно ясно, чтобы исполнять те обязанности, которые, как он полагал, теперь лежали на нем, единственном мужчине в семье. Изо дня в день откладывал он изучение документов, касающихся семейной собственности и инвестиций, доставшихся им в наследство от деда по отцовской линии, который работал в Мессине нотариусом. Отец совсем не подготовил Руджеро к управлению имуществом, о котором ему отныне придется заботиться. Университетской стипендии на повседневную жизнь хватало, так что к семейному капиталу они пока не прикасались. Но и медлить больше не стоило: нужно было вызвать Джулио Губитози, управляющего, и вместе с мамой определить, сколько средств им требуется на жизнь. К счастью, капитал у них был солидный: арендная плата за все квартиры, не считая той, что на площади Кайроли, которая отойдет Костанце, когда она выйдет замуж, плюс доходы от акций судоходных компаний.

Однажды утром, преодолевая отвращение к тому грузу, который он должен взвалить на себя, а главное, в надежде раскрыть загадку смерти отца, Руджеро уговорил мать и вошел наконец в отцовский кабинет. На мгновение он рассердился на отца, который не оставил даже записки ни о причине своего поступка, ни о том, что им делать дальше. Но это продлилось всего мгновение, потому что при виде открытого ящика стола с привычными вещами Руджеро разрыдался. Сколько раз в детстве, тайком от отца, не позволявшего расхищать свои сокровища, приходил он сюда порыться в этих карандашах, ластиках, ножах для бумаги, скрепках… Руджеро достал из кармана связку ключей, которую дала ему мать, и уставился на них с таким чувством, будто собирается совершить святотатство. Но он быстро взял себя в руки. «Папы больше нет», – мысленно сказал он и отпер нижний ящик стола.

Там лежала старая кожаная папка, на которую была наклеена этикетка с надписью «Джулио Губитози». Он открыл ее и быстро пролистал содержимое. Все было тщательно систематизировано и находилось в идеальном порядке, это успокоило Руджеро. Интересно, было ли так всегда, или отец привел бумаги в порядок перед тем, как уйти из жизни? Руджеро не стал долго раздумывать об этом. Радуясь, что все на своих местах, он решил связаться с Джулио.

Потом он открыл левый ящик, тоже запертый на ключ; там были папки с историями болезней. Его внимание привлекла одна из них, единственная, где не было этикетки. Он взял ее и положил на стол. В папке лежала не обычная медицинская карта, которые Руджеро не раз видел в клинике, когда приходил к отцу. Возможно, это карта одного из немногих пациентов, которых отец лечил в частном порядке. Руджеро открыл папку. Взял в руки первый лист. Там стоял штамп римской больницы имени Умберто I.

Имя пациента: Доменико Андалоро

Место и дата рождения: Мессина, 2 декабря 1854 г.

Диагноз: карцинома гортани

Джустина наконец-то собралась ответить на соболезнования. Она надела очки, придвинула стул к секретеру и с глубоким вздохом окунула перо в чернильницу. Этот печальный ритуал давно откладывали, потому что Агата заливалась слезами, едва взяв в руки какое-то письмо. Джустине ничего не оставалось, как заняться этим самой.

Механически заполняя одинаковыми словами траурно оформленные открытки, Джустина размышляла о том, что сбылись самые печальные из ее предсказаний.

Первой исчезла синьорина Эльза. Прежде она являлась каждый вечер ровно в семь, чтобы почитать молитвы с Джустиной и Агатой, но потом как в воду канула. Обеспокоенная Джустина послала Кармелину к консьержке, узнать, не заболела ли соседка и не нужна ли ей помощь. Когда та сообщила, что Эльза, как обычно, выходит из дома каждое утро, Джустина все поняла. Потом исчезли дочери профессора де Доминичиса, одноклассницы Костанцы и ее кузина Палидда. В первые недели они приходили, чтобы составить компанию Костанце. И лишь бедняжка Джемма, от которой не было никакого толку, потому что она была способна только вздыхать и плакать, еще долго приходила к Костанце, пока однажды не прибежала, ужасно взволнованная, бормоча между всхлипами какие-то бессвязные слова: «Антонино», «мой брат», «самоубийство», «скандал», «отлучение», «епископ», «позор», «смертный грех». В конце концов удалось выяснить, что брат, Антонино, запретил ей к ним ходить.

Все бросили Андалоро. Позор самоубийства запятнал всю семью. Подавленная одиночеством и тишиной, Джустина часто сидела на балконе, чтобы хоть издали посмотреть на жизнь, бурлившую на улице. Кровь приливала к ее голове, когда, возвращаясь в комнаты за четками, она слышала, как простосердечная Агата просит Деву Марию смилостивиться над детьми Иммаколаты, якобы заболевшими корью.

Но больше всего Джустину беспокоило то, что Мария и Сальваторе Орландо со дня похорон больше не появлялись. Это могло означать только одно. Но кто решится сказать об этом бедной Костанце, до сих пор не оправившейся от постигшего ее удара?

Едва Джустина закончила подписывать открытки, как раздался звук хлопнувшей двери, от которого она даже подскочила.

– Что случилось?

– Тетя, посмотрите, что я нашел в ящике папиного стола! – кричал раскрасневшийся Руджеро, взволнованно размахивая какими-то бумагами. – Папа был болен, тяжело болен. И ничего нам не говорил! А эта телеграмма только запутала нас…

Джустина встала и, не говоря ни слова, взяла документы и принялась читать.

– Та телеграмма… – в отчаянии продолжал Руджеро. – Тот больной, которому Минази желал быстрого и безболезненного конца, это и был наш отец!

И Руджеро разразился судорожными рыданиями. Он не мог, да и не хотел сдерживать слезы, ведь они освобождали его от той чудовищной боли, которую ему постоянно приходилось превозмогать, чтобы выглядеть сильным в глазах окружающих.

Джустина подошла и обняла его.

– А теперь успокойся и дай мне время во всем разобраться.

Нахлынувшие чувства мешали мыслить ясно. Джустина попросила племянника сходить за телеграммой, а сама в это время внимательно перечитала документы. Руджеро был прав, разбираться тут не в чем. В карте черным по белому написано: «Прогноз неблагоприятный».

Когда Руджеро вернулся с телеграммой, они перечитали ее вместе. Все стало ясно: Доменико написал коллеге с просьбой о консультации, но не хотел признаваться, что больной – он сам, поэтому назвал вымышленное имя.

«Блаженный человек, – подумала Джустина. – Но почему он ничего нам не сказал?»

Однако потом она вспомнила счастливую и веселую атмосферу, царившую в доме в последние месяцы, радость Костанцы по поводу помолвки, приятные хлопоты Агаты, носившейся вместе с дочерью по магазинам, чтобы купить все необходимое для невесты, и поняла благородство решения Доменико. Он не хотел огорчать близких. По всей видимости, телеграмма, пришедшая накануне помолвки Костанцы, помрачила его рассудок и он потерял над собой контроль.

– Сынок, теперь он покоится с миром, и ты должен смиренно принять его смерть. Такова Божья воля.

Руджеро все еще сотрясался от рыданий.

– Мама, Костанца… они еще ничего не знают…

Джустина попросила его подождать. В таком состоянии лучше не говорить с матерью, да и вообще, она не уверена, стоит ли рассказывать об этом Агате. Сначала нужно все обдумать. Если Агата узнает, что муж хранил эту страшную тайну, не считая ее способной разделить его боль, поддержать и помочь, она будет страдать еще сильнее. Не стоит волновать племянницу именно теперь, когда она замкнулась в себе, словно сохраняя память о муже, и как будто обрела спокойствие, хотя бы и кажущееся.

– Давай подождем. Подождем еще немного.

А вот насчет Костанцы сомнений не возникало: с ней следовало поговорить прямо сейчас, поэтому Джустина и Руджеро вместе отправились к ней.

– Стало бы тебе легче, если бы ты узнала, почему отец так поступил? Тебе было бы проще переносить эту боль?

– О чем вы говорите? Вы что-то знаете и скрываете от меня?

– Костанца, – сказал Руджеро без дальнейших прелюдий, – папа был очень болен. У него был рак. Болезнь, которая уничтожала его тело и дух. У него не было шансов.

– Рак! – возмущенно воскликнула Костанца. – И вы знали! Почему же вы мне не сказали?

– Как ты могла такое подумать? Все было совсем не так, Костанца.

Руджеро рассказал сестре, как нашел документы, и протянул их ей, чтобы она могла прочесть их сама.

– Я понимаю, теперь ты чувствуешь себя преданной, потому что он ничего нам не сказал. Я почувствовал то же самое, когда только прочитал все это, но потом задумался. Мне кажется, папа собирался нам рассказать со временем.

Руджеро глубоко вздохнул и продолжил:

– Но потом пришла эта телеграмма, в которой был его приговор. Мы и представить себе не можем всю глубину его отчаяния. Папа зашел слишком далеко в переговорах со смертью и наверняка даже не осознавал, что уходит в день твоей помолвки.

Слово взяла тетя Джустина:

– Костанца, мы никогда не узнаем, о чем он думал, но теперь мы, по крайней мере, понимаем, что он умер бы в любом случае. И это может стать нам большим, хоть и горьким, утешением.

Костанца не отрываясь смотрела на измятый листок, словно это было прощальное послание отца.

Несколько дней спустя из Нью-Йорка пришло наконец письмо от Антонио Витале, самого близкого друга Доменико. Агату оно порадовало. С теплотой и любовью вспоминала она Антонио, врача с выдающимися моральными и человеческими качествами. Ее мужа связывала с ним долгая и крепкая дружба.

В том же конверте лежал еще один сложенный вдвое листок, на котором было написано: «Для Костанцы». Джустина сразу отдала его племяннице.

– Вот, дорогая, еще одно письмо от твоей подруги из Нью-Йорка. Это уж такое, как надо!

Костанца почти вырвала письмо у тети из рук и стала читать.

Нью-Йорк, 25 сентября 1904 г.

Дорогая Костанца!

Мы все потрясены и огорчены трагедией, обрушившейся на вас. Особенно папа: можешь себе представить, в каком он сейчас состоянии. Доменико был самым близким его другом. Он хотел сразу сесть на пароход и приехать к вам, и непременно сделал бы это, если бы кто-нибудь смог заменить его в больнице.

Должна тебе признаться, что в эти дни я не раз брала в руки перо и чернильницу, но не находила нужных слов и рвала бумагу в клочья. Но потом сказала себе, что напрасно так мучаюсь, ведь главное всегда – наши чувства, а не красивые слова. Я хотела бы крепко обнять тебя, как в детстве, когда мы сидели в большой темной гостиной у меня дома и боялись «черного человека».

Как ты догадываешься, новости из Мессины приходят сюда с опозданием, да еще и в таком виде, что не знаешь, где правда, а где выдумки, ведь известия иной раз передают из вторых или даже третьих рук. Должно быть, это было ужасно для всех вас. К тому же Гульельмо еще совсем маленький!

Я всегда с любовью вспоминаю твоего отца. Хоть он мне и не настоящий дядя, но для меня и брата он был как родной. Я до сих пор вспоминаю то лето, когда я гостила в загородном доме твоего дедушки. Сколько нам тогда было? Лет по 10, наверное. Помнишь ореховое дерево, за которым мы прятались? Твой отец приезжал по воскресеньям, и мы должны были учить названия всех этих растений и их лечебные свойства. Как же мы смеялись над чудными латинскими словами и воображали, что твой отец сам их выдумал! Какими глупыми и беззаботными мы были! А помнишь, как ты спрыгнула с небольшой каменной ограды и поранилась? Никогда этого не забуду. Как же рассердился тогда твой отец! А ты даже не заплакала, наоборот, рассмеялась и убежала, чтобы не дать ему обработать рану. Я храню эти воспоминания в сердце, как сокровища!

Мне очень тебя не хватает, дорогая подруга. Успокаивает лишь то, что рядом с тобой Альфонсо. Судя по тому, что ты пишешь, он самый нежный и добрый жених на свете. Пожалуйста, пиши мне хоть каждый день, если тебе захочется со мной поговорить.

Крепко тебя обнимаю,

твоя подруга Джузеппина

7

– Почему бы тебе не навестить друзей на стадионе и не взять с собой Костанцу? Сынок, попробуй убедить ее.

Руджеро с изумлением посмотрел на мать.

– Я знаю, знаю, что говорю.

Агата и подумать не могла, что однажды сама будет просить Костанцу пойти на этот проклятый стадион после всех усилий, которые она прилагала прежде, лишь бы дочь держалась от него подальше! Но Агата видела, что Костанца становится все более угрюмой, замыкается в своем горе. Для самой Агаты, в ее возрасте, это вполне естественно, но не для девушки, у которой вся жизнь впереди.

Стадион был единственным местом, где Костанца могла расслабиться, не опасаясь осуждения и сплетен. В театр она пойти не могла, в какое-то другое публичное место тоже, ведь прошло всего полгода после смерти отца. Она даже перестала рисовать, а ведь когда-то ей так нравилось это занятие. Что теперь делать? Костанца больше не виделась с подругами, и только жениху удавалось ненадолго развеять ее печаль.

Наверное, Доменико был прав, когда говорил, что немцы, швейцарцы и англичане, которые обосновались в Мессине и дали работу стольким людям, – настоящий подарок для города. Именно они привезли с собой игру, которая так увлекла молодежь, включая и детей Андалоро. На стадионе, куда ходили только иностранцы, никто не заметит Костанцу в трауре, и сейчас это казалось Агате истинным благословением.

– Нет, я не хочу! – взорвался Руджеро. – Черт подери! Туда сходи, сюда сходи. А обо мне ты подумала? Оставь меня в покое, и Костанцу тоже!

Впрочем, одним солнечным мартовским утром Руджеро собрался с силами и попросил Костанцу сопроводить его на стадион «Райнери» на бульваре Либерта́. Руджеро сказал сестре, что ему не хочется идти одному после такого долгого перерыва. Он был уверен, что она воспротивится, но Костанца неожиданно согласилась. Она надеялась встретить там Альфонсо. Он не показывался уже несколько дней: наверное, обиделся, что она все время грустит и никак не проявляет свою любовь к нему. Костанца решила воспользоваться возможностью и извиниться. Альфонсо не заслуживал такого обращения.

Они молча шли по улице вдоль моря, погруженные в свои мысли.

Возвращение на стадион странно подействовало на Руджеро: он словно встретился с собой прежним – юношей, полным жизни, которым был когда-то. Руджеро боялся, что товарищи по команде, увидев, как сильно он изменился, отнесутся к нему как к чужаку. И, конечно, ему давно нашли замену. Хотя это была всего лишь любительская команда, все надеялись, что рано или поздно их пригласят в «Мессину». Руджеро был тронут тем, что друзья по команде пришли на похороны вместе с Хьюлиттом и Оутсом; и даже английский моряк, который играл с ними в товарищеском матче, присутствовал как представитель своей команды.

Некоторые даже навещали Руджеро несколько раз. Правда, они чувствовали себя неловко, сидя в сумрачной гостиной со спертым воздухом, пропахшей ликером «Розолио», и беседуя шепотом, точно в церкви. Обсуждать футбол казалось неуместным, поэтому разговоры постепенно сошли на нет, как и сами визиты.

Их увидели издалека. Все игроки уже находились на поле: сидели на газоне и надевали деревянные щитки. Заметив Андалоро, все побросали щитки и побежали им навстречу. Приблизившись, парни приветствовали Руджеро дружескими похлопываниями по спине. Товарищи надеялись, что он решил вернуться к тренировкам, но Руджеро отрицательно покачал головой, хотя отказаться было нелегко. Он с тревогой повернулся к Костанце, но с удивлением обнаружил, что сестра с улыбкой принимает знаки внимания футболистов. Ему показалось, что ее бледное, худое, изможденное лицо вновь обретает цвет и молодеет. Чудеса какие-то.

Парни заговорили о Кубке Уитакера[15], финал которого должен состояться в Палермо в следующем месяце. Они сокрушались, что Руджеро и Костанца не смогли посетить тренировочные матчи «Мессины».

Костанца рассеянно смотрела в сторону раздевалок. Внезапно она увидела Альфонсо. Он медленными шагами шел к ним с дальнего конца поля. Не говоря ни слова, Костанца побежала ему навстречу.

– Кто играет? – спросил Руджеро.

– Ты что, не знаешь? Ты где живешь вообще? – бестактно выпалил Джусти, поправляя трусы.

Руджеро удрученно улыбнулся, и другой парень, бросив на Джусти испепеляющий взгляд, быстро начал перечислять: «Картер, Ваккаро, Оутс, Каннестраччи, Феррарио…»

Но, заметив, что Руджеро его не слушает, умолк. Тот наблюдал за Альфонсо и Костанцей, которые оживленно о чем-то разговаривали, уединившись под единственным деревцем на краю сухого поля. Что-то в их позах насторожило Руджеро.

Потом Альфонсо отрывисто попрощался и отошел, а Костанца неподвижно застыла на месте.

– Не упусти свой шанс! Ходят слухи, что «Мессина» ищет новых игроков на следующий сезон.

– Извините, – сказал Руджеро.

Под оторопелыми взглядами товарищей он бегом пересек поле, пытаясь догнать Альфонсо, но того и след простыл. Руджеро повернулся к Костанце и увидел, что она горько плачет.

– Что случилось, Коко?

– Ничего. Мы поссорились.

Никто так и не узнал, о чем они тогда говорили.

* * *

В гостиной Костанца почувствовала запах увядших цветов, как будто они так и стояли там со дня похорон. Исчезнет ли когда-нибудь этот неприятный запах или останется навсегда?

Она посмотрела на тетю Джустину, на маму, на Руджеро: каждый был занят своим делом и делал вид, что полностью им поглощен. Костанца поняла, что они говорили о ней, а она прервала их разговор.

– Альфонсо расторг помолвку, – сказала она бесцветным голосом.

В комнате воцарилась тишина.

Агата вскочила на ноги, уронив вышивку на пол. Она подошла к дочери и попыталась ее обнять, но Костанца отстранилась.

Руджеро закрыл газету и тоже встал.

– Мы уже знаем, Костанца. Пока мы были на стадионе, сюда явился его дядя и от имени семьи Альфонсо сообщил о решении расторгнуть помолвку.

Он посмотрел на сестру и, опустив глаза, добавил:

– Мне очень жаль.

– Мерзкие твари, вот кто они! А еще притворяются добрыми христианами! – взорвалась тетя Джустина, краснея от гнева.

– Успокойтесь, тетя.

– Они даже не сподобились явиться сами, скандала боятся! Конечно, им было бы неприятно породниться с семьей, глава которой, как говорят, покончил с собой! А вот с дочерью профессора Андалоро, одного из лучших врачей Мессины, – совсем другое дело! – продолжала Джустина, все больше распаляясь. – А Альфонсо… Какое разочарование! Твой отец был прав! Это бесхребетный юнец, который ни за что не осмелится перечить родителям!

– Не говорите так, я не хочу этого слышать! – Костанца закрыла уши.

Агата разрыдалась.

– Мама, успокойся, пожалуйста!

Руджеро, явно потрясенный, отвернулся к окну, чтобы скрыть свои чувства.

– Вы знаете, что Жюль Верн умер?[16] – Костанца схватила газету, чтобы найти нужную статью. Она открыла ее, перелистала и бросила на стол. – Есть новости поважнее, чем разрыв моей помолвки!

Агата обеспокоенно посмотрела на Джустину и, с трудом держа себя в руках, спросила срывающимся голосом:

– Дорогая, скажи, что говорил тебе Альфонсо?

– Вас это не касается.

– Конечно, Альфонсо мог бы… – начал Руджеро, подходя к сестре.

– Папа тоже мог бы, – перебила его Костанца.

– При чем здесь отец?

– Ни при чем, Руджеро. Я устала. Пойду спать.

Костанца громко хлопнула дверью и побежала в свою комнату; она переступила порог в тот самый момент, когда птички в часах, подаренных Альфонсо, зашевелились и защебетали, – было ровно восемь. Она в ярости схватила висевшую на стене клетку и с силой швырнула ее на пол. Послышалось легкое жужжание, и механизм замер.

8

Проходя через ворота Сан-Камилло по дороге в университет, Руджеро ощупал карман, проверяя, на месте ли студенческий билет. В то утро его мысли были заняты чем-то другим. Он не беспокоился из-за экзамена по философии права, который все благополучно сдали. Тогда откуда это ужасное чувство пустоты в животе, мучившее его с самого пробуждения? Какой смысл лгать самому себе? Руджеро волновался из-за предстоящей встречи с дядей Коррадо. Он закурил и пошел дальше по улице Неве. Но, вместо того чтобы выйти на проспект Кавур, свернул налево, на одну из тихих улочек. Как вести себя с дядей? Нужно ли дать ему время для объяснения причин, по которым вся его семья отдалилась от Андалоро, или сразу перейти к обвинениям? Руджеро не хотелось ссориться с дядей, по крайней мере, до тех пор, пока он во всем не разберется. Непонятное поведение дяди сильно ранило его, и когда Руджеро свернул на улицу, ведущую к университету, он понял, что чувствует пустоту внутри именно из-за этой боли, а вовсе не из-за экзамена.

Экзамен он сдал блестяще, даже лучше, чем ожидал, потому что заряд адреналина не давал ему расслабиться ни на секунду. Получив 28 баллов – больше, чем когда-либо, – он почувствовал себя увереннее и спокойно отправился на встречу с дядей.

Коррадо не заметил, как он подошел, потому что сосредоточенно смотрел на небо, видимо, гадая, стоит ли открывать зонт из-за нескольких капель дождя.

Они назначили встречу у фонтана в саду виллы Мадзини, почти безлюдном в этот пасмурный день.

– Итак, молодой человек, у меня мало времени. Что же ты хотел мне сообщить? Давай послушаем, – сказал Коррадо вместо приветствия.

Этот грубый тон вывел из равновесия и оскорбил Руджеро. И он решил без лишних слов перейти к делу.

– Дядя, я хотел спросить: почему вы больше к нам не приходите? Тетя Иммаколата сказала, что ваши дети заболели. А вы и Франческо? Тоже болеете? Это что, какая-то эпидемия?

Коррадо покраснел и уставился на него.

– И у тебя еще хватает наглости спрашивать?! – взорвался он. – Как тебе не стыдно? Доменико покончил с собой! А вы скрыли это от меня, его брата, который рыдал целые сутки, узнав о его кончине. Словно я вам совсем чужой! Весь город судачит о его смерти, болтают невесть что, и я узнал об этом от чужих людей!

Коррадо кричал так громко, что немногочисленные прохожие оборачивались на них. Не в силах больше сдерживаться, Коррадо повернулся и быстро зашагал прочь, стараясь успокоиться.

Едва он дошел до статуи Мадзини, как разразился ливень. Коррадо остановился, чтобы раскрыть зонт, и посмотрел на племянника. Руджеро все еще стоял там, где он его оставил, не двигаясь с места, без зонта. Ох уж эти мальчишки! Коррадо медленно пошел обратно.

Руджеро стоял, облокотившись на ограду, и смотрел на воду в фонтане. Он не знал, как поступить. О таком варианте он не подумал. Видимо, он ошибся, послушавшись тетю Джустину. Она убедила ничего не рассказывать дяде о причине самоубийства отца, иначе он окончательно отвернется от них, как и все остальные, или, еще хуже, сообщит газетчикам, и это запятнает память покойного.

Но ведь дядя не такой, как все. Как глупо было так думать!

– Что ты здесь делаешь, разве ты не видишь, какой ливень? Ты весь промокнешь.

Коррадо встал рядом с племянником и укрыл его от дождя своим зонтом. Оба смотрели на уток, которые плавали под дождем как ни в чем не бывало.

– Прости, Руджеро, не следовало так распаляться. Мне очень жаль.

– Нет, дядя, вы правы. Это я ошибался. Простите меня. Я только теперь понял свою ошибку.

– Ты даже не представляешь, на что мне пришлось пойти ради вас! – сказал Коррадо. – Некоторые репортеры, не из Gazzettino, конечно, собирались опубликовать лживые статейки о самоубийстве Доменико. Якобы при отпевании в церкви было совершено святотатство и все в таком духе. Уму непостижимо. К счастью, я узнал об этом заблаговременно и пригрозил им иском, если они осмелятся напечатать эту чушь.

Оба ненадолго замолчали.

– Но скажи, вы правда ничего не узнали? Это был какой-то срыв? Я слышал, Доменико не оставил даже записки…

– Он был болен, дядя. Рак.

Коррадо нахмурился.

– Что?! О Господи!

– Да, рак гортани. Надежды не было. Он даже обращался в известный американский университет.

Руджеро рассказал о телеграмме, о том, как они узнали о болезни, и о письме Микеле Минази, которое окончательно все подтвердило.

– Бедный Минази, – добавил Руджеро. – Наверное, он винит себя в случившемся. Ведь они были так близки… Он не знал, что имя пациента было вымышленным и что на самом деле речь шла об отце. Но отец не хотел, чтобы его жалели.

Коррадо молчал. Руджеро не мог понять, было ли его лицо мокрым от дождя или от слез.

– Какое мужество надо иметь, чтобы справиться с этим в одиночку! Один выстрел, и все кончено. Он был не из тех, кто идет на компромисс. Таков Доменико. Он жил и трудился во благо ближних. Думаю, он сделал это и ради вас тоже, а не только для того, чтобы избавиться от страданий. Как знать!

– Да…

– А твоя мать, как она отреагировала?

– Она еще ничего не знает. У нас не хватило смелости сообщить ей такую ужасную новость.

– Это неправильно. Бедная женщина! Правда – всегда лучшее решение. Если хотите, мы с Иммаколатой скажем ей сами. Это самое малое, что мы можем сейчас для вас сделать.

Дождь лил как из ведра. Дядя подал знак Руджеро, и они пошли прочь.

– Мне жаль, что я не приходил к вам. Это так глупо с моей стороны, но вы слишком огорчили меня своим поведением…

Он похлопал Руджеро по плечу.

– Ничего, мой мальчик, выше нос.

Коррадо посмотрел на часы.

– У меня еще есть немного времени. Пойдем перекусим у дона Пеппе. Что скажешь? Это всего в двух шагах. Я как-то встретил его на улице, и он очень сокрушался, что давно меня не видел. Знаешь, мы часто бывали у него с твоим отцом. Я обещал обязательно прийти, а вчера он прислал в редакцию одного из своих парней, чтобы сообщить, какие отличные мидии будут у него сегодня. Ты же любишь мидии? Помнишь, мы ели их в старые добрые времена, когда ездили на озеро?

Руджеро улыбнулся.

– Идем, идем, – продолжал Коррадо, – а по дороге расскажешь, как дела дома.

Коррадо слушал племянника молча. Он понимал, что парню необходимо выговориться. Ему было жаль Руджеро. Любимчик семьи, он жил беспечной жизнью, и учеба была его единственной заботой. И вдруг все так резко изменилось, словно много лет пронеслось в одно мгновение, и юноша в одночасье стал зрелым мужчиной.

Руджеро даже внешне не был прежним. От его ленивой походки, горделивой осанки, самоуверенного и пытливого взгляда, которым он окидывал все вокруг в поисках чего-то нового и интересного, не осталось и следа. Свет в его глазах угас.

После того как официант убрал со стола, дон Пеппе, широко улыбаясь и слегка покачиваясь на ходу, лично принес им две рюмочки фисташкового ликера собственного приготовления. Коррадо с удовольствием стал потягивать напиток.

– Руджеро, а ты знаешь, что этот самый господин в юные годы работал поваром в доме твоего деда? Верно, дон Пеппе? Расскажите ему сами.

– Я знал вашего отца еще мальчишкой. Какой хороший человек и доктор! Он был таким добрым, всегда готов помочь. Вы можете им гордиться. Когда моя жена захворала, он сразу пришел и лечил ее, как родную сестру. И ведь поставил на ноги! Это чудо! Как же я огорчился, когда узнал о его смерти!

Руджеро слушал молча, пытаясь подобрать нужные слова, тогда как дон Пеппе смотрел на него пронзительным и ясным взглядом.

– Позвольте старику, который когда-то служил вашей семье, дать вам один совет: не стоит закрываться от мира, оплакивая мертвых. Мертвым ни к чему наши слезы, им нужна память: тогда они будут жить в наших сердцах. Я всегда повторяю это своим детям. Когда я умру, говорю я им, не надо заливаться слезами и закрываться в доме, точно девицы на выданье. И вам скажу: говорите об отце как можно больше. Послушайте меня. Так будет лучше и для вас, и для него. Вспоминайте его слова, его поступки, не хороните память о нем.

Руджеро выпил ликер одним глотком. Этот простой, прежде незнакомый ему старик оказался единственным человеком, сумевшим найти правильные слова, которые проникли прямо в сердце. Старик был прав. Руджеро, да и остальные члены семьи старались не говорить об отце. Может, именно поэтому они так страдали?

Коррадо улыбнулся и забарабанил пальцами по столу.

– Руджеро, мне жаль, поверь, очень жаль, что мы бросили вас в такой ситуации. Ты должен понять мою жену. Она хотела пойти к вам, но не смогла. Не все настолько сильны, чтобы зайти в дом, где только что побывала смерть. Многие бегут прочь, как от заразы. Иммаколата добрейшая женщина, но такая хрупкая.

Какое-то время оба молчали.

– А потом, когда она узнала о самоубийстве… Это ведь смертный грех, и она испугалась. Антонино совсем запудрил ей мозги. Но, возможно, в этом есть и моя вина.

Коррадо поднялся, чтобы оплатить счет, Руджеро последовал за ним. Прежде чем распрощаться, они крепко обнялись на пороге ресторана.

9

Преклонив колени на скамье в темном углу церкви Благовещения, Джустина поставила свечу Богоматери и попросила ее о милости. Она рассказала Деве Марии о своих страданиях, словно та действительно могла чем-то помочь, хотя на самом деле Джустина и сама в это не верила. В ее семье чудес не случалось, а вот горя хоть отбавляй. Отца убили гарибальдийцы, сама она овдовела через пять лет после свадьбы, и Господь не дал ей детей в утешение. Но что толку оплакивать прошлое. Сейчас горестей тоже хватает, и надо как-то с ними справляться. Больше всего Джустину беспокоила судьба внучатой племянницы. Костанца таяла день ото дня, ее движения, и без того не слишком изящные, стали совсем резкими. Во что она превратилась! Кармелина рассказала Джустине, что по городу ходят какие-то слухи, но какие именно, умолчала. Люди всегда злословят. Если так пойдет и дальше, девочка останется старой девой, просидит всю жизнь, закрывшись в этом мрачном доме, или, чего доброго, попадет в дом умалишенных. Агата способна только плакать да причитать, а Руджеро, бедный мальчик, и так взвалил на себя слишком много ответственности. После смерти доктора прошел целый год, но для бедной Костанцы ничего не изменилось.

Внезапно Джустине стало ясно как день: Костанце нельзя оставаться в Мессине, ей нужно уехать туда, где ее никто не знает, и начать новую жизнь.

Джустина продолжала горячо молиться. И вдруг на нее будто снизошло озарение: она поняла, что надо делать. Позабыв о своих больных коленях, она резко поднялась, поспешно перекрестилась и быстро вышла из церкви.

* * *

В последнее время Костанца еще больше замкнулась в себе. Почти все время она проводила, запершись в своей комнате, под предлогом чтения книг или написания писем. Потом завела привычку бродить по городу в сопровождении Кармелины, которая еле за ней поспевала. Костанца брала с собой братишку, который вечно дулся и капризничал; кажется, он оставался единственным, к кому она проявляла какие-то нежные чувства. В тот день, чтобы порадовать мальчика, они решили прокатиться на трамвае до Торре-Фаро[17]. Костанца села, и Гульельмо тут же забрался ей на колени.

Сколько раз она вот так сидела у отца на коленях, вдыхая аромат табака, которым пропитались его рубашка, пиджак и даже лицо, пока он медленно перелистывал страницы детской книжки. Пять, десять, двадцать раз? Не сосчитать. Но теперь она готова отдать все, чтобы вспомнить каждый момент.

Впрочем, она ясно помнила то жаркое утро, когда он спустил ее на пол, потому что ему нужно было писать, а с ребенком на коленях, да еще в такой духоте, это невозможно.

– А что ты пишешь? – немного обиженно спросила Костанца.

Отец осторожно, стараясь не запачкать бумагу чернилами, отложил ручку с золотым пером, снял очки и, поглаживая ее по голове, рассказал, что пишет истории о прекрасной принцессе по имени Костанца, из которых потом составит целую книгу.

– Так это же я! – радостно воскликнула она.

– Нет, Коко. Эта смелая девушка жила давным-давно, просто ее звали так же, как тебя. По правде говоря, тебя назвали в ее честь. Ты даже немного похожа на нее. Костанца была норманнской принцессой[18], а норманны светловолосые и голубоглазые. Ты – потомок норманнов, как и твоя мама. А вот мы с Руджеро из другого народа. Кто знает, может, мы с ним арабы[19], – со смехом добавил Доменико.

Немного обеспокоенная, Костанца внимательно посмотрела на глаза и темные волосы отца. Ей стало страшно. Если ее отец принадлежит к другому, враждебному, народу, вдруг они с Руджеро бросят ее с мамой и уедут куда-нибудь? И Костанца горько заплакала. Отец часто вспоминал этот эпизод, каждый раз с удивлением спрашивая, почему она тогда плакала. А Костанца делала вид, будто все забыла, прекрасно осознавая, что все детство чувствовала себя обязанной соответствовать имени принцессы, которое она носила. Когда через много лет у Костанцы родилась дочь, она дала ей простое, ни с кем не связанное имя.

Трамвайный звонок возвестил об остановке, и Костанца вдруг заметила, что они проезжают мимо того самого дома, где она должна была жить с Альфонсо. Семья Орландо обещала подарить его сыну на свадьбу.

Костанца решила выйти. Ей захотелось проверить, почувствует ли она что-нибудь при виде этого дома. Казалось, она полностью опустошена, не способна испытывать никаких эмоций. Все ей было безразлично. Она почти забыла, каково это – быть влюбленной. Это все равно что суровой зимой пытаться вспомнить летний зной: ты вроде бы знаешь, каков он, но не можешь почувствовать. Для Костанцы теперь настала вечная зима.

Она остановилась у ворот.

Ей нравились тишина и спокойствие сельской местности, где скрип двери таял в воздухе, постепенно превращаясь в едва различимый мелодичный звук. Элегантные дома, карабкающиеся вверх к вилле Паче, казалось, обещали спокойную, беззаботную жизнь.

На склоне холма показалась фигура мужчины, осматривающего виноградники, тянувшиеся вдоль дороги. Это был Альфонсо. Она узнала его по неуклюжей походке: он словно с трудом поспевал за своими длинными ногами.

Костанца остановилась и крепко сжала руку Гульельмо. Стараясь сдержать слезы и успокоить бешено бьющееся сердце, она поняла, что лгала себе: она вышла здесь намеренно, в надежде на эту встречу. И она все еще способна чувствовать.

Альфонсо обернулся, увидел Костанцу и сразу поспешил ей навстречу. Какое-то время они смотрели друг другу в глаза. Он первым отвел взгляд.

– Гульельмо хотел прокатиться на трамвае, а домой мы решили вернуться пешком. Сегодня такой чудесный день!

– Да, чудесный…

Альфонсо не мог подобрать нужные слова.

– Ты собирался зайти в дом?

– Нет… то есть да. Ты хочешь… хочешь зайти?

Это было все, что он смог сказать.

Костанца не ответила. В ее голове проносились моменты их любви, воспоминания о былом счастье…

– Костанца, я не хотел, – заикаясь, пролепетал он. – Ты же знаешь. Но моя мать… Мы могли бы подождать… Может, со временем…

– До свидания, – оборвала его Костанца без тени улыбки. Она резко протянула ему руку. Альфонсо сжал ее в своих ладонях, но Костанца вырвалась.

– Гульельмо, уже поздно! Идем!

Она схватила брата за руку и, опустив голову, потащила его за собой.

– Коко, мне больно! Зачем ты так тянешь? Ты что, плачешь?

* * *

Кармелина подумала, что донна Джустина, как она ее называла, выжила из ума: в ее-то возрасте ждать почту, точно влюбленная девчонка! Каждый день Джустина спрашивала Кармелину, не приходил ли почтальон, и, не удовлетворившись отрицательным ответом, отправляла ее к консьержу с тем же вопросом.

– Да кто станет вам писать? – дерзко отвечала служанка, но все же вытирала руки фартуком и, ворча, повиновалась. Она больше не могла выносить этот дом и даже подумывала вернуться в Роккалумеру, к своей сумасбродной тетушке, которая и предложила ей в свое время отправиться на Сицилию. Никто не оценил того, что она осталась с ними после случившегося, а не сбежала при первой возможности. Не сбежала же Кармелина только потому, что ей было жаль Гульельмо, этого невинного малыша. Он снова стал писаться по ночам и бояться призраков. Она не раз слышала, как он вставал посреди ночи и бежал в комнату Руджеро или Костанцы.

Наконец письмо действительно пришло. На нем стояли американские штампы, и адресовано оно было не Джустине, а Костанце.

– Дай сюда, я сама ей отнесу! – вскричала Джустина, вырывая письмо из рук служанки.

– Почему это? Я и сама могла бы. А впрочем, дело ваше, – обиженно произнесла Кармелина, с явной неохотой протягивая письмо Джустине. Она опасалась, что Джустина не отдаст письмо бедной девушке, прочтет его сама, а потом спрячет.

Костанца сидела за своим белым письменным столом и перелистывала старую тетрадь.

– Вот, тебе письмо из Нью-Йорка.

Тетя выглядела взволнованной.

Костанца взяла письмо, повертела его в руках и положила на стол.

– Ты не прочтешь?

– Позже. Наверняка там нет ничего важного. Спасибо, тетя.

И Костанца снова стала листать тетрадь.

Отчаявшись, Джустина вышла из комнаты. Как только за ней закрылась дверь, Костанца вскрыла конверт.

Нью-Йорк, 3 ноября 1905 г.

Дорогая Костанца!

Давно не получала от тебя писем. Не знаю почему: может, почта плохо работает, а может, у тебя нет желания мне писать. Если это так, то я не держу на тебя зла.

Как ты? Я очень волнуюсь за тебя, особенно теперь, когда узнала, что твоя помолвка расстроилась. Эта новость сильно меня огорчила, представляю, как ты страдаешь. Я очень по тебе скучаю, мне хочется быть рядом с тобой, как в старые времена.

Нью-Йорк – очень интересный город, но мое сердце принадлежит Мессине. Ты знаешь, как грустно мне было уезжать. Я ненавидела отца за то, что он заставил нас ехать с ним на другой конец света. Но теперь я привыкла, помогаю отцу в больнице для эмигрантов, и, должна признаться, эта работа мне очень нравится.

Хочу сказать тебе, дорогая Костанца, что все мы привязаны к прошлому и храним в сердце дорогие нам воспоминания, но все же не стоит закрываться от возможностей, которые дает нам жизнь, особенно когда мы еще так молоды. Поэтому я хочу сделать тебе одно предложение. Почему бы тебе не навестить меня? Уверена, здесь ты сможешь обрести покой, который потеряла.

Я поговорила о твоем приезде с родителями, и они будут очень рады принять тебя. Ты сможешь жить у нас столько, сколько пожелаешь. В Нью-Йорке в каждой итальянской семье гостит кто-нибудь из соотечественников. К тому же ты знаешь, как были близки наши отцы. У нас новая просторная квартира, да и Федерико скоро переедет в Лос-Анджелес: он устроился там инженером в железнодорожную компанию, так что ты сможешь удобно расположиться в его комнате. Она хоть и небольшая, но очень светлая. Постарайся приехать весной, в Нью-Йорке в это время очень красиво и зелено.

Я знаю, какая ты сильная и смелая, и потому уверена, что ты примешь мое приглашение и отправишься навстречу новому приключению. С нетерпением жду твоего ответа.

Твоя подруга Джузеппина

(здесь все называют меня Джо, как одну из сестер в прекрасном романе «Маленькие женщины»[20], который я только что закончила читать)

Костанца хранила это письмо всю жизнь.

10

– Ты уверена, что она пошла на рынок? Девушки не ходят на рынок одни. К тому же в такой час рынок закрыт, – в который раз говорила тетя Джустина.

Большие часы в гостиной недавно пробили половину третьего. Стол накрыли в комнате рядом с кухней, где они теперь обедали. Над прикрытым тканью хлебом уже вились мухи, а Костанцы все не было. Кармелина потеряла ее из вида в толпе недалеко от рыбной лавки.

Агата высунулась с каменного балкона и стала вглядываться в женщин, приближающихся к дому. Она надеялась увидеть среди скрытых под шляпками лиц свою дочь, но это было не так просто, поскольку на улице было очень людно: только что прибыли паромы.

– Прошло уже больше трех часов, – взволнованно заметила тетя Джустина.

– Я прекрасно знаю, сколько времени прошло, – отрезала Агата.

Она снова вернулась в комнату Костанцы, расположенную немного южнее. С ее балкона был отлично виден киоск и литая дверь, ведущая в здание рынка.

В дверь постучали, но то была всего лишь Кармелина. Встревоженная служанка покачала головой, давая понять, что не нашла Костанцу.

– Ее нигде нет. Клянусь вам, я не виновата. Она вдруг словно сквозь землю провалилась. На улице столько народу… А я-то как раз сегодня приготовила ее любимую макаронную запеканку. Должно быть, она уже размякла!

– На рынке ее нет, – вмешался Руджеро. – Но, думаю, я знаю, где ее искать.

Агата вздохнула. Ее мучили зловещие предчувствия, она боялась, что Костанца никогда больше не вернется домой. Кто знает, что взбредет ей в голову!

Сколько раз, сидя в кресле, погруженная в тяжелые раздумья и делая вид, будто читает, Агата чувствовала на себе холодный осуждающий взгляд дочери. Только теперь Агата поняла, как ошиблась: после смерти отца она так и не смогла найти нужные слова, чтобы поговорить с дочерью. Но есть ли вообще такие слова? Если бы она их знала, прежде всего сказала бы их самой себе.

Все это время Агата старалась убежать от действительности и предавалась воспоминаниям: это стало для нее единственным утешением. Материнские обязанности она уступила тете Джустине. И потому, когда Альфонсо разорвал помолвку и Агата, утерев слезы, попыталась утешить дочь, та ее отвергла. «Слишком поздно», – читалось по ее сжатым губам. Внешне казалось, что разрыв помолвки не сильно расстроил Костанцу. Она не рыдала, не говорила о бывшем женихе, и если кто-то осмеливался упомянуть, что Альфонсо все еще свободен, Костанца уходила из комнаты, громко хлопнув дверью. Но Агата видела дочь насквозь и понимала, как сильно она страдает.

Руджеро пробрался между повозками, быстро миновал рынок и направился в сторону порта. Он прошел мимо статуи Нептуна и двинулся к причалу, откуда отправлялись пароходы в Америку. Руджеро знал, что Костанца любит смотреть на корабли. Он заметил ее издалека: она сидела на причале, устроившись на каком-то деревянном ящике, и наблюдала за огромным лайнером, который выходил в открытое море.

После отплытия корабля на опустевшей набережной остались лишь портовые рабочие, орудующие метлами, да несколько крестьян, с потерянным видом машущих платками.

Руджеро присел рядом с сестрой. Некоторое время оба молчали, глядя на пароход, исчезающий за горизонтом.

– Помнишь, как папа однажды привел нас сюда встречать своего приятеля? Как его звали? Того доктора, который вернулся из Америки?

– Конечно, помню. Это был Минази, – ответил Руджеро и, поколебавшись, добавил: – Тот самый, что прислал телеграмму.

– Ненавижу его.

– Знаю. Ты даже не стала читать его письмо с соболезнованиями. Но это несправедливо, ведь он и понятия не имел, что речь об отце.

– Все равно я его ненавижу.

– Как бы то ни было, в тот день папа посадил тебя на плечи, чтобы ты могла лучше видеть, как прибывает корабль. А когда заревел гудок и люди вокруг начали кричать и хлопать в ладоши, ты вдруг расплакалась!

– Да, это сильно напугало меня. Не гудок, а вся эта толпа. Гудок мне понравился. Сколько же мне было лет?

– Не помню точно. Но ты была младше, чем сейчас наш Гульельмо. Года три-четыре.

Руджеро опустил взгляд на бледные руки сестры с обкусанными ногтями. Прежде она никогда не грызла ногти.

– Папу совсем не беспокоило, что мы маленькие и можем испугаться. Он заботился только о том, чтобы показать нам этот мир. «В театре жизни всегда нужно быть в первом ряду», – говорил он.

– Не могу забыть, как однажды он позволил мне порезаться перочинным ножом, не стал его отбирать. Само собой, больше я к этому ножу не прикасалась.

– А помнишь, как мы с ним ходили на Этну? – добавила Костанца, невольно улыбаясь. – Мы шли несколько часов, продираясь сквозь кусты. У меня до сих пор остались шрамы, но я никогда ему не говорила. Еще я помню, как папа сделал нам змея, а он порвался при первом же порыве ветра.

– По крайней мере, у нас остались воспоминания, – тихо сказал Руджеро. – А у Гульельмо даже этого нет.

Оба замолчали, погруженные в свои мысли.

– Как думаешь, папа тоже хотел бы уехать в Америку, как Витале и Минази?

– Почему тебе пришла в голову такая мысль?

Костанца не ответила. Руджеро прикурил сигарету и припомнил одну необычную сцену: родители ссорились, закрывшись в кабинете, хотя прежде никогда не повышали друг на друга голос.

– Пару лет назад, в конце 1903-го, отец получил приглашение от Йельского университета. Если не ошибаюсь, его пригласили на работу на один семестр. Но мама и слышать об этом не хотела.

Руджеро протянул сигарету Костанце, и она сделала одну затяжку. Оба не двигаясь смотрели на большой корабль, который входил в гавань. Наконец Костанца нарушила молчание.

– Мне Джузеппина написала.

– И как она?

Костанца нашла в сумочке письмо и протянула брату.

– Сам прочти.

Руджеро быстро пробежал глазами страницы.

– И ты поедешь? Ты этого хочешь?

– Нет. – Костанца пожала плечами.

Порт постепенно наполнялся новыми пассажирами. Костанца резко встала, разгладила юбку и быстрым шагом пошла прочь. Руджеро последовал за ней. Он не был уверен, стоит ли говорить сестре о том, что ему известно. Он боялся ее реакции. В свое время он был категорически против этой идеи и потому постарался о ней забыть. Но теперь, пожалуй, настало время все обсудить. Он положил руку на плечо сестры, чтобы удержать ее.

– Погоди минуту. Ты этого не знаешь, но папа хотел взять тебя с собой. В Штаты.

Костанца резко обернулась и посмотрела брату в глаза.

– А ты откуда знаешь? И почему именно меня, а не тебя?

– Я слышал, как он говорил об этом с мамой. Он не хотел, чтобы я прерывал учебу, ведь я и так не слишком хорошо учился. Мы такой шум поднимали из-за этого… Отец сказал тогда, что у меня впереди еще много времени, а вот у тебя… Ты скоро выйдешь замуж, и больше такой возможности у тебя не будет.

Костанца нервным жестом натянула перчатки.

– Но почему я ничего не знала, почему никто ничего мне не сказал? – вдруг воскликнула она пронзительным голосом.

– Потому что он никуда не поехал. Не было смысла говорить тебе об этом. Да и вообще, он всегда предпочитал держать все в себе, – ответил Руджеро и продолжал: – Он и без того прекрасно знал, что ты согласишься. А потом…

– Значит, он и правда хотел взять меня с собой в Америку? – взволнованно перебила его Костанца.

– Послушай, Костанца. Соглашайся на предложение Джузеппины. Поезжай в Нью-Йорк. Папа был бы очень рад. Отвлечешься от всего этого.

В этот момент прямо над ними пролетела чайка.

Костанца отколола булавку от шляпки, сняла ее и бросила на землю.

– А ну, кто быстрее до Нептуна?! – крикнула она и со всех ног помчалась вперед.

Руджеро какое-то время смотрел сестре вслед. Потом наклонился и поднял ее шляпу.

Путешествие

ДНЕВНИК КОСТАНЦЫ АНДАЛОРО

12 июня 1906 г

Я сижу на кровати в своей каюте. Спрашиваю себя, зачем все это, и не нахожу ответа. Быть может, чтобы угодить Руджеро или тете Джустине, которая незаметно на меня давила. Чувствую себя какой-то посылкой, погруженной на корабль и отправленной в Нью-Йорк. Что я здесь делаю? Выходить из каюты желания нет, как и ужинать с незнакомцами, которые начнут задавать всякие вопросы. Сегодня я собралась с духом и спросила у стюарда, могу ли я поужинать в каюте, потому что устала. «Да, но только сегодня, – ответил он с любезной улыбкой, – потому что завтра капитан устраивает вечеринку». С этими словами он протянул мне конверт с приглашением, где стояло мое имя. Не хочу даже думать об этом. Завтра придумаю какую-нибудь отговорку.

Как мне сказали, путешествие будет долгим. Около двух недель, в зависимости от погоды. Это меня пугает. Ведь мы полностью во власти стихии, а особенно я, потому что чувствую себя так, будто я – это кто-то другой. И мне приходится прикладывать усилия, чтобы не потерять себя. Вот почему я решила вести дневник: это единственное, что я могу делать в такой ситуации.

Надеюсь, это поможет удержать мои мысли в пределах разумного. Кроме того, если корабль потерпит крушение, эта кожаная тетрадь, принадлежавшая моему отцу, может оказаться единственным, что от меня останется. А если все будет хорошо, я сохраню ее, и, кто знает, возможно, когда-нибудь ее прочтут мои внуки. Не знаю, как сложится моя жизнь, но меня это нисколько не волнует.

В дверь постучали. Официант принес ужин. Он говорил со мной на ломаном английском, должно быть, принял за американку, которая возвращается домой. Наверное, из-за цвета моих волос и фигуры. Я не стала его разубеждать и поблагодарила тоже на английском. Поела немного овощного супа.

Позавчера к нам приходили тетя Иммаколата и дядя Коррадо с детьми, чтобы попрощаться со мной. Палидда плакала, заставила обещать, что я буду ей писать. Тетя поглаживала мамину руку, пытаясь подбодрить ее. Было ужасно грустно. К счастью, дядя Коррадо, по обыкновению, много шутил, и понемногу атмосфера разрядилась. Я была рада видеть их и просила тетю заботиться о маме в мое отсутствие. С тех пор как они снова стали у нас бывать, тетя много хлопочет и суетится, словно хочет загладить вину.

Сегодня утром вся семья собралась провожать меня в порт, но я категорически отказалась. Не хотелось устраивать из моего отъезда шоу. В конце концов они смирились и остались дома. Мама молча сняла с пальца обручальное кольцо, которое носила с тех пор, как я ее помню, – две переплетающиеся змейки с бриллиантами на головах – и надела его мне. У меня к горлу подступил комок, мы поцеловалась. Мама крепко прижала меня к себе, будто не хотела отпускать. Тетя Джустина надела мне скапулярий Кармельской Богоматери[21], чтобы она меня защитила. Гульельмо просто молча наблюдал за нами с приоткрытым ртом. Потом убежал и вернулся со своей плюшевой собачкой, Маккьеттой, и вручил мне ее. У меня слезы навернулись на глаза.

– Не надо милый, оставь себе, – сказала я.

– Нет, надо. Маккьетта тоже хочет плыть на корабле, и ты будешь не одна. Отдашь потом, когда вернешься. Ты ведь скоро вернешься? Еще до конца лета?

Я обняла его, а он добавил:

– И мы с тобой будем строить замки из песка.

Я не ответила. Просто не могла. Потом вытерла слезы. Даже не думала, что я еще способна плакать. Мама тоже плакала. К счастью, тут вмешалась тетя Джустина: она в своей манере упрекнула мать и подтолкнула меня к двери, заметив, что так я никогда не попаду в Америку.

Когда мы с Руджеро добрались до причала, мое сердце бешено заколотилось. Огромная толпа надвигалась на меня, как валун, отколовшийся от скалы. Я не могла сделать ни шага. Руджеро взял меня под руку.

– Идем дальше, – сказал он. – Нам нужно на посадку первого и второго класса.

Он с трудом пробился сквозь толпу крестьян, обвешанных мешками, корзинами, чемоданами, кто-то даже с матрасами. Там были женщины в платках и деревянных башмаках, которые держали на руках детей, люди в простой потрепанной одежде, музыканты, тащившие свои инструменты, священники, матросы и носильщики, кричавшие во всю мочь. Попадались и элегантные мужчины с кожаными чемоданами, дамы в дорожных платьях и шляпках, ремесленники, какие-то авантюристы и бывалые путешественники, уже привыкшие бороздить океан, – те на все смотрели со скучающим видом.

Казалось, в этой толпе собрался весь род людской. Гул подъемного крана, грузившего на борт тюки и ящики, перекрывал человеческие голоса. Мы то и дело вынуждены были останавливаться, чтобы не столкнуться с каким-нибудь перепуганным животным, которое тоже вели на корабль.

Руджеро довольно уверенно продвигался вперед посреди этого хаоса. Бедный мой брат, сколько он пережил за последний год! Даже не знаю, как ему удалось убедить маму, чтобы она разрешила мне уехать. А вот тетя Джустина сразу заявила, что это прекрасная идея. Иногда кажется, будто она моложе мамы. Ее только беспокоило, кто составит мне компанию. Но она сразу успокоилась, когда узнала, что на этом же пароходе поедет синьора Анна, портниха, которая со своей сестрой отправляется к мужу. Анна мне нравится, так что все сложилось как нельзя лучше.

Несколько месяцев перед отъездом Руджеро бегал по разным агентствам, сравнивал цены, улаживал вопросы с визой, багажом и медицинскими справками. Я не вмешивалась, будто все это меня не касается. Пока мы ждали посадки, я впервые заметила, как он изможден. Казалось, он избегает моего взгляда. Может, пытался скрыть горечь разлуки, а может, он и сам хотел бы уехать.

Какой же я была глупой и эгоистичной! Я даже не спросила его ни о чем. Просто оставила его заботиться о семье. Руджеро совершенно преобразился, стал рассудительным и серьезным мужчиной. Мне стало ужасно жаль его. Как бы мне хотелось вернуть моего любимого бесшабашного брата и нашу прежнюю беззаботную жизнь!

Наконец мы добрались до места, где происходила посадка первого и второго класса. Здесь все было спокойнее. Многие уже поднялись на борт.

– Расстанемся здесь. Не ходи дальше, прошу тебя, – сказала я.

Он кивнул, и мы обнялись.

– Будь осторожной. Деньги всегда держи при себе.

– Конечно.

– И не забудь о письме для старшего стюарда!

Советы и наставления сыпались как из рога изобилия.

– Как приедешь, багажную квитанцию отдай дяде Антонио. Он обо всем позаботится. И дай ему телеграмму, когда будешь точно знать время прибытия.

– Не беспокойся.

Подошел фотограф.

– Синьорина, не хотите фотокарточку на память? Многие делают.

– Нет, спасибо! – раздраженно воскликнула я.

– Ах, совсем забыл, – сказал вдруг Руджеро, вытаскивая из кармана конверт. – Вот. Это тебе от мамы. Она просила открыть его, когда приедешь в Нью-Йорк. И пиши нам! Пиши как можно чаще!

– Спасибо, – ответила я, сжимая конверт. – Спасибо тебе за все!

Внезапно меня охватила страшная тоска. Этот отъезд вдруг потерял для меня всякий смысл. Куда и зачем мне ехать? Я родилась и выросла в Мессине. Я смотрела на огромный темный силуэт пришвартованного корабля, и он казался морским чудовищем, которое приготовилось меня поглотить.

– Я не поеду, – прошептала я.

В этот миг семья из нескольких человек, обвешанных поклажей, разделила нас с Руджеро. Он дал понять, что не расслышал меня. Наше время вышло. Раздался гудок, такой долгий и унылый. Прежде он казался мне совсем другим. Когда я приходила сюда с папой смотреть на отплывающие корабли, я никогда не задумывалась о боли разлуки: все это было для меня лишь волнующим приключением.

Люди сзади напирали, и мне пришлось встать в очередь к трапу. Я обернулась, ища глазами Руджеро, но не увидела его. Зато заметила Альфонсо. Сначала я подумала, что обозналась. Но это и вправду был он, мой бывший жених, который только что вышел из машины. Я отвела взгляд, но почувствовала ноющую боль в животе. Как же все-таки противоречивы наши чувства. Или эмоции – ведь это не одно и то же.

Перегнувшись через парапет, я смотрела сверху на толпу. Провожающие уже сошли на берег. Корабль сдвинулся с места, и мне показалось, что Мессина медленно уплывает вдаль, точно не я покидаю ее, а она меня. Люди на причале становились все меньше, пока не превратились в неразличимые точки, а порт – в тоненький серп.

Темнело, маяк отбрасывал полосы света на воду и на Палаццату, прекрасную, как театр, освещенный огнями. Я уже и не помню, когда в последний раз видела отца.

13 июня

Сегодня я почти не выходила из каюты. Мне не хотелось одеваться, и я просто лежала, глядя в потолок.

Меня мутило от качки. Наверное, я бледна, как мертвец. Папа решил навсегда остаться один. Разумеется, он попал в рай, ведь он был прекрасным человеком, но куда делись его надежды, его убеждения, мечты, чувства? Где все это теперь?

После обеда я на несколько минут поднялась на палубу. Облокотившись на железный парапет, я посмотрела на море, но не увидела его, погруженная в свои мысли. Несколько высоких волн качнули корабль, и мне пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Море как будто хотело привлечь мое внимание.

Когда я была маленькой, море представлялось мне волшебной шкатулкой, из которой появлялись ракушки, рыбки, отполированные камешки и красивые стеклышки. Я радостно собирала все эти сокровища в ведерко. И даже когда я выросла, море завораживало меня. Сидя на балконе, я могла часами смотреть на него и гадать, что находится за этим огромным водным пространством, какие берега, какие страны. Даже полоска материковой Италии, которую можно было разглядеть, иногда казалась мне невероятно далекой. И тогда я осознавала, что мы живем на острове, на этом маленьком клочке земли, а большой мир, где вершатся великие дела, находится там, по ту сторону моря, которое и защищает, и ограничивает нас одновременно, точно мать, оберегающая своих детей.

И теперь, посреди этого бескрайнего моря, о котором я столько фантазировала, я поняла, насколько оно изменчиво. Вот налетает ветер, и грозные волны внезапно вздымаются ввысь, а потом вдруг снова тишь да гладь, как будто никакого шторма не было и в помине.

Разве в жизни не так же?

14 июня

Просидев в каюте два дня, я поняла, что больше так продолжаться не может. Тошнота и тревожные мысли не дают мне покоя. Я уже знаю в этой каюте каждое пятнышко, каждый ржавый гвоздь. Я открыла дверь и, пошатываясь, сделала несколько шагов, надеясь глотнуть свежего воздуха.

– Вам нехорошо? – спросила молодая женщина из соседней каюты.

Я кое-как выдавила «нет».

– Меня зовут Наталия, приятно познакомиться, – с улыбкой представилась она и протянула мне руку. На ее безымянном пальце красовалось новенькое обручальное кольцо. – А вас как зовут?

– Костанца, – пробормотала я и быстро вернулась в каюту. – Меня зовут Костанца, – повторила я, закрыв за собой дверь.

15 июня

Сегодня я все-таки решилась выйти из каюты и впервые пообедать в общем зале. Анна с сестрой пришли за мной и не пожелали слышать никаких отговорок. Так что я открыла им дверь. Анна была очень бледна, под глазами темные круги, голос слабый: очевидно, что она страдала от морской болезни. Когда корабль покачивало чуть сильнее, она шаталась и прикрывала глаза. Мария, крепкая румяная женщина, совсем не такая, как ее сестра.

Властным тоном, будто капитан корабля, она приказала мне встать, не обращая внимания на мои протесты. В отличие от Анны, Мария – простая расторопная деревенская женщина, напрочь лишенная изысканных манер. Она страшно раздражает меня. Надеюсь, я больше не увижу ее, когда сойду на берег. Пока я умывалась, сестры достали мои вещи, все еще лежавшие в чемодане, разгладили руками и повесили в шкаф. Анна выбрала для меня светло-серое платье, которое показалось ей подходящим для обеда, и помогла мне одеться. Затем они вытащили чулки и туфли и собрались надеть на меня, будто я неживая кукла, но я вырвала все это из их рук и оделась сама.

В коридоре и на лестнице у меня сильно кружилась голова. Анна продолжала что-то говорить, но из-за тошноты я ничего не слышала. Когда мы поднялись наверх, запах моря привел меня в чувство. Я глубоко вдохнула, позволяя этому воздуху проникнуть в каждую клеточку моего тела, и мне стало лучше.

Только теперь я поняла, что хотела сказать мне Анна. Она открыла сумочку и показала несколько карточек, на которых каллиграфическим почерком было выведено: «Штопка и мелкий ремонт одежды, Анна Сквиллаче» и номер каюты. С другой стороны был указан адрес ателье Сквиллаче на Малберри-стрит в Нью-Йорке. Она хотела, чтобы я раздала карточки дамам в первом классе.

Она уже думает о жизни в Нью-Йорке, я же была готова оставаться на этом корабле целую вечность и никогда не прибывать к месту назначения.

16 июня

Утром меня разбудило хлопанье двери и чей-то смех в коридоре. Должно быть, это были новобрачные из соседней каюты.

Я вспомнила, как сама смеялась с Альфонсо. Над чем мы смеялись? Сейчас этот роман кажется мне таким далеким, а планы – туманными и наивными. Были бы мы с ним счастливы, если бы поженились?

Официант забрал поднос и сообщил, что мы входим в Гибралтарский пролив. Многие пассажиры просили предупредить их об этом, пояснил он, как бы извиняясь за беспокойство. Бедняга, он просто старается быть любезным. Должно быть, я вызываю у него жалость. Он добавил, что доктор Сантини просил меня зайти к нему в кабинет, а если я не приду, он сам спустится ко мне в каюту. Мария несколько раз стучалась в дверь, чтобы узнать, как я себя чувствую. Между делом она сообщила, что Анна чувствует себя лучше, тошнота и рвота прошли и через некоторое время мы можем встретиться на палубе. Почему бы им не оставить меня в покое?

Началась качка, больше писать не могу.

* * *

Держась за железные стены, которые дрожали под моими руками, я преодолела коридор и поднялась на палубу. Было пасмурно. Корабль качало. Я, как зачарованная, смотрела на беспокойное море. Вдруг я почувствовала, что меня тянет в эту пустоту, но лишь на мгновение. Я быстро пришла в себя, но в голове пронеслись слова, которые в последнее время часто звучали дома: «Минута безумия». А что, если бы я, как и отец, поддалась этой «минуте»?

Меня охватила паника, и я бросилась прочь с палубы.

Несколько мужчин, оживленно беседующих у доски, на которой вывешивали информацию о пройденном маршруте, обернулись на меня. Я прошла мимо, но спиной чувствовала на себе их взгляды. Все как будто внимательно наблюдают за мной, может быть, потому, что я всегда одна. Сидя в шезлонгах и укутавшись в пледы, пассажиры непринужденно разговаривают друг с другом, будто знакомы целую вечность.

Мне стало любопытно: где же все эмигранты? Я наклонилась и посмотрела вниз, на палубу третьего класса. Они были там, в страшной тесноте, каждый со своим узелком пристроился где смог. И ни один из них не смотрел на море.

Кто-то затянул неаполитанскую песенку, к одному голосу сразу присоединились другие. И вот я уже слышу целый ностальгический хор, от которого у меня ком подступил к горлу.

Побережье было окутано туманом, а ветер и морские брызги мешали подойти к парапету. Но я могла в полной мере насладиться знакомым шумом моря. Он словно придавал мне сил. Многие стали спускаться по железной лесенке, обеспокоенные мрачными сигналами, которыми обменивались корабли в тумане.

Все разговоры прекратились. Корабль, переваливаясь с боку на бок, продолжал двигаться вперед. Я подняла глаза и увидела раскачивающиеся дымовые трубы. Мою шаль насквозь продувало ветром. Вдруг слева показался кусочек суши – должно быть, это Марокко. Но он тут же исчез в тумане. Затем небо просветлело, и африканский берег появился снова. Африка была близко, так близко, словно мы плыли по Мессинскому проливу.

Но земля скоро скрылась из виду, осталось лишь море с множеством кораблей, которые очень скоро превратились в крошечные точки на горизонте. Вода и небо слились воедино. В какой-то момент у меня появилось такое чувство, что я ни с чем и ни с кем не связана, что я нигде, словно моя жизнь остановилась там, за проливом.

Это ощущение опьяняет. Ты как будто абсолютно свободен, без прошлого и без будущего. Но что мне делать с этой свободой? Если бы я была совсем одна, куда бы я направила этот корабль? Такая свобода, когда ты можешь выбрать все что угодно и даже каким человеком быть, опасна.

21 июня

Сегодня я открыла глаза и сразу почувствовала, что мне хочется света. Наверное, потому, что сегодня день летнего солнцестояния. Я поднялась наверх. Воздух был теплым и прозрачным, и я устроилась в шезлонге с книгой. Прикрыв глаза, я наслаждалась солнечным теплом, покачивание корабля убаюкивало.

– Что читаете?

Услышав этот хриплый, тягучий голос с резкими диалектными нотками, я даже подскочила. Рядом стояла Наталия, девушка из соседней каюты, и разглядывала меня из-под соломенной шляпки.

– Вы не против, если мы перейдем на «ты»?

Не дожидаясь ни ответа, ни приглашения, она взяла шезлонг и расположилась около меня.

– Конечно, нет.

– Ты говоришь по-английски? – поинтересовалась она и показала самоучитель, который держала в руках. – Я никак не могу его освоить.

Я ответила, что учила английский в школе.

– Если хочешь, могу помочь с произношением, – предложила я. Это отвлекло бы меня от мрачных мыслей.

Наталия поблагодарила, но тут же принялась болтать о другом.

Она рассказала о своем городе, о пожилых родителях и о старшей сестре, которая уже давно замужем и вырастила ее вместе с собственными детьми. Наталия была общительной и жизнерадостной, совсем как я когда-то. Я спросила, давно ли она замужем. На странной смеси чистого итальянского и диалекта она ответила, что познакомилась с мужем, Кармине, в Нью-Йорке, когда навещала сестру, которая с семьей переехала в Штаты. Они сразу понравились друг другу, и хотя он из Неаполя, все же это юг, сказала она со смехом. За северянина она бы точно не пошла, она даже и язык их не понимает. Теперь они возвращались домой, в Нью-Йорк, а в Италию ездили на свадьбу. Наталии не терпелось поселиться в чудесной квартире, которую они сняли над магазином. Кармине прилично зарабатывал, его бизнес процветал. У него музыкальный магазин на Бликер-стрит, где он продает пластинки и ролики для пианолы, а еще небольшая типография: там печатают партитуры классических и современных произведений. Поначалу Наталия ничего в этом не смыслила, даже не понимала, что такое «партитура», но, благодаря Кармине, узнала столько всего!

Я спросила, как ему пришло в голову открыть в Америке магазин итальянской музыки. Это необычная идея. Не верилось, что он добился большого успеха, но, естественно, я не стала говорить о своих сомнениях Наталии. Однако она, словно прочитав мои мысли, пояснила, что у свекров в Неаполе уже был музыкальный магазин и они поняли, каким спросом пользуются у итальянских эмигрантов пластинки и прочие товары.

– Как говорится, куй железо, пока горячо! – воскликнула она. – Народные песни, арии и оперы помогают людям чувствовать себя как дома, в Италии, и им не так одиноко. Сама увидишь.

Еще она рассказала, что раньше пластинки отправляли морем и они часто приходили разбитыми. Тогда свекры решили открыть бизнес в Нью-Йорке и выпускать пластинки там. И это отлично сработало.

Я улыбнулась ей. Наталия и не догадывалась, что благодаря этому разговору я впервые за долгое время почувствовала интерес к жизни.

23 июня

Сегодня я долго стояла на палубе и наслаждалась ветром, наблюдала за чайками и дельфинами, разглядывала морскую пену. Здесь, на корабле, я научилась слушать. Меня научил этому шелест ветра, рокот волн, крики чаек. Я задумалась, как часто я прислушивалась к кому-нибудь, кроме себя.

С палубы третьего класса, как всегда, доносились песни, но я не могла разобрать слова. Я прислушалась и поняла, что это были песни на английском, а не на неаполитанском языке. И вдруг мне пришло в голову, что с тех пор, как мы прошли Гибралтарский пролив, я уже не слышала песен на южных диалектах. Теперь все пели на английском, будто каждый эмигрант вдруг решил оставить прошлое позади.

Америка, Нью-Йорк… До сегодняшнего дня я не думала о том, что меня там ждет. Какие они? Смогу ли я устроиться на новом месте и жить вдали от дома в огромном городе, так не похожем на Мессину? К счастью, рядом будет Джузеппина. С ней мне будет легче.

Я обернулась и заметила женщину, которая раскрыла альбом и приготовилась рисовать. Я почувствовала укол зависти, потому что была не в состоянии этим заниматься. Казалось, воображение покинуло меня. Но пока я смотрела на море, переливающееся всеми цветами радуги, перед моими глазами, как по волшебству, возник образ феи Морганы в изумрудном платье. Она появилась из морской пены, чтобы указать Руджеро д'Альтавилле[22] на Мессину, которую он должен завоевать. Я задумалась, как бы я изобразила морскую пену. Может, добавила бы в краску крахмал или мыльную воду. Да, попробовать стоило. В большом чемодане у меня были и краски, и угольные карандаши, которые я взяла по настоянию тети Джустины.

Я стала искать в сумке бумагу, чтобы запечатлеть образ, возникший у меня в голове, и наткнулась на конверт, который Руджеро передал от мамы. Он сказал, что я должна открыть его, когда прибуду в Америку, но я решила сделать это сейчас.

В конверте лежали две записки.

Есть два способа убежать от настоящего: один – спрятаться в прошлом, другой – смотреть в будущее. Таким молодым, как ты, не стоит прятаться в прошлом.

Доменико Андалоро

Дорогая Костанца! Это слова твоего отца. Он написал их одному молодому коллеге, когда у него умерла жена. Но так и не отдал ему эту записку, не знаю почему. А я, если ты помнишь, никогда не выбрасываю ничего, что связано с твоим отцом. И кто знает, быть может, сам Господь хотел, чтобы я сохранила эту записку. Дитя мое, представь, что эти слова твой отец написал для тебя.

Да хранит тебя Дева Мария.

Твоя любящая мать

Часть вторая

Нью-Йорк

1

– Она умерла, – сказала женщина, выглядывая из окна второго этажа.

– Она умерла! – повторила она громче, чтобы привлечь внимание другой женщины, которая терла грязной тряпкой дверь своего магазинчика.

– Господи, спаси и сохрани нас! – ответила та, осеняя себя крестным знамением.

Женщина в окне плотнее укуталась в легкую шаль и, будто разговаривая сама с собой, пробормотала:

– Нужно вынести ее отсюда как можно скорее.

Тем утром Мотт-стрит, как всегда, была заполнена людьми. Среди повозок, нагруженных матрасами, стульями, столами и прочим скарбом, носились мальчишки, гоняясь за собаками, кошками и курами, сбежавшими из своих клеток. Из распахнутых дверей женщины выплескивали на улицу грязную воду с креолином, и резкий неприятный запах пропитывал уличные лавки и выставленные в них товары.

Две недели у Эвелины держалась высокая температура. Всего два дня назад у нее был врач, который ничем ей не помог, лишь сказал мужу:

– У нее тиф. Не знаю, протянет ли она до завтра. Вам нужно все здесь продезинфицировать. Воду пить только кипяченую!

Доктор вымыл руки в тазу, потом сел за стол и начал писать. Он задавал стандартные вопросы о больной и ее семье. Муж сообщил, что он родом из Пальми, Калабрия, по профессии – дирижер. Врач отложил перо, поднял на него глаза и, нахмурив густые брови, переспросил:

– Дирижер оркестра?

– Да, дирижер. То есть пока нет… я только надеюсь найти эту работу, – сказал он дрогнувшим голосом. – Через несколько дней я буду играть в Нью-Йоркском филармоническом оркестре, заменяю коллегу.

Врач молча смотрел на невысокого, худого темноволосого мужчину. На вид он ничем не отличался от множества отчаявшихся итальянцев – неаполитанцев, калабрийцев, сицилийцев, с которыми доктору приходилось иметь дело каждый день. Трудно было представить этого человека на сцене. Присмотревшись внимательнее, он заметил, что мужчина – сплошной комок нервов, хотя изо всех сил старается скрыть свои страдания и растерянность.

– Мне очень жаль. – Врач покачал головой и продолжил писать. – Простите, я не назвал свое имя. – Он встал и представился: – Доктор Антонио Витале. Но почему мы никогда не встречались в клинике на Гранд-стрит? Вы еще у меня не были?

Пьетро молчал. Он не мог признаться, что знать не знает ни о какой клинике, что никто ему о ней не сказал, а может, он просто не обратил внимания, поскольку весь погряз в заботах, свалившихся на него в последнее время.

У него недоставало смелости поднять глаза.

– Надеюсь, вы не из тех, кто думает, будто в больницу попадают только для того, чтобы умереть?

Доктор исподлобья посмотрел на Пьетро и добавил:

– Теперь вам нужно подумать о ребенке. Если позволите, я бы взял его с собой в итальянский госпиталь Колумбус. Это на пересечении Двадцатой и Третьей улиц. Ему не стоит здесь оставаться, он может заразиться.

Пьетро кивнул.

– Я сделаю ему все необходимые анализы. Но и вам нужно прийти и провериться. И как можно скорее, прошу вас! Наш персонал говорит по-итальянски. Подпишите здесь и ни о чем не беспокойтесь, я обо всем позабочусь.

Пьетро снова кивнул и расписался.

– Заберете его, когда… Когда все закончится…

Доктор быстро сложил инструменты в сумку и протянул Пьетро визитку.

Сантино ушел молча, не проронив ни слезинки. Он был занят конфетой, которой угостил его доктор, чтобы отвлечь.

«Ну вот и все, это конец», – думал Пьетро, глядя на Эвелину. Ее лицо все еще хранило следы былой красоты, несмотря на пережитые страдания.

А ведь он обещал ей, говорил: «Вот увидишь, мы справимся, потерпи еще немного». Теперь он чувствовал себя виноватым из-за того, что привез ее сюда. В этот жалкий дом, где итальянцы десятками ютились в тесных квартирках, с единственным туалетом на этаже. Их семья еще хорошо устроилась: у них была собственная комната с окном и личный туалет, но этого оказалось недостаточно, чтобы уберечь Эвелину от антисанитарии, царившей во всем районе. Пьетро собирался подыскать новое жилье где-нибудь в другом месте, может, даже в Бруклине, но не успел.

А тут вдруг такая удача – заболел дирижер филармонического оркестра. Эвелина так обрадовалась. Но в тот же вечер она почувствовала себя плохо, ее несколько раз вырвало, и радость навсегда покинула их дом. И вот теперь его мечты начали сбываться: он будет дирижировать филармоническим оркестром. Но Эвелина уже никогда этого не увидит.

Пьетро закрыл жене глаза, встал и подошел к окну. Начинался дождь. Редкие мелкие капли быстро превратились в настоящий ливень. Улицы сразу опустели, словно по команде: торговцы закрыли свои лавки, возчики поспешно укрывали поклажу брезентом, а те, кто целыми днями слонялись на улице, вынуждены были вернуться в свои жалкие жилища. Вода щедро заливала брусчатку, вторгаясь даже в помещения на нижних этажах, будто хотела очистить это место от скверны.

Пьетро открыл дверь двум женщинам, которые, несмотря на риск заразиться, пришли, чтобы помочь навести порядок и обмыть тело. Обе промокли насквозь. Они предложили посидеть с телом, как положено, но Пьетро не хотел злоупотреблять их добротой и подвергать опасности. Кроме того, он желал побыть со своей Эвелиной наедине.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – сказал он вежливо, но уверенно и проводил женщин к выходу.

В темной комнате, при тусклом свете свечей, Пьетро почувствовал, как его охватывает отчаяние. Он не был уверен, что справится, но он должен – ради несчастного малыша. Сантино всего три года. Значит, его сын, так же как и он сам, вырастет без матери. Только он никогда не оставит его.

Пьетро сидел на стуле у кровати жены, разрываясь между желанием отдаться боли и необходимостью сопротивляться ей. Он искал то, что помогло бы ему удержаться, и тут на помощь пришла музыка, которую он так любил. В его голове всплыла Первая симфония Малера: он мечтал исполнить ее в филармонии. Сначала музыка звучала сбивчиво, растерянно, но постепенно обретала уверенность и точность.

Первая часть симфонии, спокойная и плавная, как звуки природы, напоминала ему о детстве, о беззаботных годах юности, проведенных на морском берегу, о прогулках на гору Сант-Элиа, откуда «виден весь мир», как говорил его отец.

Вот звук рожка, которому вторят виолончели, трубы и тромбоны, гобои, флейты, кларнеты, – в них и ностальгия, и сладость невинного детства, потерянного навсегда. Потом военный марш, народный танец и реквием по погибшему охотнику. И тут же, на фоне скорбной темы, едва различимая мелодия шуточного канона «Братец Мартин».

Погрузившись в симфонию, Пьетро на мгновение позабыл о своей боли и сосредоточился на том, как бы он выстроил исполнение этого произведения. И очень скоро подобрал нужный ключ. Все вдруг стало ясно, как в миг Богоявления.

2

В ушах Пьетро Малары все еще звучала «Аппассионата» Бетховена, соната для фортепиано № 23, которую он заставлял своего юного ученика Филипа Брауна повторять перед экзаменом снова и снова, пока тот окончательно ее не возненавидел. Путь от жилища Браунов до итальянского госпиталя Колумбус казался Пьетро бесконечным. Улицы были заполнены людьми, и ему то и дело приходилось уворачиваться от прохожих. Но, начиная с Хьюстон-стрит, ты словно попадаешь в другой мир. С раннего утра тут кипит работа: повсюду стоят ограждения вокруг больших котлованов, вырытых для расширения метрополитена. В горячем воздухе висит запах гудрона, затрудняющий дыхание. Пьетро постоянно спрашивал дорогу, но, погруженный в свои мысли, сразу забывал, что ему отвечали.

Неделя, прошедшая после похорон, показалась ему вечностью. Словно все, что должно было случиться за два года жизни в Нью-Йорке, уложилось в эти несколько дней: похороны Эвелины, прослушивание в филармонии, а теперь еще и письмо из Бостона, которое он бережно спрятал во внутренний карман пиджака. Пьетро задумался, хватит ли ему денег, чтобы при необходимости заплатить за Сантино, и во сколько обойдется поездка в Бостон. Похороны, организованные местным ритуальным агентством, сильно истощили его сбережения. Но он обязан был сделать это для Эвелины. Ведь он втянул ее в эту авантюру и наобещал золотые горы. Многие дирижеры уезжали в Америку и возвращались знаменитыми.

Чтобы оплатить переезд, Пьетро нанялся в корабельный оркестр, да еще изредка удавалось немного заработать, играя на фортепиано. Публика восторженно аплодировала ему. Только Эвелина не могла слушать его игру. У нее не было подходящего платья, поэтому она была вынуждена оставаться в маленькой каюте второго класса, хотя была женой маэстро. Она не ложилась спать, пока он не вернется, и неизменно улыбалась, несмотря на все испытания.

На перекрестке ему пришлось остановиться и подождать, пока проедет колонна грузовиков, груженных длинными железными балками. Пьетро почувствовал, что ступни горят от раскаленного асфальта. Он подошел к полицейскому, который регулировал движение, чтобы узнать, куда направляются эти чертовы грузовики.

– It's iron for the Queensboro bridge![23] – отвечал тот.

Теперь понятно – это опорные балки для моста. Точнее, для двух мостов – Манхэттенского и второго, который должен соединить Манхэттен и Куинс.

Многие соотечественники Пьетро участвовали в возведении этих мостов. Каждый день сотни людей отправлялись на стройку в надежде получить работу. В вечно бурлящем Нью-Йорке места хватит всем!

Вдруг, сам не зная как, Пьетро очутился перед вывеской «Госпиталь Колумбус». Он остановился и прочел надпись на итальянском языке. Глубоко вздохнув, он толкнул дверь.

Пьетро вытер пот со лба и огляделся по сторонам. Внутри было пусто и свежо, как в монастыре. Лишь по бокам от входной двери стояли две скамьи и стол, заваленный бумагами. Одна из сестер решительно толкнула скрипучую дверь, и, заглянув ей за плечо, Пьетро увидел широкий коридор, по которому сновали люди с озабоченным видом.

– Я ищу доктора Витале. Вы не знаете, где я могу его найти? – спросил Пьетро.

Сестра предложила ему посидеть и подождать, пока она позовет доктора. Пьетро сел, вынул из кармана пиджака партитуру и погрузился в чтение. Доктор Витале застал интересную картину: в одной руке Пьетро держал листок, а другой дирижировал воображаемым оркестром.

– Что вы исполняете, маэстро Малара? Симфонию или, может быть, оперу? Лично я люблю итальянскую драму.

Пьетро очнулся. Он быстро убрал партитуру в карман и поднялся.

На вид доктору Витале было около пятидесяти. Густые волосы с проседью и более светлые усы добавляли ему авторитета. Но всего этого Пьетро совершенно не помнил. Он узнал только голос, глубокий и теплый.

– Ваш сын здоров как бык. Кстати, вы сдали анализы, о которых я говорил?

– Разумеется, – солгал Пьетро. – Все в полном порядке.

– Идемте со мной. Вы можете забрать Сантино.

Они пересекли холл и оказались в длинном коридоре с множеством дверей по обеим сторонам. В нос ударил едкий запах дезинфекции. Витале заговорил громче, словно заявляя о своем присутствии. Услышав его голос, пациенты, прогуливавшиеся по коридору, быстро вернулись в свои палаты. Они знали, что доктор любит тишину и порядок, и не хотели его огорчать.

– Спасибо, доктор! Огромное вам спасибо! Вы спасли моего мужа, – с этими словами к доктору подошла женщина и схватила его за руку, намереваясь поцеловать, но он быстрым жестом отстранил ее.

– Если вы действительно хотите меня отблагодарить, приходите к нам в свободное время. Наша больница существует благодаря помощи волонтеров.

Обернувшись к Пьетро, который почтительно ожидал в стороне, доктор пригласил его следовать за ним.

– Здесь, в Нью-Йорке, наши соотечественники мрут как мухи. Питаются плохо, живут в трущобах. Впрочем… Кому я рассказываю? Прошу прощения.

Они вошли в небольшой кабинет, чтобы взять с покосившегося железного стола медицинскую карту Сантино. Следом ворвалась медсестра.

– Простите, доктор. Я не знала, что у вас посетитель. Где нам разместить трех новых пациентов? У нас не осталось даже носилок.

– Как-нибудь устроим, мы же не хотим, чтобы они оказались в Бельвью[24], в этом ужасном лазарете… Не волнуйтесь, я об этом позабочусь, – с улыбкой ответил доктор.

В этот момент в комнату вошла невысокая темноволосая девушка и одарила присутствующих открытой улыбкой. На ней была форма медсестры и длинный белый передник. Она вела за руку Сантино.

Пьетро с трудом узнал сына. Сантино как будто стал выше ростом, от худобы и неопрятности не осталось и следа, а на щеках даже заиграл румянец.

Он наклонился, чтобы обнять сына, но мальчик ни за что не хотел отпускать руку девушки.

– Моя дочь Джузеппина. Она помогает мне в госпитале, – с гордостью представил девушку доктор Витале. – А это маэстро Малара.

Пьетро обратил внимание, что девушка во многом похожа на отца, у нее такие же густые брови и вьющиеся волосы. Заметив Пьетро, она стала поправлять выбившиеся из-под шапочки пряди.

– Очень приятно. Здесь все зовут меня Джо. Сантино прекрасно себя вел, он такой милый мальчик, – сказала девушка, поглаживая малыша по голове.

Пьетро Малара смотрел на них так, будто только что вернулся из дальнего путешествия.

– Простите, я не отблагодарил вас за все, что вы для меня сделали… Столько всего произошло… Я был, точнее, и сейчас тоже… несколько растерян…

– Не стоит благодарности. Расскажите лучше, как прошло прослушивание в филармонии, – отрезал доктор.

– Меня не взяли, – ответил Пьетро, глядя в пустоту.

Повисло молчание.

– Вероятно, вы хотите знать, на что я собираюсь жить в Нью-Йорке и способен ли содержать ребенка?

– Не принимайте близко к сердцу, но так и есть. Я беспокоюсь за малыша.

– Я приехал в Нью-Йорк по приглашению одной семьи. Видите ли, итальянцы, которые, как и я, окончили Неаполитанскую консерваторию, очень востребованы в Штатах, в том числе и в качестве частных педагогов для молодых людей, не имеющих возможности поехать в Италию, – ответил Пьетро с обидой в голосе.

Неужто его приняли за одного из тех несчастных, которые околачивались в больнице? Так вот какое впечатление он производит? Конечно, его черный костюм поизносился и кое-где покрылся пятнами, к тому же он не удосужился сменить воротничок. Обида улеглась. Доктор был прав: он действительно выглядит как бедный, опустившийся неудачник. Однако ему захотелось переубедить Витале.

– Вы очень любезны, что беспокоитесь о Сантино. Но у нас есть все необходимое, уверяю вас.

Он рассказал, что еще в Неаполе консерватория порекомендовала его семье Браун, которая искала учителя фортепиано для своего сына, и он, давно думавший о переезде в Америку, воспользовался этой возможностью.

Кроме того, он играет на органе в церкви Святого Петра, иногда подрабатывает в кафе или в танцевальных залах. А однажды его даже пригласили в кинотеатр, играть на фортепиано во время показов. В общем, дела идут не так уж плохо. Хотя, разумеется, в Америку он приехал не ради этого.

– Ну, хорошо. А вы уже нашли новую квартиру? Сделайте все необходимое, чтобы вывезти мальчика из этого квартала. К сожалению, он похож на сточную канаву. Поищите жилье неподалеку, чтобы не отдаляться от соотечественников. Ребенку нужны условия получше.

– Да, я как раз собирался этим заняться, но все не было времени. Меня пригласили в Симфони-Холл, в Бостон. Пока что предложили заменить коллегу, но это шанс показать себя. А дальше все как-нибудь сложится, я уверен.

– А как же Сантино? С кем он останется, когда вы уедете? – взволнованно воскликнула девушка.

Пьетро не ответил. Об этом он не подумал.

– Я…

– Вы могли бы… Почему вам не оставить его с нами, пока вы не найдете надежное пристанище? Видите ли, за это время мальчик очень привязался к Джузеппине.

– Ну, если Сантино не против… Но только на время, пока я не устроюсь в Бостоне. Я не могу и не хочу разлучаться с сыном, – порывисто добавил Пьетро.

– Договорились. А теперь, извините, мне пора.

Витале достал из кармана часы и повернулся к дочери:

– Уже поздно, мне нужно отдать распоряжения и заскочить в Бельвью. Надо поторопиться, в три я должен быть в порту.

3

Дверь в каюту была открыта. Костанца сидела на кровати в дорожном платье, рядом стоял закрытый чемодан. Антонио Витале поразил ее вид. Заметив, какой потухший у нее взгляд, как она осунулась и похудела, он нахмурился. Костанца почти не отличалась от тех несчастных эмигранток, которых он принимал в больнице. Хорошо, что он поговорил с медслужбой. А то решили бы, что у нее чахотка, и тогда проблем не оберешься.

Едва увидев Антонио, Костанца расплылась в улыбке, по инерции встала и шагнула ему навстречу.

– Девочка моя дорогая, мы о тебе позаботимся. Я уже поговорил с врачами, не волнуйся, – сказал он, обнимая ее.

Костанца выскользнула из его объятий, словно ее что-то беспокоило.

– Спасибо, дядя Антонио, спасибо за все, но я хотела бы попросить вас еще об одном одолжении. Помните синьору Сквиллаче, портниху? Она и вам шила. Мама доплатила ей и ее сестре за билет, чтобы они сопровождали меня во втором классе. Не могли бы вы и о них договориться? Умоляю вас, не допустите, чтобы их отправили на Эллис-Айленд[25]. На корабле о нем рассказывали ужасные вещи!

– Не беспокойся, пассажиров второго класса туда не отправляют. Но я постараюсь помочь им, чем смогу.

В эту минуту красивая темноволосая девушка с выразительными чертами лица заглянула в каюту, за ней стоял молодой человек с чемоданом.

– Я хотела попрощаться, Костанца, – сказала Наталия. – И поблагодарить за помощь с английским.

Костанца кивнула.

– Кармине записал для тебя название нашего магазина, – продолжала Наталия. – Обязательно навести нас. Мы, южане, должны держаться вместе, иначе ностальгия замучает. Правда ведь?

Костанца взяла записку.

– Дядя Антонио, далеко от вас до Бликер-стрит?

– Нет, милая, можно дойти пешком. Мы живем к северу от Вашингтон-сквер, – пояснил доктор, повернувшись к Наталии.

– Чудесно! Тогда будем вас ждать. Вы тоже приходите!

Костанца улыбнулась попутчице и пожала ей руку.

Сход на берег и разгрузка багажа оказались гораздо более долгими и сложными, чем предполагала Костанца. Она устала и огорчилась из-за того, что в общей суматохе не успела попрощаться с Анной. Тем не менее Костанца с интересом глядела по сторонам и жадно впитывала новые впечатления: огромная толпа, невообразимая суета, духовой оркестр, иностранная речь, гудки клаксонов, звонки трамвая, запах рыбы и бензина.

Нью-Йорк сразу захватил и ошеломил ее.

Доктор Витале подозвал одного из африканцев-носильщиков, слоняющихся по порту в ожидании пассажиров. Костанца с любопытством посмотрела на него, ведь она впервые видела темнокожего человека. Багаж погрузили в машину. Антонио объяснил, что из-за строительства метрополитена ехать придется долго. Зато она сможет посмотреть город.

Они выехали на широкую дорогу, забитую колясками, повозками и прочими транспортными средствами. Один за другим проезжали трамваи и автомобили. Костанца никогда прежде не видела столько машин. Она подскочила от неожиданности, увидев поезд, который на большой скорости промчался над ними.

– Это эстакада, – смеясь, объяснил дядя Антонио. Он показывал ей небоскребы, строящиеся мосты, Гудзон и прочее, что, по его мнению, могло произвести впечатление на юную девушку из Сицилии.

Крепко вцепившись в сумочку, Костанца с жадным любопытством разглядывала величественные здания с сотнями окон, огромные рекламные щиты и странные железные лестницы, прикрепленные к стенам домов. Но больше всего ее внимание привлекали люди, одетые кто во что горазд, с самыми разными чертами лица, телосложением и цветом кожи.

Жизнь в этом городе била ключом, словно ее приводил в движение какой-то невидимый механизм.

Еще когда они стояли на палубе, Наталия прокричала:

– Вот она! – И Костанца увидела посреди океана статую Свободы. Она привела ее в восторг.

Отцу наверняка понравилась бы эта своеобразная Мадонна, которую американцы разместили на небольшом островке, чтобы приветствовать прибывающих из дальних стран в надежде на новую жизнь. Она казалась такой сильной, уверенной, готовой к любым испытаниям.

Костанце понравилось, что символом Нью-Йорка была женщина. Она как будто поджидала ее, чтобы придать сил и мужества.

* * *

Витале жили на тихой улице, обсаженной кленами, в приятном районе неподалеку от Вашингтон-сквер. Улица была застроена красивыми четырех– и пятиэтажными домами с чугунными оградами, и Костанца не могла не заметить разницу между этим районом и тем, что она видела по дороге сюда. Автомобиль остановился у дома, на пороге которого стояли две женщины.

– Амалия! Джузеппина! – воскликнула Костанца.

Едва увидев ее, мать и дочь разрыдались и бросились обнимать и целовать гостью. Костанца не переставала всех благодарить, стараясь уклониться от бурных изъявлений чувств.

– Девочка моя, как ты выросла! Да у тебя только кожа да кости! Ну, ничего, я о тебе позабочусь. Я уже и обед приготовила. Входи, входи, дорогая, чувствуй себя как дома.

Костанца даже не успела снять шляпу, как женщины подхватили ее под руки и повели показывать дом. Он был так не похож на сицилийские особняки! Комнаты крошечные, точно коробки, коридор тесный, простая ореховая мебель и, конечно, никаких балконов. Костанца невольно вспомнила дом Витале в Мессине, с картинами на стенах, позолоченными зеркалами, старинной мебелью и фамильными сервизами. Джузеппина указала на небольшой столик в гостиной, где стоял граммофон.

– Ты непременно должна послушать Фернандо де Лючию[26], – сказала она, – у него такой чудный звонкий голос!

Амалия провела Костанцу на кухню и с гордостью показала свою новую утварь. Из кастрюль, стоявших на огне, раздавался знакомый запах томатного соуса и жареного сладкого перца.

– Удобства удобствами, но о такой еде американцы могут только мечтать! Аромат лимонов, томатов и базилика им и не снился. Этот город не пахнет, а воняет!

– Ну зачем ты так, мама? – упрекнула Джузеппина. – Это потому, что ты бываешь только на Канал-стрит да в Маленькой Италии, у сицилийцев. Сходи хоть раз в Центральный парк!

Она покачала головой и бросила на подругу понимающий взгляд.

– А это комната Федерико, теперь здесь будешь жить ты.

Амалия открыла дверь в маленькую, скромно обставленную комнату. Железная кровать, покрытая синим трикотажным пледом, на тумбочке – лампа и книга в красной обложке. Костанца взяла книгу и прочла название: «Маленькие женщины».

– Да, это та самая книга, о которой я тебе говорила. Думаю, в Италии о ней еще не знают, – заметила Джузеппина. – Жду не дождусь, когда ты ее прочтешь, чтобы мы могли ее обсудить.

Костанца улыбнулась, отодвинула цветастую занавеску и выглянула на улицу. Ветка красивого клена закрывала вид.

– Тебе нравятся эти занавески? – вмешалась Амалия. – Джузеппина сама их сшила, для тебя. Видишь, как она тебя любит? А сейчас устраивайся поудобнее, освежись, умойся, ты ведь даже шляпу снять не успела. А мы пока накроем на стол. Здесь принято ужинать рано, не так, как в Италии. Они называют это dinner. Ха-ха, dinner, – повторила Амалия со смехом и пошла на кухню.

Костанца улыбнулась. Амалия слишком разволновалась из-за ее приезда, и Джузеппина не могла дождаться, когда мать оставит их наедине.

В дверь позвонили.

– Мой багаж! – воскликнула Костанца и поспешила к двери.

Она проверила квитанции и вещи: дорожный баул, шляпная коробка, маленький саквояж. Одного чемодана не хватало. Тут снова раздался звонок.

– А вот и он.

Костанца открыла дверь и увидела невысокого смуглого мужчину с темными волнистыми волосами. Одной рукой он держал за руку мальчика, а другой – небольшой чемодан.

– Простите, должно быть, я ошибся адресом.

Улыбка на мгновение преобразила его лицо, и оно сразу стало интересным.

– I must have come to the wrong place. I was looking for doctor Vitale[27].

Мужчина извинился и повернулся, чтобы уйти.

– Нет-нет, он здесь.

Костанца не знала, что делать и что говорить. Не стоило открывать дверь в чужом доме.

В этот момент появился носильщик с ее чемоданом. Мужчина посторонился, чтобы пропустить его. Тут подошла Джузеппина и бросилась к Сантино.

– Ты приехал, мой дорогой!

Костанца недоуменно посмотрела на подругу, но та не обращала на нее никакого внимания.

– Что вы все столпились у двери? – осведомился доктор Витале, тяжело дыша после подъема по лестнице. – Маэстро Малара, позвольте представить Костанцу Андалоро, дочь моего дорогого друга и коллеги из Мессины.

Пьетро Малара поднял шляпу и слегка поклонился.

– Прошу в гостиную, – сказала Джузеппина и взяла мальчика на руки.

– Благодарю, но не смею больше вас беспокоить. Вот вещи Сантино. Их немного.

Пьетро встретился взглядом с Костанцей и, сам того не сознавая, замер, не отводя от нее глаз.

* * *

ДНЕВНИК КОСТАНЦЫ АНДАЛОРО

Нью-Йорк, 21 августа 1906 г

Сегодня я впервые провела вечер одна, потому что всех Витале пригласили в гости. Они звали и меня, и вообще они всегда так добры ко мне, но потом выяснилось, что там будет Минази, который приехал в Нью-Йорк на какую-то конференцию, и я отказалась. Дядя Антонио так настаивал, что мне пришлось признаться: я не хочу встречаться с человеком, подтолкнувшим моего отца к самоубийству. Он сказал, что все было не так и когда я буду готова, Минази будет рад со мной познакомиться. Дядя Антонио деликатный и добрый, он все понял и оставил меня в покое. Чтобы его не расстраивать, я обещала подумать об этом.

Мне даже приятно хотя бы ненадолго остаться одной и спокойно поразмыслить обо всем. В последние недели у меня и минуты свободной не было, потому что Джузеппина показывала мне город. Она попросила небольшой отпуск в больнице, чтобы побыть со мной.

Поначалу она почти все время уделяла мальчику, которого они почему-то взяли к себе, и мы выходили только в Вашингтон-сквер, где малыш катался на пони. Но одну неделю Джузеппина целиком посвятила мне.

Теперь, снова встретившись с лучшей подругой, я понимаю, как сильно изменилась. По глазам Джузеппины видно, что она с недоумением спрашивает себя, куда подевалась та веселая болтливая девчонка, которую она знала. Но постепенно мы стали понимать друг друга, как раньше. Мы не говорили ни о моем отце, ни о Мессине.

Я первый раз пишу в дневнике с тех пор как приехала в Америку. У меня до сих пор голова идет кругом. В каком-то смысле я благодарна Нью-Йорку за то, что он освободил мой разум от призраков, угрызений совести и тяжелых раздумий. Теперь мои мысли заняты другим. Здесь совершенно другой образ жизни. Постепенно я привыкла ко времени обеда и ужина, к уличной еде, от которой неприятно пахнет луком, даже к странному маслянистому приторному пойлу, которое тут называют «кофе». Зато мне сразу понравилось, насколько свободны здесь женщины. Они могут выходить одни в любое время, спокойно разъезжают на трамваях и в метро, гуляют где хотят, и никому нет до этого дела. Какое невероятное чувство свободы!

К счастью, в городе, хотя он большой, хаотичный и многолюдный, довольно легко ориентироваться, так что я еще ни разу не заблудилась. У большинства улиц номера вместо названий, и, самое удивительное, здесь почти нет маленьких переулков и площадей, разве что две-три. Поэтому я часто не понимаю, сколько прошла и как далеко нахожусь от дома. Ездить на трамваях не так-то просто, потому что они всегда переполнены.

Что касается языка, то, хоть я и говорю по-английски, у меня с этим бывают трудности, потому что все говорят по-своему, в зависимости от того, откуда приехали, и часто используют непонятные выражения, вероятно, заимствованные из родной речи. Думаю, за месяц здесь я узнала больше, чем за годы учебы в школе. Прежде всего – о самих американцах. Кто они – настоящие американцы? Этот наивный вопрос я задала Джузеппине. Она ответила, что только со временем научилась различать людей по внешности и по одежде. Джузеппина рассказала об особенностях ирландцев, поляков, русских, евреев, хорватов, армян и, разумеется, итальянцев и африканцев. Последних я узнаю́ сразу.

Все эти люди – такие же иностранцы, как и я, но, кажется, они чувствуют себя здесь вполне комфортно, будто у себя дома. Стану ли я такой? Я часто спрашиваю себя: что я здесь делаю, кто я такая? Я не эмигрантка, не работница, не путешественница. Все, кого я вижу вокруг, даже случайные прохожие, кажется, точно знают, чего хотят. И прежде всего они счастливы быть частью развивающегося общества.

Но пора заканчивать. Прежде чем вернутся Витале, нужно написать Палидде, которая спрашивает меня о танцах и об американских юношах. Она и не подозревает, что итальянцев здесь не очень любят и им не так просто завести друзей. Что ей ответить? Не хочется ее разочаровывать, но и лгать я не могу. Напишу ей о молодом полицейском, который дежурит на Вашингтон-сквер и всегда очень любезен со мной. Даже пригласил меня пойти с ним в субботу на танцы. Здесь танцуют кекуок – это своего рода полька, довольно веселый и забавный танец. Разумеется, я отказалась.

Нью-Йорк, 2 апреля 1907 г

Сегодня был важный день. И не потому, что случилось какое-то особенное событие, а потому, что я осознала важную вещь, когда быстрым шагом шла по Манхэттену. Я уже свыклась с шумом и ритмом жизни этого огромного города. Непрерывный трезвон трамваев, грохот колясок, суета и хаос на улицах, плеск волн и спокойное движение барж и паромов наполняют меня энергией, и впервые за долгое время я чувствую в себе желание участвовать в этой кипящей жизни. Только пока не знаю как.

Нью-Хейвен, 22 апреля 1907 г

Я нахожусь в Нью-Хейвене, Коннектикут, в доме доктора Минази. После долгих уговоров дяди Антонио я наконец сдалась. Мне пришлось уступить, потому что это важно для него, хотя у меня не было никакого желания знакомиться с этим человеком. О чем с ним говорить? Я думала, что Минази совершил ошибку, пусть и без злого умысла. Дядя Антонио утверждал, что он мучается чувством вины и что я не должна быть такой жестокой и безжалостной по отношению к человеку, который и сам сожалеет о случившемся.

Хотя я и не изменила своего мнения, я отправилась с дядей Антонио в Коннектикут, чтобы не огорчать его.

Я так разволновалась, когда мы приехали и шли навстречу Минази, что не заметила маленькую собачку, бросившуюся мне под ноги, споткнулась и едва не сбила с ног синьору. К счастью, эта милая женщина лишь рассмеялась, что немного сгладило неловкость. Признаться, они встретили меня очень тепло, как родную. Но мне пришлось вспомнить все, чему учила меня мать, и приложить много усилий, чтобы не показаться грубой и невоспитанной. Синьора Минази просила называть ее тетей Барбарой. Она сразу взяла меня под руку и повела показывать дом и сад, очевидно, чтобы немного ослабить напряжение, читавшееся на моем лице.

Потом мы уселись на веранде, чтобы, как она сказала, поговорить о своем, о девичьем, пока не явятся мужчины, которые куда-то исчезли. Мне было настолько не по себе, что я не знала, как реагировать на ее веселую болтовню. Я думала о том, что зря сюда приехала, и боялась нагрубить Минази, если он заговорит о болезни папы за чаем с печеньем, будто это тема для светской беседы.

Когда он сел напротив меня, я заметила, что у него такие же круглые очки, как у отца, но выглядит он старше, быть может, из-за лысины. Беседу поддерживали в основном синьора Минази и дядя Антонио. Они говорили о жизни в Коннектикуте, об американских университетах, вспоминали Мессину, а я украдкой наблюдала за ними. Лицо Минази покрылось испариной, хотя было не так уж и жарко, а его лежащие на коленях руки немного дрожали. Он чувствовал себя неловко, как и я, и это немного располагало меня к нему. Наконец, явно сделав над собой усилие, он принялся рассказывать разные истории из своего и отцовского детства. Дядя Антонио тоже вспомнил некоторые забавные моменты. Я невольно поймала себя на том, что улыбаюсь, – мне нравилось слушать истории о папе. Мне показалось, я тоже должна принять участие в разговоре, хотя бы из вежливости, и я, не задумываясь, спросила, действительно ли отца приглашали на работу в Йельский университет, как говорил Руджеро. Минази умолк, и я решила, что мой вопрос был неуместен.

– Думаю, он не поехал, потому что уже знал о своей болезни, – вдруг ответил он.

В эту минуту его жена под каким-то надуманным предлогом вышла из комнаты вместе с дядей Антонио. Я в панике встала, чтобы пойти за ними. Мне не хотелось говорить о болезни отца или выслушивать какие-то дурацкие оправдания. Если бы я могла, я бы тут же убежала из этого дома.

– Я никогда не прощу себе, что не понял, в чем дело, – сказал Минази. Он говорил так тихо и печально, что я с трудом разбирала слова. Я осталась только потому, что отчетливо услышала в его голосе страдание, которое так мне знакомо. И Минази начал рассказывать. Как оказалось, он пригласил отца в Йель на один семестр, и тот с радостью согласился. Он давно мечтал побывать в Америке, и Минази это было известно. Однако позже отец написал, что не поедет, поскольку не может отставить жену на Сицилии. Минази следовало бы понять, что это всего лишь предлог, ведь Доменико всегда был решительным человеком и не позволил бы Агате себя переубедить. Несомненно, он узнал о своей болезни и решил остаться в Мессине, чтобы пройти курс лечения.

Через восемь месяцев пришло то самое письмо, в котором он спрашивал его мнение о состоянии своего пациента, страдающего карциномой. Минази был не только коллегой, но и близким другом отца, они часто обменивались мнениями насчет самых тяжелых случаев. Он и представить себе не мог… И все же…

Минази говорил очень медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. В какой-то момент он прервался, словно не в силах продолжать.

– Лишь потом я осознал, что он и был этим пациентом, – добавил он. В его глазах стояли слезы. – Теперь мне не обрести покоя. Не думаю, что у него были шансы на выздоровление, но я бы мог его поддержать, дать какой-то совет…

Внезапно мне захотелось рассказать человеку, которого я так ненавидела все это время, подробности той ночи: как гремел гром, из-за которого никто не услышал выстрела, как я нашла папу лежащим в луже крови на столе и какую боль и гнев я испытывала… Он слушал, не перебивая. Наконец он взял мои руки в свои и произнес:

– Не думай, что Доменико поступил так из эгоизма. Он лишь хотел защитить вас от ужасных страданий, которые могли продлиться Бог знает сколько.

– Но, – возразила я, – если бы я знала об этом, я бы не тратила время на всякую ерунду, а проводила бы с ним каждую минуту.

Минази помолчал, будто подыскивал подходящие слова.

– Часто тяжелобольные скрывают болезнь от всех, не только от родных. Таким образом они обманывают себя: раз никто не знает, значит, болезни нет. Они стараются вести обычную жизнь, чтобы никто из окружающих не выражал сочувствия и не жалел их. Таким был и твой отец. Он предпочел уйти с достоинством.

Я улыбнулась. Вопреки ожиданиям, этот разговор успокоил меня, и я почувствовала, что примирилась с собой. Пока я думала, как сказать Минази, что я больше не обижаюсь на него, маленькая собачка принялась радостно лаять и прыгать вокруг высокого крепкого юноши, который подошел к нам с улыбкой на лице.

Атмосфера сразу изменилась.

– Костанца, позволь представить: мой сын Франческо, – улыбаясь, сказал доктор Минази.

– Фрэнк, папа, меня зовут Фрэнк, – уточнил тот, с любопытством поглядывая на меня. – Не слушайте отца, он до сих пор думает, будто живет в Мессине, да еще в прошлом веке.

Франческо сел напротив меня и взял канапе.

– Какой сюрприз для семейного ужина. Я только что приехал из Нью-Йорка, а вы откуда?

У Фрэнка довольно приятные манеры, он из тех, кого не волнуют всякие формальности, и поэтому в его присутствии все чувствуют себя комфортно и расслабленно, как и я. Так что я с удовольствием поддержала легкую непринужденную беседу.

В поезде на обратном пути дядя Антонио был очень заботливым и ласковым. Он сел рядом со мной, обнял меня за плечи и тихо спросил: «Все в порядке?» Я молча кивнула. Больше мы об этом не говорили.

Теперь я хочу поскорее написать домой, чтобы обо всем рассказать родным. Я очень по ним скучаю.

Мессина, 15 мая 1907 г.

Дорогая Костанца!

Твое последнее письмо говорит о том, что ты стала гораздо спокойнее и даже мудрее, чему я очень рад. За те месяцы, что ты провела в чужом, столь не похожем на наш, городе, ты, без сомнения, стала взрослее. Это подтверждает и твоя открытость к разговору с Минази, стремление понять его и принять все как есть.

Ты пишешь, что познакомилась с Франческо Минази и что он меня помнит. В далеком детстве мы играли с одним мальчиком по имени Франческо. Но все наши игры заканчивались потасовкой, и родителям приходилось нас разнимать. Должно быть, это и был он. Передавай ему привет от меня.

Здесь все как прежде. Подробнее о нашей жизни тебе напишут мама и тетя Джустина. О себе скажу, что я окончательно расстался с футболом, поскольку он мешает моей учебе, да и, признаться, уже не интересен мне, как раньше.

В общем, особых новостей у меня нет. Но я уверен, что ты, моя дорогая Костанца, с твоей смелостью и находчивостью, будешь вести не такую однообразную и банальную жизнь, как другие Андалоро.

А если серьезно, шлю тебе самые сердечные приветы и крепко тебя обнимаю,

твой брат Руджеро

* * *

С тех пор как Фрэнк Минази поступил в Колумбийский университет, он почти все выходные проводил в Нью-Йорке, а не дома, в Коннектикуте. Его отец предпочел бы, чтобы он учился в Йеле. Витале не раз приглашали его по четвергам, в свой приемный день, но Фрэнк, занятый учебой и другими делами, так ни разу и не приехал. Однако с тех пор, как он познакомился с Костанцей, по какой-то причине все изменилось, и он стал все чаще бывать в доме Витале.

Теперь он поджидал Костанцу у катка, куда пригласил ее накануне. Он был совсем не уверен, что она придет, поскольку обычно она отказывалась. Но Фрэнк не терял надежду. Наконец он увидел, как Костанца подходит к катку под руку с Джузеппиной.

– Вы позволите? – сказал он, сняв меховую шапку и поклонившись.

– Если сможешь меня догнать…

И, оттолкнувшись, Костанца быстро заскользила по льду. Фрэнк улыбнулся и отправился следом. Он немного выждал, чтобы дать ей фору, а потом без труда догнал ее, поравнялся и на ходу обнял за талию. Это была их первая встреча вне дома, и поначалу Костанца беззаботно рассмеялась. Но вдруг резко остановилась и решительно высвободилась из его объятий.

– Немедленно отпусти меня!

Мимо промчались Джузеппина и Роберт Кейс, приятель Фрэнка, и, не останавливаясь, поприветствовали их. Костанца заметила, что многие пары катались в обнимку.

– Ты слишком быстро едешь, я боюсь упасть, – сказала Костанца, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал мягче.

Ей не хотелось отталкивать Фрэнка, но она не могла преодолеть неприятное чувство, которое вызывала эта чрезмерная близость. Она вновь медленно и плавно заскользила по льду, но без прежнего удовольствия. Что она вообще тут делает, ведь ей уже не 13 лет! Витале, как и каждое воскресенье, отправились в церковь, но Костанца, по обыкновению, отказалась пойти с ними. На мессе непременно будут их друзья и знакомые, а ей не хотелось поддерживать разговор со всеми этими людьми. День был солнечный и снежный, и чтобы не проводить его, глядя в окно на сосульки, свисающие с веток клена, Костанца решила принять приглашение Фрэнка, которое распространялось и на Джузеппину, и отправиться на каток.

Костанце казалось, что она сможет расслабиться на катке, где много людей и достаточно просторно. Но у нее не получилось: Фрэнк пригласил ее не просто так, и она прекрасно это понимала. Правда в том, что Костанца чувствовала себя комфортно лишь среди незнакомых людей, в рабочие дни, смешавшись с толпой на городских улицах. Здесь, в Нью-Йорке, у всех есть какая-то цель и четкий план по ее достижению, поэтому никто не бродит по улицам просто ради удовольствия, чтобы погреться на солнышке. Все заняты своими делами, и никто не обращает на Костанцу никакого внимания.

Фрэнк продолжал наматывать круги, задаваясь вопросом, что он сделал не так. Через некоторое время он снова приблизился к Костанце и взял ее за руку, затянутую в перчатку. На этот раз она не отстранилась.

Вчетвером они проехали несколько кругов, как вдруг небо заволокло тучами и резко похолодало. Они покинули каток и в изнеможении опустились на скамейки в теплом помещении. Роберт вызвался пойти сдать коньки.

– А он ничего, Фрэнк, – заметила Джузеппина, провожая взглядом Роберта, который удалялся от них размеренным спортивным шагом.

Костанца подумала, что ее подруга, кажется, опять собирается влюбиться, хотя Роберт совсем не похож на тех рабочих и иммигрантов, которые обычно были объектами страсти Джузеппины.

– Какие планы на вечер? – спросил Фрэнк, снимая шапку и поправляя волосы. – What do you like to do, Bob?[28]

Костанца поспешила ответить, что ей нужно на Бликер-стрит, навестить подругу, после чего, как всегда по воскресеньям, у нее урок английского языка в Ассоциации иммигрантов.

– Such a boring plan, ladies![29] – разочарованно покачал головой Боб и предложил посетить заведение, где наверняка ни одна из них не была и которое точно не одобрили бы родители.

Девушки быстро обменялись многозначительными взглядами, но Костанца тут же замотала головой.

– Не думаю, что…

– Да ладно, Костанца, давай пойдем! – восторженно воскликнула Джо. – Это же так здорово – побывать в запретном месте!

«Никелодеон» весело подмигивал прохожим электрическими огнями. До недавнего времени здесь была танцплощадка, которую посещали в основном местные девушки и рабочие, всю неделю трудившиеся на строительстве мостов. Но теперь новым развлечением стал кинематограф, и кинотеатры росли как грибы после дождя: желающие посмотреть фильм, который обычно длился не более 20 минут, стекались толпами.

– Continuous shows![30] – кричал кособокий парень, расхаживая взад и вперед по тротуару с афишей на шее. – Only five cents, affordable to everyone![31]

Девушки с любопытством оглядывались по сторонам. Толпа мужчин, женщин и детей, итальянцев, ирландцев, поляков и прочих выстроилась в очередь перед кассой и росла с каждой минутой.

Как странно было видеть в одном месте столько разных людей, которые никуда не спешат! На афише справа от входа анонсировались ближайшие сеансы.

– Watch your bags and wallets[32], – посоветовал Роберт, когда они входили внутрь.

В помещении было темно, накурено и плохо пахло. Шум заглушал музыку и голос певицы, которая развлекала публику, пока меняли пленку. Знали бы домашние, что Костанца и Джузеппина побывали в этом притоне!

Они заняли места в последних рядах. Экран засветился. Раздались крики и аплодисменты, но с первыми кадрами в зале, как по волшебству, воцарилась тишина. Пока на экране мелькали кадры прибытия поезда, Костанца почувствовала, как Фрэнк слегка коснулся пальцами ее волос и щеки. Она отодвинулась, но юноша не сдавался и, не отрывая взгляд от экрана, взял ее за руку. Костанце нравился Фрэнк. Она ценила его решительность и способность самостоятельно принимать решения, не дожидаясь одобрения родителей. Одним словом, он был полной противоположностью Альфонсо. Ей не хотелось терять этого парня, но она опасалась, что через какое-то время он устанет от ее постоянных отказов и от нее самой.

«Прекратишь ты уже или нет? Сейчас в морду получишь! Да пошел ты!» – раздался громкий голос из глубины зала. Через мгновение началась драка. К сожалению, в кинотеатрах такое случалось довольно часто.

Костанца испуганно обернулась и схватила Джузеппину за руку. Та ничего не замечала, утонув в объятиях Роберта.

– Нам лучше остаться на месте, – спокойно произнес Фрэнк. – Не волнуйтесь, они скоро успокоятся.

– Но почему это должно случиться именно сейчас? – недовольно проворчала Джузеппина, нехотя высвобождаясь из объятий Роберта.

Высокий крепкий мужчина сыпал удары направо и налево, укладывая на пол каждого, кто к нему приближался, в то время как несколько человек сзади пытались схватить его за шею.

– Обычная драка между иммигрантами из разных стран, – сказал хорошо одетый мужчина с сильным неаполитанским акцентом, сидящий рядом с ними. – Если так будет продолжаться и дальше, эти заведения быстро прикроют.

Вспыхнул свет. Заиграла музыка, в зал ввалились внушительных размеров вышибалы и, определив в толпе зачинщиков драки, подхватили их и выставили за дверь.

Фильм возобновился, но Костанца была слишком взволнована и попросила Фрэнка увести ее отсюда. «Так будет лучше, – подумала она. – В конце концов, это всего лишь глупое развлечение».

4

Мессина, 1 января 1908 г.

Дорогая доченька!

Bon principiu[33], как говорила твоя бабушка, когда мы приезжали к ней на Новый год. Ты, конечно, помнишь это. От себя добавлю: счастья тебе, дорогая, огромного счастья, ведь ты еще так молода и заслуживаешь его.

Надеюсь, в доме дяди Антонио праздники пройдут весело и спокойно. Для меня же это самое грустное время года, мне хочется запереться в своей комнате и погрузиться в воспоминания. Это уже четвертое Рождество с тех пор, как твой отец покинул нас. Я надеялась, что в сентябре ты сделаешь нам сюрприз и вернешься, как я просила, а теперь нас ждет еще одна долгая зима в этом тихом мрачном доме.

В этом году мы впервые после постигшего нас несчастья сделали рождественский вертеп. Я не хотела, но Руджеро настоял. Он сказал, что траур давно окончен и Гульельмо заслуживает вертеп, как все дети в Мессине. Руджеро достал с антресолей пробковую кору, купил рыбий клей и целых три дня возился с вертепом. Он устроил его на том самом месте, где и всегда.

Чтобы порадовать Гульельмо, Руджеро повел его посмотреть и на другие вертепы. Один из них – вертеп Каламара́[34], который занимает целых семь комнат. Помнишь его? Другой удивительный вертеп – у знакомого Руджеро, Сальваторе Бенсайи[35]. Можешь себе представить, что, помимо пастухов и прочего, там есть телеграфные столбы, поезда и даже армия гарибальдийцев. Мне это кажется святотатством, но Руджеро только смеется и говорит (в этом он весь в отца), что если есть вертепы с тавернами, где люди пьют и едят, с мясными лавками, где выставлены куски мяса, то почему не может быть вертепа с поездом и гарибальдийцами?

Если бы ты знала, как изменился твой брат! Когда он дома, то вечно сидит в кабинете за книгами. Говорит, что хочет окончить университет в этом году. Руджеро перебрался в кабинет отца, а Гульельмо занял его комнату, там просторнее.

Теперь Руджеро никогда не говорит мне, куда идет, а я и не спрашиваю. Хотя он мой сын, я уважаю его как главу семьи. Он занимается всеми семейными делами, домом, имуществом. Он стал настоящим мужчиной, и внешне, и внутренне.

Иной раз, глядя на него, я вижу в нем Доменико: он двигается и смотрит, как он, хоть внешне не похож.

А вот тетя Джустина ни капли не изменилась, она, как обычно, все делает по своему усмотрению, нисколько не интересуясь моим мнением. Пригласила на рождественский обед и на Новый год синьору Эльзу с верхнего этажа. Почти два года она нас избегала, а недавно вдруг пришла со своим шитьем и уселась прямо в кресло отца. Представь, как я была возмущена ее поведением и этим приглашением. Но тетя Джустина рада любой компании, хотя бы и такой.

Разумеется, пришлось накрыть стол праздничной бабушкиной скатертью из сицилийского кружева, достать хрустальные бокалы и все такое. Мы приготовили тимбалло и пасту пиккьо-паккьо[36], которую так любит Руджеро, а еще угря по-сицилийски и запеченную камбалу. Словом, всё как в старые добрые времена. Однако без отца все казалось мне таким унылым! Для Гульельмо мы, как обычно, приготовили традиционные рождественские сладости. Он ведь еще маленький, и у него должны быть лакомства на Рождество! Гульельмо вечно ходит за Руджеро как тень, играет под столом, пока тот готовится к занятиям, как, бывало, играл при отце. Он такой тихий, не то что вы с братом в его возрасте.

Сейчас он сидит рядом со мной и благодарит тебя за рисунки, которые ты прислала, они ему очень понравились. Он с нетерпением ждет твою посылку с подарками на день рождения. Говорит, что сам напишет тебе потом, чтобы поблагодарить тебя и показать, какой красивый у него почерк. У него высший балл по каллиграфии! Кстати, тетя Джустина вздумала научить Кармелину читать и писать! Они и так были как кошка с собакой, а теперь и подавно!

Дядя Коррадо и тетя Иммаколата отправились на праздники к сестре Иммаколаты, которая переехала в Реджо и родила близнецов. Иммаколата очень добра и ласкова со мной, но я никак не могу простить ей прежние обиды. Надеюсь, со временем это пройдет…

Прошу тебя, рассказывай о себе как можно больше. Пиши обо всем в мельчайших подробностях, чтобы я могла представлять, как ты живешь, и чувствовать тебя рядом. Признаться, я расстроилась, узнав из твоего последнего письма, что ты почти не ходишь в церковь. Неужели в таком огромном городе, как Нью-Йорк, всего две-три церкви и туда трудно попасть из-за того, что они переполнены? Мне бы не хотелось, чтобы ты совсем перестала посещать мессу, ведь религия – большое утешение. Ты не представляешь, как она помогла мне справиться с потерей отца. Бываешь ли ты у синьоры Анны? Мне приятно, что ты навещаешь ее в ателье, но так уж необходимо работать у нее швеей? Я знаю, что в Америке женщинам часто приходится работать, но ведь я продала землю твоей бабушки, чтобы ты ни в чем не нуждалась!

Как же нам тебя не хватает, доченька! Я никак не могу смириться с тем, что ты теперь живешь так далеко.

Дорогая Костанца, напиши мне как можно скорей, не заставляй нас долго ждать твоих писем. Поздравь с праздниками от всей нашей семьи дядю и тетю Витале и Джузеппину. Шлю тебе приветы от тетушки и от Руджеро.

Твоя мама

P. S. Будь внимательнее, я положу в конверт рецепт супа из спаржи от тети Джустины. Передай его Амалии, она просила, хотя в Америке ни за что не найдет такую рикотту, как в Мессине.

5

– Наконец-то ты здесь! – Анна бросилась навстречу Костанце, как только она появилась на пороге.

Ателье Сквиллаче располагалось в удачном месте, недалеко от кафе Bella Napoli и всего в нескольких шагах от банка Стабиле. Луиджи Сквиллаче был настоящим мастером своего дела: он уверенно резал ткань и с первого взгляда понимал, как подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки любой фигуры. Он обладал особым знанием человеческого тела, и когда клиентка примеряла скроенное и наметанное платье, оно сидело идеально, оставалось лишь подогнать его на сантиметр в длину или в ширину.

Когда Сквиллаче приехал в Нью-Йорк, ему пришлось работать в огромном цеху в ужасных условиях, но он был так хорош, что очень скоро получил должность закройщика, потом нашел частных клиентов, с которыми работал на дому, изредка обращаясь за помощью к молодым стажерам. Хотя у Луиджи были небольшие сбережения и деньги, вырученные от продажи земли после смерти отца, ему все же пришлось взять кредит, который еще предстояло выплатить, чтобы открыть небольшое ателье. Дело пошло в гору, и вскоре ателье стало очень популярным среди состоятельных иммигрантов. Со временем появилась идея привлечь и женскую аудиторию, поэтому он с нетерпением ждал приезда жены и ее сестры. Луиджи относительно быстро удалось выбраться из нищеты, от которой страдало большинство его соотечественников. Он очень этим гордился и каждый день благодарил Бога.

Ателье было небольшим и занимало всего две комнаты. В первой, помимо примерочной, устроенной за ширмой, разместился деревянный прилавок, на котором громоздились рулоны тканей и были разложены эскизы модной одежды, специально привезенные из Италии. Вторую почти целиком занимал огромный раскройный стол. Кроме того, в ней стояли манекены и две швейные машинки. Здесь же предполагалось шить одежду для дам. Рабочие места располагались так близко друг к другу, что между двумя работницами нередко вспыхивали ссоры, и в конце концов Сквиллаче пришлось от них отказаться.

Анна, как и ее муж, была очень трудолюбивой и внимательно относилась к мельчайшим деталям. Она научилась ремеслу в 12 лет, у тети, которая шила для богатых дам Мессины. К 48 годам Анна была опытной и искусной портнихой, а сшитые ею платья идеально сидели даже на нескладной фигуре.

Мария, младшая сестра Анны, не слишком любила свою профессию. Быть может, потому, что ей часто доставалась самая скучная работа вроде пришивания пуговиц. Анна быстро обучила Костанцу кройке и шитью. Она также занималась административной работой, где требовалось знание английского языка, а с этим у Сквиллаче были проблемы.

В ателье Сквиллаче Костанца чувствовала себя как дома. Поначалу она приходила туда, чтобы навестить Анну, поговорить о своей семье и о Мессине. Она привыкла к Нью-Йорку, но все же очень скучала по дому. Ей нравилось вспоминать жизнь в Мессине, счастливые времена, когда отец был жив, а она встречалась с Альфонсо. Анна, которую Костанца с детства видела склонившейся над швейной машинкой в каморке у кухни, напоминала ей о доме. От нее как будто исходил запах дома и Мессины. Костанца часто просила Анну рассказать о событиях, которые сама она не помнила, потому что была слишком мала. Анна вспоминала старые секреты тети Джустины или какие-нибудь сплетни, пересказанные Кармелиной, и они вместе смеялись. Костанца передавала Анне последние новости, которые узнавала из писем родных. Все их разговоры сводились к воспоминаниям: «А помните ту галантерейную лавку рядом с нашим домом? А сады у моря, их еще называли Шале? А киоск, где продавали соленый лимонад?»

Костанце казалось странным, что вещи, которым она прежде почти не придавала никакого значения, теперь становились для нее такими ценными.

Однажды Анна попросила Костанцу сделать эскиз платья, которое она хотела выставить на витрину. Ателье пользовалось большим успехом, и Анна предложила Костанце нарисовать разные эскизы, как она делала для нее в Мессине, чтобы выставить их рядом с тканями для привлечения клиентов.

– Может, – сказала Анна, – ты сходишь в магазин Lord & Taylor и посмотришь, какие фасоны здесь в моде? Нам нужны клиенты поразборчивее да побогаче.

Костанце понравилась эта идея. Она любила заниматься творчеством, и ее работы всегда хвалили. Однажды она сделала для Гульельмо персонажей волшебных сказок в технике коллажа. Гульельмо завороженно наблюдал, как кусочки шелка, кружева, блестки, перья и прочие сокровища, которые Костанца откопала в маминой корзинке для шитья, превращаются в настоящих принцев, эльфов и фей. Таких сокровищ было сколько угодно в ателье Сквиллаче, где Костанца проводила все больше и больше времени.

Это место становилось для Костанцы вторым домом. Ей нравились звуки, нарушающие тишину мастерской, – скрип ножниц, разрезающих шерстяные ткани, шипение утюга, сопровождающее шум непрерывно движущихся колес и педалей швейной машинки «Зингер». Костанца и сама не знала почему, но эти звуки ее успокаивали. А особый запах мастерской, в котором смешались запахи мела, тканей и красителей, навсегда остался в ее памяти.

– Там тебя ждет какая-то дама, – сказала Анна, встречая Костанцу на пороге.

– Меня?

– Она говорит, что на одном приеме видела Элизабет Бертини в платье по твоим эскизам. Платье до того ей понравилось, что она хочет заказать такое же для себя.

Анна была заметно взволнована. Новые платья пока заказывали мало, в основном просили перешить старые, часто с чужого плеча.

Костанца быстро прошла в мастерскую, сняла перчатки, шляпку и скинула пальто.

– Давай все это мне, – торопила Анна. – Она уже давно ждет!

Полная женщина окинула Костанцу оценивающим взглядом.

– Это та самая, что придумала платье для Элизабет? Я думала, она постарше, с опытом.

– Да, это та самая девушка. Она еще молода, но очень талантлива, – заметила Анна.

Клиентка заявила, что ей нужно свадебное платье, которое подчеркивало бы достоинства ее фигуры, как платье подруги.

– У вас уже есть какие-то идеи или пожелания?

Анна дождалась, пока клиентка поговорит с Костанцей, и только после этого сняла мерки и предложила выбрать ткань.

– Слава Богу, еще один заказ, – удовлетворенно сказала она, возвращаясь в пошивочную.

Синьор Сквиллаче молча, как всегда, посмотрел на нее поверх очков, одобрительно кивнул и продолжил работать иглой.

– Еще заказ? Сил моих больше нет. Такая жизнь не для меня, – недовольно проворчала Мария, не на шутку разозлив сестру.

– Не будь дурочкой, нам нужны деньги! Смотри, как бы не услышал Луиджи! Запомни: горек хлеб чужбины, заработать его за границей не так просто!

– Вот найду себе мужа, тогда посмотрим…

В свои 32 года Мария все еще надеялась выйти замуж, родить детей, распроститься с мастерской и устроиться кормилицей, как ее тетки. Здоровье, слава Богу, у нее было хоть куда. Она мечтала о новых платьях, о приданом, о вкусной еде и даже о драгоценностях. Все это богатые дамы дарили кормилицам! И не надо гнуть спину и портить глаза за швейной машинкой!

Костанца сразу принялась за работу и набросала несколько эскизов. Розовая органза и пайетки на плечах придадут платью особый шик, как хотела клиентка. Увлекшись, Костанца засиделась в ателье допоздна, все остальные уже ушли. Глаза слезились от усталости, но оно того стоило. Костанца вдруг вспомнила, как караулила отца под дверью его кабинета, потому что входить к нему, когда он работал, было строго-настрого запрещено.

– Тебе нравится? – спросила она, как только ей позволили войти, протягивая отцу новый рисунок.

Отец, погруженный в работу, даже не взглянул, лишь сухо что-то буркнул.

– Фу, какой ты противный!

Лишь тогда отец оторвался от своих бумаг.

– В чем дело, Костанца? Разве ты не видишь, что я работаю? Выйди из комнаты! – отчеканил он строгим тоном, не допускающим возражений.

– Тебе ничего не нравится! – крикнула Костанца, покраснев от злости, а потом горько заплакала.

Отец протянул ей носовой платок.

– Это неправда, мне многое нравится. Нравится моя работа. Нравится лечить людей, учить студентов, а главное, мне нравится побеждать болезни, – спокойно сказал он. – А для этого мне нужно учиться, учиться и учиться. Но и тогда нельзя быть уверенным, что все получится.

– Зачем тогда учиться, если ты не уверен, что получится? – угрюмо пробормотала Костанца.

– В этой жизни никто ни в чем не уверен, но мы все равно должны стараться, хотя бы ради самих себя. Ты поймешь это, когда вырастешь. Я учусь и работаю, потому что это мне нравится и делает меня счастливым.

* * *

– Костанца!

Не переставая думать о платьях и эскизах, Костанца вышла наконец из мастерской и заперла ее на ключ. Она не заметила, что в темноте ее кто-то поджидает. Костанца даже вздрогнула от неожиданности.

– Если бы я тебя не окликнул, ты бы меня не заметила, милая барышня. Сам не знаю, почему я торчал здесь столько времени.

– О, Фрэнк! Это ты! Как ты меня напугал! – с облегчением выдохнула Костанца.

– Это уже четвертая… – сообщил Фрэнк, показывая ей зажатый в пальцах окурок, который он тут же бросил и растоптал. – Однако тебя заставляют работать допоздна! Не годится молодой девушке ходить одной в такой час! Уже стемнело!

Фрэнк говорил нарочито шутливым тоном, но голос выдавал его чувства.

– Ты куда-то пропал, – вырвалось у Костанцы.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а затем, не сговариваясь, бок о бок медленно двинулись по темной улице. После того вечера в «Никелодеоне» Фрэнк больше не появлялся. Не прислал ни записки, ни телеграммы – просто исчез. Костанца часто думала о нем. Может, он готовится к экзаменам? Она понятия не имела, как устроен учебный процесс в Колумбийском университете, но предполагала, что на лето Фрэнк, скорее всего, возвращается к родителям в Коннектикут. Впрочем, сейчас уже конец сентября, что же случилось?

В последнее время Костанца чувствовала какое-то смутное беспокойство, которому не могла найти объяснения. Сначала она думала, что это связано с женским циклом, потом – с приближающимся днем рождения отца. Но теперь, когда она шла по улице рядом с Фрэнком, на душе стало спокойно. Костанца и представить себе не могла, что молчание, которое всегда означало для нее одиночество, боль и смерть, может приносить радость и умиротворение. Ей хотелось бы бродить так часами, погрузившись в свои мысли, и она надеялась, что Фрэнк не нарушит это приятное очарование.

– Я хочу кое-что тебе показать, – вдруг произнес он и, вместо того чтобы направиться к дому, повлек ее в сторону Ист-Ривер.

– Ладно, – ответила она и без всякого перехода добавила: – Что ты помнишь о Мессине?

– Помню фонтан, какие-то лестницы, террасу, в общем, не так много. Я ведь жил там только до четырех лет. Правда, потом приезжал пару раз, пока были живы бабушка с дедушкой, но их дом был за городом.

– А когда твой отец уехал в Америку?

Микеле перебрался в Нью-Йорк, когда Фрэнку было три года. Там он окончил Медицинский колледж Корнелла, а затем, как только устроился на работу, вернулся за семьей. Сначала он занимался исследованиями в области нейрохирургии в Колумбийском университете, а потом перешел в Йель.

Костанца слушала с большим интересом.

– А ты? Ты чувствуешь себя сицилийцем или американцем? – наконец спросила она.

– Я… – задумался Фрэнк, – ни тем, ни другим. Такое часто бывает с иммигрантами. Они и сами не знают, кто такие. В Сицилии я Фрэнк, американец, а здесь…

Фрэнк смиренно пожал плечами, потом остановился и добавил:

– Хочу показать тебе одно место, где я часто бываю. Его мало кто знает. Нужно пройти через калитку, она немного заржавела, так что будь осторожнее, а потом мы окажемся прямо на берегу. Тебе понравится!

Фрэнк подал ей руку, и Костанца, немного поколебавшись, протянула свою.

Пройдя через калитку, они оказались на влажной земляной насыпи, поросшей редкими кустиками травы и усеянной какими-то обломками. Костанца чуть не упала, споткнувшись о канаты, валяющиеся возле бочки, но Фрэнк быстро подхватил ее сильной рукой, и на этот раз она не стала уклоняться от физического контакта. Они продолжили путь по ухабистой тропинке.

– Куда мы идем? Мне уже пора домой, – спохватилась Костанца, которая была немного напугана, но в то же время не хотела разрушать очарование момента.

– Просто иди за мной, – только и сказал Фрэнк.

Так, понемногу продвигаясь вперед, они достигли берега реки и подошли почти к самой кромке воды. Перед ними раскинулся песчаный пляж, освещенный восходящей луной и яркими огнями города.

– Люблю это место. Я часто сюда прихожу.

– Как здесь хорошо!

Костанца наклонилась и опустила руку в воду. Фрэнк подобрал камешек и с размаха бросил его в реку.

– Скажи, Костанца, ты собираешься возвращаться в Мессину? Или хотела бы остаться здесь навсегда? – небрежно поинтересовался он.

Костанца водила рукой по водной глади, будто не слышала вопроса. Потом резко выпрямилась.

– Я часто предлагала Джузеппине съездить к морю, а она всегда отвечала, что море есть море, хоть его и называют тут рекой. А мне хотелось бы побывать на Кони-Айленде, посмотреть на пляж, омываемый океаном.

Фрэнк слушал ее с серьезным лицом.

– Я так мало о тебе знаю. Ты удивительная девушка. Когда я предложил тебе пойти сюда, я был уверен, что ты откажешь.

– Ты намекаешь, что я сумасшедшая? – со смехом ответила Костанца.

– Не шути так. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Мне нравится, как ты смотришь на мир, Костанца, серьезно.

Фрэнк осторожно приблизился к ней, но не пытался прикоснуться.

– Пойдем. Дома, наверное, уже волнуются.

– Знаешь, я столько книжек прочитал за последние месяцы. День и ночь занимался, не отрываясь от учебников. Вот почему я не приходил к тебе, хотя… – он на мгновение замялся, – очень хотел… Я не могу завалить экзамены. Жаль, что я потерял столько времени. Впереди еще минимум два года учебы. Для меня это вечность… – Он немного поколебался и нерешительно добавил, пристально глядя ей в глаза: – А для тебя?

Костанца молча потупила взгляд. Ей хотелось свести все к шутке, но она не смогла найти подходящих слов и лишь сконфуженно улыбнулась.

Фрэнк проводил ее до дома и быстро чмокнул в щеку на прощание.

– Увидимся в воскресенье, – сказал он. – Я заеду за тобой в десять.

И сразу пошел прочь.

– Джо будет со мной, как всегда, – крикнула ему вслед Костанца, но он был уже далеко.

6

– Ты уверена, что оно мне идет?

Джо в зеленом платье матери, которое Костанца переделала для нее, с недовольным видом рассматривала себя в зеркало.

– Тебе не кажется, что в нем я кажусь толще и ниже ростом? – спрашивала она, поворачиваясь в разные стороны.

Костанца окинула ее рассеянным взглядом, вытряхивая на кровать содержимое своей сумочки – кошелек, носовой платок, карманное зеркальце и ключи.

– Мне кажется, ты вечно ищешь в себе недостатки.

– Ну хватит! Это невыносимо!

Джо нервничала, пытаясь уложить волосы так, чтобы по бокам лица спускались две пряди, как у модели из журнала Vogue, который Костанца принесла из ателье. Но для такой прически волосы Джо были слишком жесткими. Она снова недовольно взглянула на себя в зеркало.

– Какие у меня ужасные волосы!

– Послушай, Джо, не лучше ли собрать их в пучок? Сегодня ветрено.

Костанца посмотрела в окно, вздохнула и взяла зонтик.

– Поторопись! Фрэнк вот-вот придет.

– Я никуда не пойду, – ответила Джузеппина сквозь зубы, потому что во рту у нее была зажата заколка.

– Что это значит?

– Говорю тебе, я не пойду. У меня свои дела.

– Какие еще дела? Ты не можешь оставить меня с ним наедине!

Костанца рухнула на кровать.

– Чего ты боишься? Что он тебя поцелует? – Джо подошла к подруге, подчеркивая свои слова жестами. – Костанца! Это не может продолжаться вечно! Ты его потеряешь! Ты этого хочешь? Посмотри, как ты одета. Надень-ка лучше ярко-голубую блузку, она так тебе идет.

– Не одежда красит человека. Но не будем об этом. Неужели ты собралась в больницу? Ведь сегодня воскресенье. Всех больных не утешишь.

– Всех нет, а одного – вполне.

– В каком смысле?

– Я влюблена.

– Что?! Опять? И в кого же на этот раз? Да ты совсем с ума сошла!

– Теперь все по-другому!

– И кто он? Боб? Вечно ты влюбляешься в сирых и убогих.

– Нет, не Боб. И он вовсе не убогий, как ты говоришь. Знала бы ты, как он красив. Я люблю его, подруга. Думаю, мы поженимся.

– Правда? Почему же ты раньше ничего не говорила?

Джо уселась на край кровати рядом с Костанцей.

– Мы только месяц назад познакомились. Помнишь, я рассказывала тебе об инженере, который поранил плечо на стройке?

– Конечно.

– Его зовут Луиджи, ему 30 лет. И он не только красивый, но и очень умный. Стоит ему открыть рот, как я теряю голову. Я чувствую себя так… даже не могу объяснить. Когда я обрабатывала его рану, он не издал ни звука, хотя было видно, что ему больно. В прошлое воскресенье, когда тебя не было, он пришел на занятия по английскому языку. Когда я его увидела, мне показалось, будто солнце вдруг озарило всю комнату.

Костанца была поражена восторженностью подруги.

– Мы встречались пару раз, и этого оказалось достаточно, чтобы понять, как мы влюблены. И, похоже, он даже больше, чем я. Говорит, что не может устоять перед моими прелестями, – со смехом закончила Джо.

– Что ты имеешь в виду?

– Как это что? – снова рассмеялась Джо.

– Почему бы тебе не пригласить его с нами? Прошу, не бросай меня одну.

– Нет, он не хочет делить меня ни с кем. Да и я его тоже.

– Ну что ж, я рада за тебя, Джо. Ты уже рассказала родителям?

– Что ты?! Если бы мама узнала, она бы отправила меня в монастырь на все время, пока они гостят у Федерико в Калифорнии. Она бы ни за что не оставила меня одну. Но как только они вернутся, Луиджи придет просить моей руки.

Тронутая радостью Джузеппины, Костанца порывисто обняла подругу.

На другой стороне улицы, прислонившись к автомобилю с открытой дверцей, стоял Фрэнк.

– Прошу, синьорина, садитесь. Сегодня машина в вашем распоряжении. Что скажете? Вам нравится мой electric car?[37] Я арендовал его на все утро.

– Он великолепен, Фрэнк! Ты с ума сошел! – вскричала Костанца, не в силах отвести взгляд от машины, пока Фрэнк не мог отвести глаз от нее самой.

– А где же Джо? Я думал, мы и Роберта пригласим.

– Она сегодня занята.

Костанца уселась на переднее сиденье и подобрала юбки, чтобы Фрэнк мог захлопнуть дверцу.

– Итак, куда мы отправимся, леди?

– На Кони-Айленд, будьте любезны!

Костанце еще не приходилось пересекать Бруклинский мост, но она не раз останавливалась, чтобы посмотреть на него! Эта внушительная конструкция с множеством стальных тросов завораживала ее. Увидев мост впервые, Костанца сразу подумала о невероятных изобретениях, описанных в книгах Жюля Верна. И теперь, когда она ехала по этому мосту на настоящем автомобиле, она чувствовала себя героиней фантастического романа. Ей казалось, будто она летит на крыльях. И не только потому, что мост довольно высокий.

Они весело смотрели по сторонам, шутили и смеялись над всем подряд, будь то кучер, безуспешно понукающий лошадь, которая встала как вкопанная посреди дороги, или господин, бегущий за шляпой, подхваченной порывом ветра.

Фрэнк несколько раз непринужденно сжимал ее руку, но Костанца даже не замечала этого.

– К морю! Я отвезу тебя к морю! А потом покатаемся на колесе обозрения. Хочешь?

Бруклин, со своими серыми каменными домами, остался позади.

– О нет! Похоже, начинается дождь!

– Какая разница, Фрэнк! Море ведь никуда не денется, верно?

Всего несколько часов назад на Кони-Айленд обрушился ливень, распугав желающих прогуляться в воскресный день. Когда они добрались до аттракционов, карусели и колесо еще не работали, а киоски с хот-догами были накрыты брезентом.

Костанца много слышала об этом месте. Ей рассказывали о захватывающих дух представлениях с чудесными декорациями, о шоу с сиамскими близнецами и бородатыми женщинами, о танцах с оркестрами. Луна-парк обещал незабываемые впечатления и редко обманывал ожидания, но сейчас он выглядел заброшенным и унылым.

Впрочем, Костанцу все это мало интересовало, потому что она было очарована зрелищем, открывшимся перед ее глазами. Она радостно побежала к океану. Огромный пляж, шум волн, запах соли, мелкие брызги, летящие прямо в лицо, а главное – бескрайняя водная гладь, уходящая за горизонт, наполняли ее энергией и в то же время успокаивали, как было всегда.

Фрэнк догнал ее.

– Ты ведь не уедешь? Надеюсь, море не вызывает у тебя подобные мысли?

– Если я останусь, то должна стать американкой. Есть и одеваться как американка и жить в небоскребе. А иначе какой в этом смысл?

Накрапывал мелкий дождик, и они прижались друг к другу под единственным зонтом.

– Костанца, я люблю тебя. Я совершенно в этом уверен.

7

В то утро Сквиллаче закрыли ателье пораньше, чтобы пойти на свадьбу к одному из земляков. Костанца отправилась в Центральный парк, уселась на скамейку у фонтана Бетесда и смотрела на осеннюю листву, раскрашенную в теплые тона indian summer[38], как называют ньюйоркцы раннюю осень.

Фрэнк день и ночь корпел над книгами, а Джузеппина с головой погрузилась в учебу, чтобы получить диплом акушерки. Костанца могла бы навестить Наталию, но та недавно родила девочку и к ней приехали мать и сестра: эти плотно закутанные в черные шали женщины были такими суеверными, что Костанца чувствовала себя с ними не в своей тарелке.

Рассеянно наблюдая за детьми, резвящимися в луже, Костанца подумала, что пора принимать какое-то решение. Фрэнк четко выразил свои намерения. Он был честен, добр и сильно влюблен. Он открыто сказал, что собирается повторно представить ее родителям, – на этот раз уже в новом качестве, а не как дочь их старого друга.

По правде говоря, Костанца была не готова к такому серьезному шагу. Она боялась совершить ошибку, как в свое время с Альфонсо. Зачем торопить события? Пусть Фрэнк сначала закончит учебу. Почему бы не оставить все как есть? Так ли уж нужна эта определенность в их отношениях? Они еще не обсуждали помолвку и свадьбу, но, зная Фрэнка, Костанца понимала, что он, несмотря на внешнее спокойствие и непринужденность, сначала хочет четко все спланировать.

Однако проблема была даже не в свадьбе и не во Фрэнке, а в том, что Костанце предстояло решить, где она будет жить. Ведь вернуться домой для нее теперь было так же трудно, как прежде уехать. Что ждет ее в Мессине, осталось ли там все как раньше? Сможет ли она опять привыкнуть к жизни в Мессине после Нью-Йорка? И в то же время Костанца и мысли не допускала, что никогда не увидит мать и братьев. Тоска по ним грызла ее изнутри.

Вдруг Костанца почувствовала на себе чей-то взгляд. Какой-то мужчина с любопытством смотрел на нее издали. Она отвернулась, приготовившись встать и уйти, если он начнет ей докучать.

Тем временем мужчина подошел к ней, явно намереваясь снять шляпу и поздороваться.

– Простите, вы, кажется, родственница доктора Витале?

Костанца повернула голову и с удивлением посмотрела на незнакомца. Это был мужчина лет сорока, хорошо одетый, с напряженным взглядом под густыми бровями и смуглым лицом.

– Да.

– Я так и подумал, но не был уверен.

Костанца молчала в ожидании дальнейших объяснений.

– Мы с вами встречались у доктора Витале в июне 1906-го. Конечно, вы меня не помните. И это неудивительно. Но для меня тот день был особенным. Я маэстро Малара, – добавил он с приятной улыбкой и, не дожидаясь приглашения, сел рядом.

– Да-да, теперь я вспомнила. Вы отец Сантино, того маленького мальчика, которого так любит Джо. Она до сих пор посылает ему подарки на Рождество.

– Верно, – ответил Малара, нахмурив брови. – Я отец Сантино.

– И как он?

– Я? О, прекрасно. Не так давно я вернулся в Нью-Йорк и дирижирую небольшим оркестром. Это, конечно, не мой собственный коллектив, но…

– Я имела в виду, как мальчик, – сухо перебила Костанца.

– А, Сантино? У него все хорошо. Скоро вы сами в этом убедитесь. Так вот, я говорил, что сейчас руковожу небольшим оркестром, точнее, ансамблем Итальянской благотворительной ассоциации имени Джузеппе Гарибальди. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали об этом доктору Витале и передали ему мою сердечную благодарность. Он был так добр ко мне в трудные времена. Я буду вечно ему благодарен.

– Конечно, передам. Должно быть, это здорово – дирижировать настоящим оркестром. Это так весело. Когда я была маленькой, мне ужасно нравились марши, которые играли на праздниках, а еще кукольный театр и тележки с карамелью!

Пьетро разочарованно взглянул на Костанцу.

– Простите, но, кажется, вы не вполне понимаете, что такое настоящий оркестр. Я говорю о профессиональных музыкантах. Похоже, у вас неверные представления об этом. И, к сожалению, не только у вас. Многие думают, будто оркестры играют второсортную музыку на деревенских праздниках, чтобы развлечь толпу. Но это не так.

– Простите, я не хотела вас обидеть. Вы правы, я совсем в этом не разбираюсь.

– Видите ли, именно благодаря малым оркестрам люди знакомятся с оперной и симфонической музыкой, которая в последнее время становится все более популярной. Некоторые великие композиторы писали специально для таких небольших коллективов или адаптировали для них сложные произведения. Разница между небольшим оркестром и оркестром симфоническим лишь в инструментовке, и дирижировать одним – столь же ответственная и непростая задача, как и другим.

– Ладно, только не горячитесь. Я ведь не знала.

– А вот и Сантино. Вон там, играет с мальчиком. Видите тех двоих, что бегают вокруг фонтана?

Костанца посмотрела в том направлении, куда указывал Малара.

– Он в синей курточке.

– Я бы ни за что его не узнала. Он так изменился!

– Просто он вырос. Ведь прошло два года.

– Два года! – порывисто воскликнула Костанца. Она даже вскочила, но затем снова опустилась на свое место. – Я и не думала. Сколько ему теперь?

– Скоро исполнится пять, – ответил Пьетро, удивленный ее реакцией. – Дети растут так быстро, оглянуться не успеешь. Простите, но… чему вы так удивляетесь?

– Только сейчас, увидев Сантино, я подумала о том, как, должно быть, вырос за это время мой младший брат. Я не видела его уже два года, а он лишь немногим старше вашего сына. Думая о нем, я всегда представляю его малышом. Какая же я дура! Теперь он будет смеяться надо мной!

– Вовсе нет.

Малара молча смотрел на Костанцу. Наконец она снова встала и попрощалась, сказав, что уже поздно и ей пора домой.

– Если хотите, можете навестить доктора. Витале принимают по четвергам.

– Да-да, я обязательно приду.

Пьетро провожал Костанцу взглядом, пока она не скрылась за поворотом.

8

– По четвергам у меня репетиции, поэтому я не мог прийти в приемный день. Простите, надеюсь, я вас не побеспокоил?

Обезоруживающая улыбка делала Пьетро Малару похожим на юнца, несмотря на морщины. Ожидая приглашения войти, он стоял у двери, сжимая в руках шляпу.

Костанца, одетая в домашнее платье, была совсем не рада нежданному вторжению; она с горечью подумала о том, что этот человек всегда появляется в самый неподходящий момент. Она совсем забыла о нем и о своем приглашении. Поскольку служанка Наннина сегодня ушла по делам, Костанце пришлось самой открыть дверь. И теперь она не знала, что делать дальше. Не впустить его было бы грубо, поэтому она предложила Пьетро подождать, пока она спросит у тети Амалии, сможет ли та принять гостя.

– Располагайтесь в гостиной. Дядя Антонио скоро придет, – сказала она и уже собралась уйти, чтобы, по крайней мере, надеть туфли, как вдруг до нее донесся крик:

– Не уходите!

Костанца нехотя уселась напротив Пьетро, стараясь спрятать под платьем потертые тапочки.

Ей казалось, что в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, время тянулось бесконечно. Маэстро, сидевший напротив, беззастенчиво рассматривал ее своими темными глазами. О чем обычно разговаривают с дирижерами? Костанца чувствовала себя неловко. Ведь этот человек далеко не мальчик, ему, должно быть, лет сорок, не меньше. Наконец он вытащил из кармана серый конверт.

– Я хотел пригласить доктора и его жену в Метрополитен-опера. В субботу, 16 ноября, дают «Аиду». Дирижирует сам Тосканини[39], надеюсь, вы знаете, кто он.

– Разумеется. А вы с ним знакомы?

– Все мы знакомы в некотором роде, – уклончиво ответил Малара и добавил, заметно оживившись: – Несомненно, он великолепен! Но и фортуна к нему благосклонна.

Костанца кивнула. Маэстро с энтузиазмом принялся рассказывать об «Аиде» и о том, почему эта опера признана шедевром. Костанца слушала рассеянно, глядя, как он лихорадочно перекладывает конверт из одной руки в другую. Наверное, думала она, для дирижера это нормально – не давать рукам покоя.

– А как вы оказались в Нью-Йорке, вдали от семьи?

Костанца покраснела и опустила глаза на свои ноги.

– Кажется, мой вопрос неуместен. Простите, я не думал, что у такой молодой, изящной и порядочной женщины есть какие-то страшные тайны.

– Да, у меня есть тайны.

Костанца на мгновение возненавидела этого человека за то, что он воскресил ее печальные воспоминания. Между тем смущенный дирижер сменил тему разговора.

– К сожалению, мне удалось раздобыть только два билета, и я никак не могу обидеть доктора. Но, поверьте, я был бы счастлив, если бы мог пригласить и вас.

Костанца залилась румянцем, не зная, что ответить, но, к счастью, в этот момент вошел дядя Антонио, и она облегченно вздохнула.

– Маэстро, как приятно видеть вас снова!

Витале радостно двинулся к Маларе, тот встал, протягивая доктору руку. Костанца поспешила помочь дяде Антонио снять пальто.

– Простите, что свалился как снег на голову, но как раз сегодня у меня выдалась свободная минутка. В последнее время я очень занят.

– О, не беспокойтесь, все в порядке! Костанца, тебе письмо от Руджеро! – добавил Витале, протягивая ей конверт. – Итак, расскажите, как у вас дела.

Они сели друг напротив друга.

– Все отлично, по крайней мере в отношении финансов. У меня есть работа, я не бедствую, к тому же я переехал, как вы и советовали! Теперь я живу на углу Перри и Бликер-стрит, в просторной и удобной квартире. Руковожу небольшим оркестром здесь, в Нью-Йорке. Конечно, хотелось бы создать собственный коллектив, но на это у меня пока недостаточно средств. Чтобы накопить необходимую сумму, я подрабатываю в студии грамзаписи. Видите ли, в этой области сейчас большой спрос на музыкантов, и он неуклонно растет. Уверен – за пластинками будущее. Со временем они заменят живую музыку.

Доктор кивнул.

– Но, доктор, хватит обо мне. Лучше я расскажу вам, почему явился в неприемный день.

Малара ненадолго замолчал, пытаясь подобрать правильные слова и тон.

– Так вот, я имею честь пригласить вас с супругой в Метрополитен-опера на «Аиду» под управлением Тосканини. Это большое событие, весь Нью-Йорк гонялся за билетами! – С этими словами Малара немного театральным жестом протянул доктору конверт. – Мне удалось раздобыть два приглашения!

– Премного благодарен за вашу доброту. Но если вы действительно хотите меня порадовать, то пригласите лучше мою дочь и племянницу. Мы с женой были бы счастливы, да и вы, возможно, тоже, – посмеиваясь, закончил Витале.

Костанца в смятении встала, извинилась и вышла, пробормотав, что ей не терпится прочесть письмо брата.

Мессина, 20 октября 1908 г.

Дорогая Костанца!

Спасибо тебе за письмо, всегда приятно получить от тебя весточку. Я рад, что ты общаешься с Франческо Минази, но не забывай, что Минази прочно обосновались в Америке и вряд ли когда-нибудь вернутся в Мессину. Говорю тебе об этом, пока не слишком поздно… Впрочем, не обращай внимания на мои странные фантазии.

Сейчас я все время занят учебой – готовлюсь к последнему экзамену. Слава Богу! Дипломную работу я уже написал. Как только окончу университет, стану стажером у нотариуса Паризи, дедушкиного ученика. Он обещал мне место. Поскорее бы! Мне кажется, что настоящая жизнь проходит мимо, пока я торчу в своей комнате за книгами!

Я купил себе граммофон. И знаешь, благодаря ему у нас наконец-то стало веселей. Фортепиано уже давно стоит без дела, а теперь музыка наполняет наш дом жизнью. Если можешь, пришли мне какие-нибудь американские пластинки, у нас их не найти.

Дома все в порядке. Гульельмо начал новый учебный год с большим энтузиазмом, он куда прилежней, чем я в его возрасте. На прошлой неделе дядя Коррадо взял его с собой в редакцию, чтобы показать печатный станок. Гульельмо пришел в восторг и вернулся такой вдохновленный, что тут же вместе с другими ребятами принялся делать свою газету. Они хотят назвать ее «Детская газета». Гульельмо обещал выслать тебе первый номер.

Есть и еще одна новость. Альфонсо женился. Она ничем не примечательная девушка, племянница какого-то судовладельца. Похоже, это брак по расчету. Я подумал, что лучше ты узнаешь об этом сейчас, чем весной, когда вернешься в Мессину (деньги на дорогу я вышлю тебе после Нового года через банк Стабиле, как обычно).

Недавно на улице Гарибальди я встретил Палидду. Она стала настоящей красавицей, и если бы не темные волосы и глаза, которые она унаследовала от матери, вы были бы с ней похожи как две капли воды. Она выглядела очень довольной, потому что отец наконец-то разрешил ей подать документы в престижную частную школу, где она хочет работать учительницей.

Мама была вне себя от счастья, когда вчера за обедом я сообщил, что ты возвращаешься. Ей очень одиноко, она изменилась и постарела, так что не удивляйся, когда увидишь ее. А вот тетя Джустина все та же: она казалась мне старой, когда я был маленьким, но с тех пор как будто нисколько не изменилась. Чтобы немного развлечь маму и тетю, я заказал на 27 декабря ложу в театре Витторио Эмануэле, дают «Аиду». Разве я не образцовый сын? Что скажешь?

Впрочем, быть может, это связано с еще одной новостью – я влюблен.

Обнимаю тебя и передаю перо Гульельмо.

Твой любящий брат Руджеро

Дорогая Костанца!

Это Гульельмо. Когда ты вернешься? Как там моя Маккьетта? Я часто о ней вспоминаю. Недавно я получил высший балл за диктант. Я рассказал одному мальчику, что в Америке есть летающие поезда и высоченные, как горы, дома, но он обозвал меня лгунишкой.

Очень тебя люблю,

Гульельмо

9

16 ноября ровно в 20:00 невысокий и грустный с виду человек, немного смущенный огромной толпой, поднялся на сцену Метрополитен-опера. Зрители приветствовали его шквалом аплодисментов, и он, без лишних церемоний, поблагодарил публику легким кивком.

Когда погас свет, по залу прокатился гул изумления, и Пьетро Малара чуть слышно прошептал: «Какая гениальная идея – осветить оркестровую яму! Это подчеркивает значимость музыкантов!»

Как только Тосканини взмахнул палочкой, Костанца краем глаза посмотрела на Пьетро. Он всю дорогу говорил о своем кумире, превознося его мастерство, исключительное чутье и харизму, не забыл и о новшествах, привнесенных маэстро. Малара совершенно преобразился: взволнованный и счастливый, он словно помолодел лет на десять. Кроме того, у него был приятный голос.

Они прибыли в театр заблаговременно, когда зал был еще пуст, и после короткого разговора Пьетро с каким-то человеком заняли места в шестом ряду партера.

Девушки и не подозревали, что изначально места у них были совсем другие, но билетеры, хорошо знавшие Малару, разрешили ему со спутницами расположиться ближе к сцене, вместо супругов Розенкранц, которые не смогли прийти. Хорошие чаевые сделали свое дело. Костанца и Джузеппина были очень удивлены тем, что Малара смог раздобыть такие хорошие места. Должно быть, он важная и влиятельная персона! В кои-то веки судьба к нему благоволила.

Зрительный зал быстро заполнился до отказа. Помимо обычных завсегдатаев – любителей и знатоков музыки, было полно простых обывателей, не пожелавших пропустить громкое событие, о котором писали в газетах в последние дни.

Ради такого случая ньюйоркцы даже потрудились явиться в назначенный час, поскольку ходили слухи, будто Тосканини большой оригинал и отказывается впускать кого бы то ни было после первого звонка.

Костанца придумала и сшила для себя и Джо простые, но элегантные наряды. И все же, оказавшись среди изящно одетых дам, увешанных драгоценностями, девушки чувствовали себя не в своей тарелке. А вот Малара в концертном фраке выглядел весьма непринужденно. Поглядывая по сторонам, он благодушно приветствовал музыкантов, которых едва знал, легким кивком или жестом. Те отвечали вежливой, но неуверенной улыбкой.

До этого дня Пьетро Малара был не особенно приятен Костанце. Она находила его самонадеянным, ее раздражал блуждающий взгляд, обращенный во время разговора куда-то вдаль, будто собеседник не достоин его внимания. Потом вдруг, будто вспомнив о ее существовании, Пьетро начинал буквально сверлить Костанцу глазами, отчего она чувствовала себя неловко. Но в этот вечер Малара показался ей еще более загадочным, чем обычно, потому что время от времени он бросал на нее странные взгляды, значение которых она не могла или не хотела разгадать. Видимо, сегодняшнее событие привело его в состояние эйфории.

– Нынешний вечер – дань уважения величию итальянцев, – гордо заметил Пьетро, – и это целиком заслуга Казаццы[40]. Итальянская опера, итальянский дирижер, итальянский тенор!

– Партию Радамеса исполняет Карузо, верно? Жду не дождусь, когда он выйдет! – сказала Костанца. – Я еще ни разу его не слышала. «Аиду» я видела в Мессине. Папа водил меня в театр, когда я была совсем маленькой, так что я ничего не помню. Он сказал, что я смогу полюбоваться роскошными декорациями, если заскучаю.

Впервые со дня смерти отца Костанца говорила о нем с улыбкой.

– «Аиду» дают в Мессине 27 декабря. Брат написал об этом в письме и даже собирается пойти.

Улыбка Костанцы осчастливила Пьетро, он импульсивно схватил ее руку, намереваясь поцеловать.

Джузеппина удивленно посмотрела на них, а потом снова взялась за бинокль и продолжила разглядывать публику. Время от времени она наклонялась к Костанце и шептала ей на ухо фамилии самых знатных семей города. Кое-кто даже узнавал ее и приветствовал сдержанным кивком. Многие дамы занимались благотворительностью и собирали средства для больницы.

Но когда в зале погас свет, Джо тоже захватила волшебная атмосфера ожидания. Золотистый занавес поднялся, и перед глазами зрителей появились роскошные декорации первого акта.

Люди, все еще охваченные эмоциями, устремились в фойе, а Костанца и Джузеппина взволнованно обменивались впечатлениями о музыке, декорациях, цветовых решениях, гобеленах, костюмах и прочем. Все показалось им великолепным и фантастическим.

– Как им удалось построить такие огромные декорации?

Пьетро с вдохновленным видом слушал музыку, непроизвольно сопровождая ее чуть заметными движениями рук, и аплодировал, не жалея ладоней. Когда все закончилось, он сказал, что с нетерпением ждет отзывов в газетах.

– Сила и энергия Тосканини поистине непревзойденны! Он все держит под контролем, ничего не упускает! Ему не нужно делать лишние жесты, он полностью доверяет музыкантам, потому что каждый пассаж оттачивался на репетициях с маниакальным упорством!

«Маэстро Малара, похоже, был целиком сосредоточен на оркестре и дирижере», – подумала Костанца.

– По-моему, в нем есть что-то от жреца, что-то священное, – робко заметила она.

Малара изумленно посмотрел на нее.

– Да, вы совершенно правы, так и есть.

Костанце польстило, что Малара одобрил ее замечание. Она стеснялась говорить с ним о музыке, боясь показаться глупой. На самом деле Костанце всегда было неловко в его присутствии, и теперь, увидев Пьетро в его стихии, такого уверенного в себе, она еще сильнее ощутила пропасть между ними.

Пьетро внимательно посмотрел на нее, и на мгновение Костанца почувствовала себя загипнотизированной этим взглядом.

– А как тебе понравился Карузо? – вмешалась Джузеппина. – Ты так мечтала его услышать, а теперь молчишь.

– Что тут скажешь, это было божественно!

И обе принялись петь дифирамбы любимцу публики.

На выходе из театра девушек подхватила толпа, и в какой-то момент они обнаружили, что Пьетро нигде нет. Они огляделись по сторонам, но он куда-то исчез. Вернувшись в театр, они увидели его в фойе: он оживленно беседовал с какими-то людьми.

– Сначала он был таким внимательным, а теперь даже не замечает нас, – буркнула Джузеппина.

Когда они робко приблизились, Пьетро бросил на них мимолетный взгляд, но продолжил говорить как ни в чем ни бывало. Судя по содержанию разговора, все эти люди были профессиональными музыкантами или музыкальными критиками.

– Тосканини взял чуть более медленный темп, чем обычно, но вышло превосходно!

– А мне, наоборот, показалось, что темп был быстрее обычного, как при крещендо, так и при диминуэндо, но эффект оказался фантастическим.

– В третьем акте в сцене на Ниле он смягчил свой пыл и перешел на бесподобное модерато.

– Какая изящная фразировка, какая симметрия в мелодике! Но больше всего поражает ощущение полной гармонии во всем – солисты, хор, свет, декорации…

– Карузо был хорош как никогда. Он так распределил свою партию под руководством Тосканини… Чего стоит только дуэт с Дестинн![41]

– А вы заметили, что хор был расширен? Это придало опере особую живость…

– Идеальное исполнение!

– Верди, несомненно, нашел своего лучшего интерпретатора! Тосканини проникся музыкой Верди душой и телом!

– Это верно, он как будто сам в него перевоплотился!

– Он даже ни разу не заглянул в партитуру, – заметил кто-то.

– Уж лучше партитура в голове, чем голова в партитуре!

Все дружно рассмеялись над этим каламбуром.

Тут Пьетро наконец опомнился.

– Прошу прощения, дамы. Я не заметил, что вы от меня отстали. Я вел себя непозволительно. Но все было так…

– Не беспокойтесь, маэстро, мы прекрасно понимаем, что вы хотели поделиться впечатлениями с теми, кто разбирается в музыке лучше, чем мы, – заметила Костанца.

– Благодарю вас.

– А что вы скажете о Карузо, маэстро? – вмешалась Джузеппина. – Он был великолепен, не правда ли?

Костанца закатила глаза, давая понять, как ей все это надоело. Джо была буквально помешана на Карузо.

– Разумеется, тут и говорить нечего.

Пьетро обернулся к коллегам, которые направлялись к гримеркам. Он вытащил из кармана часы и подумал: а не посадить ли девушек в экипаж и не присоединиться ли к остальным, чтобы засвидетельствовать свое почтение гению? Но Пьетро быстро отмел эту мысль: он понимал, что не может так поступить.

– Идемте, – поспешно сказал он.

Пьетро подозвал экипаж и с подчеркнутой вежливостью усадил девушек. За всю дорогу он не проронил ни слова.

10

В то воскресное ноябрьское утро, в день святого Мартина, солнце сияло почти по-летнему ярко. Соблазнившись хорошей погодой и не желая показаться невежливой, Костанца, после недолгих колебаний, согласилась пойти на прогулку с маэстро Маларой.

Когда она уже собиралась уходить, Джузеппина потянула ее за рукав и что-то прошептала, но Костанца не поняла ни слова и не придала этому особого значения.

– Вам нравятся пешие прогулки? Если хотите, возьмем экипаж. Мне хотелось бы пройтись с вами в моем любимом парке, но это довольно далеко отсюда.

– Нет, пожалуйста, давайте прогуляемся пешком. Ходьба успокаивает меня, проясняет голову. В Мессине я часто ходила пешком.

Они молча пошли рядом. Пьетро немного смущало, что девушка выше него. Он подумал, что в экипаже это было бы не так заметно. Пожалуй, не стоило спрашивать ее о предпочтениях. Прошло много лет с тех пор, как Пьетро ухаживал за Эвелиной, но тогда он был очень молод и все это казалось ему естественным, а теперь он утратил былые навыки и не знал, как себя вести. Эвелина была простушкой и ловила каждое его слово, но с Костанцей все иначе. Хотя Пьетро знал ее совсем немного, он чувствовал, что она наделена особой восприимчивостью.

Как бы ему хотелось находить нужные слова с той же непринужденностью, с какой он подбирал ноты. Но светские беседы – не его стихия. Пьетро чувствовал себя комфортно, только когда речь шла о музыке. Кроме того, он боялся показаться смешным. И все же маэстро твердо решил сделать Костанце предложение. Ему было просто необходимо жениться снова, и не только ради себя, но и ради сына: он не хотел, чтобы Сантино рос без матери, как он сам.

Многие женщины строили ему глазки после концертов, но ни одна из них не заинтересовала его.

Возможно, стоило присмотреться к Джузеппине, и Пьетро даже серьезно подумывал об этом: она была бы идеальной матерью для Сантино – заботливая, веселая, энергичная, да и семья Витале уже освоилась в нью-йоркском обществе. Но Костанца очаровала его свежим девичьим личиком, невинным, открытым, немного растерянным взглядом и огромными, подернутыми печалью голубыми глазами. Она проникла в его сердце.

– Спасибо, что согласились прогуляться со мной. Вы даже не представляете, как я счастлив!

– Ну что вы, это такой пустяк! – рассмеялась Костанца.

Они поговорили о погоде, о Нью-Йорке, о том, как добры Витале, о работе Костанцы в ателье.

– Знаете, я так вами восхищаюсь… Вы так прекрасны, так милы…

– Что вы такое говорите, маэстро? Вы меня смущаете.

Костанца была удивлена и злилась на себя. Как глупо, что она приняла приглашение, наверное, как раз об этом и пыталась сказать ей Джо. Костанца поспешила сменить тему разговора.

– Вы ведь родом из Пальми, из Калабрии, верно? Почему же у вас такой сильный неаполитанский акцент?

– Да, я родился в Пальми, но прожил там лишь первые годы жизни. Видите ли, моя мать умерла в родах, а отец служил адвокатом в Кассационном суде и потому много времени проводил в Риме. Не зная, что делать с младенцем, он отдал меня своей матери. Она-то меня и вырастила, вместе с другим своим сыном, братом отца. Теперь он стал епископом.

– Какая грустная история!

– В детстве я этого не понимал. Но я не хочу утомлять вас рассказами о своей жизни.

– Нет-нет, что вы, продолжайте, мне очень интересно.

Пьетро не заставил себя упрашивать.

– Семья Малара была одной из самых знатных и почитаемых в Пальми. Мы жили в старинном особняке с видом на главную площадь. В детстве я ни в чем не нуждался, если говорить о материальных вещах. Конечно, мне было одиноко. Бабушка не отличалась сентиментальностью, знаете, как иногда бывает со стариками. Но у нее было немецкое фортепиано. Оно и сейчас там.

После небольшой паузы Пьетро добавил, многозначительно глядя на Костанцу:

– Надеюсь, когда-нибудь вы увидите мое родовое гнездо.

– А как же вы оказались в Неаполе? – поспешила спросить Костанца.

– Когда бабушка умерла, мой дядя, ставший моим опекуном, отправил меня в частную школу-интернат в Неаполе.

– А ваш отец? Вы никогда его не видели?

– Со временем мой отец словно забыл о моем существовании. Он почти постоянно жил и работал в Риме, а в свободное время разъезжал по Европе с какой-нибудь женщиной и проматывал деньги в казино. А потом куда-то исчез. Много лет спустя мы узнали, что он умер. Он был полным эгоистом, – закончил Пьетро, небрежно пожимая плечами, будто его это не касалось.

– Должно быть, вы сильно страдали.

Пьетро ощупал карманы в поисках сигарет.

– Вы не против, если я закурю? Да, это было тяжело. Но такова жизнь, – заметил он, слегка коснувшись рукой ее плеча.

Костанца напряглась, но Пьетро, погруженный в воспоминания, ничего не заметил.

– Грустно было уезжать из Пальми, хотя, в сущности, меня там ничего не держало. Просто я там вырос, привязался к определенным местам, игрушкам, друзьям. Разве вы не страдали, покидая Мессину? Но с возрастом понимаешь, что настоящая жизнь ждет тебя где-то в другом месте. И если ничего не делать, ничего не изменится. Неважно, где ты живешь, важно двигаться к своей цели. Мы страдаем, если не можем осуществить свои мечты, и место здесь ни при чем. Вы не находите?

Костанца не ответила. Она думала о том, есть ли у нее мечты, планы, цели, и ее охватывало знакомое чувство пустоты.

– Именно там, в Пальми, я понял, что хочу быть музыкантом. Это единственное, что меня интересовало. По воскресеньям дядя Мими водил меня слушать концерты местного оркестра. Мне было лет пять, но, что бы ни исполняли эти музыканты, мне казалось, будто музыка выражает чувства, которые я не умел описать словами.

Пьетро так увлекся своим рассказом, что все остальное будто перестало для него существовать.

– Помню, однажды, когда певец закончил арию, я так расчувствовался, что начал плакать, но когда меня спрашивали почему, я не мог объяснить. Когда оркестр, играя марш, проходил по городу, я замирал на месте, будто загипнотизированный, и не мог идти вслед за ним с другими детьми. Дядя обратил внимание на мою любовь к музыке и понял, что семинария, куда он собирался меня устроить, – не для меня. Тогда он договорился с дирижером оркестра, и тот стал давать мне уроки фортепиано. Он-то и посоветовал дяде отправить меня в Неаполь в консерваторию Сан-Пьетро-а-Майелла.

– Простите, маэстро, может, присядем на минутку? Долго нам еще идти?

– Нет-нет, мы почти у цели.

– Ладно. Ваш дядя был умным человеком, как хорошо, что он позволил вам переехать в Неаполь.

– Да, это правда. Но, возможно, так было лучше и для него. Не то чтобы он меня не любил, но у него были свои заботы. Он основал приют для девочек и не собирался на этом останавливаться. Он часто бывал в разъездах, и постепенно я стал для него обузой.

– Но ведь он мог отдать вас в семинарию.

– А вы видите меня священником? – рассмеялся Пьетро.

Какое-то время они молча шли по Бродвею, погруженные в свои мысли.

– Вам знакомо имя Франческо Чилеа?[42]

– Музыкант? Да, я слышала о нем.

– Он ведь тоже из Пальми. Мы знакомы с детства, а потом оба оказались в консерватории Сан-Пьетро-а-Майелла.

– Правда?

– Да-да. Мы жили в одной комнате, на верхнем этаже, где селили самых младших студентов. Поначалу даже дружили. Нашим учителем фортепиано был профессор Чези[43], строгий, но очень талантливый педагог. Мы с Франческо вместе посещали класс гармонии и композиции. К сожалению.

– Отчего же «к сожалению»?

– Только у одного из нас был шанс отличиться. У меня его не было. Каждый чертов год.

Пьетро растоптал сигарету и нахмурился.

– Франческо везде выбивался вперед, он был первым учеником, дирижировал оркестром и хором, исполнял собственные произведения. Нельзя сказать, что у него нет таланта, но все же!

– Но вы ведь тоже писали музыку?

– Я быстро забросил композицию. Какой в этом смысл? Мне не давали ни единого шанса показать себя. А ведь я был достаточно хорош, уж поверьте.

– По-моему, это глупо – бросить все из-за другого человека. В мире музыки найдется место для всех, разве не так? Здесь, в Нью-Йорке, вы могли бы начать все сначала.

– Все сложилось так, как сложилось. Теперь мой путь – дирижирование. Вы еще услышите о Пьетро Маларе!

Костанца снова подумала, что Малара слишком уж высокого мнения о себе. Но она понимала, что соперничество с Чилеа сильно ранило Пьетро и ему хотелось взять реванш.

Они подошли к небольшому, голому и безмолвному парку. Это был крохотный кусочек земли, не более того. Костанца была разочарована – здесь не было ничего примечательного, если не считать памятник Верди. Несколько итальянцев разглядывали персонажей великих опер маэстро, расставленных вокруг композитора будто для того, чтобы составить ему компанию.

Малара снял шляпу, приветствуя двоих хорошо одетых господ, которые прогуливались по аллее.

– Это музыканты, – шепнул Пьетро Костанце. – Здесь и Карузо бывает. И Тосканини – он остановился в отеле Ansonia, прямо напротив парка, поэтому часто сюда захаживает. Надеюсь, когда-нибудь я его встречу и он пригласит меня в свой музыкальный салон. Они собираются в Ansonia раз в неделю. Говорят, Тосканини – довольно закрытый человек, к тому же упрямый. Возможно, так оно и есть, но с коллегами он очень любезен. Кто знает, быть может, нам повезет его увидеть.

– Так вот зачем мы сюда пришли.

– О нет, что вы. Наверное, я неправильно выразился. Давайте присядем.

Пьетро взял Костанцу под руку и повлек к ближайшей скамье.

– Поверьте, когда я пригласил вас сюда, я вовсе не думал о Тосканини. Мне просто хотелось, чтобы вы увидели это место. Ведь музыка – моя жизнь, и мне очень дорого все, что с ней связано. Видите ли, Костанца, вы тоже стали мне дороги. Вы напоминаете мне Джильду, прекрасную дочь Риголетто. И мне тоже хочется вас защитить, как и ему. Но не в качестве отца, а…

Костанца вырвала руку, которую Пьетро крепко держал в своих ладонях.

– Не говорите так, прошу вас.

– Почему? – раздраженно спросил Пьетро. Ему и в голову не приходило, что она может отказать.

– Это невозможно! – решительно заявила Костанца. – У меня есть другой. К тому же в марте я возвращаюсь в Мессину.

11

По четвергам Джузеппина всегда навещала беременных женщин и рожениц в Маленькой Италии. Для нее было очень важно помогать этим бедолагам, многие из которых, будучи неграмотными, предпочитали решать свои «проблемы» самостоятельно, рискуя собственным здоровьем и жизнью младенцев.

«В больницу приходят, чтобы умереть» – таково было общее убеждение этих женщин, и лишь немногие из них обращались за помощью в Колумбус или другие учреждения. Поэтому акушеркам вроде Джо и социальным работницам приходилось самим ходить по домам, чтобы наблюдать за роженицами, по крайней мере, в самых сложных случаях. Менее добросовестные коллеги, глядя на ужасающую нищету, шепотом советовали женщинам, у которых уже было пятеро или шестеро детей, стерилизоваться. Джузеппина же просто объясняла, что длительное грудное вскармливание не спасает от новой беременности, как и другие сомнительные ритуалы, которые имеют больше общего с магией, чем с медициной.

Джо подошла к дому на Элизабет-стрит, где ее уже поджидала Рози, старшая коллега, с акушерской сумкой в руках. Поднявшись в убогую квартирку, они обнаружили женщину, лежащую на кровати в луже крови. Она пыталась самостоятельно сделать аборт вязальной спицей. Джузеппина в ужасе подумала, что несчастная уже скончалась, но она просто была без сознания. Пока более опытная и менее впечатлительная Рози оказывала помощь женщине, Джо велела рыдающему мужу бежать в больницу на Гранд-стрит и вызвать скорую помощь. Потом она переключила внимание на пятерых малышей. Джо увела их из дома, если, конечно, это душное жилище без окон и доступа к свежему воздуху можно назвать домом.

– Наконец-то ты пришла, слава Богу.

– Я справилась, хотя это была чрезвычайная ситуация.

Джузеппина взволнованно рассказала Костанце о случившемся. У входа в Колумбус их поджидала женщина с пышными формами. Увидев девушек, она бросилась к ним с объятиями.

– Я рада, что и ты здесь, Джо. Я уж и не надеялась, ты вечно так занята.

– Наталия, я тебя не узнала в этом одеянии!

– Честно говоря, меня сейчас трудно узнать, я так располнела! Я вечно голодная, – смеясь, добавила Наталия.

– Это потому, что ты кормишь грудью, – заметила Джузеппина. – Не забывай пить больше жидкости, есть супы и бульоны. Идемте внутрь!

В приемной гинекологического отделения пациенток не было. Да и Наталию подруги чуть ли не силой заставили прийти сюда. Сама бы она ни за что не обратилась к врачу.

– Как дела у женщины, которую привезли на скорой с Рози? – спросила Джо у медсестры.

– Все хорошо, она спит.

– Пойду проверю, как она, а вы пока начинайте.

– Синьорина Витале, какой-то господин оставил для вас записку.

Джузеппина нетерпеливо схватила листок и стала читать.

Любовь моя! Я никак не смогу встретиться с тобой завтра. Мне пришлось уехать по работе. Увидимся, когда вернусь.

– Почему бы вам не проводить меня? – предложила Наталия после осмотра. – Только сначала зайдем в магазин, к Кармине, а потом поднимемся в квартиру и посмотрим на малышку Анджолину.

Все трое вышли на улицу и, взявшись под руки, двинулись в путь, не обращая внимания на холод. Они возбужденно говорили о Рождестве, о елке, которую Наталия хотела украсить на американский лад, и о том, как хорошо было бы провести праздник всем вместе, включая семью Наталии, в доме Витале. Синьора Амалия приготовила бы традиционный ужин, они купили бы сицилийские сладости в магазине Феррара, а Кармине принес бы вино и пластинки.

Вдруг настроение Костанцы резко изменилось. При мысли о Рождестве ей все еще становилось грустно.

– Мне бы хотелось купить пластинку в подарок Руджеро. Поможете выбрать?

Когда они вошли в магазин, Кармине суетился у блестящего кассового аппарата в окружении клиентов. Магазин, как всегда накануне Рождества, был переполнен итальянцами, которые искали в музыке спасение от тоски по родине или покупали пластинки в подарок близким. Костанца огляделась по сторонам. Здесь царила какая-то странная атмосфера – смесь радости и печали, будто в этом месте продавали воспоминания и лекарства от одиночества и отчаяния.

Все спрашивали у бедного Кармине совета, и он крутился как белка в колесе. Но его глаза засияли, едва он увидел жену. Наталия подбежала к нему, поцеловала и только после этого избавилась от перчаток, шарфа и пальто. Не теряя времени даром, она стала расставлять по местам пластинки, которые нерадивые клиенты бросали где попало. Некоторые покупатели терпеливо ждали, когда она освободится.

– Девочки, выбирайте пока, что вам хотелось бы послушать. А потом я отведу вас к граммофону.

Костанца и Джузеппина в нерешительности стали перебирать пластинки.

– Почему бы тебе не отправить брату «Guardanno 'a luna»?[44] – предложила Наталия. – Не думаю, что ее можно найти в Италии. Она записана здесь, в Нью-Йорке.

– Нет, ему хотелось бы что-то типично американское. У вас такого нет?

– Я знаю, что может ему понравиться. Иди сюда. Вот – музыка coon[45]. Рекомендую! – сказала Наталия, протягивая пластинку, на обложке которой в карикатурной манере был изображен чернокожий мужчина, играющий на банджо.

– О нет, ни в коем случае! – грубо вмешалась Джузеппина. – Это издевательство над чернокожими!

– Наталия, возьми там, наверху, «In the Good Old Summertime»[46], – предложил Кармине.

– Вот, пожалуйста. Хотите послушать?

– Нет, не нужно. Я доверяю Кармине, – сказала Костанца. – Надеюсь, посылка успеет прийти к Рождеству.

Нью-Йорк, 7 декабря, 1908 г.

Дорогой Руджеро!

Ты пишешь: «Я влюблен», – и это всё? Больше никаких подробностей?

Признайся, ты сделал это нарочно, чтобы я сгорала от любопытства.

Кто же она? Как ее зовут, сколько ей лет, знаю ли я ее, как вы познакомились, что думают мама и тетя Джустина? Я хочу знать все, а главное – любит ли она тебя. Теперь я очень жалею, что не приехала домой на Рождество. До марта еще так далеко, а мне не терпится познакомиться с этой девушкой.

Я сейчас очень занята и с трудом нашла время, чтобы тебе написать.

Клиенток в ателье все больше, многие перешивают или даже заказывают новые платья к Рождеству. Я никак не могла понять, зачем всем этим женщинам новые платья, ведь в конце концов Рождество – это семейный праздник. Но потом Анна открыла мне секрет: в ноябре всегда много заказов, потому что дамы хотят отправить родным новые фотографии к Рождеству в «приличных» платьях. Так они показывают, что у них все хорошо. Грустно, что многие итальянцы здесь очень бедны и не могут позволить себе ничего, не говоря уже о платьях.

Я уже писала тебе о Маленькой Италии, когда только приехала сюда. Я была в ужасе от нищеты, в которой живут наши соотечественники. Теперь я бываю там почти каждый день и многое поняла: несмотря на то что они живут в жалких условиях и жертвуют очень многим, почти все устроились на работу. За эти два года многим удалось выкарабкаться из нищеты.

Сицилийцы, как ты знаешь, всегда и везде стараются сохранить свои привычки и традиции. На самом деле Маленькая Италия – это какой-то особый мир. Здесь говорят на странном диалекте, смеси английского и сицилийского, а кроме того, я заметила, что у многих появилось желание развлекаться, по крайней мере, в выходные дни. Наверное, это помогает людям хотя бы на время забыть об усталости и тоске по дому.

Ты не представляешь, сколько тут баров с оркестрами, музыкантов на улицах, театров, кинозалов и прочего. И все эти развлечения стоят сущие копейки. Рабочие запросто ходят в театр в рабочей одежде, а женщины могут кормить младенцев грудью прямо во время представления.

У меня тоже появилось желание развлекаться, и через месяц мы с Фрэнком и Джузеппиной идем на концерт Фарфарелло[47]. Не знаю, слышал ли ты о нем, но здесь он довольно популярен, поет и показывает всякие пародии. Если найду пластинку, обязательно тебе вышлю. Пока что я купила у Наталии две американские пластинки, как ты и просил. Завтра обязательно отправлю их тебе. Одна – это музыка кун, как ее здесь называют, она сейчас в моде, вторую посоветовал Кармине. Напиши, понравились ли они тебе.

Прежде чем попрощаться, хочу поговорить с тобой о Фрэнке. Не знаю, стоит ли об этом писать, но мне хотелось бы услышать твое мнение. Мне так не хватает наших с тобой доверительных разговоров.

Дело в том, что он признался мне в любви, но на данный момент не готов обещать что-то конкретное. Он еще не закончил учебу и не хочет связывать меня какими-то обязательствами на неопределенный срок. Говорит, что я должна быть свободна, пока он не сможет сделать мне официальное предложение. Однако это не мешает ему вести себя так, будто он – мой жених, и обижаться, если кто-то проявляет ко мне интерес. В чем-то он, конечно, прав. У меня много ухажеров. Представь себе, один человек уже предложил мне руку и сердце. Он намного старше меня, музыкант, родом из Пальми. Кроме того, он вдовец, и у него есть сын, только подумай! Мальчик очаровательный, так и хочется приласкать и утешить его, но ведь это не повод выходить замуж за его отца!

Должна признаться, я чувствую себя растерянной. Фрэнк мне очень нравится. Он открытый, жизнерадостный и интересный человек, но выйти за него замуж означает остаться в Америке навсегда, хотя он и говорит, что готов рассмотреть возможность вернуться на Сицилию, если мне этого захочется.

При встрече поговорим об этом подробней, а сейчас мне пора спать.

Поздравляю тебя с Рождеством! Остальным я уже написала.

Кстати, прочти, что я написала маме о концерте Тосканини. Это было незабываемо!

Крепко тебя обнимаю, Костанца

Мессина, 8 декабря 1908 г.

Дорогая сестра!

Уже поздний вечер, я только что вернулся домой и решил сразу написать тебе и сообщить новости, которые точно тебя порадуют.

Сегодня мы были у дяди Коррадо по случаю именин тетушки Иммаколаты.

Обычный семейный праздник, как всегда. Но сегодня мама впервые согласилась пойти с нами, а ты ведь знаешь, что с некоторых пор она и знать ничего не хотела ни о каких приемах и праздниках. Мало того, весь вечер она улыбалась и была очень милой. Увидев ее, тетушка даже разволновалась, они крепко обнялись, не говоря ни слова. Иногда слова бывают лишними.

Я очень счастлив, потому что жизнь наконец-то потекла своим чередом. Любое горе можно пережить, даже если поначалу трудно поверить, что когда-нибудь наступит светлое время.

Очень скоро я расскажу тебе о девушке, которая заставляет мое сердце биться чаще. Но лучше я сделаю это при встрече, ждать осталось недолго. Не терпится тебя увидеть.

Прости меня за торопливое и не слишком изящное письмо, но уже поздно, я устал, да и праздничные тосты дают о себе знать.

Твой любящий брат, Руджеро

12

В то утро Костанца вышла из дома раньше обычного. Она хотела прийти на работу вовремя, но сначала нужно обязательно отправить письма маме и Руджеро. По какой-то необъяснимой причине она совсем забыла на несколько недель об этих письмах, и только вчера вечером, уже после того, как пришло очередное письмо от Руджеро с хорошими новостями, случайно обнаружила их в ящике стола. Это было непростительно, ведь она была уверена, что отправила их давным-давно!

Работа в больнице и подготовка к поездке в Нью-Хейвен, чтобы встретить Новый год с Минази, захватили ее с головой. Костанца сразу же направилась в банку Стабиле, где почту отправляли быстрее всего. Уже издали она заметила у банка небольшую толпу, что было довольно необычно для столь раннего часа. Чем ближе она подходила, осторожно ступая по обледенелой за ночь дороге, чтобы не поскользнуться, тем больше недоумения вызывало у нее поведение людей.

Шумная толпа окружила мальчишку-газетчика. Расталкивая друг друга, люди едва не вырывали газеты из его рук. Парнишка, как обычно, что-то выкрикивал, но в общем гуле разобрать слова было невозможно. Почему женщины обнимаются, а мужчины вытирают лбы носовыми платками?

С каждым шагом Костанце было труднее идти, будто что-то мешало ей. Словно какая-то неведомая сила тянула ее назад. Костанце показалось, что она уже испытывала нечто подобное раньше. Но когда?

Она перешла дорогу и вдруг поняла смысл доносившихся до нее слов и картины, представшей перед ее глазами. Но уже через мгновение Костанца потеряла сознание и рухнула на землю, не издав ни звука.

Среди всеобщего замешательства, криков и плача кто-то все же поспешил ей на помощь.

– Это же девушка из ателье, бедняга, она ведь тоже из Мессины! – воскликнула молодая женщина, склонившись над Костанцей, в то время как мальчишка продолжал выкрикивать: «Землетрясение в Мессине! Мессина разрушена до основания! Сто тысяч погибших!»

– Скорее, помогите, ради Бога, этой девушке плохо!

Женщина попыталась приподнять Костанцу, но бедная девушка снова упала на мокрую от талого снега мостовую, с белым, как у мертвеца, лицом.

* * *

– Я договорился в комитете, послезавтра отплываю! Мне удалось раздобыть билет на пароход до Неаполя.

С тех пор как пришла ужасная весть, в доме Витале не было ни минуты покоя. Как, впрочем, и во всем Нью-Йорке, где было огромное количество итальянцев. Все они с жадностью читали новости в местных газетах, в надежде узнать как можно больше подробностей. Кто-то сравнивал случившееся с извержением Везувия, которое в 79 году н. э. уничтожило Помпеи. Как вскоре стало известно, от землетрясения сильно пострадал и город Реджо в Калабрии. Кроме того, на Мессину, Реджо и другие близлежащие города обрушились три гигантские волны. Это случилось 28 декабря, в 5:20, когда все спали и лишь несколько рыбацких суденышек возвращались в порт.

– Антонио, мне страшно, – прошептала Амалия, чтобы Костанца не услышала. – В газетах пишут, что город стерт с лица земли, что всюду пожары, что не осталось ни больниц, ни телеграфа, ни административных зданий. Не уезжай!

– Людям нужна наша помощь, мы не можем сидеть сложа руки. Там тысячи раненых!

– Я читала, что выжившие бродят по развалинам, как привидения, пытаясь найти родных. В городе полно мародеров, которых расстреливают на месте, ситуация вышла из-под контроля! От города ничего не осталось!

– Я знаю, я тоже читаю газеты. Введено военное положение, – ответил Антонио с серьезным лицом. А потом продолжил успокаивающим тоном: – Дорогая, в газетах много чего пишут, но пока ничего точно не известно. Я узнал, что на нескольких кораблях развернули госпитали и временные убежища для пострадавших. Там много людей, которых еще можно спасти. Я обещал, Амалия.

Тем утром, когда Антонио Витале прибыл на Гранд-стрит, он обнаружил у входа в больницу поджидающую его небольшую толпу. С криками и слезами люди окружили доктора, протягивая ему блеклые фотографии, билеты, письма, даже узлы с одеждой и головку сыра пекорино. При виде такого отчаяния, такого наивного доверия, доктор растерялся, почувствовал себя беспомощным…

Он ласково потрепал жену по щеке и попытался улыбнуться, но вышло не слишком убедительно. Потом вытащил из внутреннего кармана пиджака несколько листков бумаги.

– Посмотри, сколько здесь имен. Все эти отчаявшиеся люди просили меня узнать что-нибудь об их родных. Телеграф не работает. Многие хотели бы отправиться туда, но это невозможно. Я обязан поехать и разыскать их и наших родственников, которые тоже остались там, и Андалоро. Там наш дом, наши друзья…

Амалия покорно кивнула. В глубине души она понимала, что муж прав: кто-то должен поехать, а он, как врач и человек, занимающий видное положение в Ассоциации иммигрантов, подходил для этого больше всех. Удрученная, Амалия присела на диван рядом с дочерью. Джузеппина обняла ее.

– Папа, не забудь о синьоре Сквиллаче из ателье, где работает Костанца. Она так переживает за сестру. И еще… попробуй разузнать что-нибудь и об Альфонсо Орландо. Костанца молчит, но я уверена, это важно для нее.

– Разумеется, я записал все имена. Сколько денег удалось собрать Женскому комитету?

– Представляешь, пап, Карузо пожертвовал 8000 долларов!

– Отлично. Джузеппина, продолжай собирать деньги даже после моего отъезда.

– Это не так просто, пап, мне нужно присматривать за Костанцей, ты же знаешь.

В то проклятое утро кто-то отвез Костанцу в больницу, но потом, по просьбе доктора Витале, ее отправили домой. Под действием лекарств она не проявляла никаких признаков беспокойства, но едва немного пришла в себя, побежала к банку Стабиле в надежде узнать новости. Витале не успели ее остановить. Она хотела отправить старые письма и еще телеграммы матери и в газету дяди Коррадо, а главное – проверить, нет ли почты на ее имя. Джузеппина побежала вслед за ней. Но, добравшись до банка, Костанца вынуждена была сдаться. Банк окружила огромная толпа, люди пытались проникнуть внутрь через железную решетку, потому что в какой-то момент сотрудникам пришлось запереть ворота.

Из окна второго этажа высунулся клерк и крикнул:

– Возвращайтесь домой, у нас нет для вас новостей. Телеграф не работает, связь прервана. Мессина молчит.

Мессина молчит? Что это значит?

Костанца вернулась домой, не проронив ни слова. Ей было невыносимо слышать приглушенные и сочувственные голоса.

В голове крутилось только одно: «Мессина молчит. Мессина молчит».

В поисках тишины Костанца укрылась в своей комнате. Ей тоже хотелось той тишины, которая окружает теперь самых дорогих ей людей. Так она чувствовала себя ближе к ним.

– Если что-то понадобится, обращайтесь к доктору Барроу, Питеру Барроу. И не спускайте с нее глаз. В подобных случаях человек способен на все. Выжившие часто считают, что не имеют права жить, – сказал доктор Витале.

Когда доктор уже закрывал чемодан, Костанца, бледная, дрожащая, с растрепанными волосами, появилась на пороге гостиной и заявила:

– Дядя Антонио, я еду с вами.

– Это невозможно, милая. Многие хотели бы поехать, но увы! Я с трудом достал один билет, да и то лишь потому, что я врач.

– Тогда возьмите хотя бы эти письма. Они для мамы, Руджеро, папы…

Джузеппина с ужасом посмотрела на Костанцу, надеясь, что это всего лишь действие успокоительных.

* * *

Весь Нью-Йорк старался помочь пострадавшим от землетрясения. Архиепископ Джон Фарли[48] лично обратился к жителям с просьбой о помощи. В городе было очень много выходцев из Сицилии, и почти каждая семья потеряла родных и близких. Будто война прокатилась по острову и унесла все население городов и деревень.

Когда из Сицилии стали прибывать первые выжившие с жуткими рассказами, когда составили списки погибших, казалось, нет смысла что-то делать.

Анна Сквиллаче повесила на женской половине ателье табличку «Закрыто по случаю траура». Кому взбредет в голову шить платье в такой момент? Она никак не могла прийти в себя после смерти сестры, которая несколько месяцев назад уехала в Мессину. Анна проклинала судьбу и саму себя за то, что не удержала сестру в Америке. Мария хотела найти мужа в Нью-Йорке, но предложений не поступало. В конце концов ей надоело обметывать петли и пришивать пуговицы, и она решила вернуться домой.

– Я должна была удержать ее! Пусть даже и силой! – в отчаянии причитала Анна.

Минази, как и семья Наталии и многие другие, тоже потеряли друзей и близких. Но им было не так тяжело, потому что они уехали из Мессины много лет назад. И эти потери означали прежде всего, что они больше не будут получать письма, в которые и превратились для них родственники; листки бумаги с рассказами о том, что теряло свою актуальность прежде, чем письма успевали пересечь океан.

Постепенно трагедия приобретала все более четкие очертания, и вместе с этим состояние Костанцы заметно ухудшалось. Письма доктора Витале из Мессины подтверждали самые худшие предположения. О семье Андалоро ничего известно не было, скорее всего, никто из них не выжил. От их дома в Палаццате осталась лишь груда развалин. Его обитатели, видимо, были погребены под завалами, а если и выжили после землетрясения, то цунами не оставило им шансов. Военное положение предусматривало, что любой, кто бродит по развалинам и копается в обломках без разрешения, может быть расстрелян на месте, поэтому самостоятельные поиски практически невозможны. Тела Коррадо Андалоро, его жены, Палидды и сыновей были обнаружены и опознаны. Тетю Джемму извлекли из-под завалов живой, но она скончалась через несколько часов. Альфонсо Орландо вместе с молодой супругой числился среди пропавших без вести. Антонио Витале не осмелился написать о множестве тел, захороненных в общих могилах или сожженных, о мародерах, настоящих или мнимых, которых расстреливали без суда и следствия, о множестве трупов, все еще находившихся под завалами. В последней телеграмме, которую он отправил жене, было сказано: «Подготовь Костанцу к ужасным новостям. Никаких следов Андалоро».

Но Амалия не решилась лишать Костанцу надежды.

– Они могут быть в больнице, на одном из спасательных кораблей, да где угодно, – говорила она, пытаясь успокоить отчаявшуюся девушку и хоть немного облегчить ее боль.

От прекрасного дома Андалоро в Мессине осталась лишь груда обломков, того места, куда Костанца мечтала вернуться, больше не существовало. Но, по крайней мере, родственники Амалии выжили, потому что в тот день отправились на праздник в Дзафферану-Этнеа, и она неустанно благодарила за это Деву Марию.

Большую часть времени Костанца спала, а даже если не спала, ее сознание оставалось затуманенным из-за успокоительных. Она говорила очень медленно и находилась в сомнамбулическом состоянии. Иногда она как будто забывала о случившемся, а иногда снова обретала способность ясно мыслить, хотя и с трудом, и начинала спрашивать Амалию и Джузеппину:

– Что со мной? Почему я так себя чувствую? Мне нужно сходить на почту, проверить, нет ли для меня письма или телеграммы, но мне не хватает сил.

Со временем она стала спать все меньше и даже перестала требовать, чтобы ей сообщили новости. В ожидании возвращения доктора Витале она сидела в своей комнате и писала матери, братьям, тете Джустине и даже Кармелине, потом передавала письма Джузеппине и просила отнести их на почту. Поначалу подруга пыталась мягко объяснить, что письма, скорее всего, не дойдут в этом хаосе, но потом стала подыгрывать. Она брала письма, обещала отправить и складывала их в надежном месте в своей комнате.

13

– Костанца, прошу тебя, выйди в гостиную. Пожалуйста, будь вежливой с ним, – сказала Джузеппина.

Как обычно, услышав стук в дверь, Костанца заперлась в своей комнате и отказывалась выходить.

С тех пор как она поняла, что надежды больше нет, она все больше замыкалась в себе. Костанца выходила только к ужину, и то лишь потому, что вспоминала, как мать советовала быть вежливой с семьей, которая приняла ее как родную дочь. Она съедала несколько ложек супа, потом откладывала приборы и сидела, уставившись в тарелку. Ей казалось, что она вернулась в прошлое, в то время, когда потеряла отца. Но теперь к отчаянию и ужасу добавилось чувство одиночества.

– Костанца, выйди, к тебе пришел маэстро Малара.

– Ну и что? Фрэнк тоже приходил, а я не вышла.

– Ты поступила неправильно. Этот парень в самом деле любит тебя. Он очень страдает вместе с тобой и не может понять, почему ты держишь его на расстоянии. Я знаю, ты тоже его любишь. Не отвергай его. Не делай себе еще больнее. С ним тебе было бы…

Костанца посмотрела на Джузеппину горящими глазами.

– Ничего ты не знаешь! Никого я не люблю!

Джузеппина только фыркнула. Конечно, Костанца его любила! Но своим поведением отталкивала тех, кому была действительно дорога.

– Ладно, сейчас не время спорить. Просто сделай одолжение, выйди в гостиную.

– Для чего?

– Ну, хотя бы для того, чтобы попросить маэстро принять участие в благотворительном концерте, который я устраиваю на днях. Пожалуйста, не спорь. Я никого не использую в своих интересах, это нужно для общего дела.

Костанца стояла как вкопанная.

– Мы все должны помочь, чем можем. И ты тоже, – добавила Джо после короткой паузы.

Костанца слабо кивнула.

– Ты права, Джо. Я тоже.

Она встала, разгладила платье, немного поправила волосы и уже собралась выходить, но Джузеппина остановила и обняла ее. Костанца, как всегда, мягко, но решительно отстранилась.

В гостиной царил полумрак. С некоторых пор окна в доме не открывали, будто солнце и свет своей жизненной силой могли ранить хрупкую душу Костанцы и тех, кто страдал вместе с ней. Это была своего рода дань уважения ее трауру.

Увидев Костанцу, Пьетро встал. Ему хотелось выразить ей соболезнования.

– Мне жаль, правда, очень жаль. Я никого не потерял в Пальми, но это потому, что у меня и так больше никого не осталось.

Костанца подняла на него глаза, и Пьетро расценил это как проявление интереса.

– Да, у меня больше нет родственников, кроме дяди, священника, того самого, что заботился обо мне, когда я остался сиротой. Но я уже давно потерял его из виду. Сейчас самое время… ему написать.

Пьетро почувствовал, что Костанца совсем его не слушает, и резко замолчал. Джузеппина заметила его смущение и сразу пришла на помощь, предложив чашку кофе.

– Как ваша работа, маэстро?

– В данное время наши соотечественники соблюдают траур…

– Да, верно. И в связи с этим мы, Костанца и я, хотели попросить вас вместе с вашим оркестром принять участие в благотворительном концерте, который организует наша ассоциация.

Джузеппина подтолкнула Костанцу локтем, и та с готовностью добавила:

– Да, маэстро, мы будем вам очень благодарны, если вы согласитесь.

Пьетро с нежностью посмотрел на нее.

– Ради вас… – начал он, но тут же поправился: – Я хочу сказать, если речь идет о помощи нашим бедным соотечественникам, разумеется, я буду участвовать. В нашем оркестре все итальянцы.

Впервые выходцы из Абруццо, Апулии, Кампании, Лигурии и прочих регионов Италии чувствовали себя единым целым.

В этот момент в гостиную вошла Амалия. Пьетро встал, подошел к ней и с поклоном взял протянутую руку, будто собирался поцеловать.

– Прошу, садитесь, маэстро. Я услышала, что вы готовы участвовать в благотворительном концерте. Мы все, включая мужа, сердечно вас благодарим.

Костанца вскочила. Она была уверена, что не сможет сдержать слезы, если тетя Амалия заговорит о дяде Антонио и о том, чем он занимается в Мессине, а ей не хотелось устраивать зрелище из своего горя.

– Доброго вечера, маэстро, я пойду, – сказала Костанца и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

Амалия удрученно покачала головой.

– Мы не знаем, что с ней делать. Нам даже представить трудно ее боль. Конечно, многие из нас потеряли друзей и близких. Но Костанца потеряла всех.

– Я прекрасно понимаю, что значит остаться в полном одиночестве.

Наступило неловкое молчание. Пьетро выпил свой кофе одним глотком.

– Как поживает Сантино? – спросила Джузеппина, забирая чашку у маэстро, который не знал, куда ее пристроить. – Как он себя чувствует? Растет?

Мрачное лицо Пьетро просветлело и озарилось нежной улыбкой.

– О да! К счастью, у него все прекрасно. Теперь я могу позволить себе нанять женщину, которая будет за ним присматривать.

– Как приятно услышать наконец хорошие новости! Но, скажите, когда вы сообщите нам программу выступления вашего оркестра? У нас не так много времени, осталось всего две недели. Концерт назначен на 28 февраля, ровно через два месяца после трагедии…

– Да, времени мало. Где он будет проходить?

– В Гранд-театре. Они сразу откликнулись на наше предложение.

– Хорошо, думаю, мы справимся, – сказал Пьетро, поднимаясь и направляясь к выходу. – Через два, максимум три дня я сообщу вам нашу программу.

– Благодарю вас. Мы напечатаем афиши и приглашения. А потом нужно будет заняться продажей билетов.

– Не думаю, что с этим возникнут какие-то сложности. Все итальянцы сейчас сплотились и хотят помочь несчастным.

14

Концерт имел оглушительный успех.

В первом отделении оркестр из 35 человек под руководством Пьетро Малары исполнил «Реквием» Раффаэле Каравальоса, затем несколько арий, которые, как на следующий день написали в La Follia, «маэстро талантливо аранжировал для своего оркестра».

Под конец мероприятия, чтобы отдать дань двум наиболее пострадавшим регионам, оркестр исполнил несколько сицилийских и калабрийских песен, которые сорвали бурю аплодисментов. Ассоциация продала огромное количество билетов, никто не отказался участвовать, хотя в Нью-Йорке уже прошло немало благотворительных мероприятий в помощь пострадавшим от землетрясения. Несмотря на усталость после недели изнурительных репетиций, Пьетро выглядел счастливым. Он с улыбкой пожимал руки тем, кто подходил его поздравить или поблагодарить, и, не задумываясь о печальных обстоятельствах, послуживших поводом для концерта, говорил, что таков его путь: самовыражаться в полной мере, исполняя новый репертуар, обработанный собственноручно, а не плясать под дудку начальства, которое совершенно не разбирается в предмете.

«Но чтобы иметь такую возможность, – заметил Тосканини, с которым Пьетро наконец-то удалось познакомиться, – нужно обрести независимость и основать собственный оркестр». Именно это он, в сущности, и предлагал.

Публика медленно потекла к выходу. Среди зрителей были и сицилийцы в глубоком трауре, и филантропы, и состоятельные дамы в изящных шляпках, врачи и медсестры Колумбуса и иммигранты со всех регионов Италии. Странно было видеть столь разных людей, собравшихся вместе в этом театре.

Джузеппина опоздала к началу концерта, что вызвало небольшое замешательство. Кто произнесет вступительную речь, расскажет о роли Ассоциации и поблагодарит музыкантов? Волонтеры растерялись. Джузеппина не могла не прийти, ведь она столько сделала, чтобы это мероприятие состоялось! Синьора Витале тоже выглядела обеспокоенной. Она принарядилась, потому что вечером после концерта дочь обещала представить родителям своего жениха. Костанца утешала ее как могла. Кто знает, что могло случиться, – вдруг Джо пришлось в последнюю минуту помогать роженице? Но она и сама в это не верила, ведь Джо отпросилась на весь день, потому что концерт был для нее очень важен. Костанцу охватила тревога. Ей не хватало воздуха из-за толпы, собравшейся вокруг нее. Люди подходили, чтобы выразить соболезнования и обнять ее, среди них Минази и его жена, Наталия с сестрой и мужем, клиенты из ателье, имен которых она даже не помнила, и даже сотрудники банка Стабиле.

Костанце хотелось стать невидимой, исчезнуть. Она не могла выносить слова сочувствия, а главное – всеобщую уверенность в том, что вся ее семья погибла. Пока дядя Антонио не вернулся и не сказал ей в глаза, что в живых никого не осталось, она могла и упрямо продолжала надеяться. Какая-то пожилая, высохшая женщина подошла к Костанце, обняла ее и прошептала: «Бедная моя девочка». Поначалу Амалия ее не узнала, но потом поняла, что это Анна Сквиллаче, за несколько месяцев постаревшая на годы.

– Анна, сочувствую вашей утрате…

И если раньше у Костанцы еще оставалась надежда на то, что ателье возобновит работу, то теперь она ее потеряла, как и саму Анну.

Наконец на сцене появилась Джузеппина – запыхавшаяся, с растрепанными волосами и в одежде, которая была на ней вчера, когда она с утра отправлялась в больницу. Она говорила без особого энтузиазма, словно произносила заученную скучную речь, до которой ей нет никакого дела. Все это было по меньшей мере странно, ведь она так переживала за продажу билетов, развешивала афиши в музыкальных магазинах, раздавала приглашения, рассказывала о концерте на каждом углу, чтобы привлечь как можно больше людей. Когда Джузеппина уселась рядом, Костанца заметила, что она сильно расстроена и, несомненно, много плакала. Но поскольку начинался концерт, Костанца не стала ее расспрашивать.

Выходя из театра, Костанца увидела Фрэнка Минази. Сердце ее тревожно забилось, но она сделала вид, будто ее кто-то окликнул, и отвернулась. Фрэнк подошел к ней, ласково развернул к себе и спокойно сказал:

– Костанца, прошу, выслушай меня. Ты не можешь убегать вечно. Я понимаю, что ты страдаешь, но это не выход… Да погоди же.

Он огляделся по сторонам и отвел ее в укромный уголок у театральной кассы.

– Послушай! Я поговорил с отцом. Конечно, он не в восторге, но понимает меня. Давай поженимся прямо сейчас. Я брошу учебу и найду работу, все равно какую. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя любимой, чтобы у тебя появился свой дом, семья. Родители нам помогут, я уверен. Сейчас отец немного разочарован, но когда он станет дедушкой, вот увидишь…

Костанца растерянно слушала. Она боялась поддаться искушению, ведь это было очень легко. Ей так хотелось отпустить все это и завести семью. Но она не могла использовать Фрэнка и играть с его чувствами. Она любила его и должна быть честной.

– Нет, Фрэнк. Я не позволю тебе загубить свою жизнь ради меня. Ты очень хороший, но это не мой путь. Не знаю, сможешь ли ты меня понять, но сейчас я не в состоянии думать о любви. Я вообще не могу ни о чем думать. Прости.

– Ты должна позаботиться о себе, Костанца. Ты не можешь отказаться от нормальной жизни.

– Видишь ли, – отвечала она, опустив глаза, – даже если бы с моей семьей все было в порядке, я все равно страдала бы из-за того, что погибло столько людей, столько знакомых, что мой город стерт с лица земли, но меня бы не раздирала эта ужасная боль, которая будет терзать меня до конца дней.

Она глубоко вдохнула и продолжила со всей искренностью, на которую была способна:

– Мне нечего предложить тебе, Фрэнк, кроме своей боли. А я хочу, чтобы ты был счастлив.

– Послушай, Костанца… Я не сдамся. Я не смогу быть счастливым без тебя. Вот увидишь, мы будем счастливы вместе.

– Счастливы? Да о каком счастье ты говоришь?!

Фрэнк хотел ее обнять, но Костанца резко отстранилась.

– Хватит, ты прекрасно меня понял. Довольно! Я не хочу тебя больше видеть, исчезни из моей жизни. Я не люблю тебя и никогда не любила! Ты это хотел услышать? Нам больше нечего сказать друг другу!

Едва сдерживая чувства, Фрэнк, белый как полотно, смотрел вслед поспешно удаляющейся Костанце.

* * *

Джузеппина лежала в кровати под несколькими одеялами, но ее все равно пробирал озноб.

– Она больна, – сказала тетя Амалия.

Костанца смотрела на подругу с порога, не решаясь войти. Резким тоном Джо отослала мать, суетившуюся у ее постели. Но при виде Костанцы Джузеппина разразилась рыданиями, которые слишком долго сдерживала. Всхлипывая, она бессвязно рассказала о том, что произошло. В больницу поступила молодая беременная женщина, Джо приняла ее и попыталась приободрить. Она узнала, что это первая беременность и что у женщины нет родных, которые могли бы помочь. Несмотря на испуганное выражение лица и располневшую фигуру, женщина была красива, она казалась честной и доброй. Джо успокоила ее и объяснила, что время еще не пришло, бояться пока рано, и предложила ей госпитализацию непосредственно перед родами. Женщина немного расслабилась, улыбнулась и поблагодарила Джо за заботу. Она рассказала, что хотела бы мальчика, ведь ее муж так ждет сына.

– Мой муж инженер, он работает на Вильямсбургском мосту. Прежде, – добавила она доверительно, – он был простым рабочим, но теперь…

Наивная Джо взволнованно сказала, что ее жених тоже работает на этом мосту.

– Кто знает, быть может, наши мужчины знакомы. Это было бы здорово! Как зовут вашего мужа?

Тут Джо прервала свой рассказ, не в силах сдержать слезы. Костанца молча сидела на кровати, ожидая, пока подруга успокоится и закончит историю, как вдруг сама все поняла.

– О, Джо, это ужасно, – прошептала она, подыскивая слова утешения. – Когда-нибудь ты забудешь человека, который причинил тебе такую боль. Это может случиться с каждым. Мне самой пришлось пережить предательство.

Она вспомнила об Альфонсо, который бросил ее после смерти отца, поскольку его семья не хотела быть замешанной в скандале. Костанца тряхнула головой, пытаясь отогнать это воспоминание, а Джо продолжала всхлипывать.

– Сейчас тебе кажется, что жизнь без него не имеет смысла, но ты справишься. У тебя есть семья, работа, ты полюбишь снова, вот увидишь… И снова будешь улыбаться.

Джузеппина вдруг перестала плакать и, приподнявшись на подушках, чтобы видеть лицо Костанцы, заговорила жестким, несвойственным ей тоном. Впрочем, вскоре он стал привычным.

– Улыбаться? А ты знаешь, где я была прошлой ночью? На кушетке, в больничной палате. Там я расставила ноги, и Розина помогла мне убить моего ребенка. Она вынимала его по кусочкам, скользким от крови. Вот что я делала!

Лицо Костанцы исказилось от ужаса.

– Я тебе противна? Не переживай, я сама себе противна!

Костанца не могла вымолвить ни слова. Джо в смятении упала на подушки.

– Но почему ты ничего мне не сказала? О том… что ждешь ребенка?

– А когда? Ты была в отчаянии! Ничего вокруг не замечала, думая только о том, что стало с твоей семьей. Как я могла тебе рассказать и когда?

Костанца ничего не ответила, понимая, что виновата. В последние месяцы она совершенно замкнулась в себе и отгоняла всех, точно назойливых насекомых. Она никого к себе не подпускала – ни Джузеппину, ни тетю Амалию, ни даже Фрэнка. Это был ее единственный способ выжить. Фрэнк говорил о совместной жизни, о счастье. Но для нее это было невозможно. Разве она лучше, чем любимая мать, дорогие братья, все, кто погиб в Мессине? Почему она все еще жива, почему судьба пощадила ее? Она должна заплатить за это и не заслуживала любви Фрэнка, вообще ничего не заслуживала. Мысль о том, что она жива, причиняла ей боль. Джузеппина была права: она ничего не замечала. Времена, когда они понимали друг друга без слов, давно прошли.

– Бедная моя подруга, – пробормотала Костанца сквозь слезы. – Если бы здесь был твой отец, может быть, ты могла бы поговорить с ним.

– При чем здесь отец?

– Он мог бы заставить этого человека признать ребенка или… не знаю…

– Признать ребенка? Да я его ненавижу! – вскричала Джо, глядя ей прямо в лицо. – Мне не нужен ребенок от этого чудовища, понимаешь?!

Наверное, Костанце следовало обнять Джузеппину, приласкать, утешить. Но она только твердила: «Бедная ты моя, бедная». При этом ее голос был далеким и безучастным.

15

Когда доктор Витале вошел в кухню, жена с трудом его узнала. Он возвращался домой, потому что, как он сообщал в телеграмме, его миссия выполнена. Доктор планировал отплыть из Неаполя 9 марта, но точной даты прибытия не назвал. Он сопровождал большое количество жителей Мессины, которые перебирались к родственникам в Америку; в связи с чрезвычайной ситуацией документы оформлялись в упрощенном порядке.

Местные власти призывали жителей покинуть Мессину и отправиться к родственникам, где бы те ни проживали, – на Сицилии, на материковой части Италии или за границей, потому что разместить людей в городе было негде. И доктор Витале взял на себя обязанность сопроводить толпу несчастных, отправлявшихся в Нью-Йорк.

– Антонио! Это ты! – Амалия уронила супницу и бросилась обнимать мужа. – Почему ты не сообщил, когда вернешься? Как ты похудел!

– Со мной все в порядке. Как Костанца?

– А ты как думаешь? Внешне вроде бы спокойна. Но она почти не выходит из своей комнаты, все пишет, пишет… Ей пришлось пережить еще один удар, когда она узнала, что Анна больше не откроет ателье. Очевидно, это было для нее очень важно. Мы даем ей успокоительные, которые прописал доктор. Утром сам все увидишь.

Доктор Витале очень устал. Он даже не поцеловал жену, как делал всегда, возвращаясь после долгого отсутствия. Не проронив больше ни слова, он медленным шагом прошел в гостиную и рухнул в кресло.

– Прошу, не спрашивай меня ни о чем. У меня нет сил разговаривать. Приготовь теплую ванну, я помоюсь и сразу лягу.

– Тетя, сегодня мне приснилось, что дядя Антонио вернулся из Мессины.

Костанца, еще в пеньюаре, заглянула в кухню, где Амалия накрывала на стол.

– Четыре чашки? Значит, он действительно приехал!

– Да, – сказала Амалия, повернувшись к Костанце и глядя ей прямо в глаза.

– Где же он, где? Я хочу поговорить с ним прямо сейчас! Мне нужно знать!

– Что ты хочешь узнать, милая, чего еще не знаешь? Он так устал, дай ему отдохнуть. Ты уже спала, когда он приехал.

В этот момент появился доктор, небритый, в домашнем халате.

– Идем, дочка, – мягко сказал он. – Поговорим в гостиной.

Амалия проводила их глазами, полными слез.

Доктор закрыл за собой дверь и опустился на диван рядом с Костанцей. Он взял ее руку и произнес:

– Ты ведь понимаешь… не так ли? Надежды нет.

Костанца начала плакать.

– Нет и не было. Я сам видел руины.

Доктор старался подобрать нужные слова, но в конце концов умолк и крепко обнял сотрясающуюся от рыданий девушку.

– Я приехала сюда, потому что в Мессине мне было так одиноко. Но теперь понимаю, что сама хотела быть одинокой. Какая же я была дура! Только теперь я узнала, что такое настоящее одиночество…

– Ты не одинока. У тебя есть мы. Ты всегда можешь рассчитывать на нас.

– Как вы не понимаете, ведь я их бросила! Мама просила меня вернуться, а я не вернулась!

После долгого молчания Антонио нетвердым голосом сказал:

– Как родитель, я могу представить, о чем думала твоя мать. Уверен, в последнюю минуту она благодарила Господа за то, что Он уберег ее дочь.

ДНЕВНИК КОСТАНЦЫ АНДAЛОРО

Я никогда не думала, как важно проводить близких в последний путь и знать, что где-то есть камень, под которым они покоятся. Мне кажется, прошла целая вечность после похорон отца, когда я отказывалась идти за гробом и надевать черное платье. Все эти ритуалы казались мне ложными, бессмысленными, не имеющими никакого отношения к моим чувствам, к моей боли.

Сегодня я бы все отдала, чтобы только иметь возможность положить цветок на могилу матери и знать, что она покоится с миром.

* * *

Доктор Витале сидел за печатной машинкой в своем кабинете, глядя в пустоту. Долгие годы он шел к этой цели, но теперь, когда его мечта сбывалась, он не испытывал радости, как ожидал. С тех пор как он вернулся домой, он чувствовал себя беспомощным, будто все, чем он занимался, потеряло всякий смысл. Он гадал, сколько времени пройдет, прежде чем страшные воспоминания изгладятся из памяти. В последнее время его авторитет в среде иммигрантов сильно вырос. Но это его совсем не радовало, поскольку успех был следствием трагических событий.

Вчерашний день выдался тяжелым: члены правления обратились к нему с просьбой стать главой новой ассоциации, которая должна объединить в себе многочисленные благотворительные организации Нью-Йорка.

Принимая почетную должность, Витале поблагодарил всех за оказанное доверие, а затем напомнил, сколько усилий прилагала их крошечная организация, чтобы помочь соотечественникам найти жилье, работу, выучить английский язык, а главное – получить необходимое лечение.

Но этого было недостаточно: оставалось еще много людей, которым требовалась помощь. Однако поодиночке сделать больше невозможно. Необходимо объединиться, чтобы гарантировать дальнейший гражданский, культурный и духовный прогресс итальянской общины в Соединенных Штатах.

Доктор взглянул на листок, лежащий перед ним на столе, и перешел к целям новой ассоциации:

1. Донести до тех, кто порочит и очерняет иммигрантов, что итальянцы – хорошие работники.

2. Продвигать инициативы по сохранению традиций, языка и культуры родной страны.

3. …

Громкие голоса, доносившиеся из кухни, отвлекли его от раздумий. Не успел он предположить, что там происходит, как дверь распахнулась и в кабинет ворвалась взволнованная Амалия. Он никогда не видел ее в таком состоянии.

– Поговори с дочерью! Может, хоть ты ее образумишь! Она собирает вещи. Говорит, что уходит из дома, переезжает неизвестно куда, неизвестно к кому! Пресвятая Дева, помоги нам!

Доктор молча встал и направился в комнату Джузеппины, которая спокойно собирала чемоданы.

– Что тут происходит?

– Я ухожу, папа, как и говорила. Удивляться тут нечему. Просто мама не хочет понимать.

Антонио вспомнил, что на днях Джузеппина действительно упоминала о том, что хочет жить одна. Но тогда он не придал особого значения ее словам.

– Да, это правда. Но нельзя же уходить вот так, ни с того ни с сего. Мы это даже не обсудили. И куда ты пойдешь?

– В коммуну, где живут другие медсестры и акушерки.

– Но зачем? У тебя есть дом, что еще тебе нужно?

– Я сама зарабатываю себе на жизнь и имею право решать, где мне жить.

– Не понимаю, зачем тебе это надо.

– Я хочу жить с этими женщинами. Мне хорошо с ними, у нас общие интересы. Это логично и удобно. Вот и все.

Она захлопнула чемодан.

Витале понял, что никакие аргументы на дочь не подействуют. Решение Джузеппины окончательное и бесповоротное.

– Давай поговорим, – неуверенно предложил он. – Ты не можешь принимать такие важные решения в одночасье. Я понимаю, что ты увлечена своим делом, и всегда гордился тобой, ты это знаешь, но…

– Прости, папа, мне пора. Сейчас не время для разговоров, меня ждет машина. Увидимся в воскресенье.

Джузеппина взяла чемодан, подождала, пока отец посторонится, и вышла. Костанца поджидала ее в прихожей, чтобы попрощаться.

– Удачи! – только и сказала она.

– И тебе!

Некоторое время Костанца стояла перед закрытой дверью. Обернувшись, она поймала на себе растерянный взгляд Витале. Казалось, за эти несколько минут он постарел, его красивые, тронутые сединой волосы совсем побелели, огонек в глазах погас.

– Костанца, ты что-нибудь знала об этом?

– Не больше, чем вы с тетей.

– Что ж, Джузеппина добрая, но импульсивная девушка. Уверен, скоро она передумает.

Возвращаясь в кабинет, доктор пытался найти подходящие слова, чтобы утешить Амалию. В глубине души он понимал дочь: она была похожа на него. Долг, работа, потребности других людей всегда были для нее превыше всего. Но это нисколько не утешит его жену.

Сидя на кровати в своей комнате, Костанца разглядывала сквозь стекло ветви клена, покрывшегося листвой.

Нет, Джузеппина не вернется.

Костанца удивлялась, что родители не заметили, не поняли, что их дочь стала совсем другим человеком. В последнее время она завязала много новых знакомств, которые казались Костанце довольно сомнительными. В основном это были женщины с натянутыми улыбками, одетые в мужскую одежду, которые посещали собрания, посвященные вопросам прогресса и женской эмансипации. Джузеппина уговаривала ее пойти на такое собрание, но в единственный раз, когда Костанца согласилась, она почувствовала себя не в своей тарелке, поэтому больше не ходила.

Все свое время Джузеппина посвящала иммигрантам. Она старалась облегчить их жизнь любыми возможными способами и делала это со страстью, иногда даже преступая границы дозволенного, потому что ей не нравилось существующее положение вещей.

Она все время твердила о правах женщин, о том, что им стоит стать более сознательными и самостоятельными. Всех мужчин она считала негодяями, от которых нужно защищаться. Однажды Джузеппина призналась Костанце, что тайно приводила женщин в больницу и рассказывала им, как предохраняться от беременности. Она хотела уберечь их от того, что пришлось пережить ей самой.

«На самом деле все это правильно, – думала Костанца, – но к чему такая одержимость?»

Подруги все больше отдалялись друг от друга.

По дому разносился гневный голос Амалии, которая во всем обвиняла мужа:

– Это ты во всем виноват! Ты вбил в голову дочери эти странные идеи, привлек ее к работе в больнице, в ассоциации, дал ей полную свободу… Теперь ты доволен? Доволен, что твоя дочь сбежала из дома, как падшая женщина? Что с ней теперь будет?

Вскоре крики перешли в рыдания.

Костанца подумала, что уйти должна она, а не Джо, и сейчас самое время. В голове всплыли слова матери, разбросанные в разных письмах, но Костанца никогда не придавала им особого значения. Ей уже исполнилось 20 лет, а впереди – полная неизвестность и никаких перспектив.

16

– Да, маэстро, синьора уже ушла, она повела мальчика в школу, – сказала служанка.

– Она сообщила, когда вернется?

– Нет, но, думаю, как обычно, к обеду.

– Даже сегодня…

Пьетро был огорчен.

В то утро он проснулся позже обычного, потому что накануне вернулся уже за полночь. Он был очень доволен: директор Метрополитен-опера, Гатти-Казацца, пригласил его на должность хормейстера. И хотя речь шла лишь о замене постоянного хормейстера, все равно это было замечательно.

Пьетро вернулся домой взволнованным: ему не терпелось сообщить новость жене, разделить с ней свою радость. Но, как всегда, дверь в ее спальню была заперта, а свет погашен. Некоторое время он раздумывал: стоит ли постучать и разбудить ее, но в конце концов отказался от этой идеи.

«Расскажу утром, за завтраком», – решил он.

Но «утром», как это часто случалось в последнее время, ее уже не было.

Пьетро в унынии сел пить кофе, когда служанка протянула ему записку.

– Маэстро, я только сейчас нашла это. От синьоры.

Он чуть не вырвал записку у нее из рук.

Сегодня я не смогу забрать Сантино из школы. Позаботься об этом сам.

Костанца

Пьетро ударил кулаком по столу так, что посуда зазвенела, а служанка подпрыгнула от неожиданности.

– Проклятье!

Он резко встал.

– На этот раз я это так не оставлю!

Стоял прекрасный сентябрьский день, у Пьетро был выходной. Так что, проснувшись, все еще взволнованный отличной новостью, он решил отправиться с женой на прогулку, возможно, к морю, которое она так любила. «Она любит гулять. Вот и погуляем вместе», – думал он.

Но его планам не суждено было сбыться.

– Пойду поищу ее.

– Что мне делать, маэстро, идти в школу за Сантино?

Школа была всего в двух кварталах, и Сантино прекрасно мог дойти до дома один, но Костанца всячески оберегала его. Поэтому мальчик привык, что его встречают у школы и отводят домой.

Пьетро быстро оделся и отправился на поиски жены. Конечно, такое предприятие вряд ли увенчается успехом, ведь она проходила километры, кружа по Манхэттену, но все же это было лучше, чем сидеть дома. По крайней мере, так Пьетро мог дать выход гневу.

Проходя мимо комнаты Костанцы, он мельком заглянул внутрь. Там, как всегда, царил идеальный порядок: кровать аккуратно застелена цветным ситцевым покрывалом, пол натерт до блеска, на небольшом письменном столе все лежит на своих местах. Костанца отказалась от туалетного столика, предпочтя ему письменный стол, за которым часто сидела и что-то писала. Она сама убирала свою комнату и не позволяла делать это Мэри.

Костанца была глубоко несчастна. Пьетро оставалось лишь признать это.

Его гнев стал утихать, когда он об этом подумал. Он хорошо знал, во что ввязывается, делая ей предложение во второй раз. Ему хотелось спасти ее от боли, и он был уверен, что с ним Костанца обретет покой. Разве Эвелина не была счастлива, несмотря на все трудности и лишения? Значит, и Костанца должна быть счастлива, тем более что теперь он мог предложить жене гораздо больше.

Поскольку Костанца осталась совершенно одна, Пьетро был уверен, что на этот раз она примет его предложение. И все же он решил подождать, прежде чем пробовать снова, хотя для этого пришлось приложить немало усилий. Он не забыл, что в тот день, на площади Верди, Костанца говорила ему о другом мужчине, но, насколько Пьетро было известно, этот таинственный человек так и не сделал ей предложение.

Наконец, выждав какое-то время, которое показалось ему бесконечным, он решил прощупать почву и поговорить с доктором Витале. Теперь, когда Костанца потеряла всю семью, ему казалось правильным сначала поговорить с человеком, которого можно считать ее опекуном.

– Пусть Костанца сама решает, маэстро, – спокойно ответил доктор. – Я очень вас уважаю и знаю, что на данный момент вы достигли определенной финансовой стабильности. Но мне бы не хотелось, чтобы Костанца принимала ваше предложение, желая освободить нас от забот. Вы должны знать: мы готовы предоставить ей кров на любое время, даже навсегда, если потребуется.

Прежде чем попрощаться, Витале задержал Пьетро у порога и тихо добавил:

– Не забывайте, что Костанца глубоко ранена. Такие раны заживают не скоро. С ней будет очень нелегко, у нее могут появиться странные мысли… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Разумеется.

– Подумайте хорошенько. Не хочется, чтобы ваше решение было продиктовано порывом страсти. Ведь страсть, как вам известно, плохая советчица.

Однако после этих слов Пьетро еще сильнее укрепился в своем решении жениться на Костанце. Она нуждалась в человеке, который сможет понять и принять ее чувства. А Пьетро верил в то, что понимает ее внутренний мир, следовательно, именно он сможет вернуть ее к жизни.

Он помнил каждое слово, сказанное в тот вечер, когда он вернулся в дом Витале, чтобы повторить свое предложение.

– Почему вы хотите жениться? – спросила тогда Костанца. – Ведь мне нечего вам предложить.

Ему казалось, что он и теперь слышит эти слова и видит полные страдания голубые глаза.

Костанца считала, что обязана быть честной с ним. Пьетро должен понять, почему она принимает его предложение. Само собой, о любви и даже о привязанности речь не идет.

– Чувства могут исчезнуть в любой момент, и я больше не хочу ни к кому привязываться, – сказала она.

Потом добавила, что уважает его и благодарна за предложение и за возможность начать новую жизнь. Она готова вести хозяйство и заботиться о мальчике, но не более того.

– Я не ожидаю, что вы примете эти условия. Вы должны знать, что я не смогу стать для вас настоящей женой.

– Но я люблю вас, Костанца, – повторил Пьетро. – А любовь творит чудеса. Я уверен, что со мной вы обретете смысл жизни.

Самонадеянность, возможно, и привела Пьетро к необоснованному оптимизму. Со дня свадьбы прошло уже четыре месяца, а чудес пока ничто не предвещало.

Костанца была верна своим обещаниям. Она тщательно следила за домом и вымуштровала Мэри так, что вещи Пьетро всегда были чистыми и выглаженными, а на столе его каждый день ждал вкусный обед. Единственное, чего Костанца требовала для себя, – полная свобода, чтобы она могла гулять когда и сколько хочет, поэтому ее часто не было дома.

Пьетро не мог не признать, что Костанца заботилась о Сантино не хуже, чем родная мать. Она любила мальчика, но даже в обращении с ним проявлялись ее хрупкость и неуравновешенность. Однажды Сантино вместо того, чтобы доесть молочный суп, как просила его Костанца, стал баловаться за столом, и тогда она в ярости выхватила у него миску и швырнула в раковину. Пьетро это совсем не понравилось, как, впрочем, и то, что при появлении первой слезинки на глазах мальчика Костанца стала осыпать его поцелуями, умоляя о прощении.

Конечно, ей многое пришлось пережить и она все еще страдает, но на долю Пьетро тоже выпало немало испытаний, и все же он продолжает идти вперед. Он верил, что пережитое сможет объединить их, но так и не понял, как помочь Костанце. Он был терпелив и часто повторял:

– Я буду ждать столько, сколько потребуется. Не беспокойся, ты ничего мне не должна.

Он вспомнил ночь, когда он заключил ее в объятия, а она разрыдалась.

– Прости, я не могу, не могу… Это сильнее меня, я этого не переживу…

«До каких пор? – спрашивал он себя. – До каких пор я смогу это выносить?»

Костанца не допускала никакого физического контакта. Если он брал ее за руку, она тут же отдергивала ее, если пытался приласкать, погладить, отстранялась. Иногда она казалась веселой и начинала болтать без остановки, будто пыталась компенсировать этим свою холодность. Но Пьетро понимал, что это лишь притворство. Он говорил: достаточно, если она разделит тяготы быта с ним и Сантино, а дальше будет видно. Но это было ложью. Он понял, что больше не может и не хочет ждать. Время от времени, хотя ему стыдно в этом признаться, он подсматривал за Костанцей через приоткрытую дверь, когда она снимала с себя одежду перед тем, как лечь спать. В тусклом свете лампы ее юное девичье тело, длинные ноги и скромные, бессознательно чувственные движения и жесты возбуждали его так, что он буквально терял голову. Может, заставить ее силой?..

Безответная любовь занимала его воображение и постепенно овладевала им настолько, что почти вытеснила музыку. Еще немного, и он сойдет с ума. Эти беспорядочные мысли крутились в его голове, пока он в отчаянии бродил по Манхэттену в тщетных поисках жены.

Пьетро часто задавался вопросом, куда она направляется, но никогда не ограничивал ее свободу, надеясь, что Костанца вновь ощутит вкус к жизни, гуляя по городу. Но когда она возвращалась домой к обеду, держа за руку Сантино, все было как всегда.

Он подумывал пойти к дому Витале, но решил отправиться к школе, где и увидел ее. Костанца разговаривала с какой-то женщиной, должно быть матерью другого ребенка. Издалека она казалась еще более худой и немного сгорбленной в своем пальто. Пьетро остановился и стал наблюдать за ней. Она сняла шляпку, чтобы заколоть ее булавкой, и медно-рыжие, коротко подстриженные волосы красиво контрастировали с черным пальто. Пьетро захлестнула волна нежности. Он сразу вспомнил, ради чего столько страдал и терпел, несмотря на свой требовательный характер. Когда Костанца попрощалась с женщиной, Пьетро инстинктивно шагнул в ее сторону, но, увидев, что она развернулась и направилась на юг, остановился. «Куда она идет? – в который раз спросил он себя. – Где она бродит чуть ли не целыми днями?» И Пьетро решил за ней проследить.

Костанца шла широким и уверенным шагом, глядя прямо перед собой, подставляя лицо ветру. Она не оглядывалась по сторонам, как будто этот путь хорошо ей знаком. Значит, она не бродила бесцельно. Похоже, она направлялась в Даунтаун. Наконец Пьетро понял, что она идет в сторону порта. Но зачем? Войдя в одно из зданий, Костанца направилась прямо к справочному бюро. Когда она вышла, выражение ее лица было совсем другим. Она спросила что-то у человека в форме, и тот вытянул руку куда-то в сторону. Медленно, слегка ссутулившись, Костанца двинулась в указанном направлении.

Куда она идет? Пьетро едва сдерживался, чтобы не броситься к ней. Но он должен понять, что все это значит.

Костанца шла к морю. Увидев, что она направляется к воде в Бэттери-парке, Пьетро забеспокоился. Его охватила паника. Что, если она решила покончить с собой?

Она остановилась у кромки воды и долго смотрела вдаль, не обращая внимания на ветер, портовый шум и гудки пароходов.

Пьетро ускорил шаг, подошел к ней и тихо, стараясь не испугать, окликнул:

– Костанца!

– Гульельмо, это ты? – ответила она, не поворачивая головы.

– Костанца, это я, Пьетро. Идем отсюда, здесь очень ветрено.

Костанца недоуменно посмотрела на него, будто не узнавая, и горько заплакала.

– Прости, но мне нужно было прийти сюда. Мама просила меня!

– Не волнуйся, все в порядке. Идем! Потом расскажешь.

– Нет, Пьетро, сейчас. Мне приснилась мама. Она сказала: «Твой брат жив, он сейчас в порту, ищет тебя». Но его здесь нет, он не прибыл и сегодня. Где же он? Может, я пропустила его? Или его нет в списках пассажиров по ошибке. Клянусь, я не сумасшедшая. Просто я верю в сны.

* * *

Прошел почти месяц с тех пор, как в Бэттери-парке Костанца впервые открыла Пьетро всю глубину своей боли и рассказала о том, что ее терзает: страшная пустота внутри, чувство вины, отсутствие могилы, на которой можно поплакать, ощущение, будто она исчезла с лица земли вместе с домами и улицами родного города.

– Как будто внутри у меня вырвали растение со всеми корнями, – сказала она.

Он нежно шептал ей слова утешения.

Пьетро надеялся, что после этого эпизода Костанца станет больше ему доверять и ее боль постепенно пройдет. Но его надежды не оправдались.

Несколько дней Костанца не выходила из дома, все больше впадая в уныние. Потом возобновила свои прогулки, но ничего не изменилось: все та же тоска, угрюмое молчание, глаза, покрасневшие от слез, инстинктивное отвращение к любому прикосновению, ласке, даже простому объятию в знак утешения.

Пьетро просыпался посреди ночи и, думая о жене, не мог заснуть до утра. В конце концов ему в голову закралась мысль, что он совершил огромную ошибку, женившись на Костанце.

Наконец он получил телеграмму и принял решение.

– Маэстро уже вернулся и ждет вас в гостиной, – сказала Мэри.

Костанца пришла домой поздно, когда уже стемнело, и нерешительно остановилась на пороге гостиной.

– Входи, Костанца. У меня есть новости, – донесся до нее глубокий и теплый голос из полумрака.

Она включила свет и увидела Пьетро у окна.

– Новости?

Костанца занервничала. Любые новости теперь означали для нее что-то плохое.

– Давай сядем, – сказал Пьетро, глядя на нее. – Помнишь, я рассказывал тебе о моем дяде, который заботился обо мне в детстве? Я еще говорил, что он богат. Он был уже очень стар. Так вот, он умер.

– Мне очень жаль, – прошептала Костанца.

– Я его единственный наследник.

На лице Костанцы появилась неуверенная улыбка.

Пьетро встал и быстро, без пауз, проговорил:

– В любом случае, Костанца, я уезжаю. В Неаполь.

– Уезжаешь? – встревоженно спросила она и шагнула к нему. – Но ведь тебе предложили сделать транскрипцию оперы для оркестра. Ты был так рад этой работе.

– Да, предложили, но теперь это не имеет значения. Я еду в Неаполь, а потом в Калабрию. Надо посмотреть, в каком состоянии имущество, может быть, придется заняться продажей дома.

Он принялся ходить взад и вперед, избегая ее взгляда.

– Ты, конечно, останешься здесь. Сантино поедет со мной. Так будет лучше.

– И ты бросишь меня одну?

Эти слова невольно слетели с ее губ, и она опустила глаза, будто сожалея о сказанном.

– Одну? Но разве ты не об этом мечтаешь? Так что по сути ничего не изменится.

– Я… я… – чуть слышно лепетала она. – Нет, все не так. Мне страшно.

– Костанца, я должен ехать. Мне нужны эти деньги. С ними я смогу наконец осуществить свою мечту – собрать собственный оркестр из лучших музыкантов и отправиться на гастроли. Это мой шанс. – Он прочистил горло и возбужденно продолжил: – Ты понимаешь, что это значит для меня? Мне больше не придется ни с кем спорить, я смогу исполнять то, что мне нравится, и ни от кого не зависеть. Понимаешь?

Он посмотрел на нее горящими глазами.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Костанца дрогнувшим голосом.

– Я узнал об этом только сегодня. Поеду, как только улажу все дела и соберу вещи.

– А как же я?

– Ты останешься здесь. У тебя есть все необходимое. Без меня тебе будет лучше, пора это признать. Все вышло не так, как я надеялся. При всей своей любви я не смог тебе помочь.

Но прежде чем он вышел, Костанца воскликнула:

– Подожди, Пьетро! Не говори так, прошу! Я хочу поехать с тобой!

Часть третья

Неаполь

1

Когда я думаю о бабушке Розе, смуглой, миниатюрной, одетой как гувернантка прошлого века, без всякого жеманства, всегда занятой тысячей дел, я вспоминаю слова, которые она так часто повторяла своим резким голосом: «Запомни, Лючия, прошлое ничего не стоит, если ты не можешь на нем заработать или скостить налоги».

В доме бабушки не водилось ни одного старинного предмета, ни одной тряпицы, хотя бы отдаленно напоминающей кружево. Все вещи были исключительно из синтетики, не требующей особых хлопот. Что касается семейных фотографий и реликвий, которыми обычно набиты дома стариков, бабушка, к моему великому огорчению, выбросила всё.

Когда я маленькой девочкой оставалась ночевать у бабушки, она никогда не рассказывала мне сказки, так что я вынуждена была сочинять их сама, а потом, забравшись на стул, декламировать их своему младшему брату, который в восторге хлопал в ладоши.

Верите ли, в школьные годы я была легендой среди своих одноклассников, которые с раскрытыми ртами слушали мои истории, загипнотизированные жестами и тембром голоса. Сцена всегда была моим призванием и в итоге стала моей профессией.

Меня зовут Лючия, как говорит Мими в «Богеме»[49], но все знают меня под именем Лучилла. Мой брат всегда называл меня так, и когда нужно было представиться, я не задумываясь отвечала: «Я Лучилла. Лучилла Фазани».

Я – оперная певица, если точнее – сопрано. Профессия у меня сложная и, пожалуй, несколько старомодная. Впрочем, как и я сама.

Например, я никогда не могу найти в магазинах одежду по своему вкусу, поэтому придумываю модели сама, а шьет портниха, которая работает у моей подруги-костюмерши.

Все мои наряды вдохновлены fin de siècle[50]. Но не подумайте, что я выгляжу нелепо. Оригинально, это да, и, разумеется, люди обращают на меня внимание, да и как иначе с моим телосложением, не отличающимся особой стройностью, и копной медно-рыжих вьющихся волос до плеч, которые я закалываю с одной стороны черепаховым гребнем, купленным на блошином рынке в Будапеште. Одним словом, мой идеал – женщины с картин Тулуз-Лотрека. Потому что я, в отличие от моей родни, черпаю вдохновение из прошлого, в том числе из книг и историй, которые я рассказываю с самого детства. И чем менее они правдоподобны, тем больше мне нравятся. Вот почему я так люблю свою работу: она позволяет воплощать на сцене эти вечные истории, неподвластные времени.

Однако до сих пор мне приходилось довольствоваться второстепенными партиями, хотя мне уже 32 года. Ни одной главной партии я еще не исполнила, но уверена, что это лишь вопрос времени. Другие на моем месте давно бы сдались, но только не я. Я никогда не сдаюсь.

Так что вчера я погрузила в «Красную стрелу»[51] свой винтажный чемодан, подходящий скорее для «Восточного экспресса», чем для современного поезда, и отправилась в Неаполь на прослушивание, которое, как я надеюсь, изменит мою жизнь. Я давно ждала подходящего случая и ни за что не упущу свой шанс!

Но сначала мне нужно заняться другим, не менее важным делом. Поэтому я приехала на несколько дней раньше и сейчас направляюсь в район Санитá. Не знаю, к чему все это приведет и приведет ли вообще. Я хочу совершить путешествие во времени и разобраться в одной стародавней истории. Но, как я уже говорила, мне ужасно нравятся старые истории.

2

У арки на улице Суппортико Лопес я остановилась, чтобы сориентироваться, и, пока вертела головой, гребень выскользнул из волос и упал на землю. Я наклонилась за ним и вздрогнула от неожиданности, услышав хриплый женский голос:

– Какая прелестная синьорина! Какие шикарные волосы! Этот рыжий цвет натуральный или вы краситесь? Вы что-то потеряли? Что-то ищете?

Голос принадлежал пожилой женщине в розовых кроссовках, которая сидела, накрывшись пледом, перед одним из домов и смотрела на меня с улыбкой, вызывающей симпатию.

– Я ищу женщину, – ответила я, подбирая волосы, – которая жила здесь много лет назад. А вы давно живете в этом районе?

– Да, синьорина, но я ничего не знаю. Я в чужие дела не лезу.

Тем не менее, противореча сама себе, старушка тут же устроила мне своеобразный допрос и стала спрашивать, кто я, откуда, что за женщину ищу и зачем. Она даже поинтересовалась, как меня зовут и сколько мне лет. Мне совсем не хотелось вдаваться в подробности, но, не желая показаться грубой, я при помощи улыбок и комплиментов уклонилась от шквала вопросов и продолжила свой путь, надеясь узнать что-нибудь в одной из многочисленных торговых палаток, усеявших улицу.

– Синьорина! Chella là, a verite![52] – крикнула мне вслед старушка и указала на молодую женщину, которая громко что-то говорила в окружении группы людей. – Iate addu essa[53]. Йессика знает все о Санита.

Скорее по жестам, чем по словам старухи, я поняла, что эта молодая женщина владеет какой-то информацией. Должно быть, она работает гидом и хорошо знает историю Неаполя. Воспользовавшись возникшей паузой, я обратилась к ней:

– Могу ли я задать вам несколько вопросов? Мне сказали, что вы можете помочь.

Женщина с любопытством оглядела меня с головы до ног, но это нисколько меня не смутило: я не из тех, кто остается незамеченным.

– Послушайте, дорогая, я сейчас занята, но если вы будете так добры и немного подождете, скоро я буду к вашим услугам, – ответила она на чистейшем итальянском, без примеси диалекта. И в подтверждение своих слов махнула рукой и дружески подмигнула. – Кстати, почему бы вам не пойти с нами? Если у вас есть немного времени, я покажу вам такое… – Она откинула голову и, тряхнув копной черных волос, громко рассмеялась.

Мне приходилось бывать в Неаполе, и я неплохо знаю город, но его красоты, которые всегда так превозносятся, не перестают удивлять меня и всякий раз волнуют до глубины души. И потом, вернувшись домой, я не могу передать друзьям эти впечатления, не опускаясь до банальностей: Неаполитанский залив, потрясающая панорама, Везувий…

Здесь, в Неаполе, находится первоначальная причина моего приезда – Сан-Карло, мой любимый театр Сан-Карло, где мне предстоит прослушивание через несколько дней. Однако в Санита я никогда не была. У меня не было повода посещать этот район, но теперь он появился, и я решила остановиться именно здесь, чтобы легче было заниматься поисками.

Марко не советовал жить здесь, и это определило мой выбор. Я подумала, что Марко станет волноваться и позвонит. И он действительно позвонил, но лишь для того, чтобы сообщить: он улетел в Париж. С женой.

Место мне сразу понравилось: изогнутая лестница в виде птичьего крыла напоминала театральный занавес и вызывала в воображении роскошные декорации. Разумеется, я сразу почувствовала тут себя как дома.

Разобрав багаж и приняв душ, я сразу отправилась на поиски. Вся эта затея выглядела несколько безумной. Как можно размотать клубок истории, имея на руках одно-единственное письмо сорокалетней давности? Но именно в этом и заключалась интрига.

– Справа, – объясняла Йессика своим внимательным слушателям, – вы видите внушительное здание, в котором когда-то располагалась престижная школа для девушек, Женский пансион. Таким образом, Верджини, как и весь район Санита, был одновременно и аристократическим, и рабочим кварталом, даже знатные семьи отправляли сюда своих дочерей учиться ведению хозяйства.

Тут Йессика рассмеялась, что никак не вязалось с ее самоуверенностью и внешним видом. Черный брючный костюм, белая блузка и туфли на высоком каблуке – мазохистский выбор для гида – выдавали явное стремление подчеркнуть женственность. С виду она была примерно моего возраста, если не моложе, и, на мой взгляд, слово «синьорина» больше подходило ей, чем просто «девушка» или «женщина».

Был прекрасный январский день – ярко-голубое небо и свежий сухой воздух, как мне объяснили, характерны для Неаполя, когда дует грекаль. Этот воздух всегда поднимает мне настроение, и я решила пойти с Йессикой на экскурсию.

Из бара на краю площади слышалось бормотание телевизора. Но больше всего мое внимание привлекали возмущенные голоса мужчин, которые сгрудились вокруг экрана, чтобы посмотреть на сюрреалистичные кадры накренившегося лайнера «Коста Конкордия». Я тоже бросила взгляд на белого гиганта, потерпевшего крушение у острова Джильо.

Привлеченная телевизором, я, незаметно для себя, подошла к бару, когда меня окликнула Йессика:

– Так вы идете?

И, слегка покачиваясь на высоких каблуках, она направилась вверх по склону в сторону узких переулков.

Улицы становились все более темными и извилистыми. При виде проносящихся совсем рядом мотоциклов и скутеров меня охватило смутное беспокойство[54]. Однако, заметив, что многие мотоциклисты тепло приветствуют Йессику, а она отвечает им улыбкой или шуткой, я немного расслабилась.

– Идите сюда, дорогая, держитесь ближе ко мне. Так вы будете в безопасности. Меня зовут Йессика, – сказала она, беря меня под руку. – А вас?

– Лучилла. Вас тут все знают, да?

– Я здесь родилась. И меня уважают. Но это уважение дорого мне обошлось, – добавила она с серьезным лицом.

Мы поднимались по узким улочкам и лестницам, окруженным домами с террасками, которыми жители расширяли свои скромные владения. Меня удивляла необыкновенная чистота мостовых и домов. Куда ни глянь, женщины намывают полы и лестницы и не раздумывая сливают воду на улицу. Едкий запах проникает в ноздри.

– Это креолин. Вы удивлены? Посмотрите! – говорит Йессика, обращаясь ко всем. – Расскажите об этом всем, кто утверждает, будто в Неаполе грязно! На этих ступенях можно есть. Их моют постоянно, даже слишком часто. Я бы сказала, это какая-то мания.

Я была полностью поглощена всем, что меня окружало: запахи еды, уличный шум, доносящиеся откуда-то песни, голоса людей, перекрикивающихся друг с другом. Йессика снова взяла меня под руку и стала расспрашивать, где я купила такую кружевную юбку и холщовую сумку в цветочек. Мне же пока не представилось возможности расспросить ее о том, что меня интересовало прежде всего. В очередной раз мне пришлось отвечать на вопросы о цвете моих волос и степени его натуральности. Впрочем, обладая рыжими тициановскими кудрями, я уже привыкла к тому, что меня постоянно об этом спрашивают.

– А откуда вы? Никак не могу понять по диалекту.

Я ответила, что научилась говорить чисто, без всякого регионального акцента, поскольку я оперная певица, а живу в Риме, хотя родилась в Генуе.

– Так вы певица, как здорово! Ну, вот мы и пришли.

Йессика отделилась от группы и предложила всем посмотреть вверх.

Мы оказались перед высоченными туфовыми гротами, приспособленными под гаражи, или, как вполголоса пояснила мне Йессика, перевалочные базы для угнанных автомобилей.

Когда мы вошли внутрь, она попросила группу взглянуть туда, где отверстия в скале были закрыты ветхими дверями и окнами, и объяснила, что когда-то там были жилища троглодитов, несчастных дикарей, которые жили в жалких условиях.

Над нами зияла огромная круглая дыра, откуда внутрь пробивались воздух и свет. Огромные гроты располагались один над другим – все это были туфовые карьеры, откуда когда-то добывали материал для постройки многих дворцов Неаполя.

– Если посмотреть отсюда, домики внизу напоминают рождественский вертеп, – продолжала Йессика. – От дворца Каподимонте королевский экипаж спускался вниз, в самое сердце Неаполя, и именно для того, чтобы воспроизвести рождественский пейзаж, здесь построили такие домики. А теперь послушайте. Сейчас мы отправимся в O palazzo sotte e 'ncoppa[55], удивительное место, о котором даже в Неаполе мало кто знает. Могли вы представить, что именно здесь, в районе Санита, находится здание, которое по структуре напоминает Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке?

Йессика объяснила, что здание названо так, поскольку строилось сверху вниз, то есть «вверх тормашками», а не снизу вверх, как это принято.

В темном доме вместо лестницы на верхние этажи вела спиралевидная дорожка. Поднимаясь, мы замечали по бокам проемы, ведущие в чьи-то жилища. Дойдя до самого верха, мы оказались на широкой террасе, усаженной всевозможными растениями. Отсюда почти весь город был как на ладони, а прямо напротив, чуть выше, виднелся холм Каподимонте.

К нам подошла какая-то женщина и предложила пройти вперед, чтобы получше рассмотреть панораму, а если мы устали, присесть на стулья, расставленные на террасе.

– Давайте посидим немного. У меня ноги болят, – сказала Йессика, забыв о самоконтроле. – Идите сюда, Лучилла. Садитесь рядом. Так о чем вы хотели меня спросить?

– Мне сказали, что вы знаете все об этом районе. Не могли бы вы, когда закончите экскурсию, помочь мне отыскать человека, который жил на улице Суппортико Лопес в 1970-е? Единственная подсказка, которая у меня есть, – письмо сорокалетней давности. Я понимаю, затея безумная, но…

– Безумие – это по моей части, – рассмеялась в ответ Йессика.

3

Йессика внушает доверие и симпатию. Устроившись напротив нее с бутербродом и пивом, хотя атмосфера вокруг не слишком располагала к откровенности, я рассказала ей о прослушивании в Сан-Карло, о том, как начала петь в школьном хоре, где меня отметила учительница пения и предложила давать мне бесплатные уроки, так что моя мать вынуждена была согласиться, хотя и с большой неохотой. Я чувствовала себя с Йессикой так, будто она моя близкая подруга, и мы незаметно перешли на «ты».

– В конце концов матери пришлось смириться, когда я поступила в консерваторию Санта-Чечилия. А вот отец поддерживал меня всегда. Он, как и я, любил музыку и, работая над чертежами, всегда включал какую-нибудь арию или симфонию.

– Значит, музыка у тебя в крови.

Я рассказала Йессике и о своих трудностях, об усталости, об отсутствии стабильного заработка, о частных уроках, которые я вынуждена давать, чтобы сводить концы с концами.

– Представляю, на какие жертвы тебе пришлось пойти, чтобы добиться своего, Лучилла. Я тоже приложила немало усилий, чтобы окончить Университет Суор Орсола по специальности «Сохранение культурного наследия». – Она на мгновение умолкла, а потом продолжила: – Сначала я хотела доказать родителям, что чего-то стою, но потом увлеклась и теперь собираюсь получить ученую степень за рубежом.

Я улыбалась, ожидая продолжения.

– Мне тоже пришлось несладко. Учеба давалась легко, но… Понимаешь, раньше я была другим человеком. Не могла смириться со своей внешностью. Она как будто совсем не соответствовала моему внутреннему миру.

Такая мысль уже приходила мне в голову. Но что тут скажешь? Любые комментарии неуместны, так что я молчала.

– Ты не представляешь, каково это – ненавидеть себя. Я часто болела, нервничала, месяцами не могла выбраться из депрессии, а главное – все это приводило меня в ужас. Но, как видишь, я все-таки справилась.

Йессика откинула волосы и шмыгнула. Потом поправила блузку и встала.

– Ладно, надоела я тебе своими рассказами. Прости.

В ее словах отчетливо чувствовались пережитые страдания. Я подошла к ней поближе, чтобы выразить сочувствие, но в этот момент пискнул мобильник. Выудив его из сумки и прочитав сообщение, я не смогла скрыть раздражение.

– Что там?

– Вот, посмотри и скажи: не козел ли мой парень и не дура ли я, что связалась с ним? Он пишет… читай, читай: «Не звони до вечера. Она рядом. Позвоню позже. Целую».

– «Она» – это жена?

– А «он» – мой агент. Такой агент, который находит мне работу раз в столетие, и если бы я на него надеялась, давно бы уже бросила сцену. Вечно у него тысячи отговорок, почему ни одна роль мне не подходит. Это прослушивание здесь, в Неаполе, я устроила сама.

Я с негодованием швырнула телефон в сумку.

– Ну, тут все понятно, – говорит Йессика. – Как он сможет тебя контролировать, если ты станешь знаменитой и успешной?

Ее проницательность привела меня в замешательство. И пока я раздумывала над ответом, она добавила:

– Но ты ведь обратилась ко мне не для того, чтобы поговорить о карьере и своем женатом агенте, не так ли?

– Разумеется. Я ищу человека. Точнее, свою прабабушку. Знаю о ней только, что она жила здесь, на улице Суппортико Лопес. Ее звали Костанца.

4

Я протянула Йессике письмо, которое Костанца много лет назад написала своей дочери, Розе. Йессика быстро пробежала его глазами.

– Так ты мне поможешь?

– Конечно. Но не стоит питать иллюзий. Прошло много лет, большинство коренных жителей переехали отсюда в более спокойные и престижные районы. Идем!

Суппортико Лопес – своеобразный лабиринт из лотков и прилавков, которые отнимают у пешеходов и автомобилистов и без того небольшое пространство, отведенное под улицу. Йессика принялась расспрашивать торговцев, которые оторвались от своих дел, чтобы выслушать ее.

– Кого вы ищете?

Вскоре моя проблема стала всеобщей и со всех сторон сыпались разные предположения. «Прошло 40 лет. Вы спрашивали у того-то и того-то?» Каждый отсылал нас к кому-то другому. Но большинство торговцев были слишком молоды, и я обратила на это внимание Йессики.

– Ты права, у меня есть идея! Пойдем, выпьем кофе у донны Эрминии; это у нее дома, а не в кафе. Мы платим ей по 50 центов и так помогаем старушке. Тут все ее знают, ей уже под 90, но она еще полна энергии. Она всю жизнь прожила в этом районе. Может, что-то вспомнит.

Донна Эрминия тепло приветствовала нас у порога, поцеловала Йессику и потянулась ко мне. В нос ударил запах жареной еды. В квартире была всего одна комната, посреди которой стоял стол, и небольшая кухонька. Все было идеально чистым, начиная со стен, покрытых белой плиткой, и заканчивая полом из каменной крошки.

– Добро пожаловать! Проходите, присаживайтесь. Йессика всегда приводит интересных людей.

Пока я осматривалась по сторонам, старушка продолжала говорить и между делом заметила, что наконец-то чувствует себя счастливой. Она предложила нам прогуляться.

Мы вышли из дома, свернули за угол узкого темного переулка и метров через пять остановились перед низенькой дверью, которую донна Эрминия открыла длинным ключом.

– Смотрите, теперь у меня есть настоящая спальня! – гордо объявила она. – Уже месяц, как я ее купила. Боже, наконец-то, после сорока лет!.. Утром я встаю, поворачиваю за угол и иду в кухню пить кофе. Теперь я могу умереть счастливой! Murì cuntenta![56]

Я не могла в это поверить… Человек может быть счастлив только потому, что купил комнату в соседнем доме, да еще ценой стольких лишений!

– Хорошо, что я познакомила тебя с донной Эрминией, а? Посмотри, какая сильная женщина! Ты и представить себе не можешь, чего ей это стоило!

Донна Эрминия засмеялась

– Господи, это ты обо мне? Ma 'a verite a chesta cà? Vui nun putite sapé quante n' 'a passate![57] Она сама – кремень. И теперь все ее уважают.

За кофе я расспрашивала старушку, не знала ли она некую Костанцу, которая проживала в квартале Верджини на улице Суппортико Лопес, или, может, слышала о ней.

– Faciteme penzà, ma nun me pare…[58] что-то не припомню. Йессика, послушай, сходите в церковь, к дону Микеле. Если та женщина жила и умерла здесь, там должны быть какие-то записи о похоронах или что-то в этом роде.

– Отличная мысль!

Мы простились с донной Эрминией и направились к церкви, но она оказалась запертой.

– Не волнуйся, мы зайдем завтра, – утешила меня Йессика.

На следующий день ровно в 10:00 Йессика уже стояла перед входом в церковь Санта-Мария-деи-Верджини. Внутри не было ни души. Хотя Йессика сказала, что это самая старая церковь в районе, она не показалась мне такой уж интересной.

– Когда-то здесь был великолепный кессонный потолок, но он не сохранился: разрушен во время бомбежек Неаполя. А под церковью есть крипта XIV века.

– О! Мне бы очень хотелось взглянуть! Это возможно?

– Думаю, да. Церковь нуждается в реставрации, но, как всегда, нет денег.

Пройдя через маленькую дверцу за исповедальней, мы оказались в коротком коридоре, ведущем в ризницу. И тут нас едва не сбила с ног группа подростков, которые толпой спускались к выходу.

– Привет, Йессика, увидимся в субботу!

– Я занимаюсь с этими ребятами раз в неделю.

Пока мы ждали у двери в ризницу, Йессика рассказала, что работает в волонтерской организации, которая помогает детям и подросткам.

– Мы работаем, скажем так, с «проблемными» детьми, которых родители не отправляют в школу, например. Нелегкое это дело! Сначала они должны тебя принять, потом почувствовать, что они тебе не безразличны, и только после этого можно устанавливать какие-то правила.

Я уже собиралась сказать, что Йессика не такая, как все, но, к счастью, вовремя удержалась. Это звучало бы двусмысленно.

Наконец появился ризничий и, приветливо улыбаясь, сообщил, что дон Микеле вернется не раньше четверга.

– Но в четверг меня уже здесь не будет!

– Погоди, посмотрим, может, Винченцо сможет нам помочь, ведь он служит в этой церкви уже много лет.

– Если это в моих силах, конечно, с радостью. В чем дело?

– Это может показаться немного странным, но Лучилла приехала из Рима, чтобы найти сведения о своей прабабушке. Известно только, что ее звали Костанца, она жила на Суппортико Лопес примерно до 1971 года, когда, скорее всего, умерла. Мы не знаем ни ее фамилии, ни номера дома, словом, ничего. Но мне пришло в голову, что в церкви могли сохраниться записи о ее похоронах или что-то в этом роде…

– Да, я могу покопаться в архиве. У нас есть записи вплоть до XVI века. Они хранятся не здесь, но все, что касается прихожан с 1940-х годов, тут, под рукой. Правда, есть небольшая проблема. Даже если мне удастся что-то найти, только дон Микеле может решить, сообщать ли вам эту информацию или нет. Тут я не уполномочен, простите.

– В любом случае спасибо, дон Винченцо.

Когда мы уже направились к выходу, ризничий окликнул нас:

– Постойте, вы сказали, синьору звали Костанца?

– Да, – с надеждой ответила я.

– Одна женщина каждый год в День поминовения усопших заказывает мессу по неким Костанце и Эльпидио. Я вспомнил, потому что в наших краях это не совсем обычные имена.

– Вы знаете эту женщину?

– Да, конечно, ее зовут Антоньетта, она много лет ухаживает за одной пожилой дамой. Кажется, они живут как раз на Суппортико Лопес. Она заказывает службу по просьбе этой дамы. Не припомню сейчас ее имя. В моем возрасте имена вечно вылетают из головы…

Дон Винченцо открыл какой-то ящик и достал записную книжку. Нацепив на нос очки, он начал перелистывать страницы и, остановившись на одной из них, зачитал:

– «2 ноября 2011 года, месса в 6 вечера по усопшим Аделине, Марио, Джузеппе, Антонио, Филомене…» Вот видите, я не ошибся: «Костанца и Эльпидио. Оплачено 10 евро Зиной де Винчентис, улица Суппортико Лопес, 29».

Мы поблагодарили дона Винченцо, и, вне себя от радости, я даже расцеловала его в обе щеки.

Подойдя к дому № 29, мы отыскали нужную фамилию и несколько раз позвонили в домофон, однако быстро сообразили, что он не работает. Женщина, открывшая дверь, подтвердила это. Йессика спросила у нее, на каком этаже живут де Винчентис, и синьора, бросив ключи в поддельную сумку Louis Vuitton, ответила на ломаном итальянском:

– Третий этаж, квартира 6.

Мы прошли через массивную дверь и, как по волшебству, очутились в другом мире. Снаружи – суматоха, хаотичное движение, громкая музыка, шум автомобилей и мотоциклов, лавирующих между пешеходами; внутри – спокойствие, тишина и простор. Я подняла глаза и обнаружила, что мы стоим перед монументальной лестницей. Но больше всего меня поразила дверь в глубине вестибюля, очевидно ведущая в сад. Я подошла поближе, чтобы взглянуть на него. Я люблю растения, а такие садики обладают особым очарованием.

Когда мы поднялись на нужный этаж, Йессика пояснила:

– Видишь, сколько свободного пространства на лестничной площадке? Архитекторы того времени специально оставляли между квартирами побольше места, чтобы соседи могли здесь поболтать и выпить кофе. Здорово, да?

Фамилия на табличке была едва различимой. Мы позвонили в звонок и замерли в ожидании.

– Интересно, имеет ли эта Костанца отношение к твоей прабабушке, – прошептала Йессика.

– Кто там? – женщина, наблюдавшая за нами через глазок, наконец подала голос.

– Мы от дона Винченцо, ризничего из церкви. Меня зовут Йессика, вы меня узнаете?

Маленькая сухонькая женщина с седыми волосами и осунувшимся лицом выглянула из-за тяжелой двери.

– Не пугайтесь, это моя подруга. Она хотела бы кое о чем расспросить вашу хозяйку. Верно, Лучилла?

Не успела я ответить, как женщина шикнула и сказала:

– Синьора сейчас отдыхает. Ее нельзя беспокоить.

– Я только хотела узнать, не проживала ли здесь когда-то женщина по имени Костанца, – поспешно вмешалась я, опасаясь, что другой возможности не представится.

Бесцветное лицо женщины на мгновение оживилось.

– А зачем это вам надо?

– Это долгая история.

– Ладно, я передам синьоре, что вы приходили. Сегодня ей нездоровится, так что я не буду ее тревожить. Если хотите, приходите завтра утром.

5

На следующий день пожилая камеристка приоткрыла дверь, подозрительно поглядывая на меня. Возможно, не стоило принимать эту историю так близко к сердцу.

Закрывая тяжелую дверь сначала на старый замок, а потом на засов, женщина пояснила: «Раньше мы закрывали днем только стеклянную дверь, но после того, как соседей обворовали…»

Она проводила меня в гостиную. Оглядываясь по сторонам, я мысленно задавалась вопросом: здесь ли жила загадочная Костанца?

Стеновые панели с тяжелыми резными фризами, перемежающиеся скамейками и вешалками в том же стиле, создавали мрачную и гнетущую атмосферу. Кованая люстра с золотистыми плафонами излучала такой тусклый свет, что по телу бегали мурашки. Все это напомнило мне декорации к недавней постановке оперы «Макбет», в которой я пела.

Пока я гадала, сколько времени мне понадобится, чтобы открыть замки и засовы и сбежать, женщина распахнула дверь, за которой недавно скрылась, и позвала меня:

– Сюда!

Я вошла в огромную комнату, едва освещенную естественным светом, просачивающимся сквозь витражные окна. Женщина щелкнула выключателем, и на большой люстре в центре потолка загорелись две древние лампочки: такие уже не продаются ни в одном магазине.

Там, где обои еще сохранились, по стенам тянулись зеленые листья и красные цветы, перехваченные золотистыми лентами. Пятна плесени расползались по потолку, который выглядел так, будто вот-вот обрушится. Проследив за моим взглядом, камеристка заметила:

– Да-да, потолок надо подновить. Но ремонт стоит дорого. Очень дорого. Да и потом, в этой части квартиры давно никто не живет. Это просто проходная комната.

– А там что? – спросила я, не в силах сдержать любопытство при виде какой-то бесформенной массы, прикрытой белыми простынями.

– Это позолоченная мебель из гостиной… – ответила камеристка и, с подозрением глядя на меня, резко добавила: – Così nun s'hanno spulverà[59].

Из-под простыни виднелся краешек позолоченного трельяжа, поблескивающий в полумраке.

Я с жадностью рассматривала все вокруг, словно ожидая какого-то знака. У меня появилось странное чувство, будто я уже бывала здесь до рождения, и это оставило следы в моей памяти. Ведь в нас заложены гены наших предков, не так ли? И мы несем в себе их опыт.

В другой комнате стояла старая швейная машинка «Зингер», на стене – катушки ниток всевозможных цветов, прикрепленные гвоздями.

Через приоткрытую дверь кухни доносился запах еды. Заглянув туда, я увидела большой мраморный стол, а за ним – коридор, который расходится на две стороны.

Меня тянуло налево, откуда доносился звук работающего телевизора.

– А что у вас там? – поинтересовалась я, нисколько не заботясь о том, что это уже граничит с наглостью.

– Там мы никогда не бываем. Это крыло закрыто уже много лет.

– А куда ведет эта красивая дверь с витражами?

– В сад.

Я посмотрела вниз и, кажется, узнала тот самый сад, который видела при входе в дом. В центре сада росло огромное дерево, окруженное буйной растительностью.

– А сад тоже ваш?

– Да, но теперь, к сожалению, он почти заброшен. Лишь изредка приходит человек, которого управляющая компания присылает убирать, чтобы не плодились крысы. Не ухаживать же мне еще и за садом! А раньше он был хорош, 'na vota[60], раз в неделю приходил садовник, настоящий мастер своего дела.

Мы направились в комнату, откуда раздавались звуки телевизора: передавали последние новости о крушении «Конкордии».

Не знаю, что я ожидала увидеть, наверное, и правда какую-то темную ведьмину пещеру из «Макбета», но я была очень удивлена, оказавшись в большой, залитой солнечным светом комнате.

В комнате стоял буфет 1940-х годов, большой книжный шкаф красного дерева XIX века с матовыми стеклами, а в центре – круглый стол с лаковой столешницей.

В углу, у окна, сидела в кресле пожилая дама, утопавшая в ворохе подушек и одеял.

– Вот, она пришла! – объявила камеристка.

Старуха, уставившись в старенький телевизор, еще с катодно-лучевой трубкой, сочувственно пробормотала:

– Какое несчастье!

Потом, повернув седую голову в мою сторону, словно только сейчас меня заметила, громко добавила:

– Синьорина, обычно я не приглашаю посторонних, но Антоньетта сказала, что вы пришли с девушкой из церкви, поэтому я сделала для вас исключение.

Я наклонилась к ней, чтобы пожать руку и представиться, но старуха сказала изменившимся тоном:

– Я толком не поняла, кто вы такая. Антоньетта, – обратилась она к камеристке, – выключи телевизор и поставь сюда стул для синьорины.

Я села рядом с дамой. На миг меня охватило сюрреалистичное ощущение, будто я нахожусь на каком-то важном собеседовании.

– Итак, что привело вас ко мне? Меня никто не навещает. Если бы не телевизор, я бы вообще не знала, что в мире творится. Моя родня, то есть дети кузины, давно разъехались кто куда. Кто в Милан, а кто и в другие страны, в Неаполе остались одни старики. А во всем виновато правительство, вот что я скажу. Вы так не считаете? Вам ведь тоже пришлось уехать из Неаполя?

– Нет, вообще-то я не отсюда. Я родилась в Генуе, но с детства жила в Риме. А сюда приехала, чтобы… Это трудно объяснить. Видите ли, я нашла письмо сорокалетней давности…

Я всегда была хорошей рассказчицей, но под острым взглядом этих светлых глаз-бусинок с трудом подбирала слова, объясняя, что хотела найти некую Костанцу, которая жила в этом районе лет 40 назад и теперь, должно быть, уже умерла, хотя я точно не знаю, когда это случилось. Я сообщила, что являюсь правнучкой Костанцы, моя фамилия Фазани, и больше мне ничего о прабабушке не известно, даже ее девичью фамилию я не помню, а может, никогда не знала. Я несколько раз повторила «Фазани», надеясь, что это о чем-нибудь напомнит старухе. Несколько мгновений она смотрела на меня с недоумением, а потом ее лицо озарила улыбка.

– Так ты Роза, дочь Костанцы? Почему же ты сразу не сказала? Я могла бы догадаться по твоим рыжим волосам! – воскликнула она с воодушевлением. – Я не очень хорошо вижу левым глазом, а слышу еще хуже… Ты очень похожа на мать! Такая красавица! Я знала, знала! Да, это и есть тот самый дом и та самая квартира.

– Вообще-то меня зовут Лучилла…

– Синьора Зина, что вы такое говорите! – вмешалась Антоньетта таким громким голосом, что я сразу поняла, как нужно разговаривать с хозяйкой дома. – Разве Роза может быть так молода? Ей должно быть лет сто, не меньше!

– Да, на самом деле Роза – это моя бабушка. И она никогда не была рыжей. А я ее внучка, Лучилла. Мой отец, Луиджи Фазани, – сын Розы, – сказала я, на этот раз гораздо громче.

– Прости, дорогая, – ответила Зина, смутившись. – Старики часто путаются во времени. Кажется, война закончилась только вчера и еще недавно я была молода, как ты. Сама не могу поверить, что мне уже 87. Трудно смириться с тем, что… твое время подходит к концу. Только что было лето, и вот – зима. – С этими словами Зина бросила печальный взгляд в окно.

В комнате повисла тишина. Я тщетно пыталась подобрать походящие слова, чтобы утешить старушку.

– А ты как живешь? Ты замужем?

– Нет, я не замужем.

– Сколько тебе лет? Не будь как я, ведь я вышла замуж, когда уже было слишком поздно заводить детей.

Она наклонилась ко мне и тихо, чтобы не услышала камеристка, прошептала:

– Я вышла замуж уже потом, после… – Она кивнула в подтверждение своих слов.

– Мне 32, и я оперная певица.

– О, это чудесно! – воскликнула Зина. – Я так рада! Помню, я ходила в Сан-Карло; у меня еще было бархатное пальто с воротником из чернобурки, который я прикалывала золотой булавкой. Это теперь женщины делают, что хотят. В мое время мы могли быть портнихами или гувернантками. И это правильно. Я имею в виду, нынешние девушки поступают правильно. Они никого не слушают. А я работала учительницей. Я любила детей. И они меня любили. Да, они меня очень любили, – повторила она чуть слышно. – Но расскажи о твоей семье. Мы давно ничего не слышали о Розе.

Зина устроилась в кресле поудобнее, взяла из вазочки карамельки, одну сунула себе в рот, а другую протянула мне.

Я сразу сообщила, что бабушка умерла, когда я была еще ребенком. На мгновение я задумалась, что могу о ней рассказать. Очевидно, не стоило упоминать, что она была властной и вспыльчивой старухой, которая всю жизнь подавляла моего отца. И я решила остановиться на последних годах ее жизни, когда она была уже тяжело больна и мы приезжали к ней все реже, потому что были привязаны к школе. Мы ведь жили в разных городах. Родители развелись, когда я была совсем маленькой. Мы с братом Франческо остались с матерью, она нашла работу в Риме, и мы переехали туда. Но все каникулы и праздники мы проводили у отца в Генуе, где он снимал чудесный дом у самого моря, на краю города.

Потом мы узнали, что бабушка попросила его переехать к ней, поскольку ее здоровье сильно ухудшилось. «У нас такой огромный дом, зачем тебе тратиться на аренду!» – сказала она, и отец подчинился. Он отказался от домика с видом на море и, что самое обидное, оставил там (я так и не смогла понять почему) свою коллекцию пластинок. Как будто хотел за что-то себя наказать.

Пока я вспоминала об этом, мне пришло в голову, сколько недосказанного остается между детьми и родителями! Но мы понимаем это только тогда, когда родителей уже нет в живых и поговорить с ними невозможно. Пока они еще с нами, мы почему-то не пытаемся разобраться в их чувствах. Их отношения с другими людьми, их прошлое, все, что не касается нас напрямую, остается «за кадром».

Тут вошла Антоньетта и объявила, что обед для синьоры готов. Я смутилась и, неловко извинившись, поднялась со стула. Почти все время говорила только я, и мне не удалось разузнать ровным счетом ничего – я даже не успела достать из сумки письмо.

– У меня есть письмо, которое я хотела вам показать, но, может быть, мне лучше вернуться завтра, чтобы не слишком вас утомлять?

– Да, дорогая, приходи завтра с утра, – сказала старушка, вставая при помощи камеристки. – Я буду ждать.

6

– Какое чудное у вас ожерелье, синьора Зина! А это кольцо со змеями – просто прелесть!

Старушка зарделась.

– Спасибо, милая, это семейные реликвии.

Я наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку. Кожа была удивительно гладкой, учитывая ее возраст.

– У вас такая нежная кожа.

– Это кожа старухи, – ответила она с довольной улыбкой.

Похоже, сегодня Зина в отличном настроении. Должно быть, мой вчерашний неожиданный визит взволновал ее. Я обратила внимание, что одеяла и шали в духе мисс Марпл куда-то исчезли.

По ее приглашению я уселась на «свой» стул.

– Я хотела рассказать вам о письме, которое нашла в доме бабушки. Я ведь уже говорила, что мой отец внезапно скончался накануне Рождества?

– Бедняжка! Как это тяжело – остаться без отца. Ты единственный ребенок? Единственным детям еще тяжелее. Я знаю, потому что тоже прошла через это.

– Нет-нет, как я уже говорила, у меня есть младший брат, Франческо. Но когда папа умер, Франческо работал за границей, так что на рождественских праздниках мне пришлось одной разбирать вещи перед тем, как сдать дом. Дом очень большой, и там осталось много бабушкиных вещей. Папа ничего не выбросил.

– Трудно расставаться с вещами людей, которых мы любили.

– Так вот, когда я разбирала книги, откуда-то выпал конверт с этим письмом. Конверт был запечатан, и я даже не знаю, правильно ли я поступила, прочитав письмо. На нем стоит дата – 3 сентября 1971 года.

С этими словами я протянула письмо Зине.

Она взяла его, надела другие очки, повертела письмо в руках и вернула мне.

– Прочти сама, пожалуйста. Я не могу разобрать почерк.

Неаполь, 3 сентября 1971 г.

Моя малышка,

ты удивишься, что я называю тебя так. Я никогда не делала этого, когда ты и вправду была малышкой, но как же я ошибалась. Теперь я называю тебя так, хотя, наверное, уже слишком поздно и бессмысленно. Может быть, я делаю это потому, что теперь я сама чувствую себя маленькой и хрупкой перед тем, что меня ожидает. Я долго боролась с болезнью, но пришла пора сдаться и отпустить себя, хотя, в общем, это оказалось не так страшно, как я думала.

Отпустить. Раньше я не могла себе этого позволить: всегда нужно было что-то делать, преодолевать. Если хочешь жить, нужно быть сильной, а жить я хотела, несмотря ни на что. И я была сильной, особенно с тобой, обманывая себя и притворяясь, будто однажды ты сможешь понять меня. Знаю, уже слишком поздно, и ты не услышишь мои последние слова. Теперь, когда мне осталось жить всего ничего, я чувствую себя, как моряк после крушения, который с надеждой кладет свое послание в бутылку и бросает в море. В отчаянии, но с последней иллюзией.

В старости люди укрываются в своих воспоминаниях. Наступает момент, когда хочется прокрутить в голове всю свою жизнь, чтобы понять, кем ты был на самом деле. Так и со мной: события моей жизни, которые прежде казались мне не связанными между собой, вдруг собрались в единое целое, как кусочки мозаики.

И только теперь я понимаю, что эти события вынудили меня играть чужую, совсем не подходящую мне роль. Нет, я не пытаюсь оправдаться, это всего лишь горькая правда.

Пожалуйста, прости меня за то, что я была так строга и даже жестока с тобой. Я делала это только ради твоего же блага, хотела, чтобы ты росла сильной, готовой к трудностям и испытаниям, которые жизнь рано или поздно преподносит каждому из нас.

Я слишком поздно поняла, что в этом не было необходимости, ведь ты такая же, как и я. Ты доказала это своим упрямством и безоговорочными решениями.

Не думай, что все эти годы я была счастлива. Ни работа, ни успех так и не заполнили пустоту в моей душе. Но я так привыкла к боли, что, кажется, стала бесчувственной. И если я причинила тебе страдания, сегодня я прошу прощения за это, Роза.

Мое последнее, самое большое желание – увидеть тебя прежде, чем я покину этот мир, но если мне будет отказано, я хотела бы, чтобы ты все же приехала в Неаполь, на Суппортико Лопес, и забрала вещи, которые принадлежат тебе, а главное – партитуру произведения, написанного для тебя твоим отцом. Ты всегда отказывалась принять эту вещь, хотя она была жестом любви и привязанности человека, умеющего выражать свои чувства только таким образом.

Каждый из нас сделал своей выбор по любви. Я знаю, Роза, ты не хочешь слушать, но продолжаю повторять: твой отец любил музыку больше всего на свете, но это не означает, что он не любил меня. Сколько раз я пыталась тебе это объяснить. Я тоже его любила, вот почему я смогла отпустить его, не сомневаясь, что рано или поздно мы встретимся снова.

Я люблю тебя, Роза, доченька моя. И всегда любила. Никогда не забывай об этом.

Твоя мать, Костанца

Зина слушала молча. Когда я закончила, она посмотрела на меня, но ее мысли, очевидно, витали где-то далеко.

– Бедная женщина! – пробормотала она. – Сколько ей пришлось пережить. Ты уверена, что письмо было запечатано, что она так и не прочла его?

– Да, совершенно уверена, потому что прежде, чем его вскрыть, я долго колебалась. Гадала, почему оно осталось нераспечатанным.

– Она бы обязательно приехала, если бы прочла.

– Вы ведь знали Костанцу, правда?

– Знала ли я ее? Конечно, знала. Я прожила с ней много лет. Заботилась о ней до последнего дня.

Я сгорала от любопытства, но не осмелилась спрашивать сразу обо всем напрямую.

Вдруг Зина как-то странно посмотрела меня и спросила встревоженным голосом:

– Ты зачем сюда явилась? Что тебе нужно?

– Я же говорила, что не стоило принимать ее, – поддакнула камеристка.

– Мне ничего не нужно, совсем ничего. Не бойтесь, можете быть спокойны. Я просто хотела разобраться, – поспешно сказала я с широкой улыбкой, пытаясь успокоить старушку. – Отец говорил, что никогда не видел своих бабушку и дедушку, что они умерли в Америке еще до его рождения. И тут я узнаю, что его бабушка была жива еще в 1971 году и писала дочери из Неаполя! Из этого самого дома!

– Это старая история, – заговорила Зина уже более спокойным тоном. – Все это было еще до войны. Теперь мир стал совсем другим. Сейчас все куда проще, каждый делает, что хочет. Антоньетта, когда умерла тетя Костанца? Я помню день – 14 апреля, но в каком году, 1971-м или 1972-м? – обратилась она к камеристке, которая как раз принесла поднос с чашкой кофе для меня и стаканом воды для нее.

– Уже 11 часов, пора принимать лекарство, – немного грубовато заявила Антоньетта, протягивая Зине таблетку и стакан. – Вот так, умница. Да, это было 14 апреля 1972 года.

Подавая мне кофе, она добавила шепотом, чтобы Зина не услышала:

– У нее прекрасная память на прошлое, но если вы спросите, что она ела вчера на обед, она ни за что не вспомнит.

– Антоньетта очень помогла мне, когда Костанца заболела. Правда же? Она как член семьи.

– Signurì[61], я поступила на службу в эту семью, когда мне было 11. Раньше так было принято. Матери устраивали дочерей в приличную семью, чтобы те учились ремеслу, и все были спокойны. Не то что теперь: приходится нанимать приезжих, которые ничего не хотят делать. Я люблю синьору Зину, как родную мать. Она дала мне хорошее приданое, когда я выходила замуж, и забрала к себе, когда муж меня бросил.

Допив кофе, я решила продолжить расспросы.

– Так, значит, прабабушка умерла здесь? И мой отец ничего об этом не знал?

– Костанца никогда не рассказывала мне о твоем отце.

Я была сбита с толку.

– Простите, синьора Зина, но кем вы приходитесь Костанце? Вы родственница или просто близкая подруга?

Зина с недоумением уставилась на меня. На миг мне показалось, что она уже и забыла, кто я и зачем пришла. Но она ответила:

– Костанца была для меня больше, чем подруга, и больше, чем сестра. Она была для меня всем.

7

– Наверно, это покажется тебе странным, но мы познакомились случайно. Случилось это в 1939 году, при таких невероятных и волнующих обстоятельствах, что я до сих пор помню все как сейчас. Ты веришь в Бога, Лучилла? Ах, знаю, знаю. Нынешняя молодежь ни во что не верит, даже в церковь не ходит. А вот я верующая и верю, что Пресвятая Дева защищает нас. И что в тот самый день наш Отец Небесный сотворил такое чудо. Потому что это действительно было чудом. Мы с матерью отдыхали в отеле Terme di Pozzuoli. Кажется, он и теперь еще существует, как мне говорили. В те годы это было шикарное место, не знаю, как теперь. Мой муж так и не отвез меня туда, хотя я вернулась бы туда с превеликим удовольствием!

Я быстро достала телефон, нашла современные фото отеля и показала Зине.

– Да-да, он и есть. Тогда он казался мне таким изысканным, а теперь, похоже, порядком обветшал. Видишь красную штукатурку и белые капители? Они приводили меня в восторг! Справа от лестницы был бальный зал с красными бархатными диванами и креслами, а справа – просторная столовая с великолепными хрустальными люстрами.

С этими словами Зина вернула мне телефон.

– Ты же знаешь, мы, старики, отчетливо помним всякие мелочи, даже глупые. Так вот, я все еще помню те махровые халаты, которые надевали, когда шли купаться или принимать грязевые ванны. Сегодня таких халатов уже не найдешь. А этот бальный зал! В 15 лет тебе все в новинку, все кажется таким красивым, чудесным, прямо как в сказке… Стоило только перейти через дорогу, и ты уже на берегу моря, с утесами и лодками. До сих пор чувствую солоноватый запах моря!

– А почему вы поехали именно туда? Ваша мать проходила лечение?

– Мы сопровождали пожилую тетушку, которая принимала там грязевые ванны. В такие места ездят лечиться, а не развлекаться. По крайней мере, тогда так и было. Вот почему мы оказались в этом отеле несмотря на то, что соблюдали строгий траур. Совсем недавно умер мой отец. Я очень страдала, у нас были с ним особые отношения, мы никогда не разлучались. К тому же мне было грустно уезжать из родного города.

– Вы не из Неаполя?

– Нет, я родилась в Катании. После смерти отца моя мать решила вернуться в Неаполь, где она родилась и выросла и где у нее было много родни. Я не хотела ехать и проплакала несколько дней. Мне пришлось оставить всех моих друзей. Скольких дорогих людей мы теряем на жизненном пути, дитя мое!

Зина на мгновение умолкла, погрузившись в воспоминания.

– Значит, там, на курорте, вы и подружились с Костанцей? – уточнила я, чтобы вернуть ее к интересующей меня теме.

– О нет! Совсем не так!

Старушка прикрыла глаза, словно воскрешая драгоценное воспоминание.

– В тот день мать попросила меня подняться в номер и взять ее шаль, потому что на улице стало прохладно. Я подошла к стойке, чтобы взять ключ, и там увидела ее – высокую красивую даму лет пятидесяти. На ней был элегантный костюм, а через одно плечо перекинуто боа из рыси. Такая была мода в те времена. У нее были медно-рыжие волосы, чуть светлее, чем у тебя, уложенные волнами по тогдашней моде, а на голове – шляпка, сдвинутая набок. Обута она была в туфли на пробковой подошве. Тогда все так одевались, но она выглядела по-особенному. Она была похожа на киноактрису, вроде Ингрид Бергман, Алиды Валли или Дженнифер Джонс. Ты знаешь их? Вот это были актрисы! Какие красивые женщины!

– Да, разумеется, я их знаю.

– Я очень люблю фильмы тех лет, но по телевизору их давно не показывают. Прости, что я разболталась, иногда приятно немного поговорить. Так о чем это мы? Ах да, как я познакомилась с Костанцей. Она сказала администратору, что забронировала номер на имя Костанцы Андалоро, и протянула ему документы. Администратор повторил ее имя и попросил расписаться в журнале. У меня подпрыгнуло сердце. Я стояла с ключом в руке, не в силах вымолвить ни слова. Она заметила, что я смотрю на нее, повернулась ко мне и рассеянно улыбнулась. Я решила, что должна набраться смелости и заговорить с ней. «Простите, синьора, вы, случайно, не из Мессины?» – спросила я дрожащим голосом. Она очень удивилась и ответила: «Да, я из Мессины, но откуда вы знаете, синьорина?» – «Должно быть… вы моя тетя!» – выдавила я сквозь слезы. «Не говорите глупостей!» – резко оборвала меня Костанца. «Я дочь Гульельмо Андалоро», – с трудом выговорила я, не переставая плакать.

Голос Зины задрожал, а глаза заблестели от слез.

– Видишь, я и теперь плачу, когда вспоминаю об этом. Костанца побледнела. Она широко раскрыла глаза и поднесла руку ко рту, будто пыталась сдержать крик. «Гульельмо», – прошептала она. «Скорее, стул! – крикнул кто-то. – Синьора вот-вот потеряет сознание». «Гульельмо… – бормотала Костанца. – Гульельмо жив… О Боже… Они меня обманули…»

Костанца была сильно потрясена, но быстро пришла в себя и, не обращая внимания на людей в холле, закричала: «Где он? Я хочу его видеть! Отведи меня к нему!» Тогда я поняла, что должна была сразу сказать ей, что мой дорогой отец недавно скончался. Бедняжка Костанца в течение нескольких минут обрела и вновь потеряла брата, теперь уже навсегда.

Зина на мгновение умолкла и отпила глоток воды из стакана.

– Кто-то позвал мою мать, и она сразу прибежала. В отеле поднялась такая суматоха, что к нам вышел управляющий и лично проводил нас в салон, где по вечерам слушали радио. Там мы могли поговорить спокойно, вдали от любопытных глаз. Костанца засыпала нас бесчисленными вопросами, кричала. Это было невероятно, но она только теперь узнала, что ее бедный брат остался совсем один на белом свете. Она рыдала, заново переживая его смерть, будто забыв о том, что он выжил много лет назад. Для нее Гульельмо навсегда остался маленьким мальчиком.

Зина замерла, не в силах справиться с охватившим ее волнением.

– Тогда моя мать передала ей то, что мой отец рассказывал много раз.

Я улыбнулась и ласково погладила Зину по руке. Меня потрясла эта невероятная история, в голове роились тысячи мыслей и вопросов, но я не знала, с чего начать. Прежде всего мне хотелось знать, почему Костанца думала, что ее брат умер. Я осторожно спросила об этом Зину.

– Костанца потеряла всю семью во время землетрясения в Мессине. Сама она тогда была в Америке. Ты и правда совсем ничего о ней не знаешь?

– Что за землетрясение?

– То самое, которое разрушило Мессину в 1908 году.

Я никогда об этом не слышала.

– Как же так? Молодежь совсем не интересуется прошлым!

– Значит, ваш отец…

– Давай на «ты», дорогая, и зови меня просто Зина, мне будет приятно. Мы ведь с тобой родственники. Роза, твоя бабушка, – моя двоюродная сестра.

– Так сколько лет было твоему отцу, Гульельмо, когда он умер?

– Всего лишь 40. Он страдал от болезни сердца. Папа был красивым мужчиной, высоким, светловолосым, носил усы. Антоньетта, принеси фотографию, которая стоит на комоде, я хочу ей показать.

Антоньетта принесла фотографию и протянула ее мне.

– И правда, очень красивый мужчина. Но у него такие печальные глаза. Почему же Костанца не знала, что он выжил?

– Когда случилось землетрясение, она жила в Нью-Йорке. И ей сказали, что все Андaлоро погибли.

– Signurì, оставьте ее уже в покое, а то она сейчас расплачется, – вмешалась Антоньетта. Но Зина невозмутимо продолжала:

– Папа так и не смог забыть ужас той ночи. Еще много лет спустя он спал с включенной лампой. Он помнил все: страшный грохот, падающие балки и стены, пыль, разъедающую легкие, и голос матери, которая кричала в темноте, звала его по имени, отчаянно молилась Богородице, говорила, что он должен дождаться помощи. Ее слабеющий голос звучал несколько часов, пока, наконец, не утих. Охваченный ужасом, совсем один, он лежал в полной тишине. Там, под завалами, время казалось ему бесконечным.

– Какой кошмар! – прошептала я, чувствуя, как ком подступает к горлу.

– Но это еще не всё. Дева Мария послала на помощь моему отцу добрых людей – Саверио Кавалларо и его жену, Аделину. Оба они из Катании и в ту ночь остановились в гостинице. Дедушка Саверио рассказывал нам: когда они бежали среди всего этого ужаса, они видели в ярких вспышках света, как здания складывались, будто карточные домики, и превращались в кучу обломков. Услышав, как рухнули церковные колокола, они подумали, что настал конец света. Наутро стало ясно, что от города осталась лишь груда развалин. Со всех сторон слышались крики, стоны, плач, погибших с каждым часом становилось все больше. Саверио, как и многие другие, пытался помочь выжившим. В какой-то момент он столкнулся с человеком, который в отчаянии бродил среди развалин Палаццаты и звал свою жену: «Мария, Мария!» В ответ послышался слабый стон. Тогда они оба встали на колени и принялись разгребать завалы голыми руками, не обращая внимания на опасность. И через несколько часов вместо Марии они нашли ребенка. Живого. Такова была воля Пресвятой Девы Марии!

Дедушка Саверио всегда говорил, что тот, кто спасает человека, как бы дарит ему новую жизнь, а значит, несет за него ответственность до конца своих дней. И вот этот мальчик стал его сыном. Поначалу отец ничего не помнил, только проблески света и голос, зовущий Марию, на который он ответил, сам не зная почему. Дедушка взял его с собой и отвел в небольшую, чудом уцелевшую церковь, где разместились люди, нуждающиеся в убежище. Вокзал, больница, детский приют – все было разрушено. При первой возможности Саверио и Аделина вернулись в Катанию и забрали отца с собой.

– Они просто забрали его, ни у кого не спросив? А мальчик не рассказал им, кто он такой?

– Он был в шоке и ничего не помнил, даже имени своего отца или других родственников. Лишь через несколько дней он смог назвать свое имя – Гульельмо Андaлоро. Тогда дедушка Саверио, по крайней мере так он говорил, попробовал разыскать его родных. Но в Мессине царил полный хаос. Все официальные учреждения были уничтожены. Усыновить ребенка в то время было несложно, и они с Аделиной так и сделали.

Я кивнула.

– Со временем отец начал приходить в себя и вспомнил кое-что о своей семье. Он постоянно твердил о сестре Костанце. По его словам, она жила где-то в Америке, но больше он ничего не знал, ни адреса, ни возраста. Так что найти ее не было никакой возможности. Когда он достаточно повзрослел, чтобы самому заняться поисками, началась война, и он ушел на фронт. Это стало для него еще одним потрясением. Вернувшись, он больше не хотел покидать дом, то есть Катанию. Но его желание разыскать сестру со временем не ослабевало, он пытался снова и снова, но безрезультатно. Он не знал даже фамилию людей, у которых она жила, только имя хозяина – Антонио.

– Но разве нельзя было разыскать ее через консульство?

– Что я могу сказать? Я не знаю. Возможно, ее не нашли, потому что к тому времени она уже не жила в Штатах. Тогда мир был совсем другим. Многие эмигранты теряли связь с близкими навсегда.

– Может быть, он решил, что Костанца умерла?

– Не думаю. Несколько лет спустя он даже обратился в итальянскую газету в Нью-Йорке. И тоже безрезультатно. Костанца уже давно жила в Неаполе.

Я с напряженным вниманием, точно завороженная, слушала эту невероятную историю, не переставая удивляться непредсказуемым поворотам судьбы.

– Отец женился очень рано, в 1922-м, – продолжила Зина. – Ему хотелось завести свою семью, детей. В моей матери он нашел то, что искал, – добрую, надежную женщину, способную заполнить пустоту в его сердце.

– Но он так ничего и не забыл…

– Да, конечно. Папа ничего не забыл. И когда я родилась, он назвал меня в честь своей сестры.

Я улыбнулась.

– Так значит, «Зина» – это уменьшительное от «Костанца»?

– Когда я была маленькой, он часто рассказывал мне о ней, и я полюбила ее, как будто знала всегда. Он говорил, что она была добрая и красивая, читала или сочиняла ему сказки. Она была ему как мать, потому что у них была большая разница в возрасте. Разве не чудо, что я случайно встретила Костанцу? А как еще это можно назвать?

Потрясенная и растроганная, я не нашлась что ответить.

8

Телефон прожужжал три раза. Звонила Йессика. Она предлагала спуститься и выпить с ней кофе. Как всегда, она радостно приветствовала меня. Повезло же ей – всегда отличное настроение! Я сразу рассказала ей обо всем, начиная с землетрясения и чудесного спасения Гульельмо.

– Какая невероятная, грустная история. В ней так много совпадений и случайностей, – произнесла она. – Если бы ее рассказал кто-то другой и если бы я сама не участвовала в поисках, ни за что не поверила бы.

– Угу.

– Я бы сказала, что можно было бы придумать историю попроще, и не запутанную и драматичную, хотя по себе знаю: иногда реальность превосходит любую фантазию.

– А я все думаю, как она жила с такой болью, потеряв всю семью? Откуда брала силы?

– Не знаю. Но уверяю тебя, в самые тяжелые времена сила появляется в нас сама собой.

Я поняла, что Йессика говорит о себе.

– Но хватит уже о несчастьях твоей прабабушки! Не хватало еще, чтобы получилось, как в фильме Хичкока, где женщина утверждала, будто является реинкарнацией своей прабабки[62]. Но, конечно, она притворялась. Ну, улыбнись!

Этой шуткой Йессика пыталась меня развеселить. Она взяла меня под руку и сказала:

– Пойдем выпьем кофе у донны Эрминии, отвлечешься от всех этих мыслей о живых и мертвых родственниках.

По дороге Йессика сообщила, что ее собеседование прошло отлично, по крайней мере, она считает, что у нее хорошие шансы получить стипендию в университете в Берлине.

– Для меня очень важно работать по специальности, Лучилла! Я прошла уже много собеседований, но каждый раз находился предлог, чтобы мне отказать. Уверена, я смогу доказать, чего стою, когда у меня будет работа моей мечты. Ну и любовь тоже важна. Хотя пока у меня от нее больше страданий, чем радости. Вряд ли я буду счастлива с этим трусом, в которого меня угораздило влюбиться. Он даже не хочет, чтобы нас видели вместе.

Йессика останавливается и, глядя мне прямо в глаза, разражается прекрасным, освобождающим смехом.

– Знаешь, что мне в шутку сказал один приятель? «В жизни нужно четко понимать, во что ты вкладываешь свои ресурсы, как и с деньгами».

– Ты молодец, Йессика. Ты многое изменила в своей жизни, прошла через столько испытаний, и все же у тебя остались силы, чтобы радоваться и смеяться. Ты такая уверенная, решительная, знаешь, чего хочешь. Если бы не ты, я бы никогда не нашла Костанцу.

Йессика в одно мгновение стала серьезной.

– Да, это было непросто. И я действительно многое изменила. Но для этого потребовались годы. Я долго боролась, и прежде всего с собой, потому что мое внутреннее «я» никак не вязалось с моей внешностью, и я сильно от этого страдала. Мне пришлось измениться не только внешне, но и внутренне, чтобы наконец найти себя. И путь был долгим и тернистым, Лучилла. Очень тернистым. Я говорю не только о физической боли.

– Йессика, милая Йессика! – воскликнула я, обнимая ее. – Какая же ты умница!

9

Когда я пришла к Зине с чемоданом, она сидела в кресле перед телевизором и слушала последние новости о крушении лайнера. На ней был синий трикотажный костюм и жемчужное ожерелье.

– Что это у тебя за чемодан? – поинтересовалась она.

– Я зашла попрощаться. Мое прослушивание перенесли на следующую неделю, и я возвращаюсь в Рим.

– Как же так? Останься, поживи у нас. Квартира большая, места хватит.

Я восприняла это приглашение как очередной знак, который послала мне судьба в эти дни, будто застывшие во времени: я могу остаться в Неаполе, провести время с Йессикой, узнать побольше о Костанце. А главное – отыскать то музыкальное произведение, которое мой прадед написал для Розы.

– Ты серьезно?

– Конечно, – ответила Зина, игнорируя неодобрительный взгляд Антоньетты.

И пока старушка не передумала, я поспешно предложила убрать в комнате и заплатить за жилье. Антоньетта сразу успокоилась и кивнула в знак согласия, бормоча сквозь зубы: «Вот это правильно». Потом сказала, что я могу ночевать в бывшей комнате Костанцы, но, поскольку она пустовала много лет, сначала там нужно навести порядок.

– Правда, – добавила я, – по утрам я пою, то есть занимаюсь вокалом. Может быть, это вам помешает.

– О, не беспокойтесь, – ответила Антоньетта. – Вы еще не слышали, что творится здесь по утрам.

Я повернулась к Зине и сказала:

– Спасибо! Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

Наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку, я почувствовала сильный запах нафталина, исходящий от ее костюма.

– Ты сегодня такая нарядная. Куда-то собираешься?

– Нет, никуда. Тебе нравится? Я купила этот костюм по случаю первого причастия моей двоюродной внучки. Зачем ему висеть в шкафу без дела? Вот я и решила надеть его сегодня. Антоньетта покажет тебе комнату. Чувствуй себя как дома.

Комната оказалась заперта. Я удивилась, но Антоньетта, взяв с полки ключ, объяснила:

– Это из-за Фарабутто[63]. Вы его еще не видели? Это наш кот. Он может открыть любую дверь, ne sape una cchiù d' 'o diavolo[64]. Днем он ловит ящериц на улице, но по вечерам всегда возвращается, черт его подери!

– А как он попадает в квартиру?

– Забирается на террасу и орет под окнами. Синьора Зина очень его любит. Nun sia mai s'avess'a perdere![65]

Антоньетта толкнула дверь, и она протяжно заскрипела на проржавевших петлях. Из комнаты повеяло затхлостью, сыростью и пылью, которые слились в особый запах нежилых помещений. Мне не терпелось остаться одной. Я поблагодарила Антоньетту и попросила не беспокоиться.

Когда она ушла, я прежде всего распахнула ставни и окна, потом сняла простыни, которыми была накрыта кровать и прочая мебель. Комната наполнилась светом, свежим воздухом, уличным шумом и гамом. Когда мебель, избавившаяся от одеяний, приняла свои обычные очертания, все будто ожило, а прошлое высвободилось из тюрьмы, в которую было заключено. Эта огромная комната со стенами, оклеенными поблекшими обоями в стиле модерн, с крупным цветочным орнаментом в розовых и черных тонах, обладала каким-то особым очарованием.

Я принялась разглядывать все вокруг: туалетный столик с фигурками амуров, расставленными на столешнице из светлого мрамора, комод из красного дерева с огромным зеркалом в деревянной раме, маленькую, но необычайно красивую шелковую ширму, теперь уже немного потрепанную, и большую кровать, тоже из красного дерева, украшенную бронзовыми фризами и мрачно доминирующую в комнате.

Словно вернувшись в детство, я представила, будто я – та самая рыжеволосая Костанца, которая хозяйничала в этой комнате. Желание познакомиться с ней поближе росло с каждой минутой. Теперь, когда я узнала, что именно от нее унаследовала цвет волос, я невольно полюбила ее. И пожалела, что не расспрашивала отца о его семье.

Сняв покрывало с зеркального шкафа, я заметила наверху большую шляпную коробку. Я даже не надеялась обнаружить такую интересную вещь. С замиранием сердца я смотрела на нее, не осмеливаясь взять в руки, точно в детстве, перед тем как развернуть рождественский подарок.

Внезапно раздавшийся голос разрушил чары. Пришла Зина и любезно предложила взять все, что мне «полюбилось». Именно так она выразилась, не сводя с меня поблекших глаз, которые когда-то были ярко-голубыми. Потом в сотый раз спросила, когда состоится прослушивание.

– Прости, я, наверное, уже спрашивала об этом. Такие уж мы, старики: прошлое помним, а настоящее утекает от нас, как вода сквозь пальцы. C'est la vie![66] – усмехнувшись, заключила она, огляделась по сторонам и добавила: – Давно я сюда не заходила. Мама дорогая, сколько же здесь старья! Давно надо было все это выбросить!

«Разве я могу ее винить?» – подумала я, заметив стопки пожелтевших газет, сложенных на верхней полке старого секретера. Мой взгляд задержался на единственной в комнате картине, где был изображен ночной пейзаж. Широкая река, освещенная луной, течет между деревьями и кустами, а на одном берегу мужчина разжигает костер. Красные отблески пламени на деревьях напоминают о знойном воздухе, а лодочка, безмятежно покачивающаяся на спокойной водной глади, настраивает на умиротворенный лад.

– Она очень дорожила этой картиной, – сказала Зина, проследив за моим взглядом. – Ее подарил Костанце доктор Витале, в доме которого она жила в Америке. Он умер через несколько лет после ее свадьбы. Костанца хранила картину как память о нем. Она осталась у нас вместе с другими вещами, на случай, если появится дочь Костанцы. Но Роза, твоя бабушка, так и не удосужилась приехать. Зато теперь ты можешь взять все, что захочешь. Боюсь, правда, что, кроме стопки бумаг, ты ничего интересного не найдешь. Некоторые рисунки сохранились еще со времен ателье. Все на своих местах, как было при Костанце.

– А что за ателье?

– О, это длинная история. Потом расскажу. Ты ведь останешься, да? – спросила Зина, с тревогой заглядывая мне в глаза.

– Да-да, останусь.

Все утро я наводила порядок в комнате, в очередной раз прослушивая в наушниках арии, которые планировала спеть в Сан-Карло: Mi chiamano Mimì, Vissi d'arte и Casta diva[67], в исполнении Марии Каллас. Я надеялась, что это меня вдохновит. Петь я все же не решилась, к тому же лицо я прикрыла маской, чтобы пыль не раздражала голосовые связки. Однако сосредоточиться на прослушивании никак не удавалось. Мысли постоянно возвращались к партитуре произведения, о которой Костанца упоминала в письме. Наверняка партитура где-то здесь, в этой комнате.

Проголодавшись, я решила прервать поиски и выйти перекусить. По дороге я вспомнила о пирожных с рикоттой, которые советовала попробовать Йессика, и купила несколько штук для себя, Зины и Антоньетты.

На обратном пути я остановилась во внутреннем дворике, чтобы прочесть сообщение от Марко, написанное большими буквами: «КОГДА ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ? ИЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТЕБЯ ПРИМУТ В САН-КАРЛО БЕЗ МОЕГО УЧАСТИЯ?»

Вот козел! На глаза невольно навернулись слезы. Чтобы не показываться перед старушками в таком виде, я проскользнула в полуприкрытую калитку и оказалась в садике, том самом, куда выходили окна Зины. Марко прекрасно знает, как задеть меня за живое. Может быть, он прав, и я не дотягиваю до уровня Сан-Карло. Наверное, мне стоит вернуться в хор, как он не раз говорил.

Он даже не соизволил мне позвонить. Видите ли, он с женой. И я все это терплю. Неужели я так и буду всю жизнь на заднем плане?

Я постаралась отогнать эти неприятные мысли и взять себя в руки, и, надо сказать, безмятежность сада очень мне помогла. Щебетание птиц словно приглашало углубиться в заросли. «Идеальное место для строительства гнезда», – подумала я. Я сделала несколько шагов, продираясь сквозь буйную растительность, и споткнулась о камень. Чтобы не упасть, я ухватилась за какой-то куст, отчего сверху посыпались сухие ветки. Я оказалась на относительно свободном пространстве и увидела каменный бассейн, поросший травой, в центре которого стоял херувим, – видимо, когда-то это был фонтан. Чуть поодаль я заметила дерево. Его огромный ствол заинтриговал меня. Сквозь плотную листву наверху виднелась пышная крона. Продолжив исследование садика, я добралась до замшелой каменной изгороди с увитой плющом нишей, в которой стояла статуя, тоже поросшая мхом. Как жаль, что этот сад находится в таком плачевном состоянии. Должно быть, прежде он был очарователен.

Вернувшись в квартиру, я отнесла пирожные на кухню и удалилась в свою комнату. Там я включила музыку и решила наконец разобрать свой багаж.

Как и говорила Антоньетта, ящики комода оказались пусты, за исключением одного. Я быстро забросила в свободные ящики белье и косметику. Потом наклонилась, чтобы открыть нижний ящик, ожидая увидеть беспорядок, как в столах и шкафах моего отца. Но я ошибалась. Ящик был заполнен папками и стопками тщательно рассортированных бумаг, помеченных этикетками и стянутых резинками. Я сразу поняла, что это документы, связанные с ателье.

Шкаф оказался совершенно пустым, не считая поблекшего атласного одеяла розового цвета. Я стала развешивать свои вещи и обнаружила на верхней полочке золотистую жестяную коробку, которую поначалу не заметила. Устроившись на кровати, я открыла ее. Внутри оказались черно-белые фотографии неизвестных женщин в элегантных платьях по моде 1950-х годов с надписями, адресованными Костанце. Видимо, это ее клиентки.

В одном из ящиков секретера лежало несколько экземпляров Vogue начала 1950-х. Конечно, мне хотелось полистать их, но больше всего меня интересовала шляпная коробка. Я забралась на стул и достала ее.

Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы открыть проржавевший замочек. Содержимое было прикрыто папиросной бумагой. Мне показалось, что от нее исходит слабый аромат фиалки, но, может быть, это всего лишь плод моего воображения.

Под бумагой, в коричневой картонке, лежала семейная фотография, на которой было напечатано название фотостудии в Мессине. Я осторожно достала фотографию, отпечатанную на жестком картоне, и перевернула ее. В уголке красивым почерком выведена дата: 12 апреля 1903, и ниже надпись: «Коко, чтобы не забывала о нас в Нью-Йорке. Мама, май, 1906». С трепетом я стала разглядывать фотографию. В центре сидит мужчина неопределенного возраста, с большими усами и жестким воротничком; рядом – красивая женщина с приятным выражением лица, волосы собраны в пучок, в ушах маленькие серьги с бриллиантами. На руках она держит прелестного светловолосого мальчика в матросском костюмчике, примерно полутора лет. Это отец Зины? Рядом с матерью стоят двое старших детей – юноша с усиками и дерзким взглядом, направленным прямо в объектив, и стройная девушка лет пятнадцати с задорной улыбкой, она немного выше брата и держит его под руку.

Должно быть, это и есть Костанца. Я присмотрелась к ней внимательнее. Не сказать, что она была такой уж красавицей, но ее ясные глаза под едва заметными, как у младшего брата, бровями искрились радостью и озаряли худенькое лицо. Она стояла в непринужденной позе, скрестив ноги, но без тени кокетства. Хрупкая, она казалась почти ребенком. Если бы не дата, невозможно было бы поверить, что всего через несколько лет эта самая девочка совсем одна отправится в Америку, если я правильно понимаю. Но почему? И почему она потом вернулась в Италию?

В коробке еще лежали две игрушки, обернутые в ткань, – оловянный паровозик и потрепанная плюшевая собачка. За долгую жизнь собачка лишилась глаза, а ее живот был весь в заплатах из белых кусочков ткани. Интересно, кому принадлежали эти игрушки?

Я нашла также старые открытки с видами Нью-Йорка, письма и другие фотографии. Каждое фото было аккуратно подписано: Джузеппина, тетя Амалия, Антонио Витале, Фрэнк, Наталия, Анна. Мое внимание привлекла открытка с надписью: «Твой брат Руджеро. Я отметил для тебя наши балконы». Ниже приписано: Мессина, Палаццата. Значит, это и есть дом семьи Костанцы, который стал могилой для всех Андaлоро, кроме Гульельмо.

После разговора с Зиной я прочла о землетрясении. Оказывается, от Палаццаты совсем ничего не осталось. А ведь она была гордостью города. И, несомненно, очень красивой достопримечательностью.

Из глубины квартиры до меня донеслись голоса Зины и Антоньетты, которые оживленно о чем-то спорили. Зина требовала, чтобы Антоньетта отвела ее к парикмахеру, но та воспротивилась: «Какая еще завивка?! Можно подумать, вы на свадьбу собираетесь! Я всегда сама вас причесываю!»

Улыбнувшись, я прикрыла дверь и вернулась к своим делам. На дне коробки лежала еще одна фотография в бронзовой рамке. На ней – семейная пара на фоне искусственных деревьев. На обратной стороне надпись: «В память о нашей свадьбе. 29 сентября 1909. Вечно твой, Пьетро».

Так вот они, мои прадедушка и прабабушка. У Костанцы короткие пышные волосы, она одета в простой костюм, в руках, затянутых в длинные белые перчатки, – большой букет роз. Но выражение лица серьезно, а прекрасные глаза – печальны. Пухлые губы, подкрашенные на фото розовым, плотно сжаты.

Как это грустно, что на собственной свадьбе она в темной одежде, все еще в глубоком трауре по семье, которой лишилась за считаные часы! Я с трудом узнаю в этой женщине дерзкую девушку, которая улыбается, стоя рядом с братом, на другой фотографии. Прадедушка на фото сидит в плетеном кресле. Но почему он сидит, а его жена стоит? Потом я догадалась: Костанца была очень высокой. Видимо, ее муж был ниже, поэтому он сидит. Он худой, у него густые вьющиеся волосы и усы. Если присмотреться, он немного напоминал моего отца формой носа и разрезом глаз. Его взгляд показался мне несколько высокомерным. Зина говорила, что он был музыкантом, дирижером. Это совпадало с тем, что я прочла в письме Костанцы. Его звали Пьетро Малара. Никогда не слышала этого имени. Я поискала информацию о нем в Google, но ничего не нашла.

Я перешла к другой фотографии, немного размытой: на ней женщина держит за руку маленькую девочку. На обратной стороне надпись: Неаполь, улица Толедо, 3 октября 1917. Лицо Костанцы наполовину скрыто широкополой шляпой, а у девочки уже в этом нежном возрасте можно узнать тяжелый взгляд моей бабушки.

Наконец, в ящике туалетного столика, под потемневшей серебряной щеткой для волос, я нашла несколько писем и две тетради в кожаном переплете, довольно потрепанные. При виде надписей на обложках у меня замерло сердце: «Дневник Костанцы Андaлоро». На первой тетради значилось: «Путешествие, 1906», на второй: «Неаполь, 1910». Трясущимися руками я перелистала пожелтевшие страницы. Кто знает, все ли они на месте. Мне не терпелось погрузиться в чтение, но тут меня позвали Зина и Антоньетта. Отложив дневники и письма, я вышла к ним.

– Как мило, что ты принесла пирожные, я их обожаю. Большое спасибо, – сказала Зина.

Воспользовавшись тем, что она в хорошем настроении, я попросила рассказать мне историю Костанцы с самого начала.

– Если ты хочешь знать все, придется начать с тех пор, когда Костанца жила в Мессине.

10

Утром меня разбудили пронзительные и настойчивые гудки автомобилей. Как оказалось, я уснула, читая дневник Костанцы, где она описывает путешествие из Мессины в Нью-Йорк. Интересно, который час? Должно быть, уже утро, раз на улице так шумно. Сколько же я спала? Я провалилась в глубокий, но беспокойный сон, нарушаемый ощущением чьего-то присутствия. Я приподнялась, чтобы взглянуть на часы. Два часа ночи, а за окном такой шум?

Ворочаясь в кровати, я мысленно перебирала все, что узнала от Зины и прочла в письмах и дневнике. В голове вертелись сотни вопросов, и вскоре я поняла, что уснуть больше не удастся. Я встала, чтобы включить свет, и увидела черно-белого кота, стремительно вынырнувшего из-под моей кровати. Фарабутто. Я посмеялась над собственными страхами, завернулась в одеяло и принялась читать второй дневник Костанцы, который она вела уже в Неаполе.

ДНЕВНИК КОСТАНЦЫ АНДАЛОРО

Неаполь, отель Santa Lucia, 1 апреля 1910 г

В голове такой сумбур и путаница, что я не в силах собраться с мыслями.

Конечно, многое изменилось. И если я не хочу быть обузой для Пьетро, как он неоднократно повторял перед отъездом, нужно привести свои мысли в порядок. И дневник поможет мне в этом.

Мы прибыли в Неаполь три дня назад. Сейчас я в отеле Santa Lucia, на набережной. Весеннее солнце здесь гораздо ярче и теплее, чем в Нью-Йорке. Море, его запах и шум, голоса рыбаков – все это переносит меня в Мессину, в наш дом у самого порта. Как это ни странно, но впервые за долгое время я могу вспомнить те места и то время. С болью и тоской, но все же это удается. До сегодняшнего дня я отгоняла от себя любые воспоминания о жизни до Нью-Йорка, чтобы не сойти с ума.

Когда я думаю о Мессине, в голове всплывают какие-то разрозненные картинки: корабли в порту, киоск, где продавали лимонад, церковь, где я принимала первое причастие, школа, где я училась… Сложно соединить все это в одно целое.

Как была расставлена мебель в нашем доме? Где стояла швейная машинка тети Джустины? Я боюсь, что эти воспоминания разрушатся, как и всё во время землетрясения.

Я потеряла не только семью, но и место, куда можно было вернуться.

Неаполь, 2 апреля 1910 г

Отель Santa Lucia, где Пьетро решил остановиться, пока мы подыскиваем подходящую квартиру, великолепен. Мы занимаем две комнаты. Из моей открывается вид на Кастель-дель-Ово и прелестную рыбацкую деревушку, напоминающую Гандзирри[68]. Близость моря, как всегда, успокаивает меня.

Мы прибыли в Неаполь с большим опозданием из-за того, что корабль повредился во время шторма и мы вынуждены были задержаться в Испании на несколько дней. Пьетро опоздал на встречу с нотариусом, которого теперь придется ждать минимум две недели. Потом нужно разобраться с наследством, продать имущество и прочее. Похоже, мы пробудем в Неаполе по меньшей мере два месяца.

Но Пьетро нисколько этим не расстроен, даже наоборот. Он говорит, что за это время он успеет наладить прежние связи и подобрать музыкантов для будущего оркестра. В Неаполе достаточно талантливых людей, и Пьетро не терпится начать прослушивания.

Сегодня днем, пока я ждала Пьетро и потягивала лимонад во внутреннем дворике отеля, ко мне обратилась женщина:

– Прошу прощения, синьора, если я вас беспокою, но позвольте полюбопытствовать: вы были на пароходе, прибывшем из Нью-Йорка?

Женщина сидела на плетеном диванчике напротив меня. На вид ей лет 50, чуть полноватая, в элегантном шелковом платье цвета морской волны. Но больше всего поражала ее дружелюбная, искренняя улыбка, которая сразу расположила меня к ней.

Я вежливо кивнула.

– Значит, я не ошиблась. Вы из Сицилии, верно?

– Да.

– Знаете, мы с мужем даже поспорили на пароходе. Я сразу сказала, что вы – сицилийка, а он не соглашался.

Женщина пересела поближе ко мне.

– Позвольте представиться, Розалия Торнаторе, очень приятно. По моей фамилии вы, вероятно, поняли, что я тоже сицилийка, хотя уже 30 лет живу в Нью-Йорке. Может быть, за это время я избавилась от акцента, а может, и нет. Как вы считаете?

– Нет, не избавились, – неуверенно ответила я.

Я была очарована этой удивительной женщиной, которая, по сути, навязала мне свою компанию, но сделала это с необычайным изяществом.

– Но скажите же, из какого вы города? Я так давно не была на родине, что боюсь ошибиться.

– Я из Мессины, но уже четыре года как уехала оттуда.

Помолчав пару секунд, я быстро добавила, пока она не успела задать очередной вопрос:

– Прошу вас, не спрашивайте о землетрясении. Я приехала, чтобы забыть.

Сама не знаю, почему я так сказала. Слова будто сами сорвались с языка, я даже удивилась.

– Разумеется, я все понимаю. Люди путешествуют по разным причинам. Как говорит мой муж: «Ты никогда не сможешь пересечь океан, если у тебя не хватит смелости потерять из виду берег». Знаете, я пересекала океан не один раз, и каждое путешествие было особенным. Конечно, многое зависит от погоды, но не только. Плавание – это всегда новый опыт. Каждый день любуешься морем, и оно всегда такое разное… Незабываемые впечатления!

– Вы совершенно правы, – перебила я. – Раньше я об этом не задумывалась, но теперь понимаю, что все так, как вы говорите. Эта тишина, небо, которое сливается с морем в единое целое… Несомненно, путешествия расширяют горизонты и меняют взгляд на многие вещи. Приходит понимание, что ты уже не центр мира, а лишь крошечная точка в океане.

Пока я, словно в трансе, открывала перед Розалией свою душу, она извинилась и встала, сказав, что подошел ее муж.

– Было приятно побеседовать с вами. Вот увидите, вам понравится Неаполь, вы почувствуете себя здесь как дома, в Сицилии.

Я восприняла это как доброе пожелание и с улыбкой попрощалась с синьорой Торнаторе.

Между этим и прошлым путешествием прошло всего четыре года, но мне казалось, будто их разделяет вечность. И я совсем запуталась в своих мыслях. Тогда я была юной девушкой. Да, я переживала потерю отца, но меня поддерживала семья. А сейчас я осталась одна на белом свете, никто не ждет от меня телеграммы об отъезде или возвращении. Мне не с кем поделиться своими мыслями, впечатлениями.

В этот момент я заметила Пьетро, который пришел за мной. Я невольно смутилась. Будто прочитав мои мысли, он посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Ты не одинока, я рядом». Я знаю, что несправедлива к нему, ведь он так беспокоится и заботится обо мне.

Неаполь, 4 апреля 1910 г

Не стану отрицать, что в последнее время я немного приободрилась и ожила, возможно, благодаря теплой и дружелюбной атмосфере этого города. Неаполитанцы очень эмоциональны и открыты, и от этого никуда не деться. Они, не задумываясь, вторгаются в душу другого человека. Наверное, я невольно заражаюсь энтузиазмом Пьетро, который чрезвычайно воодушевлен с тех пор, как мы здесь. Вчера он вернулся в отель только к обеду и сразу захотел отправиться в Сан-Карло и ознакомиться с репертуаром. Он говорит, что я обязательно должна сходить на оперу, не важно какую. «Вот увидишь, это самый красивый театр в мире!» – заявил он и добавил, что для такого случая мне понадобится особое платье, а если я хочу соблюдать траур, можно заказать черное. В ближайшие дни он собирается отправиться по магазинам за новой одеждой для нас обоих. Кажется, Пьетро тратит слишком много денег и скоро все его сбережения закончатся. Он рассчитывает получить хорошее наследство, и, честно говоря, я тоже на это надеюсь, ведь в таком случае он сможет, наконец, создать собственный оркестр. Для меня этого было бы достаточно. Конечно, мне нравится обедать в ресторанах, жить в роскошном отеле и ездить в экипаже, но я проявляю радость в основном ради него. Пьетро даже собирается нанять женщину, которая будет присматривать за Сантино, чтобы у меня было больше времени для прогулок по городу и посещения театров. Наконец-то он выглядит счастливым, и я очень этому рада. Ему тоже пришлось нелегко, и я сознаю, что в этом есть и моя вина. Глядя на себя его глазами, я понимаю его разочарование: жена, которая, по сути, не жена, а одинокая, всегда грустная, одетая в черное женщина. Не представляю, как он все это терпит.

Что касается меня, то во мне неожиданно проснулось любопытство. Мне не терпится получше узнать город. Думаю, у меня будет достаточно времени для этого.

Когда Пьетро уходит, я не в силах усидеть в номере: меня тянет на улицу. Да, я всегда любила гулять, и подолгу, но в Нью-Йорке я делала это для того, чтобы успокоиться и привести в порядок свои мысли. Здесь все иначе. С первого дня все, что я вижу, разжигает во мне любопытство и притягивает к себе.

У меня такое чувство, будто я долго жила под водой и вдруг вынырнула на поверхность. Не знаю, откуда взялось это ощущение.

Неаполь, 6 апреля 1910 г

Я еще была в постели, когда в комнату вошел Пьетро.

– Вставай, Костанца! Ты еще не готова, поторопись, – сказал он и уставился в одну точку на одеяле. Он избегает смотреть на меня, когда входит в мою комнату. – Жду тебя в зимнем саду.

Он сидел там за фортепиано и играл ноктюрн Шопена. Постояльцы собрались вокруг него и с восхищением слушали музыку.

Надо сказать, играет он великолепно, просто божественно.

Я стояла чуть поодаль, за пальмой. Не хотелось, чтобы он прервал игру, увидев меня. Пока я, зачарованная, как и остальные, слушала Пьетро, две элегантно одетые женщины встали со своих мест и пересели на диван, поближе к фортепиано. Когда Пьетро закончил, я аплодировала вместе со всеми. Он поклонился публике в знак благодарности, обменялся парой слов с незнакомками и поцеловал им руки. Его окружили гости отеля, которые хотели засвидетельствовать свое почтение. Когда люди стали расходиться, я услышала, как одна из женщин тихо сказала другой:

– Он не только талантливый пианист, но и интересный мужчина. У него такая обворожительная улыбка…

Я была озадачена, даже ошеломлена. Они в самом деле говорили о Пьетро? Значит, таким они его видят? Я присмотрелась к нему. Он улыбался, смеялся. Его глаза сияли, он даже как будто помолодел. Тогда я словно увидела его впервые. Я задумалась: смеялся ли он когда-нибудь с тех пор, как мы поженились, и не смогла вспомнить ни одного такого момента.

Быть может, именно я сделала его таким несчастным, что он никогда не смеялся, а ограничивался меланхоличной улыбкой. Я всегда считала его сдержанным и строгим человеком, но с этими женщинами он был совсем другим. Видимо, он отпускал забавные шутки, потому что они смеялись от души. Мне захотелось подойти к нему и сказать: «Прости, если я сделала тебя несчастным».

Когда он смеялся, вокруг глаз собирались мелкие морщинки. Я никогда не замечала их прежде. Должно быть, потому, что я никогда не смотрела на него внимательно. Красив ли он? Не знаю. Пожалуй. У него прекрасные вьющиеся волосы и широкие плечи. Тут он посмотрел в мою сторону и заметил меня. Кивнул гостям, как бы извиняясь, и направился в мою сторону.

Неаполь, 7 апреля 1910 г

Рано утром Пьетро зашел ко мне в особенно веселом настроении.

– Ты уже проснулась, Коко? У меня для тебя подарок, – сказал он насмешливым тоном. – С моим оркестром все складывается как нельзя лучше, и я хочу отметить это!

Он протянул мне коробку, обернутую золотистой бумагой.

– Спасибо, Пьетро. – Я улыбнулась и стала разворачивать подарок. Внутри, в мешочке из голубого бархата, лежало коралловое ожерелье из двух нитей.

Взволнованная, я любовалась им, не решаясь прикоснуться.

– Что такое, тебе не нравится, Коко? Каждая неаполитанка должна иметь такое! – шутливо заметил Пьетро.

– Конечно, нравится, – пролепетала я. – Оно прекрасно, Пьетро! У моей мамы было похожее. Она собиралась подарить его мне в тот день… Мама хотела сделать мне сюрприз, но я уже знала.

Неожиданно для себя я улыбнулась этому воспоминанию. Пьетро подошел ко мне и погладил по волосам. Он вынул ожерелье из коробки и надел мне на шею.

– Почему бы тебе не пойти сегодня в нем? Мне было бы приятно, дорогая. Буду ждать тебя внизу.

И он вышел, весело напевая. Оставшись одна, я стала с недоверием разглядывать свое отражение в зеркале. Да, это была я, та самая, что улыбалась Пьетро, рассказала ему о подарке матери и даже позволила назвать себя Коко, как было принято в моей семье. Что со мной случилось? Пьетро, Неаполь или время сотворили это?

Неаполь, 9 апреля 1910 г

Вчера был особенный, невероятный день. Постараюсь описать его во всех подробностях, чтобы пережить заново.

Мы с Пьетро отправились на прогулку по берегу моря. Пьетро предлагал пообедать в траттории в Мерджеллине, и мы собирались добраться туда пешком. Солнце светило прямо в глаза, слава Богу, на мне была соломенная шляпка, иначе я обожгла бы лицо, так было жарко. Пьетро заметил, что меня это беспокоит, и предложил перейти на другую сторону. Мы оказались в тени деревьев парка «Вилла Реале», вдоль которого тянулась дорожка для верховой езды, несколько элегантных синьоров ехали по ней на лошадях.

Словно одурманенные солнцем и соленым морским воздухом, мы шли молча, погруженные в свои мысли. Чтобы немного освежиться в этот необычайно жаркий для весны день, Пьетро предложил зайти в кафе Vacca и выпить лимонада.

Неподалеку, у беседки, известной как «Касса Армоника»[69], собралась небольшая группа людей, которые как будто чего-то ждали. Мужчины в плоских соломенных шляпах и черно-белых клетчатых костюмах стояли, сжимая в руках трости. Женщины в элегантных платьях и шляпах с перьями сидели за столиками перед креманками с мороженым. Вскоре стали подходить оркестранты в концертных костюмах.

Пьетро поинтересовался у официанта, во сколько начнется концерт и кто дирижер.

– Концерты каждый четверг, в двенадцать часов, – ответил тот. – Дирижирует маэстро Каравальос. Весь Неаполь от него без ума, каждый его концерт – большое событие. А вечером, при свете звезд, это настоящее чудо.

– Если хочешь, можем остаться, – предложила я. Но Пьетро решил не менять наши планы.

– Придем в другой раз, – сказал он.

Мы встали и продолжили свою неспешную прогулку.

Вскоре мы пришли в Мерджеллину, где на крошечном пляже тут и там разбросаны деревянные рыбацкие лодки и рыболовные сети, совсем как у нас на Сицилии. Неподалеку располагалась небольшая траттория, где обедали небогатые и простые на вид посетители. Место было очаровательным, его самобытность резко контрастировала с элегантностью Неаполя. И, признаться, здесь я почувствовала себя более непринужденно и раскованно, чем на улицах города. Все это напомнило мне простую тратторию в Мессине, у маяка, куда мы иногда ходили всей семьей.

За столиком рядом с нами сидела молодая пара. Они с аппетитом ели и пили, смеялись, обменивались шутками и любезностями. Чуть подальше, укрывшись от солнца, на плетеном кресле расположилась женщина из простонародья с младенцем на руках. Очень спокойно и аккуратно она расстегнула рубашку и без всякого стеснения выставила на всеобщее обозрение роскошную грудь: сквозь белую кожу просвечивали синие жилки, а сосок окружала коричневая ареола. Женщина надавила на сосок и приложила младенца к груди.

Молодая мать была необычайно красива, такая цветущая, полная жизни.

Заметив мой взгляд, она улыбнулась, а я покраснела от смущения. Из распахнутой белой рубашки виднелась не только грудь, но и плечо, но женщину это совсем не волновало, наоборот, она как будто намеренно демонстрировала себя. Казалось, она гордится своей женственностью, материнством, и кормление младенца придавало ей уверенность и доставляло удовольствие. Я не могла отвести от нее глаз, пока нам не принесли спагетти с осьминогом и белое вино с острова Искья, заказанные Пьетро. Он любит хорошую еду, а мне давно уже все кажется пресным и безвкусным. Но на этот раз, должно быть из-за морского воздуха, я ела с большим аппетитом и даже выпила немного вина.

Конечно, не обошлось без музыки. По словам Пьетро, в Неаполе песни сочиняют все кому не лень. Какие-то бродячие музыканты довольно неплохо исполняли слащавую песню в ритме вальса, из которой я, впрочем, не поняла ни слова. Пьетро поаплодировал им, тогда они подошли к нашему столику и посвятили нам еще одну песню. Я спросила Пьетро, понимает ли он, о чем в ней поется. Он ответил, что ему все понятно, но песня не вполне пристойна. Это была «Cammisella»[70], песня о первой брачной ночи. Пьетро тихим голосом объяснил мне значение нескольких слов, а об остальном я догадалась сама.

Музыканты пели до тех пор, пока мы не закончили свой обед, а хозяин не принес счет.

– Почему бы вам не покатать даму на лодке? Такая прекрасная погода, и море спокойное, – предложил он Пьетро.

– Пожалуй, не стоит, – ответил муж, хотя было видно, что ему этого хочется.

– Почему бы и нет, Пьетро? Ты же знаешь, как я люблю море.

Мы переглянулись. Пьетро, счастливый, как ребенок, заговорщически подмигнул мне, и я улыбнулась

Он снял пиджак и туфли, закатал штанины и рукава рубашки, поднял меня на руки и отнес в лодку, чтобы я не замочила ноги. Мы отплыли. Перед нами расстилалось огромное, спокойное море. Пьетро принялся грести, направляя лодку в сторону холма, который он назвал Позиллипо.

Белая рубашка оттеняла гладкую смуглую кожу Пьетро, под тканью вырисовывались мускулы. Я никогда не видела его таким.

Когда мы добрались до старого замка, возвышающегося на холме у берега моря, Пьетро отложил весла, придвинулся ко мне и стал рассказывать историю этого места. Я чувствовала тепло его вспотевшего тела. И вдруг осознала, что не слушаю и смотрю на него совсем другими глазами, не так, как прежде. Я будто впервые увидела в нем мужчину. Прикрыв глаза, я прислушалась к этому чувству.

– Ты меня не слушаешь, – заметил Пьетро.

Видимо, он решил, что я, как обычно, погрузилась в свои грустные мысли.

Мы были совсем близко. Я молча смотрела на него. На миг мне показалось, что он хочет меня поцеловать. Я была готова к этому и не стала бы его отталкивать. Но он даже не попытался.

– Солнце уже садится, – произнес он. – Ты замерзла, пора возвращаться.

Я словно очнулась от наваждения. Вино и жаркое солнце подействовали на меня, а главное – запах моря и шелест волн.

Когда мы вернулись на берег, Пьетро заплатил за лодку, потом подошел ко мне, взял за руку и сказал:

– Идем.

Я не отдернула руку. В тот момент мне казалось, что я готова пойти за ним хоть на край света. Мы пошли по дорожке, петляющей среди кустов и деревьев, и оказались у небольшого домика. Пьетро остановился.

Он прижал меня к себе и молча посмотрел мне в глаза. Я не отводила взгляд. Он сжал меня в объятиях и поцеловал. Это был долгий, очень долгий поцелуй.

Я как будто потерялась, капитулировала. Вокруг все кружилось, я чувствовала себя полностью в его власти. И это было сладостное ощущение.

Пьетро отстранился, придерживая меня за плечи, словно боялся потерять, потом достал из кармана ключ и открыл дверь.

– Это просто маленький домик для случайных путников.

Я ни о чем не спрашивала. Мы вошли внутрь, он захлопнул дверь и стал меня целовать и на этот раз – раздевать.

Мы провели в том домике всю ночь.

Неаполь, 12 апреля 1910 г

Сегодня Пьетро не хотел никуда выходить. Он предпочел бы остаться со мной в постели, но у него были назначены встречи с музыкантами, и ему все же пришлось покинуть меня, осыпав перед этим поцелуями.

Сантино играл с молодой няней, так что я осталась одна.

Я наполнила большую ванну на львиных лапах и погрузилась в воду. Я долго нежилась в теплой воде и впервые в жизни внимательно разглядывала свое тело. Сама не знаю почему, я начала ласкать себя, как это делал Пьетро в последние чудесные дни. Я будто хотела понять, что он чувствует, прикасаясь к моему телу. Мне казалось, что я слишком худая, но Пьетро, целуя меня, без конца повторял: «Ты прекрасна! Боже, как ты прекрасна!»

Он в самом деле так думает? Или просто говорит то, что принято в такие моменты?

Той ночью в домике, заметив, что я дрожу от страха, он постарался меня успокоить: «Не бойся, – говорил он. – Расслабься. Я не причиню тебе вреда».

И действительно, все произошло словно само собой. Наверное, я давно этого ждала, хотя и не понимала. Но что будет дальше? Если я забеременею, смогу ли я выносить и выкормить ребенка? Ведь у меня такая маленькая грудь, а живот совсем плоский.

Как бы мне хотелось поговорить с Джузеппиной! Я сразу ей написала, когда мы прибыли в Неаполь, но у меня мало надежды, что она ответит. После того как я вышла замуж, мы ни разу с ней не виделись. Я знаю, что она не одобряет мое решение. Но тогда я ничего не замечала. Теперь же все изменилось, и я чувствую, что мне сильно ее не хватает.

Я пытаюсь представить, что посоветовала бы мне мама. Часто вспоминаю слова тети Джустины: «Ешь как следует, Костанца! У тебя только кожа да кости! Если ты и дальше будешь морить себя голодом, останешься старой девой!»

Мне бы хотелось немного поправиться, стать настоящей женщиной, чтобы моя грудь была как у той женщины в Мерджеллине. И тогда платья, которые хочет заказать для меня Пьетро, будут сидеть на мне идеально.

Неаполь, 13 апреля 1910 г

Утром, едва мы открыли глаза, Пьетро притянул меня к себе и прошептал: «Я люблю тебя». Я сделала вид, будто не расслышала, улыбнулась и ответила: «Доброе утро!»

– Тебе хорошо? – спросил он.

– Да, – прошептала я. Уверена, он хотел спросить, счастлива ли я, но не осмелился.

Я спросила себя сама: счастлива ли я? Теперь, когда у нас такие отношения? Скорее нет. Не знаю, способна ли я вообще быть счастливой. Но мне нравятся эти новые ощущения, нравится быть ему настоящей женой. Я больше не чувствую себя виноватой перед Пьетро.

Он так воодушевлен и радуется всему, как ребенок. У него тысяча дел, но он всегда улыбается и спешит поделиться со мной своими надеждами и идеями. Он верит, что я разделяю его мечты.

Вчера, после долгих предисловий, он осторожно спросил, уверена ли я, что не хочу поехать в Мессину. Еще на пароходе он несколько раз задавал мне этот вопрос, но я каждый раз отвечала: «Мессины больше нет».

Увидев выражение моего лица, он извинился и обещал больше никогда об этом не спрашивать.

Неаполь, 15 апреля 1910 г

Вчера Пьетро с утра пораньше решил отправиться по магазинам. Вечером мы собирались в театр Сан-Карло, и ему хотелось, чтобы на мне был подходящий наряд.

– Не забывай, это важно для моей работы, а не просто светское развлечение, – сказал он.

Когда мы подъехали к Палаццо-делла-Боргезиа, где располагались магазины, к нашей коляске подошел мавр, одетый в ливрею, и с поклоном поприветствовал нас. Я улыбнулась Пьетро, а он пожал плечами, как бы говоря: «У каждого свои странности».

Мы вошли внутрь, и, стоит признать, магазин нисколько не уступал Macy's[71]: просторные помещения, красиво оформленные прилавки, хорошо одетые сотрудники готовы выполнить любой каприз. В женском отделе я остановилась перед манекеном в простом, но оригинальном вечернем платье. Ко мне сразу подошла одна из продавщиц.

– Чем могу помочь? – спросила она по-английски.

– Благодарю, но я не англичанка, – инстинктивно ответила я.

Она задала тот же вопрос на немецком:

– Entschuldigen Sie bitte, kann ich Ihnen behilflich sein?

Я немного учила немецкий и забавы ради ответила:

– Ich bin nicht mal Deutsche, ich bin Italienerin[72].

Синьора как будто немного обиделась, видимо, подумала, что я над ней насмехаюсь, но потом вежливо сказала:

– Извините, синьора. Меня ввели в заблуждение ваше лицо и цвет волос. Я подумала, что вы из Северной Европы. Еще раз прошу прощения. Вас интересует это платье?

– Да, – ответила я с улыбкой.

– Если вы хотите приобрести действительно модную вещь, вам лучше отказаться от черного. Следуйте за мной.

Пьетро взял меня под руку и посмотрел вопросительно, будто спрашивая: «А как же траур?»

– Не волнуйся, – сказала я. – Я знаю, что делаю. Вещи, которые стоят так дорого, прослужат много лет. К тому же я не собираюсь всю жизнь носить черное.

Я сама не могла поверить своим словам.

Мы купили два платья. Вечернее – из рубинового шелка с вышитым лифом и дневное – ярко-синее. Не слушая мои протесты по поводу чрезмерных трат, Пьетро настоял, чтобы я взяла еще белую бархатную накидку, подбитую шелком, а также перчатки, туфли и сумочку.

– Ты никогда ни о чем не просила, – заметил он. – Могу я, в конце концов, сделать подарок собственной жене?

Он остановился на мгновение, взял мою руку и поцеловал ее, глядя мне в глаза. Потом достал из бумажного пакета бутылку шампанского «Меле» – гордость магазина.

– Вечером мы это отметим, – сказал он с заговорщицким видом. Я подумала, что мы и правда стали наконец мужем и женой.

Вечером мы отправились в театр Сан-Карло. Честно говоря, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы пойти туда. Я принарядилась, ведь для Пьетро это было важно, но сама мысль о том, что мне предстоит провести вечер среди такого количества празднично одетых людей, не приводила меня в восторг. Однако я забыла обо всем на свете, едва переступив порог театра. Он был великолепен! Даже Метрополитен-опера не мог с ним сравниться.

Когда мы заняли свое место в центре третьего ряда ложи, я посмотрела вокруг и ахнула: позолоченная лепнина, люстры с электрическими лампочками, потолок, покрытый фресками, повсюду обивка из красного бархата… Хотя это может звучать немного пафосно, но все это выглядело невероятно гармонично, изысканно и элегантно.

В каждой ложе стояло большое зеркало, чтобы никто не смел аплодировать раньше короля. Эти многочисленные зеркала лишь подчеркивали эффект рассеянного света. Пьетро огляделся по сторонам в поисках знакомых и в какой-то момент направился к группе музыкантов, которых собирался пригласить в свой оркестр. Но я даже не заметила его отсутствия: настолько я была поражена увиденным. Пьетро был прав, когда настоял на покупке платья. Все женщины одеты очень изящно, все мужчины во фраках, у кого-то гардения в петлице, у кого-то из кармана выглядывал шелковый платок.

Зная, сколько времени и труда уходит на создание одного платья, я не могла отделаться от мысли о тех, кто потратил много часов или даже дней на каждый из этих нарядов.

Я даже немного огорчилась, когда погас свет, но уже с первых нот увертюры к «Севильскому цирюльнику» была очарована музыкой.

Пьетро, как обычно, не отрывал взгляд от дирижера и следовал за ритмом едва заметным движением указательного пальца правой руки. Наконец красный бархатный занавес поднялся, и началась сама опера.

Во время антракта мое внимание привлек барельеф с часами под аркой, между колоннами авансцены: крылатая фигура указывает на римские цифры, а сирена снизу протягивает к ней руки. Пьетро рассказал легенду о сирене, которая просит Хроноса замедлить время, чтобы насладиться красотой искусства. Особенность этих часов в том, что, в отличие от обычных, у них вращается циферблат, а не стрелки.

Я задумалась о том, как быстро летит время. Может быть, и мне, как той сирене, хотелось бы замедлить его бег.

Неаполь, 16 апреля 1910 г

Пьетро требует, чтобы я сопровождала его повсюду, поскольку это производит хорошее впечатление. Сегодня он пригласил меня в кафе Gambrinus и попросил кучера остановить коляску прямо напротив входа: так он демонстрировал всем свой успех и благополучие.

Мы подошли к одному из семи входов в кафе вместе с небольшой группой элегантно одетых мужчин и женщин, чье непринужденное поведение говорило о том, что они – завсегдатаи этого места.

У входа один из мужчин ткнул локтем своего приятеля и сказал: «Что бы я не дал за одну ночь с Розиной!»

Я обернулась и увидела двух красивых, роскошно одетых дам, увешанных драгоценностями. Они катались в увитой цветами коляске, выставляя себя на всеобщее обозрение. Несомненно, они достойны восхищения: все взгляды мужчин были прикованы к ним.

– Из-за подобных женщин многие потеряли целые состояния! – горько заметил Пьетро. Я поняла, что он имеет в виду своего отца. Мне хотелось что-нибудь ответить, но я предпочла промолчать.

Мы оказались в роскошном зале, украшенном и позолотой, и фризами. Мы уже собирались сесть за столик, когда к нам обратился официант:

– Простите, как ваше имя? Вы заказывали столик?

Заметив негодование на лице Пьетро, официант поспешил объяснить, что в этом зале сидят только политики, в другом – адвокаты, в третьем – поэты и художники. Еще один зал зарезервирован для Скарфольо[73] и других журналистов. И если Пьетро сообщит, кто он такой, нас проводят в соответствующий зал. А если мы желаем отведать фирменные блюда шеф-повара Монцу Стараче, можем подняться в ресторан на втором этаже.

– Я музыкант. Маэстро Пьетро Малара, – ответил Пьетро несколько высокомерно и с легким раздражением, которое, к счастью, никто, кроме меня, не заметил.

Официант с невозмутимым видом проводил нас в небольшой, но изящный и уютный зал.

Мы заняли столик в углу, и Пьетро, по своему обыкновению, стал оглядываться по сторонам в поисках знакомых. Через минуту к нам подошел официант, чтобы принять заказ. Пьетро попросил пива, пояснив, что это фирменный напиток заведения, которое названо в честь легендарного короля Гамбринуса, изобретателя пива. Я заказала кофе и ромовую бабу.

Тут к нам подошел какой-то мужчина. Он поклонился мне и обратился к Пьетро:

– Простите. Вы, случайно, не маэстро Малара?

– Да, это я. – Пьетро встал и протянул незнакомцу руку. – С кем имею честь?

– Ты не узнаешь меня, Пьетро? Я Гвидо дель Гаудио! Слышал, ты перебрался в Нью-Йорк.

– Дель Гаудио? Глазам своим не верю!

Они обнялись, расцеловались, и Пьетро, обрадованный встречей, пригласил приятеля присесть за наш столик. Они сразу, как будто расстались только вчера, принялись вспоминать времена учебы в консерватории. Разумеется, муж сообщил, что приехал в Неаполь с намерением создать свой оркестр.

Дель Гаудио слушал с интересом, а потом выразил сожаление по поводу того, что Пьетро уехал в Америку как раз тогда, когда Сонзоньо[74] искал молодые таланты. Еще он сказал, что не понимает, почему Пьетро так и не отправил в Милан свое прекрасное сочинение.

– Вы знаете, что ваш муж – большой талант, синьора?

Мне было приятно это услышать, и я повернулась к Пьетро, но он молчал с натянутой улыбкой; потом поднял свой бокал и одним глотком осушил его.

– Почему ты решил уехать, когда Мартуччи[75], который всегда в тебя верил, вернулся в Неаполь?

– Ладно, Гвидо! Прости, друг, но все это в далеком прошлом! Что толку теперь говорить. Я так решил, и все.

Дель Гаудио поспешил сменить тему и вежливо поинтересовался, где мы остановились. Я ответила, что пока мы проживаем в гостинице, но ищем квартиру, поскольку пробудем в городе не меньше двух месяцев.

– Я могу предложить вам свою квартиру, сам я скоро уезжаю. Как я уже говорил, мне пришлось бросить музыку, чтобы заниматься бизнесом отца. У него компания по производству кожаных изделий. Но я не жалуюсь. В нашем деле, помимо великих гениев, успеха достигают только те, кому везет, или те, кто очень упрям. Мы работаем с одной фирмой в Лондоне, и я переезжаю туда вместе с семьей.

– А что за квартира?

– Если хотите, можете жить там. Я сейчас как раз думаю, что с ней делать. Это большая квартира с отдельным выходом в собственный сад, в районе Санита. Можете прийти посмотреть ее хоть завтра.

Пьетро с радостью согласился.

В этот момент наш друг вскочил, чтобы поприветствовать какого-то господина. Он сказал, что просто обязан представить ему Пьетро.

Господин невысокого роста, с приятным лицом и приветливой улыбкой представился как Раффаэле Каравальос. Казалось, Пьетро был вне себя от волнения. И тут я вспомнила: это тот самый Каравальос, который дирижировал оркестром в парке «Вилла Реале», где мы пили лимонад.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, маэстро, – произнес Пьетро срывающимся голосом. – Считаю своим долгом поблагодарить вас за то, что вы подняли мастерство камерных оркестров на такой высокий уровень; их выступления пользуются теперь огромной популярностью.

Затем, на одном дыхании, будто торопился успеть, пока маэстро не исчез, Пьетро добавил, что он тоже дирижер и приехал в Неаполь в поисках музыкантов, готовых последовать за ним в Нью-Йорк.

– Приходите ко мне в консерваторию. Покажите консьержу вот это, – Каравальос протянул Пьетро свою визитку. – Вас проводят ко мне. Буду рад помочь вам, чем смогу.

– Благодарю! – ответил Пьетро.

Каравальос поклонился и ушел.

Похоже, у Пьетро все складывается как нельзя лучше. Я за него рада, он это заслужил.

Неаполь, 18 апреля 1910 г

Сегодня меня охватило странное ощущение пустоты, как при сильном головокружении, когда не понимаешь, кто ты и где находишься. Мне стало трудно дышать, и я выбежала на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха. Казалось, будто я разделилась на две части, словно я теряю себя прежнюю и становлюсь другой. Удивительное чувство – будто я меняю кожу, как змея. Кто эта женщина, которая красиво одевается, ходит по театрам и ресторанам, занимается любовью с мужем и получает от всего этого удовольствие? Неужели я и есть та женщина, которая с любопытством смотрит вокруг и радуется всему, что видит и делает?

Мне непременно хочется запомнить каждое новое место, каждое мгновение, и дневник очень помогает в этом. Может быть, все дело в том, что у меня больше нет дома, куда я могла бы вернуться. Я могла бы поселиться в Неаполе, почувствовать его своим, построить здесь новую жизнь, с новыми воспоминаниями и новыми мыслями. Мне просто необходимо видеть вокруг дома, отели, театры, рестораны, чтобы вытеснить из сознания грязь, пыль и обломки.

Неаполь, 25 апреля 1910 г

Сегодня мне приснился кошмар. Мой отец как будто вернулся, но никак не может найти наш дом. Он сказал мне: «Вот видишь? Из-за тебя нам теперь негде жить! Вот почему я покончил с собой». Пока он говорил, с его губ стекала струйка крови. Я плакала и твердила: «Да вот же наш дом, разве ты не видишь, какой он красивый?» Но вместо комнат в этом доме были длинные коридоры, которые вели в никуда. Внезапно картина сменилась. Я стою на коленях рядом с Гульельмо, и мы строим с ним замки, но не из песка, а из чернозема, как в саду дома, где мы теперь живем, в Санита. Потом сад превратился в сельское кладбище позади бабушкиного дома. Издали оно напоминало виллу Паче, только с обвалившимися стенами.

Проснувшись в холодном поту, я протянула руку в поисках Пьетро, но он уже встал. Я лежала с закрытыми глазами, стараясь сдержать слезы. Мне не хотелось плакать в новом доме. Ведь теперь это мой дом. Чтобы прогнать страшные картины и воспоминания, я стала думать о саде. Во внутреннем дворе есть восхитительный садик: никогда бы не подумала, что можно найти такое чудо в этом районе! Я заставила себя сосредоточиться на каменном фонтанчике, кустах гортензии, лимонных деревьях, и мое сердце постепенно успокоилось, а страшные видения отступили.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как мы переехали в квартиру дель Гаудио на Суппортико Лопес. Квартира просто прекрасна: гостиная отделана в золотистых тонах, стены оклеены веселенькими обоями в цветочек, есть терраса, откуда можно выйти в сад. Я не привезла из Нью-Йорка ничего, кроме картины с ночным пейзажем, которую подарил нам на свадьбу дядя Антонио, да нескольких фотографий. Я расставила их на комоде в своей спальне. На туалетном столике разложила серебряные щетки для волос – подарок Пьетро на день рождения – и поставила нашу свадебную фотографию. И комната стала похожей на мою.

Видимо, мы пробудем здесь дольше, чем предполагали, поскольку Пьетро так до сих пор и не удалось договориться с нотариусом о встрече. Я быстро освоилась в этом районе, и мне кажется, что моя жизнь начинает приобретать реальные очертания.

Здесь все совсем не так, как в той части города, где находился наш отель. Тут можно встретить и богатых господ, которые живут в роскошных домах с фризами и гербами над входом, и бедняков, одетых в жалкие лохмотья, пожалуй, они еще более убогие, чем обитатели Маленькой Италии в Нью-Йорке.

Я совсем не боюсь выходить одна, хотя Пьетро предупредил меня, что здесь можно встретить опасных людей. Но все относятся ко мне с большим уважением.

«Неаполь – двуликий город, – сказал он. – Это и царство живых, и царство мертвых, и солнце, и тьма. Ты видела эти темные переулки? Несчастные в кварталах Верджини и Кавоне, позади улицы Толедо, вообще не видят солнца».

Этим и объясняется, если верить Пьетро, магия неаполитанской музыки. Музыка в этих темных переулках заменяет солнце. Ноты – это лучи, которые согревают людей, страдающих без тепла и света. «Это я и пытаюсь передать в своих сочинениях, – пояснил он, – гармонию противоположностей».

Я очень рада, что в Неаполе Пьетро снова стал писать музыку. Он утверждает, что этот город вдохновляет его. Когда мы жили в Santa Lucia, Пьетро часто посреди ночи спускался в зимний сад, где стояло фортепиано, и сидел за инструментом до утра.

Неаполь, 27 апреля 1910 г

Мы даже наняли служанку, Кончетту. Эта энергичная полноватая женщина живет неподалеку от нас, в квартале Мираколи. У нее семеро детей, и все они спят в одной комнате. Младшие уже немного подрабатывают. Меня она называет «донна Костанца», и это довольно забавно. Добрая женщина беспокоится из-за того, что я мало ем. Она научила меня готовить неаполитанские блюда. Я вспомнила о бедняжке Кармелине, тоже неаполитанке, которая часто ссорилась с тетей по поводу стряпни.

Еще к нам приходит садовник, Аттилио, который ухаживает за садом по просьбе дель Гаудио. Этот человек с грубой морщинистой кожей говорит басом на местном диалекте, так что я не всегда понимаю его, но он очень услужлив и любит природу не меньше, чем я. Благодаря ему я теперь знаю, как называются почти все растения в саду, а еще он показал мне дерево, которое особенно привлекло мое внимание. Его маленькие листья красивого зеленого оттенка похожи на веер. Аттилио объяснил, что оно родом из Азии и называется гинкго билоба. Прежние хозяева заказывали растения со всех концов света. Я заметила, что в саду совсем нет роз, и попросила Аттилио высадить несколько кустов. Он был так любезен, что обещал сделать это уже в ближайший вторник. Внимательно оглядевшись по сторонам, он нашел подходящее место у изгороди. Мне оно понравилось, потому что розы будут расти совсем рядом с фонтаном и небольшой нишей, в которой стоит статуя. Я подумала, что летом тут можно будет поставить плетеные стулья и наслаждаться прохладой, даже если мы не задержимся здесь надолго.

Как только Пьетро вступит в наследство, мы вернемся в Америку. А пока мы с Гульельмо (и как только мне пришло в голову написать «Гульельмо»!) Сантино разбили несколько грядок и посеяли кое-какие семена. Ему очень понравилось это занятие, и он с нетерпением ждет появления ростков. Когда мы закончили, он спросил:

– Мы будем жить здесь всегда?

Я ничего не ответила.

Неаполь, 28 апреля 1910 г

Сегодня, едва открыв глаза, я встретилась взглядом с Пьетро. Он лежал рядом на боку и ждал, когда я проснусь. Я улыбнулась, и он молча прижал меня к себе. Я чувствовала его любовь и полностью отдалась этому сладостному чувству. Прижавшись к его мускулистому телу, я думала о том, как приятно делить постель с этим мужчиной, который долго ждал и терпел, хотя терпение совсем не в его духе, скорее наоборот.

Когда я согласилась выйти замуж за Пьетро, я совсем не знала его. Я просто доверилась интуиции, которая подсказывала, что он хороший человек. Теперь я вижу, что она меня не обманула. Мне открылась его добрая, щедрая и ранимая душа.

Пьетро собирался в консерваторию, чтобы встретиться с директором и Каравальосом, и я предложила сопровождать его. Мне хотелось увидеть место, где он учился и провел юные годы.

Он был приятно удивлен.

По дороге Пьетро показывал мне Неаполь своей юности: шумная улица Порт'Альба, загроможденная развалами букинистов, его любимая пиццерия «сразу за восемь», называемая так потому, что там принято было платить за неделю вперед, лавочки с канцелярскими принадлежностями, музыкальный магазин на улице Сан-Себастьяно, где он покупал ноты.

Пьетро совершенно прав: консерватория Сан-Пьетро-а-Майелла – удивительное место, полное особого очарования. Когда-то там был монастырь целестинцев[76]. Как только мы переступили порог, к нам подбежал пожилой мужчина в форменной фуражке:

– Маэстро Малара! Неужели это вы? Как я рад вас видеть! Quant'anni so' passati?[77]

– Дон Сальваторе! Вы все еще здесь, сражаетесь со студентами? – пошутил Пьетро. – Когда я заходил в прошлый раз, вас не было, и я подумал, что вы ушли на покой. А вы все тот же, годы вам нипочем!

Пьетро представил мне дона Сальваторе и пояснил, что он работает здесь чуть ли не с детства.

– Вы знаете, что маэстро Мартуччи покинул нас в прошлом году? Без него здесь уже не то, что прежде. А помните профессора Чези? А профессора Серрао?[78]

Пока они обменивались воспоминаниями, мы вошли в прелестный дворик, который, видимо, когда-то был местом для уединенной молитвы. Теперь же он был захвачен шумными студентами, толпившимися вокруг статуи Бетховена. Младшие одеты в форму, те, что, постарше, – в пиджаках и рубашках; все неуклюже тащили музыкальные инструменты. С нежным чувством я подумала о том, что и Пьетро когда-то носил такую форму.

Мы стали подниматься по парадной лестнице, и Пьетро рассказывал, как при свечах сидел над партитурами ночи напролет, пока остальные студенты спали. Интересно, дружил ли он с кем-нибудь в юности? Во всяком случае, он никогда не упоминал о друзьях в Нью-Йорке.

В этих стенах Пьетро чувствовал себя как дома. Лицо его выражало гордость и умиление. Я даже немного завидовала ему. От моей школы, очевидно, ничего не осталось, и мои воспоминания, как призраки, бродят среди руин в поисках места упокоения.

Пьетро показал мне библиотеку, где хранятся старинные рукописи, фолианты с автографами, а по стенам развешаны портреты композиторов. Он показал даже стул перед кабинетом директора библиотеки, на котором сидел в ожидании приема.

– За этой самой дверью, – признался он, – я провел немало неприятных минут. Флоримо[79] был очень суров, особенно со мной и Франческо Чилеа. Лишь много позже я понял, что он, уроженец Калабрии, как и мы, чувствовал ответственность за нас. Им руководили добрые намерения, но в итоге он предпочел Чилеа.

Бедный Пьетро! Я прекрасно его понимала. Должно быть, ему тут было так одиноко. Я в очередной раз подумала о том, как мало знаю о его прошлом, о его творческом пути.

– Но почему ты бросил сочинять музыку, дело ведь не только в Чилеа, верно? – спросила я.

Пьетро вдруг покраснел. Он помолчал, зажег сигарету и наконец выдавил:

– Конечно, нет.

На самом деле он потерял веру в себя. После окончания консерватории он принял участие в нескольких конкурсах в Неаполе, но не прошел ни один из них. Казалось, перед ним закрыты все двери, и он никак не мог понять, в чем причина. Видимо, в тот момент талантливых музыкантов было слишком много.

– Тот, кто ступает на этот путь, – сказал Пьетро, – должен иметь какие-то средства. У меня же не было ровным счетом ничего, потому что мой отец просадил все свое состояние. Лишь благодаря дяде я смог поступить в консерваторию и окончить ее, но потом пришло время содержать себя самому. Сначала я давал частные уроки, а потом перебивался случайными ангажементами в качестве запасного дирижера. В 1902 году я понял: надо что-то менять. У меня появилась жена, которую нужно было содержать, а в Неаполе не было никаких перспектив. И тогда я решил сжечь все мосты.

Пьетро отправился в Америку, как делали тогда многие, и решил сойти с пути композитора и сосредоточиться на дирижерской карьере. Впрочем, он никогда не жалел о сделанном выборе. Но сейчас судьба стала благоволить ему: в него наконец-то поверили! Не каждый может позволить себе собственный оркестр! И дело не только в деньгах и профессиональных навыках, но и в особом чутье, интуиции. Всего этого у Пьетро с избытком.

Когда мы вернулись во внутренний дворик, привратник сообщил, что директор и маэстро Каравальос готовы принять Пьетро. Он побежал вверх по лестнице, а я осталась ждать его во дворике. Должно быть, перерыв закончился: из аудиторий до меня доносились приглушенные звуки настраиваемых инструментов, и эта какофония, не знаю почему, успокаивала меня.

Вернулся Пьетро уже совсем в другом настроении.

– Идем! – резко бросил он.

Он шел молча, широкими шагами, и я едва поспевала за ним. Почему он так быстро освободился? «Надеюсь, он ни с кем не поссорился», – с тревогой подумала я.

После долгих уговоров Пьетро все-таки рассказал, что произошло. Встреча не принесла ожидаемых результатов. Директор принял его холодно. Он смотрел на Пьетро так, будто видел впервые, и лишь равнодушно заметил, что не знает ни одного музыканта, который подошел бы для его оркестра.

Каравальос же передал, что не может встретиться с Пьетро, так как ему нужно срочно ехать в школу Альберго-деи-Повери на непредвиденную встречу с Чилеа.

Я, не подумав, сказала:

– Но почему бы тебе не обратиться к Чилеа? Вы ведь вместе учились!

Пьетро резко остановился и закричал прямо посреди улицы, не обращая внимания на прохожих:

– Как тебе могло прийти в голову такое? Ты совсем меня не понимаешь! Я никогда ни о чем его не попрошу, даже если буду умирать от голода! Я справлюсь сам, как это было всегда! Запомни раз и навсегда!

Я молчала. Да, я была неправа, но зачем так кричать? Мне было очень больно.

Неаполь, 30 апреля 1910 г

Утром за завтраком, когда я с гордостью рассказывала Пьетро о своих успехах в садоводстве, он вдруг встал из-за стола и, сквозь зубы пробормотав извинения, пошел к фортепиано, чтобы поработать над своим сочинением. Из гостиной до меня донеслись звуки музыки – один и тот же пассаж раз за разом с короткими перерывами. Это раздражало.

Подождав Пьетро в столовой некоторое время, я поняла, что он совершенно забыл обо мне. Не в силах выносить такое поведение, я хлопнула дверью и вышла из дома. Мне не хотелось гулять в квартале Толедо, как обычно, поэтому я отправилась в сторону церкви Санта-Мария-ди-Костантинополи. Пока я шла, мое раздражение усиливалось. Я невольно прокручивала в голове слова матери, которая часто обвиняла отца в том, что работа для него превыше всего. Но я не хочу быть такой, как мама. Я должна смириться с тем, что для Пьетро на первом месте всегда будет музыка.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, я остановилась и стала рассматривать бронзовых львов у входа в Академию изящных искусств, а потом поднялась по лестнице и заглянула за ворота. Спускаясь обратно, я приметила вывеску небольшого магазина: «Мастерская цвета».

Перейдя дорогу, я зашла внутрь и сразу почувствовала этот особый аромат, в котором смешались запахи чернил, воска, масла, скипидара. Я стала изучать многочисленные полки, шкафчики и прилавок, заполненные баночками с чернилами, мисочками с темперой, коробками с карандашами. Я будто вернулась в прошлое, в то время, когда покупала в Нью-Йорке материалы для своих эскизов. Пока я взволнованно разглядывала и трогала все подряд, из задней комнаты вышел полный мужчина в испачканной красками рубашке. Я попросила альбом, карандаши, пастель, ластик и акварель и еще купила краски для Сантино.

Я вышла из магазина с таким чувством, будто стала обладательницей бесценных сокровищ.

Мисс Байбл, наша teacher[80], часто говорила: у каждого человека должно быть что-то особенное и сокровенное, то, что принадлежит только ему. Тогда мы смеялись, но теперь я понимаю, что она была права.

Неаполь, 6 мая 1910 г

В среду Пьетро вернулся очень поздно. Он был очень бледен и избегал моего взгляда. Я удивилась, но не стала расспрашивать: может, он засиделся с кем-то из музыкантов в кафе или ресторане. Я лишь сказала, что ужин на столе, а сама пошла спать. Но посреди ночи меня разбудили звуки фортепиано. Сначала я подумала, что это сон. Симфония Бетховена, доносившаяся из гостиной, заполнила весь дом. Вне себя от гнева, я вскочила с кровати.

Пьетро продолжал играть, не обращая на меня внимания. И как раз в тот момент, когда я хотела подойти и захлопнуть крышку фортепиано, музыка стала такой нежной и сладостной, что я, как завороженная, остановилась позади Пьетро и прислушалась. Вдруг он замер, закрыл лицо руками и зарыдал.

– Что я наделал! Что я наделал! – повторял он.

Я окаменела.

Мне пришло в голову, что он изменил мне с одной из дам в роскошных нарядах с перьями и лентами, из-за которых разорилось столько мужчин.

Я бесшумно вернулась в спальню, стараясь отогнать дурные мысли. Музыка смолкла. Я закрыла глаза, чтобы Пьетро подумал, будто я сплю, и незаметно для себя уснула.

Наутро я отправила Кончетту за покупками, чтобы никто нам не помешал, если Пьетро захочет о чем-то рассказать.

И действительно, как только он встал, сразу предложил поговорить. Я задрожала. Что, если он влюбился в другую? Или решил расстаться со мной?

Но речь была совсем не об этом.

Пьетро все же побывал у нотариуса. Он ничего мне не говорил, чтобы сделать сюрприз и отпраздновать получение наследства.

Я облегченно вздохнула. Однако, как оказалось, преждевременно, потому что он добавил:

– Мой дядя оставил все состояние церкви и сиротскому приюту. Мне же достался лишь родительский дом, но я даже не знаю, в каком он состоянии после землетрясения.

Я была не в силах выговорить ни слова.

– Теперь мне нужно ехать в Пальми. Встретиться с семейным адвокатом, чтобы выяснить, можно ли оспорить завещание из-за каких-нибудь ошибок при его составлении. В Неаполе я не знаю нужных людей. Потом надо посмотреть, что с домом, и, может быть, оформить доверенность на продажу.

У меня не хватило духу задать вопрос вроде: «И что теперь?», «Чем ты будешь зарабатывать?» или «А как же оркестр?». Не спросила даже о том, что волновало меня больше всего: «Есть ли у нас деньги на жизнь, или мы остались без гроша?» Я смогла выдавить только:

– Мне очень жаль.

Но он даже не слушал меня: хотел показать, что уверен в себе. Я была тронута тем, как отличался он от того Пьетро, который рыдал среди ночи. И я подыграла ему, хотя на сердце было очень тяжело. Я сказала, что поехать в Калабрию и осмотреть дом – замечательная и здравая мысль.

Спустя два дня Пьетро уехал. Уже у двери он сказал:

– Я оставил немного денег на комоде в спальне. Вернусь максимум через неделю.

Я пересчитала деньги, и оказалось, что на неделю он оставил мне сумму, которую мы прежде тратили за день.

Неаполь, 10 мая 1910 г

От Пьетро пришла короткая телеграмма. Он сообщал, что не знает, когда вернется; дом в плохом состоянии.

Надежда выручить какие-то деньги от продажи дома рухнула. Я поняла, что в практических вопросах на Пьетро рассчитывать не стоит. За все это время он даже не поинтересовался, как обстоят дела с домом в Пальми. Бросал деньги на ветер, выбрал роскошный отель. Как глупо. Впрочем, отчасти я тоже виновата. Я не вмешивалась и не сделала ничего, чтобы его остановить. Главное для Пьетро – это музыка. Кто знает, быть может, люди искусства все такие. Но теперь придется спуститься с облаков на землю.

Что же делать? Я ходила взад и вперед по комнате с телеграммой в руке под пытливым взглядом Кончетты, которая делала вид, будто вытирает пыль. Конечно, она догадывалась, что у нас возникли проблемы. «Si ce sta' 'a salute… tutto 'o riesto s'acconcia»[81], – пробормотала она себе под нос.

Не желая ничего ей объяснять, я сказала, что пойду в сад и посмотрю, как там Сантино.

Это был день, когда приходит Аттилио, садовник, но я совсем забыла о нем.

– Синьора, я принес сицилийские продукты, которые вы заказывали, – сказал он и добавил, указывая на небольшой кустик, выглядывающий из мешка: – А это жасмин, ночью он особенно сладко пахнет.

– Благодарю вас. Где лучше его посадить?

– Да где хотите, лишь бы было солнце. И обильно поливайте, nun' adda stagnà![82]

Я принялась за работу. Выкопала глубокую яму, поместила в нее саженец с комом земли, добавила немного удобрений, присыпала землей и полила водой. Покончив с этим, я вдруг осознала, что совсем забыла о своих заботах.

Я стояла и любовалась маленьким голым стебельком, который робко выглядывал из земли среди пышной растительности. И мне нравилось, что из этого корешка, посаженного мной, вырастет большой куст, который со временем покроется цветами.

Потом я пошла проверить, не появились ли бутоны на розах, но садовник сказал, что еще слишком рано.

– Боюсь, что не увижу, как они зацветут, мы ведь скоро уезжаем…

– Синьора, кто знает, что будет завтра? Взять, к примеру, меня. Я уехал из Неаполя на север, открыл там небольшое дело, но потом понял, что такая жизнь не для меня, бросил все и вернулся домой.

– Почему же?

– Signurì, vulite sapé 'a verità? Mi mancava troppo… 'o bur-dello[83].

Сначала я рассмеялась, потому что 'o bur-dello (бардак) по-неаполитански звучало как «бордель». Но потом я задумалась и поняла, что́ он имел в виду: суматоха и хаос этого города наполняли его жизненной силой.

Неаполь, 11 мая 1910 г

С тех пор как мы в Неаполе, я впервые вышла из дома для того, чтобы заработать, а не потратить. И, кажется, мне это удалось. Когда я сообщила об этом Кончетте и попросила ее присмотреть за Сантино, она посмотрела на меня с недоумением.

– А что скажет 'o marito vuosto[84], соседи?

И добавила, уже на безупречном итальянском, будто подшучивая надо мной:

– Такая синьора, и вдруг собралась работать?

– Кончетта, вы отстали от жизни! Не забывайте, что я жила в Америке, а там все женщины работают.

– Я-то знаю, синьора, знаю, а вот соседи – нет!

Не в силах сдержаться, я громко рассмеялась и в отличном настроении вышла из дома.

Я направилась в сторону Толедо, единственной улицы, которую я более или менее знала, помимо Суппортико Лопес. Здесь было много магазинов и кафе, но куда же пойти? Оглядевшись по сторонам, я приметила рекламу магазинов Меле. И тут меня осенило.

Войдя в магазин, я непринужденно поздоровалась с мавром, который уже видел меня, когда мы с Пьетро приезжали сюда в экипаже, и прошла в женский отдел. Ко мне сразу подошла продавщица и поинтересовалась, что я ищу. Невозмутимо, с гордо поднятой головой, я ответила:

– Работу.

– Простите, как вы сказали?

– Работу, синьорина, я ищу работу.

Женщина словно потеряла дар речи.

– Какую работу?

– Любую.

Я сама удивлялась своей уверенности.

Продавщица наконец пришла в себя и произнесла:

– Насколько я помню, вы знаете английский и французский…

– Немецкий. Английский и немецкий, – ответила я еще более уверенно.

– Ну, я не знаю… Впрочем, я провожу вас в контору.

Следуя за ней, я мысленно похвалила себя за то, что показала себя с сильной стороны.

Я вошла в кабинет, где за столом, склонившись над бумагами, сидел пожилой седовласый господин. Когда я представилась как синьора Малара, он медленно поднял голову, снял очки и встал.

– Присаживайтесь, синьора. Чем могу помочь? Хотите заказать ткани из Лондона?

Мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы преодолеть робость и страх отказа, хотя ни стыда, ни неловкости я не испытывала.

– Мой муж надолго уехал, – сказала я, – и у меня появилось много свободного времени, которое нужно чем-то занять. Я хорошо говорю по-английски и по-немецки и подумала, что могла бы быть вам полезна. А заодно и заработать кое-что себе… на безделушки…

Тут я наклонила голову набок и одарила мужчину ослепительной улыбкой и кокетливым взглядом. В жизни не подумала бы, что способна на такое!

Заметно смутившись, он проговорил:

– Да, конечно, нам всегда требуются люди, владеющие иностранными языками, ведь мы сотрудничаем с зарубежными компаниями, да и туристы к нам заходят. Правда, обычно мы нанимаем мужчин. К тому же такой синьоре, как вы… лучше найти себе более достойное занятие, – добавил он со странной улыбкой, которая выражала то ли удивление, то ли сомнение.

– О, не беспокойтесь, меня устроит любая работа, чтобы… скоротать время, – повторила я с улыбкой, тогда как сердце готово было выскочить из груди.

Я грациозно встала, и господин шагнул мне навстречу. Я протянула ему руку для поцелуя.

– Так я зайду завтра. Уверена, к тому времени вы найдете какое-нибудь решение.

– Конечно, синьора. Но это не так просто, мы строго отбираем наших сотрудников. Придется посмотреть, на что вы способны.

После моей очередной улыбки он добавил:

– Но, я надеюсь, мы что-нибудь придумаем.

Я вышла за дверь и поспешила удалиться, вне себя от радости. Мимоходом я глянула на себя в одно из многочисленных зеркал. На моем лице появилось какое-то новое, незнакомое мне выражение. По крайней мере, до сегодняшнего дня я такого за собой не замечала.

Неаполь, 30 мая 1910 г

Я работаю в магазине братьев Меле совсем недолго, но уже успела попробовать всего понемногу. Сначала, учитывая мое знание английского и немецкого, меня направили в почтово-телеграфное отделение, которое находилось в Галерее. Пользуясь случаем, я отправила телеграммы в Нью-Йорк Наталии, Джузеппине и ее родителям. Я уведомила всех, что мы съехали из отеля Santa Lucia, и сообщила свой новый адрес.

В почтовом отделении Меле все устроено так разумно, что, кажется, письма, посылки и телеграммы доходят быстрее. Я проработала там несколько дней. Все были очень добры ко мне и, кроме того, хорошо отзывались о владельцах и управляющих, которые заботятся о своих сотрудниках.

Узнав об этом, я решилась поговорить с руководством фирмы. Я сказала, что мне очень нравится работать в почтовом отделении, но я была бы рада продемонстрировать свои навыки швеи и дизайнера одежды, которыми овладела в ателье в Нью-Йорке.

И они пошли мне навстречу! Вот уже несколько дней, как меня перевели в отдел готовой одежды, где мне нравится гораздо больше. Да, здесь немало работы, но это хорошо. Все хвалят меня за внимание к деталям, тактичность и вежливое обращение с клиентами, даже с теми, кто вечно всем недоволен.

Я чувствую себя частью большой семьи, и наша работа, если она выполнена качественно, очень высоко ценится. Мне даже немного жаль уходить домой, когда моя смена заканчивается.

Я начала работать, чтобы помочь Пьетро, но теперь понимаю: мне это очень нравится.

Неаполь, 8 июня 1910 г

Внезапно вернулся Пьетро. Когда я пришла с работы, он сидел в гостиной и ждал меня.

– Где ты была? – спросил он и посмотрел на меня каким-то потерянным взглядом. Я бросилась ему на шею, даже не сняв шляпку.

– Почему ты не предупредил меня о возвращении?

– Я соскучился, – прошептал Пьетро.

Я приготовила ему горячую ванну, свежее белье и рубашку и стала ждать, когда он поужинает, а Сантино уляжется спать.

– Что сказал адвокат? – спросила я.

Пьетро опустил глаза, будто рассматривая невидимое пятно на скатерти, потом с усмешкой повторил мой вопрос:

– Что сказал адвокат? Все они ничтожества! Вот кто они! Только и знают, что цитируют всякие законы и кодексы, а у самих в голове нет ни одной стоящей идеи! – Он помолчал немного и добавил: – Они говорят, что есть только один выход – долгий судебный процесс, который неизвестно чем закончится.

Пьетро искоса взглянул на меня.

– Я отказался.

Он налил себе бокал вина и залпом опустошил его.

– Пусть катятся к черту! И дядюшка Мими, и все эти святоши!

Пьетро ударил кулаком по столу так, что я подскочила. Потом встал и начал нервно расхаживать по комнате.

– Это была глупая затея! Земля и дом стоят меньше, чем налоги, которые я заплачу за них! Я все продал за бесценок, да и то с трудом. Он предпочел позаботиться о сиротках. Какой благородный жест! Заработал себе место в раю!

– Быть может, – робко заметила я, – твой дядя был уверен в том, что ты всего добьешься сам. Он не думал, что ты нуждаешься в его помощи.

– Да, не нуждаюсь! Я обходился без него все эти годы и прекрасно обойдусь и дальше! Эти деньги были нужны мне не для себя, а для того, чтобы платить музыкантам. Но он… предпочел сироток!

Я положила руку ему на плечо, чтобы выразить свое сочувствие и поддержку.

– Что думаешь делать дальше, дорогой?

– Тебе не о чем беспокоиться. Здесь… для меня обязательно что-нибудь найдется… Можешь не сомневаться.

– Ты мог бы снова пойти в консерваторию и поговорить с Каравальосом.

– Нет. В консерваторию я больше ни ногой, – твердо ответил Пьетро.

– А у меня отличная новость, – с улыбкой сказала я, – Ты ведь спрашивал, где я была?

– Да. И где же?

– Так вот: я нашла работу. Кто бы мог подумать, правда?

– Ты? И что за работа? – бесцветным голосом спросил Пьетро.

Я рассказала ему все, как было, опустив лишь некоторые подробности, поскольку Пьетро было бы неприятно узнать, что я просила работу, как простая бедная девушка. Я сказала, будто увидела объявление, где было написано, что требуется человек, владеющий английским и немецким.

– Не уверен, что одобряю это, – сказал Пьетро, немного помолчав. – Я не хотел бы, чтобы ты опускалась до работы продавщицей. Это унизительно.

– Кажется, ты забыл, что я работала швеей в Нью-Йорке, – холодно заметила я и добавила: – Не печалься, Пьетро, взгляни на это с другой стороны. Ты сможешь спокойно обдумать, что делать дальше, не беспокоясь о деньгах.

– Ну что ж, надеюсь, это ненадолго, пока мы не накопим денег, чтобы вернуться в Нью-Йорк, как достойные люди. Увидишь, это не займет много времени.

Неаполь, 15 июня 1910 г

Наконец, после стольких проблем и неприятностей, хорошая новость: я получила письмо от Наталии. Они собираются в Неаполь, чтобы показать малышку родным. Точную дату она сообщит позже. Жду не дождусь, когда смогу поговорить с подругой.

Я не могу делиться своими переживаниями с Пьетро, напротив, с ним мне приходится притворяться спокойной и уверенной. Не хватало ему еще и моих забот.

Конечно, Наталия – это не Джузеппина, которая понимает меня лучше, чем я сама. Мы выросли вместе и всегда обо всем рассказывали друг другу. В те времена, когда мы обе жили в Мессине, у нас не было секретов друг от друга. Она была последней ниточкой, которая связывала меня с прошлым, с моим счастливым детством в Мессине. Увы, похоже, эта ниточка тоже оборвалась. Джо не ответила ни на одно из моих писем, и никто ничего не сообщает мне о ней. Я знаю: все преходяще в этом мире. Но я также знаю: ничто не заставит меня страдать больше, чем я уже выстрадала.

Неаполь, 18 июня 1910 г

Очень хорошо, что у меня теперь есть не только заработок, но и занятие, которое мне нравится, ведь Пьетро никогда не бывает дома: он целыми днями бродит по городу в поисках «оказии».

На работе я познакомилась со многими интересными людьми, которые ценят мой вкус и советы относительно одежды. Обычно у нас продаются готовые модели, которые братья Меле заказывают из Парижа, но далеко не каждое платье подходит любой женщине. И тогда на помощь прихожу я. Поначалу я просто ушивала, укорачивала или удлиняла готовые модели, но потом стала предлагать небольшие изменения в крое, чтобы платье сидело как влитое.

Теперь клиентки, прежде чем выбрать платье, обращаются ко мне за советом. Мои рекомендации ценят, и это наполняет меня гордостью. Недавно меня вызвали в ателье, потому что синьора Постильоне, супруга одного из управляющих театром Сан-Карло, наша постоянная клиентка, нуждалась в моем совете. Я высказала свои соображения, и она осталась довольна. Синьоре Постильоне около сорока лет, у нее дородная фигура и большая грудь, которую ей хотелось немного скрыть. Для нее это большая проблема, потому что до сих пор ни одной портнихе не удавалось выполнить ее пожелание. Все они, не считаясь с ее мнением, утверждали, что пышную грудь следует подчеркивать, а не прятать. И только я смогла добиться желаемого результата. Теперь синьора всегда советуется со мной, выбирая новый наряд.

Сегодня утром, во время примерки, она предложила:

– Дорогая, без вас я как без рук! Почему бы вам самой не принести мне платье? А потом мы могли бы немного поболтать.

Я ответила, что заказы обычно доставляют посыльные, а иногда, чтобы произвести впечатление, компания заказывает коляску, запряженную зебрами, которую, без сомнения, синьоре не раз приходилось видеть в городе.

– Конечно, я знаю. Но сильно сомневаюсь, что такую коляску пришлют на улицу Палицци, в район Вомеро, где я проживаю в летнее время. Что делать зебрам в таком районе? Там одни коровы да брокколи, – сказала синьора Постильоне и громко рассмеялась. – Я сама поговорю с вашим руководством. Мне бы хотелось, чтобы вы еще раз взглянули на платье, прежде чем я надену его вечером, – добавила она.

Так что вчера я села на трамвай и отправилась к станции «Парк Маргериты», чтобы подняться наверх на фуникулере. Конечно, я ездила в нью-йоркском метро, но это совсем другое. Здесь я, признаться, даже немного опасалась, что тросы могут оборваться. Но когда вагончик тронулся после небольшого толчка, я сразу успокоилась: бодрый поезд двигался плавно и без остановок, даже в темном тоннеле.

Наверху, в районе Вомеро, я сразу почувствовала свежесть воздуха, наполненного чудесными ароматами. Прямо перед станцией раскинулась аллея с несколькими зданиями между деревьев, а в конце виднелась большая площадь. Я огляделась по сторонам: по грунтовым дорогам катили повозки, повсюду зелень. Я пошла вниз по улице с небольшим уклоном. Вдалеке, прямо передо мной, открывался великолепный вид на Неаполитанский залив, который я прежде никогда не видела с такой высоты, а вокруг росли пинии, цвели черешни и луговые маки.

На мгновение я остановилась, чтобы насладиться чудесными видами и ароматами. Казалось, я нахожусь где-то в сельской местности и в лицо дует теплый бриз. То тут, то там мирный сельский пейзаж нарушали немногочисленные виллы и строящиеся дома.

В конце дороги я увидела большой особняк, украшенный резными башенками, будто маленький замок. Должно быть, это «Сантарелла», вилла Скарпетты, о которой упоминала клиентка. Надпись «ЗДЕСЬ Я СМЕЮСЬ», красовавшаяся над входом, подтвердила мое предположение о том, что это резиденция автора знаменитых фарсов[85].

Я вспомнила о вилле Сандерсона в Мессине. Если бы я вышла за Альфонсо, мы бы жили неподалеку от нее. Бедный Альфонсо. У меня сохранились о нем лишь смутные воспоминания, как, впрочем, и о той девочке, которой я была когда-то.

Наконец я добралась до дома синьоры Постильоне. Калитка из кованого железа выходила на мостик, ведущий к дому. Я невольно сравнивала это место с районом Санита и домом, в котором жила сама. Это как будто два совершенно разных, далеких друг от друга мира, и в то же время в чем-то они очень близки. Здесь все блистает великолепием, но, пожалуй, я бы не смогла так жить.

В сопровождении слуги я прошла в дом через арку из цветного стекла, напомнившую мне беседку в парке «Вилла Реале».

Хозяйка вышла мне навстречу.

– Прошу, дорогая Костанца! Входите, положите заказ вон там. Посмотрим платье позже, а сначала выпьем кофе.

Мы пришли в гостиную, но хозяйка решительно повлекла меня наружу, на прекрасную террасу, усаженную цветущими растениями.

– Вы видели, какой вид открывается отсюда? С высоты залив еще краше. Зимой, конечно, я живу внизу, в городе.

Мы расположились на террасе за чашечкой кофе, под тентом, защищавшим нас от солнца. Синьора Постильоне принялась расхваливать меня на все лады, утверждая, что у меня настоящий дар. Потом стала спрашивать о том, где я научилась шить, откуда родом и о многом другом, о чем мне совсем не хотелось говорить. Поэтому я ловко сменила тему и стала рассказывать о Пьетро и его неудавшейся попытке создать собственный оркестр. Я превозносила его талант до небес, особенно подчеркивая, что ему недостает лишь чуточки везения, и вдруг, сама того не сознавая, произнесла:

– Вы не могли бы замолвить за него словечко своему мужу? Пьетро был бы счастлив работать в Сан-Карло… – И тут же, будто спохватившись, добавила: – Простите мою бестактность. Но вы так добры ко мне, что я осмелилась высказать эту просьбу…

– Не стоит извиняться, – остановила меня синьора Постильоне. – Я прекрасно все понимаю. К сожалению, мой муж не имеет отношения к подбору музыкантов. Тем не менее я с ним поговорю. Кто знает…

После недолгого молчания она встала и предложила вернуться в дом.

– Ну что ж, давайте примерим платье. Идемте за мной.

Мы прошли в ее комнату, где она сняла домашнее платье и надела принесенное мной.

– Чудесно, просто идеально, – повторяла она, разглядывая себя в зеркало. – Какие вытачки, какой вырез… Что ни говори, а у вас настоящий талант! Кажется, вы еще и рисуете? Я видела несколько ваших эскизов в магазине. Должно быть, вы случайно оставили их там. Я спросила, чьи они, и мне сказали – ваши.

Я покраснела.

– Послушайте. Я хочу сделать вам одно предложение. Не хотели бы вы поработать в Сан-Карло помощницей костюмера? Муж говорил, что они как раз ищут такого человека. Кроме того, вы могли бы работать на меня, придумывать модели, которые шили бы в ателье театра под вашим руководством.

У меня екнуло сердце. Создавать костюмы для опер, да еще в театре Сан-Карло, – это было бы потрясающе! На миг я позволила себе помечтать.

Я что-то пробормотала, но мне тут же пришлось спуститься с небес на землю. Это было бы несправедливо по отношению к Пьетро. Как я могу работать в Сан-Карло, пока он трудится за гроши, чтобы наскрести на билеты в Америку? Нет, это совершенно невозможно! К тому же очень скоро мы должны вернуться в Штаты…

– Благодарю вас, синьора, – сказала я с болью в сердце, – но мне нравится работать в магазине Меле.

– Что ж, как знаете. Вы серьезная женщина, и я очень ценю вашу преданность компании. Но если вдруг передумаете, дайте знать.

Вскоре я снова в полном одиночестве брела по проселочной дороге между цветущими вишневыми деревьями и вдыхала аромат свежей травы в абсолютной, почти неправдоподобной тишине. Мой взгляд блуждал где-то за пределами прекрасной панорамы. Я больше не видела Неаполь, Везувий и лодки в море: передо мной расстилался только свободный горизонт.

Неаполь, 4 июля 1910 г

Дни проходят, но пока ни одна из наших проблем не решилась. Дома тягостная атмосфера. Пьетро отказывается что-либо обсуждать. На этот раз он сам воздвигает стену между нами. Когда мы встречаемся за ужином, он с безразличным видом говорит о чем-то постороннем, и это выводит меня из себя. Я больше не верю его туманным обещаниям. По ночам я ворочаюсь в постели, обдумывая, что делать дальше. Совершенно ясно одно: если я не хочу пойти по миру с протянутой рукой, придется брать дело в свои руки.

В отношении финансов у меня больше опыта, чем у Пьетро: я видела, как велись счета в ателье Анны, да и сейчас нередко закрываю кассу в магазине Меле. Так что я купила книгу учета и начала записывать наши доходы и расходы. Узнав об этом, Пьетро страшно разозлился. Он сказал, что глава семьи – он и я не должна заниматься подобными вещами.

Меня все больше беспокоит сложившаяся ситуация. Пьетро должен немедленно чем-то заняться, хотя бы играть на фортепиано в кафе или давать частные уроки. Но я не осмеливаюсь говорить с ним об этом.

Утром, собравшись с духом, я сказала Кончетте, что мы не нуждаемся в ее услугах весь день и она может не приходить после обеда. Разумеется, она сразу поняла, в чем дело, и ответила:

– Синьора, что за глупости? Неужто вы станете пачкать руки, чтобы вымыть посуду? Я пришлю вам свою дочь, Розину, она будет помогать вам на кухне. Платите ей самую малость, è piccerella, si deve ancora imparare[86]. Сделайте одолжение.

Кончетта – добрая и чуткая женщина. Однажды, когда мы лущили горох, она вдруг сказала, что я, должно быть, много страдала; она поняла это по моей натянутой улыбке. И пока я с изумлением смотрела на нее, добавила:

– Видите sta allerìa[87] в Неаполе? Но все это притворство, и только. На самом деле Неаполь – сплошная nu dulore[88]. Тот, кто здесь живет, дышит этой болью, ощущает ее всегда и всюду.

Тогда я призналась ей, что она все поняла правильно: я потеряла всю семью. Она посмотрела на меня взглядом, полным сочувствия, и произнесла:

– Знаете, мне ведь тоже пришлось пережить смерть двух малышей… Не уезжайте в Нью-Йорк. C'avita fa' là?[89] Оставайтесь лучше здесь. Может, вы еще не поняли, но Неаполь вам подходит, он такой же, как и вы. И он вас исцелит.

16 июля 1910 г., 22:00

Вернувшись домой, я обнаружила в спальне, на туалетном столике, письмо, оставленное Пьетро на видном месте.

Дорогая Костанца,

пишет тебе тетя Амалия. Как твои дела?

Я решила написать тебе, потому что очень нервничаю, и ты единственный человек, которому я могу откровенно признаться во всем. Наша дочь Джузеппина опозорила всю семью. И виноват в этом ее отец, дядя Антонио, однако он заперся в своем кабинете и молчит, уж не знаю, злится ли он на свою дочь или на меня из-за этих обвинений.

Я уже выплакала все слезы, слезы боли, отчаяния, гнева. Как же так вышло, что моя собственная дочь нас опозорила?

Расскажу все по порядку.

Недавно ко мне приходила одна старая знакомая, Нучча, не знаю, помнишь ли ты ее, – она у нас и прежде бывала.

Я очень обрадовалась, ведь я целыми днями сижу одна, поэтому приняла ее, как принцессу. Но вскоре я поняла, что у нее для меня дурные вести. В конце концов она призналась: «Амалия, я принесла вам газету, там статья о вашей дочери. Вы знаете, что про вашу дочь пишут в газетах?»

Костанца, милая, при этих словах я, наверное, стала белее мела, ведь в итальянских газетах о тебе напишут, только если ты кого-то убьешь или тебя убьют, так что я потеряла дар речи.

А она говорит: «Посмотрите сами, тут и фотография, и подпись: Джузеппина Витале».

Я прочла статью, не понимая ни слова, но с тех пор каждое из них навсегда отпечаталось в моей памяти.

Про мою дочь пишут в газетах, она у всех на слуху, потому что ходит по городу и разговаривает с девушками о совершенно непотребных вещах. Господи, что я Тебе сделала? За что мне такое наказание?

Если бы мы остались в Сицилии, она была бы сейчас замужней женщиной и хорошей матерью.

Прости, Костанца, что пишу тебе такое, но я решилась на это, потому что знаю тебя с раннего детства.

Твоя подруга Джузеппина со сцены втолковывает девушкам и женщинам, как предотвратить беременность, как правильно мыть срамные места, что делать и не делать до и после соития, и все это такими словами, о которых приличные женщины слыхом не слыхивали! Какой позор!

В газете написано, что многие женщины потребовали прекратить это и арестовать нашу дочь за непристойное поведение!

Ты можешь себе представить, чтобы моя девочка сидела в тюрьме, будто какая-то падшая женщина! А когда ее спросили, зачем она это делает, рискуя попасть в тюрьму, ведь известно, что закон запрещает говорить о подобных вещах, Джузеппина ответила: она хочет уберечь женщин от абортов!

Теперь я понимаю, что ее погубили эти распутные женщины, с которыми она стала жить, покинув родной дом!

Милая моя, прости за этот порыв, но только ты можешь поговорить с Джузеппиной и заставить одуматься, ведь она тебя любит и всегда прислушивалась к твоему мнению.

Крепко тебя обнимаю,

тетя Амалия

Бедная тетя Амалия! Она не знает и не должна узнать об аборте дочери и том, что мои отношения с Джузеппиной прекратились. Именно поэтому она никогда не сможет понять, почему Джузеппина стала заниматься такими вещами и считает просвещение женщин своего рода миссией. Джо хочет избавить их от страданий, которые довелось пережить ей самой. И я рада за нее, потому что она нашла способ извлечь пользу из своего ужасного опыта.

Наверное, Джузеппина, как и я, нашла свой путь.

Неаполь, 30 сентября 1910 г

В последнее время я не могла найти ни минуты, чтобы вести дневник, хотя произошло много событий, о которых стоило бы написать.

Самое главное, что уже с августа Пьетро работает, – все благодаря Наталии, она оказалась настоящей подругой. Когда я рассказала ей о наших затруднениях, она предложила обратиться к родственникам Кармине, которые занимаются звукозаписью. Поначалу Пьетро и слышать об этом не хотел, но в конце концов из вежливости все же согласился. Я заметила, что пора посмотреть правде в глаза, ведь он до сих пор не нашел ничего стоящего, разве что несколько раз играл в танцевальных залах на побережье в Сорренто и участвовал в паре концертов под открытым небом. Но сезон подходил к концу, и ему оставалось только давать частные уроки. Он ничего не ответил, только буркнул:

– Схожу, раз уж тебе так хочется.

– Этот господин, Раффаэле Эспозито, – втолковывала я Пьетро по дороге, – владелец магазина у Сант-Анна-деи-Ломбарди. Он продает фонографы, граммофоны и пластинки.

– И какое отношение все это имеет к дирижированию? – язвительно поинтересовался Пьетро.

С трудом сдерживая раздражение, я пояснила:

– Наталия писала, что Эспозито и его братья открыли компанию по производству грампластинок. Я ведь тебе уже говорила. Наверняка у них что-нибудь найдется для тебя. Это не такая уж глупая идея.

У Сант-Анна-деи-Ломбарди мы спросили продавца газет, где находится магазин дона Эспозито.

– Вы ищете Раффаэле Фрунтино[90]? Вон там, второй дом!

Я покосилась на Пьетро, опасаясь, что, услышав прозвище Раффаэле, он тут же повернет назад. Но, к счастью, он никак не отреагировал.

Когда мы вошли, нас приветствовал темноволосый мужчина невысокого роста, который представился своим прозвищем – Раффаэле Фрунтино, хотя давно уже получил дворянский титул. Он принял нас в маленьком помещении, доверху набитом граммофонами и фонографами, так что внутри едва хватало места для двух стульев.

Первым делом Раффаэле сообщил, что обожает оперу, и даже начал напевать разные арии, демонстрируя Пьетро свою осведомленность в этом вопросе. К моему облегчению, Пьетро рассмеялся, и я поняла, что Раффаэле пришелся ему по душе.

Дон Раффаэле рассказал, что именно из-за своей любви к опере он решил сам записывать музыку. Буквально из ничего он создал компанию, которая занимается теперь производством пластинок в сотрудничестве с крупной немецкой фирмой.

– Тут мы записываем музыку на диски из твердого воска, которые потом отправляем партнерам в Германию. Они отпечатывают с восковых дисков медные матрицы и отсылают их нам, а мы уже делаем никелевые копии. Но сейчас мы хотим производить все сами, чтобы не зависеть от немцев.

В последнее время в музыкальной индустрии появилось много новшеств. И у неаполитанцев хватило смекалки и способностей, чтобы с успехом их использовать. Дону Раффаэле нужен человек, который занимался бы аранжировкой, а также импортом и экспортом пластинок и матриц. Пьетро же, помимо того, что является профессиональным музыкантом, долго жил в Нью-Йорке и говорит по-английски, а потому идеально им подходит.

Мне эта работа показалась хорошей, но я сразу поняла, что Пьетро откажется. Он выслушал дона Раффаэле со знакомой мне снисходительностью, поблагодарил его и заявил, что ему все это неинтересно, ведь им нужен скорее не музыкант, а делец, каковым он себя не считает.

Дон Раффаэле прищурился и посмотрел на Пьетро оценивающим взглядом.

– Значит, просто работа вам не нужна, – проговорил он. – Вы хотите работу на блюдечке с золотой каемочкой. Что ж, и такая у меня найдется. Я могу предложить вам такой же контракт, как Барне Фельшманну. Знаете его? Он дирижер в салоне «Маргерита». Вы можете дирижировать оркестром в студии звукозаписи, оплата – 75 лир в день за три часа работы. Что скажете, маэстро Малара?

Едва сдерживаясь от радости, я глянула на Пьетро, но его лицо выражало сомнение. Тем временем дон Раффаэле подробно объяснял ему будущие обязанности. Как руководитель оркестра, он должен подбирать музыкантов, а также отвечать за технику исполнения. Кроме того, ему предстояло прослушивать певцов, проводить репетиции и делать аранжировки. Владельцы требовали совершенства во всем, даже если записывались «народные песенки», как называл их Пьетро, а не арии. Студия звукозаписи будет называться Sirena, и они уже заключили немало контрактов с исполнителями.

Пьетро уже приходилось заниматься этим в Нью-Йорке, но здесь, в Неаполе, такая работа ему претила. Ему казалось унизительным дирижировать в студии, а не перед публикой.

– Подумайте, маэстро, насколько благородна эта работа! Ведь вы сделаете музыку доступной для многих людей, у которых нет возможности посещать концерты!

Наконец Пьетро позволил себя убедить и согласился.

Неаполь, 20 октября 1910 г

Пьетро каждый день отправляется в студию звукозаписи, но я вижу, что он несчастлив. Он, как обычно, пытается скрыть от меня разочарование под маской заносчивости, но я знаю, что при всей кажущейся самоуверенности его сердце разрывается от боли.

Но как бы то ни было, деньги нам нужны, и Пьетро откладывает большую часть своего заработка. Он постоянно твердит о возвращении в Нью-Йорк, но как только начинает фантазировать о том, чем будет там заниматься, я сразу меняю тему. Меня раздражают такие разговоры.

Вчера я отпросилась с работы, чтобы сходить с Пьетро в студию. Мне хотелось понять, чем он недоволен. Он удивился, потому что в Нью-Йорке я никогда не интересовалась его работой.

Я ожидала, что студия на улице Фория представляет собой театр в миниатюре, но все оказалось иначе. Когда-то это помещение служило конюшней, которую компания переделала под свои нужды. Меня усадили за стеклом перед студией – небольшой комнатой с низким потолком, обитой звукоизолирующей тканью, в которой никогда не разместить настоящий оркестр.

Помощники помогли Пьетро забраться на возвышение перед маленьким оркестром из десяти музыкантов. К каждому инструменту была приделана своеобразная воронка, которая поворачивалась то вправо, то влево, в зависимости от того, куда нужно направить звук. Сбоку от возвышения находилась еще одна огромная воронка, наподобие рупора, к которой, по знаку Пьетро, певец приближался или, наоборот, удалялся, в зависимости от музыкального момента. Конечно, это было совсем не то, что дирижировать в театре или на концерте под открытым небом.

Мальчик, внимательно следивший за временем с часами в руке, в какой-то момент подал сигнал, что надо начать запись заново. Дон Эспозито объяснил мне, что музыканты не уложились в отведенное время, которое ограничено канавкой диска.

Пьетро считал, что музыкой нужно наслаждаться вживую, но я все равно расчувствовалась, прослушав запись. Я вспомнила о Руджеро, который так радовался покупке граммофона, скрасившего его последние дни. И мне тоже захотелось купить граммофон и слушать диски, записанные с участием Пьетро.

– Ну, как все прошло? – спросила я Пьетро, когда он освободился.

– Плохо! Сухо и примитивно. Мы и так уже заменили трубы на смычковые, потому что звучание труб технически трудно передать. В общем, есть над чем поработать. Нужно совершенствовать саму систему.

Беря Пьетро под руку, я подумала, что на самом деле он слишком строг к себе и чересчур щепетилен. И всегда будет всем недоволен.

Неаполь, 30 октября 1910 г

Сегодня я никуда не торопилась, делала все не спеша, как и положено в воскресенье. Я разогрела рагу, приготовленное Кончеттой накануне, и некоторое время сидела за столом, листая журнал. Через несколько часов мы с Пьетро и Сантино отправились на мессу в церковь Санта-Мария-деи-Верджини. Для Пьетро это очень важно, а я давно уже не верю в Бога.

После обеда мне наконец-то удалось уединиться в саду, как обычно по воскресеньям, если Пьетро не берет меня на концерт своего кумира Каравальоса. Аттилио сказал, что сейчас самое время высаживать рассаду, пока не наступили холода.

Мне нравится копаться в земле, обрезать сухие ветви, наблюдать, как распускаются бутоны. Это успокаивает и очищает мой разум. Но я была очень огорчена тем, что прекрасные розы, за которыми я ухаживала столько времени, засохли.

Услышав какой-то шум, я вздрогнула и с замирающим сердцем побежала посмотреть, что случилось. Оказывается, Сантино упал с садового стула. Он тут же поднялся и стал отряхивать ободранные коленки, но не проронил ни слезинки. Не позволив мне обработать ссадины, он сразу побежал к отцу и только при нем расплакался. Странный мальчик. Буквально вчера Пьетро рассказывал мне о разговоре с учителем. Тот утверждает, будто Сантино несчастлив, потому что у него совсем нет друзей. Дети дразнят его за американский акцент. «Вы же знаете, как это бывает с детьми», – сказал учитель. Но Пьетро не обратил на это внимания, он считает, что беспокоиться не о чем. Максимум через месяц мы вернемся в Америку.

Кажется, он говорит просто так. Мне в это совсем не верится.

Неаполь, 12 ноября 1910 г

Никогда не знаешь, какой день изменит нашу жизнь.

Я на собственном опыте убедилась, что даже самый обычный, ничем не примечательный или радостный и прекрасный день может обернуться горем и несчастьем. Поэтому я остерегаюсь говорить: сегодня я счастлива.

Вот что случилось три дня назад. Я вернулась домой, радуясь небольшой премии, которую получила на работе, и увидела Пьетро с перекошенным лицом. Нервно развязывая галстук, он заявил:

– С меня хватит, это выше моих сил! Я отказался от этой работы. Через две недели мы уезжаем. Я сыт по горло Неаполем и такой жизнью.

У меня перехватило дыхание, приветливая улыбка превратилась в ухмылку, а лицо – в непроницаемую маску.

– Ты чем-то недовольна? – вызывающе спросил Пьетро. – Или тебе жаль расставаться с этим чертовым магазином?

Он подошел к буфету, налил рюмку коньяка и залпом выпил.

Меня сильно ранил этот намек на мою якобы недостойную работу, его тон и тот факт, что он решил все сам, даже не посоветовавшись со мной. И как раз тогда, когда для меня все складывалось как нельзя лучше. Пришлось постараться, чтобы сохранить хоть какую-то видимость спокойствия. Когда я услышала свой бесцветный голос, мне показалось, будто он принадлежит кому-то другому:

– Что случилось? Почему ты ни с того ни с сего принимаешь такое серьезное решение, даже не поговорив со мной?

– При чем тут ты? Речь о моей профессии, о моем достоинстве!

Я хорошо изучила Пьетро и знаю: если он так себя ведет, значит, его гордость сильно задета.

– Пьетро, может, ты все-таки расскажешь мне, что случилось?

Он опустился в кресло и зажег сигарету. Не глядя на меня, как будто заново переживая случившееся, он рассказал, что случайно столкнулся с коллегой, который всегда был ему неприятен, и тот унизил его. Вот его слова: «Малара, до меня дошли слухи, что ты занялся народными песенками. Идея сама по себе не плоха, но я все же не могу понять, почему ты вернулся в Италию, когда все бегут в Нью-Йорк сломя голову, потому что для музыкантов там наступили золотые времена. Разве ты не собирался дирижировать собственным оркестром?»

Я не нашла в этих словах ничего унизительного или оскорбительного, но промолчала. В надежде, что все еще можно исправить, я попыталась утешить Пьетро. И вдруг поняла правду, в которой до сих пор не признавалась даже самой себе: я не хочу никуда уезжать.

– Разве ты не понимаешь?! – закричал Пьетро вне себя, вскочив с кресла и все больше распаляясь. – Я торчу в этой чертовой студии и трачу драгоценное время на жалкие песенки, пока всякие недоучки, которые даже палочку держать не умеют, отправляются в Нью-Йорк и добиваются успеха!

– Я не думаю, что у тебя унизительная или недостойная работа, – ответила я. – Твое имя будет на всех пластинках. Кроме того, не ты ли говорил, что многие великие композиторы сочиняли народные песни? Так почему же ты не хочешь их исполнять?

– Я не могу себе этого позволить. Я не так знаменит, как они, – сказал он, снова наполняя рюмку. – Это не то, о чем я мечтал. В студии все по-другому, это какая-то подделка, а не музыка.

Он подошел ко мне, посмотрел в глаза и добавил:

– Тебе не понять, каково это – работать день и ночь, чтобы приблизиться к мечте, оказаться в шаге от нее и в итоге остаться у разбитого корыта.

– Ты хорошо зарабатываешь, Пьетро, откладываешь деньги. Со временем ты сможешь нанять музыкантов и создать свой оркестр…

Но он расхаживал взад и вперед, не слушая меня.

– Я начну с нуля. Возобновлю связи с Тосканини и остальными. В конце концов, я не последний, кто приедет в Америку.

– Но, Пьетро…

Я пыталась найти какой-нибудь аргумент, чтобы переубедить его.

– Мы уезжаем через две недели. Собирайся. Синьор Эспозито понял меня и одобрил мое решение. Я уже купил билеты на пароход.

Во мне все оборвалось. Я почувствовала, как падаю в бездонную пропасть.

– Ты купил билеты? Но как ты мог так поступить? А обо мне ты подумал? – чуть слышно проговорила я.

– О чем тут думать? Мы едем домой. Нью-Йорк – наш дом.

– Наш дом? Да ты понимаешь, что́ значит для меня вернуться в Нью-Йорк? Мой дом теперь здесь!

Пьетро с удивлением уставился на меня.

– Не понимаю, – только и сказал он.

Он не понимает? Он думает, будто я как по мановению волшебной палочки стерла из памяти все, что мне пришлось пережить в Нью-Йорке? Он не понимает, что вернуться в Нью-Йорк для меня означает снова погрузиться в океан боли, из которого я только сейчас выбираюсь с таким трудом? При одной мысли о Нью-Йорке я представляю весь этот ужас, смятение и неопределенность, которые пережила там. В тот самый момент я четко осознала: если я вернусь в Америку, то опять окажусь во власти своих кошмаров, и на этот раз навсегда.

Я старалась объяснить ему, но как передать словами то, что можно лишь почувствовать? Пьетро ничего не понял, даже когда я сказала ему, что ненавижу Нью-Йорк, ведь он отнял у меня годы, которые я могла провести с семьей.

– Ненавидишь Нью-Йорк? Но он спас тебя! Если бы ты не уехала, тебя бы…

Он осекся, сообразив, что зашел слишком далеко.

Я мрачно посмотрела на него.

– Нельзя было позволять тебе работать! Ты слишком привязалась к этому месту. Но ты ведь знала, что это ненадолго, что мы уедем!

– Ты сам своим поведением, своей решимостью научил меня следовать за мечтой. Именно ты вернул мне способность чего-то хотеть и к чему-то стремиться.

Мы сильно поссорились. Ослепленные гневом, наговорили друг другу гадостей. В какой-то момент Пьетро признался:

– Витале был прав, когда говорил, что не стоит на тебе жениться. Мне следовало оставить тебя в Нью-Йорке, как я и собирался.

Я не помню, что сказала в ответ, – настолько эти слова вывели меня из себя. Помню только, что Пьетро приблизился ко мне, весь красный, и на мгновение я даже испугалась. Но он вдруг резко остановился, посмотрел мне в глаза и поцеловал в губы. Мой разум не хотел этого, но тело отреагировало иначе, и я не отстранилась. Между тем Пьетро все твердил:

– Ты моя, моя, как ты этого не понимаешь?

Наконец я перестала сопротивляться. Пьетро так сильно сжимал меня в объятиях, что я едва могла дышать. Потом он толкнул меня на диван и начал срывать с меня одежду.

Пьетро решил, будто таким образом укротил меня. Он уверен, что теперь я передумаю. Больше он не заговаривал об отъезде, считая его решенным делом. Как он может так ошибаться?

Неаполь, 13 ноября 1910 г

Сегодня утром, когда Пьетро уходил из дома, я попыталась его остановить:

– Давай поговорим, есть же какое-то решение…

Он молчал, держась за ручку приоткрытой двери.

– Пьетро, прошу тебя. Ты не понимаешь. Дело не в том, что я не хочу. Я не могу. Я этого не вынесу! – сквозь слезы крикнула я.

Наконец он взглянул на меня так, словно осознал, что я тоже человек, может, немного странный, но с собственной волей, которую он не учел. Он закрыл дверь и подошел ко мне.

– Ты ведь это не всерьез?

Я не ответила. Просто твердо, не отводя глаз, смотрела на него, чтобы он понял, насколько решительно я настроена.

– Ты думаешь, я откажусь от всего ради твоей прихоти?

– Я понимаю, для тебя это будет большой жертвой. Но я лишь прошу тебя немного подождать. Год, может, два. О, Пьетро, почему мы не можем остаться здесь? Я наконец-то чувствую себя спокойной как никогда. Мне нужно место, где я буду чувствовать себя дома, и Неаполь – именно такое место. Ты бы мог поискать работу здесь, возможностей достаточно. Мог бы дирижировать городским оркестром, попытать счастья на каком-нибудь конкурсе или еще что-нибудь…

– Значит, до тебя не доходит. Мы уезжаем! – крикнул он. – Даже если мне придется заставить тебя силой.

Я надолго замолчала, словно во мне что-то умерло.

– Я не могу, Пьетро, не могу.

– И ты думаешь, я оставлю тебя здесь одну?

Мне хотелось сказать, что я и так всегда одна, неважно где, но я сдержалась.

– Я люблю тебя, Костанца. Я обещал заботиться о тебе. Но ты делаешь все, чтобы это было невозможно… – Он заглянул мне в глаза и добавил: – Ты меня не любишь. В этом все дело.

Он произнес эти слова очень медленно, с потерянным видом, будто был уверен в том, что наконец-то раскусил меня.

– Не говори глупостей, – резко ответила я. – Ты знаешь, что я люблю тебя. Мои чувства к тебе здесь ни при чем.

– Прекрасно, значит, добавить больше нечего. Через две недели мы уезжаем. Начинай собирать вещи.

– Я не поеду, Пьетро, – холодно отрезала я.

И, услышав собственные слова, я сама удивилась тому, что осмелилась их произнести.

Мы ошеломленно смотрели друг на друга.

Потом он открыл эту чертову дверь и вышел.

Неаполь, 28 ноября 1910 г

Должно быть, пароход уже отчалил. Я смотрела в окно, наблюдая за тем, как опускаются вечерние тени и зажигаются уличные фонари и окна домов.

Утром я сказала Пьетро: «Попрощаемся дома». Мне не хотелось видеть порт даже издалека. Но сейчас я представляла себе корабль, подающий сигнал об отплытии, толпу рыдающих людей и закрывающиеся воротца, ведущие к трапам. Интересно, пытался ли Пьетро разглядеть меня в толпе в последней надежде, что я все же последую за ним?

Он уехал. Последние дни были для нас обоих такими хаотичными и мучительными, что у меня не хватало сил писать в дневнике. Мне было страшно излагать свои переживания на бумаге. Ведь когда пишешь, все становится еще более реальным и неотвратимым.

И вот я осталась одна в огромной квартире, погруженной в странную тишину, будто время остановилось.

Как только Пьетро и Сантино ушли, я побрела на кухню и тут же споткнулась об игрушечный оловянный трамвайчик, весело зазвеневший от прикосновения. Этого было достаточно: я подняла его и разрыдалась. Не знаю, что именно я оплакивала, – Пьетро, Сантино или эту игрушку, брошенную вот так, словно она ничего не значила для мальчика. Я подарила ему этот трамвайчик на день рождения, и он был так счастлив, а теперь оставил его здесь, среди других ненужных вещей, как будто и я сама, и все связанное со мной должно быть выброшено.

Я завернула трамвайчик в газету и убрала в коробку, где лежала собачка Гульельмо. Мои воспоминания о любимых малышах.

Потом стала думать о том, чем бы заняться, чтобы не поддаться отчаянию. Нужно было продержаться хотя бы до тех пор, пока пароход не отдаст швартовы, и тогда пути назад больше не будет. Я чувствовала себя как Одиссей, приказавший привязать себя к мачте, чтобы не побежать к сиренам.

Я отправилась в комнату Сантино и стала собирать разбросанные вещи – тетрадки, перья, мячик, воздушный змей. Собрав все в бумажный пакет, я написала на нем: «Кончетте». Потом пошла в гостиную и накрыла фортепиано суконной тканью. Меня будто охватило какое-то безумие, – хотелось поскорее уничтожить все, что напоминало о муже и мальчике. «Лучше сделать это сейчас, – думала я. – Потом будет только больнее».

Наконец я распахнула дверцы шкафа в спальне и, увидев пустое пространство и вешалки, выстроившиеся в ряд, точно бесформенные призраки, не смогла удержаться и снова расплакалась. Казалось невозможным, что я никогда больше не услышу привычные звуки фортепиано и топанье ножек Сантино!

Наше прощание вышло неловким.

– Ну вот, – сказал Пьетро, – все готово.

Он бросил на меня испытующий взгляд, как во времена нашего знакомства, будто этого периода жизни в Неаполе никогда и не было.

Я молчала, в горле застрял ком.

– Ты ничего не забыл? – пробормотала я не своим голосом.

Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться в этом.

Вошел носильщик и спросил:

– Прикажете грузить, маэстро?

Пока носильщики таскали тяжелые тюки и чемоданы, я посмотрела на Пьетро и поняла, что он тоже думает о нашей первой встрече.

Мы обменялись горькими улыбками.

– Я пошлю тебе телеграмму, как доберемся, – хриплым голосом произнес Пьетро. В последнее время он слишком много курил. – Пока не найду жилье, можешь писать на адрес Витале.

Я кивнула.

– Сантино, поцелуй маму, – сказал Пьетро, повернувшись к мальчику.

– Пока, мама, – пролопотал Сантино, не поднимая глаз, скрытых козырьком фуражки.

Я не смогла сдержать слезы. Сантино впервые назвал меня мамой. Но для меня он был скорее братиком, чем сыном.

– Скоро увидимся, малыш. – Я прижала его к груди, и он замер в моих объятиях.

– Береги себя, – сказал Пьетро, подошел ко мне и прикоснулся губами к моей щеке, слегка пощекотав колючими усами, от которых, как всегда, пахло одеколоном.

– Ты тоже, – проговорила я сквозь слезы.

Мы ничего друг другу не обещали. Да и как мы могли? Я прошептала: «Постараюсь приехать, как только наберусь сил». – «Я сам за тобой приеду», – ответил Пьетро, потом взял Сантино за руку и направился к двери. Но вдруг оставил сына и бросился ко мне, крепко обнял и жадно поцеловал в губы. Потом повернулся и вышел.

Мы еще встретимся, я уверена в этом.

11

– Зина, а что было потом? Пьетро вернулся? – спросила я, поставив кофейник на плиту. Я читала дневник почти всю ночь, а потом так и не смогла уснуть.

– Нет, не вернулся. Через месяц после его отъезда Костанца поняла, что беременна, и написала ему. Как она говорила, Пьетро обещал приехать, чтобы познакомиться с дочерью, но так и не приехал. Он только прислал Костанце свое произведение, которое сочинил в честь рождения дочери, а потом просто умыл руки.

Зина замолчала, вздохнула и поднялась, чтобы достать кофейные чашки.

– Блаженный человек! Даже много лет спустя Костанца злилась, вспоминая о нем! Она никак не могла ему простить, что ради Сантино он был готов на все, а для ее девочки только прислал это сочинение – несколько нот, которые набросал в свободное время, пока сидел без дела здесь, в Неаполе. По крайней мере, тетя так говорила.

– Как это – «несколько нот»? Почему же тогда Костанца писала дочери, чтобы она приехала в Неаполь и забрала эту партитуру?

– Откуда мне знать…

– И почему Костанца с малышкой сама не поехала к нему в Америку? – не унималась я.

– Ах, не спрашивай! Я вообще не понимаю, как жена может жить вдали от мужа, да еще по своей воле. Но Костанца была не такой, как все. Когда Пьетро уехал, она сразу приняла предложение о работе в Сан-Карло. Сначала была помощницей костюмера, а потом начала сама создавать костюмы, которые ценились все больше и больше, так что со временем она стала заведующей театральной мастерской и главным художником по костюмам.

Невероятно! Моя прабабушка была художником по костюмам в Сан-Карло! У меня голова шла кругом от эмоций!

– У Костанцы была богатая фантазия. Ее модели для театра были очень оригинальны, как и те, что она позже создавала уже для собственного ателье. Она говорила, что так много работает ради будущего дочери, но мне кажется, ей просто нравилось этим заниматься. Постепенно работа стала самой важной частью ее жизни.

– А Пьетро так и не создал свой оркестр, как мечтал?

– Насколько мне известно, нет. Он руководил оркестрами разных ассоциаций, разъезжал по гастролям. По словам Костанцы, у него не было предпринимательской жилки, а это необходимо в таком деле, как собственный оркестр…

– Значит, ты больше ничего не знаешь о произведении, которое он написал для дочери?

– Уверена, партитура где-то тут. Я ведь ничего не выбрасывала. Но где именно она лежит – не помню.

Стало быть, партитура здесь, в этой квартире! Сама не знаю почему, я изобразила безразличие и сменила тему.

– Костанца и Пьетро так больше никогда и не увиделись?

– Нет. Было время, когда он как будто и в самом деле собирался приехать. Но началась война, и ему пришлось очень нелегко. Впрочем, думаю, он хотел оформить развод или, в лучшем случае, познакомиться с дочерью. Наверняка за столько лет… у него появилась другая женщина и, кто знает, может, даже другие дети. Но я никогда не обсуждала свои предположения с Костанцей.

– А она? Нашла себе другого мужчину? Судя по тому, что ты мне рассказывала, она была очень привлекательной женщиной!

– Конечно, у нее кто-то был. Я припоминаю одного мужчину, может быть, даже нескольких. Но тогда о подобных вещах не говорили. К тому же я ведь ее племянница, разве тетя могла подавать мне дурной пример? Как бы то ни было, а она оставалась замужней женщиной. Это сейчас по телевизору во всех подробностях рассказывают, кто, кому и с кем изменяет, так что сам черт ногу сломит.

– А Роза, моя бабушка? Что произошло между ней и Костанцей?

Я настолько увлеклась запутанной историей Костанцы, что упустила из вида этот важный момент.

– Роза ушла из дома и уехала из Неаполя. Она мечтала построить жизнь в другом месте.

Этот ответ показался мне туманным.

– Но, Зина, моя бабушка всегда говорила, что ее родители умерли! Она будто вычеркнула их из своей жизни. Почему?

– Она считала, что мать совершила много ошибок, и не смогла простить ее, – ответила Зина. – Обвиняла Костанцу в том, что она оставила дочь без отца, что не отвезла ее в Нью-Йорк и не познакомила с ним, не позволила ей самой поехать к нему, когда она достигла совершеннолетия. Роза была обижена и на мать – за то, что она не последовала за отцом, и на отца – за то, что он не вернулся в Италию. По крайней мере, так она говорила. Но я считаю, мать и дочь не должны разрывать отношения таким вот образом, что бы ни случилось.

Зина умолкла, погрузившись в воспоминания.

– Однажды, когда Костанца была уже в годах, она сказала мне: «Знаешь, Зина, думаю, я совершила много ошибок в своей жизни. Если бы не ты, у меня не было бы ни одного родного человека. Будто такая у меня судьба – всегда быть одинокой».

Я вспомнила, что бабушка Роза часто повторяла: «За ошибки нужно платить». Правда, я никогда не понимала, имеет ли она в виду себя или других людей.

Зина заметно расчувствовалась. Чтобы скрыть волнение, она встала и вышла, якобы в туалет. Антоньетта, которая все это время молча слушала наш разговор, проводила ее и быстро возвратилась на кухню.

– Костанца была плохим человеком, – сказала она. – Уж поверьте. Она никого не любила, даже родную дочь. Я живу здесь уже 60 лет и видела, как эта старуха обращалась с синьорой Зиной! Требовала, чтобы бедняжка выполняла любую ее прихоть. Костанца была точно карабинер! Заставила синьору Зину бросить преподавание и помогать ей в ателье. Ужасная была эгоистка. В жизни не слышала от нее доброго слова, никогда никого не приласкает, не обнимет…

– Да что ты такое говоришь, Антоньетта? – гневно воскликнула Зина. – Что ты можешь знать?! Ведь ты пришла сюда, когда она уже была стара!

Мы не заметили, как она вернулась.

– Бедная девочка в 16 лет обнаружила отца в луже крови! Что ты можешь знать о чувствах человека, пережившего такую трагедию! А потом землетрясение, из-за которого она потеряла всю семью! Потом муж, для которого музыка была важнее, чем она! Костанца была для меня как мать! Иди-ка лучше за продуктами, займись делом! И купи анчоусы! Хочу жареных анчоусов!

– Чего? Жареных анчоусов? Ну, как знаете! – с этими словами Антоньетта посмотрела на меня, будто говоря: «Вот и пойми ее», и вышла.

Зина села, бормоча что-то сквозь зубы. Кое-как успокоившись, она, будто сожалея о случившемся, взяла мои руки в свои и мягко произнесла:

– Прости, дорогая. Мне очень жаль! Не стоило так кричать!

– Не беспокойся, все в порядке.

– Просто я не выношу, когда о тете говорят плохо. Да, Костанца была не из тех, кто станет тебя целовать и тискать, но она взяла меня к себе, когда моя мать умерла. Она оставила мне все, что у нее было, беспокоилась о моем будущем. Научила меня шить, нашла мне хорошего жениха и выдала замуж. Вот что она для меня сделала.

– Разве ты не сама выбрала себе мужа?

– О нет! Я была глупенькой, застенчивой девушкой. Моей единственной любовью был английский солдат, с которым я познакомилась во время войны. Его звали Билл. Он говорил, что любит меня, обещал жениться. Но тетя Костанца сумела меня образумить. Она не хотела, чтобы я жила вдали от мужа, как она сама.

Зина вздохнула, как часто вздыхают старики, вспоминая о былом.

– Но хватит об этом. Мне хотелось бы посмотреть, как ты поешь на сцене в красивом платье и все такое… Ты будешь очень хороша с твоими волосами в свете прожекторов. Тебе ведь сделают прическу и макияж?

– Зина, давай сначала посмотрим, как пройдет прослушивание. Если меня примут в труппу, то лучшие места за тобой. Ты довольна? – ответила я и обняла ее.

– В этом доме не хватает молодости, детского смеха. Я привыкла к шуму, еще когда работала в школе. Мне это было в радость, а вот некоторые учителя вечно кричали и терпеть не могли детей. А я нет. Я и сама чувствовала себя ребенком рядом с детьми.

Я решила воздержаться от дальнейших расспросов, заметив, что Зина слишком взволнована.

– Давай продолжим позже. Сейчас мне надо идти, у меня встреча, – солгала я.

Я позвонила Йессике, и она предложила встретиться в музее Каподимонте, где у нее была экскурсия с немецкими туристами.

Мы расположились в парке на солнышке и стали обсуждать историю Костанцы.

– Как думаешь, она любила мужа? Ведь в дневнике она ничего об этом не пишет. Дирижер – это так романтично! Я бы точно в такого влюбилась, – заявила Йессика и залилась своим громким смехом.

– Даже не знаю. Зина сказала, что, узнав о смерти мужа, Костанца не проронила ни слезинки. Она просто закрылась в своей комнате и не выходила несколько дней, не хотела никого видеть.

– Ну, в этом нет ничего странного. Ведь она столько пережила, что плакать из-за мужчины, который бросил ее с ребенком, было бы уже слишком! С какой стати?

– Но в письме Розе она утверждает, что они любили друг друга. Думаю, так оно и было. Но если она его любила, то почему не поехала к нему? Она была еще молодой и смелой женщиной. Так почему же не сделала этого?

– А ты бы бросила все, чего добилась с таким трудом, – любимую работу, место, где тебя ценят? Чего ради ей было возвращаться в Нью-Йорк? Кем бы она там была? – заметила Йессика взволнованно. – Ведь в Неаполе она не только нашла себя, но и создала новую Костанцу, чтобы выжить. – Йессика вздохнула и добавила задумчиво: – Уж я-то понимаю, что это значит…

– Ты права. Похоже, Зина или сама Костанца о многом умалчивали или намеренно искажали какие-то факты.

– Иногда мы скрываем правду от самих себя, что уж говорить о других. Кроме того, не забывай: как бы мы ни старались восстановить события и факты, миром правят чувства и эмоции, а они непостижимы. Понять чувства умом невозможно.

12

Проснувшись на следующее утро, я сразу подумала о бабушке Розе и о том, как мало я о ней знаю. Я была еще совсем ребенком, когда она умерла, и, как наивная девочка, всегда представляла ее седовласой старухой, будто она такой родилась.

Все, что я о ней знала, касалось ее жизни после замужества – дом, муж, ребенок, – ничего интересного для маленькой девочки. Я знала только, что до рождения моего отца Роза преподавала физкультуру в средней школе.

Как-то раз бабушка показала мне черно-белую фотографию, сделанную в 1937 году во время парада на Олимпийском стадионе в Риме.

«Посмотри, твоя бабушка тоже была там в тот день», – сказала она. Но я не могла узнать ее среди множества девушек, одетых в одинаковые темные юбки и светлые блузки, и потому, по глупости, решила, что это просто бабушкины фантазии, и ни о чем не спросила. К тому же сама бабушка тоже никогда ни о чем нас не спрашивала. Она не интересовалась нашими школьными успехами и друзьями. Бабушка жила в своем мире, уж не знаю, в силу возраста или характера. Я была слишком мала, чтобы задаваться подобными вопросами. Сейчас я понимаю, что Роза была требовательной прежде всего к самой себе.

Я ее побаивалась. Когда мы с братом приезжали в Геную навестить отца, у меня всегда было ощущение, что бабушка внимательно за нами наблюдает: она разглядывала нас с головы до пят, будто старалась отыскать признаки вредного влияния нашей матери. В конце концов она выносила вердикт: слишком толстые или слишком худые, слишком бледные, слишком низкорослые, и это «слишком» всегда было чем-то негативным. Она выдавала нам по 10 тысяч лир и удалялась на кухню пошушукаться с приходящей служанкой, которую называла «горничной».

Иногда я помогала бабушке лущить горох, и мне приходилось быть крайне осторожной, чтобы не уронить ни одной горошинки.

Лишь однажды бабушка была ласковой со мной, и потому я хорошо запомнила этот эпизод. В тот день, не помню, по какой причине, я раскапризничалась, заплакала и стала звать маму. Бабушка посадила меня на колени, погладила по голове и начала рассказывать сказку о фее Моргане, которая жила в замке у моря. Она пояснила, что эту сказку рассказывала ей мама. Насколько я помню, это был первый и последний раз, когда она упомянула при мне о своей матери. Я успокоилась и попросила рассказать еще одну сказку, но она поспешно поставила меня на пол и заявила, что других сказок не знает.

Бабушка была довольно резкой со всеми, в том числе и с отцом, и никто никогда не разубедит меня в том, что именно из-за нее он не поступил в консерваторию. Папа очень любил музыку, постоянно слушал разные пластинки и прекрасно играл на фортепиано на слух. Когда я спрашивала, почему он не учился музыке, он всегда уклонялся от ответа. Точно так же он избегал разговоров о своих бабушке и деде, утверждая, что никогда их не видел и, насколько ему известно со слов матери, они умерли в Америке.

На кухне я обнаружила Зину, которая в фартуке возилась у плиты. Мы обменялись поцелуями в знак приветствия, как уже привыкли за это время, и она слегка потрепала меня по щеке.

– Сегодня я готовлю сама. У Антоньетты выходной. Раз в месяц она навещает родственников в деревне. Если у тебя нет срочных дел и ты останешься на обед, я угощу тебя изысканными блюдами, – с заговорщическим видом сообщила Зина и одарила меня лучезарной улыбкой.

Все еще сонная, я ничего не ответила.

– Но если у тебя какие-то дела, ничего страшного!

– Прости. Конечно, я с удовольствием останусь на обед, спасибо!

– Завтракай спокойно, не спеши. А я посижу рядышком.

Зине нравилось заботиться обо мне. И это трогало меня до глубины души.

– Зина, мне хотелось бы побольше узнать о своей бабушке. Ты встречалась с Розой, вы общались?

Зина помрачнела. Она поджала губы, будто боялась, что слова сорвутся с губ помимо ее воли. Я не торопила ее, К этому времени я уже достаточно знала ее, чтобы понимать: ей нужно собраться с мыслями.

– В каждой семье, моя дорогая, свои секреты. Иногда, если смотреть со стороны, через годы, они кажутся смешными и нелепыми, особенно вам, молодым. Но тогда мне было очень больно…

Зина снова погрузилась в молчание.

– Я видела Розу лишь однажды. Но мне этого хватило. Это ужасно – быть свидетелем ссоры между матерью и дочерью.

Я представила, как Роза и Костанца стоят друг напротив друга. Обе упрямые и решительные. И обе – сильные духом.

– Это было в Вербное воскресенье, накануне войны, – продолжала Зина. – Я пришла к Костанце с пальмовыми ветвями, чтобы пригласить ее к нам на Пасху. Мы познакомились всего несколько месяцев назад, и меня так тянуло к ней, что я всегда находила какой-нибудь повод повидаться с ней. В тот день, едва переступив порог, я сразу поняла: что-то не так. Костанца выглядела растерянной, нервной, даже голос звучал как-то по-другому. «Там моя дочь. Она пришла, чтобы забрать вещи, – сказала Костанца. – Подожди в гостиной. Мы сейчас придем». Мне показалось странным, что она не пригласила меня в комнаты, ведь она всегда принимала меня без всяких церемоний. В какой-то момент до меня донеслись голоса, которые становились все громче и громче. Роза кричала, что Костанца эгоистичная и бессердечная, что она не способна любить и никогда не любила ни отца, ни ее, собственную дочь. Костанца, мол, думает только о работе, о своих тряпках да о собственной внешности. И она, Роза, никогда больше не вернется в Неаполь, и ей нет никакого дела до проклятого ателье и этих жалких лоскутков. Костанца закричала еще громче, чем дочь: «Как ты смеешь презирать мою работу?! Да благодаря этим "жалким лоскуткам" у тебя есть еда и крыша над головой!» На это дочь заносчиво заявила, что все решения матери были ошибочными и принесли Розе одни страдания. И для нее единственный способ справиться с этим – жить так, словно мать умерла.

– О Боже! – воскликнула я. – Так и сказала?

– И не только сказала, но и сделала. Еще она сказала, что собирается заниматься тем, за что ее ценят, вместе с людьми, которые ее уважают. И что она, по крайней мере, будет хоть чем-то полезна своей стране…

– И чем же она занималась?

– В те годы Роза организовывала спортивные мероприятия для молодежи. Она стала важным человеком и разъезжала по всей стране. Так вот, Костанца что-то ей ответила, но я не расслышала. Вдруг Роза захныкала, будто обиженный ребенок. Она бормотала сквозь слезы, что Костанца самый ужасный человек на свете, что она сделала все нарочно, из зависти, – хотела заставить дочь страдать, как страдала в свое время сама! И отец поступил правильно, бросив ее в Италии. А Роза ее ненавидит и знать не желает! После этих слов наступило долгое молчание. Наверное, Костанца влепила дочери пощечину. Я очень испугалась. Мне ведь было всего 15 лет.

Зина умолкла и с сомнением посмотрела на меня.

– Даже не знаю, стоит ли тебе такое рассказывать…

Я ласково погладила ее по руке и улыбнулась.

– Конечно, стоит, ведь это моя семья.

– Потом хлопнула дверь, и в гостиную влетела Роза. Она показалась мне моложе своих 28 лет. Ее смуглое лицо обрамляли густые темные волосы, она была ниже матери и не такая худая. Роза остановилась и уставилась на меня, явно не ожидая кого-то увидеть. Следом вошла Костанца. Она старалась держать себя в руках, но голос ее дрожал. «Отлично, – сказала Роза, бросив на меня косой взгляд, – вижу, ты уже нашла мне замену». Я вдруг поняла, что Роза сильно ревновала мать. Видимо, из-за того, что не чувствовала себя принятой. Она добавила, обращаясь ко мне: «Берегись, сестренка, моя мать очень злая женщина». Потом взяла чемодан и ушла. Костанца опустилась в кресло, не проронив ни слова. Я замерла, не зная, что делать и что говорить. В конце концов я решила пойти домой и стала надевать пальто. Тогда Костанца повернулась ко мне и сказала: «Я тебя провожу». Ей нужно было пройтись. И вот тогда, пока мы шли, она впервые рассказала мне кое-что о Розе.

Зина сделала паузу, чтобы выпить глоток воды. Эмоции переполняли ее.

– Но потом они все же выяснили отношения?

– Нет. Роза была верна данному слову: она вычеркнула мать из своей жизни, как будто она умерла. Костанца тоже не пыталась ее разыскать. Постепенно мне открывались все новые подробности их отношений. Костанца время от времени рассказывала мне о дочери, всегда как-то сбивчиво, больше обращаясь к себе, а не ко мне. По ее словам, в детстве Роза была очень мила и сильно привязана к матери. Она хотела всегда быть рядом с ней, наверное, потому, что росла без отца. Сразу после уроков бежала в Сан-Карло или в магазин Меле, сидела там в закутке и терпеливо ждала, пока мать закончит работу. Но дело в том, что Костанца никогда ее не заканчивала.

Зина покачала головой, словно и годы спустя все еще жалела и мать, и дочь.

– И вот, в непростой для девочки период перехода от детства к юности, Костанца вынуждена была отдать дочь в пансион. В то время она была совершенно поглощена работой и металась между театром и клиентами Меле. И тогда же начала потихоньку осуществлять свою давнюю мечту о собственном ателье. Костанца ночи напролет сидела над расчетами, желая убедиться, что денег, которые она откладывала и занимала, будет достаточно для открытия. В конце концов она поняла, что больше не справляется с дочерью, – продолжала Зина, как бы оправдывая Костанцу, – и решила, для ее же блага, отдать Розу в гимназию для девочек. Это школа-пансион, в которой учатся девочки из лучших семей города, кроме того, она находилась совсем недалеко отсюда, в квартале Верджини. Костанца надеялась, что это сделает Розу более самостоятельной и избавит ее от болезненной привязанности к матери. Родители многое делают из лучших побуждений, не так ли? И лишь потом понимают, что ошиблись.

Я кивнула.

– Но все пошло совсем не так, как надеялась Костанца. Когда Роза поняла, что ее хотят запереть в пансионе, она встала на дыбы. Обвиняла мать в том, что она ее не любит и хочет избавиться от нее. Однажды Роза случайно нашла письмо Пьетро, в котором он просил жену приехать к нему, как только девочка достаточно подрастет, чтобы выдержать путешествие. Святые небеса! Что тут началось! Роза обрушилась на мать с упреками, кричала, что осталась без отца по ее вине, требовала немедленно отправиться в Америку и разыскать его. В конце концов Розе пришлось смириться, и ее зачислили в пансион. Но училась она плохо и даже оставалась на второй год. Единственное, что она делала с удовольствием, – маршировала в форме на физкультурных парадах. Костанца не возражала, она была рада, что дочь заинтересовалась хоть чем-то.

– И что потом?

– Со временем все изменилось. Если в детстве Роза тенью следовала за матерью, то теперь старалась держаться от нее подальше под любым предлогом. Впрочем, насколько я поняла, Костанцу это не беспокоило. Она была уверена, что все наладится, когда девочка окончит учебу и начнет работать вместе с матерью. Через пять лет предприятие Костанцы стало приносить доход и зарекомендовало себя как ателье высочайшего класса. Костанца изо всех сил старалась утвердиться в мире моды и строила планы по расширению дела, посвящая в них дочь. Извини, я отвлекусь на секундочку.

Зина достала из коробочки маленькую таблетку и положила в рот.

– Роза молча слушала мать, но как только окончила школу, твердо заявила, что никогда не собиралась работать в ателье. Она сказала, что хочет уехать из Неаполя и поступить в Женскую академию физической культуры. Они сильно поссорились, и Костанца снова сделала ошибку, заставив дочь подчиниться. Она начала обучать работниц и потребовала, чтобы Роза ходила на эти занятия. Роза делала вид, будто смирилась, но сама, втайне от матери, поклялась, что поступит в академию даже без материнского согласия. Когда ей это удалось, она сообщила матери, что уезжает учиться в Орвието и не изменит своего решения. Понятия не имею, как она это провернула. Костанца и сама не знала, да и не спрашивала. Конечно, Костанца наделала много ошибок в отношениях с дочерью, я этого не отрицаю, но она была очень одинока, не могла ни с кем посоветоваться. Она часто говорила мне, как трудно одной растить дочь, особенно в этом районе, где все знают друг о друге всё, а в те времена на женщину без мужа смотрели с подозрением.

– Так Роза больше не вернулась в Неаполь?

– Нет. Они окончательно порвали отношения, и ни та, ни другая не пыталась их наладить. Вдруг, сразу после войны, мы получили из Генуи сообщение о свадьбе Розы, но без каких-либо подробностей. Она вышла замуж. Может быть, так она хотела сообщить матери, что жива и здорова. Но и это она сделала в своей манере, отправив матери лишь скупое сообщение о свадьбе, причем уже после того, как она состоялась. Костанца даже не знала, кто ее муж и чем он занимается. Альберто Фазани – вот как его звали, я вспомнила.

– Да, это мой дедушка. Но я никогда его не видела. Он был на 20 лет старше бабушки и очень богат. Я всегда удивлялась тому, что она вышла замуж за такого старика. И как это восприняла Костанца?

– А как ты думаешь? Естественно, плохо. Она несколько раз писала дочери, ведь теперь у нее был адрес, но та ни разу не ответила.

Я молча смотрела на Зину.

– Я понимаю, о чем ты хочешь спросить: почему она не села на поезд и не поехала к дочери? Я и сама часто задавалась этим вопросом. Когда я была моложе, я этого не понимала. Костанца говорила, что не может путешествовать, ей будто мешает невидимое препятствие. У нее был какой-то страх, наверняка психологи уже придумали этому название. Конечно, так оно и было. Со временем я стала замечать множество признаков, которые подтверждали это. Трудно объяснить все тому, кто не знал Костанцу: она считала, что заслуживает наказания и это якобы справедливо. Страдание казалось ей естественным.

– Но как такое возможно?

– Девочка моя, Костанца потеряла всю семью, это огромная трагедия. Она не смогла простить себя за то, что выжила, чувствовала вину. Это может показаться невероятным, но так и есть. Именно ее поведение с дочерью навело меня на такую мысль. Очень странная пассивность для женщины, которая в остальном была сильной, энергичной и предприимчивой.

Я пыталась осмыслить эту печальную историю, полную тайн и недомолвок, в которой многое остается неясным. Бедная бабушка Роза, если бы я могла поговорить с ней сейчас, я была бы к ней более снисходительна. А мой отец? Как мало я разговаривала с ним на эту тему.

– Вот видишь! Лучше бы я ничего тебе не рассказывала! Ты так расстроилась!

– Нет-нет, не беспокойся! В наши времена они могли бы пойти на семейную терапию или поучаствовать в каком-нибудь слезоточивом телешоу, – шутливо заметила я, стараясь разрядить обстановку. – Расскажи лучше об ателье Костанцы. Где ей удалось найти деньги на его открытие? Каким оно было?

– Ателье, ателье… Это была ее гордость. Костанца во всем себе отказывала и даже взяла небольшой кредит, чтобы открыть его. Неаполь в те времена был столицей моды. И женщины, и мужчины хотели хорошо одеваться. Неаполитанские ателье и портные были известны по всей Италии. Ателье Костанцы находилось на последнем этаже старинного особняка на площади Мартири, внутри все было отделано вишневым деревом, в примерочных стояли роскошные кресла, украшенные позолотой. Еще там был зал для показа мод. У Костанцы было много работниц, и она сама всем управляла. Ее клиентами были знатные и богатые неаполитанцы, к ней даже из Рима приезжали. Конечно, все это пришло не сразу. Она начинала с маленького ателье на улице Кьяйя, но очень скоро перебралась на площадь Мартири – самую элегантную в городе. И как только накопила денег, выкупила помещение. После смерти матери я переехала к ней. Костанца убедила меня обучиться ее ремеслу и помогать в ателье. Я не хотела бросать работу в школе, но меня обворожил мир моды, все эти синьоры в роскошных нарядах, которые приходили к Костанце. Она научила меня красиво одеваться, водила к лучшим парикмахерам города. Я не была красавицей, но Костанца говорила, что внешность не так важна, главное – хороший вкус. В основном я занималась приемом заказов и бухгалтерией. В общем, всем понемногу, в зависимости от нужд. А потом началась война, и с ней всему пришел конец. После войны Костанце удалось возобновить работу, и какое-то время дела шли неплохо. Но потом появились магазины готового платья, бутики, и ателье пришлось закрыть. Впрочем, ей уже было за 70. Листая модные журналы, она говорила, что высокая мода умерла, отныне женщины хотят быть похожими друг на друга как две капли воды.

– Да, с этим не поспоришь. А у тебя, случайно, нет фотографий ателье?

– Боюсь, что нет, точно не знаю. Открой вон тот ящик позади тебя. Возьми оранжевый альбом.

Я протянула ей альбом.

– Вот, это Костанца. Здесь она уже в годах. Посмотри дату сзади. Я не могу разобрать мелкие буквы.

– 3 мая 1953-го.

– А тут мы с ней в саду.

Пока я разглядывала фотографии, Зина рассказывала о том, как сильно Костанца любила это место и сад, за которым ухаживала сама, особенно после закрытия ателье.

С одной из фотографий на меня смотрела пожилая, но все еще стройная женщина с короткими волосами и худым лицом; она держала под руку молодую, невысокую, смущенно улыбающуюся Зину.

Большинство фотографий сделаны в саду, одна – перед каменным фонтаном, другая – у маленькой ниши, где женщины сидят в ивовых креслах среди розовых кустов. На третьей Костанца шутливо обнимает обеими руками ствол дерева.

– Как мило. Что это за дерево? Я видела его в саду.

– Это гинкго билоба. Мы часто в шутку обнимали его, чтобы проверить, насколько оно выросло.

13

До моего прослушивания и отъезда оставалось всего несколько дней. Настало время всерьез заняться поисками партитуры. Я была уверена, что она где-то здесь, в этой квартире. Я обвела глазами комнату, будто ища подсказку. Конечно, прошло уже больше 40 лет, и это затрудняло поиски. Наконец я решила не церемониться и посмотреть везде, где только можно, даже если придется перевернуть все вверх дном. Я начала с секретера. Вполне возможно, что партитура лежит где-то там, в куче других бумаг. Чего там только не было – старые квитанции, медицинские выписки, рекламные буклеты и прочее.

В глубине ящика, за ворохом всякой всячины, я обнаружила потайное отделение с дверцей из матового стекла. Конечно, вряд ли партитура поместится в таком маленьком пространстве, но я все же заглянула внутрь. Там лежала старая чековая книжка, рождественская открытка от Розы, где она, еще маленькая девочка, пишет о своей любви к матери, и вырезка из журнала 1968 года. Заинтригованная, я стала читать:

Феминистки в трауре: ушла из жизни итальянская активистка Джо Витале, ближайшая соратница Маргарет Сэнгер[91], выступавшая за контрацепцию и контроль рождаемости.

Она скончалась в своей квартире в Бруклине в возрасте 80 лет.

Джо Витале (настоящее имя Джузеппина Витале) родилась в Мессине, Сицилия, и эмигрировала в США с семьей в 1902 г. Медсестра и акушерка, она посвятила свою жизнь борьбе за право женщин самостоятельно решать вопрос о материнстве. Неоднократно подвергалась аресту за «распространение материалов непристойного характера». Работала акушеркой в первой клинике контроля рождаемости, основанной Маргарет Сэнгер в 1916 г. и почти сразу закрытой властями.

Благодаря стойкости и решительности этих и многих других активисток, боровшихся за права женщин, вопрос контроля рождаемости привлек к себе должное внимание общественности. И именно благодаря этим женщинам в 1960 г. в продаже появились первые противозачаточные таблетки.

Каждый ящик в этой квартире скрывает целый мир.

Я продолжила поиски. Настала очередь прикроватной тумбочки. Сортируя бумаги и разрывая на клочки ненужные, я вдруг вспомнила о фортепиано прадеда. Интересно, что стало с инструментом? Здесь ли он еще? Я резко вскочила, так что разложенные бумаги и счета разлетелись по всей комнате. Но это меня не волновало.

В гостиной, как всегда, царил полумрак, ставни были прикрыты. Я включила свет и принялась стаскивать чехлы с мебели. И вот у стены показалось оно – старое фортепиано Steinway, черное и блестящее. На нем лежат потрепанные и пожелтевшие ноты, оставленные здесь Бог знает сколько лет назад, некоторые с оторванными обложками и перепутанными страницами, – Шопен, Бетховен, Шуберт, несколько страниц из учебника Беньямино Чези «Методика обучения игре на фортепиано» и, наконец, в самом низу, под кипой бумаг, большой белый конверт с почтовыми штемпелями.

С замирающим сердцем я достаю исписанные страницы и читаю: «Цветущий сад». Надпись сделана красивыми готическими буквами, как было принято в те времена. Я быстро переворачиваю страницу: «Камерная опера в одном действии. Композитор Пьетро Малара, либретто Франческо Пуоти и Пьетро Малары». И ниже посвящение: «Розе».

Я едва сдерживала слезы.

Между страниц лежала также пожелтевшая открытка с надписью: «Моей девочке, которую я еще не имел возможности обнять. Папа».

Произведение было небольшое, всего несколько страниц. Я просмотрела вступление, подняла крышку фортепиано и попробовала сыграть несколько нот. Честно говоря, я растерялась и не могла сообразить, что делать дальше. Потом вернулась в комнату за телефоном, позвонила своему бывшему преподавателю по вокалу, и он устроил для меня встречу с профессором Ганджеми из консерватории.

Когда я передала Ганджеми сочинение прадеда, я почувствовала невероятную легкость и прилив позитивной энергии. Но одного разговора с Марко оказалось достаточно, чтобы вся эйфория мигом улетучилась. Не вникая в суть дела, Марко заметил: «Если бы твой прадед был стоящим композитором, мы бы знали о нем». Я бросила трубку, решив, что не позволю этому человеку испортить такой прекрасный день. Светило солнце, и мне хотелось им насладиться. Я отправилась на улицу Сан-Себастьяно, чтобы пройтись по музыкальным магазинам. Кто знает, были ли они здесь во времена Пьетро Малары. Я была взволнована, и мне не терпелось поделиться с кем-нибудь своей радостью. Я позвонила Йессике и рассказала, что наконец-то нашла сочинение прадеда.

– Собирайся! Увидимся в отеле Santa Lucia, на побережье. Я угощаю!

Йессика не проявила особого энтузиазма, как я ожидала. Некоторое время она молчала, потом сказала, что скоро будет.

Я вошла в холл отеля и стала осматриваться по сторонам. Конечно, со времен Костанцы и Пьетро тут многое изменилось. Я приметила большие красивые зеркала в стиле модерн и спросила у швейцара, сохранились ли здесь еще какие-нибудь старинные вещи. Но он не смог ответить на мой вопрос, сказал только, что одно из помещений когда-то было зимним садом, а еще сохранилась широкая мраморная лестница, ведущая на верхние этажи. Я поблагодарила его, прошла в бар и выбрала место у окна с видом на улицу Партенопе и Кастель-дель-Ово.

В зале было пусто. Лишь в дальнем углу сидели двое японцев за ноутбуком. Вскоре появилась Йессика; она уверенно шагала на высоких каблуках, пряча лицо за огромными очками с темными стеклами.

– Где ты откопала эти чудные винтажные очки?

– Я берегу их для особых случаев, – ответила Йессика равнодушным тоном. – Ну что, поднимем тост за твою находку? Кстати, почему ты решила встретиться именно здесь? – добавила она, озираясь по сторонам.

Она была какой-то нервной, и я не могла понять почему.

– Не смейся, но мне захотелось пройтись по местам Костанцы и Пьетро.

– А, так у тебя паломнический тур, – небрежно бросила Йессика и уселась за столик.

– Они жили в этом отеле, когда приехали из Нью-Йорка. Только представь, как здесь было красиво, – гавань, рыбацкая деревушка… Жаль, что зимний сад не сохранился.

Официант принес напитки и закуски.

– Сегодня я совершила большую прогулку, – продолжала я. – Ну, знаешь, такой день памятников – консерватория, Академия изящных искусств, кафе Gambrinus, Сан-Карло, Палаццо-делла-Боргезиа. Оказывается, магазины Меле находились прямо напротив Сан-Карло. Ты знала об этом?

Йессика не ответила.

– Ты в порядке? Прости, ты не могла бы снять очки?

Ноль реакции. Я протянула руку, сняла с нее очки и ужаснулась: правый глаз распух так, что почти не открывался, а веко было ужасного фиолетового цвета.

– Ну вот, – чуть слышно произнесла Йессика, – теперь ты знаешь, что представляет собой мой мужчина.

И она снова надела очки.

– Мужчина?! Да разве это мужчина? Ты должна заявить на него в полицию! Хочешь, я пойду с тобой?

Наконец Йессика улыбнулась.

– Не беспокойся. Все равно я уезжаю. В Берлин. Я получила стипендию. Все уже готово. Я уверена, что поступаю правильно, и уеду без сожалений. И хватит об этом, давай лучше выпьем за твоих предков и насладимся этим великолепным видом. Выпьем за твою прабабушку, за ее мужество и выбор, который она сделала.

– Да! Libiamo ne' lieti calici![92]

14

В голове звучат слова и мелодия арии: «Che farò senza Euridice? Dove andrò senza il mio ben?»[93] Я еще не до конца проснулась, но звонок мобильника быстро вернул меня к реальности. Кое-как дотянувшись до тумбочки, я схватила телефон и сонно пробормотала нечто, напоминающее «Алло!».

– Лучилла Фазани? Это профессор Ганджеми. Мы с вами встречались пару дней назад. Извините, кажется, я вас разбудил?

– Нет-нет, профессор, я вас слушаю, – отвечаю я, выскакиваю из кровати и бегу на балкон, где связь лучше всего. На улице хлестал ливень.

– Вы еще не уехали? Если вы в Неаполе, я хотел бы с вами встретиться. Нам лучше поговорить лично.

– Буду у вас через полчаса.

Я быстро натянула первое попавшееся платье – с лоскутной юбкой и отделанное кружевами, хотя оно совершенно не подходило к случаю, обмотала голову шарфом, потому что зонт оставила в Риме, и выбежала под дождь. Добравшись до Сан-Пьетро-а-Майелла, я сбросила насквозь промокший шарф и сообщила консьержу, что у меня назначена встреча с профессором Ганджеми.

– Он ожидает вас в аудитории.

Лекция только что закончилась, и вокруг профессора толпились студенты, но, увидев меня, он прекратил разговор, быстро собрал бумаги и подошел ко мне.

– Идемте! – сказал он, торопливо пожимая мне руку.

Мы молча поднялись на второй этаж и вошли в его кабинет. Профессор сел за большой письменный стол и предложил мне стул. Он выключил телефон, не спеша достал из папки партитуру, спокойно положил ее на стол, снял и тщательно протер очки, а затем снова надел. Пока он проделывал эти манипуляции, я сгорала от нетерпения.

– Так вот, – произнес он и сделал паузу, которая показалась мне бесконечной. – Это произведение написал ваш прадед Пьетро Малара в 1911 году. Не могли бы вы рассказать, почему рукопись оказалась у вас только теперь?

– Как я уже говорила, – по чистой случайности. Я нашла ее среди старых бумаг моей прабабушки.

Профессор посмотрел на меня так, будто я пациент, а он врач, который пытается понять, не скрывают ли от него какие-нибудь важные для постановки диагноза симптомы.

– Значит, это произведение никогда не исполнялось?

– Насколько мне известно, нет. Прадед написал его для своей дочери. По крайней мере, так следует из посвящения.

– Видите ли, дело в том… – проговорил профессор, на мгновение опустив глаза на партитуру. – Если все так, как вы говорите… Словом, это невероятно прекрасное произведение!

Только теперь я осмелилась выдохнуть и осознала, что все это время сидела затаив дыхание.

– Тут есть, – очень медленно продолжил профессор, – совершенно изумительные места. Например, где тема моря предвосхищается лишь инструментальным пассажем… – Профессор пошелестел страницами. – …Или вот, рассвет в саду, восход солнца и раздающийся вдали звон колоколов… Да и некоторые стилистические решения довольно оригинальны. Особенно в той сцене, где все персонажи собираются вместе. В контрмелодии простолюдины в грубой реалистичной манере жалуются на нищету, голод и страдания, в то время как главный герой поет о своей любви в очень лиричных, нежных тонах.

Ганджеми закрыл ноты, встал и протянул мне руку.

– Ваш прадед был великим композитором, поверьте!

Я с трудом сдерживала переполнявшие меня чувства.

– Но если так, почему же Пьетро Малара не смог добиться успеха, к которому так стремился?

– У вас есть еще какие-нибудь его сочинения?

– Уверена, что они были, он писал до 1902 года, пока жил и учился в Неаполе. Но других сведений у меня нет. Я знаю, что он учился на курсе с Франческо Чилеа. После окончания консерватории прадед бросил композиторство и эмигрировал в США, где пытался построить карьеру дирижера. Думаю, там он ничего не сочинял. Это все, что мне известно.

– Может быть, в архиве найдутся его юношеские сочинения, ведь он учился в нашей консерватории…

Я кивнула.

– Вы хотите понять, почему он не добился успеха? Трудно ответить на этот вопрос. Могу только сказать, что в начале прошлого века Неаполитанская консерватория с недоверием относилась к веяниям из Центральной Европы. Произведения в такой манере не поощряли, хотя и не отвергали. Здесь очень скептически относились ко всему новому. Неаполь был сильно привязан к традиционной южноитальянской мелодике. Конечно, были и исключения, но их число крайне незначительно.

Я внимательно слушала, кивая время от времени.

– Чтобы это понять, нужно посмотреть произведения других студентов и выпускников консерватории тех лет. Быть может, стиль вашего прадеда был слишком новаторским, экспериментальным, даже революционным. Вы же знаете, какой бывает молодежь… Так вы говорите, что это произведение никогда не публиковалось и не исполнялось?

– Думаю, нет. Насколько я знаю, прадед начал писать его здесь, в Неаполе, когда жил здесь с женой. Затем он вернулся в Штаты и прислал партитуру в подарок дочери.

– Странный человек. Почему он даже не попытался опубликовать это? Впрочем, он такой не один. Часто музыканты – ранимые и впечатлительные люди. Одна неудача может привести к тяжелому творческому кризису и отказу от дальнейших попыток. Я уверен, что если бы тогда, в 1911 году, Пьетро Малара отправил партитуру издателю, ее непременно опубликовали бы. Это очень зрелое произведение. Я показал его коллегам, которых очень уважаю, и все они согласились, что в этой работе удивительным образом сочетаются традиции неаполитанской мелодической школы и инновации начала ХХ века. Очень жаль, что ваш прадед решил заниматься дирижированием и отказался от карьеры композитора. Если это так, он совершил большую ошибку.

– Да, по-видимому, вы правы.

И вот великий день настал. Несмотря ни на что, ночью мне удалось поспать, но утром я нервничала и волновалась как никогда. Я прекрасно понимала: это мой последний шанс.

Накануне вечером, извинившись перед Зиной, я ушла в свою комнату. Мне нужно было побыть в тишине. Зина тоже переживала, но старалась скрыть это. «Да ладно тебе, не суетись», «Иди-иди, дай мне спокойно посмотреть Джерри Скотти[94]», – говорила она. Однако через некоторое время я услышала стук в дверь, и на пороге показалась фигурка Зины. В руках она держала голубую коробочку.

– Я давно хотела тебе его подарить, – сказала она, протягивая мне прекрасное кольцо со змеями.

– Зина, оно великолепно, но я не хочу, чтобы ты расставалась с ним!

– Его подарила мне Костанца. Это кольцо принадлежало ее матери, и я буду рада, если оно перейдет к тебе.

Я надела кольцо на палец и крепко обняла Зину.

– Спасибо, дорогая, я тебя люблю, – вот и все, что я смогла выговорить.

– Ладно, ладно, я ухожу, не теряй времени, завтра такой важный день, тебе нужно выспаться, – грубоватым тоном проворчала старушка, чтобы не показывать свои эмоции.

8:00. Не опоздаю ли я?

Когда я натягивала юбку, сломалась молния. Я в ужасе бросилась к чемодану, чтобы найти подходящую булавку и застегнуть юбку. Бросив взгляд в зеркало, я заметила, что кружево, которое должно выглядывать из-под черной блузки, немного отошло. Нитку удалось вдеть в иголку только с третьей попытки. У меня тряслись руки, но я все же кое-как пришила кружево. Я так нервничала, что все валилось у меня из рук. Накрасив губы ярко-красной помадой, я снова посмотрелась в зеркало. «Хороша дамочка», – подумала я, брызгая на запястья парфюмерной водой A la nuit от Serge Lutens. Мне подарила ее Йессика, когда мы встречались в отеле. «Это волшебный аромат! – сказала она. – Перед ним никто не устоит. Ты всех сразишь наповал! Гарантирую! А заодно он будет напоминать тебе обо мне».

Несмотря на волнение, в Сан-Карло я вошла с высоко поднятой головой, расточая улыбки направо и налево, будто оперная дива. Я нервно вертела на пальце кольцо со змеями и ощущала в себе небывалую силу и решимость, неведомые ранее.

Я поднялась на сцену и отдала членам комиссии свои документы. Мне попались два сложных фрагмента, которые я довольно долго репетировала. Я почувствовала прилив адреналина, и ничто уже не могло меня удержать.

Когда я закончила петь, никаких комментариев не последовало.

– Хорошо, а теперь исполните что-нибудь на свой выбор, – попросил господин с бородкой.

Намеренно медленными движениями я вытащила из папки партитуру двух арий из «Цветущего сада». Взглянув на ноты, аккомпаниатор сразу понял, что это новое произведение, которое он никогда не исполнял. Он взглянул на меня с явным недовольством. И я его понимала, ведь он боялся ошибиться. Аккомпаниатор шепотом спросил: «Какой темп?» Я одарила его обворожительной улыбкой и взмахнула рукой, словно приглашая следовать за мной.

Когда я закончила, мне сказали спасибо и пообещали сообщить результаты позже. Но по лицам присутствующих я поняла, что прослушивание прошло отлично. Все сидели с разинутыми ртами.

Я всех поблагодарила, грациозно поклонилась и вышла, слегка покачивая бедрами.

Не успела я пройти и трех метров, как меня окликнули. Я обернулась с милейшей из своих улыбок.

– Да?

– Извините, синьорина, но что это за арии, которые вы исполняли последними? Никто из членов комиссии не знает их! Кто их написал?

– Маэстро Пьетро Малара, – ответила я, не переставая лучезарно улыбаться.

Эпилог

Я смотрю на команду садовников, которая на самом деле состоит всего из двух человек – молодых братьев из соседнего района, открывших компанию по восстановлению заброшенных садов. В их опытных руках постепенно оживают старые розовые кусты и другие растения, которые я считала погибшими. Я с гордостью любуюсь прекрасным жасмином, усыпанным цветами. Это я попросила его посадить, чтобы отдать дань уважения женщине, которая захотела иметь его в своем саду вскоре после того, как поселилась здесь. Я представляю Костанцу среди ее любимых цветов и деревьев, что помогли ей построить новую жизнь. Думая о ней, я не вижу пожилую даму, прогуливающуюся по этому саду под руку с племянницей, или старую больную прабабушку, которая в отчаянии пишет дочери последнее письмо. Перед моими глазами предстает молодая женщина – высокая, стройная, решительная, серьезная, которую не волнуют выбившиеся из прически пряди волос и грязь под ногтями, когда она сажает цветы или выдергивает сухую траву.

Зина, устроившись на садовом стуле, подставляет бледное лицо весеннему солнцу и с любопытством наблюдает за возрождением сада. Она совсем не похожа на ту старушку, с которой я познакомилась полтора года назад. Сейчас она выглядит гораздо моложе и с удовольствием шутит с садовником. Видимо, я ошиблась, когда опрометчиво отнесла ее к категории «вещи, у которых истекает срок годности».

Вчера в Сан-Карло она выглядела потрясающе: с раскрасневшимися от волнения щеками, в неизменном дамастовом жакете, застегнутом на булавку с драгоценным камнем, и винтажной шляпке того же стиля, она сидела в первом ряду вместе с моей матерью, одетой в серый костюм от Armani.

Йессики не было. Она прислала мне роскошную корзину с цветами и открытку, на которой было написано: «Я всегда знала, что у тебя получится. У меня тоже получилось. Из Берлина, от Йессики».

Когда вспыхнул свет, я не видела никого из зрителей, кроме Зины. Я была настолько ошеломлена, что не слышала ни аплодисментов, ни криков «Браво!», ни вызовов на бис и даже не поняла, чья рука вытолкнула меня обратно на сцену. Явно не рука Марко. Я вычеркнула его из своей жизни, и это оказалось гораздо проще, чем я думала.

Кто-то вручил мне огромный букет цветов.

Дирижер поднялся на сцену и получил свою долю заслуженных аплодисментов. Потом он подошел ко мне, взял меня за руку и под одобрительные возгласы публики вывел на середину сцены.

Завтра все газеты будут писать о премьере «Цветущего сада».

Мои размышления прервал голос садовника:

– Синьора, вы меня слышите? Я уже в который раз вас зову! Хотел показать вам это чудо!

Я посмотрела на крону дерева. Освобожденное от подлеска, оно раскинулось во всей красе веерообразными листьями, между которыми просвечивало голубое небо, напоминающее море. Я вспомнила страницы из дневника Костанцы и воскликнула:

– Гинкго билоба!

– Браво! Видите, какое оно выносливое? А ведь ему уже больше ста лет. И это неудивительно, ведь гинкго – единственные деревья, выжившие в Хиросиме после ядерного взрыва.

Я попросила младшего из братьев, который выполнял все мои просьбы без лишних вопросов, сжечь сухие ветки и листья и стала наблюдать, как они постепенно исчезают в пламени, чтобы возродиться из пепла к новой жизни.

Благодарности

История Костанцы основана на реальных событиях, пережитых Джузеппиной Тарро, бабушкой одной из нас, и настолько необычайных фактах из жизни наших предков, что нам очень хотелось о них рассказать.

Джузеппина родилась в Мессине в конце XIX века. Это была решительная женщина с жестким характером, на который повлияли драматические события, описанные в этой книге. Все, что мы рассказываем о Костанце вплоть до ее прибытия в Неаполь, в целом соответствует реальным фактам. В истории Лучиллы, разворачивающейся в наше время в Неаполе, мы хотели показать, что правнучке передались музыкальные способности Пьетро. В реальности же талант деда проявился в творчестве его внука, Миммо ди Франчи, который стал автором многих хитов, в том числе «Champagne»[95].

Чтобы воссоздать атмосферу того времени и придать роману больше достоверности, мы тщательно изучили соответствующий исторический период.

Мы благодарим всех, кто поддержал нас и, разделяя наш энтузиазм, помог получить доступ к архивам и документам: Сильвию Гарджуло и Джулиану Гуарино – сотрудниц Национальной библиотеки Неаполя; Чезаре Корси – заведующего библиотекой консерватории Сан-Пьетро-а-Майелла; Марину Майрхофер – преподавателя истории музыки, профессора Неаполитанского университета имени Федерико II; маэстро Энцо Гальди; Эммануэлу Спедальере – генерального директора театра Сан-Карло.

Спасибо Симоне Фраска за ее прекрасное сочинение «Перелетные птицы» (The birds of passage); Маринелле Гальярди – за предоставленную нам драгоценную книгу Феличе де Филипписа о Гамбринусе; недавно ушедшему из жизни Фернандо Эспозито – за то, что принял нас в своей исторической студии звукозаписи и познакомил с техникой производства пластинок; Дженнаро Оливьеро – за разрешение посетить его очаровательный сад Бабук; нашей дорогой подруге и прекрасной певице Катерине ди Тонно, которая стала прообразом Лучиллы; и тете Элене – в свои 105 лет она вдохновила нас на создание образа Зины.

Сердечно благодарим писателя Джулио Моцци за поддержку и ценные советы; падре Винченцо – священника церкви Санта-Мария-деи-Верджини; донну Эрминию и других людей, с которыми мы познакомились в районе Санита, а также шкипера Стефано ди Франча, капитана Эудженио Канитано и молодого бармена Дэвида из Маленькой Италии за полезные и содержательные беседы.

Хотим извиниться перед нашими друзьями, мужьями и детьми за то, что мучили их своими бесконечными сомнениями.

Крепко целуем малышку Анну, которая когда-нибудь прочтет эту историю о своей прапрабабушке.

Благодарим талантливую и милую Николетту Верна за заботу и профессионализм при подготовке этой книги: она оттачивала каждую фразу так, словно речь шла о ее собственном произведении. И огромное спасибо Джованни Бартоли, Федерико Джераче и всем сотрудникам издательства Giunti.

Наконец, отдельная благодарность Антонио Франкини, который поверил в нас и нашу книгу.

Рекомендуем книги по теме

Интимная жизнь наших предков

Бьянка Питцорно

Завтра ветер переменится

Стефания Бертола

Почетные арийки

Дамьен Роже

Швея с Сардинии

Бьянка Питцорно

Сноски

1

Пер. Анны Бонди.

2

Форма имени Барбара (Варвара). Святая Варвара – защитница от внезапной и насильственной смерти. – Прим. ред.

3

Колапеше – человек-рыба, герой легенды, согласно которой он поддерживает три колонны, на которых покоится Сицилия. – Прим. пер.

4

Десерт из нескольких слоев мороженого разных вкусов и цветов, иногда с орехами и цукатами. – Прим. пер.

5

Небольшие кусочки теста, обжаренные во фритюре, которые складывают в виде пирамиды. – Прим. пер.

6

Чарльз Бусфилд Хьюлитт (1863–1908) – один из первых игроков и менеджеров футбольного клуба «Мессина». Погиб при Мессинском землетрясении. – Прим. ред.

7

Очень хорошая команда! (англ.)

8

Закон, принятый 31 января 1901 г., регулировал миграционные процессы и защищал интересы итальянских эмигрантов. В период с 1861 по 1914 г. Италию покинули около 9 млн человек. – Прим. пер.

9

Джузеппе Гарибальди (1807–1882) – итальянский полководец, революционер и политический деятель. – Прим. пер.

10

Королева Италии Маргарита Савойская (1851–1926). – Прим. пер.

11

Madonna della Lettera. По преданию, 3 июня 42 г. н. э. (дата условная, официально установлена в XVII в.) Дева Мария передала горожанам письмо с гарантией своего покровительства. В 1934 г. у входа в Мессинский порт был возведен 60-метровый монумент, увенчанный статуей Девы Марии с письмом в руке. – Прим. ред.

12

Виктор Эммануил III – третий король единой Италии с 1900 по 1946 г. – Прим. пер.

13

Джино Коппедé (1866–1927) – итальянский архитектор, скульптор и декоратор. Фамилия Коппеде́ созвучна coccodé, что означает кудахтанье. – Прим. пер.

14

Небольшой диван, представляющий собой два обращенных друг к другу кресла, соединенных общим сиденьем. – Прим. пер.

15

Кубок вызова Уитакера – футбольный турнир, проводившийся на Сицилии с 1905 по 1908 г.; был отменен после Мессинского землетрясения. – Прим. ред.

16

Жюль Верн умер 24 марта 1905 г. – Прим. ред.

17

Живописная деревня на берегу моря, расположенная в 30 минутах езды от Мессины. – Прим. ред.

18

Констанция Нормандская (итал. Costanza di Normandia; ок. 1060–1090) – английская принцесса из Нормандской династии, дочь Вильгельма Завоевателя и Матильды Фландрской. – Прим. ред.

19

Арабы господствовали на Сицилии в X в., а норманны – в XI в. – Прим. ред.

20

Роман американской писательницы Луизы Олкотт (1832–1888), впервые опубликованный в 1868–1869 гг. Главные героини романа – четыре сестры Марч, которых звали Маргарет, Джо, Бет и Эми. – Прим. ред.

21

В католицизме первоначально скапулярий – элемент монашеского одеяния; впоследствии так стали называть освященный предмет («малый скапулярий»), который католики носят под одеждой. Этот вид скапулярия представляет собой два прямоугольных куска ткани или иного материала с религиозными изображениями или текстами, скрепленных между собой шнурами; одна часть находится на спине, другая – на груди. В частности, скапулярий носят кармелиты, почитающие Богоматерь Кармельскую (Madonna del Carmelo), или Пресвятую Деву Марию с горы Кармель, известную также как Скапулярная Богоматерь. – Прим. ред.

22

Рожер I (ок. 1031–1101), также известный как Руджеро д'Альтавилла (де Готвиль или де Отвиль; фр. de Hauteville, итал. d'Altavilla), великий граф Сицилии из Нормандской династии. Отвоевал Сицилию у арабов и заложил основы Сицилийского королевства. Мессина была взята первой, в 1061 г., а к 1091 г. норманны захватили весь остров. – Прим. ред.

23

Это железо для моста Куинсборо! (англ.)

24

Старейшая больница Нью-Йорка для беднейших слоев населения, в основном иммигрантов. Пребывание там зачастую заканчивалось смертью из-за плохих условий, в которых содержались больные. – Прим. ред.

25

Остров Эллис (англ. Ellis Island, буквально – Остров слез) – остров в устье реки Гудзон в Нью-Йоркской бухте. Самый крупный пункт приема эмигрантов в США, действовавший с 1892 по 1954 г. – Прим. ред.

26

Фернандо де Лючия (1860/61–1925) – итальянский оперный певец и педагог по вокалу. – Прим. пер.

27

Должно быть, я ошибся адресом. Я искал доктора Витале (англ.).

28

Чем займешься, Боб? (англ.)

29

Какие скучные планы, дамы! (англ.)

30

Непрерывные кинопоказы! (англ.)

31

Всего пять центов, доступно каждому! (англ.)

32

Следите за сумками и кошельками (англ.).

33

Хорошего начала (сицил.).

34

Вертеп Каламара́ – один из самых масштабных и сложных рождественских вертепов; до землетрясения был достопримечательностью Мессины. – Прим. пер.

35

Вертеп Сальваторе Бенсайи также был известен в Мессине того времени. – Прим. пер.

36

Тимбалло – итальянское блюдо из запеченных макарон, риса или картофеля с одним или несколькими дополнительными ингредиентами (сыр, мясо, рыба, овощи или фрукты); существует множество региональных вариантов. Пиккьо-паккьо – традиционное сицилийское блюдо из макарон с местной разновидностью тыквы и томатным соусом. – Прим. ред.

37

Электромобиль (англ.).

38

Бабье лето; буквально – индейское лето (англ.).

39

Артуро Тосканини (1867–1957) – выдающийся итальянский и американский дирижер. – Прим. ред.

40

Джулио Гатти-Казацца (1869–1940) – руководитель Метрополитен-опера с 1908 по 1935 г. – Прим. пер.

41

Эмма Де́стинова, или Эмми Дестинн (настоящие имя и фамилия – Эмилия Павлина Киттлова; 1878–1930) – выдающаяся чешская оперная певица (сопрано). – Прим. ред.

42

Франческо Чилеа (1866–1950) – итальянский композитор; оперы Чилеа входят в золотой фонд оперной музыки. – Прим. ред.

43

Беньямино Чези, в России известный как Вениамин Чези (1845–1907), – итальянский пианист и музыкальный педагог. – Прим. ред.

44

«Они смотрят на луну» (итал.) – песня в исполнении Э. Карузо. – Прим. пер.

45

Буквально – енот (англ., сокр. от raccoon). Кун – пренебрежительное прозвище афроамериканцев. Кун-сонг – музыкальный жанр, в котором имитируется пение рабов на плантациях; был популярен в США в конце XIX – начале XX в. – Прим. ред.

46

«Старым добрым летом» (англ.) – песня Джорджа Эванса и Рена Шилдса, ставшая хитом в начале XX в.; записывалась различными исполнителями, начиная с 1900-х гг. и вплоть до настоящего времени, часто использовалась в кино, в том числе в одноименном фильме 1949 г. с Джуди Гарленд в главной роли. – Прим. ред.

47

Эдоардо Мильяччо (1882–1947) – знаменитый артист-комик итальянского происхождения, выступавший под псевдонимом Фарфарелло (Farfariello). – Прим. ред.

48

Джон Мёрфи Фарли (1842–1918) – американский кардинал, архиепископ Нью-Йорка с 1902 по 1918 г. – Прим. ред.

49

Mi chiamano Mimì («Меня зовут Мими») – начало арии Мими из оперы «Богема» Дж. Пуччини. – Прим. пер.

50

Концом века (фр.). Этим термином в истории европейской культуры обозначается рубеж XIX и XX вв. – Прим. пер.

51

Frecciarossa (итал.) – высокоскоростной поезд, курсирующий по Италии; введен в эксплуатацию в 2008 г. – Прим. ред.

52

Вон та [женщина] знает! (неап.)

53

Поговорите с ней (неап.).

54

В Неаполе мотоциклисты часто вырывают сумки из рук прохожих. – Прим. пер.

55

Буквально – «Дом вверх тормашками» (неап.).

56

Умру довольной! (неап.)

57

Хотите знать правду? Вы не представляете, через что ей пришлось пройти! (неап.)

58

Дайте-ка подумать, кажется, нет… (неап.)

59

Так она не будет пылиться (неап.).

60

Когда-то (неап.).

61

Господи (неап.).

62

«Головокружение» (1958), реж. А. Хичкок. – Прим. пер.

63

Farabutto (итал.) буквально – плут, негодяй, мошенник.

64

Он умен, как дьявол (неап.).

65

Не дай Бог, потеряется! (неап.)

66

Такова жизнь! (фр.)

67

Mi chiamano Mimì – ария Мими из оперы Дж. Пуччини «Богема»; Vissi d'arte – ария Флории То́ски из оперы Дж. Пуччини «То́ска»; Casta diva – ария Нормы из оперы В. Беллини «Норма». – Прим. ред.

68

Кастель-дель-Ово – замок в Неаполе, возведенный в 1139 г. на отдельном островке недалеко от берега. Гандзирри – озеро в окрестностях Мессины с рыбацкими деревнями, разбросанными по берегам. – Прим. ред.

69

Cassa Armonica – беседка, построенная в 1862 г. по проекту Энрико Альвино в парке «Вилла Реале» (ныне «Вилла Комунале»); отреставрирована в 2021 г. и используется для концертов. – Прим. пер.

70

Игривая неаполитанская песня XVIII в. неизвестного автора; часто используется в фильмах и шоу. – Прим. пер.

71

Macy's – американская сеть дорогих универмагов, основанная в 1858 г. – Прим. пер.

72

Я не немка, я итальянка (нем.).

73

Эдоардо Скарфольо (1860–1917) – один из первых итальянских журналистов, публицист и издатель. – Прим. пер.

74

Эдоардо Сонзоньо (1836–1920) – издатель, меценат, организатор конкурсов оперных композиторов. – Прим. пер.

75

Джузеппе Мартуччи (1856–1909) – итальянский композитор, дирижер, пианист и музыкальный педагог. – Прим. ред.

76

Целестинцы – монашеский орден, основанный в Абруццо в 1254 г. будущим Римским Папой Целестином V и просуществовавший вплоть до начала XIX в. – Прим. пер.

77

Сколько лет прошло? (неап.)

78

Паоло Серрао (1830–1907) – итальянский композитор и музыкальный педагог. – Прим. ред.

79

Франческо Флоримо (1800–1888) – итальянский композитор, музыковед и библиотекарь; архивист, директор библиотеки и руководитель студенческого хора в консерватории Сан-Пьетро-а-Майелла. – Прим. ред.

80

Учительница (англ.).

81

Главное – здоровье… остальное все наладится, приложится. (неап.).

82

Но чтобы вода не застаивалась! (неап.)

83

Хотите знать правду? Мне не хватало нашего… бардака. (неап.).

84

Ваш муж (неап.).

85

Эдоардо Скарпетта (1853–1925) – неаполитанский комедиограф и актер. – Прим. пер.

86

Она еще совсем девочка, ей многому предстоит научиться (неап.).

87

Это оживление (неап.).

88

Боль (неап.).

89

Что вы будете там делать? (неап.)

90

Fruntino (неап.) – здесь: проныра, ловкач.

91

Маргарет Хиггинс Сэнгер (1879–1966) – американская активистка, основательница Американской лиги контроля рождаемости (ныне Американская федерация планирования семьи). – Прим. ред.

92

«Поднимем мы кубки веселья!» (итал.; в русскоязычных источниках часто «Застольная песня») – дуэт из второй сцены первого акта оперы «Травиата» Дж. Верди. – Прим. ред.

93

«Как мне жить без Эвридики? Куда идти без моей милой?» (итал.) – ария Орфея из оперы «Орфей и Эвридика», композитор К. В. Глюк. – Прим. ред.

94

Вирджинио Скотти, известный как Джерри Скотти (род. 1956), – итальянский телеведущий, журналист и продюсер популярных телепередач. – Прим. ред.

95

Миммо ди Франча (род. 1944) – итальянский бард и композитор. Песню «Champagne» исполняли Андреа Бочелли, Роберто Карлос и др. – Прим. пер.

Content

Марозелла Ди Франча, Даниэла Мастрочинкве
Женщина, которая жила у моря

Часть первая Мессина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Путешествие

Часть вторая Нью-Йорк

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья Неаполь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски